Анна Пейчева

Последнее лето перед революцией

«Все-таки я еще не могу постигнуть, что это все? Ведь все вышло, как нарочно. Кончил я университет и остановился на распутье, беспомощным. И вдруг – чудовищные рельсы войны, по которым я безвольно покатился, и качусь уже 2 года… Война старается из меня высосать все «механически»-полезное. Но «механический» коэффициент моего полезного действия, думаю, ничтожен. А то, что я делать могу и хочу, – войне не нужно. Остается sauver les apparences [1] и ждать прихода поезда» [2] .

От автора

Горизонтальная история – любопытная штука. Как будто перед тобой медленно проплывают освещенные вагоны поезда, и ты смотришь, кто чем занимается прямо сейчас.

Вот Николай II озабоченно трогает горячий лоб сына, пока генералы толпятся у его дверей; а здесь молодой физик Сергей Вавилов с увлечением крутит ручку полевой радиостанции, не обращая внимания на грохот снарядов. Мандельштам отправляет прощальное стихотворение Цветаевой, подводя черту под их сумасшедшим романом; а бедная таджичка бесстрашно выхватывает шашку из рук полицейского, защищая своего сына от мобилизации. Императрица Александра Федоровна срезает кроваво-красные розы, чтобы послать их мужу в Ставку – вместе со своими советами по ведению войны; в то время как корпусный врач Кравков борется со средневековой цингой, бушующей на Рижском фронте. Сергей Есенин примеряет новые алые сапожки для выступления перед царской дочерью; но о нем ли думает великая княжна Мария, вышивая мужскую рубашку?

В Вердене – пламя дьявольских огнеметов, в Туле – сахарные «хвосты» по полтора километра, российские газеты кричат на читателей, и только на Марсе все спокойно.

А на Земле грозы, сплошные грозы – все лето. Воздух над империей страшно наэлектризован.

«Гроза нас разбудила», – запишет Николай II в дневнике 6 июля[3].

«Пишу у себя в комнате при свете лампы, так как сейчас разыгралась страшная гроза и льет дождь, – ужасные удары грома, как будто молния ударила где-нибудь вблизи!..» – вторит мужу императрица и подводит итог: «Такое странное лето»[4].

Это 1916 год. Последнее лето перед революцией.

Мерно стучат колеса истории. Поезд с освещенными вагонами неуклонно стремится навстречу ужасной катастрофе. Но никто из пассажиров об этом не подозревает.

Кому удастся выбраться из-под обломков?

Николай II (1868 – 1918) – последний император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский из императорского дома Романовых. Полковник гвардии; кроме того, от британских монархов имел звания адмирала флота Королевского ВМФ Великобритании и фельдмаршала британской армии.

Предисловие. «На плечах гигантов»[5]

Какой отпечаток семейственности носила Первая мировая!

Первое и самое очевидное – правители воюющих стран были связаны между собой тесными узами.

Король Великобритании Георг V был как две капли воды похож на своего кузена, российского монарха Николая II – их матери приходились друг другу родными сестрами. По отцовской же линии в кузенах у Георга числились: германский император Вильгельм II, российская императрица Александра Фёдоровна, греческая королева София, румынская королева Мария, норвежская королева Мод, испанская королева Виктория… Все они были внуками английской королевы Виктории и в юности очень весело проводили время в гостях у бабушки – в ее любимом Балморале[6].

По сути, всей Европой и разбросанными по всему миру колониями правила одна большая Семья. Поневоле вспомнишь Дона Корлеоне и его знаменитое: «Я всегда все делал во благо Семьи»[7].

Даже свободно избранным президентам Третьей Французской Республики пришлось условно присоединиться к этой всемогущей Семье, опутавшей своими сетями все континенты. Франция заключила не рядовой «союз» с Англией и Россией – а l’Entente cordiale, «сердечное согласие»!

Чтобы подчеркнуть теплую родственность этих отношений, в 1914 году в России был выпущен красочный плакат «Согласие» (см. Рис. 1).

Рис. 1

На плакате изображены три грациозные сестры, похожие на греческих богинь: Вера (Россия), Надежда (Англия) и Любовь (Франция). Фигуры сопровождаются стихами:

Франция

ЛЮБОВЬ в ней чистая горит

К земле родимой и народу, -

Объята ею, – отразит

Она тяжелую невзгоду…

Россия

В ней ВЕРА глубока; тревогой

Не поколеблема ничуть,

Святая Русь во имя Бога

Свершает свой победный путь…

Англия

НАДЕЖДА в ней всегда живет

На мощь, величие России.

С ЛЮБОВЬЮ, ВЕРОЮ идет

Она на бой и их зовет

Сломить надменные стихии…

И вдохновляющий итог:

Перед грозой враждебных сил

В дни тяжкой скорби, испытаний –

Святой союз их в поле брани

Сам Бог с небес благословил. [8]

Но позвольте, кого-то на этом плакате не хватает… Где же мать этих очаровательных и смелых девушек, несчастная вдова София[9]?

Она присутствует здесь незримо. Обратите внимание на шестиконечный крест в руке Веры-России – он предназначен для константинопольского собора Святой Софии. Этот роскошный, величественный православный храм был превращен в мусульманскую мечеть в 1453 году – после завоевания города турками[10]. Христианский мир даже за четыре с половиной века так и не смог смириться с потерей символа «золотого века» Византии.

Да, обладание Константинополем всегда было сладкой, притягательной, но, увы, несбыточной мечтой многих российских правителей. Об этом грезила прапрапрабабушка Николая – Екатерина II, задумавшая амбициознейший Греческий проект и писавшая своему другу, императору Священной Римской империи Иосифу II в 1782 году:

«Неограниченное доверие, которое я питаю к в. и. в-ву, дает мне твердую уверенность, что в случае, если бы успехи наши в предстоящей войне дали нам возможность освободить Европу от врага Христова имени, выгнав его из Константинополя, в. и. в. не откажете мне в вашем содействии для восстановления древней Греческой империи на развалинах ныне господствующего на прежнем месте оного варварского владычества, конечно, при непременном с моей стороны условии поставить это новое Греческое государство в полную независимость от моей собственной державы, возведя на его престол младшего из моих внуков, великого князя Константина…»[11]

Весь девятнадцатый век деды Николая II так или иначе пытались заявить свои права на столицу Османской империи. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 года, затеянной Александром II, журнал «Русский мир» провозглашал: «По нашему решению задачи – назовем его пока идеальным – Константинополь должен быть городом общим всему православному и всему славянскому миру, центром Восточно-христианского союза. В этом качестве он будет, следовательно, принадлежать и России, первенствующему члену этого союза, но не будет включен в непосредственный состав ее государственного тела <…> Все, что Константинополь заключает в себе великого, – его православно-христианский и исторический ореол, его несравненное географическое и стратегическое положение – будет принадлежать России наравне со всеми прочими народами, имеющими на него право по своей религии, этнографическому составу, историческим судьбам и географическому положению»[12].

Однако до сих пор к Османской империи было не подступиться – слишком сильным союзником она обзавелась! Интересы турков защищала Германия. В 1898 году, прибыв с визитом в Дамаск, кайзер Вильгельм II поклялся в вечной дружбе Османской империи и мусульманском миру в целом: «Пусть султан и триста миллионов магометан, разбросанных по земле и почитающих его как халифа, будут уверены в том, что германский император во все времена останется их другом»[13].

Николай II, унаследовавший от своих предков не только шапку Мономаха, но вместе с ней и всю тяжесть вековых государственных амбиций, понимал, что только ослабление Германии позволит ему воплотить давнюю семейную мечту насчет Константинополя. Нужно было отвлечь Вильгельма от защиты далекой Османской империи.

«В феврале 1914 года российский совет министров провел заседание, чтобы обсудить перспективы завоевания Константинополя и проливов[14], и пришел к выводу, что наиболее благоприятная возможность для этого возникнет в контексте общеевропейской войны. В апреле 1914 года царь Николай II утвердил рекомендации своего кабинета и поручил правительству предпринять все необходимые подготовительные меры для того, чтобы при первой же возможности захватить Стамбул и проливы»[15].

Французский посол Морис Палеолог рассказывает об откровенной беседе с Николаем II в феврале 1915 года: «Как только встают из-за стола, император увлекает меня в глубину гостиной, предлагает папиросу, и, принимая серьезный вид, говорит мне:

– Вы помните разговор, который был у меня с вами в ноябре прошлого года? С тех пор мои мысли не изменились. Однако, есть один пункт, который события заставляют меня точно определить: я хочу говорить о Константинополе. Вопрос о проливах в высшей степени волнует русское общественное мнение. Это течение с каждым днем все усиливается. Я не признаю за собой права налагать на мой народ ужасные жертвы нынешней войны, не давая ему в награду осуществления его вековой мечты. Поэтому мое решение принято, господин посол. Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов. Решение, на которое я вам указывал в ноябре, – единственно возможное, единственно исполнимое. Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи»[16].

План Николая был очень прост. Шаг первый: победить Германию на европейском фронте. Шаг второй: победить Османскую империю, оставшуюся без союзника. Шаг третий: водрузить на собор Святой Софии православный крест и, закурив сигару с достоинством Майкла Корлеоне, небрежно бросить поверженному султану: «Никогда не вставай на сторону того, кто идет против Семьи»[17].

Николай был страшно обременен родственными обязательствами со всех сторон: он не мог подвести великих предков с их грандиозными планами; он сочувствовал матери, с юности ненавидевшей немцев; он обещал умирающему отцу сохранить в стране абсолютное самодержавие. Через два с половиной месяца после восшествия на престол юный царь заявил провинциальным дворянам: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что Я, посвящая все Свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его Мой незабвенный, покойный Родитель»[18].

Итак, Николай, ведомый тенями предков, решается на грандиозную войну. Разумеется, и основание для войны он находит семейное, родственное, по-другому никак не получается оправдать вступление России в чужой и далекий конфликт: «С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования… Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную, родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение её среди Великих Держав»[19].

Формальный призыв «защитить братьев-славян» обернулся долгой кровавой бойней между настоящими братьями-монархами, превратившими в пепел четыре империи: Российскую, Германскую, Австро-Венгерскую и Османскую. Каждый кузен искренне думал, что быстро и эффективно перекроит Европу; никто из них не ожидал, что элегантная дуэль между сверхразвитыми державами приведет к жутким потерям со всех сторон.

Вильгельм улыбался: «Обед у нас будет в Париже, а ужин в Санкт-Петербурге»[20], Николай собирался завтракать в Константинополе… В итоге германский император отрекся от престола и сбежал в Нидерланды, а российский принял самое страшное наказание из всех возможных.

Вместе со своей горячо любимой семьей.

Николай II в немецкой форме и Вильгельм II в русской форме на палубе немецкого военного корабля (1907).

Затишье перед бурей: кайзер Вильгельм II и король Георг V вместе в Берлине, май 1913 года.

Российский император Николай II и король Великобритании Георг V (1890-е).

Николай II в немецкой форме и Вильгельм II в русской форме. Фотография предоставлена Государственным архивом Германии (1905).

Это британская карта 1914 года, на которой начало войны изображено как схватка между собаками: французским пуделем, британским бульдогом, немецкой таксой и австро-венгерской дворнягой. Британский моряк возвышается над картой, мощь Королевского флота натянута на поводке.

Некоторые из художников, создававших мультяшные карты, прославились. Это относительно ранняя работа Уолтера Трира – чешско-немецкого иллюстратора. Эту карту, на которой Британия изображена в виде шотландца, прячущего флот под своим килтом, можно рассматривать в контексте антинацистских материалов, созданных в Британии во время войны изгнанным из Германии Триром.

Эта голландская карта была опубликована в 1915 году, после вступления Италии в войну. Фигура, изображающая нейтральную Голландию, смотрит через плечо на своего воинственного соседа. Под давлением Германии художник был отдан под суд за нарушение нейтралитета Нидерландов, а за его голову немцы позже назначили цену в 12 000 гульденов.

Очень скудная пропагандистская карта, на которой осьминоги-близнецы – Пруссия и Австро-Венгерская империя – протягивают свои щупальца по Центральной Европе.

Великолепная карта, показывающая уверенность, которую многие испытывали в начале Первой мировой войны: иллюстратор был убежден, что объединенная мощь России, Франции и Британской империи быстро разгромит Германию и ее «шутовского» союзника, Австро-Венгерскую империю.

Карта Фрица Эльснера 1914 года, изданная в Кёльне Ф. Клотцем и Г. Кремером.

Первая из двух карт Карла Лемана-Дюмона, опубликованных в Дрездене в 1914 году под названием «Юмористическая карта Европы 1914 года».

Вторая из двух карт Карла Лемана-Дюмона, опубликованных в Дрездене в 1914 году под названием «Юмористическая карта Европы 1914 года».

Анонимная карта, напечатанная в 1914 году в Шарлоттенбурге, пригороде Берлина.

Пролог

1883 год.

Франция. Верден.

– Леон! Леон, ты только посмотри! Это же настоящая бомба!

Франсуа влетел в уютный магазинчик на набережной Комедии, размахивая какими-то бумагами. Вид взбудораженный и даже дикий: пальто нараспашку, – и это в декабре-то, когда ветер с реки Мёз становится сырым и недружелюбным! – лабораторный халат весь перепачкан шоколадом и апельсиновыми брызгами, волосы взлохмачены.

Порой двадцатидевятилетнему Леону казалось, что тридцатисемилетний Франсуа – его младший брат, а не наоборот; рассеянный, беспечный, вечно парящий в других сферах Франсуа Бракье был прирожденным ученым, изобретателем, едва замечающим, что происходит вокруг. Пока степенный, основательный, надежный Леон управлял семейной кондитерской фабрикой, подписывал договоры, заказывал оборудование, отправлял рекламные объявления в газеты, улаживал конфликты с работниками, подменял заболевших продавцов в магазине, как сегодня, – Франсуа творил: придумывал новые вкусы знаменитых миндальных драже, испытывал самые безумные рецепты, сочинял оригинальные конфетные упаковки, рисовал чертежи станков, на которых можно было все это изготовить в промышленных масштабах. Физика, химия, высокая кулинария – таланту Франсуа было подвластно всё; Леон же был блестящим администратором, виртуозно дирижирующим сложной системой управления растущим предприятием. Братья идеально дополняли друг друга – и ни дня не могли друг без друга обойтись, хотя и ссорились частенько, уж очень они были разными.

Вот и сейчас Леон тяжело вздохнул, глядя, как Франсуа сметает полой пальто все на своем пути: рождественских оленей, аккуратно расставленных среди ваз с драже, стеклянные шары, украшающие стойку с конфетными подарочными наборами, блестящие гирлянды возле кассы.

– Боже, Франсуа, где твоя шляпа? – воскликнула Анна, едва не выронив бумажный пакетик с драже «Принцесса» (миндаль 35/36 калибра в белой сахарной глазури).

Какое счастье, подумал Леон, бросая взгляд на карманные золотые часы с цепочкой, какая редкая удача, что еще слишком рано и в лавке почти никого нет – взъерошенный братишка перепугал бы всех туристов! Единственная посетительница – Анна Леруа, она каждую пятницу заглядывает к Бракье по дороге на рынок и неизменно берет двести граммов «Принцессы». Леону нравилось ее постоянство. Девушки такие ветреные, но Анна – другое дело: светлые волосы всегда волосок к волоску, не шелохнутся, плотная темно-синяя юбка тщательно отглажена, голубой передник ложится ровными складками. О, ладно, видимо, пора признаться – Леон давно и страстно влюбился в Анну, но предложение делать не спешил. Любовь мешает бизнесу. Сначала нужно полностью отладить работу фабрики, а потом уже думать о семье. Может, сделает Анне предложение лет через пять, но не раньше. Дело всегда должно быть на первом месте.

А не дождется его Анна – ну что ж, значит, такова судьба. Нельзя подвести отца, бросившись в любовные переживания с головой.

Все вокруг удивлялись, когда старый Бракье решил передать кондитерскую фабрику младшему сыну. А как же традиции, шептались знакомые, как же вековые устои, согласно которым семейное предприятие передается наследнику? Но старик-кондитер прекрасно понимал, что Франсуа не создан для управления людьми и бизнесом. С таким руководителем фабрику ждет катастрофа. «Ради процветания любимой фабрики придется нарушить вековые традиции», – сказал Бракье и попросил Леона возглавить бизнес. И, похоже, не ошибся в своем смелом решении.

– Что? Какая шляпа? А, шляпа… Не знаю, уронил по дороге, – Франсуа растерянно посмотрел на Анну и повернулся к брату: – Да к черту шляпу, Леон, ты лучше взгляни вот сюда! – И Франсуа сунул брату под нос пачку листов нежного устричного цвета. – Письмо от Пуйе! Из Парижа! Я же говорю – это просто бомба!

– От нашего адвоката? Ну-ну, и что же там? – Леон заинтересовался не на шутку. Кажется, на этот раз у Франсуа были все основания для волнения.

Леон забрал у брата документы, поправил очки в золотой оправе и принялся читать вслух, не стесняясь присутствием Анны:

– «Господин Бракье, кондитер из Вердена, придумал новый продукт в своей отрасли, который он обозначил как «Фугасный снаряд». Продукт состоит из продолговатой оболочки, изготовленной из шоколада, полой, предназначенной для хранения конфет и сувениров. Оболочка снабжена фитилем. При поджоге фитиля шоколадная оболочка взрывается, конфеты и сувениры разлетаются во все стороны»[21]…

– Во имя всего святого! – взорвался Франсуа. – Зачем ты читаешь полную расшифровку заседания суда? Ты что, сам не знаешь, как выглядит твоя лучшая конфета, которую спрашивает каждый турист? Которую заказывают для всех праздников в округе? О, дева Мария, иногда ты такой тугодум! – Франсуа нетерпеливо вырвал бумаги из рук брата, зашелестел ими, потом протянул всего одну, с личной подписью адвоката Пуйе. – Вот, прошу!

– «Уважаемые господа Бракье… Поздравляю с победой в апелляционном суде… Отныне ваши конкуренты Мунье и Кабрильяк не смогут копировать ваши знаменитые шоколадные «снаряды»… Ответчики также обязаны выплатить вам пятьсот франков за причиненный ущерб… К сему прилагаю счет за мои юридические услуги на две тысячи франков». – Леон поднял голову. – Ну что ж… Похоже, ты был прав: парижские адвокаты не просто так заламывают астрономические цены. Пожалуй, эти две тысячи франков мы потратили не зря.

– Полторы тысячи, – поправила Анна, внимательно слушавшая разговор братьев Бракье, – ведь пятьсот франков к вам еще вернутся.

Франсуа отмахнулся, денежные вопросы никогда его не занимали, а Леон сдержанно, но ласково улыбнулся Анне. Она всегда умела поймать детали. Эта девушка будет прекрасной спутницей преуспевающего владельца фабрики.

– Неплохо, – сказал Леон, поправляя очки.

– И это всё?! – вскричал Франсуа на весь магазин, да так, что стеклянные шары зазвенели от воздушного удара. – «Неплохо»?! Мы отвоевали наше изобретение, нашу визитную карточку, наше будущее! Главное достояние нашей семьи! Мы едва ли не год стояли насмерть, не сдались даже после ошеломительного поражения в суде первой инстанции – а ты говоришь «неплохо»?! Это победа, Леон, победа! Долгожданная, тяжелая, восхитительная победа! Теперь мы забросаем нашими «снарядами» все страны! Весь мир услышит про верденские «бомбы»! Верден будет у всех на устах!

Энтузиазм Франсуа был заразителен.

– Наверное, теперь, когда у нас такие серьезные юридические тылы, мы и правда можем попробовать выйти на международный уровень, – согласился Леон. – Надо бы принять участие во Всемирных выставках – разузнаю всё об этом. Может, отправить коробку драже президенту Франции? Это стало бы неплохой рекламой.

– Я где-то читала, что русский император Александр любит сладкое, – присоединилась к обсуждению Анна. – В газетах писали, что он обожает шоколад[22].

– Великолепно! – возликовал Франсуа. – Я видел его фотографии в журналах – он мой ровесник[23], но, в отличие от меня, – изобретатель шутливо пожал худыми плечами, – Александр такой крупный, упитанный, он наверняка жить не может без десерта! Пошлем русскому мишке наш медовый миндаль. Уверен, русский царь всем сердцем оценит умение французов производить «снаряды». А там, глядишь, и новый рынок нам откроется… Вы видели карту Российской империи? Представляете, сколько там сладкоежек? Нет, нам непременно нужно заключить с ними какой-нибудь союз! О, это будет нечто потрясающее!

– Успокойся, Франсуа, – Леон попытался вклиниться в восторженный поток. – Для начала отработаем свою территорию, а потом уже будет завоевывать чужие. Порой расширение бизнеса может привести к непредсказуемым последствиям.

– Какой же пессимист, братишка, – Франсуа взмахнул рукой и устричные листы разлетелись по всему магазину. – Будущее – за верденскими «бомбами»! Вот увидишь, двадцатый век будет переполнен счастьем и шоколадом, усыпан лепестками роз! Кстати о цветах – у меня родилась превосходная мысль – почему бы нам не сделать конфетный букет?

– Прелестный подарок любому монарху, – поддержала идею Анна. Леон кивнул.

– Ну, побежал в лабораторию – разрабатывать! – крикнул Франсуа на прощание. Хлопнула дверь, жалобно звякнул колокольчик. Уже с улицы донеслось, вместе с порывом холодного речного ветра: – Как же скучно вы все живете! Наука – вот настоящая жизнь!

***

Заметка из газеты «Эхо Парижа» от 21 июня 1897 года: «Король Бельгии Леопольд II был очень тронут, проходя через французскую секцию Всемирной выставки в Брюсселе, где мсье Буше, наш посредник в торговле, передал королю подарок от мсье Леона Бракье, промышленника из Вердена (на реке Мёз). Чудесный букет, сделанный из драже высшего качества, самой искусной сборки, снискал наитеплейшие поздравления от короля, который сказал: «Я никогда не забуду этот подарок». Великий город Верден может гордиться успехом, которого он добился благодаря своей кондитерской продукции, завоевавшей лучшую репутацию и пользующейся спросом во всем мире»[24].

Драже Бракье потом еще не раз получали всевозможные призы, так, например, в 1900 году засахаренный миндаль Леона был награжден золотой медалью на Всемирной выставке в Париже[25]. К сожалению, не сохранилось документальных свидетельств, доказывающих, что российские императоры угощались знаменитыми верденскими конфетами. Однако драже Бракье были невероятно популярны в конце девятнадцатого века, и можно с большой доли уверенности предположить, что их предлагали высокопоставленным гостям на торжественных приемах – в том числе в 1896 году, когда Николай II с молодой супругой Александрой Фёдоровной посетили Париж в рамках своего большого европейского турне.

Да, тогда еще Верден ассоциировался с конфетами – до 1916 года, когда в этом очаровательном французском городке развернулась самая кровопролитная и безрезультатная битва Первой мировой войны.

Леон Бракье (1864-1936), французский шоколатье.

Набережная комедии, Верден, Франция.

Юджин Пуйе (1835-1905), французский адвокат.

Реклама конфет Бракье «Царь Николай II на Первой Гаагской конференции» (1899). Примерный перевод французского рекламного текста: «Предложение, сделанное царем Николаем II на Конгрессе мира в Гааге. Достаточно пролитой крови! Для обеспечения всеобщего мира я предлагаю использовать в будущих войнах Шоколадный снаряд Дома Леона Бракье; взрыв этого мирного устройства, безусловно, будет приветствоваться всеми».

Современная упаковка “Шоколадных бомб” Бракье.

“Шоколадные бомбы” в действии.

Современная упаковка миндальных драже Бракье сохранила свой дизайн в стиле ретро.

Реклама конфет Бракье.

1) Логотип бренда “Драже из Вердена от шоколатье Бракье”.

2) Печать кондитерского Дома Бракье.

3) Реклама “Шоколадных бомб” Бракье.

Эффектная презентация продукции фабрики Бракье – «Кавалькада драже» (1905). Автор идеи этой сладкой колесницы – Леон Бракье. Возможно, эта колесница принимала участие в знаменитых европейских карнавалах, во время которых зрителям бросали конфеты, цветы и другие сладости.

Фабрика Бракье (1901).

Экспериментальный военный дирижабль “La Ville de Paris” проходит испытания в небе над Верденом 18 января 1908 года.

Николай II. Затерянный в иллюзионе

Николай Александрович Романов (48 лет).

Император Всероссийский.

Российская империя. Могилёв.

Ставка Главнокомандующего.

«Моя голубка! Нежно благодарю тебя за твое дорогое письмо № 506 (подумай, какой большой номер!) Каждый вечер, прежде чем помолиться с нашим Солнечным Лучом, я рассказываю ему содержание твоих телеграмм и читаю ему вслух все его письма. Он слушает, лежа в постели, и целует твою подпись. Он становится разговорчивым и о многом меня расспрашивает, потому что мы одни; иногда, когда становится поздно, я тороплю его помолиться. Он спит хорошо и спокойно, и любит, чтоб окно оставалось открытым. Шум на улицах его не беспокоит». [26][27]

Пииии… Жжж… Бах!!!

Свист бомб, грохот снарядов. Канонада артиллерийской стрельбы.

Дикие крики раненых солдат.

Страшный саундтрек войны.

Но Николай его не слышит.

Вместо взрывов – приятная музыка.

Император сидит в полутемном зале провинциального синематографа и украдкой поглядывает на одиннадцатилетнего сына. Тот весь растворился в событиях, происходящих на экране. Военная хроника – его любимая. Цесаревич Алексей готов часами стоять на карауле у отцовской палатки, он собрал детскую «роту» из 25 сверстников и учит их маршировать, а еще своими руками вырыл себе настоящий окоп на берегу Днепра.

«Совсем как я в его возрасте», – с умилением думает Николай, вспоминая, как запоем читал «Войну и мир», пролистывая скучные страницы про мир[28] – сражения куда увлекательнее! А у Алексея есть чудесная возможность перенестись на поля невымышленных боев без всякого риска для его чрезвычайно хрупкого здоровья – благодаря этой замечательной новинке, синематографу.

Этим летом в могилёвском городском театре, приспособленном под показ фильмов, многолюдно, и публика столь же блестящая, как и в петербургской «Паризиане». Ведь Могилёв теперь – военная столица Российской империи! При прежнем главнокомандующем, великом князе Николае Николаевиче, город походил на строгий военный лагерь. Но сейчас здесь сплошная светская суета, интриги, сплетни… Аристократические мотыльки вьются вокруг мучительно притягательного светоча, который может и согреть, и опалить… Император здесь.

Вслед за монархом в маленький белорусский город переехал Двор, все командование, тысячи высших офицеров страны, именитые дворяне. Узкие улочки Могилёва заполнились автомобилями, в гостиницах «Бристоль» и «Метрополь» не осталось свободных мест. Город на Днепре не узнать – сколько невского лоска, сколько культурных событий, сколько бурных романов и захватывающих сплетен!

Вот как описывают этот период белорусские историки: «Очень быстро губернский город превратился в царскую резиденцию с соответствующим антуражем. Военные проблемы для многих отходили на второй план. Могилёвские девушки восхищались и флиртовали с офицерами Ставки… Для того, чтобы Николаю II было удобнее добираться до церкви, в апреле 1916 года туда была проложена асфальтовая дорожка от дома губернатора, где жил самодержец. Сделали ее за личные средства царя. За государственные же, в частности, приказом министра путей сообщения, в Могилёв доставили небольшую паровую яхту, на которой император летом совершал прогулки по Днепру».

Миссии и посольства европейских стран тотчас передислоцировались из Петербурга в Могилёв. Так, например, в августе 1916 года в Белоруссию прибыл посол Англии сэр Джордж Уильям Бьюкенен, чтобы вручить Николаю Орден Бани – символ особого рыцарского достоинства. Злая ирония судьбы! Меньше чем через год Николай будет отчаянно, без всякого уже достоинства, просить Британию спасти его от собственного народа; но одно дело – дать орден, и совсем другое – приют опальному монарху. Английский король Георг откажет двоюродному брату, испугавшись повторения петроградской кровавой бани – только теперь уже на берегах Темзы.

Но вернемся в душное лето тысяча девятьсот шестнадцатого. Как вспоминают сами могилёвцы, в те годы в городе было много иностранных военных представителей: «Генерал Бартельс, мрачный и насупленный грузный старик, был всегда чем-то недоволен. Серб был в восторге от русских. Французы тихо сидели в гостинице. Лишь иногда их представитель – генерал Жанен – появлялся на вокзале. Итальянцы красовались. Они выходили на наши маленькие улицы со специальной целью показать себя. И, действительно, было что посмотреть. Голубые, яркие пелерины, перекинутые через плечо, красивые южные лица, важная осанка, все в них приводило провинциалов в восхищение. Они бывали в театрах, клубах и не одно женское сердце, постаревшее за эти годы, начинает усиленно биться при воспоминании о их генерале, графе Ромей. Выделялся из всех японец Обата. К японцам вообще русские относились с любопытством. Маленький народ, которого не удалось закидать шапками, всегда вызывал в нас интерес. Обата был типичный сын своего народа. Он весь жил Японией и ее интересами. И в Ставке его ничто не интересовало, кроме того, как всякое событие может отразиться на интересах его родины. Он не страдал за наши неудачи и не радовался нашим успехам. Он наблюдал.

Всем иностранцам нравился могилевский климат. Ровные зимы и ясное безоблачное лето. Ни больших морозов, ни туманов, ни беспрерывных дождей. По их мнению, Могилев мог быть прекрасным курортом.

Удивляла их бедность русского крестьянина. Маленькие избенки под соломенной крышей с крошечными окошечками и кучей грязных босых ребятишек, копошащихся в пыли. Эта бедность, рядом с роскошными, богатыми усадьбами, их всегда поражала. И они, несомненно, увезли с собой в свои страны память о противоречиях русской жизни: несметные богатства и рядом неслыханная бедность; громадные просторы и скученные убогие хижины; высокая культура и жестокость чрезвычайная. Россия для них и после того, как они прожили в ней несколько лет, осталась загадкой».[29]

Созданию в Могилёве атмосферы дорогого курорта способствовали многочисленные творческие коллективы, последовавшие за своими постоянными зрителями в белорусскую глубинку. На берег Днепра перебрались труппы ведущих театров Петербурга, артисты оперетты, работники синематографа – в опустевшей столице некому было показывать новые ленты. Профессиональный журнал «Проектор» еще в начале 1916 года писал: «В больших столичных газетах пестрят объявления о продаже кинематографов. За один только день 17 января в „Новом времени“ помещено 3 объявления о продаже кинематографов. Все это солидные первоклассные предприятия. Один в центре Невского на 600 мест, другой роскошный кинематограф на Гороховой, третий существует уже 8 лет на Большом проспекте Петроградской стороны».[30]

Спустя полгода этот же журнал бил тревогу: «От Московского Городского Головы в Правление Общества театровладельцев получено извещение… что ввиду громадного количества эвакуируемых в Москву раненых, переполнения лазаретов… будет приступлено к отводу помещений кинематографов под городские лазареты для размещения 5000 коек».[31]

Все это было очень обидно, потому что к 1916 году российская киноиндустрия представляла собой исключительное явление. В отличие от журналистов, преподавателей, издателей, кинематографисты не были подконтрольны государству и ни перед кем ни отчитывались. Царское правительство не сумело вовремя распознать сокрушительную силу иллюзорного искусства, а потому отечественное кинопроизводство на протяжении двух десятилетий развивалось исключительно по законам рынка, отражая истинные интересы и запросы общества.

Какие же фильмы были популярны спустя два года после начала войны? Чем могилёвский синематограф развлекал Николая и его сына каждый вечер, помимо «репортажей из горячих точек»?

Как ни странно, военная хроника отнюдь не доминировала в иллюзионах. Народ интересовался свеженькими блокбастерами. Вот какие хиты вышли в прокат летом 1916 года:

15 июня – «Любовь без ботинок» («киноюмореска-фарс из жизни бакинских бульваров, действие происходит на пароходе и в гостинице») производства АО «Фильма»;

20 июля – «Ужасное испытание» («драматический этюд о том, как ученый, открывший способ оживления умерших, гибнет во время первого испытания его метода – при оживлении своей утонувшей невесты») производства АО «А. Ханжонков и Ко»;

30 августа – «Так безумно, так страстно хотелось ей счастья» («лирическая драма с занимательным, интересно поставленным сюжетом») производства Т-ва «И. Н. Ермольев»;

и, наконец, главное событие года – целый комедийный сериал про Лысого (в главной роли – Робер Рейнольс, французский актер, перебравшийся в Россию): «Лысый влюблен в танцовщицу», «Лысый-гипнотизер», «Лысый и прачка», «Лысый ищет огня», «Лысый кутит», «Лысый уносит женщину из гарема», «Именины тещи Лысого» и, конечно же, «Лысый хотел, чтобы у него выросли волосы» – все серии производства АО «А. Дранков» [32] .

В нагрузку к приключениям Лысого зрителям приходилось смотреть и новости из окопов, и официальные съемки с участием членов царской семьи. К 1916 году кинооператоры следовали за Николаем II по пятам во время всех торжественных церемоний. Эти «пресс-туры» позволяли неграмотным и бедным подданным, не имевшим ни малейшей возможности лично присутствовать на высочайших мероприятиях, чувствовать себя в центре важных событий.

Парадоксально, но синематограф, подаривший Николаю столько счастливых минут, в конечном итоге сыграл с ним злую шутку. Изобретение братьев Люмьер[33] в какой-то мере приблизило крах монархии в России. Честные «ожившие картинки» нанесли удар по божественному имиджу царя в глазах простого народа: «В отличие от парадных фотографий, композиционно продуманных и при необходимости отретушированных, «манипуляции» с хроникальной съемкой еще не были освоены, поэтому ее участники не всегда оказывались в выгодном для себя свете. В частности, при просмотре сюжетов с пасхальным христосованием хорошо заметно, что император Николай II ниже ростом большинства своих солдат[34], а это плохо вязалось с представлениями о монаршем величии. Цесаревич Алексей часто попадал в кадр, будучи на руках у «дядек», что не могло не вызывать вопросов о состоянии здоровья наследника»[35].

Николай не осознавал опасной мощи «царства теней»[36], относился к киноискусству как к забавному пустяку, и камера была для него очередным любопытным гаджетом. Киносъемку он так и не освоил, однако не расставался с фотоаппаратом – любительским «Кодаком» коробочного типа, и всех своих близких научил фотографировать.

Император был настолько беспечен, что позволял кинооператорам снимать не только официальные мероприятия, но и бытовую жизнь царской семьи. Эти кадры ошеломили бы простых зрителей – и дело было не только в низком росте царя… «Компрометирующие» ленты частично сохранились до наших дней – благодаря шотландскому журналисту, писателю и путешественнику Джону Фостеру Фрейзеру, который накануне революции вывез это киносокровище из России.

Автор рассказывает: «Летом 1916 года я побывал на обеде у принцессы К. и там познакомился с ее дядей, генералом Х., который занимал высокое положение при дворе. В разговоре с генералом я посетовал на ошибочные представления англичан и американцев о жизни царя и царицы в России – а ведь эта жизнь была очень простой и главным образом сосредоточена вокруг благополучия их детей. На это генерал Х. сказал мне, что у Николая II был оператор, который снимал царскую семью в неимператорских обстоятельствах. «Ах, – вздохнул я, – если бы только я мог получить эти видеозаписи, как замечательно было бы показывать их на моих лекциях в Англии, где я буду рассказывать о моих впечатлениях о России!» Генерал счел эту идею хорошей и сказал, что поговорит об этом с императором. Он так и сделал, уже на следующее утро. Император вспомнил, что он уже и сам не помнит некоторые отснятые эпизоды, и пересмотрел все эти пленки в своем домашнем кинотеатре, погрузившись в приятные воспоминания о самом себе и своей семье. Представьте себе сцену: Россия в состоянии войны, назревает революция, а царь на протяжении часа с лишним наслаждается «живыми картинками» с собой в главной роли…

Чуть позже генерал передал мне негативы, из которых я мог выбрать все, что мне понравится. Мне пришлось отсматривать пленки в Москве у братьев Пате [37], поскольку в Петрограде не нашлось для меня репродуктора.

Ни у одного частного лица никогда не было столь уникального фильма. Когда все было готово, я включил его в темной комнате, чтобы оценить результат. Картина получилась восхитительно неформальной. Император, играющий в теннис, причем не слишком хорошо. Император, качающийся на качелях со своим сыном, цесаревичем. Великие княжны, перетягивающие канат с царственным отцом; император проиграл и его чрезвычайно весело протащили по земле. В снежной битве император тоже проиграл своим девочкам. Были сцены с пикником, с танцами на царской яхте «Штандарт»…

Я должен был выехать в Англию через Швецию следующим утром. Но накануне вечером ко мне заглянул мой друг-генерал. Эти пленки! Император совершенно не возражал, чтобы я показывал их в Англии, но императрица возмутилась, что некоторые эпизоды были совсем «неимператорскими». Я получил рекомендацию, более похожую на приказ, вырезать те части, где император «терял достоинство». Мне пришлось взять ножницы и как следует ими поработать. Впрочем, оставшиеся фрагменты также были весьма интересны и вызвали большой резонанс, когда я продемонстрировал их в Лондоне»[38].

Александра Фёдоровна постоянно твердила мужу, чтобы он не забывал о своем высочайшем статусе, писала ему за два месяца до революции: «Мы Богом поставлены на трон и должны сохранять его крепким и передать непоколебленным нашему сыну. Если ты будешь это помнить, ты не забудешь, что ты властелин, и насколько это легче самодержавному монарху, чем тому, который присягал конституции!.. Это – вопрос о монархии и твоем престиже, которые не должны быть поколеблены во время сессии Думы… Царь правит, а не Дума»[39].

Но до чего же катастрофический конфликт намерений с реальностью… Николай был достойным, честным человеком, но вряд ли его можно было назвать великим правителем. Он совершенно не чувствовал момента, не разбирался в людях, раз за разом принимал ошибочные решения; в последний раз царь сильно просчитался, когда назначил сам себя Верховным Главнокомандующим – будучи, по меткому выражению генерала Брусилова, «младенцем в военном деле»[40].

Обязанности главнокомандующего раздражали царя, они мешали ему заботиться о больном сыне. Отцом Николай был превосходным: чутким, внимательным, ласковым. В его письмах и дневнике – совсем немного войны, зато столько беспокойства за «Бэби»! Царь старается уделять своему «Солнечному Лучу» как можно больше внимания, организует Алексею целебные припарки прямо в Ставке («Я говорил с В.Н. о грязевых компрессах. Он сказал, что все можно будет легко устроить»), приглашает к нему учителей, «чтобы дать ему возможность говорить больше по-английски», волнуется из-за состояния сына после прививки («Сегодня утром, когда мы оба еще были в постели, Алексей показал мне, что локоть у него не сгибается, а затем он смерил температуру и спокойно объявил, что ему лучше полежать весь день. У него было 36,5. Так как погода сырая, я нашел, что, действительно, ему лучше полежать в постели»), всеми силами старается развлечь и занять подростка («Вчера мы видели интересное представление в кинематографе и остались очень довольны. Бэби играет, очень шумит, веселенький, болей совсем нет»).[41]

Сын был рядом, он был реальным, любимым и нуждался в отце; а война так и осталась для Николая чем-то эфемерным и далеким. Он все чаще вспоминал слова Толстого, которые в юности он лишь невнимательно пробегал глазами, а сейчас прочувствовал их по-настоящему: «Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение. Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка. «Сердце царево в руце Божьей». Царь – есть раб истории»[42].

Как-то раз Николай признался министру иностранных дел Сазонову: «Я, Сергей Дмитриевич, стараюсь ни над чем не задумываться и нахожу, что только так и можно править Россией. Иначе я давно был бы в гробу»[43]. С императором можно было говорить только о чем-то приятном; все неприятное он пропускал мимо ушей, отворачивался к окну и переводил разговор на погоду. Эта особенность главнокомандующего приводила в отчаяние его приближенных: «Кто хотел бы заботиться исключительно о сохранении своего здоровья и безмятежного покоя, для того такой характер не оставлял желать ничего лучшего; но в Государе, на плечах которого лежало величайшее бремя управления 180-миллионным народом в беспримерное по сложности время, подобное настроение являлось зловещим»…[44]

«Царь есть раб истории», – зачарованно повторяет Николай, глядя на смутные фигуры в касках, заполнившие экран могилёвского иллюзиона. Русский царь, во всей полноте власти своей, никак не способен повлиять на действия этих измученных фигур. Война непредсказуема и неуправляема. Все, что может Верховный главнокомандующий, – сидеть в кресле за тысячи километров от боя, чувствовать теплую руку сына и с философской покорностью фаталиста наблюдать за тем, как где-то во французской глубинке решается судьба всей Российской империи.

Запись в дневнике императора от 30 июня 1916 года: «В нашем наступлении произошла временная остановка на р. Стоходе вследствие необходимости пополнения больших потерь и недостатка в снарядах, особенно тяжёлой артиллерии. Днем прогулка была в то же место; не купался, т. к. сделалось свежее. В 6 час. поехали вдвоем в кинематогр., показывали франц. ленту – Verdun. Вечером окончил почти все залежавшееся»[45].

Портрет Николая II в военной форме с Орденом Святого Георгия. Художник Всеволод Стрекаловский (1914).

Виды Могилёва в начале XX века.

Император Николай II и великий князь Николай Николаевич. Могилёв, 1915 г.

Николай II в Ставке Главнокомандующего. Могилёв, 1916 г.

Николай II (в центре) среди представителей держав-союзников. Могилёв, 1916 г.

Николай II после молебна выходит из Преображенской церкви. Могилёв, 1916 г.

“Высочайший смотр казакам в Царской Ставке” (1916).

Диорама, посвященная пребыванию в Могилёве Ставки, Могилёвский областной краеведческий музей.

Николай II с супругой и детьми в Евпатории, Крым (май 1916 года).

Цесаревич Алексей, императрица Александра Федоровна и Николай II на перроне. Петроград, 1914 год.

Императорский поезд на станции в Могилёве. 23 августа 1915 года – день, когда Николай II назначил себя Главнокомандующим.

Николай II рядом со своим поездом (1916).

Николай II и цесаревич Алексей на могилёвском перроне (1915).

Николай II выглядывает из окна своего поезда, оборудованного по последнему слову техники.

Император Николай II гуляет в сосновом лесу на стоянке поезда, возможно, ищет грибы.

Цесаревич Алексей на перроне могилёвского вокзала (1916).

Прогулка в окрестностях Могилёва. Слева направо: Великая княжна Мария, Великий князь Дмитрий Павлович (двоюродный брат императора), Великая княжна Татьяна, Николай II, крайняя справа – Великая княжна Ольга. 1916 год.

Николай II играет с сыном Алексеем на берегу Днепра. 1916 год.

Цесаревич Алексей Николаевич с отцом, Николаем II и сестрой Татьяной и великим князем Никитой Александровичем. Царское Село, начало 1915 года.

Российская императорская семья, 1913 год. Слева направо: великая княжна Мария, императрица Александра Фёдоровна, великие княжны Ольга и Татьяна, император Николай II и великая княжна Анастасия. Цесаревич Алексей сидит перед родителями.

Императрица Александра Фёдоровна с сыном Алексеем.

Император Николай II с сыном Алексеем.

Великие княжны Ольга, Татьяна и Анастасия с женой и детьми железнодорожного сторожа.Могилёв, лето 1916 года.

Избы в России (1918 год).

Могилёв в начале XX века.

Городская ратуша в Могилёве (наши дни).

Реклама киностудии А. Ханжонкова.

Стоп-кадры из фильма “Лысый влюблен в танцовщицу” (1916).

Афиша фильма “Так безумно, так страстно хотелось ей счастья” (1916).

Сергей Вавилов. Затерянный в радиоэфире

Сергей Иванович Вавилов (25 лет).

Выпускник физико-математического факультета Московского университета.

Восточный фронт. Город Молодечно.

5-й радиотелеграфный дивизион.

«Часа в 4 утра налетели немецкие аэропланы. Грохот, свист бомб и снарядов. Пиииии… жжж… бах etc. Я держусь страусовской тактики, повернулся на другой бок и заснул. Если суждено быть исковерканным, то лучше уж во сне. Так что аэропланов я не видал. Разговоры ходят разнообразные, говорят, было 20 аппаратов, сбросили 60 бомб etc. Телеграфисты видели, как штабные без штанов в автомобилях удирали от бомб». [46]

Ему всего двадцать пять. И он безумно влюблен. О, его любовь намного ярче, чем банальный вечерний флирт с фронтовыми медсестрами. Его любовь – это глубокая, истинная страсть, это спасение от ужасов войны. Дама сердца Сергея Вавилова – это наука. Великая Физика.

«А, правда, есть что-то экстатическое в этом сплошном бессоньи (сплю по 2–3 часа), лихорадочной безумной погоде и вечном напряжении. Воет, поет, стонет флейта антенной мачты, стучит мотор и электромагнитный призрак реет в пространстве. Может быть, эти дни выкуют из меня нового человека, здесь опять совсем рядом со столькими загадками и ребусами.

Ледяной ветер, рваные тучи то рассеются, то вновь соберутся и сеют холодным, острым дождем. На солнце ежеминутно вспыхивают радуги, яркие, плотные, широкие, почти телесные и «рядом» – вот одна оперлась концом о какую-то халупу. Электромагнитный мост. Кажется, я снова стану физиком и чувствую опять пафос науки. Война, Бог с ней – тут живая явь науки».[47]

Но как блестящий студент, гордость и надежда отечественной науки, оказался на фронте, а не в лаборатории? Он пришел сюда с другой войны, развернувшейся в стенах высших учебных заведений империи.

Это и правда была настоящая война – за свободу слова, за право выражать свое мнение, за возможность критиковать власть. До 1911 года российские университеты оставались автономными островками демократии в темном океане самодержавия. Университетские профессора не только поощряли студенческие акции протеста (а манифестаций было множество: против смертной казни и политического произвола, за неприкосновенность личности и освобождение политзаключенных), но и сами принимали активное участие в деятельности либеральной оппозиции[48]. Разумеется, консервативно настроенные министры Николая II, «Хозяина земли Русской»[49], не могли позволить университетам и далее служить «ареной дерзкой и безнаказанной пропаганды революционных идей»[50].

В 1911 году противостояние власти и высших учебных заведений подошло к своей кульминации. Министр народного просвещения Лев Аристидович Кассо, в нарушение целого ряда законов, подготовил ряд репрессивных постановлений: возложил «всю тяжесть ответственности» за студенческие сходки на университетских преподавателей и, по сути, назначил профессоров правительственными агентами. Эти приказы вызвали новую, небывалую по силе, волну манифестаций. Радикальные студенты врывались в аудитории с криками «Бастуй, товарищи!» и разливали сернистый водород[51].

В ответ министр Кассо – вновь нарушая законы – приказал ввести на территории высших учебных заведений полицейские силы. Обстановку в столичном университете ярко описывали «Русские ведомости»: «Присутствие большого количества полицейских со штыками и винтовками вдоль длинных коридоров университета, профессора с группой студентов, конвоируемые вооруженными городовыми на лекции, городовые с ружьями, охраняющие аудитории, где читаются лекции, свист, крики и пение революционных песен, пары удушливого газа, распространяющихся в коридорах и аудиториях – все это представляет собой такую картину, какую еще стены Петербургского университета не видели»[52].

В альма-матер Сергея Вавилова – Московском университете – атмосфера раскалилась до критической температуры. Более 130 профессоров и приват-доцентов были уволены или ушли в отставку в знак протеста против правительства Николая II. Оставшиеся преподаватели, «переломив себя», пытались читать лекции в условиях полицейской оккупации университета, однако студенты в аудиториях их освистывали, оскорбляли, порой даже с применением физической силы. Многие профессора не выдерживали давления: «с Н. Я. Марром случился истерический припадок, А. А. Жижиленко упал в глубокий обморок, а ректор Д. Д. Гримм просто заплакал и не смог читать лекцию»[53].

В числе покинувших Московский университет был и крупнейший российский физик Пётр Николаевич Лебедев[54], в университетской лаборатории которого начал свои первые исследования Сергей Вавилов.

16 февраля 1911 года Вавилов писал в дневнике: «Я сейчас в странном положении самого неустойчивого равновесия, каждую минуту я могу пойти направо, налево, вознестись на небо или провалиться к черту на кулички: я совсем запутался и заблудился; почва, та точка, за которую я держусь руками и ногами, т.е. университет, сейчас находится в каком-то бешеном танце, студенты разбежались, профессора разбегаются»[55].

После увольнения Лебедева нашему герою пришлось постоянно курсировать между старыми и новыми лабораторными точками, разбросанными по Москве, чтобы продолжить свою научную работу. Запись из дневника 1912 года: «Я занят, ношусь с Пресни на Моховую, на Волхонку, на Тверскую и т. д.».

Гениальный профессор Лебедев внезапно скончался в 1912 году в возрасте 46 лет. От пережитых стрессов остановилось сердце. И развитие отечественной физики с уходом Лебедева – тоже едва не остановилось. «Печальная процессия, в которой так много учеников, многие из которых только потому и решили сделаться физиками, что в России был П. Н. Лебедев», – писал Сергей, погрузившись во мрак отчаяния, не понимая, как жить дальше без любимого наставника. Заканчивая университет в 1914 году, Вавилов терзался сомнениями: академическая среда под давлением министерства заплесневела; куда идти, где свет? Сергей решил на время радикально сменить сферу деятельности. Назло всему миру записался в армию. Превосходно владеть шестью языками, тонко разбираться в европейском искусстве и литературе, не говоря уже о точных науках, – и стать простым солдатом!

Запись в дневнике от 28 мая 1914 года: «Finis. Сдал сегодня на «Удовлетворительно» астрономию и почил на лаврах. Стою на обрыве. Положим, если буду служить – 11⁄2 года пройдут. Ну, а дальше. Дороги для меня другой, кроме научной, нет… Подумаю, отдохну и приведусь в порядок. Устал я. Да надо бы написать хоть два слова об университете. Когда-то я писал о нем, что это только проходной двор к науке. Больше и теперь ничего не скажу. Все было мертво, внешне и невесело. Конечно, Kommerzsсhule[56] было сквернее, но это живое учреждение, а университет – мумия. Тем не менее, точки опоры придется искать в нем же».

Однако «отдохнуть» в армии не получилось. Спустя месяц после прибытия новобранца Вавилова в часть началась Первая мировая война. На вчерашнего студента-теоретика вдруг обрушилась какофония грохочущих бомб и гудящих аэропланов. Смертельная опасность странным образом взбодрила Вавилова. Жажда науки, утерянная Сергеем после кончины профессора Лебедева, пробудилась в нем с новой силой.

В 1916 году Вавилов повышает квалификацию – заканчивает радиотелеграфные курсы. Налаживает связь для войск на передовой, но все мысли – вновь о Физике. Спустя десятки лет коллеги будут восхищаться: «Даже во фронтовых условиях Вавилов умудряется вести научную работу и ставить опыты. Он, в частности, выполнил экспериментальное и теоретическое исследование «Частота колебаний наружной антенны», разработал новый метод пеленгации радиостанций и вывел формулу, имеющую существенное значение для радиотехники. Результаты своих исследований Вавилов публикует в различных научных журналах»[57].

Запись в дневнике от 23 июня 1916 года: «По-прежнему много работы, и работы весёлой. Начальство глупое, селедкообразное по обыкновению – ну, да Бог с ним. Ремонтирую станцию Русского Общества, занимаюсь с чинами на станции Telefunken, держу приемную авиационную станцию и т.д. Моя цель сейчас возможно скорее выжать из радиотелеграфа все практически полезное в будущем. А потом главное – тут физика, и никто этого не знает, не чувствует и думают больше о штабных обедах, чем о физике. Я – solo, нет конкурентов, а потому хорошо… Ночью опять обычный пушечный концерт, взрывы шрапнели на горизонте и отблески. Канонада вчера незаметно перешла в страшнейшую грозу. Будет и сегодня, кажется, тоже».[58]

4 августа 1916 года: «Поручили мне перевод всякой немецкой дребедени, передаваемой по радиотелеграфу. Особенно хороши «газетные сообщения», которые больше всего похожи на «…а у алжирского бея под носом шишка». Вообще, я здесь становлюсь «министром иностранных дел». На фронте ночью гремели, но, кажется, безрезультатно, что-то ничего не слышно. Завтра немцы собираются (как, по крайней мере, обещали записками, сброшенными с аэропланов) устроить спектакль-gala. Поживем, увидим».[59]

Как и император Николай, связист Вавилов – тоже фаталист. Колоссальная разница между ними в том, что один видит войну на экране, а другой сам стал частью этой войны, слился с ней воедино. Император успешно игнорирует жизнь, отгородившись от нее стеной философии; связисту та же философия помогает игнорировать смерть:

«Рукою пьяной типограф

Без толку на доске и складу,

Набор раскиданный собрав,

Вдруг напечатал Илиаду.

Я от судьбы того же жду,

Слепа она, пьяна, небрежна…

Смотрю на жизнь я безмятежно

И ожидаю ерунду». [60]

Этим летом император и связист синхронно записывают в своих дневниках слово Verdun. Но для Николая «Верден» – это занимательная киношка, помогающая скоротать скучный провинциальный вечер. Для Вавилова же «Верден» – страшная реальность. Сергей не участвует в боях за французский город; однако его дивизион – один из тех, кто должен отвлечь внимание немцев от Вердена, чтобы дать французам перевести дух. Это хорошо знакомый Вавилову закон Ломоносова-Лавуазье: «Ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте»[61].

Запись в дневнике Сергея Вавилова от 22 июля 1916 года: «Вчера ночью горизонт светился и пылал словно Невский. Ракеты торчали над горизонтом, как электрические фонари, красные сигнальные ракеты, словно рекламные объявления. Прожектора – автомобили. Рев пушек, свист ветра, дождь, шум переходящей дивизии… Немцы, кажется, собираются из Ковеля сделать Верден наоборот. Здесь и Каiser, и немецкая гвардия, и в результате побаиваются, как бы вместо нашего прорыва не вышло немецкого.

Сегодня по радио немцы поздравляли по-немецки и по-французски с годовщиной войны. Вообще, моя милая радио для войны очень изящная, но пока ненужная игрушка. Для меня же она спасительница и чудная связь физики, меня и войны… Ветер шумит, как море. Холодно, пахнет осенью и войне конца не видно».[62]

Начальник полевой радиостанции прапорщик С.И. Вавилов; на радиовахте, 1916 год.

Братья Вавиловы (оба стали крупными учеными): Николай (слева) и Сергей, с матерью – Александрой Михайловной; 1916 год.

Начальник полевой радиостанции прапорщик С.И. Вавилов зимой.

Сергей Вавилов в звании прапорщика во время службы в армии, 22 января 1916 года.

Тем временем в Вердене

Из воспоминаний генерала Анри Филиппа Петена[63], командующего группой армий Центра, об обороне Вердена: «В первых числах июня три немецких армейских корпуса ринулись на наши позиции у форта Во[64]. После страшной бомбардировки к валам форта удалось продвинуться нескольким группам атакующих, которые шаг за шагом вели борьбу вокруг каждого островка сопротивления. Проникнутые высоким сознанием долга, майор Реналь[65] и его героические соратники по оружию отказались сдать форт. Нет ничего более волнующего, как воспоминание об их агонии, когда, отрезанные от нас и не имевшие никакой надежды на подход к ним каких бы то ни было подкреплений, они посылали нам свои последние донесения.

Вот текст донесения, посланного утром 4-го и доставленного почтовым голубем:

«Мы все еще держимся, однако, подвергаемся весьма опасной атаке газами и дымами. Необходимо в срочном порядке нас освободить. Прикажите установить с нами оптическую связь через Сувиль, который не отвечает на наши вызовы… Это наш последний голубь».

Затем следовало донесение, переданное в Сувиль оптической организацией утром 5-го:

«Противник в западной части форта создает минную камеру с целью взорвать своды форта. Быстро откройте артиллерийский огонь».

После этого в 8 час. было получено следующее донесение:

«Не слышим вашей артиллерии. Атакованы газами и горящей жидкостью. Находимся в пределе сил».

Вот еще одно, полученное в ночь с 5-го на 6-е:

«Необходимо, чтобы я был освобожден в эту же ночь и чтобы немедленно прибыли запасы воды. Я дошел до предела моих сил. Солдаты и унтерофицеры, несмотря ни на что, выполнили свой долг до конца».

6-го было получено несколько слов:

«Наступайте, прежде чем мы окончательно не погибли. Да здравствует Франция!»

Наконец, 7-го в 3 час. 30 мин. последние незаконченные слова:

«Не покидайте…» [66]

Карта битвы при Вердене, 1916.

Битва за форт Во, июнь 1916 года.

Анри Филипп Бенони Омер Жозеф Петен – французский военный и государственный деятель, главнокомандующий французской армии, маршал Франции.

Командир форта Во – полковник Сильвен Эжен Рейналь (1867-1939).

Форт Во в марте 1916 года.

План форта Во.

Форт Во сразу после окончания Первой мировой войны.

Немецкие солдаты атакуют форт Во, июнь 1916 года.

Битва при Вердене в июне 1916 года.

Французская послевоенная открытка, на которой запечатлен форт Во.

Битва за форт Во, июнь 1916 года. Фото предоставлено архивом департамента Мёз, регион Гранд-Эст, Франция.

Форт Во стал главной ареной боевых действий в Вердене в 1916 году.

Форт Во изнутри и снаружи (наши дни).

Осип Мандельштам. «Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем»[67]

Осип Эмильевич Мандельштам (25 лет).

Студент историко-филологического факультета Петербургского университета.

Крым. Коктебель.

Дача Максимилиана Волошина.

«Целую локоть загорелый

И лба кусочек восковой.

Я знаю, он остался белый

Под смуглой прядью золотой.

От бирюзового браслета

Еще белеет полоса.

Тавриды огненное лето

Творит такие чудеса». [68]

Осип бредет по пустынному пляжу, морщась от тупой боли в ступнях. Проклятая галька! В этому году в Крыму всё не так. Весь июль Таврида[69] окутана серыми, как грубое солдатское одеяло, облаками. Осип пишет Марине про огненное лето, твердит вполголоса свои романтические строчки, как заклинание, – но всё бесполезно. Чудо никак не может затвориться. Солнце где-то далеко, Марина где-то далеко, счастье где-то далеко.

Море сегодня опять неспокойное, предштормовое. Чёрные глубины тяжело вздыхают, обдают ноги Осипа серой пеной вперемешку со склизкими грязно-зелеными водорослями. В сумрачных волнах отражается настроение всех обитателей виллы Макса Волошина[70].

А вот и сам хозяин – прислонился к деревянной колонне нижней веранды, вглядывается в свинцовую даль из-под нахмуренных бровей. Макс похож на Посейдона: густые непокорные кудри, перехваченные тонким полынным венком, бородища, необъятные плечи под простым парусиновым балахоном. Макс мощный, как «Коктебеля каменная грива», величественный, как «предгорий героические сны»[71]. С ним спокойно и хорошо. Дача Волошина – это Итака, где всегда ждут усталых одиссеев, измученных сциллами и харибдами жестокого литературного мира. Осип ежегодно отдыхал здесь душой и телом: днем впитывал щедрое феодосийское солнце, вечером взахлеб обсуждал с Максом поэзию и женщин, по утрам помогал его матери Елене Оттобальдовне накрывать большой стол – на вилле вечно было полно творческого народу, эдакий южный филиал петербургской «Бродячей собаки»[72]… Но в этом году в Крыму всё по-другому.

Все разговоры на вилле – вокруг войны. Вчера Макс, пересиливая злой ветер, грохотал:

«В осенний день по стынущим полянам

Дымящиеся водят борозды

Не пахари;

Не радуется ранам

Своим земля;

Не плуг вскопал следы;

Не семена пшеничного посева,

Не ток дождей в разъявшуюся новь, -

Но сталь и медь,

Живую плоть и кровь

Недобрый Сеятель

В годину Лжи и Гнева

Рукою щедрою посеял…

Бед

И ненависти колос,

Змеи плевел

Взойдут в полях безрадостных побед,

Где землю-мать

Жестокий сын прогневил»[73].

Потом размахивал перед всеми хаотичным черновиком письма военному министру, гремел своими цитатами: «Это война не национальная, не освободительная… Это борьба нескольких государственно-промышленных осьминогов… Они совершают свои гнусные пищеварительные процессы, а им посылают отборных юношей… Идут на войну и святые и мученики. Но все это для того, чтобы стать желудочным соком в пищеварении осьминога… Я отказываюсь быть солдатом, как Европеец, как художник, как поэт…»[74]

Осипу потом не спалось – всю ночь вспоминал свой недавний разговор в петербургском (надо говорить «петроградском», но он все равно упрямо называл этот город Петербургом[75]) кафе «Ампир». Кажется, это был апрель? Осип тогда поневоле общался с мужем Марины – круг столичной богемы слишком узок, как туго затянутый галстук, везде встречаешь одних и тех же, и в «Амире», и в «Бродячей собаке», и в Коктебеле… Разумеется, они с Сережей Эфроном[76] никогда не обсуждали Марину – и ее измену; оба были слишком интеллигенты и слишком нерешительны; Сережа делал вид, что ничего не знает о страстном романе Марины и Осипа, а Осип делал вид, что никакого романа-то и нет. Хотя порой ловил на себе отчаянный взгляд Эфрона, а сам едва сдерживал торжествующую ухмылку победившего примата и потом ругал себя за варварские эмоции, за древний, атавистический инстинкт, не достойный современного поэта-акмеиста[77].

Итак, в тот приятный апрельский день они с Сережей сидели в кафе «Ампир» с двумя милыми барышнями – Елизаветой Яковлевной, сестрой Эфрона, и юной поэтессой Леной Тагер. Заказали по крепкому кофе. Лена сказала:

«– Говорят, Блок[78] ушел на войну добровольцем…

– Не может быть! – срывается Елизавета Яковлевна. – Это было бы ужасно!

– Почему ужасно? – вдруг помрачнев, возражает ее брат. – Быть может, нам всем следует идти на войну?

– Я не вижу, кому это следует. Мне – не следует! – Мандельштам закидывает голову; сходство его с молодым петушком увеличивается. – Мой камень не для этой пращи. Я не готовился питаться кровью. Я не готовил себя на пушечное мясо. Война ведется помимо меня.

– Война проигрывается, – зловеще шепчет Елизавета Яковлевна. – Идти сейчас на фронт – безумие, бессмыслица…

– Война проигрывается, – повторяет Сергей. – Тем больше оснований нам идти на фронт…

– Как, Сережа! Ты пойдёшь защищать самодержавие?! – У Елизаветы Яковлевны даже слезы в голосе задрожали.

– Есть многое, помимо самодержавия, что я пойду защищать. Еще есть. Быть может, скоро не будет.

– Неудачные войны всегда ведут к переворотам, – заявила непреклонно Елизавета Яковлевна»[79].

Десятого мая Сережа Эфрон ушел на фронт. Вольноопределяющимся первого разряда. Где он сейчас? Жив ли? Марина иногда получала от брошенного мужа нежные письма и писала ему сама – Осипу это было неприятно. Мандельштам никак не мог привыкнуть к ее переменчивым чувствам.

Как трудно было любить ее – неуловимую, дикую, яркую. Она была Психеей – олицетворением души и дыхания, бабочкой, девой с крыльями. Она ускользала из рук – но не из мыслей. Какой мучительный роман! Схлестнулись два поэтических таланта. Столкнулись два города. Ее Москва – его Петербург. Нежданные встречи – и внезапные бегства. Непредсказуемые, неуправляемые отношения. Похожие на… войну? Да, на войну – между мужчиной и женщиной. Кто кому сделает больнее. Как и в любой войне – здесь нет победителей, только проигравшие. Первая встреча уже подразумевала расставание; эти стихи Марина написала в самом начале отношений:

«Никто ничего не отнял.

Мне сладостно, что мы – врозь!

Целую Вас через сотни

Разъединяющих верст.

Я знаю, наш дар – неравен,

Мой голос впервые – тих.

Что Вам, молодой Державин,

Мой невоспитанный стих!..

Нежней и бесповоротней

Никто не глядел Вам вслед

Целую Вас – через сотни

Разъединяющих лет»[80].

Саморазрушительные отношения; впрочем, только такие и могут быть в разгар войны, когда каждый новый день – хуже предыдущего.

Они с Мариной и сошлись-то из-за войны. А точнее, из-за общей ненависти к войне.

Это был литературный салон Михаила Кузмина – превеликого эстета с загадочными византийскими глазами, встречавшего гостей в шелковом кимоно. Петербург (да-да, Петроград), январь 1916-го. Приехали все, в том числе и Цветаева из Москвы. Первым выступал Осип со своим «Зверинцем», потрясшим собравшихся: «Он не скандировал, не произносил стихи, он пел как шаман, одержимый видениями. Мандельштам пел, не сдерживая сил, он вскрикивал на ударениях – и, вероятно, эти донельзя насыщенные, эти предельно эмоциональные стихи невозможно было бы донести до слушателей иными средствами… Не было в этих ямбах ни коварных тевтонов, ни наших непобедимых штыков и ядер, ни даже сверхсовременных, не вполне еще освоенных дирижаблей и цеппелинов. Поэт пропел о том, как вступают в битву лев, петух, орел. Не лев из зоопарка, не петух из курятника, а существа мистической силы – ведущие начала европейской истории в гриме геральдических зверей. Стихи были фантастичны, страшны, неотразимы»[81].

«Германец выкормил орла,

И лев британцу покорился,

И галльский гребень появился

Из петушиного хохла…

Я палочку возьму сухую,

Огонь добуду из нее,

Пускай уходит в ночь глухую

Мной всполошенное зверье!

Петух и лев, широкохмурый

Орел и ласковый медведь —

Мы для войны построим клеть,

Звериные пригреем шкуры.

А я пою вино времен —

Источник речи италийской —

И в колыбели праарийской

Славянский и германский лен!..

В зверинце заперев зверей,

Мы успокоимся надолго,

И станет полноводней Волга,

И рейнская струя светлей». [82]

Это было чрезвычайно дерзко. Но потом встала Цветаева и прочитала еще более вызывающие, эпатажные стихи, на грани с государственной изменой:

«И где возьму благоразумье:

«За око – око, кровь – за кровь», —

Германия – моё безумье!

Германия – моя любовь!

Ну, как же я тебя отвергну,

Мой столь гонимый Vаtеrlаnd[83],

Где всё ещё по Кенигсбергу

Проходит узколицый Кант,

Где Фауста нового лелея

В другом забытом городке —

Geheimrath Goethe[84] по аллее

Проходит с тросточкой в руке»[85].

Остаток зимы и вся весна промелькнули в «безумьи и любви». После четырех месяцев метаний между Москвой и Петербургом Осип зачем-то поехал с Мариной в ее родной Александров Владимирской губернии: «Красные овраги, зеленые косогоры, с красными на них телятами. Городок в черемухе, в плетнях, в шинелях. Шестнадцатый год. Народ идет на войну»[86].

Цветаева сама не своя, водит Мандельштама на кладбище, показывает ему проваленный склеп с из земли глядящими иконами, беседует с монашками, стыдится «стихов, вихров, окурков, обручального кольца, себя»[87]. Огороды, серые хаты, старухи в черном. В Александрове столичному поэту, городскому мальчику с музыкальными пальцами, совсем «не можется».

И вот оно – окончательное расставание, столь же мучительное, как и весь роман в целом:

«Словом, в одно – именно прекрасное! – утро к чаю вышел – готовый.

Ломая баранку, барственно:

– А когда у нас поезд?

– Поезд? У нас? Куда?

– В Крым. Необходимо сегодня же.

– Почему?

– Я-я-я здесь больше не могу. И вообще пора все это прекратить.

Зная отъезжающего, уговаривать не стала. Помогла собраться: бритва и пустая тетрадка, кажется…

– Марина Ивановна! (паровоз уже трогается) – я, наверное, глупость делаю! Мне здесь (иду вдоль движущихся колес), мне у вас было так, так… (вагон прибавляет ходу, прибавляю и я) – мне никогда ни с…

Бросив Мандельштама, бегу, опережая ход поезда и фразы. Конец платформы. Столб. Столбенею и я. Мимовые вагоны: не он, не он, – он. Машу – как вчера еще с ним солдатам. Машет. Не одной – двумя. Отмахивается! С паровозной гривой относимый крик:

– Мне так не хочется в Крым!»[88]

Глупо было, наверное, ехать после разрыва именно в Крым – ведь здесь всё напоминало о Цветаевой и Эфроне; в Коктебеле, на даче Волошина, Марина влюбилась в своего будущего мужа, когда тот притащил ей с побережья красивый камешек. Но, с другой стороны, только здесь Осипа могли по-настоящему понять и пожалеть. Елена Оттобальдовна, мать Макса, которую все обитатели виллы называли «Пра» – от слова «Праматерь», – участливо слушала стенания Мандельштама, подкармливала его дефицитной грудинкой и твердила, что всё обойдется. Если Волошин – Посейдон, то Елена Оттобальдовна, без сомнения, Рея[89] – мать всех богов, богиня земли, неиссякаемый источник силы.

Именно матери не дают нам окончательно погрузиться в пучину безумия, думает Осип и вдруг понимает, как он соскучился по своей родной маме, Флоре Осиповне, которая ждет его в Петербурге. Мандельштам всегда чувствовал себя немного виноватым перед ней – за то, что не уделял ей должного внимания, не умел ответить ей столь же жаркой, жертвенной любовью, которой согревала его пассионарная и чувствительная пианистка Флора Осиповна.

Исправлюсь, решает Осип и поднимается по ступенькам к Максу. Тот еще больше хмурится и говорит: «А я уже хотел бежать тебя искать… Прости. У меня плохие новости». И подает Осипу телеграмму. Из Петербурга.

У мамы инсульт.

Нужно срочно к ней. Когда ближайший поезд?..

Долгая, мучительно долгая дорога…

Не успел попрощаться.

Не успел.

Эта вина навсегда.

Проклятый 1916 год. Год непоправимых потерь. Сколько еще таких впереди?

«Эта ночь непоправима,

А у вас еще светло.

У ворот Ерусалима

Солнце черное взошло.

Солнце желтое страшнее, —

Баю-баюшки-баю, —

В светлом храме иудеи

Хоронили мать мою». [90]

Осип Мандельштам в 1908 году.

Марина Цветаева. Коктебель. 1911 г. (фото М. Волошина).

Марина Цветаева зимой 1917 года.

Рукопись стихотворения “Зверинец” Осипа Мандельштама.

Рукопись стихотворения Марины Цветаевой «Никто ничего не отнял…», посвященного Осипу Мандельштаму (1916 год).

Литературно-художественный музей Марины и Анастасии Цветаевых в их доме в Александрове Владимирской области.

Дом-музей Максимилиана Волошина в Крыму (2019 год).

Мандельштам в группе. Коктебель, 1919. Слева направо: неуст. лицо, Е.О. Волошина, неуст. лицо, М.С. Фельдштейн, М.А. Волошин, Л.Л. Квятковский, Н.А. Пешкова, О.Э. Мандельштам.

На веранде дома Волошиных. Слева направо: Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина (мать поэта), Максимилиан Волошин, Сергей Эфрон, Ариадна, Марина Цветаева, А. Эфрон. Коктебель, 1913 г .

Сергей Эфрон в военной форме.

Максимилиан Волошин прогуливается по берегу в Коктебеле.

Максимилиан Волошин в своей мастерской в Коктебеле (1920-е).

Ходими Джамолак. «И каждый час нам смертная година»[91]

Бибисолеха Кобилходжаева (44 года).

Вдова ремесленника.

Самаркандская область. Ходжент[92].

Главный городской рынок.

«Государю императору благоугодно было в 25 день июня 1916 г. высочайше соизволить повелеть:

1) Для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно для всяких иных, необходимых для государственной обороны работ, привлечь в течение настоящей войны нижепоименованное мужское инородческое население империи в возрасте от 19 до 43 лет включительно:

а) инородческое население Астраханской губернии и всех губерний и областей Сибири <…>.

б) инородческое население областей Сыр-Дарьинской, Ферганской, Самаркандской, Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской, Тургайской и Закаспийской;

в) мусульманское население Терской и Кубанской областей и Закавказья <…>, обитающих в Закавказье езидов, ингилойцев-христиан и абхазцев-христиан Сухумского округа, равно как трухмен, ногайцев, калмыков и прочих подобных им инородцев Ставропольской губернии»[93].

Желтое самаркандское солнце безжалостно поднимается все выше – над древней неприступной крепостью, возведенной еще при великом Александре Македонском[94]; над громадным расписным мавзолеем, основанным неустрашимым Тамерланом[95]; над массивной резной мечетью, которую построил воин-поэт Кучкунджи-хан[96]. Всех этих завоевателей давно уже занесло песками времени; величественные здания Ходжента равнодушно глядят им вслед; и лишь восточный базар, суетливый старый рынок в центре города, при всех правителях остается все таким же живым, пестрым и шумным.

Сегодня, четвертого июля тысяча девятьсот шестнадцатого года, спустя восемь дней после страшного царского указа, рынок гудит, как растревоженный улей. Пронзительнее любого муэдзина надрывается женский голос:

– Сестры! Не отдавайте своих сыновей убийцам! Боритесь!

Это кричит Бибисолеха Кобилходжаева, которую все здесь знают и называют просто Ходими Джамолак. Ходими – значит «активистка». Душа каждого праздника, будь то свадьба или рождение ребенка. Невесту искусно причешет, ловкими пальцами сплетет ей неповторимый, умопомрачительный джамолак – сорок косичек с сотнями цветных бусин и длинными хлопковыми лентами; плов приготовит такой ароматный, что никто и не поймет, что в нем баранины-то и нет; придумает, как из сушеных тутовых ягод намолоть муки, чтобы испечь нони туи – свадебные лепешки с орнаментом, без которых и праздник не праздник. Обычно нони туи пекутся из пшеничной муки, но время нынче тяжелое, все туркестанское зерно, так же как и мясо, на фронт уходит; пятнадцать лет назад пуд хлеба стоит два с полтиной, а сейчас – восемьдесят один рубль[97], бедняки-таджики уже и забыли его вкус.

Но на праздниках, устроенных Бибисолехой, нет места грусти. Ходими искрится весельем и зажигает всех окружающих. Всегда нарядная, в узорчатых платьях и искусно расшитых шароварах, но непременно с черным платком на голове – хранит память о муже, – первая заведет песню, сама пустится в пляс и закрутит всех гостей в танце.

И сына Карима воспитала Ходими себе под стать – такого же веселого балагура-песенника, музыканта-самородка; Карим со своим сладкозвучным сетаром[98] даже на хлопковом поле не расстается, что уж говорить про праздники. С самого детства мальчонка, как хвостик, ходил с матерью по всем общинным торжествам, поздравлял соседей в самые радостные дни их жизни, вот и вырос любимцем всей округи. Многие семьи присматривались к жизнерадостному работящему парню, мысля посватать за Карима своих дочерей; но Ходими все раздумывала, никому пока не ответила согласием – уж больно тяжко ей было в одиночку растить ребенка, не хотелось теперь делить сына даже с самой лучшей невесткой.

Но два дня назад Ходими узнала страшную весть – Карима у нее отнимают; единственный сын, кормилец, смысл ее жизни, угодил в призывные списки. За сорок восемь часов Ходими не сомкнула глаз – обивала пороги русских начальников, умоляла вычеркнуть Карима из приговоренных к смерти. Ее грубо, как собаку, гнали прочь, а один офицер, стоя в дверях, посмеялся над ней, что она дура старая, что ничего с ее сыном не сделается, государь император ясно сказал, что туземцы нужны ему для рытья окопов, потому что больше туземцы ни на что не годятся, солдаты из них никудышные. Богачи все местные своих детей из списков выкупили, а таким нищенкам, как она, рассчитывать не на что, пусть радуется, что сынку ее, таджику какому-то, подарили привилегию защищать великую Россию. «От кого защищать? – всхлипнула Ходими, вставая с колен и стряхивая с платья сухой самаркандский песок. – Али на Россию напал кто?» Офицер раздраженно плюнул в ее сторону и с треском захлопнул за собой дверь.

К четвертому июля Ходими поняла, что просить русских начальников о снисхождении бесполезно. Материнское сердце твердило ей, что верить офицеру нельзя; Карим погибнет под градом бомб в неведомых краях по прихоти далекого царя, который за два десятилетия погрузил ее солнечную, щедрую родину в трясину нищеты, голода и бесправия.

Нужно было действовать.

Этим утром Ходими не узнать: на лбу залегли глубокие морщины, под глазами – горестные круги; одежда вся мятая и пыльная, черный платок сбился на сторону, из-под него торчит разом поседевшая прядь; от обычной моложавости не осталось и следа. За два дня Ходими превратилась в глубокую старуху.

– Сестры! – взывает она срывающимся голосом. – Не отдавайте им своих детей! Убийцы вовлекут сынов наших в сети несчастья!

Ходими срывает с головы платок и, как флагом, машет им в обжигающем воздухе. На фоне раскаленного солнца черный платок на мгновение кажется красным. Рынок стремительно пустеет – влекомые несчастной матерью, взволнованные люди бегут к тем самым дверям, откуда накануне выкинули Ходими. Из всех дворов в толпу вливаются все новые ручейки. Встревоженный поток несется по узким улочкам – мимо чайхан и минаретов, мимо дома Ходжи Насреддина и лавок с халатами всех мастей.

К канцелярии уездного управления подходят восемь тысяч разгневанных ходжентцев.

На крыльцо поспешно выбегает полицейский, другие полицейские пробивают себе путь сквозь толпу.

– Рвите списки! Рвите списки! – скандирует толпа, и громче всех кричит Ходими, размахивая над головой своим платком.

– Что тебе надо, бесстыдница! – орет на нее полицейский и толкает Ходими в грудь рукоятью шашки. – Ступай домой, женщина!

– Сестры и братья, не отступайте! – отчаянно восклицает мать Карима, выхватывает у полицейского шашку и изо всех сил ударяет ей об истертую каменную ступеньку. Шашка, изогнувшись нелепым вопросительным знаком, выскакивает из слабых женских пальцев и рикошетит в стену канцелярии. После секунды оглушительной тишины толпа взрывается торжествующими воплями. Напуганные полицейские пятятся к дверям управления. Наверху со стуком распахиваются ставни; вчерашний офицер высовывается из окна и стреляет в безоружных людей из винтовки.

Бах! Бах! Бах!

Три выстрела – два погибших, один тяжело ранен. На глазах у Ходими истекают кровью восьмидесятилетний аксакал Акмал Нематшехов, двадцатитрехлетний друг ее сына Мухаммадхон Миробидов и умелый кожевенник Мирзочон Мирфозилов[99].

Перепуганный народ разбегается, кто-то тащит за руку рыдающую Ходими. Позади вновь раздаются выстрелы – мятежникам стреляют в спину.

Этот бунт положил начало кровавому Среднеазиатскому восстанию 1916 года. Вечером четвертого июля в Ходженте ввели военное положение. На следующее утро сотни жителей окрестных сел двинулись в город на помощь мятежникам. Их остановили безжалостным пулеметным огнем.

«Уже в июле, по официальным данным, в Самаркандской области произошло 25 выступлений, в Сырдарьинской – 20 и в Фергане – 86. Движение принимало различные формы: от массовых возмущений, ухода с предприятий хозяйств, откочевок в глубь степей, в горы, бегства за границу, уничтожения списков призывников, нападений на чинов администрации до открытых массовых вооруженных восстаний, нападений на военные отряды, партизанских действий. Вскоре восстание охватило Самаркандскую, Сырдарьинскую, Ферганскую, Закаспийскую, Акмолинскую, Семипалатинскую, Семиреченскую, Тургайскую, Уральскую области с более чем 10-миллионным населением. Действия повстанцев привели к прекращению телеграфной связи между Верным, Ташкентом и центром России. 17 июля 1916 в Туркестанском военном округе было объявлено военное положение»[100].

Протестовали сразу против всего, что наболело:

– участия в чужой и чуждой для мусульман войне;

– колониального режима, предписывавшего «в знак поклонения туземного населения перед русской властью предложить всем туземцам приветствовать офицеров и чиновников вставанием и поклоном»[101];

– представителей царской администрации и местных сил, поддержавших мобилизацию, которые поспешили заявить о своей лояльности царю в надежде на выгодную торговлю с метрополией;

– русских поселенцев, захвативших самые плодородные земли.

Но в 1916 году революции не получилось.

«Имперское правительство бросило против восставших около 30 тысяч карательных войск, вооруженных пулеметами и артиллерией. Вспомогательную роль играли местные казачьи и поселенческие ополчения. Уже в конце лета восстание было подавлено в Самаркандской, Сырдарьинской, Ферганской и ряде других областей, а в сентябре – начале октября в Семиречье. При подавлении восстания каратели проявили лютую жестокость. Приказом туркестанского генерал-губернатора при всех карательных отрядах и во всех уездных городах были созданы военно-полевые суды, которые выносили смертные приговоры, как говорится, в ударном порядке. Часто взятых в плен восставших расстреливали на месте безо всякого суда, либо убивали при конвоировании. Широко использовалась артиллерия, пулеметы, сжигались целые аулы. Особенно жестоко мстили «туземцам» казаки и поселенцы – имелись случаи, когда они поголовно уничтожали мужское население аулов холодным оружием».[102]

По разным оценкам, в ходе Среднеазиатского восстания погибли до полумиллиона человек.[103] Мятеж был подавлен с чрезвычайной жестокостью.

Ходими и другим бунтовщикам не удалось спасти от мобилизации своих сыновей. Тысячи таджиков, узбеков, киргизов, казахов отправились исполнять царскую волю – на другой конец континента.

«Несмотря на недовольство населения указом Николая II и борьбы против него, всё-таки колониальные власти силою оружия и при содействии «туземной администрации» исполнили царский указ: до начало 1917 г. из Средней Азии были направлены в европейские тылы действующей армии до 2000 тысяч рабочих. «Тыловики» в качестве чернорабочих трудились на оборонных предприятиях, заводах, прифронтовых строительных объектах, жили в сырых землянках. Сотни завербованных умерли от непомерного тяжёлого труда, жутких бытовых условий и жгучей тоски по Родине и родным»[104].

Запись в дневнике Николая II от 17 июля 1916 года – день объявления военного положения в Туркестане: «Погода стояла чудная. Известия с Юго-Западного фронта приходили хорошие. Днем прогулка была вверх. Прошел пешком от церкви на шоссе и далее через имение со старой мельницей к Днепру, оттуда на шлюпках до берега Алексея. Домой вернулись в 61⁄2. Гр. Фредерикс уехал в отпуск, на смену прибыл Максимович».

Царский указ о мобилизации инородческого населения (25 июня 1916 года).

Городская крепость (отреставрированная), областной историко-краеведческий музей в крепости, г. Худжанд, Таджикистан (2017 год).

Худжанд в начале XX века.

Российский полицейский, 1910 год.

“Восстание в Киргизии в 1916 году”, художник Семён Чуйков (1936).

Памятник погибшим в ходе Среднеазиатского восстания 1916 года (Бишкек, Кыргызстан).

Тем временем в Луцке

Из воспоминаний генерала Алексея Алексеевича Брусилова[105], главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, о коалиционной войне и знаменитом «Брусиловском прорыве» при Луцке: «Даже после объявления войны прибывшие из внутренних областей России пополнения совершенно не понимали, какая это война свалилась им на голову как будто бы ни с того ни с сего. Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего мы воюем, и всегда неизбежно получал ответ, что какой-то там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, а потому австрияки хотели обидеть сербов. Но кто же такие сербы – не знал почти никто, что такое славяне – было также темно, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать – было совершенно неизвестно. Выходило, что людей вели на убой неизвестно из-за чего, то есть по капризу царя.

Можно ли было при такой моральной подготовке к войне ожидать подъема духа и вызвать сильный патриотизм в народных массах?! Чем был виноват наш простолюдин, что он не только ничего не слыхал о замыслах Германии, но и совсем не знал, что такая страна существует, зная лишь, что существуют немцы, которые обезьяну выдумали, и что зачастую сам губернатор – из этих умных и хитрых людей. Солдат не только не знал, что такое Германия и тем более Австрия, но он понятия не имел о своей матушке России. Он знал свой уезд и, пожалуй, губернию, знал, что есть Петербург и Москва, и на этом заканчивалось его знакомство со своим отечеством. Откуда же было взяться тут патриотизму, сознательной любви к великой родине?!

Войска были обучены, дисциплинированны и послушно пошли в бой, но подъема духа не было никакого, и понятие о том, что представляла собой эта война, отсутствовало полностью…

Подводя итоги боевой работе Юго-Западного фронта в 1916 году, необходимо признать следующее:

По сравнению с надеждами, возлагавшимися на этот фронт весной 1916 года, его наступление превзошло все ожидания. Он выполнил данную ему задачу спасти Италию от разгрома и выхода ее из войны, а кроме того, облегчил положение, французов и англичан на их фронте, заставил Румынию стать на нашу сторону и расстроил все планы и предположения австро-германцев на этот год.

Никаких стратегических результатов эта операция не дала, да и дать не могла, ибо решение военного совета 1 апреля ни в какой мере выполнено не было. Западный фронт главного удара так и не нанес, а Северный фронт имел своим девизом знакомое нам с японской войны «терпение, терпение и терпение». Ставка, по моему убеждению, ни в какой мере не выполнила своего назначения управлять всей русской вооружённой силой и не только не управляла событиями, а события ею управляли, как ветер управляет колеблющимся тростником…

Не новость, что на войне упущенный момент более не возвращается, и на горьком опыте мы эту старую истину должны были пережить и перестрадать. Отчего же это произошло? Оттого, что Верховного Главнокомандующего у нас не было, а его начальник штаба, невзирая на весь свой ум и знания, не был волевым человеком, да и по существу дела и вековечному опыту начальник штаба заменять своего принципала не может. Война – не шутка и не игрушка, она требует от своих вождей глубоких знаний, которые являются результатом не только изучения военного дела, но и наличия тех способностей, которые даруются природой и только развиваются работой. Преступны те люди, которые не отговорили самым решительным образом, хотя бы силой, императора Николая II возложить на себя те обязанности, которые он по своим знаниям, способностям, душевному складу и дряблости воли ни в коем случае нести не мог.

Если бы я гнался только за своей собственной славой, то я должен бы быть спокоен и доволен таким оборотом боевых действий 1916 года, ибо по всему миру пронеслась весть о «брусиловском наступлении».

Это были лучшие дни моей жизни, ибо я жил одной общей радостью со всей Россией. Насколько я помню, если не первой, то одной из первых была телеграмма с Кавказа от великого князя Николая Николаевича: «Поздравляю, целую, обнимаю, благословляю». Прочитав эту телеграмму, я был сильно взволнован, настолько она меня тронула. Он, наш бывший Верховный Главнокомандующий, не находил слов, чтобы достаточно сильно выразить свою радость по поводу наших побед… И только несколько дней спустя мне подали телеграмму от государя, в которой стояло всего несколько сухих и сдержанных слов благодарности»[106].

Генерал Алексей Брусилов в 1917 году.

Генерал А. А. Брусилов – главнокомандующий войсками Юго-Западного фронта (1916).

Русские солдаты уходят на фронт в годы Первой мировой войны.

Санкт-Петербург. Николай II и императрица Александра Фёдоровна отплывают на осмотр новых кораблей (1903).

Николай II с сыном Алексеем на вокзале перед офицерами.

Русские солдаты в окопах в годы Первой мировой войны.

Лица русских солдат – участников Первой мировой войны.

Русские солдаты на Первой мировой войне (раскрашенное фото).

Александра Фёдоровна. «Посылаю тебе розы, они из милого Петергофа»

Александра Фёдоровна Романова (43 года).

Императрица Всероссийская.

Российская империя. Санкт-Петербург.

Александровский дворец в Царском Селе.

«Посылаю тебе розы, они из милого Петергофа, а душистый горошек – здешний; они так восхитительно пахнут, что я не могу не послать тебе немножко. Моя радость, мое счастье, я вспоминаю тебя так часто! Осыпаю тебя страстными, нежными поцелуями»[107].

Они никогда раньше не расставались так надолго. Двадцать два года – все время вместе, в радости и горе…

Александра берет старую потертую брошь – крошечный флаг Великобритании на простой стальной булавке – и легкая улыбка скользит по ее печально изогнутым устам. С этой простенькой эмалевой брошью связаны такие драгоценные воспоминания!

Ласковое лето 1894 года… Головокружительная помолвка с Ники. Аликс так долго не решалась сменить веру ради мужчины; но той весной наконец согласилась – и ни на секунду не пожалела об этом!

Императрица, преодолевая привычную боль в ногах, с трудом поднимается из любимого полосатого кресла у окна. Вены сейчас крутит постоянно – много работы в лазарете; после начала войны Александра выучилась на медсестру и ассистирует хирургам на операциях, своими руками ухаживает за тяжелоранеными, не чурается самой грязной работы; в госпитале государыня всероссийская безропотно подчиняется приказаниям опытных врачей. Дочери всегда рядом – старшие великие княжны вместе с матерью промывают, дезинфицируют и перевязывают искалеченные тела, искореженные лица, ослепленные глаза; младшие – беседуют с пациентами, поют с ними песни, угощают их конфетами и фруктами, щипают корпию[108], сворачивают бинты и упаковывают марлю. Императрица хорошо воспитала своих дочерей. Они выросли трудолюбивыми и скромными девушками.

Александра включает торшер – сегодня опять сплошные тучи, ни единого солнечного лучика, неприветливая погода; такое странное лето! – и нетерпеливо начинает что-то искать в прикроватной тумбочке мужа. Наконец на нижней полке находит дневник Николая за 1894 год. Толстая тетрадь в черном кожаном переплете с золотым вензелем молодого цесаревича, который в том году стал императором. Плотные линованные листы, исписанные быстрым изящным почерком, пожелтели от времени.

Государыня перелистывает знакомые страницы, в сотый раз перечитывая самые любимые записи:

8 апреля: «Чудный, незабвенный день в моей жизни – день моей помолвки с дорогой ненаглядной моей Аликс… Боже, какая гора свалилась с плеч; какою радостью удалось обрадовать дорогих Папа и Мама! Я целый день ходил, как в дурмане, не вполне сознавая, что, собственно, со мною приключилось! Вильгельм сидел в соседней комнате и ожидал окончания нашего разговора с дядями и тетями. Сейчас же пошел с Аликс к королеве и затем к т. Мари, где все семейство долго на радостях лизалось».

9 апреля: «Утром гвардейские драгуны королевы сыграли целую программу под моими окнами – очень трогательно! В 10 час. пришла чудная Аликс, и мы вдвоем отправились к королеве пить кофе. День стоял холодный, серый, но на душе зато было светло и радостно».

12 апреля: «Проснулся с чудным днем. В 10 час. пошел с Аликс к королеве пить кофе; теперь я должен ее звать (Granny) бабушкой».

15 апреля: «В 10 час. поехал с Аликс к королеве к ея breakfast’у; так странно кататься и ходить с ней просто вдвоем, даже не стеснялись нисколько, как будто в том ничего удивительного нет!.. Поехал с моей душкой-невестой в шарабанчике в Розенау. Собирали цветы по дороге и пешком дошли до дома»[109].

На глаза наворачиваются слезы. Как же всё это было чудесно! Старинный фамильный замок в Кобурге[110], а вокруг неудержимо распускаются магнолии, тюльпаны, нарциссы – символы новой жизни… Природа радовалась вместе с влюбленными.

Аликс открывает дневник на июле того же 1894-го. Все тогда собрались в гостях у бабули Виктории. Аликс с Ники провели вместе несколько недель: гуляли по каштановым аллеям, музицировали, читали друг другу вслух любимые книги, бродили по теплой воде на побережье острова Уайт.

11 июля Ники записал: «Грустный день – разлуки, после более месяца райского блаженного житья! Утром шел дождь, перешедший потом в туман!»

И тут же рукой Аликс приписано: «Love is caught, I have bound his wings, love: no longer will he roam or fly away! Within our 2 hearts for ever love sings»[111].

Снова Ники: «Заехали в магазин, где делают флаги из эмали для булавок и брошек. Заказал две вещицы для Аликс… Делалось все грустнее по мере приближения часа разлуки! Не отходил ни на минуту от своей милой дорогой невесты. После чаю в последний раз покатался с ней и Granny».

Опять вступает Аликс: «Sweet Nicky love»[112].

Ники: «Простился с доброй Granny и поехал на пристань с Аликс и Лико. Расстался с моей ненаглядной прелестью и сел в гребной катер… Совсем устал от тоски и грусти… Дай Бог, чтобы мы снова встретились в счастье и добром здравии! Но нескоро это будет! Месяца через два!»

И Аликс: «Never forget your own ever true old спицбуб who loves you oh so deeply»[113].

У Ники никогда не было от нее тайн. Он сам вручил невесте все свои дневники, полностью открыл перед ней душу, как ни перед кем больше. Никто не знал истинного Николая – только его супруга. И никто не знал истинную Аликс – только ее горячо любимый муж.

Записи двух влюбленных навсегда останутся рядом на этих страницах. И прекрасная пара – Ники и Аликс – склеены навеки в один переплет.

Но в последние месяцы Александра Фёдоровна чувствовала себя так, будто ее сердце разорвали пополам и половину сердца отослали за тридевять земель. Да, она сама настаивала, чтобы Ники взял на себя командование российской армией; но кто же знал, что война и разлука так затянутся!

Даже двадцать вторую годовщину помолвки не удалось отметить вместе; в тот день Аликс писала мужу: «Я хотела бы крепко обнять тебя и вновь пережить наши чудные дни жениховства… Сегодня я буду носить твою дорогую брошку. Я все еще ощущаю твой серый костюм, запах его, у окна в Кобургском дворце. Как ясно я все вспоминаю; эти нежные поцелуи, о которых я грезила, томясь после долгих лет и думая, что я их никогда не получу»[114].

Теперь уже вовсю идет лето, а окончания войны не видно. Муж всё так же далеко… Остается только обмениваться с ним ежедневными длинными письмами, полными любви, тоски и иногда – ненавязчивого юмора. Вот, скажем, престарелый граф Фредерикс, бестолковый и вечно растерянный министр императорского двора, вечно дает повод для шуток.

Николай: «18 июня 1916 года. Моя родная душка! Целую тебя и нежно благодарю за дорогое письмо. Опять некогда писать, так как старик Иванов после завтрака разговорился, как заведенная машина. Я посылаю его в Финляндию на ревизию. Он выезжает сегодня вместе с Фредериксом, которому я поручил, с твоего разрешения, поцеловать тебя в лоб. Он, по-видимому, очень доволен возложенным на него поручением, но не знает, как его выполнить».

Аликс: «19 июня 1916 года. Мой любимый! Сердечное спасибо тебе за милое письмо, которое я получила, когда вернулась из церкви. Буду думать о тебе, когда Фр. передаст мне твой поцелуй, это сделает его более приемлемым. Ах, сокровище мое, как наша разлука длительна этот раз! Вы оба так далеко от нас! Но мы это делаем ради нашей страны, и когда дела принимают лучший оборот, это легче переносится».

Аликс: «20 июня 1916 года. Мой ангел дорогой! Горячее спасибо за твое драгоценное письмо. Снова гроза и дождь, воздух с утра был удушлив. Фредерикс завтракал и запечатлел “поцелуй” от тебя на моей косынке. Он просит передать тебе его поклон». [115]

Всё это было забавно, но разве отеческие поцелуи графа Фредерикса сравнятся со страстными поцелуями милого Ники? Как же без него пусто… Может, не стоило отправлять мужа в Ставку? Но тогдашний верховный главнокомандующий дядя Николаша, великий князь Николай Николаевич, становился опасным для ее Ники; судачили, что он вознамерился сам сесть на трон!

Аликс прекрасно помнила свои прошлогодние письма мужу, полные возмущения в отношении «скверного» дяди Николаши: «Нечто вроде второго императора, который во все вмешивается. Как много людей говорят это (наш Друг[116] тоже)!.. Хотя Н. поставлен очень высоко, ты выше его. Нашего Друга так же, как и меня, возмутило то, что Н. пишет свои телеграммы, ответы губернаторам и т. д. твоим стилем, – он должен бы писать более просто и скромно»[117].

Нет, все-таки правильно убрали Николашу с дороги, перевели подальше, на Кавказ, где он никакой угрозы самодержавию не представляет. Министры, конечно, взбеленились. Посмели подать императору совершенно возмутительное коллективное обращение: «Принятие Вами такого решения грозит, по нашему крайнему разумению, России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями»[118]. Ники выбросил его в корзину.

Прошлым летом, после мужественного решения Ники о самоназначении на пост Верховного главнокомандующего, Аликс, плача от гордости, воодушевляла его на дальнейшую борьбу с мелкими негодяями, раскачивающими трон: «Те, которые боятся и не могут понять твоих поступков, убедятся позднее в твоей мудрости. Это начало славы твоего царствования. Он[119] это сказал – и я глубоко этому верю. Твое солнце восходит и сегодня оно так ярко светит. И этим утром ты очаруешь всех этих взбалмошных людей, трусов, шумливых, слепых и узких (нечестных, фальшивых). И твой Солнечный Луч появится около тебя, чтобы тебе помочь, – твой родной сын. Это тронет все сердца; и они поймут, что ты делаешь и чего они смели желать – поколебать твой престол, запугивая тебя мрачными внутренними предзнаменованиями! Надо лишь немного успеха там – и они все переменятся. Они вернутся домой, на чистый воздух, умы их очистятся, и они унесут в своем сердце образ твой и твоего сына»[120].

Аликс была довольна получившимся абзацем; нечасто она прибегала к столь возвышенному стилю, но порой следовало напомнить мужу, что его избранница – не какая-нибудь простушка-балеринка, ничего не смыслящая в политике! Ники посчастливилось жениться на внучке королевы Виктории. Если бы только Аликс захотела, могла бы сейчас править всей Великобританией! Но «в 1892 году она отказала принцу Альберту-Виктору, старшему сыну принца Уэльского, который должен был унаследовать после отца титул наследника английского престола. Этот молодой весёлый человек, которого звали в семье принцем Эдди, умер в 1892 году в возрасте двадцати восьми лет. Вследствие этого печального события наследником престола стал его младший брат Георг. Если бы Аликс приняла предложение принца Эдди и тот остался бы жив, то Англией правили бы они с Аликс, а не король Георг V и королева Мария»[121].

Бабуля, помнится, очень расстроилась, что ее умная внучка выбрала российского, а не английского наследника; однако сама Аликс не разочаровалась в верном Ники, который никогда не забывал, что его супруга носит «невидимые брюки»[122] и с уважительным вниманием прислушивался к ее государственным советам.

Хотя и не ко всем. Спустя десятки лет историки будут спорить о реальном влиянии Александры Фёдоровны на мужа. Доктор исторических наук Юрий Евгеньевич Кондаков, проанализировав всю переписку Аликс и Ники, пришел к следующим выводам: «К числу ратников второго разряда, видимо, принадлежал и единственный сын Г. Е. Распутина Дмитрий. 30 августа Александра Федоровна впервые упоминала в своих письмах о том, что сыну Распутина может грозить призыв. 1 сентября императрица сообщала, что Распутин "в ужасе, его сына призывают, а он единственный кормилец". В дальнейшем императрица пыталась убедить Николая II определить сына Распутина на какое-нибудь место в тылу. Но царь ответил категорическим отказом. Император не сделал ничего, чтобы спасти сына Распутина от призыва или хотя бы определить на тыловую должность (о каком влиянии после этого можно говорить?)… Советы своей жены Николай II постоянно игнорировал. Даже если в конечном итоге он поступал в духе рекомендаций императрицы, то всегда на это был еще целый ряд важных причин. При этом не было случая, чтобы в письмах Александра Федоровна сделала замечание мужу за неисполнение ее рекомендаций. Единственное, что она позволяла себе делать вновь и вновь, – напоминать о волнующей ее проблеме»[123].

Аликс кладет эмалевую брошку в чемодан – только бы не забыть взять ее с собой в Могилёв! Вся семья очень ждет этой поездки, намеченной на начало июля. Накануне император телеграфирует: «О, как я счастлив, и Бэби тоже, что мы скоро увидимся! Храни тебя Господь, моя душка женушка! Нежно и страстно целую. Твой навеки старый Ники». Императрица в ответ: «Как радостна мысль, что я скоро опять смогу заключить тебя в мои объятия… Бог да благословит и защитит тебя! Крепко целую тебя. Навеки твоя старая Солнышко»[124].

Июльское свидание с мужем оказывается чрезвычайно жарким – несмотря на бесконечные серые облака, стремительно бегущие по могилевскому небу. На неделю Аликс и Ники словно возвращаются в чудесное время помолвки, только теперь их счастье еще полнее, потому что рядом дети. Потом Ники признается: «Я конечно, как всегда, не успел сказать тебе и половины того, что собирался, потому что при свидании с тобой после долгой разлуки я становлюсь как-то глупо застенчив и только сижу и смотрю на тебя, что уже само по себе большая для меня радость»[125].

После беззаботного отпуска – так трудно возвращаться к повседневной работе!

Письмо Аликс мужу от 12 июля 1916 года: «Мой любимый! Так тоскливо без тебя, и мысль о том, как много тебе приходится работать, какую ужасную жизнь ты ведешь, удручает меня. Спасибо, мой ангел, что дал мне возможность побыть с тобой, что послал за нами – это было радостью и дало силы для дальнейшей работы. Мы насладились своими каникулами и теперь снова принимаемся за дело. В четверг утром прямо приступаем к перевязкам… Я надеюсь, что Бог пошлет солнечные дни на нашем фронте. Пожалуйста, протелеграфируй сегодня вечером, а также завтра утром, какая температура у Крошки. Мы прибудем в Царское Село завтра вечером в 8. Прощай, мой светик, любовь моя. Боюсь, что наше посещение было слишком беспокойно для тебя, кругом была такая суета, а тебе приходилось еще делать твою обычную работу. С горячей тоской буду вспоминать каждую твою ласку… Осыпаю тебя жгучими поцелуями без счета. Навеки вся Твоя». [126]

Императрица Александра Федоровна в 1895 году – спустя год после свадьбы с Николаем II .

Принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская до того, как она вышла замуж за Николая II и стала императрицей всероссийской (1890 год).

Veste Coburg – крепость Кобурга. Главная кобургская достопримечательность. Здесь будущий император Николай II сделал предложение принцессе Алисе Гессенской, которая после свадьбы стала императрицей Александрой Федоровной.

Великий князь Николай Александрович (будущий император Николай II) в 1890-е годы.

Николай II с молодой женой Александрой Федоровной вскоре после свадьбы, которая проходила в обстановке траура из-за недавней смерти отца Николая, императора Александра III .

Николай и Александра в 1894 году.

Заглавная страница письма Николая II своей супруге Александре Федоровне (1915 год).

Императрица Александра Федоровна в 1908 году. Фотоателье Boasson & Eggle (Санкт-Петербург).

Александра Федоровна с Распутиным, детьми и гувернанткой (1908).

Николай II на речной прогулке по Днепру с супругой Александрой Федоровной и дочерью Татьяной, 1916 год.

Николай и Александра на прогулке с любимой собакой – колли по имени Иман (1890-е).

Николай и Александра на прогулке в Ливадии, Крым (1900-е).

Николай и Александра на прогулке в Ливадии, Крым (1910-е).

Николай и Александра на речной прогулке по Днепру в окрестностях Могилёва (1916).

Василий Кравков. «Милая Лялечка прислала письмо с полевым цветком»

Василий Павлович Кравков (57 лет).

Военный врач.

Северный фронт. Рига.

7-й Сибирский армейский корпус.

«Милая Лялечка прислала письмо с полевым цветком. «Все, – пишет, – рязанские знакомые прочли в газетах о том, что ты получил еще звезду, и поздравляли… Молодец ты, папа!» [127]

Василий Павлович снимает очки и устало трет ладонями глаза. Листал свой дневник и наткнулся на эту запись, сделанную чуть больше года назад – 16 июня 1915 года. Милая Лялечка, бедная девочка… Так радовалась, что папа получил очередной орден – Святой Анны первой степени[128]; стало быть, теперь полный кавалер. Вот только отдал бы он все свои боевые награды и отличия за один только крошечный шанс помочь дочери.

Через пару минут Василий Павлович берет себя в руки и резким жестом перекидывает страницы до нынешнего лета, лишь на секунду задержавшись на недавних строчках от 30 мая: «Получил прерадостную телеграмму от Сережи: «Оставлен при университете». Как ребенок стал осенять себя крестным знамением… Был бы преисполнен почтительной благодарности к своей судьбе, если бы она, подлая, не наказала меня несчастьем дорогой Лялечки»[129].

Хорошо, что Сережа со дня на день приедет в гости. Опасно, конечно: по небу то и дело шарят цеппелины, сбрасывают бомбы; в любой момент он может попасть «в грязную историю» – под шрапнельный огонь… Но, во-первых, двадцатитрехлетнему парню ничего уже не запретишь, во-вторых, Сергею полезно будет посмотреть своими глазами на все это безобразие, которое творится на передовой, в синематографе такого не покажут; а главное – сын очень просил повидаться перед напряженным семестром в университете. Впереди у Сережи месяцы трудной подготовки к профессорскому званию на кафедре экспериментальной психологии Московского университета. Сереже как дипломированному психологу крайне интересны резкие перепады настроения у студентов и преподавателей из-за всех этих полицейских репрессий. Мальчишке буквально не терпится вернуться к научной работе, он горит энтузиазмом, весь мир сейчас его лаборатория – чем безумнее вокруг события, тем любопытнее исследовать реакцию людей на них.

Но обо всем этом Василий Павлович еще наговорится с Сережей позже; а пока, несмотря на дьявольскую утомленность, нужно записать непременный отчет о прошедшем дне – для себя, для будущих поколений. Может, хотя бы в двадцать третьем веке кто-нибудь наткнется на его дневник и узнает беспристрастную историю теперешней войны. В официальных описаниях нет ничего, кроме преступной фальши и наглого обмана.

«10 июля. Трогательная тишина и в природе, и в злодеяниях человеческих. Предполагавшаяся было ночная атака наша, благодарение Богу, отменена. Войска, многократно обжегшись о неудачные попытки атаковать немца, сдали сильно духом, из окопов их ничем не выгонишь, деморализовались. Вина в том всецело – военачальников, не умеющих маневрировать человеческими силами и не желающих считаться с элементарными законами человеческой психики. Масса солдат обнаруживает вредное для боевого дела стремление «залегать», неся из-за этого большие потери, чем если бы быстрее и дружнее шли вперед; многие из солдат повадились падать навзничь, задирая кверху ноги, с целью, чтобы ранило их в ноги. То, что проделано нашими стратегами – одна бутафория и кинематограф, мощная подготовка артиллерией, после чего – атака, и бросается в нее маленькая горсточка; командный состав запрятывается в блиндажи-берлоги – и их тоже не вытащить наружу, под малейшим предлогом «конфузий» норовят улизнуть в тыл. Частные записки, воспоминания, дневники и проч. документы должны с течением времени раскрыть преинтересную историю нашей теперешней несчастной операции, в которой проявлено так много и глупости, и преступности со стороны командного состава.

Немцы, по-видимому, в недоумении – как реагировать на нелепые наши действия, ошеломлены нашей дурашливостью, подозревая в них, вероятно, какие-нибудь с нашей стороны хитрые замыслы. Если бы они теперь вздумали и малыми силами перейти в наступление, то легко бы могли нас вышибить из Риги, так как настроение в войсках подавленное и в себе не уверенное.

Отходим теперь в армейский резерв, наше место занимает 2-й Сибирский корпус, довольно! Повоевали, потерявши до 15 тысяч убитыми и ранеными»[130].

Если бы самому Василию Павловичу предложили сделать коротенькую выжимку из всех записей нынешнего лета, чтобы выступить с этой выжимкой на суде против преступного командования российской армии, он бы, пожалуй, выбрал вот эти строчки: «С южного фронта телеграммы из Ставки Верховного главнокомандующего его сообщают все о новых и новых партиях пленных и прочих трофеях. Газеты ухарски-хвастливо раздувают сии события до степени блистательных побед российского оружия; но не представляются они мне таковыми! Ухлопано с нашей стороны, наверное, великое множество жизней; сомневаюсь в возможность развития нашего успеха… Нет телеграмм и ничего не пишут в газетах, что мы стукнулись носом об стену у Шлока и под Лидой – Барановичами.

Загрязла наша всероссийская тройка с своим тарантасищем в трясине – тройка несъезженная, неслаженная, надсаженная и надорванная, притом скверно управляемая, не хочет брать дружно и сразу… Великое безумие совершится, если мы перейдём в наступление, к которому идут приготовления, мыслимые мною в виде концерта проказницы-мартышки, осла, козла и косолапого мишки…

Ужасная кругом бестолочь и растяпость. Все толкуют, что рижские немцы нас предают, и ничего против этого не предпринимают, но массу изводят бумаги по пустяковой переписке. И все с надписью «секретно», «весьма секретно», «совершенно секретно». Какое-то идиотское водотолчение!..

Настроение духа в войсках вообще, как среди нижних чинов, так и офицеров, какое-то апатичное, тупое; никакого подъема и воодушевления в наличии не обретается. Удивительно бессмысленное и равнодушное отношение к прилажению на себя противогазовых масок: стоят, как истуканы…

Задача штабам корпусов дана была свыше: произвести «короткий, но сильный удар» и забрать побольше контрольных пленных. Результаты за истекший день: взято 20 с чем-то пленных немцев, около 200 человек положено у нас убитыми и около 600 раненых; взятые же было две линии проволочных заграждений у неприятеля под Катеринсгофом и Стакесом последними затем были у нас отняты. Впечатление среди низшего командного состава, а тем более среди нижних чинов корпусов получилось такое, что мы потерпели неудачу! Подлые преступники, безыдейные революционеры-провокаторы, деморализаторы и мерзавцы! Если не входило в задачу операции наступление на врага, то отчего заранее этого было не разъяснить, не предупредить об этом всех и каждого?! У солдат, таким образом, подрывается все более и более их уверенность в своих силах и культивируется убеждение в тевтонской несокрушимости. Уж не говоря о том, что захват около 40 пленных нами куплен слишком большой ценой, но с этим все же, скрепя сердце, можно было бы и примириться, если бы всякий знал, что затеяна была операция не наступления, а лишь «охоты на черепа», и «серая скотинушка» не так бы носы повесила…

Все эти «взятия первой-второй-третьей линии окопов» оказываются мифом; ни мы, ни 6-й корпус не стронулись почти с места. Перед нами своего рода Верден! Рига переполнена ранеными; впечатление от огромного их скопления на жителей потрясающее. Куропаткин всех утешает, и хотя другими словами, но взывает все к тому же тройному терпению. И в этом он прав. И терпеть нам надо, но только не пассивно, а активно, если еще не сто, то во всяком случае несколько десятков лет, пока не народятся в России вместо панургова стада баранов – истинные граждане своего отечества, которые могли бы сами устраивать свое благополучие в соответствии с своими потребностями без благопопечительных о них забот у власти стоящих мародеров – хищных пастырей, полагающих души овец своих себе на потребу»[131].

Доктор медицины Кравков еще с Русско-японской войны наблюдает пациента по имени «Армия России». Диагнозы доктора Кравкова российскому командованию безжалостны, но – увы – точны. Пациент безнадежен.

В своих записках Василий Павлович желчен и циничен, но как же иначе? Разве можно спокойно наблюдать, как в прогрессивном двадцатом веке люди болеют средневековой цингой (70–80 случаев в одном только Седьмом Сибирском корпусе[132]) – из-за девятимесячного сидения в сырых окопах с одной только солониной, да и то дефицитной? Невозможно сохранять оптимизм, читая свежие газетные репортажи из родной («идиллической», как он ее называл) Рязани:

«В настоящее время жизнь для массы просто ужасна. Цены на все растут ежедневно, и просто делается непонятным, как живет большинство городского населения. Мы попробовали обследовать жизнь средних чиновников, получающих 45-60 р. в месяц… а именно почтового ведомства, и пришли просто в ужас… Что же имеет измученный человек, возвращаясь домой. Комнатушка на семью 5 человек – 12 р.; до настоящего времени пол сажени дров – 8-9 руб.; обед: хлеб да капуста, капуста да хлеб, чай, сахар и пр. – 7 руб. 50 коп., на человека – 37 руб. 50 коп. Всего 57 руб. 50 коп. Ни на одежду, ни на обувь, ни на освещение – ни гроша и, когда надо купить керосину, – сидят без чая и сахара».[133]

Но что Рязань! Москва, богатая первопрестольная шумная Москва, куда два года назад переселилась семья Василия Павловича, – опустела и обнищала. В апреле доктор Кравков вырвался на три дня домой, навестил жену с детьми и огорчился до крайности: расстройство хозяйственной жизни в городе страшное, семья пребывает на вынужденном «мясопустии».

Это слово – «мясопустие» – в этом году разошлось по всей стране после принятия нового закона «О мерах к сокращению потребления населением мяса и мясных продуктов от крупного рогатого скота, телят, овец, ягнят, свиней и поросят». Начиная с 30 июня 1916 года, по всей империи вводился запрет на продажу мяса и любых мясных продуктов со вторника по пятницу; с понедельника по четверг запрещался убой скота; исключение допускалось лишь для обеспечения мясом нужд армии. Закон оказался неэффективным и непопулярным: голодали теперь как солдаты, так и гражданское население, а недовольство властью стремительно росло – вместе с ценами на продукты.

Через месяц после вступления закона в силу «Тульская молва» сообщала: «Ввиду мясопуста… сразу подорожали овощи, в особенности огурцы. Подорожала рыба и в первую голову селедки…»[134] В этом же номере – статья «Живая изгородь» про очередь за сахаром длиной как минимум в полтора километра. Сахарный «хвост» начинался у склада на улице Воздвиженской, шел далее по улице Петровской, огибая угол, выходил на Посольскую и заканчивался на улице Киевской. «Люди, часто под проливным дождем, стоят от раннего утра до позднего вечера и большинство из них так и уходят ни с чем… один существующий склад при пяти лицах, отпускающих товар, не в состоянии удовлетворять всех потребностей населения и поэтому требуется немедленное открытие еще нескольких складов… Нужды населения не только не удовлетворяются частью (один городской склад по отпуску сахара на 175 000 жителей), но даже сама картина людской сутолоки в здании управы и на улицах представляется какою-то странной»[135].

Страшные времена! Но что еще ждет впереди? За себя Василий Павлович не боялся; до слез грустно за Сережу и Лялю; во время приезда отца в Москву такими-то они показались неземными, беспомощными… Сережа – слишком талантливый, слишком порядочный, слишком погруженный в науку, чтобы найти свое место в нынешней катавасии и неразберихе; Лялечка же…

Ей сейчас двадцать один; и она уже совсем ничего не слышит. Ляля стремительно теряла слух с двенадцати лет. К каким только светилам медицины не водил ее отец! Самые занятые профессора всегда находили время, чтобы осмотреть дочь уважаемого доктора Кравкова; все тщетно. Бедная, бедная девочка – такая ласковая, красивая, веселая… Никогда ей не выйти замуж. Никогда не устроить свою жизнь.

Как же тяжело жить отцу, зная, что его ребенок неизлечимо болен.

Запись в дневнике от 12 июля 1916 года: «Командир сегодня мне сообщил, что мое представление в тайные советники в штабе, по-видимому, не прошло; когда я ему на это ответил, что это было бы актом высокой несправедливости, он уверил меня, что представление зато непременно пройдет теперь «за боевое отличие». Я бы на это и наплевал совсем и давно уже готов был бы обнажить перед «гг. людьми», так ценящими всякие отличия земного величия, свою derriere [136] , если бы не имел детей, главное – Лялечки, для которых мой новый официальный ярлык все-таки был бы лишним козырем в жизни, если бы им пришлось проводить ее в той же прогнившей казенной России, умеющей только по ярлыкам оценивать ближнего. Неужели у нас так и будет, как было?» [137]

Художественный портрет Василия Павловича Кравкова.

Дневник военного врача Василия Кравкова.

Солдаты Экспедиционного корпуса Русской армии с орденами Святого Георгия несут службу в Шампани (Франция) в середине 1916 года.

Сергей Кравков, сын военного врача Василия Кравкова, стал известным ученым - психологом и психофизиологом, доктором биологических наук, академиком.

Юрий Сергеевич Кравков, внук военного врача Василия Кравкова, пошел по стопам деда – стал военным медиком, генерал-майором медицинской службы, начальником Главного военного клинического госпиталя им. академика Н. Н. Бурденко.

Тем временем на Марсе

Из автобиографии великого мечтателя, российского ученого и изобретателя Фридриха Артуровича Цандера: «Я родился 11/23 августа 1887 г. в г. Риге (Латвия) в семье доктора медицины, русским подданным. Мой отец был большим любителем естествоведения, и мы, дети, с ним часто посещали зоологический музей в Риге, в котором он в то время работал. Разнообразные экзотические животные, в особенности птицы, совместно с рассказами о том, что мы на других земных шарах могли бы найти еще вполне неведомых нам существ, а также и метеориты, которые хранились в музее, развили во мне с раннего детства стремление лететь на звезды. Мальчиком я читал с особым вдохновением книги и рассказы из области астрономии и межпланетных путешествий.

В 1905 г. я окончил реальное училище в Риге первым учеником. Затем я до 1907 г. был слушателем в высшем техническом училище в Данциге (Германия) на Машиностроительном Отделении; а с 1907 до 1914 г. – студентом Рижского Политехнического Института, на Механическом Отделении, которое окончил в июне 1914 года с отличием.

В 1908 г. мне совершился 21 год от роду, я стал официально взрослым, получил некоторое количество денег и первым делом закупил себе астрономическую трубу с диаметром объектива, равным 4 дюймам, длиною приблизительно в 1,5 метра. К этому времени мы, студенты, сорганизовали «1-е Рижское Студенческое Общество Воздухоплавания и Техники Полета» при Р. П. И., и я часто говорил товарищам, что нам нужно было бы поработать над вопросом о перелете на другие планеты. Во время великого противостояния Марса в 1909 г. я одновременно часто показывал в свою трубу товарищам планеты и звездные кучи.

В 1908 г. я впервые сделал попытку работать в области межпланетных сообщений: производил некоторые расчеты, относящиеся к истечению газов из сосуда, к работе для преодолевания притяжения земли, и некоторые другие.

С 1914 до 1918 г. я работал на заводе Резиновой промышленности сначала в Риге, затем в Москве, для того чтобы основательно познакомиться с производством резиновых изделий, так как резина – хороший изолятор от безвоздушного пространства.

С 1915 до 1917 г. я производил самые первые опыты, касающиеся оранжереи авиационной легкости, которая могла бы находить применение при перелетах на другие планеты, и имел некоторый успех: у меня выросли некоторые овощи (горох, капуста и отчасти другие) в цветочных горшках, наполненных взамен земли – толченым древесным углем, являющимся в 2 – 3 раза более легкой почвою, нежели земля или песок…»[138]

Фридрих Цандер в 1913 году.

Фридрих Цандер в Риге (1910).

Схема и внешний вид двигателя ОР-1. В 1930 году Цандер начал работу над первым советским ракетным двигателем.

Почтовые марки, посвященные Фридриху Цандеру (СССР – 1964 год, Латвия – 2012 год).

Первая фотография Марса, снятая в 1909 году американским астрономом Джорджем Хейлом в калифорнийской обсерватории.

Сергей Есенин. «Нет, не могу я стремиться в вечно сгнившую даль»[139]

Сергей Александрович Есенин (20 лет).

Санитар Полевого Царскосельского военно-санитарного поезда №143 Ее Императорского величества Государыни Императрицы Александры Федоровны.

Российская империя. Санкт-Петербург.

Казармы Феодоровского городка при лазарете №17

Их Императорских высочеств Великих княжон

Марии Николаевны и Анастасии Николаевны

в Царском Селе.

«Слушай, поганое сердце,

Сердце собачье мое.

Я на тебя, как на вора,

Спрятал в руках лезвие.

Рано ли, поздно всажу я

В ребра холодную сталь.

Нет, не могу я стремиться

В вечную сгнившую даль.

Пусть поглупее болтают,

Что их загрызла мета;

Если и есть что на свете —

Это одна пустота»[140].

Есенин валяется на жесткой койке лицом вниз. Ему плохо. Он один в мрачной полутемной казарме, которая лишь названием отличается от острога. Есенин лежит здесь все время, когда не надо работать в лазарете. Нет, физически он полностью здоров и по-прежнему красив, как Лель. Но это все внешнее. Внутри же, под этой милой оболочкой с завитыми кудрями и заискивающим, нарочито простоватым взглядом, творится черт знает что. Депрессия, извечная спутница Есенина, вновь подняла свою змеиную голову, впрыснула в душу новую порцию яда. Горький привкус ненасытного самолюбия не смыть ни пивом, ни вином. Хотя Есенин и старается в этом направлении.

Тысяча девятьсот шестнадцатый должен был стать лучшим годом его жизни, а получилось все наоборот. В конце января вышла драгоценная «Радуница»[141] – первый сборник стихов Есенина. Казалось бы, всё, цель достигнута, он признанный поэт, его публикуют, ему платят деньги за творчество! Но, так же как за обманчиво счастливым словом «Радуница» кроется скорбный день поминовения усопших, так же и одноименный сборник принес Есенину дурную славу.

Он так хотел внимания литературных критиков – и он его получил. А теперь страдал от детской обиды. Эти высокомерные снобы взялись за него всерьез.

Есенин вдруг проворно вскакивает с кровати и принимается рыться в своей тумбочке. Где же она, где… А, да вот же.

Он с ненавистью разворачивает газету «Приазовский край», пересланную ему приятелем сегодня утром, и с мазохистским удовлетворением перечитывает ехидные строчки некоего Б. Олидорта[142], про которого раньше и не слыхал: «Нужна большая смелость, – пишет Олидорт, – чтобы после Александра Блока писать стихи о России. Сергей Есенин смелостью этой обладает, не на радость, впрочем, читателю. Стихи его пестрят сарафанами, девичьими голосами, удалыми парнями и прочей бутафорией. В стихах своих Есенин прибегает к весьма простому приему, освященному Уот Уитманом[143]: просто перечисляет всё то, что попадается ему на глаза. Но то, что у Уот Уитмана было неподдельным восторгом упоенного дикаря, впервые обретшего мир, у г. Есенина превращается в рифмованный какой-то прейскурант деревенских предметов первой необходимости»[144].

А вот еще одна мерзкая рецензия, от важного и злого пушкиниста Лернера[145]: «Футурист Маяковский выпустил „Облако в штанах“, а издатель Аверьянов – двух Плевицких[146] в штанах. Вот они: Сергей Есенин. „Радуница“. Николай Клюев[147]. „Мирские думы“. Оба поэта принадлежат к народникам, но народникам современного жанра, который по справедливости можно назвать „жанром Плевицкой“. Оба, в особенности Есенин, не чужды поэтических настроений, оба воспринимают красоту мира, но оба плывут в мутной струе отравляющего наши грозные дни шовинизма и оба до мозга костей пропитались невыносимым националистическим ухарством. Трудно поверить, что это русские, до такой степени стараются они сохранить „стиль рюсс“, показать „национальное лицо“… Г. Есенин не решается сказать: „слушают ракиты“. Помилуйте: что тут народного? А вот „слухают ракиты“ – это самое нутро народности и есть. „Хоровод“ – это выйдет чуть не по-немецки, – другое дело „корогод“, квинтэссенция деревенского духа. <…> Оба <Есенин и Клюев> щеголяют „народными“ словами, как военный писарь „заграничными“, и обоих можно рекомендовать любознательным людям для упражнения в переводах с „народного“ на русский… Г. Есенин до того опростился и омужичился, что решительно не в состоянии словечко в простоте сказать: „синь сосет глаза“, „лижут сумерки золото солнца“, „в пряже солнечных дней время выткало нить“, и даже смиренная полевая кашка носит „ризу“»[148].

Дураки. Все они дураки.

Но хуже всех, конечно, она. Гиппиусиха.

Дрожа от ярости и отвращения, Есенин перечитывает статью Зинаиды Гиппиус[149] о молодых деревенских поэтах: «Девятнадцатилетний С. Есенин заставляет вспомнить Н. Клюева, тоже молодого поэта «из народа», тоже очень талантливого, хотя стихи их разны. Есенин весь – веселье, у него тон голоса другой, и сближает их разве только вот что: оба находят свои, свежие, первые и верные слова для передачи того, что видят. В стихах Есенина пленяет какая-то «сказанность» слов, слитость звука и значения, которая дает ощущение простоты…. Замечательно, что при таком отсутствии прямой, непосредственной связи с литературой, при такой разностильности Есенин – настоящий современный поэт. Он, сам того не подозревая, – уже «описатель», он прежде всего «видит», и это – не его личное свойство, а общее свойство современных словесников-поэтов, как у Фета и Кольцова было общее свойство сначала «чувствовать», а не видеть.

Впрочем, это требует долгих доказательств, сложных определений и параллелей. И нет у нас еще развившихся современных народных талантов. Есенин так молод, а время так быстро, что он может еще завянуть на корню. Пока невиданный Питер не слишком удивил и пленил его. Любопытно, однако не очень. Пошел и на «поэзо-концерт». «Что ж, понравились футуристы?» – «Нет; стихи есть хорошие, а только что ж все кобениться». И люди в Питере, говорит, ничего, хорошие, да какие-то «не соленые».

Рядом с Есениным, за тем же столом, сидел пред нами другой юный поэт, не «земляной», – «каменный». Современники, они все-таки немножко не понимали друг друга. Есенин не знает «языков», а потому ему невдомек, что значит «манто», «ландолэ», «грезо-фарс» и т. д., а коллега не понимает ни «дежки», ни «купыря» и скорее до «экарлатной» зари додумается, чем до «маковой». Но оба хотят богатства слов. И оба имеют»[150].

Ух, змея, вы посмотрите, какая змея подколодная! Сначала – успокаивающая, гипнотизирующая, как трещотка гремучницы, похвала: «настоящий современный поэт», «Есенин весь – веселье»… – и вдруг – раз – смертельный укус: «нет у нас еще развившихся современных народных талантов», «может еще завянуть на корню», «не знает языков».

Черт ее подери, она чувствует его темное нутро лучше всех. Не зря ее пифией кличут… Да, это иностранное слово – «пифия» – Есенину известно, что бы там ни воображала себе Гиппиусиха касательно его «отсутствия связи с литературой».

Конечно, его предупреждали про нее. Говорили – это существо с другой планеты. Рассказывали всякое: «З. Гиппиус точно оса в человеческий рост, коль не остов «пленительницы»: ком вспученных красных волос (коль распустит – до пят) укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в меня, пятя пламень губы, осыпаясь пудрою; с лобика, точно сияющий глаз, свисал камень: на черной подставке; с безгрудой груди тарахтел черный крест; и ударила блеском пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленявшую сатану»[151].

Но без знакомства с пифией и ее дураком-мужем Мережковским[152] никак нельзя было пробиться в литературном Петрограде. Пришлось тащиться в Дом Мурузи на воскресное собрание заумного Религиозно-философского общества, обрядившись в свой лучший наряд «поэта-самородка от сохи», который на «ура» принимался публикой: простая синяя рубаха, кургузый «спинжак» и валенки, стихи же в нужный момент извлекаются из газетного сверточка.

Рыжая пифия внимательно осмотрела новичка в лорнет, ощупала его взглядом, как вещь, с головы до ног, и поинтересовалась:

– А что это на вас за странные гетры?

– Это валенки, – ответил Есенин, полыхая от унижения.

Гиппиус скептически подняла бровь. Однако позже несколько смягчилась и позволила Есенину прочитать три-четыре стиха из газетного сверточка, даже похвалила его «в меру». Ее снисходительный аванс – «возможно, ваши стихи и недурны» – стал пропуском для Есенина в мир толстых уважаемых журналов. Он, конечно же, ей первой подарил свой сборник «Радуница», подписав: «Доброй, но проборчивой Зинаиде Николаевне Гиппиус с низким поклоном Сергей Есенин», притворившись при этом, что не знает, как она за глаза называет его «прожженным» и говорит, что «этот парень, хоть в Петербурге еще ничего не видал, но у себя, в деревне, уже видал всякие виды»[153].

Есенин роняет кудрявую голову на руки и мучительно размышляет. Как, как рыжая пифия догадалась, что вся его лирика, все его березовые кружева и пряжи солнечных дней – это удачно пойманное веяние литературной моды, это игра, это такая же фальшивка, как его синяя рубаха и «шелковые лапоточки»[154]. А истинный, настоящий Есенин – это гений саморазрушения, это «крепко спрятанный нож в сапоге»[155] и «наша жизнь – поцелуй да в омут»[156]. Пифия сразу поняла, что Есенин и правда символ Руси – но не той, лубочной, сарафанной Руси, что так нравится публике и царю-батюшке, а воплощение глубоко несчастной Руси, погрязшей в неразрешимых внутренних проблемах, мучимой имперскими амбициями, страстно желающей, чтобы весь мир признал ее превосходство… И готовой всадить себе в ребра холодную сталь, если этого не произойдет.

Месяц назад, проиграв очередную битву депрессии, Есенин не удержался в образе милого крестьянина, на мгновение приоткрыл публике свое истинное лицо. Третьего июля на вечере у Мурашова[157] бурно обсуждалась картина «Пожар Рима», на которой изображен был римский император Нерон, пытавшийся найти вдохновение в огне и страданиях своих подданных. Спросили мнение Есенина по поводу жертв, которые можно принести своей музе.

Напрямую поэт не ответил. Потому что не будешь же всем рассказывать про полуторогодовалого сына Юрочку, брошенного на алтарь творчества и славы. В общем-то гнусная тогда случилась история. Жил Есенин в Москве с одной женщиной, потом родился этот Юрочка, и спустя три месяца Есенин понял, что для отцовства он не создан, пеленки его совершенно не прельщают, жутко мешают поэзии. Поэтому поэт сел на поезд и уехал от орущего младенца, сначала в Крым, потом в Петроград – завоевывать литературный Олимп.

Мотивы Нерона Есенин мог понять. Но признаваться в этом было бы неправильно.

Так что Сергей просто подошел к письменному столу Мурашова, взял альбом и быстро, без помарок написал: «Слушай, поганое сердце, сердце собачье мое…»

Все сразу так растерялись, такие пораженные лица у них сделались, что Есенин зарекся сочинять правдивые стихи. Хочет публика про пряные вечера и звездочки ясные – значит, будут ей и звездочки, и листва золотая, и вода розоватая. И после летней поездки Есенина в родную деревню он напишет умильное:

«Даль подернулась туманом,

Чешет тучи лунный гребень.

Красный вечер за куканом

Расстелил кудрявый бредень…» [158]

И лишь одному только Мурашову откровенно признается: «Дома был – только растравил себя и все время ходил из угла в угол да нюхал, чем отдает от моих бываний там, падалью или сырой гнилью».

Что ж, пускай проницательную рыжую пифию Есенину не провести; но большинство почитателей его таланта ничего не заподозрят; они, наивные, так и будут считать его певцом голубой Руси, черемухи душистой да реки серебристой. На эту удочку уже попалась самая крупная рыба – сама императрица Александра Фёдоровна.

Раздумья Есенина внезапно прерывает полковник Ломан – статный усатый монархист, преданный царской семье до мозга костей, любитель живописи, музыки, русской старины и вообще всякого искусства во всех формах.

– Ну что, друг мой Есенин, пляши!

Поэт неохотно привстает навстречу своему покровителю, спасшему его от службы на фронте. Газетные вырезки соскальзывают с колен Есенина и разлетаются по полу, как жухлые осенние листья.

– Ну, Есенин, говорил я тебе, что Ее Величество тебя отблагодарит за увеселение?

– Так точно, господин полковник, говорили, – заметно приободряется Есенин. – А что же, есть хорошие вести из дворца?

– Есть, есть, – довольно ухмыляется полковник. – Выхлопотал я для тебя одну особенную вещь.

Есенин чуть не прыгает от радостного предвкушения, как ребенок в ожидании деньрожденных подарков. Он знал, что поставил на правильную лошадь.

Двадцать второго июля, по случаю тезоименитства великой княжны Марии Николаевны, полковник Ломан устроил в лазарете «увеселение» в русском народном стиле – с дивертисментом и маленьким спектаклем. Гвоздем программы стало блестящее выступление санитара Есенина. Он прочел высочайшим особам свою поэму «Русь», а также специально сочинил для них следующее стихотворное приветствие:

«В багровом зареве закат шипуч и пенен,

Берёзки белые горят в своих венцах.

Приветствует мой стих младых царевен

И кротость юную в их ласковых сердцах.

Где тени бледные и горестные муки,

Они тому, кто шёл страдать за нас,

Протягивают царственные руки,

Благословляя их к грядущей жизни час». [159]

По окончании концерта полковник Ломан подвел Есенина к императрице и ее дочерям и отрекомендовал его как «талантливого народного сказителя». По случаю праздника Есенин был приодет в канареечную рубаху и алые русские сапожки – на таком высоком каблуке, что под ним яблоко можно было катать. Александра Федоровна окинула его бутафорию усталым взглядом и явно осталась довольна. Пригласила его участвовать в «патриотических вечерах», которые регулярно устраивались в одном из царскосельских павильонов. Есенин, смущаясь и подбирая как можно более архаичные народные слова, превыспренно поблагодарил «матушку царицу», преподнес ей подарки: экземпляр «Радуницы» и разукрашенный свиток со своим приветствием, исполненным славянской вязью.

А теперь – ответный сюрприз из дворца!

– Что же, что мне будет? – расспрашивает полковника Есенин.

– Часы! – торжественно объявляет Ломан. – Золотые. С изображением государственного герба на крышке.

– Неужто с золотым орлом? – обмирает Есенин, не веря своему счастью.

– С ним, – важно кивает Ломан, улыбаясь в свои роскошные усы и пожимая поэту руку на прощание. – Только что узнал, вот решил к тебе забежать, порадовать. Скоро и официальный указ выйдет.

«Нате, выкусите, безмозглые дураки», – мстительно думает Есенин, вспоминая Гиппиусиху и ее снобов-прихлебателей, которые пришли в ужас, узнав «чудовищную» новость: «душка» Есенин представлялся императрице! «Гнусный поступок», – носилось по либеральному Петрограду. Рассказывали, что Софья Исааковна Чацкина, издательница журнала «Северные записки», на пышном приеме в своей гостеприимной квартире истерически рвала рукописи и письма Есенина, визжа: «Отогрели змею! Новый Распутин! Второй Протопопов!» Тщетно ее более сдержанный супруг уговаривал расходившуюся меценатку не портить здоровья «из-за какого-то ренегата»[160].

«Я вам покажу ренегата, – злится Есенин. – Дураки, злые дураки! Ну и оставайтесь со своим сумасшедшим Маяковским».

Как раз недавно извечный соперник Есенина вновь наорал на посетителей богемного «Привала комедиантов»[161] – в стихотворной форме, разумеется:

«Вам, проживающим за оргией оргию,

имеющим ванную и теплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,

думающие нажраться лучше как, —

может быть, сейчас бомбой ноги

выдрало у Петрова поручика?..» [162]

А потом, без перерыва, Маяковский выдал следующее:

«Когда все расселятся в раю и в аду,

земля итогами подведена будет -

помните: в 1916 году

из Петрограда исчезли красивые люди»[163].

«А вот есть еще в Петрограде красивые люди, – мысленно спорит Есенин, заваливаясь обратно на кровать и вновь отдаваясь во власть змеи-депрессии. – Я вам покажу, маяковские и гиппиусихи, вы меня еще зауважаете! Придет мое времечко, придет, придет, желанное… А может, вообще женюсь на великой княжне Марии Николаевне! Войду в Семью. Мария хороша – настоящая русская красавица, статная, полная, с темно-синими блюдцами, не то что ее худощавые сестрички, те на свою европейскую родню похожи… Женюсь, ей-богу, женюсь! Через год ей восемнадцать, можно будет свататься. Вон она как на меня смотрела на концерте! Заживем как в той сказке, где Иванушка на царевне женится. А что? Императорская семья все русское народное любит… Пока золотые кудри мои при мне, ни одна женщина мне не откажет. Войну только выиграем – и все будет хорошо…»

Из «Петербургских дневников» Зинаиды Гиппиус, июль 1916 года: «Вернулись из Кисловодска, жаркое лето, едем через несколько дней на дачу. Сейчас, в светлый вечер, стояли с Димой на балконе. Долго-долго. Справа, из-за угла огибая решетку Таврического сада, выходили стройные серые четырехугольники солдат, стройно и мерно, двигались, в равном расстоянии друг от друга, – по прямой, как стрела, Сергиевской – в пылающее закатным огнем небо. Они шли гулко и пели. Все одну и ту же, одну и ту же песню. Дальние, влево, уже почти не видны были, тонули в алости, а справа все лились, лились новые, выплывали стройными колоннами из-за сада. Прощайте, родные, Прощайте, друзья, Прощай, дорогая Невеста моя… Так и не было конца этому прощанью, не было конца этому серому потоку. Сколько их! До сих пор идут. До сих пор поют»[164].

Федоровский городок. Дом Причетников. Рисунок Гавриила Горелова. 1916 год.

Сергей Есенин (на переднем плане) среди персонала Полевого Царскосельского военно-санитарного поезда № 143. Черновцы, 7 июня 1916 года.

Великие княжны Мария и Анастасия в госпитале, названном в их честь, навещают раненых (1915).

Поэты Сергей Есенин и Николай Клюев. 1 февраля 1916 года.

Дмитрий Мережковский (в центре) с супругой Зинаидой Гиппиус и друзьями: слева Дмитрий Философов, крайний справа Владимир Злобин. Исход из Советской России. Конец 1919 – начало 1920 года .

Литературный салон Гиппиус и Мережковского в доме № 83 по улице Сергиевской (сейчас – улица Чайковского) в Санкт-Петербурге.

На память чете Мережковских остался экземпляр первого сборника Есенина «Радуница» с дарственной надписью: «Доброй, но проборчивой Зинаиде Николаевне Гиппиус с низким поклоном. Сергей Есенин. 31 января 1916. Петроград».

Первое издание сборника “Радуница” Сергея Есенина (1916).

Рукопись стихотворения Сергея Есенина “Даль подернулась туманом” (1916).

Рукопись стихотворения Сергея Есенина «Гой ты, Русь моя родная…»

Зинаида Гиппиус в 1888 году.

Дмитрий Мережковский в Нижнем Новгороде (1890-е).

Зинаида Гиппиус в 1891 году.

Мария Николаевна. «Ох! Я люблю этих дорогих солдат! Мне хотелось бы перецеловать их всех!»[165]

Мария Николаевна Романова (17 лет).

Великая княжна.

Российская империя. Могилёв.

Ставка Главнокомандующего.

«Мой дорогой Папа, ужасно радуюсь приехать к Тебе и Алексею, все-таки Вас здесь очень не хватает. Я еще ничего не уложила, хотя я не много беру вещей, только что очень нужно. Я получила от Н.Д. письмо. Я его возьму с собой и покажу, Тебе будет интересно. Вчера у нас наконец был хороший день, правда не жаркий, но очень приятный, так что много раненых лежало на воздухе… Концерты у нас в лазарете 22 июля были очень удачны… Крепко целую Тебя душку и Алексея»[166].

Последний день лета. Тридцать первое августа. Хорошо, что они встретят осень все вместе. Всей семьей.

Марии немного грустно, хотя в Ставке у Папа она чувствует себя почти как в отпуске. Живет по-походному, в своем любимом поезде, притаившимся посреди солнечного соснового леса под Могилёвым. В поезде есть ванна, телефон и кухня с горячим шкафом для выпечки прекрасных шоколадных эклеров, так что страдать от отсутствия комфорта не приходится.

Мария наслаждается простой, свободной от светских условностей жизнью. Жарит в лесу картошку с казаками из царского конвоя, поет с ними песни у костра; дремлет прямо в поле, зарывшись в свежескошенный стог сена; играет с крестьянскими ребятишками, дразнит палкой важных деревенских гусей; ходит с Папа в городской синематограф, и это намного веселее, чем смотреть картины в домашнем кинотеатре в унылом одиночестве; помогает брату рыть его знаменитый окоп и искать в земле разные металлические штуки…

Но самое чудесное развлечение здесь – конечно, поход по магазинам. Без всякой охраны!

Любимая лавка великих княжон – галантерейный магазин Мэрки Бернштейн, которую могилёвцы называют «богиней хаоса». Такой страшный сумбур в этой лавочке, так все накидано и набросано по прилавкам, ужас! И как только разбираются в этом хаосе приказчицы – неведомо. Но они умудряются с невероятной быстротой из кучи лент, кружев и пуговиц извлекать необходимые вещи и не задерживать покупателей. Мария уже закупила столько ниток, что до конца жизни хватит! В ценах дочь императора совсем не разбирается, но, наверное, тут все очень дорого, потому что она не раз слышала, как яростно, до четвертого пота, торгуются остальные покупательницы. Великим княжнам торговаться не пристало, поэтому они просто просят приказчиц завернуть покупки, платят по счетам и выскакивают из магазина с радостным щебетом.

Еще Мария частенько катается на лодке по широкому Днепру, от островка к островку – как раньше, до войны, по финским шхерам. Правда, тогда рядом был Н. Д. – Николай Дмитриевич Деменков, старший лейтенант императорской яхты «Штандарт», который веселил ее до слез, дарил ей трогательные полевые цветы, шутил, пел, рассказывал уморительные анекдоты… Где-то он сейчас, в порядке ли? Вот уже сорок дней не было от него писем. Последнее пришло двадцать второго июля, как раз в день тезоименитства Марии – какой замечательный получился подарок! Она вся лучилась счастьем, с любовью смотрела на всех вокруг, даже на этого приставучего крестьянского паренька, который читал им с Мама свои скучные стихи про Русь, а потом подошел представляться, и при этом до отвращения льстиво улыбался и все поправлял свои завитые кудри. Марии такие доморощенные щеголи не нравились. Разве может какой-то нафуфыренный зануда сравниться с ее славным толстяком Деменковым – таким же добрым, искренним, застенчивым и неуклюжим, как она сама…

Мария часто вспоминала тот день, когда впервые увидела Николая Дмитриевича. Это было четыре года назад, в Ливадии. Папа решил осмотреть миноносец в Алуште и прихватил с собой всю семью. Мария, по обыкновению, угощала офицеров конфетами – своим любимым миндальным драже Бракье, – как вдруг услышала, как командир миноносца распекает симпатичного крупного офицера за непорядок в одежде – у того на воротнике оторвалась пуговица. Мария, не терпевшая конфликты и несправедливость, тут же подбежала к пристыженному офицеру, сунула ему в руки оставшиеся миндальные конфеты и повязала вокруг его загорелой шеи свой бело-синий платок. «Видите, как подходит к форме!» – сказала Мария командиру, потерявшему дар речи. Папа, наблюдавший эту картину со стороны, усмехнулся и полностью одобрил тот франтоватый и романтичный вид, который приобрел моряк благодаря Машиному платку. «Разрешите обратиться, ваше императорское величество, – подал голос офицер, ничуть не теряясь в присутствии высочайших особ. – Осмелюсь предложить сделать подобные платки обязательной частью морской формы. С такими платками мы все моря и океаны покорим!»

Спокойствие и хорошие манеры Николая Дмитриевича произвели на всю семью приятное впечатление. А когда он быстрее молнии слетал на соседний миноносец за холодным пивом для царя, доставив бутылки в пакете для секретных документов и описав свое маленькое приключение с небывалым остроумием, за царским столом воцарилось такое отличное настроение, что Папа сразу пригласил Деменкова перейти служить к ним на «Штандарт».

Мария была вне себя от счастья. Отпуск на «Штандарте» в компании Николая Дмитриевича стал самым долгожданным событием лета. Разумеется, их отношения не выходили за рамки платонических – но как он смотрел на нее, как смотрел! Мария расцветала под этим взглядом и в глубине души надеялась, что когда-нибудь, может быть, когда закончится война, Папа изменит свое мнение насчет неравных браков и позволит ей стать просто госпожой Деменковой. Ведь есть еще Ольга, и Татьяна, и Анастасия, пусть они выходят замуж за принцев! А Марии никакие принцы не нужны, лишь бы ее веселый толстяк Николай всегда был рядом…

С каким же облегчением она выдохнула, когда Деменкова не взяли на фронт, а приписали к царскосельскому Феодоровскому городку, где они могли видеться каждый день, шептаться через окно дворца, хохотать над проделками щенка Швыбзика, грызть засахаренный миндаль и играть вместе с ранеными в рубль, в дурака, в кости, в «добчински-бобчински», в шарады, в почту… Сестры подшучивали над Марией, что она радуется Деменкову, как мопс; но при этом, по общему мнению, Мария сделала отличный выбор: «Николай Дмитриевич такой аппетитный, просто душка!» – дружно решили великие княжны. Они вообще все и вся называли аппетитным, нравилось им это слово ужасно: и юнкера аппетитные, и певица Плевицкая аппетитная, и мамин серебряный браслет аппетитный.

А уж какие аппетитные концерты устраивал Николай Дмитриевич в лазарете! Приглашал своего друга, артиста Ивана Владиславовича Лерского[167], и начиналось представление, да такое, что все без исключения плакали со смеху. В одной газете про их любимого Ивана писали: «В одной из сценок, носившей название «Ночью в дежурной аптеке», Лерский изображал заспанного, только что разбуженного фармацевта, приготовляющего по рецепту какие-то пилюли. Чего он только не делал с этими несчастными пилюлями. Сонный, он ронял их на пол, слюнявил, скатывал, размазывал, снова ронял, наступал на них сапогом, оторвав от подошвы, вытирал обшлагом и, наконец, торжественно протягивал их заказчику. Тут он произносил одну-единственную фразу: «Один рубль семьдесят шесть копеек», – но расслышать ее до конца так и не удавалось: такими аплодисментами покрывали ее зрители»[168].

В марте этого года случилось самое страшное. Николая Дмитриевича все-таки отправили в самый эпицентр боевых действий – на Черное море обстреливать османские корабли. Приписали его к новому линкору «Императрица Мария»[169] – теперь другая «Мария» присматривала за ее милым толстяком…

В июльском письме Деменков сообщал – с юмором, как всегда: «Всепреданнейше осмеливаюсь доложить о знаменательном дне в жизни нашего корабля: 9 июля мы сделали первые боевые выстрелы по крейсеру «Бреслау», которого встретили в море. Стреляли мы из 12 орудий, но к сожалению, потопить его нам не удалось, тк. он имея преимущество в ходе, меняя свои курсы будучи на далеком от нас расстоянии и выпуская дымовые белые завесы, которые сливались с облаками на горизонте, – удрал. Несколько снарядов он выпустил по нас, которые упали не долетев.

Забавнее всего, что когда наши курсы, которыми мы шли, стреляя по «Бреслау», проложили на карту, то получился правильный контур профиля командира «Бреслау», который при сем прилагаю. Мы ему еще нарисовали слезы, тк. полагаем, что ему не сладко пришлось, когда мы в продолжение почти трех часов за ним гнались».

К письму Николай Дмитриевич приложил забавнейший рисунок с профилем командира «Бреслау», очень искусно выполненный (см. Рис. 2).

Рис.2

На прощание великая княжна успела сшить Деменкову рубашку. Он потом звонил, говорил, что эта рубашка ему очень подошла, носит ее не снимая. В галантерейном магазине Мэрки Бернштейн Мария закупила еще отличной ткани из туркестанского хлопка – когда Николай Дмитриевич вернется с войны, она порадует его новой рубашкой. И конечно, угостит любимого самыми аппетитными верденскими драже Бракье – из довоенных запасов.

Последняя открытка Николаю Дмитриевичу Деменкову от великой княжны Марии Николаевны: «Сердечно поздравляю с днем ангела и желаю Вам всего хорошего в жизни. Очень грустно, что столько времени о Вас не слыхали. Как поживаете? Это наш дом. Комнаты аппетитные и светлые. Наши окна выходят на ту улицу (Свободы). От будки до маленького забора сделана решетка, где мы гуляем. Осенью часто сидим на балконах. Вспоминаем веселое время, игры и Ивана. Что поделываете? Кланяйтесь всем кто помнит. Шлем горячий привет. Храни Вас Бог. М. 22 ноября 1917 года». [170]

Почтовая открытка, отправленная великой княжной Марией ее любимому Деменкову из тобольской ссылки (22 ноября 1917 года).

Императрица Александра Федоровна с дочерьми.

Мария в детстве с отцом на борту императорской яхты “Штандарт”.

Мария Николаевна в парадной форме одежды «своего» полка. В 13 лет, по тогдашней традиции, великая княжна Мария стала почётным командиром (полковником) одного из формирований Русской императорской армии, а именно 9-го драгунского Казанского полка, с той поры получившего официальное полное наименование – 9-й драгунский Её Императорского Высочества Великой Княжны Марии Николаевны полк.

Мария в 1909 году.

Мария в 1910 году.

Мария в 1914 году.

Царское семейство отдыхает на берегу Днепра. Слева направо: Николай II, Александра Федоровна, великая княжна Татьяна. Окрестности Могилёва, 1916 год.

Великие княжны на прогулке в окрестностях Могилёва (1916).

Великие княжны на берегу Днепра. Могилёв, 1916 год.

Великие княжны Мария (слева) и Анастасия (справа) с двоюродным дядей великим князем Дмитрием Павловичем. 1916 год.

Великие княжны Мария и Анастасия навещают раненых солдат в госпитале.

Императрица Александра Федоровна с дочерьми в госпитале, где они работали простыми медсестрами.

Николай Деменков (слева) и великая княжна Мария (смотрит на него).

Офицер Николай Деменков (в верхнем ряду третий слева) на общем фото с императрицей Александрой Федоровной, великими княжнами Татьяной и Анастасией.

Мария пьет чай с семьей на балконе Александровского дворца в Царском Селе под Петербургом (1916).

Николай Деменков стоит на заднем плане слева, его лицо частично скрыто фуражками других офицеров.

Слева направо: великие княжны Мария, Ольга, Анастасия и Татьяна Николаевны во время домашнего ареста в Царском Селе. Весна 1917 года.

Мария на прогулке в ссылке в Тобольске (1917).

Тем временем в прессе

Из статьи Василия Васильевича Розанова «Война 1914 года и русское возрождение»: «Ни одной нигде хвастливой фразы не приходится слышать. Все инстинктивно чувствуют надвинувшуюся грозу, и знают, что около грозы никакое праздное слово неуместно. А хвастливость – праздное слово. Но слышится решительно везде одно великое, радующее слово: «Будем все как один, забудем все свои разделения и все домашние былые ссоры».

И вот бьются наши сердца тревогою, готовностью и героизмом. Теперь у всех погоны на плечах – у крестьянина, у рабочего, у чиновника, у купца; у многих эти погоны лягут на плечи, и, видимо, у других они лягут невидимо, заставив вздыматься его грудь по-солдатскому, по-военному. Ныне мы все воины, потому что наша Россия есть воин, а с Россиею – мы все. Вот что подняло нас… Ноги не стоят, а бегут. Всем куда-то хочется… Все точно идут в поход: одни – физически, другие за ними – мысленно, и верою, и крестом.

Великая минута, великий год. Много он унесет, но много и принесет. Теперь мы все живем день – за неделю, неделю – за год. Души расширились, и тело не поспевает за душою и от этого так торопится, спешит и трепещет. Оттого не сидится дома, оттого хочется выйти каждому на улицу и слиться с волнами народными.

Старый былинный Микула Селянинович пробуждается, – и около него будет много хлопот немецкому гренадеру»[171].

***

Из «Невоенного дневника» Дмитрия Сергеевича Мережковского: «Новый Хлестаков, размеров небывалых, «апокалипсических», лжет вовсю, и отравленные ложью листки газет – отравленный хлеб, которым люди питаются.

Можно быть великим и скромным, но нельзя говорить: я скромен и велик. Пусть другие хвалят меня, но если я сам себя буду хвалить, то мне могут сказать: гречневая каша сама себя хвалит. Один юный славянофил в публичной лекции доказывает «по Достоевскому», что все немцы – «нехристи», а настоящие христиане, «богоносцы» – только мы, русские.

«Запад уже сказал все, что имел сказать. Ex oriente lux. Теперь Россия призвана духовно вести европейские народы, на нее возложена страшная ответственность за духовные судьбы человечества», – возвещает С. Булгаков[172]. «Давно пора… Давно пора говорить такие речи!» – восклицает Розанов, приводя эти слова Булгакова.

«Занимается новый, быть может, последний день всемирной истории, – пророчествует Вл. Эрн[173]. – По предвечному плану Создателя мира, с внезапностью чуда Россия вдруг заняла едва ли не первое место в начавшемся катаклизме (т. е. в „последнем дне“, в кончине мира). Она выступает в роли вершительницы судеб истории… Она должна склониться перед Промыслом и Ангелу-благовестителю ответить: «Се раба Господня, да будет мне по слову твоему». Известный писатель может быть доволен: если мы страдали доныне «излишнею скромностью», то теперь от нее освобождаемся.

«Вдруг все легло плашмя, я не могу иначе назвать ту совершенную перемену тона газет и журналов, которые, вчера западнические, – сегодня повторяют славянофильство», – умиляется В. Розанов («Война», с. 55).

Да, «все легло плашмя». И всякое тихое слово в этом неистовом хоре кажется «изменой отечеству». Только стоном стоит соловьиное пенье над кровью»[174].

Толпы собираются у Думы в Петрограде в первые дни февральской революции 1917 года.

Телеграмма командующего Петроградским военным округом генерала Хабалова Николаю II о невозможности подавить революционное восстание в Петрограде. Февраль 1917 года.

Манифест Николая II об отречении от престола.

Эпилог

Лето 1935 года.

Франция. Париж.

Великолепное кабаре Etoile de Moscou[175] располагается на улице Фостен Эли, в лучшем районе Парижа – фешенебельном шестнадцатом округе. Справа, на другом берегу Сены, Эйфелева башня, слева – Булонский лес. До садов Трокадеро с чудесными фонтанами – рукой подать.

Внутри кабаре похоже на круглую бонбоньерку, обитую красным сафьяном: высокие потолки, масса живых цветов, ослепительные хрустальные люстры. Посередине – площадка для выступления артистов, венгерский оркестр играет бравурные марши, легкие популярные мелодии и пронзительные русские романсы.

За столиками – усталый князь Юсупов со своей скромной супругой Ириной, племянницей императора Николая II; нервный и бесконечно талантливый парижский балетмейстер Серж Лифарь, которого кое-кто еще звал Сергеем Михайловичем; брутальный французский писатель Жозеф Киссель со своей женой Катей Гарнгардт; неприступная королева мирового экрана Марлен Дитрих, увлеченно беседующая с улыбчивой простушкой, звездой французского кино Симоной Симон.

Гостей встречает высокий полный метрдотель с обаятельной улыбкой и военной выправкой. Шикарный белый смокинг смотрится на нем как морская форма. Из нагрудного кармашка выглядывает белый платок в голубую полоску. Метрдотель непринужденно шутит, вкусно рассказывает о новинках в меню – устрицы с залива Аркашон, борщок Разумовой, диабли, котлеты а-ля маришаль из рябчиков с трюфельной начинкой, консоме Демидофф с пирожками на два укуса а-ля Карамзин, пудинг Нессельроде и ностальгическое шампанское Абрау-Дюрсо «из старых погребов» – и провожает гостей к столикам, не забывая мимоходом сообщить о звездах сегодняшней программы: старик цыган Димитриевич со своей рыдающей скрипкой, «курский соловей» Плевицкая, джигиты и, разумеется, Юрий Спиридонович Морфесси, не раз выступавший на императорской яхте перед самим государем Николаем Александровичем и его семьей…

На этих словах веселый метрдотель внезапно сбивается. По его доброму лицу пробегает едва заметная тень, он откашливается, желает гостям хорошего вечера и уходит на кухню, где официанты готовятся выносить в зал популярный десерт, неизменно вызывающий у публики аплодисменты и восторженные крики. Шоколадный «Фугасный снаряд» от Бракье готов к бою: распакован, водружен на широкое серебряное блюдо; рядом официант с зажженной свечкой, чтобы в нужный момент подпалить фитиль и выпустить наружу сотни разноцветных миндальных драже, которые после войны, кажется, стали еще вкуснее.

Обычно метрдотель Деменков с удовольствием участвует в церемонии взрыва верденской шоколадной бомбы и на весь зал провозглашает знаменитый девиз Бракье: «Le dessert, c'est de la gaieté»[176]; но сегодня Николай Дмитриевич едва справляется с нахлынувшими воспоминаниями.

Прошло столько лет, но он до сих пор не может поверить, что Марии и всей ее семьи больше нет. Ему все кажется, что великая княжна ждет его у окна царскосельского дворца, чтобы поболтать ни о чем и посмеяться над художествами глупого Швыбзика, щенка Анастасии.

Но все это, увы, лишь горькие мечты. Царскосельский дворец превратился в дом отдыха сотрудников НКВД. Государь, его супруга и дети расстреляны в Екатеринбурге – городе, который сейчас носит отвратительное имя Свердлова[177]. Платок с голубыми полосками и старая рубашка – вот и все, что осталось у бывшего лейтенанта Деменкова от любимой Марии и родины…

В новой стране не нашлось места почти никому из наших героев. Они боялись погибнуть на войне – но их смели революция и советская власть.

Посетители парижского ресторана Etoile de Moscou («Звезда Москвы»), где работал Николай Деменков.

Дом в Париже, где Деменков жил со своей матерью.

Осип Мандельштам

Сначала у него все складывалось хорошо: публикации в советских газетах, выступления со стихами по всей стране. Однако в 1933 году он написал смелую эпиграмму на Сталина:

«Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища

И сияют его голенища»[178].

Борис Пастернак, услышав эти строки, с ужасом воскликнул: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому»[179].

Мандельштам был обречен и знал об этом. Дальнейшая его жизнь – это цепь репрессий. Он побывал в одной ссылке, в другой… Лучше всего о трагическом финале расскажет Елена Тагер, давняя петербургская подруга поэта: «Он умер от нервного истощения, на транзитном лагпункте под Владивостоком. Рассудок его был помрачен. Ему казалось, что его отравляют, и он боялся брать пайку казенного хлеба. Случалось, что он съедал чужую пайку (чужой хлеб не отравлен), и Вы сами понимаете, как на это реагировали блатари. Оборванный, грязный, длиннобородый, Мандельштам до последней минуты слагал стихи; и в бараке, и в поле, и у костра он повторял свои гневные ямбы. Они остались незаписанными, – он умер "за музыку сосен савойских, за масло парижских картин"[180]»[181].

Осип Мандельштам в ГУЛАГе. Тюремная фотография из его следственного дела (1934).

Марина Цветаева

После романа с Мандельштамом Цветаева вернулась к мужу Сергею Эфрону. Спустя несколько тяжелых, голодных лет в Москве поэтессе удалось эмигрировать из России. Однако ни элегантная Прага, ни романтичный Париж так и не стали для Цветаевой настоящим домом; Марина страшно скучала по родной стране. В 1930-х годах Цветаева писала: «Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём. Мой единственный доход – от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода»[182].

Эфрон не выдержал – согласился сотрудничать с НКВД. В 1937 году он бежал из Франции после участия в заказном политическом убийстве. Дочь последовала в СССР за отцом. Марина некоторое время колебалась, однако в 1939 году также вернулась в Москву. Спустя считанные недели после ее возвращения начались несчастья: мужа арестовали и расстреляли, дочь отправили в ссылку. На протяжении двух лет Цветаева медленно сходила с ума, пытаясь прокормить сына и смириться с унизительной, нищей жизнью посудомойки в столовой Литфонда в Елабуге. В 1941 году поэтесса покончила жизнь самоубийством.

Максимилиан Волошин

После революции жизнь Макса не слишком переменилась. Он все так же жил в Коктебеле, давал стол и кров бедным литераторам и даже получил официальное разрешение на создание «Коктебельской художественно-научной экспериментальной студии» в своем доме. Однако произведения Волошина не издавались в СССР до 1961 года, поскольку к революции и советской власти он относился резко отрицательно:

«С Россией кончено… На последях

Её мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах, не надо ль

Кому земли, республик да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль». [183]

Волошин ещё в 1926 году писал, что его стихам ныне суждено «списываться тайно и украдкой», «при жизни быть не книгой, а тетрадкой»[184].

Елена Оттобальдовна, мать Волошина, скончалась в 1923 году. После этого Макс женился на молодой фельдшерице, ухаживавшей за его матерью: «К великому моему счастью, я все-таки остался не один: ко мне приходит из Феодосии и помогает Мария Степановна Заболоцкая… Это ученица и воспитанница Н. К. Михайловского. Мы с ней дружны давно, а с мамой она очень подружилась, навещая её во время моего отсутствия летом. Без неё не знаю, что бы я стал делать…»[185]

Он скончался 11 августа 1932 года от воспаления легких – в своем любимом доме, в окружении друзей и близких.

Марина Цветаева писала:

«Одиннадцатого августа – в Коктебеле – в двенадцать часов пополудни – скончался поэт Максимилиан Волошин.

Первое, что я почувствовала, прочтя эти строки, было, после естественного удара смерти – удовлетворенность: в полдень: в свой час.

Жизни ли? Не знаю. Поэту всегда пора и всегда рано умирать, и с возрастными годами жизни он связан меньше, чем с временами года и часами дня. Но, во всяком случае, в свой час суток и природы. В полдень, когда солнце в самом зените, то есть на самом темени, в час, когда тень побеждена телом, а тело растворено в теле мира – в свой час, в волошинский час.

И достоверно – в свой любимый час природы, ибо 11 августа (по-новому, то есть по-старому конец июля), – явно полдень года, самое сердце лета»[186].

Ходими Джамолак

После революции 1917 года в Туркестане также началась гражданская война. Среднеазиатские народы боролись за свободу от колонизаторов – советская власть казалась им ничуть не меньшим злом, чем императорская. На протяжении трех лет Бухарскому эмирату удавалось сохранять независимость от соседней России. Однако в 1920 году Красная Армия, после нескольких неудачных попыток, все-таки захватила Бухару, эмир бежал в Афганистан. Большевики провозгласили Бухарскую Народную Советскую Республику, затем – Бухарскую Социалистическую Советскую Республику, которая в 1924 году была преобразована в три отдельных республики: Узбекскую, Туркменскую и Таджикскую.

Советская власть любила хорошие истории про народные восстания против царского режима, и отчаянный поступок Ходими Джамолак, сломавшей шашку имперского полицейского, был просто подарком для идеологов СССР. Образ смелой таджикской женщины быстро и профессионально героизировали. Талантливый писатель Рахим Джалил написал о ней серию рассказов, для чего встречался с Ходими дважды – в 1933 и 1937 годах. В 1942 году ее уже не было в живых, но память о ней стала национальным достоянием – фото Ходими есть в крупных музеях Таджикистана, а в 1987 году ее бронзовый бюст был установлен на аллее героев Худжанда.

Что же стало с ее единственным сыном, Каримом, которого она так и не сумела защитить от мобилизации 1916 года? Ответ на этот вопрос дают нам таджикские историки: «В 1986 году жители квартала имени Первомая (бывший Кокибофон) обратились с коллективным письмом в городской исполнительный комитет г. Ленинабада[187] с просьбой увековечить память Ходими Джамолак и назвать её именем улицу или площадь. Жители квартала отмечали, что в этом квартале живут внуки и родственники Бибисолехи Кобилходжаевой и увековечение её имени станет благодарностью потомков активной участнице событий 1916 года»[188].

Таким образом, можно сделать вывод, что Карим не только благополучно вернулся с Первой мировой войны домой, но и женился, и завел детей на радость старенькой маме – в честь которой действительно назвали переулок в Худжанде.

Памятник Ходими Джамолак в центре Худжанда.

Генерал Брусилов

Алексей Алексеевич горячо приветствовал революцию. В 1917 году на протяжении месяца был Верховным главнокомандующим, настоял, чтобы его сын вступил в ряды Красной армии, жестко боролся с белогвардейцами.

Потом – сплошные беды: генерала отправили в отставку с поста главнокомандующего, сын Брусилова был взят в плен армией генерала Деникина во время наступления на Москву и позже казнен.

Несмотря ни на что, Алексей Алексеевич верил в новый режим и до конца оставался рядом с солдатами – с 1924 года он состоял при Реввоенсовете для особо важных поручений.

Однако в его воспоминаниях проскальзывают нотки сожаления: «Из всех бывших главнокомандующих остался в живых на территории бывшей России один я. Считаю своим священным долгом писать правду для истории этой великой эпохи. Оставаясь в России, несмотря на то что перенес много горя и невзгод, я старался беспристрастно наблюдать за всем происходящим, оставаясь, как и прежде, беспартийным. Все хорошие и дурные стороны мне были заметнее. В самом начале революции я твердо решил не отделяться от солдат и оставаться в армии, пока она будет существовать или же пока меня не сменят. Позднее я говорил всем, что считаю долгом каждого гражданина не бросать своего народа и жить с ним, чего бы это ни стоило. Одно время под влиянием больших семейных переживаний и уговоров друзей я склонился к отъезду на Украину и затем за границу, но эти колебания были непродолжительны. Я быстро вернулся к моим глубоко засевшим в душе убеждениям. Ведь такую великую и тяжелую революцию, какую Россия должна была пережить, не каждый народ переживает. Это тяжко, конечно, но иначе поступить я не мог, хотя бы это стоило жизни. Скитаться же за границей в роли эмигранта не считал и не считаю для себя возможным и достойным.

В заключение мне хочется сказать, какое глубокое чувство благодарности сохранилось в душе моей ко всем верившим мне моим дорогим войскам. По слову моему они шли за Россию на смерть, увечья, страдания. И все это зря… Да простят они мне это, ибо я в том не повинен: провидеть будущего я не мог!»[189]

Генерал Брусилов скончался в 1926 году в Москве от воспаления легких.

Великий князь Николай Николаевич

Бывший главнокомандующий имперской армией, несправедливо отправленный в отставку Николаем II, покинул Россию в 1919 году – на борту дредноута «Мальборо», вместе с императрицей Марией Федоровной и многими другими аристократами. Дальнейшая его судьба весьма примечательна. Русские эмигранты много раз обращались к великому князю с просьбой возглавить Дом Романовых – Николай Николаевич был самым известным и самым старшим по возрасту членом династии. Однако великий князь неизменно отказывался. Все подозрения императрицы Александры Фёдоровны касательно монархических притязаний Николая Николаевича оказались пустой выдумкой: великий князь решительно не хотел быть императором, хоть в изгнании, хоть на родной земле.

Николай Николаевич Романов снимал виллу в Провансе, где и скончался в январе 1929 года от сердечного приступа.

Великий князь Николай Николаевич в 1921 году.

Военный врач Кравков

К сожалению, Василий Павлович прекратил вести дневник 3 августа 1917 года. Его последняя запись такова: «Рано утром – Тихонова Пустынь. Проводник обещает, что будем в Москве около 2 часов дня; долгое время-де будем еще стоять, не доезжая 4–5 верст до нее, так как все те же бутафорствующие патрули «будут производить последнюю облаву» на пассажиров…

Наконец – Москва! Многие из «товарищей» отдают честь. Дома, к великому изумлению, не обрел царя-голода, а «совсем наоборот» – всего много. Благодарение господу Богу!

Ребятишки мои в Солотче. Не хочу торопиться давать им знать о своем приезде: пусть поправляются на лоне природы, а я пока – приду в себя от обалдения от всего пережитого.

Сбрасываю с себя одно из бремен – обязательство продолжать ведение моего дневника.

Конец и Богу слава!»[190]

Дальнейшие сведения о судьбе Василия Павловича крайне скудны. Осенью 1918 года его привлекли к организации военно-санитарных служб советского государства. Кравков создал амбулаторию управления делами Реввоенсовета Республики и возглавлял ее до осени 1919 года. В июле 1920 года был арестован органами ВЧК по обвинению в злоупотреблениях при оформлении освобождений от призыва в ряды Красной армии. 13 июля 1920 года Василий Павлович был осужден Президиумом ВЧК и приговорен к высшей мере наказания. Скорее всего, его расстреляли в тот же день. Место его захоронения неизвестно и поныне.

Сын Василия Павловича, Сергей Кравков, стал известным ученым, причем деятельность его была чрезвычайно широкой, затрагивала не только психологию, но и множество смежных областей. Сергей Васильевич считается одним из основоположников физиологической оптики – научной дисциплины, представляющей собой синтез знаний о физиологических, физических и психологических закономерностях, характеризующих функцию органа зрения.

Коллеги вспоминают Сергея Васильевича как выдающего человека: «Впечатляла сама атмосфера руководимого им отдела, где без всяких «присутственных дней», ежедневно с утра и допоздна велась экспериментальная работа. На дверях кабинетов висели таблички «Идет эксперимент», и все старались пройти мимо этих кабинетов как можно тише. Изредка появлялся Сергей Васильевич в белом халате, всегда серьезный, сосредоточенный. Исключалось, чтобы кто-нибудь от нечего делать позволил себе вести с ним пустые разговоры, – и это при всей его демократичности, всегдашней готовности обсудить научный вопрос.

Человек строгого естественнонаучного склада ума, он был большим знатоком музыки, живописи, художественной литературы (читал в подлиннике западных классиков). Как и Бориса Михайловича Теплова, я часто встречал его в консерватории. Однажды он (вероятно, чувствовал себя плохо) сказал: "Хотел бы, чтобы на моих похоронах не было никаких речей, но только – музыка Шопена"»[191].

Сергей Васильевич полностью взял на себя заботу о глухой сестре Елизавете, которую в семье ласково называли Лялечкой. Елизавета Васильевна прожила счастливую жизнь в дружной семье брата, с радостью наблюдала за тем, как растет ее одаренный племянник Юра, и вместе со всеми отмечала его поступление в Военно-медицинскую академию. Юрий Сергеевич Кравков, как и его дед, стал военным врачом. В 1973 году он возглавил Главный военный клинический госпиталь им. академика Н. Н. Бурденко в Москве.

Астроном Фридрих Цандер

Замечательный рижский астроном Фридрих Артурович Цандер, быстрой кометой мелькнувший на страницах этой книги, оставил яркий след в отечественной науке. Он работал с Сергеем Павловичем Королевым, был участником Группы изучения реактивного движения (ГИРД). Своих детей Фридрих Артурович назвал Астрой и Меркурием, оба стали физиками.

Чудесную биографию Цандера еще в 1985 году написал Ярослав Кириллович Голованов. Особенно пронзительные строки – о последних месяцах жизни Фридриха Артуровича: «Серия неудач с ОР-2, вынужденный, болезненный для него отказ от металлического топлива в ракете, систематическая бессонница – все это подтачивало душевные силы Фридриха Артуровича. Все видели: обычная его жизнерадостность словно вытекает из него, сочится, как опрессовочная вода из его капризного двигателя. Он выглядел очень усталым, похудел, осунулся, мало ел, а если и брал что-нибудь в столовой, то самое дешевое: денег не было. Королев предложил собрать деньги и тайно от Цандера заплатить за него вперед. Фридрих Артурович по-прежнему отдавал свои 7 копеек, но блюда получал за 35 копеек. И все не мог нарадоваться: «Насколько лучше стали кормить в нашей столовой!»…

Цандера провожали на отдых и лечение в Кисловодск. Оставалось полчаса до отхода поезда, и вот Фридрих Артурович, обращаясь к собравшимся, говорит, что он забыл дома логарифмическую линейку и арифмометр, и просит, чтобы кто-нибудь сбегал к нему на квартиру и принес ему эти вещи…» Поздно было бежать за линейкой. Цандер уехал.

Через несколько дней он заболел. В то утро, когда сгорело сопло, он был совсем плох, градусник показывал 39,4. Он был рад, что успел отослать в ГИРД письмо. В конце он написал: «Вперед, товарищи, и только вперед! Поднимайте ракеты все выше и выше, ближе к звездам!» Но он еще не понимал, что это завещание…

Страшно болела голова, и кололо в боку. Потом выступила сыпь, и его отвезли в инфекционную больницу. В истории болезни есть запись: «По всем данным, больной заразился тифом во время дороги…» Он хотел оставить дома побольше денег и купил билет в набитый людьми вагон третьего класса…

Фридрих Артурович Цандер умер, не приходя в сознание, в изоляторе кисловодской инфекционной больницы в шесть часов утра 28 марта 1933 года. Когда сообщение о смерти Цандера пришло в гирдовский подвал, все растерялись. Королев плакал. Никто и никогда потом не видел плачущего Королева. Спустя многие, очень трудные для него годы Королев приехал в Кисловодск, нашел могилу Цандера и позаботился о том, чтобы на ней поставили памятник. Циолковский однажды сказал о нем: «Цандер. Вот золото и мозг». Через десятилетия Юрий Гагарин добавил: «Деятельность и личность Цандера не могут не вызвать невольного восхищения…». Его именем назван кратер на Луне. А надо бы – на Марсе…»[192]

Фридрих Цандер за рабочим столом.

Сергей Есенин

Не успел Есенин получить от царицы золотые часы. Пока ювелиры чеканили на крышке двуглавого орла, монархия рухнула. Остался Есенин без часов и без царевны, зато с верно выбранным образом народного поэта от сохи. Он тут же стал символом новой власти – власти рабочих и крестьян.

Однако безобразное поведение поэта сильно мешало его героизировать. На Есенина было заведено несколько уголовных дел, в основном по обвинению в хулиганстве. Если бы не ранняя смерть – сумел бы он удержаться на литературном Олимпе СССР? Изучали бы его стихи в советских школах? Может быть, и нет.

Как и Мэрилин Монро, Сергей Есенин ушел из жизни как раз вовремя, чтобы стать легендой.

Зинаида Гиппиус, которую он так боялся и так ненавидел, после его гибели написала потрясающую, горькую статью о «мальчике с золотыми кудрями»: «На фоне багровой русской тучи он носился перед нами, – или его носило, – как маленький черный мячик. Туда – сюда, вверх – вниз…

В красном тумане особого, русского, пьянства он пишет, он орет, он женится на «знаменитой» иностранке, старой Дункан, буйствует в Париже, буйствует в Америке. Везде тот же туман и такое же буйство, с обязательным боем, – кто под руку попадет. В Москве – не лучше: бой на улицах, бой дома. Знаменитая иностранка, несмотря на свое увлечение «коммунизмом», покинула, наконец, гостеприимную страну. Интервьюерам, в первом европейском городе, она объявила, что «муж» уехал на Кавказ, «в бандиты»…

Но Есенин не поступил «в бандиты». Он опять женился… на внучке Толстого. Об этом его прыжке мы мало знаем. Кажется, он уже начал спотыкаться. Пошли слухи, что Есенин «меняется», что в его стихах – «новые ноты». Кто видел его – находил растерянным, увядшим, главное – растерянным. В стихах с родины, где от его дома не осталось следа, где и родных частушек даже не осталось, замененных творениями Демьяна Бедного, – он вдруг говорит об ощущении своей «ненужности». Вероятно, это было ощущение более страшное: своего… уже «несуществования».

И вот – последний Петербург – нет, «Ленинград»: комната в беспорядке, перерезанные вены, кровью написанное, – совсем не гениальное, – стихотворение, и сам Есенин на шнурке от портьеры…

Нетронутая культурой душа, как есенинская, – это молодая степная кобылица. На кобылицу, если хотят ее сохранить, в должное время надевают узду. Но тут-то как раз никаких узд для Есенина и не оказалось. Понять нужду в них, самому искать, найти, в такое время, – как он мог? А перед инстинктом – лежало открытое поле. Не диво, что кобылица помчалась вперед, разнесла, растоптала, погубила все, что могла, – вплоть до самой себя.

На Есенине это ярко и просто: пил, дрался, – заскучал, повесился. Примитивный рисунок всегда нагляднее»[193].

Гиппиус и Мережковский

Сама Зинаида Гиппиус и ее муж Дмитрий Мережковский с воодушевлением встретили Февральскую революцию и с ужасом и отвращением – Октябрьскую:

«Какому дьяволу, какому псу в угоду,

Каким кошмарным обуянный сном,

Народ, безумствуя, убил свою свободу,

И даже не убил – засёк кнутом?» [194]

Супруги сумели сбежать из России в конце 1919 года. Поселились в Париже, организовали там влиятельное литературное общество «Зеленая лампа», выступали с лекциями по всей Европе, публиковали сборники. Эмигрантская жизнь Гиппиус и Мережковского была насыщенной и интересной.

«Зеленая лампа» навсегда оставила теплый свет в сердцах творцов, потерявших родину: «Каждое воскресенье от 4 до 7 часов пополудни у них происходили традиционные собрания писателей. Мережковские всегда интересовались новыми людьми. Если кто-нибудь из еще неизвестных им «молодых» выпускал книгу или обращал на себя внимание талантливым выступлением на каком-нибудь литературном собрании, существовал «закон», в силу которого «новый человек» должен быть представлен Мережковским на рассмотрение. 3. Н. Гиппиус усаживала его около себя и производила подробный опрос: каковы взгляды на литературу и – самое решающее – как реагирует «новый человек» на общественные, религиозные и общечеловеческие вопросы.

Быть с Мережковскими – отнюдь не означало повторять их слова и разделять их взгляды. За «воскресным столом» постоянно возникали оживленные споры – каждый отстаивал свое. Случалось, что по тому или иному вопросу в меньшинстве оставались Мережковские.

Иногда Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна рассказывали о прошлом – о литературной их жизни тех времен, о людях – Розанове, Сологубе, Блоке, Андрее Белом и т. д. Для большинства «зарубежного поколения» петербургский период был уже сказочной страной и молодежь очень любила слушать такие рассказы»[195].

Однако вскоре после начала Второй мировой войны Мережковский совершил поступок, который так ему и не простили: выступил по германскому радио с призывом бороться с большевизмом. Зинаида Гиппиус, узнав об этом выступлении, была не только расстроена, но и напугана. После единственного эфира Мережковского обвинили в сотрудничестве с Гитлером, и супруги оказались в полной изоляции – остальные русские эмигранты разорвали с ними все отношения. Наступили нищета и забвение. Дмитрий Сергеевич скончался в декабре 1941 года, Зинаида Николаевна – в сентябре 1945-го.

Серебряный век русской поэзии тихо угас вместе с ними – в доме одиннадцать по Авеню де Колонель Бонне, в лучшем районе Париже, фешенебельном шестнадцатом округе, где справа – Эйфелева башня, слева – Булонский лес, а до садов Трокадеро с чудесными фонтанами – рукой подать.

Роман Дмитрия Мережковского “14 декабря” и незавершенные воспоминания Зинаиды Гиппиус о муже.

Зинаида Гиппиус “Живые лица. Воспоминания”. Книга издавалась в Париже и Праге в 1925 году, в России опубликована только в 1991 году.

Сергей Вавилов

Шестнадцатый округ Сергею Вавилову не по душе. В Болонском саду – давка, Гран-при, бега, ноги гудят бродить среди толпы.

Другое дело – спокойный книжный квартал неподалеку от Сорбонны, где Вавилов поселился в отеле Fayot. Лето 1935 года Сергей Иванович проводит в Европе. Ни дня не отдыхает – колесит по Польше, Италии, Франции, Германии, Австрии… Знакомится с работой оптических лабораторий и заводов.

К 1935 году Сергей Вавилов – крупнейший ученый, научный руководитель Государственного оптического института, директор Физического института имени Петра Николаевича Лебедева, член Академии наук СССР, депутат Ленинградского городского совета, председатель Комиссии по изучению стратосферы, председатель Комиссии по изданию научно-популярной литературы…

Но в своих дневниках он по-прежнему – тот самый искренний, преданный науке мальчишка, каким он был на Первой мировой. Пока он убежден, что советская власть поддерживает науку, – он поддерживает советскую власть: «Дело не в наших индустриальных успехах и не в наших громадных недостатках, а в том, что в самом деле привилегированных у нас не осталось, что у нас деньги просто несерьёзный вопрос, что у нас безбрежное море впереди весёлой работы»[196].

Он все время в движении, его опять несет по рельсам, как тогда, в 1916-м. Но сейчас наш герой уверен: этот локомотив непременно привезет его на нужную станцию.

Вавилов еще не знает, что впереди его снова ждет большая катастрофа. В 1940 году его брата, талантливейшего генетика и ботаника Николая Ивановича Вавилова, арестуют по ложному доносу и уморят голодом в тюрьме. Накануне ареста Сталин скажет Николаю: «Ну что, гражданин Вавилов, так и будете заниматься цветочками, лепесточками, василёчками и другими ботаническими финтифлюшками? А кто будет заниматься повышением урожайности сельскохозяйственных культур?»[197]

13 августа 1940 года дневник Сергея заполнится отчаянием и горем: «За эти дни столько перемен и самое жестокое несчастье. У брата Николая 7-го на квартире был обыск. Сам он сейчас во Львове. Значит, грозит арест, значит рушится большая нужная жизнь, его и близких! За что? Всю жизнь неустанная бешеная работа для родной страны, для народа. Пламень работы, вся жизнь в работе, никаких других увлечений. Неужели это было не видно и не ясно всем! Да что же еще нужно и можно требовать от людей! Это жестокая ошибка и несправедливость. Тем более жестокая, что она хуже смерти. Конец научной работы, ошельмование, разрушение жизни близких»[198].

Но до этих страшных событий еще пять лет. А пока у Сергея Ивановича все хорошо. Он гуляет по летнему Парижу под кружевной сенью платанов, наслаждается безоблачной, ясной погодой, скучает по дому и, как всегда, тщательно записывает свои наблюдения.

Из парижского дневника Сергея Вавилова, июнь-июль 1935 года: «Утром в вагоне совсем, совсем другие пейзажи, зелень свежая, мягкая, иногда похожая на подмосковную. Франция – у нее хороший зелёный крестьянский тыл. Серый Париж, нарочито небрежный, нарочито старающийся не наводить берлинского лоска, после Италии понятно, как здесь много итальянского. Поселился в Hotel Foyots около Palais de Luxemburg, почтенного, серого, но совсем не вдохновенного. Район прекрасный. Institut, книжники, тихо. Утром, порядочно помаявшись с непривычки по автобусам и метро, добрался в полпредство, где уже, кажется, слишком надоели гости из С.С.С.Р.

Зашел домой, а потом трехчасовая прогулка по бульварам. Замечательно естественно они живут – у них все выходит как следует. Уменье жить поразительное. Париж совершенно не красив. Все эти Palais, начиная с Лувра, огромны, роскошны, но ужасно не талантливы. Куда же в архитектурном отношении Парижу до Ленинграда! Но в этой некрасоте – естественность и страшная ловкость.

Начинаю любить узкие французские переулки с их искривленными домами и своеобразными крышами. Французы хороши, только совсем не по мне.

Утром пошел в Notre Dame. Церковь уютная, романтичная, но совсем провинциальная. Изумительно глубоко играл орган. Подымался на башни посмотреть серые парижские громады – они довольно бездарны и мало красивы. Чудища действительно милы – это постоянная талантливая улыбка французов над самими собой.

Писал много писем и думал.

Вот и все»[199].

Сергей Иванович Вавилов в 1940-х.

Примечания

1

«Поддерживать видимость» (пер. с французского).

2

Сергей Иванович Вавилов «Дневники 1909–1954. В двух книгах. Книга 1: 1909–1916».

3

«Дневники императора Николая II: Том II, 1905–1917».

4

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

5

Крылатая фраза «Мы всего лишь карлики на плечах гигантов» принадлежит французскому философу XII века Бернару Шартрскому и означает «новые достижения с опорой на открытия предыдущих деятелей».

6

Замок Балморал в Шотландии – летняя резиденция королевы Виктории, построенная в 1852 году. С замком связано немало важных событий в жизни английской королевской семьи.

7

Цитата из культового фильма Фрэнсиса Форда Копполы «Крёстный отец» (1972), снятого по одноименному роману Марио Пьюзо.

8

Цитаты с плаката «Согласие» (Россия, 1914).

9

По преданию, знатная вдова София воспитала в благочестии 3 дочерей, которым дала имена, соответствующие 3 христианским добродетелям. Отроковицы отличались необычайной красотой и благоразумием. Узнав, что они христианки, правитель италийской области Антиох доложил о них императору. Тот призвал их к себе и, обещая различные почести, склонял принести жертву Артемиде, но они открыто исповедали веру во Христа. Вере было 12 лет, Надежде 10, Любови – 9 лет. На глазах матери их по очереди подвергали пыткам, а затем казнили. Но ни одна из мучениц, видя страдания сестер, не поколебалась в вере, а стоящая рядом София призывала их быть стойкими и не бояться мук. София погребла тела дочерей недалеко от города и пребывала на их могиле в непрестанной молитве, а на 3-й день скончалась. Она также считается мученицей, хотя приняла страдания за Христа не телом, а сердцем. (О. В. Л., Герасименко Н. В. Вера, Надежда, Любовь и София // Православная энциклопедия. – М., 2004.).

10

Сергей Иванов, Сергей Бунтман «Судьба собора Святой Софии» (2020).

11

Письмо Екатерины II императору Священной Римской империи Иосифу II от 10 (21) сентября 1782 года.

12

Данилевский Н. Я. Константинополь // Данилевский Н. Я. Горе победителям. Политические статьи. М.: АЛИР, ГУП ОБЛИЗДАТ. 1998.

13

NARA, Стамбул, том 295, доклады из Мерсина от 3 июля 1915 г. и из Константинополя «Туннель Бахче» от 3 сентября 1915 г.; McMeekin, The Berlin-Baghdad Express, 233–258.

14

Речь о стратегических проливах Босфоре и Дарданеллах, соединявших российские черноморские порты со Средиземным морем.

15

Юджин Роган «Падение Османской империи. Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920».

16

Жорж Морис Палеолог «Царская Россия во время мировой войны».

17

Цитата из культового фильма Фрэнсиса Форда Копполы «Крёстный отец» (1972), снятого по одноименному роману Марио Пьюзо.

18

Речь Николая II от 17 января 1895 года перед представителями дворянств, земств и городов в Николаевском зале Зимнего дворца.

19

Высочайший манифест от 20 июля 1914 года о вступлении России в войну.

20

Считается, что этой фразой германский император одобрил План Шлиффена, нацеленный на молниеносные победы – сначала над Францией и всего через два месяца над Россией.

21

Перевод с французского. Оригинал: Annales de la propriété industrielle, artistique et littéraire, 01.12.1883 – с.283.

22

Н. А. Епанчин в своей книге «На службе трех императоров» писал: «Александр III любил выпить в конце завтрака чашку шоколада, и вот, когда ему был подан шоколад, государь попробовал и резко отодвинул чашку. "Не могу добиться,– сказал он Зедделеру,– чтобы мне подавали порядочный шоколад"».

23

Франсуа-Эмиль Бракье родился в 1846 году, император Александр III – в 1845 году.

24

Перевод с французского. Оригинал: L'Écho de Paris, 21.06.1897 – с. 2.

25

Источник: Léon Braquier // Wikipédia – L’encyclopédie libre que vous pouvez.

26

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

27

«Солнечный Луч» – семейное прозвище цесаревича Алексея, наследника российского трона, страдавшего от гемофилии. Мальчик много болел, часто испытывал страшные боли, страдал от высокой температуры, и тогда отец садился у кровати Алексея и читал ослабевшему сыну письма от матери, сестер и наставников.

28

С. В. Мироненко, З. И. Перегудова, Д. А. Андреев, В. М. Хрусталев «Дневники императора Николая II: история изучения, публикации».

29

Белевская М.Я. «Ставка Верховного Главнокомандующего в Могилёве, 1915–1918 г.» (Вильно, 1932).

30

«Проектор», 1916, № 3, 1 февраля, с. 14.

31

«Проектор», 1916, № 15, 1 августа, с. 12.

32

Вениамин Евгеньевич Вишневский «Художественные фильмы дореволюционной России» (фильмографическое описание), издание 1945 года.

33

Братья Люмьер, родоначальники кино: Луи Жан Люмьер (1864-1948) – младший брат, изобретатель аппарата «Синематограф», и Огюст Луи Мари Николя Люмьер (1862-1954) – старший брат, организатор и продюсер.

34

По некоторым данным, рост Николая II был 170 см.

35

Светлана Андреевна Лиманова «"Царская кинохроника" и экранный образ Николая II: идеологическая трансформация».

36

Так называл кино Максим Горький.

37

Московское отделение фирмы «Братья Пате» – российский филиал крупной французской компании Pathé, которая занималась производством собственных и распространением зарубежных кинофильмов в России.

38

Перевод с английского. Оригинал: John Foster Fraser «Side shows in Armageddon» / Harper’s Magazine (January, 1919).

39

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

40

Алексей Алексеевич Брусилов «Мои воспоминания».

41

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

42

Лев Николаевич Толстой «Война и мир» (том III, часть 1).

43

«Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота Георгия Шавельского».

44

Там же.

45

«Дневники императора Николая II: Том II, 1905–1917».

46

Сергей Иванович Вавилов «Дневники 1909–1954. В двух книгах. Книга 1: 1909–1916».

47

Там же.

48

Е. А. Ростовцев «1911 год в жизни университетской корпорации (власть и Петербургский университет».

49

Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года.

50

По выражению генерал-губернатора Санкт-Петербурга Д. Ф. Трепова.

51

Е. А. Ростовцев «1911 год в жизни университетской корпорации (власть и Петербургский университет».

52

В высших учебных заведениях. // Русские ведомости. 1911. 1 февраля. №25. С. 3.

53

Там же.

54

Пётр Николаевич Лебедев (24 февраля [8 марта] 1866, Москва, Российская империя – 1 [14] марта 1912, там же) – русский физик-экспериментатор, первым подтвердивший на опыте вывод Максвелла о наличии светового давления и первым разработавшим основы резонансного воздействия полей на резонаторы независимо от их природы. Создатель первой в России научной физической школы, ординарный профессор Императорского Московского университета (1900—1911). Покинул Московский университет в связи с «делом Кассо

55

Сергей Иванович Вавилов «Дневники 1909–1954. В двух книгах. Книга 1: 1909–1916».

56

Коммерческая школа (нем.).

57

Володар Лишевский «Свет – мое призвание» (из сборника «Ученые – популяризаторы науки»).

58

Сергей Иванович Вавилов «Дневники 1909–1954. В двух книгах. Книга 1: 1909–1916».

59

Там же.

60

Там же.

61

В.И. Бояринцев «Закон сохранения массы вещества» («Великий М. В. Ломоносов: Так начиналась русская наука»).

62

Сергей Иванович Вавилов «Дневники 1909–1954. В двух книгах. Книга 1: 1909–1916».

63

Анри Филипп Бенони Омер Жозеф Петен (фр. Henri Philippe Benoni Omer Joseph Pétain, 1856-1951) – французский военный и государственный деятель. В Первой мировой войне командовал войсками, прославился в битве при Вердене. В 1917 году был главнокомандующим французской армии, с 1918 года – маршал Франции.

64

Форт Во (фр: Fort de Vaux) в коммуне Во-Деван-Дамлуп, Франция, представлял собой многоугольный форт, входящий в кольцо из 19 крупных оборонительных сооружений, предназначенных для защиты города Верден.

65

Сильвен Эжен Рейналь (1867 – 1939) был французским военным офицером, который добровольно вызвался участвовать в битве при Вердене, где он был назначен командиром форта Во, который должен был подвергнуться нападению немцев 2 июня 1916 года. Он возглавлял стойкую оборону Во в течение шести дней жестоких боев, после чего его люди сдались, буквально умирая от жажды. Оборона была настолько героической, что командующий противостоящей ему немецкой армией кронпринц Вильгельм удостоил его меча взамен утраченного в бою.

66

Анри Филипп Петен «Оборона Вердена».

67

Цитата из стихотворения Осипа Мандельштама «Петрополь» (1916).

68

Фрагмент стихотворения Осипа Мандельштама «Не веря воскресенья чуду…» (1916).

69

Таврида – древнее название Крыма. В Российской империи Таврией называли прилегающие с севера к Крыму плодородные земли Таврической губернии с городами Алёшки, Бердянск, Геническ, Мелитополь и другими, ограниченные с запада Херсонской губернией, с севера – Екатеринославской.

70

Максимилиан Александрович Волошин (1877-1932) – русский и советский поэт, переводчик, художник-пейзажист, художественный и литературный критик.

71

Цитаты из стихотворения Максимилиана Волошина «Коктебель» (1918).

72

«Подвал Бродячей собаки» – литературно-артистическое кабаре, один из центров культурной жизни Серебряного века. Артистическое кафе или арт-подвал «Бродячая собака» действовало с 31 декабря 1911-го по 3 марта 1915 года в доме № 5 по Михайловской площади (ныне – Площадь Искусств) Петрограда. В названии обыгран образ художника как бесприютного пса. В 2001 году кафе на историческом месте было вновь открыто на волне интереса к дореволюционной истории и Серебряному веку.

73

Максимилиан Волошин «Посев» (1915).

74

Из писем М. Волошина за 1916 год.

75

Первая мировая война сильно повлияла на судьбу Санкт-Петербурга. В августе 1914 года на волне антигерманских настроений по указу Николая II город переименован в Петроград. При этом изменился смысл названия города: он стал называться не в честь святого, а в честь своего основателя.

76

Сергей Яковлевич Эфрон (1893-1941) – публицист, литератор, офицер Белой армии. Муж Марины Цветаевой.

77

Акмеизм (от др.-греч. ἀκμή – «расцвет чего-либо») – поэтическое направление в русской поэзии 1910-х годов. Акмеисты провозглашали материальность, предметность тематики и образов, точность слова. Акмеизм – это культ конкретности, «вещественности» образа, «искусство точно вымеренных и взвешенных слов». Его программа была впервые публично оглашена 19 декабря 1912 года в кабаре «Бродячая собака» в Петербурге.

78

Александр Александрович Блок (1880-1921) – русский поэт Серебряного века, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик. Классик русской литературы XX столетия, один из крупнейших представителей русского символизма.

79

Елена Тагер «О Мандельштаме» (The New Review // «Новый журнал» 1965, Нью-Йорк).

80

Фрагмент стихотворения Марины Цветаевой «Никто ничего не отнял…» (1916).

81

Елена Тагер «О Мандельштаме» (The New Review/«Новый журнал» 1965, Нью-Йорк).

82

Фрагмент стихотворения Осипа Мандельштама «Зверинец» (1916).

83

Родина (нем.). Дедушка Цветаевой со стороны матери был прибалтийским немцем.

84

Тайный советник Гёте (нем.).

85

Фрагмент стихотворения Марины Цветаевой «Германии» (1914).

86

Марина Цветаева «История одного посвящения».

87

Там же.

88

Там же.

89

Рея – титанида в древнегреческой мифологии, мать олимпийских богов. Дочь Урана и Геи. Супруга и сестра титана Кроноса, мать богини домашнего очага Гестии, богини полей и плодородия Деметры, богини семей и родов Геры, бога подземного царства Аида, бога морей Посейдона, бога грома и молнии Зевса.

90

Фрагмент стихотворения Осипа Мандельштама «Эта ночь непоправима…» (1916).

91

Цитата из стихотворения Осипа Мандельштама «Петрополь» (1916).

92

Нынешний Худжанд, город на севере Таджикистана.

93

Царский указ о мобилизации «инородческого» населения Астраханской губернии, Сибири и Средней Азии для работ по устройству оборонительных сооружений в районе действующей армии от 25 июня 1916 г.

94

Александр Македонский (Александр III Великий, 356 года до н. э. – 323 года до н. э.) – царь Древней Македонии из династии Аргеадов, выдающийся полководец, создатель мировой державы, распавшейся после его смерти.

95

Тамерлан или Тимур (1336-1405) – тюрко-монгольский завоеватель, который основал империю Тимуридов на территории современного Афганистана, Ирана, Месопотамии, северной Индии и Центральной Азии и стал первым правителем династии Тимуридов.

96

Кучкунджи-хан (1452-1531) – потомок тимурида Мирзо Улугбека, третий представитель узбекской династии Шейбанидов, который правил в Бухарском ханстве и являлся удельным правителем Туркестанского вилайета.

97

Холджураев Х. «Политическая история таджикского народа с древнейших времён до второй половине ХIХ века». Курс лекций. Книга 1 (Худжанд, 2011).

98

Сетар – персидский струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни с длинной шейкой.

99

Усмонов Н. Н. «События 1916 года: не назревшая революция или национально-освободительная борьба» (Таджикский государственный университета права, бизнеса и политики).

100

Михаил Калишевский «Трагедия 1916 года: девяносто пять лет со дня восстания (ИМЭМО РАН).

101

Джалилов Ш. Эхо Первой мировой войны в Ходжентском уезде (Душанбе, 2006).

102

Михаил Калишевский «Трагедия 1916 года: девяносто пять лет со дня восстания (ИМЭМО РАН).

103

R.J. Rummel «Statistics Of Russian Democide: Estimates, Calculations, And Sources» (2018).

104

Усмонов Н. Н. «События 1916 года: не назревшая революция или национально-освободительная борьба» (Таджикский государственный университета права, бизнеса и политики).

105

Алексей Алексеевич Брусилов (1853-1926) – русский и советский военачальник и военный педагог, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. В июне 1916 года провёл успешное наступление Юго-Западного фронта, применив при этом неизвестную ранее форму прорыва позиционного фронта, заключавшуюся в одновременном наступлении всех армий. Главный удар был нанесен в направлении города Луцка. Это операция вошла в историю под названием «Брусиловский прорыв».

106

Брусилов А. А. «Мои воспоминания».

107

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

108

Корпия (от латин. carpo – рву, щиплю) – перевязочный материал, нащипанные из тряпок нитки, которые раньше употреблялись вместо ваты.

109

Здесь и далее: «Дневники императора Николая II: Том I, 1894–1904».

110

Кобург (нем. и бав. Coburg) – город на реке Иц (приток Майна) в центральной части Германии. Расположен в Верхней Франконии на севере Баварии. До 1918 года Кобург был резиденцией герцогов государства Саксен-Кобург-Гота (представители этой династии правили также рядом государств Европы). В апреле 1894 года в Кобурге состоялась свадьба герцога Гессенского Эрнста-Людвига и дочери герцога Эдинбургского и Марии Александровны принцессы Виктории-Мелиты с участием гостей – самых знатных королевских семьи Европы. Но стало так, что брачная церемония оказалась в тени другого события, ожидаемой помолвки сестры жениха Алисы (Аликс) и возглавившего делегацию от Дома Романовых наследника российского трона цесаревича Николая Александровича. Спустя четыре дня после прибытия Николая в Кобург, Аликс объявила о своем согласии.

111

«Любовь поймана, я связала ее крылья – крылья любви. Она больше не покинет меня и не улетит прочь. В обоих наших сердцах всегда будет петь любовь» (англ.).

112

«Сладкий Ники, люблю» (англ.).

113

«Никогда не забывай твоего верного старого спицбуба, который тебя так глубоко любит» (англ.).

114

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

115

Там же.

116

Григорий Распутин.

117

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

118

Из коллективного письма министров императору Николаю II от 21 августа 1915 года.

119

Распутин.

120

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

121

Роберт К. Масси «Николай и Александра».

122

Из письма Александры Федоровны к мужу от 22 августа 1915 года.

123

Кондаков Ю. Е. «Война и политика в письмах Императрицы Александры Федоровны к Николаю II (1914–1915)».

124

«Переписка Николая и Александры. 1914–1917 / [сост. А. А. Сергеев]. – М.: «Захаров», 2013.

125

Там же.

126

Там же.

127

Василий Павлович Кравков «Великая война без ретуши. Записки корпусного врача».

128

Императорский орден Святой Анны – орден, учреждённый в 1735 году как династическая награда герцогства Гольштейн-Готторпского и 5 апреля 1797 года введённый указом императора Павла I в наградную систему Российской империи для отличия духовных лиц, военных, гражданских и придворных чинов, а также иностранцев. Имел 4 степени; низшая, 4-я степень предназначалась для награждения только за боевые заслуги (самый младший офицерский орден). По старшинству орден стоял на ступень ниже ордена Святого Владимира и был самым младшим в иерархии орденов Российской империи до 1831 года. С 1831 года в иерархию императорских и царских орденов был введён орден Святого Станислава, ставший на ступень ниже ордена Святой Анны по старшинству. Со времени учреждения ордена Святой Анны им награждены сотни тысяч человек.

129

Там же.

130

Там же.

131

Там же.

132

Там же.

133

Жизнь Рязанской губернии в годы Первой мировой войны (события и факты с 1914 по декабрь 1917 года).

134

Сергей Тимофеев «Ненастное лето 1916-го».

135

Там же.

136

Заднюю часть (фр.).

137

Василий Павлович Кравков «Великая война без ретуши. Записки корпусного врача».

138

«Автобиография Цандера, Фридриха Артуровича, инженера-технолога» // Из сборника под ред. проф. Н. А. Рынина «Межпланетные сообщения: ракета и двигатели прямой реакции (история, теория и техника)» (Издательство П. П. Сойкин, 1929).

139

Цитата из стихотворения Сергея Есенина «Слушай, поганое сердце…» (3 июля 1916 года).

140

Сергей Есенин «Слушай, поганое сердце…» (3 июля 1916 года).

141

Радоница, Радуница – день первого после Пасхи общецерковного поминовения усопших в народной традиции восточных славян. В Русской православной церкви это поминовение установлено для того, чтобы верующие «после светлого праздника Пасхи могли разделить с усопшими великую радость воскресения Христова».

142

Борис Владимирович Олидорт (1893 – 1939?) – литератор и журналист, редактировал периодические издания, писал стихи, авантюрные и фантастические романы.

143

Уолт Уитмен (англ. Walt Whitman, 1819-1892) – американский поэт и публицист. Новатор свободного стиха. Первый общенациональный поэт США. Важное место в поэзии Уитмена занимает индустриальная тема: оды фабричным трубам, домнам, станкам, паровозам делают его предтечей так называемой урбанистической поэзии. На русский язык Уитмена переводили К. Д. Бальмонт, И. А. Кашкин, К. И. Чуковский.

144

Газета «Приазовский край» (Ростов-на-Дону, № 211, август 1916 года).

145

Николай Осипович Лернер (1877–1934) – литературовед, историк литературы и пушкинист.

146

Надежда Васильевна Плевицкая (1884–1940) – исполнительница русских романсов. Николай II называл ее «курским соловьем».

147

Николай Алексеевич Клюев (1884-1937) – русский поэт, представитель новокрестьянского направления в русской поэзии XX века. Первый сборник – «Сосен перезвон» – вышел в 1911 году. Творчество Клюева было с большим интересом воспринято русскими модернистами, о нём как о «провозвестнике народной культуры» высказывались Александр Блок, Валерий Брюсов и Николай Гумилёв. Николая Клюева связывали сложные отношения (временами дружеские, временами напряжённые) с Сергеем Есениным, который считал его своим учителем. В 1915—1916 годах Клюев и Есенин часто вместе выступали со стихами на публике, в дальнейшем их пути (личные и поэтические) несколько раз сходились и расходились. В 1937 году Клюев был расстрелян по постановлению тройки НКВД. Посмертно реабилитирован в 1960 году «за отсутствием события преступления». Точное место захоронения до сих пор неизвестно.

148

«Журнал журналов» (Петроград, № 10, март 1916 года).

149

Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945) – русская поэтесса и писательница, драматург и литературный критик, одна из видных представительниц Серебряного века. Гиппиус, составившая с Д. С. Мережковским один из самых оригинальных и творчески продуктивных супружеских союзов в истории литературы, считается идеологом русского символизма

150

Гиппиус З. Н. «Земля и камень» – первая рецензия на стихи Есенина, ж-л «Голос жизни». 1915. № 17.

151

Андрей Белый «Начало века».

152

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865-1941) – русский писатель, поэт, литературный критик, переводчик, историк, религиозный философ, общественный деятель. Муж поэтессы Зинаиды Гиппиус.

153

З. Гиппиус «Судьба Есениных». Из сборника «Чего не было и что было». Неизвестная проза 1926–1930 годов. Росток, СПб, 2002 г.

154

Письмо В. Ходасевича к А. Ширяевцу от 19 декабря 1916 года: «Мне не совсем по душе весь основной лад Ваших стихов, – как и стихов Клычкова, Есенина, Клюева: стихи „писателей из народа“. <…> И в Ваших стихах, и у других, упомянутых мной поэтов, – песня народная как-то подчищена, вылощена. Все в ней новенькое, с иголочки, все пестро и цветисто, как на картинках Билибина. Это – те „шелковые лапотки“, в которых ходил кто-то из былинных героев, – Чурило Пленкович, кажется. А народ не в шелковых ходит, это Вы знаете лучше меня».

155

Из стихотворения Сергея Есенина «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…» (сборник «Москва кабацкая», 1923).

156

Из стихотворения Сергея Есенина «Пой же, пой. На проклятой гитаре…» (сборник «Москва кабацкая», 1923).

157

Михаил Павлович Мурашев (1884–1957) – журналист и издательский работник, приятель Есенина.

158

Сергей Есенин «Даль подернулась туманом…» (июль 1916 года).

159

Сергей Есенин «В багровом зареве закат шипуч и пенен…» (июль 1916 года). 22 июля 1916 года С.А.Есенин был приглашен для чтения стихов императрице Александре Федоровне, царевичу Алексею и великим княжнам в Царском Селе. Император Николай в это время находился в Ставке в Могилеве. Поэт подарил Великим княжнам свое новое стихотворение «Молодым царевнам», написав его на большом листе ватмана славянской каллиграфией и украсив орнаментом. После революции стихотворение было запрещено и опубликовано лишь в 1960 году в Куйбышевской (ныне Самарской) областной газете.

160

Олег Лекманов, Михаил Свердлов «Сергей Есенин. Биография» (2015).

161

«Привал комедиантов» – литературно-артистическое кабаре, существовавшее в Петрограде с 1916 по 1919 годы. Здесь собиралась творческая публика после закрытия арт-кафе «Бродячая собака».

162

Владимир Маяковский «Вам!» (1915).

163

Владимир Маяковский «Надоело» (1916).

164

Зинаида Гиппиус «Петербургские дневники» (1914–1919).

165

Восклицание юной великой княжны Марии Николаевны при виде марширующих солдат – по воспоминаниям ее няни Маргариты Игер (Eagar M. Chapter 2. Concerning the Winter Palace. // Six years at the Russian court).

166

Письмо великой княжны Марии Николаевны к отцу от 25 июля 1916 года.

167

Иван Владиславович Лерский-Далин, наст. фамилия Герцак (1873-1927) – актер театра и кино.

Окончил Рижский политехнический институт. С 1892 участвовал в любительских спектаклях, с 1901 выступал на клубных сценах Петербурга. С 1905 – на профессиональной сцене, работал в пригородных театрах Петербурга (Стрельна, Озерки), затем работал в театре Л. Б. Яворской, Новом Василеостровском театре. С 1907 – артист Александринского театра. Характерный актер, был известен как чтец. В 1912—1914 преподавал на драматических курсах Н. Н. Ходотова.

168

Малютин Я. О. «Искренность таланта» // «Актеры моего поколения» (Ленинград; Москва, 1959).

169

«Императрица Мария» – линкор-дредноут Российского императорского флота, головной корабль одноимённого типа, построен для Черноморского флота. К началу Первой мировой войны находился в достройке. В 1915—1916 годах несколько раз выходил в море во главе линейной эскадры.

170

Источник: «Maria Romanov’s first love: «Fatso» Nikolai Demenkov».

171

В. В. Розанов «Война 1914 года и русское возрождение».

172

Сергей Николаевич Булгаков (1871-1944) – русский религиозный философ, богослов, православный священник, экономист. Один из основателей и профессор Свято-Сергиевского богословского института в Париже.

173

Владимир Францевич Эрн (1882-1917) – русский философ.

174

Д. С. Мережковский «Невоенный дневник. 1914–1916».

175

Московская звезда (фр.).

176

«Десерт – это весело» (фр.). История драже на официальном сайте Бракье.

177

4 октября 1924 года Екатеринбургский горсовет вынес решение о переименовании города в Свердловск в честь Я. М. Свердлова, деятеля коммунистической партии и советского государства. Некоторые историки приписывают именно Свердлову решение о расстреле царской семьи.

178

Осип Мандельштам «Мы живем, под собою не чуя страны…» (ноябрь 1933 года).

179

Заметки о пересечении биографий Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака. Память: Исторический сборник. – Париж, 1981.

180

Отрывок из стихотворения Осипа Мандельштама «Я пью за военные астры»: «За музыку сосен савойских, Полей Елисейских бензин, // За розу в кабине рольс-ройса и масло парижских картин».

181

Елена Тагер «О Мандельштаме» (The New Review // «Новый журнал» 1965, Нью-Йорк).

182

Из воспоминаний Марины Цветаевой.

183

Максимилиан Волошин «Мир» (23 ноября 1917 года).

184

Волошин М. А. Избранные стихотворения/Сост., вступ. ст. и примем. А. В. Лаврова.– М.: Сов. Россия, 1988.

185

Из писем Максимилиана Волошина за 1923 год.

186

Марина Цветаева «Живое о живом: Волошин» (1932).

187

Так в советское время назывался Худжанд.

188

Набиджон Рахимов «Ходими Джамолак: миф или реальность?» // «Изучение 1916 года: деполитизация и гуманизация знаний о восстании в Центральной Азии» (Б.: Maxprint, 2020).

189

Брусилов А. А. «Мои воспоминания».

190

Василий Павлович Кравков «Великая война без ретуши. Записки корпусного врача».

191

Ярошевский М. Г. «Несколько штрихов к портрету С. В. Кравкова» // «Вопросы психологии» (№ 5, 1993 год).

192

Ярослав Кириллович Голованов «Марсианин: Цандер. Опыт биографии» (1985).

193

З. Гиппиус «Судьба Есениных». Из сборника «Чего не было и что было». Неизвестная проза 1926-1930 годов. Росток, СПб, 2002 г.

194

Зинаида Гиппиус «Веселье» (1917).

195

Юрий Терапиано «Встречи» (Нью-Йорк, 1953).

196

Сергей Иванович Вавилов «Дневники 1909–1954. В двух книгах. Книга 2: 1920, 1935–1951».

197

Лебедев Д. В., Колчинский Э. И. Последняя встреча Н. И. Вавилова с И. В. Сталиным (Интервью с Е. С. Якушевским, 1989).

198

Сергей Иванович Вавилов «Дневники 1909–1954. В двух книгах. Книга 2: 1920, 1935–1951».

199

Там же.

Content

Анна Пейчева
Последнее лето перед революцией

От автора

Предисловие. «На плечах гигантов»

Пролог

Николай II. Затерянный в иллюзионе

Сергей Вавилов. Затерянный в радиоэфире

Тем временем в Вердене

Осип Мандельштам. «Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем»

Ходими Джамолак. «И каждый час нам смертная година»

Тем временем в Луцке

Александра Фёдоровна. «Посылаю тебе розы, они из милого Петергофа»

Василий Кравков. «Милая Лялечка прислала письмо с полевым цветком»

Тем временем на Марсе

Сергей Есенин. «Нет, не могу я стремиться в вечно сгнившую даль»

Мария Николаевна. «Ох! Я люблю этих дорогих солдат! Мне хотелось бы перецеловать их всех!»

Тем временем в прессе

Эпилог

Примечания