Зорич Анастасия Антоновна

Илийка. Не смолкает прибой

Анастасия Антоновна Зорич

Илийка. Не смолкает прибой

Илийка

Друзья готовятся к побегу

Под кривобоким канделябром, в котором теплилось несколько тоненьких восковых свечей, на коленях стоял Илийка. Мерцающий свет тускло освещал деву Марию с розовым упитанным младенцем на руках. На щеках девы алели круглые красные пятна. Глаза начинались у переносицы и тянулись к вискам, чуть ли не до самых корней волос… Сделать бы глаза поменьше, а рот побольше, немного шире скулы. И пятна со щек стереть. Обязательно. Тогда лицо оживет.

Илийка Крецу хорошо представлял себе, как исправить икону. Однако размышления эти ничуть не заглушали нестерпимой боли в коленях. С чего это люди придумали такое неудобство для бесед с богом?

Оглядевшись по сторонам, Илийка присел на пятки. Колени теперь только чуть-чуть касались пола и почти не болели. А вдруг мама заметит?

Но его мать Ануца, склонив голову набок, полузакрыв глаза, слушала протяжное пение церковного хора. Морщины на ее худом, изможденном лице разгладились, и поэтому она казалась немного чужой. Мать никого не замечала, словно была одна в церкви. Видно, думала она о чем-то очень хорошем, чего-то ждала.

Дремота подобралась к Илийке незаметно. Борясь с ней, он таращил глаза, щурился, быстро-быстро моргал ресницами. Ничего не помогало. Сон одолевал.

Вдруг Илийка вздрогнул — все вокруг поднимались с колен. Он с трудом встал — по ногам будто бегали острые иголочки. Теперь ему была видна седая голова моша[1] Ротару. Старик тяжело опирался на палку. Широкая белая борода закрывала ему грудь. Ротару изредка расправлял устало опущенные плечи и тогда сразу становился выше, моложе. Илийке всегда казалось, что кто-то хотел придавить Ротару к земле, да так и не смог.

Сегодня, по случаю праздника, служба была большая, и, как Илийка не упирался, мать взяла его с собой. Здесь все уже надоело. Иконы он давно рассмотрел: лица одинаковые, длинные и унылые, такие только в церкви и увидишь. Куда интереснее смотреть на прихожан — они все разные — и угадывать, кто о чем просит бога.

Илийка не молился. Зачем молиться? В прошлом году он долго и упрямо просил у бога краски для себя и пальто для матери. Прошло лето, вернулась зима — мать по-прежнему мерзнет в старом жакетике. С красками тоже ничего не вышло. Нет, бог совсем не так добр, как думает мама. Во всяком случае, до Илийки ему дела нет.

В монотонное пение хора влился чистый, высокий голос. Казалось, ему тесно в полутемной церкви, и он рвется на простор. Илийка прислушался. Ему нравилось, когда пел Антон — тщедушный шестнадцатилетний рабочий с завода Думитриу.

Голос Антона замер где-то под темными закопченными сводами. Теперь слышнее стало бормотание священника и Илийку опять разморило. Он смотрел себе под ноги, не в силах поднять отяжелевших век, и тут заметил на каменном полу что-то блестящее. Пуговица. Отличная роговая пуговица. Илийка поднял ее и осмотрелся, кому бы показать находку.

Впереди, там, где молились хорошо одетые прихожане, рядом со своей матерью стоял его соученик-Иордан Думитриу. Священник случайно взглянул в сторону Иордана. Тот несколько раз набожно перекрестился, поправил серый каракулевый воротник своего нового пальто, смахнул с рукава пылинку и теперь смотрел по сторонам.

Илийка скорчил гримасу. Иордан ответил тем же. Илийка показал пуговицу. Иордан, украдкой расстегнув пальто, вынул из кармана пероxинный ножик. Потом оба не спеша направились в дальний угол церкви, куда не проникал свет лампад, и присели под большой иконой. Илийка полез, было в карман, но запутался: куртка была с чужого плеча. Совсем незаметно он подвернул рукава и извлек из карманов свои богатства: пуговицу, несколько до блеска отполированных водами Днестра камешков, гайку и замечательную граненую пробку — и разложил их перед Думитриу.

Иордан внимательно все осмотрел и покачал головой.

Пришлось добавить коробочку из-под леденцов.

В ответ — презрительная ухмылка.

Немного поколебавшись, Илийка достал последнее сокровище — футляр от часов с длинной медной цепочкой.

Нахмурив тонкие очень черные брови, Иордан тщательно обследовал футляр, подергал цепочку — крепка ли, и наконец, утвердительно кивнул. Обмен состоялся. Ножик перешел в руки Илийки. Как он ему был нужен!

Тем временем служба кончилась.

— Пойдем, Илийка, — позвала мать, направляясь к выходу.

У дверей они встретили Антона.

— Вот и ты мог бы петь в хоре или прислуживать в церкви, — мечтательно произнесла Ануца, когда они очутились на улице.

Илийка щурился от света. После церковной полутьмы слепил даже сегодняшний пасмурный день.

— Я не умею петь, — рассеянно ответил мальчик.

Сейчас мама добрая. Она всегда добрая, когда возвращается из церкви. Самое время спросить об отце.

Но пока он раздумывал, мать строго проговорила:

— О чем это ты шептался с Иорданом?

— Мы менялись.

— В церкви?! — ужаснулась Ануца. — Как можно? Тебя бог накажет.

— А мы ему не мешали, мы тихо…

Илийка плотнее запахнул куртку. Ну и ветрище!..

Бог… Бог вообще ни во что не вмешивается. Вчера на уроке закона божьего весь класс соврал священнику, что он забыл задать урок, — и ничего, обошлось.

Из-за туч выглянуло солнце.

— Посмотри, как красиво! — схватив мать за руку, даже приостановился Илийка. Обледенелые ветви акаций казались стеклянными, кусты, толстые стволы каштанов — все было стеклянным. Все горело на солнце, а верхушка ореха отливала разноцветными огнями.

— Плохая примета, — встревожилась Ануца, — не дай бог, еще хлеба померзнут. Тогда опять голод…

— Мама, где мой отец? — неожиданно спросил Илийка.

Ануца вздрогнула и ничего не ответила, но сын увидел, что лицо ее стало испуганно жалким.

Она пошла быстрее, высоко подняв плечи, съежившись в своем ветхом жакетике.

Медленно гасла верхушка ореха. Солнце опять ушло за тучи. Все вокруг стало скучным, унылым.

Нет, больше он не будет спрашивать. Они молчат, всегда молчат — и мать, и сестра. Молчат и смотрят куда-то в сторону. Но он все равно узнает, где отец, и найдет его.

Они вошли через калитку в небольшой дворик.

— Иди в дом, мама, а я снег уберу, — хмуро проговорил Илийка. — Вон сколько нанесло.

Ануца улыбнулась: вспомнила, как однажды колола дрова. Сын вышел на крыльцо. Ему тогда только минуло семь лет. Вдруг он подошел и, деловито взяв у матери топор, солидно произнес: «Это не девчачье дело».

Ануца боялась, как бы он не отрубил себе палец, но Илийка так настойчиво повторял «я сам», что она согласилась. Отскочившая щепка ударила его по лицу, но мальчик только поморщился. Упрямо, краснея от натуги, поднимал он тяжелый топор, обливался потом, но дров наколол. С тех пор Илийка стал хозяином в доме. Он научился вставлять и выставлять рамы, чинить замки, а в прошлом году заново сколотил развалившийся кухонный шкафчик.

«Хозяин ты мой», — радовалась Ануца.

— Снег сгреби под деревья, — посоветовала мать, уходя в дом.

Илийка принес лопату и стал убирать снег. Прежде всего он расчистил дорожку от крыльца к старым покосившимся воротам, которые даже от ветра скрипели. Дорожка короткая — маленький двор, и дом маленький. Только одна. комната. Раньше рядом стоял сарай. Если верить Мариоре, у них когда-то были две овечки и несколько кур. Но Илийка этого не помнит. Когда он подрос, от сарая остались размытые глиняные стены и провалившаяся крыша.

Этой зимой выпало много снега. Белым пухом укрыл он дом и дворик. Вечером, когда мама зажигала лампу и окошко светилось, их домик был ничуть не хуже других. Даже камни, прикрывавшие дыры в крыше, не были видны.

Илийка решил, что весной он обязательно починит крышу, потом займется сараем. А когда вырастет, то купит маме корову, пальто. И новый дом выстроит…

Снег Илийка сгребал к изгороди, где год назад он посадил черенок тополя, абрикосовое и вишневое деревца. Саженцы хорошо принялись. Теперь Илийка старательно укрывал их от мороза.

На воздухе работалось легко. Мальчик так увлекся, что поднял голову только тогда, когда его вторично окликнули.

Положив локти на дощатый забор, с улицы заглядывал во двор Михай.

— Это ты?! — обрадовался Илийка. — Иди скорей сюда, я тебе что-то покажу.

Но Михай не торопился. Он никогда не торопился. Сладко зевнув, Михай достал из кармана пригоршню тыквенных семечек и, аппетитно щелкая их, вопросительно посмотрел на друга небольшими черными глазами под припухшими веками.

Михаю Дориану четырнадцать лет, но он уже работает на заводе Думитриу, вот и ведет себя степенно, как взрослый. Илийка очень гордится тем, что Михай дружит только с ним.

— Что я выменял на футляр от часов!.. — таинственно заговорил Илийка, нащупав в кармане перочинный ножик. Он чувствовал себя богачом и торопился поделиться своей радостью с другом.

Но тот спокойно кивнул в сторону пустыря:

— Тогда пошли туда.

Илийка выбежал на улицу.

— А ну, кто быстрее! Раз, два, три!.. — скомандовал он и бросился вперед.

Михай старался не отставать, но разве за этаким зайцем угонишься? Илийка первым перепрыгнул полуразвалившуюся стену и остановился.

— Эх ты, еле ноги передвигаешь, — укорял он товарища, — потому и на коньках плохо бегаешь.

Кое-где белели огромные сугробы снега, особенно большие у старой каменной стены. То здесь, то там стебли бурьяна, проткнув белый покров, чернели, сухие, изломанные.

Друзья побрели в глубь пустыря к старому дому, разрушенному, как говорили старики, при землетрясении. Глинобитные стены расползлись от непогоды, и уцелел только фундамент.

— Смотри, чтоб нас не увидели, — распорядился Илийка, разгребая снег.

Нагнувшись, он приподнял камень, отодвинул тяжелый ржавый лист железа, прикрывавший отверстие.

Поминутно оглядываясь, ребята с большими предосторожностями полезли вниз. Михай снова задвинул железо над головой, чтобы снаружи вход не был виден.

В темноте пахло грибами и прелыми листьями.

Пошарив, Илийка разыскал нишу, нащупал огарок свечи. Из темноты выступили щербатые камни стен и низкого потолка. Узкий коридор круто уходил вниз. Согнувшись, друзья двинулись вперед. Вскоре они очутились в довольно просторном подземелье. Здесь уже можно было выпрямиться, не касаясь головой потолка. Посредине стоял сложенный из камня и покрытый старой камышовой циновкой стол. Такие же камни служили стульями. Рядом из веток, сена и рогожи была устроена, постель. На стене висели картинки из журналов. На одной — Днестр в. тихий летний день, на другой — огромный букет сирени, на третьей — какое-то сражение: всадники в кольчугах на вздыбленных конях дерутся тяжелыми мечами.

В углу на деревянной полочке аккуратно разложены: половинка ножовки, медный ключ, несколько гаек и самодельный молоток из камня. Земляной пол был подметен, и в стороне лежал веник из тонких сухих веток.

Михай с наслаждением растянулся на постели и сказал:

— Тепло тут у нас и свободно. — Он подгреб под локоть сена и, устроившись поудобнее, спросил: — Ну, что же ты выменял?

Илийка молча, вынул из кармана ножик и положил на рогожу.

Михай неторопливо раскрыл его, попробовал на ногте блестящее лезвие.

— Хороший? — не выдержал Илийка.

— Сталь плохая, быстро затупится, да и зазубрины на лезвии появятся, если очень твердое резать, — заметил Михай с видом знатока.

— На дереве не затупится.

— Где ты его взял?

— Выменял у Иордана. И знаешь, что я решил?

— Откуда я могу знать? Ты всегда выдумываешь… неожиданное.

— Мы должны бежать теперь, — прервал его Илийка, — теперь, пока лед не растаял.

Михай тревожно заерзал.

— Всегда ты торопишься! Зима еще долго будет. Вон как холодно. А я пока немного подучусь иа коньках. Не шутка ведь через Днестр перемахнуть. Не успеем в этом году — в следующем убежим.

— Надо постараться теперь, — решительно заявил Илийка. — Поскорее перебраться в Россию…

— А ты про то спрашивал в школе?

— Да. Мош Ротару правду сказал. Когда я спросил, учитель Тимофей Иванович даже рассердился сначала, потом сказал, что правда. Там, за Днестром, если мальчишки хотят учиться рисовать, их учат бесплатно и даже краски и все остальное дают бесплатно.

— Вот видишь… Там чему хочешь можешь учиться. И работу можно найти интересную. Сегодня механик Кобыш сказал, что в Советском Союзе все строят.

— Что строят? Дома?

— И дома, и целые города.

— Какие дома? Большие? — допытывался Илийка.

— Очень большие, в двадцать этажей! — уверенно отвечал Михай.

— Ну, таких не бывает.

— Раз я говорю бывает, значит, бывает! Кобыш врать не станет. — Михай даже обиделся. — И заводы там строят. Один завод больше, чем весь наш город.

— Как ты думаешь, Михай, можно и рисовать, и строить?

— Я думаю, можно.

Илийка быстро встал, подошел к постели и, приподняв угол рогожи, достал из-под веток небольшой кусок красного дерева и измятый клочок газеты.

— Торопиться надо, Михай, — сказал он, возвращаясь на место. — Как только я окончу работу, убежим.

Придвинув поближе огарок свечи, Илийка принялся вырезывать на дереве башни Кремля. Он часто расправлял листок, всматривался в него и снова брался за нож. Михай внимательно следил за работой друга.

— Здорово получается, совсем как на картинке.

— Дерево хорошее!

— Этот кусок Иляна когда-то из деревни привезла. Еле-еле уговорил отдать, — заметил Михай. — У нас в кодрах, где мы раньше жили, много всяких пород. Вокруг леса…

— Красиво, наверное… Мне хотелось бы нарисовать лес, — мечтательно проговорил Илийка, — но я никогда не видел настоящего леса. Ты знаешь, — он понизил голос, — мош Ротару говорит, что раньше, когда-то давно-давно, в таких лесах, как ваш, гайдуки жили.

— Знаю. Гайдуки — это разбойники.

— Никакие не разбойники, они только у богатых отбирали деньги, а потом раздавали беднякам. Котовский тоже гайдук.

— Неправда. Котовский у русских был, а не у нас.

— У нас, я тебе, говорю, у нас он был. Он тоже гайдук, — горячо настаивал Илийка.

Михай не стал спорить.

— Если бы гайдуки теперь были, — продолжал Илийка, — ты пошел бы к ним?

— А ты?..

— Я бы пошел.

— И я тоже.

— Эх, нет сейчас гайдуков, — вздохнул Илийка, — и леса вырубили…

— Наш лес не вырубишь, он большой, — возразил Михай.

— Обязательно нарисую когда-нибудь лес. Только сначала Днестр наш… — Илийка помолчал… — Я видел, как лодка с парусами, прямо как птица, летела над водой. Если издали смотреть… Даже казалось: она вот-вот поднимется в небо.

— Ты будешь рисовать хорошие картины. — Михаи оживился и даже приподнялся на локте. — Обязательно.

— А краски? Где я краски возьму? Вот в России… Давай убежим в то воскресенье.

— Огарок совсем маленький, а ты все говоришь и говоришь…

Некоторое время Илийка сосредоточенно работал. Свеча догорала, и темнота подбиралась к мальчикам все ближе.

— Сейчас потухнет. Пора домой, — вздохнул Илийка и потянулся, расправляя затекшие плечи.

— Завтра принесу лампочку. Сам сделал.

— Ты молодец, ты все умеешь.

— Лампочку нетрудно. А вот Петря Кобыш что хочешь сделает. Его недавно один фабрикант сманивал, деньги большие предлагал. Только Петря Кобыш не захотел. Он не жадный и добрый. За Антона штраф заплатил. А умный! Может, с ним поговорить? С Кобышем?

— Нет, что ты, Михай! Возьмем коньки. Вечером подберемся к берегу и — айда! — Пока стража опомнится, а мы уже там! Возьмемся за руки: если один упадет — другой поддержит. А потом…

И это «потом» каждый представлял по-своему. Илийке виделись краски. Всякие! Михай твердо помнил, что в России работают не четырнадцать часов, а восемь и вообще… все делают машины. Не то, что здесь… даже самых простых станков нет…

Когда мальчики вышли из своего убежища, было совсем темно.

— Холодно! — Михай поежился, остановился и затянул шнурок на бараньей безрукавке, пестрой от штопок и заплат.

Ветер кружил мелкие острые снежинки, бросал их в лицо. Илийку куртка плохо защищала от холода. Она досталась от старшей сестры и была порядком изношена, хотя мальчик и считал ее совсем новой.

— Ну, до свидания, Илийка! Пойду лягу, завтра на работу рано, — проговорил Михаи, сворачивая в переулок.

— Завтра приходи вечером, на коньках побегаем.

Илийка прибавил шагу. У него замерзли ноги, и, чтобы немного согреться и заодно проверить, так ли уж силен мороз, мальчик попробовал каблуком ботинка разбить лед на большой луже посредине улицы. Лужа была глубокая и все-таки промерзла до дна. Холодно. Он несколько раз проехался по ледяной дорожке. Потом взял побольше разбег и попробовал ехать сначала только на левой, потом только на правой ноге, балансируя руками и с трудом удерживая равновесие.

Увлекшись, он чуть не сбил с ног старика Ротару, который шел, опустив — голову, погруженный в свои мысли.

— Я нечаянно, мош Ротару… Я не заметил…

— Ну, конечно, кто всегда шалит на улице? — проговорил старик и сам ответил: — Илийка. Хорошо это? Людей с ног сбиваешь, и улица от этих шалостей становится, как каток, того и гляди шею сломаешь. Золой никто ведь не догадается посыпать! Хозяева!

Старик продолжал ворчать, не отпуская руки мальчика.

— Вон ботинки твои еле держатся, а как развалятся, что тогда будешь делать?

— Холодно, я хотел погреться.

— Ко мне пойдем, у меня согреешься. Пойдем, пойдем, — настойчиво повторил старик, видя, что Илийка остановился в нерешительности.

В своей каморке Ротару зажег фитиль на дне железной плошки. Две уродливые длинные тени поползли по стене вверх и уперлись в низкий потолок.

— Вот здесь садись. — Ротару указал на широкую лавку, покрытую овечьей шкурой, и когда Илийка сел, краем овчины укутал ему ноги. Мальчик и раньше заходил сюда. Он любил слушать рассказы старика, в которых тесно переплетались сказка и быль. Летними вечерами, после работы, Ротару отдыхал на крыльце, и тогда мальчишки не отходили от него. Каждый день он рассказывал новую сказку, а сколько их еще было у него в запасе!

Сегодня старик был хмур. Он сидел, устало положив на колени большие натруженные руки со вздутыми венами.

— Что вы сегодня просили у бога? — неожиданно спросил Илийка.

— Ничего не просил: бог таким, как я, не помогает. — А зачем в церковь ходили?

Ротару ответил не сразу:

— Людей там много, а здесь я один. Вот и пошел…

Опять долго сидели молча. Наверное, у старика горе. Вид у него удрученный. И как-то нехорошо — наслаждаться теплом мягкой овечьей шерсти… Илийка кашлянул.

— Когда человек состарится, он никому не нужен: ни себе, ни людям, — проговорил в раздумье Ротару.

— Что вы? Когда моя мама состарится, я еще больше буду ее любить, и вас любят… Все мальчишки с нашей улицы любят. Честное слово! Кто вас обидел, мош Ротару? Скажите!

Старик взглянул на Илийку потеплевшими глазами, горько улыбнулся.

— Так уж заведено, мальчуган. Не я первый, не я последний — со всеми так случается. Хозяевам старики не нужны… Никому не нужны…

— Это ведь нехорошо, мош Ротару… Что ж тогда делать старым людям? Ходить по дорогам, просить…

— Э, сынок, мало ли на свете несправедливостей…

— Но ведь это неправильно!

Старик вздохнул.

— Как ты учишься, мальчуган? — спросил он после долгого молчания.

— Плохих отметок нет, мош Ротару. Расскажите какую-нибудь сказку, — робко попросил Илийка.

— Веселая не получится сегодня… Нет, не получится…

— А вы не веселую, вы про гайдуков, — попросил Илийка, заглядывая в глаза старика. — Про бесстрашного Урсула и про неуловимого Тобултока. Помните, ту сказку, что вы летом не докончили. Вы будете рассказывать — вот невеселые мысли и уйдут.

Прищурившись, Ротару посмотрел на мальчика и улыбнулся:

— Ну, ладно, пусть будет по-твоему. Слушай… С давних пор шла в народе молва о сильных и добрых людях. Они хотели всех сделать счастливыми, мстили богачам, а беднякам старались облегчить жизнь. Был среди них одни, сильнее всех и добрее. Самый умный и справедливый:

— Котовский?

— Тише!.. Я не про него.

— Нет, вы лучше про него расскажите! Какой он был, Котовский? Вы все про него знаете, вы так давно живете на свете. Расскажите же! — не отставал Илийка, чувствуя, что Ротару готов уступить.

— Ладно уж, расскажу.

Он уселся поудобнее и, склонив набок голову, словно прислушиваясь, тихо и размеренно начал:

— Слушай… Не помню, когда я первый раз услышал о молодом гайдуке — сыне богатыря Тобултока. Говорили, что он могуч, как дуб, и смел, как сокол. Говорили, что он защищает бедных, открывает тюрьмы, умеет прогнать беду. А еще говорили, что следом за ним идет счастье. А потом разнеслась черная весть-плохие вести имеют крылья, мальчуган, — совсем плохая весть: богачи схватили нашего богатыря и посадили в круглую башню кишиневской тюрьмы, в железную клетку. Надели ему, вольному, кандалы на руки, на ноги. Конечно, то был не сын Тобултока, но то был человек, рожденный русской женщиной на нашей земле. Вот здесь, недалеко, в Ганчештах… Он дышал воздухом наших полей и пил наше золотое вино.

Илийка слушал, не шевелясь, стараясь не пропустить ни одного слова, и во все глаза глядел на старика. Заговорив о Котовском, Ротару выпрямился, поднял голову. Лицо его стало другим и взгляд другим — живым и зорким.

— Его заточили в темную башню! Но не было на земле такого кузнеца, который выковал бы кандалы для рук Григория Котовского, и не умели богачи строить такие клетки, которые удержали бы могучего орла. Он разломал клетку и вырвался на волю. Где слышался плач, где было горе, туда приходил с дружиной Котовский. И в нашем селе был голод и умирали дети… Весь урожай забирал помещик. У него росли новые амбары, а у нас — новые долги. И я был должен много, так много, что никогда бы не смог отдать… Даже смерть против долга бессильна. Я бы умер, а долг остался бы моему сыну Захарию. И он бы всю жизнь платил, и долг не становился бы меньше.

Старик, не поднимаясь, придвинул к себе плошку, поправил коптивший фитиль и, так же неторопливо поставив на место светильник, продолжал:

— И вот однажды утром я шел с сенокоса. Крестьяне толпились на улице, радостно шумели. Я удивился: какая радость может случиться в крестьянском дворе. А радость была. Большая! На рассвете «в гости» к помещику пришел Котовский. Он порвал все долговые записки, все накладные на землю… Даже не верилось, что нет больше долга. Совсем нет!..

— А потом? — спросил Илийка, когда старик замолчал.

— Потом пошел я в город, проклиная горький крестьянский хлеб. Был я молод и думал: здесь лучше. — Старик покачал головой. — Везде одинаково…

— А дальше что делал Котовский?

— Об этом в другой раз.

— Когда же?

— Когда подрастешь.

— Он, наверное, сильный был, Котовский? — допытывался Илийка.

— Пастухи сказывали, будто свирепого быка усмирил. Схватил за рога н прижал его голову к земле… А как подковы гнул, это мои Захарий сам видел…

— Захарий?… Ваш сын? А где он сейчас?

Не надо было спрашивать про Захария. Вот опять устало опустились плечи Ротару, глаза потухли и лицо опять старое-старое. Не надо было спрашивать…

Совсем тихо мальчик сказал:

— Мне тоже… так… когда я думаю об отце. И никто не хочет мне сказать правду.

Старик обнял Илийку и притянул к себе.

— Вы, наверное, знаете, где он? — прошептал мальчик и притих, ожидая, что скажет Ротару.

Старик торопливо полез в карман за табаком. Когда он набивал трубку, пальцы его дрожали сильнее обычного.

— Может, он убежал в Россию… — не дождавшись ответа, опять зашептал Илийка.

— Очень может быть, мальчуган… — Старик глубоко затянулся и снова поправил огонек в трубке, стараясь не встретиться с настойчивым, пытливым взглядом.

— Я сразу догадался, — убежденно шептал мальчик.

Он уже не сомневался, что там, за Днестром, в России, встретит отца.

— Он тоже смелый и добрый — мой отец? Правда, мош Ротару?

— Да, он был хороший, смелый человек.

— Какой он? Скажите, мош Ротару.

Илийка подвинулся еще ближе. А старик, не снимая руки с его головы, заговорил:

— Я очень трусил, когда мастер кричал. Отец твой заметил, подошел и говорит улыбаясь: «Ты не обращай на него внимания, здесь не деревня, мы никому не позволим руки распускать», и, весело подмигнув, — он веселый был, твой отец, — похлопал меня по плечу. С тех пор у меня и страх пропал.

— А потом? — Илийка пристально смотрел на старика. — Что было потом?

— Потом, недели через две, он исчез. Говорили… Да всякое говорили…

— Он убежал в Россию! Ну, конечно, убежал! Я теперь знаю! — воскликнул Илийка. — Как хорошо, что он это сделал! Правда?

Ротару кивнул. Он старательно раскуривал трубку. А ома почему-то сегодня все время гасла.

Радостно было на сердце Илийки, когда он покидал каморку старика. Теперь он твердо знал, что ему делать.

— Я еще приду, и вы мне много про пего расскажите, — прощаясь, проговорил Илийка.

— Приходи, приходи, мальчуган.

Ротару казался сейчас совсем не таким хмурым, как прежде.

Мальчик вышел на улицу, вдохнул свежий морозный воздух. Все вокруг заливало мягкое серебристое сияние. Снег, матово поблескивая, отражал лунный свет, такой серебряный и такой густой, что, казалось, его можно взять в руки и лить с ладони на ладонь.

Илийка шел по дороге. Она устремлялась вперед, прямая, широкая, и уходила вдаль, за Днестр, далекодалеко…

Илийка случайно подслушивает важный разговор

В школу Илийка прибежал рано. Утро стояло свежее, солнечное. Мороз разрумянил смуглые щеки мальчика. Брови и ресницы посеребрил иней. Даже прядь черных курчавых волос, выбившаяся из-под шапки, будто поседела.

В пустом классе еще пахло пылью и вымытым полом.

Отталкиваясь руками от парт, отчего прыжки получались особенно длинными, Илийка несколько раз прошелся по классу. Потом выдвинул учительский стул в принялся прыгать через него.

Устав, мальчик сел за парту и огляделся.

Солнце через подмерзшие узорчатые окна рассматривало старую классную доску. В его лучах особенно хорошо были видны сделанные острыми предметами надписи, вроде: «Ион дурак», «Кто читает, тот осел». Илийка взял мел. Сначала на доске появилась круглая улыбающаяся физиономия Михая, затем Иордана и, наконец, злое, с колючими, как иглы ежа, бровями лицо Стефанеску. Илийка огорчился, что жесткую, похожую на веник, шевелюру учителя румынского языка мелом никак не сделаешь рыжей. Ио руки получились хорошие — непомерно длинные и худые.

В класс вбежал Иордан.

— Хорошо, что ты уже пришел, — закричал он с порога, — дай списать, я ничего не успел сделать.

— Вот тебе задачи.

Иордан взял тетрадь по математике и прихватил упражнение ио румынскому языку.

— Зачем оно тебе? — спросил Илийка.

— Заодно проверю, нет ли у тебя ошибок.

— Нечего у меня ошибки искать. Давай сюда тетрадь.

— Ну, не злись, — изменив тон, миролюбиво заговорил Иордан, — некогда было возиться с уроками: ходил в кино, потом пришли гости…

— Задачи легкие, ты еще успеешь решить.

— Задачи никогда не бывают легкими. Лучше перепишу.

Иордан положил на паргу большой рыжий портфель с серебряной табличкой: «С новым годом поздравляют благодарные подчиненные дорогого и любимого хозяина господина Думитриу. Январь 1940 года». За два месяца сын «дорогого и любимого хозяина» успел уже основательно потрепать подарок «благодарных подчиненных».

Илийка рассеянно смотрел, как Иордан роется в портфеле.

— Что за книга у тебя?

— Интересная. Ты такой еще не читал, — самодовольно ответил Иордан.

Илийка взглянул на обложку и ахнул. Ему однажды попалась эта чудесная книга о смелых гладиаторах, об их бесстрашном и умном вожде Спартаке, поднявшем в Риме восстание рабов. Тогда, на перемене и на уроках он успел прочесть сотню страниц, а потом книгу забрали, и Илийка неделю ходил сам не свой: что же дальше было со Спартаком.

— Я немного почитаю, хорошо?

— Читай, — великодушно разрешил Иордан, — только покажи, откуда переписывать.

— Отсюда. — Илийка, взяв книгу, быстро нашел недочитанную в прошлый раз страницу.

Иордан торопливо списывал: урок вот-вот начнется.

— Какой ответ? — спросил он. — Тут стоит шестнадцать.

Когда читаешь интересную книгу, забываешь обо всем. Илийке казалось, что он уже не в школе, а в другом мире, среди других людей, что он идет во главе огромного войска восставших рабов.

Иордан повторил вопрос.

— Что? — не отрываясь от книги, отозвался Илийка.

— Про что написать ответ?

— А про что задача?

— Про копыта.

— Ну и пиши: копыта, — буркнул Илийка.

Класс между тем наполнялся учениками.

Потешаясь над рисунками, ребята намалевали Михаю усы. Иордану приделали огромные уши и только к карикатуре на Стефанеску никто не притронулся: она была хороша и так.

Прозвенел звонок.

— Учитель! — Сосед ткнул Илийку под бок.

Илийка вскочил и для порядка возвратил ему хороший тумак.

В класс вошел Тимофей Иванович. Взглянув на доску, он чуть заметно улыбнулся и, безошибочно определив автора портретов, произнес:

— Крецу, сотри свое художество. Хочешь, чтобы тебя из школы выгнали?

Илийка покорно стер рукавом рисунки. Ребята, смеясь и подталкивая друг друга, наблюдали за ним. Им очень нравилось, когда Илийка рисовал.

— Что там за шум? — Тимофей Иванович даже не повернулся в сторону шумевших, но все притихли.

Учителя математики побаивались, хотя он никогда не кричал, как учитель румынского языка Стефанеску, и с виду казался очень добродушным благодаря своей полноте и близоруким голубым глазам.

Начался урок. Илийка быстро решил задачу, поднял руку и тайком заглянул в лежащую под партой книгу.

— Кто еще решил, кроме Крецу? — спросил Тимофей Иванович, надевая пенсне.

Руки никто не поднял.

— Хорошо, решайте дальше. Крецу, не коси глазами, не заглядывай и в тетрадь и в книгу одновременно, — продолжал учитель, перелистывая учебник. — Это только зайцу удобно: у него глаза в разные стороны смотрят.

Ученики засмеялись, а Илийка, не сразу сообразив, что это о нем говорят, смутился и засунул книгу подальше.

— Иордан Думитриу! Иди к доске, попробуем вместе решить задачу, и прихвати тетрадь для домашних работ, — сказал Тимофей Иванович.

— Подсказывайте, — шепнул на ходу Иордан.

Ио подсказки слабо помогали. Иордан стоял у доски красный и потный.

— Дома ты сам решил задачу? — спросил учитель.

— Конечно. Отец вчера весь вечер в банке был. — Думитриу любил говорить о положении, которое занимал отец.

— Вчера было воскресенье, — заметил Тимофей Иванович.

— Я хотел сказать — позавчера, — поправился Иордан.

— Я тебя спрашиваю не об отце, а об уроках. Ты сам решил задачу?

— Сам. Ей-богу, сам. Можете у отца спросить.

— А шестерка у тебя откуда?

Думитриу растерянно смотрел на учителя, моргая круглыми от удивления глазами.

— Откуда шестерка? — повторил учитель.

— А сколько там должно быть? — растерянно спросил Иордан.

— Должно быть пять.

— Ну, значит, я ошибся, когда переписывал начисто, — небрежно ответил Иордан, глядя в свою тетрадь через плечо учителя.

— Так. А что у тебя здесь?

— Шестнадцать копыт помножить на…

— Какие шестнадцать копыт? Это у тебя лошадь пли сороконожка? Разве у лошади бывает шестнадцать копыт?

— У Илийки тоже — копыта…

Ребята засмеялись.

— Крецу, что ты множил? Покажи тетрадь.

— Я — гвозди. Шестнадцать гвоздей на каждую подкованную лошадь, — ответил Илийка, подавая учителю тетрадь.

— Он у тебя, Крецу, переписывал задачу? — сурово спросил учитель. — У вас одинаковая ошибка.

… Илийка молчал.

— Как же так получилось? — Тимофей Иванович оглядел мальчиков. — Одинаковая ошибка, одинаковый отпет…

— Это Крецу у меня переписал, — выпалил Иордан.

— Очень хорошо. Возьми свою тетрадь, — проговорил учитель. — Очень хорошо, Иордан. Единица.

— За что? — растерялся тот.

— За то, чтоб не давал списывать.-

— Иордан что-то пробурчал.

— Ты что, недоволен, Думитриу? — повернулся к нему учитель.

— А почему Крецу не поставили единицу?

— Потому что, если он и списал у тебя, — усмехнувшись произнес Тимофеи Иванович, — то списал правильно.

— Я тебе это припомню, — прошипел Иордан Илийке, усаживаясь на место. — Ты нарочно подстроил. Отдай сейчас же «Спартака».

Илийка с сожалением вернул книгу. Опять прервали на самом интересном месте. Когда-то ему удастся дочитать?

Прозвенел звонок. Мальчики поднялись и застыли у своих парт. Но едва Тимофей Иванович вышел из класса, как они с криком ринулись к выходу.

Последним в коридор чинно вышел рыженький мальчик, очень тихий с виду, прозванный в школе Сусликом. Он скромно стал в сторонке, пошарил за пазухой, и через минуту тонкая струя воды из продырявленного мячика ударила в самую гущу орущей ватаги.

Суслик действовал исподтишка, стараясь, по возможности, попасть кому-нибудь в глаз или в ухо и радуясь, когда это удавалось.

Мальчишки, не понимая, откуда их поливают водой, подняли такой шум, что когда Тимофей Иванович вышел из учительской, голоса его никто не услышал. Схватив одного сорванца за руку, он вытащил его на середину коридора. Но тот так увлекся, что не сразу сообразил, кто его держит, и продолжал вопить.

— Что с тобой? — строго спросил учитель. — Опомнись!

Мальчик замер. Остальные тоже притихли. На уроках Тимофей Иванович бывал очень строг, но на переменах он почему-то не обращал особого внимания на шалости. Сейчас, выпустив руку мальчишки, он проговорил:

— Успокойся и не ори!

Ребята на минуту «успокоились», но когда за учителем захлопнулась дверь, снова подняли возню.

В это время, поправляя куртку, из класса вышел Иордан.

Суслик изловчился и попал струей прямо ему в нос. Тот бросился с кулаками, и плохо пришлось бы Суслику, если бы от внезапного толчка его враг не отлетел в сторону. Выстроившиеся вдоль коридора мальчики подхватили Думитриу и стали толкать от стены к стене, от одного к другому.

Красный и злой, Иордан пытался царапаться и щипаться, но бесполезно: ему пришлось все-таки проделать всю дорогу. Добравшись до Илийки, он рванул его за руку и толкнул к стене. Но Илийке нравилась всякая игра, и этот путь он проделал с удовольствием, заливаясь смехом, когда ему удавалось по дороге придавить кого-нибудь или дать хороший щелчок.

— Я тебе не прощу, не думай. Ты еще пожалеешь, — отряхивая тонким платком пыль с колен, зло проговорил Иордан, когда они входили в класс после звонка.

— Чего не простишь? — удивился Илийка.

— Ты нарочно с копытами подстроил. — Иордан вынул расческу и, подув на нее, стал старательно приглаживать блестящие каштановые волосы. — Ну, ничего, мы еще поговорим.

Илийке не хотелось возражать. Вышло бы, что он оправдывается. Вообще с Иорданом не стоит связываться. Он всегда повернет дело так, что все вокруг виноваты, а он один прав. Илийка решил попросту не обращать на него внимания.

Однако избежать столкновения с Иорданом ему не удалось. Когда Илийка вернулся домой, мать сказала, что нужно пойти к госпоже Думитриу, взять вязанку сухого камыша, обещанную за недавнюю стирку.

— Я не пойду к ним, мама, — мрачно проговорил сын.

— Хорошо, поешь сначала. — Поставив на стол миску с мамалыгой, мать села к окну латать рубаху.

Илийка мог бы съесть целую миску, но он мужественно отодвинул от себя еду. Четыре ломтя еще осталось для матери и Мариоры.

— Ты уже сыт? — удивилась Ануца.

— Да, мама. Это тебе и Мариоре.

— Я уже поела, возьми еще.

— Ты всегда «уже поела». Почему ты с нами не садишься за стол? Знаю, нам оставляешь.

— Не говори глупостей. Я все делю поровну. — И Ануца стала сосредоточенно вдергивать нитку в иголку. — Так ты пойдешь за камышом?

— Давай я тебе помогу, — предложил сын, делая вид, что не слышит ее вопроса, и присел на скамью рядом.

— Почему ты не хочешь идти к Думитриу?

Илийка насупился и рассказал о случае на уроке.

— Не ссорься, сынок, с Иорданом. Уступай. Пойди помирись и попроси камыш.

— Я не пойду… просить… — угрюмо ответил Илийка.

— Пойдешь! — рассердилась Ануца. — Я по губам тебе надаю, слышишь? Иди сейчас же.

— Не пойду, — упрямо повторил он и, нагнув голову, тихо добавил: — Я не хочу у них… просить.

Ануца хорошо знала, что силой Илийку идти не заставишь. Ох, нелегко ему будет жить, нелегко…

Она сидела, сгорбившись, глядя в одну точку. Илийке стало не по себе. Он заерзал на скамье, Ануца не оборачивалась. Илийка осторожно коснулся рукава ее грубого платья, потом потерся лицом об острое и теплое плечо. Мать обняла его и поцеловала в лоб. Сын еще крепче прижался к ней.

— Я постараюсь не сердить тебя, — сказал он совсем тихо.

— Постарайся, сынок, постарайся. — Ануца пригладила его густые курчавые волосы. — Ты должен быть самым покорным и примерным, если хочешь, чтоб тебя терпели. — И, немного помолчав, добавила: — Ну, иди…

Илийка медленно поднялся. Он готов был замерзать, умирать с голоду — только бы не просить ничего у этих господ; мог бы все вытерпеть, но только не укоры матери… Вздохнув, мальчик взял шапку и вышел.

На улице потеплело. Шел снег. Он падал крупными хлопьями и уже покрыл, будто белой чистой овечьей шерстью, старый потемневший снег на дорогах и крышах домов. Деревья сделались пушистыми, густыми. Они уже не скрипели от ветра, а стояли прямые, нарядные. Улица, опрятная, чистая, казалась шире.

Снег сразу же облепил куртку. Согнув руку в локте, Илийка с удовольствием рассматривал узорчатые звездочки. Не верилось, что они вот так сами по себе сделались. Нарочно ни за что так не вырежешь.

Выглянуло солнце. Снег на крыше вспыхнул, заискрился, даже дым из трубы казался золотистым. Хорошо бы нарисовать вот такую зиму. И дым, и снежинки… А потом отвезти картину в подарок туда, куда они собирались с Михаем. Только он уже не успеет нарисовать, да и красок нет… Теперь, когда знаешь, что отец в России, нельзя откладывать побег.

А вот и дом Думитриу, большой, каменный, в два этажа. Чтобы попасть в него с черного хода, надо пройти двор. Кухарка ничего не знала про камыш и пошла справиться у госпожи Думитриу. Мать Иордана вышла в кухню. Она была совсем круглая и низенькая, такая низенькая, что длинный шелковый халат путался у нее под ногами, казалось, она вот-вот упадет.

— Ну как, вызывали сегодня Иордана? — начала она разговор, пока служанка ходила за камышом.

— Вызывали, — нехотя ответил Илийка.

— Он хорошо отвечал? — И, не дождавшись ответа, закатила глаза и сказала: — Он очень способный и хороший, мой Иордан. Мы столько делаем для вас… Ты должен быть благодарен Иордану.

Илийка переминался с ноги на ногу, посматривал на дверь и облегченно вздохнул, когда кухарка позвала его. Но мадам Думитриу тоже вышла во двор.

— Возьми ту, — сказала она, указывая на меньшую вязанку и изображая на лице улыбку. — Вам на целую неделю хватит.

Илийка упорно смотрел под ноги. Тогда мадам Думитриу, запахивая халат, повернулась к кухарке:

— Ни в чем не могу отказать людям, каждому готова помочь. — Она умиленно подняла глаза к небу.

Мать Иордана говорила и говорила, растягивая слова, будто любовалась ими.

Но Илийка ее больше не слушал и взвалил на плечи камыш.

На углу он едва не столкнулся с Иорданом, который не торопясь шел навстречу. Щеки его раскраснелись от мороза, порозовел даже маленький тонкий нос. В своей каракулевой шапке он был очень похож на девочку.

— Хорошо, что мы встретились. Давай теперь закончим наш разговор, — развязно сказал Иордан и преградил дорогу Илийке. — Как ты посмел мне наврать в задаче?

— Я не нарочно, ты это знаешь, — ответил Илийка. — Я просто не расслышал, о чем ты спрашивал.

— Врешь! Все врешь! Скажу Ануце и она тебя отколотит.

— Меня мама не бьет, — презрительно ответил Илийка. — А врал учителю ты, а не я.

— Не бьет? Да если я прикажу…

— Прикажешь?! Ты?!.. Уйди с дороги!

Но Думитриу разошелся:

— Что захочу, то и прикажу. Твоя мать — паша прислуга.

— Мама не прислуга, — угрюмо ответил Илийка, подавляя гнев.

— Прислуга, самая настоящая прислуга, хуже нашей кухарки, она даже лестницу моет. Прислуга!

— Замолчи, — очень тихо проговорил Илийка, делая шаг к Иордану.

— Мой отец хозяин завода, а твой? Где твой отец? Не знаешь? В тюрьме, как вор…

Не помня себя, Илийка размахнулся и изо всей силы ударил Иордана по щеке.

— Как ты посмел, молдаван глупый?! — завопил тот и, обхватив врага за шею, повалил его на землю. Подмяв под себя противника, Иордан принялся колотить его по голове, по лицу, по плечам. Думитриу был старше, выше ростом и крепче.

Не защищаясь от ударов, Илийка с трудом освободился от вязанки камыша, уперся руками в снег, напряг все силы и сбросил с себя Иордана. Стремительно вскочив, он сбил его с ног и придавив руки коленями, стал бить, приговаривая:

— Вот тебе, получай. За «прислугу»! За отца! А вот тебе отдельно за «глупого молдавана»…

Иордан выл от боли.

— Будешь знать, как лезть драться…

Илийка поднялся, взял ком снега и вытер лицо: из носа потихоньку капала кровь.

— Я скажу матери, она выгонит Ануцу, — хныкал Иордан, надув пухлые губы и не поднимаясь с земли. — Вы с голоду подохнете.

Илийка взял камыш и побрел домой.

— Нищие вы! Я и в школе директору расскажу! — кричал Иордан.

— Говори, ябеда-доносчик, — обернулся Илийка. — Ну, беги скорее, поплачь маме в юбку.

Темнело. Поднялся ветер, стало примораживать.

Вдруг из переулка донеслась хриплая песня. Старик Дориану возвращался домой.

«Бедному Михаю опять сегодня достанется», — подумал Илийка.

Он не удивился, не застав ннкого дома. Мать, наверное, ушла в церковь, а Мариора еще не возвращалась. Жаль, что нет сестры. Без нее скучно. Мариора всегда шутит, всегда смеется. Илийке казалось, что и ямочка, смешная ямочка, на щеке сестры потому, что Мариора всегда улыбается. Правда, в девятнадцать лет можно быть посерьезней, но что делать — такой уж у нее характер.

Впотьмах взобрался Илийка на сундук, служивший ему кроватью. За окном выл ветер, а в комнате было тихо-тихо, только за печкой шуршали тараканы.

Холодно в такую ночь в поле…

Незаметно Илийка задремал. Разбудил его приглушенный разговор.

«С кем это Мариора?» — подумал он, не в силах раскрыть слипающиеся веки. Под курткой было так тепло.

Громко произнесенное имя Ротару заставило мальчика окончательно проснуться.

— Может, ты и прав, и денег для Ротару собирать не надо. Но, что же тогда делать? — взволнованно говорила Мариора.

Она сидела, положив локти на стол, и в глазах ее, карих и чуть золотистых, сегодня не было смеха. И ямочка на щеке почти не видна.

— Что делать? Дружно держаться. Я и Кристя Мугур с рабочими — все вместе пойдем к Думитриу и скажем, что если он уволит Ротару, мы тоже уйдем… — Говоривший повернул голову, чтобы подкрутить в керосиновой лампочке фитиль, и Илийка узнал механика Петрю Кобыша.

— Но без тебя и Кристи станет завод. Где Думитриу найдет другого такого механика? — спросила Мариора. — Мы не выполним в срок заказа, и ему придется платить.

— И хорошо. Сговорчивей будет. Может, согласится оставить Ротару хоть в котельной, а Антона перевести в цех полегче.

— Например, в столярный, — подсказала Мариора. — В котельной душно, он глотает угольную пыль, кашляет. Бедняга тяжело болен…

Они молчали. Было слышно, как на дворе бушует непогода.

— Петря, почему не начинают забастовку?

Мариора говорила громче и быстрее обычного. Илийка никогда не видел сестру такой.

— Нельзя торопиться. Мы еще слабы, — тихо возразил ей Петря.

— Не так уж слабы! Штрафы всех так измучили, что дальше некуда. Вот и сегодня мастер троих оштрафовал. Выслуживается Лунгу, крыса противная!

— Правильно, но рабочих мы еще не настолько подготовили, чтобы начать. Подождем, — убежденно проговорил Кобыш.

— Петря! Дети пухнут… Тяжелая голодная зима… Надо что-то делать. Ты же сам говорил… Нельзя ждать…

Нет, Илийка совсем не узнавал сестры, с виду такой беззаботной.

Оказывается, и она может быть серьезной и говорить о важных вещах. А он думал: Мариора только любит слушать скрипку, на которой так хорошо играет этот механик с завода, Петря Кобыш.

— Рано. Рано еще… — помолчав, ответил ей Кобыш.

Мариора резко спросила:

— Это твое мнение?

Голос ее звучал уверенно и требовательно.

— Это мнение нашей партии. Партии коммунистов..

Илийка замер. Значит, Петря Кобыш коммунист? Такой молодой!.. Он много слышал о коммунистах, но не думал, что среди них бывают такие молодые, как Петря. Вот кто ему должен все рассказать о Советском Союзе!

А Кобыш продолжал все так же спокойно:

— В забастовке должны принять участие все. К майским праздникам надо хорошо подготовиться. И тебе, Мариора, найдется дело. Будешь распространять воззвание партии.

— Достали шрифт? — обрадованно спросила Мариора.

— Еще не весь. Некоторых литер нет, но будут.

— Вот хорошо! Я думаю…

Но что думала Мариора, Илийка так и не узнал. Он повернулся, чтобы получше рассмотреть коммуниста Петрю. Сестра замолчала, подошла к сундуку.

— Ты не спишь, Илийка? — Она нахмурила свои темные и такие же широкие, как у брата, брови, разбегавшиеся от переносицы к вискам.

— Нет.

— И слышал, о чем мы говорили? — в свою очередь спросил Кобыш.

— Слышал, — признался Илийка.

— Подойди сюда, — позвал Петря и, когда мальчик подошел к столу, взял его за плечо и пристально посмотрел в глаза. — Ты не маленький и должен понимать, что ни слова никто…

— Никому не скажу, — прошептал Илийка.

— Это правда? — строго спросил Петря.

— Он никогда не лжет, — вступилась Мариора.

— Ну, хорошо, если так…

— Как он проснулся, не пойму, — растерянно заметила Мариора. — Его всегда так трудно разбудить…

Скрипнула дверь. На пороге появилась Ануца.

— Что вы впотьмах сидите? Фитиль вон как нагорел. Керосин такой скверный продают… — Она сбросила платок, прочистила лампу. В комнате стало светлее. Темные тени легли на впалые теки Петри, лицо его стало как будто еще тоньше, а глаза — еще больше. У него был небольшой нос с едва заметной горбинкой, резко очерченный подбородок.

Илийке нравилось лицо Петри. Ему хотелось думать, что у отца было такое же.

— Как хорошо пел сегодня хор, — задумчиво произнесла Ануца, присаживаясь к столу.

— Многие ходят в церковь послушать Антона, — сказал Кобыш, — у парня хороший голос.

— А я больше люблю проповеди, — возразила Ануца. — Пойдешь в церковь, послушаешь и забудешь о горе своем. Так легче жить…

Мариора подошла к зеркалу и старательно поправила волосы, выбившиеся из-под косынки.

— Разве лучше жить не рассуждая? — мягко спросил Кобыш.

— Лучше, — убежденно ответила Ануца. — Когда не знаешь, куда деться от забот и несчастий, в церкви находишь покой. Священник такие проповеди говорит, что слушаешь и не наслушаешься.

— О чем же он говорит? — Петря, подперев щеку кулаком, внимательно смотрел на Ануцу.

— Он умеет… Слова умеет найти наш священник, — благодарно вздохнула она. — Вот соседка Дориану пришла сегодня в церковь: плачет, горюет…

Илийка подошел ближе. Что опять случилось у его друга Михая Дориану? То-то его по видно сегодня. Наверное, Иляна…

— У девочки, опять шла горлом кровь, — печально сообщила Ануца.

— Что с ней? — Петря взглянул на Мариору.

— Умирает… Туберкулез, как и у Антона, — отрывисто бросила она.

— Девочка совсем высохла, — подтвердила мать. — Да что говорить, на одной кукурузе сидят… да и то в обрез.

Илийка заметил, как Петря переглянулся с Мариорой. Может, он знает, как вылечить Иляну, сестру Михая? Ведь Кобыш умный и добрый, это все говорят.

— И что же, кто-нибудь ей помог? — с глубоким участием спросил Кобыш.

— Нет, нашего доктора бесполезно просить. Столько всюду больных и все — беднота. Сам нищим станет, если будет ходить всюду, куда его зовут. Господину доктору надо платить, а Дориану… где им?! Сам-то часто всю получку в погребе оставляет.

— Ну, пришла она в церковь, — напомнил Кобыш, — а дальше что?

— Постояла, поплакала, послушала проповедь, помолилась и ушла совсем другая, — тихо окончила Ануца. В ее голосе уже не было прежней умиленности.

— Но ведь девочке лучше не стало? Ее лечить надо.

Ануца не сразу нашла что ответить.

— Хоть мать успокоилась, — неуверенно произнесла она.

— Нет, вы неправы. — Петря прошелся по комнате. — Успокоилась? У матери умирает дитя… Нет, горе осталось в ее сердце таким же. Вы это знаете лучше, чем я, — негромко добавил он, останавливаясь перед Ануцой. — Церковь хочет примирить ее с несчастьем. А примирит, и мать не станет сопротивляться, будет готова принять беду.

В комнате стало тихо, так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в лампе. Илийка никогда не думал, что Иляна может умереть. Они с Михаем уже давно привыкли к тому, что она кашляет. Михай даже иногда сердится, что своим кашлем она не дает ему спать по ночам. Болеет Иляна часто. Худая она, бледная. Но в шляпочной мастерской, где она работает, все девочки такие…

Значит, опять Иляна больна. Надо что-то делать, как-то ей помочь…

Кобыш взялся за фуражку. Сейчас уйдет. Все заснут, а в это время, может, умрет Иляна…

Илийке стало так страшно, что когда Петря пожелал всем спокойной ночи и вышел, мальчик, схватив шапку и куртку, бросился к двери.

— Ты куда, Илийка? — крикнула мать.

Во дворе Кобыш приостановился, удивленно взглянул на мальчика.

— Я с вами. Можно? — взволнованно спросил Илийка.

Он не знал, что сказать дальше, как начать разговор об Иляне. Но Кобыш сам, видимо, думал о ней:

— Ты меня проводишь к Дориану?

— Пойдем направо.

— Нет, сначала зайдем в другое место, а потом ты покажешь их дом. Согласен?

Илийка кивнул…

Когда он вернулся домой, мать и сестра спали. А он долго еще сидел на своем сундуке, обхватив колени руками… Так вот он какой, Петря Кобыш. Если бы все стали такими! Совсем чужой Михаю и даже никогда не видел Иляны, а привел к ней врача, уговорил его так поздно пойти к больной. Потом, прощаясь, Петря что-то сунул в карман передника тетушки Дориану. Она хотела поблагодарить, но только заплакала.

Когда вышли, Илийка верил-Иляна поправится. Кобыш все может, он не даст ей умереть. Он сильный… И вообще совсем не похож на других людей.

Они ходили по улицам уснувшего города и говорили, говорили… Илийка так и не знает, что сблизило за один вечер его, неприметного мальчишку, с большим хорошим человеком. Ведь Кобыш беседовал с ним совсем не так, как другие взрослые, которые думают, что человек в тринадцать лет еще не все понимает. Петря держал себя с ним, как с равным. В эту холодную зимнюю ночь Илийка узнал много нового.

Они говорили о России. Там все учатся — мальчики и девочки. И есть там школы, где можно выучиться на художника, певца или музыканта. И для этого совсем не нужно быть богатым!

А какие там красивые дворцы, большие города. Петря говорил, что в России люди сами сделали море…

Илийке стало казаться, что перед ним парус, тугой от ветра, и его сундук — не сундук, а палуба яхты, которая плывет по морю. Не видно берегов. Море… Море… Как небо — без конца и края, только зеленое.

Там, вдали, будто со дна моря, поднимается мраморный дворец.

Яхта подходит к широкой лестнице. Ее гладкие, розоватые ступени омывает вода. Мальчики с красными галстуками бегут ему навстречу, а среди них Иляна, такая веселая…

Одни из мальчиков, светловолосый, в матросской рубашке, спрашивает:

— Кто ты такой?

Илийка не знает, что ответить, и тогда вперед выходит Иляна и берет его за руку.

— Это же Илийка! — улыбаясь говорит она и подводит его к пионерам.

— Так ты Илийка?! А мы тебя давно ждем. Пойдем с нами.

Они входят в зал, большой-большой. В него бы вместились вместе с колокольнями четыре церкви… На стенах картины, картины! Нельзя от них глаз отвести.

Бурное море. На волнах обломок корабля и на нем — Михай. Его надо скорее спасти!.. Илийка хочет вернуться на яхту, спешить на помощь и тут вспоминает: ведь это только картина!

А рядом… Идет жаркий бой. В самой гуще сражающихся рослый, сильный гладиатор. Как много врагов набросилось на него, и один из них похож на Иордана. Илийка оборачивается, ищет какое-нибудь оружие, чтобы стать рядом с вождем рабов, но, взглянув снова на картину, видит, что битва уже окончена. Спартак, улыбаясь, отбрасывает меч, и вот он уже рядом с мальчиком. Теперь Илийка догадался, что это… отец!..

— Узнал? — спрашивает отец, крепко обнимая его.

— Узнал! — радостно шепчет Илийка. — Я так и думал, что найду тебя здесь, в России!..

— Илийка! Илийка! — вдруг доносится до него голос.

— Это мама нас зовет. Мы возьмем ее сюда, и Мариору тоже.

— Илийка! Илийка! Проснись же!

Oн открыл глаза. Но… где же отец? Где мальчики? Опять в этой комнате, холодной и сырой? Мокрый снег налип на оконные стекла…

— Зачем ты меня разбудила, мама?!.

— Опоздаешь в школу.

— Не дала досмотреть сон! Если б ты знала… Я там видел!.. — Он приблизил свое лицо в лицу матери и прошептал: — Я был в России. Я встретил там отца…

Ануца побледнела и отшатнулась от сына.

Илийка наживает врага

Улицу заволокла влажная серая мгла. С мутного неба падал мелкий дождь, косой и холодный. Таял грязный снег, разливая по улицам черные лужи.

«Вдруг лед и на Днестре растает, — заволновался Илийка. — Что тогда? Надо пойти и сегодня же поговорить с Михаем».

Скверно, когда тает снег. Перепрыгивал через все лужи и все-таки набрал полные ботинки воды. В такую погоду дорога в школу какая-то особенно длинная.

Озябший, хмурый, Илийка вошел в класс. Ребята обсуждали подробности кровавой драки в последней кинокартине. Здесь, в самом дальнем углу, можно сидеть, прикрыв глаза рукой, и вспоминать все, что виделось ночью: море, дворец, светловолосый мальчик и… отец…

Вдруг с шумом распахнулась дверь, и на пороге появился рыжий Суслик в огромной, сползающей на глаза кепке.

— Сюда! — заорал он. — Воробья поймали!

Мальчики ринулись к выходу. Поплелся за ними и Илийка. В коридоре, в середине шумного круга, привязанный за ножку, сидел нахохлившись крошечный мокрый воробышек. Ребята рассматривали его, словно неведомую диковинную птицу.

— Смотрите, глазки у него черные! — проталкиваясь вперед, вопил неугомонный Суслик.

— У воробьев глаза всегда черные, — авторитетно подтвердил кто-то. — Не тяни нитку — упадет!

— Залетел, дурак маленький, погреться и обсушиться, а мы его поймали.

— Дайте ему крошек!

— Его надо обсушить!

— Смотрите: крылышки чистит!

— Это он так моется… Дайте, подарите его мне, — ныл Суслик, — я за ним буду смотреть. Надо его поближе к печке. Подарите его мне!

— Почему это тебе?

— Да как же! Жди…

— Лучше он будет общим.

Мальчики шумели, перебивая и толкая друг друга, протискиваясь ближе к воробью.

— Что за крик? А ну, в класс, бездельники! — И учитель Стефанеску, расталкивая ребят, прошел в середину круга. Губы его искривились, будто он увидел что-то отвратительное. Впрочем, Илийка давно заметил, что Стефанеску и на учеников так смотрит.

В коридоре стало тихо, и все услышали, как попискивал, охорашивался совсем осмелевший воробей.

— Птичками забавляетесь! Дисциплину забыли?! — прошипел Стефанеску, с силой опуская на воробья ботинок с толстой подошвой.

И тогда тишину прорезал отчаянный крик. Мимо с громким плачем промчался Суслик. Илийка словно онемел. Прикусив губу, он, не отрываясь, смотрел на узкую, как доска, спину Стефанеску, который, громко стуча каблуками, шел по коридору. Там, где он сделал первый шаг, осталось небольшое пятно крови.

Ученики молча, не глядя друг на друга, расходились.

Войдя в класс, Стефанеску, как ни в чем не бывало, положил на пюпитр свою фуражку полувоенного образца, засунул руки за рыжий пояс. Новая зеленая форма красила его еще меньше, чем франтоватый черный костюм, в котором он раньше приходил в школу.

— Железногвардеец. Это их форма, — шепнул кто-то.

Илийка с ненавистью смотрел на учителя.

Стефанеску вызвал Иордана, своего любимчика.

— Наш язык самый благозвучный, наш язык призван господствовать над романскими языками, — бойко затараторил Иордан.

Удивительно, как может человек вызубрить каждое слово. Илийка не мог так отвечать: «призван господствовать». Но Иордану очень хотелось вступить в молодежную организацию. Там дают такую красивую форму, что все будут завидовать. Вот почему ленивый Иордан старательно учил румынский язык, надеясь заслужить похвалу Стефанеску.

— Хорошо, очень хорошо, Думитриу, садись. Вы все должны отвечать так, как Иордан. Надо повторять только то, что сказал учитель, и ничего не выдумывать от себя. Наука — наукой, а вы — будущие солдаты нашего короля и со школьной скамьи должны помнить это.

Думитриу победоносно оглянулся на Илийку. Он не первый раз получал у Стефанеску хорошую отметку.

Перелистав журнал, учитель поставил Иордану десять баллов — высшую оценку — и, с видимым удовольствием поправив свой хрустящий пояс, продолжал:

— Наша святая миссия состоите том, чтобы не только Бессарабия, которая издревле принадлежит Румынии, но и другие…

Илийка рассеянно слушал, стараясь не смотреть на учителя: терпеть не мог, когда светлые неподвижные глаза Стефанеску останавливались на нем.

— Наша территория простирается до Буга. Эти земли снова станут нашими, их жители будут говорить только по-румынски и забудут свой варварский… Какой, Крецу? — повернулся к нему учитель, заметив, что Илийка смотрит в окно.

Илийка молчал.

— Забудут свой варварский русский язык, — докончил учитель. — Повтори, Крецу, то, что я сказал.

Сдвинув брови, Илийка исподлобья смотрел на Стефанеску и молчал.

— Сейчас же повтори то, что я сказал! — крикнул учитель, теряя терпение.

— Не повторю! — внезапно зазвеневшим голосом произнес Илийка.

— Что? — вне себя прошипел Стефанеску. Углы его губ опустились, и лицо приняло жестокое выражение, как тогда, когда он занес свой огромный ботинок над воробьем.

— Не повторю! — упрямо твердил Илийка, чувствуя что Стефанеску охотно раздавил бы и его.

В руках учителя очутилась линейка.

— Змееныш, хамское отродье, молдаван! — закричал Стефанеску и ударил Илийку линейкой по щеке.

Мальчик побледнел, на секунду замер, затем вырвал линейку из рук учителя и, сломав ее, ринулся из класса.

Он бежал по улице, не разбирая дороги, не замечая дождя. Ни одного дня, ни одного часа он не останется здесь! Убежать! Сегодня же, чтоб никогда не видеть ненавистного Стефанеску, Иордана, не слышать обидных слов.

Почему они ругают молдаван? Петря тоже молдаванин, а он во сто раз лучше Думитриу, а Михай румын, но разве его сравнишь с Думитриу!

Илийка не заметил, как очутился в саду, и медленно побрел по вязкой мокрой земле.

Сегодня же бежать…

Там он встретит отца. Узнает его сразу же, сразу найдет. Там они с Михаем будут жить, как живут все мальчики в России. Будут краски, и на картинах он нарисует восстание Спартака и море. Жаль только, что и Петря не может убежать в Россию. А потом они с отцом вернутся и заберут с собой маму, сестру. Обязательно заберут…

Сколько воды набралось в черной канаве! Уныло в саду, печально. Зачем только он пришел сюда? А куда идти, если его при всех бил Стефанеску? Как после этого ходить в школу? Иордана бы учитель тронуть не посмел, а его ударил. Ударил потому, что Илийка ходит в кофте сестры, потому, что у него дырявые ботинки, и потому, что его мама стирает белье у Думитриу. И все равно он, Илийка Крецу, не боится учителя и никогда не повторит тех слов про Россию. Петря бы тоже не повторил… От этой мысли стало легче. После того, что случилось, одна дорога — туда, за Днестр.

Что это? Илийка прислушался: до него донесся слабый визг.

Мальчик пошел вдоль канавы и вдруг увидел барахтающегося в воде щенка. Бедняга никак не мог выбраться. Края канавы крутые, скользкие.

Щенок уставился на Илийку глазами-смородинками и заскулил еще отчаяннее.

— Сейчас, сейчас. — Нагнувшись, мальчик вытащил собачонку. Была она маленькой, худой, грязной и мокрой. Тряпицей, которую мать дала вместо носового платка, Илийка вытирал найденыша, приговаривая:

— Дрожишь? Холодно?… Как ты сюда попал? Перепугался? Ну, ничего… ничего… я тебя не оставлю тут, не бойся. — Сунув щенка за пазуху, он решительно зашагал из сада. Мальчик чувствовал себя теперь не таким беспомощным. Все будет хорошо! Они с Михаем сделают то, что задумали.

Щенок перестал дрожать и, изредка повизгивая, тыкался холодным носиком в шею Илийки.

— Грейся и не хнычь. Не понимаешь? Теперь я твой хозяин и никто тебя не тронет. Только пойдем быстрее, а то холодно.

Дождь перестал, но капли, как слезы, все еще падали с деревьев. Небо, тяжелое и темное, опустилось к самым крышам. Стены домов потемнели от сырости. Если опять начнется дождь, лед на Днестре обязательно растает… И вообще нужно сейчас же идти на завод и вызвать Михая… Но как к таким ботинкам привязать коньки? На правом подошва совсем отстала… Да и коньки в подземелье… За ними сбегать?

Холодно. Грудь немного согревает щенок, но спина и ноги совсем замерзли. Илийка побежал. Наконец, он добрался до подземелья.

Посадив щенка рядом, он счистил грязь с ботинок, веревкой привязал покрепче подошву и занялся коньками. Все четыре-разные, но этот недостаток с лихвой окупался тем, что они хорошо направлены.

Наконец все приготовлено, даже запасные веревки, если какая-нибудь на коньке перетрется. Неоконченную гравюру Илийка тоже взял с собой.

До конца рабочего дня оставалось еще часа два. Илийка долго ходил у ворот завода, заглядывая во двор. Но никто из знакомых не показывался. Тогда мальчик пошел вдоль каменной стены, отыскивая какую-нибудь щель, чтобы заглянуть внутрь. Ему повезло: камень в одном месте был вынут. Прильнув к отверстию, Илийка увидел угол котельной. У ее дверей стоял Антон и, посматривая на небо, курил. Илийка окликнул его.

— Позовите, пожалуйста, Михая. Он, правда, работает, но…

— Ладно, работа не волк — в лес не убежит, — усмехнулся Антон, направляясь к двери цеха. — Я бы сам от нее убежал в лес, да там есть нечего.

Вскоре, опасливо поглядывая по сторонам, к забору подкрался Михай и зашептал, хотя никого поблизости не было:

— Я так и знал, что это ты. Что случилось?

— Потом расскажу, а сейчас перелезай через забор — мы сегодня бежим!

— Как бежим? Ты с ума сошел, что ли? Я ведь работаю. Подожди, потом обо всем поговорим.

Мы бежим сейчас, — сурово повторил Илийка. — Понял? Лезь через забор.

— Но послезавтра получка. Что же, пропадать деньгам?

— Какой ты нудный, Михай, — возмутился Илийка. — Тут судьба наша решается, а ты — деньги! Ну, отец за тебя получит. Идем скорей к Днестру, пока лед не растаял. Дождемся темноты и туда…

— А коньки? — ухватился за первый попавшийся предлог Михай.

Но Илийка тут же разочаровал его.

— И коньки, и веревки — все со мной.

— Но как можно так, сразу? Нельзя, никак нельзя, — тянул Михай. Не в его характере было принимать такое поспешное решение. Да и все путешествие до сих пор представлялось ему затеей интересной, но маловероятной.

Но Илийке не так-то легко было возражать, и, тяжело вздохнув, Михай, как всегда уступил.

— Перелезай через забор! Скорее!.. — торопил товарищ.

И когда Михай, перебросив через стену ногу, застыл раздумывая, Илийка, не дав ему опомниться, потянул вниз.

— Скорее!

Щенок, обогревшись, высунул нос из-под куртки.

— Ты и собаку с собой тащишь? — удивился Михай. — Откуда она взялась?

— Нашел.

— Оставь здесь. Не брать же ее в Россию.

— А где я оставлю? — рассердился Илийка. — Ну, скажи, где?

— Ну, здесь. Где-нибудь…

— На улице бросить? Скажешь тоже. Щенок не помешает.

Они миновали окраину и очутились в поле.

— Идти тяжело, — пожаловался Михай, с трудом вытягивая, ноги из вязкой земли.

— А ты вот так встряхни, — посоветовал Илийка и резко выбросил ногу вперед. Комья влажного чернозема полетели в разные стороны. Михай проделал то же, но чуть не сел в грязь.

— Давай возьмемся за руки, легче будет идти, — предложил Илийка. Он уже не чувствовал холода и думал только о том, как быстрее добраться до Днестра. Бегом бы пуститься, да плохая дорога.

— Только не оглядывайся, — говорил он Михаю. — Будем у самого бережка кататься, а потом выберем минутку и — пошел на ту сторону! Главное-не бояться.

— А если стрелять начнут?

— Все равно не бойся. На коньках никакая пуля не попадет, — уверенно говорил Илийка.

— Хоть бы скорее уже там быть, — вздохнул Михай. — А если вдруг конек потеряю или веревка лопнет, что тогда?

— Что бы ни случилось — бежать, бежать вперед. Понял?

— Понял. Смотри, Илийка, как быстро тает снег!

На дне оврага, мимо которого они шли, пробивалась тонкая струйка воды. Снег на южном склоне потемнел, стал ноздреватым и рыхлым.

— А ты говорил — подождем! Того и гляди, весна нагрянет, — озабоченно проговорил мальчик и пошел быстрее.

Михай, тяжело дыша, с трудом поспевал за ним.

— Держись за меня, — повернулся к товарищу Илийка.

Он был полон сил. Горести, беды-все позади. Он шагал и шагал…

Незаметно стемнело. Тучи заволокли небо. Все вокруг приняло грязный угрюмый вид. Ничего! Там, за курганом, поворот к реке.

— Можешь себе представить, что будет завтра? — стиснул руку товарища Илийка. — Сейчас спустимся к Днестру, а потом…

Вот и курган. Мальчики круто повернули вправо и замерли, потрясенные: река потемнела, вздулась. Лед потрескался. Посредине тянулась широкая, длинная полынья.

Илийка опустился на мокрую землю, в отчаянии глядя на тот берег. Какой недосягаемой была впереди земля, затянутая дымкой тумана!

На том берегу зажигались огни. Их было много-много — и в домах, и на улицах села. Большой новый дом вырос за эту зиму, а вот и второй. Что в этих домах? Школа? Театр? Сколько огней! Так близко они, эти живые огоньки, мигают, будто зовут к себе, и так они далеко…

Михай беспомощно топтался возле друга, не зная, как его утешить.

— А может, переберемся? — сам не веря своим словам, нерешительно проговорил он.

Илийка молчал.

— Может, переберемся? — еще безнадежнее повторил Михай, потянув приятеля за рукав.

Илийка резко отдернул руку, так что щенок взвизгнул и завозился за пазухой.

— Ну, не горюй, в следующем году убежим.

— Ждать? Я не могу, не хочу больше!..

— Уже весна наступает. Там скоро машины начнут пахать. Сильные они, эти машины. Правда? — проследив за взглядом товарища, мечтательно произнес Михай.

Но Илийка не отвечал. Он даже не слушал друга.

А тот не отставал:

— Пойдем, наконец. Опять дождь пошел, промокнем. — Михай потянул Илийку за руку.

— Пусти! — оттолкнул его Илийка. Он медленно встал и, опустив голову, побрел прочь от реки.

Михай плелся за ним. Он то и дело терял равновесие, падал, молча выбирался из вязкого месива. Его пугало молчание товарища.

— Ну, не молчи, Илийка, — в который раз повторял он. — Мы убежим, обязательно убежим, даю тебе слово, только не молчи.

— Как убежим, лед растаял! — наконец, отозвался Илийка.

— Ну, так что? На лодке проберемся, — не очень уверенно предложил Михай.

— Глупости ты говоришь! Где мы возьмем лодку? Да и стража заметит.

— Ну, тогда вплавь. Прямо через Днестр, — храбро предложил Михай, хотя у него от одной этой мысли мурашки побежали по спине.

— Переплыть Днестр, — оживился Илийка. — Но ты ведь плохо плаваешь.

— Да. Никак не научусь, сколько ни пробовал.

— He беда. Я что-нибудь придумаю, и как только лед сойдет — убежим.

Михаю стало не по себе. Он хорошо знал друга. Если уж Илийка начал говорить таким тоном, он непременно добьется своего. Михай простить себе не мог, что завел этот разговор, и попробовал отступить.

— Лучше всего бежим летом, когда будет тепло… Я к тому времени плавать научусь.

— Нет! Убежим весной, — ответил Илийка. — Я ни за что здесь не останусь.

И как только он принял новое решение, к нему вернулись прежняя уверенность и бодрость.

Некоторое время они, молча, месили грязь.

Впереди показались огни города. Михай сразу вспомнил, что, беспечно поддавшись уговорам приятеля, убежал с завода за час до конца смены.

— Что делать? — вдруг остановился он.

— Бежать, конечно, — отозвался Илийка.

— Да я не про то. Что я скажу мастеру? Почему я с работы ушел?

— Придумаем.

— Теперь меня уволят без всяких разговоров, и пока мы соберемся бежать, отец узнает, что меня выгнали, и изобьет. Как же быть? — Илийка только пожал плечами. Подумаешь — ушел с завода. Они ведь все равно убегут. Он, Илийка, конечно, может переплыть Днестр, но как перетащить на ту сторону товарища?

Михай рассуждал иначе, и чем ближе они подходили к дому, тем хуже он себя чувствовал, продолжая твердить одно и то же об отце и о завтрашнем дне на заводе.

— Ты потерпи, — посоветовал Илийка, прощаясь. — Пусть только лед сойдет.

— А вода? Я ведь плохо плаваю…

— Ох, и надоел же ты мне! «А вода»… — передразнил Илийка.

Немного отойдя, Илийка обернулся.

— Скажи: ушел потому, что у тебя живот заболел! — крикнул он.

— Попробую, — отозвался Михай. — Только не поверят они…

Илийка подошел к дому.

Он забыл о том, что сегодня произошло в школе, совсем забыл. Ведь впереди было столько нового, хорошего. Теперь еще горше вспоминать о Стефанеску, Иордане. Совсем недавно он с радостью бегал в школу. А сегодня все переменилось. Что будет дальше? Что скажет мама, когда узнает? И как ей сказать? Она всегда повторяет: «будь послушным, будь покорным…» И он старался, для нее старался. Он и вчера смолчал бы Иордану, а сегодня учителю, если бы они говорили про него, но они сказали такое, что сразу забылись, все наставления мамы… А она ничего не захочет понять… Лучше совсем не рассказывать. Но она все равно узнает, завтра узнает, ведь в школу он не пойдет.

У крыльца, где Илийка прибил два колышка, а между ними железку, чтобы счищать с ботинок грязь, он надолго задержался.

Щенка лучше всего пока спрятать в старом сарае под плетеной корзиной. Нужно только завернуть потеплее. А рубашку Мариора потом постирает и маме ничего не скажет.

Щенок не хотел вылезать из-под куртки и жалобно заскулил. Наконец, Илийка решился войти в дом. Может, мама ничего не знает и спит уже…

Но Ануца не спала. Она сидела, привалившись спиной к остывшей печке, и даже головы не повернула, когда он вошел.

Илийка, ожидавший расспросов и упреков, чувствовал себя неловко. Он присел в стороне и начал сосредоточенно стаскивать ботинки.

Ануца взглянула на него, и мальчик, не вынеся безмолвного укора в ее глазах, проговорил:

— Я с Михаем был.

Опять наступило тягостное молчание. Знает мама или не знает, что случилось в школе, и почему она не спит? Ведь устала за целый день. Илийка чувствовал, что и он не уснет, если обо всем не расскажет.

— Мама, меня выгнали из школы… Ты знаешь? — прошептал он, не поднимая головы.

Ануца ответила не сразу.

— И что ты думаешь теперь делать? — спросила она со странным спокойствием. — Господин Стефанеску присылал за мной Иордана, а они — его отец и мать — нам дают кусок хлеба. Зачем ты это сделал? Господин Стефанеску кричал, сердился. И все слушали… все знают, что у меня нехороший сын, грубый… Как ты посмел нагрубить учителю? Ты упрямым, очень упрямый, а теперь стал грубым… Почему ты грубил? Отвечай!

Илийка вздохнул.

— Завтра попросишь прощения у господина Стефанеску, — устало закончила Ануца.

— Я не буду просить, — угрюмо проговорил мальчик.

— Нет, попросишь. Дети должны делать то, что им говорят старшие.

— Мама, но ведь ты всегда говоришь — лгать нельзя, а учитель… учитель говорил неправду. Да! Не смотри так, он все врет про русских.

Ануца молчала. Мариора, когда росла, была совсем другой, ее поругаешь — и делу конец. А с Илийкой всегда столько хлопот! Скажет такое, что не знаешь, как и ответить.

— Мама, почему Иордан, когда хочет обидеть, говорит «молдаван»? Почему, мама?

«Вот опять — почему, — подумала Ануца. — Ему обязательно надо до всего докопаться».

— Не забывай, что хозяева у нас румыны…

— И Михай румын!

— Я не говорю про тех, которые работают, они такие же, как и мы. Я говорю про богатых, они могут сделать с нами все, что захотят. Так суждено — бог послал нам крест, и мы должны нести его и не роптать.

— А я не хочу! Я не буду нести крест!

— Замолчи, негодный мальчишка! Грешно так говорить! — прикрикнула Ануца. — Завтра же будешь просить прощения, а то тебя исключат.

— Не пойду, — повторил Илийка, и две упрямые морщинки, совсем как у Мариоры, когда она сердилась, прорезали его лоб.

Ну что могла сделать Ануца? Ведь если мальчик не попросит прощения, его исключат. Когда его приняли в школу, ей казалось, что будущее Илийки уже обеспечено. Он всегда приносил хорошие отметки, был таким прилежным учеником. Ануца уже видела сына выбившимся в люди. А теперь все рушилось. Она уронила голову на стол и заплакала.

Боже милосердный, за что я так мучаюсь? Не вижу за работой света божьего, — сквозь слезы говорила она, — и вот благодарность. Я думала, ты станешь человеком, не будешь голодать, как мы. Кто, как не мать, хочет добра детям, а ты никогда не слушаешь.

— Не надо, мама, — повторял Илийка. Он готов был и сам заплакать. — Не надо… — Мальчик смотрел на шершавую, с узловатыми пальцами руку матери. Когда он вырастет, то не позволит ей так много работать.

Ануца подняла голову.

— Илийка, ведь ты же хочешь научиться рисовать, люди говорят, что из тебя выйдет художник. Но надо учиться. Надо пойти и извиниться, сынок.

— Я хочу научиться рисовать, мама, но я… не пойду… не могу…

— Уж лучше мне умереть! — И Ануца зарыдала еще сильнее.

Коснувшись согнутых вздрагивающих плеч матери, Илийка тихо проговорил:

— Хорошо, чтобы ты не плакала, мама, я пойду.

— Я знала, что ты меня послушаешь. — Ануца подняла залитое слезами лицо.

Илийка взял ее руку, прижал к щеке. Мама такая тихая, такая слабая, каждый может ее обидеть, а он, Илийка, не должен обижать. Он все для нее сделает. Скорей бы вырасти, зарабатывать деньги, заботиться о ней. Он попросит прощения и будет думать, что делает это не для себя, а для нее, тогда не так обидно.

Но когда утром Илийка проснулся и все вспомнил, то почувствовал, что, как бы он себя не убеждал, говорить с учителем будет очень, очень тяжело. Но мама ничего не должна заметить, пусть не знает, как горько ему выполнить ее просьбу. Ну, вот уже время идти в школу… Хотя бы Стефанеску заболел или уехал из города…

Илийка дошел уже до поворота, откуда оставалось всего четыре квартала до школы, как вдруг услышал позади себя крик:

— Илийка! Подожди, Илийка!

Не очень ловко перепрыгивая через лужи, его догонял Михай.

— Ты почему не на заводе? — удивился Илийка.

— Меня мастер послал отнести к нему домой мешок стружек. Я решил по дороге зайти к тебе.

— Я сейчас вернусь, только в школу схожу, — ответил Илийка, стараясь говорить бодро и непринужденно, чтобы друг не заметил, как он расстроен.

Но Михаю было не до этого. Он торопился выложить последние новости.

— Иляну вчера отвезли в хорошую больницу. За нее Кобыш заплатил, только он просил никому не говорить. Она поправится. Мама так рада!

— Я тоже очень рад.

— Слушай дальше, — продолжал Михай. — Никто даже не заметил, что я ушел с завода раньше.

— Это очень хорошо! — обрадовался Илийка. — Какие еще новости?

— Больше никаких. Да, еще: Ротару перевели в кочегарку, а Антона в цех. Антон сказал, что ему все равно, где работать, потому что везде одинаково плохо. Мастер очень рассердился. Вот и все. Побегу…

Значит, сестра Михая в больнице. Теперь она поправится, Хорошая девочка Иляна, только смешная. Она сама перешила платье своей матери — тетушки Дориану, да так, что один бок оказался длиннее другого. И шляпу Иляне смешную подарили — похожа на перевернутую вверх дном миску. И еще Иляна зачем-то цепляет на себя бантики. Бантики совсем не подходят к платью, на котором и так много латок. Но, несмотря на то, что сестра Михая такая смешная девочка, Илийке нравится с ней разговаривать.

Как, уже школа? Обычно до нее так долго идешь, а сегодня… Сейчас нужно подойти к Стефанеску. Илийка представил себе, как он это сделает, и от одной этой мысли кровь прилила к щекам.

Он долго вытирал о половик ноги. Потом нехотя побрел по коридору.

Как раз в эту минуту из учительской вышел Стефанеску. Теперь он важно двигался навстречу, глядя поверх головы Илийки, словно не замечая его. А мальчик никак не мог начать свои извинения. У него горели щеки и уши. Как трудно сказать первое слово!

— Господин учитель, — решился наконец он, — мама сказала, чтобы я… попросил у вас… прощения.

— А если бы мама тебе не сказала? — брезгливо опустив углы рта, процедил Стефанеску.

— Я не просил бы, — чистосердечно признался мальчик.

— Ты опять пришел грубить? — заорал учитель. — Твои отец тоже был грубиян и безбожник, ему нашли место…

— Не смейте говорить об отце… — высокий голос мальчика срывался, густые брови сошлись в одну линию, глаза потемнели. — Не смейте!..

Их окружили старшеклассники. Стефанеску не любили в школе, но никто не посмел бы с ним так разговаривать. Привлеченные шумом, подошли соученики Илийки. Одни слушали, пряча улыбки, другие хмуро: они не ждали ничего хорошего от всей этой истории.

Учитель схватил Илийку за руку и с силой потянул за собой.

— Ты сейчас станешь у столба позора! Я тебя проучу! Идем!

— Не пойду! — крикнул Илийка. — Пустите меня!

Он вырвал руку, отступил на шаг от учителя и, с вызовом глядя на него, громко сказал:

— Не боюсь! Все равно не боюсь вас!

— Ну, хорошо! — зловеще проговорил Стефанеску. — Иди домой. Ты будешь исключен из школы! Больше сюда не являйся!

Он повернулся и вошел в класс.

— Хорошо ты ему ответил, Илийка!

— Так ему и надо! — заговорили ребята.

— Так хорошо ответил, — подхватил злорадно Иордан, — что сразу из школы выгнали. — И Думитриу нырнул за спины товарищей.

Илийка почувствовал, что внутри у него что-то оборвалось.

Как, уже все кончено? Больше он не будет учиться? Не будет утром бежать в школу, не будет делать уроки? И завтра, и послезавтра, и всегда… Работать устроиться очень трудно… Что же будет? За что его выгнали? В чем он виноват?… Происходило что-то странное. Чем больше он убеждался в своей правоте, тем несправедливее обходились с ним окружающие… даже мама…

Для чего может пригодиться просмоленная рубашка.

Илийка держал сигареты в небольшом деревянном ящике, висевшем у него на груди. На внутренней крышке он вырезал фигуры курильщиков, пускавшие такие клубы дыма, словно прошел паровоз.

Мальчик уже несколько раз обошел тумбу, рассматривая еще мокрую от клея афишу.

Огромный бурый медведь, раскрыв зубастую пасть, вот-вот готов был разорвать на куски мужчину в желтой рубахе, который оборонялся от разъяренного зверя весьма ненадежной тросточкой. Илийка был уверен, что этот поединок не кончится добром. Дальше афиша обещала последнюю новику 1940 года-усовершенствованную карусель, знаменитых цирковых акробатов братьев Фе-реро и «мага и чародея», глотающего настоящие шпаги.

А интересно, наверное! В их городок ни цирк, ни зверинец еще ни разу не приезжали. Жаль, что не придется посмотреть поединок человека с медведем и мировых акробатов, ведь Илийки и Михая здесь уже не будет.

Илийка еще раз собрался обойти тумбу, но в этовремя прозвучал низкий, басистый гудок. Заводик небольшой и старенький, а гудок на весь город.

Из ворот выходили рабочие, и мальчик не очень уверенно начал:

— Сигареты! Кому сигареты?… — Первые дни он вообще стоял молча, стараясь спрятаться куда-нибудь подальше со своим лотком. Всякий раз, когда нужно было на глазах у всех предлагать свой товар, ему становилось стыдно. Илийка убеждал себя, что ничего плохого нет в торговле сигаретами. Но почему-то от этих рассуждений хотелось только скорей дождаться весны. Он был уверен, что переправится через границу.

— Дай-ка мне пачку, — окликнули Илийку. — Подожди, Митря, я куплю сигарет.

Илийка обернулся. Ну, конечно, Антон. Его голос всегда отличишь.

— Брось ты это курение, опять начнешь кашлять, — отговаривал его Митря Мадриган, очень смуглый подвижный жилистый юноша. — Лучше на цирк деньги отложим, там веселее, чем в твоем хоре. — И озорные искорки блеснули в его плутовских продолговатых глазах.

— Не пойду я в цирк. Ну, дай-ка мне пачку.

И Антон стал выбирать сигареты.

— Нет ли у тебя спичек? — спросил он.

Илийка молча протянул ему коробок, пристально глядя в тонкое, сухое лицо. У Антона смешной хохолок над высоким лбом, большие обведенные синими кругами темные глаза. Он будто прислушивается к чему-то внутри себя. Сильно вырезанные совсем прозрачные ноздри. Даже нельзя сказать, чем особенно выделяется лицо Антона, но от него не хочется отводить глаз и, раз увидев, нельзя забыть.

— Вы лучше всех поете, — сказал Илийка.

— Тебе нравится? — спросил Антон. Улыбаясь смущению Илийки, он взял из его руки коробку спичек и, держа сигарету тонкими слегка вздрагивающими пальцами, закурил.

— Конечно…

Мальчик не договорил. Не мог же он сказать, что в прошлом году летом они с Михаем иногда пробирались к самому окну Антона и, прячась в кустах смородины, слушали его пение.

— В воскресенье я видел… — Антон закашлялся. Стараясь совладеть с приступом, он стиснул в зубах сигарету. Но это не помогло, и Антон, выдохнув дым, продолжал кашлять.

Илийка с ужасом смотрел на сигарету, сжатую пальцами Антона. Ее кончик был в крови.

— Я тебя в воскресенье в церкви видел… — измученный приступом кашля, тихо продолжал Антон.

Илийка смотрел на его горящие щеки, на розовую слюну в углах губ и ему вдруг захотелось схватить за руку Антона, куда-то увести, что-то сделать для него, чем-то помочь, лишь бы ему стало лучше…

— Если хочешь, — сказал Антон, — приходи в следующее воскресенье, я буду петь…

— Ты уже два года поешь, — заметил Митря Мадриган, — но лучше тебе не стало, а до бога там недалеко — мог бы помочь, да не хочет. Вот ты сохнешь да кашляешь. Курить надо бросить.

— Теперь это уже неважно, — безразлично проговорил Антон и, уходя, дружески кивнул Илийке.

— Мальчик, ты что, оглох? Пачку сигарет, — потребовал маленький человечек, чем-то напоминающий крысу. Илийка обернулся и узнал мастера цеха. — Получи! — тот бросил деньги в ящик.

— Еще три лея, — сказал Илийка, взглянув на монету.

— И этого хватит. Знаешь же, что твоя сестра у меня работает, — небрежно проронил мастер.

Илийка растерянно посмотрел ему вслед.

— Вот жулик! Родился он таким жуликом или потом сделался? — возмутился Михай, со стороны наблюдавший, эту сцену. — Сколько же тебе сегодня останется?

— Два лея, — ответил Илийка.

— Почему опять так мало?

— У одного не было денег.

— И ты поверил в долг?

— Да.

— Но он тебе не вернет денег. Считай! их потерянными. Разве можно давать в долг?

— Но я не мог не поверить. Ему так хотелось закурить. Знаешь, Михай, я кое-что придумал, — таинственно сообщил Илийка. — Приходи вечером в подземелье.

— Что придумал? Как перебраться через Днестр?

Илийка кивнул. Собственно, он еще ничего не придумал, но до вечера ведь далеко.

— Так я пойду. Встретимся, как стемнеет, — крикнул уже издали Михай.

Он пустился по улице бегом, едва не сбив с ног идущую на завод мадам Думитриу.

— Нахал! Хулиган! — взвизгнула чопорная дама и замахнулась на Михая сумкой. Но тот, увернувшись, побежал дальше.

Увидев Илийку, госпожа Думитриу приблизилась к нему.

— Хоть ты и очень плохо поступил с Иорданом, но я тебе это прощаю, жалея Ануцу, — заговорила она своим обычным елейным тоном. — Ты дружил с моим сыном, а теперь продаешь сигареты. Это ужасно! Как Ануца несчастна!..

Мадам Думитриу говорила не торопясь, поминутно охая, а слово «несчастна» она произнесла с особым выражением, подняв глаза к небу, и даже коснулась кружевом платка левой ноздри.

— Ты должен стать примерным мальчиком. Ради Ануцы я с удовольствием тебе чем-нибудь помогла бы. — Мадам повысила голос в надежде, что ее кто-нибудь услышит. Но рабочие проходили мимо, не обращая внимания на болтовню барыни.

Илийка недоверчиво взглянул на нее. Все это пустые разговоры. Делать-то ей нечего. А вдруг она в самом деле поможет? И он заметил:

— Пусть господин Думитриу меня на завод возьмет.

Мариора его просила, и мама тоже. Но он не хочет. Попросите вы.

Мадам Думитриу ответила очень поспешно и гораздо тише:

— Видишь ли, я бы с ним поговорила, но я в дела мужа никогда не вмешиваюсь. Ты не унывай, мой милый, — скороговоркой закончила мадам и поторопилась уйти.

— Как идет торговля, мальчуган? Скоро свой магазин откроешь? — громко спросил подошедший Ротару, с улыбкой рассматривая самодельный ящик для сигарет.

— Скоро! Как только разбогатею, — отшутился Илийка.

— Послушай-ка, мальчуган, — уже серьезно заговорил старик. — Это занятие не для тебя. Поговори-ка с Петрей Кобышем насчет работы. Он мне помог и тебе поможет. Тогда и торговлю можно бросить. Через недельку Петря вернется из Бухареста.

— Хорошо, я поговорю, — обрадовался мальчик.

— Ну, дай-ка мне пачку, — попросил Ротару, — вот тебе деньги. Ты что-то редко заходишь, — улыбнулся старик, незаметно подсовывая сигареты обратно в ящик. — Позвал бы тебя сказки слушать, да ты ведь занят.

— Я приду, мош Ротару, обязательно приду.

— Приходи. — И старик зашагал дальше.

Илийка еще немного постоял у завода. Рабочие расходились, и пыльная площадь все больше пустела. Мальчик обогнул ее и пошел по улице, заселенной мелкими ремесленниками. А вдруг кто-нибудь наймет на работу. Ему так хотелось принести матери несколько лей. Он даже зашел в две-три лавчонки, но везде его удивленно оглядывали и отвечали, что у них самих не больно много работы.

Илийка уныло брел дальше. Нет, никому не нужна была его помощь. За жалкими кое-как застекленными окнами согнувшись сидели люди. Они не обращали никакого внимания на то, что делается на улице.

Лавчонки лепились одна к другой. В них часовщик мирно уживался с сапожником, портной работал рядом с креслом парикмахера, а фуражечник — со столяром. Это было не очень удобно, ио выгодно: меньше приходилось платить арендной платы за клетушку и, кроме того, открыв лавочку утром, можно было закрыть ее поздно вечером. Один из этих ремесленников мог отлучиться по своим делам, н в случае, если появлялся заказчик, eгo товарищ по лавочке был на месте и принимал заказ — ведь каждый из них был осведомлен о делах соседа не хуже, чем о своих.

Среди старых, полустертых вывесок выделялась одна, гласившая, что здесь механик «производит ремонт автомобилей, велосипедов, радиоприемников, швейных машин и других предметов». В подтверждение был изображен горбатый автомобиль и что-то среднее между велосипедом и мясорубкой.

Но «другие предметы» были, очевидно, основном занятием механика. На полках его прокопченной мастерской стояли старые примусы, кастрюли без ручек или без дна, ржавые корыта и помятые тазы. Из помещения тянуло густым запахом разогретой смолы.

Илийка задержался у дверей, раздумывая, почему так странно выглядит на вывеске автомобиль. Хозяин, паявший котелок, заметив мальчика с лотком, вышел из лавки, чтобы взять сигарет.

— Что, нравится мой цех? — спросил он с нотками гордости в голосе.

Илийка кивнул.

— А вы автомобили тоже чините? — в свою очередь поинтересовался он.

— Чиню.

— Какие?

— Пока никаких, но если б нужно было, починил.

— А зачем вам горячая смола? — допытывался Илийка.

— Крышу надо починить, протекает. Весна… — И он улыбнулся. Сахарно-белые зубы блеснули на его прокопченном лице.

— А разве смолой можно?

— Ну, не просто смолой, возьму тряпок, просмолю и положу на крышу, вот вода и не. будет на голову капать.

Внезапно Илийку осенила мысль:

«Посмолить тряпку… рубашку, например… Она воду не пропустит. Это может помочь перебраться через Днестр. Надо подумать…» Он быстро пошел дальше. Но его догнал механик.

— Что же ты денег не берешь? Эх ты, торговец!

Едва он успел спрятать деньги, как выскочившая из дверей шляпной мастерской девочка, толкнув его, чуть не перевернула ящик с сигаретами.

— Потише! — не очень вежливо предупредил Илийка.

— Какой сердитый, — нараспев сказала девочка и рассмеялась.

Он поднял глаза и узнал Иляну, сестру Михая.

— Здравствуй, — проговорил Илийка, пряча ящик за спину. Поздно: она, конечно, видела, что он торгует сигаретами.

Илийке стало так жарко, что пот проступил на лбу.

Будто не замечая ящика, Иляна сказала:

— Пойдем, я должна отнести этот заказ мадам Думитриу.

— Ее, кажется, нет дома, — проговорил он, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Я подожду, пока она вернется. Погуляю по улице. Смотри, какой хороший день сегодня, а у нас в мастерской так темно и сыро. Ты любишь, когда пахнет весной?

— Ты тоже заметила? — оживился Илийка. — Меня Мариора однажды засмеяла, когда я сказал, что пахнет солнцем.

— Ты хорошо сказал, Илийка. Может быть, завтра задует ветер, выпадет снег, но все равно уже весна.

Она протянула тоненькую бледную руку и поймала на ладонь несколько тяжелых капель, упавших с крыши.

— Когда приходит весна, о чем ты думаешь, Илийка? Тебе не хочется убежать изторода в поле, в лес, смотреть, как пробивается зеленая травка, как птицы устраивают гнезда, искать подснежники? Это смешно, правда?

— Нет, говори еще. Мне тоже сейчас захотелось пойти в лес. Только это у вас, в кодрах, леса, а здесь что — рощицы маленькие.

— А потом, — продолжала задумчиво Иляна, — мне грустно делается, когда я подумаю, что всегда буду сидеть в этой темной мастерской. У нас есть пожилые женщины, у них здесь вся жизнь прошла.

Иляна изредка поглядывала на своего спутника, видимо, не решаясь о чем-то спросить. Так молча, они прошли еще несколько шагов. Наконец, она заговорила:

— А как же школа?

— Исключили, — опустив голову, признался мальчик.

— Как жаль! Ты не будешь художником, Илийка!

— Буду. — Он взглянул на нее и упрямо повторил: — Буду художником.

— Но как? Ведь ты теперь не учишься.

— Ну и что? Все равно буду.

— Мальчики счастливые, — мечтательно сказала Иляна, забрасывая за спину черную косичку. — Они становятся мужчинами и могут быть даже докторами, если им удается. А девочки нет. Я научусь делать — шляпы, но я всегда буду бояться, что сделаю как-нибудь не так. Они такие сердитые, эти заказчицы.

— Ты их не бойся, — посоветовал Илийка. — Ты никого не бойся.

— Не могу, — тихо проговорила девочка. — Они так хорошо одеты. Я почему-то боюсь тех, которые хорошо одеты.

Прощаясь, она намеренно старалась не смотреть на ящик с сигаретами. Илийка был ей за это благодарен.

— До свидания, Иляна. Не бойся никого. — И он помахал ей вслед рукой.

Иляна два дня тому назад вернулась из больницы. Илийка думал, что она там набралась сил, стала румяной, здоровой. А оказывается Иляна выглядит еще хуже, чем раньше. Как будто у нее одни большущие глаза на худеньком личике с острым, как у козочки, подбородком. Найти бы хорошую работу и сказать Михаю: вот деньги, покупан своей сестре молоко. Но работы нет.

Каждый день ходит он и спрашивает… и никто его не берет. Никому он не поможет. Ни дома, ни Иляне. Наоборот, мама и Мариора должны и на него зарабатывать. Остается одно — бежать. Скорее бежать туда, за Днестр. Потом он вернется знаменитым художником, и все будет иначе. Только бы убежать. Но как? Как переплыть Днестр?

Михай ни за что не переплывет. Вот если просмолить рубашку, сделать из нее пузырь, а рукава связать… Она выдержит Михая на воде, непременно выдержит.

Может, чем-нибудь помочь мастеру, который ремонтирует автомобили, кастрюли и примусы, тогда он даст немного смолы.

Блестящая голубоватая сосулька скользнула с водосточной трубы мимо носа Илийки и рассыпалась по земле десятком маленьких солнц.

Как быстро наступила весна. Скорее бы сдало тепло!

Днестр не так легко переплыть

— Я уже боялся, что ты не придешь, — сказал Илийка, вскакивая с гладкого камня, служившего им стулом в подземелье.

— Ну, что ты! Еще и восьми часов нет, — невозмутимо проговорил Михай. — Ох, Илийка, вода в Днестре, наверное, еще очень холодная,

— А ты не думай о воде, Михай. Вот твоя рубашка, только неси осторожно, чтобы не измазаться, смола еще не просохла. — Илийка протянул Михаю густо просмоленную рубашку.

— А помнишь, когда ты первый раз принес смолу, то думал, что нам одной баночки хватит. А потом и я носил, и ты носил, и все мало было.

— Не болтай и не оттягивай время, Михай. Как будто я не знаю, для чего ты это все говоришь! Надо идти, пора, — строго заметил Илийка, пряча на груди гравюру.

— Неужели ты решил все-таки сегодня? Почему именно сегодня? Давай подождем.

— Нет, раз решили, значит, нечего теперь раздумывать, — возразил Илийка. — Вот, возьми на всякий случай нож.

— Нож? Зачем? Ты думаешь, что он… нам… Может, лучше без ножа?

— Я ничего не думаю. Мы не гулять идем, а переходим границу! Бери.

Михай вздохнул, взял нож и нерешительно спросил:

— А может, все-таки завтра?

На этот раз Илийка даже не удостоил его ответом и молча пошел вперед.

За день земля хорошо прогрелась. Все вокруг зазеленело. Распустились каштаны, клены, и даже между камнями мостовой зеленела трава.

Мальчики шли торопливо, почти не разговаривая. Илийка босой — он решил оставить дома ботинки — пригодятся матери. Михай — в старых отцовских сапогах — с трудом поспевал за ним.

Солнце садилось в синие тучи, и оттуда вырывались оранжевые снопы света. Зарево постепенно отступало все дальше к горизонту. В последний раз вспыхнуло над самыми тучами кроваво-красное небо и погасло.

— Ночь будет темная, это хорошо, — негромко заметил Илийка. — Но если поймают, тверди одно: гоняли на водопой стадо. А спросят, почему так поздно у реки оказались, скажем, что уснули на солнышке.

Михай, не раз слышавший все эти наставления, только кивнул.

Стало прохладно, запахло рекой.

Мальчики свернули к старому заброшенному саду. Тонкий, чуть сладковатый запах разлился в воздухе. Цвела яблоня.

Илийка, коснувшись руки товарища, зашептал:

— Теперь будь осторожнее, тут всюду стража.

Они крались от дерева к дереву. Застывали на месте при каждом шорохе.

Наконец, почва под ногами стала мягче. Илийка определил: плавня недалеко.

— Снимай сапоги, — склонился он к самому уху товарища.

Близость опасности придала Михаю живости. Мигом сбросив сапоги, он, поминутно оглядываясь, пошел за Илийкой.

Было темно. Только справа, над самым горизонтом, в мутном облаке угадывался бледный диск луны.

— Хоть бы так все время было, — вздохнул Михай.

Внезапно Илийка стиснул его руку и резко отпрянул назад. Ему показалось, что впереди кто-то притаился. Михай тоже отступил назад — и… наткнулся на что-то острое. «Штык!» — ужаснулся он и рванулся в сторону, но рука Илийки удержала его на месте. Оглянувшись, Михан увидел позади сук дерева.

Они долго стояли, затаив дыхание,_ не смея шевельнуться. Потом Илийка осторожно сделал шаг вперед. Михай последовал за ним. Потом еще шаг, еще и еще.

Из-за облака выглянула луна.

Перед мальчиками заиграл, заискрился Днестр. Забелели деревья, усыпанные снегом цветов, а по земле заплясали узорчатые тени.

Между садом и плавнями лежала освещенная луной поляна.

Илийка уже хотел выйти из-за дерева и переползти ее, как вдруг заметил неподалеку что-то белое и молча показал туда Михаю. На полянке сидел солдат.

Мальчики замерли за деревом.

Солдат, не торопясь, стащил сапог, что-то вытряхнул из него, снова надел. Потом, тяжело опершись о землю, встал и, прихрамывая, пошел вдоль берега.

Илийка лег, товарищ последовал его примеру, и они поползли, не отрывая лица от холодной, влажной травы.

Луна то скрывалась за облаками, то появлялась, словно ныряла в волнах. Как только она всплывала, ребята замирали: а вдруг за ними уже следят? Тихо подойдут и схватят обоих… Тут не скажешь, что гоняли стадо на водопой.

Обострившийся слух воспринимал малейший шорох, но как определить, Михай ли нечаянно задел сухую ветку, зверек ли пробежал, или подходит кто-то чужой?

Илийка боялся поднять голову, ему казалось, что они ползут уже очень давно, ползут совсем не в ту сторону. Но он не поддавался этому чувству, продолжая двигаться вперед. Наконец, рука его коснулась сухого стебля камыша. Плавни. От мокрой, очень холодной земли его трясло.

Забравшись в камыш, мальчики присели на корточки и перевели дыхание.

— Холодно, — шепнул Михай и поежился.

— Сейчас поплывем.

— Окоченеем в такой воде!

— Замолчи ты! Услышат! Вода теплее. Здесь вязко и потому холодно, — привел не очень убедительный довод Илийка.

Михай тяжело вздохнул и стал старательно привязывать к поясу сапоги.

Даже теперь, в минуту опасности, Михай не забывал о том, что если его обувь утонет, придется ходить босиком. Тетушка Дориану дважды выдирала сапоги из рук мужа, когда он отправлялся в погребок. Укладываясь спать, Михай обычно клал их под голову.

«Только бы их не утопить», — подумал он озабоченно. Потом мальчики проворно надули просмоленную рубашку, связали рукава. Этот пузырь должен был удерживать на поверхности Михая.

— Ой, скорее бы… — едва слышно вздохнул Михай.

— Холодно только сначала, а потом ничего, — утешил Илийка. — Только не ной.

— Не ной, не ной, — еле слышно прошептал Михай. — Утону, и рубашка твоя дурацкая не поможет.

— Замолчи, услышат! — Илийка расстегнул куртку и достал две пустые высушенные тыквы, связанные веревкой.

Михай повесил их на шею, пропустил веревку пол мышки так, что тыквы оказались у его лопаток.

Вот уже все готово. Скоро осуществится их мечта. Они будут на том берегу. Но Илийке почему-то сделалось грустно. Он и утонуть боялся, и пограничных солдат боялся. Но совсем не потому было так больно, словно его сердце придавили камнем… Если честно признаться, жаль оставлять маму и Мариору.

Илийка всегда мечтал о том времени, когда сможет помогать матери. И вместо этого он убегает от нее. «Может, остаться?» — мелькнула робкая мысль. Он старался думать об отце, о скорой встрече с ним, заглушая тоску по родному дому.

Он убежит, чтобы потом вернуться совсем другим Илийкой, взрослым, ученым. Он увезет маму и Мариору. Но для этого надо сначала убежать в Россию. Дома он им ничем не поможет…

— Пойдем. — Илийка подавил вздох.

— Вернемся… Лучше в другой раз, — схватив друга за руку, зашептал Михай.

— Эх, ты! Сам согласился, я ведь тебя не заставлял…

— Ну и что ж? Можно ведь передумать.

«Наверное, Михай тоже думает о своем доме…» Илийка нерешительно остановился. А что если они никогда не вернутся, не увидят своих близких? Может, не нужно тащить Михая за собой? Илийка наклонился к самому уху друга и спросил:

— Тебе жалко уходить из дому? Да?

— Жалко… — всхлипнул тот.

— И мне… Но мы вернемся… обязательно вернемся… Идем…..

— Ну, раз ты так хочешь… — покорно вздохнул Михай, — я от тебя не уйду. Вместе уж… что ни случится…

— Вместе ничего не страшно. Держись за мой пояс, Михай. — Илийка пошел вперед, стараясь, чтоб грязь поменьше чавкала под ногами.

Скоро вода достигла колен. У Михая от холода даже зубы стали стучать.

Дно делалось все менее илистым, камыш — все реже, зыбь — все ощутимее. Она обжигала тело, и судорога сводила пальцы ног.

Илийка стиснул зубы. Он никогда не думал, что холодная вода может причинять такую боль. Казалось, она проникала внутрь, замораживала кровь и одновременно жгла огнем, ломала кости.

— Поплыли, — сказал Илийка, погружаясь в воду. И сразу ему мучительно стиснуло грудь и горло. Он не мог ни вдохнуть, ин выдохнуть. Словно его чем-то резали внутри. Пересилив боль, он повернулся к товарищу и шепнув: — Держись! — поплыл. Мелкие частые волны били в лицо. Когда он вдыхал воздух, ледяная вода попадала в рот, забивала дыхание.

Они плыли очень медленно. Вода, густая, холодная, будто нарочно не пускала их дальше.

Только на десять метров отплыли они от берега, когда послышался крик:

— Кто там?

Илийка поплыл быстрее, бесшумно, с головой зарываясь в воду. Что-то ударило в глаза, и впереди легла желтая полоса света. С берега освещали реку прожектором. Будь он один, мальчик нырнул бы поглубже и выплыл далеко за светлой полосой, но рука Михая, который совсем перестал плыть, цепко держала его за пояс, тянула назад. Свет приближался.

— Поворачивай, — шептал Михай, дергая Илийку за ремень. — Слышишь, поворачивай!

— Нет. Будем плыть.

— Поймают…

— Не полезут в такую воду.

Но тут свет ударил в щеку Михая. Он в страхе погрузил голову в воду. Свет скользнул мимо.

С берега послышалась команда. Загремели выстрелы — будто множество камешков посыпалось в воду.

— Стреляют! — Михай в ужасе тащил товарища за собой. — Скорее, туда, в сторону. Скорее… Убьют…

Где-то застрекотала моторная лодка. Илийка повернул вправо. У Михая от резких движений лопнул ветхий рукав просмоленной надутой пузырем рубахи… Она сжалась, и течение сейчас же отнесло ее в сторону.

— Помоги… Я не могу… Глубоко. Помоги же! — молил Михай.

Сапоги у пояса, полные воды, тянули его вниз: маленькие тыквы не могли удержать на поверхности. Голову Михая накрывала частая волна.

Илийка пырнул под Михая и, приподняв над водой, толкнул к берегу. Михай схватил его за шею.

Сильные пальцы сдавили горло Илийки, он почувствовал, что задыхается. Оба пошли ко дну. Еще минута — и больше нм не выплыть. Никто не узнает, куда они делись… Собрав последние силы, Илийка оторвал руки Михая от своего горла.

Отчаянным рывком он вынырнул на поверхность и глотнул воздух. Голова Михая показалась над водой. Илийка толкнул его вперед, подплыл н снова толкнул.

— Дно, — прохрипел Михай, выплевывая воду. Взявшись за руки, они выбрались на берег и притаились.

Свет фонарей метался по поверхности реки, то приближаясь, то отдаляясь. Вынырнув из темноты, вдоль берега промчалась моторная лодка.

— Сюда! — шепнул Илийка, увлекая товарища в камыш. — Они там ищут. Бежим!

И, не выпуская руки Михая, побежал.

Они мчались, не разбирая дороги, натыкаясь на кусты. Спотыкались, падали, снова бежали…

Окончательно выбившись из сил, Михай свалился. Илийка прижал руки к груди. Сердце так колотилось, что, казалось, далеко вокруг слышны его удары.

— Пойдем, Михай, — наклонившись, прошептал он, да так и застыл: он услышал отдаленный лай.

— Кажется… — Все еще надеясь, что ему показалось, Илийка умолк. Лай теперь донесся явственно. — Сторожевые овчарки. Бежим!.. — крикнул мальчик.

Михай тоже слышал о пограничных овчарках, которые могут загрызть человека насмерть. Он с трудом-поднялся, и они побежали, напрягая последние силы.

Но лай все приближался.

Как назло, луна выплыла из-за туч. Стало совсем светло.

Михай спотыкался на каждом шагу.

— Не могу… не могу… — еле выговорил он н, оступившись, упал.

— Михай! Вставай, Михай! — затормошил его Илийка.

Но товарищ, попытавшись подняться, обессиленный, опять опустился на траву.

Тогда Илийка схватил с земли хворостинку и повернулся, ожидая нападения. Собака прыжками настигала их. Она была уже в десяти шагах от мальчиков. Из раскрытой черной пасти свешивался набок язык.

Чуть пригнув голову, она с разбегу прыгнула на Илийку, но мальчик ткнул ей в морду колючей хворостиной. Собака с лаем отскочила, потом бросилась опять. Он отбивался, увертывался, но оружие сломалось, и он увидел перед собой два страшных круглых глаза, раскрытая пасть обдала его горячим дыханием. Собрав все силы, Илийка оттолкнул от себя собаку. Зубы ее щелкнули у самого горла мальчика и впились в плечо.

— Загрызет! — вскрикнул Михай, подымаясь с земли. Забыв об усталости и страхе, он выхватил из-за пояса сапоги, тяжелые и мокрые, и загородил собой Илийку.

Собака рыча отступила, готовясь к новому прыжку. Илийка прикрывал руками горло.

— Сюда, Волк, сюда! — послышался чей-то голос.

— Из-за кустарника вышла темная фигура. Сердито ворча, собака поплелась ей навстречу.

— Что вы тут делаете? — спросил человек, подходя к мальчикам.

— Заблудились… Пасли стадо и заблудились, — сбивчиво забормотал Михай.

— Врешь! — пробасил человек, останавливаясь около него. — Все врешь. А ты что скажешь? — обернулся он к Илийке.

Брюки из бараньей кожи и длинная палка обличали в нем пастуха. Врать старому чабану насчет стада было смешно, я мальчик ответил:

— Мы тут гуляли…

— Гуляли?! Хорошее время и место выбрали для прогулок! Ну-ка, пойдем! — Он схватил Илийку за плечо так, что тот вскрикнул.

— Чего кричишь?

— Собака укусила, — ответил за него Михай.

— А зачем бежал?

Мальчики промолчали.

— Сильно укусила? Ну, пойдем ко мне, там посмотрим. И чего это ты такой мокрый? — Пастух провел рукой по куртке Михая. — И он тоже. А дождя-то и не было.

Они молча стояли, не зная, что ответить.

— Пастухов тут я всех знаю, а таких что-то не встречал. У Днестра стреляли… Ну, да это не мое дело. Идем, обсушитесь, — решительно закончил старик и пошел вперед.

Михай поплелся за ним. Илийка старался не отставать. Ныла рана. Резкий ветер, казалось, пронизывал до костей, мокрая одежда противно липла к телу. Если бы не старик, Илийка остался бы лежать здесь, посреди поля, до того болели израненные ноги, до того он устал.

Но, к счастью, идти пришлось недолго.

Возле шалаша еще тлели горячие угли. Через несколько минут у костра сушились мокрые вещи, а мальчики, завернувшись в овечий тулуп, обжигаясь, глотали горячую воду, закусывали кукурузными лепешками.

— Дай-ка приложу листья, — говорил старик, осторожно вытирая подорожником рану на плече Илийки.

— И так пройдет, — вяло уверял мальчик.

— Вот приложим, тогда пройдет. Вы немного поспите, а к рассвету я вас на дорогу выведу.

— Только Волка своего здесь оставьте, — уже засыпая, бормотал Илийка.

Ему показалось, что он только-только закрыл глаза, а старик уже будит их. Плечо так разболелось, что Илийка с трудом натянул успевшую подсохнуть одежду и, хромая, вышел из шалаша вслед за Михаем и чабаном.

Когда, дружелюбно помахивая хвостом, навстречу бросился Волк, Михай отпрянул.

— Не бойся, теперь он не тронет. Ну, с богом, в дорогу, беглецы, — позвал мальчиков старик и пошел вперед.

Туман затопил лощины. Светало.

Чабан вывел их на тропинку и прощаясь сказал:

— Там дальше будет дорога. Вы ее сами отыщете.

— До свидания, дедушка. Спасибо вам за все, — поблагодарил Илийка.

— Не за что, ребятки… Только скажу вам: малы вы еще, чтобы на такое идти. Подрастите… Могло куда хуже обернуться. Уж насмотрелся я на все это…

— О чем вы, дедушка? — не понял Михай.

— Сами знаете, о чем. Вот. Подрасти надо, а там — дело ваше… Ну, с богом!

Старик со своим Волком остался стоять, глядя вслед уходящим.

Туман поднимался над землей большими облаками, и мальчики казались беспомощными, утонувшими в нем.

— Не сбились бы с тропинки…

Но вскоре потянул ветерок, разметал белесую мглу. Порозовело небо, и зоркие, как у степного орла, глаза чабана различили две маленькие фигурки. Они быстро удалялись по широком дороге, освещенной утренней зарей.

Илийка выручает Петрю Кобыша из беды

Уже несколько дней Ануца не приходила домой: у Думитриу большая стирка. Илийка убрал комнату, разогрел Мариоре ужин. Прикрыв миску с супом дощечкой, он поставил ее на еще теплую плиту и по привычке заглянул в окно, рассчитывая увидеть друга. Но Михай не показывался. Все эти три дня он болел: простудился, видно, в холодной воде Днестра.

А Михай был очень нужен. Через месяц Мариоре исполнится двадцать лет, и Илийка решил подарить ей браслет. Он, правда, очень дорогой. Ну, ничего, они с Михаем что-нибудь придумают…

А после дня рождения Мариоры вода, в Днестре уже потеплеет. Только надо придумать самый верный способ переправы на ту сторону. Михай не переплывет Днестр, если даже вместо воды будет теплое молоко.

Что же делать? Илийка ходил по комнате и все думал, думал… Останавливаясь, долго смотрел на щенка, который, свернувшись калачиком и изредка вздрагивая, спал на полу. И опять ходил, ходил…

Если достать толстое бревно, Михай, пожалуй, переплывет Днестр. А стража?!

Рассказать Петре Кобышу? Он обязательно поможет. Правильно. Надо разыскать Петрю.

Илийка вышел на улицу. Вечер стоял тихий и теплый. Совсем недавно на ветках пробивались смешные, острые листочки, а сейчас из-за заборов тяжело свешивались душистые грозди сирени.

Вскоре Илийка очутился неподалеку от дома, где снимал комнату Кобыш. Хозяин особняка был в Бухаресте, а Петря жил в пристройке, с окном на улицу. Илийка подошел ближе. Кобыша, конечно, нет дома. Но он скоро вернется с завода.

Илийка стоял в нерешительности — подождать или уйти? — и рассматривал гнездо ласточек в углу над окном у Петри. Вот, если б птицы свили гнездо и у его окна. Хорошо было бы приучить их. Учат же попугаев разговаривать, а голубей носить почту… Потом внимание Илийки привлекли двое мужчин, остановившихся у калитки. Один из них стал медленно прогуливаться по дороге, другой вошел во двор. Илийка увидел его в комнате Кобыша. «Это, наверное, его друзья», — подумал мальчик и еще внимательнее осмотрел того, что гулял по улице. Он был высок, а голова казалась непомерно маленькой. На сморщенном землистом лице выделялся огромный нос, похожий на клюв птицы. На лбу белел шрам, изогнутый подковой.

Чего это они ходят прямо как заговорщики? При них, конечно, с Петрей поговорить не удастся. Лучше встретить его у завода.

Илийка заторопился, боясь опоздать и разминуться с Кобышем. Пришел он вовремя. Широкая призаводская площадь начинала наполняться людьми.

Вскоре в воротах завода показался Кобыш. Вытирая на ходу руки паклей, он торопливо пересекал площадь.

— Здравствуйте, Петря, — улыбнулся Илийка, показывая свои широкие и по-ребячьи редкие зубы. — Я вас сразу увидел.

— А, это ты, охотник! Здравствуй!

— Вы торопитесь?

— Я должен за изоляционной лентой сходить, а то позже магазин закроют. Ну, рассказывай, как дела? Ты, говорят, в Африку уезжал охотиться? Только Мариора что-то забыла — не то за слонами, не то за львами, — смеялся Петря.

— Мариора перепутала, не за львами я ездил охотиться, а за тиграми, они мне куда больше нравятся, — поддержал шутку мальчик. — Один даже лизнул меня в плечо. Илийка отдернул ворот рубашки и показал заживающую рану. — Я все расскажу, только потом, а то теперь вам надо домой.

— Почему домой? — удивился Петря.

Илийка таинственно сообщил:

— Вас ждут ваши товарищи.

— Товарищи? Дома?

Кобыш отвел мальчика в сторону, остановился за большой афишной тумбой, той самой, с которой скалил зубы бурый медведь и улыбался смельчак в желтой рубашке.

Но Кобыш даже не посмотрел на эти рисунки. Видно, сообщение Илийки его взволновало.

— Какие товарищи? Объясни толком, — попросил он.

— Ваши, конечно, — понизил голос Илийка и многозначительно посмотрел на Кобыша.

— Дома, говоришь? Как они одеты? Что делали? Илийка рассказал все, что видел.

— Так… Значит, ждут… — пробормотал Кобыш. — Ну, что ж, пусть подождут. — Мариора! — позвал он проходившую мимо девушку.

Та обернулась.

— Ой, я вас не заметила! И ты тут, Илийка? Не усидел дома? А я-то думала, ты мне ужин готовишь. — И она потянула брата за чуб, выбившийся из-под кепки.

— За мной пришли, — перебил ее Петря.

— Как пришли? Откуда ты знаешь? — перестав смеяться, спросила Мариора, с беспокойством оглядываясь по сторонам.

— Илийка заметил двух шпиков. Вот что, — повернулся Петря к мальчику, — беги вперед и посмотри: там они еще или ушли. Потом возвращайся другой улицей в сад, я буду ждать. Только постарайся, чтобы тебя не заметили.

— Не заметят, Петря, ни за что не заметят! — И Илийка побежал по улице.

— Петря, смотри… — Мариора показала глазами на юркого человека, следившего из-за угла за воротами завода.

— Он нас видел? — настороженно спросил Кобыш.

— Кажется, нет. Но как только выйдешь из-за этой тумбы, он нас заметит.

— Я никуда не тороплюсь, Мариора.

— Но если сюда явится второй такой же тип, тебе не сдобровать.

— Хуже всего, если нас увидят вместе.

— Я подойду сейчас к нему, — решительно сказала Мариора, — заговорю ему зубы, а ты уходи.

— Позже сходишь к сапожнику, — попросил Кобыш.

— К сапожнику? Зачем?

— Туда придет мой товарищ. Ты скажешь ему «Ваш друг заболел. Не очень серьезно, но заболел».

— Понимаю, — кивнула Мариора.

Петря объяснил ей, как найти сапожника.

— Все сделаю.

— Теперь я тебя не скоро увижу? — прощаясь, Кобыш задержал ее руку в своей и тихо добавил: — Ну, или, Мариора.

Девушка выскользнула из-за тумбы и, поправив свои пышные волосы, подошла к юркому человеку.

— Здравствуйте! Вы ожидаете мою подругу? — услышал Петря ее звонкий голос.

— Ошиблись, я не знаю никакой подруги, — грубо ответил человек.

Мариора рассмеялась.

— Не притворяйтесь, я вчера вас видела с ней…

Дальше Петря не слушал. Мариора заслонила сыщика. Кобыш юркнул в переулок и торопливо направился к саду.

Илийка возвратился быстро. Он встретил Петрю в том самом глухом углу сада у канавы, где недавно нашел щенка. Оглянувшись по сторонам и не заметив никого, мальчик, тем не менее, заговорил шепотом:

— Все узнал. Тот, со шрамом на лице, спрятался в подворотне дома напротив, а другой — в комнате.

Илийка перевел дыхание: он туда и обратно бежал.

— Они тебя видели?

— Ну, я не маленький! Сам спрятался и ждал, пока они выглянут, — пояснил он.

Что им известно? Куда еще можно идти? Пожалуй, пока только на вокзал. А вдруг и там уже ждут?…

— Вам надо спрятаться, — убежденно сказал мальчик и потянул Петрю за рукав. Тот взглянул на него удивленно.

— Да, конечно, — рассеянно ответил он.

— И я знаю, куда. Есть такое место, где вас никто не найдет.

— Какое же это «такое место»? — улыбнулся Петря.

— Это наше подземелье, на пустыре. На самом деле это не подземелье, а большой погреб, но мы его так называем.

— Кто это — мы?

— Я и, конечно, Михай. Больше о нем никто не знает. Пойдем?

— Ну, что ж, посмотрим ваше «подземелье». Иди вперед, показывай дорогу, а я немного отстану.

Илийке не надо было повторять, он знал, как вести своего большого друга, чтобы их никто не увидел.

— Вот здесь! — торжественно произнес он, ткнув пальцем в дальний угол пустыря, заросшего густой травой. Среди высохшего прошлогоднего бурьяна зеленели кусты колючего барбариса, а у самого входа в подземелье старый пень ореха пустил нежную молодую поросль.

— Вы первый полезайте, а я покараулю.

Илийка чувствовал себя хозяином, отвечающим за безопасность гостя. Он убрал железо, закрывающее вход. И Петря послушно стал спускаться в погреб.

— Дайте огонька, — сказал Илийка, отыскав лампочку, сделанную Михаем.

Кобыш чиркнул спичкой и оглянулся.

— Так это и есть ваше подземелье?

— Да. Дальше будет просторнее. Только не ушибите голову о потолок. В одном месте балка прогнила и сломалась, — предупредил мальчик. — Нет-нет, она не обвалится, мы подперли ее доской.

— Ваше подземелье напоминает мышеловку, — рассмеялся Кобыш, продвигаясь дальше. — О, да тут совсем хорошо.

Правда, Петря должен был и теперь стоять, согнувшись, но это его не смущало. Илийка, польщенный, улыбнулся:

— Мне тоже здесь правится.

— Кто-нибудь сюда приходит? — спросил Кобыш.

— Нет. Вот уже полтора года, как мы нашли это подземелье, и о нем никто не знает, кроме меня и Михая.

— Какого Михая?

— Он у вас на заводе подручным слесаря работает. Сверлильный станок крутит. Брат Иляны.

— А знаю, знаю! Тихий паренек, с веснушками? — вспомнил Кобыш.

— Он не тихий, это только кажется. А веснушек у него, правда, очень много.

— Ты ему скажи, чтобы он пока сюда не ходил и не болтал ничего.

— Сейчас он болеет. И вы не знаете Михая! Он совсем не любит много говорить, — с жаром сообщил Илийка.

— Вот и хорошо! — Петря уселся на охапку сена. — Ну, Илийка, пока стемнеет, ты посиди здесь, а потом и тебе скажу, куда нужно сходить. Пойдешь?

— Еще бы. Петря! Я все сделаю.

— Ну, хорошо. А теперь расскажи, где ты тогда ночью пропадал. Мариора беспокоилась. Ты мои секреты знаешь, и я твои хочу знать.

— Ладно, я расскажу, только о себе, — понизил голос Илийка. — А вы не спрашивайте, с кем я был.

— Я вижу, ты не любишь называть имена друзей. Это мне нравится. Ну, рассказывай.

Илийка начал смущенно и скупо, а потом все более живо и обстоятельно стал рассказывать о событиях той памятной ночи.

— Значит, не получилось?

— Мы все равно убежим в Россию. Вы же сами мне говорили, как там хорошо. Я буду рисовать, у меня будут настоящие краски.

— Сначала нужно много учиться.

— Знаю.

— Скажи, а ты будешь жалеть, что оставил дом?

Мальчик опустил голову и тихо ответил:

— Может быть, буду.

Они помолчали.

— Но самоеглавное-там отец, — проговорил Илийка.

— Об отце — потом. Мне Мариора показывала деревца, что ты посадил у дома.

— Абрикосы, вишню и тополь, — с гордостью подтвердил мальчик. — Они вырастут, и мош Ротару будет сидеть в тени и рассказывать сказки.

— Но ты не увидишь, как вырастет твой тополек, а мош Ротару будет рассказывать сказки другим мальчикам. Ты навсегда уедешь от нас.

— Почему навсегда? Я вернусь, когда вырасту.

— Нет, Илийка, если ты уедешь из своего дома, то уже не вернешься. Подумай сам: взрослый человек должен иметь документы. Полиция поинтересуется, где ты раньше жил. Нет, так не получится.

Илийка задумался. Петря прав. Но как же можно уехать навсегда от мамы?… И тут в голову пришла хорошая мысль:

— Я приеду, когда у нас будет не так, — радостно проговорил Илийка, — ну… как в России. Когда прогонят Думитриу, и Стефанеску, и мастера, похожего на крысу.

— Иона Лунгу, — подсказал Петря.

— Да, и его… Я не знаю, как сказать, но это когда делается революция… — сбивчиво пояснил Илийка.

— Кто же станет делать революцию, если все уедут, как ты, а потом захотят вернуться на готовое? Само ничто не приходит, и революция тоже. Чтобы жить так, как живут в Советском Союзе, надо бороться. Ссыльные рассказывали, как боролись русские. Сюда раньше часто ссылали революционеров.

— Каких революционеров? Русских? — шепотом спросил Илийка.

— Да, и русских…

— А мой отец революционер? — мальчик пристально посмотрел на Петрю.

— И твой отец тоже революционер.

— Он в России? Иордан говорил, что мой отец в тюрьме, но я не верю ему. Врет он… Отец в России, правда?

Кобыш отвел глаза.

— Нет? — Илийка придвинулся к нему и умоляюще зашептал: — Скажите же, Петря? Скажите правду, и тогда мне легче будет найти его. Он убежал туда? Да?

Илийка жадно ловил взгляд своего старшего друга.

— Хорошо, ты это все равно должен узнать.

Илийка придвинулся еще ближе.

— Твоего отца посадили в тюрьму. Потом он исчез, и никто не знает, куда он делся.

— Значит, он не в России… Он в тюрьме… в тюрьме… — повторял мальчик. Как он до сих пор ошибался! Он искал бы отца на том берегу, вместо того, чтобы помочь ему здесь. Может, удастся что-нибудь сделать. Ведь так долго ждать, пока вырастешь… Илийка вздохнул и, опустив голову, глухо спросил:

— Где он?

— О политических заключенных ничего не говорят. Никто ничего не знает.

— Отец давно там? Он должен скоро вернуться?

Илийка не поднимал глаз, боясь разрыдаться.

— Я думаю, когда-нибудь он должен вернуться.

Они долго молчали.

— Я тоже буду революционером, как отец. Можно и мне? — тихо спросил мальчик.

— Но ты ведь собираешься в Россию, — напомнил Кобыш.

— Я никуда не уйду, раз отец здесь.

— Будешь пока помогать революционерам, как пионеры и комсомольцы.

— А я могу стать пионером? Ведь у меня нет галстука. А без галстука нельзя. Правда?

— Галстук я тебе дам. Но тот, кто надевает его, должен быть смелым и честным.

Илийка поднял свои ясные глаза на Петрю и очень серьезно проговорил:

— Вы никогда не пожалеете, Петря, если дадите мне галстук.

— Хорошо, Илийка. Только все, о чем мы говорили, надо хранить в тайне — сейчас такое время.

— И Михаю не говорить? Он настоящий друг.

— Ну, Михаю можно, только имя мое не называй.

— Это я и сам знаю. Вы, наверное, думаете, что я просто захотел путешествовать. Да? А это совсем не так.

Кобыш улыбнулся.

— Я тебя понимаю, Илийка. Знаю, что ты собрался бежать не потому, что начитался книг о всяких приключениях. Я тоже был таким как ты, Илийка, и тоже ушел из дому.

— От мамы?

— У меня не было родных. Они умерли во время голода. Я ушел из села, чтобы не батрачить у помещика. Я забрал у хозяина скрипку моего отца.

— И он отдал?

— Нет. Ее мне вынесла кухарка, сестра моей матери, и сказала, что помещик ее нечестно отнял. И вот с этой скрипкой я ходил по дорогам и играл на свадьбах и на праздниках. Люди меня кормили…

— А скрипка сейчас в вашей комнате, где эти шпики? — озабоченно спросил Илийка.

— Да, скрипка там. Ну вот, ходил я по дорогам, а потом меня старик Ротару на зиму пустил к себе. На заводе я стал механиком. Трудно было, конечно, сначала, но Кристя Мугур взял меня учеником. И я, Илийка, хотел убежать в Россию, но меня поймали и били. Долго били, тогда я сказал, что пока не рассчитаюсь с помещиком, с хозяином, с полицией и с прочими живодерами, — никуда не уйду.

Кобыш умолк. Нелегко ему жилось. У Петри родных не было, а у него, Илийки, есть и мама, и сестра, а он убегал от Стефанеску и Иордана… Все представляется иначе, когда поговоришь с таким человеком, как Петря. Ему тяжелее, куда тяжелее приходилось, но он не терпел, а делал что-то настоящее, большое и очень нужное…

Спустя некоторое время Кобыш снова заговорил:

— Ну, хорошо, дружок. А дальше что ты думаешь делать? В школу ты не ходишь, а торговля сигаретами, по моим наблюдениям, идет у тебя неважно.

— Неважно, совсем неважно, — с горечью подтвердил Илийка, припоминая, что он не только ничего сегодня не выручил, а, наоборот, кому-то дал в долг и вынужден теперь просить у Мариолы несколько лей, чтобы вернуть хозяину товара сполна деньги за проданные сигареты.

— Ничего, что-нибудь придумаем. А теперь разыщи Мариору и скажи, что я здесь.

— Я провожу ее до пустыря, — предложил Илийка, — а то она долго будет искать наше подземелье.

— Ладно, — согласился Кобыш и потрепал мальчика по плечу. — А потом сходишь еще в одно место, если тебе не трудно.

— Ну что вы! Я мигом сбегаю.

Илийка проворно выбрался из подземелья и побежал к дому. По дороге он с гордостью думал о том, что помогает такому доброму и смелому человеку, как Петря Кобыш.

Скрипку надо вернуть Кобышу

Илийка приподнялся на локте и прислушался. Тихо за окном. Небо еще черное, высокое, усыпанное звездами-до рассвета далеко. Опустив ноги на пол, Илийка подождал, пока под его тяжестью скрипнет половица, и опять прислушался. Мама и Мариора даже не пошевелились. Переждав немного, он сделал шаг к окну и уже хотел взобраться на подоконник, как вдруг мама спросила:

— Кто там?

Он присел под окном. Ануца подняла голову, осмотрелась и снова затихла. Но Илийка долго еще сидел, скорчившись, не шевелясь, пока не услышал ее ровное дыхание.

Через несколько секунд он был уже на улице н, прижимаясь к заборам, быстро шел вперед.

Не доходя до дома Петри Кобыша, Илийка перелез через ограду и между деревьями пробрался к самой стене. Окно из комнаты старика-дворника, сторожившего особняк, было открыто. Через дворницкую можно проникнуть в коридор, а оттуда-вс флигель. Илийка еще вечером все рассмотрел. Из кухни особняка был выход в маленькую прихожую. Вторая дверь из прихожей вела на улицу, снаружи около нее дежурил полицейский, а третья — в комнату Петри.

Теперь надо было действовать. Не пропадать же скрипке! Если бы Илийка сказал, что собирается добыть скрипку. Петря ни за что не разрешил бы это сделать. Поэтому лучше было не спрашивать, а самому попытаться проникнуть в его комнату.

Мальчик подобрался к дворницкой и притаился. В окно неслись раскаты басовитого храпа. Ну, старика бояться нечего. Дверь скрипнула, когда Илийка, перебежав комнату, отворил ее. В коридоре было темно. Придется пробираться вперед очень медленно, чтобы не зацепиться за что-нибудь, не наделать шума. Коридор оказался очень длинным и заканчивался стеной. Но снаружи он вчера отчетливо видел в прихожей три двери. Одну наружную, две другие по бокам.

Илийка опять принялся шарить вдоль стен. Ну, вот, наконец, дверь. Но она оказалась запертой. Придется вернуться и найти ключ у дворника. Нет, лучше еще немного поискать. Может, есть еще какой-нибудь вход в прихожую? Илийка продолжал ощупывать стены. Еще одна дверь. Он надавил ручку и неожиданно очутился в прихожей. Две темные тени заслоняли небо, видневшееся сквозь застекленную входную дверь. Илийка стоял, боясь отпустить ручку, чтоб она не скрипнула и шум не привлек внимания. Профиль одной тени был ему хорошо знаком. Это был тот самый шпик с птичьим лицом, который ждал Кобыша днем. Второй человек, стоявший к Илийке спиной, говорил:

— Как только задержите его, немедленно сообщите мне.

— Придет ли он? — усомнился тот, с клювом.

— Придет. Он ни о чем не догадывается. Задержался где-нибудь. Вернется. — Голос шпика, высокий, топкий, был странно знаком. Илийка не раз слышал его, но почему-то не мог припомнить, где и когда.

— Начнет светать, спрячься и наблюдай. Схватить его внезапно.

Кто же этот человек? Кто? Где Илийка слышал эту отрывистую речь? Надо непременно узнать. Илийка осторожно выпустил ручку двери и, присев на корточки, подобрался ближе к говорившим. Теперь его отделяла от них только неплотно закрытая створка двери.

— Только не прозевайте молодца, — сказал человек, повернувшись к полицейскому. Илийка весь сжался, узнав Стефанеску. Вдруг он войдет, увидит Илийку, что тогда? Его будут судить как вора… Сердце Илийки забилось где-то, казалось, под самым горлом, когда Стефанеску повернулся, собираясь войти в прихожую, но передумал и сказав еще раз «Смотрите, не прозевайте!», вышел на улицу.

Скорей в комнату Петри! Взять скрипку и бежать из этого дома! Разве Илийка не убедился, что, когда ему встречается Стефанеску, добра не жди? Возле комнаты Петри он в нерешительности остановился. Сегодня Илийка возненавидел все двери, которые словно нарочно устроены так, чтобы скрипеть, едва их коснешься. Ведь здесь, рядом, человек с клювом. Услышав подозрительный звук, он непременно войдет… И сидеть здесь нельзя, и нельзя возвращаться с пустыми руками. Не для того он, Илийка, сюда забрался, не для того рисковал быть пойманным как обыкновенный вор.

Рука его сама потянулась вверх. Скрипнула-таки противная дверь. Но шпик не обернулся. Он как раз в это время закуривал. Осторожно просунув руку в щель, Илийка стал медленно вползать в комнату — просунул вторую руку, потом голову, плечи, осторожно поднялся на ноги. Где же скрипка?

В незнакомой обстановке, в темноте так трудно что-нибудь найти. Мальчик подождал, пока глаза немного привыкли к мраку, и осмотрелся. Вот что-то темное на стене. Нет, это картина. А что это в углу? Скрипка?! Она. Мягко ступая босыми ногами, Илийка сделал два шага вперед и вздрогнул. Ему почудилось рядом чье-то дыхание. Притаился. Вокруг все было тихо. Почудилось, видно, со страху. Только не медлить: снять скрипку и уйти отсюда подобру-поздорову. Протянув руку, он нащупал плотный брезентовый чехол и, встав на цыпочки, принялся снимать его со стены. Петре легко достать — он большой, а тут приходится столько возиться. Рывком сняв с гвоздя драгоценную скрипку, которая жалобно застонала, он едва не потерял равновесия. Пытаясь удержаться на ногах, выставил вперед ногу… Ой, что это?… Он чуть не вскрикнул, когда уперся ладонью во что-то мягкое, теплое… Не смея двинуться с места, провел рукой по этому мягкому… Волосы, ухо, шея и заметная под пальцами выпуклость на шее — наверное, родинка… Человек быстро встал, выпрямился, стряхнув его руку, и молча стоял перед ним. Илийка тоже молчал. Если бы это был шпик, он не выпустил бы его, Илийку, значит… Значит, это вор. Настоящий вор.

— Убирайся! — выдохнул незнакомец.

И тут Илийка словно очнулся. Он пошел туда, где виден был кусок звездного неба.

Проще всего выскочить и бежать, но незнакомец неслышно подошел сзади и, схватив его за плечи, повернул в другую сторону — к двери.

— Один звук — и я тебя задушу, — прошептал он прямо в ухо Илийке. — В окно заметят. Убирайся, как пришел.

Илийка чувствовал, что у него дрожат, подгибаются колени, и все же обратный путь он проделал с еще большей осторожностью. Только из окна комнаты дворника он никак не решался выбраться. Луна теперь заливала двор таким ярким светом, что вокруг все было видно, как на ладони. «Посчитаю до трех, — решил Илийка, — и полезу».

— Раз, два, три, — прошептал он и быстро перелез через окно. Бежать! Скорее бежать, уйти подальше от этих шпиков, от воров.

Только возле пустыря Илийка вздохнул свободно. Он готов прыгать от радости: добыл Кобышу его скрипку. Петря, конечно, очень жалел бы о ней. Хорошо, что этот вор не увидел, нет, он не мог этого не заметить. Но почему, же не отнял? Боялся шума, боялся, что их обоих поймают.

Положив на землю скрипку, мальчик проворно открыл вход в подземелье. С величайшей осторожностью стал он спускаться, держа в руках дорогую ношу. Петря, наверное, уже спит. Илийка положит скрипку рядом с ним и незаметно уйдет. Пусть Петря не знает, кто ее принес…

— Ты с ума сошел! — раздалось над его ухом. Илийка поднял глаза и увидел Петрю с тяжелым белым камнем в руках. Он медленно опустил камень на землю, сел на него и вытер пот со лба. Только теперь мальчик понял, что Кобыш, услышав шум, принял его за сыщика и приготовился к обороне.

— Чего ты пришел? — хрипло спросил Петря и снова вытер лоб.

— Вот ваша скрипка… — тихо ответил Илийка.

— Скрипка?! У тебя?! Где ты ее взял?!

— В вашей комнате, — еще тише ответил мальчик. Он уже начал догадываться, что сделал что-то не так.

— Ты был там?! Кто тебе разрешил? Да понимаешь ли ты, что ты мог натворить?… — Кобыш замолчал. Он понимал: Илийка хотел как-то помочь ему, но риск был так велик и неоправдан, что Петря не мог не сердиться.

— Садись и расскажи все, — уже спокойно проговорил он.

— Все было бы хорошо, но я наткнулся на вора! — сообщил Илийка. — Он все у вас украдет. Но я не мог позвать на помощь…

— И вы друг друга испугались? — Кобыш так весело захохотал, что Илийка тоже улыбнулся и спросил:

— Отчего вы смеетесь? Разве это был не вор?

— Не знаю. — Петря опять стал серьезным.

— Вы, наверное, знаете, но не хотите сказать.

— Слушай, Илийка, ты сказал, что хочешь быть пионером, — опять заговорил Кобыш, — как же ты мог без разрешения пойти в мою квартиру, зная, что там полиция.

— Но там не только полиция, там осталась скрипка, — напомнил Илийка.

— Верно! Там осталась скрипка. Она мне очень дорога. Очень! — Кобыш провел рукой по футляру. — И все-таки это только вещь, а из-за вещей человек не должен рисковать. Постарайся это понять, Илийка. Не надо было так поступать, хотя ты и молодчина! Перехитрил шпиков…

— А вы знаете, кто там был еще? — таинственно спросил мальчик.

— Как, еще один вор? — поразился Петря.

— Нет, я про шпиков.

— Ах, вот что… Ну, кто же?

— Мой учитель. Господин Стефанеску, — торжествуя, проговорил Илийка, — тот, из-за которого меня выгнали из школы.

— Учитель, говоришь… — задумчиво протянул Кобыш. — А какой он из себя?

— Противный, очень противный.

— Ну, а точнее ты можешь объяснить, какого он роста, какие у него волосы, глаза?

— Тощий, как чучело на огороде, волосы рыжие, а глаза злые такие, зеленые, — припоминал Илийка.

— Ну, хорошо. Я его себе, почти представляю, — улыбнувшись, сказал Кобыш. — А теперь иди, а то вдруг дома хватятся.

— Не хватятся. Они очень устают: и мама, и Мариора. Особенно Мариора крепко спит. Мама ее тоже долго будит по утрам. — Илийке не хотелось расставаться с Петрей.

— Хорошая у тебя сестра, — задумчиво проговорил Кобыш.

— Только смеется много, — доверительно сообщил мальчик.

— А что же тут плохого? Веселый человек никогда не унывает! И ему, и людям вокруг легче жить.

— Но ей уже столько лет! — заметил Илийка. — Скоро двадцать… Через месяц.

— Так скоро? Ты не ошибся? — спросил Кобыш.

— Конечно нет. Я в день рождения хочу ей сделать хороший подарок, — озабоченно продолжал Илийка.

— Надо, конечно, — одобрил Петря. — А что ты хочешь ей подарить?

— Даже не знаю… так трудно придумать… лучше всего браслет. Но…

— Но дорого стоит. Да?

— Очень дорого, — вздохнул Илийка.

Они помолчали.

— Знаешь что, давай вместе собирать деньги на подарок, — неожиданно предложил Петря.

— Идет, — обрадовался было Илийка, но тут о чем-то вспомнил и безнадежно проговорил: — Боюсь, ничего не выйдет.

— Попробуем. Ты и я соберем сколько надо и купим, — убеждал его Петря. — Соберем, Илийка.

— А как мы увидимся? — почти согласился Илийка. — Это уж моя забота. Ну что, условились?

— Условились. — Илийка встал. Кобыш его проводил к выходу.

Удивительно, какие иногда встречаются простые люди среди взрослых. С Петрей можно говорить, как с Михаем, словно между ними нет разницы в годах. С таким человеком хочется подружить навсегда, на всю жизнь. И друзья у Петри, наверно, особенные, умные, они все понимают… Там, в его комнате, конечно, был не вор, а друг. И он видел, как Илийка уносил скрипку. Но ничего не сказал. Дела, видно, у него были поважнее скрипки… А он, Илийка, чуть все не испортил. Если бы его заметил Стефанеску, тогда… тогда было бы очень плохо и ему, и тому, кто был с ним в комнате Петри… Нет, больше ничего такого делать не надо.

Илийка и Михай дают клятву

Солнце по-весеннему ярко светило в маленькое окошко, и желтые квадраты лежали на сыром полу, с которого поднимался едва заметный пар. Стоя на коленях, Ануца терла веником — пол. Она всегда держала его в такой чистоте, словно доски только что настлали.

Илийка, подобрав ноги, сидел на сундуке и рассматривал журнал, принесенный Мариорой, который ей иногда давала продавщица книжного магазина.

— Мне не разрешила, а сама затеяла мытье, — сказал Илийка. — Всю неделю у других работаешь, хоть дома отдохни.

— Отдохни! А кто комнату уберет? Мариора так поздно теперь возвращается с завода, ей некогда. Бог простит, что работаю в воскресенье. Вот когда ты подрастешь, легче будет.

— Завтра возьму еще сигарет, и, может, заработаю несколько лей, — уныло заметил Илийка, отодвигая журнал.

— Ты целыми днями бегаешь по городу, а толку мало. Илийка молчал. Мать была права.

— Некоторые мальчики совсем неплохо зарабатывают.

— Потому что выпрашивают деньги или вынимают незаметно из запечатанной пачки сигареты.

Илийка закрыл журнал и рассеянно смотрел, как играли на стене «зайчики».

— Мама, а у меня новость! — с порога крикнула Мариора, вбегая в комнату. Она присела на край сундука и заговорила: — В котельную нужен паренек, помогать старику Ротару. С мастером уже говорили об Илийке. Это ничего, — повернулась она к брату, — что начнешь с котельной, потом, может быть, в цех перейдешь.

— Мариора, я пойду на завод! Ты молодец, Мариора! — И Илийка, вскочив с сундука, закружился с сестрой по комнате.

— Перестаньте топтать пол, — больше для порядка сказала Ануца, с улыбкой наблюдая за ними. — Илийка, перестань!.. А ты, Мариора, расскажи все толком.

Ануца вытерла последнюю половицу, сполоснула тряпку, повесила ее на краешек плиты.

— Что ж рассказывать? Мастер обещал взять Илийку — вот и все, — нетерпеливо ответила Мариора.

— Даром? — недоверчиво покачала головой мать.

— Конечно, не даром. Он без денег шагу не ступит, мерзкий паук этот Ион Лунгу, — зло проговорила Мариора.

— В мое время девушки не разговаривали так, как ты, — остановила дочку Ануца.

— А я вот говорю, потому что он подлец и негодяи.

— Ну, хорошо, хорошо… Сколько денег ему дать и где их одолжить? — забеспокоилась Ануца.

— С этим улажено, мама, — успокоила ее Мариора.

— Я не понимаю.

— Не волнуйся, все в порядке.

Илийка внимательно слушал сестру. Конечно, Кобыш помог. Она потому и не говорит, кто все это сделал. Мама недолюбливает Петрю, считает, что он слишком умный, а быть умным не всегда хорошо.

— Но в котельной тяжело работать… Да и вообще Лунгу еще может передумать, — вздохнула мать.

Даже когда ей сообщали приятное, она радовалась только в первую минуту, а потом начинала бояться, как бы из этого не вышло чего-нибудь плохого.

— Не передумает. Но и нам выбирать тоже не приходится. — Мариора поправила волосы.

— Наслушается на заводе всего… Вот у нас одни крестьянин из соседнего села выучил сына, — историю об ученом сыне Ануца повторяла десять раз. — Он большим человеком стал — работал фельдшером. А ты не захотел…

— Илийка не виноват, он хотел учиться, — вступилась за брата Мариора. — Ты это знаешь.

— Если бы он хотел учиться, то не грубил бы учителю и просил прощения так, как надо.

— Я пойду. — Мариора, взглянув в зеркало (она никогда не забывала посмотреть в зеркало), взялась за ручку двери. — Вместе пойдем завтра на завод, Илийка. А сейчас я схожу к Ротару.

— Я тоже пойду к нему. — Илийка спрыгнул с сундука и взялся за фуражку.

— Ты лучше попозже навестишь его, а сейчас я сбегаю одна, — ответила Мариора и выскочила из комнаты, накинув на плечи платок.

Илийка с завистью посмотрел ей вслед. Он догадался, что Мариора пошла не к Ротару, а к Петре. Домой она запретила ему приходить. Илийка тогда в подземелье хорошо разобрал ее слова: «К нам не ходи». А утром, когда он прибежал в подземелье, Кобыша там не было. Где он сейчас? Илийка представил себе Петрю, улыбающегося чуть прищуренными глазами. Счастливая Мариора, она может его видеть. А Илийка должен ждать, пока Кобыш сам не позовет.

— Я боюсь пускать тебя на завод. Ты меня слышишь, Илийка? — тронула его за плечо мать. Он невольно поморщился: плечо еще болело.

— Не кривись, я дело говорю. Если бы ты хотел учиться, то не грубил бы в школе, а теперь, смотри, не ссорься с мастером на заводе. Ты должен уметь себя вести, как все, и понять раз и навсегда: мы люди маленькие, каждый может тебя обидеть, а ты стерпи, покорись. Терпением и покорностью врагов не наживешь, а люди будут к тебе хорошо относиться. Господина Думитриу, мастера Иона Лунгу ты должен уважать, никому не перечить. Иначе тебя опять выгонят. А человек, чтоб не пропасть, должен всегда быть около какого-нибудь дела. От судьбы не уйдешь. Раз уж родились мы, чтобы терпеть такую жизнь, ничего не поделаешь — судьба.

— Ты всегда говоришь «судьба», «терпеть». Почему мы должны терпеть, мама? — не выдержал Илийка.

Он ненавидел эти слова. Судьба, наверное, старуха, злая, сморщенная. А «терпеть»… Илийка однажды видел из окна, как пьяный бил женщину, — а она ползала, протягивая к нему руки и совсем не защищаясь, только пригибалась под ударами. Это зрелище возбудило в мальчике жалость и гнев. Когда при нем произносили это ненавистное слово, перед ним всегда вставала одна и та же картина.

— Я не хочу терпеть, — упрямо сказал он. — Почему я должен терпеть судьбу?

— Я знаю, откуда у тебя эти мысли и эти «почему». Ты еще мал и должен слушать то, что говорит тебе мать, — строго продолжала Ануца. — А ты слушаешь Петрю. Может, он и знает много, но я больше прожила на свете. Лучше всего работать и ни о чем не думать, ни о чем не спрашивать. Так легче жить. Не слушай, сынок, того, — Ануца провела рукой по смуглой щеке сына, — что старшие станут говорить на заводе. Эти люди плохо кончат… — Мать вздохнула и печально добавила: — А богатые как жили, так и живут. Я, как чувствовала, всегда говорила Мариоре, чтоб она поменьше бывала с Петрей. Вот видишь, чем все кончилось: Петря пропал, соседка говорит-искали его. Наверное, в тюрьме. Все вижу, все понимаю… Господи, убереги ты детей моих от беды, — подняла она глаза на сына и вздохнула.

Когда мать смотрела на него вот так печально, он не мог возражать.

— Не слушай никого, Илийка! — Она порывисто прижала к себе сына. — Тебя им не отдам, маленький мой!

Она смахнула концом платка слезинку, медленно поднялась со скамьи, взяла ведро и вышла.

В комнату белым комком влетел щенок. Илийка схватил его на руки. Он стал такой забавный! Лизнув мальчика в подбородок, щепок вдруг сердито затявкал: в окно кто-то три раза стукнул. «Михай!» — обрадовался Илийка и, прихватив щенка, выбежал на улицу.

— Михай! Уже выздоровел?

— Да. Вечером отец принес стакан красного вина, и сразу все прошло, — небрежно бросил товарищ.

— А я буду работать на заводе, — с гордостью сообщил Илийка.

— Вот хорошо! Где?

— В котельной.

— Теперь там мош Ротару. Он любит поворчать.

— Зато сказки хорошие рассказывает, — возразил Илийка. — Пойдем к нему вечером!

— Хорошо, — охотно согласился Михай.

— Только сначала зайдем в подземелье, я расскажу тебе о моем новом плане, — оживленно сказал Илийка.

— Может, завтра или послезавтра туда пойдем? — жалобно попросил Михай. Он еще не пришел в себя после недавних приключений и ничуть не жаждал новых. — У меня горло болит и грудь, нельзя никуда ходить. Лучше в другой раз.

— Нет, сегодня, — как всегда, твердо сказал Илийка, и товарищ замолчал, зная, что спорить бесполезно. Он только вздохнул и подумал, в какую еще историю хочет его втянуть неугомонный друг.

— Идем, — настойчиво повторил Илийка.

— Подожди… Вон Иляна в окно смотрит, сейчас побежит сплетничать, что я вышел из дому. Мама сказала, чтобы я еще сегодня лежал и никуда не выходил. Посидим, а когда Иляне надоест за мной подсматривать, тогда уйдем.

— Ну, ладно.

Мальчики уселись на скамейке возле ворот. Щенок вертелся на коленях Илийки и, когда его выпустили, бросился к карману Михая.

— Смотри, умный какой стал, — смеялся Илийка.

Михай иногда приносил их питомцу кость или корочку хлеба, но сегодня карманы его были пусты.

— А мастеру старайся не попадаться на глаза — ко всему придирается. Злой, как собака, — наблюдая за попытками щенка добраться до кармана, поучал Михай.

— Ну, что ты, Михай! Мой песик совсем не злой, а ты говоришь — злой, как собака…

Михай рассмеялся и посадил щенка на колени, тот опять потянулся к его карману.

— Илийка, как же так? У собаки до сих пор нет имени. Давай назовем ее Белкой, — предложил Михаи, погладив пушистую белую шерсть щенка.

— Белка? Ну, нет, кто же будет бояться собаки с таким именем? А ои должен быть сильным. Давай назовем его Волком.

— Где ты видел белого волка?

— Ничего что белый. Только Волком назовем, — настаивал Илийка. — Значит, решили: Волк, Волк!

— Ну, Волк так Волк, — согласился Михай.

— Давай приучать его к этому имени.

Михай опустил щенка на землю и стал звать: Волк! Волк! Но тот не обращал никакого внимания на зов и занялся исследованием ближайшей паучьей норы.

— Волк! Волк! — звали мальчики, но щенок даже не оглядывался.

— Ничего, привыкнет, — сказал Илийка. — Я его буду дрессировать.

Взглянув на окна своего дома, Михай обрадованно сообщил:

— Иляна ушла!

— Так пойдем же скорее! — Илийка многое хотел сообщить другу.

В подземелье Михай, разлегшись, как всегда, на сене, заговорил с напускной небрежностью:

— Нам надо было не обращать внимания на стрельбу и плыть через Днестр. — Он взглянул на Илийку, ожидая одобрения за такую храбрость. Но тот только снисходительно улыбнулся.

— Ну, ничего, — несколько смешался Михай. — В следующий раз будем решительнее. Только подождем, пока все успокоится.

— Следующего раза не будет, — задумчиво ответил Илийка.

— Как так — не будет?

— Видишь ли, я об этом говорил с одним человеком…

И торопливо, словно боясь, чтобы его не остановили, Илийка передал ему свой разговор с Петрей.

— Умный человек этот твой знакомый, — со вздохом облегчения произнес Михай. — Я сам давно думал, что у нас ничего не получится, да только тебе не говорил… Ну, вот и хорошо. Значит, через Днестр нам плыть уже не надо?… — Михай блаженно улыбнулся и лег поудобней.

— Да, я остаюсь.

— Ну, я-то один тоже никуда не пойду. Мне совсем не нужны эти приключения. Куда лучше сидеть дома. Это ты ведь меня уговаривал бежать в Россию.

— Да, но я тогда ничего не понимал… И я еще думал… — Он хотел добавить: «там отец», но промолчал.

— А все-таки мне жаль, что мы остаемся, — задумчиво проговорил Михай.

В первую минуту он очень обрадовался, что не нужно плыть через Днестр, что все страхи и волнения, связанные с побегом, позади. Однако, когда он убедился, что Илийка окончательно передумал и что он, Михай, остается на заводе крутить до одурения, до нестерпимой ломоты во всем теле ненавистную ручку сверлильной машины, ему стало не по себе. Не хотелось расставаться с заманчивыми мечтами о побеге в неведомую, чудесную страну. «Значит, все останется так, как есть, долго-долго… Будет опять придираться мастер, и хлеба вволю не поешь, и с утра до вечера крути и крути машину…»

— Что же мы будем делать? — безнадежно спросил Михай.

— Я знаю, что мне делать. Мне надо освободить отца. Он в тюрьме…

Михай приподнялся и с удивлением посмотрел на друга.

— Откуда ты это взял?

— Узнал. Ты мне поможешь, Михай? Ты не испугаешься?

— Ну конечно! А как лее иначе? Ведь мы друзья навсегда. Верно?

— Да.

— Вот видишь! Я буду тебе помогать, чем только смогу.

— Спасибо. Ты настоящий друг. Только нас ведь могут посадить в тюрьму, — предупредил Илийка.

— Друзья должны быть вместе, — твердо произнес Михай.

— Мне мой знакомый говорил: рабочие борются, чтобы лучше жилось. Они хотят сделать революцию. И мой отец этого хотел. Потому его и держат в тюрьме.

— Я тоже слышал про рабочих-коммунистов, — шепотом подтвердил Михай, — и про революцию.

— И если у нас сделают революцию, все изменится. — Илийка помолчал. — Тогда маме уже не нужно будет стирать у Думитриу. Она по ночам спать не может — так руки болят.

— Иляна выздоровеет, я перестану крутить ручку и выучусь на мастера.

— У нас тогда будет, как в Советском Союзе. Я куплю себе краски, кисти, карандаши — все, и нарисую картину. Еще куплю книгу о Спартаке и еще много книг… интересных… И все толстые, чтобы каждую можно было долго читать, — мечтательно сказал Илийка.

— Ты хочешь, чтобы революция была у нас? — в раздумье спросил Михай. Илийка вскочил на ноги.

— Хочу. Рабочие непременно сделают революцию.

И мы будем им помогать.

Михай тоже поднялся.

Илийка очень серьезно взглянул на него и положил обе руки на плечн друга.

— Послушай, Михай, давай поклянемся помогать старшим делать революцию.

— Давай! Я ведь сказал: куда ты, туда и я.

— Поклянемся быть такими, как отец и мой старший друг, — проникновенно произнес Илийка.

Горячая кровь прилила к лицу, когда он достал пионерский галстук.

— Смотри, вот он! Мальчики в России носят его на шее, а мы будем носить его вот здесь. — Он распахнул куртку на груди.

— Его дал тебе твой друг?

— Да. Знаешь, Михай, пионеры надевают галстук и тогда дают клятву.

— И у нас мальчики дают клятву. Я в книге одной читал… Они разрезали себе руку и писали кровью.

— А мы не будем резать руку. Мы поклянемся так, как пионеры в России. Поклянемся, Михай? — тихо спросил Илийка.

— Поклянемся, — так же тихо повторил его товарищ.

Илийка поднял руку над. головой и горячо произнес:

— Я клянусь быть смелым и честным…

— Смелым и честным… — вторил ему Михай.

— Никогда не отступать перед врагом!..

Илийка поднес к губам галстук и, когда Михай последовал его примеру, разорвал галстук пополам и протянул ему вторую половину.

— Видишь, в нем опять три угла — пионеры, комсомольцы и коммунисты. Храни его, Михай.

— Мы всегда будем носить его с собой. Правда?

— Всегда, — подтвердил Илийка.

Он не мог оторвать глаз от галстука. Слабый, мерцающий свет вспыхивал на нем алым пламенем. Мальчик держал в руках плотный шелк, и ему казалось, что капли горячей, живой крови пропитали его.

Друзья выполняют серьезное поручение

Илийка уже несколько дней работал в котельной. Это было, конечно, далеко не то, чего ему хотелось. Михай, хоть и уставал от сверлильной машины, от побегушек, но все-таки присматривался к тому, как работают слесари. Иногда ему удавалось и самому постоять у тисков с напильником в руках. Правда, это случалось очень редко, но все-таки со временем он чему-нибудь может научиться.

Быть в цехе куда интереснее, чем чистить топку и носить уголь. Илийка с удовольствием перешел бы в цех, но об этом пока нечего было и мечтать. Приходилось носить тяжелые ведра с углем, а ненасытная топка просила еще и еще. Когда Илийка приходил домой, у него дрожала ложка в руке, а спина и плечи так болели, будто ему кто-то выкручивал руки.

— Не горюй, так не всегда будет, — как умел, утешал его Михай, хоть Илийка и не жаловался. — Сначала тяжело. И мне было очень трудно.

Ротару тоже как мог старался облегчить мальчику работу.

— Почему вы уголь в подвал ссыпали? — сказал старик мастеру, когда тот пришел в котельную. — Раньше ведь у самой двери, вот здесь, сгружали.

— Раньше в котельной один Антон работал, а теперь вас двое. Вы бездельничать будете, а уголь по ночам красть станут. Ты сам первый и полезешь его воровать, — зло бормотал мастер. — Знаю я вас, разбойников!..

— Что ты плетешь, Лунгу? Когда ты видел, чтобы я хоть кусок угля взял? — возмущался Ротару.

— Не ты, так другой. Все вы воры. Только карманы свои набить стараетесь, — не унимался мастер.

— И дом каменный построить, — добавил старик.

— Ты потише. Я тебе покажу — дом! Забыл, с кем говоришь? Дождешься, что тебя выбросят, старая развалина! — И мастер ушел, хлопнув дверью.

— Не любит, когда ему про дом напоминают. На горькие деньги выстроил его Ион Лунгу. Богатство, политое чужими слезами, не приносит счастья. — Ротару вздохнул и, раскрыв топку, принялся бросать в нее уголь. — Берись за лопату, мальчуган, не стой, разинув рот. Завод — не церковь.

Илийка хорошо знал Ротару, но здесь старик казался совсем иным, чем дома, — строже, суровей. Его немного побаивались. В котельной он все время находил себе дело.

— Там, где работаешь, должно быть чисто. Антону только бы песни распевать, а вот окно протереть не догадался, — ворчал старик, снимая длинной камышиной паутину.

— Ты золу к окну не высыпай, а то сквозняком пыль всюду разметет. Сюда сыпь, ближе к двери, тут удобнее, — поучал Ротару мальчика.

И Илийка добросовестно выполнял все наставления старика.

— Когда работаешь, надо думать. Всякая работа ума требует. Вот, к примеру, как бы ты засыпал сейчас топку? — допытывался старик и после ответа своего ученика долго и подробно пояснял, как подламывать уголь, чтобы воздух лучше проходил из поддувала через колосники в топку.

Антон по привычке заходил в котельную и равнодушно слушал упреки Ротару.

— Видишь, какой у нас порядок. А ты тут такую грязь развел…

— А зачем мне порядок? Я жить здесь не собирался, — ответил Антон.

— Ну, раз тебе поручили котельную, надо ее в порядке содержать.

— Для кого в порядке? Для хозяина? — усмехался юноша.

— Не для хозяина, а для себя. — Ротару не мог понять Антона. — Без работы скучно.

— А мне не скучно. Я петь люблю, — мечтательно говорил Антон. — Ты любишь, Илийка, петь? — обращался он за поддержкой к мальчику.

— Я не умею петь, но я очень люблю слушать, когда другие поют, особенно вы.

— Хороший рабочий должен, прежде всего, любить труд, иначе, какой же он рабочий? — глядя на Илийку, убеждал Ротару Антона.

— Уж такой, какой есть, — не сдавался тот.

— Ты, известно, святой, все свободное время в церкви сидишь. Какой из тебя рабочий? Святой и есть!

— Ненавижу я вашу работу и эту копоть, и железо вокруг, ненавижу завод, — горячился Антон.

Пятна на его щеках становились еще ярче. Он резко поворачивался и уходил.

Конечно, человек должен работать. Но если Антон так поет и он болен, — не надо ему быть на заводе. Илийка тоже предпочел бы ходить в школу или, лучше, учиться рисовать, но, зная, что это невозможно, он терпеливо носил уголь, выгребал шлак и засыпал топку, если Ротару куда-нибудь отлучался. Однако, когда нужно было поднять пар в котле, старик делал это сам.

В котельной Илийка нашел себе развлечение, которое несколько скрашивало однообразие дня. Это была сирена. Та самая сирена, которую вместо станков привез господин Думитриу из Бухареста.

Михай тогда так ждал возвращения хозяина. Привезут сверлильный станок. Не нужно будет крутить ручку древнего сооружения, пока сверловщик с трудом скорее выдавливал, чем высверливал отверстие.

Хозяин вернулся в несколько необычном виде, с пластырем на лбу.

Кроме того, мадам Думитриу несколько раз врывалась в кабинет своего мужа, и оттуда слышался сначала приглушенный говор, который переходил в крик. Слова «мое приданое», «пьяница», «бывший шулер» доносились даже во двор.

Но вскоре мадам Думитриу, переживавшая не первый разлад с мужем, успокоилась и все осталось, как было.

Михай, обливаясь потом, по-прежнему вертел ручку. Рабочий-сверловщик клял господина Думитриу и ломал сверла, за которые у него высчитывали из жалованья в двойном размере. Хозяин, стремясь искупить свои бухарестские грехи, сбавил заработную плату рабочим. Но зато над городом победно басил вот уже третий месяц гудок, неизвестно почему названный сиреной.

Илийка давал гудок в начале и в конце рабочего дня. Он ставил к стене табурет, взбирался на него, чтобы дотянуться до ручки сирены, и басок гудка гремел над двором, над всем городом.

— Довольно, мальчуган, довольно! — кричал старик, стараясь быть услышанным. Илийка с сожалением выпускал ручку.

— Тебе только разреши, — хмурясь говорил Ротару, — так ты целый день готов разрывать мне уши. Ты уже большой, пора поумнеть.

Илийка привык к ворчанию старика и ничего не отвечал.

Однако сегодня мальчик не ждал, пока Ротару охладит его усердие. Он торопился. Ровно в восемь предстоит встреча с Петрей. Никто не должен даже подозревать, куда он пойдет. Никто!

Спрыгнув с табурета и наскоро вытерев потное закопченное лицо, Илийка попрощался — со стариком в вышел на заводской двор.

В воздухе парило, как перед грозой. «Хорошо бы в речке искупаться», — подумал он и, выходя со двора, умерил шаг: бежать неудобно — не мальчишка.

Илийка отыскал в толпе рабочих Михая и шепнул ему несколько слов. Тот утвердительно кивнул головой.

Сделав несколько замысловатых петель по переулкам, мальчик вышел на окраину города, миновал железнодорожную станцию и свернул к старой водокачке.

Осмотревшись, не следят ли за ним, Илийка шмыгнул в густые заросли железнодорожной посадки. В другое время можно было бы поваляться на зеленой, еще не тронутой зноем, сочной траве, пожевать дикий щавель. Но сегодня не до этого.

Он остановился у большого дуба и перевел дыхание. Вот здесь, между сучьями, он положил пачку из-под сигарет и замаскировал ее ветвями.

Илийка подтянулся на руках: коробки не было — значит, он тогда ничего не напутал. А ведь он боялся, что не так выполнил просьбу Петри.

Только почему его еще нет? Илийка принялся ходить взад и вперед. Надо ждать, терпеливо ждать. Сегодня утром в котельной, там, где обычно Илийка вешал свою рабочую куртку, он увидел записку, написанную детским почерком: «Приходи после работы туда, куда ты однажды ходил и где растет большой дуб», а дальше: «Пусть твой дружок подождет тебя у ворот завода».

А Петри нет. Вдруг кто-нибудь подшутил? Нет, не может быть. Про дуб знают только они двое.

Кто-то тронул мальчика за плечо, и он, вздрогнув, обернулся.

— Это вы? Я так и думал, — воскликнул обрадованно.

Петря стал совсем смуглым. А глаза, все такие же живые, веселые, улыбались Илийке.

— Здравствуй! А ты точен, — и Кобыш, как взрослому, тряхнул ему руку. — Значит, догадался?

— Еще бы! Как только прочел, — с гордостью ответил мальчик.

— Я был уверен, что ты поймешь, — улыбнулся Кобыш. — Видишь ли, случилась большая неприятность, и это заставило меня обратиться к тебе и к твоему другу за помощью. Поможешь?

— Только скажите…

— Тогда слушай. Дело очень важное…

Петря помолчал. Влюбленными глазами смотрел мальчик на старшего друга. Вот таким он хотел бы быть — таким же умным и смелым, так же не бояться хозяев, полиции, тюрьмы — ничего не бояться, чтобы его слушали и любили, как Кобыша.

— Возьми это, — продолжал Петря и, оглянувшись по сторонам, протянул Илийке большой плоский пакет. — Смотри, чтобы тебя с ним не поймали. Куда ты спрячешь?

— Сюда! — мальчик распахнул куртку и сунул пакет за пояс.

— Хорошо, совсем незаметно, — осмотрел его Петря. — Слушай дальше. Ты сделаешь так…

Они медленно шли вдоль посадки, пока Кобыш объяснял, что должен делать Илийка.

— Только действуй осторожно, — предупредил он.

— Не беспокойтесь, все сделаю.

Когда они расставались, Кобыш сказал, чуть прищурив глаза:

— А ты очень вырос. Уже меня догоняешь.

Он умел находить настоящие, нужные слова, а вот Мариора все еще считает Илийку мальчиком.

— Потому мы и поручаем тебе большое дело.

— Понимаю, — сдержанно ответил Илийка.

— А это то, что я обещал. Разверни и посмотри, — сказал Кобыш, доставая из кармана другой сверток, поменьше.

Мальчик развернул его и замер от восхищения. Это была коробка с красками, с настоящими масляными красками, о которых он так давно мечтал. Куда девалась его напускная рассудительность, степенность! Обхватив шею Петри, он повис на нем, едва не сбив с ног.

— Нравится? — спросил Кобыш.

— Я нарисую Днестр и подарю вам, — горячо сказал Илийка.

— Только не очень большую картину рисуй, чтобы ее можно было с собой носить, — посоветовал, смеясь, Петря. — Ты же знаешь, я люблю путешествовать. А книгу про твоего Спартака я непременно достану. Ну, беги!..

Илийка медлил, ему хотелось узнать, кто все-таки подложил записку, и он спросил об этом у Петри.

— Ты все узнаешь, только немного позже. Ты должен понимать, что некоторые вещи не надо лишний раз говорить даже самому себе.

— Я не подумал… — смутился Илийка.

— Ничего, привыкнешь не спрашивать. Ну, дружок, желаю тебе удачи и очень на тебя надеюсь. — Кобыш крепко пожал руку мальчику.

— До свидания, Петря! Спасибо за краски!

Только когда они расстались, Илийка вспомнил, что забыл взять с собой несколько лей, которые он уже собрал для браслета. Правда, деньги эти хранились у Михая. Илийка боялся, что мама или Мариора их найдут и начнут расспрашивать: зачем да откуда. Но, может быть, Петря забыл их уговор? Нет, он не мог забыть… Браслет будет блестящий, с цепочкой около замка. Мариоре понравится. Просто удивительно, до чего ей интересны такие пустяки. В прошлом году она купила себе позолоченные сережки и целый день распевала и вертелась у зеркала. Даже волосы стала повыше закалывать, чтобы всем были видны ее сережки. Ну, что ж, наверно, все девушки такие. Вот Иляна младше Мариоры, а тоже всякие бантики на себя цепляет. Ну, раз это им так нравится, пускай забавляются. У мужчин есть дела поважнее. Бот он несет сейчас такие листочки, от которых мастер Лунгу завтра позеленеет от злости, и Стефанеску тоже. Учитель! Какой он учитель, если по ночам выслеживает таких людей, как Петря. Учитель он только для того, чтобы не догадались, кто он на самом деле.

Занятый своими мыслями, Илийка не заметил, как стемнело. Черные грозовые тучи заволокли небо. Вдали ослепительно ярко вспыхивала молния, и уже потом тишину разрывали раскаты грома. Мальчик прибавил шагу: он боялся, что начнется дождь — промокнет драгоценный груз под курткой.

Вступив в черту города, Илийка пошел медленнее, стараясь держаться ближе к домам. Вот, наконец, завод, темный, бесформенный. В переулке остановился. Где-то здесь его должен ждать Михай. Только бы он не ушел. Впрочем, такого еще не было, чтобы друг не выполнил его просьбы. Но он мог лечь вздремнуть и тогда прощай все на свете — проспит до утра. Мальчик прошел еще несколько шагов. Михая не было. «Неужели проспал?» — со страхом подумал Илийка. Но как раз в эту минуту товарищ вынырнул из темноты и шепнул-

— К воротам не подходи, там полицейские.

Мальчики двинулись вдоль забора. Под фонарем, спиной к заводу, действительно стоял полицейский, но он не видел друзей.

Илийке понравилось, что Михай его ни о чем не спрашивает, и он, вполне оценив сдержанность товарища, рассказал ему, зачем им нужно пробраться на завод.

Темными тенями бесшумно крались они, держась поближе к стене, и вскоре очутились в стороне, противоположной воротам.

— Здесь, — шепнул Илийка, останавливаясь. — Я полезу первый.

— Нет, я. У тебя пакет. В случае чего, пусть лучше меня поймают.

Михай стал нащупывать выбоины в мягком камне.

— Если там, во дворе, никого нет, я тихонько свистну.

— Влезай мне на спину, так скорее. — И Илийка прислонился к стене.

Товарищ вскарабкался ему на плечи, уцепился за верхушку стены и, перевалившись через нее, скрылся.

Илийка остался ждать, поминутно оглядываясь.

Ок недаром беспокоился. В эти предмайские дни полиция не дремала. Вокруг завода шныряли какие-то подозрительные люди.

За Илийкой никто не следил. На него вообще не обращали внимания. Подумаешь, еще один мальчишка появился. Может быть, именно поэтому выбор Петри и пал на него.

Сердце Илийки переполняла гордость. Пока он говорил с Петрей, торопился к заводу, он еще не совсем прочувствовал, какое большое дело поручил ему Кобыш. И только теперь, по-настоящему оцепив доверие своего старшего друга, подумал: ведь он продолжает то, что делал его отец, то, из-за чего отца так долго держат в тюрьме.

Но где, же Михай? Давно пора подать знак. За это время можно дважды обойти двор. Илийке казалось, что он долго-долго стоит здесь, под стеной. «А вдруг Михая схватили?» Уйти? Нет, ни за что! Надо сделать то, что поручено. Он зайдет с другой стороны и все равно проникнет на завод. Мальчик прислушался. Все ближе, все громче грозовые раскаты. Когда затихал вдали гром, над заводом нависала чуткая тишина. Вот в такую минуту и услышал Илийка приглушенный свист.

Он припал к стене и стал взбираться. Но это оказалось не так-то просто. Мешал пакет под курткой. Мальчик сорвался. Еще и еще раз повторял он свои попытки, в кровь поранил руки, обломал ногти, хотя и не чувствовал боли. «Надо двигаться спокойно и медленно», — решил мальчик, опять карабкаясь наверх. Медленно, чтобы не потерять равновесия, поднял он руку и ухватился за верх стены… Перепрыгнул. Острая боль свела ногу.

Рядом уже стоял Михай.

— Я ждал, пока оба сторожа вернутся к воротам, теперь они там курят, — прошептал он на ухо. — Мы влезем в цех через крайнее окно, там нет стекла.

Согнувшись, они осторожно пробрались к цеху. Просунув руку в окно, Михай нащупал задвижку — окно послушно отворилось.

Очутившись внутри, Илийка развернул пакет. В нем были очень тоненькие, сложенные вчетверо листки бумаги.

— Смотри, все приготовили, даже сложили, — заметил Михай.

— Еще бы. Ну, начинай оттуда, а я — отсюда.

Бесшумно двигаясь по цеху, мальчики торопливо просовывали листки в щели рабочих ящиков у станков. Несколько штук положили под дверь помещения, где хранился инструмент.

Мастер приходит позже, он не заметит листовок, раньше их увидят рабочие и успеют прочесть,

Окончив работу, друзья той же дорогой выбрались во двор. Около столярного цеха, где были сложены доски, Михай спрятал оставшиеся листовки.

— Завтра рабочие примутся пилить и найдут их, — сказал Илийка.

Вдруг совсем близко послышался окрик:

— Кто здесь ходит?

Мальчики прижались к стене.

— Кто там? — повторил тот лее голос. Щелкнул курок. Вспышка молнии на секунду вырвала из мрака две фигуры. Илийка узнал сторожа, вторым был полицейский.

— Тебе показалось, — спокойно пробасил сторож.

— Нет, я слышал шум, — настаивал полицейский.

— Крысы, наверное. Их тьма-тьмущая в столярном.

— Все-таки пойдем, посмотрим.

Илийка присел на корточки у самого здания, за большой железной бочкой. Михай сделал то же самое.

Шаги приближались.

Если опять вспыхнет молния, их непременно увидят.

У Илийки заныло в груди, мурашки побежали к самым кончикам пальцев. Он подумал, что тогда, у Днестра, не было так страшно, там все касалось только его одного, а сейчас он отвечал за дело, не только свое, по и Петри, и многих других…

Шаги совсем рядом.

Заметили! Бежать… тогда ничего не узнают. Но припомнились слова Петри: «Выдержка и еще раз выдержка».

Внезапно где-то над крышей раздался крик. Илийка вздрогнул. Лоб, руки, шея покрылись потом.

— Что это? Неужели сова? — услышал он голос полицейского и с ужасом заметил около себя огромный сапог.

— Проклятая птица! Никак не привыкну к ее противному голосу, — прогудел в ответ бас. — Идем, а то вот-вот гроза начнется. Вымокнем. Дай-ка твоего табачку, он крепче.

Сторож и полицейский повернули назад. Их шаги звучали все тише, тише и, наконец, замерли.

— Помоги мне, — попросил Илийка.

Мальчики быстро добрались до стены.

— Что с тобой? Ты хромаешь? — встревожился Михай.

— Ушиб немножко ногу.

Он с трудом взобрался на стену и, когда прыгнул, хоть друг и постарался поддержать, застонал.

— Обхвати меня рукой за шею и обопрись покрепче, — шептал Михай, — быстрее дойдем.

И он положил руку товарища себе на плечо.

— Я теперь совсем не боялся, — развязно начал Михай. — Ничуть не было страшно.

— А я здорово боялся, — тихо ответил Илийка.

— Никогда тебя не поймешь, — смущенно заметил приятель. — Вообще-то я тоже боялся…

— Помолчи, потом…

Крупные капли дождя упали Илийке на шею. Запахло пылью, ветер зашумел в листве. Вдруг на какую-то долю секунды все зàтиxлo, и хлынул ливень. Тяжелый, густой, он весело застучал по растрескавшейся земле, наполняя канавы, разливая глубокие лужи.

— Начнись дождь немного раньше — ничего бы мы не смогли сделать, все листовки промокли бы.

— А дождь как раз вовремя, — убежденно сказал Михай. — Кукуруза, хлеб поднимется. Дождь очень нужен полям.

Они помолчали.

— Ой, если бы ты знал, что мне подарил мой знакомый! — Илийка только сейчас вспомнил о коробочке, лежавшей у него в кармане куртки.

— Откуда мне знать?

— Ну, а как ты думаешь, что?

— Не знаю.

— Угадай.

— Ну, какой ты! Не умею я отгадывать. Я бы хотел, чтобы это был кусок брынзы и большой круглый хлеб. — Михай даже проглотил слюну.

— Эх, ты! Брынза, хлеб… — безнадежно махнул рукой Илийка. — Краски он мне подарил! Краски!

— Ну?! — удивился Михай. — Вот здорово! Кто же он такой, твой знакомый? Как его зовут?

— Мой старший друг — вот и все, — с теплотой в голосе сказал Илийка, припоминая свой недавний разговор с Кобышем.

— Покажи краски, — попросил Михай.

— Разве ты в темноте что-нибудь увидишь?

— Тогда завтра, хорошо?

— Хорошо.

Дождь шел порывами. То усиливаясь, он словно бичом хлестал по мостовой, то утихал, дробно стуча крупными каплями о камни.

— Больно? Ты потерпи, сейчас дома будем, — участливо говорил Михай. — Может, у меня переночуешь? Я теперь сплю в сарае.

— Нет, домой пойду.

— А что ты маме скажешь?

— Она уехала к тетке в деревню, несколько дней там пробудет, — ответил Илийка. — Да не тащи меня так, я дойду, недалеко ведь.

— Илийка, где ты взял эти листовки? — задал Михай вопрос, по-видимому все время занимавший его.

— Ты все узнаешь немного позже, — повторил Илийка слова Кобыша. — Есть, Михай, вещи, которые нельзя говорить никому, даже самому себе нельзя их повторять лишний раз. Только ты не обижайся.

— Я не обижаюсь, даже ни капельки.

— Я тоже мало знаю.

— Хорошо у нас все получилось, правда?

— Вдвоем всегда хорошо.

Когда они подошли к дому, дождь уже стихал.

— Ну, наконец-то добрались, — облегченно вздохнул Илийка. Михан проводил товарища до дверей и, попрощавшись, ушел.

Мариора поджидала брата, сидя у стола. Она быстро поднялась ему навстречу, помогла раздеться и только тогда спросила:

— Где ты ходишь под таким дождем, да еще ночью?

— С Михаем задержался.

— Неправда. Я должна знать, где ты пропадаешь. Это уже второй раз…

«И вовсе не второй, а третий», — подумал Илийка.

— Я не хочу жаловаться маме, но скажи, куда ты ходишь?

Илийка молча проковылял к своему сундуку и стал раздеваться.

— Что у тебя с ногой? — забеспокоилась сестра. — Покажи. Ты вывихнул? Ложись скорее. — И она принялась помогать брату стаскивать ботинок, побежала к ведру и, смочив полотенце, приложила его к ноге.

— Упрямый мальчишка, — говорила она, развешивая одежду брата, — почему ты мне не расскажешь? Подумаешь, какие секреты!

— Никаких секретов, просто ходили гулять.

— А я вот знаю, где вы были, — рассмеялась Мариора, садясь около него.

— Если знаешь, скажи.

— Карусель крутили. Вчера там Митря Мадриган тоже был.

— Митря? С нашего завода? Что он говорил? Какая там карусель?

— Там внутри есть рычаг, который он крутит, а потом один раз катается. А вчера он еще помогал убирать карусель. И сегодня опять туда побежал. Тоже, наверное, под дождем вымок.

— А музыка там играет? — спросил Илийка, оставляя без внимания последнее замечание сестры.

— И музыка.

— А мы с Михаем ничего не знали.

— Не притворяйся. Как только Митря мне начал рассказывать, я сразу подумала, что вы туда побежите.

Илийка рассмеялся и решил завтра после работы пойти с Михаем в сад и посмотреть карусель.

«Сказать Мариоре про краски или не говорить? — никак не мог решить Илийка. Засунув руку под подушку, он прикоснулся к продолговатой коробке. — Нет, лучше не нужно».

— Слушай, Мариора, что бы тебе больше всего хотелось иметь? — с притворным равнодушием спросил Илийка.

Мариора удивленно взглянула на него, потом рассмеялась:

— Я бы хотела иметь новый дом с железной крышей, чтобы с потолка не капало. А то вон пришлось всякие черепки подставлять, чуть постели не намокли.

— Крышу я починю, — виновато заметил Илийка. Он давно собирался заняться крышей, да все его отвлекали разные срочные дела. — Ну, а если не дом?

— Тогда я хотела бы иметь часики, — ответила лукаво Мариора. Она догадалась, конечно, для чего Илийка задавал эти вопросы.

— Может быть, тебе хотелось бы иметь что-нибудь подешевле? — приставал к ней Илийка.

— Бутылочку из-под духов, — ответила Мариора и так весело рассмеялась, что Илийка, уже готовый на нее обидеться, тоже улыбнулся.

— С тобой никогда нельзя поговорить серьезно. — Илийка натянул на плечи жакет, которым его укрыла сестра, и уткнулся в подушку. Мариора встала, подошла к окну и выглянула на улицу.

— Чего ты не ложишься? — опять поднял голову Илийка.

Сестра обернулась и улыбаясь ответила:

— Спи, я переменю тебе компресс и тогда лягу. — Она подошла и села у изголовья брата.

Скоро Илийка уснул и даже стал сладко похрапывать. Мариора склонилась над братом. Он лежал на спине, и лицо его казалось совсем взрослым. Она отвела со лба пряди темных волос. Лицо брата напомнило ей вдруг что-то очень давнее, знакомое, родное. Девушка провела пальцем по широким густым бровям. Он нахмурился. Она даже вздрогнула — перед ней было лицо отца, тогда, в последнюю ночь…

Илийка сбивает полицейского с толку

… Наутро завод жужжал, как большой улей. Рабочие собирались группами. Проходя по двору, Илийка уловил обрывки фраз:

— В этом году собираются встречать Май!

— А полиция?

— Что-полиция?

— Разгонит.

— Не разгонит. Все можно так устроить, что комар носа не подточит.

— Она и знать не будет.

«Это в листовке про Май… И никто не догадывается, что это мы с Михаем их положили», — подумал мальчик. Вот и старик Ротару что-то поспешно сунул в карман, когда заскрипела дверь в котельную. Прячет листовку от него, Илийки, ту самую листовку, которую они с Михаем подсунули под дверь котельной.

— Здравствуйте! Какое теплое утро сегодня, — весело сказал Илийка, делая вид, что ничего не заметил. — Скоро май.

— Здравствуй! Что это ты о мае заговорил? — подозрительно глянул на мальчика старик.

— Все об этом говорят и читают что-то, — беспечно ответил тот. — Наверное, листовку.

— Тише ты, — прикрикнул на него Ротару.

— Давайте и мы прочтем…

— За чтение в полицию заберут и с завода выгонят.

Старик был сегодня в приподнятом настроении. Он двигался быстрее обычного, и его зеленоватые глаза поблескивали веселыми искорками, поэтому Илийка уверенно продолжал:

— А кто будет знать, что мы читали? Ведь вы никому не скажете?

Помолчав, Ротару взглянул испытующе на своего помощника и проговорил:

— Я-то не скажу.

— Ну, тогда давайте вашу листовку, я прочту, а вы посторожите у входа.

— А ты откуда знаешь, что она у меня есть? Вот как отдеру тебя за уши!.. — грозно — закричал Ротару и даже сделал шаг вперед.

— А листовка из рукава не выпадет? — лукаво спросил Илийка.

— Ах ты, господи, — в замешательстве произнес старик. — От тебя не отвяжешься. — Но ему и самому уж очень хотелось узнать, что написано в листовке, и Ротару миролюбиво заключил: — На, читай, я постою у дверей.

Илийка взял листок.

— Это к нам обращается Коммунистическая партия, — гордо заявил он и начал читать.:

— «Товарищи, братья! Наступает наш пролетарский праздник — 1-e Мая. В этот день трудящиеся всех стран демонстрируют свое единство, свое стремление к свободе. Вместе со всеми рабочими мира мы торжественно отметим наш праздник».

Илийка читал торопливо, и старик несколько раз останавливал его и просил повторить.

— «Никакими полицейскими мерами нас не запугать. Рабочее движение ширится. Пролетариат требует политической свободы».

— Политической свободы! — повторил Ротару и бережно коснулся тонкого листка огрубелым утолщенным в суставах пальцем. — Теперь все об этом говорят.

— Да. Пусть не сажают в тюрьму людей. Если бы все рабочие так сказали, они б не посмели… всех выпустили бы… — взволнованно говорил Илийка.

Ротару удивленно поднял свои лохматые брови.

— А ты, мальчуган, оказывается, разбираешься.

— Так нельзя ведь, чтобы люди всю жизнь в тюрьме были. Это не только потому, что отец… Я про других тоже, про всех говорю, — горячо продолжал Илийка.

— Правильно, мальчуган. Но политическая свобода — это не только освобождение заключенных, это кое-что поважнее, — значительно произнес старик.

— Вы мне скажите…

— Читай, читай, — прервал его Ротару, — потом поговорим.

Илийка продолжал:

— «Мы готовимся к решающей схватке, и недалек тот час, когда народы мира объединятся и выступят в последний, решительный бой за правду, за свободу, за социализм.

Пролетарии…»

Старик вдруг резко повернулся.

— Мастер… — шепнул он. — Бросай в топку!

Но Илийка медлил. Только две строки остались недочитанными. Мальчик хотел спрятать листовку-не будет же мастер его обыскивать, но Ротару выхватил ее и бросил в огонь.

— Что ты жжешь, кочегар? — подскочил к старику Лунгу. Его маленькое острое личико никак не вязалось с толстой фигурой. Да, он действительно очень похож на отъевшуюся крысу.

— Что ты бросил в огонь?

— Кусок бумаги, смотрю, хороша ли тяга, — небрежно заметил Ротару и взялся за лопату. — Н-у-ка, мальчуган, принеси угля.

— Подожди! Что он делал, что он бросил в печь? — подступил мастер к Илийке.

— Почем я знаю? Бумагу, — увильнул от ответа Илийка и подумал: «Что, злишься, жирная крыса?»

— Такую? — мастер вынул из кармана прокламацию.

— Покажите-ка. Я хочу разглядеть, — сказал Илийка и, схватив листовку, торопливо прочел последние строки:

— «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Комитет Коммунистической…»

У Лунгу над верхней губой углубились две острые складки, и боковые желтые зубы обнажились.

— Дай сюда! Кто тебе разрешил читать? — Мастер вырвал из рук мальчика листовку. — Такую он жег?

— Нет, та была с картинками. Две женщины идут по канату, а мужчина, похожий па. вас, — большой такой и красивый — держит на цепи медведя, — говорил он, припоминая крикливые афиши цирка.

— Дурак! За дерзость ты еще ответишь! — выругался Лунгу, направляясь к двери.

— Нехорошо дерзить мастеру. Разве ты не видишь; как он старается для хозяина и для полиции, — улыбнулся старик и заговорщически подмигнул. Илийка редко видел Ротару улыбающимся. Лицо его, покрытое сеткой глубоких морщин, тогда становилось приветливым и ласковым.

— А ведь когда-то Лунгу не был таким, — опять нахмурившись, сказал старик, — работал и жил впроголодь, как и все.

— И стал мастером?

— Спина у него мягкая, гнется, глаза льстивые, а руки хватают, что плохо лежит. Вот и стал господином Лунгу. Он за те штрафы, что с рабочих дерет, особняк построил. А отец его так батраком и помер.

— Отчего же он отцу не помогал?

— У таких, как Лунгу, нет родни. Для них деньги — и отец, и мать. Ну, довольно болтать, берись за работу.

Илийка начал было сгребать уголь, но тут его вызвали в контору. В кабинете хозяина было двое рабочих и приятель Антона — Митря Мадриган, молодой слесарь, похожий на цыгана, тот, что, по словам Мариоры, вчера крутил карусель.

За большим столом сидел полицейский с бычьей шеей и багровым лицом. Отдуваясь, он поминутно вытирал клетчатым платком голый лоснящийся череп. Ему было нестерпимо жарко. Другой полицейский, худой и желтый, примостился с краю. Хозяин завода, господни Думитриу, похожий на картинку с витрины парикмахерской, стоял между ними и курил. У него был такой же небольшой прямой нос и темные глаза, как и у Иордана, тщательно расчесанные усы. Очень черные бачки спускались острыми углами на бледные щеки. Возле уха белело пятнышко пудры. Редкие волосы, сильно тронутые сединой, обильно напомаженные, лежали волосок к волоску и по замыслу парикмахера должны были прикрывать лысину.

Илийка, рассмотрев высокого и очень тонкого в талии хозяина, решил, что он похож иа осу.

— Пойди сюда, Крецу. — Господин Думитриу старался говорить ласково, но голос у него скрипел, как немазаниая каруца.

Когда мальчик подошел, хозяин указал ему на листовку, лежащую на столе.

— Ты видел, чтобы кто-нибудь читал эту бумажку? Илийка нагнулся над столом, рассматривая листок. — Смотри внимательнее. Видел ты где-нибудь эту бумажку? — Хозяин напряженно улыбнулся.

— Видел.

Илийка поймал на себе настороженно-презрительный взгляд Мадригана.

— Ну вот, — повернулся хозяин к молодому слесарю, — а ты говоришь, что на заводе не было листовок.

— Крецу, говори нам всю правду. — Багровый полицейский, не отрывая светлых навыкате глаз от Илийки, подался вперед, навалился на стол.

— Боюсь говорить. Потом мне плохо придется.

Цыганские глаза Митри злобно сверкнули. Он стиснул челюсти так, что было видно, как под смуглой кожей перекатываются желваки. Сухое лицо с тонким костистым носом отражало то гнев, то презрение, то насмешку.

— А ты не бойся, говори, милый, — подбодрил хозяин Илийку, который всем своим видом изображал робость.

— Да говори же, не бойся! — нетерпеливо прикрикнул полицейский. Он так и застыл с клетчатым платком в руках, не успев поднести его к лысому черепу.

— Я скажу.

— Вот и хорошо. Так где ты видел эту бумагу, кто ее принес? — голос Думитриу стал тихим и еще более хриплым, как будто ему сдавили горло. Он подошел ближе сложил руку на плечо мальчика.

— Эту бумагу принес на завод и дал мне прочесть мастер Лунгу, — раздельно произнес Илийка, с простоватым видом оглядывая присутствующих.

Хозяин отдернул руку.

Одна бровь Митри вдруг подскочила кверху, глаза заискрились еле сдерживаемым смехом.

— Только я боюсь, он будет потом ко мне придираться, — робко продолжал Илийка.

— Кто? Мастер? — Полицейский опустил, наконец, руку с клетчатым платком на стол и, уставившись на мальчика своими рачьими глазами, спросил: — А ты не врешь?

— Что вы? Разве я посмел бы такое выдумать на господина мастера? Господин Лунгу принес ее нам в котельную и дал мне посмотреть. Там написано: «Надо бороться за правду, за свободу, за социализм!»

— Замолчи! — крикнул полицейский, опять наваливаясь на стол.

— Ты дурак или притворяешься дураком? — рассердился господин Думитриу.

— Зачем притворяться? Вы спрашивали-я отвечал, — простодушно пожал плечами Илийка. — Позовите мастера и тогда ругайтесь, если я вру.

Илийка обиженно стал царапать паркет носком дырявого ботинка.

— Это интересно! — проговорил толстый полицейский и многозначительно взглянул на Думитриу. — Вы уверены в своем мастере?

— Еще бы! — бросил хозяин и досадливо поморщился. — А ты уходи! — Он сердито посмотрел на Илийку. — Бестолковый мальчишка!

Другой полицейский записал себе в книжечку фамилию мастера.

Илийка медленно пошел к двери.

— Подойди сюда, — повернулся багровый полицейский к Митре, — не таращь свои глазищи. Так ты говоришь, что не видел листовок…

Дальше Илийка не слышал, дверь за ним захлопнулась.

В котельной мальчика с нетерпением ожидал Ротару.

— Ну, зачем тебя вызывали? Говори скорее, — стал допытываться он, едва Илийка переступил порог.

— Хотели узнать, кто по заводу разбросал листовки, будто я умею отгадывать, — равнодушно ответил мальчик. — И спрашивал еще, кто их читал.

— Ну, и ты?…

— Что я? — проговорил мальчик с тем же простоватым видом, с каким отвечал хозяину. — Я сказал, как было: видел листовку у мастера — вот и все.

— Э, да ты, я вижу, хитрый, как муха.

Илийка рассмеялся.

Ротару поднял на него глаза и грустно произнес:

— Мой Захарий был таким же, как ты, мальчуган.

— А где он теперь? — насторожился Илийка.

Старик долго не отвечал, потом провел рукой по лицу и проговорил:

— Нет его со мной. Когда горели усадьбы богачей в семнадцатом году, Захарий был с народом. Он ушел к Григорию Котовскому, славному нашему богатырю. У Днестра Захария тяжело ранили, так передавали люди, и еще говорили, что Котовский взял его с собой туда, иа ту сторону.

— Он жив? Он там, в России? — прошептал Илийка. — Какой он счастливый.

— Ты думаешь, он жив?

Что мог знать об этом Илийка? Но Ротару взволновали с таким чувством произнесенные мальчиком слова — «он жив», и старик коснулся своей огрубелой ладонью его смуглой щеки.

— А ну иди уголь сгружать, — заорал мастер, внезапно появляясь в дверях. — Слышишь, Крецу!

— Это не его дело — сгружать, — вступился Ротару. — Ему и здесь хватает работы.

— Не вмешивайся, старая развалина, скажи спасибо, что еще иа заводе держат! — прикрикнул Лунгу.

Илийка молча надел куртку и вышел.

— Я тебе покажу, как наговаривать, — шипел мастер, — я тебя научу. Ты еще не знаешь, кто такой Лунгу!

— Куда сгружать? — равнодушно спросил Илийка, останавливаясь около площадки с углем.

— Сюда, в погреб, — буркнул Лунгу.

Илийка взялся за лопату. Мастер все не уходил, наблюдая за ним. Сначала мальчик сгружал проворно. Но скоро он почувствовал, что лопата очень тяжела и велика для него, а пузыри на ладонях, только начавшие подживать, нестерпимо поют. Но Илийка работал, не останавливаясь. Он понимал, что теперь Лунгу будет искать любой предлог, чтобы выгнать его с завода.

— Трепать языком куда легче, чем работать, — злорадно проговорил мастер, заметив, что движения Илийки стали медленнее и неувереннее. — Нет, не будет из тебя толку, как я посмотрю.

Мальчик прикусил губу. Ему казалось, что гора угля ничуть не уменьшается, хоть он уже столько лопат сбросил в погреб. Теперь уже не только горели раны, ныли плечи, шея. А мастер и не думал уходить: он присел в тени и закурил.

Нет, не осилить ему этой горы угля, но хотя бы еще немного продержаться. За него ведь некому вступиться. Вот если бы Петря Кобыш был здесь, тогда другое дело. А мастер будет торчать над душой, пока лопата не выпадет из рук, и тогда его, Илийку, прогонят. Лунгу, наверное, уже взял с кого-нибудь деньги, чтобы пристроить в кочегарку на освободившееся место. Опять придется торговать сигаретами.

— Вас какой-то заказчик искал, кажется, в контору пошел, — крикнул Антон мастеру.

— Кто? Где он? — отозвался Лунгу. Но Антон уже. скрылся за стеной цеха.

— Если через час ты не кончишь здесь копаться, — пеняй на себя, — проговорил мастер, поднимаясь.

Оставшись один, Илийка бросил лопату и попытался перевязать ладони кусками тряпок.

— Давай лопату, быстро… — шепнул Антон, появляясь из-за угла кочегарки. — Стань там, у стены, и предупреди, если кто-нибудь пройдет мимо.

— А вы, как же вы?… Вам ведь будет тяжело… — начал было Илийка, по Антон уже принялся за работу.

— Ты не сюда смотри, а туда, — показал Антон глазами на двор.

К счастью, стена столярного цеха заслоняла их от посторонних глаз.

Илийка даже не предполагал, что в высохшем — теле Антона есть столько силы. Антон проворно орудовал лопатой, и гора угля уменьшалась на глазах. Закашлявшись, он отвернулся и, вытерев рот, проворно спрягал платок.

— Я отдохнул, теперь я поработаю, — подошел к нему Илийка.

— Как бы Лунгу не явился сюда. Иди, — отстранил его тот.

Когда Илийка снова взялся за лопату, Антон в изнеможении привалился к стене.

Теперь Илийке работалось легче. Поступок Антона пробудил в нем хорошее, большое чувство.

Вокруг друзья, которые поддержат, придут на помощь.

Теперь и ладони меньше болели.

Антон еще немного помог и, когда на площадке осталось всего несколько ведер, исчез так же неожиданно, как и появился.

Закончив работу, Илийка пошел в котельную и у самых ее дверей столкнулся с мастером.

— Прогуливаешься?! А работать я за тебя буду? — вскипел мастер, обрадовавшись, что может дать волю своему гневу.

— Я уже весь уголь сгрузил, — спокойно ответил Илийка. — Можете пойти посмотреть.

— Ну, все равно… ты… бездельник… — ничего лучшего не смог придумать Лунгу. Но мальчик уже скрылся в дверях котельной.

Мальчики попадают в цирк

Вечером Илийка, несмотря на усталость, разыскал Михая и позвал его смотреть карусель.

— Сначала надо пожрать. Какие могут быть развлечения на пустой желудок? — заявил приятель.

Пришлось сначала сходить домой.

Когда Илийка вышел на улицу, ему повстречалась сестра Михая.

— Здравствуй, Иляна! Ты куда?

— На карусели хочется покататься, — ответила девочка и озабоченно поправила новый поясок из пестрой дешевой ткани. — Я никогда не видела карусели.

— Я тоже не видел. Пойдем вместе, хочешь? — предложил Илийка.

— Как вместе? Вдвоем?

— С Михаем.

— Он рассердится, когда узнает, что я пойду с вами.

— Не рассердится. Только подождем его.

Ее бледное личико с острым подбородком, совсем как у козочки, выражало сомнение. Но она ничего не сказала и только улыбнулась. Когда она улыбалась, он забывал, какие у нее тонкие руки и ноги, забывал про ее кашель и готов был предложить побегать так, как предложил бы Михаю.

— Втроем интереснее идти — веселее, — сказал он.

Михай, увидев сестру, недовольно поморщился.

— Пусть идет с нами, — вступился Илийка. — Разве она помешает?!

— Ладно уж, пусть идет, если ей непременно надо идти сегодня же, — небрежно произнес Михай.

— И чего вы всегда ссоритесь, не понимаю. Мы с Maриорой никогда не ссоримся.

— Так то Мариора. Она ведь не жалуется на тебя по пустякам, не плачет и не кричит на весь дом, если ее нечаянно толкнешь.

— Мариора взрослая, — заметила Иляна, уже готовая начать ссору, — а ты меня нарочно толкаешь, потому что вырос такой здоровенный, и вещи мои всегда хватаешь…

— Не беру я ничего, — оправдывался Михай.

— Все баночки у меня перетаскал, и лоскут большой тоже.

— Выдумываешь… — Михай запнулся, взглянув на Илийку. Злополучные баночки понадобились для смолы, а цветным лоскутом пришлось залатать рубаху перед тем, как ее просмолить.

— А если бы и взял, — сейчас же нашелся Михай. Он вообще в ссорах с сестрой проявлял большую находчивость. — Все равно, зачем было такой шум подымать?

— Перестань! Слышишь, Михай! — вмешался Илийка.

— Мне что… я могу и помолчать. — Товарищ обиженно засопел.

— Я буду кататься на карусели, а Михай нет, — как ни в чем не бывало, опять заговорила Иляна.

— Почему? — не выдержал Михай. — Почему это ты будешь кататься, а я нет?

Илийка рассмеялся. Когда его друг разговаривал с сестрой и сводил с ней бесконечные счеты, трудно было представить, что это тот самый Михаи, каким его знали на заводе.

— У меня есть деньги, — сообщила она. — А у тебя нет.

— Тебе мама всегда дает деньги, а мне ни лея… Слушай, Иляна, будь хорошей сестрой: дай половину.

— Не дам. — Иляна плотно сжала кулак и спрятала его за спину. Михай схватил ее за руку. Илийка остановил приятеля. Он кое-что придумал, они с Михаем тоже покатаются на карусели.

Из-за ограды доносилась мелодия старинной польки.

Все трое вошли в ворота.

— Вот она, вот. — Илийка указал влево, где на возвышенности стояла карусель.

— Как красиво! Вы только посмотрите, как красиво!..

Иляна даже голову склонила набок, любуясь необычайным зрелищем.

Лучи заходящего солнца зажгли уцелевшую кое-где позолоту, рассыпали светотени на пестром тряпье, спадавшем с полукруглого купола.

— Словно волшебный шатер! — воскликнул Илийка. — А кони! Если издали смотреть, они совсем как настоящие.

— Тебе тоже нравится! — обрадовалась Иляна.

Михай, пожав плечами, молча пошел к карусели.

Скрещенные доски с углублением посредине еще можно было принять за самолет, но у этих деревянных обрубков только воображение Илийки находило сходство с настоящими конями. А Михай прежде всего видел толстые подпорки у них под квадратным брюхом, свалявшуюся мочалу вместо хвоста и ноги, какие бывают у слонов на картинках.

Однако любителей верховой езды было много и среди взрослых, и среди детей.

— Я хочу покататься на лошади, — повернулась к Илийке Иляна.

— Садись на скамейку, а то еще свалишься, — буркнул Михай.

Но сестра не удостоила его ответом, даже головы не повернула.

— Кататься, наверное, очень приятно, — продолжала она — Кружишься, как будто танцуешь.

Илийка не мог ответить, насколько приятно и интересно вертеться все время по кругу, да еще в одну сторону. По выражению лиц катающихся это трудно было определить. Одни сидели с каменными лицами, точно выподняли какую-то очень нужную и не весьма приятную обязанность, другие весело переговаривались, щелкали семечки, без особого стеснения сплевывая в толпу около карусели.

Любопытные, расположившиеся вокруг вертящейся площадки, отпускали шуточки и давали всевозможные «практические», иногда довольно ехидные советы лихим наездникам.

И над всей этой шумливой толпой, заглушая говор и взрывы смеха, неслись пронзительные звуки польки.

Едва карусель остановилась, как Иляна поспешила занять место. Она крепко ухватилась за пеньковую гриву лошади и блаженно улыбнулась. Но так как зрителей было гораздо больше, чем желающих покататься, а свободных мест сколько угодно, то девочка перешла на самолет, еще через несколько минут она пересела на скамейку и в конце-концов взгромоздилась опять на рыжую ободранную лошадь.

— Не свались со своего рысака! — насмешливо крикнул ей Михай, стараясь скрыть нотки зависти.

Иляне было совсем не страшно. После первого круга, поравнявшись с друзьями, она улыбнулась и помахала им рукой. После второго она уже взглянула на брата серьезно, а когда приблизилась в третий раз, на ее лице не оставалось ни тени удовольствия. Илийке даже показалось, что Иляна побледнела. А карусель вертелась все быстрее и быстрее. Вдруг девочка покачнулась.

— Посмотри! — крикнул Илийка. — С ней что-то неладно.

— Ну, что там еще? — отозвался Михай, но, взглянув на Иляну, заволновался: — Ей и в самом деле плохо… Ой, она упадет… Илийка, она разобьется!.. Что же делать? Иляна! Иляна, держись!

— Голова, наверное, закружилась…

Михай побежал за каруселью вокруг деревянной ограды, натыкаясь на людей, не спуская с сестры испуганных глаз. Илийка бежал за ним. Иляна сидит с внутренней стороны помоста и, если она не удержится на своем скакуне, то упадет туда, где вертятся эти щербатые доски… Ее может раздавить.

— Упадет! Ой, упадет она! — закричал в ужасе Михай и побежал еще быстрей, обгоняя карусель.

Илийка чувствовал, что и у него начинает кружиться голоса. Надо что-то сделать. Спасать Иляну.

— Остановим карусель, — воскликнул он, увидев, как покачнулась Иляна. — Скорее!..

Перепрыгнув ограду, он ухватился за железные прутья скамейки. Его рвануло и потащило вперед. Илийка что было сил уперся в землю. Платформа вздрогнула и пошла медленнее. Мальчик споткнулся о колышки, к которым была прикреплена проволока, тянувшаяся с купола карусели, и упал.

Михай испугался, что платформа изуродует друга.

— Отпусти руку! — закричал он, бросаясь на помощь. Ио Илийка, ухватившись другой рукой за проволоку, уже остановил карусель.

Все это произошло быстро. И только когда мальчики уже были иа платформе, окружающие поняли, что происходит, и поспешили к Иляне.

Ее усадили на скамейке в саду. Кто-то побежал за водой, вокруг охали, шумели.

Глаза Иляны были полузакрыты. Крупные капли пота выступили на лбу и подбородке. Илийка взял ее за руку. Рука была холодная и странно тяжелая. Не поднимая головы со спинки садовой скамейки, девочка взглянула на него и попыталась улыбнуться. Но улыбки не получилось.

— Выпей воды, слышишь, — грубовато сказал Михай и, приподняв голову сестры, поднес стакан к ее пересохшим губам. — Ну пей, тебе говорят. Поможет.

Выпив воды, Иляна действительно почувствовала себя лучше. Она поправила платьице, съехавший набок бантик и села удобнее.

— Ну что, прошло уже? — поинтересовался Илийка.

— Прошло, — кивнула она и виновато взглянула на друзей.

— Это из-за вас, что ли, мне нужно начинать все сначала? — Расталкивая толпу, к приятелям приблизился смуглый худощавый юноша.

— Митря? — удивился Михай, — Ты что тут делаешь?

— Я? Кручу карусель. А вы вот остановили.

— Это все она… наездница, — иронически заметил Михай, который, как только опасность миновала, опять вернулся к своему обычному тону в разговорах с сестрой.

Иляна бодро улыбнулась.

— Только деньги истратила, — укорял ее брат.

Толпа, собравшаяся было у скамейки, расходилась.

— Всегда из-за нее неприятности. Чего она увязалась? Кто ее звал? И карусель Илийка напрасно остановил, пусть бы стукнулась хорошенько, в другой раз не полезла бы. Лучше б я покатался… — сетовал Михан.

— Подожди, — прервал его Илийка.

Он догнал Митрю и условился, что они с Михаем покрутят карусель и получат право разок проехать.

— Хорошо, идите теперь вы, а то мне надоело. Хозяин, думаю, пустит. Ему все равно, кто крутит, лишь бы она не стояла.

— Может, еще хочешь покататься? — ехидно поинтересовался Михай, обращаясь к сестре. — Иди домой, и так за тебя стыдно. Слышишь, иди!

— Хорошо, — покорно ответила Иляна и поднялась со скамьи.

— Ну, вот что. Вы крутите карусель, — заметил Митря, когда девочка отошла, — а мне надо в другое место.

— Куда? — в один голос спросили друзья.

И едва Митря произнес слово «цирк», как мальчики набросились на него с расспросами.

— Неужели они уже выступают?

Илийка сейчас же вспомнил богатыря в желтой рубахе с тросточкой и братьев акробатов, акробатов с афиши.

— Где они выступают?

— И молчит, главное… — обиженно проговорил Михай.

— Сегодня в дровяном сарае первое представление. Туда из сада утром отнесли скамейки. Это неподалеку, — пояснил Митря.

— Знаю, знаю, где это, — воскликнул Илийка. — Пошли в цирк!

— А билет? — уныло спросил Михай. — У нас ведь нет ни лея.

— Вот что, ребята, я схожу к хозяину, может, даст несколько лей, — сказал Митря и побежал к карусели. Вскоре он вернулся.

— Не дал, собака! — Митря с досады сплюнул.

— Ничего, как-нибудь проберемся, — беспечно ответил Илийка.

— Нет, в цирк мы ни за что не пройдем без билета. Я в кино ни разу не попал, а то — цирк, — вздохнул Михай. — Давайте карусель покрутим, хоть на ней покатаемся.

— Ну, нет, сюда мы и завтра успеем. Пойдем.

Дровяной сарай, в котором расположился цирк, находился сразу же за садом. Мальчики уже издали услышали чей-то истошный крик. Они прибавили шагу и вскоре очутились перед длинным невысоким строением.

— Лучшие цирковые артисты индейцы братья Фереро! Маг и чародей из Индии Ибрагим… — доносилось сверху.

Илийка поднял голову. Из слухового окна выглядывала обсыпанная мукой рожа с растянутым до ушей ртом и черными треугольниками бровей на лбу.

— Смотри, какой смешной клоун! — восхитился Илийка, показывая наверх.

Рожа скорчила уморительную гримасу, затрясла красным чубом и завопила еще истошнее:

— Дети, девочки и мальчики! Вы все должны увидеть знаменитого охотника и укротителя диких зверей — дона Энрико дель Бианко. Спешите видеть!

Услышав такое заявление, Илийка нетерпеливо подтолкнул Михая:

— А вдруг они уедут. Я так хочу посмотреть на знаменитого охотника дона Энрико!

— Первый раз в городе! — надрывалась раскрашенная рожа. — Дикие звери! Люди без костей. Индейцы из прерий!.. Не раздумывайте долго… Вы опоздаете. Спешите видеть!

— Лучше посмотреть индейцев — каучуковых акробатов. Они, наверное, дольше выступают, — на этот раз ие мог остаться равнодушным Михай. — Или мага и чародея…

— Постойте здесь, я скоро вернусь, — пообещал Митря и куда-то исчез. Ему тоже очень хотелось попасть в цирк.

У входа собрались мальчики со всего города. Те, у кого были билеты, неторопливо и важно переступали порог сарая. Контролер, приподняв красное рядно, пропускал их. Мальчики, снующие у дверей, пытались заглянуть внутрь, ио увидеть ничего не могли.

Пронзительный длинный звонок. Толкотня у дверей усилилась.

— Возьми меня с собой, Иорданчик!..

Услышав знакомое имя, Илийка обернулся и увидел мадам Думитриу в огромной шляпе с перьями. Рядом с ней важно вышагивал Иордан. Вокруг него вприпрыжку бегал Суслик, просительно заглядывая ему в лицо.

— Отстань! — неторопливо бросил Думитриу.

— Но ведь по одному билету пропускают двух детей, я узнавал… — не отставал Суслик, ухватив Иордана за рукав.

— Да отцепись ты, наконец! — рассердился тот и брезгливо потер рукав своего светлого костюма в том месте, где прикоснулась не очень чистая ладонь Суслика.

Увидев Илийку, Думитриу с победоносным видом кивнул и вслед за матерью вошел в цирк. Суслик юркнул было за ним, но после минутной суматохи у входа портьера приподнялась и две дюжие руки вытолкали его. Однако Суслика это ничуть не смутило, и он снова и снова пытался проникнуть внутрь.

А из цирка уже доносились звуки настраиваемой скрипки. Нет, Илийка ни за что не уйдет, пока не увидит артистов.

— Где же Митря? — не выдержал, наконец, Михай. — Забыл он про нас, что ли? Сказал бы, что ничего не выходит. А то наобещал…

— Ничего он тебе не обещал, не выдумывай, — оборвал приятеля Илийка.

Шум внутри сарая уменьшился. Сыпанул частой дробью барабан, рявкнул аккордеон. Потом все стихло, и залилась, запела скрипка.

Илийка подошел ближе. Это был знакомый, избитый марш, но как чудесно, по-новому играл его скрипач.

— Началось… — сокрушенно заметил Михай. — Куда ж пропал этот цыган?

Но Илийка только отмахнулся. Он слушал скрипку.

За стеной раздался взрыв аплодисментов. Михай шумно вздохнул и принялся ковырять доску сарая.

— Хоть бы щелочку проделать. Вот если бы контролер отошел от двери на минуточку, тогда бы мы проскочили, — мечтал он вслух.

Снова запела скрипка. Было досадно, что мелодию заглушали аплодисменты. На арене, конечно, уже шло представление. А скрипка словно жила отдельно от всех. Она то плакала навзрыд, то рассыпала бурное веселье.

— Скорее, ребята! — шепнул, неожиданно появляясь, Митря.

— Мы что-нибудь увидим? — радовался Илийка, забегая вперед.

— Может быть, — таинственно ответил Мадриган.

Они обошли здание. С противоположной стороны, у самой стены сарая, стояла большая бочка с водой. Митря залез на нее и позвал за собой приятелей, знаками показывая, чтоб они не шумели.

С большим трудом мальчики удерживались на краях бочки. Они крепко ухватились друг за друга, а Митря ловко, как кошка, взобрался им на плечи и принялся отрывать у себя над головой доску.

— Не тяжело? — по временам спрашивал он ребят.

— Нет, только скорее, — отвечал Илийка. Края бочки резали ему ступни, а плечо под ногой Митр и совсем онемело.

Наконец, доска с жалобным скрипом поддалась. Митря подтянулся на руках и пролез в образовавшуюся щель.

— А мы?! — в один голос выкрикнули друзья.

— Тише! — остановил их Митря и протянул руку.

Михай с помощью Илийки тоже вскарабкался наверх.

— Ну, а теперь ты, — скомандовал Митря.

Илийка тоже протиснулся в узкую щель, просунув внутрь сарая голову, плечи и руки.

— Индейцы! Акробаты… — восхищенно зашептал Михай… — Настоящие индейцы из прерий…

Митря, дернув его за рукав, заставил замолчать.

У Илийки даже дух захватило. Внизу темнело множество голов, сцена была ярко освещена. Там работали три акробата в мятых марлевых шароварах, обшитых, как и сатиновые безрукавки, красной бахромой. На голове каждого была красная косынка, завязанная на левом ухе. В правом висела похожая на обод колеса огромная медная серьга. Младший брат Фереро, очевидно, щеголь, нацепил на себя вдобавок широкополую соломенную шляпу и очень напоминал желтый гриб.

Старший Фереро, большой и толстый, откинувшись назад; подставил свои согнутые колени среднему, который, стоя на них, с трудом удерживал равновесие. Испуг по временам сгонял с его лица заученную улыбку, так как толстяк не очень-то твердо держался на ногах. И не без причины, конечно. С другой стороны на толстяка яростно наскакивал младший брат в желтой шляпе, стараясь по спине вскарабкаться ему на плечи. Всякий раз «гриб» срывался. Чтобы как-то спасти положение и отвлечь внимание, средний стал награждать зрителей воздушными поцелуями, в то же время злобно косясь на желтую шляпу.

Илийка находил, что упражнение с бочкой, которое они только что проделали, потруднее акробатики этих братьев, и начал разглядывать зал. Ближе всех к эстраде, прямо на земле, раскрыв рты, сидели мальчишки. Они толкались, взвизгивали, когда «гриб» срывался с плеч толстяка, громко обменивались впечатлениями и замирали при каждой новой попытке. Дальше на скамьях сидели разодетые горожане. Во втором ряду колыхалась огромная и пестрая, как павлиний хвост, шляпа мадам Думитриу.

— Ну, давай, давай, дурень! — не выдержал Митря, увидев, что младшему Фереро удалось стать коленом на плечо брату. Цепляясь за все, что попадалось под руку, а под руку, как раз, попался и нос, и губы толстяка, «гриб» установил второе колено на плече брата, хотя толстяк отфыркивался, отплевывался и, судя по зверскому выражению лица, готов был укусить незадачливого обладателя желтой шляпы.

Вся эта возня едва не кончилась плачевно для среднего: он чуть не грохнулся на землю.

Кое-как удержав равновесие, вся троица блаженно улыбнулась публике. Зрители, с напряжением наблюдавшие эту сцену и обрадованные ее благополучным исходом, ответили вздохом облегчения и аплодисментами.

— Что будет дальше? — спросил Михай у Илийки.

— Я думаю, он должен стать тому на голову. Так на афише нарисовано.

На протяжении всех своих акробатических усилий братья обменивались гортанными выкриками.

— Ни слова по-нашему не понимают, — авторитетно заявил Михай.

— Откуда ты знаешь? — обернулся к нему Илийка.

— Контролер говорил.

Между тем индейцы, немного отдышавшись, опять начали возню. Младший, держась обеими руками за голову толстяка, поставил ему ступни на плечо. Однако он никак не решался разогнуться да так и застыл в смешной и неудобной позе.

Публика нашла, что номер затянулся. Раздались свистки, мальчишки закричали, завозились, поднимая пыль с земли.

— Ну, как, нравятся тебе знаменитые акробаты? Ты ведь так их хотел видеть! — дразнил Илийка приятеля.

— Зато они индейцы. Настоящие! Из прерий! Это что-нибудь да значит. Погоди смеяться, они ведь только настраиваются.

«Гриб» отрывал то одну, то другую руку, но все не решался оторвать обе и выпрямиться. Толстяк поднял к нему лицо. Убрав широкую рекламную улыбку, он послал наверх не то ругательство, не то угрозу. Тогда младший с истерическим воплем, который должен — быть означать воинственный клич, судорожно выпрямился, зацепив серьгу в ухе толстяка. Тот дернулся от боли, и вся постройка рухнула.

— Жалкая тварь! На тебе воду возить, а не в цирке выступать! — ругался толстяк на чистейшем румынском языке.

— Замолчите! Выгонят… — прошипел средний и, не переставая восторженно улыбаться, исподтишка основательно ткнул младшего братца в бок. И сразу же, как ни в чем не бывало, братья взялись за руки, и, чуть приседая, стали раскланиваться.

Мальчишки в восторге хохотали. Они были уверены, что падение, толчки, испуганные лица — все было нарочно подстроено.

— Дон Энрико дель Бианко, знаменитый охотник на тигров! — провозгласил человек в черном.

Илийка узнал в нем клоуна, который зазывал зрителей из слухового окна. Только теперь он наклеил себе усики.

— Господа! По вине железной дороги, — продолжал человек с усиками, слегка кланяясь, — клетки со зверями дона Энрико дель Бианко еще не прибыли.

Илийка огорченно вздохнул.

— …Поэтому знаменитый охотник вынужден продемонстрировать вам сегодня только свирепого жителя Генуэзских гор — бурого кровожадного медведя.

Слова «Генуэзские горы» заставили Илийку насторожиться. Он никак не мог припомнить, чтобы на занятиях по географии говорили о горах в Генуе и, тем более, о кровожадных медведях, населяющих их. Правда, он кое-что читал о гималайских медведях, но о генуэзских…

Когда же на сцене появился дон Энрико дель Бианко, настала очередь удивляться Митре.

— Плюньте мне три раза в левый глаз, если это не дядя Тимофте, что кочует с табором Сивого.

— Ну, это тебе показалось… — проговорил Илийка не совсем уверенно.

На арену, гремя ошейником, вышел тощий, облезлый медведь. Даже не взглянув на зрителей, он повалился на бок.

— Ну, что я говорил! — торжествовал Митря. — Это же медведь деда Сивого. Лежебока и лентяй, его во всех таборах знают. Ходить не хочет — вози его в фургоне.

— Не может быть, ты ошибаешься, — неуверенно, повторил Илийка. Он чувствовал, что Митря прав, но никак не хотелось расставаться с мыслями о знаменитом дрессировщике! Нет, он не хотел верить. Пережить такие волнения, второй час лежать поперек доски, которая впивается в живот, и после всего не увидеть знаменитого испанца! Это было слишком.

Илийка старался не замечать, что дон Энрико ведет себя не так, как подобает гордому, бесстрашному охотнику. Он заискивающе улыбался публике, подмигивал мальчишкам, прохаживался по арене приплясывающей походкой. При этом он старался скрыть от зрителей подошвы сапог по вполне понятной причине: держались-то они на каких-то замысловатых проволочных скрепках.

Наконец дон Энрико подошел к медведю, который, положив морду на лапы, мирно спал.

— Ну, что я говорил? — шепнул Митря. — Вы видите, какой он бездельник и соня.

Дон Энрико прыгал вокруг, тыкал тростью то в живот, то в морду — зверь только лениво, как от назойливой мухи, отмахивался лапой. После долгих усилий «испанцу» удалось немного расшевелить его. Медведь открыл глаза и уставился на большой кусок сахара, судя по грязноватому виду, уже давно бывшему в употреблении как цирковой реквизит. Медведь лениво потянулся к лакомству, которое тут же исчезло в правом кармане широченных штанов дона Энрико. Четвероногий артист, видно, привык к таким театрализованным обманам и спокойно улегся снова. Но знаменитый охотник не унимался. Ткнув тростью в сонную морду, он нечаянно угодил в нос зверя. Медведь взвыл от боли и, поднявшись на задние лапы, пошел на охотника.

— Беги! — крикнул Митря, видя, что дело принимает серьезный оборот. Знаменитый охотник, растерявшись, метался по сцене и наконец, попал прямо в когтистые лапы зверя.

— Помогите! — пролепетал он, немея от ужаса, и медленно сполз на землю.

Все бросились к выходу. Началась страшная давка. Затрещали двери.

Медведь между тем с остервенением рванул правую штанину «испанца». Вытащив сахар, он улегся рядом и, довольно урча, принялся жевать лакомство вместе с куском шаровар.

Видя, что опасность ему больше не угрожает, дон Энрико поднялся, стараясь сохранить бодрый вид, и, зажав руками дыру, сделал публике несколько реверансов.

— Вот здорово выдрессировал! Это ж он все нарочно! — кричал на весь сарай Суслик, до половины высунувшись из-под скамейки около чьих-то сапог. — И с карманом… Все нарочно подстроил.

И он неистово зааплодировал.

Мадам Думитриу, усаживаясь на место, возмущенно трясла перьями шляпы.

— Что за дикие нравы! Обязательно надо напугать людей. Мой муж будет жаловаться. Чуть не задавили ребенка, — кивнула она в сторону Иордана, возвращавшегося от дверей, куда он ринулся одним из первых.

Соседка хотела ей ответить, но тут появился фокусник, и все притихли.

Маг и чародей, как его называли в афишах, был похож одновременно на зазывалу из слухового окна и на человека в черном, объявлявшего программу. Только теперь к усикам у него прибавилась огромная борода.

Его номер был гораздо лучше предыдущих. Маг ловко извлекал из обыкновенной шляпы ленты, платки, бумажные веера и даже лоскуты материи. Он глотал шпаги. Выпускал из рукава белых голубей. Да, работал он хорошо, чисто.

Дон Энрико помогал ему. Бородатый махнул рукой, и «испанец» поднес трех цыплят, которых фокусник опустил в небольшой пустой ящик.

Ребята сверху видели, что он надавил внутри какую-то кнопку, цыплята провалились, и второе дно захлопнулось, прищемив одному из них крыло.

— Крыло, крыло сломаешь! — закричал Илийка. Фокусник посмотрел вверх. — Крыло прищемили!..

Лица зрителей, сверху похожие на множество белых тарелок, повернулись в сторону крыши, откуда торчали мальчишечьи головы.

— Ах вы, жулики! — первым опомнился какой-то человек во втором ряду и бросился к выходу. — Я вам покажу, негодяи, как мне здание ломать!

— Бежим! — скомандовал Митря. — А то поймают — надают по шее.

Мальчики почти одновременно спрыгнули с наружной стороны сарая, причем Михай угодил прямо в бочку с водой.

Хохоча во все горло, бросились они бежать от цирка. Уже далеко за садом Митря и Илийка остановились. Взглянув друг на друга, они снова рассмеялись.

— Чего ржете? Человек вымок, а вы гогочете, — рассердился Михай и направился к дому.

— Да мы не над тобой. Просто весело было в цирке, — утешил его Митря.

— До завтра, дружище, — крикнул вслед приятелю Илийка.

— Ну и дядя Тимофте, — никак не мог успокоиться Митря. — Что только человек не выдумает с голодухи. Охотник за тиграми! Да этого охотника жена утром и вечером постолами дубасит.

— Как же он в цирк попал?

— Очень просто. Всю эту банду, наверное, фокусник собрал. Эти простаки будут кривляться, а он соберет денежки. Конечно, он и за казначея. Утащит все и поминай как звали.

— Неужели, в цирке может работать такой мошенник и вор? — поразился Илийка.

— …А почему бы и нет? Их везде хватает. — Митря помолчал и остановился……….

— А ты молодец, Илийка. Дай я тебе пожму лапу.

— За что?

— За утренний разговор.

Вероятно, он намекал на листовки. Илийка не допытывался. А Митря опять стал вспоминать события в пирке. Подойдя к дому Илийки, они остановились. Митря, как бы. невзначай, спросил:

— Говорят, ты хорошо рисуешь?

— Нет, но очень хочу научиться, — смущенно ответил Илийка.

— А буквы красиво писать умеешь?

— Буквы умею. А что?

— Да так просто… Ну, покойной ночи. — И Митря стиснул его маленькую крепкую руку.

Илийке не хотелось входить в дом. Он стоял, прислонившись к дверям, и думал о том, как мало он сделал для своих новых товарищей. А они ему уже во многом помогли. Только теперь Илийка стал понимать, что он не просто работает на заводе, не просто получает деньги за свой труд. Главное не в этом. Он почувствовал, что вошел в суровую и дружную семью, которая никого не даст в обиду.

Какие дела были у Илийки ночью

Илийка не находил себе места. Он пробовал читать, но мысли были далеко-далеко. Полчаса смотрел он в книгу, прочел всего полстраницы, так и не разобрав, о чем читал. Время тянулось нестерпимо медленно. Он взял веник и принялся подметать пол. Но это заняло всего минут десять, а впереди было еще целых три часа. Уйти Илийка должен был после полуночи. Ануца все еще не возвратилась из деревни. Но вдруг Мариора не уснет? Однако сестра, не говоря ни слова, торопливо оделась и ушла, предупредив, чтоб он не забыл перед сном погасить лампу. Значит, она вернется поздно.

Илийка подошел к окну. В домах гасли огни, затихал шум на улицах. Лишь изредка доносились одинокие гудки паровозов.

Несмотря на распахнутое окно, в комнате было душно. Слабо мерцала лампочка — догорал последний керосин — и от ее неровного света на стене шевелились большие лохматые тени.

Илийка отошел от окна; и, чтобы убить время, решил порисовать. С помощью глиняной миски и утюга он пристроил наклонно кусок фанеры и, взяв кисти, стал наносить мазки. Ему хотелось изобразить реку такой, какой он ее видел: и туман над тихой водой, и закат, отраженный в ней. Но река получалась мутно-серой, а заря очень походила на кабаковую кашу. Мальчик критически осматривал свое творение, вздыхал и снова брался за кисти. Хоть бы одним глазком взглянуть, как рисуют настоящие художники. Но, ни одного художника Илийка сроду не видел. Вот Петря мог бы помочь, он, наверное, знает!..

Посидев еще немного над своей картиной, Илийка бросил кисть. Нет, он решительно ничего не мог делать в этот вечер. Лучше уж потушить свет, стать у окна и прислушиваться к шорохам ночи.

На башне пробило двенадцать. Обычно в это время он уже спал. Но какой может быть сон, когда предстоит такое? Ведь скоро надо уходить.

Теперь у Илийки началась новая жизнь. Совсем недавно он был школьником, готовил уроки, шалил на переменах, и мама по утрам с трудом могла его разбудить. Теперь он совсем взрослый, он не только работает на заводе, но, если нужно, не спит ночью и делает важное и нужное дело. Когда они с отцом встретятся, Илийка смело посмотрит ему в глаза, а кто-нибудь, может и Петря, скажет отцу, что его сын, Илийка Крецу, старался быть таким, как отец… Они обязательно встретятся, и тогда все будет иначе. Мама не будет такой печальной, и рядом с отцом она не станет испуганно поднимать плечи, точно ее кто-то хочет ударить…

Спрятав краски, фанеру и сосчитав до пятисот, Илийка решил, что пора, и вышел из дому.

Серебряный серп молодого месяца повис на небе, будто зацепился за ветку акации. Мерцали звезды, блестящие и яркие, как новенькие леи. Где-то вдали залаяла собака, и опять все стихло. Озираясь по сторонам, Илийка направился к пустырю. Какое это все-таки глухое место! Нет, он не трусил, но просто было как-то не по себе. Месяц сузился, побледнел, и от его света все приобрело странный, неясный вид, словно двоилось.

Вдруг какая-то фигура преградила мальчику дорогу и погрозила пальцем. Илийка в нерешительности остановился.

Пересиливая страх, он шагнул навстречу. Фигура не отступила. И только приблизившись, Илийка разглядел, что это было сломанное сухое дерево, которого он днем почему-то не замечал… Ночью все казалось каким-то таинственным и немного страшным. Даже когда над его головой промелькнули черными тенями две самые обыкновенные летучие мыши, он вздрогнул.

Наконец, Илийка добрался до подземелья. Зажег лампочку, осмотрелся. Никого. И все-таки у него было такое ощущение, точно он не один в погребе. Стараясь не думать об этом, мальчик стал на колени и отыскал ведерко с краской, сделанное из старой консервной банки. Из куска плотной бумаги он еще вчера приготовил трафарет. Развернув, Илийка разложил трафарет на земле. Буквы были большие, красивые. Он даже не ожидал, что так хорошо получится. Потянувшись за кистью, он поднял голову, и вздрогнул: в глубине погреба мелькнули и погасли зеленые огоньки.

Что это? В памяти всплыли страшные рассказы о привидениях. Правда, привидений не бывает — Мариора всегда смеялась, слушая соседок. А вдруг облава? Что тогда? Увидят кисть и трафарет… Порвать? Все равно увидят…

Илийка не шевелился. Огоньки исчезли. Может, померещилось со страху? Он напряг зрение и слух. Вон там, в глубине что-то мелькнуло. Он мог бы поклясться, что даже различил какой-то шорох. Значит, не показалось. Теперь Илийка твердо знал: в погребе он не один.

Вот опять засветились две точки. Фонарь? От этой мысли у него появилось такое же ощущение, как тогда, когда он нырнул в холодную воду.

Нет, это не свет фонаря. Огоньки мелькнули ближе. Почему их два? Бежать некуда. Как же с трафаретом? Еще отчетливо не сознавая, зачем он это делает, Илийка осторожно открыл свой перочинный ножик, взял в руки острый камень. Что-то темное бесшумно подползло к нему… Вот уже совсем близко… И тут Илийка облегченно рассмеялся. У ног его терся большой пушистый кот…

«Ну и трус! Чего только со страху не передумал! Трус, а еще ругал Михая, — огорченно подумал Илийка. — Кота испугался».

Но как сюда попал кот? Мальчик отлично помнил, что плотно закрыл за собой вход. Придется наведаться вместе с Михаем и все хорошенько осмотреть. А теперь надо торопиться.

Быстро повесив на шею жестянку с краской, спрятав на груди кисть и трафарет, он задул лампочку и выбрался наружу.

Накануне Митря, отведя Илийку в самый глухой угол заводского двора, повел откровенный разговор. Он сказал, что принадлежит к подпольной комсомольской организации. Илийке поручается важное дело.

Мальчик ни о чем не расспрашивал и только сдержан, но ответил: «Сделаю».

Потом он долго раздумывал над тем, как трудно с первого взгляда судить о человеке. Митря, дерзкий, неугомонный, способный на всякие выдумки, Митря вдруг оказывается настоящим комсомольцем…

Илийка выбрал людную улицу, по которой утром к заводу текут потоки рабочих, и принялся за дело. Один раз он вынужден был спрятаться: мимо прошел пьяный офицер, что-то насвистывая и размахивая в такт рукой. Офицер скрылся, и мальчик продолжал писать на стене лозунг.

Уже гасли звезды, рогатый месяц перекочевал на другой конец неба. На востоке посветлело, и темные силуэты домов стали отчетливее выступать из тьмы. Черным кружевом вырисовывалась на небе железная решетка на крыше двухэтажного дома. Под ней тянулся лепной карниз.

Илийке понравилось это красивое здание с большими венецианскими окнами высоко над землей.

«Здесь-то уж все прочтут», — решил он, взбираясь наверх по водосточной трубе.

С трудом удерживая равновесие, он ступил на карниз и, прилоясив к стене трафарет, покрыл его слоем краски. Осторожно продвигался мальчик по карнизу, и за ним оживала стена дома, на ней рождались слова:

«Да здравствует Первое мая!»

Готово! Илийка уже собрался спуститься вниз, как вдруг заметил, что к дому приближается полицейский. Куда спрятаться? Справа он увидел пожарную лестницу и, проскользнув к ней по карнизу, быстро спустился вниз, Только не бежать. Шесть шагов до переулка и около пятнадцати до полицейского. Уже осталось пять шагов… четыре… Делать вид, что не замечаешь его. Три. шага, — лихорадочно мелькают мысли. — Полицейский не успеет схватить. Не бежать, а то он начнет свистеть…

Илийка сделал последний шаг и, повернув за угол, будто не слыша крика «Стой!», побежал.

«Хоть бы не свистел… Не догонит… Нет… Только бы не свистел…» — проносились мысли.

Но предутреннюю тишину уже разрывали свистки.

— Стой! — вопил полицейский. — Держи его!

Илийка бежал, слыша за собой топот сапог. Сейчас топот не так близко. Неужели отстал? В ту же минуту прозвучал выстрел. Мальчик мчался, не чувствуя под собой земли. Он и не подумал, что полицейский может стрелять.

Но наперерез уже спешил другой полицейский. Вдвоем они его непременно схватят. «Что делать? Что делать?…» — стучало в висках.

Везде дома с плотно закрытыми воротами. А вот через дорогу покосившийся забор и калитка висит на одной петле. Скорее туда… Но полицейский, разгадав намерения беглеца, бросился к калитке. Свернуть некуда. Илийка, наклонив голову, с разбегу налетел на полицейского, и оба свалились на тротуар. Мальчику показалось, что он свернул себе шею. И все-таки он успел первым вскочить на ноги и скользнуть за ворота. Круто повернув вправо, чтобы запутать следы, он вернулся к ограде и быстро выбрался на улицу. А полицейские уже рыскали по двору.

Только теперь Илийка почувствовал, что по телу течет что-то липкое. Он провел ладонью по груди, поднес руку к глазам. На ней были мокрые темные пятна. «Кровь… Может быть, ранили? Я сейчас упаду…» И тут мальчик вспомнил о жестянке, висевшей на груди. «Краска!.. Краска, а не кровь…»

Утром брат и сестра уже собрались уходить на завод, когда вошла соседка попросить коромысло. Желтая косынка на ней была завязана так, точно на голову уселась большая бабочка. Она очень сожалела, что не застала Ануцу дома. Илийка не мог понять, зачем она говорит неправду, — ведь знает же, что мать уехала. А той попросту не терпелось поделиться новостями.

Ты еще не выходила из дому? — обратилась она к Мариоре и, не дав ей ответить, затараторила: — Я рано побежала на базар, смотрю: везде красные надписи о Первом мае. Сейчас их замазывают сажей и всех разгоняют, не дают читать. Поторопись, Мариора, а то ничего не увидишь.

Илийка боялся взглянуть на сестру. Возвратившись домой, он кое-как стер с тела краску, но на рубашке оставались предательские красные пятна, пришлось опустить ее в миску с водой. А тут еще проснулась Мариора и, погнав его спать, сама выстирала рубашку. Заметила она краску или не разобрала, чем измазана рубаха, он не знал.

Делая вид, что его ничуть не интересует то, о чем говорила соседка, Илийка внимательно разглядывал свою фуражку-прочно ли держится козырек, собственноручно починенный им после драки с Иорданом.

— И сколько смелых людей нашлось — весь город расписать не побоялись. А наш лавочник так злился, так кричал, будто это его одного касается. Ну, я побегу… — соседка выбежала, забыв о коромысле. Через минуту во дворе уже слышался ее голос: «Вы видели…»

Мариора с братом вышли из дому.

Мальчика так и подмывало скорее посмотреть на результаты своего труда, но рядом шла Мариора, и убежать от нее было невозможно.

Наконец они свернули на ту улицу, где Илийка побывал ночью. Здесь он писал и здесь, и здесь…

Вот двухэтажное здание, вымазанное над карнизом черной сажей, сквозь которую легко разобрать слово «Май», а рядом на белой стене даже ребенок прочтет — «Да здравствует».

Прохожие замедляли шаги, рассматривая закрашенные надписи. Полицейские, стоявшие на углу, зло покрикивали:

— Проходи! Чего зеваешь? Проходи!..

— Наделали им хлопот лозунги, — усмехнулась Мариора.

Мальчику почудилась в голосе сестры скрытая похвала. Кто знает, может, она думает о Петре Кобыше и, конечно, даже не подозревает, что ее брат, которого она все еще считает малышом, сделал это. Нет, она не заметила краску на его рубахе.

Сегодня день казался Илийке особенно солнечным и ярким, хотелось петь или хоть добежать до угла и с разбегу перемахнуть через забор так, как он это сделал ночью, спасаясь от полицейских.

Брат и сестра миновали улицу и свернули за угол, направляясь к заводской площади. И здесь темнели надписи. Мальчишки, увертываясь от полицейских, пытались их разобрать. Значит, Илийка не один, еще много людей, ничего не зная друг о друге, делали одно общее дело. Кто они, неизвестные друзья?

— Эти закрашенные надписи похожи на черные тучи. Правда? Будто тень легла на дома, — проговорил Илийка, но сестра не успела ответить. Ее внимание привлек шум, грубые окрики, доносившиеся из переулка. Там, на середине мостовой, собралась толпа.

Илийка с Мар порой подошли ближе. Два рослых полицейских тащили какого-то рабочего. Один из них толкнул его пистолетом в бок.

— Я ничего не знаю. Оставьте меня! — возмущался рабочий.

Илийка остановился, но Мариора, схватив его за руку, потащила дальше.

— Они дождутся еще одного Хотинского восстания! — сказала вслед полицейским какая-то женщина.

— Куда они его ведут? Подожди! — проговорил мальчик, стараясь высвободиться. Но сестра цепко держала за руку.

— Ты что, испугалась? — рассердился Илийка.

— Идем, это нас не касается. Не надо ни во что вмешиваться…

— А если бы Петря был здесь, он бы тоже не вмешивался?

— Его ведь здесь нет. — Мариора прибавила шагу.

— Но ты с ним видишься, я знаю. А когда я его увижу, я расскажу, какая ты трусиха.

— Не выдумывай. С тех пор, как он ушел с завода, я его не видела, — проговорила Мариора, да так равнодушно, что Илийка стиснул зубы.

Теперь он убедился, что сестра боится, как бы о ней чего-нибудь не сказали. Боится встречаться с Петрей.

Петря понадеялся на нее, а она ничего не делает. Поэтому он и не приходит. Мог ведь когда-нибудь зайти вечером, никто бы не узнал. Из-за нее не приходит, из-за нее… Обидно, что такая сестра… Илийка и раньше знал: ничего серьезного ей поручать нельзя. На уме у нее шутки да смех. Ей бы только перед зеркалом вертеться. И он с обидой в голосе сказал:

— Уж очень скоро ты забыла Петрю. Думаешь, не знаю, где ты вчера была?

— Где?

— На танцульке — вот! Ты только на танцульки одеваешь свои черные туфли.

— Не твое дело, ты свои нос в чужие дела не суй, а то прищемят. Вот так. — И Мариора зажала пальцами нос брата.

Илийка досадливо отмахнулся, а она, по своему обыкновению, весело рассмеялась и скрылась в дверях цеха.

В котельной, поздоровавшись со стариком, мальчик спросил:

— Что это за Хотинское восстание, мош Ротару?

— А где ты о нем слышал?

— На улице женщина говорила.

— Все тебе надо знать, мальчуган, и обязательно то, о чем следует поменьше говорить.

— А вы мне сразу все расскажите, я тогда и не буду так часто спрашивать. Расскажите про Хотинское восстание — и все!

— Ох, и надоедливый же ты! Ну, в Хотинском уезде, а потом и в Сорокском не захотели крестьяне больше голодать. Взяли топоры, пилы, косы и пошли бить господ, жечь их усадьбы.

— А потом?

— Потом было много крови, Илийка, очень много… Весь Хотин тонул в ней. Убивали и тех, кто восставал, и тех, что побоялись идти с восставшими. Всех убивали. И стали крестьяне бежать в лес.

— А как же они позволили себя убивать? Ведь их много, а помещиков мало?

— Но у помещиков солдаты и полиция.

— Но крестьян все равно больше.

— Видишь ли, мальчуган, им надо было делать все дружно, вместе, и потом нужно было, чтоб им кто-то помогал, учил…

— Разве таких тогда не было?

— Были. Были с ними тоже рабочие, умные, хорошие.

— Коммунисты?

— Может быть. Но их было очень мало… Ну, берись за лопату, мальчуган, пора начинать.

Илийка занялся углем, думая о том, что если теперь будет восстание, то не такое, как тогда. Уж если везде одновременно появились надписи и листовки, значит, кто-то об этом позаботился. Может быть, Петря Кобыш или еще кто-нибудь из коммунистов. Митря Мадриган не сам придумал лозунги. Жаль, нет Петри, он объяснил бы все… А с Мариорой нехорошо получилось! Боится, потому не хочет видеться с Петрей. Он же своими ушами слышал, как Мариора сказала, когда вместе с Кобышем выходила из подземелья: «К нам не ходи». Тогда мальчик не придал этому значения. Теперь все ясно. А как она испугалась сегодня, когда полицейские схватили рабочего!

Нет, не может быть! Ведь в тот вечер она так горячо говорила с Петрей. Не верится, что можно отказаться от дружбы с таким человеком. Лучше не думать об этом. Ему ведь могло показаться. Это. еще ничего не значит, что она не хотела остановиться на улице: можно было опоздать на работу.

В подземелье появляется непрошеный гость

День прошел быстро. Илийка не выходил из котельной и не видел Михая. После гудка он остановился за воротами под деревом, где они обычно дожидались друг друга. Михай задерживался. Вот уже из ворот вышла Мариора, а его все нет. К удивлению Илийки, сестра не пошла домой, а повернула в другую сторону. Куда это она? Может, к Кобышу? Не раздумывая, Илийка пошел за ней: хотелось хоть издали увидеть Петрю.

Отойдя от завода на порядочное расстояние, Мариора достала из кармана зеркальце, поправила волосы и пошла дальше, беспокойно оглядываясь по сторонам. Чтобы не быть замеченным, Илийке пришлось отстать.

Опа остановилась у ограды городского сада. Теперь мальчик не сомневался: сестра кого-то ждала. Петрю! Когда они поговорят, Илийка догонит его и хоть спросит, не нужно ли ему чего.

Но вот к Мариоре подошел высокий худой мужчина. Илийку будто ударили. Стефанеску! Этот отвратительный рыжий веник улыбнулся и пожал руку Мариоре.

Мальчик припал щекой к шершавой коре дерева. Нет, он не мог смотреть в ту сторону. Так вот с кем она пропадала по вечерам, вот кого ожидала, кого предпочла Петре Кобышу — самому лучшему из людей! А ведь знает, что Стефанеску фашист! На другой день после того, как Петря побывал у них, его хотели арестовать. Видно, Мapиopa проговорилась Стефанеску.

Илийка выглянул из-за дерева. О чем они говорят?

Стефанеску протянул Мариоре коробку, которую она спрятала в карман халата.

Потом они попрощались. Стефанеску ушел. Мариора постояла еще немного, потом провела обеими руками по щекам снизу вверх, к вискам, разгладив волосы, — она всегда так делала, когда была взволнована, — и медленно пошла вдоль ограды к дереву, где стоял брат.

— Что ты тут делаешь? — спросил Илийка очень тихо, когда она с ним поравнялась.

Мариора вздрогнула и, пытаясь скрыть смущение, проговорила:

— Я могу тебя обо всем спрашивать, потому что я старшая, а ты, хотя уже и работаешь, все еще малыш.

— Ты думаешь, я не видел, с кем ты была?! — не сдержавшись, крикнул он.

Мариора пошла быстрее, но брат не отставал.

— Ты думаешь, я не видел, что ты была со Стефанеску?

— Не твое дело! — отрезала она.

— Не мое? Он ругал отца!.. Нашего отца. Понимаешь?! Из-за этого фашиста меня выгнали из школы. Хотел, чтобы меня поставили у позорного столба-ты это знаешь. Он и похуже дела делал. Негодяй он! — Илийка не мог сказать сестре, что видел Стефанеску у дома Петри, выслеживал… Этого Мариора не должна была знать, но и того, что она знала, было довольно. И так как сестра молчала, Илийка крикнул:

— И ты встречаешься с таким негодяем? Как тебе не стыдно?

— Замолчи!

Но Илийка не желал молчать.

— Что он тебе дал? Покажи!

Мальчик выхватил из кармана сестры коробку и открыл ее. Там были духи. Размахнувшись, он ударил флаконом о стену так, что стекло и брызги полетели на мостовую.

— Ты… подлая! Все расскажу! Всем! Слышишь?! Всем! — схватив ее за рукав, кричал он.

— Оставь меня в покое и не лезь, если не понимаешь. — Мариора с силой отстранила его. — Я тебе не мешаю быть с твоими мальчишками, и ты мне тоже не мешай, слышишь?

— Мои мальчишки!.. Сравнила! Они в тысячу раз лучше тебя! Я маме все скажу!.. — Илийка продолжал осыпать сестру упреками. Мариора молчала и только тогда, когда они подошли к дому, резко бросила:

— Перестань кричать! Видишь — мама вернулась, нечего ее расстраивать.

Теперь Илийка тоже заметил развешанное во дворе белье. Конечно, это мама стирала. Наконец-то она вернулась. Так долго была в деревне. Он забыл в эту минуту о Мариоре и думал только о том, что сейчас увидит маму, родную, милую маму, с которой дома так хорошо. Он вбежал в комнату и обхватил ее шею руками.

— Ты так долго не приезжала, — заглядывая в усталые глаза матери, шептал он. — Больше я тебя не пущу никуда!

— Ты похудел, Илийка, — проговорила Ануца, целуя сына, — и вырос.

— Здр авствуй, мама! Почему ты так плохо выглядишь? Ты болела? — обнимая мать, спросила Мариора.

— Я-то здорова, но как плохо там им, бедным, приходится. Беда у них…

Ануца взглянула на сына и замолчала, утирая слезы концом косынки.

— Что случилось? — в один голос спросили брат и сестра.

— Брат Некулай болеет. Дети пухнут с голода, сеять нечем — дома ни горсти кукурузы. Суп из крапивы варят-вот и вся еда. Весь прошлогодний урожай помещик отобрал за долги. Что будет дальше, как жить?!

— Если б там был Котовский, он порвал бы долги, как в селе у Ротару, — горячо заговорил Илийка и добавил, исподлобья взглянув на сестру: — Можешь передать, что я так сказал.

— Дурак, — спокойно ответила Мариора. — Помолчал бы!

— Перестаньте вы, ради бога, — тяжело вздохнула Ануца. — У людей такое горе… а вы ссоритесь…

— Что еще, мама? Что случилось еще? — забеспокоилась Мариора.

— А Тоадер уже больше меня? — перебил сестру Илийка.

— Тоадера нет. Он умер…

Наступило молчание. Мариора опустилась на скамей-ку и затихла.

— Не может быть, мама! — голос Илийки дрогнул. — Как он мог умереть? Тоадер такой сильный…

— От голода, — покорно проговорила Ануца.

Словно не понимая услышанного, Илийка смотрел на мать широко открытыми глазами.

Он присел в уголке и все думал о Тоадере. Они вдвоем так хорошо играли, когда Илийка в прошлом году гостил в деревне и помогал своему двоюродному брату пасти хозяйских овец. Какие интересные игры придумывали они! Тоадер так хорошо играл на дудочке!..

Они очень любили друг друга, хоть и редко виделись. Брат был гораздо сильнее, и когда они боролись, Илийка, если и одерживал иногда победу, то только благодаря своей ловкости.

— Надо помочь дяде Некулаю, — первой заговорила Мариора. — Вот я получу деньги — пошлешь им.

— Нет, не надо ждать, — возразил Илийка. — Лучше одолжи сейчас и пошли. Сегодня же пошли.

— А сами-то мы как? — Но лицо Ануцы прояснилось, она с любовью посмотрела на сына: этот ничего не пожалеет, последнюю рубаху отдаст.

Илийка рано лег спать. Мать и сестра долго о чем-то говорили. Слушая голос Мариоры, он думал: «Какой она сразу стала чужой!» Было очень обидно, что его веселая сестренка, которую от так любил, оказалась нехорошей, нечестной. И как много событий в один день! Вот он узнал, что умер Тоадер. Сильный, славный Тоадер. Кому расскажешь об этом! Петря бы понял. Но его нет…

Утром Илийка не стал дожидаться Мариоры и один убежал на завод.

На степах домов опять чернели лозунги, на этот раз сделанные углем: с красками было больше возни. В это утро город был особенно многолюден, несмотря на ранний час: все ведь хотели увидеть лозунги.

На заводской площади Илийку встретил Михай.

— Здравствуй, а я шел тебя встречать, — и, не дав приятелю рта открыть, зашептал: — Посмотри на ворота завода.

Даже издали были видны слова: «Долой кровопийцу Думитриу!»

— Здорово! — восторженно заметил Илийка.

Рабочий с ведерком зеленой краски не очень торопился приступить к работе. Ругаясь и размахивая руками, вокруг него вертелся Лунгу. Не утерпев, он выхватил кисть и сам стал закрашивать фамилию хозяина.

Мальчики, переглянувшись, рассмеялись. А Илийка подумал, что надпись, конечно, сделал Митря.

— Почему ты меня вчера не подождал после работы? — спросил Михай, когда они вошли во двор. — Я тебя весь вечер ждал, думал — придешь.

— Михай, ты не ходил в подземелье?

— Нет. Что мне там делать?

— Вечером мы должны сходить туда, — загадочно произнес Илийка.

— Зачем? — с опаской спросил Михай.

— Прошлой ночью я видел там кошку.

— Ну и что? Она тебе перебежала дорогу?

— Нет, понимаешь, странно, как она туда попала? Я ведь хорошо закрыл вход. После работы пойдем туда. Да?

— Ладно, — равнодушно согласился Михай. — Но только тебе все это показалось.

— Наговорились? — улыбнулся Ротару, встречая Илийку у дверей котельной. — Небось, условились на речку идти?

— Да, выкупаться хочется, — рассеянно ответил мальчик.

После гудка друзья заторопились домой.

— Только не задерживайся, — попросил Илийка, когда товарищ повернул к своей калитке.

— Как только поем, так и приду. А на голодный желудок, ты знаешь, я не люблю ни говорить, ни куда-либо ходить, — ответил Михай и не спеша направился к дому.

Илийке не терпелось попасть в подземелье, и он решил подождать Михая на улице. Ну и долго же он ест! Можно подумать, что ему подают по четыре блюда, как у Думитриу…

— Михай, скорее! — позвал мальчик, подходя к открытому окну. Но вместо приятеля на улицу выглянула Иляна.

— А, это ты? Здравствуй, — обрадовалась она.

— Здравствуй, Иляна!

— Ты почему к нам никогда не заходишь? — Привычным жестом она откинула за спину косички.

— Я зайду… — ответил он нерешительно. Последнее время Илийка почему-то терялся в ее присутствии. Терялся почему-то с тех пор, когда на карусели заметил, какие у нее большие и темные глаза.

Тогда они были печальны. А теперь смеются, особенно когда она вот так смотрит. И почему это теперь с ней нельзя говорить так, как с Михаем, как с другими людьми? Она хорошая, тихая девочка, а когда говоришь с ней, слова как-то не идут с языка.

— Ты не боялся тогда остановить карусель? — спросила она.

— Нет.

— А вдруг бы она тебя раздавила? Ты думал об этом? — Нет.

— Что же ты тогда думал? Разве ты не думаешь, когда что-нибудь делаешь?

Такие слова, конечно, не могли его подбодрить. Смеется она над ним — вот что. Илийка хотел взглянуть на Иляну, но выше подоконника не мог поднять глаз и принялся сосредоточенно выковыривать носком ботинка камешек.

— Я бы так, как ты, не сделала, и Михай тоже, — продолжала Иляна. — Я всегда знала, что ты смелый.

Теперь она, кажется, уже не смеется. Но Илийка почувствовал, что от этой похвалы ему стало очень жарко. Зачем она так?… Хорошо, когда так думают, но почему-то неловко слышать, когда так говорят. Еще несколько дней назад он ее звал кататься на карусели, а вот теперь пн за что бы не решился. Почему?

— Позови брата, — пробормотал он, наконец. — Мы торопимся.

— Михай уже вышел.

— Пойдем, Илийка, — проговорил Михай, недовольно посмотрев на сестру. — И охота тебе с девчонками время терять. Такие болтуньи, аж противно.

Друзья направились к пустырю.

— Странно, как могла попасть в подземелье кошка? — озабоченно проговорил Илийка, когда они уже подошли к развалинам.

— Да, странно, — равнодушно поддержал Михай и, зевнув, подумал, что у его друга очень беспокойный характер: то он ничего не боится, то вдруг пугается кошки. И до всего ему надо докопаться. Уж куда приятнее после работы поспать немного. Так нет, беги, лови какую-то кошку.

Михай постоял, потянулся и неохотно полез в подземелье.

— Давай лампочку зажжем… — предложил он.

Но Илийка зажал ему рот и зашептал:

— Не надо. Будь осторожен!

Согнувшись, мальчики двинулись вперед. Илийка внимательно осматривал стены: так, без огня, все отверстия отчетливо видны. Через них пробивается снаружи свет.

Михай покорно следовал за другом. Любит же человек придумывать всякие приключения. И подземелье это он нашел, прорыл вход, вместе они натаскали сюда веток, и вот теперь здесь, действительно, неплохо. Но к чему такая таинственность, даже Иляне он запретил говорить про подземелье. Потом он придумал бежать за Днестр. С самого начала было ясно, что ничего не выйдет, но разве Илийку разубедишь?… И вот теперь опять новость: кошка в подземелье! Можно подумать, что это тигр. Вот только с листовками здорово получилось…

Сделав несколько неверных шагов в темноте, Михай больно ударился о сломанную балку и вскрикнул. Несмотря на протесты друга, он зажег лампочку и, потирая лоб, с досадой осведомился:

— Тебе обязательно надо узнать, что тут делала кошка?

— не что делала, а откуда она взялась. Откуда?! Пойми ты, кочан капусты, — рассердился Илийка.

— Кто кочан капусты? — попробовал уточнить Михай.

— Смотри! — вдруг схватил его за руку товарищ.

На земле лежала маленькая голубая расческа. Друзья переглянулись. Михай недоуменно пожал плечами и молча кивнул на лампочку — не потушить ли? Илийка отрицательно покачал головой. Если кто-нибудь есть в подземелье, то он давно уже их заметил.

— От нее пахнет духами, — шепнул Михай, рассматривая находку. — Неужели здесь была какая-то женщина?

Илийка подумал о сестре, но у нее нет такой расчески.

— Ее мужчина уронил. /Мариора и мама причесывают волосы совсем другой, большой такой.

Михай согласился.

Они медленно двигались вперед. Кто здесь был? Может быть, Петря? Нет, Илийка не помнил, чтобы от Кобыша когда-нибудь пахло духами. Кроме того, Петря знал, где стоит лампочка, он бы не стал сидеть в темноте. Значит, здесь был кто-то чужой.

Илийка торопливо подошел к столу. Гравюра, вырезанная на дереве, висела на прежнем месте.

— Никого нет, — сообщил Михай, когда они обошли все подземелье. — Давай посидим, я устал гоняться за кошкой.

— Но кто-то здесь был до нас!

— Никого не было.

— А расческа?

— Откуда ты знаешь, сколько она здесь лежит? Может, уже целый год, — беспечно ответил Михай, устраиваясь поудобнее на ворохе сена.

— За год в этой сырости от духов и помину бы не осталось, и мы бы ее давно заметили. Вставай, — потребовал Илийка, — надо еще раз обойти подземелье. Туши лампочку.

— Ох, и выдумщик ты, Илийка! И не надоест же выдумывать всякие штуки! — бубнил Михай, потушив лампочку и нехотя следуя за товарищем. — С тобой никогда нет покоя. И чего только я тебя слушаю? Сам не пойму. Все-таки я старше тебя, и по правилам ты меня должен во всем слушаться.

— Помолчи-ка лучше! — только и сказал Илийка в ответ на все рассуждения.

— И помолчу. Хоть весь вечер могу молчать если тебе это нравится, — тянул раздосадованный Михай, которому вдруг захотелось спать.

— Ну, что я тебе говорил? — Илийка остановился около солнечного пятна.

— Да, интересно, — оживился Михай, сразу забыв про сон. Присев на корточки, он стал рассматривать круглый солнечный блик.

— Щель, — шепнул Илийка.

— Ее здесь раньше не было. А, может, кошка прорыла? Я знаю, бывают такие собаки, что роют ямы.

— Так то собаки, а не кошки. И что по-твоему-кошка гребнем себе хвост расчесывала, и эти камни сверху положила тоже кошка? — насмешливо проговорил Илийка.

— Но кто, же тогда вырыл новый вход и заложил его камнями? — недоумевал Михай.

— Ясно одно: нам здесь оставаться больше нельзя. Кто-то нашел наше подземелье. Но сначала все-таки нужно узнать, кто сюда приходил.

— А если тот, кто приходил, неделю не придет? Мы не пойдем на работу и будем сидеть в этой норе? — рассудительно спросил Михай.

— Будем караулить по очереди, — не сдавался Илийка.

— Я только на сегодняшний вечер согласен, — как всегда, все-таки уступил Михай, — здесь и прилечь можно. Ладно уже, буду караулить.

— Идет. Сначала ты, потом…

Илийка не договорил. Наверху послышался шорох: снимали камень. /Мальчики переглянулись и быстро нырнули в темный угол. Оттуда было видно, как в образовавшемся просвете появилась сначала одна нога, потом другая.

Гость спрыгнул вниз, аккуратно подвинул на место камень. Он стоял спиной к мальчикам, и его лицо нельзя было разглядеть. Крадучись и поминутно оглядываясь, незнакомец двинулся в глубь подземелья, стараясь ступать бесшумно.

Потом он остановился, прислушался и только тогда чиркнул спичкой. Илийка еле сдержался, чтобы не свистнуть от изумления, — это был Иордан. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого нет, Думитриу опять неуверенно шагнул вперед.

Илийку душил смех. Зажав себе нос и рот, чтобы не фыркнуть, он тихо подкрался сзади. Иордан вздрогнул, прижался к стенке: видно, услышал шорох. Друзья едва успели нырнуть в нишу, как непрошенный гость повернул обратно. Выйдя из своего укрытия, Илийка загородил ему дорогу. Иордан истошно завопил и повалился на землю, прикрыв голову руками.

— Не ори, мышей напугаешь, — рассмеялся Илийка, усевшись своему врагу на спину. — Михай, зажги лампочку.

Пока приятель возился со спичками, Илийка перевернул Иордана и придавил ему коленом грудь. Желтый свет упал иа бледное покрытое испариной лицо Думитриу.

Увидев Илийку, Иордан попытался изобразить на своем лице приятную улыбку и жалобно попросил отпустить его.

— Эге, даже не подумаем. Сначала объясни, зачем ты сюда пришел, а не то останешься здесь навсегда, — склонился над ним Илийка, — и еще мы тебя знаешь как угостим! — Он многозначительно поднес кулак к лицу Иордана.

Тот долго моргал глазами, пока, наконец, заикаясь выговорил:

— Это… это ты что выдумал?

— Именно то, что я уже тебе сказал.

Округлившимися от страха глазами Думитриу смотрел на своего бывшего школьного товарища, словно не узнавая.

— А… а почему ты здесь? — пролепетал он.

— Сначала тебя послушаем.

Заметив Михая, Думитриу совсем приободрился. Он даже попытался приподняться.

— От меня вы ничего не узнаете. — Думитриу важно надул щеки.

— Михай, возьми на столе нож, — как бы невзначай бросил Илийка.

Приятель понял его с полуслова.

— Правильно. Зарежем его и оставим здесь, в погребе вместе с его тайной. — Михай даже на всякий случай скрипнул зубами.

Конечно, никакого ножа у них и в помине не было. Даже перочинный Илийка оставил дома. Но Михай вытащил из кармана отвертку так, чтобы была видна только ручка, и выступил вперед.

— Тот, кто меня послал, и мой отец все узнают, и тогда вы попадете в тюрьму, разбойники. А от меня вы ничего не выведаете, — не очень уверенно произнес Иордан.

— Э, когда резать начнем, все расскажешь, — зловеще предупредил Михай.

— Наша организация узнает… — протянул пленник. Организация? Какая организация? Это интересно.

Илийка, решивший было отпустить Думитриу, теперь заговорил в тон Михаю:

— Я думаю, когда ты умрешь, тебе не станет легче оттого, что кто-то об этом узнает. Ты будешь лежать вот здесь, — указал он пальцем в землю. Михай в подтверждение снова заскрипел зубами, что, по его мнению, должен был делать всякий уважающий себя разбойник. — И, будь спокоен, никто ничего не узнает.

— Ну, хорошо, я скажу, — упавшим голосом проговорил Иордан, — только дайте слово, что вы меня сразу отпустите.

— Отпустим, — ответил Михай.

— Нет, лучше ты, Илийка, дай слово.

— Ладно, отпустим, — повторил Илийка.

— И не будете бить?

— И не будем бить, — отозвался Михай. Илийка на этот раз предпочел промолчать.

— Мне наша организация поручила следить за Петрей Кобышем. Я видел его однажды здесь, неподалеку. Потом после дождя я нашел следы и узнал, что сюда кто-то ходит, и вот выследил вас, — гордо заключил Иордан.

— Очень интересно получается. Мы тоже следим за одним. И уже удалось кое-что найти!.. А тут ты ввязался и помешал. Теперь он не придет…

Михай с удивлением посмотрел на друга. Он первый раз услышал об этом.

— Так значит, ты сюда пришел, чтобы шпионить за нами?

— Ну да, чтобы послушать, о чем вы говорите.

Михая такой ответ не устраивал.

— Нет, с ним придется расправиться, — и он опять взялся за отвертку. — Пусть все говорит, а то…

— Я скажу, скажу, — заторопился Иордан. Никто не знает, что он пошел сюда, и если эти двое сделают то, что обещают… У Илийки такие злые глаза… И Думитриу продолжал: — Нам поручено узнать, кто по ночам пишет лозунги. С вечера мы должны спрятаться везде: во дворах, в садах, в подворотнях — спрятаться и смотреть…

— А при чем тут Кобыш? Его ведь давно уже нет на заводе, — удивился Илийка.

— Отец говорит, что он далеко не уйдет.

— Плохой из тебя сыщик, прямо никудышный, — пренебрежительно бросил Илийка. — Тот, кого выслеживаем мы, на самом деле пишет лозунги… У него сегодня утром руки были в краске.

Михай понял наконец игру Илийки.

— Нам в полиции дадут денег, — подхватил он, — когда мы его поймаем.

— Л кто он? — заинтересовался Иордан и, приподнявшись, сел на землю рядом с мальчиками.

— Сказать? — Илийка, как бы в нерешительности, взглянул на приятеля. — Ну, хорошо, мы ведь вместе учились. Слушай.

— Ну, ну, — в нетерпении Иордан придвинулся ближе.

— Лозунги… Только ты никому не говори, слышишь? — предупредил Илийка. — Лозунги рисует… мастер Лунгу.

На лице Иордана было написано такое удивление, что Михай счел необходимым немедленно поддержать товарища:

— Он даже давал Илийке читать листовку. Это многие на заводе знают.

— Да, да, папа мне рассказывал, — важно кивнул головой Думитриу, припоминая, что отец действительно что-то такое рассказывал, не ему, конечно, а матери. — Значит, мастер? — повторил он.

— Только ты никому не говори, — еще раз предупредил Михай.

— Ну, а теперь расскажи, — обратился к Иордану Илийка, — как ты решился полезть сюда? Ведь ты трус, я тебя знаю.

Думитриу замялся.

— Если я выслежу кого-нибудь, мне повышение дадут и новую форму…

Нет, это уже слишком! Михай больше не мог терпеть болтовню новоиспеченного сыщика:

— Убирайся вон!

— Правильно, отпустим его, — поддержал приятеля Илийка, — а потом пойдем в школу, расскажем все об этом «храбреце»: и как он кричал, и как все выболтал…

— Не надо! Не ходите, не говорите никому! — взмолился Иордан.

Мальчикам только это и надо было.

— Все от тебя зависит, — строго сказал Илийка. — Если ты первый про это скажешь, мы, конечно, тоже не будем молчать.

— Я расскажу? Вы меня еще не знаете…

— То-то и оно, что знаем. Да, может, ты хочешь посмотреть на нож, которым тебя чуть не зарезали?

С этими словами Михай вытащил из кармана отвертку. Думитриу нахмурился, поняв, что ребята просто смеялись над ним.

— Ну, пошел отсюда! — Не удержавшись, Михай дал Иордану пинка.

Думитриу, не оглядываясь, бросился к выходу, проворно вылез наружу.

— Ты спрашивал, кто кочан капусты, — напомнил товарищу Илийка. — Я не успел тебе ответить… Так кочан капусты — это ты. Верно?

— Да, — вздохнув, согласился Михай.

— Хорошо еще, что он опоздал со своей слежкой. Теперь ты видишь, как мы должны быть осторожны? Даже в нашем подземелье могут быть уши, да еще такие большие.

— Эх, жаль, — огорчился Михай. — Нельзя нам больше сюда приходить.

Илийка взял гравюру и, спрятав ее на груди, вышел.

С сожалением покидал он свое подземелье, где остался кусочек детства с его мечтами, радостями, тревогами.

Что произошло в роще

Густой, сладкий запах шел ог земли. После угольной пыли и жары котельной Илийка никак не мог надышаться.

Опушка рощи усеяна цветами: синими васильками, сиреневыми бессмертниками. Пламенели крупные головки мака на тонких шейках. Высоко выбросила свой клейко-пушистый стебель коварная белена, а рядом маленьким озерцем голубеют незабудки. Илийка находил, что даже ярко-желтая «куриная слепота» здесь выглядит неплохо…

Волк притаился за кустиком кашки, подстерегая жаворонка. Щепок усердно делал стойку, и когда приподнимал переднюю лапу, она вздрагивала от нетерпения. Он старался тихо подкрасться к своей жертве, но жаворонок, почуяв врага, вспорхнул. Взвизгнув от досады, Волк подпрыгнул и с громким лаем пустился за ним. На место щенок возвратился посрамленный. Опустив одно ухо и заискивающе поглядывая на хозяина, растянулся у его ног. Но на соседний куст охорашиваясь уселся щегол. Волк пополз на животе. И снова повторилась та же история.

Устав гоняться за птицами, щенок принялся за бабочек.

— Глупый пес! — позвал его Илийка. — Ты же их все равно не будешь есть…

Щенок обернулся на зов, восторженно тявкнул, и от избытка чувств повалился и стал кататься по траве. Белая шерсть его покрылась пыльцой цветов, на ухе зеленело большое пятно.

Лежа под деревом на опушке, Илийка наблюдал за пыльной дорогой, что вилась впереди. По ней ползла каруца, волы, опустив головы, едва передвигались. Мальчик перевел взгляд на тропинку между кустами терновника. Изредка по ней проходили празднично одетые рабочие и говорили одно и то же:

— Хороший день сегодня! Далеко ли до речки?

— Берите вправо. Там скажут, — отвечал он.

Илийка принялся собирать цветы. Больше других ему нравились бессмертники: они могут очень долго лежать и не вянут. Набрав букет, мальчик уселся на прежнем месте под деревом.

— И ты тут, мальчуган? — услышал он знакомый голос и, повернувшись, увидел старика Ротару. На праздничной белой рубахе лежала серебристая густая борода. Старик был в новой кушме и держался как-то особенно прямо.

— Ага, — улыбнулся Илийка.

— Собачонка у тебя хорошая.

Ротару кивнул на щенка, который, положив морду на лапы, умильно смотрел то на мальчика, то на старика.

— Это мой Волк, умная собака, — не без гордости сказал Илийка.

— Да, собаки-умные, хорошие животные. Помню — ходил по деревням слепой старик, и был у него песик. Умный… Так вот, старик держит за веревку, а песик ведет в одно село, в другое… вроде за поводыря был. Упал старик в овраг, а дело было весной — вода по оврагам шла большая-стал тонуть. Песик за ним — схватил зубами за ворот и тащит к берегу. Не бросил в беде хозяина. Утонул бы, а не бросил…..

— И выплыл старик? — спросил Илийка.

— Люди прибежали, спасли. Долго потом болел ои да и умер. А песик тосковал, бедняга… Прямо, как человек, тосковал… Ии к кому в дом ие шел, так и остался на кладбище, где лежал его хозяин…

— Волчонок мой, — погладил своего любимца Илийка. Ему хотелось верить, что и его Волк вырастет и станет таким же преданным другом.

— Заболтался я с тобой, — проговорил Ротару, — надо идти.

Илийка молчал. Если старик идет в рошу, то он должен сказать условные слова. А если не скажет? Ну, что ж, он, Илийка, не имеет права ничего говорить даже… даже старику Ротару. Но тот, видно, догадался, о чем думал мальчик, и, лукаво блеснув из-под седых бровей зеленоватыми глазами, сказал:

— Хороший день сегодня. Далеко ли до речки?

Илийка радостно улыбнулся и ответил:

— Берите вправо. Там скажут.

— Слушаюсь, мальчуган, — старик потрепал Илийку по смуглой щеке.

Там, у речки, сидит Митря и сообщает, куда идти дальше.

Рабочие собирались в роще на первомайский митинг. Посторонние не должны были туда попасть. Если Илийка заметит чужих, он должен трижды крикнуть «Волк», чтобы услышал Митря, а тот предупредит остальных.

Хотелось хоть краем уха послушать, о чем говорят на митинге. Может быть, там и Петря?

Но Илийка не смел и подумать о том, чтобы уйти со своего поста.

Надо только внимательно смотреть вокруг.

Роща тихо шумела за спиной, и, казалось, это доносятся приглушенные голоса рабочих.

Вдруг мальчик насторожился: вдали показалось двое мужчин. Они шли по обочине дороги, мирно беседуя. Если на митинг, то не мешало бы поторопиться. Очевидно, они идут в село. Нет, сворачивают к роще. Значит, на митинг. Один из них одет в поношенный серый костюм, на другом топорщится новая рубаха из грубого полотна. Серый остался стоять в стороне, другой подошел к Илийке. Мальчик никогда раньше его не видел.

— Далеко ли до речки? — спросил он.

Илийка молчал.

— Далеко ли до речки? — Мужчина в грубой рубахе резко и нетерпеливо повторил свой вопрос.

«Почему он не сказал сначала «Хороший день сегодня»? — мучительно думал Илийка. — Крикнуть Митре? Но тогда все сейчас же разбегутся… А митинг? И, может, это рабочие, которых я не знаю?»

Илийка перевел взгляд на другого человека в сером. На лице у того резко выделялся нос, похожий на клюв, и шрам, изогнутый подковой. Где Илийка видел его? Где? Ага! Вспомнил: он тогда приходил, чтобы схватить Петрю… Шпик!

— Волк! Волк! Волк! — во весь голос крикнул мальчик. — Поди, сюда! — И он снова трижды позвал щенка.

— Скажи, далеко ли до речки? — Шпик схватил его за руку и рывком поднял с земли.

— Волк! Волк! Волк! — снова закричал Илийка, испуганно глядя на дорогу. Там, оставляя за собой тучи пыли, к роще мчались машины с жандармами.

— Где митинг? — в бешенстве заорал полицейский, тряся мальчика за плечо.

— Какой митинг? Я не понимаю, о чем вы спрашиваете? Я пришел нарвать цветов, — хныча тянул Илийка.

— Куда идти? — крикнул в свою очередь серый и, не получив ответа, добавил: — Скорее в лес, а я с ним поговорю.

Он бросился на Илийку. Полицейский исчез в кустах.

— Я пришел за цветами, — твердил мальчик.

Шпик вывернул ему руку, да так, что в плече что-то хрустнуло, и стал прижимать ее к лопатке. От нестерпимой боли мальчик застонал. Но тут Волк с рычанием прыгнул на врага, вцепился ему в ногу. Тот вскрикнул, выпустил руку Илийки и с силой отбросил щенка далеко в сторону.

— Говори, — прошипел серый, схватив мальчика за ворот рубахи и заглядывая в его побледневшее лицо. Но Волк снова бросился на помощь хозяину.

— Проклятая собака! Возьмите мальчишку! — крикнул шпик подоспевшим жандармам, которые, выпрыгнув из крытой машины, ринулись в рощу. — От него мы все узнаем,

Илийку втолкнули в крытый кузов. Снаружи Волк залился протяжным лаем, потом отчаянно взвизгнул от боли. Мальчик хотел выскочить из машины, но кто-то силой толкнул его вглубь. Привыкнув к темноте, Илийка разглядел двух жандармов. Они сидели у самого входа, так что о бегстве нечего было и думать. Он стал прислушиваться — может, какой-нибудь шум донесется из лесу.

Но снаружи слышались только жалобный вой Волка да многоголосое щебетание птиц. Илийка раньше даже не подозревал, что их в роще так много. Внезапно раздались крики жандармов, выстрелы.

«Митря!.. Успел ли он бежать? Л вдруг там Кобыш?…» — От этой мысли мальчику стало не по себе. — «А старик Ротару? — Удастся ли ему уйти с больными ногами? Что же будет?» — волновался Илийка.

Рядом послышались ругательства. После короткой возни в машину втолкнули еще кого-то. Илийка даже не узнал Антона: его-то он никак не ожидал увидеть. Из-под кепки юноши сочилось что-то темное. Кровь!.. Упав на дно машины, Антон закашлялся. Поспешно оторвав кусок рукава своей голубой рубахи, Илийка протянул его рабочему. Тот приложил лоскут к ране, очевидно нанесенной рукояткой пистолета.

Илийка украдкой взглянул на него. Знает ли Антон что-нибудь? Удалось ли всем уйти? Но спросить он не мог.

— Я думал, ты сегодня в церкви, — прошептал Илийка на ухо Антону.

— Там и без меня обойдутся, — сурово ответил Антон. — Я ходил на речку нарезать лозы, — добавил он громче.

Мальчик кивнул:

— А я собирал цветы…

— Замолчите, — прикрикнул жандарм.

Антон незаметно прижал локтем локоть Илийки. Этот жест и несколько невзначай брошенных фраз сказали многое. Рядом товарищ. И мальчик почувствовал себя увереннее.

Машина тронулась.

«Значит, больше никого. Митря на свободе и Ротару тоже», — радостно подумал Илийка.

Антон беспрерывно кашлял. Он задыхался от густой пыли и едкого запаха бензина. Повязка на лбу стала темной, и тонкая струйка крови поползла по впалой щеке.

Юноша беспомощно ударялся спиной и затылком о борт машины. Илийка, как мог, поддерживал его.

Потом толчки уменьшились: должно быть, они въехали в город. Антон выпрямился и шепнул сухими, запекшимися губами:

— Крепко держись. Ничего не говори, им не верь, — и горячей рукой пожал пальцы Илийки.

Гравий заскрипел под колесами — машина остановилась.

Литон шел по двору, стараясь твердо ступать. В коридоре он покачнулся, но сейчас же выпрямился и, подняв голову, переступил порог камеры.

— Чего стал? — сильный толчок в спину заставил Илийку сделать несколько шагов вперед. По грязной железной лестнице он поднялся на второй этаж. Надзиратель, шедший впереди, остановился и открыл дверь, Мальчик очутился в тесной камере со скользким цементным полом. Пронзительный скрип полоснул по сердцу — закрылся замок. Илийка остался один.

Тюрьма.

Где-то здесь много лет томится отец. И ему служил постелью такой же рваный мешок, набитый соломенной трухой. А кусочек неба, синего, далекого, вот так же перечеркнут железными прутьями решетки.

Тишина вокруг. Нехорошая, настороженная тишина.

За толстыми серыми стенами теплый день, а здесь мрачно и сыро. Где-то в такой же камере сидит отец. Сколько лет он не видел солнца. Он должен знать, что Илийка всегда думает о нем, и такие, как Петря, тоже… Поскорей бы вырасти, набраться сил, найти, освободить отца.

… А вдруг он где-нибудь неподалеку? За этой стеной?

Илийка прижался ухом к влажному камню. Тихо. Ни звука не доносится из соседней камеры. Конечно, отца увезли, спрятали где-то далеко-далеко…

Мальчик присел на твердый матрац и поджал босые ноги. От каменного пола тянуло холодом.

Наверное, полицейские скоро придут, спросят, кто был в лесу. Пусть спрашивают — он ничего не знает о маевке. Молчать обо всем, только молчать. «Я пошел нарвать цветов», — вот и все объяснение.

Мальчик долго сидел задумавшись.

Вдруг его точно огнем обожгла мысль: гравюра у Михая! Что, если у него сделают обыск? Он такой рассеянный, не догадается спрятать.

Дверь камеры тягуче заскрипела и отворилась.

— Иди, — угрюмо бросил смотритель и, скользнув безразличным взглядом по Илийке, пропустил его вперед.

Коридор, лестница, снова коридор, наконец, большая, пропахшая дешевым табаком комната с решетками иа окнах.

— А, старый знакомый! — сразу узнал мальчика багровый полицейский, тот самый, что когда-то допрашивал его в кабинете Думитриу. Он был, очевидно, начальником, потому что другие почтительно обращались к нему. — Ай-ай-ай, порвал рубаху, — говорил он озабоченно, собирая на лбу множество складок. — Вот видишь, как нехорошо получилось. Дома сердиться будут. Ну, садись, рассказывай, кого ты видел в роще, и беги домой. Мама, небось, беспокоится.

Илийка сел на краешек стула и сказал:

— А я никого не видел, я цветы рвал.

— Цветы? Ну, не говори глупостей Ты не девчонка, чтобы рвать цветы! Расскажи толком, что там у вас произошло. А то Петря Кобыш говорит, что ты направлял рабочих в лес. Верно это?

«Петря Кобыш арестован! — обожгла мысль. — Нет, нет, врет он. Антон сказал: «Им не верь, ничего не говори…»

— Это, наверное, не про меня рассказывали, потому что я не видел никаких рабочих, — начал Илийка недоуменно. — Может, мальчик и не должен рвать цветы, но я их очень люблю. Весной у нас в роще так хорошо…

— И заинтересовался ты природой именно сегодня, в день Первого мая? — Полицейский вытер лысину платком. «На этот раз белый», — подумал мальчик.

— А когда же? Сегодня воскресенье, я свободен. В другие дни надо работать.

— Так что же, по-твоему, Петря Кобыш врет?

— Я не знаю, кто такой Кобыш и зачем ему нужно было все это выдумывать.

— Механика Петрю Кобыша с завода не знаешь? Он ведь часто заходил к твоей сестре Мариоре.

— Нашего механика зовут Кристя Мугур, а не Кобыш. И никакого Петри я у сестры не видел.

— Врешь! — Полицейский с размаху хватил кулаком по столу. — Довольно прикидываться дурачком. Кто тебе поручил сидеть там, у рощи?

— Никто ничего не поручал, — монотонно твердил свое Илийка. — Я уже сказал, что пошел за цветами, а потом двое мужчин скрутили мне руки, втолкнули в грузовик…

Лицо полицейского все больше багровело, на шее вздулась круглая жила. Илийка подумал, что она вот-вот лопнет.

— Мы все знаем: тебя послал туда Кобыш. Верно ведь?

— Я не знаю никакого Кобыша.

— Врешь, он ходил к твоей сестре.

— Я не знаю его.

— Так зачем же ты пошел в лес?

— Я уже сказал: за цветами. Хотел пораньше. Их утром лучше рвать, а если рвешь днем, они быстро вянут.

Полицейский, точно гипнотизируя его, медленно приподнялся.

— Ты врешь, ты все хорошо знаешь, — выдохнул он.

— Я ничего не знаю, — и мысленно добавил: «Индюк».

— Что же, я тебе помогу вспомнить, — очень тихо сказал полицейский. Илийка увидел поднятый кулак, и вдруг комната качнулась перед глазами, и он упал, больно ударившись головой о стену.

— Вспомнил?

Мальчик, шатаясь, поднялся. От боли и обиды слезы выступили на глазах. Никто никогда не бил его так.

Не раз приходилось Илийке драться с мальчишками, и порой ему порядочно доставалось. Но, то совсем другое дело.

— Ничего не знаю, ничего тебе не скажу, индюк!.. — с ненавистью прошептал мальчик.

Кулак мелькнул опять. Не выдержав, Илийка впился зубами в руку полицейского.

— Связать! — кричал тот, зажав рапу платком. — Мы тебя научим вежливости.

Илийке связали руки, ноги и, продев под колени и локти палку, подняли с земли. Тело мальчика закачалось в воздухе. Колени и локти нестерпимо ломило. И вдруг острая боль отдалась в затылке… Полицейский еще и еще раз ударил его палкой по пяткам.

— Ну, как? Нравится? — злорадно спрашивал багровый. — Мы тебе освежим память. Мы тебя сделаем сговорчивее…

Судорога свела руки и ноги Илийки. Он до крови закусил губу. Удары палки отдавались и в затылке, и в висках, и в груди…

«Они и отца, наверное, так… Ничего не скажу ничего…»

— Кто был в лесу? Кого ты видел? — откуда-то издалека доносился голос полицейского. Потом стало тихо и темно.

— Будешь говорить?

Но мальчик уже ничего не слышал…

И вот он снова в камере. Медленно возвращается сознание. Илийка открывает глаза. Над ним склоняется лицо, знакомое и незнакомое одновременно. Отец… «Ты нм ничего не сказал?» Как он пришел? Сквозь стену? Илийка старается разорвать цепкую паутину забытья. Какие глаза у отца — веселые и добрые, как у Петри. И такая же седая прядь волос слева у виска. Его тоже били. «Хорошо, что мы вместе, — шепчет мальчик. — Теперь нам ничего не страшно». Отец тихо отвечает: «Я знал, что ты найдешь меня, сынок…»

Он легко поднимается и отходит в угол комнаты.

Илийка хочет идти за ним, по тело не слушается его… — Отец! Отец!

Собрав все силы, мальчик приподымается — острая боль пронизывает все тело, и опять черно, черно вокруг, только прыгают зеленые точки…

Но вот перед глазами возникло что-то светлое. Потом это светлое стало окном. Мальчик повернулся — боль отдалась в затылке, решетка окна побежала к потолку, за ней поспешила другая. И вот уже вокруг Илийки кружится много-много окон с решетками… И он чувствует, что опять куда-то падает, проваливается…

Мама! Она прижала бы его к себе, положила бы свою прохладную ладонь на лоб… вот так… Илийка с трудом поднял руку и коснулся горячего лба. Стало легче.

Не двигаться. Вот так совсем хорошо, только очень поют колени, пятки. Как медленно ползет время! То Илийке казалось, что по коридору тюрьмы, освобождая узников, идет богатырь Котовский, то чудилось, что его куда-то везут… То вдруг он отчетливо видел, как багровый полицейский заносит кулак…

Вскрикнув, Илийка открыл глаза… В окне гасли звезды, небо светлело, из синего становясь светло-серым.

В глухой тишине слышались чьи-то шаги. Захотелось подняться, подойти к окну, глотнуть свежего воздуха, но ноги распухли и так болели, что, казалось, нельзя пошевелиться.

«Выйду ли я когда-нибудь отсюда?» — с тоской поду-мал мальчик.

Никто не видел, как их с Антоном забрали, как привезли сюда. Этот полицейский может замучить их до смерти, и никто не узнает об этом. Разве Антон выдержит такие побои?

Неожиданно издали послышался вой. «Будто над покойником», — подумал Илийка. Антон не выдержит пыток… Что ж делать? Как сообщить на волю Петре и остальным, что Антон здесь.

Илийка с тоской посмотрел на окно. Оно, кажется, выходит на улицу. Но ведь снаружи щит из досок, и даже окажись под рукой карандаш и бумага, записка все равно не попадет на волю, останется лежать на щите.

Где-то прокричал петух, потом другой, третий. Послышалось ржание. Повеяло жизнью. Теплая свежая струя влилась в камеру. Как хорошо сейчас на воле!.. Илийка все лежал и смотрел в окно. Небо розовело, делалось на востоке все ярче и вот уже запылало пожаром, отсвечивая в темной камере.

Илийка снова дома

— Выходи!

Распахнулась, заскрипела низкая тюремная калитка. От теплого, сухого воздуха кружилась голова. Глаза слепило солнце… И небо, высокое, высокое синее небо, было над головой. Впереди раскинулась улица. Впереди был родной город, родной дом.

— Выходи, — повторил полицейский.

Илийка глубоко и радостно вздохнул. Он на свободе… Но, сделав несколько нетвердых шагов, вернулся к калитке.

— И где Антон? Вы нас вместе взяли, почему его нет? — дрогнувшим голосом проговорил мальчик.

— Забыли тебя спросить, кого выпустить, кого оставит!/. Убирайся вон, пока цел!

И прежде чем Илийка успел опомниться, калитка захлопнулась. Он был один на улице. И воздух уже был не таким свежим и сладким, и солнце словно померкло… Илийка побрел по улице с трудом передвигая опухшие кровоточащие ноги. Ступив на острый камешек, он вскрикнул, так нестерпимо отозвалась боль во всем теле, даже в голове. Вдруг что-то теплое, мягкое прыгнуло ему на грудь.

Мальчик не удержался на ногах и, опустившись на землю, обнял мохнатую голову собачонки. А та, радостно повизгивая, лизала ему глаза, тычась холодным носом в горячие щеки, лоб.

— Волчонок! Хороший Волчонок, ждал меня… — шептал растроганный мальчик. — Нашел хозяина. Ну, пойдем, пойдем.

Илийка медленно поднялся и побрел домой. Каким-то ненастоящим казалось ему все. Надвигались деревья, дома вот-вот готовы были опрокинуться. Ноги несли совсем не в ту сторону, куда он хотел. Впереди с лаем бежал Волк. Останавливался, поджидая хозяина, и снова бросался вперед. Шли долго-долго. Мальчику уже начинало казаться, что он никогда не доберется до своего дома.

На углу Волк остановился и залаял. Из-за поворота вышла колонна юношей в темно-синих коротких штанах и таких же рубашках. Смешно вытягивая в марше голые ноги, они пели о том, что полмира принадлежит им.

Впереди колонны, сияя золотом пуговиц, эмблем и пряжек, выступал Иордан. Задрав подбородок, он шел с особым шиком, кокетливо поводя при каждом шаге плечами.

Илийка представил себя со стороны — грязного, оборванного, избитого — рядом с Думитриу. Поборов боль, слабость и прикусив губу, чтобы не вскрикнуть, Илийка выпрямился и, твердо ступая по острым камням окровавленными ногами, уверенно и гордо пошел навстречу Иордану. Их взгляды скрестились — презрительный, самоуверенный Иордана и лихорадочный, горящий взгляд Илийки. Ни один не отвел глаз. Они поравнялись, и каждый понял: они враги навсегда.

Дома Илийка никого не застал. В комнате хорошо пахло мятой. Пол был чистый-чистый, а стены как будто выше и комната просторней. В углу сундук, его сундук. Илийка глубоко вздохнул. Ему казалось, что он много лет не был дома, что здесь все переменилось, как переменился он сам за эти дни. Раньше, когда говорили о тюрьме, о людях, которых бросали туда за дерзкие речи, Илийка думал — это особенные люди. Когда он слышал рассказы о пытках в сигуранце, он думал, что люди эти необыкновенные, сильные, и в глубине души было всегда сомнение: смогу ли я тоже стать таким. И вот все это случилось. Теперь он знал, что если б его еще больше и еще дольше мучили, он все равно ничего бы им не сказал.

Тогда он сознавал свою силу, но теперь, вернувшись домой, он опять почувствовал себя мальчиком. Хотелось, чтобы его встретила мама, чтобы она обняла его, сказала что-нибудь хорошее или хотя бы взглянула на него ласково… Но мамы нет, он один… И все-таки он дома! Дома! Илийка прилег на сундук, закрыл глаза. Холодок подушки приятно освежал горящее лицо. Немного полежать, потом подняться, пойти на завод, рассказать Митре про Антона.

Но он уже не встал… Пришли Ануца и Мариора. Илийка слушал и не слышал, как они хлопотали вокруг. Он порывался куда-то бежать, кого-то звал и пришел окончательно в себя, когда, открыв глаза, увидел сидящего рядом Михая.

— Передай Митре, Антон там, в тюрьме, — быстро заговорил Илийка. — Его там бьют. Они всех бьют… Пойди расскажи…

— Митря знает про Антона, — ответил Михай. — Мы в тот же день узнали. Антона не выпускают и не говорят почему.

Они помолчали, думая о товарище.

— Я самый первый про все узнал, от Волка, — взволнованно заговорил Михай. — Да, да, от него, честное слово, если не веришь…

Но Илийка верил.

Услышав своё имя, Волк подошел к сундуку и улегся рядом, не спуская глаз со своего хозяина.

— Я зашел к тебе, — продолжал Михай, — тебя нет. Вдруг навстречу бежит Волк, грязный, хромает. Хотел покормить его, а он ничего не берет. Лает, тянет меня за собой. Схватит за штанину, подергает и вперед бежит.

— И ты пошел? — Илийка приподнялся на локте.

— Конечно, пошел. Я еле поспевал. Привёл он меня к тюрьме, сел у ворот и как завоет! Я никогда не слышал, чтобы он так выл. Его гонят от ворот, а он отбежит немного, потом вернется и опять за свое.

— Ты бы увел его, пристрелить могли.

— Я его забрал домой. Так он в дверь царапается, скулит, ну, ничем его не удержишь.

— Волчок, хороший мой! — улыбнулся Илийка. Собачонка вскочила и, прыгнув на сундук, улеглась рядом с хозяином. — Молодец, умный ты, смелый, за меня заступался, — гладил мальчик своего любимца.

Ануца подошла к Илийке с кружкой молока и покосилась в сторону Волка. Она никогда не разрешала собаке влезать на сундук, но сейчас промолчала.

— Ты поправляйся и отдыхай, — сказал Михай, поднимаясь. — Я утром зайду. Тебе нельзя много говорить.

И как Илийка ни упрашивал приятеля посидеть еще немного, тот ушел.

— Мама, — тихо позвал мальчик. — Мама, иди сюда.

Ануца приблизилась, села рядом и положила ему прохладную руку на лоб. Он закрыл глаза. Мать сидела, не шевелясь, боясь потревожить его, а слезы неудержимо текли по ее лицу, скатываясь на платье.

Благодарный за то, что мать ни о чем не спрашивает, Илийка лежал и думал, что позже он сам все расскажет, только не теперь.

— Мама, — тихо шепнул он.

— Что, сынок?

— Ты никуда сейчас не пойдешь?

— Мне нужно сходить к Думитриу, у них гости. Меня просили помочь. Но я очень скоро вернусь, и Мариора ушла ненадолго.

— Если я тебя о чем-то попрошу, ты сделаешь?

— Конечно, сделаю. Что ты хочешь, сынок?

— Сходи к отцу Антона, узнай, не вернулся ли он, а потом уже иди к Думитриу. Хорошо?

Ануца глубоко вздохнула и поднялась.

— Мы с его отцом всегда вместе ходили туда… и нам отвечали одно и то же… — Она не договорила, боясь произнести слово «тюрьма» и, торопливо нагнувшись, поцеловала сына. — Ты постарайся уснуть, — добавила она выходя.

Уснуть?! Как он мог уснуть, не зная, что с Антоном? Илийка с нетерпением ожидал возвращения матери. Вот она уже прошла их улицу, теперь обогнула городской сад, миновала три дома и постучала в двери. «Антон дома!»-радостно отвечает его отец. Теперь мама идет назад. Почему ее нет так долго? Может, она зашла поговорить с Аптоном и потому задержалась? Он подождал еще немного: знакомых шагов все еще не было слышно. Пойти бы навстречу… Но так больно ступать даже по гладкому полу. Мальчик поднял голову с подушки и, как тогда в тюрьме, все побежало куда-то вверх.

Скрипнула дверь.

— Мама, ты? — радостно спросил он.

— Я, сынок…

По ее голосу мальчик сразу понял: Антон не вернулся. Илийка говорил с матерью, уверял ее, что ему уже совсем хорошо, но мысли об Антоне не оставляли его, и когда Ануца ушла, он еще сильнее затосковал. Теплый ветерок доносил в окно сладкий запах матиолы, такой серенькой и невзрачной днем. Откуда-то слышались и смех, и грустная песня. Был тихий, ясный вечер, и от этого глубокого покоя, разлитого в воздухе, еще тяжелее было на сердце. Илийка чувствовал себя таким маленьким, беспомощным среди этих несправедливых беспощадных людей.

Вдруг Волк заворчал, вскочил. Илийка вздрогнул: темная тень стояла в просвете окна.

Человек мягко прыгнул в комнату и ощупью приблизился к мальчику. Волк бросился на незнакомца.

— Кто здесь? — тревожно спросил Илийка.

— Ты один?

— Петря! — радостно воскликнул Илийка. — Это ты, Петря? — спохватившись, он заметил, что впервые назвал своего друга на «ты». — Волк, перестань!

Кобыш опустился на колени перед сундуком и, обхватив голову мальчика, прижался щекой к его щеке. И тогда страх за Антона, боль, все воспоминания о перенесенных обидах-все отошло куда-то, и Илийка заплакал. Петря не утешал его, только слегка поглаживал по голове.

— Там были крысы. Я их боялся… — всхлипнул Илийка. Петре можно все сказать, с ним можно иногда и не быть взрослым: он поймет.

— Я тоже очень боюсь крыс, — признался Кобыш, и мальчик сквозь слезы улыбнулся, так странно было, что Петря тоже мог кого-то бояться.

— Зачем ты пришел? Они тебя арестуют, — вдруг испуганно прошептал Илийка. — Не надо было сюда приходить.

— Мне очень хотелось зайти, дружок. Мы так давно не виделись. Я часто думал о тебе, ты для меня как маленький брат.

Мальчик счастливо вздохнул, но тут же вспомнил про Антона.

— Петря, а как же Антон? Ты что-нибудь сделаешь для него?

Кобыш молчал. И тогда Илийка стал рассказывать все, что с ним было в тюрьме.

«Еще о Мариоре надо… Но только не сразу, потом. Петре нелегко будет это слышать…»

Внезапно Кобыш поднял голову, прислушался. Кто-то открывал дверь в сени.

— Прощай, Илийка! Вот тут браслет, который мы подарим Мариоре. Скажешь, что и от меня, — шепнул Петря.

— А мои деньги у Михая… — начал было Илийка.

— Потом, — Кобыш в два прыжка очутился у окна. — Поправляйся, родной… — Он выглянул на улицу, вскочил на подоконник и исчез.

В комнату вошла Ануца.

— Тебе плохо, Илийка? Ноги болят? — тревожно спросила она, услышав, что сын ворочается. — Почему ты не спишь?

— Уже ничего не болит, мама, — ответил мальчик.

Ему, действительно, казалось, что он совсем-совсем здоров.

— Я так волновалась… Ну, теперь я пойду к Думитриу. Спи спокойно, сынок!

Илийка даже не развернул, даже не посмотрел, какой он, этот браслет. Что теперь будет? Что будет? Скоро день рождения Мариоры. Как подарить ей браслет? Ведь она не заслуживает того, чтобы Петря помнил о ней… Надо было ему сказать… Но раньше еще раз поговорить с Мариорой. С этими мыслями он уснул.

Утром, открыв глаза, Илийка перво-наперво увидел прибитый к стене кусок фанеры, на котором он пытался изобразить Днестр. Хотел снять его, но мать запротестовала:

— Соседки говорят, что картина красивая, — убежденно сказала она. — Не снимай.

— Я другую сделаю, лучшую, и тебе подарю, — пообещал он.

— Мне и эта нравится. — Ануца бережно стерла с фанеры несуществующую пыль.

Целый день она ни за что не хотела отпускать от себя сына, и только под вечер ему удалось отпроситься на улицу.

Стараясь не касаться ногами земли — пятки еще болели — он уселся на скамеечке и с нетерпением стал ждать Михая.

Утром, перед тем как идти на завод, Михай забегал к Илийке, он и раньше приходил каждое утро, старался хоть чем-нибудь помочь Ануце и заодно, как умел, утешал ее. Сегодня он только успел шепнуть Илийке, что гравюра, которая лежала у него дома, исчезла.

Весь день Илийка терялся в догадках. Может, у них был обыск, а Михай не хотел при всех говорить. Хоть бы он скорее пришел, чтоб узнать толком. Но ждать надо было еще не меньше часа.

У ног Илийки вертелся Волк. Он вилял хвостом, прыгал, терся о колени, всем своим поведением выражая восторг по поводу возвращения хозяина.

— Каким хорошеньким стал твой Волк! — С этими словами рядом на скамейку уселась Иляна. — Можно, я посижу здесь, подожду Михая?

— Да, конечно, — пробормотал мальчик, как всегда при встрече с Иляной, краснея. Она была выше Илийки, и это обстоятельство сильно смущало его. Он искоса взглянул на девочку. Ну вот, чего она улыбается? На всякий случай он пригладил вихор над лбом, а она спросила:

— Волк всегда такой беленький? Ты его купаешь?

— Да.

— Хочешь, мы ему ленту голубую повяжем? Я принесу из мастерской, — предложила Иляна.

— Ну что ты! Неженки комнатные носят ленты и спят на подушке. А мой Волк не такой.

Девочка помолчала.

— Я сегодня рано освободилась. — Иляна посмотрела на распухшие ноги Илийки и отвела глаза. — Хозяйка сказала, что когда я разнесу шляпы заказчицам, то могу идти домой. Ты знаешь, для мадам Думитриу мы такую сделали!.. Из розового шифона. На ней столько роз, ну, прямо корзина цветочная на голове. А вторую она себе заказала дорожную: уезжать собирается. — Иляна еще раз взглянула на обезображенные ступни мальчика и вдруг без всякого перехода спросила то, о чем, очевидно, все время думала:

— Тебя там… очень били?

— Откуда ты знаешь, что меня били? — нахмурился Илийка.

— Михай говорил, что они хотели у тебя что-то выпытать, но ты молчал и держался как герой. Это все знают, — смутившись проговорила девочка. — Сколько тебе уже лет, Илийка?

— Пятнадцать. — Он отвернулся, чтобы она не заподозрила его во лжи и подумал: «Илийка, ты говоришь неправду. Это плохо». Ему ведь только-только исполнилось четырнадцать и он добавил: — Будет… пятнадцать.

Он снова искоса взглянул иа Иляну. Какое у нее бледное, тоненькое лицо, а на щеке, когда она сидит вот здесь на солнце, виден пушок, его так и хочется тронуть пальцем. Иляна теребила кончик косы, не зная, как продолжать разговор, который ее заинтересовал, и, наконец, решившись, просто сказала:

— У нас в мастерской тоже была полиция, но ничего не нашла. Арестовали двух мастериц. Говорят, у них были листовки. Ты не видел там наших женщин? — закончила она, наклонившись к самому уху Илийки.

— Нет, не видел. — И подумал: «Так вот чего Иляна подсела ко мне!»

Они долго молчали.

— Когда делали обыск, — снова заговорила Иляна, — я подумала, что домой тоже могут прийти. Я знаю, они иногда приходят. Ведь так могло быть?

— Могло, конечно, — удивленно взглянул на нее мальчик. Что она хочет сказать, к чему клонит?

— Ну, вот и все, — вдруг заключила Иляна.

— Как все? Я ничего не понял. Зачем ты это говорила?

— А если ты еще что-то хочешь понять — подумай, — лукаво улыбнулась девочка.

— Ну, хоть одно слово скажи.

— Хорошо. Брат однажды выпросил у меня кусочек красного дерева… — начала Иляна.

— Что ты знаешь еще? Скажи! Ну, скажи, Иляна. Мне очень нужно все знать про этот кусочек красного дерева.

— Михай — разиня, — ответила девочка. — Он даже не спрятал, как следует то, что ты ему дал. Я знаю, это ты сделал.

— Откуда ты это знаешь?

— А помнишь, ты мне один раз кошечку из дерева подарил? Помнишь?

— Ну, помню. Так что?

— А кто еше умеет так резать по дереву, как ты? Никто. А Михай даже не спрятал. Если бы узнали, что это твоя работа, что тогда? Я знаю, что было бы тогда… Вот потому я и боялась за тебя, — договорила она, закусив кончик косы.

— Куда же ты дела наш Кремль?

— Спрятала так, что никто никогда не найдет. А, когда можно будет, я верну его тебе, Илийка. У меня ведь искать не будут.

— Ты хорошо сделала. — Илийка снова взглянул на девочку. Она сидела рядом, тоненькая и легкая, и в своем простом белом платьице походила на синичку, готовую вот-вот вспорхнуть.

— Послушай, Иляна, когда ты зимой очень сильно кашляла, тебе было больно? — нерешительно спросил он. — У меня один приятель болен.

— Антон, да? — И, взглянув на мальчика, она поспешила добавить: — Ты не бойся за него. Он поправится. Видишь, я ведь поправилась.

После ее слов Илийке стало легче. Может быть, Иляна права.

Опершись ладонями о скамейку, Илийка покачивался. Девочка на всякий случай придерживалась рукой за забор.

— Послушай, — перестав раскачивать скамейку, заговорил он, — ты любишь загадывать?

— Как загадывать? Я не понимаю.

— Ну, про что-нибудь. Вот идешь в школу и не очень хорошо знаешь урок, ну, тогда что-нибудь придумываешь. Если, например, я перепрыгну канаву, значит, не спросят, если нет, значит, получу плохую отметку.

— А я никогда так не делала, но это очень интересно. А что ты теперь задумал? — полюбопытствовала девочка.

— Сказать?

— Скажи.

— Ну, идем, посмотришь.

Он встал, пропустил Иляну в калитку. Она с недоумением остановилась посредине двора.

— Видишь эти деревца? — с гордостью спросил мальчик. — Я их посадил и задумал, если они вырастут, я научусь рисовать картины.

— Ой, значит, ты, Илийка, будешь художником! Смотри, сколько уже на них веточек… И акация будет цвести. Я тоже посажу деревца и тоже что-то задумаю.

— А мне скажешь?

— Нет, не скажу.

— Так нечестно, Иляна.

— А ты угадай! — Внезапно лицо ее изменилось. Иляна, торопливо попрощавшись, выбежала на улицу.

Илийка подошел к забору. Пошатываясь, сдвинув на лоб шапку, возвращался домой старик Дориану.

Когда семья Дориану приехала в город из далекого горного селения, все было иначе. Приветливый, трудолюбивый, готовый каждому помочь, отец Михая всегда что-то мастерил, строгал в маленьком зеленом дворике возле дома. «Золотые руки», — говорили о нем люди. Но вот пришла беда. Уволили Дориану. Тяжело пережил он это, все чаще и чаще стал пить. Заболела тетушка Дорману, за ней Иляна. А старик спился совсем. Он уносил из дому все, что попадалось под руку, а если унести было нечего, бил жену, Михая, которые терпеливо все сносили. Иляна не пряталась от отца, да он ее и не трогал, и когда сваливался где-нибудь пьяный, она приводила его домой. Илийка иногда со страхом смотрел, как буйствовал Дориану, но вот появлялась Иляна, такая слабая и худенькая, и старик стихал и даже начинал плакать, жаловаться на свою судьбу. А девочка садилась рядом успокаивала отца, пока он не засыпал.

Мальчик не понимал жалости Иляны. Разве можно любить такого отца? Илийка о нем никогда не говорил с Михаем. Конечно, хорошо, когда вся семья дома, но, даже ничего не зная о своем отце, мальчик считал себя более счастливым. С таким стариком неприятно встречаться, потому и не хотелось никогда заходить к Дориану.

Илийка прислушался. Скорее бы раздались знакомые звуки сирены, тогда он увидит Михая и, может, старика Ротару. Интересно, что нового случилось на заводе за время его отсутствия?

Хорошо отдыхать на берегу реки

А случилось, действительно, многое.

Первое, что увидел Илийка, придя на завод, это уродливые двухколесные тележки, запрудившие двор. Проходя мимо, рабочие иронически посмеивались. Господин Думитриу объяснял, что два помещика дали ему этот странный заказ, и не его дело интересоваться, для чего в их имениях нужны такие куцые тележки.

Стояли они в углу двора, как стадо гусей, в разные стороны, повернув длинные дышла. Совсем иначе выглядели готовые каруцы. Даже Ротару выходил из кочегарки посмотреть, как запрягали лошадь, и ладная, прочная каруца, оставляя за собой густой запах дегтя и свежевыструганных досок, выезжала со двора.

— Может, это фургоны для цыган? — насмешливо бросил Митре русый широкоплечий слесарь Василий. — Ты бы выбрал себе один из них, может, кочевать надумаешь.

— Сам кочуй в этих фургонах, — сверкнул голубоватыми белками глаз Мадриган. — Вместе с генералом Антонеску…

В котельной старик Ротару сообщил Илийке о том, что по заводу ходят всякие слухи насчет этих тележек: говорят, что они совсем не помещикам нужны.

— Повесьте меня на воротах за левое ухо, если не сам генерал Антонеску на них форсировать Днестр собирается, — зло говорил Митря, когда через несколько дней, в воскресенье, он, Илийка, Михай и слесарь Василий шли купаться на речку. — Ну, если только господин Думитриу для этого тонконогого вояки старается! — У Митр и побелели ноздри.

— Что тогда? — невозмутимо спросил Василий, подняв на него маленькие, проницательные, с белесыми ресницами глаза.

— Тогда все колеса сам переломаю. Ни одна целая со двора не уйдет.

— Ну, и посадят тебя в тюрьму, — заметил Василий. Он был полной противоположностью Митре, этот спокойный, уравновешенный Василий, который без труда перетаскивал уже готовую каруцу с одного конца двора в другой. Рабочие уважали его за физическую силу и открытый, прямой характер.

Митря молчал, понимая, что сказал лишнее. Не за тем он отправился сегодня с приятелями на реку, чтобы болтать пустяки.

Он немного отстал и, взяв Илийку за плечо, в десятый раз принялся расспрашивать его об Антоне. Почти каждый день он находил предлог, чтобы поговорить с Илийкой о своем товарище. Митря несколько покровительственно относился к слабому, болезненному Антону и сейчас, когда его друг томился в тюрьме, он не находил себе места, стараясь, однако, этого не показывать.

Они шли вдоль берега небольшой речушки, несущей свои чистые воды к Днестру. Впереди с удочкой на плече шагал Михай, за ним с котелком в руке — Василий.

— Э-эй!.. Чего вы там плететесь? — остановился Василий. — Догоняйте нас, а то скучно.

Митря с Илийкой прибавили шагу.

— Вы замечаете, как они кричат? — смеялся Илийка, прислушиваясь к многоголосому хору лягушек. — Подумать только — совсем маленькие лягушата, а поднимают такой шум.

— И я люблю, когда эти крикуны квакают, — Митря принялся усердно подражать лягушкам. И сейчас же в ответ понеслись новые рулады.

Илийка обошел куст боярышника и выломал прутик.

— Хорошо здесь! — произнес он, вдыхая теплый речной воздух.

Кое-где еще желтели маленькие, с пряным ароматом цветы смородины.

— Давайте устроим привал, — предложил Василий, остановившись на лужайке, опоясанной кустами терна и порослью ореха.

В зеленой траве переплетались с медункой розоватые колокольчики, белели чашечки анемонов, и все они: золотые ромашки, колокольчики, анемоны — все смотрели на солнце и дружно поворачивали за ним свои головки.

— Да, здесь хорошо, — подтвердил Михай.

— Берег удобный, купаться — одно удовольствие, — согласился Митря, носком сапога приминая почву у самой воды. Михай уже растянулся на траве.

— Давайте купаться, а то солнце скроется, — предложил Илийка. — А ты, Михай, садись ловить рыбу, обещал же нас ухой накормить.

— А на что я ловить буду? — зевая, отозвался тот. Ему не хотелось подниматься.

— Как на что? Зачем же я казан тащил в такую даль, если ты не взял наживку? Вставай и иди ловить рыбу! — И Василий поднял над головой Михая котелок, будто собираясь надеть ему на голову. Митря сзади подтолкнул его, и Василий, не удержавшись, повалился на Михая.

— Ну, что вы, как маленькие, — солидно проговорил Михай. — Ладно уж, пойду, наловлю вам рыбы.

— А наживка? У тебя ведь наживки нет, — напомнил Илийка.

— Есть. Вот она. — И Михай извлек из кармана коробочку с червями.

— А мы пока будем купаться, — предложил Митря.

Перебрасываясь шутками, они стали раздеваться. Митря никак не мог стащить с себя узкую рубаху. Илийка потянул ее вверх, и когда она, наконец, снялась, увидел на смуглой шее Митри большую родинку. В ту же секунду он вспомнил, что там, в комнате Кобыша, когда он снимал скрипку, рука его коснулась чьей-то шеи с такой же родинкой. Значит, это Митря был там. Наверное, ему Кобыш поручил забрать из комнаты что-то важное. И цирк, и лозунги, и многое другое теперь приобрели новый смысл.

— Что ты так на меня смотришь? — спросил Митря.

— Вспоминаю, как два вора встретились в одном амбаре.

— Не болтай зря, — торопливо перебил его Митря и с разбегу бросился в холодную воду. Илийка последовал за ним.

Михай отошел в сторону и примостился под большим кустом. Не торопясь, разложил удочку и с серьезным видом занялся рыбной ловлей.

Василий, лежа на траве, смотрел, как Илийка и Митря наперегонки устремились к тому берегу. Илийка плыл, как рыба, с головой зарываясь в воду.

Быстрое течение сносило пловцов. Митря некоторое время плыл впереди, но Илийка довольно быстро обогнал его и первым достиг противоположного берега.

— Плывем обратно, Илийка, — скомандовал Митря, поворачивая назад. Илийка поплыл за ним.

Василий с берега следил за пловцами и вдруг испуганно вскрикнул:

— Змея! Змея!

Змея плыла по течению, приподняв над водой голову. Она была недалеко от Илийки.

— Ты прямо к ней плывешь! — закричал Михай, бросив удочки. Он побежал к Илийке вдоль берега. Но тот, к ужасу приятеля, сорвал кувшинку и зацепил ею змею.

— Брось! Брось! — в исступлении вопил Михай.

— Хватай за голову, бросай на берег! — кричал, в свою очередь, Митря.

Илийка в ответ рассмеялся:

— Да разве это змея? Это — уж! Смотрите — уж! — И он поднял над головой руку, вокруг которой кольцами обвилась змея.

— Чем кормить его, кто знает? — спросил Илийка, выбравшись на берег.

— Ужи очень любят молоко, — заметил Василий.

— А где его взять?

— Я попрошу немного у соседки, у нее корова есть, — предложил Михай.

— Ишь, какой толстущий! — Илийка взвесил ужа на ладони.

— Они, эти ужи, иногда подползают к коровам, — продолжал Василий, — и высасывают молоко.

— Ах ты, хитрец, воришка! — смеялся Илийка. — Ну, у нас много не наворуешь.

— Вы мне вашими криками всю рыбу распугали, потом не обижайтесь, если нечего будет варить, — ворчал Михай, возвратившись к своим удочкам. — Лучше б костер развели.

— Это нам проще простого, — отозвался Митря.

И действительно, он умело и быстро развел костер из хвороста, который натаскали Илийка и Василий. Они уселись в кружок, ожидая, пока закипит вода в котелке il Михай наловит рыбы.

— Давайте споем, — неожиданно предложил Митря.

Раньше он иногда подпевал Антону, и сегодня Митре особенно захотелось припомнить песни друга.

Лист зеленый винограда… —

затянул он.

Илийка лежал на траве, глядя в небо, и слушал низкий и очень сильный голос Митри. Казалось, песня стелется над рекой и тает далеко, в лиловой сумеречной дали. Митря пел о зеленых лесах, тучных нивах, бесстрашных гайдуках, е свободе. Василий, сначала тихо, потом все громче стал подпевать. Илийке чудилось, будто над головой шумит густыми ветвями лес, заглушая журчание ручья, звенят переливы птичьих трелей. А он бежит к Днестру, где серебряная гладь окаймлена густой зеленью виноградников, пышными садами.

Небо такое высокое, розовое, как будто где-то далеко-далеко пылает пожар, как в сказках, что рассказывал старик Ротару. Нужно непременно-нарисовать это небо. Непременно. Только жаль — песню нарисовать нельзя…

Дойна звучала все тише и тише.

— Скажи, Митря, почему у нас всегда в песнях поется про зеленые листья? — спросил немного погодя Илийка. — Лист зеленый виноградный или кленовый, или ореховый, или лоза, или еще что-нибудь такое.

— Разве ты не любишь лес, речку, поле? — задумчиво проговорил Митря. — А если любишь, будешь об этом петь.

— Когда турки были здесь, говорят, молдаване убегали в леса, прятались, — заметил Василий.

— Из леса приходила помощь беднякам… — Митря помолчал. — А вы заметили, что в наших песнях про царя или боярина не говорится? Сколько их Антон ни пел, всегда герой смелый и сильный, волосы у него густые и черные, глаза большие. Он очень добрый, и всегда пастух.

Василий улыбнулся:

— Митря, а ты с цыганами никогда не кочевал?

— Что ты ко мне всегда с одним и тем же пристаешь? Ну да, я цыган самый настоящий, и если бы у тебя была лошадь, я б ее обязательно украл. — Он гикнул и, сверкнув жаркими черными глазами, вскочил с земли так стремительно, что Илийке показалось: Митря действительно сейчас умчится.

— Тише, ты! — остановил его Василий и прислушался. Неподалеку в кустах защелкал соловей.

— Эх, хорошо здесь, вольно! — усаживаясь опять на траву, проговорил Митря.

— Спой еще, — попросил Илийка.

— Спой ему ту песню, что ветер к нам из-за Днестра доносит, — неожиданно сказал Василий.

— Хорошо, — согласился Митря. — Только эту песню нигде петь нельзя. Ты понял, Илийка?

Тот кивнул.

Митря прислонился спиной к стволу акации, помолчал, полузакрыв глаза, припоминая мотив, и запел:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек…

Илийка никогда не слышал этих слов. Они совсем не походили на дойну.

Я другом такой страны не знаю.

Где так вольно дышит человек…

Простые, хорошие слова что-то будили в нем, и вдруг слово «Москва» заставило забиться сердце.

Человек проходит как хозяин

Необъятной Родины своей…

Песня о России, о великой России! Там каждый может открыто петь эту чудесную песню, и жизнь там, как песня.

— Еще раз, Митря! Спой еще раз! — стал просить Илийка. — Выучи и меня.

Митря согласился. В третий раз они уже пели все вместе.

— Мы не только пришли сюда, чтобы купаться и петь песни, — серьезно обратился к Илийке Василий.

Его лицо сразу стало иным, сосредоточенным и немного строгим, как будто перед Илийкой был совсем не тот добродушный парень, каким Василия знали все, а взрослый умный человек.

— Наша комсомольская организация… — поднявшись, заговорил Василий. Илийка не верил своим ушам. Как, и Василии тоже вместе с ними? — Наша комсомольская организация хорошо присмотрелась к тебе, Крецу, ты должен стать нашим товарищем, комсомольцем.

У Илийки от волнения перехватило дыхание Неужели это сбудется? Как он сказал: «…нашим товарищем, комсомольцем».

— Мы не можем собраться все, так сложились обстоятельства, но с сегодняшнего дня считай себя комсомольцем, — заговорил Митря. — И помни, Крецу, — ты пойдешь по такой крутой тропинке, где один неверный шаг-и с тобой может случиться то, что случается в застенках сигуранцы… Словом, они могут даже убить… Мы знаем, ты хороший парень, Илийка… Но ты можешь отказаться. — Митря взглянул на него сухими суровыми глазами…

— Отказаться?! Как ты мог такое сказать, Митря! Я хочу быть с вами, всегда с вами…

— Ну, вот и хорошо, Илийка. Мы в тебе не сомневаемся. — Глаза Митр и потеплели. Он подошел к Илийке: — Ты знаешь, мы помогаем коммунистам. Коммунисты не думают о себе. Они свою жизнь отдали народу… И мы тоже так… Ты готов к этому, Крецу?

Илийка чувствовал: сейчас свершается главное в его жизни, с сегодняшнего дня он будет больше, чем брат Митре, Василию, Петре, и тихим голосом проговорил:

— Я готов, Митря. Всегда готов, — так отвечают пионеры в России, так отвечаю и я.

Митря, взяв руку Илийки, крепко сжал ее:

— Поздравляю тебя, Крецу! Ты — комсомолец.

— И я поздравляю тебя, — сжал Илийку в объятиях Василий.

— Спасибо, Василий! Спасибо, Митря! Я никогда не забуду этого дня…

Он замолчал, не зная, что сказать еще, и только радость горячей волной захлестнула сердце. Если б можно было, он поделился б этой радостью с Петрей Кобышем, отцом, Антоном…

— Ну, принимайтесь чистить рыбу, — появляясь из-за кустов, крикнул Михай и с гордым видом положил перед юношами свою рубаху, в которой бились щука, несколько окуней и одуревшая от страха плотва. — Давай и ужа заодно сварим.

— Ты умней ничего не придумал? — обиженно проговорил Илийка, пряча ужа за пазуху.

— Ай да Михай! — хлопнул по плечу рыболова Митря и, вооружившись ножом, принялся чистить рыбу. — Уха, будет настоящая, рыбачья!

Илийка, задумавшись, сидел в стороне и не отрываясь смотрел вдаль. Перед ним широко и привольно раскинулись поля в легкой сиреневой дымке. Земля будто отдыхала от трудов и ждала завтрашнего дня, который принесет и свет, и тепло, и солнце.

Чего Мариора не успела сказать

В городе было неспокойно. Ходили слухи о близкой воине. Говорили, что предвидятся большие сокращения на заводе, что на железнодорожной станции стоят два эшелона, груженные огромными ящиками. По ночам все чаще громыхали тяжелые составы.

Вернувшись от Думитриу, Ануца рассказала, что хозяева куда-то отправляют вещи. Она сама помогала зашивать картины, ковры, упаковывала дорогой хрусталь.

Каждое утро приносило какие-нибудь новости. Слух о снижении расценок быстро облетел завод. Кое-кто сомневался. Но перед выплатой жалованья Думитриу подтвердил это, и тогда в цехах поднялось возмущение.

— Новые расценки — это уменьшение нашего заработка вдвое!

— Им надо выполнять удивительные заказы, а мы — отдувайся!

— На мамалыгу не хватит!

— Что ж, умирать нашим детям с голоду?

Кто-то произнес слово «забастовка», и оно покатилось по заводу, его повторяли у каждого станка. Митря куда-то исчез и вернулся только к концу дня. Он зашел в котельную и сообщил Ротару:

— Я виделся с ним. — Он сделал ударение на последнем слове. Старик понимающе кивнул. — Завтра собираемся у вас.

— Он будет? — оживился Ротару.

— Будет. — И, обращаясь к Илийке, Митря добавил: — Ты, конечно, тоже приходи.

— Хорошо!

Это приглашение Илийка воспринял с гордостью. Завтра что-то будет. Правда, о забастовке мальчик слышал не первый раз. Он хорошо помнил тот ночной разговор Петри с Мариорой и звенящий от волнения голос сестры, убеждавшей Кобыша не медлить.

После столкновения с мастером рабочие тоже говорили о забастовке. Сейчас все шло одно к одному. Да, теперь должно начаться… А Петря… Где он?…

И дома эти мысли не оставляли Илийку. Только когда Мариора его окликнула вторично, он поднял голову. Стоя перед маленьким зеркальцем, она старательно приглаживала пушистые волосы.

Нашла чем заниматься сейчас, когда все говорят о забастовке! Ее это как будто даже не касается. Чужая она, совсем чужая… Он не находил слов, чтобы выразить ей все, что думал. Да и к чему слова? Разве она поймет? Какой надо быть глупой, чтобы не видеть насквозь этого Стефанеску! Он даже из школы ушел, больше не преподает, видно, дела в фашистской организации забирают много времени.

— Что же ты не спросишь, какой бы мне хотелось, получить подарок? — спросила она, опустив зеркальце. — Ведь завтра мой день рождения. Ты об этом забыл?

— Хотел бы забыть, — буркнул Илийка.

— Так нечестно, я тебе всегда что-нибудь дарю в твой день рождения, — не отставала от него Мариора.

— Твои подарки мне приносят несчастье, — неожиданно для себя зло проговорил Илийка. Он намекал на голубую рубаху, которую ему подарила сестра и в которой его забрали в тюрьму.

— Как ты изменился, — сказала она тихо. И снова занялась своими волосами. Но спустя несколько минут, будто забыв о словах брата, попросила:

— Илийка, стань около окна и подержи зеркальце, а то здесь темно, я ничего не вижу.

— Ты ему и так нравишься, — угрюмо ответил мальчик, не двигаясь с места. — Ему нравятся такие, которые предают друзей.

— Илийка! Зачем ты так?

— Зачем? А зачем ты прогнала Петрю Кобыша? Уходи к своему Стефанеску, ты такая же, как и он.

— Ты так говоришь, будто ненавидишь меня! — жалобно сказала Мариора и взглянула на него долгим ласковым взглядом.

И как он не был зол, у него защемило сердце. Он порывисто вскочил и, схватив ее за руки, заговорил горячо:

— Да, я буду ненавидеть тебя, я забуду, что у меня есть сестра, если ты пойдешь к нему.

Мариора хотела освободить руки, но мальчик стиснул их еще крепче.

— С нами нет отца, — чувствуя, что она хочет уйти, заговорил — он резко. — Я, брат, не разрешаю тебе идти. Слышишь, Мариора, не разрешаю!

Она с удивлением взглянула на мальчика. Так он с нею никогда не говорил.

— Пусти! — спокойно проговорила Мариора.

И тогда он резко отбросил ее руки и крикнул, будто ударил:

— Предательница!.. Убирайся отсюда! Иди, и обо мне тоже расскажи…

Она вышла, а он все стоял у окна и в эти минуты ненавидел Мариору так же, как Стефанеску, даже больше. К ненависти примешалась горькая обида, от которой хотелось плакать. Ну почему она такая?… Тогда, когда он собирался бежать за Днестр, ему было жалко ее оставить так же, как маму. И теперь он не хочет ей ничего дурного и все-таки ненавидит. Илийка нагнулся, достал коробочку из-под сигарет, спрятанную между сундуком и стеной, и вынул серебряный браслет, на внутренней стороне которого виднелась надпись: «От Илийки и его друга». Он представил себе, как Петря покупал эту вещичку, — как делал надпись, и ему стало еще горше. Нет, он вернет браслет Петре… Довольно! Больше Илийка не вспомнит о Мариоре! У него нет сестры! Он опустился на скамью и положил голову на подоконник. Мама опять ночует у Думитриу. Как тоскливо дома одному…

Его разбудил скрип открывающейся двери. Что это Мариора так быстро? Но вместо нее на пороге появился мужчина.

— Что. вам нужно? — с тревогой спросил Илийка. Он незаметно схватил с подоконника браслет и сунул его за пазуху.

— Что вам нужно? — повторил Илийка, бросаясь к двери. Но незнакомец не ответил. Молча отстранив мальчика, он шагнул в глубь комнаты, за ним вошел другой, третий остался в сенях. Вошедшие проворно закрыли дверь на ключ и вынули его из скважины.

«Может, от Петри…» — подумал Илийка, но сразу-же отогнал эту мысль: не так бы себя вели друзья Кобыша.

— Сиди и молчи, если не хочешь отправиться туда, откуда тебя. недавно выпустили, — прошипел один из незнакомцев, толкнув Илийку на давку.

Зачем они пришли? Кого они ждут? А вдруг Петрю!.. Может, он опять собирался прийти сюда? Его хотят поймать. Скорее предупредить….. надо подвинуться ближе к окну, только, незаметно. Илийка, уперся руками в скамейку и стал очень медленно отодвигаться. Один из полицейских подошел к двери и прислушался.

Илийка уже сидел под самым окном, чутко улавливая затихающие звуки ночной улицы. По мостовой с грохотом проехал грузовик, и опять все стихло. Полицейский не отходил от двери. Значит, вот-вот Петря должен прийти. А вдруг они не его ждут? Илийке показалось, что он расслышал чьи-то шаги на улице. Кажется, стучат каблучки Мариоры. А что если именно ее ждут полицейские? Но ведь она ушла гулять со Стефанеску. Может, ему показалось? Крикнуть, предупредить — ему тотчас заткнут рот. А вдруг они все-таки ждут сестру, а он, ее брат, спокойно сидит, даже не пытаясь ей помочь. Теперь он уверен — это Мариора. И еще одна страшная мысль мелькнула: а вдруг с ней Петря? Они ничего не подозревают. Надо сейчас же что-то сделать. Илийка придвинулся к окну и крикнул:

— Полиция! Зачем вы к нам пришли?

Мальчик не докончил. Сидевший у стола мужчина метнулся к нему и, зажав рот рукой, оттащил от окна. Другой полицейский, тот, что был в сенях, выскочил на улицу.

Сидя на полу, Илийка задыхался, пытался освободиться от жирной, потной руки, зажимавшей ему рот и нос. Кто-то открыл дверь. Противная, потная рука выпустила его, и при вспыхнувшем свете фонаря он увидел Мариору и полицейского за ее спиной. Она спокойно подошла к столу, молча зажгла лампу. Илийка, тяжело дыша, поднялся с пола.

— Что вам здесь надо? — надменно произнесла Мариора, поворачиваясь к полицейским. — Зачем вы сюда явились?

— Где ты была? — резко спросил один из них, старый знакомый Илийки. При свете лампы был виден на его лбу шрам, похожий на подкову.

— Разве вы не знаете, что я невеста господина Стефанеску? — насмешливо проговорила Мариора. — Я была с ним.

Два других полицейских переглянулись. Но тот, со шрамом, ничуть не смутился.

— Где ты была? — будто не слыша, повторил он.

— Это не ваше дело, — ответила Мариора. Она стала так, что ее лицо было видно только, одному Илийке, «глазами показала на окно. Мальчик не понял. Не выпрыгивать же ему, это невозможно, поймают. Да и зачем? Но Мариора еще раз показала на дверь, потом на окно.

Может быть, она кого-нибудь ждет?

— Отвечай, с кем ты была? — спросил шпик с отметиной на лбу. — И где ты была?

— Вы очень любопытны. Но это не ваше дело, — холодно ответила Мариора.

— Обыскать, — строго бросил меченый. И двое других подошли к ней.

— Вы не имеете права.

— Вот ордер на арест и обыск.

— Господин Стефанеску узнает, и вас выгонят! — крикнула Мариора. — Мне стоит только пальцем пошевелить, и он сделает все, что я скажу.

На двух полицейских упоминание фамилии Стефанеску определенно производило впечатление. Они попятились. Тогда выступил шпик с подковой на лбу. Но не успел коснуться руками платья Мариоры, как получил такую пощечину, что едва устоял на ногах.

Илийка бросился к сестре и заслонил ее.

— Очень хорошо. Вам это зачтется, — прошипел шпик, схватившись за щеку.

— Неважно, но зато вы стали вежливей и не говорите мне «ты». — Мариора явно издевалась над ними. — Мой жених это оценит.

— Вы думаете, вам удастся спрятаться за господина Стефанеску? Ему уже известно о вашем сегодняшнем свидании с Петрей Кобышем.

— Ложь! — крикнула Мариора. Ее пальцы стиснули край стола. — Я давно не видела Кобыша.

— Господин Стефанеску тоже так думал. Но мы не заблуждались. Вы продолжаете видеться с коммунистами. Мы очень хотим узнать, что передал вам Кобыш. Любовные письма нас не интересуют.

— Отойди, Илийка, и ни во что не вмешивайся, — проговорила Мариора и многозначительно взглянула на него. Потом бросила взгляд на окно. — Обыскивать меня могут только в женской тюрьме.

— Стань здесь, — приказал шпик с изуродованным лбом, снова переходя на «ты» и указывая на освещенное место у стены. Она повиновалась. — Осмотрите комнату, — распорядился он.

Полицейские начали обыск. Они заглядывали даже в печку, распороли матрац, отодвинули сундук, перерыли его, но ничего не нашли.

— Пойдем, — сказал, наконец, тот, с подковой. — Выходи!

Полицейский подтолкнул Мариору к двери.

Она пристально посмотрела на Илийку, будто спрашивая: поймешь, сделаешь? Мальчик, кивнул ей. Он постарается все понять. Уже на пороге сестра оглянулась. Илийка, не выдержав, бросился к ней.

— Мариора, сестричка, почему ты не сказала?… Прости… я… — голос его сорвался.

— Ничего, Илийка, скоро увидимся. Я ведь ни в чем не виновата. — И она так задорно улыбнулась, что Илийка уже не сомневался: Мариора им всем крепко насолила.

И вдруг Илийка вспомнил — завтра, нет, уже. сегодня день рождения сестры. Она его встретит там… Он бросился через порог, запустив руку за пазуху, отыскал браслет.

— Мариора, возьми! — крикнул он, очутившись около нее в сенях.

Шпик с подковой встрепенулся.

— Что он тебе дал? — подскочил он к Мариоре.

— Мой браслетик, — беспечно ответила она. — Я беру его с собой, он принесет мне счастье. Спасибо, Илийка.

— Хватит болтать! — Шпик с силой толкнул Илийку в комнату и захлопнул дверь.

Илийка сел на лавку растерянный, подавленный. Все это так быстро случилось… Сестричка, родная моя!.. Как он мог поверить про Стефанеску? Он не знает, отчего им — ей, и Петре, и другим — понадобился Стефанеску, не может об этом знать… Ведь он, Илийка, ей тоже ничего не говорил о лозунгах, о листовках… Раньше, когда она заходила в школу, она никогда не разговаривала со Стефанеску, а после того, как он видел учителя со шпиком там, у дверей, и сказал Петре… да, да, после того она стала видеться со Стефанеску… Конечно, ей поручили… А он, Илийка, так обидел сестру! Если он такое подумал, то что же тогда должны были говорить чужие?…

Но что она хотела от него, почему показывала на окно? Может, придет Петря? Пообещали же посадить их под одну крышу — в тюрьму. Нет, наверное, наврали, как прошлый раз.

Что же она хотела сказать? Прежде всего надо выйти. Илийка выпрыгнул в окно и очутился в маленьком полисаднике, отгороженном от улицы низкой живой изгородью, которая тянулась вдоль всего квартала. Полицейские хотели обыскать Мариору, значит у нее что-то было или могло быть. Но сестра совсем не испугалась. Может, то, что несла с собой, она спрятала раньше? Потому-то она и показывала на окно. Хотела сказать: «Найди, Илийка». Но где? Искать по всей улице в полисадниках было бессмысленно. Скоро утро, он не успеет все обшарить. Кто-нибудь начнет подметать двор, улицу и найдет то, что несла Мариора.

Илийка присел на скамейку и стал размышлять. Почему она спрятала? Потому, что услышала его крик: «Полиция!» Она шла оттуда, из сада. Ну, услышала крик… а потом все-таки пошла дальше… Но если, она что-то выбросила или спрятала, то сделала это только тогда, когда узнала про полицию. Надо искать, искать, пока не найдется то, что несла Мариора… Но ни за изгородью, ни в полисаднике, ни во дворе ничего не оказалось. Может, сестра ничего и не оставила, может, ему все показалось? Ну-ка, еще раз. Примерно здесь, он слышал, стучали каблучки. Вот так они стучали… Но ботинки Илийки не стучали, здесь не было тротуара — просто утрамбованная земля. Шагов Мариоры здесь не было слышно. Значит, она шла по той стороне. И верно: зачем ей спотыкаться о камни, когда там гладкие белые плиты? Как он раньше до этого не додумался? Илийка перебежал через дорогу. Но здесь не было, ни одного куста. Дома выходили фасадами прямо на улицу. Он заглядывал во все уголки, но ничего не находил. Нет, он не понял Мариоры. Мальчик в отчаянии опустился на ступеньку крыльца. Как же быть? Но тут взгляд его упал на водосточную трубу. Он подбежал к ней, просунул руку — там ничего не оказалось. «Посмотрим в другой», — упрямо решил он.

Он шарил уже в четвертой трубе. Наконец-то! Мальчик вскрикнул от радости.

Сверток был маленький и тяжелый. Илийка сунул его за пазуху. Но находку нельзя нести домой — вдруг опять обыск… Как быть? Кому сестра несла сверток? Этого Илийка, конечно, не узнает, но отдаст его самому надежному человеку, товарищу… Митре. Да, он, Илийка, теперь комсомолец и должен посоветоваться с Митрей.

До самого утра просидел он неподалеку от завода, ожидая, когда Митря будет идти на работу.

— Ты чего тут сидишь? — удивился подошедший Мадриган.

— Тебя жду.

— На четвереньках ты, что ли, бегал? Посмотри на свои руки. — расхохотался Митря.

Но Илийке было не до шуток.

— Мариору арестовали, — тихо проговорил он.

Теперь, когда он это сказал вслух, ему вдруг со всей отчетливостью представилось, что ждет Мариору. До этой минуты ему все это казалось ненастоящим, дурным сном, казалось, что вот-вот он проснется, а сестра дома. Теперь он знал: это не приснилось. Но слишком страшно было поверить: то, что случилось ночью, — правда. Как сказать маме, как утешить ее?…

— Когда? Где? Да говори толком. — Митря крепко схватил Илийку за плечо.

— Ночью. Сегодня ночью пришли. — И мальчик рассказал обо всем.

— Ее выдали, — мрачно проговорил Митря. — Или выследили, — добавил он после некоторого раздумья.

Илийка молчал. Нет, не помогло Мариоре знакомство со Стефанеску… И желая услышать что-нибудь о сестре от Митр и, которого он уважал, Илийка проговорил:

— Но она их хорошо поводила за нос.

— А Стефанеску… — Митря улыбнулся. — Он за чистую монету принимал все, что она ему рассказывала о заводских делах. И бежал, высунув язык по ложному следу. Мариора молодец. Она замечательный товарищ.

Илийка впервые слышал, чтобы женщину называли словом «товарищ», и находил — это высшая похвала. Значит, его сестра была товарищем Петри, Митри, Антона и даже его, Илийки.

Он выпрямился и, достав из-за пазухи сверток, передал его из рук в руки.

— Ты поступил правильно, — только и сказал Митря. Но по тому, как оживилось его лицо, заблестели глаза, мальчик понял, насколько важен был сверток. Именно Митре он и предназначался, хоть Илийка этого и не знал. В свертке были недостающие литеры шрифта. Теперь можно было напечатать воззвание, рассказать о готовящейся стачке.

— Ты иди один, я немного задержусь, — заметил Митря.

Илийка вошел в ворота. Во дворе группами, как тогда, когда появились листовки, собирались рабочие, возмущенно обсуждая события.

— А тележки-то с секретом оказались, — сказал Илийке Ротару, едва тот вошел в котельную.

— Это те, что по заказу двух помещиков?

— Да, только каким помещикам они нужны! Стояли, стояли, мокли под дождем, а вот сегодня привезли котлы.

— Я их видел — такие зеленые. Что с ними будут делать?

— Походные военные кухни — вот что мы делаем на нашем заводе!

— Но ведь никто не знал.

— А теперь узнали. Лунгу приказал приделывать к тележкам котлы и трубы. Завтра должны начинать. Ты приходи сегодня после работы ко мне, интересные вещи услышишь. Хорошо, мальчуган?

Илийка кивнул. После работы! А ему обязательно надо успеть сбегать домой и утешить мать… Она вернется от Думитриу и по беспорядку в комнате сразу все поймет. А может, и соседи скажут, если кто-нибудь видел, как уводили Мариору.

Но Ануцы дома не было. Она уже ушла в тюрьму.

— Мама понесла передачу сестре, — сказала соседка. — Мы собрали немного денег, может, удастся все уладить. Твою сестру, конечно, по ошибке взяли. Такая хорошая, славная девушка, выросла у нас на глазах, что она могла сделать плохого?

— Вы скажите маме, что я немного задержусь. Только не забудьте, пожалуйста, — попросил Илийка.

— Хорошо, хорошо. Вот я и говорю, разве мы, все соседи, не знаем Мариору…

Но мальчик уже мчался к Ротару.

Господин Думитриу заводит тонную игру

Когда Илийка вбежал в знакомую темную комнатушку старика Ротару, там было полно рабочих. Табачный дым висел сизым облаком. Собравшиеся о чем-то оживленно говорили.

Потом вдруг наступила тишина. Илийка обернулся. В дверях стоял Петря Кобыш.

Он стремительно прошел к столу. По тому, как его радостно приветствовали рабочие, мальчик понял: не ему одному дорог Кобыш. Поймав восторженный взгляд Илийки, Петря улыбнулся, кивнул. Как он похудел! Лицо обветрилось, загорело, черты заострились.

Он заговорил:

— Разве мало в пашем краю колосится пшеницы? А кукурузы? Ею можно было бы засыпать всю страну. Отары овец пасутся на склонах гор. Куда ни глянь — всюду богатства, а народ умирает с голоду. Его грабят и свои Лунгу, и чужие Думитриу!.. Довольно! Мы долго молчали. Но не потому, что нам хорошо жилось. Мы терпели, пока были слабы. Теперь настало время сказать и нам свое слово. Почему за то, что рабочие отстаивают — свои права, их судят, как преступников? Почему в нашей стране, у себя дома, мы не можем выйти на улицу в наш первомайский праздник? Почему за это сажают в тюрьму?

Он говорил простые слова, но как он их говорил! В нем чувствовалась необыкновенная сила, и, казалось, огонь его глаз вырвался наружу, зажег всех, кто его слушал.

Когда-то во сне отец явился мальчику бесстрашным Спартаком. Воображение Илийки одевало и отца, и Петрю в стальные доспехи. Ему казалось тогда — нет выше доблести, нет прекрасней подвига, чем в жарком бою сразиться с врагом не на жизнь, а на смерть. А вот другой борец, презирающий смерть. Он не в кольчуге и латах, а в потертом пиджаке, простой рабочий, пылкий и мужественный, непреклонный и непобедимый. И сила его передается людям. Если нужно, они пойдут за ним.

— Почему голодают дети? Мы не будем больше этого терпеть, — продолжал Кобыш. — Мы не хотим видеть ни чужих, ни своих господ. Хозяевами ходят они по нашей измученной земле, готовят войну. Не будет этого!

— Не будет!

— Довольно терпеть!

— Правильно сказал Кобыш! — слышалось со всех сторон.

— Мы не хотим больше голодать и гнить в тюрьмах! — гневно бросил Кобыш.

— За что они арестовали Антона? Кому он сделал зло, наш Антон? И Мариору Крецу вчера тоже увели… — поднялся Ротару.

В этот момент дверь распахнулась, и Митря, бледный, задыхающийся, появился на пороге комнаты.

— Они… они пытали Антона! — в исступлении крикнул он. — Мне говорили… надевали «железный костюм»…

В наступившей тишине, как удар колокола, прозвучало тихо сказанное стариком Ротару:

— Убийцы…

— Товарищи, неужели мы дадим умереть Антону? Неужели мы не заступимся? Его замучают… — Митря обвел всех умоляющим взглядом. — Он уже не может подняться.

Горячий комок подступил к горлу Илийки. Как помочь Антону? Почему молчит Петря? Пусть он скажет, что нужно делать.

И Петря сказал:

— В воскресенье мы выйдем на демонстрацию. Мы будем не одни. Нас поддержат рабочие других фабрик, мастерских. Мы потребуем освободить наших товарищей. У полиции нет юридических оснований держать их в тюрьме.

— Да разве полиция признает законы? Они уже совсем обнаглели! — раздались голоса.

— Мы предупредим товарищей в тюрьме, что не отступим, пока их не освободят, — крикнул Митря.

— А завтра предъявим требования хозяину, — опять заговорил Петря. — Никаких военных заказов, прежние расценки, уничтожение штрафов и сокращение рабочего дня. Мы дадим ему сутки на размышление.

— Мы требуем по праву. Попробуем по-хорошему поговорить, — сказал Ротару.

— С хозяевами по-хорошему не сговоришься. Они только вот это поймут. — И Василий поднял над головой свой тяжелый кулак.

— Послезавтра выступают железнодорожники, — продолжал Кобыш, присоединимся к ним. Будем требовать освобождения политических. Город, железнодорожная станция — все будут бастовать. Послезавтра по гудку сирены бросайте работу и выходите во двор.

— Илийка Крецу подаст этот сигнал из котельной, — сказал Василий.

Все взгляды обратились к мальчику. Он побледнел от волнения. Подать сигнал! Светлые глаза его потемнели. Может, этим сигналом начнется революция?

— Нет, сигнал подаст Ротару, — проговорил Кобыш. — То, что может сделать взрослый человек, не надо поручать мальчику, не надо рисковать. Мало ли что может случиться… Сирена оповестит весь город о начале забастовки.

Долго еще обсуждали подробности предстоящей стачки. Потом избрали делегацию.

— Не сердись, Илийка, на меня, — ласково заговорил Кобыш, когда рабочие стали расходиться.

Конечно, Илийка не мог сердиться на Петрю, но ему все-такн было немножко обидно, и он, опустив глаза, молчал.

— Мы тебе доверяем. Ты и так уже многое сделал. Но Ротару самый старый рабочий, пусть он подаст сигнал…

Конечно, Петря прав. Он всегда прав, справедливый и добрый. Сейчас Илийке уже было немного стыдно за то, что он сразу не понял: подать сигнал должен именно такой человек, как мош Ротару.

— Я все понимаю, — улыбнулся он, глядя в глаза Петри.

— Ну, вот и хорошо. А теперь дай я тебя поздравлю, — и крепко поцеловав мальчика в щеку, Кобыш шепнул: — с принятием в комсомол и… ты знаешь, с чем еще… с днем рождения Мариоры.

Они отошли в сторону.

— Я ей отдал браслет при них. Пусть он будет с ней… там… — Конечно, Петря сразу догадался, что он хотел сказать. — Но мне так нехорошо… я так говорил с ней, когда думал про это… — сбивчиво продолжал Илийка. И опять Петря знал, о чем он хотел рассказать.

— она мне говорила. Ей было жаль тебя, и я обещал, что сам тебе все скажу… Такие, как Мариора… такая, как она… — Теперь у Петри не хватало слов выразить то, что он чувствовал. Он хотел еще что-то спросить, и Илийка ждал.

— Она не очень испугалась? — проговорил он, наконец. — Расскажи. Мне надо знать.

— Мариора?! Разве она трусиха? Если б ты только слышал, как она с ними разговаривала и одному даже залепила такую пощечину, что, он еле-еле на ногах устоял! — в восторге рассказывал Илийка. Он гордился своей сестрой и мог теперь смело смотреть всем в глаза.

Вот и у Петри порозовели щеки. Он тоже гордится Мариорой.

— Какая она хорошая, правда, Илийка?

— Еще бы!

— Завтра ты, Илийка, прочтешь хозяину паши требования, — подошел к ним Василий.

— Хорошо, — согласился мальчик.

«Началось!» — шептал он по дороге домой. Хотелось, чтобы скорее наступило завтра… Завтра должно случиться что-то необыкновенное.

Уже не просить пойдут к хозяину рабочие, а требовать. Потом, в воскресенье почти весь город выступит за Антона, Мариору и других арестованных. «Антон, Мариора… еще немного и мы придем к вам на выручку! Все узнают, как они мучали тебя, Антон!»

Илийка подумал, что, может быть, в воскресенье Мариора будет дома, и ему так захотелось увидеть сестру на ее месте за столом, услышать ее шутки и смех. Скорей бы воскресенье…

Илийка тихо отворил дверь и вошел. До него донесся приглушенный шепот. Ничего не различая в темноте, мальчик остановился.

— Убереги ты детей моих от беды… заступись… за девочку мою… пусть на меня падет твой гнев. Детей… пощади!..

Илийка уже различил склоненную голову матери. Стоя на коленях, Ануца молилась:

— Ты все знаешь, все видишь, господи… Прости меня, я не могла иначе. Я взяла на себя грех: солгала… солгала…

Ануца всхлипнула. Илийка подошел, обнял ее, усадил рядом на сундук.

— Да, да, Илийка, Мариору арестовали из-за меня, — проговорила в отчаянии мать.

— Почему из-за тебя? Этого не может быть, успокойся!

— Я сказала на исповеди, что не знаю Петри Кобыша и про книги ничего не знаю. Священник грозил мне страшным судом и спрашивал, куда Мариора спрятала запрещенные книги.

— Почему же ты не сказала Мариоре, о чем тебя спрашивали?

— Разве можно рассказывать, о чем спрашивает священник? — беспомощно проговорила Ануца.

— Можно. Они ведь тебя допрашивали в церкви, как меня в тюрьме. Это их грех, мама, а не твой!

— Да, и в церкви… Зачем в церкви про это. Ну, довольно… Ложись спать, сыпок.

Пока мальчик раздевался, она рассказывала о своих хлопотах в полиции:

— Я, наверное, мало заплатила: не разрешили даже хлеба передать. Но что поделаешь: за мой жакет так мало дали.

— Она скоро вернется. Увидишь, мама, ее выпустят!

— Если бы!.. Я так за вас волнуюсь, за тебя, Илийка.

— А ты не волнуйся, я уже не маленький.

— Да, ты вырос, поэтому я и беспокоюсь еще больше. Ты случайно попал в тюрьму, теперь знаешь, что это такое. Не вмешивайся, сынок, пи во что. Поменьше говори со старшими.

В словах матери было столько мольбы, что мальчику стало ее жаль.

— Почему ты не расскажешь мне ничего про отца? — осторожно спросил он.

Голос Ануцы изменился:

— Я запрещаю тебе упоминать об этом! — без видимой связи она продолжала: — Не хочу ничего знать про политику. Если б Мариора не была моей дочерью, я б ее и на порог не пустила. Ты не должен быть таким, как она, — резко и зло проговорила Ануца. — Слышишь, Илийка? Я не отдам тебя ему, не отдам!..

Ануца умолкла. Очевидно, ей казалось, что она слишком много высказала сыну.

— Ну, спи спокойно, — добавила она ласково.

Утром он так торопился на завод, что даже не стал завтракать. Ануца все-таки успела сунуть ему в карман кусок хлеба и пару огурцов.

Придя на завод, он тотчас отправился к Митре взять листки с требованиями рабочих. Надо было их заранее прочесть.

— Смотри, не сбейся, — наставлял его Ротару, когда мальчик вернулся в котельную. — Ты должен им показать, что рабочие грамотны и что они не такие простачки, как думают хозяева. Читай смело и бойко, мальчуган.

— Хорошо, — ответил Илийка, думая, что после таких наставлений он непременно собьется. Это уже всегда так: если к чему-нибудь особенно готовишься, непременно плохо получится.

Наконец, наступило время обеда. Рабочие толпами повалили к конторе. Дверь в кабинет хозяина была открыта. Сам он стоял у большой географической карты и что-то отмечал на ней карандашом. Господин Думитриу был в светлом костюме и затянут в талии настолько, насколько позволял надетый под костюмом корсет. Запах крепких духов наполнял кабинет.

— Рад вас видеть, друзья, — заговорил Думитриу, раздвигая в улыбке очень яркие губы. Глаза его по-прежнему недобро и настороженно смотрели на рабочих. — Зачем пожаловали?

Хозяин прекрасно знал, зачем «пожаловали» рабочие, но он высоко поднял чуть подбритые брови, когда Ротару ответил, что разговор будет идти о военном заказе.

— Ха-ха! Какой же это военный заказ? — натянуто рассмеялся Думитриу.

— И о новых расценках, — добавил старик.

— Ах, вот о чем! — протянул господин Думитриу, любуясь аметистовым перстнем на безымянном пальце.

Вдоволь насмотревшись на аметист, хозяин поднял глаза и, словно только сейчас заметив Ротару, заговорил:

— Как, и ты, старик, такой рассудительный, пришел спорить о расценках? Ты знаешь, я всегда хорошо относился к рабочим и делал для них все, что мог. Но расценки останутся немного пониженными… временно, конечно. Иначе нельзя. Никак нельзя. Ты это должен понять. Вспомни, мы вместе начали здесь работать — ты и я. Мы оба уже поседели. — Думитриу осторожно провел рукой по волосам, поправляя их на затылке.

— Что верно, то верно, хозяин, — ответил старик. — Мы вместе начали работать. Мои ладони в мозолях, а что я заслужил? Когда состарился, меня хотели выбросить на улицу. А вы, хозяин, за эти годы нажили состояние и ни одной мозоли. Теперь вам уже мало тех денег что вы нажили на нас… Но мы не хотим, господин Думитриу, умирать с голоду, чтобы вы еще несколько тысяч перевели в румынский банк.

— Ты ли это, Ротару? — возмутился Думитриу. Он поднялся из-за стола, отшвырнул ногой кресло. — Кто научил тебя так говорить с хозяином?

— Нужда, голод.

Некоторое время хозяин со злобным удивлением смотрел снизу вверх на старика. Ротару усмехнулся. И кивнув в сторону Илийки, добавил:

— Читай наши требования, мальчуган.

Илийка выступил вперед и, волнуясь, стал читать.

— Все останется, как было. А вы — бунтари, разбойники, — перебил хозяин. — Я дам материал в сигуранцу. Теперь-то я знаю, откуда появились листовки.

Илийка переждал эту вспышку гнева и звенящим голосом дочитал:

— «Мы даем хозяину, господину Думитриу, двадцать четыре часа на размышления».

— Я не желаю ничего знать. Можете идти. А ты подожди, — обратился он к Илийке, который тоже направлялся к двери.

— Эта история с тюрьмой должна была отбить у тебя охоту вмешиваться в дела взрослых, — вкрадчиво заговорил хозяин, улыбаясь одними губами, отчего лицо его стало похожим на маску. — Я уже думал перевести тебя в цех. Со временем из тебя получился бы хороший — слесарь. Но для этого кое-что нужно: ты должен сказать, кто придумал все эти требования. Они написаны грамотно, такого человека я не прочь взять к себе в контору.

Господин Думитриу открыл портсигар и протянул мальчику папиросу.

— Я не умею курить, — отказался тот. — Спасибо.

— И хорошо делаешь. Да, так кто написал все это? — вернулся к прерванному разговору Думитриу.

— Я не знаю. Меня попросили прочесть, я и читал. Вот и все.

— Напрасно ты не хочешь говорить. Ты учился вместе с моим сыном и знаешь, как хорошо мы относимся к твоей матери.

— Знаю, — угрюмо проговорил Илийка.

— Кстати, — облокотившись на стол, господин Думитриу приблизил свое лицо к лицу мальчика, — мне рассказывал Иордан, как вы выслеживали тех, кто писал на степах лозунги. Твоим товарищам будет очень интересно узнать, каким увлекательным делом ты занимался. — Хозяин наклонился так близко к Илийке, что тот почувствовал неприятный запах табака и сладких духов.

Не выдержал-таки Иордан, сказал отцу, а тот и поверил… Илийка принялся разглядывать навощенный, как зеркало, пол, чтобы не улыбнуться.

Он никогда бы не подумал, что в такую наспех выдуманную историю может доверить взрослый. А господин Думитриу, решив, что смутил его своей осведомленностью, продолжал:

— Вот ты и расскажи, кто написал бумажку, которую тебе здесь пришлось читать, а я, в свою очередь, похлопочу за твою сестру. У меня знакомства в полиции.

— Что я должен сделать? — спросил Илийка, не поднимая глаз.

— Ты еще не понял? Я хочу помочь твоей сестре. Несладко ей там, в тюрьме, — стараясь придать своему голосу грустную интонацию, произнес Думитриу. — Но и ты мне должен оказать маленькую услугу. Скажи, кто заварил всю эту кашу? Ты знаешь, Ануца у нас не обижена куском хлеба. Я человек добрый и справедливый. Можешь смело говорить.

Илийка поднял глаза и с такой ненавистью посмотрел на хозяина, что у того улыбка сбежала с губ.

— Вы хотите, чтоб я выдал товарищей? — тихо проговорил Илийка.

— Великий боже! Откуда такие слова? Вот что значит завести дурные знакомства. Это за то, что я подобрал тебя, дал тебе кусок хлеба, относился к тебе, как к сыну! Так ты платишь за мою доброту?

— Пусть ваш Иордан поступает, как вы хотите, а от меня вы ничего не узнаете.

— Вот ты как заговорил! Да знаешь, что я с тобой сделаю?… — рассвирепел хозяин.

— Знаю, — кивнул Илийка.

Но господин Думитриу уже овладел собой и высокопарно заявил:

— Если что случится, кровь сестры будет на твоих руках. Нам известно — она коммунистка. Ты отказался ей помочь. Теперь она сгниет в тюрьме, никогда не выйдет на свободу.

— Не может быть. Нет, нет. Мариора ни в чем не виновата, — проговорил мальчик, стараясь скрыть, как ему стало страшно за сестру. Не слушать, только не слушать того, что говорит хозяин… «Им не верь…»

— Я пойду. — И мальчик, не ожидая разрешения, торопливо вышел.

Как медленно тянется день! Угрюмо молчат рабочие. Кажется, на заводе все спокойно, но это зловещее затишье, которое обычно наступает перед большой грозой.

Тяжело на душе у Илийки. Они, конечно, допрашивают Мариору, мучают ее там, как мучили его. От этих мыслей хотелось бежать к стенам тюрьмы, бить в них кулаками, кричать. Лучше бы все это опять случилось с ним, только не с сестрой.

В который раз он вспомнил обидные слова, сказанные им Мариоре. Если б можно было вернуть их!

Какой длинный, длинный день! Хоть бы скорее наступило завтра. Илийка слонялся по котельной, не зная, куда себя девать, и когда после работы зашел Михан, предложил ему пойти за город. Приятель согласился. Сегодня и он волновался, хотя внешне ничем не выдавал своих чувств.

Они долго шли молча. Наконец, Илийка нарушил молчание:

— Как ты думаешь, если мы будем дружно держаться, выпустят арестованных?

— Должны выпустить. Всех — Мариору, Антона…

— Он такой больной, Антон, — вздохнул Илийка.

По одной стороне дороги до самого горизонта тянулись узкие полоски земли, чахлые стебли пшеницы глохли в сорняках. Редкими рядами стояла кукуруза. Зато по другую сторону большим зеленым массивом раскинулись пышные посевы. То было поле помещика. Стебли пшеницы клонились под тяжестью колосьев. И когда ветер пробегал по золотому морю, оно отвечало тихим шепотом волн, замирающих у склона, зеленым островом, поднимавшимся над нивой. В садах, над самой рекой, тонуло несколько домиков. Мариора по воскресеньям любила ходить туда с Петрей.

Однажды сестра взяла с собой на гулянье Илийку. Мальчик забрался на дерево и внимательно наблюдал за всем происходившим. На поляне собрались парни в вышитых рубахах со шнурками у ворота, обутые в постолы. Один из них, в длиннополом жилете, украсил свою зеленую шляпу павлиньим пером; он был бы одет лучше всех, если б не босые ноги.

Девушки, в таких же ярких, как у Мариоры, косынках, в широких юбках, держались в стороне.

Музыканты взялись за свои инструменты. Тихо запела скрипка. Петря играл, глядя на левую руку, державшую гриф. Он склонил голову набок и, думал, наверное, о чем-то светлом и радостном. И все притихли, слушали. Это была чудесная песня, какой Илийка больше никогда не слышал, но она не забылась, и часто, уходя в поле, он как-будто опять слышал ее. Если запеть, получается совсем-совсем не то. Но все равно он ее помнил, хорошо помнил.

Долго пела скрипка, потом ел подпевал флуер-тонкая тростниковая дудочка — и вдруг… резкая мелодия чимпоя разорвала теплый воздух и унеслась куда-то далеко-далеко. И опять запел флуер, будто пастух отозвался вдали. Бот он, наигрывая, гонит стадо. Кажется, что сейчас раннее утро. Трава блестит росой. Воздух чистый, прозрачный. Где-то в горах перекликаются чабаны…

Петря передал кому-то скрипку. Теперь она уже не плачет, не поет, как раньше, а только ведет мелодию. Все настойчивей звучит чимпой. Мужчины становятся в круг, сосредоточенно и ритмично отбивая такт. Но вот с залихватским криком на середину вырывается один. Он подпрыгивает, коснувшись ладонями кончиков сапог, и идет по кругу в мерной, плавной пляске. Все быстрее танец, все стремительней. И вот уже, выкрикивая что-то высоким голосом, танцор вертится волчком, подняв руки к шапке. Тонкий, порывистый, носится он в огненной пляске, и никто не решается помериться с ним. С разбегу замирает он около Мариоры.

— Петря! — восхищенно шепчет Илийка.

Девушки становятся в круг. А Петря куда-то исчез, и нет Мариоры…

Парни кольцом обступают девушек. Круг то расширяется, то суживается.

Илийка все смотрит и смотрит сквозь густую листву. Внизу течет серебряная в лунном свете река. А на берегу словно ожила земля и танцуют цветы. Все это похоже на сказку.

Илийка задумался. «Что с тобой, Мариора? Когда ты опять будешь плясать с подругами на этой поляне?…»

И словно прочитав мысли товарища, Михай говорит:

— Не горюй, Илийка, Мариору и Антона не оставят в беде. Никто не подойдет к станкам, пока их не выпустят из тюрьмы. Все рабочие и их жены выйдут в воскресенье на улицу. Митря говорит — будет демонстрация.

Было совсем темно, когда мальчики возвратились домой.

— До завтра! — проговорил значительно Михай.

— До завтра! — отозвался Илийка.

Около дома на скамейке его ожидала Иляна. Она поднялась навстречу.

— Добрый вечер, — негромко сказала девочка. — Послушай, Илийка, у пас в мастерской завтра будет забастовка, ты это знаешь?

— Да.

— Мы бросим работу, когда на вашем заводе загудит гудок. А в воскресенье мы будем требовать, — Иляна с особенным чувством произнесла слово «мы», — свободы Мариоре и Антону Чебану. Все наши мастерицы выйдут на улицу.

Илийка нашел в темноте руку девочки и крепко пожал. От ее слов стало теплее на сердце. Значит, не только у них на заводе, во всем городе рабочие заступятся за Мариору и Антона.

— Послушай, я хотела попросить тебя, чтобы ты сделал мне подарок, — неуверенно начала девочка.

— Какой? — удивился Илийка. — Я бы тебе с удовольствием что-нибудь подарил, но у меня есть только ножик, а он девочке не нужен.

Иляна наклонилась к Илийке и очень тихо сказала:

— Я хочу, чтобы ты мне подарил то, что ты вырезал из дерева. Мы с подругами будем беречь.

— Ладно, бери, — согласился мальчик.

— Спасибо, Илийка. Ты добрый… — Иляна замялась и торопливо договорила: — Ну, спокойной ночи! Завтра будем все вместе. Когда ты бросишь работу, вспомни: я думаю о тебе.

— А зачем ты будешь думать обо мне?

— Чтобы не бояться. Я хочу быть такой, как ты. Мальчик смутился.

— Я хочу быть смелой и дружить с тобой…

— Хорошо, Иляна, будем такими же друзьями, как я и Михай.

Только когда девочка скрылась в темноте и вдали хлопнула калитка, Илийка медленно направился к дому.

Илийка никогда не отступает

Ануца, ссутулясь, молча сидела у окна. Сегодня она опять простояла целый день под стенами тюрьмы.

— Я постелю тебе здесь, — тихо проговорила мать, когда сын вошел в комнату.

— Нет, не надо, — поспешно возразил Илийка. Он ни за что не ляжет на постель Мариоры. — Она может даже сегодня ночью вернуться.

Ануца с благодарностью взглянула на сына. Она так нуждалась хоть в самой маленькой поддержке.

— Обязательно скоро вернется, — добавил мальчик, умащиваясь на своем коротком сундуке.

Илийка проснулся, услышав тихое всхлипывание. Он лежал с открытыми глазами, готовый сам заплакать и, понимая, что ничем не может утешить мать. Одиноко и пусто без Мариоры. И она там одна, среди людей, у которых нет ни жалости, ни справедливости — одна злоба.

Мать все плакала, и Илийке стало невыносимо больно за то, что она всю жизнь трудилась для него и Мариоры, за то, что она жила только ради работы, унижения, что она никогда не знала ничего хорошего. А теперь, когда Мариора выросла и он, Илийка, тоже, она опять не видит радости, а только горе и страх за него и сестру. И ни он, ни Мариора ничего не могут сделать, ничем не могут облегчить ей жизнь.

Илийка не в силах был слушать всхлипывания матери. Он встал с сундука, молча обнял ее и почувствовал, как слезы текут по его груди.

— Не надо, мама, не плачь, — шептал он. — Мариора вернется. Обязательно вернется… Ну пойми, мама, она не могла иначе.

— Мне женщины говорят: твои дети — орлята. Не каждая услышит такое. — Ануца прижала к себе Илийку. — Но ведь я растила вас, сынок, качала на коленях и думала: пусть дети вырастут счастливыми. А где оно, счастье?

— Мама, Мариора вернется! — Илийка гладил седые волосы матери, целовал их. — Не плачь, ты сама говорила, что в жизни так: одним — богатство, другим — горе. А Мариора не хотела, чтобы было так.

— Молчи, Илийка, не повторяй этих слов, слышишь? Если ты хочешь поступить, как твоя сестра, мне тогда незачем жить, — грустно произнесла Ануца.

Илийка не отходил от матери и все смотрел через окно вдаль, где за ореховым деревом розовело небо. В комнате стало светлей. Наступило утро.

Ануца поднялась, поправила платье — она так и не раздевалась в эту ночь — взяла ведро и ушла к колодцу. Илийка достал из сундука голубую сатиновую рубашку. Мать починила ее. Ведь он тогда оторвал кусок, чтобы перевязать голову Антона, и теперь она была с короткими рукавами. Когда-то он сказал Мариоре, что эта рубашка, ее подарок, приносит ему несчастье. Со зла сказал, хорошо зная — рубаха ни при чем, а теперь горько раскаивался, что слова эти сорвались с языка.

На самом деле он любил эту милую голубую рубаху, сшитую руками Мариоры, с белыми пуговками, которые она отпорола от своей блузки. Он очень берег подарок и надевал только по праздникам.

Ануца вернулась взволнованная.

— Ты не пойдешь сегодня на работу, ложись, еще поспи.

— Я пойду, — твердо ответил сын.

— Зачем ты так оделся? Ты знаешь, что будет сегодня на заводе? Мне соседка рассказала.

— Знаю.

— Я не пушу. Слышишь, Илийка, не пущу! — решительно произнесла Ануца.

— Мама, я должен идти, — проговорил Илийка и взял кепку.

— Садись завтракать! — прикрикнула мать.

За столом мать и сын молчали. Оба не могли есть. Илийка поднялся, собираясь уходить, и тогда Ануца схватила его за плечо.

— Не пущу на завод. Не пущу!

— Мама, я не могу, сегодня все должны быть вместе, — тихо и твердо сказал Илийка.

Ануца взглянула на сына. Ведь послушался же тогда, когда она посылала его просить прощения у Стефанеску.

— Не теперь, Илийка, не теперь… Потом, когда вырастешь, будешь со всеми. Ты еще мальчик!

Она хватала его за руки, заглядывала в глаза. «Послушает! Он всегда слушает меня».

— Разве у тебя есть кто-нибудь ближе матери? Ради меня, ради старости моей не ходи… У меня и так ничего не осталось.

Мальчик отвел глаза. Он силился сдержать слезы, но они текли по щекам.

— Мама, я должен быть со всеми. Ну, пойми, мама…

Тогда, чувствуя, что его ничто не остановит, не удержит, Ануца, задыхаясь, проговорила:

— Ты хотел, знать, где твои отец. Слушай, я скажу тебе.

Илийка замер, глядя в лицо матери. А она, побледнев еще больше, продолжала:

— У него был друг, русский друг — Илья. Веселый и добрый. Отец его очень любил, и тебя мы назвали в его честь этим именем. А потом я пожалела. Он научил твоего отца гордости, а гордость бедным — только помеха. — Она вытерла концом косынки слезу и замолчала.

— Говори! Ну, говори же, мама, — взволнованно шептал Илийка. Ему нужно было знать, где отец, и может быть, сегодня нужнее, чем когда-либо. Он скажет на заводе: «Отец мой тоже там…» — и если освободят Антона, Мариору, отец тоже вернется. Сегодня такой день, когда должно решиться все самое важное, самое главное…

Но мать словно старалась отдалить минуту, когда сын узнает об отце. Горькая складка у ее рта стала еще глубже:.

— Его друга расстреляли. Но отца и это не остановило. Он пошел той же дорогой и тоже попал в тюрьму. Там хотели, чтоб он сказал, кто еще был с ним. Но отец не говорил. Его били… Как они его били!.. А он все молчал… Тогда они позвали меня.

Ануца опустилась на скамью и, схватив сына за плечи, продолжала шепотом:

— Они терзали твоего отца на моих глазах, надевали на него «железный костюм», втыкали под ногти иголки. «Ануца, не смотри, — просил он, — не смотри!» А я… не знаю, что стало со мной, но я не могла оторвать глаз от его лица. А потом… он лежал на полу, и волосы его, такие же густые и курчавые, как твои, слиплись от крови… — Ануца прижала руки к груди, удерживая готовый вырваться стон. — Тогда один в черном сказал: «То же мы сделаем и с твоим сыном, если он будет таким» — и носком ботинка ткнул голову твоего отца, но отец… отец был мертв… А глаза все смотрели на меня… смотрели… и тогда, и еще долго потом… всегда…..

Она в изнеможении опустила голову и замерла.

Илийка молчал, и мать не видела его лица. Но ей было невыносимо это молчание. Лучше б он заплакал.

— Потом я ничего не помню, — прошептала — она, — а позже еще пришел тот черный и сказал, что если мне дороги мои дети, то я ничего не видела. Ничего… Теперь ты все знаешь, сынок… Илья, Илийка… Это имя не принесло нам счастья…

— Мама, они отняли у меня отца. А я-то думал, что мы когда-нибудь освободим его… И ты хочешь, чтобы я им простил? — Сведенные в одну линию брови, гнев н боль на лице мальчика стерли детскую округлость щек и подбородка.

Ануца взглянула на него и не узнала: мальчик стал взрослым.

— Ты не пойдешь? — жалобно и безнадежно спросила она.

— Как ты могла скрывать все это? — И он порывисто прижал к щеке натруженную руку матери. — Нет! Я пойду…

Мать припала к нему и стала целовать его щеки, глаза, лоб.

— Не ходи, Илийка. Не ходи! Я чувствую, что с тобой что-то случится… Они заберут тебя в сипуранцу… Будет, как с отцом, не ходи!..

— Не плачь, я буду не один, я со всеми. — И, мягко отстранив мать, он выбежал на улицу.

Ох, как тяжело оставлять ее! Ему казалось, что сердцу тесно в груди, столько в нем всего: и любви, и жалости, и боли. Отца… уже нет… Но в тюрьме Антон и Мариора, и другие, такие же, как отец…

Около завода к Илийке присоединился Михай, видимо, поджидавший его, молча пошел рядом. Он всегда молчал, если видел, что товарищ его чем-то взволнован.

У мальчика стало спокойнее на душе, когда у своего плеча он почувствовал плечо друга.

То, что Михай ждал его, означало: мы будем вместе.

В углу громоздились тележки. Здесь же валялись перевернутые, кое-как сваленные котлы.

Время тянулось невыносимо медленно.

Илийке казалось, что кто-то придерживает часы за стрелки.

И он снова и снова переживал случившееся. Видел перед собой цементный пол тюрьмы, пропитанные кровью волосы отца, и его лицо, застывшее и все-таки очень похожее на лицо Петри. То видел рядом с отцом Антона, его глубокие такие дорогие теперь глаза. И впервые в нем проснулась ненависть к тем, кто так поступил с родными, близкими людьми. Не та ненависть, что была вызвана болью, что заставила вцепиться зубами в руку полицейского, а та, что шла от другой боли, из самой глубины души. Он ненавидел теперь не только полицейского, Стефанеску, Иордана, его отца, но и всех, похожих на них. И если бы его отец был жив и Антон с Марморой были бы дома, он все равно помогал бы таким, как Петря… И сам он во всем, всегда, везде должен быть таким, как Кобыш.

Пробило одиннадцать. Рабочая делегация направилась к конторе.

Думитриу только-только пришел. Не обращая никакого внимания на присутствующих, он неторопливо снял мягкую серую шляпу, пригладил перед зеркалом волосы и, закинув ногу на ногу, небрежно развалился в кресле. Хозяин старался себе и другим внушить, что происходящее — игра, которая его только забавляет.

— Мы пришли узнать, согласны ли вы с нашими требованиями, — выступил вперед один из делегатов.

— Видите ли, мои дорогие, — небрежно заметил Думитриу, — я своих приказов не имею обыкновения отменять. — И, покачивая ногой в очень узкой белой туфле, добавил: — Если это вас не устраивает, я никого не удерживаю.

— Все ясно, — проговорил Василий.

— А иного мы не ждали, — заметил Ротару и, переглянувшись с рабочими, пошел к выходу.

— Только смотри, хозяин, как бы тебе не пришлось раскаяться! — вспыхнув, вызывающе бросил Митря.

— Да как ты смеешь? — задохнувшись от злости, выкрикнул Думитриу. — Раскаяться? Вон отсюда! — И, не выдержав до конца игры, затопал ногами.

От его замысловатой прически не осталось и следа. Длинные редкие волосы растрепались и тонкими жирными прядями свисали до самых плеч.

— Я ничего не желаю знать, никаких требований! — стучал он кулаком по столу. — Вам только палец протяни — всю руку отхватите!.. Всех в тюрьме сгною!..

Рабочие не торопясь покидали кабинет.

— Значит, в двенадцать часов, — сказал Митря Илийке, будто нечаянно встретившись с ним.

Илийка кивнул.

Уже близок час, которого все так ждут. Может, сегодня Мариора вернется домой…

Через открытое окно было слышно, как бушует в своем кабинете Думитриу. А весть об отказе хозяина уже облетела завод.

Илийка неторопливо вошел в котельную. Теперь он был гораздо спокойнее. Ничто не остановит начинающуюся стачку. Чем она кончится, никто, конечно, не знает, но каждый так много ждет от нее!.. В эти минуты Илийке невольно вспомнились его мечты о побеге. Каким смешным был он тогда! Ничего не знал, и жил, как слепой котенок. Всего несколько месяцев работает он на заводе, а думать стал совсем по-иному, точно прошло много лет…

— Ну, давай все приведем в порядок, — обратился к нему Ротару. — А потом уже… — не докончив, старик принялся засыпать топку углем и так же сосредоточенно вычистил поддувало.

— Убирай золу, — сказал он Илийке.

Мальчик сделал все, что было нужно, даже подмел пол.

Старик заметно волновался. Он тер ветошью огрубевшие пальцы, потом находил еще какую-нибудь работу и снова брался за ветошь.

— А вдруг будет забастовка, а потом революция! — внезапно прервал молчание Илийка, высказывая то, о чем думал все время.

— Все может быть, все может быть, — живо отозвался Ротару.

— Тогда вы увидите своего Захария.

— Если он жив… — в голосе старика зазвучала надежда.

— А я уже никогда не увижу отца… они убили его…

Ротару, который, может быть, еще вчера стал бы утешать мальчика, теперь только бросил сурово:

— Мы знали!

В эти минуты Илийка особенно глубоко ощутил: его связывает со стариком нечто большее, чем добрые отношения. Несмотря на разницу в годах, их соединяло чувство товарищества — самое большое и крепкое чувство.

Минут десять оставалось до двенадцати, когда в котельную, как ураган, ворвался Митря.

— Кобыша до сих пор нет! Полиция оцепила завод, боюсь — ему не удастся пройти…

— Начнем без него ровно в двенадцать, — решительно ответил Ротару.

— Конечно, начнем! Но только вы, мош Ротару, выходите во двор, там вы нужнее, рабочие вас уважают и слушают, а сигнал пусть даст Илийка.

— А вдруг что-нибудь случился? — проговорил старик.

— Ничего не случится, — горячо вмешался Илийка. — Что мне первый раз гудеть?

— Правильно! — подтвердил Митря. — Что ему, первый раз гудеть? Да и мы будем поблизости.

— Ну, ладно уж, — согласился Ротару. — Ты, Илийка, сирену того… подольше! Чтоб все вокруг слышали.

— Так через пять минут… — уже в дверях напомнил Митря.

О том, что сирена послужит сигналом к всеобщей стачке, было сказано в листовках. Их печатал Митря с товарищами шрифтом, найденным Илийкой.

Ротару двинулся вслед за Митрей, да так и застыл на пороге, сосредоточенно глядя во двор, постепенно наполнявшийся рабочими. Илийка поставил в угол лопату, лом.

Старик расправил бороду и, застегивая свой старый пиджак с большими заплатами на лопатках, сказал:

— Ну, мальчуган, будем начинать! — Он хотел добавить еще что-то ободряющее, но, не найдя иных слов, проговорил: — Держись, мальчуган!

Илийка остался один.

Как жаль, что он не достает до ручки сирены, всякий раз приходится пододвигать к стене табурет.

— Еще три минуты, — шептал Илийка, берясь за ручку. В это мгновение ему почему-то припомнился взмах кулака, багровое лицо полицейского, и, как тогда, жгучее чувство возмущения охватило его.

— Рабочие города, слушайте наш призыв! Мариора, ты сейчас тоже услышишь!.. Пора!..

Двор огласился протяжным воем сирены. Он далеко разносился вокруг — тревожный, волнующий. Стачка началась. Всеобщая стачка!..

Рабочие выбегали во двор. В конторе поспешно захлопывались окна.

— Бросай все, ребята!

— Забастовка!

— Где мастер? Где Ион Лунгу? — кричали в толпе. — Посадить его на тележку да и вывезти с завода.

— Зачем возить? Лучше самого в нее впрячь.

Кто-то бросился искать мастера, но тот исчез.

— Да что смотреть? Ломай, ребята, эти проклятые тележки!

Толпа хлынула в угол двора. Ломы, топоры — все пошло в ход, и те же люди, которые бережно делали каждую ось, каждое колесо, узнав, что работали на войну, принялись яростно ломать и крушить плоды своего труда. Через несколько минут там, где стояли тележки, осталась только груда щепок.

Илийка видел в окно, как Митря, собрав вокруг себя рабочих, что-то говорил им. Вот в толпе появился Василий, мелькнула седая голова Ротару. И вдруг мальчик увидел Петрю Кобыша. Толпа колыхнулась и заслонила его. Мальчик стал давать отрывистые гудки, чтоб Петря мог говорить.

— Товарищи! — поднял руку Кобыш. Рабочие притихли. — Хозяин отказался удовлетворить наши требования, он не пожалел даже разговаривать с нами.

— Мы не хотим работать на гроши! — выкрикнул худой черноволосый слесарь.

— Не станем трудиться на войну.

— Начинаем забастовку! — объявил Кобыш.

Илийка дал волю сирене, и она опять завыла над городом. Он видел, как распахнулись ворота и во дворе замелькали форменные мундиры, видел, как им навстречу ринулся Василий, размахивая оглоблей, выдернутой из тележки. За ним бросились рабочие. Полицейские побежали к воротам.

А сирена заливалась над городом. Паровозы, соседние фабрики ей отвечали: «Мы с вами, товарищи!»

И там, на других фабриках, было то же, что на заводе Думитриу. Все бросали работу. И крестьяне близлежащих сел, предупрежденные о выступлении рабочих, покидали поля и шли по дорогам, тропинкам к домам помещиков и богатеев…

В ворота влетел грузовик с солдатами. Теперь на заводе уже не распоряжался господин Думитриу. За него вступились военные власти. Солдаты поспешно спрыгивали на землю.

— Расходись! Немедленно расходись! — старался перекричать сирену офицер.

Но рабочие только сгрудились теснее.

— Расходись, или я прикажу стрелять!

Толпа по-прежнему стояла перед солдатами неподвижной темной стеной.

— Мы не уйдем! — крикнул Митря, проталкиваясь вперед. — Хозяин сам захотел забастовки.

Рядом с Митрей стал Василий.

Офицер отступил на шаг. Прозвучали слова команды. Шеренга солдат ощетинилась штыками. Толпа дрогнула. Но Митря с Василием не шелохнулись.

И тогда вперед выступил Ротару. Старик будто стряхнул с себя груз многих лет. Он выпрямился, из-под нависших бровей молодо смотрели зеленоватые глаза. Он стоял без шапки, с высоко поднятой седой головой. Что-то величавое было в его осанке. «Когда человек становится стар, он не нужен ни себе, ни людям», — вспомнилось Илийке. Нет, Ротару нужен, очень нужен им всем. Он знает, что сейчас сказать.

Сирена затихла, и только когда Ротару умолк, снова завыла над городом.

— Солдаты, разве мы преступники? Нет, мы просто не хотим сносить издевательств хозяина, мастера, полицейских. И ваши хозяева-офицеры тоже ненавидят солдат, тоже издеваются над вами.

— Замолчи! — крикнул офицер, выхватывая пистолет. — Я заставлю тебя замолчать.

— Нет, не заставишь, за меня договорит другой. Нас много, мы скажем то, что хотим сказать! Не будет рабом тот, кто знал свободу, а мы знали ее в тысяча девятьсот восемнадцатом…

Рабочие заслонили старика, и он продолжал:

— Сыновья! Будь проклят тот, кто поднимет винтовку против своих братьев-молдаван!

Солдаты заколебались. Этой минутой воспользовался Кобыш. Подойдя вплотную к одному из них, он мягко произнес:

— Георге Ионеску, ты ведь узнал меня. Помнишь, как два года назад с нами поступил хозяин? Ну, что ж… стреляй в меня и в своих товарищей, если тебе хозяин дороже.

Они стояли рядом, два рабочих человека. Один в форме, другой — в поношенном пиджаке.

— Я не буду стрелять, — наконец проговорил Ионеску.

— Опустить винтовки! — неожиданно властно крикнул Кобыш.

Может быть, на одних произвел впечатление разговор Кобыша с их товарищем, другие вспомнили своих отцов и братьев, некоторые читали листовки, знали о готовящейся стачке, сочувствовали рабочим; были, конечно, и такие, которые привыкли слепо подчиняться окрику. Солдаты опустили винтовки.

А сирена продолжала реветь над городом.

— Бунт! Всех перестреляю! — вопил молодой офицер. Но он был бессилен: солдаты больше не повиновались ему.

Взглянув краем глаза в окно, Илийка увидел, как, пронзительно воя, во двор ворвалась открытая машина. Из нее, как горох, посыпались фигурки в новой форменной одежде.

— В любви с бунтовщиками объясняетесь? — крикнул один из прибывших, по-видимому, главный. — Почему до сих пор не прекратили этот рев! Этот бунтарский сигнал! Он взбудоражил весь город! Прекратить! — И, бросив своим подчиненным слова команды, главный побежал в кочегарку.

На пороге он остановился, пораженный. Слишком неожиданная картина предстала перед ним. В закопченной котельной на грязном табурете стоял залитый ярким солнцем смуглый сероглазый мальчик в голубой сатиновой рубахе.

— Так это ты, змееныш! — прохрипел вошедший.

— Я, господин Стефанеску! — с вызовом ответил Илийка.

— Брось ручку! Слышишь! — Стефанеску выхватил пистолет.

Высокий лоб мальчика пересекли две упрямые склад- ки. Нет, он не уйдет отсюда. Не уйдет!

— В тюрьму захотел, к своей коммунистке-сестричке?

— Мы оба смеялись над вами!

Глаза Стефанеску сузились так, что казались щелками. Он поднял пистолет.

— Оставь сирену.

Мальчик увидел неумолимое черное дуло, но сейчас же перевел взгляд на своего врага. «Лицо Илийки светилось такой радостной уверенностью, так прямо, бесстрашно смотрели серые лучистые, глаза, что Стефанеску почувствовал: еще немного, и он не сможет убить… и палец его нажал курок…

Грудь Илийки наполняло неведомое ему большое чувство. Только бы не выпустить ручку сирены, даже, даже если это… смерть! И пусть этот видит, пусть все теперь видят, что у него на груди. Он рванул левой рукой ворот рубахи и ощутил под ладонью теплоту плотного шелка.

Грянул выстрел.

Колени мальчика подогнулись, но сирена не умолкла. Еще судорожней сжались пальцы, стиснувшие ручку сирены. Голова склонилась набок. Две упрямые складки застыли на лбу.

— Черт знает, что за мальчишка!..

Стефанеску метнулся к нему, попробовал разжать тонкие детские пальцы, но они не поддавались. А сирена все гудела над городом, все звала к борьбе…

Стефанеску взглянул в лицо мальчика — как он смог решиться на такое?

Густые ресницы Илийки вздрогнули. Словно багровое зарево полыхнуло в глаза убийцы. Он отшатнулся, красный галстук, пропитанный кровью, скользнул с груди Илийки…

ЭПИЛОГ

Больничное окно выходило в сад. Блестящие, точно лакированные листья шелковицы шумели от малейшего дуновения утреннего ветерка. А потом опять наступала такая тишина, что была слышна возня птиц около спелых медовых ягод.

Узорчатые тени плясали на подоконнике и на полу.

— Как хорошо, что ты приехала, — проговорил лежавший в постели мальчик. Это был Илийка. Снежная белизна бинтов еще сильнее оттеняла бледность его исхудавшего лица и рук.

Сегодня Ануце разрешили первое свидание с сыном. Она уже несколько раз приезжала в больницу, но после операции мальчик долго был между жизнью и смертью, и к нему никого не пускали.

Когда умолкла сирена, Ротару, встревожившись, побежал в котельную. Ударом лопаты старик размозжил голову убийцы. Подняв Илийку, Ротару вынес его, залитого кровью, во двор. Увидев своего маленького товарища, рабочие бросились к солдатам — и солдаты отступили…

— Где Антон, Петря, Михай? — спросил Илийка, пристально глядя в лицо матери.

— Не разговаривай, сынок, тебе нельзя. Я сама все расскажу. Петря-директор завода, и Мариора собирается за него замуж, — с гордостью проговорила Ануца. — Как только ты поправишься и вернешься домой — сыграем свадьбу.

Илийка улыбнулся.

— Михай занимается с учителем. Осенью поступит учиться. Иляна тоже учится вместе с Михаем. — Она заторопилась, боясь, что сын спросит про Антона. — Как раз в тот день, когда русские перешли границу и освободили нас, Иляна относила шляпу мадам Думитриу. Но все они, вместе с Иорданом, убежали в Румынию и шляпу свою — целую корзину из перьев — мадам забыла. Так она и осталась у Иляны. Но Иляна найдет, что с ней делать… — Ануца, как умела, пыталась отвлечь Илийку, чтобы он не задал вопроса, которого она так боялась, но сын, перебив ее, спросил:

— А Антон? Где же Антон, мама? Что с ним?

— Всех освободили… — Ануца отвела глаза.

В тот день, когда люди спешили навстречу воинам с красными звездочками на фуражках, Ануца бежала в другую сторону, к тюрьме. Железные ворота были распахнутыми советский командир вывел на улицу ее дочь. Мариора торопливо поцеловала мать и, схватив командира за руку, стала взволнованно объяснять: скорее… там Антон…

Но из ворот в это время вынесли носилки… Антон не дождался освобождения…

Ануца не могла сказать об этом сыну, такому больному, слабому. Но он понял. Мать украдкой взглянула на Илийку. Он лежал с закрытыми глазами, и слеза, словно капля росы, тихо ползла из-под длинных ресниц к виску.

В коридоре раздались шаги. Кто-то осторожно открыл дверь.

Ануца обернулась и увидела Кобыша.

— Петря, — радостно выдохнул Илийка, — Петря…

— Здравствуй, дружок.

И как тогда, Кобыш, склонившись над мальчиком, прижал свою шершавую щеку к его щеке.

— Я так ждал тебя, — шепнул Илийка.

— Мы теперь всегда будем вместе, — так же тихо ответил ему Кобыш.

Он выпрямился, такой высокий и тонкий на фоне светлого окна.

— Я тебе принес хорошую новость, Илийка. — Он вытащил из кармана бумагу с печатями. — Все твои рисунки — и Кремль, и Днестр, да еще письмо от завода — мы послали в художественное училище, в Москву, и… ты принят.

Не смолкает прибой

Глава первая

Оля сидела в тени опрокинутой шлюпки, обхватив согнутые ноги руками и положив подбородок на острые, исцарапанные колени. Для левого плеча тени не хватило, и косые, но еще горячие лучи жгли кожу. Двигаться не хотелось, и она лениво смотрела, как «Пестель» — пассажирский пароход с заостренным носом и толстым золоченным бушпритом — входит в порт.

Если бы не «Пестель», она уже была бы на волноломе. Но плыть наперерез судну опасно. Это, во-первых, а во-вторых — заметят и деду пожалуются. Капитан «Пестеля», этакая длинноногая, сухая цапля, швартоваться толком не умеет. Вот он и в порт входит, точно берег занят неприятелем, а под водой камни и мины. Всю войну этот трус в Батуми просидел, сердце лечил. А сейчас сразу поправился.

Вполз, наконец. Да прибавь ты ходу! Чего боишься, не съедят тебя в порту… Ой-ой-ой, где он отдал якорь! Чуть ли не у самого маяка! Не швартовка, а загляденье! Вот, пожалуйста, таких капитанами назначают, а девчонок в мореходное училище брать не хотят!..

А времени-то сколько! Посуда после обеда вымыта, а до ужина еще далеко. Дед сейчас краску растирает для «Чайки». Оля прислонилась к ней плечом. Здорово дед починил «Чайку»! Сменил несколько прогнивших досок, зашпаклевал. Только бы весла настоящие, буковые достать. Вот тогда они с дедом заживут! Соленая скумбрия будет всю зиму. Да и вообще очень хорошо иметь настоящую морскую шлюпку. Придет из Дофиновки к ним в гости барба[2] Спира — приятель ее деда-и скажет: «Ну-ка, корици, дай нам что-нибудь закусить». (Барба Спира ее всегда по-гречески называет. «Корици» — значит девочка). Пожалуйста: розовая толстобокая скумбрия, несколько картофелин — и ужин готов…

Скажите, как цапля разворачивается! Точно ему в порту тесно — вот-вот заденет носом причал. Куда ему равняться с «Тружеником моря»! Капитан Игнатенко подходит к причалу так, точно подъезжает на автомобиле. Недаром он — самый лучший капитан. За это она, Оля, может поручиться. А «Труженик моря» — самое лучшее судно, и не только потому, что на нем плавал раньше ее отец. Во время войны-за «Тружеником моря» гонялись гитлеровские подводные лодки и торпедоносцы. И бомбили его! Он горел, тонул и все-таки снова плавает…

Ну, теперь можно прыгать. Оля сняла сарафанчик, сунула его под шлюпку и, обтянув на боках майку, оглянулась на маяк. Оглянулась так, по привычке, ведь деда сейчас там не было. Круглый нарядный маяк отражался в море темным, изломанным столбом и не верилось, что эта уродина и есть белоснежный красавец, которым так гордится Оля. На Большом Фонтане тоже маяк, по тот — одно недоразумение. Он, конечно, очень нужен, но обидно, когда маяк стоит на берегу и похож на обыкновенную хату. Зато этот со всех сторон окружен водой и только узкая бетонная стенка ведет к нему. Когда море злится, волны ревут вокруг него, стараются сбить, столкнуть его. А он словно посмеивается над штормом и, мигая, светит кораблям далеко-далеко. Когда приходят туманы, заволакивают и слепят его глаз, он сердится, глухо воет — жалуется, что мешают смотреть.

Так часто бывает осенью, зимой… а сейчас море синее, теплое, и маяк спокоен. Над бухтой с короткими глухими выкриками носятся белокрылые чайки. На лету они выхватывают из моря рыбешку и снова поднимаются вверх. Оля взмахнула руками, точно чайка крыльями, и бросилась в воду. Вынырнув, она повернулась на левое, разогретое, плечо и поплыла к волнолому. Деда не заметит, что она плывет через гавань. А если б заметил, то, конечно, ругал бы, но не очень. Он хороший, очень хороший. Понимает: если человеку исполнилось тринадцать лет — незачем нянчиться с ним, как с младенцем.

Вода такая тугая, гладит щеку, расчесывает волосы. Теперь хорошо повернуться на спину. Неинтересно все время плыть на боку. Эх, жаль, соли надо было в бутылочку положить и спрятать под майку. На волноломе, наверное, мидий видимо-невидимо. А та соль, что на камнях, очень горькая.

Ну-ка саженкой. Теперь уже недалеко.

Оля подплыла к длинной гряде — каменные глыбы, наваленные друг на друга, прикрывали порт от штормов.

Вот эти два камня, как настоящие ступени, ведут из воды. Они мягкие, словно покрыты толстым зеленым ковром. Но ковер этот особенный — все время колышется, сам стелется под ноги. Трава в поле никогда не бывает такой тонкой и мягкой, как морская. Только скользкий очень, этот ковер.

Оля выбиралась из воды осторожно, чтоб не порезать ноги и руки об острые, створки ракушек, облепивших камни. Квадратные глыбы внизу — темные и массивные. Те, что лежат сверху, — светло-серые с белым налетом, щербатые, морщинистые, как старики. В расщелинах этих камней темнеют бурые водоросли, высохшие мидии с раскрытыми черными створками, маленькие крабы, тоненькие рыбы-иглы, с чуть-чуть утолщенным на конце носом.

Двигаться среди хаоса серых глыб надо осторожно, чтоб не оступиться, а идти хочется скорее — горячо босым ногам.

Пробравшись к внешней стороне волнолома, обращенной к морю, Оля уселась в широкой расщелине. Отжав волосы, чтобы вода с них не текла по спине, она сдвинула камень и засунула под него руку.

— Ну, иди сюда, иди сюда, Катенька моя, — позвала Оля и осторожно вытащила куклу.

Отшельническая жизнь на волноломе больше всего повлияла на нос Катьки. Да и щеки пожелтели, и потускнели глаза. Но Оля ничего этого не замечала, она осторожно разглаживала белые тугие локоны куклы. Локоны эти Оля выстригла у себя, и, так как Катька не совершала по порту прогулок вплавь, то волосы у нее были мягкими и блестящими.

— Тебе скучно здесь, доченька моя? — Оля старалась подражать женщине, с которой однахды сидела рядом на скамейке в Городском саду. Та женщина говорила удивительно хорошие слова маленькой девочке, бледной и худенькой, которую держала на коленях.

— Вот я тебе ленту повяжу. — Оля вынула из-под майки мокрый красный лоскуток. Она нашла его средн ветоши на маяке. — Мой папа когда-нибудь привезет мне такую же ленту, красную, блестящую и широкую…

Так непременно будет, хотя деда и все другие думают, что папа никогда не вернется. Но она, Оля, не хочет так думать. Ведь может быть — не утонул он, выплыл, и когда-нибудь они встретятся… Недаром он так часто снится и говорит с ней…

— А послезавтра ты получишь черешенки, — продолжала Оля, чтобы не вспоминать про то, печальное. — Деда получит деньги, я пойду на базар, куплю бутылку подсолнечного масла, картошечки. Вареные бычки надоели. И еще куплю черешенок…

— Я думаю, что такие ободранные куклы больше любят соленые огурцы, — насмешливо сказал кто-то за Олиной спиной. Оля быстро нагнулась над Катькой, заслоняя ее и пряча в расщелину между камнями. Несколько секунд — и Оля вскочила на ноги.

— Ты чего здесь? — крикнула она, увидев незнакомого мальчишку, одного с ней роста, рыжеватого; с коричневыми веснушками на широком розовом носу.

— А что такое? — задиристо спросил мальчишка и хотел засунуть руки в карманы, видимо, забыв, что он в одних трусиках.

— А такое, что это мое место и нечего тебе тут шататься и подглядывать.

— Это я подглядываю?! — заорал мальчишка. — Ты что, тут все закупила?! Весь волнолом?! Думаешь…

Но мальчишка не успел досказать, что она думает. Оля схватила его за плечи, и толкнула в воду. Он даже не вскрикнул. Вода, поднявшись фонтаном, плеснула о камни, и сомкнулась над рыжей головой. Оля подбежала к краю волнолома. А если этот задира не умеет плавать? Она уже собралась было прыгнуть за ним, как вдруг из воды высунулась рука и схватила ее за ногу. Оля не удержалась и тоже свалилась в море, ушибив о камни локоть, но сейчас же вынырнула и увидела своего противника в нескольких шагах от себя. Он вылезал, из воды. Оля тоже выбралась на камень и озабоченно осмотрела локоть. Ничего, — ни синяка, ни ссадины, а рука — ой как болит.

— Ушиблась? — миролюбиво спросил мальчишка, все еще прокашливаясь и выплевывая воду.

— Нет.

Она считала, что после таких насмешек мириться еще слишком рано. Но мальчишка не обратил внимания на ее сухой тон и, пошарив рукой в воде, выбросил на горячие камни толстого круглого краба с множеством белых наростов на панцире. Краб на несколько секунд замер, потом пошевелил большой клешней (второй у него не, было, и вместо нее росла маленькая, тоненькая и смешная), и вдруг боком побежал к краю камня. Оля перевернула его на спину, и он беспомощно задвигал мохнатыми ножками над голубовато-желтым животом.

— Вояка такой. Где-то в боях клешню потерял, — засмеялся мальчишка и, словно они были давно знакомы и не его только что сбросили в воду, спросил:

— Ты любишь крабов — вареных, конечно?

— Люблю, — снисходительно ответила Оля. — Только мидии лучше.

— Сырые?

— Ага. И вареные тоже.

— Как тебя зовут? Меня — Витька.

— Очень приятно! Давно мечтала познакомиться. — Оля постаралась пренебрежительно улыбнуться.

— Ну, хватит тебе. Я ведь просто спрашиваю: как тебя зовут?

— А ты спроси мальчишек в порту, кто заплывает на волнолом? Они скажут: Оля.

— Ты, между прочим, задавака, — весело проговорил Витя и лег на живот, снова запустив руку в воду.

— Задавака! Да? Я могу туда и назад без отдыха, — гораздо тише сказала Оля и отвернулась. Ужасно противно, когда краснеешь, не хочешь, а краснеешь еще больше.

Но Витька, пожалуй, ничего не заметил. Он натаскал мидий и стал ими угощать Олю.

Они разбивали камнем створки и, сполоснув, чтоб не было песку, вытаскивали и ели моллюсков. Во время еды они разговорились. Витя рассказал, что отец его демобилизовался и будет работать в порту, на самом большом кране, потому они сюда и приехали. О! Оля хорошо понимает, что значит кран. В порту их после войны маловато. Но по причалам уже проложены новые широченные рельсы. Между ними свободно станут два товарных вагона. Очень интересно, какой же кран будет по ним двигаться?

— Большущий! Чтобы тебе понятнее было, представь себе: он свободно поднимает паровоз, — пояснил Витя.

— Таких не бывает.

— Бывает. Увидишь, когда на пароходе привезут кран.

— На каком?

— Так я тебе и сказал! Неужели ты не понимаешь, что это военная тайна, — солидно ответил Витя. — Если бы ты только знала, каким будет порт!

— Выдумал! Это я не знаю, каким будет порт?! Да я ж тут на маяке живу. И когда маленькая была, тоже жила. Правда, целых три с половиной года, во время войны, мы были в эвакуации… То в Новороссийске с дедом жили, то в Геленджике, то в Поти… Но все равно, я весь наш порт знаю!

— А что такое радиомаяк и радиопеленгатор, знаешь? — торжествующе спросил Витя.

Как он и предполагал, о радиомаяке у Оли было довольно смутное представление, и о радиопеленгаторе тоже.

— Сразу видно, для тебя техника — темный лес, — сказал Витя.

— Ничего не лес.

— Не лес? Да? А слышала ты что-нибудь об — эхолотах? Не слышала?! Я так и знал! И про радар? Ты просто Робинзон Крузо!

— Ну, что это — радиомаяк? — с деланным пренебрежением спросила Оля. Она не могла допустить, чтоб этот рыжий мальчишка знал о маяках больше, чем она.

— Видишь ли, я тебе мог бы сказать об одном деле, во ты… — Он замялся.

— Что я? — настороженно спросила Оля. — Девчонка?

Витя смутился. —

Ну ладно, скажу, — поколебавшись, произнес он. — Только это тайна.

— Клянусь! Чтоб я проглотила морскую собаку, если расскажу, чтоб мне плавать разучиться…

— Клятвы какие-то удивительные… Ну ладно, слушай, — сказал Витя и придвинулся к ней поближе. — Я сюда приплыл, чтобы на волноломе устроить радиомаяк. Самой последней конструкции. Конечно, пока опытный. Если все получится так, как я задумал, тогда…

— Что тогда?

— Тогда здесь выстроят настоящий.

— А в другом месте нельзя? — Оле не хотелось, чтоб на ее волноломе появились чужие люди. Здесь всегда тихо, никого нет и если сесть спиной к городу и порту, то кажется — ты попала на никем еще не открытый остров и тебе предстоит, все о нем узнать и рассказать людям.

— Там будет видно, — внушительно заметил Витя. — Завтра я тебе принесу схему радиомаяка и все объясню. Без схемы ты ничего не поймешь. Даже я плохо разбираю, о чем говорится в журнале, пока не посмотрю схему.

— Ну, а про другое, про радары ты можешь?

— Тоже трудно без схемы. Понимаешь, все дело в радиоволнах. Радио будет главным в технике. Вот увидишь.

— Я такую крылатую штуку видела на одном судне. Это радар?

— Да. Вот, например, я радар и посылаю радиоволны. — Витя вскочил и изобразил руками, как уходят радиоволны. — Вокруг темно… Нет, не темно. Вокруг туман. Понимаешь?

— Ага. Когда туман — это хуже всего.

— Ну вот, вокруг туман, а радиоволны проходят сквозь него и вдруг встречают какой-нибудь предмет. Вот ты предмет. Понимаешь?

Оля кивнула.

— Радиоволны ударяются о тебя и возвращаются, в общем, отражаются, и на экране вот тут, — Витя указал себе на грудь, — на экране появляется изображение предмета. Понимаешь?

— Понимаю. И берег, ну… отражается?

— И берег, и чужой самолет. Все.

— Это хорошо, если берега видны в туман, — мечтательно сказала Оля. — Капитанам будет спокойнее. И на всех судах поставят радары?

— Конечно. Радиоволны все нарисуют на экране. Каждый изгиб берега, каждую косу.

— Очень это здорово. Я даже не знала про радары, — вздохнув, сказала Оля. — Ну, еще расскажи. Про такое новое, как радар, что будет у нас в порту. Хорошо?

Она уселась поудобнее, обняв коленки и упершись в них подбородком.

— Очень много всякой интересной техники будет, но сейчас я больше всего интересуюсь радиомаяком. Завтра я покажу тебе схему и все объясню. Хочешь, приходи к нам, у меня дома много интересного. Карманный приемник, например. Маленький передатчик. Вот его я и думаю переоборудовать в радиомаяк.

— Ты тоже к нам приходи. У меня деда. Он любит, когда ребята приходят.

— А кто твой дед?

— Он на маяке работает.

— Да ну! Ведь это же очень хорошо! Как ты думаешь, дедушка твой позволит мне осмотреть маяк?

— Ты сам его спросишь. Я думаю, позволит. Ой, как поздно! Деда ждет! — вдруг спохватилась Оля.

— Отсюда поплывем? — спросил Витя.

— Нет, отсюда далеко, придется волнолом огибать. Лучше дойдем до конца камней, оттуда ближе, — сказала Оля и покосилась на камень, которым она так и не успела прикрыть Катькино убежище. Витя заметил этот взгляд, усмехнулся и стал смотреть на город, раскинувшийся подковой вокруг бухты. И, воспользовавшись тем, что он не смотрит на нее, Оля быстро спрятала куклу.

— Мы сюда на «Труженике моря» пришли, — сказал Витя. — Я познакомился с капитаном Игнатенко. Правильный капитан. Когда мы были на траверзе Малой земли, «Труженик моря» дал несколько гудков. И весь экипаж выстроился на палубе. Я спросил капитана, почему он дает гудки.

— И он ответил? — спросила Оля вдруг немного охрипшим голосом.

— Ответил. Четыре года назад там горел «Труженик моря», груженный снарядами. «Здесь мы в тяжелом сорок втором году похоронили наших товарищей», — сказал капитан, и на судне приспустили флаг.

Оля опустила голову.

— И мой отец там… похоронен, — тихо сказала она и медленно побрела вдоль волнолома.

Витя молча пошел за ней.

Полумесяц висел на совсем еще светлом небе. Вода теперь была темнее берега и неба. Она вся была в буграх и ложбинках, внутри ложбинок юлили серебряные змейки. Когда Витя поплыл, змейки стали шире и еще беспокойнее.

Оля плыла позади, резко отталкиваясь ногами и сильно загребая правой рукой. Левая нестерпимо болела. Девочка все больше отставала, но не решалась пожаловаться на боль в руке. Витька, еще подумает, что она притворяется. И зачем только она похвалилась, что плавает лучше всех. Оля изо всех сил старалась двигаться быстрей, но дышать стало тяжело. Витя что-то говорит, но она не слышит, потому что ее собственное дыхание точно заглушает его голос. Сейчас он обернется, увидит, что она отстала, и рассмеется. А завтра расскажет мальчишкам, как хвастала Оля и как он ее обогнал.

Оля закусила губу н с силой распрямив больную руку, занесла ее вперед. И в ту же секунду на небе пропал полумесяц, стало темно, темно. Она хотела вскрикнуть и не могла. Словно краб, который лежал на камнях волнолома, клешней сдавил ей горло. Руки и ноги еще двигались, но как-то странно. Вдруг Оля опять увидела полумесяц и выплюнула горькую воду. Но едва она попыталась вдохнуть воздух, как вода забила рот и горло… Оля не верила, что ей не удержаться на поверхности, что она утонет. Такого с ней случиться не может… Она не крикнет, не позовет. Силы вернутся…

Витя спросил, нельзя ли уже завтра пойти посмотреть маяк, но, не получив ответа, обернулся. И вдруг он увидел, что Оля захлебывается водой.

— Хватайся за плечи, — проговорил он, очутившись рядом с ней.

— Я… сама, — скорей угадал, чем услышал он. Витя схватил ее за руку.

— Ладно, сама. Берись за плечи.

Она послушно ухватилась за его плечи и вытянулась, чтобы не мешать. Дышать стало легче, но рука сильно болела.

— Крепче держись, — сказал Витя. — Наверно, я очень медленно плыву. Мне с непривычки тяжело. Но ты все равно ногами не помогай…

Странный он парень, этот Витька, не постеснялся сказать, что тяжело. Она, Оля, ни за что бы не призналась. А почему?

— Если не помогать, то мы среди ночи домой доберемся, — сказала она. Дыхание уже совсем наладилось и силы возвращались. Только шевелить рукой было больно. Неужели Витя ничего не заметил? Ведь он ни о чем не спросил. Заметил, просто вида не подает.

Они подплыли к причалу. У последних ступенек лесенки чуть слышно плескалась волна, едва заметная, пологая, н уходила под настил, где угадывались темные сваи. Какая-то тень метнулась от лестницы, но ребята не обратили на нее внимания.

Прощаясь, Оля сказала, чтобы Витя завтра пришел к этим ступеням. А вон там, чуть подальше, стоит их «Чайка». Завтра они уговорят деда спустить ее на воду. Потом сходят на маяк, а вечером пойдут к Вите смотреть его «технику».

Около шлюпки Оля наскоро отжала волосы и надела сарафан. Придерживая правой рукой левую, она торопливо пошла домой. Каждый неудобный шаг больно отдавался в локте. Уже поздно, а деда сидит без ужина. Нехорошо как…

Сторожка, в которой жили Оля и ее дед, стояла на самом краю мола. За ней шла совсем узкая бетонная стена, не больше трех-четырех метров шириной. Эта поднимающаяся со дна моря стенка, кое-где разбитая бомбами, огибала гавань и заканчивалась маяком.

Невысокая серая сторожка круглыми, как иллюминаторы, окнами смотрела на маяк и на порт. С четвертой стороны, где было открытое море, поднималась глухая стена, обитая жестью, потому что в шторм ее всегда обдавали брызги. Иногда высокая волна звонко шлепала по ней, и тогда Оле казалось, что она живет на самом настоящем корабле. Да и впрямь вечерами, когда огонек горел в ух сторожке, она издали напоминала надстройку корабля.

Вот и теперь в окнах свет, значит, деда дома. Ох, и попадет! Кричать и выговаривать деда не будет, он только нахмурится и назовет ее не Олёк, а Ольга. А когда деда говорит — Ольга, ей кажется, что он ее не любит. Но деда совсем не умеет долго сердиться. Он обычно подзывает ее к себе, спрашивает — все ли она хорошо обдумала, поняла ли, почему он недоволен? И, когда Оля кивнет, он уже ласково скажет: «Вот и хорошо!» Деда не любит долго толковать о неприятном.

Оля отворила дверь так, чтоб не скрипнула, и проскользнула в комнату, надеясь, что дед отдыхает и не заметит ее позднего возвращения. Но дед, стоявший у самодельного некрашеного стола, обернулся и сказал:

— Ты, Олёк, как раз к ужину подоспела.

Он вышел в сенцы, снял с таганка котелок с кашей и поставил на стол.

— Вкусно как пахнет, — проговорила Оля, чтобы подластиться к деду, и так как ответа не последовало, она еще энергичнее потянула носом воздух и повторила: — Ужасно вкусно пахнет, аж слюнки текут.

— Я лучку на постном масле поджарил для каши, — ответил дед, снимая с широких и еще крепких плеч когда то синий, а теперь серо-голубой рабочий китель. Оставшись в стареньком полосатом тельнике, дед засучил рукава, отчего стал хорошо виден хвост русалки, наколотой у него на внутренней стороне руки, пригладил седые коротко остриженные волосы и сел к столу. Он ждал, пока Оля достала ложки, тонкими ломтиками нарезала хлеб, поставила солонку — плоскую белую раковину. Дед вообще был неразговорчив, но в этот вечер как-то пo-ocoбому молчал. Неприятности у него, наверное. Потом скажет.

После морской воды первые ложки каши показались горькими, но потом это прошло. Оля отодвинула жареный лук на край тарелки и с аппетитом продолжала есть. Когда каши осталось совсем мало, она придвинула лук. Это называлось: «на сладкое». Вот когда она кончит школу и пойдет работать, они с дедом будут жарить себе каждый день целую сковородку лука!

Дед вздохнул так глубоко, что тельняшка собралась складками на его широкой груди. О чем он? Но спрашивать самой нехорошо… Оля отвела глаза и через окно увидела маяк. Он мигнул, прикрыл глаз и снова мигнул ей. «Я смотрю!.. Все в порядке… Все хорошо… Я смотрю!..»

Дед опять вздохнул, достал полотняный платок величиной с детскую простынку и вытер красное, обветренное лицо с прямым мясистым носом и желтоватыми прокуренными усами.

— Что ты, Олёк, рука болит? — спросил он, заметив, как она поморщилась, попытавшись поднять левой рукой тяжелый чайник, чтоб налить чай.

— Ударила. Упала нечаянно, — скороговоркой ответила она.

— Тряпку мокрую приложи. Упала… Совсем взрослая ты становишься, совсем большая, — проговорил дед и, точно сам не поверив своим словам, внимательно оглядел ее. — Бежит время, не замечаешь его… Выросла…

— Почему ты вдруг сегодня заметил? — Она удивленно посмотрела на старика.

— Ты мне все маленькой кажешься… А ты… Ну, и сама не подумаешь, что волосы надо в порядке держать. И сарафан у тебя, Олёк, короткий да старенький. Почему ты платье не носишь?

Оля открыла рот, хотела что-то сказать, но не сказала. Подошла к старику и села рядом с ним, недоумевая, зачем он затеял такой странный разговор. Бывало, он сам расчесывал ей волосы и заплетал косы, правда, тогда она была поменьше. А об одежде вообще разговоров они не вели. Раз только, когда дед из магазина на Приморской принес коричневое платье, о котором сейчас говорил, он посмотрел, впору ли, и сказал: «Великовато. Ну да ничего, носи на здоровье!» и больше про платье не вспоминал. Она ходила в этом платье в школу и очень его берегла. А сарафан? Еще он хороший, не рваный, чистый… Нет, совсем непонятно, зачем деда сегодня завел такой разговор. И почему он все время печальный?…

— Деда, а зачем мне в жарком платье ходить?

— Ну, так… это короткое, а ты вон какая стала…

Она вскочила со скамейки, подошла к умывальнику, который попал сюда со старого, списанного на слом судна, и заглянула в зеркало. Оно было тусклое, все в пятнышках, но лицо все равно было видно. Разглядывая себя в зеркале, Оля нагнулась. А раньше она приподнималась на цыпочки, чтобы в него посмотреться. Конечно, она выросла, ну так что ж! Из зеркала на нее смотрели такие же, как у деда, широко поставленные карие глаза. Носик у Олп короткий, тупой и розовый, оттого что летом с него не раз и не два сходила кожа. Рот маленький с припухшей верхней губой, отчего казалось — Оля вот-вот рассердится или рассмеется.

Пригладив волосы, она вернулась на скамейку к деду. Он курил трубку. Слоистый синий дымок медленно плыл в открытое окно.

— Скажи, чего ты такой? — негромко спросила Оля.

Дед поковырял в трубке тонкой проволочкой, которая всегда лежала у него в коробке с табаком, и, все еще не глядя на Олю, проговорил:

— Да так… Бабушка твоя приезжает…

— Моя?! Бабушка?!

Оля-знала, что где-то в Москве есть бабушка. Мать ее покойной матери. Маму свою Оля не помнила, бабушка никогда не приезжала, не писала писем, и потому сообщение деда было неожиданным.

— Почему же ты мне раньше не сказал, я надраила бы пол, устроила бы аврал в нашей каюте, — сказала Оля и принялась торопливо убирать.

— Завтра приборочку сделаешь. Бабушка приедет только вечером. Вымой как следует соль из волос, а то ими сейчас можно шлюпки конопатить.

— Хорошо, — покорно ответила Оля. — Бабушка приезжает к нам насовсем или в гости?

— В гости, — неохотно ответил дед и опять вздохнул.

— Ты не беспокойся, я все приготовлю к ее приезду, — сказала Оля, по-своему истолковав его вздох. — Протру иллюминаторы, принесу ромашек и бессмертников. Я знаю, где они растут. На стол постелю скатерку, а на койку покрывало, только чуточку его еще подштопаю…

— Когда с бабушкой… Когда приедет бабушка, ты не говори: «койка», «надраю», «аврал». Как-нибудь постарайся выглядеть настоящей барышней.

— Я? Барышней? — Дед сегодня говорил прямо-таки удивительные вещи. Она представила себе ломаку-Лизку, которую все в насмешку называли «барышней». Неужели и ей надо быть такой? Но раз дед об этом просит, она, конечно, постарается. Наверное, так надо, раз он сказал.

— Деда, где бы нам денежек достать? — озабоченно спросила Оля. — А вдруг бабушке не понравятся пшенная каша и вареные бычки?

— Я. Олёк, аванс взял. Сбегай поутру на базар, купи, что нужно. Мясо, масло, яички…

— Все сразу? Дорого…

— Ничего, Олек, купи все, что надо по хозяйству.

— Я потому говорю, что ведь все деньги уйдут.

— Займем еще. Твоя бабушка Вероника Александровна — наша гостья, встретить ее надо по всем правилам.

Оля спрятала деньги и приготовила постель.

— Покойной ночи, Олёк, — проговорил дед тихо.

— Покойной ночи, — ответила она и погладила широкую и короткую руку деда. Тогда он провел рукой по ее голове, и Оля, не привыкшая к ласке, почувствовала, что у нее защекотало в носу и готовы брызнуть слезы.

Все было сегодня вечером не так, как всегда. Ничего удивительного, ведь завтра приезжает бабушка, и Оля наконец-то ее увидит. Бабушка, конечно, полная и седая. Все добрые бабушки полные и седые…

Дед ушел на дежурство.

Оля лежала под самым окном и смотрела в небо. Большая Медведица стоит над морем. Небо такое яркое, что кажется — между звездами совсем нет промежутков. Ой, звезда!.. Она сорвалась откуда-то сверху и катится, катится в море. Если задумать что-нибудь, пока она падает, то непременно все исполнится. Но Оля не успела задумать и стала ждать, когда упадет другая. Она загадает — пусть ее бабушка навсегда останется у них на маяке. Хорошо, что дед починил «Чайку», можно будет на ней покатать бабушку. Это ничего, что бабушки не ходят на шлюпках и не интересуются рыбной ловлей. Их бабушка другая… Оля для нее нарвет много цветов… Если бы она раньше знала, то выбелила бы комнату…

Оле снилось, что бабушка приехала на большом кране. Управлял этим краном не Витин отец, а сам Витя. На конце крана раскачивался груз — подарки, которые привезла бабушка, и среди них кукла — ее Катька, только совсем новенькая и красивая.

Глава вторая

Приближался вечер, когда дед, надев новый рабочий китель, ушел на вокзал. Оля закончила уборку. Полы, выскобленные песком, стали почти белыми. На столе, на умывальнике, на подоконнике — всюду в жестянках из под тушенки, обернутых бумагой, стояли цветы: ромашки, бессмертники, васильки, мята — все свежие, потому что Оля завесила окна от солнца и в комнате было прохладно. Цветы она рано утром нарвала в Отраде, а мяту купила на базаре. Бабушка похвалит отбивные котлеты и подрумяненную картошечку с зеленым укропом. Опа, конечно, поймет, что ее очень ждали…

Оля все успела сделать, хотя мыть пол одной рукой трудно. Вторая все еще болела.

У зеркала она расчесала волосы, теперь волнистые, блестящие. Два месяца она не надевала коричневого платья. Теперь оно как раз впору. И рукава уже не нужно подворачивать.

Оглядев комнату и убедившись, что все на месте, везде чисто, Оля вышла во двор. Двора, собственно, возле их сторожки не было, просто камешками огороженный кусочек бурой земли перед дверью и окном. Второй половиной дворика был угол порта между сторожкой и стенкой мола. Вода здесь была зеленой и прозрачной, когда дул южный или юго-западный ветер. Но когда он дул с востока, в этом углу скапливался толстый слой нефти, мазута, который нагоняло из нефтегавани и от стоящих в порту судов.

На клочке земли росли три куста ночной красавицы — единственный цветок, примирившийся, благодаря уходу деда, с соленой и иссушенной почвой мола. И деревцо, которое Оля привыкла называть «чумак» и которое могло бы, пожалуй, расти даже на камне. Перед сторожкой были вкопаны в землю узкая скамейка и стол на одной ножке.

Оля подумала, что не мешало бы перед дверью посыпать землю свежим песком и, прихватив корзинку, отправилась на Австрийский пляж.

Почему этот пляж не назвать иначе? Деда говорил, что когда здесь в порту были немцы еще в гражданскую войну, то они тут себе устроили пляж. Но ведь это было очень давно. Пусть деда скажет в парткоме, что нехорошо, когда в их порту пляж с таким названием…

Вообще, старые, дореволюционные, названия улиц, бульваров, площадей были какие-то чужие: Французский, Итальянский бульвары, Греческая, Гаванная, Старопортофранковская улицы, Польский спуск — да разве перечислишь все названия. Но ведь улицы уже давно переименовали. Надо и пляжу дать другое название… Он тянется с внешней стороны мола и выходит на юг. Нигде в городе нет такого жаркого пляжа. Вот где хорошо купаться и загорать…

Как нестерпимо щиплет и кусает руки платье! Как чешется шея, закрытая воротником! Надо было еще походить в сарафане и уже в самую последнюю минуту надеть это несносное платье…

Олю окликнул Вася — сын дедушкиного напарника Савельева.

— Ты куда так нарядилась? — удивленно спросил он. — В город идешь?

— Бабушка сегодня приезжает, — ответила Оля.

— Да ну! Тебя, что ли, забирать?

— Как это — забирать? Куда забирать? Чепуху ты говоришь! — Оля даже приостановилась.

— Ничего не чепуху. Очень просто, поехала бы с ней, а мы с батькой перешли бы к Ивану Тимофеевичу в сторожку, — полушутя говорил Вася, поглядывая на Олю сверху вниз. Васе было уже четырнадцать лет, и темный пушок пробивался у него над верхней губой. Гладкие, черные волосы его были небрежно откинуты со лба, глаза он слегка щурил.

— Что ты тут хорошее видишь? — продолжал Вася. — Ты и варишь обед, и стираешь, а там жила бы у бабки и горя не знала. В Москве чего только нет: парки, кино, танцплощадки… У бабки твоей денег куры не клюют.

— Откуда ты знаешь? — недовольно спросила Оля. Ей не нравилось, что Вася завел такой разговор.

— Иван Тимофеевич говорил, что у нее муж, между прочим, твой дед — профессор.

— У меня деда один, понял? Один! — запальчиво проговорила Оля.

— Пусть один. Мне лично какое дело? Я просто толкую тебе — не будь дурой, просись к бабке. Не теряйся, поезжай в Москву.

— Болтаешь, — небрежно отозвалась Оля. — Как деда будет без меня?

Она немного гордилась своим положением хозяйки в доме.

— Обойдется Иван Тимофеевич! А чего тебе здесь делать? Мы втроем жили бы в сторожке.

— Никуда я не поеду. Вот!

Оля рассердилась. Савельев безтоду неделя на маяке, а вот надумал тоже — к деду перебраться. Дед там всю жизнь живет. И отец его там жил.

— И про бабушку мою так не говори.

— Сердитая какая, и пошутить нельзя. — сказал Вася и, чуть наклонившись к Оле, улыбнулся. — А если я что и говорил, так для твоей пользы.

— Не хочу я про пользу говорить. — Оля нагнулась и подняла гладкий белый камешек. Вася взял его у нее из рук и запустил в стайку воробьев, летевших к причалу, у которого транспорт грузился зерном.

— Между прочим, сегодня какой-то мальчишка возле вашей «Чайки» шатался, — вдруг вспомнил он.

— A-а, это Витя, мой знакомый. Витя, рыженький такой!

— Ничего не рыжий, а темный. Он беспризорник. А вот другой, тот рыжий. Я видел — они сегодня тут вместе ходили. Не понимаю, зачем тебе такие непонятные знакомые.

— Очень понятные. Витька, он… ну, умный. А отец его знаешь на каком кране будет работать?

— Ну?

— На таком, который может поднимать паровоз.

— Брешет твой Витька! Нет такого крана, — усмехнулся Вася.

— Есть, разве не видел — рельсы на причале прокладывают? Этот кран привезут на пароходе.

— На каком?

Не знаю.

— Лучше бы развалины из порта поубирали, а потом уже рельсы прокладывали.

— Чего же ты сам не приходил на субботник развалины убирать?

— Я лично не знал про субботник. Отец не сказал, — проговорил Вася и толкнул ногой калитку пляжа.

В будние дни здесь бывало мало народа. Несколько женщин с зонтами сидели у самой воды. Справа, натянув на колышки простыню и забравшись под нее, толстяк читал книгу. Двое грузчиков деловито смывали, с себя цементную пыль.

— Давай купаться, — предложил Вася.

— Не буду — волосы вымокнут, опять склеются. Бабушка приедет, а они — как пакля.

— А если бабушка не приедет, ты так и будешь, как дура, ходить с чистой головой? — рассмеялся Вася.

— Старо и не смешно, — сказала Оля.

Ей и самой было неприятно стоять на пляже одетой, да еще в этом «пекучем» платье. Оно щипало и кусало теперь просто нестерпимо.

— Посмотри, — подтолкнул ее Вася.

Оля взглянула туда, куда он указывал. Под стеной в тени сидел мальчишка с головой, похожей на растрепанный кочан капусты. Он низко склонился над клетчатой рубахой, выискивая в ней что-то. Сообразив, чем именно занят мальчишка, Оля почувствовала такой нестерпимый зуд на плечах, руках, шее, что, не раздумывая больше, сняла платье и побежала к воде.

— Ну, видела приятеля твоего Витьки? — весело спросил Вася. — Это он к кому-то в гости собирается и приводит себя в порядок.

— И это, думаешь, тоже смешно?

— Он сюда на летние гастроли прибыл, — не унимался Вася. — Сейчас у них работы до черта… Только успевай с одного пляжа на другой мотаться.

— Я осторожно выкупаюсь, чтобы волос не замочить, — проговорила Оля.

Вася бросился в воду. Оля не торопилась, боясь, как бы по-вчерашнему не разболелась рука. Но плыть так, как плавают другие девчонки — высоко подняв голову и осторожно разводя руками, Оля не могла. Она повернулась на бок и, головой рассекая воду и делая сильный гребок правой рукой, уверенно поплыла вперед.

Вернувшись, Оля набрала в корзинку песка и отправилась домой. Вода с волос тонкими струйками стекала за воротник и на спину.

Оля посыпала песком перед дверью, у скамьи, вокруг ночной красавицы. На кустах к вечеру распустились розовые и белые колокольчики. Сторожка стала нарядной не только внутри, ио и снаружи. Особенно, если сбоку взглянуть, когда за ней поднимается маяк, белый, такой белый, что даже больно смотреть.

В комнате Оля снова переставила банки с цветами, пригладила одеяльце на своей постели, чтобы оно так же ровно лежало, как и на постели деда, и занялась приготовлением ужина. Салат из огурцов она приготовляла на окне, чтобы сразу увидеть, когда, приедет бабушка. Заходящее солнце золотило купол театра наверху в городе, слепило глаза, освещало широкую дорогу из порта. Ужин готов, но что-то не едут они. Хорошо, что в этой части порта убрали развалины. Там, в угольной гавани, еще много камней, щебня, ржавого железа, а к взорванному холодильнику даже близко подойти пока нельзя. Но все, же причалы подремонтировали, есть уже новые склады и асфальт во многих местах отличный. Бабушка поймет, что скоро весь порт станет красивым, и ей здесь, конечно, понравится…

Может, бабушка расскажет про маму и фотографию покажет. У них ведь нет ни одной. Все сгорело, когда они с дедом от фашистов из порта уезжали.

Солнце зашло, а бабушки все нет. Она, наверное, не приехала, и дед идет пешком. Оля прислонилась головой к спинке кровати. Она устала после стольких хлопот и, незаметно для себя, задремала…

— А вот и мы, — вдруг услышала она голос деда и, вскочив, с разбегу обняла входившую в комнату бабушку. Та слегка отстранилась и поцеловала Олю в лоб.

— Какая ты большая, — сказала бабушка и, взяв ее за плечи, отодвинула от себя, чтобы лучше рассмотреть. Оля тоже смотрела на бабушку. Она была вовсе не полная и не седая. Волосы ее непонятного красноватого цвета были красиво уложены под сеткой. У бабушки был длинный чуть искривленный нос и очень тонкие красные губы.

— Вся в отца, — сказала бабушка таким тоном, точно Оля была виновата в том, что похожа на отца и что бабушка этим недовольна. Ну, конечно, она думала, что Оля такая же красивая, какой была ее дочь, Олина мама, и теперь огорчилась. Отступив от порога, бабушка точно таким же тоном сказала:

— Иди, Мика, познакомься со своей двоюродной сестрой.

Только теперь Оля заметила в дверях мальчика, немного младше ее. У Мики были круглые черные глаза и белые, почти такие же белые, как у Оли, волосы. Зачесанные назад, они топорщились над круглым лбом смешным хохолком. Мика очень серьезно посмотрел на сестру, потом подошел ближе и, взяв ее за руку, потянул почему-то вниз.

— Поцелуй сестру, — сказала бабушка.

Оля подставила щеку и, когда он коснулся ее мокрыми губами, бессознательно вытерла рукавом.

Дед пригласил гостей умыться и отдохнуть с дороги. Оля расставляла тарелки и посматривала на бабушку. Та, разговаривая с дедом, доставала из раскрытого чемодана всякие интересные веши. Стеклянного медвежонка, в котором, оказывается, был одеколон, круглую эмалевую пудреницу, зеркало с серебряной ручкой, большую брошь — красный цветок, розовое, большущее мыло и толстое мохнатое полотенце.

Мика сидел у окна, положив руки на голые белые коленки, и украдкой оглядывался по сторонам. Он был в коротких серых штанишках, в такой же рубахе с матросским воротником, оканчивающимся спереди не то галстуком, не то бантом. Таких воротников матросы никогда не носят. На подоконник он положил что-то похожее на бескозырку с лентой, на которой сияла надпись «Герой».

Через окно Оля увидела знакомого моториста с мокрой брезентовой сумкой и выскочила из дому. Конечно, в сумке рачки. Она их сварит и угостит Мику, а то он что-то очень тихий. Ему, наверное, скучно. Ведь родственники. когда они не знакомы, такие же, как чужие люди… Ну, ничего, завтра он уже не будет скучать. Она его поведет в порт, на пляж, покатает на «Чайке» Догнав моториста, Оля попросила отсыпать немного рачков, сказав, что хочет угостить бабушку и брата.

— Только что приехали, — прибавила она шепотом.

— Встретил Иван Тимофеевич — не опоздал? — спокойно спросил моторист. О приезде бабушки на маяке знали все.

— Ага, встретил, как раз вовремя.

— Смотри, не пересоли рачков, а укропу положи побольше. И парочку крабов возьми,

Оля поблагодарила и, очень довольная, занялась приготовлением рачков. Во время ужина она все бегала на них смотреть, боялась как бы не переварились.

За столом бабушка сидела очень прямо. Она держала в левой руке вилку, в правой — нож, и ела, отрезая маленькие кусочки. Мика тоже сидел очень прямо и так же, как бабушка, обращался с вилкой и ножом. Он несколько раз брал соль из раковины, но ничего, не солил, видно, раковина ему понравилась. Дед усердно ухаживал за гостями, но разговор почему-то не получался Бабушка говорила о том, что нынче была очень дождливая весна, что лето в Москве тоже холодное. Грибов мало Дед молча слушал. Удивительно, люди так давно не виделись, а все про погоду да про погоду говорят.

— Мика! — вдруг строго сказала бабушка, прервав на полуслове рассказ о том, как высоко в этом году поднялась вода в Москве-реке.

Мика покраснел и торопливо убрал со стола локоть. Тут Оля заметила, что и ее локти лежат на столе. Очевидно, так сидеть нельзя, ио и убрать сразу, как сделал это Мика, она тоже не хотела. Вспомнив про рачков, она выскочила в сенцы, твердо решив внимательно следить за собой.

Рачки были готовы. Увидев на столе дымящуюся миску, бабушка сказала:

— А я никак не могла понять, что это за странный запах у вас в комнате.

— Свежие рачки, только что из воды, — с гордостью ответила Оля.

— Ой, да это же сороконожки! — вскрикнул Мика и отодвинулся от стола.

— Это креветки, — пояснила бабушка.

— Они вкусные, — огорченно сказала Оля и обернулась к деду. Но тот смотрел, как перешвартовывался на третий причал «Труженик моря».

— Бабушка, возьмите. — Оля хотела пододвинуть ей миску.

— Спасибо, но этого я не ем, — брезгливо отстранилась бабушка.

— Мика, возьми тогда вот этого большого краба. — Оля, приподняв за клешню краба, хотела положить его Мике в тарелку.

Но тот отшатнулся так, точно это был не вареный краб, а живой скорпион.

— Нa паука oн похож. Неужели такую гадость едят?! — сказал Мика с отвращением.

— Следи за своими выражениями, — негромко сказала ему бабушка и повернулась к деду. — А я и не предполагала, что вы живете в такой… тесноте.

— Нам вовсе не тесно, — начала Оля и смутилась под удивленным взглядом бабушки. Этот взгляд выражал многое, и прежде всего то, что детям нельзя вмешиваться в разговор старших, и еще: неужели такая большая девочка не умеет себя вести? Оле хотелось ответить, что ее давно уже считают взрослой и дома и на маяке. Но она смолчала.

— И в школу ей далеко ходить, — как будто ее не прерывали, продолжала бабушка.

— Далековато. Школа на Приморской, — согласился дед. — Другой раз зимой как начнет вовсю работать норд-ост…

Интересно, как бы Мика ходил в школу, когда намерзает столько льда, что прямо на четвереньках иногда пролезать приходится.

— Условия для ребенка, Иван Тимофеевич, здесь совсем неподходящие, — сказала бабушка. — Особенно для девочки.

Дед ничего не ответил, а бабушка продолжала:

— Конечно, заниматься в такой обстановке трудно, и я не представляю, как Оля будет дальше учиться.

Эти слова значили больше, чем то, что они выражали. Но что именно — Оля еще не могла определить.

Наступило молчание, и вдруг Мика громко зевнул. Он быстро и очень смешно закрыл обеими руками рот и посмотрел на бабушку.

— Ну, что ж, надо отдохнуть с дороги, Мика устал, — сказала она, как бы оправдывая Микин зевок.

— Да, да. Детишкам пора спать, да и вам… — засуетился дед, помогая Оле убрать со стола остатки ужина.

— Вы на этих кроватях ложитесь, тут все чистое, а я пойду на маяк. Олёк, ляжешь здесь, на скамейке.

— Иди, иди, деда, у нас тут будет морской порядок, — сказала Оля и чуть не откусила себе язык, ведь просили же ее не говорить таких слов. Весь вечер она старалась чего-нибудь не сболтнуть и надо ж…

— Что это, милая, у тебя за странные полосы на платье? — спросила бабушка. — Это… пот?

— Нет, соль, — ответила Оля.

— Соль? Какая соль?

— Простая. Морская соль… Ну, от купания.

— Это очень некрасиво. Девочка должна быть аккуратной. Тебе надо переодеться и не ходить в этом платье.

— Покойной ночи, — сказал Мика в чмокнул в щеку бабушку. — Покойной ночи, — повторил он и также громко чмокнул деда. Потом подошел к Оле. Она с досадой взглянула на его губы — опять мокрые. И для чего только придумали люди такое — целоваться…

— Ты, Оля, тоже ложись, — сказала бабушка и вышла вслед за дедом из комнаты.

Но Оля не легла, она потихоньку выскользнула из комнаты и стала мокрой тряпочкой отмывать соленые пятна с платья, а то и в самом деле нехорошо. Но другого ведь нет.

— …Я нарочно привезла с собой Мику и вижу, что поступила правильно. Пусть она присматривается, как должны себя вести воспитанные дети, — донесся из дворика голос бабушки. Она сидела на скамейке под окном.

— Мика, видно, паренек, тихий, хороший, — охотно согласился дед.

— Ольга растет совершенной дикаркой, — продолжала бабушка. — Она не умеет держать себя в обществе… Почти взрослая девушка, а лицо у нее черное, как у цыганки, руки в ссадинах, ногти… Она и не подозревает, что за ногтями тоже надо следить…

— Без женского глаза растет, потому и ие все понимает, — как бы оправдываясь, заметил дед.

— Я очень просто, гораздо проще других смотрю на вещи, — продолжала Вероника Александровна. — Но согласитесь сами, когда моя дочь, дочь профессора, образованная, интеллигентная девушка попала в… непривычную для нее среду, это ей ничего хорошего не принесло. И вот теперь…

Дед закашлялся, заглушив голос бабушки. А Оля прижала платье к груди, так сильно у нее заколотилось сердце.

— Девочке, внучке известного профессора, не место в этой… в этом помещении. Я понимаю, пока была война, вы не могли ее к нам переправить. В прошлом году я не могла приехать, но теперь возьму ее с собой. Девочке надо дать образование гораздо шире, чем то, которое может дать школа. Она будет читать книги, посещать театры, изучать иностранные языки, как покойная мать, только ошибок ее я не позволю больше повторить. Если б Люся вышла замуж за человека близкого ей духовно, равного по образованию и воспитанию…

— Не надо об этом, Вероника Александровна, дети любили друг друга… были счастливы. И не надо об этом… — голос деда звучал глухо. Он помолчал и проговорил: — Если разрешите, я закурю.

— Пожалуйста, курите. Вы мне не помешаете.

Над морем мягким перезвоном прозвучали склянки.[3]

— Вы извините, Вероника Александровна, я пойду на дежурство, — сказал через некоторое время дед. — Покойной ночи.

— Покойной ночи, Иван Тимофеевич, у нас более чем достаточно времени, обо всем успеем поговорить, все решить…

Оля хотела догнать деда и сказать, что она теперь будет следить за ногтями, но она не желает уезжать и учить иностранные языки. Она хочет остаться здесь. Но тогда пришлось бы признаться, что она невольно подслушала разговор. И вообще оправдываться нехорошо, не нужно было слушать… Ну, и точно ведь еще ничего неизвестно. Деда вовсе не говорил, что согласен ее отпустить.

Она вернулась в комнату, постелила на скамейку байковое одеяло, накрылась простыней и сделала вид, что спит.

Вот ведь как вышло: думалось об одном, а на самом деле получилось другое… Ну, ничего, бабушка ее еще полюбит… Надо постараться вести себя так, как Мика. Но уехать… Нет, уехать от деда она не согласится ни за что!..

Глава третья

Когда утром Оля хотела незаметно выйти из комнаты, Мика тихо спросил:

— Куда ты?

Она кивком головы позвала его за собой. Мика взял в руки туфли и босиком, на цыпочках, чтобы не разбудить Веронику Александровну, вышел за Олей во двор.

— Смотри, — сказала она, указывая на море, точно оно было ее собственным и она великодушно разрешала любоваться нм. — Ну что, нравится?

Над самым морем теплился туман, а под ним лежала густая, голубовато-серая выпуклая вода. Чем дальше к горизонту, тем прозрачнее, розовее становился туман, тем ярче, голубее зеркало под ним. Совсем далеко и море, и небо сливались в розовую дымку.

— Какое оно… удивительное. Вчера было совсем другим… Я даже не думал, что оно такое… И берега не видно… — медленно проговорил Мика.

— Ага! — торжествующе произнесла Оля. — А теперь посмотри на порт. Ну! В городе сейчас дворники метут улицы. Пылища… Дома даже ночью от солнца не остывают… А у нас прохладно… Воздух, как стеклышко.

— Правда! Пока мы спали, здесь как будто все вымыли, — согласился Мика и оглядел влажные квадраты булыжника, синие плиты у дверей пакгаузов, выщербленные и все же блестящие бревна причалов и застывшие возле них суда, точно впаянные в голубоватое стекло.

— А теперь идем купаться, — сказала Оля и повела его к лесенкам, вырубленным с двух сторон в причале одна против другой. Они сбегали к морю, образуя уже под водой просторную площадку. Причал этот был разбит бомбой, и к нему суда не приставали.

— Здесь повсюду пароходы стоят, значит, очень глубоко, — заметил Мика, покорно следуя за Олей.

— Конечно, — бросила она небрежно.

— Но я не умею плавать. Не могу я тут купаться.

— Ничего, ты далеко не отплывай.

— Я совсем не умею, понимаешь ты?!

— Этого не бывает, — убежденно возразила Оля. — Все люди от рождения умеют плавать. Это им только кажется, что они не умеют. От страха так кажется. Кошки тоже не купаются, но если их бросить в воду, они не утонут. Щенков тоже никто не учит, а они плавают.

— Так ведь я не кошка и не щенок.

— Все равно. Ты умеешь! Но на всякий случай я тебе покажу, как надо делать руками и ногами. Увидишь, будет морской порядок.

Оля стала против Мики, и он начал добросовестно повторять ее движения. Потом Мике пришлось лечь и проходить обучение на животе.

— Сильнее толчок ногами! Ну, еще сильнее. Неужели ты никогда не видел, как делают ногами лягушки?! — возмущалась Оля. — Лягушек ведь никто не учит. Это же так просто. Ну, еще раз…

Когда Мика отлично выучился плавать на причале, Оля велела ему прыгать в воду. Однако Мика не торопился — глубина в три метра — дело нешуточное.

— С ума я, что ли, сошел, чтоб прыгать, — заметил он.

— Ладно уж, идем, выпрошу для тебя нагрудник, — смилостивилась Оля и пошла к четвертому причалу, где стоял «Труженик моря». — Только боцман на нем ужасно сердитый. Надо, чтобы он не заметил.

— Если бы бабушка знала, что ты меня в море заставляешь прыгать, она бы умерла от страха, — уныло сказал Мика.

— Ничего бы она не сказала. Дед мой ведь ничего не говорит, — ответила Оля.

— Сравнила!.. Ты с какого класса начала одна в школу ходить?

— Я еще до школы одна ходила в город и в киоск за хлебом тоже, но он, правда, в порту.

— Вот видишь, а меня не пускали. Даже сейчас, кроме школы, никуда одного не пускают. Но раньше я и сам боялся, — признался Мика.

— Боялся? Кого?

— Даже не знаю. Боялся и все. Один раз бабушка где-то задержалась, так я стоял в дверях школы, все ждал ее и, кажется, плакал.

— А потом все-таки один пошел?

— Нет. Меня соседская девочка, Наташа, домой повела.

Оля с недоумением посмотрела на Мику. Он так говорит, чтобы посмешить ее. Но, убедившись, что Мика не шутит, она возмущенно сказала:

— Неужели тебе не стыдно?! Быть трусом это… это, ну просто я не знаю… Трус ведь не человек! Понимаешь ты!

— Неправда, что ж такого, если боишься, — обиженно сказал Мика. — Меня за это бабушка никогда не ругает. Она смеется, когда рассказывает про это, и все ее знакомые смеются.

— Про что она рассказывает?

— Ну, вот, как меня девочки чемоданчиками побили в школьном коридоре. В третьем классе, и все другое, — уже менее охотно проговорил Мика.

— А ты? Отколотил хорошенько этих девчонок?

— Я ничего…

— Как ничего? Что же ты делал?

— Плакал.

— Нет, вы посмотрите на него: он плакал! Мальчишка плакал! — Оля даже остановилась. Потом она подвела Мику к краю причала.

— Садись, — сказала она и сама села рядом с ним, свесив ноги к воде. — Слушан хорошенько. Если тебя кто-нибудь тронет, сразу давай сдачи, понял?

Мика кивнул.

— Никогда не плачь и не жалуйся. Даже если сильный мальчишка тронет — все равно бей. Понял?

— Угу, — неопределенно протянул Мика. — Ой, что это? — вдруг восторженно воскликнул он, указывая на рейд.

С огромного, трехмачтового барка[4] послышалась команда, звуки боцманской дудки, и вмиг на реях замелькали белые рубахи матросов. Голые мачты сразу оперились. Барк расправлял крылья.

— Это наш парусник «Товарищ». В рейс собирается… — забыв о своих наставлениях, мечтательно проговорила Оля. — Эх, Мика, ты даже не представляешь, какой ты счастливый!

— Счастливый?

— Ага. Можешь кончить мореходку, уйти в плавание на «Товарище». А меня… меня никуда не возьмут, я… девчонка… — горько закончила Оля и так шумно вздохнула, что Мика долго не смел нарушить воцарившегося молчания. Он смотрел на парусник. Позади пего поднималось багровое солнце, большое-большое.

— Быстро зажмурь глаза, — вдруг таинственно шепнула Оля. — Теперь паруса как будто красные. Видишь?!

Мика кивнул.

— Это пираты, — убежденно шептала Оля. — Пиратский корабль. Он ночью под видом «Товарища» пришел. Сейчас они откроют огонь. А потом на берегу…

— Не может быть, чтоб это были пираты, — усомнился простодушный Мика. — Ведь у пиратов паруса черные. Я в книжке читал.

— Ах, какой ты! Я ж говорю: как будто пираты, — досадливо проговорила Оля.

— Ну, расскажи мне про них.

Однако Оля не стала рассказывать о пиратах. Она строго сказала, что им нужно сразу серьезно поговорить. Как-никак, Мика — ее брат, и ей совсем не хочется, чтоб над ним смеялись все мальчишки в порту.

Во-первых, что это за имя такое — Мика? Что он кошка, что ли? Мальчишку так нельзя называть. Да еще ее брата. Мика сказал, что его настоящее имя Михаил.

— Очень нормальное имя, значит, тебя зовут Миша. Это, во-первых, а во-вторых, забудь, что ты был трусом, и становись мальчишкой. Понятно?

— Я ведь сказал: понятно.

— Скажи: что б мне морским ежом подавиться, если когда-нибудь испугаюсь.

— Пожалуйста, чтоб мне…

— Нет, лучше дай честное пионерское.

Миша помялся, но слово дал.

— А теперь идем и помни про слово.

Они вместе поднялись по шаткому трапу. Миша опасливо поглядывал на узкую полоску воды между бортом и причалом. Но Оля шла позади и сказала:

— Ты крепче держись и не смотри вниз. Я тоже не люблю вниз смотреть.

Вахтенный улыбнулся ей, спросил про деда, про то, как она каникулы проводит, и, получив обстоятельный ответ, заметил:

— А в рейс с нами ты не собираешься?

— Хорошо бы… — вздохнула Оля. — А я, дядя Федя, пришла у вас нагрудник попросить. Вот Миша, мой брат…

— Брат? — удивленно переспросил дядя Федя.

— Двоюродный, — поправилась Оля. — Он плавать… Он с нагрудником хочет попробовать плавать. Мы сейчас же принесем.

Дядя Федя сказал, чтобы они пошли к нему в каюту и сами взяли нагрудник.

Миша обрадовался, что сможет посмотреть судно.

— Ого, какой высокий мостик, — сказал он, чтобы щегольнуть перед сестрой званием морских терминов.

— Это надстройки. А вон там, наверху, капитанский мостик, рулевая и штурманская рубки. Там в море всегда у компаса рулевой стоит, а в штурманской — карты и всякие приборы.

Миша, задрав голову, смотрел вверх.

— А что там, на крыше мостика? — спросил он.

— Там самый правильный компас стоит. Он под колпаком и сейчас зачехлен.

Зазевавшись, Миша наткнулся на комингс[5] трюма и, схватившись, за него, с ужасом посмотрел вниз.

— Ой, какая яма глубокая!

Оля объяснила, что это не яма, а трюм, куда берут груз.

— Видишь, там внизу матросы работают. Трюм моют. Они сюда уголь привезли, а теперь за зерном или сахаром пойдут.

— А для чего эти рожки? — спросил Миша, указывая на толстые, чугунные кнехты, с заведенными на них стальными тросами. — И эти дыры для чего, в них ведь может набраться вода?

— Для чего кнехты, это и так видно. На них тросы крепят. А через эти отверстия, шпигаты они называются, вода с палубы стекает.

По крутому стальному трапу они поднялись на нос «Труженика моря». Миша долго и с уважением рассматривал круглый барабан, который Оля назвала брашпилем и на который была намотана толстая якорная цепь.

— Брашпилем поднимают и отдают якорь, — пояснила она.

— Кому отдают? Он ведь такой тяжелый.

— Ха-ха-ха! Морю отдают, — рассмеялась Оля. — В море бросают. Якорь судно удерживает, чтоб оно — на причал не навалилось.

Миша подошел к левому борту, чтобы рассмотреть якорь. Он, точно огромная серьга, свисал из овального отверстия — клюза.

— Ого, какой тяжелый! Лучше бы его совсем отдать, а то еще судно на дно потянет, — опасливо заметил он.

Но Оля сказала, что якорь очень необходимая вещь на судне. На судне, впрочем, все необходимо и ничего лишнего нет. В шторм, если на берег несет, якорь может судно от гибели спасти. Да мало ли примеров, когда нужен якорь. Без него ни подойти, ни отойти…

Миша снова подошел к брашпилю, потрогал рукой его ребристые бока и одобрительно покачал головой.

В жилых помещениях Мише тоже очень понравились и залитый мягким светом красный уголок, и узкие с полированными переборками коридоры, и аккуратные небольшие каюты.

В каюте дяди Феди он все хорошенько рассмотрел. В ней было множество полок и ящичков. Каждая вещь лежала на месте. Даже графин с водой и стакан были вставлены в специальные стальные дужки, прикрепленные к переборке. Над умывальником было зеркало и полка для бритвенного прибора.

— А почему кресло прибито к полу? — спросил Миша.

— Чтобы во время качки не ездило из стороны в сторону. И на столе, видишь, края огорожены, это тоже, чтоб вещи не падали. В кают-компании даже специальные подставки под тарелки есть. А под них мокрые салфетки кладут, тогда даже в шторм тарелка не свалится.

Оля выдвинула из-под койки ящик и достала нагрудник.

— Подожди, я книги посмотрю. — Миша потянулся к полке над письменным столом. Но Оля запретила трогать книги.

— Ничего нельзя брать в руки, понял?

На палубе они осмотрели стрелы, тонкие, ажурные, но — Оля сказала — очень мощные, они могут поднять несколько тонн груза. В движение их приводят лебедки.

Она предложила пойти в машинное отделение, ио, Миша, заглянув сверху в. световой люк и услышав, какой там стоит грохот, не захотел туда спускаться, и они возвратились к вахтенному.

— Дядя Федя, дайте мне еще шкертик, — попросила Оля.

Тот открыл шкафчик, вделанный в переборку (Миша заметил, что нигде ничего не стояло под ногами) и достал обыкновенную веревку.

— Вот тебе шкертик, — проговорил дядя Федя, передавая ее Оле. — Ты к нам приходи в шашки играть. Умеешь в шашки? — обратился к Мише.

— Умею.

— Ну, вот я с вахты сменюсь, и приходи. Турнир устроим, — приглашал дядя Федя.

— А чай пить на клотик[6] тоже приходить? — лукаво спросила Оля.

Дядя Федя рассмеялся.

Уже на берегу Оля рассказала, что одного молодого матроса, который разыгрывал из себя морского волка, дядя Федя послал на клотик пить чай. Там, мол, всегда бывалые моряки чаевничают. Матрос бегал и у всех спрашивал, как ему на клотик попасть. А клотик-самая верхушка мачты. Она — как пятачок. Да, да, вот этот самый солидный дядя Федя и другие, такие же седоусые, как он, не прочь пошутить, точно самые обыкновенные мальчишки. Вообще, на «Труженике моря» всегда весело. Очень там хорошие люди. Очень.

— А капитан! Мировой капитан, Алексей Петрович Игнатенко, — продолжала Оля. — Ужас до чего смелый. Только седой. Он десять дней в чужом порту пролежал.

— Что? Как это?

— Ну, его подводная лодка. Потом транспорт со снарядами потопил.

— Ну-у?

— Его забросали глубинными бомбами. Он вернулся седым.

— Ты и его знаешь?

— Да. Только… с виду.

— Пароход большой. И название красивое. И тут на спасательном поясе тоже написано.

— На нагруднике, — поправила Оля.

— На нагруднике написано: «Труженик моря».

— Океанское судно, — с гордостью подтвердила Оля.

Они вернулись к лесенке, и спустившись по ней, остановились на площадке, соединявшей под водой обе половинки. Оля помогла брату надеть нагрудник, затем долго привязывала к нему шкертик, настоящим морским узлом, — объяснила она. Миша смеялся, глядя на свои ноги. Они казались переломанными под водой. И лучи солнца, проникавшие на площадку, тоже ломались на поверхности.

— Готово, — сказала, наконец, Оля.

Миша, вздрогнув и посмотрев в море, отвернулся. Она слегка подтолкнула его к краю площадки, туда, где зеленела глубокая вода. Он изо всех сил старался подавить страх. Но страх точно застрял у него в горле, и Миша часто-часто глотал слюну.

— Только я сам! Слышишь, я сам, — повторял он, стараясь отклониться от края площадки и, вместе с тем, не выпустить Олиной руки.

— Не юли. Мне недолго, вместе с тобой прыгну, тогда помогать не буду.

Он сразу выпустил ее руку и отодвинулся.

— Запомни хорошенько, все люди от рождения умеют плавать! Сколько я тебе уже это объясняю. Представь себе, что ты спасаешься после кораблекрушения. Тебе надо добраться к обломку мачты… — и с этими словами Оля, схватив его сзади за плечи, столкнула в море.

Она взбежала по лесенке и посмотрела вниз. Там, где свалился Миша, вода забурлила и вскоре на поверхности появились две отчаянно дергавшиеся ноги. Они торчали из-нагрудника. Потом ноги скрылись в белом буруне брызг и пены и появилась голова Миши. Он, не открывая глаз, бил руками и ногами по воде. Тогда Оля пошла вдоль причала, таща за собой веревку, привязанную к Мишиному нагруднику, и все дальше оттягивала его от лесенок. Миша был уже далеко от площадки, на которую было бы так легко выбраться. Теперь рядом находилась отвесная стенка причала, метра в полтора высотой.

— Да успокойся ты, — кричала сверху Оля, — пробки тебя все равно удержат на воде.

Миша постепенно затих, но не потому, что слышал слова Оли, а потому что устал. Он убедился-пробки отлично держат, и ударял руками по воде, боясь снова опрокинуться ногами к солнцу, головой ко дну.

— Эй, трусишка! Забыл наш уговор! Смотри, чтоб это было в последний раз, — «воспитывала» его с причала Оля. — А теперь плыви так, как я тебя учила. Ну, раз два, три! Заноси больше руки вперед! Сильнее толкай воду. Ногами, ногами давай! Не торопись! Не плыви по-собачьи, давай брасс!

Постепенно Миша стал делать то, что от него требовалось, и даже пытался бодро шутить. Однако он не забыл повернуть к лесенкам. Но когда до них осталось метров пятнадцать, Оля резко потянула веревочку. Нагрудник, завязанный одной ей известным узлом, развязался и был выдернут из-под живота пловца. Миша сразу не понял, что произошло, и продолжал плыть. Но увидев в воздухе улетавший от него нагрудник, дико вскрикнул, глотнул воды и стал так биться, что белозеленые буруны поднялись над ним. Рядом в воду плюхнулась Оля.

— Тону, — успел предупредить Миша. — Спасай!

— Тони, тони, раз ты такой упрямый, раз не хочешь плыть! — кричала ему Оля, кружась от него на некотором расстоянии. И опять повторилось то, что было, когда он только попал в воду. Смешанным стилем, то есть.»по-собачьи», Миша поплыл к площадке.

— Я ж говорила, что ты умеешь, все люди умеют! — твердила за его спиной Оля, пока он выбирался на площадку. Миша не отвечал. Он сидел бледный и тяжело дышал.

— Молодец, теперь ты умеешь плыть брассом, — с самым серьезным видом хвалила его Оля.

— Так ты думаешь, я уже умею? — спросил /Миша, с трудом переводя дыхание и отодвигаясь на всякий случай от нее подальше.

— Умеешь! — убежденно сказала Оля. — Попозже придем сюда отрабатывать стиль. А теперь садись на ступеньки повыше, они теплее, и отдыхай.

Миша блаженно улыбался, подставляя лицо солнцу. Ему и страшно и радостно было вспоминать, что он плыл на «глубоком». Вообще удивительно начался сегодняшний день.

Но Оля не дала ему долго рассиживаться и потащила смотреть «Чайку». Сначала они, правда, отнесли на судно нагрудник.

— Эту шлюпку, — говорила Оля по дороге, — деда на свой парадный китель променял. Очень хороший был китель. Еще до войны он купил, почти совсем новый.

Теперь он везде ходит в рабочем, но для дежурства на маяке у него есть еще другой, старенький. Если б ты только видел, какой эта шлюпка раньше была. Вся как решето. Рассохшаяся. Деда зашпаклевал. Вот мы с тобой пойдем на ней в море. Скумбрию ловить. Шлюпка вон там стоит.

Оля указала туда, где начиналась узкая бетонная стенка, которая вела к маяку.

— А вдруг шлюпка, когда мы на ней поплывем, опять рассохнется и потонет? — опасливо спросил Миша.

— В воде рассохнется?! Вот чудак! — залилась смехом Оля. — Вот так сказанул…

Внезапно она умолкла и бросилась вперед. На том месте, где стояла «Чайка», было пусто. На камнях валялись пакля, засохшая смола, кусочки дерева…

— Может быть, дед унес, — заметил Миша, глядя на Олю, которая стояла, нахмурив свои выгоревшие брови и теребя краешек сарафана.

— Да разве один человек поднимет? А главное — дед на дежурстве. С дежурства он не может уйти. Вот тут ее спустили в море. Тоже силачи! Не могли поднять шлюпку, отщепили кусочек борта.

Оля подошла к самому краю стенки, посмотрела по сторонам, но шлюпки нигде не было видно.

Тогда она побежала к большой расщелине, оставленной вражеской бомбой. Нет, и там «Чайки» не было!

— Куда же она делась? — спросил Миша.

— Ну, откуда я могу знать! Идем, надо искать. Деда, может быть, уже вернулся с дежурства. Идем скорее домой!

Они побежали к сторожке.

— Кто же ее утащил?! Где ее искать? — обернувшись к брату, проговорила Оля.

Миша не ответил. Его не столько беспокоила пропажа «Чайки», сколько предстоящий разговор с бабушкой, если она узнает о купании. Ведь летом на даче ему разрешалось только «один раз окунуться» в реку. Если бабушка все узнает, она его больше ни за что не пустят с Олей, не позволит купаться. А купание, связанное теперь с риском, с некоторым страхом и желанием подавить этот — страх, было особенно заманчивым. Когда Миша высказал, наконец, свои опасения, Оля ответила, что их никто, и спрашивать не будет. Подумаешь, поплавали, кому это интересно. Но если Миша просит, она, на всякий случай, будет молчать.

Негромко переговариваясь, подошли они к домику, который стоял как раз в том месте, где мол поворачивает дугой к маяку. Здесь он сильно суживается. Каждая сторона мола выглядит по-разному. Та, что обращена к морю, покрыта большими квадратными камнями. Та, что огораживает порт, настлана толстыми бревнами на сваях, вбитых в грунт гавани. И по ту, и по другую сторону сегодня лежала тихая, покорная вода. Город тоже казался особенно зеленым и праздничным над зеленоголубым заливом.

— Вон, Вася Савельев с отцом только еще идут сменять деда, — сказала Оля. Савельевых она заметила давно. Они шли с удочками и сачком.

Оля остановилась и рассказала о пропаже шлюпки.

— Иван Тимофеевич знает? — спросил Савельев, по-бычьи оборачиваясь всем корпусом. На его короткой шее синел толстый рубец. Савельев не раз рассказывал, как на фронте он едва не погиб от осколка разорвавшейся гранаты. Глаза Савельева, выпуклые, с красными прожилками, уставились на Олю. Она ответила, что дед на дежурстве и попросила передать о том, что случилось. Вася задержался немного и, когда отец отошел, насмешливо спросил:

— Ну что, доигралась?

— Чего доигралась? — не поняла Оля.

— С ворами водишься, вот они тебе и устроили. Витька, Сенька, Женька, жменька — все твои друзья. Я лично тебя предупреждал. Что теперь деду скажешь?

— Ты с настоящими ворами водишься? — удивленно начал было Миша, но сестра оборвала его.

— Слушай Ваську… Он наговорит… все у него воры! Украли у тебя что-нибудь? — снова повернувшись к Васе, спросила она.

— У меня лично нет, — ответил он таким тоном, точно у него и не могли ничего украсть. — А это что за манная каша? — Вася намекал на незагорелую кожу. Миши.

— Мой брат, Миша. У них, в Москве, за все время ни одного солнечного дня не было, что ж ему над примусом, что ли, загорать? — вызывающе ответила Оля.

— Ну, тогда разговор другой, раз брат. — Вася улыбнулся и крепко стиснул Мише руку. — У нас загоришь. Мы с твоей сестрой товарищи, и ты будешь моим другом.

Они расстались, условившись встретиться после полудня, чтобы вместе начать поиски шлюпки.

— Силач, наверное, плечи у него крепкие и руки тоже, — с уважением проговорил Миша о новом знакомом. — Сразу видно — хороший парень. И красивый какой, даже усы есть. — Миша потрогал и свою верхнюю губу.

— Усы? — переспросила Оля. Удивительно, она ничего этого не замечала, а Миша даже усы разглядел.

— После завтрака сразу же надо найти Витю. Если захочешь, пойдешь со мной, — сказала Оля. Миша не знал, кто такой Витя, но был согласен идти, если только бабушка пустит.

— А вдруг она уже проснулась и ищет нас? — сказал он и пошел быстрее. — Бегает по всему порту, волнуется…

Но Вероника Александровна не бегала по порту и не волновалась. Она все еще лежала в постели и, когда Миша заглянул в комнату, сказала.

— Где вы были? Я проснулась и увидела, что вас нет в комнате. У меня ужасная мигрень.

— Оля сказала, что лучше посидеть около дома, чтобы тебе не мешать, — очень естественно соврал Миша.

— И хорошо сделала, — заметила Вероника Александровна, со стоном поднимаясь с подушки. — Скажи Оле, пусть собьет тебе гоголь-моголь и себе, если хочет.

— Врешь ты, Мишка, и не заикнешься, — заметила Оля вполголоса, не заходя в комнату.

— Приходится! Если бы я про купание сказал, знаешь, что было б? Лекцию-концерт часа два читала бы и больше никуда не пустила бы. К кровати еще привяжет.

Вероника Александровна позвала его, чтобы он надел рубаху и костюм. Нехорошо, неприлично ходить в трусах, да и простудиться можно.

— Вот видишь, — многозначительно произнес Миша, появляясь перед Олей в светлом шерстяном костюмчике. — Бабушка всегда думает, что я заболею.

— Мика, надень носочки. Без носочков не выходи. У тебя и так, кажется, насморк! — донеслось из комнаты. — Мика, я кому говорю?! Оля, накорми его гоголем-моголем.

— Хорошо, — отозвалась Оля, а когда Миша снова вышел в сенцы, спросила: — Что это такое гоголь-моголь? И как его бить?

Миша рассмеялся. Он не мог себе представить, что Олю никогда не заставляли есть гоголь-моголь.

— Чего ты смеешься? Ну, не знаю я, как его приготовлять. Синие, кабачки, перцы фаршировать умею. Плаки по-гречески умею — барба Спира научил, скардалю — тоже греческое блюдо — чеснок с орехами — умею, рыбу солить и вялить умею, а про гоголь-моголь, ну, ничего не знаю. Ты объясни.

— Давай яички и сахар, объясню, — сказал Миша. Он был доволен, что и он может чему-то поучить сестру.

Гоголь-моголь оказался вкусным, но для себя Оля его не стала бы делать — дорого очень.

Иван Тимофеевич вернулся с дежурства позже, чем обычно. Он уже знал об исчезновении «Чайки» и, конечно, был расстроен, хотя и старался это скрыть. Если б у него украли китель, на который он выменял шлюпку, это было бы не так обидно. А на «Чайку» положено уже столько труда, столько времени он провозился с ней, полюбил ее. Потерять «Чайку» значило потерять почти живое существо.

Завтрак так же, как и ужин накануне, проходил в молчании.

Миша тоже молчал, хотя на самом кончике языка так и вертелись рассказы об утренних похождениях. Он страшно боялся, как бы они сами собой не рассказались.

Вероника Александровна недовольно поджала губы, когда Оля налила ей чаю. Она была уверена, что стакан кофе вылечил бы ее от этой ужасной мигрени, и попросила сварить ей кофе. Оля ответила, что молока в порту купить негде, а пока его донесешь с базара, оно десять раз скиснет. Оля так и сказала «десять раз». Однако Вероника Александровна по-видимому приняла это как проявление недостаточного уважения к себе. Она еще демонстративнее поджала губы и не разговаривала ни с Олей, ни с Иваном Тимофеевичем. Но тот как будто не заметил настроения гостьи и, позавтракав, встал из-за стола.

— Да, жаль, хорошая была посудина… Я, Олёк, пойду к капитану порта и вообще поспрашиваю, — озабоченно сказал он.

Дед ушел. Оля убрала со стола, вымыла пол, чтобы, когда наступит жара, в комнате было прохладней, и собралась уходить. Вероника Александровна, лежа под окном, на Олиной постели, углубилась в чтение романа. Миша шепнул ей не очень громко, что пойдет проводить Олю. Вероника Александровна не расслышала. Миша так же тихо и однотонно повторил свою просьбу еще и еще раз. Это жужжание над ухом надоело Веронике Александровне, и она сказала, чтоб он оставил ее в покое и уходил. Этого Мише только и надо было.

За домом Оля велела ему снять костюмчик и носочки — в такую нестерпимую жару можно ходить в одних трусиках, а нижнюю рубашку только накинуть на плечи, чтоб с непривычки не сжечь кожу.

— А почему ты не хочешь, чтоб я шел в матроске? — спросил Миша.

— Нет уж, такое чудо-юдо с бантиком и в коротких штанишках я никуда не возьму. У нас ребята ходят или в трусах, или в нормальных брюках, — объяснила Оля. — И шляпу свою с надписью «Герой» оставь дома. Всем и так видно, что ты герой.

Теперь Мишин костюм был прост и оригинален. На голове красовалась треуголка, сделанная из газеты, рубашка накинута на спину и плечи, рукава ее завязаны на груди, а трусы спускались до самых колеи. В таком виде Миша гораздо больше нравился Оле. Она сказала, что теперь можно идти, не вызывая насмешек и не привлекая ничьего внимания.

Они отправились в дорогу, держась ближе к воде, — у воды было прохладнее.

— Этот пароход, наверное, ужасно много груза берет? — спросил Миша, указывая на двухтрубный «Чехов», стоявший у причала.

— Это пассажирский теплоход. Во время войны на нём эвакуировали раненых, а сейчас он ходит в Батуми. Груза он берет совсем мало. А вот «Адмирал Ушаков», тот самый большой у нас на Черном море. На нем сельскохозяйственные машины привезли. В колхозы отправляют.

Миша еще раз недоверчиво оглядел оба судна. Его смущало то, что «Чехов» двухтрубный, с множеством надстроек, прошитый десятками иллюминаторов, походил на пятиэтажный дом. А «Адмирал Ушаков» длинный, правда, но погружен в воду так, что палуба его совсем мало возвышалась над поверхностью. Даже маленькая волна его накроет, и тогда, думал Миша, пароход сразу пойдет ко дну. Но Оля сказала, что в шторм она предпочла бы идти на «Адмирале Ушакове», а не на «Чехове».

— Эта белая коробка очень просто может перевернуться так, как ты на своем нагруднике, — пояснила она. Вообще к грузовым судам Оля относилась с гораздо большим уважением, чем к пассажирским: пассажирские больше похожи на трамваи, чем на морскую посудину.

Миша увидел еще одно большое судно — «Горький». Что это за заплата на нем? Оля рассказала целую историю о том, как преследовали «Горького» вражеские торпедоносцы, как торпедировали его и как экипаж боролся за корабль. Враги сообщили по радио, что «Горький» получил пробоину и затонул. Но моряки спасли свой корабль. Они подвели пластырь и сами смастерили из брезента паруса. Так под самодельными парусами он и пришел к родным берегам.

— Вот тут была у него страшная рана, — с таким уважением сказала о судне Оля, точно говорила о живом человеке. — Он и сейчас ходит в дальние рейсы.

— И вокруг света может обойти? — спросил Миша.

— Может. Он был в Америке, на Дальнем Востоке, в Антарктике. Он может взять в трюм пятнадцать тысяч тонн груза. В последний рейс он штормовал в Бискае. Английские и французские корабли отстаивались, а «Горький» не боялся, пересек Бискайский залив и вышел в Атлантику. Смотри, сколько он всего привез!

Миша с интересом оглядел лежавшие на причалах металлические трубы, рельсы, бочки со смолой и вином, огромные тюки, из белой обшивки которых торчала бурая шерсть, точно из прорванного тулупа. Снеговыми горами лежал хлопок.

Оборвав на полуслове свой рассказ, Оля вдруг бросилась вперед к оборванному мальчишке, который, прислонившись к кипе хлопка, курил сигарету.

— Потуши сейчас же! Слышишь! — крикнула она.

— Вот еще, она мне будет указывать. Брысь! — выкрикнул мальчишка и, сплюнув через зубы, затянулся дымом.

Оля подошла к нему вплотную и, выдернув сигарету из его зубов, растоптала ее. Это был тот самый мальчишка в клетчатой рубахе, которого Вася показал ей вчера на пляже.

— Как ты посмела? — крикнул он, скорчив грозную рожу, и выпяченной грудью толкнул Олю в плечо. Но она не обратила никакого внимания на его воинственный вид и еще раз придавила сандалией окурок.

— Ты что, другого места для курения выбрать не мог? — спросила она. — Вспыхнет хлопок… Ты что, пустая голова, не знаешь, что из него порох делают?

— Ну, а не брешешь? — с сомнением спросил мальчишка.

— Правда, и я про это знаю, — решился, наконец, подать голос Миша.

— Тебя, морская блоха, не спрашивают, — сказал мальчишка, даже не взглянув в сторону Миши.

Миша смущенно отступил. Но Оля, заложив руки за спину и выдвинув плечо, как это делают мальчишки и как это только что сделал — их новый знакомый, строго сказала:

— Но, но, но! Не очень-то задирай свой чумазый нос! Здесь нет таких, что тебя боятся! Сами умеем пугать, как тебя, Толька или Колька?

— Сенька, — небрежно и как бы между прочим отозвался тот.

— Так вот, Сенька, ты в порту вчера был?

— Утром был.

— Я про утро знаю. Видела тебя… Ну, а вечером?

— Вечером не был. Я на Новом базаре потом целый день был. А что?

— А то, что у нас с дедом шлюпку угнали, «Чайку». На стенке, что к маяку ведет стояла.

— Брешешь?

— Правда.

— Так я ж ее видел. Вчера видел.

— А вечером или ночью украли. Его вот, Мишу, с бабушкой встречали, а шлюпку в это время увели.

— Да, дело паршивое. Ну, я по причалам похожу, поищу.

— Поищи. И еще: я хотела тебя спросить, ты не знаешь Славу, волосы у него такими черными колечками. Где он?

— Нет, не знаю. Я приезжий, — нехотя ответил Семен.

— Он знает, — вмешался в разговор Миша. — Конечно, знает. Видишь, Оля, как он тебе ответил.

— А если и знаю, то не скажу. Понятно тебе, морская блоха? — беззлобно ответил Семен и щелкнул по Мишиной газетной треуголке.

— Ну, не хочешь говорить — и не надо. Сами найдем. Пошли, Миша!

— Иди, иди, морская блоха. Смотри, не потеряйся!

— Клоун рыжий, — ответил Миша, но так, чтобы Семен не расслышал.

— Пойдем сначала разыщем Витю. Он где-нибудь в порту, — сказала Оля.

Миша очень неохотно вышел из-за горы хлопка, которая его, как стеной, отгораживала от ползавших по причалу кранов. Оля схватила его за руку, потому что Миша, шарахнувшись от мототележки, едва не свалился в воду. В воздухе в это время проплывали рельсы, и Миша, отскочив в сторону, чуть не угодил под грузовик. Вокруг все лязгало, ревело, стучало, звенело. Из трюма «Горького» поднялся огромный ящик и тоже устремился на Мишу. Оля не удержала брата, и он ринулся в сторону. Но тут его кто-то толкнул в плечо и потащил за собой. Это незаметно подполз похожий на краба здоровенный кранище.

— Ноги, ноги береги, — крикнула Оля, и, толкнув брат, а под крап, удержала на месте. Кран, позванивая, протащился над ними.

— Идем, только не беги, иди спокойно, — сказала Оля, — Разве можно становиться на рельсы. Кран бы тебе ноги отдавил.

— Хорошо, что около вашего дома нет этих страшилищ! — жалобно проскулил Миша.

— Около нас причалы разрушены. К ним не могут суда приставать, — ответила она — У нас в порту еще очень мало кранов. Но на наш участок такой привезут, какого во всем порту нет.

Миша, прижмурив глаза, чтобы не видеть всех этих чудовищ, плелся за сестрой.

Оля подошла к машинисту, поднимавшемуся по лестничке в кабину, и спросила, не видел ли он приехавшего из Новороссийска крановщика с сыном. Тот ответил, что приезжего он видел утром, а после обеда крановщик придет читать им лекцию о новых механизмах и расскажет о своей работе.

Они продолжали поиски Вити, но его нигде не было. Оля знала в порту место, где причалы были настолько изуродованы бомбежкой, что их еще не брались ремонтировать. Около этих причалов мальчишки обычно купались. Но Вити и здесь не оказалось.

Когда ребята уже потеряли надежду его разыскать, они вдруг услышали откуда-то снизу голос:

— Эй, Оля, давай сюда!

Можно было подумать, что он идет со дна моря.

— Ой, кто там? — спросил Миша и удивленно посмотрел на настил у себя под ногами.

— Сейчас увидишь, — ответила Оля и побежала в угол причала. Там она спустилась к воде, и держась за бревно, пошла по железной перекладине туда, откуда доносился голос.

— Здесь очень удобно идти, — сказала, она, вернувшись за Мишей. — Ну, спускай ногу. Слезай!

— А если я сорвусь? — Миша оттягивал время, со страхом поглядывая вниз, в воду, и зная, что ему все равно придется покориться.

— Выплывешь!

— Ой, я…

— Без «ой». Слезай! — прикрикнула она. Миша лег на живот и спустил вниз ноги.

— Если я утону, ты отвечаешь, — предупредил он.

— Ладно! Ты уже плаваешь, как рыба.

По перекладине они пробрались туда, где, ближе к воде, шла вторая поперечная перекладина и можно было забраться под причал к Вите. Оля по голосу его сразу узнала.

Лучи солнца, проникая через щели настила, золотыми огоньками ложились на воду, и от этого в полутьме под причалом она становилась еще более черной. Огоньки отсвечивали на щербатых сваях, двигались по ним, и казалось, что сваи раскачиваются, раскачиваются водоросли на них, как волосы русалки, раскачиваются наросты ракушек, блестящих, как кусочки антрацита. А на самом деле покачивалась только вода под причалом, потому что через гавань далеко-далеко прошел буксир. Вода приливала с тихим плеском и отливала, расчесывая длинные волосы на сваях.

Оля взглянула на Мишу. Ему тоже должно правиться. Здесь так необычно, таинственно и так остро пахнет морем. Но Миша сказал:

— А вдруг тут есть змеи?!

— И крокодилы, — с досадой сказала Оля. Миша не очень искренне рассмеялся.

— Не шумите, — предупредил Витя, когда они подобрались поближе. Он сидел, как воробей, на жердочке и смотрел в воду.

— Что ты здесь делаешь? — прошептала Оля.

— Выслеживаю спрута, — ответил он.

Миша в страхе схватил Олю за руку и едва не потерял равновесия. Витя удержал его за плечо.

— Мой брат Миша, — сказала Оля. — Да… Так спруты в Черном море не водятся. Вода мало соленая для них, — авторитетно продолжала она. — И вообще, откуда ему тут взяться? Никакого спрута под причалом нет, и можно не шептаться.

— Он мог к корпусу судна прилепиться, или в балластную цистерну попасть. Вот и приволокли его, — тихо высказал свои предположения Витя, точно боясь, что спрут его услышит.

До рези в глазах всматриваясь в море, все трое не очень громко заспорили — может или не может тут быть спрут.

— Ой, вон он, вон! — закричал Миша, указывая на светлую полосу в воде. Как раз в том месте, куда из проломанной балки падал сноп света, что-то зашевелилось. На дне этой светлой полосы были хорошо видны камни в из-за них выплывало что-то грязно-серое с круглыми глазами.

— Спрут, — радостно шепнул Витя. — Ну, что я говорил! Вот мы его и выследили!

— Он присасывается к человеку и выпивает кровь? — спросил Миша, передергиваясь от страха и отвращения. Ведь всего несколько минут назад он едва не свалился в воду. На него бы сразу набросился спрут!..

— Это самая обыкновенная медуза, только цвета непонятного, — насмешливо сказала Оля. Ей еще раньше хотелось, чтобы Витин спрут оказался медузой. А то у него уж слишком много преимуществ: и плавает хорошо, и знает много.

Но Витя нe собирался отказываться от своих замыслов. Он уже представлял себе, как будет держать спрута в бочке, производить над ним опыты и показывать ребятам. Правда, бочки пока нет, но был бы спрут…

Между тем, Оля сказала, что нырнет и докажет — это медуза.

— Ой, не надо, не надо! — воскликнул Миша. — Он присосется к тебе… утащит.

Но она собралась прыгать. Раз деда сказал, что спрутов в Черном море не бывает, значит, их нет. Это во-первых. А во-вторых, медуза спокойно уплывет, а Мишку потом не уговоришь в море влезть — будет бояться.

— Еще чего не хватало, — проговорил Витя, — чтоб ты за моим спрутом в воду лезла.

Он снял рубашку. Однако перед тем как отправиться на охоту за спрутом, Витя просил «в случае чего» вдвоем тянуть его наверх.

— Все сделаем, будь спокоен, — произнес Миша таким тоном, точно тот шел на верную гибель и только для приличия говорил о возможности спасения.

Чтобы не замутить воду и не вспугнуть спрута, Витя медленно скользил по свае вниз. Между тем, спрут, пошевеливая студенистым телом, стал наискось подплывать к Витиным ногам. Витя вытянулся и, не выпуская сваи, спустился еще ниже и протянул руку к спруту. Но тот на такую крупную добычу не торопился набрасываться. Перекосив тело в другую сторону, он плыл в темную часть моря, куда не проникал солнечный свет. Хотел, очевидно, с другой стороны подобраться. Но Витя, по-видимому, ничего этого не замечал.

— Витя, назад! — завопил Миша.

— А ты, Мишка, не ори, ты не в поле… Хватай его, а то уйдет! — воскликнула Оля, с интересом наблюдающая за охотой под водой. Внезапно Витя отделился от сваи, сделал несколько резких толчков и, обхватив спрута, прижал к себе. Потом все скрылось в белой пене — Витя с силой заработал ногами, направляясь из-под причала к лесенке.

Миша и Оля, насколько позволял неудобный путь по перекладинам, поспешили туда.

— Вот, получайте! — крикнул Витя, выбираясь из воды.

Он швырнул сероватое студенистое тело на причал. Оно оказалось огромной медузой. Кусочки угля (очевидно, она побывала возле угольного причала), прилипшие к ней, на расстоянии казались глазами. По краям тянулась кружевная полоса. Не то сердечко, не то цветок был вырезан посередине. Полукруглой шапочкой оканчивалась вверху медуза, а внизу у нее висели студенистые отростки, которые Витя издали принял за щупальцы.

Это была самая обыкновенная медуза, и Оля и Витя потеряли к ней интерес. Только Миша, присев на корточки, начал разглядывать ее.

Витя спустился к воде, вымыл себе грудь и руки, чтобы кожу не жгло от прикосновения медузы. Затем вернулся к друзьям и выслушал рассказ Оли о пропаже шлюпки.

Витя хорошо помнил, что вчера, когда он ходил тут с Сенькой, «Чайка» стояла на своем месте.

— А откуда взялся Сенька, с которым ты был? — спросила Оля.

— Ах, этот прилизанный грубиян тебе про него уже сказал?

— Вася не грубиян. Он только сказал, что «Чайку» мог украсть чужой в порту человек.

— Сенька?

— Может и он.

— И ты поверила?! — возмущенно крикнул Витя.

— А кто он такой? Я никогда не видела его в порту, а вот он появился, и шлюпка исчезла.

— Ты и меня мало знаешь, ну так тоже думать будешь?… Сенька в порт не воровать приехал.

— А зачем же?

— Не знаю. Значит, если человек оборванный, на него думают, а если у меня и у твоего грубияна штаны целые, так мы хорошие? Так что ли?

— Ой, ну перестаньте вы про штаны кричать. Как будто оттого, что у кого-то они дырявые, «Чайка» найдется, — миролюбиво проговорил Миша.

Да, действительно, сейчас самое главное — обсудить: где искать «Чайку»? Оля считала, что здешние беспризорные ребята не могли украсть шлюпку. Они иногда утащат ящик с мандаринами, консервы или другие продукты, но у грузчиков ничего никогда не берут. Они предпочитают быть в хороших отношениях и с моряками, и с грузчиками. Ведь ребятам жить приходится в порту. А вот кто-нибудь чужой, вроде Сеньки, не знающий порядков в порту, мог украсть «Чайку».

— Во всяком случае, все это надо выяснить у Славки, — заключила Оля.

— А кто он такой? — спросил Миша.

— Он главарь всех мальчишек. Его все боятся, — ответила Оля.

— Здоровенный и сильный?

— Нет, не очень. Но он все знает, что делается в порту.

— Это верно. Мне про него Семен говорил. Ну, что ж, идем искать Славку, — решил Витя. — Только где его искать? Я видел его в порту, и вдруг он как сквозь землю провалился.

— Не сквозь землю, а под воду, — уточнила Оля. — Он живет в развалинах холодильника. Рассказывают, что там у него настоящий дворец.

— Он вообще особенный, этот Славка, не попрошайничает, а одет так чисто, аккуратно. Надо его найти.

— А как мы проберемся в холодильник? — спросил Витя.

Оля ответила, что входы все завалены, но есть один — со стороны порта. Он наполовину скрыт водой и высота его не больше полуметра, так что в шлюпке никак не войти, а вплавь пробираться опасно. Ей один мальчишка, Кешка Быстров, говорил, что в воду ребята свалили всякий хлам, ржавый лом. Это чтоб туда никто не смог попасть. Может быть, есть другой вход, но кто знает, где его найти.

— А если все-таки вплавь попробовать? — чересчур решительно проговорил Миша.

— Не знаю, как ты, а я туда пробраться не смогу.

Все трое приуныли.

— Давайте построим плот! — вдруг воскликнул Витя. — Дерева-то нет? — заметил Миша.

— А заборы старые для чего?

— Правильно. Ты молодец, Витя! Пошли искать забор! — радостно проговорила Оля.

Но это оказалось совсем не так просто. Они обошли все пустыри вокруг порта, но нигде не нашлось ни одной доски.

Миша, размазывая по лицу пот, тащился позади, не вмешиваясь в разговор Оли и Вити. Он представлял себе, что будет, если у бабушки кончится мигрень и дома его хватятся. А вот Олю, видимо, такие мысли ничуть не тревожат. Она уходит, куда ей вздумается, не спрашиваясь. Но ему так просто вся эта затея не пройдет. И, кроме того, он, по правде говоря, немножко боится и этого неизвестного Славки, и Сеньки, с которым Оля едва не затеяла драку, боится и всех других здешних мальчишек. Бабушка всегда твердила, что с беспризорниками не надо разговаривать — все они испорченные мальчики и воры. В Москве таких сразу забирают в колонии и в детские дома, а здесь они спокойно живут и разгуливают по порту.

Однако высказать свои сомнения Миша не решался и продолжал идти за Витей и Олей.

Они поднимались по обрыву в парк. Вверху виднелись старинные укрепления. На фундаменте из ракушечника, размытого дождями, возвышались три полукруглые арки. Дальше шла стена, оканчивавшаяся круглой башней. А справа, вдоль обрыва, кое-где прорезанного глубокими балками, среди бурых оползней, лепились старые домики. Во время бомбежки рушились большие здания города, почти все постройки порта превратились в горы щебня, а эти домишки, которые, казалось бы, мог снести свежий ветер, уцелели.

— Вот он, наш плот, — радостно закричал Витя, указывая на почти разобранный старый дощатый забор, окружавший один из таких домиков. — Эти доски специально для нас оставили.

— А как мы гвозди вытащим из досок? — откликнулся Миша.

— Молоток добудем на берегу, булыжников много, — сказала Оля.

— Готовьтесь к атаке, — скомандовал Витя, — спрячемся в бурьяне и незаметно подползем к укреплениям противника. За мной, ребята! Хватайте военные трофеи и не попадайтесь на глаза дворнику!

Глава четвертая

Плот сооружали в очень удобном месте: на плоских, гладких камнях, которые зовут массивами и которыми укреплен за портом Ланжерон. В порт не стоило тащить трофеи, лучше принести туда готовый плот, а то начнутся расспросы, где взяли доски, зачем взяли.

Дело подходило к концу. Оля и Витя заканчивали постройку, а Миша булыжником выравнивал старый ржавый гвоздь. Оказалось, что выравнять обычный гвоздь довольно сложно.

Сначала Миша сказал, что-делать плот он не умеет.

— И вообще его трудно сбить из таких досок, — заключил он, — раз нет инструмента — молотка и щипцов.

— Не щипцов, а клешей, — поправил его Витя.

— Ну, все равно, клещей, — согласился Миша.

— Просто удивительно, Мишка, как ты на свете живешь. Ты же мальчишка — и такой неженка, — проговорила Оля.

— Вовсе я не неженка и не хуже тебя могу все делать, — ответил он и, взяв булыжник, тоже принялся за работу.

Однако гвоздь, который Витя загонял в доску одним ударом, в руках Миши почему-то гнулся и лез в дерево не острием, а шляпкой.

Миша суетился, выхватывал из-под рук то нож, то гвозди и тут же забывал, куда их положил.

— Не вертелся бы ты под руками, — с досадой заметил Витя. И тогда Оле пришло на ум засадить Мишу за выравнивание гвоздей. Тот пренебрежительно бросил, что это «пустяшное дело». Но у него два удара приходились по руке и только третий по гвоздю. Миша дул на ушибленное место, совал палец в рот и снова брался за булыжник.

Все меньше он походил на беленького, чистенького мальчика, который вчера так неуверенно топтался у двери во время первой встречи с Олей. Лицо его разрумянилось от солнца. Бледные руки и колени порозовели. Волосы растрепал ветер. Во время операции по добыванию досок изрядно досталось его костюму. Газетная треуголка помялась, а удирая от дворняжки, он зацепился за доску и порвал трусы. С помощью кусочка проволоки Оля их кое-как починила. Рубашку, которая прикрывала спину, Миша так извозил в бурьяне, что она стала желто-зеленой. Царапина на лбу была получена во время отступления от разъяренной дворняжки. Однако на свою участь Миша не жаловался — плот получался хороший. В двух местах он был скреплён поперечными досками, посередине перевязан тонкими лентами ремня. Ремень пожертвовал Витя, изрезав его на узкие, прочные полоски.

Раза четыре благополучно ударив по гвоздю, Миша решил, что стал уже отличным мастером и, широко размахнувшись, так, чтобы всем была видна его удаль, он в пятый раз хватил, конечно, по пальцу. Засунув его в рот, он скривился, едва сдерживаясь, чтоб не заплакать.

— Что ж мы все время работаем, работаем, а когда есть будем? — с досадой спросил он.

Вдали показалась белая тележка мороженщика, которую Миша сразу заметил.

— У нас нет денег, — ответила Оля. Теперь, когда брат напомнил о еде, и она почувствовала голод.

Витя молча полез в карман и, обшарив один, потом другой, вытащил деньги.

— Хлеба бы купить свеженького, — сказала Оля.

Но Миша считал, что от хлеба пользы мало. Совсем другое дело мороженое. У них будет чудесный обед. Оно и полезное, и жажду утоляет, и даже после одной порции весь вечер потом есть не хочется. Миша почему-то забыл, что дома ему разрешали есть мороженое только после обеда. Этим и объяснялось, почему ему «весь вечер есть не хотелось». Тем не менее, Мише удалось довольно быстро убедить и сестру и Витю в своей правоте.

Через минуту он уже мчался к белой тележке. Денег хватило только на две порции. Кисло-сладкая кашица ядовитого цвета, в которой попадались кусочки льда и соли, была поделена на три части и сейчас же съедена. Только малиновые усы на верхней губе у Миши, усердно вылизавшего картонный стаканчик, остались воспоминанием о съеденном «обеде».

Как ни странно, но Мише пришлось признать, что мороженое не очень сытная еда. Все трое почувствовали еще больший голод. Тогда Витя принес мидии, которых и камнях было великое множество, и они с Олей принялись их уничтожать. Миша сначала с отвращением смотрел, как они открывали створки, сложенные словно две маленькие ладошки. Снаружи они были черные, внутри — голубовато-серые.

— Давайте и мне этих улиток, — сказал он, потому что в желудке у пего нестерпимо сосало. Миша ел, кривился, но все же ел. Мидии на некоторое время обманули голод, и ребята принялись за работу.

Наконец плот был готов.

— Ну, что ж, начнем испытания? — торжественно сказал Витя.

Подняв плот на плечи, они отнесли его на воду. Испытания проводились на глубоком месте, поэтому Миша, на всякий случай, участия в них не принимал. Плот хорошо выдерживал одного человека, при двойной нагрузке он, однако, погружался в воду и норовил выскользнуть из-под мореходов.

— Ну, Миша, иди ложись на плот, — сказал Витя, не подозревая, что тому совсем не так просто «пройти» через глубокое место.

Оля подогнала плот к массивам и, грозно глядя на Мишу, велела ему садиться. У того дрожали колени, но ослушаться и возражать он не смел. Не только руками, но и пальцами ног он уцепился за доски. Оля и Витя плыли рядом, подталкивая плот и управляя нм.

Путешествие длилось довольно долго и прошло без всяких приключений.

Ребята высадились на Австрийском пляже и затем, подняв плот на плечи, понесли его через мол.

— Стойте! — скомандовал Витя, — как мы в развалку без света полезем? Надо бы в том ларьке свечу раздобыть.

— Там Хорёк, без денег не даст, — сказала Оля.

— Ну, вы тут постойте, а я у него огарок попрошу. Скажу, что… В общем найду, что сказать. — Витя убежал.

Оля и Миша издали наблюдали, как он, стоя возле зеленой будки, что-то говорил, указывая на порт и на небо. Потом прижал обе руки к. груди и затряс головой.

Вернулся Витя с огарком. Спички тоже оказались у него в кармане.

— Просто удивительно, как он тебе дал? Скряга такой этот Хорёк! — проговорила Оля:

— Я обещал ему будку радиофицировать.

— И он поверил? — удивленно спросила Оля.

— А это нетрудно, — неопределенно ответил Витя, и они продолжали путь, не вспоминая больше о Хорьке.

Хотя Оля приблизительно знала, в каком месте находится вход под разрушенный холодильник, но разыскать его было нелегко. Наконец, ребята обнаружили над самой водой полукруглое отверстие.

Долго судили-рядили, кто поплывет первым, кто вторым. Всех троих плот не выдерживал. Миша не хотел один оставаться в пещере, пока Витя вернется за Олей. Оля боялась отпустить с Витей Мишу, потому что, хотя «все люди от рождения и умеют плавать», в темной пещере Миша мог об этом забыть.

Наконец, решили — первый рейс совершают Оля и Миша. Витя остается ждать, пока она вернется за ним.

Распластавшись на плоту, Миша крепко ухватился за края. Оля улеглась также. Плот под ее тяжестью наклонился, и Миша готов был зубами вцепиться в доски, так ему не хотелось свалиться с плота в тёмной пещере, в которую они вползали.

Прижав голову к плоту, Оля потихоньку гребла руками. Острые щербатые железобетонные своды, нависая над пловцами, становились все теснее, воздух все холоднее, как будто они спускались в погреб. Вода черная, неподвижная, вокруг тихо и темно. Только по редким всплескам Олиных рук Миша догадывался, что они плывут.

— И зачем тебе этот Славка понадобился! — зашептал Миша и сам испугался своего голоса, незнакомого, глухого. Вдруг кто-то схватил его за плечо. «Утопленник», — почему-то решил он и вскрикнул:

— Оля! Назад! Скорей назад!

— Замолчи!

— Тут кто-то есть! Тут кто-то есть! — скороговоркой зашептал он.

— Тебе кажется.

— С меня рубашку стаскивают! — истошно завопил Миша и сделал резкое движение, от которого чуть не свалился вместе с Олей с плота.

— Да успокойся ты. Кто с тебя тянет рубаху? — шепотом спросила Оля. Ей самой стало страшно. Она чувствовала, что и впрямь кто-то держит и Мишу и плот. Плот не двигался.

— Не знаю, кто держит, — прошептал Миша.

Оля провела рукой по спине, потом по плечам Миши. Кто же его держит?…

— Эй, трусишка, это прут, — громко рассмеялась она.

Стальной изогнутый прут зацепил Мишину рубаху, и этот же прут мешал двигаться плоту.

— Надо было взять нам у Витьки свечу и спички, ты об этом не подумала, — укоризненно сказал он, когда они двинулись дальше.

— Я тебе не бабушка, чтоб за тебя думать. Сам приучайся думать. Если б и взяли спички, мне их положить некуда, считай, они давно бы промокли. Ой!

Они едва удержали равновесие, потому что плот ударился о что-то твердое. Мокрая, холодная, покрытая скользкой морской травой стена поднималась вверх. Придерживаясь за нее, они двигались дальше, отыскивая место, где можно было бы высадиться. Не мог же наврать Кешка Быстров. Он о себе все рассказал, и потом Оля помогла ему спрятаться на судне, которое шло в Ростов. Кеша Быстров отправился туда к своей тетке-врачу, вернувшейся с фронта.

Внезапно стена кончилась, и плот пристал к пологому камню. Ребята осторожно выбрались на него. Дальше Оля нащупала узкий коридор. Теперь сомнений не было — они у входа, о котором говорил Кешка Быстров.

— Ты подожди тут, пока я вернусь с Витей, — сказала Оля.

— Подождать… Тут так… холодно. — Миша, помня уговор с Олей, не сказал — страшно.

— Ничего, я скоро вернусь! — Оля оттолкнула плот.

Оставшись один, Миша сел спиной к коридору, чтобы сразу видеть, когда появится Оля. От морской травы пахло йодом и солью. Мише казалось, что трава шевелится. Наверное, здесь жили крабы. Сидя на корточках, он весь сжался, стараясь занять поменьше места. А вдруг, когда те двое усядутся, плот не выдержит и поломается? Что тогда? Навсегда здесь остаться? Или вдруг появится Славка или другие мальчишки и утащат его… Потом припомнилась утренняя охота на спрута. Там спрут оказался медузой, а здесь живет настоящий! Он, Миша, сам читал — они любят сидеть в камнях по таким вот темным местам. Много Оля знает: «Не водятся в Черном море!» А этот взял да и завелся! Сидит сейчас, выжидает минутку, чтоб схватить… Миша отодвинулся от воды, но не очень далеко. Кто его знает, что там позади, в этих погребах… И еще змеи могут быть. До чего ж плохо сидеть в темноте под землей, да еще в незнакомом месте. И зачем он не послушался бабушки, почему не остался около дома?! И во всем виновата эта противная Олька, сама как мальчишка. Да что там, хуже мальчишки! Утром чуть-чуть не утопила, теперь бросила рядом со спрутами… Сколько всего пришлось перетерпеть за один только день! Мало ли что она ещё надумает. Вот возьмёт и убежит с Витькой в кино, а его оставит…

Вдруг стало совсем темно, померк даже тот слабый свет, который падал из входа. Потом опять посветлело. Это плот вошел в пещеру.

— Ура! — закричал Миша и вскочил, позабыв о своих страхах. Он уже не жалел, что отправился с Олей искать шлюпку. Нет, все это так интересно…

— Миша, ну-ка подай еще голос, — закричал Витя. — На голос легче править, а то со света ничего не разобрать.

— Сюда, влево поверните! Справа от вас тот железный прутище из воды торчит, — радостно командовал Миша. — Теперь хорошо! Ну, еще немного. — Он протянул руку и помог причалить.

Зажгли свечу. Плот вытащили на камень и поставили ребром.

Впереди был узкий коридор, но Мише очень не хотелось в него входить. Первым он, конечно, не пойдет, но и последним идти не стоит, вдруг сзади нападет кто-нибудь? Миша занял место между сестрой и Витей.

Прежде чем двинуться в глубь коридора, Витя сказал:

— В книжках всегда пишется, что, когда люди идут по таким темным и незнакомым местам, они обязательно должны заблудиться…

— Мало ли какие есть книжки. Зачем ты все это рассказываешь? Зачем в темноте еще пугать друг друга? — проговорил Миша.

— Рассказываю потому, что в этих книжках путешественники непременно теряли завтраки и спички, гасла свеча, и они почти, что умирали голодной смертью, — пояснил Витя.

Оля рассмеялась и сказала, что с ними этого не случится, у них нет завтрака, а спички надо на всякий случай разделить между ней и Витей. Каждому дать терку. Свечку пусть несет Миша. Кроме того, она берётся делать на стене отметки, тогда уж никто не заблудится.

— Как жаль, что мы не пообедали и ничего не взяли с собой поесть, — вдруг сказал Миша. — Я, так и быть, сейчас даже съел бы этот противный гоголь-моголь.

— Хватит разговоров. Пошли! — скомандовал Витя. Коридор, по которому они двигались, привёл их к спадавшим вниз ступеням. Дальше он становился поуже, а еще шагов через двадцать разветвлялся. Один, более широкий, проход уходил влево, другой поворачивал вправо. Ребята остановились, обсуждая, куда идти. Миша предложил повернуть влево — все-таки лучше идти широким коридором. Но Витя опустил свечу, осмотрел землю и в одном и в другом коридоре.

— Пойдем вправо, по узкому, — сказал он поднимаясь. — Видите, влево никто не ходил. Вон камень лежит, его бы столкнули с дороги. Значит, там ход завален.

Они снова двинулись вперед, но через некоторое время Миша сказал:

— Я хочу, есть и потому не могу идти. И пить я тоже хочу.

— Мы хотим не меньше тебя, — ответила Оля и пошла быстрее.

Вдруг они наткнулись на гладкую стену. Коридор резко сворачивал и образовывал глубокую нишу. В нише стоял сложенный из ракушечника стол, рядом — ворох морской травы, прикрытый камышовой циновкой. На столе, покрытом газетой, рядом со сломанной алюминиевой ложкой, стояли консервная банка с ручкой из проволоки и бутыль с водой. Оля с удивлением заметила на другом камне мыло и мочалку. Очевидно, хозяин «квартиры» был человек аккуратный и чистоплотный.

На стене был прибит большой красочный плакат — матрос морской пехоты, увешанный гранатами, подрывает кирпичную стену, за которой притаились гитлеровцы. Под ним, очевидно, гвоздем было нацарапано печатными буквами: «Вот это чиловек».

Вдруг помещение осветилось. Из бокового входа появился мальчик лет шестнадцати с чёрными курчавыми волосами. Он был одет в хорошие синие брюки и кремовую шелковую рубаху. В руках мальчик держал небольшую керосиновую лампу.

Он вплотную подошел к Вите и резко сказал:

— Какого черта вы явились сюда?

— А вежливей ты разговаривать не умеешь? — насмешливо спросил Витя.

— Вам приглашения на дом я не посылал. Чего вы сюда явились?

— А кто ты такой? — спросил Витя.

— Это и есть Слава! — сказала Оля и подошла ближе.

— Чего ты их сюда привела? — обратился к ней Слава.

— Дело есть, — ответила она.

Миша увидел, что встреча протекает более или менее мирно, уселся на ящик, служивший, очевидно, стулом, и прислонился к стене. Он устал. Ныли колени, руки, обожженные солнцем, болели. К горлу от голода подступала тошнота.

— Какое дело? — подозрительно спросил Слава и поставил лампу на стол.

Оля ответила: у них пропала шлюпка. Они не думают, что ее взял Слава или его друзья, и просят помочь разыскать «Чайку».

Слава небрежно поправил ворот рубахи так, чтобы Оля увидела под пей край полосатого матросского тельника, и проговорил:

— А мне кажется, что вас прислали разузнать, как я тут живу. Так вот, запомните, если только кто-нибудь из вас хоть слово скажет… пусть его ищут на дне моря! — Широкие брови Славы сдвинулись, левая точно сломалась посередине, а над правой прорезалась гневная морщинка.

Миша почувствовал, что волосы у него стали мокрые и руки, которыми он ухватился за края ящика, тоже.

— Брось, Славка, — сказал Витя. — Очень нужно нам о тебе болтать.

— Слушай, Славка, — заговорила Оля. — Мы пришли к тебе поговорить, а ты как мальчишка, Я всех таких, как ты, ребят знаю. Они у нас ничего не тащат. Правда, одни новый сюда приехал, может, он порядков не знает…

— Это ты про Сеньку, в клетчатой рубахе? — спросил Слава.

— Да, про него, — подтвердил Витя. — Но он никогда бы не украл шлюпку у Оли. Я за него ручаюсь.

Слава, чуть наклонив голову к левому плечу, внимательно посмотрел на Олю. Ему понравилось, что ни Оля, ни Витя не обратили внимания на его угрозы и разговаривали с ним, как с равным. А ведь когда тебя твои сверстники боятся — это обидно. Боятся не потому, что ты сильнее их, а потому, что ты бездомный, чужой им и страшный, потому, что ждут от тебя всяких пакостей. И тогда обида переходит в злобу… Ах, так, ну получайте же! Этим чистюлям всегда можно отплатить за их презрение и боязнь.

— Послушай, Слава, спроси у ребят. Может, они знают, кто украл «Чайку»? — попросила Оля.

— Хорошо. А если они знают, а вы из милиции? спросил Слава. В нем опять проснулась подозрительность.

— Вон наш главный милиционер, — Витя указал на Мишу. Тот устав от страхов и приключений, прислонившись к стене, задремал на ящике из-под консервов.

Слава усмехнулся.

В эту минуту вбежал Сенька, тот самый, который утром вздумал курить возле хлопка и за которого ручался Витя.

— Так и есть, они! — проговорил он. — О, и морская блоха здесь. Эй, блоха, вставай, приехали!

Миша поднялся, потягиваясь и зевая. Протирая глаза, он недовольно скривился и сквозь зевоту сказал:

— Ночь еще, а они будят!

Засмеялся даже важный Слава.

— Ну что, узнали, где «Чайка»? — спросил Миша с таким видом, точно ничего необычного в его пробуждении не было.

— Вы не там ищите, — сказал Сенька, обращаясь к Оле.

— Почему? — спросил Миша. Но Сенька ответил не ему, а Славе.

— Ребята не стали бы красть. Дед у них толковый, а она, — показал он пальцем на Олю, — мне ребята говорили, она помогла Кешке Быстрову до Ростова добраться.

— Правда? — строго спросил Слава, обращаясь к Оле.

Опа кивнула.

— Почему ты раньше про Кешку не сказала? — спросил он.

— А при чем тут это?

— Да так, — уклончиво проговорил Слава. — Я прикажу своим на животе облазить весь берег, узнать, куда пропала шлюпка. Только подробно объясни, как она выглядит.

— я объясню. А если найдете, бегите прямо к нам на маяк, — обрадованно сказала Оля.

— Дали бы мне хоть капельку поесть и попить, — вдруг сказал Миша таким недовольным, обиженным тоном, точно его пригласили обедать и не зовут к столу.

— Ты, морская блоха, думаешь, что у нас здесь свой ресторан? — смеясь спросил Сенька.

— Ничего я не думаю, но если б ты пришел ко мне в гости и сказал, что хочешь кушать, я бы уж что-нибудь нашел, и если я морская блоха, то ты просто пудель, — ответил Миша.

Все рассмеялись. Сенька своей нечесанной пышной шевелюрой действительно напоминал пуделя. Но он только пожал плечами.

Слава отошел в угол, долго там что-то искал, возвратившись, протянул Мише два кубика сухого какао. Он сказал, что они только чуть-чуть подмочены соленой водой. Но Миша этого даже не заметил и заявил, что никогда вкуснее ничего не ел. Видимо, грузчики уронили ящик в море, а ребята вытащили, а может быть, Слава просто доставил какао морским путем через пещеру и подмочил по дороге.

— Слушай, этот маячник, с седыми усами, твой отец? — спросил Слава, отводя Олю в сторону.

— Нет, мой дед.

— А твой отец плавает?

— Мой отец плавал… — тихо ответила Оля.

Слава больше ничего не спросил. Он, нахмурившись, смотрел в землю, потом снова поднял глаза на Олю и проговорил:

— Если тебя кто-нибудь обидит, знай, Славка сотрет того в порошок.

Оля с недоумением заметила:

— Что это тебе вдруг пришло в голову?

— Не вдруг, а потому, что я очень уважаю моряков… Очень… и долг у меня есть перед ними. Большой долг. А твой отец был моряком. Насчет шлюпки ты не беспокойся, в лепешку разобьемся, а найдем ее.

Теперь он говорил совсем иначе, чем вначале, и лицо стало другим. Разгладилась морщинка на лбу, расправились широкие, крылатые брови, а серые, светлые глаза казались еще больше, оттенённые такими же, как брови, густыми и черными ресницами.

— Уважаешь моряков?! Так зачем же ты здесь сидишь? Разве ты не знаешь, что у нас на Сабанеевой мосту открывается школа юнг? — сказала Оля.

— При чем тут школа юнг? — Глаза Славы опять потемнели и опять появилась морщинка на лбу. Он хорошо знал «при чем тут школа юнг».

— Там можно выучиться на рулевого, на моториста или радиста…

— Не хочу учиться. Все! — кратко закончил разговор Слава.

— Ребята в рейс пойдут на «Веге». У нее при галфвинде[7] знаешь какая скорость, — как ни в чем не бывало продолжала Оля.

— Парус у нее на гроте, как решето. Латка на латке, остальное — дыры. — сказал Слава. — А вообще, я тебе уже раз сказал: не желаю учиться.

— Всю жизнь вот так будешь скитаться? — рассердившись, проговорила Оля.

— А тебе что такое?! Я люблю жизнь свободную. Терпеть не могу, когда мне мозги полощут. И ты меня не уговаривай.

— Кому ты нужен, чтоб тебя уговаривать?! Дурак ты, — проговорила Оля. Но Слава сделал вид, что не расслышал последних слов. — Сиди здесь и живи, как краб в камнях, если это тебе нравится. Я с тобой просто… — Оля хотела отойти от него к своим ребятам, котовые уже с нетерпением поглядывали в ее сторону, но Слава остановил ее.

— Ну, ладно. Правильно, что ты говорила об этом, только мне не подходит.

— И не надо… А насчет «Чайки»… — Оля не договорила.

В пещеру вбежал измазанный не то копотью, не то дегтем мальчишка. в старых не по росту брюках, подвернутых и подвязанных тесемкой. Увидев ребят, он в нерешительности остановился, а потом положил перед Славой старую дамскую сумочку.

— Вот добыл, — сказал он я гордо выпрямился. Слава открыл сумку и, презрительно скривившись, заметил:

— Не густо, Котька, — тридцать два рубля!

Оля покраснела и украдкой взглянула на Мишу, но того, видимо, вся эта сцена ничуть не смутила, он с интересом наблюдал, как Слава достает из сумки пожелтевшие подклеенные кое-где папиросной бумагой старые газетные вырезки и небрежно бросает их на пол.

— Чего ты замолчала? — вызывающе спросил Слава, обращаясь к Оле. — Жрать мы что-нибудь должны?»

Вдруг из старых вырезок выпала фотография — обычный туманный любительский снимок. Оля наклонилась и подняла его. С фотографии сурово смотрел матрос в заломленной бескозырке. На обратной стороне была надпись: «Дорогая мамаша, мы, друзья Гриши, посылаем вам сыновний привет и снимок, который у нас сохранился. Ваш сын, Гриша, был хорошим товарищем и смелым матросом. Август 1943 года».

Витя через плечо Оли тоже прочел надпись и, опустившись на колени, стал бережно собирать вырезки из старых газет.

— Прочти, — очень тихо сказала Оля и, протянув Ставе фотографию, отошла.

Става хмурясь смотрел з открытое и строгое лицо матроса.

— Дай сюда карточку, — резко сказал Витя. Поднялся с земли и, вырвав у Славы фотографию, сунул ее вместе с вырезками за пазуху.

— Отдай фотографию, — хмуро произнес Става.

— Не дам в твои грязные лапы! Не дам!

— Да что ты на него смотришь? — сказал чумазый Котька. — Давай-ка мы его сейчас распотрошим.

В эту минуту к ним подошла Оля.

— Убирайся, — сквозь зубы процедил Става Котьке.

— Скажи, чтоб он нас отсюда вывел, — проговорила Оля, ни на кого не глядя. — Самым коротким путем пусть выведет…

— Так как же с вашей «Чайкой»? — чересчур беспечно спросил Става.

— Миша, идем! Скажи, чтоб нас отсюда вывели, — попрежнему не глядя на Славу, потребовала Оля.

— Ишь ты, какая… слюнявая, — презрительно пробормотал Слава.

— Долг у тебя перед моряками!.. Ну и продолжай, дальше выполняй этот долг, — тихо сказала Оля.

Слава отвернулся и велел Котьке показать ребятам выход из холодильника.

Глава пятая

Когда Витя вошел в комнату, Николай Степанович был уже дома и, видимо, только что вымылся, потому что его светлые волосы были влажны. Он сидел у стола и кормил годовалую Любашу супом, придерживая ее одной рукой за спинку. Любаша казалась игрушечной в этой большой руке.

— Набегался, — добродушно проговорил отец, опуская ложку в тарелку. Ложка тоже казалась чересчур маленькой для его руки.

— А мама где?

— Ушла с Малышом в очередь за манкой. Суп горячий, садись кушать.

Витя вымыл руки, налил себе супу и сел за стол.

— Бегаешь много, а матери не помогаешь, — сказал отец. — Ну-ка, Любаша, давай съедим супчик раньше Вити.

— Виха, — радостно отозвалась Любаша и громко засмеялась, потому что брат скорчил ей гримасу.

— Я, батя, утром пол помыл, на базар сходил и кастрюлю запаял, — сказал он.

— Ну, тогда молодец. Так, где ж ты гонял целый день?

Витя принялся рассказывать о пропаже «Чайки» и о посещении холодильника.

— Безобразие! Ты говоришь, они все еще там? — спросил Николай Степанович, когда сын заговорил о своем знакомстве со Славой.

— Да, двое или трое, только ты ничего не делай такого, а то выйдет, что я их выдал.

— Успокойся. Никого ты не выдал. Об этих ребятах всем известно. Надо их к делу пристроить. А холодильник со дня на день разбирать начнем и строить новый, тогда и прятаться им негде будет.

Некоторое время молчали и отец н сын. Любаша доела суп и сползла с колен отца.

— Ну, что еще? Видно, натворил что-нибудь, по носу твоему заметно, — проговорил Николай Степанович и, нагнувшись к дочке, усадил ее вместе с куклой в кроватку.

Витя провел рукой по носу, точно тот действительно мог его выдать, и сказал:

— Дай мне, батя, тридцать два рубля.

— С ума ты, что ли, сошел! Может быть, мне всю получку на твои изобретения отдать? Опять кристалл нужен?

— Нет. Кристалл я сам из серы сделаю. И серу знаю, где достать. Мне на другое.

— На что другое?

Вите почему-то было неудобно говорить про дамскую сумочку и о том, что он хочет разыскать мать погибшего матроса.

— Ну, просто дай мне тридцать два рубля. Мне очень, очень нужно. Честное слово, очень нужно, — проговорил он.

Николай Степанович помолчал. Потом полез в карман и отсчитал тридцать два рубля.

— У меня, Витя, деньги отложены на пальтишко Малышу. Но раз ты дал честное слово, значит, и тебе они очень нужны. Бери.

Витя, поколебавшись, спросил:

— А ты как?

— Ты и меня не спрашивай, раз мне ничего не говоришь…

— Ну, хорошо, батя, я скажу.

Витя рассказал, как чумазый мальчишка принес сумочку и, вынув из кармана вырезки и фотографию, положил перед отцом.

Николай Степанович взглянул на карточку, грустно улыбнулся и вздохнул:

— Григорий Крапивницкий! Моторист с «МО-12», в бою погиб…

Витя знал, что «МО» или морские охотники, маленькие кораблики — ходили освобождать Новороссийск в сорок третьем году. Каждый, кто шел в десант, был героем. Не многие остались в живых после тех операций. Он тихо спросил:

— Значит, ты знал его, батя?

— Знал. Он сменил меня на «МО-12».

— А ты?

— Меня перевели на тральщик. Надо было фарватер от мин чистить.

Отец сказал это просто. А Витя помнил, какая становилась мама, когда отец уходил тралить мины. Она вздрагивала при каждом стуке, со страхом смотрела на каждого моряка, входившего в дом — вдруг он принес ей страшную весть.

— Вот, батя, еще вырезки были в той сумочке.

Николай Степанович разгладил листки и с улыбкой сказал:

— Наша дивизионная газета… Так вот, Витя, я сам пойду к матери Гриши Крапивницкого. И сделаю все, как нужно. Согласен?

— Согласен.

Витя подумал, что ему трудно было бы объяснить незнакомой женщине, как к нему попали документы. Она бы еще подумала — они с Котькой заодно…

— Ну, а про друзей твоих новых из холодильника я тебе вот что скажу. Один из них курчавый…

— Славка, — подсказал Витя.

— Да, кажется, Слава. О нем и еще о дружке его разговор сегодня в парткоме был.

— Какой, батя?

— Мать Славы гитлеровцы в Германию увезли… Определили его после войны в детдом, а он сбежал. И чего бегает, в толк не возьму?

— Привык один жить, наверное, потому и бегает.

— Кто его знает… К делу, к делу хлопца пристроить надо. Вы бы с ним поговорили по-серьезному.

— Хорошо, батя.

Николай Степанович поднялся из-за стола и подошел к Любашиной кроватке.

— Пойдешь гулять с папой, Любаша? — уже весело спросил он.

Любаша залопотала что-то на своем языке и потянулась к отцу.

Обняв отца одной рукой за шею, она пальчиком показала на дверь.

— Ну, идем, идем, Любаша! Если ты, Витя, пойдешь куда-нибудь, ключ под половичок положи, — сказал Николай Степанович и вышел.

Вот и хорошо, что батя все уладит с сумочкой, а он, Витя, пока успеет сбегать на вокзал. Вдруг завтра нагрянут Оля и Миша, а кристаллика в приемнике все еще нет. Надо поспешить на вокзал и достать серы.

Витя быстро дошел до самого Куликова поля, но, свернув в переулок, который петлял возле каменной стены, ограждавшей железнодорожный путь, пошел медленнее. В этом квартале было много разрушенных зданий и попадались иногда замечательные вещи — проволока, всевозможные детали, которые могли впоследствии пригодиться. Переулок кончался большим пустырем. Когда-то здесь были мастерские, и сейчас еще можно было среди камней найти болты, шайбы, детали станков. Тут была одна из лучших по своему богатству «развалок» города.

Вчера мать заговорила о таких вот развалинах. Она сказала, что в них один мальчик нашел совершенно целую бабку от станка и рядом была мина, которая взорвалась. Витя спросил — где она, эта развалка, но мать не говорила где, а больше напирала на то, что мальчику оторвало ногу. Конечно, когда лазишь по таким местам, то некоторая опасность есть, просто так ничего не делается. Так мать и не сказала, где же та хорошая развалка.

Но сегодня Витя не задержался на пустыре, во-первых, потому, что было уже довольно темно, а, во-вторых, надо, наконец, добыть серу.

Мальчишки говорили, что возле мойки, около тех барабанов, из которых подают воду в железнодорожный состав, есть место, куда ставят потом вагоны. Там в них кладут серу и зажигают, чтобы серным дымом убить всяких насекомых. Если только мальчишки не врут, то добыть серу не так уж трудно.

Через стену перемахнуть недолго. Только бы никто не заметил. Прежде чем спрыгнуть со стены, Витя оглянулся. Поблизости никого. Вот они и барабаны для мойки. Где-то поблизости должно быть то место, о котором говорили мальчишки.

Витя пробрался вперед под стеной, внимательно оглядываясь по сторонам. Кажется, здесь, — решил он, увидев несколько вагонов, стоявших без паровоза на путях. Он уже хотел было к ним приблизиться, но в эту минуту из последнего вагона вышли две странные женщины. Головы их были приплюснуты с боков и походили на огурец. Когда они направились к следующему вагону, Витя разглядел хоботы, свисавшие с их лиц, и догадался, что женщины работают в противогазах. Когда они скрылись, Витя взобрался на подножку вагона и рывком открыл дверь. Удушливый газ ударил ему в нос, и он, закашлявшись, выскочил вон.

Во второй раз он набрал побольше воздуха в легкие и ринулся в синеватую темень вагона. В проходе между полками красноватым пламенем горела сера. Витя добежал до плошки и готов был выхватить кусочек, не почувствовал, что опять вдохнет ядовитый газ, и вернулся. В третий раз он добежал до плошки, зацепил большим гвоздем кусочек серы, потушил его и бросился бежать. Схватившись за ручку, он попытался открыть дверь, но она не поддавалась. А вдруг ее заперли женщины в противогазах? От этой мысли у Вити дрогнули колени. Он задохнется здесь. Утром его найдут мертвым. Успеет ли он опустить оконную раму до того, как отравится газом? Но надо спокойно еще раз попробовать открыть дверь. Только не дышать… Не дышать… Витя надавил ручку — и вдруг в лицо ему пахнул свежий воздух. Дверь открылась. Витя захлопнул ее за собой, подбежал к каменной стене и повалился в бурьян. Ничего не было слаще горьковатого запаха травы! Витя обхватил руками стебельки полыни и прижал их к лицу. Они были влажные, бархатистые и живые.

Он пролежал довольно долго. Потом сел, осмотрел кусок серы и остался доволен. Добычу он сунул в карман, набитый самыми необходимыми предметами. Витя ощупал их. Все на месте. Карман цел. Ничего не потеряно.

Шайбы, болтики, клеммы, кусочки олова и дерева — все это впоследствии пригодится. Вот, например, гвоздь. Для непосвященного человека это обычный ржавый гвоздь, а ведь это будущая отвертка. Если где-нибудь встретится карборунд — точильный камень, гвоздь только чуть-чуть заточить с боков, и готова маленькая удобная отвертка для двух-трехмиллиметровых шурупчиков. Или вот из этого куска дерева получится отличная колодочка под розетку для радио. Теперь ко всем этим богатствам прибавилась еще и сера!

Ну, что ж, пора идти домой. Витя поднял голову и вдруг увидел неподалеку от себя Славу. Что он здесь делает? Не за серой же сюда явился!

Слава шел медленно по пыльному высокому бурьяну, росшему вдоль забора. Голова его была опущена, и совсем он не походил на того дерзкого Славку из холодильника. Потом он остановился вполоборота к Вите и стал смотреть вдаль, куда убегали синеватые в сумерках рельсы. Загудел паровоз. Слава весь напрягся, шагнул ближе к полотну и снова замер. Паровоз, пыхтя и отдуваясь, приближался. За ним тянулся хвост закрытых товарных вагонов. Слава медленно повернулся и понуро пошел дальше.

— Слава! — окликнул его Витя.

Он вздрогнул, оглянулся. Увидев Витю, он засунул руки в карманы, поднял голову, лицо его приняло то же пренебрежительное выражение, с каким он встретил их в холодильнике.

— Чего тебе? — спросил он небрежно.

— Что ты здесь делаешь?

— Отчитываться мне перед тобою, что ли? — вызывающе проговорил Слава. — Мне, например, все равно, зачем ты здесь.

— Я просто так спросил, — миролюбиво сказал Витя. Слава не ответил и пошел дальше.

Витя вскочил с травы и пошел рядом с ним.

— Давай поговорим, — предложил он.

— Отцепись ты от меня! Чего прилип? Не о чем нам с тобой разговаривать. Иди себе домой к маме с папой.

— Ну, подожди! Я хотел…

— А я хочу, чтобы ты отвязался, понял? А то я тебе как врежу, сразу поймешь.

Слава резко повернулся и пошел прочь. Витя пожал плечами. Чего он такой злой? Злой и непонятный. Ну и ладно! Пусть сидит в своем холодильнике, если ему так нравится. У него, Вити, своих дел по горло. Надо завтра же утром начать делать кристалл. Ощупав в кармане серу, Витя радостно улыбнулся и побежал домой.

Глава шестая

Миша и Оля подходили к дому. В порту кое-где зажигались фонари. По дороге они встречали людей с чемоданами и букетами гортензий. Голубые и розовые цветы, напоминавшие издали шары, привозили с Кавказа. Значит, пришел теплоход и время около восьми. Когда Миша об этом услышал, настроение его заметно испортилось. До сих пор он старался не думать о близкой встрече с бабушкой, ио теперь представил себе, что его ждет. Его верхняя губа слегка оттопырилась, прикрыла нижнюю, и лицо стало таким обиженным, точно он уже выслушивал упреки бабушки. Несмотря на усталость, он невольно прибавил шагу, а поворачивая через переезд к молу, вздохнул глубоко, взахлеб.

— Чего ты? Неужели так боишься? — спросила Оля.

— Боюсь, а ты разве не боишься, что дед будет ругать?

— За что же ругать, мы ведь «Чайку» искали.

— Не за «Чайку», а за то, что поздно пришли.

— Так мы ведь не нарочно… Деда знает, я всегда стараюсь успеть и вовремя покормить его ужином или обедом. А раз опоздала, значит, не смогла прийти, когда надо.

— Бабушка вовсе не спрашивает: смог, не смог, она сердится, не разбираясь, и все, — с тоской сказал Миша.

Оля недоверчиво пожала плечами — можно ли, не разобрав, в чем дело, сердиться?

Вероника Александровна встретила их бледная и расстроенная. Она не кричала, она негромко говорила, что Миша возмутительно себя ведет, что только уличный мальчишка может себе позволить пропадать где-то целый день. Оглядев внука, у которого одежда изрядно пострадала во время путешествия (штанишки он предусмотрительно натянул на себя в сенях), она спросила, что все это значит? Чем больше сердилась Вероника Александровна, тем тише она говорила о «возмутительном поведении» Миши. Конечно, не его одного она имела в виду. Оля хорошо понимала, что речь шла и о ней.

В сенях послышались шаги. Вероника Александровна умолкла, думая, что это кто-то чужой. Вошел Иван Тимофеевич. Улыбнувшись, он проговорил:

— Ну, вот видите, Вероника Александровна, явились путешественники. Небось, проголодались? Узнала, Олёк, что-нибудь насчет «Чайки»?

— Мы у ребят были, которые в холодильнике живут. Они нам помогут искать, — ответила внучка.

— Как это в холодильнике? Что это за ребята? — не поняла бабушка.

— Просто ребята… беспризорные… — нехотя объяснил Миша.

Глаза Вероники Александровны стали круглыми и злыми. Она взяла Мишу за ухо и, посадив на скамью, спросила:

— Ты разговаривал с беспризорниками? Ты завел с ними дружбу?

Оля потупясь сидела рядом с братом. Если бы не он, лучше всего убежать сейчас к морю и не слышать всего этого… Вероника Александровна повернулась к Ивану Тимофеевичу и несколько громче обычного сказала:

— Вы совсем не следите, с кем она знакомится, с кем разговаривает.

— Оля взрослая девочка. Она во всем сама разберется, — доставая трубку и раскуривая ее, проговорил Иван Тимофеевич.

— Ну, вот и разобралась. Девочка, внучка знаменитого профессора, водит знакомство с ворами, бандитами!

— Какие же это бандиты, Вероника Александровна? Это наши ребята, потерявшие во время войны родителей. Они и не бегут отсюда никуда. Сидят в порту, точно здесь их дом.

— Но надо же что-то делать…

— Делаем, Вероника Александровна, делаем. Многих уже отправили в детские дома, а этих, что остались, в школу юнг возьмем.

— И все-таки не надо забывать, что Оля почти девушка, не надо забывать, из какой семьи была ее мать!..

— Но отец Оли был матрос, а дед ее тоже простой смотритель маяка, — заметил Иван Тимофеевич. Оля видела — он только кажется таким спокойным. Вот дернулась у него левая рука. Вероника Александровна тоже говорила спокойно, только голос был резкий, звенящий.

— Ах, оставьте. Тут нечем гордиться. Ваш сын мог выучиться, стать инженером. Но он не пожелал… Он ничего не дал моей дочери.

— Вы злая, совсем злая! — вдруг вскочив со скамьи, сказала Оля, с ненавистью посмотрела на Веронику Александровну и выбежала во двор.

Зачем, зачем дед позволил так говорить этой противной, чужой старухе, почему не выгнал ее вон?!

Оле тяжело было дышать, но не потому, что она быстро бежала. Может, это был гнев, а может, горькая обида.

Опа опустилась на высокие прохладные ступеньки и прислонилась горячим виском к замшелой стене. Было совсем тихо, только жилка на виске тревожно стучала.

Стучала в щербатый камень. Слышен был только слабый плеск. Это волна, убегая под причал, мягко шлепала по сваям… Тянул слабый ветерок, от которого точно соль на губах… Этот солоноватый ветерок всегда напоминает отца. У него и щеки и волосы всегда пахли морем. А губы были жесткие, как песок на берегу. Он всегда целовал ей щеку около виска, где была родинка. Осторожно так касался шершавыми губами, как будто боялся оцарапать. Когда отец брал ее на руки, казалось — он сильнее всех на свете. Грудь у него широкая и сильная, а глаза — как вода далеко от берега в тихий, безветренный день. Ни у кого не было такого отца. Он не задохнулся бы от крепкого ветра, не дрогнул бы от ударов волн. Им так хорошо было вместе, когда деда уходил на маяк. Она была уже совсем большая девочка, но ведь никто не видел, как отец заворачивал ее в одеяло, как маленькую, укачивал на коленях и пел смешные песни…

А когда он уходил в рейс, как страшно во время шторма билось море в камни волнолома. И тогда тревожно, призывно ревел маяк. Он всегда был верным другом, высокий, умный маяк, седой от пены и старости. И все-таки, когда отец бывал в море, над которым поднималась мокрая стена тумана, маяк мог бы громче реветь. Пусть сильнее, протяжнее кричит, чтобы далеко-далеко было слышно… Может, в порт возвращается отец…

Когда-то давно она спросила отца, почему у других девочек есть мама, а у нее нет. «У тебя тоже была мама… Самая лучшая, самая красивая и ласковая из всех мам…» Больше он ничего не сказал, и она не посмела спросить, чтобы он не стал грустным…

И вот приехала бабушка. Один день она здесь, а уже столько нехорошего наговорила, непонятного. Она не любит отца и деду, значит и ее, Олю, не любит. Ну, и не нужно! Пусть себе едет, только жаль, Мишку заберет у Он хороший, а жизнь у него никуда не годится. И что он только потом будет делать? Тоже профессором станет и тоже будет стыдиться, что ее папа матрос… Нет, нет, не должен Миша стать таким…

На рейде призывно загудел пароход. Ага, в порт захотел! Чужой ты, и сам боишься входить, лоцмана просишь. Сразу слышно, что голос твой незнакомый.

Самый красивый гудок у того, на котором плавал отец, у «Труженика моря». Низкий такой, басистый. Оля никогда бы ни с каким другим не спутала его спокойный уверенный бас.

Однажды она проснулась ночью. Это было в Поти, где они жили, пока врагов не прогнали из Одессы. Сердце билось радостно и так быстро, быстро… Папа вернулся из рейса! Но сразу вспомнила: рано еще, он придет только через две недели. Почему же так хорошо и радостно? И вдруг снова раздался знакомый гудок. Первый она услышала и узнала даже сквозь сон…

А теперь на «Труженике моря» седой капитан Игнатенко… С молодым лицом. Интересно, сколько ему лет. Барба Спира сказал: «тридцать уже стукнуло». Как много. Но все-таки в тридцать лет люди редко бывают седыми…

На «Товарище» ударили склянки. Там колокол блестящий, точно залотой. Кажется, звук дрожит, потому что бежит по воде, цепляясь за звонкую рябь… А ветерок крепчает. Уйдет в море «Товарищ» навстречу шторму, солнцу и океану… Навстречу неизвестному. Если б закрыть глаза и увидеть, что с ним случится в пути…

Она обязательно пойдет в рейс на судне, увидит новые острова, новые земли… Там растут удивительные деревья. А цветы большие, пахучие, как те таинственные орхидеи, о которых рассказывал дед. Они красные и желто-черные, если их понюхаешь, можно уснуть навсегда… И люди на тех островах красивые, смуглые, похожие на капитана Игнатенко. И все мореходы. Вечером, когда в небе звезды и вокруг темно и тихо, они жгут костры и поют песни на берегах теплых черных лагун… Деда видел эти лагуны. Много всего видел деда, и она непременно увидит…

Оля еще долго, долго сидела у моря. А когда вернулась, в комнате спали. Вероника Александровна всхрапывала во сне. На скамейку было брошено одеяло и простыня. Оля разостлала одеяло и легла, все еще думая о кострах под пальмами на берегу.

Уснула она быстро, но сквозь сон вдруг услышала всхлипывания. Оля подняла голову. Это Миша, во сне наверное, лег неудобно. Она встала и на цыпочках подошла к его кровати. Нет, кажется, он не спит. Оля положила руку на его теплый и мягкий затылок. Плечи Миши задергались сильней, но он глубже зарылся носом в подушку, чтобы не слышно было его плача.

— Ну, чего ты, глупышка? — ласково спросила она и погладила его голову.

Продолжая плакать, Миша подвинулся, чтобы она могла сесть рядом.

— Никто не любит меня, никому я не нужен, — прошептал сквозь слезы Миша. — Все только сердятся… Всем мешаю.

— А мама и папа?!

— Папы никогда нет, или он закрывается у себя в кабинете. И вообще…

— Л мама?

— Она часто уезжает. Зимой в Киев к родным. Летом в Кисловодск. Она не любит жить дома…

— А ты с ней попросись, — посоветовала Оля.

— Не берет. Раньше потому, что я был маленький, а теперь в школу хожу. И летом не берет — и летом я тоже мешаю…

— А ты им скажи, пусть с тобой едут. Оба.

— Они вместе не любят… Папа и мама теперь и не разговаривают почти. А когда разговаривают, то как будто вежливо, а на самом деле обидное говорят…

— Не обращай внимания. Пусть как хотят, ссорятся.

— Как же не обращать?! Я ведь их люблю. Мне жалко. Когда мама говорит, мне палу жалко. А когда говорит папа, так маму… Тебе хорошо, Оля, у тебя дед хороший. Я и другим ребятам завидую и тебе немножко… — Миша вытер глаза и сел рядом с ней. — А дядю Колю, твоего папу, на войне убили?

— Ты разве не знаешь?

Миша отрицательно покачал головой. Краем уха слышал, что Олин отец погиб, но где, не сказали.

Оля ответила не сразу. Когда она заговорила, голос ее звучал немного хрипло.

— Два раза папа тонул н остался жив… Они на «Труженике моря» снаряды возили… Когда порт начинали бомбить, судно уходило в море. Если бы взорвалось и оно, то и порту бы плохо пришлось. Они в Севастополь, Керчь и Феодосию ходили, и в Новороссийск…

Вероника Александровна пошевелилась на своей постели, и Оля утихла.

— Ну вот, севернее Новороссийска их юнкерсы атаковали.

— И они с порохом были?

— Нет, уже разгрузились. Но все равно снаряды для пушек были в артпогребе. Начался пожар… Отец вытаскивал дымящиеся ящики, бросал за борт. А самолеты снижались и стреляли, стреляли… Видно, прямо в сердце ему пуля попала. Такую смерть в руках держал — ящик со снарядами, а от пули… Могла ведь только в руку попасть…

— Могила его здесь? — прошептал Миша.

— Нет. Одессу тогда еще не освободили. В море его хоронили. И его, и других, не один он тогда погиб. В брезент зашили. В море его могила… — Оля умолкла надолго. Молчал и Миша.

— И теперь, когда «Труженик моря» мимо этой морской могилы проходит, он гудки дает и экипаж выстраивается на палубе.

— Он герой был, твой папа, — сказал Миша.

— Не надо говорить «был»…

И снова онп долго молчали. Потом Миша спросил:

— Как ты думаешь, Оля, а мой папа сделал бы так? Взял бы горящий ящик?

— Конечно, и твой бы так сделал.

— Не знаю… Он не был на войне. И теперь я про это подумал. Наверное, потому, что у тебя дома совсем все иначе. — Миша громко всхлипнул, как после долгого плача всхлипывают уже успокоившиеся маленькие дети. — И вот я думаю — не все надо слушать то, что дома говорят. И то, что бабушка говорит, тоже. Она вот не позволяет мне на сбор отряда ходить, а я хожу… Она говорит, что мой папа хороший, а твой… а я знаю — все не так… не так.

— Старая она, потому, — сказала Оля. И подумала: плохо Мише, если он так думает о своих родных. Он ведь их любит. И говорить бы об этом не нужно. Но Миша продолжал:

— Дед твой тоже старый. А разве он тебе запрещает на сбор ходить?!

— Сравнил! — с бессознательной гордостью проговорила Оля. — Мон деда знаешь какой? Он в девятьсот пятом на дубке уголь «Потемкину» возил. У него на маяке матросы от беляков прятались в девятьсот восемнадцатом… Он Вакуленчука хорошо знал.

— Ну, почему же он все это не рассказывает?!

— Рассказывает иногда мне.

— И мне расскажет?

— Ага. Вот пойдем на маяк, когда деда будет посвободней, и обо всем узнаешь. А сейчас давай спать.

— Знаешь, Оля, я рад, что ты такая… невоспитанная. Ну, спокойной ночи! — Миша потянулся ее поцеловать. Но Оля отстранилась и сказала:

— Нет уж, не целуй, ну, просто терпеть не могу. Давай лучше так. — И Оля, найдя Мишину руку, крепко ее пожала.

В открытое окно доносился мерный шум прибоя, ветер посвежел, и в комнате дышалось легко. «Товарищ» все еще стоял на рейде, и огонек над ним покачивался в небе большой, яркой звездой.

Оля положила голову на подушку и сейчас же уснула. А Миша еще долго лежал и смотрел в небо. Ему с его постели не виден был «Товарищ», но он зато видел узкий полумесяц, проколовший острым рожком темные облака.

Глава седьмая

Мише показалось, что он только на несколько минут закрыл глаза, когда почувствовал, что его кто-то тянет за руку. Он недовольно засопел и хотел повернуться к степе, как это делал дома, но, вспомнив, где он, раскрыл глаза.

Оля сделала ему знак рукой, чтобы он встал и шел за ней.

— Пойдем купаться, пока бабушка спит, а то потом не пустит. Туфли не надевай, здесь недалеко.

К причалу ребята пустились взапуски. Утро было прохладное. По ту сторону волнолома море билось о камни, подбрасывая кверху радужные брызги. Вниз они падали не каплями, а зелеными, красными, розовыми камешками. Ветер полоскал флаги на судах. Но в гавани зыбь была небольшая.

Увидев, что Оля сняла сарафан, Миша удивленно спросил:

— Неужели ты в таких волнах хочешь купаться?

Оля рассмеялась.

— Рябь, — пренебрежительно отозвалась она. — Когда настоящие волны — тогда купаться весело. Только лучше с пляжа, подальше от камней. Ну, Миша, прыгай в воду, поплывем.

Он раскрыл рот, собираясь сказать, что для нее это может и не волны, но… но бояться Оля запретила, и он снова закрыл рот. В следующую секунду Миша снова открыл рот, чтобы вскрикнуть — сестра толкнула его в воду, однако крик захлестнуло водой. Пришлось плыть единственно верным, но осужденным Олей стилем: «по-собачьи». Она издали крикнула, чтобы он плыл так, как его учили, и не позорился. Однако Мита, предпочитал «позориться». Через некоторое время он убедился: волны с берега гораздо страшнее, чем в воде. Они покорно поднимают его на своих горбах, и так же бережно опускают. Миша без особых неприятностей добрался к лесенкам и сел отдохнуть. А Оля уплывала все дальше и дальше. Непременно надо научиться плавать, как она.

Повернув обратно, она закричала:

— Видишь, я ничего не делаю, а море меня держит! Видишь, какое оно!

Миша сверху заметил, что она только чуть-чуть двигает ногами и приподнимает ладони навстречу волне. Та подхватывает Олю, толкает вверх.

Миша, вдруг решившись, соскользнул с лесенки и поплыл к сестре, удивляясь своей храбрости.

— Эй, вы, дельфины! — закричал кто-то с берега. Миша обернулся. Правда, это стоило ему нескольких глотков воды. На берегу стоял Витя и лохматый Семен. Мише было приятно, что его видят в море, в добрых десяти метрах от берега, да еще называют дельфином. Вот теперь он прилагал все усилия, чтобы плыть, как учила Оля, а не своим «собачьим» стилем.

— Вылезайте скорее, братцы-кролики! — крикнул Семен. — Есть новости!

— Какие? — спросил, выбираясь из воды, Миша.

— Сначала иди выкрутись, — посоветовал Семен.

— Трусы выкрути, ветерок свежий, — пояснил Витя.

— Глупости, — небрежно обронил Мишa. Оля в это время подплыла к берегу и услышала ответ брата.

— Сделай, что тебе говорят, просохнешь скорее, — сказала она и, повернувшись к Семену, спросила: — Нашли?

Но тот начал издалека. Еще вчера вечером Слава отправил их обыскать побережье и выспросить рыбаков, не появилась ли в эти дни какая-нибудь новая шлюпка.

Семен забрался в Дофиновку, и туда, действительно, пригнали шлюпку, местные рыбаки её видели, а хозяина не знают. Шлюпка лежит на песке.

— Килевая? Плоскодонная? — быстро спросила Оля.

— Килевая, — ответил Семен. — На медных заклепках.

— Наша! — радостно вскрикнула Оля. — Поедем туда.

— Я тоже хочу ехать, я тоже хочу. — Миша торопливо поднялся по ступенькам лестнички.

— А бабушка? Она ни за что не пустит, сказала Оля.

Миша, стоя вполоборота к ребятам, смотрел себе под ноги. Большим пальцем он подталкивал створку мидии. Глаза его застилали слезы. Дома он как чужой, и здесь тоже словно довесок какой-то. Они пойдут искать шлюпку, может быть, вор не захочет отдавать. Оля — девочка и то идет, а он, Миша, будет сидеть дома… его не возьмут. Бабушка не позволит. Не позволит потому, что и Олю, и других ребят считает «невоспитанными». Ну, и пусть невоспитанные, зато они настоящие, а он, оказывается, неженка. Про себя ребята, конечно, смеются над ним.

Но Мише это только казалось. Семен внимательно посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Олю. Она поняла и сказала брату:

— Что-нибудь придумаем и тебя возьмем.

Он сразу повеселел, и они отправились домой. На том же месте, где и вчера, им повстречались Вася и его отец. Мрачный Савельев, не останавливаясь, пошел дальше, а Вася, бросив насмешливый взгляд на Олю, потом на довольно грязную рубаху Семена, спросил, куда это они шествуют такой мощной колонной. Оля ответила, что в Дофиновке видели шлюпку, которая только вчера там появилась, и это, наверное, «Чайка».

— Очень интересно, — усмехаясь, проговорил Вася. — И какой дурак сразу же ее на берег вытащил? Перепрятал бы где-нибудь.

— Вообще, конечно, — в раздумье сказала Оля. — Но все равно надо пойти, посмотреть. Ты с нами?

— Не могу. Хочу, очень хочу, ио не могу. Обещал приятелю удочку вернуть. Он на Большом Фонтане живет. — Вася собрался было уходить, но, что-то вспомнив, отозвал Олю в сторону.

— Неужели ты веришь этому вору? Придумали тоже — Дофиновка! Все это враки. Он нарочно, чтобы вместе с вами полазить, поесть, деньги выудить, а при случае и украсть что-нибудь.

— Не хочешь с нами ехать, так на других не наговаривай. Зачем наговариваешь?

— Слово даю, что я лично после обеда поеду с тобой не только в Дофиновку, но, если надо, даже в Николаев. А сейчас не могу. Удочки обещал вернуть. Слово дороже всего…

— Оля! — крикнул Миша. — Смотри, «Товарищ» уходит.

Оля повернулась туда, куда смотрели ребята, — «Товарищ» уходил на юг. Белые паруса наполнены тугим ветром, на бортах барка — черные и белые квадраты. От острого форштевня[8] бегут два длинных седых уса.

Прощай, «Товарищ», прощай! Счастливого плавания!

— Ты не слушаешь, — обиженно сказал Вася.

— Нет, слушаю, слушаю, — поспешно ответила Оля, не отрывая глаз от уходящего барка.

— Не думал я, что тебе интересно дружить с рыжим и его лохматым дружком-клоуном. Пока их не было, Вася был хороший, а как они появились, так Вася уже не нужен… Зато приключения всякие начались… Вот хоть бы с «Чайкой». Ну, ладно, я лично в это дело вмешиваться не намерен.

— Ты сам не приходишь, нечего на других валить, — ответила Оля.

— Не по-товарищески это. Но ты ещё узнаешь, кто шлюпку украл. Все воры стараются казаться хорошими. И этот рыжий тоже.

— Выдумываешь, — сказала Оля и пошла к ребятам.

— Смотри, как бы эти оборванцы еще неприятностей не устроили! — крикнул ей вслед Вася.

Но она уже не обернулась. Не хочет идти вместе — и не надо. Сам сторонится, а потом обижается. И чего он ребят оборванцами обзывает! Семен, конечно, мог бы хоть постричься и не пугать людей. Вон Слава тоже один живет, а ходит чистый, а у этого не рубашка, а страх какой-то. Даже не угадаешь, какого цвета были на ней клетки. Правда, Миша вчера из дому тоже совсем чистым ушел, а каким возвратился?!

Она подозвала Семена и, отстав немного от Вити и Миши, сказала, что вынесет ему горячей воды. Пусть он как следует выстирает рубашку и штаны тоже… Только как следует. Нельзя же по порту таким чучелом расхаживать. Семен пожал плечами и с независимым видом заявил, что он привык ходить чучелом. Это ему не мешает, но если Оле непременно надо, он постирает.

Около сторожки ребята остановились. Витя сказал, что сбегает домой, возьмет на дорогу чего-нибудь поесть.

— А что ты маме скажешь, если она спросит, куда ты идешь?! Сидел бы лучше здесь.

— Зачем же сидеть. Мне надо из серы приготовить кристалл, я его поставлю на огонь, а маме скажу, куда мы идем. Не врать же. Если не сейчас, так потом придется рассказывать… Да она пустит. У нас только за вранье наказание. Батя расправляется… Но редко такое бывает.

Условились через час собраться у механизированного амбара. Витя убежал, Семен остался ждать обещанной горячей воды. Оля сказала, что по некоторым причинам не зовет его сегодня домой. Миша, конечно, понимал, что «некоторая причина» — это его бабушка.

Вероника Александровна убирала постель, когда ребята вошли. Она сделала вид, что не замечает Оли. Та растопила в сенях летнюю плитку, вскипятила чай, нагрела ведро воды и отнесла Семену вместе с эмалированным тазом. Вероника Александровна, почуя недоброе, украдкой поглядывала на нее. Пришлось шепнуть Мише, чтобы он незаметно отнес за дом мыло.

Снова, как и вчера, все сидели за столом молча. Деда все еще не было, он задержался на дежурстве. Когда после завтрака Оля, убрав посуду, стала чистить рыбу, Вероника Александровна вдруг спросила:

— Где мое мыло?

Оле даже жарко стало. Этот растяпа Мишка, вместо стирального, отнес Семену круглое душистое мыло, которое привезла Вероника Александровна.

— Где мыло? — повторила она. Ребята переглянулись.

— Я спрашиваю, где мыло? Чего ты на нее смотришь? Совсем отбился от рук, — говорила Вероника Александровна, не повышая голоса.

Оля подошла к Веронике Александровне и проговорила:

— Это я отнесла Семену мыло. Он стирает рубашку. А мыло я нечаянно перепутала.

— Моим мылом? Французским… парижским мылом, которым я мою только лицо?! — Вероника Александровна говорила всё так же тихо, но казалось, что она задохнется от злости.

— Я сейчас принесу, — захватив стиральное, Оля выбежала и тотчас же принесла назад драгоценное бабушкино мыло. Но Вероника Александровна даже не дотронулась до него, сказав, что боится заразы. И миску пусть Оля в комнату не вносит. Пусть уберет в сарай, а еще лучше — выбросит.

— Да, выброси, — настаивала Вероника Александровна. — Вот, милая моя, тебе деньги, пойди, купи новую. Бидон для молока тоже купи. И сходи на базар. Третий день, я по твоей милости, без кофе сижу.

— Не пойду я на базар. У меня… нога болит, — сказала Оля. Впервые в жизни она говорила неправду и говорила со злобной радостью.

— Вдруг нога заболела! Странно. Впрочем, я пойду сама.

— Бабушка, ты и к Анне Ивановне можешь зайти, — смиренно подсказал Миша. Ради такого исключительного случая, когда можно на время избавиться от бабушки, он согласен был забыть обиды и вступить с ней в переговоры.

— Конечно, зайду, чтобы отдохнуть от этого ужаса, от этого ветра и жары. Но я не. могу допустить, чтобы ты из-за этой девчонки, как вчера, голодал.

— Я поджарю глоси, — хмуро проговорила Оля.

Вчера она не успела сказать деду, чтобы он занял денег, и рано утром пришлось взять у рыбаков глосей в долг. Деда, конечно, не виноват. Он никогда не знает, есть у них еще деньги или нет.

— Миша, милая моя, их не ест, — даже не взглянув на нее, холодно бросила Вероника Александровна, хотя никогда не только не пробовала, но даже не видела этой рыбы.

— Я очень люблю глоси, — сказал Миша, тоже никогда о них не слышавший. Ради того, чтобы бабушка ушла, он согласен съесть даже жареных головастиков. Ведь если она встретит Анну Ивановну, которая здесь где-то на курорте, то раньше вечера дрмой не вернется. Когда в Москве бабушка уходила к Анне Ивановне, её не только к обеду, но и к ужину не ждали.

Предоставив Мише вести дипломатические переговоры, Оля занялась, рыбой. Перед уходом Вероника Александровна сказала, что если Миша будет себя хорошо вести и если уляжется ветер и если завтра будет теплый воздух и теплая вода, то она, вероятно, позволит ему два раза окунуться.

— В порту? — невинно спросил Миша.

— Не говори глупостей, как будто ты не знаешь, что в порту глубоко. Купаться поедем на пляж. Смотри же, веди себя хорошо, — заключила Вероника Александровна, взяв зонтик.

— Я постараюсь, — сказал Миша, и озорные искорки блеснули в его карих глазах.

Едва они остались одни, как в комнату был приглашен Семен. Из вежливости хозяева тоже сели за стол. Гость перед завтраком даже немного поломался. Но потом все, что лежало на тарелках, было съедено. Оля, как могла, зашила и выгладила брюки Семена, простиранные тем же душистым мылом. Миша жарил глоси, перевязав голый живот полотенцем. Как только ушла бабушка, он снял ненавистный ему костюм и остался в трусиках. Он истошно вопил, когда глось надо было перевернуть, а она не переворачивалась…

— Горит! — кричал Миша, и тогда Оля прибегала из комнаты, переворачивала рыбу, а готовую вынимала на тарелку. На сковородку она подкладывала другую, уже обваленную в муке, плоскую, как лист, рыбешку, с белым брюшком и коричневой спинкой.

Наконец, Миша закончил свои поварские дела. Стали собираться в дорогу. Оля достала из кармана платья оставшуюся мелочь и переложила ее в карманчик сарафана. Миша тоже решил взять с собой часть своих сбережений. Они лежали у него в чемодане в копилке.

— Не бери, — сказала Оля. — На трамвай нам хватит.

— А вдруг нам захочется мороженого. Не спорь со мной, пожалуйста.

Впрочем, Оля и не собиралась спорить, она тоже была неравнодушна к мороженому. Да и кто в жаркий день, — а день, несмотря на ветер, был все-таки жаркий, — станет возражать против мороженого?

Сложив завтрак в обрывок рыбачьей сети, ребята отправились в путь. Узелок с завтраком нес Миша. Ему очень нравилась такая необычная корзинка — вдруг кто-нибудь примет его за рыбака!

— А где же этот мехамбар? — спросил он, когда они проходили под толстыми трубами, которые, как руки, тянулись к причалу из серого высокого здания.

Средн разрушенных причалов и складов оно поднималось строгое, четкое. Неподалеку валялись ржавые лесенки, решетки, куски бетона свешивались к воде на тонких стальных прутьях.

— Это все уберут, — сказала Оля. — А вот мехамбар! Во всем порту будут такие же красивые постройки, как этот мехамбар.

Она объяснила брату, что раньше, когда ее деда был молодым, зерно просто ссыпали в мешки.

Грузчик брал мешок на спину и по скалкам — так называли сходни — нес наверх, на судно. А теперь зерно потечет по трубам прямо в трюм парохода, как вода.

— Ну, если это мехамбар, то где же Витя? — снова спросил Миша.

— Вот он, самолично! — проговорил Витя, неожиданно появляясь за их спинами. — Ну, что у вас? Все в порядке, удрали?

— Конечно, — с напускным безразличием ответил Миша.

Оля прикусила губу, удерживая смех.

— Что это у тебя? — спросил Семен.

Витя протянул ему металлический стержень, вокруг которого вилась спиральная цилиндрическая резьба. Половину стержня Витя уже очистил от земли.

— Это я тут нашел. Можно приспособить для червячной передачи, — сказал Витя. —

— А куда ты приспособишь? — с интересом спросил Миша.

— Я еще не знаю. Вот очищу от земли, протру шкуркой, смажу маслом. Пусть пока лежит, — солидно ответил Витя.

— Ты это вынесешь из порта? — удивилась Оля.

— Но это никому не нужно, — неуверенно проговорил Витя.

— Он же нашел, — вмешался в разговор Миша.

— В порту ничего не «находят». Из порта даже щепочку, даже соломинку нельзя вынести.

— Я и не выношу ничего, но это старье… — еще более смутившись, оправдывался Витя.

— Если тебе это старье нужно, значит, и в порту пригодится, — стояла на своем Оля.

— Что ж, мне опять бросить на землю? Разве можно такие вещи бросать! — не сдавался Витя.

— Конечно, не бросить. Железный лом и тот собирают, а этакая штука… ее ведь кто-то делал, трудился над ней… Нет, бросать нельзя, — убежденно ответила Оля.

— Можете начальнику порта отнести, — предложил Миша.

Семён расхохотался. Но Оля была настроена серьезно.

— Зачем начальнику порта… Вот… вот если бы много всякого такого собрать, — начала Оля.

— Старых деталей по всем углам много в порту валяется, — согласился Витя. — Все это можно собрать, почистить.

— Правильно, почистить. Сделать, ну прямо, как новое, и отнести… отнести… в комитет комсомола. Вот куда отнести.

— Это ты хорошо придумала! — горячо одобрил Витя. — Я ведь не потому взял, что из порта хотел вынести. Просто не могу я видеть, когда на земле всякое такое ржавеет, что для техники приспособить можно. Ты нам, Семен, тоже будешь помогать собирать в порту детали?

— Конечно, что вы, то и я. А ты, Витя, так и не успел домой смотаться?

— Успел! Все успел. Я даже в сарае поставил маленькую электроплитку. Я ее к лампочке последовательно подключил. Чтобы она только чуть-чуть грелась. А на плитку поставил в жестянке серу. К вечеру у меня будет кристалл, — ответил Витя.

— А она не сгорит, твоя сера?

— Ну, что ты, она же последовательно включена. Пошли!

У переезда стояли две девушки, ожидая, пока поднимут шлагбаум. Взглянув на Семена, они засмеялись.

— Знаешь, Сенька, все бы ничего, но голова у тебя прямо страшная, — сказала Оля, догадавшись, что девушки смеялись над ним.

— Начинается, — недовольно пробурчал Семен. — То рубашка, теперь голова. Знаете, братцы-кролики, хватит с меня!

Но и Витя находил, что голова «страшная» и даже предложил свои услуги — он завтра принесет ножницы, и они сообща остригут Семена.

— У наших соседей пудель был, — заметил Миша. — Его тоже хозяин сам стриг, такими лестничками. Когда пудель бежал, все люди останавливались и смеялись. Даже некоторые собаки на пашей улице выучились над беднягой смеяться.

— При чем тут пудель? — настороженно спросил Семен.

— Боюсь как бы и Витя тебя так не остриг, лестничками. Знаешь… у меня… деньги. Постригись, — с некоторой торжественностью произнес Миша.

Они как раз пересекали Таможенную площадь, направляясь к спуску Ласточкина, который вел в город.

— Правильно, бери деньги и заходи в эту парикмахерскую, — сказала Оля, указывая на вывеску над угловой дверью. — Мы подождем тебя в портклубе.

Мише стало неловко за свой тон. Но все же он целый год хранил эти деньги. Бабушка знала, что они у него есть, иначе он давно бы истратил их на мороженое. Ему было сказано, что за эти подаренные ко дню рождения деньги надо купить что-нибудь ценное. Сначала Мише понравился фотоаппарат, потом ружье, хотя ни стрелять, ни фотографировать он не умел и не очень стремился выучиться. Он все же решил копить деньги. С удовольствием рассматривал Миша в витрине какую-нибудь вещь и думал, что со временем он сможет ее купить.

И. вот теперь он отдает эти деньги для того, чтобы Сенька остригся. А никто даже внимания не обратил на его поступок, как будто так оно и должно быть…

— Ты чего отстаешь? — Оля остановилась, ожидая Мишу.

Портовый клуб фасадом выходил на спуск и внешне ничем не отличался от других домов. Здания были только по правую сторону, да и то не до самого верха. По-левую — тянулась высокая, отвесная стена. Здание Черноморского пароходства точно опиралось на нее, чтоб еще выше к синему небу поднять свои полукруглые темные башни с продолговатыми заостренными вверху окнами.

По правую сторону, где был портклуб, домики лепились прямо к скале. В этих помещениях было прохладно и сумеречно. Плющ, который тянулся поперек спуска и потом уже сползал ковром со стен, затенял солнечный свет.

— Если б ты знал, Миша, кто здесь жил? — проговорила Оля, когда они чинно уселись в фоне возле окна. — У тебя бы сразу прошла зевота. Но ты не знаешь, где ты сидишь.

— Знаю, в портовом клубе, — Ответил тот.

— А знаешь, что тут раньше было?! Баржан.

— А это что такое? — спросил Миша.

— Сейчас я тебе все расскажу. Идем. — Оля, взяв Мишу за руку, пошла вперед. Витя тоже последовал за ними.

— Давай побьемся на пари, что я знаю, о чем ты, Оля, будешь рассказывать. Давай? — Витя даже протянул руку, намереваясь поспорить с ней.

— Не хочу, — Оля оттолкнула Витину руку. — Ты известный всезнайка. Я для Миши говорю… Так вот, бар-жан — это ночлежка. Переночевать в ней стоило пять копеек.

Дежурная внимательно оглядела ребят, прислушиваясь к их разговору, и, успокоенная, снова опустила глаза в книгу.

Ребята вошли в зрительный зал, и Оля сказала, что раньше тут пол был каменный и на этом полу лежали набитые соломой тюфяки. На них спали грузчики, которым больше негде было ночевать. И здесь, средн них, жил Алексей Максимович.

— Какой Алексей Максимович? — спросил Миша.

— Горький, — хором ответили Оля и Витя.

— Он и работал здесь в порту, простым грузчиком, а потом — какой человек стал! А работал грузчиком, — еще раз задумчиво повторила Оля. — И вовсе не плохо, если человек грузчик, и матросом совсем хорошо быть. Держать в руках штурвал… Ты про это не слушай бабушку… А работать тогда было совсем не так, как теперь, по Горький работал…

Трудно было себе представить, что эти стены, бело-розовые под мрамор, были когда-то совсем другие — грязные, щербатые, и люди валялись на полу, голодные, оборванные…

— Наверное, здесь Горький и для пьесы «На дне» что-нибудь увидел, — сказал Витя.

— Мне бабушка не позволила читать «На дне», — проговорил Миша. — У нас книжный шкаф запирают на ключ, мне дают книги, а сам я не могу брать, какие захочу.

— Молчи лучше, Мишка. Это ты сам себя так дома поставил, что все тебя сосунком считают, — заметил Витя.

Однако Миша не обратил на его слова внимания. Попробовал бы Витька посидеть в его шкуре! Интересно, как бы он сумел себя «поставить», когда с тобой дома почти никто и не разговаривает. Но не объяснять же все это. И Миша, оглядевшись, заметил:

— А почему Горький не сказал, чтоб сделали всё так, как сейчас?

Оля укоризненно покачала головой.

— Он же не сразу знаменитым стал. И царское время было. Ну, прямо ты, Мишка, такой некультурный! У нас любой мальчишка в порту так не спросит!.. Тогда страх какое время было. Мне деда рассказывал, как подрядчики их брали на работу. Тех, которые слабые и больные, считали за полчеловека. Им платили на двоих, а то и троих один пай. Пай — столько, сколько надо платить одному человеку. Л они уже потом делились этими грошами.

— И мой дед про это говорил, — подтвердил Витя. — И у нас, в Новороссийске, так было. Дед грузил суда, и батя сначала был грузчиком, а вечером учился. Только это уже, конечно, при Советской власти. На крановщика выучился… Он всегда кранами интересовался. Ему после войны предлагали другую работу, спокойную и денег больше.

— А чего он не захотел? — спросил Миша.

— Краны любит. Он со мной тогда тоже советовался. Я ему так и сказал: правильно, батя! Возвращайся в порт. Я тоже обязательно буду крановщиком.

— Непонятно вы живёте, с вами взрослые советуются, разговаривают, и с тобой, и с Олей!

— Как же иначе! А если надо в доме помочь? Вот я иногда брался мешки зашивать, или палубу мести после зерна, или еще какая-нибудь работа в порту. Смотришь — матери на базар принесешь…

— Так ты ж несовершеннолетний, тебе нельзя работать, — сказал Миша.

— И где ты такого набрался?! Мой дед и отец с восьми, с десяти лет начинали, а я в четырнадцать — маленький? А Николай Островский таким уже воевал, да как…

— Скажи, Миша, а кем ты будешь? — спросила Оля. — Институт кончу… — нехотя ответил он.

— Какой? Кем ты будешь? — Витя тоже с интересом смотрел на него.

— Ну, какой-нибудь, еще сам не знаю. Может быть, врачом. У дедушки есть знакомый профессор в медицинском… Он советовал. Туда меня устроят, так говорила бабушка, — смущенно закончил Миша.

— Устроят! — презрительно проговорил Витя и стал внимательно рассматривать картину «Богатыри». А ведь и вправду батя похож на русского богатыря…

— Молчал бы уж! — с досадой сказала брату Оля.

Миша еще больше смутился. Удивительно, все здесь представляется не так, как дома. Вот он никогда не задумывался; кем будет, бабушка решит, как захочет. А если он что и надумает, все равно они сделают по-своему. Миша мечтал, правда, о путешествиях. Но только тогда, когда читал Фенимора Купера, Жюля Верна. Стоило ему отложить в сторону книгу — и мысли о путешествиях исчезали. Он не любил ходить один даже в садик. «Какие же тогда путешествия? С бабушкой за руку», — горько подумал он о себе.

Боязнь осталась у него с детства. В садике обязательно встречались мальчишки, которые смеялись над его длинными волосами и челкой на лбу. Одно время бабушка хотела сделать из него пианиста и заставляла носить такие волосы. Потом, по настоянию учительницы, их остригли. Тогда мальчишки нашли себе другую забаву: они хохотали над его помпоном на вязаной шапочке. Дергали за этот помпон до тех пор, пока он не отрывался. Бабушка потом бранилась и снова пришивала ненавистный помпон.

Во дворе с ребятами он тоже не играл. Не разрешала бабушка. В школе мальчики на него почти не обращали внимания, а девочки любили его дразнить и щипать и называли «маменькиным сынком». Это было обидно и не очень понятно — чем же он отличается от других ребят?

Мише даже в голову не приходило, что ребята могут думать уже теперь об учении и о работе. Что у них есть уже какие-то свои планы на будущее. А у него никаких таких планов и вообще никаких твердых мыслей насчет будущего нет.

Оля хочет быть около моря. Правильно, конечно. А Витя станет крановщиком, потому что. грузчикам трудно работать. Он, Миша, когда шел через порт, тоже подумал, что грузчикам трудно. Подумал и все. К нему, он так считал, это отношения не имеет. А вот Витя думает иначе: он сам будет работать на кране, чтобы легче было грузчикам. И не станет ждать, пока это сделает кто-то другой…

Они вернулись в фойе.

— А что, Оля, если я здесь схему карманного радиоприемника достану. Мне она очень нужна. В библиотеке, наверное, есть подшивка каких-нибудь радиожурналов? — спросил Витя.

— Конечно, есть. Вечером запишись и бери, — ответила Оля.

— Понимаешь, я делаю по одной схеме приемник…

— Сам? — удивился Миша.

— Ну да, сам. Так вот я его немного усовершенствовал, и он работает теперь ужасно тихо. Надо посмотреть, как в других схемах сделан усилитель. У меня конденсатор… — Вите не дали договорить.

Явился Семен.

Его даже трудно было узнать. Нижняя половина лица была очень смуглой — подбородок, щеки. Зато резко выделялся высокий незагорелый лоб, прямые, как стрелки, брови и в глазах появилось больше веселых желтых точечек.

— Даже одеколоном побрызгали. Пахнет, как настоящая акация, — сообщил он, подставляя голову Оле, чтобы она убедилась, и одновременно протягивая Мише сдачу. Но сдачу забрала Оля, сказав, что мальчишкам незачем иметь при себе деньги. Миша засмеялся. Наверное, она и у деда своего так же забирает зарплату, хозяйничает, а ему выдает на табак. Это было тоже ново и необычно. У них дома деньги были у папы. Папа давал столько-то «па обед» бабушке, а мама у него просила, когда хотела что-нибудь купить, и эти разговоры всегда были очень неприятны.

Ох, до чего хорошо на улице! Миша даже глаза прижмурил от удовольствия, когда они вышли из портклуба.

Жарко, и в то же время прохладный ветерок тянет с моря. Совсем не душно.

Витя предложил ехать до Лузановки на трамвае, а там идти пешком. Прикинули, сколько понадобится денег.

— Меня не считайте, — заметил Семен.

— Нет, уж ты свои штучки брось! Знаем, как ты поедешь. Я тебе снова штаны зашивать не буду, — возмущенно проговорила Оля, и Семен понял — ехать придется в трамвае внутри, а не снаружи. Но езда за деньги вызывала у пего такое отвращение, что он предложил добраться попутной машиной. Денег в правда было мало, поэтому его предложение всем понравилось.

На Приморской улице тротуар был только по одну сторону, по другую тянулась невысокая каменная стена, огораживавшая порт. Ребята шли по тротуару в тени крутой горы, поднимавшейся против порта вверх. Там, наверху, Приморский бульвар. Город. А здесь замшелый ракушечник поддерживал крутизну, чтобы она не наползала на улицу. Выше этих каменных подпорок уступами поднимался обрыв. Он порос густой травой и кустарником, который с ранней весны и до поздней осени цветет сиреневыми огоньками и пестрит красными капельками барбариса. На половине горы, где тянется широкая терраса, стоит удивительный грот. Витые тропинки ведут на его вершину. Отсюда, снизу, грот кажется особенно высоким. Миша, задрав голову, разглядывал его, пока не наткнулся на столб. Ребята засмеялись, а он, потирая ушибленный лоб, стал смотреть под ноги. Но тут внимание его привлекла широкая, пологая лестница, надвое разрезавшая обрыв. Рядом с ней тянулась узкая ленточка фуникулёра.

— Это и есть та знаменитая лестница, которую всегда вспоминают, когда говорят об Одессе? — спросил Миша.

Да, это Потемкинская лестница. Вот здесь, против нее, на рейде стал мятежный броненосец «Потемкин» в девятьсот пятом году. На нём был поднят красный флаг. Первый красный флаг на военном корабле. Тогда на заводе Гена и на других заводах были забастовки. По улицам шли демонстрации. Полиция хотела их разогнать, но матросы с броненосца сказали, что, если посмеют это сделать, «Потемкин» откроет по городу огонь. Вот что тут было в девятьсот пятом. Так дед рассказывал. И еще Миша должен узнать про французскую революционерку Жанну Лябурб, которую Ленин послал в Одессу. Только это было уже потом, когда началась Октябрьская революция. Про Жанну рассказывал барба Спира. Она была бесстрашная, умная и смелая. Жанна много сделала для революции. Французские моряки ведь не захотели идти против Советов… Барба Спира много интересного рассказывает. Он друг деда и живет в Дофиновке. Когда они найдут «Чайку», то перед тем, как вернуться домой, ненадолго зайдут к барбе Спире.

— А мне бабушка говорила, что в Одессе только море есть и курорты, — сказал Миша.

— Здорово твоя бабушка разбирается, — заметил Семен, который с интересом слушал то, о чем рассказывала Оля.

— Подождите меня, — сказал Витя и побежал к запыленной грузовой машине, стоявшей возле стены. Ребята издали увидели, как Витя рядом с шофером залез головой в капот. Потом подбежал, очевидно, по просьбе шофера к кабине, достал из-под сиденья гаечный ключ и опять влез головой и плечами в капот.

Посидим, — предложил Семен. Прислонившись спиной к стене, он неторопливо съехал по ней на землю, очень удобно примостившись на корточках. — Садитесь, ребята! Если около машины копается шофер, значит, она пойдет через час. Если в капот нырнули двое, то се починят к вечеру.

— А если трое или четверо? — смеясь, спросил Миша и примостился рядом с Семеном.

— Тогда они все вместе будут толкать ее в гараж.

Ребята захохотали, поглядывая на Витю, который теперь, надрываясь, вертел ручку впереди машины.

— Вы думаете ему тяжело? — опять принялся за свои шутки Семен. — Его хлебом не корми, только дай с техникой повозиться. Даже если это обычная мясорубка. Он за два дня своей техникой меня замучил… Ого, кажется, у них получается!

Ребята услышали, как недовольно фыркнула машина, мотор заработал, ио через минуту смолк.

— Давай! — кричал шофер из кабины. — Давай, хлопец!

Витя вытер пот и снова взялся обеими руками за заводную ручку.

— Я пойду, помогу. Или ты иди, Сеня, — сказала Оля.

— Придется, — сказал тот и поднялся. Но в это время Витя рванул ручку, и машина, еще раз фыркнув, заработала. Витя подошел к кабине и, поговорив с шофером, обернулся:

— Эй, пассажиры! Давайте сюда! Машина в Лузановку!

Ребята бросились через дорогу и облепили кузов.

— Ну, горобцы, я и не гадав, що вас так багато! Боюсь, що места в кузове мало! Там груз, — проговорил шофер.

— Их только трое. Ну, что вам стоит, — вдруг заученно заныл Семен.

— А ты, бачу, провожающий, — смеясь, проговорил шофер.

— Он с нами едет, — сказал Витя и, обращаясь к Семену, тихо добавил. — Как тебе не стыдно врать!

— И канючить как не стыдно! — зашептала Оля. — Слушать противно! Еще раз так заканючишь-и убирайся, чтоб тебя здесь не видели. Может, еще попрошайничать начнешь?!

— Ну, айда, горобцы. — Шофер сделал вид, будто ничего не слышал. — Давайте в машину разом з провожающим.

В один миг все очутились в кузове, только Миша, который никогда не путешествовал подобным образом, не знал, как ему взобраться наверх. Стать на колесо, как другие, — страшно, а вдруг машина поедет! Наконец, его втащили в машину за руки, отчего на животе остался широкий, розовый след.

— Почему с вами ничего не случается, а все со мной и со мной? — обиженно проговорил Миша, густо смазывая по совету Семена царапину слюной… — Я, кажется, осторожный.

— Очень, — смеясь проговорил Витя.

Мише не понравился Витин смех, и он замолчал.

Поминутно сигналя на оживленной Приморской улице, машина подъехала к железнодорожному мосту. Отсюда начинался большой промышленный район Одессы — Пересыпь.

Оля только успевала называть заводы, мимо которых они проезжали.

— А это-электростанция. Горячая вода бежит в море и там можно купаться даже ранней весной, вода теплая.

— Это очень хорошо, — сказал Семен.

— Это очень плохо! — прокричал Витя. — Лучше бы эту воду для обогрева чего-нибудь приспособить.

— А вон на берегу моря завод Октябрьской революции. бывший Гена, о котором я тебе говорила. Там плуги делают, — продолжала своп пояснения Оля. — А это мясокомбинат.

— А бабушка твоя только о курортах толковала! — опять прокричал Витя. Миша и Оля сидели в кузове на мешках. Витя и Семен стояли, держась за стенку кабины.

— А порт у нас какой?! — сейчас же подхватила Оля.

За Сортировочной сразу же открылось море. Оно голубой подковой вдавалось в берег. Миша никогда не предполагал, что море так близко и скрыто только высокими корпусами заводов.

Берег был плоский, зеленовато-белый, растрескавшийся от соли и солнца. Трава тоже росла особенная, темпозеленая и очень редкая, стлавшаяся по земле толстыми ветвистыми кустиками. Кое-где светло-зелеными островками колыхалась неспокойная похожая на камыш трапа. Только была она очень острая и сухая. Оля заметила, что эта трава, как бритва, режет ноги. И толстенькая с желтыми цветочками, что топорщится кустиками, с виду тоже безобидная, а на самом деле довольно ехидная. В этих кустиках прячутся острые трехгранные колючки, от укола которых ранка долго болит. Когда сюда приезжаешь, лучше не садиться на этой траве, а идти туда, подальше к берегу, где песок. А еще лучше сразу залезть в воду. Там ничто не режет и не колет…

Машина остановилась, и шосрер, выглянув из кабины, сказал, что можно вылезать и купаться. Ребята выпрыгнули. Миша, желая оттянуть время перед прыжком, вступил в разговор с шофером и сообщил ему, что они вовсе не едут купаться. Они ищут украденную шлюпку, которая, кажется, в Дофиновке.

— Тогда сидайте знову. Довезу вас в Дофиновку. Я в Николаев еду.

Дважды повторять шоферу не пришлось. Витя и Семен вскарабкались в машину. Миша схватил Олю за руку и принялся ей помогать. От усердия он оступился и поцарапал ногу.

Эту дорогу в Дофиновку Оля и сама не знала как следует. Она только назвала Живахову гору и сказала, что поедут они сейчас по косе, которая отделяет море от лимана Куяльник.

Дорога между Куяльником и морем была короткой, но интересной. По обе стороны вода. Почти параллельно Куяльнику тянется другой лиман — Хаджибейский. На дне лиманов лежит знаменитая грязь. Когда у деда болела левая рука (а она у пего часто побаливает, хотя он и скрывает), так он ездил сюда и мазался этой целебной грязью.

Дальше уже нечего было пока пояснять — по обе стороны дороги тянулись высокие с белыми султанами стебли кукурузы, которые ветер то пригибал, то распрямлял. Миша никогда не видел кукурузы. Майка, которую он, по совету сестры, надел на голову, мешала ему смотреть. Он стащил ее и, указывая на желто-зеленые кисточки над початками, спросил, что это за волосы. Оля не успела ответить, ветром у него вырвало из рук майку и унесло о серое облако пыли, тянувшейся за машиной.

— Остановите! Остановите! — закричала Оля. Ребята забарабанили по крыше кабины. Машина резко затормозила. Все попадали в кузов. Облако пыли, преследовавшее машину, набросилось на нее, укрыв ребят.

— Что случилось? — испуганно спросил шофер, выскочив из кабины.

— Манку потеряли, — ответил Витя.

— Хай вам грець. Я злякався, думал, той беленький вывалился, — указал шофер на Мишу.

Витя побежал за майкой. Шофер возвратился на место.

В наступившей тишине был слышен мерный шум.

— Это море, — сказал Миша.

— Какое море!! Кукуруза шумит, — сказала Оля и чихнула. — Пылищи наглотались из-за тебя.

Вскоре вернулся Витя с майкой, серой от пыли. Миша собрался снова надеть ее на голову, но Оля не разрешила — куда такую грязную!

Деревня была где-то совсем близко. Оттуда доносился лай собак и пронзительная перекличка петухов.

— Как только приедем, сразу на берег, — сказал Семен.

Кукурузные поля подступали к выбеленным известью хатам.

— Там в самом конце поселка барба Спира живет, — сказала Оля. — Потом зайдем к нему. Только он, наверное, рыбачит.

Хаты, мимо которых они ехали, тянулись по обе стороны дороги и были похожи одна на другую. На плетнях сушились глиняные горшки, подойники, ведра. За домом зеленели огороды. Высокие красные и розовые мальвы росли у порогов. Кое-где курчавились вишневые садочки. Все как в обычном селе. И только шлюпки во дворах да развешанные сети говорили о том, что здесь живут рыбаки.

Распрощавшись с шофером, ребята шумной ватагой отправились к морю. Семен хорошо заприметил место, где стояла шлюпка. За косой растут четыре кустика, так вот за ними.

На берегу сушились сети. В них серебрилась мелкая рыбешка. Чтобы не порвать сетей, ребята сняли сандалии и пошли вдоль берега. После жары и пыли приятно шлепать босыми ногами в прохладной воде.

Вокруг не было ни души, да и в море почти не видно рыбаков-ушли, вероятно, на лов скумбрии. Оля слышала, что косяки рыбы появились под Очаковом.

— Далеко еще? — нетерпеливо спросил Миша, которому очень хотелось выкупаться, тем более, что здесь так мелко и такой песочек. Конечно, плавать надо уметь, но зная, что под ногами дно, плавать куда веселее.

— Где же «Чайка»? — спросила в свою очередь Оля, которую уже давно одолевала тревога.

— Да вон там, — неопределенно ответил Семен и пошел быстрее. — Ну да, вот эти кустики.

— На что нам твои кустики. Ты показывай, где «Чайка», — с досадой проговорил Витя.

Он был уверен, что они сразу найдут шлюпку, а на берегу ее что-то не видно.

Они обогнули злополучные кустики.

— Вот тут… — начал Семен.

— Что тут? Тут нет «Чайки», где она? — Оля так смотрела на Семена, точно он был виноват во вторичной пропаже «Чайки».

— Но ведь она была здесь! Была, — растерянно произнес он.

— Он, наверное, спутал, вон сколько кустиков на берегу, — попытался ее успокоить Миша.

— Да нет же, это те самые кустики. Прут я на этом обломил. Вот и прут валяется. Все правильно, — настаивал Семен. — Да смотрите же, вот след. Смотрите, как хорошо виден!

Оля, давно уже наклонившись, рассматривала след.

— Ну да, это ее киль… и длина… Где же она?

Полоса разрытого песка, еще влажная, тянулась к воде. Шлюпку волокли недавно, иначе песок успел бы просохнуть. Ребята бросились к морю.

— Вот она! Вот она, наша «Чайка»! — закричала Оля, указывая вперед.

Вдали виднелась шлюпка, в которой сидели двое мужчин, но разглядеть их на таком расстоянии было почти невозможно.

— Что делать?! Что делать?! — твердила в отчаянии Оля. Она бегала по берегу, глядя вслед удалявшейся «Чайке». Ее уводили на глазах, и это было еще обиднее.

— Давайте крикнем рыбакам, чтобы их задержали, — предложил Миша.

— Они тоже далеко от берега. Даже если услышат, все равно ничего не разберут, — проговорил Витя.

— Тогда вызовем милицию, — сказал Миша.

— С ума сошел! Никакой милиции! — возмущенно крикнул Семен и на всякий случай оглянулся.

— Не успеем. Да что поможет милиция? С собой же они шлюпку не принесут, чтобы отправиться в погоню, — сказал Витя.

— Шлюпку?! Правильно, скорей за шлюпкой. Может быть, Барба Спира дома, — обрадованная тем, что можно действовать, торопливо проговорила Оля.

Правда, она была почти уверена, что Барба Спира в море, но старалась об этом не думать и вела друзей к его куреню на краю села.

Миша и Семен шли позади и о чем-то говорили, но Оля их не слушала, она думала о тех, двоих, которые угнали шлюпку. Конечно, не на рыбную ловлю они собирались. Идут в сторону нефтегавани. Какая там рыба! Удирают, решили перепрятать «Чайку». Но почему именно теперь? Наверное, тот рыбак, на берегу, у которого Семен утром спрашивал насчет «Чайки», передал вору… Тот понял, что за ним следят, и постарался улизнуть. Эх, надо было сразу самой ехать… Быстрее было бы. Да нет, самой не сладить с этими ворами. На берегу бывает, что никого нет поблизости. Воры дадут по голове и уйдут на шлюпке.

Ребята бегом поднялись по крутой тропинке. Курень барбы Спиры был глинобитный, каких великое множество от Днестра до Тарханкута. Несколько сухих жердей огораживали дворик, посыпанный галькой. На этих жердях, отполированных дождями и ветрами, сушились сети. На скамеечке под окном был брошен невод с воткнутой в него деревянной иглой, которой чинят сети. У порога лежали весла и сачки для ловли рачков. Под навесом, рядом с самодельным вёрстаком, чернели куски вара.

Маленькая рыжая собачонка на толстых кривых лапах с визгом и лаем вылетела из открытой двери куреня и бросилась под ноги ребятам. Миша так шарахнулся, что она, обрадованная его испугом, стала неистово лаять только на него одного.

— Аврал! Иди сюда, Аврал! — раздался из куреня молодой, звенящий голос, и высокий сухой старик с большими грозными глазами и бровями кудесника, как подумал Миша, с резкими чертами очень смуглого лица, показался на пороге. Волосы у него были черные, вьющиеся и только на висках седые. Он хромал и опирался на палку. У барбы Спиры одно ухо было проколото. Наверное, он когда-то носил серьгу.

— Дед настоящий пират, — с уважением в голосе шепнул Семен Мише.

— Калимера,[9] барба Спира! — сказала Оля. Этому приветствию ее выучил старик.

Он потрепал Олю по щеке и сказал:

— Калимера, корици, калимера!.. Аврал, тихо, — прикрикнул старик на собачонку.

Но Аврал и не думал умолкать, видно, ему не часто приходилось проявлять свое рвение, не часто приходилось пугать мальчишку, который так смешно отбивался майкой.

— Брысь! — вдруг грозно крикнул Семен. Собачонка со страху взвизгнула, бросилась в сторону и налетела на сачок, который огрел ее по спине. Ребята в восторге захохотали.

— Что случилось, корици, Тимофеевич здоров? — озабоченно спросил барба Спира.

Оля успокоила его и коротко рассказала, почему они очутились в Дофиновке. Старик, сидя на скамейке, внимательно ее слушал. Про шлюпку, которую вчера пригнали, он ничего не знал, потому что не выходил из дому. Колено болит, опять рана открылась…

Аврал ворча уселся на Мишину ногу, и тот замер, боясь шевельнуться. Аврал то затихал, то снова принимался рычать просто так, для удовольствия. Миша старался не двигаться. Даже подавил вздох. Мало ли что может прийти в голову собаке, зубы у нее острые. Хватит еще за ногу. Лучше уж стоять спокойно, пока можно выдержать.

— Дайте посудину какую-нибудь, чтобы за «Чайкой» пойти, — заключила свой короткий рассказ Оля.

— Моего баркаса нет. Племяш к Очакову на нем ушел за скумбрией. — Барба Спира говорил не торопясь, смягчая согласные, как все греки. — Велик баркас, сами не управились бы. А на шлюпке с вами не могу. Колено вот, ногу не согнуть…

— На какой шлюпке? — сейчас же спросила Оля.

— На «Афродите». Старая она и течет. Шпаклевать надо, а нога болит. Нельзя вам на «Афродите».

— Что ж, так и подарить ворам нашу «Чайку»? — горько спросила Оля.

— Да вы взгляните барба Спира, сколько нас, — проговорил Витя. — Все взрослые, что нам — маму с собой в море брать!

— Это так. Я таким был, один шел на шлюпке в Севастополь. — Оля улыбнулась. Она знала за дедом Спирой привычку рассказывать чудеса о своих морских приключениях (все вы греки «отчаяни капитани»- подшучивал над ним деда, произнося окончания слов так же мягко, как барба Спира). Старик, кажется, начал длинное повествование. Оля выразительно взглянула на Витю. Он догадался, что воры уйдут, если им придется выслушивать какую-либо историю, и умело отвлек внимание барбы Спиры на морские качества «Афродиты».

— Где она? — невинно спросил Семен.

— За домом, — ответил старик. — Там.

— О, такая не утонет, — авторитетно заявил Семен, когда они все вместе выволокли «Афродиту».

— Воду есть кому вычерпывать, есть кому сесть на весла, на руль. Спасибо, дед, — очень удачно заключил разговор Витя.

Барба Спира все же для порядка сказал, что ему не хочется на «Афродите» выпускать ребят, что он сам бы пошел, если бы не колено, и в то же время, понимая, что этими разговорами ребят не остановить, дал советы. Сказал, какие взять весла, чтобы они были получше, показал где лежит черпак, вернее, приспособленная для этого старая кастрюля.

— Только скорее надо, — говорил он. — Шторм будет.

— Да где ему взяться? — беспечно проговорил Семен. — Небо ясное.

— Ясное! Пахнет воздух. Штормом пахнет, — ответил старик.

— Успеем, непременно успеем, — решила Оля.

Барба Спира подошел к самой калитке, опираясь обеими руками на палку. Кивнув в сторону берега, он сказал, на какие ориентиры править, чтобы сократить путь.

— Адио[10], корпци, приезжай проведать старика. — Адио, агори[11], - крикнул он.

— Адио, адио! — хором прокричали ребята. Оля помахала рукой старику. Аврал помчался за ребятами.

Тащить «Афродиту» было нелегко. Но ребята довольно быстро приволокли ее к берегу.

Приложив ладонь к глазам, Оля сразу же увидела свою «Чайку». Только теперь она была уже очень далеко.

— Не догоним… так хоть посмотрим, куда они ее прятать будут, — сказала Оля.

— Догоним! Непременно догоним! — убежденно заметил Семен.

«Афродиту» столкнули в воду. Аврал, помахивая хвостом, весело бегал вокруг ребят, пока они усаживались в шлюпку.

— До свидания, Аврал! — крикнул Миша, когда «Афродита» отвалила от берега. — Адио!

Аврал громко залаял, точно желая ребятам удачи.

Глава восьмая

На руле сидела Оля. На веслах Семен и Витя. Миша старой кастрюлей вычерпывал воду. Он попросился было на руль, но. ребята в ответ рассмеялись. Его обидел этот неуместный смех, и уже оттопырилась верхняя губа, но в эту минуту Оля сказала, что у него в руках черпак, а вода вон как прибывает! Миша немного утешился, потому что «черпак», это одно, а «кастрюля» другое. Действовать черпаком его устраивало. А то, что затем сказала Оля, наполнило его даже гордостью. Она сказала — все работы экипажа почетны. Мишина же тем более. От пего зависит «жизнь четырех человек и жизнь корабля». Все это Оля говорила, не отрывая глаз от «Чайки».

На «Чайке» один человек греб, второй сидел на руле. Тот, который сидел на руле, прикрыл голову какой-го тряпкой, скорее всего рубахой.

— Это не от солнца, — сказал Семен, когда Оля поделилась с товарищами своими наблюдениями. Они сидели спиной к «Чайке» и того, что на ней делалось, видеть не могли.

— А от чего? — спросила она.

— От наших глаз. Боится, что при встрече узнаем, — пояснил Семен.

— Правильно. Мы их догоним! — сказал Витя.

«Афродита» была тяжела, неповоротлива и толстобока, ей ни за что бы не догнать «Чайку». Но ребята надеялись на то, что там двое гребцов, а здесь трое. Если часто меняться, они победят.

«Чайка» направлялась к нефтегавани, и Оля повернула шлюпку правее. Там за пирсами, за молом с круглыми красными баками был виден волнолом. Тот, на который любила заплывать Оля, был у входа в порт, у главных его ворот. Этот, поменьше, шел с севера на юг, защищая нефтяную и хлебную гавани от штормов.

— Пусть только в гавань свернут, там мы их в два счета отыщем, — сказала Оля. — Сеня, заноси дальше весло.

— Ты меня не учи. Тут все ученые! Не первый раз! — ответил Семен, но все же стал заносить весло дальше.

— А вдруг это не «Чайка»? — спросил Миша и тряхнул головой, потому что тонкая струйка воды ударила ему в иос. — Все лодки ужасно похожи одна на другую. У всех весла, все деревянные…

— Ужасно похожи! Я тебя от Семена тоже отличить не могу, — сказала Оля. — У обоих ноги, руки, носы… Эх, ты! Да если б ты пашу «Чайку» увидел, то понял бы, что такое морская шлюпка! Она ж красавица! Не то, что эта пузатая «Афродита»… Ну, Витя, давай я буду грести.

Витя перешел на корму, Оля на весла. «Афродита» пошла быстрее. Семену тоже теперь пришлось приналечь. Оля далеко заносила весло и вела его по самой поверхности, откидываясь назад. Семен старался ей подражать, искоса поглядывая на нее.

Солнце уже не так пекло. Его затянула молочная дымка, похожая и непохожая на облака. И хотя солнце светило гораздо слабее, глазам было больно смотреть. Стало очень душно, точно дымка эта придавила жаркий воздух к самой воде.

Ветер совсем стих. Только пологие длинные волны с большими интервалами медленно катились навстречу «Афродите».

— Ну, вы двое, завтракайте, а потом мы сядем. Только про воду не забывайте, — скомандовала Оля.

Миша достал из рыбачьей сетки глосей и разложил на листке бумаги. Витя вынул из своего узелка помидоры, огурцы и вареную молодую картошку.

Нет, таких чудесных завтраков никогда в Мишиной жизни не было! Он готов вечером понести какое угодно наказание, только бы дружить с этими ребятами, купаться, ездить в Дофиновку, даже ходить в холодильник, есть глосей, мидий и рачков. В Москве все сердились, что у Миши нет аппетита. А здесь все время хочется что-нибудь пожевать.

— Это от морского воздуха, — сказал Витя. — Сколько мама ни даст с собой, все мало. Батя смеется, говорит — на нашу семейку краном надо кастрюли на стол ставить… Ну, Семен, ид» теперь ты… Ловкачи, — Витя кивнул в сторону «Чайки», — кажется, никуда не сворачивают.

— Ничего поймаем, — уверенно сказала Оля.

Расстояние между шлюпками уменьшилось. Но, видимо, воры, сидевшие в «Чайке», заметили погоню. Тот. с закутанной головой, перебрался с кормы и взял весло. Однако тряпку с головы так и не снял. «Чайка» круто повернула от нефтегавани и пошла параллельно волнолому.

— В порт идут, — определил Семен.

Витя не ответил. Вероятно, он вообще не слышал ничего. Покусывая губы, он смотрел вдаль. Оля не обращала внимания на рассеянность и молчание Вити. Она была слишком занята погоней.

Но вот настала ее очередь грести и, сменив Витю, она невольно посмотрела туда, правее Дофиновки, куда смотрел он. Поселка не было видно, и только прибрежную полосу желтого песка еще можно было различить за серой стеной пыли. И эта полоса вдруг стала быстро исчезать из глаз, точно они отдалялись от нее со страшной быстротой. Вот уже берег совсем скрылся из глаз. Видно только море и за ним серые, похожие на туман облака, которые все приближались, укорачивая горизонт. Витя и Оля знали — не обычная гроза приближается к ним. Оба были взволнованы, и тревога их все больше росла…

Миша спокойно продолжал, напевая вычерпывать воду.

Сидели два медведя

На ветке, на одной,

Один сидел как следует,

Другой качал ногой.

В такт песне Миша орудовал кастрюлей.

Вот уже вдали, у самого горизонта появились белые гребешки на гладких спокойных волнах, которые уходили туда, к северо-востоку.

Оттуда приближался ветер. Он и пенил море. Молочно-серая мгла надвигалась, казалось, все более стремительно, и уже не только белые барашки бежали впереди нее. Видно было, как ветер срывал верхушки волн и густой белой завесой нес их по воздуху, точно пыль на дороге.

Оля и Витя обменялись взглядами и поняли друг друга — шквал.

«Что делать? Вернуться?» — спрашивали ее глаза. «Нет, не успеем», — отвечали глаза Вити.

— Может, стороной пройдет, — вслух проговорила Оля.

— Хорошо бы, — сказал он и, не сговариваясь, оба взглянули в сторону нефтегавани. Успеет ли «Афродита» туда проскочить? Семен посмотрел на них, но ничего не спросил. Он ни о чем не мог думать, кроме своих растертых ладоней. Пока он завтракал, на них налились водяные пузыри, которые теперь лопались, и кожа сползала.

Семен незаметно обернул валик весла клочком газеты, думая, что так будет легче. Но газета прилипала к ладоням и вместе с кожей скатывалась в комочки, которые причиняли нестерпимую боль.

Только не отставать от Оли, грести, как она, чего бы это не стоило. Семен старался не думать о своих ладонях, заставлял себя, чтобы отвлечься, прислушиваться к Мишиному пению. Тот, не замечая этого, распевал во всю. Он всерьез считал, что без его кастрюли все пойдут ко дну. Вода легко вычерпывалась, и ему не составляло особого труда держать в безопасности «четыре человеческие жизни и жизнь корабля». Он распевал с большим чувством:

Свалились два медведя

С ветки, да с одной,

Один летел как следует,

Другой болтал ногой.

Выливая воду, Миша взглянул на Семена и улыбнулся. Несмотря на то, что тот обзывал его «морской блохой», он очень нравился Мише… Нравился даже больше, чем умный и спокойный Витя.

Но на Мишину улыбку Семен не ответил. Он не смотрел на Мишу. Губы его были стиснуты. Он смотрел на море, убеленное пеной.

Миша хотел спросить, что он там такое увидел, как вдруг сильный порыв ветра ударил в шлюпку и она накренилась. Миша схватился за голову — как бы еще раз не унесло его чалму-майку. На всякий случай он ее тут же надел на себя, тем более, что солнце как-то потускнело, не жгло так.

Второй порыв ветра точно приподнял шлюпку над водой.

— К берегу нельзя, снесет на волнолом, — услышал Миша и взглянул на Витю, не понимая — зачем идти к берегу, когда вон «Чайка» впереди.

— Проскочим, — проговорил Семен, налегая на весла.

— Обводы у «Афродиты», как у бочки, ее ветром сносит, — проговорила Оля, оглядывая мол нефтегавани и пенную накипь у волнолома. — Не успеем уже, не успеем.

— Пойдем, — настаивал Семен. — К волнолому пристанем.

— С ума сошел! — пробормотал Витя.

Белые барашки, нагонявшие шлюпку, и пологие спокойные волны столкнулись вокруг «Афродиты», и она, крепясь и черпая воду, затанцевала на них.

Это были только первые и, наверное, самые слабые порывы ветра.

— Her, к волнолому нельзя, — резко сказала Оля.

Если сделать так, как предлагал Семен, шлюпку снесет на камни, разобьет и они не спасутся. Выбраться на острую каменную гряду даже в малую зыбь очень трудно.

— Чего вы всполошились? — удивился Миша. — Подумаешь, два раза дунул ветер. Правьте прямо туда, к «Чайке». — Тревога друзей была ему непонятна.

— Черпай воду, — оборвал его Витя, со всей силы налегая на весло. Скорей бы миновать волнолом, который тянулся справа от них. А «Афродита» вдруг перестала слушаться и старалась идти не туда, куда ее направляли. Взгляд Вити, помимо его воли, обращался в сторону приближающегося шквала. Теперь уже не серая мгла, а мрачная, черпая туча двигалась на них. Она съедала все на своем пути — страшная, лохматая. Огромными щупальцами тянулись к светлому пятну, за которым было солнце, темные лохмотья. Впереди уже бежали не барашки, а горбатые волны с длинными белыми гребнями. Где-то в глубине тучи буквой «М» сверкнула молния, и гром ударил так, что, казалось, вздрогнула «Афродита».

Миша вцепился в борт шлюпки, думая, что наступила катастрофа. Его напугал гром, но всего того, что предстояло впереди, он не мог понять.

— Давайте к берегу, братцы-кролики! — крикнул Семен и стал табанить[12] веслом, чтобы развернуть «Афродиту» носом к гавани.

— К берегу! К берегу! — закричал Миша.

— Поздно! Нельзя туда, — ответил ему Витя. — Норд-остом снесет нас на волнолом. Надо уходить.

«Афродита» стала бортом к зыби и сильно накренилась. Так боком ее и потащило прямо на камни.

Вдруг ветер стих, только море глухо шумело. И эта неподвижность воздуха была страшнее порывов ветра, от которого ломило в ушах. Но затишье длилось недолго. Ветер опять налетел, сильный, порывистый.

— Ребята, — проговорил очень серьезно Витя. — Один из нас должен быть старшим. Пусть все его слушают. Иначе мы… — он хотел сказать «пропали», ио взглянув на Мишу, проглотил это слово и продолжал: — Один, только одни человек пусть распоряжается. Семей и Миша меньше бывали на море, чем мы с Олей. Но я… Пусть Ольга командует шлюпкой. Согласны?!

— Согласен. Только скорее поедем к берегу! — крикнул Миша и, несмотря на свой испуг, подумал, что его сестренка давно уже командует всеми ими. И еще он заметил: Витя назвал Олю — Ольгой, точно она теперь больше, чем подруга и сестра.

— Ладно. Пусть она, — пробурчал Семен.

Оля знала, почему Витя признал ее старшей, хотя и себя считал прирожденным моряком. Только они двое понимали — нелегкое дело им предстояло впереди. Если даже «Афродиту» не снесет на камни и они успеют как-нибудь выгрести, то шквал настигнет их где-нибудь по дороге к порту и «Афродита» может перевернуться.

— Ну, нажмите же, ребята! — крикнула Оля. Сеня и Витя и так «нажимали», как могли. Но «Афродита» двигалась вперед гораздо медленнее, чем вбок, к волнолому. Туда ее толкали и ветер и зыбь. Нет, не успеют они уйти от каменной гряды. Приближаясь, она становилась все грознее, все громче ревели волны, разбиваясь о камни.

Теперь даже Миша понял, что им грозит, и округлившимися глазами смотрел на белые султаны пены над острыми камнями. Именно эти острые углы, к которым приближалась «Афродита», были всего виднее.

Оля оглянулась на тучу, затянувшую полнеба. Догонит она их, непременно догонит. И туча, словно заметив «Афродиту», неслась к ней. Миша поднял голову и в страхе закрыл руками лицо. На них двигалась высокая волна.

— Оля, Оля, что это та… — Он не договорил. Его придавила к днищу какая-то тяжесть. Ударила в голову, в грудь, в спину.

«Афродита» беспомощно подставила борт шквальному ветру. Когда схлынула вода, Оля налегла на руль — второго удара в борт им не выдержать. Надо резко развернуть. Иначе ее опрокинет.

— Сенька, табань! Резко табань! Витя, нажми еще! — крикнула Оля и переложила руль на левый борт. «Афродита» рванулась и стала носом к зыби.

Истошный вопль Миши слился с глухим ударом. Волна подбросила «Афродиту», и она плюхнулась во впадину между водяными холмами.

— Черпай! — крикнула Оля брату, когда гребень новой волны опрокинулся в шлюпку. Но Миша не соображал, чего от него хотят. — Утонем! Черпай! — повторила она.

Тогда Миша наклонился и стал ожесточенно выбрасывать воду. Он уже не думал о «четырех человеческих жизнях н жизни корабля», а лихорадочно поднимал и опускал кастрюлю, стараясь зачерпнуть побольше воды, побольше вылить за борт. Движения его были такие же торопливые и судорожные, как тогда, когда Оля бросила его у причала в воду.

Ветер дул с северо-востока и гнал зыбь прямо на волнолом. Оля, бледная от пережитого волнения, обеими руками старалась удерживать шлюпку против зыби. Теперь, пока есть силы, надо идти против ветра, уходить подальше от камней. Но уйти трудно… Как уйти, когда «Афродита» почти не движется вперед?!

— Ребята, держитесь! Миша! — успела крикнуть Оля. Витя и Семен сидели спиной и не видели крутой зеленой волны, поднявшейся выше других. Она шла прямо на них. Нет, не выбраться на ее вершину. «Афродита» уныло склонила нос к подножию зеленой горы, ожидая своей участи.

— Ну, смелее, смелее, — шептала Оля, точно «Афродита» была живая. И шлюпка приподняла нос и вдруг, точно чья-то могучая рука подняла ее вверх и снова швырнула в пропасть. Схватившись друг за друга, ребята удержались в шлюпке. Но едва волна покатилась дальше, Оля крикнула:

— Воду!

Миша послушно схватил кастрюлю.

Семен и Витя только на несколько секунд потеряли ритм, но прижав плечо к плечу, в такт стали грести, не отворачиваясь и точно не замечая ударов волны.

— Если нам обоим сесть на банку ближе к корме, — прокричал Семен, — и Мише подвинуться тоже назад. Нос поднимется, «Афродите» легче будет подниматься…..

— Нет, нет, — замотала головой Оля. — Волна ударит снизу и опрокинет. Гребите, гребите…

Но надолго ли хватит сил? Лицо Вити бледно от усталости. Семен опять кусает губы, упорно смотрит вниз, где у самых колен перекатывается в шлюпке вода… Долго ли они еще продержатся?… Оля обернулась назад. Нет, волнолом не удалялся, oн все нa том же расстоянии и… если сказать правду… он приблизился…

Еще порыв ветра, еще зеленая круча — и белый, рваный гребень нависает и вдруг опрокидывается на них, придавливает к днищу.

— Воду! — кричит Оля. Но руки и плечи у Миши совсем не слушаются… Да и зачем, все равно море не вычерпаешь. После каждой волны шлюпка наполняется все больше и больше. Кастрюля такая стала тяжелая, что ее и двумя руками не поднять. Лицо мокрое от воды и пота. Голова точно вспухла от ударов воли, от свиста ветра, от того, что весь ты наполнен и пропитан соленой водой… Зачем мучиться, если все бесполезно. Лучше не видеть этого страшного волнолома, не видеть этих камней… И, не выпуская из рук кастрюли, Миша уперся лицом Оле в колени.

— Миша, Миша, ветер утихает! — донесся до него голос сестры. — Мишка, сейчас нас спасут… Дед нас видит с маяка! — Даже Миша чувствует, что Оля лжет. Не стихает ветер! Не может увидеть их дед! За сто метров ничего не видно. Но всей душой он хочет верить… И верит…

— Не хнычь, скоро будем на берегу! — опять кричит Оля, чувствуя, что ее слова как-то по-особенному действуют не только на Мишу. Семен поднял голову и тоже взглянул на нее. — Черпай воду, выберемся! Эй, кто вы, кряквы или альбатросы? Альбатросы в море не тонут!..

И даже теперь, когда Витя и Семен чувствовали, что впереди гибель, слова Оли задели их. Какой мальчишка, родившийся на море, потерпит, чтобы его назвали уткой, а не гордым именем — альбатрос!

Витя с силой налег на весло. И Семен решил, что если очень захотеть, то боли в ладонях можно не замечать. Вот Оля не хочет замечать близкого волнолома. Она не боится! Мальчишек утешает! Нельзя сидеть против нее и думать о растертых в кровь ладонях. Нельзя слышать ее бодрые слова и не представлять себя настоящим, отважным моряком. Сможет ли он тоже стать настоящим… не струсит ли?…

Волна выбила кастрюлю из Мишиных рук. Он ее снова схватил.

Черпая воду, он не рассуждал. Надо только немного продержаться. Раз Оля сказала, что их спасут, значит, и вправду спасут. Никогда он не думал, что вола такая тяжелая… от соли наверное…

— Ребята! Пригнись! — предостерегающе кричит Оля, но в голосе ее нет страха.

— Ребята, зеленая идет! — снова кричит Оля. Ведь они сидят спиной и не видят, когда набегает волна, когда надо пригнуться, когда сделать гребок. Много времени прошло бы, пока их научили бы помогать шлюпке справляться с зыбью, а тут это умение сразу пришло, руки сами знают, когда рвануть на себя тяжелый валек. Не переставая грести, они напрягаются, тесно сдвигают плечи и, когда волна под ними слабеет, несколько секунд отдыхают.

Снова идет на них громадина, изрытая пузырчатой пеной, белыми воронками водоворотов. Вода, точно со страху, отхлынула от ее подножия, уступая дорогу. И в эту темную впадину доверчиво устремляет тупой нос «Афродиты». Оля не может удержать эту толстую дуру. Она покорно наклонилась, готовая принять на себя страшную тяжесть.

— Держись! — Крик Олп покрывает сильный удар. Волна обрушивается на них… Оля задыхается, кажется, что вода разрывает ей легкие, грудь… Два взмаха руками — и она на поверхности. Но нельзя бросить ребят, нельзя выпустить руль…

«Афродита» выбралась, полная воды.

— Весло! — вскрикнул Семен. Оля, увидев в его руках валек, поняла, что случилось. На гребне волны танцевала вторая половина весла. И как тогда, когда она увидела облако, переглянулась с Витей: что теперь будет?!

«Афродита» была у южной оконечности камней. Если бы не весло, они как-нибудь еще продержались, их отнесло бы еще южнее, и волнолом остался бы сбоку. Но теперь ветер погнал «Афродиту» прямо на камни.

Витя одним веслом пытался удерживать шлюпку, но это было бесполезно… Их несло к двум огромным камням, дальше других выдававшимся в море. Камни рассекали волну пополам, и она взрывалась двумя белыми фонтанами…

— Оля! Мы ведь убьемся, — вдруг отчаянно вскрикнул Миша, поняв, что помощь, если даже и придет, то придет слишком поздно. — Оля, ну сделай же что-нибудь!

Эти слова хлестнули ее. Чего ждать? Впереди смерть… Не сдаваться…

— Весло! — крикнула Оля.

Витя, еще не зная, для чего оно понадобилось, вытащил весло из уключины и передал ей. Оля вынула руль и, став на корме, начала грести веслом влево, вправо, снова влево и опять вправо. «Афродита» клонилась то в одну, то в другую сторону, но волнолом теперь приближался медленней. Витя, обхватив обеими руками Олю, с трудом удерживал ее. Семен перешагнул через Мишу и пытался поддержать Олю с другой стороны. Волна каждую минуту могла ее смыть.

«Афродита» еще больше осела на корму, нос ее поворачивался то в одну, то в другую сторону. Ее швыряло и бросало с волны на волну. Каким-то чудом она не опрокидывалась; и еще большим чудом было, что Оля удерживалась на ногах…

— Миша, на нос! — не оборачиваясь и не выпуская весла, крикнула Оля. Миша на животе переполз через банку[13]. Ему не хотелось далеко отползать от ребят, по ослушаться он не смел. До половины забравшись под банку, он черпал воду. Казалось, ничто не могло его теперь разлучить с этой кастрюлей. Он держался за нее так, точно в ней было все его спасение.

Оля напряженно смотрела на пенную полосу волнолома. Шлюпка билась почти на одном месте. Слишком велика зыбь, резок ветер и тяжела «Афродита». Еще минут десять, не больше, сможет Оля удерживать ее, а потом случится то, что должно было случиться несколько минут назад… Надо сейчас, пока есть еще немного сил, решиться.

— Если что… хватай Мишку, — сказала Оля, наклонившись к Вите. — Он плавать совсем не умеет… Надо рискнуть… а так все равно…

Витя кивнул.

— Давай, Ольга… поворот, что будет, то будет.

Их хлестнуло волной. А когда Оля снова взглянула на пего, на лице Вити сильнее проступили веснушки, но в глазах, покрасневших от соленой воды, не было страха. Может, в последний раз смотрят они друг на друга… Оля через силу улыбнулась. Витя ответил улыбкой…

Переждав волну, она рывком повернула «Афродиту». Волна толкнула шлюпку накренила, налила водой. Она почти легла на бок, но медленно, очень медленно подвигалась на юг. Раньше Оля разворачивала ее носом к зыби, теперь добровольно подставила борт. Ничего другого не оставалось. «Афродита» могла каждую минуту опрокинуться, по все-таки эти минуты Оля двигала ее параллельно волнолому и он медленно уползал назад.

Оля с трудом держалась на ногах, так сильно крепилась шлюпка. Витя коленями уперся в банку. Одной рукой он вцепился в борт, другой крепко держал Олю. Семен, как мог, тоже пытался ее удержать.

— Успеть, успеть, успеть, — бессознательно шептала Оля, напрягая последние силы. Витя и Семен помочь не могли. Ни тот, ни другой не умели грести одним веслом. «Успеть, успеть…» стучало в груди, в голове… Слезы выступали на глазах и скатывались по щекам, смешиваясь с солеными брызгами. Ну, еще немного, еще чуть-чуть продержаться, и камни останутся позади… Толстая, тяжелая… нет тяжелее шлюпки, чем «Афродита». Волной Олю ударило о валек, который она сжимала обеими руками, но она не ощутила боли…

— Ольга, еще два взмаха! — крикнул Витя. Он чувствовал — силы оставляли ее.

— Как помочь?… Что сделать?!

Но в ответ на слова Вити, она только покачала головой и всем телом налегла на весло. Вправо, влево, вправо, влево…

Она дышала какими-то страшными толчками. И Вите казалось, что как только они минуют волнолом, она упадет мертвая…

Вот он, волнолом, за кормой… позади. Колени подогнулись, и вдруг Оля стала такой тяжелой, что ребята не смогли ее удержать, и она свалилась на дно шлюпки.

Витя успел схватить весло, отдать Семену, а сам наклонился над ней.

— Олечка! Олечка! — вскрикнул в ужасе Миша. Они вместе усадили ее на дно шлюпки, прямо в воду.

— Олечка! Ну очнись, Олечка! — сквозь слезы кричал Миша.

Оля приоткрыла веки. Белок левого глаза был залит кровью. Она прижала руки к груди, из которой все еще вырывался глухой хрип… Хотела подняться, взять весло… «Афродита» почти легла на бок. Семен ничего не мог с ней сделать.

— Сейчас я попробую, — сказал Витя, но он не успел повернуться. Семен неумело навалился на весло, «Афродита» накренилась, черпнула еще воды, на какую-то секунду замерла, словно рассчитывая, как лучше выравняться, но тут ударила высокая волна, и с неожиданной быстротой шлюпка опрокинулась, накрыв собой сидевших в ней ребят…

Глава девятая

Мария Ивановна — мать Вити — возвращалась с базара. Малыш, крепко ухватившись за корзинку, которая висела у нее на руке, смотрел по сторонам и спотыкался. Любаша, обхватив шею матери, дремала. Мария Ивановна жалела, что отпустила Витю, но она не могла не пустить — ему так хотелось отправиться в Дофиновку за «Чайкой».

Приближаясь к дому, Мария Ивановна увидела у ворот толпу. «Уж не с Витькой ли что-нибудь случилось? — в тревоге подумала она. Женщины взволнованно говорили: происходит что-то необъяснимое — из-под земли идет газ. Он попадает в квартиры, и там невозможно дышать. Кого-то уже послали за Николаем Степановичем, сапожник Саенко побежал звонить на газовый завод.

Поручив детей соседкам, Мария Ивановна сходила в комнату за ключом, так как газ шел из-под двери их сарая. Однако замок Витиной конструкции открыть было невозможно. В это время возвратился старичок — сапожник Саенко, звонивший на газовый завод, и сообщил, что никто с завода не приедет, потому что никакого газопровода даже поблизости пет и не было. И все же газ продолжал сочиться из-за двери. Замок пробовали открывать все по-очереди, но безуспешно. Неутомимый Саенко ковырялся в нем шилом, но и шило не помогло. Пришлось взломать дверь. Зажав пальцами нос, сапожник первым вбежал в сарай и увидел электрическую плитку, подключенную к лампочке. Лампочка перегорела. На плитке стояла плошка, и из нее валил желто-зеленый газ. Накрыв плошку куском железа, Саенко выключил плитку и, закашлявшись, выскочил во двор.

Его сообщение вызвало много толков и споров. Всем было понятно, что это дело Витькиных рук. Одни требовали, чтобы мальчик был немедленно наказан — лучше всего, если Николай Степанович его выпорет. Другие, особенно те, кому Витя успел запаять тазы и кастрюли, заявляли, что бить детей — значит, «отбивать у них разум». Но в одном и те и другие соседи единодушно сошлись: теперь понятно, почему им так много приходилось платить за свет!

Мария Ивановна молча, слушала. Она привыкла, что Витю или очень хвалили или очень ругали, и не вмешивалась, стараясь не вызвать еще больших споров.

Малыш между тем, воспользовавшись общей суматохой, пробрался в сарай. Старший брат посвящал его в свои технические проблемы, поэтому он решил на всякий случай припрятать злополучную плошку. Зная, что на плитке всегда стоит все горячее, он своей панамкой снял плошку и, спрятав в углу, прикрыл еще доской.

В сарае воздух еще не очистился, и Малыш стал кашлять. Мария Ивановна бросилась за ним в сарай и выволокла во двор. Однако Малыш успел прихватить с собой большую никелированную шайбу.

Наконец, шум во дворе затих, споры прекратились. У кого-то сбежало молоко, кто-то вспомнил про борщ, оставленный на примусе, и соседи разошлись.

Любаша, у которой сон прошел, как только они вернулись домой, сейчас же заметила блестящую шайбу.

— Дай! — закричала она.

Вмешалась мама. Она отобрала шайбу у Малыша, привязала к ней ленточку и отдала Любаше.

— Ты большой, Малыш, а она маленькая, ты должен ей отдавать игрушки, уступать ей!

Малыш был не согласен и, надувшись, сел в углу.

— Я сбегаю за керосином, а ты смотри, чтобы Любаша не плакала, поиграй с ней, — сказала Мария Ивановна.

Малыш оживился и подсел к кровати, не спуская глаз с блестящей шайбы. Когда мать ушла, он попытался отвлечь внимание Любаши от ее игрушки. Но Любаша крепко зажала ленточку в кулачке. Тогда, подражая матери, Малыш строго сказал:

— Спать, спать, Любаша!

Она замотала головой, захныкала, по Малыш был неумолим. Он принес салфетку и завязал девочке глаза, приговаривая:

— Темно, Любаша, спи, спи! Темно, уже ночь.

Любаша еще похныкала немножко, но затем стала затихать и уснула, а шайба снова оказалась в руках у Малыша.

Вот и отлично. Теперь он постарается приладить шайбу к Витиному приемнику. Наверное, он тогда станет громче говорить. Малыш уже открутил клемму, как вдруг кто-то постучал. Он заметался по комнате с клеммой в руке. Надо было снять у Любаши с глаз салфетку и поставить на место клемму. Салфетку он снял, а клемма потерялась. Стук повторился. Любаша проснулась и улыбаясь села на постели.

— Можно! — крикнул Малыш, разыскивая злополучную клемму.

В комнату вошел капитан Игнатенко.

— Здравствуй, Малыш, папа дома?

— Батя в порт ушел, — солидно ответил Малыш.

— Нельзя, нельзя, девочка! — вдруг вскрикнул капитан. Он подбежал к Любаше и, схватив ее на руки, пальцами придавил обе щечки. Любаша с сожалением выплюнула клемму.

— Нашлась! — обрадовался Малыш. — Сейчас привинчу.

— Зачем ты ей дал этим играть? Она могла проглотить. Ты большой мальчик, должен понимать, — укоризненно сказал Игнатенко.

— Она сама забрала и сама кушала, — оправдывался Малыш.

— Но ведь ты бы клемму не стал кушать, — заметил капитан.

— Нет, Витька не позволил бы!

Игнатенко рассмеялся и усадил Любашу в кровать. В это время пришел Николай Степанович.

— Это вы меня сюда вызвали, Алексей Петрович? — спросил он удивленно.

— Нет, не вызывал. Я зашел на участок, мне сказали, что вы отдыхаете, и я решил зайти к вам, — ответил капитан.

— А я был в портовом комитете комсомола. Пока всех бездомных ребят в детдом устраиваем, а школа юнг откроется — тех, кто постарше, туда возьмем.

— Ну, вот и хорошо.

— Хорошо-то оно хорошо. Да есть тут один такой герой — Славка. Бегает от нас. Вот и делай с ним, что хочешь. Я уже сынишке сказал, пусть поговорит.

— Это верно. Ребята всегда находят общий язык.

— Не нашли. Не захотел Славка разговаривать. Держится так, что к нему ни на какой козе не подъедешь.

— Какой он из себя, герой этот? — спросил Алексей Петрович.

— Чернявый, высокий такой.

— На цыганенка похож?

— Похож.

— Знаю я его. Бросательный конец у меня матрос в воду уронил. Так этот цыганенок в море прыгнул и вытащил. Я его еще тогда заприметил. Вы разрешите? — спросил Алексей Петрович, коснувшись крючка кителя. В комнате было жарко.

Усевшись против капитана, Николай Степанович продолжал.

— Жили ребята в холодильнике. Его только в будущем году восстановим. А пока суд да дело, решили в свободное время развалины эти убрать… Одного из этих мальчишек — есть такой Семен, приятель моего сына, — его пока к себе возьму. Сегодня с женой надо будет поговорить. Знаете, где трое, там и четвертому место найдется…

Алексей Петрович некоторое время молча, смотрел в окно. По улице громыхали машины, груженные большими красными трубами. Их только утром сгружали в порту.

— Ну, что ж, Николай Степанович, я могу вот что предложить. Пока школу юнг откроем, возьмем мы к себе этого цыганенка Славу. Выучим. Матросом или мотористом сделаем.

— Школа юнг вот-вот откроется, ремесленные училища…

— Это все хорошо. Но будут и такие ребята, что сразу не захотят учиться. По себе знаю.

— Хорошее дело сделаете, если Славу учеником возьмете, — согласился Николай Степанович.

Они помолчали.

— А зачем меня домой так срочно вызвали, вы не знаете? — в раздумье спросил Николай Степанович.

— Уже не надо было приходить, — глубокомысленно сообщил Малыш, который как будто и не прислушивался к разговору старших.

— А что случилось? Иди-ка, Малыш, сюда, расскажи, что ты знаешь? — спросил Николай Степанович.

Сын полез к нему на колени, но, увидев это, Любаша подняла визг, протягивая к отцу руки. Николай Степанович взял и ее, посадив дочурку на одно колено, сына на другое.

— Так что же тут было? — снова спросил он Малыша.

— Витька из газа кристалл делал, — ответил тот. — А дедушка-сапожник кашлял и чихал, и плитку выключил.

— Понятно. Опять техника.

— Да, кристалл, — обрадованно сообщил Малыш.

В это время вернулась Мария Ивановна и увела детей.

— Так вот, Николай Степанович, — с некоторой торжественностью сказал капитан. — Я дал согласие доставить на «Труженике моря» ваш кран в Одессу.

Николай Степанович поднялся и, подойдя к Игнатенко, крепко пожал ему руку.

— Привык я к нему, скучаю! Тут все маленькие, а мой великан — загляденье, — сказал он.

— Вот и зашел посоветоваться, подумать, как лучше его установить на палубе, как крепить…

Капитан не докончил. Резкий порыв ветра распахнул окна, двери, где-то на втором этаже зазвенели стекла. Игнатенко торопливо встал.

— Я пойду, Николай Степанович, не нравится мне погода, надо на судно. Концы дополнительные подать.

В комнату вошла взволнованная Мария Ивановна.

— Коля! А Витька с ребятами в Дофиновку уехал! — сказала она. — А вдруг они на этой самой «Чайке» сейчас в море. Беды бы не случилось…

Николай Степанович взял фуражку и проговорил, обращаясь к капитану:

— Я пойду с вами, Алексей Петрович.

Когда они вышли на улицу, второй порыв ветра рванул крышу, пригнул к земле ветви акации и, повалив щит с объявлениями, поволок его по тротуару.

Глава десятая

Очутившись в воде, Витя сделал несколько взмахов руками и открыл глаза. Вокруг зеленая, пузырчатая вода. Сбоку у самой поверхности видна «Афродита», около нее Семен. Но где Оля? Где Миша? Он совсем не умеет плавать. Скорее найти, вытащить. Он где-то рядом. Витя нырнул, набрал побольше воздуха и снова скрылся под водой. Под водой легче плыть… Нет, Миши не видно…

Витя снова вынырнул. Водяные горы все заслоняют, много не увидишь. Вон на зеленом бугре поднялось ребристое днище шлюпки. Рядом с ним голова Оли.

— Миша, Миша! — кричит она. — Ищите Мишу!

Опять исчезли и Оля, и шлюпка — Витю накрыла волна. Он нырнул под нее, высматривая Мишу. И вдруг увидел, что сбоку вода уж слишком кипит и пенится. Ну, конечно, он там. Скорее, скорее! Только бы он продержался, не захлебнулся.

Витя поплыл быстрее. Вынырнув, он увидел Мишу, отчаянно бившегося в волнах.

— Оля! Оля! — вскрикнул Миша, глотая воду. Он скрывался под водой и снова появлялся.

— Иду-у! — ответил Витя. — Держись!

Миша, боясь зыби, повернулся к ней спиной, и она накрывала его, кружила, душила.

— Оля! — крикнул он, протягивая к Вите руки…

«Если вцепится, оба погибнем…»- промелькнуло в сознании Вити. Все равно — бросать Мишу нельзя… только не опоздать!.. Витя нырнул. Мишка, бедняга, судорожно отталкиваясь руками и ногами, хочет выбраться на поверхность и не может.

Витя подплыл к нему сзади и толкнул наверх.

Миша жадно глотнул воздух и оглянувшись увидел Витю. И страх, и надежда были в его глазах.

— Держись! За плечи держись! — крикнул Витя.

Цепкие руки обхватили его. Хорошо, что около лопаток… плыть не мешает.

— Не царапайся, ты не кошка! Выдыхай воздух под водой и хватай на поверхности! — бодро крикнул он.

Они плыли очень медленно. Волна догоняла, захлестывала, тогда Мишкины руки, помимо воли, больно сжимали плечо товарища.

— Ногами помогай, — приказывал Витя.

Волна подталкивала их вперед, но когда она убегала и они оказывались во впадине, Вите казалось, что их тащит назад. Непонятно — движутся ли они вперед и близко ли «Афродита»?

Миша усердно бил ногами по воде. Он крепко держался за плечи друга и, даже когда их накрывала волна, не испытывал прежнего страха. Он был уверен, что Витя может плыть так еще далеко-далеко, чуть ли не до самого берега.

Так думал Миша, но на самом деле Витя двигался с большим трудом. Он устал, потому что даже одному плыть в такой шторм тяжело, а когда у тебя на спине висит такой груз… Но плыть надо, плыть и делать вид, что все хорошо…

— Где ты, Миша? — услышали они голос Оли.

— Крикни, — сказал Витя, стараясь, чтобы Миша не заметил его учащенного дыхания.

— Оля! Оля! — отозвался Миша, и еще сильнее заработал ногами. И вдруг совсем рядом они увидели Олю, а еще метров за пятнадцать опрокинутую «Афродиту», которая то поднималась, то проваливалась, выделяясь средн черно-серого моря.

— Ребята! — закричала Оля и нырнула под воду им навстречу.

— Хватайся за меня, оставь Витю! — крикнула она брату. То, чего не замечал Миша, сразу увидела Оля — силы Вити на исходе.

Теперь Мише казалось, что и Оля может плыть до самого берега. Она так легко держалась на воде, что он забыл о том, как она несколько минут назад свалилась от усталости на дно шлюпки.

И все же они никак не могли подплыть к шлюпке. Волны точно дразнили их. Вздуваясь, они отталкивали «Афродиту». Семен, повиснув на борту шлюпки, толкал ее навстречу. Обидно было смотреть, как одна и та же волна подгоняла и отбрасывала «Афродиту».

— Ты устала? — крикнул Миша, заметив, что Оля как-то слишком быстро загребает руками. Она не отозвалась. Миша понял, что не так просто и ей, и Вите тащить его на плечах.

Но вот всех троих разом приподняло и швырнуло на борт шлюпки. Миша ухватился за нее. Теперь ему ничего не страшно — он спасен!

Однако первая же волна ударила его головой о ребристую обшивку. Миша пытался удержаться на вытянутых руках, по ие смог и ударился плечом. Снова волна, и снова удар. Миша пытался держаться на некотором расстоянии от шлюпки, напрягая руки. На это сил хватило недолго. Болели пальцы, а коварная «Афродита» так и старалась выскользнуть, увернуться.

— Может, попробуем перевернуть ее, — крикнул Витя, подвинувшись к Оле.

— Нет… тяжелая… Измучаемся. Все равно ничего не выйдет, — Оля прижалась головой к обшивке, чтобы не так больно было от ударов волн. Даже если б удалось перевернуть «Афродиту», как из нее вычерпаешь воду, как удержишь против зыби? Без весел, без руля… Она снова опрокинется.

А волны набегали и набегали. Они наваливались на ребят, потом приподнимали их и ударяли о шлюпку. Так длилось долго, долго, очень долго…

Миша чувствовал, что больше не может держаться, но сказать об этом не смел. Всем одинаково тяжело. Если сказать, Оля захочет помочь, а она измучилась больше их всех… и Сеня, и Витя… Их здесь четверо, все одинаково устали, и никто им не поможет. Все равно все утонут… Все утонут… Сначала он, потом другие… Может быть, Оля и Витя выплывут, им одним нетрудно держаться на воде. Им лучше плыть, чем вот так колотиться о борт шлюпки. Они выплывут, но его, Мишу, конечно, не дотащат до берега. А здесь, около шлюпки, они держатся из-за него — не хотят бросить… А он… он им мешает… Но если он даже скажет: оставьте меня, плывите, они все равно не бросят…

Когда уже руки не смогут держаться, он выпустит борт «Афродиты» и не вскрикнет, чтобы они не услышали… Оля, потом всем расскажет, что Мишка был хороший товарищ и вовсе не трус…

Слезы текли по его лицу.

Вот уже одна рука разжалась, только правая еще кое-как держится, но и она скоро… Как будто во всем теле остались только средний и указательный пальцы. Он не успеет досчитать до десяти, как они разожмутся… Десять раз вдохнуть и выдохнуть воздух, тогда… отпустить.

— Слушай, морская блоха! Я совсем забыл… — вдруг совсем рядом проговорил Семен. Он подобрался вдоль борта к Мише.

— Что забыл? — несмотря на страшную усталость, обрадованно спросил Миша. Вдруг нашлись еще силы держаться.

— На мне длиннющая веревка. Штаны завязаны. Пошли ближе к корме. За скобы уцепимся, на которых руль был. Пошли!

Миша не сразу разобрал, о чем говорил Семен, и силы, которые он считал последними, оказывается, были еще не самыми последними.

Они подобрались к корме. Оля приподняла голову, взглянула на них, но ни о чем не спросила. Видно, крикнуть, спросить не могла.

Семен одной рукой развязывал веревку, другой держался за скобу. Но веревка намокла, а руки слушались плохо. Семен мучился с ней, пробовал разорвать. Наконец, узел развязался…

И вот веревка продета в скобу, Семен обхватил Мишу петлей. Теперь он спасен! И руками может смягчать удары о шлюпку, когда набегает волна.

Мише было совсем легко. Кто бы мог подумать, что обыкновенная бельевая веревка может принести такое счастье. Она держит его. Миша жадно дышал и улыбался. Он увидит солнце… Когда утихнет ветер. Он ведь утихает, стал слабее…

Миша хотел сказать об этом Семену и увидел, что лицо его какое-то желтое и худое. Он очень изменился с тех пор, как они сели в шлюпку. Веселые с желтыми искорками глаза полузакрыты, а голова при каждой волне ударяется о шлюпку. И руки его соскальзывают с обшивки. Он утонет… Его спас, а сам утонет… Стало очень стыдно за свою радость, за то, что принял этот подарок — веревку… Нет, то была не веревка, а сама жизнь у него в руках…

Миша хотел высвободиться из петли, но не смог развязать узла.

— Семен, помоги мне развязаться. Я уже отдохнул. Перевяжись сам, — закричал Миша.

— Не нужно… я еще могу… — ответил Семен, и Миша знал, что он лжет. И вдруг он вспомнил, каким хорошим казался себе, когда утром дал Семену деньги… А вот он… Он совсем просто отдал все…

— Вместе будем… — дрожащими губами проговорил Миша и крепко обнял Семена за шею.

— Не выдержит двоих, не надо, — ответил Семен.

— Выдержит, обязательно!..

Семен не выпускал шлюпки, но держался только одной рукой, другая отдыхала. Миша крепко прижимал его к себе. А он старался держать свою руку так, чтобы она была между «Афродитой» и Мишей и хоть немного смягчала удары.

— Хороша веревка, ничего не скажешь. Подержи-ка ты теперь Олю. Я передохнул, — сказал Семен.

Они вдвоем принялись ее звать. Из-за кормы ее не было видно и Семен, перебирая руками, отправился за ней.

— Мишка устроился как бог! — отплевываясь после волны, сказал он.

Оля повернула к нему лицо, на котором снова стала кровоточить ссадина, и как-то улыбнулась посиневшими уголками губ.

— Давай вместе, я тебе помогу, — предложил Семен.

— Я лучше сама, — ответила Оля и стала медленно двигаться к брату. Семен остался на ее месте, чтобы удерживать равновесие.

— Витя! Как ты там?! Можешь еще немного продержаться?! — закричал он.

— Продержусь, — не очень бодро ответил тот из-за шлюпки. Что еще мог он сказать? Можешь, не можешь — надо!

— Ветер уже не гудит! — стараясь ободрить его, крикнул Семен. Теперь, когда Олю держал Миша, крепко привязанный к «Афродите», надо было время от времени переговариваться с Витей. Все-таки ему будет легче.

— Ветер утих! — опять закричал Семен и вдруг понял, что не соврал.

Море все еще бушевало. Но ветер уже не дул порывами. Гребни на волнах стали короче. Горизонт прояснялся. И тут Семен увидел… Да, да, это была правда, самая настоящая правда!

— Катер! Катер! — закричал он во все горло.

Прямо на них шел буксир «Юг». Он был совсем недалеко. На носу со спасательным кругом стоял, опираясь на палку, барба Спира. А рядом с ним заливался радостным лаем Аврал…

Глава одиннадцатая

Аврал сидел возле ножки стола и, стуча по полу рыжим мохнатым хвостом, влюбленно смотрел на Мишу. От пережитых волнений, от боли в руках и ногах, от того, что скамейка как будто покачивалась, Миша не мог есть, но старался не показывать виду. А когда Иван Тимофеевич сказал, чтобы он лег отдохнуть, бодро ответил, что чувствует себя очень хорошо.

Медленно, скрывая некоторое смущение, Семен пил чай вприкуску и упорно дул на блюдце. За стол он сел после долгих приглашений. Приглашали Миша и Иван Тимофеевич. Семен отказывался.

— Садись! — повелительно сказала Оля. — Руки у тебя давно отмылись!

Семен рассмеялся. До сих пор он презрительно относился к девчонкам. Ему казалось, что все они тряпичницы и трусишки и не способны на подвиги и верную дружбу.

Когда Оля в порту вырвала у него сигарету и обозвала «пустой головой», он даже растерялся от удивления. А когда он захотел ее припугнуть, она и не подумала отступить.

Потом, когда они шли на «Афродите», пришлось признать — Оля совсем необычная девчонка.

И сейчас — неужели она ничего не расскажет о том, как они уходили от волнолома, как она гребла, пока не свалилась без сил…

Нет, Оля молчит, и дед ее тоже ни о чем не расспрашивает. Только Миша ему очень сбивчиво рассказал, как они едва не утонули. Видно, так у них заведено — не говорить о себе, не хвалиться.

А Оля между тем деловито приготовляла для всех бутерброды с брынзой. Она даже не спросила, хочет Семен есть или нет. Просто положила хлеб с брынзой перед ним и Мишей. Сама она принялась за еду только после того, как вся брынза была разделена и каждому досталось по хорошему куску.

Иван Тимофеевич и барба Спира (он остался на маяке после того, как ушел катер) вели неторопливую беседу.

— Жаль, не знал раньше про «Чайку», филос[14]- сказал барба Спира. — Я посмотрел бы за берегом. А у милиции… Много дел имеет милиция.

— Все равно найдем! — воскликнула Оля.

— Найдем, — солидно подтвердил Миша, незаметно опуская под стол кусочек брынзы. Интересно, будет ее есть Аврал или нет? Аврал слизнул брынзу и положил лапы Мише на колени.

— В порт они не пошли, двинули прямо, я видел, — сказал Семен.

— Ничего ты не видел, — возразила Оля. — Шквал налетел так неожиданно, что никто ничего не успел разглядеть. Да и темно сразу стало, как будто тучи упали на землю… Но Сеня правильно сказал, в порт они не пошли…

— Найдем, — пристукнул палкой барба Спира. — Ну, корици, дай барбе Спире чан.

— Налей-ка и мне, Олёк, — попросил Иван Тимофеевич.

Старики принялись за чай. Ивану Тимофеевичу Оля приготовила крепкий, почти коричневый. Барбе Спире — светлый, и стакан наливала только на три четверти — так он любил.

— Ты скажи, филос: «Не хочу работать за тебя». Почему человек уходит, когда хочет? — возвращаясь к какому-то неоконченному разговору, сказал барба Спира.

— Да если ему понадобится, пусть идет, но почему он меня не предупредил? Разве можно так, бросить маяк! — заметил Иван Тимофеевич.

— Плохой человек! Я говорил: плохой, — убежденно сказал барба Спира. — Гнать надо.

— Мне тоже сдается, что такого человека нельзя пускать на маяк, — согласился Иван Тимофеевич.

— Кто, деда, плохой? — спросила Оля.

— Зачем тебе это? — тихо спросил Иван Тимофеевич. — Мы тут об одном человеке вспомнили.

Миша перебрался на свою кровать, и к нему сейчас же вскочил Аврал. Он очень удобно устроился у Миши на коленях.

— Сеня, иди тоже к нам, — позвал Миша.

Иван Тимофеевич, закурив после чая трубку, повел наступление на барбу Спиру. В ближайшее время должна была открыться школа юнг. Школе передадут парусник «Вегу», на котором ученики будут проходить практику, пойдут в плавание. Барба Спира умеет сращивать тросы, заделывать огоны[15] на стальных тросах, плести маты. Делать все, что необходимо для оснащения судов. Такой знающий такелажник, как Барба Спира, многому научит будущих моряков.

— Спроси, скоро откроют уже школу юнг? — прошептал Семен.

Оля кивнула и, повернувшись к деду, ждала, когда удобнее будет вмешаться в разговор.

— Такой, как ты, такелажник, такой капитан и такой, моряк, — говорил Иван Тимофеевич.

Спира, сохраняя строгий и грозный вид, старался не пустить на губы беспомощную, детскую улыбку радости. Разве для грека, прирожденного морехода, бывает похвала выше, чем слова — хороший капитан.

— Да тебе в школе юнг цены не будет! Скольких ребят людьми сделаешь…

— А когда уже туда принимать будут? — спросила Оля, видя, что барба Спира нарочно затягивает разговор, чтобы его еще хвалили и уговаривали.

Барба Спира с удовольствием поддавался искушениям Ивана Тимофеевича. Если человеку за семьдесят и его убеждают, что он необходим в любимом деле, кто не растянет удовольствия — заманчивого процесса уговоров, поддельного колебания, когда в душе все так и поет — ага, нужен старик! О, он еще не так стар, как вам кажется! И списывать его еще рано…

— Вот решение придет, и начнут набирать учеников, — пояснил Иван Тимофеевич.

Семен опять принялся нашептывать Оле на ухо, но она громко ответила:

— Спрашивай сам…

— Ну, а кого… принимать будут? — негромко спросил Семен.

— Агори-мальчиков, конечно, — ответил барба Спира так, точно уже состоит в экипаже «Веги».

— А таких, как… — Семен не договорил.

— Таких негодников, которые по дорогам мотаются вместо того, чтобы учиться?… Тоже будут принимать, — добродушно усмехнулся Иван Тимофеевич. — Для таких-то и открывают нашу школу юнг.

Семей подумал, что там, наверное, будут такие же кровати, как эта, на которой он сидит с Мишей. О, Мишка задремал, привалившись к его, Семена, плечу… Конечно, и кровати будут такие же и столы… Три года он уже не спал на кровати, три года не ел за столом… Сегодня утром впервые… и вообще все стало другим, с тех пор, как он познакомился с ребятами. А он, казалось, уже привык чувствовать себя чужим, никому не нужным.

Люди торопятся дать ему монету и поскорее уйти. Другие смотрят на него точно он не человек, а так — пустое место. Но хуже всего, когда жалеют. Чего жалеют, зачем? Разве ему нужна жалость?

А встречал он и таких — кошек жалеют, а людей не любят. Только вчера он видел старушку… Там, около базара, за рыбным рядом есть улица. Какая-то непонятная кошачья улица. Кошки-попрошайки сидят в два ряда, как нищие у входа в церковь. Ободранные, косые, совсем слепые, хромые, бесхвостые и всякие другие. Они поднимают страшный вой, когда в конце улицы кто-нибудь появляется. Но, ни одна попрошайка не двигается с места. Видно, у них свой, особый, закон. Особенно спокойно важны старые уважающие себя бродяги. Сердобольные старушки кладут перед каждой попрошайкой по паре фиринок, которые кучками продаются в рыбном ряду.

Котята, видно, не знают еще этих законов и ведут себя очень несолидно. На тонких кривых ножках, покачиваясь от слабости, эти обтянутые грязной шкуркой скелетики кидаются к старушкам и выпрашивают пропитание. Но едва старушка отвернется, как появляется мордатый кот, круглый и толстый, как битюг, с огромными боками и обломанными усами. У таких котов от лени и лежания даже шерсть прорастает на подушечках-ступнях между пальцами. Появляется этакое грозное страшилище и, заурчав сиплым, грубым голосом, разгоняет котят и принимается за рыбу.

В тот первый день, когда он приехал сюда и пошел на базар, на этой кошачьей улице показалась старушка в черной соломенной шляпе, к которой было сбоку пришито крыло диковинной птицы. Старушка щедро наделяла кошек, приговаривая, что они милые божьи твари, безобидные и беззащитные. Обернувшись, она увидела Семена, и лицо ее сразу же утратило умильное выражение, а голос стал высоким и визгливым. она закричала так, что крыло на шляпе затрепыхалось, как живое: «Разбойник, воришка, чего смотришь?! Уставился на мою корзину! В тюрьму бы вас посадить за крепкие решетки. Негодяи!» — «Зачем вы ругаетесь, бабушка? Я даже не видел вашей корзины», — миролюбиво заметил Семен. «Бабушка! Это я бабушка? Милиция! Ах, ты, грубиян! Милиция!» Семен не любил встречаться с милицией и потому убрался с кошачьей улицы. Но стало в этот раз очень обидно. Разве он виноват в том, что была война и бомбой убило маму?…

Было время — он с матерью жил во Львове. Отец умер, когда Семену было три года. Семен играл в саду, когда на их дом упала бомба. Мать уже мертвую вытащили из-под обломков.

Когда город освободили от фашистов, всех бездомных ребят собрали, чтобы определить в детский дом.

Милиционер, который вел его в детскую комнату, говорил, что в детдоме будет хорошо. Семен ему не возражал, но твердо решил при первом удобном случае убежать в Одессу и стать моряком.

Он думал, что приедет в Одессу и начнет новую жизнь. Когда он был совсем маленьким, мама говорила: вот подрастешь и поедем в Одессу. Там родилась твоя бабушка, там есть хорошие люди мои знакомые. Разыщем их… Только надо, чтобы ты немного еще подрос…

Конечно, он не собирался отыскивать этих знакомых. Он ведь фамилии их даже не знал.

Но верил, что в солнечном городе у моря для него начнется новая жизнь. Однако никто его в порту не остановил, никто не предложил стать капитаном. А милиции он боялся. Опять отправят в детдом. А зачем ему быть в детдоме? Он не хочет быть ни слесарем, ни инженером, ни плотником, ни учителем. Он хочет быть моряком… Только капитаном и никем больше. Одну удивительную книжку он прочел за всю жизнь. У нее не было ни начала, ни конца, но она была о капитане, бесстрашном и великодушном человеке… Почему-то казалось, что такой капитан непременно встретится. Но он не встретился. Встретился Славка и повел его ночевать в развалины холодильника. На другой день ходил он, Сенька, голодный и грустный. Зеленщицы на базаре были на редкость подозрительны и крикливы. Раздобыть ничего не удалось, и ноги сами собой понесли в порт.

И на второй день Семен не встретил капитана, который позвал бы его с собой на пароход, но зато совершенно неожиданно познакомился с Витей и ему рассказал о своих намерениях. А потом еще встретилась Оля…

Все шло отлично, если бы не одно «но». Всегда, когда человеку начинает везти, появляется это «но», и сейчас оно тоже появилось.

Оля вскипятила еще один чайник, поставила на стол и подошла к кровати.

— Ой, Мишка уснул, — сказала Оля шепотом.

Миша спал, положив, голову на плечо Семена, а тот поддерживал его, чтобы он не свалился. Аврал тоже спал у Миши на коленях.

— Давай уложим его, — предложила Оля. — Смотри, и Аврал похрапывает.

Собачонка, услышав свое имя, подняла одно ухо, но глаз не открыла.

— Не надо Мишку трогать. Проснется, — шепотом ответил Семен, чувствуя на своем плече теплую тяжесть друга. Если б у него был такой маленький беленький брат… Но все равно Миша теперь его товарищ, и Оля, и Витя. Они относятся к нему так же, как и друг к другу.

Почему ему, бездомному мальчишке, у которого не было настоящих друзей, вдруг полюбился этот смешной похожий на девочку беспомощный Мишка? Может быть, потому, что никогда не было у Семена такого детства, как у Миши. Война отняла у него мать, дом. Слишком рано узнал он дурные, темные стороны жизни, а детство Миши казалось таким чистым, хорошим, как свое, не пережитое.

— Слушай, Сеня, ты, правда хочешь в моряки? — спросила Оля, боком усаживаясь рядом, так как Миша и Аврал занимали больше половины кровати.

— Правда. Я потому и приехал…

— Тогда скажем деду. Он похлопочет, чтобы тебя сразу же приняли… Подумать только, ученики пойдут в плавание на «Веге», потом на «Товарище»!.. Спроси деда, если не веришь.

— Это было бы просто здорово!

— Только ты иди на рулевого, — сказала Оля. Как жаль, что ни эта, ни другие специальности не подходят для девочки. И зачем только она девчонка!

— Конечно, на рулевого, — согласился Семен.

— Деда! — позвала Оля.

— Да?!

— Ты возьмешь Сеню в школу юнг?

— Это не от меня зависит. Но я думаю, его обязательно возьмут… Соглашайся, Спира, — опять вернулся к прерванному разговору Иван Тимофеевич.

— Ну, хорошо, — отозвался, наконец, Спира.

— Но знаешь, Оля… — начал Семен и не договорил.

— Что?

— Оля, ты знаешь…

— Ну, говори же, что у тебя язык заплетается?

— Понимаешь, я… Ну, в общем я не знаю трех столбиков, нет, четырех столбиков таблицы умножения. Раньше знал, честное слово, все знал, а теперь забыл… — совсем тихо признался Семён.

— Как четырёх столбиков? — удивилась Оля. — Значит, ты считать не умеешь?

— Считать умею, а столбиков не знаю.

Оля даже растерялась от такого признания. Но затем бойко произнесла:

— А мы будем тебя учить, ты не бойся. Все трое будем тебя учить.

— Не надо, чтоб Миша… Не надо, чтоб кто-нибудь еще знал. Пускай ты и больше никто.

— Ладно. Завтра утром начнем. Хочешь?

— Хочу. Только где?

— Мало ли места?! Можно под причалом. Знаешь, там, около лесенки, очень удобно. Там и плот надо спрятать. Очень хорошее место.

— Я плот утром приволоку. Договорились?

— Знаешь, Сеня, я никак не разберу. Почему ты Мишке стесняешься про таблицу… а про то, что ты воровал, сказал?

— Ну, это совсем другое.

Оля искоса взглянула на него. Ужасно глупые все мальчишки, а вот этого никто не замечает. И в моряки их берут… Ужасно все несправедливо…

— Олёк, иди, тебя Василий высвистывает. Иван Тимофеевич кивнул на окно. — Вон спрятался, думает, я не вижу.

— Чего ему прятаться?! — смущенно проговорила Оля и вышла.

— Ну, что, нашли шлюпку? Я никак не мог вырваться, приехать в Дофиновку. А потом буря началась, — сказал Вася, увидев ее.

— Из-под носа утащили «Чайку». Мы бы их, может, и догнали, если бы не шквал. «Афродита» опрокинулась.

— Как же вы добрались?

— Барба Спира подобрал. Те удрали. Видели, что мы в море, и видели, наверное, что перекинулись…

— А дальше что с вами было?

— «Юг» подобрал. Николай Степанович, Витин папа, знал, что мы в Дофиновку поехали. Они с капитаном Игнатенко с «Труженика моря» по радио на «Юг» сообщили.

— А как «Юг» в Дофиновке оказался?

— Он туда колхозные шаланды с рыбой отбуксировал.

— А я лично так за тебя боялся. Сюда прибежал узнать, что с тобой.

— Боялся? — недоверчиво протянула Оля, — а откуда ты знал, что мы в море?

— Догадывался… Думал, на «Чайке» идёте… Что это у тебя глаз красный и на щеке ссадина?

— Да так… ударилась. Нечаянно.

Вася рассмеялся.

— Нечаянно! Как будто кто-нибудь ударяется нарочно. Ну, а дальше?

— Про что? — спросила Оля.

— Про шлюпку.

— Деда в милицию заявил. И мы искать будем. Бросить «Чайку» на чужих людей, на воров каких-то?! Непременно разыщем. Ну, идем к нам.

Вася сказал, что торопится, но в комнату все же зашел. Увидев Семена, он нахмурился.

— Иди, Василий, попей чайку, — сказал Иван Тимофеевич. Но тот поблагодарил и отказался. Он даже не сел.

— А я и не знал, что у вас тут так весело, — проговорил Вася и попросил воды. Оля вышла в сени, он за ней. Сделав глоток из кружки, он тихо сказал:

Так, так. Значит, воров ищешь вместе с вором и… — Он не вор! — сердито перебила Оля.

— Вор! И ты это знаешь. Он вас за нос водит со шлюпкой. Сначала предупреждает своих дружков, а потом тебя туда приводит. Я лично эти трюки знаю. Дешево дружбу продаешь, Оля.

— Так вот… Если хочешь дружить, не болтай глупостей… И слушать не хочу.

— А если б он про меня сказал, что я вор, ты бы поверила?

— Нет. И он бы не сказал. И зачем ты все время про это говоришь?

— А затем, чтоб ты перестала с такими мальчишками водиться. Это некрасиво. Ты девочка. Пойми!

— Дурак ты, это я понимаю. С Сенькой дружила и буду дружить, и с Витей. С ними интересно…

— Значит, с рыжим конопатым Витькой тебе интересно, а со мной нет? — грустно спросил Вася, растирая что-то невидимое на ладони.

— Да.

— А почему тебе со мной неинтересно? — снова спросил он, не отрывая глаз от ладони.

— Даже не знаю… Ты говоришь, про все, как будто тебе все чужое. И твой отец тоже… Ни с кем не дружит. Непонятный ты… — Оля помолчала, потом задорно взглянув на Васю, сказала усмехаясь: — Вот мы будем в порту всякие детали собирать и металл, и все такое. Хочешь нам помогать?

— С хламом в такую жару возиться? В порту машины есть, надо будет, без вас вывезут. Вы затеваете детские игры, а я человек взрослый, — рассудительно проговорил Вася.

— Не взрослый, а скучный, нудный и какой-то не такой… — сказала Оля со вздохом и пошла в комнату.

— Оля, подожди! Оля, ну…

Но она закрыла за собой дверь.

Глава двенадцатая

Вероника Александровна так и не узнала, что произошло в ее отсутствие. Миша и Оля даже не слышали, когда она вернулась. Они крепко спали.

Утром она спросила Олю, отчего у неё глаз покраснел и ссадина на щеке. Но та увильнула от прямого ответа, пробормотав что-то невнятное. Она варила флотский борщ и слишком была поглощена этим занятием.

Вероника Александровна тоже была занята. Она вечером собиралась в театр. Ей надо было побывать в парикмахерской и вообще, как она выразилась, «привести себя в порядок».

Вечером в сторожке снова было шумно. Пришли барба Спира и Семен. Витя в этот день был занят. Он помогал радиофицировать молодежное общежитие, которое портовики недавно восстановили.

Аврал, ворвавшись в сторожку, с визгом и лаем бросился к Мише как к старому знакомому. Тот выпросил у Оли два куска сахара для него.

Попив чаю, все уселись играть в домино, до которого барба Спира был большой охотник. В партнеры он взял себе Олю. Когда им приходилось туго, барба Спира незаметно показывал ей свои камни. Оля смеялась и оглядывалась на деда. А тот с притворным возмущением говорил:

— Ну, барба Спира, не будь же барбой Спирой играй честно!

Семен, который консультировал Мишу, хохотал и через плечо заглядывал в камни Спиры, поэтому Миша играл очень удачно.

Оля отталкивала Семена и прижимала камни к себе. Аврал лаял и прыгал вокруг них. А барба Спира под шумок приставлял камень с двойкой к тройке, и все опять смеялись, если обман обнаруживался.

Когда Миша и Иван Тимофеевич выигрывали, барба Спира возмущенно говорил, что даже раньше в греческих кофейнях он не встречал таких опытных жуликов, как Семен и двое других его противников. Когда же победа оставалась за ним, он радовался, точно мальчишка, и хвастал своими победами в домино, которые он якобы одерживал и на «Труженике моря», и на «Адмирале Ушакове»…

Насмеявшись вдоволь, ребята пересели на кровать.

— Ну, расскажите же какую-нибудь интересную книжку, — попросил Семен.

Но Оля не умела «рассказывать книг». А Миша сказал, что недавно прочел «Следопыт» Фенимора Купера, и что это «ужасно интересно».

Аврал, взобравшись к нему на колени, сначала внимательно слушал, но потом уснул.

Вдруг дверь распахнулась и на пороге появилась Вероника Александровна:

— Мика! Боже мой, Мика! — с таким ужасом вскрикнула она, точно ее внука змея ужалила. — Иван Тимофеевич, что это такое? — указала она на Аврала.

— Пес, — невозмутимо ответил тот, — Авралом зовут.

Вероника Александровна не разглядела или не хотела видеть за столом деда Спиру. Не хотела видеть и Семена и потому не поздоровалась с ними. Аврал вскочил и залаял. Вероника Александровна схватила Мишу за руку и стащила с кровати. Семен тоже встал и отошел к двери. Оля стала рядом с ним.

— Ну, что ж, пойдем, — проговорил Иван Тимофеевич. Он чувствовал себя очень неловко перед барбой Спирой. Но тот, точно ничего не заметил, поднялся, держась за стол, и с поклоном проговорил:

— Здравствуйте, мадам! — Барба Спира вышел из-за стола и, чуть нагнув голову, остановился перед Вероникой Александровной, ожидая, пока она подаст руку. Та нехотя протянула ее и назвала себя.

— Спиридон Мефодьевич Костандаки! — Барба Спира склонился так низко, точно собирался поцеловать руку Вероники Александровны. — Простите, мадам, — проговорил барба Спира, все еще не разгибаясь и бережно выпуская из своих рук тонкую руку Вероники Александровны. — Мы уходим с Иваном Тимофеевичем. Еще раз простите.

— Пожалуйста, — неожиданно растерялась она.

Прежде чем выйти барба Спира пожелал ребятам покойной ночи и у двери, держа в руке свою вылинявшую фуражку, еще раз поклонился Веронике Александровне.

— Садись. — Оля потянула Семена за рукав, чтобы сн сел на сундук, стоявший у двери. Этот жест должен был ему сказать — нечего смущаться, ты гость и никто тебя ие гонит.

Вероника Александровна молча ждала, пока старики выйдут. Аврал посмотрел на них, потом на Мишу, как бы спрашивая, идти или остаться еще поспать. Но так как Миша старался на него не смотреть, Аврал поплелся за Спирой. Проходя мимо Вероники Александровны, он поджал хвост и засеменил быстрее.

— Ну, садись же, Семен, садись на сундук, — вдруг осмелев, сказал Миша. Семен, несмотря на приглашение Оли, все еще стоял. — Садись тут, если на кровать нельзя.

— Никуда нельзя. Пора по домам, — точно очнувшись, вдруг резко проговорила Вероника Александровна.

— У него нет дома. Он будет у нас жить. Вот! — очень быстро и очень решительно сообщил Миша.

Вероника Александровна даже не нашла, что ответить на эти безрассудные и неожиданные слова.

Мика позвал в дом какого-то бродягу! В конце концов, он мог бы вынести ему кусок хлеба, конечно, с разрешения старших. Но усадить его на постель! Это слишком, даже для чересчур свободных порядков в этой сторожке,

Оля тоже смотрела на Мишу с удивлением. Только это было радостное удивление». Тихоня Мишка, который так боится бабушки, вдруг вступился за друга!

Вероника Александровна наконец обрела дар речи.

— To-есть, как это «у нас»?! Ты, милый мой, думаешь ли, о чем говоришь? — спросила она, задыхаясь от негодования.

— Думаю! У нас много комнат. Пусть живет. Он со мной вместе будет.

— Вот как! А я и не знала, что в моем доме теперь распоряжаешься ты, — очень тихо заметила Вероника Александровна и даже улыбнулась своими тонкими губами.

— Ты не знаешь, какой он и что он сделал! — Голос Миши дрожал.

Вероника Александровна окинула взглядом дверь и, как бы между прочим, скользнула им по Семену. Она узнала мальчишку, который вчера утром стирал штаны ее парижским мылом.

Что ж это такое?! Надо сейчас же положить этому конец!

Вероника Александровна сняла с вешалки халат и сказала:

— Мы еще поговорим с тобой, Мика!

Вдруг брови ее сдвинулись еще теснее, и она стала со всех сторон осматривать свой халат.

— Где брошь? — чуть повысив голос, спросила Вероника Александровна.

— Какая брошь? — удивилась Оля,

— Большая красная брошь. Вот тут она была приколота, — тем же тоном пояснила Вероника Александровна.

— А, видела. Не знаю, где она, — ответила Оля.

— Но она была здесь. — Вероника Александровна указала на халат. — Я это хорошо помню. Я приколола ее сюда, и теперь ее нет.

Миша почему-то стал искать брошь на полу около подоконника.

— Тут ее нет, — сказал он.

— Конечно, нет! Когда дом полон бог знает кем, вещи не остаются на своих местах, — проговорила Вероника Александровна и прищурившись взглянула на Семена.

— Врете вы! — крикнул Семен. — Не брал я в этой комнате ничего! Мишка, слышишь, я ничего не брал!

Семен с ненавистью посмотрел на Веронику Александровну и, вдруг резко повернувшись, выбежал за дверь.

— Он не брал! Зачем это вы так? — сказала Оля, не глядя на Веронику Александровну.

— Ах, вот как, милая моя, ты мне замечания делаешь? — насмешливо произнесла та.

Оля совсем отвернулась от Вероники Александровны. Почему-то у деда все слова были какие-то хорошие, теплые, а у нее колючие, злые. Даже слово «милая» звучит, как ругательство.

— Семен ничего не брал! Не брал! — очень громко сказал Миша.

— Значит, я лгу?! Так тебя понимать?! — возмутилась Вероника Александровна. — Что это вообще за ужас?! Мои внуки водятся с бродягами! Девочка ходит с подбитым глазом, шатается бог весть где…

Оля не выдержала:

— Вы думаете только плохое!.. Мне не надо вас слушать. Мой деда не такой… Я не буду вас слушать!.. — крикнула она и выбежала из сторожки.

— Очень воспитанная девочка. Тебе это нравится? Учись, бери пример, — сказала Вероника Александровна.

— А за что ты ее ругаешь? Она ничего плохого не делает. И Сеньку ты выгнала, вором назвала. За что? Даже не знаешь, какие они. Нам так было хорошо, пока тебя не было, — глотая слезы, проговорил Миша.

— Ах, вот как! Так иди, убирайся к своим друзьям, если они такие хорошие. Иди к беспризорникам вместе со своей Олей. Иди!

Вероника Александровна очень хорошо знала, что её внук даже дома боялся вечером выходить в коридор. И еще больше — оставаться один. При нем столько раз рассказывали всякие ужасы про воров и бандитов, что когда все уходили из дому, он со страха боялся уснуть. Зная все это, Вероника Александровна еще настойчивей повторила, чтоб он уходил к беспризорникам. Она не догадывалась, что эти дни, которые он прожил в порту, многое в нем изменили.

— Убирайся! — повторила еще раз Вероника Александровна и распахнула перед ним дверь. — Я не желаю тебя видеть!

Миша покорно пошел к двери и закрыл ее за собой.

Вероника Александровна была уверена, что он притаился в сенях, ожидая, когда можно будет вернуться в комнату.

Через некоторое время дверь скрипнула. Вероника Александровна не обернулась. О, она хорошо знает своего внука — он долго не просидит в темных сенях!

— Добрый вечер, — раздался низкий густой бас.

Вероника Александровна обернулась. Вошедший, казалось, заполнил всю комнату. Широченными плечами он заслонил не только дверь, но и часть стены.

— А где ваши ребятишки? — спросил он. У него было такое добродушное лицо, такая белозубая открытая улыбка, что Вероника Александровна тоже одними губами изобразила вежливую улыбку и ответила:

— Вышли куда-то.

— И Семен с ними? — допытывался вошедший.

— Право не знаю, — значительно холодней произнесла Вероника Александровна.

— Если Семен здесь появится, скажите ему, пожалуйста, чтобы шел к нам. Я отец Вити… Школа юнг откроется через месяц, пусть Семен пока поживет у нас. Так что вы непременно… — Николай Степанович остановился. Лицо Вероники Александровны было настолько вежливо-безучастным, что он понял — ни школа юнг, ни Семен ее ничуть не интересуют.

— Извините, что побеспокоил, — сдержанно проговорил Николай Степанович. Он уже не улыбался. Лицо его утратило добродушное, приветливое выражение.

— Пожалуйста, — снисходительно уронила Вероника Александровна, — Но к сожалению…

— Я мальчишку сам разыщу. Прощайте. — Николай Степанович вышел.

Вероника Александровна пожала плечами.

А Миша вышел из дому, посмотрел по сторонам, но ни Оли, ни Семёна нигде не было видно. Куда же идти? И вдруг ему дружелюбно подмигнул маяк. Отвернулся и опять подмигнул, как будто говорил: ну, чего ты там стоишь один? Иди сюда, и Оля тут… Конечно, она там! Побежала, наверное, к деду. И Миша поднялся на бетонную стенку и пошел к маяку.

Море успокоилось. На нем лежала от луны широкая дорожка и с берега походила на большую чешуйчатую рыбу, отдыхавшую на поверхности. Там, в море, было тихо-тихо… А из порта доносилась музыка. Откуда-то пришёл пароход.

Миша шел и смотрел в море. Он не боялся споткнуться. Мол был ровный, гладкий. Вот уже лунная дорожка ие напоминает рыбу. Она, кажется миллионом светлячков, которые бегают, гоняясь друг за другом, вспыхивая, потухая и снова вспыхивая.

Мол, к маяку изгибался узкой дугой. Вода была слева и справа от камней. И Мише казалось — море расступилось перед ним…

Вдруг впереди он увидел чью-то белую фигуру.

Он даже не испугался. Просто невозможно пугаться, когда вокруг так широко, так свободно.

И, конечно, впереди Семен или Оля. Скорей всего Оля. Он побежал за ней.

— Оля! Оля! — крикнул он.

Оля услышала и остановилась. Потом пошла к нему навстречу. Она точно прозрачная от лунного света. В волосах вокруг головы и плеч словно запутались лучи луны. И казалось, она тоже пришла оттуда, с моря… Как будто окунулась в серебряную воду и теперь стала вся серебристая.

— Пойдем, — негромко сказала она.

Он кивнул. Держась за руки и чуть раскачивая ими, они пошли вперёд по узенькой полоске суши, среди безбрежного моря.

Они не вспоминали про то, что было. Не могли вспоминать в такой вечер, среди такого покоя. У камней неприметные волны вязали серебряные сети и что-то тихо шептали. Мохнатые массивы точно оживали от теплой ласки вечно живой воды.

— Когда я был совсем маленький, я не любил в книжках слово «быль», — тихо проговорил Миша. — Я сказки любил. Когда быль — это скучно. Быль — наша квартира, сквер, куда меня водили гулять… А здесь…

— А здесь? — также тихо спросила Оля.

— Здесь все похоже на сказку, — ответил Миша, глядя на серебряные сети, которые вязали волны для той большой рыбы. — Я об этом подумал еще тогда, когда ты сказала, что паруса на «Товарище» красные.

— Ты теперь знаешь, почему я хочу быть всегда на море… Хочу, чтоб всегда оно было со мной.

Оля говорила о море, как о живом существе… И сейчас Мише это не казалось странным.

— На «Чайке» мы поплыли бы туда. — Оля указала в сторону лунной дорожки. — И там мы увидели бы волшебный замок из зелено-голубого прозрачного стекла, Раньше это была вода, потом она затвердела. А карнизы на нем из пены, как на гребнях волн, только застывшей…

— И Семена бы взяли…

— Нет.

— Почему?

— Он ничего бы этого не увидел…

— А я?

— А ты бы увидел… Он стоит на белой, как перламутровые ракушки, скале, и на ней парк из водорослей. Одни темнее, другие светлее травы, третьи, как елочки пушистые… Они пахнут океаном, такая трава растет только на дне океана. Она йодом тоже немножко пахнет, потому я люблю нюхать йод…

— Да, да… и вот мы приезжаем на лодке…

Не говори никогда «лодка». Шлюпка! Шлюпки у нас на море. И еще запомни: по морю не ездят, а ходят.

— Ну, хорошо. Я не буду больше. Рассказывай.

— Нет. Всё пропало, как только ты сказал: «на лодке приедем»… Вот уже маяк! Смотри, отсюда какой он!

Круглый высокий маяк, точно мраморная колонна, поднимался в черное звездное небо. Мише не верилось, что они сейчас заберутся так высоко.

Возле маленькой двери поблёскивал золотом большой колокол.

Оля открыла дверь, впустила Мишу и вошла сама. Вокруг было темно и прохладно.

Фонарь, который она зажгла, осветил узкую с высокими ступенями лестницу.

— Давай тихонечко поднимемся наверх, — посмотришь, какой он наверху, а потом спустимся, — предложила Оля.

— А можно? — боязливо спросил Миша.

— Мы ведь ничего не сделаем и к линзе не полезем. Ты только посмотришь.

— Давай лучше у деда спросим.

— Давай лучше не спросим Ты ведь посторонний. По правилам он тебе не должен разрешать. А я очень хочу, чтобы ты посмотрел. Идем!

— Идём… — прошептал Миша.

Ему теперь уже захотелось посмотреть маяк. Лестница, по которой они поднимались, напоминала огромный винт. Звуки шагов гулко отдавались в тишине, они ударялись в стены и отскакивали от них.

— Тут стены крепкие, — сказала Оля. — Маяки всегда строят круглые. Они прочнее. Конечно, настоящие морские маяки. И вот, когда волны бьют в стены, кажется — маяк ревет потому, что ему больно.

— А на самом деле? — спросил Миша, который еще ни разу не слышал, как ревет маяк.

— А на самом деле там, внизу, работает моторчик и гонит воздух. В общем, как большой свисток.

— Так просто? — разочарованно спросил Миша.

— А раньше на маяках были колокола. Большие, медные, как тот, что у входа, только ещё больше. Представляешь, ты стоишь на мостике! — Оля остановилась и показала, как на мостике должен стоять капитан. — Страшным штормом сломаны мачты, заклинило руль… Нас носит по бушующему морю… Спасения нет… И вдруг, сквозь рев ветра ты слышишь звон колокола… бом… бом… бом… Близко люди! Они спасут! Здорово?! А?!

— Здорово, только давай подождем, посидим. Прямо на небо поднимаемся. У меня в коленках ноги уже ломаются. — Миша сел на ступеньку.

— Ну, давай.

Они некоторое время сидели молча, потом Миша сказал:

— Где же Семен будет ночевать?

— Там, где он до сих пор ночевал. И вообще летом не обязательно спать в комнате. Даже лучше на улице. Прохладней… Скоро он поступит в школу юнг! И станет моряком. Это самое важное.

— Да, это правда.

— Идем, — сказала Оля, и они опять стали подниматься вверх.

Лестница заканчивалась круглой комнатой, из которой во все стороны смотрели иллюминаторы. Напротив лестницы большая красная дверь были прижата болтом.

Миша заглянул в иллюминатор и увидел, что дверь ведет на удивительный балкончик, сделанный из сетки. Балкончик шел с наружной стороны, вокруг всего маяка. Рядом с дверью в потолок упиралась круглая лесенка.

— Поднимись и просунь в люк голову, — сказала Оля.

Миша повиновался.

Посередине комнаты, такой же круглой и такой же чистой, как внизу, стояла огромная круглая тумба из стёкол.

— Это не тумба, а линза, — пояснила Оля.

Эта линза и посылала ослепительно яркий луч то на море, то на берег.

— Линза медленно поворачивается, ты замечаешь. — Оля следила за направлением луча. — Вот она светит югу, вот она отошла и светит западу, теперь северу.

— Очень интересно тут.

— Ну, слезай. — Оля потянула его за ногу.

Миша спустился, протирая глаза.

— Слепит маяк, хотя я и не смотрел на тумбу, то есть на линзу, когда она — ко мне поворачивалась.

— А теперь посмотри в иллюминаторы.

Миша приподнял шторки и посмотрел. Казалось, что отсюда виден весь мир. И узкая серебристая дорожка, вытянувшаяся от маяка к горизонту, ti фонари на берегу, и таинственные огоньки на воде, — может быть, бакены, а может быть, какие-нибудь неведомые судёнышки… А из другого иллюминатора виден порт. Из третьего — зарево огней над городом…

— Пошли. Сюда придем ещё раз, днём, — сказала Оля. — Днем особенно интересно вниз в воду смотреть. Она светлая-светлая под самым маяком и как будто слоится. А дальше идет полосами все темнее…

Когда они спускались вниз, у Миши дрожали колени.

Ступеньки были очень высокие и крутые. Он обеими руками держался за перила, чтоб не скатиться вниз.

Миновав дверь у подножия маяка, в которую они недавно вошли, ребята спустились еще ниже.

— Куда ты меня опять тащишь? — жалобно спросил Миша. Но она, не ответив, крепко надавила большую ручку, и они очутились в ярко освещенной комнате. Здесь было тепло, по-домашнему пахло табаком и чуточку керосином.

Иван Тимофеевич сидел за большим письменным столом и читал книгу, держа её в вытянутой руке. Над ним и справа на другой стене было много всяких стрелок и стрелочек под стеклянными кругами.

— Входите, входите, ребята, — сказал он, опуская на стол раскрытую книгу и поднимаясь навстречу.

Старик усадил ребят на скамейку и стал рассказывать, для чего служит каждый прибор.

— Как тут у вас интересно! Вы про всё так рассказываете, что хочется остаться у вас маячником, — сказал Миша, боясь, что Иван Тимофеевич спросит, почему они здесь очутились. Но он ничего такого не спросил.

— Во всяком деле свой интерес есть, — проговорил старик. — И всякому человеку кажется, что его работа самая интересная и что всем другим людям интересно про нее слушать.

— У нас дома про работу ничего не рассказывают, — заметил Миша, глядя в иллюминатор, туда, где мелькала огнями Дофиновка. Вчера они были там… А волнолома не видно, и того места, где они опрокинулись… Какая тут жизнь удивительная!.. И Миша договорил: — Они не только со мной, но и между собой про работу не говорят.

— Ты, дружок, просто не слышал. Дед, наверное, думает, что ты тоже математиком будешь? Верно?!

— Не знаю. Он про это со мной не говорит. А бабушка хочет, чтоб я учился в институте, — ответил Миша.

— Я бы на твоём месте в капитаны пошла. Эх, Мишка, не теряйся, иди в капитаны, — горячо советовала Оля.

— Нельзя так, Олёк. А если у него к другому чему сердце лежит, — сказал Иван Тимофеевич.

— Ни к чему не лежит, — признался Миша. — Учусь хорошо, а кем быть — не знаю. Что тогда делать, если не знаешь?

Иван Тимофеевич долго молчал. Он привык серьезно отвечать на вопросы Оли. Дети ведь слова взрослых запоминают на всю жизнь. А он Оле заменил и отца, и мать. И Мише надо ответить на вопрос так, чтобы это принесло ему пользу.

— Таким ребятам, как ты, дружок, после окончания школы пойти бы поработать. Пожить бы своим умом. На свой заработок. Труд еще ни одного человека не испортил, а многим помог… Ты и жизнь лучше узнаешь и подумаешь, решишь — куда тебя больше тянет.

— И не стыдно будет, — заметила Оля.

— А за что — стыдно? — удивился Миша.

— А за то, что на тебя кто-то работает. Ну, и что, если папа? Человек, который себя уважает, должен сам на себя работать и только в самом крайнем случае помощь принимать. Вот я думаю, весной кончу восьмой класс и работать пойду, деду буду помогать.

— Правильно, — подхватил Миша. — Мне тоже надоело учиться.

— А мне не надоело. Я в вечернюю школу пойду, — сказала Оля.

— Там видно будет, Олёк. Но ты и сейчас не только учишься. Варишь, стираешь. Это, девочка, тоже работа.

— Не такая большая, — возразила она.

— Важно, как человек работает. Если с любовью, если знает — это его долг, если не старается его спихнуть на другого, то и маленькая работа важна. Кусок хлеба надо зарабатывать с любовью, честно…

Удивительно простые и новые слова говорили и Иван Тимофеевич, и Оля. Конечно, они правы. Надо идти работать…

— Ну, а если сделать так, как советует бабушка, идти в институт, все равно в какой, что тогда будет?

— Тогда ничего хорошего не будет, — ответил. Иван Тимофеевич и неторопливо стал раскуривать трубку. И в этот раз он должен был подумать хорошенько, прежде чем ответить Мише. Когда человек не умеет много и хорошо говорить, он должен много думать.

Оля тоже хотела знать, что ответит деда на вопрос Миши: если поступить учиться просто так, в какой-нибудь, например, медицинский институт?

Наконец, трубка разгорелась и Иван Тимофеевич продолжал:

— Выучиться можно всему. Даже медведи можно научить колоть дрова. Не в этом штука. Но представь себе, порешили дома учить тебя на художника. И мазал бы ты красками, а люди пожимали бы плечами и удивлялись.

— Ну, а если не на художника, а на врача? — спросил Миша, не глядя на сестру.

— Тогда, дружок, ещё хуже. Что ты плохой художник — разберутся сразу, а вот, что ты плохой, бездушный врач, об этом догадаются не скоро. Одному поможешь умереть, другого иа тот свет отправишь. Сам поймешь; чего натворил, а поздно. Это страшно, очень страшно, дружок…

— Нет, нет, Иван Тимофеевич, я никогда не буду врачом. Ни за что не пойду в медицинский… Я еще не знаю, кем буду. Но я постараюсь быть… честным, — тихо заключил Миша.

— А я знаю, кем буду! — радостно проговорила Оля, пристально глядя в звёздное небо. — Знаю, кем хочу быть больше всего на свете.

— Да и мы это знаем, — улыбаясь и качая головой, проговорил Иваи Тимофеевич.

Так они сидели долго-долго.

— А где же барба Спира? — спросила Оля, точно очнувшись.

— Баркас попутный шел в Дофиновку. Просил он вам, ребяткам, привет передать, — ответил старик.

— А это правда, что барба Спира знал Жанну Лябурб — и Ласточкина? — спросил — Миша.

— Конечно, знал, — подтвердил Иван Тимофеевич.

— А вы были на броненосце «Потемкин»? — продолжал расспросы Миша.

— Был. И не раз.

— И когда там флаг подняли?

— Ну, да. Мы туда в дубках уголь возили. Он махина громадная, уголь только подавай.

— А как же полиция?

— Э-э, что, дружок, полиция, когда бастовала Пересыпь, завод Гена, бойня, и на Мельницах, в железнодорожных мастерских бастовали. Везде тогда неспокойно было. В порту фараоны и показаться боялись. Народ у нас на решения быстрый. И уголь возили «Потемкину», и хлеб, и мясо… А пушки его были повернуты на город. Эх, был момент, когда кажись еще немного и наша возьмёт…

— Какой вы… особенный дед! — вздохнув, сказал Миша.

— Ничем, дружок, я не особенный, самый обыкновенный.

— Неправда. Вы особенный. И барба Спира тоже…

— Ты барбу Спиру со мной не равняй, — заметил Иван Тимофеевич. — Он много сделал для товарищества. Из Египта, это еще когда, за десять лет до революции, нашу газету «Моряк» возил… Ее ведь там печатали. Конечно, подпольно привозил. Она на папиросной бумаге была. Не боялся барба Спира, возил…

— И его не поймали? — спросила Оля — про это она тоже слышала впервые.

— Всякое было…

— Ты знаешь, Миша, какую он фашистам шутку устроил. — сказала Оля. — Нанялся грузить уголь на ихний пароход. Все старые грузчики возмутились: как так, зачем работает на врага, может рыбкой прокормиться. А пароход тот потом загорелся в море.

— Верно, загорелся, — подтвердил Иван Тимофеевич. — Сначала грузчики этому делу не придали значения, а потом разобрались: как поработает барба Спира на фашистском судне — так непременно несчастье с тем судном случится в море!

— Он в партизанах был? — с интересом спросил Миша.

— Нет, не в партизанах. А кое с кем из подпольщиков связь имел… По-честному работал.

— Ему сказали, что он награду может получить, — заметила Оля. — Но он никуда не пошел и говорить про это не стал. Не захотел. Вот про всякие морские приключения рассказывает, а про это — никогда.

— Порядочный человек, потому и не выхваляется, — ответил дед и, поднявшись с табурета, совсем другим тоном проговорил: — Ну, поздно, ребятки, идите и не ссорьтесь с бабушкой. Она старенькая, а старых людей надо уважать. Слышишь, Олёк?

— Да я, деда, ничего… — смущённо начала она.

А ты не оправдывайся. Я тебя знаю. Вероника Александровна твоя бабушка и, главное, наша гостья. Не забывай об этом. Нехорошо, если скажут: она невоспитанная девочка, дед ее ничему не учит.

— Я постараюсь, деда, чтоб не сказали, — совсем тихо проговорила Оля.

Глава тринадцатая

Несколько дней прошло после разговора капитана Игнатенко с Николаем Степановичем, но капитан вce еще не видел Славу. Накануне выхода в море, возвращаясь на судно, Алексей Петрович нарочно сделал крюк, чтобы пройти мимо разрушенных причалов. Николай Степанович уже взял Семена к себе, а он, капитан Игнатенко, все еще не выполнил своего обещания. Славы нигде не было видно. Он словно совсем исчез из порта.

Трудный рейс предстоял Алексею Петровичу, и хотелось еще до выхода в море повидать «цыганенка», как он мысленно называл Славу.

День уже подходил к концу, а вечером предстояла поездка на вокзал — нужно проводить товарища, уезжающего на Балтику. И на завтра отложено столько дел, что на розыски Славы времени никак не найти.

Алексей Петрович дважды прошел вдоль разрушенных причалов, где пристань поросла редкой и жесткой травой.

Около воды грохотал небольшой кран. Стрела его, точно большая удочка с крючком, свешивалась над морем. К толстому крючку-гаку тянулись из воды стальные тросы.

Под водой работали водолазы. Шланги черными змеями извивались по берегу к стене, в тени которой сидел загорелый моряк в парусиновой робе. На нем были надеты наушники. Телефонную трубку моряк держал в руке и отдавал в нее приказания водолазу. Увидев Алексея Петровича, моряк кивнул, указывая головой на трубку, — говорить не могу.

Из моря на поверхность поднимались пузыри, точно там копошились огромные крабы.

— Вира, вира по-малу, — пробасил моряк. И кран заработал, натянулись и побежали вверх тросы.

Из воды показалась круглая металлическая голова водолаза со стеклянными оконцами для глаз.

Алексей Петрович обошел кран. Не может быть, чтоб ребята не пришли посмотреть на такое интересное зрелище, как работа водолазов.

И, действительно, неподалеку он заметил огненнорыжую голову, склонившуюся над извлеченным из воды ломом.

Витя сидел на корточках и гаечным ключом что-то отвинчивал.

— Здорово, изобретатель! — приветствовал его Алексей. Петрович.

Витя поднял красное потное лицо и улыбнулся.

— Здравствуйте, Алексей Петрович! Вы только посмотрите, резьба на гайках почти стерлась, — сказал он радостно. — Песок понабивался, ил, а если немножко почистить, все это можно пустить в дело!

Витя вытер тыльной стороной ладони лоб, но от этого он не стал чище.

— А тебе очень нужны эти гайки? Ты собираешься что-нибудь строить?

— Я нет. Но в порту и в мастерских такие вещи пригодятся.

— Так, так. А что же ты тут один работаешь?

— Олю и Сеню я на другой участок послал. К пляжу. Туда еще ребята из школы пришли, помогают. Если бы мы все здесь собрались, нас могли бы выгнать. Не каждому втолкуешь, что мы дело делаем. Знаете, взрослые люди иногда бывают очень несознательные, — доверительно сообщил Витя.

— Бывают, — согласился Алексей Петрович.

— Им объясняешь, что мы для общей пользы стараемся, а они шутки строят… Просто отбивают охоту работать.

Алексей Петрович успокоил Витю: он не относится к числу таких, и посоветовал обратиться к комсоргу порта. Сбор железного лома — очень важное дело. Не мешало бы также собирать цветной металл. Алексей Петрович даже пообещал сказать боцману, чтобы он выдал для этого ребятам несколько деревянных ящиков.

— А что это не видно вашего цыганенка — Славу? — спросил Алексей Петрович.

— Да он вообще от нас в стороне. Гордится. А последнее время я его совсем не встречаю, — ответил Витя.

«Уж не пустился ли он путешествовать», — думал Алексей Петрович, возвращаясь на судно.

Вечером он провожал своего гостя. Вместе они служили во время войны в дивизионе подводных лодок. И вот друг опять далеко уезжает, чтобы получить под свое начало новую подводную лодку… Конечно, Алексей Петрович тому немного завидовал. Слов нет, «Труженик моря» отличное судно, но ему, моряку, полюбилась подводная лодка. Как обидно, что после боевой операции во вражеском порту, едва не стоившей Алексею Петровичу жизни, врачи запретили ему плавание в подводных условиях…

Моряки разговорились и не заметили, как тронулся поезд. Алексею Петровичу пришлось торопливо пробираться к выходу…

Перрон остался далеко позади, когда капитан спрыгнул с высокой подножки. Состав прогромыхал мимо и вскоре, мигнув красным огоньком, исчез…

Алексей Петрович пересек железнодорожные пути и пошел под стеной, тянувшейся вдоль полотна. Вокруг было темно и тихо, только вдали покрикивал суетливый маневровый паровоз да слышался жалобный звон буферов.

И вдруг Алексей Петрович увидел сидевшего на земле человека. Опустив голову и подперев щеку кулаком, этот человек, видимо, глубоко задумался, так как заметил Алексея Петровича только тогда, когда тот остановился.

— Ах, вот ты где, орел? — удивленно проговорил Алексей Петрович, узнав Славу. — Ты что, брат, кого-нибудь встречаешь или провожаешь?

— А вам это непременно нужно знать? — недружелюбно произнес Слава.

Алексей Петрович промолчал. «Цыганенок» явно не желал вступать в разговор. Но отступать, ничего не добившись, капитан не привык. Поэтому, помолчав немного, он проговорил:

— Я тебе, брат, не сверстник и не от безделья с тобой тут решил поговорить. Дело есть. И ты встань, если тебя дома чему-нибудь учили.

Слава с удивлением взглянул на капитана, и поднялся. Правда, не очень поспешно, но все же встал.

— Так вот, — продолжал Алексей Петрович, — моя фамилия Игнатенко или Алексей Петрович, это как тебе удобнее, так и будешь называть. И давай пройдем куда-нибудь, где бы можно было потолковать.

Слава некоторое время молчал.

— Вот здесь, через стену, есть скамейка. Только ведь через стену надо, — сказал он, искоса глядя на Алексея Петровича. Его подкупала суровая прямота капитана. Но, может быть, это «важничанье»? А «важничанья» Слава не любил, хотя эта черточка была свойственна ему самому. Но в себе он этого не замечал.

Несмотря на пролом, высота стены была метра полтора. По другую сторону — почти два с половиной. Слава перелез через стену. Ему хорошо были знакомы выбоины с наружной стороны. Но как поступит теперь капитан?

Алексей Петрович последовал за «цыганенком» и, очутившись наверху, понял, что не без умысла предложена ему эта затея. Он представил себе, как смешно будет выглядеть, лежа на животе на стене и разыскивая ногами выбоины. Только на какую-то долю секунды задержался Алексей Петрович и прыгнул.

— Пошли, где твоя скамейка? — проговорил он так, словно каждый день прыгал с таких стен и это было ему не в диковинку.

— Вот здесь, — с невольным уважением сказал Слава, указывая на небольшой сквер. Они прошли вглубь и очутились под деревьями, где действительно стояла широкая садовая скамья.

— Садись, — сказал Алексей Петрович, опускаясь на нее.

Неподалеку на столбе покачивался одинокий фонарь. Вокруг него кружились целые рои мошкары и короткокрылые серые мотыльки.

— Ну, давайте ваш разговор. — Славе было досадно, что он так легко подчинился капитану, хотя не подчиниться не мог, так уверенно держал себя с ним этот человек.

— Я тебе, брат, уже сказал, чтобы ты со мной этот тон бросил, — сухо заметил Алексей Петрович. — Не привык я к такому тону и сам никогда так с людьми не говорю. Я тебе не сердобольная тетя, я моряк. Если разговаривать, так разговаривать как следует.

Слава промолчал.

— Я все хотел тебя спросить, Слава, — проговорил капитан так, словно не им было только, что сделано замечание. — Я хотел тебя спросить об отце. Где он? Жив?

— На фронте убили, — глухо отозвался Слава, и его густые черные брови сдвинулись.

— Я так и думал, — словно про себя произнес Алексей Петрович.

Слава хотел спросить, почему он так думал. Пусть уж лучше капитан сам скажет, зачем, ему понадобилось вдруг об этом спрашивать.

— А где твоя мама? — спустя некоторое время снова спросил капитан. И оттого, что Алексей Петрович, такой с виду суровый, не сказал «мать», а «мама», именно это слово вдруг заставило Славу отвести глаза в темноту, чтобы капитан ничего не заметил.

— Плохо, когда нет никого, — просто проговорил Алексей Петрович.

Но Слава вдруг пересилил себя и решил не давать много власти над собой — этому совсем незнакомому человеку. Незачем откровенничать с первым встречным, и он резко сказал:

— Что вы об этом знаете?!

— Знаю, брат. Все знаю. У меня мама от тифа умерла еще в ту войну, в гражданскую. Отца повесили белые… А мне только пять лет минуло…

— В детском доме находились? — смягчился Слава, однако старался говорить сухо.

— Сначала беспризорничал. Потом старик один подобрал. Крутой старик и хороший. За сына взял. Человеком сделал.

— Ваше счастье, — неопределенно произнес Слава.

— А твоя мама где?

Слава чувствовал, что неспроста завел с ним разговор этот капитан. И еще чувствовал, что он все больше и больше располагает к себе даже своей суровостью. Стараясь освободиться от внезапно возникшей в нем симпатии к капитану, Слава с нарочитой резкостью спросил:

— А зачем это вам?

Но теперь капитан, словно не заметил его тона. Будто догадался, о чем думал Слава.

— Видишь ли, если я воевал вместе с твоим отцом за таких, как ты, то и спросить обязан, как ты дальше жить думаешь. Право я такое имею, чтобы тебя спрашивать, а ты обязан отвечать так, как отвечал бы отцу…

Слава снова уставился в темноту, где едва угадывались стволы деревьев. Слабый свет фонаря не мог пробиться сквозь густую листву. Игнатенко молча ждал.

— Наш хозяин, где мы жили на квартире… выдал мою мать фашистам, — тихо произнес Слава. — Сказал, что отец был коммунист, что она не хочет на них работать и прячется. Мама артисткой была… хорошей артисткой. Они взяли ее, — голос Славы дрогнул. Он прокашлялся и глухо закончил: — В Германию угнали…

— Понятно, — тихо произнес Алексей Петрович.

— Я виноват… Надо было с ней везде… всюду… Она не позволила, отговорила, заставила спрятаться, — быстро и горячо продолжал Слава. — Она говорила: «Ты беги, беги. Наши придут. Вместе нам не уйти…» Я послушался. Меньше был, но ведь все равно понимал… А надо было вместе, только вместе…

— Всех, кого увезли в Германию, мы вернем, — проговорил Алексей Петрович и положил большую, сильную руку ему на плечо.

— Если она… жива. — Слава опустил голову.

Налетел ветер, и тихо застонали деревья, зашумела листва.

— Вернется. Слышишь! Непременно вернется. Она ведь знает, что ты ее ждешь…

Славе хотелось поднять руку и коснуться ею руки капитана, все еще лежавшей у него на плече, но он не смог этого сделать.

— А этого, который донес, я его выслежу, найду! Под землей, на дне моря найду. Все время буду искать. Он не уйдет!

— Ты знаешь его фамилию?

— Нет. Мы у него совсем не долго жили. Но помню — у него коровьи глаза. И такой вытянутый подбородок. Всего помню… Даже ночью, когда сплю, мне снится, как хватаю его за горло…

— Скажи мне толком, как он выглядит? — спросил его Алексей Петрович.

Слава без труда нарисовал ему портрет своего врага. Он даже руки его помнит с черными волосами на тыльной стороне толстых пальцев.

Когда они с матерью бежали от фашистов в Новороссийск, в городе трудно было найти комнату. Хозяин запросил много денег. И они почти все ему отдали. Однако и — денег ему было мало… Когда враг занял город, Слава с матерью прятались в погребе, потому что всех заставляли работать на гитлеровцев и угоняли многих. И они прятались. Хозяин решил, что настало время присвоить их чемодан с вещами. На чемодан польстился!.. Если б мама знала, она бы так отдала… Когда она услышала, что они идут, то заставила Славу спрятаться, а им сказала что он ушел еще утром… Слава слышал, как она вскрикнула, когда ее вытащили из погреба наверх. Ее били, а она молчала… Молчала, чтоб он не слышал… А он не выскочил, не заступился, а убежал — послушался ее. Если б он знал, что ее увезут…

— Не думай об этом. Ты жди ее, — посоветовал Алексей Петрович и сжал ему плечо.

Не думай… как же можно про такое не думать…

— Тебе я, цыганенок, вот что хотел предложить, — бодро проговорил Алексей Петрович.

Слава взглянул на него. Как он его назвал — цыганенок!..

— Я хотел тебе предложить идти ко мне на судно. Матросов у меня не хватает. Окажешь ты мне брат, услугу. У меня ведь каждый моряк на учете.

Слава подозрительно прищурился. Какой прок от человека, который ничего делать не умеет.

— Мы тебя обучим. — Алексей Петрович словно разгадал его сомнения. — Ты ведь потом с моего судна на другое не сбежишь?

— А если она приедет? Приедет, а я буду в рейсе?

— Об этом мы позаботимся. Скажи-ка мне имя, отчество, фамилию и год рождения мамы, — сказал Игнатенко. Он повернулся к свету, чтобы видней было писать.

— Ну, вот и договорились! — Игнатенко закрыл блокнот и встал. — Завтра я тебя буду ждать на судне. Утром буду ждать. Если придешь днем, обратишься к боцману. Я его предупрежу. Впрочем, можно и не завтра. Хочешь сегодня? Конечно, сегодня. Вот сейчас вместе пойдем.

— Нет, нет… Уж лучше завтра. Не хочу я так… вдруг. До свидания, капитан.

— До свидания. Так мы тебя ждем.

Они расстались. Слава медленно побрел в глубину сквера. Ему хотелось побыть одному, обо всем подумать.

Завтра… завтра он может уже стать моряком. Правда, работать придется много и, главное, очень райо вставать в всегда в одно время. Даже дома Слава не любил райо вставать… А вахта! Ведь ее придется ночью стоять. Но главная загвоздка — боцман. Боцман с большим толстым носом, мясистыми щеками и глазами злыми, подозрительными. Когда он злится, щеки краснеют и белки глаз тоже… Славе он совсем не понравился. Однажды надо было раздобыть нагрудник. На судно удалось проскользнуть никем не замеченным. Но на шлюпочной палубе стоял боцман. Слава его сначала не заметил. Удирать было поздно потому, что из коридора вышел механик и стоял у самого трапа, вытирая обрывком сетки лицо. Слава хотел нырнуть за шлюпку, боцман не должен был бы его заметить, потому что стоял вполоборота. Когда опасность, казалось, миновала, вдруг раздался его зычный голос.

— Проваливай, паршивец! Вот я тебе!..

Слава поспешил убраться. Еще долго слышался грубый голос боцмана, отчитывающего вахтенного матроса. Нет, нельзя сказать, чтобы посещение «Труженика моря» вызывало приятные воспоминания. Когда капитан предложил сегодня идти на судно, Слава как-то забыл об этом посещении и только при упоминании о боцмане вспомнил про свое знакомство с ним…

Убедившись, что Игнатенко уже скрылся из виду, Слава вышел из-под тейп деревьев и направился в порт. У себя в холодильнике он еще подумает о предложении капитана.

Не торопясь, шел Слава по улице Свердлова. Она заканчивалась обрывом в порт. И отсюда был виден топовый огонь[16] на мачте «Второй пятилетки», — казалось, что он движется где-то в конце улицы.

Прохожих в это позднее время было мало, и грохот трамвая особенно гулко отдавался в ночной тишине. Трамвай шел быстро, ярко освещенный и почти пустой.

Думая о своем, Слава проводил его рассеянным взглядом и вдруг даже вздрогнул от неожиданности… Да, да, на передней площадке прицепного вагона стоял он! Тот хозяин из Новороссийска, который выдал его мать, тот, которого он поклялся разыскать даже на дне моря. Это был он! Он и никто другой!

— Остановите! Подождите! — крикнул Слава, устремляясь за трамваем. Но голос его был хриплым. Так кричишь во сне, чувствуя, что никто не услышит этого крика.

Слава бежал за трамваем. Он еще не знал, что сделает, если ему удастся настичь того человека. Он только думал о том, чтобы скорее догнать трамвай. А трамвай шел полным ходом, стуча на стыках рельс.

Ничего… скоро остановка… и тогда!

Но трамвай остановился только на несколько секунд. Пассажиров не было, и он понесся дальше. Если б попутная машина, прицепиться к ней…

À улица была по-прежнему пустынна, и трамвай уходил все дальше и дальше.

Вот он свернул за угол н скрылся из глаз. Пока задыхающийся Слава добежал до конечной остановки, прошло минут пять. Отсюда трамвай уходил в депо — совсем пустой. Вокруг тоже никого не было. Слава бросился в одну сторону, потом в другую.

Его враг исчез…

Глава четырнадцатая

Иван Тимофеевич, попив чаю, закурил у окна. Вероника Александровна с решительным видом села напротив него.

— Идите, дети, погуляйте, — проговорила она, обернувшись к Мише. — Только не на пляж!

Вероника Александровна не совсем точно выразила свою мысль: «не на пляж» — значит, не купаться. Она никак не представляла себе, что ее внук может купаться в порту, где так глубоко…

Ребята сразу же побежали к лесенке, к той самой лесенке, у которой Миша должен был поверить, что «все люди от рождения умеют плавать».

Вероника Александровна некоторое время молча смотрела поверх седого ежика Ивана Тимофеевича на белую стену. Потом очень тихо и очень спокойно сказала:

— Да…

Она, по-видимому, отвечала своим мыслям и уже после этого повела разговор: Оле не место в порту. Девочкой уже давно пора заняться по-настоящему.

— Пока был жив ее отец, я ничего не могла поделать. Он находил, что сумеет здесь, среди грузчиков, воспитать свою дочь. Кстати, результаты налицо, — вставила, как бы между прочим, Вероника Александровна. Но Иван Тимофеевич точно не заметил этого и невозмутимо продолжал покуривать свою короткую трубочку.

— Ну, так вот. Оля взрослая девочка, ио взгляните на нее со стороны как чужой. Она ужасно одета, ужасно ведет себя… А эти волосы… Эти ужасные волосы… Они похожи на мочалку. — Вероника Александровна взглянула на окно, точно их могли подслушивать, и сказала еще тише: — Вы хорошо знаете, что она водит дружбу с уличными мальчишками. Я этого допустить не могу.

Вероника Александровна, приподняв голову, посмотрела сверху вниз на Ивана Тимофеевича и, решив, что он еще недостаточно поражен, договорила:

— И этот, который был тогда в комнате, оказывается, тоже бездомный!

Иван Тимофеевич негромко покашлял, но ничего не сказал.

— Я тут только одного хорошего мальчика видела, его, кажется, Васей зовут. Одет прилично, серьезен, — заметила Вероника Александровна.

— Он далеко не самый лучший, хоть и чисто одет, — сдержанно ответил Иван Тимофеевич.

— Отчего же тогда вы позволяете ей разговаривать с ним?

— Ее товарищи, она и решит — дружить с ними или нет.

Вероника Александровна поджала губы, выражая этим свое явное недовольство словами Ивана Тимофеевича.

— Муж прислал телеграмму, — помолчав некоторое время, заговорила она еще более холодно, — спрашивает, когда мы выедем, с Олей, конечно. А я ему до сих пор ничего не могу ответить. Поймите, мы ей дадим настоящее образование. Языки будет знать. У меня прекрасный рояль. Она сможет брать уроки музыки…

— Она родилась и выросла у моря… Не сможет девочка жить там у вас. — Иван Тимофеевич хотел добавить: «и не захочет меня оставить», но не сказал этого.

— Но вы подумали о ее будущем? Не грузчицей же ей быть!

— Почему же грузчицей, есть другая работа…

— Например?

— Ну… ну… например, диспетчером, приемщицей груза, — смущенно проговорил. Иван Тимофеевич. Конечно, Оля будет учиться и работать будет. И одевать ее надо лучше… В отпуск он порыбачит со Спирой, кое-что справит Оле к зиме. Но ничего этого он не хотел говорить Веронике Александровне. Для нее двести-триста рублей не деньги… Она ответит насмешкой, не поймет. Да и к чему ей понимать?!

— Но зачем же заведомо обрекать девушку на такую тяжелую и скучную работу, — говорила между тем Вероника Александровна. — Ведь есть же возможность иначе устроить ее жизнь… приемщица грузов, грузчица…

— Ну, и что ж, если приемщица груза? Она не только внучка профессора, она дочь матроса и внучка смотрителя маяка… Но не в этом дело. Она хорошая, добрая девочка… — сказал Иван Тимофеевич, глядя прямо в бесцветные глаза Вероники Александровны.

Некоторое время она молчала, точно не решалась сказать того, что хотела. Но, недолго поколебавшись, вкрадчиво заметила:

— Я не раз упрекала себя за недостаточную решительность… Если б Люся не жила здесь, она была бы жива…

— Она простудилась, — негромко сказал Иван Тимофеевич.

— Простудилась?! Разве могло быть иначе, если молодую женщину, привыкшую к комфорту, поселили здесь. — Вероника Александровна едва заметным движением подбородка указала на стену сторожки. — В таких условиях женщина не может находиться.

— Но жены рыбаков, их дочери…

— Оставьте, пожалуйста, — перебила старика Вероника Александровна. — Кто к чему привык. Люся у меня была слабенькой… Не понимаю, как можно было из-за…

— Она его любила, — сказал Иван Тимофеевич.

Он, точно не замечая Вероники Александровны, смотрел в окно. Там, у того причала, стояла Люся, в тревоге ожидая мужа… Был сильный шторм. Ледяной ветер дул с моря, доносил холодные морские брызги… Возвращаясь с дежурства, Иван Тимофеевич увидел ее и увел в дом… Может быть…

— Мою Люсю, воспитанную, образованную девушку, вы превратили в кухарку. Вы и Олю хотите погубить, как погубили мою дочь… Вам прислуга нужна, вот для чего вам нужна. Оля… — уже не сдерживаясь, договорила Вероника Александровна. В ней проснулась былая обида, былой гнев — ее дочь предпочла своей семье какого-то матроса!

Иван Тимофеевич не ожидал таких оскорблений. Сначала у него покраснела шея, потом щеки, лоб… Казалось, он хватит сейчас кулаком по столу или встанет, возьмет эту женщину за плечи и вытолкнет за дверь. Но ничего этого Иван Тимофеевич не сделал, он только так сжал в руках трубку, что ноготь на большом пальце побелел. Более глухим, чем обычно, голосом он проговорил:

— А вы себя ни в чем не вините?

— Мне не в чем себя упрекнуть.

— Вы не писали Люсе. Отказались от нее. За что? За то, что она вышла замуж против вашего желания?! Вам хотелось, чтоб ее муж был… академиком!

— Да, хотела, чтобы он по духу был ей близок. Я мать, и я этого хотела!

Веронику Александровну трудно было смутить. Она спрятала платок, который достала, упомянув о дочери, и холодно продолжала:

— Что ответить — мужу? Я иду на почту. Предупреждаю, если вы не согласитесь отдать Олю, мы подадим в суд. Правда на нашей стороне. В память о Люсе я обещала мужу забрать девочку к себе.

Иван Тимофеевич долго молчал. Он никак не ожидал такого. Зачем чужим людям решать судьбу его внучки, его Оли? Надо было не отпускать домой Спиру. Он нашел бы, как переубедить Веронику Александровну. Этот хитрый грек со всеми умеет говорить тонко, умно.

— Ну, что ж, я жду, — сказала Вероника Александровна.

— Я еще подумаю.

— Хорошо. Я так и сообщу профессору. — Вероника Александровна любила называть своего мужа не по имени и отчеству, а «профессором».

Иван Тимофеевич проводил Веронику Александровну по порту и, усадив ее в машину, которая шла в город, пошел искать ребят. Но их нигде не было видно.

Настроение у Ивана Тимофеевича было подавленное. Конечно, Вероника Александровна наговорила много лишнего, но она своей внучке тоже хочет добра, значит, из всего сказанного ею что-нибудь и правильно… Действительно, уж больно много Олёк бегает, целыми днями иногда пропадает. А он никогда и не спрашивает, где она была. Он ее очень любит и редко сердится. Может быть, Вероника Александровна права? С Олей надо быть построже. Но за что? Она прямая, добрая… Вот насчет воспитания, тут придется подумать, с девочкой поговорить, пусть пока хоть с Миши берет пример, как советовала Вероника Александровна. Он мальчик воспитанный, послушный…

Эта мысль успокоила Ивана Тимофеевича, и он отправился в милицию узнать, не обнаружили ли где-нибудь «Чайку»?

А Оля и Миша, накупавшись, решили выпить газированной воды с сиропом. Она продавалась в будке рядом с пляжем. Но из дому надо было захватить денег. Дверь в комнату была открыта, однако ни дед, ни Вероника Александровна, занятые разговором, не заметили, как Оля вошла в сени, взяла из корзины мелочь и вышла. Не видели, что ребята направились к пляжу.

В облезлой, зеленой будке были растаявшие на солнце леденцы, квас, селедка и газированная вода. Продавец — толстый человек в грязной серой куртке-что-то мудрил с весами. Лицо его походило на кусок расплывшегося теста, на котором случайно уцелел только, маленький бугорок — нос. Тесто сползало на глаза, хитро поблескивавшие из-за белесых холмиков, на которых обычно бывают брови. Звали продавца Хорьком. Это прозвище дали ему грузчики, знавшие за ним кое-какие грешки.

— Как дедушка? — тонким голоском, так не вязавшимся с его толстой фигурой, спросил Хорек. — Пришел уже с дежурства?

— Пришел. Дайте нам два стакана воды, — сухо ответила Оля. Но толстяк, наливая воду, продолжал задавать вопросы, точно не заметив, что с ним не хотят говорить.

— Катер утром рыбу привез пли за кем-нибудь заходил? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Оля и стала медленно пить, чтобы вода успела приятно обжечь и язык, и небо, и десны. Миша тоже пил очень медленно, стараясь продлить удовольствие.

— Спроси у Ивана Тимофеевича, не нужен ли ему английский медовый табак и заграничная пудра, — продолжал Хорек.

— Во-первых, дед не пудрится, а, во-вторых, у него нет денег на английский табак, — сказала Оля с таким выражением, что Миша захохотал.

— Я знаю, что дед не пудрится. Но у вас живет дама, для которой хорошая пудра — находка. Если она возьмет пудру, я деду табак так дам. Потом посчитаемся, — нагнувшись над стойкой, негромко проговорил Хорек.

— Дед сказал, что вы спекулянт. Он не возьмет у вас ничего!.. — зло сказала Оля. Она ненавидела Хорька и его противные улыбки.

— Дед не мог так сказать, — все так же улыбаясь, пропищал Хорек. — Я не спекулянт, а коммерсант. Я всегда людям помогаю в беде. Кто-нибудь попросит продать коробку пудры, вот я и предлагаю. Скажи, кажется, вчера приезжал сюда дед Спира?

Этот Хорек знал решительно все, что делалось в порту.

— Приезжал, — нехотя ответила Оля и, повернувшись к Мише, спросила: — Ну что, еще по стакану?

Он кивнул.

— Еще по стакану, — распорядилась она.

Миша, морща от удовольствия нос, допивал второй стакан, когда мимо во всю прыть пронесся Семен.

— Сеня! Семен! — закричали ребята. Тот оглянулся и подбежал к ним. На нем была белая Витина рубашка и слишком большие ботинки.

— Ох, погибаю от жары… Там она… за Одесским маяком, — проговорил он задыхаясь и взял из рук Олп стакан воды.

— «Чайку» нашел? — сразу догадалась она.

Семен кивнул.

— Ура, нашел нашу «Чайку»! — радостно воскликнул Миша. — Ты, Сенька, молодец!

— Не я, а тот чумазый Костя нашел.

— Шлюпку, что ли? — спросил Хорек.

Миша кивнул.

— Где она? — спросила Оля, расплачиваясь за воду.

— За Большим Фонтаном. Стоит там перевернутая. Давайте скорее, братцы-кролики, чтоб не случилось, как тогда! — отрывисто говорил Семен. Он все еще не мог отдышаться от быстрого бега.

— За Витькой забежим, — сказала Оля, — идем по этой дороге, здесь ближе.

Все трое свернули на широкое пыльное шоссе, которое тянулось позади складских помещений. Этот путь был гораздо короче другого — вдоль причалов.

Если бы ребята оглянулись, они бы увидели, что Хорек торопливо закрыл свою будку и вывесил табличку: «Сейчас приду».

Но ребята шли, не оборачиваясь, и ничего этого не видели.

Витя жил неподалеку. Ребята вошли в палисадник и заглянули в окно первого этажа.

— Эй, Витька, ходи сюда! — крикнул Семен.

Витя оглянулся. Он кормил Малыша кашей, стоя, перед ним на коленях. Малыш сидел в креслице и болтал ногами, но рот открывал исправно, когда Витя кричал:

— Раз, два, взяли!

Увидев ребят, Витя сунул ложку в руки Малышу.

— Ну, мне некогда! Доедай кашу сам. Я поведу ребят в мастерскую!

Малыш понимающе кивнул и взял ложку.

— Чего ж ты его кормил, если он сам умеет? — спросил Миша.

— Для быстроты. Он мне должен трансформатор мотать, — ответил Витя.

Семен удивленно посмотрел на Малыша. Что такое трансформатор, он, Семен, не знал. А вот Малыш даже его «мотает»!

— Мастерскую мы потом придем смотреть, а сейчас надо ехать за «Чайкой», — сказала Оля.

— Ну, хорошо, тогда посмотрите мой приемник, это недолго. Сейчас я его настрою, но только одну минуточку подождите. — И Витя наклонился над столиком, покрытым зеленой бумагой. Книги стояли сбоку, а посередине ящичек из красного дерева.

— Вот кристалл. Сам сделал. Малыш тоже помог, — сказал Витя.

— Я спрятал, — пояснил Малыш.

— Это контакты, — продолжал Витя, указывая на медные шляпки, расположенные дугой. По этим шляпкам, когда Витя крутил рычажок, ползал медный треугольничек. Потом Витя назвал еще клеммы, конденсатор, который висел на проволоке между электрической лампочкой и красным ящичком.

— Мы же спешим, Витя! Лучше в другой раз, — нетерпеливо проговорила Оля.

— Ну, одну минуточку, — взмолился Витя. Нахмурив выгоревшие брови, наморщив от напряжения нос, он стал колдовать над своим приемником.

— Зачем ты с ним так мучаешься, ведь можно купить настоящий, хороший приемник, — заметил Миша.

Витя, не поднимая головы, с некоторой досадой ответил:

— Купить?! Купить не так просто. Приемник дорого стоит.

Ну, поставьте радиоточку. Это недорого, — посоветовал Миша и сейчас же пожалел о сказанном. На него накинулись все трое: и Семен, и Витя, и Оля.

— Это же изобретение, — сказала Оля.

— Конечно, изобретение. И очень интересное, — поддержал Семен.

— Ты ничего не понимаешь! — констатировал Витя и, не скрывая возмущения, проговорил: — Это же пока экспериментальный приемник. Когда я его сделаю по всем правилам, он будет брать самые короткие волны. И еще я сделаю передатчик. Да что тебе говорить! Техника для тебя темный лес!..

Витя опять склонился над приемником.

Малыш встал со своего креслица и подошел к брату.

— Дай, — сказал он с таким видом, точно приемник был его изобретением. Витя протянул ему трубку.

Малыш нахмурился точно так же, как Витя, и, услышав в трубке голоса, расплылся в улыбке. Хотя Оля и очень торопилась, но и она не могла удержаться от соблазна — послушать голоса, звучавшие в трубке.

— А ну мне! — сказала она, и Малыш передал ей трубку.

И она тоже услышала голос, хотя слов разобрать не могла. Но разве так важно — о чем говорят? Важно, что в трубке раздается речь. Семен слушал, затем Миша. И всем троим показалось, что Витя стал как-то даже выше ростом.

— А ну, поставь на вторую клемму, — изрек Малыш, который опять нахмурился, глядя на приемник.

Витя переставил ползунок.

— Здорово! — сказал Семен, который в эту минуту прижимал трубку к уху.

Витя спросил: может быть, все-таки глянут на радиомаяк, тоже пока опытный, который он монтирует в мастерской.

— Нет, нет, в другой раз, — запротестовала Оля.

— Ну, хорошо, — согласился Витя и скороговоркой сообщил, что мама его по утрам будит звонком. Правда, для этого ей приходится выходить на кухню, так как кнопка звонка там. Потом Витя показал конвейер, на котором от двери к его кровати подъезжают ботинки.

Правда, было не совсем понятно: зачем надо босым бежать к двери и ставить там ботинки, чтоб утром они подъезжали к кровати?

— Нельзя без техники, — серьезно ответил Витя и потер двумя пальцами многочисленные веснушки на носу. Малыш одобрительно кивнул.

— Идем, ребята, — сказал Семен, видя, что Оля начинает сердиться.

Но Витя успел все-таки показать еще механическую лейку, из которой он прямо из окна поливал виноград в палисаднике. Ребята сказали, что непременно придут в следующий раз и уже тогда все хорошо осмотрят.

— Ну, так я пойду, — сказал Витя младшему брату. — Мне по делам нужно. Скоро придет мама с Любашей.

— А я останусь и буду кричать, — радостно сообщил Малыш.

— Только что ты рассуждал, как взрослый и порядочный, а теперь «кричать», — изумился Семен.

— Буду, буду. Мама тебе не позволяет меня бросать, — не унимался Малыш.

— Будь же человеком, мне по делу нужно, — убеждал его Витя. Но Малыш не соглашался до тех пор, пока старший брат не подарил ему штепсель.

— Вечная возня с этими детьми, — с досадой сказал Витя, выходя из дому.

Семен но дороге рассказал, как удалось разыскать «Чайку».

— Вчера вечером чумазый Котька но своим делам был на Большом Фонтане и, опять же по своим делам, лазил по пляжу…

— Лазил не по своим делам, а по чужим карманам, — уточнила Оля. — И не надоест им с битыми рожами ходить?! Все уже в детдоме, только он да Славка…

— Ну, ладно, — отмахнулся от нее Семен.

— Что «ладно»?! Что «ладно»?! Ты должен был это ему сказать…

— Послушает он меня, как же!

— Слушает или нет, а ты говори, — настаивала Оля.

— Не интересно тебе про «Чайку», что ли? — обиженно спросил Семен.

— Интересно. И про чумазого интересно. Надо ведь, чтоб ребята бросили это дело. Ну, рассказывай.

— Так вот, мотается Котька по пляжу и вдруг видит — гребут двое мимо. Гребут, а на рыбаков не похожи. Он бережком за ними. Они проплыли мимо маяка и дальше. Котька полез вверх по горе…

— А почему он к ним не подплыл? — спросил Витя.

— Он бы вплавь не догнал, — заметила Оля.

— А почему по берегу дальше не шел? — снова спросил Витя.

— Да не перебивайте вы, — рассердился Семён. — Объясняю же — скала загораживала дорогу. Да и что бы он одни сделал? Он в обход. Верхом. Пока добрался, те ушли. На шлюпке никакой надписи. Видно, закрашена. Так сказал Котька.

— Надо было садиться в шлюпку и к нам, — сказал Миша.

— Чтоб поймали и сказали, что он украл? — заметил Витя.

— И как бы он без весел дошел? — проговорила Оля. — Конечно, Костя правильно поступил, что показал Сеньке место и послал за нами.

Ребята подошли к трамвайной остановке — до Шестнадцатой станции лучше добраться трамваем, а потом пешком…

— Вон босоножка, ребята! — крикнула Оля.

У подошедшего к остановке трамвая была только крыша, вместо стенок — ажурные перила.

— И правда босоножка, — согласился Миша, увидев необычный трамвай.

Они примостились у выхода на площадку, находившуюся в середине вагона, и, только когда трамвай тронулся, вспомнили, что надо платить за проезд. Сосчитать деньги было нетрудно и нетрудно определить, что их не хватит. А кондуктор, стоя на скамейке, через головы пассажиров смотрел на них, требуя уплаты. И все в вагоне смотрели, как Витя считает деньги.

— Тут на два билета. Остальные сойдите! — безжалостно потребовал кондуктор.

Семен стал протискиваться к двери, но его удержала Оля.

— Я тоже сойду, — бодро проговорил Миша.

— Да, лучше тебе… — согласилась Оля. — И…

— И мне, — перебил ее Витя и сошел на нижнюю ступеньку трамвая.

И вдруг из самой середины вагона высокий моряк с молодым лицом в седыми волосами проговорил:

— Получите-ка за этих пассажиров!

Семен с уважением посмотрел на капитанские нашивки, золотившие рукав кителя, на тяжелый якорь и секстан, обвитые цепью, — эмблему на груди моряка, о которой мечтает каждый мальчишка. Только тот, кто стоит на капитанском мостике, кто ходит в дальнее плаванье, имеет право носить такой якорь.

Капитан протянул кондуктору деньги.

— Ах, не надо, не надо, — торопливо сказала Оля в отодвинулась к стенке. Седой моряк был Игнатенко — капитан «Труженика моря». Ей было очень стыдно. Она никого так не стыдилась, как его. Надо отказаться… Но Миша уже взял билеты и, без всякого стеснения, вертел их в руках… Капитан Игнатенко продвинулся вперед… Но в довершение всех бед, будто нарочно, чтоб унизить Олю в его глазах, какая-то женщина в черной соломенной шляпке с птичьим крылом вскрикнула:

— Микочка! Боже милостивый, да ведь это же наш Микочка! Микочка в вагоне милостыню просит! У него дед профессор, а он милостыню просит!.. — Она даже привстала со скамьи, чтобы указать на профессорского внука.

— Мы, Анна Ивановна, деньги забыли, — оправдывался Миша. Ему так неприятна была эта встреча, что он даже не успел удивиться.

Пассажиры с интересом посматривали на ребят.

— А где же бабушка? — с надрывом спросила Анна Ивановна.

— Дома, — все так же нехотя ответил Миша.

— Это та самая! Кошачья старушка в шляпе, — шепнул ему Семен, — отцепись от нее. Она ходит по кошачьей улице и носит котам-бродягам фиринку.

Миша и сам был бы рад «отцепиться», но это не так-то просто.

— Ты убежал? Из дому убежал?! — трагически продолжала Анна Ивановна. — Боже милостивый, и что за компания с тобой?!.

Оля опустила голову и постаралась спрятаться за полную высокую женщину. То, что весь вагон слушал этот нелепый разговор, было полбеды, но его ведь слушал и капитан Игнатенко!..

Оля посмотрела сквозь решетку, отделявшую вагон от площадки и увидела, что он слушает и улыбается. Неужели он не узнал ее, Олю? Ведь она часто бывала на «Труженике моря». Когда отец на нем плавал, Алексея Петровича на этом судне не было. И все-таки капитан не мог ее не знать. Оля знает про Алексея Петровича очень много. Знает, как он воевал, почему поседел. Знает даже, что он в рейсе обычно стоит на мостике слева от рубки, положив левую руку на планшир[17], знает, как подходит к причалу, как снимается в рейс…

Только бы он сейчас не смотрел на нее, а то запомнит уличную девчонку, а не девочку с маяка, как ее зовут в порту… И вдруг ей стало стыдно за царапину на щеке и за старый не очень чистый сарафан, и за побитые колени.

Анна Ивановна продолжала охать и внушать Мише, что он должен сейчас же вернуться к бабушке. Она не верила, что его одного отпустили в город.

— Не в город, а на Шестнадцатую станцию. Бабушка мне сказала: «Поезжай, Мика, выкупайся». Так и сказала, — оживленно сочинял Миша. Врал он всегда вдохновенно, а теперь тем более, полагая, что все равно — семь бед, один ответ. Пусть будет, что будет.

В это время кондуктор объявил:

— Следующая остановка — Девятая станция.

Анна Ивановна заторопилась, заохала, стала искать зонт, который держала под мышкой, потом корзинку, и Миша был забыт.

— Смотрю я на тебя, Михаил, и опять удивляюсь: вот ведь умеет врать человек! А я бы на первом слове попался, — смеясь проговорил Витя со ступеньки вагона.

— Выучился… И ты бы врал не хуже, если бы твоя мама вроде моей бабушки: «Не беги, не ходи, не стучи, не возись, не шуми, не дыши…»

— Да, братцы-кролики, не жизнь у Мишки, а каторга, — посочувствовал Семен. — Ну что, нашли эту чертову брошь, из-за которой криком кричали?

— На бабушкином платье нашли. Эти броши нарочно выдуманы для того, чтоб они терялись, — пояснил Миша. — У нас дома всегда что-нибудь теряется.

Оля украдкой наблюдала, как Алексей Петрович, придерживая локтем большой сверток, выбрался из толпы на переднюю площадку. Он спрыгнул на повороте, и, взглянув на нее, улыбнулся. Улыбнулся именно ей, и Оля поняла — он давно ее узнал…

Трамвай еще раз повернул, и капитан скрылся из виду…

Ребята ничего не заметили. не заметили даже, как ей стало жарко. Чтоб немного остыло лицо, Оля подставила его упругому морскому ветру.

Раньше дорога шла между двумя рядами дач, которые, как скворечники, выглядывали из зелени. А теперь дачи тянулись только справа. Слева, под крутым обрывом синело море. Удивительно, что сверху оно казалось наклонным, как большое круглое блюдо. Тот кран, что был у горизонта; выше, а под обрывом более покатый. Всюду, куда ни глянь, шлюпки, сети, рыболовы с удочками, а у самого берега, как поплавки на воде, — головы купающихся. Далеко-далеко уже не было ни поплавков, ни шлюпок, только темная, едва заметная полоска — на Кавказ уходил пароход.

Расстояния между станциями стали короткими. Станции следовали одна за другой. Ну, вот и Шестнадцатая, или, как чаще говорят одесситы. Большой Фонтан. К морю спадает нарядная тенистая улица. Вторая, через балку, попроще. И садики вдоль нее пореже, и пыли побольше, и шуму поменьше.

Миновав эту улицу, ребята свернули на узкую, тропинку. Они шли, почти не разговаривая. Оля тревожно посматривала на каменный забор, за которым был обрыв в море.

А вдруг опять уведут «Чайку»?! Правда, никто, кроме Котьки, не знает, что они отправились на поиски. Но в прошлый раз тоже никто не знал, а вот шлюпки не оказалось. Так может случиться и сейчас…

Домики здесь походили на обычные хаты, какие бывают в деревнях. По чисто выметенным дворам расхаживали утки и куры. За будкой в тени дремала лохматая дворняжка. Дворик заканчивался садом или огородом. Но дальше домики стали попадаться разрушенные. Высокая кукуруза подступала к самой тропинке, вившейся по обочине дороги. Ребята держались как можно ближе к широким мясистым кукурузным листьям, стараясь укрыться от полуденного зноя.

— Ну, вот и маяк, — сказал Семен, указывая на круглую вышку, которая на стойках, точно на длинных ногах, поднималась над обрывом.

— Это не маяк! Не может быть такого маяка, — разочарованно протянул Миша.

— Может, — смеялась Оля. — Он Одесским называется, а наш Воронцовский. Поищи еще один такой, как наш!

— Да, далеко куцому до зайца, — пренебрежительно глядя на маяк, проговорил Семен.

— Идем искать спуск. Довольно в тени прохлаждаться. — Витя повернул наискосок к обрыву. Ребята пошли за ним. Обрыв был крут и высок. Только чертополох с. бурыми от пыли листьями кое-где склонял малиновые шапочки. Ни деревца, ни кустика не было видно до самого низа.

— Придется идти дальше, — сказал Витя, стараясь не заглядывать в пропасть под ногами.

— А может, все-таки попробуем по тому овражку пробраться, — предложил Семен.

Овражек был неподалеку. По самой середине его из глины вылезала огромная источенная дождями каменная глыба, она помешала водам размыть более глубокое и крутое русло. По этому овражку можно было бы спуститься, но наверху, у края обрыва, он падал отвесно. Более или менее пологим он становился только метров через десять.

— Чего тут еще раздумывать? Пошли, если надо, — сказал Миша, но его предложение ни Витя, ни Семен всерьез не приняли, а Оля окинула брата удивленным взглядом.

Миша вовсе не собирался идти первым. Однако, увидев, что ребята, не обратили внимания на его слова, он подошел к краю скалы. Выбрав едва заметные углубления в глине, Миша сделал несколько шагов вниз. Красные комочки земли посыпались из-под ног.

— Ты что, Мишка, с ума сошел? — крикнула Оля. — Вернись сейчас же! Сорвешься! Вниз не смотри!

— Ничего не сделается, — радостно проговорил Миша, выбирая место для следующего шага. — Тут вовсе не высоко… У нас балкон выше.

— Упадешь, дурак! — заорал Семен.

— Сам дурак, — беззаботно ответил Миша и сделал еще три шага. Там, где он прошел, остались небольшие углубления в глине.

— Тут глина мягкая, легко спускаться.

— A-а, ладно! — с досадой воскликнул Семен и, махнув рукой, отправился по следам Миши. Потом, обернувшись к Оле, и почти касаясь плечом отвесной стены, он сказал:

— Спускайся, тут можно пройти!

Оля замялась. Выговорить слово «страшно» она не могла. Но ей действительно было страшно смотреть вниз. Казалось, тебя так туда и потянет.

— Ну, иди же! — повторил Семен, протягивая ей руку.

Оля крепко ухватилась за нее и заставила себя спускаться. Очевидно, Миша испытывал то же, что сейчас она, когда услышал, что «все люди от рождения умеют плавать». Значит, и она ничем не лучше Миши. Ведь когда она смотрит вниз, то колени вздрагивают. Нет, уж лучше не смотреть.

А Миша, не торопясь, выбирал малейший уступ, малейшее углубление, чтобы удобнее поставить ногу. Он поглядывал вниз и при этом, видно, ничего особенного не испытывал.

— Лучше бы обошли эту гору, — сказал Витя, не получая никакого удовольствия от спуска по крутизне. Чтобы сохранить равновесие, он всякий раз чуть не становился иа четвереньки.

— Пошли, значит, полетели, — глубокомысленно протянул Семен. — Дай, Витька, и твою руку, втроем веселее падать. Ты будешь ведущим.

Но Витя только сердито засопел и руки не принял.

До середины горы спускались очень медленно, потом осмелели, пошли быстрее, а Миша лаже запел свою любимую песенку про медведя. Витя тоже приободрился, но почти в самом низу потерял равновесие и к немалой радости Семена покатился по склону.

— Хватайся за воздух! — хохоча, вопил Семен.

Но Витя предпочел ухватиться за чертополох и немного приостановил свое слишком стремительное путешествие. Потом он всю дорогу до моря вытаскивал из ладоней острые, тонкие колючки..

— Ну, Семен, бери след, — сказал Миша, когда они достигли берега.

— Что-то шлюпки я не вижу, — проговорил Витя, приложив руки козырьком ко лбу. Оля, взобравшись иа большом камень у воды, тоже осматривала берег.

— Ладно, найдется, — пробормотал Семен. — Ага, вот этот камень! Точно! Еще немножко надо пройти вперед. Братцы-кролики, айда за мной!

Витя и Оля побежали за Семеном, Миша, прихрамывая, шел позади. Ему надо было вытряхнуть из сандалий глину, которая теперь красной кашицей прилипла к ступням.

Уже далеко позади остался маяк. Уже Миша давно избавился от глины и вприпрыжку догнал друзей, а «Чайки» все еще не было видно.

— Он нас до самого Днестра так гнать будет! — Витя остановился.

— Он босой, ему пятки жжет, потому и бежит, — отдуваясь сказал Миша.

— Говори, где шлюпка?! Опять ее нет, привел на пустое… — Оля не договорила.

— Ребята, «Чайка»!.. — вскрикнул Витя.

В каких-нибудь двадцати метрах от них вынырнула шлюпка. Она шла вдоль берега. В ней сидел Хорек и кто-то еще в широкополой соломенной шляпе. Услышав крик Вити, второй не обернулся, а только сильней втянул голову в плечи.

— Эй, ворюги, отдайте шлюпку! — во все горло заорал Семен.

— Это не «Чайка»! — ответил Хорек и приналег на весла. — Шлюпку я недавно купил.

— Врешь, ворюга, остановись! — кричал Семен.

— Вернись сейчас же, Хорек! Я деду скажу, — пригрозила Оля.

Но Хорек, точно не слыша, попытался грести быстрее. Тот, в соломенной шляпе, что сидел на корме, размахивал руками — объяснял, как развернуть шлюпку носом в открытое море, но сам за весла не садился, иначе ребята увидели бы его лицо.

Оля, как была в сарафане, так и бросилась наперерез шлюпке. Витя и Семен пробежали метров тридцать по берегу и, прыгнув в воду, поплыли к «Чайке» с другой стороны.

— Держи их, ворюг! Тю-тю! — вопил Семен, стараясь догнать Витю. Но ему это не удавалось. Миша, забыв, что он в сандалиях, стоял в воде и криками подбадривал пловцов. Он понимал, что устремись он вдогонку, то вместо помощи доставит своим товарищам только лишние хлопоты.

— Эй, Оля, шлюпка сворачивает влево, плыви наперерез! — кричал Миша, топчась по колено в воде и размахивая руками. — Витя, давай правее!

Оля не слышала этих криков. Она видела перед собой «Чайку» и не думала, плывет она прямо или сворачивает, а шла за шлюпкой. Если бы под водой за ней гналась акула, то и тогда бы она не плыла с большей быстротой. Расстояние медленно уменьшалось. Нет, больше она «Чайку» не выпустит! Вцепится руками, зубами, но уйти не даст… Всего десять метров… Балда этот Хорек, совсем не умеет грести. От лопастей дождем летят брызги. Он точно пенку с воды снимает или сует весло до самого дна. Шлюпка вихляет, теряет скорость. Если бы тогда на веслах сидел Хорек, они бы «Чайку» в два счета догнали. Но вплавь, даже при таком гребце, настигнуть трудно. Надо подойти сбоку. Сзади шлюпки не остановить…

— Отстаньте, босяки! — взвизгнул Хорек, видя, что его Bot-вот настигнут. — Отстаньте, хуже будет!

Но Оля не слушала, плыла вперед, и только Семен что-то кричал Хорьку.

— Поймают вас все равно! — с берега, кричал Миша.

Он видел, что Оля плывет не обычными, размеренными, даже, как будто ленивыми движениями. Сейчас она бешено работала ногами, головой рассекая воду, и только изредка приподнимала голову, чтобы глотнуть воздух. Косички расплелись, и волосы белыми, длинными прядями тянулись за ней.

— Оля! Оля, скорее! — Миша тоже разводил руки, точно и он плыл за «Чайкой».

Вот Оля уже совсем рядом со шлюпкой, стоит ей только протянуть руку — и она ухватится за борт. Вот ее голова и плечи вырвались из воды. Она уже подняла руку, чтобы схватиться за борт.

— Ай, Оля! — в ужасе вскрикнул Миша. Он видел, как Хорек поднял весло над ее. головой… Мелькнула золотая оковка…

Миша бросился вперед. Ему показалось, что голова Олн надвое рассечена острым краем весла…

Оля услышала крик, увидела над собой занесенное весло, но в ту же секунду, тот второй, что сидел на корме и прятался под соломенной шляпой, кинулся к Хорьку и схватил его за руку.

— Васька! — растерянно крикнула Оля. Она узнала его сразу, как только он поднялся, и в ее глазах было больше испуга, чем тогда, когда она увидела занесенное весло.

— Пусти! — взвизгнул Хорек. — Я имею право! Чего эти босяки прицепились?!

Но Вася не выпускал весла. Как раз в, эту минуту с другой стороны, подплыл Витя и, схватившись за борт шлюпки, резко дернул ее. Хорек, покачнувшись, еле удержался на ногах. Увидев Витю, он, придерживаясь одной рукой за банку, другой изо всех сил ударил его кулаком по рукам, потом по лицу.

Совсем неожиданно Вася выпрыгнул из шлюпки и поплыл от нее в море.

— Оля, не выпускай ворюг! Витя, держи их! — кричал Семен, делая невероятные усилия, чтобы подоспеть вовремя.

Миша что-то кричал, делал какие-то знаки. Но Оля не видела. Когда Хорек привстал, чтобы отцепить Олины руки, они вместе с Витей, точно по уговору, качнули «Чайку» — Хорек не удержался и полетел в воду. Ребята сразу же очутились в шлюпке. Оля схватила весла, а Витя бросился к рулю, ио руля не, было. Веслами развернув «Чайку», они пошли навстречу ребятам. Хорек, отплевываясь и кряхтя, «по-бабьи» плыл к берегу. Он и не думал отвоевывать шлюпку. Да если б ему как-нибудь и удалось отобрать «Чайку», то он уже никак бы не смог перебросить в нее свое толстое тело.

«Чайка» подошла к Семену. Он взобрался в шлюпку, потом подобрали Мишу.

Воров не преследовали. Хорек благополучно выбрался на берег, а голова Васи, виднелась далеко в море.

— Ну, никогда бы не поверил, что воры бывают такие, — проговорил Миша, усевшись в шлюпке. — Он, этот Васька, так мне поправился…

— Чего там понравился?! — прервал его Семен. — Я так сразу увидел, что он подлец!

— А вот я не увидела. — Оля нахмурилась.

Эх, Васька, как он мог обманывать. Так обманывать! Ведь если бы кто-нибудь другой про него такое сказал, она бы никогда не поверила. А теперь она все увидела сама… Ей казалось, что Васька не тогда ее обворовал, когда увел «Чайку», а теперь, когда она узнала его в шлюпке…

— В прошлый раз с Васькой был не Хорек, — сказал Витя. — Тот был другой, и греб отлично. Надо заявить в милицию, пусть найдут и третьего.

— При чем тут милиция? — возмущенно спросил Семен. — «Чайка» дома. Ваську мы отколотим по первое число. Этому Хорю тоже жизнь отравим, и хватит. И не говорите про милицию.

— Правильно, — поддержала Оля. — А «Чайку» придется оставить здесь, на маяке. Если пойдем на ней, то когда еще домой доберемся. Мишу опять ругать будут. Мы у маячников и денег на трамвай возьмем.

Так и сделали. Через полчаса ребята, распевая песни, веселой гурьбой шли к трамваю. В это время дня пассажиров было мало, и они, усевшись в вагоне, продолжали петь. Время в пути пролетело незаметно.

— Я пойду гляну, как там Малыш, — сказал Витя, когда они подошли к его дому. — Если все в порядке, сейчас же выйду. Вы тут немного подождите.

Ребята остались на улице, а Витя исчез в дверях. Ждать, им пришлось недолго. Из окна донесся голос Витиной мамы. По ее тону и отдельным фразам ребята поняли, что далеко не все в порядке и Малыш забыл о своем обещании — вести себя хорошо. Что-то было им разбито, что-то разлито. Витю можно было не ждать.

— Айда, братцы-кролики! Все ясно, — сказал Семен.

Миша огорченно кивнул. Сцена, которая происходила за окном, напомнила ему — дома ждет кое-что похуже.

Через двадцать минут ребята были бы в сторожке, и все обошлось благополучно, если бы они пошли другой дорогой, и миновали будку Хорька. Но они пошли мимо нее, хотя считали, что Хорька в ней быть не может. Однако, к их великому удивлению, Хорек, как ни в чем не бывало, сидел на своем месте и цедил в стакан жиденький квас. Покупатель, пожилой грузчик, несмотря на жару и жажду, даже не допил недолитого стакана. Выплеснув остатки на землю и обругав продавца, он неторопливо пошел к причалу. Был обеденный перерыв. Но грузчики к будке Хорька не очень-то подходили.

— Слушай ты, ворюга, куда руль дел? — спросил Семен, неожиданно появляясь перед Хорьком.

— Пошел вон, босяк! Я тебе покажу, как ругаться! Сейчас охранников позову! — взвизгнул Хорек.

— Он спрашивает, где руль от «Чайки», а вы отвечайте, — в свою очередь заявила Оля.

— Не знаю я никакой вашей «Чайки»! Отстаньте! Из-за вас покупатели не могут подойти, — огрызнулся, своим тоненьким, пискливым голоском Хорек.

— Ах, вы не знаете?! Значит, не вы, а ваша тень в шлюпке сидела? — спросил Миша, очень удивленный нахальством Хорька.

— Вы что, белены объелись? Я отсюда никуда не уходил. Днем самое горячее время. Путаете что-то… Вот пожалуюсь Ивану Тимофеевичу… — с самым неподдельным возмущением пригрозил Хорек.

К будке подошел электрик с мотком провода через плечо и попросил напиться.

— Не берите. У него не квас, а помои, — сказал Семен. — Лучше у колонки воды попить.

Электрик кивнул, улыбнулся ребятам и отошел. …

— Ах ты, босяк! Да как у тебя язык поворачивается покупателям такое говорить? Вот я тебя!.. — Хорек вытащил милицейский свисток и дунул в пего.

Именно этого звука совершенно не выносил Семен и по привычке, на всякий случай, отошел за угол склада. Миша и Оля последовали за ним.

— Ну ж, гад, я ему отколю какой-нибудь номер. Не я буду, — сказал Семен.

— Утопить бы его, — мечтательно сказал Миша.

Но Оля была настроена, более мягко и заметила, что лучше бы собраться и отколотить его. Она знает очень хорошее место по дороге из порта, где его можно поймать.

— Стойте! — вдруг радостно крикнул Семен.

— Мы и так стоим.

— Слушайте, я нашел! — Семен ие обратил внимания на скептическое замечание Миши. — Вот этой машиной… Словом, ждите меня здесь.

Семен куда-то убежал. Оля и Миша переглянулись. Потом они разом посмотрели на грузовик, но ничего понять не могли. Грузовик, как грузовик. Он только что привез прицеп с баллонами, наполненными газом. Прицеп стоял в стороне, грузовик, развернувшись, — на дороге. Шофер сидел на подножке вполоборота к ребятам и завтракал.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила Оля.

Миша недоумевающе пожал плечами.

Семен появился довольно скоро, таща на плече ржавый стальной трос. Он приложил палец к губам и знаком позвал ребят.

Все трое подкрались к будке. Вскоре трос прочно обхватил ее.

Хорек ничего не заметил. Он доливал водой какие-то бутылки.

Шофер позавтракал и подошел напиться. Хорек налил ему стакан квасу. Шофер выпил, зло сплюнул, закурил и полез в кабину.

В ту же секунду второй конец троса с петлей лег на крюк грузовика. Машина заурчала, рванулась вперед и… Хорькова будка, вздрогнув, поползла по земле. Раздался звон посуды, треск и истошный крик насмерть перепуганного Хорька.

Миша в восторге захохотал. Охранник, бросив склад, кинулся к будке. Со всех сторон бежали грузчики.

Не понимая причины этой суеты, шофер выглянул из кабины, по машину не остановил. Будка проползла еще немного и повалилась набок. На том месте, где стояла будка, виднелась яма, прикрытая досками. Яма была большая, во всю ширину будки.

— Разбегайтесь, братцы-кролики! — скомандовал Семен. — Аида в разные стороны!

Ребята побежали. Семен к забору, огораживающему порт, Оля — к маяку, а Миша немного задержался, чтобы увидеть, как будет ругаться Хорек.

— Мишка! Мишка! — позвала Оля. — Сюда!

Но Миша недостаточно проворно выполнил ее приказание, потому что в это время из-под будки, присыпанный мукой и испачканный чем-то непонятным, скорее всего повидлом, вылез Хорек.

— Хватайте его! — взвизгнул он, увидев хохочущего Мишу. — Преступника хватайте!

Рабочие, которые смеясь переговаривались между собой, не сразу поняли, кто преступник. Но Миша, знал, кого имел в виду Хорек, и со всех сил бросился улепетывать. Ретивый охранник, однако, успел схватить его и крепко держал за руку, повыше локтя, очень довольный, что у беглеца силенки маловато. Миша был немедленно доставлен на место преступления, то есть, к поваленной будке и взбешенному Хорьку.

Обзывая брата мамалыгой и дураком, Оля все же побежала к нему.

— Хватайте и ее тоже! Она из этой же шайки! — в исступлении визжал Хорек.

Олю никто и не думал хватать, — но ребят так тесно окружили, что выбраться из этого живого кольца было невозможно. Да они и не пытались бежать. Миша покорно шел за охранником и за неизвестно откуда появившимся милиционером. Через несколько минут к ним подбежал еще один милиционер.

— Отпустите ребят, — пробиваясь вперед, сказал пожилой грузчик, тот, что недавно пил у будки квас. — Мы их знаем. Лучше посмотрите, что в этой яме под будкой.

— Ямой занимается сержант, а отпустить нарушителей не имею права, — ответил милиционер.

— Они преступники, чуть меня не убили! — завизжал Хорек. — Протокол пусть составят, в тюрьму их. В тюрьму!

И с этими словами Хорек бросился не к ним, а к яме, около которой собрались рабочие и стоял сержант милиции.

— Не смейте открывать! Это мое! — закричал он электрику, приподымавшему доски.

— А вот мы посмотрим, что там такое, — ответил тот.

Дальше Оля не слышала, потому что их повели к выходу из порта.

И надо ж было так случиться, что в эту минуту нагруженная свертками, разомлевшая от жары возвращалась из города Вероника Александровна.

— О, боже мой, Мика! — вскрикнула она. — Мика, что все это значит?!

Миша оглянулся и, увидев бабушку, весело помахал ей рукой, точно его уводили на экскурсию.

— Мика!.. Гражданин милиционер, пустите его!.. — вопила Вероника Александровна, проталкиваясь к внуку. — Пустите его, это наш Мика! Внук профессора!..

— Нельзя, гражданочка. Вполне возможно, что у него имеется дедушка, но нарушителя я обязан доставить в отделение.

— Нет, нет! О боже! Его будут вести как преступника по городу. Его, внука профессора! Я этого не допущу! — скороговоркой, громче обычного говорила Вероника Александровна. — За что вы его?

— Они, мадама, будку Хорька перекинули, — с восторгом сказал ей черномазый Котька, сопровождавший «преступников» и всячески выказывавший им свое расположение.

— Какую будку? Зачем? — ахнула Вероника Александровна и прижала руки в черных прозрачных перчатках к груди.

Котька не утерпел. Подразнить «мадаму», которая так интересно причитает, было очень заманчиво.

Невинно улыбаясь, он проговорил:

— Они, мадама, хотели будку украсть!

— Ах, боже мой! Мне дурно, — простонала Вероника Александровна и прислонилась к забору.

Глава пятнадцатая

Миша, подперев кулаками голову, смотрел в окно. Мачты судов так интересно чертили по небу полудуги. У высоких мачт полудуги выходили большие, мачты маленьких пароходиков ничего не чертили. Они просто приплясывали.

— Штормовая погода, — тихо сказала Оля. — С того шквала началось.

Два дня было тихо, а со вчерашнего вечера опять поднялся ветер. За стеной сторожки шумело море. Солнце то пряталось, то появлялось. Но даже тогда, когда оно светило, тени были тусклые, едва различимые. День был неясный, неспокойный.

После похождений на Шестнадцатой станции и в порту Вероника Александровна строго-настрого запретила Мише выходить из дому. То, что ребят тогда сразу же отпустили, ее мало успокаивало.

Переживаний для Вероники Александровны было более, чем достаточно, н она слегла. Иван Тимофеевич, очень встревоженный, сам пошел в аптеку за порошками.

Оля большую часть времени проводила в сторожке. Не по-товарищески это — бросать Мишку одного, раз он наказан. Сейчас, стоя у стола, она проверяла мазню Семена. Тот предпочитал все уроки, которые задавала Оля, готовить не в комнате у Вити, а под причалом, поэтому получалось не очень чисто и не очень разборчиво.

— Котьку вчера в детдом отправили, — негромко сказала Оля Мише.

Вероника Александровна глубоко вздохнула. Миша приложил палец к губам. Оля понимающе кивнула.

Вчера она ходила на базар. Кончилась картошка и масла осталось на самом донышке, пришлось идти в город. Возвращалась она домой с полной корзиной и уже в порту увидела Котьку. Лицо у него было красное, распаренное и волосы еще мокрые. Вместо прежнего рванья он был одет в майку и чистые парусиновые брюки, которые были ему слегка велики. Он поддерживал их, засунув руки в карманы. Оля спросила, куда Котька шествует.

— A-а, ведут… — махнул рукой Котька. Он шел с бригадиром комсомольской бригады грузчиков, портрет которого Оля всегда видела на доске почета.

— В детдом на Шестнадцатую? — уточнила Оля.

— А то куда же?! То наш детдом, портовиков. У меня отец диспетчером был на втором участке! — В голосе Котьки звучала гордость.

Оля пообещала приехать с ребятами к нему в гости, и он великодушно разрешил.

Теперь уже никого из ребят в порту не осталось. Только Славка. Где он пропадает? Может, уехал?… Но он не собирался никуда ехать… Предлагают человеку идти на судно, а он… Надо его разыскать и отругать как следует. Но… Если он не послушался Алексея Петровича, то с ней и разговаривать об этом не захочет.

Перед тем, как «Труженик моря» ушел в рейс, Оля несколько раз прошла мимо судна. Она слышала с причала, как команда готовится к отходу, но ни капитана, ни Славы на судне не было. Тогда она села на кипу пробки и решила подождать…

Алексея Петровича она увидела издали. Он шел широким шагом, чуть-чуть откинув голову назад, точно всматриваясь вдаль. Она думала, что он не заметит ее. Но капитан остановился и спросил, не видела ли она Славы.

Ей просто не верилось, что можно опоздать или вообще не прийти, когда предлагают плавать, да еще на таком пароходе, как «Труженик моря».

— Если увидишь Славу, — сказал Алексей Петрович, — передай, что я не сержусь… Нет, скажи, что я сержусь, но приказал ему немедленно ко мне явиться, как только я возвращусь из рейса. До свидания, Оля.

— Не меньше фута[18] под килем[19], - негромко пожелала она.

— Вот за это спасибо… Ты, Оля, обязательно приходи, когда мы вернемся. В кают-компании ты увидишь портрет отца… Настоящий он был моряк!

— Это правда, что вы на траверзе Малой Земли гудки даете? — спросила Оля. Она хотела услышать это от самого капитана.

— Всегда. По морскому обычаю. — Алексей Петрович смотрел на нее серьезно. Очень серьезно. — Я тебя, Оля, в рейс возьму, когда можно будет, и ты сама пройдешь мимо Малой Земли…

Да, так он тогда сказал. Сам предложил… Малая Земля… Какие герои были те, что высадились десантом на этой узкой полоске берега! Танки не могли их раздавить. Они сами, спасая товарищей, бросались под гусеницы страшных машин и подрывали их вместе с собой. Ни пулеметы, ни бомбы, ни снаряды не заставили их отступить. Никто не возвратился морем с Малой Земли. Моряки или полегли там, на сухом, каменистом берегу, или ворвались вместе с частями Советской Армии в Новороссийск. Они подготовили взятие города. Так сказал дед. И отец ходил туда на «Труженике моря» — подвозил снаряды… Рядом с Малой Землей он и погиб…

А сейчас «Труженик моря» идет той же морской дорогой, которой шел ее отец. Только теперь это мирная дорога, и везет «Труженик моря» не снаряды и бомбы… не смерть, а кран, и муку, и сахар…

Из аптеки вернулся Иван Тимофеевич и положил порошки около Вероники Александровны на стул. Она лежала, закрыв глаза, и он не хотел ее тревожить.

Ивану Тимофеевичу пора было на дежурство. Оля хотела встать и помочь ему собраться, но он жестом остановил внучку и с беспокойством взглянул туда, где лежала Вероника Александровна.

Иван Тимофеевич долго стоял перед посудной полкой и никак не мог вспомнить, что ему нужно. Так и не вспомнив, он отошел к окну. Там, за ставней, у него был табак, но у окна он снова забыл, что ему нужно.

Он стоял и смотрел поверх головы Миши в порт, но не видел ни мачт, ни полоскавшихся на ветре флагов. Он был расстроен, хотя и старался скрыть свое состояние. Тогда, когда случилась эта проклятая история с будкой, Вероника Александровна прибежала и наговорила всяких страхов. Ребят будто бы поймали на каком-то воровстве. Конечно, во всем виновата Оля. Сколько раз Вероника Александровна предупреждала, что все это добром не кончится: девочка попадет в «некрасивую историю». Так оно и случилось! Даже хуже, чем можно было предполагать. Она впутала в «некрасивую историю» и Мишу. Теперь их ждет суд и тюрьма… Иван Тимофеевич, слушая, покачивал головой — что, если хоть половина из всего этого правда?! Плохо это, очень плохо…

И вот тогда он подумал — может быть, лучше, если он отпустит Олю в Москву? Правда, дети благополучно вернулись домой, но все же…

Вероника Александровна убедила Ивана Тимофеевича, что для Олиного же счастья девочка должна уехать, и взяла с него слово: он отпустит внучку.

— А характер ее я изменю. Сделаю из Оли воспитанную и образованную девушку, — говорила Вероника Александровна.

Тогда Иван Тимофеевич не обратил на эти слова особого внимания, но потом они вспомнились и не выходили из головы.

Старик был твердо убежден, что характер его внучки совсем не надо «менять»… И все-таки послушаешь, послушаешь Веронику Александровну и согласишься, — а может, Оле действительно надо ехать учиться в Москоу… Ему, старику, думается одно, а на самом деле все это совсем не так… Они с Вероникой Александровной во взглядах не сходятся, но она образованная женщина, этого не отнимешь. Девочка попадет в интеллигентную семью, будет в обществе интересных людей… «Может быть, у нее, как у матери, есть способности и к музыке, и к языкам», — сказала Вероника Александровна. И эти слова тоже запомнились и тоже не давали покоя… Оля должна ехать… Но как ей сказать об этом?… Он все не может решиться. Завтра Вероника Александровна уезжает. И сегодня надо поговорить…

С невеселыми думами стоял у окна Иван Тимофеевич. Завывал ветер. Глухо шумело море…

— Деда, можно мне с тобой? — спросила Оля, подавая ему линялый рабочий китель.

— Можно, Олёк, конечно, можно, — ответил Иван Тимофеевич.

— А ты посидишь дома, — сказала, открыв глаза, Вероника Александровна Мише, который, забыв о наказании, уже вскочил со стула, намереваясь бежать за сестрой.

Миша ничего не ответил и с тоской опять уставился на мачты, которые теперь раскачивались гораздо сильнее. Вот бы немного побыть на пароходе!.. Интересно, укачает его или нет? Но ничего, может быть, из дому все-таки удастся улизнуть. Миша и не подозревал о скором отъезде. Вероника Александровна не находила нужным посвящать его в свои планы. Обо всем Миша узнавал последним. Она считала, что дети должны только слушать, а не рассуждать.

— Иван Тимофеевич, желаю всего лучшего, — многозначительно проговорила Вероника Александровна. И старик понял, для чего это сказано, — сегодня, сейчас надо поговорить с Олей.

— Да, деда, шторм будет, — заметила Оля, глядя на белые султаны пены, поднимающиеся над камнями волнолома. — Ты венцераду[20] на маяк отнес, а сейчас, пока туда доберешься, тебя не раз окатит волной.

— Ничего, Олёк, я аккуратно пройду, — рассеянно ответил Иван Тимофеевич, чувствуя, что наступает решительная минута.

— Я тебя капельку провожу, потом пойду к Сеньке. Хорошо? — Оля обошла маленькую медузу, лежавшую на буром клочке водорослей.

— Начальник школы юнг сказал, чтобы твой Семен на его имя заявление написал, — проговорил Иван Тимофеевич, с облегчением думая: разговор об отъезде оттягивается сам по себе.

— Какой ты у меня чудный, деда! — радостно воскликнула Оля. — Скажу Семену. Ох и обрадуется же! Знаешь, он все так хорошо понимает. Скоро таблицу умножения до конца выучит. Ну, иди, деда, я потом прибегу на маяк. Она посмотрела в сторону разрушенного причала, где ее обычно ждал Семен.

— Нет, не надо, не приходи, шторм будет… Успел бы Алексей Петрович в порт прийти! — покачал головой Иван Тимофеевич.

— Разве сегодня должен «Труженик моря» кран привезти? — сейчас же заинтересовалась Оля.

— Да. Не так ему будет легко и просто. Кран на палубе, а чтобы пароход устойчивости не потерял, Алексей Петрович взял в трюмы полный груз… Иначе нельзя, — сказал Иван Тимофеевич. Он часто вел с Олей такие разговоры, и она его понимала не хуже любого моряка. — За Алексеем Петровичем пойдут другие капитаны.

— Да, Игнатенко настоящий капитан и потому пошел первый.

— Вот прибудут большие краны, порт наш отстроится, вырастет. И как будто и не было войны… таким станет хорошим. И жгли его, и взрывали, и бомбили, а он опять поднимается…

— Ах, деда, зачем люди разрушают города и порты, зачем убивают друг друга? И причалы были как раны…

— Ничего, Олёк, даром не дается, — ответил Иван Тимофеевич, — Если чего-нибудь очень хочешь, надо уметь за это постоять.

— А вот и барба Спира, как много сделал. И раньше, и в эту войну… Почему же Вероника Александровна, которая ничего не делает, моется французским мылом, а дед Спира ходит в старых ботинках?…

— Дедушка твой, муж Вероники Александровны, зато большое, нужное делает… Да и разве счастье в том, кто какие носит ботинки. У Спиры старость настоящая, честная. Много у него друзей… Он вот вырастил Лешку Игнатенко, помог ему выучиться, да и не ему одному, а не то, что денег, — подарка никогда не принял…

— Почему же, деда? Ведь он ему столько хорошего…

— В том-то и дело. Не для того он помогал, чтобы его потом благодарили. Не за плату он хорошее делал людям…

— Он пенсию, деда, получает?

— Получает, рыбачит. Никому не докучает, никому не в тягость…

— Но он один, — негромко проговорила Оля.

— Нет, не один, только за порог выйдет — и всюду у него родня… Больше, чем родня, товарищи, которые всегда откроют ему дверь и с радостью примут в свою семью…

— Но я всегда буду с тобой, деда, — неожиданно проговорила Оля. Она почувствовала — этот разговор имеет и к деду какое-то отношение. — Когда я кончу школу, порт уже будет совсем другой, его так быстро отстраивают…

«Тебя не будет, — подумал Иван Тимофеевич, — и ты не увидишь ни порта, ни своего деда. Ты будешь далеко. И захочешь ли вспомнить о своем босоногом детстве? Может быть, ты станешь стесняться… И меня забудешь или не захочешь узнать…»

— На «Труженике моря» машины хорошие, но Алексей Петрович все-таки может не успеть до шторма прийти в порт. Как ты думаешь, деда? — спросила Оля.

— А вот придет, тогда решим, успеет или нет? А пока зажжем маяк, пусть светит нашему «Труженику»

И пусть Николай Степанович вовремя получит свой кран.

Оля радостно кивнула. Они прошли еще немного вместе.

— Ой, деда, да вон же Слава! Мне очень, очень нужно с ним поговорить! — вдруг воскликнула Оля и чмокнула деда в щеку. — Я побегу!

Иван Тимофеевич хотел удержать внучку, окликнуть, но махнул рукой — будь, что будет. Неприятное всегда успеешь сказать. Оля обернулась, помахала рукой и побежала дальше.

Слава, увидев ее, остановился.

— Где ты пропадал?! Бессовестный ты! Стыда у тебя нет ни капельки! — накинулась на него Оля.

— Не лезь в чужие дела! — угрюмо ответил он.

— Нет у нас чужих дел! Понял? Если ты мотаешься по порту — это не чужое дело! Один, ты один, из всех ребят, таким… неприкаянным остался! Всем за тебя стыдно!.. Как ты мог обмануть Алексея Петровича, такого человека! Как ты мог!

— Не обманывал я. Просто так получилось.

— Получилось, — гневно передразнила Оля. — Он приказал тебе явиться на судно, как только придет «Труженик моря». Бессовестный!

— Ну, правду говорю тебе: дело у меня на берегу, — решительно проговорил Слава.

Оля внимательно взглянула на него. Конечно, разве человек может отказаться от такого заманчивого предложения — идти на судно — без серьезной причины? Она спросила, что же ему помешало. Может быть, он узнал о матери?

— Нет, о ней ничего не узнал.

— Раньше всего о ней узнает Алексей Петрович, — сказала Оля.

— Почему?

— Да ведь он же ее разыскивает. Они с Николаем Степановичем и в Москву написали, и в Новороссийск, и везде.

Слава схватил Олю за плечо и взволнованно спросил:

— Это правда? Ты знаешь?

— Правда. Они и письма и телеграммы послали. И пусти меня, а то синяки будут и Вероника Александровна заругает, — проговорила Оля, высвобождая плечо. — Где ты пропадал? А?

— Понимаешь, человека одного ищу, — понизив голос, проговорил Слава. — Позавчера я его прозевал, вчера видел. Он в порт шел. Сегодня я его ищу. Он должен быть где-то здесь, в порту. Найду его, найду!..

— Кого ты ищешь, и почему один?

— Если он заметит, что кто-то следит, то непременно сбежит. А я так осторожно… Поймаю его! — зло заключил Слава, и левая бровь у него сломалась посередине и сошлась с правой.

Оля почувствовала, как сильно ненавидит Слава того человека, и встревожилась.

— Отчего ты… так? — негромко спросила она.

— Я тебе расскажу. Все расскажу, когда его поймаю… не могу сейчас… Но ты никому ни слова!..

Оля понимающе кивнула.

— Но, может, я…

— Нет, нет. Я один! И Котьке не говори, если будет спрашивать…

— Котька твой в детдоме.

— Да?! Ну что ж, в детдоме, так в детдоме. Только боюсь — обворует он этот детдом до нитки и сбежит.

— А ты не бойся! — вызывающе проговорила Оля.

Слава пожал плечами и усмехнулся.

— Ну, я пошел.

— Желаю тебе поймать того человека?

Слава отошел на несколько шагов, по снова вернулся и, немного запинаясь, проговорил:

— Ты, если увидишь капитана, скажи: Славка, мол, напал на след. Не перепутаешь?!

— Не перепутаю.

— Но только ему одному! Только ему, поняла?

— Ну, поняла! Поняла! Все поняла.

«Что это за тайны у них с Алексеем Петровичем?» — думала Оля, направляясь к причалу, где ее ждал Семен.

Еще издали, увидев ее, Семен закричал, что таблица умножения побеждена.

Но Оля не обратила на его слова особого внимания и торжественно произнесла:

— Ну, Семен, считай себя почти что капитаном. Деда сказал: тебя примут!

Семен от радости стал прыгать, ударяя себя ладонями по коленям и прищелкивая пальцами. Оле вполне понятна была его радость, и она тоже завертелась волчком. Они прыгали и кричали, заражаясь друг от друга весельем.

— Вероника Александровна идет! — остановившись, воскликнула Оля, и Семен замер иа месте. Она рассмеялась. — Я пошутила. А ты ее тоже боишься!.. Ну, хватит, идем посмотрим, как ты таблицу выучил.

— Выучил! До конца выучил! Если хоть раз собьюсь, толкай меня в море.

— Не буду толкать. Скажу: неверно, и сам падай в воду.

— Идет! Только я останусь сухим.

— Посмотрим. Ну, сколько будет шестью шесть?

— Шестью шесть — тридцать шесть, — нараспев ответил Семен. Он всю таблицу умножения отвечал нараспев. Так было легче учить.

Они сидели иа Олиной любимой лесенке. В порту зыбь была гораздо меньше. Волны плескались у их ног, но до верхних ступенек не доставали.

Отвечая, Семен ни разу не сбился.

— Ну, вот видишь, как здорово! — проговорил он и сейчас же пожалел — Оля спросила, сколько будет восемью девять.

— Сорок девять, — пропел Семен и, услышав в ответ смешок, вскрикнул, повалился на бок и очутился в воде. Волной его оттолкнуло от причала, но следующая вынесла его к лесенке. Оля поспешно протянула ему руку.

— Зачем это?!

— Уговор дороже денег. Теперь никогда не забуду, что восемью девять — семьдесят два, — уверил ее Семен.

Ветер посвежел. Теперь даже на верхнюю ступеньку попадали брызги. За волноломом море совсем поседело и все сильнее набрасывалось на узкую стенку, тянувшуюся к маяку.

Ребята перебрались под навес полуразрушенного склада и возобновили занятия.

И учительница, и ученик были очень довольны только что примененным методом заучивания. Цифры запомнились отлично. Но Оля стала рассеянной и все посматривала на маяк.

— Что-то огня нет, — озабоченно проговорила она.

Семен тоже подумал, что маяку пора зажечься, ио для ее успокоения сказал:

— Еще светло.

Она ничего не ответила, но посмотрела на него так, что Семен поспешил добавить:

— Дед ведь сам знает.

— Сегодня ждут «Труженика моря».

— И кран для Витиного папы.

— На «Труженике моря» капитан Игнатенко. — Оля хотела произнести это совсем безразлично, но ей показалось, что Семен чуть-чуть улыбнулся.

— Ничего, дойдет, — уверенно сказал он.

Оля рассердилась.

— Ан, замолчи! Разве ты знаешь, что значит в такую погоду идти с полным грузом в трюмах да с краном на палубе. Кран во время шторма сорвать может. Начнет качать, ослабнут стропы, ну веревки, — пояснила она, — кран станет двигаться, концы поломаются… И вообще… Деда ведь ждет «Труженика», а маяк не горит… Вдруг там что-нибудь случилось…

— Ах, вот вы где! — воскликнул Витя, появляясь из-за стены. — Я вас уже всюду искал. Чего ты ужинать не идешь, Сенька? Я целую тарелку каши гречневой умял.

— Ты к нам домой заходил? — спросила Оля.

— Нет, только заглянул в окно. Мишка сидит скучный-скучный, видно, бабушка лекцию читает.

— Его со мной не пустили.

— Знаете, ребята, ночью или к утру непременно привезут кран. Потом его смонтируют и на рельсы поставят, — с таким таинственным видом заговорил Витя, точно сообщал им большую военную тайну.

— Я уже это от тебя сто раз слышал, и от Оли тоже, — отозвался Семен.

— Да? Ну, все равно. Батя в порту, и мне не терпится посмотреть наш кран, — ничуть не смущаясь, продолжал Витя. — На следующий год я уже буду на нем работать.

Оля, почти не слушая, вглядывалась туда, где должен был зажечься красный луч.

— Почему маяк не горит? — заметив ее взгляд, озабоченно спросил Витя. — Темно, штормит, а маяк слепой?!

— Ой, да не знаю я, — раздраженно ответила Оля. Беспокойство ее все росло, а тут еще Витька пристал — почему да почему… Она сама хочет знать: почему?

— Надо бы туда побежать, да темно, а волны вон как захлестывают волнолом, — сказал Семен.

Оля, не отвечая, смотрела некоторое время туда, где едва угадывался маяк.

— Я иду! — негромко сказала она.

— И я пойду, — откликнулся Семен.

— Конечно, как всегда, все вместе, — заявил Витя.

Можете остаться, я не обижусь. Пока добежим, вымокнем… И… смыть может…

— Подумала бы, что плетешь! — обиженно отозвался Витя. — Значит, тебя пусть смывает? А мы пойдем, на всякий случай, домой?! И знаешь ведь, что тебя одну к маяку мы не пустим… Лишь бы говорить…

— Перестань, Витя! Давайте лучше привяжемся моей заслуженной веревкой и побежим, — предложил Семен.

— Правильно. Твоя веревка нас всегда выручает, — поддержал Витя. — Откуда она у тебя, такая длинная?

— Белье сушилось. Давно уже, — сейчас же добавил Семен. — Даже не белье, а носки. Ну, зачем носкам такая длинная веревка? Я ее снял. Очень удобно было на ней домой возвращаться: от нашего дома во Львове только стена осталась, я там за этой стеной некоторое время жил… Ну вот, берите, — сказал Семен, передавая Вите веревку.

Петлю посередине веревки Оля без всяких возражений надела на себя. Петли по краям Семен и Витя укрепили себе повыше локтя. Все трое для большей устойчивости взялись за руки. По бокам мальчики, посередине Оля.

— К маяку будем бежать. Если накроет, ложитесь и цепляйтесь, за все цепляйтесь, — предупредила Оля.

— Зацепишься, когда волны так отполировали стенку, что она, как стекло, гладкая. А если смоет, тогда… — Витя не договорил, но все трое знали, что значит слово: «тогда…» Тогда не выбраться, разобьет о камни.

Они ступили на узкую каменную дугу под рев моря и свист ветра. Через нее с грохотом перекатывались в гавань волны. И, пожалуй, в эту минуту Семен ясно представил себе, что ждет его в суровой жизни моряка. Море не только безбрежная синь, не только розовые восходы и багряные закаты, не только шумные порты, незнакомый говор и обычаи, не только радостное возвращение домой — это еще опасность н риск, сила и мужество. А когда смерть будет совсем рядом и ты ее избежишь, никто не назовет это подвигом. Просто труд такой, тяжелый, очень тяжелый. Но все же именно это, может быть, и пленяет его, Семена. Тогда можно жить, уважая самого себя… Навсегда забыть про то, что было…

— Побежали? — крикнула Оля и крепко стиснула руки друзей. Но со стороны моря обрушилась огромная волна и, ударив о камни, столбом поднялась вверх. Вода еще не успела схлынуть, как ребята бросились вперед. И опять они не успели сделать и десяти шагов, как Оля остановилась, удерживая товарищей. Впереди волна с шумом перелетела через стенку и упала по другую сторону. Они бежали дальше по воде, которая нехотя отступала, и вдруг в том месте, где они только что стояли, взорвался еще один бугор.

Бетонная стенка дугой уходила к волнолому, и потому волна не по всей своей длине ударяла в нее, а только в одном месте. И такое место надо было угадать… Это напоминало игру в салки, только игра была опасная…

Оля взглянула вверх на маяк. Он все еще был слеп. А вдруг с дедом что-нибудь случилось? Когда приходила эта страшная мысль, Оля забывала, что сама может оказаться в море и разбиться о камни.

Они старались обмануть волны. Когда это не удавалось, они хватались за «мачты» и крепко, всем телом прижимались к ним. Черная, тяжелая волна шипела, тащила их за собой. Но стальные «мачты», вмурованные в бетон, были надежны. Днем, когда на них висели сети и огромные сачки, Семен как-то не замечал этих склоненных прочных столбов… Сейчас они спасали ребят.

Семену казалось, что они уже давно бегут по стенке, позади осталось с полкилометра, а маяк как будто не приблизился. Ребята задыхались от бега и от соленой воды, забивавшей рот, глаза, уши… И вдруг совсем неожиданно перед ними вырос маяк. Несколько ступенек вверх — и они очутились за его надежными стенами.

— Ой, Сенька? — выдохнула Оля и прижала руку к щеке, точно ей было очень больно.

— Боишься за деда? — догадался Семен.

— Ну, что ты?! Сейчас зажжется, — с трудом переводя дыхание, попытался успокоить ее Витя. Но Оля как-будто не расслышала. Освободившись от веревки, она ощупью пошла вперед. Потом они в полутьме спустились вниз по крутым ступеням и вошли в комнату, где обычно дежурил Иван Тимофеевич.

— Деда! — вскрикнула Оля. Иван Тимофеевич стоял у стены и отверткой завинчивал шуруп на рубильнике.

— Олёк, родная! Ты… Тебя волной могло… зачем ты?

Оля подбежала к нему:

— Деда! Я боялась… за тебя…

— Я ничего. Как вы, ребятки, в такой шторм решились? Как добрались?

— Маяк ведь… он не горит, — проговорил Витя.

— Почему, деда?… Почему маяк… — запинаясь, спросила Оля, хотя ей стало легче оттого, что дед жив и здоров.

— Не горит. Вот и товарищ Киреев не поймет отчего, — ответил Иван Тимофеевич. Теперь и Оля заметила, что ее дед не один. Худощавый человек в черном комбинезоне, которого они видели в порту с мотком провода у будки Хорька, стоял на лесенке. Лесенка была прислонена к стене, и он проверял сложное переплетение проводов.

Увидев ребят, Киреев кивнул нм и снова занялся своим делом.

Семен и Витя остались у дверей, не решаясь идти дальше.

— Вот, товарищ Кириеев, знающий, опытный человек, и он не разберет, почему маяк закапризничал. — Иван Тимофеевич широкой ладонью потер лоб.

Витя отошел от двери и остановился неподалеку от Киреева.

— Обязательно после передатчика радиомаяк закончу, — негромко проговорил он, обращаясь к Оле.

Она не ответила, продолжая наблюдать за Иваном Тимофеевичем. Крупные капли пота выступили у него на лбу и переносице. Жаль, ужасно жаль деда. Особенно * больно смотреть, как у него дрожит рука, когда он касается отверткой плоских головок шурупов.

— Здесь все в порядке, — сказал скорее для себя, чем для других, Киреев, спускаясь с лестницы.

— А питание током не нарушено? — спросил Витя тоном знатока.

— Проверял. В порядке, — ответил Киреев.

Витя подошел ближе и с интересом продолжал наблюдать за работой электрика.

— А здесь все в порядке? — снова спросил он, указывая на круглый диск с медными стрелками.

— Сейчас проверим. Ну-ка, дай мне со стола контрольную лампочку.

Семен сидел на пороге и с некоторой завистью наблюдал, как умело Витя помогает электрику и как они, два сведущих в электричестве человека, советуются на своем техническом языке.

— Деда, если б можно было костер разжечь, — проговорила Оля. — Они с судна бы увидели.

Иван Тимофеевич грустно покачал головой.

— Про костры, Олёк, только в книгах красиво получается. Если бы даже удалось разжечь, так это только может сбить Алексея Петровича. Он решит — костер горит в степи… и как раз сядет на волнолом… Хотя бы задержался Алеша в море…

— Но ты ведь не виноват, деда! — жалобно сказала Оля.

— Моя вахта. В мою вахту авария. Как же я не виноват, Олёк? Но даже не в этом дело… Такое судно! Оборудование и… и там Алексей Петрович… Лучше бы я сидел весь день после ночной вахты на маяке. Тогда ничего бы не случилось.

Между тем Витя и Киреев, взяв с собой инструменты, направились к выходу.

— Пойдем с нами. Ты подержишь нам лампу, — обратился Киреев к Семену. — Надо проверить всю проводку, потому что здесь как будто в порядке.

Семен торопливо поднялся и вышел за Киреевым и Витей. Оля с дедом остались одни. За стеной ревело море, а рядом громко тикали часы. Специальные часы, по которым вспыхивал и затухал маяк.

— Плохо я в технических делах разбираюсь. А в наши дни так нельзя, — проговорил Иван Тимофеевич.

— Деда, ты только не волнуйся, только не волнуйся, — сказала дрожащим голосом Оля. — Еще раз все внимательно осмотри. Давай вместе…

Они подошли к большому щиту с приборами. Оля хорошо знала каждый из них, знала, для чего они нужны, но не интересовалась их устройством. Вот если бы она так, как Витя, любила технику, кто знает, может, помогла бы сейчас деду! Иван Тимофеевич как-будто немного успокоился, но только внешне, чтобы Оля не так волновалась за него.

Он молча провернул каждый проводок, каждый контакт… А часы, казалось, тикали громче, чем шумели волны. На них было уже одиннадцать…

— И там проводка в порядке, — озабоченно сказал Киреев, появляясь на пороге. — Повреждение все-таки где-то здесь. Спасибо, ребята, за помощь.

Витя с виноватым видом подошел к Оле. И она укоризненно покачала головой: эх ты, изобретатель!

Семен уселся на прежнее место у двери.

— Время идет и часы тикают только впустую, — печально проговорила Оля.

— А как нм не впустую тикать? — рассеянно спросил Семен, чтобы опять не наступило тягостное молчание, во время которого так слышны вздохи Оли.

— Когда маяк исправен, то качается маятник и вспыхивает свет на маяке, — пояснила она. — Потом маятник несколько раз качается вхолостую… и потом опять сначала.

— Это очень интересно, — оживился Витя. — Там что, специальные контакты есть?

— Не знаю, — с досадой ответила Оля. Как Витька может сейчас интересоваться контактами, когда Алексей Петрович вот-вот может на камни напороться… И деда еще будет виноват…

Витя подошел к Кирееву и спросил, можно ли взглянуть на механизм в часах. Про себя Витя решил уже приспособить к домашним ходикам контакты. Еще неизвестно, для чего они понадобятся, но понадобятся непременно. Все равно эти ходики только приблизительно показывают время.

Киреев, который уже не знал, за что ему приняться, нехотя подошел к часам. Он открыл дверцу и позволил Вите заглянуть внутрь. Витя взял отвертку и стал спрашивать о назначении каждой детали.

— Оставь, ток ударит, — торопливо предупредил Киреев, увидев, как тот коснулся отверткой контакта.

— Здесь ток не бьет, — ответил Витя.

— Не трогай, с током шутки плохи. — Киреев хотел снова закрыть часы.

— А я вам говорю, что тока там нет, — повторил Витя.

Киреев внимательно взглянул на пего, потом схватил отвертку и сам осмотрел механизм.

— Обесточен, — коротко проговорил он. — Проводок клещами перекусан.

— Как так?! — растерянно произнес Иван Тимофеевич н ветошью стер со лба пот.

— Что же это такое? — встревоженно спросила Оля.

— Ничего не понимаю… Клещами?… Что ж, нарочно?… — пробормотал старик. Значит, злой умысел! Никто бы не догадался, что неисправность в часах. Ведь все это время они шли и все, казалось, было в порядке… А утром, когда он сдавал дежурство, маяк исправно светил… Кто же это мог сделать?! Дежурил молодой маячник и Савельев… Но все эти дни Савельев старался загладить вину своего сына. Он говорил, что Хорек во всем виноват. Только он один. А Васька едва не утонул, когда со стыда удирал от ребят. И теперь Васька уехал, очевидно, к родственникам в село…

Не может быть чтобы Савельев… Да и зачем ему?… Но и новый маячник не мог… Кто же?

— Кто же? — спросила Оля. Семен тоже смотрел на старика, ожидая ответа.

Но Иван Тимофеевич молчал. Нет, он не знал, кто и зачем это сделал.

Киреев и Витя, между тем, вдвоем починяли механизм. Пожалуй, их интересовало больше само повреждение, чем вопрос о том, кто виноват.

— Плоскогубцы! — коротко бросал Киреев. — Изоляцию! Контрольку!

И Витя проворно подавал ему необходимые предметы.

— Зачисть проводок, дай кусачки, — продолжал отрывисто приказывать Киреев.

Семен поднял голову и, ни к кому не обращаясь, сказал:

Ну, и бывают же подлые люди!

— Это Савельев, — проговорила Оля, не отрывая глаз от сильных, уверенных пальцев Киреева. — Ему хотелось деду насолить…

— Не говори плохое о людях, Олёк, тем более, когда ты в этом не уверена, — сказал Иван Тимофеевич.

— А если уверена? — спросила Оля. — И ты, деда, уверен!..

Иван Тимофеевич не успел ничего ответить. Вдруг на белом диске мелькнул золотой отблеск.

— УраI — вскрикнул Витя.

— Маяк! — радостно проговорила Оля и схватила за руку деда.

— Ну, слава богу! — облегченно вздохнул он.

Оле казалось — никогда так ярко не светил маяк. Его острый луч, протыкавший темноту, был точно луч солнца…

— Идите отдохните, ребята, в тон комнате. И вы, товарищ Киреев, отдохните. С маяка, пока шторм не утихнет, не уйти, — проговорил Иван Тимофеевич, в изнеможении опускаясь на табурет. Он провел тыльной стороной ладони по лбу и хотел левой рукой достать из кармана ветошь, но рука почему-то не слушалась. Он не мог ее поднять. Не мог даже ею двинуть.

— Конечно, мы здесь переждем. Идем, ребята, — сказал Киреев.

Он пошел в другую комнату. За ним отправились Семен и Витя. Оля задержалась на пороге.

— Ну, иди и ты, Олёк, отдыхай. Возьми мою венце-раду и постели на полу. — Иван Тимофеевич старался не шевелиться.

Больше всего он боялся, чтобы Оля не заметила того, что с ним случилось.

— Хорошо, я пойду посплю, — ответила Оля. Но прежде чем уйти, она потерлась щекой о его щетинистую пропахшую табаком и морем щеку.

— Горит маяк! — радостно сказала она. — А когда подойдет «Труженик моря», ты меня непременно разбуди. Я хочу посмотреть как он войдет в порт.

— Разбужу, Олёк, разбужу, — пообещал дед.

Оставшись один, Иван Тимофеевич, приложил правую руку к щеке, которой только что коснулась Оля, и глубоко задумался.

Сначала рука, потом ноги отнимутся… А Олёк? Нянькой будет? Она не бросит больного… «Вы хотите погубить Олю, как погубили мою дочь!» — вдруг всплыли несправедливые, злые слова Вероники Александровны. Пусть это ложь, пусть он не виноват! Но… но что ждет Олю? Перед пей, перед девочкой, он будет виноват. Виноват потому, что старый, необразованный отбирает ее юность, может быть, ее будущее. Говорят же люди: любовь родителей часто бывает эгоистична. Потому и кажется, что девочке около него лучше. А если на все взглянуть со стороны? Одинокий больной старик, чем он поможет девочке, которая сама еще нуждается в заботе?… Что бы с ним пи случилось, по завтра ои скажет Оле, что она должна ехать. Скажет… А если смалодушничает, передумает, как сегодня, когда она провожала? Нет, нет, теперь надо доводить все до конца, чего бы это не стоило… Он перенесет свое одиночество, зная, что девочка устроена. Чаще будут видеться со Спирой… Ничего…

А теперь за работу! Надо в журнале сделать запись. Иван Тимофеевич поднялся, взял с полки журнал и вдруг обнаружил, что сделал это левой рукой. Только в плече осталась тяжесть. Прошло?! Да, почти прошло. Но это не обрадовало Ивана Тимофеевича так, как должно бы. Все, что касалось его, уже не имело большого значения: ведь Олёк уезжает. Перед этим горем все остальные и горести и радости — ничто. Только бы найти в себе силы расстаться с ней. Должно хватить сил… Должно… И тут Иван Тимофеевич увидел ее годовалой, с белыми волосиками, с тонкими смуглыми ручонками и очень серьезным взглядом.

Вспомнил, как, возвращаясь домой с дежурства, он заставал ее под столом, куда она пряталась во время бомбежки. Оля крепко прижимала к себе куклу, но не плакала, а большими испуганными глазами смотрела на него… Он уходил из Одессы одним из последних и прямо с маяка должен был сесть на катер. Все поднялись на борт, а он… он побежал в свою сторожку. «Предатель! — крикнул ему кто-то вслед. — Беги, изменник, служи врагам!» Он не обернулся и не ответил. Он понимал, что дико рисковать катером и столькими людьми из-за того, что у него в сторожке внучка. Полчаса, пока он вернется с ней, катер не мог ждать под обстрелом врага. Ну, что ж, ради нее он останется в городе…

Нет, не все поверили тому, что предатель! Катер вместо того, чтобы выйти в море, развернулся и подошел к тому причалу, который был напротив сторожки. Рискуя судном и людьми, капитан подошел за стариком и девочкой со смешной, ободранной куклой.

Этим капитаном был Алексей Игнатенко…

И потом внучка была с ним, стариком. Отец ее ведь всегда был в море… И вот теперь он должен расстаться, отдать Олю… Она уедет и ничего не останется… Ничего…

Уронив на руку седую голову, Иван Тимофеевич беззвучно заплакал…

Глава шестнадцатая

У Славы кружилась голова. Кружилась, наверное, потому, что он напрягал зрение, боясь пропустить того, кто будет проходить по узкой тропке к одинокому куреню. Курень стоял между двумя обрывами. Один нависал над ним, другой — круто спадал, к морю. Место было пустынным и безлюдным — спускаться к пляжу по такой крутизне невозможно.

Курень тоже казался заброшенным. Несколько досок — все, что уцелело от забора, дырявая крыша, на которой кое-где лежали камни, прикрывавшие дыры, две зачахшие акации — все, что придавало унылый вид жилищу рыбака. Но Слава знал, что в этом запущенном курене живет не только рыбак. Он видел, как вчера утром из куреня вышел человек, за которым он следил. Но так как Слава сидел тогда на краю обрыва, то он побежал к спуску, который был довольно далеко. За это время человек исчез.

Надо было сидеть возле куреня и ждать. Человек непременно вернется. Видимо, он тут живет, ведь недаром два раза он скрывался в этом обрыве. Теперь Слава знал, в каком именно месте живет его враг. Пришлось забраться в самую гущу кустарника, который рос по краю узкой расщелины, и выжидать.

Весь этот день Слава пролежал на солнцепеке. Во рту пересыхало от жажды, голова болела. Тонкие сухие ветки барбариса мало защищали от солнца, и оно нестерпимо пекло голову. Слава прикрыл затылок рукой. Но разве так долго пролежишь? От солнца, голода и жажды перед глазами плыли красные пятна…

Днем из куреня вышел щеголеватый парень. Кажется, Слава видел его раньше в порту. Часа через два парень возвратился с сеткой, в ней были помидоры, колбаса и хлеб. Потом он еще раз уходил — с ведрами по воду.

Когда зашло солнце, в курень вернулся рыбак. Он нес весла и большую корзину, с которой стекала вода. В корзине была, вероятно, рыба.

Враг Славы все не появлялся. Вот уже и солнце зашло. В курене зажгли свет. Он одиноко мерцал в скалах.

Ветер усилился. Внизу грозно шумело море. Но здесь, под скалой, было относительно спокойно. По небу неслись рваные облака, то обнажая, то закрывая луну. Несколько раз Славе казалось, что кто-то движется по тропинке. Он напрягал зрение и слух, смотрел на дверь куреня, но она оставалась закрытой.

Давно уже в курене погас свет, а Слава все лежал, до рези в глазах вглядывался в темноту. Ныли царапины на лице и руках. Иглы барбариса при малейшем движении впивались в кожу. Но Слава старался не замечать боли. Он даже не чувствовал усталости… Нет, не уйдет теперь от него этот предатель. Теперь-то он попался! Даже если придется здесь пролежать неделю, он не отойдет ни на шаг от этого места!..

Пусть предатель заплатит за все! Если б не он, мама была бы сейчас с ним, Славой. Она работала бы в театре и он провожал бы ее туда каждый вечер. Заботился бы… Как мало он раньше ценил то, что они были вместе, с какой неохотой выполнял ее мелкие поручения! Сейчас стыдно и больно об этом вспоминать… Но она никогда не сердилась, всегда была весела, и даже суровый папа не мог скрыть улыбки, когда она начинала его тормошить. Она переменилась тогда, когда пришло извещение… Нет, она не плакала, узнав о гибели отца, но никто уже не слышал ее смеха. И глаза ее, большие, темные, под широкими бровями, стали другими… Она иногда смотрела на Славу и не видела его. Она почему-то переменила прическу. Раньше Слава как-то об этом не думал, а сейчас вспоминались всякие мелкие подробности.

Не отрываясь смотрел Слава перед собой, а мысли все возвращались к прошлому… Вот подходит к нему мама. У нее такие ласковые руки. Она запускает тонкие, длинные, пальцы в его курчавые волосы, голове становится прохладно. Смеясь она говорит: «Ты черный барашек, настоящий барашек!..» Вот она возвращается из театра. Слава сквозь сон слышит, как она кладет ему под подушку «Мишки», его любимые конфеты… Вот она выступает на школьном вечере и все с восхищением смотрят на нее… «Это моя мама, моя», — шепчет Слава дружку, как будто тот не знает. А вот они все трое на море. Папа еще немного хмурится, что его вытащили из дому и не дали закончить «срочный чертеж». У него все чертежи «срочные», в этом мама убеждена, и она никакого внимания не обращает на его укоры. Потом папа окончательно забывает о своих «срочных чертежах», кувыркается со Славой в воде и, тайком от мамы, покупает ему дополнительную порцию мороженого… Папа погиб на фронте… Мог бы эвакуироваться вместе с другими архитекторами, но не захотел. И мама, провожая его, сказала: «Я понимаю тебя, Володя…» Погиб… Ничего не поделаешь… Если он нашел нужным бросить «срочные чертежи» и уйти на фронт, значит, так и надо было поступить… Но мама? Если б не этот предатель…

И еще ближе подполз Слава к куреню. Иглы кустарника впивались в лицо, но он ничего не хотел замечать. Ничего — ни голода, ни жажды, ни усталости… Только бы не пропустить того, только бы найти…

Небо на горизонте стало светлеть, тучи бежали к западу, точно старались уйти от занимавшейся зари.

Дверь в курене растворилась, вышел рыбак, все с той же корзиной. Поставив ее на землю, он потянулся, посмотрел по сторонам, потом снял с крыши сачок. Положив на плечо сачок и весла, он поднял корзину и пошел вдоль обрыва, туда, где был спуск к морю.

Теперь в курене остался только мальчишка. Может, пойти к нему и расспросить? Но мальчишка еще предупредит того… предателя. Нет, только в самом крайнем случае можно будет поймать мальчишку и заставить его говорить.

Вдруг Слава с силой сжал комок глины, оказавшийся под рукой — по тропинке шел тот, кого он ждал, кого смертельно ненавидел… Хотелось выскочить из канавы, броситься к нему… А если предатель побежит, и побежит не к городу, а к морю, успеет уйти в шлюпке и его не удастся догнать?… И хотя Слава был уверен, что непременно догонит своего врага, все же решил действовать наверняка. Если б рядом был кто-нибудь из ребят!.. Оля выносливая, она смогла бы лежать здесь целые сутки. Напрасно он отказался от ее помощи…

Мысли эти стремительно проносились в голове Славы, пока он, прижавшись к земле, как кошка, которая охотится за воробьем, замер, следя за своим противником. А тот, ничего не подозревая, приближался к куреню.

Надо было тогда пойти на «Труженик моря». Он, Слава, мог бы назваться матросом, смело явиться в милицию и привести сюда кого-нибудь. А так его прежде всего самого отправят в детский дом, как чумазого Котьку. И предателя ловить станут без него. А этого права он никому не уступит, никому не доверит!..

Человек между тем подошел к куреню, внимательно оглянулся по сторонам и скрылся за дверью.

Слава медленно и осторожно пополз. Теперь-то он его выследил! Тот уляжется спать. Ведь целые сутки где-то пропадал. Слава успеет сбегать на судно за Алексеем Петровичем. Наверное, «Труженик моря» уже у причала. А если нет?… Если нет, тогда к Оле. Она сумеет поднять на ноги чуть ли не весь порт.

Все ближе подползал Слава к окну, куреня. Покосившееся, оно было совсем невысоко от земли; Из окна доносились голоса, но их еще трудно было разобрать. Прижавшись к стене, под самым окном, Слава стал слушать.

— …а с тобой, Васька, я еще разделаюсь по-свойски. Все мне испортил, щенок, гаденыш, — сиплым голосом ругался вошедший. — На маяк никто чужой не заглядывал, перебились бы там некоторое время.

— Хорек ваш приятель, папаша. Я ему помочь хотел! — оправдывался Васька.

— Врешь, негодяй, — продолжал браниться Савельев, — к деньгам ты жадный…

— А вы нет? — насмешливо перебил Васька.

— Не твое дело! С мое поживи сначала. Какого ты черта из-за сотняги впутался в это дело. Вот брошу тебя здесь-и пусть судят как вора.

— А я ведь на суде рассказать о вас кое-что могу, — вкрадчиво произнес Васька.

До Славы донесся глухой звук, как от удара в подушку, вскрик Васьки и новые ругательства Савельева.

— Молчи, подонок! Не распускай язык!

— Если еще раз ударите, сам сбегу. И расскажу все! Надоела мне ваша собачья жизнь. Надоело от людей хорониться и врать… Сын за отца не ответчик! — злобно проговорил Васька.

— А шоколады жрать хотел?! Новые штаны выпрашивал?! Убью, прежде чем рот успеешь открыть! Понял?! Убью!

На некоторое время голоса смолкли. В курене что-то передвигали. Слава с трудом удерживался, чтобы не заглянуть внутрь.

— Значит, едем? — оживленно спросил через некоторое время Васька. — Документы в порту достали?

— Достанешь у них, в этом проклятом порту! Как же!.. Другие нашлись, помогли.

— Вы же… вы же сказали, со старым все, — робко проговорил Васька. — Что же вы опять?…

— А ты покричи, покричи! — прошипел Савельев. Скрипнули половицы, и слышно было, как он рывком распахнул дверь. Слава отпрянул за угол куреня и очень вовремя это сделал — в окне показалась голова Савельева.

— Еще одно слово, и убью я тебя! Понял?! Еще хоть слово!.. Не бери тряпок, сказано тебе!

— Что ж, я голый поеду?

— А ты хочешь нагрузиться, как ишак, чтобы всякий приметил: мы в дорогу собрались!

— Чего вы так переполошились! Хорек ведь ничего не знает!

— Болван ты! Хорек Хорьком! Этот капитан с «Труженика моря» кашу заварил! В Новороссийске по приметам меня разыскивал. В доме нашем был.

— Да вы откуда знаете? — с удивлением спросил Васька.

— Знаю, потому что меня самого как жителя Новороссийска стал Иван Тимофеевич допытывать. Не знал я, мол, такого и сякого? От капитана все и идет. Ну, я ему на прощание хорошую свинью подложил — и ему, и деду этому проклятому. Попомнят!

— И у вас невелик умишко, — ехидно проговорил Васька, — своей злобой только себе хуже наделали.

— Не твое дело, — оборвал его Савельев. — Дай чего-нибудь поесть… Да что ты мне хлеб тычешь?! Я сказал, чтоб колбасы купил.

— Купил, да вся вышла. Вас долго не было.

— Сожрал! Куска отцу не оставил. Подонок!.. Куда ты опять тряпье суешь?

— Ну, хоть костюм! — заныл Васька.

— Я тебе сказал. Все!.. Я выйду первым. Ты — через полчаса. Вот деньги. Остановишь первую попутную машину и к Третьей станции. Встретимся у разбитой дачи. Понял?

— Понял! — угрюмо проговорил Васька. — Но всё, что я тут бросил, вы мне откупите!

— Не рассуждай, щенок!

— А вы как же успеете?

— Меня уже ждет машина.

Слава согнувшись побежал к тропинке и спрятался в тех же кустах, в которых просидел всю ночь.

Зачем, зачем пошел он один?! Теперь из-за глупости все может сорваться. Все! Савельев удирает. Удастся ему уйти — и пши его потом! Но все равно он, Слава, его не выпустит. У самой машины остановит и будет звать на помощь!..

Савельев вышел из дому и не торопясь двинулся по тропинке. Слава переждал, пока он пройдет, а затем вылез и пошел вслед за ним. Пришлось идти открыто, не таясь. Спрятаться было негде. Кустики росли только кое-где в расщелинах. Пустынно было вокруг. Курень стоял в стороне от дороги к морю.

Слава шел, не боясь, что Савельев его услышит. Внизу все еще рокотало не успокоившееся после шторма море, хотя ветер стих и утро стояло ясное. Розовая заря залила небо и море.

Савельев прошел метров сто и вдруг оглянулся. Заметив Славу, он пошел быстрее. Слава тоже прибавил шагу! Он немного задыхался, но не от быстрой ходьбы, а оттого, что видел так близко своего лютого врага.

Савельев снова оглянулся и, увидев, что Слава не отстает, остановился. Слава тоже остановился. Тогда Савельев сделал несколько шагов к нему и грубо крикнул:

— Ты чего увязался?

Слава промолчал.

— Постой, постои! Да я, кажется, тебя уже видел! Ты бежал за трамваем… А ну-ка, убирайся!

Слава с ненавистью смотрел на своего врага и не отвечал ни слова.

— Убирайся! — повторил тот грозно.

Слава не двинулся с места. Савельев все вглядывался в него, и вдруг лицо его побагровело. Он узнал! Узнал курчавого мальчика, мать которого он выдал полицаям. Но он старался не показать виду, что узнал. Он растерялся под ненавидящим пристальным взглядом.

— На тебе, отцепись! — крикнул он. Поспешно вытащив из кармана деньги, Савельев швырнул их Славе, и они упали на землю.

Слава, наступив на деньги, сделал шаг вперед. Он все так же в упор смотрел в лицо Савельева. И еще сделал шаг, все так же не сводя с врага потемневших, гневных глаз. И тот не выдержал, бросился бежать.

Нет, не уйти подлому предателю! Еще несколько метров, и он его нагонит. Но Савельев, круто повернувшись, ринулся на Славу и сбил его с ног ударом кулака. Только несколько секунд пролежал Слава на земле, потом поднялся на колени, встал и побежал за своим врагом.

— Держите его! Держите предателя! — крикнул Слава. И странно звучал этот крик в ясное утро, у мирного моря, над которым поднималось огромное пылающее солнце.

— Держите предателя! — снова крикнул Слава, хотя никого поблизости не было. Но Савельев понимал, что эти слова все-таки могут услышать. Резко остановившись, он хотел нанести Славе еще один удар, но тот увернулся, прыгнул на своего противника и вцепился ему в горло. Они повалились на землю.

Савельев попытался оторвать его руки от горла, но не смог.

— Сюда! На помощь! — еще раз крикнул Слава.

Савельев резким движением подмял его под себя и ударил кулаком в лицо. Но пальцы Славы еще судорожнее сжались на горле врага. Савельев уперся локтем ему в грудь так, что у Славы перехватило дыхание, и принялся колотить его тяжелыми кулаками по лицу, по голове.

Слава хотел крикнуть и не мог, он захлебнулся кровью. И проваливаясь куда-то в черную пустоту, он не разжимал рук, сдавивших горло предателя.

Глава семнадцатая

Оля напряженно смотрела через окно на «Труженик моря». Она передала капитану Игнатенко свой разговор со Славой. И он, на ходу отдавая распоряжения, ушел на берег. Только не об этом разговоре она сейчас думала. Она думала о другом — горьком, обидном, и боялась отвести глаза от мостика «Труженика моря». Стоит только мигнуть, как покатятся слезы. Она не должна плакать,

Слезы всегда казались чем-то постыдным. И вот теперь они стоят в глазах.

— Ну, что ж, Олёк. Ехать надо, и ты, конечно, сделаешь так, как я тебя прошу, — после продолжительного молчания сказал Иван Тимофеевич.

— Я тебе мешаю? — высоким, готовым вот-вот сорваться голосом спросила Оля.

И так как старик молчал, она опять спросила:

— Деда, а ты? Как же ты без меня будешь?

Она забыла, что дед может увидеть слезы, и обернулась, посмотрела на него долгим, долгим взглядом. В нем было и недоумение, и горе.

Может быть, еще минута — и старик не выдержал бы этого взгляда и сказал бы, что ехать не надо, что лучше остаться вместе, но тут вошла Вероника Александровна.

— Мику я отправила за хлебом, — сказала она. — Надеюсь, раз он пошел один, с ним никаких приключений не произойдет.

Теперь Оля поняла, зачем Вероника Александровна так рано ушла и увела с собой Мишу. Значит, не случайно, не просто так, заговорил об отъезде дед. Все у них заранее решено и обо всем они условились. И про нее дед говорил, как про чужую. Зачем он так?… Оля взглянула на деда, но он опустил глаза и торопливо стал набивать трубку.

— Деда, а что я там буду делать?

— Учиться, — ответила Вероника Александровна. — Потом ты сама будешь смеяться, вспоминая, как не хотела ехать со мной и с Микой.

Но Оля как-будто не слышала того, что ей говорили.

Глядя на Ивана Тимофеевича, она негромко спросила:

— А если я не поеду?

— Этого быть не может. У Ивана Тимофеевича с тобой слишком много хлопот, — опять вместо старика ответила Вероника Александровна. — Он пожилой человек, ему пора отдохнуть… А летом, если ты, конечно, захочешь, сможешь к нему приехать. Не так ли, Иван Тимофеевич?

Старик кивнул. Ио Оля не поняла, к чему относится этот кивок. К тому ли, что летом она может приехать или к тому, что сначала говорила Вероника Александровна. Она подошла к нему близко-близко.

— Деда, я правда тебе мешаю? Ты хочешь, чтобы я уехала?

В комнате стало совсем тихо. Только откуда-то из порта доносился приглушенный рокот лебедки. Трудно было Ивану Тимофеевичу сказать то, что он должен был, по его мнению, сказать ради счастья внучки и чего гак боялась Оля.

— Я хочу, чтобы ты уехала, — очень медленно и очень тихо ответил Иван Тимофеевич.

— Ой! — негромко вскрикнула Оля и, ничего не видя, бросилась во двор.

Николай Степанович, который как раз в это время подошел к дому, с удивлением посмотрел ей вслед. Куда бежит Оля, зачем так торопится к разрушенному причалу?

Уж не обидела ли девочку неприятная старуха, которая у них гостит? Покачав головой, Николай Степанович вошел в комнату.

Поздоровавшись, он предупредил, что зашел на несколько минут.

— Может, чайку выпьете? — спросил Иван Тимофеевич, хотя время было обеденное. Он старался подавить в себе волнение и, когда гость отказался от чая, опять невпопад спросил:

— Ну, а кран? Что он, в порядке?

— Работает. Сюда ведь слышно. — Николай Степанович внимательно взглянул на старика, потом на Веронику Александровну, которая подпиливала ногти и, казалось, была очень поглощена этим занятием.

«Да, что-то неладно в этой семье», — подумал он и сказал:

— Крану ничего не сделалось, хотя в море их штормяга прихватил и волны гуляли по палубе.

— Алексей Петрович хороший мореход, — проговорил Иван Тимофеевич.

— Это верно… Так я по поводу вашего напарника Савельева, — заговорил Николай Степанович. — Вашего маячника. Ходили по тому адресу, который у нас значится, а он там всего две недели жил и съехал. Сообщили, конечно, куда надо. Если он на маяке появится, скажете.

— После того, что он сделал, пожалуй, не появится, — Я тоже так думаю. На всякий случай предупреждаю. Его надо задержать…

— И для чего он пакость такую сделал? — в раздумье спросил Иван Тимофеевич.

— Думаю, со злости! Узнал, что им стали интересоваться, вот на прощание и устроил такую штуку.

— Никак не верится, что человек может пойти на такую подлость.

— Эх, дорогой мой Иван Тимофеевич, много еще ползает всякой гадости! Недаром они так с этим толстомордым Хорьком сдружились.

— С каким Хорьком? У которого будку перевернули? — заинтересовалась Вероника Александровна, перестав подпиливать ногти.

— Да, про этого самого и идет речь, — подтвердил Николай Степанович.

— Так что, его не выпустили? — спросила Вероника Александровна с тревогой. — Я ведь ему деньги на духи дала. Коробку пудры он мне достал, а еще взял деньги на чулки и помаду. Как же теперь будет с деньгами? Я этого так не оставлю.

— Правильно, не оставляйте! Вот и выступите на суде свидетельницей, — посоветовал Николай Степанович. — За спекуляцию и за контрабанду его по головке не погладят.

— Нет уж, увольте. Бог с ними, с деньгами, но я в эту грязь лезть не желаю. — И Вероника Александровна снова занялась ногтями.

— Значит, вам все равно — получит он по заслугам или нет? — возмутился Николай Степанович.

— Пусть он получает по заслугам, но я должна остаться в стороне.

— Да. Ясно, — усмехнулся Николай Степанович и, повернувшись к Ивану Тимофеевичу, заметил: — Переволновались вы, наверное, сильно. Я так себе места не находил, чуть сам на маяк не побежал.

— А если бы что-нибудь с «Тружеником моря» случилось? — подавляя вздох и думая о своем, проговорил Иван Тимофеевич.

— Этого Савельеву только и надо… Но далеко ему не удрать, поймают!.. Вас, Иван Тимофеевич, просил начальник порта зайти.

— Пойдем. Вот только китель надену.

— Если встретите Мику, — проговорила Вероника Александровна, когда старик выходил с Николаем Степановичем, — скажите, чтобы поторопился. Я жду.

У дверей сторожки стояла Оля с опухшим от слез лицом. Она хотела увидеть деда одного. Может, он передумал — и она останется дома?…

Старик знал, почему ждет его девочка, знал, что она хочет услышать. Во время разговора с Николаем Степановичем немного притупилась боль предстоящей разлуки, и вот теперь он подумал: «Завтра в это время Олёк будет далеко…»

Крепко стиснув зубами трубку, он хотел пройти мимо нее. Но Оля взяла его за руку и совсем тихо спросила:

— Деда, что же мне делать теперь, деда?

Собрав последние силы, старик не глядя на нее, сказал:

— Поди, готовься к отъезду…

«Так вот оно что! — подумал Николай Степанович, — Старуха увозит девочку! Видно, уговорила старика. Ну, что ж, по дороге поговорим и об этом»,

— До свиданья, Оля, — ласково сказал Николай Степанович.

— До свиданья, — ответила Оля.

Она повернулась, постояла у двери и медленно вошла в дом. Раньше, даже тогда на причале, она плакала от обиды, от горя, но все еще не верила, что это может случиться. Конечно, деда раздумает. За что он так?… Обида на чужого человека легко забывается, а если обидит родной, которого любишь, это так больно… Но теперь Оля растерялась. Значит, все это правда?… Но она не хочет ехать! Здесь ее море, ее порт, сторожка…

— Куда Мика запропастился? — сказала Вероника Александровна, когда Оля вошла. — Его нет, ты ходишь, как сонная муха. А собираться давно пора. Сегодня же мы едем. Не вздыхай, Оля. Я и твой дедушка-профессор тебя не обидим…

Оля не ответила, она не могла отвечать, слезы опять стояли в горле, в глазах.

— Почему ты молчишь, когда с тобой разговаривают? — Вероника Александровна ваткой протирала лицо. Она часто говорила, не глядя на того, к кому обращалась. — Платья свои положи в Микин чемодан.

Оля подошла к пестрой занавеске, отдернула ее. Там висело ее коричневое школьное платье, пальто, шинель деда и китель отца с золотыми пуговицами. Пуговицы были блестящие, с выпуклыми золотыми якорями и держались они на колечках. Ни она, ни дед не убирали кителя, как будто отец должен вернуться. Когда дед покупал шлюпку, он продал свой, а этот остался висеть за ситцевой занавеской.

Вот она уедет и не пойдет в рейс на «Труженике моря» мимо Малой Земли… Не будет ей дружески подмигивать маяк. И зеленую лесенку, которая уходит в воду, она не увидит… И от этого хотелось громко застонать, закричать…

Ну, хорошо, она мешает деду. Если ему стало тяжело работать на них двоих, она… уйдет. Уйдет и все. Но не уедет.

Оля незаметно отвернула колечко и сняла пуговицу с кителя отца. Потом она подошла к окну, взяла шнурок, обычный шнурок от старой лески и продела его в петлю пуговицы… Ее можно взять с собой… Будет в порту, как Витька, мешки зашивать…

— Не возись, поезд тебя ждать не будет, — напомнила Вероника Александровна.

Конечно, поезд ее ждать не будет. Если она опоздает, он уйдет. И Оля вышла из комнаты. Надо спрятаться, а когда Вероника Александровна уедет, можно начать работать.

На причале у лесенки ее, как всегда, ждал Семен. Плот, который он приволок из холодильника, стоял тут же ребром. Семен начал рассказывать, с каким трудом буксировал плот, но Оля слушала его рассеянно, и Семен сразу же заподозрил неладное. Потом он признался, что во время буксирования уронил в море тетрадь, все буквы расползлись. И задачу он не решил до конца. Но даже на это Оля не обратила внимания…

— Непонятная ты, как будто не выспалась или как будто тебя напугали… Что такое? — спросил Семен.

— Ах, Сеня… — Оля всхлипнула.

— Кто тебя обидел?! Со света сживу! Всех мальчишек подговорю. Кто, кто тебя обидел? Говори!

— Ничего ты не сделаешь, и мальчишки тоже, — горько произнесла Оля и рассказала ему обо всем.

— Нехорошо ты надумала. Ну, не надо! Нельзя тебе уходить из дому!..

— Можно. Больше нечего делать.

— Лучше поговорим с Витей. — Семен надеялся, что Витя поможет ему отговорить, убедить ее, решить все как-нибудь иначе. — Он вчера закончил радиофицировать красный уголок и теперь возится со схемой передатчика.

— Ладно, пойдем к Вите, — согласилась Оля. — А сейчас давай заявление. Мы оставим его на столе, чтобы деда мог отнести начальнику.

Она отнесла заявление домой и положила на видном месте.

— Что это? — спросила Вероника Александровна.

— Просили передать деду.

— Куда ты опять?

— Мне нужно, — сказала Оля уже в дверях, чтобы не слушать того, что ответит Вероника Александровна.

Она почти бегом бросилась к Вите. Но, не доходя до Управления порта, Оля остановилась. Разумней всего спрятаться, пока Семен сбегает за Витей.

Она осталась ждать ребят под причалом, где они недавно караулили осьминога. Семен обещал «мигом слетать».

Всю дорогу он бежал и только у Витиного дома замедлил шаги. Свистнув на особый манер под окном, Семен отошел за дерево, на случай, если выглянет Витина мама. Она засадит его есть, а дело срочное, тут некогда возиться с кашей. Подождав немного, Семен негромко позвал дружка, и через некоторое время на подоконник влез Малыш.

— Витя занятый. Иди домой, Сеня. Мама искала тебя. — Он надул губы.

— Пусть выйдет, позови его, — сказал Семен.

— Витя делает передатчик. Витя занятый. Иди сам домой, — повторил громче и строже Малыш.

— Что такое? — выглянул из-за его спины Витя.

— Давай сюда. Разговор есть важный.

— Не на кого Малыша оставить. Ну, ладно, бери его; Я сейчас дверь закрою, — сразу же решил Витя и, взяв Малыша под мышки, спустил в окно. Семен подхватил его за ноги, и тот очутился на земле.

— А мама на вас ругаться будет, — радостно сообщил Малыш. — Вы меня увели без спросу!

— Ладно, помалкивай, — прикрикнул на него Витя.

Старшие шли впереди. Малыш, сопя, семенил за ними. По дороге Семен рассказал Вите, что Олю хотят увезти и что она убежала из дому.

А она в это время сидела под причалом на железной перекладине, свесив в воду ноги, и думала о том, что всего несколько дней тому назад они спорили тут об осьминоге, а кажется — это было давно-давно, и теперь она стала совсем взрослая…

Днем она будет работать, а учиться поступит в вечернюю школу. Каждый человек должен работать, а не сидеть до двадцати лет на шее у родных и прикидываться младенцем…

В просвете между причалом и водой появились четыре ноги: Семена и Вити.

— Малыша мы наверху оставили, — сказал Семен. — Он обещал крикнуть, если мимо пройдет Миша.

— Он в воду не свалится, ваш Малыш? — спросила Оля.

— А если даже свалится, мы ведь увидим и вытащим, — ответил Витя. — Я его уже немного научил плавать… Так вот, Оля, ты правильно решила, — без всякого перехода продолжал Витя, усаживаясь. — Раз бабка такая вредная — уходи.

— Ты опять за свое! — возмутился Семен. — А ты подумал, где она жить будет?

— Где-нибудь, — неопределенно протянул Витя. — Например… у барбы Спиры.

— Нет, туда нельзя. Как только деда узнает, что меня нет, он первым делом в Дофиновку поедет. Туда нельзя, — вздохнула Оля.

— Вы оба чепуху болтаете, — сказал Семен. — Оля, нельзя тебе уходить из дому, вот и все. Лучше еще с дедом поговорить.

— Я уже говорила.

— Все равно, не смей уходить! Слышишь! Даже не думай! Ты что, тоже хочешь бездомной быть? Говори! Ты сама меня в школу юнг посылаешь, и у Вити я поселился, а теперь на мое место?! — Семену как-то сразу вспомнилось, сколько горя пережил он. И пусть Оля старше, все равно ее жизнь не должна быть похожа на его. Ему представилось, как она сидит замерзшая, голодная и оборванная на пустыре. Метет снег. Она кашляет, как кашлял он, и грудь точно ножом режет от этого кашля и холода. Нет, нет… не будет этого!

— Я пойду к твоему деду и скажу, что ты здесь, если ты не вернешься домой, — пригрозил он.

— Доносить, значит, на товарища пойдешь? — с презрением бросил Витя.

Семен вскочил и со всего размаху ударил Витю. Витя едва удержался на свае. Он спрыгнул на перекладину, чтобы удобнее было стоять, и вцепился в Семена:

— Вот покажу тебе, как драться!

Оля втиснулась между ними.

— Покажешь? Ну-ка повтори еще раз, что ты сказал, — и еще схватишь! — краснея от натуги, но тоже не выпуская Витю, шептал Семен.

Оле едва удалось их разнять:

— Мальчишки сопливые дерутся! Поговорить, посоветоваться с ними нельзя.

— Дурак ты, Витька, — миролюбиво сказал Семен и сел рядом с Олей. — Хочешь еще получить, так потом схватишь… А сейчас надо ее отговорить.

— Не старайтесь. Я не пойду домой, пока там Вероника Александровна. И к деду ты, Семен, тоже не пойдешь! Понял?!

Семен кивнул.

— Я знаю на складе, — заговорил Витя, — прекрасное место, там тебе, Оля, можно переждать. А чтобы не страшно было, я дам тебе свой приемник.

— Не хочу я на складе. Склад охраняют… Я сама знаю одно место. Только достаньте во что переодеться. Мальчишкой удобнее…

— Зачем? — удивился Семен. — Ты же прятаться собираешься.

Но Витя считал, что Оля правильно решила, надо переждать, пока уедет Вероника Александровна. Рубаху он принесет, правда, не очень новую, но брюки… с брюками трудно.

— Мне Витькины брюки дали, — сказал Семен.

— Но я постараюсь раздобыть, — пообещал Витя.

Условились, что Оля будет ждать ребят на бывшей водной станции. Там, у самого края мола, над водой большое железное кольцо. Около кольца и была назначена встреча.

— Оля, я с тобой пойду. Можно мне? — спросил Семен.

— Конечно.

— Ножницы, Витя, принеси, — сказала Оля.

— Зачем ножницы?

— Принеси и все. Потом заберешь, — распорядилась она таким тоном, что Витя не стал больше спрашивать.

Вдруг послышался плач Малыша.

— Витька! Иди сюда, Витька! — вопил он.

— Ну, пошли, — торопливо проговорил Витя и поспешил наверх. Семен последовал за ним.

Оля все время очень уверенно распоряжалась и, казалось, у нее нет сомнений, как поступить дальше. Но едва ребята ушли, уверенность ее пропала.

Она медленно вылезла наверх и пошла по причалу… Зачем, зачем деда послушался Веронику Александровну? Раньше бы она никогда не поверила, что деда может с ней так поступить…

Оле казалось, что все вокруг потускнело и солнце неярко светит. Хорошо было раньше, до приезда этой Вероники Александровны! Старуха Мишу запугала, а теперь за нее принялась. Мишка ко всему этому давно привык, врать научился, и то не всегда может вытерпеть, и у него нет такого деда, как у нее.

Неожиданно возникший и все усиливающийся рокот привлек внимание Оли. Она побежала туда, откуда он доносился. За двухэтажным зданием стоял огромный кран. Толстая, как хобот слона, стрела тащила из трюма «Адмирала Ушакова» дюжину мешков. Они все лежали на металлической площадке, напоминавшей перевернутый парашют. Парашют чуть-чуть покачивался. Казалось, тросы лопнут, не выдержат тяжелого груза, казалось, согнется толстый хобот. Но тросы не лопались, хобот не гнулся, а груз плавным поворотом переплыл через борт. Хобот вместе с краном прополз добрых полтора десятка метров и мягко опустил мешки на причал, у самого склада. Потом кран пополз назад, хобот снова повернулся к трюму и снова наклонился над ним.

Наверху, в кабине крана, сидел крановщик, он не смотрел по сторонам, а только туда, куда поворачивался хобот. В руках — это было видно даже с земли — он держал рычаги. Длинный он совсем не выпускал из рук, а другой на время оставлял, чтобы тронуть еще какие-то ручки.

Да, Витя прав. Это настоящая специальность! Если Оля никогда не сможет плавать, то пусть и ее Николай Степанович учит на крановщика.

Грузчики, моряки-все смотрели, как работает великан.

— Ишь ты, десятка полтора рабочих заменяет! — говорил какой-то человек с блестящими кольцами, нанизанными на стальной прут.

— Краном и старик грузить может, — отвечал ему другой, пожилой рабочий.

— А быстро-то как! И тяжеловесы такая махина берет. И расстояние большое покрывает. Ручищи длинные!

— Неужели кранов этих самых у нас теперь много будет? Даже не верится, — снова сказал пожилой рабочий.

— Этак он судно за три-четыре дня распотрошит и вира якорь…

— А куда «Адмирал Ушаков» пойдет?

— Да, говорят, в Мадрас!

Оля даже вздрогнула от этих слов. Мадрас!.. В дальний рейс! Вот бы туда! Если бы только пробраться на судно. «Адмирал Ушаков» будет идти много дней, и если даже ее найдут в трюме, то не ссадят же посреди Мраморного моря или Индийского океана. К тому же она будет Олег, а не Ольга. Она не хуже любого мальчишки справится с матросской работой. Будет юнгой. Кастрюльниками мальчишки тоже плавают… Ни одна душа не должна знать, что она надумала. Иначе все пропало…

Значит, в рейс! Конечно, в рейс!.. Ничего, как-нибудь все устроится… Сначала казалось, что трудно, почти невозможно уйти на «Адмирале Ушакове», но чем больше думаешь, тем проще все представляется.

Надо только переодеться и ждать удобного случая спрятаться в трюме, когда кончат погрузку. А потом она вернется из рейса и скажет: «Не надо тебе, деда, работать. Ты лови бычков и ни о чем не думай. Теперь я буду о тебе заботиться».

А потом она, Оля, вернее Олег, станет капитаном… Когда Миша совсем вырастет, то приедет к ней. Он будет строить пароходы. Большие грузовые пароходы. И на одном таком Оля пойдет капитаном. Если б судно ко всему еще было с парусами!.. Но теперь с парусами не строят. В самый свирепый норд-ост ее пароход будет швартоваться в Новороссийске. Капитан Игнатенко увидит, но никогда не узнает, что капитан, который так смело вошел в порт, та самая девочка Оля, которую он когда-то видел на причале.

— Чего ты ворон ловишь?! — услышала Оля над самым ухом грозный окрик. На нее едва не наехали битюги, запряженные в площадку с углем. Возница ругался, а битюги, медленно переставляя мохнатые ноги, проходили мимо.

Ой, что ж это она засмотрелась, задумалась?… Скорее на водную станцию! Витя, вероятно, уже там. Взглянув еще раз на силача, которым управлял Николай Степанович, Оля продолжала путь. Но она часто оборачивалась, придумывая, как найти самое удобное место, чтобы пробраться на «Адмирал Ушаков».

Запятая своими мыслями, Оля увидела Витю только тогда, когда он повернул на старый мол, в конце которого раньше была водная станция.

— Витя! Витя! — крикнула она и побежала за ним.

Витя обернулся и, дождавшись ее, отдал сверток, который держал под мышкой.

— Тут мои старые брюки, и рубашка, и ножницы. Забирай. Меня опять заставили нянчить Любашу и возиться с этим противным Малышом. Честное слово, я в его годы никогда не был таким дураком, — раздраженно сказал Витя.

— Ты Мишку не видел?

— Не видел. Я тебе принес приемник. Это совсем новая конструкция. Он весь помещается в спичечной коробочке. Вот антенна.

— Не разворачивай. Когда сядем, тогда.

— Ладно. Так вот, антенной ты обмотаешься, а заземление спустишь по ногам, к сандалиям. Видишь, где у меня заземление. — Витя остановился и показал гвозди, торчавшие из каблуков.

— Но ведь они вылезают наружу и колют пятку. Смотри, у тебя даже тут кровь.

Но Витя сказал, что на такие пустяки не стоит обращать внимания. Изобретатели и вообще люди науки не считаются с такими мелочами. Подумаешь, гвозди! Главное — слышно хорошо.

— А я был такой дурак, что сначала заземление сделал только на одной ноге, — признался Витя. — И передача прерывалась. Понимаешь, ведь я ногу отрывал от земли. Трубку я тебе, Оля, дам…

— А как же ты? У тебя ведь всего одна, и вообще не надо. Зачем ты мне даешь приемник?…

— Папа обещал, что купит мне настоящие наушники.

— А почему не динамик?

— Понимаешь, Малыш тоже интересуется техникой. Если радио будет играть, он пи за что не уснет. А я больше всего на свете люблю, когда Малыш и Любаша спят и не морочат мне голову.

— Он ничего будет парень, когда вырастет.

— Когда вырастет?! Он ужасно медленно растет… совсем даже незаметно… Да, так наушник я дарю тебе. Ты послушаешь передачу, и тебе сразу будет веселее. — Витя хотел сказать, что она почувствует себя ие такой одинокой на этом полуразрушенном молу.

Оля сознавала, на какую жертву идет Витя, отдавая ей свой приемник, — ведь детали для него он снял с большого своего приемника, — и не хотела принимать подарка. Но Витя настоял.

— А вообще ты Семена не слушай, — сказал он. — Человек сам должен сразу решить, как ему быть. Если ты знаешь, чего очень сильно хочешь, так это и делай.

Они сидели у воды, и в первый раз Оля признавала, что Витя думает о серьезных вещах больше, чем она.

Он не очень торопился домой, и они разговаривали обо всем…

В море уходили яхты. Они расправляли крылья и чуть кренились, точно брали разбег, чтобы потом взлететь…

Оля туго заплела косы и взяла ножницы.

— Ты обязательно повидай перед отъездом Мишу, — сказала она. — Поговори с ним. А то у нас так нехорошо получилось: мы даже не простились. Ему, конечно, не вырваться сюда. А мне нельзя туда идти, но ты ему все объясни. Мишка поймет… Вот, если бы он поступил в водный институт и потом строил бы корабли!..

— Ладно, скажу. Но так говорить человеку: «научись!» — нельзя. Он сам должен надумать, что ему делать.

— Подержи косу, пока я ее отрежу… Пусть Мишка сам и выбирает. Мы ему только советуем.

— Он, Оля, не надо отрезать. У тебя такие хорошие косички!

— Надо!

Но отрезать косу было не так просто. То ли ножницы были тупые, то ли коса толстая, но она не поддавалась, выскальзывала, и Оля не отрезала ее, а отпиливала.

— Смотри. — Оля указала ножницами на замешкавшуюся у причала яхту Мальчики на этом яхте были, очевидно, новички, потому, что парус ставили совсем не так, как надо, и кричали на капитана.

— Банда дураков, — неодобрительно сказал о них Витя.

— И вот таких берут в яхтклуб!

Оля давно мечтала о яхтах. В позапрошлом году целыми неделями ходила вокруг этих красивых птиц. Ей даже удалось завести знакомство, но из этого ничего не вышло. Капитан яхты сказал, что «детей здесь принципиально не принимают». После такой неслыханной дерзости Оля даже близко не подходила к яхтам. Сейчас она с удовлетворением наблюдала: «принципиальный капитан» — не лучший капитан, и яхта его — не лучшая.

Оля снова принялась за работу и, наконец, коса осталась у нее в руке, а волосы рассыпались. Одни пряди получились короткие, другие длинные. Витя, глядя на нее, рассмеялся, но Олю его смех ничуть не задел, и она принялась за вторую косу.

— Напрасно все-таки ты отрезаешь косички. Пока твоя бабка уедет, могла бы походить в кепке.

— Ты согласен, Витя, если человек что-либо решает, он не должен потом передумывать? — его же словами спросила Оля.

— Да.

Вите показалось, что она спрашивает его о поездке в Москву, но она думала о другом. Надо идти в рейс! Решено!

Она бросила на причал вторую косу, вприпрыжку подбежала к ржавой железной бочке с водой и наклонилась над ней. В воде, среди окурков, Оля увидела лохматого, похожего на Семена мальчишку, с худеньким лицом и большущими широко поставленными глазами. Она сразу даже не сообразила, кто этот мальчишка. Да, теперь никому не догадаться, что она не Олег, а Ольга.

— Подстриги меня, пожалуйста, на затылке покороче, а то я туда не достаю, — сказала Оля, вернувшись к Вите. — Знаешь, я видела кран. Силач! Громадина!

— Понравился?! — с удовлетворением спросил Витя и даже приостановил стрижку.

— Очень!

Оля взяла с причала косу и, по-мальчишечьи от плеча размахнувшись, без всякого сожаления забросила ее далеко в море. Она оглянулась, намереваясь туда же отправить и вторую косу, но ее нигде не было.

— Куда коса делась?

— Может быть, в море упала, — неуверенно сказал Витя и почему-то отвернулся.

— Когда ты будешь работать на кране, я непременно приду смотреть… Если б я не… мне тоже хотелось бы научиться.

— Батя обещал меня по воскресеньям учить. Если захочешь, он и тебя научит. Ну, хватит стричь? — спросил Витя, боясь, как бы у Оли затылок не стал совсем лысым.

Она провела рукой по голове:

— Пожалуй, достаточно.

— Ну, а теперь иди, тебе ведь Мишку увидеть надо,

— Хорошо, только приемник налажу. Это одна минута.

Но прошла не одна минута, а целых десять, потом двадцать. Приемник не налаживался.

Настраивать его было трудно — спичечная коробка ерзала, и ее во время настройки приходилось держать в руке, и трубку нужно было держать и еще водить иголкой по кристаллику, заключенному в винтовочную гильзу.

— Знаешь, что? Возьми приемник с собой, а потом принесешь. Я сейчас все равно антенной обматываться не буду. Бери, бери, потом принесешь.

— Ты думаешь? — Витя потер двумя пальцами переносицу, что всегда делал в минуты глубоких и важных раздумий. — Да, схему этого приемника надо упростить, и я уже почти знаю, как это сделать.

— Только приемник потом… Сейчас постарайся увидеть Мишу, — напомнила Оля. — Иди и скажи, что мы его будем ждать. И скажи Мишке, что… — Она хотела добавить какое-нибудь ласковое слово, но побоялась.

Витя ушел.

Оля осталась одна. Она смотрела, как по розовой воде возвращаются яхты. Было тихо-тихо… И вдруг ей захотелось переплыть бухту и там, на волноломе, взять на руки свою Катьку и вместе с ней посидеть у моря. Она там тоже одна среди камней…

Если б ребята узнали, о чем она думает, они навсегда перестали бы ее слушать… Но разве она могла бы объяснить, что давно-давно — того времени она сама не помнит — Катьку ей купила мама. Из многих кукол выбрала она эту, держала ее в руках… Больше ничего после мамы не осталось… Катька была с ней, с Олей, везде. Она хорошо помнит, что с Катькой было не так страшно оставаться одной, когда с неба падали бомбы. И засылать было с ней не так страшно…

Яхты возвращались. Они бросали якоря в укрытом месте, где мол сворачивал под прямым углом, образуя букву П. Вернулась и та, которая ушла позже всех. Команда притихла. И «принципиального» капитана не слышно. Теперь ребята пойдут домой. Их давно ждут…

Тихо покачивались в своем углу бескрылые яхты на почерневшей, жирной воде. Без парусов, голые и унылые, они едва выделялись на темном небе…

С утра Оля ничего не ела… Если б мама была жива!.. Мигал маяк, грустно так мигал: «Я ничего не могу сделать, ничего не могу сделать»…

И почему-то вспомнилось Оле, какие у деда были воспаленные глаза, когда она болела. Совсем, видно, не спал… Это было в прошлом году зимой, а на подоконнике и около кровати у нее лежали апельсины яффские, и яблоки, и лимоны. Это моряки, приятели деда, приносили… Потом дед часто стал ходить в школу — боялся, как бы ей не застрять на второй год…

Сейчас она заберет с волнолома Катьку!.. Оля бросилась в воду и поплыла.

Возвращалась она, когда совсем стемнело. У Катьки только чуть-чуть намокло платье, потому что Оля держала ее одной рукой над водой.

Она снова уселась на прежнее место. Выглянул месяц. Он как-будто прибит к верхушке мачты. И звезды зажигаются всегда незаметно. Их теперь много, и в небе, и в море…

Оля услышала шаги, обернулась. По молу шел Семен.

Она радостно вскрикнула и позвала его.

— Ой, что ты натворила! Даже не знаю, на кого ты теперь похожа, — закричал в отчаянии Семен, присев около нее на корточки.

— Все в порядке, Сеня. О чем тут говорить!

— Оля, идем к Вите. Николай Степанович все поймет. Он никому не скажет, что ты у них. Бабка уедет — и ты вернешься к деду.

— Ты меня, Сеня, не уговаривай. Никуда я не пойду. Два-три дня поживу в порту. И довольно, нечего больше про это говорить. А ты иди, а то Витина мама беспокоиться будет.

— Не будет. Я Витю предупредил, — мрачно ответил Семен. — Одну я тебя не оставлю. Жизни ты, Оля, ни черта не знаешь, вот и надумала глупость такую.

— Ладно, — вызывающе проговорила Оля. — Решила, значит — все.

Она встала, отошла за бочку и там надела на себя Витины брюки поверх сарафана, а Катьку спрятала за пазуху. Волосы Оля засунула под кепку, которая все равно поминутно съезжала на лоб.

Однако, несмотря на эти мелочи, Оля себе очень понравилась и считала, что выглядит ничуть не хуже Вити или Семена.

Когда она вышла из-за бочки и предстала перед Семеном, он некоторое время только глазами хлопал, а потом захохотал.

— Ой, ой! Ну и бродяжка!

— Ничего нет смешного, — обиженно сказала Оля.

Если бы она была в сарафане, то никогда не позволила бы безнаказанно смеяться, но в чужом костюме она вдруг почувствовала себя неловко.

— Не сердись, — все еще смеясь, сказал Семен. — Идем, я тебе постель приготовлю.

Он отошел к катеру. Это была старая, дырявая посудина, с проломанным бортом.

«Постель» состояла из двух досок, которые приволок Семен. Конечно, на досках лучше спать, чем на сырой земле под катером.

— Ты не бойся, — сказал он. — Я лягу здесь, рядом. Ничего не бойся: я никуда не отойду.

Оле казалось, что едва она растянется на досках, то сейчас же уснет, как засыпала дома. Но сон не шел. Лежать было твердо, хотя раньше она никогда не замечала — твердо ли, мягко ли… Думалось о деде, о том, что все равно надо с ним разлучаться. Иначе нельзя…

В днище катера были дыры побольше и поменьше, сквозь них виднелись лоскутки неба…

— Оля, — позвал Семен. — Оля, ты спишь?

— Почти, — ответила она.

Помолчав немного, Семен опять заговорил:

— Оля, ты не думай, ведь это с каждым бывает, каждому человеку иногда бывает плохо. Вот я встретил тебя, Витю, Николая Степановича, и все стало иначе… Если бы не вы все, разве я смог бы попасть в школу юнг!

— Конечно, смог бы. Ты ведь для этого сюда приехал.

— Про школу юнг я ничего не знал, а я просто хотел попасть в моряки. И ты занимаешься со мной, помогаешь…

— Помогаешь… подумаешь, таблицу умножения заставила выучить…

— Разве только таблица или там грамматика… Я про другое говорю. Как будто я замерзший был и вот отогрелся около вас… У меня мама ласковая была и ты… Оля, такая…

— Неправда это, я даже слов таких ласковых не знаю. Мне их никто не говорил…

— Я не про слова. Пусть ты похожа на мальчишку, а все равно… душевная.

— И Витька хороший, и очень умный.

— Будешь умным, когда батю такого имеешь… Как ты думаешь, дед уже отдал мое заявление начальнику?

— Думаю, обязательно отдал… Слушай, Семен, если я куда-нибудь уеду, ты занимайся с Витей.

— Не надо никуда ехать, что ты опять надумала?! Давай лучше скажем деду.

— Спать!

— Ну, ладно. Жаль, что я с Мишкой не простился! Едет он со своей страшной бабкой в вагоне. Грустно ему…

— Мишка и так догадался, почему мы с ним не простились. Ну, спи…

— А дед у тебя правильный…

— Сама знаю, спи… Покойной ночи.

На этот раз он надолго умолк. Когда Оля уже засыпала, он вздохнул и сказал:

— Мне мама тоже говорила: покойной ночи… это было давно-давно…

Глава восемнадцатая

Что-то холодное коснулось лица Славы, и он открыл глаза. Над ним склонился Алексей Петрович. Почему он рядом? И вдруг сразу все вспомнилось. Слава вскочил. Резкая боль свела руку, отдалась в голове.

— Ушел! Ушел, предатель! — Слава хотел ринуться в гору. Но капитан удержал его за плечо.

— Подожди! Поймали Савельева. Вон ведут. Взгляни! — Алексей Петрович указал в сторону дороги.

Только теперь Слава заметил там двух мужчин в гражданской одежде. Савельев понуро шел между ними.

— Так… значит, не ушел, — удовлетворенно произнес Слава. Он оглянулся на курень. Оттуда в сопровождении милиционера выходил Васька с вещевым мешком за плечами.

— Ну что, убедился? Теперь сядь, вытри кровь, — Алексей Петрович протянул платок.

— Я на ходу вытру. Посмотрю, как его усадят в машину. Хочу увидеть, что он никуда не убежал. — И Слава торопливо пошел в гору.

Алексей Петрович последовал за ним.

— Да никуда он теперь не денется. Успокойся… И как ты, Слава, в такой рубахе людям покажешься? Одни клочья висят, — сказал капитан. Не замедляя шага, он расстегнул и снял китель, а затем и легкую шелковую рубашку.

— На тебе рубашку. Бери! — скомандовал Алексей Петрович и надел китель прямо на голое тело. — А трапье это брось!

Слава повиновался. Он шел все быстрее, не замечая крутого подъема.

Алексей Петрович не останавливал его, пусть убедится, что преступник уже никуда не уйдёт.

— Как вы все узнали? Как здесь очутились? — спросил Слава.

— Оля передала, что ты напал на след. Я сейчас же отправился в управление госбезопасности, — ответил Алексей Петрович. — Оказывается, там уже все знали о замыслах Савельева и один ждал его около машины, а эти трое — в скалах. Они-то издали и видели, как ты пошел за Савельевым. За тебя они не очень опасались — Савельев ведь безоружен.

— Откуда они знали?

— Рыбак, у которого жил этот негодяй, заранее тщательно осмотрел его вещи. Да, да, не удивляйся. Этот рыбак еще раньше, до нас, сообщил о нем. И действительно, чего, спрашивается, человек выбирает для жилья такое неудобное место? Да еще и платить согласился втридорога. Это рыбаку сразу показалось подозрительным. Он и прописываться не хотел: зачем, мол, эти пустые формальности?…

— Значит, не я один, — как бы про себя заметил Слава, не спуская глаз с группы людей впереди. Они уже поднялись наверх и скрылись из виду.

— Я все-таки побегу! — Слава свернул с дороги и стал взбираться напрямик по крутизне. Алексей Петрович последовал за ним. Они вышли на шоссе как раз в ту минуту, когда Савельева усаживали в машину.

— Смерть тебе, предатель! — крикнул Слава.

Савельев, по-бычьи скособочив шею, взглянул на него и сейчас же отвернулся. Дверца за ним захлопнулась, и машина тронулась. Стоявший рядом «виллис», видимо, предназначался для Васьки, который все еще поднимался в гору, сопровождаемый милиционером.

— Ну-ка, орел, заглянем в аптеку. Уж больно ты хорош! С таким по городу страшно идти, — проговорил Алексей Петрович.

Когда Славе забинтовали голову, капитан взял такси и они поехали в порт.

Несколько матросов подошли к трапу. Они, очевидно, уже кое-что знали о Славе, потому что поглядывали на него со скрытым любопытством и явной доброжелательностью.

— Вот, привез орла, — сказал Алексей Петрович боцману. — Возьмите его, Захар Павлович, с завтрашнего дня под свою команду. Сегодня он еще мой гость.

Слава опасливо взглянул на боцмана. Он ожидал, что Захар Павлович вспомнит о их знакомстве. Вспомнит, как не очень вежливо выпроводил его с судна. Но боцман сделал вид, что видит Славу впервые, и, озабоченно потерев затылок, проговорил:

— Его можно с Костюченко в одну каюту поместить. Каюта светлая и самая теплая.

— Добро! Значит, с завтрашнего утра ставь новенького на вахту. Ну, Слава, а теперь пойдем ко мне.

Каюта капитана была совсем маленькой. Широкая темная портьера делила ее на две части. В первой половине стоял, круглый стол, у стены узкий кожаный диван. Под иллюминатором письменный стол и полка с книгами.

Во второй половине вещей тоже было мало. Только самое необходимое — кровать, ночной столик и шкаф.

— Выкупаешься, поешь и спать, — сказал Алексей Петрович. — Все проблемы решим завтра.

Капитан проводил Славу в ванную комнату, открыл горячую воду.

— А этот вентиль не трогай. Тут пар. Вот тебе полотенце. Тут у меня есть лишняя зубная щетка. Новая, даже не распечатана. А мыло это тоже возьмешь потом в свою каюту. И вот эти две рубашки… Да ты не смотри. Они все равно на меня малы. Лежали без толку.

— Новые же они совсем, не надо.

— Новые, но ничего не поделаешь — малы. Бери, бери. Вот китель и брюки. Тоже пригодятся. Мне некому оставлять, наследников пока не предвидится, — улыбнулся капитан. — А это твой чемоданчик. Надо, чтоб ты у нас по всем правилам матросом был. Что это за моряк без хозяйства? А так будешь по всем статьям подходящий мореход.

Алексей Петрович точно сына или младшего брата обряжал в рейс. Никогда бы Слава не поверил, что этот суровый, даже чуточку грубоватый человек может быть таким внимательным. И совсем не за вещи, наложенные ему в чемодан, сказал он тихо, дрогнувшим голосом:

— Спасибо.

И капитан понял, почему он сказал это «спасибо». Он на миг застыл с кителем в руке, глядя в иллюминатор. Что вспомнил капитан? Вероятно, тот день, когда его, голодного, оборванного мальчишку, привел в свой курень барба Спира. Вспомнил ту теплоту, с которой к нему отнесся старый моряк…

— За все вам спасибо! — повторил Слава.

— Оставь! Я ж для себя стараюсь. Через год-два я буду иметь отличного рулевого. Верно?

— Верно, Алексей Петрович.

— Вот видишь. А когда хороший рулевой на вахте, капитану не заказано лишние полчасика поспать. Ну, а теперь полезай в ванну. Вода хорошая.

Только растянувшись на койке, Слава почувствовал, как он устал, обессилел. Он хотел положить пониже подушку, да так и не успел, потому что уснул глубоким, спокойным сном.

Он не проснулся даже тогда, когда пришел Иван Тимофеевич. Старик разыскивал Олю и на всякий случай пришел на «Труженик моря» узнать, не на судне ли она.

— Из дому ушла еще вчера, — взволнованно говорил он, — Не хочет уезжать с бабушкой в Москву. Вот убежала. Я думал — она у Спиры. Звонили к нему из лоцманской. И там ее нет.

— Да она, вероятно, у Николая Степановича. Я схожу к нему, — предложил Алексей Петрович.

— Нет, нет, я сам пойду… Как она могла никому ничего не сказать?…

— Зачем же вы, Иван Тимофеевич, ее насильно отправить хотели?

— Так ведь я хотел как лучше, — вздохнул старик. — Дома она и по-хозяйству, и на базар, и стирка… А в Москве ей помогли бы выучиться.

— И здесь выучится. И здесь помогут. Пусть девочка остается.

Иван Тимофеевич пожал капитану руку и отправился на второй участок, где работал Николай Степанович.

Тот сверху из кабины крана показал на часы — остается до конца рабочего дня двадцать минут, подождите. Кран заканчивал разгрузку «Адмирала Ушакова». Судно уже высоко поднялось над водой, так что видна была широкая лопасть гребного винта.

Заглянув в окно диспетчерской, Иван Тимофеевич увидел Витю. Он склонился над столом и вместе с Киреевым рассматривал какую-то схему. Поглощенные этим занятием, они даже не услышали, когда Иван Тимофеевич их окликнул.

— А я думаю, что это и есть вводный канал, — говорил Витя. Киреев с сомнением покачал головой.

— Витя! — снова позвал Иван Тимофеевич. Тот поднял голову и ничего не видящим взглядом окинул старика.

— Это канал! — сказал он, глядя через окно на Ивана Тимофеевича и все-такн не замечая его.

— Иди же сюда! — крикнул Иван Тимофеевич.

Витя нахмурился, как человек, которого оторвали от сложного, интересного дела, и поздоровался.

— Вы за Олю не беспокойтесь, — сказал он, узнав, зачем его звали. — Но я не могу выдать Олю.

Иван Тимофеевич сказал, что ему непременно надо увидеть внучку.

Витя остался непреклонным: Оля правильно поступила. Вероника Александровна очень нехорошая. Бабушка называется, только ругается и кричит! У него тоже есть бабушка в деревне. Так то же совсем другая бабушка. Она ни на что не сердится. Приедет, так непременно варенье привезет, и пироги, и всякие вкусные вещи…

— А у этой вашей Вероники Александровны три чемодана платьев, а Оле она привезла хоть одно? Разве не видит, в чем Оля ходит?!

Смена закончилась. Николай Степанович подошел к старику и, прервав сына, который продолжал твердить, что ни за что не выдаст, где Оля, удивленно спросил:

— Разве ее нет дома? Что случилось?

И когда ему рассказали о том, что произошло, Николай Степанович сказал сыну:

— Никто не требует, чтобы ты выдавал место, куда спряталась Оля. Но ты пойди и от моего имени передай: через два часа она должна быть дома. Понял? Никуда она не поедет Слово даю. Идем, Иван Тимофеевич.

Витя вздохнул, с сожалением взглянул через окно на схему, над которой все еще сидел Киреев, и крикнул ему, что сейчас вернется.

По дороге Иван Тимофеевич все сокрушался — зачем он согласился отдать Олю. Вот и Алексей Петрович считает, что не нужно было этого делать.

— И я так считаю. Да и каждый вам это подтвердит. Жаль, что раньше с вами об этом не поговорил, — сказал Николай Степанович. — Вероника Александровна пусть едет. Сегодня же пусть едет. Зачем из-за нее девочку терзать?

— Неудобно мне, Николай Степанович. Ведь как-никак она гостья и… права имеет на Олю, — неуверенно возразил старик.

— Вы не сможете ей сказать, так я смогу! А прав у нее никаких!

Когда они вошли, Миша; уныло сидевший в углу, поднял голову и радостно улыбнулся. Вероника Александровна гладила платье. Она поздоровалась сдержанно.

— Пойди, Миша, побегай, — решительно произнес Николай Степанович.

Миша взглянул на бабушку, и та ответила ему легким кивком. Миша сорвался с места и выскочил за дверь.

— Вы разыскали эту несносную девчонку? — холодно спросила Вероника Александровна, обращаясь к Ивану Тимофеевичу.

— Она сюда вернется только тогда, когда вы уедете, — вместо него ответил Николай Степанович. — Хорошо бы, если б Оля уже сегодня ночевала дома, а не скиталась бог знает где.

В поведении и в лице Николая Степановича теперь не было и тени того добродушия, которое при первой встрече даже на Веронику Александровну произвело впечатление.

— Наши семейные дела мы в состоянии решить без помощи посторонних, — процедила, почти не разжимая губ, Вероника Александровна и аккуратно развесила платье на стуле.

— И все-таки вам лучше всего сложить это платье. Я помогу вам достать чемоданы. — Николай Степанович вытащил чемодан, который торчал из-под кровати.

— Да как вы смеете! — возмущенно проговорила Вероника Александровна. — Иван Тимофеевич, как вы допускаете, чтоб в вашем доме чужие люди так много себе позволяли?

— Мы тут не чужие, — негромко произнес старик и достал трубку, но не стал ее раскуривать в присутствии гостьи.

— Чужие люди из-под бомб вывезли Олю. Чужие люди, как могли, помогали девочке, когда она сиротой осталась на руках старика. Чужие люди помогут ей стать хорошим, полезным человеком, — сказал Николай Степанович. — А бабушка даже не поинтересовалась, где и как во время войны жила ее внучка. Бабушка даже ситцевой рубашонки не привезла внучке. Впрочем, в Москве-то вы, вероятно, ей даже шелковое платье сшили бы. Пусть люди видят, какая она заботливая, Олина бабушка!

— Да кто вам дал право так говорить?! — Вероника Александровна едва не задохнулась от. негодования.

— Всегда так говорю, если вижу несправедливость. И буду говорить. Они к вам, и старик, и девочка, всей душой… а вы и не заметили этого. Ничего вы не увидели тут. Не в нашу эпоху бы вам жить… Ну, а Олю мы в ту, вашу эпоху, не пустим, и край!

— Нет, я отсюда уеду! Сейчас! Немедленно!

— Вот и хорошо, — уже спокойно произнес Николай Степанович. Он вышел в сени и вернулся с мылом, щетками, полотенцем Вероники Александровны и все это положил на стол.

— Пойдем, Иван Тимофеевич, позвоним, чтобы машину дали. — Николай Степанович лукаво подмигнул старику.

На причальной пушке, неподалеку от сторожки сидел Миша и камнем выравнивал ржавый гвоздь. Увидев Ивана Тимофеевича, он подбежал к нему.

— Идите, идите, Николай Степанович, а я тут с мальцом попрощаюсь. — И старик вместе с Мишей уселся на скамейку возле бочки с водой.

Сюда обычно приходили грузчики покурить, но теперь здесь не было никого.

— Иван Тимофеевич, а ведь Оля нашлась. Она в порту. Сеня сказал-она ехать не хочет… — Миша осекся. — Ой, что я наделал!.. Я ж обещал молчать…

— Оля здесь остается.

— Вы правильно решили… И мне жалко уезжать от Оли и от вас, дедушка. — Миша потер глаз, точно в него попала соринка, потом потер другой.

— Увидитесь вы еще с Олей. Подрастете и увидитесь.

— Иван Тимофеевич, я хотел вас спросить… Ну, если я кончу школу и приеду сюда, вы… пустите меня к себе?

— Приезжай, Миша, место всегда найдется.

— Я через три с половиной года уже паспорт получу, а через четыре-школу копчу. Я уеду тогда… к вам уеду. Буду учиться тут и работать. Хорошо?

— Хорошо, Миша. Ну, что ж, прощай, мальчик. Вы ведь сейчас уезжаете.

— Уже?… Ну, ладно, все равно меня ведь никуда теперь не пускают, и Оля не придет, пока мы не уедем…

Миша неуверенно потянулся к старику, и тот, заметив это движение, прижал мальчика к себе.

— Мне так хорошо было у вас…

Старик погладил белый хохолок над Мишиным лбом и, приподняв его голову, посмотрел в глаза долгим серьезным взглядом.

— Ты еще много хорошего увидишь, — проговорил он. — Встретишь много людей и хороших, и интересных, и умных. Только сам никогда не криви душой…

Глава девятнадцатая

Семен, выпятив от усердия нижнюю губу, решал задачу. Он писал карандашом в потрепанной тетради, которую всегда носил за пазухой.

Оля, прислонившись спиной к горячей обшивке старого катера, внимательно наблюдала за своим учеником. Он ей сообщил, что слышал, как Иваи Тимофеевич звонил из лоцвахты барбе Спире в Дофиновку. А почему Семен очутился возле окон помещения, где дежурят лоцманы? Впрочем, Оля догадывалась, чем там занимался Семен, но заговорила об этом только тогда, когда он окончательно разделался с задачей.

— Так… вообще, — в ответ промямлил Семен и опять склонился над тетрадью.

— Отвечай-ка, что ты там делал? — не отставала от него Оля.

— Ну, просто так… Вот привязалась!

— Хочешь, я тебе скажу, — что ты там делал?! Собирал окурки, которые оттуда выбрасывают в ящик с песком. Он стоит под окнами лоцвахты, этот ящик.

Семен молчал. Удивительно. Как она угадала?! Но что поделаешь, если иногда хочется покурить. Папирос ведь никак не раздобудешь.

— Вот когда ты с нами, так папиросы не нужны, а как один бегаешь, так непременно окурки подбирать надо, — укоряла его Оля. — Даже противно, что от таких дурацких привычек отвыкнуть не можешь.

— Я от всего уже отвык, — угрюмо ответил Семен.

— Воображаю, какой из тебя моряк выйдет, если в тебе ни капли выдержки нет. И воли тоже. Ни на копейку нет силы воли!

— Это ты брось! Есть у меня сила воли, не беспокойся!

— Докажи!

— И докажу!

— Докажи, докажи! Вот брось возиться с окурками!

— Сможешь убедиться, — сказал Семен, пряча за пазуху тетрадь.

Некоторое время они молчали. Потом Оля снова заговорила, но уже совсем другим тоном.

— Ну, пойди, Сеня, в самый последний раз туда… домой… в общем к деду. Узнай, уезжает ли Вероника Александровна? Она ведь вчера не уехала…

Но Семен медлил. Ему не хотелось показываться на глаза ни Веронике Александровне, ни деду. Если старик спросит, где Оля, как ему соврешь?

— Иди же, Сеня.

— Хорошо, попробую еще раз… Я, может, тебе поесть раздобуду у Вити.

— Не хочу я есть!

— Не ври, — заметил Семен и ушел.

Оля прилегла в тени катера. На суше суда имеют такой же жалкий вид, как выброшенные на берег рыбы. А этот катер к тому же стар. Водолазы вытащили его, и сейчас он стоит ржавый, с серыми полосами на боках, весь заросший ракушками.

Интересно, где побывал этот катер? Может, на нем ходили десантники на Мысхако. Может быть, он участвовал в Севастопольской обороне. На нем так много старых заплат, они от осколков, эти заплаты.

А может, это пограничник, который охотился за нарушителями и контрабандистами? За такими, как Хорек. Как они от него прятались у береговых скал в своих шлюпках!.. Вот заплатка от пули, маленькая такая. Кто-то целился в капитана. Когда? Как это было?… И вот люди безразлично смотрят на него, а кто-нибудь еще скажет: «старая галоша»… И если б он мог слышать, как бы ему было обидно. А если бы он мог говорить, что бы он рассказал, этот старый воин?…

Оля перевернулась на живот. Подперев щеки кулаками и глядя в воду, она представила себе, каким веселым и красивым сошел первый раз в воду маленький кораблик. Потом было его первое сражение с вражеским судном. Скорей всего это была фелюга с черными пиратскими парусами… Картина сражения возникала не совсем ясно, потому что в это время стая фиринок, которая неторопливо плыла в зелено-прозрачной воде, вдруг заметалась, заюлила. Сбоку мелькнуло розоватое крыло. Ах, это ты, жадная ставридка, распугала всех! Нет больше стаи, только две фиринки растерянно мечутся туда-сюда. Но вот и они пропали…

Зато со дна к солнцу, едва-едва шевеля плавниками, поднимается толстый, головастый бычок. Оля улыбнулась. Почему-то из всех рыб ей больше всего симпатичны бычки. Они похожи на головастиков, эти черномазые дуралеи. Бычок глубокомысленно замер. Можно подумать — он прислушивается. Что-то ему не понравилось, и он не торопясь опускает свою лобастую голову и медленно отправляется домой, в камни, на дно.

Вдруг зашептали, зашевелились две старые сваи. Они приподнялись, опустились и снова приподнялись — мелкие волны добежали до свай, играя их длинными мягкими волосами. Медуза в нарядной юбчонке кокетливо проплыла между ними, выискивая место поглубже и похолоднее. Море опять успокоилось. И снова показалась пугливая стайка, на этот раз — черноглазых толстеньких рачков.

Оля все смотрела в воду. Разве она смогла бы уехать отсюда? Оставить море, оставить деда. Но так больно делается, когда думаешь про все, что случилось…

Если бы Вероника Александровна уехала, деда разыскал бы ее, Олю, и сказал: идем домой! Но Вероника Александровна не уехала… Ждет ее. Упрямо ждет и не хочет ехать…

Вон «Адмирал Ушаков» заканчивает разгрузку, потом его трюмы снова наполнятся. Он пойдет принимать уголь, затем пресную воду… Это займет несколько часов.

Вот комсомольцы порта досрочно разгрузили «Михаил Кутузов». Об этом их просили моряки судна: они почти на целый день пришли раньше в порт.

А ведь если воду подвести к причалу, где погрузка идет, было бы лучше. И причалы для кранов пошире бы сделать, а то ручищи у них длиннющие…

И Оля вдруг поняла, что ни в какой рейс она не пойдет. Вернется к деду. Разве он может обойтись без нее?! И не потому, что она хозяйка в доме, варит, стирает. Дед, как все моряки, сам умеет и постирать, и сварить. Он не сможет без нее, потому что привык и любит. А хотел он, чтоб она уехала… Думал, наверное, что там ей лучше будет… Никогда раньше не говорил, что Оля ему мешает, а совсем наоборот. Оля один раз сказала: «Деда, ты бы, как другие, ушел на пенсию». Он улыбнулся в усы и ответил: «У нас в роду стариков не бывало. Мой отец до семидесяти четырех лет рыбачил, а мне каких-нибудь шестьдесят пять»…

И вот она убежала из дому. Только о себе подумала… А деда?… Он тревожится… Сегодня вечером она пойдет к нему на маяк. Нет, сейчас пойдет на маяк, и будет ждать там, и скажет: никуда я от тебя не поеду, и нигде мне без тебя не будет хорошо… А если нужно учить эти противные языки, так я пойду в портклуб. Там, в портклубе, даже курсы такие есть… И еще она скажет, что ведь деда для нее и отец, и мама, и вообще он самый лучший, самый добрый дед.

Оля вскочила, сняла с себя Витины брюки и рубаху, поправила сарафан. А волосы? Ну, ничего, она их смочит водой и пригладит. Опи отрастут…

Сначала медленно, потом все быстрее пошла Оля по молу. Солнце уже клонилось к городским крышам…

Вдруг она увидела Семена и Витю. Они бежали ей навстречу. Витя размахивал руками. Очевидно, делал ей какие-то знаки, но она ничего не поняла.

— Батя сказал, чтобы ты шла домой! Никуда ты не поедешь! — закричал он еще издали.

— Я так и знала! Деда не захочет меня отпустить, — тихо и радостно проговорила Оля.

— Батя, как услышал про все, так очень рассердился…

— Я сразу сказал, что Николай Степанович будет на нашей стороне, — перебил Витю Семен. — Он же настоящий, серьезный человек.

— Деда бы в последнюю минуту сам раздумал, — сказала Оля.

— Я слышал, как Николай Степанович машину вызывал. А Мишке я все про тебя рассказал, как ты просила, — сообщил Семен.

— Ой, тогда мы опоздаем, и Мишка уедет! — забеспокоилась Оля.

— Не опоздаем. Я все время бежал, чтобы успеть…

Они выбрали самую короткую дорогу, чтобы скорей добраться до Таможенной площади. Именно там должна была проехать машина.

— Где ты пропадал столько? — спросила Оля Семена.

Ему трудно было говорить после долгого бега, но он узнал такие новости, что молчать не мог. Еще до того, как он пошел к Мише, знакомый матрос с «Труженика моря» сказал ему: Славка поймал какого-то шпиона.

— Пришел побитый весь… Сейчас у капитана в каюте отсыпается. Славка уже зачислен на судно, — с трудом переводя дыхание, заключил Семен. — Вот, братцы-кролики… Славка уже моряк.

— Потом все толком расскажешь, — обернувшись крикнул Витя.

Они добежали до площади, но вахтер сказал, что машина, в которой сидела бы женщина с мальчиком, еще не проходила. Тогда ребята не торопясь вышли к перекрестку.

— Я стану за тумбу, — заявила Оля.

— Зачем? — удивился Витя.

— Правильно, — поддержал ее Семен. — Я тоже спрятался бы, по мне она чужая. Мне не обязательно с ней прощаться и лобызаться.

— Эх, если бы Мишку оставить здесь! Хороший он парень, — проговорил Витя.

— Где ты его оставишь? — поинтересовался Семен.

— У нас можно, — заметила Оля.

— У вас нельзя. Ты что ж, учиться бросишь?! Ведь за Мишкой уход нужен — подай, прими!.. Он ничего не умеет, — возразил Семен.

— Ну, можно, например, в школу юнг, — не сдавался Витя.

— Трудно ему будет в школе юнг. Воспитали его… нежно. Надо и об этом думать, а не просто так: туда, сюда. Пусть кончит десятилетку. Потом приедет. Так будет лучше, — решил Семен.

— Едут! Едут! Вон они! — закричал Витя.

Оля выглянула из-за тумбы. В машине начальника порта, рядом с шофером, сидела Вероника Александровна. На заднем сиденье, рядом с Иваном Тимофеевичем и Николаем Степановичем, — Миша.

Витя и Семен замахали руками. Миша выглянул из машины и что-то закричал. Увидев ребят, Вероника Александровна сказала шоферу какое-то слово. Оле даже показалось, что она расслышала «поезжайте», сказанное сквозь зубы. Потом Вероника Александровна повернулась к Мише, и голова его исчезла. Но на плечо шофера легла рука Николая Степановича. Машина остановилась. Та же рука открыла дверцу машины.

Миша со всех ног бросился к афишной тумбе.

— Олечка, и ты здесь?! Как хорошо, что вы пришли меня проводить. Уезжаю, — бормотал он, обняв Олю за шею. — Меня бабушка увозит!

Оля теперь уже не замечала, что щеки ее мокры от его поцелуев. Ей было жаль Мишку и пришлось сделать два судорожных глотка, прежде чем удалось сказать:

— После деда я тебя больше всех люблю… Я тебя буду ждать, Мишутка. Все время ждать буду.

— Я приеду к вам. Когда вырасту, приеду… Машина засигналила.

— Это Вероника Александровна надавила кнопку, — сказал Витя.

Миша вздохнул и повернулся к нему.

— До свидания. Может, тебе в Москве какие-нибудь клеммы надо купить? Я куплю и сам вышлю.

— Нет, нет, Миша, мне ничего не надо. Ты приезжай, — ответил Витя.

Семен крепко тряхнул Мишину руку.

— Все вытерпи! Никому не поддавайся. Через два года я кончу школу юнг, пойду плавать, и тогда приезжай, Мишка, ко мне… Все у нас будет пополам… и ты сможешь учиться. Ты мне как брат… Запомни!

— Да, Сеня, запомню!

— Там, где мой дом, там и твой, — добавил Семен. Снова раздался сигнал машины.

— Ну, и нетерпеливая у тебя бабка! — укоризненно сказал Витя. — Знаешь, Миша, ты все-таки в радиомагазине узнай, сколько стоит трансформатор…

Семен с силой дернул Витю за рукав и прошептал угрожающе:

— Замолчи…

— Я ж только так, чтоб он спросил, — обернувшись к Семену, оправдывался Витя. — Покупать не нужно. Я бы и сам не купил. Мне Малыш поможет мотать…

— Какой трансформатор? — спросил Миша.

— Ничего в магазине не надо спрашивать. Тут тоже все есть, — ответил Семен и зло посмотрел на Витю. — Если ему понадобится что-нибудь, он тебе напишет, — и тихо, чтобы слышал только Витя, Семен добавил: — Совести у тебя нет. С человеком прощаются, а он о трансформаторах…

Машина гудела уже не переставая.

Оля взяла Мишину руку:

— Пиши мне! Часто пиши. Прощай, Мишутка, братик мой!

Миша, оглядываясь на ребят, медленно пошел к машине.

— Помни, что я сказал! — крикнул Семен.

— Забеги в радиомагазин и напиши, какие есть радиолампы, — не очень громко произнес Витя.

Оля, прислонившись к тумбе, молча смотрела вслед Мише. Она не замечала слезинки, которая ползла по ее смуглой щеке.

Глава двадцатая

Вернувшись домой, Оля принялась за уборку. Она добела выскоблила пол, расставила все на свои места, постирала деду тельняшку и занялась ужином. Как у всякой хорошей хозяйки, у нее в сундучке было припрятано и немного муки, и масла, и сахара. Сделав тесто, она стала жарить оладьи.

Катьку Оля посадила у себя на кровати. Играть с ней она больше не будет, но пусть кукла живет в сторожке. Совсем недавно она стеснялась показать ее… Как мало прошло времени и как все изменилось вокруг. Нет, не вокруг, а в ней самой… Несколько дней назад она убежала из дому, собиралась в рейс, была полна горькой обиды на деда.

Теперь она никуда не убежала бы, но и не поехала бы тоже никуда. Эти два дня возле старого катера, были совсем особыми. Никогда раньше она столько не думала о себе, о своей жизни, о людях, которые ее окружают… И вот она поняла очень многое, чего раньше не замечала… поняла, как тяжело было деду с той самой минуты, когда он узнал о приезде Вероники Александровны. Онто знал, зачем она едет… А ведь она, Оля, была все время около него и ничего не замечала. Глупая потому что… Нет, просто невнимательная, черствая… Жаль было и Славу, и Мишку, и Семена, а о деде своем совсем не думала. Больше никогда, никогда так не случится!..

У Миши есть и мама, и папа, и бабушка, а разве ему так хорошо и радостно дома, как ей?… Никогда раньше ей и в голову не приходило, как много сделал для нее дед. И только теперь…

Иван Тимофеевич неторопливо вошел в комнату. Остановился. Оля быстро повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Она знала, что виновата перед дедом, и готова была выслушать все. Но Иван Тимофеевич молча сел к столу и достал трубку.

— Деда, что ж ты меня не ругаешь? — спросила Оля.

— А когда я тебя ругал? — негромко проговорил Иван Тимофеевич.

— Но ведь я… — Оля замолчала.

Иван Тимофеевич взял ее за руку и посадил рядом с собой.

— Не будем больше об этом, Олек. Ты сама обо всем подумай. Ты взрослая девушка. Вероника Александровна во многом права… Подумай.

— Хорошо, деда. Только я уже думала. Нехорошая я была, недобрая… Но ты увидишь, я буду много, много учиться, и работать буду… И когда я вырасту, все скажут — это деда сделал ее такой.

Иван Тимофеевич отвернулся к окну за табаком, хотя его алюминиевая коробочка была полна и лежала перед ним на столе.

— Больше никогда тебе не будет за меня стыдно, — тихо закончила Оля.

— Мне не было стыдно за тебя, Олёк.

Иван Тимофеевич положил свою широкую ладонь на Олину руку. И она щекой прислонилась к его плечу.

— Я больше не буду целыми днями с мальчишками по порту бегать… Я тоже могу все так быстро выучивать, как Семен.

— Ну, вот и хорошо, девочка. А теперь и алей-ка мне чайку такого, как я люблю.

Оля побежала в сенцы, принесла чай и тарелку оладьев.

— Вот и оладьи такие, как ты любишь, — улыбаясь, сказала она.

— Уже успела приготовить? А где же ты муку и все остальное раздобыла?

— У хозяек об этом не спрашивают, деда. Ты перед дежурством хорошо поешь.

Эти два дня, пока Оли не было, Вероника Александровна ничего не готовила и ставила на стол только консервы, которые привезла с собой. Теперь в сторожке все было, как прежде.

Оля проводила деда на дежурство и, возвращаясь назад, решила зайти на «Труженик моря», ведь Алексей Петрович ее приглашал. И Славу надо проводить в первый рейс. Все моряки любят, когда их провожают.

Оля поднялась на судно, поговорила с вахтенным. Значит, правда: «Труженик моря» идет в Индию. Какой интересный рейс! Славка счастливец!

По крутому внутреннему трапу она спустилась в жилые помещения. Застекленная дверь в кают-компанию была открыта. Оля сразу же увидела портрет отца среди других портретов. Это была не обычная фотография. Его сняли, видно неожиданно. Волосы чуть-чуть взлохмачены ветром. Он заводит на кнехтах трос и смотрит на Олю живыми смеющимися глазами…

Каждая черточка его лица была знакома. И улыбка, и прищур глаз… Когда-нибудь он вернется и снова она увидит его улыбку… Когда-нибудь?… Нет, этого уже не случится. Зачем думать о том, чего не может быть. Не вернется он. Никогда не вернется…

Долго стояла она у портрета отца. Ударили склянки, а она все ие могла отойти…

Вдруг Оля услышала за спиной чье-то дыхание и обернулась. Позади нее стоял Слава. Брови его были сдвинуты, губы крепко сжаты.

Она взяла его за руку. Он тихо сказал:

— Даже фотографии нет…

Потом они вышли на палубу. Небо было высокое и черное. Небо, как море, оно даже ночью не бывает одинаковым.

— Пришла тебя проводить, — сказала Оля.

— Я не думал…

— И встречать буду.

— Ты даже не знаешь…

— Знаю…

Она смотрела на небо, где у самого горизонта мягким пламенем горела большая голубая звезда. Она всегда первая зажигается вечером на еще синем небе, словно огонь далекого маяка.

— Расскажешь, какой он — Южный Крест и расскажешь об океане… об Индии…

Оля положила локти на фальшборт.[21] Ветер то приподнимал тонкие пряди ее коротко остриженных волос, то прижимал к виску.

Слава стал смотреть вниз в воду. Она была черная, беспокойная, как мир, захлеснутый злобой и чернотой преступления Савельева. И кажется — море всегда будет таким, мрачным, холодным… А ведь утром встанет солнце, прогонит тьму и вода будет золотой и зеленой, и такой прозрачной, что каждый камешек увидишь на дне.

— Мечтаешь?! Конечно! Впереди Индия… — негромко сказала Оля.

— Я не о том… Все хочу тебе рассказать как было… Но… не умею…

— И не надо. Не надо.

Серые глаза Славы казались черными под широким размахом бровей, и лицо стало другим, как будто тоньше…

Тишину ночи нарушил мерный гул. Мелко задрожала под ногами палуба. О, Оля знала, что это такое, — включили двигатели.

— Ну, прощай, Слава, счастливого плавания!..

…Рассвет Оля и Иван Тимофеевич встретили в море.

— Попался, лобатый! — басил Иван Тимофеевич выхватывая из воды обалделого толстого «кнута».

Оля бросила его на дно шлюпки. Там уже бились несколько крупных бычков… А Славка увидит летающих рыб… Увидит коралловые атоллы, острова, на которые, может быть, не ступала нога человека. И черных альбатросов, и джунгли… Увидит, как играет красками океан…

И она тоже увидит океан. Может, для этого и не придется прятаться в трюме. Кто знает… Ведь то, что впереди, — оно, как море, — без конца и края и столько в нем неожиданного… Она еще увидит свой океан…

У борта «Чайки» едва-едва плескалась утренняя волна — не смолкает прибой… Никогда не смолкает прибой…

И ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ

Творчество Анастасии Антоновны Зорич тесно связано с морем.

И в этом нет ничего удивительного — она родилась и живет в Одессе.

С морем связаны первые детские воспоминания, первые мечты. Море завоевывает душу будущей писательницы.

У причала часто встречает она отца — капитана дальнего плавания. Затаив дыхание, слушает рассказы моряков. И кто знает, что виделось ей тогда — дикие заросли джунглей или голубые просторы океана, шумные пестреющие рекламы города или выжженные солнцем пустыни?

Скорее окончить школу и обязательно плавать. А пока — не джунгли, не лагуны, а рейсы в Батуми, Поти — в качестве пассажира.

Наконец, окончена семилетка. Но морской техникум оказался несбыточной мечтой. Судьба складывается иначе. Оставшись пятнадцати лет без отца, она идет работать слесарем в мастерские при школе юнг. Днем — работа, вечером — рабфак. А в свободные дни шлюпочные гонки Одесса-Николаев, Одесса-Очаков. Все-таки море!

Жизнь будущей писательницы полна перемен. Москва, Хабаровск, работа в армейской газете. Снова Москва. Журнал «Самолет» и первые очерки.

Это было время, когда страна жила революционной Испанией. Молодая журналистка пишет о героях-летчиках, прославившихся в боях с фашистами.

Но море по-прежнему тянет. И Анастасия Зорич возвращается в родной город. Газета «Моряк». Очерки, тематические статьи.

Вместе со веем народом встречает она радостное событие — воссоединение Молдавии. В качестве корреспондента едет в Молдавию, встречается с новыми людьми, работает над архивными документами. Все интересует газетчика. Часть материалов в виде очерков она публикует. Многое оседает в памяти. Копятся факты, впечатления.

Они ложатся в основу нескольких небольших рассказов, вошедших в сборник «Навстречу жизни». Но воина помешала выходу в свет этой первой книги А. Зорич.

Война застала писательницу в Москве. Воениздат. Участие в обороне столицы.

1943 год. Близится час освобождения родного города. И вот Анастасия Зорич снова на побережье Черного моря. Она пишет историю санитарного транспорта «Львов». Судьба моряков Черноморья ложится в основу повести «Ради жизни» (1953 г.).

А затем — повесть о мальчике-герое молдавского подполья. Замысел книги возник давно, когда, работая в Молдавии, А. Зорич натолкнулась на обрывок донесения о гибели пятнадцатилетнего подростка, который подавал сигналы из кочегарки во время забастовки. Писательница слова едет в Молдавию. Встречи и беседы с рабочими-сверстниками Илийки (так для себя назвала А. Зорич героя будущей книги), с подпольщиками, с партизанами. Повесть удостоена III премии на конкурсе издательства «Молодь».

В 1954 году книга опубликована. Ребятам полюбились смелый, находчивый Илийка, его верный товарищ Михай.

Порывистый, способный на увлекательные выдумки, Илийка постепенно становится способным и надежным помощником подпольщиков. Ему поручают важное задание, и Михай, хоть он и трусоват, не колеблясь, помогает другу.

Илийка полюбился ребятам еще и потому, что он умеет мечтать и бороться за то, чтобы мечта стала былью. Он одарен, он хочет быть художником, но понимает, что это невозможно до тех пор, пока на его родине существуют Ионеску и ему подобные.

Много интересных приключений переживает Илийка: пытается переплыть Днестр, чтобы попасть в страну, где нет ни богатых, ни бедных, под носом у полиции расклеивает листовки, прячет в своем подземелье комсомольца Петрю Кобыша. И мы вместе с героем радуемся его удачам и переживаем его горести.

Есть много общего между Илийкой н Олен — героиней другой повести А. Зорич — «Не смолкает прибой» (1958 г.). Как и Илийка, Оля не терпит несправедливости, лжи. Она верный и добрый товарищ.

Мать девочки умерла. Отец погиб на фронте. А время тяжелое — первый послевоенный год!

Все друзья Оли — ребята, которых осиротила война. Как к равной относятся к ней мальчишки: ведь она с любым из них может поспорить в силе и ловкости! Она бесстрашна, находчива и правдива!

Не о себе, а о своих близких, о товарищах думает Оля, пытаясь совершить решающий шаг в жизни.

Самоотверженность, честность, непримиримость — вот что привлекает в ней ребят. Рядом с ней хочется стать лучше, чище, смелее. Дружба Оли изменяет тепличного, избалованного Мишку и строптивого Семена.

Образно и убедительно показывает А. Зорич, как отрицательно сказываются на детях снисходительность, фальшь, ненужная сентиментальность, за которыми ребята всегда распознают неуважение и недоверие к себе.

Книга учит верности и честности в дружбе, стойкости и выносливости в борьбе. Она написана динамично, увлекательно и без ненужного морализаторства.

Детям посвящены многие рассказы Анастасии Зорич, вошедшие в сборник «Созвездие Ориона» (1963): «Жучиха», «Моя птица», «Пантюшка» — это задушевное, лирическое повествование о детских судьбах, переживаниях, сомнениях и радостях. Это лаконичный и эмоциональный рассказ о человечности, доброте и самоотверженности.

Другие книги Анастасии Антоновны Зорич рассчитаны на взрослого читателя. Это романы «Капитан дальнего плавания» (1957), «Вернись к своей весне» (1960), «Верю тебе, Фарид» (1965).

Писательница пробует свои силы и в драматургии. Ее имя известно по спектаклю «Поезда проходят мимо». Только что закончена драма «Его берег».

Много планов, много замыслов! И мы верим, что еще встретимся с незнакомыми героями, которые навсегда полюбятся и юным и взрослым читателям.

Светлана Григорьева.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Мош — дедушка.

2

Барба — вежливое обращение к человеку по-гречески.

3

Склянка — получасовой промежуток времени, обозначаемый на морских судах одиночным ударом в судовой колокол. Целый час обозначается двойным ударом.

4

Барк— морское парусное грузовое судно дальнего плавания.

5

Комингс — вертикальные стальные листы или деревянные планки высотой до 60 см над палубой, ограждающие отверстия в ней (люки, шахты).

6

Клотик — наделка на верхнем конце мачты в форме плоского кружка с выступающим закругленным краем. В клотик вделываются ролики для подъема флагов.

7

Галфвинд - полветра.

8

Форштевень — массивная часть судна, являющаяся продолжением киля и образующая носовую оконечность судна.

9

Калимера — по-гречески добрый день.

10

Адио — по-гречески прощай.

11

Агори — по-гречески мальчик.

12

Табанить — грести обратно, от себя, подвигаясь кормою вперед.

13

Банка — поперечная доска на шлюпке, служащая для сидения гребцов.

14

Филос — по-гречески друг.

15

Огон — обнос снасти.

16

Топовые oгни— сигнальные огни белого цвета, которые обязаны нести в плавании от захода до восхода солнца морские суда с механическими двигателями для указания направления своего движения. Топовые огни обычно помещаются на мачтах.

17

Планшир — брус, проходящий у шлюпок и яхт по верхнему краю борта, у палубных судов — по краю палубы, у борта.

18

Фут - равен 30,479 см.

19

Киль — балка, служащая основным продольным креплением и связью днища судна.

20

Венцерада - особой выделки непромокаемый плащ, который моряки надевают в непогоду.

21

Фальшборт — легкая обшивка борта судна выше верхней палубы.

Content

Зорич Анастасия Антоновна Илийка. Не смолкает прибой

Анастасия Антоновна Зорич Илийка. Не смолкает прибой

Илийка

Друзья готовятся к побегу

Илийка случайно подслушивает важный разговор

Илийка наживает врага

Днестр не так легко переплыть

Илийка выручает Петрю Кобыша из беды

Скрипку надо вернуть Кобышу

Илийка и Михай дают клятву

Друзья выполняют серьезное поручение

Илийка сбивает полицейского с толку

Мальчики попадают в цирк

Какие дела были у Илийки ночью

В подземелье появляется непрошеный гость

Что произошло в роще

Илийка снова дома

Хорошо отдыхать на берегу реки

Чего Мариора не успела сказать

Господин Думитриу заводит тонную игру

Илийка никогда не отступает

ЭПИЛОГ

Не смолкает прибой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

И ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ

Примечания