Варлорд. Политика войны

Глава 1

А меня, внучек, расстреляли

Люди, деньги и оружие есть. Теперь осталось извернуться, чтобы в кипящем котле разных интересов отстоять республику и вломить «Кондору» от всей широты русской души. Хватил ли подготовленных закладок? Не растащат ли на куски построенное за 15 лет? Куда полетит пуля киллера?

Перед Джоном Грандером встает множество вопросов, на которые он пытается отвечать в меру своего умения. Но главное — ¡No pasaran!, они не пройдут!

* * *

Створка с грохотом отскочила в сторону, но таранивший ее грузовик тут же сел на обода, и в него влетела вторая машина. От удара из кузова, набитого смуглыми горбоносыми мужиками, выбросило и перекинуло через капот троих, они грянулись о дорогу, взбив и без того вставшую столбом пыль.

А всего-то растянутый за въездом простенький «скорпион» — лента с шипами — и поставленный поперек трактор. Такое вот следствие здорового недоверия к уверениям генерала Франко, что он сможет удержать марокканских «регуларес» на коротком поводке.

Остальные вояки в фесках и тюрбанах попрыгали на землю и принялись орать, уставив винтовки в нашу сторону. Ну чисто басмачи — парочка даже в расшитых халатах!

Выпавшие поднялись — двое размазывали кровь по лицам, третий нечленораздельно орал, выплевывая зубы и хватаясь за винтовку.

Вот, сбились в кучу, оскалились, полезли вперед, заклацали затворами…

Да только тут не колонии, тут авиабаза Йанера.

— Кто командир? — гаркнул я в матюгальник.

Даже не в рупор, а в нормальный такой, с усилителем, практически стационарный, отчего марокканцы аж присели.

Но таращить винтовки не перестали, продолжая выкрикивать гортанные проклятия.

Наконец, из третьей машины, не пострадавшей в замесе, выбрался подтянутый лейтенант с тонкими усиками и, небрежно помахивая стеком, вышел вперед, попутно слегка успокоив своих бойцов.

— Представьтесь, лейтенант!

От звука громкоговорителя он нарочито скривился и отмахнулся, как от назойливой мухи:

— Освободите проезд.

— На каком основании?

— Мы ищем мятежников.

— Согласно приказу генерала Франко войскам запрещен вход на территорию Grander Inc.

При имени генерала лейтенант дернул губой:

— Здесь укрылись мятежники, мы войдем, хотите вы этого или нет. Освободите проезд, или я прикажу стрелять.

— Во-первых, я немедленно сообщу генералу о вашем самоуправстве. Во-вторых, власти предупреждены, что попытки проникновения будут пресечены силой оружия. А в-третьих…

Ларри махнул рукой, за ангарами взревело, чихнуло, и в сизом дыму, лязгая металлом, выкатились два танка.

Как марокканцы ищут, я себе представляю — перевернут все вверх дном, сопрут, что плохо лежит, остальное попортят, несколько месяцев работы коту под хвост. А уж если дорвутся до радара… Нафиг-нафиг, за ворота даже не суйтесь.

— Здесь ценное оборудование, лейтенант. И оно стоит больше, чем головы даже тысячи мятежников.

Офицер раздраженно поморщился, но отвлекся на легковушку, пылившую в нашу сторону вдоль ограждения. Не иначе, начальство пожаловало, ну так с майорами-полковниками должно быть полегче, чем с борзыми лейтенантами.

Блин, это «испано-сюиза» Барбары! Мать моя женщина, я же сказал ей сегодня никуда не ездить, в округе стреляют! И нашла куда — прямо в лапы регуларес!

Марокканцы из хвостового грузовика стопорнули машину и под крики потащили наружу водителя, Барбару и ее горничную.

— Я, пожалуй, зайду им сбоку, — пробормотал Ларри.

— Если начнется стрельба, вали всех.

— Угу, — буркнул мой телохранитель и слинял в компании десятка охранников.

В колготе у «испано-сюизы» бахнул выстрел, второй, завизжала горничная, а водитель ничком упал в дорожную пыль. Блин…

— Лейтенент, прекратите немедленно и освободите женщин!

Он поправил стеком усики и растянул губы в улыбочке:

— Водитель оказал сопротивление. А с женщинами мы разберемся.

— Вы не представляете, на пороге каких неприятностей оказались. Это сеньора Грандер.

— Как интересно… — распахнул глаза лейтенант. — Полагаю, нам с сеньорой Грандер лучше попасть внутрь, иначе я не уверен, что смогу удержать своих солдат.

Ну да. Вон, в Луго-де-Йанера, через которую шли мароканцы, была стрельба, и сейчас к небу поднимаются три столба дыма… Узлы и тюки в грузовиках тоже явно не с военным имуществом. А уж что эти твари могут сделать с женщинами…

Словно в подтверждение, снова завизжала горничная — регуларес с хохотом срывали с нее жакет, и парочка потянула свои грабки к Барбаре…

Планка упала, я выхватил пистолет из подмышечной кобуры:

— Мочи козлов!

С чердака учебного корпуса сухо треснула винтовка, лейтенант вздрогнул и закатил глаза под лоб, посреди которого образовалась аккуратная дырочка.

Из-за спины у меня хлестнули пулеметы танков, сбоку орал Ларри: «Ложись! Ложись!», его команда сквозь ограду поливала марокканцев из пистолет-пулеметов.

Все закончилось еще до того, как лейтенант с тонкой струйкой крови через лицо рухнул на дорогу.

Сжимая пистолет, я побежал к Барбаре.

Из пробитых радиаторов валил пар, среди трупов стонали раненые, один с ободранным лицом попытался поднять винтовку — я выстрелил, не останавливаясь.

На подножке «испано-сиюзы», прямо у лежащего в пыли убитого водителя, горничная трясущимися руками пытаясь застегнуть разорванную блузку. Барбара пряталась за капотом, я выхватил ее и обнял:

— Ну все, все, все кончилось. Я же говорил, не надо сегодня ездить никуда…

Она обвела сцену разгрома стеклянными глазами и забилась в истерике:

— Пусти! У меня полеты! Пусти!

Из-за спины появилась рука Ларри с мельхиоровой фляжечкой:

— Коньяк.

— Спасибо! — и я попытался влить содержимое Барбаре.

Удалось далеко не сразу, но вскоре она обмякла и без сил опустилась рядом с горничной.

— Контроль! — командовал Ларри. — Убрать трупы, машины закатить в ангары, вымести гильзы, засыпать пятна!

Все-таки дошло до крови… А ведь так хотелось разрулилить по-хорошему…

То, что в Астурии заваривают крутую кашу, стало ясно, как только я вернулся из Латинской Америки в Хихон.

Возможно, будь здешний пролетариат послабее, подспудное брожение не ощущалось бы так остро. Но тут, что называется, «передовой отряд рабочего класса» — шахтеры и металлисты, да еще гнездо анархистов и радикального крыла соцпартии.

После поражения на муниципальных выборах левые неустанно долбили, что правые вот-вот свершат переворот и установят фашистскую диктатуру, хотя даже самый большой нынешний «фашист», Хосе Хиль-Роблес, по совместительству военный министр, предпочитал действовать парламентскими средствами. А сторонники «прямых действий», сбившиеся в «Испанскую Фалангу» Антонио Примо де Риверы пока что не набрали большой численности.

Но левых это не останавливало, и они грозились привести в действие свою извечную угрозу «всеобщей забастовки и восстания», если правые придут к власти в Мадриде. А к этому неудержимо тащила логика процесса — левые пересобачились, правые, наоборот, худо-бедно объединились, и прогнозы октябрьских выборов в Кортесы становились все более однозначными.

Немедленное всеобщее восстание легко могло перерасти в гражданскую войну, а я-то рассчитывал, что до нее минимум два года, и потому все эти брожения мне в хрен не вперлись. Вообще эта нездоровая привычка чуть что играться в революцию здорово раздражала. Раньше я считал, что это французы при каждом удобном случае бузят и как перчатки меняют империи на республики и обратно, а оказалось, что испанцы им сто очков вперед дадут!

Причем это свойство имело вид надоедливой регулярности — в 1930 спихнули Примо де Риверу-старшего, в 1932 свалили короля, сейчас вот точно бахнет, в 1936 у нас по расписанию мятеж Франко, даже в 1938 у республиканцев случились внутренние «революции», если я правильно помню…

Надо эту нездоровую движуху спускать на тормозах, а для этого придется влезать в политические расклады. И приводить людей к общему знаменателю не только добрым словом, но и револьвером (в роли которого у меня все что угодно, вплоть до танков и самолетов). А если учесть, что еще и денег куры не клюют, то промашки быть попросту не должно. В конце концов, много ли надо долларов или песет, чтобы партия тысяч в шестьдесят или сколько там сейчас социалистов, нет, не бегала на цирлах, а внимательно прислушивалась? За время нашего отсутствия ребята Панчо насобирали массу информации, и по приезду он засел за ее обработку и систематизацию.

В Москве тем временем состоялся первый съезд советских писателей, и мне наконец стало ясно, зачем с такой скоростью выдернули из Парагвая Кольцова — он вошел в президиум Союза вместе с Горьким, Шолоховым, Фадеевым и Серафимовичем.

Наше мини-совещание по летнему времени назначили на крыше, где нет лишних ушей за дверью, где жару смягчают широкие зонтики и ветерок с недалекого океана, где можно жарить шашлык и есть его, не боясь заляпать жиром рабочий стол.

Сожрав первую порцию и посетовав, что в Парагвае асадо круче, Панчо перешел к делу:

— Если вкратце, то они готовят революцию.

— Анархисты?

— Нет, в первую очередь соцпартия.

— Социалисты???

— Ага, тут все заметно поменялось, пока нас не было. Ларго Кабальеро, лидер соцпартии и генсек Всеобщей конфедерации труда, сильно принял влево, требует социальной революции и не прочь объединиться с коммунистами. А наши горячие головы до сих пор не вернулись, вот активность у анархистов и поменьше.

— Так, а коммунисты что?

— Коммунистов почти не видно, партия маленькая. У них лет шесть-семь тому назад, когда Сталин с Троцким поссорился, пошли оппозиции, антипартийные блоки, расколы и все такое. Сейчас они разделены на левых, правых и промосковских, а все силы тратят на грызню между собой.

— А социалисты не дробились?

— Нет, потихоньку набирали численность.

— Так, и Кабальеро надеется коммунистов проглотить?

— Видимо, да. Во всяком случае, на словах он за «рабочее единство».

— И он же готовит восстание?

— А вот тут ты пальцем в небо, — довольно заржал Панчо. — Готовит его умеренный соратник, Прието.

— Выходы на него есть?

Панчо солидно кивнул.

— Хорошо, по всем персоналиям подготовь мне справку… а, уже готово? — я поймал переброшенную мне папку.

Так, что тут… Кабальеро, Прието, Андреу Нин, Хосе Диас, Хоакин Маурин, Фернандо де лос Риос, Хулиан Бестейро*… Знать бы еще, кто все эти люди.

* Перечислены основные фигуранты Социалистической рабочей партии и коммунистических групп на середину 1930-х годов.

Я быстренько пролистал страницы — шестьдесят тысяч социалистов, но впятеро больше в их профсоюзах. Всех коммунистов тысяч двадцать, но членов Генерального объединения труда — сто тринадцать. У анархистов в профсоюзной конфедерации CNT почти полмиллиона, а сколько в FAI не знает никто, но если пропорция такая же, то восемьдесят-сто тысяч. Однако…

— Тут еще вот какое дело, — Панчо отодвинул тарелку с остатками соуса и набулькал себе легкого вина, — на прошлой неделе в Париже состоялась встреча тамошних социалистов и коммунистов.

— И? — я поднял брови, вроде бы Коминтерн не приветствовал сотрудничество с «соглашательскими» и «социал-фашистскими» партиями, как величали тех, кто немного правее ВКП (б).

— Договорились о совместных действиях против фашизма. А сейчас окучивают радикальную партию для формирования широкого блока.

— То есть, политика Коминтерна изменилась? Надо бы связаться с конторой Кочека, уточнить.

— Сделаем. Но эту информацию можно подбросить испанцам, они частенько обезьянничают за французами.

— Еще хорошо бы выйти на прямой контакт с соцпартией.

— За чем дело встало? У них в субботу назначен митинг прямо здесь, в Овьедо, будут и Прието, и Кабальеро.

Казалось, что воздух дрожал не от августовского зноя, а от человеческих гнева и надежды. Все Кампо де Сан-Франциско, все прилегающие улочки, каждый балкон — все заполнило море людей, над которым вились красные знамена социалистов.

Запахи пота, табака и пыли смешивались с электрическим запахом надвигающейся грозы, Панчо, я и два десятка наших в рабочей одежде стояли недалеко от трибуны и слушали Кабальеро.

Невысокий пожилой человек, лет шестидесяти пяти, довольно резко поворачивался во все стороны и энергично рубил воздух рукой:

— Товарищи! Нам говорят, что мы призываем к диктатуре пролетариата! А разве мы живем в демократии? Что у нас сегодня, как не диктатура буржуазии, которая стремится одеть на Испанию ошейник фашизма?

Толпа угрожающе гудела, слышались крики «Правильно!», «Долой!»

— Да, мы идем против собственности. Мы не скрываем, что идем к социальной революции, как в России! Это нас не пугает. Я очень сомневаюсь, что победу можно достичь в рамках закона. И тогда, товарищи, ее придется добывать насилием…

Кто-то выкрикнул «Дайте нам оружие!», его поддержали другие, и вскоре вся площадь скандировала «О-ру-жи-е! О-ру-жи-е!»

— Посмотрим правде в глаза. Мы идем на выборы… Но не забывайте, что события приведут нас к действиям, которые потребуют больше энергии и решимости. Мы должны бороться, чего бы это ни стоило, пока на башнях и официальных зданиях трехцветный флаг буржуазной республики не сменит красный флаг социалистической революции!

Толпа буквально завыла. В неразличимом реве в небо взметнулись сжатые кулаки, финальный призыв «Ко всеобщей стачке» утонул в бешеной овации.

Резкого и острого Ларго сменил полный и неторопливый Прието, в неизменном костюме и галстуке. Его встретили уважительными аплодисментами, глубокий и печальный голос Индалесио остужал пыл:

— Товарищи! Да, фашизм стучится в наши двери! Его призрак вырос в Риме, восторжествовал в Берлине и навис тенью над Мадридом! Но вина лежит не только на Роблесе, не только на правых! Вина — на тех, кто впустил волка в овчарню! На правительстве, которое предало Республику, открыв двери реакции! Они несут ответственность за кровь, что прольется!

В небе прокатился первый гром, стоявшие в переулкам гражданские гвардейцы вздрогнули и крепче схватились за винтовки. Минута — и обрушился ливень, разогнавший весь митинг похлеще полицейских дубинок.

С Кабальеро удалось переговорить только на ходу — он торопился на поезд в Мадрид, но вместо делового общения пришлось выслушивать очередной пакет лозунгов. Не знаю, то ли к старости у Ларго крыша накренилась, то ли он опытный политический интриган и несет ровно то, что от него хотят услышать, но его речи куда больше подошли бы анархисту или коммунисту. Революция, диктатура пролетариата, насильственное взятие власти — самое то, что сейчас нужно для успокоения.

— У меня на заводах работают члены вашего профсоюза, а на складах находится до двадцати тысяч винтовок…

Но даже такой серьезный вопрос не заставил Кабальеро изменить свои планы — мы как раз добрались до перрона, он попрощался, помахал ручкой из вагона и адью. Хотя ничто не мешало поехать на следующем поезде, через два часа, как я и предлагал.

Оставалось уповать на Прието, которого я пригласил к дядюшке Раулю. На месте некогда маленькой таверны ныне работал целый комбинат общественного питания: выросшая втрое собственно таверна, где по вечерам гуляли рабочие и местная интеллигенция; нечто вроде бистро или фри-флоу, для которого я выписал Раулю оборудование из Америки; и последнее новшество — небольшой ресторан с крахмальными скатертями, хрусталем и фарфором для «чистой публики», которая появлялась тут все чаще.

Пока рассаживались и делали заказ, Прието выглядел снулой рыбой. Его круглое как блин лицо с губами-варениками и глазами, полуприкрытыми набрякшими веками, оживилось только когда на столе появился горшок с фабадой. Крупная белая фасоль, баранина на косточке, кровяная колбаса, сладкий перец, грудинка и бог его знает что еще издавали сумасшедший аромат, и я невольно разделил оживление гостя. Наверняка Рауль настаивал готовое блюдо в тепле не два-три часа, как все, а с вечера.

К еде Индалесио отнесся более чем серьезно и до того момента, когда в миске не осталось ни крошки, мы не проронили ни слова. Разговор начался после того, как Рауль лично исполнил аттракцион с разливанием сидра с плеча и удалился.

Прието вытер толстые губы, пошлепал ими и поднял глаза, а я чуть не заржал — у нас бы в Желтогорске его прозвали «Пельменем» без вариантов. А резкого, как понос Кабальеро — Бакланом. Ага, пельмень и баклан, Бивис и Баттхед от социализма.

— Я слышал, что готовится большая забастовка… — начал я издалека.

— Ваши рабочие к ней вряд ли присоединятся,

— Я не возражаю против их участия в рамках солидарности, но сразу скажу, что не допущу использования территории предприятий, аэроклуба и поселков для хранения оружия.

— Какого оружия? — напрягся Прието.

— Даже я знаю, что вы собираетесь перебросить его в Астурию на яхте, а уж Директорат безопасности знает и подавно.

Индалесио хмыкнул и уткнулся в бокал сидра.

— Вы хотите восстания? Оно закончится провалом, как и все предыдущие.

— Почему? — не удержался Прието.

— Опытных командиров у вас нет, — я начал загибать пальцы, — обученных бойцов тоже. Наверняка нет плана действий с перечнем целей, пунктами сбора, маршрутами выдвижения, сроками выполнения задач, ответственными…

Индалесио мрачнел с каждым словом и все больше глазел в бокал.

— Взаимодействие и разграничение отрядов не отработано, я даже не удивлюсь, если у вас нет единого руководства, не говоря уж о наличии заместителей на крайний случай. Вот и будет, как обычно — громко, шумно, вы возьмете десяток-другой пунктов гражданской гвардии и полиции, расстреляете полсотни жандармов и священников, спалите несколько церквей, а потом придет армия…

— Армия не будет воевать с народом! — наконец-то возразил Прието.

— Армия, может, и не будет, а легионеры и регуларес — будут. После чего вас подавят, начнутся повальные аресты, по ходу дела самых рьяных застрелят «при оказании сопротивления» или «при попытке к бегству», и все движение окажется отброшенным на несколько лет назад.

— Что вы предлагаете?

— Ограничится забастовкой. К восстанию вы очевидно не готовы, время для него не пришло. Сосредоточьтесь пока на парламентских методах, тут я готов поддержать вас всеми средствами.

Удивительно, но тюфяк-тюфяком по внешности, Прието оказался куда более толковым руководителем, чем Кабальеро. Во всяком случае, после встречи я окончательно уверился, что подготовкой занимался именно он.

Август и сентябрь прошли в уговорах и попытках сбить накал грядущего выступления. Хреново, что Дуррути и остальные активисты, к кому прислушивались рабочие, еще не вернулись из Парагвая. Хотя черт его знает, может и лучше, что их нет, неизвестно, что бы наворотили эти отморозки.

Прието вроде бы отказался от переброски оружия, но заваруха, несмотря на мои увещевания, началась еще до выборов. Сперва забастовала Ла-Фельгуэра, потом астурийский каменноугольный бассейн. Через два дня, когда объявили результаты выборов — парламентское большинство у Конфедерации автономных правых — начались стрельба, захваты предприятий и муниципалитетов. Но судя по частоте сообщений, вяло и не повсеместно — в некоторых городках ограничились митингами и разошлись.

Где-то возник ревком, где-то забастовочный комитет, я было порадовался, что все потихоньку затухает, но два события лишили меня благодушия начисто.

О первом рассказал каноник Мартинес, с которым мы когда-то проводили вакцинацию от туберкулеза. Вопреки обыкновению, он явился не в сутане, а «в штатском» и сильно волновался:

— Сын мой, нужна твоя помощь!

— Что случилось, падре?

— В Мьересе толпа ворвалась в школу Богоматери Ковадонги и арестовала братьев, семинаристов и священника.

— Школа-то им что сделала?

— Мятежники… прости, сын мой, но я не могу называть их иначе…

Я махнул рукой — хоть горшком назови, главное до сути добраться.

— Мятежники объявили, что в школе прячут оружие, но местные активисты давно говорили, что школа слишком влияет на молодежь.

— Хорошо, а дело-то в чем?

— Их должен судить революционный комитет, толпа требует смерти. А семинаристы почти дети, от четырнадцати до двадцати лет.

В Мьерес пришлось отправить Панчо с двумя десятками охранников, поскольку на меня свалилась другая задача — разговор с Франко. Он в последнее время занимал должность помощника военного министра, и его, согласно данным прослушки штаба в Овьедо, назначили руководить подавлением восстания. Из распечаток разговоров штабных офицеров следовало, что правительство решило применить силу в полном объеме и перебросить в Астурию легионеров и регуларес из Марокко.

Почти сразу пришла телеграмма на мое имя от Хиль-Роблеса, военного министра. Он требовал сообщить о состоянии на заводах и обеспечить сохранность военного имущества. Я представил себе, что произойдет, если «африканцы» с их привычкой сперва стрелять, а затем разбираться, высадятся в Хихоне и войдут в Овьедо, ужаснулся и начал действовать.

Первым делом я связался с королем Борисом Скосыревым — в конце концов, порт Хихона арендован Андоррой, вот пусть шлет в Мадрид ноту о недопустимости использования «нейтрального порта» для высадки войск. Глядишь, малость собьет темп войсковой операции.

Франко удалось застать далеко не сразу, мои секретари названивали в Мадрид часа три или четыре, прежде чем удалось поговорить.

— Генерал, до меня дошли сведения, что Африканская армия грузится на Астурию…

— Это преувеличение, сеньор Грандер, всего несколько бандер и таборов для восстановления порядка.

— Хочу напомнить, что у нас на складах скопилось множество продукции, в том числе технически сложной, которая будет непременно испорчены либо в ходе столкновений, либо саботажниками, если войска появятся на заводах.

— Ваши рабочие участвую в выступлении?

— Нет, они только провели однодневную забастовку солидарности и вернулись к работе.

— Вы сможете обеспечить сохранность?

— Безусловно. Мы даже можем поставить на въездах танки для морального давления.

— Кстати, а вы не хотите поставить танки Испанской армии?

— Давно хочу, но что-то заказов не видно, сеньор Франко.

— Цена, сеньор Грандер, — начал торговлю генерал.

— Я готов прилететь в Мадрид обсудить вопрос подробно.

— Жду вас завтра.

Панчо вернулся из Мьереса с перепуганными семинаристами и монахами — он буквально вырвал их из рук местного «революционного комитета» на условии содержания под стражей в Овьедо. Такие же группы с подачи каноника собрали по всей провинции еще человек шестьдесят «арестантов» и поместили всех в импровизированную тюрьму в спортивном зале. Охрана бдила вокруг, самые ретивые из анархистов приходили к залу переругиваться с монахами, в ответ им читали проповеди. Лучше так, чем со стрельбой, все целее будут.

Радиостанция Овьедо тоже внесла свою лепту: передавала инструкции о поведении в случае ввода войск и предлагала всем желающим укрыться на заводах Грандера

В Мадриде все прошло быстро — у Франко, щеголявшего нашивками дивизионного генерала, своих дел хватало, и он не затягивал. Уже после подписания бумаг на комплектацию учебного танкового батальона он погрозил мне пальцем:

— И все-таки у вас есть некий тайный интерес, сеньор Грандер!

— Конечно. У меня сложное производство, квалифицированные рабочие, мне совершенно не нужны эксцессы. А насчет себестоимости — я поставляю танки по всему миру и каждый раз меня спрашивают «А почему их нет в армии Испании?» Так что я рассматриваю это как своего рода вложения в рекламу.

И в будущую гражданскую войну. Пока батальон сформируют, пока обучат, как раз настанет 1936 год. Технический персонал в батальон попадет только через наши с Панчо руки, так что в мятеже танки не засветятся. А потом бронемашины плавно окажутся у республиканцев, даже в «экспортном» варианте они будут очень кстати в битве за Мадрид.

Высадка войск началась в нескольких портах, кроме Хихона и поначалу проходила вполне спокойно — предупрежденное население сидело по домам, активистов вывезли к нам в поселок. Но марокканцы показали себя во всей красе, уже на следующий день начались грабежи, насилия и расстрелы. Все наши объекты немедленно перешли на режим усиленной охраны, все ходовые машины подготовили к бою.

Вот тогда на Йанере и положили пол-табора регуларес во главе с борзым лейтенантом.

Барбара после коньяка расслабилась, я как мог успокоил ее, усадил в «испано-сюизу» и повез домой, в Овьедо.

На въезде в город уже стоял блок-пост легионеров, тормозивший все машины.

Там-то меня и расстреляли.

Глава 2

Итоги первой пятилетки

Обмякшая Барбара привалилась ко мне на заднем сиденье, занятый разгребанием последствий Ларри посадил за руль первого попавшегося водителя. Непривычный к «испано-сюизе» парень погнал так, что оторвался от грузовика с охранниками и на въезде в город чуть не снес положенный на мешки с песком импровизированный шлагбаум.

Скрипнули тормоза, машину чутка занесло, она встала наискось, а со всех сторон набежали легионеры, хватаясь за ручки дверей.

Секунда — и всех выдернули наружу, Барбара даже толком не поняла, что случилось. Я, честно говоря, тоже — привык, что машину «хозяина Овьедо» знают все вокруг и поступают соответственно, так что прежде чем сообразил, что легионеры видят меня в первый раз в жизни, успел лишиться пистолета.

Из ближайшего домика, где разместилась временная караулка, появился высокий, под метр восемьдесят, вальяжный офицер в круглых, как у Кольцова, очочках. Его поясной ремень под весом тяжелой кобуры перекосился, а портупея не соскальзывала с плеч вообще чудом.

— Что здесь?

— Полковник, рабочие, с оружием!

— Да какие, нахрен, рабочие… — начал было я, но с ужасом осознал, что на мне и на водителе стандартные «грандеровские» комбинезоны, которые носила половина Астурии.

— Расстрелять.

Я мгновенно взмок, два легионера прихватили меня за локти и потянули к стене, а на попытку заартачится просто треснули прикладом по башке. Как уже много раз при встряске включилось быстродействие мозга и всю следующую сцену я видел, как в тумане, просчитывая неожиданно осенившую меня схему поставок правительству Испании.

— Это машина сеньора Грандера! — успел вякнуть водила.

— Еще скажи, что твоя, — подпустил сарказма полковник и скомандовал стоявшим поодаль: — Отгоните в гараж штаба.

— Это моя машина! — неожиданно очнулась от апатии Барбара.

— Да-да, верю. Расстрелять.

И тут в Барбару словно бес вселился: она вырвалась из рук державшего ее легионера и кинулась к полковнику.

Тот даже ахнуть не успел, как Барбара вцепилась ему ногтями в морду — ну словно дикая кошка собаке! Его пилотка улетела в одну сторону, очки брызнули осколками на камне мостовой, а рассвирипившая Барбара драла полковника:

— Не лезь к чужому, не лезь! Я сеньора Грандер, я тебе…

Ближайший легионер вышел из ступора и попытался оттащить мою жену, но получил каблуком в пах и скорчился, а полковник судорожно скреб кобуру, отмахиваясь от наседавшей Барбары.

Наконец, с грехом пополам и ценой полудесятка царапин на рожах, ее оттащили, а у меня в голове все расчеты сменила единственная мысль: «Теперь точно конец».

От неминучей смерти нас спасло крайне своевременное появление отставшего грузовика с Ларри и охранниками, но самое главное — с четырьмя пулеметами. Последовала ожесточенная перепалка, в ходе которой легионерам доказали, что они не на того напали. Ларри отлепил меня от стены и с некоторым трудом затолкал в «испано-сюизу» Барбару, бросавшую яростные взгляды на располосованного полковника.

— Полковник, приношу извинения за свою жену, — попытался я загладить происшествие. — У вас есть врач?

— Только в гарнизоне, — он пытался привести в порядок расхристанную форму и заправить рубашку с воротником-апаш обратно в галифе.

— У нас хорошая заводская больница, не хотите проехать со мной?

— Нет, — даже шарахнулся от машины полковник, бросив безумный взгляд на сидевшую сзади Барбару.

— В таком случае, еще раз прошу прощения.

Всю дорогу домой Ларри с опаской оглядывался на Барбару, а я окончательно дошлифовал схему, которую я протолкну Хиль-Роблесу.

Как только мы переступили порог нашего коттеджа, Барбару накрыл дичайший отходняк: еще бы, за несколько часов ее могли изнасиловать, убить, оставить вдовой или калекой. Она сложилась тряпочкой в ближайшее кресло и только слабо шевелила пальцами, не в силах сказать и слова. Но стоило мне на минуту отвлечься, как она дотянулась до бара. Куда там фляжке Ларри — Барбара выхватила бутылку Fundador, коллекционного шерри-бренди, и присосалась прямо к горлышку, я даже ничего сделать не успел.

Только отнес в спальню, когда она минут через пятнадцать вырубилась, уложил в постель и отправился писать телеграмму Тане Яковлевой — как там внучку Бонапарта звали, которая психоаналитик? Такие скачки настроения и приступы ярости надо как-то приводить в меридиан…

Настороженность двух социалистов, которых эвакуировала из Правии летучая группа Панчо, сменялась удивлением по мере того, как их вели вдоль цехов, расписанных Риверой. Внутренние глухие стены украшали сплошь индустриальные муралы, на которых преобладали рабочие, шахтеры, оружейники и частенько попадались красные знамена. Диего не стал повторять фреску Рокфеллер-центра, а сделал нечто новое, в своем непередаваемо ярком стиле — человек побеждает природу, человек овладевает техникой, человек создает новый мир.

— Мы готовы выступить по радио Овьедо с призывом к сворачиванию забастовки, — сразу заявил мне старший, с заметной проседью в волосах.

— Тем более, что мы предложили это на второй день после высадки войск! — поддакнул младший, приглаживая непокорный клок волос надо лбом.

Первый общеастурийский ревком после этого самораспустился, а возникший на его месте второй ситуацию вообще не контролировал, все выступление распалось на мелкие мятежи в отдельных городах, которые африканцы легко задавили за пару недель. До реальных боев с ополчением шахтеров дело, слава богу, не дошло, но спорадические перестрелки случались.

— Потери хотя бы примерно известны?

Они заговорили наперебой:

— Убито больше трехсот! Арестовано свыше двадцати тысяч! В Мериде ограблены половина домовладений!

— Что у другой стороны?

Тут оба ожидаемо застеснялись:

— Мы удерживали от эксцессов. Но бесконтрольные толпы…

Ну да, ну да. Но в целом, церковь отделалась легким испугом — сожжено всего три храма, погибло пятеро священников и монахов. Армия потеряла около сотни, причем половину — моими трудами, на авиабазе.

Власти, разумеется, давали обратную картину и педалировали «бесчинства мятежников», завышая цифры своих потерь и старательно замазывая размах репрессий. Но даже при этом командование по приказу из Мадрида было вынуждено демонстративно повесить двух регуларес за грабежи и насилия.

В левой и независимой печати вышли несколько статей Луиса де Серваля с обвинениями колониальных войск и гражданской гвардии в избиениях, пытках арестованных, казнях без суда и следствия. Половину фактуры он негласно получил от Панчо.

Расстрелами увлекался тот самый высокий полковник, Хуан Ягуэ. Я когда узнал имя, в первый момент прямо остро пожалел, что не затащил его к нам в больничку. Вкололи бы чего полезного, чтобы он через пару дней кони двинул… А потом одумался — ну, положим, врач мой приказ выполнит. А дальше что? На место Ягуэ нарисуется другой полковник из «африканцев», все они одним миром мазаны. Этому хоть репутацию Барбара подпортила, вон, по всему городу хихикают, когда полосатую рожу видят.

— А куда делись деньги? — задал я самый главный вопрос.

Социалисты предпочли разглядывать углы кабинета и картины на стенах. Как обычно, в мутной воде кто-то наловил рыбки — пять миллионов песет, взятых в разгромленных банках, исчезли бесследно. Что характерно, о них, будто сговорившись, молчали обе стороны.

— Что планируете дальше?

— Уезжать надо… — с надеждой поднял на меня глаза старший.

Власти, воспользовавшись заварухой, арестовали кучу причастного и непричастного народа по всей стране. Повинтили треть барселонского Женералитета во главе с его президентом Компанисом, успевшим в начале октября поставить на голосование вопрос о независимости Каталонии. Арестовали говоруна Кабальеро, других социалистов, коммунистов и анархистов (их, кстати, меньше всего). Прието и тут подтвердил свои организаторские способности, ускользнув из страны.

— Вас таких набралось три сотни, куда вы уедете?

— Мы рассчитывали на вашу помощь… — растерялся младший.

Вот тут я их чуть матом не послал — как восстания затевать, так никто меня не слушает, у всех идеология глаза застит, а как облажались, то я спасать должен! Но взял себя в руки, успокоился и подумал, что я с этого могу поиметь?

Поимел я договор с соцпартией, по которому они обязались как минимум координировать свои действия со мной. Причем юристы составили его так, что после эмиграции, когда оказанная услуга не будет ничего стоить, подписи можно использовать как компромат.

А уж вывезти людей через «андоррский порт Хихон», где заметная часть оборота — грузы Grander Inc, вообще не проблема. Тем более из Парижа договор подтвердил Индалесио Прието, а сменивший «инженера Кочека» резидент передал добро от Советского Союза на обучение двух сотен испанцев в военных училищах. Главное, чтобы они вернулись к маю 1936 года, до летнего мятежа Франко.

К визиту в Мадрид я подготовился сразу после отмены военного положения в Астурии, но меня еще примерно месяц не трогали. Радикалы Лерруса и Конфедерация правых Хиль-Роблеса делили министерские портфели и зачищали политический ландшафт, разборки с Грандером могли и подождать.

Но все когда-нибудь кончается и в середине ноября Хиль-Роблес, сохранивший портфель военного министра, пожелал увидеть генерального поставщика армии Испании.

В Мадрид набился полный «боинг» — я, Ларри, референт Серхио и дюжина охранников, которых одели в полувоенную форму с портупеями.

Столица встретила непривычным холодом, противным мелким дождем и частыми патрулями военных и штурмовой гвардии. Притихли и поредели беспечные толпы на Пуэрто дель Соль и Плаза Майор, некоторые редакции закрылись ставнями с бумажными объявлениями «до особого распоряжения», даже колокола бесчисленных соборов звонили глуше обычного.

Веселье сместилось в частные клубы и дорогие рестораны, где обсуждали новое правительство и его первые шаги, с особым восторгом встречая сведения о грядущей аграрной контрреформе. Роблес протащил за собой в кабинет Лерруса несколько однопартийцев и «Независимые правые» получили, в дополнение к Военному министерству, портфели министров труда, внутренних дел, промышленности, юстиции и сельского хозяйства.

Четыре машины встали у подъезда дворца Буэнависта, охранники выстроились в две шеренги, пропустили меня с Ларри и Серхио внутрь, а затем вошли сами, грохоча сапогами по мрамору, к полному обалдению дежурных офицеров.

Таким вот клином и добрались до министерских апартаментов. С нашей прошлой встречи сам Хиль-Роблес осунулся еще больше, словно каждый прожитый год стоил ему трех. А вот обстановка, наоборот, сияла новизной — и светлые кресла с атласными сиденьями и гнутыми ножками, и богато украшенные золоченой бронзой шкафы и столы. Губа у министра явно не дура — это, кажется, стиль какого-то из французских Людовиков.

Картины баталий против Наполеона и восстания 1854 года сменились на полотна о Реконкисте. О, надо будет заказать, например, уменьшенную копию «Сдачи Бреды» Веласкеса в хорошей раме от Термена, от такого подарка Роблес точно не откажется!

Неожиданным дополнением к министру, картинам и мебели служил генерал Франко.

— Вы что себе позволяете? — оторопевший Хиль-Роблес едва успел показать на двух моих охранников, закрывших за мной и Серхио дверь.

— Что это за демонстрация? — более конкретно поинтересовался генерал.

— Знаете, — я вальяжно плюхнулся в кресло и показал на второе референту, — я стал несколько нервным после того как ваш, да-да, ваш, сеньор генерал, полковник чуть было меня не расстрелял.

Министр удивленно покосился на Франко.

— Сеньор Грандер был в рабочем комбинезоне и с оружием, его приняли за повстанца, — сквозь зубы процедил Франко.

— Зачем вам потребовалось оружие?

— Я американец, у нас принято носить при себе пистолет, — с этими словами я откинул полу пиджака, вынул и выложил перед собой Кольт М1911.

Генерал нервно сглотнул, министр уперся руками в край стола, будто хотел его отодвинуть. Серхио приятно улыбался, а я продолжил борзый наезд, стараясь обвиноватить хозяев раньше, чем они меня:

— Мало того, что меня чуть не расстреляли, так ваши солдаты попытались изнасиловать мою жену и ее горничную! Вопреки приказам вломились на территорию аэродрома! И разграбили два склада в Хихоне, вот заверенный список убытков.

— Но вы их перестреляли!

— Конечно. Я же предупреждал, что попытки вторжения буду пресекать огнем.

— Это самоуправство!

— Самоуправство это бессудный расстрел, а защита частной собственности, в том числе силой оружия, более чем законна. Во всяком случае, на этом выросла такая великая страна, как США. У нас все просто: посторонний на участке — можешь стрелять!

Мы собачились еще полчаса, перечисляя действительные и мнимые прегрешения, в дело пошло все, вплоть до благодарственного письма архиепископа Овьедо Луиса-и-Переза за спасение монахов и священников, пересидевших бучу у нас в спортзале. Я даже предложил провести на заводах фильтрацию, так как твердо знал, что все скрывавшиеся у меня «нежелательные элементы» уже покинули Испанию.

Наконец, Хиль-Роблес выдохся и буркнул:

— У вас Ленин нарисован!

— Не только Ленин, сеньор министр. Еще Риего, Кромвель, Вашингтон, Кирога, Боливар, Гарибальди и многие другие. Рабочим нравится, а я считаю, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. До тех пор, пока мои рабочие выполняют производственные задания, мне их развлечения никак не мешают. Кстати, по экспорту или поставкам вооружений и боеприпасов претензии есть?

Разговор понемногу свернул в деловое русло, то есть в сторону торговли, и вот тут они вдвоем навалились на меня, выдуривая не батальон, а целый танковый полк. И вроде бы мне самому интересно, чтобы у республиканцев в Мадриде оказалось побольше танков, но беда в том, что уступки делать нельзя. Потому как уступил раз, уступишь и два. А где два — там и три, вот так по шажочку, по шажочку загонят в статус вечно должного. Как овцу, которую стригут, а потом забивают на мясо.

Нет уж, лучше пусть они уступают и чувствуют себя должниками.

— Заводы технически не смогут произвести столько танков в указанные сроки без срыва экспортных поставок, — пошелестел бумагами Серхио.

— А там убытки, сроки, штрафные санкции… — поддержал я. — Военное министерство готово мне все это компенсировать?

— Нет! — резче, чем следовало бы, отказался Роблес.

— Как вариант, могу предложить поставку американских танков. У меня хорошие отношения с президентом Рузвельтом, — афишировать свой последний афронт на крейсере я, разумеется, не стал, — можно будет получить приемлемую цену.

— Боюсь, она все равно для нас неподъемна.

— А другие товары? Нефть, бензин, продовольствие? — кинул я завлекалочку.

И выложил расписанную в деталях схему, пришедшую мне в голову во время несостоявшегося расстрела.

— Договор на пять лет? А причем тут Банк Мексики?

— Место хранения испанского золота в обеспечение аккредитивной сделки. Американские поставщики получают оплату только после отгрузки товара в ваш адрес, Банк Мексики контролирует соблюдение обязательств и передает золото только после их исполнения.

— Но какой интерес американцам работать без предоплаты? — сообразил Франко.

— Это уже мое дело, мы разобьем сделку на несколько мелких этапов, я профинансирую один-два в самом начале, а дальше буду выступать в качестве гаранта. Вы читайте, там все есть.

Если мои визави не дураки, а к этому вроде нет никаких предпосылок, они должны увидеть в представленных документах специально предусмотренные возможности намыть бабок себе в карман. Откаты, завышение цены, комиссии, попилы — мало ли вполне легальных или нелегальных способов нажиться, сидя на бюджете?

Впишутся — будут обязаны по гроб жизни, более того, я смогу держать их на поводке, регулируя финансовые объемы. Ну, я так надеюсь. А если что — у меня будет возможность слить информацию о коррупции и воровстве в министерстве.

Ну и попутно сплошной выигрыш: поставки начнутся не раньше, чем через год и минимум наполовину окажутся у республиканцев, а я постараюсь, чтобы эта доля была еще выше. Плюс США при блеске золота наплюют на любое невмешательство, и республика будет получать необходимое «во исполнение договора 1934 года».

Министр и генерал дочитали бумаги, все больше воодушевляясь, но тут не Америка, солидные люди не соглашаются без двух-трехдневного обдумывания. Роблес взял паузу, а согласованные намерения предложил отметить ужином в его любимом ресторане.

— Надеюсь, он не размером с вокзал, как в «Ритце» или «Гранд-отеле»?

— Нет-нет, это небольшой семейный ресторан, очень уютный.

На выходе оба еще раз вздрогнули, когда в приемной навстречу поднялись с диванов Ларри и мои охранники. У широкой мраморной лестницы мимо нас, злобно зыркнув в мою сторону, промелькнул и скрылся за поворотом коридора полковник Ягуэ.

— Ягуар, — задавил смешок Франко.

— Почему?

— Прозвали, после пятен и полос, полученных от вашей жены, — хохотнул Хиль-Роблес.

Ужин прошел весьма успешно. И даже эффектно — я чуть было не подавился, когда Роблес на голубом глазу спросил:

— А что вы думаете насчет последнего изобретения Теслы, его лучей смерти? Вы же, кажется, работали с ним?

Неугомонный гений не столь давно оповестил весь мир, что изобрел дальнодействующее оружие для дистанционного уничтожения целых армии. Вроде потока заряженных частиц, позволяющего сбивать эскадры самолетов. Пресса, как обычно, подняла шумиху вокруг Tesla Teleforce, но даже в XXI веке ничего подобного на вооружении не стояло. Поверить, что все насмерть засекретили и никто ни разу не соблазнился использовались такую имбу во время бешеной гонки вооружений, я никак не мог. Значит, либо все изобретение — пустышка, либо бомбардировщик или ракета с ядерным боеприпасом оказались дешевле и эффективнее.

— Секунду, дайте вспомню… Вот! «Излучения направленной бездисперсной энергии в природных средах», оно?

— Да, что-то подобное, — согласился Франко.

— Вынужден разочаровать, у сеньора Теслы это идея-фикс, но никаких практических результатов по сей день не имеется. Кроме того, даже если представить, что такая установка будет построена, для ее функционирования потребуется энергия всех электростанций Испании. А с чем связан интерес, если не секрет?

Генерал и министр опять переглянулись и Роблес объяснил:

— Мы получили письмо с предложением построить несколько станций по два миллиона долларов каждая.

— То есть по пятнадцать миллионов песет? Недурно, недурно… десяток станций… это же без малого половина бюджета министерства, не так ли?

Собеседники отреагировали неопределенно. Я повеселил их рассказами о совместной работе с Теслой и мы отдали должное потрясающему говяжьему косидо — Роблес не обманул, ресторан действительно достойный.

Под конец ужина Франко доверительно спросил, а куда, собственно, делись все смутьяны, которые прятались у меня на заводе?

— Выслал в Парагвай, пусть там бузят.

Уже когда прощались, Роблес, поглядывая на ожидавшую меня охрану, не удержался:

— А правда, что вас тоже называют jefe?

— Да, мои американские сотрудники звали меня boss, а местные просто перевели. Так что это не «вождь», никакой конкуренции вам.

Ф-фух. Теперь осталось втюхать схему поставок Рузвельту.

До конца 1934 года мы успели отправить первую партию танков «Овьедо-1» в Советский Союз — после летних переговоров Оськи с торгпредством (то есть с делегацией военных) мы подписали договор на поставку целой сотни машин, вместе с продажей документации и лицензии на их производство. Хиль-Роблес поморщился, но сделку утвердил — а что, СССР ныне вполне респектабельное государство, уже три месяца, как член Лиги Наций.

Вообще, продажи танков и «аэрокобр» после парагвайской эскапады шли на ура: боливийцы с «виккерс-шеститонными» и «оспреями» облажались, сместив интерес рынка в нашу сторону. Белл аж подпрыгивал от радости, подписывая очередной контракт на десять-двадцать самолетов — общее число уже перевалило обещанные ему две сотни, все хотели если не эскадрилью, то хотя бы несколько самолетов для испытаний.

Не стал исключением и Советский Союз, вслед за танками мы запустили в производство первую партию «кобр» для ВВС РККА.

Но документы про возможный апгрейд заранее подготовленными комплектами я решил придержать до 1936 года — вдруг утечет? Тем более, с контрразведывательным обеспечением в СССР пока не очень, даже красные командармы позволяют себе выбалтывать лишнее в ходе зарубежных командировок.

Но в любом случае, у Красной Армии будет теперь нормальный танк, а модернизировать их за пять лет до 1941 они всяко успеют. И наверняка придумают на основе конструкции что-нибудь свое, с противоснарядным бронированием.

Попутно я надеялся, что за полтора года советские танкисты и летчики освоят мою технику и в 1936-м появятся в Испании практически сразу: материальную часть ведь не надо тащить с собой, танки и самолеты будут на месте, садись и пользуйся.

Ушла первая партия в пять танков в Мадрид, за ней последовали пять «аэрокобр», которые передали учебной эскадрилье в Табладе, под Севильей. На этом фоне я задумался о складе «готовой продукции» в Барселоне — при мятеже Астурию вроде как отрезали от основной республиканской территории, одних мадридских танков будет маловато, нужен запас в Каталонии.

Обосновать его появление можно поставками в Турцию, на Балканы и в СССР. Можно замахнуться на продажи в Королевство Египет, благо арабы уже интересовались, но если я влезу в британскую вотчину, островитяне меня с говном съедят — они и так зубы точат за просадку «виккерсов», хоть я и воевал на «стороне» британской Royal Dutch Shell.

За два дня перед Рождеством мы с Барбарой выпали из моего поезда в объятия Маяковского и Яковлевой на Лионском вокзале Парижа.

Володя выглядел веселым, но изредка в глазах проскальзывала грусть, причиной которой оказалось настойчивое желание кремлевского руководства видеть «лучшего и талантливейшего поэта советской эпохи» в Москве. Где посадить на привязь, как Горького, которому вместо обещанной Италии выдали дачу в Крыму.

Татьяна же радовалась, как ребенок, и немедля утащила Барбару в загул по магазинам (не без тайного желания прибарахлиться на халяву, ну да пусть).

А меня Ларри повез за Сену, в Сен-Клу. Там в графском парке черный пруд, а за прудом — симпатичное здание в стиле барокко, где разместилась клиника Шато де Гарш.

Принимала меня лично принцесса Греческая и Датская Мари, правнучка Наполеона — приятная тетка лет пятидесяти, с живыми черными глазами, в меховой накидке по зимнему времени.

Вот ей я и поплакался на закидоны Барбары.

Мари внимательно меня выслушала, задала несколько неожиданных вопросов и вообще была чрезвычайно любезна, растопив мое недоверие к мозгоправам.

На следующий день мы приехали уже вдвоем, и Мари точно так же обаяла Барбару. Там я жену и оставил, по крайней мере месяца на два. А что — парк в четыре гектара, хоть обгуляйся, Париж и Таня под боком, а еще я самым наглым образом позвонил в Елисейский дворец нашему адвокату Пьеру Фландену. Но как президенту Аэроклуба Франции, а не премьер-министру, и договорился о полетах для Барбары.

Некоторое время я торчал в Париже, занимаясь делами нашей конторы на авеню Опера, а через неделю после Нового года, убедившись, что у Барбары все в порядке и она не собирается бежать из клиники, смылся в Андорру.

Глава 3

Мороз и солнце, день андоррский

Никогда раньше Ося не думал, что от солнца можно устать. Но оно, холодное и ослепительное, било по глазам, отражалось от снега и безжалостно заливало всю долину Пала. Спрятаться под навесами павильонов и хижин не давал холод — в жалкой тени тут же начинал пощипывать морозец.

Чистейший воздух, напоенный ароматами хвои и снежной пыли, звенел от смеха лыжников и лыжниц. Первую трассу в долине открыли еще год назад, но это была просто расчищенная просека на склоне, до начала спуска приходилось подниматься самому или, в лучшем случае, ехать в санях, так что катались только самые лютые энтузиасты.

Ося прищурился, поднял к глазам ладонь и из-под нее оглядел три сходящиеся к павильону у дороги трассы. Вдоль двух работали простейшие бугельные подъемники, вдоль третьей госкомпания FHASA уже ставила опоры под канатку.

Верхний павильон закончили еще летом, несколько зданий в округе выкупили и переоборудовали под гостиницы по рекомендациям Хемингуэя — с просторными комнатами, большими печками, широкими кроватями с хорошими одеялами и пуховыми перинами. Несколько ресторанчиков с простой, но качественной кухней и пара-тройка баров дополняли немудреный сервис.

Сам Эрнест по возвращению из Парагвая впрягся в рекламу вместе с Эренбургом и уже опубликовал несколько рассказов-воспоминаний о том, как он с первой женой катался и жил в Альпах, которые сравнивал с Пиренеями и нахваливал Андорру. Вот в горный край и потянулись первые спортсмены.

Молодежь в шерстяных куртках, шароварах и гетрах исчертила наст десятками следов, некоторые катались не строго сверху вниз, а медленно выписывали замысловатые фигуры балета на лыжах.

Засмотревшись на спуски, Ося пропустил момент, когда к нему на скорости подъехали две лыжницы и остановились с поворотом, по-хоккейному, обдав фонтаном снега.

— Как дети, честное слово! — Ося стряхнул снег со свитера и черных очков. — Вечером накажу!

— Ой, испугал! — засмеялись Ивонн.

— Папочка, не надо! — скорчила умильную рожицу Сандрин.

Две блондинки из Тулузы наклонились отстегнуть крепления, выпятив округлые попки, отчего желание наказать их только выросло.

Девчонок Ося подцепил на маленькой французской станции L’Hospitalet у самой границы Андорры, предложив им не дожидаться автобуса «Королевского горнолыжного курорта», а поехать с ним. После шампанского в лимузине он легко уговорил лыжниц остановиться в соседнем номере, а после вечера в баре, где они перепробовали все напитки, уже ничто не помешало провести ночь втроем.

— Ты обещал познакомить с королем! — капризно надула губки Ивонна, устроившись в шезлонге.

— Да, Жозеф, познакомь нас с его величеством!

— Всему свое время, — Ося водрузил очки обратно на нос и поднял палец.

Рядом немедленно материализовался стюард с подносом глинтвейна и горячего шоколада.

С террасы нижнего павильона Осе махнул рукой закутанный в плед президент Андоррско-Американского банка. Рядом с ним сидел, кажется, представитель Кантонального банка из Швейцарии. Ося сдержал вздох — работа не отпускала даже здесь — и поднялся:

— Будет вам король, никуда не денется, вы пока катайтесь.

Дымок сигар смешивался с паром от дыхания, непростые переговоры тянулись уже давно. Причем не только здесь — в Андорре-ла-Велла Джонни Грандер второй день общался с Хосе Агирре, баскским политиком из Бильбао, и наваррскими рекете, стараясь привлечь их к взаимодействию. А Панчо торчал на французской границе, в Эль Пас де ла Каса, где одновременно курировал стройку еще одного горнолыжного курорта и встречался со своими таинственными контактами.

В здоровенных санях, которые тянул трактор «Атлантико», чистивший дороги, Ося и француженки доехали до столицы — весело, с хохотом и шампанском, с криками на пяти или шести языках и братанием горнолыжников и горнолыжниц из Франции, Испании, Англии, Бельгии…

Утром Ося с сожалением выполз из-под одеяла, оставив девиц спать дальше, а сам спустился вниз — его ждал автомобиль и поездка на стрелковый полигон. А девчонок — экскурсия в «королевский дворец», которую проведет личный камердинер Бориса.

На огневом рубеже Джонни показывал фольмеровский ручник AMG помощнику торгпреда СССР — тому самому, с редкими усами. Рядом на столе лежали новенькие пистолет-пулеметы А-2 в нескольких вариантах — со складным и постоянным прикладом, в калибре 9 и 7,62, с магазинами разной емкости, по соседству поблескивал масляными боками «гочкис» с заправленной лентой.

Метрах в ста на стрелковом стенде щелкала метательная машинка, запуская глиняные тарелочки, по которым азартно палили из вертикалок курсанты аэроклуба. Пороховой дымок сносил холодный ветерок с гор, и Ося невольно поежился, поплотнее застегивая пальто. Курсанты же, разгоряченные стрельбой и соперничеством, наоборот, распахивали свои зимние куртки — толстые, на вате, с простежкой сверху донизу. Венчали их экипировку шапки наподобие ушанок, только на шерсти, а не на меху.

— О! — обрадовался Джонни, завидев Осю. — Ты-то мне и нужен, держи!

В руках Оси словно из ниоткуда возник тяжеленький чемоданчик.

— Вот тебе радиостанция, дуй на артполигон, оттуда выйдешь в эфир, мой позывной Jefe, твой пусть будет Negro.

— Но… я не умею! — попытался возразить Ося.

— Вот и хорошо! Разберешься! А как выйдешь, можешь из пушек пострелять, — подвесил морковку Грандер.

В долине Йортса шелестели очереди «эрликонов», стучали «бофорсы», завывали и рвались вдали мины. Ося забился в щитовой домик управления, поближе к печке, и открыл замки чемоданчика.

Внутри в креплениях крышки лежали три лампы, под ними располагалась панель с тумблерами, от которой веяло специфическим ароматом радио. Почесав затылок, Ося разглядел приклеенную под лампами инструкцию.

— Так… вставить лампы в гнезда…

Это оказалось проще всего — все было промаркировано парами букв А-А, В-В, С-С, и каждая лампа вставала на место только одним способом.

— Подключить микрофон и телефоны…

Ося размотал провода со штекерами и воткнул их в отверстия панели, над которыми были нарисованы наушники и микрофон.

— Включить питание…

Ося осмотрел чемоданчик, щелкнул тумблером — еле-еле зардел красный огонек, постепенно усиливая свечение.

— Выбрать одну из трех частот, по умолчанию тумблер оставить в нижнем положении… Так, дальше включить передачу и выйти в эфир…

Ося щелкнул тумблером, натянул наушники и забубнил в микрофон:

— Jefe, это Negro, ответь.

Вернув тумблер на «прием», он вслушивался в эфир сквозь противный писк в наушниках и продолжал вызывать Джонни, когда внизу инструкции увидел наставление по подстройке. Легкий поворот верньера, ярко вспыхнул зеленый огонек, писк исчез, а вместо него прорезался голос Грандера:

— Negro, здесь Jefe, слышу тебя ясно и громко. Досчитай до десяти.

Ося начал было считать, но чертыхнулся — забыл перейти на «передачу»! Так или иначе, он вышел в эфир и даже связался с Джонни! После отсчета и отбоя связи аккуратно отключил станцию, уложил все принадлежности обратно в чемодан и с чистой совестью отправился к артиллеристам.

Едва ноздри почуяли пушечную смазку, биржевик и финансист Шварц мгновенно уступил место всплывшему из глубин сознания махновскому артиллеристу Спектору. Ося вспомнил наставления своего командира Абрама Шнайдера, выпросил у сотрудников полигона спичечный коробок, прикинул дистанцию до изображавших танки щитов…

— Трубка пятнадцать, прицел сто двадцать, огонь! — с этой присказкой Ося нажал гашетку.

Упоры сильно лягнули в плечи, внутри короба со снарядами лязгнуло, а воняющая горелым порохом гильза выпала в мешок под стволом.

— Бац! И мимо, — оценил свои усилия Ося, увидев разрыв метрах в трех от цели.

Немного посчитав и переменив прицел, он разнес щит уже вторым выстрелом под аплодисменты артиллеристов, а до приезда Грандера нанюхался гари и настрелялся до одури.

— Доволен?

— Ага! — радостно подтвердил Ося.

— Вот, Алексей Алексеевич, — повернулся Джонни к помполпреда, — а вы сомневались, что неподготовленный человек освоит станцию!

— Да уж, теперь верю. Что там дальше по плану?

Дальше они поехали в соседнюю долину, где на две пологие вершины трактора Sociedad Espan’ol de Automoviles y Tractores de Grander уже затащили грузовики с металлическими крытыми кузовами, над которыми техники собирали решетчатые конструкции. В самой долине, внизу, стоял еще один такой грузовик, от которого наверх тянули кабеля, а впритык разбивали большую палатку. Приехавшие с ними охранники быстро разбились на группы и ушли по заснеженным тропам во все стороны, выставлять оцепление.

Генератор чихнул бензином раз, другой и ровно затарахтел. Из палатки высунулся Лев Термен в кожаной летной куртке на меху:

— Все готово, заходите.

От грузовика шел низкий, настойчивый гул, на столах стояли электронные приборы, часть со снятыми кожухами, под которыми разогревались стеклянные пузыри пентодов. На лицо оператора, сидевшего перед экраном осциллографа, лег зеленоватый отсвет.

Джонни посмотрел на часы:

— Начали.

Снаружи скрипнуло, Ося высунулся посмотреть — на обеих вершинах над грузовиками медленно поворачивались угловатые сетчатые каркасы из трубок. Хлопнула дверца — все расчеты закрылись в кузовах.

Луч крутился по экрану, изредка выбивая светящиеся точки.

— Вот он!

На зеленом люминофоре высветилась яркое пятнышко. Луч обернулся раз, другой, и стало ясно, что пятно двигается. Через десяток напряженных секунд оператор доложил:

— Азимут сорок четыре, высота три восемьсот, дистанция двенадцать… нет, двенадцать с половиной.

— Курс?

— Курс сто семьдесят-сто семьдесят пять.

Джонни посветил фонариком на карту:

— Все верно, наш рейсовый из Тулузы на Барселону. Ждем дальше.

— Есть вторая метка!

С другой стороны экрана появилась точка поменьше, она двигалась навстречу первой, сделала петлю и через несколько минут пристроилась в хвост, а потом отвалила в сторону.

Ожила рация:

— Jefe, здесь Сева. Визуальный контакт установлен, учебный перехват выполнен.

— Отбой учениям, все на базу, — скомандовал Джонни.

— Потрясающе… Невидимое стало зримым… — прошептал Алексей Алексеевич. — Это же и корабли так можно, да?

— Разумеется. Корабли, самолеты, а в перспективе и наземные объекты.

— Я непременно доложу о ваших разработках!

— С двумя условиями: никаких писем или телеграмм, только лично. И не ранее, чем летом.

— Договорились.

Помощник полпреда уехал, а Ося остался смотреть, как сворачивают станции и антенны. Прекратилась дрожь генераторов, выветрился запах горячего металла и масла от редукторов, остыли лампы.

— Слушай, Джонни, а почему одна точка была ярче?

— Сам-то как думаешь?

— Ну… это был рейсовый. А маленькая — Сева, наверняка на «аэрокобре»… А! Чем больше цель, тем ярче точка?

— Почти, — усмехнулся Джонни.

— На рейсовый установили линзу Люнеберга, — туманно объяснил подошедший Термен.

— Сделали, как предлагалось, Лев Сергеевич?

— Да, шар из нескольких слоев диэлектрика, одна полусфера покрыта металлическим слоем. Несколько штук мы устанавливали на соседних вершинах, когда проводили калибровку.

— Отлично!

Еще минут пять Термен перебрасывался непонятными научными фразами с Джонни.

В машине по дороге в Андорра-ла-Велла страшно довольный, будто он сам изобрел эту линзу, Джонни заметил:

— Ну что, мобильная установка практически готова. Осталось все впихнуть в один или два кузова, но еще годик у нас есть, как раз успеем. И мощность поднимем.

Ося в этот момент копался в шкафчике, добывая оттуда стопку и коньяк, чтобы побыстрее согреться, но мимо ушей не пропустил:

— Годик?

— Ну да. Пока все идет как должно, готовность к маю 36-го.

Ося прикинул — все, как говорил Джонни. Летом черные наци перерезали коричневых, и Гитлер задавил всю оппозицию в своей партии, единственной законной в Германии. В Португалии тоже запретили все партии, и доктор Салазар блестяще выиграл выборы, получив все места в парламенте. Демократия все чаще пробуксовывает — вон, Саар на референдуме проголосовал за воссоединение с Рейхом…

— Ты про Германию?

— Не только, Ося, не только. В Союзе тоже не легче, после недавнего убийства Кирова они будут искать врагов и шпионов под каждой кроватью. Но это все фигня, вон Хикс недавно написал, что Дюпоны синтезировали полиамидный монополимер, назвали нейлоном…

— Мало ли чего яйцеголовые придумают…

— Ну да, но можешь поверить — это событие круче многих, хотя никто пока ничего не понял.

В отеле Осю встретили визжащие от восторга девчонки:

— Мы видели короля!

— Такой приятный мужчина! — тараторила Ивонн.

— Он меня ущипнул! — поделилась радостью Сандрин.

— Так, а кому надо сказать за это спасибо?

— Мы готовы! — распахнули халатики блондинки.

Утром Ося, радуясь, что не сам сидит за рулем, отвез их на французскую станцию и посадил в поезд — отпуск закончился, и они возвращались в Тулузу, обещав приехать на следующий год.

Ося знал, что девицы непременно раструбят про короля, и это хорошо — немало тщеславного народа приедет в Андорру только для того, чтобы потом небрежно рассказывать «Когда я катался на лыжах с его величеством…»

На обратном пути он внимательно оглядел расстановку магазинов дьюти-фри, работающих и строящихся, и оценил, что они грамотно фланкируют и прикрывают друг друга, а широкие парковки идеально подходят для установки зенитных батарей. Прорваться через такой заслон, если кому вдруг придет в голову такая дурацкая идея, будет весьма непросто.

В соседней с Андорра-ла Велла деревушке Энголастес шли занятия в «школе молодых командиров», которые вел сам Нестор Иванович — после октябрьского поражения левых его на всякий случай вывезли с семьей в Андорру. Там же достраивали горный туберкулезный санаторий, в котором временно и разместилась школа. Кроме Махно преподавали несколько французов, пара испанцев, воевавших с Джонни в Парагвае и еще несколько военспецов из разных стран. Их ученики, тридцать или сорок человек, тоже представляли небольшой интернационал — испанцы, мексиканцы, французы, аргентинцы и даже один югослав.

Обсудив с Махно потребности школы и пообещав как можно быстрее их удовлетворить, Ося отправился на ближайший аэродром под Урхелем, откуда вылетел в Барселону.

В Оспитальет, главном хабе недавно переименованной авиакомпании «Астурия-Каталония», ждали вылета несколько самолетов — от старых «боингов» внутренних линий до новеньких DC-2, работавших на рейсах в Лондон, Амстердам, Рим и дальше. Все самолеты щеголяли красно-желтыми ливреями в цветах Каталонии с золотым крестом Астурии на синем киле. Уже сейчас флот насчитывал пятьдесят единиц, а Ося знал план развития и закупок, по которому за полтора года численность удвоится. Нет, пассажиропоток так быстро не вырастет, но если из самолетов вынуть кресла, установить бомбовые люки и держатели… Тем более, что закупки прицелов Norden Mark XV шли уже более года, с самого начала производства, а на складах авиакомпании потихоньку накапливали комплекты для переоборудования лайнеров в бомбардировщики.

— Сучье вымя, опять этот урод чудит! — заорал при встрече Марченко, глядя куда-то Осе за спину.

Ося обернулся — на посадку заходила желтая «аэрокобра», причем так, что екнуло сердце: сейчас точно размажется о полосу! Но нет, колеса мягко коснулись бетона, самолет даже не подпрыгнул и с визгом вырулил на стоянку. Винт еще не докрутился, а из кабины выскочил плотный мужичок в галифе и кожаной куртке на меху, с широкой мордой, едва влезавшей в кожаный шлем, и окурком сигары в уголке рта.

— Он что, курит в самолете? — охренел Ося.

— Да он где угодно курит! — в сердцах сплюнул Сева. — Его даже били, все без толку. Редкий козел, но летчик от бога!

Редкий козел тем временем дотопал до них короткими ногами, мгновенно распознал в Осе соотечественника и сунул ему свою лапу:

— Американец? Наконец-то еще один! Я Билл Келсо, друзья зовут меня Дикий Билл. Пошли, тяпнем вискаря за знакомство, я угощаю!

С большим трудом отвязавшись от Билла, Ося добрался до ангаров авиазавода, где по стоящим в рядок синим самолетам лазали словно муравьи пять или шесть щуплых фигурок в зеленых кителях с поперечными погончиками. При ближайшем рассмотрении офицеры оказались японцами, невысокими, раскосыми и через одного кривоногими.

Все время улыбаясь и ежесекундно кланяясь, они выспрашивали у инженеров и пилотов Bell Aviones характеристики самолетов и особенности управления.

Белл, в таких же, как у разгильдяя Келсо галифе и кожаной куртке, довольно тер щетину на втором подбородке: заказы, заказы!

— Что у вас с заводскими комплектами?

— Начали производство убираемых шасси и пулеметных установок вместо концевых бензобаков в крыльях…

— Дальность не упадет?

— Дальность и так избыточна, самолет может держаться в воздухе четыре с половиной часа и слетать отсюда до Лиссабона и обратно, но какой пилот столько выдержит в бою?

— Радиостанции?

— С ними по плану, а вот двигатели отстают, половина от намеченного…

— Понял, накручу хвосты «элисонам».

Японцы закончили осмотр, выстроились в шеренгу, хором поклонились и уехали на одной машине.

— Думаете, купят?

— Как минимум образцы для испытаний, не они первые. Как всемирная выставка в октябре закончилась, так и пошло.

— А кто еще?

— Франция, Англия, Советы, еще китайцы ходили вокруг да около, но пока не решились.

— Итальянцев не было?

— Игнорируют, — саркастически улыбнулся Белл. — Дескать, сами с усами и самолеты не хуже. Но это до первого столкновения, потом пожалеют.

В Оспитальет все работало если не как часы, то близко, лишь случайности, неизбежные в любом большом деле, немного тормозили процесс. Бетонировали полосы и рулежные дорожки, обслуживали рейсовые самолеты, строили новые склады и цеха, жилье и школы. Просто для порядка Ося зашел поглядеть на участок, где готовили наборы из прокладок и мастик — хорошо герметизированный самолет прибавлял в скорости километров двадцать минимум. Как рассчитывал Джонни, за май–июнь 1936 года можно будет разом модернизировать весь парк боевых машин, воздушных и наземных, и получить качественное превосходство над противником, но для всех вокруг комплекты апгрейда именовались «запчастями» и «опциями».

По дороге на завод «Испано-Сюизы» автомобиль Оси уперся в толпу под черно-красными флагами, которые он поначалу принял за анархистские. Но пригляделся — на черном поле выделялись красные пучок стрел и две дуги ярма.

— Фалангисты… — сквозь зубы подтвердил водитель.

Дул теплый ветер с юга, развевались полотнища, сотни людей в синих рубашках заполняли перекресток проспекта Сан-Хуан и улицы Кортесов и хором пели «Лицом к солнцу». Молодые люди, студенты, служащие, все те, кого коммунисты называли «мелкая буржуазия» и кому по душе пришлись призывы Хосе Антонио Примо де Риверы…

— Страну разъедают марксистская чума, масонство и продажность политиков!

— В тотальном государстве не будет места парламентским играм!

— Порядок и справедливость через синдикаты рабочих и предпринимателей!

— Восстановить величие Испании!

— Слабое правительство ведет нас в пропасть, только Фаланга с культом силы и единства может привести к спасению, к национальной революции!

Водитель молча слушал, опустив подбородок на сложенные на руле руки и отреагировал только после пассажа об искоренении сепаратизма.

— Отчаянные ребята.

— Почему?

— Агитировать против сепаратизма именно здесь… — водитель показал на ступени памятника каталонскому националисту доктору Роберту, покрутил головой и резюмировал: — Сейчас их будут бить. И не только анархисты, но и просто барселонцы.

Полицейские кордоны еще сдерживали напирающую из улиц и переулков враждебную массу, но тут оратор, стоя прямо под скульптурой крестьянина с серпом, заорал:

— ¡España Una, Grande y Libre!

И вся площадь метнула прямые руки вперед и вверх:

— ¡Arriba España! *

Синие рубашки, галифе, краги и портупеи — Ося зажмурился, чтобы отогнать наваждение, настолько это было похоже на немецких штурмовиков из кинохроники… Чувствуя, как на загривке поднимается шерсть, он скомандовал:

— Разворачивайся, в объезд.

* ¡España Una, Grande y Libre! ¡Arriba España! — Испания, единая, великая и свободная! Восстань, Испания!

В мыслях о поднимавшихся по всей Европе темных силах Ося закончил дела в Барселоне и улетел в Париж. Вспоминались ему и «Золотые рубашки» в Мексике, и голландский «Черный фронт», и французские кагуляры, и британский «Союз фашистов»… Даже в Америке, оплоте демократии, вовсю резвился «Серебряный легион» — все, буквально все, как предсказывал Джонни, вплоть до введения в Германии «свидетельства об арийском происхождении».

Не радовали даже секретарши, несколько дней Ося не находил себе места. Чтобы немножко отвлечься, поехал навестить Барбару в Шато де Гарш, где его огорошили — Барбары нет на месте.

— Э… а куда она делась? — оторопел Ося.

— Как обычно, — доложила приветливая сестра-хозяйка, — уехала на аэродром.

— Какой??? — перепугался Ося, что взбалмошная Барбара улетела из Парижа неведомо куда.

— Сен-Сир-л’Эколь, это здесь недалеко, сразу за Версалем, у нее учебные полеты с разрешения мадам Бонапарт, — успокоила его сестра.

Через полчаса Ося выбрался из машины на краю большого грунтового поля и скептически поджал губы — тоже мне, Париж! Ни одной бетонной полосы! И это аэродром при знаменитом училище Сен-Сир!

Над ним пронесся красный самолетик, и Ося задрал голову — следом шел белый, прижимая первого к земле, но тот поддал газу, заложил вираж и ловко уклонился. Самолеты разошлись, поднялись выше и снова начали свою карусель.

У одноэтажного домика с вывеской «Аэроклуб» группа из нескольких мужчин оживленно обсуждала перспективы установления во Франции режима наподобие итальянского, Ося выругался сквозь зубы. За полетом наблюдал единственный француз небольшого роста в штатском пальто и шляпе, прикрыв от солнца узкие насмешливые глаза ладонью.

— Нет, вы посмотрите, каково? — обратился он к Осе, когда белый все-таки прижал красного.

— Да-да, — вежливо ответил Ося, — потрясающе.

Француз хмыкнул и пошагал на стояку, куда после посадки заруливали оба самолета. Из красного выбрался высокий длинноносый паренек лет двадцати с небольшим и сорвал шлем со взмокших волос. А из белого… из белого весело выпрыгнула Барбара.

— Что тут происходит, черт побери? Барбара, что мне сказать Джонни? — чуть было не рявкнул Ося, но сдержал голос.

— Простите? — нехорошо взглянул на него узкоглазый.

— Джозеф! — радостно заверещала Барбара и кинулась Осе на шею. — Господа, это старый друг моего мужа, Джозеф Шварц!

— Немец? — узкоглазого не оставляли подозрения.

— Американец.

— О, другое дело, — протянул руку узкоглазый. — Рене Фонк, капитан в отставке.

— Адьютан* Пьер ле Глоан, — склонил голову мальчишка, но Ося все равно заметил, какие восторженные взгляды тот кидал на Барбару.

— Мадам Грандер обладает настоящим талантом истребителя, — поклонился ей Фонк.

— О, спасибо, мсье Рене, — расцвела Барбара, — вы слишком любезны!

Скептическая гримаска Оси (еще бы, какой-то штатский решает, кто истребитель, а кто нет) не ускользнула от Пьера и он тихонько объяснил:

— Это наш самый известный ас! Семьдесят пять сбитых бошей!

* Адьютан — французское звание, примерно равное старшине.

— Барбара, дорогая, я очень прошу тебя — и вас, господа, тоже! — быть поосторожнее. Джонни не переживет, если с тобой что-нибудь случится!

— А, — легкомысленно отмахнулась Барбара и оглянулась посмотреть, что там техники делают с самолетом. — Еще разок?

Фонк скосил глаза на Осю:

— Пожалуй, на сегодня хватит.

Глава 4

Последний мирный год

Танк фыркнул, взревел, прыгнул на полметра вперед, лязгнул, зашипел, машина дала полуоборот влево и движок заглох. Из люка водителя полез наружу красный, как рак, капитан:

— Опять!

Генерал Франко, по случаю визита в кавалерийский полк обутый в сапоги со шпорами, попенял мне:

— Что-то ваши танки ломаются через раз.

Блин, да если так рвать с места, они будут ломаться каждый раз!

— Трогаться нужно плавно.

— Ну так покажите!

Я принюхался — от танка несло горелым маслом.

— На этом не получится, фрикцион сгорел.

Генерал хмыкнул.

Два танка из числа старых испытательных передали в создаваемый батальон для «обучения». Новая игрушка вызвала прилив энтузиазма, а слабая техническая подготовка — вал неисправностей и поломок. Впрочем, мне это давало возможность увеличить штат механиков и ремонтников при батальоне.

— Слишком они старые, — подошел капитан.

— Машинам от силы два года. И перед отправкой они прошли полную проверку и обслуживание.

— Все-таки хотелось бы иметь новые танки.

— Вы их получите по согласованному графику. И учтите, если вы научитесь водить старые танки, с новыми точно проблем не будет, а если угробите новые…

Оставив капитана и механиков ковыряться с заглохшим танком, мы с генералом Франко отправились в ближайшую от полигона казарму. Самоназначенный вождь правых Хиль-Роблес разрывался между партийной деятельностью, выступая на митингах, и министерством, куда он забегал подписать бумаги, свалив почти всю работу на Франко. Вот и сейчас генерал должен был завизировать документы на отправку винтовок и патронов в Эфиопию.

Да, посланцы растафари Мэконнына, более известного как император Хайле Селассие, в поисках производителей оружия добрались до Испании. Германия, Франция, Бельгия и Англия в поставках отказали, Советскому Союзу Эфиопия в хрен не вперлась, югославы не успевали покрыть собственные нужды — короче, все отморозились. Я поначалу тоже не особо хотел вписываться — а ну как летом 1936-го не хватит винтовок и пулеметов? Но потом сообразил, что Италии будет полезно увязнуть в Африке поглубже, чтобы меньше пороха осталось на испанскую авантюру.

Убедить Роблеса, что неплохо бы продать эфиопам и старую артиллерию, а на вырученные деньги прикупить во Франции новую, удалось не сразу. И вовсе не из-за моей идеи таким образом ослабить националистов и усилить республиканцев: старые пушки можно забрать из будущих «мятежных» дивизий, а новые поставить через Барселону как раз в начале лета 1936 года. Роблес просто не хотел ссориться с итальянцами, которые точили зубы на Эфиопию, но схема продажи через Андорру и с небольшим откатом сработала.

— Как обстоят дела с американским торговым соглашением?

— Пока без движения.

— Почему? — странно, Роблес и Франко вроде бы должны изо всех сил пропихивать договор.

Генерал мимолетно поморщился:

— Все уперлось в финансовую комиссию Кортесов. Вернее, в ее председателя.

— Хуан Негрин?

— Он самый, — подтвердил Франко и сквозь зубы добавил: — Социалист…

— Почему вы их так не любите? Ну, положим, Кабальеро — да, человек слишком много говорит и заводит и без того разгоряченную толпу, я бы на вашем месте приложил усилия, чтобы он просидел в тюрьме как можно дольше. Но остальные?

— Они разрушают армию! Они против церкви! Они ввергают государство в анархию! — выдал генерал целую обойму обвинений, от каждого из которых разило будущим мятежом.

— Армия… согласитесь, армия Испании устарела. Даже Парагвай полностью отказался от конной тяги, а вы по-прежнему уповаете на лошадей. Нет-нет, — остановил я Франко взмахом ладони, — в Марокко это понятно и естественно, но здесь? И это не мой личный интерес, все армии моторизуются, пересаживаются на новые танки и самолеты, развивают связь…

Франко промолчал.

— Церковь же так или иначе придется отделять от государства. Это общая тенденция, от нее никуда не деться. Франция это сделала давно, про Англию и Америку не говорю, Италия и Германия разграничили полномочия конкордатами с Ватиканом, даже насквозь католическая Польша и то гораздо более светское государство, чем Испания! Мне кажется, вы зря держитесь за старые формы вместо того, чтобы искать новые.

— Ловко, ловко. А что насчет анархии?

— Испанцы, к сожалению, не слишком образованы и слишком падки на простые и красивые идеи. Отсюда это увлечение «либертарным коммунизмом» и прочими химерами. Но на моих заводах больше половины рабочих состоит в CNT, и практика показывает, что с конфедерацией вполне можно найти консенсус.

Генерал слегка прищури глаза и оглядел меня, будто в первый раз увидел.

— Что? Что вы так смотрите? Да, я ищу новые пути и компромиссы, вместо конфронтации. А вы… Генерал, а чего вы хотите в жизни? По-крупному? Стать начальником Генерального штаба? Я больше чем уверен, что вы им станете. А что дальше? Править страной?

Тень мелькнувшая в глубине глаз Франко, убедила меня, что он задумывался о таком повороте.

— Мне кажется, что из военных, уж простите, плохие правители.

— Почему? — встрепенулся генерал.

— Военные умеют командовать солдатами, войсками, отсюда возникает иллюзия, что они смогут управлять чем угодно. Страна же это не армия, государство не дивизия и народ не солдаты.

Не знаю, что на меня нашло и зачем я втирал это Франко, и насколько успешно, но главное вроде бы сказано — мне не нравится военное правление, а его карьеру в армии республики я воспринимаю спокойно.

Из-за депутата Негрина пришлось задержаться в Мадриде на пару дней — ехать к нему сразу я посчитал опрометчивым и постарался найти заходы через общих знакомых. Таковых нашлось двое — Эдуардо Торроха и архитектор Мануэль Санчес Аркас, которых я знал по самому началу астурийской эпопеи, а они знали Негрина по совместному участию в проекте Университетского городка в Мадриде. Еще через наши каналы мне передали из Парижа рекомендацию от Прието, осевшего в эмиграции во Франции.

Со всем этим багажом я напросился на аудиенцию к Негрину, нетипичному политику и нетипичному социалисту. Выше среднего роста, с крупным мясистым носом, бульдожьими щечками и высоким лбом ученого, да еще в круглых по нынешней моде очках в тонкой оправе, он больше походил на свою первую ипостась университетского профессора, чем на фактического руководителя Соцпартии — Кабальеро в тюрьме, Прието в эмиграции. В Кортесах он, помимо финансов, тянул представительство Испании в Международном парламентском союзе, при всем этом еще успевал заниматься физиологией и делами своей научной школы. Мануэль Аркас мне так сразу и сказал — человек очень организованный, четко видящий приоритеты и хороший управленец.

Я убедился в этом, как только Негрин раскрыл свой органайзер — первый, который я увидел в Испании вне Grander Inc. По ходу разговора несколько раз неслышно появлялся с записками секретарь Негрина и удалялся после молчаливого кивка или отказа, то есть работа у депутата поставлена как надо и не прерывалась ни на минуту.

К делу он перешел сразу, без светской болтовни на отвлеченные темы: Банк Испании есть акционерное общество, правительство не может распоряжаться его фондами.

— Так никто и не предполагает распоряжаться. Банк просто депонирует часть своих средств на хранение, что может быть подтверждено прямым договором с Банком Мексики.

На обсуждение особенностей и юридических тонкостей аккредитивной сделки у нас ушло полчаса.

— Ну что же, — резюмировал Негрин, — я уточню детали, если все так, как вы говорите, сниму возражения.

Теперь оставалось убедить американскую сторону — в точности по известному анекдоту о Киссинджере и челночной дипломатии.

Собственная яхта это прекрасно, но стремно — океан проглотит и не заметит, вдали от берегов я предпочитал что-нибудь покрупнее. А вот Барбара желала на яхте и никак иначе — там же катапульта и самолетик! Так и пришлось бы страдать от качки, но мой референт Серхио вовремя подсказал, что в первый рейс выходит громадная «Нормандия» с теннисными кортами, «ванной, гостиной, фонтаном и садом», не считая баров, салонов, бассейнов, прогулочных палуб, театрального зала на четыре сотни мест и прочего. Триста метров это вам не сто! На плавающий дворец, тем более в числе первых пассажиров, Барбара, так и быть, согласилась.

Корабль размерами и роскошью подавлял даже меня — каково это обедать в зале на тысячу человек с высотой потолков метров восемь? Зачем на лайнере гараж на сотню машин? Но когда выяснилось, что «Нормандию» создал русский инженер Юркевич, я несколько примирился с ней — знай наших! Ну и четыре дня с небольшим хвостиком на весь переход в Америку тоже впечатлили.

Хуже всего в рейсе было не то чтобы назойливое, но постоянное и повсеместное внимание к нашей «звездной паре». Все старались если не познакомиться, то сесть поближе или пообщаться, и в первый же вечер мы заперлись в каюте, оставив отдуваться профессионалов — Гари Купера с женой-актрисой, тоже плывших в Нью-Йорк.

А что делать в каюте? Правильно, тем более кровать по размерам приближалась к судовому бассейну. Чисто физически Барбара теперь привлекала меня гораздо больше, чем ранее — увлечение авиацией и тренировки превратили ее из по-детски округлой и пухлощекой девочки в женщину с подтянутой фигурой и талией, а несколько месяцев в санатории Мари Бонапарт заметно сгладили перепады настроения.

В Нью-Йорке Барбара бросила меня, умчавшись в поместье Хаттонов проверять застоявшийся самолет, я едва успел напомнить ей, что жажду общения с ее теткой, вернее, с женой ее дяди, хозяйкой компании General Foods, а сам, минуя Лоренсвилль, отправился напрямую к Рузвельту.

С нашей прошлой встречи Рузвельт несколько переменил отношение, не в последнюю очередь благодаря отказу Royal Dutch Shell от дальнейших поисков нефти в «бесперспективном Чако». Сыграли также компрессор и де-эссер, а также некоторые другие приблуды, созданные по моей подсказке инженером Понятовым — вся Америка обсуждала, почему у радиовыступлений президента по сравнению с другими передачами гораздо более четкий, ясный и разборчивый звук. За основную версию широкая публика приняла «власти скрывают», то есть наличие неких секретных устройств, что было недалеко от истины за исключением секретности — Grander Inc открыто продавала лицензии на все компоненты. Еще годик-другой и качество передач выровняется.

Рузвельт пригласил меня на завтрак, где мы душевно побеседовали о тарифах Смута-Хоули*, введение которых я считал крупной ошибкой, и политической обстановке в Европе. И о торговом соглашении с испанским правительством на поставки нефти и продовольствия, как мере помощи американскому рынку и фермерам.

* Тарифы Смута-Хоули — увеличение тарифов на импорт в 1930 году, что привело к ответному повышению тарифов на американские товары и падению экспорта США на две трети.

Уже после кофе, за сигарой, президент спросил:

— А испанцы не хотят, кроме продовольствия и нефти, закупать табак?

Вопрос меня огорошил — сам я не курил и потому эту тему выпустил из виду. А ведь табачок на войне ценится как бы не наравне с патронами, или чуть-чуть ниже. Даже во время моих командировок на разминирование в Чечню пачка сигарет шла за универсальное средство обмена, а уж в нынешние времена, когда курят чуть ли не поголовно, и подавно!

— Да, это интересное направление, я обязательно прозондирую почву.

Даже если правительство Испании не подпишется, ничто не мешает мне создать запасец.

Тетку удалось поймать не сразу — у Марджори самый разгар бракоразводного процесса, она разъезжала по стране, приводя в порядок свою недвижимость. Но Барбара купила ее обещанием поработать «личным пилотом» и сэкономить тем самым уйму времени.

Ярко-оранжевая Vega появилась с юга, сделала круг над Трентоном и, убедившись, что сигналы на диспетчерской башне разрешают посадку, зашла на полосу. Самолет снизился, почти завис над землей, стукнулся колесами, подпрыгнул, ткнулся обратно, и тут я чуть не поседел: подломилось стойка шасси.

Самолет припал влево, крыло заскребло по земле, вдребезги разлетелся обтекатель колеса, винт с противным звуком врезался в землю… Машину занесло, закружило, аэродромная команда выкатила пожарную машину, Ларри дал газу, и мы все помчались к самолету.

По счастью, ничего не загорелось, а техники довольно быстро открыли дверь в салон.

— Здравствуйте, я ваша тетя! — из проема появилась невозмутимая светлоглазая дама лет сорока пяти-пятидесяти в темном платье с парой ниток жемчуга на шее и подала мне руку: — Марджори.

— Здравствуйте, я Джонни, «золотой мальчик»!

Мы нервно посмеялись, Марджори восхитилась Барбарой как пилотом и спросила, летаю ли я с ней.

— Знаете, Марджори, есть люди, которые боятся пускать жену за руль авто. Представляете, каково мне? — я изо всех сил сохранял светский вид и безуспешно пытался унять бешено стучащее сердце.

Из самолета выбралась бледная Барбара, чмокнула меня в щеку и не дала даже толком обнять ее — полезла смотреть поломки и погнутый винт, совершенно забыв про тетку.

В Лоренсвилле родители разохались, узнав об аварии, и отец сразу же начал отпаивать Марджори коньяком — как она ни храбрилась, а напряжение все-таки чувствовалось. Я же отправился инспектировать хозяйство Понятова. Александр Матвеевич привел лабораторию в идеальный порядок и ныне тянул все дела Grander Communications, за одним исключением — группа из трех сотрудников Лаврова и Панчо занималась «модернизацией» брокерского оборудования. Активный период работы закончился, и я на всякий случай приказал замести следы, удалив все элементы прослушки. А то мало ли, электроника развивается, полезет кто грамотный внутрь (не сейчас, так через годик или пять), найдет хвосты и привет, порвут «золотого мальчика» на клочки.

После дегустации французских коньяков мама увела Марджори смотреть усадьбу, а довольный отец похвастался, что они нашли с владелицей General Foods общий интерес — замороженный концентрат апельсинового сока. Блин, если так дальше пойдет, я не успею поговорить с ней о своих делах!

Но позвонила довольная Барбара: шасси исправят к вечеру, к утру проверят крепление крыла, а новый винт привезут завтра! Марджори, как ни странно, ее энтузиазм вполне разделила — мне бы такие нервы! Дело, как оказалось, в привычке летать — свое поместье Топридж на озере в Адирондаках она построила так, что добраться туда можно лишь на лодке или гидроплане. Ну или на машине зимой по льду.

Выцепить Марджори удалось только к вечеру, перед ужином:

— Вот список, мне интересно ваше мнение.

Она приняла мои листочки и вчиталась:

— Консервированная ветчина и яйца, сухой бисквит, батончик из сухофруктов, овсяные хлопья, сахар, растворимый кофе… Это что?

— Это завтрак. Дальше ланч и ужин.

— Бекон с сыром, галеты, карамель, сахар, соль, растворимый порошок лимонада. Свиное мясо с овощным гарниром, сухой бисквит, маленькая плитка шоколада, кубик бульона… И зачем это нужно?

— Мне кажется, что это вполне достаточный рацион для человека на день.

— М-м-м… на первый взгляд, здесь примерно две с половиной тысячи калорий, точнее не скажу. Да, на один день годится.

— Это полевой паек, мне нужно таких несколько миллионов штук.

Блин, у нее, как в мультиках, в глазах завертелись колесики арифмометра. Ну да, несколько миллионов, да примерно по доллару…

— Странный заказ, но зачем он вам? — она внимательно посмотрела на меня.

— Это по результатам войны в Чако. Очень часто бывает, что обычная кухня не успевает за войсками.

— Вы снова собрались воевать?

— Нет, но через несколько лет я предвижу большую войну.

— В Европе?

— Не только. Япония уже обгрызает Китай, не удержится и дальше, ей нужны ресурсы. Так что у армейских рационов впереди громадный рынок.

Марджори снова взяла мои листочки и просмотрела их внимательней:

— Я бы добавила салфетки и сигареты, штук пять-шесть.

— И таблетки для очистки воды.

Состав пайка определили быстро, а вот дальше я почувствовал себя дитем малым: началась торговля за каждый цент. Марджори не хотела рисковать собственными средствами, я не хотел сильно вкладываться, и мы вертели вокруг да около, пытаясь нащупать компромисс. В середине процесса меня накрыло ощущение, что я имею дело с акулой или, скажем, тигром: стоит чуть зазеваться, и тебе отхватят лишнюю конечность, а то и голову.

— Год на разработку это слишком долго.

— Быстро, качественно и дешево не бывает, мистер Грандер.

— Мы договорились называть друг друга по именам, Марджори, — вернул я диалог из формальных далей.

— Джонни, если ты хочешь быстро, это потребует вложений.

Как ни крутился, а меня на двести тысяч (только на определение точного состава, калорийности и выпуск первой партии) развели. Но я продавил начало поставок не позднее весны 1936-го на условиях до таможни Хихона.

В него после всех американских дел я вернулся уже летом.

Старый порт Хихона под холмом Санта-Каталина давным-давно «не тянул» выросшую промышленность Астурии, и лет двадцать-тридцать тому назад построили новый большой порт в Эль-Муселе. Среди успевших почернеть от времени и антрацитовой пыли угольных терминалов высились нефтяные резервуары Grander Inc, портовые краны грузили сталь Эль-Ферроля, автомобили «Атлантико», танки, винтовки и другую нашу продукцию. Над отдельным пирсом гордо развевался флаг Андорры, у мыса Корона грохотала верфь Дуро Фельгуэро.

Причал, у которого в трюмы парохода «Сан-Антонио» краны опускали штабеля зеленых ящиков, обзавелся шлагбаумом и КПП. Там несли совместные караулы охранники Grander Inc, национальные гвардейцы Андорры (те же охранники, но в другой форме) и карабинеры — в ящиках отправляли в Эфиопию испанское оружие. Маузеровские винтовки, пистолеты Astra и Star, «гочкиссы» с кассетным заряжанием (ленточные варианты мы приберегали для себя), даже крупнокалиберные пулеметы и несколько «эрликонов», на большее денег у Хайле Селассие не хватило. А к ним — патроны, снаряды, запчасти, ремкомплекты. Поставляли почти весь спектр нашей стрелковки за двумя исключениями — никаких пистолет-пулеметов и фольмеровских ручников AMG, самим мало.

Ко второй стороны причала пришвартовался советский теплоход «Жан Жорес». Советы вообще любили пропагандистские наименование, по морям ходили «Цюрупа», «Комсомол», «Скворцов-Степанов», «Днепрострой» и прочая публицистика. Моряки «Жореса» совместно с докерами принимали на борт последние танки и ремонтные комплекты к ним, дальше СССР будет строить по нашей лицензии сам.

Окончание поставок лишало маневра преемников инженера Кочека и разного рода эмиссаров, которые очень полюбили экстерриториальный «порт королевства Андорра» для проведения встреч. Карабинеры технически не могли проверить каждого докера, так что пройти на борт, получить или передать инструкции (и не только) мог кто угодно.

Но только с нашего ведома — Советы после смерти Куйбышева начали прикручивать краник в отношениях со мной и моими предприятиями, пришлось ответить тем же. Странное дело, вроде бы с одной стороны государство, с другой корпорация, а все на личных связях.

Но как ни скрывали от меня темы контактов, Панчо все равно видел на три метра вглубь — Коминтерн принял решение о смене тактики от конфронтации с «социал-фашистами», то бишь социал-демократами и прочими левыми не-коммунистами, на создание с ними же народных фронтов по примеру Франции. Вот местных коммунистов и заряжали на союз с социалистами и левыми республиканцами.

Добрались и до меня, зондировали почву насчет финансирования будущего объединения. Хорошо устроились, надо сказать — платит добрый дядя в моем лице, а Коминтерн пожинает плоды. Послал бы я их нахрен с такими заходами, но… это совпадало с моими планами. Обещать я, разумеется, ничего не обещал, но совсем небольшие по моим меркам деньги потекли к «приетистам». Почему не к шибко левому Кабальеро? Так он подразумевал, что союз соцпартии с коммунистами позволит ему проглотить последних, а Прието и Негрин имели более реалистичные взгляды и выступали просто за избирательный блок.

Совсем вдали, в испанской части порта, качал нефть в наши резервуары американский танкер. При взгляде на соотечественников неизменно сопровождавший меня Ларри поморщился:

— Будет драка.

Появление любого корабля под флагом США означало непременный махач в порту, поводом для которого могло стать что угодно: «безбожность» советских, нехватка места в таверне, заносчивость англичан, курлыканье французов… Американцы самые задиристые в этом вавилоне, все-таки молодая нация, не скованная столетиями традиций, плюс общий нервяк со времен Депрессии, плюс накопленное в рейсах напряжение.

От греха подальше мы стали устраивать советским «культурную программу», и организованно, под надзором помполитов*, возили их на заводы в Овьедо, «знакомить с жизнью и бытом испанского пролетариата». Впрочем, после парочки отлупов, полученных в дискуссиях политрабочими от местных анархистов, эту практику наверняка свернут. А зря, я очень надеялся, что в состав групп догадаются включить тех, кому предстоит здесь воевать или работать.

* Помполит — помощник капитана по политической части

— Накаркал, — Ларри показал на КПП у андоррского пирса, где разгорался скандал.

А там-то что такое?

— Давай туда.

У ворот докеры и карабинеры собачились так, как могут только южные народы — размахивали руками, пихались и хватали друг друга за грудки, призывая в свидетели всех святых. На это взирали наши охранники и «андоррцы», не имевшие приказа занимать чью-либо сторону, и нервно, пополам с изумлением глядел советский в белой фуражке и синем кителе с золотистыми нашивками на рукавах.

— Что тут происходит? — рявкнул я, но перекрыть гвалт не смог.

Тогда Ларри вложил два пальца в рот и свистнул так, что спорщики покачнулись, обернулись и всей толпой кинулись ко мне.

— Стоп, стоп, стоп! По порядку! Ты! — я показал на сержанта карабинеров.

— Они пытаются украсть детей!

— Чего-о-о? — вот уж никак такого поворота не ожидал.

— Вон! — сержант ткнул пальцем.

Действительно, чуть поодаль стояли паренек лет пятнадцати и девочка года на три младше.

— Рубен работает! Он докер! — загалдели рабочие.

— Ну предположим, — работник в таком возрасте никого в Испании не удивлял, — а девочка?

— Сестра! С ним!

— Они их крадут! — снова влез карабинер.

— Непохоже.

Ко мне бочком протиснулся один из наших охранников и нашептал на ухо:

— Это дети арестованного, хотят вывезти в СССР…

— Понял, задержи спорщиков.

Я выбрался из колготы и подошел к детям:

— Я Джон Грандер, а вы кто?

— Рубен, — насупился мальчик. — А это моя сестра Амайя.

— Вы хотите ехать в Советский Союз?

— Да!

— Тогда потихонечку двигайтесь к воротам.

Раздав указания, я снова вклинился в свалку и выдернул оттуда сержанта:

— Мне совершенно не нужен скандал при погрузке оружия, — я незаметно вложил в руку служаке бумажку с изображением Сервантеса, мадридского памятника ему же и цифрой «100». — Дети не выглядят испуганными, с ними все в порядке.

— Ну… Раз вы так говорите, сеньор Грандер, наверное, так оно и есть, — согласился карабинер, пряча банкноту. — А где они, кстати?

— Кто? Никого не было! — краем глаза я видел, как ребят протащили через КПП и между штабелями быстренько увели к «Жоресу».

Спорщики понемногу остыли и разбрелись, но советский подошел, ничего не сказал, только пожал руку и в глаза посмотрел со значением.

Глава 5

Все на выборы!

Благодушный, как вымытый слон, Панчо вывалил мне шестнадцать папок с компроматом на Алехандро Лерруса и его Радикальную партию: дорвавшись до власти и поста премьера, ребята перестали смущаться и начали грести бабки, забив грандиозный болт на законы. То вопреки запрету в стране азартных игры выдали лицензии на «электрическую рулетку», затеянную неким сеньором Штраусом на курортах Сан-Себастьяна и Майорки. То заставили колониального администратора Экваториальной Гвинеи Номбелу выплатить компенсацию за два «утонувших» парохода. То министр внутренних дел, тоже радикал, получил взятку в десять тысяч песет… И везде замешан Леррус — в первом случае он получал четверть от прибыли, во втором лично подписал распоряжение после отказа Номбелы платить…

— Ты уверен? Это оперативная информация или есть свидетели?

— Да, там дальше заявление самого Штрауса. И полное изложение дела от Номбелы, собственноручное.

Ай, молодцы радикалы! Не только бабок нарубили, но сумели так достать крышуемых, что те готовы выступить с разоблачениями.

— Как думаешь реализовать?

— Можно поднять волну в Кортесах, передать документы президенту и свалить правительство.

Я задумался — ну хорошо, свалим, а дальше что? Кроме радикалов претендовать на формирование нового кабинета могут только правые из CEDA, у них самая большая фракция в Кортесах. Но президент Алькала Самора, хоть и консерватор, но твердый республиканец, уже разок прокатил Хиль-Роблеса и не дал ему сформировать правительство, поскольку CEDA отказалась провозгласить верность Республике. И что-то непохоже, чтобы президент переменил мнение. Социалисты (третья по величине фракция) в очевидном меньшинстве, им тоже не светит, а раз так, то Самора будет вынужден назначить досрочные выборы… Идти на которые без крупного избирательного блока нет смысла.

— Стоп, торопиться не будем. Активизируем работу по Народному фронту.

— Агентов влияния задействовать?

— Да, всех, от левых республиканцев до коммунистов.

— У них, кстати, должок перед нами образовался, — ухмыльнулся Панчо.

— У коммунистов? С чего вдруг? — что-то я не помнил никаких одолжений.

— Детишки, Рубен и Амайя.

— Они что, коммунисты? — я все не мог уловить связь.

— Нет, зато они Ибаррури.

— Дети Долорес???

— Ага, — радостно подтвердил Панчо.

Мало сказать, что я охренел. Разве что явление Махно меня поразило настолько же глубоко. Ну Франко, ну Рузвельт — и то, такого обалдения не было. Тем более всякие Прието и Асаньи, про которых я в прежней жизни если и слышал, то мельком. Но мало-мальски интересоваться гражданской войной в Испании и не знать, кто такая Долорес Ибаррури, невозможно. Хотя не исключаю, что ее просто распиарили в СССР. Или меня так накрыло оттого, что к остальным судьба подводила постепенно.

Торговый договор с США подписали в самом начале сентября, за пару дней до убийства губернатора Луизианы Хью Лонга — успели, что называется, в последний вагон, дальше администрации Рузвельта было немножечко не до Испании. А я лишний раз перекрестился, что не полез в американскую власть.

Всю осень я метался между Овьедо, Бильбао, Андоррой, Барселоной и Мадридом, подталкивая создание Народного фронта. Первыми в блок вписались коммунисты и социалисты — одним так приказал Коминтерн, у вторых рулили Негрин и Прието, куда большие реалисты, чем Кабальеро. В октябре в процесс включились Асанья и его левые республиканцы, ближе к ноябрю — либеральные республиканцы. Трудами Махно и Дуррути лидеры CNT, хоть и сквозь зубы, высказались за поддержку объединения.

Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон, амбиции участников наконец-то спасовали перед угрозой пролонгации власти правых, плюс я сразу всем потенциальным участникам подвесил морковку финансирования: будет Народный фронт — будут вливания, не будет — каждый платит сам за себя. Ну да, добрым словом и деньгами, а до пистолетов, даст бог, не дойдет. В целом я еще раз убедился, что для решения любой задачи нужны время, деньги и полномочия и что нехватка одного ресурса (в нашем случае времени) компенсируется двумя другими.

Больше всего я вбухал в журналистику, выплачивая гонорары не только штатному борзописцу Grander Inc Эренбургу, но и десятку известных испанских «акул пера и шакалов ротационных машин». Две газеты негласно переменили хозяев, но продолжали старую редакционную политику, что позволяло вбрасывать завуалированный компромат или задавать «наивные» вопросы. Радио «Овьедо», приемники которого стояли в каждом городке Испании, вещало про самые вопиющие случаи подавления рабочих или батраков, только не с позиций социалистов или коммунистов, а исключительно с точки зрения буржуазного гуманизма. Заодно на примере США пропагандировалась республиканская форма устройства, а поскольку музыкальные и развлекательные программы «Овьедо» крыли все прочие станции как бык овцу, то скрытая пропаганда медленно, но верно просачивалась в головы слушателей.

В октябре началась итало-эфиопская война, в ноябре Шредингер со своим котом поставил научный мир на уши публикацией мысленного эксперимента, а я отправился в Барселону, где Дуррути обещал свести с Франсиско Аскасо, своим товарищем с незапамятных времен.

Анархисты в будущей конструкции оставались самым непредсказуемым элементом — каждый себе на уме, каждый сам за себя, у каждого свой план действий. Даже в радикальной дальше некуда FAI, Федерации анархистов Иберии, существовали еще более радикальные группы. Аскасо по молодости чудил в такой, занимаясь террором, но с возрастом остепенился и ныне редактировал газету Solidaridad Obrera и секретарствовал в каталонском отделении CNT. Мне он понадобился из-за нарастающей волны обоюдного насилия: забастовщика избили гвардейцы — анархисты нашли и застрелили их командира — правые в отместку убили местного лидера анархистов — и так далее до бесконечности, толку никакого, а взаимное ожесточение росло. Эту политическую вендетту хотелось бы придушить, и бывший террорист, а ныне редактор, мог сказать свое веское слово.

Он и сказал, причем не одно — на меня вылилось все неприятие буржуазии, все догмы анархизма, словно мы приехали участвовать в митинге. Небольшом таком, человек на восемь и два автомобиля Hispano-Suiza — я, Панчо, Дуррути, Ларри и четыре охранника.

Нет, поначалу все шло чинно-благородно — щуплый Аскасо, смешно шевеля густыми бровями, приветствовал бойца-вильиста Панчо, тряс мне руку с благодарностями за Махно, вернее, за несколько статей Нестора Ивановича в газету, долго обнимался с Дуррути, вспоминая минувшие дни и битвы, где вместе рубились они.

Когда приветственная часть закончилась, жена Франсиско выставила на стол сыр, вино, хлеб и оливковое масло. Я незаметно отправил Ларри в ближайшую лавку, откуда он принес хамон, свиную колбасу фуэт, помидоры, маслины и тому подобное.

К закуске Аскасо отнесся одобрительно, а вот к моим идеям — нет.

— Я бы вообще не стал с вами разговаривать, если бы не Хосе, — Франсиско тепло посмотрел на Дуррути, — и товарищ Нестор.

— Да я бы тоже занялся другими делами, — размазал я давленные помидоры и чеснок на хлеб, — но вы зря поднимаете градус противостояния. Все это может сорваться в бойню.

— Все это должно сорваться в революцию! — запальчиво возразил анархист.

И понеслось.

Дуррути вздыхал, но помалкивал. Панчо пару раз попытался встрять, но успеха не имел, так мы и препирались вдвоем с хозяином. Ну никак я не мог ему втолковать, что убийства его делу вредят, а не помогают. Вспомнил даже русских эсеров с народниками и бешеную волну террора в 1905 году, не давшую системного результата — все мимо, консенсуса не вышло. Но что-то в моих речах Аскасо зацепило, и он предложил встретиться еще раз, завтра. Ради такого дела я пригласил его к нам в Оспиталет, поближе познакомиться с жизнью на заводах и в поселках.

На улицу вышел совершенно одуревший — Хосе и Франсиско курили за четверых, только Ларри отходил дымить на балкончик. У моей Hispano-Suiza J12 двое охранников тоже дымили (чтоб им!), а чуть поодаль стояли еще двое у Т49, модели попроще, к ним пошли Дуррути и Панчо. Хозяин проводил нас до машины, я остановился продышаться и задрал голову к небу.

Может, поэтому я не сразу среагировал на рев двигателя, но когда из-за поворота на улицу Сант-Адриа с визгом резины выскочил по-гангстерски черный автомобиль, голову все-таки повернул.

Даже успел заметить характерный скошенный радиатор, но тут Ларри дернул меня за шиворот вниз, под прикрытие авто.

В самое время — из окон притормозившего «рено» начали палить из нескольких пистолетов.

Упал охранник, зажимая руками грудь, но так и не выплюнув изо рта сигарету.

Ларри выставил руку над капотом и стрелял наугад.

Я выдернул свой пистолет и скрючился у подножки.

Аскасо нырнул под стену и оттуда изрыгал проклятия.

Из-за угла показалась еще одна машина.

«Рено» остановился, скрипнула дверца, затопали башмаки.

Я упал набок и под днищем машины несколько раз выстрелил в сторону набегающих.

Выброшенная гильза кувыркалась в воздухе, рассекая легкий дымок.

Краем глаза я видел, как Панчо задвинул безоружного Дуррути за Т49, его охранники после окрика вышли из ступора и схватились за оружие.

Вторая машина нападавших тоже встала, из нее выскочили еще несколько человек.

Но тут полоснули очереди.

Пистолет-пулеметы А-2 снесли вторую группу, а Ларри задел одного из первой. Сидевший с нами за машиной охранник тоже очухался и прикрыл его.

Через минуту все закончилось: из радиатора «рено» брызгала кипящая вода и била струйка пара, на асфальте без движения лежало несколько человек, бледный Ларри, не выпуская пистолета, держался за правое плечо, где расплывалось кровавое пятно, Панчо уже оттащил в сторону раненого налетчика, на асфальт капал бензин…

— Франсиско, тут есть телефон? — я поднялся на ноги, опираясь на «испано-сюизу».

— В магазине, вон там…

— Вызови скорую и полицию.

При слове «полиция» он скривился, но встал и побрел на угол. Меня же накрыл запоздавший адреналиновый вал, от которого бешено колотилось сердце, а в голове билась одна мысль — блин, вот завалили бы меня, и все приготовления псу под хвост.

Я заторможенно и не с первого раза попал «кольтом» в кобуру, а затем дрожащими руками начал чистить рукав, которым вляпался в лужицу у бордюра…

Панчо тем временем встряхнул раненого и ткнул ему в нос дымящийся ствол:

— Кто послал???

— Док… то…ра… — промямлил тот.

— Я тебе сейчас уши отстрелю! — взревел Панчо и для убедительности пальнул рядом с головой.

Раненый закрыл голову руками, взвыл и отключился.

Охранники проверили тела и выволокли еще двух покоцаных, но уцелевших, потолще и похудее.

— Значит, так, — обрадовался Панчо. — Я задаю вопросы, кто первый ответит, будет жить.

Он демонстративно выщелкнул магазин, вставил новый, передернул затвор, а затем начал двигать им, прицеливаясь в лоб то одному, то другому:

— Кто такие?

— Фаланга! Фаланга! — тоненько заверещал толстый, а худой сомлел и обвис на руках охранников.

— Кто послал?

— Санчес! Рафаэль Санчес! — торопливо доложил толстый.

Перекинувшись парой слов с Панчо и Аскасо, мы решили, что целью, скорее всего, был Франсиско и предложили сделать вид, что его тут не было. Испарился анархист моментально, еще до приезда «скорой» — чувствовался большой опыт. Панчо сдал медикам раненых фалангистов и всех убитых, а Ларри уложил на заднее сиденье и отправил с охранником и Дуррути в нашу больницу в Оспиталет.

Автомобиль со штурмовыми гвардейцами появился одновременно с полицией, а еще через несколько минут возник первый репортер.

Формальности в участке тянулись до вечера, новость о нападении фалангистов на самого Грандера разлеталась по городу быстрее света.

Даже не по городу, а по стране, в чем я убедился в больнице, куда я заехал узнать, как дела у Ларри. Доктора уже промыли рану, выудили застрявшую пулю, обработали и забинтовали плечо. От переливания крови Ларри повеселел и порозовел, все в один голос убеждали, что ничего страшного нет, и тут меня позвали к телефону в кабинете главврача.

Уверенный голос в трубке я слышал первый раз в жизни:

— Сеньор Грандер? Это Хосе-Антонио Примо де Ривера, вождь Испанской Фаланги.

— Здрасьте, — только и смог выдавить я.

— Добрый день, — продолжил голос, — я хочу принести свои глубочайшие извинения и заверить, что Фаланга никогда не рассматривала вас как противника и тем более как цель. Мы с высоким уважением уважением относимся к вашей деятельности и считаем вашу производственную практику истинным проявлением синдикализма и корпоративизма.

Этот звонок настолько изумил меня, что я так и отвечал невнятными междометиями.

— Я сам знаю, что значит пережить такое, сеньор Грандер! Весной на меня покушались, но мы смогли дать отпор! Я восхищаюсь вашими действиями и самообладанием! Хочу заверить, что Фаланга ни в коем случае не сборище боевиков, посвятивших себя уничтожению противников. Как гуманист, юрист и католик, я против насилия, если оно не служит высшим целям государства и защите Отечества.

Он говорил довольно долго, уходя в публицистические выси, а я все думал, как бы закончить разговор. Наконец, главный фашист Испании выдохся и закруглился сам.

Негласные переговоры левых тянулись весь декабрь, на Рождество некоторые из них выбрались «покататься на лыжах» в Андорру, где наконец выработали консенсус, взяв за основу программу самой умеренной из всех партий, Республиканской левой. Никакого жесткача типа «диктатуры пролетариата», вопли Кабальеро о которой доносились даже из тюрьмы, или национализации промышленности, все очень умеренно. Разве что аграрная реформа глубже и шире, ну так страна же крестьянская.

А так — план промышленной реконструкции, государственные субсидии, общественные работы, строительство дорог, инфраструктуры и жилья, мелиорация, прогрессивное налогообложение (ну да, я первый под раздачу, а деваться-то некуда), социальные программы. Де-факто очень похоже на рузвельтовский «Новый курс», реверансы в сторону которого внесли в документы Фронта по моему настоянию.

Как только высокие договаривающиеся стороны скрепили соглашение, на столе Алкало Саморы из ниоткуда возникли шестнадцать папок. Вспыхнул скандал с парламентским расследованием, сеньора Штрауса вызвали в Кортесы, где он вылил столько грязи на Леруса и радикалов, что выступление там же Номбелы только закрепило уже сложившееся впечатление.

Короче, все как по писаному — правительство в отставку, даешь в феврале досрочные выборы, и тут испанский политический бомонд вздрогнул от официального сообщения о создании Народного фронта.

Месяц на предвыборную агитацию — очень мало, но деньги рулят, я вбрасывал их щедрой рукой, устраивая «конференции с фуршетами» и «лекции с гонорарами» для нужных людей, оплачивая печать листовок и газетные статьи.

Автобус высадил Иньяки и его друзей-басков прямо у Casa de la Vall, резиденции Генерального совета Андорры. Они потоптались перед входом, оценили воздвигнутое в относительно модерновом стиле за год соседнее здание, принявшее на себя функции королевского дворца, и уткнулись в большой щит с тезисами аграрной реформы.

Авторитет обожаемого монарха за прошедший год взлетел на невообразимую высоту, и мы с Борисом I решили, что самое время разобраться с земельной собственностью, вечной болью горного края. Все, что не обрабатывалось более пяти лет или облагалось утроенным налогом, или переходило в собственность государства за небольшую компенсацию — по выбору владельцев. По всей Андорре вводились максимальные ставки аренды, за превышение которых арендодатели опять же влетали на повышенный налог. Для батраков вводилось ограничение рабочего времени и минимальная ставка оплаты. Вырученные от повышенных налогов средства шли на выкуп земель и предоставление их либо в собственность, либо в аренду по минимальным расценкам.

Все это дало невиданный всплеск поддержки среди крестьян, за исключением крайне небольшого числа «глав семейств», и без того обиженных на лишение их избирательной монополии. Но общий экономический подъем нивелировал это недовольство — жить в Андорре стало лучше, жить стало веселей.

Дождавшись, когда баски осилят текст на испанском и каталонском, я вышел на небольшую площадь:

— Кайшо, Иньяки!

— Арацальдеон, хауна Грандер! — повернулись ко мне гости.

Наваррских рекете по выбору Иньяки я пригласил в Андорру показать изменения с момента «переворота» и поговорить за выборы.

Новая больница, школы, горнолыжные курорты, дороги, ЛЭП, магазины, два офисных центра и еще два в строительных лесах говорили сами за себя, а уж аграрная реформа…

— Вот если бы нам король дал землю… — вздохнул скуластый парень в красном берете.

— Короля у нас пока нет, — оборвал его узколицый очкарик.

— Пока вы ждете, землю может дать Республика, — вбросил я.

Баски, монархисты до мозга костей, поморщились.

— Бороться за возвращение короля всяко лучше с землей, чем без нее.

— Мы — баски! — не очень понятно возразил очкарик.

— И что? Хосе Агирре, лидер Баскской националистической партии, поддерживает Республику из тактических соображений.

Такие или примерно такие заходы мы практиковали во множестве. Нет, перетянуть наваррских карлистов на свою сторону вряд ли удастся, а вот внести некоторый разлад или откусить хоть немножко голосов — почему бы и нет? Король неизвестно где, а земля-то вот она, лежит у грандов впусте. И если возникнет шанс получить ее если не в собственность, то в пользование, крестьянское начало всегда проголосует за землю, а не за короля.

Мадрид в феврале оделся в шубу из листовок, наклеенных на стены в несколько слоев. Левые срывали листовки правых и клеили поверх свои, правые срывали листовки левых…

На углах весело и задорно мутузились мальчишки-расклейщики, в их драки порой встревали ребята постарше, а за ними и взрослые — в точности, как тогда, на вокзале в Берлине бились рот-фронтовцы и штурмовики.

Цоколь углового дома у Пуэрто-де-Алькала на высоту человеческого роста залепили ярко-желтые плакаты в стиле ар-деко. Я тронул водителя за плечо:

— Останови!

На переднем сиденье недовольно завозился, выбираясь наружу, Ларри — плечо у него еще не полностью зажило, и он носил руку на перевязи.

Я пошел вдоль дома, прямо ощущая спиной его неодобрение: опасные нынче времена, дадут по башке и отыграют свое, гори оно огнем! Но вряд ли кто устроит покушение в центре Мадрида, в двух шагах от министерства обороны и полицейского участка Риколетес, тем более, что предвидеть мою остановку никто не мог.

При ближайшем рассмотрении на плакатах обнаружился лозунг «Женщины, Народный фронт даст вам свободу, вашим мужьям — работу, вашим детям — образование!». Желтую гамму разбавляли плакатики черно-белые, с «историями успеха» женщин из партий фронта.

Виктория Кент, адвокат, Республиканская левая партия.

Мария Замбрано, писательница, Либерально-республиканская партия.

Мария Нелкен, журналистка, Социалистическая партия.

И тут я словно на стену налетел: на меня смотрели ее глаза.

Габриэла Уберно, директор школы, Левые республиканцы Каталонии.

Сердце пропустило удар, сзади топтался Ларри, а я все смотрел на хреновенькую офсетную фотографию и думал, какого хрена я занимаюсь деньгами, политикой, войной, если рядом нет любимой женщины?

Вдохнул, выдохнул, закрыл глаза, досчитал до двадцати и встряхнулся. У мужчины в жизни должны быть три опоры: его друзья, его семья и главная — его дело. У меня имелись все три, вот и делай, не раскисай.

Поднявшаяся волна здоровой рабочей злости нашла себе выход, когда Хиль-Роблес, съезжавший из кабинета военного министра, заикнулся о спонсировании правых.

— У вас и генерала Франко имелась отличная возможность не зависеть от внешнего финансирования, — намекнул я на откаты.

— Но это досрочные выборы, никто не ожидал!

— Ожидать надо всегда! Мы могли бы заработать, продав Эфиопии пушки, но вы отказались, сославшись на политику.

— У нас есть союзники!

Ага, Муссолини. Видал я в гробу таких союзников.

— Союзники и политика это ваше дело, занимайтесь им, а я буду заниматься бизнесом и давайте не смешивать эти занятия!

Ушел, без малого хлопнув дверью, терять-то больше нечего. Если левые выиграют, то видал я Роблеса в гробу, если проиграют… Если проиграют, никакого мятежа летом не будет.

Работу над ошибками левые провели обстоятельную, сделав основной упор на агитацию шести миллионов женщин с правом голоса и на соглашение с анархистами. Наверное, впервые со дня основания CNT выступила за участие в выборах — полмиллиона человек, а если с членами семей, то весь миллион запросто.

Не знаю, сколько Народный фронт напечатал листовок, плакатов и газет-однодневок, но Эренбург и Панчо с моей подачи одних только статей со скрытой агитацией запустили больше трех десятков, их за мелкий прайс охотно брали и печатали вполне респектабельные газеты. Радио «Овьедо» рассказывало о всех партиях, но странным образом получалось, что положительную оценку комментаторов получали только меры, совпадавшие с программой Народного фронта.

Вал прямой, скрытой и косвенной пропаганды накрыл испанского избирателя, и результат не замедлил: выборы правые проиграли. Не с таким треском, как левые три года тому назад, но с весьма солидной разницей. Из тринадцати миллионов избирателей проголосовало десять, при раскладе пять с половиной на четыре с половиной. А при мажоритарной системе это означало, что большинство в Кортесах будет за Народным фронтом.

Сразу после объявления результатов начались стихийные праздники в Андалусии, Каталонии, Эстремадуре, Валенсии, Астурии, Галисии, Стране Басков… А в традиционно консервативных Леоне-Кастилии, Арагоне и Ла-Манче царило уныние.

Правые во главе с Хиль-Роблесом кинулись к президенту с требованием аннулировать результаты, но… слишком уж очевидными были цифры. Франко прозондировал почву насчет объявления военного положения (при этом власть переходила к армии), но… большинство генералов не рискнуло.

Алькала Самора, не дожидаясь окончательно подсчета голосов (там могли сыграть плюс-минус сто тысяч, что никак не влияло на результат) поручил коалиции победителей формировать новое правительство.

Премьером снова стал Асанья, по заранее утвержденному Народным фронтом плану он включил в кабинет только членов своей партии (ага, страусов коммунистами и социалистами не пугать — пол бетонный!) и двух генералов-республиканцев на посты военного министра и министра внутренних дел, что успокоило армию.

Из штаб-квартиры Республиканской левой мешками выносили мгновенно устаревшие агитационные материалы. Свежеиспеченный премьер флегматично собирал вещи в своем кабинетике для переезда в более просторные апартаменты.

— Поздравляю, дон Мануэль! — встряхнул я руку Асанье. — Это большая победа, но она не окончательная!

— Да, есть еще генеральская фронда, — вяло согласился Асанья.

— Что думаете с ней делать?

— Скорее всего, отправим их подальше от ключевых постов.

— Кого куда?

— Франко на Канары, Годеда на Балеарские острова, генерала Молу в Памплону…

— Нет-нет-нет! — горячо запротестовал я. — Молу давайте мне, в Овьедо. А Франко… А Франко я бы вообще наградил.

Глава 6

Закладки на будущее

К тому, что я везде появлялся с охраной, попривыкли уже давно, а после наезда фалангистов даже хмыкать перестали, и караульные офицеры во дворце Мирафлорес, занятом под Генеральный штаб, пропустили нас без вопросов.

Вопросы возникли у генерала Франко, когда двое охранников внесли к нему в кабинет плоский высокий ящик и поставили у стены.

— Это вам, — ответил я на немой вопрос, — по случаю назначения.

Начальник Генерального штаба дивизионный генерал Франсиско Франко расплылся в улыбке и добродушно смотрел, как охранники принесенным инструментом вскрывают ящик. Отодрали сосновый брусок, второй, посыпалась на пол длинная стружка, в кабинете запахло смолистым деревом, а из ящика появился большой плоский пакет в бумаге, перевязанной шпагатом.

Упаковку вспороли ножом и глазам хозяина предстала картина «Битва за Тетуан» в роскошной раме.

— Я же правильно запомнил, что вы восхищались маршалом О’Доннелом* и его марокканской кампанией?

— О да! — Франко подошел к картине. — Это мой герой, искренне признателен, но я не могу принять такой дорогой подарок!

— Не беспокойтесь, я еще не настолько зарвался, чтобы лишать музеи национального достояния, это всего лишь очень хорошая копия.

* Леопольдо О’Доннелл — испанский военный и государственный деятель XIX века, происходил из Ирландии.

Повышением культурного уровня военного командования, особенно в живописи, мы занимались системно и неукоснительно. Академия изящных искусств Сан-Фернандо числила Grander Inc среди самых почетных заказчиков, мастера-резчики из багетных мастерских, наверное, ставили за мое здоровье свечки, а Панчо, вздыхая, увеличивал штат группы прослушивания.

Франко в сомнениях разглядывал стены, выбирая, куда повесить полотно, и забыл о всех прочих делах. Наконец, он со вздохом приказал снять репродукцию какой-то баталии XVI века и повесить «Битву за Тетуан».

Картина заняла свое место, я порадовался, что она оказалась ровно напротив окна и стоящего через улицу жилого здания, идеальной позиции для ребят Панчо. Франко еще раз посмотрел на маршала и повернулся ко мне:

— Сеньор Грандер, говорят, что назначением я обязан вам?

— О, это большое преувеличение!

— Но вы же встречались с Асаньей?

— Да, встречался. Его интересовали наши встречи в Астурии, я сказал, что считаю вас хорошей кандидатурой, вот и все.

Тогда на недоуменный вопрос Асаньи «За что награждать Франко» я ответил «Не за что, а для чего — чтобы держать под присмотром». И заверил, что такой честолюбец, как Франко, прекрасно понимая, что остальные генералы отнесутся к его назначению с подозрением, все равно пост примет. Так оно и вышло.

— Астурия… — мечтательно протянул Франко. — Вы слышали, туда сослали генерала Молу?

— Да, странно, он же неплохо проявил себя в Марокко. Кстати, что вы о нем скажете?

Франко еле-еле дернул уголком рта:

— Храбрый и опытный офицер, один из самых больших сторонников профессиональной армии.

— Как вы думаете, у меня с ним не будет недоразумений?

— Надеюсь, что нет. В любом случае, вы всегда можете обратиться ко мне за помощью, я своих долгов не забываю.

Суховатый тон и вся невербалка Франко заметно отличалась от столь лестной характеристики. Недаром говорили, что эти два «молодых генерала-африканца» весьма ревниво следили за успехами друг друга, и вообще их отношения трудно назвать безоблачными.

Асанья, как только угнездился в премьерском кресле, немедленно реанимировал все реформы, отмененные или приостановленные правыми. Первым делом он освободил из тюрем всех, посаженных туда после осенней заварухи 1934 года, вторым — остановил арендные платежи за землю, подлежащую конфискации.

Ну и понеслось — как чертик из коробочки выскочил Кабальеро и помчался митинговать за «Социализм сегодня!», заводя и без того заведенных испанцев. Драки и стычки из-за политики происходили ежедневно и по всей стране, генералы почти открыто заговорили о перевороте.

Счет пошел на дни, я бомбардировал товарища Триандафиллова и «бюро Кочека» требованиями ускорить подготовку и отправку «астурийцев». Французские контрагенты спешно отгружали орудия и снаряды, стараясь поспеть до наступления штрафных санкций.

На моих заводах в Толедо, Барселоне, Овьедо и прочих местах запустили давно подготовленное производство комплектов модернизации для танков и самолетов, а также авиабомб, мин и пулеметов сверх заказа. Под них и прочие запасы экстренно строились новые складские корпуса.

Пресса возросшую активность Grander Inc заметила, но без точной информации пустилась в догадки. Не без помощи Панчо и Эренбурга возобладали версии «Грандер подписал гигантский контракт с Гоминьданом» и «Грандер готовит оружие к отправке в Эфиопию».

Я же по большей части торчал в цехах Термена, где пошла в серию радарная установка на двух грузовиках и где появилась новейшая электронная игрушка — немецкий Magnetophone K1. Там-то меня и застал референт Серхио с весточкой, что новый командир расквартированной в Астурии дивизии, генерал Мола, желает ознакомиться с военным производством во вверенной ему провинции.

Посмотреть вблизи на главного организатора мятежа? Почему бы и нет, вскоре на завод в Овьедо приехал генерал совершенно не генеральского вида. Ростом на голову выше всех знакомых мне генералов, с круглыми очками а-ля Кольцов на широком носу, с лицом, скорее, усталого бухгалтера, а не военного.

И при этом я никак не мог уловить, кого он мне напоминает. Учитель дон Херонимо, которого я выгнал после скандала с Хавьером? Нет, тот длинный, но сухой. Николай Воеводский, ботаник из Палафружеля? Тоже нет. Блин, да кто же?

Мола прошел по заводу, осмотрел пахнущие свежей краской новенькие танки, залез в кузов «Атланта», покатался за рулем «Атлантико» со мной по территории и при этом деликатно зондировал мое отношение к нынешнему правительству, запуская пробные шары:

— Левые Кортесы собираются отправить президента в отставку…

— Да, слышал. Но вроде бы Кортесы имеют право, если президент дважды их распускал?

— Ну да, только Алькала Самора распускал Кортесы по требованию левых.

— Все в рамках Конституции, — пожал я плечами.

— Неужели вас не волнует политическая ситуация в Мадриде?

— Мне безразлично, пока не мешают делать бизнес.

— Вы довольно странно его ведете, слишком балуете рабочих, вместо того, чтобы держать их вот так, — при этом Мола показал сжатый кулак.

— Вы о школах, училищах, больницах и санаториях? Ну так они дают мне квалифицированных рабочих, большую экономию на больничных и предотвращают забастовки. Чистая экономика, мне так выгодней.

— А это? — генерал окинул революционные росписи Риверы таким взглядом, будто примеривался, куда садануть из пушки.

— Рабочим нравится, а с хорошим настроением выработка выше.

— Странный вы человек, — сверкнул очками Мола. — Не боитесь, что все это национализируют?

— Заводы на такой случай застрахованы.

Прощаясь, Мола повернулся в три четверти и меня как током шибануло — Власов же! Тот же тип лица, мясистый нос, оттопыренные уши, очки, оба высоченные и оба, блин, генералы! И оба сволочи.

Одно счастье — в штабе, который раньше занимал Франко, у военного губернатора Овьедо и других местах висели наши подарки в богатых золоченых рамах. Панчо не успевал подшивать распечатки прослушки, которые поступали ему со всех постов — здесь, в Мадриде, в Ла-Корунье, в Севилье и так далее. Чем дальше, тем больше генералы склонялись к мятежу и даже начали предварительные совещания, но идти с такими данными что к Артуро Менендесу, вернувшемуся на пост директора Генерального управления безопасности, что к Мануэлю Асанье или Прието преждевременно, разговоры еще не заговор. К тому же, объяснить происхождение материалов означало сдать с потрохами всю техническую сторону и всю структуру Панчо, вот мы и копили материалы в ожидании возможности их реализации.

По бумажным улицам Барселоны прошагал циркуль, а державший его Нестор Иванович заключил:

— Не успеть. Нужно создавать отдельный выдвинутый боеучасток. Организовать сильный, в несколько сот человек отряд, причем на автомобилях, вооружить винтовками и пулеметами.

Выпускной экзамен в андоррской школе командиров состоял из трех этапов. На первом кандидаты создавали план военного мятежа в Барселоне, «используя» расквартированные в городе и вокруг армейские части для захвата стратегических позиций. На втором — план подавления такого мятежа с опорой на «стрелковые клубы», массовое вооружение рабочих, нашу технику и прочие активы. В качестве третьего этапа проводили командно-штабную игру «Мятеж в Барселоне», на которой шлифовали получившийся план.

— Жаль, Виктора нет, — Махно пятерней резко зачесал назад непокорные волосы, — а из ссылки его не достать.

— Какого Виктора?

— Белаша, вот кто стратег настоящий! Все наши планы его заслуга… Может, напишете в Москву?

— Боюсь, не послушают меня, Нестор Иванович. Там сейчас нехорошая волна поднимается, если с вашим Виктором есть связь, отпишите — пусть меняет фамилию, уезжает туда, где его не знают и прячется, иначе несдобровать.

Думать, что без репрессий не обойдется, меня заставили думать некоторые моменты в сообщениях Триандафиллова. Во всяком случае, по наркому обороны Ворошилову и по воззрениям недавно ставшего маршалом Тухачевского Владимир Кириакович прохаживался с недобрым сарказмом и намекал на грядущие перемены.

По окончании экзамена выпускники и Махно отправились в Барселону — формировать отряды, подбирать экипажи для бронетехники и смотреть, как план ложится не на карту, а на реальную городскую застройку. Туда же ехали из Овьедо несколько радиостанций, носимых и стационарных, а также запечатанные пакеты с приказами.

Март начался с известий о вводе Вермахта в Рейнскую зону. Чуть позже Панчо сообщил, что живший в Португалии генерал Санхурхо летал в Берлин, договариваться о помощи в организации переворота. Уличное насилие не утихало, все больше благодаря зажигательным речам Примо де Риверы и Кабальеро, даже простая демонстрация партийных салютов (рука вверх у фашистов и сжатый кулак у Народного фронта) могла привести к потасовке.

Грешным делом я начал подумывать об изъятии Кабальеро из политики — не убивать, разумеется, а похитить и вывезти из страны, чтобы хоть немножко успокоить людей, но фалангисты управились сами.

10 марта они совершили два покушения на социалистов — стреляли в вице-президента Кортесов и кинули две гранаты в дом Кабальеро. Первый остался целехонек, а вот Кабальеро изрядно покоцало, и врачи заявили, что раньше июня его не выпишут. 18 марта Кортесы объявили Фалангу вне закона, а Примо де Ривера загремел под арест.

По всей Андалузии разливался запах цветущих апельсинов и слышался сквозь бензин и горячее масло даже на аэродроме Таблада. В Севилью мы прилетели большой группой с подачи герцога Мединасели. Он предложил мне купить изрядный кусок земли под плантации, что и стало официальным поводом для поездки. Неофициально же мы инспектировали «стрелковые клубы» и делали закладки на будущее. Мы — это Хавьер, Сева Марченко и еще несколько «парагвайцев».

Земля герцога лежала то ли у небольшого городка, то ли у большой деревни, мы остановились и вышли из машин. Нераспаханное поле, вполне годное под апельсиновые деревья, совсем рядом от речушки, в городке можно поставить заводик…

Пока я это обдумывал, из поселка в нашу сторону вышла толпа под красными флагами.

Мы переглянулись:

— Торжественная встреча?

Сева прикрыл глаза от солнца ладонью:

— Вряд ли, там, похоже, кого-то бьют…

По мере приближения мы разглядели, что перед толпой гонят пинками и тычками помятого толстячка, потерявшего по дороге шляпу. Люди остановились метрах в пятидесяти от нас и слушали длинного, как жердь, усатого мужика, решительно махавшего руками в разные стороны. Потом из толпы выбрались два чувака с треногами и принялись измерять поле, за каждым шло пятеро-шестеро местных, пристально наблюдая за процессом. Оставленный без присмотра толстячок, поминутно оглядываясь, засеменил в поселок.

Длинный с присными, закончив речи, дошли до нас, подозрительно оглядели и, недружелюбно насупились:

— Кто такие? Герцог прислал? Убирайтесь подобру-поздорову!

— Уж больно ты грозен, как я погляжу, — оскалился Сева. — Это Джон Грандер, а мы его сотрудники.

— Землю не отдадим! Она теперь наша!

— Наша это чья?

— Коммуны и профсоюза!

Ага, вот откуда красные флаги. Ну что же, ситуация прояснилась — самозахваты земли развернулись по всей стране, как только Асанья дал понять, что аграрная реформа всей тяжестью обрушится на крупных землевладельцев. Вот герцог и решил спихнуть мне проблемный актив, но опоздал.

Как и три гражданских гвардейца, явившихся к шапочному разбору. Блин, я никогда бы не подумал, что у толпы может встать дыбом шерсть на загривке или что там у нее, но впечатление было именно такое — глухое ворчание, камни в руках и злоба во взглядах.

Гвардейцы обстановку просчитали — ну сделают они два-три выстрела, а потом их вобьют в землю по уши — и поспешили ретироваться. А мы двинулись к машинам:

— Что ж, нам меньше возни, возвращаемся в город.

По дороге в нескольких местах наблюдали аналогичное — крестьяне, организованные Федерацией сельхозрабочих, делили пустующую землю.

В Севилье мы разбились на несколько групп и бродили по старому городу, Casco Antiguo, застроенному домами мавританского типа — двухэтажными, с плоской кровлей и внутренним двориком.

Но окружающие красоты нас не интересовали — ни древнеримский виадук, ни королевский дворец в садах под сенью пальм, ни громадный кафедральный собор в стиле пламенеющей готики, ни камерный дворец Дуэньяс, ни знаменитая арена корриды Маэстранс. Вместо них мы промеряли узенькие улочки шагами, вычисляя расстояния между казармами Сан-Рокас и Кармен, домами гражданского и военного губернаторов, артиллерийским парком, рабочими предместьями, штабом 2-й органической дивизии, табачной фабрикой, кавалерийскими конюшнями и тому подобными местами.

И радовались, что успели вовремя, до страстной недели, когда город до краев заполонят религиозные процессии.

Ночевать отправились на завод в Лора-дель-Рио, только поспать толком не удалось: почти до рассвета сидели над картой и распределяли задачи.

— А вы уверены, что мятеж будет? — оторвался от планирования председатель местного «стрелкового клуба», широкоплечий дядька с заметной проседью.

— Обязательно. Генералы уже сговариваются.

— Да поубивать их нахрен! — в сердцах бросил карандаш дядька. — Только-только жизнь налаживается, и снова эта плесень!

— Нельзя, мы точно не знаем, кто замешан.

— Да всех к стенке!

— Так нельзя, так мы ничем не лучше фашистов.

— И что, сидеть и ждать?

— Кого-то арестовать и судить, остальных встретить и разгромить. Давайте к плану, время позднее.

Несколько голов склонилось над столом, освещенном неяркой электрической лампочкой.

— Санхурхо тогда арестовал гражданского губернатора, а его люди заняли главные точки города, — напомнил я события почти четырехлетней давности. — Мы должны предотвратить это. Сколько у вас людей?

— Здесь пятьсот, в Риотинто столько же, в Севилье тысячи две-три, в провинции тысячи полторы. Но оружия мало…

— Винтовки уже отправлены, ваша задача тайно распределить их.

— А пулеметы?

— Сто штук минимум.

Местные повеселели, широкоплечий радостно хлопнул по спине соседа.

— А пушки? — с надеждой спросил самый младший, неожиданно голубоглазый паренек.

— Пушки надо захватить в артпарке, это одна из основных целей. Там же арсенал, тогда вы сможете вооружить рабочих.

— Даже если губернатор будет против?

— Да. Его, кстати, надо взять под охрану. И еще важно сразу же блокировать казармы, — по сути, я повторял выработанные в школе командиров пункты. — Поставить баррикады, пусть сидят и не высовываются.

Плечистый зачесал в затылке.

— Но самое главное это аэродром. Там учебная эскадрилья, — я ткнул карандашом в Севу, — на «кобрах» должны летать только наши люди. Самолеты надо или захватить, или сжечь к чертям собачьим.

— Не ссы, jefe, сделаем!

— Ну, если все ясно, пишите планы, завтра проверим. И помните, никому ни слова!

Последнюю накачку я сделал утром Хавьеру и Севе.

— Хочешь стать асом?

— А как же, jefe! Кого надо сбить? — осклабился Марченко. — Французов? Португальцев? Только скажи!

— Немцев, Сева, немцев.

— С германцем поквитаться? Совсем хорошо, сучье вымя! Так мы летим в Германию?

— Нет, они летят сюда.

Сева и Хавьер недоуменно уставились на меня, пришлось пускаться в объяснения.

— Органические дивизии укомплектованы местными, они запросто могут отказаться стрелять по своим. Потому главная надежда мятежников на войска из Марокко, легионеров и регуларес.

— Если они перебросят африканскую армию, нам не удержаться, — насупился Хавьер.

— Минимум неделю надо простоять, в крайнем случае отходите в Малагу, — назвал я город, который, если я верно помнил, оставался за Республикой.

Сева тем временем перестал морщить лоб и просветлел — быстро перебросить войска из Марокко можно только по воздуху! Но откуда возьмутся немцы?

— Санхурхо в Берлине и Риме договорился, что перевозкой займется Люфтваффе и Региа Аэронавтика.

На лице Марченко появилась мечтательная улыбка — пилоту «аэрокобры» валить тихоходные «юнкерсы» и «савойи» это же детская игра! Но я немножко обломал радость — итальянцы и немцы, кроме бомбардировщиков и транспортников, непременно пришлют истребители. Правда, устаревшие, что давало шанс Севе при серьезной подготовке стать не просто асом, а самым результативным летчиком грядущей войны.

— Так что готовь свою эскадрилью в Йанере, по сигналу перебросишь ее сюда и начнешь резвиться.

После вычитки и согласования планов я обещал будущим командирам дополнительные поставки оружия, грузовиков, мин и радиостанций, как в Барселоне. А если получится, то к ним несколько пушек и минометов. В Севилье после моего отъезда остались несколько секретных пакетов и Хавьер в качестве руководителя всей операции. После Парагвая я был уверен, что парень справится.

Как предсказывал Мола, левое большинство в Кортесах сместило Алькало Самору, а специально созданная ассамблея из делегатов провинций и депутатов кортесов в едином порыве избрала президентом Асанью. Рискнувшие выставить свои кандидатуры Леррус, лежавший в госпитале Кабальеро и сидевший в тюрьме Примо де Ривера получили по одному голосу.

Кто станет премьером? Левые республиканцы сами понимали, что им не стоит забирать сразу два главных поста в государстве, а кроме социалистов, заранее принявших решение не входить в правительство, все остальные партии Народного фронта откровенно не тянули.

Два дня я метался между Прието, Негриным и другими членами исполкома ИСРП*, убеждая отменить решение и преуспел, но в еще не остывшее после Асаньи кресло тут же попытался вскарабкаться неугомонный Кабальеро.

— Только через труп, — заявил я Негрину.

— Через ваш?

— Или через мой, или через Кабальеро. Шутки кончились, Ларго свалит страну в неописуемый бардак, премьер из него, как из бутылки молоток.

Не валяйся Кабальеро в госпитале с осколками в теле, еще неизвестно, как обернулось бы дело, но правительство возглавил Прието. Кортесы при 283 мандатах у Народного фронта против 144 у правых и 46 у центристов кандидатуру утвердили.

* ИСРП — Испанская социалистическая рабочая партия

Я облегченно выдохнул и поехал в Толедо.

Столики таверны «Деревянная ложка» перегородили и без того неширокую улицу Лусио от стены до стены. Проход между трехэтажными старинными домами поднимался к востоку, упираясь в несокрушимую твердыню Алькасара.

Мы вяло жевали овощи с козьим сыром, таскали из общей миски пататас бравас и ждали главного блюда — мясо в горшочках.

— Вот арсенал, — я показал вилкой на закупорившую перспективу стену замка. — Там оружие. Расскажи, как ты собираешься его изъять.

— Подъедем на грузовиках и вынесем! — отмахнулся Умберто.

— Там охрана.

— А, перестреляем и всех делов!

— Много охраны, и кадеты пехотного училища. И к ним в любой момент подойдут гвардейцы.

— Всех! — повысил голос Умберто.

— Тихо! — шикнул на него Дуррути.

Мои попытки заставить Умберто сделать хоть что-то похожее на план, наталкивались на рассуждения о революционной сознательности и большом опыте, полученном в Парагвае. Горе заключалось в том, что для взятия Алькасара нужен лихой и отчаянный до безбашенности командир, а взять другого, кроме Умберто Сантамарии, попросту негде. Вот я и привлек Дуррути для вразумления — к нему анархист относился с явным уважением.

Вокруг города цвели маки, а мы все бились с упрямцем. Относительно приличный план Умберто выдал только на третий день и сквозь скрежет зубовный. Передовая группа, основное ядро, бросок на грузовиках и так далее — все решала скорость, кто первый запрется в Алькасаре, того и тапки. А без Алькасара контролировать Толедо и, важнее всего, патронную фабрику малореально.

— Запомни, как только получишь сигнал, неважно, по радио, телефону или телеграфу, немедленно действуй!

— Да сколько можно повторять! — скривился Умберто.

Вот ей-богу, Дуррути был готов дать ему подзатыльник, но сдержался. А я бы, если не мой статус, вообще пробил с ноги по копчику. Но еще раз — а где взять другого из числа обстрелянных? Все при деле, все размазаны тонким слоем по «стрелковым клубам».

Немного исправило ситуацию прибытие первых «астурийцев» из СССР — за год с небольшим в них впихнули ускоренный курс военного училища. Впрочем, насколько они усвоили науку, придется проверять уже на практике.

Еще пришел первый корабль с американскими пайками, как было договорено с Марджори. Я испытал на себе — вполне прилично. Выдал на пробу Панчо, Дуррути, Серхио и Термену — они подтвердили, что есть можно. Если график поставок не собьется, у меня будет неплохой запас, во всяком случае, для Овьедо.

Я очень надеялся, что «мой» город выступит лучше прочих — здесь подготовкой занимались Дуррути и я сам, здесь собрались наши лучшие силы. Но задачи тоже немаленькие, не просто задавить мятеж, но взять под контроль Астурию, Кантабрию, помочь баскам удержать Ирун, в идеале занять Галисию с ее военно-морскими базами…

Закончился май, итальянцы все еще возились в Эфиопии, во Франции ко власти пришел тамошний Народный фронт, и я порадовался — хоть один фланг у нас обеспечен.

По всей Испании нарастало противостояние, левые стреляли в правых, правые в левых. На похоронах убитого офицера в Мадриде фалангисты шли за гробом с фашистским салютом, работавшие по пути на кладбище строители ответили поднятыми кулаками… Слово за слово, началась перестрелка, перекинулась на соседние районы и угасла только когда штурмовая гвардия тоже открыла огонь.

С приходом лета наступила пора каникул и отпусков, детишки из семей побогаче ехали на курорты, из семей попроще — в профсоюзные лагеря или санатории Grander Inc. А ребята Панчо денно и нощно сидели на пунктах прослушки, фильтруя пустые разговоры и вычленяя основное.

Наконец, главный организатор заговора генерал Мола, сотнями рассылавший телеграммы и не слезавший с телефона, назначил дату — 7 июля.

Я тут же позвонил Артуро Менендесу:

— Мятеж назначен на послезавтра, в центре заговора генералы Франко, Мола, Годед, Кабанельяс и Кейпо де Льяно. Предлагаю немедленно их арестовать.

— Это чушь! Кабанельяс и Кейпо де Льяно верны Республике! Их арест возмутит военных!

— Хорошо, — скрипнул я зубами, — что насчет Франко?

— Его нет в Мадриде.

У меня похолодело сердце:

— Как нет? Где он?

— Улетел с инспекцией в Марокко, вернется через неделю.

Блин, вернется он, как же, держи карман шире!

Утром седьмого июля радиостанция Сеуты передала, что небо над всей Испанией безоблачное.

Глава 7

Темные силы мятутся

Панчо хмуро наблюдал, как я распихиваю магазины от А-2 и гранаты по карманам, а потом уже в третий раз предложил:

— Давай все-таки я поеду.

— Не начинай, ты же знаешь, что Мола с тобой говорить не будет.

— Да подогнать танки и потребовать сдачи, чего там разговаривать.

— Они успеют расстрелять арестованных.

Две или даже три сотни человек попали под раздачу, несмотря на вчерашнее предупреждение — мы просто не успели оповестить всех, а офицерам-республиканцам, во избежание утечки, вообще ничего не сообщали.

— ¡A la chingada! — матернулся Панчо. — Езжай, придурок, если ты такой упертый.

Сзади предупредительно кашлянул Ларри.

— Ты не ругайся, — я положил другу руку на плечо, — ты лучше выводи танки и окружай военный квартал. И громкоговорители не забудь.

Старый монастырь в свое время передали армии под казарму, потом к нему пристроили здание штаба, офицерские квартиры, гараж, еще казармы, мало-помалу военные заняли весь блок между улицами Санта-Клара и Гаскона. Туда-то мы и направились целой кавалькадой — две легковые и три грузовика с охранниками при шести ручных пулеметах. Что я, дурак в одиночку на такие дела ездить?

Нервозная обстановочка в штабе Молы объяснялась просто: его только что лишили связи. Не проходили звонки и телеграммы, а штабная радиостанция не могла передать или принять сообщение из-за неведомо откуда взявшихся помех (спасибо Термену).

— Почему не работает телефон? — орал Мола на бледного капитана. — Вы же докладывали, что станция взята!

Причем два раза — первый раз военными, второй раз сразу же, чтоб не опомнились, Дуррути. И телеграф тоже, все по науке — вокзалы, мосты, банки, связь.

— Я немедленно пошлю еще отряд, — блеял капитан.

— Срочно!!!

Мола вытер вспотевший лоб платком и тут разглядел меня, скромно стоявшего у стенки в сопровождении Ларри и пятерых охранников.

— А, сеньор Грандер, вы с нами! Прекрасно, прекрасно… Как ситуация у вас на заводах?

— Все спокойно. А что, собственно, происходит?

— Народный фронт не может обеспечить порядок*, здоровые силы решили взять дело в свои руки для борьбы с анархией и установления порядка!

— То есть это мятеж? — я постарался как можно натуральнее изобразить наивность.

— Республика была зачата с грехом измены, она родилась чахлой, уродливой, поддельной, — Мола перебарщивал даже на фоне поголовной любви испанцев к пафосу. — Это было не просто рождение, это был выкидыш; и как выкидыш, она должна погибнуть! Из ее могилы прорастут красные и желтые цветы — символы традиционной Испании, славной Испании, вечной Испании! И вырастет полная жизни и силы Новая Испания!

* Здесь и далее — практически точные цитаты из распоряжений Молы.

— Это по всей стране? — несмотря на пять автоматчиков за спиной, я ощутимо нервничал.

Еще бы — полная казарма мятежников, начнись заваруха, так пулю словить как нечего делать. Но, блин, если не я, то кто сможет вытащить арестованных?

— Да, по всей. Африканская армия восстала еще два дня назад, все Марокко в наших руках.

— Вот как…

Танки на прилегающих улицах пока не появились, приходилось тянуть время:

— Я собирался отправлять туда учебные самолеты, там будет кому их принять?

Мола ощерился:

— Не торопитесь. Авиаторы в Тетуане вздумали противиться воле Испании, они расстреляны. Но скоро вы сможете отправить самолеты в Севилью или Кадис.

— А генерал Гомес Прадо? Он же вроде сторонник республики?

— Трусы и предатели во главе с Прадо тоже получили свое.

— Что-то больно круто… — поежился я.

— Мы вынуждены действовать крайне жестоко, чтобы быстро усмирить сильного и хорошо организованного противника! Арестовать всех лидеров политических партий, обществ и профсоюзов, не примкнувших к нашему движению, применить к ним показательные репрессии, чтоб исключить саму возможность восстаний или забастовок!

Мола принял от проскользнувшего в кабинет лейтенанта бумагу, быстро пробежал ее глазами и властным жестом отослал адъютанта обратно.

— Хорошие новости! Бургос, Вальядолид, Кадис и Ла-Корунья в наших руках, в Сарагосе все идет по плану.

Танки все еще не появились, время шло и поджилки у меня уже не тряслись, а ходили ходуном.

— Что в Барселоне? — я старался хотя бы не стучать зубами.

— Беспокоитесь о своих заводах?

— Да, и о плантациях в Севилье, там слишком много анархистов.

— Это ненадолго, Франко готовит Африканскую армию к переброске, скоро вся Андалусия будет в наших руках.

— И что дальше? — голос от нервяка чуть не сорвался.

— Дальше арест всех, кто открыто или тайно защищает Народный фронт, расстрел и марш на Мадрид.

— Вы считаете правильным убивать испанцев?

Мола посмотрел на меня, как на несмысленыша:

— Мы должны создать атмосферу террора, мы должны создать ощущение доминирования, безжалостно и решительно уничтожая всех, кто думает не так, как мы.

Я вздрогнул.

— К вам это не относится, — поспешил успокоить меня генерал. — Но мы обязаны произвести сильное впечатление сразу, чтобы легче справиться потом.

Снова появился несколько взъерошенный адъютант и склонился к уху начальника.

— Говорите вслух, Каскайо!

Лейтенант метнул на меня настороженный взгляд, но выпрямился и доложил:

— Арсенал занят рабочими, майор Вильегас не может их выбить!

Знакомый рокот и лязг перебил ответ Молы. Я глянул в окно — перекресток Санта-Клары и Фонкалады блокировали два танка, из-за углов, со стороны Гасконы и Ховенильяс, доносились такие же звуки.

Из приехавших вслед за танками грузовиков выпрыгивали и тут же занимали позиции, укрываясь за выступами стен, охранники и «стрелки», над кабинами в прорезях бронещитков торчали ребристые кожуха «гочкисов».

— О, вот и ваши танки! Надо их направить к арсе…

Закончить фразу генералу не дал взревевший на «Атланте» громкоговоритель:

— Внимание! Всем участникам мятежа предлагается немедленно сложить оружие и выйти с поднятыми руками. За сопротивление — смерть на месте.

Откуда-то над головой, этажа с третьего, бахнул одинокий выстрел, пуля звонко отрикошетила от брони. Замерев, мы смотрели, как танк повернул башню, поводил стволом, выискивая своего обидчика, и выдал три снаряда очередью.

Наверху грохнуло, раздались крики.

Это и стало для нас сигналом — охранники грубо вытолкали адъютанта и еще двух офицеров из приемной и начали баррикадировать дверь.

— Что это значит? — снял очки Мола.

Все, неопределенность кончилась, а с ней как по мановению руки улетучился и весь мандраж:

— Вы арестованы за измену и организацию мятежа против республики.

Ларри, держа генерала на мушке, подошел и вынул у него из кобуры пистолет.

— Вы не имеете права. Вы иностранец!

Протест Молы прервали выстрелы в дверь приемной — не иначе, мятежники пытались освободить генерала. Ларри задвинул Молу за массивный шкаф, в угол, чтобы не зацепило, а я вытащил свой А-2.

Дверь вздрогнула, застонали доски, полетели мелкие щепки и скопившаяся в щелях пыль, но пистолеты едва-едва пробивали дерево. Я уж решил, что мы сможем спокойно отсидеться, пока Дуррути зачищает здание, но хрена там, бахнули винтовки.

Причем хорошо так, дружно, штук восемь разом.

Пули раздробили резную филенку и выщербили штукатурку на стене напротив. Второй залп вынес дверной замок, но тяжелый стол и два комода, наваленные у двери, не дали ей открыться.

Грохнул еще залп, за ним пошла пальба вразнобой, несколько выстрелов угодили в основание люстры и лепнину вокруг нее, крепление скрипнуло, крякнуло и вся бронзовая конструкция с цепями и хрусталем обрушилась на пол, обдав нас осколками и сухой известкой.

— Сдавайтесь! — заорал кто-то из мятежников.

В ответ один из охранников разрядил весь магазин веером сквозь разбитую филенку. За дверью вскрикнули, упало тело, раздались матюки, а следом новый залп. С улицы несколько раз бахнул танк, и вдруг наступило затишье.

Через пять минут в дверь аккуратно постучали:

— Бокерон!

— Исла-Пой! — ответил Ларри. — Ребята, разбирайте завал, свои!

В приемной и кабинете плавало облако из пороховой гари и пыли от штукатурки, а я по-прежнему сжимал свой пистолет-пулемет, из которого так и не сделал ни одного выстрела.

Танковые экипажи, сформированные по примеру корпуса «Черных ножей» на моем заводе, роты «стрелковых клубов» и получившие винтовки ополченцы-милисианос подавили остатки сопротивления и выводили на улицы разоруженных мятежников.

— Пошли, — Ларри потянул Молу за перепачканный рукав.

— Я не могу в таком виде! — вдруг заартачился генерал. — Мне нужно переодеться!

— В морге тебя переоденут, — толкнул его в спину Ларри, — двигай!

Мола слегка побледнел:

— Что со мной будет?

Я не удержался и окончательно испортил ему настроение:

— Безжалостно и решительно, как вы и говорили.

Всего несколько минут назад генерал и директор-распорядитель грандиозного заговора уже мнил себя хозяином Астурии, а сейчас еще больше стал похож на заурядного бухгалтера, пойманного на махинациях со счетами и фактурами. Обвисли щеки, потухли глаза, опустились плечи и Мола, понукаемый Ларри, отправился в военную тюрьму.

Оттуда выводили уже не чаявших выбраться живыми республиканцев, а вместо них загоняли примкнувших к мятежу офицеров, сержантов и капралов. Простых солдат фильтровали ребята Панчо при помощи сохранивших верность присяге военных: кого в кутузку, кого выгоняли нахрен, а лояльных тут же ставили в строй.

Все прошло относительно близко к плану — еще с вечера мы раздали оружие рабочим, с рассветом ударная колонна Дуррути захватила арсенал, а днем танки и «мотопехота» заняли все стратегические точки Овьедо, Йанеры и Хихона. Одна беда — пришлось привлечь всех охранников и стрелков с охотниками, завод остались стеречь только мастифы. И если какому решительному мятежнику стукнет в голову захватить наши склады, у него может и получится…

С этой панической мыслью я умчался на завод, соображая, где взять людей на внезапно умножившиеся задачи — нужно ставить на танки комплекты «модернизации», нужно рассылать отряды по Астурии, нужно блокировать возможное выдвижение мятежников из Галисии, нужно, нужно, нужно… Счастье, что у Термена работают в основном женщины, хоть там производству ничего не угрожает.

А еще неизвестным науке образом нужно создать командный костяк из «парагвайцев», обученных в СССР «астурийцев» и офицеров-республиканцев, да чтобы они не передрались при этом. И срочно обучать милисианос, пара-тройка дивизий будут нам очень кстати.

Гражданский губернатор Астурии сидел как мышка и никаких действий не предпринимал, Дуррути предложил забить на него болт и создать комитет, который возьмет на себя власть. Члены Народного фронта его в этом горячо поддержали, а коммунисты предложили назвать комитет «военно-революционным». Но сошлись на имени попроще — Комитет обороны Астурии. Все это мы обсуждали вечером в общественном центре нашего поселка, прерываясь на поступающие отовсюду новости.

Лучше всех выступил Хавьер — не дожидаясь мятежа, он посадил членов «стрелковых» и «охотничьих» клубов с наших апельсиновых заводиков на «Атланты», выдал в каждый по пулемету и стянул их к Севилье с вечера. В те же часы, когда Дуррути брал арсенал в Овьедо, Хавьер окружил артиллерийский парк и потребовал у караула сдаться. В качестве основного аргумента он предъявил несколько десятков «гочкисов» на грузовиках. А затем муравьиная вереница машин встала на вывоз оружия из парка в рабочие кварталы.

Тем временем генерал Кейпо де Льяно, имея всего около двухсот человек, арестовал командира 2-й органической дивизии (по совместительству командующего во всей Андалусии) и отправился агитировать 6-й пехотный полк.

А Хавьера чуть не повинтила Штурмовая гвардия, посланная гражданским губернатором выяснить, кто это такой ушлый, что раздает казенные винтовки. Но тут Кейпо де Льяно арестовал командира пехотного полка, поставил на его место своего человека и отправил две роты занять правительственные учреждения.

Но что такое две роты против двух тысяч с сотней пулеметов? Вот и кончился мятеж, к лютой досаде путчистов — на аэродром Таблады из Мадрида перебрасывали бомбардировщики, а из Овьедо — наши «кобры», чтобы прижучить Африканскую армию. Генерал Кейпо де Льяно удрал в Кадис, а Хавьер, укрепив контроль над городом, развернул вербовку в ополчение и фильтрацию по нашему методу.

Примерно так же прошли события в Барселоне — наши отряды и ополчение (сразу, без проволочек, получившее винтовки) под командой Махно задавили мятежников, арестовали генерала Годеда и рассылали колонны по всей Каталонии.

В Мадриде путч случился невнятный, во всяком случае, танковому батальону, в котором техники и сержанты арестовали офицеров, не пришлось даже стрелять. Так, выехали перед казармами, пошевелили стволами — и все, мятеж сдулся.

Устояли Гранада, Валенсия, Толедо и Кордова, но мятежники взяли верх в Галисии, Кастилии-Леоне, Наварре, частично в Арагоне, на юге Андалусии вокруг Алькесираса и Кадиса, на Балеарских и Канарских островах. В Теруэле, Касерасе и Сарагосе шли бои, чья там возьмет, пока никто не знал — бардак творился первостатейнейший. Часть губернаторов наотрез отказалась вооружать ополчение, часть, наоборот, раздавала винтовки направо и налево, правительство в Мадриде молчало, пришлось браться за дело нам.

Комитет обороны Астурии выпустил прокламацию о мятеже и о том, как следует поступать с мятежниками. К этому по моему настоянию добавили информацию о провале путчистов в крупных городах, о том, что вся авиация поддержала Республику и другие духоподъемные новости. А также требование не стрелять путчистов, а сажать в кутузку для последующего суда.

Вторую прокламацию писали Эренбург и каноник Максимилиано — об отношении к церкви. Она тут играл роль своеобразного козла отпущения, чуть что, шибко революционные толпы ломились жечь церкви и мордовать клир. Вот мы и выступили — спокойнее, граждане! Вы же испанцы, а без церкви Испании не было бы, отнеситесь с минимальным уважением. А коли есть желание показать эксплуататорам козью морду — добро пожаловать в ополчение!

За неделю обстановка немножко стабилизировалась, наши колонны прошли всю Астурию и Кантабрию, и, самое главное, установили связь с басками. И уже совместно с ними вышибли разрозненные группы мятежников на юг, за Баскские горы и Сьерра-де-Кантабрия. Комитет обороны немедленно мобилизовал строителей и отправил их на перевалы, сооружать бункера. Почти вся Зеленая Испания*, кроме Галисии, оказалась у нас в руках.

* Зеленая Испания — северное, кантабрийское побережье с влажным морским климатом, называемое так для отличия от засушливого Кастильского плоскогорья

Теруэль и Касерас республиканцы прощелкали, а Сарагосу отбили ценой жутких потерь. Что печально — совсем не боевых. Генерал Мигель Кабанельяс, старый хрен, седобородый дедушка, похожий на Санта-Клауса, водил за нос правительство, а сам вписался в заговор. Как командир 5-й органической дивизии он объявил военное положение и приступил к арестам республиканцев. Однако заранее предупрежденные левые оказали серьезный отпор, а возглавил его прибывший в город для переговоров главком ВВС Мигель Нуньес де Прадо.

И понеслось — Кабанельяс расстрелял арестованных, анархисты начали убивать «буржуев». Бои с переменным успехом шли несколько дней, пока на помощь не пробились две посланные Нестором Ивановичем колонны по сотне грузовиков в каждой и пока авиация республиканцев на начала бомбить позиции Кабанельяса. Там его и похоронили, а всего эскапада в Сарагосе обошлась примерно в шесть тысяч убитых, из которых расстреляно почти четыре, по две с каждой стороны.

По всем городам формировали ополчение, в милисианос тысячами записывались добровольцы, включая женщин. Мятежники тоже не дремали — из Португалии в Кадис примчался Санхурхо, немедленно признанный за руководителя заговора, но гораздо важнее, что они получили самолеты. Уже 10 июля в Тетуане приземлилась итальянская транспортная эскадрилья, 12-го — группа немецких «туристов» на Ju-52 в сопровождении пяти истребителей He-51. Теперь все зависело от Севы и его эскадрильи — наши «кобры» превосходили «хейнкели» по всем параметрам.

Первый допрос Молы Панчо свел к формальностям — фамилия, имя, звание и тому подобное. Так, чисто на психику надавить, дать привыкнуть к статусу подследственного.

Генерал, разумеется, хорохорился и ерепенился, но Панчо не зря учился у Лаврова, да и сам за столько лет опыта набрался. Во-первых, он поставил в камеру Молы радиоприемник — наш, одноканальный. А во-вторых начал трясти арестованных подчиненных генерала, начиная с самого низа. Не могу сказать, что все происходило в рамках законности, пару раз заговорщики точно получили по морде, но… раскололся один, потом второй и так далее, по цепочке.

Известия по радио шли специфические, сильно лучше реальных — например, сообщали о взятии Леона, о смерти Кейпо де Льяно, о бомбардировках протектората Марокко республиканцами, об отказе итальянцев и немцев в помощи… Ради такого арестанта Панчо создал специальную «редакцию вещания», а Термен обеспечил «передачи» — к исходу недели моральное состояние Молы от настоящих и фейковых новостей сильно упало.

— Вот показания лейтенанта Каскайо, полностью изобличающие вас, как организатора заговора.

— Щенок, неблагодарный щенок, — сквозь зубы прошипел Мола.

— Вот собственноручное заявление майора Вильегаса о вашем приказе «расстреливать всех, даже тех, кто будет просто шляться у арсенала».

Генерал сжал челюсти и уставился в угол допросной.

— С вами все ясно, но у меня осталось несколько вопросов, — монотонно бубнил Панчо. — По каким причинам вы изменили свое майское решение и направили генерала Годеда вместо Валенсии в Барселону? Ваш контакт в Военном министерстве, известный как «Эль Текнико» это полковник Валентин Галарза, так?

Панчо не поднимал глаз от бумаг, но боковым зрением уловил, как дернул головой и метнул на него быстрый взгляд Мола — ведь такие подробности мог знать только самый высший круг заговорщиков!

— Ну хорошо, Мадрид и Барселона слишком далеко, давайте возьмем что-нибудь поближе… — Панчо медленно перебрал несколько отпечатанных на машинке листков и выбрал один. — Почему вы решили заменить в качестве руководителя заговора в Бургосе генерала Гонсалеса де Ларо на генерала Саликета?

Лицо Молы исказилось — предатели, кругом предатели!

— Зачем вы создали две хунты в Бургосе, гражданскую и военную, если обе возглавляли генералы?

Вот тут Молу и прорвало:

— Идиоты! Потому, что они идиоты! Криворукие кретины, неспособные хранить тайну и видеть дальше собственного носа! Изменники!

Панчо выиграл — генерал уверился, что его сдали ближайшие соратники, и принялся мстительно строчить показания на всех. Я же посоветовал другу выступить в роли кинематографиста (не все же фильмы ему смотреть) и снять заявление Молы на кинопленку.

Пока он искал оператора, запросили помощи баски — оружия у них маловато, производство заточено в основном на пистолеты, а с ними против пулеметов как-то не очень воюется.

Самим мало, но баски держали Сан-Себастьян и, что еще важнее, Ирун — наш участок границы с Францией, по которому шли срочные грузы, так что делиться пришлось. Сформировали целый состав — несколько танков, ЗСУ, пулеметы, винтовки и так далее, с ним я и поехал в Бильбао, на встречу с Хосе Агирре.

Встречали нас с развернутыми знаменами, от которых меня прямо оторопь взяла — красный флаг, на нем шестиконечная звезда, а на ней свастика!!! Не такая угловатая, как у наци, скругленная, но все равно — свастика! Поверх звезды Давида, ага.

Я даже глаза протер, но нет, все реально. Как оказалось, это флаг Баскского национального действия, левых в отличие от Баскской националистической партии Агирре. Такой вот идеальный символ «все и в кучу», точно как происходящее в Республике, где вокруг Народного фронта собрались респектабельные буржуа, оголтелые леваки и без малого сепаратисты. И как с этим зверинцем управляться — бог весть.

Баски даже перессориться успели при разгрузке оружия — левые-то примчались меня встречать чтобы первыми наложить лапу на то, что выцыганили правые. Чуть до драки у меня на глазах не дошло, пришлось горячих горцев успокаивать и самолично делить привезенное.

Местное ополчение, Euzko Gudarostea*, создавал в основном Агирре, он вообще оказался хорошим организатором и уже сформировал, по нашему примеру, Комитет обороны. Причем не стал тянуть одеяло на себя, а пристроил к делу всех, вплоть до социалистов и коммунистов.

* Euzko Gudarostea — буквально «Баскская армия», численностью до ста тысяч человек, впоследствии XIV корпус республиканской армии.

— Вы же католик? — Агирре, хоть и знал это наверняка, предпочел уточнить.

— Что-то вроде.

— Тогда прошу принять участие в церемонии, в базилике Девы Марии Бегонии.

— Что за церемония?

— Моя присяга на верность Церкви.

А он неплох! Хороший пиар-ход, которым снимается все противостояние клира с Народным фронтом в Стране Басков. Можно быть за республику и при этом не против церкви, вот бы остальные у него поучились!

По возвращении Панчо выдал мне сакраментальное:

— Есть две новости, хорошая и плохая, с какой начинать?

— Давай для разнообразия с хорошей.

— Тогда пошли в кинозал.

Насупленный и сосредоточенный Мола зачитывал собственноручно написанное заявление. Панчо сумел так ловко разобидеть его на соратников, что генерал с чистой душой вломил всех. Под обещание сохранить жизнь, Мола покаялся на кинокамеру в организации заговора, даром что не кричал «Простите меня, дурака грешного» и не бил себя кулаком в грудь. Зато дал понять, что все остальные участники еще хуже, настоящее змеиное кубло — Санхурхо называл Франко земляным червяком, Франко считал Санхурхо поедателем лягушек и так далее. Если из этого сделать пропагандистский ролик — бомба выйдет колоссальная.

— Копии делаешь?

— Само собой.

— Ладно, давай плохую новость.

Группа из трех ребят Панчо так и осталась в Ла-Корунье слушать тамошний штаб. В качестве членов Народного фронта они не светились, на нелегальное не переходили, вели жизнь обеспеченных молодых людей и слушали, слушали, слушали…

Ну и передавали нам услышанное — рации работали исправно.

Мятеж на флоте провалился, но путчисты сумели обманом захватить стоявший в доке крейсер «Адмирал Сервера», а затем под угрозой его орудий принудить к сдаче законсервированный линкор «Эспанья». Часть экипажей расстреляли, около тридцати человек повесили на мачтах, всего в тех краях путчисты казнили несколько тысяч человек, некоторые говорили, что двадцать.

А еще в доках Эль-Ферроля находились почти достроенные новейшие крейсера «Канариас» и «Балеарес». И мятежники начали спешный ремонт всех четырех кораблей.

— Да уж, хреновей некуда. Если у них получится, нашим перевозкам кранты…

Не с двумя же миноносцами и тремя сторожевиками выходить против броненосной эскадры.

— Надо думать, как их нейтрализовать. Твои ребята могут диверсию устроить?

— Малореально, — нахмурился Панчо. — Ну, предположим, утонет один корабль, а что с остальными делать? Нет, кроме авиации у нас способа нет.

— А ПВО?

— Считай, что это еще одна хорошая новость. На «Эспанье» всего два зенитных пулемета, на «Сервере» одна четырехдюймовая пушка и две двухдюймовые, а на тяжелых крейсерах орудия вообще не установлены.

— Ну тогда тебе и карты в руки, займись организацией налета.

Глава 8

Мы бредем, ковыляя во мгле…

Стоянки заляпаны каплями и пятнами разных цветов, а перемазанные голубым и зеленым мальчишки и девчонки из числа младших скаутов-эксплорадорес больше игрались, чем красили самолеты. Старшие группы справились бы лучше, да только они насыпали песок и землю в мешки, которыми обкладывали бруствера вокруг зенитных «эрликонов».

Оставалось надеяться на донью Марию, мощную тетку гренадерского телосложения, назначенную старшей на покраске. При одном ее появлении баловники замолкали и начинали сосредоточенно возить кисточками по бортам и крыльям.

Но самолетов много, за всеми не уследишь, даже на другой стороне фюзеляжа раздавались крики и смех.

— Сеньор Вилья! — пробасила донья Мария, вытирая руки о комбинезон-моно. — Сил моих нет, дайте кого-нибудь в помощь, я одна не успеваю!

— Людей не хватает, — развел руками Панчо.

Не хватало везде — на заводах, в строю, на разгрузке, на допросах, на строительстве укреплений на перевалах, на обработке добытой информации, на радиоперехвате… Даже любимое детище Джонни, группа прослушки, задыхалась без кадров — двадцать человек должны накрыть Ла-Корунью, Эль-Ферроль, Бургос, Мадрид, Севилью и Бадахос! А ведь еще есть Кадис, Памплона, Саламанка! Ребята работали днями и ночами, рискуя провалом при каждой смене локации.

— Сделайте хоть что-нибудь, сеньор Вилья!

Панчо еле-еле подавил рвавшийся наружу зевок:

— Ладно, соберите их всех вместе.

Мальчишки и девчонки лет десяти-двенадцати не перестали веселиться, даже когда их согнали на лавочки у ангаров, они все так же толкались, поддевали друг друга и смеялись. Еще бы — лето, прикольное занятие и почти никакого надзора. Панчо набрал воздуха, чтобы наорать, но вдруг вспомнил, как давным-давно, в Мексике, еще до революции, мечтал стать учителем, и просто молча посмотрел на веселую ораву.

Орава, как ни странно, потихоньку затихла — все грандеровские знали, что сеньор Вилья при необходимости может легко открутить голову.

— А скажите-ка мне, — негромко начал Панчо.

В задних рядах вытянули шеи и навострили уши.

— Вы за республику или так, погулять вышли?

— Да… За! Вива Република! Конечно! — нестройно загомонили эксплорадорес.

— Ну и что вы скажете родителям, когда они увидят ваши штаны и рубашки?

Некоторые замерли, приоткрыв рот — за испачканную одежду могло нешуточно влететь! А уж если испорченную… Два или три «маляра» принялись незаметно оттирать краску.

— Что вам Республика поручила важное дело, а вы лишь изгваздались?

Панчо обвел тяжелым с недосыпа взглядом притихшую ораву:

— Короче, так. Кто не хочет помогать Республике — встает и уходит. Кто хочет — встает и работает. Вперед!

Ребятню как ветром сдуло — на день такой накачки должно хватить, а на большее нет ни сил, ни времени.

Панчо опять протер слипающиеся глаза — всю ночь мотался по объектам и проверял часовых. До настоящих диверсий еще не дошло, но чем раньше вся эта публика осознает, что шутки кончились и службу надо тащить всерьез, тем лучше. А что диверсии будут, Панчо даже не сомневался. Он-то их готовит, а враг не глупей.

На авиабазе Йанера пилили несколько красавцев-лайнеров, медленно, но верно превращая флот авиакомпании «Астурия-Каталония» в бомбардировочную эскадру. У распахнутых ворот ангара под брюхом Boeing-247 скрипел металл, и под сдавленные матюки возились три авиатехника.

— Что там?

— Створка не до конца закрывается, дон Вилья, — высунулся из-под самолета молодой парень с чумазым лицом. — Вот, ищем в чем причина.

— До срока успеете?

— Должны!

Авиатехников как раз хватало, в них перевели всех летчиков и штурманов компании, кто не рискнул вместо пассажиров возить бомбы, и это добавило Панчо еще одну головную боль. Так-то в штат набирали исключительно республиканцев без намеков на фалангистские или тому подобные идеи, но возможных обид от переодевания из формы с крылышками и золотыми галунами в промасленный комбинезон никто не отменял. А обиженные для вербовки противником — идеальный материал.

Из-за невысокой и покатой горы Сантуфирме вынырнул первый из покрашенных самолетов, встал на боевой курс и выронил болванку над дальним углом аэродрома. Над бочкой, изображавшей бомбу, вытянулся в струнку хвост вымпела. Панчо проследил его падение, зевнул и направился в терминал:

— Что с прицелами?

Седой шеф-пилот компании, один из первых испанских летчиков, в бомбардировщики не попал по возрасту и ныне рулил всей наземной подготовкой. Он оценивающе посмотрел на Панчо и приоткрыл дверь в диспетчерскую:

— Эй, дайте-ка нам кофе, покрепче и побольше!

И ответил, только когда Панчо выхлебал полкружки.

Прицелы Norden Mark XV установили почти сразу, не дожидаясь врезки бомболюков и турелей, чтобы практиковаться по-взрослому. Точность учебного бомбометания выросла раз в пять, отчего тренировки перенесли с горного полигона сюда, в Йанеру, чтобы делать побольше вылетов за день.

За окном загудел компрессор, после небольшой паузы застучал клепальный молоток, под этот шум в терминале появился бригадир строителей-коммунистов.

К большевикам Панчо относился с известным скепсисом — ну фанатики же натуральные, одержимые идеей мировой революции, но признавал, что в части организации и дисциплины они дают сто очков вперед среднему испанцу, и двести — среднему анархисту.

Бригадир снял берет и пригладил волосы:

— Мы закончили, товарищ Вилья.

Панчо еще раз убедился, что на коммунистов можно положиться — вторую линию колючки вокруг авиабазы (шесть километров, на минуточку!) и два десятка наблюдательных вышек в дополнение к имеющимся бригада построила в рекордные сроки.

— Спасибо! Тогда как договаривались — половину людей на перевалы, остальные здесь, на подготовку позиций.

Бригадир угукнул, подал руку и вышел, едва не столкнувшись в дверях с белозубым Рафаэлем дель Рио, назначенным командиром эскадры.

— Нашел! — он радостно бухнул на скрипнувший стол громадный адмиралтейский атлас, добытый в городской библиотеке.

— Слава богу, я уж думал, по школьной карте придется… — пробурчал зашедший следом вечно недовольный Фелипе Кортизо, старший штурман.

Оба летуна без лишних слов устроились в креслах, а Панчо вяло порадовался — в авиакомпании имелась только приблизительная схема Эль-Ферроля, годная для туристов, а не для бомбардировочной авиации. Искомые карты и чертежи кораблей, разумеется, были в Мадриде, обернуться туда-обратно можно за день. Но от этого Панчо отказался сразу — в столице течет из каждого кабинета, через полсуток на той стороне будут знать, что у Грандера интересуются толщиной брони крейсеров и летными картами Галисии, любой дурак догадается, что готовят налет.

Раскрытый атлас занял без малого весь стол, четверо участников могли разглядывать длинную кишку бухты и врезанный в нее прямоугольник военной гавани, не опасаясь столкнуться головами.

— Два больших дока, — показал остро отточенным карандашом штурман, — еще один поменьше и причальные стенки.

— В больших новые крейсера, в малом линкор «Эспанья», — уточнил Панчо.

— Это бывший «Альфонсо»? — поднял на него глаза шеф-пилот.

— Он самый.

— А «Сервера»?

— По нашим данным пришвартован тут, — Панчо ткнул в западный угол гавани.

— А он вот так или вот так стоит? — показал ладонью штурман.

— Не знаю, попробую уточнить.

— Угу, — вытащил свои линейки из планшета Кортизо, — сейчас прикинем сектора… здесь два пулемета… если так, то отсюда…

Остальные трое молча наблюдали за священнодействием.

— Так, — минут через пять заключил Фелипе, — в любом случае заходим с севера, с океана, так меньше шансов, что засекут на подходе. А дальше, смотря как он стоит, доворачиваем вправо или влево,…

— Бомб мало, — скривил рот дель Рио. — Я бы ограничился двумя целями.

— Новые крейсера, даже думать нечего.

С толщиной брони повезло — опросом нашли среди рабочих Grander Inc служивших на флоте, из них втихую отобрали тех, кто тянул лямку в Ферроле, один вообще оказался артиллеристом систер-шипа «Эспаньи». С их слов выходило, что самая толстая броня палуб всего пятьдесят миллиметров.

Планировали еще час, пока Кортизо в раздражении не бросил карандаш:

— Кустарщина. Ты же говорил, что будут специалисты, где они?

Панчо только сжал зубы. Русских летчиков и советников, которых обещал Джонни, пока нет. Появятся они не раньше осени — приглашение через контору Кочека передали, но СССР без официальной просьбы испанского правительства военных отправлять не будет. А в Мадриде министры не всегда могут найти, где у них голова, а где ноги.

— Ты лучше скажи, как там тренировки? — перевел тему Панчо.

— Относительно неплохо, но по-хорошему, надо снижаться до трехсот метров, а это опасно.

— Возьмем добровольцев, — отрезал Рафаэль.

На том и порешили. Шеф-пилот с трудом затолкал атлас за шкаф, летчики попрощались и вышли, а буквально через минуту (или сколько там Панчо моргал, может и десять) в кабинет забежала Барбара. Она, не спрашивая, бросила на стол перчатки и летный шлем с очками, уселась в кресло и закинула ногу на ногу:

— Пятая машина отлично, только немного заваливается влево. Мне кажется, что элерон чуть-чуть заедает.

— Проверим, — черкнул в большой тетради шеф-пилот.

— Отлично! — Барбара улыбнулась и принюхалась: — Кофе?

Панчо даже дернутся не успел, как она выхватила у него кружку, разом допила остаток, вскочила и чмокнула его в макушку:

— Спасибо, darling! Я побежала на шестую «кобру»!

Хлопнула дверь, все еще оторопевший Панчо принял от шеф-пилота новую кружку кофе и только после первого глотка до него дошло:

— Погоди, какую «кобру»?

— Обычную, после установки нового двигателя, фонаря кабины, рации, ну и по мелочам.

— Кто разрешил???

— Слушай, ты же знаешь, Сева и его люди в Севилье, мы здесь зашиваемся, а она летчик получше многих.

— А если она гробанется???

Шеф-пилот развел руками:

— Это авиация, гробануться и на У2 можно. И вообще, ты когда-нибудь пробовал остановить жену начальника?

Уезжал Панчо в раздрае. На облеты модернизированных истребителей пришлось согласиться, но он пригрозил всеми мыслимыми и немыслимыми карами, если Барбару выпустят на боевое задание. Хотя зная ее характер, здесь нужно подключать Джонни.

Машина вырулила между источающими запах свежей краски самолетами — зелеными сверху, голубыми снизу. На подсохших килях и плоскостях возились мальчишки, набивая через трафареты белый Ⓐ, знак «Атлантико».

На двух холмиках крутились решетки терменовских антенн — Лев Сергеевич натаскивал расчеты, используя в качестве целей постоянно висящие в небе «кобры» и «боинги». Зенитчики тоже тренировались — за самолетами поворачивались спаренные «эрликоны», укрытые маскировочными сетями. Треть позиций уже обложили мешками с землей — с авиацией у мятежников пока хреновато, но береженого бог бережет.

Ворота, где некогда Джонни заземлил марокканцев, охраняли четыре вышки и несколько пулеметных точек, вздрюченные с ночи караульные старательно изображали службу. Мелькнула мысль вылезти и накрутить еще разок, но тяжелая голова требовала спать. Хотя бы два часа, но спать.

Панчо откинулся на кожаное сиденье и мгновенно заснул.

Ненадолго — через три часа его разбудили срочные новости из Эль-Ферроля.

Еще через час собрался авиаштаб, на это раз зевали все.

— Первая новость — «Сервера» стоит носом в угол, на той же линии, что «Канариас». Вторая — из арсеналов вывозят зенитные пушки, их установка на корабли начнется через день-два.

— Что у нас с погодой? — Рафаэль повернулся к штурману.

— Дерьмо на палочке, — сумрачно зевнул Кортизо. — Завтра гроза, послезавтра возможно окно, а потом снова грозы.

Панчо укоризненно посмотрел на него, штурман пожал плечами — а я что? Циклон, Атлантика, понимать надо.

— Значит, лететь послезавтра или никогда.

— Ни черта толком не готово, — нахохлился дель Рио. — Бомб мало, самолеты не докрашены…

— Горючее есть? Люди есть?

— Угу.

— Значит, послезавтра.

— Ишь, какой быстрый… Сам-то не летишь, — поддел штурман.

Панчо вспыхнул — труса он никогда не праздновал, но какой из него летчик? Джонни никто бы не бросил такое в лицо, памятуя его поездку к Моле, а он? Значит, надо доказать!

— Завтра доделываем все, что можно, и на рассвете вылетаем, я с вами. По домам не разъезжаемся, ночуем здесь.

Весь день под шорох дождя Панчо писал напоминание замам, что, где и когда надо сделать, а потом вдруг понял, что это слишком похоже на завещание, и плюнул.

На авиабазе спешно допиливали и докрашивали самолеты, готовили бомбы, пилоты в ангаре под руководством дель Рио и Кортизо «пешим по конному» отрабатывали заход на цель над начерченной на полу схемой.

Уже под вечер, когда отсверкали молнии и отгремел гром, Рафаэль устало заметил:

— Что-то у меня сердце неспокойно. Все-таки нужна доразведка.

— Всполошатся, — угрюмо заметил Фелипе.

— А давайте я вот на этом? — Панчо махнул рукой на стоящий в дальнем углу старый лайнер. — Прикинемся, что гражданский…

Boeing-80A вообще не планировали использовать в операции, и он по-прежнему щеголял желто-красной ливрей.

— Ты не обижайся, — тронул его за рукав Кортизо, — но мы решили, что тебе лучше остаться, я вчера пустое ляпнул.

— Нет уж… — начал было Панчо.

Но его прервал Рафаэль:

— Операцией командую я, так что будь добр подчиняться, или я отменяю вылет.

Истребители сопровождения и бомберы поднялись еще до рассвета, едва-едва посерело небо. Кортизо повел эскадру на северо-запад, чтобы большая часть маршрута пролегала над морем.

Через пятьдесят минут в эфире раздался сигнал перестроения группы, бомберы дружно повернули на юг, а еще через шесть минут — на запад, заходя от едва вставшего солнца.

До цели оставалось три минуты полета.

За эти три минуты Панчо успел увериться в победе, прийти в отчаяние, успокоить себя, вскочить и пометаться по радиорубке, сесть на стул и вцепиться пальцами в сиденье, раскачиваясь вперед-назад. И чуть не словил инфаркт, когда в динамике послышался голос Рафаэля:

— Первая и четвертая поражены. Всем второй заход.

Панчо бегал по потолку, уговаривая себя, что все в порядке, что главное сделано — «Канариас» и «Балеарес» выведены из строя. Наконец, выждав пятнадцать минут, он затребовал связи и услышал:

— Мы возвращаемся, все отлично, потерь нет.

Но когда через расчетный час самолеты не появились, Панчо схватил микрофон:

— Что там у вас???

— Все в порядке, подлетное двадцать минут.

Первым сел самолет Кортизо, и тут же стало ясно, почему эскадра задержалась — он добрался на одном двигателе, левую плоскость и мотор располосовали осколки.

Возбужденные пилоты и штурмана набились в терминал, а когда появился дель Рио, схватили его и начали качать. Вторым подхватили Кортизо, третьим — некстати решившего сойти к ним Панчо.

По рассказам летчиков, от доков, что военных, что судостроительных, не осталось ничего, утопили чуть ли не десять кораблей, а уж сколько «кобры» сбили бипланов — и не сосчитать. Но через два дня пришел отчет от группы прослушивания: на «Эспанье» детонация погребов, на «Сервере» пожар с неясными последствиями, у «Балеареса» небольшой крен на левый борт, а «Канариас’для спасения от огня вообще притопили в доке. На фоне такой грандиозной удачи два биплана смотрелись невзрачно, тем более, что оба засчитали 'сбитыми в группе», кто именно развалил их очередями на куски, выяснить не смогли.

— А ты говорил, бомб мало! — ткнул Панчо кулаком в плечо дель Рио.

Тот промолчал, а Кортизо грустно заметил:

— Так мы несколько бочек с бензином сбросили.

Вечером, как по заказу, в Хихон пришел американский транспорт со взрывчаткой, а с завода в Гернике — несколько вагонов с авиабомбами. Рафаэль и Фелипе хищно переглянулись и заперлись в кабинете над картой.

Через два дня, проведенные за монтажным столом и собранным инженерами Grander Inc копировальным станком, Панчо размножил две версии заявления и допроса Молы, а летчики провели второй и третий налеты на Ферроль, окончательно лишив мятежников тяжелых кораблей. Правда, на этот раз ценой сбитого самолета и гибели экипажа — мятежники расстреляли его уже на земле.

— Надо везти в Мадрид, — встал из кресла Джонни, как только в кинозале зажегся свет. — Двумя курьерами минимум, для гарантии. А лучше тремя, третьего отправим кружным путем, через Францию.

Панчо, у которого вновь проснулось желание доказать летунам, что он не трус, тоже встал:

— Я повезу, и не возражай. Мне все равно в Севилью надо.

Полет над зоной путчистов прошел куда спокойнее, чем поиски в Мадриде человека, готового принять копии. Весь город находился в состоянии митинга нон-стоп, время от времени толпа выплескивала группы вооруженных людей в синих комбинезонах, они реквизировали грузовики или автобусы и отправлялись «бить мятежников». Куда, по чьему приказу, зачем — неизвестно.

Ладно бы шел второй или третий день после мятежа, но прошло уже несколько недель! Относительный порядок наблюдался только у вербовочных пунктов Компартии, формировавший «Пятый полк». Прочие же спорили, создавать ли армию вообще или ограничится ополчением. Мадридские анархисты, лишенные облагораживающего влияния Грандера, носились с бессмысленным лозунгом «Организуйте дезорганизацию!».

В конце концов, Панчо пробился к министру финансов Негрину и всучил ему копии, кратко пересказав содержание. Негрин, даром что университетский профессор, мгновенно понял, какой силы материал оказался у него в руках, и послал отряд подчинявшихся министерству карабинеров на мадридскую кинофабрику размножать ленты дальше.

Над подходах к Севилье «боинг» Панчо встретили две «кобры» и довели до Таблады, где царила даже большая суматоха, чем в Мадриде. Пробегавший мимо Сева Марченко просто сунул ладонь для рукопожатия и умчался:

— Потом, все потом!

Объяснил происходящее весьма кстати заехавший Хавьер, загорелый до черноты, худой и запыленный.

— Самолеты перебазирутся в Кордову, но это ненадолго.

— Почему?

— Они все-таки перебросили африканцев, наступают от Хереса.

— То есть вы не смогли затормозить?

— Смогли, почему же, — несколько виновато улыбнулся Хавьер. — Но их слишком много… Будем отходить на восток, ты с нами?

Эпопею с появлением на полуострове Африканской армии пришлось выслушивать по дороге в Кордову.

Республиканское правительство, даром что многое упускало, еще до мятежа в Ферроле послало два крейсера в Гибралтарский пролив. Добрались они и другие корабли не без приключений, на некоторых по три раза менялось командование — если офицеры, в большинстве выходцы из аристократии, склонялись к путчистам, то нижние чины стояли за республику. Даже при таком раздрае крейсера и миноносцы серьезно замедлили переброску африканцев, но в конце июля на аэродромах Тетуана и Сеуты собрались полтора десятка транспортников Savoia-Marchetti SM-81 и двадцать Ju-52c при десятке истребителей He-51.

Вот тут Севина эскадрилья и порезвилась…

Первый налет прошел вообще без сучка, без задоринки — на три истребителя и шесть транспортников из облаков свалились пять «кобр» и устроили форменное избиение. Второй конвой охраняли все оставшиеся «хейнкели», из которых пять уцелели только потому, что вовремя удрали. Дальше «Испанско-марокканское общество воздушного транспорта» перешло на одиночные полеты, которым Сева противопоставил свободную охоту двойками. За почти месяц боев в воздухе итальянцы и немцы лишились тридцати двух машин, Севина эскадрилья потеряла одного пилота, сбитого огнем с земли, и один самолет кувырнулся при посадке.

Но подкачали мореманы — в результате разборок между офицерами и экипажами флот лишился почти всех старших офицеров, лейтенантов и капитан-лейтенантов*, отчего эффективность действий снизилась буквально до нуля, и Франко перебросил легионеров и регуларес на реквизированных судах.

* У Республики осталось: адмиралов — 3 из 19; старших офицеров — 22 из 224, офицеров — 13 из 430.

Следом и сам генерал объявился в Альхесирасе и тут же выступил с заявлением, в котором кроме стандартных требований «положить конец анархии» выделялось «избавить Родину от засилья иностранцев». Поскольку иностранцев в Испании водилось не больше, чем в среднем по Европе, то этот камешек явно предназначался для огорода сеньора Грандера.

— Погоди, в Альхесирасе? Франко же в Тетуане сидел!

— На самолете перебрался, — вздохнул Хавьер.

— Он же осторожный до крайности, — опешил Панчо, — как он мимо Севы рискнул?

— А вот так. Самолет английский, довезли прямехонько до Гибралтара, поди, сбей такого.

— ¡Que malparidos! — помянул англичан Панчо.

— Они самые.

Над колонной грузовиков прошли две «кобры», помахав крыльями. На втором заходе ведомый снизился до бреющего и пронесся почти по головам, Панчо успел разглядеть общий для всех «астурийцев» опознавательный знак Ⓐ, бортовой номер «13» и россыпь звездочек на фюзеляже.

— Это кто, Сева?

— Тринадцатый? — выглянул в окно машины Хавьер. — Не, американец, Дикий Билл, восемь сбитых.

— А у Севы? — взревновал Панчо к «чужаку».

— Одиннадцать, четыре еще в Парагвае.

— Доволен небось?

— Ха! Как поросенок, дорвавшийся до помойки!

Дикого Билла Панчо увидел вживую буквально через полчаса — оголтелый летчик растратил все горючее и в наглую сел на шоссе, дожидаться колонны обеспечения.

Оставалось пожать плечами и углубиться в свои дела — за спиной, в Севилье осталась на залегание такая же группа прослушки, как в Галисии. Еще наверняка потребуются группы для Кордовы и Гранады, а людей нет.

Но «противопожарные» траншейки от хранилища горючего в Табладе вырыли, уложили в них водопроводные трубы с пропущенным насквозь детонирующим шнуром, засыпали и завалили сверху всяким мусором. Глядишь, и не найдут, а диверсантам будет куда проще…

В Кордове долго не задержались — среди командиров Африканской армии дураков не водилось, они точно так же посадили солдат на грузовики и рванули занимать городки и деревни.

В каждом городке колонны отходящих распухали — в них вливались беженцы, поскольку вся Испания уже знала, что в занятых мятежниками городах массово расстреливают республиканцев, а в Андалусии спокон века хватало анархистов и социалистов. Грузовики пробирались сквозь вереницы повозок, велосипедов, ручных тележек, на которых вывозили самое ценное.

Бойцы Хавьера обеспечивали отход, изо всех сил тормозя легионеров и регуларес. Как приказал Джонни, в затяжные бои заставы не ввязывались, предпочитая обстреливать наступающих «африканцев» на марше, а когда те подтягивали артиллерию и разворачивались для атаки — как можно быстрее отходили к следующему рубежу.

Уже в Гранаде Панчо сподобился включить приемник, послушать что творится в эфире. Радиостанция Овьедо, как обычно, передавала духоподъемные новости и легкую музыку, из Мадрида неслись призывы защитить республику, Барселона звала к самоорганизации.

Станции в Кадисе и Бургосе рутинно призывали восстановить порядок и возвеличить Испанию, а вот Севилья удивила…

Из динамика неслась грубая площадная брань в исполнении генерала Кейпо де Льяно, назначенного губернатором провинции. Матерщина и угрозы по адресу Асаньи, Кортесов, министров, анархистов особо не удивили, но вот сладострастное смакование того, что сделают с женщинами марокканцы…

— Он маньяк, ей-богу! — делился своим недоумением Панчо по возвращении в Овьедо. — Какие-то извращенные фантазии, и все это открытым текстом!

— Суровое католическое воспитание, — хмыкнул Джонни, — сплошные комплексы, как говорит мадам Бонапарт, с самого детства. Плюс грубая жизнь в казарме, вот дедушка и свихнулся на старости лет.

— И ведь его слушают!

— Слушают? — Джонни потеребил подбородок. — Знаешь что, есть у меня одна идейка…

Глава 9

Кровь и песок

Едва началась отдаленная стрельба, Крезен осторожно высунулся на маленький, в треть метра, балкончик номера оценить, что творится на улице.

Обстановка не радовала: на обоих ближайших перекрестках, куда выходила узенькая улица Сан-Франциско, строили баррикады. Ну как баррикады — люди тащили и сваливали в кучу что потяжелее, не задумываясь, лишь бы перегородить проезд.

Еще вчера, когда полковника, то есть уже бригадного генерала Варелу незнамо как вытащили из тюрьмы, и он немедля объявил военное положение, а профсоюзы в ответ — всеобщую забастовку, Крезен насторожился. Испанцы народ горячий, может, побузят и успокоятся, а может и нет.

Вечером Михаил проскользнул в ближайшую лавку, купил галет, хамона и вина про запас. Как в воду глядел — пожалте бриться, стрельба! Скептически цыкнув зубом, он тоже принялся строить баррикаду местного значения, прямо у себя в номере.

Комод и диван перекрыли дверь, валить сверху столик и стулья Крезен посчитал лишним — если уж прям сильно захотят войти, это не остановит, все рассчитано на случайных визитеров. А дальше… еда есть, вода (и даже горячая!) в номерах La Fonda de Paris имеется, дня три продержаться можно, а за это время либо шах, либо ишак, либо еще что.

Проверив кольт, Михаил вытащил из чемодана недочитанную книжку «Зеленые холмы Африки» и прямо в ботинках завалился на кровать, задрав ноги на спинку. К Хемингуэю он пристрастился еще в Парагвае, когда узнал, что американский журналист-выпивоха пишет неплохие повести.

Снаружи застрекотал пулемет, и Крезен выругался сквозь зубы — да уж, заехал к приятелю! Но пулемет замолк, Михаил открыл книгу, а где-то через полчасика задремал, вспоминая свою жизнь после войны в Парагвае.

Русского офицера определили в госпиталь Асунсьона, сам Эстигаррибия не погнушался навестить героя войны и заодно навесить офицерскую звезду Ордена Заслуг. «Лучше бы деньгами» подумал тогда Крезен, но откуда у Парагвая деньги?

Валялся он в госпитале вместе с тремя своими пулеметчиками, с ними же начал и рискованный бизнес трансграничной торговли. Поначалу безгрешные доходы росли, Михаил даже начал присматривать ранчо в Аргентине, но росла и конкуренция — на сладкое набежало много бывших вояк, не боящихся крови. А Крезен все-таки был чужаком, хоть из числа уважаемых в Парагвае русских.

В общем, не стоило убивать двоюродного племянника президента, можно было и договориться, да что уж сейчас… Пришлось скрываться, опасаясь каждого стука в дверь, перебираться в Бразилию, а из Рио, когда его почти настигли, удирать на первом же отходящем пароходе.

Саквояж с деньгами он прихватил, но с мечтой о ранчо пришлось расстаться.

Пароход шел в Лиссабон, и Михаил подумал, что неплохо бы навестить Ромералеса — что такое четыреста километров, раз уж проплыл полмира?

Навестил, чтоб его черти взяли.

Он все глубже проваливался в дрему и вот уже снова видел задрипанные бразильские отельчики, тени за углами, глаза убийц….

В дверь загрохотали кулаками.

Крезен вскинулся, сердце колотилось в ребра, его мгновенно прошиб пот — «Нашли? Добрались? Но как?»

— ¡Mierda! Открывай, сволочь красная, а не то прикажу стрелять! — остервенело орали из-за двери

— Я тебе сейчас покажу «сволочь красную», cabron! — в свою очередь остервенел Михаил и добавил обойму ругательств, выученную еще в Марокко.

За дверью притихло, а потом подозрительно знакомый голос осторожно спросил:

— Русо? Мигель? Это я, Ромералес!

— Энрике?

Через несколько минут, потраченных на разбор баррикады, Ромералес хлопал его по спине и орал своим бойцам:

— Carajo! Чуть было не убили своего!

— Лучше скажи, что происходит.

— В порту высадились регуларес и легионеры, сейчас мы покажем этой сволочи!

«Этой сволочью» оказался гражданский губернатор, засевший с тремя сотнями рабочих, моряков и солдат в своей резиденции. Еще держались алькальдия и радиостанция, а на улицах строили баррикады.

Деятельный сверх меры Ромералес, все такой же пухлый и подвижный, закончил обыск отеля в поисках «красных», отослал под конвоем трех невезучих, а сам потащил Крезена к Вареле.

Генерал перемещался по городу, догнали его у резиденции губернатора, где стрельба уже закончилась, арестованные, повинуясь окрикам и пинкам конвоиров, убирали трупы.

— Вот, — показал на одно из тел Ромералес, — губернатор. Майор, представляешь? Мог бы примкнуть к здоровым силам, но выбрал всякую шваль.

На другой стороне города заговорили пушки — артиллерия разносила баррикады в рабочих кварталах. В ответ прозвучал выстрел с моря, снаряд пролетел над всем городом и разорвался в бухте.

В резиденции уже разворачивали штаб, Варела руководил зачисткой города без колебаний:

— Возможности брать пленных нет! Расстреливать на месте!

Ромералес затащил за собой Крезена и вытянулся:

— Генерал, кварталы Эль Ментидеро очищены!

— Отлично, капитан! А это кто? — генерал тяжело уставился на Михаила. — а, я помню вас, мы встречались в Наварре, русский!

— Так точно.

— Вы с нами?

Пользуясь постоянными перерывами из-за докладов, Михаил вяло отнекивался, не желая ввязываться в сомнительное дело. С моря снова грохнуло несколько орудий, снаряды летели в белый свет — рабочие атаковали арсенал при поддержке эсминца.

— Судя по тому, как они стреляют, матросня спохватилась и выбросила офицеров за борт. А если вы не удержите арсенал, — рявкнул в трубку Варела, — я выброшу вас!

— ¡Mierda! Теперь подкреплений не дождешься, — Ромералес сплюнул на залитую кровью мостовую.

— Погоди, а кто тогда перевез легионеров?

— Флот, Мигель, кто же еще. Да только матросы всегда за красных были, а офицеры за нас.

Крезен вспомнил страшные истории, ходившие в Добровольческой армии о зверских расправах над флотскими офицерами на Балтике и Черном море. И красные бронепоезда с командами сплошь из моряков. Все повторялось снова, и если правительство сумеет перебросить силы, мятежникам ничего не светит. А значит, надо думать, как выбраться из заварухи.

Но выбраться из построенного на острове Кадиса, да еще в разгар боев задача непростая, и Михаил просто наблюдал.

Против обученных и обстрелянных головорезов Африканской армии почти безоружные рабочие продержались шесть дней. Тем более пополнения, хоть тоненьким ручейком, но прибывали — сперва через Гибралтар и Альхесирас, потом на итальянских самолетах, наконец, когда республиканские корабли отошли в Танжер, на судах. К этому времени стало ясно, что мятеж так просто не задавить — несмотря на провалы в Овьедо, Барселоне, Севилье и Мадриде, треть страны оказалась в руках путчистов. А если учесть, что у республиканского правительства почти не осталось сухопутных войск, то шансы на успех возрастали многократно.

К окончанию боев с материка в город пробились фалангисты, в том числе два брата Ромералеса, Варела реорганизовал свои силы и двинул их на Севилью.

Когда один из отрядов занял Касос-Вьехос, деревню Ромералесов, братья отпросились навестить родню и прихватили с собой Крезена.

Старик Ромералес порадовался, что сыновья живы, но от мрачного настроения не избавился:

— Слишком много крови, Энрике. Я бы понял, если расстреляли заводил вроде Шестипалого, но зачем всех остальных?

— Они члены Федерации сельхозрабочих!

— И за это смерть? Эдак придется половину Андалусии убивать.

— Красную сволочь надо уничтожать под корень!

— А женщин насиловать зачем? Вы же добрые католики.

— Это все марокканцы!

Отец тяжело вздохнул и вышел.

Младший брат Ромералеса посмотрел ему вслед и, убедившись, что ни жен, ни матери нет рядом, вполголоса заметил:

— Жаль меня тут не было, вот бы я повеселился с сестренкой Шестипалого! Красивая девка…

— Что мешает? Мануэла в деревне, только лишилась своих волос, — пожал плечами средний.

— Как это?

— Всех баб этой швали трахнули и обрили наголо, а потом фалангисты прогнали их по городу.

— То есть она сейчас одна?

Младший подхватился, взял винтовку, проверил пистолет за поясом, заговорщицки подмигнул и был таков.

До утра он так и не вернулся, и капитан с братом и Михаилом отправился на поиски. Младшего они нашли на кровати в домике Шестипалого, с простреленной головой. Рядом, на полу, с такой же раной лежала наголо обритая Мануэла, сжимая в руке пистолет.

Ромералес как с цепи сорвался и помчался искать, на ком сорвать злобу. Но все везучие «красные» удрали, а невезучие уже лежали за кладбищенской оградой, наскоро присыпанные землей.

Наконец, кто-то сказал Энрике, что в участке гражданской гвардии сидят члены муниципалитета.

— Их-то за что? — удивился Крезен.

— Когда все началось, анархисты арестовали падре, а эти промолчали, — объяснил тот самый сержант гвардии, который скрывался у Ромералесов.

Все как в прошлый раз, даже красный след от лаковой треуголки на лбу, только крови в разы больше.

Ромералес потребовал отдать ему арестантов, сержант отказал, Ромералес умчался за подмогой и явился с командиром фалангистов, следом прибежал сам падре и попытался отговорить Ромералеса, поскольку члены муниципалитета никак не причастны и, наоборот, сделали все от них зависящее, чтобы с падре обращались хорошо…

Тщетно. Еще несколько холмиков добавилось за кладбищем, Ромералес напился на троих с отцом и средним братом, а Михаил впервые подумал, что все очень похоже на пережитое в России, но жестокость испанцев поразила даже его.

Сам не заметив как, Крезен оказался в составе той же колонны, что и Ромералес — а куда было деваться?

Посаженные на грузовики марокканцы и легионеры двигались от деревни к деревне, поначалу у каждой предъявляли ультиматум, а при сопротивлении подтягивали артиллерийскую батарею.

Но отпор от городка к городку сильно отличался: где-то бестолково стреляли из винтовок, даже не удосужившись укрепить въезды и опасаясь принимать бой в чистом поле, а где-то…

Четыре вылетевших из-за апельсиновой рощицы грузовика не разворачивались, как тачанки, а сразу ударили из станковых пулеметов, установленных над кабинами. Пока «африканцы» сыпались из кузовов в кюветы, нападавшие развернулись и скрылись в клубах пыли. Едва колонну привели в порядок, как еще три грузовика выскочили с другой стороны… Девять убитых, двадцать три раненых плюс две машины пришлось бросить из-за пробитых моторов.

Городок впереди словно вымер, но стоило приблизиться на триста метров, околица расцвела вспышками пулеметов, а когда «африканцы» залегли, и развернулась приданная колонне батарея, ударили минометы, накрыв пушки с третьего залпа.

— Словно заранее пристреливались, — зло прошипел Ромералес.

— Почему «словно»? — Крезен уже узнал этот стиль. — Точно пристреливались, это же «парагвайцы».

— Кто?

— Те, кто воевал в Парагвае. Машины те же, оружие то же, тактика та же. Готов спорить, когда подкрепления пойдут в атаку, городок окажется пуст.

Так и вышло.

Ромералес носился по улицам, выискивая «красных», но все, кого можно было записать в эту категорию, ушли на Севилью. А потом из нее тоже, но это не помешало марокканцам и легионерам устроить резню в рабочих кварталах. Мужчин, заподозренных в симпатиях к Народному фронту, убивали на месте или выбрасывали с балконов, над городом стоял неумолчный крик женщин и звуки выстрелов.

Ромералес занимался допросами немногочисленных пленных, которых по окончанию буднично и деловито расстреливали.

— Слушай, не слишком ли вы круто? — все больше недоумевал Крезен.

— А что, в России вы не так поступали? — огрызнулся Ромералес, отчищая с рукава бурые пятна.

Михаил попытался рассказать про то, как хорошо начал и плохо кончил адмирал Колчак, как раз из-за репрессий, но после слов о том, что офицеры и солдаты начали пороть мужиков, Ромералес бросил:

— Ну и правильно! С ними только так! Майора Баррона помнишь?

— Конечно.

— Так вчера сообщили — его сожгли вместе с семьей и поместьем. А в Барселоне еще хуже, там этот русский большевик Махно встал во главе анархистов и зачистил всю Каталонию!

— Он не большевик.

— Да какая разница, красный! Церкви жгут, монастыри грабят, епископов убивают!

Епископа Хаэна действительно убили в Мадриде, епископа Сьюдад-Реаля прямо за рабочим столом, епископов Кадиса и Альмерии расстреляли в Малаге. Новости эти распространялись быстрее молнии, Крезен подозревал, что неспроста.

— Так что спасибо тебе за фокус с карандашами, — закончил чистку Ромералес, — но я лучше буду по старинке, пальцы резать. Все равно потом расстреливать, какая разница.

В августе силы Варелы пополнили наконец-то переброшенными из Африки частями и доставили по железным дорогам оружие и боеприпасы, разгруженные в Лиссабоне с немецких судов, а генерал Санхурхо приказал наступать на Бадахос (как утверждали, это решение продавил Франко). Прорываться вдоль границы, чтобы установить связь с Северной армией Саликета особой нужды не было, при благосклонном отношении доктора Салазара связь и так держали через Португалию. Там же перебрасывали оружие и подкрепления, но ханжи из Лиги Наций уже высказывали свое «фи». К тому же, территорию у красных все равно надо отвоевывать.

Варела сформировал несколько колонн под командой Хуана «Ягуара» Ягуэ, в каждую входили бандера Легиона, табор регуларес, батарея артиллерии на реквизированных грузовиках. Восемь или девять тысяч человек, им даже придали зенитные орудия и некоторое прикрытие с воздуха, хотя республиканцы продолжали безнаказанные налеты.

Одна «кобра» почти у самой Таблады настигла грузный немецкий транспортник и двумя очередями отстрелила ему хвост. Ju-52 с ужасным ревом пытался дотянуть до близкого аэродрома, но рухнул в обводной канал Гвадалквивира прямо на глазах Крезена и Ромералеса.

Дорога на Бадахос оказалась значительно легче — здесь не выскакивали с флангов грузовики с пулеметами, не падали на голову мины, не ждали пулеметные засады в заранее отрытых окопах.

Бросок на грузовиках, подавление разрозненного сопротивления, аресты подозреваемых, расстрел. И дальше — бросок, подавление, расстрел, бросок, подавление, расстрел. Михаил смотрел и никак не мог поверить, что испанцы, офицеры, обходятся с жителями Эстремадуры и Андалусии хуже, чем они обходились с кабилами в Марокко! Сколько раз брошенная в обход марокканская кавалерия встречала колонны выставкой отрезанных голов ополченцев, сколько раз по улицам гнали обритых наголо женщин…

В деревне Амендралехо пришлось оставить целую роту — сотня милисианос засели в старинной церкви с толстыми стенами, которые не брала артиллерия.

— Ничего, — грозился Ромералес. — Посидят недельку без жратвы и воды, сдадутся как миленькие!

— И что с ними будет?

— Расстреляют, — безразлично пожал плечами капитан.

— Весьма расточительно, мы пленных фильтровали и ставили в строй.

— Что, и никого не расстреливали?

— Почему же, большевиков и жидов, хотя разница невелика.

— Ну вот, мы тоже. Слышали, вчера батальон рекете занял Ла-Линеа и перестрелял там две сотни масонов? Хотели удрать в Гибралтар, к англичанам под крылышко!

Крезен вытаращился на Ромералеса — серьезно? При том, что масонов среди испанского офицерства пруд пруди, тот же Кабанельяс!

— Ну вот такие они, карлисты, не любят масонов.

— Слушай, Энрике, но так нельзя! В конце концов, это война, это пленные…

— У них нет военной формы, значит, они бандиты, и законы ведения войны к ним неприменимы.

— Они опомнятся, Энрике. Опомнятся и размажут вас, как некогда размазали нас.

— Вы слишком мрачны сегодня, Мигель. Размажут? Ну что же, умрем с честью! Вы не забыли девиз Легиона? Да сгинет разум, да здравствует смерть!

Ромералес захохотал, и Крезен вдруг понял, что собеседник крепко поддал.

Где-то под Зафрой их нагнали первые немцы с итальянцами, причем среди них оказался лейтенант берсальеров Альдо Бертони, знакомый Михаилу еще с Парагвая.

— Дуче посылает все необходимое! — важно заявил Альдо, едва они успели порадоваться встрече. — Скоро здесь будет целый корпус добровольцев, многие с опытом войны в Эфиопии!

Но как бы не бахвалился итальянец, немцы уже разгрузили в Кадисе первый торговый пароход с зенитками, самолетами и персоналом люфтваффе. Проскочил он между республиканскими кораблями буквально чудом, будь там хоть несколько толковых офицеров, хрен бы чего вышло, кроме грандиозного скандала по всей Европе — Германия тайно помогает мятежникам! Причем громче всех орали бы лицемеры англичане, сами закрывшие глаза на транзит оружия и боеприпасов через Гибралтар.

Толку от немецких летчиков и зенитчиков пока не наблюдалось — «кобры» весьма успешно валили что транспортники, что истребители.

— Этот ваш Грандер изрядная сволочь, — Бертони за ужином не ограничивал себя в вине и разговаривал свободно.

— Почему это мой? — удивился Крезен. — Если вы о грузовиках и самолетах, так они есть по всему миру.

— Если бы только грузовики, — буркнул Ромералес. — Это ведь он арестовал генерала Молу и подавил выступление в Овьедо! Это его рабочие арестовали Годеда в Барселоне! Ничего, попадется еще!

А Михаил вздрогнул — вдруг померещилось, что все сделанное «золотым мальчиком», начиная от сгребания денег, разработки всяких штучек для радио, строительства заводов именно в Испании и заканчивая обкаткой людей и тактики в Парагвае, было ничем иным, как подготовкой к этой войне.

Нет, не может быть, это просто совпадение! Крезен с силой потер лицо, прогнал неуместные мысли, налил себе вина и постарался перевести тему:

— Санхурхо хотел наступать сразу на Мадрид, но Франко прав, нельзя оставлять такой гадюшник в тылу.

— Мне кажется, Санхурхо вообще сдает, — развязно бросил Ромералес, — он слишком стар для такого. Вы слышали про его чемоданы?

И капитан выдал историю, как генерала перевозили из Португалии. Он соглашался лететь только с «личным пилотом», на маленьком самолетике, и ни за что не хотел расстаться с баулами парадной формы. Пилот уговаривал оставить лишний груз или хотя бы полететь на более крупном английском самолете, но генерал был непреклонен. Это стоило ему контузии при неудачной посадке, а пилот вообще погиб.

Ягуэ усеял трупами весь путь до Бадахоса — здесь, в Эстремадуре, слишком многим досталась земля конфискованных в ходе аграрной реформы латифундий. В общий счет пошла и колонна ополчения, шедшая из Мадрида на помощь городу — ее всю вырезали марокканцы.

И если деревни и городки по дороге брали относительно легко, то Бадахос встретил наступавших неприветливо. Ворота в мощных бастионных стенах ополченцы заложили мешками с песком, ненадежную гражданскую гвардию разоружили и выпихнули из города, с округи к ним подошли несколько сот человек работников плантаций и заводиков Грандера (Грандер, опять Грандер!). Но у республиканцев были только две старые пушки и очень мало винтовок.

Перед самым штурмом Ягуэ получил два подарка — несколько итальянских танкеток «Ансальдо» и… посланную Санхурхо группу журналистов из Америки, Франции и Португалии. Оставалось устроить показательное взятие города.

Несколько часов, с самого рассвета, Бадахос долбила артиллерия, но вечером атака захлебнулась сразу за небольшим редутом Пивилас, прямо перед воротами Каррос и Тринидад.

Ягуэ, красный от злости, выслушал телефонный нагоняй от Варелы и приказал саперам взорвать ворота.

Всю ночь шла перестрелка, а утром, после страшного взрыва, разметавшего мешки с песком, в атаку двинулись танкетки и цепи легионеров. В город удалось войти лишь через несколько часов упорного боя и ценой немалых потерь. К вечеру республиканцы держались только в похожем на замок соборе — здании с мощными стенами и сорокаметровой башней колокольни.

Резня и грабежи началась сразу же, как только марокканцы и легионеры ворвались в город, а когда весь Бадахос оказался в их руках, всех заподозренных начали сгонять на арену для боя быков.

При малейшем сопротивлении убивали штыками и саблями на месте, хватали всех, кто отдаленно напоминал рабочего или имел несчастье носить комбинезон-моно. Ошалевшие корреспонденты переступали черные лужи, вздрагивали от пулеметных очередей внутри Пласа де Торос, морщились от криков умирающих и насилуемых.

Крезен и Ромералес шли по тесной улице Сан-Хуан, изрешеченной пулями, усеянной битым стеклом и расколотой плиткой, заваленной телами. Михаил попытался сосчитать погибших, но сбился на второй сотне — кряжистый седой мужик под стеной один-в-один походил на отца Ромералеса, если бы не снесенная выстрелом челюсть. Еще запомнилась истекшая кровью женщина с отрубленными кистями, лежавшая в двух шагах от собора.

Его защитники сложили оружие, но стрельба прекратилась ненадолго — фалангисты прикончили сдавшихся прямо там, в церкви.

Ночью Михаила мучали кошмары — снилась Гражданская в России, только в гораздо более жестоком, испанском варианте: дроздовцы вырезали село за селом и шли на Москву по безлюдной пустыне.

Чтобы перебить очевидно негативное впечатление у корреспондентов, Ягуэ собрал всех на импровизированную пресс-конференцию. Послушать собрались и Крезен с Ромералесом, и Альдо Бандини, и парочка немецких «туристов», и многие другие.

— Полковник, почему вы расстреляли всех раненых в госпитале? К тому же, некоторые источники утверждают, что палаты попросту забрасывали гранатами.

— Красные сожгли пятьдесят человек в Фуэнте-де-Кантос! — тут же взвился Ягуэ. — Они расстреляли сорок наших товарищей здесь, в Бадахосе! Они хотели аграрную реформу? Мы дали им по два метра земли!

— Но зачем было расстреливать сотни людей?

На лице полковника отразилась ненависть к тупым штафиркам:

— Мне что, тащить их с собой в Мадрид? Кормить их, следить за ними? Или оставить тут, чтобы город снова стал красным? Нет уж, Бадахос будет самым белым из всех городов Испании! И вообще, это не армия, это фалангисты и дикие марокканцы!

Два немца за спиной Михаила тихо переговаривались:

— Я воевал во Франции, но никогда не видел такой жестокости и свирепости…

— Согласен, герр майор. Командованию не стоит отправлять сюда регулярные части, таких эксцессы деморализуют наших солдат.

К вечеру Ромералес узнал причину неадекватного состояния Ягуэ — полковник получил неожиданный нагоняй от Санхурхо за «излишнюю демонстрацию репрессий», то есть приглашение журналистов. Не исправило его настроение и благодарность от Франко — Санхурхо сделал новость о нагоняе публичной, а осторожный и хитрый Франко поддержал Ягуэ приватно.

Через два дня, когда все утихло, последними у стены кладбища расстреляли бежавших через реку и выданных португальскими властями обратно. И трех молодых людей весьма приличного вида по обвинению в шпионаже — у них нашли три пистолета и несколько радиоприемников, которые изрешетили из пулемета вместе с хозяевами.

— С чего взяли, что это шпионы? — пошевелил ногой осколки ламп Михаил. — Мало ли у кого есть радиоприемники…

— Они не открывали дверь, — сжал губы всезнающий Ромералес и бросил косой взгляд на Крезена.

Михаил молчал, а Энрике, настороженно спросил:

— А чем ты занимался в Америке?

— Да так, брал частные заказы, — попытался увильнуть Крезен.

— Ты хорошо стреляешь?

— Неплохо, — Михаил понемногу догадывался, куда клонит приятель.

— Нам нужен новый, молодой вождь. Храбрый и решительный, который не будет держаться за тряпки.

— Ты имеешь в виду Франко?

— Да! Ему всего сорок четыре года, его любит армия!

В голове у Крезена закрутились колесики — похоже, Ромералес хотел предложить ему контракт на Санхурхо. Контракт очевидно чреватый — хитрозадый галисиец хочет чужими руками избавится от конкурента в борьбе за верховную власть, после чего за жизнь исполнителя никто не даст и ломаной полушки.

Но все равно, отсюда надо выбираться и поскорее. Значит, надо запросить большие деньги, половину вперед, и сразу же ехать в Кадис, где квартирует Санхурхо. Может, завалить его, может, сразу уйти в бега, но о второй половине денег надо сразу забыть.

Михаил помолчал и твердо взглянул Ромералесу прямо в глаза:

— Что я буду с этого иметь?

Глава 10

Жаркий август

Идейка возникла не на пустом месте, про эту схему я знал, пусть не из первых, но из вторых рук. Наш преподаватель на радиофаке Желтогорского политеха учился у создателей той самой аппаратуры, вот он и рассказал. И про Асеева, и про Финка, чей справочник «Расчет помехоустойчивости» мы и так использовали.

Но даже по счету XXI века политех был лет пятнадцать назад, а если добавить прожитое в XX-м, то выходили все тридцать, и хрен бы я вспомнил, если не случайное совпадение. Команда Лаврова среди прочего отслеживала визиты советских специалистов в Америку — чтобы держать руку на пульсе и понимать, чем в данный момент интересуется СССР. Среди прочего месяца два тому назад сообщили, что на RCA у Сарнова была делегация радиотехников из Советского Союза, в частности прозвучала фамилия Асеева.

Наскоро вывалив на бумагу все, что помнил по схеме, я отправился на завод к Термену. За девять лет нашего сотрудничества Лев Сергеевич лишился усиков и привычки смущаться, зато прибавил солидности и обзавелся элегантными очками в тонкой золотой оправе. Но цепкости к идеям не утратил и вертел мои каракули так и эдак, пытаясь проникнуть в сумбурный замысел.

— Так… приемник входящего сигнала… электромеханическое реле… контур раз, контур два… Но зачем?

— Если коротко, требуется согласование колебаний в двух контурах с точностью до фазы.

— А назначение изделия?

— Не все ли равно, Лев Сергеевич? — одолела меня паранойя.

— Каждый солдат должен знать свой маневр. Назначение диктует мощность и надежность, отсюда вытекают допустимая элементная база, схемотехнические решения, габариты и так далее.

— Да, вы правы… Вы слушаете радио мятежников?

— Какое это отношение…

— Самое прямое. Генерала Кейпо де Льяно слышали?

— Да, — опечалился Термен. — Удивительно, как человек его положения может опускаться до такого непотребства.

— О, вы даже не представляете, до чего они могут дойти! Но его слушают, и это надо прекратить.

— Синхронное вещание? — догадался Лев. — Но он же в Севилье, мощности передатчика в Овьедо не хватит…

— Вещать с борта самолета, прямо над Севильей.

Над текстом вещания мы работали вместе с Эренбургом. Ну, как «вместе»… Я просто продиктовал ему некоторые запомнившиеся обороты и пассажи из форумных срачей, а уж все остальное Илья сделал сам.

Первую схему мы спаяли за два дня, безвылазно проведенных в лаборатории. Опытная установка работала в пределах одного здания, впрочем, для ее слабенькой мощности и это хорошо. Вторую схему собрал сам Термен, но она еле-еле накрывала соседний ангар, хотя по расчетам должна бить через всю авиабазу.

Лев Сергеевич помрачнел, а когда я попробовал сунуться со своими ценными замечаниями, прогнал — идите, говорит, и занимайтесь своими делами, их у вас много!

Ну так-то да, одно формирование бронегрупп чего стоит.

По мотивам парагвайской эпопеи решили наши высокоумные военспецы со мной во главе не замахиваться ни на танковые бригады, ни даже на полки. Испания страна гористая, бронированной армаде развернуться негде, а вот поддержать роту пехоты одной-двумя САУ — самое то.

На заводской площадке относительно стройными рядами поставили технику и бойцов, некогда завсегдатаев «охотничьих» и «стрелковых» клубов. Что это не регулярная армия, опытный глаз определял сразу по кривизне рядов, подгонке формы и более свободному поведению — кто-то держал винтовку за спиной, кто-то опирался на нее, как на посох, кто-то звонко постукивал металлическим затыльником приклада по асфальту.

Приятный ветерок с моря разгонял жару, но броня все равно грелась, я даже передернулся, когда представил, что нужно залезать внутрь.

— Танковый взвод, — докладывал Чавье, выпускник советской военной академии и командир мотомехколонны.

Он привычно старался держаться к слушателям левым боком, чтобы не показывать правую щеку, изуродованную в детстве ожогом. В остальном каталонский анархист выглядел как идеальный офицер-танкист: пилотка, в руке шлем с кожаными валиками для защиты головы, черный комбинезон, портупея с кобурой и планшеткой.

Остальные экипажи выглядели примерно так же. Только вместо кобуры на поясе у них под мышками висели пистолет-пулеметы А-2-Corto. Самое то для тесноты в танке, особенно с магазином на двадцать патронов — сложил приклад, и все удовольствие лишь на пятнадцать сантиметров длинней стандартной Astra-400.

— Во взводе четыре машины: командирская, танк, САУ и ЗСУ.

Поскольку вся бронетехника рассматривалась пока как средство усиления, множить сущности выделением артиллерии в отдельное подразделение не стали, тем более, что на танках и ЗСУ стоят все те же «эрликоны». Ну и комплекты модернизации — новые движки, усиление брони, а на САУ — французские противотанковые пушечки. Плюс радиостанции, само собой. Все машины выкрашены в серо-землистый цвет tiznaos, уставной для бронеавтомобилей в Испании, с непременной Ⓐ, тактическими знаками и номерами белого цвета

— Три взвода моторизованной пехоты на трехосных «Атлантах» — объяснял и без того очевидное Чавье, но такова уж традиция.

Это я или Дуррути знали все от и до, а членам Комитета обороны Астурии или гостям из Бильбао, Мадрида и Барселоны нужно разложить по полочкам. Гости полезли смотреть противопульную броню на кабинах, щупать станковые «гочкисы» с легкими щитками. Какая-никакая, а защита. Прямо как стальные каски, наштампованные в Ла-Фельгуэре по лекалам наших бакелитовых строительных шлемов.

Обули пехоту в крепкие ботинки с крагами, обмундировали в привычную «грандеровскую» спецовку, разве что в обычные штаны, а не в комбинезоны-моно — от нагрудной части остались только помочи. Ну и стандартные же куртки, так издали глянешь — и не отличить от рабочих Grander Inc. Впрочем, большинство работало как раз у нас, а теперь вот поменяло инструменты на винтовки да ручные пулеметы. Ну и куртки еще по нынешнему жаркому времени свернуты в скатки и прицеплены к ранцам, так что обкатанный в Парагвае и улучшенный по результатам обвес со стандартными застежками надет прямо на зеленые рубахи.

— Минометный взвод, те же трехосные грузовики «Атлант», каждый перевозит миномет Брандта, боекомплект и расчет.

Объяснять приходилось до мелочей — что колонне полагается автомастерская, полевая кухня и три разгонных грузовика, что санлетучка и командирская машина с дальнобойной рацией считаются группой управления.

И что при кухне, медпункте и даже на рации работают женщины.

Мадридский гость, искоса глянув на кривоватые шеренги, в которых бойцы позволяли себе переговариваться, а в задних рядах и курить в кулачок, засомневался:

— Они из-за женщин не передерутся?

— Скорее, без женщин.

Как ни крути, а ни одна армия в мире без облагораживающего присутсвия женского пола не обошлась. К тому же, я на собственной шкуре в свое время узнал, что женщин в коллективе не должно быть мало, иначе мужики дичают и опускаются. А более опытные товарищи научили, что много тоже нехорошо — вместо дела начинают ухлестывать.

В Мадриде, кстати, тоже в ополчение женщин брали — поди не возьми, переспорить уроженку южных краев сложно, а нескольких сразу вообще невозможно. Вот и мы действовали в общем тренде, неясно, чего товарищ из столицы удивляется.

— После смотра колонна выдвигается на полигон, для отработки взаимодействия. Доклад окончил, — Чавье отмахнул рукой и посторонился, пропуская высокую комиссию.

Барселонец смотрел без особого интереса — там под рукой Махно формирование шло по тем же лекалам, разве что мелкие детали отличались. Члены Комитета обороны — с превосходством, эвона чего у нас есть! Мадридец с осторожным удивлением — надо же, какие новшества, а баск — с завистью.

Распаренный Сурин, пользуясь тем, что ходил в задних рядах комиссии, давным-давно снял пиджак и расслабил галстук. Зато все могли полюбоваться его шляпой из панамской соломки и бежевыми подтяжками в белую полоску.

— Довольны, Алексей Михайлович? — подкрался я к нему.

Сурин слегка вздрогнул и тут же напустил серьезный вид:

— Не совсем, подвеска беспокоит. Двигатель-то мы поменяли, брони добавили, а вот хватит ли усиления подвески, сомневаюсь.

Но я-то видел, что Сурин страшно горд! Еще бы, на сегодня это лучший танк в мире, даже с «эрликоном», а ведь у нас уже готова башня под 47-мм орудие, а через полгода закончится разработка варианта под 75 миллиметров.

А подвеску усилим, не зря же танк изначально проектировали в расчете на глубокую модернизацию. По моим прикидкам, если все будет идти так же, как в моем варианте истории, наш танк вполне продержится еще лет десять. Не как основной боевой, а для вспомогательных задач. С «ИС» да «Тиграми» ему, конечно, не тягаться.

Спихнув остаток презентации на Сурина, Дуррути и Чавье, я удрал к Термену. И был вознагражден — Лев Сергеевич нашел, в чем проблема, и обещал через день-два показать рабочий вариант.

Но демонстрацию пришлось отложить, производственную и мобилизационную рутину нарушили тревожные новости из Бильбао — мятежники из Бургоса предприняли неожиданную атаку на Миранда-дель-Эбро.

Генерал Андрес Саликет участвовал в заговоре с самого начала, довольно ловко сумел занять место командующего 7-й органической дивизией и всего округа, после чего подчинил себе оставшиеся безнадзорными после ареста Молы части, объявил полученное «Северной армией» и перенес ставку в Бургос.

Оттуда он попытался захватить нависавшие над Мадридом перевалы Сьерра-де-Гуадаррама, направив к ним три колонны. Но в Мадриде тоже оценили важность перевалов и двинули на север ополченцев при поддержке артиллерии и авиации.

Встречные бои у Сомосьерры, Авилы, Сеговии проходили крайне бестолково, но с громадным ожесточением — пленных расстреливали на месте. Поначалу республиканцы заняли города, но Саликет направил подкрепления, и ополченцы начали отступать (а то и бежать). Вместе с ними к Мадриду стронулись жители, наслышанные о терроре путчистов. Когда подоспела артиллерия мятежников, толпа с повозками и тележками запрудила узкий проход Альто-дель-Леон.

Фотографии кровавого месива на перевале после обстрела сделал американский корреспондент — погибло как минимум тысяча мирных жителей, точнее никто не считал, поскольку республиканцы оставили перевалы. А кадры груды мертвых тел, залитой кровью куклы и оторванной детской ножки в башмачке разошлись по миру и очень подпортили репутацию «защитникам порядка и борцам с анархией».

Но дальше части Саликета продвинуться не смогли, фронт закостенел, а генерал решил перенести усилия на север и разделаться с басками.

— Я не могу отдать колонну, — раздражение Дуррути лилось через край. — В Галисии копят войска для удара, оборона на западе дырявая.

— Войск в Галисии немного, а на перевалах построены бункера. Если не паниковать, а держаться, они продвинутся максимум от одного перевала до другого.

— Так надо держаться и баскам!

— Надо, но там за Мирандой нет перевалов. И это единственный наш район, где растет зерно. Если мы его сдадим, будем голодать.

И никакие американские пайки нас не спасут — я рассчитывал их количество на небольшую частную армию, а не на все население Астурии, Кантабрии и Басконии!

— Черт с тобой, Джонни, только колонну поведу я!

Блин, вот до чего же испанцы упрямые и упертые! Но никак иначе уговорить Дуррути у меня не получалось.

Одно счастье, что тут Европа, расстояния невелики, а вся северная республиканская зона меньше любого района под Желтогорском. Пехоту без затей погрузили в штатные автомобили и выпихнули на шоссе, танки и несколько французских 75-мм пушек отправили по железной дороге, часов за десять доедут.

Хорошо, что мы спорили недолго — бронетехнику пришлось разгружать в Миранде прямо под обстрелом, баски едва удерживали окраины — а так бы могли опоздать.

Танки и САУ изменили ход боя — не ожидавшие появления бронетехники солдаты мятежников бежали на южный берег Эбро. А батарея полевых орудий после долгой пристрелки все-таки заставила замолчать две пушки в старой крепости Миранды, не дававшие покоя республиканцам.

Едва закончился бой, Дуррути развил бешеную деятельность — погнал всех, кто мог держать лопату, рыть вдоль берега окопы и строить бункера. Будь это в Мадриде, еще неизвестно, как обернулся такой почин — закапываться в землю считалось недостойно революционного духа. А вот баски без лишних слов идею приняли, тем более в качестве военных инженеров Дуррути выделил им несколько обученных в СССР «астурийцев».

В дальнейшем строчка из резюме «воевал в Парагвае, учился в Москве» превратилась в характеристику любого опытного и знающего командира, такое, например, говорили про Листера и Эль Кампесино, хотя первый не участвовал в парагвайской экспедиции, а второй вообще ни сном, ни духом.

Убедившись, что оборона восстановлена и дождавшись подхода автомобильных колонн, Дуррути засел с Чавье над картой искать способ отбросить мятежников еще дальше, за перевалы невысокого хребта Обаренас.

Днем машины бронеколонны по одной-две отправились на запад вдоль Эбро. К вечеру все сосредоточилась у полуразрушенного замка Тедеха, а утром рванула на юг, сбивая по дороге слабые заслоны — максимум десяток-другой Гражданской гвардии без пулеметов.

Городок Онья проскочили с ходу, а еще через час вышли с тыла к перевалу Панкорбро, распространяя на своем пути справедливость, граничившую с паникой среди местных антиреспубликанцев.

Шухер получился знатный — от Панкорбро до Бургоса по равнине всего пятьдесят километров, но важнее, что засевшие на южном берегу в Миранде-дель-Эбро мятежники посчитали, что их окружают и откатились к пока еще свободным проходам через хребет. Отход довольно скоро превратился в решительное отступление, отступление — в бегство. Изрядно потрепанные, но непобежденные отряды Euzko Gudarostea вышли на границу с Леоном-Кастилией и уже без понуканий принялись окапываться.

На волне эйфории от успешного взаимодействия, мы с Дуррути, а также республиканцы из Комитетов обороны Кантабрии и Страны Басков додавили вместе с Хосе Агирре трех самых упертых националистов и создали общий Комитет обороны северной зоны. А чтобы ни нам, ни баскам не было обидно, штаб-квартирой избрали кантабрийский Сантандер. Люди, оружие, продовольствие, общее командование — все шансы на удержание зоны у нас в руках, теперь главное не перессориться.

Полет до Мадрида, в силу крайней слабости авиации у мятежников, прошел нормально, если не считать напугавшего меня дребезга снаружи фюзеляжа. Едва я его услышал, как сразу всполошился и прополз в кабину к пилотам, провожаемый насмешливым взглядом стрелков задних турелей.

— Ребята, что за звук? Что-то мне страшно.

— Да все в порядке, jefe, успокойтесь! — даже не повернул голову от штурвала Рафаэль. — Мы сто раз так летали!

Угу, не очкуй, Славик. Да только звук не унимался, а прыгать, даже с парашютом, над занятой мятежниками территорией совсем не хотелось.

— Источник звука известен?

— Тросы, — неприветливо буркнул Фелипе.

— Антенны, — в тон ему добавил Рафаэль.

Но в конце концов я из них выудил, что Термен вдоль всего корпуса натянул проволочные антенны для той аппаратуры, с которой DC-2 отправится из Мадрида в Севилью. Я выдохнул, полюбовался в иллюминатор на второй бомбер, сопровождавшие нас «кобры» и уселся в откидное креслице почти над бомболюком, напротив безмятежно спавшего Ларри. Все свободное пространство вместо бомб занимал радиопередатчик, причем ради такого дела Термен отдал один из магнитофонов K1. А остальные три сдал в лабораторию, для опытов.

По нынешним временам гонять в Толедо из Мадрида бомбардировщик и пару «кобр» — пижонство, тем более, что итальянцы, у которых завершилась эфиопская кампания, уже начали понемногу накачивать Южную (читай Африканскую) армию самолетами, пока всяким старьем, но лиха беда начало. На автомобилях немногим дольше, зато можно полюбоваться на снующие туда-сюда автобусы и грузовики с ополченцами. Лозунги, знамена, значительные лица и торчащие в разные стороны винтовки, того и гляди, пальнут по неосторожности.

С шоссе мы сразу повернули в сторону завода, не заезжая в город, из которого почему-то раздавались выстрелы. Предположение, что там тренировали ополченцев мгновенно улетучилось, как только мы добрались до ворот и здания администрации.

Часть окон закрывала фанера, в других лежали мешки с песком, а вся кладка была иссечена пулями. Блин, это что, мятежники сюда дошли?

Молчаливый и угрюмый вопреки обыкновению Умберто встретил нас за воротами, у перекрывшей въезд капитальной баррикады.

— Алькасар взяли? — начал я с главного вопроса.

Умберто отрицательно помотал голово.

— Как нет??? У тебя же был приказ — первым делом Алькасар!

— Мы завод штурмовали, — сквозь зубы ответил анархист.

— Как это «мы»? А на заводе кто был?

— Гвардейцы.

— Ну-ка, — сел я за директорский стол, — давай все по порядку.

Умберто тоскливо вздохнул и начал:

— Ну, поначалу все спокойно было, губернатор за республику, стрельбы нет, военных нет…

— И что вы делали? — блин, у них же был приказ занять Алькасар!

— Патрулировали город совместно с гвардейцами, разъясняли политику, а когда митинг кончился…

— Погоди, какой митинг? — я понемногу закипал.

— В поддержку Народного фронта… Объявил о создании Комитета обороны…

Пронунсиаменто устроил, блин.

В общем, Умберто обвели вокруг пальца. Пока он там митинговал, хитрозадый полковник Москардо быстренько занял Алькасар, командующий гражданской гвардией Ромеро послал своих подчиненных на завод за боеприпасами, а губернатор прикинулся арестованным и укрылся в Алькасаре вместе с семьей.

Хреновее всего, что мятежники сгребли кого сумели из республиканцев и там, помимо лже-заложника в лице губернатора, держали в подвалах еще человек пятьдесят-шестьдесят.

— … когда митинг кончился, мне сообщили, что гвардейцы грузят патроны, и мы сразу вернулись на завод. Началась стрельба, гвардию выбили пулеметами, патронов не отдали…

И то хорошо.

— Сколько людей в Алькасаре?

— Около девятисот, в основном гвардейцы, еще несколько курсантов и сотня фалангистов.

— Откуда знаешь?

— Дезертиры.

— Поехали смотреть, что там делается.

В машине я вытряс из Умберто остальное.

Вооруженные рабочие превосходили мятежников числом и, что важнее, количеством боеприпасов, так что республиканцы быстро восстановили контроль над банками, алькальдией, телеграфом, телефоном, мостами, тюрьмой и казармами. Путчисты укрепились в Алькасаре, нескольких ближайших к нему зданиях и в принадлежащем церкви госпитале Иоанна Крестителя.

Через три дня правительство направило из Мадрида колонну генерала Рикельме с несколькими 105-мм орудиями, двумя танками и при поддержке (если так можно сказать) анархистской колонны с громким названием «Орлы Свободы».

Генерал попытался вступить в переговоры (кстати, в больнице засел его племянник, а родной брат мятежника Ромеро руководил обороной республиканской Малаги), но полковник Москардо отверг все предложения и гарантии. В том числе и от лично знакомого адвоката Кабельо, командира толедского ополчения, и от специально приехавшего в Толедо чилийского посла, дуайена дипломатического корпуса. Также Москардо отказался выпустить женщин и детей, которых в Алькасаре набралось около шестисот человек.

Мы проехались вокруг замка, разглядывая его в бинокли. Чем ближе к Алькасару, тем больше на улицах страшно революционной публики с оружием, а с ближайшей баррикады из мешков с песком в сторону ненавистных вражин постреливали вразнобой приехавшие на «экскурсию» мадридцы.

Осада проходила ни шатко, ни валко, мятежники берегли патроны, а построенному в XVI веке мощному замку вся эта пальба была что слону дробина, но ополченцы и отряд Умберто понемногу вышибали путчистов из соседних зданий, стягивали кольцо, перегораживали улицы колючей проволокой и мешками с песком. А ночью освещали прожекторами, чтобы пресечь рейды осажденных за продовольствием.

— Что делать будем, Умберто?

— Подождать, и сдадутся.

— С чего это?

— У них еды и патронов мало.

— Ага, а с юга наступают мятежники, Кордова, Бадахос и Касерес уже у них, еще месяц и они будут тут.

— Революционный народ… — вскинулся Умберто.

— … просрал взятие Алькасара, ты это хотел сказать? Нет у нас времени ждать.

Ходить в бестолковые атаки на сидящих за толстыми каменными стенами? Слуга покорный. Рушить замок артиллерией? Бог знает сколько времени займет. Подвести, как в древности, подкоп и взорвать? Да только где таких специалистов взять? Ближе всего шахтеры, они и штольню пробить могут, и с динамитом знакомы, но гарантий никаких.

Я еще раз посмотрел на твердыню с противоположного берега Тахо. Крутой склон, поросший колючим кустарником, всего несколько зданий, два из них разбиты снарядами. Пожалуй, отсюда нападения ждут меньше всего…

— Умберто, из тюрьмы уголовников выпускали?

— Нет…

— Найди мне парочку домушников, а еще лучше форточников.

Под крышей Алькасара сверкнул выстрел, пуля цвиркнула прямо над головой. Ларри тут же утащил меня за угол ближайшего здания.

— Возвращаемся на завод, мне нужна связь с Овьедо.

После радиосеанса и ругани с Дуррути, который никак не хотел делиться, я отправился к генералу Рикельме и командиру ополчения Кабельо. Гвалт в штабе осады обеспечивали в основном «Орлы Свободы» — они толклись по всему зданию, курили, требовали немедленного штурма, обвиняли всех с ними несогласных в предательстве и вообще веселились напропалую.

— Имеешь шанс оправдаться, — шепнул я на ухо Умберто. — Вышвырни их отсюда и отправь готовиться к штурму дома военного губернатора.

Здание стояло всего в сорока метрах от Алькасара, если его занять, у осажденных появится весьма крупный геморрой. Уж не знаю как Умберто увлек единомышленников за собой без рукоприкладства, но в штабе стало значительно спокойнее.

Генерал Рикельме словно по писаному уповал на прибытие шахтеров, Кабельо на артиллерию, но я предложил для начала послушать радио.

Кейпо де Льяно выступал в своем обычном ключе, заплетаясь и хвастаясь победами. Он описывал, как мятежники в деревне Кармона убили полторы тысячи мужчин, а марокканцы изнасиловали всех женщин. Он угрожал тем же самым всем сторонникам республики и даже не стеснялся называть города, куда нацеливались следующие удары путчистов.

— Я овладею Андалусией любой ценой, пусть даже каждые четыре из пяти женщин здесь наденут траур! — заливался генерал, но вдруг пропал.

— Ты бы, козел, сперва врать перестал. Только на словах и умеешь, импотент, — сообщил всем слушателям незнакомый голос

И пошло-поехало в духе форумных троллей. Голос охаял и самого Кейпо де Льяно, и Франко, и Санхурхо, выставив их сборищем бесполезной швали, годной только лизать пятки итальянцам и немцам.

Рикельме и Кабельо слушали, раскрыв рот, и я не сразу смог изложить им свой план. Не весь, разумеется — черт его знает, насколько им можно доверять, а вот их поддержка мне нужна позарез.

Выполнение плана я начал с переговоров.

Вызванный к выходу из Алькасара полковник Москардо высоко задирал нос, отчего обвисали брылястые щеки и растягивался второй подбородок. Добавить маленькие усики — выйдет разжиревший Гиммлер, даже очки такие же.

— Полковник, меня зовут Джон Грандер. Американский посол просил меня выступить гарантом в случае вашей сдачи.

— Мы не сдадимся! — отрезал Москардо.

— Подумайте. Правительство готовит бомбардировщики, те самые, что уничтожили «Эспанью», «Канариас» и «Балеарес». Сюда направлены три батареи тяжелых орудий, — я врал напропалую. — Я готов принять всех, кто находится в Алькасаре и вывезти под охраной во Францию.

Полковник выдал излишне пафосную речь, из которой следовало, что он готов стать мучеником, но Алькасар не сдаст.

— А десять тысяч долларов не спасут отца русской демократии? — сделал я последнюю попытку.

Но Москардо почему-то считал замок неприступным, и мы расстались, недовольные друг другом.

На полпути к баррикаде меня накрыло осознание, что из Алькасара легко могут выстрелить в спину, я даже присел на дрогнувших коленках, и пуля пролетела чуть выше.

Глава 11

Осада

Ох, и погано же оказаться меж двух огней!

На выстрел из Алькасара ближайшая баррикада взорвалась ответным огнем, из замка огрызнулись, а я полз по брусчатке, матеря неизвестного стрелка и молясь богу, чтобы не отстрелили важных деталей организма.

Последний метры я преодолел с шиком и блеском: с баррикады метнули веревку, я догадался в нее вцепиться, рывок — и я пересчитал все камни мостовой.

Хорошо, что не копчиком, но десятка полтора синяков заработал. Впрочем, что такое гематомы, если сравнивать с пулей? Попали бы мне в ягодицу, не говоря уж о худшем — и прощай, наработанный годами авторитет!

Изрядно побитый и помятый, в пыли и грязи, я ввалился в штаб осады, где без «Орлов Свободы» сохранялся относительный порядок.

— Они стреляли в парламентера! — свое возмущение генерал Рикельме высказал почему-то мне.

— Вот-вот, а мы с ними церемонимся, — согласился из угла мужик с квадратным лицом и в берете с нашитой красной звездочкой.

Кабельо в портупее, надетой прямо на гражданский пиджак, и даже в сорочке при галстуке, с потерянным видом сидел над пачкой корреспонденции:

— Что теперь делать с почтой?

— С какой еще, блин, почтой? — мандраж понемногу меня отпускал.

— С почтой в Алькасар, — он приподнял довольно толстую стопку писем.

Мать моя женщина, Москардо держит заложников, прикрывается женщинами и детьми, а эти благородство изображают, письма туда-сюда передают! На седьмой год пребывания в Испании местные не переставали меня удивлять, от осознания тряхнуло сильнее, чем под огнем, и я взревел:

— Да вы что тут, в бирюльки играетесь?

Пришибленные акустическим ударом командиры втянули головы в плечи, а Рикельме чуть было не уронил телефонную трубку.

— А в чем дело? — непонимания в глазах Кабельо хватило бы на пятерых.

— Да в том, что они могут передавать информацию Санхурхо или кто там! И координировать свои действия!

— А я говорил, — желчно заметил мужик в берете.

Он же единственный догадался выудить из кармана фляжечку и набулькал мне колпачок орухо. Адски крепкого, надо сказать, но я проглотил его, как воду.

— Давайте сюда, — я требовательно протянул руку и пошевелил пальцами.

Кабельо, будто загипнотизированный, передал мне письма.

— Кроме этой обычная почта была?

— Да, прислали газеты…

— Давайте тоже.

Мадридская El Socialista* и барселонская Solidaridad Obrera* перекочевали в мои руки.

Адреналин схлынул, накатила противная слабость:

— Я, пожалуй, часа два почитаю…

Испереживавшийся Ларри отвел меня в комнатенку на задах здания, выгнал из нее посторонних и даже сыскал подушку. Но спать я отказался, а вызвал к себе тех ребят Панчо, которые сидели на фабрике. А пока они добирались, просмотрел газеты.

* El Socialista — орган Соцпартии Испании, Solidaridad Obrera(Рабочая Солидарность) — орган CNT/FAI.

Редакционная статья за подписью Прието убеждала р-р-революционеров отказаться от безсудных расправ:

«Независимо от того, насколько достоверны ужасные и трагические известия о том, что произошло и происходит на землях, находящихся под властью наших врагов, не подражайте мятежникам; не подражайте такому поведению, умоляю вас, даже если день за днём к вам приходит вал имен товарищей и близких, чья приверженность идеалу обрекла их на предательскую смерть.»

Ну слава богу, если об этом написал Прието, значит, правительство обратило внимание на проблему. Взаимное остервенение зашло так далеко, что на расстрелы арестованных или просто схваченных «контрреволюционеров» собирались сотни и даже тысячи, как на расстрел епископа Хаэна. Церковников вообще гнобили массово, при том, что церковь в мятеже нигде не участвовала, максимум — выражала симпатию. Лютая ненависть, накопленная столетиями, выплеснулась и реализовалась в диких эксцессах. Слабые республиканские власти где не могли, а где просто не хотели остановить разгул стихийного террора — за исключением Северной зоны и части Каталонии. Баски просто сотрудничали с церковью, она им отвечала взаимностью и поддерживала Комитет обороны. В Астурии и Кантабрии мы сразу навели порядок, а вот в Каталонии чем дальше от Оспитальета, где стояли наши заводы, тем больше ситуация походила на среднюю по стране.

Solidaridad Obrera тоже выступила за гуманизм — Франсиско Аскасо, из-за которого меня чуть не грохнули фалангисты, призывал товарищей не хватать всех подряд, а укреплять вооруженные силы.

Но гвоздем номера, конечно, была статья Махно «Армия тружеников». Нестор Иванович с высоты своего опыта и авторитета обрушился на идиотский лозунг «Армия это рабство!»:

'Анархизм идеал слишком реальный, чтобы не понимать современности и тех событий, в которых так или иначе участие его носителей заметно, чтобы не учесть того, куда ему нужно направить свои действия и с помощью каких средств. Сегодня мы должны заинтересовать широкие трудовые массы делом добровольной вооруженной защиты Республики.

Организация трудовых масс в боевые отряды и вольные колонны невозможна без строгой сознательной дисциплины, без твердого руководства на поле боя, что показала Революционная повстанческая армия Украины. Командиры в своей инициативе по стягиванию отрядов в известной местности в одну боевую группу и по введению в ней революционной дисциплины самостоятельны. Они вводили и закрепляли в жизни группы эти организационные начала. В оперативном отношении они целиком подчинялись главному штабу РПАУ и мне непосредственно.'

Едва я закончил с прессой, как меня нашел Умберто, пылавший жаждой мести, а с ним еще три «Орла Свободы». Ага, птицы гордые, только клюют деревья. Им я сунул в нос газету с махновской статьей — изучайте и проникайтесь, а сам вместе с Ларри, Умберто и ребятами Панчо отправился в тюрьму.

Персонал в основном остался прежний, его разбавили новым руководством и «комиссарами», что порядку и строгости содержания никак не способствовало. Серьезно стерегли только «контрреволюционеров» на втором этаже, в остальной части тюрьмы службу несли шаляй-валяй. Удивительно, как при такой дырявой системе охраны заключенные еще не разбежались. Но Умберто все равно разразился гневной филиппикой насчет угнетения, необходимости разрушить все тюрьмы и так далее.

Пожилой надзиратель с роскошными седыми усами и сотрудник Панчо по моим критериям отфильтровали и представили на беседу пять человек. Умберто настаивал на большем количестве, мотивируя тем, что сидельцы — природные враги государства и, следовательно, всяких генералов и фашистов.

Надзиратель тихонько посмеялся в усы, я тут же забраковал одного из-за телосложения — слишком грузен. Еще двое оказались холостяками, а за последних насмерть встал Умберто, но я больше уповал на их семьи, которые поручил корректно интернировать на фабрике.

После короткой беседы с первым кандидатом, я задал сакраментальный вопрос:

— Скажите, Суэро, сколько вам нужно денег для счастья?

— Восемьсот пятьдесят песет, — сразу же ответил худой, как щепка, форточник.

— Вы меня не поняли. Не сегодня, а вообще, чтобы хорошо жилось на свете.

Суэро задумался, уставился в потолок, что-то считал, шевеля губами и, наконец, выдал результат — для хорошей жизни нужно шестьдесят тысяч песет.

Я прикинул — восемь тысяч долларов, плюс второй кандидат, плюс дополнительные расходы… Еще до разговора я положил ограничится суммой в пятьдесят тысяч и названная цифра влезала с большим запасом.

— Есть дело. Если исполните, получите сто тысяч песет, и я вывезу вас и вашу семью в США или Мексику, куда пожелаете.

Суэро подписался сразу же. Со вторым, домушником чуть более плотного телосложения, пришлось поторговаться, но как только он узнал, что предстоит сделать, тоже согласился:

— Они убили моего брата, сеньор. И его жену.

Пока я возился с уголовниками, наши доморощенные контрразведчики занимались перлюстрацией и анализом. По большей части послания содержали уверения в том, что все будет хорошо, бытовые и семейные новости, но некоторые письма вызвали подозрения.

— Возможно, это паранойя, но в двух письма есть схожие призывы молиться на Ассунту*, призывы помощи от неба и указание на четвертый час…

* Ассунта — праздник Вознесения Девы Марии, середина августа

Я просмотрел тексты — блин, может это код, может нет, но лучше не рисковать…

— Ассунта завтра, так? Нужно срочно вызвать звено «кобр» из Барселоны.

— Они здесь не сядут…

— Есть полоса в Камаренийя, она подготовлена к приему DC-2.

Небольшой грунтовый аэродром использовали с того момента, как у нас появились самолеты тяжелей, чем «белянка», которые уже не могли садиться на шоссе к заводу. И вообще, по шоссе должны ездить автомобили, а не самолеты.

В Барселоне запрос на отправку «кобр» восприняли спокойно, чего нельзя сказать об Овьедо. У Дуррути, как только он стал во главе обороны Северной зоны, прорезались невероятное хомячество и без малого патологическая жадность. Я, конечно, понимаю, что у него задач выше крыши, что людей, ресурсов и времени не хватает, но делиться-то надо!

Удалось выцарапать всего три радиостанции и двадцать членов общества альпинистов — Буэнавентура уперся и сказал, что больше не даст, ему и так не с кем перевалы держать.

До вечера мы худо-бедно спланировали атаку и занялись уголовниками.

— Алькасар видишь?

— Еще бы! — принял от меня бинокль Суэро.

Громада замка возвышалась на крутом склоне над Тахо всего в трехстах метрах от нас.

— Линзы прикрывай, — поставил я ладонь над объективами бинокля.

— Зачем?

— Чтобы на солнце не бликовали. Увидят — выстрелят.

Суэро мгновенно снял кепку и держал ее над оптикой.

— Полукруглые башни видишь?

— Турели-то? — блеснул фортификационным термином напарник Суэро.

— Они самые. Между ними двери, левая заложена полностью, правая — мешками с песком. В левом простенке надо взобраться и пролезть на второй этаж…

Суэро присвистнул.

— Ну ты задачки ставишь, начальник…

— … и вот по этой схеме, — я развернул лист с планом Алькасара, — определить, где там у них что.

Теперь в затылка зачесали оба.

— Особенно, как охраняется эта сторона. Часовые, патрули, пулеметы…

— Хрена ли на второй? Может, на третьем пусто?

— Наоборот. На третьем пулеметная точка, а на втором мы никакого шевеления не засекли. Короче, тихо-тихо пробраться туда, посмотреть и к утру вернуться обратно.

— Маловато будет, надбавить бы, — попытался торговаться Суэро.

— Я пойду, а ты думай, — перебил его напарник.

Суэро плюнул еще раз и махнул рукой.

После заката я выдал им черные балаклавы, фонарики, веревку, тонкие кинжалы и прочий затребованный инструмент.

Два гребца ловко переправили их на плотике, пристав не сильно дальше расчетной точки, самодельные ниндзя чуток подождали под бережком и полезли наверх. Я смотрел в бинокль до рези в глазах, пока совсем не перестал различать в темноте — и без того узенький серпик новой луны полностью скрылся за тучами.

Всю ночь ползали вокруг Алькасара, слушая, как там меняются часовые — уж не знаю, кто, Москардо или Ромеро, но службу наладили будь здоров. Хотя при таком контингенте — гвардейцы да кадеты — это не слишком сложно. Главное, что сторону, обращенную к реке, стерегут не так рьяно, как три остальные.

Ночной зефир, как ему положено, струил эфир, вместо Гвадалквивира шумел и бежал Тахо, звяканье винтовок часовых заменяло гитары звон, все как у Пушкина, только два уркагана никак не возвращались. В половине восьмого встало солнце, мы на всякий случай выслали патрули вниз по Тахо — вдруг снесло? — но нет.

Блин, неужели я ошибся и домушники нас сдали?

— Ну где твои борцы с государством? — окрысился я на Умберто, когда патрули вернулись ни с чем.

Анархист мрачно пожал плечами и промолчал.

Уголовники, блин. И какого черта я на семьи понадеялся? Перекати-поле ведь, ни кола, ни двора. Не знаю, как тут, в России вору вообще не положено семью иметь. И бравада эта их криминальная — дескать, только они настоящую жизнь живут, остальные — лохи!

Вот они и кинули лоха. А этот, небось, про брата присочинил для жалости.

Придется штурмовать вслепую.

От самоедства меня отвлек прилет авиагруппы — две «кобры» из Барселоны и транспортник из Овьедо, с альпинистами и радиостанциями — мы с Ларри и охраной помчались на аэродром.

Услышав о необходимости перехватить самолет в четыре часа, летуны переглянулись, и старший задал естественный вопрос:

— А откуда они полетят?

— Хотел бы я знать, сами-то как думаете?

— Если Бадахос у них, — потеребил ухо молодой, — там хороший аэродром. И трасса Лиссабон-Мадрид хорошо облетана, заблудиться трудно.

— Тогда будем считать, что полетят из Бадахоса.

— Я бы часа в три вылетел навстречу и барражировал километрах в пятидесяти от Толедо, а как засек, радировал бы сюда, чтобы второй самолет вылетал, и уже вдвоем взяли в клещи.

На том и порешили.

Мы забрали «альпинистов» и вернулись в Толедо, объехав Алькасар со всех сторон. В штабе осады снова толклись анархисты, и со второго этажа доносились крики и угрозы. С лестничной площадки я увидел незнакомого лысого полковника в окружении «орлов» с направленными на него пистолетами.

— Эй, — подтолкнул я охранника, — дуй вниз, приведи всех наших.

Ларри и я вошли в комнату с пистолет-пулеметами наизготовку и сразу встали спиной к стене.

— Что происходит?

— Я полковник Торрес, направлен на замену генерала Рикельме!

Снизу затопали сапоги и ботинки, первым к нам добрался Умберто и тут же, ни говоря ни слова, встал плечом к плечу с Ларри:

— Какого хрена вы опять здесь? Я же придал вам пулеметные расчеты, чтобы вы изучили оружие!

— Это насилие над свободой воли!

— А что не насилие, в атаку ходить? — набычился Умберто. — Ладно, завтра пойдете в атаку со стороны реки.

Я чуть было не вякнул «Не надо!», но анархисты успели загомонить раньше:

— Нет! Мы там уже пробовали! Слишком круто! Колючки!

Но пистолеты опустили, а потом Умберто все-таки уволок их учиться.

С Торресом поладить сразу не получилось, количество пушек для общего штурма он счел недостаточными, требовал подвести мину под одну из башен и дождаться прибытия из Мадрида тяжелой батареи. Но сколько она будет ехать при тамошнем бардаке — бог весть, а время идет.

И с каждым днем мятежники на юге занимали все новые и новые города, а на севере копили силы и могли атаковать в любой момент. С каждым днем мятежники расстреливали все больше республиканцев и заподозренных в сочувствии к Народному Фронту. С каждым днем колонны Варелы и Ягуэ приближались к Толедо.

Возможно, Торрес согласился бы на нашу атаку со стороны реки, только я предпочел промолчать как рыба об лед — этого полковника я в первый раз вижу, где гарантия, что наши планы завтра же не станут известны в Алькасаре?

Но вот на штурм губернаторского дома (только не сегодня, а послезавтра!) Торрес подписался и заявил, что «это имеет тактический смысл». Когда он, утирая вечно потеющую лысину обширным платком, вымерял, куда следует поставить пушки, чтобы поддержать атаку, над городом раздался грохот, а потом донеслась стрельба с неба.

— Горит! Горит! — радостно заорал наблюдатель на крыше.

Мы выскочили на балкон — со стороны Сан-Бернардо, густо дымя и снижаясь, шел трехмоторный самолет с черным андреевским крестом на киле. За ним, настигая с высоты, гналась «кобра», вторая отвалила в сторону на вираж для следующего захода. Вдали, на запад от Тахо, в небо ввинчивался негустой столб дыма.

Снова протрещали пулеметы «кобры», от транспортника полетели куски и ошметки, самолет рыскнул, накренился, правый двигатель попал во вторую очередь и вся махина с воем пошла вниз, в сторону госпиталя.

Несколько секунд ожидания — и оттуда раздался взрыв, а «кобры», сделав круг над местом падения, прошли над городом, покачивая крыльями. Вслед им неслись восторженный рев и безнадежные выстрелы из Алькасара.

Отряд из «альпинистов» и бойцов Умберто мы формировали в парке Пасео де Мадрид, практически под стенами госпиталя. Выставленные вокруг часовые гоняли любопытных мальчишек, а мы получили возможность спокойно обсудить предстоящие действия. И даже чуть-чуть смоделировать их — на песчаной площадке начертили план Алькасара в натуральную величину, навтыкали веточек для обозначения углов и ходили двойками и тройками. Большего я предложить не мог — нас в учебке натаскивали на действия саперов в штурмовых группах, но практики не случилось, в боевой обстановке мы только разминировали. Но вот сделать нечто вроде вышибного заряда для дверей я мог, была бы взрывчатка, а ее на фабрике хватало. А уж придумать взрыватель из капсюля вообще не проблема. Совсем бы хорошо светошумовые бомбочки для такого дела, да только где их взять? Хотя вертелась у меня одна идейка…

— Первым идет кто? — состроил зверскую рожу Умберто.

— Сеньор Граната! — вразнобой ответили сидящие на песке.

— Один?

— По ручку с сеньорой Граната! — заржали бойцы.

— А потом?

— Мы!

— Правильно! А если выдернута чека…

— … сеньор Граната нам больше не друг!

После легкого отдыха в виде занятий по теории двойки-тройки снова принялись бродить по нарисованной схеме. А меня от макушки до пяток вдруг пронзило острое понимание, что завтра половина, а то и больше, этих обученных и обстрелянных ребят, нашего золотого фонда, может не вернуться из боя… Сердце екнуло с такой силой, что я едва не отыграл назад и поспешил удрать в мастерские фабрики, готовить заряды.

Ночью пятеро нырнули в Тахо, облазали и подготовили места высадки, а обратно вернулись вшестером — нашелся Суэро.

— Да спалились по-глупому, я Эктора удержать не смог, он все хотел за брата отомстить. Вот и отомстил… Двоих зарезал, а тут еще трое из-какой-то дырки в стене, ну и застрелили, я еле спрятаться успел. Но ты не кипешуй, начальник! Как шухер улегся, я вылез и все посмотрел.

— Давай, показывай.

Профессия домушника требует умения ориентироваться в незнакомом здании и оставаться невидимым, так что Суэро справился неплохо. Он пририсовал на схемке два пулеметных гнезда, караулку, кухни, спальни кадетов, помещения классов и прочее по восточной стороне замка, дальше выбираться не рискнул. Главное, что он подтвердил — между полубашнями-турелями есть мертвая зона, откуда удобно взбираться на стену. Мы даже нашли ту дырку на плане, откуда вышли те трое — в толстенных стенах в нескольких местах врезаны коридорчики и винтовые лестницы.

Утром полковник Торрес направил последний ультиматум полковнику Москардо — бумагу обернули вокруг камня и запулили в сторону Алькасара, слать парламентеров после того, как в меня стреляли, дураков нет.

Там некоторое время поменжевались, а потом семенящими шажками вышла женщина, испуганно приседая при каждом звуке и поминутно оглядываясь, подобрала камень и метнулась обратно.

Через полчаса такой же камень прилетел в нашу сторону. Ну, тут анархисты не могли не понтануться — «орел» вразвалочку сходил за посланием и так же неторопливо вернулся обратно.

Несмотря на провал «воздушного моста» и очевидный голодный паек, что по еде, что по боеприпасам, Москардо ультиматум отверг. И, разумеется, отказался выпустить женщин и детей.

Через час выкаченные на улицы Сан-Хусто, Капуцинос и Алькасар пушки начали пристрелку по башням замка, а мы заняли позиции в ожидании темноты — переправлять «альпинистов» днем никто не рискнул.

Умберто еще раз накачал «Орлов» и усилил их своими бойцами с пятью ручными пулеметами. Я уж хотел сделать втык, эти пулеметы пригодились бы и в других местах, но потом решил, что дом губернатора можно считать задачей-минимум, а пока анархисты под воздействием накачки и группового чтения статьи Махно, надо ковать железо.

Оставалось дожидаться радиосигналов «альпинистов» — о высадке, о подходе к замку, о проникновении внутрь и только после этого начинать общую атаку.

Но у полковника Торреса, не знавшего про наши приготовления, были иные взгляды.

Он в очередной раз утер лысину и взялся за телефонную трубку:

— Сеньоры, мы начина…

— Стоять, блин! — я с размаху ударил по рычагам аппарата. — Ждем сигнала от шахтеров!

— Вы что себе позволяете! — выкрикнул Торрес, но тут же въехал: — Каких еще шахтеров?

— Они подбираются через канализацию, — вдохновенно наврал я.

— Почему вы не уведомили???

— Операция согласована с полковником Менендесом и генералом Миахой! Мне приказали держать все в тайне до последнего момента!

— Черт знает, что такое… Как прикажете командовать в таких условиях?

— Как обычно, полковник, только чуть-чуть позже.

В штабе-то все прошло относительно тихо, а вот Умберто чуть не застрелили — анархисты рвались в бой, с их точки зрения задержка означала предательство.

Так или иначе, все улеглось, и где-то часу в десятом, когда солнце уже село, рация дважды пискнула.

— Готовность пятнадцать минут!

Вязко потекли секунды, вытягивая нервы. Когда рация пискнула еще раз, я чуть было не подпрыгнул, настолько это оказалось внезапно, хотя именно этого и ждал.

— Готовность пять минут!

Где-то в темноте артиллеристы подтаскивали снарядные ящики к орудиям, рабочие-электрики готовились запустить прожектора, в ближайших к позициям мятежников домах бойцы сжимали вспотевшими ладонями винтовки, а пулеметчики который раз проверяли прицелы.

Два длинных, два коротких.

— Начали!

На улице загудели, нагреваясь, лампы, через пару секунд бахнула первая пушка, за ней вторая, третья…

Город взорвался треском винтовок, грохотом пулеметов, криками «¡Viva la Republica!», «¡Viva la anarquia!». Из Алькасара отвечали огнем и возгласами «¡Santiago!» и «Arriba España!».

Жахнула ракетница, желтый след прорезал ночь и воткнулся в каменную стену, рассыпав фейерверк искр, за ним еще несколько, но пять или шесть достигли цели — в окнах замка полыхнуло, засветилось, заплясали язычки огня.

Пушки гвоздили по башням, не переставая, разбивая камни кладки в щебень, который разил не хуже осколков.

У дома губернатора вспух ослепительный шар — анархисты пустили в дело связки динамита, а следом, поливая перед собой из пулеметов, в дом прорвалась первая группа. Сзади уже тащили сходни, по которым запрыгивали остальные.

В этой какофонии я едва расслышал вызов — радист надрывался, пытаясь докричаться до меня.

— Что там?

— Они взяли юго-восточную башню!

— Давай сигнал на тот берег!

Группа усиления ринулась к реке, таща плотики и туго набитые патронами ранцы.

— Полковник, побольше шума! Сейчас самое главное!

Через полчаса анархисты окончательно вышибли мятежников из дома губернатора и садили из пулеметов по окнам Алькасара. С пистолетной дистанции промахнуться невозможно, и вскоре четверо шахтеров, укрываясь за двумя колоннами, обрамлявшими портал, накладывали вышибной заряд на могучие пятиметровые ворота.

А вот пушки, одна за одной, замолчали.

— В чем дело, полковник?

— Снаряды кончились, мы не рассчитывали на такую интенсивн…

— Застрелю, суку!!! — я ринулся вперед, но Ларри успел удержать и не допустить до смертоубийства.

Кровавый туман плавал перед глазами — я теперь очень хорошо понимал анархистов, видевших везде предательство.

Грохнуло так, что квартал вздрогнул, на секунду поднялся в воздух, раздался на кирпичики, а потом сложился обратно — анархисты вышибли ворота. С зарядом я переборщил, но кто же знал, что там створки не такие толстые, как я посчитал…

Атакующие вливались в Алькасар, полковник Москардо не нашел ничего лучшего, как выпихнуть вперед женщин и детей.

И если бы не альпинисты, вышедшие осажденным за спины, и не плотность огня пистолет-пулеметов, еще неизвестно, чем бы кончился штурм.

А так он кончился нашей победой.

Я еще успел увидеть, как рассыпаются в любезностях полковники Торрес и Москардо, соученики по Военной академии, как выносят и укладывают рядами трупы, как по-детски, с прыжками и объятиями, радуются анархисты, как Умберто выводит заложников…

Сил хватало только на то, чтобы сидеть и тупо глядеть в стену.

Мужик в берете потряс меня за плечо:

— Сеньор Грандер, вы тут? Вам звонят из Мадрида.

Я на автомате взял трубку.

— Эй, Джонни, — послышался далекий голос Панчо. — Догадайся, кто приехал.

— Кто? — вяло отреагировал я.

— Наш Мигель!

— Какой, блин, Мигель? — честно говоря, меня в тот момент не волновали никакие гости.

— Мигель Мартинес, который был в Парагвае с Ильей и Эрнесто! И он хочет тебя немедленно видеть!

Глава 12

Комитет по вмешательству

Охотничье шато на Луаре редко использовалось по назначению, оно, скорее, было показателем статуса владельца — мсье Кошен выкупил замок у обедневшей ветви древнего аристократического рода и превратил в бонбоньерку-рококо.

А также в место, где можно вдали от посторонних глаз и ушей обсуждать серьезные вопросы. Здесь, под Орлеаном, в трех часах пути от Парижа сегодня собирались те, от кого зависела судьба Франции. Во всяком случае, поток оружия, которое делалось на заводах Schneider-Creusot, Hotchkiss, Renault и Brandt, обеспечивал уверенность Третьей республики в будущем.

Приехавший с утра Ося вежливо слушал пояснения жовиального владельца об истории замка с перечислением десятков громких имен из истории Франции, делал глубокомысленные замечания о пейзажах и батальных полотнах на стенах, а сам изнывал от нетерпения. Но он давно уже знал, когда надо торопиться, а когда необходимо показывать манеры и осточертевшую вежливость. За сотни переговоров, оставшихся за спиной, он привык к пустым реверансам, без которых считалось неприличным начинать, его даже перестал раздражать сигарный дым, частенько висевший над столом плотной тучей.

Утешало, что курящих предполагалось только двое — сам мсье Кошен и председатель совета директоров Hotchkiss, иначе предполагаемый многочасовой разговор вряд ли вытерпеть.

В небольшом зале с обитыми красным узорчатым шелком стенами первым бросался в глаза даже не стол, а громадный резной комод размером с виденный в Праге на Златой улице домик. Под стать ему были и массивные стулья красного дерева с бархатными сиденьями, и красный ковер во весь пол, и даже мощные деревянные балки перекрытий, от которых веяло столетиями.

Под картиной, изображавшей заседание Генеральных штатов, уже стояли двое — худой и желтоватый от почечной болезни Пьер Жуньо, технократ из Brandt, что-то тихо рассказывал седому и респектабельному до последней крайности мьсе Веберу из Hotchkiss.

Ося слегка поклонился и мимоходом оценил, что костюм у каждого стоил не меньше годовой зарплаты токаря. Поднявшуюся волну раздражения пришлось гасить, чтобы она не вырвалась наружу — слишком многое зависело от сегодняшнего разговора, буквально тысячи рабочих мест здесь, во Франции, и тысячи жизней по другую сторону Пиренеев.

— Господа, — начал мсье Кошен на правах хозяина, — надеюсь, мистера Шварца никому представлять не надо. У него есть сообщение чрезвычайной важности, которое затрагивает нас всех.

— Еще раз добрый день, господа, — слегка наклонил голову Ося. — Начну сразу с плохих новостей. Генерал Санхурхо сформировал в Бадахосе так называемое «национальное правительство», которое немедленно объявило о введении военной диктатуры. Мы полагаем, что Италия и Германия вскоре признают хунту в Бадахосе как законное правительство Испании. В этих условиях кабинет Леона Блюма, сформированный из членов партий французского Народного фронта…

На лица присутствующих набежала тень. Будь это волки, они бы оскалили клыки — впрочем, они и так волки делового мира.

— … намерен договориться с англичанами о введении эмбарго на поставки оружия в Испанию.

— Но… — поднял бледное лицо от тисненой золотом папки с бумагами Жуньо.

Ося предупредительно поднял палец.

— Вот именно. Это ставит под угрозу все наши контракты и, в особенности, платежи по ним. Это неустойки, простой и увольнения рабочих.

Ося твердо знал, что на рабочих-то собравшимся плевать с высокой Эйфелевой башни, но вот профсоюзы и угроза забастовки могли сильно повлиять на позицию собравшихся.

— Неустойки? — скривился Фабрис Буке, самый молодой из собравшихся, — Renault не будет их выплачивать, это форс-мажор!

— Не торопитеь, Буке, — мсье Кошен отечески похлопал его по руке. — Вы недавно среди нас, у договоров с мистером Грандером есть секретная часть, согласно которой действия правительства не являются форс-мажором, если их можно обойти.

Ося в который раз подивился предусмотрительности Джонни — он продавил именно такие условия при подписании контрактов, будто знал все наперед. Да если бы только это… В Германии все идет, как он предсказывал — приняты законы, определяющие, кто ариец, а кто нет. Но всем без разницы — подумаешь, евреи! Евреев и в Америке не любят, сколько раз приходилось слышать, что эти законы — всего лишь юридическое обоснование для проживания евреев в Германии. Дескать, евреи гражданами Рейха быть не могут, и надо как-то их урегулировать.

Даже если так, то цыгане тогда почему? Их же тоже за скобки? Урегулировать, надо же… Знали бы, как их урегулируют… «Германия — демократическое государство!», ага — в марте на выборах в Рейхстаг за кандидатов-наци проголосовало без малого сто процентов! Демократия, мать ее.

А Гитлер — респектабельный политик. Дороги вон строит, промышленность поднимает, Олимпиаду проводит в доказательство силы «арийского духа»…

— Мсье Шварц!

— Да-да? — встрепенулся Ося.

— Мы ценим ваш прямой подход и готовы ответить тем же, — мсье Кошен не стал ходить вокруг да около, — вы уверены, что коммерческий суд встанет на вашу сторону, если до него дойдет дело?

Ося выудил из элегантного кожаного портфеля несколько сшитых по три листов и раздал присутствующим:

— Вот предварительное заключение арбитража торговой палаты Цюриха.

Опыт не пропьешь — все сразу открыли последнюю страницу с выводами.

— Вся разница с передачей в суд лишь в том, что мы тоже понесем убытки, для вас же ничего особо не изменится. Потому-то я и предлагаю искать общее решение.

— Хорошо, если мы сумеем предотвратить эмбарго, — отложил швейцарские бумаги Буке, — то контракты с мистером Грандером не возбраняют продажи третьей стороне?

Ося приятно улыбнулся, хотя больше всего хотел расквасить породистый нос Буке. Жадная тварь, он уже прикидывал, как нажиться на войне побольше, втуливая свое оружие мятежникам!

— Мистеру Грандеру нет дела до того, кому еще вы продаете товар. Его интересуют оговоренные поставки. Но на всякий случай хочу заметить, что мятежники получают все необходимое от итальянцев и немцев.

— Чертовы боши, — прошипел Кошен, — снова они лезут со своим оружием.

— У вас есть шанс надрать им задницу, ничем не рискуя, — поддел Ося. — К тому же, мистер Грандер расплачивается сразу и наличными, а вот получит ли Санхурхо кредиты, пока большой вопрос.

Он точно знал, что ничего продать мятежникам у французов не выйдет — немцы не пустят, к тому же, если удастся отстоять грандеровские заказы, мощностей на иное не хватит.

— Господа, — встал Кошен, — предлагаю сделать перерыв, обед уже готов. Одно условие, за столом ни слова о политике и делах.

Сервированный в зале с гобеленами, под расписными плафонами потолка, обед являл гимн кулинарному искусству, но Ося все равно не замечал вкуса еды.

Разговор вился вокруг автомобилей и скачек, лучших курортов и премьер в опере, но Буке вдруг поинтересовался с несколько двусмысленной интонацией:

— Скажите, мсье Шварц, вы приехали с обеими секретаршами?

Старшие коллеги укоризненно взглянули на Фабриса — в приличном обществе такое не обсуждают, хотя сами не прочь узнать подробности. Буке же всем своим видом показывал «А что такого? Обычный рабочий вопрос».

— Разумеется, — подхватил Ося, — одна не справляется.

Кошен предпочел спрятать ухмылку за салфеткой, Жуньо за бокалом вина, а Вебер рубанул напрямую:

— А хотите, мы вас женим, мистер Шварц? Я знаю многих уважаемых людей, у которых дочери на выданье…

— Ни одна жена не выдержит моего стиля жизни, уж извините.

— А как выдерживают секретарши? — настырный Буке все тянул в свою сторону.

— Это их работа, за которую я плачу, — посмотрел ему в глаза Ося и цинично добавил: — Это обходится дешевле жены.

Ося знал, что такой цинизм оценят, и точно — собрание немедленно перешло к обсуждению семейных проблем и непомерных требований чад и домочадцев.

После кофе и перерыва на сигары, в ходе которого Ося и Буке на балкончике согласовали позиции, все вернулись к переговорам.

— Я не стал портить аппетит перед обедом, но по нашим данным…

К данным Grander Inc собравшиеся относились с уважением — корпорация частенько имела весьма точную информацию о грядущих бурях на рынке.

— … правительство Народного фронта готовит национализацию заводов Schneider в Левалуа-Перре и Клиши, а также производства танков Renault.

Буке кивнул:

— У нас такая же информация.

Кошен сжал зубами сигару, потом вынул ее и раздраженно ткнул в массивную бронзовую пепельницу.

В зале повисло тяжелое молчание. Воротилы лихорадочно считали возможные убытки или прибыли, если удастся подсунуть правительству проблемный актив.

— И на этом процесс не остановится. И мне кажется, что предотвратить национализацию и эмбарго вместе будет легче, чем по отдельности.

— Это все Блюм! — бросил Буке. — Чертов евре… Прошу прощения, мистер Шварц, я никак не хотел вас обидеть.

— Нисколько, — сладенько улыбнулся Ося, борясь с нестерпимым желанием отрихтовать Буке морду.

— Блюм упрется, как мул, — бросил Кошен. — Для него «солидарность» с Лондоном важнее национальной промышленности. Скажите, Джозеф, а что насчет ваших связей в правительстве?

Ося пожал плечами:

— Все было хорошо до смены кабинета. Мсье Фланден, который очень помог нам в деле с Банком Франции, в последнее время занимал пост министра иностранных дел и держал нашу сторону. Но сейчас пришли новые люди, к ним надежных подходов пока нет.

Парадоксально, но правые у руля могли оказаться куда полезнее для Испанской республики, чем вроде бы такие же левые из Народного фронта. Но Блюм смотрит в рот англичанам, англичане — ищут компромисс с Германией и Италией и уже начали зондаж на тему создания комитета по невмешательству.

— Рабочие, — пробормотал Вебер, нервно теребя запонку с эмблемой Hotchkiss. — Они могут стать ключом. Профсоюзы же не захотят массовых увольнений? А Народный фронт к профсоюзам прислушивается весьма чутко.

— Кстати, да, — влез Буке, — левые будут вопить о «фашистском мятеже» и требовать поддержать Мадрид, сойдутся идейные и шкурные интересы.

— Пожалуй, да, — согласился Жуньо. — Кабинет нужно поставить перед лицом нашего совместного выступления с профсоюзами.

— Что насчет лоббирования в Национальном собрании, господа? Есть же депутаты, озабоченные судьбой… национальной промышленности? Или просто нуждающиеся в средствах для предвыборной кампании?

Кошен снисходительно покосился на Осю — здесь собрались понимающие люди, совсем не обязательно вот так, в лоб, но что взять с американца?

— Из уважения к нашему гостю предлагаю говорить без экивоков, — замял неловкость Вебер и стряхнул несуществующую пылинку с лацкана. — Мы можем действовать по трем направлениям: профсоюзы обеспечат давление снизу, депутаты изнутри системы, плюс финансовые аргументы для особо упертых. Но мы должны действовать без промедления, переговоры надо начинать завтра же, если не сегодня.

Он вопросительно посмотрел на Осю — все понимали, что потребуются деньги, а предоставить их быстро могла только Grander Inc.

— Я обеспечу все необходимое, — подтвердил Ося.

— Ну что же, господа, — резюмировал Кошен, — попробуем пробить эту стену. Но главный камень преткновения не депутат и не министр, а упрямый идеалист в кресле премьера, Леон Блюм.

— Кажется, через неделю у нас будет подходящий аргумент для мсье Блюма, — Ося переложил несколько листов в своей папке, — Майорка.

— Не понял, — вытянул и без того длинное лицо Жуньо. — Да, там мятежники, но как это повлияет на Блюма?

— Там пока мятежники, — слово «пока» Ося произнес с нажимом. — Мы ожидаем, что на днях Майорку де-факто оккупирует итальянский флот.

— Перевозки в Марокко! — воскликнул Буке.

— Если бы только Марокко! — подхватил Кошен. — Чужая база прямо на коммуникациях с Алжиром, в особенности с департаментом Оран!

— Именно так, господа. Если это не убедит Блюма — я не знаю, чем еще его можно убедить. Но на самый крайний случай у нас есть еще Андорра.

— Что вы имеете в виду? — сдвинул брови технократ.

— Никто не запрещает продавать оружие в Андорру.

В Париж Ося возвращался в уверенности, что заводы Schneider-Creusot и Brandt продолжат работать на полную мощность, выпуская орудия и минометы для Народной армии, что Hotchkiss и Renault нарастят выпуск снарядов. И что шансы «невмешательства» уменьшаются — за прибыль от таких жирных заказов, да еще при диких штрафах за срыв, оружейные бароны утопят не одно эмбарго.

В городе на Сене лето, но, как порой говаривал Джонни, «не радовало оно простых парижан». Кварталы пылились и плавились, асфальт плыл под каблуками, кто мог — сбежал к морю или в деревню, остальные перемещались медленно, будто в сиропе, замирая в тени каштанов.

Густой воздух переполнен запахами нагретого камня, выхлопа автомобилей, вина и вездесущего «Дюбо, Дюбон, Дюбонне». Где-то играла музыка, в Люксембургском саду няньки дремали на скамейках, а старики в беретах цокали металлическими шарами на гравийной площадке для петанка.

Выставленные на тротуар столики бесчисленных кафе и бистро заполнялись, как только спадала дневная жара — стаканы молочно-белого пастиса, густой дым Gitanes или Gauloises, споры о новом фильме или наглеющих с каждым днем бошах.

Ося проносился в автомобиле мимо рабочих кварталов с пестрыми гирляндами белья на веревках между домами, с играющими на улице детьми, с монументальными рубщиками в дверях мясницких лавок, где под марлей сочились кровью мясо, привлекая тучи мух… Город дышал тяжело, по-летнему, стараясь не думать о надвигающейся осени и холодной зиме.

В офисе Grander Inc на авеню Опера шла обычная работа — трещали телефоны и телетайпы, ожидали решений посетители, носились курьеры и референты. Ося и секретарши поднялись на второй этаж сквозь приветствия «Добрый день, мистер Шварц!», Оставив дам пудрить носики, Ося быстро просмотрел сообщения, поставил росчерки на бумагах из папки «На подпись» и вышел.

Спокойствием во всей конторе выделялись только несколько комнат в стороне от основных помещений — вотчина Панчо. Туда стекались материалы, из которых в ближайшее время сложится «Белая книга» об итальянской и немецкой интервенции в Испании, о помощи, которую фашисты оказывают мятежникам.

Во второй комнате появилась новая сотрудница — смуглая красотка в тонком трикотажном свитере, на высокой груди искоркой поблескивал значок — серп и молот.

— Привет, пропащий, — ввалился Ося в кабинет Панчо.

— На себя посмотри, — сумрачно ответил старый товарищ, вставая из-за стола навстречу.

— Что за фемина? — показал большим пальцем за спину Ося.

— Даже не думай, — тут же набычился Панчо.

— Ты что, она же брюнетка!

Панчо расслабился, и с его лица ушло напряжение стрелка, вскинувшего винтовку:

— Вот и не лезь.

— Вот и не лезу. Ладно, что у тебя нового?

— Из плохого — пропала группа в Бадахосе, вторую неделю ни слуху, ни духу…

— Ой-вэй, найдутся, — легкомысленно махнул рукой Ося.

— Боюсь, что уже нет. Ты же знаешь, что там творилось, могли случайно…

Что именно могли случайно, Панчо не договорил — оба прекрасно понимали все риски конспирации и нелегальной работы.

— Понял, а из хорошего?

— Есть документальные подтверждения из Португалии.

— А ну-ка…

Ося зарылся в бумаги. Отель «Авис», Лиссабон… номер для полковника Техеро… не криминально… фотография плакатика на дверях номера «Вместе остановим большевизм»… тоже не криминально… показания семерых человек, направленных в этот самый номер… ага, это уже интереснее — открытая вербовка добровольцев для войск мятежников… оплата, правда, смешная, и это хорошо…

Распоряжение по таможенному управлению — итальянские и германские пароходы освобождаются от таможенного досмотра. Копия телеграммы портовым властям Авейру, Сетубала, Фигейры и Порту — отмена фрахтовых сборов для тех же пароходов. Накладные на перевозку оружия по железной дороге до Бадахоса и Виго. Запрос от приграничного аэродрома Шавес на оплату бензина и смазочных материалов для «испанских самолетов». Кредитное соглашение с банком Espirito Santo об оплате перевозок…

— Отлично, это что, все твои добыли?

— Да какое там, у меня в Лиссабоне всего три человека. Через партийные связи, — улыбнулся Панчо.

Ося тут же вспомнил значок:

— Зря она взяла моду носить серп и молот в Париже. И нам лишнее внимание ни к чему, и на придурков из Action Francaise нарваться можно.

— Да я уж уговаривал Луизу снять…

— Я себе представляю, как ты уговаривал! — заржал Ося.

Панчо надулся, но через минуту заржал тоже.

— Но бумаги хорошие. По отдельности вроде бы фигня, а вот в целом картинка вырисовывается.

— То ли еще будет, — глянул на часы Панчо. — Пошли, у нас гости намечаются.

— Что за гости?

— Нежданные.

— Нежданных гостей не бывает! Бывают хозяева, которые потеряли бдительность.

— Пошли, пошли.

Они спустились в подвал, в угол за лифтовой шахтой, где находилась «комната отдыха для персонала». Обычный стол, покрытый клеенкой, полдесятка стульев, видавший виды диван, радиоприемник, полка с книгами, картинки из журналов на стенах и главное украшение — сияющая хромом кофемашина.

Не успел Панчо еще раз глянуть на часы, как в дверь тихо постучались, и охранник впустил невысокого человека, одетого как типичный парижский трудяга: кепка, легкий пиджачок, рубашка без галстука.

— Александров, — протянул руку гость.

— Вилья.

— Шварц.

— Я знаю, — растянул губы под небольшими усиками Александров.

Через пару минут Панчо сварил кофе, и разговор начался.

Человек из бюро Кочека (которого давным-давно не было в Париже, но его фирму продолжали именовать по-прежнему) выдал главную новость: Коминтерн принял решение о направлении в Испанию добровольцев. Внешне это будет оформлено как энтузиазм мирового пролетариата, в виде комитетов помощи Испании. При этом в глазах Александрова мелькнула ирония — он прекрасно знал цену энтузиазму и цену организации. Но главная проблема — переброска людей на Пиренеи. Португалия по очевидным причинам отпадает, морем в Барселону, Валенсию и Хихон рискованно.

— Ну почему же, — возразил Панчо. — Средиземка да, там итальянский флот, а с Хихоном все проще. Вы уже слышали про «Аламо»?

— Нет, — насторожился Александров.

— Ну так слушайте.

Один из двух эсминцев, оставшихся на плаву в Ферроле, перехватил американский пароход, шедший с грузом в Хихон. Перехватил и отконвоировал на базу, но американский радист заперся в радиорубке и успел передать сообщение, пока мятежники ломали дверь.

Невезение путчистов на этом не кончилось — пароход вез исключительно пайки, в «андоррский» порт, и покупателем значилась фирма из Андорры. Джонни тут же уведомил Марджори Пост, а она, через своего мужа, близкого друга Рузвельта — американское правительство.

— В ближайшие дни Госдепартамент выступит с заявлением о пиратских действиях мятежников в нейтральных водах, — ухмылялся Панчо, прихлебывая кофе. — Портить отношения с Америкой генералы не станут, иначе займов им не видать.

Он промолчал про испанское золото в Мексике, которое весило куда больше, чем один пароход с едой, но что с ним, что без него Хихон будет избавлен от излишнего внимания.

— Ну предположим, — гость потер высокий лоб под коротко стриженой челкой. — Но мы больше рассчитываем на сухопутные коридоры.

— Ирун и Перпиньян?

— И Андорра, разумеется, — улыбнулся Александров. — Но привезти оружие гораздо сложнее, чем перебросить людей.

— Сколько людей вы собираетесь направить?

— Тридцать-сорок тысяч человек.

— Оружие не проблема, — заверил Ося, знавший о том, как готовился Джонни, и чем занимались его заводы.

— И артиллерия?

— Даже танки и самолеты, но к ним нужны обученные специалисты, — Панчо внимательно посмотрел на Александрова.

О поставках в СССР грандеровских танков и «аэрокобр» знали все трое, решение напрашивалось очевидное. Но партия и правительство в лице товарища Сталина еще не приняли решения о направлении советников, партия и правительство дирижировали московским процессом «Троцкистско-Зиновьевского центра». Страной, как оказалось, долгое время руководили презренные предатели родины, шпионы, диверсанты, прямые агенты фашистских разведок и наймиты империалистического капитала по прямой указке злейшего врага народа — иуды Троцкого.

— Об этом ничего не могу сказать, нужно дождаться инструкций, — снова потер лоб гость, — но есть основания думать, что положительное решение будет в ближайшее время.

— В таком случае, я уполномочен заявить, что мы готовы предоставить сто самолетов и сто танков сразу, а также восполнять потери по мере боевых действий, — отчеканил Ося.

— Великолепно! — обрадовался Александров. — Но пока займемся переправкой добровольцев. На неделе в Париж приедет человек, который займется координацией, я вас познакомлю.

— И еще, — добавил Панчо, — нам нужны специалисты в диверсионной и партизанской работе.

— В Испании? — притворно удивился Александров. — Которая знаменита своей герильей?

— За сто лет после герильи появились пулеметы, динамит и авиация, — не принял шутливого тона Панчо.

— Думаю, здесь будет проще, чем с танкистами…

Два профи углубились в обсуждение процедур связи и прочие конспиративные дела, а Ося расслабленно следил за тараканом, который вылез из-под журнальной девицы и шевелил усами в раздумьях, куда направиться дальше.

А ведь раздавить Зиновьева и Каменева оказалось не трудней, чем прихлопнуть вот этого таракана. Ося уже устал удивляться прозорливости Джонни, он просто перевел взгляд на Александрова и думал — ведь через год-два его наверняка отзовут в Москву, пришьют бирку «американский шпион» и грохнут, если он не догадается соскочить раньше.

— Это довольно рискованно, — чуть громче обычного возразил Панчо.

— Риск — наша профессия, товарищ Вилья. В конце концов, у вас уже налаженные связи на границе, а чиновники везде одинаково любят деньги.

Молчаливо предполагалось, что деньги эти — грандеровские. Конечно, они открывали многие двери и заставляли многих молчать, но такой самоуверенной наглости Александрова, легко повесившего расходы на партнеров, Ося удивился. Он даже начал привычно подсчитывать грядущие убытки, но вовремя спохватился — это же не бизнес, это работа на большую цель…

Панчо ушел первым, а гость встал и тихо, но значительно обратился к Осе:

— Иосиф Маркович…

Никто и никогда в жизни не называл Осю по имени-отчеству — в Америке это просто не принято, а в России… ну кто бы стал так величать мальчишку-еврея?

— Иосиф Маркович, меня просили передать вам привет от вашего брата

— Вот спасибо так спасибо! — расцвел Ося. — Только у меня нет братьев.

— От вашего брата, Марка Спектора, — с нажимом повторил Александров. — Вы же не Джозеф Шварц, а Иосиф Маркович Спектор…

— А вы такой же Александров, как я — английский король, и что? И не делайте мне невинность на лице!

Александров усмехнулся в усы:

— Ну нет, так нет, не настаиваю. Но если бы вдруг нашелся, что бы вы ему передали?

— Этому поцу? Да чтоб при встрече на другую сторону переходил, пока я руки с карманов не повытягал!

После ухода Александрова Ося устало сел на диванчик и, бездумно перебирая журналы, вспоминал молодость. Батарею Шнейдера, сабельные атаки, грохот пулеметов «люйсистов» Батьки… Брат, надо же…

За стенкой загрохотал лифт, Ося вздрогнул — гул подъемной машины слишком уж походил на отдаленный гул артподготовки.

Глава 13

В далекий край товарищ прилетает

Вот сейчас все брошу и помчусь в Мадрид, лобызаться с Кольцовым! Тут дел выше крыши, завод стратегический, город тоже не из последних, а Франко, Варела и Ягуэ прут с юга, как подорванные.

Вот и мы их тоже, того, подорвем.

Но сперва надо похоронить погибших, и это дело я поручил Умберто — пусть проникнется, пусть увидит цену невыполнения приказа. Ведь займи он Алькасар сразу, не пришлось бы штурмовать.

Сам же засел на фабрике — с милиционной армией никогда не ясно, удержит она рубежи или побежит быстрее собственного визга, а патронное производство оставлять мятежникам нельзя.

Вот и обдумывали, что успеем сделать при самом худшем раскладе, как вывезти продукцию и запасы. А я рисовал схему минирования, хрен им, а не цеха со станками. Но это если город придется сдать.

Вечером на фабрику притащился опустошенный и подавленный Умберто. Полчаса у меня ушло, чтобы растормошить его, но удалось только после полстакана орухо и веселой детской игры с картой и флажками.

Висевшую на стене карту Испании мы утыкали булавками с красными и синими бумажками: Виго, Корунья, Ферроль, Леон, Бургос, Вальядолид и Памплона за северной «армией Саликета», Кадис, Севилья, Кордова, Бадахос за южной «армией Франко», Балеарские острова у мятежников. Республика удержала или отбила Мадрид, Барселону, Валенсию, Сарагосу, Теруэль, Малагу, Гранаду и Мурсию.

А за последние недели утратила Саламанку, Сеговию и Касерас, то есть мятежники контролировали границу с Португалией на всей протяженности. Но все крупные города, кроме Севильи — за правительством, и все промышленные зоны тоже. Плохо лишь, что Астурия и Страна Басков отрезаны от основной территории.

— Давай думать, что противник сделает.

На севере все относительно ясно — там наша оборона встала на перевалах, ломиться сквозь них можно, но уж очень затратно. Разве что пробиться из Наварры на Ирун и Сан-Себастьян, отрезать сухопутный коридор во Францию. А в центральной зоне?

— А чего тут думать, они к Мадриду рвутся, отсюда всего ближе! — Умберто сразу же показал Сеговию.

— Не всегда ближе там, где путь короче.

— Ну да, там тоже перевалы… — напряг знания географии анархист, — тем более, на Гвадарраме фронт уже укрепился. Тогда где?

— Ну вот скажи мне, что тебе в бою нужно?

— Патроны и снаряды, само собой!

— А откуда они берутся? — продолжил я игру в вопросы и ответы.

— Что-то с собой есть, что-то из тыла подвозят.

— А где у мятежников тыл, откуда им взять патроны, когда запасы кончатся? Завод-то пока у нас.

— Так ты же говорил про итальянцев, немцев и португалов! — отморозился Умберто, но тут же сообразил: — Точно, из Португалии удобнее всего! Значит, надо искать, где оттуда хорошие дороги.

— Угу, а если армия большая, то лучше бы железные.

— Тогда… тогда… если на Мадрид, тогда Талавера! — палец Умберто торжествующе уперся в город, запирающий долину Тахо.

— Бинго!

— Чего? — вытаращился он.

— Ну, в смысле «правильно»! Все один к одному: шоссе и железная дорога Лиссабон-Мадрид, плюс Тахо судоходна минимум до границы, то есть со снабжением у них все будет в порядке. И бомберам из Бадахоса и Саламанки лететь недалеко.

— Так если они пойдут через Талеверу на Мадрид, мы им в бок ударим! — обрадовался Умберто.

— Правильно мыслишь, но путчисты не дураки, их же специально учили стратегии. Они тоже над картами сидят и прекрасно видят, как Толедо может встать им костью в горле.

— Город не отдадим!

— В Бадахосе тоже так думали.

Умберто вскинулся:

— Так они же не готовили ничего!

— А мы?

— А мы построим фортины!

— И минные поля.

От большой карты мы перешли к топографической, прикидывать, где втыкать узлы обороны, как расставлять опорники-фортины, какие направления опасны больше всего, где можно подорвать мосты… Взрывчатки у нас хватает, а коли нет — рядом горы, в горах шахты, в шахтах динамит. Вот опытных подрывников мало, это ведь не породу в штольнях дробить, тут другие подходы. Ничего, нам бы еще сентябрь простоять, да октябрь продержаться, а там понаедут советники, научат.

Худо-бедно схему обороны спланировали — хотя какой из меня стратег? Но и так лучше, чем ничего, да еще «Орлы Свободы», не все, конечно, а кто поумнее, решили податься под крыло Умберто. Надеюсь, он с ними справится.

Напоследок я передал ему схему минирования завода и расписал, что нужно сделать уже сейчас, что по ходу дела, а что — в самый последний момент.

Панчо в Мадриде я не застал, он умчался в Париж на минуточку и обратно, Кольцов перемещался между кабинетами Асаньи и Негрина — и чего я, спрашивается, торопился? Пока соображал, что полезного могу сделать в столице, меня выцепил Прието и устроил натуральный разнос.

То ли ему плохое настроение не на ком сорвать, то ли восстановление управляемости, порушенное всеобщим ликованием, идет слишком туго. Ну да, тут журналисты довольно метко подметили, что «Испанское государство рухнуло, развалившись на куски. Народ мог все себе позволить — он стал хозяином!». Многих алькальдов и губернаторов вынесли на пинках, прочих просто в хрен не ставили, а вакуум власти немедленно заполнили комитеты разной степени революционности и самозванные командиры ополчения. И не стоит кивать на Овьедо, там совсем другое дело, понимать надо. У нас все готовилось заранее — люди, управленцы, командиры, ресурсы, техника, деньги, в конце концов! А то взяли моду устанавливать контроль над банками, но у Негрина, как министра финансов, под рукой имелся целый корпус карабинеров, пусть и на треть потрепанный мятежом, и он быстро навел порядок в финансовых учреждениях.

Но кроме отдельных светлых пятен, государственное управление в целом распалось, провинции устанавливали порядки сами. Да что там провинция, в Мадриде не только катались «на осаду Алькасара», организации разных партий устраивали подпольные тюрьмы и самозванные суды, которые немедленно прозвали «чека», по аналогии с русской революцией.

Причем засудить, засадить или застрелить могли не только реального врага республики, но и мнимого «контрреволюционера», и просто богатенького буратину, не успевшего удрать за кордон, к мятежникам или, на крайняк, укрыться в посольстве. Посольства, кстати, держали в осаде такие же неизвестно откуда взявшиеся «колонны».

Вот из этого бурлящего котла Прието и пытался выделить и выкристаллизовать хоть какое-то подобие государственной власти и, в особености, вооруженных сил. Но почему это надо начинать с меня, как «самого жесткого элемента конструкции» (а он, как учит нас подрывное дело, несет наибольшую нагрузку)?

— Кто вам приказывал атаковать Алькасар, сеньор Грандер?

Прието, вопреки своему облику меланхоличного пельменя, выглядел наэлектризованным. Как песик Друпи из мультфильмов, когда очень злился.

— Никто, это своего рода месть за нападение на фабрику.

— Я бы попросил вас в дальнейшем воздерживаться от такой самодеятельности! Мы направляли туда генералов Рикельме и полковника Торреса…

— … которые ни черта толком не сделали.

— Это не должно вас касаться!

— Да? А если бы мятежники взяли или уничтожили производство боеприпасов?

Собачились мы долго. К сожалению, я не мог прибегнуть к аргументу послезнания — ведь из «героической обороны Алькасара» мятежники сделали пропагандистский фетиш, которым очень ловко замазали впечатление от резни в Бадахосе. Ну как же, «горстка истинных испанцев выстояла под натиском красных орд»! Плюс мутная история с «расстрелом» сына Москардо*, из которой я помнил только сам факт, но вообще без подробностей.

* Москардо утверждал, что от него требовали сдать Алькасар, угрожая расстрелом сына (и расстреляли после отказа). Его сын действительно был расстрелян, но заметно позже и в совершенно других обстоятельствах.

Прието нацелил на меня тяжелый взгляд и начал перечислять:

— В мадридском ополчении винтовки семи видов, пулеметы пяти калибров, орудия — восьми, минометы — трех. В колоннах должно быть по тысяче бойцов, а на практике — неизвестно сколько. Почему мы должны еще разбираться и с вашими выходками?

— Вот уж не знаю. Вам бы создать комитет по вооружению и добиться, чтобы в каждой колонне винтовки были только одного типа.

Он вскинул руки вверх, словно в молитве.

— Да, я понимаю, Индалесио. Вся эта вольница со своими интересами, но что поделать? Рано или поздно, так или иначе вам придется создавать регулярную армию. И лучше раньше, чем позже.

Он буквально упал в кресло и обдал меня сарказмом:

— Вы всегда такой умный или только в кабинете премьер-министра?

— Стараюсь всегда. Во всяком случае, у нас на севере винтовки одинаковые.

— Еще бы, имея под рукой заводы… Сколько винтовок и пулеметов вы можете отправить нам?

Я демонстративно посмотрел на висевшую за спиной Прието карту Испании, на которой между северной и центральной зонами раскинулась территория мятежников.

— Не надо иронии, Грандер, — Прието с силой потер виски и глаза, — мы пошлем корабли из Картахены. Да, неблизко, но это позволит дисциплинировать команды. Через Францию ведь не доставить…

Когда мы закончили подсчеты и согласовали сроки, Прието выдал еще номер — потребовал обменять генерала Молу на сидевшего в военной тюрьме Бургоса генерала Батета, оставшегося верным республике. Вот тут я встал на дыбы — это же своими руками отдать мятежникам хорошего организатора и стратега! Причем в обмен на не пойми кого.

— Сеньор Грандер, вам жалко, что ли? Мы крутили его выступление во всех кинотеатрах и передали копии в другие страны, так что на той стороне точно знают, что он всех сдал.

— Угу, хоть бы кто спасибо сказал.

— Спасибо, самое большое, от всего моего испанского сердца.

— Пожалуйста, но Молу я не отдам. Это мой личный трофей, а что с бою взято, то свято.

С Кольцовым при встрече обнялись, на этом все радушие и закончилось — оба выдохлись, и Михаил нудным голосом принялся выспрашивать меня о состоянии дел, а Астурии, Кантабрии и Стране Басков.

Мы сидели в его номере в гостинице «Флорида», одноименной с барселонской, в которой мы с Габи провели столько счастливых дней и ночей. Теперь-то я вспомнил, как название связано с гражданской войной — здесь селили иностранных военных корреспондентов, и скоро в ней должен появиться Хемингуэй.

Где-то к середине беседы я почувствовал, что у нас не разговор старых товарищей и даже не интервью, а нечто вроде допроса или, в лучшем случае, инструктажа. Кольцов втирал мне о необходимости преобразования ополчения в армию (будто я не говорил то же самое Прието), о выстраивании командной структуры, о твердой власти и прочих вполне очевидных для меня вещах, которыми я по мере сил и занимался. Послать его я мог в любой момент, но из любопытства прикинулся паинькой и дождался.

— Вам надо обязательно вводить комиссаров в частях, — выдал Михаил, ерзая в атласном кресле.

— Не было печали, какие комиссары у анархистов и, тем более, у басков?

— Ты же согласен, что надо делать регулярную армию? — вопросом на вопрос ответил Кольцов.

— Согласен, но комиссары зачем? И кого ты намерен в них определить? Если коммунистов, то я сразу могу предсказать конфликт с большинством наших отрядов.

И не только идеологический. Тут уже прорезалась неприятная тенденция чуть что стрелять в командиров. «Ах, нас давят — значит, нас предали — надо отступать — но командир против — значит, он тоже предатель!» Ультрареволюционность, неприятие армии как структуры иерархической и подавляющей, непонимание сущности военной службы — все в одном флаконе. Даже у нас, где костяк ополчения составляли рабочие Grander Inc, за семь лет немножко приученные к дисциплине, плюс «астурийцы» и «парагвайцы» с некоторым военным опытом, я все еще не рисковал выстраивать нормальную командную и дисциплинарную структуру. Опытных людей мало, подставлять их под пулю истерика или паникера слишком расточительно.

Кольцов промолчал, поправил круглые очки на семитском носу, пригладил шевелюру и взглянул в упор:

— Я тут поговорил в Мадриде, все на тебя кивают. Северная зона сейчас пример для всех. Если вы введете комиссаров, остальных будет уговорить легче.

Хорошенькое дельце, а что у меня начнется бардак, это никого не волнует, и я возмутился:

— Да иди ты в задницу!

В общем, слово за слово, и Миша едва не выхватил по шнобелю.

Мы сидели красные, взъерошенные и катали желваки на скулах. Черт, он же здесь вроде как главный политический советник, как там у Хэма, Карков? Надо срочно чем-то перебить впечатление… А чем? Ну я и ляпнул:

— Миша, а ведь тебя расстреляют.

Кольцов дико и злобно вытаращил глаза, но справился и спросил, криво усмехнувшись:

— А кто именно? Мятежники? Интервенты?

— Нет, русский парень, комсомолец.

— Гм… — промычал раздраженный шуточкой Михаил. — Ну, это, извини, маловероятно.

— Но это так. Так что будь очень осторожен в словах и особенно в делах.

— Да иди ты сам в задницу! — вернул мне реплику Кольцов.

На площадь Кальяо прямо у нас под окнами въехал грузовик с громкоговорителем — то ли социалисты, то ли левые республиканцы вербовали бойцов. Призывы сменялись громкими песнями, песни — хлесткими лозунгами, лозунги — бравурными маршами.

Михаил раздраженно вскочил и захлопнул окно, после чего снял, протер и без того чистые очки, посмотрел сквозь них на свет и водрузил обратно на нос:

— Ладно, проехали. Ты вот что скажи, Ларго Кабальеро, он как? Ты же лучше местных знаешь?

— Трепло и демагог. Два года назад его судили за призывы к астурийскому восстанию, так он заявил, что это была всего лишь предвыборная риторика, и он ничего такого не имел в виду. Там, где нужно спокойствие и хладнокровие, он наоборот возбуждает толпу. Все эти бессудные убийства в сильной степени на его совести.

— И что с ним делать? У него много сторонников в партии, и он очевидно рвется к власти.

— Послом в Москву. У Испании ведь нет дипотношений? Вот, установить и направить авторитетного политика. А сторонников пусть коммунисты приберут, мне не жалко.

Коммунисты тем временем послали Долорес Ибаррури во Францию в составе делегации, договариваться о поставках оружия в рамках действующего торгового соглашения. А я не успел поучаствовать — как минимум, согласовать их действия с Осей и давлением на Блюма. Но на всякий случай придержал деньги в Банке Андорры, через который испанцы догадались осуществлять платежи. А то вдруг Блюм взбрыкнет — и ни оружия, ни денег. Совсем не лишняя предосторожность, тем более, несколько позже Панчо получил доказательства, что несколько сотрудников испанского посольства в Париже (от которых, кстати, зависело документальное оформление оплаты) сочувствуют мятежникам. Честно говоря, республику среди дипломатов недолюбливал как минимум каждый второй, а кое-где и каждый первый — что поделать, в профессию традиционно шли аристократы. Но в итоге покупка оружия состоялась, хоть и с большим скрипом.

Приглушенные звуки громкоговорителя с площади напомнили, что коммунисты еще формировали «Пятый полк», в главе которого поставили Энрике Листера. Уже в первых боях он ввел свое ноу-хау — не дожидаясь, когда дрогнувшие ополченцы пристрелят его как «изменника», он сам расстрелял несколько бежавших. И внезапно колонна прекратила отступать, кто бы мог подумать!

— Что, и Махно тоже прибрать? — усмехнулся Кольцов.

— Попробуйте, только он сильно ваших не любит.

— Кого это «наших»?

— Русских коммунистов. Плохие воспоминания с гражданской войны, знаешь ли.

— Можно подумать, у нас хорошие! Ладно, оставим политические взгляды, как руководитель он как?

— Грех жаловаться. Прекрасный организатор, опытный военачальник. Вовсю внедряет дисциплину, опираясь на «платформистов»…

— Это анархистов, согласных с необходимостью строгой организации?

— В целом — да. В принципе, Махно очень неплохо пришелся ко двору в Каталонии, они там себе на уме, а тут живая легенда.

— Легенда, ха! — скривился Михаил.

Конечно, легенда — я уверен, что если в Желтогорске моего времени спросить, кто такие Кольцов и Махно, то Нестора Ивановича вспомнит каждый, а вот Михаила хорошо если один из трех-четырех.

— Легенда, не сомневайся. Как он Теруэль взял! В лучшем своем стиле — город с трех сторон окружен был, так он не пошел напролом, как все хотели, а перерезал последнюю дорогу и по ней под видом подкреплений въехал на грузовиках. Пока мятежники чухались — все ключевые точки заняты, оборону держать нет смысла. Почти две тысячи пленных, гора оружия, полная деморализация противни…

За окном бахнуло так, что створка с треском распахнулась, ударилась об стену и осыпалась градом стеклянных осколков, а бухтевший громкоговоритель, наконец, заткнулся.

Я привычно вскочил, прижался к стене и осторожно выглянул на улицу: у дома напротив разворотило угол, вышибло стекла, а вместо тротуара зияла приличная яма, из которой торчали оторванные ноги…

— Теракт? — сразу же сунулся посмотреть Кольцов.

Тут же грохнуло чуть подальше, затем третий, четвертый раз, и только тут я сообразил, что за звук я слышу вместо матюгальника — по небу плыли трехмоторные бомберы.

— Налет, Миша, давай-ка в подвал, нехорошо, коли нас одной бомбой прибьет.

— Они далеко взрываются!

— Не осколком, так камнем или стеклом, тебе не все ли равно? Давай, давай, — я подтолкнул журналиста.

Мы подхватили бумаги и прочее барахло и резвым скоком кинулись вниз — вернее, кинулся я, поскольку хорошо представлял последствия, а Кольцова пришлось за собой тянуть.

Несколько раз здание вздрагивало от разрывов, затем гул постепенно затих и мы осторожно высунулись из подвала на улицу.

В воздухе плавала тонкая пелена дыма, у магазинов на Пресиадос вспыхивали и шипели, когда в них лили воду, языки пламени. Прямо посреди площади лежал на боку перевернутый взрывной волной грузовик, репродуктор при ударе оторвался и откатился метров на пять. Вокруг рассыпанных из кузова листовок и газет бродили оглушенные, злые и несчастные агитаторы, не зная, с какого края подступиться к машине.

Вот кто не растерялся после первой бомбежки Мадрида, так это штурмовые гвардейцы — они уже распоряжались на площади, пресекали панику, отправляли людей в обход, переносили нескольких раненых. Со стороны Гран-Виа доносились сирены скорой помощи.

— Вот сволочи, явно же город бомбили, запугивают! — я засунул документы, которые так и держал в руках, в сумку-портфель, а потом одернул и расправил рубаху.

— Фашисты, чего от них еще ждать, — настороженно глядел в небо Кольцов. — А где, кстати, твои самолеты?

— Эскадрильи в Овьедо, Барселоне и Гранаде.

— А чего же не здесь?

— Летчиков мало, учим, но процесс небыстрый. Ты бы не мог поспособствовать, чтобы прислали ваших пилотов? Из тех, кто на «кобрах» летал?

— Это не моя компетенция, я в военных делах ни бум-бум.

— Ты, главное, напиши, что летчики позарез нужны. И танкисты. И бомбардировщики, а то мы на пассажирских бомбить летаем. СБ ваши, или как их там…

— Тетенька, дайте напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде! — глумиво пропищал Михаил.

— Именно так. Я делаю все, что могу, но я не могу все и сразу, впрягайтесь тоже. В принципе, самолеты можно даже без движков поставлять — на месте воткнем испано-сюизовские.

— А они подойдут?

— Спрашиваешь! У вас же лицензионная копия стоит, и на американские движки вся документация есть.

— Откуда?

— Оттуда. Уж поверь, я знаю.

Через два дня после разговора с Кольцовым я встречал в Хихоне первый пароход с добровольцами. Не так уж много, всего сто двадцать шесть человек, но все с опытом или, как минимум, военным образованием. Французы, поляки, русские, ирландцы, немцы — натуральный интернационал.

— Майор Фабер, — протянул руку старший.

Жилистый, некрупный, лет тридцати-тридцати пяти, он сразу понравился несуетливостью и внутренним спокойствием.

— Грандер, Джон Грандер. Вы по специальности кто?

— Кавалерист.

— Кавалерист… майор… а давайте я вас к нашему командующему, Дуррути, в советники определю?

— Это не мне решать, — немного печально улыбнулся Фабер. — Но я не против.

Среди военных нашлось несколько радистов, которые сразу насели на меня, выбивая место для радиоузла. Что удивило — станцию они привезли с собой и долго бродили по авиабазе в Йанере, выбирая место. Заодно не без зависти оценили антенное хозяйство и особенно заинтересовались стоявшими за ограждением из колючей проволоки загадочными грузовиками, над которыми крутились решетки из тонких металлических труб.

— А як у вас с ремонтной базой? — легко перешел на суржик «капитан Идальго», как только узнал, что тут понимают русский.

— Поехали, покажу.

С ним увязался еще один русскоговорящий «капитан», тоже лет двадцати пяти, и всю дорогу до Овьедо они разглядывали «Испано-Сюизу» изнутри, щупали обивку, крутили ручки, нажимали кнопочки и вышли из машины несколько придавленные «буржуазной роскошью».

Но завод Термена убил их вообще наповал.

Не только организацией производства, не только магнитофонами Термена, но и до боли знакомыми элементами — стержневыми лампами, октальным цоколем, платами, компаундом, пьезонаушниками, динамическими микрофонами, кварцевыми стабилизаторами…

— Дывысь, Петро, точно як у нас! — пихнул локтем товарища «капитан Идальго». — Чи не в нас це вкрали, буржуи кляты!

Капитан подозрительно на меня покосился, а я сдерживался, чтобы не ржать. Что ж, если все эти элементы знакомы и привычны не только инженерам и элите связистов, если их знают пусть очень хорошие (а других сюда не пришлют), но все равно линейные радисты, значит, мои труды не пропали даром. Значит, в СССР все это уже производится и широко используется.

За три следующих дня всех спецов растащили по колоннам и службам, порой чуть ли не с дракой — в отличие от «Большой земли», наше ополчение уже понимало необходимость специальных и военных знаний, и каждый командир норовил урвать советника повыше рангом.

Но большая часть, человек пятьдесят, отправилась на самый восточный фланг нашего фронта, под Ирун и Сан-Себастьян, где понемногу нарастало давление мятежников — как и предполагалось, генерал Саликет решил отрезать нас от французской границы. Туда же, баскской «армии» потоком шли винтовки, пулеметы, орудия и пайки из наших запасов, грузовики и даже несколько танков.

Euzko Gudarostea держалась крепко, и по каналам Панчо доходила информация, что потери мятежников на ирунском направлении достигают тридцати процентов. Во всяком случае, отобранные Санхурхо у Франко и переданные Саликету две тысячи марокканцев и звено Caproni Ca.101 ничем Северной армии не помогли. Разве что наши «кобры» за неделю украсились десятком звездочек на бортах.

Но это у нас дела шли если не хорошо, то как минимум терпимо, а в центральной зоне положение ухудшалось. Держать фронт плохо организованным, необученным и кое-как вооруженным ополчением против матерых вояк получалось все хуже. И никакой декрет о национализации покинутых земель (читай брошенных хозяевами, бежавшими от народной стихии) в пользу крестьян тут помочь не мог.

Даже идеальная позиция Талаверы-де-ла-Рейна не спасла. Город запирал долину Тахо — он стоял в узком дефиле, не более шести-семи километров, между грядами высот, на которых обороняться сам бог велел. Чуть севернее и южнее — хребты Гвадаррамы и Толедских гор, то есть противнику не оставалось ничего, как биться лбом в стену. И правительство собиралось оборонять Талаверу до последней крайности, сосредоточив там почти двенадцать тысяч ополченцев, артиллерию и даже бронепоезда.

Но Талаверу все равно сдали. Она продержалась неделю, пока марокканская кавалерия не нашла проходы в холмах и не вышла к аэродрому и железной дороге.

Угроза окружения вызвала панику, ополчение побежало.

Южной армии оставалось до Мадрида меньше ста километров, а до Толедо — всего пятьдесят.

Глава 14

На поле танки грохотали

Чем помочь Мадридскому фронту, причем срочно? Для отправки подкреплений нет сухопутного маршрута — Франция не позволяет перевозить войска и «чужое» оружие. Технически, можно переоформить получателем Андорру и отправить туда, но это геморрой редкостный: железной дороги через пиренейское королевство нет, придется выгружать в Л’Оспитале, дальше через Андорру на машинах в Лериду и только оттуда снова на поезде. Ничего тяжелого так возить не получится, разве что объемный экстренный груз, который нельзя самолетами.

Зато мы беззастенчиво и уже давно проталкивали все, что французы пропускали: комплекты модернизации для танков, одежду, запчасти или радиостанции. Там же оружия нет, снарядов нет, двигатели вообще «тракторные», броня идет как сырье, а приемопередатчики — как продукция двойного назначения.

Еще советников и добровольцев переправляли, в самом натуральном «пломбированном вагоне» — в Андае, что у Бискайского залива, на площадки садились французские пограничники, двери вагона опечатывали, и чух-чух через Тулузу в Сербер на берегу уже Средиземного. Там погранцы снимали печати, сверяли списки — не прибился ли кто лишний или, может, посеяли кого дорогой — и махали ручкой, когда поезд втягивался в тоннель, за которым Каталония.

Но все протащить через такое игольное ушко никак невозможно, к тому же американские пароходы предпочитали маршрут в «безопасный» Хихон, и у нас мало-помалу накапливалось принадлежащее республиканскому правительству имущество и снаряжение.

Мариновать все это добро на складах, когда кругом война и формирование Северного фронта, как минимум нерационально, вот Комитет обороны и наложил на привезенное лапу. Например, на одного добровольца.

Я торчал в домике под вывесками «Капитан над портом» и «Королевская таможня Андорры», перебирая списки доставленного и краем глаза наблюдая, как с американского танкера вразвалочку сошли на берег три человека. Фуражка набекрень сразу показалась мне знакомой, а когда через пару минут троица сунулась к нам с вопросом «Где тут записывают в королевские мушкетеры?», то есть в иностранные добровольцы, я опознал этого румяного блондина:

— Ульв! Что же ты не предупредил, не радировал?

— Хефе!

Его спутников я направил в городской Комитет, а Ульва увез с собой, показать Барбаре, ну и похвастаться достижениями, как же без этого.

И если на умыкание волонтера Мадрид в силу незнания никак не отреагировал, то наше самоуправство с поставками вызвало бурное возмущение. Мне слали радиограммы и секретные пакеты истребительной авиапочтой, требуя все немедленно вернуть, но не объясняя, как это сделать. При этом в Мадриде приняли как должное самолеты из Барселоны, патроны из Толедо и пару груженых стрелковкой кораблей, прибывших из Астурии под нейтральными флагами.

Но полноценное решение проблемы только одно — сухопутный коридор, соединение Центральной и Северной зон. Мы и так присматривались, где что можно сделать, пока позиции совсем не закостенели, а с появлением советников этот процесс только оживился. Хотя задачка нам явно на вырост — натуральный фронтовой уровень, протяженность линии боевого соприкосновения почти шестьсот километров, а у нас опыта хрен да ни хрена! Дуррути командовал от силы полком, майор Фабер тоже не дивизией, про меня и речи нет, пусть и говорят, что бизнес — это война. Нам бы какого генерала или полковника потолковее…

Офицеры, оставшиеся на службе республике, у нас водились, и не так, чтобы совсем мало, мы их по возможности пристраивали к делу. Но возможности эти сильно ограничены — во-первых, ополченцы не доверяли офицерам; во-вторых, офицеры умели командовать только старыми методами, а в нынешних условиях за такое и пристрелить могут; и, в-третьих, война у нас гражданская и поди пойми, почему он к мятежникам не перебежал — по убеждениям или опоздал? Вдруг сейчас только и выискивает момент, чтобы сдернуть? Или того хуже, засланный казачок, нашпионит как последний сукин сын и удерет с чертежами бункеров. Вон, в Бильбао такого поймали, так на месте и грохнули.

Так что мы все больше закапывались в землю, строили доты и запасные позиции, ну и самолеты наши кошмарили мятежников по мере сил. А еще Хосе Агирре вместе с епископом Бильбао написали листовку «К братьям-баскам», которую вместо бомб рассыпали над Наваррой. С описанием аграрной реформы и подтекстом — что, даст ваш король землю? То-то! А Республика — дает, но только тем, кто не воюет против нее. И церкви в Стране Басков не закрывают, и клир никто не трогает. А если уж так короля хочется, голосуйте на выборах в Кортесы за депутатов-монархистов и будет вам счастье.

А то живут на своих выселках, еле-еле пробавляются чем бог послал, край бедный, даже наших дешевеньких приемников там почти нет, иначе зачем мы самолеты с листовками гоняли? Так бы запустили трансляции радио Овьедо и бензин сэкономили.

Но и с листовками неплохо вышло — по доходившей из Наварры информации, некоторые отцы безземельных семейств задумались, посчитали и… отозвали своих сыновей из отрядов карлистов. А у басков, тем более католиков-традиционалистов, с почитанием родителей все четко, попробуй только ослушаться! Нет, фронт от этого не обвалился, там речь едва ли о сотне-другой человек, но лиха беда начало!

С авиацией у нас вообще хорошо получилось — бипланы мятежников «кобрам» на один зуб. А как только бипланы отваливаются, приходит трындец и бомберам. Главное, на рожон не сильно лезть и работать с высоты да на скорости, не подставляясь под зенитки и плотные формации «савой» и «капрони».

Привыкнув, что истребители мятежников жить не мешают, наши бомбардировочные асы Рафаэль дель Рио и Фелипе Кортизо задумали налет на Саламанку — ближе у врагов серьезных аэродромов нет, побаиваются. Ну и Мадриду какая-никакая помощь.

И так раздухарились, что пришлось мне ехать в Йанеру, сдерживать чрезмерные порывы. А то Саламанку-то они разнесут, да мы сами без самолетов останемся, что тогда? Мадрид точно не горит желанием делиться барселонской продукцией.

Кроме летчиков, застал в Йанере капитана Идальго (при ближайшем рассмотрении, Мирона Дальского). А также его напарника Петра и прибившегося к ним Ульва. В качестве языка общения они использовали обрывки испанского и понятные всем радистам мира слова «ватт», «герц», «метр», «вольт», а цифры изображали пальцами.

Двери кунга по случаю теплого дня распахнули пошире, гудел запитанный от аэродромной сети вентилятор, но все равно внутри жарко — и от солнца, и от работающей аппаратуры, и от набившихся внутрь Термена, Дальского, Петра и расчета. Ульв не влез и стоял на лесенке, пытаясь просунуть голову внутрь, чтобы увидеть хоть что-нибудь.

— Павло таке робив, помнишь? — ткнул Дальский товарища локтем под ребра. — Точно тоби кажу, тож у нас вкрали.

— Какой Павел? — шепотом спросил Петр, потирая бок.

— Та Ощепков, вин працював у Йоффе, в Питере.

— У Абрама Федоровича? — оживился Термен. — Как он там? Давно от него ничего не слышно…

— А вы шо, его знаете?

— Я работал у него в начале двадцатых, пока мистер Грандер не пригласил в Америку.

— Шо, и цю апаратуру у него робили? — подозрительно сощурился Мирон.

— Нет, эту с мистером Грандером начали лет семь назад.

Дальский с сомнением хмыкнул, но тему с украденным радаром больше не поднимал.

Весь этот разговор я стоял у кунга, показав Ульву прижатый к губам палец, и тихонько посмеивался. Знал бы «капитан Идальго» что наш радар перекрывал советские образцы по дальности раза в два-три…

Сейчас работы немного застопорились — война сместила приоритеты. Завод в три смены гнал лампы и рации, часть сотрудников лаборатории переквалифицировалась в операторы РЛС, сам Термен занимался установочной партией миноискателей. Да еще помогали советникам разворачивать дальнобойную станцию для связи с Москвой и знакомили их с нашей техникой, на которую они облизывались, как кот на сметану. Но даже в таких условиях мы выкраивали время, чтобы помозговать над самолетной установкой — маленькой, чтобы можно впихнуть даже в истребитель… Нам пока и не к чему особо, и не факт, что до конца войны успеем, но это задел на будущее.

Вот и сегодня у нас испытания — собранную на живую нитку станцию впихнули в DC-2 и отправили летать вокруг, заодно и расчеты наземных станций потренировались, и советские прониклись — мишени уверенно ловились даже за Хихоном, в двадцати с лишним километрах.

Одна из этих мишеней вскоре зашла на посадку, четко коснулась тремя колесами земли и зарулила на стоянку. Фонарь отъехал назад, боковая створка упала вниз и на крыло выбралась Барбара, в своих галифе, сапожках и куртке-бомбере красного цвета. Техники тут же подскочили, чтобы помочь сойти с крыла и очень вовремя — Барбара пошатнулась и буквально упала на руки ребятам.

Я рванул к ней, бросив все дела, но она уже выпрямилась, скинула шлем и улыбнулась мне навстречу.

— С тобой все в порядке?

— Ничего страшного, Джонни, просто немного закружилась голова. Так бывает после полета.

С чего бы? Фигуры пилотажа она не крутила, просто слетала туда-сюда… Но тут я вспомнил оставшиеся чистыми тарелки в нашем доме:

— Погоди, ты завтракала?

— Нет, не стала. Есть совсем не хочется, — она потерла кулачком глаза и аппетитно зевнула. — Ничего, полчасика посплю и еще разок слетаю.

— Погоди, как не хочется? На голодный желудок летать не стоит!

— Джонни, все хорошо. Просто сегодня утром подташнивало, вот я и не ела.

Блин, да что же это такое! Она так здоровье нахрен угробит, а у нас еще даже детей нет!

Детей!!!

Мать моя женщина, все один к одному — тошнота, головокружение, сонливость, точно как у Татьяны при беременности! Вот я тупой — она же еще неделю назад на тошноту жаловалась, но я мимо ушей пропустил!

— Так, стоп, — я придержал Барбару, уже было усвиставшую в домик руководителя полетов. — У тебя задержка?

— Ну… да… — покраснела жена.

Я надулся, как пузырь, чтобы заорать, но вовремя спохватился и только пучил глаза, выталкивая из груди лишний воздух.

— Давно?

— Три недели…

Блин, женщин бить, конечно, нельзя, но иногда очень хочется. Ну вот чем она думала, а?

— Значит, так. Полеты на сегодня отменяются.

— Но…

— Отменяются. Сейчас тебя отвезут в больницу, к гинекологу. Если он подтвердит — обрадуем мистера Хаттона и моих родителей.

— А летать? — пискнула Барбара.

Ну вот что ты будешь с ней делать… Еще сорвется в боевой вылет… Нет уж. Я обнял ее и поцеловал в спутанные волосы на макушке:

— Ты поедешь рожать в Америку, к моим или твоим, неважно. Летать тебе сейчас нельзя, тебе нужен покой, хорошее питание, а не война вокруг. Хорошо?

До больницы, чтобы не сбежала, я довез ее сам и сдал на руки эскулапам. Полчаса тигром расхаживал по коридору, прежде чем выперся гинеколог с поздравлениями.

Но логика — мужская лженаука. Все мои аргументы разбились о «Хочу летать!», уговоры завершились скандалом со слезами. Как ни хотел я этого избежать, пришлось включать патриархат:

— У тебя есть выбор: либо ты едешь сама, либо под конвоем. Но едешь в любом случае, это не обсуждается.

Прежде чем я передал Барбару горничным с наказом никуда не выпускать, а собирать вещи, голову мне вынесли капитально, и я предпочел удрать в штаб к Дуррути.

Пользуясь относительной тишиной на фронтах, он с майором Фабером решали ту самую задачку, которая нам не по зубам — куда бить, чтобы соединиться с центральной зоной?

Дуррути сидел над столом с крупной картой северной Испании, над которой склонились переводчик с рукой на перевязи и майор Фабер. Ладонью он указывал на разные пункты на карте, и мне в голову стукнуло — «Чапаев», сцена с картошкой! Точно, надо сказать Панчо, чтобы он озаботился получением копии фильма, переводом и распространением. Tchapaief, el guerrillero rojo — а? Бомба же!

Мысли о кинематографе прервал резкий возглас Фабера:

— Нет, Леон не годится!

— Но мы сможем рассечь мятежников надвое и выйти к границе! — возражал Буэнавентура.

— Ты же сам говорил, что мятежники в Португалии, как у себя дома! Им без разницы, а мы так в центр не пробьемся.

— Тогда Бургос?

— На первый взгляд так, но они там закопались в землю, ополченцы с таким противником воевать не умеют. А потери мы себе позволить не можем.

— Ну… на Памплону тоже наступать не сахар, там горы.

— Согласен. Остается через Логроньо на Сарагосу, по долине Эбро.

Полководцы принялись вымерять расстояния — сто пятьдесят километров, не хрен собачий.

— Да, Омар, но мы так далеко не сможем… Разве что Логроньо взять, может, еще Калаорро, и все.

Названный Омаром майор Фабер (интересно, где это он раздобыл такое имечко?) пощипал мочку уха:

— Такое только совместно с центральной зоной, одновременным ударом.

— Пока даже не думайте! — влез я.

— Почему? — все трое уставились на меня.

— Течет в Мадриде, сильно течет. И руководители наши ради красного словца готовы сроки и направления операций выболтать. Мятежники успеют подготовиться, а мы кровью умоемся. Тем более, что по всем названным направлениям у Народного фронта слабая поддержка населения.

— А где сильная? — заинтересовался Омар-Фабер.

— В Галисии. Там желающих отомстить за июль хоть отбавляй.

— А среди наших галисийцы есть?

— Навалом, многие успели к нам перейти.

— Я, пожалуй, займусь диверсионными отрядами, — повеселел Фабер.

— Ну и отлично, а с наступлениями без хорошего штабного офицера стоит повременить.

Но споры Дуррути и Фабера о том, где лучше врезать мятежникам, все равно продолжались каждую свободную минуту. До тех пор, пока сам ход событий не сделал их бессмысленными — Южная армия Франко начала генеральное наступление на Мадрид.

Пятью колоннами — тремя ударными и двумя на флангах, так что теперь в городе будет не пятая, а «шестая колонна». На острие, в ударный кулак, отрядили примерно десять тысяч человек при полусотне орудий и трех десятках танкеток «Ансальдо» под командованием генерала Варелы.

Мадридские ополченцы держались нестойко, при первом же серьезном натиске, опасаясь попасть под удар марокканской кавалерии, отходили, бросая рубежи без сопротивления. Правительство срочно формировало Хунту обороны Мадрида и криком кричало, требуя подмоги и снимая с других участков фронта мало-мальски пригодные к переброске отряды.

Махно сумел продавить слишком независимых каталонцев и возглавил колонну в три тысячи человек на грузовиках, с пулеметами и минометами, за сутки они одолели шестьсот километров до Мадрида.

Самолеты прибыли на два дня позже — командующий республиканской авиацией мадридской зоны Игнасио Идальго, твердый сторонник республики, даром что из аристократов с длиннющей фамилией, проникся нашей паранойей насчет секретности и скрытности и взял паузу на подбор аэродрома.

Площадка нашлась в сорока километрах на юго-восток от Мадрида, недалеко от Вальделагуны, городка человек на пятьсот, и туда немедленно перелетела новенькая эскадрилья из Барселоны. Каталонцы смерть как не хотели отдавать самолеты, мотивируя налетами итальянцев и мятежников с Балеарских островов, но Белл слегка надурил, заявив, что отправит только не прошедшие испытаний «кобры».

Под это определение попали наши первые серийные машины без необходимости доработок — радиофицированные, с новыми движками на тысячу двести сил, полностью герметизированные, с убираемым шасси и дополнительными пулеметами вместо концевых бензобаков. Но главная проблема заключалась не в самолетах, а в нехватке летчиков, некоторым пришлось буквально «дезертировать», чтобы оказаться под Мадридом.

Ради введения в бой нового авиаподразделения я тоже долетел до Мадрида, в сопровождении пары истребителей, которые вошли в новую эскадрилью. Ничего, СССР уже приоткрыл краник, и в Испанию добрались первые летчики и танкисты. Их тут же раскидали — летчиков в Вальделагуну, танкистов в Ла Эстасьон, куда перевели и мадридский бронебатальон. Придумал это кто-то толковый, тем более, что туда же направили и колонну Махно — на левом фланге образовалась своего рода ударная группа.

Правительство и Кортесы вообще последнее время оправились от неразберихи и принимали вроде бы разумные решения: конфискация земли врагов республики, предоставление автономии Стране Басков и Галисии, восстановление государственного управления и роспуск хунт и комитетов. Но главное — преобразование ополчения в регулярные части, формирование шести новых бригад Народной армии и озвученное намерение создать «Маневренную армию» — своего рода ударный моторизованный корпус.

В общем, хорошо, что все у нас шло по плану. Плохо, что план — говно, он не учитывал реального положения вещей. Как правительство будет все это осуществлять — темный лес, особенно в условиях вражеского наступления.

До танкового батальона я добрался одновременно с новостями о падении дальних мадридских пригородов Карранке и Навалкарнеро — это примерно как Зеледеево для Желтогорска или Одинцово для Москвы — но продвижение Варелы застопорили брошенные в бой колонна Листера и едва-едва успевшая получить вооружение 11-я интернациональная бригада.

В батальоне происходило «освоение матчасти» советскими танкистами — почти все офицеры и часть сержантов, назначенных еще при Хиль-Роблесе и Франко, испарились, оставались только «мои» техники и ремонтники. Вот из этого конгломерата и пытались сделать полноценную часть.

Все упиралось в нехватку переводчиков, командир советских «полковник Мелле», когда узнал, что я говорю на испанском и русском, вцепился в меня обеими руками:

— Товарищ Грандер, умоляю, помогите! Вы же специалист в радиотехнике, а станции на танках незнакомые, ребята путаются! И вообще, это же ваши танки!

Пришлось сломать все планы и зависнуть в Ла Эстасьон. Мелле и «капитан Грейзе» внимательно слушали мои пояснения, но особо прониклись, когда я спросил, как поживает мой давний знакомый, начальник автобронетанковго управления РККА Костя Калиновский.

Советники оттаяли, и по ходу дела я узнал много интересного о новых веяниях в бронесилах СССР — нормативе «пять грузовиков на один танк», зенитных самоходках, штурмовых орудиях, моторизованной пехоте и артиллерии в составе танковых подразделений. По всему выходило, что Костя (наверняка с помощью Триандафиллова) сам дошел до структуры, крайне близкой к немецкой образца 1941−42 года.

К вечеру знакомиться приехал Махно, которого представили как «товарища Кабеза». Аккуратно подстриженный, в очках, он совсем не походил на знакомые советским плохие фото или карикатуры и потому остался неузнанным, хоть и говорил по-русски. Командиры перезнакомились, вчерне определили кто с кем взаимодействует, после чего «полковник Мелле» заметил с подковыркой:

— Многовато у вас тут русских, товарищ Грандер.

— Так специально подбирал. Конструктор «Овьедо» — Алексей Сурин, конструктор радио — Лев Сергеевич Термен, еще Сева Марченко, Ося Шварц…

Его мне заменял бессарабец Ефим, радист с таким знакомым одесским говорком, что я порой вздрагивал — не Ося ли за спиной?

Утром, после выдачи советским пистолет-пулеметов А-2, мы полезли в танки. Даже в такой ситуации не пожелавший оставить меня одного Ларри забрался на место заряжающего, «лейтенант Симон» занял обязательную командирскую башенку, а Ефим, или Фима, как он просил его называть, уселся за пулемет. Мне же досталось место механика-водителя.

Больше всего Фиму поразила не радиостанция, а тканевый подбой внутри машины, должный, по идее, предотвращать разлет мелких осколков брони. Он гладил стеганую поверхность, щупал швы, радовался, что не придется надевать жаркий ватник, но немножечко опасался:

— А не полыхнет?

— Не боись, негорючая пропитка, — похвастался я достижением Хикса. — Давайте к делу.

— Так она ж простор съедает, а тут и так тесно… — упорствовал Фима.

— Зато целей будешь. И сколько того простора она съела? А что тесноват — так модифицировать можно. Удлинить базу на один каток, как раз броню потолще можно будет поставить, орудие калибром поболе…

— Этож какой зверь выйдет!

Ну да, почти Т-34, на то и рассчитывали.

Еще я показал советским шлемофон, объяснил, как пользоваться внутренним переговорным устройством, где в станции тумблер «прием-передача», какие каналы по умолчанию закреплены за взводом, ротой и батальоном.

Где-то в середине инструктажа в машину сунулся взмыленный посыльный:

— Фашисты взяли Карранке, наступают на Ийескас!

— Блин, это же прямо на дороге в Толедо! — чуть было не ахнул я.

— Это где? — Симон полез за картой в планшетку.

При свете тусклой лампочки он и Ефим долго возили пальцами по бумаге, путаясь в латинице, пока я не извернулся, подлез к карте и нашел оба городка.

— Близко… Километров двадцать, а то и пятнадцать…

— Так надо того, — возбудился Фима, — этого!

— Сиди, — одернул его Симон, — приказа нет.

— А если не будет?

— Будет, будет. Нас здесь как раз на такой случай и собрали.

Я продолжил про всякие премудрости из регламента связи — запасные частоты, порядок перехода на них и уже почти закончил, когда по броне заколотили:

— Вы что, сигнала не видите? Заводи!

Блин, вот нахрена я рации делал, если они по старинке сигналят флажками?

— Фима, включай рацию, запроси Грейзе.

Через несколько секунд в эфире прорезался довольно четкий голос капитана:

— Кавалерия фашистов прорвалась через дорогу, идет на Эскивиас! Республиканцы побежали, других частей перед нами нет! Приказано атаковать!

— Заводи! — гаркнул Симон и с грохотом захлопнул люк.

В полном обалдении я нажал кнопку стартера, свистнул сжатый воздух, глухо заработал двигатель.

— Вперед!

Дернул оба рычага на себя, танк тронулся с места, набирая скорость.

Те пятнадцать минут, которые танковая лава мчалась (если так можно назвать движение со скоростью двадцать пять километров в час), обходя городок Сесенья, я успел проклясть все — безусловно, в жизни всегда есть место подвигу, главное держаться от этого места подальше, а не лететь в атаку. Успел дважды похоронить себя, дважды перепугаться до дрожи в коленках, дважды успокоиться и, в конце концов, решиться — если уж меня жизнь засунула в такую задницу, значит, так и надо, пришел мой час.

— Впереди Эскивиас! — гаркнул в башне Симон. — За нами грузовики Кабеза!

Блин, есть же внутренняя связь! Я зажал тангенту:

— Командир, не ори, и без тебя страшно!

Сверху заржал Ларри — за столько лет рядом со мной он вполне понимал русский.

— Впереди Эскивиас! — повторил по внутренней Симон.

— Кто в городе?

— Наши, комроты сигналит «Вперед!»

Мы двигались по дороге и въехали в городок, в люк я видел круглую площадь с церковью, смуглые всадники в фесках и тюрбанах привязывали лошадей к ограде…

— Марокканцы! — я с грохотом захлопнул люк, ограничив обзор щелью.

— Дави! — пнул меня сапогом в спину Симон.

Хорошо, что у меня руки работают одинаково — я потянул рычаги, и машина стрелой понеслась вперед, сбивая не успевших увернуться. Из башни и справа, с места радиста, загрохотали пулеметы.

По броне зацокали пули, впереди от артиллерийского передка с пушкой разбегались люди, бросив упряжку. Танк смял орудие и выскочил в следующую улицу, где нам навстречу двигался конный эскадрон.

«Эрликон» дал очередь на три снаряда, лошади взвились на дыбы, а мы все так же рвались вперед.

— Вперед! — командовал Симон. — Из города! Остальные за нами!

Нас мотало по улочкам и перекресткам, а я все молился, чтобы марокканцы не сообразили поджечь машины — пули и гранаты нас не брали.

Наконец, мы выскочили на дорогу, где нам навстречу разворачивались три танкетки «Ансальдо».

Ха, видали мы карликов и покрупнее!

Пушка опять ахнула очередью, мимо меня пролетела сверкающая гильза, весь танк заполнил желтый и вонючий дым.

— Заряжай!

Пока Ларри вставлял следующую обойму на пять снарядов, танк домчался до итальянских коробок. Что такое три с половиной тонны против двенадцати? Плюнуть и растереть!

Соседний танк снес «Ансальдо», даже не заметив — танкетка треснула, как деревянный ящик, и кувырнулась в кювет. А наш корпус вздрогнул так сильно, что я чуть не выпустил рычаги.

— Попали! — возбужденно сообщил Симон. — Крепкая броня, рикошет!

Мы давили удиравших марокканцев, брошенные грузовики, добивали танкетки, когда по танку вдарила болванка, и я со всей дури треснулся головой о броню.

Глава 15

Они не пройдут

От удара во всем теле сразу такая приятная гибкость образовалась, искорки из глаз посыпались, а голова, как уже несколько раз бывало, включила турборежим.

Не только зрением, слухом, обонянием, но и кожей, и шестым чувством я воспринимал все и сразу. Как матерился Симон, как Лари ему отвечал сплошными «факами» и «шитами», при этом оба друг друга вполне понимали. Как слева горел чужой грузовик, раскидывая хлопья резиновой сажи. Как под грядой невысоких холмиков спешно разворачивали упряжки и снимали с передков батарею, как соседний танк вырвался метров на тридцать вперед и снес расчет одной очередью. Как из-за нашей цепочки машин лупят крупнокалиберные «гочкисы» Махно. Как у Фимы орет радио «Дави пушки!», «Вперед!», «Быстрее!»

А я голосил «По полю танки грохотали», наблюдая, как плавно наводился на нас ствол орудия, как замедленно тащили к нему снаряд из укладки, как вяло поднялась над щитом рука офицера…

Не задумываясь ни секунды, я с воплем «Солдаты шли в последний бой!» дернул рычаг и увел танк влево, снаряд просвистел мимо, а мы так и неслись вперед.

— Короткая! — грянуло в наушниках. — Короткая, мать твою!

Сапог ткнул меня в шлемофон.

— Стоять!!!

— А молодого командира! — я выжал рычаги, танк качнулся и встал.

Прожжужал мотор башни, почти сразу пушка высадила всю обойму — впереди от зарядного ящика опрометью побежали фигурки.

— Несли с пробитой головой!

— Вперед! — два сапога пнули меня в спину.

— Мотор греется!

— Вперед, твою мать, пока не опомнились!

Я доорал песню до конца и начал заново, мы как раз проскочили гряду и увидели в километре впереди, на слабом уклоне, шоссе Толедо-Мадрид.

— Там колонна! — радостно завопил Симон и снова прилип к оптике: — Атакуем!

Грузовики мы разглядели почти сразу, а вот шесть или семь итальянских бронекоробок, стоявших в полусотне метров от дорожной насыпи, — только когда проделали две трети пути.

При виде нас экипажи замерли, а потом кенгуриным скоком запрыгнули внутрь танкеток. Машины чихнули густым дымом и… вместо того, чтобы атаковать нас, повернули к шоссе — все, кроме одной, застрявшей на месте.

— Прощай, родимый экипаж!

— Уходят! Наша вторая слева!

Танк прибавил ходу, я прилип к щели, высматривая цель.

— Четыре трупа возле танка!

Ба-бам! — хлопнула пушечка с ходу.

— А, черт, короткая!

— Дополнят утренний пейзаж!

Ба-бам! Ба-бам!

— Обойму, мать твою!

Сосед очередью подбил «ансальдо», остальные карабкались по откосу на шоссе.

— Не дать им забраться! Уйдут на скорости!

Сзади снова загрохотали «гочкиссы», отставшая танкетка запылала, а когда мы пересекали дорогу, проскочили мимо еще одной горящей. Крупняк вскрыл ее, как консервную банку, и огонь с дымом вырывалось через рваные края брони.

— Машина пламенем объята!

Полчаса мы крутились по улицам Ийескаса, давя и расстреливая противника, а я все пел. Кричали лошади, детонировали зарядные ящики, легионеры пытались забросать нас гранатами, но сзади цепко держалась мотопехота Махно, добивая ошеломленного врага пулеметным огнем.

— Стой! — скомандовал Симон уже за окраиной городка.

Лязгнул командирский люк, в провонявшее порохом, бензином и потом нутро ударила волна свежего воздуха. Люк механика сразу не открылся, пришлось выбивать ногой, но я так и остался сидеть внутри.

Танки батальона строились рядом, уже бежали посыльные, в Ийескасе продолжалась стрельба, затихая с каждой минутой.

— Jefe, — подал голос Ларри, — вылезайте, поедем в Мадрид.

Я истерически заржал — как, на чем? Мы в такой замес попали, что до Мадрида лучше бы ехать под броней — машину-то мы найдем, но кататься вдвоем по местности, которую толком не зачистили от мятежников, затея еще более дурацкая, чем самому ходить в танковые атаки. Да еще республиканцы на первом же блокпосту могут пристрелить с испугу.

— Нет уж, давай до конца, а там видно будет.

За тот час или полтора с момента, как прозвучало первое «Заводи!», экипаж разительно изменился: Симон ухитрился ободрать щеку до крови, Ларри почернел от дыма и копоти, Фима с глубоко запавшими глазами жадно ловил ртом воздух, а уж как выглядел я, даже представить страшно.

— Вы уж извините, товарищ Грандер, что я по матери да сапогом, — подошел Симон, вытирая платком щеку, — привычка такая, у нас же переговорного нет…

— Пустое, — я вяло махнул рукой, глядя, как к нам приближается капитан Грейзе.

— Товарищи, республиканцы выдвинули колонны из Мадрида и Толедо, закрывать прорыв. Нам приказ идти дальше и взять Карранке обратно!

Я чуть не застонал — погибнуть под Мадридом в боях с фашистами это, конечно, почетно, но тесный железный ящик, полный миазмов бензина, горелого масла и жженого пороха — ну совсем не те обстоятельства, в которых я представлял свою героическую смерть.

Но раз взялся — тащи.

Симон деловито обошел танк, постукивая сапогом по каткам и тракам:

— Бензина хватит?

— Не боись, мы четверти бака не истратили.

— Тогда заводи.

Адреналин первого боя ушел, руки отяжелели и еле-еле ворочали ставшие невероятно тугими рычаги. Как я ухитрился довести танк до Карранке — так и не понял, одно счастье, что городок мятежники уже считали тылом, и мы взяли его совсем легко: марокканцы бежали, нахлестывая коней, в тщетной попытке уйти от пулеметов.

Через город шли ощетиненные стволами грузовики колонны Махно, из кузовов нам приветственно махали и салютовали сжатыми кулаками небритые ребята в черно-красных платках и пилотках, за ними тянулись машины снабжения.

Из танка меня вытащили Ларри на пару с Фимой — сам я уже не мог, ныли и болели все мышцы. Ларри озабоченно покрутил меня из стороны в сторону, проверяя, не ранен ли, и только потом успокоился.

Улицы Карранке выглядели, как холостяцкая квартира после грандиозной пьянки: повсюду валялись промасленные тряпки, обрывки бумаги, клочки обмундирования, фуражки и пилотки. Поблескивали вдавленные гусеницами в пыль гильзы и жестяные кружки, с домов и столбов свисали порванные провода. На площади сбились в кучу сдвинутые танками с дороги разномастные грузовики, среди которых я с острым сожалением увидел два «Атланта». Гражданский автобус от капота до кормы пересекала черная размашистая надпись «Испанский легион, 2-я терция, 1-я бандера, 17-я рота». Во всем хаосе глаз выделил знакомое — логотип «Кодака» на крохотном магазинчике.

Резкий дребезг заставил повернуться — танкисты уже накидали вместо стоек ворот шлемофоны и со смехом гоняли ногами смятую походную фляжку, поднимая столбы пыли, а из переулка бойцы-анархисты гнали небольшую группу пленных с заложенными за головы руками.

— Вот черт, — пробурчал Фима, ковыряя ножом стык между траками.

— Где у нас случилось?

Он зыркнул на меня, но веселей не стал:

— Да осколки…

— Какие?

— Черепа… Застревают в гусенице так, что не выковырять, я еще с тех времен знаю, как басмачей гоняли, — он наконец выцепил и показал грязный обломок лобной кости.

Меня замутило, я отошел за танк.

Лучше бы я этого не делал — правую надгусеничную полку украшали засохшее пятно крови и прилипший к нему лоскут кожи с черными волосами.

Блевал я дальше, чем видел, но когда пришла команда возвращаться в Ийескас, уже немного пришел в себя.

— Симон, веди сам, я не могу, не готовила меня жизнь к такому.

— Да, слабовата ваша буржуазия! — хохотнул лейтенант и полез за рычаги.

Ларри помог мне забраться на броню, я со стоном закинул ногу в башню, стараясь не смотреть на скальп.

Едва наша колонна тронулась, в наушниках раздался голос Симона:

— Товарищ Грандер, а что ты там пел?

— Народную бронетанковую, «На поле танки грохотали».

— А спой еще раз, запомнить хочу.

— Ага, — поддержал командира Фима.

Ну я и спел — уже без ора, спокойно и неторопливо. А потом еще раз и еще. Когда мы въезжали в Ийескас, пели уже все — кажется, даже Ларри подпевал.

Когда танк встал, мы вылезли не сразу, а только добравшись до последней строчки «И ей он больше не жених». Прослушав доносившийся из люков хор, командир соседней машины присвистнул:

— Так это же «Коногон»! Наша, луганская песня!

— Брось, — пробасил его мехвод, — это «Машинист», сибирская!

— Становись! — прервал их спор полковник Мелле.

Экипажи привычно выстроились перед танками, мы с Ларри, как лица гражданские, остались сидеть в машине, только высунули головы наружу.

— Товарищи! Поздравляю вас с первым боем на испанской земле!

— Слу…

— Тихо! — рявкнул полковник.

Танкисты проглотили «…жим трудовому народу!»

— Правофланговая колонна фашистов уничтожена, одна из основных смята и отброшена, резерв размазан.

Ну да, как же, уничтожена, там же полк, не меньше, а мы ну человек пятьсот побили.

— Захвачено пять орудий, множество пулеметов и около трех сотен пленных, республиканцы смыкают разорванный фронт.

— Ура! — гаркнул строй.

— Какое, нахрен, ура??? — раненым медведем взревел полковник. — Два танка потеряно! Два!!! При том, что противник ничего не имел противопоставить! Вы зачем сюда приехали, а? Вы должны жечь танки мятежников и бить фашистов, а не терять свои!

Он обвел всех тяжелым взглядом, дернул губой со смешными усиками а-ля Генрих Ягода и закончил:

— Командирам рот немедленно организовать дозаправку машин, затем в порядке нумерации рот получить и загрузить боеприпасы. Горячее питание обещано через два часа. Разойдись!

Озадачив подчиненных по самое небалуйся, он выудил из кармана портсигар и закурил, а вокруг него собрались офицеры.

— Да, вот что еще, — повернулся полковник к капитану Грейзе, — организуйте помывку машин.

— Семен Моисеевич, воды же нет, — смахнул пот с бритой головы капитан.

— Найдите! — полковник развернулся и направился ко мне.

Пришлось вылезать из люка.

— А вы молодец, товарищ Грандер! И танки ваши хороши, и пистолет-пулеметы, и сами не забоялись, хорошо себя показали!

Доброе слово и кошке приятно, даже Ларри улыбнулся.

— Угощайтесь, — полковник протянул мне портсигар.

По серебряной крышке под знаменем со звездой ехали страшные механические уродцы, по мысли художника изображавшие танки.

— Нет, спасибо, не курю.

— Первое же дело после боя затянутся!

— Доктора запрещают, уж извините.

— Жаль, жаль… А вообще, неплохо сегодня получилось, я даже не ожидал!

— Это потому, что нас не ожидали, дальше будет хуже. И повезло, что сегодня с нами хорошая пехота, завтра может быть отвратная, а послезавтра никакая.

— Да, пехота молодцы. Этот русский из Барселоны, товарищ Кабез, очень здорово командовал, вовремя и точно! Он кто?

Был соблазн испортить Семену Моисеевичу аппетит, а заодно и карьеру — сказать, что это самолично батька Махно. Нет, не стал брать грех на душу, и без меня дознаются и наверняка сообщат «куда надо», что полковник Мелле общался со злейшим врагом советской власти.

Чтобы очухаться от неожиданного удара, войскам «национального правительства» потребовалась неделя, после чего натиск на Мадрид возобновился. Особенно доставали внезапные налеты бомбардировщиков.

Прието выступил с обращением к народу:

'Я должен признать, что после первых побед, достигнутых в Мадриде, Барселоне и Валенсии, дополненных через некоторое время взятием Алкалы, Альбасете и Гвадаррамы, мы не можем указать никаких других. Неприятель же, наоборот, с тех пор захватил много территории. Наличие фронта в двадцати километрах от Мадрида достаточно ясно говорит о состоянии, к которому мы пришли. Мы находимся в такой обстановке благодаря серьезным ошибкам.

Мы имеем все элементы, которые должны принести нам победу, — людей, вышедших из всех политических партий и организаций. Война может быть выиграна повышением боеспособности этих элементов. У нас имеются сто тысяч добровольцев; мы вооружим еще двести, которые войдут в борьбу хорошо организованными.

Во время войны никто не имеет права жалеть свои силы, и, если те, кто находится на передовых позициях, не жалеют своей крови, они вправе требовать от находящихся вне линии огня не бояться поработать до пота и удвоить те жертвы, которые требуются от них.'

И без паузы жахнул объявлением по всей стране военного положения, а в столице вообще осадного.

Не без помощи Кольцова, носившегося по Мадриду, как заведенный, Хунта обороны развила лихорадочную деятельность: за два дня в строй поставили около пятнадцати тысяч человек, рабочих столичных заводов обязали вкалывать не «от и до», а сколько потребуется. Профсоюзы крякнули, но промолчали — а то смешно получалось, в Мексике оружейные заказы для Испании гнали в три смены, а в Испании восьмичасовой рабочий день. Кроме «грандеровского» концерна, разумеется.

Работяги, матеря попеременно Санхурхо, Прието и Варелу, привели в порядок все столичные бронесилы — два десятка бронемашин, три бронепоезда и пятнадцать древних бронетанков Renault FT17.

В столицу перебросили Севину эскадрилью «кобр», набившую руку на итальянских бомбардировщиках. И, что еще более важно, французским маршрутом в обход Пиренеев доставили три серийных радара.

Сева немедленно развил бурную деятельность, сколачивая из разношерстного состава авиаполк — у него летали испанцы, американцы, французы во главе с Пьером ле Глоаном, примчавшимся по просьбе Барбары, а еще несколько советских летчиков из приехавших в числе первых. Очень порадовало известие о разгрузке в Картахене тридцати советских бомберов СБ.

Меня всегда восхищали люди с пространственным воображением, а разгильдяй Билл Келсо вообще вверг в полное изумление. Чего я от него никак не ожидал, так это создания учебных пособий для летчиков-истребителей: еще в Гранаде он лазал по сбитым самолетам с транспортиром и складным метром, вымерял и записывал, а потом сделал деревянные макеты «хейнкелей», «савой» и «капрони». На каждом самолетике он конусами из проволоки обозначил сектора обстрела турельных и прочих пулеметов. Получилось офигительно — новички сразу видели опасные и безопасные углы атаки, заучивали, как должен выглядеть профиль самолета, проиникались, как лучше подбираться к цели. Кое-кому из «старичков» это тоже пригодилось.

Но мятежники напирали, поставив все на один сокрушительный удар. За несколько дней пригороды Мостолес и Фуэнлабарда, всего в пятнадцати километрах от центра Мадрида, дважды или трижды переходили из рук в руки. Там сказалась основная беда обороны — крайне неравномерное качество ополчений. Некоторые отряды стояли насмерть, многие самовольно отступали, а кое-кто поначалу громко обещал «надрать задницу мятежникам», а потом попросту разбегался.

Когда пригороды окончательно сдали, президент Асанья предпочел свалить в Валенсию, за ним потянулись дипломаты — за исключением советского полпреда.

Попытки «шестой колонны» устроить в городе ночной хаос твердой рукой пресек Негрин: он организовал совместное патрулирование города карабинерами, штурмовыми гвардейцами и ополченцами. И хотя приказа «шпионов, диверсантов, провокаторов и паникеров расстреливать на месте» никто не издавал, но осадное положение и революционная инициатива масс привели к этому методу без понуканий сверху. Полсотни взятых с поличным тут же прислонили к стенке, о чем с гордостью сообщили газеты социалистов, анархистов и коммунистов, после чего ночные акции если не сошли на нет, то резко сократились. Заодно патрули удерживали возбужденное население от самосудов над реальными и мнимыми врагами.

Вдоль шоссе Толедо-Мадрид благодаря заботам Махно возник крепкий фронт из нескольких линий траншей. Бойцов, которые заявили ему, что «позорно закапываться в землю», Нестор Иванович убедил очень просто. Будто бы он сказал:

— Хотите вы или нет, а закопаться придется. Либо самим, либо вас мятежники зароют, а того скорее я.

После чего пристрелил самого ретивого спорщика.

Доброе слово и пистолет, а также личная сотня за спиной батьки оказали невероятно мотивирующее действие, и на этом участке мятежники так и не смогли прорваться, а по шоссе в Мадрид бесперебойно ездили грузовики с ящиками патронов Толедского завода.

В городе лихорадочно обучали добровольцев и строили баррикады, заливая их цементом. Невесть откуда взявшаяся группа «товарища Родольфо» минировала мосты через Мансанарес.

Перелом случился, когда бои шли в Алькорконе, через который мятежники рвались в Карабанчель и в громадный парк Каса де Кампо, справедливо полагая, что там сплошной линии баррикад нет. Они бросили в налет двадцать истребителей-бипланов и все сорок бомбардировщиков, частью из Бадахоса, частью из Саламанки и частью — c аэродрома Эскалона, совсем близкого от Мадрида.

Монтаж радаров мы закончил за два часа до налета. Я, как самый крупный специалист в радиолокации (Термен остался в Овьедо), торчал в кунге на вершине мадридского холма Вистилас, наблюдая на экране, как за бегущим лучом каждый раз остаются две яркие точки — Сева с ведомым. Отсюда, с высоты, радар добивал до предгорий Гвадаррамы.

Там-то и появилось крупное пятно…

— Кобра-четыре, — голос оператора дрогнул, он сглотнул, — групповая цель запад-северо-запад, скорость двести пятьдесят, высота две тысячи…

Мать моя женщина, минут через восемь они будут над Мадридом!

— Пулей радио на Вальделагуну! — толкнул я второго радиста, сидевшего с нами как раз на такой случай. — Групповая цель!

— Примерно двадцать-двадцать пять самолетов, — добавил охрипшим голосом оператор.

Даже если они полностью готовы к вылету, здесь будут не раньше, чем через десять минут…

— Земля, двигаюсь на запад-северо-запад, уточните азимут, — отозвался Сева.

— Азимут триста пять, повторяю — триста пять!

Я буквально вырвал микрофон у оператора:

— Сева, блин, не вздумай! Дождись остальных!

— Не ссы, jefe! Не первый раз замужем!

Через минуту с Вальделагуны подтвердили взлет первого истребителя.

Еще через две Сева доложил, что видит бомберы, а чуть позже — что они идут тремя эшелонами в сопровождении истребителей, но мы уже и сами видели, что большое пятно групповой цели распадается на три поменьше и совсем мелкие. И что с юго-востока поднимались одна за другой и строились в боевой порядок все наши двадцать пять «кобр».

Руки оператора подрагивали, я утирал пилоткой вспотевший лоб, и все мы в кунге чуть не подпрыгнули, когда из динамиков раздалось спокойное:

— Двое горят.

Сжимая кулаки, я выскочил наружу — в городе уже выли сирены воздушной тревоги, с запада надвигались бомберы, а от них к земле тянулись два дымных шлейфа. Разглядеть Севу я не смог, но он наверняка атаковал пикированием с высоты и ушел с разворотом обратно ввысь.

— Кобра-четыре, «кобры» на подходе.

— Понял, принимаю командование. Внимание всем, кто меня слышит — атакуем по схеме четыре. Кобры два, три и пять, подтвердите.

В эфире прорезались еще три голоса:

— Второй принял, четыре.

— Здесь пятый, схема четыре.

— Третий, четвертая.

Бой над городом смотрела, наверное, половина Мадрида, позабыв про бомбы с неба. Зеленые самолетики с килями и ронделями в цветах республиканского флага кружили вокруг стаи с черными кругами на фюзеляже и черными крестами на килях. И долбили, долбили, долбили налетчиков.

Едва основная группа свалила три или четыре биплана, на что земля отозвалась восторженными воплями, как бомбардировщики сбились плотную кучу и попытались выйти из боя, но у них не вышло — «кобра» в пике, с ужасным воем, прорезала формацию, и за ней, испуская черный дым и медленно заваливаясь на крыло, вывалился из строя бомбер.

Потом второй, за ним третий.

Строй распался, бомбардировщики кинулись наутек.

В эфире творился сущий кошмар, ругань на известных и неизвестных мне языках, радостные крики, команды и черт те что еще.

Город ахнул — зеленый самолет задымил и отвалил, снижаясь в сторону Каса дель Кампо. За ним бросились два биплана, но не тут-то было — немедленно оставив избиение бомберов, две «кобры» прикрыли товарища.

Бой смещался на запад и шел уже над чужими позициями, из него время от времени выпадали подбитые самолеты мятежников, в небе распускались купола парашютов. Каждую победу чуть позже подтверждал гулкий удар сбитого о землю, иногда со взрывом.

Мадридцы рукоплескали.

Утерев мокрый лоб, я взял микрофон:

— Как у тебя там, Кобра-четыре?

— Все нормально, подбили!

— Прыгай, блин!

— Нет уж, тяну к нашим.

Я скрипнул зубами — в лапы регуларес за все время попались только два летчика-республиканца, но их тела с вырезанными звездами обнаружили, когда первый раз отбили Мостолес, Сева об этом знал.

Но везучий черт, трижды мог погибнуть — в бою, при посадке на брюхо и позже, когда его, бессознательного от удара, чуть сгоряча не линчевали ополченцы, но их успел остановить человек, обративший внимание на цвета киля.

А так — только парочка новых переломов и порез во весь лоб.

Бои понемногу затихали — сказывался серьезный численный перевес обороны и усталость наступавших. В бой вступила 12-я интернациональная, из колонны Махно и танкового батальона на ходу сформировали Маневренную бригаду, которую использовали, как пожарную команду.

На второй день после воздушного разгрома, меня вызвал Прието. Бледный, но вроде бы еще больше растолстевший, он не поднялся из кресла навстречу:

— За последние дни утрачены двенадцать танков из пятидесяти, сеньор Грандер, необходимо срочно восполнить потери.

Я только руками развел — как?

— Вы же ставили на хранение танки в Барселоне?

— Ставил, да только они все на Арагонском фронте воюют. Если вы сможете забрать их у командиров колонн — не возражаю. А из Овьедо сами знаете, можно под нейтральным флагом, но за итальянский флот я поручиться не могу, остановят и досмотрят.

— Нам нужны танки, — с ноткой обречености повторил дон Инди. — Нам нужно соединить Северную и Центральную зоны, но сил на такую операцию нет.

— Мне кажется, что если не провести ее, когда лучшие части мятежников завязли под Мадридом, это будет означать гибель республики. Тем более, моральный настрой у них сейчас не лучший. Я бы рискнул, совместным ударом на Калаорру-Альфаро.

— Арагонский фронт не справится.

— Отправьте туда Маневренную бригаду, как бы на отдых. Заодно можно собрать в нее все танки, объявить, что для обучения и обслуживания. Только никаких широковещательных заявлений, максимальная тайна.

— Нет, там фронт держат карлисты, рекете, мы не пробьем.

— В основном, они в Наварре. А наступление — вдоль шоссе, по Арагону и Риохе.

— Слишком большой риск, черт бы вас взял! — Прието даже выбрался из кресла и принялся расхаживать вдоль окна, колыхаясь грузным телом.

— Либо мы соединяемся сейчас, либо нас передушат по частям. А так мы и Наварру отрежем, пусть там сидят.

На столе Прието задребезжал телефон.

— Да! Я же просил не беспокоить! Что? Зайдите.

В полуоткрытую дверь ужом проскользнул адъютант премьер-министра — пижонистый майор в отутюженной форме, перетянутой ремнями. Он подал сложенный листок телефонограммы, который Индалесио порывисто развернул, вчитался… и его глаза снулой рыбы широко распахнулись.

— Идите, — отпустил он взмахом кисти адъютанта.

— Никаких приказаний не будет?

— Идите, идите, я подумаю.

Когда дверь закрылась, Прието испытующе взглянул на меня, а потом решительно протянул мне листок:

— Читайте.

И я прочитал:

«Сегодня утром в Вийявисьосе-де-Одон на командном пункте генерала Варелы шальной пулей убит генерал Санхурхо».

— Ну вот, лучше момента уже не будет, Индалесио. Сейчас мятежники начнут делить власть, несколько дней у нас есть. Решайтесь.

Прието взялся за трубку, отпустил ее, еще раз прошелся по кабинету, на несколько мгновений замер у карты Испании, а потом вернулся к телефону:

— Срочно пригласите ко мне подполковника Рохо.

Глава 16

А мы пойдем на север!

Подполковник Рохо, изящный военный в шнурованных черных ботинках до колен, чертовски похожий общим стилем, в особенности круглыми очками, на генерала Молу, явился через полчаса. Он выслушал дона Инди, меня, снял очки, протер глаза с красными капиллярами, и заявил, что затея крайне рискованная и надо бы узнать мнение советников.

Если я понимаю в иерархических играх, то подполковник, на котором висела оборона Мадрида, не горел желанием браться за еще одну трудную задачу и попытался спихнуть ее на сторону. Прието насел на Рохо, явно не желая отдавать славу пришлым советникам (тем более коммунистам, которых он терпел в силу необходимости), Рохо отбивался, градус разговора взвинтился до того, что я улавливал только смысл, а не слова, вылетавшие в пулеметном темпе.

— Сеньоры, пожалуй, действительно стоит обратиться к советникам, — остановил я спор, буквально встав между премьером и подполковником, — мне в любом случае нужны их люди на севере.

Рохо, довольный, что отбоярился от сомнительного плана, немедленно ускользнул, недовольный Прието остался рулить страной, а я отправился искать Кольцова. Полчаса я провел впустую, то есть стоял над телефонистками канцелярии премьер-министра, обзвонившими весь Мадрид, и везде Михаил «вот только что уехал» или «обещал быть через два часа».

Наконец, Кольцов нашелся в военном госпитале.

Ларри гнал туда, не отрывая руки от клаксона — нужно успеть, пока этот вжик не умчался в другое место. Гудок помогал, но еще больше помогали здоровенные Ⓐ на бортах машины — почти весь транспорт в городе «мобилизовали» партии и профсоюзы. Каждый автомобиль нес на себе буквы UGT, CNT, PSOE, PCE, IR, UHP* и другие символы принадлежности к «правильным людям». Машины без подобных знаков постоянно застревали на блокпостах и подвергались длительным проверкам, зато Ⓐ сразу говорило — «грандеровские» едут! В сочетании с аналогичным знаком на «кобрах» и танках, это сразу придавало авторитета. Машина с охраной тоже, но пока ее разглядят…

* UGT, CNT, PSOE, PCE, IR — сокращенные названия Всеобщего союза трудящихся, Национальной конфедерации труда, социалистической, коммунистической и левореспуликанской партий. UHP — сокращение лозунга «Объединяйтесь, братья-пролетарии!»

В госпитале Михаил, то есть Мигель Мартинес, сидел у постели раненого. Замотанный в бинты маленький и бледный офицер-артиллерист бормотал без остановки:

— Взорвалось, да, приложило. В голове шум такой, как поезд едет, да. И никак не проходит, сильный шум, очень. Гудит, да, как в телефоне плохом. Надо лежать, да, врач говорит, тогда пройдет. А так гудит, как провода на ветру. Завтра обратно, да.

Когда мы вышли в коридор, Каольцов поправил сполший с плеча больничный халат:

— Вот, ранен, может, ногу отнимут. А я с благодарностью от имени генерального комиссара.

— Ого, а за что?

— Не поверишь, начал стрелять без письменного приказа. И даже без устного, без согласования по телефону, без записки посыльного, просто увидел, что фашисты вот-вот доберутся до батареи и проявил инициативу, открыл огонь в упор. Говорит — из жадности, чтобы врагам не достались имущество батареи и пушки.

Миша присел на скамеечку и вытянул ноги с блаженным стоном:

— Убегался. Представляешь, по всему городу в тюрьмах восемь тысяч отъявленных врагов, из них три тысячи военных, а на тюремную охрану надежда слабая. Вырвутся — так это, считай, офицерский полк мятежников, только уже внутри Мадрида. Причем наглые такие, когда штурм был, заявляли «Это наша последняя ночь здесь, завтра в камерах будут другие клиенты», представляешь?

Я угукнул, глядя, как по госпитальному коридору везут каталку, накрытую простыней с кровавыми пятнами.

— Вот, пытался добиться, чтобы их этапировали куда подальше. Никому дела нет, пока достучался, чуть не сдох.

— Отправил? А кто конвоирует?

— Крестьяне. Они эту шваль очень не любят, запросто могут вилами запороть. Причем когда арестованных вывели во двор и начали выкликать по спискам, весь гонор сразу пропал, решили, что поведут на расстрел. Сейчас больше тысячи уже топает пятью этапами в сторону Валенсии.

Кольцов откинулся головой на стену и прикрыл глаза. Мимо торопливо пробежал фельдшер, за ним два санитара.

— А я к тебе по делу.

— Да я уж догадался, — обреченно поднял веки Миша. — Что у тебя?

— Наступление на севере, чтобы соединить обе зоны.

— Большое дело, а я тут причем?

— Советники. У нас почти нет грамотных штабных офицеров, а масштаб ты сам представляешь.

Он с кряхтением поднялся:

— Пошли в машину. Не здесь же говорить.

Кольцов обзавелся совсем новым пятиместным «Бьюиком» в комплекте с водителем — небольшого роста средних лет человеком в костюме с галстучком. И водитель, и машина выглядели чисто и опрятно.

— Товарищ Дорадо, подождите снаружи, нам посекретничать надо.

Дождавшись, когда водитель отойдет на несколько шагов и закурит, Михаил с некоторой гордостью кивнул в его сторону:

— Коммунист. Представляешь, его начальник сбежал, а я подобрал!

— Тихо свистнул и ушел называется нашел, — захлопнул я дверцу и поднял стекло.

Минут двадцать я втолковывал Мише, насколько соединение двух зон важно для республики — на севере промышленность, там делают грузовики, танки, винтовки и пулеметы, но там плохо с продовольствием. Центр без севера не выстоит, даже если СССР решит послать оружие. А если соединить — отвалится Наварра, которой генералы по барабану, им короля подавай. И тогда можно будет душить мятежников по частям. Сперва Галисия, потом Андалусия, затем Эстремадура… Оружие у нас есть, настроение бодрое. Но очень плохо с грамотными офицерами, нужно десятка два командиров батальонов и минимум сотня ротных. И грамотный советник, у испанских офицеров такого авторитета пока нет.

— А как у вас вообще обстановка на севере? — проснулся в Кольцове журналист.

— Да как везде!

Разве что у нас баски-католики с капелланами в отрядах вместо комиссаров. А так астурийцы смотрят в одну сторону, кантабрийцы — в другую, анархисты — в третью, но пока нам удается держать весь зоопарк в узде. В конце концов, лебедь, рак и щука вполне могли дружно тянуть не воз с поклажей, а лодку.

— Да, без водки не разберешься.

— В таких случаях Клаузевиц и Александр Македонский рекомендовали коньяк, — я опустил стекло, показал Ларри два пальца и щелкнул себя по горлу.

От коньяка генеральный политический советник ожил и потащил меня в военное министерство, поскольку «есть там один человек, без него проблему с советниками не решить».

Со времен моих последних визитов министерство изменилось разительно. Никаких следов настороженного противостояния времен Асаньи или торжествующего высокомерия, как при Хиль-Роблесе — здание больше всего напоминало крупный железнодорожный вокзал, в котором сбилось расписание.

По министерству шарахались невообразимые здесь раньше люди: рабочие в синих комбинезонах и касках, женщины в платьях и с оружием, мальчишки-посыльные в пилотках. Депутаты Кортесов вымогали у военных оружие и солдат для своих избирательных округов, часами надоедая своим присутствием. Сновали десятки сверхсерьезных людей в черных кожанках, синих беретах и непременно с тяжелыми пистолетами Star B — каста партийных функционеров и комиссаров уже выработала дресс-код.

Кольцов на ходу перекинулся парой слов с несколькими из них и уверенно потащил меня в сторону кабинета министра, но за пол-коридора до него свернул в сторону и спустился на этаж по неприметной лестнице, Ларри едва за нами успевал.

Неожиданное спокойствие нарушали лишь отдаленный гул из других частей здания, писк рации да стрекот телеграфных аппаратов. Миша сунулся в одну дверь, другую и поманил меня за собой.

Даже при том, что нынче курят чуть ли не поголовно, в комнате висел не топор, а целый лесоуборочный комбайн. Сквозь плотные до непрозрачности клубы дыма Кольцов пробился к окну и распахнул его.

Осенний воздух немного улучшил видимость, потом я догадался открыть дверь и сквозняк вынес табачные облака — только под самым потолком остался сизый туман.

За столом над ворохом бумаг и телеграмм сидел полуседой мужик лет пятидесяти, сжимая в зубах папиросу. Он поднял на нас недружелюбный взгляд, отчего резче обозначились две морщины на лбу.

— Вот, это главный военный советник генерал Гришин, — подтолкнул меня к столу Михаил. — А это Джон Грандер, принц Астурийский и граф Барселонский.

— А также сеньор Толедо, — подхватил хозяин кабинета.

Он встал из-за стола и протянул руку, не вынимая папиросу изо рта:

— Наслышан, весьма наслышан, рад познакомиться.

Его светлые глаза при этом словно оценивали — сразу меня расстрелять или повременить?

Кольцов вкратце рассказал про нашу проблему и свалил, бросив меня на съедение, объяснив это кучей важных дел и необходимостью отправить репортаж в Москву. Что оставалось делать? Только сесть поближе к открытому окну, расчистить на столе кусочек места от пепельниц и смятых пачек сигарет Americanos, да начать скорбную песнь о нехватке кадров. И слушать встречную песнь о необходимости укреплять оборону Мадрида, отбрасывать фашистов, освобождать Талаверу.

— Генерал, кризис под Мадридом миновал. Броневые силы противника и его авиация потрепаны, если не разгромлены, — я нисколько не кривил душой, дневные налеты прекратились, а два ночных привели к потере еще шести «юнкерсов» и «капрони». — Ополченцы с каждым днем набираются опыта, управление войсками восстановлено. Что вам даст Талавера? Только обманчивое спокойствие в Мадриде, а тем временем вы можете лишиться Северной зоны.

— Вы не понимаете остроты момента. Советники нужны здесь! — его волевой подбородок выпятился еще больше. — Кстати, майора Фабера я у вас тоже забираю.

Ах, так? То есть меня в Мадриде рассматривают исключительно как дойную корову? Требовать от Грандера танки и самолеты это хорошо, это правильно, а когда Грандеру что-то нужно, это хрен?

— Не отдам.

Гришин перекинул сигарету из одного уголка рта в другой и оскалил крепкие желтые зубы:

— Он военный человек, будет приказ — сам примчится.

— На чем, интересно? И вообще, я его под арест посажу, пусть из камеры руководит.

Мы бодались взглядами, наверное, минуты три, я выдержал исключительно на упрямстве. Генерал не то чтобы отвел глаза, а машинально скосил их, когда прикуривал новую папиросу от старой, обжегшей губы. Я воспользовался моментом и прекратил гляделки.

— Почему вы нам помогаете, Грандер? Вы же капиталист! — глубоко затянулся Гришин.

— Я не вам помогаю, я против фашистов.

— Почему?

Блин, вот только политических дискуссий с коммунистами мне и не хватало.

— Не люблю, когда меня заставляют ходить строем.

— То есть вы против массы? — а взгляд такой, что сожрет и не поморщится.

— Я против того, чтобы личность растворялась в массе.

— Тогда понятно, почему у вас такие отношения с анархистами.

— Я работаю с тем, что в наличии. Других рабочих мне, к сожалению, не завезли.

Вот тут у него в глазах появился интерес.

— А вы, сеньор генерал, считаете себя частью массы?

— Я боец партии.

— Партия может и расстрелять своих бойцов, — намекнул я на недавний процесс Зиновьева и Каменева в Москве.

Он не возразил, как должен бы, а я сделал зарубочку — похоже, «Гришин» в курсе закулисных дел. Во всяком случае, из дальнейшего разговора стало ясно, что этот человек точно знал, откуда в СССР радары, нувисторы, стержневые лампы и прочие полезные в грядущей войне вещи, вплоть до чертежей ШРУСов и пулеметов.

— Вернемся к нашим баранам, — не дал я съехать с темы. — Вы же военный человек, вы же понимаете, что разделенная надвое республика не устоит? Значит, надо любой ценой соединить зоны! Для этого у нас на севере есть оружие, снаряды, бойцы, не хватает только понимающих командиров! Мы даже знаем, что противник намерен обороняться, поскольку все усилия сосредоточил на Мадриде!

— Да, я видел ваши разведсводки. Отличная информация, как вы ее добываете?

— Люди помогают. Ходить строем не любят многие, так что мы получили несколько надежных источников в Бургосе и Ла-Корунье, — естественно, я не уточнил, что это группы прослушки.

— А вас не смущает, что в СССР любят ходить строем?

— Еще как смущает, но если говорить начистоту, по сравнению с фашистами вы гораздо меньшее зло.

— Что же, спасибо за откровенность, — он прикурил пятую или шестую сигарету за время разговора. — А что насчет расстрела бойцов, так Зиновьев и Каменев оказались предателями.

— Как бы другие не оказались. Предателя словить можно, дураков не переловишь.

Гришин встал и подошел к окну, сил поставить табачную завесу над всем городом у него не хватало, но он честно пытался. В чистом небе демонстративно прошло звено «кобр», как бы гарантируя мадридцам прекращение налетов.

— Хорошие у вас машины… против них у итальянцев и немцев никаких шансов, — словно раздумывая, пыхал дымом Гришин. — Но они ведь заметно лучше тех, что вы поставили нам. Как это удалось?

— Есть способы, могу передать документацию. Если советников дадите.

— Вот вы ушлый! Но ваши самолеты действительно лучше всех… Кстати, немцы пришли к тем же выводам и отправляют в Испанию новейшие самолеты Мессершмидта. И танковую роту.

— Их-то мы и ждем.

— Не обольщайтесь, в портах Кадиса и Альхесираса высаживаются первые итальянские части, всего их будет порядка пятидесяти тысяч человек.

Не знаю уж, я был настолько убедителен, или сам Гришин об этом думал, но за два часа, в течении которых не прерывалось обоюдное зондирование, мы договорились, что операция прорыва через Арагон и Риоху необходима и что для этого Северный фронт будет усилен советниками.

За это время к Гришину приходили разные люди, советские, испанцы, французы, мне даже пришлось немного поработать переводчиком. В паузах мы обсудили предвыборную кампанию в США, и я «предсказал», что Рузвельт удержится, причем не только сейчас, но и в сороковом году. Что характерно, к разговору о политической ориентации мы не возвращались. Помянули незлым тихим словом англичан, бубнивших о невмешательстве, причем Гришин, как истинный марксист, тут же подвел экономический базис: упали продажи «виккерсов» и «оспреев», особенно там, где есть продукция Grander Inc, а раз так, то «сам не ам и другим не дам», а в идеале — втихую наложить лапу на заводы Грандера после победы мятежников.

Под конец к Гришину ввалились двое — один повыше, с плотной русой шевелюрой над длинным лицом, второй худощавый, с резкими складками от середины щек к подбородку.

Напоровшись на свирепый взгляд генерала, они немедленно прекратили общение на русском и виновато замолкли. Гришин прочистил горло, подумал и решил:

— Я вас на север сошлю, к товарищу Грандеру.

— Там холодно, — буркнул высокий.

— Ошибаетесь, — закинул я ногу на ногу, — там ничуть не хуже, а летом так вообще гораздо лучше, чем тут. Не зря курортный Сан-Себастьян называют «летней столицей Испании».

— Короче, товарищ Грандер, это полковник Пабло Фриц и капитан Паблито, могу их направить к вам. А Фабер нужен здесь, такой обмен пойдет?

— Два небитых за одного битого?

— Вроде того.

Черт его знает, насколько эти двое специалисты, но полковник должен быть лучше майора, а генералов мне точно не дадут, самим мало. Я еще покобенился немного и выжал из Гришина обещание направить в дополнение человек десять «капитанов» и «лейтенантов», а потом встал и распрощался:

— За мной, Пабло и Паблито.

Уже в машине оба-два набросились на меня с расспросами — а это ваши танки? А еще будут? А самолеты?

— Мои, мои. И рации мои, и пистолет-пулеметы, и еще многое другое, все увидите.

По городу ходили патрули ополченцев и штурмовой гвардии, пожарные больше не разбирали горящие дома и не засыпали кровавые лужи песком, оттого дзыньк пули по капоту стал полной неожиданностью.

Только Ларри с рычанием бросил «испано-сюизу» в переулок, где почти сразу встал, прикрывшись зданием.

— Радиатор пробит, — заключил он, едва подняв капот, из-под которого сочились струйки пара. — Нужно чем-то заделать…

— Эй, здесь нельзя! — из-за угла появился штурмовой гвардеец, решительно махавший винтовкой.

— Мы не можем ехать, машину прострелили!

Он подошел поближе, убедился и выругался:

— Эти cabrones засели в доме за углом, который день то стрельба, то граната.

— А чего же не вышибить их?

— Да мы войти не можем!

— Почему не можете? — из второй машины подошел старший охраны.

— Дом посольский, — зло сплюнул гвардеец.

— И много таких?

— Хватает, выселяем понемногу.

В районе вокруг бульвара Кастейяно посольств полным-полно, и многие из них владели здесь же домами для проживания дипломатов и персонала. Действительно, три или четыре подъезда в пределах видимости украшали большие флаги, среди которых я опознал английский, вроде бы аргентинский и кого-то из скандинавов.

— А если в дом войдет возмущенная общественность? — треснула мне в голову сумасшедшая идея.

— Кто? — обалдел гвардеец.

— Короче, веди к начальнику.

Капитан штурмовой гвардии, услышав наше предложение, сдвинул плоскую фуражку на затылок и почесал лоб, а потом махнул рукой:

— А, черт с вами, делайте!

— Сейчас мы им покажем, почем фунт лиха, — пробурчал старший, перехватывая свой А-2.

— Э, только осторожнее, вы мне все живые нужны!

— Не ссы, jefe!

Понабрались у Севы Марченко, блин!

Ларри тем временем развил бурную деятельность — он вызнал, где тут лавка жестянщика, сгонял туда, притащил мастера и они вдвоем подручными средствами латали радиатор.

Старший перекинулся парой слов с гвардейцами и ополченцами, а потом, держась в мертвой зоне для чердачного стрелка, подошел к воротам и постучал, я наблюдал за переговорами из-за угла здания.

— Сеньоры, вам необходимо освободить здание, оно продано посольству Андорры!

Изнутри, по-видимому, поинтересовались, при чем тут охрана Grander Inc.

— По уполномочию его королевского величества Бориса I-го, — пафосно провозгласил старший, — ремонт дома поручен нашей компании!

Пока в доме совещались, он сорвал и смотал на руку темно-красный флаг с узкой белой полосой, а через пять минут, устав ждать, замолотил в створки:

— Немедленно освободите здание, или мы войдем силой!

Вместо ответа из дома попытались его подстрелить, но не тут-то было — старший прикрывался порталом ворот.

Обиженный на стрельбу старший подмигнул в нашу сторону, молча выудил из кармана гранату, пристроил ее между завитками кованого узора на воротах, выдернул чеку и ловко сиганул в ближайшую подворотню.

Вместе с Пабло и Паблито мы отшатнулись за угол, у дома жахнуло, просвистели осколки, зазвенело разбитое стекло. Сунув нос наружу, я увидел, как в сизой дымке от взрыва со скрипом открывается покореженная створка.

Из дома ударил пулемет, судя по крикам, зацепило слишком любопытного гвардейца.

Охранники, успевшие занять позиции в доме напротив, хлестнули очередями по верхним окнам, а старший закинул через распахнутую створку во дворик пару гранат. В «дипломатическом доме» грохнуло, завопили, на мостовую со звоном выпал «гочкис», а следом через подоконник перевалилось и шлепнулось о мостовую тело.

— Или вы поднимаете руки и выходите без оружия, или мы закидаем дом гранатами!

На этот раз аргументация сработала: из дома потянулась цепочка мужиков различной степени помятости и небритости, их сортировали гвардейцы:

— Иностранец?

— Нет…

— В автобус! Иностранец?

— Si, si!

— Документы есть? Нет? В автобус!

Организовали целый конвейер, вывезли почти шестьсот человек, не считая женщин. И громадную кучу оружия, включая пулемет и самодельные гранаты, правда, без взрывателей.

Подъехала «скорая», выпавшее переломанное тело, под которым натекла изрядная лужа крови, погрузили на носилки и затолкали внутрь автомобиля.

— Да-а, — протянул Пабло по окончании процесса, — хреновато тут у вас…

— Ну так вам и карты в руки, чтобы поправить!

Глава 17

Контракт

В довоенном Армавире каждое воскресенье рыночную площадь заполняли телеги и повозки окрестных кулаков и начиналась торговля. Прижимистые крестьяне не уступали цену, каждая домохозяйка, сумевшая сбить ее на пару копеек, гордилась этим достижением до следующего базара.

Вспоминая счастливые гимназические времена, Михаил Крезен ожидал, что ему предстоит не менее тяжелая торговля с испанским кулаком Ромералесом, что каждую песету придется выцарапывать. Но капитан довольно легко согласился на десять тысяч песет и новый паспорт, чем еще больше уверил Михаила в предположениях, что второй части денег ему не видать. Значит, надо готовиться не к исполнению заказа, а к бегству.

С этим не заладилось сразу — Ромералес приставил к нему «в помощь» двух сержантов легиона сразу же, как только выдал часть аванса. Оторваться от них не так уж и сложно, но что дальше? Бежать в Кадис через города, где военное положение и патрули? Бежать через Португалию, где ромералесы чувствуют себя чуть менее вольготно, чем здесь?

По всему получалось, что задачка не из простых, и чем дальше, тем больше Крезен приходил к парадоксальному выводу, что легче всего уйти через фронт.

Африканская армия стремительно наступала на Талаверу, необученные ополченцы бежали, едва заслышав гортанные кличи марокканской кавалерии, а Ромералес требовал скорейшей отработки потраченных денег.

— Энрике, ты же видишь, мы в наступлении, генералы снуют туда-сюда, как мне его поймать? Дай время, нужно чтобы штабы осели хотя бы на три-четыре дня.

Ромералес поджимал губы и уходил заниматься своими многотрудными делами, от которых на его мундире все прибавлялось маленьких бурых пятнышек.

Кругом царило неестественное возбуждение, но вместо боевой работы штабы и особенно хунта в Бадахосе занимались дележом шкуры неубитого медведя — кто займет какое здание в Мадриде, в каком порядке надлежит публиковать декреты Санхурхо и прочую дребедень. А Крезен видел, что сопротивление крепнет с каждым днем — точно как у красных в 1918 году, который они начали сворой полубандитских шаек, а закончили армиями и фронтами.

Но Бадахос без перерыва вещал о назначениях полицейских чинов, членов трибуналов и прочих должностных лиц, а радио Берлина, Рима и Лиссабона считали падение Мадрида делом нескольких дней, если не часов.

И тут красные танки ударили в бок наступающим колоннам. Ударили сильно и резко, сразу же напомнив рейды Махно, распоров весь правый фланг группировки. Каток наступления вздрогнул и забуксовал у самых ворот города — в Алькорконе.

Чтобы держать руку на пульсе, штаб Варелы переехал поближе к фронту, в городок Вийявисьоса-де-Одон, где занял скромный двухэтажный паласио герцога Годоя.

— Ты хотел, чтобы штаб перестал метаться, Мигель? Вот тебе осевший штаб, — в который уже раз Ромералес подталкивал Крезена.

— А Санхурхо-то где?

— Пока в Бадахосе, но в ближайшее время будет здесь. Не упусти момент.

Михаил кивнул, недобрым словом помянув про себя Энрике — самый скверный тип заказчика, который все время зудит над душой. Не нравится — сними заказ, не снимаешь — отойди в сторону, не мешай.

Хороших позиций для стрельбы вокруг не нашлось, но Крезена больше интересовали места, откуда удобнее удирать. Такое нашлось у церкви Святого Апостола Иакова, но когда Михаил вернулся с рекогносцировки, снова влез Ромералес с вопросами, какого черта он шляется не там, где надо, и тратит время.

— Энрике, — Крезен ласково взял Ромералеса за лацкан, — как думаешь, будет молебен после приезда Санхурхо?

Капитан слегка встревожился таким обращением:

— Обязательно, да отпусти ты!

— Точно?

— Точно, ты же знаешь, наших ханжей не корми хлебом, а дай лишний раз показать благочестие!

— В церкви Сантьяго?

— Конечно!

— Тогда можно считать, что я готов.

Ромералес медленно кивнул:

— А, тогда ясно. Ну что же, отдыхай, Мигель, Санхурхо появится только завтра.

Крезен прохаживался по улочкам забитой военными Вийявисьосы, раздумывая, как поступить с двумя надоевшими сержантами, когда его окликнули из Lancia Augusta с намалеванным итальянским флажком.

— Эй, compagno, ты тоже здесь?

«Лянча» остановилась, из нее вылез лейтенант берсальеров Бертони.

— Какими судьбами, Альдо?

— Итальянская миссия, кочуем вместе со штабом Варелы. Кстати, ты сильно занят?

— До завтра я совершенно свободен.

— Тогда садись, поедем в здешний замок, с него, говорят, виден Мадрид!

Машина стартанула, обдав сержантов выхлопом и пылью и умчалась, оставив их в недоумении.

С верхней площадки невысокого замка вместо столицы в лучшем случае просматривалось висевшее над ней марево. В каких-то пяти километрах на восток шла стрельба в Алькорконе, бухала артиллерия, над городком вставали разрывы и дымные столбы. Но около полудня в привычный шум далекого боя вписался незнакомый гул. Крезен напряженно смотрел в сторону фронта, прикидывая, где лучше прорываться, а Бертони обеспокоенно закрутил головой, выдернул из чехла бинокль и принялся обшаривать небо.

— О! — обрадовался он через минуту. — Сейчас мы покажем этой сволочи!

Со стороны Сьерра-де-Гвадаррамы на город шла настоящая армада, самолетов не меньше пятидесяти, что привело Бертони в неописуемый восторг. Он вовсю изливал патриотические чувства и уверенность в превосходстве итальянского оружия, пока из-под облаков не спикировали два небольших, но очень быстрых и вертких истребителя. С первого же захода они подбили два «хейнкеля» сопровождения и легко ушли от преследователей с набором высоты.

А потом появилось еще штук двадцать таких же, и началось избиение.

Униженный и растерянный Бертони бессильно наблюдал, как дымят и падают «савойи» и «капрони», «хейнкели» и «юнкерсы», а юркие самолеты уходят на виражах и возвращаются, чтобы снова втоптать в грязь его римскую гордость. Сжатые кулаки и ругательства в небо не очень помогали — один за другим раскрывались парашюты, горящая «савойя» врезалась в землю и взорвалась метрах в трехста, отчего старый замок немного вздрогнул.

Крезен давно опознал те самые «кобры», которые закрыли небо над Андалусией — машины Грандера превосходили противников по всем статьям. Мятежникам, потерявшим минимум полтора десятка самолетов, удалось сбить лишь один истребитель республиканцев.

«Знай наших!» — злорадно подумал Михаил, — «Как ни крути, а Грандер-то русский!»

Он еще раз подивился глубине планирования «золотого мальчика» и вдруг подумал, что не на тех работал — из Джонни заказчик наверняка значительно лучше Ромералеса. Может, дернуть через фронт именно к Грандеру?

Мысль эта вернулась в ходе скандала, который устроил Крезену Ромералес за «побег» от сержантов. Энрике явился после очередных допросов взвинченный — точно так же сатанели от крови контрразведчики Добровольческой армии и чекисты, Ромералесу не хватало только кокаина, чтобы гарантированно свихнуться. Энрике себя не сдерживал, Михаил не съездил ему по морде только потому, что этим мог порушить все планы. Пришлось стиснуть зубы и обещать ходить только с «помощниками».

Приезд Санхурхо прошел с большой помпой — осторожный после авиакатастрофы генерал предпочел добираться поездом и на автомобиле. Он вышел из длинной «испано-сюизы» в шерстяном плаще-накидке с белой шелковой подкладкой, с красной орденской лентой через плечо, в парадном мундире со всеми орденами и медалями, стоившими жизни личному пилоту. Почетный караул из регуларес и легионеров преданно таращил глаза под королевский гимн и трепыхание красно-желто-красных национальных знамен.

Окруженный толпой генералов и полковников, Санхурхо величественно проследовал в паласио Годоя. Молебен назначили на следующий день, а нынче «каудильо и глава государства» предпочел совершить визит на спокойный участок фронта.

Приезд Санхурхо взбаламутил и без того бурную жизнь штаба, Крезен предпочел укрыться от суеты (и назойливости Ромералеса) в доме, занятом итальянской миссией. Темпераментный Балдини после воздушного погрома впал в депрессию и заливал горе вином, в чем Михаил и составил ему компанию.

В комнатке Альдо вещал приемник, настроенный на Бадахос — вопреки остановке наступления радио торжествовало и транслировало порядок прохождения частей на предстоящем по случаю взятия Мадрида параде, вплоть до имен капельмейстеров военных оркестров, угрожало наличием списков всех красных, подлежащих наказанию, и передавало будущие адреса районных отделений фаланги. А также распоряжения «главнокомандующего, высокопревосходительного сеньора генерала Санхурхо» насчет взятия Эскориала.

«Прямо как в октябре девятнадцатого», — стукнуло в голову Крезену. Тогда шли тяжелейшие бои под Орлом и Кромами, а газеты Юга России писали о скором входе в Москву и торжественном молебне в Кремле.

От воспоминаний его оторвала поднявшаяся в коридорах суматоха — итальянцы забегали, словно ошпаренные, и в их возгласах куда чаще обычного повторялось «Санхурхо! Санхурхо!»

— Что стряслось? — пнул разомлевшего бесрасльера Михаил.

— А? — прислушался Бертони. — Говорят, Санхурхо убит… Шальная пуля…

«Мне конец» — эта мысль пронзила Крезена от макушки до пяток, — «Нужно немедленно бежать.»

Но как, куда, все будет готово только завтра!!! Разве что на машине Альдо… Точно, итальянца пропустят через посты!

— Альдо, поехали, развеемся!

— Не, я пьяный…

— Я сяду за руль, ветерок, прочистишь голову, поехали!

Михаил подхватил вялого лейтенанта, вывел его через заднюю дверь во двор, где среди нескольких машин приткнулась облепленная пропусками знакомая «лянча». Движок завелся сразу, Крезен газанул и с разворота вылетел на улицу, обдав пылью сержантов, поджидавших его при выходе.

— Эй! Стой! — завопили сзади.

Крезен вжал педаль и бросил машину юзом в поворот, чуть не сбив трех патрульных, но выстрелы от итальянской миссии тут же переключили их внимание.

— Ты что так гонишь? — встрепенулся берсальер.

Но Михаил, не отвечая, просто рубанул его ладонью по горлу.

Пост на выезде из Вийявисьосы, несмотря на дотянутый полевой телефон, даже не обратил внимания на автомобиль миссии — сержанты еще не успели поднять тревогу.

Едва выбравшись на дорогу, Крезен придал бесчувственному телу Альдо вид спящего и рванул вперед. На трех постах, не имевших связи, ему отсалютовали, стоило лишь сбавить ход и приветливо помахать рукой, а на четвертом остановили — впереди фронт!

— Туда-то нам и надо, приятель!

— На ваш страх и риск, сеньор!

Он проехал сквозь последний городок, занятый легионерами, и вырулил на околицу, вдоль которой протянулись траншеи. Легионерский капрал махал ему руками, но Михаил, проорал ему в ответ все итальянские слова, которых нахватался в общении с Маццарино и его бугаями. Два поворота руля — и вот впереди только поросшее редкими деревцами поле, за которым окопы красных и занятый ими Посуэло-де-Аларкон.

Крезен перекрестился, чего не делал уже довольно давно, и вжал педаль. Машина взревела и понеслась вперед по дороге.

Сзади что-то кричали, потом бахнул выстрел, за ним второй, третий….

Он бросал машину вправо и влево, не давая прицелится, и гнал вперед.

Со звоном разлетелось заднее стекло.

Альдо вздрогнул, захрипел, на его груди появилось красное пятно.

Машина наскочила на ухаб, подпрыгнула и слетела с дороги на кочковатое поле — очередь из пулемета взбила фонтанчики пыли на дороге.

Михаил отчаянно пытался вырулить обратно, когда пуля ударила его в левое плечо.

Колесо с шипением село на обод, машина скакала по кочкам и ямкам.

Дзынькнуло стекло, осколок впился в щеку.

Загрохотали пулеметы навстречу — не в него, а по легионерам.

Крезен вырулил на дорогу, вжал газ и пригнул голову.

Бросая «лянчу» из стороны в сторону, он добрался до мостика над ручьем и перескочил его.

Последним рывком Михаил перед самой баррикадой исполнил бутлегерский поворот, прикрывшись от пуль двигателем.

Над головой долбил пулемет красных, левее еще один, и Михаила втащили за баррикаду.

— Кто такой? — уперлись в него стволы винтовок.

— Американский гражданин, — морщась, Крезен вытащил помятый паспорт. — Срочное сообщение для сеньора Грандера.

Его перевязали и отправили к «золотому мальчику», где первым его встретил тот самый мекс.

И Панчо, и сам Грандер сильно изменились даже со времен Парагвая — заматерели, что ли…

Во всяком случае, Грандер начал без прелюдий:

— Что вы хотели мне сообщить?

— Несколько часов назад, — Михаил потрогал перебинтованное плечо, — я застрелил генерала Санхурхо.

Глаза Грандера на мгновение вспыхнули, но тут же погасли:

— Интересная новость. Это все?

— Нет. Помогите мне выбраться отсюда.

— С чего вдруг?

— Я убил Санхурхо, вашего врага.

— Оказанная услуга ничего не стоит.

Крезен едва не выругался, а «золотой мальчик» вдруг усмехнулся и гораздо мягче предложил:

— Отдохните денька два-три, подлечитесь, а я подумаю.

Несмотря на довольно плотную охрану, назвать тюрьмой загородный дом, куда его поместили, Михаил не мог — чисто, светло, кормят на убой, лечат, меняют бинты, есть радио, книги и свежие газеты. Красные, разумеется, но так же набитые трескучими призывами, как пресса на другой стороне.

Оставалось крутить настройки приемника и слушать, что творится в мире. Америка праздновала триумфальную победу Рузвельта на выборах, Португалия сподобилась разорвать дипломатические отношения с Испанской республикой, во французской Палате депутатов подрались эти самые депутаты, несколько кантонов Швейцарии запретили коммунистическую партию. Особенно Крезен оценил комментарий лондонского Форин Оффиса — англичане через губу заявили, что не имеют доказательств иностранного вмешательства в Испании.

Но известия из Бадахоса перебили все: Хунта национальной обороны избрала своим председателем Франко. Не успел Михаил как следует обдумать новые расклады, как на следующий день Франко распустил Хунту и тут же объявил себя генералиссимусом и каудильо.

Думал Грандер не три дня, а пять, а когда появился вместе со своим мексом у Крезена, первым делом выписал чек на десять тысяч долларов.

— Это что? — недоверчиво покрутил в руках квиток Михаил.

— Это за Санхурхо.

Крезен криво усмехнулся — по чеку можно заблокировать выдачу, в банке можно устроить засаду. Джонни внимательно следил за его реакцией и верно ее истолковал:

— Даже если я сейчас отдам вам наличные, это не снимет ваших подозрений. Поэтому предлагаю так: один из наших самолетов завтра вылетает в Париж из Барселоны. Вы можете отправиться с ним и обналичить чек в Париже.

— Что-то больно щедро.

— У меня на вас большие планы.

Крезен поднял единственную подвижную бровь, а Грандер иезуитски добавил:

— Тысяч на пятьдесят. Так что если надумаете, приходите на Авеню Опера, адрес вы знаете.

Перелет в Париж, первый в жизни большой перелет, Михаил почти не запомнил, всю дорогу он думал, стоит ли заглатывать наживку Грандера. Сумма в сочетании с накоплениями могли обеспечить его до конца жизни, особенно в Аргентине, оставалось решить, насколько всему этому можно верить.

В Париже Крезен легко получил по чеку деньги, перевел их в другой банк и оставил там подробные указания. Дальше надо было ехать в Руан, в третий банк, но он, сам не зная как, оказался на Пляс Пигаль.

Здесь фланировали проститутки — в дешевых побрякушках, шляпках с цветочками, большие и маленькие, толстые и худые, с ногами и безногие, на любой вкус. Но когда одна из них окликнула Михаила щербатым ртом, он позорно бежал, проклиная французов-извращенцев: такая не смогла бы заработать и цента в Америке, там никто бы не соблазнился ее уродством!

К черту продажную любовь, к черту тесные обшарпанные номера третьеразрядных гостиниц и обязательные истории с надрывом — про больного ребенка, долги за квартиру и прочее! В конце концов, он богат и может себе позволить качественный секс!

Девицу он подцепил походя, в кафе на Клиши — обычная рыженькая девчонка, худая, с острыми коленками, но живая и непосредственная. Аперитив, коктейль, пара комплиментов, приличный отель…

Крезен не пожалел ни единого франка, потраченного в тот вечер — темперамента у рыжей хватило бы на пятерых! Она ухитрилась порвать ему сорочку, исцарапала спину и укусила в плечо, но когда пришел момент, в теле у Михаила будто взорвался фейерверк! И нет, это не разрядка после долгого воздержания и треволнений последних дней, второй раз оказался не хуже, а третий как минимум хорош.

Утром она вложила ему в карман записочку с телефоном и упорхнула, а Крезен поехал в Руан, проверяя, не следит ли за ним кто. Шпики, насколько он мог судить на основании своего богатого опыта, следом не таскались. В Руане деньги отправились из третьего банка в четвертый, американский, где их дожидались инструкции о следующих трансакциях.

Туман с Ла-Манша скрыл величественный собор наполовину, Михаил спрятался от промозглого холода в кафе на углу и заказал самое простое — кофе и круассан.

Рядом два юнца студенческого вида вполголоса спорили о Блюме, Испании, анархизме, войне, интервенции Германии и прочих вещах. Крезен даже не стал прислушиваться — ну что могут знать домашние мальчики о свисте пуль или тайных пружинах мировой политики?

Газеты вместо серьезных вопросов обсасывали скандал в Палате депутатов — один народный избранник бросил другому обвинение в дезертирстве с фронта мировой войны. Ответчик не стерпел и съездил истцу по морде, в схватку немедленно вступили члены обеих фракций, двадцать минут, пока не растащили, правые мутузились с левыми. Их бы туда, в Алькоркон, там можно драться до упаду.

Или до смерти.

Круассан оказался весьма неплох, а кофе вообще прекрасен, еда и тепло привели Крезена в философское расположение духа — в конце концов, что ждет его дальше? Метания из страны в страну, попытки добыть денег, а годы идут, ему уже почти сорок, не юноша. Навоевался, что ли? Да, пора бы остепениться и осесть… Грандер как знал, что подсунуть в качестве наживки — обеспеченность и покой.

Рискнуть? В конце концов, он ничего не теряет от поездки обратно и всегда сможет отказаться. А если урвать кусочек от везения «золотого мальчика», это может поменять всю жизнь…

На Авеню Опера молодой человек с внимательными глазами выслушал его, сделал несколько звонков и спросил, куда завтра прислать машину. Через сутки Михаил уже спускался по лесенке из брюха самолета на бетон Йанеры.

Там же его встретили Панчо и Грандер:

— Есть заказ.

— Кто бы мог подумать, — скривил рот Крезен.

— Франко.

— Для этого надо пробраться в Бадахос, а это слишком далеко.

— В Бургос. Франко скоро будет в Бургосе.

— За генералиссимуса пятьдесят мало. Сто.

Грандер неожиданно захохотал:

— Идите в задницу, Михаил! За сто тысяч Франко застрелится сам.

Крезен удовлетворенно кивнул — согласись Джонни на такую бешеную сумму, это означало бы подставу.

— Решайтесь, Михаил. Вы не успели сделать мне ничего плохого, мы с вами до сих пор не поубивали друг друга, мы вместе воевали в Парагвае, вы знаете, что я держу слово.

— Ага, а потом грохните со всеми деньгами.

— Зачем? Хотел бы пристрелить — сделал бы это раньше. Я играю честно, денег, конечно, жаль, но я рассматриваю их как инвестицию.

— А если Франко не будет в Бургосе?

— На нет и суда нет. Вернетесь, получите еще десять тысяч, и мы расстаемся.

Мексиканец тем временем выложил на стол документы — испанские на разные фамилии и звания, новый американский паспорт мистера Дональда Браско, аргентинский Алехандро Пуччо и мексиканский Хоакина Гусмана. Со всех фотографий на Крезена смотрел Крезен.

— Хорошо, шестьдесят. Тридцать вперед.

— Шестьдесят и десять вперед. А то знаю я вас!

— По рукам.

Глава 18

Северный ветер

Всего через два часа полета на «рейсовом» бомбардировщике DC-2 в сопровождении четырех «кобр» советники обалдевали от авиабазы в Йанере. Там их изо всех сил приветствовали капитан Идальго и его вечный спутник Петро, а еще через час Пабло и Паблито познакомились с Дуррути.

Машина остановилась у широкой лестницы, пятеро часовых на верхней площадке отсалютовали мне сжатыми кулаками, а вот советников не пропустили, пока не примчался дежурный и не оформил пропуска.

— Ого, у вас тут серьезно! — дернул щекой Пабло.

— Стараемся. Проходите, не стойте.

Несмотря на холодный ветер с Бискайского залива, окна в большой клубной комнате распахнули настежь, иначе с табачным дымом не справиться. Здоровенный модельный стол, на котором год назад ребятня и заводская молодежь собирали модели планеров, застелили склеенной из двух десятков листов топографической картой. Чтоб не сдуло, ее прижали грузиками — уж чего-чего, а металлических обрезков на тракторном, то бишь уже танковом заводе, хватало.

— Добрый день, товарищи! Это наши советники, полковник Пабло Фриц и капитан Паблито, прошу любить и жаловать!

— ¡Hola compañeros! ¡Buenos dias! ¡Hola! ¡Salud! — посыпались приветствия.

— ¡Salut! — тряхнул руки приезжим Дуррути и с широкой улыбкой добавил: — I forca al canut!

В задних рядах прыснули.

* ¡Salut I forca al canut! — традиционное каталонское пожелание здоровья и силы в продолговатом предмете. Формально — в цилиндре для хранения монет, неформально — в мужском органе.

— Товарищи все равно пока не понимают, но попрошу от шуточек воздерживаться.

— Не понимают? А! ¡Rusos! — и тут же из всех углов понеслось: — ¡Viva Union Sovietico! ¡Viva Stalin!

Дуррути при последней здравице сморщился, а я подвел советников к столу:

— Ну что же, коли вас раскусили, можно сразу приниматься за планирование. Хосе, введи товарищей в курс дела.

— Для начала расскажите, какими силами вы располагаете, — вопреки несколько застенчивой интонации, Пабло вполне решительно раздвинул собравшихся и продвинулся к карте.

— У нас в ополчении, — начал Дуррути, — около пятидесяти тысяч человек, к ним два регулярных полка, в мятеже не участвовали.

— Не густо… И вы точно считаете, лучшего времени не будет? — повернулся полковник ко мне.

— Хосе, давай перейдем в комнату поменьше, здесь сквозит.

Действительно, весь дом буквально народный — не протолкнутся. Во всех отделах комитета полно людей, в самых диких сочетаниях военной и гражданской одежды. Командиры, муниципалы, просители и делегаты колонн с вечными требованиями — бойцов, патронов, винтовок, пулеметов, орудий, танков, пайков, самолетов, грузовиков и черта лысого в придачу. Счастье, что для парагвайской экспедиции пришлось создать отдел логистики, он-то и принял на себя почти всю тяжесть снабжения Северного фронта. Без малого половина управленцев Grander Inc перекочевала в Комитет, некоторые разрывались между обороной и заводами, не давая им остановиться. Рабочие-то во множестве ушли в ополчение, а продукцию вынь да положь! В цехах осталось старшее поколение, женщины и свежие выпускники училища, которых приходилось чуть ли не за шкирку удерживать от бьющего через край желания удрать на фронт.

Спокойное место сыскалось только у радистов, по соседству с шифровальщиками Панчо, но и там пришлось на входе поставить охранников — такое впечатление, что все ждали именно этого момента, чтобы потребовать чего-нибудь у меня или Дуррути.

За стенкой постукивал телеграфный аппарат, трещали телефоны, а мы снова уселись за карту. Начал Панчо:

— Пабло, по нашим данным, к концу года в одной только Наварре поставят под ружье двадцать-двадцать пять тысяч рекете. Мятежники объявили мобилизацию, намерены в Леоне, Галисии и Кастилии призвать сто тысяч. Плюс итальянцы, плюс добровольцы из Португалии. Республиканское правительство объявило о создании полутора десятков регулярных бригад, но это не раньше февраля, а то и марта. Сейчас Северному фронту, включающему баскские силы, противостоят около сорока тысяч солдат, фалангистов и рекете.

— У нас нет иного выхода, — обвел я взглядом друзей и товарищей, — либо мы их бьем сегодня, пока они слабы, либо нас дожмут.

Полковник тяжело вздохнул и скривился, отчего складки на щеках стали еще глубже:

— Ладно. Что у нас с артиллерией?

— Есть 105-миллиметровки Виккерса и Шнейдера, около пятидесяти штук, много шнейдеровских 75-миллиметровых орудий, есть два десятка САУ, тоже семьдесят пятых.

— Насколько обучено ополчение?

В мое отсутствие в северной зоне времени не теряли, если в Мадриде бойцы постигали воинскую науку прямо в бою, то здесь систематически и неуклонно обучением занимались «астурийцы», «парагвайцы» и вообще все, кто имел мало-мальский военный опыт. Переведенное с немецкого «Наставление по пулеметному делу» допечатали тиражом в пять тысяч экземпляров и раздали в колонны, а часть перекинули в Мадрид. Боевое крещение почти все ополченцы за редкими исключениями получали в стычках на перевалах, но главный экзамен еще предстоял.

Я оставил командиров разрабатывать план, а сам прошелся по Комитету, на ходу отбиваясь от просителей и требователей:

— Все потом, дайте понять, что вообще происходит!

Капитан Паблито, которому планирование фронтовых операций не по чину, увязался за мной. Первым делом мы зашли в продовольственный отдел — голодный солдат плохой солдат, а с едой у нас не все слава богу. Но Ося преподнес мне офигительный подарок: хитрый мистер Шварц, он же барон Шварцкопф 12-й, развернул в Америке программу помощи «голодающим испанским детям» и для начала убедил вписаться в нее Марджори Пост с мужем, Хаттона-старшего и моих родителей. Очень помогли рассказы Барбары — очевидцу всегда больше веры. Начался сбор помощи, в Хихон, Сантандер и Бильбао стабильно потекли американский рис, зерно, яичный порошок, бобы и консервы.

Ну хоть один вопрос с плеч долой.

— А вы товарища Мигеля Мартинеса давно знаете? — улучив момент, тихо спросил Паблито.

— Кольцова? Так с первого приезда в Россию, то есть Советский Союз, лет семь уже.

Паблито удивленно присвистнул:

— Вы бывали в Союзе?

— А как же, в Москве и Питере.

— И товарища Сталина видели?

— Нет, только товарищей Куйбышева, Триандафиллова и Калиновского, — я не удержался и расхвастался.

— Ого! И как вам у нас?

— Слишком бедно, очень мало техники.

— Это да, — опечалился Паблито, но тут же воспрял духом: — Ничего, мы строим заводы, лишь бы никто не помешал!

— Помешают, обязательно помешают. Впереди большая война, здесь только первые выстрелы.

— Насколько большая? — Паблито по-военному переключился от эмоций на факты.

— Как бы не больше мировой. Так что готовьтесь лучше, учитесь военному делу настоящим образом.

Мы прошлись по коридорам и комнатам Народного дома, сильнее всего Паблито дивился радиостанциям и вообще организации связи. Это покамест лучший из отделов Комитета обороны, с остальными дела обстояли по-разному: если разведку, шифрование и комендантскую службу тянули люди Панчо, а тыл, логистику и финансы сотрудники Grander Inc, то с топографией, строевым учетом и тем более с оперативным планированием у нас швах.

Что мне и вывалил полковник Фриц:

— Это авантюризм, надежда на авось.

— Это Испания, тут многое делается именно так. Вы думаете, мятеж координировали и направляли? Как бы не так! Были просто генералы-участники, в назначенное время каждый действовал на свой страх и риск.

— Но как же…

— А вот так. Где рабочим раздали оружие или где республиканцы заранее подготовились, как в Овьедо, Севилье и Барселоне, там мятеж с треском провалился.

Пабло хмыкнул, покрутил карандаш и проехался им по зубам:

— Понятно.

Через неделю наша артиллерия у Миранды-дель-Эбро открыла бешеный огонь по франкистам. Да, теперь мятежников можно с полным основанием называть франкистами — генерал пролез в генералиссимусы. Не всем это понравилось, но Мола сидел у нас, Фанхуля грохнули при мятеже в Мадриде, Годеда в Барселоне, Кабанельяса в Сарагосе, Аранда сидел вместе с Молой, кто там остался-то? Кейпо де Льяно? Не смешите, к этому поцу и хаму даже свои относились с брезгливостью. Саликет? Вояка без претензий на государственную власть. Разве что Варела, но он слишком монархист, к тому же, смотрит в рот Франко — во всяком случае, пока. Мог бы Антонио Примо де Ривера, да он тоже сидел в тюрьме в Аликанте.

Вот и получается, что другого подходящего лидера сравнимого калибра, чтобы противопоставить Франко, не нашлось. А раз так, надо торопиться, пока Франко не прибрал вожжи, пока идет естественный период «разброда и шатания» при смене руководства.

После артподготовки Северная армия предприняла атаки в направлении Бургоса, баски таким же образом двинулись на Памплону, а Гвадаррамский фронт поддержал атакой на север. День мы выжидали — сработает или нет?

Сработало! Наши слухачи из Бургоса передали, что Саликет принял это за генеральное наступление и начал стягивать резервы, чтобы прикрыть свою «столицу».

За линию фронта ушли партизаны, едва-едва подготовленные Фабером, атаки прикрывала вся наша авиация. Даже Сева, Маресьев хренов, рвался летать несмотря на несросшиеся толком переломы, но я усадил его диспетчером на радарах, рулить воздушным боем с земли.

Разработчик всей операции Пабло Фриц, Дуррути и я куковали у радиостанций в штабной палатке посреди Сьерра-де Кодес, куда горными дорогами стягивали технику и наши лучшие части для первого удара на Эстейю и Логроньо. Место для него Пабло выбрал на участке без сплошного фронта, с тем расчетом, что даже в случае неудачи мы сможем отрезать хотя бы Памплону.

Последние часы перед началом меня трясло от напряжения — получится или нет? Вроде у нас все готово: есть снаряды и бензин, люди замотивированы по самое немогу, даже Диего Ривера ездил в части на митинги. Заготовлены тонны листовок на баскском, чтобы внести сумятицу в Наварре. Господство в воздухе, особенно на этом участке — абсолютное. Мы обернули на пользу даже дефицит табака — бойцам обещаны премии американскими сигаретами, которые идут в счет поставок.

Колонну Махно и Мадридский танковый батальон «вывели на отдых» под Сарагосу, нас разделяло всего сто пятьдесят километров по прямой. Наступление спланировано вдоль магистрального шоссе и железной дороги, по заветам Триандафиллова.

Вошел Панчо, тоже изо всех сил сохранявший спокойствие:

— Мост на шоссе Бургос-Логроньо взорван.

— А между Эстейя и Памплона?

Панчо неопределенно пожал плечами:

— Взорвут, куда денутся.

Блин, опять ждать, а если франкисты всполошатся?

— Ждать не будем, — решил Пабло. — Радист, команду на атаку.

Дуррути вышел к ударной колонне.

Над горами взвились зеленые ракеты.

От минометной позиции донеслось «Выстрел!» Минометчики дружно присели и закрыли уши руками, тут же бахнуло, труба на треноге вздрогнула, и по крутой дуге медленно-медленно взлетела мина.

Секунд через тридцать грохнул далекий взрыв.

— Недолет! — прокричал наблюдатель. — Плюс двадцать!

Скрипнуло колесико наводки.

— Выстрел!

— Есть накрытие!

Минометчики открыли беглый огонь по редким окопам франкистов, через несколько минут замешательства в ответ заговорила артиллерийская батарея.

— Полкилометра южнее Десохо, — доложил по рации воздушный наблюдатель.

— Ага, так и думали, — Пабло подчеркнул значок на карте, ухватил трубку полевого телефона и скомандовал «Огонь!»

Бахнул залп наших крупнокалиберных пушек, потом еще один, после третьего с неба доложили:

— Есть накрытие.

Еще два залпа — и приказ Пабло атаковать нашим самодельным «штурмовым группам» при поддержке САУ.

Бронированные коробки скинули маскировку, с ходу преодолели небольшую речушку и выкатились перед позициями франкистов, поддерживая огнем гранатометчиков и пулеметчиков. Следом в пыли и дыму поспевали ополченцы.

Внезапный удар, быстрое подавление артиллерии и, в особенности, САУ потрясли врага — через полчаса атакующие взяли первую линию окопов, а через час введенные в прорыв танки и мотоколонны на грузовиках перерезали шоссе Логроньо-Памплона.

— Мост за Эстейей взорван, — буднично доложил Панчо.

К вечеру, преследуя бегущих франкистов, передовые отряды вошли в Логроньо и небольшие городки Лодосу, Аусехо и Лерин, к утру Дуррути сообщил, что выбил франкистов из Эстейи.

Я повеселел — все идет по плану! А Пабло, наоборот, смурнел все больше:

— Что-то больно легко все получилось.

Ну как сказать, у Сарагосы, наоборот, застопорилось.

Застопорилось и у нас — к исходу третьего дня мы взяли Калаорру и Марсийю, но противник не дремал и подтягивал к нашим флангам подкрепления. От Памплоны давили «наваррские бригады» полковника Солчаги, Логроньо пытались отбить части 6-й органической дивизии, посланные Саликетом. И что хуже всего, из Бургоса пришли известия, что первую итальянскую дивизию, «Черное пламя», перебрасывают то ли в Сориа, то ли в Сигуэнсу. Если в Сориа — это по нашу душу. От таких новостей Панчо вернулся в Овьедо — держать руку на пульсе.

Пабло, стиснув зубы, пытался перегруппировать силы и пополнить ударный кулак горючим и боеприпасами.

Длинная кишка снабжения — бензовозы, грузовики с едой, снарядами и патронами — растянулась вдоль шоссе на три километра. Слишком заманчивая цель для авиации, но среди грузовиков двигались четыре серийных ЗСУ и еще несколько импровизированных — в кузовах смонтировали «эрликоны», снятые с танков при замене на 47-миллиметровые пушки.

А на горку у Прадехона встал кунг с решетчатой антенной, где сидел неугомонный Сева, так и не снявший гипса и повязок. Сидел прямо на ящике со взрывчаткой, с приказом взорвать все к чертовой матери, но ни в коем случае не допустить попадания радара в руки франкистов.

Итальянцы и прочая пехота — это долго, а вот авиация — быстро, и чем дальше, тем ее больше. Такое впечатление, что на аэродром Бургоса перекинули всю пополненную авиацию итальянского экспедиционного корпуса, самолетов пятьдесят. И лучших, блин, пилотов.

Первая стычка у Аусехо стоила нам поврежденной «кобры» — патрульная двойка по наводке Севы спикировала на пять CR.32, свалила одного с ходу и покорежила второй, но в собачьей свалке три оставшихся крутились как ужи на сковородке и ушли, только исчерпав боезапас. Наши тоже вернулись на аэродром Витториа-Гастейс, чиниться.

Сева тут же сел мне на уши, требуя передвинуть радар в Логроньо — франкисты базировались на Бургос и летали как раз мимо, их можно засечь на полдороге, а за то время, что они доберутся до нас, как раз успеет прибыть эскадрилья из Виттории. Расчет тактически верный, но я жутко стремался ставить радар так близко к фронту, практически на передовую. Лучше уж пусть на обратном пути ловят, чем так рисковать.

Сева, гад такой, сумел проехаться по ушам Дуррути и Пабло, и на меня навалились уже все трое. Я держался, но следующая большая сшибка над нашей линией снабжения переубедила.

В небе творился сущий бедлам: носились чужие и наши, в глаза рябило от черных андреевских крестов и белых Ⓐ, то и дело из круговерти вываливались дымящие самолеты. Три бомбера воткнулись в землю, два с дымными хвостами ушли со снижением на запад, наши сбили семь или восемь бипланов, но потеряли пять самолетов и двух летчиков.

Купола парашютов медленно приближались к земле, бойцы ударной колонны азартно попрыгали в «Атлантико» и помчались ловить или спасать летунов, а Сева неистовствовал в эфире, требуя от меня срочных действий.

Через полчаса привезли первого — нашего, с вывихнутой ногой. Следом двоих испанцев, а потом целый грузовик итальянцев — десять живых, трех мертвых.

Как уж там ребята Панчо потрошили сбитых, не знаю, но подтвердили, что в Бургосе было почти шестьдесят самолетов и даже особая группа Fiat, куда включили лучших пилотов.

Да, пожалуй Сева насчет радара прав.

— Черт с вами, двигайте в Логроньо. Только возьмите охраны побольше.

Загипсованный пилот-лихач оказался кругом прав: в очередной налет франкисты бросили все, что сумели собрать, но предупрежденные за десять минут колонны рассредоточились, а зенитчики, наоборот, подготовились к встрече и завалили три самолета. Эскадра отбомбилась куда бог послал и развернулась восвояси, вот тут на нее и спикировали наши под руководством Билла Келсо, который не утерпел и примчался в Витторию из Мадрида, чтобы не пропустить такое веселье. Никаких драк на виражах, строго пикирование и уход — ведомая Диким Биллом эскадрилья посчиталась за все наши потери, вогнав в землю еще десяток самолетов франкистов.

Скверная погода прекратила налеты, дав и нам время зализать раны и подлатать технику. Дуррути долбился в оборону городка Милагро, прикрытого с двух сторон реками Эбро и Арагон, всего пятьдесят километров оставалось до передовых частей Сарагосского фронта, тоже завязших после первого броска.

Я всей кожей ощущал кризис сражения — либо мы доломаем противника, либо сломаемся сами. Времени оставалось в обрез, итальянцев уже засекли в Сориа… Блин, неужели все годы подготовки насмарку? Неужели опять, в двух шагах от вершины — обрыв и вниз?

Пабло обгрызал уже третий за день карандаш:

— Надо прекратить штурм Милагро. Передайте Дуррути, пусть выходит из боя.

— Как выходит? Мы отступаем?

— Обратной дороги нет, — зло отрезал Пабло. — Влезаем глубже. Подтянется ополчение, займется городом, а мобильные части должны двигаться! Дожать противника!

— Jefe, — аккуратно тронул меня за плечо радист. — Срочная радиограмма от сеньора Вильи.

Я не глядя схватил листок, развернул его и прочитал «Тетя все». Желание немедленно обматерить Панчо, нахватавшегося от Оси дурацких шуточек чуть не реализовалось, но на третьем шаге в радиорубку до меня дошло.

Крезен грохнул Франко.

Блин, да это лучшая моя инвестиция за всю жизнь! Мать моя женщина, какая ирония — я строил заводы, делал самолеты и танки, но в критический момент помогли не они, а обычный киллер!

— Жмите! Пабло, дорогой, жмите изо всех сил! Сейчас у них будет шок, я обещаю!

При таких известиях Махно тоже пошел на риск — нащупал разрыв в линиях франкистов и в лучших своих традициях бросил в рейд по тылам свой аналог LRCG. Десятки грузовиков с пулеметами и минометами рванулись в обход, сбивая слабые заслоны и взрезая тылы.

На Мадридском фронте тоже, словно по команде, устроили диверсии на дорогах в Сориа и Сигуэнсу. Судя по всему, то немногое, что я успел рассказать Фаберу, пошло в ход — за шестьдесят лет подрывное дело сильно продвинулось вперед, меня в армии учили некоторым не совсем очевидным для нынешних вещам. Видимо, Фабер испытал их на практике и убедился.

К вечеру фронт мятежников треснул. Мобильные группы рвались вперед, Сева потребовал организовать налет на аэродром Бургоса и добился своего. Вторым темпом бомберы DC-2 засыпали Наварру дождем листовок. В них монархистам предлагали настоящего короля — Борис I Андоррский готов принять Наварру под свой скипетр.

Радио Овьедо вносило свое, разгоняя панику фейковыми и не очень известиями, Euzko Gudarostea взяла Ирурсун — город в двадцати километрах от Памплоны…

Колонны Дуррути и Махно встретились в Туделе.

Глава 19

Зима тревоги нашей

— Мало пробить коридор, его надо удержать и расширить, — обгрызенный карандаш Пабло метался по карте между Агредой и Тафайей.

— С севера у «наваррских бригад» Солчаги почти нет техники, только несколько tiznaos*, мало орудий и никаких источников боеприпасов, — доложил заместитель Панчо. — Там достаточно оставить заслон, Памплону дожмут баски Хосе Агире.

— А вы не боитесь, что они сольются в экстазе и объявят независимость? — примчавшийся на запах победы Кольцов искоса поглядывал на «товарища Кабеза».

— Мне кажется, Мигель, независимая Страна Басков для нас меньшее зло, чем карлистская Наварра, — чтобы увидеть главного политического советника, пришлось разгонять рукой табачный дым. — Кроме того, их вполне устраивает автономия, а независимость они видят как далекую цель.

* Тизнаос — кустарные броневики и прочие шушпанцеры, весьма распространенные в ходе гражданской войны в Испании, названные так из-за уставного серого цвета.

Кольцов хмыкнул и снова уткнулся в свой блокнот.

— А вот на юге новости не самые радостные, — заместитель Панчо выложил несколько сводок, — 7-й полк из дивизии «Черное пламя» перенацелили с Сигуэнсы на Сориа. Вероятно, туда же перенаправят и 6-й полк.

— Как быстро они там окажутся?

— Три-четыре дня, товарищ Пабло.

— Нужно мобилизовать строительную технику и срочно укреплять Агреду.

— Техника в Логроньо и под Тафайей, — буркнул Дуррути.

— В Сарагосе есть, — неожиданно вступил Махно, снова вызвав косой взгляд Кольцова на «товарища Кабеза».

Техника появилась в Агреде через сутки — пять часов марша, восемь подготовки и одиннадцать часов споров и ругани с командованием Арагонского фронта, не желавшего делиться. Справились только при помощи Кольцова и начальника артиллерии фронта, его знакомого еще со времен Барселоны — французский коммунист, воевавший под именем Хулио Огре, оказался выпускником Михайловского артиллерийского училища полковником Глиноецким. Заодно Кольцов довез до Сарагосы кинопленку, на которой подручные Панчо запечатлели исторический момент встречи ударных колонн Северного и Арагонского фронтов. Ее тут же размножили, часть начали крутить в кинотеатрах, часть разослали по другим городам.

А мы закапывались в землю наперегонки со временем — новости с каждым часом шли хуже некуда: вдобавок к чернорубашечникам, в Сориа прибывали танкетки, артиллерия и моторизованный полк дивизии «Литторио». Немного утешало, что в десятикилометровом дефиле между Сьерра-де-Алькарама и Сьерра-Монкайо имелось только две пригодные для наступления дороги — основная на Агреду и проселок на Аньявьеха. А шедшую на север в Сан-Фелисес горную дорогу легко можно заминировать и блокировать небольшими силами.

Чем я и занялся — уж чего-чего, а умение закладывать фугасы и устраивать прочие бризантные штучки в меня вдолбили накрепко. Честно говоря, я сильно сомневался, что итальянцы полезут по этой узкой почти тропе, но все равно с приданными саперами работал на совесть. И не зря.

Видимо, чтобы выслужиться и показать этим недотепам испанцам, как надо воевать, командующий экспедиционным корпусом генерал Марио Роатта приказал атаковать «с колес». Ну и огреб по первое число — САУ в засаде страшная штука! А если к ним еще пулеметы с минометами, то вообще. Не знаю, сколько там потерь под Агредой, лично не видел, но под Сан-Фелисес батальон подполковника Вирджинио Манари выхватил по щам так, что остатки итальянцев пришлось спешно выводить в тыл.

Поначалу колонна грузовых «фиатов» под гордым предводительством броневика, до одури похожего на «Остин-Путиловец», двигалась, не встречая никакого сопротивления, пока не уперлась в перекрывшую дорогу осыпь. Обычное дело в горах, только эту заблаговременно сделали подрывники. Пока головной дозор высматривал, как через нее можно перебраться, подтянулись остальные машины, включая командирскую легковушку.

Вот тут и жахнуло, да так, что «лянчу»-кабриолет попросту смело под откос. Каменным вихрем опрокинуло несколько грузовиков, началась паника, сверху в кучу-малу накидали гранат, а когда итальянцы малость очухались и залегли, отстреливаясь от невидимых гранатометчиков, с противоположного склона каньончика дорогу несколько раз причесали пулеметы. Попытка добраться до Сан-Фелисес в пешем порядке развернутыми цепями тоже ничем хорошим не кончилась — мины и пулеметы, пулеметы и мины, свою задачу мы выполнили на все сто.

Дуррути под руководством Пабло сжег на подходах к Агреде два десятка грузовиков и парочку танкеток, после чего итальянцы откатились и наступила двухдневная пауза. Махно, Дуррути и Пабло объехали участок и везде заставляли бойцов врываться еще глубже. В точности, как меня учили: вырыл основную — рой запасную; вырыл запасную — рой ход сообщения; вырыл ход — обшей траншею досками; обшил — перекрой, и так далее, без конца.

Сколько земли и камней перекидали бойцы за это время, не знаю, но нежданный подарок нам преподнесли наваррцы. Оставшись в окружении, они ничего лучше не придумали, как устроить диверсию на нашем «французском маршруте», пытаясь напоследок, до прекращения логистики через сопредельную державу, побольнее нас укусить.

Поезд не то, чтобы ушел под откос, но тендер и пару вагонов с рельс свалились. А французы, которые и без этого не слишком любили франкистов (кое-кто даже постреливал по рекете, когда бои шли впритык к границе), взвились на дыбы — акт агрессии!

Лига Наций, получив заявление, как обычно, пожевала сопли и строго-строго погрозила пальчиком — ай-ай-ай, как нехорошо! И выступила на тему, что всяких иностранцев надо бы из Испании отозвать. Италия и Германия сделали вид, что не слышат, Португалия вообще отморозилась, а Советский Союз предложил всем внимательно прочесть «Белую книгу» об итальянской и немецкой интервенции в Испании.

Удовлетворенная содеянным Лига Наций перешла к разбору японо-китайских проблем, наступательный порыв итальянцев закончился, и они предпочли свалить в Сигуэнсу. Так или иначе, но долина Эбро на всем протяжении оказалась в наших руках.

А у бывших франкистов разгоралась драка между Кейпо де Льяно и Саликетом на тему, кто в доме главный. Возможно, итальянцы и задушили бы эту свару, но Марио Роатту за провал на севере отозвали в Рим, а на его место назначили генерала Бастико, воевавшего в Эфиопии. И он, как человек новый и не успевший наработать авторитета, только бессильно наблюдал, как летят клочья от генеральских мундиров.

Немцы же под шумок накачивали «Легион Кондор» — слали десятки PzKpfw I и «юнкерсы», но по данным Панчо, в скором времени предполагалась отправка «мессеров» и He 111, а также зенитных пушек.

Euzko Gudarostea успешно наступала на Памплону, мы сколько могли помогали ударами с юга, бомберы завалили Наварру листовками, а границу «во избежание инцидентов» перекрыли французские войска. Неделя такого давления, нехватка боеприпасов и падение морального духа — и Хосе Агирре триумфально принял капитуляцию «наваррских батальонов». Часть офицеров все-таки смылась через Францию, часть ушла в подполье, но для Республики это все равно была крупная победа.

Воспользовавшись паузой, правительство в Мадриде спешно укрепляло дисциплину и оборону и даже расщедрилось на четыре министерских портфеля для анархо-синдикалистов из CNT. Заведовать промышленностью поставили известного мне по Барселоне активиста и журналиста Хуана Пейро, заместителя Аскасо по газете Solidaridad Obrera — он даже успел немного поработать на остеклении нашего авиазавода.

И первое, что Хуан сделал — затеял совещание по увеличению военной продукции, куда пригласил меня и главных инженеров Grander Inc. Однако непонятно — то ли для примера остальным, то ли, наоборот, для битья, то ли вознамерился по примеру Асаньи повесить на меня еще десяток-другой заводов.

Оставив Северный фронт на Дуррути и Пабло, я отправился в Мадрид, вызвав туда же Белла и Сурина. Термена дергать не стал — радиопроизводство это мое и только мое, незачем даже республиканскому правительству совать в него нос. Тем более, что у Льва Сергеевича чрезвычайно важная задача по радарам.

Из всего комплекса Nuevos Ministerios за три года успели построить только южное крыло, но в здание уже въехали три ведомства. Строительная разруха вокруг, запах толком непросохшей штукатурки, голые стены и унылая канцелярская мебель давали разительный контраст со «старыми» министерствами в барочных особняках и дворцах, с богатой резьбой, коврами и десятками картин на стенах.

Здесь же — голо и аскетично, ничего, кроме бюрократии. Видимо, Пейро это чувствовал и украсил свои помещения черно-красными флагами СNT, малость оживлявшими обстановку.

На совещание прибыла целая толпа — Негрин с помощниками, только что назначенный начальником Генерального штаба полковник Рохо, Кольцов и еще куча знакомого и незнакомого народу, включая делегатов от других министерств.

Делегация Grander Inc устраивалась в уголке, когда в зал вошел Гришин, а следом — Габи. В горле мгновенно пересохло, я чуть было не вскочил и не замахал в приветствии рукой, но вовремя спохватился и сел обратно, лихорадочно соображая, что она тут делает. Ну да, после выборов она из директоров школы перешла работать в Министерство просвещения, вот его, наверное, и представляла… Но почему она села рядом с Гришиным и почему они переговаривались?

Из-за спины Белла я глядел на Габи: собранные на затылке в пучок черные волосы открывали длинную шею, а темные глаза…

Темные глаза поднялись на меня — видимо, я слишком настойчиво ее рассматривал.

Кажется, мы оба вздрогнули.

Габи тут же опустила голову к своим записям, а я сжал челюсти. Сердце точил червячок то ли ревности, то ли жадности — как же так, почему эта женщина не со мной? Почему она улыбается Гришину, а он ей?

Я медленно досчитал до десяти и выдохнул сквозь зубы — все, забудь, прошло, отрезано и быльем поросло. Дышал и повторял, что незачем ворошить прошлое, незачем жалеть о несбывшемся, у меня жена, скоро будет ребенок, вся жизнь впереди.

За этим аутотренингом я упустил все выступления с обсуждениями и включился, только когда Белл упрямо доказывал, что больше двадцати самолетов в месяц завод выпускать не может.

— У вас двадцать, в Овьедо двадцать, вы что, сговорились? — Негрин уставил тяжелый взгляд на Сурина, тот покраснел и растянул узел галстука. — Необходимо увеличить выпуск танков и самолетов!

— Мы можем увеличить, — встал я, — но у нас есть два узких места: нехватка рабочих и нехватка материалов.

— Рабочие в ополчении? — уточнил Пейро.

— Да.

— А что с материалами?

— Задерживают.

— Почему?

— Поставщики официально работают по восьмичасовом графику с двумя выходными, а на деле едва-едва тридцать часов в неделю. Помимо военной, нужна трудовая мобилизация, до окончания военных действий. Или итальянские и немецкие поставки перекроют наше производство.

— Мы за сорокачасовую неделю тридцать лет бились! — вскочил невысокий крепкий мужичок в берете. — Мы не позволим снова вводить капиталистическую эксплуатацию!

— А войска мятежников вводить позволите?

— Товарищи! — возопил мужичок, но его заткнул Негрин.

Свара между профсоюзниками и чиновниками растянулась на полчаса. Делегаты CNT и UGT требовали сохранить завоевания, их правительственные сопартийники в лице Пейро и Прието старалось достучаться до республиканского патриотизма. Гришин наблюдал свару с растущим удивлением, слушая своего переводчика — представить такое в Советском Союзе он, очевидно, не мог, о чем и сказал мне по окончании.

Мы стояли в широком коридоре, почти вестибюле — взъерошенные инженеры, красные после спора активисты и министры, Гришин прикуривал очередную папиросу, а к нам подошла Габи:

— Привет.

— Привет.

— Как семья, как жена?

Вот не прокачай я всю ситуацию на совещании, мог бы утратить контроль и брякнуть лишнего, а сейчас только улыбнулся:

— Тебя больше не волнует, что я выпускаю оружие?

— Обстоятельства изменились, — дернула плечиком Габи.

— Вот я и работал в предвидении изменений.

Морщины на лбу слушавшего наш разговор Гришина пролегли двумя складками:

— Вы что, знакомы?

— Да, сеньора Уберно преподавала в школах при Grander Inc.

— Вот оно как… Вы не заняты после совещания? Есть разговор.

— Для вас время найду.

Через час, буквально на ступенях военного министерства, я напоролся на Хэмингуэя:

— Эрнест! Когда приехал?

— Позавчера, остановился во «Флориде».

— Кольцова уже видел?

— Нет, только Эренбурга. Про Кольцова знаю, но мы никак не пересечемся.

— Вот черт, я только что сидел с ним на совещании! Знал бы — притащил сюда!

— Успеется, — Хемингуэй тряхнул мне руку. — Все, я побежал, у меня интервью на передовых позициях.

В прокуренном насквозь кабинете военного министерства добавилось телефонов на столах и карт на стенах — Северный, Сарагосский, Мадридский, Центральный и Андалусский фронты, военно-морские базы и аэродромы, порты и железные дороги. Кое-где между прямоугольничками флажков с надписями «Колонна такая-то» виднелись треугольные, вроде «5-й полк», «6-я смешанная бригада», обозначавшие регулярные формирования.

— Вы не знаете, кто так ловко застрелил Франко? — Гришин не стал тянуть кота за хвост.

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Ходили слухи, что он подставил Санхурхо, возможно, кто-то возжелал отомстить.

— Да? Странно. Франко убит снайпером, а я слышал, что это распространенный метод среди американских гангстеров, — Гришин неотрывно глядел на меня сквозь очередной клуб дыма.

— Вы хотите сказать, что это моих рук дело? С гангстерами я действительно пересекался, они несколько раз пытались меня убить, так что мы смотрели друг на друга через прицелы.

— Наслышан, наслышан… Но в любом случае, смерть Франко очень своевременна. Там сейчас к сваре Саликета и Кейпо присоединились генералы Давила и Варела.

— Варела? Он же монархист, и за кого же он?

— Разделение в основном между офицерами и генералами Северной и Южной армий, так что особого выбора у Варелы не было, он за Кейпо.

— Надеюсь, он перессорится с этим придурком.

— Будем надеятся… — Гришин сложил перед собой руки и без перехода резко спросил: — А кто такой «товарищ Кабез»?

Особой тайны из личности Нестора Ивановича я не делал, о нем знали чуть ли не все барселонские анархисты, да и Кольцов тоже, потому ответил без колебаний:

— Махно.

— Вот как… что же, я так и предполагал. И как он?

— Бьет мятежников лучше прочих.

Гришин ухмыльнулся и смел две пустые пачки Americanos в корзину для бумаг, а я «дал стратега»:

— А вы не думали о наступлении на Мериду и Бадахос?

— Народная армия пока на такое не способна, вот, полюбуйтесь, — Гришин подал мне пару листочков сводки.

Блин, все как по нотам — революционный порыв, взаимное недоверие партийных колонн, атака под Малагой, первичный успех, отсутствие поддержки… И даже в таких условиях можно было засесть в оборону и продержаться, но — нет. Откатились в панике и даже оставили кусок своей территории.

— И это еще не самое худшее, — добавил генерал, — о наших планах фашисты узнают на следующий день!

— Ну так это же отлично!

Он даже забыл затянутся, так и смотрел на меня с замершей на полдороге рукой.

— Великолепные возможности для дезинформации!

— Я уж подумал, что вы спятили, — выдохнул Гришин.

— Нет, просто меня учили в любой ситуации искать возможности, а трудности в реализации считать не поводом для отказа, а задачей.

— Да? И как вы намерены решить задачу увеличения производства? — съехидничал главный военный советник.

— Будет сталь — будут танки. И медь, и провода, и много чего еще, из Америки не навозишься.

— Хорошо, сделаю все возможное, чтобы ваши смежники подтянулись. Ваши танки нужны позарез, без них прорывать оборону под той же Меридой невозможно. Фашисты там закопались в землю и выстроили два пояса укреплений.

— Танки не должны прорывать оборону, это же бронекавалерия!

— А как прикажете ее взламывать?

— САУ, штурмовые орудия, атакующие группы. А танки должны уходить вглубь и громить тылы. Сколько продержится та же Мерида, если отрезать ей снабжение?

— Похоже, знакомство с Триандафилловым не прошло впустую, — затушил очередную папиросу Гришин.

— Ну да. Под Меридой до Бадахоса практически равнина, отличные условия для глубокого рейда!

— Об этом мы подумаем позже, а сейчас у меня есть личный вопрос.

Я напрягся — наверняка спросит о Габи, и не ошибся.

— В каких вы отношениях с Габриэлой?

Ого, даже не «сеньорой Уберно»!

— Просто знакомы, — как можно более нейтрально ответил я. — Когда-то ее можно было считать моей подчиненной.

Гришин сверлил меня пристальным взглядом, отслеживая все реакции:

— Что вы можете о ней сказать?

— Прекрасный человек, очень увлеченный своей работой. Любит животных.

— Я хочу сделать ей предложение, — тихо, почти неслышно сказал Гришин.

— Тогда у меня тоже есть, так скажем, личный вопрос — а как на это посмотрят в Москве?

Там на днях закончился второй процесс, после осеннего суда над Зиновьевым и Каменевым взялись за «Параллельный троцкистский центр» — Пятакова, Сокольникова, Радека, Муралова и других. На семнадцать подсудимых пришлось тринадцать смертных приговоров за шпионаж, вредительство, террор и борьбу против Советской власти. И не знать официальную информацию о процессе Гришин никак не мог, а скоре всего, знал и неофициальную — чем дальше, тем больше росла моя уверенность в его связях с военной разведкой.

Генерал взял паузу, чиркая зажигалкой.

— Ну да ладно, это ваши дела, — не дал я ему ответить. — Но в любом случае, если вы вдруг соберетесь в Америку, милости просим.

Не знаю, что ответил бы мне «боец партии» на такое наглое предложение (фактически вербовку), но в кабинет, едва постучав, ввалился один из шифровальщиков:

— Итальянцы прорвали фронт под Алгорой и наступают по шоссе на Гвадалахару!

Глава 20

Небо над всей Испанией

Новость взорвала мадридские улицы и кабинеты, как пачка дрожжей, вброшенная в деревенский сортир — как же так, только что вломили мятежникам, отбросили итальянцев, и вообще все шло отлично, а тут такое!

Снова зашевелилась «шестая колонна», вернувшиеся было в Мадрид дипломаты рванули обратно в Валенсию, снова закипели митинги со взаимными обвинениями и требованиями расстрелов «предателей».

Но также заработали штабы, снова появились агитаторы набора добровольцев, срочно снимали с фронта интербригады для переброски под Гвадалахару, а наша авиация, пользуясь превосходством в воздухе, принялась долбить итальянские колонны.

Что называется, не было счастья, да несчастье помогло — под зубовный скрежет профсоюзов Индалесио Прието ввел «производственную дисциплину военного времени». Еще с подсказки Гришина сидевших по каталажкам и тюрьмам, а также гулявших на свободе «буржуев» и «скрытых фашистов» собрали в «трудовые колонны» и отправили под Гвадалахару рыть окопы.

Меня же начальники оглушили слитным воплем «Дай танки! Танки давай!» и никак не хотели понимать, что танк на раз-два не делается. Можно ударным трудом вытолкать из ворот десяток за неделю, но качество сборки упадет настолько, что до фронта доедут хорошо, если две-три машины.

Отбился только выпуском САУ вместо танков — работы по башням съедали немало человеко-часов, а на готовые шасси можно было установить пушки и по временной схеме. Сурин занялся этой кустарщиной с неодобрением, но своих «голожопых Фердинандов»* мы получили.

* Прозвище самоходки СУ-76, имевшей открытую сзади и сверху рубку.

— Я вот чего не пойму, Миша, — в дебрях Военного министерства я напоролся на Кольцова, — это же явная авантюра, у мятежников и так кишка в направлении Сарагосы, а с наступлением на Гвадалахару они вытягивают ее еще больше!

— Это не мятежники, Джон, это Муссолини. Мне кажется, он устал от разброда у испанцев, а тут такой удобный случай — экспедиционный корпус в одном месте, фронт разреженный. Один удар, взятие Мадрида, лавры триумфатора, и вся Испания падает в руки нового Цезаря.

— Ну так надо бить им в спину!

— Ну так и бей, у тебя же целый фронт!

— У нас танки забирают! Вместо того, чтобы бросить их в рейд на Сориа или Альмасан, их спалят в обороне под Гвадалахарой! Замолви словечко, тебя послушают!

— Хм… Хорошо, только услуга за услугу.

— Самолетов не дам!

Кольцов захохотал:

— Вот ты жадный!

— Я не жадный, я хозяйственный.

— Нет, я не про самолеты, — испытующе посмотрел на меня «товарищ Мартинес». — Ты можешь отправить Махно обратно во Францию?

— С чего вдруг? — обалдел я. — Лучший командир республики на сегодня!

— Это верно, да только нас за такие контакты по головке не погладят.

— Вас в любом случае не погладят, Миша.

— С чего ты взял?

— С двух процессов в Москве. Помяни мое слово, этим поиск врагов не ограничится, многие окажутся «троцкистами» или вообще «фашистскими шпионами», могут и тебя прихватить.

— Ну, это ты перегибаешь! Я член редколлегии «Правды»…

— А Зиновьев был председателем Коминтерна. Вон, погляди, Маяковский живет во Франции…

— Он невозвращенец! — зло отрезал Кольцов.

— Зато живой. Так что давай тоже поосторожней, а если что, приезжай ко мне в Америку.

— Зачем? — сверкнул он стеклышками очков.

— Ну, не знаю… в Парагвай сплаваем еще разок, да мало ли интересных мест на планете?

За сутки кризис под Гвадалахарой несколько ослаб: упал туман, за ним пошел дождь, его вскоре сменил густой снегопад. Драться вслепую занятие увлекательное, но бессмысленное, и наступление застопорилось до утра.

За ночь на угрожаемое направление перебросили несколько батальонов интербригад и три батареи, но остановить натиск трех полнокровных дивизий они не смогли и отходили к Мадриду. К вечеру итальянцы заняли Бриуэгу и стоявший на шоссе поселок Гаханехос.

Все шоссе, что с севера на юг, что с юга на север забили военные колонны — подкрепления, снаряды, санитарные машины, в небе над ними дрались летчики, а я улетел на север кружным путем, через Теруэль и Сарагосу.

Там меня догнала шифровка от Гришина — танки остаются в распоряжении Северного фронта, которому предписано не позднее полутора суток с момента получения сообщения начать наступление на юг с целью разрезать тылы итальянского корпуса.

Пабло Фриц, узнав о приказе, чуть не взвыл и поломал карандаш — войска еще не восстановились после операции прорыва, но иного выхода не было. Если падет Мадрид, это будет колоссальный удар по моральному состоянию республиканцев, Муссолини окончательно подомнет под себя мятежников, и как там далее обернется, даже богу неведомо.

Тысяч тридцать итальянцев, имея в резерве и на флангах тысяч двадцать мятежников, вовсю теснили Народную армию. Ситуация обострилась настолько, что полковник Рохо приказал ввести в бой две недоформированные бригады. Мадрид каждый час запрашивал нас о готовности к наступлению, а Дуррути и Махно лихорадочно каннибалили грузовики и роты, собирая в ударный кулак исправные машины и здоровых бойцов.

Мы начали, не дожидаясь полной готовности — Арагонский фронт атаковал позиции мятежников под Сириа, штаб Саликета без поддержки итальянцев заметался и принял это за главный удар. Как только с фронта под Агредо сняли два батальона, Пабло ударил от Сан-Фелисес на юг, в тыл позициям мятежников.

Рафаэль дель Рио и Филип Кортизо перебросили все наши бомбардировщики на аэродром Сарагосы и долбили националистов — к вечеру войска Саликета дрогнули и начали отступать.

— Не пора вводить в прорыв вашу группу, товарищ Кабез? — Пабло повернулся к Махно, сидевшему за дальним углом штабного стола.

— Пока нет, мы можем упереться в Сьерра-дель-Мадеро.

Пабло померял расстояние на карте:

— Десять километров. Если не останавливаться ночью, к утру будем на равнине.

— Вот тогда и начнем.

И начали.

Половину грузовиков с пулеметами и танков Дуррути повел в преследование отступающих по направлению к Сориа, до которого оставалось километров тридцать. Вторая же половина под командой Махно рванулась на юго-запад, где ее совсем не ждали.

Под Мадридом же дела шли все хуже — итальянцы атаковали Ториху, в которой из последних сил держались интербригадовцы. Если их выбьют, то часа за два макаронники дойдут до Гвадалахары, а за ней до Мадрида — ровное широкое пространство.

Мы делали, что могли: перенацелили бомбардировщики на шоссе Сарагоса-Мадрид, по которому наступали итальянцы, но это стоило нам потери двух самолетов. Один сбила авиагруппа «Фиат», а второй — свои же, действовашие от Мадрида.

Вечером в штабе, занявшем алькальдию Агредо, ожила рация — на связь вышел Махно.

— Мы в Непасе, противник не показывался, видимо, решил дождаться рассвета. Считаю необходимым продолжать движение, но у нас мало горючего.

Колонну снабжения всего за три часа по наполовину зачищенной местности и по раскисшим от снега дорогам довел до Нестора Ивановича капитан Паблито. Мы выдали ему последний танк в сопровождение и несколько пулеметных джипов «Атлантико».

К утру колонна Махно вошла в Альмазан, разнесла вдребезги слабую оборону, освободила сидевших в тюрьме, а на их место устроила взятых в плен офицеров. У солдат линейных частей отобрали оружие и отпустили с миром.

Следующие три дня итальянцы пытались выбраться из мешка, в который сами и залезли, но горючее и боеприпасы у них понемногу заканчивались, а Северный и Арагонский фронты уже атаковали Сориа и Сигуэнсу. Оборона под Гвадалахарой тоже уплотнялась с каждым часом, эскадрилья «Фиат», имевшая базой грунтовые аэродромы, все больше уступала нашим летчикам, взлетавшим с бетонных полос в Сарагосе и Мадриде…

Капитуляцию «Черного пламени» и «Литторио» омрачила только нелепая гибель Махно — он стоял в кузове грузовика с биноклем, когда рядом разорвался шальной снаряд. Осколок ударил точно в висок, под густую шевелюру.

Его похоронили в Барселоне, и похороны стали грандиозной манифестацией за республику — вместе шли коммунисты и анархисты, социалисты и автономисты. А в Овьедо разгоряченная толпа ворвалась в тюрьму и расстреляла всех арестованных мятежников, включая генерала Молу.

Не знаю, почему Панчо не удержал ситуацию под контролем, но спрашивать у него (и с него) я не стал, сделанного уже не воротишь. Тем более, что он подкинул мне новую срочную задачку:

— По сведениям из Бургоса, итальянцы готовят рейд возмездия на Овьедо.

— Погоди, они лишились двух дивизий, какой рейд?

— Воздушный. Через Кадис доставлено около двадцати истребителей Fiat CR.32, в Ла-Корунью через день-два прибудут по два штаффеля истребителей и бомбардировщиков «Кондора».

— Блин, а хорошие новости у тебя есть?

— А как же! — невесело ухмыльнулся Панчо. — В Хихон пришел американский корабль из Гавра, прибыли около тридцати советских летчиков.

Сквозь заводскую территорию и поселок, где уже ставили дополнительные «эрликоны», закрывали стекла фанерой и готовили песок для тушения пожаров, мы с Ларри проехали без остановок и уже у последнего КПП застали Сурина, надзиравшего за разгрузкой с платформ свежей партии стали из Ла-Фельгуэры.

— Алексей Михайлович!

— А? — заполошно обернулся инженер.

— Дело есть, со сталью и без вас справятся.

— Слушаю, — вздохнул Сурин, привыкший к многочисленным вводным, порой весьма неожиданным.

— Сколько мы можем выделить грузовиков?

— Новых или вообще всех?

— Всех. И сколько у нас пушек на зенитных лафетах?

— Ну… машин двадцать, а пушек с учетом снятых с танков… — он выудил из внутреннего кармана потертую записную книжечку и пролистал ее, — тридцать две и еще четыре неисправных.

— Их срочно в ремонт, а машин придется выделить не двадцать, а тридцать две. В пожарном порядке устанавливайте зенитки в кузова, нам нужна подвижная ПВО.

— А танки?

— Пока подождут, если итальянцы разбомбят заводы, нам будет не до танков.

В Йанере только что закончился холодный дождь и бетонные полосы блестели от влаги, отражая фары аэродромных автомобилей. Вода из-под колес разлеталась белыми усами, от них с ругательствами отпрыгивали техники, летчики, радисты, зенитчики и прочий люд авиабазы. Тонкий запах авиационного бензина смешивался с выхлопом двигателей, от столовой тянуло фасолевым супом, из нее нестройной толпой выходили молодые люди в кожаных куртках и беретах.

— Советские, — четко определил Ларри.

Да, судя по тому, как непривычно им было в полугражданской одежде, как они с интересом рассматривали топливозаправщики, антенны, пожарные машины, как курили «в кулачок», это наше пополнение. К счастью, чья-то толковая голова в Москве додумалась перед отправкой дать ребятам возможность полетать на «кобрах», так что двадцать пять из тридцати уже познакомились с машиной, на которой им предстоит воевать.

Это ненамного, но уменьшило общую суматоху, связанную с экстренной постановкой в строй прибывших из СССР летчиков. Сева и вызванный по моему требованию Билл Келсо уже натаскивали их на непривычную тактику «бей и беги», а радиотехники обучали пользованию рациями. Вот и сейчас пилоты, закончив перекур, разошлись по классам.

Ларри провез меня по всей базе, чтобы я смог проверить спешно развернутые новые позиции зениток, а потом зарулил к радарам, где ждал Термен и куда я выдернул Панчо, Севу, капитана Идальго и Петра. Два последних не сильно понимали в радарах, но специалистов в обрез, ну и заодно познакомятся с передовой техникой и тактикой ее применения.

Вот эту самую тактику мы и придумывали.

— Силы и средства противника мы примерно знаем, теперь вопрос — как они будут действовать?

Термен молчал, советские задумались, а Сева, потеребив подбородок, выдал:

— Ну, я для начала разбил бы всю армаду на три-четыре группы, так управляться проще. И провел налет с нескольких сторон.

— Откуда именно?

— Самолетов много, jefe, нужен быстрый взлет, следовательно, надо смотреть, где вокруг есть не грунтовые, а твердые полосы.

— Панчо?

— Корунья, Леон и Бургос.

— Леон это хреново, слишком близко… Минут за двадцать долетят…

— Значит, надо выдвигать станции как можно дальше, — решительно отрубил Сева.

Как ни боялся я ставить РЛС почти на передовую, а иного выхода не было — три мобильных на угрожаемые направления, а базовая станция в Йанере, бившая по заверениям Термена уже на пятьдесят километров, отследит подходы с моря.

Когда начали обсуждать координацию станций, я вспомнил фильмы про «Битву за Британию», где показывали Командный центр авиации ПВО. Большой стол с картой нам за день сделали в столярных мастерских, в планшетисты определили раненых или больных летчиков, а также всех, кто понимал разницу между «пеленгом» и «дистанцией». Сева предложил делать метки самолетов разноцветными, Термен придумал магнитное крепление для дополнительной информации на метках.

Примерно неделю на всех фронтах стояло затишье — республиканцы считали трофеи, мятежники зализывали раны, мы напряженно готовились. Ежедневные тренировки Командного центра, интенсивная учеба «новеньких», ударный выпуск ЗСУ на шасси «Атлантов», рассредоточение ценного, обваловка зданий — задач больше, чем людей и времени.

— Что слышно из Бургоса?

Панчо взглянул на меня, как на последнюю сволочь:

— Ничего.

— Что, в штабе Саликета перестали разговаривать?

— Провал. Один погиб, один выбрался, один неизвестно где.

— Мать моя женщина, — ахнул я. — Что с аппаратурой?

Панчо фыркнул:

— Ничего с твоими железками не случилось. Успели уничтожить.

— Блин, а что с Коруньей?

— Там все в порядке, налет предварительно завтра.

У меня засосало под ложечкой — наши самолеты для противника уже не новость, никакого элемента внезапности. Остается надеятся, что Советский Союз прислал не худших летчиков, и на радары.

В корпусе, отведенном под их общежитие, шла обычная суматоха — одна смена отправлялась на полеты, другая возвращалась, из-за угла доносился бубнеж политзанятий, а в курилке истерически ржал молодой русоволосый парень, совсем мальчишка:

— Хулио! Представляешь, моего техника зовут Хулио!

— Обычное имя, — пожимал плечами второй.

— Так он еще Ибаньес! — вытирал слезы первый. — Хулио! Ибаньес! Ой, не могу…

— А тебя-то как зовут? — подошел я поближе.

— Вова… Ой, Владимир Конин! — вытянулся первый.

Тут уже заржал я — такого нарочно не придумаешь. Летчики оторопели и молчали, пока я не отсмеялся:

— Вова… Испанцы произносят твое имя как Boba, а это на их языке — «дура». А conya… это вообще орган, похожий на пилотку. Вот так-то, и нефиг ржать!

Конин стоял красный от стыда, а второй — от еле сдерживаемого хохота.

— В общем, идите, готовьтесь, завтра предстоит большая драка.

Рассвет двадцать восьмого марта я встречал в нервном ожидании над столом Командного центра. Рядом то и дело поправлял галстук Термен.

— Лев Сергеевич, как работы по спецзаданию?

— Месяца через три закончим.

— Слишком долго. Месяц, не больше.

— Но у нас только стендовая установка!

— Значит, не надо действовать последовательно, надо параллельно. Монтируйте ее на самолет, начинайте испытания.

— Но там же…

— Делайте, Лев Сергеевич! У нас война, если вы забыли, каждый день дорог. А что нужно доделать — доделаем на ходу.

Термен опять дернул галстук, а потом вообще развязал и снял его.

— Позывной Хоба, азимут двести семьдесят градусов, высота две тысячи, дистанция двадцать два километра! — выкрикнул радист.

Прихрамывающий летчик выставил на карту самолетик.

Ну вот, началось.

И тут же доклады посыпались, как из мешка:

— Станция Рекс, азимут сто двадцать шесть, высота две, дистанция двадцать один!

— Рубин, сто семьдесят один, две с половиной, двадцать два!

— Хоба, цель групповая!

— Рубин, пятнадцать самолетов!

Планшетист примагнитил на самолетик табличку «15».

Я нервно задрал голову — Сева сидел на галерее, обозревая стол сверху.

— Не ссы, jefe, я дежурную эскадрилью поднял пять минут назад, — он оскалился и добавил в микрофон: — Третьей эскадрилье взлет, направление восток.

Тренькнул телефон — из города позвонил Панчо и подтвердил, что объявлена воздушная тревога, а первая колонна ЗСУ разворачивается в Ла-Фельгуэре.

Всего передовые посты насчитали около сорока пяти самолетов против тридцати наших истребителей. Наш первый удар сверху оказался внезапен и страшен — ни «Фиат», ни «Кондор», ни бомберы не ждали такого быстрой реакции и плотного зенитного заслона на подходе. Кто сколько сбил в этой свалке, так и осталось тайной — лупили «эрликоны» и «бофорсы», Билл Келсо водил своих летчиков в пике, разбивая строй бомберов, в стороне резались советские с итальянцами и немцами.

— Давай! Жги! — Сева подпрыгивал на своем кресле, направляя эскадрильи. — Эх, мне бы в небо!

Слава богу, Барбара в Штатах, она бы не утерпела… Я тоже не утерпел и, перескакивая через две ступеньки, выскочил на крышу, чтобы увидеть все своими глазами.

Небо исчертили дымные следы, два итальянца скидывали бомбы за пригородным поселком Монте-Серрао, завывали на форсаже движки, на востоке, в стороне Ла-Фельгуэры, потянулись ввысь три чадящих столба. Над головой, догоняя и убегая, мельтешили черные кресты и белые Ⓐ. Две юрких «кобры» полосовали из пулеметов грузную «савойю» на подходе к базе.

— Jefe, давай-ка вниз, не дай бог, осколок какой, — настойчиво потянул меня за рукав Ларри.

Он затолкал меня под крышу, а едва мы спустились вниз, как в трескотню зениток вклинился тяжелый удар, от которого вздрогнуло здание.

— Что там?

— Бомбер свалили! Прямо у ворот!

Рубка продолжалась почти час, под конец, когда наши сажали самолеты на дозаправку, операторы радаров попытались сосчитать удирающих — выходило, что армаду мятежников мы уполовинили.

Летчики заруливали на стоянки, выпрыгивали из кабин и бежали докладывать, источая адреналин.

Сбившись у КП в кучу, они возбужденно пересказывали друг другу перипетии боя и хвастались числом сбитых, тыкая в горящий у ворот пятнистый бомбер. Напарник Конина размахивал руками, показывая, как заходил в хвост и бил в гриву, а сам Конин нервно курил и помалкивал.

— Ну, что скажешь о драке, Вова?

— Бой видел, все видел. Кресты, кресты, кресты…

— Сам-то стрелял?

— А как же! Все до последнего патрона!

— Попал?

— Вроде бы, да какая разница, мы решили всех сбитых в общий котел записать.

— Вот и хорошо. Отдыхайте и готовьтесь, мы им этого так не спустим.

— Правильно! — загомонили вокруг. — Они нас за нос, а мы им по уху! Разнесем вдребезги!

Едва их утихомирили, так развоевались.

По итогу мы потеряли семь «кобр» и четверых летчиков, а еще получили множество разрушений и десятки жертв в тех пригородах, куда итальянцы и немцы сбрасывали бомбы при бегстве или куда упали их сбитые самолеты.

Ответку мы готовили три с лишним недели.

Схоронили погибших, советские над свежими могилами после речи своего комиссара поклялись отомстить. Панчо немедленно разослал фотографии и киносъемку последствий налета в европейские газеты и, отдельно, Осе, для «Американского комитета гуманитарной помощи детям Испании». Билл водил новичков на охоту под Леон и Бадахос выбивать «Фиат» и вполне преуспел, заработав еще три звездочки на борт, к зависти Севы.

Потеряли мы и один радар в Мадриде — немцы прочухали и начали на них охоту, выслав две или три диверсионные группы, расчет отбивался до последнего и под конец взорвал станцию.

Логисты отправляли бензин, патроны, запчасти и техников на новые аэродромы поближе к Севилье, а я с Терменом торчал в цехах и на аэродроме, добивая спецзадание. Примерно к маю пятьсот кило аппаратуры, установленные на DC-2, выдали приемлемый результат — у нас появилась первая авиационная РЛС.

— Даже не знаю, кого можно отправить, — пожаловался мне Термен. — Вряд ли кто, кроме меня, сможет с ней управиться.

— А как же я? Нет уж, вы, Лев Сергеевич, нужны науке, так что я полечу сам!

Честно говоря, благородные мотивы играли куда меньшую роль, чем мое стремление лично увидеть воплощение давней мечты раскатать «Кондор» в блин. Тем более, что одновременно с отладкой радара на бомбардировщике из Севильи пришла долгожданная весть — на Табладе появились первые «мессеры».

Ее получили слухачи Панчо, а в Мадриде подтвердил Гришин, к которому мы прилетели с идеей организовать совместный рейд.

— Вот здесь, здесь и здесь, — развернул схему аэродрома Панчо, — мы при оставлении Таблады проложили трубы с детонирущими шнурами.

— К хранилищам горючего?

— Да.

— Эх, еще бы к складу боеприпасов… — вздохнул вызванный ради такого дела майор Фабер.

— Ну, чем богаты.

Налет и диверсию, вернее, их согласование, спланировали Рафаэль дель Рио, Фелипе Кортизо, Фабер и незнакомый мне «товарищ Родольфо» с откровенно рязанским носом картошкой. После чего самолет с радаром и его экипаж, включая меня, загнали в дальний угол аэродрома и поставили вокруг часовых-интербригадовцев, объяснив это «соображениями секретности». На самом деле Гришин уже понял, что испанцы с их бурной и экспрессивной манерой плохо хранят тайны, а Рафаэль и Фелипе были стопроцентными испанцами.

Взлетели мы еще ночью в сопровождении четырех истребителей и быстро забрались на пятитысячный эшелон, но меня детали полета волновали мало — я и Ларри как зачарованные следили за светящимися точками на экране. Вот взлетел первый бомбер, за ним второй, третий…

Видел я, конечно, не все, а только происходившее рядом, поскольку остальные группы самолетов поднимались с аэродромов Гранады, Сьюдад-Реаля, Хаена и Мурсии.

Кортизо точно спланировал выход на рубежи развертывания примерно в пятидесяти километрах от Севильи, где мы ожидали восхода солнца и радиограмму с земли.

Но раньше, чем мы ее получили, внизу полыхнуло и разлилось зарево покруче рассвета — взорвались и загорелись резервуары с бензином. Еще пара минут, и в наушниках раздался голос Рафаэля:

— Альфа, всем Альфа!

Первая волна зашла на Табладу с запада и засеяла аэродром мелкими бомбами, уничтожив почти весь транспорт и серьезно повредив зенитные позиции. На радаре я видел, как заполошно взлетают немцы — десяток самолетов, и навел на них вторую, истребительную волну. Наконец, третья, последняя волна, вывалила груз тяжелых фугасок на стоянки самолетов, казармы и полосу.

Рафаэль скомандовал возвращение, самолеты уходили на широкие виражи, мы уже отмотали километров пятьдесят на север, когда на нас свалился одиночный «мессер-бруно». Откуда он выскочил — неизвестно, а все наше прикрытие, расслабившись после удачного налета, его прохлопало. Может, он вообще летел из Бадахоса и выбрал именно нас как одиночную цель, чтобы не соваться к большой группе машин, не знаю.

Но с первого захода он прочертил сдвоенной очередью кабину и левый движок, за иллюминатором вспыхнуло крыло.

Две «кобры» ринулись на перехват, Ларри вцепился в стойки аппаратуры, а я вызвал кабину пилотов:

— Рафаэль, что там?

— Рафаэль убит, jefe, — отозвался Кортизо.

— Тяни на север, через фронт!

— Буду тянуть, сколько смогу, но долго не удержу, готовьтесь прыгать!

Мать моя женщина! На нас перед вылетом нацепили по два парашюта, но блин, как с ними управляться? Хотя первым делом надо подготовить радары к самоуничтожению, и я дрожащими руками выставил часовые и ударные взрыватели — даже если я сдохну, хрен им, а не секретная установка! — и увидел совершенно белые от ужаса глаза бесстрашного Ларри:

— Я не буду… я не прыгну…

Блин, мы же все проходили парашютные тренировки в Йанере, но только на тренажерах, а вот до настоящих прыжков дело не дошло. Но Ларри у меня прыгнет, никуда не денется! Собственный страх ушел, я схватил его за шкирку и поволок над бомбодержателями к пассажирской двери:

— Прыгнешь, еще как прыгнешь!

Развернул его лицом к себе, встряхнул за грудки:

— Прыгаем вместе, потом расходимся, считаем до… — блин, до скольких? Мы были на высоте четыре тысячи, а сейчас сколько?

— Высота две семьсот, покинуть самолет! — разрешила мои сомнения команда Кортизо.

— Считаем до десяти! — я распахнул дверь и в обнимку с Ларри вывалился за борт.

Ветер ударил в глаза — в суматохе я забыл сдвинуть со лба очки, а теперь побоялся это делать.

— Давай! — я пихнул Ларри в сторону. — Раз! Два!

На счете десять я дернул кольцо и замер, пытаясь понять, раскрылся ли парашют — ровно до того момента, как меня основательно встряхнуло.

Эпилог

Сзади стукнуло, и сразу вокруг меня схлопнулась такая кромешная темнота, что я вообще ничегошеньки не видел. Вытянув руку вперед, я осторожно пытался нащупать хоть какую опору и не долбануться, как внезапно по глазам ударил яркий свет, а по ушам — слитный вопль:

— Happy birthday!

Из-за диванов и шкафов, из-за плотных штор, из всех углов жахнули хлопушки, а следом за ними выскочили все родные и близкие с бокалами, Ося и Панчо одновременно с пшиком выбили пробки шампанского…

Блин, все же должны были приехать завтра! Я обернулся на Хэма, скалившего зубы у закрытой двери — теперь понятно за каким хреном он вытащил меня на рыбалку. «Синий марлин, синий марлин», ага, как же.

Меня тормошили, обнимали, целовали, налили бокал, поздравили, спели хором «Happy birthday», снова обнимали — все наши, кто успел приехать на день раньше. Само собой, Барбара и старшенький, кому недавно стукнуло двадцать, с младшими девчонками — восемнадцати и четырнадцати лет. Само собой, Хэмингуэй с Мэри, Панчо с Луизой, Ося в одиночку (но его секретарши сто пудов торчат на пляже), сильно располневший флаг-штурман Кортизо. Из неожиданных гостей — Ульв Соренсен, которого вместе с Lady Hutton ждали только на следующей неделе и загорелый аргентинский гаучо Мигель Крезен.

Для всех вокруг — мое пятидесятилетие, но для нас — двадцать лет победы. Да, «шестая колонна» и удравшие в Португалию недобитки продолжали гадить чуть ли не десять лет, но все-таки война закончилась именно осенью 1937-го, когда последние части мятежников сложили оружие. И по такому случаю телеграммы мне прислали Дуррути и Прието, Негрин и Диас,

Вечером, когда все напраздновались, а молодое поколение наплясалось вусмерть под крутившиеся на видеомагнитофоне VR-2000 записи телепередач, вроде шоу Эда Салливана с Элвисом Пресли, мы устроились в шезлонге на широченной верхней террасе.

Морской бриз слабо шевелил волосы, перед нами расстилались нескончаемое море и светлая полоса песчаного пляжа Варадеро. За спиной, в гавани, качались мачты бесчисленных яхт, а за ними посверкивала сигнальными огоньками полоса аэродрома.

— Давно хотел спросить, — Хэм передал мне стакан с «Куба Либре», — в той байке, как вы с Ларри выбирались из-под Севильи, ты сильно приврал?

— Ну как во всякой байке, ради красного словца… А что?

— Так я же использовал ее в «По ком звонит колокол», а меня закидали помидорами.

— А не надо было драматизма нагонять!

Приземлился я тогда, как мешок с говном, а не как парашютист, несмотря на все тренировки — мордой о землю. В голове звон, рожа залита кровью, полный рот песка — ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не могу сказать.

Одно счастье, от удара мозг заработал в турбо-режиме — я отплевался, вытер рукавом глаза, оторвал полосу от нижней рубахи и кое-как перевязал голову, а затем свернул купол. Прикинул, где должны сесть Ларри и Фелипе — когда прыгал, видел их обоих, Ларри сносило чуть дальше по курсу, а Кортизо спускался левее. В голове сложились траектории, если я верно посчитал, до каждого не больше полукилометра.

Встал, огляделся — невысокие горы, негусто поросшие мелкими деревцами, много открытых полян, но дорог не видать. Попробовал свистнуть — распухшие губы мешали, получился невнятный скрип. С матюками, кряхтением и проклятиями вскарабкался на ближайшую горку и огляделся еще раз — ага, вон белое пятно, это парашют.

Склон понижался как раз к северу, нам туда и надо, там наши — судя по всему, Фелипе перетянул через Сьерра-Морену, идти под уклон будет легче.

Первым до раскиданного на кронах полотнища белого шелка добрался Фелипе, он-то раньше прыгал неоднократно, и в этот раз все сделал, как положено. Так что когда подошел я, штурман заканчивал отпаивать Ларри из фляжки с коньяком или орухо. Таким своего телохранителя я никогда раньше не видел — бесстрашный Ларри переживал сильнейшее в жизни потрясение и только через полчаса смог идти самостоятельно.

Остатками алкоголя Кортизо промыл мне лицо и заново перебинтовал его, неодобрительно цокая:

— Похоже, останется здоровенный шрам.

— Главное, что мы живы.

— Если не попадемся легионерам или регуларес.

При этих словах Ларри судорожно зашарил по телу, но успокоился, когда вытащил «кольт» и проверил все четыре запасных магазина. Мы последовали его примеру, только у Фелипе, кроме пистолета, был еще и А-2-Corto. И носимый аварийный запас в летном жилете — немного еды, аптечка, нож, зеркальце, спички и фонарик. Ни тебе радиостанции, ни радиомаяка, сплошное чучхе — опора на собственные силы.

— Где мы? — запихнул пистолет в кобуру Ларри.

— Километрах в двадцати южней Фуэнте-Обехуна, там наши.

— Что, той самой, про которую Лопе де Вега писал? — отвлекся я от разглядывания своей рожи в зеркальце.

— Не, та в Кастилии, — встал Кортизо. — Пошли, за нас никто не дойдет.

Километра через три мы вышли к небольшой речке, Бембезару, по уверениям Фелипе, а еще через три — на относительно наезженную проселочную дорогу. Идти по ней легче, но такой глупости патрули мятежников от нас не дождутся, мы, хоть и спотыкаясь, шли параллельно метрах в ста, чтобы успеть залечь при появлении людей. Еще до полудня прошли километр и уперлись в заброшенный рудник или шахту — труба обжиговой печи, обвалившееся штольни, полуразобранные на кирпичи строения.

— Ну что, пересидим сиесту и пойдем вечером или полчаса отдохнем и дальше?

— Дальше, — высказался Ларри.

— Дальше, — согласился Кортизо. — Нам немного осталось, до вечера дойдем, если фронт проскочим.

Вскоре мы увидели межевой столбик, чуть дальше невысокую стеночку из каменй, жердевую загородку, а потом услышали звуки близкого жилья — мычала скотина, лаяла собака, визгливый голос звал Хуана.

Пришлось взять еще сильнее в сторону от дороги и удвоить бдительность, отчего конный разъезд мы заметили издалека и успели укрыться. Буквально через десять минут за ним проехал второй патруль, а вдали на дороге замаячил даже не блок-пост, а натуральный опорник с траншеями, блокгаузом и пулеметными гнездами.

Над ним вяло трепыхалось красно-желто-красное знамя националистов, но солдат почему-то не было видно. Только в самом тылу, под навесом, ковырялся в моторе автомобиля один человек.

— Давай угоним? — возбудился Ларри.

— А если он неисправен?

— Подожжем и смоемся!

Бить ноги мне, честно говоря, надоело, а сколько еще тащиться до наших — бог весть, так что я подписался на эту авантюру. Ларри дополз до ремонтника, подкрался, дал по башке, влез под капот, что-то подергал, сел за руль, завел машину и поманил нас рукой.

Мы прихватили оставленный без надзора пулемет, Ларри вырулил на дорогу, а мы с Фелипе развалились на заднем сиденье с крайне надменным видом. Авось не рискнут остановить.

Нас и не остановили, но совсем по другой причине — весь гарнизон опорника обнаружился в полукилометре к северу. Большинство азартно болело за одиннадцать человек в майках. Еще одиннадцать человек, голых по пояс, билось с «маечниками» за потрепанный жизнью кожаный мяч, гоняя его по пыльной площадке. И за них переживала другая куча солдат, в пилотках и фуражках со звездочками Народной армии. Обе стороны были без оружия, но строго держались своих «секторов» — националисты по северному краю поля, республиканцы по южному.

Все были настолько увлечены матчем, что мы в полном обалдении просто проехали мимо, на всякий случай помахав руками. На нас обернулось три или четыре человека, но форвард проскочил вперед, болельщики взревели, и про нас мгновенно забыли.

— Мать моя женщина, они что, не воюют? — только и выдавил я.

— Это обычные солдаты, — объяснил Фелипе. — Не африканцы, не коммунисты, линейные полки, что им вся эта политика…

— С обоих сторон?

— Ну да. Кого офицеры увели к генералам — те за мятежников, кого удержали — те за правительство, а так война им до лампочки.

Ну хоть на окраине Фуэнте-Обехуна нас остановили на блок-посту, но даже не проверили документы, несмотря на мою опухшую и забинтованную рожу. Капрал просто показал рукой по улице в сторону маленькой площади и добавил:

— Штаб в доме с красивыми балконами.

Ларри довел машину, притер ее к стене, чтобы оставить проезд, на ступеньках нам сонно отсалютовал часовой, а в большой комнате, уронив голову на развернутую на столе газету, спал лейтенант.

Услышав наши шаги, он встрепенулся, зачем-то напялил фуражку и недружелюбно уставился на три наши крайне подозрительные рожи — драные, грязные, щетинистые.

— Что вам?

— Я капитан Кортизо, — представился Фелипе, — бомбардировочная эскадрилья «Астурия», нас сбили, где штаб бригады?

— А это что за оборванцы? — офицер брезгливо мотнул подбородком в нашу сторону.

— Из моего экипажа, мы прыгали с парашютами.

— Да? Что-то я ничего не видел, и мне никто не докладывал.

— Мы прыгали за линией фронта и вышли сюда, угнав машину.

— А документы у вас есть?

— Нет, мы летаем на задания без документов, — начал звереть Фелипе.

— Тогда идите-ка отсюда подобру-поздорову, — лейтенант сделал жест «Вон!» и отвернулся.

Ларри с утробным рычанием вытащил свой кольт:

— Где штаб, скотина?

— Спокойно, спокойно! — выставил вперед руки офицер. — Он в Пеньярроя, пятнадцать километров отсюда.

Уже у машины мы услышали через окно, как лейтенант куда-то названивает.

В Пеньярроя нас встречали — блок-пост с пулеметом и штабная «Испано-сюиза», возле которой стоял невысокий комиссар в синем берете и в кожанке, несмотря на теплую погоду. Кроме кобуры с непременным Star B, у него на груди болтался бинокль, а сбоку — командирский планшет.

— Руки вверх!

— Товарищи, мы летчики, — попытался объясниться Кортизо, — наш самолет сбили, мы вышли через линию фронта…

Комиссар неприязненно перебил его:

— То есть вы пришли от фашистов?

— Нас подбили, до фронта не дотянули…

— Арестовать всех троих, — распорядился комиссар. — Обыскать, посадить под замок и приставить караул.

Нас затолкали в подвал алькальдии, куда едва-едва проникал свет из щели под самым потолком. На полу — слежавшиеся охапки сена, вокруг — разбитые ящики, два сломанных стула, недоплетенные корзины и другое барахло.

— Этому идиоту еще придет в голову расстрелять нас, — пробурчал Кортизо, устраиваясь на сене.

— Не нагоняй тоску, выберемся, — Ларри пробовал обломки стульев на прочность.

Блин, неужели эпопея закончится в затхлом подвале, как и началась? Я привалился к стене, устроился поудобнее и взялся подводить итоги, глядя на пляску пылинок в сероватом луче света.

Много ли я успел?

Во всяком случае, «Кондору» мы вломили. А еще не случилось невмешательства — Англия с ним осталась в одиночестве против США, Франции, Италии, Германии и СССР. Кто преследовал свои политические цели, кто зарабатывал бабки, но в любом случае, у Народной армии были оружие, боеприпасы и техника.

Большую часть поставок везли морем, и это тоже наша заслуга — после разгрома Эль-Ферроля с флотом у мятежников швах, не помогали даже итальянские и немецкие корабли, особенно после утопления крейсера «Лейпциг» эскадрильей «неизвестных самолетов».

Я не очень интересовался республиканским террором и потому не мог сравнить нынешнюю ситуацию с вариантом из моей истории. Но из-за быстрого разгрома националистов на севере не случилось наступления Молы и «пятой колонны», а действия «шестой» были не слишком эффективны. По общему впечатлению, ответные репрессии не достигли большого размаха. И уж точно сложилось гораздо более спокойное отношение к церковникам, во всяком случае, на севере.

Техника моя показала себя во всей красе, но главное, что лицензии, документации и просто идеи о будущих путях развития уходили в СССР. Теперь там нет многотысячных армад «виккерсов» Т-26, зато есть «кобры», радары, «Овьедо-1» и разработки на его базе. И понимание, что когда появятся «Овьедо-2, 3, 4» и так далее, с противоснарядной броней и серьезными пушками, из старых танков можно понаделать САУ, ЗСУ, тягачей, бронетранспортеров. А уж тактику колонны Махно и Дуррути в Москве изучали подробно, это я знал от Триандафиллова, Калиновского и советников. Если уж это Советскому Союзу не поможет, то я и не знаю, что еще можно сделать — никакой «тайный советник вождя» тем более не справится.

Но самое главное — это люди. И с дисциплиной у анархистов получше, и понимания, как надо воевать, побольше, и Дуррути жив. Безумно жалко Нестора Ивановича, но он точно прожил года на два-три больше, и я готов поклясться, что это совсем не худшие его годы.

Так что даже если меня расстреляют, во что я никак не хотел верить, Республика все равно победит — у нее есть командиры, люди, высокий моральный дух и оружие. А мятежники, наоборот, лишились своих лучших руководителей, несколько раз с размаху сели в лужу, да еще итальянцы с немцами выхватили по морде. Нет, точно Республика победит!

На улице гуднула машина, вскоре на первом этаже протопали башмаки или сапоги, отчего из досок перекрытия на наши головы посыпалась пыль и труха. Голоса сверху доносились глухо, сперва спокойно, но с каждой минутой все более и более раздраженно. Наконец, дошло до неразборчивых криков — судя по всему, приехало большое начальство. Под этот шум Ларри доломал стулья и выдал каждому по куску ножки. Получились крепкие палки с острыми отщепами — хочешь по голове бей, а хочешь в пузо коли. Так себе оружие, но другого нету.

— Сюда их, быстро! — донеслось с лестницы в подвал.

Простучали подошвы, мы спрятали дубинки за спины, со скрипом распахнулась дверь, проем целиком заполнила здоровенная туша:

— Выходите!

Жмурясь от яркого света, мы осторожно выбрались наружу.

— Ну слава богу! — выдохнул Кортизо, едва проморгавшись и разглядев приехавших.

Все они носили «грандеровские» комбинезоны и куртки, а у половины на рукавах красовалась нашивка с буквой «А» в круге.

В комнате на первом этаже мы удостоились злобного взгляда встрепанного комиссара, красного, как задница гамадрила. Над ним, спиной к нам, возвышался человек в пилотке и куртке, затянутый в портупею и с A-2-Corto на плечевом ремне.

Он обернулся, вгляделся и захлопал глазами:

— Jefe?

Кое-как разлепив заплывший глаз, я узнал его:

— Привет, Хавьер! Что тут за чертовщина творится?

— Да вот, — смущенно улыбнулся парень, — новый полководец объявился.

А Ларри молча сгреб комиссара за шкирку, дотолкал до открытого окна и выпихнул сквозь него на улицу. Оттуда донеслись ругательства и обещания этого так не оставить. Третья дефенестрация* в моей жизни, хорошо хоть не моими руками.

* Дефенестрация — выбрасывание из окна, обычно с намерением угробить.

— Как ты тут оказался? — пожал я руку Хавьеру.

— Да так, готовимся…

Собственно, остроты в рассказ об этом приключении нагнал Ларри — он придумал вставить в него подозрительных крестьян, из сонного лейтенанта сделал агента националистов, а из надутого комиссара вообще исчадие ада. Вот в таком виде байка и дошла до Хэмингуэя, а уж он, как писатель экстра-класса (Нобелевку в этом времени почем зря не дают), превратил эпизодец чуть ли не в кульминацию книги.

— Мальчики, у вас все в порядке? — на террасу пролился свет из двери, открытой Барбарой.

— Спасибо, все отлично, — я чмокнул руку жены, и она ушла вниз.

Из по-детски пухлощекой девицы Барбара давно превратилась в изящную даму спортивного типа, а ее наивность и растерянность давно сменились твердой хваткой. Она многому научилась у Марджори Пост в бизнесе, а совместное с ней и Осей руководство Комитетом помощи СССР в годы Второй мировой дало ей бесценный опыт в пиаре. Так что сейчас конкуренты Global Airlines, которую в просторечии частенько именовали Grander Airlines, попросту выли. Еще бы, выросшая из «Астурия-Каталония» компания получила почти все наши авиационные активы и теперь летала по всему свету.

Кстати, послезавтра на GA должны прилететь Маяковский с Татьяной и Эренбург. Вообще-то предполагалось, что они прилетят вчера и с Диего Риверой, да он взял и помер, вот ребята и застряли на похоронах.

— А этот русский тоже прилетит с ними?

— Не знаю, Эрнест, у него своя жизнь и сейчас он точно не русский.

— Как его фамилия была в Испании? Кр. Кар… Кришов?

— Гришин, Гришин. А как сейчас — не знаю, может он Хэмингуэй или Грандер.

— Хорошо бы он прилетел с женой…

— Ох, Мэри тебя не слышит!

— Как там Джозеф говорит? «Я эстетически!» Исключительно приятная женщина!

— Да-да, от эстетов деваться некуда.

Именно благодаря Гришину Хавьер появился тогда в Андалусии и выдернул нас из подвала — советники планировали удар на Бадахос, южную часть выступа фронта у Мериды накачивали войсками, делая вид, что собираются отбить Кордову.

Удар получился вполне внезапный и сильный, наши танки размазали последние сухопутные остатки «Кондора». Танкетки Pz.Kpfw. I горели ничуть не хуже «Ансальдо», часть успели захватить и поставить в строй еще до штурма Бадахоса. Там же, на аэродроме, прорвавшаяся колонна Хавьера (точнее, 15-я смешанная бригада) захватила прототип Ju. 87.

После такого поражения и без того слабый моральный дух мятежников рухнул ниже плинтуса, оборона посыпалась. Португальцы сдуру попытались прикрыть отступление в Галисии своей авиацией, но после крайне разрушительного налета «самолетов без опознавательных знаков» на аэродромы Валенсы и Браги сидели тихо, как мыши под веником.

Относительно успешно прошел десант на Балеары, хоть и с потерями, зато итальянский крейсер «Барлетто» после бомбардировки вынужденно выбросился на мель. В общем, к осени все завершилось, а в Португалии, наоборот, начались массовые забастовки.

Интербригадовцы и советники потянулись по домам, только Гришин с Габи исчезли, будто и не было — слишком уж сильное впечатление произвели дело «Антисоветской троцкистской военной организации» и мгновенный расстрел Тухачевского с остальными подсудимыми, да еще в сочетании с моими «предсказаниями». Кстати, в состав суда вместе с Буденным входил Триандафиллов, но он тоже не дожил до Войны — в 38-м отказало сердце. Ну, так было официально объявлено, но, во всяком случае, его из учебников не вымарывали, из библиотек не выкидывали.

Сурин и Белл, встав у руля заводов в Испании, сожрали Испано-Сюизу и вывели концерн на передовые позиции в торговле техникой и оружием. Разработки Термена и Понятова, от электромузыкальных инструментов до вот этого видеомагнитофона, продавались по всему миру.

Полетевшая под откос программа испытаний у немцев затормозила блицкриг примерно на полгода — Чехословакию они прибрали только в июле 1939-го, а на Польшу напрыгнули вообще в мае 1940-го. Несмотря на поставки из Испании, Франция в 1941-м не удержалась, но без Дюнкерка и после полугодовых боев, сохранив половину территории. К этому моменту перевалы что в Андорре, что в испанских Пиренеях мы обставили такой мощной линией обороны, что за ее преодоление немцам пришлось бы заплатить слишком дорого, и нас оставили в покое.

Ну и дальше все пошло с задержками относительно известной мне истории, нападение на СССР случилось в мае 1942-го, когда РККА в целом закончила перевооружение и переформирование. Не состоялось ни танкового, ни авиационного погрома — первого благодаря относительно приличной структуре танковых дивизий, второго — из-за радаров.

Но все равно, война получилась тяжелой, хоть немцы и не смогли продвинуться дальше Днепра и взять Киев. Не было блокады Ленинграда и обороны Москвы, вместо Сталинграда была страшная рубка за Днепропетровск (там отличился наш Пабло Фриц, командарм Батов. Кстати, капитан Паблито тоже дослужился до больших генеральских чинов под фамилией Родимцев. А вот куда делся майор Фабер и как его настоящая фамилия, я так и не узнал). Потом последовал танковый охват, спланированный Костей Калиновским, и гигантский котел от Кременчуга до Николаева, удары в Прибалтике и Белоруссии, окончательный разгром Рейха в 1944 году.

С Японией разобрались в самом начале 1945 года, сделать и сбросить атомную бомбу американцы не успели, так, попугали испытаниями, но недолго — уже в 1947 наши бахнули свою бомбу под Семипалатинском. Уж не знаю, участвовал Гришин в «атомном шпионаже» или нет, но результат в этом времени вышел явно лучше. А потом Генри Уоллес, ставший вице-президентом не без моей помощи и сменивший Рузвельта после его смерти, вообще повел дело к сотрудничеству.

Америка вообще относилась к СССР лучше, сыграли и вернувшиеся из Испании интербригадовцы, и Комитет помощи СССР, и просоветская и антинацистская пропаганда, которую тайно финансировал Ося.

Под эти воспоминания мы с Хэмом выпили бог весть сколько мохито и наутро встали очень поздно, едва успев привести себя в порядок к торжественному ужину. Выпили первый тост за именинника, второй за победу, а с третьим поднялся Фелипе:

— Давайте за тех, кого нет с нами.

За Триандафиллова. За Кольцова, расстрелянного в Москве, куда он вернулся вопреки моим уговорам. За Севу Марченко, погибшего при обороне Парижа, так и не простившего мне, что я не взял его в рейд на Севилью. За Умберто Сантамарию, убитого диверсантом, за Рафаэля дель Рио и за многих других.

На следующий день праздник начался снова — приехали Эренбург, Маяковский и Гришин. К вечеру, утомленные трехдневным загулом, мы снова выбрались на крышу. Панчо снимал нас видеокамерой, стараясь не наводить ее на Гришина, а генерал полушутливо обратился ко мне:

— Джон, а вы не хотите сделать свою страну?

— У меня уже есть Андорра.

— Нет, что-нибудь посерьезнее?

— Посерьезнее? Хм… А знаете, у нас будет отличный шанс годика через полтора.

КОНЕЦ

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Варлорд. Политика войны

Content

Варлорд. Политика войны

Глава 1 А меня, внучек, расстреляли

Глава 2 Итоги первой пятилетки

Глава 3 Мороз и солнце, день андоррский

Глава 4 Последний мирный год

Глава 5 Все на выборы!

Глава 6 Закладки на будущее

Глава 7 Темные силы мятутся

Глава 8 Мы бредем, ковыляя во мгле…

Глава 9 Кровь и песок

Глава 10 Жаркий август

Глава 11 Осада

Глава 12 Комитет по вмешательству

Глава 13 В далекий край товарищ прилетает

Глава 14 На поле танки грохотали

Глава 15 Они не пройдут

Глава 16 А мы пойдем на север!

Глава 17 Контракт

Глава 18 Северный ветер

Глава 19 Зима тревоги нашей

Глава 20 Небо над всей Испанией

Эпилог

Nota bene