Мицуно Вацу

Веди меня через бури горы Химицу

Иллюстрация на обложе Александра Кошкина

Дизайн обложки и полусупера Вероники Мухановой

© Мицуно Вацу, текст

© А. Кошкин, иллюстрация на обложку

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Пролог

«Вода будет гореть…»

Эти слова звучали во снах губернатора острова Дэдзима[1] – Мацудайра Ясухиры – уже много лет. Впервые он услышал их от странствующего отшельника, которого семья губернатора, в те времена ещё не распустившего на кимоно детские складки катааге, пустила в пристройку на ночлег. Отшельник-синтоист почитал богов и видел их знаки во всём – от положения риса в плошке до отсвета заката в бадье с водой.

Ясухира, как и любой непоседливый ребёнок, украдкой наблюдал за ним, даже когда отшельник пожелал остаться в одиночестве для молитвы. Именно тогда будущий губернатор Дэдзимы и услышал судьбоносные слова про горящую воду.

За годы, прошедшие с тех пор, он убедил себя в том, что отшельник говорил об отражении алого заката в воде. Иных трактовок быть не могло, как не могла вода гореть, если, конечно, речь не шла о какой-то горючей жидкости.

«Не будет простая вода гореть, – думал Ясухира, смотря на притихшую к ночи бухту. – Вода побеждает огонь». Он не знал, почему детские воспоминания вновь встревожили его в такой мирный вечер, ведь обычно они оставались смутным шёпотом ночи.

«Он говорил что-то ещё, но я помню только огонь… И почему думаю о нём сейчас?» – вопрошал он, оглядывая пришвартованные голландские корабли – единственные, которым была разрешена торговля с Местом-Где-Восходит-Солнце[2].

Ответ на вопрос Ясухиры скрывался в трёх морских милях от Дэдзимы, где на спущенных парусах дрейфовал британский фрегат «Фаэтон».

Арчибальд Картер, в сущности, был неплохим человеком. Просто очень голодным.

Голод стал для него новшеством, которого потомственному графу и члену Королевского общества прежде удавалось избегать. Разумеется, Арчибальд читал в книгах и путевых заметках о неизбежных лишениях своих предшественников, отправлявшихся в научные экспедиции. Но читать – это одно, а чувствовать, как живот крутит от пустоты внутри – совсем другое.

Именно голод не позволил чести Арчибальда воспротивиться предложению капитана Флитвуда Броутона Рейнольдса Пелью, которое тот озвучил в своей каюте ему, нескольким доверенным офицерам и старпому.

– Мы войдём в Нагасаки, чтобы пополнить запасы пресной воды и провизии.

– Нас погонят взашей, – пробасил преклонных лет старпом, относившийся к девятнадцатилетнему Флитвуду с почти отеческой строгостью. – Причём и японцы, и голландцы. Первые – чтоб не допустить на свою землю чужаков, вторые – чтоб мы не саботировали их торговлю.

– У нас больше орудий, – возразил капитан. – При необходимости будем угрожать.

«Мирному торговому порту? – мысленно ужасался Арчибальд. – Это же скандал, варварство…» Но что бы молодой граф, а ему тогда было немногим больше, чем Флитвуду, ни думал, оспорить решение капитана он не решился.

– У нас всего два варианта, Мэллард, – спокойно сказал капитан. – Первый: мы поднимаем паруса, уходим от Нагасаки и умираем от голода, пытаясь добраться до ближайшего дружественного порта. Второй: мы угрожаем, запасаемся провизией, которой у голландцев на Дэдзиме в избытке, и возвращаемся домой живыми.

На это старпому Мэлларду возразить было нечего. Ни он, ни кто-либо другой из притихших в каюте офицеров не горел желанием умирать. Это во многом отличало их от японских аристократов, именуемых самураями, которые воспитывались в принятии смерти, когда иного честного способа жить не оставалось.

Арчибальд Картер, разумеется, понятия не имел о самурайской чести. К концу разговора он просто отчаянно хотел, чтобы Флитвуд привёл свой план в исполнение, и вся команда смогла поесть.

«Неизбежное варварство, – мысленно оправдывался он. – Всё-таки на кону наша жизнь. Да и мы никому не причиним вреда… Только пригрозим…»

Той ночью угрозы стали залпами тридцати восьми орудий «Фаэтона», и вода у Дэдзимы горела вместе с голландскими кораблями.

На рассвете Мацудайра Ясухира, не сумевший защитить вверенный ему порт, сделал продольный разрез на животе, избрав сэппуку[3] единственным способом очиститься от позора.

Умирая, он вспоминал слова отшельника.

«Вода будет гореть…»

Во снах Ясухиры синтоист говорил что-то ещё.

«Вода будет гореть, когда солнце начнёт замерзать».

«Вот что это были за слова, – думал губернатор. – Так пусть те, кто принёс с собой огонь, познают холод замерзающего солнца».

Даже очищающую смерть сумел очернить «Фаэтон», уже давно отошедший от берегов Дэдзимы. Умереть Ясухира должен был с ясным сознанием, а из-за чужаков уходил с проклятием в мыслях. И на устах.

В то же время на борту британского фрегата мирно спал сытый Арчибальд Картер. Под утро ему обычно становилось жарко в маленькой каюте, но в этот раз графа разбудил пробирающий до костей холод. Кутаясь в тонкое одеяло, он отправился в камбуз за чаем, а по возвращении в каюту сделал открытие, имевшее к науке мало отношения, но безвозвратно изменившее его жизнь.

Это открытие было женщиной в потрёпанном кимоно, пугливо сжавшейся у стены и глядящей на Арчибальда полными надежды голубыми глазами.

– Х-холодно, – пролепетала она на ломаном английском.

Укутывая незнакомку в одеяло, граф невольно сравнил её с фарфоровой куклой. Тонкие черты выбеленного лица, тёмные мазки бровей, веера ресниц и вся её экзотичная, по мнению британца, красота и впрямь заслуживали такого сравнения.

– Спаситель, – выдохнула женщина, касаясь лбом пола.

Смотря сверху вниз на её хрупкую фигуру, с таким доверчивым почтением свернувшуюся у его ног, Арчибальд Картер понял, что пропал.

Пропал на добрые двадцать лет, наполненных ложью, осуждением и любовью.

Часть первая

Мина Картер

Глава I

Котам по душе снег

– Мина! Мина, негодная девчонка, вернись и оденься, как подобает леди! – крик миссис Тисл звучал из парадных дверей небольшого коттеджа, и я знала, что тучная гувернантка при всём желании не сможет меня догнать.

Поборов желание обернуться и показать ей язык, я продолжила бежать прочь от дома – к конюшням. Рано или поздно мне всё равно предстояло вернуться, а навлекать на себя ещё больший гнев гувернантки, у которой была очень тяжёлая рука, не особо хотелось. Хватало и того, что я выбежала на улицу в льняных штанах, которые обычно носили деревенские мальчишки, и заправленной в них тонкой ночной рубашке.

«Не леди ни разу, зато удобно, – мысленно усмехнулась я, не обращая внимания на то, как подросшая за лето грудь то и дело норовила показаться из распахнутого ворота. – Ещё и Финну наверняка понравится».

При мысли о тёплых руках сына местного конюшего, скользящих по моему телу, я почувствовала волну мурашек, пробежавших по спине. «Он обещал сегодня сделать меня женщиной… – Волнение, любопытство и нетерпение смешивались, подгоняя меня к месту свидания с Финном. – И почему конюшни так далеко от дома?!» Не глядя под ноги, я неслась по типичным английским полям к видневшимся вдалеке деревянным крышам стойл.

– Мр-м-я-я-яу! – яростное мяуканье заставило меня обернуться.

На бегу этого, конечно, делать не стоило – это я поняла, запнувшись о кочку и растянувшись на влажной после дождя земле. Рубашка тут же намокла, а в нос ударил резкий травяной запах.

– Вот дерьмо… – я тряхнула головой, отгоняя звон, ударивший по ушам во время падения. – Нао, ты меня убить захотел?!

Белоснежный кот – причина моего падения – спокойно сидел рядом, глядя на меня белёсо-голубыми глазами.

– Предупреждаю! – я села на колени и приставила палец к его холодному носу. – Если ты от меня избавишься, кормить тебя будет некому.

Кот лениво уклонился от прикосновения и, как ни в чём не бывало, принялся вылизывать лапу.

– Фу, ты же по мокрой траве ходил!

Взгляд, которым меня одарил Нао, красноречивее слов говорил: «И что?» Однако в следующую же секунду кот вальяжно подошёл ко мне, тыкаясь лбом в бедро. «Засранец, знает, что я готова всё простить его милой моське».

Рука и правда по привычке потянулась погладить белую шерсть, однако мысли о свидании с Финном были сильнее.

– Нет у меня времени тебя гладить, брысь домой.

Я встала, отряхивая с испорченной рубашки комки грязи и травы. Не сдаваясь, Нао принялся тереться о мои ноги.

– Пусти меня, – строго сказала я.

Кот команду проигнорировал. А попытку перешагнуть через него или обойти пресёк, впившись когтями в ногу.

– Ай! Больно же! – я попыталась поднять его на руки, но Нао выгнулся и зашипел. – Что на тебя нашло?!

Вспышка кошачьего гнева мгновенно сменилась покорностью. Пушистое чудо снова приникло к моим ногам, почти подталкивая обратно к дому.

– Нет, Нао. Брысь! Мне надо идти! Ты же вообще на улицу почти не выходишь, какого чёрта сегодня с тобой случилось?

Услышь меня сейчас миссис Тисл, наверняка ударила бы по губам за сквернословие, но вдали от дома я редко стеснялась в выражениях, которых понабралась у Финна. К сожалению, на Нао не действовали ни чертыхания, ни уговоры.

Я попыталась просто сбежать от него, но кот показал удивительную прыть, снова пуская в ход когти и оставляя на моей голени ощутимые царапины.

– Да прекрати же ты! – я упала на четвереньки, заглядывая Нао в глаза. – Мне хочется стать женщиной, понимаешь? Финн… Он… Он самый красивый парень во Флекни[4]. У нас вообще тут моих ровесников почти нет – все молодые уезжают в города или идут в солдаты. А мне уже восемнадцать! Половина деревенских девиц моего возраста уже замужем или просто были с мужчинами, чтоб узнать, каково это… Они мне всё-всё про это рассказали, и я тоже хочу!

Зачем я всё это говорила коту, который, очевидно, не мог понять моих переживаний, я не знала. Но Нао всегда казался умнее других животных, поэтому хотелось верить, что он успокоится из-за мягкого тона и позволит мне уйти.

– Мне всё равно замужество нормальное не светит, так почему я должна жить без любви? Нао, миленький, не знаю, что тебе от меня понадобилось, но потерпи чуточку. Я вернусь домой совсем скоро…

Хитрый комок шерсти подошёл ко мне и, поднявшись на задние лапы, упёрся передними мне в плечо. Это был настолько человеческий жест, что я почти уверовала в его разумность.

– Давай, мой хороший… Пусти…

Почесав кота за ухом, я поцеловала его в нос и быстро встала, не давая ему возможности впиться когтями в лицо.

– Мя-я-яу, – на этот раз мяуканье Нао было спокойным и даже немного грустным.

Остановить меня он больше не пытался, и я медленно, постоянно оборачиваясь, продолжила путь. Волнение и трепет в груди куда-то пропали.

«Вот ведь, зараза, такой момент испортил…» Я представляла свой бег по полям в распахнутой на груди рубашке очень романтичным. А теперь, измазавшись в земле, уже не чувствовала себя героиней какого-нибудь романа. Да и то, что я сказала Нао про любовь… Финн никогда не говорил со мной о любви. Точнее, он говорил, что любовь – это то, что обретается к старости, когда разум становится слишком слаб для рациональных и полезных мыслей.

Но я была уверена, что он просто стеснялся говорить о чувствах, а на самом деле был влюблён в меня. Иначе зачем дарил полевые цветы? Или покупал ленты на ярмарке? Или проводил со мной время в конюшне? «Вроде старше меня на год, а смущается своих эмоций, как ребёнок», – вот что я думала о словах Финна про любовь.

Прокручивая в голове подобные глупости и пытаясь оттереть зелёные разводы с рубашки, я дошла до конюшни. Официально они принадлежали моему отцу, но никто из живущих в коттедже Сакура не ездил верхом, поэтому большую часть времени они пустовали, а лошадей выводил на прогулки либо Финн, либо мистер Дэмсмол – его отец.

К счастью, старшего конюшего нигде видно не было. А вот высокую широкоплечую фигуру Финна я заметила сразу. Он полулежал на стоге отсыревшего сена, которое не пошло на корм лошадям.

– Финни! – крикнула я, подбегая и падая рядом с ним.

– Привет, птичка, – ухмыльнулся парень, открывая ряд не очень ровных и не очень белых, но всё равно самых красивых в деревне зубов.

От него пахло чесночным маслом, потом и лошадьми. Те редкие женщины из деревни, которые снисходили до общения со мной, примерно так и описывали настоящий мужской запах. А я… я уже научилась принимать его и даже почти любить. Финн притянул меня к себе, без лишних слов впиваясь в губы мокрым поцелуем. Целоваться с ним всегда было мокро, и я обычно старалась тайком вытирать рот, когда он отворачивался, чтобы под носом не пахло слюной. Это неудобство, конечно, не омрачало того факта, что я целовалась с мужчиной.

Семья Дэмсмолов служила на земле моего отца много поколений, так что мы с Финном были знакомы с детства. Правда, большую часть моей жизни он относился ко мне, прямо скажем, не очень хорошо. Я привыкла. Все дети из Флекни дразнили меня за отличающуюся внешность, называли «щурящейся старухой» за почти белые волосы и непривычный для англичан разрез глаз. С возрастом оскорбления в лицо стали шепотками за спиной, и только Финн – первый красавец Флекни, – на которого я лет с тринадцати заглядывалась без надежды на хоть какое-то общение, несколько месяцев назад внезапно сам заговорил со мной, пригласив на ярмарку.

Конечно, я согласилась. Сбежала из дома, впервые получив потом серьёзную трёпку от гувернантки, сходила на праздник под руку с Финном, получила от него в подарок дешёвую, но красивую ленточку, и стала самой счастливой девушкой во всей Англии.

Следующие несколько недель Финн приглашал меня наблюдать за его работой с лошадьми. Впервые поцеловались мы именно в конюшнях. Тогда же он объяснил мне, что честь леди, с которой носятся благородные дамы, на самом деле ничего не значит, и в наших отношениях нет ничего зазорного. Особенно с учётом того, что леди я была только со слов гувернантки, а по факту оставалась внебрачной дочкой не самого видного графа, которую в Лестершире буквально прятали от приличного общества.

Долго уговаривать меня на романтические эксперименты ему не пришлось. Я всегда интересовалась тем, что в спальне делали мама с графом в его редкие приезды в Сакуру. Но когда Финн первый раз залез рукой мне в вырез платья, я всё-таки испугалась. Даже не виделась с ним неделю. Однако потом, под его мягкими уговорами, всё же позволила гладить и грудь, и ягодицы, и даже несколько раз коснуться того, что было между ног. Это место Финну особенно нравилось. Он удивлялся тому, что у меня там нет волос, а я, гордо краснея, признавалась, что они у меня росли только на голове.

В общем, когда в это утро Финн быстро перешёл от поцелуев к выдёргиванию моей рубашки из-под пояса штанов, я была готова к тому, чтобы стать женщиной. По крайней мере, думала, что была готова.

– С-стой, – я упёрлась руками ему в грудь. – Мы что… Прямо на улице?

– Тепло же, – добродушно отмахнулся Финн, смахивая прилипшую к потному лбу рыжую прядь. – Я надеюсь, ты не передумала? Если передумала, скажи сразу, мне ещё работать надо.

– Конечно не передумала! – поспешно пробормотала я и, в доказательство своих слов, сама потянулась за новым поцелуем.

– Говорю же, времени мало. Давай сразу к делу, – увернулся от моих губ Финн.

Я неловко замерла, не понимая, чего именно он от меня хотел.

– Что мне надо сделать?

– Зачем штаны надела? В платье было бы проще, – нахмурился парень. – Ещё и рубашка вся в грязи, ты что, на земле валялась?

– Упала…

– Ладно, чёрт с ней, снимай штаны.

– А что ты?.. – закончить вопрос я не успела.

Парой движений Финн расстегнул пуговицы на бриджах и достал из них что-то маленькое, кожистое и сморщенное. Он уже объяснял мне, что это такое на примере коней, и даже показывал свой, как он назвал, «член». Но в тот раз он казался мне прямее и чуточку больше.

– Зараза, ты меня долго ждать заставила, – поморщился Финн. – А я готовился, между прочим. Теперь помогай.

Не дав мне сказать и слова, он схватил меня за руку, сунув член в ладонь.

– Сожми, только не сильно. И двигай вперёд-назад. Я бы предложил ртом помочь, но ты целоваться-то нормально не умеешь, так что…

Ведя мою руку, Финн наглядно показал, чего хотел. Его голос, последние месяцы бывший мягким и ласковым, вдруг стал жёстким и требовательным.

К горлу подкатил комок слюны. Внезапное отвращение и брезгливость заставили меня разжать ладонь.

– Не понимаю, чего ты хочешь, – выдохнула я, пряча руки за спину. – Если надо что-то сделать, делай сам.

– Сам так сам, – пожал он плечами и начал, пыхтя, водить пальцами, сложенными в кольцо, по члену.

Смотря на то, как его лицо покрывалось красными пятнами и потело, я испытала дикое желание вернуться домой. «Надо было послушаться Нао…» Но упрямство, в котором меня с детства упрекали все, кроме матери, брало верх над чувствами. «Я стану сегодня женщиной. Я хочу испытать любовь».

Спустя несколько минут член Финна немного увеличился и, судя по виду, стал твёрже. Видя, что я так и не сняла штаны, он сам стянул их с меня, уложив спиной на сено.

– Расслабься, если получится, – буркнул он, пристраиваясь между моих ног.

– Ты говорил, что это больно… – прошептала я, надеясь снова услышать мягкость в его голосе.

– Больно, конечно. Всем девкам больно первый раз. Потом привыкают.

«Девкам?..» Финн всегда говорил не так, как было принято в коттедже Сакура, но он никогда не называл меня девкой. Да и боль… Я слышала мамины стоны из-за двери, когда она проводила время с графом. Это были стоны удовольствия, которые никак нельзя было спутать со страдальческими. Однако возмутиться возможности не представилось.

Фин раздвинул коленом мои ноги и, направляя член рукой, втиснул его в меня.

– Стой! – закричала я, с силой отталкивая его от себя. – Это очень больно.

– Не хочешь – твоё дело, – рявкнул Финн.

– Ты что, злишься на меня? Что происходит?

– Я просто не люблю тратить время, – выдохнул он.

Летний ветер почему-то стал очень холодным, неприятно скользнув по голым ногам. Я не чувствовала стыда, лёжа перед Финном без штанов. Скорее злилась и не понимала, как чуткий и нежный парень внезапно мог стать таким злым дурнем.

– Эту твою штуку надо в меня вставить, чтоб сделать женщиной, верно? – прошипела я.

– А ты как думала? Не целовать же тебя там, – буркнул Финн.

– Отлично.

Я схватила его за ворот засаленной рубашки, которую он даже не потрудился расстегнуть, и повалила на сено.

– Ты чего творишь?! – взвизгнул он.

– Сама всё сделаю, – холодно ответила я.

Откуда взялась смелость – не знаю. Так всегда было, когда что-то шло не по-моему. Я злилась, но не выплёскивала гнев в слова или рукоприкладство, как это делала та же миссис Тисл. Я предпочитала действовать. Делать так, как считала нужным, не спрашивая ни у кого разрешения и, зачастую, не думая о последствиях.

Вот и сейчас, перекинув ногу через бёдра Финна, я оказалась почти верхом на нём. «Думаю, так должно быть меньше боли… Бёдра-то раскрыты…» Не давая себе времени передумать, а Финну – сопротивляться, я схватила его член и резко села на него, задыхаясь от рези внизу живота. «Чёрт, как больно!..»

– А ну, слезь с меня! – забрыкался парень, непроизвольно входя в меня ещё глубже.

– Не двигайся, – рявкнула я, упираясь ладонями ему в грудь.

– У тебя руки ледяные!

Писк Финна, вероятно, был правдой. Его грудь даже через рубашку казалась слишком горячей. «Это я так замёрзла, что ли?» – отстранённо подумала я, действительно чувствуя расползающийся по телу холод. Постепенно он подобрался к животу и ниже, приглушая боль.

А вот Финн почему-то закричал.

– Слезь с меня! Слезь! Твою мать, больно же!

– Я ничего не делаю, – тихо ответила я.

Финн всё-таки сумел столкнуть меня с себя. Его съёжившийся и посиневший член трясся так же, как и его руки, пока парень пытался застегнуть штаны.

– Дрянь, ты что со мной сделала? Намазалась там что ли чем-то?! Тварь!

– Почему ты позвал меня на ярмарку?

– Что?! – закричал Финн.

– Почему ты впервые позвал меня на ярмарку? – тихо повторила я.

Он смерил меня испуганным и одновременно злым взглядом.

– Потому что проспорил! В карты проиграл! Ясно?! Вот и пришлось окучивать седую бабку, которая глаза открыть нормально не может! – Финн сжал руками пах прямо через штаны и захныкал. – Да что ж так больно-то, как будто отморозил!

И, ещё раз рявкнув на прощание «Тварь!», он убежал.

Несколько минут я сидела на сене, не шевелясь. Холод, охвативший тело, был приятным и сдерживающим все мысли. Сдерживающим боль.

«Летом не должно быть так холодно, – думала я. – Может, заболела?» Будто в ответ на мои мысли, на нос упало что-то холодное и мокрое. Затем на щёку. На голые бёдра. Медленно протянув вперёд дрожащую ладонь, я заторможенно смотрела на снежинки, падающие на неё и не тающие. «Какой бред – снег в августе». Это было безумием даже для английской погоды.

Постепенно на улице становилось всё холоднее, а моё тело наоборот согревалось. И вместе с теплом в него возвращалась боль.

Я медленно натянула штаны, замечая несколько кровавых следов, оставшихся там, где я сидела. «Значит, женщиной я всё-таки стала. Вроде, кровь это означает. Хотя, может, мы просто всё сделали неправильно, и крови быть не должно…» Исполнение моего упрямого желания познать физическую сторону отношений мужчины и женщины не было утешением, да и чувства триумфа я, конечно, не испытывала. Ведь оказалось, что становление женщиной к любви не имело никакого отношения.

Когда я уходила с конюшен, снег ещё таял на прогретой летним солнцем земле. Но чем дальше становился злосчастный стог сена, тем холоднее был воздух, и всё чаще снежинки оставались белеть под ногами.

– Мяу?

Нао ждал меня там же, где я его оставила. Его белая шерсть, казалось, стала ещё более пушистой и блестящей. Я опустилась перед котом на колени, хватая его и прижимая к груди.

– Спасибо, что не пускал, Нао. А я глупая.

Кот замурчал, утыкаясь мордочкой мне в шею.

– Прости, что пришлось ждать под снегом, – прошептала я.

В ответ на это Нао опёрся на моё плечо и попытался поймать лапой снежинку. С третьего раза у него получилось, и он показал мне свои белоснежные клыки. Это выражение кошачьей морды было так похоже на улыбку, что мне самой захотелось улыбнуться. Так я и сделала, не пролив по Финну Дэмсмолу ни одной слезы.

Глава 2

Снежный сон в летний вечер

Коттедж Сакура был классическим английским домом, в котором с одинаковой вероятностью мог жить зажиточный сельский арендатор или второй сын какого-нибудь обедневшего аристократа. Правда, вся классика заканчивалась на каменном фасаде и прямоугольных окнах, а стоило шагнуть внутрь, как причины, по которым дом носил экзотическое название, становились понятны.

Хотя планировка двухэтажного коттеджа и оставалась типично британской, все двери внутри больше напоминали раздвижные ширмы из тонкой матовой бумаги. Ни в гостиной, ни в приёмной, куда гости (которых, к слову, у нас почти никогда не было) попадали через парадные двери, не было привычных англичанам излишеств в виде портретов, ковров, каминов, трофейных чучел и прочих элементов декора. Все помещения были обставлены аскетично: несколько цветочных композиций, которые мама называла икебанами, прятались от прямого взгляда в неглубоких альковах, перед камином стоял низкий квадратный стол, окружённый маленькими подушками, а на стене вдоль лестницы висело всего два акварельных пейзажа, изображавших горы.

Мама не раз рассказывала мне, что таким странным домом милостивый граф позволил ей сохранить в чужой стране кусочек своей родины. Мне было сложно понять её. Я никогда не была в Месте-Где-Восходит-Солнце и, по увиденным в окнах чужих домов интерьерам, считала, что намного удобнее было бы иметь нормальные диваны, кушетки и столы со стульями. Поэтому моя комната на втором этаже была, хоть и небольшой, но нормальной: с кроватью, приличными шкафами, письменным столом и примыкающей ванной. Мамина же комната сочеталась с другими помещениями: спала она на футоне – толстом матрасе – вместо кровати, вещи хранила в тансу – большом передвижном сундуке, а больше в её комнате никаких предметов и не было. Конечно, в доме была ещё спальня графа, где они с мамой проводили ночи, когда он приезжал, но о ней ничего особенного сказать было нельзя – она была обычной, как моя.

Кстати, о сакуре. Я такие деревья сама никогда не видела, но изображения веточек с розовыми цветами встречались почти в каждой комнате дома. Они были блёклыми и почти незаметными, но название коттеджа оправдывали.

Вернувшись домой с Нао на руках, я сняла у порога испачканные в земле туфли. Это тоже было уникальное правило коттеджа – внутри нельзя было ходить в уличной обуви. Только в носках или мягких тапочках.

– Вернулась, значит, – холодно сказала миссис Тисл, поджидавшая меня у лестницы. – Мало того, что пропустила наш урок каллиграфии, так ещё и слонялась непонятно где, одетая непонятно во что.

– Можно поговорить с вами в моей комнате? – тихо спросила я.

Гувернантка непонимающе нахмурилась, мигом растеряв весь грозный вид. Обычно наши с ней перебранки проходили на повышенных тонах, поэтому её удивление моему спокойному ответу было вполне логичным.

Однако я действительно нуждалась в миссис Тисл как никогда.

– Если ты хочешь извиниться, это не избавит тебя от наказания, – пробормотала она, так и не сумев придать голосу той твёрдости, с которой произносила первую фразу.

– Извиниться не хочу. Но мне нужен ваш совет и, возможно, помощь. А после наказывайте, как пожелаете.

– Мина, что случилось? И почему у тебя вся рубашка мокрая? – нахмурилась миссис Тисл.

– Там снег, – ответила я, отпуская Нао на пол.

– Глупости, лето же… – гувернантка выглянула в окно и через пару секунд издала странный звук: смесь оханья и кряхтения. – Кха… И правда снег.

– Так мы можем поговорить? – напомнила я о своём присутствии, пока не растеряла всю смелость.

– Ладно, пойдём, – всё ещё поглядывая в окна, ответила Тисл и медленно начала подниматься по лестнице.

По пути до комнаты я прокручивала в голове все варианты начала разговора. Поговорить мне, конечно же, нужно было о том, что случилось с Финном. Я знала, откуда берутся дети, но только в общих чертах, а уговаривая меня на открытость с ним, сын конюшего не вдавался в такие подробности. Возможно, его и не волновало, что будет со мной после того, как он исполнит то, что проспорил. Скорее всего не волновало. А мне нужно было знать, как избежать последствий своих опрометчивых поступков.

К маме с таким вопросом я пойти не могла. Она была тихой и робкой женщиной, почти никогда не говорившей со мной по душам. А вот миссис Тисл казалась неплохим доверенным лицом. «К тому же, она замужем, и у неё есть трое детей, так что она точно знает толк в таких вопросах». О возможной бурной реакции гувернантки на мою откровенность я старалась не думать.

Зайдя в свою комнату, я вежливо подвинула миссис Тисл стул, а сама села на край кровати, застеленной светло-голубым одеялом. Мне всегда нравился этот цвет, и даже в самые жаркие летние ночи казалось, что под таким покрывалом спать будет прохладнее.

– Что ты хотела мне сказать? – немного устало спросила женщина.

– Мне нужно знать, как избежать появления младенца, – быстро выпалила я.

Пожалуй, это был худший вариант для начала разговора. Миссис Тисл сначала побледнела, затем покраснела, а после начала заваливаться в бок, почти падая со стула. Я едва успела подбежать к ней и помочь снова усесться ровно.

– Простите! Простите, пожалуйста, не стоило вот так сразу…

– Сразу?! – едва дыша, пробормотала гувернантка. – Сразу! Мина, что ты сделала с собой? Или кто с тобой что-то сделал?

– Всё сложно, – прошептала я. – И у меня немножко трясутся колени, поэтому я лучше всё-таки присяду.

К чести миссис Тисл должно сказать, что шок и ужас на её лице быстро сменились мрачной сосредоточенностью. Она дождалась, пока я вернусь на кровать, и ровно проговорила:

– Рассказывай всё по порядку. И во всех подробностях, касающихся тела. Мне нужно понять, каковы риски, и что можно сделать.

– Вы ведь знаете Финна? Сына конюшего…

Я рассказала миссис Тисл всё. Начиная с того дня, как сбежала на ярмарку, и заканчивая тем, что произошло сегодня в конюшнях. Подробности дались мне легко, ведь стыда я не чувствовала. Только злость на Финна за такой подлый обман и раздражение на саму себя за легковерность.

– Говоришь, ему было больно? – спросила женщина, принимая всю мою историю со стоическим достоинством. – Ты ничем не натирала себя?

– Нет. Не знаю, почему так получилось. Может, ему действительно холодно стало, ведь примерно тогда и пошёл снег.

– И ты уверена, что он не делал много движений… в тебе?

– Уверена. Всё произошло за несколько секунд.

Миссис Тисл медленно встала и двинулась ко мне. Сначала я подумала, что она хочет меня выпороть. Но каково же было моё удивление, когда гувернантка села рядом со мной и крепко обняла.

– Мне очень жаль, моя девочка, – тихо сказала она. – Жаль, что тебя обманули. Жаль, что тебе настолько не доставало любви, что ты решилась поставить под угрозу своё тело.

– И репутацию? – сдавленно пробормотала я, наконец чувствуя жжение слёз в уголках глаз.

– Да пропади она пропадом эта репутация, – буркнула миссис Тисл. – Половина дам высшего света занимается таким до брака. Пока никто не видит и нет последствий, всем незамужним леди это сходит с рук. Дело не в мнении других, а в том, что тебе было больно. Ты не была готова. Тебя не любили в этот важный для любой девушки момент. Мне очень жаль, моя маленькая Мина.

– Я думала, что вы будете злиться, – уже совсем тихо сказала я.

– Буду обязательно. Но не на тебя.

– Только не делайте ничего с Финном.

– Жалко его? – строго спросила гувернантка.

– Да нет, – покачала я головой. – Хочу сама разобраться с ним.

Миссис Тисл глухо усмехнулась и ещё чуть крепче прижала меня к себе.

– Твоё право. Если помощь потребуется, только скажи. Я знаю один рецептик, от которого он ещё месяц не сможет ни к одной девушке подойти.

– Спасибо…

Гувернантка, разумеется, помогла мне не только утешениями. Хоть она и сказала, что вероятность беременности от произошедшего была минимальной, стоило принять несколько мер предосторожности.

Сначала миссис Тисл приказала мне принять ванну, а затем принесла отвар, который заставила выпить, и мазь, предназначавшуюся для того места, в котором побывал член Финна. По словам гувернантки, в них были травы, способные предотвратить появление всяких «срамных» болезней, если у сына конюшего такие были.

Урок каллиграфии всё-таки состоялся после обеда. Я была в кои-то веки за него благодарна, ведь выведение изящных буковок на бумаге позволяло отвлечься от мыслей о произошедшем. – Как закончишь этот лист, пойди поспи. Сегодня должен приехать граф, но, думаю, из-за погоды он задержится. Так что ужин может стать ночным, – сказала миссис Тисл, одобрительно кивая на написанные мной строки.

– Я думала, что он до начала сезона в Лондоне будет проводить время с семьёй.

– Вы тоже его семья, Мина.

– Разве? – беззлобно усмехнулась я. – Мне казалось, что мы просто отличное украшение для его экзотического коттеджа.

Миссис Тисл не стала ругать меня за язвительность. В конце концов, она понимала, что по прошествии лет мы с мамой действительно стали для графа скорее тяготящим имуществом, чем семьёй, пусть даже тайной.

Впрочем, несмотря ни на что, папу я любила. Маму, разумеется, тоже. И мне повезло довольно рано узнать историю их отношений, чтобы не строить ложных надежд на своё будущее и не обозлиться на некоторые поступки отца.

Девятнадцать лет назад граф Арчибальд Картер вернулся в Англию из экспедиции с командой фрегата «Фаэтон». Подробностей я не знала – только то, что они побывали в Месте-Где-Восходит-Солнце, и там на их корабль пробралась моя мама. По её словам, она сбежала от жестокой семьи, собиравшейся выдать её замуж за какого-то извращенца. Мама худо-бедно знала английский благодаря общению с приезжими голландцами и смогла убедить графа не выдавать её команде и не высаживать на берег. Эта часть истории – про английский – всегда казалась мне странной, учитывая, что по законам маминой родины общаться с пришлыми ей было запрещено. Но у неё и правда были способности к языкам, и теперь, по прошествии девятнадцати лет, она говорила аж на пяти, так что всё возможно.

Дальше всё было очевидно. Граф Картер заинтересовался необычной внешностью мамы, разделил с ней постель, пока скрывал в своей каюте, и по возвращении в Англию решил не бросать её на произвол судьбы, а поселил в небольшом коттедже в Лестершире. На тот момент он уже был помолвлен с подходящей по статусу женщиной, что не мешало ему регулярно посещать маму.

Моё появление на свет не изменило ровным счётом ничего. Граф, конечно, обрадовался, но сразу выставил строгие условия, по которым нам с мамой предстояло жить: никаких требований о моём признании, изолированность от общества, за исключением ближайшей к коттеджу деревни и, в целом, незаметное существование. При этом отец обещал взять на себя все расходы на наше содержание, дать мне приличное образование и выдать замуж, когда придёт время. Брак должен был стать договорным, с работящим человеком, которому за это самопожертвование и молчание о родстве с графом щедро заплатили бы. Однако после женитьбы отца на его официальной невесте всё изменилось.

Ему не удалось скрыть от неё наше существование – он никогда не был достаточно умён, чтобы хоть что-то утаить от женщины. А графиня Картер тоже умела ставить условия. Она позволила ему навещать нас, даже разрешила продолжать содержать, но вот заботиться о моём будущем запретила. По её наказу мы с мамой должны были всю жизнь провести в «Сакуре», как призраки, и так же тихо уйти, когда наступит наш срок. В противном случае графиня обещала учинить скандал, которого репутация мужа не пережила бы.

Я никогда не понимала эту женщину. В деревне и так ходили слухи о том, кто мы и кто нас навещает. Да и в Лондоне наверняка многие знали, что граф оплачивает чьё-то содержание. Моё замужество стало бы облегчением для всех, ведь таким образом я могла пропасть из их жизней. Но интерес графа к маме с годами не угасал, и потому его законная жена, вероятно, просто не могла смириться с ревностью. Да, ревность… Наверное, только этим чувством, которое я никогда не испытывала, можно было объяснить странную прихоть графини Картер. Вероятно, она думала, что, лишая меня будущего за пределами «Сакуры», причиняет моей маме боль. Но больно от невозможности хоть куда-то двигаться по жизни было только мне.

– О чём задумалась? – мягко спросила миссис Тисл.

– Да так. Вспомнилось, что папа когда-то обещал выдать меня замуж.

Гувернантка тяжело вздохнула, садясь по другую сторону письменного стола.

– Ты можешь сбежать.

Не сразу поняв, что именно она сказала, я сдавленно переспросила:

– Вы это серьёзно?

– Да. Тебя никто здесь не держит силой. Из дома ты и так сбегаешь с завидной регулярностью, так что, думаю, можешь и совсем покинуть нас.

– Не зная жизни за пределами этих полей? Я не дура, миссис Тисл. И не хочу оказаться в работном доме или ещё где похуже, – раздражённо выдохнула я. – К тому же, меня растили как дочь графа. Я не умею делать ничего, что помогло бы мне выжить за пределами «Сакуры».

– Значит, свободы ты не хочешь? – прищурилась гувернантка. – И найти человека по сердцу тоже?

Я вывела последнюю букву с красивым хвостиком, встала из-за стола и подошла к окну. На улице всё ещё шёл снег, теперь полностью покрывший ещё несколько часов назад зелёную лужайку перед домом.

– Сбежать у меня не выйдет. Я ценю комфорт. Мне нравится носить красивые платья, хоть иногда я одеваюсь во что попало. Нравится жить в тёплом, пусть и странном, доме, есть вкусную еду, которую приготовила не я, читать редкие книги, правильно говорить по-английски и заниматься с вами, как будто мне действительно пригодятся каллиграфия и французский. Такую жизнь мне не сможет дать ни один фермер или простой работяга. А все, кто на это способен, никогда не женятся на девушке без фамилии, так ещё и метиске.

– Если тебя всё устраивает, зачем же ты бунтуешь? – всё так же мягко спросила миссис Тисл. – Зачем ругаешься со мной, сбегаешь из дома? Зачем ищешь любовь у таких, как этот Финн?

– Не знаю, – честно ответила я. – Эти порывы я не могу контролировать. Иногда мне просто хочется что-то перевернуть с ног на голову. А любовь… Наверное, я читаю слишком много романов.

– Кто бы мог подумать… – протянула гувернантка. – Я всегда знала, что ты умна, мисс Мина. Но никогда не думала, что ты настолько прагматична и разумна.

– Значит, это была проверка? – нахмурилась я. – Вы хотели узнать, не думаю ли я о побеге, и рассказать отцу?

– Нет, конечно, – спокойно отмахнулась миссис Тисл. – Просто мне кажется, что каждый человек должен иметь возможность найти свой путь в мире. Если тебе подходит этот коттедж и ты готова провести в нём всю жизнь, то это хорошо. Я буду меньше переживать за тебя.

В словах гувернантки мне почудился странный подтекст. Как будто она одновременно одобряла и не одобряла то, что я ей рассказала. Однако разбираться в мнениях миссис Тисл у меня не было сил.

Коротко попрощавшись с ней, я решила последовать совету и поспать до ужина. Отец почти всегда приезжал ближе к ночи, а внезапный снег наверняка должен был отсрочить этот момент.

Оказавшись в комнате и не сняв голубого домашнего платья, в которое меня переодела миссис Тисл после купания, я упала на кровать. Нао, пробравшийся в спальню за мной, тут же запрыгнул на соседнюю подушку, и его голубые глаза с пугающей серьезностью следили за тем, как я расправляла одеяло.

– Ты сегодня чертовски странно себя ведёшь, шерстяной комок.

Ответом мне было красноречивое кошачье молчание.

– Не обижайся на «комок», ты самый красивый кот на свете.

На это Нао отреагировал уже благосклоннее и, сползя с подушки, устроился у меня под боком, тихо мурча.

– Зачем мне какие-то мужчины, если у меня есть ты? – прошептала я, осторожно обнимая кота. – Лучший мужчина на свете.

Он уткнулся носом мне в плечо и вальяжно положил пушистый белый хвост на талию. Под его мерное урчание я всегда засыпала быстро. Этот раз не стал исключением, и уже через несколько минут веки стали тяжёлыми, а голова лёгкой.

Мне снилась моя комната. Окно было открыто, и внутрь залетали блестящие в лунном свете снежинки. «Надо закрыть, – отстранённо подумала я. – А то простужусь…» Двигаться почему-то не хотелось. Да и холода я не чувствовала.

– Выспалась? – прозвучал удивительно мелодичный мужской голос прямо рядом со мной.

Я резко села, прижимая к груди одеяло.

– Кто здесь?!

– Сон.

Протерев глаза, я с ужасом уставилась на мужчину, сидящего в изножье кровати.

Первым порывом было позвать на помощь. «Вор?! Насильник? Разбойник!» – варианты, один хуже другого, крутились в голове. Но чем чётче я видела незнакомца, тем легче было поверить в то, что он действительно мне снился, потому что в жизни я таких мужчин никогда не встречала.

Даже сидя с вальяжно скрещенными ногами он казался высоким. Выше всех, кого я видела в деревне. Его волосы были белыми, как снежинки, оседающие на ковре, и длинными, как у женщины. Идеально прямые пряди аккуратно укрывали плечи и сворачивались в кольца на голубом одеяле.

Одет незнакомец тоже был странно – в длинный синий халат с белыми отворотами, похожий на те, что носила моя мама, называя «кимоно», и широкие штаны, видневшиеся из-под подола.

Но больше всего меня поразило его лицо. Бледное, как будто фарфоровое, с тонкими чертами, идеально ровным носом, выразительными губами и голубыми глазами с таким же разрезом, как у меня. Он, очевидно, не был британцем. Скорее земляком мамы.

Определить возраст незнакомца было сложно. В один миг он казался моим ровесником, а в другой – молодым мужчиной, возможно, лет двадцати пяти или чуть старше.

– Это точно сон? – прошептала я, боясь пошевелиться.

– Если не уверена, проверь. Ущипни себя за руку, – усмехнулся он.

Не сводя с него глаз, я осторожно сжала кожу на предплечье. Было немножко больно, и комната с незнакомцем подёрнулась дымкой. Пол стал потолком, из окна начало расти дерево сакуры, а на шкафу почему-то открылось не меньше десятка маленьких круглых нечеловеческих глаз.

«Нет-нет-нет! Только не кошмар!» – пытаясь вернуть мирное течение сна, я сосредоточилась на лице незнакомца.

– Убедилась? – спокойно спросил он.

– Похоже на сон, – кивнула я. – Кто ты?

– А ты не помнишь?

– Ты мне уже снился?

– Можно и так сказать, – как ни в чём не бывало, мужчина – или юноша? – выпрямил ноги и лёг на бок, вытянувшись вдоль кровати.

Я отпрянула, натягивая одеяло почти до носа. Почему-то стыд, который я не испытывала, даже лёжа перед Финном без штанов, настиг меня именно сейчас, хотя, в отличие от сцены на конюшнях, в этом сне на мне было более чем приличное платье.

– Зачем пошла к тому мальчишке? Чувствовала же, что он лжец, – тихо сказал незнакомец.

Судя по расслабленной позе и тому, как он подпирал голову рукой, ощущал он себя в моей постели вполне комфортно.

– Ты про Финна?.. – пробормотала я. – Откуда знаешь о нём?

– Так я же твой сон. А значит, я в твоей голове.

– Я не чувствовала, что он лжец. Даже не думала об этом.

– Всё должно было случиться не так. Снег выпал слишком рано, – напряжённо произнёс незнакомец. Его слова ещё раз подтверждали то, что он был сном. Непонятные и, казалось бы, никак не связанные утверждения были чем-то эфемерным и придуманным спящим разумом.

– Ты не говорила о произошедшем матери? – спросил он, пристально вглядываясь мне в глаза.

– Только миссис Тисл, моей…

– Гувернантке. Я знаю, – усмехнулся мужчина. – Мудрое решение. Я рад, что она стала тебе поддержкой.

– Стоит ли рассказать маме? – прошептала я, надеясь, что сон поможет разобраться в трудностях общения с родными.

Однако незнакомец только лениво потянулся, показывая тонкие бледные запястья из-под рукавов кимоно.

– Поверь, она уже знает, – без тени теплоты улыбнулся он. – Меня сейчас интересует другой вопрос. Что ты почувствовала, взяв желаемое от того мальчишки?

Поиск ответа занял какое-то время. К этому моменту я уже перестала прижимать одеяло к груди. Незнакомец, очевидно, не был угрозой. Да и что страшного могло случиться во сне? От любого кошмара я бы рано или поздно всё равно проснулась. Намного больше меня беспокоило возвращение эмоций, испытанных во время связи с Финном.

Наконец, собравшись с мыслями, я неуверенно ответила:

– Сначала было раздражение. Я надеялась, что всё произойдёт совсем не так.

– И что ты достойна большего? – мягко уточнил незнакомец.

– Не знаю. Может, в романах всё было ложью, а то, что произошло, – естественно.

Мягкие на вид губы мужчины сжались в тонкую линию, а крылья носа почти по-звериному раскрылись.

– К этому заблуждению мы вернёмся немного позже. Как и к тому, чего заслуживает Финн Дэмсмол, – холодно сказал он. – А пока расскажи, что ты почувствовала после раздражения?

Не сумев точно понять эмоцию, с которой незнакомец говорил о сыне конюшего, я продолжила копаться в своих эмоциях.

– Потом было больно, и от этого немного страшно. Затем я разозлилась на Финна. В конце концов, он разрушил момент, о котором я строила много воздушных замков. А следом… следом стало холодно.

– Холодно? – тихо уточнил незнакомец. – Ты замёрзла?

– Не совсем, – я неуверенно прижала ладонь к груди, пытаясь воскресить в памяти то чувство, что охватило меня перед началом снегопада. – Я не испытывала… хм… дискомфорта. Холод был даже приятным, он забирал боль и делал мысли чище. В Англии легко замёрзнуть, и я знаю, каково это: мечтать только о чашке горячего чая и толстом одеяле. Но в тот момент мне было… тепло от холода.

Я осеклась, понимая, как глупо, даже для сна, звучали мои слова. Но лежащий рядом мужчина, казалось, ничуть не удивился им.

– Как думаешь, получится ли у тебя специально вызвать это чувство? Тёплый холод, – спросил он, придвигаясь чуть ближе.

Я не стала отстраняться. В этом не было смысла. Во-первых, незнакомец был красив. Во-вторых, он был сном, а значит, о правилах приличия, которые и так не особо меня заботили, можно было окончательно забыть. В-третьих, я никогда в жизни не разговаривала ни с одним благородным джентльменом, не считая отца.

С чего я взяла, что этот блондин был благородным? Не знаю. Возможно, дело было в его плавных движениях, правильном английском, пусть и немного шипящем, или просто в проницательном взгляде голубых глаз. Не то чтобы кто-то из деревенских не мог так смотреть – среди простых людей хватало умных личностей, но совокупность всего перечисленного в образе незнакомца всё-таки заставляла меня верить в его особенное происхождение.

Вспомнив, что он задал мне вопрос о холоде, я переспросила:

– Что значит «вызвать чувство»? Это же не одышка или звон в ушах. Я не смогу физически сделать что-то, чтобы оно появилось.

Не спрашивая разрешения, незнакомец ловко взял мою руку, сжимая её прохладными пальцами. Однако прохлада быстро сменилась теплом, как по волшебству расползающемуся от центра ладони к пальцам и вверх по руке.

Я непроизвольно охнула, пытаясь отнять руку.

– Не бойся, – мягко сказал он, немного сдвигая большой палец и поглаживающими движениями лаская моё запястье. – Это же просто сон. А во сне могут происходить всякие чудеса. Попробуй изменить тепло, которое ты чувствуешь сейчас, на холод.

На этот раз переспрашивать я не стала. С той секунды, когда тепло достигло моего локтя и начало становиться почти жаром, мне и самой хотелось вернуть прохладу. Правда, как это сделать, идей у меня особо не было.

«Может, надо представить что-то холодное?» – решив испробовать собственную теорию, я прикрыла глаза, воображая бочку, заполненную льдом. В таких торговцы иногда привозили рыбу. Жар немного стих, и я радостно открыла глаза. Но почти сразу вскрикнула от боли. Она обожгла руку, будто на неё вылили целую чашку горячего чая.

– Отпусти! – пискнула я. – Что ты делаешь?!

Почему-то сон, начавший рассеиваться от простого щипка предплечья, при появлении этой боли никуда не девался, а незнакомец продолжал мягко, но крепко держать меня за руку.

– Тебе не нужно представлять какой-то холод. Попытайся найти его в себе, – велел он.

А следом повёл себя совсем не как джентльмен и положил свободную ладонь мне на грудь.

– Эй! – я снова взвизгнула, но незнакомец только усилил давление.

– Попробуй найти холод здесь, – резко выдохнул он.

И если раньше его слова звучали как просьба, то теперь они больше походили на приказ.

«А что я теряю?..» Мне не нравилось подчиняться никому, но боль, похожая на ожог кипятком, становилась всё более нестерпимой. «Если что-то пойдёт не так, я просто проснусь. Обязательно проснусь», – решила я и закрыла глаза, пытаясь найти столь желанный холод под ладонью незнакомца на груди.

Это было странно. Сначала я чувствовала только биение своего сердца и движение рёбер от прерывистого дыхания. Мужские пальцы, совершенно неподобающим образом сжимавшие ткань платья и касавшиеся округлости груди над воротом, отвлекали.

– Убери руку, – выдохнула я, чувствуя, как рыдание подкатывает к горлу.

Слишком горячо было руке, а слёзы, накопленные ещё в момент расставания с Финном, только и ждали нового повода пролиться. Я была уверена, что незнакомец подчинится моей просьбе, но он только придвинулся ближе.

– Я помогу тебе. В этот раз и ещё дважды в будущем. Но будь осторожна, расходуя эту помощь. Четвёртой попытки не будет.

Странные слова, сказанные на удивление холодным и бесстрастным тоном, вернули все страхи и сомнения, которые я испытывала в начале сна, оказавшись в одной постели с незнакомым мужчиной. Однако возражения и вопросы застряли в горле, когда под рёбрами что-то затрещало.

Это был тихий, почти мелодичный звук. Так тонкая корка льда, покрывавшая мелкий пруд в саду Сакуры зимой, разбивалась с первыми лучами солнца от малейшего прикосновения. Так редкий в Англии снег хрустел под ногами, если кому-то удавалось найти его нетронутым и не растаявшим. Так звенели поутру листья, на которых росу поцеловал ночной холод.

– Что это?.. – прошептала я, хватаясь свободной рукой за ладонь незнакомца, прижатую к груди.

– Холодно? – тихо спросил он.

– Да…

Я почувствовала, как сердце стало биться медленнее, как будто лёд покрывал именно его. Зрение прояснилось, всё вокруг стало невыносимо чётким.

Взглянув на своего то ли мучителя, то ли учителя, я смогла увидеть то, что не должно было быть доступно человеку: светящиеся голубые прожилки в радужке его глаз, каждый отдельный волосок на его голове и каждый незаметный изъян на идеальной коже.

Моргнув, я посмотрела ему за спину. В дальнем углу комнаты поблескивала паутина, а в ней перебирал тонкими конечностями крошечный паук. Я всегда боялась пауков, но этот был таким маленьким, что до сего мгновения не попадался мне на глаза. А теперь я видела не просто его самого, но и могла разглядеть восемь блестящих бусинок глаз и мельчайшие щетинки на округлом туловище.

Холод, полностью охвативший сердце, пробирался дальше по телу, и вслед за зрением изменился слух. Сначала я задохнулась от тонкого раздражающего звона в ушах, но постепенно начала различать звуки, которые прежде никогда не слышала: где-то в гостиной – на этаж ниже моей комнаты – миссис Тисл занималась вязанием. Спицы ударялись друг о друга, делая новые и новые петельки из шерстяных нитей, с шелестом скользящих по ним. Гувернантка спокойно дышала. Я не задавалась вопросом, почему она была в моём сне – мне было слишком спокойно. Отвлекшись от дыхания миссис Тисл, я услышала звон паутины – той самой, по которой передвигался маленький паучок с четырьмя парами глаз.

Медленно втянув носом воздух, я почувствовала запахи с улицы, источник каждого из которых могла точно определить. Они смешивались с запахами в комнате: не до конца отстиранный пот вперемешку с мылом из вещного сундука, травянистый аромат, исходящий от одеяла, под которым я спала после утреннего бега по полю, и какой-то неуловимо свежий морозный запах от незнакомца.

Во рту стояло много разных привкусов. Казалось, слюна впитала травяной настой, который мне дала миссис Тисл, и он смешивался с солоноватым вкусом овощного рагу, которое я ела накануне. Даже у слёз, стоявших в горле, и вдыхаемого – уже через рот – воздуха были свои вкусы, которые до этого момента я не знала, как описать, а теперь чувствовала во всех деталях.

Последним изменилось осязание. Пальцы, сжимавшие руку незнакомца на моей груди, ощутили гладкость его кожи и каждую ниточку в рукаве кимоно. И то и другое было одновременно тёплым и прохладным. «Это точно сон… – со странной заторможенностью решила я. – В реальности чувства не могут быть так остры! Не могут…»

Холод, охвативший всё тело, был точно таким же, как в момент моего отчаяния при близости с Финном. Он не пугал, не заставлял замерзать, а был чем-то естественным и родным. Сфокусировав взгляд на комнате, я поняла, что в ней идёт снег. Белые хлопья появлялись под потолком и мягко опускались на пол, кровать, вещи и на нас с незнакомцем.

– Так красиво, – выдохнула я.

Обжигающая боль в руке давно прошла, поглощённая приятной прохладой мужского прикосновения.

– Ты поняла, где зародился этот холод? – тихо спросил незнакомец.

– В сердце?

– В центре. В середине твой сущности. Рядом с сердцем, но не в нём.

– Я не понимаю…

– Придётся понять.

Юноша склонился ещё ближе, и я почувствовала на лице его дыхание. С новыми ощущениями, обострёнными до предела, это было до мурашек приятно.

– Не позволяй себя разочаровывать, Минори-тян[5]. Ни мужчинам, ни женщинам, ни событиям. Ты свободна. И ты вольна делать то, что тебе хочется.

Странные слова незнакомца, сказанные шёпотом, и моё полное имя, давно сменившееся для всех на «Мину», стали предшественниками того, что я не ожидала ощутить в этом сне. А может, увидев красивого юношу, подсознательно желала, но не успела облечь это желание во что-то конкретное.

Этим чем-то стал поцелуй.

Он поцеловал меня.

Его губы были мягкими. Их прикосновение к моим губам не имело ничего общего с поцелуями Финна. Лёгкие ласки, осторожные движения, незнакомая мне нежность – всё то, что описывалось в романах, которые я уже успела счесть глупостью, в этом сне становилось реальностью.

Повинуясь порыву, я приоткрыла губы, и незнакомец коснулся нежной кожи кончиками зубов, не причиняя боль, но делая чувства ещё острее. Я попыталась сделать то, чему Финн так старался меня научить: протолкнуть язык в рот юноши. Но он осторожно обхватил ладонями мои щёки, на миг отстраняя, и тут же вновь прижимаясь к губам в странно-целомудренном и вместе с тем таком откровенном поцелуе. По телу прошла дрожь удовольствия, и я вцепилась в кимоно на его плечах, боясь проснуться от этого сладкого чувства.

– В тебе много желаний, – прошептал он, прижимаясь лбом к моему лбу. – Когда ты будешь готова, я смогу показать тебе, как ощущается их исполнение.

– Я готова! – писк, вырвавшийся изо рта, показался слишком громким и молящим.

Я стыдливо опустила глаза, но незнакомец не отвернулся и не стал бросаться насмешками, как сделал бы мой неудавшийся возлюбленный.

– Я верю тебе, – с мягкой улыбкой сказал он. – Но сейчас пора просыпаться.

– Что? Нет! Стой!

Образ беловолосого юноши подёрнулся рябью. Он убрал руку от моей груди, и холод, уже ставший частью меня, сменился теплом, которое казалось удушающим после тех чувств, что я ненадолго обрела.

– Коун о иноримасу[6], – в последний раз коснувшись моих губ, сказал незнакомец.

Где-то на задворках сознания промелькнули воспоминания о языке, которому мама обучила меня, но почти никогда не говорила на нём со мной.

– Ты желаешь мне удачи? – спросила я, цепляясь за ускользающий сон.

– Нам обоим, – ответил юноша.

Я закрыла глаза. Всего на миг, желая просто моргнуть и избавиться от пелены, помутившей зрение, но поднять веки уже не смогла, оказываясь в тёмном плену сна без сновидений.

Глава 3

Подойди к тени большого дерева[7]

– Мина, просыпайся!

Голова была тяжёлой, а в висках пульсировала несильная, но противная боль, которую громкий голос миссис Тисл делал только ощутимее. Я перевернулась на бок, натягивая одеяло на уши.

– Ещё пять минуточек…

– Мина, граф приехал! Вставай живо!

Гувернантка выдернула из-под моей головы подушку, и мне со стоном пришлось открыть глаза.

– Ненавижу спать днём, – буркнула я, причмокивая во рту сухим шершавым языком, на котором чувствовался неприятный привкус не вовремя законченного сна.

– Одевайся. Поужинаешь с родителями и вернёшься в постель.

– Может, они не хотят меня видеть? – с надеждой спросила я. – Может, им приятнее будет побыть наедине?

– Его сиятельство попросил твоего присутствия, – ответила миссис Тисл, доставая из шкафа белое платье с ненавистными мне рюшами. – Он хочет что-то сообщить вам с матерью.

– Вы не знаете, что?

– Нет.

По тону гувернантки было ясно, что она, если и не знала наверняка, то, по крайней мере, предполагала, о чём с нами хотел поговорить граф. И это «что-то» явно было чем-то неприятным. Я знала, что допытываться о её рассуждениях не имело смысла – миссис Тисл умела держать язык за зубами. Поэтому я задала нейтральный вопрос:

– Сколько я спала?

– Несколько часов. Уже почти одиннадцать.

Встав с постели и покачнувшись от внезапного головокружения, я выглянула в окно. Солнце уже давно село, но на улице было светло: лунный свет отражался от снега, покрывшего толстым слоем сад.

– Снег так и не закончился… – прошептала я, позволяя снять с себя платье, в котором спала.

– Мир сошёл с ума, – пожала плечами миссис Тисл. – Никогда не видела столько снега в Англии даже зимой. А летом… Не к добру это.

Я вспомнила свой сон: снег, шедший с потолка комнаты, и незнакомца, заставившего холод поглотить меня. Скорее всего, подобное сновидение было вызвано именно странной погодой.

– Чего покраснела? Не заболела, надеюсь? – цепкие пальцы гувернантки обхватили мои щёки, вспыхнувшие при мысли о поцелуе во сне.

Я с трудом увернулась от прикосновения и схватила с кровати белый кружевной ужас, который почему-то решили назвать платьем для ужина.

– Просто жарко в комнате.

Миссис Тисл поёжилась, потуже натягивая на плечи шерстяную шаль.

– Правду говорят, что знатная кровь холодна, как лёд.

– К моей крови это отношения не имеет. – Наполовину имеет, – возразила женщина. – Хотя граф предпочитает сидеть в тепле поближе к камину… Так что, возможно, любовь к холоду – это твоя личная особенность.

«Как же! – мысленно фыркнула я. – До сегодняшнего дня я мёрзла, как и все. Просто переволновалась, наверное, вот и притупились чувства. Кстати о чувствах…»

Я несколько раз моргнула, пытаясь понять, почему зрение казалось таким нечётким. В уши как будто натолкали ваты, а кожа ощущалась онемевшей.

Ответ на такое странное самочувствие, конечно, снова крылся в том странном сне. В нём мир стал для меня иным, а теперь, в реальности, вернулся к обыденности, и это путало, почти раздражало.

– Поторопись, – приказала миссис Тисл, затягивая мои белёсые волосы в косу, пока я боролась с мелкими жемчужными пуговками на манжетах платья.

Когда мой образ показался ей достойным ужина с графом, гувернантка довольно хмыкнула:

– Красавица.

– На любителя, – возразила я.

– Нет, Мина. Ты очень красивая. Просто люди во Флекни не видят дальше своего носа и опасаются всего нового и незнакомого.

– Это я-то новая и незнакомая? Значит, чтобы стать «своей», нужно не просто родиться и вырасти здесь, но и обладать определённым лицом?

Миссис Тисл тяжело вздохнула.

– Я не знаю, откуда в людях столько неприязни и непонимания, – сказала она, поправляя рюши на вороте моего платья. – Не знаю, почему мы так любим кого-то ненавидеть или осуждать даже за то, что человеку неподвластно. Но я знаю, что любовь окружающих – это отражение нашей любви к себе.

– Я люблю себя, – резко сказала я, отталкивая руку гувернантки.

– Подойди к зеркалу.

– Не хочу. Граф ждёт.

– Мина, пожалуйста.

Миссис Тисл непривычно нежно взяла меня за руку, подводя к узкому напольному зеркалу в углу комнаты.

– Что ты видишь?

Скептически окинув взглядом отражение, я буркнула:

– Ужасное платье.

– Платье можно поменять. Посмотри на то, что ты не можешь изменить. Например, глаза.

– Узкий разрез, странный блёклый цвет… – начала было я, но гувернантка подняла руку, останавливая меня.

– А что, если я скажу тебе, что в последние пару лет лавку аптекаря посетили почти все женщины Флекни? Они просили продать им что-нибудь для смены цвета глаз: отвары или припарки. Конечно, таких средств пока не существует, но интересно не это, а то, что они описывали светло-голубой или серый, почти прозрачный цвет, которого хотели добиться.

– Всем нравятся светлоглазые англичанки, я тут ни при чём.

Миссис Тисл загадочно усмехнулась, перекидывая мне на плечо толстую светлую косу.

– Я слышала, что те же женщины поголовно искали то, что может окрасить их волосы в светлый цвет. Многие из них покупали сурьму, чтобы вытянуть веки и все – все! – они скупали самые светлые пудры, чтобы скрыть изъяны лица и обрести белоснежную гладкость щёк, подобную фарфору. Эти описания ничего тебе не напоминают?

– Простые совпадения, – холодно ответила я. – Бледность снова входит в моду, сурьма делает глаза ярче, а волосы… говорят, блондинки нравятся мужчинам.

– Могу поспорить, что, будь ты черноволосой, все эти женщины хотели бы покраситься в чёрный цвет, – с улыбкой заметила миссис Тисл. – Дело не во внешности, Мина. Дело в том, как ты ходишь, как смотришь на них, как улыбаешься и ведёшь себя. Ты не замечаешь этого, но в тебе есть тайна, что-то очень притягательно-женское, чему ещё только предстоит раскрыться в полном сиянии. Люди видят это, пусть и не могут понять, в чём именно дело. А из непонимания и зависти рождается их неприязнь к тебе.

– Я бы предпочла быть обычной.

– Получается, ты соврала, сказав, что любишь себя? Раз хочешь быть кем-то другим.

– Нет… То есть… – я осеклась, смотря через отражение на гувернантку.

В мысли снова пробрался незнакомец из сна. Он был похож на меня. Не как брат или родственник, но как кто-то с такими же корнями. А ещё я сочла его самым красивым мужчиной из всех, которых мне доводилось встречать. И, вполне возможно, девушки деревни Флекни были бы такого же мнения. Но он не был реальным человеком, и я сомневалась, что такие мужчины существовали, а значит, он не мог быть серьёзным доводом к тому, в чём меня пыталась убедить миссис Тисл.

– Я пойду. Не стоит заставлять графа ждать.

На этот раз гувернантка не стала меня останавливать, и я поспешно вышла из комнаты. В последний момент перед закрытием двери в коридор выскочило светлое пушистое облачко – Нао.

– Напугал! – пискнула я, отпрыгивая с пути кота.

Он коротко мяукнул, огладив пушистым хвостом подол моего платья, и пошёл по своим очень важным кошачьим делам в неизвестном направлении.

– Жаль, что тебя не было со мной во сне, – тихо сказала я ему. – Там тоже шёл снег, и ты мог бы поймать пару снежинок.

Кот на мгновение обернулся, смерив меня внимательным взглядом голубых глаз, и продолжил свой путь по коридору. Я же постаралась выбросить из головы мысли про таинственного несуществующего незнакомца. «Оставлю их на ночь. Возможно, после разговора с отцом мне нужно будет отвлечься на что-то приятное…»

В Сакуре было две обеденных комнаты: одна – в стиле маминой родины, другая – классическая для Британии. Родители ждали меня во второй. Когда я вошла, они молча сидели по разные стороны прямоугольного стола, а на тарелках перед ними уже был запечённый кролик – первую перемену блюд я пропустила.

Замерев на пороге прежде, чем меня заметили, я пригляделась к отцу и матери. После разговора с миссис Тисл мне стало интересно, какие черты передались мне от каждого из них.

Граф Арчибальд Картер был высоким худым мужчиной с типичной для англичанина внешностью: каштаново-рыжими волосами, едва заметными веснушками на бледном лице, зелёными глазами, прячущимися за стёклами круглых очков и тонкими губами. Годы сделали его кожу немного сероватой и пустили по ней тонкие нити морщин, но он всё ещё оставался привлекательным мужчиной. Не красавцем, но обладателем вполне располагающей внешности.

Сколько бы я ни вглядывалась в его черты, найти в них что-то похожее на меня не выходило. С мамой у меня было куда больше общего.

Японка по имени Сатоко, взявшая в Англии новое имя – Сара, – была моей копией. Точнее, я – её. То же округлое лицо с белой кожей, тот же разрез глаз, аккуратный маленький нос, пухлые розоватые губы, стройная фигура, почти лишённая женских округлостей, но придающая утончённый вид. И всё же мы с мамой отличались, как день и ночь. Её густые прямые волосы и выщипанные до коротких дуг брови были иссиня-чёрного цвета. Насыщенно карие глаза тоже ничуть не походили на мои. И если благодаря миссис Тисл мой гардероб полнился светлыми платьями, ока-сан[8], как мама просила меня называть её, предпочитала более тёмные тона красного и зелёного цветов.

Почему я родилась такой, какой родилась, оставалось загадкой, но граф часто говорил, что в его семье встречались и светлые волосы, и голубые глаза, хотя мне всегда казалось, что он просто пытался убедить себя таким образом в нашем родстве.

– Добрый вечер, ваше сиятельство, – я присела в вежливом реверансе, как учила гувернантка, и граф, вздрогнув, натянуто улыбнулся мне.

– Мина, дорогая, садись скорее. Мы тебя заждались, – сказал он, отдавая знак камердинеру, всегда путешествовавшему с ним, чтобы тот положил мне кролика.

– Ока-сан, – пробормотала я, кланяясь матери уже по обычаям её страны.

Она ласково улыбнулась мне, но эта улыбка не коснулась её глаз, как обычно рассеянно смотревших сквозь меня.

– Как ты живёшь? – спросил граф, когда молчание за столом стало затягиваться.

– Хорошо, благодарю вас, – ответила я.

– Миссис Тисл достойно обучает тебя?

– Да, я преуспела в каллиграфии и почти избавилась от акцента на французском. Всё благодаря ей.

– Отлично, – граф кивнул так, будто на самом деле не слышал ни слова. – А ты, Сара? Всем довольна?

– Конечно, Арчибальд-сама[9], вашими благами полнится каждый мой день. Вы – моё солнце. – Тихий голос матери был исполнен почтения и искренности.

– Рад слышать, – неуверенно кивнул граф.

Я видела, как его руки комкали край скатерти, а глаза нервно бегали под стёклами очков. Что бы он ни хотел сказать, это явно не было чем-то хорошим. Впрочем, после предупреждения миссис Тисл я была к этому готова. Решив не ждать, пока он соберётся с силами, я тихо спросила:

– А вы, ваше сиятельство? Как поживаете вы? Нам было отрадно узнать о вашем прибытии, ведь мы не ждали вас раньше окончания лондонского сезона и начала охотничьего.

Граф бросил на меня внимательный взгляд, а на его лбу выступила испарина.

– Ты умна, Мина, не так ли?

– Я не смею судить о себе так высоко, – ответила я, стараясь скрыть ухмылку.

На самом деле свой ум я считала вполне острым, но граф мог счесть такое признание неуместным или эгоистичным и сделать выговор миссис Тисл за моё поведение. А подставлять в этот вечер гувернантку мне уж точно не хотелось.

– Умна, умна, – кивнул сам себе граф. – Скажи мне, ты уже прочла те богословские книги, которые я присылал?

Я опустила взгляд на стынущего в тарелке кролика и постаралась придать лицу выражение раскаяния.

– Нет, ваше сиятельство, не прочла. Простите меня, просто… Теология даётся мне нелегко.

– Наверное, тебе проще понять веру твоей матери?

– Если мне сложно понять веру в одного бога, то количество высших сил – небесных, природных и демонических, – о которых мне рассказывала ока-сан, вообще кажется невозможным для познания.

– Значит, ты ни во что не веришь?

– Верю, ваше сиятельство. Верю, что на свете есть некие силы, превосходящие то, что может осознать человеческий разум. Но что это за силы, мне неведомо.

– Ты говоришь как философ. – Впервые за ужин искренне усмехнулся граф. – Будь ты мужчиной, тебе были бы рады в дискуссионном клубе Научного общества.

– Жаль, что я не мужчина, – тихо ответила я.

А мой отец, не успев себя остановить, кивнул.

– Прости, – быстро сказал он, поняв, что я заметила его согласие. – Думаю, вы понимаете, что я прибыл раньше положенного не просто так.

– И мы благодарны за ваше тепло и свет, – почтительно сложив руки, сказала Сатоко-Сара.

Ничего не ответив ей, граф продолжил:

– У меня есть кое-какие соображения по поводу вашего будущего, которые я бы хотел, чтобы вы приняли… – Он прочистил горло и исправился. – По крайней мере, обдумали. В Шотландии есть одно место – очень уютное, спокойное и безопасное. Там можно наслаждаться жизнью вблизи природы, ни в чём не нуждаясь, и даже найти просвещение. Я бы хотел предложить вам подумать о переезде туда…

К моим щекам прилил жар, а по спине пробежали мурашки. Ни то, ни другое не имело никакого отношения к удовольствию или смущению, но было вызвано страхом.

– Это… закрытое место? – осторожно уточнила я, надеясь, что ошибаюсь.

– Безопасное, – вымученно повторил граф. – Я ведь так редко могу посещать вас здесь, и вы сами по себе большую часть времени, так что бандиты могут воспользоваться этим. А там вы будете под защитой надёжных каменных стен и веры.

«Надёжные каменные стены и вера», – мысленно повторила я. Сомнений не оставалось: граф говорил о монастыре.

– Мы должны переехать туда на время или?..

– Думаю, это место может стать для вас хорошим новым домом.

– Значит, навсегда, – протянула я, чувствуя, как спокойствие и вежливость покидают мой тон.

– Мусумэ[10], – тихо прервала меня мама. – Поблагодари благодетеля за милость и иди собирать вещи.

– Что? – спросили мы с графом одновременно.

Я замолчала, а он продолжил:

– Вам не нужно отправляться прямо сейчас, вы можете всё хорошенько обдумать, пока я подготовлю для вас там место. К тому же, вам наверняка может прийти в голову какая-нибудь альтернатива…

– Например, побег? – холодно уточнила я, игнорируя умоляющий взгляд матери. – Ваша жена хочет избавиться от нас, отправив в монастырь, не так ли? Но побег и безвестная погибель одиноких женщин, не приспособленных к самостоятельной жизни, её тоже устроит, я правильно понимаю?

– Мина, нет, всё совсем не так… – граф нахмурился, пытаясь придать голосу твёрдости, но я видела, как его щёки покраснели то ли от стыда, то ли от переживаний.

– А как, ваше сиятельство? Что мешает вам оставить нас здесь и никогда не приезжать? Забыть о нас? Вы не нуждаетесь в деньгах – я вижу это по вашему сюртуку и даже по одежде вашего камердинера. Вас не стеснит содержание двух женщин, ведущих скромный образ жизни в отдалённом коттедже. Так что заставляет вас сделать нас монахинями? При том, что ни я, ни моя мать даже не разделяем вашу веру?

– Я дал вам время подумать, – выдохнул Картер.

– И мы можем решить просто остаться в Сакуре?

– Нет, – тихо сказал он, одним словом подтверждая всё, что я произнесла ранее.

– В таком случае мы, конечно, подчинимся вам, ваше сиятельство. А то, мало ли, графине Картер придёт в голову приехать сюда без вас и обвинить нас в воровстве или в чём похуже, чтобы монастырь заменила тюрьма.

Граф резко встал, роняя стул и с бессильным гневом глядя на меня.

– Ты забываешься, Мина. Без меня у вас не было бы ничего! Я желаю вам только лучшего!

– Премного благодарна вам, граф, – я тоже встала и с издёвкой отвесила графу поклон. – Мне только интересно, зачем было давать мне образование и иллюзию надежды на свободную жизнь, если в конце концов мне придётся говорить на французском только с надёжными монастырскими стенами?

Обеденная комната погрузилась в тишину, прерываемую только тяжёлым дыханием графа.

– Пусть твоя дочь извинится, – процедил он.

Мама поспешно встала из-за стола, сгибаясь в поклоне и в таком же положении семеня ко мне.

– Мусумэ, склонись и моли Арчибальда-сама о прощении, – прошептала она, надавливая мне на поясницу.

Я увернулась от прикосновения и схватила мать за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза.

– Разве ты не видишь? Он выбрасывает нас как старые игрушки! Он взял на себя ответственность за тебя и за меня. Это было его решение! А теперь он отказывается от него как последний трус!

К моему ужасу, на лице Сатоко-Сары не было никаких эмоций. Ни печали, ни злости на меня, ни обиды на графа. Оно было таким же спокойным, как и всегда.

Отвернувшись от меня, мама упала на колени, причитая:

– Простите, солнце наше, простите, что не привила дочери должного уважения к вам и вашим дарам, коими мы живём… – Она прижалась лбом к холодному полу. – Я накажу себя за пренебрежение материнским долгом, и небо накажет меня, и духи предков моих… Мы сделаем всё, как вы скажете, всё, как вы пожелаете. Велите умереть – умрём…

Это было слишком.

Я отвернулась, силясь сдержать слёзы обиды и жалости к матери, унижавшейся перед графом. Он многое сделал для нас, но то, чего не сделал, перекрывало всё хорошее, что я о нём думала.

«Я тоже ваша дочь! Почему вы готовы лишить меня шанса на счастливую жизнь, которую можете дать? Я бы поняла, будь вы бедняком, неспособным прокормить нас, поняла бы, доставляй мы вам проблемы или неудобства, но ведь мы не просили ничего и никогда ничего от вас не ждали! Забудьте о нас, уезжайте… Оставьте нам дом или переселите во что-то попроще и дайте денег, чтоб хватало на еду – это ничто для вас, а мы не будем мозолить глаза ни вам, ни вашей супруге. Ведь содержание в монастыре тоже стоит денег, и немалых… Просто отдайте их нам, и мы сами устроим свою жизнь!»

К сожалению, высказать свои размышления вслух я не могла – начала бы рыдать или, ещё хуже, кричать на графа, а крики вызвали бы только ещё больше проблем и обид. Хотя, куда уж больше? Моя обида в тот момент граничила с ненавистью.

Арчибальд Картер с тяжёлым вздохом подошёл к любовнице, поднимая её с колен.

– Выйди вон, Мина, – приказал он, прижимая дрожащую женщину к груди.

А когда я не пошевелилась, его камердинер грубо выставил меня за дверь, выходя следом.

Из обеденной комнаты доносились тихие уговоры:

– Вам там будет хорошо, Сара. Спокойно. Как ты любишь. Мина правильно угадала – вы можете сбежать. Этого моя жена хотела куда больше. Но тогда вы окажетесь совсем одни и окончите дни в каком-нибудь жутком месте, назвать которое я не решусь в твоём присутствии. Монастырь – лучший выход, моя сакура.

– Негодяй, – выдохнула я.

А в следующую секунду оказалась на полу. Щека горела от тяжёлого удара, ладони саднило от жёсткой встречи с деревянным полом. С трудом подняв голову, я посмотрела на камердинера отца, потирающего руку в белой перчатке.

– За языком следи, выродок, – высокомерно сказал он.

– Я… Я расскажу всё отцу!

– Давай, – усмехнулся мужчина, чей возраст было сложно определить из-за незапоминающихся вытянутых черт искривлённого пренебрежением лица. – Я скажу, что ты сама упала. Или попыталась напасть на меня. Госпожа мне за это ещё и жалование поднимет.

«Значит, он верен графине Картер», – поняла я, но оставлять пощёчину безнаказанной не хотела.

Резко открыв дверь в обеденную комнату, я увидела то, что не должна была: мама сидела на столе, с которого скинули все приборы. Граф стоял между её ног, и его рука копошилась под подолом её кимоно. Они страстно целовались, как будто несколько мгновений назад не было никакого разговора про монастырь.

При звуке удара двери о стену граф резко отстранился от любовницы.

– Чего тебе?! – рявкнул он, оборачиваясь ко мне.

– Он… Ваш камердинер! Он ударил меня! – выпалила я, стараясь не смотреть на раскрасневшееся лицо матери и открытую грудь, покоящуюся над распахнутым верхом кимоно, с красными отметинами там, где её сжимали руки графа.

Слуга отца, чьего имени я так и не узнала за годы его приездов в Сакуру, с самым невинным видом прикрыл глаза ладонью и поклонился господину.

– Ваше сиятельство, мисс Мина была так взволнована, что упала, выходя из комнаты. Я лишь хотел помочь ей подняться, но, видимо, от удара у неё всё перепуталось в мыслях. Прошу меня простить.

– Всё в порядке, Пэриш, проводи мисс в её комнату и проследи, чтобы миссис Тисл осталась с ней.

– Как прикажете, ваше сиятельство.

Притворно осторожно, но крепко камердинер взял меня за локоть, утягивая прочь.

– Он врёт! – крикнула я. – Он наотмашь ударил меня, сказав, что ваша жена за это повысит ему жалованье!

– Хватит, Мина. Хватит, – устало сказал граф, отворачиваясь обратно к моей матери.

И они снова начали целоваться до того, как за мной и камердинером закрылась дверь.

– Ну что? – ехидно спросил он. – Могу ещё раз ударить, вдруг на этот раз поверят.

Не выдержав, я вырвала руку из хватки и со всей силы ударила его кулаком в нос. Костяшки пронзило болью, но она стоила того болезненного стона, который камердинер издал, приваливалившись к стене.

– Сука! Ты мне нос сломала!

– Суки, сэр, – это женские особи собак. Я – человек. Не выродок, как вы назвали меня чуть раньше, и уж точно не сука.

Камердинер, сжимающий одной рукой пострадавший нос, второй потянулся ко мне, чтобы схватить за волосы. Я без труда увернулась и бросилась вверх по лестнице, не останавливаясь до тех пор, пока не оказалась в своей комнате.

Миссис Тисл по-прежнему была там. В моё отсутствие она немного прибралась и теперь сидела у окна, зашивая рукав одной из прохудившихся ночнушек.

Увидев меня, гувернантка быстро встала, откладывая шитьё.

– Мина… – пробормотала она, видимо, понимая по моему лицу больше, чем я готова была рассказать словами.

Ни о чём не спрашивая, миссис Тисл крепко обняла меня, позволяя выплакаться. В такой же тишине она помогла мне переодеться ко сну и уложила в кровать, как в те времена, когда я была маленькой.

– Нао, – голос, сорванный рыданиями, был тихим, и кот не отзывался.

– Хочешь, я найду его? – предложила гувернантка.

– Не хочу вас напрягать.

– Мне не сложно. Он наверняка заснул у миски с молоком на кухне.

– Спасибо, – прошептала я, слабо пожимая тёплую руку женщины.

– Всё наладится, Мина, – мягко сказала она, выходя из комнаты. – Я в этом уверена.

Когда за ней закрылась дверь, я обняла вместо Нао подушку и закрыла глаза, надеясь, что реальностью был тот самый странный незнакомец, а всё произошедшее за ужином, наоборот, было сном, который вот-вот должен был закончиться.

К сожалению, я не проснулась, но только вновь заснула. В слезах, и так и не дождавшись Нао. А за окном, не прекращая, падал снег.

Глава 4

Кровь обагряет белый батист

На этот раз просыпаться было легче. Сны мне не снились, и я открыла глаза, чувствуя себя абсолютно выспавшейся. Что было странно, ведь в комнате, как и за окном, всё ещё было темно.

Щека, которую ударил камердинер, немного ныла, но ни синяка, ни заметных следов, судя по ощущениям, не должно было остаться. «Даже жаль, – со злостью думала я. – Синяк можно было бы предъявить графу, как доказательство».

Поскольку спать мне больше совершенно не хотелось, я встала с постели, сунув ноги в оставленные гувернанткой тёплые тапочки, и наощупь пошла к выходу из комнаты. Я достаточно хорошо знала дом, чтобы не зажигать свечу.

Ночная рубашка неприятно липла к телу, как будто я сильно потела во сне, но менять её было лень, и можно было просто дождаться утра, чтобы нормально принять ванну и переодеться. Поэтому, не отвлекаясь на неприятные ощущения, я продолжала брести по коридору в сторону кухни.

Где-то на полпути я поняла, что Нао не было в комнате, хотя он всегда предпочитал спать со мной, согревая бок и периодически впиваясь коготками в бедро.

– Нао, – прошептала я, вглядываясь в темноту спящей Сакуры. – Где ты, маленький? Кис-кис-кис…

На призывы кот не отзывался, впрочем, на верхних этажах коттеджа его и не было видно. Возможно, миссис Тисл была права, и он действительно решил заночевать возле своей еды.

Пройдя через этаж для слуг, я добралась до кухни. Поиски Нао занимали меня чуть меньше, чем жажда, разыгравшаяся после сна, поэтому прежде, чем продолжить выглядывать пушистое чудо, я налила себе стакан холодного молока и залпом выпила его. Звуки, которые я при этом издавала, показались слишком громкими.

«Странный день и странная ночь», – решила я, нервно передёргивая плечами. Довольно одинокое детство научило меня не бояться темноты и не верить в британских привидений, которые, по словам, опять же, британцев, обитали в каждом старом доме. Сакура хоть и была старым коттеджем, но эти явления, видимо, обошли её стороной, потому что за все годы жизни здесь я не видела никаких призраков и не слышала даже мало-мальски странных звуков. Духи, в которых верила мама, тоже не тревожили меня. Они наверняка остались далеко, в Месте-Где-Восходит-Солнце, и вряд ли интересовались такой чужой и непримиримой ко всему иностранному Англии.

Несмотря на свою убеждённость в отсутствии потусторонних сил, тишина, окутавшая Сакуру этой ночью, казалась мне неправильной. Обычно те или иные звуки всё-таки наполняли коттедж: мурчание Нао, шаги миссис Тисл, склонной к бессоннице, стрёкот насекомых в саду, а иногда и тихое пение Сатоко-Сары, которая просыпалась посреди ночи, чтобы попить воды или рисового отвара.

Стараясь не придавать значения странной тревоге, я убрала бутыль молока в холодильный шкаф и подошла к стене, у которой на полу располагались миски Нао. Глаза, уже привыкшие к темноте, различили их очертания. Все они, кроме миски с водой, были пусты и дочиста вылизаны. Но кота поблизости не оказалось.

– Нао, ты где? – снова тихо позвала я. – Нао…

Сделав шаг к кладовой, в которую он мог пробраться, я споткнулась обо что-то и, не удержав равновесие, упала на мягкое тело.

– Ой, простите! – промямлила я, быстро поднимаясь на ноги и протягивая руку миссис Тисл, лежавшей лицом вниз. – Вы что-то потеряли? Я могу принести свечу.

Гувернантка не ответила.

– Миссис Тисл? – я наклонилась, касаясь её плеча. – Миссис…

Фамилия застряла в горле вместе с выдохом, который я не смогла сделать. На каменном полу, довольно светлом даже в ночной темноте, под телом женщины растекалось что-то тёмное. Я осторожно потрясла гувернантку за плечо ещё раз. Потом сильнее. Наконец мне хватило смелости и сил перевернуть её на спину. Тёмное нечто хлюпнуло, и до носа донёсся тяжёлый запах крови.

– М-м-миссис Т-тисл?..

Глаза гувернантки были широко открыты, как и её рот, искривившийся в безмолвном крике. На её щеках, шее и платье темнели густые подтёки. Я не могла точно различить в темноте цвета, но знала, что это была кровь. Много крови. Слишком много для того, чтобы, потеряв её, человек мог выжить.

Я думала, что смогу закричать. Думала, что мне снится кошмар. Но минуты шли, а тело миссис Тисл не исчезало, и запах крови не переставал душить.

– Ока-сан! – пискнула я, не понимая, что из кухни мама не услышит мой голос. – Ока-сан! Ваше сиятельство! Кто-нибудь, на помощь!

Я кричала и кричала, пока горло не пронзила резь, и голос не сорвался. Тогда я побежала. Спотыкаясь, держась за стены, я добралась до комнаты, в которой граф проводил ночи с моей матерью. Из-под двери тянулась полоса света. «Ещё не спят…» – с надеждой думала я, даже не удосужившись постучать в дверь, а просто поворачивая ручку и вваливаясь в комнату.

После блужданий в темноте свет нескольких свечей показался слишком ярким. Я зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, захотела больше никогда и ничего не видеть.

В комнате было много мебели. Граф любил комфорт и ценил роскошь. Дубовая кровать с тяжёлым бархатным балдахином, призванным сохранить тепло для спящих. Кушетка на изогнутых позолоченных ножках, обитая дорогим голубым шёлком. Широкий секретер из красного дерева. Туалетный столик-трельяж с закрывающимися зеркалами. Платяной шкаф высотой от пола до потолка. Роскошный ковёр с длинным ворсом. Тумбочки, банкетка, прикроватные столики.

Я скользила по всему этому взглядом, видя бесконечные пятна крови, алеющие почти на каждом сантиметре комнаты.

– Ока-сан?.. – с ужасом прошептала я, зная, что у матери был чуткий сон, и она могла услышать даже такой тихий звук.

Никто не отзывался.

Тогда я шагнула к кровати, хватаясь за ткань балдахина в том месте, где не было крови, и отвела его в сторону дрожащей рукой. Смятая постель из светлого шёлка была измята, как будто с неё только что встали. Как и всё в комнате, она почти полностью пропиталась кровью.

На секунду мне в голову пришла безумная мысль: «Что, если это просто краска? Розыгрыш кого-то из деревенских?» Но вокруг пахло так же, как у тела миссис Тисл, а в её смерти я уже не сомневалась.

«Бандиты! – решила я, вспоминая слова отца за ужином и то, как глупо я кричала на весь дом из кухни. – Наверное, они похитили графа ради выкупа и заодно взяли маму… Надо сообщить полисменам, надо найти кого-то, кто поможет…»

Я не пыталась понять, чья кровь была в комнате родителей, просто не могла об этом думать. Всё, что мне удалось сделать – это побежать. Вниз по лестнице, через гостиную – к двери.

Подойти к ней я не успела. Она открылась, пропуская в дом весело насвистывающего и явно подвыпившего камердинера отца.

– Помогите! – прошептала я, хватая его за мокрые от снега лацканы сюртука. – Миссис Тисл… Она… Она мертва! И родители пропали! Позовите кого-нибудь! Помогите!

Бессвязные завывания, в которые превратилась моя речь, явно не сразу дошли до разума камердинера. Он грубо оттолкнул меня, буркнув что-то про истеричную дуру, а затем взял с полки в коридоре свечу и с третьей попытки зажёг её.

– Чего тебе?! – рявкнул он, светя мне в лицо. – Что слу…

Камердинер замолк, и его глаза расширились. Я снова потянулась к нему, в надежде, что он выслушает, но мужчина отшатнулся.

– Пожалуйста, позовите полисмена! Или кого-нибудь из деревни! Графа похитили, и маму… И миссис Тисл убили! Она на кухне…

– А… Ага… Ага… – камердинер заторможено кивал, в ужасе глядя на меня.

Я не видела в его поведении ничего странного. В конце концов, пропал его господин, да и узнавать о чьей-то насильственной смерти с чужих слов наверняка было ужасно даже в том случае, если Пэришу было плевать на миссис Тисл.

– Приведите помощь! – крикнула я, понимая, что могу в любой момент лишиться чувств.

– Сейчас, сейчас… – пробормотал он, поднимая руки, как будто пытался успокоить дикого зверя.

Стоило мне сделать маленький шажок в его сторону, как камердинер, громко вдохнув распухшим носом, выскочил за дверь и бегом бросился прочь от дома.

– Помогите! – кричал он, хотя наверняка знал, что возле коттеджа его никто не услышит, и прежде, чем звать на помощь, нужно добежать до деревни.

Я не последовала за ним. Хотела, но не смогла.

Колени подогнулись, и я с глухим стоном упала на пол перед распахнутой дверью, через которую в дом уже намело немного снега. И без того мокрая сорочка стала холодной.

– М-миссис Тисл, – пролепетала я, слишком чётко представляя измазанное в крови лицо, как будто гувернантка всё ещё лежала передо мной. – Не надо… У вас же есть семья! Вас любят… Миссис Тисл…

Меня затрясло так, что бьющиеся друг о друга зубы зацепили кончик языка. Боль пронзила рот, а из глаз брызнули слёзы. Я свернулась калачиком на полу, обхватив руками колени. «Это просто сон. Это просто сон. Просто сон…» Но сколько бы я ни щипала себя за руку, кошмар не прекращался.

– Ми-но-ри.

Тихий шёпот разнёсся по дому с невозможным в таком пространстве эхом.

– Кто здесь?! – хрипло прошептала я, не в силах пошевелиться.

– Ми.

– Но.

– Ри.

Шёпот повторился. Он был тонким, словно говорил ребёнок.

– Помогите, – взмолилась я, надеясь, что это кто-то из деревенских услышал мои крики и подошёл к коттеджу.

Вот только звук исходил не снаружи. Он звучал в доме. В стенах, в полу.

Краем глаза я заметила движение тени в гостиной. Кто-то приближался ко мне.

– Время пришло, Минори.

Страх сковал тело. Теперь всё происходящее стало ещё больше походить на сон: только в кошмарах мной овладевал такой ужас, из-за которого я не могла ни дышать, ни двигаться.

Движения тени повторились. Я почувствовала лёгкое дрожание пола – кто-то шёл по нему и шёл совсем близко ко мне. Но звука шагов я не слышала.

– Не под-д-дходи… – прошептала я, зажмурившись.

– Не подведи нас, Минори. Иначе придётся тебя наказать.

Несколько шепчущих голосов прозвучали у самого уха. Чужое горячее дыхание, пахнущее гниющими цветами, касалось щеки, а следом к нему присоединились руки. Они были костлявыми, с пальцами намного длиннее человеческих. Эти руки сжали моё плечо до хруста в ключице.

– Мы сделали то, что должны были. Теперь твой черёд. Я всхлипнула, борясь с галлюцинацией тем оружием, которое помогало только детям: плотно закрытыми глазами.

– В-вы убили миссис Тисл? Кто вы?!

Стоило мне открыть рот для вопроса, как длинный палец переместился с щеки на губы. Горячий и склизкий, он пробрался в рот, цепляя меня за щёку изнутри и впиваясь в неё острым когтем. Я застонала, пытаясь вырваться, но каждое движение причиняло только больше боли, а во рту растекался солёный вкус крови.

– Мы защищаем своих. Но своя ли ты, Минори?

Коготь резко вынули из щеки и протолкнули палец в горло, заставляя давиться в рвотных позывах.

– Солнце должно замёрзнуть. Слова были сказаны. Возврата нет. Не исполнишь, что должна – умрёшь в муках вместе со всеми, кто был тебе дорог сейчас, и будет дорог в будущем. Исполнишь – будешь прощена. Терпение – не наша добродетель, Минори. Не подведи нас.

Я задохнулась, чувствуя, как коготь царапает гортань, прежде чем покинуть рот, и меня вырвало на пол…

…Прямо перед чёрными сапогами двух полисменов Флекни, вошедших в дом вслед за камердинером.

– Это она! – пискнул Пэриш. – Она, видите?!

– Миссис Тисл убили, – выдохнула я. – Мама с папой пропали.

Кто-то дёрнул меня за плечо, резко поднимая на ноги.

– Она в шоке, – сказал один из полисменов.

– Она в крови, – добавил второй, который, судя по всему, и держал меня в вертикальном положении.

Я медленно опустила взгляд на сорочку. То, что изначально показалось мне по́том, темнело на белом батисте. Ткань действительно бесстыдно облепляла тело, но вряд ли кто-то смотрел на него – взгляды полисменов и Пэриша были прикованы к крови, в которой я вся была измазана. За короткое падение на миссис Тисл столько не могло впитаться в одежду. В комнате графа и мамы я не трогала ничего, кроме балдахина, а значит, не могла так испачкаться. Да и ощущение промокшей сорочки появилось ещё в момент пробуждения в спальне. «Вот почему камердинер бежал прочь. Вот почему он поднимал руки, пытаясь утихомирить меня… Он боялся не того, что я сказала. Он боялся меня».

– Убийца! – крикнул Пэриш. – Арестуйте её! Она монстр! Посмотрите на мой нос – она ударила меня несколько часов назад, а до этого кричала на графа и угрожала ему расправой!

– Успокойтесь, сэр, мы сейчас со всем разберёмся, – напряжённо сказал полисмен. – Кто проживает в этом доме?

– На ночь здесь оставались мой господин – граф Картер, его… Эм… кузина Сара, её дочь и, по совместительству, очевидно, убийца! И её гувернантка миссис Тисл, – сбивчиво протараторил камердинер, который явно протрезвел, пока бежал до деревни и обратно в Сакуру.

Я плохо слышала его, всё ещё едва дыша от призрачного ощущения чужого пальца в горле. И даже не дёрнулась, когда мои руки завели за спину и застегнули на них ржавые железные наручники, сцепленные толстой короткой цепью.

– Я нашла миссис Тисл. Она на кухне, – прошептала я.

– Мисс, вас мы выслушаем после того, как осмотрим дом, – резко одёрнул меня полисмен. – Присядьте сюда.

Он отвёл меня в гостиную, усадил на стул и встал рядом в напряжённой ожидающей позе, как будто ждал моего побега. Пэриш же принёс его напарнику масляную лампу, и тот отправился по лестнице для слуг в кухню.

На протяжении четверти часа, что заняло обследование дома, со мной никто не говорил. Заковавший меня в наручники полисмен оставался рядом мрачной тенью и не позволял Пэришу приблизиться ко мне ни на шаг. Впрочем, камердинер и не пытался подходить – только бросал на меня испуганные и злые взгляды, в которых не было и тени торжества. Видимо, чувствовать превосходство над девушкой, чья ночная сорочка была пропитана кровью, было выше его сил.

Я же не двигалась, стараясь дышать только через рот, чтобы избавиться от запаха крови и рвоты, уже забивших нос. Было страшно. До меня наконец начинали доходить слова, которыми бросался камердинер. Он назвал меня убийцей, припомнил удар в нос и ссору с родителями. Я не лишилась разума настолько, чтобы не понимать, как всё это должно было выглядеть в глазах служителей порядка, особенно учитывая кровь на моей одежде. Откуда она на ней взялась, всё ещё оставалось для меня загадкой.

«Меня кто-то подставил? Сам Пэриш? Или те, кто шептал мне на ухо?.. Нет, те звуки не могли быть реальными – это была просто галлюцинация», – размышления ни к чему не приводили. А чем дольше я думала о шёпоте, тем сложнее было на самом деле вспомнить, что за слова в нём звучали.

Вскоре полисмен, осматривавший дом, вернулся по главной лестнице. Он быстро подошёл к напарнику, показывая записи в маленьком блокноте. Я осторожно повернулась, чтобы проследить за их лицами. Тот, кто всё это время оставался со мной, нахмурился, звонко цокнув языком.

– Придётся вызвать ещё людей из Лестера, – недовольно сказал он. – Такая ситуация не в нашей компетенции. Замешана графская фамилия. Мистер Пэриш, вы можете подойти?

Камердинер несмело приблизился, замирая в двух шагах от меня. Полисмен шагнул между нами.

– Где вы были перед тем, как пришли за нами?

– В кабаке. Не знаю его названия, но он тут единственный.

– Вы были один?

– Нет, с конюшим.

– Как его имя?

– Джон Дэмсмол. Позовите его сюда, ему тоже есть, что сказать про эту бестию!

– Что вы имеете в виду? – уточнил полисмен, записывая всё, что говорил камердинер, в блокнот.

– Его сын, Финн Дэмсмол, сегодня пострадал. Говорят, она чем-то отравила его. Какой-то мазью. Он и так вернулся домой едва живой, а вечером, вдобавок ко всему, ему кто-то изрезал лицо.

– Думаете, это сделал человек?

– Не знаю. Джон говорил, что следы напоминали когти животного. Но я думаю, что это всё враки, и эта тварь пришла по его душу!

– Джон Дэмсмол сможет подтвердить, что вы были с ним?

– Конечно! И ещё человек пять из кабака!

– Понятно.

Полисмен кивнул, делая последнюю заметку, и обернулся ко мне.

– А вы… мисс?

– Мина, – тихо сказала я.

– Мина, а дальше?

– Просто Мина.

– Как зовут вашего отца? Полное имя, пожалуйста.

– Арчибальд Картер. Второго имени не знаю.

Пэриш дёрнулся, шипя:

– Тихо ты! Хочешь скандал на благородного лорда навлечь?! Твоя мать – его кузина! Ку-зи-на!

Полисмен спокойно поднял руку, останавливая поток лжи, который выдавал камердинер.

– Мистер Пэриш, я понимаю, почему вы стремитесь сохранить дела своего хозяина в тайне, но мы пытаемся начать расследование, и положение девушки в этом доме пока не очень ясно, – он снова посмотрел на меня. – Итак, мисс, вы утверждаете, что граф Арчибальд Картер – это ваш отец?

– Да.

Говорить было больно. Горло саднило: то ли от крика, то ли от той воображаемой пытки, которую я пережила, лёжа на полу у двери. А вопросы полисмена не прекращались.

– Назовите всех, кто ночевал в этом доме.

– Я ночевала. Моя гувернантка миссис Тисл. Моя мать Сатоко, точнее, Сара – она поменяла имя, когда прибыла в Англию… – я запнулась, пытаясь сосредоточиться. – Мой отец тоже должен был ночевать здесь, как и его камердинер.

– Должен был или ночевал? – уточнил полисмен.

К его чести, нужно сказать, что он говорил со мной не как с убийцей. Его вопросы были такими же спокойными, как те, что он задавал Пэришу.

– Мы поужинали в одиннадцать вечера, потому что граф поздно приехал. Я провела с ним и матерью в обеденной комнате не более получаса, а после поднялась к себе. Миссис Тисл уложила меня спать, так что я не знаю, куда передвигалась она или другие обитатели дома после этого.

– Вы сказали, что нашли свою гувернантку на кухне. Как это произошло?

– Можно воды?

– Что?

– В-воды… – я почувствовала, как заваливаюсь со стула вбок, и второй полисмен едва успел удержать меня на месте.

Его напарник, задававший вопросы, быстро вышел из комнаты и через пару минут вернулся с двумя бокалами воды. Один он протянул мне, но, когда я потянулась губами к стеклянному краю, резко двинул рукой, выплёскивая воду мне в лицо.

– За что?! – пискнула я, отплёвываясь.

– Простите, мисс, но вы в шоке, а мне нужны чёткие ответы. Это приведёт вас в чувство.

Обида, скрутившая внутренности, снова подпустила к глазам слёзы, но я сдержала их, стараясь не упустить ни капли воды из второго бокала, который полисмен всё-таки поднёс к моим губам.

– Расскажите, что случилось, настолько подробно, насколько возможно, – попросил он, когда я отдышалась.

– Я проснулась посреди ночи…

– Вы часто так просыпаетесь?

– Нет.

– Вас что-то разбудило?

– Нет. Я просто проснулась. До этого я спала днём, поэтому, думаю, просто выспалась. Я вышла из комнаты, чтобы выпить молока и найти своего кота. Нао.

– Куда вы пошли?

– На кухню. Я хорошо знаю дом, поэтому не взяла свечу. И там… у стола я споткнулась о тело миссис Тисл. Попыталась разбудить её, но она… Под ней было много крови, – я сбивалась и запиналась, рассказывая то, что хотела бы забыть.

– Она упала и поранилась?

– Я не знаю! Она просто была мёртвой. В крови.

– Что вы сделали тогда?

– Закричала.

– А потом?

– Потом я побежала в спальню, где граф с моей матерью… В общем, в их спальню. Там горели свечи и тоже было много крови. А кровать пуста.

– Вы искали их где-то ещё?

– Нет, я сразу побежала за помощью и встретила вернувшегося мистера Пэриша. Попросила его привести вас.

– Значит, мистера Пэриша в доме не было, когда вы обнаружили тело и кровь?

– Не было.

– Вы сломали нос мистеру Пэришу?

– Да. Он ударил меня и обманул графа, сказав, что я сама упала. Я просто защищала себя. Это было сразу после ужина.

– Вы ссорились с графом и матерью за ужином? – спокойно спросил полисмен.

– Да, – ответила я, сразу понимая, что нельзя было этого делать. – То есть… Мы спорили, но это не была ссора, точнее, была, но… Прошу, скажите, где мои родители?! Помогите мне!

Полисмен закрыл блокнот и отвернулся от меня, обращаясь к камердинеру.

– Пойдёмте, сэр. Дом мы закроем, а вы подождёте вместе с нами полицию Лестера.

– Вы меня арестовываете?! – взвизгнул Пэриш.

– Нет, вы свидетель и должны быть поблизости. Мы разместим вас в комнате отдыха. А мисс Мина устроится в одной из камер.

– Вы арестовываете меня? – тихо спросила я. – Я же позвала вас… Я подняла тревогу… Я ни в чём не виновата!

– Инспекторы из Лестера во всём разберутся, – уже куда холоднее ответил служитель закона.

На этом разговор был окончен.

Полисмены подняли меня со стула и накинули на плечи первое попавшееся в гардеробе пальто. Оно явно принадлежало миссис Тисл и было мне велико. Оно пахло ею… Надеть обувь со скованными за спиной руками я тоже не могла. К счастью, ботильоны мне дали мои, и даже помогли завязать на них ленты, чтобы я не спотыкалась на каждом шагу.

– Подождите! – упёрлась я у порога. – Нао! Кто будет кормить Нао?! Он будет ждать еду в семь утра!

– Ваш кот, мисс?

– Да!

– Думаю, он найдёт мышей, если проголодается, – буркнул молчаливый полисмен, выталкивая меня за дверь.

– Нет, вы не понимаете! Он ест творог на завтрак… Пожалуйста, прошу вас, найдите Нао!

Истерика, которую мне удавалось каким-то чудом сдержать, теперь была необратимой. Я не могла оставить своего кота одного в доме, полном крови и странных шёпотов, пусть последние и были только плодом моего воображения.

– Пожалуйста, найдите Нао…

Явно теряющие терпение полисмены молча вытолкнули меня за порог. Ноги утонули в толстом слое снега, покрывавшего ступени за входной дверью. Пэриш поёжился, обхватывая себя руками.

– Холодина жуткая, – буркнул он. – Пойдёмте скорее. Даже участок лучше, чем это.

Меня снова толкнули в спину, заставляя идти.

«Они считают меня убийцей…» – с кристальной ясностью поняла я, в отличие от полисменов и Пэриша не чувствуя никакого дискомфорта от холода и, наоборот, страдая от жара, сдавившего виски.

– Хотя бы скажите, где мама с папой? Они тоже мертвы?

– Идите молча, мисс. С вами будет говорить инспектор.

– Просто ответьте!

Я дёрнулась, пытаясь заставить всех остановиться или хотя бы замедлиться, но резкое движение сочли попыткой бежать. Полисмены схватили меня за плечи с двух сторон, а Пэриш с криками бросился бежать прочь.

– Убийца! Казните её! Убейте! Она пытается напасть на меня!

– Мистер Пэриш, успокойтесь, – зашипел на него полисмен, который записывал наши показания в блокнот. – Ваше молчание будет особенно важным, когда мы доберёмся до Флекни. Нам не нужны лишние волнения среди людей.

– Но она… Она же меня убьёт! Она наверняка закопала родителей где-нибудь в саду, а гувернантку просто не успела спрятать, потому что увидела, что я подхожу к дому!

– Вздор! Я никого не убивала!

Полисмен резко тряхнул меня.

– Мисс, если вы ещё раз заговорите, мы будем вынуждены заткнуть вам рот кляпом.

– За что?.. – прошептала я. – Я ни в чём не виновата…

В этот момент я увидела краем глаза движение в темноте. Белое пушистое облачко практически сливалось со снегом, но не узнать Нао я не могла. Кот медленно полз в мою сторону, пригибаясь к земле в позе охотника.

Полисмен быстро проследил за моим взглядом и шагнул к коту. Нао отпрянул, грозно зашипев.

– Нет, стойте! Он боится людей!

– Тогда мы оставляем его здесь, – уже не скрывая раздражения сказал полисмен и толкнул меня в спину, заставляя идти.

– Нао, миленький, идём со мной… Кис-кис-кис… Иди ко мне… – ворковала я, надеясь, что кот пойдёт следом, но он замер в снегу.

Меня уводили всё дальше, и я понимала, что в закрытый дом Нао не проберётся. «Он останется здесь один на всю ночь! Что, если он замёрзнет?!» Любовь к коту, которая всегда была моей отдушиной, смешавшись с шоком, стала одержимостью. Я вспомнила, как он пытался помочь мне перед встречей с Финном. Видно, чувствовал, что ничего хорошего в конюшнях меня не ждало. «Может, он поймёт жалобный тон? Сможет услышать его и подойдёт?..»

– Нао… – прошептала я, надеясь, что голос дрожал достаточно для того, чтобы зверь смог считать эмоцию. – Пожалуйста, помоги мне.

В первую секунду после того, как моя мольба стихла, ничего не происходило. Нао по-прежнему не двигался, только его голубые глаза сузились в странной кошачьей эмоции. Полисмены всё так же тащили меня прочь от него. Я беззвучно плакала, тратя остатки сил на то, чтобы не упасть на месте.

А потом всё изменилось.

Порыв ветра взметнул полы тяжёлого пальто миссис Тисл, накинутого мне на плечи. Я всё ещё не чувствовала холода, но по резким чертыханиям Пэриша и полисменов поняла, что ветер был ледяным: мужчины пытались закрыть шеи воротниками, втягивали головы в плечи и всё грубее толкали меня вперёд. Однако нам всем пришлось остановиться, когда к ветру добавился снег. Он впивался в лицо, мешая видеть, и, если мне он казался просто тёплыми каплями, заставляющими быстро моргать, то мои спутники согнулись, крича и закрывая лица руками.

– Что за чертовщина?! – завизжал Пэриш, когда новый порыв ветра ударил ему в спину.

Камердинер упал и свернулся на земле в той же позе, в какой я лежала у порога Сакуры совсем недавно. Полисмены лучше держались на ногах, но и их шатало так, что им пришлось отпустить мои плечи, чтобы сохранить собственное равновесие. Ветер, наполненный снегом, кружил вокруг нашей четвёрки как смерч, который мне доводилось видеть лишь однажды – на гравюре в старой книге о путешествиях.

И, как бы я ни была невосприимчива в те мгновения к холоду, ветер, уже поваливший на землю взрослого мужчину и терзавший двух других, меня просто поднял в воздух.

Сначала это было похоже на падение.

В детстве я упала с лестницы в Сакуре. Для маленькой меня она казалась очень высокой, но, вопреки детским ожиданиям, момент свободного полёта длился всего секунду, после чего в ушибленные колени и содранные ладони пришла боль. Теперь я была старше и понимала, что английский ветер, каким бы сильным он ни был, не мог поднять меня высоко.

Я это понимала, и всё равно взлетала вверх, а не падала, как Пэриш. Меня бросало из стороны в сторону, пока полисмены внизу что-то кричали, пытаясь поймать меня за ногу и не упасть. Наручники, промёрзшие насквозь, разломились, освобождая руки.

«Нао!» – со страхом вспомнила я, силясь разглядеть кота сквозь снежный смерч.

– Нао!

Одновременно с моим криком всё вокруг замедлилось. Почти замерло. Теперь сквозь едва трепещущие в воздухе снежинки было видно то место, где я в последний раз видела кота. Его там не было. Вместо Нао на снегу стоял мой незнакомец из сна. Он по-прежнему был одет в светло-голубое кимоно, и его белые волосы застыли в воздухе так же, как ветер и снег.

– Это вторая помощь, Мина. Осталась одна. Не проси о ней без крайней нужды и знай, что за неё придётся заплатить цену, – тихо сказал он, глядя мне в глаза.

– Кто ты?! – прорыдала я, уже не понимая, где реальность смешивалась с галлюцинациями.

– Ты знаешь, кто я. Не беспокойся за меня, я не замёрзну и не умру с голоду. А вот тебе нужно будет выжить. Ты говоришь на японском?

– Ч-что?..

– Язык твоей матери. Ты знаешь его?

– Да, немного….

– Вспомни его хорошенько. Ещё не забудь про вежливость, про уважение к тем, кто старше или выше тебя по положению. Помни, что путнику не откажут в еде и крове на ночь, иначе на дом отказавшего обратится гнев духов.

Голос незнакомца звучал тихо, но тон был жёстким. Его голубые глаза, точь-в-точь, как у Нао, смотрели на меня со странной эмоцией, которую мне не удалось понять.

Я снова опустила взгляд на его кимоно. Длинные широкие рукава были испачканы чем-то тёмным.

– Это кровь? – спросила я дрожащим голосом.

– Да. Мина, я… – уже начав отвечать, незнакомец замер, прислушиваясь к чему-то, что было мне неведомо.

Спустя секунду он резко сложил руки перед собой, и всё, что замирало на мгновение нашего разговора, снова пришло в движение. Снега стало ещё больше, и сквозь кружащий меня в воздухе ветер теперь нельзя было разглядеть ничего. Дышать я тоже не могла.

Из последних сил цепляясь за ускользающее сознание, я снова попыталась найти своего любимого кота, что, конечно, уже было невозможно. И только теряя связь с реальностью, поняла: «Он сказал не беспокоиться за него… Что он не замёрзнет и не умрёт с голоду. Он сказал, что я знаю его». Осознание завершилось тьмой и падением, выбившим из лёгких остатки воздуха, которого и так не хватало. А в голове затихали мысли: «Его глаза были глазами Нао. Мой незнакомец из сна был Нао».

НАО

Снежная буря над маленькой английской деревушкой не стихала, хотя девушка, в чьём сердце она зародилась, уже была далеко.

Я склонился над тремя телами. В двух из них ещё теплилась жизнь, но одно стало холодным навеки. «Камердинер её отца, – понял я, вглядываясь в неприметное лицо, застывшее в выражении ужаса. – Она наверняка не хотела его убивать, но то, что внутри неё – сильнее».

– Зачем помог ей, нэкомата[11]? Полукровка должна сама нести своё бремя.

Шёпоты горных оползней наполнили равнинную английскую ночь. Мне нечего было бояться, но ещё живые люди передо мной даже в бессознательном состоянии застонали, чувствуя безотчётный страх от близости демонов ямауба[12].

– Таковы правила, и не мне их нарушать, – спокойно ответил я. – Трижды она может получить мою помощь. Один раз – по моей воле, второй раз – по её просьбе и третий раз – в обмен на ценность. Просьба была озвучена.

– Она просила о помощи Нао. Своего кота с одним хвостом. Она не назвала твоего истинного имени и не видела двухвостого облика. Ты хитришь, нэкомата.

– Просьба была озвучена, – повторил я, усилив голос своей истинной сущностью. – Я действую так, как должен.

– Тебя назначили хранителем лишь по наследству, хитрый нэкомата. Никто не ждёт от тебя верности дочери снегов… – шёпоты стихли, а следом раздались прямо у моего уха. – Полукровка всё равно не справится с тем, что ей уготовано. Поиграй с ней, но не давай нам повода поверить в то, что ты можешь к ней привязаться.

– Она – потомок Сатоко. Я буду служить ей по вашим правилам, чтобы не навлекать больше бед, но не потому, что подчиняюсь вам, а потому, что меня попросила её мать, – холодно сказал я, отмахиваясь от невидимых когтистых пальцев, потянувшихся к моим волосам. – Закон един. Ещё один раз я ей помогу.

– Хорошо, нэкомата. Мы услышали тебя. Но помни: как един закон для помощи, так и нерушим он для наказания.

Шёпот ямауб исчез, и я осторожно снял незримый покров, которым защитил двух полисменов от влияния демонов. Эти люди не были ни в чём виноваты. Так решила сила Минори, оставив их в живых. А значит, ни у меня, ни у кого-то другого из Места-Где-Восходит-Солнце, не было права на их души. Мы и без того слишком долго пользовались гостеприимством Маленького народца, жившего на этой земле.

Прежде чем покинуть Англию вслед за дочерью Сатоко, я поклонился едва заметно сияющим в ночи холмам и грибным кругам, из которых за мной наблюдали маленькие глазки.

– Простите за беспокойство.

Ответом мне стал звон колокольчиков: «Не возвращайтесь, чужаки».

Давать обещаний, которые не мог исполнить, я не стал. Все мы были едины в своей правдивой, но хитрой сущности, поэтому от меня их и не ждали. К тому же, хранителям этих земель наверняка пришлась не по вкусу моя выходка с сыном конюшего. На его душу у меня тоже не было права, и я не забрал её. Но шрам, подаренный мной, навсегда останется с Финном Дэмсмолом. И такая метка не позволит ему получить помощь от местных духов.

«Хорошо, что ямаубы достаточно слепы к страданиям людей и не узнают об этом, – мысленно усмехнулся я, возвращаясь в свою истинную форму. – Ему ещё повезло. В отличие от меня, у Минори было право на его душу, но едва пробудившаяся сила лишь покалечила, а не убила мальчишку».

Опустившись на четыре лапы, я сделал прыжок через пути, неведомые людям. Пусть мне нельзя было помогать той, что ступала на снежную тропу, но наблюдать за ней я мог. И я не собирался упускать ни мгновения.

Глава 5

Тануки и самурай

– Это чушь, бред, безумие… – бормотала я, ощупывая покрытую мхом, травами и корнями землю, на которую упала.

После снежного смерча и галлюцинаций с превратившимся в человека Нао я ненадолго потеряла сознание. Всё, что я видела перед этим, очень легко списывалось на шок и страх, но, открыв глаза, я всё-таки ожидала увидеть заснеженную дорогу между Сакурой и Флекни. Ожидала, что даже безумным и необъяснимым видениям есть какой-то предел. А теперь, глядя на незнакомый густой лес без единого намёка на снег вместо дороги, я окончательно уверилась в том, что сошла с ума.

– Тебе конец, Мина, – с рваными вдохами рассмеялась я. – Тебя, наверное, уже поместили в Бетлем[13], и всё это происходит в твоей голове. Хотя нет… В Бетлеме слишком дорогое содержание. Дешёвый приют для душевнобольных наверняка есть и в окрестностях Флекни. Тут, вероятно, шаг вправо, шаг влево, и я наткнусь на мягкие стены.

Решив проверить свою теорию, я медленно встала на ноги и сделала несколько шагов вперёд. В темноте, в моём видении всё ещё была ночь, сложно было не споткнуться о торчащие из земли корни, но если всё это происходило в моём больном сознании, то реального вреда падение причинить не могло.

Ну, так я думала. А потом упала.

– А-а-а! Чёрт, чёрт, чёрт, дерьмо, как же больно!..

Острая коряга до крови оцарапала предплечье и заставила меня вспомнить все бранные слова, которые я когда-либо слышала. К сожалению, их было не так уж много, и унять боль они помогали слабо.

«Я просто прилягу здесь и подожду, пока врачи что-нибудь со мной сделают. Дадут настойку или просверлят голову, как в страшилках, которые рассказывали в деревне…» Такое решение казалось единственно верным, потому что поверить в реальность происходящего я не могла. «Это не английский лес. Я была в лесу не раз, и там пахнет иначе. Я не дома. А если я теряла сознание на дороге во Флекни, то как я могла оказаться не в Англии? Правильно. Никак. Значит, всё это не реальность».

Перевернувшись на спину там же, где упала, я поёрзала на неровной земле. Коряга, уже близко знакомая с моей рукой, теперь упиралась в бок, но я упрямо не шевелилась, позволяя видению исчезнуть. Вот только оно, зараза, не исчезало.

«Так, Мина, соберись. Когда реальность перестала быть реальностью? Когда ты нашла миссис Тисл? Нет… С чего бы кому-то убивать её?! Значит, она жива. Скорее всего, галлюцинацией был уже сон с тем незнакомцем, показавшим мне тёплый холод. Нет, ещё раньше! Со снега в августе! – я закрыла глаза, мысленно соглашаясь с самой собой. – Думаю, дело было так: ты пришла к Финну и стала женщиной. А потом у тебя началась истерия[14]…»

Я вспомнила статью, которую подглядела в отцовской газете. Там описывалось расстройство, связанное с какими-то исключительно женскими органами. Миссис Тисл тогда отругала меня за такое чтиво и сказала, что это выдумки глупых и ничего не понимающих мужчин. Я с ней согласилась, но теперь вполне могла поверить в то, что связь с Финном вызвала у меня истерию и привела к галлюцинациям. Хотя верить миссис Тисл мне хотелось намного больше.

«Финн, скорее всего, позвал на помощь, – решила я. – И даже если не позвал, меня всё равно нашли и отправили на лечение. Значит, оно скоро подействует, и я приду в себя».

Подобные размышления казались не менее глупыми, чем попытки моего тела и всех чувств убедить меня в реальности происходящего. Ну и что, что какой-то жучок заполз мне на руку? Он был ненастоящим, а значит, можно было не пугаться и не кричать. Я должна была оставаться неподвижной, чтобы не позволять разуму верить в иллюзии.

К сожалению, подумать было проще, чем сделать, и, когда что-то, шурша в траве, подползло к моей голове, я с писком вскочила на ноги и начала бешено тереть всё тело и голову, чтобы скинуть неизвестных насекомых. «Их нет, ничего этого нет…»

Где-то недалеко раздался звериный вой. Мурашки страха покрыли уставшее тело, и я непроизвольно попятилась прочь от звука. Вой повторился ближе, и к нему добавился хруст ломаемых веток, как будто кто-то действительно пробирался ко мне через тёмный лес.

Мне оставалось только решить, кому верить: папиной газете и статье про истерию, возможно – возможно! – вызывающую галлюцинации, или миссис Тисл, которая всегда говорила мне принимать решения, исходя из фактов.

«Факты таковы… – думала я, вслушиваясь в уже совсем близкий вой. – У меня болят горло и рука. Если я не готова поверить в то, что чей-то когтистый палец побывал у меня во рту, то горло болит от крика. А это значит, что я должна была кричать по какой-то причине. Теперь рука. Руку я поранила, упав на землю. Вряд ли, будь я в обители для душевнобольных, они оставили бы в моей комнате что-то, обо что можно пораниться. Значит… Значит…»

Мысленный разбор фактов стал абсолютно бесполезным, когда между толстыми стволами деревьев, всего в паре шагов от меня, появилась тёмная фигура очевидно хищного зверя. Сказать, кого именно, я не могла, потому что уже бежала. Бежала, задыхаясь, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь.

Низкие ветки цеплялись за тонкий батист сорочки, разрывая его. Я понимала, что такими темпами могу вскоре остаться совсем без одежды. Но страх за свою жизнь был сильнее стыда и мыслей о том, как я буду выглядеть, когда поднимется солнце. Для меня главным было увидеть это самое солнце.

Звериный вой то отдалялся, то приближался. Я была лёгкой добычей. От меня пахло кровью, и даже испачканная сорочка всё ещё оставалась кое-где белой, а значит, выделяющейся в ночи.

Спасение пришло внезапно. Мимо меня пронёсся какой-то зверёк размером с собаку. Мне казалось, что у животных должно было быть хорошее чутьё на опасность, но эта тёмная фигурка неслась прямо навстречу вою.

Не надеясь на то, что хищник переметнётся на добычу поменьше, я продолжала бежать столько, насколько хватило сил. Постепенно вой начал отдаляться, пока совсем не стих. Получилось ли у его обладателя поужинать, я не знала и старалась об этом не думать.

Пытаясь восстановить дыхание, я остановилась на более-менее ровном месте, напоминавшем поляну, и упёрлась руками в колени. Чувства обострились из-за страха, и вместе со стучащей в ушах кровью я слышала все шорохи леса, дёргаясь от любого близкого ко мне.

«Хорошо. Предположим, что этот лес реален. Тогда, наверное, я была без сознания дольше, чем мне показалось, и за это время меня похитили те же бандиты, что украли маму и графа. В таком случае, миссис Тисл действительно мертва… – горло сжалось от подступающих слез, но я не позволила себе издать ни звука, ведь моё дыхание и без того было слишком громким. – Меня похитили, увезли в какой-то лес, поняли, что я не представляю ценности, и бросили тут на съедение зверям».

Без участия страшных шёпотов в Сакуре, незнакомца с голубыми глазами Нао, странной снежной бури и недолгой остановки времени, подобная теория уже казалась более вменяемой. В неё я и собиралась верить, ведь она давала мне надежду на то, что я всё ещё была где-то в Англии и могла добраться до какого-нибудь обжитого места. Но в таком случае мне надо было придумать, как дожить до утра.

«Блуждать по лесу ночью – самоубийство, – понимала я, медленно осматриваясь. – Хорошо хоть, что мне тепло, иначе пришлось бы искать способ развести костёр».

Несмотря на целые полки прочитанных книг о приключениях, я понятия не имела, как добыть огонь на практике. Оставался один вариант: искать убежище. Но он, опять же, упирался в блуждание по лесу, которое я уже окрестила самоубийством. «Что, если залезть на дерево? Вот у этого, кажется, крепкие ветки внизу…»

Стараясь не представлять, какие жучки, паучки и прочие мелкие гадости могли путешествовать в темноте по коре, я ухватилась за ветку, росшую на уровне моей груди. Упираясь ногами в ненадёжные сучки и отростки на стволе, я с горем пополам смогла подтянуться и ухватиться за ветку повыше. Она уже была достаточно толстой, чтобы на неё можно было сесть. Руки, не привыкшие к таким упражнениям, сводило и ломило от боли, а нежная кожа мгновенно покрывалась ссадинами и мозолями. Внебрачная дочка графа всё же оставалась дочкой графа, воспитанной в тепличных условиях, и в диком лесу была обречена.

«Не-а. Нет. Я сейчас заберусь ещё на веточку повыше и там дождусь утра… А уж потом меня либо найдут полисмены, либо я сама набреду на какую-нибудь деревню». К счастью, исполнить первую часть этого плана мне удалось.

Оказавшись на обломанной ветке приличной толщины, я села на неё верхом, подоткнув под себя оборванный подол сорочки. Он совершенно не защищал от заноз и жёсткости, но давал мне призрачное ощущение безопасности от соприкосновения с уже названными мелкими гадостями.

Поначалу всё шло неплохо. Я сидела, прислушивалась, много думала и строила теории о произошедшем. Потом совершила ошибку – опёрлась спиной на ствол. Уставшее тело немного расслабилось, и не менее уставшую голову начал туманить сон. От падения меня спасло только то, что, засыпая, я ударилась головой о ветку, которая росла чуть левее и выше меня.

«Мина, соберись!» Похлопав себя по щекам, я немного отодвинулась от ствола, чтобы не было соблазна снова расслабиться. А между тем, ночь казалась бесконечной.

Лес полнился звуками. Под моим деревом изредка пробегали животные. Разный по звучанию вой, далёкое уханье, какое-то кряхтение и иные звуки дикой ночной жизни стали моим кошмаром наяву. Я уже не сомневалась в реальности происходящего – уж слишком сильно болело всё тело. Глаза слезились от рези, а живот голодно урчал.

Когда небо за кронами деревьев немного посерело, я думала, что заплачу от счастья, но у меня не было сил даже на это. «Утро… Утро наступает».

Мне вспомнились утра в Сакуре. Я их ненавидела. Миссис Тисл всегда будила меня слишком рано, а если не будила, то я сама по привычке просыпалась в то же время и мысленно костерила гувернантку за эту выучку. Но теперь наступление утра казалось мне самым прекрасным событием на свете.

Ночной лес засыпал, но просыпался новый – утренний, и звуки менялись. К своему ужасу, я всё ещё не слышала поблизости ничего похожего на гомон пробуждающейся деревни Флекни, а увидеть дым из домовых труб из-за густых крон было невозможно.

Зато теперь я могла лучше рассмотреть лес, в котором оказалась.

Широколиственные деревья причудливым образом смешивались с хвойными, утопая в зарослях незнакомых мне кустарников вперемешку с мшистыми проплешинами. Восходящему солнцу едва удавалось пробиваться через пышные кроны, но даже в редких тонких лучах лес становился неестественно зелёным.

Однако не этот вид заставил меня зажать рот ладонями. Не он вызвал в груди новую волну страха и непонимания.

Это сделали горы.

«Меня в Шотландию, что ли, увезли? – думала я, вглядываясь в белеющие вершины высоких гор. – Наверное, это Шотландское Нагорье… Точно оно». Такой вывод почему-то не успокаивал. Подсознательно я понимала, что была уже не в Англии и даже не в Британии, но с наступлением дня разум снова отказывался верить в невозможное. Проще было найти лёгкое и логичное объяснение.

«Миссис Тисл говорила, что шотландцы – гостеприимный народ. Нужно попытаться найти кого-то, кто сможет мне помочь». Решив двигаться к такой цели, я начала сползать с ветки.

Мышцы задеревенели, ушибы ныли, а ссадины и порезы зудели. Признаков воспаления, к счастью, не было – не хватало ещё сгореть от лихорадки в глухой чащобе.

Снова ударившись всем, чем только можно было, я всё-таки оказалась на земле. В утреннем свете моя сорочка выглядела не просто жалко, а ужасающе: окровавленные лоскуты делали меня похожей на призрака из какой-нибудь страшной и поучительной истории для детей, призванной отпугнуть их от побегов в лес. И если ночью одним из самых мучительных чувств был голод, то теперь я познала жажду. Шершавый язык прилипал к нёбу, затрудняя дыхание, и мне казалось, что, если я немедленно не сделаю глоток воды, то упаду замертво прямо на месте.

«Ну и куда идти?.. Всё же одинаковое!» Больше всего я боялась начать ходить кругами и проблуждать в лесу до темноты. Единственным видимым ориентиром были горы, и после недолгих раздумий я пошла на них – это позволило мне хотя бы идти относительно прямо.

Обувь, не предназначенная для таких приключений, начала разваливаться ещё ночью и дико тёрла пятки и мизинчики. Пару раз я порывалась снять её, но понимала, что босиком вообще далеко не уйду. Пальто, которое мне на плечи накинул полисмен, судя по всему, потерялось ещё во время снежной бури на дороге во Флекни. Возможно, эта потеря была к лучшему. Во-первых, я избавилась от лишнего веса на плечах, а во-вторых, входящий в свои права день окутывал лес влажной жарой, из-за которой с моего лба градом катился пот.

– Эй! На помощь! Помогите! – кричать я начала почти сразу.

Мне уже было неважно, кто услышит меня: бандиты, полиция или кто-то из местных жителей. Я бы предпочла оказаться в участке и быть обвинённой в убийстве – в таком случае мне хотя бы не отказали бы в стакане воды.

– Есть здесь кто-нибудь?! Ау! Ау-у-у! – эхо моих завываний разносилось далеко, но ответа не следовало.

Я шла, шла и снова шла, пока солнце поднималось в зенит и уже намного проще проникало между деревьями, напекая голову. Казалось, всё и так было против меня, так ещё и противная кусачая мошкара постоянно кружила рядом.

Наконец, когда мой путь стал совсем невыносимым, я нашла поваленное дерево и села на него, чтобы порыдать.

– М-миссис Т-тис-сл… А-а-а-а-а! Моя-я-я миссис Тисл! Прост-т-тите меня-а-а-а! Мама-а-а! Мамочка-а-а, я буду послу-у-ушной, только найд-ди меня, пожалуйста-а-а!

От солёных слёз, соплей и завываний пить захотелось только больше, и я оставила это бесполезное занятие. Если никто не отзывался даже на крики о помощи, то вряд ли какой-то здравомыслящий человек пошёл бы в лесу на плач банши[15].

«Думай, Мина, думай. Попробуй прислушаться. Если здесь неподалёку горы, то может быть и какая-нибудь горная речушка с чистой водой. Вода – это жизнь. У рек строят деревни. Найди воду и ты выживешь». Новый план казался ещё лучше прошлого, по крайней мере, с учётом жажды, ставшей моим главным мучением. Прикрыв глаза, я прислушалась, надеясь уловить журчание хотя бы ручейка. Сосредоточиться было непросто, а пение птиц и стрекот насекомых постоянно отвлекали.

В какой-то момент мне показалось, что я слышу шум речного течения, но это с той же вероятностью мог быть звон усталости в ушах. А вот шорох, раздавшийся всего в шаге от меня, явно был реальным. Я резко открыла глаза, боясь пошевелиться.

Прямо передо мной сидел зверёк. Размером он напоминал ту тень, которая спасла меня ночью от хищника, то есть походил на охотничью собаку. Какие-то собачьи черты у зверька и правда были, но серовато-чёрный окрас и круглая морда с вытянутым носом явно принадлежали еноту.

– Тише, маленький… Тише… Только не нападай на меня…

В ответ на мои слова енотобака (именно так я решила мысленно окрестить его) спокойно и очень по-человечески склонил голову. А на голове у него была странная конусообразная шляпа из соломы. «Собака-енот в шляпе, – глупо подумала я. – Или енотная (еночая?) собака в шляпе?.. Нет, я, конечно, сошла с ума, но не до такой же степени!» А между тем вежливый енотобака решил окончательно убедить меня в моей невменяемости.

Он снова опустил голову, будто кланяясь, потянулся лапкой себе за спину и достал малюсенькую флягу, привязанную к пухлому свёртку из непонятных гладких листьев. Положив всё это передо мной на землю, он отпрыгнул, махнув пушистым хвостом, и замер в паре метров от меня.

– Что это? – прошептала я.

Енотобака, конечно, не ответил. Потому что звери не умели говорить! И не носили шляпы! И не кланялись! И не давали людям фляги с какими-то свёртками!

Я истерично хихикнула, зажимая рот ладонью. «Нет, ну, если это предсмертный бред, то должна быть и иллюзия воды, верно? Значит, хоть посмертно напьюсь…» Не давая себе возможности передумать, я медленно подняла с земли подношение.

В маленькой фляге, перетянутой такой же соломой, из которой была сплетена шляпа енотобаки, действительно булькнула жидкость. Горло непроизвольно дёрнулось в глотательном рефлексе. Быстро поддев ногтем пробку, я прижала прохладное горлышко к губам. В рот полилась спасительная влага. Её было мало – всего три или четыре глотка, но эти капли возвратили меня к жизни. И ещё целую минуту я трясла уже опустевшую флягу над языком, чтобы ни одна капля не пропала зря. Енотобака неподвижно наблюдал за мной, но мне показалось, что маленькие блестящие глазки сузились в довольном выражении.

– Ты ангел? – тихо спросила я, прижимая флягу к груди.

– Ех, ех, – проворковал мой спаситель, опускаясь на четыре лапы, хотя до этого передвигался почти как человек – на двух.

Сложно было сказать, звучал ли его ответ, как утверждение или несогласие, но в нём точно не было животной агрессии. Поэтому, недолго думая, я взяла в руки и таинственный свёрток. Под гладкими листьями оказался клейкий холодный рис, слепленный в треугольную лепёшку. Принюхавшись, я не почувствовала никаких подозрительных запахов, но касаться угощения, а это явно было угощение, не спешила.

Должно быть, енотобака понял мои сомнения. Он снова потянулся лапкой за спину и достал ещё один точно такой же свёрток. Ловко сняв с него листья, зверёк впился в рисовую лепёшку остренькими зубами и довольно прикрыл глаза.

– Я должна это съесть?

Енотобака кивнул, как будто точно понял, о чём я спросила.

Можно было продолжать удивляться и слушать жалобное урчание голодного живота, а можно было просто последовать его примеру. Отринув мысли о безумии происходящего, я решила выбрать второй вариант и медленно откусила кусочек лепёшки.

Пресный рис оказался хорошо сваренным. За первым укусом последовал второй, за ним – третий. Я не успевала жевать, и сытные комочки тяжело проталкивались через горло, тяжестью оседая в животе. И всё же мне не удалось сдержать стона удовольствия от чувства насыщения.

– Иех, ех, ех, ех, – проскулил енотобака, снова медленно приближаясь ко мне и протягивая вперёд лапки.

– Ты… хочешь, чтобы я вернула флягу и листья?

– Ех.

Расценив последний звук, как согласие, я осторожно протянула вперёд сначала флягу.

– Ех-хех, – оскалился енотобака.

Я отпрянула, боясь, что на руках к порезам добавятся ещё и укусы.

– Что?! Что не так?

– Ех, – зверёк подскочил ко мне и вырвал флягу из рук.

А затем снова протянул её вперёд, держа двумя лапками и сгибаясь в подобие поклона.

– Я не понимаю…

– Хех… – выдох енотобаки звучал почти разочарованно.

Поправив шляпу, он выставил одну лапку с флягой вперёд и замотал головой из стороны в сторону. Затем он снова взял её двумя лапками, поклонился, передавая её мне, и закивал.

– Ты хочешь, чтобы я отдала тебе твои подарки именно так?..

– И-их! – радостно запрыгало существо.

Тогда я вспомнила маму. Она всегда передавала графу вещи, держа их двумя руками и кланяясь. В детстве я много спрашивала её о таких привычках, и она говорила, что это правила вежливости её родины, и мне тоже нужно так делать. В конце концов, мама оставила попытки научить меня хорошим манерам в её понимании. Зато теперь она, кажется, вселилась в это существо, снова преподнося мне старый урок.

Сделав так, как просил енотобака, я вернула ему флягу и листья.

– Е-хе-хе-хе-хе, – заулюлюкал он, кланяясь до земли.

А затем развернулся и побежал прочь.

– Стой! Эй, подожди!

Я до последнего думала, что он просто растворится в воздухе вместе с чувством насыщения, которое принесли его иллюзорные дары. Но странное существо убегало, будто было настоящим.

«Может, это чей-то дрессированный зверёк?.. – предположила я, и тут же вскочила на ноги. – Дрессированный зверь! Ну конечно! Значит, где-то рядом есть люди! Это чей-то питомец!»

– Стой! Подожди меня! Где твой хозяин?!

Не ожидая от енотобаки повиновения, я уже бежала за ним, надеясь, что он собирался вернуться домой, а не искать каких-нибудь других девушек в сорочках, пропавших в лесу. Пару раз зверь оборачивался, словно проверяя, поспеваю ли я. Это давало надежду на то, что он хотел вывести меня куда-то в безопасное место.

Да, я дошла именно до такой степени отчаяния, что готова была поверить в человеческую разумность дрессированной енотобаки. Но разве у меня были другие варианты?

Периодически мой таинственный проводник замедлялся. Казалось, он на самом деле понимал, что я не могу бежать так же быстро, как он, и давал мне возможность отдохнуть. Я старалась не злоупотреблять такими поблажками, но уставшие натёртые ноги то и дело подводили. Вскоре всё вокруг стало казаться одним смазанным пятном, в котором единственным ориентиром был чёрно-серый пушистый хвост, мелькающий где-то впереди.

«Я больше не могу!»

– Ех-ех, ех! – подбадривал меня енотобака, но я знала, что ещё несколько метров в таком же темпе просто не выдержу.

На секунду мне показалось, что бежать стало легче. Почва выровнялась, коряги исчезли… «Дорога?..» Не успев понять, что дошла до одного из важнейших признаков близости какого-нибудь поселения или хотя бы придорожной гостиницы, я услышала лошадиное ржание. Енотобака скрылся из виду, как будто действительно растворился в воздухе.

Меня окутало облако пыли, и перед лицом оказались копыта вставшего на дыбы коня.

– Джама ни наранаиде[16]! – крик – человеческий крик! – достиг моих ушей слишком поздно.

Инстинктивно пытаясь избежать удара, я отшатнулась и повалилась на землю, кубарем скатываясь в кусты у дороги. Мне чудом удалось прикрыть руками глаза, чтобы острые ветки не выкололи их. К ржанию добавился стук копыт, и оба звука стали удаляться.

– Нет! Постойте! Прошу, помогите мне! – захрипела я, понимая, что меня не услышат, но говорить громче после очередного падения не получалось.

«Пожалуйста, вернитесь…»

Не знаю, кто мне помог – бог, в которого верил отец, боги и духи, которым поклонялась мать, Маленький народец из сказок миссис Тисл или ещё какая-нибудь неведомая сила, – но спустя несколько секунд стук копыт снова начал приближаться.

Я попыталась встать, но лодыжку пронзило резкой болью, от которой из глаз брызнули слёзы.

– А-а-ам-м-м, – то ли стон, то ли мычание вырвалось из горла. – Я з-здесь! Я ранена!

Конь остановился на дороге, и, судя по звуку, всадник спешился. Мне всё-таки удалось приподняться на локтях, так что теперь я могла видеть край дороги и тень от приближающейся фигуры.

– Аната ва акумадес ка[17]?

Голос, прозвучавший на дороге, очевидно принадлежал мужчине. Он был довольно низким и звучным, хотя, возможно, дело было в странных словах, которые он произносил. Измученный разум не мог уловить их смысл.

– Пожалуйста, не бросайте меня здесь, – жалобно прошептала я, пытаясь ползти вперёд. – Я сильно поранила ногу, заблудилась, и умру, если вы меня оставите…

Тень от фигуры замерла.

– Аната но котоба ва нороидес ка[18]? Джибюн но намае о нонорю[19]!

Мужчина, который мог стать моим последним шансом на выживание, продолжал что-то говорить. Казалось, первые его слова были сказаны с вопросительной интонацией, но последние звучали, как грозный приказ.

Мой мозг всё-таки начинал выходить из оцепенения и выполнять свою основную функцию – думать. Сочетания звуков, такие, как «дес ка», были мне знакомы. Они звучали во многих фразах матери, когда она говорила на родном языке.

Сквозь пелену страха и надежды я вспомнила слова незнакомца с глазами Нао:

– Язык твоей матери. Ты знаешь его?

– Да, немного….

– Вспомни его хорошенько. Ещё не забудь про вежливость, про уважение к тем, кто старше или выше тебя по положению. Помни, что путнику не откажут в еде и крове на ночь, иначе на дом отказавшего обратится гнев духов.

«Вспомнить язык моей матери… Этот всадник говорит на нём». Я не встречала ни одного человека в окрестностях Флекни, который хотя бы слышал родную речь страны Сатоко, не говоря уже о том, чтобы так бегло выдавать вопросы и приказы. Во мне оставалось всё меньше веры в то, что я была недалеко от дома.

Но сейчас важным было не это. Мне нужно было срочно вспомнить язык, на котором я так редко говорила и всего с одним человеком. «Нужно попросить его о помощи… Кажется, «помощь» – это «херупу[20]», а «пожалуйста» – «кудасай[21]»… Но как связать эти слова?! Там ведь должны быть какие-то окончания, и при этом одно слово может иметь такие разные значения!» Уроки мамы, которые она давала мне ещё в детстве, были странными и запутанными. Конечно, детский мозг, впитывавший знания, как губка, всё-таки сумел перенять и чуждый, казавшийся ненужным язык, но в состоянии паники взрослая я теряла даже то немногое, что знала.

– Херупу! Кудасай! – мой писк казался жалким и глупым, но он принёс свои плоды.

Тень на пыльном откосе дороги стала чуточку ближе.

– Джибюн но намае о нонорю! – мужчина повторил приказ, уже отданный им чуть раньше.

«Намае… Может, это как у нас? Имя?[22] Вроде бы, так и есть. Он хочет, чтобы я назвалась!»

– Минори! Ваташи ва[23] Минори! Меня зовут Минори, я дочь графа Картера!

Тень стала ещё ближе и, наконец, я увидела того, кому она принадлежала.

К краю дороги шагнул высокий мужчина. Он был одет странно, даже страннее, чем мой незнакомец из сна. Длинные шаровары напоминали женскую юбку, укороченный халат с широкими рукавами, выглядящий как странное кимоно, был перевязан расшитым поясом, который, подобно перевязи ножен, удерживал длинный меч. Вся одежда была выдержана в сине-серых тонах и казалась слишком тёмной и многослойной для такого жаркого дня.

Лицо мужчины, обрамлённое чёрными волосами, собранными на затылке в пучок, тоже было примечательным: узкое, с острыми скулами и тёмными глазами вытянутой формы, как будто их нарисовали пером для каллиграфии. Он напоминал мне маму, меня, моего незнакомца из сна и в то же время отличался от всех нас. А ещё я поняла, что он был довольно молод, хотя суровый голос заставлял рисовать в воображении как минимум ровесника графа.

– Помощь, – повторила я на языке матери, надеясь, быть понятой.

Мужчина недоверчиво оглядывал меня с ног до головы.

– Обман не куплю зло.

Скорее всего, мой мысленный перевод его слов был отвратительным, но кое-как подставив контекст, я поняла, что он обвинял меня во лжи.

– Нет обман! Помощь! Пожалуйста! Я не зло! – голос дрожал, а язык отказывался произносить непривычные звуки, но я заставляла себя выуживать из памяти все слова, которые могли помочь. – Украли. Потерялась. Ночь. Лес. Бег. Проводите в деревня, пожалуйста!

– Нет.

– Пожалуйста!

Мужчина развернулся, снова становясь лишь удаляющейся тенью на земле.

– Стой! – закричала я, подтягиваясь на руках дальше, но сорочка зацепилась за какие-то ветки и не давала двигаться.

Сколь бы скудным ни был мой опыт общения с мужчинами и, в особенности, выражения просьб им, я знала одно последнее средство, которое, чисто теоретически, должно было подействовать на любого человека, обладающего хоть каплей сострадания. Этим средством были слёзы. А в моём случае – безудержные отчаянные рыдания, которым я дала волю, чтобы всадник точно услышал их.

Играть и что-то из себя выдавливать было не нужно – внешнее проявление эмоций максимально соответствовало моим истинным чувствам. Возможно, именно искренность заставила мужчину вернуться к кустам и даже спуститься чуть ближе ко мне. Вот только степень моего отчаяния он, видимо, понял не совсем правильно.

Лучи солнца отражались от узкого длинного клинка, который он обнажил и направил в мою сторону.

– Не надо! – прорыдала я. – Не убивай!

– Юки-онна, – холодно сказал мужчина.

– Минори! Меня зовут Минори!

Постепенно я начала понимать, что всадник мог принять меня за призрака или злого духа. Подобный вывод напрашивался из его слов про «зло». Поспешив развеять его сомнения, я прижала руку к груди и прошептала так проникновенно, как могла:

– Человек. Я человек, не зло. Кровь… – я показала раненое предплечье и кивнула на лодыжку. – Больно. Человек.

– Почему ты так плохо говоришь? – спросил он, делая ещё шаг ближе.

Теперь остриё клинка было почти у моего лица. Мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы хотя бы примерно понять его вопрос.

– Я англичанка. Это язык мама. Я мало знаю.

– Англичанка?

Холод металла едва не коснулся щеки, но я успела отклонить голову.

– С Дэдзимы бежала?

– Не знаю! Не понимаю!

Свист разрезаемого лезвием воздуха заставил меня замереть. Я думала, что мужчина пронзил меня клинком, и мне просто ещё не хватило времени осознать свою смерть. Но на самом деле едва уловимое движение странного клинка отрезало лишь прядь моих волос.

Белый локон взлетел в воздух, мужчина поддел его плоской стороной оружия, и через секунду уже держал его в руках.

– Не исчезает, – задумчиво сказал он.

– Потому что человек! – простонала я и, снова вспомнив слова лже-Нао, добавила: – Гостеприимство! Дай гостеприимство! Кров и ночлег! Откажешь – беда дому!

Мужчина нахмурился, убирая меч обратно за пояс.

– Значит, зло?

Я застонала, понимая, что сил спорить у меня больше не было. Впрочем, как и надежды.

– Оставь. Умру.

– Оставлю, – резко ответил он. Я закрыла глаза, покорно ложась на землю. В этом странном мире, как оказалось, животные, похожие на енотов, были куда добрее людей.

Разумеется, смерть в мои планы не входила. «Пусть этот твердолобый дурак в юбке уходит. Надо послушать, в какую сторону поскачет… Полежу здесь, отдохну и поползу туда же».

Однако теперь мне искренне хотелось, чтобы мужлан с мечом мучился угрызениями совести и, уезжая, думал, правильно ли он поступил, оставив беззащитную девушку умирать. Поэтому я продолжала неподвижно лежать с закрытыми глазами в ожидании звука его удаляющихся шагов. Вот только они всё не звучали и не звучали.

А потом меня схватили за плечи и дёрнули вверх, заставляя опереться на ушибленную ногу.

– Больно! Отпусти!

– Так «помощь» или «отпусти»? – прозвучал злой голос прямо у уха.

– Помощь! – быстро передумала я, цепляясь за плечи мужчины, который из «твердолобого дурака в юбке» и «мужлана с мечом» тут же поднялся до титула «спасителя».

Правда, долго цепляться мне не дали. Так-себе-спаситель грубо схватил меня за талию, в два шага вылезая из низины на дорогу. Я успела разглядеть серую масть лошади, а в следующий момент очень близко познакомилась и с её запахом – мужчина закинул меня ей на спину, как мешок с картошкой. И теперь седло больно давило мне на рёбра, подбородок упирался в лошадиный бок, а ноги свисали с другой стороны.

– Я сидеть могу! Ездить могу!

Протест не удался. Всадник и сам вернулся в седло, упираясь в меня коленями. Прикрикнув на лошадь, он дёрнул поводья, и та сразу из шага перешла на рысь.

А что такое рысь? Правильно, это самый тряский лошадиный аллюр, который даже при нормальной посадке требует движений в унисон с конём, чтобы не отбить себе всё, что можно. В моём же случае как-то облегчить мучение было просто невозможно.

– Дай сесть! – закричала я.

– Нет, – буркнул всадник, переходя в галоп.

Галоп был мягче рыси. В теории. На ровном манеже возле конюшен Сакуры. А на лесной дороге оставался непригодным для поездки на животе.

Таким образом хмурый «спаситель» вернулся к званию «мужлана с мечом», а я, так и не успев осознать, что не осталась умирать в лесу, вскоре потеряла сознание от тряски и усталости.

Глава 6

Бумажные стены, через которые слышно всё

ТАИЧИ

– Простите за беспокойство, мама. – Что ты, сынок! Мне всегда в радость помочь путнику, с которым приключилась беда. Посеем добро и пожнём его, когда сами будем в нужде, – мать почтительно поклонилась и опустилась на колени у футона, на котором метался в лихорадке лесной ёкай.

Я по-прежнему не верил, что беловолосая девушка с неестественно светлыми глазами, одетая в окровавленное тряпьё, была человеком. И если бы не её сбивчивые угрозы про «зло» за не оказанное гостеприимство, никогда не привёл бы её в дом.

Словно прочитав мои мысли, мать тихо протянула:

– Конечно, ей могло бы быть удобнее в рёкане[24]. Не так… неловко.

– Да, но нам не нужны пересуды, – ответил я, быстро отводя взгляд от сползшего с груди незнакомки одеяла.

– Пересуды? Сынок, нет ничего зазорного в том, чтобы определить путника на постой. Даже женщину. Тем более, отец, братья или иной опекун будут искать её в первую очередь именно в таких местах, – мягко отвечала мать, снова укрывая больную. – Почему ты решил, что её появление здесь родит меньше сплетен?

– Меня не волнуют сплетни о том, что я приютил женщину. Но не стоит никому давать с ней говорить вне дома.

– Почему?

– Потому что она не отсюда.

Мать задумчиво коснулась слипшихся от пота и грязи волос незнакомки.

– Да, у нас таких не водится. Думаешь, южанка? Хотя тоже не похожа…

– Она гайдзин[25], – тихо ответил я.

– Гайкокудзин?.. – переспросив, мать использовала более вежливое выражение для обозначения чужаков – впрочем, она никогда не могла сквернословить. – Но как?! Зачем ты привёл её?

– Не вы ли только что говорили о добре, которое нужно посеять, мама?

Она поднялась и отошла от футона. Я видел, как её тонкие брови подрагивали на выбеленном лбу – она хотела нахмуриться, но сдерживала эту неподобающую добродетельной женщине эмоцию.

– Я не отказываюсь от своих слов. Только добро ли это – подвергать честь семьи и наши жизни такой опасности? Если кто-то узнает, что мы укрываем гайкокудзина, нас казнят и не посмотрят ни на родство с сёгуном[26], ни на твою верную службу даймё[27].

– Поэтому мы просто дадим ей прийти в себя, накормим и отправим восвояси, – чуть резче, чем нужно было, сказал я. – Я не мог взять на себя её смерть, ибо просьба о ночлеге была высказана.

– Понимаю, – кивнула мать. – Что ж, видимо, такова воля сил, от нас не зависящих. Покинь комнату, сын. Девушка мечется в бреду и открывает твоему взору больше, чем следует.

Я повиновался, тихо задвигая за собой фусуму[28]. В конце коридора перешёптывались служанки. Скрыть что-то от них в этом доме было невозможно, да и не нужно. Сплетничая вдоволь внутри, они не выносили ничего из услышанного дальше гэнкана[29]. Мать хорошо подбирала прислугу, а с некоторыми девушками даже была связана священными узами, пусть и дальнего, но всё же родства.

Поймав мой взгляд, девушки замолчали и тут же скрылись из виду. Они так и не смогли привыкнуть к тому, что в доме, превратившемся после смерти отца и моего отъезда в резиденцию даймё в женское царство, последние три месяца снова жил мужчина. Я понимал их. Хмурый взгляд воина мало кого радовал, да и мне больше была по душе служба господину, а не размеренная жизнь под одной крышей с матушкой. Но пока нужды в моём присутствии рядом с даймё не было, мне оставалось только ждать, преумножая его богатство рисом со своего куска земли.

Из-за фусумы послышались женские стоны на незнакомом языке. Девушка-ёкай была в бреду, но даже в таком состоянии её родная речь лилась намного плавнее и быстрее, чем те потуги в японском, которыми она пыталась со мной объясниться.

«Точно гайдзин. Как там она сказала? Англичанка?.. Очень плохо». Годы прошли с тех пор, как бухту острова Дэдзима обстрелял корабль из Англии, но в памяти людей, а главное – сёгуна, то событие осталось свежо. Ненависть именно к этим чужакам была особенно сильна. «Ещё бы, – думал я, раздеваясь, чтобы опуститься в офуро[30], – династия сёгунов Токугава берёт начало из рода Мацудайра. А губернатор Дэдзимы – Мацудайра Ясухира – по вине англичан навлёк на себя бесчестие, искупленное только сэппуку…»

Политика, смешанная с личными оскорблениями, становилась благодатной почвой для слепой ненависти. Кому, как не мне было об этом знать? Род Мацудайра насчитывал множество ветвей, но именно брата моего отца звали Ясухира. И именно я носил имя Мацудайра Таичи.

«Что-то не так, – понимал я, опускаясь в горячую воду, пощипывающую старые шрамы на теле. – Почему именно на моём пути встретилась гайдзинка? Почему с моего дома решила взять плату за негостепримство?»

Ёкай или нет, чужачка или обманщица, но девушка из леса казалась мне странной. Тревожной. И я искренне желал ей скорейшего выздоровления, чтобы она покинула дом моего рода.

МИНА

Я приходила в себя несколько раз, каждый из которых отличался новым неудобством. Сначала мне было просто плохо: жарко, больно, страшно, сонно, голодно и так далее. Бодрствование в таком состоянии, к счастью, не продлилось слишком долго, и я тогда не понимала ни где нахожусь, ни что происходит вокруг.

Второй раз я очнулась уже более осознанно. Боль в теле и туман перед глазами никуда не делись, но хотя бы прошёл удушающий жар. Возможно, благодаря мокрой повязке, лежавшей у меня на лбу. Мне удалось немного повернуть голову и осмотреться. «Я дома… Комната как у мамы!» Радость и облегчение, накрывшие с головой, оказались слишком сильными чувствами для ослабевшего разума. Веки снова отяжели и начали закрываться.

В этот момент бумажная стена отодвинулась, и в комнату вошла невысокая женщина в тёмно-коричневом кимоно. Её чёрные волосы были забраны в сложную причёску, а взрослое лицо с острым подбородком неестественно белело на фоне шеи. Она бросила на меня высокомерный взгляд.

– Очнулась? Говорить можешь?

Я понимала её вопросы лучше, чем слова спасшего меня мужчины. Может, дело было в женском голосе, похожем на мамин, или в таком же медленном темпе речи. Мне хотелось ответить, но сон утягивал меня слишком быстро. Женщина бросила ещё несколько отрывистых фраз, которые я уже не разобрала.

В третий раз я очнулась из-за того, что мне было жёстко. Подо мной явно было какое-то подобие матраса, но очень тонкое. Как это часто бывало на грани сна и яви, такое незначительное неудобство вызвало несоразмерное ему раздражение. Я со вздохом перевернулась на бок, затем обратно на спину. Найти удобное положение не получалось, и от этого я злилась ещё сильнее. «Мне просто хочется спать! Кто забрал меня с кровати?! Неужели мама переложила к себе? Ненавижу её футон!» – отрывистые мысли даже в голове звучали самым капризным тоном, от которого мне самой становилось противно. Неудачно подвинув ногу, я захныкала от боли в лодыжке. Под удушливо пахнущим какими-то благовониями одеялом стало невыносимо жарко. «Сейчас бы тот приятный холод из сна с незнакомцем…» – думала я, утыкаясь лицом в плоскую маленькую подушку. Чтобы как-то отвлечься от раздражающих ощущений, я попыталась вспомнить, где тот холод рождался. Кажется, у меня получалось…

В комнате раздался чей-то крик, а затем кто-то куда-то побежал. Мне было всё равно, потому что духота сменилась долгожданной прохладой. Что-то холодное и мелкое падало на лицо, тут же становясь каплями воды. Боль и ломота в теле угасали, и я погружалась в очередной сон, странным образом понимая, что в следующий раз проснусь абсолютно здоровой.

ТАИЧИ

Сквозь сон услышав крики, я вскочил и, схватив короткий меч, сразу побежал на звук. Военная выучка была хороша в такие моменты. Она позволяла действовать мгновенно.

Но, оказавшись у распахнутой фусумы в комнату гайдзинки, я застыл так же, как застыли рядом со мной мать и кричавшая служанка.

– Юки-онна… – пищала напуганная девушка. – Она юки-онна!

– Тише, Аяка, – одёрнула её госпожа дома. – Не разбуди нашу гостью.

– Но… Но как же!

– Тише.

Служанка поклонилась, плотно сжав губы, но всё ещё продолжала трястись, смотря в комнату. А там действительно было на что посмотреть: с потолка, ровно в том месте, где на футоне лежала спящая чужачка, шёл снег.

Крупные хлопья ложились на фигуру девушки, оставляя мокрые следы на одеяле и блестящие капли на её лице.

Я заглядывал в комнату накануне – гайдзинка выглядела неизменно бледной и больной, что особенно бросалось в глаза из-за её грязных спутанных волос и припухших ссадин на всех видневшихся из-под одеяла участках тела.

Теперь же, под снегом, её гладкие щёки зарумянились, все раны стали почти незаметными, а белоснежные волосы чудесным образом разгладились и заблестели. Она была красива. И всё-таки она оказалась ёкаем.

«А я ведь думал о снежной деве, когда увидел её в лесу. Не может простой человек быть таким бесцветным». На мне была вина – я привёл зло в дом моего рода. И эту ошибку нужно было немедленно исправить.

Сжав меч крепче, я сделал шаг в комнату.

– Стой, Таичи.

Рука матери легла мне на плечо.

– Она – ёкай, – тихо сказал я.

– Выйди из комнаты и закрой дверь, – вполголоса приказала мать.

С тех пор, как я стал главой дома, она ни разу не обращалась ко мне таким тоном – слишком уважала старые порядки и положение мужчины в семье. Это подкрепило серьёзность её приказа, и я действительно сделал так, как она сказала.

Отпустив Аяку отдыхать, мать прошла в соседнюю комнату, жестом показав следовать за ней. Мы молча сели у очага в полу, и только когда я отложил меч, она заговорила:

– Я думала, ты хорошо помнишь наши горные легенды, сын.

– Оттого я и хотел защитить вас от юки-онны, мама. Когда она очнётся, то может вырвать наши сердца или заморозить насмерть.

– А легенду про услугу ты помнишь? Окажи юки-онне услугу, и она одарит твой дом столькими благами, сколько снежинок падает с неба на её лицо за одну зиму.

– Это не легенда, а сказка, дарящая детям надежду на то, что в лесах и горах их ждут не только страхи, но и что-то хорошее, – возразил я. – Вы же сами учили меня уважать мир, скрытый от наших глаз, но верить только явному. Я ни разу не слышал, чтобы ёкай одаривал кого-то чем-то большим, чем плошка риса.

Мать едва заметно улыбнулась.

– Я учила тебя этому, сын, потому что наши с тобой миры отличаются. Твой мир в мече, в основе, на которой стоит дом, в служении господину – во всём понятном и человеческом. Женский мир иной – это вера, предчувствия и поддержка, порой незримая. Пока у тебя нет жены, через которую ты получишь связь с нашим миром, тебе самому надлежит хранить его мудрость. Оттого и важно помнить мои рассказы.

– Вы говорите туманно.

Слушая мать, я всё же старался прислушиваться и к звукам из соседней комнаты. Там царила тишина – не слышно было даже дыхания юки-онны.

– Я лишь хочу сказать, что, возможно, нашему роду наконец улыбнулась удача. Подумай сам, смерть твоего дяди – Мацудайра Ясухиры – ввергла нас в немилость сёгуна. Он говорил, что винит во всём корабль англичан, но всё же отослал от себя твоего отца, потому что именно Ясухира не смог отбиться от нападения. Мы вернулись в родовой дом, и что дальше? Твой младший брат не пережил младенчества. За ним умерли ещё в утробе две сестры. Ты оставался единственным лучом надежды. Мы с твоим отцом думали, что череда неудач покинула наш дом, но вскоре после этого затряслась земля, лишая нас коку[31]. Затем – смерть твоего отца. И, наконец, твоё возвращение.

– Моё возвращение вы тоже считаете неудачей, мама? – тихо спросил я.

– Да, сын. Даймё не отсылает верных самураев прочь просто так. Возможно, кто-то плёл против тебя интриги, а может, ты чем-то не угодил ему – я не знаю. Но череда этих событий привела нас к этому моменту. К юки-онне, лежащей за стеной.

– Она не только юки-онна. Она гайдзин. Как это совместить, мне неведомо.

– Она может притворяться, чтобы проверить, достойны ли мы её даров, – возразила мать. – Все ёкаи хитры и изворотливы. Чужака мало кто согласился бы укрыть в своём доме, оттого твой поступок должен быть ещё весомее в её глазах.

Я вспомнил, как именно спас девушку из леса. Благородства в моих действиях было мало, и, если мать оказалась бы права, юки-онна могла припомнить мне, как я взвалил её на лошадь или отказывался слушать. Но я всё ещё не готов был поверить в дары снежной девы из сказки.

– Кто готовил сегодня ужин? – быстро спросил я, цепляясь за внезапную идею.

– Мадока-сан, – ответила мать.

Госпожа Мадока была единственной слугой в доме, к которой она обращалась как к равной. Женщина в глубоких летах, она была кормилицей ещё моего отца и первой из слуг в доме, кто принял мать как хозяйку. Я любил её, как родную бабушку, но не мог не замечать определённых странностей.

– Она могла добавить в пищу те травы, которые недавно собирала в саду при полной луне?

– Думаю, могла, – недоверчиво протянула мать. – Тебе не понравилось?

– Нет, всё было очень вкусно. Я лишь думаю, что они могли помутить наш разум, заставив видеть то, чего нет. Например, снег в закрытой комнате.

– Я спрошу у неё утром об их свойствах. Но мне известно, что мы видели, как известно и то, почему ты ищешь этому иное объяснение.

– Хорошо, – выдохнул я, понимая, что спор бесполезен. – Что вы предлагаете делать с гостьей, матушка?

– Быть гостеприимными, – ответила она с лукавой улыбкой, столь редко появлявшейся на её лице.

– Как долго?

– До тех пор, пока она не одарит нас благами.

Этого ответа мне было достаточно. Мать и впрямь вознамерилась претворить старую сказку в жизнь. Переубеждать её не хотелось, она многое пережила и достойна была найти новую надежду. Но и оставлять в доме гайдзинку-ёкая, способную стать нашим смертным приговором, было нельзя.

Избавиться от неё следовало осторожно. А лучше всего – сделать так, чтобы она ушла сама, при этом, если и впрямь была ёкаем, не убив нас, а если просто беглянкой с какого-нибудь португальского судна, не выдав, что мы её укрывали.

– Ах, да, сынок, – оторвала меня от мрачных мыслей мать. – Не заговаривай с нашей гостьей. А ещё лучше, поживи в пристройке, пока она здесь.

– Почему? – с подозрением спросил я, будучи уверенным, что проницательная женщина снова угадала мои мысли.

Но её ответ меня удивил:

– Потому что легенды про вырванное сердце не всегда буквальны, – тихо сказала она. – Юки-онны могут выглядеть… непривычно нашему глазу, но нельзя отрицать, что они красивы. И я хочу защитить твоё сердце.

– Разве не этого вы хотите? Если она околдует меня и станет частью рода, то и её блага будут вечно с нами, – усмехнулся я.

– Нет, – мрачно ответила мать. – Легенд о любви к юки-онне, которые не заканчивались бы смертью, не существует.

– В таком случае, вам не о чем переживать. Полуодетая незнакомка из леса, скудно говорящая на нашем языке, зато дерзко кричащая, как мужчина, не сможет склонить меня к браку.

– Доброй ночи, Таичи, – кивнула мать, ничего не отвечая на мои слова.

– Доброй ночи.

Перед тем, как отправиться досыпать оставшуюся часть ночи, я всё же заглянул в соседнюю комнату. Снега больше не было. Беловолосая девушка мирно спала, свернувшись на футоне и подложив ладони под голову.

Раны на ней и правда выглядели лучше, но не казались полностью зажившими, как в момент нашего с матерью и служанкой помутнения. Она выглядела обычной. Даже белые волосы в темноте можно было принять за русые.

«Да какой же она ёкай, раз позволила везти себя на лошади так, как вёз я? Скорее всего, снег всё-таки шёл только в наших головах из-за трав госпожи Мадоки. А эта девица – просто дочь какого-то моряка-гайдзина и местной женщины». Останавливаться на таких выводах было нельзя, ведь добиться правды я мог, только допросив чужачку. Но пока эти размышления помогали мне заснуть.

А во сне я видел снежную бурю и горные склоны, с которых падал в бесконечную пропасть.

Глава 7

Трудности перевода бранных слов

Немая сцена: я сижу на футоне, прижимая тонкое одеяло к груди. В дверях комнаты, похожей на комнату мамы, но всё-таки другой, стоит женщина, которую я уже видела в момент одного из пробуждений. Рядом с ней трясётся молоденькая девушка в светлом кимоно. Мы все смотрим друг на друга, потом отводим взгляды и снова смотрим.

Описанная сцена продолжалась не меньше минуты, что в гробовой тишине – довольно долгий срок. А поскольку никто не спешил нарушать молчание, я взяла эту незавидную участь на себя.

– Здравствуйте?..

Женщины переглянулись, и я поняла, что на английском они явно не говорили.

– Конничива?

Вторая попытка была уже успешнее. Старшая женщина с выбеленным лицом коротко поклонилась, говоря слова приветствия, куда более длинные, чем я могла понять. Младшая же просто пискнула что-то неразборчивое.

Всё это происходило сразу после того, как я окончательно очнулась и впервые с момента ухода из Сакуры чувствовала себя хорошо.

– Вы говорите на нашем языке, госпожа? – медленно и чётко спросила старшая.

– Немного говорю. Медленно, – ответила я.

С чистым разумом вспоминать язык было легче, как и понимать его.

– Меня зовут Мацудайра Изуми. Это Аяка, одна из прилежных слуг этого дома. Мы рады, что наши стены и крыша смогли стать вашим убежищем, госпожа, – женщины поклонились, сложив руки перед собой под широкими рукавами кимоно.

Чувствуя себя в высшей степени неловко, я пересела на колени и тоже поклонилась. К счастью, мама часто так делала дома, и мне не составило большого труда запомнить её движения. Правда, дело усложняло одеяло, скрывающее разорванную сорочку, в которую я всё ещё была одета.

– Меня зовут Минори. Спасибо за спасение.

– Минори – имя рода? – тихо уточнила старшая женщина.

– Моё имя. Одно.

– Как зовут вашего отца? Кому нам следует сообщить о том, что вы здесь?

– Эм… Кхм, – я замолчала, не столько не находя слов, сколько размышляя, что именно можно сказать незнакомкам.

Вслед за моим «спасителем-мужланом» видеть женщин, которые, как и он, по виду были землячками моей мамы, было неожиданно. Скорее всего, они жили в каком-то отдельном поселении где-то в Шотландии, на эту мысль меня всё ещё наталкивали увиденные в лесу горы. С учётом их незнания английского, они вряд ли были осведомлены о не самом известном графе по фамилии Картер, и опасаться того, что они могли как-то испортить его репутацию, не следовало. Быстро обдумав всё это, я решилась на правду, поменяв местами фамилию и имя отца, как это было принято в японском языке:

– Мой отец – Картер Арчибальд, – произнести эту часть было легко, а вот в дальнейшем слова явно были не самым лучшим переводом моих мыслей. – Письмо можно кинуть… То есть, послать в дом Сакура. Рядом с деревней… деревней Флекни. На имя Сара – моя мать.

– Деревня Ф’рекни? – переспросила женщина, произнося название с сильным акцентом.

– Да. Если у вас здесь есть полисмен, позвать его можно, – добавила я.

Мне не хотелось быть беглянкой, которую теперь наверняка обвиняли в пропаже родителей и смерти миссис Тисл. Полиция, вероятнее всего, отправилась за мной вместо того, чтобы сосредоточиться на поиске настоящего преступника. «Мне нужно домой, – понимала я. – Дать показания, убедить всех, что я невиновна».

В этот момент мне вспомнилась кровь на рукавах кимоно мужчины с голубыми глазами. Что, если он был убийцей? Что, если это был кто-то из маминого прошлого, и я просто запуталась, решив, что он – это Нао?

Тряхнув головой, я умоляюще повторила:

– Послать письмо, пожалуйста. Мне надо домой.

Мацудайра Изуми жестом приказала служанке выйти, а сама села передо мной на колени. Каждое её движение напоминало мне о матери, отчего сердце болезненно сжималось.

– Где находится ваш дом, госпожа Минори? – тихий вопрос, заданный участливым тоном, только усугублял тоску.

– Рядом с деревней Флекни, – сдавленно повторила я.

– А страна?

– Англия.

Изуми поджала губы, с нечитаемым выражением вглядываясь в моё лицо. Что-то неправильное было в этом взгляде. Я не могла найти этой неправильности точное описание, но мне казалось, что это было нечто среднее между недоверием и… расчётом.

– Вы знаете, где вы сейчас? – наконец спросила женщина, обводя рукой комнату.

– В Шотландии, наверное. Я видеть… Видела горы. Вы тоже из Места-Где-Восходит-Солнце? Моя мать родом оттуда.

Изуми мягко улыбнулась, как будто я была несмышлёным ребёнком.

– Вы сейчас в деревне Гокаяма. Это запад провинции Эттю и часть земель хана[32] Тояма.

Я качнула головой, показывая, что не понимаю.

– Всё это находится на острове Хонсю, – пояснила женщина, но я вновь нахмурилась, и она осторожно добавила. – Вы в Месте-Где-Восходит-Солнце, госпожа Минори. А та страна, о которой вы говорите, очень далеко отсюда, и я никогда не интересовалась, где именно.

– Ха, – выдохнула я, ожидая, пока моя собеседница рассмеётся, открывая смысл такой замысловатой шутки. Но Мацудайра Изуми продолжала молчать, исподволь изучая моё лицо.

– Ха, – повторила я и сама расхохоталась. – Ха-ха-ха! Смешно! Шутка смешная! Я похожа на вам. То есть, на вас. Вы поэтому решили разыграть меня?

Женщина медленно покачала головой.

– Шутить над кем-то не пристало добродетельной женщине, – тихо сказала она. – Улыбка хороша, когда улыбаются двое.

– Я не могу быть там, где вы говорите, – резко ответила я. – Я в Британии. Была в Британии ночью. Перед тем, как мужчина меня спас.

– Я предлагаю вам посетить офуро, – сказала Изуми, поднимаясь. – Одеться и выйти из дома. Свои глаза не врут.

– Отправьте письмо, пожалуйста! – крикнула я, уже не контролируя эмоции. – Отдайте меня полиции. Пусть ведут домой!

Женщина осторожно взяла меня за плечи и заставила подняться на ноги. Одеяло упало на футон, а на него свалилось несколько комков засохшей грязи с моей сорочки.

– В офуро – вода, – медленно пояснила Изуми. – Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы понять, что с вами приключилось, но давайте сначала приведём вас в порядок.

Увидев грязь, запёкшуюся кровь и почувствовав запах собственного тела, я задрожала от отвращения. Затянувшаяся шутка хозяйки дома могла подождать пятнадцать минут, которые мне нужны были, чтобы смыть страх и вонь.

– Да, вода – хорошо… – быстро кивнула я.

Прежде чем выпустить меня из комнаты, Изуми принесла мне шёлковый расшитый халат.

– Я не могу! Испорчу!

– В доме есть мой сын. Он привёз вас. Укройтесь, госпожа Минори, чтобы не смутиться при случайной встрече.

Так, зловонная, но укутанная в шелка, я вышла из комнаты через раздвижную бумажную дверь и оказалась в коридоре незнакомого дома. Несколько дверей в другие комнаты были открыты, и на деревянный пол падали лучи солнца. Всё вокруг отчасти напоминало некоторые комнаты Сакуры, но, бросая косые взгляды в открытые комнаты, я видела слишком много незнакомых предметов быта.

В окна я пока старалась не смотреть. Логика говорила мне, что я не могла за такой короткий срок переместиться через моря в другую страну, даже если бы меня действительно украл кто-то из земляков матери. Граф редко рассказывал про свои путешествия, но из обрывков и упоминаний я знала, что одно дальнее плавание могло занимать месяцы. Из всего этого следовало, что я всё ещё была в Британии.

Логика логикой, но глаза и слух у меня тоже были. Вспоминая лес, по которому бежала, я понимала, что он никак не мог быть частью шотландского Нагорья. Мацудайра Изуми, её сын, спасший меня, и служанка Аяка не могли быть англичанами ни по внешности, ни по языку, на котором говорили. «Что, если эта женщина сказала мне правду? Предположи такую возможность всего на секунду, Мина…»

Но даже секунда веры в такой бред была невыносимой. Ведь в таком случае мне нужно было бы поверить и в то, что кот Нао мог превращаться в человека, пугающие шёпоты и когтистые пальцы в гостиной Сакуры были реальными, а снежный вихрь действительно исказил пространство, забросив меня в чужую страну.

– Сюда, пожалуйста, – сказала Изуми, вырывая меня из мрачных мыслей.

Она отодвинула очередную дверь, открывая моему взгляду комнату без окон с маленьким квадратным бассейном, устроенным прямо в полу. Этот бассейн был наполнен мутной водой, от которой поднимался душистый пар.

– В Гокаяме есть целебный источник с горячими водами. Для офуро мы используем именно их. Вы можете оставить грязные вещи… – Изуми окинула быстрым взглядом видневшуюся из-под халата сорочку и поправила себя. – …Грязную вещь оставьте на полу. Когда закончите омовение, оботритесь вот этим и позовите меня или Аяку. Мы поможем вам одеться.

Изуми дала мне аккуратно свёрнутое белое полотно – видимо то, которым следовало обтереться, и вышла из комнаты, плотно задвинув за собой дверь.

Оставшись в одиночестве, я тут же стянула сорочку, отбрасывая её как можно дальше от себя, и осторожно погрузилась в горячую воду. И на этот короткий момент мою голову покинули все тревожные мысли. Пусть даже сначала обжигающая вода подозрительно быстро остывала, пусть я была чёрт пойми где, пусть на сорочке, покоящейся в углу комнаты, всё ещё можно было разглядеть пятна крови, на несколько минут мне стало на это наплевать.

«Ты жива, Мина. Ты не умерла в том лесу. И ты сейчас станешь чистой».

Пятнадцать минут, которые я дала себе на принятие ванны (или, как её называла Мацудайра Изуми, офуро) сильно растянулись. Всю запёкшуюся кровь и грязь оказалось не так-то легко смыть, особенно с волос. В конце концов обитатели дома, вероятно, испугались моего долгого молчания, и робкая девушка Аяка возвестила о том, что собирается войти в комнату.

В отличие от своей хозяйки, она явно не была склонна говорить со мной и только молча помогла завершить купание, несмотря на мои постоянные вопросы о нашем местонахождении.

Вытеревшись предложенным полотном, чистая и окончательно избавившаяся от слабости, я позволила Аяке одеть себя в светло-розовое кимоно. Точнее, кимоно было только одним из предметов сложного многослойного облачения, в котором я сама не разобралась бы и за несколько дней. Мои мокрые волосы девушка каким-то замысловатым способом собрала в высокую причёску, удерживаемую резным деревянным гребнем.

Спустя ещё несколько минут и надетые на ноги плотные чулки, отделяющие большой палец от остальных, я предстала перед Мацудайра Изуми в уже знакомом коридоре.

– Теперь вам лучше, госпожа Минори? – спросила она, с лёгкой улыбкой оглядывая меня с ног до головы.

– Да. Спасибо. Можно теперь правду?

– Я уже сказала вам правду. Теперь покажу её, – покорно кивнула женщина. – Следуйте за мной.

Мы снова пошли по коридору и вышли в большое помещение, в центре которого стоял низкий стол, за которым следовало сидеть на коленях. Три стены здесь были толще, чем во всех остальных комнатах, а одной не было вовсе. На месте отсутствующей стены был небольшой деревянный порожек, за ним ещё один – каменный, – на котором в ряд стояла странного вида обувь. Всё это было границей между домом и цветущим зелёным садом.

Я замерла, слыша незнакомые ароматы и глядя на растения, которых никогда не видела.

– Идёмте, госпожа Минори. Свежий воздух перед едой очень полезен, – Изуми спустилась с деревянного порога на каменный, сразу вставляя поразительно маленькие стопы в твёрдые на вид сандалии, удерживаемые на ноге только перемычкой между большим и указательным пальцем.

Аяка последовала её примеру, но сначала пододвинула в мою сторону такую же пару обуви.

– Простите, госпожа Минори, эти гэта могут быть вам малы, но мы обязательно подыщем подходящие, – сказала Изуми с вежливой улыбкой.

Меня так и тянуло сказать: «Не надо мне ничего подыскивать, просто дайте мне вернуться домой!» Но я сжала зубы, и так спокойно, как могла, спросила:

– А где мои ботильоны?

– Пришли в негодность. Нам пришлось их выбросить.

«Лучше б вы, чёрт возьми, мою вонючую сорочку выбросили! Обувь я могла бы как-нибудь подвязать или починить с небольшими усилиями!» Вслух я всего этого, конечно, не сказала. Во-первых, потому что не знала, как «чёрт возьми» переводится на японский, а во-вторых, потому что не знала, в каком на самом деле состоянии были ботильоны после моей «прогулки» по лесу. Третьей причиной моего молчания могла бы быть вежливость, если бы в сложившейся ситуации меня хоть немного волновал этикет.

В любом случае, мне нужна была какая-нибудь обувь, чтобы уйти из этого дома и найти тех, кто действительно мог сказать, где я нахожусь. Потому я, скрепя сердце и скрипя зубами, сунула ноги в так называемые «гэта».

Они оказались полностью деревянными и подняли меня на добрые пять сантиметров от пола. Тесьма, оказавшаяся между пальцами, начала натирать кожу почти сразу. Гэта и правда были мне малы – пятка свисала сзади, и я не понимала, как вообще в такой обуви можно было ходить.

С трудом, но мне всё же удалось спуститься с порога на выложенную округлыми камушками тропу через сад.

– Вы никогда не носили такую обувь? – спросила Изуми, подавая мне руку.

– Нет.

Это была чистая правда. Даже у мамы в гардеробе я не видела ничего подобного. Она могла носить одежду, похожую на ту, в которую облачили меня, но на её ногах дома всегда были мягкие тапочки, а на улицу она надевала обычные туфли или сапожки. «Может, мама бежала с родины из-за этих приспособлений для пыток?..» С каждым шагом такая теория казалась всё более правдоподобной.

Цепляясь за локоть Изуми, я шла по дорожке через странный сад. Странным он был по многим причинам. Незнакомые яркие цветы и растения казались ухоженными, но я не могла понять схему их расположения. Вдоль тропинки ветвился ручеёк, оканчивающийся в пруду с оранжево-белыми рыбами и цветами лотоса. В любом английском саду к такому прудику добавили бы хоть маленький, но фонтан, а здесь его не было. Никаких скамеек или стульев, чтобы насладиться окружающей красотой, я тоже не видела.

Оканчивался сад высоким забором с миниатюрной изогнутой крышей и двустворчатыми воротами с красной крышей побольше. Обогнав госпожу, Аяка налегла на створки, открывая их. – Взгляните туда, – попросила Изуми, подводя меня ближе.

До самых ворот я смотрела только себе под ноги, чтобы не споткнуться в неудобной обуви о камни на дорожке. Но, подняв голову, решила, что лучше было бы споткнуться, упасть и не видеть того, что открылось взору.

В коттедже Сакура на стене вдоль лестницы висело два акварельных пейзажа. На обоих были горы. Один запечатлевал зиму с пургой и белеющим снегом, второй – весну с розовыми лепестками цветущей сакуры. Сейчас было лето, но я не могла не узнать очертания гор, которые видела каждый день с раннего детства на стене родного дома.

Дом и сад, в которых я оказалась, тоже были построены на склоне какой-то горы, потому что сразу за воротами начиналась крутая каменная лестница, ведущая вниз. По бокам от неё стояли невысокие фонари с потушенным огнём.

Но это были мелочи, потому что стоило поднять взгляд чуть выше, и ему открывалась зелёная обжитая долина с деревянными домиками, ничуть не похожими на английские или европейские дома. А ещё дальше были видны заснеженные вершины гор. Точно такой же формы, как на акварельных пейзажах в Сакуре.

«Природа не обманет, – думала я, забывая, что нужно дышать. – Это не Англия и не Шотландия… Как такое возможно?! Как я могла оказаться здесь?..»

Я выдернула руку из поддерживающей хватки Мацудайра Изуми, и попятилась прочь от ворот. Мне было невыносимо смотреть на подтверждение моих худших и самых безумных предположений.

– Это невозможно, – сказала я на языке матери. – Клянусь, я была в Англии! Я не могу быть здесь!

– Госпожа Минори, вы были ранены, возможно, ударились головой, – мягко говорила Изуми. – Мысли могли спутаться.

– Нет! Я есть… Я была… Здесь то есть, там… – неродной язык снова перестал поддаваться мне, и я перешла на английский, который, теперь уже точно, никто вокруг не понимал: – Дерьмо! Дерьмище! Какого чёрта со мной произошло?! Что за дьявольщина! Мне просто надо найти родителей! Вернуться домой! Какие горы с картинки?! Вы чем меня опоили?!

Непереводимая брань, слишком слабая для ситуации, в которой я оказалась, оставалась единственным, что я могла кричать. Правда, и она в итоге переросла просто в звук «А-а-а!», потому что, пятясь назад в жутких гэта, я споткнулась.

Изуми и Аяка были слишком далеко, чтобы успеть схватить меня за руку, поэтому я смирилась с грядущим ударом затылком о камни на тропинке и даже ждала его. В конце концов, если я и впрямь ударилась где-то головой, начав видеть вокруг чужую страну, новый удар мог обратить это вспять.

К сожалению, меня поймали.

Сильные руки аккуратно сжали мою талию и плечи, поддерживая почти в лежачем положении над тропинкой. Надо мной склонилось знакомое лицо мужлана-спасителя. На этот раз на его голове не было конусовидной шляпы, а чёрные прямые волосы – длиннее моих – свободно лежали на плечах.

Я искренне хотела сказать «спасибо». Ровно секунду до того, как сын Изуми открыл рот.

– Гайдзины ходить разучились? – сквозь зубы процедил он.

– Таичи! – одёрнула его мать.

«Ах, значит, тебя зовут Таичи!»

Мужлан быстро поставил меня на ноги и скрестил руки на груди, будто не хотел лишний раз меня касаться. Я не поняла значения слова «гайдзин», но в его устах оно однозначно звучало оскорбительно.

– Аяка, закрой ворота, – резко сказал он, и уже спокойнее, но не менее мрачно обратился к Изуми. – Мама, верните вашу гостью в дом и позвольте поговорить с вами наедине.

Я уже достаточно оправилась от шока, чтобы понимать сказанное и даже подбирать слова для ответа, поэтому молчать не стала.

– Мне не нужно в дом. Мне нужно в порт. Корабль, понимаете? Я должна вернуться в Англию!

Таичи бросил быстрый взгляд на уже закрытые ворота.

– Все разговоры – в доме, – отрезал он.

– Нет! Здесь и сейчас! – рявкнула я, напрочь забывая о том, что этот человек спас мне жизнь.

– Таичи, прошу, вспомни о достоинстве и доброжелательности, – попыталась успокоить сына Изуми, но ему явно был ближе мой настрой.

– Мама, о каком достоинстве может идти речь, когда в саду моего же дома на меня повышает голос гайдзинка, из-за которой нас всех могут казнить? Вы вывели её сюда. Её крики на языке гайдзинов кто-то мог услышать.

В отличие от меня, Таичи всё-таки говорил тихо, но в каждом его слове звучал едва сдерживаемый гнев.

– Что значит казнить? Что такое «гайдзин»?.. – не поняла я, как-то теряя запал на скандал.

Мужлан бросил на меня злой взгляд и холодно ответил:

– Я буду говорить медленно, госпожа гостья, чтобы вы точно меня поняли. В нашей стране нет места чужакам. Им законом запрещено здесь быть. Если вас заподозрят в том, что вы гайдзин – чужачка – казнят вас. Если кто-то узнает, что мы спасли вам жизнь и дали кров, казнят нас. Сейчас вы можете молча вернуться в дом и дождаться, пока мы снова с вами заговорим, а можете выйти за ворота и умереть. Выбирайте.

Я молча посмотрела на Изуми, надеясь, что она снова осадит сына или хотя бы скажет, что он врёт. Но всё вышло иначе.

– Мой сын груб, но прав, госпожа Минори, – сказала она. – Ему не следовало опускаться до оскорблений, однако гайкокудзины – люди извне – действительно преследуются в Месте-Где-Восходит-Солнце. Для безопасности всех нас лучше вернуться в дом. Простите меня. Я была неосмотрительна, пригласив вас на эту краткую прогулку.

Мягкий голос Изуми в очередной раз действовал на меня угнетающе. Я не могла возражать ей или кричать на неё, как на того же Таичи. Кроме того, я с трудом понимала их объяснения и не могла оценить степень опасности, о которой они говорили.

Поэтому я позволила женщине снова взять меня под руку и отвести в дом. Аяка куда-то скрылась, а Таичи шёл следом за нами мрачной тенью.

Меня проводили в ту же комнату, где я очнулась. Грязный футон и одеяло уже исчезли, и новое спальное место пока лежало свёрнутым у стены.

– Подождите немного здесь, госпожа Минори, – тихо попросила Изуми.

Я кивнула, не смея снова поднимать шум.

Мать и сын вышли, задвинув дверь, а мне оставалось только надеяться на то, что матовая бумага, из которой она была сделана, позволит мне подслушать их разговор.

ТАИЧИ

– О чём вы думали, выводя её на улицу, мама?

– О том, что я лучше воспитывала тебя, сын, – непривычно резко ответила она. – Что за скандал ты устроил? Почему позволил себе оскорблять её в лицо?

– Она всё равно не поняла оскорбления, вы же сами слышали, как она говорит. Эта девушка – не юки-онна, чьих даров вы так жаждете! Она – смертный приговор нашему роду!

Мать глубоко вздохнула, и её брови всё-таки изогнулись к переносице, нарушая гармонию вечно спокойного лица.

– Поняла она или нет, я не потерплю оскорблений гостя под крышей этого дома. Ты – его глава, но я всё ещё твоя мать, и ты будешь уважать мою просьбу о вежливости.

– Вы правы, я перешёл черту, но лишь из страха за вас.

– Теперь тебе нужно бояться не меня, – резко ответила она. – Я говорила с госпожой Мадокой, и она поклялась, что её травы не могут влиять на разум, а значит, мы действительно видели в комнате снег. Я уверена, что эта девушка – юки-онна. Я чувствую это. И если ей хочется проверить нашу готовность к её дарам с помощью игры в гайкокудзина, то мы окружим её милосердием, которого она ждёт. Ты понял меня?

– Я понял, во что вы верите. Я же верю в иное.

– Тогда притворись! Мы не можем отпустить её за ворота. Если права я, то такое пренебрежение вызовет гнев снежной девы, и мы не переживём грядущую зиму. Если прав ты, то в ней сразу распознают чужачку и возьмут под стражу. Думаешь, под пытками она не скажет, кто её укрывал?

– Скажет, – уверенно кивнул я, не видя ни малейшего проблеска чести, благородства или стойкости в образе гайдзинки, который уже сложился в моих мыслях.

– Тогда давай сделаем то, что обезопасит нас в любом случае, – строго сказала мать и принялась описывать план, достойный военного совета сёгуна.

МИНА

Обещанного разговора я ждала довольно долго. За это время Аяка успела принести мне маленький поднос, на котором стояли плошка риса, какой-то наваристый бульон и стакан охлаждённого чая. Я съела и выпила всё, не почувствовав вкуса еды, но успокоив голод, накопленный ещё с блуждания по лесу.

Наконец за мной зашла Изуми и пригласила в большой зал, из которого мы выходили в сад. Таичи уже был там – сидел за столом, скрестив ноги. Он снова собрал волосы, открывая острые скулы, на которых, при виде меня, заходили желваки.

Изуми изящно опустилась рядом с сыном, а я неуклюже плюхнулась напротив них, не зная, как согнуть ноги в узком кимоно.

– Госпожа Минори, мой сын хотел бы принести вам извинения за своё поведение, – начала хозяйка дома.

Кадык Таичи дёрнулся, и я видела по его лицу, что извинения были последним, что он хотел мне принести.

– Прошу прощения, – отрывисто сказал мужлан без тени раскаяния в голосе.

Я кивнула с самым спокойным видом, какой могла изобразить. В иной ситуации и на английском языке у меня нашлось бы немало язвительных ответов на такие неискренние извинения. Но я всё-таки была не совсем безумной, чтобы в стенах чужого дома дерзить его хозяевам, которым ещё и жизнью была обязана.

– Пожалуйста, подскажите, как я могу попасть домой? – я решила начать с главного и единственного вопроса.

– Вы не помните, как оказались в наших лесах, верно? – спокойно уточнила Изуми.

– Верно. В лесах, в стране. Я была в другой стране за несколько часов до того, как меня нашёл… господин Таичи.

– Вы никогда не бывали в наших краях?

– Нет.

– Ваше имя и отчасти внешность говорят о том, что у вас есть связь с Местом-Где-Восходит-Солнце, – продолжала тактичный допрос Изуми. – Чтобы мы могли вам помочь, нам нужно узнать вас чуть лучше.

– Моя мать родом отсюда, – отрывисто сказала я, подбирая из скудного запаса слова для объяснений. – Точное место не знаю. Её перевёз в Англию мой отец. Я родилась и всю жизнь там жила. Всё.

– Вы знаете имя рода вашей матери?

– Нет. Просто имя. Сатоко.

– Госпожа Сатоко научила вас нашему языку?

– Да, учила в детстве.

Изуми искренне улыбнулась.

– Вы очень хорошо говорите и понимаете нас.

– Понимаю через слово, – возразила я, теряясь в количестве вопросов.

Должно быть, Изуми это поняла, потому что стала говорить ещё медленнее и чётче.

– Госпожа Минори, Таичи уже объяснил вам положение иностранцев в нашей стране. Единственный порт, в котором можно встретить иноземцев, расположен очень далеко отсюда, но и там англичанам не рады. Это рождает первую проблему: добраться туда так, чтобы в вас не заподозрили гайкокудзина, сейчас не представляется возможным.

Я молчала, сосредоточившись на мысленном переводе, и пока не позволяла себе эмоционально переживать услышанное.

– Боюсь, что ваша речь, хоть и прекрасная для того, кому наш язык не родной, выдаёт вас с головой. Как и походка в гэта и иные движения.

– В целом, поведение, – добавил Таичи с самой холодной улыбкой.

Изуми искоса посмотрела на него, и лицо её сына снова приняло спокойное выражение.

– Даже если нам удастся доставить вас в порт, то на корабль придётся пробираться при помощи подкупа или тайком. Подкуп – слишком большой риск для всех нас. А если вы проберётесь тайно, во время плавания вас, скорее всего, обнаружат, и последствия могут быть непредсказуемыми по тем же причинам, которые я назвала чуть раньше.

– Вы говорите, что мне не вернуться? – тихо спросила я. – Никак? Никогда? Но моя мать как-то покинула это место, значит, и я смогу.

– Вот именно, – просияла Изуми. – Пример вашей матери даёт и нам надежду на помощь вам.

– Как?..

– Потребуется не так много времени, чтобы вы лучше освоили язык, научились нашим обычаям и манерам. Мы начнём в доме – среди нашей семьи и слуг. Постепенно вы сможете выходить в деревню, представляясь моей… дальней родственницей, и, когда вы совсем освоитесь, мы организуем вам поездку в порт. Уроженке нашей страны трудно её покинуть, но не настолько невозможно, как иностранке. И здесь подкуп уже может помочь.

Из-за улыбки, не сходившей с губ Изуми, мне стало сложнее её понимать, но общий смысл я всё-таки уловила.

– Вы… Предложили… Предлагаете мне остаться здесь, пока я не стану, как местная? Вы не понимаете! Я должна попасть домой быстро! Моя семья в опасности!

– Мы всё понимаем, госпожа Минори. И, поверьте, нам самим нелегко далось решение предложить вам такую помощь. Однако иных путей мы не видим.

Изуми посмотрела на сына, ожидая его согласия, но Таичи продолжал молча прожигать меня тяжёлым взглядом.

– Я не понимаю… – прошептала я, обнимая себя за плечи. – Зачем вам помогать мне и рисковать? Вы не знаете меня, не знаете, как я здесь оказалась – я сама не знаю!

– Мой сын сказал мне, что, когда он нашёл вас, вы попросили его оказать вам гостеприимство. Законы гостеприимства для нас священны, и если мы даём кров тому, кто оказался в беде, то мы должны оказать ему всю посильную помощь. И то, что мы предлагаем вам сейчас – нам по силам.

Я не могла понять, что именно смутило меня в словах госпожи Изуми. Она как будто бы отвечала на этот вопрос чуть быстрее и чуть более сложными словами, которые мне едва удавалось разобрать. А может, дело было вовсе и не в словах, а во взгляде, впервые с начала разговора сместившемся с моих глаз куда-то мне за спину.

Но ответ я всё равно получила. Он звучал логично. Его подтверждали ещё и слова голубоглазого незнакомца, сказанные в снежном вихре. Он тоже просил меня помнить о законах гостеприимства.

– Других путей нет? Ни одного? – сдавленно спросила я.

– Вы всегда можете выйти за ворота, попасться и под пытками выдать нас, – с убийственным спокойствием ответил Таичи.

Слово «пытки», которое прежде существовало для меня только в романах, звучало нереально. Возможно мужлан, которому я явно не нравилась, произнёс его, чтобы припугнуть меня. Но его ведь тоже можно было понять… Он хотел защитить семью, свой дом. А отпустив меня, не мог надеяться на моё молчание, потому что я была просто полубезумной чужачкой из леса, которую он совершенно не знал.

Мацудайра Изуми и Таичи шли на жертву, предлагая мне остаться в их доме. А я должна была пожертвовать драгоценным временем, которое могло помочь в поиске родителей и расследовании случившегося в Сакуре.

«Но что, если всё уже разрешилось? Что, если я соглашусь остаться здесь, научусь походить на местных жителей и, вернувшись домой через год или два, узнаю, что графа и маму нашли живыми и здоровыми, убийцу миссис Тисл поймали, а меня ждут с распростёртыми объятиями в коттедже, даже не думая отправлять ни в какой монастырь?» Такое было вполне возможно, и в таком случае попытки рискнуть жизнью сейчас, чтобы добраться домой быстрее, просто теряли смысл.

Мне было страшно. Я оказалась одна в чужой стране, без денег, без связей, едва зная язык. Мне крупно повезло, что на моём пути попалась семья Мацудайра, а не кто-то… плохой.

«Ты можешь гордиться своим непримиримым характером, Мина, но ты всё равно остаёшься комнатным цветочком, который в одиночку не выживет в этом месте. И уж точно не доберётся до порта… – я медленно закрыла глаза, позволяя дыханию выровняться. – Мама, папа, Нао, если ты всё-таки мой котик, а не человек с окровавленными рукавами… Простите меня. Пожалуйста, будьте в порядке. Я вернусь к вам, просто чуть-чуть попозже. Обещаю».

– Мне очень жаль, что я принесла много проблем, – стараясь подобрать наиболее вежливые слова, тихо сказала я. – Простите, что вам пришлось придумывать этот план. За опасность простите. Вы можете обманывать меня, но я всё равно не пойму этого. И не выживу одна. Поэтому я должна… поверить вам.

– Госпожа Минори, нам нет нужды обманывать вас, – ласково проворковала Изуми. – Просто так случилось, что мы все оказались связаны одной проблемой, и нам всем предстоит её решать.

– Но, как я буду… платить? У меня нет денег на еду, я не обладаю талантами, не обучена никакому ремеслу.

– Обучаясь быть местной, вам придётся освоить несколько женских занятий, входящих в наши обязанности или досуг. Мы не обеднеем, кормя вас, но, если вам будет неловко получать помощь просто так, вы всегда можете помогать мне с домашними делами. – Я… Я не знаю, что сказать.

– Вам не нужно ничего говорить. Возьмите день на раздумья, а мы с Таичи как раз сумеем продумать все детали вашего обучения, – сказала Изуми, складывая руки под рукавами кимоно.

Я инстинктивно повторила её движение, заслужив одобрительную улыбку.

– Думаю, вы освоитесь очень быстро, госпожа Минори, – добавила она.

Всё происходило слишком быстро. Я не успевала всё понять, не успевала подумать, и даже поверить в происходящее, хотя отрицать очевидное уже не могла. Больше всего теперь меня поражало даже не перемещение сквозь пространство, а доброе отношение абсолютно чужих людей.

Госпожа Изуми казалась полной противоположностью всему, что меня окружало в Англии. Добрая, милосердная, предлагающая помощь, несмотря на опасность моего разоблачения, она разительно отличалась от вечно осуждающих и лицемерных жителей Флекни. Даже её сходство с моей матерью стало лишь отдалённым. Как бы я ни любила маму, она всегда была пассивной в отношениях с окружающими. Она не могла встать на мою сторону в споре с графом, не могла защитить или помочь – разве что выслушать. А госпожа Изуми действовала.

Не будь рядом с ней Таичи, чей тяжёлый и даже осуждающий взгляд был мне более привычен, я бы начала искать в происходящем все подвохи мира. Но этот контраст заставлял меня наивно верить в добрые намерения незнакомой женщины.

– Хорошо, – кивнула я. – Помогите мне. И… Спасибо.

Глава 8

Последняя ночь Мины Картер

Остаток того дня я провела в комнате, которую на какое-то время мне предстояло назвать своей.

Изуми решила отложить знакомство с домом и всей прислугой до утра – прежде ей нужно было подобрать мне фамилию из дальних ветвей её рода, которую было бы сложно проверить на подлинность. Несмотря на то, что большая часть слуг, судя по всему, знала истину о моём появлении в доме, для более быстрого погружения в новый мир мне надлежало представляться им полным именем. И привыкать отзываться на него. К счастью, личное имя «Минори» было подходящим, а вот о сокращении «Мина» предстояло забыть.

Отведённое время было хорошей возможностью ещё раз всё обдумать и попытаться найти логику событий, приведших меня в горную деревню Гокаяма на западе провинции Эттю. Однако я этой возможностью воспользовалась из рук вон плохо.

Думать уже было не о чем, я путалась в собственных мыслях и до темноты просто сидела на футоне, то плача из жалости к себе, то браня себя за слабость и неприспособленность к жизни. Ну и дважды мне пришлось прервать терзания, чтобы поесть то, что приносила Аяка.

Еда в доме Мацудайра мне понравилась. Она была непривычной: что-то острее, чем готовили в Сакуре, что-то, наоборот, безвкуснее. Но всё сочеталось, еда насыщала, а особо придирчивой к яствам я никогда не была.

Доброй ночи мне никто не желал, и после последнего визита Аяки, забравшей поднос с опустевшими плошками и выдавшей мне ночное платье с халатом, меня просто оставили в покое.

Я хотела лечь спать. Несмотря на жёсткость пола, которую никак не смягчал футон, и вызванную тревогой бодрость. Но, накрывшись одеялом, я сделала то, от чего на душе стало так паршиво, что заснуть уже никак не вышло бы.

Я позвала Нао.

– Мой хороший, иди ко мне…

Конечно, кот не пришёл, чтобы пригреться под боком и утешить хозяйку. Он был где-то там, в Англии. А может, его никогда и не существовало, а под его обличьем прятался тот незнакомец. Я уже была готова поверить в это.

И всё же мне отчаянно хотелось обнять пушистое тельце моего котика, уткнуться носом между его ушками и заснуть под мерное мурчание. Новая волна рыданий была логичным итогом мыслей о Нао. Всё закончилось тем, что тонкая подушка насквозь промокла от слёз, нос забился, а голова разболелась.

В комнате было одно небольшое окно, но я не смогла разобраться, как открыть его, а свежий воздух был мне отчаянно нужен.

«Никто ведь не запрещал мне передвигаться по дому. Даже запрета на выход в сад не было. Просто не следует подходить к воротам и говорить по-английски там, где меня могут услышать. А я и не пойду далеко. Просто сяду на порожек в том большом зале, подышу пару минут воздухом и вернусь в комнату…»

С подобающей моему возрасту беспечностью я накинула поверх тонкой сорочки голубой шёлковый халат, даже не потрудившись подвязать его под грудью широким поясом, и осторожно отодвинула дверь.

Дом Мацудайра насчитывал три этажа под толстой крышей из соломы с крутыми скатами и был довольно большим в сравнении с теми строениями, которые я успела заметить в долине за воротами. Пока что мне был знаком только первый этаж и два коридора: один – в офуро, второй – в зал с выходом в сад. Привыкшая перемещаться по Сакуре в темноте, я без труда находила путь.

В зале мне пришлось разобраться с тем, как открыть проход на улицу, потому что отсутствовавшая днём стена оказалась задвинута на ночь. Принцип её закрытия отличался от двери в моей комнате, и только с помощью мысленных проклятий, которые всё ещё ограничивались дерьмом и чертями, мне удалось найти задвижку.

Открыв проход ровно настолько, чтобы в него можно было протиснуться, я с облегчённым вздохом выскочила сразу на каменный порожек, минуя деревянный. Прохладный ночной воздух успокоил горящее от слёз лицо и помог снова начать дышать носом.

«Это того стоило, – думала я, отодвигая оставленные на пороге гэта и садясь на их место. – Даже если мне на самом деле нельзя было выходить одной из комнаты, это того стоило…»

В ночном саду мягко журчал ручеёк и стрекотали какие-то насекомые. С неба светила убывающая луна, окружённая веснушками звёзд. «После его путешествий, граф, наверное, сразу бы понял по ним своё местоположение. Жаль, что меня никто не учил астрономии или навигации. Эти науки пригодились бы мне больше, чем французский».

Под изогнутым деревом на краю сада что-то зашуршало. Я дёрнулась, вспоминая хищника из леса, но моим ночным гостем оказался какой-то маленький зверёк, сразу скрывшийся из виду.

– Кажется, я ясно дал понять – выходить нельзя, – тихий мужской голос нарушил покой моего созерцания природы.

Я быстро встала, пытаясь шагнуть обратно в дом, но лишь ударилась носом о жёсткую грудь Таичи.

– Ой.

– Сядь, где сидела, – приказал он, выходя на порог и надевая гэта.

Для себя он, конечно, отодвинул стену-дверь пошире, но сразу закрыл её снаружи, отрезая мне путь к отступлению.

– Я пойду, – быстро сказала я, дёргая задвижку.

– Я велел сесть, – повторил Таичи.

– А я сказала – пойду!

Мужлан снова оправдал своё прозвище, дёрнув меня за руку и заставив опуститься на порог.

– Грубо, – буркнула я.

– А ты по-другому не понимаешь.

– Что ты сказать?!

– Что ты хочешь сказать, – жёстко поправил он. – Или «что ты сказал». Учи язык быстрее.

От такой вопиющей наглости, у меня затряслись руки.

– Я тут…

– Здесь, – снова прервал меня Таичи.

– Я здесь всего одна день…

– Один.

– Я. Здесь. Всего. Один. День. Как. Можно. Выучить. Язык. За. День?! – процедила я, вскакивая на ноги и поднимаясь на порог, чтобы смотреть в наглые глаза мужлана. – Зачем спасал, если так относишься?

– Госпожа дома тебе уже всё объяснила.

– Я тебя спрашиваю!

– Лицо красивого лотоса, а манеры необразованной гайдзинки. Ужасное сочетание.

Теперь я уже знала, что слово «гайдзин» было оскорблением. «Необразованная гайдзинка» – тем более. Что-то там про «красивый лотос» Таичи мог засунуть себе куда подальше. А пока мне нужно было научить его манерам.

Первым порывом, конечно, была пощёчина, но я сдержалась, всё-таки храня в памяти благодарность за спасённую жизнь. В отсутствии насилия моим единственным оружием оставались слова.

– На сколько языках вы говорите, господин Мацудайра? – спросила я и быстро добавила. – Не трудитесь исправлять. Я сделала ошибку в слове «скольких».

– На двух. Родной и китайский, – спокойно ответил он.

– А я на трёх. Английский и французский. На вашем с трудом, но говорю. Вы обучены наукам?

– Да. Военному делу, счётному искусству, астрономии и многому другому.

– Хорошо. Счётные науки – это арифметика? Я ей обучена. А также истории, литературе, немного музыке и каллиграфии. Последнее не в счёт. Вы умеете танцевать кадриль?

– Что? – нахмурился Таичи.

– Кадриль, – я сделала несколько прыжковых па, не отводя взгляда от своего оппонента. – Танец.

– Я умею танцевать, а не скакать, как заяц.

Усмешка мужлана не могла разозлить меня ещё больше, поэтому я просто её проигнорировала.

– Танцы бывают разными. Не важно. Вы считаете себя образованным человеком?

Таичи улыбнулся. Спокойно и даже… красиво.

– Нет, – сказал он, разрушая весь мой коварный план по восстановлению справедливости.

– Почему?! – раздражённо воскликнула я.

– Потому что образование – это не только науки или умения. Это опыт и знания, которые даёт каждый прожитый день. Тот, кто называет себя образованным – глуп. Лучше быть человеком, стремящимся к познанию.

Патетичный монолог, сказанный для моего понимания нарочито медленно, был самым подлым, что этот мужлан мог выдать.

– Но ты ведь хотела, чтобы я сказал «да»? – мягко спросил он. – Хотела доказать, что образована не меньше меня, и что моё оскорбление тебя обидело?

– Если всё понимаешь, зачем обижаешь?

– Затем, чтобы ты разозлилась и доказала, что я неправ.

Теперь я нахмурилась уже с искренним непониманием.

– Я доказала. Только что.

– Нет, – холодно сказал Таичи. – Ты сравнила тепло воды с гладкостью шёлка. Несоизмеримые понятия. Правда в том, что ты – гайдзинка. Привыкни к этой мысли, пойми, насколько это серьёзное оскорбление в моей стране. Сделай всё, чтобы ни у кого больше не возникло даже мысли так тебя назвать. Только так можно уберечь мою семью.

– Хорошо! – воскликнула я, поднимая руки. – Сдаюсь! Я гайдзинка. Но я не необразованная!

– Ещё как. Ты можешь быть самым просвещённым мыслителем в своей Англии. Но здесь ты не знаешь ничего. И это тоже лучше усвоить сразу, чтобы обучение у моей матери было в толк. – Таичи замолчал, изучая моё лицо. – Ты краснеешь. Злишься?

– Да!

– Имеешь право. Но и меня должна понять. Я проявил слабость, когда спас тебя и привёл в свой дом. Я побоялся кары духов за отказ нуждающемуся в помощи, а в итоге обрёк семью на преступление, из-за которого мы все можем умереть с позором.

– Ты злишься на себя, но вымещаешь злость на мне? – уточнила я, готовясь сменить прозвище Таичи с «мужлана» на «негодяя».

– Я злюсь на себя за слабость, а на тебя – за беспечность. Но я ничего не вымещаю. Я ускоряю твоё обучение.

«То есть это так теперь называется?.. – мысленно негодовала я. – Господин, вы, вроде, в тёмном кимоно, зачем белый халатик святого на себя натягиваете?»

– Мотидзуки, – внезапно выдал он.

«Полнолуние», – перевела я и недоверчиво посмотрела на небо, с которого всё ещё светила убывающая луна.

– Это твоё новое имя рода, – уточнил Таичи. – Мать просила передать. Утром будешь представляться слугам уже полным именем.

– Почему Мотидзуки?

– Потому что в этой ветви её рода очень много дочерей примерно твоего возраста. Если кто-то начнёт искать или спрашивать, не нужны будут лишние уточнения. Люди сами подумают то, что им угодно, и поставят тебя на место любой из тех девушек, о которых слышали.

Договорив, Таичи поднял задвижку и открыл проход в дом, красноречиво намекая, что мне пора вернуться.

– Мотидзуки Минори, – быстро сказала я, протягивая ему руку. – Приятно познакомиться.

На самом деле ничего приятного в повторном знакомстве с мужланом не было, особенно после того, как Таичи устало выдохнул:

– Ты не можешь первая представляться мужчине. Особенно тому, кто старше и выше по положению. И зачем тянешь ладонь?

– Для рукопожатия! – рявкнула я, пряча обе руки за спину.

– Поклон, госпожа Мотидзуки. Только поклон. Никаких прикосновений.

– Ой, всё!

Я зашла обратно в большой зал и с самым недовольным видом потопала в свою комнату.

– Про лотос ничего не скажешь? – донеслись мне вслед слова Таичи.

– Что?

– Ты обиделась, когда я назвал тебя гайдзинкой, начала спорить с описанием «необразованная», но ни слова не сказала про «лицо красивого лотоса».

Я быстро развернулась, возвращаясь к нему. Теперь, стоя на два порожка выше, я могла смотреть на Таичи с особой издёвкой.

– Я не знаю перевода.

– Перевода чего? – с едва заметным интересом уточнил он.

– Мыслей об этих словах.

– Попробуй перевести. Мне интересно.

«Что ж, он сам напросился», – мысленно просияла я и постаралась немного подправить недавние размышления, чтобы их можно было сложить в слова на японском.

– Я подумала так: «Слова про красоту лотоса господин Мацудайра может убрать себе глубоко и далеко в…» Дальше не знаю перевод.

Глаз Таичи дёрнулся. Один. Второй смотрел на меня зло-презло, заставляя радоваться тому, что к поясу его кимоно сейчас не было привязано никакое оружие.

Он медленно вдохнул, отчего крылья его тонкого носа хищно раздулись, а затем выдохнул:

– Уйди с глаз моих.

«Видимо, чтоб не дёргались», – усмехнулась я, даже не пытаясь скрыть эмоцию, которая очень не понравилась Таичи.

Он поставил ногу на каменный порог, снимая один гэта. Второго я не ждала и сразу бросилась в комнату, чувствуя, что могу вот-вот расхохотаться. Думаю, если бы он услышал после всего сказанного ещё и мой смех, то задушил бы на месте. Благо, «стремящийся к познанию мужлан» не стал меня догонять и больше ничего не говорил вслед.

Поэтому, оказавшись на своём футоне, я уткнулась лицом в подушку и с чистой совестью рассмеялась. Этот смех не был истеричным или напуганным. Не был злорадным или издевательским. Это был просто смех.

Я любила смеяться, но не думала, что смогу снова это сделать так скоро после пережитого и с такими тревожными мыслями о предстоящем. Всё-таки вылазка в сад оказалась хорошей идеей. Исцеляющей. Даже сон, ещё недавно казавшийся недостижимым, начал медленно успокаивать разум.

«Меня зовут Мина. Пусть будет даже Картер. Я только временно примерю вашу фамилию, граф, не переживайте, – думала я, закрывая глаза. – Итак, я – Мина Картер. Мина Картер засыпает и загадывает желание: встретиться с родителями. Живыми и здоровыми, разумеется. Чтобы это желание исполнилось, ей придётся стать кое-кем другим. Это ведь не страшно? Мина Картер или Мотидзуки Минори… Разницы ведь никакой? Это всё ещё буду я».

Тогда я ещё не знала, что между Миной Картер и Мотидзуки Минори предстояло пролечь пропасти, шириной со все горы, видневшиеся за воротами дома семьи Мацудайра. И глубиной с бесконечность.

Тогда я не знала, что засыпаю Миной Картер в последний раз.

Часть вторая

Мотидзуки Минори

Глава 9

За год не раз сменяются ветра

– Госпожа! Госпожа-а-а! – запыхавшаяся Аяка схватила меня за локоть, оттаскивая от навеса, под которым выступали шуты. – Госпожа, как вы могли убежать от меня?! Вы же знаете, что…

– …Мне нельзя ходить одной, заговаривать с приезжими и так далее и тому подобное, – закончила я, стряхивая с локтя руку служанки. – Я знаю. Но госпожа Мацудайра сама предложила мне сходить на праздник Красного клёна, потому что Ханами[33] я пропустила. Так что плохого в том, что я посмотрю на выступления артистов?

– Ничего, госпожа, – тут же натянуто улыбнулась Аяка. – Но вам стоило меня подождать, я бы вас проводила.

– Я не пленница.

– Нет, конечно! – замотала она головой. – Просто, ну… Вы сами должны понять…

«Нет, не понимаю», – мысленно буркнула я. Ещё полгода назад мне достало бы смелости сказать это вслух и посмотреть на реакцию служанки, но теперь в голову было вбито слишком много правил и запретов, с лёгкостью отмахнуться от которых уже не получалось. Поэтому я молча позволила Аяке указать на тясицу – чайный дом вдали от площади и основного празднества – и повести меня туда.

Мы шли медленно, сложив руки под широкими рукавами кимоно. Моя походка была плавной и уверенной – неудобные гэта больше не доставляли проблем, как и узкий подол одежды.

Я слышала за спиной подбадривающие шутов крики толпы и разбирала «низкий» говор так же хорошо, как «высокий» стиль общения госпожи Мацудайра или Аяки, которая подражала хозяйке во всём.

Многое изменилось. Я изменилась. И, вспоминая прожитые в деревне Гокаяма месяцы, мне трудно было сказать, в какой именно момент это произошло. Возможно, в день, когда я впервые вышла за ворота дома Мацудайра в сопровождении госпожи Изуми и познакомилась с другими жителями Места-Где-Восходит-Солнце. А может, суровой местной зимой, которая ничуть не была похожа на английскую, и погрузила деревню, да и саму природу, практически в состояние спячки. Я по-прежнему была странно невосприимчива к холоду, но общая апатия коснулась и меня. Тогда я начала видеть повторяющиеся кошмары и с особой остротой чувствовать одиночество и оторванность от привычного мира, по которому скучала так же сильно, как в первый день своего перемещения из Англии.

Да, наверное, меня изменила зима. Зима и бесконечные уроки госпожи Изуми: этикет, язык, письменность, местная история и общие уклады жизни. Всё это дало свои плоды, и теперь, входя с Аякой в сад, предшествовавший чайному дому, я, как и она, остановилась, вдыхая аромат осени и очищая мысли краткой медитацией, чтобы подготовиться к чайной церемонии.

– Отдохнём здесь, госпожа, и вернёмся домой, – тихо сказала Аяка, снимая гэта на каменном пороге, который, как я теперь знала, назывался «татаки». – Иначе госпожа Изуми будет волноваться – темнеть начинает быстро.

– В чём был смысл разрешать мне пойти на праздник, если мы посмотрели только два прилавка с заколками, и я толком не поговорила ни с одним торговцем? Разве мне не нужно чаще пробовать общаться с людьми для того, чтобы проверить, готова ли я к…

Аяка прервала меня, не дав закончить мысль про возвращение домой:

– Обсудите это с госпожой Изуми. Я лишь выполняю её просьбы.

И снова я проглотила колкий ответ, который так и рвался с губ. «Они беспокоятся за тебя, Минори. Они пытаются помочь», – мысленно уговаривала я себя, всё реже веря в такие доводы. Уж слишком изменилось за год отношение хозяйки дома Мацудайра ко мне.

Аяка поддержала меня под руку, пока я оставляла свои гэта на татаки и входила в тусклое помещение маленького чайного дома, в котором пахло лёгкими благовониями.

Мы были не единственными посетителями. На праздник любования осенней сменой зелени на красные цвета – Момидзи – в живописную горную местность Гокаямы прибыло немало путников из других деревень и даже провинций. Я уже научилась отличать их по одежде, говору, а некоторых и по внешности. И даже в полумраке тясицу мне не составило труда определить благородного господина из Токио в сопровождении слуги, двух дам с отличительными для южанок украшениями и одинокого путника в наряде, судя по рисункам тушью, которые мне показывала Изуми, свойственном жителям восточных провинций.

Свободным оставался только один уголок, куда мы с Аякой и опустились, ожидая, пока к нам подойдёт хозяин чайного дома.

– Госпожа, – прошептала служанка. – Вы очень явно смотрите по сторонам.

– Да. Это тоже часть обучения, – тихо ответила я, продолжая разглядывать чиновничью вышивку на кимоно благородного господина, которая и показывала, откуда он прибыл. – Если я опущу глаза вниз, то этот выход из дома вообще останется бесполезным.

– Смотрите хотя бы исподлобья, – взмолилась Аяка.

– Тогда ты скажешь мне, что я выгляжу неподобающе хмурой.

– А если заметят, что вы разглядываете?.. – не унималась служанка.

– Посчитают меня невоспитанной. Но, поскольку они все наверняка хорошо воспитаны, мне и слова не скажут.

До этого дважды проглотив возражения Аяке, в третий раз я не сдержалась. Ну не получалось у меня быть покорной и тихой! Не получалось. Я пыталась как могла, и всё равно характер, который и дома не раз печалил мать, то и дело прорывался наружу. Чаще всего это, конечно, случалось в разговорах со служанкой. Но пару раз я не сдерживалась и с Изуми.

А вот мужлану Таичи повезло. Вскоре после того, как он меня спас и обременил мать заботой обо мне, его призвал даймё. Так что мы шипели друг на друга всего-то несколько недель, а потом он уехал, и до сих пор не вернулся. «Оно и к лучшему… Если бы Таичи остался в доме, всё моё обучение наверняка пошло бы насмарку с его-то подходом… – я всё ещё помнила наш ночной разговор в саду и его придирки к моему владению языком, который я тогда толком и не знала. – Хотя, если бы он остался, и мы друг другу надоели достаточно сильно, может, я уже плыла бы в трюме какого-нибудь корабля в Англию».

Да, моё возвращение откладывалось. Сначала из-за незнания языка, на достойное изучение которого у меня ушло почти четыре месяца. Пару раз я даже предлагала притвориться немой, но недоверчивый взгляд госпожи Изуми очень явно намекал на то, что для немой я слишком скверно умею держать язык за зубами.

За это время наступила зима, и Гокаяму отрезало от мира непроходимыми снегами. Это было тяжёлое время для всех в доме, и ни о каких путешествиях речи не шло.

Весной, когда я снова воспрянула духом и начала намекать Изуми на готовность к отъезду, меня, наконец, выпустили в деревню для проверки навыка «быть местной». Тогда оказалось, что обучение в стенах одного дома и общение с незнакомыми людьми за его пределами было кардинально разным опытом. Я совершила огромное количество ошибок, вплоть до попытки пожать руку торговцу и съесть купленное яблоко прямо на ходу, из-за чего «дальнюю родственницу госпожи Мацудайра» прозвали чуть ли не блаженной. Ну или, по крайней мере, очень странной. После этого Изуми логично заключила, что я ещё слишком гайкокудзинка и не готова к путешествию в порт Дэдзимы.

Летом мне впервые пришло на ум слово «пленница» в контексте… меня. Нет, меня никто не запирал в комнате, не угрожал – все слуги дома и сама госпожа Изуми продолжали относиться ко мне с уважением, которого я не знала и в родной Сакуре, но что-то было не так. Всё чаще Изуми пропускала приставку «сан» или «госпожа» рядом с моим именем, всё реже она соглашалась обсудить приближение моего отъезда, и всё труднее мне было остаться наедине с собой – Аяка стала буквально моей тенью, объясняя такое изменение беспокойством Изуми за меня. Даже в первые месяцы моей жизни в Гокаяме меня так не стерегли, хотя тогда я представляла для семьи Мацудайра куда большую угрозу.

Сначала я думала, что такие незначительные, но ощутимые изменения стали следствием ряда неудач, обрушившихся на дом и его обитателей. Начиная с зимы то обваливалась крыша в пристройке, то умирали рыбки в пруду, то по очереди заболевали слуги и даже сама Изуми. Я уже убедилась в суеверности местных жителей и думала, что всё это хозяйка дома считала плохими знамениями, череда которых могла повлиять и на успех моего отъезда. Но даже в спокойные дни и недели, когда ничего неприятного не происходило, её отношение ко мне становилось всё более отстранённым. В августе, который соответствовал местному лунному месяцу минадзуки – ровно через год после страшной снежной ночи в деревне Флекни – я решилась на серьёзный разговор с хозяйкой дома.

Всё происходило так:

– Госпожа Изуми, могу я с вами поговорить? – я поймала её прямо в коридоре и склонилась в вежливом поклоне, преграждая путь.

Она подняла на меня взгляд тёмных глаз и едва заметно поджала губы.

– Мне нужно отправить письма, Минори. И переговорить с мастерами шелкопрядения. Разговор может подождать до завтра?

– Боюсь, что нет. Если помните, я несколько раз уже намекала на то, что хотела бы кое-что обсудить с вами. Мне нужна ясность.

Губы Изуми сжались ещё плотнее. Мне всегда казалось, что её рот, подкрашенный карминовой смесью, жил отдельной от лица жизнью. Большую часть времени понять её эмоции можно было только по нему.

– Мне кажется, ты позабыла несколько уроков этикета, во время которых мы касались уважительных отказов. В данном случае это был он, – сказав это, Изуми попыталась обойти меня, но я снова преградила ей путь.

– Госпожа Изуми, я живу в вашем доме уже год как нахлебница. Это доставляет неудобства мне и стесняет вас. Я должна вернуться домой, и вы сами обучали меня всему только для этого. Что же изменилось? Неужели я ещё не готова?

– Минори, твой тон и игнорирование моей вежливости очень хорошо показывают твою неспособность отказаться от привычного образа и чуждых нам свобод, – холодно ответила Изуми. – Если тебе неловко жить нахлебницей, покажи свою благодарность и жди момента, когда я смогу помочь тебе отправиться на родину. Было что-то особенное в том, как она произнесла слово «благодарность» – какой-то подтекст, который я не понимала. И во избежание новых споров решила сразу уточнить:

– Как я могу вас отблагодарить?

Внезапно взгляд хозяйки дома стал по-настоящему мрачным.

– Неужели мы выказали тебе недостаточно уважения? Неужели не проявили должного почтения? – почти прошипела она.

По моей спине прошёл холодок тревоги. За год мне так и не удалось узнать, каким человеком была Изуми. Точнее, я видела её внешнюю маску доброжелательности, но тот образ, который она открыла мне в этот миг, разительно отличался от неё.

– Что вы имеете в виду? – тихо спросила я.

– Неважно, – качнула она головой, возвращая на лицо выражение полного спокойствия. – Возможно, он был прав.

– Кто был прав?

– Помощь по дому будет хорошей благодарностью. Спроси у Аяки, чем она может тебя занять и чему обучить, – с этими словами Изуми положила руку мне на плечо, буквально отодвигая с дороги, и пошла прочь по коридору.

Тот разговор не дал мне ни одного ответа на мои вопросы и никак не приблизил меня к дому. Но он изменил моё положение в обители Мацудайра. С того дня я стала чем-то средним между слугой и не очень желанной гостьей, которую почему-то всё ещё не решались выгнать. Аяка и другие обитатели дома, кроме госпожи Изуми, по-прежнему называли меня госпожой, но теперь я помогала им с работой, которую могла осилить: подшивала вещи, готовила чай так, как меня обучила госпожа Мадока и даже иногда ухаживала за садом под чутким присмотром приходящего из деревни старичка Хироши. При этом со мной никто не спешил говорить по душам, и с моим появлением другие обсуждения смолкали или, в особо обидных случаях, переходили на китайский, которым владели все обитатели дома, кроме меня. О возвращении домой речи тоже больше не шло – на мои просьбы и уговоры Изуми находила сотни возражений и отговорок, которые в момент диалога с ней казались такими логичными и важными, но стоило мне подумать о них перед сном, как теряли всякий смысл.

Таким образом, к осени и празднику Момидзи я начала серьёзно задумываться о побеге. Но, во-первых, на него нужны были деньги, а воровать у Изуми мне не позволили бы ни совесть, ни воспитание, а во-вторых, нужно было составить чёткий план пути и, в идеале, найти кого-то, к кому можно было прибиться сопровождающей, чтобы не потеряться по дороге.

Для всего этого мне нужны были знакомства за пределами дома Мацудайра, завести которые под присмотром Аяки – куда более зоркой надзирательницы, чем когда-то для меня была миссис Тисл – не представлялось возможным.

Из воспоминаний и призрачных планов меня вырвал собственный протяжный зевок, который я не смогла сдержать.

– Госпожа… – укоризненно пролепетала Аяка. – Хотя бы рукавом прикройтесь.

К этому моменту хозяин тясицу уже поставил перед нами маленький столик и по всем правилам разлил в две чашечки ароматный белый чай, который за год успел стать моим любимым. Я быстро сделала глоток, надеясь, что приятная горечь вернёт мне немного бодрости.

– Вы снова плохо спали? – не унималась служанка. – Может, вам положить в подушку мешочек с травами от бессонницы?

– У меня не бессонница, – ответила я, глубоко вдыхая чайные пары. – Я прекрасно засыпаю. Просто кошмары мучают.

– Что вам снится?

– Не помню, – быстро солгала я.

«Не говорить же ей, что мне по ночам приходится раз за разом видеть одних и тех же людей… Отца, его детей от законной супруги, какого-то старика с загорелым лицом, мужчину в адмиральском мундире… Сны смазанные, я не понимаю, что в них происходит, но они почему-то пугают».

Если присутствие графа и его наследников в моих снах, начавших приходить зимой, ещё можно было логически объяснить попытками разума справиться с разлукой и обидой на наш последний с ним разговор, то видения о незнакомых мужчинах пугали меня до чёртиков, и я не готова была делиться их описанием ни с кем.

В попытке скрыться от тягостных мыслей я снова пригляделась к посетителям тясицу.

Одинокий путник, чью одежду я приняла за традиционные облачения из восточных провинций, уже шёл к выходу. Ткань его кимоно, изначально показавшаяся в полумраке серой, на деле была светло-голубой. Лицо и волосы скрывала низко надвинутая плетёная шляпа. В дверях – по обыкновению для тясицу очень низких, чтобы воины были обязаны оставить длинные мечи за порогом, – путнику пришлось изрядно наклониться. Под шляпой показалась чётко очерченная бледная скула и прядь волос.

Только когда он скрылся из виду, я поняла, что прядь была белоснежной, а скула – до боли знакомой, хоть я и видела её всего дважды: в давнем сне и в снежном вихре.

– Госпожа! Госпожа, куда вы?! – писк Аяки доносился мне вслед, пока я срывалась с места и выбегала из чайного дома, даже не пытаясь надеть гэта.

– Нао! – закричала я, оглядывая совершенно пустой сад. – Я знаю, что это был ты! Где ты?!

Сердце бешено стучало, а в голове вместо связных мыслей звенела пустота.

За воротами сада открывалась широкая дорога к деревенской площади, на которой невозможно было за несколько мгновений скрыться из виду. Поэтому сначала я оббежала вокруг чайного дома, надеясь поймать беловолосого убийцу, но он как сквозь землю провалился. А у входа меня уже поймала Аяка.

– Куда вы сорвались?! Это неприемлемо! Я расскажу обо всём госпоже Изуми!

Девушка цепко сжимала мою руку, но говорила вполголоса, чтобы никто в тясицу не мог её услышать. Я же не сдерживала себя:

– Отпусти или толкну, и буду потом объясняться перед твоей госпожой за рукоприкладство!

– Не посмеете! – зашипела Аяка. – Сбежать удумали?!

– Так я всё-таки пленница?!

– Вы явно не та, кто мы думали! Никаких благ от вас – одни проблемы и несчастья!

И снова я не понимала, о чём мне говорили на чистых эмоциях, не прикрытых показной вежливостью. Но в тот момент мне это было неважно.

Я была выше Аяки и, в силу своих многочисленных беспечных побегов из Сакуры, проворнее. Мне не составило труда вырвать руку из хватки и, подобрав подол кимоно до неприличной высоты, побежать по дороге к деревне.

– Стойте! А ну, стойте! – шептала служанка, семеня за мной в гэта и, конечно, отставая.

– Скажи госпоже, что я вернусь до темноты! А если не вернусь – значит, я нашла путь домой! – крикнула я, всеми силами души надеясь на воплощение в реальность второго варианта.

Всего-то нужно было найти в деревне, размером напоминавшей небольшой городок и с размахом празднующей Момидзи, исчезнувшего беловолосого незнакомца, который словно умел растворяться в воздухе.

Когда писки Аяки совсем стихли за спиной и я скрылась от неё в плотной толпе, разбредшейся после выступления шутов по рынку на площади, мне удалось перевести дыхание.

В лесу по бокам дороги от тясицу до деревни не мелькало никаких фигур – ни незнакомца, ни кота… Да, поддавшись внезапному безумию, я искала взглядом ещё и моего родного котика Нао. В толпе же мужчин в светло-голубых кимоно и плетёных шляпах видно не было.

Пробираясь между возведёнными на праздник навесами и передвижными лавками, я вглядывалась в каждое лицо и рассматривала каждую высокую фигуру. Многие приезжие странно косились на меня в ответ, а местные, так и не поменявшие мнение о странной «дальней родственнице госпожи Мацудайра», только покровительственно или сочувствующее кривили губы.

Правда, один торговец – пожилой мастер шелкопрядения (этим искусством особо славилась Гокаяма) – всё-таки решил со мной заговорить.

– Госпожа Мотидзуки, вы сегодня без сопровождения? Может, вас отвести к госпоже Мацудайра? – спросил он, кланяясь мне.

– Благодарю за беспокойство, господин, но я как раз иду к её служанке, – соврала я, продолжая оглядываться вокруг.

– Разве вы не с ней отправились в тясицу? – не унимался торговец. – Может, вам всё-таки лучше не оставаться одной…

В этот момент за его спиной мелькнуло то, что я искала: мужчина в голубом кимоно уходил в переулок между домами.

– Простите! – крикнула я торговцу, едва не сбив его с ног.

Бежать в тонких кожаных таби[34] было больно и неудобно, но всё же лучше и быстрее, чем в гэта. Наверное, только благодаря тому, что я оставила обувь у чайного дома, мне и удалось достигнуть переулка почти сразу после того, как беловолосый незнакомец скрылся в нём.

И всё же меня снова ждало разочарование. Переулок был пуст, и рядом не было никаких дверей или проходов, в которых можно было бы спрятаться от моего взгляда.

– Нао! – снова закричала я. – Или кто ты там! Я знаю, что это ты был в чайной! Покажись!

Ответом мне был шум людей за спиной и тишина впереди. Ни дуновения ветерка, ни зловещего шёпота, ни голоса из сна – ничего, из того, что могло сделать незнакомца реальным, а не плодом моего воображения. «Может, это от недосыпа?.. Померещилось?» – предполагал внутренний голос, но я не собиралась его слушать.

Впервые за год ко мне вернулась острота тех чувств, что я испытывала в первый день перемещения в Место-Где-Восходит-Солнце. Впервые за год, я снова поверила в то, что мог был иной способ вернуться в Англию – сверхъестественный. Такой же, каким я оказалась в этой чужой стране. Но для него мне нужен был этот беловолосый дьявол, который будто играл со мной в догонялки.

– Я всё равно найду тебя! Слышишь?! – закричала я. – Ты же зачем-то показался мне на глаза! Значит, тебе что-то от меня нужно! Или пришёл убить, как убил миссис Тисл?

– Я никого не убивал.

Голос – его голос! – прозвучал у меня за спиной. Я резко развернулась, но никого не увидела.

– Хватит прятаться! Покажись!

– Приходи в сад тясицу после полуночи. Там и поговорим.

Прохладный ветерок и что-то мягко-пушистое, как кошачий хвост, коснулось моей щеки. Я дёрнулась, пытаясь схватить это невидимое нечто, но кулак сжал только воздух.

– Сад тясицу. После полуночи, – повторил мягкий мужской голос.

– Ты убьёшь меня? – прошептала я, уже не столь смело.

– Нет, Мина, – ответил невидимый незнакомец. – Мы поговорим. И только.

Ветерок пропал, а вместе с ним исчезло и странное чувство чужого присутствия, которое на миг заглушило отдалённые голоса толпы. Сколько бы я ни бегала по переулку взад-вперёд и ни пыталась найти следы пребывания в нём таинственного незнакомца – всё было тщетно.

Праздник на площади становился всё более шумным – приезжие готовились к выступлению местных гейш, которые славились виртуозным исполнением традиционных горных песен, – а небо темнело с неумолимой скоростью.

«Давай возвращаться, Минори…» – предложила я самой себе и медленно побрела на людской гомон. Теперь, когда постепенно зажигались фонари, а людей становилось ещё больше, на меня уже никто не обращал внимания. «Что же я натворила? Госпожа Изуми будет гневаться». Конечно, я не жалела о том, что погналась за ветром. Точнее, за Нао. Ещё точнее, за незнакомцем, чьего имени так наверняка и не знала.

«Он может быть просто очередной галлюцинацией. За год я таких не видела, но всё же простые люди не умеют так исчезать и говорить из воздуха, – версия о новой вспышке безумия была вполне рабочей, ведь мне так и не удалось заставить себя до конца поверить в сверхъестественные истоки моего перемещения в эту страну и всех событий, которые произошли до этого. – Но если он реален… То, может быть, это мой единственный способ вернуться».

Правда, для подтверждения своей душевной болезни или её отсутствия мне нужно было сбежать из дома Мацудайра и добраться до тясицу в полночь. А это могло стать проблемой после моего обращения с Аякой. «Что, если меня запрут в комнате до утра? Или ещё в каком-нибудь месте с крепкими замками?»

Во избежание такого исхода, взбираясь на крутые ступени горной лестницы, ведущей к моему временному дому, я пыталась придумать самые красочные извинения для Аяки и объяснения своего поведения для Изуми.

В конце концов, врать я умела аж на трёх языках.

Глава 10

Говорить на одном языке – не значит понимать

К тому моменту, как я взобралась на гору, небо уже совсем почернело, и только фонари вдоль ступеней, заботливо зажигаемые каждый вечер слугами, не давали мне упасть.

Госпожа Изуми стояла у ворот. Я не стала дожидаться, пока она заговорит, и, дойдя до последней ступени, опустилась на колени.

– Простите меня, госпожа – тихо взмолилась я, пуская в голос все нотки смирения и раскаяния, на которые была способна. – Мне показалось, что в толпе людей на празднике я увидела родного человека и не смогла удержаться от попытки нагнать его.

– И потому ударила Аяку? – раздался надо мной холодный голос.

– Лишь оттолкнула, – покаялась я. – И мечтаю извиниться перед ней за такую непозволительную грубость.

– Встань, – приказала Изуми.

Я тут же подчинилась. В этой стране было принято кланяться всем и вся, но для меня подобное проявление уважения всё ещё казалось излишним и чересчур подобострастным. Но, когда надо (а сейчас явно надо было), мне не стоило труда встать на колени или безукоризненно следовать вбитому в голову местному этикету.

Выпрямившись, я всё-таки не поднимала глаза на Изуми и продолжала стоять со склонённой головой, как и подобало провинившейся молодой особе. Однако хозяйка дома сама заставила меня посмотреть на неё, поддев длинным ногтем мой подбородок.

– Сейчас я задам тебе вопрос, и ты должна будешь ответить на него честно.

– Как прикажете, госпожа, – прошептала я, готовая молниеносно придумать любую ложь, которую она хочет услышать.

– Ты знаешь, кто такая юки-онна?

Я коротко мотнула головой.

– Не знаю, госпожа.

– Поклянись, что говоришь правду, – приказала она.

А поскольку я действительно понятия не имела, кем была обладательница такого странного прозвища, как «Снежная женщина»[35], клятва не казалась чем-то особенно важным, и я легко её дала:

– Клянусь, что не знаю никого с таким прозвищем. И тем более, именем, если это имя.

Изуми долгое мгновение вглядывалась в моё лицо. Я видела в её глазах смесь раздражения, сомнения и тревоги, и не удержалась от вопроса:

– Почему вы думаете, что я могу что-то знать о «юки-онне», госпожа?

– Потому что… – Изуми осеклась, и резко убрала руку от моего лица. – Неважно. Теперь это неважно. Иди в дом. Я запрещаю тебе покидать его до моего следующего распоряжения. Аяка рассказала мне, как ты бежала на людях без гэта и задрав кимоно. Такое поведение выдаёт тебя с головой, и это чудо, что никто до сих пор не дал наводку на гайдзинку, притворяющуюся моей родственницей.

Уже собираясь шагнуть к воротам, я замерла. «Она назвала меня гайдзинкой. Не гайкокудзином – не вежливым аналогом, а настоящим оскорблением». Ни разу за год нашей жизни под одной крышей госпожа Изуми не позволяла себе подобного. Даже когда я совершала ужасные глупости. «Что же изменилось теперь?.. И что за странные вопросы её так волнуют?»

Взгляд хозяйки не располагал к дальнейшему разговору. Она смотрела на меня свысока, почти зло. И всё же я не собиралась молчать.

– Раньше вы не оскорбляли меня, госпожа.

– Возможно, стоило, – слишком легко и быстро ответила она.

– Я заслужила ваш гнев, но… Если вы так устали от моего общества, то позвольте мне уйти. Я не смею просить у вас денег после года содержания, но вы можете порекомендовать меня в услужение к кому-нибудь, кто поедет после Момидзи в сторону порта. Я уеду с этим человеком, и вы меня больше не увидите.

– Иди в дом, Минори. Твоя помощь понадобится госпоже Мадоке.

– Ваш сын хотел бы, чтобы я уехала, – тихо добавила я, больше не желая уходить от Изуми без чётких ответов. – Мне сложно понять, почему вы вдруг начали удерживать меня. Что я могу вам дать?

Женщина нахмурилась, оглядывая меня с ног до головы. Мне опять казалось, что она что-то искала в моём образе, но явно не находила. Морщина на её переносице становилась всё глубже, а взгляд тяжелел.

И в этот момент все фонари вдоль ступеней погасли. Не из-за ветра или какой-то иной природной силы, а просто так. Я вздрогнула одновременно с Изуми. Мы переглянулись, и мимолётный страх на её лице почти сразу сменился гневом.

– Ты не даёшь ничего из того, что должна! Только забираешь! Даже свет! Что дальше заберёшь, вестник неудачи?

– Я ничего не делала! – воскликнула я, отступая от разгневанной женщины.

Мне казалось, что она в любой момент могла столкнуть меня с камней сбоку от ступеней. А за ними была пустота, и только внизу, под горой, снова начинался лес. Такое падение без сомнений завершилось бы смертью.

– А должна была! Ведь шёл снег – я своими глазами видела, – почти шипела Изуми. – Будь ты той, кем притворялась, взамен на мою доброту ты должна была одарить мой дом богатством, вернуть утраченное положение… А что сделала ты?!

– Я не понимаю вас, госпожа! Давайте я просто уйду!

– Не посмеешь! Дай то, что должна! – Изуми схватила меня за плечи, ощутимо встряхивая.

Если бы я была в гэта, то уже наверняка потеряла бы равновесие и упала, но кожаные таби не давали мне скользить на мелких камушках. Упираясь пятками в землю, я вцепилась в запястья Изуми, пытаясь оттолкнуть её. Несмотря на внешнюю хрупкость, она оказалась удивительно сильной женщиной, и наша короткая борьба проходила на равных.

Всё же я осторожничала, боясь причинить боль женщине, которая кормила и одевала меня целый год. «Может, у неё жар?.. Какое-то помутнение?» – подобные варианты казались маловероятными, потому что взгляд Изуми был хоть и неоправданно гневным, но осознанным. Казалось, все те слова, что она сказала мне, копились в её душе уже долго. Но чем я их заслужила, мне было неведомо.

Вскоре моя осторожность и нежелание вредить вышли мне боком. Изуми быстро шагнула вперёд, ударяясь коленями в мои ноги, и я пошатнулась, заваливаясь назад. Чтобы попытаться удержать равновесие, мне пришлось взмахнуть руками, будто худые конечности в широких рукавах кимоно могли стать крыльями. Это дало Изуми возможность с силой толкнуть меня в грудь.

– За что?! – истошно завопила я.

Мир вокруг замедлился, а биение сердца и дыхание соединились где-то в желудке, чтобы через миг подняться в горло. По этому отвратительному сосущему чувству ужаса, охватившему тело, я поняла, что падаю.

– Минори! – всхлипнула Изуми, пытаясь поймать меня за руку. – Нет! Прости!

Её длинные ногти царапнули моё запястье, но она так и не смогла меня схватить. И как бы я ни старалась вцепиться в её одежду или хоть во что-то, способное остановить падение назад, мои руки ловили только воздух. Наверное, прошла только секунда, но мне она показалась растянутой вечностью.

А в следующий миг меня резко дёрнуло вперёд.

Я почувствовала пальцы, впившиеся в мою талию, и больно ударилась пятками о каменные ступени, на которые меня поставили так далеко от пропасти, как было возможно.

– Жива? – запыхавшийся мужской голос с трудом пробирался через охватившее меня отупение, пришедшее на смену страху.

– Я? – промямлила какая-то ещё способная говорить часть меня. – Вроде, да…

– Таичи! – воскликнула рыдающая Изуми. – Слава духам!

«Таичи? Так это он?» Я постаралась сосредоточиться и сфокусировать взгляд на том, что, а точнее, кто был передо мной. Сначала я увидела тёмно-синее плотное кимоно, подвязанное простым поясом, затем – упавшую с плеча лямку вещного мешка. И только потом у меня получилось поднять взгляд выше – на знакомое лицо темноглазого мужлана, который снова спас мне жизнь.

Таичи ничуть не изменился. По крайней мере в темноте и под влиянием шока мне так казалось. Единственное, что было для меня новым в его лице – это выражение неподдельного беспокойства.

– Не то я ожидал увидеть, вернувшись, – тихо сказал он, переводя напряжённый взгляд с меня на свою мать.

– Всё так нелепо вышло! Чистая случайность, а какая беда могла случиться! – дрожащим голосом лепетала Изуми. – Ты – спаситель, сын мой!

– Вы толкнули меня, – тихо сказала я.

Однако она, казалось, не слышала моих слов, продолжая причитать:

– Минори, как ты, дитя? Не ударилась, не поранилась?

Таичи всё ещё держал меня возле себя. Я чувствовала тепло его руки даже через многослойные одежды и плотный пояс на талии. Отстраняться не хотелось. Не пока Изуми была рядом.

– Зачем вы толкнули меня, госпожа? – повторила я уже громче.

Женщина бросила страдальческий взгляд на сына, а затем снова посмотрела на меня.

– Это было помутнение! Фонари так резко погасли… И я не знала, что ты стояла так близко к обрыву! Мы спорили, и всё как-то получилось само…

Изуми замолчала, снова начиная плакать, на этот раз беззвучно. Страх и раскаяние получались у неё очень убедительными. Я бы могла в них поверить. Одинокая женщина, потерявшая мужа и оставленная единственным сыном, вполне подходила под образ человека, способного поддаться мимолётным страхам и эмоциям. Все её слова можно было принять, как она и говорила, за временное помутнение. Если бы нечто подобное я слышала только от Изуми, то нашла бы в себе силы понять её и, возможно, даже простить, учитывая всё добро, что она мне сделала.

«Но проблема в том, что это же говорила и Аяка в пылу нашей ссоры», – вспомнила я. «Вы явно не та, кто мы думали! Никаких благ от вас – одни проблемы и несчастья!» – такими были её слова. Получалось, что Изуми, что-то придумав себе, настроила против меня служанку и бог знает кого ещё. Вот только, что именно она придумала?

– Давайте зайдём в дом, – спокойно, но твёрдо сказал Таичи, наконец, отстраняясь от меня. – Я посещу офуро, и после мы поговорим обо всём, что было в моё отсутствие, и о том, что произошло только что.

– Спасибо, – запоздало поклонилась я. – Я думала, что упаду.

– Подобные смерти в наших краях не редкость, – тихо ответил он. – Я рад, что оказался рядом.

– Госпожа Минори, прости меня… – снова подала голос Изуми.

Но Таичи прервал её:

– Всё в доме, мама. Заходите.

Открыв ворота, он дождался, пока она войдёт в сад, а затем снова притворил их, оборачиваясь ко мне. Я мысленно сжалась, готовясь услышать обвинения сына, чью мать «оболгала» гайдзинка. Иначе зачем ему было отсылать Изуми первой? Но мужлан удивил меня.

– Вы точно в порядке, госпожа? – спросил он, переходя на вежливое обращение. – У вас кровь на таби.

Я опустила взгляд и заметила, что тонкая кожа домашней обуви кое-где порвалась, и из прорех краснели порезы на стопах. Трудно было сказать, когда именно я их получила: во время бега по деревне за незнакомцем или борьбы с Изуми. Однако стоило мне увидеть ранки, как их тут же начало нещадно саднить.

– Оу, – выдохнула я. – Это ерунда. Промою, и всё будет хорошо.

– А рука? – мягко уточнил Таичи.

Царапины, оставленные ногтями Изуми, почти полностью скрывал рукав кимоно. Поэтому их он, скорее всего, заметил ещё когда ловил меня.

– Госпожа пыталась помочь мне. Ей просто не хватило сил, – сказала я, сама не веря в свои слова. – Эти царапины тоже не страшные.

– Вы изменились, – склонил голову Таичи.

– В этом ведь и была задумка. Мне нужно было стать похожей на вас, чтобы покинуть это место.

– Я не сказал, что вы стали похожи на нас. Только, что изменились, – едва заметно улыбнулся он, но почти сразу вновь посерьёзнел. – Я не буду спрашивать, что произошло между вами и моей матерью. Вы расскажете мне всё в доме, при ней. Точно так же поступит и она. Однако то, что я видел, встревожило меня.

– Меня тоже, – немного нервно усмехнулась я, словно разом забывая все правила этикета, которым училась год. – Я не… В общем, я сразу хочу сказать, что не сделала ничего настолько ужасного, чтобы кто-то намеренно решил столкнуть меня с горы.

– Пойдёмте, госпожа Минори, – прервал меня Таичи. – Я устал и хочу разбираться во всём сидя.

Коротко кивнув, я сделала несколько шагов к воротам, морщась от каждого соприкосновения ранок и ушибов с мелкими камешками дорожки.

– Зря вы так не любите гайдзинов, – не удержавшись, буркнула я. – Если бы пускали торговцев хотя бы с моей родины, может, они привезли бы вам новые виды обуви.

– Вас перекинуть через плечо, как в день нашей встречи? – Таичи с готовностью шагнул ко мне.

– Нет! Спасибо, обойдусь!

– Ну, как хотите, – пожал он плечами.

А затем в одно движение оказался за моей спиной и схватил под мышками, отрывая от земли.

– Поставьте меня! – Я замотала ногами в воздухе, пытаясь снова найти опору, но Таичи только невозмутимо пошёл к воротам, неся меня перед собой на вытянутых руках.

– Поставлю, как только дойдём до дома.

– Я, вообще-то, теперь знаю ваши местные обычаи, – прорычала я. – Такие вольности с незамужней девушкой – верх неприличия!

– Вот я негодник, – усмехнулся он. – Мне-то казалось, что неприлично будет дать вам идти ранеными ногами по камням и пыли сада. Но, если вы настаиваете…

Таичи опустил меня, позволяя кончикам пальцев коснуться земли. А я упрямо сложила руки на груди.

– Раз уж начали, то несите. Мне и правда больно.

– Как прикажете, госпожа.

Стоило нам дойти до порога дома, как из-за отодвинутой двери выскочила Аяка.

– Господин! Вы вернулись! Ваша матушка… – она осеклась, осматривая нас с Таичи, и уже тише добавила. – Ваша матушка приказала приготовить вам чай и принести в офуро.

Встретившись со мной взглядом, Аяка едва заметно нахмурилась. Выражение её лица так и говорило: «Что вы опять устроили?!» Но, стоило заговорить Таичи, как она снова надела маску радости и готовности служить.

– Помогите госпоже Минори добраться до её комнаты и обработайте раны на её ногах. С чаем в офуро я справлюсь сам.

В этот момент мне стало очень приятно. Ну, а что? Красивый сильный мужчина, от которого даже с дороги пахло не потом, а какими-то травами, нёс меня практически на руках в попытке уберечь от боли и неудобств. Он уже дважды спас меня от смерти, не стал бранить за ссору с его матерью и даже побеспокоился о том, чтобы в доме мне помогли с порезами. Конечно, он всё ещё оставался мужланом, который год назад назвал меня «необразованной гайдзинкой», но, право слово, о такой мелочи после нынешнего вечера можно было временно и забыть! В конце концов, он мог измениться… Понять, что раньше вёл себя со мной слишком грубо.

Тёплые чувства мимолётной девичьей симпатии и благодарности жаром прилили к моему лицу, наверняка румяня щёки. К счастью, в едва освещённом фонарями саду это сложно было разглядеть.

А между тем, Аяка попыталась возразить Таичи.

– Думаю, госпожа Минори справится и сама – она знает, где находится всё для обработки ран и порезов. А я помогу вам!

– Аяка, – спокойно улыбнулся Таичи. – Сделай, как я прошу.

– Конечно, господин, – тут же поклонилась служанка.

И тепло интереса к господину Мацудайра, возникшее на миг в моей груди, было остужено воспоминаниями.

«Мина, сделай, как я прошу», – часто говорил граф во время посещений Сакуры. Не только мне. Иногда он произносил эти слова в адрес миссис Тисл или своего камердинера. Они всегда звучали учтиво и доброжелательно. И всё же в них было то, что заставляло проглатывать любое, отличное от графского, мнение и подчиняться. Это было звучание власти. Не приобретённой, а впитанной с молоком матери. Умение приказывать с улыбкой и осознанием того, что никто не ослушается. Так говорили аристократы. И точно так же звучали слова Таичи, обращённые к Аяке. Я уже знала, что в Месте-Где-Восходит-Солнце социальные слои были чем-то похожи на британские и что семья Мацудайра была местной аристократией – самураями. Назвавшись дальней родственницей госпожи Изуми, я встала на ступень, близкую к ним, и за год жизни в Гокаяме я почти позабыла, каково это – когда тебе приказывают. Недавние мысли о том, что я стала чем-то средним между слугой и нежеланной гостьей были лишь моими внутренними терзаниями, и на самом деле я так ни разу и не ощутила себя кем-то меньшим, чем «госпожой».

Теперь же, услышав тон отца из уст Таичи, я вспомнила своё место, вспомнила недавние крики Изуми на меня и поняла, что заигралась в «госпожу».

Но лучше всего отрезвляло даже не это, а та мимолётная симпатия, которую я испытала к самураю. «Возможно когда-то именно с такой симпатии начинались чувства моей мамы к отцу. А потом она потеряла себя, став его птичкой в золотой клетке, которую он навещает, когда вспоминает о ней. Нельзя краснеть, Минори. Только не от прикосновений и доброты тех, кто выше тебя по статусу. Ты ведь не хочешь быть как мама…» Мысленная пощёчина самой себе сработала на ура, и вслух я заговорила уже другим тоном:

– Господин, поставьте меня, пожалуйста.

Таичи помедлил мгновение.

– Думаю, Аяке будет непросто дотащить вас до комнаты. Я могу…

– Не надо, – быстро прервала я. – Это просто царапины. Поставьте.

На этот раз он сделал, как я просила. От соприкосновения с деревянным полом раненые стопы пронзила резь, но я не позволила себе ни ойкнуть, ни нахмуриться. Только поклонилась со всей приобретённой вежливостью и направилась к комнате.

Аяка взяла меня под локоть. Не чтобы помочь, а, скорее, чтобы создать иллюзию выполнения приказа господина.

– Госпожа Минори, – раздался за спиной голос Таичи.

Я медленно обернулась.

– Слушаю вас, господин?

– Я что-то не так сделал?

– Нет, господин, вы были очень великодушны, спасая меня и помогая добраться до дома. – Тогда почему вы резко начали говорить как другой человек? – недоверчиво протянул мужлан вместо того, чтобы прочувствовать тяжесть момента и просто отпустить меня.

Хотя, чего я ожидала? Что в Англии, что здесь, мужчины и женщины были параллельными прямыми, которым не суждено было пересечься.

– Я просто устала и хочу обработать раны. Если позволите, господин.

Таичи нахмурился, недоверчиво разглядывая моё лицо, но всё-таки кивнул. И этот кивок стал новой монеткой, брошенной в копилку внезапно вернувшихся ко мне размышлений о социальном статусе. Ведь Таичи не просто дождался, пока я уйду, а действительно жестом позволил мне это сделать, как если бы без этого мне пришлось остаться на месте.

Больше не говоря ни слова, мы с Аякой дошли до моей комнаты, которая за год почти не изменилась. Разве что к футону добавился сундук, в котором я хранила те несколько комплектов одежды, которыми со мной поделилась Изуми.

Задвинув дверь, Аяка хмуро посмотрела на меня.

– Нагулялись, госпожа?

– Прости, что толкнула, – спокойно ответила я, искренне жалея о том, что произошло у тясицу. – Мне было жизненно необходимо догнать того человека.

– Какого? – буркнула служанка. – Когда вы, как безумная, выбежали из чайного дома, поблизости никого не было.

– Он вышел прямо передо мной.

– Нет, – покачала она головой. – Никто не выходил. Я бы увидела или услышала, мы ведь сидели совсем рядом с дверью. Сколько человек было в тясицу, столько там и осталось после вашего побега.

«Значит, всё-таки безумие? – уже как-то привычно подумала я. – Если этого беловолосого никто, кроме меня, не видит, то со мной явно что-то не так».

– Прости, Аяка, – повторила я, садясь на футон и с тихим шипением стаскивая с ног таби. – Мне правда очень жаль, что мы так некрасиво повздорили.

– Ладно, – выдохнула служанка. – Не знаю, что у вас там случилось у ворот с госпожой Изуми, но, если и её обидите, я так просто уже не прощу.

«Кто кого ещё обидел», – мысленно усмехнулась я, разглядывая саднящие стопы.

Порезов было немного, но некоторые кровоточили, и во все попала грязь вперемешку с травой. Учитывая, что к полуночи мне предстоял ещё один глупый побег обратно в тясицу, нужно было немедленно очистить ранки и чем-то забинтовать.

– Принесу воды и чистых тканей, – всё ещё немного холодно сказала Аяка, выходя из комнаты.

Какой бы обидчивой ни была служанка, с пониманием намёков и улавливанием правильных моментов она справлялась куда лучше Таичи. «Кстати о нём… – подумала я, когда за Аякой закрылась дверь. – С чего это он вернулся? Госпожа Изуми говорила, что служба при даймё для молодого самурая может длиться годами, и краткие визиты обычно происходят в летние месяцы, но никак не на пороге зимы».

Из разговоров, услышанных в доме, я знала, что однажды даймё уже отсылал Таичи прочь от себя, и тогда это было сродни позору. Как будто от их главы семьи – единственного оставшегося мужчины рода Мацудайра – отказались. Моё появление в Гокаяме как раз выпало на период его «изгнания». Потом же все, начиная от Изуми и заканчивая деревенскими жителями, радовались, что даймё вновь призвал его. Но вот он опять вернулся и пока не объяснил, почему.

Лично мне, конечно, было всё равно. Появление в доме мужлана могло способствовать моему возвращению домой – нужно было лишь убедить его в том, что теперь я могу легко скрыть свою гайдзинистость.

Но в сложившейся за этот день моде обвинять меня в каких-то непонятных неудачах, возвращение Таичи госпожа Изуми могла расценить, как ещё одно дурное событие, в котором была виновата я. Каким боком, правда, непонятно, но, судя по её словам, и гаснущие без причины фонари были моей «заслугой». А значит, привязать мою скромную персону к новому унижению рода она вполне могла. «Хорошо бы выяснить, почему мужлан вернулся, – решила я. – Чтобы я смогла крыть возможные обвинения».

Однако в тот вечер мне не суждено было претворить этот план в действие. Время шло, а кроме Аяки, которая помогла мне промыть ранки и забинтовать ноги, ко мне никто не заходил.

На вопрос о том, не звали ли меня на разговор, служанка ответила, что госпожа Изуми уже легла спать, а господин Таичи ещё отдыхает в офуро и, скорее всего, после тоже отправится в свою комнату. Выяснение произошедшего у ворот явно откладывалось до утра.

Это было… плохо. Не потому, что мне так уж сильно хотелось выяснить, с чего вдруг Изуми решила меня убить, а потому, что после офуро мужлан вполне мог захотеть всё-таки узнать мою версию событий.

«Сколько ещё он будет плескаться – непонятно, а мне бы уже скоро выходить…» – напряжённо думала я, перебирая в сундуке одежду. Как назло все кимоно были светлыми или яркими, и только один ночной халат, в котором категорически нельзя было показываться на люди, обладал незаметным в ночи тёмно-синим цветом. «Вроде я как раз никому на глаза попадаться и не собираюсь. Просто иду на встречу со своим безумием, которого никто другой не видит».

Последовав такой логике, я быстро разделась до самой сорочки и натянула халат прямо поверх неё, плотно затягивая поясом на талии. Белые волосы, тоже очень заметные в темноте, я собрала в высокий пучок и прикрыла куском тёмно-синей ткани, которая служила запасом для заплаток на том же халате.

Таби пришлось надеть всё-таки белые – других у меня просто не было. Хорошо, что кроме порванных в сундуке оставалось ещё две пары целых. Пока Таичи нёс меня до дома, я успела заметить, что Аяка забрала мои гэта из тясицу и оставила на привычном месте у порога, а значит повторять подвиг с «носочным забегом» не было необходимости.

Примерно за час до полуночи я была готова к тому, чтобы покинуть дом.

Шагов Таичи, который должен был выйти из офуро и пройти мимо моей комнаты в своё крыло дома, всё ещё не было слышно. Поэтому мне пришлось пойти на старую добрую детскую хитрость.

Достав все вещи из сундука, я скомкала и скрутила их на футоне, прикрывая сверху одеялом, чтобы издалека бугры можно было принять за накрывшегося с головой спящего человека.

В Сакуре таким никого не проведешь, особенно миссис Тисл – сколько бы я ни пыталась, ни разу не получалось. Но местный самурай, воспитанный в традициях Места-Где-Восходит-Солнце, вряд ли стал бы заходить в комнату к девушке и откидывать одеяло. Так можно было нарваться и на крики о поруганной чести. По крайней мере, если бы я действительно спала, а Таичи попытался подобраться ко мне, криков было бы много. Не про честь, конечно, но парой-тройкой проклятий я бы его осадила.

В любом случае, другого плана как скрыть моё отсутствие на случай, если мужлан решит меня проведать, у меня не было, поэтому пришлось остановиться на чучеле под одеялом.

Закончив нехитрые приготовления, я начала прислушиваться. В доме царила тишина. Слуги жили этажом выше, в дальних коридорах. Там же они заканчивали свою вечернюю работу, поэтому беспокоиться о них не стоило. Но вот Аяка, как личная служанка Изуми, жила в соседней от неё комнате, совсем недалеко от моей, и могла в любой момент выйти за чаем или благовониями для своей госпожи. Ну и Таичи, конечно, мог в любой момент закончить своё отмокание в офуро. Долго ждать подходящего момента я не могла. Пока было тихо, нужно было бежать.

Медленно отодвинув дверь, я потушила единственную свечу в комнате и выскользнула в коридор. Спустя пару шагов по скрипучим половицам, укрытым перед зимой для тепла толстыми матами-татами, я оказалась у двери в сад.

«Так, это что? Улыбка удачи?» – мысленно просияла я, увидев, что дверь забыли задвинуть на ночь. За год мне, разумеется, удалось разобраться с её хитроумной задвижкой, но она всё равно открывалась слишком громко, а значит, могла меня выдать. Теперь же одной проблемой стало меньше.

Надев гэта и морщась от того, как они тёрли даже перебинтованные ноги, я тихонечко пошла по тропинке к воротам. Это был подозрительно лёгкий побег. Даже фонари вдоль крутых ступеней снова горели, освещая мне путь к деревне. «Так просто», – удивлялась я, почти жалея, что не решалась на такие ночные вылазки раньше.

Вот только удача была дамой с характером, и над теми, кто принимал её дары как должное, любила посмеяться. Но об этом я задумалась, только спустившись в деревню.

ТАИЧИ

Опустившись в офуро, я не смог сдержать тихого усталого вздоха. Путь от владений даймё до Гокаямы даже верхом был не самым простым и занимал почти неделю. Возвращаясь домой, я с нетерпением ждал возможности обнять мать, провести долгие часы, отмокая в воде, и заснуть на мягком футоне, вдали от от интриг двора нашего господина.

А что получил? Едва не погибшую на моих глазах гайдзинку и почти ставшую убийцей хозяйку дома Мацудайра.

«Как чувствовал, что надо спешить, – думал я, смывая с волос дорожную пыль. – Хорошо хоть даймё был милостив и отпустил домой на зиму». Просьба покинуть господина была позором для любого самурая, призванного служить ему. Посему сам просить о таком я бы не стал. Однако за меня всё решил случай – на даймё было совершено покушение. Мне посчастливилось дежурить в ту ночь у покоев и вступить в бой с синоби-но-моно[36], нанятых убить его. Несмотря на то, что покушение удалось предотвратить, меня серьёзно ранили, о чём теперь вечно должен был напоминать всё ещё красный и зудящий от соприкосновения с горячей водой продольный шрам на груди.

Почти месяц я провёл под присмотром лекаря даймё, то идя на поправку, то вновь теряя связь с реальностью от лихорадки, начинавшейся из-за воспаления раны.

Я поморщился, погружаясь в воду с головой, словно мог смыть воспоминания о видениях, приходивших ко мне в бреду. Они были странными даже для такого состояния. Какие-то тени с неестественно длинными когтистыми пальцами то и дело приближались ко мне, но ни лекарь, ни навещавшие меня воины не видели их. Только я. Эти тени шептали: «Живи, Мацудайра. Твоё солнце должно замерзнуть её стараниями, а не так». Несмотря на бесконтрольный ужас, охватывавший меня с приближением теней, их визиты облегчали боль в груди, и вскоре рана начала затягиваться. Ещё месяц я не мог встать, а когда наконец вернулся к выполнению долга перед даймё, он, в благодарность за спасение его жизни, наградил мой удел свободой от налога на год и отослал меня зимовать с матерью.

Как это было принято, я трижды отказывался уезжать, хотя в глубине души хотел вернуться в Гокаяму. Не из-за трусости перед возможной угрозой жизни на службе даймё, но из-за волнения за мать. В конце концов, я оставил её одну то ли просто с повредившейся разумом гайдзинкой, то ли с ёкаем юки-онной. Оттого я и согласился покинуть господина и пустился галопом домой.

По пути мне снова мерещились тени, посещавшие меня в бреду. Казалось, они подгоняли меня и сулили какое-то несчастье. И, вернись я хоть на несколько мгновений позже, случилась бы беда.

В задвинутую дверь офуро постучали, и за ней раздался голос Аяки:

– Господин, ваша матушка очень утомилась и отправилась спать. Она просила передать вам свои извинения, а также мольбу перенести разговор на утро.

– Хорошо, Аяка. Предупреди об этом и госпожу Мотидзуки.

– Как прикажете, господин.

– Как её раны?

– Просто царапины. К утру уже затянутся, – быстро ответила служанка.

– Ты помогла ей перевязать ноги?

– Не думаю, что это так необходимо…

– Помоги, – коротко приказал я.

– Да, господин, – в голос Аяки проскользнуло едва уловимое раздражение, и, если бы я не знал её практически с детства, то не различил бы его.

Служанка ушла от дверей офуро, оставляя меня в раздумьях о том, что же изменилось в доме за год. Причиной изменений, конечно, была гайдзинка. В этом я не сомневался. «Но как ей удалось довести мою мать до такого срыва, а покорную Аяку до неповиновения?.. Может, они поняли, что она не юки-онна и их надежды на её дары тщетны?»

Конечно, вспоминая колкости, так легко срывавшиеся с красивых губ Минори, можно было предположить и другие поводы для ссор, но я слышал обрывки её разговора с матерью у ворот. Тогда гайдзинка, несмотря на крики госпожи дома, всё равно отвечала ей почтительными обращениями, которых в дни моего отъезда ещё не использовала. Из этого следовало, что она тоже изменилась.

«…С красивых губ?.. – уцепился я за фразу из своих же мыслей. – Горячая вода тебе разум расплавила, Мацудайра?» Тряхнув головой, я поднялся из воды, надел чистые хакама[37] и хаори[38] и залпом выпил отвар из перемолотых чайных листьев. В резиденции даймё приближённые самураи уже пили чай по новой китайской традиции – не перемалывали или высушивали листья на сковороде, а обдавали их паром и заваривали к горячей воде. Такими же напитками меня поднимал на ноги лекарь, и теперь горечь по-старинке приготовленного чая заставила меня скривиться. «Совсем расклеился, – усмехнулся я. – То гайдзинку красивой называешь уже не в первый раз, то офуро радуешься больше, чем звону меча, то от чая госпожи Мадоки нос воротишь. Этак тебя скоро любой синоби на ленты порежет».

Однако позволить себе мимолётные слабости в родном доме мог даже самурай. По крайней мере, пока никто этого не видел.

Выйдя из офуро, я направился в свою комнату, но, проходя мимо двери в покои гайдзинки, замер. «Может, всё-таки узнать у неё, что случилось? Мать, успокоившись к утру, наверняка будет подбирать слова особо тщательно, а Минори на эмоциях может сказать куда больше».

Судя по отсутствию света за матовой бумагой двери, гайдзинка уже спала. Но я, не дав себе передумать, всё-таки решил попытать удачу и тихо сказал:

– Госпожа Мотидзуки, мы можем поговорить?

Ответа не последовало. «Точно спит», – решил я и уже отвернулся, чтобы уйти.

– Её там нет.

Мать бесшумно появилась в конце коридора, держа в руке почти догоревшую свечу. Её волосы были собраны в тугую косу, перекинутую через плечо, а тёмный домашний халат делал и без того светлое лицо болезненно-бледным.

– Я думал, вы спите, мама.

– Мне хотелось проведать Минори, – тихо ответила она. – В конце концов, из-за меня она едва не лишилась жизни.

– Аяка передала вашу просьбу о переносе этого разговора на утро. Думаю, так и стоит поступить, – медленно сказал я, изучая напряжённое выражение на лице матери.

– Ты слышал, что я сказала, сын? Минори нет. Вместо неё на футоне свёрнута одежда.

Смысл материнских слов, наконец, дошёл до меня, и я быстро отодвинул дверь. Кроме сундука с вещами в комнате всё было так же, как в тот день, когда я привёз гайдзинку в свой дом. Если не считать откинутого с футона одеяла и сбитых в чучело кимоно, лежащих на нём вместо девушки.

– Давно вы к ней заходили? – резко спросил я.

– За несколько мгновений до тебя.

– Часто она так сбегает по ночам?

– Не знаю, сын. Заметила я впервые, – голос матери был слишком спокойным. Как и её следующие слова. – Ты был прав. Она не принесёт даров. С её появлением в доме начали происходить несчастья. Мелочи, но, когда их собирается слишком много, начинаешь улавливать связь.

– Вы поэтому хотели столкнуть её с горы?

– Я не хотела. Но она… Есть в ней что-то, что пробуждает эмоции и заставляет здравый смысл замолкнуть.

– Я ведь оставил вам письмо к караванщику, который мог забрать её в конце лета и отвезти в Дэдзиму. Почему вы не отпустили её, мама? Теперь до весны возможности пробраться в порт уже не будет.

– Я надеялась… До последнего ждала милости юки-онны, – тихо ответила мать. – Но она не та, за кого себя выдавала.

– Эта девушка никогда не говорила, что она ёкай. Вы так решили из-за снега, но на самом деле не было никаких доказательств, – хмуро ответил я, пытаясь параллельно понять, куда могла отправиться гайдзинка.

Ещё и в ночь Момидзи, когда женщинам опасно было бродить в одиночку.

– Верно, Таичи. Верно… – покорно соглашалась мать. – Так пусть гайдзинка сама решает свою судьбу. Раз убежала – обратно не примем.

– Она знает о празднестве во тьме? О свободе юдзё в эту ночь и о том, как мужчины ищут их?

– Я пыталась сделать из неё воспитанную девушку.

– Значит, не знает, – выдохнул я, зарываясь пальцами в ещё мокрые волосы. – Возвращайтесь ко сну, мама.

Я задвинул дверь в спальню Минори. Нужно было забрать меч из моей комнаты и немедленно спускаться в деревню, пока безумная девчонка не попала в неприятности.

– Не надо, Таичи, – тихо попросила мать. – Долг гостеприимства перед той, кто о нём просила, давно уплачен. Оставь её. Минори обладает необычной красотой – её действительно могут принять за юдзё. Найдёт покровителя и уговорит его отправить её, куда ей нужно. Возможно, для неё так будет лучше.

– Её изнасилуют и запрут в доме удовольствий! – не сдержав злости, прорычал я. – Или увезут в такой же квартал поближе к столице, раз она выделяется «необычной красотой». Вы прожили год под одной крышей с этой девушкой. Неужели она настолько противна вам, что вы желаете ей такой судьбы?

Мать вздрогнула, и странное напряжение вперемешку с неестественным холодным спокойствием покинули её лицо. Казалось, всё это время она спала и только сейчас пробудилась.

– Таичи… – пробормотала она. – Надо найти её… Она же…

– Найду. Идите в свою комнату.

Со странным поведением матери мне предстояло разобраться позже. А пока, больше не смотря на неё, чтобы вновь не наткнуться на пугающий отрешённый взгляд, с которым она размышляла о незавидной участи Минори, я бросился за мечом.

Глава 11

Ночь Момидзи

МИНОРИ

Почему-то я решила, что вся Гокаяма ночью будет спать так же, как и дом семьи Мацудайра. И мне даже в голову не пришло, что праздник Момидзи для многих начинался по-настоящему только с наступлением темноты.

Конечно, уже никто не любовался природой, но шумные гуляния, казалось, только набирали силу. Ещё со ступеней на горе я увидела огни на площади, а приблизившись к деревне, услышала музыку, крики, ликование и пение.

«Может, обойти деревню через лес и подойти к тясицу сзади? – думала я, недоверчиво вглядываясь в темноту чащи. – Нет. Я переломаю себе ноги или опять нарвусь на какого-нибудь хищника. Хватит с меня, нагулялась по лесам».

Кроме леса до чайного дома оставался только один путь – через главную площадь. И вот тут-то мой план не попадаться никому на глаза в ночном халате разбивался вдребезги.

Даже скрываясь за домом в ближайшем к окраине переулке – не самом оживлённом – я видела множество людей, заполонивших деревню. В основном это были мужчины: молодые и в возрасте. Женщины тоже попадались. Большинство из них было одето очень просто и явно принадлежало к низшему сословию, но некоторые выглядели броско. У последних пояса ярких кимоно были завязаны не сзади, как носили гейши, а спереди и довольно простым узлом. Аяка как-то проговорилась, что по этой детали можно было отличить юдзё. Женщин для удовольствия.

Я мало что знала об этом роде деятельности даже в Англии, не говоря уже о Месте-Где-Восходит-Солнце, но основная суть их ремесла была мне понятна. Как и то, что подпоясанное спереди кимоно можно было снимать намного чаще и легче, чем облачение гейши со сложным узлом за спиной.

Опустив взгляд на свой халат, я поняла, что его пояс тоже завязала спереди. «А вот это нехорошо… Если попадусь на глаза какому-нибудь гуляке, он может неправильно понять». К сожалению, завязать одежду, не предназначенную для выхода из комнаты, как-то иначе было нельзя, и оставалось надеяться, что мужское внимание будет отдано ярким нарядам юдзё, а не моему тёмно-синему камуфляжу.

«Давай, Минори, глазки вниз и пошла вдоль стеночки, никому не мешая». Время поджимало. Из-за порезов на ногах я всё-таки шла медленнее, а мне предстояло пересечь почти всю деревню и взобраться по широкой и крутой дороге к тясицу.

Поначалу путь был терпимым. В переулках бродило много людей, но все они либо устало шли по домам, либо были слишком пьяны и веселы, чтобы обращать внимание на мою крадущуюся фигуру. Однако чем ближе я подходила к площади, тем больше разгульных компаний попадалось мне на пути.

Несколько раз меня окликали какие-то мужчины. Но, как я и рассчитывала, они почти сразу отвлекались на юдзё, количество которых на улицах тоже росло. «Странно как-то, – думала я, стараясь не смотреть на женщин вокруг слишком пристально. – Неужели они все приехали в Гокаяму на праздник? Раньше я никого из них не видела». Подобные вопросы были, скорее, риторическими, но они позволяли пока не задумываться о том, что меня ждало в саду тясицу. «Ага, если тебя вообще там ждёт что-то, кроме бурного воображения…»

Реальность беловолосого незнакомца всё ещё вызывала сомнения, но я отчаянно надеялась, что он действительно ждал меня. И, что важнее, мог вернуть домой так же легко, как перенёс сюда.

О том, что в таком случае ждало меня в Англии, я давно запретила себе думать, как и о судьбе родителей, итогах расследования смерти миссис Тисл (которое за год наверняка должно было завершиться) и последствиях моего исчезновения из-под ареста. Всё это могло подождать. «Главное – вернуться домой».

С ворохом таких мыслей в голове я и добралась до площади.

«Вот дерьмо! Меня же тут просто затопчут». Люди так заполнили центр деревни, что яблоку негде было упасть. И всё новые и новые фигуры, подобно ручьям, впадали в это море тел из соседних переулков. Чтобы меня не снесло вместе с ними, мне пришлось прижаться к стене.

А над толпой тем временем разносился низкий женский голос: – Как окрашивается листва в алый цвет, так этой ночью пусть расцветёт огонь страсти!

Хор мужских одобрительных криков перебил её, но вскоре снова смолк, и женщина, которую из моего укрытия не было видно, продолжила:

– Этой ночью к нам прибыли умелые красавицы со всех уголков Эттю! Наш дом удовольствий откроет свои двери и выпустит свои цветы на свободу, чтобы они могли окрасить вашу ночь в самые яркие краски! Ищите их! Будьте щедры, благодаря за любовь, и помните… – женщина сделала театральную паузу, ожидая, пока новый всплеск ликования затихнет в толпе. – …Что наши самые дорогие ойран[39] и таю[40] тоже будут скрываться во тьме, готовые одарить вас своей благосклонностью. Те везунчики, которые смогут отыскать их, запомнят эту ночь навсегда – не сомневайтесь! Осталось совсем немного, и, когда стихнет мой голос, вы сможете отправиться на поиски…

И снова были крики, через которые начало пробиваться женское пение, ничуть не похожее на ту музыку, которую я иногда слышала из комнаты госпожи Изуми. Это пение было отрывистым, грудным, и слова, из которых состояла песня, заставили меня зажать рот ладонью, чтобы не запищать от шока. «Что она предлагает им сделать с грудями женщин?.. Куда засунуть языки?.. Что дать им в рот?!»

Впрочем, песня шокировала меня куда меньше, чем речь, которая ей предшествовала. «Получается, что все эти мужланы сейчас ринутся по улицам искать женщин, чтобы?..» Заканчивать мысль не хотелось, особенно с учётом завязанного спереди пояса халата.

Стараясь не поддаваться панике, я начала протискиваться прочь от площади. Путь до тясицу через лес уже не казался таким страшным и был даже предпочтительнее того, на что я могла нарваться на улицах.

«Почему Аяка ничего мне не сказала?! Почему никто не предупредил…» – подобные размышления мало помогали успокоиться, зато злость и страх заставляли ускориться.

Людей в переулках стало меньше: видимо, все собрались на площади, чтобы послушать «объявление» той женщины, поэтому вскоре я могла сорваться на бег. Могла, но не сорвалась, жалея ноги.

Мне казалось, что просто быстрым шагом я всё равно доберусь до леса быстрее, чем в деревне начнётся вакханалия. Чем дальше я была от площади, тем меньше мужчин попадалось мне на пути, а значит, особой опасности не было. К тому же я всё ещё надеялась, что пресловутые правила приличия и вежливости Места-Где-Восходит-Солнце должны были распространяться и на эту ночь. То есть, в теории, я могла просто сказать, что я не юдзё, и любой нормальный мужчина отстал бы от меня.

«Минори, не дури! Кроме нормальных в толпе ты видела ещё и пьяных. Да и как ты поймёшь, кто нормальный, а кто нет? Проверять опытным путём – очень плохая идея!» – подсказывал голос разума. В конце концов я послушалась его и всё-таки перешла на бег, но, чёрт возьми, стоило сделать это раньше!

– Эй, красавица-а-а! Куда улепётываешь? – раздался сзади зычный голос.

– Домой иду! – тут же рявкнула я. – Не юдзё! Не трожь!

– Те, кого нельзя трогать, такими ночами мирно спят! – загоготал привязавшийся ко мне пьяница.

Я поняла, что он был слишком близко, только когда меня грубо схватили за талию, отрывая от земли. Тряпка, скрывавшая волосы, соскользнула с головы.

– Отцепись! – пискнула я, но мужчина только развернул меня лицом к себе и вперился расфокусированным взглядом в пояс халата.

– Ну вот, а говоришь, не юдзё… – выдохнул он, обдавая меня смрадными парами алкоголя.

Пьяница был огромным: ростом с полторы меня и шириной с три. Засаленное хаори не сходилось на его груди, и из-под него выглядывали редкие чёрные завитки волос на красной, то ли расчёсанной, то ли покрытой высыпаниями коже. Лицо его тоже было красным и опухшим, а сощуренные пьяные глаза смотрели на меня так, что от этого взгляда хотелось немедленно помыться.

Поняв, что вырываться с помощью грубой силы бессмысленно, я попыталась воззвать к голосу его разума.

– Господин, отпустите меня, пожалуйста. Я не юдзё, меня зовут Мотидзуки Минори. Я родственница госпожи Мацудайра и живу вон в том доме на горе, куда и пытаюсь добраться. Давайте, я пойду куда шла, а вы отправитесь искать то, что искали.

– Что за новости?! Говоришь как благородная! – хмыкнул он. – Волосы будто в пудре, глаза такие белёсые… Ты, небось, ойран, да? Для таю одета слишком бедненько, но, может, прячешься в угоду празднику? Давай, порадуй меня, скажи, какую птичку я поймал!

Пьяница опустил меня, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и снова выдохнул уже прямо мне в нос. Я задержала дыхание, боясь, что меня стошнит, и на остатках воздуха закричала:

– Я не юдзё, не ойран, не таю, не для удовольствия! Я благородная госпожа, слышите?!

– Благородные госпожи в исподнем не ходят и пояса спереди не вяжут, – сально ухмыльнулся он. – Но играешь ты прям хорошо! Точно таю – они ж раньше актрисами назывались…

Руки на талии сжались крепче, раздвигая полы халата под поясом, а пересохшие мужские губы потянулись к моим губам. Говорить что-то ещё было бессмысленно, поэтому я перешла к действиям: обхватила щёки пьяницы ладонями, и изо всех сил надавила большими пальцами ему на глаза.

Он зарычал, отпуская руки, и я упала на землю, инстинктивно запахивая халат плотнее. Разлёживаться времени не было – пьяница уже кричал:

– Ах ты! Ну-ка иди сюда!

Я вскочила на ноги, тут же бросаясь бежать, но чёртовы гэта так и норовили свалиться с ног. На ходу скинув их, я снова оказалась в одних тонких таби и бинтах под ними, но в этой ситуации боль была меньшей из моих проблем.

К сожалению, попытка выдавить глаза не сильно подействовала на насильника, и он почти сразу бросился в погоню за мной, пыхтя: – Я тебя нашёл! Всё по правилам ночи Момидзи! Даже заплачу – только дай, что должна!

Судя по голосу, он приближался довольно быстро, несмотря на мой отчаянный бег – решала длина ног и удобство обуви. Как я успела заметить, пока вставала с земли, на ногах пьяницы были дзори – соломенные сандалии на завязках. «Надо было выпросить у кого-то из слуг такие же!..» В целом, мне много что «надо было» сделать, чтобы не оказаться в такой ситуации, но теперь сожалеть было поздно. Я должна была найти выход.

Впереди показался поворот на самую окраинную улицу, за которой начиналась дорожка к ступеням на гору, и там же пролегала граница леса. Нужно было лишь добраться туда и скрыться в темноте. Крупный пьяница в чаще леса явно стал бы медленнее меня. Вторым вариантом были ступени к дому Мацудайра. Можно было попытаться взобраться повыше и начать кричать, чтобы кто-то из слуг или даже Таичи вышел мне на помощь. Но бежать к дому я не решалась по одной простой причине: подъём занял бы слишком много времени, и меня наверняка нагнали бы раньше.

Третий вариант – просить помощи у других мужчин или юдзё по пути – отпал довольно быстро. На мои задыхающиеся крики почти никто не оборачивался, а если мужчины и оборачивались, то только одобрительно ухмылялись нагонявшему меня пьянице: «Молодец! Лови свою ночную добычу – сегодня время для игр!»

К чести женщин, парочка из них пыталась обратиться к моему преследователю, а одна даже задержала его, ухватив за локоть. Но он, ослеплённый охотой за мной, не обращал на них внимания и продолжал бежать. Должно быть, никто из них не хотел оказаться на моём месте, поэтому попытки помочь не повторяли.

– Да отстань ты от меня! – зарыдала я, когда он почти схватил меня за плечо.

– Ну же, красотуля моя-я-я! Хватит бегать, я уста-а-ал!

Злость поднималась в груди холодной волной. Я злилась на Аяку, Изуми, госпожу Мадоку – на всех обитателей дома Мацудайра – за то, что они не рассказали мне про эту злосчастную ночь Момидзи. Злилась на беловолосого незнакомца, который заставил меня сбежать из безопасных стен к полуночи, когда и начиналась самая настоящая охота на женщин. Злилась на мужчин, игнорировавших мои мольбы о помощи, и женщин, участвовавших в празднестве, которое делало возможным подобные домогательства.

«Как много юдзё идут на улицы в ночь Момидзи добровольно? Скольким из них действительно заплатят клиенты, получившие их услуги во тьме? Сколько женщин, даже знающих, на что идут, испытывают такой же страх, как я этой ночью? – всё происходящее казалось варварством, и я не могла оправдать его нравами чужой страны. – Что, если я не смогу убежать? Что, если этот пьяница получит то, чего хочет? Смогу ли я утром обвинить его в насилии и заставить понести наказание?»

Ответ наверняка был «нет». Потому что нашлись бы свидетели, видевшие меня убегающей. Они бы сказали, что это я была неподобающе одета; мой пояс, завязанный спереди, обманул честного мужчину. Они бы сказали, что это моя вина.

Но это было не так. Не я гналась за женщиной, не я пыталась схватить её и изнасиловать, не вслушиваясь в возражения. Виноват был только пьяница.

Такая ужасная, болезненная и угнетающая несправедливость, которая ещё не случилась, но в моей голове была слишком реальной, заставляла меня злиться ещё сильнее.

Руки начало покалывать от холода, расползающегося по венам.

– Ну же, дай мне почувствовать тебя, тёпленькую… – прозвучал голос пьяницы прямо у меня за спиной. – Мне много времени не надо, пару раз и всё!

Я резко шагнула в сторону и замерла, смотря, как не успевший поменять траекторию бега преследователь неловко покачнулся и упал на колени.

Бежать мне больше не хотелось. А вот дать свободу злости – очень.

– Ты хотел тёпленькую? – тихо спросила я, приближаясь к нему. – Мне больше нравится холод.

Казалось, эти слова мне не принадлежали. Да, я была в ярости, но это чувство не имело ничего общего с классическим для английских романов описанием: «ярость разгоралась». Оно больше напоминало снежную бурю – как та, что провожала меня из Флекни.

Я не могла контролировать себя. Не желала. Мне хотелось одного: наказать того, кто заставил меня почувствовать страх.

– Э-а-э-э… Что у тебя с глазами?.. – пьяница, проморгавшись, с ужасом смотрел на приближающуюся меня и даже дёргался, будто пытаясь отползти.

– Что ты хотел со мной сделать? – спросила я, чувствуя, как приятно леденеют кончики пальцев.

– Н-ничего! – прохрипел он. – Простите, госпожа! Простите грех мой!

– Что. Ты. Хотел. Со мной. Сделать?

– Удовольствие! Доставить удовольствие! – уже более трезво собирая буквы в слова, закричал он. – Помогите!

– Ты гнался за мной там, где были другие люди. Мне никто не помог. А здесь никого нет, и тебе тоже никто не поможет… – Я присела на корточки рядом с громилой.

Мне очень хотелось снова сжать его лицо ладонями. Было такое ощущение, что холод, который покалывал их, должен был принести ему нестерпимую боль.

– Ты говоришь, что хотел доставить мне удовольствие. Я походила на человека, который наслаждается догонялками в ночи?

– Просто ваша одежда… Пояс…

– Они гнались за мной? – ласково уточнила я, протягивая руки к лицу мужчины.

Он отпрянул, и его заплывшие глаза расширились от ужаса.

– Н-нет, госпожа. Я гнался.

– Если такое повторится в твоей жизни, если какая-нибудь другая женщина скажет тебе «нет», что ты сделаешь, даже если будет вусмерть пьян?

– Ос-с-ставлю её в пок-кое, – заикаясь пролепетал он.

– Сомневаюсь.

– Госпожа, прошу вас! Госпожа-а-а-а-а!

Внезапно вежливое обращение стало протяжным криком, когда я сделала то, чего так хотела: обхватила лицо неудавшегося насильника ладонями. Что-то едва слышно зашипело, его рот искривился в агонии, а от моих пальцев по красной потной коже начали расползаться тёмные пятна обморожения.

– Бо-о-ольно! – вопил пьяница, дёргаясь и пытаясь вырваться.

Но я лишь сильнее впилась пальцами в его лицо, и мне показалось, что на тёмной улице стало светлее. Как будто бледное холодное сияние исходило от меня.

– Ты хочешь убить его, Минори? – прозвучал тихий голос из тени.

– Он хотел надругаться надо мной, – резко ответила я, даже не понимая, с кем говорю.

К этому моменту пьяница уже перестал дёргаться и только едва слышно стонал, почти потеряв сознание. Кожа под моими руками стала жёсткой и ледяной, а черные пятна обморожения переползла на шею.

– Ты защитила себя. Он останется калекой, потеряв зрение. Или умрёт, если ты сейчас не уберёшь руки, – снова напомнил о своём присутствии голос.

Я медленно подняла голову, вглядываясь во тьму, и, увидев высокую фигуру в светло-голубом кимоно, зло прошипела:

– Это твоя вина. Ты заставил меня идти в тясицу этой ночью.

Беловолосый незнакомец медленно покачал головой. А в следующий миг, непонятно как переместившись, уже сидел передо мной на коленях и ласково касался костяшек моих пальцев.

– Ты должна научиться владеть своей силой, Минори. Не только брать её, но и отпускать. Ты хочешь отпустить её сейчас или когда этот смертный испустит последний вздох?

Я почувствовала дрожь. Взглянув вниз, на почерневшее лицо пьяницы, я почему-то вспомнила миссис Тисл. Как она лежала на полу кухни без единой искорки жизни. Человек в моих руках пока не был таким как она. Его грудь ещё слабо и прерывисто вздымалась от дыхания.

– Что мне сделать? – прошептала я, не в силах просто отнять руки от обмороженной кожи. – Как отпустить?!

– Я не могу сказать тебе, – напряжённо ответил беловолосый. – Если ты попросишь помочь, мне придётся взять за это плату, и в следующий раз, когда понадобится, ты можешь остаться без защиты. Минори… Мина, ты сама знаешь, что делать.

– Не знаю, – всхлипнула я. – Холод такой приятный, мне хочется заморозить им всех, чтобы они тоже почувствовали это…

Стоило этим словам прозвучать в ночи, как прохладный осенний воздух стал промозглым, и поднявшийся ветер бросил мне в лицо хлопья снега.

– Давай же. Вспомни, кто ты, – попросил незнакомец, продолжая ласково поглаживать мои руки.

– Я… Мотидзуки Минори.

– Нет.

– Минори… Мин… Мина.

– Да, тебя зовут Мина. А меня – Нао, – мягко сказал он, подтверждая мои старые безумные догадки. – Прости, что обманывал. Так было нужно.

– У тебя нет шерсти, – мой голос вдруг стал высоким и почти детским.

– Вообще-то есть, – слабо улыбнулся Нао. – Хочешь увидеть своего кота?

Его бледное лицо и голубые глаза напомнили о сне в моей комнате. Напомнили о доме. Он был чем-то абсолютно нереальным, но таким родным.

– Хочу, – прошептала я, отпуская лицо пьяницы и обессилено садясь на землю рядом с его едва живым телом.

Незнакомец тут же обнял меня за плечи, прижимая к груди и бормоча на ухо:

– Ты большая молодец. Смогла выжить здесь, шла к своей цели целый год, победила страх сегодня. Ты всё сможешь, нужно лишь верить в то, что ты считаешь правильным. Твой кот сейчас появится, и ты сможешь его обнять. Но потом тебе надо будет вернуться к семье, которая тебя приютила…

– Стой, – я вцепилась пальцами в кимоно на его груди и глубоко вдохнула. – Сначала ответь мне на два вопроса. Можешь просто сказать «да» или «нет».

– Мина, мне многое нельзя говорить. Мне вообще не стоит с тобой говорить, – ласково сказал Нао, гладя меня по волосам.

– Пожалуйста. Просто скажи… Ты убил кого-нибудь в коттедже Сакура год назад?

Мне с трудом дался этот вопрос, а пауза, последовавшая за ним, была почти невыносимой. Беловолосый незнакомец, которого теперь и незнакомцем-то сложно было назвать, всё ещё мягко обнимал меня. Он сидел так, чтобы я не смотрела на тело пьяницы и видела только светлую ткань кимоно и выглядывающую из-под её ворота бледную ключицу. Заботился ли он обо мне? Возможно. Но без ответа про смерти в Сакуре я не могла расслабиться в его объятиях.

– Нет, – наконец, сказал Нао. – Я никого не убивал.

Из груди вырвался вздох облегчения. Я скользнула руками под рукава его кимоно, обнимая в ответ, и прижалась к нему всем телом.

– А в тясицу ты позвал меня сегодня для того, чтобы я попала на праздник Момидзи? Чтобы пробудить какую-то силу?

Стройное мужское тело, которое я чувствовала так близко, напряглось. Как ни странно, новый вопрос он воспринял острее, чем первый. И это уже было частью ответа.

– Да, – подтвердил он мои опасения.

– Зачем?

– Потому что только так ты сможешь выжить и защитить тех, кто тебе дорог. Если бы это сделал не я, было бы хуже.

– Почему я здесь? Что с моими родителями? Что это за холод, которым я чуть не убила этого человека? – сбивчивые вопросы лились непрекращающимся потоком, как и слёзы обжёгшие уголки глаз. – Кто ты, Нао? Что за безумие происходит со мной?!

– Прости меня…

Прикосновения стали совсем невесомыми. Я попыталась удержать его, прижаться сильнее, но тело Нао становилось меньше. Гладкая ткань кимоно шла рябью, и через неё пробивались мягкие волоски кошачьей шерсти.

– Стой, ответь мне! – прошептала я, хватаясь за меняющиеся формы существа.

Ресницы слиплись от пота и слёз, и мне пришлось сморгнуть влагу. А когда я вновь открыла глаза, на моих коленях сидело что-то белоснежное и тёплое.

Не «что-то». Кто-то.

– Нао.

Я потянулась к коту, который казался больше, чем я помнила. Но его мордочка – белая, с почти светящимися в темноте голубыми глазами – не изменилась. Это был мой котик. Может, слишком большой для простого домашнего животного, но такой же пушистый, как в последнюю нашу встречу.

Он уткнулся мокрым носом мне в шею и расправил на коленях два роскошных хвоста.

– Почему у тебя их два, Нао?

Кот замурчал, а затем спрыгнул с меня и подошёл к моим стопам. Я почти забыла, что вновь осталась без гэта, и уже вторая пара таби была безвозвратно испорчена. О боли и порезах я тоже забыла. Их и не было. Кожа под бинтами полностью зажила, как если бы я мазала ранки средствами госпожи Мадоки не меньше недели. Потеревшись боком о мои ноги, Нао кивнул, будто удовлетворённый тем, что они были здоровы.

– Забери меня домой, – тихо попросила я.

Голубые глаза посмотрели на меня с человеческой грустью, и двухвостый кот качнул головой. Ему на нос упала снежинка, и он встряхнулся, довольно облизываясь.

– Тебе всё ещё нравится снег. Его вызвала я, да?

Нао, конечно, не ответил. И не стал снова человеком, с которым можно было поговорить, и от которого я могла добиться ответов. Но перед тем как исчезнуть, снова заставив меня гадать о реальности или безумии его существования, кот обошёл меня, толкая в спину.

Это был очень прямой намёк на то, что пора вставать.

– Ты прав. Нельзя, чтобы меня нашли здесь.

Я встала и всё-таки посмотрела на изуродованное лицо моего преследователя. Оно выглядело… так, что мне захотелось сразу отвернуться. Ему явно нужна была помощь. И как бы я ни ненавидела его за то, что он едва не сделал со мной, оставить раненого человека под снегом просто так я не могла.

Где-то неподалёку звучали голоса и смех. Женские визги, к счастью, игривые, а не испуганные, тоже раздавались то тут, то там. Вряд ли на простой крик «На помощь!» кто-то отозвался бы. Чуть раньше на мои ведь не отзывались.

Но можно было кричать иначе. И я закричала:

– Пожар! Деревня горит!!! Пожар!

Голоса поблизости стихли и сменились звуками торопливо приближающихся шагов. Деревянные дома Гокаямы были построены близко друг к другу, и огонь, если бы был настоящим, мог поглотить всю деревню в считанные часы.

Подобное бедствие коснулось бы всех: местных жителей, приезжих, оставивших в домах свои вещи, торговцев, берегущих товар. Если никто не отзывался на чужую беду, то на свою все, кто слышал мой крик, отреагировали довольно быстро.

Я не стала дожидаться прихода празднующих и пробуждения жителей ближайших домов, которых мог разбудить мой вопль. Только ещё раз посмотрела на обмороженное лицо пьяницы, запоминая чувства, которые испытывала, причиняя ему боль, и после – отпустила его. Это казалось очень важным.

Когда я бросилась бежать из переулка, Нао рядом уже не было. Ни кота, ни человека. Зато впереди меня ждала другая фигура.

Чёрные длинные волосы Таичи выглядели как плащ, сотканный из теней. В руке он держал меч и бежал по ступеням мне навстречу с самым угрожающим видом. А когда достиг подножия горы и оказался прямо передо мной, всё изменилось.

Суровый взгляд стал обеспокоенным. Меч оказался на поясе, а руки отвели от моего лица выбившиеся из пучка пряди белых волос.

– Ты… С тобой ничего не случилось? – тихо спросил он, напряжённо вглядываясь в моё лицо.

И это проявление тревоги снова заставило меня почувствовать тепло в груди. Тепло, отгоняющее остатки снежной бури, оставившей след на лице глупого пьяницы.

Но я уже решила, что мне нельзя было чувствовать его. Нельзя было думать о Таичи как о красивом мужчине, волнующемся за меня. Только как о господине, с которым мне предстояло расстаться, едва появится шанс вернуться домой.

– Простите, что покинула дом без спросу, господин, – ровно сказала я, отстраняясь от прикосновения. – Если позволите, я вернусь в комнату.

И он позволил. Не задавая вопросов, не пытаясь бранить. Он просто отошёл, пропуская меня вперёд. Но я успела заметить на его лице то, что не должно было появиться после моих холодных слов.

Смешанный с толикой обиды… интерес.

Глава 12

Весенние картинки, припорошенные снегом

Ночь Момидзи осталась в памяти смазанными вспышками. И с каждым днём, отделявшим меня от её событий, они становились всё более призрачными, так что вскоре я уже не могла отличить правду от игр своего разума.

Кроме того, насущные проблемы и новый быт (о нём расскажу чуть позже) утягивали меня в водоворот чуждой реальности, которая всё чаще казалась той, где мне предстоит провести всю оставшуюся жизнь. Но обо всём по порядку.

Наутро после моего ночного побега меня, Таичи и Изуми ждал тяжёлый разговор. Мы собрались на тонких подушках возле низкого стола, накрытого для завтрака в небольшой комнате в задней части дома. Эта комната была единственным помещением в доме, которое закрывалось полностью деревянной дверью и имело толстые стены, через которые нельзя было подслушать разговор.

Изуми извинилась передо мной за своё поведение, призналась, что за помощь мне ожидала милости духов и прочих сверхъестественных существ местного фольклора, и, не получив её, обозлилась на меня в непростительном суеверном помутнении.

Верила ли я её словам? Нет. Ни на йоту. В конце концов, я помнила, что она ждала даров и благ именно от меня, а не от невидимых созданий её веры. Однако раскаяние Изуми и её извинения звучали достаточно искренне, чтобы я, боясь погрузиться в пучину новых тайн, оставила всё как есть.

Мне тоже надлежало извиниться. И я честно призналась, что сбежала от Аяки, а позже – из дома, чтобы встретиться с человеком, который, по моему мнению, мог вернуть меня домой. Солгать пришлось разве что о финале моих поисков Нао, потому что к утру слуги уже принесли весть о страшном ранении какого-то приезжего, найденного в переулке на окраине деревни. Разумеется, мне нельзя было допустить и тени подозрения в мою сторону, а значит, пришлось лгать.

Таичи и Изуми поверили, что я так никого и не нашла. Или сделали вид, что поверили. В общем, финалом разговора о прошлом дне все были хотя бы внешне удовлетворены.

– Господин Мацудайра, раз вы вернулись, могу ли я просить вас помочь мне отправиться в порт? Думаю, после всех недопониманий, которые произошли в последнее время, мой отъезд всем будет удобен. К тому же, я чувствую, что уже смогу сойти за местную практически в любой ситуации, – сказала я напоследок, уткнувшись лбом в татами и положив ладони над головой в самом уважительном жесте, на который только была способна.

Сначала ответом было молчание. Однако тихий вздох Изуми намекнул на то, что я не получу желаемого. А потом его подтвердил и Таичи.

– Госпожа Мотидзуки, – с грустью начал он. – Я тоже должен извиниться перед вами за то, что оставил матери недостаточно чёткие указания о вашем отъезде. Дело в том, что вы должны были отправиться в порт Дэдзимы ещё в конце лета. Я был уверен, что к тому моменту вы уже будете достаточно уверенно чувствовать себя в нашей стране, чтобы не выдать иноземного происхождения. Однако…

Таичи замолчал, словно подбирая слова, и ему на помощь пришла мать.

– Не нужно придумывать, как выгородить меня, сын, – сказала она с ласковой печалью. – Твой отъезд, Минори, не случился из-за меня. Из-за той же суеверной жадности, которая едва не привела к твоей смерти. Я думала, что ещё немного нужно подержать тебя здесь… Чтобы духи, наконец, одарили мой дом своей милостью за помощь тебе.

Тут я не выдержала и всё-таки выпрямилась из поклона, недоверчиво глядя на Изуми.

– Что именно вы сделали, госпожа?

– Я не познакомила тебя с караванщиком, для которого оставил письмо и оплату Таичи. Не позволила выйти в деревню в день, когда этот маленький торговый караван отправлялся на юго-запад. И лишила тебя возможности вернуться домой ещё на целую зиму.

– Что? – пробормотала я, чувствуя, как обида и гнев пробивают броню холодной отстранённости, надетую мной для этого разговора.

– Со дня на день погода начнёт движение к зиме. Ночью, как ты помнишь, уже пошёл снег, и Гокаяма готовится потерять связь с миром до весны, как каждый год. Сегодня на рассвете отбыли последние караваны, и все приезжие, кроме того бедняги, которого нашли раненым, покинули наши края. С этого дня путешествия становятся опасными, и новая возможность переправить тебя в порт появится только весной, – пояснила Изуми, виновато опуская глаза. – Прости меня, Минори. Прости, если сможешь.

«Не смогу… – думала я, переваривая сказанное. – И не хочу!»

– Госпожа, я не слепая, – удалось выдавить мне. – Я видела, как менялось ваше отношение ко мне с прошедшего лета. Чувствовала, что моё присутствие вас беспокоит и тяготит. Всё, чего я хочу – это отблагодарить вас за помощь мне! Но я могла сделать это, только освободив вас от бремени заботы о гайдзинке. Так почему вы лишили меня этого шанса? Почему не сделали лучше себе и мне?

– Я верю в то, что в мире есть нечто, скрытое от наших глаз, – сказала Изуми, отводя взгляд. – И эта вера ослепила меня. Как и жадность.

– Ладно, – я заставила себя медленно выдохнуть, чтобы не наговорить лишнего. – Могу ли я уйти прямо сейчас? Вы подскажете мне дорогу, по которой уходили караваны после Момидзи, и я постараюсь нагнать их, чтобы присоединиться к ним. Давайте сделаем так.

– Госпожа Мотидзуки, ни один из караванов Момидзи не идёт в Дэдзиму. Более того, для вашей безопасности и возможности попасть на корабль нужен кто-то, способный вести переговоры с голландцами – из всех гайкокудзинов только они допускаются в порт и могут выходить из него в направлении других стран, – пояснил Таичи. – Такой человек приходит в Гокаяму два раза в год: весной, на праздник Ханами, и в конце лета. Только с ним можно договориться и только ему довериться.

– Я сама договорюсь с кем надо! Обману, если придётся! Просто подскажите, куда идти! – взмолилась я, больше не в силах слушать отговорки и рассуждать логически.

– Вас отдадут властям, едва только узнают, что вы желаете попасть в порт, – мрачно сказал Таичи, пытаясь поймать мой взгляд. – Поверьте, законы изоляции – не прихоть и не шутка. Чтобы быть казнённым, хватит одного подозрения в попытке покинуть Место-Где-Восходит-Солнце. А после случая с тем кораблём двадцать лет назад, всё стало ещё строже. Только доверенный человек и точный выбор времени путешествия смогут сохранить вам жизнь.

– И вы готовы ещё целую зиму, и так непростую для вашей семьи и всех местных жителей, держать меня под своей опекой? Кормить лишний рот, мириться с моим характером? Вы думаете, что я готова жить в доме, у ворот которого едва не умерла?

– Нет, – быстро ответила Изуми.

Таичи бросил на неё удивлённый взгляд, давая мне понять, что, что бы она ни хотела сказать, с ним это не обсуждалось. Не обращая внимания на сына, хозяйка дома продолжила:

– Во-первых, я хочу, чтобы ты знала: несмотря на все удары судьбы, которые пережила наша семья, мы – всё ещё очень обеспеченный дом, более чем способный прокормить зимой всех, кто здесь находится. Во многом благодаря тому, что даймё вновь оказал доверие моему сыну. Нас не стеснит твоё присутствие, мы не обеднеем от него, и простая человечность, которой, я надеюсь, все мы обладаем, не позволит нам отдать на произвол судьбы юную девушку, прожившую со мной под одной крышей целый год.

– Это очень благородно, – резко ответила я. – Однако теперь вы точно должны были понять, что я ничего не могу дать взамен. И вашим духам плевать на меня и вашу доброту ко мне. Это делает меня иждивенкой… – Минори, дослушай меня, – прервала Изуми. – Мне было тяжело ужиться с чужим человеком. А тебе, наверняка, тяжело вдвойне. Но решения были приняты: наша семья взяла ответственность за твою судьбу, а ты – доверилась нам. Я предала твоё доверие, но и ты знаешь свои проступки. И теперь я хочу, чтобы у тебя был выбор.

– Какой?! Вы ведь не хотите пускать меня вслед караванам!

– Не хотим. Лишь потому, что знаем, чем это чревато для тебя и для нас. Но у тебя есть выбор, как и где дождаться следующей возможности отправиться домой.

Изуми достала из широкого рукава туго свёрнутую бумагу и протянула мне.

– Прочти, – велела она. – Если что-то не поймёшь, я помогу.

Последнее предложение было излишним. Я достойно научилась читать язык своей матери и, развернув свиток, сразу вникла в написанное. Это было письмо. А если быть точнее, рекомендательное письмо. Звучало оно так:

Господину Наито Мэнэбо от вдовствующей госпожи Мацудайра Изуми с надеждой на вашу доброту.

Господин Мэнэбо, я знаю вас как человека, всей душой, телом и сердцем служащего своему дому, который также является единственным достойным тясицу в Гокаяме, а возможно, и во всей провинции Эттю. Мне известно, что не так давно вы искали помощников, достойных сохранить святость церемоний, очищающих тех, кто приходит к вам на аромат чая. У меня на примете есть кандидат, способный удовлетворить ваши в высшей степени справедливые требования.

Дочь моей единокровной сестры из рода Мотидзуки, госпожа Мотидзуки Минори, желает отречься от благ семьи и посвятить себя благородному служению ближним. Её родня поддерживает это решение, а я как опекун вызвалась найти место, где она сможет начать познавать этот путь.

Смиренно прошу вас принять её в своём доме как наёмную помощницу, дать футон и оплату, соразмерную труду, который вы сочтёте нужным для выполнения в тясицу.

Выступая как поручитель госпожи Мотидзуки Минори, я беру на себя ответственность за её в высшей степени благородное воспитание и уверяю в её рвении к служению.

Перечитав письмо дважды, я двумя руками положила его перед собой на стол и тихо произнесла:

– Я понимаю, что здесь написано, однако мне бы хотелось услышать причины, по которым вы, госпожа Изуми, поручились за меня.

Таичи, недоверчиво сверливший меня взглядом всё время чтения, потянулся к посланию.

– Могу я тоже прочесть?

Я пожала плечами, не видя причин отказывать, и он быстро взял в руки бумагу.

– Причина моего поручительства проста, – не дожидаясь, пока сын закончит читать, произнесла Изуми. – Я хочу, чтобы у тебя был выбор, Минори. Ты можешь провести зиму в нашем доме, живя так, как жила последний год. А можешь переехать в тясицу и быть свободной от нас. Второй вариант сложен тем, что тебе действительно придётся работать, однако так ты больше не будешь думать о себе как об иждивенке. И сможешь заработать деньги для подкупа караванщика весной, если не захочешь нашей помощи в этом деле.

– Не думаю, что это хороший вариант, – хмуро сказал Таичи, откладывая письмо. – Господин Мэнэбо достойный человек, но работа в тясицу на окраине леса может быть опасна для одинокой девушки.

– Я согласна!

За столом воцарилась тишина.

Изуми смотрела на меня без эмоций, а Таичи хмурился, готовый возражать. Но его мнение волновало меня в последнюю очередь.

Я размышляла так: «Что нужно делать в тясицу? Подавать чай. Возможно, убираться. Ничего сложнее мне не поручат – сбор трав и приготовление чайных листьев доверяют только знающим в этом толк людям. А значит, работа ждёт простая и посильная. При этом она даст мне независимость от семьи Мацудайра… Пока что я полностью нахожусь под их влиянием, и если они внезапно решат, что им всё это надоело, я окажусь на улице без денег, а может, и без вещей».

Конечно, за год у меня не было повода думать, что Изуми может так поступить. Да и Таичи уже доказал своё, пусть и своеобразное, но всё-таки благородство, когда спас гайдзинку из леса и позволил ей жить с его матерью. «Но давай будем честны, Минори, – напоминал о себе голос разума. – Изуми вчера едва не столкнула тебя с горы из-за каких-то неоправданных ожиданий. Где гарантия, что на неё вновь не найдёт такое помутнение? Что лучше: жить в доме женщины, которая едва не стала причиной твоей смерти, или зарабатывать честные деньги, готовясь вернуться домой?»

Ответ был очевиден – работа в тясицу могла дать мне подобие свободы и право выбора, хоть я никогда в жизни и не работала.

В общем, слова были сказаны. Таичи начал возражать, напоминая про возможные опасности леса, разных людей, посещающих тясицу, и мою неподготовленность к полному погружению в рабочую, а не господскую жизнь Места-Где-Восходит-Солнце. Однако Изуми завершила все споры, сказав, что отнесёт письмо господину Мэнэбо только через три дня, чтобы у меня было время обдумать все риски и принять окончательное решение. В согласии хозяина тясицу она не сомневалась – как оказалось, он был должен ей за прошлогоднюю рисовую ссуду, которую вернул лишь частично.

На этом разговор за столом с чашками остывшего чая был завершён, и я отправилась на кухню к госпоже Мадоке, чтобы узнать у неё больше про тонкости чайных церемоний.

В доме было холодно. По словам слуг, конечно, потому что я никакого дискомфорта не чувствовала. Снег, начавшийся в ночи, так и не прекращался. Тонкое белое одеяло, которым он лёг на побагровевшую осеннюю природу, напоминало мне о прошлом. Пьяница, гнавшийся за мной, в воспоминаниях был Финном Дэмсмолом. Не ожидающая столь ранних зимних осадков Гокаяма казалась кривым отражением деревни Флекни. И свидетелем обоих неестественных снегопадов вместе со мной был Нао.

«А ещё, кажется, снег пошёл из-за тебя, Минори», – напоминала я себе. Игнорировать ту силу, которую мне давал холод, рождавшийся в груди, больше было нельзя. Я заморозила лицо пьяницы. Своими руками. У меня была сила.

Но сколько бы я ни пыталась воззвать к ней, чтобы остановить снег или проверить, как она вообще действовала, у меня ничего не выходило. Скорее всего для её проявления нужна была какая-то особая эмоциональная встряска.

– Юки-онны беснуются, – бормотала госпожа Мадока, показывая мне, как правильно наливать горячую воду в перемолотые чайные листья. – Чую, зима будет долгой. Неспокойной.

В очередной раз услышанное прозвище или, скорее, название, почему-то заставило меня вздрогнуть. Возможно, дело было в том, что его произнесла женщина, которую я немного побаивалась. Госпожа Мадока – сухонькая старушка с побелевшими от седины волосами и глубокими морщинами на круглом лице – обладала какой-то особой энергией, заставлявшей безоговорочно уважать её и сторониться её недовольства. Возможно, дело было во взгляде. В нём было слишком много опыта и проницательности, которые, казалось, позволяли ей видеть людей насквозь.

Пересилив неловкость, охватывавшую меня в её присутствии, я спросила:

– Кто такая юки-онна, госпожа?

Мадока старчески крякнула, отставляя в сторону изящный чайник, и села на подушку в углу кухни. Мгновенно реагируя на её похлопывание по свободному месту перед ней, я опустилась на колени.

– Мне казалось, ты лучше меня должна знать ответ на этот вопрос, Минори, – сказала она, прожигая меня тяжёлым взглядом.

– Дело в том, что накануне и госпожа Изуми пыталась узнать у меня, что мне ведомо о юки-онне. Но я не знаю, что это за прозвище, а сегодня вы его повторили. Вот мне и стало интересно.

– Я чувствовала, что ты не знаешь, – улыбнулась старушка, показывая всё ещё белые ровные зубы. – А Изуми всё повторяла, мол, блага, блага… Забыла она, что полукровки тоже бывают.

– Я не совсем понимаю…

– Оно и к лучшему, дитя. Просто знай, что юки-онны – это ёкаи. Демоны или духи, тут с какой стороны посмотреть.

– Они как-то связаны с зимой? – уточнила я.

– Они и есть зима. Юки-онны приносят в мир снежные бури, покрывают снегом наши поля и заманивают путников, ищущих Химицу[41], к ледяной смерти.

– Секрет? – не поняла я.

– Это название горы, которая, согласно преданиям, появляется зимой где-то в наших краях. Чтобы добраться до неё, нужно потеряться в снежной буре, но если найти Химицу, то на её вершине можно загадать любое желание, и оно непременно сбудется.

– То есть, это сказка? В моих краях есть похожие легенды про снежных дев и зимних фейри.

Госпожа Мадока покровительственно похлопала меня по руке.

– Я не могу сказать тебе, что в нашем мире реально, а что сказочно, дитя. Каждый находит ответ на этот вопрос сам. Кто-то всю жизнь обитает в рамках обыденности, а кто-то становится героем легенд и преданий, которые мы потом передаём из уст в уста.

– Но ведь горы Химицу не существует, – нахмурилась я. – Госпожа Изуми показывала мне карты Места-Где-Восходит-Солнце и провинции Эттю. Все местные горы называются иначе.

– И всё же это не мешает безумцам отправляться в снежные бури на поиски Химицу. Теперь многие уже забыли об этой легенде, но раньше каждую зиму Гокаяма теряла в горах не меньше пяти или шести жителей.

«Ничего удивительного, – думала я, вспоминая легенды своей родины. – Сколько народу сгинуло на вересковых пустошах Йоркшира в поисках холмов маленького народца… Видимо, люди всегда и везде будут искать пути для волшебного исполнения своих желаний».

– Юки-онны играют не последнюю роль в историях о Химицу, – продолжала госпожа Мадока, пристально глядя на меня. – Говорят, только они могут провести путника через снежную бурю, но для этого нужно им понравиться, а такое случается редко. Вообще легенд много, и все они разные. В каких-то юки-онны становятся жёнами смертных, однако, стоит мужу рассказать кому-нибудь истину о супруге, она заморозит его насмерть. Иные истории описывают юки-онн как бесчувственных злых духов, заманивающих путников и выпивающих их кровь. Кто-то называет их внучками ямауб – это ещё один вид горных демонов. И это только те предания, которые мне известны, а их наверняка куда больше.

Чем дольше я слушала Мадоку, тем тяжелее мне становилось дышать. Казалось бы, причин для такой реакции не было: страшные сказки меня никогда не пугали. Но нужно было быть совсем глупой, чтобы хотя бы на одну секундочку не предположить, что я могла быть юки-онной.

«Я могу вызывать снег, мне не страшен холод, и мои руки способны заморозить человека насмерть… Стоп. Юки-онной ведь нельзя просто так стать? Ей, наверное, нужно родиться?» – решив, что иной возможности может не представиться, я уточнила этот момент у Мадоки.

– Откуда берутся юки-онны?

– Изначально? – нахмурилась старушка. – Опять же, это зависит от легенды. Раньше верили, что юки-оннами становятся незамужние девушки, погибшие в горах. Возможно, изначально так и было. Теперь же в большинстве легенд говорится о рождении. Юки-онны берут в мужья других ёкаев или даже смертных, и у них появляются дочери. С последними получаются полукровки, которые рано или поздно всё-таки находят свой путь к горным духам и покидают мир людей.

– А как выглядят эти женщины? – сдавленно спросила я, надеясь услышать какое-нибудь фантастическое описание, не имеющее ничего общего со мной или моей матерью.

– О, они все, как на подбор, красавицы, – рассмеялась Мадока. – Черноволосые или с локонами цвета снега, бледной кожей и мелодичными голосами, способными увлечь любого путника.

– То есть… они выглядят как обычные женщины?

– На первый взгляд, возможно. Но стоит юки-онне разгневаться или возжелать смерти своей жертве, как её глаза начинают светиться, подобно луне, губы наливаются алым цветом, а кожа становится мертвенно-белой, – госпожа Мадока наклонилась ко мне и ласково коснулась моей щеки. – Ты ведь не просто так задаёшь мне вопросы, дитя. Верно? Я сцепила руки на подоле кимоно и постаралась подавить волну дрожи, охватившую тело.

– Мне кажется, что госпожа Изуми думала, что я юки-онна… И поэтому ждала, что я одарю чем-то её дом, – слова дались мне нелегко, но, высказав их вслух, я почувствовала странное облегчение.

К счастью, Мадока не подняла меня на смех, а только погладила по щеке и тихо сказала:

– Неудивительно, Минори. Когда ты появилась в этом доме, в твоей комнате пошёл снег. Его видели трое: госпожа Изуми, господин Таичи и Аяка. Мне не довелось узреть это чудо, но я понимаю, почему они могли решить, что ты создание, непохожее на нас.

– Но это не так, – всхлипнула я, убирая от лица руку женщины. – Я всю жизнь была обычной! Замерзала, когда было холодно, болела, если по глупости лизала сосульки, и не обладала никакими силами, способными вызвать снег! И моя мать… Если юки-онны рождаются у юки-онн, то это точно не мой случай! Моя мать – самая обычная женщина. Будь у неё какая-то власть над природой, она бы не стала так унижаться перед моим отцом, не стала бы терпеть то положение, в котором оказалась, она защищала бы меня, а не просто отмалчивалась… Её не смогли бы похитить из постели вместе с папой!

– Твоих родителей похитили? – тихо спросила Мадока, не пытаясь остановить поток моих слёз, а лишь добавляя поводов для них.

– Да! И было столько крови… Я должна вернуться домой, чтобы найти их, а если их уже нашли, я хочу убедиться в том, что с ними всё в порядке…

– Минори, – ласково позвала меня старушка, и я через силу подняла на неё взгляд. – Послушай меня, дитя. Возможно, ты не юки-онна. Возможно, снег нам всем привиделся, и сейчас изменения погоды – это просто воля природы. А может, ты дитя ёкая, обладающее сверхъестественными силами, кому судьбой положено вернуться к сородичам в наших диких краях. Но кем бы ты ни была, ты всё ещё остаёшься Минори. Красивой юной девушкой, которая упорно помогала мне на кухне, хотя видела многое из здешней утвари впервые. Которая выжила в незнакомом месте и нашла кров на целый год. Это ведь ты сказала господину Таичи что-то такое, что заставило его привезти тебя сюда. Если бы ты молчала, ничего этого не было бы. А так… Ты живёшь. У тебя есть цель. Иди к ней и не думай о том, что другим нужно от тебя. Думай о том, что нужно тебе.

– Почему вы так добры ко мне? – не выдержала я, беря Мадоку за руку.

Этот разговор напомнил мне наш последний день с миссис Тисл, и её помощь после случившегося с Финном. Мне всегда не хватало такой материнской заботы. Или даже просто бабушки… Родителей матери я никогда не видела по понятным причинам, а родители графа, если и знали обо мне, то видеть вживую внебрачное дитя сына явно не желали. Да и умерли они, когда я была ещё совсем маленькой.

– Я не добра, Минори. Я просто кое-что успела узнать о жизни за свои года. Вот и делюсь с молодыми, пока могу. Госпоже Изуми я тоже подскажу, что негоже делать что-то ради благодарности. Добрые дела только тогда добрые, когда они бескорыстны. А она всё ждала чего-то и, не получив, собрала в себе плохую злость.

– Разве есть какие-то легенды о дарах юки-онн? Почему-то же от меня их ждали.

– Есть, конечно. Если оказать помощь ёкаю, он может помочь в ответ. Это касается не только снежных дев. Думаю, госпожа Изуми просто очень устала от потерь и волновалась за единственного оставшегося сына, вот и подставила в легенду то, во что ей хотелось верить. Ты ни в чём не виновата, Минори. Благодарность должна исходить из сердца, а если ты не чувствуешь её, то не о чем и говорить.

– Но я благодарна! – замотала я головой. – Мне спасли жизнь, меня приютили! Я никогда этого не забуду! Просто всё, что я могу сделать – это сказать «спасибо». Я не могу создать из ничего драгоценности или что-то такое…

– Лично мне «спасибо» вполне достаточно. Тем более, если ты уйдёшь в тясицу, то избавишь госпожу Изуми от тревоги за сердце господина Таичи. Думаю, для неё это будет хорошей благодарностью.

Я отшатнулась с ощущением, будто мне дали пощёчину. Магия доверительного момента разрушилась.

– Сердце господина Таичи меня не интересует. Мы едва знакомы.

– Тебя, может, и не интересует, а он со вчерашнего дня как пришибленный ходит.

– Это из-за того, что я ночью сбежала.

– Да, – с едва слышной хитрецой протянула Мадока. – А он, как узнал, за тобой понёсся. Даже волосы не собрал. И лицо у него было… М-м-м… Точно как в поэзии.

– Простите, госпожа Мадока. Я, наверное, пойду к себе.

– Погоди, дитя. Не обижайся. Я лишь хочу сказать, что госпожа Изуми уже давно подбирает себе невестку. Весной одна должна приехать на смотрины. Её отец – важный чиновник при сёгуне, а значит, и господин Таичи сможет вновь возвысить семью Мацудайра. Но у него мятежный характер. Госпожа Изуми знает, что коли он влюбится, договорному браку не бывать, и её внуки будут страдать в глуши, как страдает она.

– Мне не нужно это знать, – резко сказала я, поднимаясь на ноги. – Я хочу вернуться к себе домой, а господин Таичи останется здесь. Он мне не нужен. И он… мне не нравится!

– Я тоже от вас не в восторге, госпожа Мотидзуки, – глухая издёвка, прозвучавшая в мужском голосе, была слишком явной.

Я резко развернулась и встретилась с взглядом тёмных глаз, сверлящих меня исподлобья. Таичи стоял, прижавшись плечом к полураскрытой двери кухни.

– П-простите, – выдохнула я. – Это не то…

– Мне не важно, что вы обо мне думаете, – спокойно ответил он. – Я лишь зашёл за чаем.

Госпожа Мадока тоже поднялась с подушки, и я заметила на её лице тень улыбки. «Неужели она знала, что он слушает? Неужели специально доводила меня до этих громких глупых заявлений?»

Такой вариант казался мне возможным. Старушка была верна Изуми, а если та действительно переживала, что… я соблазню Таичи, то Мадока могла помочь госпоже таким нехитрым способом.

«Тебя это не должно волновать!» – мысленно одёрнула я себя. Хотелось просто остаться одной. Не глядя ни на хитрую старушку, ни на господина Мацудайра, я быстро вышла из кухни и бросилась к выходу в сад.

Остаток первого дня моих размышлений завершился в тишине.

На второй день мы с Таичи и госпожой Изуми упорно избегали друг друга. Не то, чтобы я убегала, едва завидев их в конце коридора или в окне, но к шагам всё-таки прислушивалась и старалась выбирать для раздумий места, в которых они бывали реже всего.

Познавать искусство чайной церемонии с госпожой Мадокой тоже особого желания не было, поэтому я решила отложить вопросы о работе до своего переезда в тясицу.

К обеду, устав от блуждания с места на место, я нашла укромный уголок в саду – за большим заснеженным кустом какого-то растения. Там стоял удобный камень, на котором можно было посидеть, любуясь краешком гор, виднеющихся за воротами. А вот от взглядов из дома куст меня прикрывал. Идеальное убежище.

Чтобы совсем не умереть от скуки и не прокручивать в голове рассказ о юки-онне или мысли о случившемся в ночь Момидзи, я захватила с собой сборник поэзии, который нашла забытым кем-то в офуро.

И вот тут-то меня ждало открытие. Книга в странном переплёте оказалась чем-то вроде тайника. Плотные сдвоенные страницы внутри были вырезаны наподобие шкатулки, и эта выемка скрывала другую тоненькую книгу.

На обложке был каллиграфически выведен всего один иероглиф, означающий слово «весна». Любопытство, почти похороненное мной за год, напомнило о себе, и я поспешно открыла книгу.

На первой странице слово «весна» повторялось, а следом шли два незнакомых мне термина: сюнга и укиё-э. Дословно перевести их я могла, первое слово означало «весенние рисунки», а второе – «образы изменчивого мира», но точное значение и причина появления на титульной странице ускользали от меня.

Я перевернула первую страницу… И не сдержала сдавленного восклицания:

– Ой!

За восклицанием последовал нервный смех, а потом я затихла, сосредоточившись на осознании того, что было перед глазами.

Для начала нужно сказать, что, как бы я ни хотела забыть вид члена Финна Дэмсмола, эта маленькая сморщенная штука всё равно оставалась где-то на подкорке. К сожалению. Однако это пренеприятнейшее воспоминание позволило мне более-менее разобраться в том, что было изображено на первой странице таинственной книги.

Это было цветное изображение, напечатанное каким-то особенным образом, возможно, эстампом – оттиском с деревянной формы. На нём были мужчина и женщина в традиционных одеждах Места-Где-Восходит-Солнце. Однако ткани автор сего творения нарисовал так, чтобы показать открытыми интимные места обоих партнёров: очень натуралистично нарисованные член и женскую промежность, в которую он входил. Грудь женщины на гравюре также была обнажённой, а губы мужчины держали её сосок, заметно оттягивая его. Сбоку от пары стояла подпись художника: Китагава Утамаро.

Я смотрела на страницу, а потом снова смотрела и… смотрела. Отвести взгляд никак не получалось. Лицо и уши горели, а между ног появилось странное ощущение тепла и какой-то ноющей потребности. Наконец, мне удалось… Нет, не закрыть книгу. Мне удалось перевернуть страницу.

Следующая гравюра изображала женщину и двух осьминогов. Я снова хихикнула, но этот звук вышел каким-то задыхающимся, и мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не допустить новых эмоций вслух. А им было откуда взяться!

Итак, осьминоги. Один был огромным. Он припал тем, что, наверное, должно было быть ртом, к промежности изображённой женщины. Его щупальца оплетали её ноги и тело. Второй осьминог – поменьше – погружал часть себя (уж не знаю, какую) ей в рот. При этом дама на гравюре выглядела более чем довольной происходящим. На фоне был текст, описывающий удовольствие, которое получали изображённые герои, и снова красовалось имя художника, уже нового: Кацусика Хокусай.

Дрожащими руками пролистав ещё несколько страниц, я поняла, что все гравюры были похожего содержания – откровенно изображали разные виды соития. И оторваться от их… изучения было очень-очень непросто. Я бы даже сказала, невозможно.

Более того, странное чувство жара, появившееся под кимоно, становилось только сильнее, и когда я поёрзала на камне, трение его выпирающей части о мою… моё… в общем, между ног, вызвало неожиданный прилив удовольствия.

При возвращении к первой гравюре с соединённой телами парой мне померещилось, что у женщины было моё лицо. Вот только то, что я почувствовала при этом, никак не было похоже на воспоминания о боли и неловкости связи с Финном. Это было нечто иное. То, чему я могла подобрать только одно название: желание.

– Я искал тебя.

В ужасе замерев, я прижала книгу к груди. Благо, мне хватило ума не вынимать её из тайника поэтического сборника полностью, и теперь обложка выглядела вполне невинно. А тем временем за мой куст-укрытие заглянул Таичи.

– Ч-что тебе надо? – пискнула я, стараясь не смотреть на него и не показывать своё покрасневшее лицо. В том, что оно было пунцовым, я не сомневалась.

– Куда делось «вы» и «господин», – с мрачной улыбкой спросил мужлан.

– Простите, – быстро исправилась я. – Мне просто хотелось бы сейчас побыть одной.

Таичи опустил взгляд на книгу. На секунду его глаза удивлённо расширились, а затем кончик носа дрогнул, как будто он пытался сдержать смех.

– Не знал, что тебя увлекла наша поэзия, – нарочито спокойно протянул он. – И как тебе канси?

– Очень нравится! Такие… Эм… Красочные описания природы! – быстро закивала я, надеясь, что, получив ответы, он отстанет.

Но Таичи только начал приближаться ко мне с самой издевательской улыбкой.

– Как твои уроки китайского? – спросил он.

– Я не учу китайский. Госпожа Изуми сказала, что можно обойтись и без него.

– Можно, – кивнул Таичи. – Только канси читать не получится.

– Почему это?!

– Потому что канси – это поэзия на китайском языке, – мягко пояснил он. – Так что же ты так внимательно изучала, если не понимала ни слова?

Таичи приблизился ещё на шаг, и теперь он мог с лёгкостью забрать у меня книгу. Только почему-то не делал этого, продолжая молча смотреть на меня с хитрой улыбкой.

– Я просто смотрела, – выдохнула я первое, что могло прийти в голову. – На буковки.

Таичи спокойно кивнул, как будто поверил мне, и потянулся вперёд. Его рука оказалась в миллиметре от моего плеча, а грудь практически упёрлась мне в нос.

Я замерла, боясь дышать. В голове так не вовремя вспыхнула картинка из книги с полуголыми объятиями пары. И если до этого воображение меняло только лицо женщины, подставляя туда мои черты, то теперь вместо лица мужчины мелькнул образ Таичи.

Всё это произошло буквально за секунду. Господин-мужлан был так близко, что я чувствовала запах только что выпитого им чая. Мысли путались от незнакомого возбуждения, и мне то ли хотелось, чтобы Таичи немедленно отстранился, то ли наоборот – я жаждала его более ощутимого прикосновения. А он… стряхнул снег с веток дерева, склонившегося к кусту, и тот осыпался на нас, оставляя мокрые пятна на одежде.

– Что ты… вы творите?! – взвизгнула я, отпрыгивая в сторону.

Таичи тихо рассмеялся, смахивая с волос снежинки.

– Когда дочитаете книгу, верните её туда, где нашли. Иначе кто-то может заметить пропажу, – лукаво усмехнулся он. – И даже если этот кто-то вам не нравится, брать чужое нехорошо.

– Это… ваша книга? – пробормотала я, желая немедленно провалиться сквозь землю, если услышу ответ «да».

– Да.

«Пожалуйста, пожалуйста, можно мне провалиться?..» К сожалению, чудеса и всё сверхъестественное в тот момент оказалось глухо к моему отчаянию.

– Простите, – я закрыла книгу так осторожно, как могла, чтобы внутренняя тайная часть не вывалилась. – Вот, возьмите. Я не хотела брать… Просто она лежала в офуро…

Таичи даже не взглянул на протянутую рукопись или гравюропись… или как это назвать… Только снова улыбнулся, на этот раз по-ребячески весело, и, обойдя меня, направился в дом.

– Оставьте пока себе. Но спрячьте хорошенько – кое-какая поэзия в наши дни запрещена. А когда дочитаете, положите здесь, у камня.

С этими словами Таити скрылся за дверью, оставляя меня краснеть, бледнеть, мысленно покрывать его проклятиями и задаваться вопросом: зачем ему понадобилось стряхивать снег, стоя так близко ко мне?

Той же ночью я лежала на футоне, зажав между ног одеяло и закусив край подушки, чтобы заглушить стоны, готовые сорваться с губ. Искушение рассмотреть все картинки странной книги всё-таки победило стыдливое желание бросить её возле камня сразу после встречи с Таичи.

Разглядывание постепенно переросло в попытки коснуться себя в тех же местах, которым уделялось особое внимание на гравюрах. И если массирование груди через тонкую ткань сорочки не вызвало у меня особых эмоций, то ласкание промежности заставило выгибаться на футоне, сжимать одеяло и мычать в подушку.

Но физические движения были лишь частью того, от чего я сгорала в темноте комнаты. А истоком всему стало воображение. В мыслях, свободных от рамок, в которые так или иначе были загнаны плоские гравюры, я могла представлять каждое изображение как реальную сцену. Могла ставить себя на место женщин, закатывающих глаза в экстазе.

И конечно, пусть и против моей воли, в голову то и дело проскальзывали образы знакомых мне мужчин, ведь на большинстве гравюр были изображены пары.

Я запретила себе думать о том, что Таичи был красив, запретила себе думать о нём как о мужчине, запретила себе чувствовать тепло рядом с ним. Помогли ли мне эти запреты? Нет. И воображение щедро осыпало меня призрачными картинами чёрных длинных волос, в которые зарывались мои пальцы, острых скул, скользящих по бедру, пока самурай, чередуя поцелуи с соблазнительными улыбками и лёгкими покусываниями приближался к моей влажной промежности.

«Ты, чёрт возьми, знакома с ним… сколько?! Пару недель, когда вы едва могли говорить на одном языке и нос друг от друга воротили? Два дня после его возвращения, за которые поговорили сколько раз? Три? Четыре? Очнись, Минори! Выбрось его из головы!» – думала я, проникая пальцами под сорочку и изучая своё тело медленными касаниями.

Когда логика и страх пойти по стопам матери и связаться с тем, кто выше по статусу, всё-таки побеждали, на смену тёмным волосам Таичи в мои мысли проникали белоснежные локоны Нао. Фантазии о нём получались более реальными, потому что я всё ещё помнила поцелуй, который он подарил мне в давнем сне.

Такие мечты вызывали у меня новые эмоции. Тепло сменялось холодом, который обострял чувства и делал каждое прикосновение к самой себе особенно ярким. В моих фантазиях Нао не был нежен. Он становился вихрем, бурей и утягивал меня в дикий танец, собранный из резких движений, глубоких толчков и громких стонов, подобных завыванию ветра.

Решившись, я осторожно скользнула пальцем внутрь себя, чувствуя, как вокруг него мягко сжались влажные стенки влагалища. Это проникновение стало началом абсолютно безумных несвязных мыслей, в которых Таичи и Нао появились вместе.

Один припал губами к моей груди, по очереди посасывая соски и кружа по ним языком, второй – Нао – прижимал меня спиной к себе, позволяя чувствовать ягодицами твёрдость его члена и входя в меня пока что только пальцами. Он повторял те же действия, которые моя рука делала в реальности.

Я не понимала, как такая фантазия могла родиться в моей голове. В книге «Весна» не было ни одной гравюры с двумя мужчинами сразу. Наверное, дело было просто в образах, которые я считала красивыми. «Да, Нао очень красив… И Таичи тоже, просто иначе…»

Пока последняя вменяемая часть разума пыталась найти оправдание бесстыдным мечтам и действиям, воображаемые любовники продолжали сталкивать меня в объятия безумия. И друг друга.

В какой-то момент удовольствие достигло точки невозврата и растеклось по телу расслабляющей негой, заставляя внутренние мышцы сжиматься вокруг уже двух пальцев. Я откинула голову на подушку, забывая, что нужно вести себя тихо. Рот сам открылся в выдохе, смешанном с грудным стоном, который казался таким же необходимым, как последнее освобождающее движение внутри меня.

За окном хрустнула ветка. Кажется, за дверью тоже прозвучал какой-то звук: скрип половицы или тихий шаг.

Я вспомнила, где нахожусь и какая книга валяется возле футона. Одеяло тут же оказалось натянутым чуть ли не до глаз, а сбивчивое дыхание, отдающееся даже в ушах, всё никак не давало прислушаться к происходящему за пределами комнаты. Однако за то время, что я дрожала и пыталась успокоиться, больше никакие звуки не повторились.

Решив, что избавиться от книги под покровом ночи будет проще, чем днём, примерно через четверть часа я смогла заставить себя встать и выйти в сад.

Холодный ночной воздух и снег, так и не прекратившийся, показались мне намного роднее одеяла и пропитавшегося потом и моей влагой футона. Задержавшись босыми ногами на каменном пороге, я с каким-то особым наслаждением смаковала первый шаг на заснеженную дорожку.

«Чувствую себя свободной, – промелькнула в лёгкой голове странная мысль. – Может, я и впрямь юки-онна, раз не мёрзну и получаю удовольствие от холодных уколов падающих снежинок?»

Когда ещё мне достало бы смелости проверить эту теорию… Возможно, не скоро. Но пока, всё ещё охваченная остатками безумия, я убрала книгу за камень у куста и подняла ладони к небу.

– Снежок, ты будешь мне повиноваться?

Белые хлопья, немые к моему вопросу, продолжали падать так же, как падали.

– Я хочу, чтобы ты закружился, – прошептала я, вспоминая вальс, который так долго разучивала на фортепиано под руководством миссис Тисл. – Раз, два, три… Раз, два, три…

Может быть, снегу просто нужна была подсказка. И, продолжая отсчитывать ритм, я сделала несколько шагов с поворотами вдоль садовой тропы. Почему-то острые камушки не причиняли боли босым ногам, и постепенно мне стало казаться, что я парю над ними. На этот раз холод, охвативший меня, не замораживал эмоции. Я не впадала в оцепенение, как в переулке перед пьяницей, и ничего не боялась. Мне просто было хорошо, и ощущение льда на кончиках пальцев начинало напоминать какое-то сказочное превращение. А снег слушался меня…

Он больше не падал вниз, а закручивался в спирали, следуя за моим танцем. Порывы ветра, ласкающие обнажённое тело под тонкой белой сорочкой, поднимали меня над землёй, помогая кружиться.

– Либо сплю, либо юки-онна… – рассмеялась я. – Снежная дева!

Наверное, каждая девочка, слушая в детстве сказки про волшебство, принцесс и фантастических существ, хоть раз мечтала быть особенной. А в ту ночь уже взрослой мне выдался шанс не просто поверить в это, а по-настоящему стать такой.

Из памяти стёрлись страшные истории госпожи Мадоки. Исчезло почерневшее лицо мужчины, ставшего моей жертвой в ночь Момидзи. Пропали истошные вопли Финна Дэмсмола. Осталась только внезапная любовь к холоду.

Принимая её, позволяя себе поверить в то, что я была особенной и волшебной, я кружилась в завихрениях снега, повторявших мой танец. Даже не думая о том, что кто-то мог меня увидеть.

НАО

Как всегда, вопреки запретам и правилам, на следующую после Момидзи ночь я поднялся на гору – к дому самурая, в котором приютили дочь Сатоко. К счастью, на воротах не было синтоистских печатей и других защитных знаков, способных преградить мне путь. Впрочем, потратив немного сил, я бы прошёл сквозь них, даже если бы они были. А Минори, будучи полукровкой, вовсе не должна была чувствовать их влияние.

Но преград не было, и, обратившись у ворот человеком, я бесшумно открыл их, входя в сад. Он был пуст. Большой дом с покатой крышей окутывала тишина. Я знал, где находилась спальня Минори. В конце концов, за год её жизни в Гокаяме мне не раз приходилось отгонять от её окна тени ямауб.

Весной и летом это удавалось делать незаметно, но зимой дрянные старухи были слишком сильны, и мне пришлось снять защиту, чтобы не обратить их гнев на меня раньше времени. И тогда Минори начала видеть насланные ими кошмары.

Я не мог точно сказать, как сильно они повлияли на неё и какие мысли заложили в голову ещё не научившейся защищать разум юки-онны. Оставалось лишь надеяться, что человечность в ней была сильнее. Хотя бы пока.

Пройдя вдоль дома, я остановился у её окна. В комнате было темно, но я слышал быстрое прерывистое дыхание. «Заболела? Её лихорадит?» – мелькнули тревожные мысли. В спокойные ночи, когда мне удавалось её защищать, Минори всегда спала мирно. Её сопение, напоминающее о годах в теле простого однохвостого кота и сне у неё под боком, уже давно стало для меня успокаивающим звуком. Зная, что ямаубы были далеко, я ожидал услышать именно его.

«Возможно, то, что она сделала с тем смертным в переулке, гложет её», – думал я, на миг делая глаза кошачьими, чтобы видеть в темноте, и заглядывая в окно.

Сфокусировав взгляд на футоне и выгибающейся Минори, я не сдержал тихого выдоха и мысленно усмехнулся: «Не заболела». Мгновение облегчения сменилось интересом. «Сущность юки-онны пробуждается вместе с женственностью и желаниями… Неужели нужно было толкать тебя не к опасности, а к любви?..»

В этот миг я особенно радовался, что мой разум в теле обычного домашнего кота был замутнён, и я не помнил взросления Минори. Для меня первой осознанной встречей с ней стал тот день, когда она вызвала снег на английские земли. Тогда моё обещание Сатоко пробудило спящее сознание и вернуло ясность мысли. Но инстинктивная привязанность к Минори всё-таки сыграла свою роль, сделав юную юки-онну особенно притягательной в тот момент, когда я впервые показался ей в человеческом облике. Та же привязанность заставляла желать боли глупому смертному, обидевшему её. И она же заставила меня поцеловать девушку, которая считала меня сном. Слабая перед необычной красотой и тайнами натура ёкая просто не могла сопротивляться.

И каков же был соблазн теперь дать Минори знать о моём присутствии! Когда она так самозабвенно ласкала себя в темноте комнаты, закатывала голубые глаза и кусала подушку, скрывая звуки наслаждения…

Среди ёкаев не принято было утаивать желания. Мы были свободны от предрассудков смертных и могли открыто проявлять чувственность к тем, кто вызывал наш интерес. Минори интересовала меня. Как полукровка, как та, кому я поклялся помочь, как юки-онна, рождённая от неожиданного союза и способная перевернуть устоявшийся баланс мира ёкаев и смертных в Месте-Где-Восходит-Солнце с ног на голову. И я знал, что интересую её не меньше.

Видел, как её губы, на миг отстранившиеся от подушки, сложились в имя:

– Нао…

Я потянулся к окну, готовый применить силы, чтобы пройти сквозь него и оказаться подле Минори. Но меня остановило второе имя.

Уже не моё, а смертное, оно сорвалось с её губ так же тихо и бессознательно:

– Таичи…

«Самурай, – понял я, так и не коснувшись окна. – Она ведь почти не знает его. Но, должен признать, он красив». И всё же не красивее меня.

Я беззвучно усмехнулся, поражаясь, как сильна была кровь Сатоко в жилах Минори. Никакое английское воспитание смертных не смогло погубить её стремление получить всё, чего она хотела. Что ж, если юки-онна желала смертного – она должна была его получить. А я должен был убедиться, что Минори не совершит ошибок матери.

Теперь интерес смешивался с азартом. Ёкаям всегда нравились смертные, но по-настоящему крепкие союзы могли появиться лишь между равными. Оттого всё больше юки-онн выбирало в любовники о́ни, кицунэ, нэкомата – таких, как я, – и прочих бессмертных существ или духов. Смертные же оставались лишь игрушками. Но Минори сама была двойственностью.

«Кого же ты выберешь не в мечтах, а в реальности, если представится случай, – думал я, конечно, желая победить самурая в этой ещё не начатой борьбе. – А может, предпочтёшь получить обоих, как истинная снежная дева, не идущая на полумеры?» Последний вариант тоже был бы любопытным.

Когда за окном раздался последний стон, я намеренно наступил на упавшую в снег ветвь, позволяя Минори предположить, что кто-то мог наблюдать за ней. Уходить не хотелось, хоть цель проведать девушку и была достигнута. О промедлении я не пожалел.

Вскоре юки-онна вышла в сад. Я скрылся в тенях с помощью силы и наблюдал, как она танцевала со снегом, наконец, открываясь той части себя, которая так долго спала.

«Прекрасна, – с затаённой гордостью думал я. – Противостояние ямаубам того стоило». И пусть впереди меня могла ждать расплата за предательство, я слишком долго жил в обыденности вечного существования.

А помощь Минори и те проблемы, которые она могла доставить проклятым старухам, цепляющимся за прошлое, хоть немного скрашивала, казалось бы, неизменную реальность. Пожалуй, впервые мне по-настоящему хотелось поблагодарить Сатоко за ту авантюру, в которую она меня втянула. Жаль, что эта юки-онна не могла меня услышать.

ТАИЧИ

Кто бы мог подумать, что я буду смущаться как юнец, не державший в руках меча, при виде моего сборника сюнги в руках гайдзинки! Мне, конечно, удалось сохранить лицо и даже смутить её в ответ, но моего смятения это не отменяло.

«Тоже мне, благородный самурай… Заставил девушку краснеть, лишь бы скрыть собственный стыд! – бранил я себя. – Хорошо хоть признался, что книга твоя, пусть чести в таком признании и мало».

Но что ещё я мог сделать? Засмущаться, покраснеть, попросить вернуть бесстыдные картинки вместе с тайником и спрятать их так, чтобы точно никто не нашёл? Да. Честнее было бы поступить так.

Но на самом деле я не сожалел о том, как повёл себя. Румянец на щеках Минори, такой яркий в сравнении с белоснежными волосами, был зрелищем, достойным того, чтобы ради него пойти на небольшое притворство.

Да и книжка, всученная мне одним из самураев даймё тогда, когда тот узнал, что я уезжаю домой и могу увезти запрещённые изображения, была одним из самых невинных сборников такого жанра. Пару раз за службу посетив ойран в квартале удовольствий неподалёку от резиденции господина, я видел и более шокирующие «весенние картинки». Причём некоторые из них девушки квартала разыгрывали с готовыми на такие эксперименты мужчинами даже вживую. Так что мне смущаться точно было поздно.

Однако для Минори сборник явно стал откровением. А видеть её смущение в моём присутствии после столь громких слов о том, что я ей не нравлюсь, было особенно приятно. Потому что мне гайдзинка нравилась.

Только внешне, конечно. Её характер и повадки всё ещё вводили меня в замешательство, да и не знали мы друг о друге почти ничего. Но, смотря на её румянец в заснеженном саду, я думал о том, что был бы не прочь узнать её лучше.

«Услышь мои мысли мать, она бы непременно напомнила о коварстве юки-онн, знаменитых своим талантом соблазнять мужчин, – думал я, проходя мимо комнаты Минори уже ночью. – Но если даже она больше не верит в то, что гайдзинка – юки-онна, значит, девушка действительно просто красива. Вот и вызывает интерес». В конце концов, я был молод и мог позволить себе любоваться и чуточку смущать Минори в моменты наших встреч.

Что касалось желания узнать её лучше – о нём всё-таки правильнее было бы забыть. Гайдзинка изо всех сил рвалась домой, а мне вскоре нужно было остепениться, женившись на той, чья семья упрочила бы положение моего рода в глазах даймё, а может быть, даже сёгуна. Возможно, грядущий переезд Минори в тясицу действительно был лучшим решением. Кто знает, возрос бы мой интерес, проживи мы под одной крышей целую зиму.

Несмотря на прагматичные мысли о будущем, я замедлился у двери гайдзинки. Половица под татами предательски скрипнула, и в комнате послышалась резкая возня. «Не спит», – понял я, быстро отступая подальше от двери и бесшумно возвращаясь в свою комнату.

Было поздно, и стоило просто лечь спать. Но мысль о том, что Минори прямо сейчас рассматривала гравюры из моей книги, не давала сомкнуть глаз. «Изголодался по женскому вниманию? – ехидничал я над собой. – В Гокаяме просто так к ойран не походишь, да и негоже вблизи дома матери, когда она ищет тебе невесту, посещать дом удовольствий». Однако мысли даже о самых дорогих и искусных юдзё в ту ночь не вызывали привычного прилива желания.

А вот фантазии о гайдзинке, так непохожей на всех женщин, виденных мною прежде, тревожили разум. За год отсутствия в Гокаяме я не раз вспоминал её. По большей части из-за того, что тревожился за мать и возможное раскрытие правды о Минори среди жителей деревни и окрестностей. Но другие мысли тоже проскальзывали.

Например, лёжа в бреду после ранения среди пугающих теней я иногда видел её светлую фигуру. Лишь мельком, но стоило к ней потянуться, как тени ненадолго отступали. Думаю, мой разум просто подставлял её образ как единственный похожий на что-то сверхъестественное из того, что мне доводилось видеть в жизни. Но это помогало.

И, возвращаясь домой, я думал о встрече с Минори как о возможности развеять фантазии. Посмотреть на реальную девушку и понять, что она была таким же обычным человеком, как я.

Правда, получилось всё иначе. Даже испуганная и дрожащая – такая, какой я увидел её у ворот – гайдзинка казалась в ночи существом не из этого мира. А позже, когда она шла ко мне из тьмы улиц, охваченных похотью Момидзи, её лицо, казалось, светилось изнутри. А глаза были холодными и пустыми. Ещё и снег, начавшийся так внезапно, придавал её явлению какую-то особую энергию. Пугающую и притягательную. А на следующее утро она опять казалась обычной девчонкой, слишком эмоциональной и непокорной. Эта двойственность заставляла думать о ней. Привлекала.

Поняв, что заснуть пока не выйдет, я решил утомить тело тренировкой с мечом. Выйдя из комнаты и даже не потрудившись подвязать поясом ночной халат, я направился в одну из свободных комнат, где кроме укрытого татами деревянного пола не было ничего, что могло помешать упражнениям.

И, конечно, по закону подлости, причина моего ночного бодрствования столкнулась со мной в коридоре.

– Господин Таичи? – воскликнула Минори, не успевая сразу отвести взгляд от моей груди, не закрытой халатом.

Румянец, вспыхнувший при этом на её щеках, был заметен даже в темноте спящего дома.

– В саду гуляли? – тихо спросил я, оглядывая промокшую от снега девичью сорочку.

И тут же поднимая взгляд на лицо Минори, потому что тонкая ткань, облепившая тело, показывала куда больше, чем скрывала. Однако девушку это, казалось, не волновало. Она выглядела странно-возбуждённой и чересчур радостной. Я впервые видел такие эмоции на её лице.

– Доброй ночи, – слегка улыбаясь, сказала Минори и попыталась обойти меня.

– Кем вы были? – спросил я, осторожно останавливая её прикосновением к плечу.

– Что?

– Кем вы были на родине? Вы хоть раз в жизни работали?

Минори усмехнулась, отстраняясь от моего прикосновения.

– Я была воспитана как дочь аристократа. Так что нет, работать мне не довелось. А к чему вопрос? Хотите намекнуть, что в тясицу мне не место?

– Хочу убедиться, что вы знаете, на что идёте.

– А какое вам дело до меня, господин Таичи?

– Я несу ответственность за вашу жизнь с того момента, как пообещал дать кров и помочь вернуться домой.

– В таком случае я снимаю с вас эту ответственность, – спокойно ответила Минори с таким видом, будто была по меньшей мере императрицей. – Я смогу позаботиться о себе сама. Сегодня я это поняла.

– Как именно? – недоверчиво сощурился я. – Вы – юная девушка, которая, судя по вашим словам, всегда жила в достатке и не знала труда. Даже здесь судьба дала вам возможность быть госпожой в глазах других людей. Так как же вы справитесь с отказом от такого удобного положения?

– Господин Таичи, почему вы хотите, чтобы я осталась в вашем доме? – тихо спросила она.

– Я не говорил, что хочу этого.

– Об этом говорят ваши попытки отговорить меня от предложения госпожи Изуми. Вы хотите, чтобы на оставшееся время моего пребывания здесь я стала вашей любовницей?

Вопрос, заданный таким ровным обыденным тоном, был вопиющим в своей непристойности. И всё же он не звучал как попытка оскорбить меня или уличить в чём-то. Точно так же Минори могла спросить, какая за окном погода или какие блюда нам подадут на завтрак.

Наверное, только поэтому мне хватило сил на спокойный ответ, а не чересчур резкие отрицания.

– Если что-то из моих действий или слов натолкнуло вас на эту мысль, госпожа Минори, то прошу меня простить.

– Мне не нужны извинения, – легко улыбнулась она. – Сегодня я осознала, что… довольно красива. А ваше стремление смутить меня во время обсуждения книги, навело на мысль о том, что вы тоже могли оценить мою внешность по достоинству. К тому же, для вас я диковинка. Этот факт тоже способен вызвать интерес. Так скажите честно, господин Таичи, если я останусь на зиму в этом доме, не захотите ли вы сделать со мной что-то похожее на сюжеты гравюр, которые мы оба видели?

– Ваша прямота поражает, – сдавленно ответил я, искренне не понимая, как в одной девушке могло смешиваться такое искреннее смущение и такие откровенные речи.

Хотя теперь, даже опуская иногда взгляд на мою грудь, Минори больше не краснела.

– Так я ошибаюсь? Вы не считаете меня красивой?

– Нет. То есть… считаю. Ваша внешность необычна, но приятна глазу…

– Когда-то вы сами сказали, что у меня «лицо красивого лотоса», – мягко улыбнулась Минори. – Простите, если мои речи шокируют вас. Я лишь хочу сказать, что положение любовницы меня не интересует, и если вы хотели задержать меня лишь для того, чтобы мы стали ближе, то прошу вас оставить попытки изменить моё решение о работе в тясицу.

– Вы благородная девушка, я бы не стал…

– В вашем доме я никто, – прервала она. – О моём положении в Англии вы и вовсе можете судить лишь с моих слов. При этом вы являетесь представителем местной аристократии, а значит, должны жениться на той, кто подходит вам по статусу. Мне же хочется одного: вернуться домой. Поэтому никакие отношения между нами невозможны.

– Вы забываете про дружбу, – резко сказал я. – И просто желание уберечь человека, которому я спас жизнь, от необдуманных поступков.

– Если вами движет только это, то я благодарю вас за беспокойство. Однако всё ещё надеюсь, что вы не станете оспаривать моё решение, когда завтра я повторно озвучу его вашей матери.

– Что с вами случилось? – не удержался я. – Вы то холодны, то дерзки, то смущены, то вновь отстраняетесь. Это путает.

– Вы просто никогда не встречали других гайдзинок. Может, у вас женщины придерживаются одной линии поведения, но на моей родине мы – сама переменчивость, – усмехнулась Минори. Она вновь посмотрела на моё тело, задержавшись взглядом на шраме.

– Выглядит свежим.

– Это причина моего временного освобождения от службы, – кивнул я, почти радуясь, что такой странно-интимный разговор перешёл в более спокойное русло.

– На вас напали?

– На даймё. Я лишь защищал его.

– Значит, после зимы вы вернётесь к нему?

– Да.

– Надеюсь, к тому моменту мы оба окажемся там, где нам место, – завершила разговор Минори, проходя мимо меня.

Напоследок я сказал ей лишь одну фразу:

– Вы заболеете, если будете выходить на улицу в таком виде.

В ответ она тихо рассмеялась, скрываясь за дверью.

И почему-то именно тогда я был готов снова поверить, что Минори принадлежала к роду снежных дев. А во время тренировки с мечом, которой я всё-таки решил себя занять, ко мне пришло понимание: «Я ведь так и не дал чёткого ответа на её вопрос». Хотел бы я, чтобы она стала моей любовницей?.. Разумом не хотел. Я уважал её за стойкость и то, что она сумела подстроиться под чуждый быт. Теперь уважал ещё и за прямоту. Кроме того, я уважал её как женщину, которая, пусть и не по праву, но носила звание «госпожи». Это не позволяло мне всерьёз допускать мысли об интимных отношениях, которые не могли привести ни к чему серьёзному, а серьёзным в таком случае был лишь брак.

Но когда Минори задала вопрос, озвучив саму вероятность такого желания вслух, я понял, что мог захотеть её. В конце концов моё тело отреагировало, когда я увидел её во влажной сорочке. И переменчивость, которую я назвал «путающей», на самом деле заставляла раздумывать о том, как такой характер мог проявиться в страстности…

Меч с глухим стуком упал на татами, когда я пропустил нужное движение в повороте.

– Демоны! – вырвался злой выдох. – Что за девчонка! Разве можно вести такие разговоры наедине с мужчиной?! А если она скажет что-то подобное гостю в тясицу? Если кто-то из посетителей окажется негодяем?

Разочарованный неудачными попытками поупражняться, я вернулся в комнату, всё-таки приходя к единственному решению, в котором был уверен:

«Даже если она отправится в тясицу, я буду следить за ней. Я её спас, и я должен быть уверен, что она в целости и сохранности переживёт эту зиму и вернётся туда, откуда явилась в наши края…»

Глава 13

Дурные сны в тясицу

МИНОРИ

Новый быт. Я уже упоминала о нём и обещала дать пояснения. И под «новым бытом» я, конечно, подразумеваю свой переезд, который всё-таки состоялся.

На третий день после предложения Изуми я согласилась покинуть дом Мацудайра, чтобы обрести независимость и взять судьбу в свои руки хотя бы отчасти. Тем же вечером она отправилась к господину Мэнэбо и ожидаемо получила от него согласие взять её родственницу помощницей в тясицу.

Уже на следующий день я покинула дом на горе в сопровождении Аяки и Таичи, настоявшего на своём присутствии на правах главы семьи, к которой по легенде я принадлежала из-за «родственных связей» с Изуми. О ночном разговоре, состоявшемся в коридоре после моего танца со снегом, мы не вспоминали, как будто его и не было. Но с того момента я начала чаще ловить на себе задумчивые взгляды самурая, который таинственным образом оказывался в тех же частях дома, где бывала я.

Это подобие слежки хоть и было лестным, особенно после моих интимных фантазий, лишь ещё больше укрепляло желание поскорее переехать и оказаться вдали от соблазна снова увидеть обнажённую мужскую грудь с ужасным, но геройским шрамом.

И вот мы втроём пересекли деревню и вошли в тянива – сад вокруг чайного дома, – Таичи оставил у порога тясицу длинный меч, мы разулись и вошли внутрь.

Встретил нас худой мужчина средних лет – обладатель обычной для Места-Где-Восходит-Солнце внешности, но какой-то не запоминающейся.

– Меня зовут Наито Мэнэбо, – поклонился он. – Я чайный мастер и хозяин этого тясицу. Рад приветствовать господина Мацудайра Таичи и госпожу Мотидзуки Минори.

– И Аяку, – ляпнула я, сразу вспоминая, что в таких официальных приветствиях имена сопровождающих слуг опускались.

Первым порывом, конечно, было извиниться, но потом я подумала: «А, собственно, что это за ерунда такая – не здороваться с Аякой? Хозяин тясицу знает её лучше, чем меня и Таичи – она часто приходит к нему за перемолотыми листьями для госпожи Мадоки. Нет уж, если здороваться, то со всеми».

Чайный мастер поднял на меня напряжённый взгляд, а Аяка, не оценившая моей заботы, незаметно, но ощутимо ущипнула меня за спину.

– За что?! – шикнула я.

– Ведите себя прилично! – прошептала она на грани слышимости.

Однако господин Мэнэбо, видимо, решил не начинать наше сотрудничество со споров, и коротко добавил:

– Здравствуй, Аяка.

Служанка низко поклонилась.

– Мне велено передать вам благодарность моей матери, госпожи Изуми, – прервал неловкую паузу Таичи.

– Не стоит! – снова поклонился Мэнэбо. – Я давно искал смышлёного и воспитанного помощника, но детей, как вы знаете, у меня быть не может…

– Он евнух, – шепнула мне на ухо Аяка так тихо, что предмет её комментария никак не мог этого услышать.

– …Конечно, я предполагал, что найму мальчика, которого со временем обучу чайному мастерству, но, говорят, и женщины теперь начинают постигать его, – продолжал хозяин. – И раз вы, госпожа Минори, решили посвятить себя труду, то я буду рад предоставить вам кров и причитающиеся за работу хансацу[42] раз в луну.

– Сколько будет причитаться? – спросил Таичи, заставляя Мэнэбо сжаться под его взглядом.

– Э-это зависит от выручки, господин, – пробормотал он. – Если гостей много и они уходят довольными, то я могу платить помощнику четыре или даже пять хансацу в месяц…

– Этого не хватит даже на подшив кимоно, – отрезал самурай, опускаясь на подушку у одного из чайных столиков.

Хозяину тясицу и нам с Аякой также пришлось сесть. К счастью, в этот час других гостей не было.

– Понимаете, господин, Гокаяма – местность закрытая, да и зима впереди. А зимой, как вы знаете, наши люди не особо любят покидать свои дома. Оттого и гостей может быть меньше, а без выручки откуда у меня взяться деньгам? – нервно увещевал Мэнэбо.

– Я вас понимаю, господин чайный мастер, – как заправский торгаш не отступал Таичи. – Но тогда зачем вам помощник на «мёртвый сезон»? Может, не стоило принимать рекомендацию моей матери?

– Да как же?! Что же вы, господин, как я мог…

На этом я всё-таки не выдержала.

– Господин Таичи просто очень переживает за свою дальнюю родственницу, верно? – невинно спросила я, искоса поглядывая на самурая самым убивающим взглядом. – Поскольку моё решение приступить к труду нерушимо, я приму любую плату, которую вы посчитаете разумной, господин Мэнэбо. Хотя, конечно, получая меньше пяти хансацу, я буду обузой для вашего дома. А с пятью смогу сама себя одевать и заботиться о еде для общего стола наравне с вами.

– Это очень дельное замечание, – воскликнул чайный мастер. – Я приложу все силы, чтобы ваша выручка не опускалась ниже пяти хансацу. Вижу, что госпожа Изуми порекомендовала мне настоящее сокровище!

«О да, я тот ещё подарочек», – мысленно хихикнула я, отворачиваясь от хмурого Таичи и пуская все силы на поддержание доброжелательного покорного вида, на который так легко купился Мэнэбо.

Пять хансацу были разумной платой. Изучая общие сведения о Гокаяме я, конечно, имела представление и о ценах в этой местности. Это позволяло мне вести примерный подсчёт моего долга семье Мацудайра. Не то чтобы я могла когда-нибудь вернуть им потраченные на меня деньги, но хотя бы примерно представлять масштабы расходов было полезно. Да и кто знает, быть может, границы Места-Где-Восходит-Солнце могли открыться ещё на моём веку, а в таком случае у меня появился бы шанс вернуть долг из Англии.

В общем, из моих знаний о деньгах Гокаямы следовало, что на пять хансацу, с учётом того, что всю одежду Изуми позволила забрать с собой, и она не нуждалась в починке, можно было спокойно питаться месяц или даже больше. На такой оплате мы с Мэнэбо и сошлись.

Чайный мастер вообще оказался довольно приятным человеком. Может, немного ушлым, что не особо сочеталось с образом мудрого проводника в мир чайной медитации, но это, по крайней мере, делало его человечным. С безэмоциональным мудрецом я вряд ли смогла бы ужиться, а Мэнэбо можно было считать недалёким в своей простоватой хитрости дядюшкой, которым легко управлять.

Долго рассиживаться нам не дали первые гости чайного дома. Приступать к работе мне надлежало лишь на следующий день, а пока мастер – он так и сказал: «Называйте меня просто мастером» – показал мне комнату в небольшой хижине, скрывавшейся в лесу за тясицу. Тесное помещение оказалось на удивление уютным: на скрипучем полу, застеленном светлыми татами, лежал простой чистый футон, в углу стояли свёрнутые в рулоны одеяла, а под потолком свет пропускало маленькое окошко. Потолок был таким низким, что, поднявшись на цыпочки, я могла спокойно заглянуть в это окно и увидеть лес. Правда, уют комнате придавала не обстановка, а задвижка, на которую можно было запереть фусуму изнутри. «Всё-таки живя в доме с незнакомым мужчиной, пусть и евнухом, хочется иметь такую гарантию, что меня не будут беспокоить». Тревоги об уединении быстро оставили меня, потому что Мэнэбо сказал, что большую часть времени ночует в самом тясицу – поближе к чайным сборам. Мол, они чувствуют, когда их творец оставляет их. Так я поняла, что мастер был ещё и немножко безумцем, повёрнутом на своём ремесле. Но кто я такая, чтобы его судить?

– Это же… лачуга, – пробурчал Таичи, последовав за мной в хижину. – Ты уверена, что сможешь здесь жить?

– Бочка для мытья есть, воду нагревать госпожа Мадока меня научила, варить рис – тоже. Комната меньше, чем в вашем доме, но наполнение такое же. Не вижу проблем. Брось вещи в угол.

Таичи медленно снял с плеча лямку под завязку набитого вещного мешка и положил его, куда я указала. Вид у него при этом был донельзя аристократический.

– Вы только посмотрите! – не удержалась я. – Господин самурай видит жизнь простого люда!

– Не язви, – резко ответил он. – Сама-то бывала хоть раз в таких местах?

Скачки между «ты» и «вы» в его обращениях ко мне стали уже привычными.

– В окна заглядывала.

– А, ну если в окна, то ты, конечно, знаток такой жизни! – закатил глаза Таичи.

– То есть вам, господин, язвить можно? – усмехнулась я. – Какие-то двойные стандарты получаются.

– Я мужчина.

– А я женщина.

– Ты девушка!

– Откуда знаете? Проверяли?

Таичи застонал, быстро выходя из хижины. Я же, хихикая, пошла за ним.

Снаружи нас ждала Аяка и с подозрением смотрела то на меня, то на своего выведенного из душевного равновесия господина.

– Мне нужно вернуться к госпоже Изуми, – сказала она.

– Возвращайся, – отмахнулся Таичи, продолжая зло дышать.

Под «зло дышать» я подразумеваю показательное сопение с раздутыми ноздрями. Со стороны выглядит забавно и мило, а для того, кто дышит, вероятно, очень неудобно.

– А вы?.. – с намёком протянула Аяка.

– Я ещё не всё осмотрел.

– Идите уже, – устало выдохнула я, не желая давать служанке возможность рассказать Изуми об особом отношении её сына ко мне. – Буду ждать вас на чай, но не думайте, что скину цену!

Аяка не сдержала улыбки, хоть и пыталась её скрыть.

– Удачи тебе, Минори, – сказала она, теперь обращаясь ко мне как к равной, а не госпоже.

Меня это не волновало. Было даже приятно напоследок сохранить подобие мира со служанкой. – Вы уверены, госпожа Мотидзуки? Уверены, что всё хорошо? – предпринял последнюю попытку что-то изменить Таичи.

– Уверена, – ровно ответила я, кланяясь ему ниже, чем обычно, как подобало простой помощнице в тясицу при прощании с господином.

Таичи и Аяка ушли. Самурай пару раз обернулся, пытаясь поймать мой взгляд, но я упорно избегала его, смотря вслед только когда он снова отворачивался. Служанка же потеряла ко мне всякий интерес.

И вот с этого момента начался мой быт в тясицу.

Работать оказалось чуть сложнее, чем я ожидала. Ладно, вру. Сильно сложнее. В первые пару недель всё было не так плохо. Думаю, Мэнэбо ожидал, что прихоть высокородной девчонки работать быстро пройдёт, и она сбежит обратно в дом своей «семьи». Поэтому особо не рассчитывал на мою помощь. Мне было доверено ровно три задачи: подавать простой, не церемониальный, чай гостям, которые зашли в тясицу ненадолго, мыть чашки и протирать столики и подставки. Казалось бы, ерунда. Но после постоянных вставаний на колени, поклонов и хождений из задней комнатки в гостевой зал туда-обратно я чувствовала себя как выжатый лимон и засыпала, едва касаясь головой подушки.

А потом мастер понял, что я никуда не денусь. Наверное, сказалось то, что за две недели меня никто не навещал: ни госпожа Изуми, ни Таичи (из-за чего я была одновременно зла и рада), ни Аяка ни кто-либо другой из обитателей дома Мацудайра. Скорее всего, Мэнэбо начал думать, что я не сама выбрала стезю труда, а от меня по какой-то причине отказалась семья.

С этого момента ушлый чайный мастер начал требовать с меня работы на все пять хансацу, а то и больше. К подаче чая, мытью посуды и столиков с подносами добавились уборка в тясицу, приготовление завтраков, обедов и ужинов не только для себя, но и для Мэнэбо, помощь в перемалывании чайных листьев, обучение простым чайным церемониям, чтобы мастер мог сосредоточиться на особых гостях, и ещё с десяток мелких задач, которые менялись день ото дня.

Это всё ещё была не та работа, которой пугали непослушных английских детей. Не рабский труд на фабриках и в работных домах, не удушающая работа в шахтах и даже не тяжкое бремя слуг в богатых поместьях. В отличие от всего перечисленного, мне достойно платили, я могла спать не меньше шести часов в стуки и плотно питалась. Но я всё ещё была дочкой графа! Я никогда не трудилась!

К началу зимы у меня болело всё: руки – от тяжести подносов с чайными принадлежностями, ноги – от поклонов, падения на колени и беготни между комнатами тясицу, спина – опять же, от поклонов и тяжести, голова – от постоянного запаха чая и благовоний, глаза – от полумрака гостевого зала, в котором я находилась целый день, зубы – от злого скрежета, который я с трудом сдерживала, когда гости требовали чего-то приказным тоном, уши… Уши вроде не болели. Хоть какая-то радость.

Мэнэбо однозначно лукавил, когда говорил, что к зиме в тясицу приходит всё меньше гостей. Казалось, люди, наоборот, повалили в домик греться вкусными напитками и вполголоса сплетничать обо всём, что в тёплое время года обсуждалось на улице.

Кроме обычных гостей в чайном доме прибавилось молодых мужчин, которые обычно предпочитали досуг в доме удовольствий. За одним из ужинов мастер обмолвился мыслью:

– Думаю, эти господа зачастили из-за тебя.

– С чего вы взяли, мастер? – спросила я, подливая ему в чашку горячей воды.

Это, кстати, было особой иронией – чайный мастер, посвятивший жизнь приготовлению, собственно говоря, чая, сам никогда его не пил, предпочитая подогретую воду.

– С того, что они не моими смесями и церемониями наслаждаются, а с тебя глаз не сводят. Этак ты скоро замуж выскочишь да оставишь меня зимовать одного, – без особой грусти говорил Мэнэбо, хотя я прекрасно знала, что он успел ко мне привязаться или, по крайней мере, радовался, что на меня можно спихнуть тяжёлую часть работы.

– Не ищу я мужа, – отвечала я. – Если и покину вас, то только весной.

– Куда это ты собралась?

– Никуда. Но если вдруг соберусь, то не раньше весны.

О моей «гайдзинистости» Мэнэбо не подозревал, как и о планах покинуть Гокаяму с тем караваном, который для меня выбрал Таичи. Меня такой расклад устраивал, поэтому о будущем с мастером я особо не разговаривала. Не говорила, что могу покинуть, но и не обещала вечно помогать.

А между тем, работать становилось всё сложнее. К самому факту работы я как-то привыкла. Кое-что даже стало даваться легче, а искусство приготовления чая постепенно вызывало всё больше интереса. Сложность была в другом…

Я перестала высыпаться.

Как и прошлой зимой, проведённой в доме Мацудайра, на футоне в хижине за тясицу меня опять начали мучать кошмары.

Сначала в них просто появлялись тени. Они тянули ко мне когтистые руки, как когда-то в прихожей Сакуры, шептали что-то про долг и месть, обзывали бесполезной, обещали убить… Не только меня, но и моих родителей. Я просыпалась с криками, которые, к счастью, спящий в тясицу Мэнэбо не слышал, и часами сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, лишь бы снова не заснуть. Но даже в реальности тени казались близкими. Они мелькали за окном, стучали когтями по стенам пустой хижины и скреблись в мою дверь.

– Солнце должно замёрзнуть. Слова были сказаны. Возврата нет… – шептали они.

Но стоило зажечь свечу, как страшные видения пропадали, оставаясь лишь отголосками кошмара. Наутро я возвращалась к работе, измученная бессонными ночами и вздрагивающая от каждого шороха. Так повторялось день ото дня, пока сны не смешались с реальностью.

Это произошло после особенно тяжёлого дня. Тогда в тясицу впервые с нашего расставания, заглянул Таичи. Он был непривычно бледен и всё время пытался что-то сказать мне взглядом. Я бы поговорила с ним, но гостей было слишком много, и мне оставалось только работать, лишь изредка подходя к его столу и меняя чайник.

Таичи просидел в гостевом зале весь день. Уж не знаю, сколько хансацу он сунул в карман мастера, чтобы тот его лишний раз не беспокоил, но сумма явно была внушительная, потому что Мэнэбо с того момента делал всё, чтобы ничто богатого господина не тревожило. Даже нескольких гостей отсадил подальше, что в маленьком зале тясицу было особой щедрость со стороны хозяина.

– Он с тобой поговорить хочет, – шипел на меня мастер, когда мы встречались с ним в задней комнате. – Сколько часов уже сидит! Имей совесть!

– Я работаю.

– Я освобождаю тебя от работы для разговора с господином Мацудайра!

– Не надо, – слабо отвечала я.

Этот диалог повторился несколько раз, пока терпение Мэнэбо не лопнуло. Он сам затащил меня в комнатку и поставил перед фактом:

– Или ты идёшь и говоришь с ним, или я сокращаю твою оплату до двух хансацу!

– Сокращайте, – всё также без эмоций отвечала я, думая лишь о том, как хочется спать.

– Ну и дура! Вы ж с ним не родственники на самом деле – так, седьмая вода на чайных листьях! Что, если он тебя в наложницы возьмёт?! Будешь жить припеваючи, а не чахнуть тут!

– Самураям не положены наложницы.

– Не положены, не положены, – передразнил меня мастер. – О себе не думаешь, так о мальчике подумай, целый день он тут проторчал! Ну что тебе стоит парой слов перемолвиться?..

Поняв, что стареющий евнух не отстанет, я плеснула в лицо холодной воды, чтобы хоть немного прийти в себя, и вышла в зал к Таичи.

Увидев меня, он подобрался, хотел было встать, но я жестом попросила его не двигаться и сама села рядом, пропуская расшаркивания и поклоны.

– Мне сказали, что вы хотели со мной поговорить.

Долгое мгновение самурай изучал моё лицо, и его собственное становилось всё более мрачным.

– Ты больна? – спросил он, наконец.

– Со мной всё хорошо. Как вы поживаете, как ваша матушка? – вежливая беседа давалась с трудом, но ни на что более вразумительное сил у меня точно не было.

– Минори, ты очень похудела. Я… – Таичи отвёл взгляд. – Так случилось, что я частенько ходил мимо тясицу и заглядывал сюда. Ты меня не видела, но я просто хотел убедиться, что у тебя всё в порядке. А последние недели ты как будто стала увядать.

– Со мной всё хорошо, – тихо повторила я, даже не пытаясь разозлиться или порадоваться тому факту, что он за мной ходил по пятам.

– Минори, – казалось, мой ответ встревожил его даже больше, чем молчание. – Ты не шутишь, не язвишь, не бранишь за то, что следил за тобой. Ты бледна и сильно похудела.

– Я в…

– Ты не в порядке!

Таичи взял меня за руки, а я даже не попыталась вырвать их или отстраниться. Всё, что я могла делать – это смотреть на свои безвольные ладони, сжатые его тёплыми сильными пальцами.

Где-то на краю зрения мелькали ночные тени, как будто я вот-вот снова должна была упасть в объятиях кошмарных снов, которые они на меня насылали.

– Пожалуйста, позволь забрать тебя домой, – взмолился Таичи, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Зря я подняла голову. Тёмные когтистые пальцы лежали у него на плече и подбирались к щеке. Он не замечал их, продолжая что-то говорить, а рука из тени, огладив его лицо, опустилась к шее, сжимая её. Она душила Таичи. А он всё говорил и говорил, не зная, что умирает. Или это я умирала? Да… Наверное, это был мой предсмертный бред. Но что убило меня?

– Его солнце тоже должно погаснуть. Ты погасишь его, – раздавались в голове шёпоты.

– Минори, ты слышишь меня? Минори!

Таичи поймал меня у самого пола, куда я едва не упала, на миг лишившись сознания. Снова открыв глаза, я не увидела ни страшной руки, ни теней по углам тясицу. Только притихших гостей и испуганного самурая, держащего меня в объятиях.

– Я несу тебя домой, – выдохнул он.

«Его солнце тоже должно погаснуть. Ты погасишь его… – повторился в голове шёпот. – Я? На его шее была моя рука?..» Страшная мысль, безумная, но в том состоянии, в котором я пребывала, вполне реальная, заставила меня из последних сил вырваться из объятий Таичи.

– Мой дом далеко! Не следите за мной больше, не заговаривайте! – крикнула я, пугая и без того встревоженных гостей.

А Таичи только вновь потянулся ко мне. Я не стала давать ему шанса снова взять меня за руку. Слишком велик был соблазн поддаться искушению и вернуться в дом на горе, где, возможно, я смогла бы выспаться. Но я боялась сойти с ума. Боялась, что шёпоты были правы, и я могла… навредить кому-то. Навредить Таичи.

Я не использовала силы юки-онны с той самой ночи, когда танцевала в снегу, и мне казалось, что это было правильным решением. Что, если бы на меня опять нашло помутнение, как в ночь Момидзи? Что, если, проснувшись от кошмара, я могла найти Таичи и сделать его лицо таким же, каким оно стало у пьяницы после моего леденящего прикосновения? Нет. Я не могла так рисковать.

И мне хватило сил сбежать в заднюю комнату тясицу, а из неё через маленькую дверь в свою хижину. Мэнэбо что-то кричал мне вслед. Таичи тоже. Но я не позволила себе обернуться и остановиться, пока не забежала в комнату, заперев дверь на задвижку.

Кто-то стучал. Кто именно – не знаю. Повалившись на футон, я уже не разбирала голоса. Сон, такой необходимый, но такой пугающий, наконец, принимал меня в свои объятия.

И тогда кошмар изменился.

Я была дома. Не в Сакуре, но точно в Англии. Это было понятно по особому запаху, который я ни за что не смогла бы описать. Но в Гокаяме пахло иначе, а это точно был аромат старушки Англии…

Я шла по коридору поместья. Мне доводилось видеть такие большие дома только на карикатурах в газетах или на иллюстрациях в книгах. Но почему-то я точно знала, куда иду. Минуя портреты каких-то аристократов прошлого и античные бюсты, стоящие на имитирующих коринфские колонны подставках, ноги несли меня вперёд – к двустворчатой двери в конце коридора. Коснувшись бронзовых ручек с вензелями, я легко распахнула их, входя в погружённую во тьму спальню.

Она была богато обставлена. Нет, не просто богато. Роскошно. В моём представлении именно в таких покоях должны были ночевать короли или, по крайней мере, герцоги.

Лунный свет, проникающий через незашторенные высокие окна, освещал ещё несколько портретов на стене. Их герои были облачены уже в более современные одежды, быть может, времён юности моего отца. Один портрет изображал красивого юношу в капитанской форме, а второй – девушку в розовом муслиновом платье.

Подойдя чуть ближе, я различила надпись под мужским портретом: «Адмирал Флитвуд Броутон Рейнольдс Пелью, первый виконт Эксмут»

– Первый проклятый. Заморозь его солнце.

На этот раз шёпот, прозвучавший во тьме, не испугал меня. Я кивнула, соглашаясь со сказанным, и направилась к большой кровати под лёгким балдахином. Балдахин не был опущен, и среди сбившихся простыней было видно мирно спящих в объятиях друг друга супругов.

Мужчина выглядел чуть младше моего отца, но был намного старше, чем на портрете. Я уже его видела его во снах, начавшихся прошлой зимой. Лицо женщины я не могла разглядеть – она уткнулась носом в шею мужа и мирно посапывала.

– Их солнце должно погаснуть.

– Да, – снова согласилась я с шёпотом и, обойдя кровать, потянулась к лицу адмирала Пелью.

Моя рука едва заметно светилась. Она была бледной, покрытой тонкой коркой льда, от которой при каждом движении пальцев откалывались острые частички.

Когда несколько таких осколков упало на лицо спящему мужчине, он вздрогнул, открыл глаза и прохрипел:

– Кто ты?!

– Пусть те, кто принёс с собой огонь, познают холод замерзающего солнца, – сказала я не своим голосом.

– Кто-нибудь! На помощь! Выведите её! – закричал адмирал.

Его жена проснулась, и не до конца понимая, что происходит, с невинным удивлением взглянула на меня.

– Это ангел, милый? – прошептала она.

– Беги! Позови на помощь! – рявкнул ей муж, почти сталкивая с кровати.

«Это не грубость, – поняла я. – Это страх. Он боится за неё».

И в тот миг, когда мои руки уже были готовы коснуться лица адмирала Пелью, я вспомнила собственный страх. Когтистую длань на шее Таичи и ужас от мысли, что я могу причинить ему боль.

Я вспомнила тело миссис Тисл. Окровавленную спальню моих родителей. «Что, если отец так же пытался защитить мать, заставляя её бежать? Что, если к ним в ночи тоже пришла я?»

Эти мысли снимали оцепенение и разрушали власть шёпота надо мной.

– Подчинись! Сделай, что должна, иначе все, кого ты любишь или только должна полюбить, умрут!

Тени не хотели отпускать ни меня, ни мою жертву. Они заполнили комнату своим тягостным зловонным присутствием.

«Нужна свеча… Нужен свет!» Я схватила с прикроватной тумбочки адмирала свечу и спички.

– Погаси его солнце! Заморозь его! – приказывали тени.

В какой-то момент мне даже показалось, что я различила в них обезображенные старческие лица. А потом спичка прошуршала по коробку и загорелась. Тени бросились врассыпную, когда я дрожащими руками зажигала свечу. Фитиль всё никак не хотел заниматься пламенем, и догорающая спичка больно обожгла кончики пальцев.

Я вскрикнула, роняя своё единственное спасение.

Вскрикнула и проснулась.

Даже не на футоне, а но полу рядом с ним. Видимо, скатилась с него, ворочаясь во сне.

– Я не дома… – шёпот, смешанный с рыданием, вырвался из горла. – И хорошо, что я не дома… Хорошо, что это только сон…

Найдя в себе силы зажечь свечу в реальности, я поморщилась от боли в обожжённых пальцах. Они не могли болеть. Ведь я обожгла их только в кошмаре. Кошмар не мог быть реальностью! И всё же на кончиках большого и указательного пальцев появились заметные волдыри.

Тогда я решила, что больше не буду спать.

Глава 14

Исповедь Таичи

Зима окончательно вошла в свои права, и я поняла, почему некоторые называли Гокаяму снежной тюрьмой. Бури спускались с гор едва ли не ежедневно, заметая улицы, тропинки и ложась непроходимыми сугробами, достигающими окон.

Мастер Мэнэбо предлагал мне ночевать в тясицу, чтобы лишний раз не выходить на улицу и не пробираться по снегу до хижины, но я слишком боялась навредить ему в те редкие минуты сна, в которые погружалась не по своей воле, но по воле измученного тела и разума. Мне продолжали сниться эти ужасные реальные сны, посланные тенями.

Пару раз я снова оказывалась в доме адмирала Пелью. Всё повторялось: путь по коридору, разглядывание портретов, попытка убийства… Но всякий раз мне удавалось вспомнить о родителях, Таичи, миссис Тисл – обо всех людях, которые заставляли меня не терять человечность.

Были и новые сны. Их отголоски преследовали меня и прошлой зимой, но в этот раз мне казалось, что я действительно перемещалась с места на место. Например, в одну из ночей я оказалась в покачивающейся каюте какого-то судна. В ней дурно пахло жировыми свечами и алкоголем. За щербатым столом сидел сгорбленный старик с загорелым лицом, испещрённом глубокими морщинами. Одет он был в потасканную тельняшку, а на седых волосах криво сидела английская морская шапочка. Старик что-то шептал, не слыша моего приближения. Заглянув ему через плечо, я увидела, как он дрожащими руками заполняет страницы дневника. В уголке каждой страницы неровным почерком было выведено имя: Мэллард. Оно казалось мне странно знакомым, как будто я слышала его от графа, но вспомнить контекст не могла.

Уже привычные тени заполнили каюту, шепча свои неизменные призывы заморозить солнце. Однако, в отличие от адмирала Пелью, старик Мэллард, казалось, чувствовал их присутствие.

Он вздрогнул, резко оборачиваясь ко мне, и хрипло выдохнул:

– Я знал, что так будет.

– Знали? – спросила я, почти сразу кривясь от диких криков теней, раздавшихся в моей голове.

– Не говори с ним! Заморозь его! Убей его! Мы приказываем!

– Двадцать лет… Двадцать лет я ждал, что за огонь на чужой воде придётся заплатить… – шептал старик, опускаясь передо мной на колени. – Двадцать лет я чувствовал приближение расплаты. Забери меня. Только меня. Не трогай тех, кто был тогда молод и глуп.

Его пересохшие губы дрожали, а мутные старческие глаза словно уже глядели из-за пелены смерти. Быть может, именно поэтому он видел меня и тени. Руки сами потянулись вперёд. Они опять были покрыты убивающим льдом.

– Видишь, он сам понимает, что виноват, сам жаждет смерти… Если убьёшь его, мы дадим тебе выспаться, больше не будем тревожить каждую ночь…

Что бы ни говорили тени, я видела перед собой лишь напуганного старика, который боялся не за свою жизнь, а молил меня не трогать кого-то другого. Точно так же адмирал Пелью сталкивал с кровати жену в попытке спасти хотя бы её.

И вновь мне удалось побороть соблазн послушаться теней. Да, я смертельно устала и не была уверена, что перенесу ещё хоть ночь с такими снами. Но зато мне было точно известно, что убивать я не стану.

Кошмар закончился, как и предыдущие, возвращая меня в комнату в хижине.

На следующую ночь меня перенесло уже в другое место – с любовью обставленную детскую. Тени требовали от меня убить детей, мирно спящих в их кроватках. Они снова обещали оставить меня в покое, если послушаюсь. Но я отказывалась… Ночь за ночью я чувствовала, что скорее умру сама, чем сделаю то, чего от меня требовали эти бестии, кем бы они ни были.

Не от большого благородства. Скорее, от страха и злости.

– Чего вы ко мне прицепились?! – рычала я во тьму своей комнатушки, пытаясь не заснуть. – Что вам от меня надо?!

Но когда я говорила с ними напрямую, тени безмолвствовали.

Так продолжалось неделями. Наверное, мне стоило быть благодарной себе за то, что ни разу не подумала о самоубийстве. Я слишком любила себя и жизнь для такого решения проблемы. Но, кто знает, насколько хватило бы моей стойкости, не случись то, что случилось в середине зимы?

Скорее всего, рано или поздно я сдалась бы. Убила бы. Не себя, но кого-то из тех, кого тени называли «проклятыми». Однако мне мне удавалось держаться… Пока.

К середине зимы слова Мэнэбо о сокращении выручки обрели смысл. Никто не посещал тясицу, боясь преодолевать путь от деревни по непроходимому снегу. Почти никто.

Один человек каждое утро входил в едва открывающуюся из-за ветра дверь, кланялся мастеру, садился за столик в углу, заказывал бесконечное количество чая и пил его до темноты. Это был Таичи. Упрямый, твердолобый мужлан, который с момента моего обморока на его руках ни дня не оставлял меня в покое.

Хорошо хоть не пытался заговорить – только хмуро буравил взглядом и порывался встать каждый раз, когда я покачивалась от усталости или убегала в заднюю комнату, чтобы исторгнуть из себя завтрак, обед или ужин – нужное подчеркнуть. Видимо, отсутствие сна, постоянное нервное напряжение и общее истощение значительно вредили желудку.

Несмотря на скверное состояние, я продолжала выполнять сократившиеся из-за отсутствия гостей поручения мастера Мэнэбо, потому что работа помогала бороться со сном и хоть ненадолго отвлекаться от тягостных мыслей о кошмарах. Однако постоянное присутствие Таичи изрядно напрягало.

Я боялась приближаться к нему, боялась, что тени и когтистые пальцы опять коснутся самурая, приказывая мне заморозить его. А ещё я боялась, что надолго моей выдержки не хватит.

В конце концов Таичи каждый день пробирался через снег и холод, чтобы быть поближе ко мне. «Он и правда… волнуется за меня? – думала я, изредка позволяя себе взглянуть на него краем глаза. – Что за странный мужлан! Он ведь почти не знает меня и всё равно показывает, что ему не всё равно». Конечно, Таичи не убивал ради меня драконов, или какие там ещё подвиги совершали рыцари в легендах, но его присутствие, молчаливое беспокойство и готовность поймать меня, если я рухну без чувств, тревожили моё впечатлительное женское сердце. Которое даже в такое время и в таких обстоятельствах билось чуть быстрее при мысли о чём-то романтичном.

– Минори, – в один из дней Таичи не выдержал и заговорил со мной, пока Мэнэбо был в задней комнатке.

– Вам принести ещё чаю, господин? – отрывисто спросила я, уже понимая, что самурай опять попытается добиться от меня каких-то ответов.

– У вас есть чай, придающий сил?

– Есть чайный отвар Асамуси. Мастер говорит, что он бодрит и утоляет жажду лучше других чаёв.

– Принеси его, – приказал Таичи.

Я мысленно нахмурилась: «То есть ты не хотел со мной говорить? Действительно решил просто взять ещё чаю?..» Мне стоило радоваться такому приказу. Ведь я сама не хотела лишний раз приближаться к самураю или говорить с ним. Но вместо облегчения меня почему-то охватила обида. «Он даже не спросил, как у меня дела! И хорошо, что не спросил… Но вообще-то мог бы и спросить. Хотя бы для приличия!»

Погружённая в такие противоречивые мысли, я передала Мэнэбо заказ единственного гостя и принялась ждать, пока он заварит лишь слегка обданные паром чайные листья для Асамуси.

– Страшная ты женщина, Мотидзуки Минори, – бормотал мастер во время работы.

– Почему это?

– Сама посуди – красавец-самурай, рискуя оказаться жертвой нашей горной зимы, каждый день спускается с горы в деревню, пересекает её и взбирается по тропе до тясицу… Только чтобы увидеть тебя! Он, должно быть, изнывает от страсти, а ты холодна с ним, как юки-онна!

На последнем слове я вздрогнула, едва не разбив глиняную чашку с тонкими стенками, которую мыла в бадье.

– Я не юки-онна!

– Да я же образно говорю, – буркнул Мэнэбо. – Хотя, знаешь, если уж говорить о сказках, то я бы на твоём месте не мучал так бедного мальчика. Слишком уж у нас любят отчаявшиеся уходить Химицу искать.

– Гору, которая может исполнять желания? Мне о ней госпожа Мадока из дома Мацудайра рассказывала.

– Она самая. Вот и представь! Разбитое сердце самурая не выдерживает холодности его возлюбленной…

– Может, хватит о любви? – закатила я глаза.

– Не перебивай, когда старшие говорят! – буркнул мастер. – Разбитое сердце самурая не выдерживает отказов, и он решает, что единственный способ получить расположение дорогой ему женщины – это сверхъестественные силы. К ёкаям он не обратится, ибо знает, что они коварны. Но вот отправиться искать гору Химицу вполне может, понадеявшись на силу своих тела и духа. А потом – вжух! – и нет твоего самурая. Сгинул он в горах. И найдём мы по весне его окоченевшее тело в каком-нибудь ущелье…

Практически вырвав из рук Мэнэба чайник и ополоснутую кипятком чашку, я выбежала обратно в зал для гостей. Слушать его бредни желания не было.

«Хотя, почему бредни? – предполагал внутренний голос, тот, что как бы был мной же, но умнее. – Раз юки-онны реальны, может, и Химицу есть? Может, она и впрямь желания исполняет? Ты подумай… Вдруг эта гора поможет тебе от кошмаров избавиться? Да и дойти до неё проще, если тебе не страшны ни снега, ни бури, ни холод».

«Это всё, конечно, замечательно, – отвечала я сама себе. – Но если я пойду искать какую-то гору непонятно где, то умру не от погодных условий, а от голода, падения в какое-нибудь ущелье, нападения хищников или всего того, с чем я не умею справляться в дикой природе».

Глупо было спорить со своим же разумом, поэтому, оставив это неблагодарное дело, я сосредоточилась на том, чтобы налить Таичи заказанный им чай трясущимися от недосыпа руками и при этом не пролить ни капли.

– Спасибо, – тихо сказал самурай, когда я всё-таки справилась с непростой задачей.

А потом схватил меня за руку, резко потянув на подушку рядом с собой. От неожиданности я даже не сопротивлялась.

– Пей, – буркнул он, буквально впихивая мне в руки чашку.

– Так я же вам это принесла…

– А я для тебя заказывал. Пей, говорю.

– Почему тебе всё время хочется заставить меня что-то делать?! – выдохнула я, забывая о вежливости и отстранённости. – Начиная с первого дня нашей встречи ты всё время требуешь чего-то от меня. При этом, когда я попросила тебя не следить за мной и не заговаривать, ты стал появляться здесь каждый день, вообще не считаясь с моим мнением!

– Я несу за тебя ответственность… – начал было Таичи, но я со звоном поставила чашку на стол, прерывая его и всё-таки расплескивая чай.

– Я тебе не сестра, не жена, не дочь и даже не настоящая родственница! Я ушла из твоего дома, чтобы обрести хотя бы иллюзию независимости и возможность заработать деньги на возвращение домой! А ты продолжаешь вести себя так, будто у тебя есть на меня какие-то права!

– Домой? – голос Таичи внезапно стал пугающе-глухим. – Думаешь, ты доживёшь до весны?

– Ч-что?

– Я не слепец, Минори. С наступлением зимы с тобой что-то случилось. Сначала я думал, что ты просто простыла или отравилась. Но тебе не становилось лучше. Я смотрел, как ты продолжаешь работать, как угасаешь и будто бы намеренно хочешь умереть, не желая принять помощь и бороться!

– Не желаю бороться?! Не желаю?! – рявкнула я, в чувствах хватая Таичи за руку. – Я каждую чёртову ночь борюсь с этой проклятой тьмой! Каждый день борюсь со сном, лишь бы мне снова не пришлось видеть страх на лицах этих людей! Борюсь с желанием позволить тебе позаботиться обо мне, потому что…

Я осеклась, понимая, что сказала. Таичи смотрел на меня с выражением полнейшего шока и недоверия. И всё же в его следующем вопросе прозвучала мягкость:

– Почему? Почему ты боишься позволить мне проявить заботу?

– Потому что ты умрёшь, – честно ответила я, прекрасно понимая, как безумно это должно было звучать.

Но Таичи не стал поднимать меня на смех. Он вообще не стал комментировать мой ответ. Только взял за руки, притягивая к себе и заключая в крепкие объятия, которых я не ожидала.

– Отпусти, – прошептала я ему в шею, при этом с наслаждением вдыхая запах чая, исходивший от него, и утыкаясь носом в пульсирующую жилку под ухом.

– Тш-ш-ш, – шикнул он, гладя меня по спине. – Я замёрз, пока шёл сюда сегодня. А ты тёплая. Это не для тебя объятия, а для меня.

«Тёплая?.. Разве может снежная дева быть тёплой? Я же замораживаю… Убиваю».

– Зачем ходишь, если замерзаешь?

– Волнуюсь.

– Ответственность несёшь? – с подозрением протянула я, всё ещё не пытаясь активно вырываться из объятий.

– Просто волнуюсь, – ответил Таичи каким-то странно-обиженным тоном. – Жалко мне тебя.

– Жалость унижает человека. Так моя гувернантка говорила.

– Гуверн-кто?

– Няня.

– Ладно, – прошептал самурай. – Любишь прямоту, давай скажу прямо. Помнишь наш разговор про любовницу?

– Помню, но совокупляться с тобой не буду. Мэнэбо услышит.

Таичи вздрогнул, на секунду даже отстраняя меня от себя, чтобы заглянуть в глаза.

– У тебя вообще совести нет? – в ужасе пробормотал он.

– А что? Ты прямо здесь хотел гравюры изобразить?

– Я вообще не об этом говорю! О, великие предки, Минори, ты просто… Просто… – Таичи задохнулся, так и не сумев подобрать слово, а затем снова прижал меня к себе. – Давай ты помолчишь пять минуточек, пока я говорю?

– Ладно, – с трудом кивнула я, снова утыкаясь носом ему в шею.

Это было очень опасное положение. Меня окутывало тепло. Не просто тепло, до которого в последнее время мне не было дела и которое даже раздражало, а тепло Таичи. То самое странное чувство, которое не раз появлялось у меня в его присутствии. От близости такого тепла мне почему-то становилось спокойно и даже уютно. А в спокойствии и уюте так сильно хотелось спать…

«Просто держи глаза открытыми, и всё будет хорошо, – уговаривала я себя, совершенно не желая отстраняться. – Пять минут. Пять минут, и ты вернёшься к страху и холоду, Минори. А пока, отдохни… Только не засыпай».

– Так вот, – тихо продолжил Таичи, мягко касаясь моей спины и прижимаясь щекой к волосам. – Я так и не ответил тебе на вопрос, хочу ли, чтобы ты стала моей любовницей. Ответ: хочу. Но прежде, чем ты ударишь меня или или вытолкаешь в снег, позволь объяснить, что скрывается под этим желанием.

– Говорила же, что ты считаешь меня красивой, – шепнула я, инстинктивно обнимая его за талию. – Бить не буду. Любовницей тоже не буду.

– Это я уже понял, – тихо усмехнулся он. – Вернёмся к желанию. Представь себе ситуацию: самурай выезжает в лес на охоту. У дороги он встречает ёкая. Белые спутанные волосы, безумный взгляд непривычно светлых глаз, окровавленное исподнее… В общем, образ, которого у нас приучают бояться чуть ли не с младенчества. – Ну, спасибо… Страшилой назвал.

– Ты правда выглядела ужасающе. Знаешь, почему я просто не уехал?

– Потому что ты адекватный человек, который решил помочь ближнему своему?

– Потому что ты на меня накричала.

От такого ответа я даже ненадолго избавилась от дремоты и, выгнув шею, попыталась заглянуть Таичи в глаза.

– Господин, если вам нравится, когда женщины вас… эм… в смысле на вас кричат, сразу бы так и сказали. Я бы уже давно сорвала связки, зато вы меня чуть ли не на себе бы в порт доставили.

– Не знаю, о чём ты подумала, но твой крик явно заинтересовал меня по другой причине, – фыркнул он, кладя ладонь мне на затылок и снова прижимая щекой к плечу. – Понимаешь, ёкаи всегда предстают в наших легендах как умелые обманщики. Они способны уговорить, соблазнить… Некоторые из них плачут, другие ласково умоляют, третьи угрожают и так далее. Но в тот момент ты повела себя как самый настоящий человек. Твои эмоции были нелогичными. Ты то плакала, то ругалась, в конце вообще сдалась и чуть ли не отправила меня восвояси. В общем, я решил, что если ёкаи научились так хорошо понимать безумные эмоции людей, то они могут легко поработить всех смертных, а значит, благодарность одной из них не повредит. Мало ли, ты потом спасла бы меня и мою семью от нападения своих сородичей.

– Ты сейчас серьёзно? – нахмурилась я. – То есть ты до последнего думал, что я ёкай?

– Нет, когда ты начала вопить уже в седле, я понял, что ты человек. Ёкай за такое обращение убил бы.

– Знаешь, тогда и я хотела тебя убить. Бросил меня поперёк лошади, как мешок какой-то…

– Прости, – тихо сказал Таичи. – Правда, прости.

– Забыли. Что там с любовницей? А то пять минут моего молчания на исходе.

– Ты ни одной не молчала!

– Теперь молчу.

Говорить и впрямь больше не хотелось. Веки начали тяжелеть, а мысли о том, что засыпать нельзя, становились всё более расплывчатыми и почти стирались из головы. Однако пока мне удавалось вслушиваться в странную исповедь Таичи.

– В доме Мацудайра всегда царила тишина, – глухо признался он. – Я привык к ней, думал, что это правильно – жить в постоянном покое и гармонии, не прерывая их никаким хаосом. Никакими эмоциями. Ты знакома с моей матерью, и знаешь, что ей стоит больших усилий даже просто нахмуриться. Я думал, что скрывать свои чувства – единственно верный путь. Но потом в доме появилась ты. И в первые же недели навела такую суматоху, что даже слуги с того момента начали говорить на пару тонов громче. – Я ничего не делала…

– В том-то и дело. Ты просто была собой. Сначала это раздражало. Я думал: как может женщина так громко смеяться? Как может она смотреть на мужчину с таким вызовом? Почему позволяет себе шутить, язвить и насмехаться? Зачем носится по коридорам с развязанным поясом кимоно…

– Я искала Аяку! Откуда мне было знать, как эти ваши узлы правильно завязываются?!

– Ниоткуда. Но я не думал об этом. Я лишь поражался тому, как преобразился дом. А потом меня призвал даймё, и в его резиденции всё стало таким же, как было в обители Мацудайра до твоего появления. Тишина, покорность, гармония… Скука.

Таичи замолчал и осторожно передвинулся так, чтобы я оказалась полулежащей на его коленях. К этому моменту меня уже совсем клонило в сон, так что я позволила ему и убрать с моего лба прядь волос, выбившуюся из пучка, и осторожно погладить костяшками пальцев щёку. Наверное, если бы он тогда меня поцеловал, я бы не сопротивлялась. Вряд ли нашла бы в себе силы ответить, но не сопротивлялась.

Однако Таичи ещё не договорил. «Вот врун… Пять минут, пять минут… Скорее, пять часов…»

– И вот я возвращаюсь домой. Уставший, озлобленный на слабость тела после ранения и на остатки боли. Несмотря на то, что я дал матери указания отправить тебя на остров Дэдзима, что-то подсказывало мне, что ты будешь всё ещё здесь. Даже не так… Я надеялся на это, – он прижал ладонь к моей щеке, зарываясь кончиками пальцев в мягкие волосы у виска. – Увидев тебя у края камней, я испугался. Испугался, что, если ты умрёшь, тишина вернётся.

– Какие эгоистичные страхи… – выдала я, сонно причмокивая губами. – То есть ты не меня спасал, а свою любовь к суматохе?.. Неужели в твоей стране нет женщин с таким же дурным характером, как у меня? Уверена, ты просто плохо искал.

– А я не искал. Мне тебя хватило, – тихо рассмеялся Таичи. – Вот только в ночь Момидзи ты почему-то стала… другой. Как будто тебя поглотила тишина моего дома.

– Это из-за того, что я начала называть тебя «господином»? Тишина тут не при чём.

– А что случилось?

– Я просто не хотела быть как мама. Не хотела привлекать интерес того, кто выше меня по статусу. Ну, знаешь, предрассудки незаконнорождённых, все дела…

«Всё-таки сон – страшная сила. Развязывает язык лучше любого алкоголя, – думала я, прикрывая глаза. – Зачем я ему ляпнула про своё рождение…»

– Неожиданно, – тихо сказал Таичи. – А я всё думал, чем мог так сильно обидеть тебя…

– Знаешь, твоё поведение с книжкой и правда было обидным. Заставил меня врать про китайскую поэзию, хотя прекрасно знал, что там была не она. И вообще ты сам её в офуро забыл!

– Каюсь, поступил дурно. Но ты так красиво краснела, что я не удержался. Кроме того, мне надо быть скрыть собственное смущение.

– Тебе было стыдно?

– Чуть-чуть, – Таичи погладил меня по голове, из-за чего от макушки до самой поясницы по коже пробежала волна мурашек. – В общем, все эти странные противоречивые чувства, которые ты во мне вызывала, постепенно привели меня сюда.

– К чаю?

– К необходимости быть где-то рядом с тобой и знать, что у тебя всё хорошо.

– Так с любовницей-то что? – уже совсем тихо и невнятно спросила я.

– Ничего, – мягко ответил Таичи склоняясь к моему лицу. – Ты сейчас похожа на не очень способный к жизни, бледный и исхудавший труп. Но как только мы поставим тебя на ноги, то вернёмся к этому разговору. По твоему желанию и на твоих условиях.

Кажется, после этого Таичи всё-таки меня поцеловал. Не в губы, но в щёку. Я точно запомнила тёплое прикосновение и дыхание с чайным ароматом. А потом всё погрузилось во тьму.

Во тьму, в которой я вспомнила, почему мне нельзя было спать.

Глава 15

Дети, несущие бесчестие отцов

Сначала меня окружало долгожданное ничто. Я даже успела подумать, что наконец смогу выспаться. Однако постепенно чернота вокруг рассеивалась, открывая взору мрачные своды обледенелой пещеры.

Я поняла, что сижу на коленях перед кучкой дров. Их покрывал иней, они выглядели совершенно непригодными к разведению костра, хотя явно были сложены именно для него. Напротив меня в такой же позе сидела сгорбленная старуха. Её седые спутанные волосы сальными патлами нависали на сероватое морщинистое лицо, а узнать в тёмных лохмотьях, скрывающих тело, кимоно можно было только очень отдалённо.

– Ну, здравствуй, Минори, – старуха подняла на меня полностью чёрные глаза без белков и радужки.

«Кто вы?» – хотела спросить я, но не смогла даже открыть рот. Тело тоже не слушалось. Руки, ноги, шея – всё замерло в одном положении, и, как бы я ни пыталась заставить себя пошевелиться, ничего не получалось.

– Ты очень непослушная девочка, – старуха медленно протянула руки к дровам, как будто грела их над невидимым костром.

Её иссохшие пальцы были длинными – на сустав длиннее, чем у обычных людей – и оканчивались острыми чёрными когтями. Я уже видела такие руки. Он касались меня в прихожей коттеджа Сакура, душили Таичи в тясицу и мелькали в тенях моих кошмаров.

«Это ты… Ты насылаешь на меня сны, ты требуешь убить!»

– Мы, – кивнула она, отвечая на мои мысли, будто они были высказаны вслух. – Мы хотим, чтобы ты сделала то, что должна. То, что не сделала твоя мать, и за что поплатилась.

«Где она?! Это вы убили миссис Тисл?..» – даже мой внутренний голос звучал надрывно и испуганно.

– Сатоко – умная юки-онна. Она уехала туда, где наша сила слабеет. Чужая земля – чужие правила. Ей удалось скрыться, запереть свою силу в покорности и повиновении смертному. Но проклятия не знают границ, и мы пришли, когда почувствовали твоё пробуждение.

«Значит, мама – такая же, как я…»

– Конечно, – кивнула старуха. – И мы были уверены, что ты убила того мальчишку, который заставил твой холод пробудиться. Каково же было наше разочарование, когда мы узнали, что он жив…

Я понимала, что речь шла о Финне Дэмсмоле. Об августовском дне, когда в Англии пошёл снег. «Значит, моя мама скрывалась от кого-то в Сакуре! Всё было хорошо, пока я не…» Это была страшная мысль и страшный вывод. Что, если бы я не пошла тогда в конюшни к Финну? Быть может, никакие силы и никакой холод не пробудились бы. Миссис Тисл была бы жива, мама с папой не исчезли бы!

Все эти мысли не предназначались для ужасной старухи, но по её кривой улыбке, открывающей заострённые полусгнившие зубы, я понимала, что она читала мой разум как открытую книгу.

– Верно мыслишь, Минори, – подтвердила она мои худшие опасения. – Если бы ты не раскрыла суть юки-онны, не была столь хаотична и подвластна эмоциям, мы могли и не найти Сатоко. Однако всё сложилось как нельзя лучше. И смерть твоей няньки дала нам силы сделать всё, что нужно.

«Да что вам нужно? Где мои родители?!»

– Ты должна была попасть в холод и страх тюрьмы в той стране, где выросла. Мы бы сделали так, чтобы тебя обвинили и приговорили к смерти. Мы бы довели тебя до отчаяния очень быстро… – шептала старуха, и вокруг неё скапливались уже знакомые тени. – А потом мы явились бы к тебе избавлением, помогли бы наказать тех, кто виновен в твоей печальной участи… Но твой хранитель вмешался так не вовремя, прикрываясь законам о троекратной помощи!

«Боже, что вы несёте…»

– Здесь нет бога, к которому ты взываешь, и та половина смертной души, что теплится в тебе, не принадлежит ему.

Старуха медленно встала. Она оказалась выше, чем я ожидала, но скрюченная поза с руками, свисающими до колен, делала её не человеком, чей рост можно было оценить, а искривлённым существом, сотканным из страхов. Она обошла меня, и в следующий миг я почувствовала, как в плечи впились острые когти.

«Где. Мои. Родители? – мысленно прокричала я, неспособная даже настоящим воплем или стоном вслух облегчить боль, распространяющуюся по телу. – Вы забрали их?! Верните мне их! Верните меня домой!

Хватка ненадолго ослабла, и теперь старческие руки почти нежно гладили меня по оставленным когтями ранам.

– Мы забрали их, – шепнула мне на ухо старуха. – Они могут быть где-то здесь, в снегах Гокаямы и окрестных гор. Могут быть там… в далёкой стране, куда ты так стремишься вернуться. Они живы. Пока что.

«Вам что-то нужно от меня?! Чего вы хотите взамен на их освобождение?! И кто вы, чёрт подери, такие?!»

– У тебя есть три пути, Минори, дочь Сатоко. Первый приведёт тебя в твою обожаемую Англию, где ты будешь искать родителей, но так и не найдёшь. И это в том случае, если до весны мы не сведём тебя с ума и не заставим убить проклятых и проклявших. А мы сведём. Мы заставим. И ты умрёшь сразу, как закончишь то, что должна, потому что твой разум уже не будет принадлежать тебе, – старуха глухо рассмеялась, обдавая меня тошнотворным запахом гниения. – Второй путь похож на первый. Только искать мать и отца ты будешь здесь, в Гокаяме. Безуспешно, постепенно теряя волю. Теряя себя.

Старуха сделала паузу, затягивая драматичный момент, как умелый актёр. В момент этой тишины она прижалась сухой дряблой щекой к моей щеке. От этого прикосновения хотелось отшатнуться, задрожать в отвращении, но я не могла сделать ничего.

– Наконец, третий путь… – продолжил мой кошмар. – Ты можешь просто сделать то, к чему тебя призывают инстинкты. Думаешь, это мы заставляем тебя тянуться льдом к сердцам тех смертных? Нет, это делает проклятие. Половина тебя – половина ёкая в тебе – хочет убить проклятых и проклявших. Подчинись ей по собственной воле. Закончи то, от чего отказалась Сатоко, и мы вернём тебе живых отца и мать.

«Почему я должна убить этих людей? Кто такой адмирал Пелью? Мэллард? И дети! Дети моего отца! Почему должны умереть дети? Что значит «проклявшие» и «проклятые»?!»

– Как много вопросов, – довольно протянула старуха. – Твоя мать сильно обидела нас, поэтому я не стану облегчать тебе выбор пути ответами. Но дам подсказку: расскажи своему смертному самураю, когда твой отец посетил Место-Где-Восходит-Солнце. Скажи, что вода горела. И ты получишь часть ответов.

«Верните мне родных! Отстаньте от меня!» От беспомощности и страха меня спасла злость. Она поднималась в груди снежной бурей, как в ночь Момидзи, и мне казалось, что с её появлением мне удастся вернуть контроль над телом. Однако пока что холод лишь забирал чувства.

Из-за него мысли в голове изменились.

«Что, если просто убить незнакомцев? Что, если сделать это и получить всё, чего я желаю? Не страдать больше от кошмаров, вернуться в Англию, вернуть родителей и жить так, как я пожелаю?» – подобные размышления казались очень логичными. Холод в груди соглашался с ними. Но какой-то огонёк тепла, ещё не погасший окончательно, по-прежнему противился.

– Три пути, Минори, – сказала старуха, хватая меня за руку.

Она подняла её и прижала коготь к ладони, прочерчивая три глубоких царапины от пальцев до запястья. И в этот миг я искренне возблагодарила внутреннюю стужу за то, что она блокировала боль. – Три пути. Решать тебе. Но я обещаю: если выберешь один из первых двух, тебе не дожить до весны. Ни тебе, ни твоим родителям.

Старуха высунула длинный – в разы длиннее человеческого – язык, покрытый чёрными гноящимися струпьями, и провела им по свежим кровоточащим ранам на ладони. От этого меня едва не вывернуло наизнанку – желудок и горло в обездвиженном теле сжались в болезненных спазмах.

А затем всё прекратилось.

– Путника гнала пурга, как суровая карга… Восемь дней искал в лесу путник гору Химицу… Давай, Минори, просыпайся!..

Странные сбивчивые строки и последнюю мольбу произносил не пугающий старческий голос, а молодой мужской.

– …Голос путник услыхал: женский, тонкий – идеал. Тот манил его к себе, шепча что-то о судьбе. Путник двинулся к нему, сам не зная, почему. Там конец он встретил свой под протяжный вьюги вой. Алый цвет всегда к лицу горной буре Химицу… Гайдзинка, пожалуйста, очнись!

– Оп-п-пять оскорбляешь, – хрипло выдохнула я, открывая глаза. – Ещё и счит-т-талочки у тебя страшные…

Зубы стучали, и нормально произносить слова не получалось. Зато я сумела сфокусировать взгляд на бледном лице Таичи.

Он сидел рядом с футоном в хижине за тясицу и бережно поддерживал мою ладонь с тыльной стороны. Ту самую, на которой старуха во сне оставила три раны, символизирующие пути.

С трудом приподняв голову, вместо крови я увидела кривые зарубцевавшиеся шрамы, почему-то не розовеющие, а чернеющие на бледной коже.

– Минори, – выдохнул Таичи, с беспокойством заглядывая мне в глаза. – Что болит? Всё тело чувствуешь?

– Почему ты здесь? – ответила я вопросом на вопрос, постепенно беря под контроль тело и смиряя дрожь.

– Ты заснула на мне в тясицу. Мэнэбо позволил отнести тебя в хижину, но потом… – самурай осёкся, напряжённо смотря мне куда-то пониже шеи.

«Не самое лучшее время искать взглядом женскую грудь… – мысленно нахмурилась я и только потом вспомнила, как когти старухи впивались мне в плечи. – Если шрамы остались на ладони, может, и там есть раны?..»

В подтверждение моей догадки, Таичи снял с моего плеча влажную ткань, присутствие там которой я даже не замечала. В тусклом свете приближающегося зимнего вечера из окна на ней с трудом, но всё же можно было разглядеть розоватые кровавые разводы.

– Как только я положил тебя на футон, у тебя появились раны. На плечах, а затем на ладони. Я пытался разбудить тебя, но ты не просыпалась и почти не дышала.

– Ясно, – прошептала я.

– «Ясно»? Это всё, что ты можешь сказать? – прорычал Таичи. – Я воин, Минори, и видел сотни ран за годы службы у даймё! Видят предки, ни одна из них не появилась просто так во время того, как человек спал!

Медленно, стараясь не смотреть на уродливые шрамы на руке, я села. «Ничего не болит. Может, проколы от когтей на плечах тоже затянулись? Да, наверное, так и есть».

Холод, охвативший меня во сне, всё ещё был в груди. Пожалуй, именно он позволял мне сохранять относительное спокойствие. Однако у Таичи такой помощи не было.

Он резко выпрямился, пытаясь заставить меня снова лечь, но я упёрлась рукой ему в грудь.

– Я цела. Это был просто сон.

– Минори, прошу тебя, ответь честно, ты заключила сделку с каким-то ёкаем? Если так, то опиши его, может, я знаю какую-нибудь легенду, которая позволит разорвать связь…

– Нет.

– «Нет» – ты не заключала сделок или «нет» – не опишешь?

– Я и есть ёкай.

Таичи отпустил меня, немного отстранился и провёл руками по лицу, вероятно, в тщетной попытке успокоиться. Его плечи задрожали, и в комнате раздался почти издевательски хриплый смех.

– Моя мать всё-таки заставила тебя поверить в эти бредни, – запрокинув голову, выдохнул он, а затем снова посмотрел мне в глаза. – Нет, Минори. Я видел твою кровь только что! Ты не ёкай! Мне просто нужно знать, что тебе снилось, или, может, в тясицу незадолго до того, как тебе начало становиться плохо, заходил кто-нибудь странный? Ёкаи умеют притворяться людьми, понимаешь?

Вместо того, чтобы ответить, я сдёрнула с плеча ткань кимоно, порванного в пяти местах с одной стороны и пяти с другой – по количеству пальцев старухи. Таичи поспешно отвёл взгляд.

– Это всего лишь плечо. Даже не грудь. Посмотри на меня, – тихо попросила я, уже чувствуя кончиками пальцев выпуклые точки шрамов. – На ткани, которую ты приложил к ранам, есть кровь. Но посмотри на них сейчас. Разве может тело человека зажить так просто?

Медленно и будто бы даже нехотя самурай взглянул на меня. Сначала в глаза, а затем – ниже. Я убрала руку, позволяя ему рассмотреть то, что не могла сама увидеть без зеркала.

– Я знаю, что там только шрамы, – сказал он, возвращая мрачный взгляд к моему лицу. – Раны на твоей ладони зажили буквально за несколько мгновений.

– Тогда ты знаешь, что я говорю правду.

– Ты не ёкай.

– Я – юки-онна.

– Нет, – упрямо покачал головой Таичи.

Это был шанс. Шанс рассказать ему о том, как граф увёз мою мать с этих земель, и когда это произошло. В общем, сделать то, что мне предложила жуткая старуха.

Я бы ни за что не поступила так, как она сказала, если бы не совпадения, произошедшие раньше. Даже не совпадения, а слова, которые три разных человека, совершенно незнакомых друг с другом, говорили мне.

Первым был граф Картер. Мне тогда минул десятый или одиннадцатый год, и он в кои-то веки приехал специально, чтобы меня поздравить. Хотя нет, не в «кои-то веки». Когда я была маленькой, он чаще посещал Сакуру и вёл себя мягче, по-отцовски. Поэтому тогда его приезд казался логичным. Я же в то время уже становилась очень характерной девочкой, и в один из вечеров почти шантажом заставила графа рассказать историю об их с мамой прошлом.

Ему было неловко, он запинался и краснел, но всё же поведал мне в общих чертах о своём плавании через Место-Где-Восходит-Солнце и встрече с красавицей-японкой по имени Сатоко. Граф даже назвал год этого события – 1808. А двадцать лет спустя я практически прошла по его стопам…

Вторым человеком, упомянувшим при мне некое событие двадцатилетней давности был Таичи. Это произошло на следующий день после ночи Момидзи, и я почти дословно помнила, что он говорил: «Чтобы быть казнённым, хватит одного подозрения в попытке покинуть Место-Где-Восходит-Солнце. А после случая с тем кораблём двадцать лет назад всё стало ещё строже».

В 1808 году случилось что-то, способствовавшее укреплению изоляции этой страны. Что-то, делающее слово «гайдзин» особо опасным оскорблением. И это что-то было связано с кораблём. «Мало ли кораблей прибывает сюда? Граф мог увезти маму на другом судне, не имевшем отношения к тому, о чём говорил Таичи», – думала я, надеясь, что совпадения останутся просто совпадениями, но уже чувствуя, что такому счастливому исходу не суждено стать правдой.

Потому что был третий человек. Старый моряк, в чьём дневнике было криво написано имя Мэллард, шептал в лицо смерти: «Двадцать лет… Двадцать лет я ждал, что за огонь на чужой воде придётся заплатить… Двадцать лет я чувствовал приближение расплаты».

Назови он просто такой же срок, как отец и Таичи, я бы ещё заставила себя поверить в новое совпадение. В конце концов за один год много важных событий может произойти даже в жизни одного человека, не говоря уже о трёх разных людях. Но Мэллард упомянул огонь на воде. И о нём же мне со злорадным удовольствием велела рассказать Таичи старуха из сна: «Скажи, что вода горела».

Я бы хотела поверить в совпадение… Но не могла. Мне были нужны ответы, хоть что-то способное помочь побороть безумие и жажду убийств, к которым меня склоняли шёпоты теней.

Не дав себе передумать, я быстро проговорила:

– Мой отец прибыл в Место-Где-Восходит-Солнце двадцать лет назад. Он говорил, что судну, на котором он плыл, нельзя было входить в порт, но им пришлось это сделать, чтобы пополнить запасы…

Пока что Таичи молчал, смотря на меня тяжёлым взглядом, в котором смешивалось беспокойство и желание получить ответы на вопросы, которые он мне задавал. При этом я не могла понять его реакцию.

Немного осмелев, я продолжила:

– Тогда же в его каюту тайком пробралась моя мать – уроженка твоей страны. Она бежала от чего-то. Отец пожалел её и позволил доплыть с ним до Англии. Но было ещё кое-что. Отец не говорил об этом, однако мне кажется, что… Его пребывание в порту Места-Где-Восходит-Солнце было как-то связано с горящей водой.

Я ожидала, что после этих слов Таичи нахмурится. Я надеялась, что он просто непонимающе разведёт руками или спросит, на кой чёрт я рассказываю ему о своих родителях. Я молилась – кому, правда, непонятно, но кому-то молилась, чтобы он просто вернулся к вопросам про ёкаев, а таинственные события, произошедшие двадцать лет назад, так и оставались тайной.

Но всё произошло иначе.

Таичи побледнел. Казалось бы, он и так был бледен от волнения за меня, но теперь его лицо приобрело нездоровый оттенок. Кадык над воротом кимоно дёрнулся, а желваки заметно двинулись на скулах, показывая, как крепко он сжал зубы.

Эта реакция почему-то напугала меня больше, чем встреча со старухой и половина кошмаров с тенями. Она означала, что двадцать лет назад произошло что-то значимое. Что-то ужасное. Но что?

– Таичи? – неуверенно пробормотала я. – Понимаешь, отец не рассказывал мне подробности о своём путешествии…

– Как он назывался? – хрипло выдохнул самурай.

– Кто?

– Корабль. Корабль, на котором ходил твой отец.

– Эм… – я напрягла память. – «Паланкин» или «Карета»… Нет, но что-то похожее…

– «Фаэтон», – сказал Таичи, и мои воспоминания встали на свои места.

– Да. «Фаэтон». Но, откуда ты?..

– Так не бывает, – слабо покачал он головой. – Этого просто не может быть. Чтобы именно ты оказалась здесь, вот так… И я позволил себе… Это невозможно.

Его слова были бессвязным потоком, который я не могла разобрать. Таичи вскочил на ноги, бросаясь к окну, и замер, смотря в темноту так внезапно наступившей ночи.

– Этого не может быть, – повторил он едва слышным шёпотом.

– Прошу, объясни мне, – срывающимся голосом попросила я, тоже вставая с футона и натягивая на плечи сбившееся кимоно. – Мне правда ничего не известно. Я рассказала тебе всё, что знаю о родителях.

– Как ты прибыла в Гокаяму? – резко спросил Таичи непривычно холодным тоном, и этот холод, в отличие от природного, причинил мне боль.

– Меня перенесло каким-то невозможным образом. Я была в Англии, меня окружила снежная буря, и в следующий миг я обнаружила себя в лесу в ваших краях, – честно ответила я то же, что год назад уже пыталась объяснить Таичи. – Тогда ты мне не поверил. А теперь?

– Ты – враг, Минори. Кровный.

– Ч-что?

– Двадцать лет назад к острову Дэдзима приблизилось судно под названием «Фаэтон». У него не было на это права. Его капитан и вся команда шантажом пытались заставить губернатора острова снабдить их провизией и пресной водой. Когда он отказался, подчиняясь законам нашей страны и следуя постулатам Бусидо[43], они обстреляли порт из всех орудий. Пороховые бочки на других пришвартованных судах взорвались, из-за чего казалось, что вся вода порта горела. Жертв было много. Не все погибли ночью. Одна смерть произошла уже после того, как «Фаэтон» отплыл от берегов Нагасаки. Утром губернатор острова Дэдзима совершил ритуальное самоубийство, поскольку не смог защитить вверенный ему господином порт. Те, кто был рядом с ним в последние мгновения, передали семье и самому сёгуну, что даже этот очищающий ритуал прошёл не так, как должно. Что, умирая, Мацудайра Ясухира прошептал проклятие тем, кто был повинен в нападении на Дэдзиму. Что даже умереть достойно опозоренный губернатор не смог.

Таичи замолчал, по-прежнему смотря в окно. Его частое дыхание было единственным звуком в комнатке хижины, потому что я дышать не могла.

«Мацудайра Ясухира… Мацудайра Таичи, Мацудайра Изуми…» Я раз за разом мысленно повторяла имена людей, ставших залогом моего выживания в новом мире. Казалось, что, если достаточно долго это делать, они сольются в единый звук, который не будет похож на имя, произнесённое самураем в рассказе.

К сожалению, Таичи не дал мне уверовать в ложь.

– Мацудайра Ясухира был мне дядей, – сказал он, упираясь руками в стену. – И с его смерти наша семья впала в немилость сёгуна. Все беды, гибели, потери – всё началось с того дня, как дядя прошептал проклятие на смертном одре, и оно было услышано. Быть может, не только людьми. Быть может, твоё появление – кара богов, ёкаев, духов предков или ещё кого-нибудь, кто следит за тем, чтобы мы проживали наши жизни с честью.

– Таичи… – осторожно начала я, едва понимая, что вообще можно сказать в такой ситуации. – Мой отец не был капитаном. Даже частью команды не был. Он просто учёный-любитель, который писал научные заметки о морских плаваниях… Поверь, что бы ни случилось тогда с твоим дядей, вины моей семьи нет.

– Я понимаю тебя, – дрожащим голосом ответил он. – Но мне кажется, что, если скажу тебе ещё хоть слово, мои отец и дядя явятся сюда в виде онрё[44] и обрушат на нас с матерью кару за то, что приютили дитя одного из тех, кто заставил воду Дэдзимы гореть. Быть может, именно их души терзали тебя во сне.

«Нет, это были не они», – думала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы. История Таичи, столь болезненная для него, будто он сам пережил всё описанное вплоть до смерти, казалась мне чуждой и ненастоящей.

Как худой, совсем не грозный и даже в какой-то мере застенчивый граф Картер мог иметь отношение к гибели людей, обстрелу порта и доведению незнакомого человека до самоубийства? Никак. Он не мог так поступить. Разве что мог промолчать, позволяя другим поступить так.

Если бы «Фаэтон» не получил провизию, то все люди на его борту могли умереть с голоду! Что стоило губернатору дать им немного еды и воды? Это ведь было бы то же самое, что моя просьба о гостеприимстве, на которую Таичи пришлось отозваться несмотря на то, что тогда он считал меня опасным ёкаем.

«Наверное, нарушив закон, Мацудайра Ясухира тоже поступился бы своей честью… – осенило меня. – Он всё равно умер бы. Но умер один и, возможно, не шептал бы проклятия!»

Виноваты были все. Но это было так давно! Двадцать лет… Меня тогда и на свете не было, а Таичи, наверное, был совсем маленьким. Какое отношение грехи наших предков имели к нам?! Мне, воспитанной вдали от столь строгих моральных принципов о чести, не знавшей нормальной семьи, казалось, что всё это меня не касается. А Таичи тем временем даже не мог посмотреть на меня.

Он назвал меня врагом.

– Проклявшие и проклятые… – прошептала я, вспоминая слова старухи.

Таичи ничего не ответил. Да и не для него это было сказано – лишь для меня. Ведь теперь я понимала, о чём могли быть мои сны. Чьей смерти хотели тени… Чего добивалась та старуха.

«Адмирал Пелью двадцать лет назад мог быть капитаном «Фаэтона». Старик Мэллард до сих пор ходит в море, значит, и он был на борту тогда. Мой отец… Заложник теней вместе с моей матерью. Но его дети от законного брака, его кровь… Неужели месть проклятия столь велика, что от тех, кого прокляли, не должно не остаться ничего – ни потомков, ни памяти?..» – прокручивая в голове эти ужасные выводы, которые с каждой секундой казались всё более реальными, я начинала лучше вспоминать сны, с которых начиналось моё безумие. Если в начале зимы мне казалось, что в них просто клубились тени, то теперь я представляла лица тех, кто ещё мог быть на борту «Фаэтона» двадцать лет назад. Отец как-то рассказывал, что команда состоит из почти двух сотен человек. Судя по всему, я должна была убить их всех. Всех проклятых.

Что до проклявших, их личности тоже были понятны. Видимо, силы, исполняющие жуткую волю, высказанную умирающим Мацудайра Ясухирой, считали в равной степени виновной и его семью, раз сам он получить кару при жизни уже не мог. Поэтому когтистая рука душила Таичи, показывая, чего хочет от меня. Его смерти. И смерти Изуми.

Безумные существа из моих снов хотели, чтобы я убила их всех.

Старуха оказалась права. Я получила много ответов. Но так и не узнала, почему… Почему юки-онна Сатоко пробралась на борт корабля, который принёс столько бед её родине? Почему её и графа похитили? Почему странное существо по имени Нао притворялось моим котом и не хотело пускать к Финну? Неужели оно знало, что так начнётся мрак, который приведёт к смертям?

И, наконец, почему я?

Почему убивать заставляли меня?

Таичи не мог ответить на мои вопросы, и я не задавала их вслух. Только когда он обернулся ко мне, едва мазнув потухшим рассеянным взглядом, я захотела сказать хоть что-то. Напомнить про наши объятия или про то, что мы – не наши отцы, дяди и в целом предки.

Но я не смогла произнести ни слова, потому что за плечами Таичи клубились тени, из которых к нему тянулись десятки когтистых рук.

– Уходи, – прошептала я.

– Да, – согласился он, не понимая, что я отсылаю его прочь совсем не из-за тех причин, о которых он думал.

– Никогда не ищи меня… Даже не думай обо мне! Забудь. И матери прикажи забыть.

– Да.

Таичи кивнул, но так и не сдвинулся с места.

– Прочь! – закричала я, давясь рыданиями. – Ну же, уходи!

– Да, – снова согласился он.

А потом в один шаг оказался возле меня.

Я не успела вдохнуть, как Таичи наклонился, впиваясь в мои губы резким, отчаянным поцелуем.

Его пальцы зарылись в мои волосы, уже не собранные ни в какие пучки, а просто лежащие спутанными волнами на плечах. Я не осталась в долгу: закинула руки ему на плечи, прижалась грудью к его груди и приоткрыла губы, позволяя углубить поцелуй.

Его губы были горькими на вкус. То ли от чая, то ли от того, что я знала, что этот поцелуй значил совсем не то, что должен был. Не то, чего мне хотелось бы, хоть я и запрещала себе желать подобного. Тяжело дыша от охватившего нас обоих неправильного, несвоевременного желания, Таичи провёл языком по моим губам. Я застонала, впиваясь пальцами в его плечи, а он оторвал меня от пола, целуя уже не просто отчаянно, а яростно.

В груди разгорался жар. Это было уже не то тепло, которое самурай дарил мне раньше, а что-то дикое и поглощающее. Казалось, что если я действительно была ледяным существом или снежной девой, то непременно должна была растаять от него.

Всё закончилось так же быстро, как началось.

Застонав, Таичи оторвался от моих губ, развернулся и вышел из комнаты.

Я слышала вой ветра, ворвавшегося сквозь приоткрытую дверь, когда он покидал хижину, даже не надев тёплых вещей, которые забыл рядом с моим футоном.

Я видела рваные остатки теней в том месте, где они цеплялись за спину самурая несколько мгновений назад.

– Вы меня не получите, – сказала я им, падая на колени в центре комнаты. – И его не получите. И родителей моих. И всех, чьей смерти вы хотите.

Ладонь с тремя шрамами пронзило болью, но я не обратила на неё внимания.

– Привыкли, что у вас тут все живут законами чести? Играют по правилам? От меня честной игры вы не дождётесь! Слышите?! Засуньте свои устаревшие проклятия себе в теневые задницы, потому что я выбираю свой путь. И вам он не понравится!

Это была бы пустая бравада, не вспомни я слова Нао, сказанные мне в вихре снежной бури: «Это вторая помощь, Мина. Осталась одна. Не проси о ней без крайней нужды и знай, что за неё придётся заплатить цену». Собрав по кусочкам всё, что слышала и всё, что узнала, я прошептала:

– Кажется, пришло время поверить в сказки, – а потом сказала уже громко, почти крича. – Двухвостый хранитель Нао, я прошу тебя помочь мне в третий раз и готова заплатить цену!

Глава 16

Юки-онна, нэкомата и смертный

НАО

Обычно такие, как я, начинают свой путь простыми котами, которым посчастливилось прожить достаточно долго, чтобы их хвост раздвоился, даруя им возможность перейти из мира смертных в мир ёкаев и обрести силы превращения. Все коты так или иначе близки к граням миров, но шагнуть из одного в другой могут лишь так.

Обычно.

Я никогда не был обычным. Я был первым рождённым нэкоматой, появившимся на свет от краткого союза простого бакэнэко – кота-оборотня, и цурара-онны – женщины-сосульки. Для тех времён, когда это случилось, подобное сочетание было, прямо скажем, уникальным, потому что никто не знал, какие силы новорождённый ёкай перенял от родителей. Позже оказалось, что самые лучшие. От матери – устойчивость к холоду и способность управлять зимними явлениями, от отца – возможность оборачиваться, кошачью ловкость и хитрость. Конечно, цурара-оннам было далеко до сил юки-онн, но именно наследие матери позволило мне стать частью снежного мира гор Гокаямы в те годы, когда люди ещё по-настоящему верили в ёкаев и почитали нас наравне с богами.

Юки-онны были рады моему обществу. Для многих из них я стал почти братом или, по крайней мере, добрым другом. Но ямаубы – другое дело. Горные старухи, рьяно защищающие сложившийся испокон веков порядок в своих горах, невзлюбили нахального хитреца, занявшего место среди их «внучек» – снежных дев.

Много раз они пытались изгнать меня в другие земли и заставить жить отшельником, подобно иным отвергнутым одиноким ёкаям. Из страха перед их гневом юки-онны отворачивались от меня, пока на моей стороне не осталась лишь одна. Сатоко. Не будь её, не назови она меня своим хранителем, ямаубам удалось бы избавиться от меня. Но эта юки-онна всегда была мятежной в их глазах, и ещё один её каприз им пришлось принять.

К тому времени власть ёкаев начала угасать. Многие юки-онны теряли себя, становясь частью природы и переставая служить ямаубам, как прежде. Как хранитель, я защищал Сатоко от такой участи смехом, дружбой, помощью в проделках и играх со смертными, в противостоянии всё возрастающему вниманию ямауб, пытавшихся вернуть былую власть над своим горным миром.

Так мы с Сатоко стали друзьями. Настоящими. И вместе мечтали о свободе от устаревших законов и правил, введённых старухами, о путешествиях по Месту-Где-Восходит-Солнце, а может, и по другим краям, в которых наверняка было много чудес, превосходящих те, на которые мы сами были способны.

Но время шло, и бремя служения ямаубам оставляло на Сатоко свой мрачный отпечаток. Она чувствовала, что без свободы вскоре отправится к своим сёстрам, став лишь завыванием зимнего ветра или снежной бурей, блуждающей вокруг горных вершин. Страшась такой участи, юки-онна пошла на отчаянный поступок.

Она позволила жадному до власти смертному, искавшему гору Химицу, чтобы загадать желание о милости сёгуна, пройти через холодную стихию. Ямаубы пришли в ярость – негоже было Сатоко, не спросив у них, даровать недостойному такую честь. В кои-то веки я был с ними согласен. Было что-то такое в том смертном, что заставляло предчувствовать грядущие беды. Но Сатоко не просто так пошла против горных старух… У неё был план.

Она заставила смертного поверить в то, что с её помощью он добьётся успеха во всех делах, и тот, поверив ей, загадал на вершине Химицу желание до самой смерти быть властелином юки-онны, обещавшей ему дары. Так родилась нерушимая связь, против которой не могли пойти даже ямаубы, ведь сила горы Химицу восходила к сотворению мира и была тем законом, который никто и никогда не мог преступить.

Сатоко уехала вслед за смертным к сёгуну, и я отправился с ней. Казалось, что это было избавление – то, чего мы ждали! Свобода от власти ямауб и возможность путешествовать, делать то, что нам вздумается. Для меня так и было, но Сатоко просто сменила одну тюрьму на другую.

Смертный держал её подле себя, требуя тех даров, которые она обещала. С помощью своих сил и умения располагать к себе людей юки-онне удалось помочь ему возвыситься – получить назначение губернатором важного для сёгуна острова. Но смертный продолжал требовать, и эти требования с каждым разом становились всё более невыполнимыми.

Я предлагал ей помощь. Новый побег. Однако сила желания, загаданного на горе Химицу, была непреодолима, и после нескольких неудачных попыток отстраниться от смертного, Сатоко поняла, что только его смерть освободит её. Тогда я предложил убийство.

В конце концов, мы были ёкаями! Что нам жизнь одного человека? Но Сатоко никогда не нравилась жестокость. Ей казалось, что она приближала её к потере себя и растворению в природе, подобно другим юки-оннам. Поэтому я продолжал смотреть, как моя подруга угасает в доме смертного, а ямаубы, проведывающие её каждую зиму, злорадно смеются, считая это карой за то, что она ослушалась и бросила их.

История повторялась.

Только теперь я не мог быть рядом с той, кто угасала. Не мог быть Минори другом и поддерживать её так, как поддерживал Сатоко. Потому что она была лишь наполовину ёкаем, и власть хранителя ограничивалась тремя просьбами о помощи.

И всё же я был рядом. С самого начала зимы, с того момента, когда больше не мог ограждать сны Минори от вторжения ямауб, я всё равно находился неподалёку, наблюдая за тем, как она бледнеет, худеет и страдает.

– Ты не можешь помочь ей, нэкомата, – шептали тени, пока я прятался в лесу неподалёку от тясицу. – Полукровка должна заплатить за непослушание матери. Она должна сделать всё по законам.

– Почему вы так цепляетесь за свои правила? Вы – не Химицу. В вашей власти отпустить эту девочку и поменять законы, – отвечал я.

– Если мы не будем бороться за старые порядки, век ёкаев подойдёт к концу очень быстро. Нас должны бояться. Свои и чужие. Мы не потерпим предательств.

– Вы – старые глупые пережитки прошлого.

Тени оплелись вокруг моего горла, сдавливая и блокируя силы. Но ямаубам была подвластна лишь одна часть моей сущности. Сейчас они держали под контролем холод цурара-онны. Я же, воспользовавшись моментом, обратился к силе отца-бакэнэко, превратился в кота и вырвался из хватки.

– Тяжело с полукровками, да? – усмехнулся я, слыша злое шипение ямауб. – Думаю, вы ненавидите таких, как мы, потому что нами сложнее управлять. Боитесь, что, ослабив контроль над остатками подвластных вам ёкаев, вы породите ещё больше двойственных созданий, которыми уже не сможете управлять.

– Мы никогда не были против того, чтобы наши юки-онны соблазняли смертных мужей и давали нам новых внучек, – отвечали старухи. – Мы не боимся полукровок.

– Тех, которые растут под вашим надзором, может, и не боитесь. Но в Минори больше человеческого.

– Перевесить может любая половина. Нам неважно, что будет с дочерью предательницы Сатоко. Мы хотим лишь показать, что всё ещё сильны, и способны завершить кару.

Тени вновь ринулись ко мне, но я успел выставить перед собой тонкий ледяной щит, ощерившийся на врагов прозрачными шипами.

– Я не нарушил ни один из ваших законов, вы не имеете права вредить мне.

– Ещё нарушишь, нэкомата. Ты давно ходишь по грани…

Ямаубы исчезли так же внезапно, как появились. Я бросился к хижине и заглянул в окно комнаты Минори.

Юная юки-онна лежала на футоне, бледная и дрожащая, а смертный самурай прижимал влажную тряпицу к её окровавленному плечу. Мне бы хотелось оказаться на его месте. Я был её хранителем. Не он.

И всё же я радовался, что хоть кто-то помогал Минори. Пусть и тот, чей дядя приказал Сатоко на смертном одре сделать то, из-за чего ей пришлось бежать в чужую страну и скрываться годами от силы проклятия и ямауб, лишь бы избежать исполнения последней воли её хозяина.

Мацудайра Таичи был не таким, как Ясухира. Подобно Минори, он был человеком нового времени. И, смотря на них через мутное окно, я смел надеяться, что самурай будет союзником юки-онны до конца пути, каким бы он ни был. Ведь юноша уже явно потерял голову от чувств к ней.

Но я ошибся.

Я стал свидетелем того, как частичная правда о деяниях предков возвела стену между Таичи и Минори. И её не смог разбить даже их поцелуй, принёсший больше горечи, чем избавления.

Самурай ушёл, а юки-онна осталась одна. По отчаянию, застывшему скорбной маской на её лице, я понял, что она сделает следом.

– Двухвостый хранитель Нао, я прошу тебя помочь мне в третий раз и готова заплатить цену! – прозвучал звонкий голос в скорбной тишине хижины.

Слова вновь были сказаны, и на этот раз даже ямаубы не смогли бы усомниться в том, что Минори знала, к кому обращалась за помощью.

Слова были сказаны. Хранитель должен был подчиниться. Помочь, а после… забрать плату за эту третью и последнюю помощь.

Шагая в комнату прямо сквозь стену, я думал лишь об одном: «Будь осторожна в словах, Минори… Ибо ямаубы запомнят, что ты пообещаешь мне в оплату. А подсказать безопасные варианты я не имею права».

МИНОРИ

Нао появился в тот самый миг, когда я его позвала. Он вышел в облике беловолосого человека буквально из стены, принося с собой мерцание снежинок и мороз, от которого на стенах комнаты кое-где проступила изморозь.

– Ты звала меня, Минори. Я готов помочь тебе в последний раз, – сказал он. – Скажи, что я должен сделать.

Его глаза смотрели точно в мои, напряжённо и внимательно, будто Нао пытался безмолвно предупредить меня о чём-то. К сожалению, мысли я читать не умела.

Однако я знала достаточно сказок про исполнение желаний и помощь сверхъестественных созданий, чтобы контролировать свои слова. Любой вопрос, заданный неправильно, мог быть расценен как просьба о помощи. Любая фраза с двойным смыслом могла быть понята не так, как нужно было мне.

Поэтому я начала не с вопросов и просьб, а с фактов.

– Моя мать – юки-онна.

– Да, – подтвердил Нао, и мне показалось, что он одобрительно прищурился на выбранный мной способ разговора.

– Она чем-то сильно обидела тени и ту старуху, что является мне во снах, сбежала от них и скрылась в Англии, поэтому они мстят, пытаясь заставить меня убивать.

– Отчасти, да, – снова кивнул он.

«Отчасти, – мысленно повторила я. – Видимо, рассказывать подробнее он не хочет. Или не может».

– Граф Картер и его любовница Сатоко-Сара живы.

– Думаю, да.

– Ты не… – я едва не задала вопрос, только в последний миг справившись с тоном и завершив фразу, как утверждение. – Ты не уверен.

– Почти уверен, что да, – ответил Нао, и напряжения в его взгляде сменилось подобием азарта.

– Старуха дала мне три пути на выбор: искать родителей в Англии, сойти с ума и убить тех, к кому тени доставляют меня во снах; искать родителей здесь с таким же исходом; подчиниться им, убив проклятых и проклявших по своей воле, и вернуть родителей живыми. Я же хочу пойти по иному пути, для которого мне нужно кое-что знать…

На этот монолог Нао ничего не сказал. В нём не было того, что он мог подтвердить или опровергнуть, поэтому я осторожно продолжила утверждать:

– Легенды про то, что гора Химицу исполняет желания, и её можно найти – правда.

Губы беловолосого ёкая дрогнули в едва заметной улыбке. Он молча кивнул, пристально глядя мне в глаза.

– Это четвёртый путь, – добавила я.

– Да, – тихо ответил он.

– Помоги мне добраться целой и невредимой до вершины горы Химицу и загадать желание.

– Какую ценность ты готова отдать за мою помощь? – спросил Нао, и на этих словах его голос заметно дрогнул.

Так я поняла, что самой опасной частью последней сделки был ответ именно на этот вопрос, а не сама просьба о помощи. Вот, где формулировка должна была быть особой.

– Я готова отдать ту ценность… – под встревоженным ожидающим взглядом Нао слова застряли в горле, но я заставила себя договорить. – …О потери которой не стану сожалеть.

Он тихо выдохнул, прикрывая глаза. Трудно было сказать, что означал этот выдох: что я всё сказала правильно или, наоборот, подписала себя и его на что-то ужасное.

Однако обдумать ещё не наступившие последствия своих решений мне было не дано, ведь после секундного молчания Нао уверенно произнёс:

– У тебя есть красное кимоно?

– Хм… Есть, но я ни разу его не надевала – слишком яркое. А почему спрашиваешь? – недоверчиво протянула я.

– Красный цвет приносит удачу, – улыбнулся ёкай и добавил уже серьёзно. – На пути через бури Химицу она нам пригодится.

ТАИЧИ

Я ввалился в дом, дрожа от холода и не чувствуя ни ушей, ни пальцев на руках и ногах. В груди тоже всё замёрзло, правда, уже не из-за зимы.

– Господин! – закричала Аяка, бросаясь ко мне по коридору. – Мы так волновались! Я позову вашу матушку…

– Нет! – прохрипел я, хватаясь за стену, чтобы не упасть. – Не зови. Я сам к ней приду.

– Но как же…

– Пожалуйста, Аяка.

Служанка поджала дрожащие губы и проводила меня обеспокоенным взглядом. Мне не было до него дела. Казалось, что уже ничто не могло заставить меня испытать хоть какие-то чувства.

С трудом переставляя ноги, я добрался до самой тёплой комнаты дома – офуро – и сел на пол, привалившись спиной к стене.

«Я привёл в свой дом дочь того, кто ходил на «Фаэтоне»… – эта мысль причиняла боль – единственное чувство, которое пока что оставалось ощутимым. – Я клялся служить семье Мацудайра, я должен был заботиться о её чести, прошлой и будущей. И я спас жизнь той, чей отец был одним из виновных в крахе моего рода».

Хуже всего было то, что боль терзала меня не из-за предательства семьи. Я не знал, кто такая Минори, а точнее, Мина. Она, судя по всему, тоже понятия не имела о прошлом, связавшем наши семьи. Её шок был таким же сильным, как мой. Наша вина была лишь в незнании. А боль… Моё сердце болело от осознания того, что, обратись время вспять, я поступил бы также. Я спас бы девушку в лесу.

Не было ни одной встречи с Минори, ни одного разговора, ни одной эмоции от общения с ней, которые я хотел бы поменять. Но ведь это было неправильно! Я должен был мечтать о возможности исправить свою ошибку! Должен? Или нет?

– Честь и долг, честь и долг, – пробормотал я, упираясь затылком в стену.

Тепло в офуро постепенно отогревало замёрзшее тело, но не касалось души.

Меня воспитывали самураем. Воином, следующим Бусидо. Но я ни разу в жизни по-настоящему не оказывался в ситуации, где мне нужно было бы сделать выбор между кодексом чести и собственной совестью. Даже теперь, узнав правду о Минори, я уже не мог выбирать. Не мог сдать её властям как гайдзинку, не мог убить в качестве кровной мести – просто не поднялась бы рука. Я даже не мог сделать то, о чём она просила. Не мог выбросить её из головы.

Перед внутренним взором по-прежнему всплывало её бледное лицо. Я мог легко вспомнить, как она доверчиво свернулась на моих руках в тясицу, и как я испугался, когда не смог её разбудить. Какой ужас охватил меня при виде крови на её плечах и руке.

Конечно, лучше всего я помнил вкус её губ. Сладковатый, морозный, и в то же время тёплый… Я помнил, как сжимал её талию, как хоть ненадолго касался порозовевших щёк. Как она податливо раскрывала губы, позволяя мне почувствовать себя желанным для той, кого желал я.

У меня были чувства к Минори. А если называть всё своими именами, то у меня были чувства к Мине Картер, гайдзинке и потомку человека с корабля, заставившего воду Дэдзимы гореть.

«И что?! Разве виновата она в том, что произошло, когда её ещё на свете не было? Не больше, чем виноват я».

Безумец. Я думал о каких-то кораблях и прошлом, при этом зная, что девушка, которая встревожила моё сердце, была ёкаем. Почему-то это меня шокировало меньше…

Быть может, потому, что подсознательно я знал, что снег в комнате Минори, пошедший вскоре после того, как я принёс её в дом, действительно был реальным. Думаю, я всегда знал, что она – юки-онна. Просто не думал об этом, не хотел видеть в ней ёкая, которыми меня пугали с детства. И мать наверняка знала, потому и не могла простить ей отсутствие даров.

И всё же я осознавал, что Минори сама много не понимала. Теперь я склонен был поверить в её историю с перемещением из Англии. Думаю, правда, которой мы не искали, свалилась столь внезапно на нас обоих.

«Что мне делать? – думал я, вспоминая, что оставил Минори одну. – Её ранили, она страдала с самого начала зимы, а я просто ушёл, назвав её врагом из-за чего-то слишком старого, чтобы иметь значение в настоящем».

Другие чувства постепенно возвращались. Например, злость. Я злился на себя за слабость, за то, что не мог сделать выбор ни в сторону принятой в моей стране чести, ни в сторону собственных решений, которые считал правильными. Злился на Минори за то, что она молчала, когда я приходил в тясицу, не рассказала о том, что её тревожит, и мучилась в одиночестве. Злился на неё за то, что она так легко отослала меня прочь, а после ответила на поцелуй так, будто у нас была надежда.

«Надежда… Она может появиться только если каким-то чудом злой рок, нависший над моей семьёй, исчезнет, Минори перестанет страдать от чьего-то влияния, а я решусь признаться хотя бы самому себе в том, что не хочу отпускать её домой. Но при этом хочу, чтобы она вернула семью, к которой так стремится».

Чтобы всё это стало правдой, действительно нужно было чудо. Я даже готов был поверить в эту несчастную гору, о которой ходило столько легенд. Готов был отправиться на Химицу!

Слишком долго копились беды в моей семье, а в тот самый миг, когда мне показалось, что что-то изменилось, что предвещающая беду тишина сменилась звонким женским голосом, всё опять погрузилось во мрак.

В голове снова зазвучали слова старой детской песенки, которую я напевал, пытаясь пробудить Минори и успокоить себя:

Путника гнала пурга,

Как суровая карга.

Восемь дней искал в лесу

Путник гору Химицу.

Голос путник услыхал:

Женский, тонкий – идеал.

Тот манил его к себе,

Шепча что-то о судьбе.

Путник двинулся к нему,

Сам не зная, почему.

Там конец он встретил свой

Под протяжный вьюги вой.

Алый цвет всегда к лицу

Горной буре Химицу…

Почему я вспомнил именно её? Почему не маршевые песни самураев, которые с большей вероятностью могли поднять кого-то с постели? Почему не элегантные куплеты гейш, более уместные для слуха юной девушки? Ведь я знал немало и тех и других. Но почему-то хрипло пел про гору Химицу.

«Наверное, следовало отправиться на её поиски ещё после смерти отца. Уже тогда потерь было слишком много – никто не осудил бы меня за желание найти избавление в снежной буре, – размышлял я, всё больше погружаясь в безумие. – А теперь я хочу просить не только за себя, но и за Минори. Я хочу попросить у Химицу свободы детей от грехов их отцов».

Это были лишь мысли. В тот миг я не пытался встать и куда-то отправиться. В конце концов, можно было просто забыть обо всём, дождаться весны, больше не ходя в тясицу, и уехать к даймё, оставив тайны юки-онны и прошлого позади.

Конечно, я не мог так поступить. Не хотел. И, окончательно поддавшись безумию, спустя полчаса я зашёл в свою комнату, чтобы одеться во все тёплые вещи, что у меня были, собрать небольшой дорожный мешок и постучать в дверь матери.

– Таичи! – воскликнула она, тут же открывая её. – Ты…

Её взгляд скользнул по моей одежде, и она на секунду перестала дышать.

– Мама, мне нужно, чтобы вы выслушали меня очень внимательно и запомнили всё, что я скажу.

– Нет… Нет, сынок, пожалуйста! – её тёмные глаза наполнились слезами, и она схватила меня за руку, до боли впиваясь в кожу ногтями. – Я не пущу! Не пущу!

Сердце сжалось от чувства вины, которое тем не менее уже не могло поменять моего решения.

– В сундуке в моей комнате есть потайная часть. Вам просто нужно будет вынуть все вещи и внутреннее фальшивое дно. Под ним вы найдёте бумаги. Мою последнюю волю, указания о том, как устроить вашу жизнь так, чтобы вы ни в чём не нуждались. Кроме того, там лежат деньги. Не хансацу, а монеты – приличный запас на чёрный день, если имущество и достатки нашей семьи передадут кому-то близкому даймё.

– Таичи… – снова попыталась остановить меня мать, но я лишь покачал головой.

– Запоминайте, прошу вас. Помимо бумаг и денег, там есть письма. Два из них адресованы моим ближайшим товарищам из достойных семей. Они оба поклялись и подписали обязательства позаботиться о вас как о собственной матери в случае моей смерти. Одно письмо я оставил для караванщика. Если случится так, что я не вернусь, а Минори всё-таки останется в Гокаяме до весны, я прошу вас помочь ей присоединиться к каравану, – я перевёл дух, но не позволил себе молчать слишком долго. – Всё это не значит, что я умру. Это лишь предосторожность. Но я был бы ещё худшим сыном, чем есть сейчас, если бы не позаботился о вашем будущем без меня.

Мать молчала. По её щекам уже давно катились слёзы, но она не издала ни звука, слушая мои распоряжения. Только когда я закончил, она позволила себе задать один вопрос:

– Это из-за неё, да?

– Не только. Но Минори – одна из причин.

– Стоило догадаться раньше. Стоило понять… – прошептала она.

– Прощайте, мама. Пусть мой путь увенчается успехом ради всех нас.

Я порывисто обнял её, боясь, что не выдержу больше объяснений. Но стоило мне сделать пару шагов прочь от комнаты, как до меня донёсся её голос:

– Стоило понять, что за дары юки-онн платят смертью. Сначала Ясухира. Теперь ты.

– Что? – резко спросил я. – О чём вы говорите?

– Я не безумна, чтобы просто так решить оставить в своём доме юки-онну, сын. Я помнила рассказы твоего дяди о таинственной женщине, рядом с которой всегда было холодно, и которая, появившись в его доме, помогла ему возвыситься до губернатора Дэдзимы. Я думала, что Минори была ниспослана нам, чтобы восстановить справедливость после долгих лет неудач, подобно своей предшественнице. Но я ошибалась. Юки-онны приносят лишь холод и смерть.

– Почему вы не рассказали мне раньше?

– Боялась. Я же видела, что ты начал влюбляться в неё очень быстро. Я бы стала твоим врагом.

И снова это слово «враг». Сначала я примерил его на Минори. Теперь его звучанием окутывала себя моя мать. Но мы не были врагами друг для друга. Мы были лишь запутавшимися испуганными камнями на гобане[45].

И этому страху пришла пора положить конец.

– Неважно, что вы думали, мама, – мягко сказал я. – Неважно, что было в жизни дяди Ясухиры, и к чему его привела судьба. Важно то, что с нашими жизнями будем делать мы. Лично я хочу жить по своим желаниям, не оглядываясь на злой рок, не неся бремя чужих ошибок и не боясь рискнуть ради того, что считаю правильным. Я хочу помочь вам. Помочь девушке, о которой не в силах не думать. Помочь себе и своей совести. Не скорбите обо мне раньше времени, и не вините ни в чём тех, кого в момент моего решения здесь даже нет.

С этими словами, боясь, что сам могу не сдержать слёз, я вышел из тёплого дома в ночной холод, не зная, смогу ли ещё хоть раз вернуться.

А впереди меня ждали бури на пути к горе Химицу.

Глава 17

Бури горы Химицу

МИНОРИ

Нао сказал, что красный цвет приносит удачу. Я как последняя дура поверила ему и нацепила алое кимоно, которое Изуми, судя по всему, вообще дала мне по ошибке. И что в итоге? Удачи, кажется, только убавилось.

Во-первых, узкая юбка и заснеженные звериные тропы в горах были несовместимы.

Во-вторых, Нао категорически отказывался переносить нас своими силами куда бы то ни было, мотивируя это тем, что для нахождения горы Химицу нужно было именно потеряться в буре.

В-третьих, едва мы углубились в лес, начала твориться какая-то чертовщина: то тяжёлая ветка ломалась под весом снега и летела на меня так внезапно, что я едва успевала отпрыгнуть, то ноги соскальзывали на скользких камнях, заставляя каждый раз верить в то, что падение и разбитый нос неизбежны, то порывы ветра становились такими сильными, что нельзя было сделать и шагу против них.

Все эти неприятности беспокоили только меня. Нао же шёл легко и непринуждённо, как по ровной летней полянке.

– Тебе можно говорить со мной? – спросила я спустя час пути, пытаясь хоть немного отвлечься от тягот ночного похода в неизвестность.

– Смотря о чём, – увиливал он. – Могу рассказать о себе, если хочешь.

– Хочу. Желательно начать с того, что ты сделал с настоящим Нао?

– С кем?

– Нао, мой котик. Он был абсолютно обычным до того дня, когда ты, видимо, вселился в него.

– Оу… – протянул ёкай, неловко потирая шею. – Я всегда был им. Просто часть моего сознания… Кхм… Как бы это сказать… Спала.

Я споткнулась, упав лицом в снег, и, даже не отплёвываясь, с ужасом посмотрела на Нао.

– К-как ты? Я же… В смысле мы с Нао… Мы спали в одной постели! Я мылась при нём! Раздевалась! Да я же…

– Успокойся, я не помню ничего до того дня, как пытался предостеречь тебя от похода к ублюдку, – ёкай подал мне руку, помогая подняться на ноги, и мы медленно двинулись дальше.

Под «ублюдком» он явно подразумевал Финна. В целом, с такой заменой его имени я была согласна.

– Точно не помнишь?

– Точно, – усмехнулся он. – И очень рад этому. Знай я тебя ребёнком, мне было бы крайне неловко хотеть тебя сейчас.

Я поперхнулась и ухватилась за ствол ближайшего дерева, чтобы снова не упасть.

– Это было… прямо.

– Я ёкай, – пожал плечами Нао. – Мне очень много лет, и я считаю, что моя сверхъестественность даёт мне право отринуть свойственный смертным стыд и честно признаваться в своих желаниях.

Я нахмурилась, окончательно запутавшись в переменчивом характере своего то ли старого, то ли нового знакомого.

– А почему?

– Почему я хочу тебя или почему я ёкай?

– И то, и другое, наверное… – пробормотала я, пытаясь не думать о том, как дурно было обсуждать что-то подобное с другим мужчиной после поцелуя с Таичи.

Впрочем, просто мужчиной Нао не был. Это ведь могло быть оправданием? Так ведь?..

– Ёкай я, потому что таким родился. Мои мама и папа – ёкаи. Разных видов, так что меня тоже можно назвать полукровкой, – спокойно ответил он, с лёгкостью перепрыгивая через несколько покатых каменных выступов на пути, которые мне пришлось преодолевать чуть ли не ползком. – А тебя я хочу просто потому, что хочу. Ты красивая, характер яркий, и мне кажется, тебе не чужда чувственность.

– Предположим, – сдавленно протянула я, явно краснея. – А ты… Ну, собираешься что-то делать с этим желанием?

– Если ты захочешь меня в ответ, мы займёмся любовью. Вот так просто! «Займёмся любовью»! Из меня вырвалось какое-то нервное подобие смеха, который только усилился, когда я вспомнила свои фантазии, появившиеся во время разглядывания «весенних картинок».

– Мне нравится Таичи, – внезапно призналась я, ещё больше смущаясь.

– Знаю, – спокойно улыбнулся Нао. – Поэтому и говорю, что всё зависит от твоего желания. Хочешь обоих – можно попробовать убедить его принять в этом участие. Хочешь только меня – я с радостью отдамся весь без остатка. А если предпочитаешь только его, что ж, это меня не обидит.

– Знаешь, вот я не похожа на леди в общепринятом смысле этого слова, но мне сейчас очень-очень-очень сложно поверить, что ты говоришь серьёзно, – сказала я после внушительной паузы.

– В любом случае сейчас не лучшее время для проверки правдивости моих слов, – Нао окинул меня задумчивым взглядом, задержавшись на ладони со шрамами. – Болят?

– Ноют. Периодически.

– Ямаубы не верят в то, что ты выбрала свой путь. Либо планируют тебе помешать. Иначе метки трёх путей уже пропали бы.

– Помешать – в смысле напасть на нас?

– Напасть, прислать кого-нибудь из оставшихся под их контролем ёкаев, попытаться заманить тебя в ловушку – вариантов много.

– Я не понимаю, чего от меня хотят… Точнее, почему именно от меня?

Нао остановился, указывая мне на поваленный ствол дерева. В темноте леса я не понимала, как далеко мы ушли от тясицу, но подъём с каждым шагом становился всё круче, и я уже с трудом переставляла уставшие ноги.

Устойчивая к холоду, я всё-таки уставала, как любой человек. Но последствия длительной бессонницы ослабли, видимо, из-за потрясений прошедшего дня.

Учитывая всё это, я была бесконечно рада сделать небольшой привал.

– Ты ведь уже знаешь про проклятие Мацудайра Ясухиры, «Фаэтон» и горящую воду? – спросил Нао, опускаясь передо мной на корточки.

– В общих чертах.

– Я буду очень краток, чтобы не давать ямаубам повода решить, что открытие каких-то тайн – это новая помощь тебе.

– Кстати, почему ты можешь помочь мне лишь трижды?

– Потому что ты наполовину смертная, – отмахнулся Нао. – Это старый закон, который изначально защищал мирных ёкаев от смертных, мечтавших поработить их, чтобы они вечность исполняли их желания. В моём случае ямаубы вспомнили о нём просто для того, чтобы помешать тебе. И досадить мне.

– Что будет, если они решат, что ты помог мне в четвёртый раз? – тихо спросила я, ненадолго теряясь в притягательных голубых глазах Нао.

– У них будет право убить меня. Или заточить куда-нибудь.

– А ты… не сможешь их победить? Ямаубы – это ведь те тени из моих снов? Или старуха?

– Они и то, и другое, – кивнул ёкай. – Победить всех я не смогу – они древнее и их просто больше. Но не волнуйся, ты подобрала хорошие слова для последней просьбы, их можно широко трактовать. Например… Если я не отвечу на твои вопросы о прошлом, тебе будет сложнее идти?

– Да, – быстро закивала я, понимая, какую игру начал Нао. – Я буду думать обо всём, чего не понимаю, из-за этого начну спотыкаться. Могу упасть и даже сломать себе шею!

– Значит, краткий рассказ о прошлом – это буквальное исполнение твоей просьбы довести тебя до горы Химицу живой и невредимой, – весело улыбнулся он. – Итак, британское судно обстреляло порт Места-Где-Восходит-Солнце. Губернатор порта не смог его защитить и вынужден был совершить сэппуку. Вместо того, чтобы сделать это с достоинством, умирая, он мысленно проклинал британцев с корабля. Мысли обратились в предсмертные слова, и, по сути, он поступил так же, как команда «Фаэтона» – обрёк на смерть невинных, потому что проклятие касалось не только самих участников нападения, но и всей их крови – потомков. К Ясухире была привязана кое-какими обязательствами твоя мать, и именно ей предстояло исполнить его последнюю волю. Но смерть Ясухиры всё-таки дала ей немного свободы, и она смогла сбежать всё на тот же «Фаэтон». Ямаубы нашли бы её и заставили исполнить проклятие губернатора, потому что… Ну, потому что таков закон. Но твоя мать сумела скрыть свою сущность, отдавшись под полный контроль твоего отца. Его смертность заглушила всё, что в ней было от юки-онны. Однако родилась ты. Чтобы не нарушить сокрытие, Сатоко не могла сказать тебе никакой правды, не могла ни о чём предупредить и даже не могла проявлять сильных эмоций. По той же причине я был заперт в образе простого домашнего кота.

– А потом пошёл снег, – тихо сказала я, наконец собирая общую картину из обрывков.

– Сильное эмоциональное потрясение пробудило в тебе половину юки-онны. Сатоко понимала, что это произойдёт рано или поздно, поэтому не вздумай чувствовать вину.

– Сложно чувствовать вину за то, о чём я даже не знала, – задумчиво ответила я, теребя алый подол кимоно. – Так много лжи… Даже не лжи, а просто молчания. Мама всегда молчала.

– Чтобы ты росла как смертная. Чтобы ты могла выбирать. И ты не подвела её, сделав свой выбор, а не пойдя на поводу у ямауб.

Нао мягко взял меня за руку и лёгким поцелуем коснулся шрама на ладони. Я не стала отстраняться. Его прохладные губы забирали ноющую боль.

– Когда твоя сила пробудилась, ямаубы узнали о вашем с Сатоко местонахождении. Они решили, что наивная юная полукровка будет лёгкой добычей и в страхе за родителей сделает всё, что они скажут. Но ты сумела вырваться из их ловушки.

– Кстати… – протянула я, вспоминая снежный вихрь. – Как я оказалась здесь?

– Я перенёс тебя, – спокойно ответил Нао. – Некоторым ёкаям такое под силу. Ямаубы тоже могут. Хотя мне тогда пришлось подтолкнуть тебя к созданию смерча… Он дал недостающие мне силы.

– То есть ты мог вернуть меня домой в ночь Момидзи?!

– Три помощи, Минори, – грустно напомнил он.

– А я? Я могу перемещаться?

– При помощи снега или ветра – да. Но не на такие большие расстояния, как я.

Надо мной что-то захрустело.

Я резко подняла голову, чтобы увидеть падающую с невероятной скоростью сосульку. Её острый кончик блеснул в миллиметре от моего лица. Шанса увернуться не было…

В ушах прозвучал резкий хлопок. Или это произошло в моей груди?.. Я успела лишь почувствовать волну холода, прошедшую по телу, а сосулька, способная меня убить, рассыпалась на сотни осколков, ударившись о тонкий снежный щит, появившийся вокруг моей головы.

– Наконец-то, – выдохнул Нао, поднимаясь на ноги. – Я уж думал, ты никогда не начнёшь защищаться.

Я вздрогнула всем телом, и щит пропал, а холод, защитивший меня, послушно вернулся в центр груди.

И тут до меня дошло, что сказал наглый ёкай.

– Все эти ветки по пути, скользкие камни, порывы ветра… И эта сосулька – твоих рук дело?! – прорычала я, тоже вскакивая на ноги.

– Когда ямаубы начнут нам мешать, тебе, возможно, понадобится сражаться, – пожал он плечами. – Я не могу напрямую помогать тебе тренироваться. Поэтому просто развлекаюсь, кидаясь в тебя… всяким разным.

– Ах, кидаясь!

– Согласись, приятный холодок? Почувствовала себя сильной?

– Я чуть не умерла, Нао!

– Не умерла бы. Если бы ты не поставила щит, я бы успел сдёрнуть тебя с дерева, – раздражающе спокойно ответил он.

– А это не было помощью? М?

– Нет. Я бы сдёрнул тебя, чтобы мы продолжили путь, а не чтобы спасти. А уж в какой момент это произошло бы – не имеет значения.

– Ты! Ты… хитрый! Наглый!

– Красавец? – подсказал Нао, соблазнительно улыбаясь.

– Кот блохастый! – разбила я его надежды.

– У ёкаев не бывает блох.

– Да ну тебя!

Я быстро пошла вперёд, оставляя Нао позади и надувшись, как капризный ребёнок. Глупое поведение, знаю. Но я слишком испугалась.

– Ты спускаешься вниз, – крикнул он мне вслед.

Я медленно выдохнула, борясь с желанием снова обратиться к холоду и швырнуть в Нао какой-нибудь снежный ком… Стоп. А зачем я, собственно, боролась?

Губы сами изогнулись в злорадной улыбке, а сила юки-онны послушно скользнула от солнечного сплетения к кончикам пальцев.

«Хочу создать большой снежный ком», – подумала я, двигая руками так, будто он уже был между ладонями. И ком действительно появился. Идеально круглый, идеально жёсткий.

Резко развернувшись, я изо всех сил швырнула его в Нао.

А он, гад такой, просто сделал шаг в сторону, избежав атаки.

– Попробуй ещё разок, – хмыкнул он, вальяжно складывая руки на груди. – Только давай делать это по дороге. Я варюсь в этой истории уже больше двадцати лет, и, честно говоря, мне не терпится её завершить. Так или иначе.

Едва Нао договорил, в него полетел второй снежный снаряд, от которого он, к сожалению, тоже увернулся.

И с этого момента путь стал казаться легче. Потому что у меня появилась ещё одна цель – хоть раз зарядить чем-нибудь тяжёлым в наглое голубоглазое лицо.

Сила пьянила. Она окутывала меня как что-то родное и будто радовалась свободе вместе со мной.

Играя с холодом, создавая вокруг себя снежинки, бросая в Нао всеми зимними снарядами, которые приходили на ум, и пропуская шаги по земле, то и дело взмывая на порывах ветра, я почти забывала об усталости, тревогах, ямаубах и причинах своего восхождения на гору.

Мне было хорошо. Я едва замечала то, как поредели деревья, сменившись крутыми горными склонами, а ночная тьма побелела от поднявшейся снежной бури.

– Веселишься? – спросил Нао, в очередной раз отбивая полетевший в него снежок.

– Если всё получится и я верну маму с папой, мне можно будет пользоваться силой всегда? – спросила я, поднимаясь над землёй на несколько сантиметров и кружась вокруг себя.

– Это часть твоей природы. Если примешь её полностью, сила начнёт расти. Только рядом со смертными придётся быть настороже.

– Почему?

– Они хрупки. Не любят холод. Боятся ёкаев.

– Я же наполовину человек! Такая же, как они! – мой смех звонкими переливами льда разнёсся над горой.

– Жить меж двух миров непросто. Почти невозможно. Твоя мать тому доказательство, – мягко сказал Нао, подходя ко мне и утягивая обратно на снежную землю.

– Тогда буду жить в мире, где можно делать так! – я сложила ладони лодочкой и подула на них, создавая морозным дыханием искусную ледяную фигурку кота с двумя хвостами. – Держи. Это тебе.

Нао принял подарок, но почему-то не улыбнулся.

– А как же Таичи? – задумчиво спросил он. – Ему не место в нашем мире.

В груди появился отголосок тепла. Вот только ощущался он как жар и причинял моему холоду боль. Я ойкнула, впиваясь пальцами в ворот кимоно и пытаясь оттянуть его, чтобы пустить под одежду морозный воздух.

– Что со мной?

– Создай мне ещё котика, – быстро попросил Нао, отстраняя мою руку от груди.

– Хорошо, – неуверенно кивнула я, всё ещё чувствуя горячее покалывание.

Однако оно исчезло, стоило мне снова обратиться к силе юки-онны и сотворить маленькую версию нэкоматы, на этот раз из снега. Чудеса, которые прежде я не могла и вообразить, давались мне всё легче с каждым шагом через снежную бурю.

– Где мы? – спросила я, оглядываясь.

Вокруг всё белело, и из-за обилия мечущихся в воздухе снежинок невозможно было разглядеть ни вершину, ни подножие горы. Казалось, что я находилась в снежном шаре, а не в реальном мире.

– Потерялись, – ответил Нао. – Теперь нужно идти туда, куда нас ведут ноги. Или интуиция.

– Алый цвет всегда к лицу горной буре Химицу! – радостно пропела я, представляя, как чудно должна была выглядеть в красном кимоно в окружении этого белоснежного мира.

– Откуда ты знаешь эту песенку? – глухо спросил ёкай.

– Я…

– Не отвечай, – тут же прервал он, будто и не сам задал вопрос. – Тебе понадобится сила. Лучше не думай об этом.

– Как песенка может лишить меня сил?

– Пойдём.

«Странный он, – думала я, следуя за почти сливающейся с бурей бело-голубой фигурой Нао. – Но с ним весело. С ним свободно». Мысли стали какими-то наивными и почти детскими.

Если бы я могла лучше размышлять, то решила бы, что та половина меня, которая принадлежала юки-онне, только начинала взрослеть, а до этого была подавлена человеческой сущностью. Но размышлять не хотелось, поэтому я отмахнулась от подобных подозрений и просто запрыгала по сугробам вслед за Нао, больше не чувствуя даже толики усталости.

– Ех, ех, ех! Ех!

Смутно знакомый звук пробился через завывание снежной бури. Я обернулась, ища, откуда он исходил. Нао тоже замер, прислушиваясь.

– Иех… – повторилось звериное придыхание, и в белой пелене мелькнула серо-чёрная маленькая фигурка.

– Это же… – прошептала я, замечая конусовидную плетёную шляпу и полосатый хвост. – Енотобака!

– Тануки, – с облегчением выдохнул Нао. – Брат мой, я принял тебя за горную старуху.

Существо, с трудом пробираясь по сугробам и камням, приблизилось ко мне. Взглянув на моего спутника, оно коротко выдохнуло:

– Ех-ех.

– Он спрашивает, как ты его назвала, – перевёл Нао, выгибая бровь. – Мне тоже, честно говоря, интересно, что такое «бабака».

– Енотобака, – исправила я его, опускаясь на корточки перед старым другом. – Мой дорогой спаситель, дело в том, что ты похож одновременно на енота и собаку. Не зная, как правильно тебя называть, я придумала такое прозвище. А ты, выходит… Тануки? Это имя?

– Иех, – покачал он головой.

– Нет, тануки – это вид ёкаев. Они не любят имена, – пояснил Нао и тут же с интересом добавил: – Что за история с «милым спасителем»?

– Когда ты перебросил меня в непроходимый чужой лес, этот джентльмен накормил меня и вывел к дороге, – с гордостью сказала я, указывая на енотоб… тануки.

– Ех-ех-ехех! – затараторил тот.

– Куда торопиться? – переспросил Нао.

– Ех-ех-хехехеххехехехе!

Я прислушивалась к ирреальному диалогу с неподдельным интересом. Чудеса, магические существа, волшебные горы – всё это казалось очень интересным! Было бы неплохо ещё вспомнить об опасностях или хотя бы о родителях, но, опьяненная силой, я, конечно, о таком и не думала.

А тануки тем временем ухватился лапкой за мой мизинец и с неожиданной для такого маленького тельца силой куда-то потянул.

– Ты сам не можешь? – хмуро спросил Нао.

– Иех…

– Ясно.

– Что он от меня хочет? – с улыбкой пробормотала я, шагая за спасителем в шляпе.

– Помощи. Тануки очень добрые существа. Он не подчиняется ни ямаубам, ни кому бы то ни было. Просто у него такое… увлечение – путников спасать, – напряжённо ответил Нао, не отставая от меня ни на шаг.

– Значит, кто-то в опасности? – нахмурилась я, на мгновение возвращая толику адекватности в разум.

– Получается, так. Помнишь, что я говорил про смертных?

– Они хрупки, – кивнула я, ускоряясь вместе с тем, как тануки перешёл на бег.

– Не забывай, что у тебя ледяные руки. И я имею в виду не метафорически, а буквально, – предупредил Нао.

– Хорошо-о-о, – закатила я глаза, радуясь, что большую часть времени ёкай всё-таки был не таким нудным.

«Минори, может, надо собраться? – пытался пробиться ко мне разумный внутренний голос. – Давай поработаем головой немножко, хорошо?»

«Не-а. Не хочу», – ответила я собственному сознанию, и оно затихло.

Спустя ещё несколько шагов через бурю тануки остановился у края камня, за которым начиналось неглубокое ущелье.

– Ех-ех! – пропищал он указывая вниз.

А Нао сразу перевёл:

– Он там.

– Кто «он»? – не поняла я, но тануки уже не ответил, спрыгивая с камня и скрываясь в белых вихрях.

Недолго думая, я последовала за ним.

Прыжок дался мне легко. Это был даже не прыжок – фантазируя о новых возможностях использовать силу, я создала прямо в воздухе искрящиеся снежные ступеньки и спустилась в ущелье по ним, чувствуя себя чуть ли не королевой всего этого прекрасного холодного мира. И, честное слово, я бы хотела быть ей на самом деле! Холод был мне по душе…

А потом я увидела тёмное пятно в своём белоснежном королевстве. Это был не тануки. Маленький спаситель сидел рядом с тёмным нечто и отчаянно размахивал лапками, подзывая меня.

Однако стоило мне сделать шаг, как Нао обогнал меня, опускаясь на колени рядом с тем, к чему нас вёл тануки.

– Не подходи, – велел он, переворачивая лежащего в снегу… мужчину.

Тело.

– Иех-их-ех-ех! – почти закричал тануки, указывая на меня.

– Она сейчас совсем не человек, – оборвал его Нао.

Любопытство победило желание слушать ёкая, и я всё-таки приблизилась к телу. «Интересно, это ещё один представитель этого волшебного мира?..» – мелькнула мысль, тотчас погасшая, стоило мне увидеть лицо лежащего на снегу бедолаги.

Оно было обмороженным, кое-где красным и облезшим, но в то же время мертвенно белым. Чёрные ресницы на закрытых глазах облепил снег, делая их белыми, как у меня или Нао.

Закутан путник был в многослойную одежду, а голову покрывал свёрнутый в несколько раз льняной шарф. Судя по всему, все эти ткани не спасли его от холода…

Я упала на колени, прижимая руки к груди, в которой снова разгорелось тепло, убивающее мою безграничную силу.

«Таичи… Это Таичи! Минори, Таичи умер!» – бесновался кто-то в голове. Наверное, это тоже была я. Другая я – человек, а не юки-онна. А юки-онне было очень больно.

И всё же я заставила себя потянуться к замёрзшему лицу Таичи. Нао перехватил мою руку.

– Тронешь – убьёшь его, – резко сказал он.

– Он жив? – прошептала я, очень медленно возвращаясь мыслями и чувствами в суровую реальность.

– Умирает. Ему нужно согреться. Я приму облик кота и попытаюсь отогреть его… В человеческой форме от меня мало тепла.

– Ех-ехехехех-хех! Ех! – запричитал тануки.

– Что он говорит?!

– Неважно, – качнул головой Нао, быстро стряхивая с одежды Таичи снег.

Я схватила его за руку.

– Ответь мне!

– Он говорит, что моего тепла не хватит! – прошипел Нао. – Но ничего лучше у нас, увы, нет.

– Есть…

Внутри меня шла настоящая борьба. Холод защищался от тепла, и то становилось жаром, пытаясь распространиться по телу. На лбу выступила испарина.

Однако ясно мыслить теперь у меня получалось куда лучше, чем несколько мгновений назад, когда мной владела детская наивность. И я вспомнила один из уроков госпожи Изуми, который та преподала мне перед началом прошлой зимы в Гокаяме.

Тогда она предупреждала об опасностях, которые могут меня настигнуть, случись мне оказаться среди снегов. В ту зиму подобные предупреждения казались абсолютно бесполезными, ведь я не покидала дом, но теперь…

– Его нужно раздеть, – быстро сказала я, сдёргивая с талии пояс кимоно.

– Он умрёт сразу, – нахмурился Нао.

– Нет. Я согрею его. Кожа к коже. Тебе только нужно будет накрыть нас сверху всей одеждой, что мы сейчас снимем с него и с меня.

– Минори, ты заморозишь его… Посмотри на свои руки.

Я опустила взгляд на ладони и увидела мерцающие прожилки инея, проступающие под кожей. «Но ведь во мне есть тепло. Я его чувствую. Оно обжигает!»

Прикрыв глаза, я попыталась обратиться к внутреннему холоду: «Успокойся, вернись обратно. Я позову тебя, когда будет нужно». Ледяной вихрь яростно скрутил внутренности, отказываясь подчиняться. «Успокойся!» – приказала я.

– Если задавишь холод, не сможешь быстро набрать ту силу, которую сейчас чувствовала, – тихо предупредил Нао. – А мы близко. Ямаубы могут появиться в любой момент.

– Если не дам ему тепло, Таичи умрёт, – выдохнула я.

Предупреждение ёкая о невозможности жизни меж двух миров становилось очень актуальным.

Постепенно раздеваясь догола, я мысленно сжимала и вбивала силу юки-онны в центр груди, пытаясь сделать её маленькой и незаметной. Она продолжала сопротивляться, но тепло, почувствовавшее отступление противника, уже заполнило меня, и в конце концов, холод сдался.

Вместе с теплом вернулась усталость. Сонливость, боль в прошедших такой тяжёлый путь ногах. Но это было не важно. Проверив, что на коже больше не мерцал иней, я быстро начала распахивать слои одежды Таичи.

Меня не беспокоило, что Нао видел меня совершенно нагой, что тануки грустно кряхтел рядом – меня занимал только самурай, в котором я не чувствовала жизни ровно до тех пор, пока не легла на него, прижимаясь к груди со шрамом и обхватывая его руками и ногами. Только тогда слабое биение сердца ещё можно было почувствовать.

Стоило мне обнять Таичи, как Нао укрыл нас той частью заснеженной одежды, которая не осталась под замерзшим самураем в качестве какой-никакой защиты от покрытых снегом камней. Немного повернув голову, я увидела, как глаза Нао засветились, и над всей нашей маленькой компанией появился тонкий слой льда, не дающий тепла, но хотя бы защищающий от ветра и снега.

Затем Нао стал котом – большим двухвостым нэкоматой. Он свернулся клубочком в ногах Таичи, куда я уже не могла дотянуться. Тануки тоже не остался в стороне – сняв шляпу, он сел у головы самурая, просовывая под неё хвост, как подушку. А лапками мягко обхватил его уши, согревая.

Не так я представляла себе обнажённые объятия с мужчиной, который мне нравился… Ох, не так. Но в те страшные минуты, когда я вслушивалась в сердцебиение Таичи, страшась, что оно может стихнуть, мне было не до сетований на такую жестокую иронию жизни.

Всё, что я могла делать – это ждать. Ждать, что самурай очнётся, и надеяться, что ямаубы не выберут этот миг для нападения. Во избежание последнего нужно было ещё и бороться со сном.

А в голове билась мысль: «Зачем ты пошёл в бурю, Таичи? Зачем…»

Глава 18

Борьба внутри

ТАИЧИ

Мне снился удивительный сон, в котором разумный самурай решил поверить в бредовую сказку и отправился на поиски горы Химицу. Ночью. Через бури. Я мысленно посмеивался над сумасшедшим, но с интересом ждал, к чему же его приведёт столь опрометчивая глупость.

Потом я почему-то оказался в его теле. А может, был в нём изначально… Во снах всегда сложно было знать наверняка.

Тело ломило от холода, пальцы на ногах простреливало болью при каждом шаге, а глаза, истерзанные летящим в лицо снегом, ничего не видели.

Сколько я уже шёл?.. Час? Два?

Чернота зимнего леса давно осталась позади, и теперь меня окружали только камни, крутые склоны горы и белая пелена снежной бури. Если для поиска Химицу нужно было потеряться в ней, то мне явно это удалось.

А потом я упал. Может споткнулся обо что-то, скрытое сугробом, а может, не смог бороться с особо сильным порывом ветра.

Падение было долгим – я катился с какого-то склона, врезаясь в выступающие камни, пока последний удар о жёсткий снег не выбил из груди весь воздух.

Нужно было встать – в лютом холоде меня могло спасти только движение. Но тело не слушалось, а боль, преследовавшая на протяжении всего пути, милосердно начала отступать.

Выросший в Гокаяме, я, конечно, знал, что это милосердие было обманчивым. На самом деле боль означала жизнь, а её угасание – медленную смерть. Мне предстояло замёрзнуть навсегда, и в этом сомнений уже не было.

Однако избавление от боли как раз и делало всё происходящее похожим на сон.

С последним усилием открыв глаза, я увидел кроваво-красное пятно в белой пустоте.

Алый цвет всегда к лицу горной буре Химицу…

Если детская песенка была верна, то я и впрямь нашёл таинственную гору. И умирал, не дойдя до неё совсем немного.

«Обидно…» – думал я, снова смежив веки. Сознание постепенно уплывало в безмятежный вечный покой.

Казалось, что смерть снимала с меня задубевшие от холода слои одежды и прижималась теплом к моему обнажённому телу. У смерти были женские нежные руки. И в то же время от тепла почему-то пахло зимой. Пахло Минори.

Каким бы сильным ни было желание поддаться освобождающему сну, куда больше я хотел ещё раз обнять мою упрямую гайдзинку. Это слово больше не казалось оскорблением. Оно звучало в мыслях милее любых ласковых прозвищ, потому что стало прочно ассоциироваться с беловолосой юки-онной.

И я сделал то, чего хотел.

Заставил себя напрячь руки, поднять их, скользнуть ладонями по нежной коже обнажённой девичьей спины, прижимая желанное тепло тела Минори ещё крепче к себе.

Она вздрогнула, что-то шепча. Её ладошки, согревающие мою грудь, переместились на плечи и начали меня трясти.

Я не хотел открывать глаза, боясь, что видение пропадёт, возвратив меня в одинокий холод, но Минори не считалась с моими желаниями.

– Открой глаза! – шептала она срывающимся голосом. – Не вздумай засыпать, слышишь?! Посмотри на меня!

Всё это звучало очень реально. Настолько, что я против воли разлепил опухшие веки, чтобы убедиться, что на самом деле Минори рядом со мной не было.

Но она была.

МИНОРИ

Когда через долгие часы ожидания Таичи подал признаки жизни, я думала, что они мне привиделись. Но он не просто вздрогнул или вздохнул чуть сильнее – он обнял меня.

Его тонкие пальцы с воинскими мозолями коснулись моей спины, заставляя прижаться к груди ещё сильнее. Я почти могла почувствовать кожей неровность его едва зажившего шрама.

Нао и тануки отстранились от тела самурая, позволяя мне одной яростно трясти его за плечи и шептать приказы очнуться.

Наглый мужлан сопротивлялся! Я видела, как подрагивали его веки, но открывать глаза он не спешил.

– Посмотри на меня!

Таичи замер. Казалось, в его разуме происходила какая-то борьба. Будто он принимал решение: стоит ли слушаться меня или нет.

«Наглый, невыносимый мужлан, если ты умрёшь – я тебя убью!» – мысленно обещала я, и затаив дыхание следила за движением оттаявших чёрных ресниц.

Наконец, его веки снова дрогнули и поднялись.

– Таичи… – прошептала я, пытаясь понять, насколько холод повлиял на его восприятие мира.

– Ми… Мин-н-нори? – голос самурая был жутким скрежетом.

– Это я! Я! Ты живой – всё хорошо!

– Эт-то сон? – спросил он, стуча зубами.

– Нет, ты упал в ущелье, видимо, потерял сознание. Мы пытались тебя отогреть… У тебя ничего не сломано? Ты чувствуешь всё тело?

Таичи на мгновение снова прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Он нахмурился, и его рука сдвинулась по моей спине чуть ниже – к талии. Затем он попытался пошевелить телом и согнуть ногу в колене.

Ему это удалось. А с учётом того, что я лежала на нём, обхватив всеми конечностями, бедро Таичи упёрлось между моих ног.

Он снова вздрогнул, открывая глаза и смотря на меня уже куда более осознанным взглядом. А затем прохрипел:

– Не зря я забыл в офуро «весенние картинки»…

Из груди вырвался истерический всхлип. Я впилась пальцами в плечи самурая и принялась стаскивать с нас вещи, которыми мы были укрыты, чтобы одеть его.

– Ты… Ты просто… Какого чёрта ты полез в горы?!

Таичи, не сопротивлявшийся моим манипуляциям, едва слышно ответил:

– Чтобы загадать желание.

– Ну замечательно! Великолепно! Ты жил в этих горах почти всю жизнь, разве нет?! Почему я думала о том, как глупо со стороны местных отправляться «теряться в буре» и умирать за сказку, а тебе это в голову не пришло?! Или вы все тут пришибленные!

Замерев, я хотела ударить Таичи по плечу. Хотя бы слабенько – просто, чтоб донести мысль. Но вместо этого я наклонилась к нему, прижимаясь поцелуем к всё ещё холодным и до крови обветренным губам.

Кажется, он был не против, даже если ему было больно.

– Не то чтобы ваши разборки не были интересным зрелищем, но нам бы продолжить наш путь, – прозвучал рядом насмешливый голос Нао, снова ставшего человеком.

Таичи напрягся, обхватывая меня руками в бессмысленной попытке защитить.

– Кто это? – резко выдохнул он, глядя мне через плечо.

– Друг, – ответила я. – И он прав, нужно тебя одеть, чтобы мы могли двинуться дальше.

Встать с Таичи, чтобы натянуть на него остатки его одежды, оказалось не лучшей идеей.

Под тонким куполом, возведённым над нами Нао, было мало места, а я всё ещё была полностью голой и, встав, оказалась прижатой к телу ёкая, который ловким движением накинул мне на плечи кимоно.

Таичи, конечно, всё это видел. В его глазах сменялись самые разные эмоции: от непонимания до ярости и тревоги.

– Друг? – уточнил он, дрожащими руками обхватывая себя за плечи.

Поняв, как моя… открытость перед Нао могла выглядеть для него, я ответила настолько нейтрально, насколько могла:

– Ёкай по имени Нао. Нэкомата. Он должен помочь мне добраться до вершины Химицу. А я помогу тебе, потому что… Ну, потому что домой ты один отсюда явно не дойдёшь.

Таичи нахмурился, осторожно прижимая ладони к обмороженному лицу.

– У меня очень много вопросов, но я не уверен, что хочу сейчас получать ответы, – сказал он.

Нао наклонился к моему уху и едва слышно прошептал:

– Забудь, что я говорил про занятие любовью с участием твоего самурая. Он скорее попытается убить меня, чем даст приблизиться к тебе.

– Сейчас не время! – рявкнула я, криво завязывая пояс кимоно и опять садясь возле Таичи, чтобы помочь ему.

«Один едва не умер, но умудрился вспомнить про «весенние картинки», второй, глядя на всё это, думает о занятии любовью! Меня окружают озабоченные идиоты!» – думала я, натягивая на голову самурая льняной отрез ткани, заменявший шарф.

Все его вещи по-прежнему были холодными и задубевшими. Сложно было представить, как в таком виде и состоянии Таичи сможет продолжить путь.

«Хотя… По легенде юки-онны могли помочь путникам преодолеть путь до Химицу. Может, и у меня получится утихомирить бурю или сдерживать её хотя бы вокруг нашей компании?..»

Кстати о компании. Быстро оглядевшись, я поняла, что тануки и след простыл.

– Где малыш? – спросила я Нао, боясь, что мой маленький спаситель сам мог потеряться в снегах.

– Он спас путника и ушёл, – ответил ёкай. – Такова природа тануки.

– Тануки? – тихо переспросил Таичи. – В смысле тот самый ёкай, который раздувает… кхм…

– Мошонку[46]? – ухмыльнулся Нао. – Не волнуйся, тебе повезло быть согретым телом Минори, а не интимными частями «енотобаки», как его с лёгкой руки прозвала наша юки-онна. – С ним всё будет в порядке? – с тревогой спросила я, не желая больше обсуждать никакие части ничьих тел.

– Однозначно, – кивнул Нао. – Тануки выживут всегда и везде. Я отблагодарю его за тебя флягой саке. Потом, когда всё завершим.

– Будем надеяться, что у нас будет это «потом», – с непривычной для себя мрачностью заметила я и попыталась прислушаться к холоду внутри, который так грубо задавила ради спасения Таичи.

Сила юки-онны почти не отзывалась. Я чувствовала её, но все попытки вновь заполнить ей тело встречали резкое сопротивление, в котором явственно сквозила обида.

«Прости меня. Нам нужно попробовать сохранить баланс. Я не только юки-онна, но ещё и человек. Я не могу быть чем-то одним… Пожалуйста, вернись».

– Нао, чисто теоретически, твоя сила может защищать Таичи от бури? – на всякий случай уточнила я.

– Нет. Себя сберегу, тебе бури Химицу не страшны, но вот смертного укрыть не выйдет. Даже нынешний покров тянет слишком много моих сил.

– Я выдержу и так, – тихо сказал Таичи без особой уверенности.

– Не выдержишь, – буркнула я, совершенно не настроенная считаться в такой момент с мужским эго. – Ладно. Дайте мне пару мгновений.

Решив, что если мне не удастся договориться даже с частью самой себя, то об успехе каких-то других планов можно вообще забыть, я шагнула за пределы тонкого купола.

Полы кимоно тут же взметнула буря, и меня окутал желанный холод. К сожалению, пока что он был лишь вокруг, а не исходил изнутри.

Закрыв глаза, я снова мысленно потянулась к солнечному сплетению. Представила хруст снега под ногами, вспомнила Нао – кота, а не человека – который ловил летние снежинки на полях Флекни. Я возродила в памяти все моменты, когда сила юки-онны пробуждалась во мне.

Меня охватывали разные чувства. Страх, как в случае с Финном Дэмсмолом или пьяницей в ночь Момидзи. Оторопь, как во снах, где мне надлежало убивать своим холодом людей. Радость и ясность чувств, подобно тем, что я испытала в своей комнате, впервые встретившись с человеческим обличьем Нао, или танцуя под снегом в саду дома Мацудайра.

«Как и люди, юки-онны не могут быть чем-то однозначно плохим или хорошим, – поняла я. – Милый холод, ты – часть меня. Тебя определяют мой характер, мои желания, мои страхи. И тепло тоже часть меня. Это не что-то, из чего можно выбрать. Я такая, какая есть… Полукровка. Это не слабость. Это возможность получить и то и другое».

Медленно выдохнув, я перестала пытаться заставить холод отозваться мне, а просто приняла его, как недавно приняла тепло.

На этот раз он ответил, возвращая телу лёгкость и ощущение свободы. Но разум больше не туманился детскими мыслями, а оставался ясным и контролируемым.

– Нао, убери покров, – тихо сказала я.

Он тут же послушался, развеивая тонкий лёд, и Таичи сжался под порывами снежного вихря.

Однако мне были видны все его потоки и, протянув руку, я осторожно собрала ветра в кулак, заставляя огибать нас троих, создавая свободное от бури пространство.

Таичи смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Мне казалось, что в них должен был плескаться страх, но вместо этого царило восхищение.

Он медленно поднялся на ноги, делая первый неуверенный шаг.

– Можем идти, – кивнула я, следуя совету Нао двигаться туда, куда вели ноги и интуиция.

– Ямаубы думали, что выбирают для своей мести слабое звено, – тихо усмехнулся ёкай. – Кажется, они ошиблись.

Я надеялась, что он был прав. Но пока что возможность сдержать бурю вокруг трёх маленьких фигур на горном склоне казалась далеко не самым выдающимся подвигом.

Что-то подсказывало мне, что впереди нас ждало испытание во много раз сложнее.

Глава 19

Горячее желание – проход в небеса[47]

Я ждала явления ямауб каждую секунду пути. Мне казалось, что их шёпот уже звучал в завываниях бури, а за белой пеленой мелькали тени со скрюченными когтистыми пальцами.

Но мы шли, а ощущение опасности так и оставалось лишь ощущением.

Таичи достойно переносил тяготы подъёма в гору, несмотря на своё состояние. Однако я понимала, что, не сдерживай я бурю, одного порыва хватило бы, чтоб сбить его с ног и погрести под снегом.

Что касается Нао, на вид он шёл всё также легко, однако я видела, как с каждым новым шагом всё плотнее сжимались его красиво очерченные губы и хмурились светлые брови. Он тоже чувствовал опасность, с которой пока что ничего не мог поделать.

Не заметив камня, покрытого наледью, я споткнулась, едва не отпуская из кулака потоки бури. Таичи едва успел ухватить меня за руку, притягивая в объятия.

– Отпусти! – пискнула я, боясь, что могу его заморозить, но самурай спокойно сжал мою ладонь.

– Под твоей кожей ветвится иней, но ты тёплая, – тихо сказал он, разглядывая наши сцепленные руки.

– Я плохо контролирую себя. Лучше не трогай – не хочу сделать тебе больно.

– Прости, – коротко выдохнул он, так и не отпустив ладонь.

– За что?

– За то, что ушёл. За то, что назвал врагом.

– Тебя растили в определённых традициях, и правда обо мне стала шоком. Я всё понимаю, – мягко ответила я, действительно не готовая сейчас винить Таичи хоть в чём-нибудь.

– Не важно, как меня растили. Я хочу думать своей головой, а не буквами кодекса или историями предков.

– Будем надеяться, что у тебя будет шанс последовать этой мудрости после возвращения в дом Мацудайра.

– А ты? – глухо спросил Таичи. – Ты хочешь загадать желание вернуться домой?

– В моей стране принято считать, что если поделиться желанием, то оно не сбудется, – осторожно ответила я не потому, что хотела скрыть от него свои цели, а потому, что сама ещё только пыталась понять, что именно попросить у Химицу.

Одним возвращением домой закончить всё было нельзя. Мне нужно было освободить родителей от плена ямауб, заставить старух прекратить охоту на семью Мацудайра и семьи тех, кто был на «Фаэтоне», а при самом идеальном раскладе ещё и попросить возродить миссис Тисл.

В одно желание всё это умещалось с трудом.

«Если попрошу сделать так, чтобы нападения «Фаэтона» на Дэдзиму никогда не случалось, то мои родители не встретятся, и меня не будет существовать, – понимала я. – Это спасёт много жизней, но… Я не герой. Я тоже хочу жить».

Можно было составить одно длинное предложение с перечислением всех желаний и надеяться, что таинственная гора примет их за одно. Или попросить первым делом увеличить количество желаний хотя бы до трёх. Но что-то подсказывало мне, что попытки обмануть древние силы ничем хорошим не закончатся.

Поэтому, пока я сама не придумала, как быть, Таичи получил ответ-отговорку и принял её с достоинством.

– Я не хочу потерять тебя, – честно признался он, касаясь кончиками пальцев моей щеки. – Но удерживать или мешать твоим желаниям не стану.

– Таичи, у нас нет будущего, – сдавленно прошептала я. – Ты – самурай, я – гайдзинка…

– Мы уже говорили об этом, – усмехнулся он. – А ещё ты оказалась юки-онной, мы бредём на сказочную гору Химицу и можем в любой момент погибнуть из-за… Из-за многого. Думаешь, если всё получится, и мы останемся в живых, меня будет волновать какое-то там придуманное людьми неравенство?

– Тебя, может, и не будет, но госпожа Изуми не выдержит меня поблизости.

– Ей придётся смириться.

– Я хочу домой, – тихо призналась я, обнимая лицо Таичи ладонями. – Я скучаю по Англии, по тому миру, который знала с младенчества. Мне грустно думать, что мы можем расстаться с тобой и, если это случится, скорее всего я буду очень много плакать, но… Не жди от меня обещаний оставить свои желания ради тебя.

Он смотрел на меня долгие несколько мгновений, и я была благодарна Нао за то, что он не прерывал наш разговор и не поторапливал. Наверное, он знал, что другого шанса поговорить у нас может не быть.

Наконец, Таичи кивнул каким-то собственным мыслям.

– У меня никогда не было желания жить в каком-то конкретном месте, – сказал он, склоняясь ко мне. – Более того, мне интересен мир. Теперь ещё более, чем прежде. Поэтому… Если захочешь, я могу отправиться…

Я быстро прижала палец к его губам, не дав договорить.

– Не обещай сейчас ничего. Давай лучше выживем и сделаем так, чтобы мы могли обсудить этот вопрос в тепле и безопасности, а не под влиянием сиюминутных эмоций.

– Хорошо, – кивнул Таичи.

Я отстранилась, ища взглядом Нао, но, найдя, не смогла отвести взор от того, что было за его спиной.

– Это…

– Да, – кивнул ёкай. – Я всё ждал, когда вы заметите.

Нао стоял перед обычными на первый взгляд красными вратами ториями[48]. Я не бывала в храмах Гокаямы, чтобы увидеть такие своими глазами, но помнила их изображения на нескольких акварельных картинах, висевших в комнате мамы.

Быстро осмотревшись, я поняла, что буря утихла. Над головой темнело звёздное небо, в котором, подобно начищенной серебряной монете, сияла полная луна.

«Мотидзуки», – мысленно произнесла я свою не по праву носимую фамилию, означавшую «полнолуние». Был ли это хороший знак или просто совпадение – неизвестно.

Тории стояли на вершине горы. Посмотрев назад, я не увидела её подножья – только белое марево снежной бури, оставшейся внизу. Можно было подумать, что вершина, до которой мы добрались, просто парила в воздухе сама по себе. За ториями виднелась поляна, покрытая тонким слоем снега, а в центре росло высокое дерево с раскидистой алой кроной и толстым стволом.

Вокруг царила тишина.

– Это вершина Химицу? – осмелилась я нарушить её тихим шёпотом.

Нао кивнул, отступая от торий.

– Боюсь, что здесь моя помощь заканчивается, – напряжённо протянул он.

– Нет. Помнишь мою просьбу? Я сказала: «Помоги мне добраться целой и невредимой до вершины горы Химицу и загадать желание». Пока желание не загадано, ты можешь без сомнений находиться рядом со мной.

– Хорошо, – кивнул ёкай. – Но всё же думаю, что тебе стоит пройти через арку первой.

Таичи не возражал. Он тоже осматривался вокруг с выражением абсолютного неверия на лице. Зато на его щеках появился слабый румянец – на вершине было удивительно тепло, несмотря на покрывающий поляну и подход к ториям снег.

Больше не нуждаясь в удерживании потоков бури, я всё же не спешила отпускать холод и продолжала поддерживать его покалывание в кончиках пальцев.

– Я пойду туда, – сообщила я, скорее пытаясь убедить себя, чем действительно кого-то информируя.

Нао и Таичи держались на несколько шагов позади меня, пока я нетвёрдым шагом двигалась к ториям.

Перед самой аркой я замерла.

Сердце стучало где-то в горле, а руки тряслись от страха и надежды. Мне казалось, что стоит пересечь какую-то невидимую линию, и всё изменится. Больше ничего не будет прежним.

Однако шаг, который я сделала на заснеженную поляну, был просто шагом. Он не сопровождался ни таинственным звоном, ни какими-то другими явлениями древней силы. Я просто прошла под аркой.

– Что дальше?..

За спиной прозвучал голос Нао:

– Наверное, нужно подойти к дереву.

Я кивнула, медленно шагая вперёд и оставляя на нетронутом снегу первые следы. Благо, не следы гэта. Как оказалось, для зимнего времени обувь, напоминавшая нормальные ботинки, в Гокаяме всё-таки имелась.

До дерева оставалось не больше метра, когда освещённую лунным светом поляну поглотили тени.

Я не успела ничего сделать: ни обернуться к Нао с Таичи, ни использовать силу. Однако тьма не нападала. Появившись на миг, она рассеялась, оставляя после себя на поляне три новые фигуры.

Все они были мне знакомы.

Прямо у ствола дерева стояла старуха с чёрными глазами из моего сна. При взгляде на неё ладонь с тремя шрамами объяла боль. Но эта боль была ничем в сравнении со смесью ужаса и страха, которые я испытала, узнав две другие фигуры.

Слева от ямаубы стояла на коленях моя мама. Она была облачена в белоснежное кимоно, покрытое тёмными пятнами крови. Её длинные чёрные волосы свободно спадали на плечи, руки были покорно сложены на коленях, а глаза закрыты. Лицо не выражало никаких эмоций, будто мама спала.

С другой стороны в такой же позе сидел граф Картер. Он был обнажён до пояса, его бледное худое тело, как и кимоно моей матери, покрывала кровь, а лицо с закрытыми глазами было таким же спокойным.

Я хотела броситься к ним, растрясти, убедиться, что кровь им не принадлежала, что это были лишь следы той подставной сцены убийства, которую ямаубы подготовили в Сакуре, чтобы меня посадили в тюрьму и они могли довести испуганную дочку Сатоко до отчаяния… Но, видя кривую ехидную улыбку на губах старухи, я заставила себя стоять на месте.

– Ты пришла отдать мне родителей? – голос дрожал, но мне удалось сохранить тон ровным.

Окончательно не поддаться страху помогало присутствие Нао и Таичи, вставших с двух сторон от меня.

– Мы пришли напомнить тебе о трёх путях, – ответила ямауба.

– Я выбрала свой путь. Мне нужно лишь загадать желание.

– Попробуй, – рассмеялась горная старуха. – Если ты, нэкомата или смертный приблизитесь к дереву, твои родители умрут. Мгновенно. То же самое случится, если вы попробуете на нас напасть. Это новый первый путь.

– Я так понимаю, второй путь – это подчиниться вам и убить тех, кто, по вашему мнению, должен умереть? – с ненавистью спросила я.

– Верно, – кивнула ямауба. – Но ты слишком смертна, слишком слаба, чтобы завершить историю с проклятием. Поэтому мы решили дать тебе милосердный третий путь. Убей отца и мать своими силами. Тогда мы отпустим тебя и всех, чьё солнце должно было замёрзнуть.

– Хорошо, – кивнула я.

Таичи и Нао вздрогнули, а ямауба только расхохоталась.

– Думаешь, убьёшь их, а потом загадаешь желание Химицу, чтобы они вернулись из мёртвых? Нет, полукровка. Смерть есть смерть. И у любых желаний есть границы.

Я с силой сжала руки в кулаки, мысленно проклиная все чёртовы сказки, в которых обязательно должны были быть условия и запреты. Три помощи, одно желание, нельзя возрождать, нельзя нарушать закон проклятия, нельзя, нельзя, нельзя… «Почему на свете не может быть просто настоящего чуда, которое, чёрт его подери, способно на всё?! Почему всё происходит так?!» – Наше терпение на исходе, полукровка, – прошипела старуха.

Она подняла руки, и вокруг моих родителей появились тени. Десятки когтистых рук схватили их со всех сторон, готовые буквально разорвать на кусочки, стоит мне сделать один необдуманный шаг.

«Полукровка… Что я вообще могу против них?!»

Я бросила умоляющий взгляд на Нао, но ёкай лишь со скорбью смотрел на Сатоко. «Она важна для него. Он понимает, что может потерять друга, с которым был рядом так долго». Выражение его лица не оставляло мне надежды на то, что он может как-то помочь в этой ситуации.

А Таичи помог. Не спасти родителей, не победить ямауб, но всё-таки помог. Он взял меня за руку, крепко сжимая её и даря своё человеческое тепло.

Человеческое… Полукровка.

«Что люди делают лучше всего? – мелькнула в голове безумная мысль и тут же получила ответ. – Совершают глупости». Ямаубы были так зациклены на своих законах, верности, каких-то правилах и выборах «из трёх», что они явно не мыслили как смертные. То, что я выбрала пойти на Химицу (хотя, казалось бы, они дали мне всего три возможных пути), уже сбило их.

«Они ведь не мешали по дороге, – поняла я. – Вряд ли потому, что хотели сделать наше противостояние красивым под алой кроной дерева… Нет, они наверняка просто думали, как именно меня шантажировать! Что мне снова предложить!»

Ямаубы не были быстры в раздумьях. Вот что означала их пассивность в то время, пока я взбиралась на Химицу.

А значит, мне нужна была новая глупость. Что-то абсолютно бредовое, нелогичное, но очень человеческое. Что-то, во что они могут поверить, думая о людях лишь худшее…

Любое моё решение могло привести к чьей-нибудь смерти. В том числе и моей. Но не принимать решений тоже шанса не было.

Бросив последний взгляд на мать и отца, я медленно разжала ладонь, отпуская руку Таичи. Развернулась.

И зашагала обратно к арке-торий.

За спиной царила тишина. Ровно пять шагов.

А затем прозвучал шёпот ямаубы:

– Что ты делаешь?

– Ухожу, – быстро ответила я.

– Сбегаешь?! – утробно зарычала старуха. – Я убью твоих родителей! Прямо сейчас!

Не позволив себе замедлиться, я призвала на помощь все свои актёрские способности, которые тренировала на миссис Тисл, и самым противным тоном крикнула:

– Убивай! Мать лгала мне всю жизнь. Отец вообще хотел в монастырь отправить. Думаешь, мне есть до них дело?

– Минори… – окликнул меня Нао.

А ямауба завопила:

– Лжёшь?! Думаешь, мы купимся на твою ложь?! Мы – древние духи гор! Нас не обманешь!

– Я ничего не думаю. Купитесь или нет – не важно. Но сейчас я просто ухожу.

На то, чтобы сохранять скучающий и почти капризный тон и игнорировать недоверчивый оклик Нао, уходила вся сила воли. Когда к нему присоединился Таичи, стало совсем тошно.

– Минори, что ты делаешь? Это ведь не твои слова, – тихо сказал он.

А я продолжала медленно идти и, наконец, пересекла арку.

Тут не выдержала уже ямауба.

Она стала тенью и переместилась прямо передо мной, преграждая путь.

– Ты можешь уйти, но мы сведём тебя с ума! Заставим подчиняться!

– Вам нужно подчинение юки-онны, – спокойно ответила я, обходя горную старуху. – Как спущусь, задавлю в себе её силу и стану простым человеком. И всё, накроется ваш план, как говорят у меня на родине, медным тазом. Будете другую юки-онну мучать, чтоб она вам помогала.

– Ты – юки-онна, неужто убьёшь себя?! – расхохоталась ямауба, однако я слышала в этом скрипучем смехе нотки ярости.

Она злилась и не знала, говорю ли я правду. Нужно было лишь убедить…

– Не верите? – с вызовом спросила я. – Ладно, можно начать сейчас, а закончу у подножья горы.

Я подняла руки, на которых заметно блестел иней. Холод, струящийся по венам был готов к тому, что я собиралась с ним сделать. Теперь, когда я обрела гармонию двух сущностей, они обе понимали меня с полуслова. И теперь мне нужно показать сущность человека. Нужно было тепло.

Не прекращая уходить прочь от поляны и заставляя ямаубу всё время догонять меня, я представила поцелуй с Таичи. Во всех подробностях и со всей страстностью.

Жар поднялся в груди и начал расползаться по телу, занимая место холода. Для пущего эффекта я схватилась руками за грудь, притворяясь, что мне больно.

Ямауба дёрнулась вперёд, всматриваясь чёрными глазами в нити инея, исчезающие на коже. Посмотрев на солнечное сплетение, она, вероятно, заметила, что я не просто скрываю холод, а действительно замещаю его теплом.

– Невозможно! – закричала она. – Не отпустим! Ни одна полукровка не смела так оскорблять нашу природу!

– Просто ни одна из них не жила в Англии. Британцы – лучшие в оскорблениях, – прохрипела я, всё ещё изображая агонию.

Это стало концом терпению ямаубы. Она ощерилась гнилыми зубами, и из-за моей спины к ней ринулись тени её сестёр.

– Тогда просто убьём тебя! За оскорбление у нас есть это право! – прошипели десятки старческих голосов.

Притворившись, что падаю на колени, я на секунду бросила взгляд через плечо.

Мой глупый, безумный, самоубийственный и просто убийственный план почему-то сработал. Тени больше не держали моих родителей. Никого из ямауб не было у дерева. Выведенные из себя горные духи всей гурьбой собирались напасть только на меня.

Они явно больше не думали о старом проклятии и путях, а были просто по-животному злы.

«Нао, Таичи… Не подведите…» – мысленно взмолилась я, прекращая спектакль.

И когда тени разом накинулись на меня, стремясь впиться в каждую клеточку тела своими когтями, я отпустила тепло, позволяя холоду, просто ждавшему своей очереди, занять всё моё существо и помочь сотворить снежный щит.

Тени врезались в него и начали пытаться пробивать завесу. Ямаубы были сильны.

– Обманула! Оскорбила! – бесновались их шёпоты, и я не знала, на сколько мне, полукровке юки-онне, хватит сил сдерживать их нападения.

Но я была не одна, и, поскольку моё желание ещё не было загадано, нэкомата должен был помочь мне оставаться целой и невредимой.

Нао оказался с другой стороны от клубящихся теней, и в них, подобно пулям мушкетов, полетели сотни острых сосулек.

– Я почти поверил, – выдохнул он, защищаясь от когтей, теперь стремящихся добраться и до него.

– По мне плачет сцена! – пискнула я, отгоняя от себя ямауб порывами метели.

В этот момент Нао снова напал на них силой льда, двигаясь быстро и ловко, как истинный кот. Тени на миг отвлеклись от меня, и этого хватило для того, чтобы я могла оглянуться назад.

Мама и папа всё ещё неподвижно сидели на белом снегу под алой кроной дерева. А между ними, прижимая ладони к коре, стоял Таичи.

«Молодец…» – со странной отрешённостью подумала я, пропуская один удар когтей. Щека вспыхнула болью, но холод тут же унял её. «Загадай хорошее желание… Пожалуйста».

Трудно было вверять свою судьбу в чужие руки. Страшно.

И в то же время я испытывала странное облегчение, потому что мне так и не удалось придумать желание, способное всех спасти. А теперь это была не моя ноша.

Таичи обернулся.

Мы встретились взглядами, и я коротко кивнула, показывая, что готова.

Он кивнул мне в ответ. Его губы сложились в какие-то слова, которые я не успела разобрать.

Ямаубы, наконец осознавшие, что произошло, ринулись к нему. Я попыталась задержать их снегом и ветром, а Нао – ледяной стеной, но всё это уже не имело значения.

Таичи прижался лбом к тёмному стволу и что-то прошептал за миг до того, как его настигли тени.

Желание было загадано.

Листья дерева на вершине горы Химицу опали алым дождём на снег. Это было последнее, что я увидела перед тем, как всё вокруг залил белый свет луны.

Глава 20

Алый цвет всегда к лицу

– Мисс, просыпайтесь скорее! Уже почти полдень!

Я недовольно застонала и накрыла голову подушкой, чтобы не слышать попыток камеристки меня разбудить. Такой приём не сработал.

Эбигейл слишком хорошо меня знала и, пока я защищала подушку, стащила одеяло.

Я никогда не мёрзла, поэтому особого дискомфорта это лишение мне не доставило, но без одеяла весь смысл уютного утреннего почивания в постели пропадал.

Пришлось открыть глаза и разочарованно посмотреть на камеристку.

– Эби, ты знаешь, что очень напоминаешь свою мать? Она тоже всегда находила самые жестокие способы лишить меня уюта.

– И вы всё равно её очень любили. Как и я, – улыбнулась она, поправляя на ярко-рыжих волосах белый ободок, сбившийся во время нашей недолгой борьбы.

«Это же дочка миссис Тисл! – внезапно поняла я и тут же одёрнула себя. – Конечно, это она. Служит моей личной горничной уже больше года. Что за глупые мысли?..»

Мысль и правда была странной. Словно Эбигейл впервые будила меня в моей комнате в Сакуре. Но ведь это было не так.

Отмахнувшись от утреннего безумия, я нехотя встала и прошлёпала босыми ногами в ванную.

– Вы помните, что сегодня мистер Картер принимает гостей? – спросила Эби, подавая мне полотенце.

– Какого-фто пуфешественника с маминой родины, – кивнула я, не вынимая изо рта палец, обёрнутый специальной тряпочкой для чистки зубов, смазанной мятным маслом. – Он говорил мне, фто хочет показать ему окрефности, но, фестно говоря, я ума не приложу, фто интересного мофно найти во Флекни.

– Мне сообщили, что сегодня будет только ужин, мисс. Сказали подготовить для вас кимоно, чтобы уважить культуру иностранцев.

– Алое? – спросила я, сплёвывая в стакан остатки масла.

– Да, – кивнула Эби. – А откуда вы знаете, что я начала гладить именно его?

– Я…

И действительно, откуда я знала? У меня в голове была очень чёткая картинка красной ткани. Почему-то на белом фоне. Но я не видела, чтобы Эбигейл доставала из сундука моё единственное алое кимоно или как-то подготавливала его.

– Наверное, просто догадалась, – немного нервно смеясь, сказала я. – Когда прибудет гость?

– Гости, – поправила камеристка. – Мать и сын, а с ними несколько слуг.

Я удивлённо присвистнула совсем неподобающим для леди образом.

– Они точно в курсе, что папа отказался от графского титула и вообще впал в немилость у высшего света из-за развода? Или приезжают с таким размахом, потому что думают, что он всё ещё в парламенте?

– Не знаю, мисс. И не думаю, что за ужином подобное будет уместно спрашивать… Хотите позавтракать в саду?

– Зимой? Ты же замёрзнешь мне подносы приносить!

Эбигейл быстро подалась вперёд, прикладывая ладонь к моему лбу.

– Вроде жара нет, а ведёте себя странно, – нахмурилась она. – Какая зима, мисс? На дворе же август.

– Точно… – протянула я. – Это… была шутка. Давай позавтракаем в саду.

Камеристка помогла мне одеться – пока что в обычное английское платье с неглубоким декольте, открытыми плечами и чудесной голубой юбкой, начинавшейся под грудью.

Стараясь снова не показаться Эби странной, я не стала слишком явно радоваться такому дневному наряду. Хотя на самом деле он меня почему-то очень радовал. Словно я не носила таких платьев целую вечность.

Но если мне казалось, что мои мысли в комнате или внезапно вырывавшиеся изо рта неуместные вопросы были странными, то чувства, которые я испытала следом, вообще выходили за грани разумного.

Оказавшись в коридоре второго этажа Сакуры, я замерла. Меня охватил дикий страх, как будто нужно было срочно куда-то бежать и кого-то звать на помощь. Но эта вспышка тревоги быстро сошла на нет, и коридор вновь стал казаться обычным. «С чего бы ему не быть обычным?.. Я ведь хожу по нему каждый день».

Затем меня охватил ступор на лестнице. Эбигейл уже убежала на кухню, чтобы подготовить мой завтрак, поэтому никто не видел, как я остановилась перед акварельными пейзажами с горами маминой родины.

Всматриваясь в них, я видела не водянистые мазки, а настоящие листья деревьев и заснеженные вершины. Даже запах могла почувствовать. Не британский, а какой-то другой…

С трудом заставив себя отвернуться от картин, я спустилась на первый этаж. Почему-то мне захотелось обойти один из стульев в гостиной по большой дуге, а щека странно заныла с внутренней стороны, когда я миновала ковёр в прихожей. Перед дверью, как обычно, была в ряд выставлена обувь. Мамины ботильоны, папины начищенные сапоги и мои сатиновые летние туфельки.

Надев их, я с каким-то особым наслаждением попрыгала на одном месте и едва не застонала от блаженства, чувствуя привычное удобство.

«Так, Минори… Соберись. Что на тебя нашло?! Просто ещё один обычный день, а ведёшь себя так, будто годами не была в Англии».

Встряхнувшись и похлопав себя по щекам, я вышла из дома.

Август выдался жарким, но не удушающим, и дневное солнце приятно согревало лицо, пока я шла к саду за коттеджем. Там уже стоял столик на изящных кованых ножках, а Эбигейл, что-то напевая себе под нос, накрывала его.

– Чёрный чай, мисс? – весело спросила она, уже держа в руках чайничек.

– А есть… зелёный? – тихо спросила я.

Девушка недоверчиво прищурилась.

– Так. Ну-ка признавайтесь! Вы хотите сказаться безумной и сорвать приём гостей?

– Нет, – честно ответила я, не понимая причин такой реакции.

– Тогда почему вы ведёте себя так, так… – Эби замялась и, не сумев подобрать слова, просто повторила: – Вот так.

– Что плохого в том, что мне захотелось зелёного чаю? – пробурчала я, садясь за стол. – В конце концов, ты же зачем-то спросила у меня про чёрный.

– Вы всегда пьёте чёрный. И на мой вопрос всегда ехидно отвечаете: «Пора бы уже запомнить, Эби!».

– Ну вот, а сегодня хочу зелёный.

– Вы же мне скажете, если почувствуете себя дурно или вас что-то начнёт беспокоить? – уже серьёзно спросила камеристка.

– Конечно, – быстро кивнула я, искренне не понимая, как можно было описать ей те странные эмоции, которые то и дело охватывали меня в этот день.

Однако Эби мой ответ удовлетворил.

Она налила мне зелёный чай, подала яичницу с тонкими кусочками бекона и тосты с солёным маслом.

Я едва не спросила: «Где рис?», но вовремя успела себя одёрнуть и, чтобы не сморозить новую глупость, молча принялась за еду. На вкус она казалась обычной и в то же время непривычной. Однако подумав, что просто не выспалась, я решила не обращать внимания на все подозрительные ощущения.

В конце концов, день был прекрасным, завтрак – вкусным, а в саду всё цвело и душисто пахло. Эбигейл как раз ушла обратно в дом, оставляя меня ненадолго одну, и я могла сполна насладиться безмятежностью летнего безделья.

Между кустами что-то хрустнуло.

Всё тело напряглось, и я мысленно потянулась к солнечному сплетению, чтобы призвать на защиту… что-то. У меня не получилось понять, что именно, а пока я пыталась разобраться с реакцией собственного тела на возможную опасность, из укрытия зелени встал молодой человек.

Он был довольно высок и широкоплеч. Его рыжие волосы пребывали в беспорядке, а некогда симпатичное веснушчатое лицо пересекали страшные шрамы.

– Финн, – выдохнула я, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее.

Не от радости. Далеко не от радости.

– Мисс Картер… – пролепетал сын бывшего конюшего, делая несмелый шаг ко мне. – Можно с вами поговорить?

Ответить я не успела – в этот момент из дверей для слуг вышла Эбигейл.

Увидев Финна, она бросила стопку свежевыглаженных салфеток, которые несла, прямо на траву и кинулась к нему с яростным шипением:

– А ну, прочь пошёл! Не смей заговаривать с мисс! Вон!

Я поспешно встала, едва не роняя стул, и схватила её за руку.

– Всё хорошо! Я не против поговорить…

– Вы в своём уме?! Если мистер Картер увидит здесь этого негодяя, он его убьёт! Вы хотите, чтобы ваш отец стал убийцей?!

Слушая нашу перебранку, Финн Дэмсмол сгорбился и попятился прочь, шепча:

– Простите меня… Простите, ради всего святого…

– Стой! – крикнула я, обходя камеристку. – Что ты хотел сказать?

– Эт-то, – заикаясь кивнул парень. – Я хотел попросить прощения.

– Если думаешь, что тебя или твоего отца снова возьмут на работу, то забудь! – зло выплюнула Эби. – Мисс, как вы можете с ним говорить после того, как он… После того, что он с вами…

В голове промелькнули смутные воспоминания: конюшни, испачканная в траве сорочка и мужские штаны, отвращение, запах чужой слюны, страх, злость, боль… и успокаивающий холод.

Затем воспоминания перескочили на моё признание миссис Тисл о случившемся. Казалось, что там они и должны были и закончиться, но за ними вспышками появился разговор с папой. Графом… Нет. Мистером Картером. Он с тяжёлым взглядом выслушал мои сбивчивые объяснения, крепко обнял, а потом вызвал к себе конюшего с сыном и выгнал со службы обоих, сказав, что, если Финн попадётся ему на глаза, он его пристрелит.

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность.

Эбигейл всё ещё пыталась выгнать парня прочь с земли Сакуры. А он смотрел на меня печальными глазами, в которых так заметно плескалось отчаяние.

Я внимательно пригляделась к его шрамам. Мне казалось, что я знала, кто их оставил, но имени вспомнить не могла.

– Простите меня, – повторил Финн, сгибаясь в глубоком поклоне. – Мне нет оправдания. Я виноват. Но… Если когда-нибудь сможете, простите.

Я сглотнула, чувствуя, как к уголкам глаз подступили слёзы, и тихо сказала:

– Прощаю.

– Мисс! – возмущённо воскликнула Эби.

А я лишь повторила, уже твёрже:

– Я прощаю тебя, Финн Дэмсмол.

По его изуродованной щеке скатилась слеза. Он пробормотал слова благодарности и бросился бежать прочь, как будто за ним гнались бесы.

– Зачем? – спросила камеристка, глядя на меня исподлобья. – Зачем вы облегчили его совесть?

– Это не для него, – сдавленно сказала я, отгоняя желание дать волю слезам. – Это для меня. Так легче будет забыть.

Эбигейл непонимающе покачала головой, но больше ни о чём не спрашивала.

Закончив завтрак, я погуляла в саду, почитала книги в папиной библиотеке, написала письма своим сводным братьям, с которыми после развода отца с графиней сумела познакомиться и даже подружиться. Затем я сыграла несколько вальсов, которые разучивала ещё с миссис Тисл, – под один мне отчаянно сильно захотелось танцевать – и провела ещё несколько часов, просто блуждая по дому.

Ни с мамой, ни с отцом мы не встретились. Возможно, они лично поехали на станцию Лестера, чтобы встретить гостей, а может, занимались тем же, чем и я, – наслаждались безмятежным днём каждый в своей комнате.

В шесть часов пополудни Эбигейл помогла мне облачиться в алое кимоно. Её движения были неуверенными, и, когда она вышла из комнаты, я сама перевязала пояс и поправила все слои одеяния, словно делала это уже бессчётное количество раз, хотя и не могла вспомнить, когда надевала кимоно в Сакуре.

«Алый цвет мне к лицу», – думала я, выходя из комнаты. И эта мысль таинственным образом преображалась в голове в строку из незнакомой песенки.

Спускаясь по лестнице, чтобы присоединиться к гостям в столовой, я тихо напела её на языке мамы:

– Алый цвет всегда к лицу…

– …Горной буре Химицу, – прозвучал снизу глубокий мужской голос.

Я изо всех сил вцепилась в перила, чтобы не упасть.

Голову пронзило болью. Воспоминания – яркие и счастливые – смешивались со странными и безумными, наслаиваясь как слипшиеся страницы старой книги.

Чтобы не утонуть в этом вихре мыслей, мне нужно было за что-то зацепиться. Спастись!

Медленно, через боль и смятение, я посмотрела вниз.

У подножья лестницы стоял высокий черноволосый юноша в красивом синем кимоно. Он смотрел на меня с мягкой улыбкой, и в его тёмных глазах светилось чувство.

Они были мне знакомы. Конечно, знакомы!

– Какое желание ты загадал? – прошептала я, боясь сдвинуться с места и разрушить видение, которым передо мной предстал Таичи.

– Я пожелал чуда на усмотрение горы Химицу, – не переставая улыбаться, ответил он.

– Ужасно глупое желание! Оно ведь могло исполниться как угодно!

– Могло, – кивнул самурай. – Но исполнилось так, что ты счастлива и жива. А я могу быть рядом с тобой, если ты меня примешь.

– Глупый мужлан! – всхлипнула я, почти падая со ступеней в его объятия.

Таичи прижал меня к себе, зарываясь пальцами в только что уложенные волосы и выдыхая с дрожью облегчения. Я же мочила ворот его кимоно слезами и цеплялась за ткань, как утопающий за брошенный трос.

– Почему я забыла тебя? Почему забыла всё?!

– Моя мать тоже ничего не помнит. И слуги, – признался Таичи, покрывая поцелуями моё лицо.

– Мои родители тоже живут так, будто ничего не было…

– Поначалу помнил только я и боялся, что ты не вспомнишь. Но, видимо… чудо. А может, помнить дано только тем, кому это нужно. А кому будет легче без воспоминаний, тем дана возможность прожить жизнь так.

– Чудо… – повторила я, потянувшись к его губам.

Таичи поцеловал меня со всей страстью и чувством, на которые был способен. Я не оставалась в долгу, поддаваясь прикосновениям, открывая губы навстречу его ласкам и дразня его язык своим.

В таком положении нас и застали мистер и миссис Картер и госпожа Мацудайра.

Для них, не помнящих ничего о прошедших полутора годах, наше поведение, конечно, стало шоком. Ещё бы… Впервые встретившиеся дети благородных родителей предавались поистине бесстыдному поцелую в просматриваемой со всех сторон гостиной.

Но нам с Таичи было всё равно. И мы не отрывались друг от друга до тех пор, пока мой разъярённый отец не вырвал самурая из моих объятий и не приказал немедленно стреляться с ним за честь дочери. Или жениться.

Не говорящему по-английски Таичи пришлось дождаться сбивчивого перевода моей мамы, после которого он гордо заявил:

– Согласен!

– К барьеру сойдёмся на рассвете! – прорычал мистер Картер.

Сатоко поспешно перевела и это, а затем – новый ответ Таичи:

– Нет. Я согласен жениться!

Госпожа Изуми что-то простонала, почти лишившись чувств и осев в руки подоспевшей к романтической сцене Аяке.

А я…

Я чувствовала радостный танец тепла и холода в груди. Взглянув на маму, я заметила едва различимый блеск снежинок над её головой, на который, кроме меня, никто не обращал внимания.

«Сила осталась с нами…» – поняла я, с каким-то особым счастьем окончательно принимая свою сущность, которую не изменило даже чудо горы Химицу.

В тот миг сложно было сказать, что ждало впереди две такие разные семьи, в которых были и смертные, и ёкаи.

Мне предстояло ещё многое понять. Отделить новые воспоминания от старых, убедиться, что ямаубы больше нас не потревожат, понять, как жить двум юки-оннам в мире людей, узнать у Таичи, как им удалось выбраться из закрытого Места-Где-Восходит-Солнце, заново познакомиться с его матерью и обучить самурая, который теперь мог примерить на себя звание «необразованного гайдзина», английскому языку.

Но всё это дела будущего… А пока я могла позволить себе по-настоящему улыбнуться.

Лишь одного не хватало мне для полного счастья.

«Нао», – мысленно позвала я беловолосого ёкая. Он не отозвался и не появился – ни котом, ни в человеческом обличье.

Но что-то подсказывало мне, что, стоит вернуться в комнату и заснуть, он обязательно даст о себе знать, притворившись ночным видением, как в ту ночь, когда я впервые говорила с ним лицом к лицу.

«Какое же глупое желание загадал Таичи, – снова поразилась я. – Глупое и гениальное… Сколько людей, должно быть, придумывало самые хитрые формулировки и слова, чтобы получить от Химицу всё, что им было нужно. А Таичи позволил древней силе самой решить, чем она может одарить нас».

И пусть мёртвые оставались мёртвыми, а в моём сердце навсегда отпечатались страхи, насланные тенями, чудо, в которое у меня не было веры, всё-таки произошло.

Бури горы Химицу не позволили солнцу замёрзнуть.

Эпилог

– Здравствуй, Нао.

Сатоко почувствовала моё появление сразу, стоило мне перешагнуть порог её комнаты.

– Значит, ты тоже всё помнишь, добрая подруга.

Она рассмеялась, указывая на подушку перед низким столиком, на которую я с радостью опустился.

– Мы же ёкаи. Нас не так легко одурачить.

– Твоей дочери удалось обмануть ямауб. Да и смертный самурай всё помнит.

– Он ведь загадал желание, конечно он всё помнит, – отмахнулась юки-онна, наливая в две чашки-пиалы белый чай. – А Минори всегда была умной девочкой. Умнее меня.

– Ты ведь знала, с чем ей придётся столкнуться, – тихо спросил я, только теперь понимая, как много Сатоко мне не говорила прежде.

– Знала, – кивнула она. – И я дала ей полную свободу расти той, кем она сама решит быть. Я дала ей то, чего не было у меня, и знала, что эта свобода однажды поможет ей. – Не жалеешь ни о чём?

– Нет, – усмехнулась она. – Я правда полюбила Картера и рада, что он оставил супругу, к которой не имел никаких чувств. А она оказалась не такой уж негодяйкой и позволила ему видеться с их детьми. Хотя, думаю, тут тоже сыграло чудо горы Химицу… И теперь, когда мне нет нужды внушать себе покорность и душить свою суть, жизнь заиграла новыми красками.

– Ты дашь Минори любовь, которой она была лишена?

– А тебе какое дело? – недоверчиво прищурилась Сатоко.

– Нравится она мне, – улыбнулся я.

– Она влюблена в смертного.

– Я знаю.

– Если ты будешь тревожить её сердце, она начнёт метаться. Не порть её любовь.

– Не буду, – спокойно кивнул я. – Коты ходят сами по себе.

Сатоко задумчиво отвела взгляд и молчала несколько долгих минут. А затем всё-таки ответила на вопрос, которого пыталась избежать.

– Я люблю дочь. Всем сердцем. Но я боюсь, что, зная всё, зная, как долго я скрывала от неё правду и намеренно отстранялась… Минори не захочет моей любви.

– Ты же сама сказала, что она умная девочка. Поверь, она всё понимает. А тебе просто нужно не упустить шанс стать для неё той матерью, которой ты хочешь быть. Не всем даётся возможность исправить ошибки прошлого, а у тебя она есть.

– Когда это ты стал таким умным, котик? – с мягкой улыбкой проворковала Сатоко.

– Ты старше меня всего на пару сотен лет, – закатил я глаза. – С учётом того, сколько всего лет мы прожили, покровительственный тон неуместен.

– И всё же я старше! – упрямо заявила она, на мгновение становясь той беззаботной юки-онной, с которой мы впервые встретились в необжитых людьми горах и подружились на века. – Иди уже, нэкомата. Я же знаю, что ты всё равно зайдёшь к Минори.

– Зайду, – не стал отрицать я. – Чтобы попрощаться.

– А потом? Вернёшься домой?

– Ямаубы исчезли. Полностью. Они были старыми грымзами, застрявшими в своих полубезумных законах и устоях. Но всё же они заботились о горах и ёкаях на своих землях. Кому-то нужно занять их место.

– Думаешь, тебя примут? – с беспокойством спросила Сатоко.

– Узнаем, – улыбнулся я, залпом выпивая чай и поднимаясь с подушки. – Прощай, добрая подруга.

– Прощай, нэкомата…

Покинув одну юки-онну, я направился в комнату к другой.

Этот визит почему-то давался мне сложнее. Наверное, потому, что с момента нашего официального, назовём это так, знакомства с Минори, мне не раз приходили видения о том, как мы вдвоём царим среди снегов и льдов – свободные и такие похожие.

Но именно потому, что мы были так похожи, я понимал, что ей будет лучше со смертным Таичи. Всё-таки она была слишком человеком и нуждалась в тепле любви, которое ёкай, проживший так долго и уставший от столь многого, уже не мог дать.

Стоило вообще позволить Минори просто забыть меня. Исчезнуть из её жизни, будто никакого Нао и не было. Стоило поступить так.

Однако я не был настолько благороден, и мне хотелось жить в памяти юной юки-онны хотя бы отголоском.

Войдя в комнату и увидев её спящей, я не удержался от тихого смеха. Над кроватью Минори кружились в танце сотни снежинок – должно быть, она видела какой-то очень хороший сон и реагировала на него своими силами.

Подойдя к ней, я наклонился, оставляя на приоткрытых тёплых губах лёгкий морозный поцелуй и доставая из-за пазухи своего кимоно маленький прощальный подарок.

Проснувшись утром, Минори предстояло найти возле подушки маленький белый комочек. Не бакэнэко и пока не нэкомата, а простого котёнка с голубыми глазами.

– Не забывай своего Нао, – прошептал я, зная, что, прожив долгую и счастливую жизнь со смертным, однажды юки-онна Минори всё-таки вернётся ко мне.

Хотя бы снежной бурей.

КОНЕЦ

Глоссарий

Банши – сверхъестественное существо из британского фольклора, как правило, кричащая или плачущая женщина, предвещающая смерть тому, кто её услышит.

Бусидо (с яп. «Путь воина») – кодекс самураев, единый свод правил и норм, которых истинные воины должны были придерживаться в мирной жизни, в бою и в служении господину.

Гайдзин(-ка) – японское дискриминирующее название для европейцев в период Сакоку (закрытия границ Японии). Буквально переводится, как «человек извне».

Гобан – игровая доска для настольной стратегической игры и-го (или «го») с контрастными фишками в виде плоских круглых камней.

Гэнкан – прихожая в традиционном японском доме. Сакральное место, символизирующее врата между внешним миром и домашним. В гэнканах принято было оставлять обувь, приветствовать хозяина и дожидаться его позволения войти в сам дом.

Даймё – феодал из элиты самураев, владеющий землёй и подчиняющийся сёгуну.

Коку – количество риса, которое принадлежащая самураю земля может принести за год. В коку измеряется доход самурая.

Нэкомата – кот-оборотень из японского фольклора, в современной классификации ставший ёкаем.

Ойран – один из видов «женщин для удовольствия» в Японии. От обычных юдзё ойран отличало то, что, помимо интимных услуг, они также могли развлекать клиентов более утончёнными способами (танцы, музыка, каллиграфия), владели искусством учёной беседы и следовали строгому этикету.

Онрё – мстительный дух в японских верованиях. Иногда ещё называется «юрэй».

Офуро – традиционная японская ванна или крытая баня.

Рёкан – традиционная японская гостиница или постоялый дом.

Сёгун – фактический правитель Японии. Высокопоставленный военный, имеющий реальную власть, в отличие от императора. Подобная форма правления называется «сёгунат».

Синоби но моно (коротко – синоби) – один из вариантов названия ниндзя. То есть, наёмных убийц, разведчиков и шпионов в Японии.

Сэппуку – ритуальное самоубийство самурая.

Таби – традиционная японская обувь (ближе к носкам), плотно прилегающая к стопе и отделяющая большой палец от остальных.

Таю – очень близкий к ойран ранг «женщин для удовольствия», но ещё более редкий и элитарный.

Тории – п-образные ворота без створок, характерные для синтоистских святилищ. Знакомый многим образ, символизирующий Японию и другие страны Азии.

Фусума – раздвижные двери или перегородки в традиционном японском доме.

Хакама – традиционные японские штаны широкого кроя, напоминающие со стороны длинную юбку.

Хан – княжество.

Ханами – традиционный японский праздник любования цветением умэ (японской вишни) и сакуры.

Хансацу – (от слова «хан» – княжество или удел) бумажные деньги, появившиеся в Японии в 1630 году и имевшие хождение только в пределах одного хана (то есть владений одного даймё).

Хаори – вид традиционной японской распашной верхней одежды с широкими рукавами и стоячим воротником, подпоясываемой специальным шнуром.

Юдзё – «женщины для удовольствия» в Японии.

Ямауба – переводится с японского, как «горная старуха». Ёкай-демон из японской мифологии.

Примечания

1

Дэдзима – искусственный остров в бухте Нагасаки, построенный в XVII веке для осуществления внешней торговли. В период сакоку (самоизоляции Японии от других стран) был единственным голландским торговым портом в стране.

2

«Место, где восходит солнце» – переносное значение исторического названия Японии, Ниппон.

3

Сэппуку – ритуальное самоубийство самурая.

4

Флекни – деревня в английском округе Харборо, графства Лестершир.

5

Суффикс «-тян» используется на японском в неформальном общении, чаще всего внутри семьи при обращении к детям или женщинам, однако также может быть использован при обращении к возлюбленной (женщине).

6

«Коун о иноримасу» – транслитерация японского выражения «幸運を祈ります», означающего пожелание удачи в формальном или особо эмоциональном общении, и переводящегося как «Я молюсь за твою удачу».

7

Японская пословица – 寄らば大樹の陰 (Йораба тайджю но каге). Учит тому, что в трудную минуту нужно искать помощи у влиятельных людей.

8

Ока-сан (お母さん) – мама, мать. Уважительное обращение к матери на японском.

9

Японский суффикс – сама (さま) используется в официальном общении при обращении к старшим по возрасту и/или социальному положению, а также к людям, обладающим особыми талантами, и является признаком глубокого уважения.

10

Мусумэ (娘 или むすめ) – (яп.) дочь.

11

Нэкомата – кот-оборотень из японского фольклора, в современной классификации ставший ёкаем.

12

Ямауба – переводится с японского, как «горная старуха». Ёкай-демон из японской мифологии.

13

Бетлемская королевская больница, чьё искажённое название Бедлам стало именем нарицательным.

14

Истерия – устаревший медицинский диагноз, соотносящийся с рядом психических расстройств. Сам термин переводится с древнегреческого, как «матка». В прошлом чаще всего использовался для описания специфических расстройств поведения у женщин и даже связывался с колдовством. Диагноз исключён из современных классификаций.

15

Сверхъестественное существо из британского фольклора, как правило, кричащая или плачущая женщина, предвещающая смерть тому, кто её услышит.

16

Транслитерация фразы на японском: «Прочь с дороги!» (邪魔にならないで!).

17

Транслитерация фразы на японском: «Ты – демон?» (あなたは悪魔ですか?).

18

Транслитерация фразы на японском: «Твои слова – проклятие?» (あなたの言葉は呪いですか?).

19

Транслитерация фразы на японском: «Назовись!» (自分の名前を名乗る!).

20

Транслитерация слова «помощь» (ヘルプ).

21

Транслитерация слова «пожалуйста» (ください).

22

Имеется в виду отдалённое созвучие японского слова, произносящегося как намае (名前), и английского слова нэйм (name).

23

Транслитерация японской фразы «Меня зовут…» (私は)

24

Рёкан – традиционная японская гостиница.

25

Японское дискриминирующее название для европейцев в период Сакоку (закрытия границ Японии). Буквально переводится, как «человек извне».

26

Сёгун – фактический правитель Японии. Высокопоставленный военный, имеющий реальную власть, в отличие от императора. Подобная форма правления называется «сёгунат».

27

Даймё – феодал из элиты самураев, владеющий землёй и подчиняющийся сёгуну.

28

Фусума – раздвижные двери или перегородки из белой рисовой бумаги.

29

Гэнкан – прихожая в традиционном японском доме. Сакральное место, символизирующее врата между внешним миром и домашним. В гэнканах принято было оставлять обувь, приветствовать хозяина и дожидаться его позволения войти в сам дом.

30

Офуро – традиционная японская ванна.

31

Во взятой за основу книги эпоху доход самураев в Японии исчислялся не в деньгах, а в «коку» – количестве риса, которое принадлежавшая самураю земля могла принести за год.

32

Хан – это княжество.

33

Ханами – традиционный японский праздник любования цветением умэ (японской вишни) и сакуры.

34

Таби – традиционная японская обувь (ближе к носкам), плотно прилегающая к стопе и отделяющая большой палец от остальных. Изготавливалась из тонкой кожи, позже – из шёлка и других тканей. С кимоно носили белые таби, однако мужчины (например, самураи) могли надевать в путь тёмно-синие или чёрные таби. Таби других цветов или с узорами во времена, взятые за основу книги, считались женскими.

35

Снежная женщина – это буквальный перевод названия мифологического ёкая «юки-онны» с японского.

36

Синоби но моно (коротко – синоби) – один из вариантов названия ниндзя. То есть наёмных убийц, разведчиков и шпионов в Японии.

37

Хакама – традиционные японские штаны широкого кроя, напоминающие со стороны длинную юбку.

38

Хаори – вид традиционной японской распашной верхней одежды с широкими рукавами и стоячим воротником, подпоясываемой специальным шнуром.

39

Ойран – вид «женщин для удовольствия» в Японии. От обычных юдзё ойран отличало то, что, помимо интимных услуг, они также могли развлекать клиентов более утончёнными способами (танцы, музыка, каллиграфия), владели искусством учёной беседы и следовали строгому этикету. В квартале удовольствий, пределы которого ойран могли покидать только в редких случаях, не каждый мог добиться с ними встречи. Желающие должны были посылать приглашение, и ойран могли отказать тем, кого считали недостойными.

40

Таю – очень близкий к ойран ранг «женщин для удовольствия», но ещё более редкий и элитарный. Ко времени, взятому за основу этой книги, таю практически исчезли, и их место заняли гейши, которые не оказывали интимных услуг, а лишь развлекали клиентов утончёнными искусствами. Однако в глубинке наподобие Гокаямы женщины статуса таю вполне могли оставаться и быть особенно желанными ввиду своей редкости.

41

Слово «Химицу» переводится с японского языка, как «секрет».

42

Хансацу (от слова «хан» – княжество иди удел) – бумажные деньги, появившиеся в Японии в 1630 году и имевшие хождение только в пределах одного хана (то есть владений одного даймё).

43

Бусидо (с яп. «Путь воина») – кодекс самураев, единый свод правил и норм, которых истинные воины должны были придерживаться в мирной жизни, в бою и в служении господину.

44

Онрё – мстительный дух в японских верованиях. Иногда ещё называется «юрэй».

45

Гобан – игровая доска для настольной стратегической игры и-го (или «го»). Называя себя, Изуми и Минори «камнями», Таичи подразумевает фишки контрастных цветов, использующиеся для этой игры.

46

Тануки зачастую изображаются, как очень крупные енотовидные собаки с округлым животом, из-под которого выглядывает огромная мошонка. Считается, что они способны раздувать эту часть тела до невероятных размеров и защищать с её помощью путников от непогоды.

47

Японская пословица (念天に通ず), означающая, что вера способна свернуть даже горы.

48

Тории – п-образные ворота без створок, характерные для синтоистских святилищ. Знакомый многим образ, символизирующий Японию и другие страны Азии.

Content

Мицуно Вацу
Веди меня через бури горы Химицу

Пролог

Часть первая Мина Картер

Глава I Котам по душе снег

Глава 2 Снежный сон в летний вечер

Глава 3 Подойди к тени большого дерева

Глава 4 Кровь обагряет белый батист

Глава 5 Тануки и самурай

Глава 6 Бумажные стены, через которые слышно всё

Глава 7 Трудности перевода бранных слов

Глава 8 Последняя ночь Мины Картер

Часть вторая Мотидзуки Минори

Глава 9 За год не раз сменяются ветра

Глава 10 Говорить на одном языке – не значит понимать

Глава 11 Ночь Момидзи

Глава 12 Весенние картинки, припорошенные снегом

Глава 13 Дурные сны в тясицу

Глава 14 Исповедь Таичи

Глава 15 Дети, несущие бесчестие отцов

Глава 16 Юки-онна, нэкомата и смертный

Глава 17 Бури горы Химицу

Глава 18 Борьба внутри

Глава 19 Горячее желание – проход в небеса

Глава 20 Алый цвет всегда к лицу

Эпилог

Глоссарий

Примечания