ИСКАТЕЛЬ 2001

№ 6

*

© ООО «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ», 2001

Содержание:

Рекс СТАУТ

ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ПАВИАНОВ

Повесть

Рудольф ВЧЕРАШНИЙ

**ЮВЕЛИРНОЕ ДЕЛО

Рассказ

**СЛУЧАЙ НА ОХОТЕ

Повесть

Василий ГОЛОВАЧЕВ

ВЫХОД ГЛУБИННИКА

Повесть

Гарольд МАЗУР

БУМЕРАНГ

Рассказ

Ростислав НЕСТЕРОВ

ПОЛЁТ

Рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Рекс СТАУТ

ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ПАВИАНОВ

В тот день у меня была большая запарка, и лишь избыток природного благоразумия не дал мне выйти на свежий воздух и немного отдышаться. Я лишь изредка спускался в кабинет, тщательно прикрывал за собой дверь в коридор и устраивался в кресле, взгромоздив ноги на стол. А потом закрывал глаза и делал дыхательные упражнения.

Я дал маху дважды — когда Билл Макнаб, заядлый цветовод и издатель «Газетг», предложил Ниро Вулфу как-нибудь пригласить в гости членов Манхэттенского клуба любителей цветов, чтобы они полюбовались его орхидеями; я должен был предвидеть, что мне сулит это мероприятие. Когда день был назначен и приглашения разосланы, мы с Вулфом условились, что Фриц и Сол будут встречать гостей в прихожей, а я, Теодор и сам Вулф — развлекать их в оранжерее. Кабы меня не подвел здравый смысл, я бы решительно воспротивился такому раскладу, но не сделал этого и в итоге полтора часа толкался в толпе гостей Вулфа, раскланиваясь и рассылая во все стороны псевдовосторженные улыбки.

Все было бы еще ничего, найдись среди гостей такие, созерцание которых радовало бы глаз. Спору нет, вступить в Манхэттенский клуб любителей цветов весьма непросто, но, похоже, критерии отбора там очень отличаются от моих. Мужчины, впрочем, были вполне заурядные, ничего особенного. Но женщины! Они льнули к цветам с какой-то изуверской нежностью, а все потому, что цветы не могли ответить им взаимностью.

Одна, правда, оказалась довольно миленькой, но всего одна. Мне пришла охота заглянуть в неотапливаемую часть оранжереи, тут-то я и увидел эту девицу в конце коридора. С расстояния в десять ярдов она казалась более-менее привлекательной, а когда я сумел, лавируя среди цветоводов, подобраться к ней, чтобы ответить на вопросы, если они у нее возникнут, то убедился, что глаза не обманули меня: девица метнула на меня быстрый косой взгляд, и я понял, что она без труда отличит мужчину от цветка. Она молча улыбалась и протискивалась сквозь толпу в обществе своих спутников — двух мужчин и дамы не первой молодости. Чуть погодя я предпринял еще одну безуспешную попытку приблизиться к девице, а потом, опасаясь, что улыбка намертво приклеится к моей физиономии, решился на самовольную отлучку, чтобы передохнуть. Я бочком подобрался к торцу отапливаемого отделения оранжереи и юркнул в дверь.

Насколько я помню, а память у меня неплохая, в старом особняке Ниро Вулфа на Западной тридцать пятой улице еще никогда не собиралось столько народу. Я забежал в свою спальню за сигаретами, потом спустился этажом ниже и заглянул в коридор, дабы убедиться, что спальня Вулфа на замке. Затем проверил, как Фриц Бреннер и Сол Пензер справляются с приемом и проводами гостей, и отправился в кабинет.

Прошло минут восемь или десять, я успел расслабиться и немного отдохнуть, когда вдруг открылась дверь, и девица вошла в кабинет. На этот раз она была одна. Пока она закрывала дверь, я успел вскочить и любезно проговорить:

— А я тут сижу и размышляю, удастся ли…

Увидев ее лицо, я осекся. На первый взгляд, лицо как лицо, но на нем читалась тревога. Сделав несколько шагов, девица упала в желтое кресло посреди комнаты.

— У вас найдется что-нибудь выпить? — спросила она.

— Конечно. — Я достал из бара бутылку виски.

Ее руки дрожали, но она не расплескала ни капли и осушила бокал в два приема.

— Еще? — спросил я.

Девица покачала головой. Ее блестящие карие глаза подернулись поволокой, и она вдруг устремила на меня долгий пытливый взгляд.

— Вы Арчи Гудвин, — сказала она.

Я кивнул.

— А вы, надо полагать, египетская царица.

— Я — повелительница павианов, — объявила девица. — Они-то и научили меня говорить. — Она поискала, куда бы поставить бокал, и я забрал его у гостьи. — Посмотрите, как у меня руки трясутся, — проговорила она.

С этими словами повелительница павианов вытянула руку, и я мягко пожал ее, взяв в ладони.

— У вас немного расстроенный вид, — заметил я.

— Мне необходимо увидеться с Ниро Вулфом, причем немедленно, пока я не передумала, — сказала она, не сводя с меня глаз. — Я влипла в препоганейшую историю, но могу выпутаться, если уговорю Ниро Вулфа мне помочь.

Я ответил, что едва ли она сумеет встретиться с Вулфом до окончания приема. Гостья огляделась и спросила:

— Сюда могут войти?

— Нет, не могут, — ответил я.

— Можно мне еще глоток?

Я ответил, что сначала ей нужно успокоиться, и девица не стала возражать, но поднялась и налила себе сама. Я нахмурился, сел и принялся наблюдать за ней. Должен признаться, девица производила несколько странное впечатление. Едва ли она состояла в клубе любителей цветов. Снова опустившись в кресло, она посмотрела на меня и задумчиво проговорила:

— А может, вам рассказать?

— Многие так и делают, — скромно ответил я. — Ладно, рассказывайте.

— Ну что ж… Меня могут обвинить в мошенничестве.

— Да? И чем вы занимаетесь? Передергиваете в канасту?

— Я не о шулерстве, — нервно кашлянув, сказала девица. — Напомните мне как-нибудь, чтобы я поведала вам историю своей жизни. О том, что мой муж погиб на войне и мне пришлось опуститься до мошеннических трюков. Ну что, распалила я ваше любопытство?

— Еще как распалили. Так чем же вы занимаетесь? Хищениями орхидей?

— Нет. Раньше я думала, что плохо быть бедной и нечестной, но однажды мне пришлось убедиться, что не все так просто. Жизнь сводит с разными людьми, иногда подпадаешь под их влияние. Два года назад я и трое моих партнеров вытянули сто тысяч долларов у одной зажиточной особы. Могу рассказать, как мы это сделали, даже назвать имена. Едва ли облапошенной даме придет в голову откровенничать.

Я кивнул.

— Жертвам шантажа это не свойственно.

— Я не вымогательница!

— Прошу прощения. Мистер Вулф не устает повторять, что я то и дело опережаю события.

Девица кипела от негодования и, похоже, не слушала меня.

— Вымогатель куда хуже мошенника. Но не в этом дело. Беда мошенника в том, что собратья по промыслу толкают его на гадкие поступки, даже если он не хочет их совершать. Когда-то у меня была подруга, близкая подруга, если только мошенник может иметь друзей. Но ее убили. Стоило мне рассказать все, что я знаю, и убийцу поймали бы, но я тряслась от страха и молчала. В итоге он и поныне на воле. Но ведь погибла моя подруга! Похоже, я опустилась на самое дно.

— Возможно, — ответил я. — Ведь я вас почти не знаю и не могу сказать, что с вами будет после двух бокалов виски. Может быть, вы развлекаетесь, водя за нос частных сыщиков.

Девица пропустила мои слова мимо ушей.

— Я давно поняла, что совершила ошибку, — продолжала она, словно читая театральный монолог. — И около года назад решила начать новую жизнь…

— Понимаю, — кивнув, вставил я.

— Но в декабре мы провернули одно хорошее дельце, и я уехала развлекаться во Флориду. А по дороге познакомилась с одним типом. У него была зацеплена клиентка, и сейчас я ею занимаюсь. Мы вернулись сюда только неделю назад. Этот человек… — Она умолкла.

— Да? — поторопил я ее. Девица выглядела совершенно подавленной. И дело было не только в тревоге, которую она испытывала.

— Я вам говорю безо всяких преувеличений, он мне противен, — продолжала она. — Впрочем, это касается только меня. Сейчас я попытаюсь объяснить, как попала сюда и почему сожалею об этом!

У меня не было оснований сомневаться в ее искренности, даже если она репетировала эту сцену перед зеркалом, добиваясь полной достоверности.

Девица уставилась в пространство.

— Если бы я не пришла! Если бы не встретила его! — Она взволнованно подалась ко мне. — У меня есть один недостаток: я соображаю либо слишком быстро, либо слишком туго. Как только я поняла, что увидела знакомого, мне надо было отвернуться, но я этого не сделала, и он все прочел в моих глазах. Я была потрясена и глядела на него, думая, что не узнала бы этого человека, будь он без шляпы. И тут вдруг он взглянул на меня и понял, что случилось. Ну, да было уже поздно. Я прекрасно владею собой и сохраняю невозмутимое выражение лица при любых обстоятельствах, но сегодня это оказалось мне не под силу… Моя неловкость была заметна. Миссис Орвин даже спросила, что со мной. Только после этого я постаралась взять себя в руки, а когда увидела Ниро Вулфа, решила поговорить с ним. Разумеется, при всем честном народе этого сделать нельзя, но потом вы вышли, и я, отделавшись от своих спутников, поспешила за вами.

Девица попыталась улыбнуться мне, но сумела состроить только какую-то жалкую гримасу.

— Мне стало немного легче, — с надеждой в голосе произнесла она.

— У нас хорошее виски, — сказал я. — Вы так и не сообщите мне, кого именно узнали?

— Нет. Я расскажу это только Ниро Вулфу.

— И тем не менее, вы решили довериться мне. Ладно, поступайте, как считаете нужным. Но чего вы рассчитываете добиться, рассказав обо всем Вулфу или кому-либо другому?

— Я смогу обезопасить себя, и этот человек не навредит мне.

— Почему?

— Испугается. Ниро Вулф предупредит его, что я все рассказала, и если со мной что-то случится, он будет знать, кто это сделал. То есть, Ниро Вулф будет знать, и вы тоже.

— Мы будем полезны вам, только если узнаем имя и адрес этого таинственного человека, — сказал я, пытливо разглядывая девицу. — Надо полагать, парень и впрямь еще тот, раз сумел так застращать вас. Кстати, если уж мы заговорили об именах, как вас зовут?

Она издала какой-то странный звук, отдаленно похожий на смех.

— Марджори вам нравится?

— Ничего. Но какое имя вы носите сейчас?

Девица заколебалась.

— Да полно вам! — воскликнул я. — Вы же не в безвоздушном пространстве, а я, как-никак, сыщик. Мы записали имена всех гостей.

— Синтия Браун, — сказала она.

— Вы пришли вместе с миссис Орвин? Она и есть ваше «клиентка», которую вы зацепили во Флориде?

— Да, но с этим покончено, — девица взмахнула рукой. — Я вышла из игры.

— Понятно. И все же — кто тот человек, которого вы узнали?

Синтия покосилась на дверь, обвела взглядом кабинет и спросила:

— Нас могут услышать?

— Нет. Вторая дверь ведет в переднюю, где мы временно устроили гардероб, а стены кабинета звуконепроницаемые.

— Все должно получиться так, как я задумала, — сказала она, понизив голос. — Но я была не до конца откровенна с вами.

— От мошенницы я иного и не ожидал. Попытайтесь еще раз.

— Я хочу сказать… — Она закусила губу. — Дело не в страхе за свою шкуру. Разумеется, я боюсь, но Ниро Вулф нужен мне не только для того, чтобы обеспечить мою безопасность. Мне надо поговорить с ним о том убийстве… Но он не должен упоминать моего имени… Я совсем не хочу объясняться с полицией, особенно сейчас. Если Вулф не сможет выполнить это условие… Или вы полагаете, что сможет?

Я почувствовал, как вдоль позвоночника пробежала легкая дрожь. Такое со мной случается очень и очень редко. Стараясь не допустить, чтобы мой голос сорвался, я строго взглянул на девицу и сказал:

— Вулф возьмется за дело, только если вы заплатите ему. Вы располагаете какими-нибудь доказательствами?

— Я видела его.

— Видели сегодня?

— Нет, давно, в тот день, когда навестила подругу, о которой говорила вам, — Синтия сцепила руки. — Я как раз собиралась уходить. Дорис была в ванной. Я подошла ко входной двери, и тут кто-то вставил ключ в замок с наружной стороны. Дверь открылась, и вошел мужчина. Увидев меня, он застыл на месте. Это была моя первая встреча с «сахарным папочкой» Дорис. Она, понятное дело, не хотела нас знакомить. Поскольку у него был свой ключ, я, естественно, решила, что он задумал сделать ей сюрприз, и поспешно ушла, успев сообщить ему, что Дорис в ванной.

Синтия умолкла, ее руки чуть расслабились, потом снова плотно сжались. Она сказала:

— Учтите, если надо, я всегда смогу откреститься от своих слов. Выйдя от Дорис, я отправилась в бар, а потом позвонила ей спросить, не изменились ли ее планы из-за прихода «сахарного папочки» и будем ли мы обедать вместе. Трубку не сняли, и я вернулась к Дорис. Позвонила у двери, но никто не открыл. В доме нет ни лифтера, ни консьержа, и спросить было не у кого. А наутро горничная Дорис обнаружила ее тело. Газеты сообщили, что Дорис была убита накануне. Наверняка это сделал «сахарный папочка»! Но о нем ни слова не написали, никто не видел, как он выходил из дома. И я, подлая малодушная девка, даже не пикнула!

— И сегодня «сахарный папочка» вдруг появился тут, среди любителей орхидей?

— Вот именно.

— Вы уверены, что он вас раскусил? Догадался, что вы узнали его?

— Да. Он пристально смотрел на меня, и его глаза…

Зазвонил телефон. Я подошел к столу, снял трубку и сказал:

— Алло?

— Арчи! — раздался раздраженный голос Ниро Вулфа. — Куда ты, черт возьми, пропал? Немедленно возвращайся!

— Я приду чуть позже. Беседую с возможным клиентом.

— Тоже мне, нашел время! Приходи сейчас же!

Он бросил трубку. Я последовал его примеру и повернулся к возможной клиентке.

— Мистер Вулф зовет меня наверх. Вы можете подождать здесь? И что сказать миссис Орвин, если спросит о вас?

— Что я занемогла и уехала домой.

— Хорошо. Прием скоро кончится. В приглашении сказано: с половины третьего до пяти. Если захотите выпить, угощайтесь. Под каким именем записался сегодня ваш подозреваемый?

— Я не знаю…

— Как он выглядит?

Синтия пристально посмотрела на меня и покачала головой.

— Подождите. Сначала послушаем, что скажет ниро Вулф.

Наверное, она прочла что-то в моих глазах, или ей так показалось. Во всяком случае, девица подошла и взяла меня за руку.

— Вам я больше ничего сообщить не могу. Извините. Я знаю, что вы честный человек и вам можно доверять. Впервые за многие годы я разговариваю с мужчиной, не таясь. Мне… — Она заколебалась, подбирая слова. — Мне это весьма и весьма приятно.

— Взаимно. Зовите меня просто Арчи. Но вы должны дать мне словесный портрет.

По-видимому, эта мысль не показалась ей весьма и весьма приятной.

— Нет. Пусть сначала Ниро Вулф скажет, что готов взяться за дело.

В оранжерее почти никого не осталось. Когда я присоединился к горстке гостей вокруг Ниро Вулфа, он метнул на меня взгляд, полный холодного бешенства, и я был вынужден выдавить улыбку. Слава богу, было уже без четверти пять, и, если гости внимательно читали пригласительные открытки, скоро прием закончится.

Читали они не очень внимательно, но меня это уже не волновало: я был занят другими размышлениями. Теперь гости действительно интересовали меня, во всяком случае, один из них, если он еще здесь.

Первым делом надо было выполнить поручение Синтии. Подойдя к троице ее спутников, я вежливо спросил даму:

— Миссис Орвин?

— Да, это я.

Миссис Орвин была невелика ростом и весьма дородна, с круглым одутловатым лицом и узенькими глазками.

— Арчи Гудвин, — представился я. — Здешний служащий.

И умолк, не зная, что еще сказать. На мое счастье, в разговор встрял один из ее спутников.

— Моя сестра? — угрожающе спросил он.

Итак, речь идет о брате и сестре. На мой взгляд, братом он был неплохим. Постарше меня, но ненамного. Рослый, поджарый, с тяжелым подбородком и проницательными серыми глазами.

— Моя сестра? — повторил он.

— Наверное. Вы…

— Полковник Перси Браун.

Я снова повернулся к миссис Орвин.

— Мисс Браун просила передать вам, что ушла домой. Я угостил ее выпивкой, и это, похоже, помогло, но все-таки ей неможется, и она решила уйти. Велела извиниться за нее.

— Но она совершенно здорова! — вскричал полковник. Мои слова почему-то обидели его.

— Как она себя чувствует? — спросила миссис Орвин.

— Следовало налить ей втрое больше, — подал голос второй мужчина. — Или отдать всю бутылку.

Судя по его тону и выражению лица, он не считал нужным беседовать с прислугой, то есть со мной. Он был много моложе Брауна и очень похож на миссис Орвин. Вероятно, родственник.

Она тотчас подтвердила это, сказав:

— Прикуси язык, Юджин! А вам, полковник, пожалуй, стоило бы сходить и узнать, что с ней.

— Едва ли в этом есть нужда, — с преувеличенно мужественной улыбкой ответил полковник. — Уверяю вас, Мими.

— С ней все хорошо, — подтвердил я и пошел прочь, думая о том, что в языке уйма слов, значение которых требует уточнения. Назвать эту грузную матрону с узенькими глазками Мими было по меньшей мере оригинально.

Я бродил среди гостей и был живым воплощением любезности. Я полностью полагался на чутье, поскольку у меня не было специального счетчика, сигналящего при соприкосновении с убийцей. А ведь изобличение убийцы Дорис Хаттен было бы достойно отображения в моем блокноте!

Синтия Браун не называла фамилии убитой, но мне было достаточно имени. Когда произошло убийство, а было это месяцев пять назад, в начале октября, газеты, по своему обыкновению, подняли большой шум. Дорис Хаттен была задушена ее собственным белым шелковым шейным платком с узором в виде текста Декларации независимости. Место преступления — уютная квартира на пятом этаже дома на одной из западных семидесятых улиц. Платок, которым убийца стянул ей шею, был завязан узлом на затылке. В радиусе мили не нашлось ни одного подозреваемого, и сержант Перли Стеббинс из отдела по расследованию убийств признался мне, что его ведомство вряд ли когда-нибудь выяснит, кто оплачивал квартиру убитой.

Я настроился на самый подозрительный лад и продолжал бродить по оранжерее. Некоторые мои подозрения оказались чересчур нелепыми, что выяснилось в ходе беседы с пробудившим их человеком, когда я хорошенько пригляделся к нему. На это понадобилось много времени, но я не сомневался, что, если Синтия была со мной откровенна, скоро мы будем знать все подробности дела. Проклятый холодок в позвоночнике по-прежнему давал о себе знать.

Пробило пять, пошел шестой час, и толпа гостей поредела. В половине шестого оставшиеся, наконец, уразумели, что их время кончилось, и потянулись к лестнице. Я все еще был в оранжерее и вдруг заметил, что остался один, если не считать какого-то господина, поглощенного изучением горшка с довианами, который стоял на северном стеллаже. Господин меня не интересовал, я уже оценил его и вычеркнул из списка подозреваемых: он явно не тянул на убийцу. Но, когда я посмотрел в его сторону, он вдруг резко нагнулся и взял горшок с цветками в руки. Мышцы у меня на спине напряглись. Это был чистой воды рефлекс, но я уже осознал, чем он вызван. Большие пальцы незнакомца очень характерно сошлись на горловине горшка. Даже при полном пренебрежении к чужому имуществу не следует браться за пятидюймовый горшочек так, словно собираешься вытрясти из него душу.

Я с опаской приблизился к гостю. Он держал цветочный горшок в нескольких дюймах от своих глаз.

— Прекрасный цветок, — с лучезарной улыбкой проговорил я.

Незнакомец кивнул и наклонился, чтобы поставить горшок на место, но продолжал крепко держать его. Я огляделся. Похоже, в оранжерее остались только Ниро Вулф и горстка гостей, в том числе миссис Орвин с ее спутниками и Билл Макнаб, издатель «Газетт».

Когда я вновь повернулся к незнакомцу, он выпрямился и, не удостоив меня ни единым словом, зашагал к выходу.

Я последовал за ним вниз по лестнице, едва не наступая ему на пятки. Наконец мы оказались в просторной прихожей, почти безлюдной, если не считать женщины в каракулевой шубе, уже готовой выйти на улицу, и Сола Пензера, который скучал у двери.

Разумеется, вешалки в гардеробе были свободны. Мой подопечный сразу увидел свое пальто и шагнул к нему, Я обогнал его, чтобы помочь одеться, но гость не обратил на меня внимания, даже не потрудился покачать головой. Я почувствовал себя уязвленным.

Он вышел из гардероба в прихожую. Я шел в шаге позади него. Когда он направился к двери, я сказал:

— Прошу прощения, но мы спрашиваем у гостей имена, не только встречая их, а и провожая тоже. Назовите, пожалуйста, ваше.

— Что за ерунда? — резко отозвался уходящий гость, после чего взялся за ручку и толкнул дверь.

Поняв, что я не стал бы интересоваться именем этого парня без серьезных оснований, Сол подошел ко мне, и мы вместе проводили гостя глазами, дождавшись, когда он преодолеет все семь ступеней крыльца и спустится на тротуар.

— Пойти за ним? — шепотом спросил Сол.

Я покачал головой и уже собрался было что-то буркнуть, как вдруг у нас за спиной раздался сдавленный женский крик, негромкий, но полный неподдельного ужаса. Мы с Солом резко обернулись. Из гардероба выбежали Фриц и какой-то гость, а из кабинета в прихожую пулей вылетела женщина в каракулевой шубке. Она что-то невнятно бормотала, и Сол с зычным рыком вспугнутого тигра бросился к ней. Я рванулся с места еще быстрее. Мне понадобилось всего восемь шагов, чтобы очутиться на пороге кабинета, и еще два — чтобы оказаться внутри.

Увидев распростертое на полу тело, я сразу понял, что это Синтия Браун. Впрочем, узнал я ее только по одежде, ибо искаженные смертным страхом черты, вывалившийся язык и выпученные глаза сделали лицо совершенно неузнаваемым. Я опустился на корточки, сунул руку под лиф ее платья и замер. Сердце не билось.

Поднявшись, я подошел к телефону, набрал номер и сказал подоспевшему Солу:

— Никого не выпускай и ничего не трогай. Впустишь только доктора Уоллмера.

После двух гудков трубку сняла ассистентка и соединила меня с доктором Уоллмером.

— Док, это Арчи Гудвин. Приезжайте немедленно. Задушена женщина. Да, именно так — задушена!

Положив трубку, я взялся за телефон внутренней связи и позвонил в оранжерею. Вскоре раздался резкий раздраженный голос Ниро Вулфа:

— Алло!

— Я в кабинете. Пожалуй, вам стоит спуститься сюда. Возможный клиент, о котором я упоминал, лежит у меня под ногами. Это женщина, и она задушена. Я вызвал Уоллмера, но ей уже не поможешь.

— Ты не шутишь? — спросил Вулф.

— Нет. Спуститесь и посмотрите сами, а потом я отвечу на ваши вопросы.

Вулф бросил трубку. Я. достал бумажную салфетку, оторвал краешек и прикрыл рот и ноздри Синтии.

Из прихожей донеслись голоса, и один из гостей прорвался в кабинет. В тот миг, когда раздался крик, он был в гардеробе с Фрицем. Коренастый широкоплечий мужчина с мрачными проницательными глазами и огромными, как у гориллы, руками. Он начал говорить еще с порога, причем весьма сердито, но умолк, как только подошел поближе и взглянул на пол.

— О, нет, только не это, — хрипло выдавил он.

— Увы, сэр, — ответил я.

— Как это случилось?

— Мы не знаем.

— Кто она?

— Мы не знаем.

Он с трудом оторвал взгляд от Синтии и посмотрел на меня. Я восхитился его выдержкой. Зрелище, как-никак, было жуткое.

— Тот человек у дверей не выпускает нас.

— Это вполне объяснимо, сэр. Вы сами все видите.

— Да, конечно, — ответил он, не сводя с меня глаз. — Но мы ничего не знаем об этом убийстве. Меня зовут Хоумер Карлайл. Я заместитель исполнительного директора «Норт-америкэн-фудз компани». Моя жена просто захотела взглянуть на кабинет Ниро Вулфа и вошла сюда. Мы оба сожалеем об этом. У нас назначена встреча, и я не вижу причин задерживаться тут.

— Я тоже сожалею, но причина есть, сэр, — ответил я. — Ваша супруга первой обнаружила тело. Мы в гораздо худшем положении, чем вы — ведь труп лежит в нашем кабинете. Поэтому я считаю… Привет, доктор.

Войдя в комнату и едва кивнув мне, Уоллмер раскрыл свой черный саквояж и опустился на колени над трупом. Доктор пыхтел и отдувался, хотя и жил на нашей улице, так что ему пришлось прошагать не больше двухсот ярдов. Но последнее время он изрядно прибавил в весе.

Хоумер Карлайл стоял и наблюдал за ним, сжав губы. У дверей Сол и Фриц успокаивали даму в каракулевой шубке. Из кабины лифта вышли Ниро Вулф и миссис Мими Орвин. Юджин Орвин, полковник Перси Браун, Билл Макнаб и какой-то мужчина с копной черных волос спускались по лестнице. Я стоял в дверях кабинета, готовый задержать их.

Когда Вулф направился ко мне, миссис Карлайл схватила его за рукав.

— Я только хотела взглянуть на ваш кабинет. Я не…

Она что-то бессвязно тараторила, а я тем временем заметил, что под расстегнутой каракулевой шубкой виднеется пестрый шелковый шейный платок. Но, поскольку половина женщин на приеме носила нечто подобное, я упоминаю о платке лишь затем, чтобы подчеркнуть свою добросовестность.

Вулф слишком долго общался сегодня с женщинами и не смог сохранить невозмутимость. Он отпрянул прочь, но миссис Карлайл крепко вцепилась в него. Она имела спортивное телосложение, была плоскогруда и мускулиста, и дело грозило дойти до потасовки между нею и Вулфом, весившим вдвое больше своей противницы. К счастью, Сол втиснулся между ними и не допустил мордобоя. Это не убавило красноречия миссис Карлайл, но Вулф хотя бы смог спокойно подойти ко мне.

— Доктор Уоллмер уже прибыл?

— Да, сэр.

Заместитель исполнительного директора вышел из кабинета со словами:

— Мистер Вулф, я Хоумер Карлайл и я настаиваю…

— Заткнитесь, — рявкнул Вулф. Оглядев собравшихся с порога, он желчно проговорил: — Тоже мне, цветоводы. Вы говорили мне, мистер Макнаб, что соберется круг избранных, заядлых любителей цветов… Фу! Сол.

— Да, сэр?

— Отведи их в столовую и не выпускай оттуда. Не позволяй никому прикасаться к дверной ручке и вообще ни к чему возле двери. Арчи, идем со мной.

Он вошел в кабинет, я последовал за ним и аккуратно прикрыл дверь ногой так, чтобы она не затворилась полностью, но и не оставив щели. Уол-мер отважно выдержал угрюмый взгляд Вулфа.

— Ну что? — спросил Вулф.

— Мертва, — ответил Уолмер. — Задушена.

— Давно?

— Самое большее — два часа назад. Возможно, меньше.

Вулф мрачно оглядел распростертое на полу тело и снова повернулся к Уоллмеру.

— Отпечатки пальцев?

— Шея ниже подъязычной кости была перетянута повязкой, причем широкой и мягкой, чем-то вроде лоскута ткани. Может быть, шарфом. Какие уж тут отпечатки.

Вулф повернулся ко мне.

— Ты вызвал полицию?

— Нет, сэр, — ответил я, покосившись на доктора. — Мне надо кое-что вам сообщить.

— Вас не затруднит ненадолго оставить нас, доктор? — спросил Вулф. — Подождите в прихожей.

Уоллмер, явно задетый, заколебался.

— Поскольку меня вызвали как врача, чтобы констатировать насильственную смерть, я здесь больше не нужен. Конечно, я мог бы сказать…

— Тогда отойдите в угол и заткните уши.

Уоллмер так и сделал. Я понизил голос.

— Я сидел здесь, когда она вошла. Либо она была очень напугана, либо прекрасно разыграла сцену. Но, скорее, все же напугана, и мне следовало бы предупредить Сола и Фрица. Впрочем, теперь это неважно. В октябре прошлого года в своей квартире была задушена некая Дорис Хаттен, убийцу не нашли. Припоминаете?

— Да.

— Эта женщина сегодня заявила, что была подругой Дорис Хаттен, находилась в тот день в ее квартире и видела убийцу, а сегодня он якобы тоже был здесь. По ее словам, убийца увидел, как она напугана, и понял, что его узнали. Она хотела просить вас устроить так, чтобы убийца оставил ее в покое. Разумеется, я на это не согласился. Зная, что вы не любите лишних осложнений, я не хотел ничего предпринимать, но она нащупала мое слабое место. Сказала, что ей приятно мое общество. Думаю, лучше передать дело полиции.

— Так и передай!

Я подошел к телефону и начал набирать номер — Уоткинс 98241. Доктор Уоллмер покинул свой угол, а Вулф сначала нервно расхаживал перед своим столом, потом тяжело опустился в громадное сделанное на заказ кресло. После недолгих раздумий он поморщился, вскочил, издал звук, похожий на рев подраненного кабана, и, подойдя к книжным полкам, принялся разглядывать корешки.

Но даже это мирное занятие ему не удалось довести до конца. Как только я завершил разговор и повесил трубку, из прихожей донесся какой-то шум. Я бросился к двери, распахнул ее и сразу понял, в чем дело. В дверь столовой норовили втиснуться несколько человек разом. Сол Пензер бросился к ним.

Возле входной двери полковник Перси Браун одной рукой отталкивал Фрица, а другой тянулся к ручке. Фриц у нас исполнял обязанности шеф-повара и мажордома и, как мы думали, не был силен в эквилибристике, но он с блеском опроверг наше ошибочное мнение. Повалившись на пол, он неожиданно схватил полковника за ноги и дернул.

Тут подоспели и мы с Солом. Сол был вооружен пистолетом. Кроме того, нам на помощь пришел и гость с пышной шевелюрой.

— Вы глупец, — сказал я полковнику. — Стоит вам шмыгнуть за порог, и Сол подстрелит вас из своей пушки.

— Естественная реакция, — многозначительно проговорил черноволосый гость. — Напряжение превысило критическую точку, и он сломался. Я психиатр.

— Это весьма кстати, — сказал я и взял его за локоть. — Ступайте к остальным и присматривайте за ними.

— Это незаконно, — заявил полковник Браун, тяжело поднимаясь на ноги.

Сол собирал разбредавшихся гостей в плотный гурт. Фриц тронул меня за рукав.

— Арчи, я должен обсудить с мистером Вулфом меню обеда.

— Ты совсем спятил, — грубо ответил я. — В обед тут будет больше народу, чем сейчас.

— Но он должен поесть. Тебе ли не знать.

— Молодец, — я похлопал его по плечу. — Прости мою неучтивость, Фриц, но я очень расстроен. Я только что задушил молодую женщину.

— Хм, — презрительно буркнул он.

— Впрочем, с таким же успехом это мог сделать и ты.

Раздался звонок в дверь. Прибыла полиция.

По-моему, инспектор Крамер допустил промашку. Не подлежит сомнению, что комнату, в которой обнаружен труп, надо фотографировать. В об-щем-то, полицейские так и сделали, и к восьми часам все было благополучно закончено. Тем не менее, Крамер, как последний болван, в присутствии Вулфа приказал опечатать кабинет вплоть до особого распоряжения. Крамер знал, что Вулф проводит в кабинете по меньшей мере триста вечеров в год. Это и толкнуло инспектора на столь безрассудный поступок.

Безрассудный и глубоко ошибочный. Выкажи Крамер больше благоразумия, Вулф обратил бы его внимание на одно обстоятельство и тем избавил бы инспектора от множества бед.

Подробности дела они узнали одновременно — от меня. В кабинете возились эксперты, гости под охраной толпились в передней, а мы пошли в столовую, где я и рассказал о своем разговоре с Синтией Браун. За годы сотрудничества с Ниро Вулфом я, в числе прочего, успел превратиться в магнитофон, и это дало мне возможность изложить все слово в слово. Когда я умолк, Крамер в полной мере продемонстрировал свою любознательность. У Вулфа вопросов не возникло. Возможно, он уже размышлял об одном упомянутом мною выше обстоятельстве, на которое не обратили внимания ни Крамер, ни я сам.

Инспектор ненадолго прервал нашу беседу, чтобы подозвать своих людей и отдать им кое-какие распоряжения — сфотографировать полковника Брауна, взять у него отпечатки пальцев, проверить все сведения о нем и о Синтии Браун, немедленно доставить сюда дело об убийстве Дорис Хаттен, побыстрее провести лабораторные исследования, вызвать Сола Пензера и Фрица Бреннера на допрос.

Фрица и Сола привели к Крамеру. Мрачный Фриц вытянулся во фрунт, а Сол стоял вальяжно и свободно. Он имел рост пять футов семь дюймов и один из самых здоровенных носов, какие я когда-либо видел. Разумеется, Крамер знал их обоих.

— Вы с Фрицем весь день провели в прихожей?

Сол кивнул.

— В прихожей и гардеробе.

— Кто входил в кабинет и выходил на ваших глазах?

— Я видел, как Арчи часа в четыре пошел в кабинет. Я в это время вышел из гардероба с чьими-то пальто и шляпой. Я видел, как из кабинета с криком выбежала миссис Карлайл. Но в промежутке между двумя этими событиями никто в кабинет не входил и не выходил оттуда. Я, во всяком случае, не заметил: у нас хватало дел в гардеробе и прихожей.

Крамер хмыкнул.

— А вы, Фриц?

— Я никого не видел, — громче, чем обычно, ответил Фриц. — Но хотел бы сделать заявление.

— Говорите.

— He думаю, что ваше вмешательство пойдет на пользу делу. Я лишь присматриваю за домом и не имею отношения к работе мистера Вулфа, но иногда невольно кое-что слышу и уже не раз убеждался, что мистер Вулф находил ответы на вопросы, ставившие вас в тупик. Думаю, что события, происходящие в его доме, касаются только его.

Я прыснул.

— Фриц, сейчас ты для меня — откровение.

Крамер вытаращил на него глаза.

— Это Вулф просил вас выступить с речью?

— Еще чего! — негодующе воскликнул Вулф. — Боюсь, Фриц, ничего уже сделать нельзя. У нас достаточно ветчины и осетрины?

— Да, сэр.

— Подашь чуть позже. Гостям в прихожей, но не полицейским. Вы знаете этих цветоводов, мистер Крамер?

— Нет. — Крамер повернулся к Солу. — Как вы отмечали гостей?

— Мне дали список членов Манхэттенского клуба любителей цветов. Они должны были предъявлять членские билеты. Всех пришедших я отмечал в списке. Если их сопровождали супруги или другие лица, я записывал и их имена.

— Следовательно, вы занесли в список всех? Сколько там человек?

— Двести девятнадцать.

— Столько здесь не поместится.

Сол кивнул.

— Да, верно. Но они приходили и уходили. Одновременно тут собиралось не более сотни гостей.

— Существенное уточнение, — Крамер делался все наглее. — Гудвин сказал, что стоял в дверях вместе с вами, когда эта женщина закричала и выбежала из кабинета, но вы не видели, как она входила туда. Почему?

— Мы стояли к ней спиной и провожали взглядом только что ушедшего гостя. Арчи спросил его имя, а мужчина ответил, что это глупости. Если вам интересно, его зовут Малькольм Уэддер.

— Откуда вы знаете?

— Я записал его имя, как и все остальные.

Крамер пытливо взглянул на Сола.

— Значит, вы могли бы назвать имена всех гостей, увидев их лица?

Сол передернул плечами.

— Не столько лица, сколько общий облик. Возможно, при этом я допущу несколько ошибок, но не очень много.

Крамер повернулся к полицейскому у двери.

— Леви, вы слышали это имя. Малькольм Уэддер. Пусть Стеббинс проверит его по списку и пошлет за ним человека. — Он опять обратился к Солу: — Сделаем так. Я буду сидеть тут со списком, а мужчины и женщины, которых сюда приведут…

— Я могу точно сказать вам, был ли здесь тот или иной человек. Особенно если он не станет переодеваться, менять прическу или приклеивать усы. Что же до имен, то в нескольких случаях я могу ошибиться, хотя и сомневаюсь.

— Я вам не верю.

— Зато мистер Вулф верит, — самодовольно ответил Сол. — И Арчи верит. Я неплохо поднаторел в запоминании имен.

— Ладно, будь по-вашему. С вами пока все. Никуда не отлучайтесь.

Сол и Фриц вышли. Вулф уселся в свое кресло во главе обеденного стола, тяжко вздохнул и смежил веки. Я устроился за спиной Крамера, поодаль от стола. Мало-помалу я уже осознавал, с каким сложным делом мы столкнулись.

— Что вы думаете о рассказе Гудвина? — спросил Крамер.

Вулф чуть приоткрыл глаза.

— Последующие события подтверждают его правдивость, вот что я думаю. Едва ли девица подстроила все это, включая собственную смерть, лишь затем, чтобы придать правдоподобия словам Гудвина. Я склонен верить ему.

— Согласен. Мне нет нужды напоминать, что и вас, и Гудвина я знаю как облупленных. Поэтому меня интересует, какова вероятность того, что через день-другой вы вдруг вспомните, что девица и прежде бывала у вас. И кто-то из сегодняшних гостей тоже.

— Вздор, — сухо ответил Вулф. — Даже будь так, вы прекрасно нас знаете, а посему не тратьте время на эту чепуху.

Вошел полицейский и доложил, что звонил член депутатской комиссии. Другой легавый сообщил, что Хоумер Карлайл бушует в прихожей. Вулф как ни в чем не бывало сидел за столом, закрыв глаза. Но я догадывался о его волнении — недаром Вулф чертил пальцем кружки на полированной столешнице.

Крамер наблюдал за ним.

— Что вам известно об убийстве Дорис Хаттен? — вдруг спросил он.

— Только то, что писали в газетах.

— Вести следствие в доме с автоматическим лифтом еще труднее, чем в доме без лифта, — изрек он. — Никто никого не видит, все входят и выходят незамеченными. «Сахарному папочке» повезло. Но вот незадача: вдруг он встречает человека, который может подробно описать его наружность.

— А может, мисс Хаттен сама платила за квартиру и никакого «сахарного папочки» не было.

— Платила-то наверняка сама, — согласился Крамер. — Вот только где она брала деньги? Хаттен жила в квартире всего два месяца. Когда мы узнали, насколько скрытен был человек, содержавший ее, то решили, что он, вероятно, поселил туда Хаттен с какой-то определенной целью. Вот почему мы сообщили газетам все, что смогли узнать. А уж газетчики вполне могли вывернуть все так, будто мы знаем, кто убийца, но он — слишком важная шишка, и мы не можем с ним справиться. Это вполне в духе пишущей братии. Возможно, убийца и впрямь важная шишка, но ему прекрасно удалось замести следы. Если верить тому, что Синтия Браун рассказала Гудвину, она встретила человека, платившего за квартиру Дорис Хаттен. В таком случае мне неприятно говорить вам, почему преступник был здесь и почему все, что он сделал…

— Вы малость передергиваете, — вкрадчиво ввернул я. — Преступник оказался здесь случайно. Кроме того, я отнесся к рассказу Синтии с недоверием. Кроме того, подробности она приберегла для мистера Вулфа. Кроме того…

— Кроме того, я знаю вас. Сколько мужчин было среди этих двухсот девятнадцати цветоводов?

— Чуть больше половины.

— Как они вам понравились?

— Я далеко не в восторге от них.

Вулф хмыкнул.

— Судя по вашим вопросам, мистер Крамер, от вашего внимания ускользнуло одно обстоятельство, — сказал он. — А я его заметил.

— Еще бы. Вы же у нас гений. И что же это за обстоятельство?

— Несколько слов, оброненных мистером Гудвином. Я хотел бы поразмышлять о них.

— Можем сделать это вместе.

— Но не сейчас. В прихожей толпятся люди. Все они — мои гости. Не могли бы вы для начала поговорить с ними?

— Ваши гости! — прошипел Крамер. — Ну и ну! — Он повернулся к полицейскому у двери. — Приведите сюда эту дамочку. Как там ее? Карлайл?

Миссис Карлайл вошла в кабинет со всем своим достоянием — каракулевой шубкой, пестрым шейным платком и супругом. По сути дела, супруг ее и привел. Переступив порог, он решительно подошел к обеденному столу и произнес пылкую речь. Крамер воспринял ее весьма сдержанно и даже сказал, что приносит извинения. Затем он пригласил супругов присесть.

Миссис Карлайл приняла приглашение, мистер Карлайл отверг его.

— Нас задержали здесь почти на два часа, — заявил он. — Я сознаю, что вы должны исполнить свой долг, но и у простых граждан, слава богу, есть кое-какие права. Мы оказались здесь по чистой случайности. Предупреждаю вас, если мое имя появится в печати в связи с этим преступлением, у вас будут неприятности. Почему нас не выпускают? Что было бы, если бы мы ушли пятью или десятью минутами раньше, как все остальные?

— Не улавливаю логики. Не имеет значения, когда вы ушли и ушли ли вообще. Ваша супруга — главный свидетель. Именно она нашла тело.

— Случайно!

— Могу ли я сказать хоть слово, Хоумер? — возмутилась миссис Карлайл.

— Смотря что ты намерена сказать.

Крамер многозначительно хмыкнул.

— Позвольте спросить, что сие означает? — набросился на него Карлайл.

— А вот что. Я посылал за вашей супругой, а не за вами, но вы пришли вместе с ней, и теперь мне ясно, почему. Вы боитесь, как бы она не сболтнула лишнего.

— Почему это она должна сболтнуть лишнее?

— Не знаю. А вот вы, судя по всему, знаете. Но если я ошибаюсь, то почему бы вам не присесть и не успокоиться?

— Дельный совет, — согласился Вулф. — Напрасно вы так кипятитесь. Не ровен час утратите благоразумие.

Чтобы сохранить благоразумие, исполнительному директору потребовалось известное усилие, но он справился.

Крамер обратился к его супруге:

— Вы хотели что-то добавить, миссис Карлайл?

— Нет, только принести извинения за причиненное вам беспокойство, — она сжала свои сухие жилистые руки.

— Не думаю, что вы причинили кому-то беспокойство, разве что самой себе и вашему супругу, — со сдерживаемым торжеством произнес Крамер. — Не имеет значения, вошли вы в кабинет или нет — женщина-то уже была мертва. Поэтому наша встреча — чистая формальность, хотя и обязательная, коль скоро именно вы обнаружили тело.

— Формальность! — взорвался Карлайл. Крамер не обратил на него внимания.

— Гудвин видел, что вы пробыли в прихожей не более двух минут, еще до того, как выбежали из кабинета.

— Когда мы спустились, я ждала, пока муж оденется.

— А до того вы были внизу?

— Только когда пришли на прием.

— Когда именно?

— В самом начале четвертого.

— Вы расставались с супругом хотя бы ненадолго?

— Нет. Ему хотелось полюбоваться цветами, а мне…

— Разумеется, не расставались, — раздраженно буркнул Карлайл. — Моя жена имеет обыкновение недостаточно ясно выражаться.

— На самом деле я вовсе не косноязычная, — возразила миссис Карлайл. — Кто бы мог подумать, что мое желание посмотреть кабинет Ниро Вулфа сделает меня причастной к преступлению…

— Нет, вы слышали? — возмутился Карлайл. — Причастной!

— Почему вам захотелось увидеть кабинет Вулфа? — спросил Крамер.

— Чтобы взглянуть на глобус.

Я недоуменно воззрился на миссис Карлайл. Естественно было бы предположить, что ею руководило желание увидеть кабинет великого и знаменитого сыщика. Похоже, Крамер ожидал услышать то же самое.

— Глобус? — переспросил он.

— Да. Я где-то читала о нем и хотела знать, как он выглядит. Я думала, что глобус таких размеров — три фута в поперечнике — будет выглядеть несколько необычно в самой заурядной комнате, но…

— Что «но»?

— Я не обнаружила его там.

Крамер кивнул.

— Зато обнаружили нечто другое. Кстати, вы были с ней знакомы?

— Вы имеете в виду эту…

— Мы никогда не видели ее и не слышали о ней, — вставил мистер Карлайл.

— Ах, да, ведь она не была членом этого цветоводческого товарищества. А вы?

— Мой муж имеет членский билет.

— Который дает право членства и моей жене, — подхватил Карлайл. — Ты слишком неясно выражаешься. У нас совместное членство. Вы довольны?

— Вполне, — сказал Крамер. — Благодарю вас обоих. Мы больше не потревожим вас без крайней необходимости. Леви, проводите их.

Когда за ними закрылась дверь, Крамер пытливо взглянул сначала на меня, потом на Вулфа.

— Хорошенькое дельце, — мрачно изрек он. — Допустим, убийца — Карлайл. Что тогда? Надо бы повнимательнее приглядеться к нему. Посмотрим, что он делал последние полгода. Для этого понадобятся три-четыре человека и две недели времени. Помножим это на… Сколько мужчин было здесь?

— Примерно сто двадцать, — ответил я. — Но вы скоро поймете, что половину можно исключить. Я говорю так, потому что уже сделал кое-какие выводы. Остается шестьдесят.

— Ладно, умножим на шестьдесят. Вы бы взялись за такое дело?

— Нет, — ответил я.

— Я тоже. — Крамер вытащил сигару изо рта и ухмыльнулся. — Конечно, когда она сидела тут, беседуя с вами, вам льстило, что она получает удовольствие от вашего общества. Вы не могли позвонить мне и сказать, что слушаете исповедь мошенницы, которая может показать пальцем на убийцу, и мне остается лишь прийти и взять его тепленьким. Нет, вам непременно надо было приберечь ее для Вулфа. Еще бы, ведь вы могли получить гонорар!

— Не стройте из себя дурачка, — грубовато ответил я.

— Вам непременно надо было отправиться наверх в оранжерею. Вам непременно надо было… Что там еще?

Открылась дверь и вошел лейтенант Роуклифф. Среди полицейских немало таких, которыми я восхищаюсь, и еще больше таких, которых я презираю и едва терплю. Но только одному я хотел бы набить морду. Это Роуклифф. Лейтенант был высок, строен, хорош собой и невероятно дотошен.

— Мы закончили, сэр, — высокопарно возвестил он. — Все на местах и в полном порядке. Мы были особенно аккуратны, изучая содержимое ящиков стола мистера Вулфа, и даже…

— Моего стола?! — вскричал Вулф.

— Именно так, — с самодовольной ухмылкой подтвердил Роуклифф.

Вулф побагровел.

— А чего вы хотите? — закудахтал Крамер. — Ваш кабинет — место преступления! Нашли хоть что-нибудь?

— В общем-то нет, — удрученно признался Роуклифф. — Хотя отпечатки пальцев надо проверить в лаборатории. Что делать с кабинетом?

— Опечатайте, а завтра видно будет. Вас и фотографа прошу остаться, остальные могут идти. Только скажите Стеббинсу, чтобы прислал сюда эту дамочку, миссис Ирвин.

— Орвин, сэр.

— Погодите, — встрял я. — Что вы хотите опечатать? Кабинет?

— Вот именно, — с ухмылкой ответил Роуклифф.

Я повернулся к Крамеру.

— Вы не можете так поступить. Мы там работаем и держим все наши вещи.

— Действуйте, лейтенант, — велел Крамер Роук-лиффу, и тот ушел.

Я был в ярости и очень хотел сказать Крамеру пару ласковых, но знал, что должен держать себя в узде. Такую свинью Крамер нам еще ни разу не подкладывал. Теперь слово было за Вулфом. Я посмотрел на него. Он сидел, бледный от гнева, и так сильно сжимал губы, что временами их вовсе не было видно.

— Расследование есть расследование, — глумливо произнес Крамер, на что Вулф ледяным тоном ответил:

— Чепуха. Это не имеет ничего общего с расследованием.

— В таких случаях, как этот, мы действуем по уставу. Ваш кабинет теперь не просто кабинет. Нигде в Нью-Йорке не было сплетено столько хитрых интриг и сыграно столько сцен, сколько- там. Когда в его стенах после беседы с Гудвином гибнет женщина, а у нас нет никаких подтверждений словам Гудвина, следователь первым делом должен опечатать помещение.

Вулф подался на дюйм вперед и чуть выпятил подбородок.

— Нет, мистер Крамер. Я скажу вам, что это такое. Это злобный выпад человека с ничтожной душой и тупым завистливым умом. Это трусливая месть уязвленой посредственности. Это жалкие потуги…

Дверь открылась, и вошла миссис Орвин.

Если миссис Карлайл сопровождал супруг, то миссис Орвин — отпрыск. Его лицо и повадка претерпели столь разительные изменения, что я с трудом узнал его. Если наверху он источал презрение, то теперь смотрел на меня открытым и почти теплым взглядом.

Перегнувшись через стол, он протянул руку Крамеру.

— Инспектор Крамер? Наслышан о вас! Меня зовут Юджин Орвин. — Он повернулся вправо. — Сегодня я уже имел удовольствие видеть мистера Вулфа и мистера Гудвина. Но это было до убийства. Какой ужас!

— И не говорите, — согласился Крамер. — Присаживайтесь.

— Нет-нет, предпочитаю остаться на ногах. Я хочу сделать заявление от собственного имени и от имени моей матери. Я член коллегии адвокатов. Моя мать плохо себя чувствует. По просьбе ваших подчиненных она пришла в кабинет, чтобы опознать труп, и это стало для нее потрясением. Кроме того, нас держат здесь уже больше двух часов…

Вид матери подтверждал слова сына. Она сидела, подперев голову рукой и закрыв глаза, и, казалось, ничуть не заботилась о том, какое впечатление производит на инспектора.

— Мы можем принять ваше заявление к сведению, если оно имеет отношение к делу, — сказал Крамер.

— Похвально, — проговорил Юджин. — Вы даже не представляете себе, сколько людей пребывает в заблуждении относительно методов работы полиции. Конечно, вам известно, что мисс Браун пришла сюда сегодня в качестве гостьи моей матери, поэтому вы можете предположить, что матушка знает ее, но это не так.

— Продолжайте.

— В январе моя мать была во Флориде, где можно встретить кого угодно. Вот моя мать и встретила человека, который назвался Перси Брауном, британским полковником в отставке. Позднее он представил ей свою сестру Синтию. Мать вступила в деловые отношения с ним, ссудила его скромной суммой денег, оставшихся ей после смерти моего отца вместе с довольно большим поместьем.

Миссис Орвин вскинула голову.

— Всего пять тысяч долларов, — устало произнесла она. — И я не обещала ему новых займов.

— Конечно, матушка. — Юджин погладил ее по плечу. — Неделю назад мать вернулась в Нью-Йорк, и Брауны приехали вместе с ней. Встретив их впервые, я подумал, что это проходимцы. Они не очень охотно рассказывали о своей жизни, но все же я узнал достаточно, чтобы попытаться навести справки, и послал запрос в Лондон. В субботу я получил ответ, а нынче утром — подтверждение, и этого оказалось более чем достаточно, чтобы укрепиться в первоначальных подозрениях, но слишком мало, чтобы поделиться ими с матерью. Если она составляет о ком-то мнение, ее потом не разубедишь.

Я не знал, как быть, но решил не оставлять Браунов наедине с матерью, если это будет в моих силах. Вот почему я пришел сегодня с ними. Моя мать — член этого пресловутого клуба. Сам я к цветам равнодушен. — Он развел руками. — Вот причина моего появления здесь. Буду с вами откровенен, инспектор. В сложившихся обстоятельствах я не вижу, какую выгоду принесет полиции разглашение сведений о знакомстве моей матери с убитой девушкой. Мы вовсе не пытаемся уйти от гражданской ответственности. Но можно ли не допустить упоминания имени моей матери в газетах?

— Я не отвечаю за содержание газетных статей и не издаю никакой периодики, — заявил Крамер. — Если репортеры уже что-то пронюхали, я не могу им помешать. Но весьма признателен вам за откровенность. Итак, вы познакомились с мисс Браун только неделю назад?

У него было немало вопросов к матери и сыну. Когда Крамер углубился в беседу с ними, Вулф протянул мне клочок бумаги с нацарапанными на нем словами: «Попроси Фрица принести нам кофе и бутербродов. И тем, кто остался в прихожей. И Солу с Теодором. И больше никому».

Я вышел из столовой, отыскал на кухне Фрица, передал ему записку и вернулся.

Юджин охотно отвечал на вопросы Крамера, и миссис Орвин старалась следовать его примеру, хотя это стоило ей немалых усилий. Они заявили, что все время были вместе, но, насколько я знал, это не соответствовало действительности: по меньшей мере дважды я видел их порознь и уже успел сообщить об этом Крамеру.

Они наговорили еще много всякого, в частности, что не покидали оранжерею вплоть до того момента, когда спустились сюда с Вулфом, что оставались там, пока не ушло большинство гостей, поскольку миссис Орвин хотела уговорить Вулфа продать ей несколько растений, что полковник раз или два куда-то отлучался, что после моего сообщения и реакции на него полковника Брауна их почти не встревожило отсутствие Синтии, что… Ну, и так далее.

Прежде чем уйти, Юджин еще раз попытался уговорить инспектора не впутывать в это дело его мать, и Крамер пообещал ему сделать все возможное.

Фриц принес Вулфу и мне подносы, и мы принялись за еду. Крамер хмуро наблюдал за нами, потом повернулся и гаркнул:

— Леви, приведите полковника Брауна!

— Слушаюсь, сэр… Этот человек, о котором вы спрашивали, Уэддер, он здесь.

— Тогда давайте сначала его.

В оранжерее Малькольм Уэддер привлек мое внимание тем, как взял в руки цветочный горшок. Когда он уселся за стол напротив нас с Крамером, я еще держался убеждения, что его персона заслуживает самого пристального внимания, однако после того как Уэддер ответил на очередной вопрос Крамера, я расслабился и снова принялся за бутерброды. Уэддер был актером, играл в трех бродвейских постановках и, без сомнения, все объяснялось именно этим. Ни один лицедей не возьмется за цветочный горшок так, как это делает простой смертный, как вы или я. Он должен тем или иным способом придать своему действу нарочитости, и Уэддер по чистой случайности избрал такой, который напомнил мне, как человеческую шею сжимают пальцами.

Сейчас он был живым воплощением обиды и негодования.

— Это бестактность — впутать меня в такую историю! — заявил он Крамеру. — Обычная грубая полицейская бестактность.

— Да уж, — сочувственно вздохнув, ответил Крамер. — Этого не случилось бы, будь ваши портреты во всех газетах. Вы член клуба любителей цветов?

Уэддер ответил отрицательно. Он пришел сюда за компанию со своей приятельницей, миссис Бэшем, и остался посмотреть орхидеи, когда она убежала на какую-то встречу. Они пришли около половины четвертого, и он все время провел в оранжерее, ни разу никуда не отлучившись.

Когда Крамер задал все приличествующие случаю вопросы и получил на них, как и ожидалось, отрицательные ответы, он внезапно спросил:

— Вы были знакомы с Дорис Хаттен?

Уэттер насупил брови.

— С кем?

— Дорис Хаттен. Она тоже была…

— А! — воскликнул Уэддер. — Ее тоже задушили. Теперь припоминаю.

— Совершенно верно.

Уэддер положил руки на стол, сжал кулаки и подался вперед.

— Вы же знаете, нет более мерзкого деяния, чем удушение человеческого существа, особенно женщины.

— Вы знали Дорис Хаттен?

— Отелло! — вдруг глубоким зычным голосом произнес Уэддер, поднимая глаза на Крамера. — Нет, не знал, но читал о ней. — Он содрогнулся и резко встал. — Я приходил сюда только затем, чтобы полюбоваться орхидеями.

Он провел рукой по волосам, повернулся и зашагал к двери.

Леви вопросительно взглянул на Крамера, но тот лишь покачал головой.

Следующим привели Билла Макнаба, издателя «Газетт».

— Мне трудно выразить словами, как я сожалею о случившемся, мистер Вулф, — удрученно проговорил он. — Какой ужас! Мне и в кошмарном сне не могло привидеться ничего подобного! И это — Манхэттенский цветоводческий клуб.

Конечно, она не была членом, но тем хуже для нас. — Макнаб повернулся к Крамеру. — Это все моя вина.

— Ваша? — удивился инспектор.

— Да, это я уговорил мистера Вулфа устроить прием и разослал приглашения. Я уже поздравлял себя с небывалым успехом, и вдруг такое! Как же быть?

— Присядьте ненадолго, — пригласил Крамер.

Макнаб, по крайней мере, добавил кое-какие подробности, оживив унылую картину. Он сказал, что трижды во время приема покидал оранжерею — провожал гостей и проверял, кто уже пришел, а кто нет. В остальном же он лишь повторил уже известное нам. После разговора с ним мы решили, что нет смысла тратить время на оставшихся гостей только потому, что они уходили последними.

Любой полицейский знает, что вопросы, которые он задает, должны помочь ему выяснить три обстоятельства: мотив, возможность и орудие совершения преступления. В нашем случае вопросы были не нужны, ибо мы уже получили ответы на них. Мотив: убедившись, что Синтия узнала его, неизвестный последовал за ней вниз, увидел, как она входит в кабинет Вулфа, вполне оправданно предположил, что Синтия намерена все рассказать, и решил помешать ей самым надежным и быстрым из всех известных ему способов. Орудие: им мог послужить любой кусок ткани, даже носовой платок. Возможность: убийца был здесь, как и все, кого Сол занес в свой список.

Итак, если мы хотим узнать, кто задушил Синтию Браун, первым делом надо выяснить, кто задушил Дорис Хаттен.

Билл Макнаб ушел, и привели полковника Брауна. Он был очень напряжен, но держал себя в руках. Сейчас его никак нельзя было заподозрить в непоколебимой самоуверенности. Сев, полковник устремил на Крамера взор своих проницательных серых глаз. На нас с Вулфом он не обратил ни малейшего внимания. Когда он представился, Крамер спросил, в какой армии его зовут полковником Брауном.

— Я полагаю, — ледяным тоном ответил Браун, — что мы сбережем немало времени, если я сначала изложу свою точку зрения. Я дам правдивые и исчерпывающие ответы на вопросы о том, что я видел, слышал или делал после своего прихода сюда. С ответами на все другие вопросы придется подождать, пока я не переговорю со своим поверенным.

— Так я и думал, — кивнув, молвил Крамер. — Честно говоря, мне безразлично, что вы видели, слышали или делали во время приема. К этому мы еще вернемся. Но сперва я вам кое-что сообщу. Как видте, я даже не тороплюсь выяснить, почему вы так рвались уйти отсюда до прибытия полиции.

— Я хотел позвонить…

— Забудем об этом. Итак, дело обстоит следующим образом: женщина, которая назвалась Синтией Браун и была убита здесь сегодня, вовсе не ваша сестра. Вы познакомились с ней во Флориде полтора-два месяца назад, и она стала соучастницей мошенничества, жертвой которого оказалась миссис Орвин. Вот почему вы представили ее миссис Орвин как вашу сестру. Неделю назад вы с миссис Орвин приехали в Нью-Йорк. Мошенническая комбинация развивалась. На мой взгляд, это обстоятельство может стать отправной точкой. Все остальное меня не интересует. Я расследую убийство. Отправная точка такова: в течение некоторого времени вы и мисс Браун вместе участвовали в неком действе. Наверняка не раз доверительно беседовали друг с другом. Вы выдавали ее за свою сестру, а кончилось все убийством мисс Браун. Этого вполне достаточно, чтобы попортить вам кровь. Но я дам вам шанс, — расщедрился Крамер. — В течение двух месяцев вы были в тесных отношениях с Синтией Браун. Наверняка она говорила вам, что ее подруга Дорис Хатген была задушена в октябре прошлого года. Мисс Браун располагала сведениями об убийце, но предпочитала держать их при себе. Она и сейчас была бы жива, если бы не решила поделиться ими. Наверняка она упоминала об этом обстоятельстве, и теперь я хочу, чтобы вы рассказали все нам. Тогда мы сможем арестовать убийцу за сегодняшнее преступление, и это благоприятно отразится на вашей участи.

Браун поджал губы, поднял руку и почесал щеку.

— Очень сожалею, но ничем не могу помочь.

— Вы думаете, я поверю, что за все эти месяцы она ни разу не говорила вам об убийстве Дорис Хаттен?

— Извините, но мне нечего сказать, — твердо и решительно заявил Браун.

Крамер передернул плечами.

— Что ж, ладно. Вернемся к событиям дня нынешнего. Вы помните то мгновение, когда какая-то перемена в облике Синтии Браун заставила миссис Орвин поинтересоваться, что с ней случилось?

На лбу Брауна прорезалась складка.

— Очень жаль, но ничего подобного я не припоминаю.

— Извольте напрячь память.

Браун снова поджал губы, складочка на лбу сделалась резче. Наконец он сказал:

— Возможно, меня тогда не было рядом. Не могли же мы все время толкаться в коридоре, набитом народом.

— Но вы помните, когда она извинилась и сказала, что ей неможется?

— Да, конечно.

— Так вот, событие, о котором я вас спрашиваю, произошло незадолго до этого. Мисс Браун встретилась взглядом с каким-то человеком, и ее реакция на это событие заставила миссис Орвин спросить, что произошло. Меня интересует именно этот обмен взглядами.

— Я ничего не заметил.

Крамер так сильно грохнул кулаком по столу, что наши подносы подпрыгнули.

— Леви! Уведите его и скажите Стеббинсу, чтобы запер этого типа в участке. Это важный свидетель. Возьмите еще людей и займитесь им. Он был судим. Надо узнать, где и за что. Мы уходим. Передайте Стеббинсу, что одного человека перед домом вполне достаточно… Нет, я сам ему скажу.

— Там еще один гость, сэр, — ответил Леви. — Николсон Морли, психиатр.

— Пусть идет домой. Все это начинает смахивать на фарс.

Крамер посмотрел на Вулфа. Тот выдержал его взгляд.

— Вы недавно упоминали о какой-то мысли, пришедшей вам в голову, — отрывисто произнес инспектор.

— Неужели? — холодно ответил Вулф.

Поединок взглядов кончился тем, что Крамер отвернулся и пошел прочь. Меня так и подмывало столкнуть их лбами, но я удержался. Сейчас они оба напоминали расшалившихся мальчишек. Если у Вулфа и впрямь возникла какая-то идея, он должен был понимать, что ради нее Крамер готов отказаться от намерения опечатать кабинет. И Крамер знал, что можно заключить перемирие, не теряя достоинства. Но оба были слишком мнительны и упрямы, чтобы выказать хоть толику здравомыслия.

Крамер уже обогнул стол, когда в комнату снова вошел Леви и сказал:

— Этот Морли настаивает на беседе с вами. Говорит, это жизненно важно.

Крамер остановился и раздраженно спросил:

— Он в своем уме?

— Не знаю, сэр.

— Ладно, приведите его.

Теперь у меня была возможность как следует разглядеть мужчину средних лет, с пышной черной шевелюрой и такими же черными бегающими глазками.

Крамер нетерпеливо кивнул.

— Вы хотели что-то сказать, доктор Морли?

— Да. Нечто очень важное.

— Слушаю.

Морли поудобнее устроился на стуле.

— Во-первых, мне известно, что вы никого не арестовали, правильно?

— Да, если вы имеете в виду арест по обвинению в убийстве.

— Подозревая кого-либо, вы располагаете доказательствами или нет?

— Если вы хотите знать, могу ли я назвать убийцу, то нет, не могу. А вы?

— Кажется, да.

У Крамера отвисла челюсть.

— Что? Вы можете сказать мне…

Доктор Морли улыбнулся.

— Не спешите. Я намерен сделать предложение, которое будет иметь силу лишь при соблюдении некоторых условий. — Морли принялся загибать пальцы, начав с мизинца левой руки. — Во-первых, если у вас нет никаких догадок относительно личности убийцы. По всей видимости, дело обстоит именно так. — Он загнул безымянный палец. — Во-вторых, преступление необычное и требует необычных методов расследования. — Доктор загнул средний палец. — В-третьих, нам не известно ни одно обстоятельство, способное опровергнуть утверждение, что девушку задушил человек, убивший Дорис Хаттен. Могу ли я исходить из этих допущений?

— Попробуйте. Но зачем вам это?

Морли покачал головой.

— Мне это и не нужно. Если позволите, я внесу предложение. Уверяю вас, что искренне уважаю полицию и ее работу, но лишь до определенной степени. Если бы человека, убившего Дорис Хаттен, можно было изобличить обычными полицейскими методами и средствами, он почти наверняка уже был бы арестован. Но этого не произошло. Вы потерпели неудачу. Почему? Да потому что он неуязвим для вас. Потому что выяснение мотива преступления втиснуто в рамки устаревших полицейских схем. — Черные глаза Морли горели. — Вы не специалист, поэтому я избавлю вас от научной терминологии. Наиболее распространенные причины поступков той или иной личности — побуждения самой личности, которые в чистом виде недоступны сколь-нибудь объективному исследованию. Если личность искажена и подвержена психозу того или иного рода, то и побуждения ее проявляются в извращенном виде. Как психиатра, меня очень заинтересовали газетные сообщения об убийстве Дорис Хаттен, особенно то обстоятельство, что она была задушена ее же собственным шейным платком. Когда ваши усилия не увенчались успехом, вам следовало обратиться за советом ко мне…

— Ближе к делу, — поторопил его Крамер.

— Да. — Морли взгромоздил локти на стол и сплел пальцы. — Перейдем к конкретному случаю. Если исходить из тех допущений, с которых я начал, предположение, что оба убийства совершены одним человеком, выглядит вполне правдоподобным, хотя и нуждается в подтверждении. Если так, нет необходимости разыскивать его среди миллионов других людей, круг поиска сузился до сотни, и я готов предложить свою помощь. — Его черные глаза сверкнули. — Это — подарок для психиатра. Нечасто имеешь дело с психозом, выливающимся в убийство. Увлекательнейшее дело! Вам надо только привести ко мне в кабинет одного за другим…

— Погодите-ка! — оборвал его Крамер. — Вы предлагаете мне привести в ваш кабинет всех, кто был здесь на приеме?

— Нет. Только мужчин. Поговорив с ними, я, возможно, и не добуду доказательств, но узнаю достаточно, чтобы сообщить вам имя убийцы…

— Простите, что прерываю вас, доктор, но мне пора, — сказал Крамер и встал. — Боюсь, ваше предположение не подтвердится… Я свяжусь с вами…

Он вышел в сопровождении Леви.

Доктор Морли проводил их взглядом, затем встал и молча удалился.

— Без двадцати десять, — сообщил я.

Вулф пробормотал:

— Сходи взгляни на дверь кабинета.

— Она опечатана. Злобный выпад завистливой посредственности. Но и тут, в столовой, тоже неплохо.

— Фу! Позволь спросить тебя кое о чем.

— Пожалуйста.

— Меня интересует твое мнение. Допустим, мы безоговорочно поверили тому, что тебе рассказала мисс Браун. Допустим, что человек, которого она опознала, догадался об этом и увидел, как она вошла в кабинет. Заподозрил, что она хочет посоветоваться со мной. Войти в кабинет он не мог: там был ты. Он видел, как ты вышел и поднялся наверх, воспользовался случаем, проник в кабинет, застал женщину одну, убил ее, незаметно вышел и опять поднялся наверх.

— Надо полагать, так все и было.

— Очень хорошо. Значит, мы имеем несколько важных ключей к его характеру. Он убил женщину и вернулся наверх, зная, что мисс Браун успела недолго побеседовать с тобой. Он хотел узнать, что она тебе сообщила, особенно его интересовало, много ли она рассказала тебе о нем, дала ли словесный портрет. Мог ли он улизнуть, не получив ответы на эти вопросы? Или предпочел остаться, пока не обнаружат тело, и посмотреть, что ты будешь делать? И я тоже. И полиция.

— Да. Но это — лишь ваши догадки, — сказал я. — Могу предложить вам свою.

— Я предпочитаю догадкам расчет, а для этого нужна отправная точка, и она у нас есть. Мы знаем последовательность событий и кое-что о характере убийцы.

— Хорошо, — согласился я. — Расчет так расчет. Я думаю, преступник оставался тут до обнаружения тела. Значит, он — один из тех, кого допрашивал Крамер. Вам пришла в голову именно эта мысль, правильно?

— Нет, неправильно. Дело совсем в другом. Я лишь пытаюсь произвести расчеты. Но если они верны, я знаю, кто убийца.

Я посмотрел на Вулфа. Иногда я могу сказать, что он разыгрывает меня, но чаще мне не удается понять насмешку. Я решил подольститься к нему.

— Вот это да! — восхищенно проговорил я. — Если вы хотите, чтобы я позвонил ему по телефону, я сделаю это из кухни.

— Я хочу проверить свои расчеты.

— Я тоже.

— Но это не так просто. Проверка, которая удовлетворила бы меня, может быть проведена только тобой. Но тебе придется подвергнуться серьезной опасности.

— Ну и ну! — Я вытаращил глаза. — Это что-то новое. С каких пор вы стали таким нерешительным, когда надо подвергнуть меня опасности?

— Сейчас опасность слишком большая.

— Позвольте мне самому судить. А вы пока расскажите, что задумали.

— Хорошо. — Он взмахнул рукой. — Твоя старая пишущая машинка еще работает?

— Да, конечно.

— Принеси ее сюда и не забудь несколько листов бумаги и конверт. И захвати из моей спальни манхэттенский телефонный справочник.

Когда я вернулся в столовую и поставил пишущую машинку напротив своего стула, Вулф сказал:

— Нет, дай ее сюда. Я буду печатать сам.

Я удивленно вскинул брови.

— Но вы провозитесь битый час с одной страницей.

— Вставь лист. У меня всего несколько строк.

Я заправил лист и поставил машинку перед Вулфом. Некоторое время он растерянно смотрел на нее, потом начал печатать. Я отвернулся, чтобы не отпустить замечания по поводу его великолепной двухпальцевой техники машинописи, но не успел: Вулф уже извлек лист.

— Думаю, этого достаточно, — сказал он.

Я взял у него лист и прочел: «Сегодня она была весьма словоохотлива, поэтому я знаю, кому послать означенную записку, да и многое другое тоже знаю. Я еще не решил, что делать, и пока ничего никому не рассказывал. Сначала я хочу поговорить с вами, и если завтра, во вторник, вы позвоните мне с девяти утра до полудня, мы сможем условиться о встрече. Не стоит ее откладывать, иначе мне придется делать выбор в одиночку».

Я трижды перечитал записку и посмотрел на Вулфа, который уже вставил в машинку конверт и теперь листал телефонную книгу. Наконец он принялся печатать адрес. Я подождал, пока он вытащит конверт из машинки, и спросил:

— И это все? Ни имени, ни даже инициалов?

— Нет.

— Готов признать, что это остроумно. Мы можем забыть о расчете и разослать такие письма всем, кто был на приеме, а потом подождать, кто из них позвонит.

— Я предпочитаю отправить это письмо только одному человеку — тому, на которого указал мне ты своим рассказом. Вот и проверим, верен ли расчет.

— И сэкономим на марках. Единственный изъян плана, на мой взгляд, заключается в том, что меня могут задушить.

— Я хочу свести риск к минимуму, Арчи.

— Я тоже. Придется одолжить у Сола пистолет. Мой остался в кабинете. Я могу взять конверт и бросить в ящик на Таймс-сквер.

— Да, но прежде сними с письма копию. Попроси Сола прийти сюда утром. Если нам позвонят, тебе придется хорошенько обмозговать, как провести встречу.

— Согласен.

Вулф протянул мне конверт.

С восьми часов следующего утра мне пришлось то отвечать на телефонные звонки, то открывать дверь. В девять мне на помощь пришел Сол и занялся дверью, а телефон так и остался на мне. Звонили главным образом из редакций газет, но пару раз довелось отвечать полицейским из отдела по расследованию убийств.

Всякий раз, когда я подходил к телефону и говорил: «Сыскное бюро Ниро Вулфа, Арчи Гудвин слушает», у меня начиналось сердцебиение, но вскоре все опять входило в норму.

Незадолго до одиннадцати я сидел на кухне с Солом, которого по указке Вулфа ввел в курс дела. Зазвонил телефон.

— Сыскное бюро Ниро Вулфа, Арчи Гудвин слушает.

— Вы прислали мне записку.

Меня так и подмывало поступить с телефонной трубкой так же, как Уэддер накануне обошелся с цветочным горшком, но я сдержался.

— Я? Вам? Какую еще записку?

— Записку с предложением встретиться. Вы еще хотите обсуждать затронутую тему?

— Ах, да! Конечно. Мы одни, никто нас не слышит, но я не узнаю вас по голосу. Кто вы?

— У меня два голоса. Сейчас я использую второй. Вы уже приняли решение?

— Нет, я ждал вашего звонка.

— Разумно. Я готов обсудить дело. Вы вечером свободны?

— Как птица. Приезжайте в кафе на углу Пятьдесят первой улицы и Одиннадцатой авеню к восьми часам. Машину оставьте на Пятьдесят первой улице, но поодаль от перекрестка. Разумеется, вы должны быть один. Войдите в кафе и закажите что-нибудь. Я не приду, но вы получите записку. Успеете к восьми часам?

— Да. Но я все еще не узнал вас. Непохоже, что вы — тот человек, которому я отправил письмо.

— Это я. Мы договорились, так?

Разговор прервался. Я положил трубку, сказал Фрицу, что теперь он может отвечать на звонки, и пулей поднялся на третий этаж.

Вулф был в холодном отделении оранжереи. Выслушав мой доклад, он только кивнул.

— Этот звонок, — сказал он, — подтверждает верность наших умозаключений и нашего расчета, но ничего более. Печати с двери сняли?

Я ответил, что нет.

— Я просил об этом Стеббинса, и он обещал поговорить с Крамером.

— Больше не проси, — резко бросил Вулф. — Пойдем в мою комнату.

Окажись убийца в этот день в нашем доме, он был бы польщен. Даже с четырех до шести, когда Вулф, по обыкновению, был в оранжерее, он усиленно обдумывал мою предстоящую встречу с душегубом, поэтому, когда он спустился на кухню, у него была уйма новых идей. Я тоже размышлял о том, что произойдет вечером. Правда, мне пришлось на часок отлучиться на Леонард-стрит, чтобы ответить на вопросы окружного прокурора. Среди ценных указаний, данных мне Вулфом, были и такие, которые показались мне сущей бессмыслицей: зайти к доктору Уоллмеру за рецептом, а потом — в аптеку.

Когда я вернулся из окружной прокуратуры, мы с Солом сели в машину и поехали на разведку. Мы не останавливались на перекрестке Пятьдесят первой улицы и Одиннадцатой авеню, но четырежды проехали его, чтобы найти место для Сола. И он сам, и Вулф настаивали, чтобы Сол был поблизости.

Наконец мы остановились у бензоколонки напротив кафе. В восемь часов Солу надлежало сесть в такси и оставаться там, пока водитель будет возиться с карбюратором. Дальше придется действовать по обстановке, и вариантов множество. Кабы я имел дело не с Солом, а с кем-то другим, у меня не было бы уверенности, что мой партнер запомнит хотя бы половину указаний. Например, если я выйду из кафе, сяду в машину и уеду, Сол должен следовать за мной лишь в том случае, если я опущу стекло.

Сол ушел раньше меня, чтобы найти подходящего водителя. Вулф проводил меня до передней, где я вооружился шляпой и дождевиком.

— Мне все это решительно не нравится, — твердил он. — По-моему, тебе надо засунуть его в носок, а не в карман.

— Не согласен. Если меня обыщут, то все равно найдут, в носке или в кармане.

— Ты уверен, что он заряжен?

— На моей памяти вы еще ни разу так не волновались. Сейчас вы наверняка посоветуете мне надеть галоши.

Вулф даже придержал для меня дверь. На улице моросило, и через пару минут я был вынужден включить «дворники». Когда я свернул к Десятой авеню, часы на приборном щитке показывали без четверти восемь, а когда сделал левый поворот к Пятьдесят первой улице, на них было без десяти. В это время здесь безлюдно. Я подкатил к тротуару и остановился ярдах в двадцати от перекрестка. Заглушил мотор и опустил стекло, чтобы лучше видеть бензоколонку на той стороне улицы. Без одной минуты восемь подъехало такси и остановилось у колонки. Водитель вылез, открыл капот и принялся копаться в моторе. Я поднял стекло, захлопнул дверцу и вошел в кафе.

За стойкой суетился бармен, на высоких табуретах сидели пятеро посетителей. Я сел, заказал кофе с мороженым и за десять минут расправился со всем этим, а потом заказал еще.

Вскоре вошел мужчина, окинул взглядом зал, приблизился ко мне и спросил, как меня зовут. Получив ответ, он протянул мне сложенный лист бумаги и повернулся, чтобы уйти. Он был совсем молоденький, наверное, студент, и я не стал удерживать его — тот тип, с которым у меня была назначена встреча, едва ли мог так выглядеть. Развернув листок, я увидел старательно выведенные печатными буквами слова: «Подойдите к своей машине и достаньте из-под «дворника» записку. Прочтите ее в машине».

Я расплатился, вышел на улицу и исполнил все полученные указания. Записка была выведена той же рукой, что и первая: «Не подавайте никаких знаков, следуйте указаниям. Поверните направо на Одиннадцатую авеню и медленно езжайте до Пятьдесят шестой улицы. Сверните направо и двигайтесь к Девятой авеню, поверните на нее и опять езжайте направо до Сорок девятой улицы. Налево на Одиннадцатую авеню. Налево на Тридцать восьмую улицу. Направо по Седьмой авеню. Направо по Двадцать седьмой улице. Остановитесь между Девятой и Десятой авеню. Подойдите к дому 814 и 5 раз постучите в дверь. Отдайте обе записки человеку, который откроет вам. Он скажет, куда идти дальше».

Мне это совсем не понравилось, но надо было признать: они придумали самый лучший способ убедиться, что я пришел на встречу один.

Полил дождь. Запустив мотор, я с трудом разглядел сквозь мокрое стекло водителя такси — тот все еще возился со своей машиной. Пришлось бороться с соблазном опустить стекло и помахать на прощание рукой. Я подъехал к перекрестку, дождался зеленого сигнала светофора и свернул на Одиннадцатую авеню.

Остановившись на красный свет у Пятьдесят второй улицы, я заметил, что сзади меня от тротуара отъезжает то ли черный, то ли темно-синий автомобиль. Как и следовало ожидать, он увязался за мной.

Как я вскоре узнал, за рулем этой машины сидел не убийца. Возле дома 814 на Двадцать седьмой улице было место для стоянки. Темно-синяя машина остановилась позади меня. Заперев дверцу, я немного постоял на тротуаре, но мой сопровождающий сидел в машине, точно гвоздем прибитый, поэтому я последовал указаниям, поднялся на крыльцо старого приземистого дома и пять раз постучался в дверь. Сквозь стекло мне не удалось никого заметить в полутемной прихожей. Тут за спиной послышались шаги, и я обернулся. Это был мой преследователь.

— Ну, вот и приехали, — дружелюбно проговорил я.

— Вы почти оторвались от меня на каком-то углу, — ответил он. — Отдайте мне записки.

Я вручил ему все улики, которые были в нашем распоряжении, и успел разглядеть своего опекуна. Он был примерно моих лет и роста, поджарый и жилистый, с оттопыренными ушами и красной родинкой на правой стороне подбородка.

— Все верно, — сказал он и спрятал записки в карман. Потом извлек оттуда ключ и открыл дверь. — Следуйте за мной.

Когда мы поднимались наверх, я мог бы без труда вытащить пистолет из кобуры у него на боку. Но у него на боку не было кобуры. Возможно, он, как и я, предпочитал носить кобуру под мышкой.

Лестница была деревянная и обшарпанная, стены следовало бы оштукатурить еще во времена Пирл-Харбор, а воздух был напоен амбре, состоявшим из уникальнейших и мерзейших ароматов. Поднявшись, мой предводитель указал на дверь в конце коридора и велел мне войти.

В комнате был еще один человек, но опять не тот, с кем я условился о встрече. Во всяком случае, я так думал. Едва ли можно было вести речь о каком-либо убранстве, но в комнате все же была мебель — стол, кровать и три стула. Лежавший на кровати человек приподнялся, когда мы вошли, и сел на постели. Его ноги едва доставали до пола. У человека был торс борца и ножки жокея. Он сощурил красные глаза, как будто только что пробудился ото сна.

— Это он? — спросил полуборец-полужокей.

— Он самый, — ответил тощий.

Полуборец-полужокей поднялся, подошел к столу и взял моток бечевки.

— Снимайте шляпу, плащ и садитесь сюда, — он указал на один из стульев.

— Не торопись, — встрял тощий. — Я еще ничего ему не объяснил. — Он взглянул на меня. — Все очень просто. Человек, который придет на встречу с вами, не хочет никаких неожиданностей. Ему надо только поговорить с вами. Поэтому мы привяжем вас к стулу и уйдем, а после переговоров освободим, и ступайте на все четыре стороны. Вам все понятно?

Я усмехнулся.

— Вполне. Но что будет, если я не сяду на стул?

— Тогда человек не придет и переговоров не будет.

— А если я сейчас уйду?

— Пожалуйста. Мы свои деньги получили. Если вы хотите увидеть его, способ только один — стул и веревка.

— Привязав его, мы получим больше, — уточнил полуборец-полужокей.

— Замолчи, — велел тощий.

— Я тоже не хочу сюрпризов, — сказал я. — Может, я сяду на стул, а вы свяжете меня не слишком туго, больше для вида, чтобы я мог двигаться? Вдруг возникнет пожар? У меня за пазухой бумажник, а в нем сто долларов. Вы заберете их, прежде чем уйти.

Положение, в которое я угодил, прекрасно подтверждало правило: старайся предусмотреть любые случайности. Одной такой случайностью оказалось поразительное бессребреничество полуборца-полужокея.

— Что? — презрительно проговорил он. — Паршивая сотня?

Я вздохнул.

— Ну, ладно. Только не переусердствуйте. Я знаю дорогу сюда и в случае чего всегда вас найду.

Парни принялись за дело. Полуборец-полужокей примотал мою левую кисть к задней ножке стула. Тощий занимался моей правой рукой. Потом они взялись было за мои лодыжки, но я заявил, что у меня начнутся судороги, если привязать ноги к стулу, и мои пленители после недолгих препирательств просто стянули их вместе. Тощий напоследок проверил узлы, вытащил мой пистолет и бросил его на кровать. Удостоверившись, что у меня нет другого оружия, он вышел из комнаты.

Полуборец-полужокей взял пистолет и сердито уставился на него.

— От этих игрушек одни неприятности, — пробурчал он и, положив пистолет на стол, опять растянулся на кровати.

— Долго еще ждать? — спросил я.

— Самую малость, — ответил он и закрыл глаза. — У меня была бессонная ночь.

Но он не успел уснуть, потому что распахнулась дверь и вошел тощий. С ним был какой-то субъект в сером, в полоску, костюме и темно-серой фетровой шляпе, в перчатках и с серым плащом, перекинутым через руку. Полуборец-полужокей вскочил, тощий занял место у двери. Вновь прибывший бросил шляпу и плащ на кровать, осмотрел мои путы и сказал тощему:

— Все в порядке, я вас позову.

Они удалились, прикрыв за собой дверь. Незнакомец смотрел на меня и улыбался.

Я не хочу сказать, что обладаю каким-то там особым мужеством. Я прекрасно сознавал, что привязан к стулу и передо мной стоит убийца, но был слишком потрясен, чтобы как-то реагировать. Облик этого человека претерпел поразительные перемены. Теперь у него были густые брови и длинные ресницы. На лице вчерашнего гостя я не видел улыбки, но если бы и видел, она была бы не такой. Волосы тоже изменились, они сделались гладкими и были расчесаны на пробор.

Человек в сером костюме пододвинул стул и сел. Его новый облик мне даже нравился, а его изящные движения укрепили сложившееся у меня впечатление.

— Итак, она рассказала вам обо мне? — спросил он голосом, каким говорил со мной утром по телефону. В нем сквозили нотки напряжения. Затянутые в перчатки пальцы крепко сжимали колени.

— Да, — ответил я и, дабы поддержать разговор, добавил: — Почему вы не вошли в кабинет следом за ней?

— Наверху я заметил, как вы уходите, и заподозрил, что вы направляетесь туда.

— Почему она не кричала и не сопротивлялась?

— Я заговорил с ней первым. — Он тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. — Что еще она успела вам рассказать?

— Что вы столкнулись с ней в квартире Дорис Хаттен. И, разумеется, что узнала вас вчера.

— Она мертва, а улик нет, и вы не сможете ничего доказать.

Я усмехнулся.

— В таком случае вы зря напялили лучший маскарадный костюм, какой я когда-либо видел, напрасно потратили уйму времени и сил. Почему бы вам просто не выбросить мою записку в корзинку для бумаг? Впрочем, я знаю, почему. Кишка тонка. Когда сыщик точно знает, что и кого надо искать, собрать доказательства становится гораздо легче. Вы знали, что мне все известно.

— И вы не сообщили в полицию?

— Нет.

— И Ниро Вулфу?

Я кивнул.

— Почему?

— Мне трудно дать вам определенный ответ. Я впервые веду переговоры, спутанный по рукам и ногам, и, надо полагать, это идет во вред моему красноречию. Но мне кажется, что вы — жертва обстоятельств. Сыск мне осточертел, я хочу уйти на покой и располагаю сведениями, которые могут стать предметом нашей с вами сделки. Скажем, пятьдесят тысяч долларов. Мы сможем уладить дело к обоюдному удовлетворению, но надо действовать быстро. Если вы не купите мой товар, мне придется изобрести какое-то объяснение для полиции, которая наверняка заинтересуется тем, почему я не сразу рассказал все, что услышал от несчастной женщины. Могу дать вам сутки на размышления, этого достаточно.

— Вы думаете, я смогу получить то, за чем пришел?

— А почему нет? Вы не хотите, чтобы я долго сидел у вас на шее. Но ведь и я предпочел бы обойтись без такого тяжкого груза, как вы.

— В это я охотно верю. А еще мне кажется, что от расплаты не уйти… — Мой собеседник вдруг издал какой-то сдавленный звук и вскочил. — Вам не уйти, потому что у вас связаны руки, — добавил он и двинулся ко мне.

Я мог догадаться о его намерениях по голосу, хриплому и дрожащему. Кровь ударила ему в голову, глаза потускнели и сделались неподвижными, как у слепого. По-видимому, он с самого начала решил убить меня и теперь старался набраться храбрости.

— Эй, угомонитесь! — крикнул я.

Он остановился, пробормотал: «У вас связаны руки» — и снова шагнул ко мне, явно намереваясь зайти с тыла.

— Вы слишком беспечны, — сказал я. — Ваши наемники совсем рядом, я слышу их шаги. И терпения вам не хватает. У меня есть для вас еще одна записка, от Ниро Вулфа. Она во внутреннем кармане. Можете достать ее сами, но не пытайтесь подобраться ко мне сзади.

Чтобы преодолеть разделявшие нас два ярда, ему пришлось сделать пять или шесть шагов. Когда его затянутая в перчатку рука скользнула ко мне за пазуху и извлекла сложенный вдвое листок бумаги, я расслабился. Судя по тому, как мой собеседник смотрел на записку, читать он умел разве что по складам. Или просто слишком волновался. В конце концов он совладал с собой и принялся изучать каллиграфический почерк Вулфа: «Если мистер Гудвин не вернется домой к полуночи, сведения, сообщенные ему Синтией Браун, станут достоянием полиции, и она вскоре будет у вас. Ниро Вулф».

Мой противник смотрел на меня, и цвет его глаз медленно менялся. В них загорались огоньки. Если прежде он просто хотел убрать меня, то теперь еще и ненавидел.

Я безмятежно проговорил:

— Теперь вы и сами видите, что поторопились. Вулф рассчитывал, что вы подумаете, будто бы я в ваших руках, и я не мешал вам укрепляться в этом заблуждении. Завтра к шести часам вечера, не позднее, Вулф хочет получить пятьдесят тысяч долларов. Вы думаете, что дело нельзя уладить к обоюдному удовлетворению, но мы придерживаемся иного мнения, и теперь решать вам. Вы говорите, что у нас нет доказательств, но мы в два счета раздобудем их. Напрасно вы недооцениваете наши способности. Лично я не советовал бы вам трогать хотя бы волосок на моей голове и таким образом настраивать Вулфа против себя. Сейчас он не питает к вам враждебных чувств. Он лишь хочет получить пятьдесят тысяч долларов.

Мой собеседник затрясся и приложил немалое усилие, чтобы унять дрожь.

— Вероятно, вы не сможете раздобыть такую сумму сразу, — сжалился я. — В таком случае Вулф согласен на чек, вы можете выписать его на оборотной стороне его записки. Перо у меня в жилетном кармане. По-моему, у Вулфа весьма умеренные запросы.

— Я не такой простак, — рявкнул мой собеседник.

— Разве кто-то считает иначе? — желчно проговорил я и дал ему немного перевести дух. — Подумайте сами. Либо мы загнали вас в угол, либо нет. Если нет, что вы здесь делаете? Если да, такая мелочь, как подпись на чеке, не обременит вас. Вулф вовсе не хочет вас разорить.

Я надеялся, что он уже пришел в себя. Мой противник явно расслабился. И тем не менее, добыча ускользнула от меня. Он покачал головой, его плечи опять напряглись. Ненависть, которая читалась в глазах, сквозила и в голосе, когда он ответил:

— Вы говорите, сутки. Значит, у меня есть время до завтра. Мне надо подумать. Скажите Ниро Вулфу, что я сообщу ему о своем решении.

Он открыл дверь и вышел. Я слышал его шаги на лестнице. Но плащ и шляпа остались в комнате. Я недолго ломал голову, пытаясь понять, что бы это могло значить. Дверь опять открылась, и вся троица вошла в комнату.

— Сколько времени на ваших часах? — спросил убийца тощего.

— Десять двадцать две.

— В половине одиннадцатого отвяжите его левую руку и уходите. Ему понадобится не меньше пяти минут, чтобы освободиться.

Неловкими пальцами, затянутыми в перчатки, убийца вытащил из кармана стопку купюр и отсчитал сорок долларов двумя бумажками. Подойдя к столу, он вытер деньги своим носовым платком и протянул их тощему.

— Я уже вам заплатил, так что это премия за долготерпение. Молодцы, что не ушли до половины одиннадцатого.

— Не берите их! — рявкнул я. Тощий повернулся ко мне.

— В чем дело? Они заразные?

— Нет, но это мелочь. Он должен тебе не меньше десяти тысяч, дурак!

— Не мелите чепухи, — презрительно процедил убийца и пошел к кровати за плащом и шляпой.

— Отдай мне мою двадцатку, — попросил полуборец-полужокей.

Тощий склонил голову набок и уставился на меня. Недоверчивая мина на его физиономии подсказала мне, что мои слова не возымели должного действия. Когда убийца направился к двери, я с большим трудом наклонился влево и встал, а потом рухнул на правый бок с таким расчетом, чтобы привязанный к моей спине стул заблокировал дверь. Никто из моих собеседников не успел мне помешать.

— А тебе не кажется, что ты продешевил? — спросил я тощего. — Ты поймешь это, как только он уйдет. Хочешь узнать его имя? Миссис Карлайл. Миссис Хоумер Карлайл. Тебе нужен ее адрес?

Убийца двинулся было ко мне, но застыл на месте. Он, или, вернее, она напряглась, как стальная пружина, и уставилась на меня, хлопая длинными ресницами.

— Миссис? — тупо переспросил тощий.

— Да. Это женщина. Я связан и беспомощен, но вы-то можете проверить это. А потом поделитесь со мной этими десятью тысячами. — Я заметил, как она дернулась, и крикнул: — Не выпускайте ее из виду!

Полуборец-полужокей повернулся к ней. Тощий бросился к миссис Карлайл и распахнул полы ее двубортного плаща.

— А что, может, и впрямь женщина, — растерянно проговорил он.

— Это легко проверить, — сказал полуборец-по-лужокей.

— Так проверьте! — подзуживал я. — Заодно убедитесь, что я прав.

Полуборец-полужокей протянул руку. Миссис Карлайл съежилась и истошно завопила:

— Не прикасайтесь ко мне!

— Я только хотел… — промямлил полуборец-полужокей.

— А что это за корка насчет десяти тысяч долларов? — спросил тощий.

— Это долгая история, — ответил я. — Как-нибудь расскажу, если попросите. Когда она выйдет отсюда и благополучно вернется домой, мы уже не сможем до нее добраться. Надо доказать, что женщина, присутствующая здесь, и миссис Хоумер Карлайл, которая вернется домой, — одно и то же лицо. Если это получится, деньги наши. Пока она прикидывается мужчиной, дело может выгореть. Потом — дудки!

— Ну и что? — ответил тощий. — У меня все равно нет фотоаппарата.

— У меня есть кое-что получше, — сказал я. — Развяжите меня, и я покажу.

Мое предложение явно не понравилось тощему. Он оглянулся на миссис Карлайл. Полуборец-полужокей уже повалил ее навзничь на кровать и, подбоченясь, стоял над ней. Тощий повернулся ко мне.

— Предположим, я это сделаю. Что дальше?

— Хотя бы переверни меня. Веревки режут запястья.

Тощий подошел и поднял меня вместе со стулом. Он оказался сильнее, чем я думал.

— А теперь достань из правого кармана моего плаща флакон, — продолжал я. — Надеюсь, он не разбился.

Тощий достал флакон и поднес к свету, чтобы прочесть ярлычок.

— Что это такое?

— Нитрат серебра. Он оставляет черные несмываемые пятна. Закатай ей штанину и намажь голень.

— А потом?

— Потом пусть уходит. У нее нет шансов против троих свидетелей, которые расскажут, как и когда ее пометили.

— Откуда у тебя эта штука?

— Я надеялся, что удастся пометить ее, вот и захватил.

— Это не вредно для здоровья?

— Ничуть.

Тощий снова изучил этикетку.

— Женщина, — пробормотал он. — Женщина…

— Да, — сочувственно молвил я. — Наверняка в глубине души она потешается над вами.

Тощий повернулся к полуборцу-полужокею.

— Держи ее крепче, но не делай больно, — велел он.

Полуборец-палужокей снова повернулся к миссис Карлайл, но она уже утратила все половые признаки и больше не была ни мужчиной, ни женщиной, а превратилась в ураган. Она шарахнулась прочь и, подбежав к столу, схватила пистолет. Полуборец-полужокей шагнул к ней и тотчас схлопотал пулю. Тощий тоже бросился вперед. Раздался еще один выстрел, но он не остановил тощего. Скажу больше: судя по резкому толчку в левое плечо, пуля угодила в меня. Миссис Карлайл успела выстрелить еще раз, но промахнулась. Тощий проворно заломил ей руку.

— Эта тварь ранила меня! — в бешенстве завопил полуборец-полужокей. — В ногу попала!

Тощий повалил миссис Карлайл на колени.

— Развяжи меня, — велел я ему. — И найди телефон.

Если не считать боли в запястьях, локтях, лодыжках, плече и голове, я чувствовал себя превосходно.

— Надеюсь, вы довольны, — желчно произнес инспектор Крамер. — Опять вы с Гудвином на первых полосах газет. Гонорара не получили, зато какая бесплатная реклама! А я снова в дураках.

Вулф удовлетворенно хмыкнул.

Полицейские занялись привычным делом — навестили полуборца-полужокея в больнице, побеседовали с мистером и миссис Карлайл в окружной прокуратуре, собрали доказательства того, что мистер Карлайл платил за квартиру Дорис Хаттен, а мисс Карлайл узнала об этом, допросили тощего и так далее. Рад сообщить вам, что тощий, которого звали Гербертом Марвелом, оказался крепким орешком.

— Я вот почему пришел, — продолжал Крамер. — Теперь мне ясно, что я ничего не мог сделать. Не сомневаюсь, что Синтия Браун описала Гудвину внешность миссис Карлайл, а возможно, даже назвала ее имя, а Гудвин все рассказал вам. И вы решили приписать всю славу себе. Может, даже хотели вытянуть из кого-то деньги, потому и скрыли улики. — Он взмахнул рукой. — Ладно, я не могу этого доказать, но сообщаю вам, что мне все известно, и я больше не намерен спускать вам ваши проделки.

— Беда в том, — ответил Вулф, — что, если вы не можете доказать свою правоту, то и я не могу доказать, что вы заблуждаетесь.

— О, нет. Вы-то можете. Только не станете этого делать.

— Я бы с удовольствием опроверг ваши слова. Хотите?

Крамер подался вперед.

— Тогда ответьте, как вы могли адресовать свою записку миссис Карлайл, если Синтия Браун не дала вам ее словесный портрет?

Вулф передернул плечами.

— Я уже говорил, что дело в несложном расчете. Я пришел к выводу, что убийца оставался в доме до обнаружения тела и потом. Этот вывод требовал проверки. Если бы после нашего письма нам не позвонили, это означало бы, что расчет неверен, и мне пришлось бы…

— Да, но почему она?

— В доме оставались две женщины. Миссис Орвин не могла быть убийцей: с ее телесами под мужчину не подделаешься. Кроме того, она вдова, а Дорис Хаттен, вероятнее всего, была убита ревнивой женой.

— Но почему убийцей не мог быть мужчина?

— Ну, вы же помните, я сказал вам в столовой, что мне в голову пришла одна мысль, и я хотел бы обмозговать ее. Я бы охотно поделился ею с вами, кабы не ваше враждебное отношение ко мне. Вы поступили безответственно, опечатав мой кабинет. Это заставило меня усомниться в вашей способности верно оценить мой совет, и я решил действовать самостоятельно. А осенило меня очень простой идеей: обратить внимание на одно обстоятельство. Мисс Браун сказала Гудвину, что не узнала бы «его», не будь на нем шляпы. Естественно, она употребила местоимение третьего лица мужского рода, потому что в тот день в октябре в квартиру Дорис Хаттен вошел именно мужчина. Мужчину она и запомнила. Да и существительное «убийца» грамматически лучше вяжется с мужским родом. И вот мисс Браун увидела «его» в моей оранжерее. Но ведь мужчины были без головных уборов! А вот женщины почти все щеголяли в шляпах и шляпках, я видел это своими глазами. — Вулф развел руками. — Следовательно, речь на самом деле шла о женщине.

— Я в это не верю, — сказал Крамер.

— У вас есть письменный отчет Гудвина о беседе с мисс Браун. Кроме того, существуют и другие доводы. Например, убийца имел ключ от квартиры Дорис Хаттен. Едва ли «сахарный папочка», заботившийся о том, чтобы избежать разоблачения, явился бы к Дорис без предварительного звонка. А кто мог заказать копию ключа, если не жена?

— Можете говорить что угодно. Все равно не верю, — упрямо повторил Крамер.

Ну что ж, подумал я, заметив самодовольную ухмылку на лице Вулфа, у Крамера, по крайней мере, есть выбор — верить или нет. А вот у меня выбора не было.

Перевел с английского А. Шаров

Рудольф ВЧЕРАШНИЙ

ЮВЕЛИРНОЕ ДЕЛО

Возьмите монету и попробуйте бросать ее на стол случайным образом. Если вы сделаете, скажем, тысячу бросаний, то, не обращаясь к гадалке, можно предсказать результат: «орлов» и «решек» выпадет примерно поровну, по пятьсот или около того. Но значит ли это, что «орлы» и «решки» будут чередоваться равномерно: «орел» — «решка», «орел» — «решка» и т. д.? Да нет, не значит. Побросайте — и увидите, что чаще всего будет такая ситуация, когда несколько орлов сменяются несколькими решками. Сколько это «несколько», сказать трудно, по-разному бывает. Но выпадение длинных серий так же маловероятно, как и равномерное чередование. Значит, такое это свойство природы — одинаковые вроде бы вещи распределять неодинаково. Точно так же и события в жизни, какого бы характера они ни были — хорошие или плохие, — происходят неравномерно. Поэтому и говорят, что жизнь у нас имеет полосатый характер: то черная полоса, то белая. И все мы на себе подобное свойство природы постоянно испытываем.

Вот и преступления, раскрытием которых по зову сердца и в силу служебного долга занимался сыщик Владимир Иванович Интерполов, тоже происходят по принципу: «то густо, то пусто». Правда, последнее время преимущество густого над пустым стало подавляющим, и этого «пусто» практически не бывает. И все же иногда и у сыщиков случаются минуты, которые можно назвать свободным временем. Да возьмите хотя бы дорогу на работу и обратно в метро, трамвае или электричке.

Владимир Иванович не любил грызть семечки, решать кроссворды и вчитываться в гороскопы. И хотя этим занятиям любит предаваться неограниченное количество ограниченных, с его точки зрения, людей, и то, и другое, и третье он считал бесплодным, бесполезным убиванием времени. Ни уму, ни сердцу. Правда, кроссворды он иногда помогал разгадывать сослуживцам, когда те обращались к нему с вопросом. Например, он единственный отгадал слово, которое, по свидетельству Юрия Никулина, в свое время не мог найти даже весь их цирковой коллектив от клоунов до слонов включительно: близкий родственник из шести букв, третья «а». Оказалось, что это «братан»! Такой ответ, во всяком случае, предлагала одна провинциальная газета, откуда этот кроссворд был заимствован.

Но лучшим занятием для головы, если выдавалась свободная минутка между засадами, преследованиями и написанием отчетов, он считал решение различных логических головоломок и ребусов, какой бы области человеческого знания они ни касались, будь то математические, лингвистические или исторические хитрые задачи. Он с удовольствием хватался за все, что требовало глубоких и фундаментальных знаний, железной логики и ясной головы. И такие заморочки попадались ему не только в печатных изданиях. Сама жизнь, его профессия сыщика подкидывали ему порой такие шарады, что их и нарочно не придумаешь. И расправлялся он с ними с честью и достоинством, о чем и свидетельствует описываемый ниже случай.

Вот и сейчас, в свободное от раскрытия преступлений время, Владимир Иванович сидел за рабочим столом, разбираясь с одним необычным поручением, которое задал ему начальник. Эта была личная просьба начальника, связанная с его заочным обучением в «Высшей Гуманитарной Школе».

— Слушай, Интерполов! — Виноватый тон потеснил начальственные нотки руководителя. — В связи с последними веяниями о возможных монархических реставрациях мне пришлось столкнуться вот с такой незадачей. Среди династии Романовых, русских царей, правивших в России, как ты знаешь, с 1613 по 1917 гг., было четыре царя и четырнадцать императоров. Это исторический факт.

Но историческим фактом, да и юридическим тоже, является перечень, так сказать, личный состав дома Романовых. Вот их имена и годы правления:

1613–1645 Михаил Федорович

1645–1676 Алексей Михайлович

1676–1682 Федор Алексеевич

1682–1725 Петр I Алексеевич

1725–1727 Екатерина I

1727–1730 Петр II Алексеевич

1730–1740 Анна Иоанновна

1740–1741 Иоанн VI Антонович

1741–1761 Елизавета Петровна

1761–1796 Екатерина II

1796–1801 Павел I Петрович

1801–1825 Александр I Павлович

1825–1855 Николай I Павлович

1855–1881 Александр II Николаевич

1881–1894 Александр III Александрович

1894–1917 Николай II Александрович

— Так вот, — продолжал начальник, — я, кажется, обнаружил глобальную историческую ошибку. Всего царей и императоров в Романовском доме должно быть восемнадцать: четыре царя и четырнадцать императоров, а в этом списке их только семнадцать. Куда делся один монарх? Будь добр, покумекай, а потом мне доложишь. А то мне, понимаешь, завтра реферат надо сдавать.

Интерполов внимательно посмотрел на список, вспоминая историю Российского государства, и только приступил к «кумеканью», как зазвонил телефон. Это самое, так называемое свободное время кончилось: поступило сообщение об ограблении ювелирного магазина. Поскольку единственным в данный момент свободным, если не считать личной начальнической просьбы, сотрудником был Владимир Иванович, его и попросили съездить на место и разобраться, что там к чему. Он сел в предоставленную ему по этому случаю служебную машину и отправился по указанному адресу.

Старший оперативной группы, прибывшей к магазину в связи с поступившим на центральный пункт сигналом охранной сигнализации, коротко ввел Интерполова в курс дела. В кратком, очищенном от профессионального косноязычия изложении этот курс дела состоял в следующем. С полчаса назад, то есть в середине дня некий молодой человек вошел в магазин, когда там никого, кроме основного продавца, не было. Избив ювелира, грабитель похитил несколько дорогих бриллиантов и украшений и исчез. Опомнившийся продавец тут же включил сигнальную связь, и милиция сработала оперативно. К моменту прибытия Интерполова на место преступления успевший скрыться подозреваемый молодой человек уже был задержан. Его задержали по приметам ребята из патрульно-постовой службы. Вот такие дела.

А далее, уже с участием самого Владимира Ивановича было также установлено, что задержанный принадлежал к той группе молодежи, которая доставляет милиции наибольшие хлопоты и с которой чаще всего приходится иметь дело. Попросту их еще называют ларьковой шпаной. Мелкий рэкет под прикрытием мелкого же бизнеса — вот сфера их деятельности и круг интересов. Это о них говорили в свое время известные одесские сатирики, что они думают в основном только «об выпить рюмку водки и об дать кому-нибудь по морде». Звали задержанного Мишкой, Михаилом Поплановым.

Дело было такого свойства и такого масштаба, что никто из этой пары — ни Попланов, ни Камарильский — не потребовали адвокатов, поэтому для снятия с них официальных показаний решено было провести допрос на месте, не отвозя их пока в кабинет следователя. А пока пострадавший писал заявление, Интерполов внимательно осмотрел место происшествия, ведь ему в соответствии со ст. 109 Уголовно-процессуального кодекса предстояло по этому заявлению либо возбудить уголовное дело, либо отказать в его возбуждении, либо передать заявление по подследственности или подсудности. Правда, сейчас, когда мы живем уже в третьем тысячелетии, руководствоваться в своих действиях Уголовно-процессуальным кодексом еще 1960 года, в котором в качестве основной задачи провозглашается тезис о том, что «Уголовное судопроизводство должно способствовать укреплению социалистической законности и правопорядка», выглядит нелепым анахронизмом. Но тем не менее… Поэтому в рамках предварительного дознания потерпевший и подозреваемый были тут же, на месте, допрошены и дали следующие показания о происшедшем.

Борис Эдуардович Камарильский, продавец-консультант ювелирного магазина, в прошлом кудрявый блондин, а ныне сохранивший от былой шевелюры только жиденький венчик по шестидесятой параллели гладкой глобусообразной головы, выглядел напуганным и напряженным. И это представлялось естественным. Еще бы, ему выпало только что пережить и нападение, и насилие, и потерю имущества — драгоценностей. А человек уже не первой молодости. Но, несмотря на перенесенное нервное потрясение, говорил он довольно связно и уверенно, только часто смачивал мелкими глотками воды пересыхающий от волнения рот. Вот его рассказ, изложенный по протоколу.

— Я взвешивал бриллианты на своих точных весах. На одной чаше весов были установлены гирьки, а на другой в это время находились стакан с водой и бриллианты. Стакан с водой я использовал для того, чтобы, доливая в него воду, уравновешивать весы. Иногда при точных измерениях используют мелкий песок, который подсыпают на облегченную чашечку весов, но я люблю чистоту, поэтому придумал себе такой способ, с водой, и пользуюсь им постоянно.

И вот в тот момент, когда весы с гирьками на одной, а бриллиантами и стаканом воды на другой чашках, как раз были уравновешены, ворвался этот грабитель. Видя серьезность намерений грабителя и его свирепый вид, я испугался за судьбу бриллиантов и быстро опустил их в стакан с водой, стоящий на той же чашке весов. Бриллианты были высочайшего качества, что называется, камни «чистой воды». Как известно, такие камни имеют коэффициент преломления такой же, как и чистая вода, и в воде они по этой причине совершенно невидимы. Потому они так и называются — «бриллианты чистой воды». Так вот, я бросил бриллианты в воду, и они действительно стали невидимы.

Но я не учел одного обстоятельства. За счет выталкивающей силы Архимеда камни потеряли в весе. Чаша весов, на которой находились сосуд с водой и камни, стала легче и начала подниматься вверх. Гирьки ее перевесили. Подскочивший ко мне бандит схватил меня за ворот рубашки и закричал: «Где камни! Куда ты дел камни? Отвечай!» Я молчал. Тут он заметил, что чашка со стаканом воды поднялась, и, видимо, сообразил, в чем дело. Ударив меня кулаком в лицо так, что я потерял способность сопротивляться, он запустил руку в стакан, забрал оттуда бриллианты, спрятал их в свой карман и, прихватив еще несколько украшений с витрины, скрылся.

Далее на вопрос, а где же в это время был охранник, который всегда обязан присутствовать в торговом зале, ювелир виновато, но уверенно говорил, что, мол, конечно, тот должен бы быть. Но ведь пожары всегда случаются не тогда и не там, где их ждут пожарники с брандспойтами наготове, а люди спотыкаются и падают тоже не в тех местах, где постелена солома. Охранник как раз покинул зал на несколько минут по своим личным физиологическим надобностям, но он об этом поставил в известность ювелира и попросил у него разрешения.

Конечно, это обстоятельство не могло ускользнуть от внимания Интерполова. Подозрительно, что именно в этот промежуток времени и состоялось ограбление, как его квалифицировал сам пострадавший. Словно грабитель знал об отлучке охранника и специально выбрал этот момент. Да, это могло бы насторожить, но ведь дело житейское, и совпадения возможны. Машины на перекрестках тоже не должны бы никак сталкиваться, каждый едет только на свой свет, но ведь сталкиваются же.

Задержанный, уличный хулиган и он же директор мелкооптовой торгово-закупочной фирмы Мишка Попланов, с милицией привык иметь дело, и это задержание его не должно было уж очень-то смутить. Но он тоже казался взволнованным, что можно было объяснить тем, что для таких, как он, все действия милиции по отношению к ним представляются несправедливыми. И вот, с видом не по справедливости обиженного человека он показал следующее:

— Я зашел в магазин, намереваясь купить недорогое кольцо для своей девушки. Я уже давно ей обещал. А я, если что обещаю, то выполняю, точняк. Подхожу к прилавку, вижу, хозяин что-то взвешивает на своих блестящих весах и не обращает на меня внимания. Я кашлянул и совершенно вежливо, чисто конкретно спросил, не мог бы он подобрать мне колечко получше и подешевле. Тут он взглянул на меня, презрительно оглядел мои джинсы и кроссовки и грубо ответил, мол, за дешевками нужно идти на базар. Там мне и место. А здесь товары для приличных людей. «Уходи, пока цел», — пригрозил он мне, пытаясь толкнуть меня в грудь.

Назвать человека «дешевкой», не зная его! Вот что, видимо, больше всего взволновало Попланова. Горя справедливым, с его точки зрения, негодованием, он продолжал:

— Да за одно это его надо было по стенке размазать и не соскребать до следующего тысячелетия…. В общем, говоря интеллигентно, подобный его тон показался мне оскорбительным, я не сдержался и ударил его. Вмазал, короче. Но не так-то уж и сильно. Все-таки возраст-то я учитываю. Ну, а он взмахнул руками, повалился на стеклянную витрину и разбил ее. Я схватил с витрины в горсть несколько колец и брошек и, выходя, в порыве злости швырнул их на улицу. Мне они лично ни к чему, эти цацки. А что он там лепит, то есть, значит, свистит о каких-то драгоценных камнях, то это он пустую волну гонит. Ни о каких бриллиантах я и представления не имею, а куда и какие чашки весов перемещались — тем более. Не до этого мне было.

Переваривая полученную информацию, сыщик Интерполов задумался. При обыске у задержанного при себе никаких украденных из магазина предметов обнаружено не было. При проверке этих показаний, действительно, одно колечко и брошку удалось найти неподалеку от входа в ювелирный магазин. Остальные же в указанном ювелиром количестве отыскать не удалось. Но они могли стать и добычей прохожих. Это если верить тому, что сказал об этом деле Мишка Попланов. С другой стороны, мог ли он, как утверждает ювелир, знать этот самый закон Архимеда, чтобы сообразить, что при перекладывании бриллиантов с чашки весов в стакан появляется выдавшая ювелира выталкивающая сила? Судя по занесенным в протокол анкетным данным, он закончил и среднюю школу, и три курса политехнического. Так что необходимыми знаниями вполне мог обладать.

Найденные украшения некоторым образом подтверждали слова задержанного, но они не противоречили и показаниям потерпевшего ювелира. Сложность этого вроде бы нехитрого дела состояла в том, что не было ни одного свидетеля ограбления, а те прохожие, которые могли подобрать некоторые колечки и брошки, вряд ли будут обнаружены. Потому что никто из них в этом своем обнаружении не заинтересован. В то же время вещественные доказательства — эти самые побрякушки с витрины, которые удалось найти, — да и место происшествия, та же разбитая витрина и ссадина на лице ювелира в одинаковой мере укладывались как в версию задержанного, так и в версию пострадавшего.

Владимир Иванович еще раз, слово за словом, тщательно перечитал все, что рассказал потерпевший. Тупик. Чьи показания верны? Кому верить? Ведь то, что утверждал один, полностью противоречило показаниям другого. Больше оснований для доверия было, конечно, у уважаемого ювелира — человека в возрасте, не имевшего рассогласований с законом, специалиста своего ювелирного дела. Но как тогда уличить грабителя, этого профессионального нарушителя закона Мишку Попланова? Нужны или четкие свидетельские показания, или неопровержимые вещественные доказательства, улики. А где они, эти улики? Разбитая витрина? Ссадина на лице у Камарильского? Но это могло быть и «самострелом». Старый, испытанный способ — нанесение самому себе телесных повреждений и ранений для того, чтобы создать видимость якобы совершенного на себя нападения. Попланов, правда, не отрицает, что ударил продавца, но не настолько сильно. Учел, видите ли, возраст. «Вот все бы бандиты нынче такими были, — с иронией подумал Интерполов, — избивали бы свои жертвы с учетом возраста и пола». Да-а, ситуация была тупиковая. Но Владимир Иванович продолжал думать, искать зацепки на абсолютно гладкой поверхности.

И размышлять еще было над чем. Ведь в любом случае, кто бы из допрашиваемых ни говорил правду, а кто бы ни лгал, оставался открытым главный вопрос: «А куда делись бриллианты? Где их искать?» Попланов за то время, которое прошло между ограблением и его задержанием, мог спокойно сотню раз передать их кому угодно или, наконец, спрятать. Потому он и держится так нагло и все отрицает. Потерпевший же постепенно пришел в себя и держится спокойно, но несколько настороженно. И проявляется это только расширением зрачков, которое засек Владимир Иванович. «А если все это имитация, автоограбление? — допускал он и такую маловероятную возможность. — Как бы тогда мог себя вести злоумышленник?» Эти и другие версии прокручивались в подсознании сыщика, которое, пока он занимался формальными вещами, постоянно работало на малых оборотах, подобно работающему на холостом ходу двигателю остановившегося автомобиля. А сыщик по своему опыту знал, что, если над чем-то долго и постоянно думать, что-нибудь обязательно придумается.

И вдруг его осенило. Бриллианты не выносились за пределы магазина! Надо искать здесь, здесь! Но постановления на обыск у него не было, да и быть пока что не могло. А обращаться за этим, как и положено, к прокурору и вообще проходить всю формалистику времени не было. Поэтому Интерполов попросил одного из своих помощников сделать в магазине по существу обыск, замаскировав его под более тщательный осмотр места происшествия.

Около часа сотрудники осматривали каждую щелочку, складочку и вообще все, куда можно было бы засунуть второпях драгоценные камни. Ведь на то, чтобы как следует спрятать их, у злоумышленника времени тоже не было. А пока длился этот вроде как бы осмотр, задержанный Попланов дожидался под присмотром милиционера в милицейской машине, ювелира же Владимир Иванович отвлекал в его конторке разговорами о физической природе драгоценных камней.

Но время шло, результата не было. «Неужели я ошибся в своих умозаключениях? — спрашивал себя сыщик и сам же себе отвечал: — Нет, не мог. Все мои заключения верны, и камни должны найтись здесь!» Он вышел в торговый зал. Растерянные сотрудники с виноватым видом безнадежно слонялись по магазину, уже не веря в успех и скорее отбывая номер, чем упорствуя в своих поисках.

— Что, братцы, по нулям? — ни к кому конкретно не обращаясь и, тем более, не ожидая услышать в ответ ничего утешительного, спросил Интерполов. И, как говорил классик: «А лошадь ему ничего не сказала».

И тут взгляд сыщика скользнул по входной двери, справа от которой в небольшой нише стояла пальма, а возле нее изящный журнальный столик с лежащими на нем журналами и небольшим графином с водой и пустым стаканом.

«Эврика!» — кричал Архимед, когда наполнившая ванну вода вытолкнула его на поверхность. Что кричал Ньютон, когда сорвавшееся с ветки яблоко долбануло его по темечку и он открыл свой знаменитый закон, на котором основана вся нынешняя механика, неизвестно. Интерполов же ничего не кричал. Он только улыбнулся, когда до него дошло, где бриллианты. Владимир Иванович удивлялся лишь тому, что не сразу догадался, где их следует искать. А ведь о подобных случаях столько писалось в детективных рассказах и романах еще прошлого и позапрошлого века, да и сам ювелир только что об этом упоминал в своих показаниях. Примитивная дешевая штучка, а он так долго не мог догадаться. «Прямо смех!» — оценил сыщик свои способности.

— Братцы, — обратился он спокойным голосом к сотрудникам, — вылейте из графина воду.

Вылили. И на дне пустого графина забрякало. Сотрудники оживились, сгрудились вокруг диковинной находки, оживленно комментируя происходящее и совершенно забыв о том, кто подал эту плодотворную идею. Вышедший в это время в зал ювелир удивленно поднял брови:

— Боже! А этот бандит не так-то прост. До чего же просвещенные нынче жулики пошли, у всех если не высшее, то, как минимум, среднее образование, и физику все знают. Ведь сообразил, негодяй, куда их деть, когда выбегал из магазина.

Камарильский был обескуражен, но держался молодцом, изображая радость по поводу найденных таки бриллиантов. Да, камни действительно были найдены. Найдены в графине с водой. Остроумно, но старо.

Однако вопрос, кто их туда спрятал, оставался открытым. А это и был основной вопрос о виновнике. Но открытым он был для всех милицейских сотрудников, кроме Интерполова. Поэтому, когда сыщик попросил взять под стражу Бориса Эдуардовича Камарильского, это вызвало беспредельное удивление его сослуживцев и гневный протест самого Бориса Эдуардовича:

— Ка-ак? В чем дело? Да что вы себе позволяете?! Да я не только не взял за свою жизнь ни грана, я мухи не обидел! Клянусь собственной честью и честью моей мамы, чей прах вот уже двадцать лет… — захлебнулся словами негодования ювелир.

— Давайте отойдем к вашему рабочему столу, — ответил на это сыщик и что-то стал объяснять Камарильскому, когда они подошли к столу, на котором стояли весы для точного взвешивания. Некоторое время говорил только Владимир Иванович, а ювелир только молча слушал. Первая фраза, которую он произнес, была следующая:

— Так вы бы уж сразу так и сказали, что лучше меня знаете эту физику. Кто мог подумать, что нынешние сыщики…. Ах, и зачем я эти уроки прогуливал в школе! Бедная мама! Она всегда говорила мне: «Боря! Не прогуливай же ты свою физику! Когда-нибудь ты горько пожалеешь об этом! И я таки сейчас действительно жалею! Вы мне наденете наручники? — спросил он, вытягивая перед собой сложенные вместе руки.

— Да нет, — сказал с неуместной улыбкой Интерполов, — я думаю, обойдемся без них.

Все присутствующие еще долго стояли с открытыми ртами, пока на то не последовала специальная команда Владимира Ивановича.

Из отчета сыщика Интерполова, который он представил в письменном виде начальству:

«…Теперь по поводу того, как я пришел к выводу, что похитителем бриллиантов оказался сам консультант-продавец Камарильский Борис Эдуардович. Я исходил из общеизвестных законов физики. Лживым было утверждение ювелира о том, будто бы после того как он переложил бриллианты с чаши весов в стакан с водой, стоявший на той же чаше, равновесие весов нарушилось, и вес стакана воды с бриллиантами стал меньше. По закону Архимеда бриллианты в воде действительно становятся легче на величину веса вытесненной ими жидкости. Но эта вытесненная жидкость повышает уровень воды в стакане настолько, что в равной степени увеличивается сила давления на дно стакана. В результате вес воды вместе с бриллиантами не меняется, и равновесие весов не может нарушиться. В этом все дело. Ювелир же утверждал обратное, якобы перемещение бриллиантов с чашки весов в стакан с водой, стоящий на той же чашке, привело к уменьшению груза на чашке. Здесь он просчитался, и так тонко задуманная идея свалить кражу на человека с соответствующей репутацией провалилась».

— Ну, ты корифей, Владимир Иванович, — похвалил сыщика начальник. — Я бы сказал: ювелирно проведенное ювелирное дело. Каламбур, да? Ха-ха! Молодец! Возьми пирожок с полки. — Это было его любимое изречение, которым он заменял отсутствующую возможность премировать отличившихся сотрудников. А отличившиеся сотрудники все понимали и гордились этой высокой похвалой.

— Да, Интерполов, а как насчет исторической ошибки, что я тебя просил подумать? — выдержав приличествующую случаю паузу, нетерпеливо спросил начальник. — А то я думал, думал, ничего в голову не приходит. Мистика какая-то. Из ничего вдруг в истории появилась лишняя личность. Во, каламбур, да? Лишняя личность!

— Да-а, я вот тут тоже подумал, пока сейчас по лестнице поднимался, — откликнулся Владимир Иванович. — Мистики, конечно, никакой нет. Все гораздо проще. Как тут подходить? Если число людей не сходится с числом имен в списке, значит, возможны только такие варианты. Либо неправильно составлены списки, либо мы не умеем считать в пределах двадцати. А либо… либо что? — Интерполов хитро посмотрел на начальника.

— Что, что, — передразнил начальник, принимая дурашливый тон сыщика. — Вот и говори что. Я для этого тебя и попросил, чтобы ты разобрался, а не устраивал мне экзамен. Профессор хренов. Ясно, что твои первые два «либо» отпадают, поскольку списки абсолютно достоверны как исторический факт, а считать до двадцати меня научили еще в начале моего пути, в школе милиции, когда выдавали месячное денежное довольствие в размере двадцати рублей. Так я их по несколько раз пересчитывал. Вот и научился на всю жизнь считать до двадцати. Ну, так говори уж, вижу, что сообразил.

— Так вот, последнее «либо»: либо одна и та же личность сосчитана дважды, — улыбнулся Владимир Иванович. — И никакой ошибки здесь действительно нет. Дело в том, что всем нам хорошо знакомый Петр I Алексеевич с 1682 по 1721 год был царем, а в 1721 году был провозглашен императором. Поэтому он учтен дважды: и как царь, и как император.

— Во, дает! Корифей, сыщик Интерполов, — удовлетворенно отметил начальник.

Рудольф ВЧЕРАШНИЙ

СЛУЧАЙ НА ОХОТЕ

Сейчас, да как и во все времена, многие увлекаются охотой. Ждут не дождутся, когда государство, владелец угодий, флоры и фауны, разрешит эту самую охоту. А что такое охота? Охота — это когда очень охота: охота побродить с ружьем по полям, лесам и перелескам, охота стрельнуть в то, что замаячит в неясном сумраке рассвета за кустами ли, над водной ли гладью, в чистом ли желто-зеленом, а то и белом поле. Охота переключить свое сознание с будничных забот сытой ли, неустроенной ли жизни в условиях агрессивной технократии на хищное и волнующее ожидание осторожной добычи. Охота ощутить неизбывную радость оттого, что ты лишаешь жизни живое существо, которое природа снабдила лишь чуткостью и осторожностью, но не снабдила его эквивалентными средствами сопротивления в виде карабинов, ружей, капканов, и только тем перед тобою и виноватого. Охота побалагурить у костра в веселой компании, расположившись в полулежачем положении вокруг загнанного откормленными собаками и умертвленного зайчишки или кривой серой уточки, не успевшей во время набрать высоту и потому безжалостно расстрелянной отлитыми на специальных производствах свинцовыми шаричками. Ну и, конечно, ценна охота еще в одной своей ипостаси — это охота выпить и закусить. Подстрелил ты кого, не подстрелил, а выпить все равно выпьешь. Потому что выпивка безмерно обостряет и без того острые ощущения, снимает напряжение и усталость, сглаживает досаду от неудач и усиливает радостное возбуждение от успеха. Да чего там греха таить, выпивка хороша уже и сама по себе.

По этой причине многие вообще на охоту не ездят, а выпивают прямо в городе или в условиях, приближенных к городским, домашним. Есть даже такие, это которые ценители искусства, так те любят выпивать только «в Греческом зале».

Однако же многие все-таки увлекаются охотой. Потому что для них она является огромным удовольствием. Но известно, что за удовольствия, как и за все, надо платить. И плата эта взимается регулярно. Плохая видимость, излишняя затуманенность мозга винными парами, злой умысел, а иногда и просто несчастливое стечение случайных обстоятельств приводят к тому, что почти каждый сезон где-нибудь кого-нибудь из охотников да подстрелят. Ухлопают, одним словом. И часто — до смерти.

Однажды к Владимиру Ивановичу Интерполову, сыщику по воле божьей и по должностным обязанностям, обратился за советом один давний знакомый, ныне практикующий адвокат Сергей Феодосьевич Юртищев. Он занимался делом некоего Цаплина, шофера птицефабрики, который обвинялся в убийстве своего шефа, директора этой же фабрики, ныне имеющей статус открытого акционерного общества. Дело вроде бы простое, случайный выстрел по пьяному делу на охоте. Кстати, вот вам и загадка психологии: директор птицефабрики, а ведь чтобы подстрелить какую-никакую птичку, надобно тащиться черт-те куда, на охоту.

Так вот, дело-то вроде и выеденного перепелиного яйца не стоит, но что-то в этом деле не давало покоя адвокату. У него было какое-то ощущение логической незавершенности следствия, противоречивости логических выводов из всех данных по этому делу. Он чувствовал, что что-то здесь не так, но что именно — сформулировать не мог. И вот, вспомнив по этому поводу о знакомом сыщике Интерпо-лове и о том, что тот любит разгадывать всякие хитроумные головоломки в «мертвых» делах, Юртищев решил попробовать заинтересовать сыщика этой интересной проблемой.

Созвонившись, они договорились встретиться после рабочего дня в одной уютной, если такой термин подходит к подобного рода заведениям, рюмочной. Оба к рюмкам как носителю алкоголя относились прохладно, но в данном случае рюмка была средством общения, а рюмочная — принятым на Руси издавна местом встречи, которое изменить нельзя. Конечно, рюмочной это место называют сейчас, по-современному, но у него есть и более старые лингвистические эквиваленты: шинок, «голубой Дунай», забегаловка, чепок и т. п.

И вот, используя содержимое рюмок чаще для проверки его прозрачности в свете тусклого светильника, чем для приема внутрь, приятели-знакомые трепались за жизнь и подшучивали друг над другом. Юртищев припомнил, как однажды Владимир Иванович стал на долгое время предметом обсуждений, восхищения и вообще всяческих воспоминаний в кругу друзей и сослуживцев по поводу вот такого курьезного случая. Случилось так, а это у него нередко бывало, что Интерполов возвращался с работы домой поздно вечером. И вот, уже недалеко от дома, на одной из тихих пустынных улочек к нему подходят трое молодых людей подозрительной наружности и спрашивают:

— Дядя, не найдется ли у вас трех спичек?

Внутренне трухнувший было, но внешне не подавший и вида, Владимир Иванович с облегчением достал из кармана коробок и протянул подошедшим. Вообще-то он не курил, но так уж бывает у универсальных людей, что все у них оказывается к месту. Спроси у него какой-нибудь приятель, скажем, прокладки для своей жены, и то окажется, что он предложит выбирать — с крылышками или без крылышек. В общем, спички он ребятам протянул. Те открывают коробок и начинают отсчитывать спички.

— Берите весь коробок, ребята, у меня еще есть, — лукавит он.

— Да нет, дядя, нам нужны только три. Чтобы разыграть твой кошелек.

И тут сослуживцы, отвечая своею жизнью или служебной карьерой за правдоподобность рассказа, излагали два варианта дальнейшего хода события. В одном из них утверждалось, что, мол, идет дальше обчищенный Владимир Иванович налегке и клянет себя: «И зачем я, идиот безмозглый, еще и весь коробок им отдал! Ведь им и надо-то было всего три спички». В другом же варианте дело заканчивалось так. Когда грабители с наглым юмором усмешки объяснили, что, мол, «да нет, дружище, нам нужны только три, чтобы разыграть твой кошелек», Интерполов, перекладывая на виду у хулиганов заряженный пистолет из рукава в карман, сказал: «А-а, а я думал, вам нужен весь коробок!» В ответ на что бандиты моментально испарились.

Вот так, балагуря и вспоминая всякое такое прошлое, приятели подошли к основной цели разговора. Сергей Феодосьевич с художнической точностью набросал мазки информации этого ставшего для него тупиковым дела. А суть его состояла в следующем.

В конце августа, в ночь открытия охоты, в устье реки с поэтическим названием — река «Эхма», почти в упор из охотничьего ружья на берегу был застрелен охотник Журавлев. Как мы уже говорили, до этого рокового выстрела он был директором птицефабрики. Выстрел раздался ровно в семь часов утра. Он совпал с сигналом точного времени так же точно, как и полуденный выстрел пушки в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга совпадает с астрономическим полуднем, и многие находившиеся в том месте охотники его слышали. Его — выстрел на берегу Эхмы, а не Невы.

Слышали, но за деревьями не видели, кто стрелял и сколько тут было человек. Судя по вечерней трапезе, должны быть двое, Журавлев с Цаплиным. Интересно, что и фамилии у них какие-то схожие, подходящие для охотников. Да, собственно, кто бы обратил внимание на этот выстрел? Ведь охота началась, и кругом идет пальба. Но в данном случае выстрел сопроводился жутким, похожим на предсмертный, криком. Поэтому-то те охотники, которые находились неподалеку, в сотне-другой метров, и подошли. А когда подошли, то увидели рядом с застреленным охотником его напарника по охоте Цаплина. Тот тупо смотрел еще не протрезвевшим взглядом на застывшее лицо своего напарника, на подошедших охотников, но ничего сказать не мог. У кого-то из подошедших оказался при себе мобильный телефон (вот так теперь на охоту ходят), по нему и сообщили в милицию. Прибывшие к месту происшествия милиционеры задержали Цаплина, поскольку он единственный находился рядом с убитым, ствол его ружья хранил явные следы от недавно произведенных выстрелов.

Владимир Иванович с унылым видом слушал своего приятеля. Его интерес к услышанному не превышал того интереса, который он испытывал к газетным заметкам из раздела происшествий, где сообщалось о том, как после совместного распития спиртных напитков какой-нибудь. Петров застрелил или зарезал нибудь-какого Иванова. А сыщик такого рода заметок вообще не читал ввиду полного отсутствия к ним интереса. Профессиональный же интерес к подобным вещам он удовлетворял знакомством со служебной информацией в оперативных сводках. А сейчас, вместо напрашивавшегося вопроса: «И что же ты видишь в этом для меня интересного?» Интерполов, чтобы не обидеть своего знакомого, спросил:

— А что же показал этот Цаплин? Какова его версия? Ведь он, насколько можно судить по твоему тону, не признает себя виновным?

— Конечно, — довольный тем, что слушатель еще не заснул, оживился Юртищев, — он, мне кажется, всерьез и не воспринимает того факта, что является подозреваемым в этой смерти. Но слушай дальше. Цаплин описывает события той ночи и утра вот таким образом. Вечером он со своим начальником приехал в деревеньку, расположенную выше по реке Эхме, к знакомому егерю, как они это делали каждый год. Там они взяли у егеря моторную лодку и спустились вниз по течению километров на двадцать, к устью, где Эхма впадает в большое живописное и богатое всякой живностью озеро. Там, в дельте реки, в одном из ее многочисленных рукавов и решено было устроить стоянку, чтобы на утренней зорьке всласть поохотиться. Приехали. У них с собой было. Отметили предстоящую охоту. Отметили неплохо. К тому же на огонек костра подтянулись многие из расположившихся неподалеку охотников. В общем, горючее, рассчитанное с запасом на два дня, кончилось где-то часа за три до назначенного местными властями часа, когда можно было делать первый выстрел. Покемарили у погашенного костра и, только ночную мглу стали тревожить первые кванты рассеянного от еще не взошедшего солнца света, поднялись и приготовили заряженные ружья. Охотились на водоплавающую дичь.

В округе раздались первые выстрелы. Ба-ба-ах, ба-ба-ах!! — взрывалась временами предутренняя тишина. И чем яснее становились очертания прибрежных кустов, тем чаще раздавались эти бабахи. А у них, как назло, никого ни пролетало, ни взлетало. Когда стало уже совсем светло, пальнули пару раз по воронам, которые, несмотря на смертельную опасность, шастали в округе возле погашенных костров, подбирая богатые объедки от ночных охотничьих пиршеств. Стало совсем тоскливо. Надо бы промыть прицельный глаз, а уже и нечем. Всю промывку вчера израсходовали. Журавлев как начальник принимает ответственное решение. Дает задание завести моторку и слетать в деревеньку, что в десяти километрах выше по течению. Там должен быть магазин. Моторчик-то у лодки, старенький, так что не меньше получаса в одну сторону чохать нужно.

Поехал. Было где-то около шести часов утра. Приплыл в эту деревеньку, а оказалось продавщица в район уехала еще вчера, так что раньше положенного времени отпустить все равно было бы некому. Поспрошал мужиков, которые не спят, где, чего да как, можно ли найти спиртного. Нормальные мужики, которые если еще и остались, так те в шесть утра еще спят. А которые не спят в эту пору — так это те, у кого и у самих все внутри полыхает, огнетушения требует. Говорят, мол, в Макарьине, еще четыре километра вверх, там можно добыть, это точно, и в проводники набиваются, дорогу показать и все такое. Но Цаплин посмотрел, а в баках горючего только лишь обратно вернуться. И то еще хорошо, что по течению. Не рискнул подниматься в Макарьино и вернулся обратно. Не доехал с четверть километра, слышит — выстрел, а за ним выворачивающий внутренности крик. Потому-то, наверно, и услышал его сквозь гул мотора. Причалил, вылез из лодки, видит, на берегу лежит его шеф. Глаза уже стеклянные, хотя прошло всего несколько минут, как он, Цаплин, услышал выстрел и крик. А тут как раз и другие охотники подошли.

Владимир Иванович Интерполов проснулся. Скуки во взоре как ни бывало, глаза озарились тоже охотничьим блеском.

— Слушай, адвокат, а это дело к тебе как попало, по разнарядке, или по индивидуальному договору?

— Да, вообще-то, по служебной очередности. Но потом я как-то заинтересовался, и пошло…

— Да не далеко ушло, как я вижу, — съязвил Интерполов. — И что ты хочешь от меня услышать?

— Ну кое-что я уже услышал, — сказал Сергей Феодосьевич, — твои вечные колкости. Но и это пока немало. Значит, эта история не оставила тебя равнодушным. Но послушай дальше, ведь это еще не все. — Юртищев в очередной раз, прищурив один глаз, просветил другим коньяк, содержащийся в рюмке и, видимо, удовлетворенный оценкой его прозрачности, продолжал:

— Итак, сам Цаплин утверждал, что он ровно в шесть часов поехал на моторке вниз по реке, но увидел, что магазин — цель его поездки — еще закрыт. Перекинувшись парой слов с ошивающимися на берегу помятыми мужичками, он тут же развернул лодку и спустился вниз по реке к тому месту, где оставался Журавлев. Но прибыл он на место несколькими минутами после того, как раздался смертельный выстрел. Кто стрелял — Цаплин не видел, но сам он не мог этого сделать, он приехал позднее. Ведь дорога в один конец составляет десять километров, да обратно десять, и к семи часам он никак не мог вернуться, даже двигаясь на полной мощности своего старого мотора. А что касается того, что у его ружья были при осмотре обнаружены признаки стрельбы, то, конечно, он стрелял сегодня утром, и неоднократно, все-таки они же на охоте. Правда, результатов стрельбы в виде подбитой дичи не было, ведь стреляли они по воронам.

Нашлись свидетели, подтвердившие, что видели, как Цаплин отъезжал на моторке ровно в шесть, а также и те, кто видел, как он доехал до магазина и повернул обратно около половины седьмого утра.

Цаплина, конечно, задержали, поскольку репутация его была подмочена, за ним водились и другие грешки, например, он развозил по округе и продавал отдельным доверенным лицам по заниженной цене небольшие партии яиц, петушков и кур, явно вывезенных с фабрики левым поворотом. Обычная практика, оставшаяся еще со времен социалистической политэкономики. Хотя ведь чему тут удивляться, если раньше даже «у себя» воровали, то теперь-то у частных лиц, у акционеров, стыдно было бы не украсть. Однако же речь сейчас не о том. «Но меня смущает здесь не то, что Цаплина задержали, — сказал адвокат, — а то, что, так получается, задержали «волка за то, что сер», а не «за то, что овцу съел».

Тут Юртищев передохнул, ожидая со стороны Владимира Ивановича какой-нибудь подковырки, но сыщик пока помалкивал, принуждая тем самым собеседника к продолжению рассказа. Он понимал, что главное, что смущало в этом деле адвоката, еще не прозвучало. И Юртищев продолжал:

— Так, значит, Цаплина задержали, моторку его изъяли. Как проверить достоверность показаний подозреваемого о том, что он прибыл к месту гибели Журавлева уже после того, как прозвучал смертельный выстрел? Следователь решил провести следственный эксперимент. Цаплина привезли на озеро, куда впадала злополучная река Эхма, посадили в ту самую моторную лодку и в сопровождении милицейского катера заставили на полной скорости проехать двадцать километров, десять в одну сторону и десять обратно. Засекли время. Путешествие заняло ровно один час. Мало того, чтобы снять сомнение в том, что Цаплин умышленно мог занизить скоростные возможности моторки или чтобы не делал лишних зигзагов с целью увеличить время поездки и тем самым подтвердить свои показания, эксперимент повторили. Теперь моторкой управлял милицейский сотрудник. Уж он-то действительно выжимал из старенькой моторки все, что можно. Результат оказался тот же самый — ровно один час с точностью до секунд. Итак, согласно следственному эксперименту выходило, что мог успеть вернуться и застрелить своего напарника Цаплин. На этом основании ему и предъявили обвинение в убийстве, пока неумышленном.

— М-да, — промычал Владимир Иванович, дослушав рассказ, — то, что эта улика косвенная, косвеннее не бывает. Это одна сторона, это само по себе. Но улика ли это вообще? Надо еще хорошенько подумать, но, сдается мне, что-то со следственным экспериментом не так. Уж если его проводить, так и нужно было проводить в совершенно тех же условиях, на реке. Ведь тогда автоматически был бы учтен и фактор течения. Кстати, а какое там течение, ты не интересовался?

— Да-да, — согласился Сергей Феодосьевич, — я обратил внимание следствия на то, что следственный эксперимент нельзя было проводить в стоячей воде озера. Ведь на реке течение. В эксперименте лодка плыла все время в стоячей воде, тогда как в действительности она двигалась в реке, сначала против, а потом по течению. На это мне какой-то эксперт из следственной группы, умник, понимаешь, с издевкой обронил, мол, физики я в школе не усвоил. Что плыть в стоячей воде, а что в движущейся реке, мол, разницы никакой нет. Половину пути на реке течение помогало моторке двигаться, а вторую половину пути в такой же мере препятствовало движению, так что оба эти фактора взаимно компенсируют друг друга. Ведь пути, пройденные по течению и против течения одинаковы. В общем, посадил он меня в лужу. Но все равно не убедил. А почему — сам не пойму. — Юртищев обескураженно помотал головой. — А в арифметике этой я действительно плохо смыслю. Вот почему к тебе и обратился за советом. Ты-то ведь у нас спец по всем направлениям.

— Интересно вы, люди, рассуждаете, — с улыбкой заметил Интерполов, делая ударение на «вы, люди», как будто себя человеком не считал и к «людям» не причислял. — Если кто-то знает сольфеджио, так он уже и музыкант, выучил таблицу умножения — математик, а уж если все тридцать три буквы алфавита освоил, то вообще писатель. Вот и стали выделять спецов по направлениям. А если нормальный человек с нормальным базовым образованием владеет понемногу, в пределах доступного ему времени, всем, первым, вторым, третьим, и пятым — десятым, так он уже в глазах общества и белая ворона, эрудит, «специалист по всем направлениям»! Ну, это я так, в порядке общего замечания, ты не обижайся, — похлопал приятеля по плечу Владимир Иванович. — Но ты мне так и не сказал, какова скорость течения реки-то? Ты сам-то был на месте?

— Да, о скорости течения, — спохватился адвокат. — Был, конечно, я на реке. Мы хоть и с ущербным базовым образованием, — ехидно огрызнулся он на реплику Интерполова, — но выезжаем за счет интуиции и богатого практического опыта. Скорость течения на тот момент, по оценкам местных жителей, составляла величину около 0,3 метра в секунду. И это запротоколировано. Обвинение эту оценку приняло.

— Знаешь что, Сергей Феодосьевич, — сказал без своей обычной насмешливости сыщик, — я тебе благодарен за то, что ты обратился ко мне и подкинул неплохую задачку. Но давай-ка ты уточни ее. Тебе что требуется, только доказать невиновность твоего подзащитного или же установить и тех или того, кто убил? Если речь идет о раскрытии этого убийства в полном смысле, то у меня ни времени, ни интереса нет. Это отработка версий, связанных с производственными, акционерными мотивами или с возможной пьяной ссорой на берегу. Это бесконечные допросы свидетелей. В общем, длинно и скучно.

— Да нет, конечно, — ответил Юртищев, — разыскивать подлинных виновников в смерти Журавлева, это задача не моя. А мне нужно только найти железные аргументы в пользу невиновности в этом эпизоде Цаплина.

— Ну, тогда это как раз тот случай, когда я могу быть тебе полезен, — согласно кивнул головой Владимир Иванович, думая о чем-то своем. — Более того, кажется, я уже нашел решение, но еще дома прикину, чтобы быть совсем точным, и тебе вечерком позвоню. Идет?

— «Идет! Сказал Финглей!», — процитировал Бернса Сергей Феодосьевич, и они расстались.

Через несколько дней Цаплину изменили меру пресечения — его освободили из-под стражи. Более того, с него было снято обвинение в убийстве. Адвокат добился этого, утверждая, что следственный эксперимент проведен некорректно, и его результаты принципиально неверны. Он представил веские аргументы. В его заявлении по этому поводу говорилось, что обвиняющая сторона поддалась искушению посчитать, будто бы выигрыш во времени на первой половине пути компенсируется проигрышем времени на второй половине, и в итоге влияние течения не скажется. Но это не так. Адвокат (читай — Интерполов, хотя сам Владимир Иванович по причине личной скромности и просил Юртищева без особой надобности не упоминать его фамилию) справедливо рассудил, что время движения лодки по течению меньше, чем время ее движения против течения. Следовательно, фактор выигрыша времени на течении сказывается в меньшей мере, чем проигрыша на обратном движении. То есть в целом при прохождении одинакового расстояния по реке времени потребуется всегда больше, чем в озере. Значит, Цаплин действительно не мог успеть вернуться к семи часам, а следственный эксперимент был проведен некорректно.

Более того, адвокат (читай — Интерполов) подкрепил свои доводы элементарным расчетом минимального времени опоздания. При скорости лодки 20 км/час (примерно 5,6 м/с) в стоячей воде и при скорости течения реки 0,3 м/с лодка плывет вниз по реке со скоростью 5,6 м/с + 0,3 м/с = 5,9 м/с, а вверх — со скоростью 5,6 м/с — 0,3 м/с = 5,3 м/с. Таким образом, она потратит на движение вверх и обратно вниз по течению (10000/5,3) + (10000/5,9) секунд. В стоячей воде на покрытие расстояния в 20 км потребовалось бы 20000/5,6 секунд. Разница, как нетрудно подсчитать, составит примерно 11 секунд, что в расстоянии означает около шестидесяти двух метров. Ну, а с учетом задержки на разговоры у магазина эта расстояние еще увеличивается. Так что вполне реально, что в момент выстрела Цаплин был от места происшествия по крайней мере на расстоянии 250 метров, как он и утверждает.

Итак, Цаплина отпустили. Юртищев позвонил Интерполову и поблагодарил его за восстановление истины. Ну, а следствие пошло по новому направлению. И ведь, представьте, отыскали того, кто подстрелил. Установили всех, кто бражничал в ту ночь у костра Журавлева с Цаплиным, и прощупали всех на предмет, кто что делал конкретно в семь ноль-ноль утра. Причем сравнивали то, что сказал сам опрашиваемый, с тем, что по этому поводу высказали другие. Так, установили, что один из бражников, замерзший, как он потом признался, на своем охотничьем посту, решил подойти к Журавлеву, которого увидел неподалеку, и попросил чего-нибудь согревающего. А в качестве подкрепляющего просьбу аргумента наставил на Журавлева ружье и прицелился, в шутку приговаривая: «Давай выпить, а не то пристрелю!». Шутка закончилась тем, что дрожащая рука непроизвольно нажала на курок, и в итоге Журавлев отправился сразу к праотцам, а шутник, с небольшой задержкой и не без участия Интерполова — на скамью подсудимых.

Так что, если охота — плати.

Василий ГОЛОВАЧЕВ

ВЫХОД ГЛУБИННИКА

В поселке Талгой больше всего Северцева поразило наличие самого настоящего салуна, какими их показывали в американских вестернах.

В принципе, цивилизация добралась и до этого небольшого — в тридцать дворов — алтайского поселка, если судить по телеантеннам и тарелке спутниковой связи на здании управы, однако российской глубинке больше приличествовало бы наличие бара или, на худой конец, русского бистро, ставшего модным заведением почти во всех городах страны, но никак не салуна с гордой вывеской «Белый бык». Естественно, Северцев не преминул завернуть в это заведение, чтобы поужинать по-человечески после двухдневной сухомятки и выяснить историю появления в здешних краях, расположенных всего в сорока километрах от многольской границы, «американского» салуна.

В Талгой Северцев прибыл из Акташа, а туда — из Горно-Алтайска, прожив в этом небольшом городке около двух недель. А вообще он путешествовал по Алтаю уже третий месяц, безуспешно пытаясь разыскать следы «клада», якобы оставленного здесь Александром Македонским. Точнее, одним из полководцев Александра, завернувшим на Алтай во время Индийского похода.

Легенду о «кладе» Северцев услышал сначала от своего приятеля-археолога, исходившего Алтайский край вдоль и поперек в поисках древних курганов. Приятель раскопал около двух десятков курганов, нашел множество ценнейших доказательств существования на земле Алтая древней цивилизации «белых ведунов», потомков гиперборейцев, но «клада» не обнаружил. Однако был уверен, что сокровища, награбленные армией Александра во время военных походов по Ближнему Востоку, существуют, и привел несколько фактов, свидетельствующих, по его мнению, в пользу этого предположения.

Во-первых, в некоторых курганах были найдены древнеперсидские монеты, которые могли попасть в эти края только с армией Александра. Во-вторых, кое-где в курганах были похоронены воины, опять-таки судя по их доспехам и одежде, явно принадлежавшие армии Александра. В-третьих, легенда о «кладе» переходила из уст в уста на протяжении по крайней мере трех последних столетий, а такие легенды на пустом месте не рождаются.

А поскольку Северцев был «птицей свободного полета» — то есть занимался тем, чего желала его душа, — он вдруг заинтересовался рассказами приятеля и решил заняться поисками «клада Александра» вплотную.

Олегу Северцеву пошел тридцатый год. Он окончил Московский инженерно-физический институт, отработал полгода в Курчатовском ядерном центре и ушел из него после аварии на одном из подземных исследовательских реакторов, получив приличную дозу радиации. Ему грозило белокровие, лейкемия и в конце концов тихая смерть от острого лейкоза. Однако к нему в больницу из Ярославской губернии приехал дальний родственник дед Пахом, которому исполнилось более ста лет, осмотрел тающего на глазах парня, ощупал его тело и уехал, не сказав ни слова. А на другой день Северцев почувствовал прилив сил и желание жить.

Тогда он стал бороться, занялся изучением методик оздоровления, в том числе школ Кудряшова и Шерстенникова, и через два месяца встал на ноги. Сам, без помощи врачей, изумленных его успехами не меньше, чем он.

Вскоре после выписки Северцев уехал из Москвы в Питер и три года занимался практикой целостного движения, одновременно изучая и боевые аспекты «вибрационного тренинга» под руководством мастера Николая. В двадцать шесть лет Северцев достиг шестой ступени самореализации и мог уже почти на равных тягаться с мастером, хотя, несмотря на свой рост, не выглядел ни атлетом, ни бойцом-адептом воинских искусств. Впрочем, таковым он себя не считал и применять свои знания в обыденной жизни не собирался.

К двадцати восьми годам он увлекся экстремальными видами спорта, освоил дельтапланы, прыжки с парашютом с высоких скал и гор, спуск на горных лыжах по «безнадежникам» — горным склонам с затаившимися под снегом валунами, ямами и деревьями, затем бросил это занятие и неожиданно для всех посвятил себя археологии.

Первая археологическая экспедиция забросила его в Зауралье, где отыскались вслед за Аркаимом и другие следы поселений древних гиперборейцев — общих предков славян, русичей, ариев, индийцев, беланов, аланов, этрусков и десятка других веточек гиперборейского родового древа.

Вторую экспедицию возглавил приятель Северцева, который, собственно, и соблазнил его романтикой походов и поисков древних цивилизаций. Они прошли по Камчатке, познакомились с бытом камчадалов, полюбовались на вулканы, в том числе действующие, много раз купались в горячих источниках исключительно чистых минеральных вод, нашли следы двух кораблекрушений и стоянок доисторических людей, скорее всего, тоже потомков гиперборейцев.

Однако свободолюбивая натура Северцева не терпела кропотливого и занудного изучения каждого найденного черепка, и он ушел из экспедиции, стал «свободным художником», искателем приключений, благо был независим и не стеснен в средствах: отец Олега работал одним из директоров нефтяной компании «ЭКСМОЙЛ» и ничего для сына не жалел. А матери у Северцева не было, она умерла, когда ему исполнилось девять лет. Воспитывали парня в основном деды и бабушки как по отцовской линии, так и по материнской.

Поначалу Северцев действовал наобум, используя накопившиеся за время двух предыдущих экспедиций сведения о поселениях древних народов на территориях, считавшихся потенциальными источниками наследия южных культур, особенно в Приазовье и у границ Казахстана. Ему повезло лишь однажды, когда он в степях Тувы обнаружил остатки крепости древних моголов, в подвалах которой сохранились кое-какие ценные раритеты: ножи, мечи, хозяйственная утварь.

Затем по совету спасшего его когда-то деда Пахома Северцев начал собирать легенды, мифы и сказания коренных народов об истоках культур и деяниях предков, и удачливых походов стало больше. Так, в Сибири, в устье Лены, он обнаружил «второй Аркаим» — кольцевые структуры и валы, сохранившиеся на месте поселений древних потомков гиперборейцев, чей возраст насчитывал не менее десяти тысяч лет. А на мысе Хорго на берегу моря Лаптевых Олег отыскал следы крепости, стены которой оказались сложенными из базальтовых блоков весом в полторы тонны каждый. Чем древляне, основавшие крепость, обрабатывали такой крепкий материал, как базальт, и потом перетаскивали блоки от мест выработки к морю за три десятка километров, осталось загадкой.

На Алтай Северцева привела легенда о «кладе» Александра Македонского, трактуемая в разных районах края по-разному. Исходив «самые верные» места, где должен был храниться «клад» (по одной версии — под курганом, по второй — в пещере), Северцев добрался до Талгоя, нашел местного старожила, дедушку Пуктума, бурята по национальности, подарил ему свой плейер, и дед в благодарность за подарок поведал еще один вариант легенды о сокровищах Александра.

По этому варианту выходило, что сокровища спрятаны в ущелье, недалеко от горы Иикту, и что якобы стережет их бог-зверь Ширем Мината, чей лик высечен над входом в пещеру.

— Но тебе туда лучше не ходить, однако, — добавил коричневолицый, морщинистый дед Пуктум, посасывая трубочку, вырезанную из корня вишни. — Плохое место. Ширем Мината иногда вылезает из своей могилы на божий свет, и от его страшного голоса люди и звери умирают.

Северцев с любопытством посмотрел на невозмутимую физиономию старика, хмыкнул.

— Откуда вам это известно, аксакал? Если от голоса этого Ширема умирают звери и люди, как свидетелю удалось выжить?

— Я сам видел, однако, — с достоинством ответил старик. — Охотился с сыном, там, где начинается река Талдура. Видел мертвых. Видел Бабу-скалу, охраняющую вход в ущелье. Дальше не ходил, однако.

— Может быть, покажете это место?

Пуктум выпустил клуб дыма, размышляя, глаза его, и без того узкие, превратились в щелочки.

— Старый я стал, однако. Давно не охотился. Вот если сын согласится.

— Он здесь живет, в Талгое?

— Нет, в Барнауле.

Северцев разочарованно махнул рукой.

— Слишком долго ждать, пока он приедет, даже если согласится. Попробую сам. Расскажите хотя бы, как добираться до этого ущелья.

Пуктум пососал трубку, качнул головой.

— Пропадешь, однако. Подождать надо. Ширем Мината давно не вылезал из нижнего мира. Вылезет — худо будет.

Северцев попытался было уговорить старика пойти с ним, предлагал деньги и вещи, заинтересовавшие Пуктума, но тот согласился лишь показать на карте место, где начиналось ущелье, охраняемое Бабой-скалой. Место это располагалось на северном склоне Южно-Чуйского хребта, в двадцати километрах от Талгоя. Там же находился исток речки Талдуры, берущей начало из-под фирновых полей и вечных снегов хребта.

С этими «достоверными» сведениями Северцев и собрался в путь, будучи абсолютно уверенным, что все легенды основываются на реальных фактах. Надо только отделить зерна от плевел, то есть реальные данные от фантазий и выдумок, и определить координаты местонахождения объекта, давшего обширную пищу для умов и воображения предков, которые создавали легенды.

На второй день после беседы с Пуктумом он еще раз посетил салун. Решил отдохнуть, а заодно и послушать, о чем говорят аборигены, посещавшие заведение. К тому же было любопытно поглядеть на хозяев салуна, отважившихся потратить деньги на создание столь экзотического для местного населения объекта для отдыха.

Салун «Белый бык» располагался на площади, единственной для всего Талгоя, от которой отходили три улочки. Одна из них, самая длинная, шла по берегу Талдуры, две другие поднимались на холмы, за которыми начиналась тайга. Дорога, соединявшая поселок с Акташем и другими селами края, начиналась от «набережной» и уходила в горы. По ней Северцеву предстояло пройти километров пять, прежде чем свернуть на юг, к горе Иикту, высота которой достигала почти четырех километров. Белоснежный конус горы был виден с любого холма вокруг Талгоя, однако дойти до него было непросто, не зная троп, и Северцев не обольщался близостью маршрута.

Экипирован он был отлично, имел карабин «Тай-га-2», стреляющий и дробью, и разрывными пулями, нож, эргономичный рюкзак, аптечку, две смены белья, запас концентратов, сушеное мясо и сухари, хотя никогда не страдал от отсутствия пищи. Карабин обеспечивал его и мясом, и птицей, и рыбой, и пушниной, да и мог послужить неплохой защитой от тех, кто позарился бы на его скарб.

В салун, однако, он пошел без оружия, оставив вещи Пуктуму. Июль на Алтае выдался жарким, и если бы не слепни днем и не комары ночью, ходить можно было в легкой рубашке и шортах. Однако Северцев от жары не страдал, умея регулировать тепловой обмен тела, и в походах носил удобные штаны свободного кроя из мягкой, но прочной ВОЛОГОДСКОЙ ткани скинь зеленоватого цвета, рубашку из такой же ткани и десантную безрукавку с множеством кармашков, в которых лежали всякие необходимые в походах мелочи от спичек до набора иголок и обеззараживающих таблеток. А так как Северцев был высок и худ, этот костюм болтался на нем, как на пугале, и вид он имел соответствующий: не то интеллигентного бомжа, не то сторожа, не то мелкого клерка, не то водителя катафалка, не то охотника или рыбака. Что помогало ему найти общий язык со всеми слоями населения: всюду он был свой.

В походах он не брился, только подравнивал бородку и усы. И не стригся, отпуская волосы до плеч, а чтобы они не падали на лоб и не мешали, перетягивал их красной повязкой.

Губы у Олега были прямые, решительного рисунка, а глаза светились голубизной горного снега, вполне соответствуя фамилии. Не красавец, но и не урод, как он сам оценивал свою внешность. Хотя женщины, лучше мужчин разбиравшиеся в мужской красоте, видели в нем главное — отвагу, доброту, уверенность и силу. Сам же он относился к женщинам с некоторой опаской, не чураясь встреч с ними, но и не доводя знакомства до опасной черты — женитьбы. Он считал, что жениться надо только по любви и только обеспечив будущую семью. А так как в настоящее время доходы Северцева составляли ноль целых хрен десятых — жил он, по сути, на дотацию отца, считавшего, что сын пока учится жизни, ищет свой путь, — то и встречи с женщинами были у него короткими.

Салун «Белый бык» действительно был салуном со всеми соответствующими его статусу отличиями и особенностями. Разве что его завсегдатаи не походили на ковбоев, хотя среди разношерстной публики, заполнявшей довольно приличное помещение, — всего в заведении сидело человек двадцать, — Северцев заметил и двух парней в шляпах.

Оглядевшись, он взял у стойки кружку пива и сел за свободный столик недалеко от низкой входной двери, распахивающейся двумя половинками, как и у настоящего американского салуна. Пиво оказалось холодным и свежим, что порадовало. Северцев с удовольствием отпил полкружки, не чувствуя привычной горечи хмельного напитка. Пиво он вообще-то не любил, но в жару оно все-таки неплохо утоляло жажду.

Дверь открылась, пропуская еще одного посетителя. Это был молодой человек лет двадцати восьми, возможно даже ровесник Северцева, худой, невысокого роста, вихрастый и скуластый, с реденькой растительностью на лице, в очках. Одет он был почти так же, как и сам Северцев: брюки неопределенного цвета, рубашка и безрукавка, на ногах особые горные ботинки, что Северцева удивило. Парень явно смахивал на путешественника или альпиниста. Он робко подошел к стойке, взял пиво, завертел головой в поисках места и подошел к столику Северцева.

— Можно присесть с вами?

— Валяй, — радушно кивнул Олег.

Парень подсел к столу, с видимым удовольствием отпил пенящегося напитка и вдруг вздрогнул, согнулся, поставил кружку на стол. Глаза его за стеклами очков сделались беспомощными и растерянными.

Северцев оглянулся.

В салун ввалилась веселая компания гогочущих парней в количестве пяти человек, по-хозяйски согнала со столика у стойки двух пожилых мужчин. Помещение заполнили хохот, ругань, шутки, плоские остроты и крики. Затем вдруг двое из весельчаков заметили сжавшегося соседа Северцева, начали показывать на него пальцами, встали и подошли с кружками пива в руках.

Одеты они были в старые застиранные джинсы и куртки с кожаными заплатами на локтях, а также носили «настоящие ковбойские» шляпы.

В глазах парня в очках появился тоскливый блеск.

— Эй, сморчок, — обратился к нему первый «ковбой», заросший рыжей щетиной. — Тебе же было велено не ходить сюда. Или забыл?

— У него ранний склероз, — хохотнул второй, с черными усами «а ля Михаил Боярский».

— Придется подлечить, — хмыкнул рыжий, отбирая у очкастого кружку с пивом и выливая ему за шиворот.

— Я вас не трогал, — пискнул парень, закрывая голову руками. — Отстаньте!

— Зато мы тебя потрогаем. — «Ковбой» сцапал парня за шиворот, дернул вверх. — Выметайся отсюда, нюхач, пока цел, и побыстрей!

— Оставьте его! — ровным голосом обронил Северцев, продолжая потягивать пиво.

Рыжий «ковбой» с недоумением посмотрел на него.

— Чего ты сказал?!

— Оставьте его, — тем же спокойным тоном проговорил Северцев. — Он со мной.

— А ты откуда такой крутой выискался, скелет? Что-то я тебя раньше не видел. Тоже нюхач, как эта сопля?

Северцев уперся взглядом в мутные глаза рыжего, послал ему затемнение.

— Отпусти его!

«Ковбой» вздрогнул, выпустил ворот рубахи парня в очках, тряхнул головой. Его усатый напарник ошалело посмотрел на Северцева, перевел взгляд на рыжего.

— Ты чего, Кирпич?

— Идите к своим! — с тихим нажимом добавил Северцев, надеясь, что инцидент закончится мирным путем. — Никто ничего никому не должен, все нормально.

Рыжий «ковбой» покорно поплелся к столику своих шумных приятелей. Черноусый открыл рот, глядя ему в спину, бросил подозрительный взгляд на Северцева и тоже поспешил за напарником. Компания притихла, с недоумением прислушиваясь к невнятной речи рыжего и сбивчивой жестикуляции усатого.

Парень в очках пошевелил лопатками, ожил, с опаской посмотрел на «ковбоев», сказал с кривой улыбкой:

— Вот обормоты, я теперь весь мокрый. Ну все, погулял…

— Успокойтесь, — мягко произнес Северцев. — Они больше не полезут. По крайней мере сейчас. За что они вас?

— Если бы я знал, — пожал плечами парень. — Я ученый, физик, сотрудник Федерального центра по изучению непознанных явлений природы. — Он привстал, протянул руку. — Зеленский, Костя. Я здесь уже третий день, ищу проводника в горы. Вчера зашел сюда пивка хлебнуть, а они меня избили и выбросили.

— А нюхачом прозвали за то, что вы ищете проводника?

Костя снова криво улыбнулся.

— Я еще собираю фольклор, хожу по домам…

— Понятно, — усмехнулся в свою очередь Северцев. — Мы, оказывается, почти коллеги.

— Да? — с радостным удивлением сказал Константин. — Вы тоже ученый? В какой области? Из какого института?

— Я индивидуал. Ищу древности. Сюда меня привела легенда о «кладе Александра Македонского», слышали о таком?

Костя закивал.

— Еще бы, это старое предание, мне его многие аборигены рассказывали, в разных вариациях. По моим подсчетам, армия Александра побывала здесь в триста двадцать девятом году до нашей эры. Но лично я в «клады» не верю. А вы считаете, что Александр оставил клад в окрестностях Талгоя?

— Нет, где-то в районе горы Иикту.

— Ух ты, как интересно! И я туда иду, в ту сторону! Проводника вот ищу. Может быть, пойдем вместе?

Северцев допил пиво.

— Почему бы и нет? Но что вы там такое обнаружили, непознанное? Что в горах может заинтересовать ученых из Федерального центра?

Костя покосился на разглядывающую их компанию «ковбоев», понизил голос:

— Мы работаем по данным спутниковой сети мониторинга за поверхностью Земли, ищем аномалии, потом посылаем экспедиции. В районе горы Иикту недавно обнаружена гравитационная и электромагнитная аномалии, вот меня и послали…

— Одного?

— Обычно посылают по двое, но мой спутник заболел, а ждать нельзя, аномалия может уйти в фон, надо изучать такие явления сразу после фиксации. Пришлось срочно лететь сюда. Я взял только самое необходимое: универсальный эмскан, счетчики частиц, радиометры, мерник, звукоуловитель.

— Мерник наверное что-то меряет?

— Интенсивность полей. А эмскан — это электромагнитный сканер.

— Я догадался. — Олег улыбнулся. — Восемь лет назад закончил МИФИ. Правда, по специальности работал всего полгода.

— Все равно мы действительно почти коллеги, — обрадовался Костя. — Я закончил физтех. Мне бы только до места добраться, там я уже король.

Он посмотрел на притихших, о чем-то совещавшихся «ковбоев», и лицо физика омрачилось.

— Вы их не боитесь? Вон какие бугаи здоровые все… Говорят, они появились здесь недавно и затерроризировали весь поселок. А местный шериф — участковый, — Костя бледно улыбнулся, — сам их боится.

— Ничего, прорвемся, — спокойно сказал Северцев. — Я выхожу завтра утром, часов в семь. Присоединяйтесь, если хотите. Только уговор — не отставать. Лето кончается, и мне необходимо успеть обследовать район.

— Не беспокойтесь, не отстану. Я привычный, не смотрите, что худой и звонкий. Как говорит моя мама: у тебя не телосложение, а теловычитание. Но вообще-то я выносливый. — Он вдруг огорчился. — А вот драться не умею.

— Я тоже не умел до окончания института, — утешил его Северцев.

— А потом?

— Потом жизнь научила отстаивать свои интересы. Ну что, пойдемте?

Костя с готовностью поднялся.

Вскочили и «ковбои», первыми вышли из салуна.

Физик нерешительно посмотрел на Олега, но тот остался невозмутим, и Костя успокоился.

Шумная компания пришлых парней ждала их у крыльца заведения, окружив его цепью и встав в картинные позы. Им не хватало только поясов с револьверами.

Северцев усмехнулся, зорко оглядев каждого и определяя главаря. Парни были вооружены ножами, а огромный, как бык, заросший до бровей, низкорослый главарь явно прятал под курткой огнестрельное оружие — пистолет или обрез. Его следовало нейтрализовать в первую очередь.

Северцев заглянул ему в глаза и понял, что никакие уговоры и проникновенные речи не помогут. Интеллект главаря не превышал интеллекта гориллы, озабоченной самоутверждением в стаде, и достучаться до его светлых мыслесфер вряд ли было возможно. А поскольку любая попытка договориться расценивалась такими людьми как слабость, следовало действовать быстро, жестко и надежно.

Северцев ушел в пустоту и исчез! Для всех, в том числе и для обескураженного Константина. Затем Северцев возник перед главарем «ковбоев», сделал незаметный выпад костяшками пальцев в шею бородача, и тот мягко осел на подкосившихся ногах, улегся под крыльцо и затих.

— Все понятно? — невозмутимо осведомился Северцев в наступившей тишине. — Вопросы есть? — Он подождал. — Вопросов нет. Пошли, Константин.

Они миновали расступившихся «ковбоев», провожаемые взглядами случайных свидетелей конфликта, и свернули на набережную, в конце которой стоял старенький домик Пуктума.

Преследовать их «ковбои» не решились.

Константин наконец опомнился, с уважением и недоверием посмотрел на задумчиво шагавшего рядом Олега.

— Как тебе удалось уронить такого слона? Его же только ломом свалить можно!

— Такие слоны уязвимы так же, как и другие люди, — усмехнулся Северцев. — Будет время, я дам тебе несколько уроков защиты. Где ты остановился?

— Тут недалеко, у бабушки Юрасы. Третий дом от угла.

— Я зайду за тобой в семь утра, будь готов.

Костя прижал руку к груди.

— Как штык!

На том они и расстались в начавшихся сумерках. Северцев проводил взглядом фигурку физика, заметил появившихся в конце улицы пятерку парней в шляпах, но они тут же скрылись, и он зашагал домой, оценивая в душе свою странную решимость вступиться за очкарика. Подходя к дому Пуктума, он сделал вывод, что поступил правильно.

*

Никто их не провожал.

Дед Пуктум снова предостерег Северцева от похода к горе Иикту, однако тот был достаточно заинтригован ситуацией и отказываться от своих планов не стал.

Костя Зеленский не заставил себя ждать и вышел на улицу, как только у дома появился Северцев. На нем был точно такой же рюкзак, что и у Олега, а вся научная аппаратура умещалась в спортивной сумке и специальном мягком контейнере, закрепленном на груди. Поэтому физик напоминал в профиль букву «ф» и мог согнуться с большим трудом.

— Так ты далеко, не уйдешь, — покачал головой Северцев, не зная, сразу отказаться от спутника или погодить.

— Не переживай, — торопливо сказал Константин, понимая его чувства. — Я человек привычный, не отстану, вот увидишь. Я и не такие тяжести таскал.

Северцев оглянулся.

В конце улицы мелькнула человеческая фигура и пропала. Но ощущение взгляда в спину осталось. Кто-то следил за путешественниками и не хотел, чтобы те его увидели.

— Давай сумку.

— Я сам! Она не тяжелая.

— Как знаешь.

Северцев зашагал к выходу из Талгоя, чувствуя всей спиной чей-то недружелюбный взгляд. Следить за ними мог кто угодно, однако Олег был уверен, что это обиженные им в салуне «ковбои». Они тоже были чужими для поселка, и стоило на досуге поразмышлять, какая причина заставила их остановиться здесь.

Вскоре путешественники поднялись на холм, спустились в долину, и поселок скрылся из виду.

Погода изменилась по сравнению со вчерашней. На небе появились облака, скрывшие солнце, хотя было тепло, а свежий ветерок, приносивший запахи с цветущих лугов, подбадривал и остужал разгоряченные движением тела.

Костя не отставал, двигаясь легко и быстро, и Северцев проникся уважением к этому худенькому, нескладному и несильному с виду парню, несшему на себе груз весом не менее полусотни килограммов.

Разговаривали мало, берегли дыхание.

Физик коротко рассказал о своих прошлых экспедициях, о встречах с НЛО и НЯП — непознанными явлениями природы, и умолк. Заинтересованный Северцев хотел было продолжить расспросы, но в это время они уже свернули с дороги к горам, и он отложил разговор до привала.

К полудню они поднялись по склону Южно-Чуйского хребта к проходу между горами, ведущему к ущелью, которое начиналось недалеко от кривобокого конуса Иикту, и там устроили первый привал.

Костя развернул свою походную лабораторию, достав ее из грудного контейнера, и сделал первые замеры полевой обстановки. Северцев с любопытством следил за его манипуляциями, затем предложил свою помощь — почти все приборы были ему знакомы, — и они вдвоем управились с замерами за полчаса.

Радиационный фон на перевале оказался в пределах нормы, как, впрочем, и электромагнитный. Никаких аномалий приборы не отметили. Однако физик не смутился, упаковал свое драгоценное научное оборудование и уверенно провозгласил:

— Через пять-шесть километров выйдем к узлу Хартмана, и все станет ясно.

— Что ясно? — не понял Северцев.

— Там начинается граница геопатогенной зоны, в центре которой спутник и обнаружил аномалию. Она еще скрыта горами. Подойдем поближе и определимся.

— Я не знал, что здесь есть геопатогенная зона, — сказал Северцев, вспоминая слова Пуктума: «Плохое место, однако». На душе стало тревожно, зашевелилась интуиция, предсказывая какие-то недобрые события. Снова показалось, что в спину смотрит кто-то злобный и ждущий, как змея в траве.

Спутнику о своих ощущениях Северцев, однако, говорить не стал. Развел костер, вскипятил чай, сварил гречневую кашу из концентрата, и они пообедали. Затем свернули лагерь, загасили костер и снова двинулись в горы, постепенно приближаясь к горбу Иикту, возвышавшемуся над остальными вершинами хребта и горными стенами.

Занялись сумерки, когда они взобрались на очередной перевал, с которого до Иикту было рукой подать. Но спешить не стали. Снова разбили лагерь: две одноместные палатки «Север-3», легкие и прочные, хорошо защищавшие от дождя и ветра, развели костер и поужинали.

Спать решили по очереди: первым Северцев, вторым Константин. Однако Олег встал раньше — зазвонил «будильничек» тревоги, и он проснулся. Посмотрел на засветившийся циферблат: шел третий час ночи, — и тихо вылез из палатки.

Костер догорел, а Костя мирно спал на подстилке из елового лапника, свернувшись калачиком.

Алтайские ночи на высоте километра над уровнем моря были холодными, неопытный путешественник запросто мог окочуриться, не имея средств для согревания. Северцев накинул на физика плед, подбросил в костер веток и поднялся на невысокую скалу за палатками, прислушиваясь к тишине вокруг и всматриваясь в темноту. Небо оказалось затянутым тучами, и темень стояла глухая и ватная, словно горы были накрыты одеялом.

Олег огляделся и чуть в стороне от белеющего в темноте конуса Иикту увидел столб призрачного зеленоватого свечения, напоминающий луч прожектора, упирающийся в облака. Тревожно кольнуло сердце. От столба веяло холодом и чужеродностью. Казалось, он смотрит на человека, смотрит пристально, тяжело, без угрозы, но требовательно и неприветливо.

Вздрогнула под ногами скала.

Издалека на перевал прилетел низкий подземный гул.

Свечение на миг усилилось и тут же почти сошло на нет. Ощущение чужого взгляда исчезло.

Северцев хмыкнул, постоял немного, ожидая продолжения явления, потом спустился к палаткам и разбудил компаньона.

Костя проснулся не сразу, но все понял с полуслова и моментально развернул на скале свою походную лабораторию. Северцев помогал ему, подсвечивая фонариком. Поколдовав над аппаратурой с полчаса, физик потер ладонь о ладонь и глубокомысленно изрек:

— Сверхнизкие частоты… офигеть можно! Если это не активизация глубинника, я съем собственный язык!

Северцев с интересом посмотрел на светящиеся экранчики приборов, по которым бежали алые и синие цифры, перевел взгляд на Константина:

— Такое впечатление, что ты понимаешь суть явления. Может, поделишься знаниями?

— Я еще не вполне уверен… — прикусил язык физик, подкручивая верньеры звукорегистратора. — Обычно пакет низкочастотных эм-волн сопровождается инфразвуком, а тут ничего… Конечно, я все тебе расскажу, только давай сначала подойдем к горе поближе.

Северцев не возражал.

Они свернули аппаратуру, Костя залез в свою палатку и снова уснул с выражением удовлетворения на лице.

Северцев развел костер, посидел немного, греясь и разглядывая языки пламени, потом еще раз залез на скалу и долго смотрел на конус Иикту, возле которого все еще подрагивал бледный зеленоватый лучик, постепенно втягивающийся в землю. Через час он окончательно исчез.

*

В путь они вышли с первыми лучами солнца, высветившего западные склоны гор и тут же спрятавшегося за надвигавшуюся с севера пелену облаков. Спустились с перевала в небольшую долину, вышли к неглубокой прозрачной речке и наткнулись на труп медведя. Сначала не поняли, что это именно труп, а не живой царь леса. Остановились, заметив на галечном откосе бурую тушу, и лишь по ее неподвижности определили, что медведь мертв. И тогда Северцев вдруг услышал странную тишину вокруг, — журчание речки ее не нарушало, — и насторожился.

Природа замерла, придавленная надвигавшейся грядой облаков.

Не было слышно птичьих трелей, птицы не летали над головами и не сновали в ветвях деревьев. Ветер — и тот стих, словно испугавшись разлитой в воздухе угрозы.

— Медведь! — прошептал встревоженный Константин. — Мертвый!

Северцев не ответил, приглядываясь к ландшафту, и увидел между кустами багульника какое-то рыже-серое пятно. Приблизился, на всякий случай сняв с плеча карабин.

Пятно оказалось охотничьей собакой. Мертвой! Чуть поодаль лежала еще одна, а поближе к холму, за которым начинались скалы и горы хребта, лежал ничком человек в брезентовой куртке, в меховой шапке и в сапогах. Рядом валялось ружье, в двух шагах — старенький рюкзак. Это явно был охотник.

Северцев подбежал к нему, перевернул на спину и встретил мертвый взгляд серых остекленевших глаз, в которых застыл ужас. Челюсти мужчины — на вид ему можно было дать лет пятьдесят — были судорожно сжаты, в ушах запеклась кровь, пальцы на руках скрючились, и было видно, что он перед смертью царапал грудь, пытаясь разорвать рубаху и снять боль.

— Он еще… живой? — подойдя, спросил Костя.

Олег молча качнул головой, закрывая глаза мертвецу, разогнулся. Сказал сквозь зубы:

— Что здесь происходит, черт побери?! Может быть, никакой аномалии нет, а есть какой-то военный полигон? Может, ты вовсе и не физик, господин Зеленский?

— Физик, — буркнул Костя, мрачнея. — Я здесь ни при чем. — Он показал пальцем на уши мертвого охотника. — Это инфразвук. Его накрыла инфразвуковая волна, как и весь район. Значит, источник совсем близко.

— Источник чего?

Костя прикусил губу, отвел глаза.

— Здесь где-то выход глубинника… больше я пока ничего сказать не могу. Найдем «глаз», тогда и объясню.

Северцев хотел было рявкнуть на спутника, заставить его сообщить все, что он знает, но передумал. До цели — какого-то таинственного выхода «глубинника» — осталось совсем немного, километра два, если считать таковым место, откуда ночью светил неведомый «прожектор». Можно было потерпеть.

Северцев обыскал труп охотника, не нашел ни одного документа, раскрывающего личность мертвеца, достал небольшую саперную лопатку.

— Тащи камни. Прикопаем и завалим камнями, чтобы звери не тронули. Вернемся в Талгой, сообщим властям.

Через полчаса, оставив над телом погибшего охотника нечто вроде кургана, они двинулись в путь, находя все новые и новые подтверждения гипотезы Константина об инфразвуковом ударе. Появились мертвые ящерицы, змеи и птицы, лежащие на галечнике и на песчаных откосах: зуйки, ласточки, щеглы, серпоклювы, затем встретился беркут, распростерший по камням крылья, в кустах — кабан, а ближе к выходу из долины — горный козел с красивыми витыми рогами.

Это было настоящее обиталище смерти, и настроение у путешественников упало до минорного. В подавленном состоянии они поднялись на склон очередного перевальчика и увидели странной формы скалу, нависающую над входом в узкое ущелье. Больше всего скала напоминала снежную бабу без рук, только темного цвета и в двадцать раз больше. Это и была Баба-скала, о которой говорил дед Пуктум.

Северцев внимательно вгляделся в нее, отмечая какое-то несоответствие в повороте каменного тела скалы, и понял, что она расколота трещиной снизу доверху. Вполне возможно, виной тому послужил ночной подземный толчок, совпавший с появлением светящегося столба.

Сжалось в тревоге сердце.

Тишина угнетала. Казалось, под землей или в ущелье затаился какой-то огромный зверь, ожидающий добычу, который вот-вот выскочит из засады и бросится на людей.

Костя оглянулся, по бледным губам его скользнула кривая усмешка.

— Тебе не хочется драпануть отсюда?

— Нет, — коротко ответил Северцев.

— А мне хочется. Что означает — где-то рядом эпицентр аномалии. Я уже проверял: если мне становится страшно, значит в этом месте геопатогенная зона.

Северцев направился к Бабе-скале, обходя груды камней и огромные валуны. Вход в ущелье приблизился. Стал виден нависающий над расщелиной бок еще одной скалы с множеством бугров, ям и трещин, складывающихся в изображение дьявольского лица. Вполне вероятно, это и был лик бога-зверя Ширем Мината, охранявший вход в пещеру с «кладом Александра».

— Не обманул старик, — проговорил с некоторым удивлением Северцев, поднимаясь на очередной каменный язык, и остановился, увидев у подножия Бабы-скалы нечто вроде круглого холма невероятно чистого белого цвета, до того чистого, что даже снег, наверное, не смог бы сравниться с ним белизной.

— Господи, это все-таки глубинник! — с дрожью в голосе произнес поднявшийся следом Костя. — Я не ошибся!

— Где глубинник? — поинтересовался Северцев. — Это же просто снежная шапка, свалившаяся с гор.

Физик не ответил, как зачарованный разглядывая искрящийся белоснежный холм. Потом принялся стаскивать с себя рюкзак и контейнер с аппаратурой, опустил их на ровную площадку и начал спускаться к холму. Внезапно он взмахнул руками и с криком сорвался вниз, однако в самый последний момент успел вцепиться в ребро скалы и удержался. Северцев в одно мгновение сбросил свой рюкзак, метнулся к спутнику, схватил его за ворот куртки и одним рывком выдернул наверх. И лишь потом глянул вниз.

Сердце прыгнуло к горлу.

За крутым склоном обрывалась вниз пропасть невероятной глубины. Но самое интересное, что эта пропасть имела четкие геометрические формы и больше походила на квадратную в сечении шахту со стороной в пятьдесят метров. Стены шахты были гладкими, словно облитыми глазурью, и было совершенно непонятно, каким инструментом их обрабатывали. На ум приходили только экзотические лазеры и плазменные пушки.

— Мать честная! — сказал Северцев озадаченно. — Только шахт нам не хватало! Здесь что, рудник был?

— Это ларинг-тоннель… — пробормотал Костя, приходя в себя и высовывая голову над обрывом.

— Что-что?

— Слуховая труба.

— Не мнись, выкладывай, что знаешь.

— Не бойся, конечно, расскажу, — рассеянно сказал Константин, дрожащими руками доставая из кармашка радиационный счетчик. В окошечке счетчика заскакали рубиновые цифры.

— Шестьдесят микрорентген… тютелька в тютельку…

Северцев сгреб физика за грудки.

— Начинай, не то сброшу вниз! Что это за колодец? Что за снежный холм? Какую аномалию ты ищешь на самом деле?

Костя снял очки, близоруко сощурился, протер линзы и водрузил очки на нос.

— Отпусти… я тебя не обманывал. Просто не все говорил, потому что и сам не был уверен… Но давай сначала измерим фон, — взмолился физик, — сделаем контрольные замеры и сфотографируем выход, а потом я тебе все обязательно расскажу. Хотя, если честно — не имею права, это, можно сказать, государственная тайна.

— Хорошо, — согласился Северцев. — Займемся делами. Ты начинай свои замеры, а я пока пройдусь к ущелью, посмотрю, нет ли там пещер. Надеюсь, таких сюрпризов, как эта шахта, здесь больше не попадется?

— В принципе не должно, — отозвался Костя, суетливо распаковывая аппаратуру. — Обычно выход глубинника состоит из связки ото-бугор — ла-ринг-тоннель. Однако бывают и исключения.

— Какие?

Костя не ответил, устанавливая и настраивая приборы. Он уже ушел в процесс и ничего не слышал.

Северцев кинул взгляд на отвесные стены шахты, отблескивающие перламутром, и ему вдруг показалось, что блики отбрасываются не стенами, а слоем воздуха над краем шахты. Он замер, вглядываясь в глубины колодца, и снова поймал призрачный блик, отразившийся от невидимого глазом слоя над устьем шахты. Поразмыслив, Северцев осторожно спустился вниз, к краю шахты, и опустил ногу в пропасть. И едва не вскрикнул от неожиданности, отдергивая ногу.

Подошва наткнулась на невидимое препятствие, твердое, как стекло или камень.

— Дьявольщина!

— Что случилось? — высунулась из-за каменного ребра голова Константина.

Северцев снова опустил ногу вниз, дотрагиваясь до абсолютно невидимого слоя, попробовал его на прочность, потрогал рукой — ни тепло, ни холодно, гладкая поверхность — и встал на него во весь рост.

— Ёлки-моталки! — пробормотал Костя, округлив глаза. — На чем ты стоишь?!

— На честном слове, — спокойно отозвался Северцев, опускаясь на корточки и ощупывая руками невидимую поверхность. — Это не пустота, нечто вроде стекла, только абсолютно прозрачного.

Он прошелся «по воздуху», ощущая слабый протест желудка, словно от падения в бездну, подпрыгнул, не обращая внимания на вскрик спутника. «Стеклянная» плита отозвалась глухим стуком и даже не вздрогнула. По-видимому, этой прозрачной массой был заполнен весь колодец, уходящий в неведомые недра горных пород.

— Эффектно, — пробормотал Северцев, разглядывая гладкие стены шахты, сложенные из слоев разного цвета. — Интересно, что это за стекло такое сверхпрозрачное? Его же здесь десятки тысяч тонн… если не сотни. Постой, ты говорил о выходе глубинника… — Олег уже уверенней прошелся по «стеклу». — Может быть, это вещество действительно выдавлено из центра Земли?

— Не из центра, — покачал головой Костя, — скорее, из слоя над ядром. И это не ларинг-тоннель, как я думал.

— А что?

— Ово-телескоп.

— Что-что?!

Голова Кости скрылась, донесся его удаляющийся голос:

— Иными словами — «глаз глубинника». Очень редкое явление.

— Что-то я ни разу не слышал о таком явлении.

— Я же сказал, оно очень редкое.

— Какое бы редкое ни было, за тысячи лет изучения гор люди наверняка наткнулись бы на него и сообщили бы об этом.

— Во-первых, такая информация может быть засекречена, как была засекречена информация об НЛО. Во-вторых, глубинники начали проявляться недавно, всего лет двадцать назад, статистика явления еще не вышла из-под контроля секретных служб. Лично я вижу «глаз» впервые, а вот мой напарник уже встречал такие образования — на Таймыре, в зоне вечной мерзлоты. А шведы описали «глаз», наткнувшись на него в Антарктиде.

Северцев стукнул пяткой в «стекло», покачал головой и взобрался обратно на скалы.

— Насколько я знаю латинский, ларинг означает — горло, ово — глаз, ото — ухо… Если это так, то твой глубинник — какое-то гигантское живое существо. Нет?

— Почти угадал, — рассеянно отозвался Костя, продолжая возиться с приборами. — Глубинник — это результат действия неких существ, живущих в глубинах Земли.

Северцев засмеялся.

— Ну-ну, шути дальше.

— Я не шучу. Этот колодец — самый настоящий телескоп или, скорее, световод, а вот тот «снежный» холм — вероятнее всего, «ухо». Чего здесь не хватает, так это «горла», а оно должно быть непременно, так как мы видели последствия его работы — трупы зверей и птиц.

— Ты серьезно?

Костя с треском захлопнул футляр радиометра, отключил регистраторы частиц, нахохлился над экранчиком сканера. Речь его стала невнятной:

— Пусть теперь попробуют сказать, что я неудачник!.. такое гнездо!., это же сказка, а не параметры!..

Северцев сплюнул в сердцах, потом засмеялся, махнул рукой и направился к Бабе-скале, чтобы поближе рассмотреть «снежный» холм ото-бугра или «уха глубинника».

*

Диаметр ото-бугра достигал тех же пятидесяти метров, что и сторона квадрата шахты. Он высился перед Северцевым ощутимо холодной массой, ослепительно белый даже в тени скал. Однако вблизи уже не казался снежным сугробом, так как был сложен из ажурного плетения легких и пушистых перепонок и ворсинок. Больше всего он напоминал шапку пещерного мха, обесцвеченного темнотой.

Северцев дотронулся до «сугроба» пальцем и отдернул руку, получив весьма ощутимый электрический укол.

— Вот зараза!

— Не трогай ничего руками, — посоветовал появившийся следом Константин. — У меня есть щуп и перчатки.

Он дотронулся до ворсинок «сугроба» тонким металлическим прутом на рукояти, вызывая тонкий поющий звук, напоминающий звон столкнувшихся хрустальных бокалов.

— Ты смотри, оно твердое…

— Как сталь, — подтвердил Северцев, осматривая саднивший палец.

— Отломить бы кусочек для анализа.

Костя еще раз дотронулся до сплетения волокон «сугроба», ковырнул их прутом, но отломать не сумел. «Мох» был прочнее.

— Ладно, возьму пробник и отгрызу.

Он вернулся к шахте, заполненной стекловидной массой, которая была видна только тогда, когда отражала свет. С опаской спустился на невидимую поверхность «стекла» и прогулялся по ней, всматриваясь в головокружительную глубину колодца, дно которого скрывалось во мраке.

Северцев понаблюдал за ним и двинулся к входу в ущелье, над которым нависала скала с ликом бога-зверя Ширем Мината.

Дорогу преградила трещина, разорвавшая впадину перед ущельем, склон горы и Бабу-скалу. Северцев проследил ее начало и увидел треугольное отверстие в боку противоположной скалы на высоте семи-восьми метров. Очевидно, трещина образовалась при выходе глубинника, расколола скальное основание и обнажила вход в пещеру, который ранее был закрыт языком свалившихся сверху камней.

Северцев прикинул свои возможности, вернулся к рюкзаку и достал моток альп-шнура с кошкой, а также фонарь.

— Я поднимусь, посмотрю, что за дырка, пока ты здесь будешь заниматься своим глубинником.

— Я с тобой, — объявил Костя, фотографируя обнаруженные объекты. — Вдруг это выход ларинг-тоннеля?

— Тогда сначала рассказывай, что здесь происходит.

Костя дощелкал и сменил пленку, хотел было продолжить занятие, но заметил сдвинутые брови Северцева и опустил аппарат.

— Никому об этом не расскажешь?

— Зуб даю! — серьезно пообещал Северцев.

— Тогда… в общем, можешь верить, можешь не верить, но на Земле существует еще одна цивилизация.

— Это ты дельфинов имеешь в виду? — хмыкнул Олег.

— При чем тут дельфины? — удивился Костя. — Эта цивилизация обитает в глубинах Земли, вероятнее всего, на ядре. Я не знаю, как на самом деле выглядят глубинники, да и никто не знает, но они должны быть очень плотными и горячими, и при их движении там, на ядре, возникают латеральные струи и течения, волны давления, плотностные перепады, которые потом отзываются на поверхности землетрясениями.

— Бред! — улыбнулся Северцев. — Там же в центре Земли огромные давления и температуры…

— Глубинники могут быть плазменными сгустками или нейтронными кластерами. Хотя это неважно. Главное, что они живут на ядре и пытаются изучать свой космос — мантию Земли, — как и мы свой, — с помощью приборов. То, что мы здесь обнаружили, — «глаз» и «ухо», — и есть такие приборы, понимаешь?

— Не может быть!

— Ты не веришь своим глазам?

— Своим верю. Но твои гипотезы… как бы это помягче сказать… притянуты за уши.

— И вовсе не притянуты, — обиделся Константин. — Существует особая программа изучения феномена глубинников и даже контакта с ними. При обнаружении выхода глубинника я должен немедленно доложить в институт, и сюда сразу примчится контактная группа.

Северцев покачал головой, разглядывая «сугроб» ото-бугра, перевел взгляд на раскрасневшееся лицо спутника, взволнованного открывающимися горизонтами.

— Значит, вы уже контактировали с ними?

— Я лично встречаюсь с выходом глубинника всего второй раз, а вообще существует определенная статистика: всего наш центр изучил одиннадцать выходов, этот будет двенадцатым. Хотя о контакте пока речь не идет, глубинники не отвечают на наши сигналы и призывы. Ну ладно, я побежал менять кассеты в регистраторах, а потом радирую своим в центр, что нашел выход.

— У тебя есть рация?

— А как же, с выходом на спутник. — Костя посмотрел на часы. — Над Алтаем спутник пролетит через час сорок пять минут, так что мы успеем еще в пещеру слазить. Подожди, я быстро.

Северцев проводил глазами шустрого физика, почесал затылок. Ни в какую «цивилизацию на ядре Земли» он не верил, но и просто отмахнуться от гипотезы Зеленского не мог. Явление глубинника, кем бы он там ни оказался впоследствии, имелось в наличии, и даже если это было просто новое чисто физическое явление, не связанное с разумной деятельностью мифических «плазменных сгустков», все равно его ценность была велика.

Костя вернулся к Бабе-скале через пять минут, и они начали восхождение к треугольному зеву пещеры, где мог вполне храниться какой-нибудь клад.

*

Пещера оказалась огромной, состоящей по крайней мере из десятка залов, соединенных довольно широкими круглыми тоннелями. Вся система залов более всего напоминала кишечник, с чем не преминул сравнить ее Константин, и Северцев с ним согласился. Если бы не упавшие со сводов пещер и коридоров глыбы, загромождавшие проходы, все залы можно было бы обойти за час, однако уже в пятом зале Костя сдался и запросил пощады.

— Все, я больше не могу! Ни хрена здесь нету, даже следов не видно. Наверное, клад спрятан в другой пещере, а эта, скорее всего, представляет собой ларинг-тоннель, «горло» глубинника. Давай вернемся, неровен час, глубинник проснется, крикнет, и нам хана!

Северцев, привычный к нагрузкам и уставший несравненно меньше спутника, поворочал лучом фонаря, освещая удивительно гладкие стены очередного зала, напоминающего изнутри грушу. Появилось ощущение, что за ними наблюдают чьи-то внимательные недобрые глаза. Это мог быть и какой-то зверь, обитатель пещеры, либо летучая мышь, но Олегу стало неприятно, и он рявкнул в темноту:

— Эй, выходи!

Со всех сторон донеслось множественное дребезжащее эхо.

— Ты что?! — вздрогнул Константин, хватаясь за локоть Северцева. — Кого ты там увидел?

— Никого, — спокойно ответил тот, — это для профилактики. Ты посиди здесь, отдохни, а я все-таки пройдусь дальше, пока не найду мои сокровища.

— Их здесь нет.

— Вот я и проверю.

— Я один не останусь!

— Тогда пошли вместе. Пещера не может быть бесконечной.

— Если это «горло» глубинника — оно уходит в недра Земли на тысячи километров. Заметил, какие здесь гладкие стены?

— Ну?

— Породы проплавлены недавно, причем с помощью плазменной струи. Уверяю, на сей раз это точно ларинг-тоннель, и никаких «кладов» здесь и в помине нет.

— Не расстраивай меня.

Северцев направился к тоннелю, соединявшему грушевидный зал со следующим. Костя вынужден был присоединиться к нему, так как фонаря у него не было, а остаться один в темноте он боялся.

Очередной зал имел форму лепешки и был пуст, если не считать свалившихся со свода каменных глыб. Затем шел зал в форме морковки, за ним — дынеобразный, еще один эллипсоидальный и последний — сферический. В нем путешественники обнаружили огромную воронку, уходящую вниз, в неведомые глубины земли. Ее диаметр равнялся все тем же пятидесяти метрам, и предположение Константина, что это настоящее «горло» глубинника, обрело силу доказательства. Размеры остальных выходов глубинника — «глаза» и «уха» — также были близки к пятидесяти метрам.

Возвращались молча, с трудом проползая по каменным россыпям под сводами залов и тоннелей. А в самом первом зале, с которого начиналась цепь пещер, Северцева внезапно потянуло осмотреть его дальнюю стену, и он обнаружил дыру в стене, которую они с Костей не заметили, когда пробирались к проходу в соседний зал.

Усмирив поднявшееся в душе волнение, Северцев осветил кучу камней, почти закрывавших дыру, и понял, что камни некогда были уложены рядами и рассыпались, скорее всего, от подземного толчка. Если бы не это обстоятельство, заметить дыру со стороны было бы невозможно.

— Кладка! — с удивлением сказал Костя, вздрогнув от собственного же эха. — Неужели легенда о сокровищах отражает реальные события?

Северцев взобрался на груду каменных обломков, пролез в дыру и почти сразу же наткнулся на тускло просиявшую в луче фонаря монету. Поднял ее, покрутил в пальцах, прочитал надпись на русском языке, хмыкнул и спрятал монету в карман.

— Ну что там? — послышался приглушенный голос физика. — Пора возвращаться, а то я пропущу спутник.

Северцев прошагал несколько метров по довольно узкому лазу, заметил сероватый отсвет на полу прохода, выключил фонарь. Впереди явно что-то светилось, словно лаз выходил на поверхность земли. Олег сделал еще несколько шагов и очутился в огромном бесформенном зале, освещенном через круглый пролом в потолке. Такой же пролом правильной круглой формы располагался и посреди зала, уходя в гибельный мрак подземных пустот.

А по краям этой дыры, диаметр которой достигал никак не менее сотни метров, у стен зала были видны какие-то тюки, мешки, полуистлевшие ящики зеленоватого цвета и груды черепков, из-под которых посверкивали какие-то блестящие предметы.

— Лопни мои глаза! — раздался позади хриплый голос Константина.

Северцев оглянулся.

Но физик смотрел не на тюки и разбитые ящики, из которых высыпались целые водопады монет, а на отверстие в полу пещеры.

— Еще один выход! — продолжал Константин в волнении. — За всю историю открытия глубинников это второй случай, когда они образуют четыре волновода. Обычно отверстий три: «ухо», «горло» и «глаз».

— А четвертое тогда что — «нос»? — пошутил Северцев.

— Не знаю, — пожал плечами Костя, не отрывая взгляда от дыры в полу. — Может быть, и «нос». — Он спохватился. — Жди здесь, я сообщу в центр о находке и вернусь с аппаратурой. Спутник вот-вот пролетит над хребтом. Дай фонарь.

Северцев засмеялся.

Костя, протянувший руку за фонарем, с недоумением посмотрел на него.

— Ты чего?

— А кроме своего «носа» ты ничего не замечаешь?

Костя завертел головой, разглядывая зал с проломленным сводом, и только тут до него дошло, что у стен зала сложены целые ряды тюков и горы ящиков.

— Что это? Неужели… сокровища Александра?!

Северцев протянул ему найденную монету.

— Это серебряный полтинник шестнадцатого года. Если здесь и спрятали клад, то далеко не воины Александра Македонского. Таких ящиков в его времена не делали.

— А кто, если не он?

— Может быть, белые, может быть, красные, бандиты или чекисты. Какая разница? Но захоронка приличная.

— Здесь же груза на несколько вагонов!

— Возможно, было еще больше. Дыра-то свежая, видишь, как блестит?

Северцев осветил края отверстия.

— Да, ты прав, этот выход образовался недавно, а ящикам уже много десятков лет.

Северцев протянул физику фонарь.

— Дуй к рации, сообщай своим в центр и возвращайся. Я пока осмотрю находку.

Костя направился к выходу, подсвечивая дорогу фонарем.

Северцев подошел к ящикам, многие из которых были разбиты упавшими сверху глыбами, дотронулся до верхнего, и тот рассыпался в труху, обнажая тускло блеснувшие слитки золота. Северцев присвистнул, беря в руки один тяжеленький слиток с вычеканенной на нем славянской вязью надписью: «Банкъ России. 1882».

— Да здесь же не меньше тонны золота!

Что-то вдруг заставило его насторожиться. Он оглянулся.

В зал пятился Константин с поднятыми вверх руками. За ним на свет вышли трое парней в пятнистых куртках и шляпах. Это были «ковбои» из талгойского салуна «Белый бык». У одного из них, приземистого бородача, в руках был карабин Северцева, двое других держали пистолеты.

— Привет, кладоискатели, — сказал рыжий «ковбой», ухмыляясь. — Долго же вы нас за собой водили, терпение лопнуло. Но все же спасибо, вывели-таки на бункер Колчака. Мы его давно разыскиваем, а повезло вам.

— Нам, — поправил рыжего черноусый.

Рыжий хохотнул.

— Прошу пардону, действительно, нам.

Северцев приготовился было прыгнуть за ящики, чтобы попытаться скрыться потом в дальнем конце зала, и замер, увидев движение ствола карабина в руках заросшего главаря «ковбоев».

— Стой смирно, — мрачно посоветовал ему вожак. — От пули не убежишь, хоть ты и каратист. Вовик, обыщи-ка кладоискателей и свяжи покрепче.

Черноусый с готовностью вышел вперед, снял с плеча моток альп-шнура.

— Чего с ними возиться? — скривил губы рыжий. — Сбросим в эту шахту, — он подошел к дыре в полу зала, заглянул в нее, — и дело с концом. Никто никогда не найдет.

— Не стоит брать грех на душу, — буркнул вожак. — Сами подохнут.

Черноусый «ковбой» обыскал Костю и Северцева, нашел у него нож.

— Ух ты, какое жало! Фирма! Я его себе оставлю, уважаю такие вещи.

Он отрезал ножом два куска шнура, ловко связал Северцеву руки за спиной, затем ноги и толчком в спину свалил на пол.

— Лежи, отдыхай.

Та же участь постигла Константина.

Появился четвертый участник компании, худой и высокий. Вдвоем с черноусым они оттащили связанных пленников к стене зала, бросили за груду камней, загораживающих обзор. Пленники остались в одиночестве, прислушиваясь к доносившимся голосам, смеху, скрежету разбиваемых ящиков, звукам шагов, стуку скатывающихся в пропасть камней.

— Сволочи! — скрипнул зубами Костя. — Они следили за нами! Если бы я успел передать нашим о находке, спецгруппа была бы здесь уже часа через четыре.

Северцев промолчал. Он ругал себя за то, что оставил карабин у входа в пещеру и позволил себе расслабиться. Интуиция подсказывала ему об опасности, но он пренебрег ее советами, теперь предстояло выкручиваться из неприятного положения.

— Что будем делать? — не унимался Костя. — Они ведь не остановятся на достигнутом. Тут же тонны золота и серебра царской чеканки! Вряд ли они рискнут оставить нас в живых.

Северцев снова промолчал, напрягая мышцы на руках и ногах особым образом, чтобы затем ослабить шнур и освободиться.

Шум в пещере не ослабевал. «Старатели», следовавшие за Олегом и его спутником по пятам, радовались найденным сокровищам и высчитывали прибыль по нынешним ценам. Затем начали таскать золотые слитки и монеты из пещеры наружу. О пленниках они не вспоминали, что было на руку Северцеву, разработавшему план спасения. За полчаса он так ослабил шнур на запястьях рук, что смог его снять. Освободил ноги, развязал Костю, обалдевшего от такого неожиданного подарка. Однако развить успех не успел.

Внезапно под ногами вздрогнул пол пещеры. Из глубин гигантского колодца, являвшегося по предположению физика четвертым выходом глубинника, донесся глухой низкий гул. Со стен и сводов зала посыпались камни, с шумом рухнула одна из стен, погребая под собой ряд холщовых тюков. Послышались испуганные возгласы «ковбоев».

Северцев и Костя переглянулись.

— Что это? — одними губами спросил Олег.

— Не знаю, — почти беззвучно выдохнул Константин. — Возможно, глубинник активизируется перед тем, как исчезнуть.

— В чем заключается его активизация?

— Обычно это сопровождается подземными толчками, электромагнитным и тепловым излучением в инфракрасном диапазоне и инфразвуковым ударом.

— Тогда нам срочно надо убираться отсюда.

— Как? Они нас сразу заметят… и у них твое ружье…

Северцев высунул голову из-за груды камней.

Паника среди «ковбоев» улеглась. Вся пятерка занималась теперь выносом золотых слитков, используя вместо тары собственные куртки. Пробраться мимо них к выходу представлялось делом безнадежным.

Северцев осмотрел зал пещеры, задержал взгляд на проломе, сквозь который виднелось вечереющее небо. Можно было попытаться выбраться наверх, используя неровности стен, однако и этот вариант был чреват риском сорваться в пропасть, к тому же беглецов могли заметить мечущиеся туда-сюда «ковбои» и снять их из карабина.

— Ну что? — дернул Олега за ногу Константин.

Северцев сполз вниз.

— Плохо дело. Мимо них нам не просочиться без боя, но другого выхода просто нет. Оружие у тебя отобрали?

— У меня его и не было, даже перочинный ножик никогда не носил.

— Придется использовать подручный материал.

— Что ты задумал?

— Я пойду первым, ты за мной. — Северцев нашел в осыпи несколько удобных для метания камней. — Держи парочку, в случае необходимости кидай что есть мочи.

— Я не попаду.

— Захочешь выжить — попадешь. За мной!

Северцев обогнул груду камней, держась ближе к стене зала, вышел на узкий карниз между стеной и шахтой глубинника. «Ковбои» продолжали лихорадочно выносить золото и серебро клада, оставленного в пещере то ли белогвардейцами Колчака, то ли чекистами времен гражданской войны, и существовал шанс, что в суматохе беглецам повезет проскользнуть мимо них незамеченными, особенно если Северцеву удастся тихо нейтрализовать главаря с карабином. Но судьбе было угодно распорядиться иначе.

Еще один подземный толчок едва не сбросил беглецов в пропасть. Константин вскрикнул, неловко взмахнул руками, роняя камни, и, если бы не Северцев, успевший удержать его за рукав куртки, свалился бы в колодец.

Их заметили.

Бородатый вожак «кладоискателей» выронил из рук куртку с золотыми слитками, сдернул с плеча карабин и выстрелил в беглецов с расстояния в полсотни метров. Пуля с жужжанием отскочила от валуна, за которым успел спрятаться Северцев, толкнув туда же замешкавшегося Константина.

Еще выстрел, за ним противный визг рикошета.

И в этот момент произошло неожиданное.

Из огромной дыры посреди зала выметнулась вверх гибкая, чешуйчатая, дымящаяся труба, напоминающая шланг и змею одновременно, прошлась вдоль кромки шахты, сметая все на своем пути; так человеческий палец скользит по краю бокала, стирая пыль.

В пропасть полетели тюки, ящики, посыпались камни. С криком один из «ковбоев» сорвался вниз и исчез в глубине шахты. Бородач направил на «змею» карабин, его подчиненные выхватили пистолеты и открыли стрельбу.

«Змея» дернулась, запульсировала, как резиновая кишка, и снова прошлась вдоль края шахты, захватывая все, что находилось на ее пути и сбрасывая в пропасть. «Ковбои» с воплями попадали вниз вместе с сокровищами клада. Северцева же и Костю спасло то, что они оказались в естественной нише, и «голова змеи» их не задела, зато сгребла груды каменных обломков и очистила карниз.

Поворочавшись еще немного в теснине зала, «змея» вылезла через пролом в потолке пещеры, — туловище ее при этом стало тоньше, — поискала что-то наверху и начала со свистом и гулом втягиваться в шахту. Исчезла. В последний раз дрогнули стены и пол пещеры, все стихло. Лишь из глубин пропасти еще некоторое время доносилось стихающее громыхание, будто удалялся поезд.

Зашевелился Костя, потерявший очки. Глаза у него стали круглыми и беспомощными.

— Что это было?!

— Это я у тебя должен спросить, — буркнул Северцев, прислушиваясь не столько к доносившемуся гулу, сколько к своим ощущениям. Интуиция советовала бежать из пещеры как можно быстрей. — Может быть, это «язык»?

— Какой язык?! — опешил Костя.

— Твой глубинник имеет не только «ухо», «глаз» и «горло», но и «рот» — вот эту дырку. В таком случае «змея», выскочившая оттуда, представляет собой не что иное, как своеобразный «язык».

— Но ведь это лишь аналогии…

— Естественно, это не настоящий язык, а нечто вроде щупальца или щупа, с помощью которого глубинники пытаются изучать наш поверхностный мир.

— Логично. — Костя отыскал свои очки, водрузил на нос. — Ты гений, Олег! Как же я сразу не…

— Идем отсюда, — перебил Северцев физика. — У меня дурные предчувствия.

Не слушая Костю, он быстро направился вдоль обрыва к выходу из зала. Споткнулся об один из золотых слитков, рассыпанных по полу, но не остановился. Щупальце глубинника сбросило в шахту практически все, что находилось в зале, но все же слитков и монет оставалось еще достаточно, чтобы ими можно было набить пару ящиков.

— Давай подберем, — заикнулся Костя, нагибаясь за слитками.

Пол вздрогнул. Откуда-то издалека донесся низкий, раскатистый, сотрясающий все внутренности рык.

— Не останавливайся! — рявкнул Северцев, бросаясь к выходу.

Они промчались по кромке шахты, нырнули в проход, соединяющий зал с первым залом пещеры, промчались через него стремглав и ценой многих ушибов выбрались на свободу.

Пейзаж перед пещерой несколько изменился, что было видно и в сгущающихся сумерках.

Во-первых, исчез белоснежный «сугроб» — «ухо» глубинника, а «глаз» его, как бельмом, покрылся сетью трещин. Во-вторых, у приборов, оставленных Константином, стояли пять оседланных лошадей, на которых прибыли «ковбои». Тут же высилась груда золотых слитков.

Северцев сразу оценил этот подарок судьбы и направился к лошадям.

— Садись!

— Я не умею ездить, — пискнул Костя.

— Садись, если хочешь жить!

— Надо забрать аппаратуру…

— Потом вернемся, если уцелеем.

Северцев помог физику взобраться на лошадь, вскочил в седло сам, взял в руку узду Костиной лошади и стукнул пятками в бока своего коня:

— Н-но, родимый, аллюр три креста!

Такой скачки в жизни Северцева еще не было.

Он гнал лошадей так, что камни, скалы и деревья слились по сторонам в одну полосу. Лошади, умницы, понимали, что спасают не только всадников, но и себя, и мчались изо всех сил, инстинктивно выбирая единственно правильный путь.

Баба-скала и лик бога-зверя Ширем Мината остались за спиной, скрылось из глаз ущелье, ушла назад долина, а Северцев все гнал и гнал лошадей, пока не почувствовал границу опасной зоны.

На перевале они остановились.

Костя, скакавший с закрытыми глазами, вцепившись обеими руками в шею лошади, зашевелился и выпрямился.

— Что… уже приехали?

Северцев оглянулся.

Над горной грядой, в той стороне, откуда они бежали, встали дуги и струи бледного сияния, складываясь в морду зверя, чем-то напоминающего бога Ширем Мината. А затем прилетел гулкий, очень низкий, почти неслышимый ухом, звуковой удар.

Больно рванулось сердце в груди, заложило уши, глаза застлала красная пелена.

Вскрикнул Костя, испуганно заржали лошади. Однако беглецы были уже далеко от «горла» глубинника, и инфразвуковая волна потеряла свою смертельную силу.

Свет над горами погас.

Но Северцев и его спутник продолжали смотреть на конус горы Иикту и ждать появления новых чудес. Ждали долго, пока совсем не стемнело. Потом поняли: глубинник втянул все свои измерительные инструменты под землю и больше не появится. Последний инфразвуковой удар был его криком прощания.

Но Северцев чувствовал, что прощался с ними глубинник ненадолго.

Пришла пора контакта.

Гарольд МАЗУР

БУМЕРАНГ

Тщедушный человечек на свидетельском месте теребил краешек своего галстука. Он был секретарем Рейнора и одним из двоих людей, которые оказались в доме окружного прокурора тем вечером, когда его убили.

Я спросил его:

— Не говорил ли вам Рейнор в день своего убийства, что собрал против обвиняемого улики, которых достаточно, чтобы отправить его на виселицу?

— Возражаю! — Сэм Лобак, адвокат защиты, вскочил на ноги, и его щекастая физиономия налилась краской.

— Поддерживаю, — прошипел судья Мартин, даже не взглянув на меня.

Так было в течение всего процесса: Лобак заявлял протесты, судья поддерживал их. И все это именовалось правосудием. Та дама перед зданием суда, держащая в руке весы, должно быть, смеялась во всю свою каменную глотку. Хотя в происходящем не было ровным счетом ничего смешного.

Лобак ухмыльнулся и опустился на стул рядом со своим клиентом.

Я посмотрел на обвиняемого, и глаза мне застила белая сверкающая пелена ярости. У меня не было ни малейших сомнений — это он убил моего начальника, окружного прокурора Рейнора, единственного человека, которого я уважал и которым восхищался.

По определенным меркам жизнь Фрэнка Хаузера вполне удалась. Кровью, потом и тяжким трудом сотни людей он сколотил (и сохранил) три огромных состояния. Хаузер содержал притоны, ночные клубы, игорные автоматы, проводил лотереи, возглавлял «крыши» — словом, занимался всем, что приносило хороший доход.

Он был изящным мужчиной, гладким, скользким, холодным и смертельно опасным, как гремучая змея. Теперь этот гнойный прыщ на теле человечества презрительно ухмылялся, развалившись в кресле.

Всякий раз, когда Хаузер дергал за веревочку, по меньшей мере двое политиканов тотчас пускались в пляс. И вдруг, совершенно неожиданно, два месяца назад ветры перемен забросили в окружную прокуратуру Дэна Рейнора. А Дэн Рейнор был неподкупен. Ни у кого на свете не хватило бы денег, чтобы купить его. Сам по себе Дэн Рейнор не представлял опасности, но в паре со своим следователем по особо важным делам, Томом Гэгэном, серьезно угрожал организации и самому существованию преступной машины Фрэнка Хаузера.

Гэгэн был лягавым до мозга костей. Неутомимо и дотошно собирал он улики против Хаузера и собрал столько, что большого босса, а с ним и еще пять-шесть важных шишек, вполне можно было бы отправить на виселицу.

Поэтому Рейнор, разумеется, должен был умереть. Улики должны были испариться из сейфа. И Гэгэн… Впрочем, в том-то и вопрос. Где Гэгэн? Единственный человек, который может доказать принадлежность Хаузера к этому «цветнику».

Где он — на дне реки? В бегах? Подкуплен? Этого я не знал. А если бы и знал, вряд ли очень помогло бы мне сейчас.

Потому что убийство было обстряпано по высшему разряду, комар носу не подточит; И Хаузер, несомненно, выйдет сухим из воды.

Присяжные были подкуплены и уже получили свою мзду. Я понял это на второй день слушаний. Более того, не кто иной, как Хаузер посадил Мартина в судейское кресло, и теперь судья будет выгораживать его, даже если для этого придется переписать уложение о вещественных доказательствах. Без Гэгэна я не мог сделать ровным счетом ничего.

Как же мне хотелось вызвать Гэгэна свидетелем! Чтобы он во всеуслышанье дал показания, прежде чем судебные приставы волоком вытащат его из свидетельской ложи. Конечно, это не поможет вздернуть Хаузера, но, по крайней мере, Гэгэна услышит публика, услышат газетчики, и, быть может, мир, наконец, узнает, какие делишки творятся в нашем достославном городке.

Потому что в тот вечер, когда убили Рейнора, Гэгэн был в его доме. Он сидел в другой комнате, но, услышав выстрел, успел заметить, как от дома отъехала машина и помчалась по улице. Это была машина Хаузера, Гэгэн узнал ее.

Но Гэгэн исчез.

Я сжал кулаки. Пятьдесят тысяч? Сто? По меркам Хаузера, такие деньги — крохи для цыплят. Но они способны вскружить голову даже такому человеку, как Гэгэн. Уж я-то знаю. Мне и самому предлагали. До сих пор помню, какой это соблазн. Но если бы я принял взятку от убийцы Рейнора, как бы я потом уживался с самим собой?

Оружие, из которого застрелили Рейнора, подбросили в окно его кабинета. Это был старый автоматический кольт армейского образца. Такие выпускались миллионами, и найти владельца было невозможно. Пистолет уже приобщили к вещественным доказательствам. Я взял его и показал человеку, сидевшему в свидетельском кресле.

— Когда вы услышали выстрел и вбежали в кабинет, где именно лежал этот пистолет?

Секретарь Рейнора облизал губы и, потупив взор, ответил:

— Возле свесившейся руки мистера Рейнора.

Я был так потрясен, что на миг оцепенел и застыл на месте, тупо глядя на свидетеля. По залу суда пробежал шепоток.

Да, все-таки у них получилось. Они сумели подкупить секретаря Рейнора. И теперь норовили представить дело так, будто окружной прокурор покончил с собой. Мой собственный свидетель, свидетель обвинения, оказался бумерангом. И его ответы связывали мне руки.

Полагаю, то, что произошло мгновение спустя, было совершенно беспрецедентно. Я впал в бешенство. Мое лицо пылало. Я стремительно шагнул вперед и впечатал кулак в физиономию тощего свидетеля.

И тут начался ад кромешный. Судья Мартин принялся колотить своим молотком. Сэм Лобак вскочил и что-то кричал. Двое приставов пытались оттащить меня прочь. Губы Хаузера кривились в ехидной ухмылке. Если бы я мог сейчас дотянуться до него, то наверняка задушил бы насмерть.

Я дождался окончания пылкой речи судьи и не стал извиняться перед ним. Я вообще ничего больше не сказал, просто стоял на месте, измученный, разбитый наголову и готовый поднять лапки кверху, когда в задних рядах зрителей вдруг начался переполох.

Я обернулся, и в висках у меня застучало. По центральному проходу судорожной скованной поступью шагал высокий человек. Казалось, он передвигался на деревянных ногах, а руки его были плотно прижаты к бокам.

Том Гэгэн…

Он не смотрел на меня. Он вообще ни на кого не смотрел. Том подошел к свидетельскому креслу и, ухватившись за подлокотники, медленно сел. Его глаза превратились в узенькие щелочки, побелевшие губы были угрюмо сжаты. Он выглядел усталым, почти изнуренным. Мгновение спустя наши взгляды встретились, и я заметил тусклый блеск густой испарины, покрывшей лицо Тома.

Лобак шумно выдохнул воздух. Хаузер вытаращил глаза. Оба были ошеломлены, как будто отправили Гэгэна в Африку за свой счет, а он вдруг взял да и объявился здесь к их вящему удивлению.

От возбуждения кровь быстрее потекла по жилам. Наконец-то мне предоставилась возможность что-то сделать. Если только судья Мартин не прикажет бросить нас обоих в кутузку за неуважение к суду. Я задал Гэгэну несколько предварительных вопросов. Он отвечал невнятно и односложно. Наконец я взял армейский кольт и протянул его свидетелю.

— Вот первое вещественное доказательство, представленное народом, — сказал я. — Вы узнаете этот пистолет?

Гэгэн медленно вертел оружие в пальцах. Стояла такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы. Все взгляды были прикованы к свидетелю. Гэгэн передернул затвор, заглянул в пустой патронник, уронил руку с пистолетом на колени и поднял глаза.

— Да. Из этого пистолета был застрелен мистер Рейнор.

— Где находились вы, когда раздался выстрел?

Гэгэн долго смотрел мне в глаза. Наконец он сказал:

— В тот миг я как раз открывал дверь кабинета мистера Рейнора.

Он лгал! Я судорожно вдохнул воздух, ожидая, что Лобак опять начнет протестовать: ведь Гэгэн тогда был далеко от кабинета. Но Лобак не торопился. И тут я понял, что задумал Гэгэн. Вероятно, он решил, что, раз уж все остальные свидетели врут, дабы потрафить защите, стало быть, можно передернуть факты и в пользу обвинения.

Мне в голову внезапно пришла мысль, от которой руки мои тотчас сделались холодными и липкими как комки теста. А вдруг Гэгэн тоже продался? Вдруг он скажет, что видел, как Рейнор покончил с собой? Я затаил дыхание и задал следующий вопрос.

— И что же вы там увидели?

Лобак и Хаузер напряженно подались вперед, неотрывно глядя на Гэгэна. Судья Мартин застыл на своем насесте. Гэгэн скользнул взглядом по столу, за которым сидел защитник, и уставился на Хаузера.

— Я увидел Хаузера. Он стоял за окном с пистолетом в руке и целился в Рейнора. Вот так…

Он поднял пистолет, направил тускло блестящий ствол на обвиняемого и посмотрел в прорезь прицела. Хаузер окаменел в своем кресле, челюсть его отвисла. Впервые в жизни мне довелось увидеть Ло-бака, утратившего дар речи. Мышцы на его шее напряглись, и было видно, что защитник готов снова вскочить на ноги. Устроенное Гэгэном представление застало всех врасплох.

Его глаза сделались непроницаемыми, как пустые черные окна. Набухшая вена наискосок пересекала лоб. Голос Гэгэна вдруг сделался отчетливым, почти звонким.

— Хаузер спустил курок… вот… так…

В зале прогремел выстрел, и я увидел, как на виске Хаузера, чуть выше бровей, появилась кровоточащая рана с красными краями. На миг на его лице застыла недоверчивая мина, потом он ничком повалился на стол защитника.

Раздался истошный женский крик. Зрители полезли под стулья. Присяжные трусливо отступили в глубину своей ложи и сбились в кучку. Судья Мартин застыл с занесенным для удара молотком. Лобак в ужасе смотрел на своего клиента.

Гэгэн выронил пистолет, и тот с громким стуком упал на пол. Желтое как воск лицо свидетеля озарила странная торжествующая улыбка. Оказывается, он незаметно вложил в казенник пистолета патрон. Я схватил Тома за локоть и сильно сжал.

— Они не хотели, чтобы я давал показания, — глухо проговорил он. — И держали меня взаперти на каком-то складе.

— Господи, ведь ты совершил убийство! — вскричал я. — И на самом деле ты не видел, как Хаузер застрелил прокурора.

Гэгэн закашлялся.

— Нет, — пробормотал он, — не видел. Зато нынче утром на складе я видел, как он убивает другого человека.

Я вытаращил глаза.

— Кого же?

— Меня… — хрипло прошептал Гэгэн.

Он чуть повернулся, завалился набок и, выпав из свидетельского кресла, навзничь рухнул на пол. Том больше ничего не сказал. Впрочем, я и не ждал от него речей. Его пиджак распахнулся, и я увидел на белой сорочке бесформенное багровое пятно вокруг уже начавшей распухать огнестрельной раны.

Перевели с английского

Хелена Вернер, Андрей Шаров

Ростислав НЕСТЕРОВ

ПОЛЁТ

Бесконечно-длинный зал аэропорта был заполнен низким многоязычным гулом. И мелодичный голос, информировавший о вылетах и прибытиях, органично вплетался в эту звуковую тысячеголосую мозаику. Рев моторов почти не слышался сквозь многослойные стекла огромных окон. Хотя специалист без труда отличил бы надсадный звук взлетного форсажа от более резкого и низкого реверса при посадке. Естественно: одно дело — оторвать многотонный груз от земли и послать круто вверх наперекор тяготению, и совсем другое — завершить многочасовую напряженную работу последним усилием торможения. Хотя вряд ли кто-то анализировал звуковой фон. Каждый был занят своим делом. Пассажиры прибывали в аэропорт: сперва на колесах по длинным плавным спускам с высокой автострады, обтекавшей здание, потом на своих двоих через тщательно продуманную и организованную последовательность контроля: паспортный, таможенный, службы безопасности. И наконец, очутившись в посадочной зоне, растекались в ожидании рейсов по залу. Кто в магазины беспошлинной торговли, кто выпить и поесть на дорогу, кто просто слонялся в пространстве огромного стеклянного аквариума, ограниченного с одной стороны разноцветным потоком машин автострады и непрерывной чередой взлетающих и садящихся самолетов с другой. Прибывшие, напротив, торопились как можно быстрей преодолеть в обратной последовательности предпосадочный маршрут и покинуть территорию аэропорта.

А те, кто обеспечивал функционирование всего этого хозяйства, сосредоточенно работали каждый на своем месте. Их можно было легко узнать по униформе и пластиковым карточкам пропусков на нагрудном кармане. Вот, лязгая железом, проползла, рассекая толпу, длинная гусеница собранных вереницей багажных тележек. Как поезд, только локомотив с вспотевшим от напряжения смуглым лицом почему-то позади состава. Вот, с метелкой и совком на длинной ручке охотник за мусором. У каждой урны он делает остановку и, приведя в порядок находящийся там серый вулканический песок, оставляет специальным трафаретом оттиск названия аэропорта. Но это — низшее звено. Совсем другое дело — летный состав, пилоты. Вот они идут: в элегантной форме, надменно-подтянутые, с орлиным взором из-под козырька фуражки. Пассажиры всегда расступаются перед ними, давая дорогу. А те уже привыкли к знакам уважения, как и к очаровательным стюардессам, обычно следующим позади.

А между этими полюсами — великое множество техников, менеджеров, кассиров, буфетчиков… Всех тех, без каждодневного, ежечасного труда которых огромный организм аэропорта превратится в безжизненный комплекс сооружений. Каждый должен находиться на своем месте. Иначе могут возникнуть проблемы. Что и случилось в небольшом баре на галерее.

Помощник бармена озабоченно смотрел на скопившуюся у стойки очередь. Напарник несколько минут назад ушел в подсобку и что-то не торопился возвращаться. Откатив тележку с грязной посудой в угол, он поспешил на поиски: наказывать за непорядок будут, не разбираясь. И с удивлением обнаружил неподвижное тело между холодильником и мойкой. Но сделать ничего не успел. Точный удар по голове уложил его рядом. А двое неизвестных, таких же малорослых и смуглых, быстро натянули еще теплые форменные пиджаки и со смущенными улыбками заняли рабочие места: «Примите наши извинения за небольшую задержку. Вам кофе покрепче? А вам, сэр?» Инцидент был исчерпан. В баре воцарился порядок.

Вошли трое — пилоты. Заказали закусить и кофе. Стоящий за стойкой незаметно уронил в каждую чашку по бесцветной капсуле и, улыбаясь, составил все на поднос. А второй, проходя мимо их стола, нагнулся за какой-то бумажкой и с ловкостью фокусника заменил стоявшую у ног одного из пилотов красиво упакованную коробку с каким-то местным сувениром на точно такую же, извлеченную из тележки. Бар опустел. На стойке появилась табличка «Закрыто», и оба неизвестных растворились в лабиринтах служебных помещений. Зачем с риском для жизни проносить бомбу в самолет или пытаться скрыть ее в багаже? Пусть это сделают те, кто попадает на борт, минуя все пункты контроля. Но современный самолет — достаточно надежное устройство, и вывести его из строя небольшим взрывом практически нереально. Имеются дублирующие системы, которые будут задействованы экипажем. Значит, первым из игры должен выйти именно он. Человек — не самолет. Надежность не та, и запасная жизнь не предусмотрена. Даже у пилотов…

В ожидании разрешения самолет урчал моторами на подходе к взлетной полосе. Пилоты в белоснежных, как облака, рубашках заканчивали проверку бортовых систем. В первом классе разносили шампанское. В остальных салонах пассажиры, распихав багаж, устраивались поудобнее. Все были несколько возбуждены: полет даже привычного человека всегда волнует. Стюардессы заученными до автоматизма жестами обозначали расположение запасных выходов и спасательных жилетов. Кто-то уже дремал, пристегнувшись к креслу. Кто-то разливал прихваченную бутылку. Липший тост за удачный полет никогда не помешает…

А вот и разрешение на взлет. Командир, как и всякий профессионал, имел свой любимый способ старта. Не раскручивая моторы на месте, он давал максимальный газ и сразу взлетал. Вот и сейчас он резко послал все четыре рукоятки вперед. Самолет сорвался с места и, стремительно набирая скорость, помчался по полосе, раскачиваясь и вибрируя от малейших неровностей бетонного покрытия. В иллюминаторах замелькали здания, заправщики, самолеты… Еще быстрей! Нос пошел вверх, тряска уменьшилась, значит, переднее колесо уже оторвалось от земли. Еще мгновение — и земля провалилась куда-то вниз. Глухо хлопнуло убранное шасси. Кто-то в салоне зааплодировал. Теперь занять отведенный эшелон и можно переходить на автопилот. Путь через океан долог…

Шел шестой час полета. Обед благополучно завершился. Допиты последние бокалы, выкурены последние сигареты. Пассажиры погрузились в мягкую мечтательную дремоту. Стюардессы, используя короткую передышку перед подготовкой к снижению, собрались в кухне. Обменивались впечатлениями о прошедших днях отдыха, пили кофе и разглядывали свежие пляжные фотографии. А за толстыми стеклами иллюминаторов проплывал безграничный темный океан, и в ночном небе не было ничего, кроме редких мерцающих звезд. «Надо отнести ужин экипажу. — заметила старшая, включая электропечь. — Командир просил пораньше, а то потом эшелон менять — не до того будет…»

Девушка бесшумно прошла по тускло освещенным салонам и открыла дверь в кабину. Поднос с грохотом упал на пол. Стюардесса вскрикнула и тут же зажала рот рукой. Ведь их учили: «Главное — избежать паники!» А повод, несомненно, был. Три фигуры висели в креслах. Только ремни, застегнутые по инструкции, не давали им упасть. Стюардесса постаралась придать лицу спокойное выражение, прежде чем вернуться в салон. Но напрасно: в красиво упакованной коробке сработал «местный сувенир»…

Самолет вздрогнул, точно налетевший на камень автомобиль. Грохот взрыва расколол безмятежную тишину салона. В наступившей темноте заметались, сталкиваясь и падая, пассажиры. Крики боли и ужаса слились в страшный вой. Со стороны кабины слышался треск пламени, пожиравшего пластиковую обивку переборки. Стюардессы выскочили в салон с уже включенными фонарями: их все-таки готовили к чему-то подобному, в отличие от пассажиров. Лучи света метались в сизом дыму, выхватывая то перекошенное ужасом лицо, то бессмысленно болтающуюся кислородную маску. Кое-как рассадив всех по местам, они добрались до кабины. Точнее, до того, что от нее осталось. Система пожаротушения к этому времени сбила пламя. И, разбросав хлопья пены, они нашли и пилотов, и свою напарницу. Хотя смысла в этом уже не было…

Самолет, так и не оправившись от удара, клюнул носом и вначале медленно, а потом все быстрей и быстрей пошел вниз. Аварийный свет почему-то загораться не хотел. Видно, те двое неизвестных в аэропорту правильно рассчитали, куда именно пилот поставит красиво упакованную коробку… Хотя еще был шанс попытаться выровнять машину. Но для этого нужен пилот, а его-то как раз на борту уже не было. А может, среди пассажиров? Случайно?

«Кто-нибудь умеет управлять самолетом?» — Дрожащий, но сильный голос на мгновенье перекрыл шум в салоне. В последнем ряду первого класса нерешительно поднялся пожилой пассажир: «Я служил в военно-воздушных силах. Правда, очень давно. И меня списали…» Но стюардессы не дали закончить и уже тащили его в пилотскую кабину: «Вы — наш единственный шанс! Попробуйте хотя бы!» Кресло уже было свободно, и штурвал плавно покачивался перед ним. Отставной пилот нерешительно сел, пристегнулся и положил руки на потертые окровавленные рукоятки. Тут из хвостового салона появился радист-любитель, готовый попытаться наладить связь. Он пробирался уже с трудом — так велик был наклон пола падающего самолета. Пилот, между тем, отключил автоматическое управление и плавно взял штурвал на себя. Самолет словно почуял умелую руку и медленно стал выравниваться. Во всяком случае, резкое снижение прекратилось. За спиной в поврежденной аппаратуре ковырялся радист. Пилот обернулся к стюардессе, и его странно изменившийся голос — твердый и решительный — приказал: «Садись в свободное кресло, будешь помогать. Я, признаться, давно не имел дела с самолетом… Остальные пусть идут по салонам и успокоят пассажиров. Я сделаю все, что смогу…»

Связь наладить не удалось. Единственное, что сумел радист — настроиться на сигналы радиомаяков и включить передатчик аварийного кода. А значит, на земле испуганные долгим молчанием борта диспетчеры обеспечат чистое небо и свободную полосу. По расчетам получалось, что лететь им еще от силы час. Так что не было смысла пытаться затащить поврежденную машину на прежнюю высоту. Наоборот, следовало продолжать снижение, но плавно, согласуя его с писком приводных сигналов. Они должны вывести к посадочной полосе. Дело потихоньку наладилось. Радист, сменив стюардессу, светил фонарем то в один, то в другой угол темной кабины и бубнил, с трудом разбирая показания неосвещенных приборов: «Высота три пятьсот, скорость семьсот пятьдесят, обороты…» Пилот благополучно перераспределил горючее в баках, чтобы избежать опасного крена, и теперь готовил самолет к посадке, всматриваясь из темноты в кабине в темноту за стеклом. Где-то там, в обрывках облаков, в густой черноте ночи, скоро должны были появиться сказочно разноцветные огоньки дальнего привода. Где-то там… Очень скоро… Пилот хорошо представлял их себе. Еще бы, сколько раз он облегченно вздыхал, обнаружив их яркую россыпь…

А вот и они, родимые. Не поворачиваясь, он коротко скомандовал: «Крикни, чтобы все пристегнулись!» И с невеселым смешком добавил: «И чтоб не курили…» Убрал газ и пошел на снижение, а то можно и полосу проскочить. С характерным стуком вышло шасси. Уже хорошо. Неожиданно самолет ухнул в воздушную яму. Быстро газу — и чуть вверх, но не сильно. Порядок. Скоро должна быть полоса. Самолет пробил очередное облако, и светящаяся дорожка ворвалась в кабину. Огни приближались, превращаясь в отдельные мерцающие точки. Значит, уже совсем близко. Самолет, как птица, точно поджал крылья, снижая скорость выпущенными подкрылками и тормозными щитками. Еще немного. Наконец-то. Хорошо освещенная серая лента полосы разорвала пространство. Тяжелые колеса ударились о бетон. Взвизгнули горелой резиной, не успев сразу набрать обороты, и завертелись. Как и положено вертеться отличным колесам при посадке хорошего самолета. Пилот прижал машину к земле и, включив реверс, дал полный газ. Надо как можно быстрей гасить скорость — неизвестно, какой длины полоса… И обязательно тормоза — сейчас самое время…

Пассажиры, брошенные резким снижением скорости на ремни, с надеждой смотрели на проносящиеся за иллюминаторами шеренги пожарных и медицинских автомобилей. Вроде бы все закончилось благополучно…

Самолет остановился. В последний раз взвыли турбины и замерли. Но не сразу — по очереди. Пилот глушил двигатели по одному. Просто хотелось подольше слушать давно забытый звук. А в салоне уже открыли аварийные выходы, и счастливая публика скатывалась по надувным трапам. Радист посмотрел на пилота и восторженно пробормотал: «Как здорово у вас все получилось! Непонятно, почему вас, как вы сказали, списали из военно-воздушных сил?» Пилот грустно усмехнулся и, продолжая поглаживать рукоятки штурвала, ответил: «Дело в том, что я попал в очень серьезную аварию и полностью потерял зрение…» Отстегнулся и, держась рукой за стену, медленно вышел из кабины…

МИР КУРЬЕЗОВ

В КОСМОС — КАК В ПЛАНЕТАРИЙ?

Калифорнийский мультимиллионер Дэниз Тито, заплативший российскому Росавиакосмосу двадцать миллионов долларов за то, что его покатали по орбите на борту международной космической станции, утром 6 мая вернулся на Землю, проведя в космосе восемь суток и, по его собственным словами, «побывав в раю».

Тито войдет в историю как первый космический турист, но правда ли это? Действительно ли никто до него не летал в космос исключительно ради собственного удовольствия?

Оказывается, летали, да еще как! На самом деле, почетное право именоваться первым космическим туристом принадлежит вовсе не Тито, а сенатору-республиканцу от штата Юта Джейку Гарну, которому в 1985 году приспичило полетать на космическом челноке. А поскольку Гарн был председателем сенатской комиссии, которая определяла бюджет НАСА, космическое агентство с готовностью пошло навстречу безобидному и совсем не дорогостоящему пожеланию политикана.

В следующем, 1986 году демократ Билл Нельсон, конгрессмен от штата Флорида и председатель подкомиссии Палаты представителей по бюджету НАСА, тоже возжелал податься в астронавты, и агентство охотно (или покорно?) прокатило его высоко над Землей.

Наконец, в 1998 году, после трех лет суетливого и отчаянного лоббирования в космос вернулся сенатор от Огайо Джон Гленн. Он тоже совершил увеселительный полет на борту космического челнока. Секрет прост: мнение Гленна тогда считалось едва ли не главенствующим при определении бюджета НАСА, поэтому агентство, проявив недюжинную изворотливость, объяснило налогоплательщикам, что-де Гленн летит в космос, поскольку необходимо узнать, как он, этот самый космос, влияет на организм пожилого человека (во время второго космического путешествия Гленну было 77 лет, а свой первый полет, вполне, кстати, оправданный, он совершил в 1962 году).

Вполне понятно, что законодателю не так-то просто найти себе занятие по специальности на борту космического корабля или орбитальной станции, поэтому единственным основанием для полетов Гарна, Нельсона и Гленна могло стать их жгучее желание «прошвырнуться на небеса». Чем не космические туристы? Единственная разница между ними и Дэнизом Тито заключается в том, что последний заплатил за удовольствие из собственного кармана, а не из карманов налогоплательщиков.

А. Шаров

INFO

6 (269)

2001

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Редактор

Александра КРАШЕНИННИКОВА

Художники

Иван ЦЫГАНКОВ

Левон ХАЧАТРЯН

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва,

ул. Новодмитровская, 5а,

офис 1607

Телефоны редакции 285-8884, 285-4706

Телефоны для размещения рекламы 285-8807, 285-4706

Служба распространения 361-4768, 362-8996,

285-8807

E-mail iskateli@orc.ru

mir_iskatel@mtu.ru

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»

© «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 04 6.2001. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная. Усл печ. л 8,4.

Тираж 20000 экз. Лицензия № 00829. Заказ № 17643.

Адрес редакции 125015, Москва, Новодмитровская ул, 5а Телефон 285-88-84 Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, К-30, Сущевская ул, 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 2001
№ 6

Содержание:

Рекс СТАУТ ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ПАВИАНОВ

Рудольф ВЧЕРАШНИЙ ЮВЕЛИРНОЕ ДЕЛО

Рудольф ВЧЕРАШНИЙ СЛУЧАЙ НА ОХОТЕ

Василий ГОЛОВАЧЕВ ВЫХОД ГЛУБИННИКА

Гарольд МАЗУР БУМЕРАНГ

Ростислав НЕСТЕРОВ ПОЛЁТ

МИР КУРЬЕЗОВ

INFO