Мэттью Дикс

Как рассказывать истории. Простая технология сторителлинга на сцене, работе и в кругу друзей

Matthew Dicks

Storyworthy: Engage, Teach, Persuade, And Change Your Life Through The Power Of Storytelling

Copyright © 2018 by Matthew Dicks

© Бортник В. О., обложка, 2024

© Малышева А. А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Посвящается Джорджу Доусу Грину, создавшему эту сцену; Дэну Кеннеди, который вдохновил меня на первое выступление; и Кэтрин Бёрнс, которая убедила меня в том, что именно на сцене – мое место

Предисловие

Как-то в начале 2000 года я впервые выступил на конференции под названием The Moth[1] – и сразу почувствовал себя лучше и умом, и сердцем. Я вспоминал о своих самых грандиозных проколах и заветных детских мечтах, которым не суждено было сбыться; о неуклюжих и обреченных на провал попытках осуществить задуманное. Например, я рассказал, как однажды отправился в Остин, чтобы заявить о себе как об авторе песен, но в итоге оказался совершенно к этому не готов, да и в песнях моих не было ничего особенного. Пожалуй, каждый из нас хоть раз переживал в своей жизни нечто подобное. Однако сам я лет с 20 и до самого того вечера в The Moth жил с постоянным ощущением клейма неудачника. Когда же я поделился своей историей про поездку в Остин, зал взорвался смехом, и сжимавшие мою грудь тиски напряжения понемногу ослабли. Я улыбнулся и впервые подумал, что, может быть, – ну вдруг? – для меня еще не все потеряно?

И именно этим, на мой взгляд, ценно искусство рассказывать истории – сторителлинг. Через него мы осознаем важную истину: даже самые глубокие, страшные, болезненные воспоминания и сожаления начинают казаться мелкими и вполне преодолимыми, когда поделишься ими с двумя (тремя, 20, 3000) слушателями. И еще я советую рассказывать истории – и учиться этому через книгу, которую вы держите в руках, – потому, что все мы рано или поздно уйдем: и вы, и я, и все, кого мы знаем и любим. Пусть эти слова и тяжеловаты для предисловия, но, рассказывая истории, вы вписываете свое имя в хронику этой жизни, прежде чем сделать шаг навстречу следующей главе. И это жест настоящего великодушия и бескорыстия, ведь таким образом вы словно бы оставляете свой след на страницах некоего реестра, который прочтут те, кто придет следом, и, может быть, для них эта запись станет своего рода предупреждением и напутствием: «Остерегайтесь гремучих змей у обрыва в паре миль отсюда», или «У пожарной вышки есть свежая вода, если вдруг у вас закончилась», или «Я теперь живу в лесу, и плевать, что никогда больше не увижу айфонов – и без того я лет 10 неотрывно пялился в него, пока не пошла кругом голова, не село зрение, а в сердце не поселилось разочарование».

Когда рассказываешь людям о своей жизни, они чувствуют себя не такими одинокими; те же, кто вам близок – родные и друзья, – учатся воспринимать вас в отрыве от семьи и без склонности оценивать события прошлого через призму послезнания, которым мы порой грешим. Начиная говорить, выбираясь из глубин разума и из стен родного дома, мы хотя бы на один вечер всецело погружаемся в свою собственную жизнь и жизни других людей – и именно в этом, на мой взгляд, и состоит суть сторителлинга. А может быть, как в шутку говаривал мой друг Джесс Торн, «это, если вы не в курсе, такой несмешной подвид стендапа». Помню, как тогда поразили и развеселили меня эти слова – а ведь точнее и не скажешь. Спустя несколько недель я вдруг странным образом понял, за что так люблю это дело. Все оттого, что цель историй – вовсе не ослепить вас своим блеском. Слушатель не выступает врагом или соперником, который, устроившись поудобнее в кресле и потягивая свой коктейльчик, как бы говорит: «А теперь давай, смеши меня!». Нет тут какого-то злобного юмора, как на стендапе. Есть лишь люди, которые просто хотят тебя послушать, а иногда – тоже выйти на сцену и поделиться своими историями.

Истории эти – самые разные: и смешные, от которых буквально катаешься по полу; и страшные – о том, как на человека напала акула; и о полете в космос. О том, как кто-то, сидя у обломков собственной машины, размышлял о прожитой жизни; или о том, как его угораздило оказаться в мире белых воротничков; или просто о тех, кто пытается придать смысла обычному будничному вечеру, как большинство из нас на этой планете. Разве можно после подобного обмена историями выйти из зала прежним человеком?

На заре своей карьеры ведущего марафона StorySLAM[2] в The Moth я не слишком-то задумывался о том, как оценивают каждого выступающего судьи в зале. Присуждаемые ими баллы всегда воспринимались как часть игры – инструмент для вовлечения аудитории. Тогда мне и в голову не приходило, что участники могут переживать об оценках больше, чем, скажем, компания друзей, собравшаяся вместе пометать дротики в баре или на пикнике играющая в покер на желуди. Даже когда выступление было средненьким (тут я говорю и о себе: ведущий рассказывает собственную историю в середине или в конце шоу), нам нравилось, ведь мы всегда готовы были выслушать друг друга, посмеяться и сбросить с плеч груз воспоминаний, если история вдруг выходила из-под контроля. В конце концов, думал я, даже неудачное выступление может сослужить добрую службу. Например, если кто-то в зале слишком нервничал и боялся бросить в шляпу бумажку со своим именем, чтобы потом поделиться со всеми историей, услышав мою, он подумал бы: «Чего я стесняюсь? Хуже, чем у этого чувака, все равно не будет!»

Но шли годы, и однажды я заметил, что рейтинги рассказчикам вовсе не безразличны; порой они выходили из себя, если не получали той оценки, которую, по собственному мнению, заслуживали. Именно тогда сторителлинг оказался в центре всеобщего внимания: подкасты The Moth ежегодно скачивали десятки миллионов человек, а по всей стране, как грибы после дождя, возникали все новые и новые потрясающие проекты. Тогда-то я начал замечать, что характер участников разительно изменился: они стали более амбициозными и нацеленными на победу. Признаться честно, меня это несколько покоробило.

Прежде это занятие казалось мне самым безобидным и мирным время препровождением на свете, ведь, если вдуматься, само название звучит так себе – «сторителлинг», «искусство рассказывать истории».

Разве можно на подобном плацдарме развить в себе эго звезды подкастов или интернет-знаменитости (клянусь, я встречал людей с подобными амбициями!)? Все равно что мечтать отгрохать мегаособняк среди соломенных хижин.

Казалось, будто в какой-то момент к нам один за другим стали приходить сплошь профессиональные актеры и комедианты, которых заботила лишь новая строчка в резюме или возможность обратить на себя внимание, чтобы их заметили и позвали на телевидение. Спасите, нас атакуют крутые ребята!

Мало-помалу я научился вычислять «истинных» рассказчиков, а не тех, кто использует сторителлинг как переходную ступень к чему-то большему. Именно тогда я и познакомился с Мэтью Диксом. Оказалось, что он не просто «настоящий», не просто человек, которого хочется сделать другом семьи, но вдобавок он из тех людей, кто не перестает учиться и не видит ничего зазорного в том, чтобы оттачивать и развивать в себе навык рассказчика. Именно он был в центре моего внимания всякий раз, как мне улыбалась удача и я оказывался ведущим шоу с его участием. Именно на его примере я понял, что, оттачивая мастерство рассказчика, ты одновременно совершенствуешься и как друг, сын, брат, партнер или просто человек. Конечно, Мэтью, как и все мы на земле, переживал душевные и сердечные потери, но он умеет абстрагироваться, оставлять эти травмы где-то в стороне, на заднем плане своих историй.

Для такого человека, как Мэтью Дикс, не составляло труда взойти на сцену и рассказать душераздирающую историю, чтобы взбудоражить слушателей.

Чрезмерная эмоциональность и откровенность – кратчайший путь к зрительским сердцам.

Впрочем, подобные эмоции быстро испаряются, оставляя после себя эдакое душевное похмелье. Однако Мэтью избегает подобных приемчиков и вместо них рассказывает совсем другие истории – например, о том, как подростком пытался произвести впечатление на свою маму и спрыгнул на велике BMX с крыши своего дома. Кончилось все плачевно, хотя его сестра – по его же инструкции – все же умудрилась вставить в духе ведущего популярного тогда телешоу: «Это просто невероятно!». Эта история – наглядный пример того, как Мэтту удается вызвать у слушателя глубокие и серьезные эмоции через подтекст и тонкие приемы, а не откровенное вываливание своих проблем на публику.

Мэтью появился в тот самый момент, когда миру нью-йоркского сторителлинга отчаянно нужен был кто-то, кто напомнил бы людям об истинной сути и предназначении рассказчиков, о том, что все мы прежде всего одна семья, сколько бы ни возникало новых программ и проектов и как бы ни разрастался их охват. Семья может состоять из миллионов человек по всему миру, но именно благодаря Мэтью Диксу эта семья осознала, что нас так много; поняла, что те, кто выступает на так называемой «сторителлинговой сцене», в сущности, ничего нового не изобрели – они просто выходят к микрофону и занимаются тем, чем занимались люди с древних времен.

Эта книга – палочка-выручалочка, какой не было у тех, кто жил в пещерах Альтамира. Хотя тогда им это было и не нужно – и без того истории у них выходили просто замечательные. Но за последние 35 000 лет мир немного изменился, и потому книга, которую вы держите в руках, – отличный ресурс. Я всегда считал, что хорошее сторителлинговое шоу – это некий микс терапии, сеанса реабилитации и дружеских посиделок с друзьями после ужина. Даже если сама мысль о том, чтобы оттачивать мастерство рассказчика через чтение, покажется вам чрезмерно академичной, вы обнаружите, что автор этой книги – человек с большим сердцем, убежденный в том, что мир вокруг вас полон удивительных и захватывающих историй.

Должен признать, меня немало растрогала история о том, как сам Мэтт попал в мир сторителлинга: он пришел на StorySLAM, чтобы выполнить обещание, – втайне надеясь, что его имя не назовут. Когда же он оказался в одной комнате с остальными, то решил остаться – хотя по-прежнему не верил в то, что из этой затеи может выйти что-то стоящее. Мэтью Дикс не просто написал книгу об искусстве рассказывать истории и о том, как пробиться и заявить о себе на задворках малой сцены развлекательного бизнеса, как, собрав волю и эго в кулак, пройти по головам соперников. Его книга – о вас и о том, как здорово собраться вместе и рассказывать друг другу истории, даже когда не знаешь, к чему это может привести.

Дэн Кеннеди, ведущий подкастов The Moth

Вступление. Трус говорит

12 июля 2011 года. Я сижу в Nuyorican Poets Café в центре Манхэттена. Вечер понедельника, но в кафе так шумно, что кажется, будто сейчас суббота. И еще здесь очень жарко и толпа народу. Если вдруг начнется пожар, выбраться отсюда будет крайне затруднительно. В воздухе витает застоявшийся пивной дух. Публика – хипстер на хипстере; они сидят на металлических складных стульях, стоят, прислонившись к стене, в дальнем углу помещения или сгрудившись вокруг маленьких шатающихся столиков. Прожектор освещает сцену, уставленную портативными холодильниками Igloo и звуковым оборудованием, опутанную черными электрокабелями. В центре ее, в теплом свете прожектора стоит одинокий микрофон.

На сцене Дэн Кеннеди – с которым я не знаком лично, но чей голос знаю по аудиокнигам и подкастам The Moth, – это ведущий шоу. Дэн худощав, у него темные волосы и лукавая ухмылка, ему около 35 лет. Он расслаблен и держится уверенно – как я себе и представлял, слушая его голос. Он смешит публику без видимых усилий. И еще он очень обаятелен. Всего за несколько минут ему удалось совершенно меня покорить.

Сам я на StorySLAM раньше не бывал. В первый раз собираюсь выйти на сцену и вывернуть наизнанку свою душу. 10 минут назад я бросил свое имя в холщовый мешочек (который Дэн назвал шляпой, а я не осмелился ему перечить). Я знаю лишь то, что из этой так называемой шляпы достанут имена 10 участников, которым предстоит рассказать свои истории, – и молюсь, чтобы среди этих имен не оказалось моего.

Столько месяцев я представлял себе этот момент – и вот теперь меньше всего мне хочется выступать перед публикой.

Я здесь лишь потому, что сдуру пообещал друзьям, что когда-нибудь расскажу свою историю в The Moth. Теперь я мечтаю сбежать отсюда. Ну или хотя бы забиться в дальний уголок и тихонько просидеть там до конца вечера. А то и до конца своих дней – только бы не выходить на эту сцену.

Два года назад моя подруга Ким посоветовала мне послушать еженедельные подкасты The Moth. Эта международная организация занимается производством шоу с использованием непридуманных историй, рассказанных со сцены безо всяких шпаргалок. В их программах участвуют и опытные рассказчики, и зеленые новички вроде меня, и приглашенные звезды. Все они выходят на сцену и делятся со слушателями – сотнями, а порой и тысячами людей – значимыми моментами из своей жизни. Ким решила, что мне понравятся истории из подкаста The Moth – и не ошиблась.

Рассказчики мгновенно покорили меня своей искренностью, честностью и искрометным юмором. Их истории открыли для меня совершенно новый мир, и я сам поразился той внезапной близости, что ощутил по отношению к абсолютно незнакомым людям.

Я еще не подозревал: даже когда сторителлинг казался мне загадочным и невозможным занятием, я уже с головой погрузился в это ремесло.

Рассказывая о своем последнем романе, или беседуя с родителями, когда они приезжали ко мне в колледж, или даже флиртуя со своей будущей женой, я так или иначе рассказывал истории.

Более того, я обнаружил в себе естественную склонность к тому, чтобы делиться даже самыми неприглядными моментами из своего прошлого. Я всегда знал: лучшее оружие от стыда – смех. И потому, рассказывая о самых дурацких и постыдных происшествиях, я ощущал, как становлюсь ближе к слушателям. Искренность притягивает. Один мой друг как-то сказал, что я «живу вслух». Что ж, очень меткое выражение.

Пожалуй, я усвоил этот урок на собственном примере. Я вел блог с 2004 года и давно понял силу безграничной честности и неприкрытой уязвимости. Я завоевал и удерживал внимание довольно обширной аудитории именно благодаря тому, что честно писал о своей жизни. Слова помогали мне налаживать дружеские отношения с людьми со всего света. Но теперь со мной происходило нечто совершенно новое: словно завороженный, я сидел и слушал, как человек, не таясь, поверяет публике свои самые сокровенные истории.

Я стал с нетерпением ждать вечера вторника, когда выходили новые выпуски подкаста The Moth. Потом нашел и другие каналы, начал слушать и их. Так, поглощая все новые и новые истории, я незаметно для себя занялся самообразованием в области сторителлинга.

Весь следующий год популярность The Moth росла, все больше людей открывали для себя их подкасты. Вскоре уже мои друзья, ставшие поклонниками The Moth, начали звонить мне и уговаривать поехать в Нью-Йорк и попробовать себя на сцене.

– Ты ведь через столько прошел! – говорили они. – В твоей жизни не было ничего хорошего. Прикинь, как ты зажжешь в сторителлинге?

И хотя я не стал бы уж так драматизировать, в чем-то они оказались правы. Сказать, что жизнь у меня была весьма интересной, – значит ничего не сказать. Вот лишь краткий перечень того, что со мной случилось и на что намекали мои друзья:

• Меня дважды возвращали к жизни через искусственное дыхание.

• Меня арестовали, посадили в тюрьму и судили за преступление, которого я не совершал.

• Меня грабили, приставив к виску дуло пистолета и даже спустив курок.

• Я жил с семьей Свидетелей Иеговы[3], и в одной со мной маленькой комнатке – по соседству с кухней – ютился парень по имени Рик, который во сне разговаривал на иностранных языках, и еще вместе с нами жила коза, которая была в этой семье домашним питомцем.

• Я становился жертвой масштабной клеветнической кампании, когда мэру, городскому совету, руководству школы и родителям более 300 моих учеников было разослано досье, сфабрикованное из публикаций в моем блоге, общим объемом 37 страниц. В этих публикациях меня сравнивали с убийцей Виргинского политехнического института и требовали моего увольнения, а также увольнения моей жены (в то время мы работали в одной школе) и директора. В противном случае, угрожали авторы рассылки, эти материалы попадут в печать и на меня подадут в суд.

• Я узнал, что являюсь носителем гена, вызывающего болезнь, от которой умер мой дедушка, а также тетя и мама.

И это лишь верхушка айсберга.

Недавно моя подруга Рейчел рассказала, как однажды, когда они с мужем возвращались с Кейп-Кода, им позвонили из компании, обеспечивающей пожарную безопасность ее дома: «Кажется, у вас пожар, – сообщил представитель компании. – Мы немедленно высылаем туда бригаду пожарных – на всякий случай».

Целых 20 минут Рейчел и ее муж Дэвид гадали, что ждет их по приезде. Быть может, они найдут лишь дымящееся пепелище? Наконец добравшись до своей улицы, они обнаружили, что это была ложная тревога.

– Ой! – взволнованно воскликнул я, когда она договорила. – Вспомнил, как однажды в детстве мой дом загорелся и пожарные вытащили меня прямо из постели!

– Ну еще бы! – отозвалась она, закатывая глаза. – Вот я рассказываю о мнимом пожаре – а ты, оказывается, пережил настоящий, с пожарными и спасением из постели посреди ночи. А вообще было что-нибудь, чего с тобой не случалось?

О да, тут она была права: жизнь меня не баловала во многих смыслах.

Вот почему мои друзья, мало-помалу открывая для себя подкасты The Moth, все чаще стали звонить мне и уговаривать поехать туда.

Расскажи, как ты вылетел из машины через лобовое стекло и умер на обочине!

Или как однажды на математике ты нечаянно предстал перед нашим шестым классом голышом!

Или как позвал свою собаку с другой стороны улицы, по которой ехал грузовик!

Или как тебя наняли стриптизером на мальчишник, который проходил в подсобке McDonald's!

Или как однажды тебя загипнотизировали прямо на сцене, и ты сам не заметил, как разделся перед полным залом!

– Да! – сказал я наконец друзьям. – Я поеду в Нью-Йорк и расскажу историю.

Они пришли в восторг, абсолютно уверенные в моей победе. Их энтузиазм постепенно передался и мне. Да, решил я, поеду на The Moth и выступлю. Я рассказал всем о своих планах – что собираюсь принять участие в StorySLAM и сразиться с лучшими рассказчиками в мире. Раскрою перед всеми свою душу – прямо как те ребята, которых я слушал в подкастах. Я так ждал этого дня.

А потом – не поехал.

Даже сквозь пелену волнения и возбуждения я четко осознавал: я – не профессиональный рассказчик. В тот момент я не владел даже азами сторителлинга. Я был романистом, зарабатывал на жизнь выдуманными персонажами и сюжетами, а не реальными историями; сидел себе тихонько за столом и сочинял, не заботясь о скучных фактах и неудобных истинах.

Тогда я не только не представлял, как правильно составить и подать настоящую историю из личной жизни, но страшился уже самой мысли о том, что придется рассказывать ее перед сотней враждебно настроенных нью-йоркских хипстеров в джинсовых комбинезонах из переработанного сырья, потягивающих пиво Pabst Blue Ribbon. Все это были крутые старшеклассники, слушавшие инди-рок и буквально источавшие иронию. Я же был в ужасе. Пусть к тому времени я уже лет 20 работал диджеем на свадьбах и совершенно спокойно общался с огромной аудиторией, выступать перед ней мне пока не доводилось. Прежде никто не ждал от меня шуток, острот или обескураживающей честности. Я просто направлял вечеринку в нужное русло, следя за тем, чтобы шафер не напился, представляя гостям жениха с невестой, зазывал утомленных тетушек и усталых коллег на танцпол под ритмы электрик-слайда. Но по большей части я просто общался с народом и крутил пластинки. К суровому миру сторителлинга я был не готов.

Вот почему я не поехал в Нью-Йорк, а остался дома – так было спокойнее. Как и прежде, я вел уроки у пятиклассников, крутил пластинки на свадьбах, писал романы, всячески избегая The Moth и придумывая разные отговорки, по большей части далекие от истины.

Поеду туда на зимних каникулах.

Вот допишу следующий роман – и обязательно поеду.

Может быть, сгоняю туда на апрельских каникулах.

Подожду до конца учебного года. Вот на будущий год – точно.

Словом, я превратился в самый настоящий генератор отмазок. Эти отмазки, как заезженная пластинка, крутились у меня в голове и сами собой слетали с губ. Каждая следующая была хуже предыдущей и только усугубляла мое состояние. Вскоре я уже и сам с трудом ориентировался в этих отговорках, забывая, кому из своих друзей какую версию представил.

А потом меня осенило. Вместо того чтобы ехать в Нью-Йорк и выступать перед чужими людьми, почему бы не замутить собственный проект в родном городе? Тогда я мало представлял себе, что из этого может получиться, но любой исход казался мне лучше Нью-Йорка.

Да, решил я, гораздо лучше составить бизнес-план, изучить нюансы регистрации некоммерческих организаций, заключить договоры с площадками и участниками, закупить оборудование для звукозаписи – чем выйти на сцену в Манхэттене с пятиминутным выступлением. Лучше запустить собственную компанию и рассказывать истории друзьям и родным, чем состязаться с матерыми профессионалами перед толпой незнакомцев.

Да, это казалось решением проблемы: так у меня появилась бы возможность рассказывать истории в теплой, надежной и дружелюбной атмосфере, не покидая родного города. Может быть, даже на углу собственного дома. Просто замечательно.

Но и этого я не сделал, точно так же все оттягивая и откладывая. Придумывал отговорки. Заверял друзей, что однажды – совсем скоро – обязательно займусь продюсированием собственного шоу. Только нужно найти идеальное помещение и запустить свой проект – по образу и подобию The Moth. А сам тем временем отклонял поступающие запросы, отодвигал сроки, всякий раз находя новые отмазки. Совсем как тогда, когда собирался в Нью-Йорк: я испугался.

Меня снедало чувство вины и стыда от неспособности выполнить собственные обещания.

Впервые в жизни я заявил, что сделаю что-то, хотя не собирался сдержать слово. Сам себе я казался трусом. Эти эмоции давили на меня тяжким грузом, пока не стали совершенно невыносимыми. Нужно было наконец признаться самому себе и сделать то, чего я так боялся.

В июне 2011 года я сказал своей жене Элише, что должен поехать в Нью-Йорк и выступить – иначе просто не смогу жить дальше.

– Туда и обратно, – заверил я ее за ужином. – Поставлю галочку, чтобы уж больше не думать об этом.

– Отлично, – откликнулась она – пожалуй, даже слишком беспечно. Элиша порой раздражающе уверена в моих способностях. Ее послушать – так я могу все на свете (и это, с одной стороны, обесценивает мой священный трепет, а с другой – чрезмерно завышает планку ожиданий).

– Пойду покупать билеты, – объявила она, и я понял: мне конец.

Вот так я и оказался за тем шатким столиком в переполненном зале, отчаянно молясь про себя, чтобы Дэн Кеннеди не назвал моего имени. Если повезет, я вернусь домой и стану уверять друзей, что изо всех сил старался рассказать свою историю на The Moth. Ну что ж, не повезло, скажу я. Мое имя так и осталось лежать в мешочке. Быть может, эта неудачная попытка выступить позволит мне выиграть время и подарит лишний год без позора. Или друзья и вовсе забудут о моем обещании.

Поначалу удача улыбалась мне: одно за другим из волшебной шляпы (которая на самом деле продуктовая авоська, что бы там ни говорил Дэн) вынимали имена участников – все, кроме моего. Один за другим люди поднимались на сцену и рассказывали свои истории на тему «Эго». И большинство мне нравилось. Кроме того, все рассказчики, похоже, твердо знали, что делают, отлично чувствовали себя в свете прожекторов, даже когда все складывалось не совсем идеально. Так, один пожилой мужчина по имени Дядюшка Фрэнк рассказал историю про собственный пенис. Когда Дэн Кеннеди попросил три команды судей вынести вердикт, те подняли вверх по две белых карточки с оценками по десятибалльной шкале (на самом деле диапазон был всего лишь от 7 до 10, причем отрыв между историями составлял какие-то десятые доли балла).

Вот только одна команда судей проигнорировала негласную договоренность ставить от 7 до 10 баллов и оценила выступление Дядюшки Фрэнка в 5 баллов. Было совершенно неясно почему – в конце концов, история была не так уж плоха, мне вот она даже очень понравилась. Когда объявили результаты, я вздрогнул – как будто сам получил такую оценку. Это решение показалось мне слишком строгим и откровенно нерациональным. Общий исход состязания представился мне непредсказуемым и даже пугающим. Тогда я еще не знал Дядюшку Фрэнка, но мне ужасно захотелось его обнять.

– Что это за оценка? – спросил Дэн Кеннеди у той группы судей. – Неужели вы и в самом деле считаете эту историю такой уж плохой?

То, что Дэн заступился за Дядюшку Фрэнка, несколько приободрило меня.

– Этот чувак уже выступал на прошлой неделе, – крикнул один из судей, – и тоже рассказывал про пенис. Тошнит уже от его пениса!

Зал взорвался от хохота и аплодисментов. Дэн тоже засмеялся, и даже Дядюшка Фрэнк выдавил из себя ухмылку. А вот я, наоборот, напрягся. Конечно, я не собирался рассказывать про свой пенис, но в запасе у меня была пара шуточек на эту тему, связанных с моей фамилией[4]. Вдруг и они не понравятся судьям?

Хотя, вероятно, мне не о чем было волноваться – вечер почти подошел к концу. Из шляпы уже вынули девять имен, а мое так и не прозвучало. Всего одно имя – и можно будет смыться отсюда целым и невредимым.

Тут Дэн вытягивает последнюю бумажку и громко читает:

– Мэтью Дикс.

Я застываю на месте, не веря своим ушам. Я уже почти поверил, что опасность миновала, и мысленно возвращался по трассе I-95 в Коннектикут как герой-завоеватель. Уже вовсю представлял, как буду рассказывать друзьям об этой трагедии:

«Я бросил свое имя в их авоську, но, увы, его так и не вытянули. Что ж, миссия выполнена. Я попытался, черт возьми, в отличие от большинства людей. Может быть, когда-нибудь попробую снова».

И вот мечты мои потерпели крушение – придется-таки подняться на сцену и рассказать историю.

И тут я понял: в этом клубе никто меня не знает! Я чужак на чужой земле. Если я продолжу молча сидеть и не двигаться, Дэн в конце концов сдастся и вызовет кого-нибудь другого – такое уже случалось в первой половине шоу. Тогда из мешочка вытянули имя, а рассказчик так и не появился. Дэн отбросил бумажку в сторону и вынул другую. Я тоже так могу. Просто буду сидеть и молчать.

И вот я сижу и молчу – и вдруг Элиша больно пинает меня под столом. Я смотрю на нее.

– Твое имя, – говорит она. – Вперед!

Ну вот, я в ловушке. Придется рассказывать свою историю. А все моя жена виновата, она меня заставила. Я встаю с места и медленно бреду к сцене. Поднимаюсь по ступенькам – и оказываюсь перед Дэном Кеннеди. Он с улыбкой пожимает мне руку, как будто стоять на сцене – плевое дело. Как будто все мы каждый день выступаем перед взыскательной нью-йоркской публикой. Я в легком шоке.

Дэн отходит немного в сторону, уступая мне место у микрофона, – и тут продюсер шоу Дженнифер Хиксон напоминает ему, что еще нужно выставить оценки предыдущему участнику.

– Извини, – говорит мне Дэн. – Погоди минутку.

Потом жестом просит меня спуститься обратно в зал, чтобы они с Дженнифер могли вписать оценки судей в общую таблицу.

Но я никуда не ухожу, а просто присаживаюсь у стены, за холодильниками. Я не хочу рассказывать истории. Не хочу ни с кем соревноваться. И вообще, хочу оказаться не здесь, а дома – и поскорее забыть об этой глупой затее. Но если уж выступать перед профессионалами и судьями, надо сделать это как следует. Мне не хотелось выглядеть идиотом. Из этой мысли логично вытекает следующая: пара минут на сцене – понять, как тут все устроено, как работает свет и как действует аудитория, – это даже полезно.

И я остаюсь. Проникаюсь декорациями, самой сценой, вбираю в себя теплый свет прожекторов. Оглядываю зрителей и микрофон. Пытаюсь расслабиться. Почувствовать себя здесь как дома.

Дженнифер вписывает в таблицу оценки предыдущего рассказчика. Вот и мой черед подойти к микрофону и поведать свою историю. А я не испытываю ничего, кроме ненависти и отвращения к самой этой ситуации.

А потом я произношу первые слова в микрофон – и это любовь с первого звука.

Я один на сцене перед переполненным залом, рассказываю совершенно незнакомым людям о том, как в старших классах учился прыгать с шестом; как втайне желал поражения своему однокласснику, чтобы на его фоне казаться лучше. Я изливаю перед ними душу и тайные желания своего сердца в 17 лет. Они радостно смеются.

Окончив выступление, я спускаюсь со сцены и возвращаюсь за свой хлипкий столик, к Элише. Понятия не имею, хорошо ли я справился, но одно знаю точно: это потрясающее ощущение, и мне уже не терпится испытать его вновь.

Дэн Кеннеди просит судей озвучить оценки. Наконец оглашают финальный результат, и какая-то женщина наклоняется ко мне и говорит: «Вы победили!»

Я смотрю на турнирную таблицу и понимаю: она права! Я победил в своем первом состязании StorySLAM. Самому не верится. Я возвращаюсь на сцену, чтобы поклониться публике. Дженнифер сообщает, что я автоматически зачислен в список участников грядущего чемпионата GrandSLAM. Сам я понятия не имею, что это за чемпионат такой и о чем она вообще, но все равно улыбаюсь и благодарю ее. Потом пожимаю Дэну Кеннеди руку.

Самому не верится. На другой день я пишу в своем блоге:

Вчера был незабываемый день. Мне выпала честь участвовать в StorySLAM со своей историей. Дело было в Nuyorican Poets Café, что в Нижнем Ист-Сайде. Я хотел просто рассказать всем свою историю – а вышло так, что меня объявили победителем StorySLAM.

Домой я вернулся около половины второго ночи, лег спать в 2:00, потом проснулся в 5:30, чтобы поиграть в гольф, – и буквально летал от счастья. Знаю, звучит немного глупо, но по большому счету главным событием в своей жизни я считаю рождение дочери. За ним идет мой брак как таковой, потом – продажа первой книги, а следом – вчерашнее выступление. Вот насколько оно важно для меня.

Может быть, когда-нибудь я расскажу столько историй, что сцена The Moth покажется мне тесной. Может, и этот день канет в прошлое вместе с другими, менее значимыми воспоминаниями. Но сегодня, в этот самый момент, я счастлив как никогда.

Тогда я еще не знал, какими пророческими окажутся эти слова. Пройдет всего шесть лет, и я одержу победу в 34 выпусках StorySLAM из 53. 34 победы – это едва ли не самый высокий результат за всю 20-летнюю историю The Moth. И еще я пятикратный чемпион GrandSLAM (что тоже один из высочайших показателей).

С того судьбоносного вечера в 2011 году я рассказал сотни историй в барах и книжных магазинах, синагогах, церквях и театрах перед самой разной аудиторией – от десятков до нескольких тысяч человек. Я выступал по всей территории Соединенных Штатов и за рубежом, вместе с другими талантливыми рассказчиками и сольно. Мои истории звучали в рамках программы The Moth Radio Hour и еженедельных подкастов, их слушали миллионы людей.

Моя карьера в сторителлинге началась с прослушивания подкастов The Moth. Сегодня в тех же самых подкастах и по радио люди слушают уже мои истории. А мне самому до сих пор в это не верится.

Не забывайте: я не учился на профессионального рассказчика, не родился в семье рассказчиков. Мои родители были как в мультфильме «Мелочь пузатая». Время от времени из соседней комнаты до меня долетали обрывки разговоров в облаке дыма – но не более того. В нашем доме не рассказывали друг другу истории. Мы вообще почти не общались. Я вырос в неполной семье, и моим родным было вечно некогда или неохота беседовать друг с другом.

Я не мечтал стать рассказчиком – я поехал на выступление, потому что пообещал друзьям. Иными словами, во мне нет ничего особенного. Никто не растил из меня профессионального сторителлера с младых ногтей, и в ДНК у меня это тоже не заложено.

И если у меня получилось – получится и у вас.

Мои друзья, однако, ошиблись в одном: они полагали, что из меня выйдет отменный рассказчик из-за обилия необычных происшествий и разных катастроф в моей жизни; думали, что рассказы о том, как я лишился дома и едва не умер, и о том, как угодил за решетку, принесут мне славу и успех.

О, как они ошибались (к счастью для вас и для меня)!

Для того чтобы рассказать интересную историю, вовсе не обязательно сидеть в тюрьме, попадать в автокатастрофу или оказываться под дулом пистолета.

Напротив: самыми успешными нередко оказываются простые рассказы о всяких повседневных мелочах.

Истории – повсюду. Быть может, пока вам трудно в это поверить, но скоро вы в этом убедитесь. Нужно просто научиться находить их в повседневности и запоминать, чтобы потом рассказать.

И сейчас я вас этому научу.

Часть I. Как найти свою историю

Никто никогда не принимал решения, основываясь на цифрах. Людям нужна история.

Даниэль Канеман

Попытка осмыслить свое существование – думаю, в этом состояла моя цель. И как же это здорово, когда твоя песня становится реальностью.

Ани Дифранко

Человек испытывает естественную потребность рассказывать истории. Чем больше мы попадаем во власть идиотов и теряем контроль над своими судьбами, тем сильнее нам нужно рассказывать друг другу о том, кто мы, зачем и откуда пришли и каковы наши возможности.

Алан Рикман

Глава первая. Уж это я вам обещаю

Примерно год назад на одном из моих семинаров кто-то спросил меня:

– Зачем я здесь? Я не хочу стоять на сцене и рассказывать истории. Не хочу участвовать в поединках и чемпионатах. Я вообще не хочу развлекать людей. Ничего в этом не понимаю.

Вопрос резонный – в особенности потому, что человек, задавший его, пришел ко мне не по своей воле, а по совету жены. И он был такой не один – мужчины на моих семинарах удивительно часто признавались: «Мне это посоветовала жена».

Быть может, и вы сейчас задаетесь тем же вопросом. Если нет желания выворачивать наизнанку душу, стоя на сцене, – зачем вообще учиться видеть вокруг себя интересные истории и рассказывать их?

Не так давно я и сам об этом думал. Спустя пару лет после того, как я ушел в сторителлинг, мы с Элишей запустили в Хартфорде тот проект, о котором я когда-то говорил друзьям, и назвали его Speak Up («Не молчи!»). Теперь мы вместе продюсируем шоу по всей Новой Англии, и аудитория наша порой доходит до 500 человек.

Когда проекту исполнился год, я открыл курсы по искусству рассказывать истории. Но, как и карьера рассказчика, путь преподавателя начался не по моей воле. Аудитория на наших вечерах росла, и люди мало-помалу стали проявлять желание научиться рассказывать истории и просить меня поделиться секретами.

Я долго отказывался: мне это было просто неинтересно. Но они настаивали. Одним хотелось выйти, как я, на сцену и рассказать историю. Другие видели в этом потенциальный актив и трамплин для своей карьеры юриста, преподавателя, менеджера по продажам или психолога. Третьи считали, что сторителлинг поможет им завести новых друзей и наладить отношения с людьми. Так, не выдержав коллективного натиска, я объявил, что проведу-таки один семинар по сторителлингу.

Только один – и все.

В течение шести вечеров 10 человек приходили на встречу со мной в местной библиотеке. Я учил их всему, что знал об искусстве доносить истории до публики; сам рассказывал их и объяснял процесс создания; слушал истории участников и делал замечания.

Вскоре я понял, что мне нравится не только выступать, но и учить этому ремеслу других. Нравится раскладывать хорошую историю на составные части. Структурировать свои знания и то, что мне только предстоит освоить. Слушать истории и помогать рассказчикам шлифовать их и доводить до совершенства. Учить моих студентов зажигать аудиторию.

Так «всего один» семинар превратился в цикл регулярных встреч, продолжающийся до сих пор. Я езжу по всему свету и учу людей искусству рассказывать.

ЖЕНЫ ОТПРАВЛЯЮТ СВОИХ

РАСТЕРЯННЫХ МУЖЕЙ КО МНЕ

В НАДЕЖДЕ, ЧТО СТОРИТЕЛЛИНГ

ПОМОЖЕТ ИМ РАСКРЕПОСТИТЬСЯ

И ЗАЖЖЕТ В НИХ ИСКРУ.

А ПОТОМ РАССКАЗЫВАЮТ МНЕ,

ЧТО ИХ МУЖЬЯ РАСКРЫЛИСЬ

КАК НИКОГДА ПРЕЖДЕ.

А люди ко мне приходят самые разные. Я учу тех, кто уже выступает и хочет усовершенствоваться, и тех, кто только задумывается над этим. Есть те, кто и вовсе никогда прежде не бывал на сцене, и матерые ветераны, желающие дополнительно прокачать свои навыки. Многие из моих бывших учеников выступали на The Moth, Speak Up и других подобных шоу. В августе 2016 года одна из них впервые победила меня на состязании GrandSLAM. Я пришел к финалу вторым, а она – первой. Пожалуй, наставляя ее, я несколько перестарался.

Я учу юристов, менеджеров по продажам и руководителей предприятий, желающих усовершенствовать свои презентационные навыки, повысить продажи и узнаваемость бренда.

Учу романистов, эссеистов, сценаристов, поэтов, архивистов и представителей других творческих профессий, которые хотят лучше понять, что такое история.

Учу университетских преподавателей и школьных учителей, священников, пасторов и раввинов, которые стремятся сделать интереснее свои проповеди и лекции, научиться удерживать внимание публики.

Учу искусству рассказывать истории тех, кто хочет достичь успеха у противоположного пола. Учу людей быть интересными собеседниками и душой компании. Учу дедушек, как наладить контакт с собственными внуками. Учу студентов составлять интересные заявки для колледжа. Или – соискателей выстраивать успешное собеседование. Учу тех, кто хочет лучше познать самих себя.

Многие из этих людей бросили курс терапии, заменив его моими семинарами. И хотя я не одобряю этого решения, им оно явно пошло на пользу. Жены отправляют своих растерянных мужей ко мне в надежде, что сторителлинг поможет им раскрепоститься и зажжет в них искру. А потом рассказывают мне, что их мужья раскрылись как никогда прежде. Одна женщина даже заметила, что муж стал «чересчур открытым».

Снова и снова люди приходят на мои семинары, где лучше узнают самих себя и учатся через истории налаживать контакт с окружающими.

Одна супружеская пара как-то раз провела со мной свою годовщину: они знали, что на моем семинаре (который продолжался весь день) смогут и посмеяться, и лучше узнать друг друга. Даже принесли с собой шампанское.

Я учу потомков тех, кто пережил Холокост, желающих сохранить истории своих родителей, дедушек и бабушек. Учу психиатров и психологов, чья цель – помочь пациентам по-новому взглянуть на жизнь. Учу политиков, профсоюзных организаторов, активистов в сфере здравоохранения и образования, стремящихся изменить сердца и умы.

Даю вам слово: сторителлинг поможет в любом деле. Сам я, конечно, регулярно выступаю, но в то же время в моей жизни почти нет сфер, где бы не пригодилось искусство рассказывать истории. Будь то преподавание метрической системы в пятом классе, проведение очередного семинара Speak Up в новом месте, налаживание контактов с потенциальным заказчиком моих услуг как диджея или просто светская беседа на семинаре по повышению квалификации – всюду в достижении целей мне помогает это ремесло. Благодаря сторителлингу я повысил свои навыки собеседника даже за семейным ужином (а еще это своего рода компенсация моей неспособности забить мяч в лунку на поле для гольфа). Я даже научился ладить с родней по линии жены.

Кем бы вы ни были и чем бы ни занимались, сторителлинг поможет вам в достижении поставленных целей. Ведь именно за этим вы и взяли в руки мою книгу. И именно за этим люди приходят на мой семинар.

На этих страницах вы найдете ценные советы, которые помогут вам отыскивать, выстраивать и рассказывать истории и через них налаживать отношения с людьми. Добиваться их доверия и расположения. Вызывать интерес к себе и к тому, что вам близко и дорого.

Вас ждут конкретные примеры правильно выстроенных историй. Упражнения, разработанные для того, чтобы научить вас подмечать значимые и убедительные истории в повседневной жизни. Пошаговые инструкции по составлению таких историй.

Надеюсь, что вам будет еще и интересно. Как бы мне ни хотелось научить вас рассказывать истории, сам я никак не могу удержаться от соблазна поделиться своими собственными. И, помимо уроков по составлению эффективных, интересных и проникновенных речей, я надеюсь дать вам и некоторое представление о том, какая она – жизнь опытного рассказчика. Я приоткрою завесу тайн и покажу все прелести и недостатки этого карьерного пути. Словом, нас ждет много интересного.

И еще я хочу, чтобы вы доверились мне. В сторителлинге нет четкого и стандартного учебного плана. Нет универсальных и общепринятых законов и правил, нет абсолютных канонов. Сторителлинг – скорее искусство, чем наука. Это древняя форма коммуникации и развлечения, известная человечеству с тех самых пор, как оно овладело даром речи, однако популярность к этому искусству пришла сравнительно недавно. В этой сфере нет официальных философских течений, нет готовых формул. Но своим ученикам я говорю вот что: если примените на практике мои стратегии и методы, то станете чрезвычайно успешными в этом ремесле. Конечно, не все согласны с ними, но каждый студент, последовавший моим советам и указаниям, стал успешным, эффективным и интересным рассказчиком.

Это значит, что мои советы работают. И вы тоже можете стать интересным рассказчиком. Пора этому научиться.

Глава вторая. Что такое история? (И что такое «испытание ужином»?)

Пару лет назад одна женщина спросила Элишу, за что она меня полюбила. К счастью, я при этом стоял рядом с ней. Я ожидал, что Элиша ответит, мол, все дело в моей брутальной внешности, остроумии или красивых глазах.

– Я думал, за это, – ответил я, обведя себя красноречивым жестом.

– Вовсе нет, – сообщила Элиша.

И призналась женщине, что запала на меня именно благодаря моему умению рассказывать истории. Она вспомнила тот вечер, когда перед школьным конкурсом талантов мы с ней – впервые по-настоящему вдвоем – отправились поужинать в Chili's.

Чтобы вы понимали: это было вовсе не свидание. Хотя мне этого, конечно, хотелось – но тогда мне казалось, что Элиша для меня слишком хороша. Да и сейчас мне так кажется (только ей не говорите!).

Мы были коллегами, оба преподавали в школе, и потихоньку между нами завязались дружеские отношения, но в то время оба мы встречались с другими людьми – то есть формально были заняты. А Chili's к тому же был ближайшим к школе рестораном.

Это я к чему: в Chili's я пригласил Элишу вовсе не на свидание – я не такой.

Понятно?

Элиша рассказала той женщине, что за ужином то и дело задавала мне вопросы (хоть мы и были знакомы уже пару лет, но тогда еще не знали друг друга по-настоящему близко). А отвечаю я, как правило, развернуто – вот и в тот вечер не обошлось без интересных историй. Случилось это лет за семь с лишним до того судьбоносного вечера на сцене, когда я официально рассказал свою первую историю, но даже тогда я с готовностью делился подробностями своей жизни с окружающими, ничего не тая.

– В тот вечер и началась моя влюбленность в Мэтта, – призналась Элиша женщине.

– Слушая его истории, я поняла, что он не похож ни на кого из моих знакомых и что я хочу слушать и слушать, еще и еще. Мне нравилось, как он рассказывает.

Круто, да? Благодаря сторителлингу у меня – идеальная жена.

Однако не успел я насладиться моментом, как почувствовал укол досады. К тому времени я уже несколько лет выступал и преподавал сторителлинг, своими руками построив собственную репутацию в этой сфере. Я притягивал к себе предпринимателей, учебные заведения, некоммерческие организации и артистов. Так почему же, зная об этом, Элиша не сказала раньше, что именно сторителлинг стал ключом к ее сердцу.

Я признался ей, что история о том, как она в меня влюбилась, идеально укладывается в мою жизнь и лишний раз показывает, какую важную роль для меня сыграл сторителлинг в те последние годы, когда я преподавал и выступал.

– Выходит, я нашел идеальную жену благодаря сторителлингу! Я как тот бейсболист, который забил хоум-ран в правую трибуну, а мяч поймала женщина, на которой он потом женился. Это же потрясающе! Почему ты никогда мне этого не говорила?

– Я не собираюсь помогать тебе составлять идеальную историю своей жизни, – ответила она.

Хорошо, что я ее люблю. Но вы поняли, к чему я веду, да? Еще до того, как я начал выступать на сцене и ощущать себя рассказчиком, мое умение рассказывать истории уже принесло мне немалую пользу.

Кроме того, нужно четко осознавать, что сторителлинг подразумевает личный опыт и переживания. Реальные истории, рассказанные их непосредственными участниками.

У многих это ремесло ассоциируется с какими-то легендами или байками, но это далеко не так. Конечно, легенды, притчи и прочие народные сказания поучительны и содержат универсальные истины и важные жизненные уроки, но именно в личных историях есть та сила, какой никогда не будет у фольклора. Фольклор не убедил бы Элишу в том, что я – любовь всей ее жизни. И мои друзья не приглашали бы меня регулярно поиграть в гольф, если бы в перерывах между свингами я докучал бы им мифами и легендами. И на работу я бы не устроился, если бы на вопросы на собеседовании отвечал притчами.

Нельзя стать душой компании, рассказывая одни только народные сказки. Но самое главное – фольклор не обеспечивает столь сильной и прочной связи, какая возникает между рассказчиком и аудиторией, слушающей реальную историю из его жизни. Лично мне еще не случалось, слушая какое-нибудь древнее предание, внезапно ощутить близость с тем, кто его рассказывает. Да, я мог восхититься его навыками и умением красиво говорить, мне было бы интересно – но не создалось бы ощущения, что я узнал человека чуточку лучше. Тот, кто рассказывает притчи и легенды, производит впечатление высокоточного механизма с хорошо развитыми навыками, способного увлечь и заинтересовать почище телевизора, радио или роликов на YouTube, – но не затронуть за живое своей откровенностью и уязвимостью. Притчам и легендам уязвимость ни к чему; им не нужны честность и неподдельная искренность рассказчика. Да, они интересные, забавные, порой поучительные и нередко служат источником вдохновения и новых идей – но они нас не сближают. Истории же рассказываются для того, чтобы дать выход самым непростым, сильным и искренним эмоциям. Вот почему послушать их в театре или баре каждый вечер приходят тысячи людей по всему свету. Им нужно нечто настоящее; им нужны такие истории, после которых они безвозвратно влюбятся в рассказчика.

Отправляясь в это путешествие вместе со мной, помните, что у личной истории есть ряд обязательных критериев.

Перемена

Ваша история должна отражать некую перемену, а не просто череду знаменательных событий. Нужно, чтобы в начале ее вы были одним человеком, а в конце – другим. На первый взгляд перемена эта может быть совершенно неощутимой – не обязательно усовершенствование вас или вашего характера, – но что-то должно поменяться. Даже в самом плохом фильме главный герой со временем меняется. Так и ваша история.

Когда персонаж не развивается – это не история, а анекдот.

Побасенка. Байка, которую рассказывают за пивом или чем-нибудь покрепче на пляже или у костра. Как правило, эти байки – о смешных или страшных, порой даже чересчур эмоционально насыщенных событиях нашей жизни, ярких, однако не оставивших в душе ощутимого и долговечного следа. В этом нет ничего плохого, но не ждите, что собеседник влюбится в вас прямо за ужином в ресторане после такого анекдота. Не рассчитывайте, что его мнение по важному вопросу изменится или человек почувствует, что вы стали ему ближе после байки. В мире сторителлинга такие истории – как аттракционы в парке развлечений: захватывающие и веселые, но скоро забываются.

Три принципа баек об отпуске от Мэтта

1. Никто не хочет слушать про ваш отпуск.

2. Если кто-то спрашивает вас об отпуске – это просто из вежливости. См. принцип 1.

3. Если в отпуске с вами случилось нечто, достойное истории, значит, историю эту стоит рассказать. Вот только она не должна быть о качестве местной кухни или красотах места, где вы побывали.

Только ваша история

Нужно рассказывать свою историю, а не чужие. Люди с большей готовностью будут слушать о том, что случилось с вами накануне вечером, чем о том, что случилось с вашим другом Питом, даже если история Пита лучше вашей. Есть некая доля непосредственности и естественной уязвимости в том, чтобы послушать историю человека, который прямо сейчас стоит перед тобой. Это реальная и неподдельная эмоция. А для того чтобы рассказать чужую историю, не нужны ни мужество, ни честность, ни искренность.

Это не значит, что чужие истории нельзя рассказывать – просто важно найти свою собственную и повествовать о ней от первого лица.

В 1991 году я вместе со своим лучшим другом Бенджи жил в квартире в Эттлборо (это в Массачусетсе). Между собой мы называли ее «театром хеви-метала». Именно благодаря Бенджи у меня была крыша над головой. Он учился в Университете Брайанта, но на втором курсе решил уехать из общежития. Я же тогда оканчивал старшие классы, и родители ждали, что я вот-вот стану жить отдельно и вообще буду самостоятельным. Но идти мне было некуда, и я боялся остаться на улице.

Одноклассники считали дни до окончания школы в предвкушении новых приключений, а я почти весь последний год гадал, где окажусь, когда он закончится. И вдруг – спасение! Однажды теплым весенним вечером, когда мы с Бенджи сидели в кабине неработающего бульдозера рядом с тем местом, где должны были построить продуктовый магазин, он спросил, не хочу ли я жить вместе. Я не поверил своим ушам и пришел в полный восторг.

Было лишь одно но: я знал, что жить с Бенджи будет нелегко – он был крайне обидчив, сильнее, чем кто-либо из моих знакомых. Никогда не прощал малейшего проступка. Подозреваю, причина крылась в том, что он был единственным ребенком в семье и не привык к духу соперничества, царящему в многодетных семьях. Я же, старший из пятерых детей, совершенно несносно вел себя с братьями и сестрами, всячески отравляя им жизнь. Так, своего брата Джереми я убедил в том, что желтенькие штучки в собачьем корме Kibbles 'n Bits – на самом деле кусочки сыра, и регулярно уговаривал его их съесть. Или – нарочно застилал его кровать короткими простынями. Или – продал его коллекцию фигурок из «Звездных войн», чтобы пополнить запасы карманных денег. А еще почти каждый день запирал его в доме. Джереми с полным правом мог меня презирать. К его чести, стоит признать, что он время от времени мне мстил. Когда пришла пора голосовать за нового предводителя патруля нашего отряда бойскаутов, Джереми все так подстроил, что стал лидером, потеснив меня, и я ничего не мог поделать. Какое-то время я ненавидел его за то, что оказался в столь глупом положении. Но когда растешь с братьями и сестрами, учишься прощать и забывать обиды – иначе никак. А вот Бенджи был лишен этой способности. Поэтому, вместо того чтобы прощать, он составил своеобразный рейтинг друзей по степени своего отношения к ним в конкретный день. Это только все усложнило, поскольку многие друзья у нас были общие. Из-за неумения прощать с ним временами было сложно – или вовсе невозможно – общаться.

И вот однажды вечером, когда мы сидели в гостиной «театра хеви-метала» с друзьями и ждали очередной серии «Симпсонов», ситуация наконец достигла критической точки. Состоялся разговор на повышенных тонах с крепкими словами. В порыве ярости Бенджи вылетел из дома, несмотря на проливной дождь, заявив, что идет на пробежку.

В то время Бенджи еще не бегал регулярно и к тому же до нервного паралича боялся воды. Он не умел плавать и никогда не выходил из дому в дождь без головного убора, чтобы вода не попала в глаза. А тут – выбежал в чем был и в растрепанных чувствах, а я так и остался сидеть с друзьями в гостиной, гадая, что будет, когда он вернется. Может, нашей с Бенджи дружбе конец? Он идеально подходил мне по многим параметрам – вот только его обидчивость могла в конце концов развести наши пути, и от этого на душе становилось грустно. Сидя на диване, я уже было свыкся с мыслью о том, что это – начало конца. Потом мы с друзьями вернулись к телевизору и стали ждать, когда вернется Бенджи.

Прошло чуть менее часа, и вот дверь распахнулась и он вошел в дом – вымокший до нитки, запыхавшийся и раскрасневшийся. Что-то в нем как будто переменилось. Одежда Бенджи была хоть выжимай, волосы прилипли к лицу – но он улыбался! Совершенно искренне. И вообще вид у него был расслабленный и даже счастливый. Тут он подошел ко мне, наклонился и поцеловал в губы.

Мне стало неприятно. Он был весь мокрый от дождя и пота, к тому же это был не какой-нибудь там «чмок», а настоящий поцелуй. Его мерзкие мужские губы прижались к моим.

Потом Бенджи шагнул влево и поцеловал Пэта, сидевшего рядом со мной, после чего двинулся к третьему парню – но теперь уже все были начеку и вовремя бросились кто куда.

Мы вытаращились на него во все глаза, недоумевая, что вообще произошло. А произошло что-то очень важное, что-то грандиозное. Похоже, во время пробежки Бенджи каким-то образом обрел способность выплескивать из себя всю свою обидчивость и решил, что она попросту бессмысленна. Он стал другим человеком – лучшим человеком. И с тех пор всегда был таким.

Это история преображения Бенджи. В его жизни то был крайне важный, можно сказать, судьбоносный момент. Одна из его главных историй.

Когда я признался Бенджи, что рассказал эту историю на семинаре, где присутствовало множество студентов, он спросил:

– Так ты теперь рассказываешь мои истории?

– Нет, – ответил я. – Я рассказал свою версию. О друге, который спас мою жизнь, и в то же время о человеке, дружба с которым казалась мне недолговечной из-за его ужасной обидчивости. О том, как однажды этот мой друг отправился на пробежку – а вернулся после нее совершенно другим человеком. Ушла его худшая сторона – он бросил ее валяться где-то под дождем. А потом поцеловал меня. Тогда мне это было неприятно, но в тот же самый момент я понял, что мы останемся друзьями до конца своих дней.

ЛЮДИ С БОЛЬШЕЙ ГОТОВНОСТЬЮ

БУДУТ СЛУШАТЬ О ТОМ,

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ВАМИ

НАКАНУНЕ ВЕЧЕРОМ, ЧЕМ О ТОМ,

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ВАШИМ ДРУГОМ

ПИТОМ, ДАЖЕ ЕСЛИ ИСТОРИЯ

ПИТА ЛУЧШЕ ВАШЕЙ.

– Славный приемчик, – заметил Бенджи. – Обязательно напиши об этом в своей книге.

Так я и поступил.

Не рассказывайте истории других людей – только собственные. Но не стесняйтесь излагать свою версию событий, произошедших с другими, – главное, чтобы повествование велось от вашего лица.

Мы с женой сотрудничаем с организацией «Голос надежды», цель которой – сохранять истории переживших Холокост. Мы работаем с детьми этих людей и учим их рассказывать о своих родителях и их жизни.

Однако новое поколение на самом деле рассказывает не столько истории родителей, сколько свои, погружаясь в прошлое, чтобы показать, как опыт родителей повлиял на их собственную жизнь. Конечно, кое-какие элементы они берут из историй предков, но лишь как фундамент, на котором возводят свой нарратив. Секрет их успеха – в том, что это не лекции по истории и не биографические зарисовки, а подлинные истории тех, кто их рассказывает.

Рассказчики – главные герои, и оттого повествование отличается искренностью, уязвимостью и смелостью.

Так, рассказ одной женщины начинается на диване у нее в гостиной. По телевизору в этот вечер покажут «Список Шиндлера», и она думает от том, сможет ли наконец посмотреть этот фильм. Она еврейка и дочь переживших Холокост, но никогда прежде его не видела – главным образом из-за страха, что в свете фильма еще болезненнее будет воспринимать историю своего отца. Палец нерешительно скользит по кнопке пульта. Потом она рассказывает о том, что пришлось пережить ее отцу в годы Второй мировой войны, об ужасе и страданиях, которым он стал свидетелем. Вновь возвращается на диван: фильм вот-вот начнется. Неужели сегодня вечером она наконец его увидит? Увидит своими глазами весь тот ужас, через который прошел ее отец в юности? История заканчивается вопросом: суждено ли ей именно в этот вечер найти в себе силы и смелость наконец посмотреть этот фильм?

Это история, пронизанная ее искренностью и уязвимостью, но неразрывно связанная и переплетенная с папиной историей.

Или вот еще другая женщина: она приехала к отцу, который упал на полу в гостиной и повредил спину. В ожидании скорой помощи она идет к морозилке, чтобы взять там что-нибудь холодное и приложить к ушибу, – и обнаруживает, что морозилка битком набита едой. «Только не Lean Cuisine[5]!» – кричит отец из гостиной.

А почему его морозилка до отказа набита едой? Потому что он едва не умер от голода в годы Холокоста. Рассказ о том, каково ей приходится с пожилым отцом, эта женщина перемежает его же воспоминаниями тех лет, наглядно иллюстрируя то, сколько власти спустя годы остается у прошлого. Потом – возвращается в настоящее, и мы видим бар-мицву[6] ее сына. Отец, превозмогая сильнейшую боль, все-таки присутствует в синагоге. Человек, который когда-то был голодным еврейским подростком в нацистской Германии, теперь видит ритуал посвящения собственного внука, о чем и помыслить не мог в те далекие годы. Наша рассказчица безумно счастлива, что в такой знаменательный день отец рядом с ней. «Пусть теперь объедается деликатесами сколько хочет – он это заслужил», – говорит она. А потом рассказывает собственную историю – историю дочери человека, пережившего Холокост, из которой мы также немало узнаем о ее отце.

Или – еще одна женщина: она вернулась в концлагерь, где когда-то содержалась ее мать. Бродя по этому лагерю, она чередует собственные впечатления с воспоминаниями матери. Рассказчица – на первом плане, она описывает то, что видит и чувствует в данный момент; при этом ее мать – ныне покойная – стоит позади, отбрасывая на все вокруг огромную тень.

Каждый из этих рассказчиков проделал потрясающую работу, чтобы поделиться с нами своей историей, дополненной элементами хорошо структурированного повествования, и в то же время через их истории мы гораздо лучше начинаем понимать и их родителей, и этот страшный период для человечества.

Хорошая история – как многогранный бриллиант: каждый из нас найдет в ней что-то свое. И если отыскать ту грань, которая привлекает именно вас, – можно рассказывать историю как свою собственную.

Или пусть за вас ее расскажет кто-нибудь другой.

«Испытание ужином»

Наконец, история должна пройти «испытание ужином». Заключается оно в следующем: могли бы вы рассказать историю, которую приготовили для выступления на сцене, в конференц-зале или на воскресной проповеди, так же, как рассказали бы своему другу за ужином? Именно в этом должна состоять ваша цель.

Сценическая версия вашей истории и более повседневная, для дружеских посиделок, должны быть как две сестрички: то есть отличаться друг от друга, но не радикально.

Это означает, что лучше отказаться от странных размахиваний руками. Видя, как рассказчик яростно жестикулирует и хлопает руками, словно бабочка крылышками, я всякий раз думаю:

«За столом ты бы так делать не стал. Так почему делаешь сейчас? Ведь это не театральная постановка. Ты просто рассказываешь историю».

Слыша, как человек говорит, что пурпурные фиалки особенно прекрасны на бархатной подушечке из лиловых петуний, я думаю: «Так не говорят. Это ведь не поэтический вечер – ты просто рассказываешь историю. Никто не сел бы ужинать с человеком, который вот так вот разговаривает».

Когда рассказчик начинает свою историю со слов «Мам, я просил не заглядывать под мою кровать!» или даже с какого-нибудь звука (например, «Бум!»), я думаю: «Я бы не стал ужинать с тем, кто начинает свою историю с середины. И почему рассказчикам так нравится этот прием?»

Представьте, как это может восприниматься со стороны:

Я. Привет, Том. Как день прошел?

Том. Неплохо. Я рассказывал про Лиз и ее собаку?

Я. Нет. А что с ними?

Том (делает короткую паузу, потом начинает). «Лиз, я иду гулять с собакой вдоль озера!» Хлопает дверь, и мы с Фидо бежим к воде.

Я. Остановись, пожалуйста.

Если уж вы не смогли бы рассказать о себе подобным образом за столом, ради всего святого, не пытайтесь делать это со сцены. Сторителлинг – не театр. И не поэтический кружок. Ваша история должна быть лишь чуть более проработанной, чем та, что вы рассказали бы за кружечкой пива с друзьями.

Делясь рассказом с аудиторией, мы как бы играем с ней в игру: делаем вид, что говорим абсолютно без подготовки. Что это импровизация, не предполагающая репетиций перед зеркалом. Но, как правило, это не так. Да, большинство рассказчиков не зазубривают свои выступления (и я сам настоятельно рекомендую не делать этого), но все же готовятся. Они запоминают ключевые моменты истории, знают, с чего начать и чем закончить, запоминают особенно смешные пассажи.

И еще: перед выступлением у них обязательно есть план.

Аудитория в этом спектакле тоже играет свою роль: слушатели делают вид, что искренне верят в импровизацию. Ведь именно это им нужно – верить в то, что им рассказывают искреннюю и подлинную историю, а не показывают представление. Так публика и рассказчик вместе приходят к некоему компромиссу между экспромтом и отрепетированным выступлением. Так рождаются идеальные истории.

Я и сам надеюсь, что мои рассказы лежат где-то в этой плоскости – ведь это означает, что они прошли «испытание ужином». То, что я говорю со сцены перед многотысячной аудиторией, не должно сильно отличаться от историй за столом перед единственным слушателем. Ведь за столом не думаешь о каких-то особых методах и приемах, позволяешь себя перебивать, можешь сделать остроумные замечания или ремарки. Но, по сути, это должна быть та же самая история.

Вот что такое «испытание ужином». Это гарантия того, что ваша речь не похожа на… выступление, на спектакль, на нечто отрепетированное и искусственное. Тогда аудитория будет воспринимать вас как такого же человека, а не как актера с Бродвея, который случайно забрел на The Moth, чтобы рассказать историю, полную неестественных интонаций и витиеватых оборотов. На The Moth таких не любят. И еще мы не любим тех, кто ведет себя так в реальной жизни. Не будьте такими.

Ну вот, теперь вы знаете, что такое история и какой она не должна быть. Пора рассказать парочку занимательных вещиц.

Глава третья. Уроки жизни

Я ужинаю вместе со своей семьей. За столом – я, моя жена Элиша, дочь Клара (ей пять лет) и сын Чарли (почти три года). Все с наслаждением уплетают еду, кроме Чарли: он не ест. Он вообще никогда не ужинает. Сегодня у нас куриные наггетсы, и, когда я передаю их Чарли, он бросает еду на пол. Все его наггетсы лежат теперь на деревянном полу, а наша собака – единственная на всем белом свете не ест объедки со стола. Она сидит у моих ног и спокойно наблюдает, как сверху на нее сбрасывают крошечные бомбочки из куриного мяса.

Я же потихоньку выхожу из себя, потому что моя дочь Клара за всю свою жизнь не бросила на пол ни крошки еды. Она вообще идеальна – прямо как я. А вот Чарли – нет. Уж не знаю почему, но он кидается едой каждый прием пищи, и неважно, что это – кусочки печени или шоколад в шоколаде. Все оказывается на полу.

– И что же нам делать с Чарли и едой? – спрашиваю я наконец, повернувшись к Элише. Та отвечает, что завтра они с сыном идут к педиатру на регулярный осмотр и она попросит у доктора совета.

– Вот и славно, – говорю я. Обожаю, когда эксперты решают мои проблемы.

Проходят сутки, и вот мы снова ужинаем – на этот раз зеленым горошком. Оказывается, Чарли у нас – олимпийский чемпион по метанию горошка. Кажется, будто бы на горошинки не действует сила притяжения. Они катаются по всей гостиной и кухне, а для него, похоже, нет в мире лучшего развлечения.

Будь на то его воля – Чарли загнал бы их и вверх по лестнице.

Я снова выхожу из себя и поворачиваюсь к Элише:

– Что сказал доктор о проблемах Чарли с едой?

Та перестает жевать, откладывает вилку и делает глубокий вдох. Сейчас что-то будет, чувствую я, собираясь с духом.

– Он сказал, что, если Чарли кидается едой, нужно просто отодвинуть еду подальше от него. А я знаю, что тебе нелегко будет это сделать.

И она права. Не так-то просто убрать вообще всю еду из поля зрения Чарли – но, с другой стороны, я не понимаю смысла ее слов. Я никогда не делал проблемы из наказания собственных детей, и вообще, как учитель начальных классов, понимаю важность справедливых наказаний.

– Почему ты считаешь, что мне будет нелегко? – спрашиваю я.

Она снова глубоко вздыхает.

– Ну я знаю, что в детстве тебе приходилось недоедать, и теперь тебе будет трудно не давать еду Чарли.

И это верно, хотя я никогда не рассказывал Элише о том, как голодал в детстве. И вообще никому об этом не говорил. Я храню эту тайну в своем сердце вот уже несколько десятков лет, потому что когда ты бедный и голодный – это последнее, о чем тебе хочется рассказывать всему свету. Это предмет величайшего стыда и смущения – особенно для ребенка.

Но моя жена со мной уже почти 10 лет, не раз слышала мои рассказы о детстве и сама обо всем догадалась. Она знает мою тайну.

А она тем временем продолжает: оказывается, каждое утро, собирая дочь в школу, я кладу ей на обед больше еды, чем способен съесть ребенок за один день. Поэтому, дождавшись, пока я уйду на работу, Элиша спускается и «корректирует» ее обед. Ей не хотелось мне об этом говорить, потому что она знает, как важно для меня, собирая детей в школу, дать им с собой достаточно еды. И даже больше, чем достаточно.

Я сижу за столом, уставившись на жену, и вдруг понимаю, что она знает меня лучше кого бы то ни было на этом свете. Может быть, даже лучше меня самого. Никогда не забуду тот момент.

Особенность этой истории в том, что подобные моменты случаются у нас постоянно. Может быть, кому-то этот конкретный случай покажется особенным, уникальным и прекрасным, но лишь потому, что я превратил его в историю. На самом же деле подобные моменты окружают нас повсюду. Их множество в жизни каждого из нас – как снежинок на ветру. Больше, чем вы можете себе представить.

Проблема в том, что мы их не замечаем, не видим или не осознаем их важность, а если и видим, то не фиксируем.

Мы не записываем их в свою постоянную память и не сохраняем, чтобы вернуться к ним в будущем.

Много лет назад я нашел способ распознавать и собирать такие моменты, и это изменило всю мою жизнь. Именно благодаря этому умению я превратился в рассказчика с неиссякаемым запасом историй. И для успешности и эффективности вовсе не обязательно, чтобы эти истории повествовали о пережитой клинической смерти, или о незаконном аресте, или о бездомной жизни. Кроме всего прочего, я стал гораздо счастливее.

Сейчас объясню. В 2013 году я почти потерял надежду. Вот уже два года я выступал на сцене и был по уши влюблен в сторителлинг. Однако, выступая каждый вечер, я вдруг отчетливо понял две вещи.

Во-первых, мне нужны новые истории. Если я планирую продолжать выступления, необходимо позаботиться и о материале.

Во-вторых, истории, которые когда-то так покорили моих друзей и которые они сочли потенциально выигрышными – о том, как я чуть не умер, об аресте за преступление, которого не совершал, и о том, как жил в одной комнате с козой, – хороши. Публике такое нравится. Но рассказы о том, как Чарли кидался едой, а жена раскрыла мою детскую тайну – простые истории, которые случаются за семейным ужином, – публика просто обожает.

Секрет прост: если я рассказываю о том, как умер на обочине дороге, а в скорой помощи меня вернули к жизни, не каждый слушатель в зале сможет соотнести эту историю с собственным опытом и тем самым ощутить бо́льшую близость со мной. Конечно, это интересно, захватывающе и интригующе – но вряд ли люди думают: «Надо же, вот и я тоже как-то погиб в ДТП, а скорая помощь вернула меня с того света!».

В самой этой ужасной ситуации нет элементов, с которыми мог бы отождествить себя каждый человек.

Зато история о голодном детстве с гораздо большей вероятностью отзовется в вашем сердце.

Почему? Потому что у всех у нас есть сокровенные тайны. Может быть, и у вас есть какой-то секрет, о котором вам не хочется сообщать окружающим, а может быть, наоборот, вы отчаянно надеетесь, что кто-нибудь его раскроет. Или же у вас, как у меня, есть что-то, о чем догадался друг или любимый человек. Как бы то ни было, все мы знаем, каково это – иметь подобную тайну. И знаем, какими болезненными могут быть эти тайны и какая сила в них заключена.

Всем нам знакомо чувство голода. Мы знаем, каково это – когда хочешь чего-то важного, насущного, будь то еда, дружба, принятие, любовь, но нам этого всегда мало. И еще мы знаем, что такое испытывать стыд и смущение, когда не имеешь в достаточном количестве того, что тебе отчаянно необходимо. А родителям к тому же хорошо знакомо стремление добиться для своих детей гораздо лучшей жизни, чем была у нас. И тогда становится понятным желание до краев наполнить ланч-бокс своего ребенка.

Вот почему из подобных простых мелочей в наших отношениях с женой и детьми рождаются лучшие истории. Потому что именно они объединяют людей, затрагивая самые сокровенные струны их души и сердца.

История о том, как Элиша раскрыла тайну моего детства, в своей полной, семиминутной версии – одна из самых популярных в моем репертуаре, хотя в ней нет ничего суперсмешного, остроумного, загадочного или необычного. Она не о том, как кто-то чуть не умер, и не о несправедливости сил правопорядка, и не о рогатом скоте, живущем прямо в доме. Она – о простых моментах в отношениях мужа и жены, которые так много для меня значат и которые так важны для многих моих поклонников.

Я не говорю, что грандиозные моменты – вроде того случая, когда я умирал на заснеженной обочине дороги за два дня до Рождества (эту историю я расскажу в 13 главе), – не могут послужить основой для отличных историй; но вся штука в том, что даже такие рассказы о большом должны проистекать из мелочей. Этот момент мы подробнее разберем чуть позже.

Как я уже сказал, в один прекрасный день я осознал необходимость поиска новых историй. Ведь нельзя же было надеяться, что однажды мое сердце снова перестанет биться или что меня опять арестуют за преступление, которого я не совершал. Нужно было искать мелочи, охотиться за ними. Я поставил перед собой цель отыскать простые истории в повседневной жизни.

Почти 20 лет я проработал учителем, и вот настал момент самому себе дать домашнее задание. Это были «Уроки жизни». Я решил в конце каждого дня размышлять о том, что со мной произошло, задавая себе один простой вопрос: «Если бы я написал о сегодняшнем дне историю – пятиминутное выступление, – о чем бы она была?» Какой момент этого дня больше всего заслуживает того, чтобы запомнить его и запечатлеть – пусть даже кому-то он покажется скучным и не несущим в себе какой-либо морали или выводов?

Я не стану записывать эти истории целиком, решил я, потому что это требует слишком серьезных временны́х и моральных затрат. При всем своем отчаянном желании найти новый материал я не смог бы заставить себя писать по целой истории каждый день, особенно – если в нем не было ничего примечательного. Вместо этого я стал писать по отрывку в день – одно-два предложения, которые отразили бы наиболее важный момент. Просто чтобы запечатлеть его и отчетливо вспомнить позже.

И еще я начал фиксировать важные воспоминания, всплывавшие в голове как реакции на заполнение таблицы или на любые спонтанные мысли. Нередко воспоминания эти были восстановленными – то есть представляли собой моменты из прошлого, о которых я долгие годы не вспоминал и вот вспомнил, когда делал эти самые «Уроки жизни».

Я решил работать в экселевской табличке, оказавшейся весьма полезной по многим причинам. Во-первых, так я смог запечатлеть важные моменты всего в нескольких словах. Как видите, в моей табличке две колонки: «дата» и «история». И все. Вот почему я не позволяю себе писать больше, чем умещается в ячейку. Для романиста, привыкшего писать сотни, а то и тысячи слов в день, соблазн выдать еще немного был велик, но я верю в простоту изложения. Верю в стратегии, которые легко применить и поддерживать даже в самые суматошные дни. И это лучший способ развить в себе полезную привычку.

29/10/15 – Свадьба Джейми и Моники: первая свадьба в семье. Столько всего упущено, а назад не вернешь. Вечно чувствую себя чужаком.

30/10/15 – Снова забил мяч на первую зеленую площадку.

31/10/15 – Элиша в шоке от моей странички на Пандоре, посвященной Миту Лоуфу[7].

1/11/15 – Не включал рабочую голосовую почту до 1 ноября. Пропустил всего один звонок. На звонок ответили дети. Мои дети защищают меня от телефона.

2/11/15 – Занялся йогой.

3/11/15 – Ужасно не терпелось прийти сегодня в школу и встретиться с Дэвидом и расспросить его о «Гигантах». Больше всего на свете. Просто безумие!

4/11/15 – Проехал через КПП платной дороги на мосту без денег и без пропуска. В шоке. Внезапно обеспокоился судьбой незнакомых людей, чего обычно со мной не происходит. Выслушал нотацию контролера. Взял билет.

5/11/15 – Рассказал Кларе о Rolling Stones, лежа с ней в кровати.

Гулял с Кейли. 2:00 ночи. В одних трусах. Птички поют. Дождик. Красота.

В 12 лет я случайно узнал, что нашу собаку Мизлмэна назвали в честь врача, который делал моему отцу вазэктомию. Сегодня я впервые понял, что мой отец после развода потерял и собаку. Ужас.

Мне 18 лет, и я занимаюсь сексом с Дж. на 18-й лужайке для гольфа в Уолполе. В полночь внезапно включаются разбрызгиватели. СКОЛЬКО ВОДЫ. СКОЛЬКО СМЕХА. В жизни так не смеялся в обнимку с голой девушкой.

У женщины в ветеринарной клинике новый щенок. Так здорово! Сразу захотелось сказать ей, сколько радости и тревог ее ждет. Жуть! Неужели это как с детьми?

6/11/15 – В Petco[8] меня за ногу укусила собака. Ее хозяйка даже не извинилась. Действительно – зачем? Извинения бессмысленны.

7/11/15 – Лучше всего пишется в McDonald's – мне нравится расовое и социально-экономическое разнообразие. Никакого тебе кашемира и карточек American Express (разведенный отец, наемный работник).

Сэм пишет мне по электронной почте о коучинге. Друзья разводятся. Сюзан – консультант по бракоразводному процессу.

8/11/15 – Факультетский матч. Та же стратегия, что и с Питом Декекко. Без изменений.

9/11/15 – Мужчина в очереди на стойку регистрации Southwest Airlines перекинулся со мной парой фраз – теперь он мой лучший друг, потом попытался обойти очередь, повел себя как козел, но все равно мой единственный друг.

10/11/15 – Готовлю ужин. Хот-доги и макароны с сыром. Вообще-то я ничего больше не умею.

11/11/15 – Принес классу на День благодарения банку клюквенного соуса – за что меня сразу полюбили.

12/11/15 – Меган разочаровалась в Крисе. Благодаря мне Меган добилась успехов в менеджменте. И стала мамой.

13/11/15 – Нечаянно довел Хейли до слез, заявив, что она толкается, хотя это на самом деле не так. Потом дети заступились за нее, и Стейси сказала, что девочки устроены гораздо сложнее, чем я думаю.

14/11/15 – Клара лепит снеговика почти без моей помощи. Так горжусь ею. Боюсь, что скоро я стану ей не нужен.

Чарли взял привычку бодаться головой и пытаться выколоть мне глаза. Учитывая, что до этого он вообще меня игнорировал, я расцениваю это как прогресс в отношениях.

15/11/15 – Поразил Элишу тем, что целый час собирал детей в школу, складывал чистое белье, мыл посуду и пек блинчики.

Эта система записывания всего нескольких предложений в день – своего рода гарантия, что я не пропущу ни дня, что для меня важно. Ведь где один день – там и два, где два – там и неделя, а если пропустить целую неделю, какие уж тут «Уроки жизни»?

Более того, записав наиболее важные моменты дня, я потом сортирую их, переписываю, вырезаю и вставляю в другие таблички, таким образом отделяя по-настоящему стоящие идеи от просто «потенциальных».

Наконец, когда я записываю важные моменты в табличку, мне легче отследить закономерности в повседневной жизни, из которых, в свою очередь, потом тоже рождаются истории.

К примеру, мы с Элишей никогда не ссоримся. Конечно, иногда мнения расходятся, но даже такие моменты в нашей семейной жизни довольно редки. Мы никогда не повышали друг на друга голоса и никогда не говорили друг другу чего-то, за что потом пришлось бы извиняться. Да, знаю, это отвратительно.

А однажды – было это в прошлом году, в начале лета, – Элиша попросила меня поставить на все окна кондиционеры. Мне не хотелось этим заниматься. Много лет назад, еще только подыскивая дом, мы с ней условились, что вопрос центрального кондиционирования обсуждению не подлежит – оно должно быть обязательно. Но в последнюю минуту пошли на попятную и купили дом без центрального кондиционирования. Признаться, в тот момент я был на это согласен: дом мне очень понравился, и я готов был пойти на компромисс. Теперь же злюсь на самого себя за то, что так легко сдался. А необходимость каждое лето устанавливать на все окна кондиционеры напоминает о моей неспособности настоять на своем в столь важном аспекте.

К тому же с каждым годом кондиционеры становятся все тяжелее (на самом деле, конечно же нет, но мне упорно кажется, что так и есть). Ежегодно они напоминают мне о неминуемом приближении смерти – ведь постепенно я слабею и здоровье покидает меня. Мне претит эта мысль: собственная смертность для меня больной вопрос. Поэтому я ответил Элише:

– Нет. Не сегодня. Не буду ставить кондиционеры: сегодня что-то не хочется.

– Ну ладно, – крикнула она из гостиной. – Без проблем.

Минут 10 я стоял, переваривая эту мысль. В голове бешеным вихрем крутилось: «Ага, легко ей просить меня поставить эти чертовы кондиционеры: не ей же вытаскивать их из подвала и тащить наверх. И вообще, я вот как-то вырос без кондиционера – и она проживет еще один жаркий день без него. А у меня есть дела и поважнее. Уж точно важнее, чем тащить четыре кондиционера через два лестничных пролета и вставлять в короба под окнами».

Минут 10 я ворчал и брюзжал про себя – а потом нехотя спустился в подвал, вытащил кондиционеры и принялся таскать их наверх, стуча чуть громче, чем нужно, и не переставая бубнить себе под нос.

– Все нормально? – донесся голос Элиши из другой комнаты.

– Отлично! – отозвался я. – Таскаю тут кондиционеры.

– Ух ты, – медовым голосом пропела она. – Спасибо!

На самом деле она и не представляла, как меня это все бесит. Да и вряд ли она заметила бы разницу, принеси я эти кондиционеры в тот день или тремя неделями позже. Она понятия не имела, каково мне. Я же вставлял кондиционеры в короба, буквально упиваясь собственным жалким, инфантильным гневом.

Такую историю я вспомнил в тот день. Не самый достопамятный момент, но, возможно, забавный случай, который однажды может послужить основой для более весомой истории.

Спустя пару месяцев ситуация повторилась: на этот раз Элиша попросила меня подстричь газон. Мне не хотелось этим заниматься, и я опять принялся ворчать, расхаживая взад и вперед. А потом взял и подстриг газон. Со злостью, толкая перед собой газонокосилку с такой силой, будто желал ей смерти.

Зафиксировав подобную реакцию у себя во второй раз, я вдруг с удивлением осознал: а ведь я все-таки ссорюсь со своей женой. Просто – не словами. У меня это проявляется в том, что я исполняю неприятные домашние обязанности, но при этом громко ворчу.

Вместо того чтобы кричать на нее, я шумно прибиваю кондиционеры к стене и яростно вожу газонокосилку по аккуратным, ровным рядам травы.

Но самое замечательное в этом то, что она обо всем этом даже не догадывается.

Подобный пример осознания закономерностей лег в основу довольно забавной истории из моей семейной жизни, которая нравится публике, а заодно и я сам узнал кое-что новое о себе самом и своем браке. И все – благодаря привычке вносить важные моменты в табличку.

Когда я только начал записывать «Уроки жизни», то еще не знал, что из этого выйдет, и надеялся, что у меня хотя бы получится выжать из них несколько историй, с которыми я когда-нибудь выступлю на сцене.

А вместо этого случилось нечто совершенно замечательное. Размышляя о каждом дне своей жизни и находя самые достойные историй моменты, я мало-помалу шлифовал свою «призму рассказчика» – пока она не стала идеально четкой и точной. Именно благодаря ей я увидел, что моя повседневная жизнь полна историй. Важные и значимые моменты, которых я прежде не замечал, теперь словно сами бросились мне в лицо. И их было просто невероятно много.

Когда кто-то знакомый вдруг раскрывается по-новому, с совершенно неожиданной стороны. Когда сердце наполняется радостью или разрывается на тысячу осколков. Или когда твоя позиция по какому-либо вопросу внезапно меняется, или ты навсегда меняешь свое мнение о человеке. Или когда впервые обнаруживаешь что-то новое в себе или окружающем мире. Когда кто-то говорит что-то, о чем ты не хочешь забывать или, наоборот, отчаянно надеешься забыть.

Лично у меня не каждый день бывают такие памятные моменты, и все же я заметил, что чем дольше делаю свои «уроки», тем чаще они случаются. Моя жена говорит, что я способен превратить любой момент в хорошую историю, а мой друг Плато как-то сказал, что стоит мне подобрать даже обычный речной камешек, как у меня мигом рождается рассказ. Но оба они ошибаются. На самом деле я просто лучше других людей подмечаю важные моменты, и они не ускользают от меня, как раньше.

Я обнаружил, что в моей жизни гораздо больше прекрасного и важного, чем я думал до того, как стал делать эти «уроки», и именно из таких простых моментов внезапной красоты чаще всего рождаются самые яркие истории.

Давайте проанализируем выделенные эпизоды в моей табличке:

«Гулял с Кейли. 2:00 ночи. В одних трусах. Птички поют. Дождик. Красота».

О чем это?

Моя собака Кейли будит меня в два часа ночи. Вообще-то, делает она это крайне редко, так что я удивлен. Ну и злюсь, конечно. Разумеется, ей нужно пописать. На мне сатиновые трусы в сердечках, подаренные тещей (которые я всякий раз силюсь забыть), и больше ничего. У меня дилемма: одеться как следует или вывести собаку погулять прямо так, в одних трусах. На дворе начало ноября, но дни стоят необычайно теплые. Вдобавок я живу в конце улицы, куда заглядывают только те, кто здесь живет. Всех своих соседей я знаю – полуночников среди них нет. Тем более – тех, кому захочется прогуляться в два часа ночи, так что улица, скорее всего, будет в моем полном распоряжении.

– Ну и здорово, – говорю я, глядя на Кейли с постели. – Вперед!

Вывожу ее на газон и жду, пока она завершит свои дела. Подумаешь, вышел во двор в одних трусах – зато быстрее вернусь в постель. Но Кейли, похоже, этого мало, потому что, облегчившись, она поворачивается и неспешно удаляется вдоль по улице. А я в трусах. «Ну ничего, – думаю я. – На нашей улочке почти нет машин, тем более в два часа ночи. Никто меня и не увидит. А если и увидит, так я в трусах – это практически тренировочные шорты».

И вот мы идем с собакой в желтом свете фонарей. Прохладный воздух, беззвездное небо, Кейли бежит вприпрыжку, помахивая хвостом. Она совершенно счастлива. Добравшись до конца улицы, где Кейли обычно поворачивает, чтобы вернуться домой, собака вдруг останавливается, смотрит на меня – и сворачивает направо.

Зашибись. Она хочет прогуляться по кварталу. А за пределами нашей улицы квартал довольно оживленный: всего один поворот направо – и мы окажемся на Главной улице. С другой стороны, на часах по-прежнему два ночи – много ли машин будет в это время? А у Кейли такой счастливый вид…

Решено: идем дальше.

Если вы хоть раз в жизни гуляли среди ночи, то знаете, что с заходом солнца птицы поют громче, чем в любое другое время суток. А в два часа ночи их голоса и вовсе на пределе громкости. А сегодня – особенно. Прямо-таки галдят. И вот я иду с собакой через весь квартал, слушаю пение птиц, и на мне ничего, кроме трусов. Вид со стороны немного безумный, но мне норм. Даже отлично. Слегка нервно, но здорово.

Мы сворачиваем направо, выходим на Главную улицу, оказываясь в самой дальней точке квартала по отношению к моему дому и на одной из самых оживленных улиц города, – как вдруг происходит нечто неожиданное. Так бывает, например, когда еще секунду назад не было ни дождинки – и вдруг Всемирный потоп. Я мгновенно вымокаю до нитки.

Теперь-то понятно, почему небо было таким беззвездным: это все тучи.

И неспроста птицы так расшумелись: они-то знали, что грядет.

И вот я стою с собакой, в трусах, под дождем и под пение птиц, а до дома еще полквартала. И мы на Главной улице. Конечно, сейчас два часа ночи, но все же ее не зря назвали Главной – мимо меня уже проносятся грузовики и легковые машины.

Много лет назад я бы разозлился от такого поворота событий: на себя самого – за то, что заварил всю эту кашу, и на Кейли – за то, что втянула меня в такую авантюру. Вся эта ситуация показалась бы мне чередой ужасных решений, помноженных на крайнюю степень раздражения и стыда. Скорее всего, я бы сгреб поводок и потащил Кейли домой, громко ругаясь на ходу.

К счастью, моя «призма рассказчика» уже была на месте и прекрасно налажена. Я в совершенстве ее отполировал и теперь, несмотря на дождь, место, в котором оказался, и свои трусы, остановился на углу улиц и посмотрел на Кейли. А она – на меня, помахивая хвостом и высунув язык в классической собачьей улыбке.

И вот о чем я подумал. Кейли уже 14, и она – мой лучший друг. С ней я прожил дольше, чем с собственной женой, но знаю, что моей собаке недолго осталось. Она стареет и уже немного прихрамывает. Она пережила грыжу диска и операцию на спине. Жизнь ее потихоньку подходит к концу. Может быть, это наша с ней последняя прогулка под дождем.

И я стою на углу улиц под ливнем и наслаждаюсь этим прекрасным моментом. Безумным, абсурдным – но прекрасным.

То, что еще лет пять назад разозлило бы меня, что я попытался бы забыть, теперь воспринимается как нечто, что хочется сохранить в памяти до конца своих дней.

Размышляя о том моменте, проникаясь им и вспоминая, я вновь и вновь воскрешаю его в памяти. Не знаю, что еще случилось в тот день, но, читая слова «Гулял с Кейли. 2:00 ночи. В одних трусах. Птички поют. Дождик. Красота», я словно возвращаюсь туда, где поют птицы, идет дождь и мой лучший друг еще со мной.

Теперь, даже лежа на смертном одре, взглянув в эту табличку, я смогу вновь вернуться в нужный мне момент и нужное место – словно путешественник во времени. Тогда моего лучшего друга уже не будет на этом свете, но своим мысленным взором я вновь увижу ее как наяву.

В поисках историй я обнаружил, что моя повседневная жизнь буквально пронизана ими: бесценными моментами, которые когда-то казались мне сущей безделицей. Моментами, что заслуживают стать историями гораздо больше, чем я мог себе представить. То, чего я раньше не замечал или попросту не придавал этому значения, не удостаивал внимания, а порой намеренно старался вычеркнуть из своей памяти.

Но теперь я их вижу – ничего не могу с собой поделать. Они – повсюду. Я их собираю и записываю, составляю по крупицам, чтобы потом рассказать со сцены. Делюсь ими во время игры в гольф или за ужином. Но главное – я бережно храню их в своем сердце как истинное сокровище.

Но это не все: в последнее время со мной начали происходить и другие удивительные вещи. Теперь, когда я отшлифовал свою «призму рассказчика» и научился замечать истории в повседневной жизни, эти истории стали сами являться ко мне – из глубин детских воспоминаний, которые, казалось, были утрачены навсегда. Словно во время раскопок из недр земли внезапно вырвался гейзер.

Так было и в ту ночь, на прогулке с Кейли. Я стоял на углу улиц под дождем, смотрел на свою собаку, которая улыбалась мне, – и тут в мой разум ворвалось воспоминание. Один из тех самых гейзеров. Это был образ Мизлмэна, нашего домашнего любимца, помеси бигля и дворняги, из моего детства. Это был первый пес, которого я полюбил всем сердцем и которого назвали в честь врача, делавшего моему отцу вазэктомию. Мизлмэн всюду следовал за моим отцом, а тот считал его своим третьим сыном (а я – своим четвероногим братом). Внезапно Кейли на мгновенье исчезла, как и Главная улица, и пенье птиц, и я в своих трусах. Передо мной явился образ Мизлмэна. Он возник так ясно, будто и впрямь стоял рядом со мной, улыбаясь точно так же, как и Кейли за секунду до того, высунув свой длинный язык, прерывисто дыша, в классической собачьей позе. Это сочетание моего давно покойного питомца и ныне живой, но уже очень старой Кейли подействовало как некое озарение: я вдруг понял – впервые в жизни, – что, когда мама ушла к другому мужчине, отец потерял не только жену, детей, дом, коневодческую ферму и лошадей, но и своего друга, Мизлмэна.

Сам он перебрался в комнатку за магазином алкогольных напитков и был вынужден оставить пса нам. Получается, отец не просто потерял любимую собаку – она перешла в собственность человека, укравшего его жену и узурпировавшего его семью.

Там, под теплыми струями дождя, эта потеря внезапно показалась мне худшей и самой страшной из всех, и я ощутил тот стыд, что, должно быть, испытывал отец от потери дома и семьи, словно это были мои собственные эмоции.

Впервые в жизни я взглянул на потери отца глазами взрослого человека, а не ребенка и понял, как ему, должно быть, пришлось трудно, больно и просто ужасно.

Но это – другая история. Рассказывать ее нелегко, но когда-нибудь я это сделаю.

На смену этому воспоминанию тут же приходит следующее. Я – подросток, занимаюсь сексом с девушкой по имени Дженнифер на 18-й лужайке местного гольф-поля, как вдруг среди ночи из поливальных шлангов вырывается безумная струя воды, обдав нас с ног до головы. Это воспоминание воскресло в памяти благодаря дождю в совокупности с тем фактом, что я почти голый.

Вот это картина! В жизни так не хохотал, лежа голышом рядом с девушкой. Тогда шуму от нас было не меньше, чем от этих птиц, но до того момента на углу улиц я и не вспоминал о том случае.

И еще два эпизода, достойных истории. Оба, если их довести до ума, подойдут для выступлений на сцене, и в то же время я благодарен судьбе за то, что они вдруг воскресли в моей памяти.

Порой воспоминания возвращаются так стремительно и с такой силой, что мне поневоле приходится их отсеивать. А все потому, что каждый вечер я сажусь и спрашиваю сам себя: «Что я смогу рассказать о сегодняшнем дне? Чем он отличается от всех предыдущих?» А потом записываю ответ.

Вот и все. Если и вы начнете так делать, то скоро у вас будет больше историй, чем вы можете себе вообразить. Я знаю множество профессиональных рассказчиков, в том числе кого-то из своих любимцев, у кого в запасе всего пригоршня интересных сюжетов. Когда я прошу их принять участие в моих шоу, они отвечают отказом: им просто не о чем больше поведать. Таким людям я отвечаю, что сейчас в моем каталоге более 500 нерассказанных историй. Им это число кажется безумным и совершенно невозможным, а я считаю безумием то, что они не делают «Уроки жизни».

Но если даже вы никак не связаны с собирательством историй (хотя должны бы, раз читаете эту книгу), стоит только начать делать эти самые «уроки», как с вами немедленно начнут происходить весьма занимательные вещи.

Уже после того, как я сам этим занялся, мне вдруг позвонили – и то был один из лучших телефонных звонков за всю мою жизнь. Звонила женщина – она плакала. «О боже, кто это? – первым делом подумал я. – И что такого страшного с ней приключилось?»

Женщина между тем не называет своего имени, а просто плачет. Потом, спустя секунду, начинает говорить. По ее словам, полгода назад она посетила семинар по искусству рассказывать истории и, когда я задавал на дом «Уроки жизни», слушала особенно внимательно – и в тот же вечер взялась за дело. И вот теперь она звонила мне, чтобы сказать, что ей 52 года и за всю свою жизнь она никогда не чувствовала себя для кого-то по-настоящему важной. Сама себе она всегда казалась совершенно обычной, такой, как все, и всегда была уверена, что однажды просто умрет и «тихонько уйдет, никто и не заметит».

А потом стала делать «Уроки жизни», и всего за три таких урока все изменилось.

Она призналась, что, занимаясь поиском историй в повседневной жизни и записывая их, впервые ощутила собственную значимость.

Истории эти – настоящие, важные моменты ее будней, которых она прежде не замечала. И теперь она почувствовала себя частью огромной истории, важным винтиком в огромном механизме Вселенной. Ее жизнь обрела значение, и теперь каждое утро ей не терпится встать с постели и узнать, что нового принесет ей сегодняшний день и чем он отличается от вчерашнего.

Пожалуй, это лучший из всех когда-либо принятых мной телефонных звонков – хотя имени той женщины я так и не узнал. Поблагодарив меня, она повесила трубку, не переставая плакать.

А между тем все так и есть. Начав подмечать смысл и важность каждого дня, вы вдруг поймете собственную важность для этого мира; увидите, как моменты нашей повседневной жизни влияют на других людей и окружающий мир; осознаете чрезвычайную значимость собственного существования. Не будет больше лишних дней – каждый день может хоть чуточку изменить этот мир. Более того, каждый день уже меняет этот мир – пока вы живы. Просто раньше вы этого не замечали.

Подобные звонки я получаю постоянно. Однажды выпускница семинара призналась мне, что делает «Уроки жизни» не для того, чтобы найти истории, – она вообще не собирается когда-либо выступать на сцене. Скорее она воспринимает их как некую терапию. Они обогатили ее жизнь, наполнив ее смыслом, и теперь при всем желании она просто не может остановиться.

Еще один выпускник сказал мне: «Это самое важное, что я сделал за всю свою жизнь»; другой – «Я как будто бы научился видеть воздух».

Как написала недавно одна из студенток моего семинара Энн Макграт в своем блоге на Brevity:

Обнаружила совершенно невероятную вещь: привычка собирать идеи что-то изменила в моем мышлении и мировосприятии. Я словно стала более терпеливой, научилась смотреть на мир с удивлением, теперь мне все чаще хочется пробовать новое, глядеть на все свежим, любопытным взглядом. Процесс письма стал для меня важнее результата или даже себя самой, и каждый день я думаю о том, как мне повезло обрести способность что-то создавать. Не будь я так внимательна, пропустила бы массу вещей – например выставку набоковских бабочек в публичной библиотеке Нью-Йорка, или не заметила бы бельчонка, выпавшего из дупла в Центральном парке, или бездомную женщину у перехода метро, которая когда-то танцевала в «Шоу Джеки Глисона». Пронзительные истории окружают нас повсюду, словно ждут, чтобы их рассказали.

Вот, так что дело не во мне. Эта стратегия работает.

Есть и еще один приятный бонус к «Урокам жизни». Со сторителлингом он никак не связан, но упомянуть его стоит, поскольку это, пожалуй, главная причина для того, чтобы выполнять это упражнение. Когда вы займетесь анализом прожитых дней, поиском важных моментов (и их записью), время будто бы замедлит свой ход и общий ритм вашей жизни станет более расслабленным. Мы живем в эпоху, когда люди вокруг то и дело повторяют:

Время летит!

Учебный год окончился, не успел я и глазом моргнуть!

Не помню даже, чем я занимался в прошлый четверг.

Кажется, будто бы 20 лет пронеслись как вспышка.

Вот и я испытывал похожие эмоции. А потом стал делать «Уроки жизни», и время замедлило свой бег; дни потекли гораздо медленнее, недели кажутся месяцами, месяцы – годами. Словами не передать, какое это блаженство. Теперь ни один день не ускользнет от меня, ведь я могу в любой момент просмотреть свои записи и вернуться в нужный мне эпизод. Эти мгновения со мной навсегда. Даже подойдя к концу своего земного существования, я смогу в последний раз взглянуть в свою экселевскую табличку. К тому времени она, наверное, примет форму голограммы, парящей в воздухе, но даже тогда, листая страницы, я буду мысленно путешествовать во времени. Буду перебирать те волшебные минуты, что сделали эти дни непохожими на все остальные. Целый букет памятных мгновений на расстоянии вытянутой руки.

Этот неожиданный дар я обнаружил, когда отчаянно искал новые истории, – и он перевернул всю мою жизнь. Изменит и вашу.

Я СЛОВНО СТАЛА БОЛЕЕ

ТЕРПЕЛИВОЙ, НАУЧИЛАСЬ

СМОТРЕТЬ НА МИР С УДИВЛЕНИЕМ,

ТЕПЕРЬ МНЕ ВСЕ ЧАЩЕ ХОЧЕТСЯ

ПРОБОВАТЬ НОВОЕ, ГЛЯДЕТЬ

НА ВСЕ СВЕЖИМ, ЛЮБОПЫТНЫМ

ВЗГЛЯДОМ.

Однажды, несколько лет назад, я вел летний семинар для руководителей и администраторов своего школьного округа. На дом я задал им записать «Уроки жизни». Спустя пять месяцев на очередной образовательной сессии один из этих руководителей подошел ко мне и сказал:

– А знаете, почему это упражнение работает?

– Нет, – ответил я, отчаянно пытаясь вспомнить его имя.

– С того момента, как я занялся «Уроками жизни», я пропустил всего три дня. Три дня, когда забывал записать памятные моменты, и теперь корю себя. Эти дни потеряны, и я безумно на себя злюсь. Вот почему я знаю: этот метод работает.

За последние годы я задавал делать это упражнение тысячам людей, но лишь немногие из них – ничтожно малая часть – послушали меня. А все потому, что для выполнения «Уроков жизни» нужны две вещи, которых так не хватает современному миру: прилежание и вера.

Прилежание состоит в готовности каждый вечер неукоснительно садиться за письменный стол и размышлять о прожитом дне. Вы скажете, нужно быть полным психом, чтобы не суметь найти пять минут на то, что в корне изменит твою жизнь, – а между тем многим это не удается. Зато мы готовы часами сидеть, тупо уставившись в телевизор, где идет программа, которую год спустя мы едва ли вспомним. Или – бесцельно бродить по интернету и лайкать фотографии чьих-то детей в Facebook[9]. На это у нас есть время, но нет пяти минут на то, чтобы изменить собственную жизнь.

И еще бывает, что недостает веры – ведь подобные перемены не происходят в одночасье, а большинство людей жаждет мгновенного результата. Но этот процесс требует времени. Вот и со мной перемена не случилась одномоментно. Истории, что я вспоминал на первых порах, были так себе. Я никак не мог найти среди них по-настоящему важные и значимые или хотя бы выделить какие-то среди множества интересных, забавных, но по большому счету пустых. Тогда моя «призма рассказчика» не была как следует отлажена и отполирована, но я так отчаянно пытался найти стоящие истории, что не желал сдаваться. Снова и снова садился я за «уроки» – даже когда это занятие стало казаться мне бессмысленным. Все потому, что мне не хотелось уходить со сцены. И я убедил себя: если найду хоть одну годную историю, значит, все было не зря.

На отладку и шлифовку «призмы» может уйти месяц, полгода или даже год. Бывает, что ежедневно жертвуешь пять минут своего бесценного времени, не получая ничего взамен. Вот потому-то и нужно верить, что в конце концов научишься замечать важные моменты – как я и многие другие. И тогда жизнь изменится навсегда.

На прошлой неделе моя дочь Клара, которой теперь девять, попросила взять ее на руки. Было раннее утро, она не выспалась и немного грустила оттого, что выходные кончились и надо возвращаться в школу.

Я беру Клару на руки всякий раз, когда она об этом просит, ведь знаю, что уже скоро – гораздо быстрее, чем я думаю, – она станет слишком тяжелой для меня или, того хуже, – перестанет просить.

И вот я стою посреди гостиной с Кларой на руках. Утренний свет окутывает комнату теплой дымкой, в доме тихо. Мы с ней единственные, кто не спит. Клара обхватывает ручонками мою шею и крепко ко мне прижимается.

Минуту спустя руки у меня начинают трястись. Я изо всех сил стараюсь не отпускать Клару. Правая нога – та, на которой порваны связки, уже пульсирует – и я решаю все-таки опустить дочку на пол.

В этот самый момент Клара утыкается в ложбинку между ключицей и шеей и шепчет: «Как здорово, когда тебя так обнимают».

И вдруг меня осеняет: я единственный человек на свете, кто до сих пор берет дочку на руки. Для жены и бабушки с дедушкой она стала слишком тяжелой, так что я последний, кто может вот так вот носить Клару на руках и обнимать, как маленькую девочку.

Я крепко прижимаю ее к себе, не обращая внимания на затекшую ногу и уставшие мускулы, и шепчу:

– Давай просто посидим вот так немножко, ладно?

– Давай, папочка, – шепотом отвечает она.

Так мы сидим в утреннем свете, пока она со вздохом не отстраняется:

– Ну все, давай завтракать.

Если бы не «Уроки жизни», этот момент был бы для меня безнадежно утрачен.

Даже признай я его важность (что сомнительно), не смог бы припомнить все в подробностях по прошествии лет.

И если у вас тоже есть дети, вы меня поймете. Наша жизнь полна прекрасных, незабываемых моментов, проведенных с детьми. Моментов, которые на поверку оказываются очень даже забываемыми, как бы трагично это ни звучало.

Теперь же этот момент останется со мной до конца моих дней. Закрыв глаза, я вновь увижу ту комнату, залитую утренним светом, льющимся в окна, и дочь, шепчущую мне на ухо слова, которые я никогда не забуду.

Может быть, когда-нибудь и из этого краткого мгновения родится история.

Сегодня, для того чтобы записать «Уроки жизни», мне нужно даже меньше пяти минут: большинство важных моментов я замечаю, проживая их, видя их, так сказать, в реальном времени. Частенько бывает, что я вношу их в табличку задолго до окончания дня. И у вас будет так же. Главное – прилежание и вера.

Итак, мое задание: «Уроки жизни».

Всего пять минут в день – о большем не прошу. В конце каждого дня сядьте и поразмыслите о том, как он прошел. Отыщите в нем самый значимый момент, пусть даже сейчас он не кажется вам достойным истории. Запишите его. Не целую историю, а всего пару фраз. Что-то мотивирующее и выполнимое, чтобы и в следующий раз вернуться к этому занятию. Вооружившись прилежанием и верой, вы научитесь находить истории – и их будет много.

В вашей жизни постоянно происходят значимые моменты, в корне все меняющие. И если вы не научитесь их подмечать, улавливать и сохранять в своем сердце, они попросту разлетятся, как тополиный пух на ветру.

Хотите стать профессиональным рассказчиком – вот ваш первый шаг. Ищите истории, собирайте их и сохраняйте навечно.

Помимо всех своих профессий, я прежде всего учитель начальных классов – и считаю себя в полном праве задавать домашнее задание кому угодно – например вам.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Обнаженка в Бразилии

Лето 2015 года. Я выступаю со своими историями перед аудиторией из 700 старшеклассников американской школы в Сан-Пауло. По окончании выступления предлагаю всем задавать вопросы, и они яростно на меня набрасываются.

Люблю такие сессии: ты мне вопрос – я тебе историю.

И вот я отвечаю на вопросы минут 15, награждая авторов самых заковыристых из них, как вдруг одна девочка спрашивает:

– Вы пишете романы и сценарии к мюзиклам, каждый день ведете блог, публикуетесь в журналах, рассказываете истории со сцены. Зачем? Почему вы так много о себе рассказываете?

Я умолкаю и на мгновение задумываюсь. Подобного вопроса мне еще не задавали. И тут в голову сам собой приходит неожиданный ответ:

– Я думаю… – медленно начинаю я и сам сомневаюсь, что смогу ответить корректно. Все про себя взвешиваю и повторяю: – Я думаю… что просто таким образом привлекаю внимание матери, которая никогда не уделяла мне достаточно времени, а теперь уже умерла, и отца, который оставил меня еще в детстве и так и не вернулся.

Вот какая штука: я делал записи, не пропуская ни дня, с 17 лет. Беспрерывно вел блог с 2003 года, ежедневно делясь мыслями, идеями, жалобами и знаменательными моментами своей жизни с тысячами читателей. Мои романы выходят в свет с 2009 года, а с 2011 я выступаю на сцене, где выворачиваюсь наизнанку и делюсь самыми сокровенными и темными секретами, самыми нелепыми и смешными моментами, – и за все это время ни разу не задавался вопросом «Зачем? Зачем тебе это, Мэтт? Зачем ты так много рассказываешь миру о себе?».

Теперь я знаю. В этом зале, устланном коврами, за 5000 миль от дома, меня впервые спросили о том, о чем никогда прежде не спрашивали.

Это – высшая цель сторителлинга.

Аудитория умолкает, молчу и я. 700 подростков смотрят на меня во все глаза в ожидании моего следующего слова.

Наконец я произношу:

– Итак, помните, я говорил вам о том, как важно уметь уловить мимолетные мгновения в своей жизни? Мгновения трансформации, осознания? Так вот, кажется, сейчас у меня – один из таких моментов. Да-да, именно так. Определенно.

И по сей день я думаю, что ответил тогда правильно. Мне еще только предстоит написать и рассказать историю о том, как я впервые осознал истинную причину, по которой пишу и рассказываю столько историй (тогда, перед аудиторией из 700 бразильских старшеклассников). Но когда-нибудь я это сделаю.

А девушка, которая спросила меня об этом, получила памятный приз.

Глава четвертая. Сны на кончике пера

Со снами у меня не задалось.

Когда мне было 22 года и я работал администратором в McDonald's города Брокстон (штат Массачусетс), меня ограбили, держа у виска дуло пистолета. В попытке заставить меня открыть потайной отсек сейфа грабители уже взвели курок. Ключа от этого отсека у меня не было, о чем ясно свидетельствовала табличка на сейфе. Но грабители не поверили ни мне, ни табличке, решив, что под угрозой смерти им удастся заставить меня открыть сейф. Зная, что всего неделю назад эти же люди убили работника «Тако Белл», я понимал, что они не шутят и что жить мне осталось недолго.

Это одна из моих самых мощных историй.

Впервые я рассказал ее в 2013 году на GrandSLAM в бруклинском концертном зале Уильямсбурга, но совершенно не помню, как все было. То есть воспоминание не просто расплывчато – на его месте у меня большая дыра, в которую безвестно канули семь лет моей жизни, пусть даже они и были проведены на сцене перед аудиторией в 400 человек. Подробнее об этом я расскажу позже.

Спустя два года я поведал более полную версию этой истории на главной сцене The Moth в Бруклинской музыкальной академии, где художественным руководителем была замечательная Кэтрин Бёрнс. Запись этого выступления вы найдете на канале Storyworthy the Book («Годная история») на YouTube. Эту историю мы тоже подробнее разберем в одной из следующих глав.

После ограбления и безуспешной реабилитации я больше 20 лет страдал ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство). В 2004 году, когда мы с Элишей начали встречаться, она спросила, почему каждую ночь я просыпаюсь с криками и дрожу как осиновый лист. Я ответил, что просто у меня «такая особенность». Кто-то вот собирает марки, кто-то лыжи, кому-то нравится печь печенье – а мне снятся сны об ужасном ограблении, и в этих снах я абсолютно уверен, что мне конец.

– Не парься, – сказал я ей. – Это просто такая фишка.

Но Элиша ответила, что вовсе это не «фишка», и отправила меня к психотерапевту. Он обнаружил, что я не только мучаюсь кошмарами, но вообще живу в постоянной тревоге и маниакально педантичен (таким образом я пытаюсь разобраться с травмой).

Среди прочего он выявил у меня следующие черты (о которых я и так уже знал):

• Я создаю в голове воображаемую карту входов и выходов любого места, где оказываюсь.

• Я всегда занимаю такую позицию, чтобы видеть главный вход в то помещение, где в данный момент нахожусь.

• Я постоянно составляю мысленную подборку потенциальных угроз, входящих в то или иное пространство или выходящих из него.

• Я держу у себя под кроватью бейсбольную биту и выстраиваю в голове планы побега из собственного дома на случай проникновения злоумышленников. Когда мы с Элишей стали жить вместе, я регулярно сверял с ней эти планы.

Но больше всего моего терапевта встревожило то, что даже наяву я слышу щелчок пистолетного затвора. Когда иду по улице. Или читаю книгу. Или веду машину. Или смотрю телевизор.

Похоже, Элиша была права: я превратился в ходячую катастрофу. Спустя пару лет, пройдя множество терапевтических сеансов, я перестал наконец слышать этот звук, когда иду по улице, и немного расслабился. Тяга к постоянному планированию постепенно меня отпустила. Существенно снизился и уровень тревожности. Но самое главное – кошмары теперь гораздо реже. Конечно, они не исчезли насовсем и вряд ли когда-то меня отпустят, но я могу несколько ночей подряд не видеть во сне вооруженных мужиков в масках.

В такие ночи мне хорошо. Мне снятся сны нормального человека, и я обожаю эти сны. Они текут в свободном русле, сюжетные линии то и дело куда-то убегают, пересекаются в совершенно непонятной логике, идеи наслаиваются, сменяют друг друга яркие картинки. Прямо как «Алиса в Стране чудес» на стероидных грибах.

И хотя на моей тумбочке у кровати всегда лежит дневник, вспомнить содержание этих снов практически невозможно, и я редко черпаю в них ценные идеи и мысли. И все же я развил в себе способность погружаться в это сходное со сном состояние даже наяву, и это оказалось невероятно полезным для поиска новых идей, историй, анекдотов и прочего. И еще это очень полезно для души.

Без границ

Разберем упражнение «Без границ». Идея проста и, конечно, в ней нет ничего революционного, однако, чтобы добиться результатов, нужно следовать некоторым простым правилам, которые я сам вывел.

По сути, упражнение «Без границ» представляет собой перенос на лист бумаги эдакого потока сознания. Представьте себе, что вы изливаете на бумагу свой сон – потому что, если все сделать правильно, текст будет представлять собой имитацию свободных ассоциативных цепочек, характерных для наших снов.

Поток сознания – это когда вы проговариваете или записываете все, что придет в голову, каким бы странным, нелепым или даже позорным это ни казалось.

Люди издавна использовали этот прием – начиная с психологов конца XIX столетия. В XX веке эти стратегии нашли свое применение и среди писателей и мыслителей как еще один способ генерирования новых идей. В подобном стиле были написаны целые литературные произведения.

Лично я такие произведения терпеть не могу. Но для целей сторителлинга мы обратимся к методу записывания потока сознания, из которого будем генерировать новые идеи и воскрешать воспоминания. Для этого нужно следовать трем важным правилам:

Правило № 1: Нельзя цепляться за какую-то одну мысль

Цель упражнения «Без границ» – позволить неожиданным и внезапным идеям переплестись и наслоиться на повседневные мысли, вот как случилось со мной тогда, на углу Главной улицы, когда, выгуливая собаку, я вдруг понял важную вещь о своем отце и вспомнил, как занимался с девушкой сексом на поле для гольфа. Два этих воспоминания столкнулись и переплелись в важный для меня момент, вызванные в памяти ассоциацией с моей прогулкой с Кейли.

Вот почему, какой бы интригующей и заманчивой ни казалась вам текущая мысль, очень важно вовремя уловить начало новой, даже если эта новая мысль поначалу привлекает вас куда меньше предыдущей. Когда вы достигнете совершенства в выполнении этого упражнения, мысли и образы будут врываться постоянно, сметая на своем пути все, что было прежде. Именно в этом потоке и водовороте рождаются новые идеи и оживают воспоминания.

Правило № 2: Не судите идеи и мысли, появляющиеся у вас в голове

Все должно найти свое отражение на бумаге – каким бы смешным, нелепым, абсурдным и унизительным ни казалось. Грамматика, пунктуация, строчные и прописные буквы не имеют никакого значения, так же как и чистописание.

Многим придется нелегко, ведь учителя требуют от нас четкого соблюдения правил грамматики, правописания и пунктуации. Им нужно, чтобы еще до написания сочинений и эссе мы составили четкий план и структуру. Они раздают устаревшие графические органайзеры, настаивая на том, чтобы туда вносились ключевые элементы.

Но главное в процессе написания эссе от них ускользает, а суть вот в чем: многие писатели понятия не имеют, каким будет следующее предложение или абзац.

Большая часть текста создается «вслепую». Порой каждое следующее предложение удивляет автора не меньше, чем читателей.

Все эти искусственные требования – о составлении схем, заполнении таблиц и планировании – нередко мешают творческому процессу, заставляя будущих писателей думать заранее о том, что они напишут, а не свободно изливать свои мысли и только потом анализировать материал. А все потому, что учителя литературы сами не писатели, а значит, никогда не были непосредственными участниками творческого процесса. Вместо того чтобы обучать технологиям настоящих авторов, они лишь строят догадки и предположения об этих технологиях или же попросту следуют советам из учебников по письму, написанных теми, кто просто создает учебники, зачастую принося больше вреда, чем пользы.

Упражнение «Без границ» призвано избавить нас от этой ужасной, глубоко засевшей и сковывающей привычки планировать и контролировать самих себя. Просто изливайте свои мысли и чувства на бумагу, не боясь осуждения и не беспокоясь о том, хороший текст у вас выходит или дурной. Просто записывайте слова так, как они рождаются у вас в голове, не обращая внимания на внутренних демонов.

Правило № 3: Не позволяйте ручке останавливаться

Я сказал «ручке» потому, что, хотя и сам почти всегда набиваю тексты на клавиатуре, обнаружил: выполнение упражнения «Без границ» ручкой повышает творческий потенциал (и за этим наблюдением стоят данные реальных научных исследований). Но если вам проще на клавиатуре – что ж, пусть будет так. Как бы то ни было, ни рука, держащая ручку, ни пальцы, перебирающие кнопки клавиатуры, не должны останавливаться. Необходимо обязательно продолжать писать, даже когда в голове пусто. А для этого лично я обращаюсь к цветам: просто перечисляю их на странице до тех пор, пока какой-нибудь не вызовет в памяти воспоминание. К примеру:

«Красный, зеленый, синий, черный, коричневый… Детям я говорю, что коричневый – мой любимый цвет, и они сходят с ума, потому что это полное безумие, но на самом деле у меня попросту нет любимого цвета (что, с их точки зрения, еще большая бессмыслица)…»

Запись чисел – тоже популярная стратегия, используемая студентами на семинарах, хотя я бы советовал записывать их словами. Например:

«Один, два, три, четыре, пять… У меня по пять пальцев на каждой руке, и на пяти-шести из них шрамы. Кажется, что это много, но на самом деле – нет…»

Знаю, что многие заядлые путешественники перебирают страны. Или вот: механик в автомастерской перечислял детали двигателя, а парнишка на одном из моих семинаров выписывал имена своих бывших подружек (и этих имен в его списке было более чем достаточно). Неважно, что вы выберете, – главное, чтобы ваш список был длинным и все пункты в нем были вам знакомы.

Вот и все. Засеките 10 минут, следуйте этим трем правилам – и вперед.

Приведу пример одной из своих сессий «Без границ» с недавнего семинара. На занятиях я обычно проговариваю собственные фразы, записывая их, чтобы студенты понимали, как работает моя голова. В частности, я хочу, чтобы они услышали:

• как приходят новые идеи;

• как я без промедления и осуждения принимаю их;

• как я всегда готов оставить какую-нибудь хорошую мысль и переключиться на новую, пусть даже поначалу она может показаться бесперспективной;

• как мне удается непрерывно писать.

Если вы посетите канал на YouTube, посвященный этой книге, то увидите весь процесс воочию и поймете, как проходит мое выступление на семинарах. А ниже представлен конечный продукт этого действа, преобразованный из рукописного текста в цифровой.

Свои сессии «Без границ» я всегда начинаю с какого-нибудь предмета, присутствующего в комнате, но вы можете начать с чего хотите. К примеру, сегодня это была ваза с виноградом на столе, и я начал со слова «виноград». Косой чертой обозначены моменты прихода новых идей или воспоминаний.

Виноград. Виноградный сок. Сок из белого винограда… / В детстве я однажды наступил на разбитую бутылку из-под сока Mello Yello и порезал ногу – занес инфекцию – это было у пруда… / Ага, пруд… В Явгуге было три набережных и аквацентр Эшэвей – где я никогда не бывал… / В Явгуге я работал спасателем – какая же это скукотища – работать спасателем в летнем лагере для бойскаутов – хотя можно глазеть на девчонок… Ну зато я спас того мальчишку, который не умел плавать и никому в этом не признавался… / Когда Эрик и – как там его? Рори, да, Рори – перевернулись в каноэ, взрослые стояли спиной к пруду, и мы с Джеффом забрались в свое… / Пират – это морской преступник – поэтому для того, чтобы называться пиратом, надо совершить в море какое-нибудь преступление… / Я и был преступником, но если тебя признали невиновным, то кем себя считать – бывшим преступником или тем, кто вовсе не был преступником? Хотя я вообще-то и в самом деле был преступником: разбивал битой почтовые ящики, таскал чужую обувь и все такое прочее – куча преступлений. Тогда получается – все преступники? Или я просто особо злостный? / Далее следует список преступлений… / История о парне, совершающем преступление на море только для того, чтобы стать пиратом и носить повязку на глазу для эффектности… / В детстве я ходил по железнодорожным путям, но не хочу, чтобы и мои дети таким занимались, пусть даже это безопасно, понятно? Разве может поезд подкрасться незаметно? Ни за что… / У лака для ногтей обычно странные названия цветов, надо что-то с этим делать… / Зеленый, красный, желтый, синий, серый… / У конфедератов ведь была серая форма, верно? Если так подумать, самый унылый цвет. Британцы носили красный, чтобы кровь была не так заметна… / Я прошел испытания на пригодность к воинской службе, интересно было бы узнать результат – понятия не имею, кем бы я мог быть в армии, – слава богу, я не записался снова в 17 лет, интересно… / Я принес присягу – понарошку – в 17 лет, а в 18 мне пришлось сделать это снова, и я отказался, но неужели это повод считать меня плохим человеком? / Плохой человек – черно-белое мышление – вот у Стивена Кинга сторона добра – белая, мне это нравится, но, с другой стороны, получается некий расистский подтекст типа «забыл лицо своего отца» – круто, но… / Я так и не прочитал папино письмо, интересно, почему мне так страшно, ведь я всего лишь хочу наладить отношения…

По окончании сессии я изучаю написанное и вытягиваю из него те нити, которые стоит сохранить. Идеи для историй. Заготовки. Воспоминания, которые хочу сберечь. Новые идеи. Интересные мысли.

Вот тезисно то, что у меня получилось из тех 10 минут:

Виноград. Виноградный сок. Сок из белого винограда… / В детстве я однажды наступил на бутылку из-под сока Mello Yello и порезал ногу – занес инфекцию – это было у пруда…

Уж не знаю, какая связь между виноградным соком и Mello Yello, но мой мозг эту связь уловил, и я вспомнил, как в пять-шесть лет ездил с семьей к пруду. Я и не думал о той злосчастной бутылке и порезанной ноге до этой сессии «Без границ», но, что самое главное, она помогла мне воскресить в памяти еще одно воспоминание того дня, которое я не записал во время сессии, потому что в мое сознание ворвалась другая мысль, намного более значимая. Это было воспоминание о том, как отец спрыгнул в пруд с края большой плоской скалы и так долго пробыл под водой, что я уж было решил, что он утонул прямо у меня на глазах. Помню, как на меня нахлынула волна печали: отца больше нет! Единственный человек, которого я любил, лежит теперь бездыханный на дне пруда. В тот момент я понял, что моя жизнь изменилась навсегда. Но когда я уже было открыл рот и собирался закричать, голова отца вновь возникла среди листьев водяных лилий и «навсегда» чудесным образом закончилось. Жизнь мгновенно стала прежней. Подобные эмоциональные потрясения происходили в ней крайне редко.

Оказалось, я унаследовал от отца способность задерживать дыхание на очень долгое время. За эти годы я перепугал множество людей, в том числе и жену, исчезая под водой на какие-то безумные промежутки, – и при этом ни разу не вспоминал тот момент, когда решил, что навсегда потерял отца. Наверное, однажды я расскажу эту историю как следует.

Ага, пруд – в Явгуге было три набережных и аквацентр Эшэвей – где я никогда не бывал… / В Явгуге я работал спасателем – какая же это скукотища – работать спасателем в летнем лагере для бойскаутов – хотя можно глазеть на девчонок… Ну зато я спас того мальчишку, который не умел плавать и никому в этом не признавался…

Воспоминание о бутылке Mello Yello и поездке на пруд, в свою очередь, напомнило мне о пребывании на пруду Явгуг, в лагере для бойскаутов. В детстве я провел там множество летних дней. Пассаж о том, как скучно работать спасателем в лагере, нужно будет использовать в каком-нибудь эссе или стендап-номере. Должно получиться забавно. Во всяком случае, шансы есть.

Что же до мальчика, который едва не утонул (потому что стеснялся признаться в том, что не умеет плавать), я совершенно забыл об этом моменте и не помнил до той сессии «Без границ», а ведь и из него определенно может получиться славная история.

Когда Эрик и – как там его? Рори, да, Рори – перевернулись в каноэ, взрослые стояли спиной к пруду, и мы с Джеффом забрались в свое…

После пруда Явгуг я вспомнил и пруд в Вермонте. Когда мы с друзьями много лет назад ездили туда в их загородный дом, парень по имени Эрик и его друг Рори перевернулись, заплыв на середину пруда в каноэ. Оба были без спасательных жилетов и потому ухватились за край лодки, чтобы как-то удержаться на плаву. Мы с моим другом Джеффом были единственными взрослыми, кто заметил, что мальчики попали в беду, и потому забрались в свое каноэ и поспешили им на помощь. Мальчики поблагодарили нас за спасение, но на самом деле они могли продержаться довольно долго, цепляясь за свое каноэ. И все же я был рад, что все обошлось.

Возможно, из этого тоже выйдет история или хотя бы ее часть.

Гораздо более достойный рассказа момент случился в Вермонте, когда Эрик случайно наткнулся на мою жену Элишу, совершенно голую и на шестом месяце беременности. Элиша чуть его не убила, он убежал со всех ног и потом отрицал, что вообще что-то видел, хотя все мы знали, что это не так.

По странному стечению обстоятельств спустя два года, когда он учился в пятом классе, Элиша стала учительницей Эрика, и он оказался, наверное, единственным десятилетним мальчиком в истории американского образования, который видел учительницу начальных классов нагишом, да еще и беременную. А вот эту историю стоит рассказать. И конечно, вы знаете, что мне просто необходимо выдать свою версию.

Пират – это морской преступник – поэтому для того, чтобы называться пиратом, надо совершить в море какое-нибудь преступление…

Что-то в воспоминании о том происшествии на озере, с каноэ, вызвало ассоциацию с образом пирата. Не знаю, сделался бы я пиратом, если бы совершил преступление на море, но когда об этом писал, то сам верил.

Если так и есть и если для того, чтобы меня записали в пираты, необязательно подвергнуться аресту или угодить в тюрьму, можно смело добавить это в список историй. Совершить какое-нибудь мелкое преступление – например, стащить столовое серебро из круизной яхты – и можно дополнить резюме пунктом «пират» (или даже «флибустьер»).

Я и был преступником, но если тебя признали невиновным, то кем себя считать – бывшим преступником или тем, кто вовсе не был преступником? Хотя я вообще-то и в самом деле был преступником: разбивал битой почтовые ящики, таскал чужую обувь и все такое прочее – куча преступлений. Тогда получается – все преступники? Или я просто особо злостный? / Далее следует список преступлений… / История о парне, совершающем преступление на море только для того, чтобы стать пиратом и носить повязку на глазу для эффектности…

В 1991 году меня арестовали и судили за преступление, которого я не совершал. И хотя в конце концов меня признали невиновным, стал ли я преступником из-за одного факта ареста? Хоть ненадолго? А как быть с преступлениями, которые я и в самом деле совершил, хотя и не понес за них наказания? Например, порча частного имущества в бесчисленных гонках с разбиванием почтовых ящиков (это когда ты на ходу зарабатываешь очки, сбивая почтовые ящики одним ударом биты). Или кража обуви с витрины магазина детской обуви. Или изготовление и продажа поддельных водительских удостоверений несовершеннолетним студентам. Еще я подбирал автостопщиков и выдавал себя за работника благотворительной организации, чтобы присвоить себе денежки потенциальных жертвователей (эту историю мы еще рассмотрим подробнее). Или ездил по участку со знаком «Стоянка запрещена» перед церковью. Не раз разбивал лобовое стекло машины моего бывшего отчима.

Делают ли меня преступником эти правонарушения? Или мой список нарушений, за которые я не понес наказания, длиннее, чем у большинства? Или эти нарушения серьезнее, чем у большинства людей? Над этими вопросами стоит поразмышлять в блоге или журнальной статье.

В детстве я ходил по железнодорожным путям, но не хочу, чтобы и мои дети таким занимались, пусть даже это безопасно, понятно? Разве может поезд подкрасться незаметно? Ни за что…

Я и сам не знаю, каким образом связаны пиратство, преступления и прогулки по железнодорожным путям, но я об этом вспомнил. В том и состоит одно из преимуществ упражнения «Без границ»: оно позволяет беспорядочным мыслям врываться в твое сознание в любой момент.

Родители отпускали меня гулять одного в безумно раннем возрасте. Частенько я уходил из дома на рассвете, взяв с собой бутерброд с арахисовым маслом и джемом в бумажном пакете, и не возвращался до самого ужина. И нередко проводил эти вольные часы с друзьями на железнодорожных путях, прорезавших город (сегодня я и сам не знаю, зачем так делал). Я не вспоминал об этом много лет, до той сессии «Без границ». Я пишу статьи в несколько журналов, в том числе в журнал «Родители» (Parents). Это воспоминание тянет на основу для эссе или, может быть, пост в блоге.

У лака для ногтей обычно странные названия цветов, надо что-то с этим делать… / Зеленый, красный, желтый, синий, серый… / У конфедератов ведь была серая форма, верно? Если так подумать, самый унылый цвет. Британцы носили красный, чтобы кровь была не так заметна…

И снова не могу объяснить, как я пришел от прогулок по рельсам к лаку для ногтей, но это – «Без границ» в наивысшем его проявлении. Беспорядочные, бессвязные, необъяснимые мысли, наслаивающиеся друг на друга.

Но, оставляя за скобками то, как произошел этот скачок, должен заметить, что знаком с человеком, чья работа заключается в придумывании названий оттенков лака для ногтей. Нужно будет вставить в какое-нибудь из моих выступлений или историю пятиминутку юмора, посвященную этим названиям.

Я прошел испытания на пригодность к воинской службе, интересно было бы узнать результат – понятия не имею, кем бы я мог быть в армии, – слава богу, я не записался снова в 17 лет, интересно… / Я принес присягу – понарошку – в 17 лет, а в 18 мне пришлось сделать это снова, и я отказался, но неужели это повод считать меня плохим человеком?

От мыслей о солдатах Гражданской войны – к воспоминаниям о собственной регистрации для прохождения службы в армии США. В 17 лет я прошел это испытание, согласился на службу, подписал контракт и принес присягу перед американским флагом. Я знал, что контракт и присяга – всего лишь символы. Мне было только 17, и по достижении 18 контракт пришлось бы подписывать заново, как и возобновлять присягу, – только тогда они считались бы совершенными на законных основаниях. Рекрутер использовал символические контракт и присягу в торжественной обстановке, чтобы я почувствовал себя настоящим воином – но я-то знал, что делаю: открываю перед собой двери к возможностям, через которые пройду – или не пройду – по окончании школы.

В конце концов я решил не подписывать контракт заново. Именно в тот момент, как вы уже знаете, я съехался с Бенджи. Рекрутер остался недоволен. Между нами состоялась беседа на повышенных тонах. Для меня она стала одним из первых реальных споров со взрослым человеком, не считая родителей и учителей. Пожалуй, и из этого может получиться история, а ведь я много лет не думал об том происшествии. И еще мне хотелось бы увидеть результаты собственных испытаний – хотя их, должно быть, уже нигде не достать.

Плохой человек – черно-белое мышление – вот у Стивена Кинга сторона добра – белая, мне это нравится, но, с другой стороны, получается некий расистский подтекст типа «забыл лицо своего отца» – круто, но…

Само словосочетание «плохой человек» натолкнуло меня на мысль о том, как поданы добро и зло в серии романов Стивена Кинга «Темная башня», которую я недавно перечитал. Персонажи Кинга называют добрую сторону «белой». Мне нравится отсутствие здесь религиозного подтекста, но в то же время в этом проглядывается некий расизм. Лучше бы обойтись без него.

И еще персонажи «Темной башни» считают, что тот, кто совершил глупость, «забыл лицо своего отца». Мне это выражение тоже очень нравится, но в то же время оно нарочито патриархальное. А жаль.

С этими кусочками я пока не знаю, что делать.

Я так и не прочитал папино письмо, интересно, почему мне так страшно, ведь я всего лишь хочу наладить отношения…

Слова о «лице отца» вызвали ассоциации с лицом моего собственного отца. Я с ним редко вижусь, и вообще мы едва знакомы, но вот три недели назад он написал мне письмо. А я до сих пор не вскрыл конверт. Боюсь того, что он мог написать – или не написать, – и потому конверт до сих пор запечатан. Таким образом я берегу свое сердце – по крайней мере, пока.

Чувствую, из этого могло бы получиться начало истории, а сам я, наверное, нахожусь в ее середине – в ожидании конца.

ВСЕ ЭТИ ИСКУССТВЕННЫЕ

ТРЕБОВАНИЯ – О СОСТАВЛЕНИИ

СХЕМ, ЗАПОЛНЕНИИ ТАБЛИЦ

И ПЛАНИРОВАНИИ – НЕРЕДКО

МЕШАЮТ ТВОРЧЕСКОМУ ПРОЦЕССУ,

ЗАСТАВЛЯЯ БУДУЩИХ ПИСАТЕЛЕЙ

ДУМАТЬ ЗАРАНЕЕ О ТОМ, ЧТО

ОНИ НАПИШУТ, А НЕ СВОБОДНО

ИЗЛИВАТЬ СВОИ МЫСЛИ И ТОЛЬКО

ПОТОМ АНАЛИЗИРОВАТЬ МАТЕРИАЛ.

Дополнение. Спустя две недели после той сессии «Без границ» я все-таки вскрыл конверт. Сидя в кинотеатре вместе с женой, во время рекламного блока я вынул конверт из кармана, распечатал и прочел письмо. Элиша спросила, почему я выбрал такой странный момент для этого – в кинотеатре, за несколько минут до начала трейлеров. Я объяснил, что если вдруг его слова разочаруют меня или расстроят, то двухчасовая комедия поможет забыть о печали. Таким образом я защищал себя от возможных страданий. Теперь этот эпизод превратился в историю, которая начинается с сессии «Без границ».

Вот такая продуктивная вышла сессия. 10 минут усилий над собой – и пожалуйста:

• шесть потенциально новых историй;

• три забавных случая (из которых можно сделать номера для стендапа);

• три заготовки для статей в журналы или постов в блог;

• одна лишняя строчка в резюме (пират).

Истории – это золото: они бесценны. А когда находишь шесть потенциальных сюжетов, это никого не оставит равнодушным. Более того, я оживил в памяти и зафиксировал ранее потерянные воспоминания. Забытые моменты, которые теперь останутся со мной до конца моих дней.

С каждым возвращенным воспоминанием жизнь кажется мне более важной и значимой.

Прожитые годы приобретают более глубокое значение и кажутся осмысленными. К своему удивлению, я обнаружил крепкие смысловые связи между прошлым и настоящим. Жизнь заиграла яркими красками, став лучше с каждой крупицей воспоминаний.

А секрет прост: все мы – совокупность пережитых эмоций, кульминация всего, через что прошли.

Чем больше мы знаем о своем прошлом, тем лучше понимаем самих себя. Чем богаче багаж наших воспоминаний, тем богаче становится история жизни, наполняясь объемом и красками, приобретая важность и полноту.

Как я уже сказал, упражнение «Без границ» невероятно полезно для души.

В отличие от «Уроков жизни», на которое я просил вас выделить пять минут в день, это упражнение требует около 15 минут. И хотя, на мой взгляд, оно чрезвычайно продуктивно, все же я понимаю, что 15 минут в день – это слишком.

И тем не менее я прошу вас: делайте его ежедневно. Закройте Facebook, Twitter и Instagram. Не обращайте внимания на детей – всего 15 минут. Выключите телевизор. Найдите тихую комнату, где можно запереть дверь на замок. Если нужно, пусть это будет ванная или туалет. Раздайте своим домочадцам по печеньке и попросите оставить вас ненадолго в покое.

Писательница Зэди Смит как-то сказала: «Защитите время и пространство, когда пишете. Никого в них не впускайте – даже самых дорогих вам людей». И она права. Рассказчики должны эгоистично охранять собственное время, особенно от тех, кого любят больше всего. Они должны уметь рассказать хорошую историю, но для этого им нужны те самые хорошие истории. Да побольше. Упражнение «Без границ» не только поможет вам собрать необходимый материал, но в корне изменит ваше восприятие самих себя и своей жизни.

Подарите себе эти 15 минут в день, и я гарантирую вам потрясающие результаты.

Если вдруг вам интересно, отец написал мне прекрасное и очень смешное письмо, в котором рассказывал о своем недавнем увлечении садоводством. Он не затронул проблемы в наших с ним отношениях (а вернее, отсутствие отношений как таковых), но позволил хоть одним глазком заглянуть в собственную жизнь, о которой теперь мне хотелось бы узнать побольше. С того первого письма мы обменялись уже, наверное, дюжиной и продолжаем переписываться. Не знаю, сможем ли мы с отцом когда-нибудь пробыть вместе достаточно долго и открыть друг другу свои сердца, но эти письма стали для меня настоящим благословением, и надеюсь, что для него – тоже.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Кажется, инструкции по написанию историй могут быть романтичными

В 2014 году я вел семинар по сторителлингу в Хартфорде (штат Коннектикут). На семинаре присутствовало человек 30, и вот они один за другим принялись рассказывать, что привело их в этот день ко мне.

Причины оказались самые разные. Тут были бизнесмены, пришедшие в надежде повысить коммуникативные навыки; юристы и врачи, которым хотелось научиться лучше объяснять клиентам свои решения; пасторы и раввины, желавшие усовершенствовать проповеди; дедушки и бабушки, ищущие внимания внуков; архивисты, у которых накопились полные подвалы всякой всячины и которым не терпелось поделиться с людьми своими знаниями; и просто те, кто хотел повысить шансы найти себе пару.

Понимание мотивов студентов частенько помогает мне подстроиться под их нужды. Так, например, я знал, что одна пара приехала ко мне из Торонто, а один мужчина – из Филадельфии, и все ради того, чтобы провести со мной целый день.

Мне это совсем не нравилось: не люблю, когда на меня возлагают слишком большие надежды и ожидания. А если человек проехал восемь-десять часов, чтобы пробыть с тобой целый день, значит, ставки высоки.

– А вы почему приехали? – обратился я к паре в переднем ряду, думая, что узнал их.

Те объяснили, что у них годовщина свадьбы и, вместо того чтобы провести выходные в Вермонте, они решили посетить мой семинар.

– Мы у вас постоянные гости, вот и решили, что на этот раз тоже будет круто.

Они даже привезли с собой бутылку шампанского!

Для меня было большой честью знать, что кто-то счел мой семинар достойным времяпрепровождением в годовщину свадьбы.

И еще я безумно нервничал из-за того, что от меня столь многого ждали. Конечно, я могу обеспечить веселье минут на 10–15 – но восемь часов? Нереально!

Глава пятая. «Первый – последний – лучший – худший»: идеально для долгих поездок в машине, первых свиданий и поиска историй

В поисках новых историй я провожу много времени. Да вы, наверное, и сами уже заметили. По правде сказать, даже если завтра я как рассказчик уйду на пенсию, мой неустанный поиск сюжетов все равно не прекратится.

Дело не только в том, что истории – это валюта, необходимая мне для развлечения аудитории, но, что гораздо важнее, поиск нового материала позволяет мне заполнять лакуны в собственной биографии, делая ее богаче. Истории придают ей смысла и ценности. А когда вспоминаешь какой-то момент из прошлого или вдруг видишь его в новом свете, то рамки восприятия жизни как будто раздвигаются, пустоты заполняются, а разрозненные картинки собираются в цельное полотно. Истории не только заполняют прорехи в ментальной карте жизни, но и помогают увидеть эту карту во всей ее полноте – и это бесценно.

Сейчас объясню. Вы уже знаете, что, когда мне было 18, меня выставили вон из родительского дома. Нет, передо мной не захлопнули дверь, не выкинули мою одежду на улицу, родители не сменили замки и не поставили на участке знак «Вход воспрещен». Просто от меня ждали, что по окончании школы я съеду и буду жить самостоятельно. А чтобы мне было понятнее, на восемнадцатилетие мне подарили собственный набор полотенец и микроволновку. На Рождество – кастрюли и сковородки. А на окончание школы – пылесос. Словом, яснее некуда: пора тебе, малыш, на вольные хлеба.

Несмотря на отличный средний балл и богатый список внеклассных занятий (среди прочего я был чемпионом по прыжкам с шестом, сносно играл на фаготе, вел свою колонку в школьной газете и основал шахматный клуб, который, однако, просуществовал недолго), ни родители, ни учителя, ни консультанты по профориентации ни разу не произнесли при мне слова «колледж». Моих друзей то и дело вызывали посреди урока, чтобы обсудить с ними вступительные экзамены, оптимальные учебные заведения и финансовую помощь, а я молча сидел за партой и ждал своей очереди.

Но мой черед так и не пришел – даже не знаю почему. Постепенно я и сам утвердился в мысли, что колледж не для меня. Нужно было искать свой путь. А сделать это оказалось нелегко. Я не был бесстрашным искателем приключений – скорее наоборот: находился целиком во власти привычек и рутины и совершенно не был готов к завоеванию мира. Я вырос в крохотном городке с населением менее 5000 человек и крайне редко покидал его пределы. Семья моя не ездила на каникулы даже на пляж или там в горы. Я путешествовал только вместе с друзьями или летал в Калифорнию с маршевым оркестром. И вот теперь, с окончанием школы, моему спокойному существованию грозил прийти конец.

Отныне мне, мальчику из провинциального городка, предстояло найти свой собственный путь в огромном мире, а я был к этому совершенно не готов.

В 11 классе я сделал первый шаг к обеспечению своего будущего: подал заявку на работу в ресторан McDonald's в Милфорде (штат Массачусетс), и меня сразу приняли. Через полгода повысили до управляющего, и, несмотря на уроки, я работал на полную ставку.

Оказалось, у меня есть все качества, которыми должен обладать эффективный администратор ресторана. Я был расторопным, стрессоустойчивым, принимал правильные решения, к тому же физическая форма позволяла мне работать по 12 часов, не чувствуя усталости. Как старший из пятерых детей и многолетний лидер бойскаутов, я обладал практически врожденным умением мотивировать самых разных людей. Но самое главное – мне отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь – хоть кто-нибудь! – наконец заметил меня и признал, что я способен хорошо делать свое дело. Вот почему я из кожи вон лез, чтобы стать лучшим администратором, какого только можно себе представить. И в выпускном классе я добился наконец звания администратора года на региональном уровне (беспрецедентный случай для старшеклассника) и удерживал этот титул три года подряд.

К окончанию школы у меня уже была стабильная, хотя и малооплачиваемая, работа и надежный источник дохода. Но дома по-прежнему не было – как не было никаких перспектив найти его в ближайшем будущем. Я понятия не имел, как снимать квартиру или хотя бы подыскать себе соседа. В мире без интернета информация была ценным ресурсом, к которому я не имел доступа. Друзья думали лишь о письмах из колледжа с подтверждением их зачисления, а я весь последний год в школе не знал, где буду жить в следующем месяце.

Все изменилось в тот памятный майский вечер, когда мы с Бенджи забрались в кабину неработающего бульдозера и стали думать, как дальше жить. Бенджи заканчивал первый курс в Университете Брайанта, неподалеку от Смитфилда, что в Род-Айленде. Он устал от общежития и сам спросил меня, не желаю ли я снять квартиру вместе на период его обучения на третьем курсе.

Как вы уже знаете из второй главы, я согласился. Но вы еще не знаете, что ответ свой я практически выкрикнул, ибо это был огромный вздох облегчения. Наконец-то у меня снова будет крыша над головой!

Мы поселились в таунхаусе в Эттлборо (штат Массачусетс), а с нами – третий паренек по имени Том, который прожил там меньше года и в конце концов вернулся домой без гроша за душой. Эттлборо был равноудален и от Университета Брайанта, и от моего ресторана, а значит, для нас это была идеальная локация – но мы оба почти не знали района. Мы нашли продуктовый магазин, две-три забегаловки, бензоколонку и местный танцевальный клуб – и все в паре миль от дома. Городок был маленький, но в нем имелось все, что нужно, к тому же мы, как подростки, довольствовались малым.

Прошел уже год с того момента, как я перебрался в Эттлборо, когда, проезжая по трассе 152 (главной местной дороге), я заметил длинную вереницу машин, поворачивавших на светофоре налево. Я проезжал этот участок сотни раз, но даже не задумывался о том, куда попаду, если сверну налево. Мною овладело любопытство: внезапно я задался целью выяснить, куда ведет эта улица. И хотя я был уверен, что опаздываю, все же свернул налево и последовал за процессией машин. Так я ехал с полмили до следующего светофора. Потом посмотрел налево, направо, размышляя, в какую сторону двинуться, – и не поверил глазам.

Я обнаружил другую магистраль – намного крупнее той, на которой я сейчас находился. Оттуда был виден и McDonald's, и KFC, и зал для боулинга, пиццерия, кафе, где продают сандвичи, еще один супермаркет и многое другое. Это был целый мир еды, развлечений и возможностей розничной торговли практически в двух шагах от дома.

Теперь я опаздывал еще сильнее – и все равно повернул налево, неторопливо разглядывая магазины, выстроившиеся вдоль улицы. Мне не терпелось рассказать Бенджи о своей находке. Проехав пару бензоколонок, я увидел позади магистраль 495, соединяющую штаты (а ведь я ездил по этой дороге едва ли не каждый день), – и огромные куски моей ментальной карты местности со щелчком встали на место. Отдельные участки городка соединились друг с другом, и в одно мгновение у меня в голове возникла четкая карта местности Эттлборо. Так один-единственный поворот в нужную сторону изменил все.

В тот день случилось и еще кое-что, гораздо более важное. Мальчик, никогда прежде не бывавший вдали от дома, вдруг почувствовал себя исследователем. За всю свою жизнь я не отъезжал от дома больше чем на пять миль – и вот впервые отправился куда глаза глядят. Впервые в жизни я ступил на неизведанную территорию лишь для того, чтобы ее изучить. Впервые чувствовал себя абсолютно свободным. Подумать только: такое пустяковое, на первый взгляд совершенно незначительное решение изменило весь последующий ход событий.

Две недели спустя я в первый раз приехал в Бостон, на шоу комика Стивена Райта. Когда-то этот город пугал меня, но теперь мне казалось, что он только и ждет, когда я открою его и исследую. Через месяц я впервые отправился в Нью-Йорк, на матч моих любимых Yankees против ненавистных бостонских Red Sox[10]. Вскоре я исколесил уже всю Новую Англию и не только. Внезапно пляжи и горы оказались на расстоянии вытянутой руки. Я ездил в Нью-Гемпшир к девчонкам и в штат Нью-Йорк – на комик-шоу; потом поехал с подружкой в Вирджинию, посмотреть на знаменитую двухголовую корову на ярмарке штата; и в Огайо с Бенджи, в Зал славы футбола. Изъездил все побережье вдоль и поперек, от Мэна до Флориды, – искал девушек, валялся на пляже, играл в видеоигры. Побывал даже в Disney World, впервые в жизни, и в последний раз – на старом стадионе Yankees.

Всего один поворот в непривычном направлении – и моя ментальная карта Эттлборо стала более полной и четкой, а мой кругозор расширился. Там, где раньше я видел лишь жесткие рамки и опасность, теперь появились бесконечные возможности.

Тот же результат может обеспечить и поиск историй в повседневной жизни. Они способны заполнить лакуны в вашем жизнеописании, раздвинув границы, какими вы их воспринимали прежде, а моменты, когда-то казавшиеся бессмысленными, внезапно станут критически важными и ключевыми элементами истории жизни.

Пусть вашей миссией станет поиск, изучение, запоминание и выявление историй – и жизнь заиграет новыми красками.

Последнее упражнение для поиска – а также идеальное для этого процесса расширения и обогащения – адаптировано к идее, которую мне подсказала художественный руководитель The Moth Кэтрин Бёрнс. Она рассказала об этом методе генерирования идей, пока мы наблюдали, как играют в музее наши дети, и со временем я превратил ее идею в упражнение для семинара, к которому прибегаю довольно часто.

Упражнение это называется «Первый – последний – лучший – худший». Все, что для него нужно, – это ручка и бумага.

Как видно из следующей схемы, в верхнем ряду страницы (по оси «икс») выстроились слова «первый», «последний», «лучший» и «худший» в колонке «Слова-ассоциации». По левой стороне страницы (ось «игрек») – сами ассоциации (возможные триггеры воспоминаний).

Каким был первый поцелуй? А последний? А самый лучший? А худший? По каждому пункту напишите ответ из одного или нескольких слов. Вот и все.

На этой странице – перечень подсказок, которые я чаще всего использую на семинарах для новичков, а кроме того, он содержит и мои ответы.

Заполнив таблицу, я ее анализирую. В частности, ставлю перед собой три вопроса:

1. Появляется ли какая-либо запись несколько раз (это повышает вероятность рождения конкретной истории)?

2. Можно ли из этих тезисов сделать смешные зарисовки?

3. Можно ли превратить их в полноценные выступления?

Потом я отмечаю потенциальные истории (или те, что уже рассказывал) буквой «И», а потенциальные зарисовки – буквой «З». Ниже – та же таблица, где они уже отмечены.

Сейчас объясню, как я провожу анализ. К примеру, запись о Datsun В210 появляется в таблице трижды, и даже пункт «лучший подарок» («друзья как родные») тоже связан с «дацуном». Эти четыре записи послужили основой для истории «Сейчас будет больно» – о том, как я чуть не умер в результате аварии. Эта история принесла мне победу на чемпионате GrandSLAM и несколько раз передавалась в рамках The Moth Radio Hour.

Худшему в моей жизни подарку – набору полотенец – будет посвящен сиквел, безумно смешная и трогательная история о том, как после несчастного случая я провел Рождество на больничной койке.

Записи о первом поцелуе («Лора») и первом путешествии («Пасадина, 1988») тоже связаны между собой – ведь я впервые поцеловался в калифорнийском городе Пасадина 1 января 1988 года, со своей школьной любовью Лорой Марчанд. Историю об этом поцелуе («Обещание») я рассказывал на чемпионате GrandSLAM, и ее тоже ставили в рамках The Moth Radio Hour. Это одна из моих самых популярных и заказываемых историй.

Еще я рассказывал о своей лучшей машине (Chevrolet Malibu 1976 года), худшем питомце (Пруденс), первой неприятности («поставили в угол в детском саду»), лучшей неприятности («подстрекательство к беспорядкам с риском для собственной безопасности»), а также худшей (арест) на чемпионате GrandSLAM в Нью-Йорке и Бостоне, и оба выиграл.

Правда, мне еще только предстоит поведать о своем лучшем поцелуе (с Элишей), худшем (с Шейлой), о самом любимом питомце (Кейли, которую я упоминаю минимум в трех историях), лучшем путешествии (медовый месяц), последних питомцах (Тоби и Плуто) или худшем путешествии («Disney с Кушманом»). Все они обладают огромным потенциалом, и велика вероятность, что когда-нибудь я расскажу их со сцены.

Зарисовка под названием «Загадочная рана на голове» повествует о том, что случилось, когда мне было три года. Тогда я вышел из спальни с зияющей раной на лбу, и впервые в жизни мне наложили швы, от которых остался крестовидный шрам (потом он затерялся среди множества других, когда во время аварии на Datsun В210 я пролетел через лобовое стекло). Родители так и не поняли, откуда взялась та рана. Думаю, из этого тоже может получиться интересный рассказ, который я сделаю частью более солидной истории о коротком периоде, когда мои родители еще были вместе, и о счастливых мгновеньях из той жизни.

Всего у меня получилось, что из 28 записей можно сделать 19 историй. Признаюсь, я такого высокого результата не ожидал – но нужно учитывать две вещи:

• У меня очень точная «призма рассказчика». Порой я вижу истории даже там, где больше никто не видит. Но если вы не уклоняетесь и прилежно делаете «Уроки жизни», то вскоре отточите и свою призму.

• Это очень общие тезисы, как правило, служащие основой для множества идей. Именно поэтому я использую их на семинарах.

Они – идеальный актив для поиска историй.

Недавно студенты попросили меня заполнить подсказками таблицу, составленную ими, чтобы выяснить, справлюсь ли я с более сложными примерами. Вот как выглядела эта таблица:

Признаюсь, результаты вышли не так чтоб уж очень. В нескольких местах зияют дыры – там я просто не подобрал воспоминания, соответствующего подсказке. И все же я сумел найти восемь историй на 20 возможных слов-ассоциаций (хотя на самом деле их не восемь, ведь некоторые из них относятся к одной и той же истории).

Последнее и худшее дерево («Сара» и «Эмма») – это деревья, которые растут у меня перед домом. Моя дочь Клара дала им имена и любит их так сильно, как только способен человек любить дерево. Несколько лет назад Эмма заболела, и ее пришлось выкорчевать – у Клары сердце разрывалось от боли. И по сей день, проходя по тому месту, где когда-то росла Эмма, она очень грустит. Из этого могла бы получиться трогательная история о моей чувствительной (пожалуй, даже чересчур чувствительной) дочери.

Первое мое дерево – дуб, росший у края подъездной дорожки, – уже упоминается в истории «Моя сестра и туалет» и вполне заслуживает еще парочки сюжетов. Именно под этим деревом мы с моими братьями и сестрами ждали школьный автобус – о, сколько всего интересного случилось во время этого ожидания!

Лучший тостер полетел в спину парню по имени Майк, который пытался, будучи под кайфом, уйти с вечеринки в театре хеви-метала. В конце концов я поставил свою машину поперек дороги, чтобы он не мог проехать, в надежде, что он сдастся и останется. Но он стал биться бампером в бок моей машины, пока я наконец не отъехал.

Худший тостер был одним из подарков родителей, пытавшихся ускорить мой переезд после окончания школы, и ему будет посвящаться продолжение истории «Сейчас будет больно».

Лучший и худший флаги – это один и тот же флаг. Много лет назад один из моих пятиклашек – мальчик по имени Натан – решил воспользоваться своим правом и не давать клятву перед флагом каждое утро в знак протеста против упоминания бога в этой клятве. Его друзья встали, прижав руки к груди, а Натан демонстративно остался сидеть, молча. Этот молчаливый протест прошел почти незамеченным, но однажды меня замещал другой учитель, который заставил мальчика встать и дать клятву. Натан пытался протестовать, но учитель не стал даже слушать. Остальные ученики были так возмущены этим несправедливым требованием, что тоже отказались давать клятву весь оставшийся учебный год – из солидарности с Натаном и в знак протеста против того, как с ним поступили.

Эта история одержала победу на чемпионате StorySLAM. Когда я рассказывал ее в Коннектикуте, Натан вместе со своей семьей сидел в зрительном зале, и его отец плакал.

«Электрические носки для мамы». Моя мама носила такие носки после того, как, работая в больничной аптеке, серьезно повредила спину. Вместо того чтобы выплатить ей компенсацию по инвалидности, администрация больницы вынудила ее принять должность охранницы (несмотря на больную спину, они считали, что эта работа ей по плечу), хотя она была ростом 152 сантиметра и весом всего 40 килограммов. Они надеялись, что она скорее уволится, чем заявит о своих правах, и потому заставили ее работать на холоде зимой – и вот тогда-то электрические носки на огромных батарейках типа D не дали ее ногам замерзнуть и помогли пережить зиму, пока наконец администрация больницы не сдалась и не выплатила компенсацию. Это история о том, как я не смог помочь маме в самый трудный час – и забыл об этом, пока мой класс мне об этом не напомнил.

Как видите, я нашел и еще три новых зарисовки – причем две из них совершенно стерлись из моей памяти и не вернулись бы, если бы не ассоциативные слова. А это значит, для меня та сессия «Первый – последний – лучший – худший» оказалась невероятно продуктивной (к большому потрясению моих учеников, которые надеялись застать меня врасплох). Даже когда слова-ассоциации нарочито скучные, этот метод работает.

Играть в «Первый – последний – лучший – худший» можно по-разному. Для кого-то это активный поиск историй, и тогда можно играть в одиночку, что я частенько и проделываю. Придумывайте сами себе подсказки, используя в этом качестве окружающие предметы, случайную страницу в словаре или мысли, подслушанные по телевизору или в подкасте.

В классе мы обращаемся к этому методу как к игре в импровизацию. Тот, кто получил подсказку, должен рассказать историю, упомянув худшую, лучшую, первую и последнюю версии подсказанного слова. Таким образом не только рождаются идеи для сторителлинга, но и развиваются навыки выступлений без подготовки, ученики осваивают применение методов и стратегий, пройденные в классе, без репетиций. Лучшие рассказчики способны поведать смешную или трогательную историю с минимальной подготовкой или вовсе без нее.

В конце концов это становится так же естественно, как ходить и дышать.

Именно этому я и хочу научить своих учеников.

И еще «Первый – последний – лучший – худший» – отличная игра для дальних поездок, первых свиданий и прочих ситуаций, для которых характерны моменты неловких пауз, а кроме того, через эту игру можно лучше узнать человека. Где бы и как бы вы ни играли – обещаю: в процессе у вас появится множество новых идей и заготовок для историй, а самое главное – вы заполните лакуны в собственной биографии и расширите горизонты, увидите связи, которых не видели прежде, и прокачаете память так, как и представить себе не могли.

Итак, я дал вам три инструмента для генерирования историй:

• «Уроки жизни»;

• «Без границ»;

• «Первый – последний – лучший – худший».

Используйте их прилежно и регулярно, и вскоре водоворот историй захлестнет вас с головой. Сюжетов появится столько, что вы не будете успевать их все рассказать. Эх, всем бы такие проблемы!

А теперь пора научиться создавать истории!

Часть II. Как создать свою историю

Самый могущественный человек в мире – это рассказчик. Именно он задает видение, ценности и программу для всего грядущего поколения.

Стив Джобс

Скажи мне факт, и я буду знать. Скажи мне истину, и я поверю. Но расскажи мне историю – и она будет жить в моем сердце вечно.

Древняя мудрость

Есть люди, которые время от времени пишут. И есть писатели, которые лишь время от времени – просто люди.

Дэн Кеннеди

Глава шестая. «Как я украл пожертвования»

Вторую часть этой книги я хочу начать с истории, чтобы на ее примере продемонстрировать применение навыков и стратегий. История эта вовсе не самая лучшая и не самая популярная в моем репертуаре – просто одна из наиболее удачно выстроенных, а потому представляет собой отличное учебное пособие.

Впервые я выступил с ней на чемпионате StorySLAM в Нью-Йорке. Занял второе место (к тому же познакомился наконец с основателем The Moth Джорджем Доусом Грином, о чем подробнее напишу чуть позже), потом слегка переработал историю и рассказал еще и в Кембридже (штат Массачусетс). Мое имя первым вытянули из волшебной шляпы. И хотя большинство рассказчиков ненавидят выступать первыми, этот марафон я выиграл (между прочим, единственный раз, когда я – да и вообще кто-либо на моей памяти – победил, будучи первым из выступающих).

История записана с живого выступления и в письменном виде слегка подредактирована. Это важный момент, поскольку устные выступления существенно отличаются от текста – как правило, они менее формальны и в них больше повторов. Я же оставил все эти элементы нетронутыми, чтобы дать вам ощущение живого выступления (его также можно послушать на ютуб-канале Storyworthy the Book, посвященном этой книге).

Осень 1991 года. Мне 20 лет, и я еду по пустынному участку шоссе в Нью-Гемпшире. Возвращаюсь домой с первого в своей жизни свидания с девушкой по вызову и безумно рад этому (поскольку еще не знаю, что этот раз станет одновременно и последним).

Именно в сей волнительный момент правая передняя шина моего Chevrolet Malibu 1976 года внезапно лопается. Нет, не так: ее буквально разрывает на куски. По всей дороге разлетаются ошметки резины и проволоки – я и представить себе не мог, что так бывает, – и мне едва удается вывести машину на обочину и остановиться.

Повторяю: на дворе 1991 год. Мобильника у меня нет, запасного колеса – тоже. Других машин на этом участке я не видел. Поэтому я делаю единственное, что приходит в голову: возвращаюсь по встречной полосе в поисках помощи.

Так проходит семь часов, и вот, отдав все свои деньги полуголому горцу по имени Уинстон, у которого оказалось запасное колесо, я вновь сажусь в машину и еду домой. До моей квартиры в Эттлборо остается какая-то сотня миль, как вдруг, взглянув на приборную панель, я понимаю, что бензин практически на нуле.

Все деньги, что у меня были, – до последнего пенни – теперь у полуголого горца. Кредитной карточки у меня нет, да и не кредитной – тоже. Да что там, у меня и банковского счета-то нет.

Поэтому я сворачиваю на ближайшем повороте и еду на заправочную станцию, где, припарковавшись с краю, в гневе стискиваю руль. Я безумно зол, но в то же время мне грустно. Мне 20 лет, я администратор в McDonald's, зарабатываю 7,25 доллара в час и при этом богаче всех своих знакомых. Моя мать живет на пособие вместе с моей беременной сестрой-подростком, брат год назад ушел в армию, и с тех пор о нем ничего не слышно. Отец исчез из моей жизни 10 лет назад. Единственный, кто может мне помочь (у кого даже есть кредитная карта и машина, которая выдержит поездку до Нью-Гемпшира), – это мой друг Бенджи, а он как раз уехал на какую-то экскурсию от колледжа. Связаться с ним я никак не могу, потому что на дворе 1991 год, а это значит, что звонить нужно из автомата и чтобы при этом человек, которому ты звонишь, находился у телефона, к тому же необходимо знать его номер, и все это сейчас совершенно невозможно.

Этого я никак не мог предвидеть. Вот я сижу за рулем, уставившись на поле, усыпанное пестрыми осенними листьями, а на душе у меня совсем не так радужно. Разве мог я подумать, что так рано останусь совершенно один? Это неправильно, когда человеку в 20 лет абсолютно не к кому обратиться за помощью. Сидя в машине и глядя на оранжево-желтое поле, я вдруг отчетливо вижу собственное будущее: бесконечная череда подобных моментов, когда мне нужна будет помощь и не у кого будет ее попросить.

И у меня появляется план. Я буду просить милостыню, чтобы заработать на бензин, – ведь на дворе 1991 год. Бензин стоит 85 центов за галлон[11], и, для того чтобы добраться до дома, мне нужно всего-то восемь долларов. Я готов отдать свои права, бумажник, все, что есть в машине, в качестве залога в обмен на эти восемь долларов; пообещать, что обязательно вернусь сам и верну деньги, – словом, сделаю все что угодно.

И вот я репетирую речь, делаю глубокий вдох и вхожу в помещение. За стойкой обслуживания – паренек, наверное, моего возраста. Я прошу его помочь, предлагаю залог – но он отказывается: не хочет рисковать своим местом.

Я ухожу, снова сажусь в машину. План у меня простой: сейчас дождусь, пока он уйдет домой, на его место придет другой, а пока жду, порепетирую речь. Буду просить вновь и вновь, пока кто-нибудь не даст мне денег на бензин. Однако, вернувшись в машину, я вижу на заднем сиденье собственную смятую униформу – и внезапно у меня появляется идея.

Спустя час я стою на крылечке маленького кирпичного домика в тихом спальном районе. Стучусь в синюю дверь. На мне – форма администратора McDonald's: синяя рубашка, синие брюки, синий галстук, золотой бейджик с именем. В руках – словно щит – серый чемоданчик с фирменной буквой «М».

Снова стучусь в синюю дверь.

Наконец дверь распахивается, и на пороге возникает мужчина. На вид лет 50, но, может быть, и все 500. Из тех, у кого на лице написана вся мудрость этого мира. В тот момент я понимаю: он знает, что я собираюсь сделать нечто ужасное.

Я и сам это знаю: ужасная идея. Теперь-то мне это ясно.

Но на дворе воскресенье, а на часах – два пополудни. Я стою на крыльце его дома в униформе McDonald's. В такие моменты понимаешь, что единственный способ разделаться с неприятной ситуацией – это нырнуть в нее как в омут с головой. Так что я снова делаю глубокий вдох и говорю:

– Здравствуйте, меня зовут Мэтт, я собираю пожертвования для детского благотворительного фонда Рональда Макдоналда.

Мужчина стоит неподвижно и молча, как Стоунхендж. Будто застыл во времени, ждет своего часа. Тут я говорю нечто, что поражает не только его, но и меня самого – этих слов я совершенно не собирался произносить.

– Моя мама умерла от рака, когда я был еще маленьким, а теперь умирает моя сестра, и я всеми силами пытаюсь ей помочь.

Наконец он оживает и говорит:

– Стой здесь.

А сам уходит в дом – и я знаю, что он делает: звонит в полицию. Сейчас они приедут и арестуют меня за кражу денег у McDonald's (что и случится через пару лет – но не сейчас). Тем временем он возвращается с двадцатидолларовой купюрой (в тот момент мне показалось, будто бы он дал мне все 20 000). Я поднимаю руку, чтобы сказать:

– Нет-нет, это слишком много!

Но он возражает:

– Нет. Моя жена Лиза умерла от рака пять лет назад.

Тут уж настал мой черед застывать.

Он все говорит и говорит, рассказывает, как она болела и как потом умерла. Как двое их детей приехали из Калифорнии на похороны, но с тех пор он их больше не видел. Последние два года жизни Лизы, сообщает он, были очень тяжелыми, но именно о самом последнем годе он сожалеет больше всего. Рассказывает, как отчаянно его жена боролась за жизнь, а надо было дать ей уйти и не мучиться – но он слишком любил ее, чтобы произнести эти слова.

Сам не помню, как вышло, но я вдруг обнаруживаю, что сижу у него на крыльце и этот мужчина изливает передо мной свою душу, а я чувствую себя распоследней сволочью и худшим человеком на свете.

Он все говорит и говорит, минут 20, о своей жене и детях, потом умолкает и обнимает меня – как будто все эти пять лет никого не обнимал. Сует двадцатидолларовую бумажку мне в руку – и ладонь будто бы обжигает огнем.

Я прощаюсь с ним, иду по мощеной тропинке, возвращаюсь на заправку. Оплачиваю бензин, снова трогаюсь в путь, и, когда уже выезжаю на шоссе, вспоминаю, как сидел в этом самом кресле всего-то час назад, чувствуя себя совершенно одиноким и потерянным, и боялся, что останусь в этом мире совершенно один. Теперь-то я понимаю, каким был идиотом – ведь сегодня вечером я вновь встречусь с друзьями и буду есть пиццу, пить пиво и смотреть «Симпсонов». А этот человек – вот он-то как раз и останется совсем один за той синей дверью, сегодня, завтра и, наверное, еще много-много дней и ночей. Я уезжаю из Нью-Гемпшира, понимая, что ничегошеньки не знаю о настоящем одиночестве, – но зная то, что ни за что не хотел бы оказаться на месте этого человека, познать одиночество в такой форме, на много-много лет вперед.

Глава седьмая. Чтобы рассказать любую историю, нужно всего пять секунд (а «Парк Юрского периода» – вовсе не о динозаврах)

В сторителлинге множество секретов и нюансов, но есть одна фундаментальная истина, которую рассказчик должен понимать прежде, чем даже начать задумываться об успехе. Все великие истории – независимо от их длины, глубины и тональности – о мимолетном мгновении в жизни человека.

Понимаете?

Повторяю: каждая великая история, по сути, повествует о пяти секундах в жизни человека, и цель ее – максимально подробно описать это мгновение.

Знаю, звучит несколько нелепо – но это абсолютная правда. И еще одна хорошая новость: это правило – если его понять и прочувствовать – здорово облегчает работу рассказчика.

За эти пять секунд происходит нечто такое, что в корне меняет все. Например, вы влюбляетесь или, наоборот, разочаровываетесь в человеке. Или узнаете что-то новое о себе или о ком-то другом. Ваше мнение по тому или иному вопросу радикально меняется. Вы кого-то прощаете и принимаете. Или, наоборот, погружаетесь в пучину отчаяния. Или скрепя сердце смиряетесь. Или в чем-то раскаиваетесь. Принимаете решение, переворачивающее всю вашу жизнь. Выбираете новый путь. Совершаете грандиозное достижение или терпите грандиозное поражение.

Из таких-то моментов и рождаются великие истории. Именно их мы ищем, выполняя «Уроки жизни». Зачастую они кажутся мелкими и внезапными, но от этого не менее мощны. Таковы лучшие истории – единственные достойные того, чтобы их рассказать.

В истории «Как я украл пожертвования» такой «пятисекундный» момент наступает, когда я понимаю, что ничего не знаю об одиночестве и, что еще важнее, вовсе не хочу познать его в той форме, в какой познал тот мужчина из Нью-Гемпшира. В моей истории этот момент наступает, когда он рассказывает мне о своей жене Лизе, умершей от рака, и о детях, которые за пять лет так и не появились дома. Я помню тот эпизод так ясно, словно он был вчера. Когда мужчина говорил мне об этом на крыльце своего дома, я почувствовал, как сердце мое ухнуло в пропасть и все силы меня оставили. А ведь за секунду до того я считал себя самым одиноким человеком на свете – и тут вдруг понял, каким был эгоистичным, зацикленным на себе идиотом.

В этом цель моей истории: донести до слушателей, что у меня в жизни был момент, когда я чувствовал себя одиноким и потерянным, убедил себя в том, что в жизни меня не ждет ничего, кроме одиночества, – а потом понял, как это глупо и каким я был слепцом. Остальной текст – всего лишь антураж для этого единственного момента.

Все, что не подчеркивает его и не подсвечивает, нужно оставить в тени или вовсе выбросить. И наоборот: все, что акцентирует и фокусирует на нем внимание, стоит усиливать и подкреплять.

В следующей главе мы поговорим об опущениях и недомолвках, и вы увидите, сколько всего в этой истории осталось за кадром во имя того самого главного момента. Вы поймете, сколько осталось в монтажной комнате лишь ради того, чтобы этот момент стал ярче и четче.

Понимание того, что истории создаются вокруг таких вот крошечных моментов, – краеугольный камень, на котором выстраивается повествование, но именно этого не понимает большинство рассказчиков. Они полагают, что если с ними случилось нечто интересное, невероятное и невообразимое, то готовая история уже у них в кармане. А вот и нет.

Вспомните, о чем я писал в третьей главе – когда упомянул, что в детстве мне довелось голодать. В этой истории моя жена сообщила, что знала об этом. Она раскрыла тайну всей моей жизни. Полная версия истории длится около семи минут (с ней вы можете ознакомиться на ютуб-канале Storyworthy the Book), но, по сути, все сводится к тому знаменательному моменту семейного ужина и разговора с женой. Все прочее я включил в историю лишь для того, чтобы лучше его подчеркнуть.

В полной версии этой истории я пишу о том, как в детстве частенько был совсем не уверен в завтрашнем дне и в том, что мне будет что поесть. Есть там и смешные вставки об остроумных и странных способах поиска пропитания для меня и моих брата и сестры. Еще я представляю вам свою жену и детей, пишу о своем браке и о том, как и по сей день меня не покинуло до конца чувство тревоги, связанное с привычкой Чарли кидаться едой. Все эти элементы присутствуют там, чтобы вы яснее и четче прочувствовали тот самый пятисекундный момент. Хочу, чтобы вы ощутили весь его вес, всю его силу и мощь, как будто вы сами сидели с нами за одним столом. И если мне это удастся, вы поймете, что я испытал.

Слушая эту историю, люди плачут и смеются. Именно ее мне заказывают чаще всего – хотя она о совершенно мимолетном мгновении. О нескольких словах, сказанных женой своему мужу за ужином. О моменте, который, может быть, стерся бы из памяти, если бы я не делал прилежно «Уроки жизни». А ведь это был один из самых важных моментов для меня.

Именно тогда я осознал, что моя жена видит мое сердце лучше меня самого, – и благодарен за то, что сумел это понять.

Как часто рассказчики упускают значимость таких вот мгновений, видят большое, когда стоит искать малое. Они приходят ко мне и говорят: «Вот я прошлым летом побывал в Танзании – хочу об этом рассказать со сцены». А я отвечаю им всегда одно и то же: нет. Поездка в Танзанию – еще не история. То, что у тебя есть возможность путешествовать, еще не значит, что ты сумеешь интересно об этом рассказать. А вот если в этой поездке был тот самый пятисекундный момент – возможно, из этого что-то и выйдет. Думайте об этом в таком ключе: если из моей истории убрать Танзанию, останется ли она все такой же интересной? Если ответ «нет», значит, и истории у вас никакой нет. А если «да», в ней должно быть что-то, что мне захочется услышать.

Профессиональная рассказчица и мой хороший друг Кристина О'Салливан рассказывает о том, как в 20 лет посетила Лаос. Взойдя на горную вершину, она обнаружила там монастырь, а в нем – однокомнатное помещение, предназначенное для школы. Там было 30 мальчиков и одна девочка, а также учитель – мужчина. Кристину пригласили войти и все осмотреть. Она познакомилась с ребятами, обнаружив, что те куда более увлечены учебой, чем была в свое время она. Узнала, почему в классе всего одна девочка, а также поняла кое-что очень важное о самой себе, что навсегда перевернуло ее взгляды на жизнь. И это потрясающая история, потому что, если из нее убрать Лаос, это «важное» все равно останется. Она вовсе не об экзотическом месте и не о необычной еде, а потому рассчитана не на аудиторию, которой интересна чужая культура. В основе этой истории – то самое мимолетное мгновение в школе, а школа могла оказаться где угодно, даже в родном городе самой Кристины.

Однажды, много лет назад, я сидел в составе участников и продюсеров The Moth и слушал выступления рассказчиков в рамках книжного тура в поддержку первого сборника историй. Один мужчина рассказал о том, как в детстве проехал на отцовском грузовике через гараж и угодил в бассейн. Говорил он воодушевленно, с юмором и правильными паузами – словом, к подаче было не придраться. Когда же он закончил, один из продюсеров спросил, что эта история значит для него лично:

– Как этот случай повлиял на вашу жизнь?

Тот объяснил, что отныне, всякий раз, когда они с друзьями собираются в баре, у него есть в запасе интересная история.

– Да-да, но сыграла ли эта ситуация какую-то фундаментальную роль в вашей жизни? – повторил продюсер.

– Да, – снова ответил мужчина. – Мне всегда есть о чем рассказать, чтобы люди посмеялись, – и мне это нравится.

Продюсер объяснил, что это скорее анекдот, чем поучительная история. Слушать анекдоты забавно, но вряд ли они произведут в голове у слушателей важный эмоциональный сдвиг или резонанс, оставят долгое послевкусие. Аудитория не сможет найти себя в этой истории, какой бы смешной, захватывающей и удивительной она ни была. Вряд ли анекдот закрепится в сердцах слушателей, как это обычно происходит с по-настоящему сильными историями. Без «пятисекундного» момента не бывает великих историй.

Такие моменты можно найти и в кино, и в литературе. Мой любимый пример (к которому я еще не раз буду возвращаться на страницах этой книги, так что, возможно, вам стоит посмотреть этот фильм) – «Парк Юрского периода» Стивена Спилберга, по сценарию Майкла Крайтона и Дэвида Кеппа. Этот фильм имел невероятный успех, и большинство людей решили, что все дело в динозаврах, которые благодаря компьютерной графике впервые в истории Голливуда выглядели как живые.

Но нет.

На самом деле «Парк Юрского периода» – вовсе не о динозаврах. Крайтон, Кепп и Спилберг используют динозавров, чтобы привлечь и заинтересовать публику, создав захватывающее зрелище и интригу (об этом мы еще поговорим чуть позже), – но не динозавры составляют суть и основу этой истории. Ее ключевой «пятисекундный» момент никак с ними не связан.

Фильм «Парк Юрского периода» – о палеонтологе Алане Гранте, влюбленном в палеоботаника Элли Сэттлер. Грант и Сэттлер – пара, но они не женаты. Похоже, главным камнем преткновения в их отношениях стала неготовность Гранта иметь детей (на самом деле они ему вовсе не нравятся, что очень расстраивает Сэттлер). Грант считает детей шумными, скучными, требующими огромных материальных и временны́х затрат, да к тому же «вонючими». В одной из первых сцен фильма он рассказывает маленькому мальчику, как его мог бы разорвать динозавр, используя для наглядности окаменелый коготь.

По ходу действия фильма Грант поневоле оказывается в компании двух детей, и всем им в конце концов приходится выживать в условиях Юрского периода. Не раз Грант, рискуя собственной жизнью, спасает детей, а узнав их получше, постепенно – и неожиданно для себя самого – привязывается к ним. Мальчик Тим – неуклюжий, вечно попадает в передряги и, так же как и Грант, любит динозавров. Девочка Лекс – не по годам зрелая и мудрая, хорошо разбирается в технике и сохраняет удивительное спокойствие перед лицом опасности.

Постепенно Грант понимает, что дети – не только «маленькие вонючки», требующие много денег, но любознательные и интересные создания. Поворотный момент в фильме – когда Грант с двумя детьми устраиваются на ночлег на дереве и Грант, обнимая Тима и Лекс, рассказывает им о травоядных динозаврах, которых они только что кормили с руки.

Вот отрывок из оригинального сценария:

Тим, довольный, укладывается спать. Грант тоже устраивается поудобнее, но чувствует, что в кармане его брюк что-то колется. Поморщившись, он достает предмет из кармана – им оказывается коготь велоцираптора, добытый им в Монтане, кажется, так давно (а на самом деле – только вчера). Грант смотрит на него, и целый вихрь мыслей проносится у него в голове. Когда-то эта вещь была ему так дорога.

Лекс. Чем вы займетесь теперь, раз не надо больше добывать кости динозавров?

Грант. Не знаю, наверное, эволюционируем.

Тим. Как называется слепой динозавр?

Грант. Не знаю. И как же?

Тим. Слепозавр. А собака слепого динозавра?

Грант. Сдаюсь.

Тим. Гавгавзавр!

Грант смеется. Дети наконец закрывают глаза, потом Лекс опять открывает.

Лекс. А если, пока мы спим, динозавр вернется?

Грант. Я не буду спать.

Лекс (скептически). Всю ночь?

Грант. Всю ночь.

Грант роняет коготь на землю.

Не забываем, что в начале фильма этим самым когтем Грант пугал мальчика, который ему не нравился, которого он считал вонючим и глупым. И вот теперь выронил этот коготь. Вместо того чтобы цепляться за окаменевший кусочек древнего динозавра, Грант крепко обнимает детей – с одним из которых минуту назад вместе смеялся, а другого – по-отечески утешал. Это и есть тот самый «пятисекундный» момент в судьбе Гранта и самый важный эпизод в фильме – момент истинной трансформации. Вот почему он говорит Лекс, что и ему придется эволюционировать. Это слово – важное и использовано здесь неспроста. Грант уже эволюционировал. Эти дети видятся ему как нечто новое и чудесное. Его искренний смех над шуткой Тима и то, как он утешает Лекс, как выпускает из рук коготь – все это символизирует произошедшую в нем перемену.

Это индикаторы поворотного момента и потому кульминация истории.

Грант любит детей. Пока – только этих двоих, но теоретически мог бы полюбить и других. А значит, они с Сэттлер будут жить долго и счастливо.

Так заканчивается фильм. Будут и еще события, но лишь потому, что история перерождения Гранта встроена в фильм о приключениях на острове динозавров. А потому им предстоит еще через многое пройти: захватывающие встречи с велоцирапторами, электрифицированные ограды и мобильные кулеры. Однако оставшаяся часть служит лишь для замыкания цепочки событий.

Как им сбежать с острова? Кто выживет, а кто умрет (хотя, если вы хоть что-то знаете о сторителлинге, то уже поняли это с самого начала)? Но все это неважно для истории. А момент на дереве полностью меняет отношение героя к детям. Теперь они ему нравятся. Он полюбил их. Конец.

Представьте, что я позвал вас в кино на фильм о мужчине среднего возраста, который должен научиться любить детей, чтобы укрепить отношения с любимой женщиной. Показалось бы вам такое предложение любопытным? Вряд ли. А вот если встроить эту линию в контекст захватывающего приключения на острове, полном динозавров, – совсем другое дело. Тут уж вы, скорее всего, выйдете из кинозала вполне довольными фильмом, и впечатления о нем будут жить в вашей памяти и сердце дольше, чем после любого фильма о динозаврах.

Вы решите, что все дело в динамичном сюжете и интриге – и, может быть, отчасти так и есть, – но в глубине души все равно будете понимать, что история вам понравилась потому, что на самом деле она вовсе не о динозаврах.

Она – о преображении и любви.

Или вот еще пример: «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега» – первый (и лучший) из фильмов Спилберга об Индиане Джонсе. С первого взгляда можно решить, что это история о человеке, ищущем религиозный артефакт, чтобы тот не достался нацистам. Или – о любви между Инди и Марион.

А вот и нет. Это фильм о человеке, утратившем веру. Индиана Джонс не верит в бога, он весь – в науке и начисто лишен духовности. И вдруг в самый отчаянный момент обретает веру, которая так ему нужна.

Вот в чем истинная суть фильма «В поисках утраченного ковчега»: это история ученого, нашедшего бога.

Не верите?

В начале фильма Инди открыто заявляет, что не верит в то, что Ковчег Завета обладает духовной силой. Он ищет его из-за исторической ценности, а не потому, что тот способен изменить ход Второй мировой войны. На вопрос офицера, правда ли, что на Ковчеге содержатся настоящие 10 заповедей, он отвечает: «Да, те самые 10 заповедей. Оригинальные каменные таблички, которые Моисей принес с горы Синай и разбил – если, конечно, вы во все это верите».

Из фразы «если, конечно, вы во все это верите» становится ясно, что сам Инди – не верит.

Когда же офицер спрашивает его о свете, исходящем от Ковчега на картинке, которую он ему показывает, Инди отвечает: «Кто знает… молния… может, пожар… или сила божья, или еще что».

Словом, он отмахивается от вопроса, ясно давая понять, что ни во что такое не верит. Молния, пожар и сила божья для него – одно и то же. Для самого Инди это просто картинка, никоим образом не отражающая истины. Даже в его тоне угадывается отсутствие веры.

Однако в конце фильма, когда нацисты вот-вот откроют Ковчег, Инди, привязанный к столбу вместе с Марион, закрывает глаза и велит ей сделать то же самое, просит ее отвернуться. Если бы Ковчег был всего лишь историческим артефактом, то Инди-ученый больше всего на свете желал бы взглянуть на его содержимое – ведь он весь фильм рисковал жизнью ради того самого момента.

Но этого не происходит: на смену ученому пришел человек веры. Перед самым открытием Ковчега Инди вдруг понимает, что верит в его сверхъестественную силу (а значит, и в бога), и эта новообретенная вера спасает им с Марион жизнь. Нацисты погибают, их лица оплавляются, в живых остаются только Инди и Марион.

Таков его «пятисекундный» момент. Момент озарения и обретения веры в божью силу.

Именно так устроено большинство великих (или, во всяком случае, хороших) историй. Все они содержат такие вот крошечные, но при этом пронзительно-человеческие моменты. Конечно, нас можно отвлечь и сбить с толку яркими вспышками, монстрами и погонями на крутых тачках, но если история хороша, то рано или поздно главный герой испытает некое глубокое и значимое чувство, открытие, которое отзовется в сердцах зрителей, пусть даже они не поймут этого сразу.

Еще одна популярная история из моего репертуара называется «Сейчас будет больно». Я расскажу ее в 13 главе (и еще ее можно послушать на ютуб-канале Storyworthy the Book), но, если вкратце, это история о том, что случилось со мной в 17 лет. 23 декабря 1988 года я попал в жуткую аварию с лобовым столкновением – Datsun В210 против Mercedes-Benz – и пролетел головой вперед через лобовое стекло, застряв ногами в приборной панели. Через несколько минут после аварии я умер. Я лежал на обочине без признаков жизни. Санитары сделали мне искусственное дыхание и вернули на этот свет. Похоже на начало крутой истории, но на самом деле история эта вовсе не об автокатастрофе.

Как и в случае «Парка Юрского периода», в основе ее лежит не тот грандиозный момент – скажу даже больше: рассказывая о своих впечатлениях, люди вообще редко упоминают саму аварию или мою клиническую смерть. Нет, гораздо чаще они говорят о кратком мгновении, когда я, спустя два часа после аварии, лежу в приемном покое операционной и жду, когда врачи починят мои искалеченные ноги. Услышав, что состояние у меня стабильное, родители бросились осматривать машину, совершенно забыв обо мне, одиноком, напуганном, раздираемом болью, в холодном стерильном углу палаты.

А потом оказывается, что я вовсе не один, потому что, узнав о катастрофе, мои друзья из McDonald's тут же примчались в больницу всей толпой, отчего приемный покой оглашается шумом, который способна произвести только банда подростков. Поняв, что мои родители не успеют приехать в больницу раньше, чем меня увезут в операционную, врачи откатывают мою каталку в другой конец палаты и распахивают двери, чтобы друзья могли меня увидеть. Девчонки говорят, что любят меня, парни выкрикивают какую-то чепуху, чтобы меня рассмешить, и все скандируют мое имя, пока меня катят в операционную.

Это и есть мой «пятисекундный» момент: когда я в конце концов понял, что у меня все-таки есть семья.

Этой семьей были мои друзья, и только они и оставались ею до тех самых пор, пока спустя 15 лет я не познакомился с женой. Пожалуй, это самый грандиозный из таких вот крошечных моментов в моей жизни.

Когда я рассказываю о том, как распахнулись двери, публика плачет – и иногда, забывшись, я и сам могу прослезиться. Но никто и никогда еще не говорил ни об аварии, ни о моем чудесном воскрешении – ближе всего им то самое мгновение, когда распахиваются двери палаты и я понимаю, что не одинок.

Авария здесь – как динозавры в «Парке Юрского периода» или гонки и ядовитые змеи в фильме об Индиане Джонсе. Все это грандиозно, ярко, захватывающе – но в конечном счете это просто авария. Без появления друзей в тот момент, когда я сильнее всего в них нуждался, получилась бы просто очередная история о ДТП, каких дюжина в каждом выпуске одиннадцатичасовых новостей. Не приди ко мне друзья в момент крайней необходимости – и эта история никак не отозвалась бы в сердцах слушателей. Друзья – и есть тот секретный ингредиент, который все меняет. Ведь каждый из нас хоть раз в жизни чувствовал себя совершенно одиноким, испытывал разочарование в близких – может быть, даже в родителях. И всех нас вытягивала из пучины боли и отчаяния доброта друзей. Именно это цепляет слушателей. Лишь немногие пережили аварию с лобовым столкновением, не каждому доводилось стать объектом искусственного дыхания – а вот одиночество, потерянность, чувство, что о тебе все забыли, знакомы всем.

КАЖДАЯ ВЕЛИКАЯ ИСТОРИЯ,

ПО СУТИ, ПОВЕСТВУЕТ О ПЯТИ

СЕКУНДАХ В ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА,

И ЦЕЛЬ ЕЕ – МАКСИМАЛЬНО

ПОДРОБНО ОПИСАТЬ ЭТО

МГНОВЕНИЕ.

Без трансформации Алана Гранта из человека, ненавидящего детей, в того, кто их любит, «Парк Юрского периода» был бы всего лишь очередным фильмом о динозаврах, коих великое множество, только с более дорогими спецэффектами. Никто из нас в своей жизни не убегал от динозавра, не оказывался на кухне один на один с велоцираптором, не получал электрический разряд от специального ограждения. Но всем нам знакомо то чувство, когда нечто большое и безжалостное встает между нами и теми, кого мы любим. Все мы знаем, каково это – хотеть чего-то, чего не хочет любимый человек, и понимаем, какими сложными могут быть отношения и как радостно бывает, когда проблемы наконец разрешаются.

Если думаете, что готовы рассказать историю, спросите себя: есть ли в ней такой «пятисекундный» момент? Момент истинного преображения? Найти его бывает нелегко – порой приходится как следует покопаться. Я сам решился рассказать «Сейчас будет больно» лишь спустя года три выступлений. Почему? Просто я не сразу понял, что история не должна заканчиваться на заднем сиденье скорой помощи. Кому-то может показаться, будто история о клинической смерти должна заканчиваться воскрешением – и я сам долгое время так думал. Разве не это самый главный момент? Трудно поверить в то, что возвращение человека к жизни – не самая захватывающая часть истории, но у меня именно тот случай. Это лишь необходимая деталь, плавно подводящая к концу. По-настоящему мой рассказ заканчивается в приемном покое.

К тому же, переживая клиническую смерть, ты ведь не понимаешь, что мертв или умираешь, – пока все не случится. Я сам понятия не имел, что умер, ни когда остановилось сердце, ни когда перестал дышать – об опасной близости к смерти мне сообщили много позже. А если не понимаешь, что умираешь, то нет и того самого момента перемены и трансформации. Ты просто как бы переходишь из осознанного состояния в бессознательное. Никакого «пятисекундного» момента.

Точно так же я пять лет не решался рассказать историю о том, как меня арестовали за преступление, которого я не совершал: в этой истории тоже не было такого момента. Когда же я наконец рассказал ее на чемпионате GrandSLAM в 2016 году, мои коллеги-рассказчики подошли ко мне после шоу и спросили:

– Как так: тебя арестовали и бросили за решетку за то, чего ты не делал, – а ты пять лет об этом молчал?

– Да, – ответил я. – До сего дня я не знал, как об этом рассказать.

По возможности, послушайте эту историю на ютуб-канале по этой книге – и только потом читайте.

В этом случае я тоже долго думал, прежде чем наконец понял, что допросы, запугивания полицией и решение сознаться в совершении преступления из страха, а также последующий суд – вовсе не главное в этой истории. На самом деле она о том, как я, стоя в темном углу подвала полицейского участка, пытался решить, сознаваться ли мне в том, чего я не совершал. В момент отчаяния я попросил бога – в которого не верю – о помощи и, подобно Индиане Джонсу, получил ответ. Это история о молодом человеке, который на шаг приблизился к вере, хотя так долго ее избегал.

Это крошечное мгновение в грандиозной истории с полицейскими, допросными, наручниками, камерами и залом суда. И люди по праву запоминают именно его – момент, когда я в темном подвале, одинокий, молю о помощи. И к этому пониманию я пришел лишь спустя пять лет.

Так что – копайте. Ищите. Охотьтесь. Боритесь за свой «пятисекундный» момент. Прокрутите в памяти все происшествие. Не зацикливайтесь на грандиозных деталях, невероятном стечении обстоятельств, на смешных подробностях.

Ищите то мгновение, когда сердце екнуло в груди.

Когда что-то в вашей жизни неуловимо изменилось навсегда – пусть даже на фоне всего случившегося это мгновение кажется мимолетным и незначительным. Это и будет «пятисекундный» момент, а без него – нет истории.

Найдете его – и можно приступать к составлению самого повествования.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Эрин Баркер очень разозлится, когда прочтет эту книгу

Однажды – моей карьере рассказчика исполнился уже второй год – я сидел в баре с Эрин Баркер, двукратной чемпионкой GrandSLAM, одной из лучших рассказчиц из всех, кого я знаю, и ведущей шоу Story Collider, в котором принимают участие ученые и обсуждаются околонаучные вопросы. В тот вечер я должен был выступать в ее программе с историей о своем учителе биологии.

– Слышала, ты вчера победил в марафоне, – говорит она (имея в виду StorySLAM в бруклинском The Bell House).

– Ага, – отвечаю я. – Хотя едва не проиграл стендаперу. Он был невероятно смешным, но сама история у него вышла средненькая. И все же он близко подошел к победе. Мне бы поболтать с ним минут пять-десять – стал бы первоклассным рассказчиком.

Тут Эрин хватает меня за запястье и притягивает к себе:

– Не смей выдавать наши секреты!

Мне понравилась такая реакция. Я и сам на состязаниях думаю только о победе, поэтому долгое время из-за этого чувствовал себя главным хулиганом во дворе. Но оказалось, что и большинство моих любимых рассказчиков – в том числе и Эрин – тоже настроены серьезно и хотят выиграть любой ценой. Как и я, они мечтают о победе или как минимум признании.

В первые четыре года моей карьеры рассказчика примером для подражания для меня был невероятный Адам Уэйд, тогдашний рекордсмен, одержавший победу в 20 чемпионатах StorySLAM, прежде чем отойти от дел.

Сейчас число моих побед – 34, и я не уверен, что это рекорд. Теперь состязания StorySLAM охватывают более 20 городов, и кто знает, может быть, кто-то в этих городах не отстает от меня. Но мне приятно считать свою цифру рекордной.

А если уж быть совсем честным, эти победы немало мне помогли: именно они и их частота принесли мне признание продюсеров, режиссеров и просто людей, желавших научиться этому ремеслу. Отчасти и поэтому я смог объехать всю страну и мир, рассказывая истории. А может быть, именно благодаря своим победам подписал контракт на работу над этой книгой.

Но, в отличие от представителей многих других областей, рассказчики болеют за своих коллег. Мы никогда не желаем поражения другим и всегда искренне надеемся на успех их выступления. Это не бейсбол, где я рассчитываю, что у противника выйдет страйк-аут, и не футбол, где я жду фамбл, и даже не покер, когда я радуюсь, если сопернику выпадает неудачная комбинация. В матче по сторителлингу я никогда не желаю другим участникам забыть слова, застыть на сцене или ляпнуть что-нибудь невпопад. Нет, я хочу, чтобы их выступление прошло как надо – но чтобы я при этом оказался чуточку лучше.

В тот вечер Эрин дала мне понять, что я не одинок в своем стремлении к победе. И в самом деле, когда она обошла меня в моем первом GrandSLAM, то была там единственной женщиной. И когда ее объявили победительницей, Эрин повернулась к своим девяти соперникам и сказала: «Получите, ребят!» Отличная реакция.

Интересно, что подумает Эрин об этой книге – ведь я как раз тем и занимаюсь, что выдаю вам наши секреты (или, по крайней мере, свои).

Глава восьмая. Как понять, с чего начать (сейчас я заодно испорчу вам впечатление о большинстве фильмов и множестве книг)

Итак, вы нашли «пятисекундный» момент – момент перерождения, судьбоносного открытия или внезапного осознания какой-то истины. Уже хорошо. Это значит, как рассказчик вы уже лучше, чем большинство людей в этом мире.

Я серьезно. Поведайте историю об этом значимом мгновении – «пятисекундном» моменте – и люди захотят послушать еще.

Более того: вы нашли и кульминацию своего рассказа. Ведь «пятисекундный» момент – это самая важная его часть, важнее всего, что было до и будет после. Это конечная цель и венец вашего повествования. Да вы вообще именно из-за него решились на выступление. А потому этот момент должен быть как можно ближе к финалу (иногда это и вовсе последние слова).

Знать, чем закончить, полезно. Я вот, например, когда пишу романы, никогда не знаю, чем все закончится. Как бы странно это ни звучало, мне ни разу не удалось точно предсказать, куда свернет история, – как и большинству романистов. Джон Ирвинг утверждает, что, приступая к работе над новой книгой, всегда знает последнее предложение, – но я ему не верю. А если бы и верил – это же Джон Ирвинг. Для нас, простых смертных, процесс работы над книгой – сам по себе средство для достижения цели. Все выводы и решения принимаются по ходу написания.

Однако, рассказывая правдивые истории о своей жизни, мы всегда начинаем с конца – ведь в этом случае мы не выдумываем сюжет, не надеемся на счастливую комбинацию из действия, описания и диалогов. Мы излагаем все как есть, и потому, даже когда не вполне представляем себе концовку (то есть совокупность действий, диалогов и описаний, которая найдет наибольшее отражение в «пятисекундном» моменте), все равно знаем, как все было. Мы знаем, кто, что, где и когда. И, скорее всего, знаем, почему (хотя понимание этого порой приходит много позже). Осознаем, в чем заключался момент озарения, а значит, именно с него и начинается процесс создания истории. Мы отталкиваемся от конца.

И это прекрасно, потому что знание финала определяет и все прочие решения, которые мы принимаем, создавая остальную часть истории. Все должно быть направлено на то, чтобы подчеркнуть важность «пятисекундного» момента, так что понимание концовки – в том числе и начало работы над историей с конца – невероятно полезно. По большому счету знание финала подразумевает даже выбор слов. Как объяснить суть «пятисекундного» момента для достижения наивысшего эмоционального эффекта?

Труднее всего решить, с чего начать, – ведь для этого надо найти правильные моменты из собственной жизни, а их зачастую бывает немало.

Как же выбрать правильный момент для начала истории? Все просто. Спросите себя, чем она заканчивается, в чем заключается ваш «пятисекундный» момент? Ответьте на этот вопрос вслух.

В истории «Как я украл пожертвования» я мог бы сказать что-то вроде: «Я думал, что один в этом мире, что меня ждет жизнь, полная одиночества. А потом познакомился с человеком, который показал мне, как мало я знаю об одиночестве и что мне совсем не хотелось бы познать его так, как познал тот мужчина, который уже так долго одинок и будет страдать от этого еще много-много дней».

Таков был мой «пятисекундный» момент, и я попытался рассказать вам о нем как можно проще. Это не история сама по себе, но если правильно подобрать слова, увязав финал со всем, что ему предшествует, то история у вас будет.

Пропустив сюжет через сито и выделив этот самый момент, задайте себе вопрос: что в этой истории ему противопоставляется? Проще говоря, начало должно как бы противопоставляться концу.

Найдите некий антоним своему преображению, открытию или внезапному осознанию – именно с него и должна начинаться ваша история. Это и будет ее арка, и именно на контрасте с ней будет показана произошедшая в вас перемена.

Когда-то я был таким, а теперь стал сяким. Когда-то я думал так, а теперь – иначе. Когда-то я чувствовал то, а теперь – это.

Каждая история должна отражать перемену, причем необязательно позитивную или грандиозную. Более того, истории о провалах, неловких моментах и прочих неудобных ситуациях – это потрясающе. Особенно – о том, как кто-то изо всех сил пытается достичь поставленной цели и с треском проваливается. И даже когда достигнут определенный прогресс, в хорошей истории всегда прослеживается перемена. Крошечные шажки вперед. Некое пусть и медленное, но улучшение. Публике гораздо больше нравятся сюжеты о постепенном, неспешном росте, чем о тех, кто «проснулся знаменитым». Ваша история должна отражать произошедшую в вас перемену, независимо от ее масштаба и от того, позитивной она была или негативной. Повествование должно начинаться и заканчиваться принципиально разным настроем.

Перемена – ключ к успеху.

Если вы просто рассказываете о том, как вы, такой весь из себя замечательный, сделали нечто прекрасное и оказались в изумительном месте, – это не история, а какая-то инструкция для мажоров. Но и, если вы будете рассказывать о том, как вы, такой весь бедный-несчастный, совершили какую-нибудь глупость и так и остались бедным и несчастным, это тоже не история, а инструкция для неудачников.

Сюжетная арка создается через демонстрацию произошедшей в вас перемены. Начало в одной точке, конец – в другой. Как путешествие на самолете. Вот он взлетел, пересек небосвод и приземлился в новом месте. И ваша история должна совершить тот же полет. Самый простой и эффективный способ этого добиться – сделать так, чтобы начало и конец вашей истории были полными противоположностями друг друга. Конечно, не все мои сюжеты устроены подобным образом, но большинство – да.

Когда-то у меня была надежда, а теперь – нет. Я сбился с пути, но все же вновь отыскал его. Был счастлив, а теперь мне грустно. Был не уверен, а теперь – знаю точно. Злился – но теперь благодарен. Боялся – а теперь страх отступил. Верил, а теперь – нет.

Именно такие перемены – секрет успеха историй у публики. Именно так рассказчикам удается затронуть души своих слушателей. И этот же принцип работает в большинстве фильмов. Представьте себе такой сценарий романтической комедии:

На экране – молодая женщина работает в окошке крупного банка. Она печатает что-то на компьютере, вдруг звонит телефон. Это ее молодой человек. Он тоже работает в банке, только этажом выше.

– Слушай, – говорит он, – плохие новости: я решил с тобой расстаться. Сегодня же переезжаю в Танзанию и беру с собой твою лучшую подружку Джейн. Мы влюбились друг в друга, когда покупали тебе подарок на день рожденья на прошлой неделе. Ну все, не болей, пока.

Наша героиня кладет трубку, потрясенно уставившись в монитор. В глазах – слезы. Тут у окошка появляется ее начальник.

– Слушай, – говорит он, – мы решили сократить штат. Люди не выплачивают кредиты. Уж прости, но ты уволена.

В следующей сцене мы видим нашу героиню с потерянным видом на тротуаре у банка. В руке у нее – картонная коробка, какие всегда показывают в кино (и никогда не вручают в реальной жизни), с канцтоварами, безделушками и прочим содержимым ящиков. Она едва сдерживает слезы.

Мы все знаем, чем закончится этот фильм, правда? Представьте себе сцену, противоположную той, что мы только что видели.

В конце фильма у героини будет новый парень – и не банкир, а какая-нибудь полная его противоположность: воспитатель детского сада, скульптор, механик, работник по сбору огурцов. И еще у нее появится новая работа – и тоже не в банке. Она сменит сферу деятельности на принципиально новую: откроет кондитерскую, запустит собственную колонку советов, начнет продавать бонсай или учить кошек йоге. И лучший друг будет новый, совсем не похожий на Джейн. Например, какой-нибудь старый еврей, который научит ее принимать суровую реальность; или восьмилетний мальчуган, у которого она работает няней и который научит ее радоваться мелочам; или какой-нибудь гей, что покажет ей наконец, как быть собой и жить полной жизнью.

Если вы хоть что-то смыслите в сторителлинге, то обязательно поймете, чем все закончится, едва взглянув на начальную сцену. Если, конечно, речь не об инди-кино или артхаусе, то у этой истории может быть только один конец. Это не означает, что фильм вам не понравится – наверняка во время просмотра вы будете смеяться, удивляться, растрогаетесь. Но конец известен заранее. Даже не зная подробностей, вы сразу угадаете основное направление.

Помните, как начинается «Парк Юрского периода»? Грант пугает маленького пухленького мальчика, рисуя тому его смерть от когтей стаи велоцирапторов. Затем между Грантом и его возлюбленной Элли Сэттлер происходит следующий разговор:

Элли. Алан, если ты хотел напугать бедняжку, мог бы просто наставить на него пистолет.

Грант. Ага, знаю. Ох уж эти детки. Ты вот такого хочешь?

Элли. Такого – не хочу. Но воспитание детей – это же так интересно, доктор Грант! Что в этом плохого?

Грант. Ах, Элли, сама подумай: они шумные, вечно все разбрасывают, да и обходятся недешево.

Элли. Не так уж дорого.

Грант. И воняют.

Элли. Ничего они не воняют.

Грант. Некоторые – еще как.

Если вы не верите, что к концу фильма Грант полюбит детей, значит, вы просто невнимательно смотрите. Именно так устроено кино. Во всяком случае, хорошее. Хотя и плохие фильмы вполне предсказуемы.

Вот, например, мой друг Бенджи попросил меня сходить на последний фильм этой франшизы – «Мир Юрского периода».

– Ладно, – согласился я. – Но сразу говорю: в фильме будет двое детей, и никого из них не съедят. Будет главный герой и главная героиня, которых в начале не будут связывать никакие романтические чувства, но к концу они, конечно, влюбятся друг в друга. Их тоже не съедят. Владелец компании, которой в настоящий момент принадлежат динозавры, умрет, и его/ее помощник – тоже. Чувак, замышляющий гадость против динозавров, – какой-нибудь корпоративный шпион, военный или чокнутый ученый – тоже умрет. И тот, кто всюду ходит с пистолетом. В конце один динозавр убьет другого и всех спасет.

Уже на выходе из кинотеатра Бенджи спросил:

– Ты что, уже видел этот фильм?

Нет, конечно, но именно так устроены все фильмы про Парк Юрского периода. Даже плохие, над которыми не работал Стивен Спилберг. И если вы посмотрели первые 15 минут глазами профессионального рассказчика, то знаете, чем он закончится.

В какой-то момент фильма двое детей (братья) оказываются в гигантском стеклянном шаре, и плохой динозавр пытается его прокусить. Ему это удается, стекло трескается, дети кричат. Тут я на секунду отвлекся, чтобы окинуть взглядом своих соседей по зрительному залу. Все в страхе вцепились в подлокотники, сжав челюсти. Нервы у всех напряжены до предела. Даже Бенджи испуганно подался вперед. Мне прямо захотелось вскочить и закричать: «Народ, это же фильм про Парк Юрского периода! Вы серьезно думаете, что детишек съедят?»

Но в том и заключается магия сторителлинга: даже когда финал не вызывает сомнения, хороший рассказчик может взять зрителей за горло и заставить на время забыть, что им отлично известно, чем закончится этот фильм.

Так что начало важно. Конечно, найти в своей жизни пятисекундный момент – тоже, но в контексте создания истории важнее всего определить, с чего начать. Правильное начало создает нужную атмосферу, которая нравится зрителям. Правильное начало наладит контакт с людьми и поможет им запомнить вашу историю, обозначив четкий и логичный путь к концу. Как гигантская стрела, указывающая и вам, и аудитории верное направление.

Иногда начало определяется само, легко и непринужденно, иногда – нет.

Моя история «Как я украл пожертвования» заканчивается осознанием того, что я ничего не знаю об одиночестве. Определив этот «пятисекундный» момент, я спросил себя: какое чувство противоположно этому осознанию? Ответ – уверенность в том, что ты кое-что об одиночестве все-таки знаешь, что понимаешь его в каком-то очень важном аспекте. В этой истории мне было легко определить начало, потому что оно произошло в тот же день, что и момент озарения. Оказавшись на парковке станции Citgo за рулем своей машины, я говорю:

Я безумно зол, но в то же время мне грустно. Мне 20 лет, я администратор в McDonald's, зарабатываю 7,25 доллара в час и при этом богаче всех своих знакомых. Моя мать живет на пособие вместе с моей беременной сестрой-подростком, брат год назад ушел в армию, и с тех пор о нем ничего не слышно. Отец исчез из моей жизни 10 лет назад. Единственный, кто может мне помочь (у кого даже есть кредитная карта и машина, которая выдержит поездку до Нью-Гемпшира), – это мой друг Бенджи, а он как раз уехал на какую-то экскурсию от колледжа. Связаться с ним я никак не могу, потому что на дворе 1991 год, а это значит, что звонить нужно из автомата и чтобы при этом человек, которому ты звонишь, находился у телефона, к тому же необходимо знать его номер, и все это сейчас совершенно невозможно.

Этого я совершенно не мог предвидеть. Вот я сижу за рулем, уставившись на поле, усыпанное пестрыми осенними листьями, а в душе у меня совсем не так радужно. Разве мог я подумать, что так рано останусь совершенно один? Это неправильно – когда человеку в 20 лет абсолютно не к кому обратиться за помощью. Сидя в машине и глядя на оранжево-желтое поле, я вдруг отчетливо вижу собственное будущее: бесконечная череда подобных моментов, когда мне нужна будет помощь и не у кого будет ее попросить.

Полная противоположность концовке. Вот он я – сижу в машине и размышляю о том, что я одинок и обречен на вечное одиночество. Именно это я испытывал в тот момент, пусть даже кому-то это покажется полной глупостью.

В действительности же у меня полно друзей, и они ждут меня дома. В моем ближайшем будущем – «Симпсоны», пиво и смех. Тогда я и понятия не имел об одиночестве, каким его познал тот человек. Мне просто было грустно, страшно и жалко самого себя.

К счастью, начало уже было вписано в повествование и состоялось менее чем за час до момента озарения. Вот бы со всеми историями было так просто! Но чаще начало определить намного труднее, потому что событие, противоположное вашему «пятисекундному» моменту, не происходит в тот же день или даже на той же неделе, как положено «правильному» началу.

Вспомните, например, историю о том, как моя жена узнала, что я в детстве голодал. Определить, с чего начать эту историю, было непросто. Я знал, что «пятисекундный» момент случился за ужином, когда моя жена признается, что раскрыла мою тайну (догадалась, что в детстве я голодал), а я понимаю, что она, наверное, знает меня лучше меня самого.

А потому я спрашиваю себя: что лежит на противоположном конце от раскрытия личной тайны?

Я решил, что это – создание тайны. Изначальное решение держать какой-либо факт в секрете. Для меня это означало копнуть как можно глубже в детство, в поисках моментов голода и стыда, чтобы слушатели поняли, почему я решил держать в тайне тот факт, что голодал в детстве. У меня был богатый выбор подобных моментов. Может быть, даже слишком много. И вот тут-то и пришлось определяться: какой эпизод лучше всего? Какая из баек из детства окажется самой успешной? Если вы хороший рассказчик, который считает, что подобные решения очень важны (а ведь так и есть), то принять их бывает нелегко. Я хочу выбрать такие моменты, которые лучше всего послужат моей истории. Они должны показывать разнообразные ситуации, в которых голод и стыд влияли на мою жизнь. В идеале должен быть по крайней мере один смешной и один трогательный эпизод. И еще хотя бы один призван служить своего рода эхом концовки.

Анализируя свое прошлое в поисках начала историй – а рассказчики довольно часто этим занимаются, – мы получаем богатый материал, из которого можем выбирать. Если рассказчик не очень хорош, он уцепится за первое, что придет в голову, вместо того чтобы составить список подобных случаев, проанализировать их содержимое, тональность, юмористический потенциал и связь с основой истории и лишь потом принимать решение.

И еще я верю в то, что все великие рассказчики знают правило: первая мысль редко бывает самой удачной. Она может быть самой удобной, или самой легкой в воплощении, или той, что лично вам нравится больше всего, – но сам я редко останавливаюсь на первом, что придет в голову. Это – для ленивых. Для тех, кто привык довольствоваться малым и не стремится ввысь.

Я же болею за начало каждой своей истории. Стараюсь правильно подобрать слова во вступлении, верю, что у каждой может быть правильное начало, идеальный старт. Большую часть времени, отведенного для написания историй, я трачу на работу над началом. Когда оно есть, остальное укладывается без труда, само собой. При правильном вступлении все прочие решения становятся гораздо более очевидными.

И еще я стараюсь начать историю как можно ближе к концу (правило, которому следовал Курт Воннегут при написании рассказов). Моя цель – максимально ограничить длительность повествования, а также упростить его. А чем ближе начало к концу, тем история короче. Нет ненужной экспозиции, расстановки фигур, лишних деталей.

История «Как я украл пожертвования» начинается с проколотой правой шины. Это – спусковой крючок, запускающий весь механизм постигшего меня несчастья. Но была и более ранняя, неоконченная версия, которая начиналась с описания свидания в Нью-Гемпшире, потому что это было очень смешно. Девушка, с которой я провел те выходные, жила в двухкомнатном лофте над гаражом и спала в чуланчике, куда едва помещался двуспальный матрас. Сама она называла свое жилище пещерой летучих мышей, украсив его мигающими лампочками и шелковыми лентами. Вся эта обстановка прямо-таки напрашивалась, чтобы как-нибудь остроумно ее описать.

Да и сама девушка была довольно интересным персонажем – на пять лет старше меня, но несравнимо более практичная и опытная. Мы познакомились годом раньше, в отпуске. Я помахал ей, когда она проезжала мимо на своей машине. Девушка остановилась и спросила нас с Бенджи, не хотим ли мы устроить парное свидание с ней и ее подругой.

Конечно, мы хотели. У Бенджи с подругой, правда, ничего не получилось, зато я, бросив своих друзей, завис в пещере летучих мышей на всю оставшуюся неделю.

Казалось бы, всего-то помахал рукой – а какие у этого простого жеста оказались удивительные и забавные последствия! Хотя в итоге их все равно пришлось вырезать – не только потому, что они никак не помогали сюжету, но и потому, что сам я хотел как можно ближе свести начало и конец. А ближе всего к концу, рассудил я, был момент, когда лопнуло колесо. Ведь слушатели должны знать, как вышло, что я застрял в Нью-Гемпшире абсолютно без денег. Вот и причина: лопнувшая шина.

Этот процесс мне хорошо знаком. Я частенько начинаю историю в одной точке, а заканчиваю в совершенно другой – и по мере пересмотра и редакции оказываюсь все ближе к концу.

Самый яркий пример – история о нашей с Элишей (когда мы еще не были женаты) поездке в городок Бока-Ратон, что во Флориде. Только приехав, мы вдруг поняли, что у обоих просроченные водительские права (причем их срок действия истек еще в прошлом месяце), и потому не смогли взять в прокат выбранную заранее машину.

Вдоль стены было еще четыре стойки проката, и мы стали по очереди их обходить, упрашивая представителей компаний сдать нам машину. После трех решительных отказов мы подошли к стойке компании Alamo, решив, что это наш последний шанс. За стойкой сидел молодой человек в майке с эмблемой Philadelphia Eagles[12], и я решил, что это знак судьбы. Дабы произвести впечатление мужчины, который заботится о своей женщине, я попросил Элишу отойти в сторонку, чтобы самому разобраться.

– Сейчас я добуду тебе машину, – сказал я со всей показной храбростью, на которую только был способен.

Для меня это было особенно важно, потому что вообще-то я не из «настоящих мужчин» – ну тех, которые способны что-нибудь построить или починить. Я и детскую игрушку-то не могу собрать или какой-нибудь там конструктор лего. Да и инструкции к мебели из «ИКЕА» для меня все равно что на иностранном языке. Забить гвоздь в стену – целая проблема. Но есть у меня друзья, которые сами построили свой дом или починили машину, сами рубят дрова. Те, что способны разобрать дом, чтобы починить несущую балку, – а я понятия не имею даже, что это за балка такая. И вообще во всем этом не разбираюсь. Руки у меня не созданы для ремонта и строительства – мне гораздо проще купить и заменить на новое. Поэтому я частенько чувствую себя каким-то «недомужчиной».

И вот мне представилась возможность показать себе, а заодно и Элише, что я чего-то стою. Что она выйдет замуж за человека, который в состоянии о ней позаботиться.

Приступая к работе над историей, я решил начать ее с очереди на посадку в аэропорту Коннектикута. Мне это казалось логичным: сделать завязкой начало нашего путешествия. Потом я чуть сдвинул его – к моменту взлета. Зачем описывать терминал аэропорта?

Чем меньше в истории локаций, тем проще и легче для восприятия слушателей.

Потом сдвинул еще – когда мы уже летели между Хартфордом и Бока-Ратоном. Зачем писать о взлете, когда сам по себе полет не имеет значения?

Стоп. Если полет не важен, так может, вообще не писать о нем? Начать историю с посадки и прибытия в аэропорт Бока-Ратон?

И опять стоп. А почему бы не начать сразу с очереди на стойку в прокате автомобилей? Почему бы не сдвинуть начало на несколько метров от конца? Ведь именно там эта история произошла на самом деле.

Так через анализ и правки я сумел переместить начало истории на пару тысяч километров и пять часов вперед, выкинув из повествования два аэропортовских терминала и один самолет. В итоге у меня осталась одна локация – пристройка к аэропорту Бока-Ратон, где располагался прокат автомобилей для путешественников.

Я максимально близко подобрался к сути и к концовке.

Упрощение помогает рассказчикам лучше излагать историю.

Когда время и пространство ограничены, слушателям легче запомнить подробности, легче уловить переходы и сохранить те важные моменты, на которые делается ставка.

Но особенную важность упрощение приобретает из-за различия между устным и письменным повествованием.

Письменная история – как озеро. Читатель может войти в него и выйти, когда пожелает, а водная гладь останется неизменной. В этих условиях постоянства и неизменности можно делать паузы, перечитывать, созерцать, анализировать, а также обращаться к внешним источникам за толкованием смыслов. И еще читатель может контролировать скорость собственного восприятия.

Устная история – как река. Это непрерывный поток слов. Порой слушателю нужно выйти из нее, чтобы мысленно взвесить ту или иную подробность, задуматься о некой неоднозначной детали или попытаться извлечь смысл из сказанного. Но река неумолимо бежит вперед. Вернувшись, слушатель неизбежно отстает от повествования, ведь течению уже не повернуть вспять, и происходит постоянная погоня за историей, попытка угнаться за ней, ухватить ее суть.

Вот почему, дабы слушателю не приходилось то и дело выходить из этого бурного потока, его нужно упростить, а для этого начать как можно ближе к концу. Порой ближе всего к тому самому «пятисекундному» моменту оказывается точка за 30 лет до него. Что ж, значит, так тому и быть. Но если начало все-таки можно подтянуть к судьбоносному мгновению, для слушателей это гораздо лучше.

По такому же принципу устроено кино. Вспомните, например, франшизу Стивена Содерберга «Одиннадцать друзей Оушена». В каждом фильме серии группа обаятельных преступников собирается вместе в Лас-Вегасе, чтобы ограбить казино мирового класса и вынести оттуда миллионы долларов. В реальном мире на планирование подобной операции ушел бы не один месяц, а то и не один год, но тогда история получилась бы скучной. Поэтому у Содерберга профессиональные грабители укладываются в несколько дней. Да, если подумать, это нелепо – но столь сжатые временны́е рамки делают повествование более захватывающим, обеспечивая накал действия и страстей, а заодно повышая вероятность возникновения проблем. Ну и упрощая историю. Смотреть, как профессиональные преступники планируют операцию полгода, было бы скучно, сложно и монотонно, и зрители сразу утратили бы интерес к творению Содерберга. А сжав все действо до нескольких дней, он невероятно его упростил. Содерберг сечет фишку: он знает, как важно сократить дистанцию между началом и концом.

Итак, мы с Элишей перед стойкой Alamo. Я поворачиваюсь и говорю, вложив в голос побольше бравады:

– Погоди, я сейчас добуду тебе машину.

Подойдя ближе к стойке, я понимаю, что это же Alamo! Мой Alamo! Мой последний шанс на славу.

По пути я еще прикидываю, не притвориться ли фанатом Philadelphia Eagles – месяц назад у них как раз был матч против моих любимых New England Patriots в рамках Суперкубка (где они проиграли), так что я знаю достаточно, чтобы убедить парня за стойкой, что я болею за его команду. Может быть, мы с ним найдем общий язык. Я уже представляю, как мы подружимся, объединенные любовью к команде, за которую он, конечно же, болеет и которую я тоже готов полюбить на ближайшие 10 минут. Расскажу ему, как восхищаюсь Брайаном Уэстбруком (быстроногим фулбэком с пластичными, как глина, руками), поругаю всеми презираемого владельца команды и его неспособность оставить игру тренерскому штабу.

Мысль уже почти сформировалась у меня в голове, когда парень говорит:

– Здравствуйте, чем могу помочь?

И я решаю все-таки сказать ему правду.

Мне еще только предстояло впервые взойти на сцену и стать профессиональным рассказчиком, но уже тогда я был уверен в том, что искренность и честность – лучший способ достучаться до людей и задеть струны их души.

– Сочувствую насчет Суперкубка, – говорю я, кивая на его майку (конечно же, с номером 5 и именем Донована Макнэбба, квотербека Eagles). – Я болею за Patriots и, должен сказать, мы с ужасом ждали выхода Макнэбба. Уж с кем с кем нам не хотелось встретиться в Суперкубке – так это с ним.

– О да, – невесело откликается фанат Eagles. – Для болельщиков Eagles это был ужасный день.

– Вот если бы ему хоть кто-нибудь помог! – продолжаю я. – Таким игрокам, как Макнэбб, иногда всего-то и нужно, что чуточку помочь.

– Точняк! – соглашается паренек, внезапно оживляясь. – Дали бы ему толкового ресивера, чтобы поймать этот проклятый мяч!

– И, может быть, еще пару ребят на линию нападения, чтобы защищали, – вставляю я.

– Ага, – подхватывает он почти что умоляюще.

Мне близка его боль: я и сам был свидетелем того, как Patriots проиграли Суперкубок в 1986 и в 1997 годах, прежде чем наконец победить в 2001. В 1986 мне было 14, я смотрел матч в гостиной и разрыдался, когда Chicago Bears под самый конец выпустили Уильяма Пэрри по прозвищу «Холодильник», который увеличил разрыв в счете – 44:3.

Матч 1997 года я смотрел с близкими друзьями. Когда принимающий Green Bay Дезмонд Ховард во втором тайме отбил тачдаун, я в безумном порыве ярости запустил ботинком в стену гостиной – прямо над телевизором. Видеть, как твоя любимая команда проигрывает Суперкубок – худшая из пыток.

Мы еще немного поговорили об игре, обсудили профпригодность вечно критикуемого главного тренера Eagles Энди Рейда. Пожалели невероятно талантливого, но при этом ужасно раздражающего ресивера Террелла Оуэнса. Болельщик Patriots и фанат Eagles – непримиримые враги еще каких-то пару недель назад – внезапно нашли общий язык в беседе о грандиозном матче.

– Совсем немного помощи – и все пошло бы по-другому, – сказал я.

Наконец мы заговорили о деле. Я признался фанату Eagles, что мне нужна машина на неделю, и уже было заполнил формуляр, как вдруг он обратил внимание на мое водительское удостоверение:

– Ой, – говорит, глядя на меня. – А я не могу сдать тебе машину – у тебя права истекли.

Я изображаю удивление. Потом недоверие. Потом разочарование. Пытаюсь вызвать в памяти грусть и отчаяние, что испытал в 1986 году во время просмотра Суперкубка. Наконец с поникшей головой грустно вздыхаю. Потом прошу его обратить внимание на Элишу.

– Видишь вон ту девушку? Это моя невеста. Она согласилась выйти за меня замуж, но я вечно лажаю и все порчу. Моя судьба висит на волоске, и, возможно, это мой последний шанс.

– Прости, чувак, – произносит парень, и я слышу в его голосе искренность.

Немного жду, снова глядя на собственные ботинки. Опять вздыхаю. Потом снова поднимаю голову, заглядываю ему в глаза и говорю:

– Слушай, твоя помощь мне была бы сейчас очень кстати. Я не могу разочаровать эту девушку – я и так постоянно ее расстраиваю. Знаешь, иногда всего-то и нужно, что немного помочь. Вот как в футболе – толковый защитник.

Фанат Eagles улыбается. Кивает. И отдает мне машину.

Элиша не верит своим глазам. Да и я тоже. Я не из тех, кому легко удаются подобные трюки.

Вот вам еще парочка практических советов по составлению удачного ввода в историю.

Постарайтесь начать с «шага вперед». Пусть у слушателя создастся впечатление, что вы физически преодолеваете пространство. Таким образом выступление сразу приобретет динамичность, а публика почувствует, что уже движется, а двигатель – вы. Причем, двигаете к чему-то важному.

ДВИЖЕНИЕ ВПЕРЕД.

ЭТИ ИСТОРИИ КУДА-ТО

НАС ПРИВЕДУТ.

МЫ УЖЕ В ДВИЖЕНИИ —

ЗАПРЫГИВАЙТЕ НА БОРТ.

Не начинайте с ожиданий. Слушайте истории, которые рассказывают вам люди. Как правило, начинаются они со слов «Ты умрешь со смеху!», или «Тебе обязательно нужно это услышать!», или «Ты не поверишь!». И это ошибка – по трем причинам.

Во-первых, такое начало завышает ожидания. «Умрешь со смеху!» – особенно высокая планка, а уж «Ты не поверишь!» и вовсе недостижимая. Никогда не начинайте свою историю с подобных установок – даже если вам они кажутся реалистичными. Никому не нужны такие вступления и преамбулы – просто расскажите хорошую историю.

Во-вторых, начиная свой рассказ с тезисов, вы снижаете собственные шансы удивить аудиторию. Когда мне говорят, что «сейчас будет смешно», я заранее настраиваюсь на юмор. А «ты не поверишь» означает, что я услышу что-то ну совсем невероятное. А в истории главное – эффект неожиданности. Пожалуй, после ощущения уязвимости и искренности рассказчика, это самое прекрасное, что только может быть. И предупреждая слушателей заранее о том, что ваша история «уморительная» или «невероятная», вы лишаете самого себя возможности удивить их.

В-третьих, это просто банально и неинтересно. Попытка предугадать реакцию публики или как-то резюмировать содержание или настроение истории мешает нам немедленно погрузиться во время и пространство повествования. У нас нет ощущения попадания в новую и интересную локацию или путешествия во времени. Мы как будто слушаем лекцию – и чувствуем себя обманутыми.

Начните с самой истории, а не с предисловия или резюме. Нет нужды заранее предупреждать слушателей о ее настроении и тональности – просто рассказывайте и по возможности начните с движения. Сделайте «шаг вперед». Это простой и эффективный способ завладеть вниманием публики и сконцентрировать его на конкретном объекте. Тогда слушатели почувствуют динамику.

Уже в первых предложениях истории «Как я украл пожертвования» я говорю, что еду домой по пустынному участку шоссе Нью-Гемпшира.

В «Сейчас будет больно» – выхожу из музыкального магазина декабрьским днем накануне Рождества с пакетом в руке.

Движение вперед. Эти истории куда-то нас приведут. Мы уже в движении – запрыгивайте на борт.

Обратите внимание на начальные сцены фильмов. Как часто и в них задействована та же стратегия. Мы видим главного героя или кого-то, не менее важного для сюжета. И этот человек – в движении: идет, бежит, ведет машину, летит, взбирается в гору, от кого-то убегает, падает, плывет, ползет, ныряет… Все потому, что авторы этих фильмов хотят, чтобы вы как можно скорее погрузились в их мир, чтобы забыли о кинозале, и попкорне, и о придурке в соседнем кресле, что строчит сообщения, – и с головой ушли в историю. Чтобы на время фильма вы забыли даже о собственном существовании.

«Звездные войны. Новая надежда» открывается кадром, где два космических корабля бороздят просторы Вселенной.

В «Головокружении» мужчина лихорадочно взбирается по лестнице, преследуемый полицейским.

В «Бешеном быке» человек борется с тенью на боксерском ринге в свете мерцающих лампочек.

«Темный рыцарь» начинается с ограбления банка.

В «Апокалипсисе сегодня» вертолеты сжигают джунгли.

«В поисках утраченного ковчега» открывается кадром, где Индиана и его команда продираются сквозь темные враждебные джунгли к загадочной горе.

«Парк Юрского периода» начинается с того, что клетка с велоцираптором движется сквозь деревья к группе вооруженных мужчин.

В «Титанике» подводная лодка опускается на дно океана к обломкам судна.

«Касабланка» начинается с кадров, где люди в годы Второй мировой войны бегут из Франции в Касабланку.

Многие фильмы открываются панорамным видом океана, городского пейзажа или горной цепи. Фильмы о Нью-Йорке – видом сверху на остров. К сюжету это прямого отношения не имеет, но таким образом режиссер начинает фильм с движения. Движение вперед. Мы движемся навстречу чему-то важному.

Вот вам хорошая новость: даже если вы сейчас бросите эту книгу, вы все равно уже научились выстраивать истории лучше большинства. Если сумеете рассказать о «пятисекундном» моменте – мгновении трансформации, осознания или открытия, – это просто замечательно. А если еще и найдете правильную точку, с которой начать повествование, – место, представляющее собой прямую противоположность самому важному моменту, и как можно ближе к концу, – то определите четкие рамки и сюжетную арку своей истории. Вы зададите ей направление, и это почувствуете как вы сами, так и ваши слушатели. Это само по себе – уже залог успеха у больших и малых аудиторий.

Если же вы ответственно подойдете к выбору открывающей сцены – не просто вставите туда первое, что взбредет в голову, но спросите себя, что должно быть в этой сцене, – то ваш рассказ начнется с истории, а не с какого-нибудь ненужного и бессмысленного вступления – и вы сразу же завладеете вниманием публики.

Даже если бросите читать сейчас – вы уже лучше большинства. Серьезно.

Но не бросайте, ведь пока у вас в кармане только начало и конец вашей истории. Центральную часть – арку – еще предстоит заполнить. Нужно провести слушателя от начала до конца, не растеряв по дороге его внимание, увлечь и удивить, заставить смеяться и плакать.

А для этого тоже существуют специальные приемы. Эти приемы позволят вам крепко-накрепко удерживать в своих руках внимание аудитории. Сейчас я вам все расскажу.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

13 правил грамотной (и, может быть, даже вдохновляющей) речи на церемонии вручения дипломов

1. Не хвалите себя. Никоим образом не превозносите собственные достижения. Здесь не вы главный герой. Даже если выступаете с торжественной речью. Главные здесь – все до единого ученики вашего выпускного класса. Не ставьте свои заслуги превыше их достижений. Вас и так уже признали достойным – и этого должно быть более чем достаточно. Пусть ваша речь будет о чем-то еще – не только о ваших великих свершениях.

2. Самокритика допускается, но только искренняя. Не делайте вид, что критикуете себя, – публика это чувствует. Неискренняя самокритика хуже самохвальства.

3. Не задавайте риторических вопросов: они нарушают поток повествования и подрывают ваш авторитет рассказчика в глазах публики. Кроме того, присутствующие иногда начинают на них отвечать, а значит, перебивать вас, а в этом нет ничего хорошего.

4. Выдавайте мудрые советы по крупицам – так их лучше запомнят и легче смогут применить на практике. Кто угодно может толкнуть речь, пересыпанную общими фразами и банальностями, бородатыми анекдотами и затасканными поговорками. Но лишь хорошие рассказчики умеют донести свою мысль емко, оригинально и так, чтобы она принесла пользу слушателям, а главное – запомнилась. Это некий бонус для тех, кто досидел до конца, – полезный мудрый совет и яркая мысль, которую аудитория будет помнить еще долго, даже после того, как сбросит студенческие мантии и сделает шаг в большой мир.

5. Не обращайтесь в своей речи к родителям выпускников: этот день принадлежит не им – что бы они там себе ни думали, – а только самим выпускникам.

6. Рассмешите свою публику.

7. Не говорите о погоде или температуре воздуха. Если выдался погожий денек, это и так все знают. Если же нет – напоминать слушателям о жаре или дожде просто глупо. Нет ничего более банального и бессмысленного, чем разговор о погоде.

8. Разговаривайте с публикой как с друзьями. Будьте собой. Если в своем выступлении вы используете более формальные формулировки, чем в повседневной речи, – это провал.

9. Эмоции – это хорошо. Говорите с энтузиазмом, воодушевленно, с надеждой. Можно даже злиться, если нужно. Главное – не быть сдержанным и степенным. Это не политическая речь и не лекция. Ваше выступление должно вдохновлять.

10. Если вы собираетесь говорить о мире, куда вот-вот войдут выпускники, – не надо. С вашей стороны будет нелепым полагать, что ваше восприятие мира совпадает с восприятием этой неоднородной группы людей. Прогнозы ваши, скорее всего, не оправдаются – каждый из выпускников пойдет своим путем. Кто-то поднимется на следующую ступень образования, кто-то получит предложение о вакансии, которой, может быть, пока не существует, кто-то войдет в семейный бизнес, будет путешествовать по миру, откроет собственное предприятие или вернется домой, чтобы заботиться о пожилых родителях. Рассказывать этим людям о том, каким для них будет этот мир, – значит демонстрировать гордыню вселенских масштабов.

11. Не давайте определений из словаря. Слов «В словаре Уэбстера сказано…» попросту не должно быть ни в одной вашей речи и эссе – ни при каких обстоятельствах.

12. Не используйте цитаты, услышанные в предыдущем выступлении. Вообще, по возможности не используйте цитат. Пусть лучше цитируют вас. Ваша задача – не пережевывать придуманное кем-то, но создавать новое.

13. Уложитесь в меньшее количество времени, чем отведено.

Примечания к пункту № 4 – пожалуй, самому важному из правил:

В 2016 году юморист Мо Рокка, выступая на церемонии вручения дипломов в Колледже имени Сары Лоуренс, сказал одну вещь, которая оказалась не только весьма полезной, но еще и легко запоминающейся:

Небольшой экскурс в историю. Ваши прадедушки и прабабушки – кому-то, может быть, даже повезло застать их в живых – пережили Великую депрессию и сражались за свободу в годы Второй мировой войны, победили Гитлера и силы тьмы, подарив своим потомкам жизнь, свободу и надежду на счастье. Неслучайно люди того времени вошли в историю как Величайшее поколение.

Что ж, я тут поискал информацию и выяснил, что продолжительность жизни того поколения составляла всего 54 года. А у вас – 76. Это значит, что можно сделать глубокий вдох, расслабиться (досмотреть «Карточный домик» и «Нарко») и еще 22 года придумывать, чем заняться, – а потом можно не спеша догнать Величайшее поколение.

Эта необычная мысль – что сегодняшние выпускники живут на 22 года дольше людей из Величайшего поколения – невероятно мудрая. Таким образом Рокка как бы призывает выпускников расслабиться и не гнаться за успехом, не пытаться получить все и сразу, а исследовать мир, пробовать новое, взвешивать различные варианты, находить новые возможности.

Кто-то из вас, возможно, еще не решил, чем хочет заняться или кем стать, говорит Рокка. Наверное, у вас уже мозг плавится от обилия возможностей. А может быть, вы просто еще не нашли свою страсть – и в этом нет ничего постыдного, как раз наоборот.

Я еще долго буду вспоминать те его мудрые слова – даже за время работы коучем я использовал их дважды, чтобы напомнить людям, что никогда не поздно попробовать что-нибудь новое. Времени для этого более чем достаточно.

Именно такой должна быть торжественная речь на церемонии – последний урок выпускникам (и маньякам до торжественных речей).

Глава девятая. Как повысить ставки: пять способов подогреть интерес к вашей истории (или Зачем в «Парке Юрского периода» динозавры)

На конкурсы Story SLAM в Нью-Йорке еженедельно съезжаются сотни людей (не говоря уж об их популярности во всем мире), но лишь пятнадцать-двадцать из них бросают свои имена в волшебную шляпу – и неслучайно. Все дело в высокой степени риска, с которым сопряжены публичные выступления. Вы наверняка знаете о том, что для многих людей выступление на публике – страшнее смерти. Выйти на сцену и о чем-то поведать 300 незнакомцев ужасно нелегко. А уж рассказать историю из личной жизни, требующую искренности и умения обнажить собственную душу, – и вовсе непосильная задача.

Но дело не только в этом. StorySLAM – это состязание, а значит, вашу историю будут сравнивать с рассказами еще девяти участников, оценивать ее и ваше выступление в целом, и эти оценки увидят все присутствующие, а кроме того, их вывесят на турнирном листке, и весь вечер он будет напоминать о вашем поражении – или успехе. Вдобавок на StorySLAM идет запись выступления, так что в самом этом действе нет ничего эфемерного и недолговечного – как раз наоборот: все подвергается количественной оценке и каталогизации.

Иными словами, ставки для многих весьма высоки. Выступать перед сотнями слушателей без конспекта трудно, а если эта публика тебя еще и оценивает – тут уж вырастает невероятно высокий психологический барьер.

С другой стороны, шоу Speak Up, которое мы с женой делаем в Коннектикуте, не предусматривает состязания: скорее это марафон выступлений, прошедших некий предварительный отбор, и у нас не бывает дефицита в желающих (есть даже постоянные участники, всегда готовые выступить, и даже новички регулярно заглядывают к нам). По правде говоря, частенько участников даже больше, чем нужно. Но если бы мы внесли в наше шоу элемент состязания – было бы совсем другое дело. Тогда желающих выйти на сцену существенно поубавилось бы. На нашем шоу нет и близко того градуса давления, что на StorySLAM: оценок там не ставят, публика не высказывает свое мнение о выступлении, и, если не получится, мы просто перейдем к следующей истории – никто и не заметит. Истории, рассказанные на Speak Up, живут гораздо меньше.

Элемент состязательности на StorySLAM связан с тем, что именно он добавляет интриги, подогревая интерес аудитории.

Кто победит?

Кто проиграет?

Согласитесь ли вы с оценками судей?

Одержит ли в этот вечер победу тот, кто понравился вам больше всего?

И даже если все истории окажутся провальными (а такого я еще ни разу не видел), всегда есть смысл досидеть до конца: вам ведь интересно, кто займет первое место.

Это и повышает степень риска.

Сам я нервничал во время выступления всего дважды в своей жизни.

Первый – когда выступал на сцене бостонского театра Уилбура в 2013 году. Театр большой, а для меня это было первое выступление на такой сцене с момента прихода в The Moth. Но волноваться я начал лишь после того, как узнал, что стоимость билетов на мероприятие начинается от 100 долларов. Учитывая, сколько заплатил за это удовольствие каждый из присутствующих в зале, необходимость выступить хорошо многократно возрастала. К тому же, этажом ниже, в так называемой «зеленой комнате» находился Джимми Фэллон[13], который должен был выйти на сцену после окончания The Moth, и от осознания этого мне становилось еще хуже.

А второй раз я нервничал в тот вечер, когда рассказывал историю о том, как меня ограбили, на сцене бруклинской Академии музыки, два года спустя. Но об этом – в двадцать второй главе.

В обоих случаях я всем телом ощущал, насколько высоки ставки. Иначе говоря, каковы шансы, что аудитория дослушает меня до конца.

Чтобы это понять, нужно ответить на следующие вопросы:

Чего хочет рассказчик и что ему нужно?

Где слабое место?

За что или против чего выступает рассказчик?

Что будет потом?

Чем закончится эта история?

Ставки – это причина, по которой аудитория захочет услышать вашу следующую реплику; этим история, задевающая людей за живое, отличается от той, что оставит их равнодушными; это разница между историей о любви к матери и рассказом о том, сколько раз человеку хотелось от собственной матери отречься.

Это то, ради чего мы решаемся прокатиться на американских горках, забраться на дерево, помериться силой или поиграть с друзьями в догонялки за домом. Это та причина, по которой спорт играет доминирующую роль в нашей культуре и по которой так непросто пригласить девушку на свидание.

Например, в фильме «В поисках утраченного ковчега» ставки и степень риска повышают нацисты и ядовитые змеи, в «Звездных войнах» – Дарт Вейдер и имперские штурмовики, в «Титанике» – айсберг, а в «Парке Юрского периода» – динозавры.

Именно поэтому мы слушаем истории, когда на свете существуют еще компьютерные игры, секс и пицца. Ведь мы могли бы выбрать их – а вместо этого слушаем истории, потому что нам интересно, что будет дальше. Когда история хороша, нам хочется услышать следующую фразу, а потом еще и еще.

Просто представьте, что я спросил у друга: «Хочешь пойти на фильм, где главный герой не верит в бога, но в конце концов обретает веру и с ее помощью спасает себя и любимую женщину?»

Друг наверняка отказался бы. Нет уж, сказал бы он, не хочу такое смотреть.

А можно сказать: «Хочешь пойти на фильм „В поисках утраченного ковчега“ – об археологе, который становится героем и сражается с нацистами, змеями, злыми учеными, преодолевает множество препятствий и в итоге спасает мир?»

Тут положительный ответ гораздо вероятнее.

Нацисты и змеи – и есть то, что повышает ставки, обеспечивая наше внимание и интерес от сцены к сцене. Именно поэтому мы покупаем билет, попкорн и жертвуем два часа своей жизни.

И это то, чего не хватает скучным историям: там ставки не столь высоки. Вот почему такие истории не могут в полной мере завладеть вашим вниманием и вы то и дело отвлекаетесь на свои мысли.

Есть множество способов повысить ставки и интерес, привнести в историю что-то новое – но не каждой истории это нужно.

Некоторые из них по природе своей уже обладают всем необходимым, их содержимого достаточно для того, чтобы захватить аудиторию, надежно удерживая ее внимание.

У меня есть история о том, как мне заплатили за выступление в качестве стриптизера на мальчишнике в подсобке McDonald's – к явному неудовольствию будущей невесты (и моему). Этой истории не нужны какие-то дополнительные элементы, не нужно подсвечивать уже существующие или прибегать к хитрым трюкам, придумывать дополнительный крючки для того, чтобы удержать внимание слушателей, – им и так интересно, что будет дальше.

Эту историю под названием «Мой личный стриптиз-клуб» можно послушать на ютуб-канале, посвященном этой книге.

А вот «Как я украл пожертвования» – совсем другое дело. Концовка этой истории, по общему признанию, довольно убедительна. Представиться работником благотворительного фонда, чтобы украсть деньги у жителей спального района от лица благотворительной организации – нестандартный и оттого удивительный (и даже в чем-то привлекательный) ход, к тому же сопряженный с определенными рисками, а рассказ мужчины о своей жене – то, что помогает удержать внимание аудитории. Но та часть, что предшествует моему стуку в синюю дверь, – не слишком захватывающая.

• У меня лопнула шина и разлетелась на ошметки, я купил новую.

• Денег на бензин не осталось. Мне одиноко.

• Я прошу денег на бензин.

• Мне отказывают.

• Потом у меня появляется новый план.

Не слишком-то тянет на грандиозную историю. Но благодаря умелому использованию правильных стратегий я делаю эту вводную часть более интересной, чем все было на самом деле.

В частности, я привношу в историю элемент риска и повышаю ставки. Такие приемы не только легки в применении, но и почти всегда приносят желаемый результат. В моем примере задействованы все пять стратегий (именно поэтому я использую ее как учебный образец), но знайте: это, пожалуй, единственный такой случай в моей практике. Как я уже сказал, некоторые истории – например, «Мой личный стриптиз-клуб» – уже сами по себе будоражат и заставляют ждать финала. Но есть такие, которым нужно немного помочь, – и вот тут-то мне и пригождаются стратегии. Сейчас я объясню особенности их применения и покажу на примерах, где именно я их использую.

«Слон»

Слон должен быть в каждой истории. «Слон» – это то, что видят все присутствующие, он большой и заметный. Это некое четкое и осязаемое заявление о необходимости, желании, проблеме, угрозе или тайне. Оно задает направление истории и дает понять аудитории, что это именно история, а не просто размышления на заданную тему.

«Слоны» чрезвычайно важны для успеха сюжета. Вот, например, у фильмов есть трейлеры и синопсисы, которые можно прочитать на сайтах типа Rotten Tomatoes, чтобы составить приблизительное представление о содержании. Или же друг, посмотрев фильм, может рассказать вам о нем. Таким образом, входя в кинозал, вы уже что-то знаете о картине, но тем не менее испытываете волнение от мысли о том, что сейчас ее увидите. Крайне редко люди идут на фильм в полном неведении – почти всегда у них есть хотя бы общее понимание о нем.

Но у рассказчиков нет такой роскоши, как трейлер, и в начале истории – где бы ее ни рассказывали, будь то театр, гостиная или конференц-зал, – публика зачастую сама не знает, чего ожидать. Комедии? Драмы? Захватывающих приключений? Романтики? Или всего понемножку? И какие эмоции вызовет у нас этот сюжет? Расстроит? Обидит? Вдохновит?

Аудитория не знает, зачем слушать ту или иную историю и что будет дальше, – и в этом случае отвлечься гораздо проще. Если вы с самого начала не убедите слушателей, то рискуете их потерять.

«Слон» как раз и говорит им, к чему готовиться: это причина слушать и ждать продолжения, это то, что мгновенно повышает ставки.

«Слон» должен появиться как можно раньше: в идеале – с самой первой минуты, а еще лучше в первые 30 секунд.

Именно «Слон» олицетворяет собой разницу между двумя вариантами вступления:

Версия 1

Моя мать была из тех людей, которых все обожают. Образец хороших манер и воспитания. Она работала председателем и казначеем ассоциации помощи женщинам и единственной женщиной-арбитром в Малой лиге нашего города. Еще она пекла, вязала и выращивала овощи на продажу.

Версия 2

Мне плевать на то, что моя мать была совершенством: в девять лет мне хотелось от нее отречься. Уйти из дома без оглядки и забыть о ее существовании. Моя мать была из тех людей, которых все обожают. Образец хороших манер и воспитания. Она работала председателем и казначеем ассоциации помощи женщинам и единственной женщиной-арбитром в Малой лиге нашего города. Еще она пекла, вязала и выращивала овощи на продажу.

В первой истории – небольшой набросок о матери рассказчика. Мы понятия не имеем о том, какая именно история нас ждет, так что велик риск отключиться. Никаких тебе высоких ставок, никакого стимула любопытства, нет нужды ждать следующего предложения.

А вот вторая история начинается со Слона. То же описание персонажа, но нас сразу предупреждают, к чему готовиться.

В девять лет мне хотелось от нее отречься. Уйти из дома без оглядки и забыть о ее существовании.

Аудитория сразу понимает, что это за история, и, скорее всего, захочет ее послушать. У нее есть повод для любопытства:

Почему эта женщина хотела отречься от собственной матери в столь раннем возрасте?

Наладится ли все в конце?

Была ли виновата мать в таких нехороших чувствах? Или окажется, что истинный виновник – рассказчик?

Всего три простых предложения в начале повествования в корне меняют наше восприятие всего, что идет после. «Слон» может поразить своей кажущейся банальностью и очевидностью – но не все так просто. Обратите внимание на то, как люди рассказывают истории. Зачастую слушатель уже через две-три минуты ловит себя на том, что не вполне понимает, к чему клонит рассказчик и стоит ли вообще его слушать.

Проста ли эта тактика? Да. Но очевидна ли она? К несчастью, нет.

И еще «Слон» может менять цвет. То есть характер потребности, желания, проблемы, угрозы или тайны, обозначенных в начале истории, по ходу повествования порой меняется, и рассказчик, дав слушателю некие ожидания в начале, может полностью все перевернуть. Начинаем с серого Слона – заканчиваем розовым.

К примеру, в истории «Как я украл пожертвования» представленный в начале «Слон» прост: я застрял в Нью-Гемпшире с проколотой шиной и без запаски. Слушатели сразу это понимают: я объясняю это в первых двух предложениях. Но на этом этапе они, скорее всего, думают, что сейчас услышат классическую историю о побеге: «Удастся ли Мэтту вырваться из Нью-Гемпшира и вернуться домой без запасного колеса и денег?». Таковы ставки. Проблема обозначена четко, и теперь у аудитории есть шанс догадаться и предсказать. Задаться вопросами. И, надеюсь, ей хочется послушать, чем все продолжится и закончится.

В конце концов «Слон» в моей истории меняет цвет: оказывается, что история-то не о том, как вырваться из Нью-Гемпшира, а о постижении природы одиночества. Я сменил цвет Слона в середине истории – представил аудитории одного, а потом его перекрасил. Поймал слушателей на крючок.

Это потрясающая стратегия: убедить людей в том, что они на верном пути, а когда они меньше всего этого ожидают, показать, что все это время путь был совсем не верный. Заметьте: я-то не меняю этот путь – он остается тем же, на который мы ступили в самом начале истории.

Просто слушатели сразу не осознали, что все гораздо глубже и интереснее, чем они думали.

Не меняйте Слонов – только их цвет. Таким образом, публика получит лучший из сюрпризов, который только может ожидать от рассказчика. Моя жена не раз замечала, что это моя любимая модель построения повествования, – и она права. Возможность «перекрасить Слона» только усиливает степень предвкушения. Формула «смех – смех – смех – слезы» – так она это называет. Стоит только слушателям расслабиться и поверить в то, что их ждет уморительно смешной рассказ, – как вдруг он принимает совершенно непредсказуемый для них оборот.

Этот метод сторителлинга особенно эффективен, если концовка вашей истории – тяжелая, эмоциональная, печальная или душераздирающая. Чтобы остальная часть повествования не давила на слушателей, я стараюсь сделать ее как можно легче и смешнее, светлее и радостнее. Мой «Слон» счастлив, весел и ищет новых приключений, что резко контрастирует с мрачным и грустным концом. В начале у меня розовый Слоник в горошек, а к концу он приобретает разные оттенки синего.

Отличной иллюстрацией здесь может послужить моя история «Обещание». Она о долгих отношениях с моей школьной любовью Лорой. «Слон» в начале истории довольно простой: «Мэтт должен подарить своей новой – и одновременно первой – девушке идеальный поцелуй». Потом я начинаю рассказывать аудитории о том, как терпел сокрушительное поражение при каждой попытке ее поцеловать. И с каждой новой неудачной попыткой публика все больше убеждается в том, что история закончится первым поцелуем. А на самом деле она – об обещании, данном мной Лоре, когда мы только начали встречаться. Я пишу об этом в начале истории и должен сдержать это обещание почти 25 лет спустя. Именно об этом на самом деле и будет рассказ.

Через описание моего стремления к этому первому поцелую я показываю зрителям характер отношений. В центре внимания – наша любовь друг к другу. Но история эта намного глубже, чем просто рассказ о первом поцелуе. Начало – веселое и радостное, но конец – печальный и трагичный.

Или еще отличный пример – «Лимонадный киоск». «Слон» в начале истории – «Мэтт хочет заработать 100 долларов, продавая у дороги лимонад из собственного киоска». Очень скоро лимонад уступает более прибыльным позициям: коллекции «Звездных войн» моего брата, гардеробу для Барби моей сестры и дедушкиной курочке барбекю. В начале истории – описание уморительных и порой скандальных попыток ребенка выручить немного денег, но истинная причина моего стремления найти 100 долларов – и суть этого повествования – кроется совсем в другом.

Обе истории можно послушать на ютуб-канале Storyworthy the Book (посмотрим, сумеете ли вы уловить момент, когда я «перекрашиваю» Слона).

Кинематографисты почти всегда представляют Слона в начале своих работ. Даже в таком фильме, как «Крепкий орешек» (который можно было бы вкратце описать так: «Террористы захватывают небоскреб в Лос-Анджелесе, и только Брюс Уиллис может всех спасти»), заложено гораздо большее. На самом деле это история о том, как муж отчаянно пытается вернуть свою жену и спасти брак. Он летит к ней на Рождество через всю страну и уговаривает вернуться в Нью-Йорк, к нему – но террористы мешают их воссоединению, заставляя персонажа Уиллиса, Джона Макклейна, приложить дополнительные усилия для того, чтобы вернуть супругу.

В этом случае Слона нам представляют довольно рано. Макклейн несет с собой в самолет какую-то жуткую громоздкую игрушку для своей дочери, какие дарят только для того, чтобы хоть как-то наверстать упущенное. Жена Макклейна просит няню приготовить еще одну постель – «на всякий случай» – из чего следует, что муж и жена уже не вместе в привычном смысле этого слова. Потом Макклейн объясняет ситуацию водителю лимузина Аргайлу.

Макклейн. У нее была хорошая работа, карьера.

Аргайл. То есть ей пришлось переехать сюда.

Макклейн. А ты соображаешь, Аргайл.

Аргайл. А ты почему не поехал? А? Ты-то чего с ней не поехал?

Макклейн. Потому что я нью-йоркский коп. Мне еще надо пересажать нью-йоркский сброд за решетку. Нельзя вот так просто все бросить.

Вот оно. «Слон». Ну, конечно, будут и террористы, и взрывы, и много-много битого стекла, но в конце концов это история о муже и жене, у которых все разладилось. Неудивительно, что в конце Макклейн спасает своей супруге жизнь, снимая с ее руки часы Rolex, подаренные начальником за хорошую работу. Ведь именно из-за новой работы жены в Лос-Анджелесе пара рассталась. Мы узнали об этом в самом начале истории. А в конце эта новая работа – больше не помеха, что и символизирует момент снятия часов.

А все началось с уродливой игрушки, комнаты для гостей и разговора с водителем лимузина – еще до первого выстрела. Все началось со Слона.

«Рюкзаки»

Следующая стратегия – «Рюкзак» – подогревает любопытство слушателей и их интерес к центральному событию. В рамках этой стратегии рассказчик как бы «заряжает» аудиторию своими надеждами и страхами, и только после этого повествование движется вперед. Это попытка реализовать две задачи:

1. Заставить слушателей гадать, что будет дальше.

2. Заразить аудиторию теми же эмоциями, что испытывал рассказчик в описываемый момент, – или максимально к ним приближенными.

Первой цели добиться довольно легко – если применить стратегию «Рюкзак» по всем правилам. Но если вам удастся выполнить и вторую задачу, то это уже достижение.

В истории «Как я украл пожертвования» аудитория получает от меня «Рюкзак» в тот момент, когда я заявляю, что собираюсь просить деньги на бензин на подъезде к бензоколонке.

И у меня появляется план. Я буду просить милостыню, чтобы заработать на бензин, – ведь на дворе 1991 год. Бензин стоит 85 центов за галлон, и, для того чтобы добраться до дома, мне нужно всего-то восемь долларов. Я готов отдать свои права, бумажник, все, что есть в машине, в качестве залога в обмен на эти восемь долларов; пообещать, что обязательно вернусь сам и верну деньги, – словом, сделаю все что угодно.

И вот я репетирую речь, делаю глубокий вдох и вхожу в помещение.

В этот момент аудитории передаются мои надежды и мечты. Слушатели уже знают мой план и, когда паренек на заправке отказывается продать мне бензин в долг, испытывают то же разочарование, что и я тогда. Все потому, что они знают, каков мой план, и хотели, чтобы у меня все получилось.

Выступая с этой историей, я внимательно наблюдаю за реакцией публики в тот момент, когда заправщик мне отказывает, – и всегда она одинаковая. Едва только он говорит «нет», их плечи поникают, общий вид делается подавленным и раздраженным, кто-то даже громко ахает. Все они, как и я, надеялись, что вот сейчас моя проблема разрешится. Так при помощи «Рюкзака» я как бы «позвал» слушателей с собой на ту заправку, пробудив в них любопытство: «Что будет дальше?». Мой план стал их планом. Теперь и они заинтересованы в развязке.

Вот что такое ставки: когда аудитория чувствует, что просто обязана услышать продолжение.

Вот почему в фильмах об ограблениях, вроде «Одиннадцати друзей Оушена», практически все стадии плана раскрываются до приведения их в действие. Поняв этот план, вы испытаете те же эмоции – тревогу, расстройство, страх, волнение, – что и персонажи фильма, когда их планы не сработают. Кинематографисты как бы делают зрителей сообщниками: теперь и они ознакомлены с планом, как будто тоже участвуют в операции.

В кино подобное происходит постоянно. Группа подростков оказывается в ловушке в доме с привидениями. Они планируют побег, но план проваливается. В процессе один из членов группы пропадает – возможно, даже погибает. Потом наши герои придумывают новый план.

Всякий раз, когда это происходит, зрители получают новый «Рюкзак»: они переживают о том, что будет дальше. Таким образом, аудитория эмоционально вовлечена в происходящее и напрямую заинтересована в положительном исходе, сопереживает персонажам или вам как рассказчику.

Особенно эффективны «Рюкзаки», когда план проваливается. Если бы я рассказал о своей идее просить деньги на бензин и она сработала бы, то стратегия «Рюкзака» не оправдалась бы. Получилась бы плоская сцена, выстрел вхолостую. Если я в подробностях описываю свою задумку, а потом говорю: «И паренек соглашается продать мне бензин в долг» – публика испытывает странное чувство неудовлетворенности. Люди недоумевают, почему я столько распинался, если в конце концов все получилось. То же самое происходит и в кино: если сложный и хитроумный план Дэнни Оушена по ограблению казино оказался бы успешным, зрителей ждал бы ужасный фильм. Тут странная штука: людям вроде бы и хочется, чтобы персонажи фильма (или рассказчик) одержали победу, и в то же время – нет. Именно борьба и конфликт являются непременными составляющими успешных историй. Все хотят, чтобы в конце концов «наши победили», но сначала пусть пострадают. Мы не ищем легких путей.

Хороший план, реализовавшийся без сучка и задоринки, – это плохая история, какие рассказывают нарциссы, тонкокожие эгоисты и прочие мерзавцы.

«Хлебные крошки»

«Хлебные крошки» нужны рассказчикам, чтобы намекнуть на некое событие в будущем – но лишь до той степени, чтобы заставить слушателей гадать.

Вот в истории «Как я украл пожертвования» такие «Хлебные крошки» я рассыпаю, когда говорю:

Однако, садясь в машину, я вижу на заднем сиденье собственную смятую униформу – и внезапно у меня появляется идея.

На семинаре в этот момент я иногда прерываюсь и спрашиваю студентов, что они думают, – и ответы у них очень смешные. Чаще всего мне отвечают: «Я думал, вы найдете поблизости McDonald's и пойдете туда, чтобы заработать необходимые деньги».

– Ага, – говорю я, – ведь именно так и устроены рестораны этой сети. Надел униформу – и работай в любом ресторане когда вздумается, а в конце импровизированной смены с тобой расплатятся наличными.

На втором месте по популярности ответ: «Я думал, вы продадите свою форму на барахолке».

– Ага, – говорю я, – там ведь всегда есть спрос на использованную форму. Да и как бы я нашел барахолку в сотне миль от дома и без капли бензина?

Знаю, эти ответы могут показаться глупыми, но разве можно винить ребят? Ведь правильный ответ практически невозможно предсказать – и именно за это я люблю прием с «Хлебными крошками». Главное для меня – это чтобы мои слушатели чувствовали сопричастность с тем, что случится дальше. «Интересно, что Мэтт сделает с этой формой? – гадают они. – Как она поможет ему добыть бензина, чтобы вырваться из Нью-Гемпшира?»

Вот что такое ставки: когда аудитория чувствует, что просто обязана услышать продолжение.

Секрет в том, чтобы заинтересовать людей, заронить в их головы «Хлебную крошку» любопытства, при этом не давая им достаточной информации, чтобы они не угадали правильный ответ. Поэтому продумывать этот ход нужно со всей тщательностью. «Хлебные крошки» особенно эффективны, когда происходит нечто совсем уж неожиданное. Например, когда я представляюсь волонтером, чтобы украсть сбережения у ничего не подозревающих жителей. Неожиданный ход. Отличный момент, чтобы разбросать «Хлебные крошки».

«Песочные часы»

Во многих историях присутствует некий момент (порой – единственный момент), которого только и ждет публика. Может быть, вы сами проторили к нему дорожку «Хлебными крошками» или при помощи «Рюкзака» или решили не прибегать к этим приемам, потому что история и так будоражит нервы и воображение. И вот теперь приближается тот самый момент, та самая фраза, которую вам так не терпелось сказать, а вашей публике – услышать.

Именно тут в игру вступают «Песочные часы». Пора замедлить ход повествования, а еще лучше – заставить время остановиться. Почувствовав, что слушатели ловят каждое ваше слово, оставьте их в этом подвешенном состоянии, по возможности оттянув развязку.

В истории «Как я украл пожертвования» такой момент происходит, когда я стучу в синюю дверь. Аудитория знает, что вот сейчас я что-то сделаю, чтобы решить свои проблемы. На мне форма McDonald's (моя «Хлебная крошка»), но они еще не представляют, что я задумал. И хотят это узнать. Им это просто необходимо. И что же я делаю?

Замираю на полуслове. Начинаю вдаваться в какие-то ненужные подробности. Например:

Спустя час я стою на крылечке маленького кирпичного домика в тихом спальном районе. Стучусь в синюю дверь. На мне – форма администратора McDonald's.

Все знают, как выглядит эта униформа: каждый хоть раз видел ее – в реальной жизни или рекламном ролике, которые ежедневно крутят по телевизору. Но даже если кто-то из присутствующих в зале ни разу ее не видел, эта информация совершенно не важна для понимания истории, я же рассказываю все до мельчайших деталей. Все потому, что аудитория теперь моя, я полностью завладел ее вниманием и она ждет не дождется, когда откроется синяя дверь, а вместе с ней – раскроется интрига.

Что это задумал Мэтт?

Зачем он надел свою униформу?

Я же хочу растянуть этот момент как можно дольше. Хочу выжать из него все до последней капли. И потому уточняю:

…синяя рубашка, синие брюки, синий галстук, золотой бейджик с именем. В руках – словно щит – серый чемоданчик с фирменной буквой «М».

История подошла к остановке. Подумать только: в одном предложении я трижды повторяю слово «синий», да еще и намеренно вставляю слово «щит». А ведь щит используется в бою. Таким образом я как бы намекаю на вероятность угрозы. Насилия. Борьбы. Ставки повышаются. И тут я продолжаю:

Наконец дверь распахивается, и на пороге возникает мужчина. На вид лет 50, но, может быть, и все 500. Из тех, у кого на лице написана вся мудрость этого мира. В этот момент я понимаю: он знает, что я собираюсь сделать нечто ужасное.

Как много слов о человеке, которого я вижу всего три секунды. И как много предположений. Но я снова ставлю историю на паузу. Заставляю публику ждать.

Слово «ужасное» здесь тоже не просто так. Я специально его использовал, перебрав множество вариантов. Хотел подобрать слово со множеством оттенков и подтекстов, которое многократно усилит любопытство. Итак, поиграв с вариантами, я остановился на слове «ужасно» и считаю, что оно идеально подходит. Идем дальше:

Но на дворе воскресенье, а на часах – два пополудни. Я стою на крыльце его дома в униформе McDonald's. В такие моменты понимаешь, что единственный способ разделаться с неприятной ситуацией – это нырнуть в нее как в омут с головой. Так что я снова делаю глубокий вдох и говорю…

Здесь я всего лишь резюмировал то, что случилось. Это совсем не обязательно и даже излишне. При любых других обстоятельствах я бы настаивал на том, чтобы вообще вырезать этот момент. Но обстоятельства именно такие: аудитория умирает от желания услышать продолжение, и я это знаю. Этот ненужный кусок информации замедляет повествование и повышает напряжение. Это последняя отсрочка перед словами, которых ждут все слушатели. Те самые слова, которые либо рассмешат их, либо расстроят (а ваша реакция много говорит о вас как о человеке).

– Здравствуйте, меня зовут Мэтт, я собираю пожертвования для детского благотворительного фонда Рональда Макдоналда.

Помимо ненужных деталей и резюме, приближаясь к этому предложению, я замедляю темп повествования. Говорю тише. Делаю все для того, чтобы слушатели из кожи вон лезли от нетерпения, чтобы им отчаянно хотелось услышать эти 12 слов.

СЕКРЕТ В ТОМ, ЧТОБЫ

ЗАИНТЕРЕСОВАТЬ ЛЮДЕЙ,

ЗАРОНИТЬ В ИХ ГОЛОВЫ

«ХЛЕБНУЮ КРОШКУ»

ЛЮБОПЫТСТВА, ПРИ ЭТОМ

НЕ ДАВАЯ ИМ ДОСТАТОЧНОЙ

ИНФОРМАЦИИ, ЧТОБЫ ОНИ

НЕ УГАДАЛИ ПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ.

Идеальный момент для «Песочных часов».

Ставки повышаются. Аудитория жаждет услышать продолжение, и замедление темпа только подогревает их желание.

Найдите в своей истории момент, которого все ждут, и переверните «Песочные часы», чтобы повернуть время вспять.

«Хрустальные шары»

«Хрустальные шары» – самая легкая из стратегий, потому что вы и так прибегаете к ней в повседневной жизни. «Хрустальный шар» олицетворяет собой ложное предсказание, которое рассказчик делает, чтобы заставить публику гадать, сбудется оно или нет.

В истории «Как я украл пожертвования» я говорю:

– Стой здесь.

А сам уходит в дом – и я знаю, что он делает: звонит в полицию. Сейчас они приедут и арестуют меня за кражу денег у McDonald's.

Этого, конечно, не происходит, но после того, как я обозначил вероятность такого поворота событий, публике интересно, сбудется ли это предсказание. Упомянув свой арест в будущем, я вновь посеял в их головах сомнение и пробудил любопытство.

Мы задействуем «Хрустальные шары» в повседневной жизни, поскольку мы – то есть люди – просто машины по предсказаниям. Мы постоянно пытаемся предугадать будущее, и потому в наших историях подобный предсказательный элемент чрезвычайно важен.

Например, вы рассказываете своей второй половинке: «Начальница вызвала меня сегодня к себе в кабинет, и еще по дороге к ней я поняла, что что-то натворила и сейчас меня уволят. Вот и все. Конец пути. И это был самый длинный путь в моей жизни. Однако, когда я вошла к ней в кабинет, она объявила, что меня повысили».

Или: «Я была уверена, что мой парень опять забыл о моем дне рождения, но, когда приехала домой, оказалось, что там меня ждет вечеринка-сюрприз».

Или: «В первые четыре десятилетия моей жизни я считал бри редкой гадостью только из-за того, как он выглядит. Но в этот вечер впервые попробовал этот сыр, и сам не верю в то, что упустил».

Последние слова – реальны. Я целых 40 лет не мог себя заставить попробовать бри. Идиот.

Всю свою жизнь мы пытаемся предугадать будущее, предсказать, что будет дальше. Зачастую предсказания о грядущих событиях неверны, и не менее часто они становятся основой для других историй. Нам хочется, чтобы люди знали наши мысли так же, как они знают наши чувства и слова.

В мире сторителлинга нужно научиться стратегическому использованию «Хрустального шара» – только когда догадка обоснована и представляет собой интригующую и волнующую вероятность. Мысль о том, что в истории «Как я украл пожертвования» меня арестует полиция, отвечает этим требованиям.

Помните: лучший способ повысить рейтинг вашей истории – выбрать такую историю, которая уже заряжена интригой и загадкой.

«Слоны», «Рюкзаки», «Хлебные крошки», «Песочные часы» и «Хрустальные шары» хороши, но не всесильны. Если история у вас скучная, она такой и останется. Но если в ней просто есть скучные моменты – некие обязательные части, которые нужно рассказать, но они просто не захватывают, – то эти стратегии здорово выручают.

Во всех до единой историях, рассказанных мной со сцены, присутствовал «Слон». Все они начинаются с четкого предложения, в котором обозначено желание, угроза, проблема или загадка. Иногда этот «Слон» меняет цвет – а иногда нет.

Во многих моих историях используется только «Слон». Когда вы раздеваетесь в подсобке McDonald's или надеваете защитную броню, чтобы сразиться с хитрым котом или проехать на велике по крыше сарая, в вашей истории и так присутствует достаточный уровень интриги.

Если вы не уверены в том, какого уровня ставки в вашей истории, просто спросите себя:

• Захочет ли публика услышать следующее предложение?

• Если я сейчас замолчу, как к этому отнесутся слушатели?

• Моя история интереснее компьютерных игр, пиццы и секса?

Если на какой-то из этих вопросов вы ответили отрицательно – нужно повысить ставки. Эти стратегии помогут вам вовлечь публику и заставить ее волноваться.

Есть, конечно, и другие способы подогреть интерес к истории – но эти пять стратегий легко освоить и легко применить. Немного практики – и у вас все получится. Помимо них, я расскажу и еще об одном приеме для удержания внимания публики.

Юмор

Сам по себе юмор не увеличивает ставок и не мотивирует слушателей, подогревая их любопытство, не повышает градус интриги. Но именно благодаря ему можно легко удержать внимание аудитории в той части истории, которая лично вам кажется наиболее слабой.

В шестнадцатой главе мы рассмотрим эффективное использование юмора, а пока просто запомните, что в отсутствие перечисленных стратегий юмор может на какое-то время спасти ситуацию.

И еще не забывайте, что цель рассказчика – не подарить слушателям забавную историю, а задеть струны их души.

Это значит, что история может содержать юмор, но, если она просто смешная, значит, существует в плоском эмоциональном пространстве и вскоре ее забудут.

Аудитория будет внимательно вас слушать, но к этому способу нужно прибегать лишь тогда, когда иначе повысить ставки никак нельзя.

Высокие ставки – необходимый элемент истории. Это механизм, на котором она работает. Если его у вашей истории нет, то и истории не выйдет.

Юмор опционален, а вот без высоких ставок не обойтись.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Братец-зомби

Мой брат Джереми пропал без вести в 2007 году. Он уволился с работы, сменил телефонный номер и переехал. Исчез бесследно, никому не сказав ни слова. Долгие изматывающие поиски ни к чему не привели.

Джереми частенько бывал на Юге, где фотографировал поля сражений времен Гражданской войны, нередко в одиночку. Шли годы, вестей от него по-прежнему не было, и мало-помалу я свыкся с мыслью, что брата, наверное, уже нет в живых, что с ним случилось что-то страшное – какая-нибудь авария или несчастье. Пропал – и все тут.

Сначала я отвечал всем, что не знаю, где брат; потом – что он пропал; наконец – что он, скорее всего, погиб.

И вот в 2012 году я, готовясь к выступлению в нью-йоркском культурном центре 92nd Street Y, сидел в кафе вместе со своим тестем и редактором, как вдруг кто-то похлопал меня по плечу.

– Мы знакомы?

Я обернулся. Это был Джереми. Всего за несколько минут до моего выступления перед сотнями слушателей мой погибший братец воскрес.

Наша встреча состоялась благодаря женщине, которая прочла мой первый роман и решила изучить мою биографию в сети. Она нашла запись в блоге, где я размышлял о предполагаемой судьбе брата. Она знала Джереми: годом ранее они работали вместе. И вот она позвонила ему и рассказала, что я его ищу. Пока его не было в моей жизни, многое переменилось: вышло в свет два моих романа, я начал выступать на сцене, родилась моя дочь Клара… Эта женщина знала, что я буду выступать в 92nd Street Y, и убедила Джереми прийти и снова встретиться со мной, что он и сделал. Мы просидели минут 15, стараясь как можно скорее обменяться последними новостями.

Потом я отправился выступать. Прежде чем рассказать свою историю, я объяснил публике, что случилось: нужно было проговорить это вслух, чтобы потом спокойно перейти к своему выступлению. Слушатели были шокированы не меньше моего. Тесть говорит, что тогда единственный раз в жизни видел, как я лишился дара речи.

В тот вечер со сцены я рассказал историю, где (конечно же) не обошлось без моего брата. А когда договорил, заметил его в дальнем конце зала.

– Ну вот, испортил историю, – сказал он вместо приветствия. – Упустил самое интересное!

И верно.

Что было дальше, я уже не помню, но с тех пор мы с братом постоянно поддерживаем связь. Спустя где-то месяц после той встречи в Нью-Йорке Джереми пригласил нас на ужин к себе домой – всего в часе езды от меня. Женщину, которая помогла нам встретиться, мы тоже позвали. Джереми приготовил то самое блюдо, что делала нам мама в детстве, и мы уплетали его, обмениваясь историями.

Под конец вечера Джереми наклонился было к Кларе, чтобы ее обнять, – а я предупредил, что она может расплакаться, как было во время объятий со всеми, кроме нас с Элишей. Но Клара спокойно позволила Джереми себя обнять и даже улыбнулась. Вот уж действительно чудо из чудес!

Когда в тот же год родился мой сын Чарли, Джереми стал первым человеком, кому я позвонил из родильной палаты.

Никогда не знаешь, кого встретишь в зрительном зале!

Глава десятая. Пять типов лжи, допустимых в сторителлинге

Пора признаться: я вам врал.

История «Как я украл пожертвования» полна лжи. К концу этой главы вы можете возразить, сказав, что на самом деле там вовсе не ложь, – но мне это слово нравится, потому что оно цепляет людей, привлекая их внимание. А я – рассказчик, и для меня слова играют не последнюю роль.

Но – да, все так. Это не совсем ложь, а скорее некая манипуляция правдой. Искажения в канве реальности. Пространственно-временные сдвиги.

И все же в этой главе я буду называть их ложью, потому что это короткое слово, его легко писать и оно обращает на себя внимание. «Искажения в канве реальности» звучит довольно сложно – как будто это речь президента, которому грозят импичментом.

Однако, прежде чем мы перейдем к пяти случаям, когда в сторителлинге допустима ложь, необходимо сделать три важных ремарки.

Важная ремарка № 1

Рассказчик может соврать только в том случае, если это на пользу слушателям. Мы никогда не лжем ради личной выгоды, не манипулируем истиной, не искажаем канву реальности и не производим пространственно-временные сдвиги ради себя любимых. Наша задача – не выставить себя в лучшем свете, не убедить публику в том, что мы благороднее, чем на самом деле, и не смягчить градус собственного стыда или промаха. Врать в историях нужно лишь тогда, когда этого ждет от тебя аудитория – когда от этого выигрывает сюжет.

Важная ремарка № 2

Память – штука ненадежная, и мы, как рассказчики, должны всегда об этом помнить. По данным исследований, чем чаще историю рассказывают, тем менее правдивой она становится. Всякий раз, как вы достаете некое воспоминание с полочки в своем воображаемом архиве и какое-то время с ним играетесь, неосознанно внося в него изменения, а потом снова ставите на полку, – оно уже не то, что прежде, и это навсегда. Мы рассказываем истории в том виде, в каком их помним, но нужно признать, что воспоминания наши во многих аспектах неточны.

У меня есть рассказ о той ночи, когда был зачат мой первый ребенок, под названием «Секс с кукурузой». Это история о моем тайном желании не иметь детей, поскольку сам я был старшим из пятерых и слишком часто брал на себя роль родителя, ведь отец с матерью практически не участвовали в нашем воспитании. В детстве я испытывал постоянную подавленность и одиночество, и теперь меньше всего мне хотелось, чтобы эти чувства вернулись.

Но я любил свою жену и согласился завести хотя бы одного ребенка – только бы она вышла за меня замуж. И вот спустя два года после свадьбы этот момент наконец настал. Благодаря дурацкому интернету и какому-то сайту, где учили делать детей, Элиша вычислила точную дату своей овуляции. Поэтому вместо месяца ковровых бомбардировок лона жены мне предстояло нанести всего один хирургически точный удар. Так из процесса зачатия исчез даже элемент неожиданности и азарта.

В ночь, когда, по велению интернета, мы должны были заняться сексом, Элиша, готовя ужин, страшно обожгла руку о сковородку, получив ожог второй степени. Сочувствуя ее боли, я про себя думал: «Отлично, значит, секса сегодня не будет. Еще целый месяц до моего неминуемого отцовства!» Всего месяц воздержания – это не так много, но тогда целых 28 дней показались мне бесконечностью.

И вот в тот же вечер, чуть позже, Элиша пришла в спальню с пакетом замороженной кукурузы.

– Детка, – пробормотал я, – не надо.

– Надо, – ответила она. – Только быстро.

Это был не только четкий приказ, который я вполне был способен выполнить, – в тот момент я впервые осознал, что с подавленностью и одиночеством покончено. Когда я стану отцом, со мной рядом будет женщина, готовая заниматься со мной сексом, даже если придется держать в руке пакет замороженных овощей. Если уж она способна на это, значит, и вообще на что угодно.

Зачем я вам все это рассказываю? Да потому, что, готовясь впервые выступить на сцене с этой историей, я был уверен, что это я тогда обжег руку.

– Что ты сказал? – громко переспросила Элиша, услышав, как я репетирую. – Ничего ты не обжигал – это я обожглась!

Я решил было, что она сошла с ума, ведь это у меня был ожог! Так мы спорили очень долго. Как хорошо, что я веду блог, где фиксирую практически все важные моменты своей жизни. Мы прокрутили до того дня и выяснили, что Элиша права: это она обожгла руку. С другой стороны, это логично, ведь я почти не готовлю, а если все-таки и готовлю, то максимум яичницу или макароны с сыром.

И еще я отчетливо помню момент озарения в спальне тем вечером: «Я не буду один в своем отцовстве – Элиша будет со мной». Если бы это я обжег руку, в подобных размышлениях не имелось бы никакой логики.

И все же я был уверен, что сам обжег руку, – именно так этот эпизод мне запомнился.

Память – штука ненадежная.

Наши истории правдивы ровно настолько, насколько мы их помним.

Но даже такие, как я, кто подмечает свою жизнь лучше большинства людей, не всегда помнит все верно. С этим просто нужно смириться.

Поэтому сам я, работая над той или иной историей, нередко обращаюсь к другим ее участникам за подробностями. Моя сестра Келли гораздо лучше меня помнит наше детство – даже о том, что на ней было в первый и последний учебный день, от детского сада до старших классов. Она стала для меня просто бесценным источником разных подробностей, как, впрочем, и другие. Например, мой брат, когда впервые услышал мое выступление, сразу сказал: «Ты пропустил самое интересное!»

И в самом деле. Я добавил тот отрывок, о котором он говорил, и с ним история стала гораздо лучше.

Это я к чему: всем нам хочется рассказывать правдивые истории о своей жизни, но нет такой истории, которая была бы правдивой от начала до конца. Мы сами волей-неволей допускаем ошибки, неточности, пропускаем какие-то моменты. Поэтому я прошу вас лишь о том, чтобы придерживаться в этих неточностях какой-то стратегии и допускать лишь тогда, когда это в интересах слушателей. Идет?

Важная ремарка № 3

Рассказчики не должны добавлять в историю то, чего там не было. Можно манипулировать сюжетом (как – я объясню позже), но ни в коем случае не вносить туда отсебятину.

Мы не писатели-фантасты, а скорее летописцы.

Быть может, мы и не говорим всей правды, порой манипулируем ею, но мы отталкиваемся от фактов и цифр и ничего не добавляем от себя. Наша задача – взять материал таким, как есть, и превратить его в нечто интересное и захватывающее, увлекательное и трогательное. Выдумывать что-то – значит обманывать и жульничать, а настоящие рассказчики – не обманщики.

Пять типов лжи, допустимых в сторителлинге

Тип № 1. Опущение

В каждой истории есть опущения. Если рассказывать все до мельчайших подробностей, рассказ получится попросту бесконечным. Все мы опускаем те или иные детали, но лучшие из рассказчиков делают это, руководствуясь стратегией и уважительными причинами.

Ниже я привожу примеры стратегических опущений в истории «Как я украл пожертвования» вместе с обоснованием для каждого из них.

Рэнди

В тот день я подхватил автостопщика по имени Рэнди – пожалуй, самого безбашенного из всех знакомых мне людей. Я взял его в надежде заработать денег на бензин – но у него денег не было.

– Стал бы я голосовать, будь у меня деньги? – спросил он.

Рэнди стал свидетелем большей части этой истории: даже когда я уже стоял на крыльце того самого дома и хозяин рассказывал мне о своей покойной жене – Рэнди прятался за деревом через дорогу, недоумевая, что вообще такое происходит.

Я «выбросил» его из истории, потому что если бы вы знали, что в момент нашего разговора кто-то прятался за деревом, то вы бы стояли там рядом с ним, а не со мной на крыльце. Рэнди – смешной и нелепый, с ним моя история стала бы гораздо веселее и, может быть, даже интереснее, но он не помогает аудитории погрузиться в повествование, с ним было бы невозможно передать слушателям мои чувства и чувства того вдовца. Рэнди отвлекает и совершенно не нужен для реализации того самого «пятисекундного» момента. Так что его пришлось вырезать.

Кстати, именно людей чаще всего «выбрасывают» из историй – это и «третьи лишние», и просто случайные прохожие, которые отвлекают аудиторию от сути. Если кто-то никак не помогает вашему рассказу, просто сделайте вид, что его там не было.

У моего друга Тома есть история о девушке по имени Лиз, в которую он довольно долго был тайно влюблен в колледже. Однажды он наконец набрался смелости и пригласил ее на танец – и они протанцевали весь вечер. Вот вечер подошел к концу, и Том предложил Лиз подвезти ее до дома. Та с улыбкой согласилась. По дороге домой им наконец удалось поболтать. Лиз спросила Тома, чем он занимается в колледже.

– Учусь на третьем курсе, пишу курсовую.

– На третьем? – озадаченно переспросила она. – Сколько же тебе лет?

– 20, – ответил Том. – А что?

Оказалось, что Лиз 27 и она в этом колледже работает. А тут получается, что она весь вечер протанцевала со студентом на глазах у коллег. Лиз в смущении, чувствует себя обманутой и безумно злится. Весь остаток пути она громко ругалась на Тома.

Наконец они приехали, она с силой распахнула дверцу машины и вылетела на тротуар.

– Можно я хотя бы иногда буду тебе звонить? – крикнул ей вслед Том.

– Ты для меня слишком молод! – И она зашагала к двери своей квартиры.

В этом месте Том обычно окидывает взглядом аудиторию и произносит:

– Вот вам моя история знакомства с женой.

Круто, да?

Вот только одна маленькая деталь: в этой машине был и третий – другая девушка, которую Том также предложил подвезти домой. Она сидела на заднем сиденье, и, рассказывая мне в первый раз эту историю, Том упомянул и это «третье колесо». Так вместо знакомства с женой у нас получился сюжет о девушке, оказавшейся в крайне неловкой ситуации на заднем сиденье машины.

Слушатель поневоле сочувствует ей и вместо того, чтобы находиться с Томом и Лиз, оказывается рядом с этой девушкой.

«Третье колесо» нужно вырезать из рассказа, чтобы аудитория была там, где нужно Тому: на переднем сиденье, прямо посерединке между ним и Лиз.

Смело вычеркивайте из своей истории тех, кто не играет в ней никакой роли. Просто сделайте вид, что их там не было, что они – призраки.

Другие дома

В тот день синяя дверь стала третьей, куда я постучался. До нее было еще два дома: в первом женщина, на вид едва сводившая концы с концами, дала мне три доллара; во втором мне дали еще пять. Если помните, для того, чтобы добраться до дома, мне нужно было восемь.

Так зачем же я постучался в третью дверь?

Все из-за Рэнди. Он решил, что перед нами открылся новый карьерный путь, и уговорил меня постучаться в последний раз.

– Купим конфет и газировки! Будет круто!

Но мне открыл тот самый вдовец.

Почему я вырезал из истории два других дома? Все потому, что они никак не приближали меня к тому крыльцу перед синей дверью. Они в этом рассказе лишние и ненужные, просто необязательный повторяющийся элемент, никак не способствующий пониманию «пятисекундного» момента.

Уинстон

Помните полуголого горца по имени Уинстон? О, как бы мне хотелось вам о нем рассказать. Он хозяин «Гаража Уинстона», а полуголый – потому, что на нем подрубленный вручную комбинезон и нет рубашки. Комбинезон весь расшит карманами под различные инструменты – маленькими, средними, большими, из которых торчат всевозможные отвертки. Тут и кобура для гаечного ключа, и ремень на липучке для молотка. Словом, он весь увешан этими инструментами, будто закован в какие-то причудливые доспехи.

Я покупаю у Уинстона запасное колесо за 110 долларов, ни центом меньше. Но когда прошу подвезти меня до моей машины, он отвечает:

– Тогда – еще 10 баксов.

– Но Уинстон, – протестую я, – я же только что отдал тебе все свои деньги!

– Хорошо, что шины катаются, – с улыбкой произносит он.

И вот я пять миль[14] качу эту шину до Нью-Гемпширского шоссе – так тяжело мне еще в жизни не было. Хотел бы я рассказать вам об Уинстоне и этом проклятом колесе, но ни то, ни другое не способствует вовлечению аудитории, никак не приближает к «пятисекундному» моменту на крыльце во время разговора с вдовцом.

Так что, увы, Уинстону пришлось нас покинуть. Может быть, когда-нибудь я расскажу отдельную историю о нем и о том, как он вытянул из меня все деньги, – но это будет рассказ совсем о другом озарении.

Искупление

Еще рассказчикам можно заканчивать свои истории на любом моменте, таким образом опуская нежелательную концовку. Историю «Как я украл пожертвования» я заканчиваю очень рано (и вообще, я тогда вернулся домой, испытывая ужасный стыд за то, что сделал). Я собрал нужные мне восемь долларов с трех человек, соврал, что моя мать умерла, – да еще и вдовцу, заслуживающему лучшего.

И вот я заключаю сам с собой сделку: всякий доллар, полученный мной как клиентом McDonald's, я опущу в копилку – до тех пор, пока там не накопится 28 долларов.

Что я и делаю. Сумма довольно быстро набирается, но я по-прежнему испытываю стыд за то, что сделал. Вот почему я так и продолжил копить сдачу и чаевые. Это вошло у меня в привычку – пока однажды я не оказался в McDonald's рядом с Элишей, которая видела, как я опускаю однодолларовую купюру в копилку.

– Почему всякий раз, как мы приезжаем, ты бросаешь один доллар в канистру? – спросила она.

Я рассказал ей все с самого начала. На тот момент я отправил в ту банку уже 604 доллара, которые лежали себе в копилке в ожидании, когда я наконец избавлюсь от чувства вины.

Когда я закончил, Элиша положила мне на плечо руку и сказала:

– Все в порядке, Мэтт. Просто отпусти.

Что я и сделал.

Настоящая концовка этой истории – та, где я раскаиваюсь, – ужасна. Она все портит. Но я не понимал этого, когда впервые поднялся на сцену нью-йоркской Housing Works, чтобы рассказать ее на StorySLAM. Когда я выдал полную версию, Джордж Доус Грин, основатель The Moth и один из судей в тот вечер, поставил мне оценку гораздо ниже остальных. На тот момент я уже знал, кто такой Джордж, но лично еще не был с ним знаком. Мне хотелось его поразить, но, судя по всему, это мне не удалось. Эта попытка стоила мне победы. До первого места мне не хватило 0,1 балла.

Выходя в тот вечер из книжного, я ступил на влажные булыжники мостовой Кросби-стрит и тяжко вздохнул. «А ведь победа была так близко», – с досадой думал я. Казалось, моя история – лучшее из всего, что было рассказано в тот вечер.

Внезапно я почувствовал на своих плечах чьи-то руки, резко обернулся – и впервые в жизни увидел Джорджа Доуса Грина.

– Ты испортил такую историю! – сказал он.

– Что? – непонимающе переспросил я, внезапно испугавшись человека, которым всегда безмерно восхищался.

– Ты все испортил, – повторил он. – Не смей больше ее так заканчивать. Раскаяние никому не нужно, а вот клоуны и шуты – да.

Тут он убрал руки, повернулся и вернулся в книжный, а я так и остался стоять. В голове у меня гудело.

По дороге домой – целых три часа – я все думал и думал о словах Джорджа. И, уже подъезжая к дому, решил, что полностью с ним согласен. Без раскаяния эта история гораздо лучше.

Вот что я понял: каждая история – как особое покрытие, которое мы как бы наносим на аудиторию и хотим, чтобы его было как можно сложнее сбросить. Я вообще стараюсь сделать так, чтобы оно стало неснимаемым.

Чтобы, услышав мою историю за ужином или в конференц-зале, за партией в гольф или в театре, даже несколько дней спустя вы все думали и думали о ней.

Чтобы это волшебное покрытие намертво пристало к вашему телу и разуму.

Чем дольше история живет в сердцах и умах слушателей, тем она лучше.

Когда я рассказываю публике о тех 604 долларах, а потом добавляю: «Я совершил ужасный поступок, но потом с лихвой расплатился за него. Мир снова стал прежним, все долги погашены», люди с легкостью сбрасывают это покрытие. Если же я не говорю о раскаянии и искуплении, мир так и остается сломленным. Я совершил ужасный поступок, и он до сих лежит на моем сердце тяжким грузом. Такое покрытие снять гораздо сложнее, и даже спустя несколько дней вы то и дело будете мысленно возвращаться к нему, потому что для вас я по-прежнему останусь виновным, и мир не оправится от моего преступления.

Джордж прав: раскаяние слушателям не нужно – оно как паста, которой вы чистите зубы после неприятного осадка. Оно подравнивает все висящие концы, и мир вновь обретает целостную форму, а люди после услышанного могут спать спокойно.

Я же хочу, чтобы они так и эдак катали и переворачивали мою историю у себя в мозгу.

Работая над романами, я стараюсь закончить текст страниц на 10 раньше, чем у читателя возникнет мысль о том, что пора бы уже закругляться. И это – опять-таки то самое покрытие. Если мне присылают письма с просьбой разъяснить концовку той или иной книги («Что случилось с Мартином и Лорой? Они по-прежнему вместе? А что Эмма сказала Кэссиди? А Будо – в раю? А Каролина дозвонилась до водителя после аварии?»), я знаю, что зацепил их, что они не в силах отделаться от покрытия. И я счастлив. Им интересна судьба людей, которых вообще-то не существует. Моя история живет в их сердцах и умах еще долгое время после того, как они прочли последнее предложение.

Настоящие рассказчики всегда заканчивают свои истории на самом интересном месте. Они избегают прощальных поклонов публике и слов про «долго и счастливо». Лучшие истории в конце всегда оставляют массу вопросов. Прогресс в них эфемерен и постепенен, результаты сомнительны. Лучшие истории – те, где слушателю самому предоставляется право ответить на вопросы.

Пару лет спустя я вновь выступил с историей «Как я украл пожертвования» на бостонском StorySLAM. В тот вечер мне выпало выступать первым, а на StorySLAM это все равно что поцелуй смерти. Из-за «инфляции» в оценках тем, чьи номера оказались первыми, сложнее победить. За всю свою карьеру я лишь однажды был свидетелем подобного случая – и это был я сам. В тот вечер.

Я убрал из истории элемент раскаяния.

Настоящие рассказчики говорят только правду, не раскрывая правды целиком.

Тип № 2. Сжатие времени и пространства

Этот прием используется, когда нужно максимально сократить время и пространство, чтобы сделать историю легче для восприятия и представления – и, конечно, чтобы ее было проще рассказывать.

Если ваша история начинается, скажем, в понедельник, а заканчивается в пятницу и вас волнует, не захотят ли слушатели узнать, что происходило во вторник, среду и четверг, – просто сожмите временны́е рамки и сделайте так, будто бы все закончилось во вторник.

Кроме того, подобный прием придает истории драматизма и напряженности, и описываемые события сразу приобретают визуальный объем и более кинематографичный характер.

Например, у меня есть история под названием «На велике по крышам» – о том, как в детстве я, пытаясь обратить на себя внимание матери, прокатился по крыше сарая. Кончилось все не очень хорошо. Я-то намеревался спрыгнуть с крыши и приземлиться, не слезая со своего двухколесного велосипеда, – но оказалось, что по законам физики это невозможно. В моей истории планирование и сам прыжок выполнены едва ли не одним дублем, и все действо уложилось в один вечер. В реальности мы с сестрой задумали все в один день, а осуществили на следующий – но зачем растягивать историю на два дня, если между планированием и исполнением не случилось ничего важного? Зато публике гораздо проще понять и переварить мой рассказ, если уместить все в один вечер.

Вот так событие, произошедшее в выходные, превратилось в рассказ об одном лишь субботнем вечере (эта история тоже есть на канале Storyworthy the Book).

Точно так же можно «сжать» и географию – тем самым облегчив восприятие и визуализацию. Например, у меня есть рассказ «Чаша» – о том, как была запружена река в Нью-Гемпшире, чтобы осушить огромную гранитную чашу (которая так и называется – Чаша), выточенную рекой в отвесном склоне горы. Чаша – одна из второстепенных туристических достопримечательностей, и после встречи с самоуверенным рейнджером, пытавшимся убедить меня в том, что этому объекту уже 1000 лет и все это время не иссякал бьющий в нем водный источник, я решаю осушить Чашу и доказать, что он ошибается.

География этой истории сложна, а описание речного потока, указание точного расположения шоссе и моего лагеря вверх по течению лишь еще сильнее его усложнили бы. Вот почему я максимально сжимаю пространственные рамки повествования и выбрасываю ненужные локации и границы. Я рисую образ одной-единственной реки, протекающей мимо моего лагеря и до Чаши, тогда как в реальности река была гораздо более извилистой и бурной.

Лишним сложностям и деталям в сюжете не место. Помните: истории – как реки (вроде той, где я поставил дамбу, чтобы осушить Чашу). Они несут свои бурные воды, даже когда ваша аудитория силится понять последовательность событий или построить в уме сложную карту. Вот почему на всех этапах всегда лучше отдавать предпочтение простоте, и именно поэтому вам пригодится умение сжимать повествование.

Тип № 3. Предположения

Этот прием используется рассказчиками, когда некая деталь настолько важна для истории, что требует дополнительной конкретизации, и потому рассказчик строит разумные предположения о том, какие именно аспекты нужно конкретизировать. Это не означает, что можно строить предположения по любому поводу – лишь тогда, когда забыт какой-то ключевой элемент.

У меня есть история о том, как мы с братом сбрасывали свою коллекцию фигурок из «Бэтмена и Робина» в проржавевшую дыру в полу маминого Chevrolet Chevette 1972 года, прямо на шоссе. Мы привязывали игрушки веревкой, пропускали ее через дыру и смотрели, как они, гремя, катятся за машиной. Потом отвязывали веревку от рычага переключения передач и наблюдали, как игрушки подпрыгивают и подскакивают. Такая у нас в 1970-х была замена айпаду, так мы развлекались в многочасовых поездках.

Однажды Бэтмен отскочил от Робина, вылетел на встречную полосу и, ударившись о проезжавшую машину, запустил цепочку событий, из которых родилась история. Я уже не помню модель и марку той машины, но деталь эта настолько важна, что мне хочется, чтобы все слушатели до единого отчетливо представили себе ее, – и потому я строю предположение. Поскольку на дворе 1970-е, я объявляю, что это микроавтобус, потому что именно они в то время чаще всего встречались на дорогах.

Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы это был вишневый Chevrolet Corvette, а не микроавтобус – тогда история стала бы еще интереснее, – но в своих предположениях (а я делаю их не так часто) я всегда стараюсь быть как можно точнее и ближе к реальности.

Тип № 4. Последовательность событий

В этом случае рассказчик меняет последовательность событий, чтобы добиться большей эмоциональности и напряженности, а также облегчить восприятие истории слушателями. По своему опыту могу сказать, что из всех приемов этот наименее распространен – лично я никогда к нему не прибегал. Но другим рассказчикам я время от времени его рекомендую.

Мой любимый пример – история одной рассказчицы, которую после смерти брата назначили ответственной за его прах. Брат был фанатом Baltimore Orioles, и она надеялась развеять его прах в «Ориол-парке в Кэмден-ярдс»[15].

Конечно же, это невозможно. Если бы над бейсбольными полями можно было развеивать прах болельщиков, то все поля были бы уже покрыты пеплом и пришлось бы отменить все матчи.

Но она все-таки поехала в Кэмден-ярдс по окончании сезона и там встретилась со смотрителем стадиона. Они поговорили, вместе поплакали, и он разрешил ей развеять прах у входа в «Ориол-парк», чтобы каждый вышедший на поле игрок уносил с собой частичку ее брата.

Красиво, правда? Потом она отправилась в бухту Балтимора и посыпала прахом брата ступеньки его любимых стриптиз-клубов, чтобы каждый их посетитель унес его с собой.

Закат она встретила под деревом, где вся семья любила собираться на пикник. К ней присоединились и другие члены семьи, они провели скромную церемонию и захоронили там же оставшийся прах.

Красивая история – правда, рассказывать ее нужно не в том порядке. Момент приезда в Кэмден-ярдс – центральный и самый трогательный, а значит, рассказывать его нужно ближе к концу. Это – тот самый «пятисекундный» момент. Все, что идет позже, кажется второстепенным.

До того нужно рассказать о приезде в стриптиз-клуб – чтобы слушатели сначала посмеялись, а потом поплакали; это всегда работает. Так эмоции ощущаются острее.

А начинать историю нужно с церемонии под деревом – с описания членов семьи, их взаимоотношений и связей друг с другом, с подготовки сцены и расстановки фигур.

Таким образом, автор не добавляет в историю ничего лишнего, а просто меняет местами последовательность событий, облегчая восприятие, – ведь аудитория ждет, что эмоциональное путешествие пройдет по определенной траектории.

Если реальная последовательность событий не соответствует канонам повествования – измените ее.

Мир не всегда подстраивается под наши истории, так что иногда ему нужно чуточку помочь.

Тип № 5. Сжатие эмоций

Этот прием рассказчики используют, чтобы уместить все эмоции, связанные с событием, в более сжатый вид – потому что так история становится насыщеннее и интереснее. Вместо того чтобы описывать преобразования – интеллектуальные или эмоциональные, – занявшие длительный период, мы сжимаем их и укладываем в более короткий отрезок времени, ведь именно этого ждет от нас публика.

Например: в шестом классе я влюбился в девочку по имени Хизер. Однажды я просто взглянул на нее в кабинете мисс Шульц – и увидел такой, какой никогда прежде не видел. В тот момент из мальчишки, вообще не задумавшегося о девчонках, я превратился в того, кто только о них и думал. Хизер была красивой, озорной, спортивной, и, самое главное, ей, похоже, было плевать на мнение окружающих. А для меня уверенность в себе была едва ли не самой привлекательной чертой характера.

Я ходил влюбленный в Хизер весь шестой класс, но боялся что-либо предпринять. Просто смотрел на нее издалека и целые дни напролет мечтал о том, как однажды мы будем вместе.

В седьмом классе мы с Хизер перешли в одну старшую школу и стали играть в одном оркестре – я в барабанном корпусе, а она сначала на флейте, а потом стала тамбур-мажором. Я часто видел ее – смотрел, как она дирижирует оркестром (мне это нужно было, чтобы играть как следует, – ну и еще потому, что просто хотелось на нее смотреть).

Потом мы оба записались в команду по легкой атлетике и стали видеться еще чаще. Но я по-прежнему ничего не предпринимал.

НАСТОЯЩИЕ РАССКАЗЧИКИ ВСЕГДА

ЗАКАНЧИВАЮТ СВОИ ИСТОРИИ

НА САМОМ ИНТЕРЕСНОМ МЕСТЕ.

ОНИ ИЗБЕГАЮТ ПРОЩАЛЬНЫХ

ПОКЛОНОВ ПУБЛИКЕ И СЛОВ

ПРО «ДОЛГО И СЧАСТЛИВО».

ЛУЧШИЕ ИСТОРИИ В КОНЦЕ

ВСЕГДА ОСТАВЛЯЮТ МАССУ

ВОПРОСОВ.

В восьмом и девятом классе я пытался заговорить с Хизер, рассмешить ее, молился про себя, чтобы она обратила на меня внимание, – но она начала встречаться с парнем по имени Грег, и это стало для меня трагедией вселенского масштаба.

Ах, Хизер, и о чем ты только думала?

Хотя мне было все равно – я по-прежнему пытался обратить на себя ее внимание. В 10 классе мы с Хизер вместе ходили на биологию. А надо сказать, что в 15 лет мне казалось, что для того, чтобы понравиться девушке, нужно как можно чаще грубить учителям, срывать уроки и вообще выказывать как можно меньше интереса к учебе. Я был искренне уверен в том, что подобное поведение наконец заставит Хизер понять, что она упускает. И я начал хамить и грубить нашей учительнице по биологии мисс Мерфи.

Об этом у меня есть отдельная история, в конце которой – подробно описав свои провальные попытки привлечь внимание кого бы то ни было, кроме самой мисс Мерфи, – я говорю: «Вот так я понял, что Хизер никогда не будет моей».

Но это не совсем так. Если быть до конца откровенным, я вообще никогда не надеялся, что Хизер однажды станет моей. Даже несмотря на все мои мечты о том, как мы начнем встречаться, меня не покидало стойкое ощущение, что шансов у меня не больше, чем у снежка не растаять в аду.

Кроме того, даже после провала на уроке биологии я не терял надежды воссоединиться с ней, всячески стараясь привлечь ее внимание в лагере для нашего оркестра, куда мы отправились на следующее лето. Но если сжать все эмоции, переживания и интеллектуальные перемены четырех лет, предшествовавших урокам биологии, и то, что было после них, и уместить их в один-единственный урок, история будет гораздо интереснее.

Вот как работает сжатие: берете эмоции определенного момента, концентрируете их и превращаете совершенно проходной момент в «тот самый».

В кино это используют постоянно. Если проследить, сколько проходит времени в среднестатистическом фильме, цифра выйдет совсем небольшой. Большая часть событий и вовсе уместилась бы в пару дней киношного времени, тогда как в реальности ни у кого не бывает таких насыщенных будней.

Тут можно снова вспомнить франшизу об одиннадцати друзьях Оушена. Дэнни Оушен и его банда планируют ограбление банка всего за несколько дней, изо всех сил пытаясь завершить подготовительный этап вовремя. В реальности на подготовку к ограблению на миллионы долларов могли уйти годы, но слушать об этом скучно – гораздо интереснее и волнительнее, когда все умещается в несколько дней.

Сжатие также помогает сократить истории, а это всегда полезно. Чем короче истории – на сцене и в жизни, – тем интереснее. Публике гораздо больше нравится слушать про тот момент, когда я понял, что Хизер никогда не будет моей, чем о том, как я медленно пришел к этому пониманию.

Чувствуете разницу?

И еще одна оговорка, связанная с этими допустимыми типами лжи: все они отлично работают до тех пор, пока кто-нибудь из непосредственных участников событий не окажется рядом в момент выступления и не услышит его.

Если бы я рассказывал «На велике по крышам» в присутствии моей сестры Келли, она могла бы вмешаться и напомнить мне, что вообще-то мы планировали этот злосчастный прыжок накануне вечером. Между нами начался бы типичный досадный спор:

– Да, – ответил бы я, – знаю, но если сократить два дня до одного, получится гораздо интереснее. Понимаешь?

– Почему? – спросила бы она.

И что на это скажешь? Попытаться объяснить, что книги – как озера, а истории – как реки? Что я хочу, чтобы мои слова можно было легко представить и понять? Прочитать ей лекцию о том, как Стивен Содерберг заставил Дэнни Оушена и команду спланировать ограбление казино за несколько дней – только потому, что этого ждет публика? Или просто заявить, что она все неправильно помнит? Нет, это не сработает.

Элиша частенько этим балуется. Я о чем-нибудь рассказываю друзьям на вечеринке или студентам на семинаре, а она перебивает и заявляет, что все было не так – что я забыл какое-нибудь «третье колесо», перепутал последовательность событий, не рассказал, чем все на самом деле закончилось. Иногда это действительно полезно – как, например, в том случае, когда я был свято уверен, что сам обжег руку о сковородку. Но лучше помочь мне составить историю как следует в процессе ее написания, а не когда я уже на сцене.

Когда я рассказывал о рождении нашей дочери, Элиша перебила меня, чтобы напомнить, что с нами было два врача, которые делали ей кесарево, а не один. И я знаю, что их было двое – и оба анестезиологи. Но лишь один реально важен для повествования – потому что именно он, выглянув из-за ширмы, объявил:

– Девочка!

Я убрал «третье колесо», чтобы навести некоторый воображаемый «порядок».

Чем меньше второстепенных персонажей, тем лучше история – ведь трех человек легче визуализировать, чем четырех.

А второй врач, насколько я помню, вообще ничего не делал. Так что, подобно Рэнди, Уинстону и той девушке на заднем сиденье машины Тома, его убрали из повествования.

Я понимаю Элишу: ей не хочется, чтобы я искажал историю ее жизни. Наоборот, воспоминания о столь важном дне должны быть переданы со всей точностью. Я это понимаю. Я и сам стремлюсь к точности. Но не тогда, когда рассказываю истории.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Сомнение – злейший враг рассказчика

Худшее, что может случиться со мной как с рассказчиком – и, может, даже как с человеком, – это то, что кто-то усомнится в правдивости моей истории.

Я выступал на сценах всего мира, делился с людьми самыми сложными и болезненными моментами своей жизни, рассказывал о самых неловких ситуациях, о недостойных решениях, аморальных поступках, о событиях, которые разрывали сердце и переворачивали с ног на голову всю мою жизнь. И, конечно, были истории о триумфах, важных открытиях, о крохотных шажках вперед. Я ничего не утаиваю – всегда рассказываю всю правду, и чем она непригляднее, тем лучше.

И при этом кто-нибудь нет-нет да и выскажет сомнение в какой-нибудь из моих историй. Такое случалось раз пять за всю жизнь.

Один из них – в 2014 году на StorySLAM в Манхэттене, когда я рассказывал о том, как обманом занял третье место на школьной ярмарке знаний и умений, что автоматически позволило мне поступить в Вустерский политехнический институт. Когда я уже уходил со сцены, ко мне подошел мужчина и сказал:

– Хорошая история, но сомневаюсь, что так все и было.

Еще раз – когда я рассказал на Speak Up историю о том, как учил своих студентов врать, чтобы победить в общешкольной акции по сбору средств. Один из слушателей сказал: «Забавная история, но верится с трудом». В тот вечер в зале присутствовал и мой бывший директор – сыгравший ключевую роль в этой ситуации. Я предложил недоверчивому слушателю отвести его к директору – но тот отказался (неудивительно!).

Одна редактор как-то не стала печатать мою историю, заявив, что сомневается в том, что описанный в ней момент грандиозного открытия в самом деле был таким мощным и быстрым, как я утверждаю.

Не стану вдаваться в подробности по первым двум инцидентам (хотя героем одной из историй был мой лучший друг, который до сих пор негодует из-за того, что кто-то усомнился в правдивости нашего приключения), но все эти пять эпизодов не на шутку меня ранили. Причем я не только испытал неприятные ощущения в момент обвинения, но вообще задумался: уж не являются ли они верхушкой айсберга? А сколько еще таких, кто сомневается в моих историях?

Те, кто приходит на мои семинары по сторителлингу, быстро понимают, почему мне всегда есть о чем рассказать. Я учу людей стратегиям и приемам, направленным на поиск историй в повседневной жизни и их усовершенствование. Я посвятил себя выявлению моментов, достойных того, чтобы о них рассказать, и, как любит повторять моя жена, способен даже самые незначительные эпизоды превратить в полноценную историю. Да что там, вся моя жизнь – одна сплошная интересная история.

Конечно, будь у меня выбор, я бы задумался, хочу ли я такую жизнь, – но что есть, то есть. Это моя правда. Моя суть. Сомневаться в моих историях равно сомневаться в моей жизни как таковой. Это значит, что под сомнение поставлены вся борьба, страх, боль и стыд, выпавшие на мою долю. Что все мои шрамы – физические и душевные – не имеют значения, как и моя готовность обнажить душу на сцене.

И это больно. Так больно, что вы и представить себе не можете.

Я участвовал в сотне шоу, слышал тысячи историй – и лишь немногие из них вызывали у меня сомнение. Ну, возможно, их было достаточно. И все же я всегда стараюсь слушать с открытым сердцем и сознанием, и если и сомневаюсь в их правдивости, то держу свои сомнения при себе – ведь никогда не знаешь наверняка. И никогда не узнаешь. И уж мне-то известно, как это больно – когда кто-то сомневается в правдивости твоей истории.

Для того чтобы выйти на сцену и поделиться самым сокровенным и болезненным, нужна смелость – зато ничего не стоит вонзить в сердце рассказчику кинжал сомнения. Со мной это случалось всего пять раз, хотя я выступаю более шести лет, но каждый такой эпизод до сих пор отзывается в моем сердце болезненным эхом. Я помню их так, будто это было вчера.

Когда тебе пришлось нелегко, а в твоих словах сомневаются – это больно вдвойне. И уж совсем неприятно, когда ты кропотливо прорабатывал историю несколько дней, недель, месяцев или даже лет – и вдруг кто-то заявляет, что не верит в нее.

Слова уже почти меня не ранят: вся моя жизнь прошла в борьбе и противостоянии, так что их эффект притупился. Но от слов сомнения – этих крошечных моментов скептицизма – сердце по-прежнему пронзает острая боль.

Глава одиннадцатая. Воображаемое кино (или «Где тебя носит?»)

Как вы, должно быть, заметили, я не прочь поговорить о кино – и это неспроста. Настоящий рассказчик, где бы ни выступал – в театре ли перед фанатами сторителлинга, в конференц-зале перед потенциальными клиентами, в классе перед равнодушными старшеклассниками или за столом в компании друзей, – всякий раз как бы создает фильм в головах слушателей. Это очень важно. Казалось бы, это очевидно, но будь оно так на самом деле – все рассказчики постоянно прибегали бы к этому приему, всеми силами стараясь удержать эффект непрерывного и бесконечного видеоряда перед мысленным взором аудитории. Однако они этого не делают. Напротив, нередко, вместо того чтобы поставить историю в центр своего выступления, рассказчики возводят на пьедестал самих себя: вставляют бесконечные шуточки, остроумные замечания, то и дело отступают от временно́й линии повествования, задают аудитории риторические вопросы.

Все это пагубно отражается на повествовании. Вместо полноценной, яркой картинки в головах слушателей возникает вихрь бессвязных кадров – тут сценка, там эпизод, – пересыпанных ненужными или плохо отформатированными деталями, которые только мешают свободному потоку мысли. Хуже того, нередко истории начинаются проповедями и попытками «обратить всех в свою веру»:

Любовь – это прекрасно, когда она не убивает.

В этом мире существует два вида младенцев: те, кто помогает вернуть веру в человечество, и те, кому самое место в клетке.

Раньше я думал, что понимаю свою мать лучше всех на свете, – но теперь-то я знаю, что матери подобны океану: глубокие, темные и полные тайн.

Это не зачины историй, а фразы, которые должны бы отражать некие универсальные истины, чтобы потом проиллюстрировать их сюжетом. Но истории устроены иначе – они не должны начинаться с тезисных утверждений или перефразированных афоризмов.

Это очень важно, поэтому я повторю: хороший рассказчик создает в головах слушателей яркий фильм. Аудитория должна в любой момент иметь возможность увидеть этот фильм своим мысленным взором. Нельзя допускать визуальных пробелов или помех. Как можно догадаться по названию этой главы, эффективный сторителлинг – это воображаемый фильм. А для его создания рассказчики должны сделать одну вещь, и, на ваше счастье, вещь эта чрезвычайно проста: всегда указывайте физическую локацию для каждого этапа вашей истории.

Вот и все.

Если слушатели знают о том, где вы находитесь в каждый сюжетный момент, в их воображении сам собой возникает фильм, где кадры сменяют друг друга.

Если ваша аудитория может воочию представить действие, значит, вам удалось создать этот фильм – будем надеяться, что он хороший.

Если же картинки в их головах нет, значит, воспроизведение остановилось и вы с этой задачей не справились, а аудитория, вместо того чтобы представлять себе прошлое – может быть, даже забывая о том, где сейчас находится и в каком отрезке времени, – просто смотрит на вас. Воображение слушателей никак не задействовано. Кино поставлено на паузу. Это уже не сторителлинг, а лекция. Если вам удалось-таки их развеселить, это еще как-то тянет на стендап или же на отрепетированное выступление или эссе. Как бы то ни было, если в голове слушателя не крутится пленка с фильмом – это не история. Сейчас приведу пример. Вот как по-разному можно записать первые строчки моей истории о бабушке по отцовской линии.

Версия № 1

Мою бабушку зовут Одели Дикс, и в одном этом имени уже чудится что-то зловещее. Это старушка, скорбная не только телом, но и разумом, вечно во всем черном, питающаяся тем, что простояло на плите несколько дней. Хотелось бы верить, что когда-то и она улыбалась – или хотя бы не хмурилась, – но если это и было, то задолго до моего рождения.

Версия № 2

Я стою у ворот в бабушкин огород и смотрю, как она без устали дергает сорняки из неумолимой почвы. Бабушку зовут Одели Дикс, и в одном этом имени уже чудится что-то зловещее. Это старушка, скорбная не только телом, но и разумом, вечно во всем черном, питающаяся тем, что простояло на плите несколько дней. Хотелось бы верить, что когда-то и она улыбалась – или хотя бы не хмурилась, – но если это и было, то задолго до моего рождения.

Одна из этих версий – начало истории, а другая больше напоминает эссе. Понимаете разницу? Чувствуете ли вы ее?

Если бы по первой версии моей истории сняли фильм, он бы, скорее всего, открывался черным экраном, где закадровый голос описывал бы мою бабушку. Аудитории тут смотреть не на что – ведь я никак не обозначил локацию. Представить мою бабушку тоже практически нереально – опять же, из-за отсутствия места, в котором ее можно представить. Разве что попытаться увидеть ее сферический образ в вакууме – но вы наверняка ничего такого вообразить себе не сумеете. Скорее всего, вы просто пялитесь на рассказчика и ждете, когда же он (или она) обратятся к вашему воображению в попытке хоть как-то вас увлечь. В голове у вас – никакого фильма, лишь набор бессвязных описаний.

Вторая же версия мгновенно вызывает в воображении образы – и режиссеру сразу ясно, куда направить объектив своей камеры. Видите? В кадре тут же возникаю я где-то за воротами огорода. Я смотрю на старушку, склонившуюся над грядками с овощами. Я рассказываю о ней – и вы живо представляете, как она, скрючившись, выдергивает сорняк, потом другой. Здесь есть действие. Конкретика. Атмосфера. Вы не знаете, каким был огородик моей бабушки, но это ничего – ваше воображение мгновенно заполняет пустоты, и в нем немедленно возникает образ огорода. А поскольку конкретные размеры и общий вид этого места не имеют значения, я никак против этого не возражаю и позволяю вам дополнить мою историю своими деталями. Так без особых усилий у вас в голове формируется полноценный эпизод, обладающий глубиной, цветами, текстурой, – а ведь я всего-то указал конкретное место.

Всего одно предложение – и перед нами совсем другая история. Вернее сказать, перед нами именно история. На самом деле этот момент в огороде не имеет прямого отношения к рассказу как таковому (о том, как бабушка в детстве безжалостно выдирала мои шатающиеся зубы, и потому я совсем не расстроился, когда она умерла). Я даже не уверен, что в тот день, когда был выдран этот конкретный зуб, она и в самом деле работала в огороде. Да это и неважно. Мне просто нужно, чтобы вы составили представление о моей бабушке до того, как я расскажу о ней, – и огород как локация отлично для этого подходит. Именно там бабушка проводила большую часть своего времени, а то, как она вырывает из земли сорняки, как бы предваряет выдирание моих зубов.

Вместо того чтобы описывать бабушку в форме эссе или юмористических зарисовок, я обозначил конкретный момент в конкретном месте, таким образом создав сцену – запустив фильм у вас в голове. В одной версии – история; в другой – эссе. А разница лишь в том, что в одной указано место действия, а во второй – нет. Только и всего. Вот как запустить фильм в головах слушателей. У каждой сцены должна быть локация – прямо как в кино. Будете это делать – и ваши рассказы сразу станут лучше. Они преобразятся. Станут увлекательными, запоминающимися и более интуитивно понятными аудитории – ведь каждый момент окажется обрамлен в конкретную локацию. Кажется, чего уж проще – и во многих аспектах так и есть, – но и тут имеются свои тонкости. Взять хотя бы историю «Как я украл пожертвования» из шестой главы. В ней встречается момент, когда мне приходится дать аудитории некое пояснение или даже предысторию произошедшего. И прежде чем сформулировать свой план по выпрашиванию милостыни у работника заправки, я сообщаю слушателям следующую информацию:

• Моя мать живет на пособие вместе с моей беременной сестрой-подростком.

• Мой брат ушел в армию, и уже год от него нет вестей.

• Я 10 лет не видел своего отца.

• Я зарабатываю 7,25 доллара в день в должности администратора ресторана McDonald's – и я богаче всех своих знакомых.

• Ни у кого из моих друзей нет машины, способной на такой «марш-бросок» – съездить за мной и вернуться. Как нет у них кредитных карточек или хотя бы банковских счетов.

• Вся моя надежда – на Бенджи, моего соседа по комнате и лучшего друга, – а он как раз уехал на выходные с группой однокурсников, и дозвониться до него невозможно.

• В целом до пришествия мобильников телефон представлял собой малоэффективное средство коммуникации.

• Мне одиноко.

• Я боюсь, что одиночество – мой спутник на всю оставшуюся жизнь.

• Подобное положение вещей кажется мне чудовищной несправедливостью.

Для аудитории такой объем информации – перебор. Столь подробная предыстория может отвлечь слушателей, уведя историю в ненужном вам направлении, – если не подойти к этому с умом. Но заметили ли вы, что я сделал, прежде чем пуститься в эту предысторию? Я рассказал слушателям о том, что остановился на заправке Citgo в Нью-Гемпшире и сижу в своей машине, сжимая руль. Таким образом, у предыстории появляется локация – и возникает сцена.

Несмотря на то что я о многом умалчиваю – в том числе о том, что касается моей семьи, друзей и моей внутренней борьбы, – аудитория может легко представить меня за рулем машины, пока в моей голове проносится вихрь этих мыслей. Я намеренно указываю ту локацию, которую публике будет легче представить. Слушатели могут увидеть меня на переднем сиденье Chevrolet Malibu 1976 года выпуска, увидеть парковку и красно-белую вывеску Citgo. Бензоколонки и шоссе.

Поскольку я сообщаю, что действие происходит именно в Нью-Гемпшире, слушатели наверняка представляют себе деревья и, может быть, даже горы вдалеке или дорогу в колдобинах.

На полпути предыстории я намеренно уточняю локацию – упоминаю ее снова, на случай, если кто забыл. Я все так же сижу за рулем машины, все так же смотрю на поле желто-красно-оранжевых цветов.

Во время этих пояснений нет каких-либо реальных действий – но это ничего. Вы точно знаете, где я, – а значит, есть и объект, на который можно смотреть. Вы видите меня. Я – молодой человек за рулем безжизненной машины, невидящими глазами уставившийся в собственное будущее, в котором лишь пустота и одиночество. История идет четко по рельсам, не сворачивая; фильм не останавливается, и у вас ни на минуту не возникает сомнения в том, где я нахожусь.

Будь это на самом деле фильм, объектив камеры попеременно смещался бы с салона автомобиля на его окружение, потом на мои руки, в отчаянии сжимающие руль. Быть может, в какой-то момент нам показали бы панорамную съемку бензоколонки – для создания антуража. Или – крупным планом номер моей машины, чтобы подчеркнуть, как далеко я от дома. Или – бензоколонку в замедленной съемке, чтобы показать, какая пропасть между мной и бензином, который нужен мне, чтобы вернуться домой. Неподвижный кадр со стоимостью бензина – 85 центов за галлон. Вдалеке виднелись бы горы и заправленные машины, проносящиеся по шоссе.

Даже такая относительно пассивная предыстория – все равно кино. Вы его видите, у него есть локация, звук, подробности.

Многие рассказчики предваряют ее такими формулировками:

«Не забывайте, что в тот момент творилось в моей жизни…»

«Замечу, что в 1991 году я получал…»

«В тот день я не мог попросить помощи у родных по многим причинам…»

«Как было бы здорово позвонить друзьям и родным и попросить их помочь – но я не мог, и вот почему…»

Подобные преамбулы я слышу постоянно – но они неэффективны. В кино все это не работает. Рассказчик не возникает из ниоткуда на экране, вклиниваясь в предысторию, и не сообщает дополнительные подробности посреди сцены. В кино для этого есть флешбэки. Или диалоги с определенной целью. Или закадровый голос. Или череда кошмаров.

Какой бы метод вы ни избрали – это все равно кино. В объективе камеры – конкретное место. Аудитория видит фильм. Поместив предысторию в конкретную локацию, я смог донести информацию о самом себе образца 1991 года, а не о том, каким я стал сейчас. Я не отклонился от контекста истории. Пространственно-временные рамки незыблемы. Я сам 21 года рассказываю о том, как все было, – а не тот я, что стоит на сцене.

Этот процесс обеспечивает непрерывное воспроизведение фильма в воображении аудитории. Слушая меня из прошлого, люди как бы переносятся в это прошлое вместе со мной. То же самое происходит и в тот момент, когда рассказчику необходимо сообщить некие исторические или технические сведения, неизвестные слушателям. Мне как-то довелось работать с рассказчиком, который хотел непременно удостовериться в том, что его аудитория знакома с принципами фотосинтеза, иначе, по его мнению, рассказывать дальше не имело смысла. Изначально он собирался сказать что-то вроде: «Итак, прежде чем продолжить, быстренько напомню, что такое фотосинтез. Если помните из биологии за первый курс…» – и начать в подробностях описывать присутствующим этот процесс. Именно в тот момент история перестала быть историей и превратилась в лекцию, случайно в эту историю вклинившуюся. Зрители видели только рассказчика, который, стоя на сцене, пояснял принципы естественно-научного явления. Проигрывание фильма остановилось, пленка с треском порвалась.

Я настоятельно рекомендовал рассказчику впредь избегать подобных приемов, объяснив, почему так делать нельзя. Эта лекция, сказал я ему, скучна и неинтересна, она нарушила естественный поток истории, выключив воспроизведение воображаемого фильма.

– Так как же мне объяснить им, что такое фотосинтез? – спросил он.

– А почему бы просто не рассказать о том, как ты сам о нем узнал? – подсказал я. – Или о том, как уже объяснял эту тему на уроке? Вместо того чтобы прерывать повествование, вставь в него некий флешбэк с объяснением процесса. Главное – не отвлекаться от истории.

Если бы мне пришлось рассказывать, что такое фотосинтез, я бы сделал это в форме забавной истории с уроков биологии в 10 классе.

Рассказал бы, как моя учительница мисс Мерфи, стоя у доски, показывала схематичными рисунками, как растения поглощают солнечный свет и углекислый газ и выделяют кислород. Мисс Мерфи рассказывала воодушевленно, с едва сдерживаемым энтузиазмом, восхищалась эффективностью и симбиотической природой этого процесса, ей не терпелось донести это до нас.

В то время фотосинтез волновал меня куда меньше, чем Хизер, сидевшая наискосок от меня (помните, в десятой главе я рассказывал, как влюбился в нее и пытался завоевать ее сердце на уроках мисс Мерфи?). Хизер сама, по сути, действовала на меня как солнце и углекислый газ, заставляя выделять кислород. Она была тем, что мне нужно было для счастья. Если бы только она согласилась стать для меня источником этих веществ – но этого так и не произошло. Хизер начала встречаться с Грегом, и их отношения сохранялись практически на протяжении всей старшей школы.

ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, КАКИМ БЫЛ

ОГОРОДИК МОЕЙ БАБУШКИ, НО ЭТО

НИЧЕГО – ВАШЕ ВООБРАЖЕНИЕ

МГНОВЕННО ЗАПОЛНЯЕТ ПУСТОТЫ,

И В НЕМ НЕМЕДЛЕННО ВОЗНИКАЕТ

ОБРАЗ ОГОРОДА. А ПОСКОЛЬКУ

КОНКРЕТНЫЕ РАЗМЕРЫ И ОБЩИЙ

ВИД ЭТОГО МЕСТА НЕ ИМЕЮТ

ЗНАЧЕНИЯ, Я НИКАК ПРОТИВ ЭТОГО

НЕ ВОЗРАЖАЮ И ПОЗВОЛЯЮ

ВАМ ДОПОЛНИТЬ МОЮ ИСТОРИЮ

СВОИМИ ДЕТАЛЯМИ.

Понимаете, к чему я? Вместо того чтобы прерывать свой рассказ в попытке объяснить некий научный процесс, я вставляю в него занятное примечание, давая слушателям необходимые научные сведения и в то же время иллюстрируя забавной сценкой какую-то черту своего характера.

В зависимости от контекста я мог бы с легкостью рассказать не о Хизер, а, скажем, о Шоне – рыжеволосом мальчишке, который тогда тоже ходил вместе со мной на биологию. Шон был хулиганом, несколько лет отравлявшим мне жизнь – пока мы наконец не прониклись друг к другу искренним уважением. Я мог бы пояснить, что Шон вызывал во мне эффект, прямо противоположный фотосинтезу, поскольку между нами не было и намека на симбиоз.

Еще вместо Хизер я мог бы рассказать о Дженнифер Глоуз из того же класса по биологии. Однажды я шутки ради добавил в периодическую таблицу новый элемент «Глоузгроссий» – прямо на уроке мисс Мерфи. Я проделал столь скрупулезную работу (новая ячейка на первый взгляд ничем не отличалась от настоящих), что когда мисс Мерфи развернула таблицу, то минут 15 не могла понять, в чем подвох. Я мог бы рассказать своим слушателям о том, что потратил на это больше времени, чем на изучение фотосинтеза.

Все эти зарисовки сообщают аудитории нечто новое о моем характере, а мне самому помогают объяснить феномен фотосинтеза тем, кто еще его не понял. Но самое главное – они не дают прерваться воспроизведению фильма в головах слушателей, ведь я сообщаю им локацию и описываю события, а не просто читаю лекцию.

Вот и весь секрет. Все просто: пусть каждый момент вашей истории будет вписан в конкретное место. У каждого момента должна быть своя локация, каждой сцене нужна атмосфера. Это самая простая и действенная стратегия в моем арсенале.

Глава двенадцатая. Правила «но» и «поэтому»

Каждый понедельник утром я прошу своих пятиклассников рассказать, как они провели выходные, одним предложением. Так у них появляется возможность поделиться со мной самым важным моментом за эти два дня.

На то у меня есть несколько причин:

1. Ребятам не терпится рассказать мне о том, как прошли их выходные, но мне некогда слушать их истории целиком – да и не хочется. Как бы я их ни любил, даже я не могу бесконечно поглощать истории о днях рождения двоюродной сестры и утренних футбольных матчах. А так благодаря правилу «выходные в одном предложении» все присутствующие смогут рассказать о чем-то одном и испытать нечто близкое к удовлетворению, не ставя под угрозу мое душевное равновесие.

2. Я учу пятиклассников искать «пятисекундные» моменты. Конечно, с детьми я не использую эти термины – во всяком случае, вначале, – но мы много говорим о том, что интересно или неинтересно другим людям. Мой школьный психолог поддерживает идею объяснять ребятам, какие темы могут быть интересны другим людям, хотя порой считает мои оценки чересчур строгими. Кричать ученикам «Скукотища!» и «Сейчас умру от зевоты!» не педагогично, полагает она. Однако это работает. «Не нужно рассказывать нам о том, как прошли выходные, во всех подробностях, – предупреждаю я. – Просто вспомните самый интересный и захватывающий момент – и поделитесь им».

3. И еще я помогаю им оттачивать грамматику. Им поневоле приходится строить складные предложения и избегать незаконченных фраз.

4. Я учу их активному слушанию и поощряю этот метод.

Когда кто-то из ребят рассказывает что-нибудь по-настоящему интересное, я частенько задаю встречные вопросы, мотивируя их продолжать. Бывает, что получается вполне годная история.

Именно слушая одну из таких историй, я наконец понял, что меня бесит во многих из них: союз «и».

Ученики вечно норовят склеить предложения, абзацы и разные куски текста этим союзом – гораздо чаще всех прочих связующих слов, – а получается какой-то ужас:

Моя двоюродная сестра Лиза осталась у нас переночевать, и мы пошли спать вовремя, и не могли уснуть. Когда все остальные заснули, мы спустились на первый этаж и стали смотреть телевизор. И мои родители нас услышали и думали, что это воры и что нас сейчас ограбят, и вызвали полицию. Нас они не будили, потому что не хотели пугать, и даже не заглянули в мою комнату. Мой папа ждал на втором этаже с бейсбольной битой. Потом приехала полиция и увидела в окно, как мы смотрим телевизор. Они позвонили моим родителям и сказали, что это мы, и нам влетело.

У этой истории – огромный потенциал. Во всяком случае, она обладает всеми задатками крепкой и довольно смешной зарисовки. Но рассказана она плохо. В столь монотонном детском изложении даже смешная история превращается в какую-то пытку.

Поняв ошибку, которую совершали мои юные студенты, я стал внимательнее слушать взрослых и вскоре понял, что даже опытные рассказчики на сцене нередко ее допускают. Подавляющее большинство людей стремятся соединять предложения, абзацы и образы при помощи союза «и». Это неправильно. Идеальные связующие звенья в любой истории – это слова «но» и «поэтому», а также все их замечательные синонимы. Причем они могут быть как явными, так и подразумеваться. В историях с «и» нет ни движения, ни динамики – они подобны беговой дорожке. Предложения и сцены сменяют друг друга, но без каких-либо неожиданных поворотов и развития.

А вот «но» и «поэтому» свидетельствуют о перемене. История развивалась в одном направлении, но теперь свернула в другую сторону. Был «зиг» – стал «заг». Мы сделали то-то, и вот случилось нечто новое. Это все равно что постоянно плыть против течения. Вместо того чтобы придерживаться четкого курса от начала до конца, рассказчик должен стремиться создать некую «зубчатую» кривую повествования – вперед-назад, вверх-вниз. Все мы движемся в одном направлении, но лучшие рассказчики не ходят по прямой.

А теперь прочтите отредактированную историю моей ученицы, с «но» и «поэтому». Я выделил их все – а также их синонимы – жирным шрифтом.

Моя двоюродная сестра Лиза осталась у нас переночевать, но мы не собирались идти в постель. То есть легли, конечно, но не могли сомкнуть глаз. Вместо этого мы тайком спустились на первый этаж, когда все уснули, и включили телевизор. Но мои родители нас услышали – вернее, не нас, а телевизор. Они услышали странные голоса из программы, которую мы смотрели. Вместо того чтобы выяснить, откуда идут эти голоса, они решили, что в дом проникли грабители, – и вызвали полицию. Но нас не разбудили – не хотели пугать. Поэтому папа притаился наверху с бейсбольной битой. Приехала полиция, но, вместо того чтобы обнаружить грабителей, увидела нас у экрана телевизора. Тогда они позвонили моим родителям и рассказали, что на первом этаже – мы, смотрим телевизор. Ох и попало нам!

Лучше, правда? Понятно, как предложения постоянно сталкиваются друг с другом, внося в повествование ритм, динамику, элемент преобразований?

Теперь проанализируем первые несколько абзацев истории «Как я украл пожертвования». Я буду вставлять те же союзы, а также их синонимы. Кроме того, я добавил в скобках имплицитные эквиваленты.

Осень 1991 года. Мне 20 лет, и я еду по пустынному участку шоссе в Нью-Гемпшире. Возвращаюсь домой с первого в своей жизни свидания с девушкой по вызову и безумно рад этому (поскольку еще не знаю, что этот раз станет одновременно и последним).

Именно в этот волнительный момент правая передняя шина моего Chevrolet Malibu 1976 года внезапно лопается. Нет, не так: ее буквально разрывает на куски. По всей дороге разлетаются ошметки резины и проволоки – я и представить себе не мог, что так бывает, – и (поэтому) мне едва удается вывести машину на обочину и остановиться.

Повторяю: на дворе 1991 год. (Поэтому) Мобильника у меня нет, запасного колеса – тоже. Других машин на этом участке я не видел. Поэтому я делаю единственное, что приходит в голову: возвращаюсь по встречной в поисках помощи.

Так проходит семь часов, и вот, отдав все свои деньги полуголому горцу по имени Уинстон, у которого оказалось запасное колесо, я вновь сажусь в машину и еду домой. До моей квартиры в Эттлборо остается какая-то сотня миль, как вдруг, взглянув на приборную панель, я понимаю, что бензин у меня практически на нуле.

Все деньги, что у меня были, – до последнего пенни – теперь у полуголого горца. Кредитной карточки у меня нет, да и не кредитной – тоже. Да что там, у меня и банковского счета нет.

Поэтому я сворачиваю на ближайшем повороте и еду на заправочную станцию, где, припарковавшись с краю, в гневе стискиваю руль. Я безумно зол, но в то же время мне грустно. Мне 20 лет, я администратор в McDonald's, зарабатываю 7,25 доллара в час и при этом богаче всех своих знакомых. Моя мать живет на пособие вместе с моей беременной сестрой-подростком, брат год назад ушел в армию, и с тех пор о нем ничего не слышно. Отец исчез из моей жизни 10 лет назад. (Так что) Единственный, кто может мне помочь (у кого даже есть кредитная карта и машина, которая выдержит поездку до Нью-Гемпшира), – это мой друг Бенджи, а он как раз уехал на какую-то экскурсию от колледжа. (Поэтому) Связаться с ним я никак не могу, потому что на дворе 1991 год, а это значит, что звонить нужно из автомата и чтобы при этом человек, которому ты звонишь, находился у телефона, к тому же необходимо знать его номер, и (поэтому) все это сейчас совершенно невозможно.

Этого я совершенно не мог предвидеть. Вот я сижу за рулем, уставившись на поле, усыпанное пестрыми осенними листьями, а в душе у меня совсем не так радужно. Разве мог я подумать, что так рано останусь совершенно один? Это неправильно, когда человеку в 20 лет абсолютно не к кому обратиться за помощью. Сидя в машине и глядя на оранжево-желтое поле, я (таким образом) вдруг отчетливо вижу собственное будущее: бесконечная череда подобных моментов, когда мне нужна будет помощь, и (но) не у кого будет ее попросить.

И (поэтому) у меня появляется план. Я буду просить милостыню, чтобы заработать на бензин, – ведь на дворе 1991 год. Бензин стоит 85 центов за галлон, и, для того чтобы добраться до дома, мне нужно всего-то восемь долларов. Я готов отдать свои права, бумажник, все, что есть в машине, в качестве залога в обмен на эти восемь долларов; пообещать, что обязательно вернусь сам и верну деньги, – словом, сделаю все что угодно.

И вот я репетирую речь, делаю глубокий вдох и вхожу в помещение. За стойкой обслуживания – паренек, наверное, моего возраста. Я прошу его помочь, предлагаю залог – но он отказывается: не хочет рисковать своим местом.

Видите, как взаимодействуют между собой предложения, абзацы и эпизоды? Они либо противопоставляются предыдущей фразе (было так, а теперь вот так), либо объединяют предыдущую мысль с последующей (это плюс, это равно вот этому).

Это и есть эффективный сторителлинг. Таким образом возникает ощущение, что мы постоянно движемся к чему-то новому – даже если события линейны и предсказуемы.

В этом состоит разница между двумя высказываниями:

«Я был влюблен в Хизер с шестого класса, но, как бы сильно я ее ни любил, ей не суждено было стать моей».

«Я был влюблен в Хизер с шестого класса, но она никогда не была моей девушкой».

Одно как будто бы лучше другого, правда?

В первом примере – в единственном предложении – выражено гораздо больше, чем в двух предложениях второго примера. Выходит, что это единственное предложение:

• поднимается на вершину холма («Я был влюблен в Хизер с шестого класса…»),

• на некоторое время там остается («… но, как бы сильно я ее ни любил…»),

• и скатывается к подножию с противоположной стороны («…ей не суждено было стать моей…»).

Зигзаг. Сначала так, а потом – эдак. Два простых предложения вступают друг с другом в конфликт, создавая ощущение движения и динамики.

Во втором примере – два независимых предложения. Они, конечно, связаны между собой, но между ними нет взаимодействия. Нет противопоставления и кульминации. Второй пример – более плоский и неинтересный, чем первый. В нем – та же информация, но нет движения, нет попытки плыть против течения истории. Наоборот, он как бы принимает это течение. Снижается эффект неожиданности и динамики; он как будто более пресный.

Поняв эту простую истину о сторителлинге, я переслушал собственные выступления и обнаружил, что они просто-таки изобилуют этими «но» и «поэтому». Это естественная привычка, которая, видимо, выработалась у меня в какой-то момент – вероятно, благодаря писательскому ремеслу, которым я занимаюсь всю жизнь.

Я вдруг понял, что незаметно для себя самого давно принял этот принцип, хотя, конечно, можно было бы применять его более последовательно и стратегически.

Так я начал обучать этому методу на семинарах, и мои студенты быстро его переняли. Когда все «и» превратились в «но» и «поэтому», их истории сделались значительно лучше. Выступления, казавшиеся плоскими и холодными, вдруг стали энергичными и остроумными, динамичными, реализовав прежде скрытый потенциал.

Студенты признавались, что этот прием помог им в построении историй. Они внезапно обрели лучшее чутье направления. Теперь им точнее удавалось определить, как должна развиваться следующая сцена. Один студент сказал: «Кажется, будто бы теперь я знаю, куда идти дальше. Если я вдруг застреваю, то достаточно просто поискать „но“ и „поэтому“».

Спустя примерно год с того момента, как я обнаружил этот принцип, один студент прислал мне ссылку на выложенный в сети ролик Трея Паркера и Мэтта Стоуна – авторов и создателей «Южного парка». Они признались, что сами случайно открыли для себя это правило, когда занимались на курсах писательского мастерства при Нью-Йоркском университете.

Паркер и Стоун пояснили, что в процессе раскадровки каждой сцены своего сериала пришли к выводу, что нужно связать сцены (или, как они говорят, «биты») словами «но» и «поэтому» – чтобы сработала следующая сцена. Если же между сценами слова «а потом», то, говорит Паркер, «тебе конец».

По мнению Мэтта Стоуна, именно эти «связки между сценами и делают историю». Произошло это, а потому случилось то, но затем – вот это, и поэтому закончилось так-то.

Выходит, я не единственный открыл для себя этот принцип. Что ж, зато я в хорошей компании.

Стоун прав: именно причинно-следственные связи между фразами, абзацами и сценами в конечном счете формируют историю. Взаимосвязь различных моментов вносит смысл в линейное повествование, в череду событий, которые иначе связывало бы лишь время и пространство.

Просто вслушайтесь в то, как кто-то рассказывает о своем отпуске в Европе или выходных на пляже. Такие истории редко получаются хорошими, и слушать их неинтересно – а почему? «Сначала мы поехали туда-то, и там было круто, а потом – в другое место, и там тоже было круто, а потом увидели то-то – и было так круто!»

Пристрелите меня!

НЕГАТИВНЫЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ

ЗАЧАСТУЮ ГОРАЗДО ЛУЧШЕ

ДЛЯ САМОГО РАССКАЗЧИКА.

БЛАГОДАРЯ СВОЕЙ БИНАРНОСТИ

ОНИ ПРИВНОСЯТ В ИСТОРИЮ

ГЛУБИНУ И ПОТЕНЦИАЛ, ДЕЛАЯ ЕЕ

ДИНАМИЧНОЙ И ЖИВОЙ.

Но именно так люди чаще всего рассказывают об отпуске. Не о каком-то грандиозном, памятном моменте, а просто о своем маршруте, приправляя все это описаниями пейзажей и блюд в каждом месте, где побывали. Это никакая не история, а скучное и бессмысленное изложение фактов.

Истории же – это не просто череда событий и не отчет о том, что произошло с вами в определенный промежуток времени. Истории – это тщательно выстроенное повествование, связное и логичное, отражающее перемену, произошедшую в жизни рассказчика.

И если вы будете строить свои истории, связывая предложения словами «но» и «поэтому», вас будет интересно слушать – и в формальной, и в неформальной обстановке.

И еще один важный аспект, касающийся этого принципа, – сила негатива.

Как ни странно, в сторителлинге негатив почти всегда предпочтительнее позитива. То есть лучше сказать, что кто-то или что-то чем-то не является, чем наоборот. Например: «Я тупой, страшный одиночка» или «Я не слишком умен, несимпатичен, и меня никто не любит».

Вторая фраза лучше, правда? А все потому, что в ней содержится скрытое «но» – и подразумеваются варианты. В отличие от первого предложения, где описание более категорично, во втором присутствует элемент бинарности. Говорящий может быть одновременно умным и не умным, симпатичным или нет, популярным и непопулярным.

На самом деле второе предложение говорит вот о чем: «Я мог бы быть умным, а я глупый. Мог бы быть симпатичным, но я страшный. Мог бы быть популярным, но меня никто не любит».

Говоря, кем я не являюсь, я также замечаю, кем мог бы быть. – Здесь-то и таится скрытое «но».

Кому-то это покажется странным и чересчур детальным, но в разговоре с людьми разница весьма ощутима.

«Я заблудился» звучит хуже, чем «я не могу найти дорогу домой».

«Хизер – моя бывшая девушка» – хуже, чем «Хизер больше не со мной».

«Я был совершенно нищим» хуже, чем «У меня не было ни пенни за душой».

Конечно, бывают исключения. Короткое позитивное высказывание в конце целого абзаца описаний частенько служит некой «кнопкой», включающей смех.

Хизер смеялась надо мной, когда я сам вовсе не старался показаться смешным. Она отказалась от предложенного мною кекса, заявив, что в тот день уже ела кекс, хотя было всего 9:30 утра. А когда я предложил подвезти ее (поскольку она жила по соседству со мной), предпочла идти пешком целых пять миль[16] от школы до дома. Хизер меня терпеть не могла.

Это короткое высказывание в конце абзаца как бы резюмирует все сказанное выше. Употребленное к месту, оно даже может вызвать улыбку или смех. Но заметили ли вы три предшествующих ему предложения? А ведь в каждом из них содержится скрытое «но».

Хизер смеялась надо мной, когда (но) я сам вовсе не старался показаться смешным.

Она отказалась от предложенного мною кекса, заявив, что в тот день уже ела кекс, хотя (но) было всего 9:30 утра.

А (но) когда я предложил подвезти ее (поскольку она жила по соседству со мной), предпочла идти пешком целых пять миль от школы до дома.

В трех предложениях выражена вся сила негативного высказывания, и все завершается единственным позитивным предложением, резюмирующим сказанное.

Простые позитивные высказывания предпочтительнее и в ответах на вопросы. Скажем, если вы отвечаете на вопрос: «Кто такая Хизер?» – то ответ «моя бывшая девушка» намного эффектнее, чем «когда-то она была моей девушкой». Короткие простые ответы не должны восприниматься как излишне драматические или искусственные.

«Когда-то она была моей девушкой» не отвечает параметрам «испытания ужином».

Но в истории такие негативные высказывания зачастую гораздо лучше для самого рассказчика. Благодаря своей бинарности они привносят в историю глубину и потенциал, делая ее динамичной и живой. У слушателей возникает ощущение некоего путешествия – словно они восходят на вершины возможностей, а затем спускаются.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Сторителлинг – как одна большая семья

Однажды в ненастный день 2016 года я прилетел в Чикаго, чтобы выступить на вечеринке в районе Шампейн-Урбана. Мне предстояла пересадка на стыковочный рейс в аэропорту Шампейн, однако из-за снежной бури рейс отменили. Генеральный директор по имени Карл встретил меня в аэропорту. От Чикаго до Шампейна было часа два пути на машине, мимо кукурузных полей.

При встрече Карл сообщил мне, что сбежал с семейной вечеринки, которую отмечали неподалеку от аэропорта, и должен вернуться туда, чтобы забрать жену и потом всем вместе поехать в Шампейн.

– Ты не против заглянуть к нам на пару минут? – спросил он. – Ну знаешь, обычные семейные посиделки. Мои были бы рады с тобой познакомиться.

Я, конечно, согласился.

Меня встретила шумная толпа, которая знала обо мне больше, чем я мог себе представить. Казалось, они целый день смотрели мой канал на YouTube. Едва я вошел, как они, хлопая по спине, сграбастали меня в объятья, словно близкого друга, которого давно не видели. Я был тронут.

Вот что такое сторителлинг: когда между тобой и слушателями возникает незримая взаимосвязь. И чем больше рассказываешь, тем больше аудитория узнает о тебе – особенно учитывая характер рассказываемых нами историй. Я частенько встречаю людей, знающих множество подробностей из моей биографии, тогда как я сам не знаю даже, как их зовут.

И еще это означает, что всегда есть вероятность оказаться на Рождество в какой-нибудь семье из Иллинойса, которая примет тебя как родного, пока ты сам будешь судорожно запоминать, кто есть кто.

Глава тринадцатая. «Сейчас будет больно»

А сейчас я расскажу вам совсем другую историю. Я уже упоминал ее в предыдущих главах, так что вы, наверное, уже и сами послушали ее на моем ютуб-канале. А если нет, то по возможности послушайте. Ведь всегда лучше услышать историю вживую.

Здесь я привожу ее потому, что она служит отличной моделью следующей пары глав. Впервые я рассказал эту историю на GrandSLAM в Нью-Йорке. В тот вечер я занял первое место, а потом, с чуть более расширенной версией, выступил в Питтсбурге. С тех пор ее регулярно транслируют в программе The Moth Radio Hour.

23 декабря 1988 года. Мне 17, и я выхожу из магазина пластинок. Вдруг на тротуаре я встречаюсь со своим другом Пэтом, который спрашивает, что у меня в пакете. Я отвечаю: концертная футболка. Это мой рождественский подарок Бенджи, нашему с ним общему – и моему лучшему – другу. Рождественский сюрприз.

Пэт странновато смотрит на меня. Ему всего 14, но в некоторых вопросах он гораздо круче, чем мне когда-либо суждено стать. И когда он вот так на меня смотрит, я всегда подмечаю. Пэт уверяет, что парни не дарят на Рождество подарки другим парням. И уж тем более – сюрпризы. Сам он, мол, даже подружкам своим ничего не дарил за полгода отношений. Так что, если я что-нибудь подарю на Рождество Бенджи, выйдет немного странно.

Внезапно мне становится неловко – ведь на заднем сиденье моей машины аквариум с бойцовой рыбкой, которую я час назад купил для самого Пэта, а также комиксы для Куга, футболка для Тома и подарки для остальных друзей. Я знаю, что Пэт прав. Мне и самому этот поступок кажется странным, но, с другой стороны, у меня так давно не было настоящего Рождества, что хочется сделать этот день особенным. Из-за бесконечной бедности в детстве, вечно отсутствующей матери, злобного отчима и их неудачного брака Рождество на протяжении нескольких лет было самой настоящей пыткой. И вот впервые в жизни у меня появились собственные деньги: я администратор в McDonald's и зарабатываю 7,25 доллара в час. Работаю на полную ставку, хотя все еще учусь в школе, и при этом я богаче всех своих знакомых. И на эти деньги я собираюсь устроить себе первоклассное Рождество.

Я еду домой – нужно взять форму, потому что чуть позже мне предстоит отработать смену в McDonald's, и оставить подарки дома. По крайней мере, отвезти рыбку в тепло – ведь на улице идет снег. Вообще атмосфера довольно уютная. Я за рулем материнского Datsun В210 1976 года (машинки размером с коробку печенья) еду через весь городок Мендон (штат Массачусетс). Первый снег уже присыпал белым лужайки перед домами, и все они словно сошли с рождественских открыток. Кажется, Рождество в этом году и в самом деле будет славным.

Сворачиваю за угол, и, когда уже спускаюсь с холма, машину вдруг заносит по заснеженной дороге на встречную полосу. Подняв глаза, я вижу, как на меня несется белый Mercedes-Benz.

Говорят, в такие мгновенья время замедляет ход и даже как будто замирает – и это истинная правда. Всего три секунды – и наши машины сталкиваются лоб в лоб, а в голове у меня буквально три мысли. Первая: я не пристегнут. А ведь я всегда пристегиваюсь – но в этот раз, взволнованный покупкой подарков, торопясь вернуться домой, забыл это сделать – именно в этот день, самый страшный день в моей жизни. Вторая мысль: говорят, когда такое случается, нужно уходить в занос, – но тут я поймал себя на том, что не понимаю самого смысла этих слов (кстати, я до сих пор не знаю, что это означает). И третья – всего одно предложение из трех слов: «Сейчас будет больно».

Так и есть. Машины сталкиваются, меня выбрасывает вперед, и голова моя пробивает лобовое стекло. По дороге я подбородком цепляю руль, и вся моя нижняя челюсть с лязгом как будто вылетает изо рта и залетает обратно. В то же время ноги устремляются вперед, причем правая до кости застревает в кондиционере. Левая нажимает на аварийный тормоз, и ее проворачивает. Руль пробивает грудную клетку, ломая ребра и вышибая из легких воздух. И все это – за одну секунду. Потом меня охватывает шок, и я не чувствую ни страха, ни боли.

Я выбираюсь из машины и бесформенной кучей оседаю рядом, полустоя, полускрючившись на земле. Тут я вижу, как из «мерседеса» выходит женщина. На ней – ни царапинки: ремень безопасности и габариты ее машины сделали свое дело. Потом она видит меня, ее выворачивает, и она теряет сознание.

Первым мимо нас проезжает пикап с кучей подростков. Один из них – примерно мой ровесник – добирается до меня первым, укладывает на заснеженную обочину, осматривает с ног до головы и, наклонившись к самому уху, шепчет:

– Чувак, тебе кранты.

И это самый точный медицинский диагноз за тот день.

Прибывший на место происшествия полицейский укутывает меня в пальто, чтобы согреть. Ребра у меня сломаны, отчего кажется, будто пальто весит целую тонну. Я смотрю в белое небо – теперь уже идет настоящий снегопад – и закрываю глаза, а когда открываю их, обнаруживаю себя в карете скорой помощи. Молодая женщина колотит меня в грудь, которая буквально горит. Мужчина пытается запихнуть мне в горло прозрачную трубку, а женщина кричит:

– Очнулся! Очнулся!

«Кто очнулся?» – думаю я.

Да это же я. Это я очнулся. Потом узнаю, что мое сердце перестало биться и я не дышал целую минуту.

Белый свет гаснет.

Я оказываюсь в реанимации, и надо мной тут же собираются врачи. Они выковыривают у меня изо лба осколки стекла и готовят мои ноги к операции. Хирурги-стоматологи вправляют мне челюсть, и это, наверное, самое болезненное ощущение в моей жизни.

Потом подходит медсестра и спрашивает у меня номер телефона. На месте аварии с меня срезали одежду, так что у меня нет при себе удостоверения. Я даю телефон родителей, а потом – и McDonald's, ведь в тот вечер я должен был выйти на работу. Тут она усмехается и смотрит на меня как на сумасшедшего (что, в общем-то, близко к истине). 20 минут назад я умер, а теперь вот переживаю из-за работы. Видите ли, без меня ресторану не справиться, и придется кем-то меня заменить. И все-таки она звонит на работу, за что ей огромное спасибо.

Между тем надо мной суетятся доктора и медсестры, и я замечаю, что выражения их лиц понемногу меняются. И замечаю я это потому, что думаю то же, что и они: «Где, черт возьми, мои родители?»

Оказалось, едва узнав, что состояние мое стабилизировалось, родители поехали посмотреть, как там машина. Их я не увижу до самой операции.

Я лежу и жду хирурга: на дворе 23 декабря, и найти его не так-то просто. Жду, и жду, и жду. Никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким.

Но на самом деле я не одинок – ведь когда медсестра позвонила в McDonald's, чтобы сообщить об аварии, дежурный менеджер связался с моими друзьями, а те, в свою очередь, обзвонили других друзей. Так запускается старый как мир механизм: одни друзья звонят другим – и вот уже приемный покой заполняется 16-, 17- и 18-летними ребятами в драных джинсах и футболках с изображением модных групп, и еще одним, 14-летним, который круче их всех. И первым приезжает мой друг Бенджи.

В реанимацию ко мне им нельзя, ведь они не родственники, но когда медсестра понимает, что родители ко мне не приедут, то откатывает мою каталку в дальний угол палаты и распахивает двери. Один за другим в дверном проеме возникают лица моих друзей. Они машут, показывают мне большие пальцы, парни выкрикивают какие-то глупости, чтобы меня рассмешить, девчонки признаются в любви. Я слышу, как они скандируют мое имя, когда меня увозят в операционную.

Ни один из подарков так и не попадает к моим друзьям. Бенджи так и не получил ту футболку, а Куг – комиксы. Бойцовая рыбка стала единственным погибшим участником той аварии. Но оказалось, Пэт ошибался. Друзьям можно и нужно делать сюрпризы на Рождество – ведь в тот день мои друзья сделали мне лучший сюрприз за всю мою жизнь. Они подарили мне семью, и до самого моего знакомства с женой 15 лет спустя эта семья была для меня единственной настоящей. И единственной, которая была мне по-настоящему нужна.

Глава четырнадцатая. Секрет большой истории – сделать ее меньше

«Сейчас будет больно» – то, что я называю большой историей. Ведь когда тебя в буквальном смысле воскрешают в карете скорой помощи – это не мелочи.

Но вот что удивительно: вопреки мнению большинства, именно такие истории рассказывать труднее всего. Казалось бы, чего уж проще: тут тебе и лобовое столкновение, и смерть, и воскрешение, высокие ставки, драма, волнение… Но не забывайте: цель сторителлинга – наладить контакт с аудиторией, будь то один человек за ужином или 2000 – в зрительном зале. Сторителлинг – это не эмоциональные качели, но мост над пропастью между вами и другим человеком, и этот мост стоит на искренности, уязвимости и универсальной истине.

Если цель в этом (а должно быть именно так), тогда «большие истории» могут стать и препятствием на пути к налаживанию этого контакта. Ведь тема клинической смерти вряд ли может стать точкой соприкосновения с большим количеством людей. Вряд ли они слушают меня и думают: «Да, помню, как я сам вот так же пролетел головой через лобовое стекло – и тоже умер на обочине. Сочувствую, Мэтт!».

Большие истории нелегко рассказывать, потому что бо́льшая их часть носит сугубо индивидуальный характер. Нечто необычное, уникальное, с чем трудно соотнести собственный опыт. И это можно сказать обо всех моих больших историях.

Когда мне было 20 лет, меня ужалила пчела. Приехав по вызову, врачи скорой помощи обнаружили меня в гостиной – бездыханного, с остановившимся сердцем.

Когда мне было 14, меня однажды разбудили среди ночи пожарные, чтобы вынести из горящего дома.

Когда мне был 21 год, меня подвергли допросу, арестовали, посадили в изолятор, а затем судили за преступление, которого я не совершал.

В тот же год мне угрожали, приставив к виску дуло пистолета и требуя открыть сейф в потайной комнате McDonald's.

Когда мне было 36, аноним (или их было несколько?), прочитав записи в моем блоге за 10 лет и вырвав из контекста провокационные на первый взгляд комментарии, сфабриковал досье на 37 страницах, пытаясь доказать, что я не имею права обучать детей, и сравнивая меня с убийцей Виргинского политехнического института. Копии досье разослали в мэрию, городской совет, педсовет, а также семьям более 300 учеников моего округа, требуя моего немедленного увольнения, а также увольнения моей жены и директора, угрожая в противном случае передать материалы прессе.

Со стороны эти истории кажутся невероятными (вернее, невероятно несчастливыми), но к выступлению с каждой из них я очень долго шел. Ведь в конечном счете ни одна из них на самом деле не повествует о том, о чем может показаться на первый взгляд.

История об укусе пчелы на самом деле – о смерти моей матери и о моей надежде на то, что связь между нами не потеряна, пусть даже ее больше и нет в живых.

История о том, как меня вынесли из огня, на самом деле – о самом громком в моей жизни примере, когда я услышал «Я же тебе говорил!».

История об аресте – это история моей борьбы с верой и внезапной мольбой Всевышнему. А угодив за решетку, я пропустил второе свидание с девушкой, которая мне очень нравилась.

История об ограблении на самом деле повествует о моем постоянном, непрекращающемся экзистенциальном кризисе и его влиянии на отношения с моими же детьми.

История о попытке разрушить мою репутацию и добиться моего увольнения – на самом деле о силе анонимного шантажа и еще большей силе общественной поддержки.

А история об аварии и клинической смерти – как, я уверен, вы уже догадались, на самом деле вовсе не об этом. Я получил сотни писем от людей со всей страны – все об истории, которую The Moth уже не раз ставил в рамках своего The Moth Radio Hour. И никто еще не писал: «Мне так нравится история об аварии, в которую вы попали» или «Обожаю историю о вашей клинической смерти». Нет, они всегда говорят: «Мне понравилась история про реанимацию» или «Эпизод о том, как в приемный покой пришли ваши друзья».

В моей истории я умираю, однако это мимолетное соприкосновение со смертью не является ни самым важным, ни самым интересным во всем этом происшествии. К концу выступления о нем почти что забывают. Авария – просто инструмент, необходимый мне, чтобы слушатели «оказались» вместе со мной в реанимационной. Точно так же, как и проколотая шина в истории «Как я украл пожертвования». Это то, что переносит меня туда, где история происходит на самом деле.

Теперь, зная, как устроены истории, вы наверняка уже поняли, что «Сейчас будет больно» и не могла бы быть о моей клинической смерти – ведь, по сути, я ничего такого не испытывал. Просто закрыл глаза на обочине дороги, потому что шел снег, и спустя некоторое время потерял сознание и умер. Но я ведь понятия не имел, что сейчас перестану дышать или что сердце остановится. Разве можно пережить пятисекундный момент трансформации или осознания, если сам не знаешь, что он уже с тобой происходит?

То же самое случилось и пятью годами ранее, когда я перестал дышать, а мое сердце остановилось в гостиной моего дома – после укуса пчелы. Я закрыл глаза, провалился в небытие и умер – но ведь сам я не видел, как это происходило. А даже если бы и видел, то все равно не смог бы сложить связную историю о своей клинической смерти, потому что тема смерти не может быть точкой соприкосновения с аудиторией. Большинство из нас никогда ничего подобного не испытывали, никогда не приходили в сознание посреди процедуры искусственного дыхания.

В том-то и состоит секрет больших историй: они не могут быть о чем-то грандиозном. Наоборот: нужно найти в глобальном событии что-то маленькое и простое – то, что близко и понятно каждому. Найти тот момент, с которым любой сможет соотнести собственный опыт.

Историю о человеке, который учится любить детей среди плотоядных динозавров, чтобы завоевать сердце любимой женщины.

Или историю об ученом, обретающем веру в высшую силу среди нацистов, ядовитых змей и гигантских валунов.

И пусть даже вы никогда не поймете, каково это – когда пробиваешь головой лобовое стекло, но ведь наверняка вас хоть раз в жизни разочаровывали или игнорировали близкие люди. Или забывали о вас – вот как обо мне в той операционной.

Наверняка вы понимаете, каково это – оказаться совсем одному в трудную минуту.

Наверняка вы хоть раз в жизни боялись больницы и предстоящей операции.

Наверняка вы знаете, каково это – когда тебя буквально собирают по кусочкам и спасают, причем те, от кого меньше всего этого ждешь, в самый неожиданный момент.

Моя история – не об аварии и не о клинической смерти. Она – о друзьях, заменивших мне семью в тот момент, когда мне это было больше всего нужно. Вот и все.

Когда я рассказываю «Сейчас будет больно» в театрах и на семинарах или даже за столом в кругу друзей, слушатели почти всегда плачут – но еще никто и никогда не плакал в тот момент, когда я описывал аварию. При всей чудовищности и ужасе этого столкновения никто не пролил ни слезинки, когда я рассказывал о боли и страданиях, которые пережил. Да, они морщатся, ахают, жалостливо качают головой – но никаких слез.

Но, конечно, они плачут в тот момент, когда за дверями операционной собираются мои друзья и когда эти двери распахиваются и друзья врываются в палату, подбадривают меня. Я и сам едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

Сказать по правде, даже сейчас, когда я пишу эти строки, в глазах у меня слезы.

Простые и понятные моменты внутри больших – вот что нужно, чтобы большая история состоялась.

Большие истории необязательно должны содержать столько же страданий, смерти и драмы, как у меня. Надеюсь, в вашем случае будет иначе. Помните: мои друзья считают, что жизнь у меня была хуже не придумаешь. Конечно, это не так, но надеюсь, в вашей жизни было гораздо меньше хаоса и жестокости.

Ваши большие истории могут быть о путешествии в экзотические места, или о рождении ребенка, или о свадьбе, или о безвременной кончине близкого человека. Обо всем этом можно рассказать хорошо, если придумать, как подать историю проще, чем она кажется. А сделать это нелегко. Вот почему истории о рождении, смерти, свадьбе или путешествиях редко бывают хорошими. Чаще всего они совершенно обычные, предсказуемые – и скучные. Полные клише. Но это не значит, что и у вас будет так же.

Например, у меня есть история о том, как родился мой сын Чарли. Это юмористическая зарисовка о том, как прекрасный момент рождения человека становится каким угодно – но далеко не прекрасным. Он полон крови, мук, неприглядных подробностей, опасности и угрозы смерти из-за преждевременной отслойки плаценты.

И все же история совсем не об этом – ведь мало кто сможет узнать себя в описании родов с угрозой для жизни. Большинство (и я не исключение) на самом деле не знает даже, что такое отслойка плаценты.

Но эта история – об ожиданиях. Она о том, как ожидания врачей, родителей и общества от родов (их слова о красоте, свете и радости) соотносятся с реальностью. И еще это история о том, как убежденность в неприглядности процесса родов была поставлена под сомнение моей дочерью Кларой. Тогда ей было три года, и она была уверена, что у нас родится девочка. Целых девять месяцев она строила планы о совместных чаепитиях, танцах и маскарадных вечеринках. Ей безумно хотелось сестренку. И хотя мы регулярно напоминали ей о том, что, скорее всего, будет мальчик, – она отказывалась принимать такую вероятность.

Когда же, вскоре после рождения Чарли, я сообщил Кларе о том, что у нас все-таки мальчик, она искренне горько разрыдалась. Роды совершенно не оправдали ее ожиданий, как и моих. Я же обнял дочь, подхватил на руки, отнес в постель к Элише, обнимавшей Чарли, и познакомил с братиком. Клара посмотрела на Чарли, и внезапно комок ярости и гнева в моих руках растаял, и она мгновенно его полюбила.

Так в первый и пока единственный раз в жизни я стал свидетелем любви с первого взгляда. Никогда этого не забуду. Это была та самая красота рождения, к которой я оказался совершенно не готов.

Вот о чем эта история. Вовсе не о том, как мы шаг за шагом готовились к родам, и не о страшной угрозе отслойки плаценты, но об ужасе и красоте неизвестности. О крошечном моменте внутри одного грандиозного события.

НУЖНО НАЙТИ В ГЛОБАЛЬНОМ

СОБЫТИИ ЧТО-ТО МАЛЕНЬКОЕ

И ПРОСТОЕ – ТО, ЧТО

БЛИЗКО И ПОНЯТНО КАЖДОМУ.

НАЙТИ ТОТ МОМЕНТ, С КОТОРЫМ

ЛЮБОЙ СМОЖЕТ СООТНЕСТИ

СОБСТВЕННЫЙ ОПЫТ.

У моей подруги и коллеги по сторителлингу Моники Кливленд есть история о крушении самолета, которое она пережила несколько лет назад. В тот момент она находилась в гидросамолете, совершившем жесткую посадку на воду. Вода повредила самолет, начав стремительно его заполнять, так что он едва не погрузился на дно озера. А выбравшись из самолета, она оказалась в горах в невообразимо холодном озере, гадая, скоро ли их хватятся и снарядят поисково-спасательную бригаду.

Конечно, речь идет об авиакатастрофе, причем с погружением в воду, но на самом деле эта история – о дочери Моники, страдающей повышенной тревожностью. Моника знает, что если та узнает всю правду об аварии, то никогда в жизни не сможет летать. И потому вместо душераздирающего отчета о неминуемой смерти в воздухе и на воде, Моника рассказывает ей о матери, пытающейся представить этот опыт максимально легко и нестрашно, – ради своего ребенка. Получается почти что приключенческая история – и все для того, чтобы у девочки не осталось травмы и фобии на всю жизнь.

Это рассказ о материнской тревоге и любви, а вовсе не об авиакатастрофе. Крушение самолета здесь не более чем инструмент, позволяющий подсветить то, что по-настоящему важно, – совсем как авария или лопнувшая шина Chevrolet Malibu в моих рассказах.

Что хорошо в «больших историях» – так это то, что многие люди ни с чем подобным не сталкивались. И это здорово, потому что рассказывать их не так-то просто.

Я вот, например, до сих пор не рассказал историю о том, как меня судили за преступление, которого я не совершал.

Или о моем приятеле-барабанщике из школьного оркестра, которому разворотило ногу колесом от школьного автобуса.

Или о моем ручном еноте Ракете, или о том, как однажды во сне я согласился провести своей собаке операцию стоимостью 15 000 долларов.

Или о том, как удирал на машине от полиции (гонка была недолгой, но на чрезвычайно высокой скорости).

Не рассказывал я и о своем брате, вернувшемся, как мы считали, с того света спустя более пяти лет.

Все это – большие истории. Почему же я их не рассказывал? А потому, что это нелегко. Вот Моника почти два года собиралась с духом, чтобы рассказать о своей авиакатастрофе, и вместо этого выступала с историями о неудачном втором свидании и рождественском утре, когда чувствовала себя едва ли не худшей матерью на всем белом свете.

Почему? Истории о катастрофах нелегко рассказывать. Вот о затянувшихся свиданиях, полных неловких пауз, или о родительских ошибках – как-то проще, такие истории интуитивно понятнее и ближе слушателям.

Я вот лучше расскажу вам о том, как однажды танцевал с Кларой под Ramones на закате летнего дня – и так познал новый аспект сожаления. Или о том, как в детстве проглотил монетку и не решался сообщить об этом родителям. Или о том, как Элиша сказала мне (примерно за месяц до того, как мы с ней начали встречаться): «Если мы будем встречаться, то уже не расстанемся, а поженимся и будем жить долго и счастливо».

Конечно, все это – простые жизненные моменты, даже крошечные. Такие, что поначалу и не увидишь. Но рассказывать о них легче, а истории получаются ничуть не хуже, чем о грандиозных происшествиях. А может быть, даже лучше.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Краткость – сестра таланта

Одна из моих любимейших церковных табличек гласит: «Приходите послушать нашего пастора. Может, он и не лучший оратор, зато говорит кратко и по делу».

Вот и в сторителлинге нужно всегда стараться говорить как можно короче. Чем меньше слов – тем круче. Напутственная речь на 20 минут почти всегда лучше, чем на 40. Собрание на полчаса – почти всегда эффективней, чем на час. Шестиминутная история почти всегда удачней десятиминутной. И да, короткая проповедь почти всегда лучше длинной.

Как сказал Блез Паскаль: «Будь у меня больше времени, я бы написал вам письмо покороче». Для краткости нужно время, потому что краткость – всегда лучше.

Чем дольше говоришь, тем более увлекательным, смешным и интересным должен быть твой рассказ. Таков закон. Таковы ожидания публики. Вот только большинство людей не умеют говорить смешно и увлекательно по своей природе.

Но это ничего. Помните табличку: необязательно говорить хорошо, главное – кратко. А это не всегда легко. Я частенько повторяю студентам, что историю на восемь-десять минут рассказать просто, – и почти всем это удается. А вот уложиться в пять-шесть минут гораздо сложнее. Ведь это подразумевает принятие непростых решений о том, что оставить, а от чего отказаться. Для этого нужно тщательно подбирать слова и формулировки, выстраивать свой рассказ, выверять фразы. Но результат в этом случае гораздо лучше.

Одна из моих самых популярных историй длится около четырех минут. И хотя она хороша и принесла мне победу на StorySLAM, я все же убежден, что главное ее достоинство – краткость. В эти четыре минуты я вложил максимум интриги, юмора и эмоций, и это доставляет слушателям особенное удовлетворение. Я мог бы с легкостью растянуть эту историю, сделать ее сложнее – и почти что сделал это, когда меня попросили выступить с ней на The Moth Mainstage. Я принялся удлинять ее, искать моменты, которые можно было бы дополнить лишними подробностями, и хотя выходило неплохо, на мой взгляд, история здорово потеряла в том, что касается юмора и динамичности.

В конце концов мы решили заменить ее другой вещью, так что мне не суждено было узнать, как ее примет публика. Но в одном я уверен: чем дольше говоришь, тем совершеннее и точнее должен быть текст. Чем дольше выступаешь перед публикой – в театре ли или перед советом директоров, – тем увлекательнее и интереснее должно быть твое выступление.

Поэтому будьте кратки. Пусть время играет на вас.

Глава пятнадцатая. Есть лишь один способ заставить человека плакать

Лично я доводил жену до слез всего дважды.

28 декабря 2004 года мы с Элишей поднялись по ступенькам Центрального вокзала Нью-Йорка – по ее признанию, любимейшего ее места на земле. Когда мы уже были на самом верху, я затормозил ее. Тут откуда ни возьмись появилась сотрудница полиции и велела нам двигаться дальше – мол, мы мешаем проходу.

Я опустился на одно колено.

– О, – выдохнула офицер и с улыбкой отступила в сторону.

В руках у меня была книга, которую я читал в поезде. Чтобы взять Элишу за руку, я отдал книгу полицейской, шепнув:

– Подержите-ка.

Та кивнула и снова улыбнулась.

Я повернулся к Элише, глаза которой уже наполнились слезами.

– Элиша Грин, – сказал я, – ты выйдешь за меня замуж?

Когда я достал из кармана коробочку с кольцом, по щекам ее струились слезы, а когда надевал его на палец, она уже рыдала.

Спустя секунду у подножия лестницы раздались ликующие крики: человек 25 наших друзей, скрывавшихся в толпе, стали свидетелями того, как я делал предложение. На крики сбежались солдаты Национальной гвардии: в стране объявили экстра-супер-ультра-оранжевый уровень тревоги, и все солдаты были в полной боевой готовности. Один из моих друзей, офицер полиции, быстро разрядил обстановку, и наш начальник и друг Плато, который два года спустя нас венчал, взбежал по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз. Добравшись до нас, он весь буквально светился от радости и победно вздымал кулак в воздух.

Элиша увидела его первой и сквозь слезы недоуменно спросила:

– Плато? Ты-то что здесь делаешь?

Тут нас окружили друзья и родные, выкрикивавшие поздравления. Мы все отправились на обед, а потом – в «Рокфеллер-центр». Шел снег, и мы радостно фотографировались на фоне рождественской елки.

Замечу, что Элиша не дала утвердительного ответа на мое предложение – только плакала. Ответа от нее я жду до сих пор.

Во второй раз я довел ее до слез два года спустя. Тогда я сидел за своим письменным столом и проверял контрольные вместе со студенткой-практиканткой, как вдруг зазвонил телефон. Мне редко звонят посреди учебного дня, но, поскольку у моих учеников был урок рисования, я взял-таки трубку, чтобы посмотреть, кто звонит. Высветился калифорнийский номер.

– Странно, – сказал я практикантке. – Кто у нас из Калифорнии?

Я ответил на звонок. Это был мой литературный агент: издательство Doubleday прислало предложение на публикацию моего первого романа «Чего-то не хватает» (Something Missing). А я даже не знал, что она отправила книгу издательствам.

Предложение было на такую сумму, какой я в жизни своей не видел. Я и подумать не мог, что совершенно выдуманная история может столько стоить. Она объяснила мне нюансы сделки. Переговоры еще ведутся, но ей хотелось сохранить за собой права на книгу на международном уровне. Однако с основной частью было решено: книга продана. Я потрясенно слушал ее и когда наконец повесил трубку – то весь дрожал.

– Что такое? – спросил меня студентка.

– Не могу сказать, – ответил я. – Первой должна узнать Элиша.

С этими словами я бросился в кабинет Элиши – за соседней дверью, – но там оказалось пусто. У ее учеников была музыка, а сама она где-то пропадала. И я принялся лихорадочно искать жену по всей школе.

Когда я пробегал мимо учительской, меня заметил Плато.

– В чем дело? – встревоженно спросил он.

– Не скажу, – повторил я. – Сперва – Элише.

Потом были Синди и Жюстин – обе годом раньше присутствовали у нас на свадьбе как подружки невесты.

– Что такое? – спросила Синди, когда я пронесся мимо них.

– Не сейчас, – крикнул я.

Я оббежал столовую, копировальную, музыкальный класс и наконец нашел Элишу в коридоре за актовым залом.

– Что такое, милый? – спросила она.

– Стой, – ответил я и взял ее за плечи. – Слушай, – и начал рассказывать. Но не успел я произнести и пары предложений, как она со слезами осела на пол. Конечно, этих денег не хватило бы, чтобы в одночасье разбогатеть, но мы могли бы расплатиться с долгами, образовавшимися после свадьбы, и еще – внести первоначальный взнос за дом. Она все плакала, плакала и плакала.

Вскоре по школе поползли слухи, что я расстался с Элишей, причем сообщил ей об этом в школьном коридоре. Когда выяснилась правда, мы это отметили.

Вот и все. За без малого 15 лет совместной жизни я всего дважды довел ее до слез. Это не значит, что моя жена со дня нашего знакомства ни разу не плакала. Напротив, она проплакала большую часть свадебной церемонии, рыдала на рождении обоих наших детей, оплакивала смерть обоих наших котов, Джека и Оуэна, и еще она частенько всхлипывает за просмотром фильмов и сериалов. Даже над рекламными роликами. А уж над романом Жозе Сарамаго «Слепота» и вовсе рыдала практически без остановки.

Но я растрогал ее всего дважды. Почему? И главное – как? Ответ прост: эффект неожиданности.

Своим предложением выйти замуж и новостью о публикации первого романа я удивил Элишу, сообщил ей нечто неожиданное. Конечно, радостное, но оттого не менее удивительное.

Вот и в сторителлинге, на мой взгляд, есть лишь один способ добиться от слушателей подлинной эмоциональной реакции. Будь то смех, слезы, гнев, грусть, ярость или что-то еще, ключевое слово всегда одно: неожиданность.

В отличие от реальной жизни, где эмоциональную реакцию могут вызвать множество вещей и эффект неожиданности не всегда необходим.

Как и Элиша, я сам плакал при рождении обоих наших детей – и не от неожиданности (хотя мы нарочно не узнавали пол, чтобы был сюрприз), но от внезапного прилива любви к этим двум новым человечкам.

Как и Элиша, я оплакивал наших котов, искренне горюя по этим пушистым комочкам, столько лет дарившим нам любовь и радость.

Когда Patriots выигрывают матч, я могу броситься в объятия абсолютно незнакомых мне людей на стадионе «Жиллетт». Почти всегда это – от накопившихся эмоций: надежды, предвкушения, волнения и тревоги.

Я проплакал почти все похороны моей матери – не только от осознания потери, но и оттого, что она никогда не прочтет моих книг и не увидит моих детей.

Элиша не знает об этом, но недавно я плакал от боли, сломав зуб мудрости. Обнажился нерв, но случилось это ужасно не вовремя, и мне пришлось ждать операции пять дней. Среди ночи боль стала такой нестерпимой (не помогал даже «Викодин»), что я потихоньку спустился на первый этаж, чтобы поплакать, – не хотел тревожить Элишу.

В реальной жизни эмоциональную реакцию может вызвать множество факторов, но в сторителлинге нельзя заставить слушателей пережить горе. Нельзя искусственно воссоздать продолжительные периоды волнений и переживаний. Нельзя причинить им физическую боль. Все эти ощущения попросту не выйдет воссоздать.

Так что нам остаются лишь слова. И использовать их нужно стратегически, удивляя аудиторию.

Вспомните моменты эмоциональной реакции во время прочтения истории «Сейчас будет больно». Все они вызваны эффектом неожиданности.

Когда моя машина сталкивается лоб в лоб с «мерседесом», аудитория испытывает шок и сочувствие – главным образом потому, что, какой бы ужасной они ни представляли себе подобную аварию, у них в голове не укладывается, что вся моя нижняя челюсть от удара провалится, а голова разобьет лобовое стекло. Они не знают, в каком состоянии окажутся мои ноги. Все это – неожиданно. И какие бы прогнозы они ни строили на исход аварии, редко кто ожидает столь высокий накал брутальности и «расчлененки».

Эффект неожиданности еще больше усиливается за счет контраста: перед столкновением я рисую диаметрально противоположную картину. Рассказываю о том, как надеюсь встретить идеальное Рождество, описываю будто сошедшие с рождественских открыток домики на заснеженных лужайках. Снег, который впоследствии обернется причиной моего несчастья, поначалу представляется чем-то прекрасным, как волшебное белое покрывало, укутавшее землю. Все это сделано нарочно, чтобы подчеркнуть внезапность аварии. Таким образом я создаю контраст между моментом до столкновения и сразу после него. Внушаю слушателям определенные ожидания, чтобы тут же их опровергнуть. На них это оказывает сильнейший эффект, и в тот момент, когда друзья всей толпой врываются в приемный покой, слушатели не могут сдержать слез – потому что и тут работает эффект неожиданности. Они к этому не готовы. В какой-то мере потому, что я скрываю часть важной информации (чуть позже расскажу подробнее), но еще и потому, что подкрепляю эффект неожиданности своими словами об одиночестве. Я рисую некий образ паренька, которому очень больно и одиноко, оказавшегося там, где никто даже не знает, как его зовут. А эмоциональная реакция слушателей достигается за счет того, что я апеллирую к их сочувствию, эмпатии и гневу.

Мои родители решили проверить машину прежде, чем проведать меня.

Медсестры не знают меня по имени.

До Рождества два дня.

Мне ужасно одиноко.

Когда я произношу слова: «Но на самом деле я не одинок, ведь…» – присутствующие в зале порой начинают плакать еще до того, как услышат почему. И все благодаря «рычагу» неожиданности.

И еще за то время, пока я рассказываю «Сейчас будет больно», то и дело раздаются смешки – хотя смешного в этой истории мало; и всякий раз смех – это эмоциональная реакция на все тот же элемент неожиданности. В следующей главе о юморе я подробно разберу каждый пример.

Как испортить сюрприз

Для рассказчика это означает необходимость «встраивания» элемента неожиданности в выступление. Причем момент должен быть совершенно внезапный – чтобы заставить слушателей испытать спонтанные и искренние эмоции.

Вы можете возразить, заявив, что в истории «Сейчас будет больно» мне удалось удивить слушателей именно потому, что эти элементы неожиданности оказались там совершенно естественным образом: и лобовое столкновение, и смерть, и друзья, внезапно возникшие на пороге моей палаты.

Но это не так. Согласен, у этой истории есть некий «задел» и потенциал для подобных элементов, но такой потенциал есть практически у любого рассказа – и только от рассказчика зависит, станут ли эти моменты по-настоящему неожиданными и удивительными.

Ведь порой сами рассказчики сглаживают или даже портят эффект глупыми ошибками или неспособностью подчеркнуть неожиданность момента.

Вот наиболее распространенные ошибки рассказчиков, которые сводят на нет эффект неожиданности:

1. Предварять момент внезапности каким-либо тезисом

Зачастую это происходит в форме открытого предложения, в котором заранее раскрывается «сюрприз».

«Это история о том, как в один прекрасный день мои друзья стали мне ближе, чем семья».

«Это история об автокатастрофе, унесшей мою жизнь – хотя всего лишь на мгновение».

«Это история о приемном покое, полном внезапных посетителей».

Да, знаю, звучит нелепо, но подобное происходит постоянно – как на сцене, так и в менее формальной обстановке. Люди считают, что непременно обязаны с порога раскрыть интригу своих историй, пытаясь таким образом завладеть вниманием публики. Этому их учили в школе: тезис, доказательство, раскрытие своей позиции…

Однако в сторителлинге все совсем не так, как в школьных сочинениях. Вместо того чтобы выдвигать какое-то утверждение и потом приводить доводы в его поддержку, рассказчики сначала приводят доводы и лишь потом высказывают сам тезис – и то, если это необходимо.

Таким образом достигается эффект неожиданности.

То же касается и более мелких моментов внутри историй. Например, рассказывая о том, как бабушка выдернула мне зуб, я могу пойти двумя путями:

Вариант № 1

Бабушка обвязала мой шатающийся зуб ниткой, наклонилась ко мне – так, что наши лица оказались всего в паре сантиметров друг от друга, – и велела смотреть ей прямо в глаза:

– Не моргать, – сказала она.

Другой конец нитки она намотала на кулак, подняла на уровень носа, улыбнулась – и ка-а-ак дернет!

Бабушка была садисткой.

Вариант № 2

Моя бабушка была садисткой.

Однажды она обвязала мой шатающийся зуб ниткой, наклонилась ко мне – так, что наши лица оказались всего в паре сантиметров друг от друга, – и велела смотреть ей прямо в глаза:

– Не моргать, – сказала она.

Другой конец нитки она намотала на кулак, подняла на уровень носа, улыбнулась – и ка-а-ак дернет!

Чувствуете разницу? В первом варианте утверждение приводится в самом конце абзаца, чтобы бабушкин метод удаления зубов стал для слушателей как можно более внезапным. И еще это утверждение – «Моя бабушка была садисткой» – наверняка усиливает комичность момента. Когда кто-то называет свою бабушку садисткой – это неожиданно. Эти два слова вообще редко встречаются в одном предложении, и потому, если сформулировать это утверждение как должно, получается смешно.

Во втором варианте эффект неожиданности разрушается. В нем слушателей как бы предупреждают, что сейчас будет нечто ужасное. «Моя бабушка была садисткой». И все – они уже знают, что дальше последует неприятная история. И пусть сам по себе метод удаления зубов внезапен, но того эффекта, что был в первом варианте, уже нет.

Подобные тезисы неизменно портят сюрприз. Наша задача в сторителлинге – описывать действия, передавать диалоги и мысли, а не делать какие-то выводы.

2. Неспособность использовать в полной мере высокие ставки для достижения эффекта неожиданности

Помните, в истории «Как я украл пожертвования» я вручил слушателям «Рюкзак» перед своим въездом на заправку? Я подробно описываю план по выпрашиванию денег на бензин, и возникает ощущение, что он вполне осуществим. Публика ведется, ожидая, что мне все-таки удастся выручить нужную сумму. Я это точно знаю, ведь всякий раз, говоря, что паренек на заправке отказывается продать мне бензин в долг, наблюдаю одну и ту же реакцию: поникшие плечи, лица, искаженные гневом, стоны. Люди раздраженно качают головами, испытывая почти ту же эмоциональную реакцию, что и я в тот день.

А почему? Все потому, что они удивлены. Им хотелось, чтобы мой план сработал, – ведь когда я о нем рассказывал, он казался вполне рабочим.

Но если бы я не описал в подробностях этот план до въезда на заправку, никто бы не удивился отказу. По сути, заправщик и должен был отказать – кто вообще раздает бензин бесплатно? Но лишь когда я озвучиваю публике свой план в подробностях, со всеми своими надеждами и мечтами, люди удивляются тому, что мне отказали.

То же происходит и чуть позже, когда я говорю: «Здравствуйте, меня зовут Мэтт, я собираю пожертвования для детского благотворительного фонда Рональда Макдоналда». Это – самый неожиданный момент во всей истории. Тут люди либо ахают, либо смеются. Если помните, я подчеркиваю элемент неожиданности при помощи приемов «Хлебные крошки» и «Песочные часы». Я как бы намекаю, что должно произойти (смятая униформа), и заставляю публику ждать, замедляя темп речи и добавляя бесконечные ненужные описания и повторы.

Представьте себе, насколько менее внезапным получился бы момент, если бы я просто сел в машину, заметил там униформу и сказал: «Придумал! Я буду обходить дома, представляясь волонтером». Конечно, это тоже неожиданно, но все же не настолько.

А между тем именно так поступают многие рассказчики. Вместо того чтобы стараться сделать неожиданный момент еще более неожиданным, они убивают его. Они совершенно не используют потенциал высоких ставок для усиления эффекта внезапности.

3. Неумение держать в тайне критически важные для повествования сведения

Как рассказчики, мы обязаны сохранять в тайне от слушателей важную информацию для последующего усиления эффекта неожиданности. Я называю это «заложить в историю бомбу, чтобы она взорвалась в нужный момент».

В истории «Сейчас будет больно» роль такой бомбы играет момент, когда я прошу медсестру позвонить в McDonald's и сообщить моему начальнику, что я не приду на работу. Это важно, критически важно для сюжета, ведь именно так мои друзья узнали об аварии и приехали ко мне в реанимацию. Но я не хочу, чтобы аудитория предугадала этот поворот, – и использую два приема:

Под шумок прячу бомбу

Мы скрываем такие критически значимые моменты во всеобщей суматохе, делая вид, что они не важнее остальных, как бы сгребая все в одну кучу.

В истории «Сейчас будет больно» я превращаю свою просьбу к медсестре позвонить в McDonald's в ничем не примечательную деталь в череде взаимодействий с врачами и медсестрами. Вместо того чтобы как-то ее выделить и подсветить, я лишь добавляю ее к длинному списку.

Медсестры достают осколки из моего лба.

Хирурги-стоматологи вправляют челюсть.

Доктора готовят мои колени к операции.

Медсестра просит контактные данные.

Понимаете? В моей истории это ключевой момент, без которого не было бы всего, что случилось позже, – но я представляю эту медсестру как просто одну из команды, делающую свою работу. Я нередко нагружаю некий отрывок истории избыточной информацией лишь для того, чтобы скрыть самое главное – то, что хочу сообщить аудитории, но чтобы она не догадалась раньше времени о его важной роли. Поэтому я «захламляю» пейзаж, чтобы слушателям было сложнее отличить важные сведения от незначительных.

Камуфляж

И еще я прячу бомбу за смехом. Юмор – лучшая маскировка, ведь это также и эмоциональная реакция, и моя аудитория решает, что смех – это следствие желания рассказчика быть смешным.

Но это не так. Это комики хотят рассмешить публику, но лучшие рассказчики стремятся лишь к тому, чтобы их запомнили. Вот почему они применяют смех как стратегическое оружие. Об этом мы еще подробнее поговорим в следующей главе, но, когда нужно сохранить интригу, смех – отличный способ скрыть важное, то, чем впоследствии мы планируем удивить слушателей.

В истории «Сейчас будет больно» я прошу медсестру позвонить в McDonald's (причем так, чтобы этот факт прошел незамеченным) и потому рассказываю: «Тут она усмехается и смотрит на меня как на сумасшедшего (что, в общем-то, близко к истине). 20 минут назад я умер, а теперь вот переживаю из-за работы. Видите ли, без меня ресторану не справиться, и придется кем-то меня заменить».

Этот комичный пассаж как бы отвлекает от важности момента, превращая его в попытку рассказчика пошутить, а не в значимую веху повествования.

Это невероятно важный для сторителлинга концепт. Если вы не способны скрыть ключевую деталь и сохранить интригу, аудитория почует это за версту, и тогда уж лучше бы вы вообще ничего не рассказывали.

Приведу парочку примеров.

У меня есть история о том, как отец моей девушки сделал мне сюрприз, приготовив моего ручного кролика на День благодарения. Когда мне исполнилось 20 лет, мы с Бенджи решили купить пару кроликов и держать их как домашних питомцев в надежде, что девчонки сочтут это милым и полюбят нас сильнее. И у нас, можно сказать, получилось. Девчонки стали приходить посмотреть на кроликов и оставались на целый день. Не знаю, стал ли я нравиться им больше, но у нас дома они теперь бывали чаще и дольше, что меня вполне устраивало. Хотя моим первейшим средством притяжения девчонок всегда была близость: я старался стоять к девушке как можно ближе и как можно дольше в надежде взять ее измором. Сыпал шуточками и историями, и в конце концов девушка обращала на меня внимание.

Да, знаю, звучит глупо, но не забывайте: Элиша влюбилась в меня, когда наши кабинеты были метрах в семи друг от друга. Близость. Это гениально.

Мы с Бенджи учим кроликов ходить в лоток, кормим их специальным кормом из мисок для хлопьев и практически создаем видимость дома.

Спустя несколько месяцев кролики начинают беспрестанно жевать электрические кабели от телевизора и ламп, и мы решаем, что пора бы им съехать. Отец моей девушки держит кроликов в большом вольере за домом и, узнав о моей проблеме, предлагает взять кроликов себе. Я в восторге.

А потом он запек одного из кроликов на День благодарения и угостил меня им. Тогда я об этом не знал, но отец моей девушки – португалец, а португальцы едят кроликов, как мы – курицу. Не понимал я и того, что отец моей девушки разводит кроликов, чтобы продавать в местные рестораны. Для него кролик – это просто еда.

И все же он знал, что это мой ручной кролик, понимал разницу. Он просто решил, что это смешно. Но с его стороны это был ужасный поступок. Секрет истории – не позволить слушателям предвидеть момент поедания кролика до тех пор, пока я не попробую жаркое. Мне нужно, чтобы получился сюрприз, – а это нелегко.

Я сохраняю интригу, пряча кролика в водовороте других вещей, которыми в самом деле пытаюсь произвести впечатление на отца своей девушки, гораздо более брутального, чем мне суждено было когда-либо стать.

Укрепление связей через кролика – лишь один из примеров моих попыток завоевать его расположение и уважение и, может быть, стать таким, как он.

Я прячу этого кролика за общей суетой – как будто это просто одна из множества деталей истории (к тому же забавная – то есть обращаюсь к смеху как к маскировке), а не ключевой ее элемент. И когда отец моей девушки спрашивает: «Как тебе жаркое?» – аудитория еще не знает, что я ем собственного кролика – ведь думает, что история совсем не о кролике.

«Вкусно, – отвечаю я. – Мне нравится».

Тут он улыбается и говорит: «Еще бы, это ведь…» – и тут слушатели понимают, что я ем кролика, – всего на секунду раньше, чем я сам это осознал в 1991 году. Когда я впервые рассказывал эту историю, публика потрясенно ахнула, кто-то даже вскрикнул: «Нет! Нет!»

Спрятав кролика и сделав его менее заметным и очевидным, чем все прочие детали, я смог сохранить интригу и обеспечить необходимую мне эмоциональную реакцию публики. Была у меня и еще одна история о зверье – о том, как одна пара, на чьей свадьбе я работал диджеем, решила назвать свою собаку в честь меня, потому что они сочли меня «самым смешным человеком в своей жизни».

И я не шучу. Это был один из лучших дней для меня.

Кстати, прошу заметить, что моего диджея-партнера зовут Бенджи. Эта пара могла бы назвать свою собаку в честь парня, которого назвали в честь собаки, – но назвала в честь меня. Я объективно смешной человек.

В конце истории, как бы невероятно это ни звучало, пес Мэтти переезжает в квартиру этажом ниже моей. Мэтти-человек теперь живет прямо над Мэтти-собакой. Как по-вашему, такое часто случается?

Я хочу, чтобы моя аудитория удивилась не меньше моего, узнав об этом, и потому – совсем как в случае с кроликом – до последнего «прячу» собаку. На самом деле это история не о собаке, а о том, как я проводил дни в ожидании развода с первой женой и в полной уверенности, что жизнь моя кончена.

В конце истории, когда пес Мэтти появляется в квартире этажом ниже моей, поводок его держит невеста, а жениха на горизонте вообще не видно: вместо него рядом с невестой – шафер. Да-да, она ушла от жениха к шаферу и забрала собаку с собой.

Это история – о том, как я понял, что, может быть, моя жизнь сложилась не так уж и плохо. Кто-то вот потерял в одночасье жену, лучшего друга и собаку. А у меня, несмотря на предстоящий развод, оставался и лучший друг Бенджи, и собака, и, может быть, – может быть! – будущее.

Но история без элемента неожиданности не работает. Когда в ней появляется собака (вместе с невестой и шафером), слушатели должны удивиться тому, что это пес Мэтти, та самая невеста и тот самый шафер, – ведь они к этому совершенно не готовы.

Так что, как и в случае с кроликами, я как следует «прячу» собаку, выставляя себя объективно смешным человеком, хотя вот моя бывшая жена жаловалась, что со мной скучно. «Разве может со мной быть скучно, если даже эта супружеская пара назвала в честь меня свою собаку, потому что я самый смешной человек из всех, кого они знают?»

Вот так собака из ключевого элемента истории превращается в незначительную деталь. Я как бы «запихиваю» ее между остальными деталями – такими как наш проблемный брак, – чтобы публика не догадалась о том, что будет дальше.

И еще я упоминаю пса как можно раньше – и как можно дальше от развязки – и говорю о том, что «эта пара могла бы назвать собаку в честь парня, названного в честь пса, – а назвала в честь меня», как бы подсвечивая смешной момент и затеняя истинную роль собаки в этой истории.

Просто забавная деталь, но не ключевой элемент.

Когда я все это рассказываю, публика понимает, что это пес Мэтти, в последний момент – лишь после того, как я уточнил, что привела его невеста. Но вот собака появляется, и слушатели улыбаются, понимая, в чем дело. Пес Мэтти переезжает в квартиру по соседству с Мэтти-человеком. В этом месте все обычно смеются.

Но сюрпризы на этом не заканчиваются – пусть даже публика уверена в обратном. Потому что потом, ожидая увидеть жениха, я вижу вместо него шафера, люди складывают два и два – и смех переходит в стон. Эмоциональная реакция достигается за счет сохранения интриги и максимизации эффекта неожиданности.

Итак, резюмируем стратегии сохранения интриги и усиления эффекта неожиданности:

1. Не предваряйте момент внезапности каким-либо тезисом.

2. Подчеркивайте контраст между неожиданным поворотом и отрывком, непосредственно предшествующим ему.

3. Используйте потенциал высоких ставок для усиления эффекта неожиданности.

4. Не выдавайте критически важные для повествования сведения, сохраняя до последнего интригу («закладывая бомбы»). Это достигается следующим образом:

• можно прятать их за ширмой всех прочих деталей и примеров;

• можно упоминать их как можно дальше от неожиданного момента;

• по возможности скрывайте их за маской юмора, чтобы не выдавать их истинную важность.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Возвращение Мэтью

Когда стоишь на сцене перед сотнями слушателей и рассказываешь историю, могут возникнуть странные связи.

Июнь 2013 года. Я участвую в конкурсе StorySLAM в клубе The Bitter End с историей о том, как, будучи студентом-практикантом, преподавал у первоклассников в школе города Берлин (штат Коннектикут). В этом классе был мальчик по имени Мэтью, который совершенно не желал меня слушать. Спустя неделю такой работы я уже чувствовал себя полным идиотом: стыдился собственной неспособности подчинить себе шестилетку и даже задумался, не ошибся ли с выбором профессии.

В тот день я впервые проводил утреннее собрание, а Мэтью снова нарушал спокойствие. Наконец я решительно заявил: «Если сейчас же не прекратишь, я позвоню твоей маме!»

Мама Мэтью умерла за несколько месяцев до того. Я знал об этом, но в приступе ярости и неловкости совершенно забыл.

Рассказав историю, я возвращаюсь на свое место. Во время антракта ко мне подходит молодой человек и говорит:

– А я узнал Мэтью из вашего рассказа.

– Это невозможно, – отвечаю я.

– Нет, правда.

Он произносит по буквам свое имя (которое тоже прозвучало во время выступления), а также упоминает и другие общие черты между своим другом и моим Мэтью.

Оба они потеряли матерей в первом классе, оба выросли в Коннектикуте и оба были хулиганами в начальной школе.

– Не может быть, – повторяю я. – Разве такое возможно?

Но оказалось, все правда. Спустя неделю я уже переписывался с мальчиком, которого учил 14 лет назад. Я извинился за свое глупое и бестактное замечание, высказав надежду, что и он не затаил на меня злости и досады.

«Я вообще этого не помню, – ответил он. – И вас не помню. Помню только, что в первом классе у нас недолго преподавал какой-то парень, а потом ушел».

Вот и все, что нужно знать о том, насколько «неизгладимый» след мы оставляем в душах этих детей. А между тем мой страх, что я ранил Мэтью на всю жизнь, испарился, и у меня будто бы гора с плеч свалилась.

В тот вечер я проиграл в конкурсе потрясающей рассказчице по имени Кейт Грэтхед, но впервые в жизни победа для меня не имела значения. Ну или почти. Я оторвался от нее всего на какую-то 0,1 очка – а это всегда больно, – но приобрел в тот вечер гораздо больше, чем потерял.

Глава шестнадцатая. «Бидоны и бейсбол», «Детки и блендеры»

Простые и эффективные способы рассказать смешную историю (даже если по натуре вы совсем не весельчак)

Сейчас я вас немного расстрою: научить смешить людей мне не под силу. На мои семинары частенько приходят (в основном мужчины) в надежде научиться юморить. Но я не могу с этим помочь – да и вряд ли кто-то сумеет. Однако не все так плохо:

Истории вовсе не обязательно должны быть смешными. Да, во многих моих сюжетах есть забавные моменты, а некоторые из них и вовсе смешные от начала до конца – но это касается далеко не всех моих вещей.

Даже если по натуре вы не юморист, это не значит, что вам не дано создать историю, в которой присутствуют элементы юмора.

Наверняка и у вас будут смешные истории, даже если сами вы совсем не веселый человек. У меня вот, например, есть сюжет под названием «Мой личный стриптиз-клуб» – о том, как я сам выступал в роли стриптизера на девичнике в комнате для персонала в McDonald's. Ситуация комична, что бы я там ни делал. Даже самый скучный и грустный человек на планете просто не сможет рассказать ее несмешно.

Истории не должны быть просто веселыми. Самые лучшие – это те, в которых юмор используется в стратегических целях.

В идеале нужно добиться, чтобы публика испытала целый спектр эмоций – а если все время ее только смешить, спектр выйдет бедноват.

И в этом разница между стендапом и сторителлингом.

Представьте себе: вы побывали на фантастическом стендап-шоу. На другой день коллега просит вас: «Расскажи какую-нибудь шутку». Редко кому это удается. Даже если вы запомните какие-нибудь пассажи и цитаты, воспроизвести их очень непросто – если, конечно, перед вами выступал не Луис Си Кей, в основе выступлений которого лежат правила сторителлинга (неслучайно он получил особую благодарность от The Moth за продвижение этого мастерства). Юмористические выступления поднимают настроение, над ними можно прохохотать хоть весь вечер – но в голове они не остаются. Всего неделя – и вы не вспомните ни строчки из услышанного.

А вот хорошая история останется в вашем сердце на всю жизнь. Есть книги, телепрограммы и, может быть, даже устные истории, которые вы будете помнить до конца своих дней. И тому – множество причин, но главная состоит в том, что сторителлинг многогранен. Наши истории – не просто смешные зарисовки. Лучшие из них захватывают и увлекают за собой в эмоциональное путешествие, оставаясь в вашем сердце и оставляя после себя неизгладимый след, что не под силу стендапу.

Стендап-комики стремятся к одной цели: заставить публику безудержно смеяться. Но рассказчикам в сторителлинге необходимо, чтобы люди смеялись только в нужных местах. Юмор – крайне важный инструмент в большинстве выступлений, но использовать его стоит с умом – или не использовать вовсе.

Рассмотрим пример «Сейчас будет больно». История об аварии с почти что летальным исходом совсем не смешная. Никому и в голову не пришло бы считать ее таковой – а между тем я целых четыре раза – с помощью четырех стратегических приемов и по четырем различным причинам – задействую в ней юмор.

Начинаю со смешного

Первый раз я смешу публику в самом начале истории. Как правило, смеются над словами Пэта о том, что «парни не дарят на Рождество подарков другим парням – особенно если это подарки-сюрпризы». И даже когда не смеются в этом месте, почти всегда – когда я признаюсь, что купил подарок и для самого Пэта. Я стараюсь заставить публику смеяться над этим, потому что рассмешить ее в первые 30 секунд выступления – полезно. Таким образом я достигаю трех целей:

1. Даю сигнал слушателям: «Я хороший рассказчик. Я знаю свое дело. Расслабьтесь».

2. В простых, менее формальных ситуациях смех в самом начале выступления служит стоп-сигналом для тех, кто вдруг захочет меня перебить, а также без лишних слов дает понять, что ситуация у вас под контролем. Всякий раз, когда среди присутствующих оказывается человек, который постоянно перебивает, я стараюсь рассмешить остальных (ни в коем случае не обижая при этом того, кто мешает мне говорить) – чтобы вернуть себе бразды правления. «Я их рассмешил. Я снова тут главный. Дайте мне закончить, черт возьми!»

3. Смех в начале истории – это еще и знак того, что какой бы серьезной, напряженной или страшной ни была описываемая в ней ситуация, сейчас я в полном порядке. «Я вас рассмешил. Все хорошо. О каких бы ужасах я ни рассказывал – все это уже позади».

Последнее особенно важно, когда повествуешь о тяжелой ситуации. Мне, например, тяжелее всего рассказывать о вооруженном ограблении в McDonald's («Ограбление») – и, пожалуй, слушать об этом тоже непросто. К моему виску приставлено дуло пистолета, взведен курок, и от меня требуют открыть особо защищенный отсек сейфа. Но начинается повествование с уморительно смешного волшебного шоу, которое устроили мои дети. Например, фокус с исчезающей монеткой, когда моя дочь велела нам с женой закрыть глаза, пока она колдует над монеткой. А потом безо всякого предупреждения довольно грубо запихнула ее мне в ухо.

Это милый и забавный момент, довольно важный (ведь ограбление влияет и на мое восприятие собственных детей в тот день), но одновременно намеренно легкий и радостный. Через пару минут я начну рассказывать, как я, прижав лицо к грязному полу, слушал, как один из грабителей медленно отсчитывает секунды – как мне казалось – до моей смерти.

После пережитого я еще 20 лет буду страдать от непроработанного ПТСР и экзистенциального кризиса. На сегодняшний день это моя самая мрачная история. Но начиная ее со смешного момента, я как бы приглашаю слушателей в свое сердце и показываю, что какими бы жестокими и тяжелыми ни были те события, сейчас в моей жизни есть прекрасная маленькая девочка, которая устраивает волшебные шоу, засовывая мне в уши монетки. У нас все хорошо.

И еще смех в начале выступления служит рассказчику важнейшим знаком: «Отлично: публика меня любит. Она на моей стороне». Начинать с таким чувством очень хорошо.

В театре, где я чаще всего не вижу лиц зрителей из-за яркого света софитов, подобная реакция особенно воодушевляет: «Отлично, публика еще здесь, а не улизнула потихоньку из зала, пока я настраивал микрофон». Смех в начале выступления помогает всем расслабиться, и тогда пережить следующие несколько минут становится гораздо легче.

Рассмеши их перед тем, как довести до слез

Во второй раз я смешу аудиторию непосредственно перед описанием аварии. Когда я рассказываю о маминой машине («размером с коробку от печенья»), люди начинают хихикать, но по-настоящему они смеются спустя несколько секунд – когда я говорю, что меня всегда учили «уходить в занос» – но я до сих пор не знаю, что это означает.

Я хочу, чтобы публика смеялась, потому что вот-вот произойдет столкновение. Контраст между их смехом и кошмаром, который скоро случится, как бы подчеркивает шокирующе-первобытный ужас аварии.

Я люблю повторять, что мне нравится смешить людей перед тем, как довести их до слез, – потому что так больнее.

В этом и состоит моя цель: рассмешить их, чтобы шок от столкновения и того, что потом со мной произошло, ощущались острее. Контраст – основа сторителлинга, а смех отлично подчеркивает контраст с по-настоящему страшными событиями.

Сделай глубокий вдох

В третий раз я смешу публику сразу после аварии – когда один из ребят, наклонившись, шепчет мне в самое ухо: «Чувак, тебе кранты». В этом месте слушатели почти всегда смеются, и тут я дополнительно усиливаю его слова своим замечанием: «Это самый точный медицинский диагноз за тот день». Громкий хохот.

Я хочу, чтобы моя аудитория в этом месте смеялась, потому что эти люди только что вместе со мной пережили ужаснейшую аварию – и пора снять напряжение. Людям нужно отдышаться. Когда история становится особенно тяжелой и публике требуется перезагрузка, смех – лучшее решение. Такой смех может показаться скорее естественным, нежели запрограммированным. Этот паренек появляется в нужный момент и говорит ровно то, что может рассмешить. Так-то оно так, но в тот день вокруг меня было немало ребят.

Еще один, положив мою голову к себе на колени, стал молиться и просить меня не волноваться: мол, скоро я встречусь с Господом и Иисусом, и все будет хорошо. Другой при виде моих ног начал безудержно вопить – и его пришлось тут же увести. Какая-то девчонка плакала подле меня. Словом, произошло гораздо больше, чем я описал, – но я принял стратегическое решение остановиться на одной-единственной фразе, самой потенциально смешной, а такой ее делает момент, когда она звучит, и тональность. Это и есть задача рассказчика – принимать правильные, стратегически обоснованные решения, извлекая из них максимальную пользу.

Не плачьте – чтобы испытать другие эмоции

В последний раз я смешу публику перед самым концом, когда говорю, что бойцовая рыбка стала единственным погибшим участником этой аварии. На этот раз смех – очередная возможность передышки и перезагрузки для слушателей. Многие начинают плакать в тот момент, когда ко мне в реанимацию приходят друзья. Иногда я и сам плачу.

Мне нужно, чтобы публика собралась перед последними строчками, ведь я знаю, что они могут опять разрыдаться. Поэтому вместо того, чтобы выжимать из них слезу только в конце, я хочу добиться этого дважды – ведь всякий раз причина слегка меняется. В первый раз они плачут, осознав, что в приемном покое меня ждут друзья вместо родителей, которые как раз и должны там быть. Потом они плачут снова – когда я говорю: «Но оказалось, Пэт ошибался. Друзьям можно и нужно делать сюрпризы на Рождество – ведь в тот день мои друзья сделали мне лучший сюрприз за всю мою жизнь».

В первый раз публика плачет, потому что мои друзья приехали как раз тогда, когда были мне нужнее всего. Они плачут, потому что как бы вернулись в 1988 год и видят происшествие своими глазами.

Во второй раз они плачут, потому что я размышляю над тем, каково это – когда друзья 15 лет были для тебя семьей, о которой ты всегда мечтал, и говорю о чем-то большем, универсальном: например о том, что друзья всегда поддержат, если упадешь. Они заполнят пустоты, оставшиеся после ухода других людей, – какими бы огромными те ни были. И если родные отвернулись от тебя, это еще не значит, что ты одинок.

Когда аудитория испытывает настолько полярные чувства, да еще пополам со смехом, то поневоле начинает воспринимать историю в целом как нечто гораздо более глубокое и значимое.

При этом не стоит расстраивать слушателей так сильно, чтобы они потом долго не могли успокоиться, – это некрасиво.

Итак, вот вам несмешная история с четырьмя смешными моментами, расставленными особым образом в стратегических местах.

Но не только поэтому история должна быть смешной. Юмор – потрясающий инструмент, благодаря которому публика с гораздо большим удовольствием и вниманием будет вас слушать. Как уже было сказано в предыдущей главе – об эффекте неожиданности, – юмор может служить маскировкой для какого-то важного, ключевого элемента, который раскроется по ходу действия. Юмор располагает слушателей к рассказчику. Именно благодаря ему мне удавалось понравиться девушкам.

Есть сюжеты, которые сами по себе смешные. Вот у меня, например, есть история о том, как я предоставил образец собственной спермы для генетических испытаний под названием «Генетические ошибки». Поход в «центр сбора», расположенный в бывшем здании начальной школы, переоборудованном под медпункт, чтобы «внести свой вклад», – это забавно, как ни поверни. При всем желании мне не удалось бы рассказать об этом несмешно.

Или – о том, как я в рамках, мягко говоря, трусливой акции «Обувной вор» воровал детские ботиночки на левую ногу в местном обувном магазине. Это тоже всякий раз вызывает смех: глупость всегда смешна.

Но в каждой из этих историй есть душа – потому что, как бы то ни было, без нее никуда. В каждую из них заложено нечто большее, чем просто комизм ситуации; некие реальные эмоции.

Историю всегда нужно заканчивать на пронзительной ноте. Я частенько советую рассказчикам вставлять в конце какой-нибудь смешной момент, каламбур, шутку, игру слов. Но мы любим истории не за это.

Да, всем хочется посмеяться, все любят смех – но истории должны задевать за живое.

Мы любим рассказы, в которых есть юмор и смех. Порой история целиком, от начала до конца, смешная. Но именно последние несколько фраз – самые ценные, ее основа – должны быть трогательными, пронзительными, наполненными глубоким смыслом. В выступлении должно содержаться нечто большее, чем просто смех.

Если хотите, чтобы ваша история зацепила аудиторию (а именно в этом должна заключаться ваша цель), пусть она заканчивается каким-нибудь трогательным моментом, откровением, искренним признанием или попыткой нащупать точки соприкосновения со слушателями.

Пусть смех будет в середине, когда нужно увлечь публику и удержать ее внимание; пусть он служит якорем, который не даст вниманию ослабнуть до самого конца. Но заканчивать нужно чем-то большим, чем просто смех.

Как я уже говорил, мне не под силу научить людей быть смешными – сколько бы меня об этом ни просили. Мне и самому только предстоит этому научиться – и может быть, до конца своих дней я так и не смогу этого сделать. Ведь юмор – это сочетание остроумия, скорости, тональности, уверенности в себе, смелости, нонконформизма, языковой гибкости, понимания аудитории и многого-многого другого. Можно сказать, юмор – это манера изложения. Это крайне важно. Юмор позволяет даже о невеселом рассказывать смешно. А постичь подобные навыки ой как непросто.

Я могу помочь рассказчику добавить юмора в историю – или по крайней мере быть смешным во время своего рассказа. Но решающее слово – за вами.

Подобно всем прочим эмоциональным реакциям (см. предыдущую главу), юмор целиком и полностью базируется на эффекте внезапности. На сочетании конкретных слов, произнесенных особым образом в нужный момент, которое обеспечивает этот самый эффект и вызывает улыбку, смешок или хохот. Как и любая другая эмоциональная реакция, смех – это просто тщательно подготовленный эффект внезапности.

А простейшие способы обеспечить этот эффект за счет юмора – это «Бидоны и бейсбол» и «Детки и блендеры».

«Бидоны и бейсбол»

Представьте себе ярмарочную забаву: жестяные бидоны для молока составляются в пирамиду, и игрок пытается сбить их мячом. В стендапе это называется «сетап»[17] и «панчлайн»[18], где бидоны – это сетап, а мяч – панчлайн. Чем больше бидонов в вашей пирамиде, тем выше вероятность рассмешить публику. Чем лучше будет ваш бросок, тем легче вам удастся реализовать этот потенциал. Суть в том, чтобы прийти к смешному моменту через особый язык, на котором будет выстроена ваша башня, и приберечь самое смешное на потом. К несчастью, большинство людей склонны к тому, чтобы вываливать все смешное сразу: они не могут дождаться подходящего момента и сами все портят.

Например, в истории под названием «Бродяга и коза» я рассказываю о том периоде, когда не имел крыши над головой. Почти в самом конце я говорю: «От бродячей жизни меня спасли свидетели Иеговы. Я ночевал у них в чуланчике рядом с кухней, которую они превратили в крохотную спаленку. Вместе со мной жил еще один парень, тоже из свидетелей, по имени Рик, который во сне разговаривал на разных языках, и домашний питомец – коза».

РАССКАЗЧИКАМ В СТОРИТЕЛЛИНГЕ

НЕОБХОДИМО, ЧТОБЫ ЛЮДИ

СМЕЯЛИСЬ ТОЛЬКО В НУЖНЫХ

МЕСТАХ. ЮМОР – КРАЙНЕ

ВАЖНЫЙ ИНСТРУМЕНТ

В БОЛЬШИНСТВЕ ВЫСТУПЛЕНИЙ,

НО ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЕГО СТОИТ

С УМОМ – ИЛИ НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ

ВОВСЕ.

Коза в этом абзаце – самое смешное слово, потому что из всех самое неожиданное. Это главный сюрприз, и потому произносить его нужно в последнюю очередь. Это тот самый мяч, которым я сбиваю свою пирамиду из бидонов. Понимаете, что в этом примере играет роль пирамиды? Это слова «спасли Свидетели Иеговы», «чулан», «крохотная спаленка», «Рик», «разговаривал на разных языках», «домашний питомец». Целая груда бидонов. Возьмем последние слова: «домашний питомец». Их я подбирал с особым вниманием. Я произношу их медленно, с отчетливой паузой, чтобы подчеркнуть элемент неожиданности. Когда я говорю «домашний питомец», публика думает: «Собака? Кошка? Попугайчик? Хомячок? Да хоть вьетнамская вислобрюхая свинья. Но коза?»

Коза – это смешно, но только когда произносишь это слово как следует. Когда за меня эту историю рассказывают мои друзья, звучит это так: «Мэтт однажды спал с козой. И еще с чуваком, который разговаривал во сне. Хотя на самом деле он разговаривал во сне на разных языках. Они все спали в чуланчике рядом с кухней, в доме свидетелей Иеговы».

Они попросту убивают юмор – а все потому, что им не терпится произнести слово «коза». Но они совершенно не пытаются рассказать про козу хоть сколько-нибудь смешно. И еще не задействуют принцип «но» и «поэтому» – только ужасную череду сплошных «и». Я же беру забавный момент (однажды я жил в одной комнате с козой) и превращаю его в уморительно смешной, жонглируя словами вокруг него.

В этом искусство «Бидонов и бейсбола»: взять потенциально юморные моменты и рассказать их как можно веселее. Чтобы вызвать смех, пирамида из бидонов необязательно должна быть огромной (например, слова о «машине размером с коробку из-под печенья» тоже вызывают характерную реакцию). Конечно, «пирамида из бидонов» тут совсем небольшая, поэтому люди чаще всего только хихикают – и все же элемент неожиданности присутствует.

«Машина размером с…» – это мой бидон. Он как бы настраивает слушателей на то, что дальше я уточню размер машины. «Размером с газонокосилку на колесиках», или – «с лошадь», или «с кровать кинг-сайз», или «с обеденный стол». Все это, возможно, смешно – но не так забавно, как сравнить машину с коробкой из-под печенья, потому что именно коробка в данном случае – самый неожиданный вариант. Я сравниваю не с другим автомобилем или с каким-нибудь крупным предметом, но с небольшим контейнером для еды. А то, что это именно коробка из-под печенья, добавляет комизма.

Как ни странно, чем конкретнее, тем выходит смешнее. Например, если я скажу «Я наливаю воду в миску с отрубями, потому что купить молока мозгов не хватает» смешнее, чем «Я наливаю воду в миску с хлопьями». Почему? Конкретизировать – весело.

Детки и блендеры

В основе этого приема лежит мысль о том, чтобы объединить две вещи, редко встречающиеся в одном контексте, тем самым достигнув комичного эффекта. В истории о том, как Элиша узнала о моем голодном детстве, я описываю Чарли таким образом:

«Не считая привычки кусать маму за попу (которая лично мне вполне понятна), Чарли – самый милый мальчик на свете. Его первым законченным предложением было „Спасибо, мама“, а когда нужно поменять подгузник, он кричит: „Покакал!“ Когда я прихожу домой с работы, Чарли – первый и нередко единственный человек, который меня встречает. Чарли просто-таки излучает любовь. Но когда речь заходит о еде, мой славный трехлетний ангелочек превращается в маленького засранца».

В этом месте публика обычно смеется, потому что трехлетних детей редко называют засранцами – особенно после того, как только что назвали славными маленькими ангелочками.

В истории о том, как бабушка вырвала мне молочный зуб, я называю ее садисткой. Эти два слова – «бабушка» и «садистка» – тоже редко ставят вместе, и оттого они вызывают смех.

Рассказывая о том, как в детстве проглотил монетку, я описываю камин, у которого сижу, когда происходит это самое проглатывание. Это довольно большой электрический камин, который мои родители заказали по каталогу. Из пластикового кирпича, с полкой под дерево (на самом деле она тоже из пластика). На полке – фотографии в рамках, те самые, которые шли в комплекте к камину, когда моя мать его только купила. Это светловолосое, светлокожее семейство – гораздо более счастливое на вид, чем наша семья.

Над этими словами тоже всегда смеются, хотя я просто излагаю факты. А смеются потому, что обычно камины сделаны не из пластика и не подключаются к сети, их не заказывают по каталогу, а в рамки вставлены не вырезки из журналов. Все эти нестыковки в совокупности производят комичный эффект.

Стал бы я так подробно описывать камин, если бы людям было не смешно? Вряд ли. Но это описание идет в начале истории, а вы знаете, как на этом этапе важен смех.

Мой любимый пример приема «Детки и блендеры» – песенка из «Улицы Сезам» под названием «Один из предметов не похож на другие». Рассказчики постоянно применяют его в своих выступлениях, упоминая какие-нибудь три вещи, из которых третья отличается от первых двух. Мой самый любимый рассказчик, Стив Циммер, использует его в своей истории «Районный дозор». История о том, как семью Стива не пригласили на гавайскую луау[19], и они решили устроить семейное барбекю, где были «Циммеры, ветчина с ананасами и отчаяние». Здесь есть «третий лишний элемент», и это смешно.

Разумеется, существуют и другие приемы, позволяющие сделать историю смешнее, но, на мой взгляд, эти две стратегии – наиболее действенные и целиком основаны на эффекте неожиданности.

Есть и другая форма «Деток и блендеров» – преувеличение. В этом случае мы даем нестандартное описание предмету, который обычно описывают иным образом, – и это вызывает смех. Но это работает только тогда, когда все принимают ваше преувеличение. Если я только делаю вид, что преувеличиваю, пытаясь убедить публику в том, что работаю честно, это не преувеличение, а ложь – и такая ложь недопустима.

Когда я рассказываю слушателям о том, как моя жена-еврейка выбирала свою первую рождественскую елку, которая была «семь футов в ширину и три в высоту», все понимают, что я преувеличиваю: никто не думает всерьез, что елка может быть такой большой. И поэтому смеются.

И хотя преувеличивать легко, делать это тоже нужно с умом. Параметры «семь футов в ширину и три в высоту» были тщательно подобраны после того, как я отмел другие варианты. Уж не знаю почему, но именно «семь на три» оказались намного смешнее, чем «девять на четыре» или «пять на два».

Я перепробовал все, а не просто вставил в историю первое попавшееся преувеличение. Я понял, что слова важны, а решения должны быть обоснованны и взвешенны.

Юмор может быть невероятно полезным инструментом в сторителлинге. Большинство людей хотят лишь рассказать забавную историю, и при должных стараниях и работе над деталями чаще всего это достижимо. Но помните: юмор – необязателен. Есть множество потрясающих историй вообще без юмора, но при этом они эффективны и все их любят.

Юмор – это опция. А вот без души не обойтись.

Глава семнадцатая. Поиски висячих концов в вашей истории (или Что это вообще такое было?)

С 1984 по 1989 год я в составе маршевого оркестра региональной средней школы Блэкстоун-Миллвилл играл на бас-барабане и разных перкуссионных инструментах. Там все было серьезно. Мы исполняли сложные шоу в перерывах между таймами, хотя у школы не было ни футбольной команды, ни даже поля. Тренировались на школьной парковке, разрисованной дворовыми маркерами. Трудились не покладая рук. Все пять лет, что я играл в оркестре, мы побеждали на конкурсах Массачусетса и дважды – в Новой Англии. Я маршировал на параде в честь Дня благодарения, организованном розничной сетью Macy's, на параде роз, ходил по главным улицам Disneyland и Disney World. Это вам не шуточки.

Каждое лето я на неделю уезжал в лагерь, где мы готовились к следующему сезону. Руководство оркестра возило нас в кампус колледжа или на пустующую военную базу, где мы могли репетировать выступления на предстоящий год.

В первые несколько лет в оркестре, до изменений в законодательстве Массачусетса, пребывание в лагере сопровождалось еще и издевками, а их было – множество. Например, обязанность таскать барабаны более старших участников оркестра, терпеть бомбы из крема для бритья, обстрелы углекислым газом из огнетушителей, а иногда и акты насилия. Я сам не раз становился жертвой старшекурсника, который рассекал мой череп классным кольцом[20], норовя снять с меня скальп. В 1980-х Америка была совсем другой. Прав был Джон Хьюз: время принятия и единства еще не пришло в государственные старшие школы.

Но самой страшной пыткой (помимо, собственно, физического насилия) был так называемый «тестомес». Один или несколько старшеклассников бросали ребят помладше в ванну и засыпали всем подряд: мукой, сахаром, крахмалом, дрожжами. Потом заливали жертву теплой водой – до тех пор, пока эта смесь не превратится в липкую субстанцию, пристававшую к коже. Как правило, такое проделывали перед трехчасовой репетицией под палящим августовским солнцем – чтобы на теле жертвы образовалась аппетитная корочка.

Скрыть это было невозможно – если уж ты попал в «тестомес», об этом знали все. Это было липко, неприятно и просто стыдно. Однажды за обедом я вдруг понял, что забыл в спальне ноты, и пошел за ними. Я не заметил, как за мной по пятам увязались трое старших ребят, в том числе и Эдди – самый жестокий человек из всех, кого я знал. Эдди чаще других старшеклассников рассекал мою голову своим кольцом. Я боялся его больше всех на свете. Вместе со своими дружками Эдди поймал меня на выходе из спальни и притащил в холл, через их спальню – в ванную. У меня не было против него ни малейшего шанса. Тогда я был тощим 14-летним доходягой, весившим не более 100 фунтов[21]. У меня еще не было ни щетины на лице, ни волос на груди, а сам Эдди и один из его приспешников уже красовались пышными усами. Один из старшеклассников работал на полную ставку. Они были взрослыми мужчинами, а я – пацаном.

Эдди со своей бандой запихнули меня в ванну и начали «месить тесто», стянув с меня рубашку и засыпав смесью. Оказавшись в ванне, я перестал сопротивляться – какой смысл бороться с неизбежным? Я обратился к единственному доступному мне оружию: собственному языку. Я обзывал их трусами, хулиганами, будущими неудачниками.

– Трое на одного? Вы что, стайка цыплят? Да вы же вдвое здоровее меня, а завалить можете только втроем? Отстой!

Лицо Эдди помрачнело. Я думал, такое бывает только в романах Стивена Кинга, – но нет, сейчас я стал свидетелем этому в реальной жизни. Он сжал кулаки, явно закипая. Я посмотрел на парней за его спиной. Наши взгляды встретились. Они знали, что сейчас будет, – повернулись и вышли в коридор.

Эдди избил меня прямо в ванной. Никогда еще мне не было так больно. Я едва заставил себя не плакать.

На своих семинарах я разрешаю студентам выбрать случайную идею для истории из собственного списка нерассказанных сюжетов. На момент работы над этой книгой в моем списке более 500 возможных идей (это разные эпизоды прошлого и то, что родилось в результате моего упражнения «Уроки жизни», то, что я превратил в «годную историю»). Многим это число кажется нелепым – но лишь потому, что они не делали эти уроки все последние шесть лет, как я.

Когда студенты выбирают число, я вслух «демонстрирую», как из одной фразы сделать историю. Это самая рискованная часть моих семинаров: студентам предоставляется возможность наблюдать за моей работой над новой историей – как в реальной жизни. Они слушают и смотрят, как я рассказываю о своем «пятисекундном» моменте, выстраивая начало, применяя свои стратегии, принимая решения, то и дело останавливаясь и начиная все заново. Они будто заглядывают мне в мозг, когда я думаю, обрабатываю и корректирую информацию. Они видят, как этот процесс разворачивается в реальном времени.

И еще это моя самая нелюбимая часть любого семинара – потому что я чувствую себя голым, выставленным на всеобщее обозрение, безо всякой интриги. То, что обычно происходит за закрытой дверью моего душа, или на прогулке с собакой, или когда я в одиночку веду машину, – оказывается на большом экране. Студенты слушают эту неотшлифованную, косноязычную и корявую версию, которая, оказывается, им очень нравится. Легко слушать хорошо написанную историю в исполнении профессионального рассказчика, полагая, что все это возникает само собой, как тюльпаны по весне. Если бы!

Это запутанный процесс, некрасивый, демотивирующий и несовершенный. Это знание улучшает отношение студентов к собственному творческому процессу.

Три года назад на одном семинаре класс выбрал номер 81, под которым в моем списке значилась история о том, как меня побили в летнем лагере для школьного оркестра. Называлась она «Эдди в ванне». Дойдя взглядом до номера 81, я про себя взвыл: вот так невезуха! Еще хуже, чем «Знакомство с сухим сексом», которую класс выбрал годом раньше.

«Эдди в ванне», конечно, стала для меня знаковой, но теперь я уже и сам не помнил почему. Бывают в жизни такие моменты, когда что-то происходит, и мы знаем, что это важно, – но сами не понимаем, в чем именно состоит их важность. Это некое воспоминание, остающееся в подсознании, момент, запечатленный в нашем сердце; может быть, в своих снах мы то и дело возвращаемся в тот день. И это был один из таких моментов.

В подобных случаях я советую рассказчикам одно: поведайте свою историю. Проговорите ее вслух. Не беспокойтесь о ставках, о лжи или о чем-то еще. Не думайте о том, с чего начать и чем закончить.

Просто расскажите ее честно и как можно более подробно. Выложите все до последней капли.

Пусть у вас получится максимально подробная версия этой истории. Именно так нередко получается раскрыть (или вспомнить) ее истинное значение и смысл. Понять важность «пятисекундного» момента.

Именно так я и поступил в тот день: рассказал историю. Без задних мыслей, без попыток что-то приукрасить и подчистить. И, дойдя до финала, все понял. Рассказав эту историю, я будто бы вновь вернулся в ту ванну и мгновенно осознал, почему этот момент уцелел в моей памяти спустя два десятилетия. Я понял, что эта история так много значит для меня по двум причинам:

1. Это был первый случай, когда я воочию убедился, что люди предпочитают отворачиваться перед лицом зла и проходить мимо, вместо того чтобы ему противостоять.

2. Именно тогда я на самом деле понял, что мир – чертовски небезопасное место, что люди будут пытаться сделать тебе больно просто по инерции и чтобы отыграться.

Не самый подходящий момент для откровения перед классом из 30 человек. Та ванна была для меня жутким местом, и вновь перенестись туда 20 лет спустя оказалось не легче. Взволнованный, я быстро перешел к концу, пропустив все подробности унижения. Тогда я еще был не готов поделиться этим с публикой – но понял смысл истории. Даже два смысла.

И это тоже не есть хорошо: история не может иметь двух смыслов. Я объяснил студентам: пускай этот момент в ванне имел для меня два важных значения – сама история, которую я однажды расскажу со сцены, будет посвящена только одному из них. И все – по уже известной вам причине: окончание ее – тот самый «пятисекундный момент» – подскажет вам, каким должно быть начало. А начало – прямо противоположно концу. И если моя история – о том, как я понял, что мир (и в особенности – населяющие его люди) чрезвычайно небезопасен, что всегда найдется кто-то, кто пожелает причинить вам зло (даже по самой ничтожной причине), значит, в начале истории я должен высказать прямо противоположное убеждение: что люди в основном хорошие, а в мире жить легко и безопасно. Арка истории отразит мой путь от невинности к цинизму, от оптимизма к пессимизму.

Если моя история о том, как люди в трудную минуту поворачиваются к тебе спиной, значит, в начале ее я должен заявить, что на людей, наоборот, можно положиться. И тогда арка истории будет соответствовать моему пути от веры в человека к полной потере этой веры.

Вот почему история не может рассказывать о двух вещах.

Это не значит, что я не могу рассказать две версии этой истории – напротив: как рассказчик, я испытываю невероятное воодушевление при одной мысли о том, что можно заполучить сразу две истории об одном и том же моменте. Эти две истории, которые мне еще только предстоит довести до ума, будут начинаться по-разному, но в конечном счете стекаться к одному моменту: в ванне.

В той, что будет посвящена моему новообретенному осознанию жестокости этого мира, я расскажу в подробностях обо всем, что испытал в той ванне. Сделаю так, чтобы и публика прочувствовала всю силу кулаков Эдди. Раз уж история о том, как я познал жестокость этого мира, пусть и в ней будет жестокость.

Если же речь о том, как я понял, что в трудную минуту люди поворачиваются к тебе спиной, то описывать в подробностях побои вовсе не обязательно. Можно просто «перемотать вперед» и перечислить полученные мной травмы, позволив слушателям самим дорисовать самые жуткие подробности.

Об одном и том же моменте можно рассказать по-разному, в зависимости от того, на чем хочется акцентировать внимание.

И я не впервые в жизни осознал смысл истории уже после того, как ее рассказал. Такое со мной бывало не раз. Повторное погружение в момент и подробное изложение фактов, а также игнорирование всех моих излюбленных стратегий ради простого повествования о событии, каким я его запомнил, оказалось невероятно полезно для понимания смысла таких вот поворотных моментов. На своих семинарах я часто наблюдал, как присутствующие проходят через абсолютно такой же процесс. Становился свидетелем рыданий от осознания того, почему тот или иной момент так запал им в память и в душу.

Просто расскажите свою историю – от начала до конца. Забудьте о стратегиях. Начните не с того и придите не туда. Спотыкайтесь и путайтесь. Главное – вернуться к важному моменту, чтобы понять его смысл.

Еще постичь смысл можно, спросив самого себя: почему я поступил именно так? Как я уже говорил в одной из предыдущих глав, мы с отцом переписываемся. Это наш основной канал связи. Поскольку большую часть моего детства и взрослой жизни его не было рядом, поддерживать отношения нам было нелегко.

С телефоном мы не дружим.

Отец никогда не был в интернете.

Свой городок он покидать не собирается.

Остаются письма. Оказалось, он отлично пишет, а рассказывает еще лучше. Вот бы еще он писал чуть почаще… Зато благодаря этим письмам я гораздо яснее, чем прежде, узнал собственного отца.

Пару недель назад моя жена как раз спросила, о чем писал отец в своем последнем письме, и я ответил: «Сейчас дам почитать».

А сказал я так потому, что сам еще не прочел. Я не признался жене (или кому бы то ни было), что не открываю отцовских писем до того, как придет следующее. Это означает, что иногда нераспечатанный конверт может пролежать несколько месяцев. Но одно неоткрытое письмо у меня всегда под рукой.

Правда и то, что, получив самое первое письмо от него, я боялся его открыть – и потому взял конверт с собой в кинотеатр, где и прочел. Но и по сей день я не открываю очередное письмо до тех пор, пока не получу следующее.

Почему?

Тут у нас рубрика «Спроси себя, почему ты поступаешь так, а не иначе»…

Почему я так делаю? Почему ношу в сумке нераспечатанное письмо от отца?

Я подумал об отце. О наших отношениях. О нашей истории. Рассказал себе эту историю – с того момента, как он исчез из моей жизни после развода с мамой, и до сего дня. Я проговорил ее вслух, ничего не упустив. На это понадобилось время. И когда закончил, то вдруг понял. Ответ пришел ко мне совершенно ясно и отчетливо. Я ношу с собой нераспечатанные письма потому, что с самого детства ждал, когда отец вернется в мою жизнь, и всякий раз, когда это происходило, боялся, что этот раз станет последним. Все свое детство я жил в страхе, что отец вновь оставит меня и никогда уже не вернется.

Если же я ношу с собой нераспечатанные письма, он как будто всегда со мной. Я храню эту неизведанную частичку его, и, пока обещаю себе однажды прочесть письмо, он не исчезнет.

Вот так у меня вновь появилась история. Думаю, она будет хорошей. Из тех, что живо отзываются в сердцах множества людей.

Более того: теперь я лучше понимаю даже самого себя. Я часто спрашиваю себя, почему поступаю так, а не иначе. И порой ответ предельно прост: ты педант. Ты невротик. Ты просто идиот. Ты эгоист. Ты слишком сильно любишь мороженое.

Ты думаешь: знак «Поворот направо запрещен» – это ерунда.

Ты презираешь галстуки за то, что это просто финтифлюшка для красоты.

Но иногда ответ на вопрос помогает понять нечто гораздо более глубокое – некую скрытую истину, на которой часто и строится хорошая история.

Брюс Спрингстин[22] как-то сказал в одном из своих интервью: «Сценические образы большинства людей создаются на основе их внутренней географии в попытке решить ряд сложных проблем в самих себе или в своей личной истории». Услышав эти слова, я подумал: «Да!» – и будто бы каждая пустая клеточка моего тела вдруг наполнилась смыслом.

Не просто «Да!», а «ДА!».

Рассказчики постоянно стараются дойти до сути своей жизни. Мы силимся увязать события с неким контекстом, найти удовлетворительную концовку для определенного периода, объяснить смысл нашего существования и собственное место в глобальной истории.

Порой мы понимаем этот смысл незамедлительно. Вот как моя жена сказала: «Я знаю, что в детстве тебе порой было нечего есть», – и я тут же понял суть: Элиша знает меня, как никто другой. Может быть, даже лучше меня самого. И, черт возьми, должно быть, она и в самом деле любит меня.

Но «Эдди в ванне»? Мне определенно нужно было ее рассказать. Нужно было вернуться в ту ванну вместе с Эдди, чтобы понять, почему эта травма – сильнее любой другой, что я вынес в тот год от старшеклассников, – так долго жила в моей памяти.

«Эдди в ванне» строится на моей внутренней географии. Мне нужно было решить ряд сложнейших проблем своей биографии, чтобы рассказать эту историю.

А нераспечатанное письмо от отца, все еще лежащее у меня на столе?

О нем мне тоже нужно рассказать. Лишь когда Элиша спросила меня, о чем пишет отец, я вдруг понял, насколько странный ритуал у меня сложился с его письмами. И мне не хотелось говорить ей об этом, ведь я и сам не понимал причины.

В такие моменты я чувствую: пора рассказать самому себе историю, чтобы понять собственное поведение и решить некую личную проблему. Решения зачастую приводят к появлению замечательных сюжетов, позволяя лучше познать самого себя и свою суть, основываясь на пережитом опыте.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Как я снова встретился со злобным директором своей старой школы

В 2016 году я выступал на GrandSLAM, который проходил в концертном зале бруклинского Уильямсбурга. Я рассказывал историю о том, как однажды в третьем классе меня вызвали к директору. Я украл у одноклассника альбом с марками и вот теперь был вынужден сознаться в содеянном – не то накажут весь мой класс.

Мало какая задача в жизни давалась мне с таким же трудом, как войти в кабинет директора и рассказать ему всю правду. И по сей день я помню тот момент, будто это было вчера, и вспоминаю всякий раз, когда нужно в чем-то сознаться или признать свою ошибку. Это был урок на всю жизнь.

Эта история для меня нетипична – слишком длинная для конкурса, и потому я в буквальном смысле «расчленил» ее, оставив больше юмора, чем души. Такая стратегия мне не свойственна – особенно когда нужно состязаться с другими рассказчиками, и все равно я рассказывал историю с удовольствием. Я редко вставляю в свое выступление столько шуток, как в тот вечер, а ругательств в нем было больше, чем во всех предыдущих номерах вместе взятых. Как рассказчик, я будто бы раскрылся с новой стороны – скорее комичной, в которой чувствую себя менее уверенно.

Директора звали Фред Хартнетт. С самой начальной школы я не встречался и не общался с ним, хотя несколько лет назад узнал, что новая средняя школа моего города – построенная на той самой улице, где я вырос, – носит его имя. Я решил, что ее так назвали не зря, раз уж образ этого человека даже спустя 40 лет не стерся из моей памяти и из сердца.

Мистер Хартнетт был директором моей школы в 1979 году – и уже тогда казался довольно старым, так что я решил, что его, должно быть, уже давно нет в живых, – но когда рассказал эту историю на Facebook, один бывший одноклассник тут же написал мне, сообщив, что директор все еще жив и прекрасно себя чувствует, и даже прислал адрес его электронной почты.

С тех пор мы с мистером Хартнеттом несколько раз переписывались. Просто невероятно.

Я не только написал ему сообщение, но и приложил запись истории с шоу Speak Up, где впервые звучала ее полная версия. Вот что он ответил:

«Конечно же, я помню тебя, как и всю твою семью. Хотя признаюсь, что совершенно забыл о том случае. И неудивительно: я ведь проработал столько лет. Тем не менее мне очень понравилось твое выступление».

Потом он рассказал, что сталось с другими участниками того события – в том числе с моим классным руководителем и тем одноклассником, что сыграл в истории ключевую роль.

Что же до того факта, что в его честь назвали школу, он ответил:

«А насчет средней школы – как директор, именно я отвечал за ее строительство. Школьный комитет объявил о том, что школа будет носить мое имя, на выпускном вечере 2003 года – когда я вышел на пенсию. Мне до сих пор иногда не по себе от этой мысли, хотя я и рад, что мое имя школе присвоено не посмертно! Проезжая мимо нее, я порой думаю, что похожие чувства испытывал бы, видя свое имя на надгробной табличке».

В чем-то он прав.

Удивительно, что The Moth в очередной раз удалось вернуть в мою жизнь человека из прошлого и помочь мне восстановить столь значимый для меня контакт. Мы с мистером Хартнеттом все еще переписываемся. Тот, кто еще недавно жил только в моем сердце и памяти, как будто снова стал осязаемым, из плоти и крови. Мы говорили о преподавании, писательстве и о том, как сложилась наша жизнь. Это было незабываемо.

Рассказывайте свои истории – на сцене, в гостиной или за ужином. Делитесь ими с друзьями и родными, со всеми, кто захочет послушать. Никогда не знаешь, к чему это может привести.

Часть III. Как рассказать свою историю

Надеюсь, история моей жизни вас не слишком утомила.

Элвис Пресли

Глава восемнадцатая. Настоящее время – наш Король (но иногда и Королева может сыграть свою роль)

Эту главу я пишу, сидя в поезде Вашингтон – Хартфорд (штат Коннектикут) компании Amtrak. Это не «тихий вагон»[23], хотя в нем все равно тихо. Поезд покачивается на рельсах из стороны в сторону, отчего у меня нет-нет да и появляются опечатки. Элиша сидит рядом со мной, слушает музыку в наушниках и пытается разгадать кроссворд на телефоне.

Уже почти вечер, солнце клонится к закату, сквозь окна на другой стороне вагона льется мягкий свет, озаряя лицо моей дочери, прижатое к стеклу. Она сидит на кушетке, поджав под себя ноги, прикрытые сине-розовой юбкой. Сидит молча: читает. Ей восемь, но сегодня кажется, будто бы вдвое больше. Вид у нее такой взрослый, такой собранный.

Ее младший брат Чарли – рядом, на расстоянии вытянутой руки от меня. На голове у него большие синие наушники, он слушает музыку на айпаде и ерзает на месте.

Я вновь склоняюсь над ноутбуком, который стоит передо мной на столике. Мне бы нужно думать о том, как лучше выразить главную мысль этой главы, надо бы подобрать подходящую историю для иллюстрации своей точки зрения. Хотелось бы закончить главу раньше, чем мы прибудем в Нью-Йорк. Вот только думать о ней никак не получается. Мыслями я то и дело возвращаюсь к Чарли. Он ерзает: ему явно хочется пи́сать. Причем с самого Абердина. Но он боится туалетов в поездах (считает их «мерзкими»).

Ситуация постепенно обостряется. Мне нужно, чтобы сын сходил в туалет, но оказывается, нельзя заставить человека пописать, даже если ты лет на 40 старше, почти на 70 килограммов тяжелее и вообще его отец. Просто некоторые вещи нельзя сделать без согласия – и поход в туалет как раз к ним относится.

Отказ Чарли сходить в туалет в поезде меня беспокоит. До дома – в Коннектикуте – еще больше трех часов, нельзя столько терпеть! Получается, у нас всего два возможных выхода из ситуации: либо случается «авария», либо я убеждаю-таки сына сходить в туалет.

Поразительно, сколько моей умственной энергии способен потребить мочевой пузырь пятилетнего ребенка. Я постоянно думаю о том, что Чарли нужно пописать, – словно в моей голове горит и мигает яркий дорожный знак.

И еще он отнимает огромное количество моего времени. Вот и теперь сын вновь подает мне сигнал прекратить печатать, вскакивая с места. Мы опять идем в уборную через вагон-ресторан. Это уже четвертая попытка пописать. Чарли надеется, что туалеты в вагоне-ресторане более чистые или хотя бы не такие страшные.

Но – не тут-то было. Этот туалет точно такой же, как все предыдущие, – а мы перевидали их уже очень много.

– Горшок, – объявляет Чарли, когда я открываю дверцу, – и качает головой: – Нет, спасибо.

– Это туалет, – отвечаю я. – Все сюда ходят.

– Но не я, – говорит он.

Мы поворачиваемся, чтобы вернуться в свое купе. Ждем, пока кондуктор освободит проход. Тут Чарли смотрит мне в глаза и говорит:

– Я совсем не горжусь собой. Если бы я мог сходить в тот туалет, я бы гордился – а так нет.

Потом с поникшей головой смотрит на свои ботинки.

Мое сердце сжимается. Поезд покачивается, кондуктор пробивает билет, и внутри меня будто что-то умирает. Неспособность сына пописать в «неидеальных» условиях больно бьет по его самооценке. Ему стыдно оттого, что он не может справить нужду. Мелкий дискомфорт биологического характера перерос в нечто более серьезное. Простейшая физиологическая функция, которой я давным-давно овладел, вдруг стала бичом всего моего существования.

«И это пройдет», – шепчу я, когда мы уже возвращаемся к себе. Я знаю, что так и будет, – но в этот момент сам себе не верю.

Элиша с надеждой смотрит на меня – но я грустно качаю головой.

Чарли садится – и снова начинает ерзать. Бедный мальчик страдает – и я вместе с ним.

Вам кажется, что вы в этом поезде вместе со мной? Я изо всех сил стараюсь вызвать у вас такое ощущение, ведь, пока пишу эти слова, я все еще там. Мне хочется, чтобы вы перенеслись туда же, чтобы почувствовали, будто сидите там рядом со мной, ощутили этот момент так же, как я. Хочу, чтобы вы вместе с моим сыном почувствовали тяжесть в мочевом пузыре.

Одна из стратегий, позволяющих мне «усадить» вас в этот поезд вместе со мной, – использование настоящего времени. Все эти события происходят у меня на глазах – в буквальном смысле, – пока я пишу это предложение, и я надеюсь внушить вам ощущение, будто бы вы – внутри них.

В этом – магия настоящего времени: создание ощущения сиюминутного, непосредственного действия.

Даже если эти строки вы читаете в постели, или под потрескивание огня в камине, или, быть может, в ванной, какая-то частичка вас – рядом со мной в этом поезде, смотрит, как маленький мальчик отчаянно хочет в туалет. Настоящее время действует как временной магнит, притягивая вас в тот момент, куда мне нужно вас перенести. Именно благодаря ему удается «усадить» вас в поезд Amtrak где-то в центре Нью-Джерси летом 2016 года, или в мой Chevrolet Malibu на пустынном шоссе Нью-Гемпшира осенью 1991 года, или перенести в переполненный приемный покой скорой помощи 23 декабря 1988 года.

Настоящее время как бы приближает вас к тому моменту, когда происходили описываемые события. Может быть, вам даже покажется, что вы совершили путешествие во времени.

Между тем Чарли снова хочет попробовать пописать. Я думал, вдруг на этот раз он обратится к Элише, – но нет. Снова я. И опять мы идем с ним в туалет через вагон-ресторан.

– Этот – самый лучший, – говорит мне сын.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не напомнить ему о том, что он уже забраковал этот туалет: может быть, в этот раз нам повезет.

Два года назад знойным летним днем мы с Чарли и Кларой играли на школьном дворе, как вдруг он объявил, что хочет писать. Но на школьном дворе не было туалетов, и я сказал Чарли, что можно сделать это под деревом – или же пойти домой. Сын еще никогда не ходил в туалет стоя, не говоря уж о том, чтобы делать это под деревом, – и потому воспринял это предложение скептически. Я убеждал его. Уговаривал. Подбадривал. Даже сымитировал процесс. Спустя пару минут Чарли пописал – а я испытал такую гордость, какую редко испытывал в жизни.

– Вот бы и мне так, – произнесла Клара, когда я победно отбил пять по немытой ладошке Чарли.

Я обрадовался этому ее высказыванию. Чарли беспокоит меня. Его сестра на три года старше, но она из тех детей, что все ловят на лету, разговаривают законченными фразами и вообще, кажется, запоминают все, что видят и слышат. В ее мозгу – богатое хранилище полезной информации, к которому она то и дело подключается легко и непринужденно. И я боюсь, что Чарли начнет сравнивать себя со старшей сестрой – и не в свою пользу, – что у него сформируется комплекс неполноценности. Я уже наблюдал подобное у своих учеников, особенно в тех случаях, когда сестра была старше брата. Сочетание разницы в возрасте и тенденции мальчиков взрослеть гораздо позже девочек приводит к тому, что младшие братья нередко чувствуют себя полными тупицами. Я не хочу, чтобы и у Чарли сложилось такое мнение о себе, и потому при любой возможности его хвалю. И вот он пописал на дерево – и я, черт возьми, испытал за него гордость!

А Кларе так нельзя. Что ж, давно пора появиться хоть чему-то, что Чарли можно, а ей – нет.

Зато теперь он не может сходить в настоящий туалет – и я вижу, как его уверенность в себе тает на глазах. Он тяжело вздыхает – как умеют только маленькие дети: тихонько, но невероятно горестно.

– У меня будет повод гордиться собой – или я просто сойду с ума, – говорит он на обратном пути в купе.

Я открываю дверь в туалет. Сын качает головой. Снова вздыхает. Опять поражение.

Тут мне улыбается молодая женщина с двумя маленькими мальчиками: уже в пятый раз она провожает нас взглядом по дороге из туалета в купе. Кажется, она все понимает. А я – нет.

Вы заметили, что я сделал? Снова начал повествование в настоящем времени, всеми силами пытаясь «вернуть» вас в тот момент в поезде, – но потом перешел на прошедшее, чтобы рассказать о том дне, когда научил Чарли писать под деревом. И сделал я это намеренно, по двум причинам:

1. Мне не хотелось нарушать эффект «сиюминутного присутствия» в поезде, внося в историю другое событие, также происходящее в настоящем. А рассказав в настоящем о том, как учил Чарли писать под деревом, я рисковал «разбавить» этот эффект. Нельзя описывать в настоящем времени два или несколько событий, которые на самом деле произошли в разное время, – это все равно что надеть одну шляпу поверх другой.

2. Использование прошедшего времени в предыстории – это разумно. Ведь это событие произошло в прошлом и должно быть соответствующим образом представлено. Конечно, это правило работает не всегда, но в большинстве случаев. Так что, если сомневаетесь, – рассказывайте предысторию в прошедшем времени, не ошибетесь.

Поведав вам о том, как я учил Чарли писать под деревом, я заканчиваю этот эпизод таким образом, чтобы вернуть вас в настоящее время. И вот вы снова в поезде, снова идете вместе с нами по коридору мимо женщины с понимающим взглядом после очередной неудачной попытки. Если вдруг вы этот поезд покинули, я хочу, чтобы вы вновь вернулись ко мне.

Есть и другие причины для смены времени. Я иногда чуть переношу слушателей в прошлое, чтобы потом вернуть их в настоящее. Например, в «Сейчас будет больно», когда рассказываю о том, как друзья примчались ко мне и собрались за дверями моей операционной. Смотрите, сколько раз в этом абзаце я произвожу «временной сдвиг»:

Но на самом деле я не одинок – ведь когда медсестра позвонила в McDonald's, чтобы сообщить об аварии, дежурный менеджер связался с моими друзьями, а те, в свою очередь, обзвонили других друзей. Так запускается старый как мир механизм: одни друзья звонят другим – и вот уже приемный покой заполняется 16-, 17- и 18-летними ребятами в драных джинсах и футболках с изображением модных групп, и еще одним, 14-летним, который круче их всех. И первым приезжает мой друг Бенджи.

Начинаю в настоящем («Но на самом деле я не одинок»), но потом переключаюсь на прошедшее («ведь когда медсестра позвонила в McDonald's»). Потом – возвращаюсь в настоящее («Так запускается старый как мир механизм: одни друзья звонят другим»), хотя по-прежнему рассказываю о событиях прошлого, ведь этот механизм уже запущен. В приемном покое уже полно ребят из McDonald's. Я вот-вот скажу вам об этом, но все-таки хочу, чтобы события прошлого были рассказаны в настоящем. А все потому, что раскрытие принципа работы «старомодного механизма» – важный момент истории. Для меня он много значит и, я надеюсь, станет не менее значимым и для моей аудитории. Я хочу, чтобы люди прочувствовали его так, будто бы он происходит в настоящем. Чтобы буквально воочию увидели, как подростки обзванивают других подростков, как прибегают мне на помощь, в отличие от родителей, которых в первую очередь заботит машина.

Я не могу рассказать вам об этом механизме обзвона в тот момент, когда он запускается, – потому что это сведет на нет эффект неожиданности от появления моих друзей за дверями операционной. Поэтому я рассказываю о нем, когда он уже «сработал», но в настоящем времени.

Эти временны́е сдвиги были намеренными, и я признал это, но есть и другие. Начиная повествование в настоящем, вы инстинктивно будете переключаться на прошедшее и обратно, как только научитесь чувствовать, когда лучше отправить слушателей в настоящее, а когда – в прошлое. Допустим, я переживаю чрезвычайно эмоциональный или тяжелый момент и потому инстинктивно перемещаюсь в настоящее – если до того был в прошлом, – потому что именно здесь должна быть моя публика. Если же мне предстоит рассказать предысторию, я почти всегда использую прошедшее. Банальная логика.

Кэтрин Бёрнс рассказала мне, что за время редактирования сборника историй The Moth обнаружила, что рассказчики постоянно «путешествуют во времени», – но заметить это трудно до тех пор, пока не попытаешься их истории записать. В устных выступлениях постоянные прыжки во времени практически неуловимы, но на бумажной странице становятся очевидными и довольно спорными. В напечатанном тексте они как бельмо на глазу.

– Мне очень нужно пописать, – говорит Чарли. Он опять выходит в коридор и дергает меня за рукав.

– Знаю, – отвечаю я. – Но получится ли у тебя на этот раз?

– Да, – заверяет меня сын и хватается за мою руку, пытаясь удержать равновесие в раскачивающемся из стороны в сторону поезде. Я смотрю в окно. На другом берегу реки над Манхэттеном виден горизонт, озаренный солнечными лучами.

– Ну хорошо, – произношу я, пожалуй, даже слишком раздраженно. В конце концов, ему всего пять, и он напуган. Теперь я чувствую себя редкой сволочью.

Передав ноутбук Элише, я засовываю телефон в карман и встаю.

– Удачи, – говорит она – уж не знаю, мне или Чарли.

– Пойдем в вагон-ресторан, – заявляет сын. – Там, кажется, самый лучший.

– Ладно, приятель, – отвечаю я, сжимая его ладошку. – Люблю тебя.

– Идем, пап.

Есть в настоящем времени и еще одно преимущество: оно помогает самому человеку увидеть свою историю. Вся штука в том, что некоторые рассказчики умеют это делать. Ведя повествование, они практически проживают все заново и, вместо того чтобы смотреть в глаза зрителям, восстанавливают в уме свою версию развития событий.

Вот я – вижу свои истории. Когда в меня врезается «мерседес», а потом распахиваются двери приемного покоя скорой помощи и там стоят мои друзья – я будто вновь вижу их в своем воображении. Я снова проживаю все эти события, как будто в голове у меня проигрывается фильм.

Умение видеть то, о чем рассказываешь, – великая вещь. Оно помогает установить гораздо более прочный и эффективный контакт. Ваше эмоциональное состояние в этом случае будет больше соответствовать чувствам, которые вы испытывали в то время и в том месте, о котором идет речь. Если вы видите свою историю, то и слушателям будет гораздо легче представить то, о чем вы говорите.

Чарли наконец пописал. С шестой попытки, когда мы уже подъехали к Пенсильванскому вокзалу, он согласился-таки сесть на унитаз, после того как я 119 раз заверил его в том, что ничего страшного в этом нет.

– У меня получилось, пап! – воскликнул он, спрыгивая.

– Я так горжусь тобой, Чарли.

– Нет, это я горжусь собой.

Так даже лучше. Мы стоим в этом туалете, в поезде, направляющемся на север Коннектикута, и в глазах у меня слезы. Кризис предотвращен. Гордость не задета. Этот момент я никогда не забуду.

Вы заметили, что большая часть последнего отрывка – в прошедшем времени? А знаете почему? Если ваш ответ «потому что я написал его не в поезде» – угадали. Я сижу в обеденной зоне Центра йоги Kripalu в массачусетском городе Беркшир спустя три дня после той поездки. Но дело даже не в этом. Я выбрал прошедшее время, потому что писал об уже свершившемся факте. Мне не нужно было ваше присутствие в крошечном туалете, где мой сын сидел голой попой на унитазе.

Есть вещи, о которых лучше рассказывать с почтительного расстояния, – и мочеиспускание как раз относится к таковым.

Но потом я вновь вернулся в настоящее, признав, что плакал в туалете, – потому что хотел, чтобы в тот момент вы были рядом.

Но самое главное – я сделал осознанный выбор. Я взвесил все варианты, а не просто ограничился одним временем по умолчанию. Я остановился на том, которое показалось мне наиболее правильным и подходящим.

Тут следует заметить, что не каждый может рассказывать истории в настоящем времени. Я встречал множество людей, которые годами излагали события исключительно в прошедшем. Переключение на настоящее отнимает у них столько ментальной энергии, что приносит больше вреда, чем пользы.

В прошедшем времени нет ничего страшного – даже если история будет длиться пять минут. От этого вы не станете ужасным рассказчиком. Во многих смыслах это наиболее интуитивный и ожидаемый путь изложения событий прошлого. Все это логично. Но вы просто попробуйте говорить в настоящем. Вдруг вы обнаружите в себе естественную склонность к нему. Если так – здорово. Значит, ваши шансы привлечь внимание слушателей к своему рассказу и представить события как наяву многократно возрастут. У вас появятся дополнительные возможности и опции по созданию истории, а в вашем инструментарии – полезная стратегия.

Если же у вас не получится – не беда: в вашем инвентаре и без того полно фишек – может быть, даже больше, чем в том, с которым в настоящий момент вы привыкли работать.

Лучше хорошо рассказать историю в прошедшем времени, чем плохо (или неестественно, натужно) – в настоящем.

Если вы практикуете сторителлинг или выступления на публике перед зеркалом – прочтите этот текст. Если нет – просто прокрутите

На всех моих занятиях и семинарах по сторителлингу неизменно всплывает одна и та же тема, которая лично мне кажется полной бессмыслицей: люди признаются, что репетируют свои истории и речи перед зеркалом.

Эта стратегия не перестает меня удивлять. Почему именно зеркало? Ведь когда выступаешь на сцене, или с трибуны перед конференц-залом, или перед классом, или даешь интервью – на себя не смотришь, а смотришь на других людей. Напротив: единственный человек, которого вы не видите и никогда не увидите, – это вы сами.

И если уж где не стоит репетировать – так это перед зеркалом. Потому что там вы гарантированно увидите то, чего никогда не увидите во время публичного выступления.

Репетиции перед зеркалом не только не помогают, но, я подозреваю, могут даже навредить вашему выступлению. Последнее, о чем вам стоит беспокоиться, – это собственный внешний вид. Главное – фразы, интонация, тембр голоса, выбор слов и формулировок. Наклон головы, блеск в глазах и то, под каким углом вы улыбаетесь, – все это неважно. Если будете думать о том, как выглядите во время выступления, то не сможете в полной мере сосредоточиться на главном.

Меня часто спрашивают: что делать с руками, когда рассказываешь историю. Отвечаю: ничего. Оставьте их в покое. Пусть творят что хотят. Не о том нужно думать.

Репетиции перед зеркалом приведут к излишней концентрации на собственном внешнем виде. Не нужно этого делать. Репетируйте перед чем угодно – только не перед зеркалом. Во время живого выступления вы скорее увидите канадского гуся или оживший труп, чем самого себя.

Пусть вместо зеркала будут другие люди. Или, на худой конец, их фотографии. Или просто стена. Да вообще – что угодно. Только не вы сами. Зачем репетировать то, чего в реальной жизни никогда не случится?

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Рассказчик и волшебник

2015 год. Мы с Элишей танцуем на балу The Moth, как вдруг к нам подходит сотрудница The Moth и просит меня пройти за ней: со мной хочет встретиться спонсор. Элиша удаляется в уборную, а я вместе с девушкой – в обеденный зал, где меня представляют мужчине по имени Дэвид.

– Я хочу, чтобы вы еще раз рассказали свою историю, – просит он. – Чтобы записать ее на телефон.

Я соглашаюсь, хотя просьба и кажется мне странной. Мы ждем, пока сотрудница найдет нам тихое место, и я спрашиваю Дэвида, случалось ли ему когда-нибудь выступать на публике с речью.

– Однажды я участвовал в TED-конференции, где рассказывал о том, как умудрился задержать дыхание на 17 минут.

– Вы Дэвид Блейн? – потрясенно спрашиваю я. – Всемирно известный иллюзионист?

– Да, – отвечает он. – Я думал, вам сообщили.

Я снова рассказываю свою историю, Дэвид Блейн ее записывает, а потом предлагает показать мне карточный фокус. Я соглашаюсь, и Дэвид пытается убедить меня в реальности магии. В конце его фокуса я обнаруживаю помеченную мной карту у себя в ботинке, который не снимал на протяжении всего действа. Это так невероятно, что даже жутковато. Я поворачиваюсь к репортеру журнала New Yorker, незаметно подошедшей к нам, чтобы посмотреть выступление иллюзиониста.

– Вы это видели? – спрашиваю я.

– Как он это проделал? – удивленно выдыхает она.

– Сам не знаю, это же невозможно! Кажется, он заключил сделку с дьяволом.

Дэвид Блейн смеется.

– Если не возражаете, я бы хотел еще поболтать с вами о сторителлинге. Вот моя визитка.

– Ладно, – отвечаю я.

– Она уже у вас – в левом нагрудном кармане.

И точно: визитка там. Это та самая карта – пиковый король – с его контактными данными.

Мы прощаемся, и я возвращаюсь к Элише, чтобы рассказать, что она пропустила. Элиша злится на меня до сих пор.

Глава девятнадцатая. Два способа рассказать о героизме (или Как не произвести впечатление надутого индюка)

Хвастунов никто не любит.

Если вы верующий человек, то, наверное, слышали такие слова: «Пусть хвалит тебя другой, а не уста твои, – чужой, а не язык твой» (Притчи, 27:2).

Или высказывание Леонардо да Винчи: «Тому, кто в самом деле знает, нет нужды кричать».

Или Марка Твена: «Шум ничего не доказывает. Иная курица, снесши яйцо, кудахчет так, будто снесла астероид».

Одна из моих любимых цитат принадлежит юмористу Эвану Эсару: «Эгоиста от хвастовства можно вылечить только хирургическим путем: ампутировав ему голову».

Но если не хвастаться, то рассказывать истории будет гораздо труднее – ведь у всех у нас случаются моменты реальных достижений, которыми хочется поделиться, а в некоторых случаях делиться ими просто необходимо. К таким случаям относятся собеседования при приеме на работу, подача документов в колледж, первая встреча с родственниками супруга.

Нет ничего плохого в том, чтобы рассказать о своих успехах, – но говорить о них не так-то просто. Все дело в том, что неудачи привлекают куда больше, чем успехи. Люди гораздо охотнее слушают о том, как некий бейсболист выбил мяч в девятом иннинге при загруженной базе и проиграл Мировую серию, чем о слаггере, который сделал хоум-ран и выиграл. Просто потому, что эта история гораздо лучше.

Так же как история о том, как вас уволили с работы мечты, гораздо интереснее, чем о том, как вас на эту работу взяли.

Истории о трагических первых свиданиях намного лучше, чем об идеальных.

История о том, как кто-то получил двойку, почти всегда воспринимается лучше, чем истории о пятерках.

Подумайте еще вот о чем: история о невероятно вкусном блюде в потрясающем ресторане вряд ли обладает выдающимися достоинствами с точки зрения сторителлинга. Почти наверняка это будет просто устный отчет о том, как кто-то что-то съел, сопровожденный серией эпитетов. Но если я скажу, что мне принесли суп, где среди говядины и овощей плавала еще живая муха, пытаясь не утонуть, вы наверняка спросите: «И что же ты сделал?»

А почему?

Потому что знаете: сейчас что-то будет. Перед нами – потенциальная история.

И все же бывают такие моменты, когда хочется рассказать о триумфе и успехе. В таких случаях я советую задействовать две стратегии:

• самооговор;

• преуменьшение собственных достижений.

Вместо того чтобы превозносить самого себя и свои успехи, старайтесь, наоборот, несколько их обесценивать. Тому есть два объяснения.

Во-первых, люди любят истории об отщепенцах, и это – универсальное чувство. Отщепенцы по определению всегда проигрывают, так что, когда им все-таки удается одержать неожиданную или невероятную победу, мы радуемся за них гораздо сильнее, чем в случае их сокрушительного поражения. Ведь поражение для них – логично и ожидаемо, а невероятная победа – это сюрприз. А вы уже знаете, как важен эффект неожиданности в сторителлинге.

Если выставите себя неудачником, аудитория насладится вашим успехом, будет за вас болеть, будет ожидать вашего поражения, но надеяться на победу.

Вот почему Брюс Уиллис в «Крепком орешке» в меньшинстве и босиком.

Вот почему «Звездные войны» начинаются с атаки массового истребителя звезд на корабль принцессы Леи.

И именно поэтому Джек в «Титанике» оказывается в каютах для бедных.

Именно на неудачниках и отщепенцах держатся такие всеми любимые фильмы, как «Руди», «Месть придурков», «Клуб „Завтрак“», «Чудо», «Карате-пацан», «Их собственная лига», «Рокки», «Несносные медведи», «Эрин Брокович» и «Команда из штата Индиана». Главные герои всех этих картин одерживают неожиданную победу, хотя до этого были забытыми и забитыми неудачниками.

В истории под названием «Принесите мне куст»[24] я рассказываю о том, как изменил жизнь патологически стеснительной ученицы по имени Лиза после того, как мы обнаружили общий интерес – любовь к фильму «Монти Пайтон и Священный Грааль». Благодаря искрометным шуткам «Монти Пайтона» Лиза впервые в жизни решается заговорить. Ее родители признались мне, что я «спас жизнь» их замкнутой дочери, потому что выманил из раковины и помог завести друзей.

Конечно, это история успеха, но в самом начале я рассказываю о том, как в первый учебный день бросил в одного из учеников ботинок и нечаянно попал ей в голову. А почему я начинаю историю с этого момента? Потому что хочу, чтобы слушатели знали: я не идеален и даже не притворяюсь таковым. Я не лучший учитель на свете – даже близко.

У КАЖДОГО ИЗ НАС – СВОЙ

ЭВЕРЕСТ, КОТОРЫЙ ТОЛЬКО

ПРЕДСТОИТ ПОКОРИТЬ. ПРОСТО

У ТИМА ОН СБЫЛСЯ, СТАВ

НАСТОЯЩИМ ДОСТИЖЕНИЕМ.

И ЕСЛИ ЭТА ГЛЫБА ИЗ КАМНЯ

И ЛЬДА ПОМОЖЕТ ЕМУ

ДОСТУЧАТЬСЯ ДО СЕРДЕЦ

СЛУШАТЕЛЕЙ, ТО, КОГДА ОН

РАССКАЖЕТ О СВОЕМ ДОСТИЖЕНИИ

С БОЛЕЕ ЛИЧНОЙ СТОРОНЫ,

СИЛА ИСТОРИИ И ЕЕ ПОТЕНЦИАЛ

ДЛЯ СВЯЗИ С АУДИТОРИЕЙ

МНОГОКРАТНО ВОЗРАСТУТ.

Может быть, я и спас девочке жизнь, но до этого попал ей в голову ботинком. Я стараюсь преуменьшить собственные достижения, выставляю себя неудачником, рассказывая о совершенно неприглядном моменте в моей учительской карьере, – чтобы потом на контрасте поведать о почти идеальном.

Во-вторых, людям больше нравится слушать о крохотных шажках вперед, чем о марш-бросках. Большинство достижений – больших и малых – представляют собой не отдельные моменты, но кульминацию серии мелких шажков. Истории о том, как кто-то проснулся знаменитым, – редки и могут даже разочаровать тех, кто мечтает повторить успех. Триумф, к которому пришли «шаг за шагом», гораздо понятнее и ближе большинству.

Вот как нужно рассказывать историю успеха: вместо того чтобы сразу заявить о своем полном и всеобъемлющем достижении, расскажите о его малой части. Начните с небольшого шажка. Не бойтесь вслух мечтать о том, как для вас наступят лучшие дни, – но не пытайтесь рассказать сразу все. Потихоньку.

В истории «Принесите мне куст» родители Лизы говорят, что я спас их дочери жизнь. Для меня это момент радости, и ровно три дня я чувствую себя просто потрясающе. А потом в коридоре прохожу мимо Стефани (тоже бывшей студентки и тоже очень стеснительной девочки). Стефани настолько всех стеснялась, что на моих занятиях за нее частенько отвечала ее подруга Киана. Стефани я не спасал, а, наоборот, бросил ее. Для нее я не искал «Монти Пайтона и Священный Грааль», хуже того – я прекратил все попытки поисков.

Были и другие: Келли на пару лет младше; Кайла – на год старше; а в первый мой год работы учителем – еще и Джозеф, чей голос я уже не помню, видимо, потому, что в тот год он редко отвечал на уроках. Ни один из них не остался в моей памяти.

Если уж по-честному, я и Лизу не спасал. Мне просто повезло. Я выкрикнул цитату из фильма, и каким-то чудом она оказалась близка моей ученице. Я дал Лизе пространство и стимул для роста и развития, но если бы тогда не выкрикнул ту цитату, она повторила бы судьбу Стефани и остальных.

В конце концов это успех, в основе которого лежит везение, но в то же время это всего один ученик – а ведь сколько их прошло незамеченными через мой класс. Вот о чем моя история.

Я намеренно стал говорить плохо о самом себе, рассказав, как запустил в ученика ботинком.

Я принизил собственные достижения, отметив, что, хоть и спас Лизу, все же не помог тем, кто был до нее.

Я знаю: это совсем не легко. Порой мы так гордимся заслуженным успехом, что жаждем рассказать все до мельчайших подробностей. Иногда, черт возьми, нам просто хочется выглядеть геройски в глазах окружающих. Но грань между героем и совершенно несносной личностью так тонка, что нужно быть крайне осторожными.

Порой так велик соблазн рассказать всю историю целиком. Летом 2017 года я работал с парнем по имени Тим Уоррен, который за несколько лет до того поднялся на Эверест. Неужели Тим должен прервать свою историю на полпути и не рассказывать о том, как покорил высочайшую вершину мира? Вовсе нет – это было бы нелепо. Однако Тим сделал это не с первой попытки, и уж точно – не в одиночку. Он взошел на Эверест вместе с группой. Отдав должное другим ее участникам, которые сделали возможным это восхождение, а также упомянув свою первую неудачную попытку, Тим смог рассказать историю своего успеха так, что она стала понятна и близка аудитории.

А я подумал еще вот о чем: может ли история Тима быть о чем-то другом – не об Эвересте? Что, если это восхождение – нечто гораздо более личное? Более интимное и сокровенное? Возможно, результатом этого события стал личностный рост?

Знаю: со стороны попытка превратить покорение Эвереста в нечто большее, чем просто покорение Эвереста, может показаться безумием – но если уж мне удалось обернуть рассказ о страшной аварии в оду друзьям, которые стали мне ближе семьи, то почему бы и нет?

Если успешное восхождение научило Тима доверять другим, слушать свою интуицию, принимать неудачи и искать собственный ритм, верить в себя или помогло ему обрести силу, о которой он прежде не знал, – из этого могла бы получиться гораздо более привлекательная и сильная история.

У каждого из нас – свой Эверест, который только предстоит покорить. Просто у Тима он сбылся, став настоящим достижением. И если эта глыба из камня и льда поможет ему достучаться до сердец слушателей, то, когда он расскажет о своем достижении с более личной стороны, сила истории и ее потенциал для связи с аудиторией многократно возрастут.

Покорение Эвереста – это рассказ о приключении. Но если вы расскажете о том, что оно перевернуло всю вашу жизнь, – вот это будет великая история.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Кажется, слово «отлично» не совсем подходит для описания моей интимной жизни

Я стою за кулисами на TED-конференции в Центре йоги Kripalu города Стокбриджа (штат Массачусетс). Через несколько минут я окажусь в центре красного круга, буду рассказывать свою историю, а заодно объясню концепцию «Уроков жизни».

Я как раз прокручиваю историю в голове, когда появляется доктор Рут Вестхаймер[25]. Сегодня она должна выступать сразу после меня.

Я здороваюсь с ней, представляюсь и говорю, какая честь для меня выступать с ней на одной сцене. И еще – что моей жене очень хотелось бы познакомиться с ней, если вдруг у нее будет свободная минутка после конференции.

– А как у вас с интимной жизнью? – спрашивает она.

Подобный вопрос не должен бы меня удивлять – и все же на какое-то мгновение я теряюсь, потом, запинаясь, выдаю:

– Отлично.

Но она качает головой.

– «Отлично» – не значит «хорошо», – и дает пять советов по улучшению сексуальных отношений с женой. Я прилежно их записываю.

После собственного выступления я встречаюсь в фойе с женой.

– Доктор Рут дала мне парочку советов по улучшению сексуальных отношений, – говорю я ей с энтузиазмом – быть может, даже слегка чрезмерным.

– А зачем ты просил у нее совета? – как будто раздраженно спрашивает Элиша. Похоже, этот разговор обрадовал ее гораздо меньше, чем меня.

Глава двадцатая. Сторителлинг – это путешествие во времени (если подойти к нему с умом)

Я – не высокодуховный человек, меня не привлекают мистика, трансцедентальные измерения и знания об устройстве потустороннего мира. Я – как палка: туп, прям и ориентируюсь на то, что можно увидеть и потрогать. Каждый день на завтрак я ем «Эгг Макмаффин», не занимаюсь йогой, потому что там невозможно вести счет, не молюсь и не медитирую. Я не верю ни в призраков, ни в ангелов, не суеверен и даже не бросаю монетку в фонтан, чтобы загадать желание. Просто живу и радуюсь жизни.

Так что сейчас будет тот единственный раз, когда я немного с вами поиграю. И единственный – когда предложу нечто неосязаемое.

Так вот, я убежден: сторителлинг – в своем лучшем проявлении – сродни путешествиям во времени.

Если я справлюсь со своей задачей и хорошо расскажу историю, вы сможете – пусть даже на мгновенье – забыть о собственном существовании в настоящем времени и пространстве и перенестись в прошлое, в тот день и в то место, о которых я рассказываю.

Моя задача как рассказчика – заставить слушателей забыть о настоящем и даже о том, что я существую. Я хочу, чтобы перед их мысленным взором возникла череда картинок – словно фильм, который я нарисую в их воображении. Хочу, чтобы этот фильм перенес их в то время и в то место, где разворачивается моя история.

Одинокое шоссе Нью-Гемпшира, осень 1991 года.

Тротуар рядом с музыкальным магазином, 23 декабря 1988 года.

Главная улица Ньюингтона (штат Коннектикут), ливень, 2 часа ночи.

Если рассказчик выступит хорошо и обстоятельства сложатся правильно, произойдет магия. Я верю в то, что публику – в театре, на совете директоров или за ужином – можно перенести в прошлое. Причем сделать это гораздо проще, если соблюсти все условия. Свет выключен. Удобное кресло, тишина, может быть, даже бокал вина или кружка пива в животе у ваших слушателей.

Вот почему кинотеатры спроектированы подобным образом. Все потому, что кинематографисты ставят перед собой цель заставить вас забыть о том, что вы смотрите фантастический фильм. Им хочется, чтобы вы смеялись, плакали и переживали за людей, которые притворяются кем-то еще, в истории, которой никогда не было.

Звучит дико, но вы ведь знаете: это работает.

Вы настолько проникаетесь жизнью выдуманных людей, что плачете в темноте в толпе незнакомцев. Вот что значит хорошая история.

И еще кинематографисты хотят на какое-то время заставить вас забыть о собственной жизни, отбросить тревоги, страхи и тот факт, что вы сидите бок о бок с чужими людьми, в кресле, где до вас побывало бесчисленное множество таких же чужих людей. Их цель – перенести вас, и не сквозь время и пространство, а в вымышленный мир, который они сами создали на экране.

Лично я, как рассказчик, преследую ту же цель. Я пытаюсь как бы заключить свою аудиторию в стеклянный шар, который перенесет их во времени и пространстве. Хочу провести их в ту точку, куда мне нужно. И если сделаю все правильно, если мне удастся настроить их на нужный лад, если позволят прочие условия, то все получится.

Но шар этот хрупок и может с легкостью треснуть. А потому рассказчики должны действовать с осторожностью, чтобы не разрушить ими же созданный эффект путешествия во времени.

Вот несколько правил, которые помогут защитить наш мистический стеклянный шар:

1. Не задавайте риторических вопросов

Актеры в кино никогда не задают своим зрителям риторических вопросов (единственное исключение, которое мне удалось найти, – это фильм «Выходной день Ферриса Бьюллера») – вот и вам не стоит. Потому что, когда задаешь риторический вопрос, слушатели тут же начинают придумывать ответ – и все, история превратилась в сессию вопросов и ответов. Вы напомнили им о своем и об их существовании, и о том, что они присутствуют здесь и сейчас, в настоящем времени.

2. Не обращайтесь к слушателям и вообще не акцентируйте внимание на их присутствии

Избегайте всяческих обращений – типа «вот вы, ребята» – по той же причине, что и риторических вопросов. Когда рассказчик произносит что-то вроде: «Ребята, вы не поверите!» – стеклянный шар тут же лопается и путешествие во времени резко обрывается. Публика сразу же вспоминает, что на сцене кто-то стоит и обращается именно к ней, а также – что вокруг сидят другие люди.

То же происходит и когда слушатели вам отвечают. Если вы сказали: «Вот иду я по кампусу в штате Огайо», – а кто-то из зала радостно кричит, что это же его альма-матер, – просто не отвечайте и никак не реагируйте. Сторителлинг – не перекличка (если, конечно, вы не выступаете в баптистской церкви), так что просто сделайте вид, что ничего не слышали. Полный игнор.

Мы не обращаем внимания на дураков в надежде на то, что в будущем наше равнодушие сведет на нет их дурацкое поведение. Пусть они молча варятся в своем стыде и сожалении, а вы идите дальше.

3. Никакого реквизита. Вообще

Однажды я слушал историю о том, как один человек вместе с дочерью совершил марш-бросок через весь аэропорт Майами, потому что боялся опоздать на рейс. Он буквально сметал всех на своем пути, был груб, нетерпелив и невежлив. Добежав наконец до стойки регистрации, он потребовал у сотрудника авиакомпании, чтобы тот немедленно их зарегистрировал, не то они с дочерью не успеют на посадку. Сотрудник посмотрел на билет, улыбнулся и сказал, что беспокоиться не о чем, времени еще предостаточно: билет на следующий месяц. Мужчина взглянул на свою дочь и только тут понял, что зря протащил ее через весь аэропорт, а заодно подал дурной пример, – и почувствовал себя идиотом.

Отличная история и великолепно рассказана. Я прямо чувствовал жар и зной Майами, видел толпы путешественников, преграждавших ему дорогу, даже слышал объявления по системе оповещения аэропорта, с номерами рейсов и гейтов. Я был в этом аэропорту вместе с ним и его дочерью. Потрясающе.

А потом он вынул из заднего кармана брюк билет и помахал им перед публикой.

«А билет-то еще действует! – объявил он. – Жаль, что я не успею в Майами к послезавтра, чтобы им воспользоваться».

Хлоп! И все – я больше не в аэропорту Майами. Я в бруклинском театре, смотрю на человека среднего возраста с бумажкой в руке.

Путешествию во времени – конец.

Пригодился ли ему билет в выступлении? Конечно, нет. Он буквально уничтожил отличную историю, убил всю соль.

Так что никакого реквизита. Он совсем не помогает. Наоборот: почти всегда он лишний.

4. Избегайте анахронизмов

Анахронизм – это некая вещь, не принадлежащая заданной эпохе. Как микроволновка в Средневековье. Или холодильник в эпоху Возрождения. Или интернет во времена инквизиции.

Если вы рассказываете о том, что произошло в 1960 году, и вдруг говорите, что ваша миссия была так же невероятна, как высадка на Луне, то как бы мешаете событиям осуществиться – и, опять же, стеклянный шар для путешествия во времени лопается.

Анахронизмы – как кувалда: напоминают о том, что история – это просто история, а также подкрепляют мысль о том, что мы никуда не путешествуем.

К несчастью, иногда они неизбежны.

Так, в истории «Как я украл пожертвования» я говорю, что на дворе 1991 год и мобильных телефонов еще не существует. Ненавижу эту фразу. Если телефонов в 1991 году нет, зачем тогда вообще о них говорить?

Единственная причина, по которой я упоминаю отсутствие мобильных телефонов, состоит в том, что миллениалы буквально атаковали меня вопросами о том, почему в тот день у меня не было с собой телефона, – так что я чувствую необходимость обуздать их любопытство и напомнить аудитории, что в 1991 году чего-то еще не существовало.

Похоже, если человек привык жить в мире, где есть мобильные телефоны, ему трудно представить, что когда-то их не было. Его это раздражает. Но в большинстве случаев я стараюсь всеми силами избегать анахронизмов.

5. Не произносите слова «история», когда рассказываете историю

Такие фразы, как: «Но это совсем другая история» или «Короче говоря», – напоминают аудитории о том, что они слушают рассказ, а не путешествуют во времени.

Старайтесь максимально скрыть свое физическое присутствие.

Когда я выступаю на сцене (или на семинаре, или на конференции), на мне синие джинсы, черная футболка и шляпа. И так – каждый раз. Это моя униформа, я выбрал ее потому, что она мне идет и в то же время – не бросается в глаза.

Моя цель – не привлекать внимание к своему физическому присутствию. Я хочу максимально повысить эффект некоего бестелесного голоса в ушах слушателей. Хочу, чтобы они совершенно забыли о том, что я стою перед ними.

Когда-то я вносил незначительные изменения в собственный имидж: надевал футболки с каким-нибудь изображением, рубашки и брюки. Однажды я вышел на сцену Бостона в футболке с изображением полудюжины штурмовиков из «Звездных войн» верхом на луче, как какие-то строители. Когда я поправлял микрофон, компания в переднем ряду захихикала.

Я посмотрел на них. Чего это они смеются? Прислушался. Оказалось, смеялись над моей футболкой.

Но смеяться было пока рано. И я не хотел, чтобы они меня разглядывали, не хотел, чтобы «копались» в моем гардеробе и думали о моей футболке. С того дня я всегда выступаю в одном и том же.

Это не значит, что я всем советую носить джинсы и черные футболки. Просто старайтесь, чтобы ваш внешний вид не приковывал к себе внимание аудитории, отвлекая от истории.

Один из слушателей как-то сказал мне: «Слушать вас – все равно что слушать аудиокнигу».

Что ж, именно этого я и добивался!

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Как я ругал рассказчика в самый неподходящий момент

Я сижу вместе с другими рассказчиками за кулисами одного из главных шоу года в цикле Speak Up. Шоу проходит в театре в центре Хартфорда, и все 550 билетов раскуплены. Элиша, стоя в центре сцены, объявляет первого сегодняшнего участника – Джени Бональдо. Я сижу рядом с Джени и прошу ее написать наконец первый роман.

– Хотя бы по предложению в день, – говорю я. – Потом – по странице. Если будешь писать по странице в день, через год у тебя будет готовая книга.

– Вечно ты упрекаешь меня за то, что я недостаточно стараюсь, – отвечает она. – Все тебе мало!

Сам я только что выступил с лекцией о важности целеполагания. Тут я слышу, как Элиша закончила объявлять выход Джени, и внезапно понимаю, что эта женщина прямо сейчас выйдет на самую важную в своей жизни сцену, а я не нашел лучшего момента для того, чтобы ее пожурить.

Джени встает со своего места, и я пытаюсь сказать ей, как восхищен всем, что она делает. Ведь она и учитель, и рассказчик, и мать, и будущая писательница. Но она, похоже, не слышит ни слова из сказанного мной и вот уже оказывается в свете софитов.

Выступление проходит идеально. Нет, правда. Джени – искренняя, смешная и трогательная. Она прекрасна. Но я тут совсем ни при чем.

Глава двадцать первая. Что говорить и чего говорить не нужно

В 2007 году небольшая банда мерзких людишек, надергав кусков из записей в моем блоге за 10 лет, состряпала на меня досье на 37 страниц, где выставила меня жестоким типом с сексуальными отклонениями, которого нельзя допускать к работе с детьми. Среди прочего авторы досье обвиняли меня в получении чрезмерных преференций со стороны директора и требовали моего немедленного увольнения, а также увольнения моей жены, которая в то время работала в той же школе. На досье значилась подпись «Обеспокоенные родители учеников школы Западного Хартфорда».

Используя вырванные из контекста слова, авторы досье создали образ, прямо противоположный реальности. Так, в одном посте я писал о том, что не одобряю нанесение надписей на задники женской одежды. Дело в том, что в тот год фирма Juicy была на пике моды, и ученицы начальной школы все как на подбор красовались надписью «Juicy»[26] на попе. Лично у меня вызывали сомнения как само дизайнерское решение, так и решение родителей купить подобную одежду для своих детей. «Хуже того, поскольку эта надпись сама так и лезет в глаза, я целыми днями только и делаю, что пялюсь на девчачьи попки».

Из всего этого текста в досье попала единственная фраза: «Я целыми днями только и делаю, что пялюсь на девчачьи попки» – без малейшего упоминания бренда Juicy или моего собственного неприятия всей этой ситуации.

В категорию «чрезмерных преференций» попала вот эта вырванная из контекста фраза: «Мой директор сказал, что я могу уйти в отпуск на сколько хочу – мол, „Делай что хочешь“».

Вот только авторы как-то упустили из внимания тот факт, что сказано это было в день смерти моей матери. Зато они приложили снимки, сделанные мной на Бермудских островах, на которых я запечатлел постеры с полуголыми моделями из магазинов. Я написал целый пост, в котором раскритиковал использование женского тела как неодушевленного предмета для продажи продуктов для женщин, – но в досье, разумеется, вошли только фотографии, снабженные намеками на мою сексуальную озабоченность.

И такая подтасовка фактов – на 37 страниц. Я писал о том, как люблю классических снеговиков из комиксов о Кельвине и Хоббсе, частенько нарисованных в нелепых и жутких позах, – и авторы досье решили, что я сам регулярно балуюсь чем-то подобным. Меня сравнили с убийцей из Виргинского политехнического института, назвали «больным», «жестоким», а мое поведение – «девиантным». Страница за страницей несправедливых и ложных обвинений.

Авторы пригрозили разослать досье семьям всех учеников моего округа, а также журналистам, если не будут приняты немедленные меры. Кроме того, копии получили директор школы, мэр и все члены совета по образованию и городского совета.

Администрация округа отправила меня в административный отпуск, чтобы провести расследование. Спустя три дня директор по кадрам установил, что я вел блог в полном соответствии со своими правами, определенными Первой поправкой к Конституции, и в нем нет ничего, что могло бы обосновать запрет на работу с детьми. Я не совершил ничего плохого.

Скорее всего, это был заказ, который (по предположению директора по кадрам) сделал кто-нибудь из моих бывших или нынешних коллег, преследовавших свои интересы. Он заверил меня в том, что угрозы отправить материал такого рода прессе или иначе обнародовать еще ни разу не осуществлялись, так что мне не о чем беспокоиться. Я вернулся в школу с победой и проработал до конца года.

На второй неделе моего летнего отпуска копии досье разослали более 300 семьям моего округа, а также раскидали на подъездных дорожках к домам, рассовали под дворники – и вообще максимально широко распространили. С закрытием моего блога (по требованию властей округа) исчез и контекст, с которым читатели могли соотнести приведенные в досье доводы. Каждый пример теперь оказался вырванным из контекста.

В городке разразилась самая настоящая буря.

Это было поистине бесконечное и ужасное лето – с бесчисленными встречами с директором, представителями профсоюза, юристами и городской администрацией. Под угрозой оказалась и моя сбывшаяся мечта – учить детей, и даже карьера моей жены.

В конце концов родителям 23 учеников, которые с будущего учебного года должны были перейти в мой класс, дали выбор: оставить ребенка в моем классе или перевести его в другой – и никто не станет их за это судить.

Из-за характера досье и отсутствия контекста власти округа ожидали, что всех до единого учеников переведут в другой класс. В этом случае мне должны были дать административную должность в городской ратуше, и с преподавательской карьерой (в любом округе) можно было распрощаться навсегда.

Однако все 23 семьи, определенные в мой класс, решили, что будет лучше оставить учеников со мной. Кроме того, с директором связались еще 20 семей, попросив – если вдруг образуется свободное место – взять их ребенка в мой класс. Директор позвонил мне и потребовал прекратить обращаться к родителям учеников за поддержкой. Я ответил, что за все лето не общался ни с кем из родителей (и это было правдой). Все это были примеры непрошеной помощи.

– Забей, – сказал я ему.

Это был счастливый конец в ужасной череде событий. Я до сих пор не знаю наверняка, кем были анонимные составители досье. Конечно, у меня есть кое-какие догадки – но на этом все. Возможно, один из них до сих пор работает в моем школьном округе. Не проходит и дня без того, чтобы я не задумался о том, что со мной случилось и какова на самом деле сила анонимности.

Я стольким обязан этим 23 семьям. Они знали, кто я, и верили мне. Они были готовы отнестись ко мне как к человеку, несмотря на обвинения и мнимые доказательства.

Но, кроме того, меня спасла и репутация, заработанная в первые восемь лет работы в школе, тщательный подбор слов в блоге и реальной жизни. Пускай я нередко высказывал противоречивые точки зрения и выступал в своем блоге адвокатом дьявола, администрация округа выразила искреннюю признательность за то, что я не называл имен – ни их, ни своих коллег, – никогда не использовал в своем блоге ненормативную лексику или вульгарные выражения, никогда не продвигал свой блог среди учеников или коллег. Помогло мне и решение держать блог в чистоте и избегать явных отсылок к конкретным личностям и вульгарных выражений.

Я и сейчас ежедневно его веду и по-прежнему не ругаюсь и не использую крепких слов. Я не критикую администрацию округа или своих коллег. Там нет ни единой фотографии с пивом – чтобы я держал кружку или пил. Я знал, что писать, а чего писать не стоит, чтобы сохранить собственную репутацию в сообществе. Знал, где невидимая черта, и частенько приближался к ней – но ни разу не пересекал.

И это меня спасло.

Как рассказчики, вы должны вести себя так же.

Будь то беседа с коллегой или презентация перед советом директоров, тост на свадьбе брата или выступление на сцене – от подбора слов будет отчасти зависеть то, как воспримет вас публика, какое мнение она о вас составит.

Вот что я советую по каждому из этих пунктов.

ОНИ БЫЛИ ГОТОВЫ ОТНЕСТИСЬ

КО МНЕ КАК К ЧЕЛОВЕКУ,

НЕСМОТРЯ НА ОБВИНЕНИЯ

И МНИМЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

Бранные слова

Я практически не вставляю в свои истории ругательства; честно говоря, я и в реальной жизни редко ругаюсь. А в своих выступлениях не делаю это по нескольким причинам.

До сего дня руководство The Moth было довольно щедрым по отношению ко мне: в их подкасте и The Moth Radio Hour транслируется восемь моих историй, что обеспечивает мне многомиллионную аудиторию. А чтобы облегчить задачу им и всем тем, кто захочет использовать мои истории для открытой трансляции, я стараюсь рассказывать их в форме, подходящей широким массам.

Кроме того, когда не ругаешься, это располагает к тебе общественные и частные организации, религиозные общества, образовательные учреждения и тому подобное. Рассказчик, злоупотребляющий ругательствами, вряд ли получит предложение выступить перед детьми, представителями духовенства (будь то раввины или христианские священники), руководителями компаний, библиотекарями или учителями. Снижается вероятность работы и с некоммерческими организациями, школами йоги, на праздниках, религиозных мероприятиях, в высших учебных заведениях и так далее.

К тому же употребление ругательств свидетельствует о лени.

В большинстве случаев бранное слово можно заменить гораздо более благозвучным синонимом или целой фразой. Ругаться легко, и кого-то это, возможно, рассмешит, но редко именно этот вариант предпочтителен.

Впрочем, бывают и исключительные случаи, когда, на мой взгляд, ругательства вполне уместны:

1. Цитата. К примеру, когда паренек, увидев меня после аварии, произносит: «Чувак, тебе кранты». В этом случае я просто привожу его слова как есть.

2. Когда просто невозможно подобрать более подходящее слово. Например, я не могу охарактеризовать своего отчима иначе как ругательством («засранец») – и потому именно так я его всякий раз и называю.

3. Моменты чрезвычайного накала эмоций. Конечно, бывают в нашей жизни случаи, когда именно ругательство помогает в полной мере выразить эмоцию момента – особенно если это гнев или страх.

4. Юмор. Сам я ни за что не стал бы всецело полагаться на ругательства, когда речь идет о юмористических зарисовках, но бывают моменты, когда употребленное к месту бранное слово отлично подчеркивает шутку.

Вульгаризмы

Вульгаризмы используются для описания событий, которые по своей натуре непристойны. К ним относятся явления сексуального характера, упоминания телесных жидкостей и прочее подобное.

Так, в истории «Генетические ошибки» я рассказываю о своем посещении банка спермы для проведения генетических исследований. Я признаюсь, что для предоставления образца мне придется мастурбировать, но не вдаюсь в подробности, чтобы не смущать публику. Вместо этого я использую эвфемизмы, аллюзии, самоиронию и юмор, чтобы создать нужную обстановку, не выпячивая интимную сторону. Ведь все и без того имеют хотя бы поверхностное представление о том, как все происходит.

Какими бы ни были истории, мы должны заботиться о чувствах слушателей, чтобы не вызвать у них отвращение, обиду или отторжение.

Один мой друг выступил как-то на StorySLAM с историей о расстройстве желудка после посещения на первом свидании тайского ресторана. Сидя прямо на белом диване в гостях у женщины, он внезапно теряет контроль над собственным телом, что оборачивается неловкой ситуацией как для него самого, так и для дивана. Он в подробностях рассказал, как испачкал подушки, – описав характерный цвет, запах, вязкость и текстуру субстанции. В тот вечер судьи поставили ему низкие оценки: подобная детализация вызвала у публики отвращение и дурноту. То, что ему самому казалось откровенностью и честностью, на деле звучало омерзительно. А всего-то нужно было сказать, что он встал и, обернувшись, обнаружил на диване последствия «аварии» («серьезного, неприятного происшествия»). Тогда его слова вызвали бы не отвращение, а только понимание и смех.

Однажды я слушал историю о том, как главный герой, будучи подростком, вместе со своим отцом несколько часов смотрел порнофильмы в подвале собственного дома. Конечно, тут было меньше графических подробностей, чем в том рассказе о порче дивана, и все же она, несомненно, вульгарна из-за жутковатой ситуации и общей неприятной атмосферы. Лично я считаю, что ее можно было бы рассказать с юмором, самоиронией, какими-нибудь неожиданными трогательными подробностями и активным использованием эвфемизмов, – но рассказчик пренебрег всем этим, и судьи были к нему беспощадны.

Другой рассказчик поведал о том, как занимался сексом с женщиной под рождественской елкой, где лежали весьма ценные подарки. В этой истории не было излишне красочных подробностей, но она тем не менее казалась жутковатой, на грани фетишизма, а потому вульгарной.

Словом, в отношении вульгарности мы придерживаемся одного простого правила: поднимая некую тему, которая вызвала бы неловкость и смущение у ваших родителей или дедушек и бабушек, будьте осторожнее. Позаботьтесь о своей аудитории.

Имена персонажей

Меня часто спрашивают, как быть с использованием имен реальных людей в историях. Отвечаю: изменение имен с целью защитить анонимность тех, о ком вы рассказываете, абсолютно разумно. Однако я всегда советую использовать имена, близкие к настоящим, – так будет проще запомнить.

Пусть Барри станет Бобби, а Салли – Сэнди.

Как учитель, я всегда жду лет пять после того или иного события, прежде чем рассказать историю о ком-нибудь из своих учеников. И даже по прошествии пяти лет все равно меняю имена и никогда не рассказываю о том, что могло бы бросить тень на чью-то репутацию. Напротив: почти всегда я говорю о собственных учительских промахах, но никогда – об ошибках учеников.

Некоторые истории и вовсе нельзя выдавать – потому что это может нанести непоправимый урон отношениям с близкими людьми. Или раскрыть чью-то тайну. Или подвергнуть самого себя риску потерять работу или даже бизнес. Иногда игра попросту не стоит свеч.

Одна рассказчица как-то сказала мне: «Везет тебе: твоя мама умерла». Конечно, она тут же поняла, как это звучит, и извинилась – но и я понял, что она имела в виду. Моя мама умерла, и я могу спокойно рассказывать истории, где она представлена в совсем не выгодном свете, не боясь обидеть ее или разозлить.

По правде говоря, я немало говорил о промахах своих родителей. И вообще у меня практически нет секретов от окружающих. Но это я – возможно, у вас по-другому. Я, например, совершенно солидарен с писательницей Энн Ламотт: «Все, что с вами случилось, останется с вами. Рассказывайте истории. А если кому-то хочется, чтобы о нем написали хорошее, – что ж, надо было лучше себя вести».

Именно поэтому я всегда упоминаю в своих историях настоящие имя и фамилию своего отчима. Я верю в то, что отрицательных персонажей и злодеев нужно называть реальными именами. Нейл Маккенна сломал моей матери жизнь, а заодно – и жизнь своих приемных детей. Он был отвратительным человеком, и я готов вновь и вновь повторять его имя – пусть все знают. В конечном счете именно вы выбираете, какие имена называть, а какие – нет. Просто нужно четко осознавать долгосрочные последствия своих решений.

Упоминание знаменитостей и популярных персонажей

Однажды я сказал, что одна моя бывшая девушка – «из тех, кого в кино обычно играет Зои Дешанель». Половина слушателей понимающе закивала, другая же половина растерянно заморгала. С тех пор я не использую в своих выступлениях имен знаменитостей. Подобное решение чревато тремя типами ошибок:

1. Риск вызвать отторжение у слушателей, которые могут не понять отсылки. Пока одни согласно кивают и смеются, другие чувствуют себя полными идиотами.

2. Сравнение обычного человека со знаменитостью как бы втягивает эту самую знаменитость в историю, отчего лопается наш волшебный шар путешествия во времени. Например, одна рассказчица сравнила своего отца с Рональдом Рейганом – и вот пожалуйста: Рейган уже стал персонажем истории о ее отце, а ведь когда по твоей крохотной квартирке разгуливает бывший президент – это полная бессмыслица. Публика попросту не может себе представить кого-то «типа Рональда Рейгана». В итоге у нас вместо трогательной истории получится нечто странное и гротескное. Не надо так делать.

3. Это просто признак лени. Мы вряд ли чего-то добьемся, если скажем «такой-то очень похож на такого-то». Да, так проще, но о характере это не говорит ровным счетом ничего.

Вот почему теперь, вместо того чтобы сравнивать бывшую девушку с Зои Дешанель, я говорю что-то вроде: «Джен была из тех, кто, кажется, вообще не работает, но при этом откуда-то берет деньги. Она казалась беззаботным вечным ребенком – из тех, кто не стареет, никогда не парится и не жалуется. У нее вечно появлялось какое-нибудь новое увлечение, и каждое из таких увлечений было круче предыдущего. Она выглядела воздушной и в то же время приземленной. Счастливой, хотя и несколько холодной».

Слушатели при этих словах кивают, улыбаются и даже смеются – и никаких растерянных взглядов.

Акценты

Тут у нас снова простое правило: никаких акцентов.

Нам просто незачем изображать акцент человека из другой страны или другой культуры. Белый человек, передразнивающий говор таксиста-мексиканца (да, однажды я слышал, как кто-то из рассказчиков так делал) рискует лишь показаться черствым расистом (что, собственно, и произошло).

Есть лишь одно исключение из этого правила:

можно изображать акцент своих родителей, бабушек и дедушек. Любовь к близким побеждает расовые стереотипы.

И еще я считаю, что можно имитировать акцент своего собственного региона – особенно если это акцент вашей же расы. Я, например, вырос близ Бостона и говорю с бостонским акцентом. Конечно, за без малого 25 лет в Коннектикуте я почти его растерял, но все же при желании, если нужно для истории, могу с легкостью его воссоздать, а иногда он и сам незаметно просачивается в мою речь. Не думаю, впрочем, что стал бы часто прибегать к нему, поскольку он может отвлечь от сути. Но это не было бы чем-то предосудительным – как нет ничего предосудительного в том, чтобы человек, выросший, скажем, в Ирландии и растерявший акцент, имитирует его, чтобы воссоздать некий разговор из своего детства.

Но и здесь я бы советовал быть осторожнее. Даже если некий светловолосый голубоглазый белый человек вырос в Пуэрто-Рико и у него множество друзей среди местных, имитировать пуэрториканский акцент чревато, и лучше этого не делать.

Словом, если сомневаетесь – не вставляйте акцент.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Погода – отстой. Так что о ней не будем

Идет снег. Синоптики уже вовсю говорят о метели и снежной буре. Весь Коннектикут встал (хотя я только что вполне успешно сходил в Dunkin' Donuts), и, скорее всего, полки в магазинах тоже пустые. Но вот какая штука: завтра, меньше чем через сутки, буря окончится, и в небе вновь засияет солнце. Дороги расчистятся, и, хотя сейчас снегу нападало с полметра, я бы не сказал, что в Новой Англии это редкость, какой никогда не было и вряд ли когда-нибудь будет. Может, даже случится ненастье посильнее.

Я ненавижу бесконечные, бессмысленные и беспощадные разговоры о снеге – будь то снег, падающий прямо сейчас, ожидающийся в ближайшем будущем, прогнозы о снеге и сетования на непрекращающийся снегопад. Одна из главных моих целей в преподавании сторителлинга – попытка сделать мир интереснее. Если бы люди умели рассказывать истории, если бы у них были истории на все случаи жизни, мир стал бы гораздо занимательнее, в нем появилось бы чувство связи и сопричастности, большей осмысленности существования. Я верю в это всем своим сердцем. Разговоры о погоде – явление прямо противоположное моему представлению об интересном, связном и осмысленном мире. Они убивают хорошую беседу, они – враг всего интересного.

Так что позвольте дать вам скромный совет: избегайте этих разговоров любой ценой. Меняйте тему. Не вступайте в них. Если нужно, можете даже отойти. Тогда ваша жизнь станет счастливее и интереснее.

Глава двадцать вторая. Пора выступать (на сцене, в ванной, на свидании или за праздничным столом)

Как я уже говорил, за всю свою жизнь я нервничал во время выступления всего дважды. Первый – когда выступал на главной сцене бостонского театра Уилбура (о чем писал в девятой главе). Второй – в 2015 году, когда рассказывал историю «Ограбление» в бруклинской Академии музыки. С одной из ее версий я выступал годом раньше на конкурсе GrandSLAM, но совершенно ее не помню. Во многом именно этой истории я обязан тем, что до сих пор живу с ПТСР, но годы терапии сделали свое: теперь я наконец могу говорить об этом, не боясь сломаться. Открытая рана зарубцевалась, и на ее месте образовался шрам. Вернее, так я думал. Выйдя в тот вечер на сцену, я подошел к микрофону, сделал глубокий вдох – а потом помню только, как спустился со сцены и вернулся на свое место. Сел рядом с Элишей.

– Ты чего? – спросила она.

Моя версия была вполне связной, и я даже получил хорошие оценки (и занял второе место), но совсем не это я собирался рассказать. Выступление вышло гневным, вызывающим, чересчур эмоциональным. Я пропустил несколько довольно интересных кусков, заменив их теми, которые хотел вставить в «монтажную версию». Потом звукооператор Пол Руест сказал мне: «Никогда еще не видел тебя таким расстроенным на сцене».

А я совершенно не помню того выступления – словно в памяти образовалась черная дыра.

Позже мой терапевт объяснил мне, что я просто был морально не готов рассказывать эту историю перед широкой аудиторией. «Есть большая разница между тем, чтобы поделиться ею с Элишей, и тем, чтобы выступить перед сотнями чужих людей. Конечно, это возможно, но нужно подготовиться».

Спустя год я решил вновь ее рассказать – на этот раз на главной сцене The Moth, перед залом, где собралась почти 1000 человек. Но во второй раз в жизни я нервничал: мне не хотелось снова отключиться. И еще хотелось выступить хорошо. Художественный руководитель The Moth, режиссер моей истории и просто человек, чье мнение и работу я ценю больше всех, Кэтрин Бёрнс, сидела в первом ряду. Второй раз в моей жизни в животе у меня запорхали проклятые бабочки. Кэтрин тоже волновалась в тот вечер: она работала и над другим выступлением и теперь переживала за рассказчика. Тот должен был выйти на сцену впервые, и ей хотелось, чтобы все прошло безупречно. Проверяя микрофон, я невольно задумался: может быть, Кэтрин переживает и за меня? Мне казалось, в меня она верит, но теперь я уже начал в этом сомневаться. Где-то за полчаса до начала я наконец спросил:

– А ты вообще когда-нибудь волновалась за меня?

– Нет, – ответила она. – Конечно, ты мог бы все напутать, зато ты никогда не молчишь, и я знаю, что в конце концов ты распутаешься.

Тогда я второй и последний раз нервничал перед выходом на сцену. Слова Кэтрин сыграли для меня чрезвычайно важную роль – не только из-за заряда уверенности, но и потому, что она оказалась права: главное – не молчать, тогда все будет нормально.

Я сам не раз видел, как люди на сцене вдруг умолкают. Как правило, это рассказчики, затвердившие свое выступление наизусть и в какой-то момент просто забывшие нужное слово. Видел, как это молчание затягивается на минуту, а то и больше (а кажется, на целую вечность). Отчасти, конечно, виновато и волнение: когда происходит блок сознания от страха (а ведь именно он – главная причина волнения), нелегко выступить как следует. Это не значит, что волнение – непременно что-то плохое. Вот, например, в 2012 году я, спускаясь со сцены, встретился со Стивом Циммером – лучшим рассказчиком на свете. Я уже давно восхищался им издалека, совершенно завороженный его мастерством. Он уже дважды или трижды обходил меня в состязаниях – и совершенно заслуженно. В мире сторителлинга он был и остается моим безусловным героем.

В тот вечер Стив перехватил меня по пути к своему месту.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросил он.

Мне еще ни разу не случалось беседовать со своим героем, и я на секунду лишился дара речи – но все же выдавил:

– Нет.

– Ты не нервничаешь на сцене, и потому у тебя всякий раз хорошо получается.

Стив говорил мне тогда и другие вещи, много хорошего и доброго, и я почувствовал себя лучшим рассказчиком на свете и по сей день горжусь тем, что могу назвать его своим другом. Но в тот вечер в The Bell House я почти сразу понял, что Стив прав. Во время выступлений он сам нервничает и за кулисами вечно расхаживает из стороны в сторону и что-то бормочет, а выйдя на сцену первые несколько секунд теряется, несмотря на все свое величие. И это волнение идет ему на пользу. Аудитория радуется ему и начинает за него болеть еще прежде, чем он заговорит, потому что своим волнением он как бы показывает, что сам такой же, как они.

А я стою весь из себя дерзкий, без намека на волнение, и если вдруг не нравлюсь слушателям, то веду себя так, будто они в этом виноваты. Стив прав: в таких условиях нужно, чтобы твоя история была на высоте – иначе публике не за что будет тебя любить. Я слишком уверен в себе, эта уверенность граничит чуть ли не с наглостью – или, как сказал один мой друг, «пень без шеи с ногами вместо рук».

Что я хочу сказать: иногда волнение может стать вашим другом.

Конечно, все хорошо в меру, но когда совсем не волнуешься – это тоже плохо. Меня раздражает поговорка: «Если не нервничаешь, значит, для тебя это неважно», – потому что для меня, конечно же, важно выступить хорошо. Но есть в этом высказывании и доля истины: нервничать – не всегда плохо.

Элиша нервничает перед каждой своей программой, и в первые несколько минут на сцене у нее дрожат руки. В конце концов она, разумеется, расслабляется, обретая уверенность в себе, но в начале ее беспокойство вполне очевидно.

И зрители любят ее за это: за смелость и искренность, за то, что она – такая же, как они, и так же волнуется, как могли бы волноваться они, если бы тоже вели эту программу.

Бывают, конечно, случаи, когда волнение не помогает. Если вы выступаете на профессиональной конференции, предлагаете или продаете некий товар, или произносите речь о положении дел в стране, или ведете урок у старшеклассников, ваше волнение воспримут не лучшим образом. Позиция эксперта или авторитета часто требует уверенности в себе.

Но выступление на сцене? Разговор с девушкой на первом свидании? Тост на свадьбе? Да хотя бы просто собеседование на какую-нибудь вакансию? Тут да, немного волнения не помешает, даже наоборот. Это трогательно и показывает, что вам не все равно, служит неким мостом между вами и аудиторией.

Недавно меня спросили, почему я не нервничаю на сцене. Раньше я все время отвечал, что за 20 лет работы диджеем на свадьбах привык общаться с большими группами людей и не волноваться. Но потом Бенджи, с которым мы выступали в паре, напомнил мне, что даже на заре своей диджейской карьеры я не волновался. Напротив, с самого начала я был невероятно уверен в себе, хотя понятия не имел, чем мы пришли заниматься. Так что на этот раз женщине, спросившей меня об этом, я ответил, что и сам не знаю, почему не нервничаю.

– Может быть, это просто у меня в крови. Может, я просто уверенный в себе засранец.

Тут подняла руку другая женщина, которая неделю ходила ко мне на курсы.

– Думаю, вам не страшно, потому что вряд ли выступления на сцене страшнее того, что вы пережили.

Быть может, она и права. После того как тебя дважды вернули к жизни через искусственное дыхание, арестовали и бросили за решетку за преступление, которого ты не совершал, после жизни на улице и вооруженного ограбления, после пары десятков лет с ПТСР – кого может испугать сцена?

В начале этой книги я уверял вас, что необязательно умирать, или попадать за решетку, или выбираться из горящего здания, чтобы стать хорошим рассказчиком, – и это правда. Истинная правда. Но, возможно, если регулярно напоминать себе о том, через что ты прошел, то в конце концов страх перед сценой улетучится и вы станете чуточку увереннее в себе? Может быть, даже слишком. Настолько, что персонажу ваших историй это покажется проблемой.

Как бы то ни было, не стоит бросать сторителлинг только из-за волнения. Примите его как данность и постарайтесь извлечь из него пользу.

Вот несколько полезных советов, как сделать свое выступление лучше – будь то история на похоронах дядюшки, или на пятой свадьбе мамы, или на собственной церемонии вручения диплома, или на собеседовании на вакансию мечты, или на конкурсе The Moth.

Не заучивайте свою историю

Это актеры должны зазубривать роль. Но вы не актер, и вам это не нужно. У актера есть напарники и суфлеры, которые помогают, если он вдруг забыл слово или фразу. И еще – актеры притворяются другими людьми.

Нелегко говорить искренне и честно, когда просто повторяешь заученное. Да и аудитория сразу поймет, если рассказчик просто выдаст речь, которую затвердил наизусть, вместо того чтобы рассказать историю от души. Поэтому не заучивайте свою историю слово в слово, а просто запомните три ее части:

1. Первые несколько предложений. Начало должно быть сильным.

2. Последние несколько предложений. Концовка всегда должна быть сильной.

3. Важные моменты сюжета.

Если будете следовать моему совету и постараетесь вписать каждый момент истории в физическую локацию (глава 11), она превратится в набор сцен: мест, где состоялся диалог или внутренний монолог. Таким образом, вы запомните не только эти места, но и то, что там произошло, даже если у вас из головы вдруг вылетит какое-нибудь слово. Так, в истории «Сейчас будет больно» к таким сценам относятся:

1. Разговор перед музыкальным магазином.

2. Путь на машине по Мендону (штат Массачусетс).

3. Сцена происшествия сразу после столкновения.

4. Скорая помощь.

5. Реанимация.

6. Приемный покой перед палатой реанимации.

7. За дверями реанимации.

Я не заучиваю свои истории. Да, я запоминаю определенные места, чтобы, даже если что-то забуду, не сбиться с мысли окончательно. Поэтому, даже пропустив какой-нибудь смешной момент, остроумную связку или «золотую фразу», я все равно расскажу свою историю. Может быть, она выйдет неидеальной, зато не будет неловких, убивающих всю соль пауз.

Как сказала Кэтрин, я не молчу.

Кто-то запоминает ключевые сцены списком, я же помню их эдакими кругами. Размер круга соответствует масштабу сцены, его цвет отражает ее тональность и настроение. Я делаю это не нарочно – просто так устроен мой механизм запоминания. И вам я все это рассказываю, потому что некоторым такой метод показался чрезвычайно полезным.

Я стараюсь делать так, чтобы в истории было не более семи сцен – подобно тому, как телефонные компании составляют наши номера из семи цифр: они установили, что именно семь элементов информации – максимальное количество, которое способен удержать в голове среднестатистический человек. Вот и мне нравится это число. В некоторых моих историях и вовсе три сцены – так даже лучше. А есть даже одна история с одной сценой. Но семь – это мой максимум.

Установите зрительный контакт

Частенько бывает, что я стою на сцене и вообще ничего не вижу: софиты слепят, и я будто бы погружен в черноту. В таких случаях наладить зрительный контакт невозможно. Но если видишь аудиторию – будь то классная комната, конференц-зал, тетушкина кухня, зал приемов или общефакультетская встреча, – зрительный контакт необходим. Нельзя, обращаясь к людям с такого расстояния, ждать от них понимания и сочувствия.

При этом вовсе не обязательно стараться установить зрительный контакт с каждым из присутствующих в зале: у вас достаточно дел и без того, чтобы сканировать аудиторию.

Вот вам мой совет: найдите в зале человека слева от вас, еще одного – справа и еще – в центре, которым вы явно нравитесь. Вот этим людям – улыбайтесь, кивайте, смейтесь вместе с ними.

Пусть эти три человека станут для вас ориентирами. Именно с ними нужно наладить зрительный контакт – и тогда их соседи будут чувствовать, что вы обращаетесь и к ним.

Если выберете тех, кому вы явно нравитесь, вам сразу станет легче и спокойнее.

Контролируйте свои эмоции

Во время выступления будут встречаться моменты, когда вы можете расчувствоваться, – и это вполне понятно. Ведь мы рассказываем о самых важных эпизодах нашей жизни – логично, что среди них немало эмоционально заряженных. Для меня, например, один из таких моментов – сцена в приемном покое из истории «Сейчас будет больно», когда за дверями моей палаты собираются друзья. Отчасти потому, что я как бы прокручиваю этот эпизод перед своим мысленным взором, и когда говорю, что двери палаты распахиваются, то в самом деле вижу это. Я вновь и вновь проживаю тот момент.

Не все так умеют, но те, кому это удается, чаще всего рискуют излишне расчувствоваться во время выступления. Чтобы такого не произошло, я придумал одну штуку – стратегию, позволяющую несколько дистанцироваться от повествования.

В детстве я любил играть в аркадные видеоигры – например в гонки. Когда сидишь за рулем и наперегонки с другими игроками рассекаешь по дорогам. На пульте есть кнопки «А» и «В» – слева от игрового рычага. Если нажать «А», на экране возникает дорога – какой увидел бы ее водитель сквозь лобовое стекло. Если же нажать «В», обзор меняется, и ты как бы летишь над машиной, глядя на дорогу сверху вниз. Так вот, когда я чувствую, что приближается особенно эмоциональный момент, я нажимаю мысленно кнопку «В», чтобы переключиться и смотреть на случившееся не своими глазами, а как бы сверху. Тогда получается, что вместо того, чтобы лично смотреть на появляющихся в дверях друзей, я вижу израненного паренька на больничной койке, который смотрит на них. Конечно, это тоже трогательно, но все же не так, как если бы я вновь проживал этот момент лично.

Это умение требует некоторой практики, но развить его чрезвычайно полезно – для тех случаев, когда можно немного расчувствоваться, но вот рыдать – не стоит.

Еще можно сделать себе как бы мысленную «прививку» от некоторых фраз, повторив их про себя несколько раз перед выступлением. Если превратить значимые для вас эпизоды в набор повторяющихся предложений, их эмоциональный накал несколько ослабнет. Присутствие аудитории также может добавить эмоциональности, но, как правило, в меньшей степени, и справиться с этими эмоциями все равно легче.

НО, ВОЗМОЖНО, ЕСЛИ РЕГУЛЯРНО

НАПОМИНАТЬ СЕБЕ О ТОМ, ЧЕРЕЗ

ЧТО ТЫ ПРОШЕЛ, ТО В КОНЦЕ

КОНЦОВ СТРАХ ПЕРЕД СЦЕНОЙ

УЛЕТУЧИТСЯ И ВЫ СТАНЕТЕ

ЧУТОЧКУ УВЕРЕННЕЕ В СЕБЕ?

Впрочем, нет ничего плохого в эмоциональности – если она не мешает вам работать. Моя жена проплакала всю нашу свадебную церемонию, но при этом сумела произнести все клятвы, смеяться и вообще наслаждаться моментом. Она была трогательной, милой и искренней. И еще очень красивой.

И вы должны стремиться к этому.

Учитесь пользоваться микрофоном

Учитесь пользоваться микрофоном у того, кто делает это на профессиональном уровне. Я мог бы еще много рассуждать об этом, но, с другой стороны, существует огромное разнообразие микрофонов, и осваивать их лучше на практике.

Большинство людей не умеет этого делать. Не будьте как они. Однажды звукооператор The Moth похвалил меня за то, как я пользуюсь микрофоном.

– Если захочешь, ты можешь с легкостью продолжать говорить, перекрывая смех, – сказал он. – И это круто.

Так и есть. При желании я могу продолжить свою историю, не обращая внимания на смех и аплодисменты. Именно я определяю ритм выступления и то, как будет развиваться повествование.

Пользоваться микрофоном я научился за 20 лет работы диджеем. Попробуйте докричаться до невесты во время бросания букета сквозь музыку, визги ее подружек и оклики фотографов, пытающихся поймать идеальную позу. Отличный способ научиться «разрезать» своим голосом всеобщий гвалт.

Думаете, что уже умеете пользоваться микрофоном? Вряд ли. Лучше найти эксперта и потренироваться.

А я пока дам вам три общих совета, применимых практически в любой ситуации, где задействован микрофон:

1. Микрофон – не волшебная палочка. Многие думают, что стоит поднести его ко рту – и можно шептать. Но это не так. Даже с микрофоном в руке нужно говорить так, чтобы вас слышали в последнем ряду. Считайте микрофон гарантией того, что ваш голос достигнет самого последнего ряда, – но нужно приложить хотя бы минимум усилий, чтобы устройство пропустило через себя ваш голос.

2. Если вы говорите в микрофон на стойке, как следует настройте его перед выступлением. Не спешите и не суетитесь. Каждая секунда настройки покажется вам равной 10 минутам, но для публики она займет меньше секунды. Не торопитесь. Для слушателей нет ничего хуже, чем плохо отстроенный микрофон.

3. Когда есть возможность говорить в микрофон – делайте это, каким бы громким ни был ваш голос. Выступая перед сотнями слушателей, я усвоил одно: слабослышащие люди встречаются гораздо чаще, чем можно себе представить, и зачастую они не хотят, чтобы весь мир узнал об их недуге. Так что я просто по умолчанию считаю, что на каждом моем выступлении есть хотя бы один человек с нарушениями слуха, и, если меня спрашивают, хочу ли я использовать микрофон, всегда отвечаю утвердительно.

ПЯТИМИНУТКА ИСТОРИЙ

Одиночество рассказчика

Я стою на сцене бруклинского концертного зала Уильямсбурга. К микрофону по очереди подходят рассказчики, которые сегодня вечером выступают на GrandSLAM. Одна из участниц, закончив проверку звука, удаляется вглубь сцены и становится рядом со мной.

– Ух! – произносит она. – Вот это место! Мне было так страшно!

Для нее это первый подобный конкурс, а для меня – 16.

– О да, – отзываюсь я. – А самое главное – тут ведь не как в театре. Тут ты один, и никто тебе не поможет. Стоишь на сцене, рассказываешь свою правдивую историю и только и думаешь о том, чтобы не налажать и не застыть от ужаса. Вся ответственность – на твоих плечах.

Тут я замечаю ее испуганный взгляд и отвисшую челюсть.

– О боже, – говорю я, понимая, что натворил. – Нет-нет, не слушайте меня. Я идиот! У всех все отлично получается. Не волнуйтесь!

Что ж, насчет «идиота» я не соврал, а вот все остальное…

К счастью, справляется она и вправду на ура.

В тот вечер я одержал свою четвертую победу в GrandSLAM, но до сих пор мне не дает покоя одна мысль: вдруг та участница думала, что я нарочно пытаюсь сбить ее с толку?

Но я ничего такого не хотел. Просто я и в самом деле идиот.

Глава двадцать третья. Зачем вы прочли эту книгу? Чтобы стать супергероем!

В своих мемуарах «Жесткач» (Tough Shit) актер и режиссер Кевин Смит пишет, что всякий раз, выступая перед группой людей, рассказчик просто обязан быть интересным. И с этим нельзя не согласиться. В этом и состоит цель моей книги – вернее, одна из целей.

Будь то компания друзей в баре, или ученики в классе, или клиенты в конференц-зале, или ваши внуки на Дне благодарения, или многотысячная аудитория в театре – главное, чтобы им было интересно.

За свою жизнь я побывал на тысяче собраний, обучающих сессий, конференций, где выступающий вообще не старался увлечь или заинтересовать публику. Мне этого не понять – не только потому, что сделать это ваша прямая обязанность как рассказчика, но еще и потому, что глупо, имея такую возможность, не воспользоваться ей, не заставить людей улыбнуться, рассмеяться, заинтересоваться темой или узнать что-то новое, да и просто поднять им настроение.

Я называю это «принцип Человека-паука» (хотя у Вольтера, конечно, получилось изящнее): «С большой силой приходит и большая ответственность». Мне вообще нравится представлять сторителлинг как некую супергеройскую сферу – ведь умение заинтересовать и зацепить слушателей сродни суперсиле, которая, к сожалению, встречается в современном мире удручающе редко.

Все чаще люди нет-нет да и отвлекаются на смартфоны, а общение сводится к текстовым сообщениям, и оттого те, кто все еще не растерял умение увлечь публику, научить ее чему-то и заинтересовать, обладают огромной силой.

В 2015 году я проводил консультацию инженерной фирмы в Бразилии. Ее генеральный директор сказал мне, что предпочел бы нанять не слишком подготовленных инженеров, которые умеют общаться с потенциальными заказчиками, правительственными учреждениями, продавать проекты большим группам людей, чем высококвалифицированных специалистов, которым этих навыков не достает. А почему? «Потому что я могу научить плохого инженера быть хорошим, но понятия не имею, что делать с тем, кто не умеет писать или говорить. Не уверен, что таких можно переучить».

А я вот считаю, что можно – только для этого нужно чуть больше одного вечера, который я провел с этим человеком. А вы задумайтесь и представьте: плохих инженеров, умеющих хорошо говорить, предпочтут хорошим – которые говорить не умеют. Вот она, суперсила. Или можно подумать еще вот о чем: если вы проводите в своей компании собрание продолжительностью один час, значит, вы этот час украли у каждого из присутствующих в зале. Если вас слушает 20 человек, ваша презентация равна 20-часовой инвестиции. Следовательно, вы просто обязаны сделать так, чтобы это время не было потрачено впустую: не читайте слайдов, не давайте им информации, которую можно было бы прислать по электронной почте, не нужно лекций, наставлений, проповедей и скучных нотаций. А нужно говорить интересно, увлекательно и информативно. И так – каждый раз.

Но, кроме того, я убежден, что есть и другой, не менее важный повод быть интересным. Все дело в том, что, когда людям интересно, они легче усваивают новое и передача информации происходит более эффективно. Таким образом, научившись интересно говорить, вы станете лучшим учителем, тренером, наставником, продавцом, генеральным директором, родителем, да и просто душой компании. С вами будет просто приятно сидеть за одним столом. Ведь даже на первом свидании ваша цель – как можно увлекательнее рассказать о себе.

Вот он я.

Вот во что я верю.

Вот чего хочу.

Вот о чем мечтаю. А ты?

Первое свидание – это своего рода собеседование. Если вам удастся рассмешить человека, поделиться с ним искренними переживаниями (пусть и не проникая слишком глубоко), а в процессе еще и рассказать хорошую историю, то шансы на второе и третье свидание многократно возрастут. Вот моя жена, например, вышла замуж за «пень без шеи с ногами вместо рук» – и дело не в моем внешнем виде.

И да, вы станете более успешным родителем. Когда мне удается научить своего сына и дочь чему-то с помощью интересной истории из прошлого, этот урок не только легче усваивается и запоминается, но они сами просят меня снова и снова что-нибудь им рассказать. Я не придираюсь к каким-то поступкам своих детей, которые считаю определяющими в их развитии, – это они обращаются ко мне за новой порцией полезных знаний. Вот она, суперсила.

Когда ко мне приходит студент-практикант и говорит, что хочет чему-то научить мой класс, первое, о чем я его спрашиваю: «В чем фишка? Почему мои ученики должны слушать тебя и уделять тебе свое внимание?». И частенько неопытные (и не очень хорошие) учителя полагают, что если построят свой урок с использованием методик и стратегий, усвоенных в колледже, то ученики будут тихонько сидеть и слушать, жадно поглощая материал, и обеспечат им стопроцентную посещаемость. Возможно, так и будет – примерно у половины или даже двух третей учеников. Но остальным недостаточно просто правильной структуры урока. И такие ученики, норовящие «просочиться сквозь трещины», есть в любом классе. Это дети, у которых есть способности и потенциал, но не хватает навыков для усваивания информации. Или те, кто не может усидеть на месте. Кто просто неспособен молча, внимательно и вдумчиво слушать. Те, кто одной ногой – на бейсбольном поле, а одной рукой – на игровом джойстике. Те, кто не верит в себя или собственное светлое будущее. Те, кто приходит в школу усталым и голодным, прокручивая в голове вчерашнюю родительскую ссору. Таким детям нужна дополнительная мотивация для того, чтобы слушать.

И я считаю, что обеспечить эту мотивацию – обязанность учителя. Именно он должен сделать занятие осмысленным, интересным, увлекательным, волнующим, чтобы дети подпрыгивали от любопытства, смотрели во все глаза, слушали во все уши и раскрыли свой разум навстречу новым знаниям.

Вот почему в каждом уроке должен быть «крючок», некая фишка – не просто какая-нибудь фраза вроде «Это будет на пятничной контрольной» или «Это пригодится вам на всю оставшуюся жизнь». Должна быть попытка представить материал интересно, увлекательно, необычно, чтобы он стимулировал мыслительный процесс и любопытство, потрясал и побуждал учиться, дерзать. А сделать это можно десятками, сотнями различных способов.

Учитель может быть смешным, воодушевленным или растерянным, даже намеренно подавленным. Он может удивлять учеников или демонстрировать им необычные способы решения задач, пробудить в них жажду к соревнованиям и победе любой ценой. Может показать ученикам на уроке что-то, чего они нигде больше не увидят (или, наоборот, то, что они видели тысячу раз, но в совершенно новом свете). Это может быть совместная активность в группах, которую так любят дети. Или – формат урока, где дети в центре внимания или сами ведут урок. Наконец, уроки можно разбить на несколько небольших, быстро сменяющихся сегментов, чтобы интерес учеников не ослабевал.

Это лишь некоторые стратегии, которые способен задействовать учитель, и большинство из них – если не все – можно также применить на собраниях, семинарах или в иных ситуациях, где вам приходится «красть» у людей один час их жизни, чтобы донести некий материал.

Но главное – учитель может использовать истории.

Сторителлинг – это не только интересный способ увлечь и заинтересовать учеников, он позволяет открыть свое сердце им навстречу, показать им свою человечность, искренность и уязвимость.

Таким образом вы сможете заручиться их доверием и верой, наладить с ними контакт.

А если студенты вас полюбят, то будут у вас учиться, даже если сам предмет им не нравится. Именно такой подход я использую в преподавании каждый день. Всем своим сердцем я верю, что ежедневно краду у своих учеников семь часов детства – и за эту кражу мне еще и платят. Час за часом я ворую у детей самое бесценное и быстротечное время их жизни. А потому мой долг – сделать это время как можно более осмысленным, наполненным, продуктивным и запоминающимся – и да, как можно более интересным.

И в этом мне помогают истории.

Как и в моих выступлениях на TED Talks и различных конференциях, за праздничным столом или в машине, когда рассказываю детям интересную историю или делюсь воспоминаниями на поле для гольфа. С помощью этих историй я могу заинтересовать, увлечь, научить, я открываю свое сердце и впускаю в него слушателей.

И знаете, каким было самое невероятное последствие всего этого?

Четыре раза после окончания выступления, когда я уже спускался со сцены, ко мне подходила какая-нибудь женщина и рассказывала о том, что у нее случился выкидыш.

Четыре раза!

МНЕ ВООБЩЕ НРАВИТСЯ

ПРЕДСТАВЛЯТЬ СТОРИТЕЛЛИНГ

КАК НЕКУЮ СУПЕРГЕРОЙСКУЮ

СФЕРУ – ВЕДЬ УМЕНИЕ

ЗАИНТЕРЕСОВАТЬ И ЗАЦЕПИТЬ

СЛУШАТЕЛЕЙ СРОДНИ СУПЕРСИЛЕ,

КОТОРАЯ, К СОЖАЛЕНИЮ,

ВСТРЕЧАЕТСЯ В СОВРЕМЕННОМ

МИРЕ УДРУЧАЮЩЕ РЕДКО.

И во всех четырех случаях это был секрет. Она никому не говорила, что беременна, и никто не знал о ее выкидыше. Я был первым.

В первый раз я просто лишился дара речи, а сразу после программы позвонил Элише и рассказал ей.

Реакция ее удивила меня не меньше:

– Ну конечно, она хотела рассказать об этом тебе, – сказала она. – Ведь ты только что, стоя на сцене, совершенно открыто поделился одним из самых сложных моментов в своей жизни. Вот она и решила, что тоже может тебе открыться. К тому же вы никогда больше не увидитесь. Значит, можно снять груз с души, рассказать о нем тому, кому можно доверять, – и потом не встречаться с ним на работе или дома.

Логично.

Вот почему я рассказываю ученикам о том, как жил на улице, – а потом какая-нибудь девочка подходит и говорит, что однажды все лето прожила вместе с мамой в машине.

Или я признаюсь, что целый день провел за решеткой, а на следующий день какой-нибудь мальчишка рассказывает, что его отец тоже в тюрьме.

Именно поэтому мой друг Джефф случайно выдал мне пол обоих своих детей еще до их рождения. А я просто рассказал ему историю за партией в гольф, и он, найдя безопасное и уязвимое место, решил заполнить его своим секретом. Совершенно случайно. Дважды.

В 2011 году у Элиши случился выкидыш, и я наблюдал, как она сама старается не утонуть в водовороте сложнейших эмоций после этой потери. Тут было и горе, и стыд, и гнев, и чувство вины. В нашей культуре не принято открыто говорить о выкидышах, и женщины остаются с этой трагедией один на один, вынужденные молча страдать.

Конечно, нет ничего удивительного в том, что эти женщины поделились своей тайной со мной. У Элиши после выкидыша был я, а у меня – она, но не всем так везет. Не каждому посчастливится обрести внутри семьи близкие, доверительные отношения, основанные на понимании, найти по-настоящему любящего партнера.

Эти женщины рассказали мне о выкидыше не потому, что я – это я. Все потому, что я сам поделился с ними своей историей. Историей, полной души и юмора, искренности, уязвимости и правды.

Такой должна быть и ваша цель.

Этот мир полон неинтересных людей. Я встречаю их каждый день и подозреваю, что в большинстве случаев под совершенно скучной личиной скрывается интересная личность.

Такие люди на вопрос «Как прошел день?» выкладывают весь свой дневной маршрут в подробностях – вместо того чтобы поделиться одним, но по-настоящему значимым моментом. Вместо рассказа об отпуске – подробный распорядок дня. Именно из-за них рабочие собрания кажутся бесконечными, семейные ужины – однообразными, а конференции – скучными и демотивирующими. Такие люди боятся рассказывать о неловких моментах или эпических провалах. Им недостает искренности, умения слушать, они страшатся показаться уязвимыми, не умеют создавать и рассказывать хорошие истории. Они – не супергерои.

Зато настоящие рассказчики обладают суперсилой. Они могут помочь людям вновь почувствовать себя хорошими и правильными, ощутить себя цельными личностями. Вдохновить и научить. Заставить взглянуть на мир по-новому, поднять настроение.

Может быть, я не способен остановить пулю силой мысли – зато могу помочь женщине пережить трагическую потерю. Убедить бунтующего подростка учиться. Рассмешить и растрогать аудиторию за одну историю. Заставить своих детей просить еще и еще. Могу сделать так, что восьмичасовая обучающая сессия пролетит словно пара часов. Могу уговорить самую прекрасную и добрую женщину на земле выйти за меня замуж.

За меня!

К черту Супермена – дайте сторителлинг каждый день!

И этой суперсилой я поделюсь с вами.

Эта книга – руководство и инструкция по применению. Все, что вам нужно, – это использовать новые умения на практике. Начать собирать истории и рассказывать их.

Стать замечательным рассказчиком. Я в это верю.

Благодарности

Я не вышел бы на сцену и не начал бы рассказывать истории, а потом – учить этому людей по всему миру, и не сел бы за работу над этой книгой, если бы не The Moth. Эта замечательная организация, основанная Джорджем Доусом Грином, послужила мне трамплином, дала поддержку, руководство, а также сообщество, где все это стало возможным. Потрясающие идеи Джорджа изменили всю мою жизнь и жизни многих рассказчиков. Я в вечном долгу перед этими замечательными людьми, которые любят истории так же, как я, – а может, даже сильнее.

Также выражаю особую благодарность:

Моей жене Элише Дикс, которая купила мне первый билет на The Moth, отправив в это невероятное, неожиданное и полное радости путешествие по сторителлингу. Она поддерживала каждый мой шаг, а позже, когда пришла пора запускать наш собственный проект Speak Up, присоединилась ко мне. Нет лучшего партнера по историям и по жизни. Все свои задумки я сначала рассказываю ей, а уж потом – всем остальным.

Художественному руководителю The Moth Кэтрин Бёрнс, которая помогла мне почувствовать себя важным и достойным внимания рассказчиком. Она подарила мне уверенность в себе, поддержку и любовь, которые были мне так нужны. Наши долгие беседы о природе сторителлинга помогли мне сформулировать множество уроков в этой книге.

Джорджу Доусу Грину, который создал сцену, где началось мое путешествие, и всегда был готов помочь, поддержать и приободрить. Когда я пишу очередную историю, то всегда первым делом спрашиваю себя: «А понравится ли это Джорджу?»

Дженнифер Хиксон, старшему продюсеру The Moth, которая помогла многим моим историям обрести форму. Ее мудрые слова пронизывают всю эту книгу.

Дэну Кеннеди, чей голос я впервые услышал в его книге «Зажги: Офисная баллада» (Rock On: An Office Power Ballad). Спустя много лет, слушая, как он ведет подкаст The Moth, я мечтал когда-нибудь научиться рассказывать истории так же, как он. И по сей день он служит мне источником вдохновения, и я с гордостью считаю его своим другом.

За время работы над этой книгой я приобрел и множество читателей, которые были рядом глава за главой, и каждому из них я хочу выразить безграничную благодарность за эту поддержку. Я привык получать мгновенные знаки благодарности, а работа над книгой подразумевает нечто иное. Но осознание того, что вы рядом, что вы готовы читать каждую новую главу спустя всего несколько часов после окончания работы над ней, для меня чрезвычайно важно.

И еще нескольким важным людям:

Фланаган-Флинн К., читателю, рассказчику, писателю и потрясающему редактору. Мечта любого писателя – найти не только редактора, но и друга, который ценит твою работу, но при этом не упускает из внимания все ее огрехи и зияющие логические дыры. Таким человеком стала для меня Фланаган-Флинн К. в период работы над этим проектом.

Мэтью Шепарду, читателю, с которым у нас, кажется, совпадает не только имя, но и мозг. Шеп не упустил из внимания ни одного примера забавной игры слов, ни одной едва уловимой аллюзии, которую могли пропустить другие. Не раз, написав очередное предложение, я с улыбкой думал: «Никто больше этого не заметит, но Шеп оценит». И почти всегда оказывался прав. Его замечания, критика и предложения сделали эту книгу такой, какая она есть. В тот день, когда Шеп возьмет в руки ручку и начнет писать сам, мир станет намного интереснее.

Джени Бональдо и ее сестре Эми Миллер – за свежие идеи и энтузиазм в работе над этой книгой и за любовь к сторителлингу. Когда твои друзья одновременно учителя английского и потрясающие рассказчики – это просто фантастика.

Моим поклонникам и всем, кто поддерживал меня как рассказчика, особенно тем, кто всегда был с нами на выпусках Speak Up. Месяц за месяцем они щедро дарили нам свое внимание и тепло. Рассказчик не может без аудитории, а я не могу представить себе лучших слушателей.

Всем тем рассказчикам, которые за эти годы побывали на моих семинарах. Эта книга – результат многих тысяч часов, в течение которых я старался передать это мастерство смелым и любознательным ученикам. Я столь многому научился сам у этих людей и перед каждым из них в огромном долгу.

Джорджии Хьюз, потрясающему редактору, которая поверила в эту книгу еще раньше, чем я сам. Писатель, начиная работу над новой книгой, будто оказывается один на один с бескрайней пустыней, вооружившись несколькими веточками хвороста и надеждой, что в конце его ждет герой, который зажжет в нем огонь. Таким героем для меня стала Джорджия, и за это я буду ей вечно благодарен.

Ричарду Смоли, выпускающему редактору этой книги, который спас меня от великого множества литературных проколов. А также корректору Тане Фокс, которая вдобавок к этому преподала множество замечательных уроков грамматики и подсказала правильное имя канадского гуся.

Тэрин Фейгернесс, которая официально значится как мой литературный агент, но которую сам я считаю своим литературным другом. Она была моей героиней, моей наставницей и во многих смыслах моим партнером. Она помогла моим мечтам осуществиться. Она – моя супергероиня.

Об авторе

Мэтью Дикс – автор признанных на международном уровне бестселлеров «Мемуары воображаемого друга» (Memoirs of an Imaginary Friend), «Чего-то не хватает» (Something Missing), «Идеальное возвращение Каролины Джейкобс» (The Perfect Comeback of Caroline Jacobs), и «Внезапно, Майло» (Unexpectedly, Milo). Его романы переведены на более чем 25 языков.

Кроме того, он автор рок-оперы «Клоуны» (The Clowns) и мюзиклов «Застрявший посередине» (Caught in the Middle), «Палки и камни» (Sticks & Stones) и «Летняя пора» (Summertime). Ведет колонку в журнале Seasons, писал для журналов Reader's Digest, Hartford Courant, Parents, Huntington Post и Christian Science Monitor.

Помимо зависания у монитора компьютера, Мэтью преподает в начальной школе, выступает в качестве рассказчика, ведет курсы ораторского мастерства, пишет в блог, крутит пластинки на свадьбах, читает проповеди, учит жизни и вообще правитель Силэнда. Бывший учитель года в школе Западного Хартфорда и победитель конкурса «Учитель года» штата Коннектикут.

Мэтью 36 раз становился чемпионом конкурса StorySLAM и пять раз побеждал в GrandSLAM. Его истории транслировались в рамках программы общенационального вещания The Moth Radio Hour и еженедельных подкастах. Кроме того, он выступал на программах This American Life, TED-конференциях, The Colin McEnroe Show, The Story Collider, The Liar Show, Literary Death Match, The Mouth и многих других.

Мэтью также является соучредителем и креативным директором Speak Up, сторителлинговой организации с головным офисом в Хартфорде, продюсирующей программы в Новой Англии. Ведет курсы по искусству публичных выступлений у частных лиц, в корпорациях, а также школах по всему миру.

Мэтью – создатель и соведущий подкаста Boy vs. Girl о гендере и гендерных стереотипах.

Женат на своей подруге и коллеге Элише, у них двое детей, Клара и Чарли. Вырос в маленьком городке Блэкстоун (штат Массачусетс), где прославился тем, что дважды умер, когда ему не было и 18, и стал первым старшеклассником, которого отстранили от занятий за подстрекательство к беспорядкам.

Примечания

1

The Moth – это некоммерческая группа, основанная в Нью-Йорке, которая занимается искусством рассказывания историй. – Прим. ред.

2

Открытые выступления в рамках проекта The Moth. Организатор не контролирует содержание и не знает, о чем будут рассказывать на сцене. Некоторые из рассказчиков делятся откровенными историями, которые могут включать в себя ненормативную лексику и в значительной степени предназначены для аудитории в возрасте 16 лет и старше. – Прим. ред.

3

Организация «Свидетели Иеговы» считается экстремистской и запрещена на территории России.

4

Одно из сленговых значений слова dick – «член».

5

Марка замороженных блюд.

6

Одно из важных в жизни еврейского мужчины событий, отмечаемое, когда мальчику исполняется 13 лет и один день. В переводе с иврита эти слова означают «сын заповеди».

7

Мит Лоуф (настоящее имя – Марвин Ли Эдей) – американский

рок-певец, кино- и театральный актер.

8

Американская сеть розничных зоомагазинов.

9

Принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена. Далее по тексту также упоминаются запрещенные Instagram, Twitter. – Прим. ред.

10

Названия бейсбольных команд.

11

Около 3,8 л.

12

Philadelphia Eagles и New England Patriots – американские футбольные клубы.

13

Американский актер, комик, певец, музыкант и телеведущий. С 2014 года ведет вечернее ток-шоу The Tonight Show Starring Jimmy Fallon на NBC. Ранее был известен как актер юмористической передачи Saturday Night Live (1998–2004), а также как ведущий шоу NBC Late Night with Jimmy Fallon (2009–2014).

14

Чуть больше 8 км.

15

Baltimore Orioles – американский бейсбольный клуб; «Ориол-парк в Кемден-ярдс» – бейсбольный стадион, расположенный в Балтиморе, домашний стадион клуба Baltimore Orioles.

16

Около 8 км.

17

От англ. set up – «устанавливать», «настраивать». В стендапе – начало шутки или предпосылка к ней.

18

От англ. punch («ударять», «пробивать», «удар кулаком») и line («строка»). В стендапе – «ударная строка» или собственно шутка, ради которой задумывался сетап. Именно в панчлайне и кроется изюминка шутки.

19

Традиционная гавайская вечеринка.

20

Классное кольцо, выпускное кольцо, или кольцо старшеклассника – символическое украшение, которое носят студенты и выпускники в память о последнем учебном годе и/или выпуске, как правило, в средней школе, колледже или университете.

21

Около 45 кг.

22

Американский певец, автор песен и музыкант, лидер группы The E Street Band.

23

Особый тип вагонов, в которых пассажиров просят соблюдать «атмосферу библиотеки».

24

В фильме «Монти Пайтон и Священный Грааль» рыцари ищут замок, чтобы переночевать. Они находят замок и просят разрешения войти. Рыцарь, охраняющий замок, требует, чтобы они прошли три испытания, и только потом он их пустит. Первое испытание – принести куст. Рыцари понятия не имеют, что это за куст, и начинают петь свою знаменитую песню Bring Me a Shrubbery.

Стражник не пускает их в замок, потому что они не смогли принести ему куст. Рыцари уходят в лес, чтобы найти куст. Они находят куст и приносят его стражнику. Стражник наконец пускает их в замок.

Песня Bring Me a Shrubbery стала одной из самых известных и цитируемых песен из «Монти Пайтона и Священного Грааля», она часто используется в популярной культуре как юмористическая отсылка к фильму.

25

Более известна под псевдонимом Доктор Рут. Американский сексопатолог, ведущая теле- и радиопередач, автор множества книг.

26

«Сочная» (англ.).

Content

Мэттью Дикс
Как рассказывать истории. Простая технология сторителлинга на сцене, работе и в кругу друзей

Предисловие

Вступление. Трус говорит

Часть I. Как найти свою историю

Глава первая. Уж это я вам обещаю

Глава вторая. Что такое история? (И что такое «испытание ужином»?)

Глава третья. Уроки жизни

Глава четвертая. Сны на кончике пера

Глава пятая. «Первый – последний – лучший – худший»: идеально для долгих поездок в машине, первых свиданий и поиска историй

Часть II. Как создать свою историю

Глава шестая. «Как я украл пожертвования»

Глава седьмая. Чтобы рассказать любую историю, нужно всего пять секунд (а «Парк Юрского периода» – вовсе не о динозаврах)

Глава восьмая. Как понять, с чего начать (сейчас я заодно испорчу вам впечатление о большинстве фильмов и множестве книг)

Глава девятая. Как повысить ставки: пять способов подогреть интерес к вашей истории (или Зачем в «Парке Юрского периода» динозавры)

Глава десятая. Пять типов лжи, допустимых в сторителлинге

Глава одиннадцатая. Воображаемое кино (или «Где тебя носит?»)

Глава двенадцатая. Правила «но» и «поэтому»

Глава тринадцатая. «Сейчас будет больно»

Глава четырнадцатая. Секрет большой истории – сделать ее меньше

Глава пятнадцатая. Есть лишь один способ заставить человека плакать

Глава шестнадцатая. «Бидоны и бейсбол», «Детки и блендеры»

Глава семнадцатая. Поиски висячих концов в вашей истории (или Что это вообще такое было?)

Часть III. Как рассказать свою историю

Глава восемнадцатая. Настоящее время – наш Король (но иногда и Королева может сыграть свою роль)

Глава девятнадцатая. Два способа рассказать о героизме (или Как не произвести впечатление надутого индюка)

Глава двадцатая. Сторителлинг – это путешествие во времени (если подойти к нему с умом)

Глава двадцать первая. Что говорить и чего говорить не нужно

Глава двадцать вторая. Пора выступать (на сцене, в ванной, на свидании или за праздничным столом)

Глава двадцать третья. Зачем вы прочли эту книгу? Чтобы стать супергероем!

Благодарности

Об авторе

Примечания