Джо Аберкромби

Дьяволы

Часть I «Худшая принцесса на свете»

Глава 1 «День Святого Эльфрика»

Было пятнадцатое число месяца Преданности, а брат Диас опоздал на аудиенцию у Её Святейшества Папы.

«Чёрт побери», — ворчал он, когда его еле движущуюся карету задела процессия стенающих бичующихся, их спины были в крови, а лица — в слезах восторга, они хлестали себя под полотном, на котором было написано просто: «Раскайтесь». В чём призывали раскаяться не уточнялось.

Каждому есть в чём, не так ли?

«Чёрт побери», — пусть она и не входила в число Двенадцати Добродетелей, но брат Диас всегда гордился своей пунктуальностью. Он потратил целых пять часов, чтобы добраться от гостиницы до места аудиенции, хотя планировал по меньшей мере два часа благочестиво любоваться статуями старших святых перед Небесным Дворцом. В конце концов, говорили, что все дороги в Святом Городе ведут туда.

Только теперь казалось, что все дороги в Святом городе вели вокруг и вокруг ледяными кругами, кишащими невообразимой массой паломников, проституток, ротозеев, интриганов, покупателей реликвий, продавцов индульгенций, искателей чудес, проповедников и фанатиков, обманщиков и мошенников, проституток, воров, торговцев и ростовщиков, солдат и головорезов, поразительным количеством скота на копытах, калек, проституток, увечных проституток, он упоминал проституток? Они превосходили духовенство численностью примерно в двадцать раз. Их кричащее присутствие в благословенном сердце церкви, горячие обещания, застывающие на губах морозными облачками, и демонстрация покрытых гусиной кожей конечностей равнодушному холоду, были шокирующими, конечно, позорными, несомненно, но также возбуждающими желания, которые брат Диас надеялся давно похоронить. Он был вынужден поправить волосы и обратить взор к небесам. Или, по крайней мере, к трясущемуся потолку кареты.

Так он и попал в беду в первый раз.

— Чёрт возьми! — он дёрнул вниз окно и высунул голову в морозный воздух. Какофония гимнов и молитв, криков торговцев и мольбы о прощении, а также вонь древесного дыма, дешёвого ладана и близлежащего рыбного рынка мгновенно утроились, оставив его в сомнениях: закрывать уши или нос. Он закричал на кучера, — я опоздаю!

— Это меня не удивит. — мужчина говорил с усталым смирением, как будто был незаинтересованным прохожим и не брал непомерную плату за доставку брата Диаса на самую важную встречу в жизни. — Сегодня день святого Эльфрика, брат.

— И?

— Его мощи были подняты к шпилю церкви Непорочного Умиротворения и выставлены на обозрение нуждающимся. Говорят, они излечивают подагру.

Это объясняло хромоту, трости и инвалидные коляски в толпе. Разве это не могла быть золотуха, или нескончаемая икота, или какая-то другая болезнь, не мешающая страдающим разбегаться от проносящегося экипажа?

— Разве нет другого пути? — пронзительно крикнул брат Диас, прерывая праздную болтовню.

— Сотни. — кучер вяло пожал плечами в сторону толп. — Но ведь День Святого Эльфрика везде.

Колокола, зовущие к полуденным молитвам, раздались по городу начиная с одного-двух прерывистых звонов в придорожных святилищах, перерастающих в нестройный звон, когда каждая часовня, церковь и собор добавляли собственные неистовые раскаты, пытаясь затащить паломников на молитвенные скамьи к тарелкам для сбора пожертвований.

Экипаж качнулся вперёд, даровав брату Диасу облегчение, затем немедленно остановился, повергнув его в отчаяние. Неподалеку пара оборванных священниц из конкурирующих нищенских орденов были подняты на раскладывающихся кафедрах, опасно покачиваясь над толпой со скрипом измученных механизмов, разбрызгивая слюну, они яростно перебивали друг друга, споря о буквальном значении призыва Спасителя к вежливости.

«Чёрт возьми!» — вся работа по подрыву доверия к братьям в монастыре. Все хлопоты, чтобы любовницы аббата не узнали друг о друге. Всё хвастовство о вызове в Святой Город, выделении как особенного, которого отметили для великого будущего. И вот здесь его амбиции умрут. Похороненный в карете, застрявшей в человеческой грязи, на узкой площади, названной в честь неизвестного святого, холодной, как ледник, оживленной, как бойня, и грязной, как сортир, между расписным ограждением, забитым нищими с лицензией, и липовым эшафотом, на котором группа детей сжигала соломенные чучела эльфов.

Брат Диас наблюдал, как они истязают остроухих, острозубых болванчиков, выбрасывающих снопы искр, пока зрители снисходительно аплодировали. Эльфы, конечно, были эльфами, и, конечно, лучше сжечь, чем не сжечь, но что-то тревожное было в этих пухлых детских лицах, сияющих от яростного ликования. Теология никогда не была его сильной стороной, но он был уверен, что Спаситель много говорила о милосердии.

Бережливость, безусловно, присутствовала среди Двенадцати Добродетелей. Брат Диас всегда напоминал себе об этом, когда обходил стороной нищих у ворот монастыря. Но иногда нужно вложить деньги, чтобы получить прибыль. Он высунулся из окна, чтобы снова крикнуть кучеру:

— Пообещай доставить меня в Небесный Дворец вовремя, и я заплачу вдвое больше!

— Это Святой Город, брат. — кучер даже не потрудился пожать плечами. — Здесь только безумцы дают обещания. — брат Диас нырнул обратно, слезы жгли глаза. Он протиснулся возле сиденья, опускаясь на одно колено, вытащил флакон, который носил на шее, старинное серебро полировалось веками о кожу его предков. «О, благословенная святая Беатрикс», — пробормотал он, отчаянно сжимая его, — «святая мученица и хранительница сандалии Спаситель нашей, я прошу только об одном — доставь меня на сраную аудиенцию к Папе вовремя!»

Он тут же пожалел, что сквернословил в молитве, сотворил знак круга на груди, но только собрался ущипнуть себя в центре в качестве покаяния, святая Беатрикс успела дать знать о своем недовольстве.

Раздался всемогущий стук по крыше, карета дёрнулась, и брата Диаса резко швырнуло вперед, его отчаянный крик оборвался, когда переднее сиденье ударило его прямо по зубам.

Глава 2 «Вот как это бывает»

Алекс отлично справилась с прыжком из окна на крышу кареты, прокатилась гладко, как масло, вскочила сладко, как мёд, но провалила гораздо более простой прыжок с крыши кареты на землю, подвернула лодыжку, потеряла равновесие в толпе, резко отдёрнулась от покрытого навозом ослиного бока и растянулась в канаве.

Осёл был расстроен, а его хозяин еще больше. Из-за воплей проходящих мимо кающихся грешников Алекс не смогла понять смысл его криков, но это точно было не лестно.

«Трахни себя!» — закричала она ему. Монах с окровавленным ртом уставился на неё из кареты с тем часто встречающимся в Святом Городе паникующим взглядом потных туристов, поэтому она завизжала: «И ты тоже можешь трахнуть себя! Трахните друг дружку», — добавила она вполголоса, ковыляя прочь.

В конце концов, за ругань не платят.

Она схватила молитвенный платок с прилавка, пока торговец не смотрел, что было не столько воровством в её понимании, сколько тренировкой рефлексов, накинула на голову и проскользнула среди кающихся изо всех сил жалостливо застонав. Это было не сложно, учитывая боль, пульсирующую в ноге, и иголочки опасности, щекочущие шею. Она подняла руки к неровной синей полосе неба между крышами разной высоты и беззвучно выпустила в воздух облачко пара, моля об избавлении от скорбей. На этот раз она почти это и имела в виду.

Вот как это бывает. Начать вечер в поисках веселья, закончить утро, моля о прощении.

Боже, как плохо. Желудок скручивало, горло обжигало, какие-то неприятные поползновения со стороны задницы. Может, вчерашнее испорченное мясо или дурные перспективы сегодняшнего утра. Может, деньги, которые она потеряла, или деньги, которые она должна. Может, остатки навоза на губах. Ещё проклятый смрад паломников, которым запрещается мыться во время долгого пути в Святой Город. Она прижала уголок молитвенного платка ко рту и украдкой осмотрелась сквозь чащу поднятых к небу рук.

— Вот она!

Как бы она ни старалась, ей так и не удалось вписаться в толпу. Она протиснулась мимо паломника с завязанными глазами, оттолкнула другого, шаркающего на своих покрытых струпьями коленях, и пошла по улице так быстро, как только могла, несмотря на больную лодыжку, что получилось далеко не так быстро, как ей бы хотелось. Сквозь вопли кого-то, распевающего гимны за пару монет, она слышала отзвуки творящегося позади хаоса. Драка, если ей немного повезёт, кающиеся грешники становятся очень дёрганными, если встать между ними и благодатью Всемогущего.

Она проскользнула за угол на рыбный рынок в тени Бледных Сестер. Сотня прилавков, тысяча покупателей, сварливый шум базара, солёный морской запах утреннего улова, блестящего в зимнем солнечном свете.

Она мельком увидела движение и поддалась рефлексу. Чья-то рука успела выдрать выбившуюся прядь волос с её головы, когда она скользнула под повозку, её чуть не забили копытами, она откатилась, чтобы протиснуться между чьих-то ног сквозь холодную жижу из рыбьих кишок, костей и слизи под прилавками.

— Ты, чёрт возьми, попалась!

Рука схватила её за лодыжку, ногти оставляли волнистые следы в рыбьей чешуе, пока Алекс тащили на свет. Это был один из головорезов Бостро, тот, что потел в треугольной шляпе, делавшей его похожим на неудавшегося пирата. Она вскочила, ударила его по щеке с болезненным хрустом, который, как она боялась, исходил от её руки, а не его лица, а он схватил её запястье и дернул. Она плюнула ему в глаза, заставив отшатнуться, пнула в пах, вынудив согнуться, и на удачу зашарила свободной рукой. Она не из тех, кто остаётся лежать, когда сбили с ног. Её пальцы нашарили что-то, она взвизгнула и чем-то замахнулась. Тяжёлая кастрюля. Она ударила пирата по щеке со звуком, напоминающим колокол вечерней молитвы, сбила его дурацкую шляпу, извернулась и наконец окончательно угомонила его. Покупатели отпрыгнули, когда горячее масло разлилось повсюду. Алекс развернулась, к её глазам прилипла мокрая прядь. Уставившиеся лица, указующие пальцы, фигуры, проталкивающиеся сквозь толпу к ней. Она вскочила на ближайший прилавок, доски подпрыгивали на козлах, когда она пинала щедроты океана, рыба билась, крабы хрустели, торговцы выкрикивали ругательства. Она вскочила на следующий прилавок, поскользнулась на огромной форели и сделала ещё один отчаянный шаг, прежде чем рухнула на бок и растянулась в лавине моллюсков. Она с трудом поднялась, задыхаясь похромала в заваленный мусором переулок, где прошла около четырёх шагов, прежде чем увидела тупик.

Она стояла там, согнувшись в ужасе, уставившись на глухую стену, руки беспомощно разжимались и сжимались. Очень медленно она повернулась.

Бостро стоял в начале переулка, уперев большие кулаки в бедра, выпятив большую челюсть — вылитое изваяние угрозы. Он щёлкал языком с медленным «цок-цок-цок».

Один из головорезов присоединился к нему, запыхавшись от погони. Ухмылка демонстрировала одинаково коричневые зубы. Боже, что за зрелище. Если у тебя такая ухмылка, по крайней мере, почисти зубы, а если у тебя такие зубы, по крайней мере, не ухмыляйся.

— Бостро! — Алекс выдавила лучшую улыбку, на которую была способна, тяжело дыша, даже по своим меркам. — Не знала, что это ты.

Его вздох был таким же тяжёлым, как и всё остальное. Он собирал деньги для Папы Коллини годами и, должно быть, слышал уже все уловки, ложь, оправдания и слезливые истории, которые можно себе представить, и даже немало тех, которые и представить нельзя. Эта его не впечатлила.

— Время вышло, Алекс, — сказал он. — Папа хочет свои деньги.

— Вполне справедливо. — она протянула ему свой пухлый кошелек. — Тут всё.

Она швырнула, а затем бросилась следом, но они были готовы. Бостро поймал кошелёк, а его друг с дерьмовыми зубами схватил Алекс за руку, развернул и толкнул в стену так, что она стукнулась головой о кирпичи и свалилась в мусор.

Бостро открыл кошелёк и осмотрел его содержимое.

— Какая неожиданность. — он перевернул его вверх дном, и оттуда посыпалась грязь. — Твой кошелёк так же полон дерьма, как и ты.

Начинающий пират присоединился к вечеринке, демонстрируя розовое пятно от кастрюли на лице.

— Посмотри, — проворчал он, расправляя вмятину на своей измазанной рыбьей требухой шляпе. — Она становится злой, когда её загоняют в угол. Как голодная ласка.

Её называли и похуже.

— Смотри, — прохрипела она, поднимаясь на четвереньки, думая, не сломали ли они ей плечо, а затем, когда попыталась схватиться за него, думая, не сломала ли она руку. — Я принесу ему деньги. Я могу принести ему деньги!

— Как? — спросил Бостро.

Она вытащила тряпку из кармана и развернула с подобающим почтением:

— Узрите кости пальцев святого Луция…

Владелец шляпы ударил её по руке:

— Мы узнаём собачьи лапы, когда видим их, мошенница. — было обидно после всей работы, которую она вложила в стачивание когтей.

— Послушай, — сказала она, отступая с поднятыми, избитыми, пульсирующими, грязными от рыбы руками, пятясь к выходу из переулка, — Мне просто нужно немного больше времени!

— Папа дал тебе больше времени, — сказал Бостро, возвращая её назад. — Оно вышло.

— Это даже не мой долг! — заныла она, что было правдой, но совершенно несущественной.

— Папа предупреждал тебя не брать на себя, не так ли? Но ты взяла на себя. — что тоже было правдой и притом существенной.

— Я справлюсь! — её голос становился все выше и выше. — Ты можешь мне доверять!

— Ты сама себе не можешь, и я не могу, и мы оба это знаем.

— Я пойду к другу!

— У тебя нет друзей.

— Я найду способ. Я всегда нахожу способ!

— Ты не нашла способа. Вот почему мы здесь. Держите её.

Она нанесла удар дерьмозубому здоровой рукой, но тот едва ли заметил. Он схватил её руку, а пират схватил другую, она пинала, извивалась и кричала о помощи, как ограбленная монахиня. Её можно положить на землю, но она никогда не останется…

Бостро пнул её в живот. Звук, как будто конюх установил мокрое седло, и всё желание бороться вылетело из неё. Глаза увлажнились, колени подогнулись, и всё, что она могла сделать — издавать долгий рвотный хрип и думать, что теперь на самом деле лучше всего остаться лежать.

Действительно, нет ничего романтичного в ударе в живот от кого-то вдвое больше тебя, особенно когда лучшее, чего ты можешь ожидать — ещё одного удара. Бостро схватил её за горло огромным кулаком и смирил хрип до невнятного бульканья. Затем он вытащил свои клещи.

Железные клещи. Отполированные от частого использования.

Он даже не выглядел довольным, но какая разница, если он всё равно это делал.

— Что это будет? — проворчал он. — Зубы или пальцы?

— Послушай, — пробормотала она, едва не проглотив западающий язык. Сколько она уже тянет время? Ещё неделя или две. Ещё час или два. Готова поиграть даже ради пары мгновений.

— Послушай…

— Выбирай, — прорычал Бостро, его клещи приблизились так близко к лицу Алекс, что она скосила глаза, не отрываясь глядя на них, — Ну, или знаешь, тогда ведь будет и то, и другое…

— Минуточку! — раздался голос, резкий и властный, и все сразу обернулись. Бостро, головорезы и Алекс тоже, насколько она могла дёргаться, будучи полузадушенной.

Высокий, красивый мужчина стоял в начале переулка. При такой работе, как у неё, учишься определять насколько богат человек с одного взгляда. Определять, кто достаточно богат, чтобы его стоило попытаться надуть. Определять, кто достаточно богат, чтобы заслуживать хлопот. Этот был очень богатый: мантия с расшитой оторочкой, на хорошем шёлке драконы золотой нитью.

— Я герцог Михаэль Никейский. — у него был легкий, но отчётливый восточный акцент. Лысый парень со вспотевшим лбом как раз подбежал к нему. — А это — мой слуга Евсевий.

Все оценили этот неожиданный поворот. Так называемый герцог смотрел на Алекс. У него было доброе лицо, подумала она, но она тоже могла надеть очень доброе лицо, а она была воровкой, спросите любого.

— Как я понял, тебя зовут Алекс?

— Вы правильно поняли, — проворчал Бостро.

— И у тебя есть родимое пятно под ухом?

Бостро шевельнул большим пальцем и поднял брови, увидев обнажившуюся часть шеи.

— У неё есть.

— Клянусь всеми святыми… — герцог Михаэль закрыл глаза и сделал очень глубокий вдох. Когда он их открыл, показалось, что там могут быть слезы. — Ты жива.

Хватка Бостро ослабла достаточно, чтобы Алекс прохрипела:

— Пока да. Она была шокирована, как и все остальные, но победителями становятся те, кто быстрее всех справляется со своим шоком и начинает понимать, где выгода.

— Господа! — объявил герцог. — Это не кто иная, как её высочество принцесса Алексия Пирогене́т, давно потерянная дочь императрицы Ирины и законная наследница Змеиного трона Трои.

Бостро, конечно, слышал все уловки, ложь, оправдания и слезливые истории, которые только можно себе представить, но эта заставила его удивлённо поднять брови. Он покосился на Алекс, как будто кто-то сказал ему, что дерьмо, которое он только что видел вываливающимся из козьей жопы, на самом деле золотые самородки.

Всё, что она могла сделать — демонстративно пожать плечами. Её называли мошенницей, живодёром, обманщицей, воровкой, сукой, сучей воровкой, стервой, похотливым хорьком, брехливой лаской, и это были только те, которые она воспринимала как комплименты. Насколько она помнила, её никогда не называли принцессой. Даже в самой нелепой шутке.

Лицо дерьмозубого так скривилось, что можно было увидеть дальние зубы, ещё более дерьмовые, чем передние:

— Она, нахрен, теперь что?

Герцог Михаэль рассматривал Алекс, висящую там, как дешёвый половик на полпути к ежегодному выбиванию.

— Я признаю, что она не выглядит… ужасно принцессистой. Но она такая, какая есть, и нам всем придется с этим жить. Поэтому я должен настоять, чтобы вы отпустили её императорскую персону.

— Отпустили? — спросил неудавшийся пират.

— Отпустите её. — приятные манеры герцога слегка отступили, и Алекс уловила отголосок кремня в его голосе. — Немедленно.

Бостро нахмурился:

— Брехливая ласка должна нашему боссу.

Пират вынул зуб из окровавленного рта:

— Ласка, нахрен, выбила мне зуб!

— Какая жалость. — герцог поднял брови, осматривая зуб. — Выглядел действительно неплохим. — бандит с негодованием отбросил его:

— Ну, мне он чертовски нравился.

— Вижу, вы испытали некоторые неудобства. — герцог Михаэль полез в карман своего расшитого золотом одеяния. — Бог знает, мне прекрасно известно, какими невыносимыми могут быть принцессы, в общем… — он поднял несколько монет к свету. — Тут кое-что… — он уронил пару обратно, остальное бросил на грязные булыжники. — За ваши хлопоты.

Бостро посмотрел вниз, едва ли более впечатленный, чем мусором в кошельке Алекс.

— Думаешь, она грёбанная принцесса?

— Герольд обычно объявляет без грёбанной, но да.

— И вот столько стоит её жизнь?

— О, нет, — сказал герцог Михаэль. Слуга грациозно опустился на одно колено рядом с ним, развернул ткань и достал большой меч: запятнанные ножны с блестящим орнаментом, помятый золотой хвостовик смотрит в сторону хозяина. Герцог положил на него кончик пальца. — Столько стоят ваши жизни.

Глава 3 «Тринадцатая добродетель»

— Я… могу…

Брат Диас бросил теребить полу рясы, как смущённая невеста, которую привезли на свадьбу с опозданием. Шлепки шагов эхом отражались от зеркально отполированного мрамора, когда он суетливо пробирался по лабиринтам коридоров Небесного Дворца, чувствуя, как потеет спина от нарастающей паники.

— Я… могу… — он поскользнулся на пятне свежей слюны там, где группа высокопоставленных кающихся грешников вылизывала пол, и подумал о своих грехах, проистекавших от области паха. Всё это было очень далеко от того величественного достоинства, с которым он мечтал пройти по священным залам, чтобы наконец-то получить заслуженное признание. Боже, как у него кружилась голова. Он терял сознание? Он умирал?

— Брат Эдуардо Диас? — вопросил голос невероятно высокого секретаря.

Имя показалось знакомым.

— Думаю, так… — он опёрся на стол обоими кулаками, пытаясь сдержать хрипы и выглядеть достойным почтенного положения в середине церковной иерархии.

— И я могу только… принести извинения… за опоздание. — ему удалось героическим усилием сдержать тошноту. — Там была чёртова толпа страдающих подагрой на день святого Эльфрика! И кучер…

— Вы рано.

—…никакой помощи, и я… Что?

Секретарь пожала плечами:

— Это Святой Город, Брат Диас. Каждый день принадлежит как минимум одному святому, и все всегда опаздывают. Учитывая это, мы переносим все встречи.

Диас облегчённо расслабился. Милая святая Беатрикс всё-таки услышала его! Он упал бы на колени со слезами благодарности, если бы не боялся никогда больше не подняться.

— Никогда не бойтесь. — секретарь слезла с огромного табурета и оказалась на удивление невысокой. — Кардинал Жижка освободила свой график и попросила немедленно проводить вас, как только приедете. — и она указала на дверь жестом конферансье.

Крупный мужчина с грубым лицом и кривыми пальцами сидел на скамейке рядом, возможно, ожидая своей встречи. Он сидел, устремив серые глаза на Брата Диаса, с такой идеальной невозмутимостью статуи, как будто Небесный Дворец построили вокруг него. Его волосы были серо-стальными, подстрижены открывая два больших шрама, пересекающих голову, борода была серо-стальной, подстрижена так, что видно по меньшей мере три шрама, а в его седых бровях было больше шрамов, чем бровей. Он выглядел как человек, который провел полвека скатываясь с горы. Возможно, горы, сделанной из топоров.

— Подождите, — пробормотал брат Диас. — Кардинал Жижка?

— В самом деле.

— Я думал получить аудиенцию Её Святейшества Папы… О назначении прихода…

— Нет.

Может быть, дела начинают налаживаться? Её Святейшество может быть сердцем церкви, но она благословляла тысячи людей на несущественные позиции и должности в очереди несущественных священниц, монахов и монахинь каждый день, вероятно, столько же думая о каждом конкретном человеке, как сборщик винограда об отдельных виноградинах.

Встреча с кардиналом Жижкой, главой Земной Курии, была совсем другим делом. Она была бесспорной хозяйкой разросшейся бюрократии и колоссальных доходов Церкви. Отвечала только за самое важное. И она очистила своё расписание…

— Ну, тогда… — брат Диас вытер пот со лба, тронул пальцем толстую губу, поправил съехавшую рясу и впервые с тех пор, как прошёл ворота Святого Города, начал улыбаться. Начинало казаться, что благословенная святая Беатрикс, возможно, превзошла саму себя. — Объявите же обо мне!

Для вершины церковной власти кабинет кардинала Жижки вызывал разочарование. Огромное пространство по меркам сельского монаха, но стеснённое из-за головокружительных кип документов, ощетинившихся кисточками, закладками и печатями, развернутых на скамьях по обе стороны с напряжением соперничающих армий, готовых к битве. Брат Диас ожидал великолепия — фрески, бархат и мрамор, позолоченные толпы херувимов в каждом углу. Но мебель, втиснутую в полоску пола между этими двумя скалами бюрократии, лучше всего можно было описать как скучную и функциональную. Задняя стена представляла собой одно пустое пространство камня, странно рябившее, как будто начавшее плавиться, остывшее и просто оказавшееся здесь, предположительно — остатки древних руин, на фундаменте из которых построен Небесный дворец. Единственным украшением оказалась небольшая и довольно жестокая картина бичевания святого Варнавы.

Первый взгляд на кардинала Жижку собственной персоной честно говоря тоже был разочарованием. Крепко сбитая женщина с копной седых волос, занятая тем, что брала бумаги из стопки слева, подписывала разочаровывающе неаккуратным почерком, а затем складывала в стопку справа. Кажется, она закинула свою золотую цепь, указывающую на высокую должность, на один из зубцов спинки стула, а передняя сторона её малинового облачения была украшена россыпью крошек.

Если бы не красная кардинальская шляпа, брошенная перевёрнутой на столе, можно было бы принять это за кабинет какого-то младшего клерка, занятого будничными делами младшего клерка. Тем не менее, как сказала бы мать брата Диаса, это не может служить оправданием для уступки своим высоким стандартам.

— Ваше преосвященство, — пропел он, отвесив лучший из официальных поклонов.

Напрасные усилия перед кардиналом, которая даже не подняла глаза от царапающего бумагу пера. — Брат Диас, — прохрипела она. — Как вам понравился Святой город?

— Место… — он вежливо прочистил горло. — Высокой духовности?

— О, несомненно. Где ещё можно купить полный комплект сушёных мощей святого Евстафия в трёх разных лавках в миле друг от друга?

Брат Диас отчаянно сомневался, счесть это шуткой или суровым обвинением, и в итоге напряжением сил умудрился сделать и то, и другое, ухмыльнувшись и покачав головой одновременно, пробормотав:

— Как есть, чудо…

К счастью, кардинал всё ещё не подняла глаза.

— Ваш аббат довольно лестно отзывается о вас. — мог бы отзываться чертовски лучше, после всех услуг, которые брат Диас оказал ему. — Он говорит, вы — самый многообещающий администратор, которого видел его монастырь за многие годы.

— Он оказывает мне слишком много чести, ваше преосвященство. — брат Диас облизнул губы при мысли о том, как прекрасно вырваться на свободу из удушающих тисков этого самого монастыря, чтобы потребовать всё, что заслуживает. — Но я буду стремиться служить вам и Её Святейшеству, в каком бы качестве вы ни пожелали, до самых границ…

Он подпрыгнул, когда дверь с шумом хлопнула за ним, обернулся и увидел, что седой человек со шрамами со скамьи снаружи последовал за ним в кабинет кардинала. Оскалив изломанные зубы, он опустился на один из жёстких стульев перед кардинальским столом.

— До самых границ… — неуверенно продолжал брат Диас, — Моих возможностей…

— Огромное утешение. — её преосвященство наконец бросила перо, аккуратно уложила последний документ поверх стопки, потёрла измазанный чернилами указательный палец о такой же грязный большой и подняла глаза.

Брат Диас сглотнул. Кардинал Жижка, возможно, имела скучный кабинет, унылую мебель и запачканные пальцы младшего клерка, но её глаза были глазами дракона. Такого, который особенно терпеть не может дураков.

— Это Якоб из Торна, — сказала она, кивнув на новоприбывшего. Это лицо, похожее на колоду палача, беспокоило в коридоре, но, будучи втиснутым в личную встречу брата Диаса, было удручающим. Примерно так же, как обнаружить нищего в дверях было бы просто неприятно, в то время как обнаружить его в своей постели было бы причиной для значительной тревоги.

— Он рыцарь-храмовник на тайной службе Её Святейшества, — сказала кардинал Жижка, что было далеко от объяснения и ещё дальше от утешения. — Человек большого опыта.

— Большого. — одно слово вырвалось из неподвижного рта рыцаря, как горсть древних камней между новыми мельничными жерновами.

— Его руководство и советы, не говоря уже о его мече, будут бесценны для вас.

— Его… мече? — брат Диас теперь не знал, куда ведёт беседа, но его совсем не радовала мысль о пригодившемся мече, когда он наконец доберётся до места назначения.

Кардинал Жижка слегка прищурилась:

— Мы живём в мире, наполненном опасностями, — сказала она.

— Мы живем? — спросил брат Диас, а затем, подумав, изменил вопрос на грустное замечание. — Мы живём. — и, наконец, на мрачное утверждение: — Мы живём. — не лично в его случае, конечно.

Он жил в небольшой, но на самом деле — теперь он впервые задумался об этом — достаточно удобной келье с видом на море и бризом, в это время года насыщавшем воздух ароматом можжевельника даже сквозь окна. У него возникло подозрение, что аромат можжевельника не входит в число опасностей, о которых говорила кардинал. Это подозрение вскоре подтвердилось.

— Восточная и Западная церкви находятся в расколе. — её высокопреосвященство, казалось, смотрела прямо сквозь голову брата Диаса в даль, полную угроз.

— Я понимаю, что Пятнадцатый Великий Вселенский собор мало сделал для решения непримиримых противоречий, — посетовал брат Диас, надеясь сразу произвести впечатление своими знаниями текущих событий и теологии. Он знал, что в церкви Востока есть мужчины-священники, что они носят колесо, а не круг, и был какой-то яростный спор по поводу даты Пасхи, но он, честно говоря, почти не понимал, в чём заключались более глубокие отличия. В те дни мало кто понимал.

— Многие алчные принцы Европы игнорируют святые обязанности и ссорятся друг с другом за земную власть.

Брат Диас набожно закатил глаза к потолку:

— Все они предстанут перед судом в загробной жизни.

— Я бы предпочла, чтобы они предстали перед ним гораздо раньше, — сказала кардинал Жижка с неожиданной резкостью в голосе, от которой у Диаса волосинки на руках встали дыбом. — Между тем, нас преследует сущее нашествие разных монстров, бесов, троллей, ведьм, колдунов и других практиков множества грязных ликов Чёрного искусства.

Слов у него временно не хватало, поэтому брат Диас удовлетворился тем, что начертал знак круга на груди.

— Не говоря уже о ещё более дьявольских силах, замышляющих разрушение творения из вечно воющей ночи за пределами Божьего мира.

— Демоны, ваше преосвященство? — прошептал брат Диас, рисуя круг с ещё большим энтузиазмом.

— И, конечно, есть апокалиптическая угроза эльфов. Они не останутся на Святой Земле вечно. Враги Бога снова выплеснутся с востока, неся свой осквернённый огонь, свой грязный яд и свои нечестивые аппетиты.

— Проклятье им, — прохрипел брат Диас, рискуя протереть нестираемый знак круга на передней части рясы. — Это точно, ваше преосвященство?

— Было вопрошение к оракулам Небесного Хора, и ответы не оставили сомнений. Мы живём в мире, погруженном во тьму, в котором наша церковь — единственная точка света. Единственная надежда человечества. Можем ли мы, праведные, допустить угасание этого света?

Вот это был простой вопрос:

— Абсолютно нет, Ваше Преосвященство, — сказал брат Диас, энергично покачав головой.

— И в этой битве того, что можно описать только как добро, против того, что можно описать только как зло, поражение немыслимо.

— Абсолютно так, ваше преосвященство, — сказал брат Диас, энергично кивая.

— Когда на карту поставлено творение Божье и каждая душа, которая в нем содержится, сдержанность оказалась бы безумием. Сдержанность оказалась бы трусливым пренебрежением нашим святым долгом. Сдержанность оказалась бы грехом.

У брата Диаса закралось подозрение, что он каким-то образом сбивается с пути и ступает на зыбкую теологическую почву, как неуклюжий медведь, преследующий кроликов на полузамёрзшем озере.

— Ну…

— Наступает время, когда ставки так поднимаются, что возражения морального толка становятся безнравственными.

— Они становятся? Я имею в виду — становятся они? То есть — они становятся. Они становятся?

Кардинал Жижка улыбнулась. Улыбка тревожила больше хмурого выражения:

— Вы знаете о часовне Святой Целесообразности?

— Я… не думаю, что я…

— Это одна из тринадцати часовен Небесного Дворца. Одна из старейших, на самом деле. Такая же старая, как и сам храм.

— Как мне известно, построено двенадцать часовен, по одной на каждую из Двенадцати Добродетелей…

— Иногда необходимо опустить завесу перед некоторыми прискорбными фактами. Но здесь, в самом сердце церкви, мы должны смотреть дальше простой видимости добродетели. Мы должны принимать мир таким, какой он есть, пользоваться имеющимися в наличии инструментами.

Это было какое-то испытание? Боже, брат Диас надеялся на это. Но если это было так, он не имел ни малейшего представления, как его пройти.

— Я… э-э-э…

— Церковь, конечно, должна оставаться верной учению Спаситель нашей. Но есть задачи, которые необходимо выполнить, и методы, для которых честные и безупречные… не подходят.

Брат Диас предположил допустимость такого шаткого аргумента, но сам не хотел бы участвовать в споре на этой стороне. Он взглянул на Якоба из Торна, но не нашел там желания помочь. Тем более, тот всё равно выглядел как человек, привычный использовать только глубоко сомнительные методы.

— Я не уверен, что полностью понимаю…

— Эти задачи выполняются, и эти методы используются паствой часовни Святой Целесообразности.

— Паствой?

— Под руководством её викария. — и Жижка многозначительно сдвинула брови.

Брат Диас почувствовал бессилие перед перспективой такого возвышения. Он прижал нервно дёргающийся палец к груди.

— Её Святейшество выбрала вас для этой чести. Баптиста представит вас вашим подопечным.

Брат Диас обернулся во второй раз и увидел скрестившую руки женщину, прислонившуюся к стене позади него. Он не мог сказать, проскользнула ли она неслышно только что или стояла там всё это время, и, пожалуй, ему было всё равно. Её происхождение было трудно определить — возможно, с любой части побережья Средиземного моря — и она выглядела таким же воплощением проблем, как Якоб из Торна, просто другого рода. Её одежда была такой же яркой, как у него — безвкусной, её широкое лицо — таким же выразительным, как его — суровым. У неё тоже были шрамы. Один на губах. Один под уголком глаза, как будто неуместная слезинка, странно не сочетающаяся с постоянно блуждавшей в уголке рта ухмылкой.

Она смахнула шляпу с золотой бахромой и поклонилась так низко, что копна тёмных кудрей коснулась плитки, затем откинулась назад, закинув один сапог с золотой пряжкой на другой, демонстрируя безразличие, которое казалось намеренно оскорбительным в свете нарастающей паники брата Диаса.

— Она… принадлежит к моей пастве? — он запнулся.

Усмешка превратилась в ухмылку:

— Б-а-а-а-а-а-а, — сказала она.

— Баптиста — как бы правильно назвать её положение согласно обязанностям, выполняемым для часовни… — кардинал Жижка на мгновение замерла, разглядывая её. — Священница-мирянка?

Якоб из Торна странно фыркнул. Если бы звук издало любое другое лицо, брат Диас счёл бы это смешком.

— Прожив несколько недель в монастыре, я была как никогда близка к рукоположению. — Баптиста с трудом засунула непослушные волосы обратно под шляпу, оставив несколько выбившихся локонов. — Это не устраивало монахинь, но им были нужны деньги.

— Монахинь? — спросил брат Диас.

— Монахини должны пить, брат, как и все остальные. Возможно, даже немного больше. Для меня было честью помогать нескольким бывшим викариям часовни, включая вашу предшественницу.

— Помогать как? — спросил брат Диас, опасаясь услышать ответ.

Ухмылка Баптисты превратилась в улыбку. За шрамом поперёк рта возникла пара золотых зубов, верхний и нижний.

— Так, как было целесообразно.

— Вы, кажется, озадачены, — сказала её высокопреосвященство.

Озадаченность — это было самое меньшее. Брат Диас не понимал, во что ввязался, и ещё меньше понимал, как так произошло, но у него возникло сильное желание выбраться, и если не сделать это как можно скорее, будет слишком поздно.

— Ну, вы знаете… моё дело на самом деле… в основном… бюрократия? — это безоконное каменное пространство позади кардинала Жижки напоминало тюремную камеру. — Я организовал книги. В библиотеке. В монастыре. Это был мой большой… вклад. — он боролся за преуменьшение тех самых достижений, которые месяцами старательно раздувал. — Счета. Бумажная работа. Немного переговоров о правах на выпас скота и так далее. Чернильные пальцы. — он усмехнулся, но больше никто не улыбался, и его смех умер почти такой же мучительной смертью, как смех святого Варнавы в простой раме на стене. — Итак, э-э-э… — он махнул рукой в сторону Якоба из Торна, — Рыцари и… — он указал на Баптисту, — Э-э-э… — затем понял, что понятия не имеет, как её называть, и сдался, — И дьяволы в воющей ночи за пределами Божьего мира…

— Да? — спросила кардинал Жижка с признаками растущего нетерпения.

— Всё это кажется немного… за пределами моего опыта?

— Был ли у святой Эвристы опыт, когда в пятнадцать лет она взяла копьё отца и возглавила Третий крестовый поход против эльфов?

— Но разве она не оказалась… немного… — брат Диас поморщился. — Съеденной живьём?

Кардинал наморщила лоб:

— Мы воюем за само наше существование против беспощадных врагов. Дабы выиграть войну, иногда нужно использовать оружие врага. Борясь с огнем, нужно быть готовым использовать огонь.

Брат Диас ещё больше скривился:

— Но разве не следует из этого, ваше преосвященство, что для борьбы с дьяволами… нужно быть готовым… использовать дьяволов?

Якоб из Торна качнулся вперед, оскалился и выпрямился:

— Понял, наконец — сказал он.

— Это огромная возможность. Для вашего продвижения. Для продвижения интересов Церкви. Но самое главное… — кардинал Жижка поднялась, сдёрнула цепь со спинки кресла и накинула на плечи, драгоценный круг качался взад и вперёд. — Чтобы творить добро.

И она нахлобучила кардинальскую шляпу, показывая, что беседа завершена, а её результат необратим. Безо всяких сомнений и надежд.

— Разве не для того все мы присоединяемся к Церкви? — мать брата Диаса заставила его присоединиться к Церкви, чтобы избавить семью от позора. Но он почему-то сомневался в желании главы Земной Курии услышать именно это. И если что-то и было в пределах опыта брата Диаса, так это говорить людям именно то, что они хотели услышать.

— Конечно, — сказал он, выдавив жидкую улыбку. — Чтобы творить добро.

Какого бы чёрта это ни значило.

Глава 4 «Большая удача»

Алекс стояла у окна, ласковый ветерок ласкал её щёки, а теплый огонь — спину, она потирала забинтованные костяшки пальцев и смотрела вниз на Святой Город.

Если находиться высоко над ним, а не раздавленной внутри, он казался другим местом. Даже прекрасным местом. Сады и бледные дворцы на вершинах холмов со статуями ангелов на фронтонах. Величественные улицы и высокие дома на склонах, десятки церковных шпилей и святилищ, увенчанных кругом веры. Всё растворялось в беспорядочном лабиринте крыш в долинах трущоб, блестящих от липкого холодного снега, который только что прекратил падать. Можно было видеть руины, на которых был построен город, вокруг которых он был построен, из которых он был построен — возвышающиеся блоки, бесформенные кляксы, полуразрушенные тяжёлые стены, увитые плющом — остатки павшей империи, торчащие, как кости из гигантской туши. Бледные Сёстры торчали, как пальцы, две рушащиеся колонны, оставшиеся от огромного храма, на вершине которого пронырливые священницы построили две соперничающие колокольни, возвышающиеся над городом и звенящие друг на друга во время каждой молитвы, словно близнецы-младенцы, привлекающие внимание мамочки криками.

Глядя отсюда, ни за что не догадаешься о борьбе и раздоре, происходящих в их длинных тенях, где столько же шансов ощутить свежий бриз, сколько у эльфа — небеса. Человеческий мусор ползает друг по другу, как муравьи в муравейнике. Ложь, суета и боль, чтобы продвинуться немного выше. Обрывки гимнов и крики уличных торговцев доносились, слабея на холодном ветру, крики яростных проявлений веры, притупленные расстоянием, будто всё это больше не было её заботой.

Группа монахинь искупала её, отскребла, завернула в мантию с ликами святых, вышитых серебром, мех на воротнике так приятно согревал щёки, что хотелось плакать. Она едва узнавала своё лицо в зеркале. Едва узнавала свои руки без грязи, которую выскоблили из-под обкусанных ногтей. Она сомневалась, что когда-либо была такой чистой, и не была уверена, что ей нравится. Раньше она постоянно попадала в беду из-за собственных волос, теперь копну распутали, подстригли тысячу волосков и вычёсывали, пока они не заблестели.

Они забыли гребень. Серебряный, с янтарём на ручке. Она долго гадала, сколько дала бы за него Кошёлка, и насколько дороже он на самом деле. Рука всё ползла к нему, один палец делал «тук-тук-тук» по подоконнику. С её стороны это не было бы кражей, просто подобрать выброшенное. Не хотите, чтобы ваш гребень украли — не оставляйте его наедине с воровкой…

«Тук-тук» в дверь, и она отдёрнула руку, сердце внезапно забилось, отчаянно приказывая выскользнуть из окна и спуститься по водосточной трубе, неистовый голос в голове кричал, что она оказалась жертвой в каком-то изощрённом мошенничестве и скоро из-за этого сильно пострадает.

Но был и более холодный, более мягкий голос, который шептал о возможности выжать из ситуации побольше, чем один хороший гребень. Намного больше. Всё, что нужно сделать — это продать ложь, а разве она не великолепная лгунья? Она сыграла так много ролей, что едва ли знала, кем была на самом деле. Она была луковицей, сделанной из множества слоёв, без сердцевины.

Поэтому она медленно вдохнула, разжала кулаки, попыталась сбросить привычную дрожь и выглядеть так, будто заслуживала быть здесь. Она попыталась проворковать: «Войдите», — как могла бы принцесса, но скорее закричала: «Войдите», — а затем, поняв, что перегнула палку, и на «-те», прозвучала как голубь, обращающийся в свинью, поморщилась от явной ошибки, когда дверь открылась.

Это был её вроде как спаситель, самозваный герцог Михаэль. У него была неловкая улыбка, как будто он не совсем доверял ей, выказывая тем самым здравый смысл, поскольку она была коварной крысой, спроси любого.

— Ну, — сказал он, — Разве так не лучше?

Она заправила прядь волос за ухо, как будто хотела придать обаяния, но она едва ли помнила такое слово «обаяние», не говоря уже о том, как это должно выглядеть.

— Избавилась от всей рыбы в волосах, — сказала она.

— С тобой хорошо обращаются?

— Лучше, чем те три ублюдка на рынке. Надо было убить их и оставить деньги себе. — или, еще лучше, отдать ей.

— Всевышний не одобряет убийства, — сказал герцог Михаэль, — Насколько я помню Писание.

— Насколько я могу судить, он часто делает исключения.

— У Бога есть такая роскошь, вряд ли его зарежут на рыбном рынке.

— У тебя был меч.

— Если я чему-то и научился за все годы использования меча, так это тому, что люди с мечами умирают так же легко, как остальные, возможно, даже намного раньше. К тому же, я не мог рисковать Евсевием. Нового герцога можно сотворить одним словом, но хорошие слуги — редкое сокровище. Дозволишь войти?

Алекс не была уверена, что её когда-либо спрашивали об этом раньше. У неё никогда не было своего места. Да и люди, с которыми она имела дело, были не из сорта дозволенье-спрашивателей. Поэтому она насладилась небольшой паузой, прежде чем надменно тряхнуть головой и сказать: «Дозволяю».

— Я думаю, у тебя есть… несколько вопросов. — герцог Михаэль протиснулся в комнату.

— Один или два. — она деловито уставилась на него. — Во-первых, всё это чтобы трахнуться?

Он затрясся от смеха.

— Нет. Боже, нет. Ни в коем случае.

— Ладно. Хорошо. — она постаралась не показать облегчения. Не нужно обсуждать условия, которые её бы устроили, если бы это было чтобы трахнуться.

— Я твой дядя, Алекс. Я долго тебя искал. — он сделал шаг вперед. — Теперь ты в безопасности.

— В безопасности, — пробормотала она, сдерживая себя, чтобы не сделать шаг назад. Она была ещё менее уверена, что делать с «в безопасности», чем с «дозвольте войти». Её богатенький дядя выскочил из ниоткуда с рассказом о том, какая она особенная. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ты действительно герцог?

— Да, однако… без герцогства, на данный момент.

— Как небрежно. Потерять герцогство.

— Его украли. — он сделал ещё один шаг к ней. — Ты знаешь что-нибудь о политике империи Востока?

Она могла бы дать ему основательный обзор политики трущоб, но империя Востока всегда казалась очень далекой.

— В моем образовании могут быть небольшие пробелы…

— Ты слышала об императрице Феодосии Блаженной?

— Разумеется, — соврала Алекс.

— У неё было трое детей. Ирина, Евдокси́я и… я.

— Твоя мать была императрицей?

— Твоя бабушка была императрицей. Великой. Когда она умерла, мою старшую сестру Ирину должны была короновать, но младшая сестра Евдоксия…, — он отвернулся, его голос надломился, —…Евдоксия убила её и узурпировала трон. Была междоусобная война. — он уставился в огонь, покачав головой, как будто пытаясь вытряхнуть сожаления. — Были война, и голод, и раскол между церквями Востока и Запада, и великий город-крепость Троя сгнил изнутри. Слуги Ирины увезли её маленькую дочь в Святой Город, под защиту Папы. Но она потерялась по дороге. Убита, как я полагал, уже давно. — он посмотрел на Алекс. — Ее звали Алексия.

— И ты думаешь… это я?

— Я знаю. Вот родимое пятно на твоей шее, и цепочка, которую ты носишь… — и он указал на несколько звеньев, виднеющихся из-под прекрасного мехового воротника.

Она прикрыла её платьем:

— Это безделушка.

— Ты ошибаешься. Там внизу случайно не полмонеты?

Очень медленно она вытащила цепочку. На конце болтался яркий полудиск из меди, отполированный годами о её кожу, зигзагообразный обрезанный край сверкал. — Как ты узнал?

Он полез за воротник и вытащил свою цепочку. Она уставилась на неё, увидев болтавшуюся на конце другую половину монеты. Он подошел ближе, чтобы поднести свою к её, и Алекс почувствовала, как все волоски на шее встали дыбом, когда рваные края идеально совпали. Одна монета.

— Тебе дали это в день, когда ты покинула Трою. Поэтому нет никаких сомнений, кто ты. Но я понял всё в момент, когда увидел тебя. — он улыбнулся, и неловкость исчезла, улыбка была такой тёплой и открытой, что почти заставила её поверить. — Даже с рыбой в волосах и кулаком на горле. Ты выглядишь в точности как твоя мать.

— Я… — Алекс сглотнула. — Я не помню её…

— Она была лучшей из нас. Всегда такой храброй. Так уверена в себе. — он взял её здоровую руку и её забинтованную руку и зажал в своей. У него были большие, сильные и тёплые руки. Как только она подавила желание вырваться, почувствовала что-то странное и успокаивающее.

— Послушай, — проворчала она, — Я не знаю… как быть принцессой…

— Все, чего я хочу, — сказал он, — для тебя… чтобы ты была собой.

Вряд ли он бы так сказал, знай её получше. Но Кошёлка всегда говорила: «Не спугни цель, когда она сама лезет в ловушку», — и сейчас он хмурился, глядя в пол, поэтому она позволила ему продолжать говорить.

— Несколько недель назад я узнал, что моя сестра Евдоксия умерла. Никто сильно не опечалился. Некоторые говорят об отраве. Некоторые говорят — результат последнего самонадеянного колдовского эксперимента.

— Колдовского? — с сомнением пробормотала Алекс.

— Какова бы ни была причина, её трон пуст! Глаза Михаэля взметнулись и встретились с её глазами. — Пора тебе вернуться.

Её брови оказались ещё выше.

— На трон?

— На Змеиный трон Трои.

Во время первой встречи он объявил её принцессой. Во время второй он положил на стол императрицу. При таком раскладе она станет ангелом к вечернему чаю и богиней к ночи.

— Не могу дождаться, когда ты его увидишь, Алекс! — сказал он, сияя глазами. — Столп, воздвигнутый ведьмами-инженерами древнего Карфагена, возвышается над городом, отбрасывая тень на всю гавань! На его вершине — знаменитые Висячие сады, прекраснее, чем ты можешь себе представить, орошаемые горными источниками, текущими по Большому акведуку.

Он взял её за одно плечо, протянув другую руку, как будто вид расстилался перед ними.

— Базилика Ангельского Явления возвышается над зеленью, заполненная паломниками, желающими узреть реликвии великих крестовых походов! И дворец, а над всем этим — Фарос, величайший маяк в Европе, на его вершине — Пламя святой Натальи, сияющее, как звезда, ведущая сыновей и дочерей Трои домой! — он повернулся к ней, схватил за другое плечо, держа на расстоянии вытянутой руки. — Наш дом, Алекс!

Она моргнула, глядя на него. Все инстинкты, усвоенные на горьком опыте за эти годы, подсказывали относиться ко всему как к лжи, да и были когда-нибудь более смехотворные нелепости, чем эти?

Только она здесь. В Небесном Дворце. Впервые за несколько недель в тепле. С гребнем, который стоит дороже её рук. В мантии, которая стоит дороже её головы. И было что-то чертовски правдоподобное в этом ублюдке. Она начинала думать — он может быть тем, за кого себя выдает. Она почти начинала думать, что она может оказаться той, за кого он её принимает.

Кажется, герцог Михаэль опомнился и убрал руки.

— Я знаю, это, наверное… слишком сложно принять. Я знаю, это должно быть страшно. Но я буду с тобой на каждом шагу этого пути.

— У меня никогда не было… никакой семьи… — она едва понимала, говорит правду или играет роль. Наверное, это к лучшему. Так получается самая лучшая ложь.

— Мне так жаль, Алекс. Потребовалось так много времени, чтобы найти тебя. Много лет… Я потерял надежду. Позволь мне всё исправить. Позволь мне помочь тебе сейчас. — у него были влажные глаза, поэтому она посчитала, что ей тоже подойдёт. Ей никогда не приходилось долго искать грустные воспоминания.

— Я могу попробовать. — она шмыгнула носом, сморгнула слёзы и застенчиво улыбнулась. — вполне неплохое выступление.

— Это всё, о чем я могу просить. — он вытер глаза запястьем. — Столько всего нужно сделать. Ты должна встретиться с кардиналом Жижкой! Она может нам помочь. Скоро, Алекс, мы вернёмся туда, где нам самое место!

И он улыбнулся, теперь уже без намёка на неловкость, и ушёл, закрыв за собой дверь.

Алекс несколько раз говорили, где её место. В тюрьме. В канализации. В неглубокой могиле. В аду. Смотря кого спросить. Такая удача должна где-то носить спрятанную бритву, только какой есть выбор?

Она должна Папе Коллини вдвое больше, чем стоит, если щедро рассчитать её стоимость, и это даже не единственный долг. Она заняла деньги у Королевы Треф под разорительные проценты, чтобы иметь возможность жульничать в карты против Маленькой Сьюзи, но Сьюзи оказалась лучшей мошенницей, чем Алекс, так что она должна и Сьюзи, которая ей нос отрежет за это, и Королеве Треф, которая вырвет ей коленные чашечки за это, и всё ещё должна Папе Коллини, который выдерет несколько зубов и пальцев, а затем — когда он узнает об остальных долгах — вероятно, и глаза в придачу.

Большое спасибо, но нахер это.

Каковы бы ни были её сомнения по поводу всей этой истории с принцессой, она случилась в идеальное время. Она может сыграть роль и получить, всё, что можно, а когда это станет выглядеть как проблема, можно бросить своего так называемого дядю где-нибудь на извилистой дороге в Трою и найти себе новое имя и новое место для обитания.

«Надо обращаться с людьми как с апельсинами», — всегда говорила Кошёлка. «Выжми из ублюдков всё возможное, а потом не жалей, когда выбрасываешь сухую кожуру». Надо обращаться с людьми как со ступеньками. Как со ступеньками на лестнице. Или однажды проснешься, имея за душой только набор следов от сапогов на спине.

Алекс не могла сдержать улыбку, расползающуюся по лицу. Она прислушалась к своим ощущением, и ей понравилось. Она начинала думать, что герцог Михаэль может стать ступенькой к чему-то очень славному. Пока не совсем понятно, к чему именно. Довольно долго она не заглядывала дальше, чем следующий обед. Но она разберётся по ходу дела. Она быстро соображает, любого спроси. Она оперлась локтями о подоконник. Нежный ветерок обдувал щёки, а тёплый огонь — спину, и ухмыльнулась, глядя в сторону трущоб. Там внизу, если прищуриться, можно увидеть людей. Но они были так далеко внизу. Она не могла не потереть этот прекрасный мех о лицо снова и хихикнула.

Затем она сунула гребень в рукав.

Лучше уж перестраховаться.

Глава 5 «Стадо паршивых овец»

Ошеломленный благоговением, брат Диас медленно повернулся, запрокинув голову и открыв рот.

— Как красиво…

Часовня Святой Целесообразности была примерно в четыре раза выше, чем шире, гулкий колодец из многоцветного мрамора, освещённый ангельскими лучами с купола высоко наверху. Резные ниши содержали скульптуры Добродетелей в человеческом обличье, стены были плотно раскрашены изображениями семидесяти семи главных святых и головокружительным ассортиментом младших. Порфировая кафедра с Писанием на аналое без права разочаровать, учитывая расположение по центру, была усыпана драгоценными камнями.

Его кафедра, он осознал, благоговейно тая в тёплом сиянии удовлетворения. Его кафедра в его часовне. Он никогда не был хорошим монахом, признаться честно. Но в таком месте? Он справится.

— Красивое тут местечко. — Баптиста обняла его за плечи чересчур знакомой рукой и указала на фреску. — Этот святой Стефан — работа хаварайца.

— Правда?

— Знала его на самом деле.

— Святого Стефана?

— Хаварайца. — Баптиста скромно откинула выбившийся локон, но он тут же упал обратно. — Как-то рисовал меня.

— Рисовал?

— Я тогда подрабатывала фрейлиной королевы Сицилии.

— Ты… кем?

— Он рисовал её днем. Я была моделью по вечерам. — она наклонилась ближе и прошептала, — Хотел писать голышом.

— Э…

— Но я настояла, чтобы он не раздевался! — Баптиста расхохоталась, смех перешёл в смешок, смешок умер в неловкой тишине. Она промокнула глаза. — Он умер от сифилиса.

— Хавараец?

— И вскоре после этого — королева Сицилии. Думайте, что хотите. Наверное, эта картина у герцога Миланского.

— Королевы Сицилии?

— Не. Та, где я. Он был прекрасным человеком.

— Герцог Миланский?

— Тьфу, нет. Он — полное дерьмо. Я имела в виду хаварайца. — она рассматривала фреску святого Стефана, блаженно улыбающегося, пока зубастые эльфы расплющивали его яйца раскалёнными щипцами. — Одна из тех по-настоящему чистых душ, которые изредка встречаются.

— Мне… так жаль это слышать. О его смерти, то есть, не о его чистой душе… — брат Диас воспользовался поводом выскользнуть из-под руки Баптисты. Он много лет не был в таком близком контакте с женщиной, и прошлый раз вышло совсем не хорошо. Он нежно положил руку на одну из нескольких десятков гигантских молитвенных свечей, по крайней мере вдвое его выше и толстых, как ствол дерева, гадая, сколько это могло стоить. Он уже одерживал невоспетые победы, ведя переговоры о контракте с торговцем свечами от имени своего монастыря, поэтому у него появилась разумная идея. — Действительно, красивая часовня…

Гордость не входила в число Двенадцати Добродетелей, но после того, как его так долго мариновали в позоре, трудно было не представлять лица своих так называемых братьев в трапезной, услышавших эту новость. Викарий? Роскошной и уникальной часовни? Внутри Небесного Дворца? Он представил чудовищный масштаб высокомерия матери, отброшенные в сторону мелкие достижения родных братьев, блюда, которые сначала передаются ему, пока остальные ссорятся из-за объедков…

Скрежещущий голос Якоба из Торна прервал его грёзы, которым он предавался вместо молитвы стоя на коленях:

— Мы не будем проводить здесь особо много времени.

— Не будем?

Морщась, рыцарь что-то искал, держа одну руку под аналоем. Раздался стук, скрежет шестерёнок, и кафедра скользнула в сторону, открывая спрятанную лестницу, исчезающую внизу.

— Ваша паства внизу.

Брат Диас сглотнул, вглядываясь в чернильную тьму под часовней, упоминание кардинала Жижки о воющей ночи за пределами Божьего творения вновь заставило волоски на шее встать дыбом.

— Почему внизу?

— Отчасти, чтобы защитить их.

— В основном, чтобы защититься от них, — сказала Баптиста, взяв подсвечник с тремя мерцающими огоньками.

Именно следуя за ней вниз, брат Диас заметил все её кинжалы. Трудно было не заметить огромный у правого бедра и немного меньший, пристегнутый к левому, но теперь он увидел изогнутый сзади на поясе, и предательский блеск навершия в верхней части высокого сапога, и, благословенная святая Беатрикс, два в другом.

— У тебя очень много ножей, — пробормотал он.

— Я посчитала плохой идеей остаться как-нибудь без единого в запасе. Свечи придавали её глазам игривый блеск, совершенно не соответствующий теме. — Как же я тогда смогу кого-нибудь заколоть?

— И часто ты закалываешь людей?..

— Стараюсь свести это к минимуму. Никогда не подставляй шею — вот мой девиз. — она вздохнула. — Но хорошо прожитая жизнь, волей-неволей, будет сопровождаться некоторыми сожалениями.

— Волей-неволей, — бессмысленно пробормотал брат Диас. За его спиной Якоб из Торна издавал едва заметный болезненный стон при каждом шаркающем шаге.

Стены менялись по мере спуска. Изящная кладка сменилась небрежно уложенным кирпичом фундамента, который сменился странно бесшовным серым камнем — как задняя стена кабинета Жижки — свечи отбрасывали странные тени от змеящихся выпуклостей камня. Брат Диас протянул руку, слегка коснулся его кончиками пальцев. Очень гладкий, очень твердый и очень холодный.

— Остатки древнего города, — сказал Якоб из Торна.

— Над землей осталось немного, — бросила Баптиста через плечо, — Но внизу мили туннелей. Никто не знает, насколько они глубоки. Все построено инженерами-ведьмами Карфагена.

Брат Диас отдёрнул кончики пальцев, нервно тронул бугорок на рясе, под которым покоился флакон с кровью святой Беатрикс. Он не мог отделаться от иррационального ощущения, что спускается в утробу монстра.

— Иронично, правда. — Баптиста усмехнулась. — Задолго до того, как это стало Святым Городом, это было… ну… — свет от её канделябра упал на тяжёлую дверь, обитую железом, по-видимому, обожжённую пламенем, с глубоко высеченными несколькими переплетенными кругами рун. — Нечестивым Городом? — и Баптиста ухмыльнулась через плечо, постукивая по двери костяшками пальцев.

Брат Диас приготовился к неизвестным ужасам, когда замки загрохотали и дверь распахнулась, но за ней показалось только комнатка с камином и котелком, несколькими ящиками и бочками, полками с посудой и столовыми приборами. И огромным лысым мужчиной, державшим лампу с китовым жиром.

Баптиста нахмурилась, глядя на другую дверь, ещё более тяжёлую и сильнее испещрённую рунами, чем предыдущая:

— Всё тихо?

— Волшебник жаловался на еду, — сказал с сильным акцентом высокий человек, садясь за стол и беря в руки очень маленькую книгу. — Но в остальном да. Это наш новый настоятель?

— Брат Диас, — проворчал Якоб.

— А, кастильский?

— Леонский… — хотя настаивать на разнице казалось абсурдным в данных обстоятельствах.

— Приятно познакомиться. Я Хобб. Присматриваю за дьяволами.

Брат Диас сглотнул:

— За чем?

— Разве кардинал Жижка не прочитала вам лекцию?

— Она читала ему лекцию, — сказал Якоб из Торна.

— Они на самом деле не дьяволы. — Баптиста подошла к длинной стойке, на которой висело не менее дюжины связок тяжёлых ключей. — Технически нет.

— У вас очень много ключей, — пробормотал брат Диас.

— Ну, брат, — ответила Баптиста, снимая одно кольцо и начиная его крутить, — У нас очень много замков. — Хобб рассмеялся:

— С вами всё будет в порядке. Просто… держитесь подальше от решёток.

— От чего? — пробормотал брат Диас, наблюдая, как Баптиста справляется с одним замком за другим.

— Держитесь подальше от решёток, будьте начеку, не верьте ничему, что они говорят, и я уверен, справитесь лучше предшественницы.

— Что?

— В этом вся суть, — сказал Хобб, водружая ботинок на стол и переключаясь на свою книгу. — И не подставляйте шею, да, Баптиста?

— Никогда. — Баптиста наконец отодвинула два здоровенных засова и плечом открыла вторую дверь, откуда доносилось слабое дуновение прохладного воздуха.

— Он присматривает за дьяволами, — сказал брат Диас, словно всхлипнув.

— Но он из Англии. — Якоб из Торна провёл его через порог. — Там все дьяволы.

Коридор тянулся в темноту, стены и потолок представляли собой один полукруглый свод из как будто расплавленной скалы. Единственный свет, падающий на ряд арок в левой стене, исходил от трёх зловеще мерцающих свечей в ржавых подсвечниках. Это могло показаться винным погребом, если бы не решётки, блокирующие проходы, с прутьями чёрного железа толщиной с запястье брата Диаса, надёжно закрытые ещё более тяжёлыми замками.

Он сглотнул.

— Это… камеры? — древние, судя по виду. — Каких заключённых держали ведьмы-инженеры Карфагена?

— Праведных? — Баптиста пожала плечами. — Или наоборот неправедных?

— Тех, кого ненавидели, — сказал Якоб. — Тех, кого боялись.

— И тех, кого не могли понять. — раздался скрежет цепей из ближайшей камеры. — И в этом отношении мало что изменилось. — из тени высунулся мужчина.

— Кажется, новые тюремщики, — он обладал внушительной фигурой, возможно, аристократ северной Афри́ки, его чёрные волосы и борода были тронуты сединой. — Но мелкая несправедливость, лицемерие и угнетение вечны. — сцена возмущённого достоинства омрачалась двумя фактами, которые невозможно было игнорировать: его лодыжки были скованы тяжёлой цепью из чёрного железа, а он сам был полностью голым.

Баптиста небрежно прислонилась к арке.

— Смею ли я представить вам самое последнее пополнение в нашей маленькой семье? Его зовут Бальтазар… — она прищурилась, глядя в потолок и позвякивая своим брелоком на кончике пальца. — Забыла остальное.

— Бальтазар Шам Ивам Дракси. — мужчина величественно раздул ноздри. — И это имя раздастся эхом в истории!

— Немного длинновато для эха, не правда ли? — сказала Баптиста, подмигнув брату Диасу. — Ох уж эти колдуны и их имена…

— Я маг, дура.

— О, я дурочка, а ты гений. — Баптиста улыбнулась шире, сверкнув золотыми зубами. — Вот почему ты голый в клетке, а у меня ключ.

— Смейся, пока можешь! — волшебник прижался лицом к прутьям и заставил брата Диаса предусмотрительно отступить на шаг. — Но никакая цепь не удержит меня! Никакие заклинания не свяжут меня! Я освобожусь, и когда я это сделаю, моя месть будет легендарной!

Он потрясал кулаком, пока доводил себя до всё большей степени ярости, и всякий раз, когда он это делал, его член качался, и хотя брат Диас не желал этого видеть, он по неизвестной причине не мог перестать смотреть на него и был вынужден поднять руку, чтобы прикрыть глаза.

— Он должен быть голым?

— Он соскребал грязь по углам камеры и писал ею на рубашке, — сказала Баптиста.

— Писать — это плохо?

— Это могло закончиться очень плохо, — сказал Якоб.

— Он печально известный практик Чёрного искусства, — сказала Баптиста, — Преследуемый охотниками на ведьм в течение девяти лет и признанный Небесным Судом виновным как сам сатана.

— Разве они не склонны… немного…, — брат Диас прочистил горло, — Сжигать людей за такое?

— В редких случаях им даётся шанс на искупление через пожизненное служение Её Святейшеству.

— Искупление? — прорычал Бальтазар Шам Ивам Дракси. — Ха! Различие между Чёрным искусством и Белым — это явная уловка, рождённая осознанным невежеством. Они черпают из одного колодца. Чтобы оказаться в одном ведре! А потом вы, болваны, черпаете из двух чашек и объявляете то, что соответствует вашим мелким предрассудкам, Белым, а то, что бросает вызов вашему жалкому пониманию, Чёрным, когда на самом деле это — одно и то же…

— Был ещё случай с танцующими мертвецами, — процедил Якоб из Торна.

— И сделки с демонами, — добавила Баптиста.

Бальтазар вскинул руки.

— Разик поторговался с одним демоном, и сразу есть повод для обвинений!

— Мне нужно сесть, — пробормотал брат Диас, но стула ему не предложили.

Следующая камера была аккуратно обставлена узкой, аккуратно заправленной кроватью, двумя выцветшими ковриками и полкой, заваленной книгами, включая прекрасный экземпляр Священного Писания. Но, похоже, там никого не было.

— Солнышко? — Баптиста постучала по решётке мужским перстнем-печаткой, который носила при себе. — Можешь выходить.

Она не выпрыгнула из тени, просто внезапно стала видимой. Должно быть, она стояла там, на виду. Но по непонятной для брата Диаса причине он заметил её только когда она повернулась к нему, протяжно выдохнув.

Непонятно, как можно было не увидеть это лицо. Оно было узнаваемо женским, усыпанное самыми обычными веснушками, но напоминало отражение в кривом зеркале с ярмарки: невозможно узкая челюсть и невозможно широкие острые щёки, нос слишком маленький, а немигающие глаза слишком, слишком большие.

— Спаситель, защити нас, — выдохнул он, только сейчас делая знак круга на груди. Как будто волшебник не заслуживал такой реакции. — Это эльф!

Она шагнула вперёд, длинные пальцы словно паучьи лапки обхватили прутья.

— Новый настоятель? — можно было ожидать, что враг Божий заговорит с дьявольским шипением. Ровный, высокий, нормальный голос эльфа разочаровывал.

— Это брат Диас, — сказал Якоб из Торна.

Эльфийка изучала его не мигая, как ящерица.

— Околдован, — сказала она и исчезла.

— Почему…, — прошептал брат Диас, его горло было так напряжено, что он едва мог говорить, — Эльф сидит под Небесным Дворцом?

Баптиста махнула рукой в сторону следующей решётки.

— По той же причине, по которой под Небесным Дворцом сидит вампир.

В этой камере находился самый древний на вид человек, которого когда-либо видел брат Диас. Его тело было сгорблено, лицо — иссохшая маска, шея сморщена как кора, несколько уцелевших клоков волос на старческой макушке. Но голос был полон образованности и утонченности.

— Взяться за труды, — сказал он, — о которых те наверху и не помышляют. Я барон Рикард, и я могу только извиниться за свою жалкую дряхлость. — он взглянул на трость, на которую опирался скрюченной, дрожащей рукой. — Я бы поклонился, но, боюсь, с такой деревянной спиной больше не получится разогнуться…

— Прошу вас, не беспокойтесь! — Брат Диас никогда не встречал баронов, не имел ни малейшего представления о том, какое место они могут занимать в лабиринтах европейской аристократии, но чувствовал необходимость вести себя самым учтивым образом. — Для меня большая честь…

Когда он подошёл к прутьям, Якоб из Торна протянул руку, чтобы остановить его:

— Лучше держаться на расстоянии.

— Вы, несомненно, уже поняли, что Якоб может быть чрезвычайно утомительным. — барон прихромал ближе, сверкнув улыбкой. У него были превосходные зубы для человека такого возраста, столь жемчужно-белые и изящно заостренные, что брат Диас жаждал рассмотреть их поближе. — Я не могу передать, как отчаянно нуждаюсь в хорошей беседе, не говоря уже о духовном наставлении. Ваша предшественница была совершенно бесполезна в этом отношении…

Тут вмешался скрипучий голос Якоба из Торна.

— Не подходите слишком близко к прутьям. — брат Диас был удивлён, заметив, как незаметно для себя сделал ещё один шаг к клетке.

— Честно говоря, Якоб, мало кто острее вас осознает, как много крови содержится в здоровом молодом человеке. Мы все знаем, что он может поделиться пинтой или двумя, а, брат Диас? — его глаза игриво сверкнули, и Диас не мог не усмехнуться. Какой это был энергичный и забавный старый джентльмен! Как бы гордилась его мать, узнав, что у него есть друг с таким статусом! Зачем его держать в клетке? Он уже почти решил отобрать ключи у Баптисты и отпереть… Голос Якоба прозвучал предупреждающим лаем:

— Уйди от клетки!

Брат Диас, к своему изумлению, обнаружил, что подошёл прямо к решётке и зачем-то собирался просунуть руку между прутьями, прямо рядом с иссохшим лицом барона. Он отдернул её как от жаровни.

Барон Рикард обхватил языком один из острых зубов и разочаровано с присасыванием втянул.

— Ну, нельзя винить мальчика за попытку.

— Ты только что заколдовал меня? — потребовал брат Диас, прижимая к груди своенравную руку другой. — Это было заколдовывание?

— В этой компании хорошие манеры могут показаться магией, — проворчал вампир. — Эти две вещи не так уж далеки друг от друга, как некоторые предпочитают верить. Так же, как добро и зло.

Брат Диас возмущенно ахнул:

— Мы, вероятно, согласимся, что пиршество на крови невинных — по сторону зла!

— Преклоняюсь перед вашим мастерством. Преклонился бы, если спина позволяла. — барон издал тонкий вздох, отворачиваясь. — Если бы вампиры имели здравые моральные суждения, в конце концов… кому бы понадобились священницы?

В следующей камере были только грязная солома, ведро, несколько наборов довольно тревожных царапин и животный запах, который напомнил брату Диасу о печальном опыте посещения бойни в Авилесе, о котором он всегда жалел.

— Нам пришлось разместить последнего члена паствы в более безопасном месте из-за… — Баптиста почесала горло, словно подбирая нужные слова. Не самый хороший знак для человека, который производил слова так легко и в таком количестве.

— Неприемлемого поведения, — сказал Якоб.

— Если очень смягчить. Иногда у нас больше обвиняемых, иногда меньше. Задачи, возложенные на часовню Святой Целесообразности, приводят к определенному…

— Перемешиванию, — сказал Якоб.

У брата Диаса не было слов. Честно говоря, ему было трудно дышать здесь внизу. Он чувствовал головокружение. Как будто земля могла внезапно уйти из-под ног. Он изо всех сил пытался ослабить воротник. Всё, чего он хотел — комфортная жизнь под солнцем. Чтобы легкомысленные воспринимали его всерьёз, неразумные считали мудрым, а неважные считали его важным. Вместо этого по непонятным причинам он обнаружил себя общающимся со шрамированными рыцарями и натурщицами на полставки, чтобы столкнуться с неизвестными опасностями, достаточно ужасными, чтобы угрожать Божьему творению, и всё это не приближаясь слишком близко к клеткам, в которых содержалась его паства.

— Я провел много лет в монастыре, — почти плакал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Вдали от всего, в основном в библиотеке. Чуть поработать над счетами, чуть поработать в саду и с травами…, — Боже, помоги ему, он начинал желать вернуться. — У меня действительно нет… никакого опыта с… — жест брата Диаса охватил подземелье ведьм-инженеров, в котором находились голый волшебник, исчезающая эльфийка, престарелый вампир, не говоря о чём-то, слишком плохо себя ведшим, чтобы содержаться в такой компании. — Со всем этим.

— У твоей предшественницы был опыт, — сказал Якоб из Торна.

— У других не было, — сказала Баптиста, грустно крутя ключи на кончике пальца.

— Что с ними стало? — спросил брат Диас, отчаянно ища проблеск света в конце того, что начинало казаться очень тёмным туннелем. — Новое назначение?

Баптиста поморщилась.

— Мать Феррара была очень… жёсткой женщиной. Полной веры. Полной рвения.

— Ха, — проворчал Якоб.

— Но жёсткие вещи склонны… под экстремальным давлением… ломаться вдребезги.

— Экстремальным, — повторил брат Диас, — давлением?

— Понимаешь? — Баптиста положила руку ему на плечо. Если это должно было успокоить, то усилия пропали втуне. — Часовня Святой Целесообразности — не то место, где можно… Быть догматичным без остатка.

— Хм, — проворчал Якоб.

— По моему опыту — всему моему богатому опыту, как я уже упоминала… — Баптиста обняла брата Диаса, не желавшего этого, и рукоять одного из многочисленных ножей ткнула его в бок, — Значительному опыту… если относиться ко всему как к битве, то рано или поздно, и, скорее всего, рано…

— Проиграешь, — прорычал Якоб, мрачно глядя в тень.

Брат Диас прочистил горло. Раньше ему обычно не требовалось прочищать горло, но в последнее время приходилось делать это перед каждой фразой.

— Я бы не стал оспаривать горизонты твоего опыта…

— Тогда мы прекрасно поладим! — отозвалась Баптиста.

— …но ты, кажется, так и не объяснила, что конкретно стало с моей предшественницей.

Якоб снова перевёл взгляд серых глаз на брата Диаса, словно только сейчас вспомнил о нём.

— Она мертва. — и он захромал обратно тем же путем, которым пришёл.

— Мертва? — прошептал брат Диас.

— Мертва, нахрен. — Баптиста на прощание сжала его плечи. — Мёртвая как сама смерть, нахрен.

Глава 6 «Рождённая в пламени»

— Никто не сомневается… — сказала высокая кардинал Бок, выглядевшая доброй, хотя её мысли, кажется, всегда витали в иных местах.

— Как вы её назвали?

— Алекс, — сказал герцог Михаэль.

— Никто не сомневается, Алекс.

Не совсем верно было сказать, что не сомневается никто. Алекс, например, очень сильно сомневалась. Она чувствовала себя одним огромным сомнением. В любой момент они поймут, что вместо давно потерянной принцессы нашли кусок дерьма. Но Кошёлка всегда говорила: «Никогда не признавай ложь». Скажи правду, и ты влипла. Цепляйся за ложь: «Ничего не знаю». Лги до самого эшафота, лги с верёвкой на шее, позволь им похоронить твой лживый труп, стойко придерживающийся россказней. «Правда — это роскошь, которую такие, как ты, никогда не смогут себе позволить».

— Эти ваши полмонеты, — сказала кардинал Бок, ведя её по холодному лабиринту Небесного Дворца с бешеной скоростью, — И родимое пятно, и ваш дядя, полностью убежденный…

— Полностью, — сказал герцог Михаэль, одарив Алекс полуулыбкой, но она была благодарна и за это.

—…так что ни у кого здесь нет сомнений, но когда вы доберётесь до Трои… если вы доберётесь до Трои… они захотят быть уверены абсолютно. Я имею в виду, их можно понять. Вы ведь наследуете не бабушкину сырную лавку, не так ли?

— Нет, — сказала Алекс с лёгким тоскливым смешком. Сырная лавка была бы отличным вариантом. Она бы прекрасно справилась с сырной лавкой. Её уровень ответственности.

— Так что это просто дополнительная маленькая уверенность. Просто глазурь на булочке. — Бок задумчиво похлопала себя по животу, затем взглянула на одну из молчаливых священниц, спешащих за ними, — Сестра Стефана, не могли бы вы сделать заметку о поручении сходить за булочкой для меня? Я испытываю необходимость в этом. Кому-нибудь ещё? Булочку? — Алекс придерживалась политики никогда не отказываться от еды, но прежде чем она успела сказать «да», кардинал Бок замерла перед массивной дверью, окружённой вооруженными стражниками. — О, мы уже на месте.

Она начала творить рукой круг:

— Азул саз карга этим жезлом и этим елеем, этим словом я освящаю портал. Дроз нокс карга я не допущу ни единой нечистой мысли аминь. Замки, пожалуйста.

Каждый из стражников повернул колесо, раздался скрежет, когда зубчатые прутья отодвинулись. Забавно делать механизм снаружи. Как будто, чтобы удерживать нечто внутри. Дверь открылась с шипением выходящего воздуха, и Бок шагнула внутрь. Алекс нисколько не заботила магия, будь то Белое искусство, Чёрное искусство или какой-нибудь скалящийся шулер с колодой карт. Как неаккуратно вышло, когда её наняли украсть книгу у того колдуна, и всё не обернулось хорошо. Сейчас дело могло обернуться гораздо более неаккуратными последствиями. Коротко подстриженные волосы ужасно кололись. Но когда она оглянулась, герцог Михаэль снова одарил её той же улыбкой, такой ободряющей, как будто действительно верил в неё, чёртов дурак, и он скорее всего будет разочарован, когда она попытается сбежать. Что оставалось сделать, кроме как войти?

Она тут же пожалела, что не сбежала. Комната с этой стороны была огромной, круглой, куполообразной, полностью выкрашенной в белый цвет, такой яркий, что после мрака коридоров это было почти больно. Отполированный пол был испещрён безумной путаницей колец, линий и символов из полированного металла. Девять монахов стояли на равном расстоянии друг от друга у стен, каждый держал что-то в сцепленных руках: свечу, серп, пучок трав. Каждое лицо покрыто каплями пота, каждая пара губ постоянно двигалась, тяжелый воздух был полон эхом шёпота их непрестанных молитв. Алекс подпрыгнула, когда дверь захлопнулась за ней, прутья на обратной стороне со скрежетом вернулись на места.

Для человека, думающего только о побеге, было удивительно, как она всегда упускала шанс.

Кардинал Бок уже шагала по просторам колдовского пола мимо выглядевшего очень нервным секретаря, сидевшего за переносным столом, к находившейся по центру священнице с бритой головой. Она стояла на коленях с зажатой в одной руке открытой записной книжкой, одержимо полируя тряпкой пол, затем дыша на него и полируя снова.

— Прелестно, — пробормотала Бок. — Прелестно, прелестно, хорошо-хорошо-хорошо… все печати трижды проверены?

Священница поднялась, убирая тряпку.

— И трижды проверены снова, ваше преосвященство. — она протянула Бок какой-то кристалл на палке.

— Жаровни заполнены на случай нового инцидента?

— На этот раз они не прошмыгнут мимо нас, ваше преосвященство.

Бок закрыла один глаз, осматривая комнату через кристалл:

— Эти ублюдки всегда прячутся в швах, помнишь. Всегда.

Бритая священница сглотнула. Алекс заметила, что даже брови сбриты.

— Как можно забыть, ваше преосвященство?

— Хорошо, прекрасно, превосходно. — кардинал Бок махнула Алекс рукой. — Не волнуйтесь, тут не бывает неправильных ответов.

Алекс попыталась улыбнуться. По её опыту, неправильные ответы бывают в любой ситуации, и она скорее всего скоро именно их и даст.

— Ещё одно, прежде чем мы начнем… — Бок взяла её за плечи и провела вперёд на несколько шагов, затем назад на дюйм или два, пока не осталась довольна.

— Не входите из круга. — Алекс проследила за её взглядом и увидела свои довольно неплохие заимствованные туфельки, расставленные в медном круге по центру пола.

— Всё время оставайтесь внутри круга. — Бок отступила назад к священнице с книгой, подзывая герцога Михаэля.

— Могли бы вы присоединиться ко мне, ваша светлость, нам, конечно, нужно быть к югу от принципала. Не волнуйтесь ни капельки… как вы её назвали?

— Алекс, — сказал герцог Михаэль.

— Не волнуйтесь, Алекс, это совершенно стандартная процедура. Даже если стандарт пока представляет собой колоссальный риск, конечно, но мы все прекрасно осознаем риски…

Алекс сглотнула:

— Э-э-э…

— Просто оставайтесь внутри круга. Что бы ни случилось. Теперь введите их!

Две двери на противоположных сторонах зала открылись, и вошли две команды по четыре стража, каждая из которых несла кресло на шестах. У Алекс было ощущение, что девять монахов потели больше, молились больше, выглядели более страдающими, чем когда-либо.

В креслах находились два человека в белых хламидах. У них были завязаны глаза, а запястья и лодыжки скованы. Кажется, один мужчина, другой женщина, хотя было трудно сказать — они выглядели такими изможденными, кожа да кости, и к тому же нездоровая кожа, струпья на иссохших губах. Они были вялыми как тряпки, головы болтались, слегка подпрыгивая при движении кресел. Они были похожи на трупы нищих. Она сама чувствовала себя близкой к тому, чтобы стать трупом нищего. Состояние, к которому она бывала близка чаще, чем хотелось бы.

Охранники поставили кресла по одному с каждой стороны от Алекс и поспешили обратно. Как будто несли две бочки с горючим маслом, а Алекс была искрой. Восемь закалённых ветеранов, выглядевших очень испуганными.

— Э-э-э… — пробормотала Алекс, оглядываясь в поисках выхода. Вы же знаете, что замки снаружи.

— Начали, — сказала Бок.

Зазвенели цепи, когда мужчина и женщина с завязанными глазами качнулись вперёд на своих креслах, синхронно сжимая руки Алекс. Она вздрогнула, почти отступила, затем поняла, что могла выйти из круга, и осталась на месте.

Звенящим голосом женщина заговорила:

— Вижу эльфов!

— Эльфы идут! — завопил мужчина. — Их слепые, безумные, голодные боги идут!

— Боже, спаси нас, эльфы идут! — завизжала женщина, болезненно крепко сжимая руку Алекс. — Голодные, голодные, голодные, смеющиеся.

Алекс дико уставилась на Бок, но старуха отмахнулась.

— Не волнуйся. Они всегда так говорят.

— И это нормально? — пропищала Алекс.

Бок согнула палец, чтобы почесать под алой кардинальской шапкой.

— В долгосрочной перспективе это определенно проблема, но на данный момент…

— Я вижу высокое здание! — женщина дёрнулась, мотая головой туда-сюда. — Древнее здание со зданиями на нём и зданиями вокруг него ноги в море голова в облаках я вижу реки на небесах сады на небе.

— Троянский столп, — сказала кардинал Бок, бросив многозначительный взгляд на герцога Михаэля. Священница вытащила огрызок карандаша из-за уха и яростно застрочила в записной книге.

— Вижу суровое испытание, — прошептал мужчина шелестящим хрипом, — Вижу испытания и испытания. — Алекс это не очень понравилось. Хотя, если бы эти увядшие призраки заговорили о торте, это, вероятно, прозвучало бы ещё более зловещим.

— Башня высокая башня самая высокая башня и там горит свет свет чтобы вести верующих ложный свет истинный свет отраженный свет.

Кардинал Бок стояла, напряжённо щурясь, как шахтер, просеивающий песок в поисках золота.

— Охота внутри охоты минуя извилистый путь по суше по морю.

— Вижу зубы, — сказал мужчина.

— Вижу зубы, — сказала женщина. Становилось жарче? Алекс вспотела. — Вижу монаха рыцаря и нарисованного волка я вижу смерть и никакой смерти я вижу кровь я вижу круг.

— Вижу колесо.

— Вижу пламя! — рявкнула женщина, заставив Алекс подпрыгнуть. — Вижу огонь вижу огонь вижу очищающий огонь вижу огонь у её конца.

— Вижу огонь у её начала, — тихо сказал мужчина, едва слышно за молитвами, и зашептал всё громче и громче.

— Огонь у её начала. — Бок и герцог Михаэль снова обменялись взглядами. — Рождённая в пламени…

— Пирогене́ты… — и герцог Михаэль начал улыбаться.

— Эльфы! — завопил мужчина, ещё крепче сжимая Алекс. Боже, его руки горели. Пришлось закусить губу. Его повязка дымилась, два обугленных коричневых пятна расползлись напротив глаз. — Эльфы идут!

— Достаточно! — рявкнула Бок, и пальцы оракулов тут же обмякли и опустились, лица приобрели ленивые выражения, головы откинулись назад, и они снова стали парой истощённых трупов. Посвященные рванулись вперёд с вёдрами, чтобы вылить воду на пол, и там, где она попадала на металл, поднимался шипящий пар. Бритая жрица проверила что-то, похожее на компас, сделала ещё одну пометку, затем с явным облегчением выдохнула и кивнула Бок.

— Хорошо, хорошо! — её преосвященство задумчиво посмотрела на высокий потолок. — Отлично… так… в этот день, двадцать первого дня месяца Преданности… — перо секретаря начало скрежетать по бумаге. — Я, кардинал Бок, будучи признанной находящейся в здравом уме, не испорченной Чёрным искусством или демоническими силами и так далее, и тому подобное, заявляю, что кандидат был обследован в очищенной светлой комнате под девятью печатями двумя оракулами Небесного Хора. Проклятье! — она сбилась. — Ещё раз, как её зовут?

— Алекс, — сказал герцог Михаэль.

— Теперь ты можешь покинуть круг, Алекс, всё кончилось!

Алекс отступила от безвольных оракулов, нервно потирая руки — пальцы все ещё были розовыми, а жар их прикосновений напоминал о себе лёгкими покалываниями.

— Ты молодец. — герцог Михаэль улыбался, сжимая её плечо.

— Я просто там стояла.

— Это девять десятых обязанностей Императрицы. — и он повёл её по гулкому полу к столу.

— Что за Пирогенеты? — прошептала она.

— Титул, дарованный королевским детям, рождённым в императорской опочивальне, высоко на маяке Трои, прямо под Пламенем святой Натальи. Только императрицы и первенцы императриц имеют право рожать там. Единственная легитимная возможность передачи власти.

Бок, положив одну руку на стол, наклонилась над секретарём и продолжила диктовать:

— …Её Святейшество Бенедикта Первая, таким образом, наделенная всей полнотой власти коллегии кардиналов и обладающая папской буллой по Священному Писанию являющаяся голосом Бога на земле и так далее, и тому подобное, провозглашает её не кем иным, как принцессой Алексией Пирогенет, рождённой в пламени, старшей из потомков Ирины, старшей из потомков Феодосии и единственной законной наследницей Змеиного трона Трои.

Алекс моргнула, наблюдая, как Бок вырывает перо у секретаря и выводит яркую подпись.

— И там… мы… — она бросила перо обратно в чернильницу, разбрызгивая чёрные пятна на секретаря, и одарила Алекс сияющей улыбкой. — Подойди.

— Ладно. — Алекс сглотнула. — Нахрен.

— Они съедят нас всех…, — прошептал один из Оракулов, женщина, когда её уносили, слёзы текли сквозь опалённую повязку по впалым щекам.

Алекс низко пригнулась к тарелке, перемещая вилку ко рту и обратно со всей возможной скоростью. Она бы с огромным удовольствием ела руками, поскольку кое-что продолжало падать со столовых приборов, но сам факт попадания пищи в глотку можно было считать победой. Слегка расстроенный герцог Михаэль наблюдал с противоположной стороны стола. К счастью, никто не высказался о необходимости есть как принцессе. Испытав настоящий голод, человек ест всё предложенное так быстро, как только может, на случай, если передумают делиться.

— Эльфы снова восстанут, — говорила кардинал Жижка, восседавшая в большом кресле во главе стола. — Ужасная неизбежность, с которой мы все столкнёмся. Против этого неумолимого, ненасытного, нечестивого врага Европа должна выступить сообща… или навсегда кануть во тьму.

— Э-э-э, — промычала Алекс, заглатывая последний кусок. Она не сомневалась, что эльфы были настоящими ублюдками. А кто не был? Только эти ублюдки были очень далеко. В отличие от тех, которые на днях размахивали клещами у неё перед лицом, не так ли?

— Всё, чего я хочу, всё, чего хочет Ее Святейшество — это прекратить великий раскол, залечить великую рану и вернуть империю Востока в любящие объятия матери церкви.

Раскол и церковь, и бла-бла-бла. Всё это волновало Алекс не больше, чем знания о том, хорошо ли кардинал покакала последний раз, но вот этого лучше было не произносить вслух. Эта Жижка высоко забралась, если судить по громоздкой тёмной мебели обеденного зала, веками полировавшейся святыми жопами. По картинам великих мучеников, благочестиво страдающих на высоких-высоких стенах. По тарелке и столовым приборам, и подсвечникам, и свечам в них. Кошёлка, вероятно, наложила бы в штаны при виде всего этого. А ещё была золотая цепочка с драгоценным кругляшком, небрежно брошенная болтаться на спинке кресла.

Нужно быть очень богатым, чтобы иметь такую вещь. Но быть беспечным с ней мог только человек, обладающий властью.

Алекс была бы не против стянуть несколько вещей. Это было бы совсем не воровством в её понимании, просто благородной попыткой справедливого перераспределения богатства. Но, к сожалению, платье, в которое её заковали, было сшито скорее для того, чтобы в нём сидеть и улыбаться, чем для перераспределения, поэтому имело узкие рукава.

Может быть, получится стянуть ложку или парочку, когда принесут десерт.

— Праведные должны объединиться против врагов Бога, — бормотала кардинал. — Под знаменем Спаситель. Под знаменем Папы. Быть готовыми маршировать в одном направлении, когда небесные трубы возвестят о новом крестовом походе, чтобы мы могли загнать эльфов обратно в бездну, откуда они пришли! — она бросила сердитый взгляд, заставив Алекс замереть с вилкой на полпути ко рту. Длинная капля подливки упала на тарелку.

Кардинал так взглянула на Алекс, как будто это имело отношение к траху. Священницам, возможно, не разрешается трахаться, но это, кажется, только поощряет некоторых. Слуга всё время подходил сзади и подливал ещё вина, а у Алекс была такая же политика в отношении выпивки, как и еды, поэтому она уже выпила несколько полных бокалов. Теперь стены немного шатались, уши стали горячими, а на носу выступала испарина, которую приходилось постоянно вытирать рукавом.

— Буду рада помочь, — пробормотала она, не дожевав последний кусок. Гораздо лучше согласиться с могущественными людьми, а потом уйти попозже, чем рисковать их разозлить в неправильный момент. — С крестовыми походами… и всем остальным…

Кардинал подняла бровь.

— Твоя преданность делу Церкви будет вознаграждена в этом мире и в следующем. — Алекс закашлялась, пытаясь проглотить слишком много за один раз, и ей пришлось ударить себя по груди, а запить вином.

— А можно прямо сейчас получить земными наградами — сказала она, ухмыляясь, — под залог небесных, а? А? — никто не засмеялся.

О боже, она была пьяна. Она подумала, что допустимо заполнить молчание вином, и осушила бокал.

— Мы должны отправиться в Трою как можно скорее, — заговорил герцог Михаэль. — Моя дорогая подруга леди Севе́ра осталась в городе после гражданской войны, она служит распорядительницей палат Евдоксии. — он вынул сложенный листок бумаги. — И с тех пор рискует всем даже просто держа меня в курсе дел. — и он сделал именно то, чего боялась Алекс, а именно — отдал ей бумагу.

— Леди Севера, — промычала она, — Очень хорошо. Очень хорошо. — она махнула листком, чтобы он раскрылся, и состроила гримасу, как священница, глядя в Писание перед началом проповеди. Написано было очень аккуратно и тщательно. И имело не больше смысла, чем узоры из голубиного помёта на подоконнике. — М-м-м. Х-м-м.

Герцог Михаэль опять начал выглядеть немного огорчённым, когда наклонился ближе, взял письмо из её руки и перевернул вверх ногами.

— Она сказала мне, что сыновья Евдоксии намереваются укрепить свои позиции. Если бы не их ожесточенное соперничество, один из них мог бы уже…

— Что? — Алекс дождалась, пока последние капли вина перетекли в рот, и опустила бокал. — У меня есть кузены?

— Сыновья Евдоксии. Мои племянники. Четыре герцога, и каждый из них ещё больший ублюдок, чем предыдущий. Марциан, Константин, Савва и Аркадий. — Прищурившись, он выплюнул имена, как проповедник, перечислявший смертные грехи.

— И конечно они не хотят заполучить трон?

— Они не остановятся ни перед чем, чтобы получить его, — сказала кардинал Жижка.

Алекс высосала застрявшую еду из зубов. Во второй раз уже не так вкусно.

— Они опасны?

— Могущественные люди Империи Востока, — сказал герцог Михаэль. — Люди, которые с упоением насаждали террор Евдоксии.

— Люди с землёй, деньгами и влиянием. — кардинал расчётливым жестом убийцы ткнула вилкой в кусок мяса. — Люди, в подчинении которых находятся солдаты, шпионы и убийцы. Люди, которым нет дела до бессмертия души. Люди, которые не откажутся — если верить слухам — от использования запрещённой магии, сделки с дьяволами и ещё чего похуже.

— Хуже? — пробормотала Алекс.

Кажется, герцогу Михаэлю сделалось неуютно. И правильно сделалось. До сих пор он ничего не говорил о кузенах, не говоря уже о запрещённой магии.

— Моя сестра Евдоксия не только убила твою мать и узурпировала её трон, она также была колдуньей ужасной силы. После победы в междуусобной войне она основала ковен в Трое.

— Она с учениками занималась Чёрным искусством. — кардинал Жижка нахмурилась, уставившись в стол. — Открыто, заметьте! Преступления против Бога рядом со священной землёй, где похоронены герои великих крестовых походов!

Герцог Михаэль покачал головой:

— Евдоксия всегда была одержима душой.

— Это звучит… — Алекс прищурилась. — Типа набожно?

Жижка фыркнула с отвращением.

— Душа — это та часть Бога, которую Он вкладывает в каждого из нас. Вмешиваться в неё — худшая из ересей.

— Как можно вмешаться в душу? — пробормотала Алекс, определённо не желая получить ответ.

— Она проводила… эксперименты, — сказал Михаэль.

— Нечестивые эксперименты, — сказала Жижка.

— Она решила… объединять человека и зверя.

— Собачью башку на человечье тело? — Алекс хотела рассмеяться, но увидела взгляд, которым обменялись Жижка и герцог Михаэль, убив всё веселье напрочь. — Погодите… собачью башку на человечье тело?

— Людям даны души, — сказал герцог Михаэль, — Зверям — нет. Евдоксия верила… что, соединив плоть двух, она сможет выделить душу. Освободить её. Захватить её. Обуздать её.

— Она стремилась поработить частицу Бога. — кардинал Жижка невидяще смотрела в стол. — За пятнадцать лет в качестве главы Земной Курии — это самое извращённое святотатство, о котором я слышала.

— Ого, — прохрипела Алекс.

— Теперь вы понимаете, ваше высочество, почему мы не можем допустить, чтобы один из сыновей Евдоксии сидел на Змеином троне. Почему её проклятое наследие должно быть вырвано с корнем, а святая земля Трои очищена снова. — она наблюдала за Алекс, пока та жевала с видом человека, никогда не откусывающего больше, чем можно проглотить. — Вы совершаете такой смелый поступок, ваше высочество. Благородный, праведный и храбрый.

По комнате пронёсся сквозняк, или, по крайней мере, руки Алекс урвали немного гусиной кожи, даже несмотря на узкие рукава.

— Никто не говорил про храбрость, — пробормотала она.

— Для императрицы, — сказал герцог Михаэль, — это само собой разумеется.

— Учтите, вы на шаг впереди своих кузенов, — заметила кардинал Жижка. — Никто за пределами Небесного Дворца даже не подозревает, что принцесса Алексия жива, не говоря уже о том, что найдена. Вы прибудете в Трою тайно, под защитой тщательно отобранной группы. Копии папской буллы, подтверждающей вашу личность, будут отправлены вперёд леди Севере, чтобы распространить их незадолго до вашего прибытия. До тех пор проклятый выводок Евдоксии будет поглощён внутренней борьбой. Вы свалитесь на них как молния с небес!

Алекс не чувствовала себя молнией.

— А что, если кто-то из них победит до того, как я туда доберусь?

— Никто не отрицает некоторые риски, — сказал герцог Михаэль. — До Трои около тысячи миль, и мы не знаем, какая поддержка ожидает нас в городе. Ставки огромны, а наши враги сильны, и они перевернут небо и землю, чтобы остановить нас…

— Послушайте, я выросла там. — Алекс махнула вилкой в сторону окна, горошина отлетела и прилипла к стене. — В трущобах. Я занималась… — ничто из того, чем она занималась, не казалось сейчас уместным. — Делала всякие… Всякие вещи, но я ни черта не знаю о том, как быть принцессой…

— Чувствую, ты быстро учишься, — равнодушно сказала кардинал. Она показалась Алекс женщиной, которую вряд ли тронет что-то, кроме землетрясения. И, вероятно, даже тогда не сильно.

— Но эти четыре кузена со всеми солдатами, деньгами и землёй, разве мне не придётся сражаться с ними, рано или…?

— Я буду сражаться за тебя. — герцог Михаэль на этот раз выдал такую ободряющую улыбку, что она чуть не обоссалась. Хотя это уже могло быть вино.

— Прославленный герой встаёт на твою сторону! — сказала Жижка. — И ты будешь наслаждаться поддержкой Её Святейшества Папы, а вместе с ней, — и она закатила глаза к потолку, расписанному в виде облачного неба в сумерках — лучи надежды, пробивающиеся сквозь мрак, — Помощью Спаситель, благословенной дочери Всемогущего. У них шпионы и убийцы, ваше высочество, но в вашем углу — святые и ангелы!

По опыту Алекс, Всевышний — на стороне победителей, и если начинаешь надеяться на выравнивание шансов при помощи ангелов, ты в полном дерьме. Кстати, у неё было гнетущее чувство, что она в полном дерьме уже некоторое время, просто только сейчас это поняла.

Герцог Михаэль наклонился к ней:

— И никогда не забывай, что у тебя есть то, чего никогда не будет у этих четырех герцогов-узурпаторов.

— Что же это? — спросила Алекс, звуча как полное ничтожество.

— Право! — он ударил кулаком по столу. — Ты принцесса Алексия Пирогенет, рождённая в пламени, что подтверждено через оракулов Небесного Хора самим Богом! — и он ударил по столу ещё сильнее, заставив столовые приборы подпрыгнуть. Отличный момент, чтобы стянуть маленькую вилку, но у Алекс не хватило духу.

— У меня есть право… — она была уверена, что право ничего не стоит на прилавке у Кошёлки. Она знала о напиханном в торт битом стекле, но всё равно вгрызлась в угощение. Она была ослеплена большим кушем, так сосредоточена на цели, что споткнулась о собственные ноги. Споткнулась и прямиком свалилась в шахту. Шахту, полную смертоносных кузенов, еретического колдовства и украденных душ.

Она сделала ещё одну попытку поныть:

— Но у них есть колдуны, как вы сказали, и люди, которые находятся где-то между человеком и зверем, и, знаете, дьяволы…

— У них есть. — кардинал Жижка улыбнулась. Первый раз за всё время. Алекс посчитала, что в конечном счете предпочла бы видеть у неё вечно хмурое лицо. — А у нас есть свои дьяволы.

Глава 7 «Как в начале одной плохой шутки»

Бальтазар тяжело вздохнул, но никто этого не заметил.

Его нынешнее затруднительное положение давало ему уйму поводов для вздохов: отвратительный матрас, ужасная еда, холодная сырость и невыразимый запах места его обитания, возмутительное отсутствие одежды, мерзкое отсутствие умных разговоров, душераздирающая потеря его прекрасных, прекрасных книг. Но после долгих размышлений он пришёл к выводу, что самое худшее в насильном присоединении к часовне Святой Целесообразности… унизительное смущение.

Что он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, учёный адепт девяти кругов, властитель тайных ключей, заклинатель неземных сил, человек, которого окрестили Ужасом Дамиетты — или, по крайней мере, он сам себя окрестил Ужасом Дамиетты в надежде, что этот титул приживётся — один из трёх лучших некромантов в Европе, заметьте — возможно, четырёх, в зависимости от мнения о Сукастре из Биворта, которого он лично считал ничтожным выскочкой — схвачен болванами, осуждён тупицами, а затем принуждён к унизительному рабству вместе с жалкими идиотами. Он взглянул в сторону с выражением, красноречиво сообщающем о полном отвращении, но никто не смотрел. Древний вампир, предположительно состарившийся из-за отсутствия крови, опустился в кресло, изображая грациозного скучающего скелета с торчащими кое-где жидкими волосёнками. Эльфийка стояла, тоненькая, как обрезок матовой проволоки, с лицом, скрытым копной неестественно пепельных волос, неподвижная, если не считать постоянного и крайне раздражающего нервного подёргивания длинного правого указательного пальца. Их главный тюремщик Якоб из Торна наблюдал из угла, крепко сцепив скрещённые руки: измученный войной старый рыцарь, который, казалось, провел значительную часть своей жизни между жерновами, пока из него не выжали начисто всё чувство юмора. Затем был предполагаемый пастырь этого духовного стада разочарований: брат Диас, вечно паникующий молодой идиот из малоизвестного и ещё менее уважаемого монашеского ордена, выглядящий как не умеющий плавать пассажир быстро тонущего корабля.

Неэффективный монах, измождённый рыцарь, эльф-человеконенавистник и дряхлый вампир. Звучит как начало плохой шутки, трагическую кульминацию которой ещё надо придумать. Можно было бы, по крайней мере, надеяться на впечатляющее место: какое-нибудь украшенное изваяниями святилище, мраморный пол которого был бы инкрустирован знаками святых и ангелов. Вместо этого они получили маленькую коробку со сквозняками в недрах Небесного Дворца с видами на стену, украшенную путаницей текущих водосточных труб.

Выбор на фарсе, именуемом судом, для Бальтазара заключался в искуплении его прегрешений через служение Её Святейшеству или сожжении на костре. Тогда всё казалось очевидным, но он начинал подозревать, что в долгосрочной перспективе аутодафе может оказаться менее мучительным вариантом, чем скоропалительное решение об искуплении.

Теперь он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, который сделал мёртвых своими игрушками, а бурю своей кобылицей, который отбросил границы самой смерти и подчинил архидемоницу Шаксеп своей воле — или, по крайней мере, выпросил у неё несколько милостей и выжил — был не только низведён до жалкого рабства, но и рабства у этого чрезвычайно посредственного и безмозглого сорта людишек.

Он готовил вздох настолько мощный, чтобы наконец передать всю глубину ощущаемого дискомфорта, когда защёлкали замки и дверь распахнулась.

Вошла толпа прислужниц, каждая в белой рясе, с лицом, преисполненным неземного благочестия и молитвенной шалью, расшитой фразами из Писания. Одна с трудом удерживала на спине тяжёлую деревянную конструкцию с гигантской открытой книгой на ней, вторая брызгала чернилами, пытаясь следовать за первой и одновременно писать на возвышающихся страницах. Третья несла на шее венок из цветов, огромный, почти касающийся пола. Четвёртая сжимала серебряный цирцефикс в одной руке, пачку молитвенных листов в другой, стеклянные глаза закатились к потолку, губы в непрерывном движении бубнят непрестанную молитву о благословении всевышнего, Спаситель и всех святых.

— А вот и клоуны, — прохрипел барон Рикард, качнувшись на своей трости, чтобы принять вертикальное положение — если можно использовать слово «вертикальное» для настолько сгорбленного существа, что его нос почти касался пояса.

Служительницы расступились, и показались две седовласые женщины: кардиналы, судя по их малиновым поясам и шапкам, не говоря уже о драгоценных кольцах на драгоценных цепях. Одна была чрезвычайно высокой и стройной, благосклонно озиралась вокруг, как богачка, пришедшая раздать милостыню. Другая — с морщинистым лбом и суровым взглядом — относилась к невысоким и крепким. Это, заключил Бальтазар, были не кто иные, как кардиналы Жижка и Бок, противоположные полюса руководства церкви, главы Земной Курии и Небесного Хора. На первый взгляд не слишком впечатляло.

— Не против? — двух старух оттолкнула локтями десятилетняя девочка в простом белом одеянии. Уперев руки в бёдра и критически приподняв бровь, она оглядела невольную паству.

Вот и она: Бенедикта Первая, Папа-ребёнок. Выборы новой Святой Матери никогда не обходились без споров, но этот конкретный выбор девочки, явно не достигший возраста родительства, вызвал всеобщую ярость и осуждение, отлучение трёх мятежных кардиналов и нескольких десятков епископов, едва не привел к ещё одному непоправимому расколу церкви, несмотря на весь предполагаемый магический потенциал девчонки.

— От простой глупости к фарсу, — пробормотал под нос Бальтазар. Он никогда не отличался терпением к религии, являющейся не более, чем оплачиваемым суеверием.

— Простите, все! — пропела Её Святейшество, совсем не выказывая раскаяния. — Франкский посол принёс мне птицу, и она выглядела такой смешной! Как она называлась?

Кардинал Жижка выглядела почти такой же униженной этой сценой, как Бальтазар:

— Павлин, Ваше Святейшество.

— Прекрасные цвета. Вы ожидали меня?

— Нет, Ваше Святейшество. — брат Диас сверкнул подобострастной улыбкой и поклонился ниже последнего кающегося грешника.

— Нет, нет, нет, нет…

— Да, — протянул барон Рикард, разглядывая свои пожелтевшие ногти. — Разве у нас был выбор?

Её Святейшество только заулыбалась ещё шире.

— Ну, если бы вы были Папой, люди приносили бы павлинов вам, но вы — суровый вампир.

Барон издал долгий вздох:

— Устами младенца…

Из угла раздался едва слышный стон, и бормочущая служка пошатнулась, молитвенные листы выскользнули из бессильных пальцев и заплясали по полу на сквозняке. Служка свалилась на бок в обмороке, и одна из её соратниц немедленно заняла место сжав руки и закатив глаза к потолку, улыбающиеся губы задвигались в непрерывной молитве. Бальтазара застали в состоянии, в котором он проводил большую часть времени: где-то между презрением и завистью. Он понимал, какой всё это вздор, но поддаться лжи так же утешительно для верующего, как для мудреца — познать истину. На мгновение он не мог не задаться вопросом — действительно ли лучше быть унылым циником, чем восторженным простаком?

Бок обмахивала бесчувственную служку пачкой упавших листов с молитвами, но один по случайности оказался у босой ноги Бальтазара. На одной стороне были нацарапаны благоглупости, но он с немалой долей волнения заметил, что другая совершенно пуста. В суматохе было просто сдвинуть ногу в сторону и прикрыть этот клочок бумаги. Он не мог сдержать торжествующую улыбку, когда почувствовал трепет листа под ступнёй. Он освободится от этих унижений и отомстит так, что зарыдают мученики! Они все пожалеют о том дне, когда осмелились перейти дорогу Бальтазару Шаму Иваму Дракси!

Жижка откашлялась, когда так и не пришедшую в себя служку вытащили в коридор.

— Мы совершим обряд связывания, Ваше Святейшество? У вас сегодня напряженный день.

— Пф-ф-ф-ф-ф-т, — фыркнула Бенедикта Первая. — У всех напряжённый день. Быть Папой не так уж и весело, как можно себе представить.

— Большинство вещей в мире не такие уж и весёлые, — пробормотала эльфийка, которая, несмотря на близкое соседство, примерно удвоила сейчас количество слов, которые Бальтазар когда-либо слышал от неё.

Одна из прислужниц с чашей красных чернил опустилась на колени, в которую Её Малюсенькое Святейшество окунула указательный палец, затем провела прямую линию по запястью вампира. Средним пальцем она сделала то же самое с эльфийкой.

Папа сделала ещё один шаг, и Бальтазар посмотрел в лицо самого представителя бога на земле. Незагорелая маленькая девочка с большой родинкой над бровью, миниатюрная белая шапочка с трудом удерживает копну непослушных каштановых кудрей. Бальтазар слышал о ней, как о величайшей из представителей тайных сил в мире, появившейся на протяжении нескольких столетий, и был скептичен. Ходили слухи, что её появление величают Вторым пришествием Спаситель, от этого он хотел смеяться. Теперь, глядя на её священную персону собственными глазами, он больше склонялся к слезам. Если этот бесперспективный ребенок был действительно последней, лучшей надеждой мира, то, похоже, мир обречён, как и говорили.

— Кто этот новый парень? — она наклонила голову, глядя на Бальтазара, подвергая свою шапку опасности совсем свалиться. Одна из помощниц нервно вертелась, возможно, надеясь поймать головной убор.

Брат Диас прочистил горло:

— Это Бальтазар… э-э-э…

Вздох отвращения Бальтазара граничил со стоном:

— Шам… Ивам… Дракси.

— Колдун…

— Вол-шеб-ник, — поправил он, выговаривая каждый слог. Это могло бы прозвучать более весомо, если бы он не был одет только в застиранную ночную рубашку, предоставленную для аудиенции, но он сделал всё возможное, чтобы казаться грозно-таинственным даже в этом случае, максимально подняв одну бровь во властной гримасе и глядя на верховного лидера церкви сверху вниз. Было несложно, поскольку та едва доставала ему до живота. Она попыталась щёлкнуть пальцами, но у неё получилось лишь тихое «цвап».

— Подожди! Это ты заставляешь трупы танцевать? Настоящая опера, как я слышала!

— Ну… только первый акт, по правде говоря. Я вносил поправки в либретто, когда появились охотники на ведьм, и, если быть до конца честным, я всё ещё не могу заставить трупы петь. Определённо недостаточно для искушённого ценителя. Скорее мелодичный стон…

— Я бы с удовольствием посмотрела на это! — воскликнула Её Святейшество, хлопая в ладоши, и Бальтазару пришлось признать её детский энтузиазм довольно милым.

— Мне было бы приятно устроить представление…

— Возможно, в следующий раз, — сухо сказала кардинал Жижка.

Её Святейшество закатила глаза:

— Боже упаси, попробовать хоть как-то повеселиться. — она окунула кончик мизинца в чернила и провела им по вытянутому запястью Бальтазара, судя по всему, чрезвычайно довольная проделанной работой.

— Готово!

Он с нетерпением ждал продолжения. Но продолжения не было. Это оказалось единственным элементом чародейства. Линия. Даже не прямая линия. Даже не ровная линия. Чернила с одной стороны превратилась в каплю, которая постепенно сползала по его запястью. Никаких кругов внутри кругов, никаких рун высшего и низшего ранга, никакой спирали Согайгонтунга с сакральными отрывками, вписанными на правильном расстоянии в каждом из пятнадцати углов. Детский рисунок пальчиками, в буквальном смысле. Бальтазар едва мог решить, радоваться ли тому, как легко он освободится от этой жалкой попытки, или оскорбляться способом, которым решили ограничить силу практика его возможностей.

Несовершеннолетняя Понтифик отступила назад, чтобы рассмотреть смехотворную паству часовни Святой Целесообразности, прижав красный кончик пальца к губам, оставив заметное пятно. Она наклонилась к кардиналу Бок.

— Что мне нужно сказать? — дирижёр Небесного Хора улыбнулась ей, как снисходительная бабушка.

— Я не думаю, что это имеет большое значение… — Бальтазару пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы удержать челюсть не отвисшей. Эта женщина считалась одной из самых учёных магов в Европе! Теперь она оказалась большей халтурщицей, чем Сукастра из треклятого Биворта.

— Но, возможно, что-то вроде… — она взяла драгоценный круг, который носила на шее, и начала рассеянно полировать его рукавом, щурясь в потолок, как будто только сейчас задумалась об этом. Бальтазар внешне таращился, внутренне трепетал. Старая стерва на лету сочиняла побуждения! Формулировка истинного связывания! Папского связывания, не меньше! Он пытался представить, что конкуренты, соперники и откровенные враги в тайном братстве подумают об этом, когда он им расскажет.

— Я требую, чтобы вы проводили принцессу Алексию в Трою… подчинялись указаниям брата Диаса… и увидели её возведённой на престол императрицы Востока.

На словах «принцесса Алексия» она махнула рукой в сторону девушки, пытающейся спрятаться за служкой с книгой. Бальтазар прищурился, глядя на неё, быстро собирая жалкие части этой невесёлой головоломки. Решительно унылая изголодавшая бродяжка с болезненным видом бродячей собаки и бегающими глазами сутенёра низшего пошиба была давно потерянной принцессой Алексией Пирогенет, дочерью Ирины, которая теперь будет возведена на Змеиный трон Трои в качестве папской марионетки?

— От фарса к фантасмагории, — пробормотал он в недоумении.

— Думаю, этого будет достаточно, — размышляла Бок, дыша на свой цирцефикс, прежде чем снова его протереть.

— Есть ещё у кого-нибудь замечания? Кардинал Жижка?

Глава Земной Курии кисло пошевелила губами, затем кисло покачала головой, как будто у неё было очень много замечаний, но она воздержалась от выражения их вслух.

— Ну тогда поехали. — Папа сжала кулаки и прищурилась, сосредоточившись на словах. — Я требую, чтобы вы проводили принцессу Алексию в Трою, подчинялись указаниям брата Диаса и увидели её возведённой на престол Императрицы Востока! — она хлопнула в ладоши. — Справилась одним махом!

— Замечательно! — сказала Бок.

— Замечательно! — сказала Папа, снова хлопнув в ладоши. — А потом, конечно, сразу же возвращайтесь.

— Хорошее замечание, Ваше Святейшество, — сказала Бок. — Пусть запомнят.

Лицо Папы внезапно стало серьезным:

— Если вы не сделаете всё возможное, думаю, вы будете чувствовать себя очень плохо. И — она строго погрозила пальцем каждому из них по очереди — будьте милыми друг с другом по дороге. Потому что быть милыми… это мило. Разве ещё не обед? — спросила она, поворачиваясь к двери.

— Скоро, Ваше Святейшество, — сказала Жижка. — Сначала вам нужно связать… отсутствующего члена паствы.

— О, я люблю Вигги! Как думаете, она разрешит мне опять залезть к ней на плечи? — Папа удалилась танцующей походкой, граничащей с подпрыгиванием. — А потом же обед?

— Как только вы дадите аудиенцию делегации епископов из Ганзейского союза. Они хотят вынести решение по поводу отношений между Богом, святыми и Спаситель…

— Её Святейшество издала долгий стон:

— Скука! — и она вышла в коридор, служки тащились за ней, одна всё ещё молилась, другая так же отчаянно пыталась строчить в гигантской книге, третья яростно хмурилась, силясь протащить свой огромный венок боком через дверь. Самая разочаровывающая принцесса в мире бросила на всех в комнате последний обеспокоенный взгляд и вышла следом. Бальтазар аккуратно потёр красную отметину на запястье:

— И это… — не удержался он, — всё?

— Это всё, — просто сказала Бок. — Вы отправляетесь завтра утром в сопровождении папской гвардии. — она махнула рукой в жесте, напоминающем благословение. — Да благословит Бог ваши начинания и всё такое.

Барон плюхнулся обратно в кресло, глядя из-под опущенных век.

— Может ли бог действительно благословлять такую нечисть, как мы, кардинал?

— Говорят, в Его руках все инструменты праведны. — Бок сдвинула кардинальскую шапку к бровям, чтобы почесать затылок. — Есть интересный парадокс: ничто не дарит столько свободы, как цепи общей цели. — она одарила Бальтазара странной загадочной улыбкой, снова вернула шапку на место, слегка сдвинув набок, и ушла.

У него получилось сдержать недоверчивый смешок. Группа крайне опасных дураков, совершенно неспособных работать вместе, отправляющихся в путешествие длиной в тысячу миль или больше с абсолютно невыполнимой целью — посадить эту угрюмую нищенку на Троянский трон? Покорнейше благодарим, но Её Юное Святейшество может не рассчитывать на него. Он стряхнёт с себя это жалкое связывание и унесётся на крыльях ветра прежде, чем кто-либо заметит!

Ему пришлось проглотить внезапную едкую отрыжку, несомненно, результат несъедобных помоев, которыми его здесь кормили. Он развлекал себя представляя идиотское выражение на идиотском лице этой ухмыляющейся суки Баптисты, узнавшей о его побеге. Когда она поймёт, что теперь вынуждена оглядываться через плечо каждый момент своей жизни в ожидании его неизбежной мести. Он задался вопросом, какая форма оккультного возмездия доставит ему наибольшее удовлетворение, станет максимально уместным предупреждением для других и лучшим отражением всех унижений, которое он претерпел от её рук. А дура-принцесса пусть сама ищет дорогу к…

…если бы Бальтазара со всей силы ударили в живот, фонтан рвоты был бы гораздо меньше. Она полилась на пол в четырёх шагах от него, образовав кривую линию брызг до самых его босых ног, и закончилась мучительным, дрожащим хрипом. Он остался в немного согнутом положении, с высунутым языком, слезящимися глазами, нитями слюны, свисающими из носа, руки, сложенные чашечкой, оказались полны собственной рвоты.

— Это связывание, — эльфийка повернулась и глянула на него безо всякого выражения своими огромными немигающими глазами. — работает получше, чем ты думал.

Глава 8 «Каждому нужно за что-то держаться»

Алекс вцепилась в поводья до боли в руках, полностью сосредоточившись на том, чтобы не свалиться.

Она уже ездила прошлой осенью на осле, когда отправилась на север собирать урожай. Ей тогда предложили хорошие деньги за лёгкую работу, и наврали в обоих пунктах. Лошадь, на которую её посадили, пахла лучше и вела себя гораздо лучше, чем осёл, но ещё она была намного выше, а поездка в дамском седле казалась откровенным предложением проломить череп. Каждый толчок приводил её в панику, рисуя картины попадания под чудовищную повозку, грохочущую сзади — самый логичный конец этой сказочки.

Её губы были сухими, как будто она проворачивала дурно продуманную аферу. Приходилось постоянно останавливать себя, чтобы не облизывать их, как какой-нибудь ящерице. Она могла бы сыграть принцессу, не так ли? Насколько она могла судить, вся их деятельность сводилась к мытью, причёсыванию, примерке нарядов и разговорам о себе в третьем лице. Деревянная половица могла бы делать то же самое. Она могла бы сыграть деревянную половицу, не так ли?

Она играла чудом исцеляющуюся калеку, простачку, вылеченную живительным зельем, сиротку, нашедшую кошелёк, и очень услужливую дочку паломника, знающую короткий путь к хорошей дешёвой комнате. Прямо по тёмному переулку, нет, не волнуйтесь, немного дальше, это действительно отличная комната, немного дальше. Она даже однажды играла дочь дворянина, хотя перестаралась с акцентом, цель увидела её насквозь, пришлось прыгнуть в канал, чтобы избежать побоев.

Она беспокоилась, что в конце этой конкретной проделки её ждет что-то похуже побоев. Она продолжала искать выход, но вокруг были вооружённые люди — крутые ублюдки с жёсткими лицами с кучей твёрдого металла под рукой и кругами спасённых на камзолах. Герцог Михаэль успокоил, назвав их её защитниками, но её отношения с мужчинами, особенно с вооруженными мужчинами, особенно с вооруженными мужчинами церкви, вызвали эмоции прямо противоположные успокоению.

На самом деле, если бы вам вздумалось лицезреть чёртову противоположность успокоению, то не надо далеко ходить, вот она — едет на гигантской лошади в дамском седле.

Она тяжело вздохнула. Попыталась успокоить нервы. Паника не печёт пряники, как, вероятно, сейчас говорит Кошёлка новой партии сирот. Каждому нужно за что-то держаться. Алекс держалась смелых планов и постоянного движения. Правда, теперь её ловкие планы оказались какашками, закрученными штормом и превращёнными в вонючую жижу. Случается с планами. И тогда надо выдавить парочку новых.

Всё, что ей нужно было сделать — выжидать, получая всё возможное, оставаться начеку и быть готовой исчезнуть. Нет таланта лучше, чем оказаться далеко в момент, когда дела пошли плохо. Ей всегда нравилось думать о себе как об одиночке, самостоятельной, как бездомная кошка, но каждому время от времени нужен друг. Кто знает, когда понадобится тот, кто возьмёт на себя вину?

Её дядя, если он действительно считал себя её дядей, ехал во главе колонны с монахом, имеющим глупо-озадаченный вид, седым никогда не улыбающимся рыцарем, и любительницей шляп, которая улыбалась слишком много. Алекс не могла понять, какая польза может быть от древнего ублюдка на крыше фургона. Он был похож на труп в сутане. Даже не на свежий труп. Даже не в красивой сутане. А человек с нелепой ухмылкой, который собирался заставить мертвецов танцевать, всё время пялился на своё запястье. Рядом находилась служанка, которая ехала, словно родилась в дамском седле, но она расчёсывала, пудрила и одевала Алекс с таким молчаливым презрением, будто это она принцесса, а Алекс — служанка.

И последняя из компании — эльфийка.

Алекс никогда раньше не видела их во плоти. Люди говорят, что они враги Бога, питающиеся человечиной, люди пугают детей историями о них, и проповедуют новые крестовые походы против них, и сжигают их чучела по праздникам. Если хотелось кого-нибудь обвинять, эльф оказывался лучшим объектом. Остроухая губка для обвинений, прямо под рукой. Поэтому Алекс крепко схватила поводья и заставила лошадь немного ускориться.

— Так…, — начала она. Обычно, стоило Алекс начать говорить, рот продолжал сам собой. Но когда эти странные глаза обратились к ней, такие большие, не из этого мира, единственные слова получились, —…Ты из эльфов.

Голова эльфийки склонилась набок, мягко покачиваясь в такт движениям её лошади. Шея спутницы была длинной и тонкой, как молодая бледная ветка, и она открыла эти свои глаза ещё шире.

— Что меня выдало?

— О, я очень проницательная, — сказала Алекс. — Скорее всего акцент.

— Ха. — эльфийка снова уставилась на деревья. — Ещё одна причина держать рот закрытым.

Если бы Алекс можно было так легко отшить, она бы давно умерла от голода.

— Я Алекс. — она рискнула упустить поводья ради возможности протянуть руку, покачнулась и ей пришлось схватиться за луку седла, затем снова протянуть руку. — Или… Алексия Пирогенет? Не совсем уверена, кто я сейчас…

Эльфийка посмотрела на ладонь. Посмотрела на стражей. Затем протянула свою руку и пожала. По какой-то причине Алекс ожидала, что эти длинные тонкие пальцы будут холодными. Но они были тёплыми, как у всех остальных.

— Солнышко, — сказала она.

— Правда? Сокращение от чего-то… эльфийского?

— Солнечниэль Мрачнозуб.

— Правда?

Эльфийка медленно подняла тонкую белую бровь.

— Не совсем правда, — сказала Алекс.

— Солнышко — так меня называли в цирке.

— Ты была в цирке?

— Дрессировала львов.

— Правда?

Эльфийка медленно подняла тонкую белую бровь ещё выше.

Алекс поморщилась:

— Не совсем правда.

— Меня таскали на цепи, а люди освистывали и бросались в меня чем попало.

— Не лучшее времяпрепровождение.

— Им, кажется, нравилось.

— Я имела в виду тебя.

Солнышко пожала плечами:

— Даже плохому шоу нужен злодей.

Они ехали молча, стражи звенели в сёдлах, оси большой повозки скрежетали. Алекс, конечно, была одиночкой. Но она обнаружила, что ей нравится компания.

— Я слышала, все эльфы — кровожадные дикари, — сказала она.

— Я слышала, все принцессы — красивые дуры.

— Дай мне шанс. Я принцесса всего пару дней.

Солнышко опять подняла бровь.

— И уже неплохо преуспела.

Бальтазар уставился на линию связывания. Он пялился на неё почти без перерыва с момента нанесения. Казалось, это не более, чем пятно ржавого цвета, но его постоянное бурление в животе, периодические приступы рвоты и один памятный случай — когда он задумался об освобождении от магических оков путём организации смерти принцессы Алексии от яда — поистине взрывной эпизод на обратной стороне пищеварительного тракта, не оставили никаких сомнений относительно значительной мощи чар. Не было ничего, что Бальтазар ненавидел бы больше нерешаемых загадок.

Он подносил этот невзрачный мазок всё ближе к лицу, пока тот не превратился в размытое пятно. Может быть, там замаскированы крошечные руны? Начертанные на кончике пальца девчушки Папы до связывания и каким-то неизвестным способом перенесённые? Появились где-то на его теле, пока он спал? Между лопатками или на подошвах ног, или под мошонкой, где никто не проверит? Конечно, никто не проверял там в последнее время, и это раздражало. Или чернила вообще не использовались, а руны отпечатали медной проволокой? Или пальцевые фигуры, для которых даже не нужно прикосновение? Могла эта загадочная кардинальская задница Бок сплести какие-то дополнительные чары, пока он отвлёкся? Какой бы рассеянной она тогда ни казалась, она слыла грозным практиком. Он не первый раз ошибся слишком доверяя первому внешнему впечатлению.

Он тяжело вздохнул, попытался отбросить все эмоции и применить непоколебимую логику. Всем нужно за что-то держаться. В случае Бальтазара это его мастерство в магических науках и его грозная сила разума. На всё есть ответ! Он ещё раз перебрал в памяти каждый момент той встречи, горько жалея об отсутствии первого издания «Шестисот отречений» Аль-Харраби и тех великолепных немецких линз. А ещё — не сидеть бы на трясущейся крыше повозки.

Неуклюжее, нелепо перегруженное и переусложнённое транспортного средство, в котором можно безопасно перевозить ценный груз, с перилами на высокой крыше, сиденьем впереди для угрюмого возницы и скамьёй позади для пассажиров. Обитые железом колёса хаотично шумели, но Бальтазару время от времени казалось, будто что-то большое движется в безоконном пространстве под его ногами. Они даже не потрудились приковать его к скамье, очевидно, слишком полагаясь на связывание — решение, о котором они потом глубоко пожалеют. Потребовалось бы больше, чем мазок пальцем какого-то не по годам развитого ребёнка, чтобы удержать его… Эта мысль вызвала новую волну тошноты, заставив его оторвать запястье от лица, мужественно пытаясь удержать завтрак внутри. Чтобы отвлечься он начал рассматривать спутников. Там присутствовал двадцать один хорошо вооруженный папский гвардеец, но Бальтазар не принимал их в расчёт: людей, полагающихся на насилие, легко перехитрить. Сила, в конце концов, в изобилии встречается и у зверей. Именно мысль, знание, наука — и из всех наук магия — отмечают превосходство человека.

Он взглянул в сторону начала кавалькады. Этот мрачный дубообразный Якоб из Торна, эта ухмыляющаяся пиратка Баптиста и этот увядший монах были заняты болтовнёй с герцогом Никейским. Тем временем, уценённая принцесса, казалось, пыталась завязать дружбу с молчаливой эльфийкой — скорее всего, бесплодные усилия. Принцесса и эльфийка — звучит как нравоучительная басня, которую Бальтазару было бы неинтересно читать, не говоря уже о желании увидеть во плоти.

Вампир, который теперь, по-видимому, спал на другом конце скамьи, представлял собой другой полюс. Очевидно, крайне интересный экземпляр, что делало его могущественным, хитрым и крайне опасным. Единственный участник этого грустного фарса, которого Бальтазар мог считать угрозой… и, следовательно, единственный, кто мог представлять реальную ценность как союзник.

Он наклонился, стараясь сохранять благоразумное расстояние, поднял запястье и пробормотал:

— В чём фокус?

Тусклый глаз барона приоткрылся, белоснежная бровь поползла вверх, чрезмерно длинные волоски развевались на ветру.

— Связывание Папы Бенедикты? — прохрипел он.

— Да, связывание.

Барон Рикард снова закрыл глаз.

— Говорят, она самая многообещающая представительница тайных сил, появившаяся в мире за последние столетия.

— Хм. — будучи весьма многообещающим представителем тайных сил, Бальтазар не видел никаких доказательств.

Уголок рта барона удовлетворённо дернулся.

— Я даже слышал, что она сама является Вторым пришествием Спаситель.

— Очень смешно, — проворчал Бальтазар, который был не в настроении для легкомысленной болтовни.

— Ну, ты же маг. — глаз вампира снова приоткрылся. — Ты мне расскажи, в чём фокус.

Бальтазар кисло пошевелил губами. В последнее время он это делал частенько.

— Ты пытался его разорвать?

Теперь другой глаз вампира приоткрылся.

— Связывание Папы Бенедикты?

— Да-да, связывание!

— Не пытался.

— Почему нет?

— Возможно, я и так делаю то, чего хочу.

Бальтазар фыркнул.

— Увядшим от голода катиться в Трою на повозке, от которой занемела жопа?

Барон долго скрипуче вдохнул и выдохнул.

— Эстелла Артуа была уверена, что сможет его разорвать.

— Имя мне не знакомо.

— Колдунья, которая некоторое время занимала твою камеру под Небесным Дворцом. Она потратила месяцы на попытки. День и ночь бормотала заклинания, клянясь, что найдет секрет. Когда не была больна, конечно.

— Удалось ли ей это?

— Видишь её здесь?

— Значит, ей удалось!

— О, нет. — и барон вытянулся, слабо щелкнув старческими суставами, и снова закрыл глаза. — Она умерла, её труп сожгли и сказали: «Нам нужно найти нового колдуна». И вот ты здесь.

— Волшебница, — прорычал Бальтазар. — Её убило связывание?

— О, нет. На неё упал великан.

Это, казалось, поставило больше вопросов, чем дало ответов, но прежде чем Бальтазар успел сформулировать ещё один, его отвлекла эльфийка.

— Держись за что-нибудь, — сказала она, проезжая мимо, затем поскакала к голове колонны.

Бальтазар нахмурился, глядя ей вслед.

— Что она имела в виду?

— Не все играют в загадки. — дряхлый вампир крепко обхватил перила скрюченными пальцами руки, покрытой старческими пятнами, и посмотрел на Бальтазара из-под иссохших век. — Солнышко в некотором роде твоя противоположность.

— Что ты имеешь в виду?

— Она мало говорит. Но когда говорит, её стоит послушать.

— А скажите мне, — сказал герцог Михаэль, — Как монаху удалось стать наставником именно этой паствы?

— Честно говоря, ваша светлость… — было время, не так уж и давно, когда брат Диас выдумал бы корыстную ложь, но, честно говоря, его сердце уже не лежало к этому. — Понятия не имею.

Герцог Михаэль улыбнулся.

— Я слышал, что чудны и загадочны деяния Господа нашего. Иногда, кажется, его церковь ещё более загадочна.

— Месяц назад я считал себя довольно умным человеком… — брат Диас с болезненной ясностью вспомнил, каким умным он себя чувствовал в той последней беседе с настоятелем. Каким довольным результатом всех своих интриг. С каким мелочным торжеством он пронёсся мимо своих братьев в трапезной, обречённых оставаться пленниками в этом торжественном храме скуки. Теперь он задавался вопросом, знал ли настоятель, что его ждет. Были ли братья в курсе шутки, посмеиваясь над ним всё время в свои грубые рукава.

— Теперь я понимаю, что я — дурак.

Улыбка герцога Михаэля стала шире.

— Значит, вы мудрее, чем были месяц назад, брат Диас. За это вы можете быть благодарны.

Других вещей, за которые можно быть благодарным, он практически не видел. С момента назначения викарием часовни Святой Целесообразности весь рот брата Диаса покрылся язвами, которые могли бы послужить мученическим испытанием. Они были невыносимо, необоснованно болезненными, но он каким-то образом не мог перестать терзать их языком, напоминая себе, насколько они болезненны. Он прополоскал их святой водой из купели, в которой крестили святого Ансельма Глазника, но, если честно, они заболели ещё сильнее. Похоже, язвы были просто ещё одной неприятностью, которую теперь придётся принять как обыденную часть жизни. Как мозоли от седла, влажная одежда и заколдовывание вампирами.

— Я думал, они умирают от солнечного света, — пробормотал он с тоской.

— Миф, — прорычал Якоб из Торна. — Барон Рикард им наслаждается.

Действительно, древний вампир буквально нежился на крыше фургона, запрокинув покачивающуюся на казавшейся хрупкой шее голову. Фургон был исключительно тяжёлый, окованный железом, вся его задняя часть представляла собой одну дверь без окон, запертую огромными засовоми с замком на каждом углу.

Он не хотел спрашивать, но не мог сдержаться.

— Что находится… в фургоне?

— Последнее средство, — сказала Баптиста, показывая золотые зубы. Она ехала так же, как и говорила, то есть непринуждённо и с вечной ухмылкой. — Если повезёт, никогда не узнаешь.

В последнее время брату Диасу не сильно везло. Он тяжело вздохнул, надавив на выпуклость рясы, где флакон с кровью святой Беатрикс касался его кожи, и вознёс хранительнице сандалии Спаситель ещё одну беззвучную молитву о своём выживании. Всем нам нужно за что-то держаться, вот он решил сделать якорем веру. В конце концов, он был рукоположен, даже если не так уж этого хотел, так что, вероятно, пришло время. Разве это не главная из Двенадцати Добродетелей? Та, из которой вытекают все остальные? Он будет хранить веру. Что у Всевышнего есть план. У брата Диаса в этом плане есть роль. Вероятно, не ведущая. Необременительная прогулка была бы хороша. Он выдавил из себя жидкую улыбку, от которой заболели язвы, поэтому он перестал улыбаться.

— Вы — родственник, — спрашивал герцог Михаэль, лучась от снисходительного веселья к угрюмости Якоба, похожего на каменное изваяние, — того Якоба из Торна, который защищал императора Бургундии?

И без того прищуренные глаза рыцаря сузились ещё:

— Торн — большой город. Там много Якобов.

— Верно, — сказал брат Диас, который смутно помнил, как встречал это имя в пыльном отчёте о Ливонских крестовых походах, когда реорганизовывал библиотеку. — Я думаю, это Якоб из Торна, который был магистром Золотого ордена тамплиеров.

— Вроде был ещё один, который служил папским палачом? — Баптиста веселилась, как будто наслаждалась только ей понятной шуткой. — Или это был Януш из Торна? Или Йозеф?

— Якоб. — брат Диас отпрянул, обнаружив неправильно сложенное лицо эльфийки на неудобно близком расстоянии. Оказывается, сверхъестественным образом она умела ездить на лошади абсолютно бесшумно.

— Солнышко, — сказал Якоб.

Она говорила вялым монотонным голосом, едва шевеля губами:

— За нами следят.

— Что? — брат Диас развернулся в седле в одну сторону, застрял, развернулся в другую, дико уставившись на деревья позади. — Никого не вижу!

— Пытаюсь предупредить, до того, как все заметят, — сказала эльфийка.

Улыбка герцога Михаэля померкла:

— Сколько?

— Три-четыре дюжины. Держатся в полумиле позади.

Единственным намёком на беспокойство, который проявил Якоб, было движение мускула на покрытом шрамами лице.

— А впереди?

Эльфийка поджала свои странно человеческие губы, сузила свои странно нечеловеческие глаза и на мгновение склонила голову набок:

— Пока нет.

Брат Диас прикусил одну из язвочек:

— Вы ведь не ожидаете… проблем… — святые и Спаситель, зачем он использовал это слово, как бы помогая им материализоваться, — Так близко к Святому Городу?

— Я ожидаю всего и ничего, — сказал Якоб, — особенно с тех пор, как получил это назначение. Баптиста! Есть на этом тракте удобные для обороны места?

— Гостиница со стеной к югу от Каленты. «Скатывающийся Медведь». Не могу точно сказать, откуда пошло название. Говорят, император Карл Непостоянный ночевал там по пути на коронацию к Папе. Интересная история, на самом деле…

— Может быть, позже расскажешь, — сказал Якоб.

— Если доживём, — добавила Солнышко. Происходило что-то неладное. Колонна ускорилась, повозка тряслась ещё сильнее, чем прежде. Герцог Михаэль отстал, чтобы что-то срочно прошептать несчастной племяннице. Стражники проверяли как выходит оружие и посматривали на деревья. Бальтазар планировал дождаться темноты и остановки, но мудрый всегда готов воспользоваться моментом. Он повернулся спиной к вознице и тайком вытащил лист с молитвой из рукава.

— Что ты делаешь, волшебник? — пробормотал барон Рикард с проблеском интереса.

Бальтазар разгладил бумагу на крыше фургона, поместив левое запястье с красной полосой точно в центр круга силы, который он начертал на ней:

— Я разрываю это смехотворное основание связывания.

При этой мысли его охватила волна тошноты, но он был полностью готов и подавил её.

— Где ты взял бумагу? — спросил вампир.

— Свалившаяся в обморок служка уронила листок с молитвой. Я на него наступил.

— Ловко. А перо?

— Я импровизировал с куском ногтя.

— Находчиво. Чернила необычной консистенции.

Бальтазар замер, калибруя угол диаграммы относительно своего запястья, и нахмурился, глядя на вампира. Кровь была бы очевидным выбором, не лишённым определенного готического очарования, но после крайне неудобного получаса, проведенного в попытках скрести, царапать и тереться о стены камеры, он сдался и пошёл другим путём.

— Мы — часовня Святой Целесообразности, — отрезал он. — Я сделал то, что было целесообразно.

Барон ещё больше сморщил свой и без того морщинистый нос:

— Я всё думал, что это за запах.

— Несомненно, твоё бы пахло ещё хуже, — проворчал Бальтазар. Это был далеко не его обычный безупречный почерк — всё выходило неуклюже кривым. Но когда кто-то вынужден использовать ноготь большого пальца ноги, чтобы рисовать руны собственными экскрементами, приходится довольствоваться не самыми оптимальными результатами.

Он подавил очередной приступ тошноты, внося последнюю поправку на направление. Такой грубый круг, не разделённый на четверти и лишённый ритуальной таблички, в идеале должен указывать на север, конечно, но это было довольно трудно обеспечить на крыше движущейся повозки, особенно когда возница от души щёлкал вожжами для большей скорости, а ветер дёргал углы листа. Бальтазар пожалел, что у него нет его серебряных булавок, его магнитов и отвесов, его славных часов и компаса, набора магических бронзовых колец, заказанных у кузнеца в Багдаде, но по его предположениям охотники на ведьм всё это уничтожили, абсолютные варвары…

— Дождь идёт? — пробормотал барон Рикард. Небеса действительно начали поплёвывать на кавалькаду, и вскоре довольно крупные капли начали срываться из серой полосы над верхушками деревьев.

— Чёрт возьми, — прошипел Бальтазар. Ограничения использования человеческих фекалий в качестве чернил становились всё более очевидными. Несколько рун уже были на грани размытия. Сейчас или никогда.

Он сформировал знак власти над этой проклятой красной полосой и начал произносить три заклинания его собственного изобретения: одно смягчение, одно развязывание, одно раскалывание. Просто и по существу, здесь некого было впечатлять. Скромные три слова, каждое повторялось трижды. Элегантно в кристальной простоте. Он нарисовал буквы мысленным взором, почувствовал, как они набирают силу. Возбуждённое давление в груди, покалывание в кончиках пальцев. Даже при этих обстоятельствах он чувствовал опьяняющую радость от работы с магией, от использования ума и воли во время изменения самих правила реальности. Он крепко закрыл глаза, когда произнёс последнее слово, капли дождя остужали лицо, сердце громко стучало в ушах. Он шипел каждый слог с яростной сосредоточенностью.

— Работает? — спросил барон.

Бальтазар поднял руку, уставившись на ржавую отметину на запястье:

— Думаю, так. — и он начал впервые за долгое время улыбаться. — Думаю, так! — его восторженный смех был сорван порывистым ветром, когда повозка помчалась ещё быстрее. Это был Бальтазар Шам Ивам Дракси, не только один из трёх лучших некромантов в Европе, но и человек, который разорвал папское связывание, перехитрил кардинала Бок и ушел от…

Рвота хлынула из его рта, облила крышу, забрызгала рубашку и зацепила рукав барона, прежде чем тот успел уклониться, схватившись за противоположные перила. Живот скрутило в мучительный узел, глаза выпучились, когда он задыхался, пускал слюни, хрипел, выплескивая свои внутренности на дорогу.

— По-видимому, нет, — заметил барон Рикард. Бальтазар со стоном рухнул обратно на скамейку, заляпанный его дерьмом лист смят в кулаке, ручейки рвоты обжигали каждую часть лица. Боги и дьяволы, это текло из его глаз?

Он завизжал что-то вроде:

— Расхренов, долбанный нахрен!

Возница извернулся на сиденье:

— Усядься назад, — и из его горла вырвался наконечник стрелы, остановившись всего в нескольких дюймах от кончика носа Бальтазара, жирные полосы крови подхватил ветер и унёс прочь.

Возница, шатаясь, приподнялся, искоса глядя на красный наконечник стрелы. Кровь брызнула на бороду, затем его колени подогнулись. Он упал набок, подскочил разок на дороге, затем бессильно обмяк, хотя тело ещё пару раз подпрыгнуло, одному из охранников пришлось заставить лошадь перепрыгнуть через него.

— Нас атакуют! — ахнул Бальтазар.

— М-м-м. — барон Рикард каким-то образом умудрился всё это время сохранять вальяжную позу, словно наслаждаясь приятной поездкой по сельской местности. Он кивнул в сторону пустого сиденья возницы:

— Наверное, тебе стоит взять вожжи? — четыре лошади всё ещё скакали галопом, подгоняемые неистовыми наездниками вокруг, ремни и сбруя дико хлопали.

— Чёрт возьми! — выдохнул Бальтазар, перебираясь через скамейку, поскользнулся и на мгновение застыл, расставив ноги, вибрирующая крыша била его по яйцам. Ещё пара стрел вылетела из-за деревьев, одна просвистела над головой, другая воткнулась и закачалась в сиденье возницы за мгновение до того, как Бальтазар успел туда соскользнуть.

К счастью, вожжи зацепились за тормоз, и, напрягая дрожащие кончики пальцев, он наконец смог их поймать. К сожалению, он не имел ни малейшего представления, что делать, когда они у него будут.

— Что мне делать? — закричал он.

— Я вампир! — заревел вампир. — А не кучер!

Деревья проносились мимо с ужасающей скоростью, гривы лошадей развевались, зубы Бальтазара стучали. Он прикусил язык от особенно дикого толчка, кровь смешалась со рвотой: не сказать, что вкус стал лучше.

Один из слуг герцога Михаэля был сбит с лошади и упал на дорогу, тяжёлые колёса повозки с хрустом проехали по человеку быстрее, чем Бальтазар решил не пытаться его объехать.

Теперь ветер выбивал слёзы из глаз, дорога сверкала размытыми пятнами. Впереди герцог Михаэль держал уздечку лошади племянницы, девушка вцепилась в седло. Бальтазар мельком увидел её испуганное лицо, когда она оглянулась. Он тоже оглянулся и увидел всадников позади. В их очертаниях было что-то странное. Рогатые шлемы?

Повозка взбрыкнула, и ему пришлось отвернуться от ужасов позади к ещё более неотвратимым впереди. Он увидел стену среди деревьев, ворота подпрыгивали вместе с остальным обезумевшим миром на внешней стороне поворота, который у них, конечно, не было шансов пройти.

Баптиста кричала ему, перекрывая визг колес.

— Сбавь скорость!

— Как, чёрт возьми? — завизжал Бальтазар.

— Держись за что-нибудь. — барон Рикард протянул руку мимо него и обоими узловатыми кулаками, покрытыми старческими пятнами, схватил тормоз. Раздался визг истерзанного металла, когда он потянул, разлетались искры.

Бальтазар мельком увидел в воротах человека с широко открытыми ртом и глазами, успевшего нырнуть в сторону, и они оказались во дворе, грязь брызнула, когда повозка накренилась на одну сторону. Лошадь споткнулась, а затем упала в кутерьму хлопающих ремней. Пристяжная бросилась вперёд, переворачивая неудержимую повозку.

— О, Боже, — пробормотал Бальтазар. Он никогда не интересовался Богом, просто другие слова не подходили к обстоятельствам.

На них налетела искусно выложенная из дерева и камня стена гостиницы. Задница Бальтазара окончила краткое и беспокойное партнерство с сиденьем возницы… и он полетел.

Глава 9 «В гостинице нет места»

— Закрыть ворота! — проревел Якоб.

Интересно, сколько раз он отдавал этот приказ. Осаждённые замки, окружённые города, отчаянная оборона. И непрошенная мысль — сколько раз это закончилось хорошо.

Лидер не имеет права сомневаться.

Его зубы были стиснуты всегда, но он умудрился стиснуть их сильнее. Он собрался для героического усилия, перекидывая ногу через седло, слишком сильно на неё навалился, зацепился и вынужден был помогать себе руками. Он соскользнул с грациозностью подрубленного дерева и примерно с таким же хрустом в суставах, споткнулся, когда его ботинок коснулся земли, пульсирующее колено грозило подломиться.

Боже, в эти дни находиться в седле было больно. Почти так же, как ходить.

Он выпрямился с рычанием. Заковылял дальше сквозь мельтешащий дождь. Его плоть, столь избитая и переломанная, так часто разорванная и сшитая заново, была склонна окончательно сдаться. Только упрямое нежелание падать заставляло его хромать к цели. Нежелание падать и клятвы.

— К оружию! — рявкнул он, когда двое стражников захлопнули ворота со скрипучими петлями. По крайней мере, голос всё ещё хорошо можно было слышать. — Или укрыться! — мальчик с щёткой для чистки лошадей застыл, Якоб взял его за воротник и потащил к гостинице. — Позаботиться о раненых! — это была старая привычка — брать на себя командование. — Привязать лошадей! — перемалывать хаос в порядок любым доступным инструментом. — Все, кто с луками — к стенам! — ему в жизни выпала удача заполучить какой-то стержень, благодаря которому Якобу подчинялись.

Только поддерживая других он держался сам.

Повозка оставила рваный шрам в грязи, когда перевернулась, а затем врезалась боком в фасад гостиницы. Но замки выдержали, слава Богу и святому Стефану. Это были очень хорошие замки. Проверено в самых жёстких условиях. Одна лошадь всё ещё слабо брыкалась рядом с обломками, копыта скребли землю. Слишком ошеломлённая, чтобы понять — она уже не на дороге. Или слишком упрямая, чтобы принять.

Якоб слишком хорошо понимал её состояние.

Это была его задача, давным-давно, когда он был оруженосцем, проявить милосердие к раненым лошадям. Милосердие тамплиера: единственный удар между глаз. Учишься замечать, когда ситуация стала безнадёжной, и нужно освободить животных. Как якорь с тонущего корабля. Подсчитай оставшиеся силы и спаси то, что можно спасти.

— Где барон? — Якоб схватил Баптисту за вышитый лацкан. — Что насчёт нового парня? Труполюба?

Она с горечью покачала головой:

— Нужно было уйти после Барселоны.

Якоб хмуро глянул на ворота, где стражники вбивали заросший мхом прут в ржавые кронштейны. Хмуро глянул на заросшие вьюном стены, на осыпающиеся ниши. Хмуро глянул на покосившуюся башню, на увитые плющом конюшни, на саму гостиницу. Он обдумывал парочку сильных сторон их положения и множество слабых.

— Нам всем следовало уйти после Барселоны. Видела, кто за нами гнался? Твои глаза получше моих.

— Я их видела, — сказала она, рассеяно шевеля челюстями.

— Сколько людей?

— Достаточно. — должно быть, она потеряла шляпу по дороге вместе со своим чувством юмора и буйством непослушных кудряшек, теперь блестящих от капель дождя. — Но я не уверена, что это были люди…

Капитан стражи пытался выпутаться из своего дорогого плаща. Золотая нить круга спасённых расплелась и зацепилась за доспехи.

— Кто осмелился напасть на нас? — бормотал он, дрожащими пальцами стараясь справиться с узелками. — Кто осмелился напасть на нас? — он был молодым человеком, слишком молодым для всего этого, с тоненькими усиками, которые отращивают молодые люди, думая, будто это делает их старше, хотя на самом деле — намного моложе. Якоб старался не судить людей за плохой выбор.

Тем более, он сам всю жизнь выбирал неправильно.

— Скоро узнаем. — он вытащил кинжал и одним решительным движением перерезал все эти болтавшиеся нити. — Лучников на стены, капитан, прямо сейчас. — Мужчина уставился на него, моргая, и Якоб схватил его за плащ и подтащил к себе. — Никто не должен сомневаться.

— Прямо… лучников. — и он начал указывать людям на лестницы. Подсовывать задачи, чтобы они не оглядывались на смерть, стоявшую за плечом.

Якоб медленно наклонился. Наскрёб горсть земли. Растёр между воспалёнными ладонями, между ноющими пальцами.

— Что вы делаете? — спросила принцесса Алексия.

Она ещё меньше походила на принцессу, чем обычно. Мокрые волосы спутались и прилипли к бледным щекам, одежда забрызгана грязью, костлявая рука теребила другую. Но Якоб давно понял — нельзя судить о человеке только по внешнему виду. У каждого может обнаружиться благородство и величие самым непостижимым образом, в самый неожиданный момент. Благородство и величие были для него теперь недостижимы. Сгинули в прошлом. Но, возможно, он мог создать место, где другие смогли бы их найти.

— Старая привычка, — сказал он, медленно выпрямляясь. — Перенял у старого друга. — у старого врага. Он подумал о лице Аана ибн Хази, растиравшего грязь пустыни между ладонями. Эта невозможная улыбка, когда вокруг него люди предавались ярости или плакали. Спокойный глаз бури в океане паники. — Знай землю, на которой стоишь. Сделай её своей землёй. — Якоб как смог повторил улыбку Хази. Хотя это заставило заныть старую рану под глазом. Ту, которую оставил ему Хази. — Смелость, ваше высочество.

— Смелость? — прошептала она, затем вздрогнула от громкого рёва за стенами. Он едва ли был похож на голос человека. Скорее на голос разъярённого быка.

— Или, ещё лучше, ярость.

— Добрый совет, — сказал герцог Михаэль, обнажая меч. Он держал его свободно и легко, как кузнец любимый молоток — явно далеко не в первый раз.

— Защищайте племянницу. — Якоб хлопнул его по плечу, направившись к воротам. Они закачались от сильного удара снаружи, прут, служивший засовом, подпрыгнул в скобах.

Это напомнило ему осаду Трои во время Второго крестового похода. Сотрясающие землю удары тарана по трижды благословенным дверям. Щепки, летящие от перекладин, толстых, как корабельные мачты. Ведьминский огонь мерцающий между балками, когда епископ Отто, который вскоре станет святым Отто, по очереди возносил молитвы каждому архангелу, а боевые песни эльфов за стенами создавали неземной аккомпанемент.

Это напомнило ему битву на болоте Ратвы. Неприветливая земля и рукоять меча. Хлещущий по лицу дождь и холодный, резкий, чистый воздух в лёгких.

Это напомнило ему день, когда они штурмовали башню в Коргано, этот едкий, кислый запах горящей соломы, визги раненых, паника умирающих.

Но когда достигаешь определённого возраста, любое событие о чём-нибудь да напоминает.

Ворота снова содрогнулись.

— Что мне делать? — спросила Солнышко, опускаясь рядом с ним.

— Выживать. — Якоб ухмыльнулся ей. Ухмыльнулся эльфийке. Как всё меняется. — Каждый раз случается дерьмо, да, Солнышко?

— Обычно это случается немного позже. — и она натянула капюшон, глубоко вдохнула и исчезла. На мгновение он увидел в дожде некий силуэт, где она была. Или где её не было. Потом даже это исчезло. Дождь усилился, ветер метался по двору, заставляя плащи стражников развеваться, а табличку с медведем танцевать на единственной скрипящей цепи.

Якоб сдёрнул щит со спины. Поморщился от боли в плече, когда просунул левую руку в ремни:

— Ждать! — полурёв-полурычание, которое он отточил как смертоносное лезвие на сотне полей сражений. — Ждать!

Можно копить сомнения прежде. Можно шлифовать сожаления после. Но пока идёт бой, цель должна быть простой. Убей врага. Не умри сам.

Он вытащил меч. Поморщился от застарелой боли в пальцах, сжимая рукоять.

Как всё меняется. Как всё остаётся прежним.

Ещё один рёв из-за ворот. Ещё один сокрушительный удар по выветренному дереву.

— Готовься! — проревел он.

Клятвы удержат его на ногах, когда плоть ослабеет. Когда мужество ослабеет. Когда вера ослабеет.

Мир может сгореть дотла и разлететься вдребезги, и всё может быть потеряно, но его слово нерушимо.

Ворота снова закачались.

— Алекс, ты ранена?

Она услышала слова, но они казались бессмысленной хернёй — набор бесполезных звуков. Она тупо уставилась на герцога Михаэля, или своего дядю, или кем бы тот ни был.

— А? — и она вздрогнула от брызг грязи, плеснувших в лицо.

Во дворе был настоящий хаос. Лошадей тащили в маленькую конюшню, которая не могла вместить и половины, гривы развевались, копыта стучали. Солдаты кричали и визжали, бросаясь к стенам.

Один стражник, возможно, был моложе её, и у него оторвалась пряжка шлема, который всё время падал ему на глаза, и стражник поднимал его, но тот снова падал.

Теперь дождь лил, как из разломавшейся водосточной тубы. Какого-то стражника вытащили из седла, его руки сжимали обломанное древко стрелы в животе.

— Это плохо? — хрипло стонал он. — Это плохо?

Алекс не была хирургом, но была уверена, что стрела в теле — это нехорошо. Стрелы острые, а тело — жалкое мясо.

Дядя держал её за плечи и тряс:

— Тебе больно? — он уставился на её седло, она увидела, что оттуда тоже торчит стрела. Тёмное дерево, на удивление длинное оперение с красивой полоской.

— О, — сказала она. Если бы она сидела верхом, скорее всего, стрела торчала бы из её ноги.

Они уложили стражника на землю, стащили кольчугу, под которой была пропитанная кровью стёганая куртка. Белая кожа была скользкой от крови, а слуга её дяди Евсевий затыкал рану тряпкой, хлынула ещё кровь, и он собирал её, а она снова и снова вытекала.

— О, — снова сказала она, поняв, что схватилась за свой живот, прямо там, где была его рана. Колени подгибались, волосы прилипли к лицу, и ей стало дурно. Все инстинкты кричали бежать, но куда?

— Сколько их? — закричал кто-то.

— Где стрелы?

— Боже, помоги нам!

— Ждать! — ревел Якоб из Торна, и Алекс вздрогнула, когда ворота содрогнулись, и сделала нервный бессмысленный шаг назад, затем резко развернулась, когда что-то врезалось в землю позади неё.

Один из стражников упал со стены. Или его сбросили. Потому что теперь кто-то спрыгнул на него сверху. Упал копьём вперед, пригвоздив к земле грудь беспомощной жертвы.

Кто-то. Или что-то. Он выпрямился перед слезящимися глазами Алекс, оставив копьё торчать где было. Вместо человеческого носа у него была длинная морда, покрытая рыжевато-коричневой шерстью, одно острое ухо торчало вверх, а другое свисало, заканчиваясь чёрным пучком. Он уставился на Алекс янтарными глазами. Глазами лиса, которых она не раз видела на свалках по ночам, возмущенно глядящих на неё, как будто говоря: «Что ты делаешь в нашем городе, сука?»

— Спаситель, защити нас… — услышала она дыхание брата Диаса.

Алекс замерла, когда существо выхватило изогнутый меч из-за пояса, набитого оружием, обнажило маленькие хищные зубы и, замахнувшись, издало высокий вопль ненависти.

Раздался скрежет стали, когда герцог Михаэль оттолкнул её в сторону, поймав меч на свой, направив так далеко, что остриё едва не попало ей в плечо. Лёгким движением запястья он перешёл от парирования к выпадам, после одного широкого шага клинок пробил кожаную куртку человека-лиса между заклёпками и резво вернулся в позицию.

Трудно было понять выражение из-за коричневого меха на лице, но монстр издал своего рода визг и упал на колени. Его меч со стуком упал, когда он схватился за рану, кровь хлынула между мохнатых пальцев.

— В гостиницу! — герцог Михаэль ткнул пальцем в двух стражников. — Ты и ты, с нами!

Он протолкнул Алекс в дверной проём, в низкую общую комнату с кривыми стропилами. Там пахло луком и разочарованием. Убогое место даже по меркам Алекс. Ещё пару дней назад эти мерки были одними из самых низких в Европе. Конечно, фургон пробивший неровную дыру в стене и обрушивший кусок потолка, не помог сделать обстановку уютней. Упитанный мужчина съежился за стойкой, покрытой осыпавшейся штукатуркой.

— Что происходит? — пропищал он.

— Человек, — бессмысленно пробормотала Алекс, — И лис.

— Проклятые эксперименты Евдоксии, — сплюнул дядя. Он схватил хозяина за грязный фартук и подтащил к себе. — Где задняя дверь?

Мужчина указал дрожащим пальцем в темноту возле камина, где в почерневшем очаге потрескивали несколько поленьев. Евсевий начал красться туда, вытаскивая топор.

Герцог Михаэль что-то вложил в безвольную руку Алекс. Кинжал, перекрестье в виде змеи, красные драгоценные камни вместо глаз.

— Возьми это. — он сжал её пальцы вокруг рукояти. — И будь готова использовать.

Он провел её через большой зал, держа за руку, меч сверкал красным в другой его руке. Двое постояльцев съежились под столом. Служанка с большим родимым пятном прижалась к стене, крепко сжимая кувшин двумя руками.

Кто-то кричал снаружи, скрежет металла, звуки рожков и мычание — как пожар на ферме — грохот чего-то тяжёлого в ворота, меньший из двух стражников вздрагивал от каждого удара. Служанка держалась рядом с ним, чепец перекошен, слезы текут по лицу. Она сжимала мешок, где были гребни, масла и красивые пудры, которые внезапно стали реликвией исчезнувшего мира. Похоже, Алекс была не единственной, чьи планы рухнули.

Евсевий добрался до задней двери, прислонился к стене с камином, положил руку на задвижку. Очень осторожно приоткрыл — полоска света проскользнула по его лысой голове, когда он выглянул наружу. Он кивнул хозяину.

Герцог Михаэль облизнул губы, тихо сказал:

— Держись поближе ко мне. — он огляделся, когда Евсевий шире открыл дверь. — И приготовься бежать…

Внезапно обе деревяшки в камине одновременно ярко вспыхнули, и дверь сорвало с петель.

Сквозняк хлестал Алекс по лицу её же волосами, низкая комната наполнилась безумным светом.

Герцога Михаэля отбросило как игрушку, его меч со звоном отлетел в угол.

Служанка взвизгнула, уронив мешок, бутылки и порошки рассыпались.

Женщина проскользнула через обожжённый дверной проем. Она была очень высокой и очень худой, носила мантию, расшитую стрелками и кругами рун, её глаза сияли отражениями огоньков, которые теперь горели по всей комнате. Никто не смог бы сильнее походить на колдунью.

— Я не помешала, да? — спросила она, когда Алекс отступила назад, споткнулась о подол и растянулась на полу.

Больший стражник что-то крикнул, шагнув вперёд, а затем весь сразу вспыхнул, его отмеченный святыми кругами плащ загорелся, волосы завились, закрутились и разметались, как горящая солома.

Жгучие линии пронзили темноту. Служанка завизжала, забилась на земле, её ноги горели. Меньший стражник повернулся, чтобы убежать. Колдунья указала на него, и он упал, пополз, его доспехи засияли, как подковы на наковальне кузнеца, затем его плащ загорелся, пока он извивался, выл и царапал себя, пар клубами валил от его спины.

Алекс поползла на заднице через беспорядок из разбитых бутылок служанки, просто не имея достаточно воздуха, чтобы закричать, задыхаясь от вони угля и горелой плоти, и от цветочных нот разлитых духов.

В её потной руке всё ещё был кинжал, но она так и не подумала им воспользоваться. Да и держала только позабыв, как разжимать кулак.

Яркие глаза колдуньи метнулись к ней, и она улыбнулась:

— Куда собралась?

Брат Диас молился.

Бессчётный раз по кругу. Молитвы для монаха, в конце концов, как камни для каменщика — без них нельзя сделать работу. При монастыре он ходил в часовню на рассвете, в полдень и вечером, иногда вёл службу для местных жителей, провёл пару крещений, одни немного разочаровывающие похороны. Но он также много молился в уединении — с просьбами оставить след на земле, заставить братьев ревновать, заставить мать гордиться — и как ему нравилось верить, он действительно всегда был довольно хорош в этом. Заслуженно хвалил себя за глубокое знание псалмов.

Только в этот момент смертельного ужаса он понял: его уста, возможно, и произносили слова, но его сердце никогда не участвовало.

Сейчас его сердце участвовало.

— О Боже, — выдохнул он, сжав руки в дрожащий кулак и обратив взгляд к плюющимся небесам, — О, Отец, о, свет мира, ниспошли Свой очищающий огнь и избавь нас от тьмы.

Ворота гостиницы сотряслись от сокрушительного удара, ещё один здоровенный кусок отлетел сзади и, отскочив через двор, ударился в несчастливую повозку.

— Ждать! — прорычал Якоб из Торна.

Как кто-то может спокойно «ждать», когда на него нападают существа, которые не были ни человеком, ни животным, а нечестивым слиянием обоих? Изуродованный труп зарубленного герцогом существа лежал в луже крови. Он, несомненно, ходил на двух ногах, владел человеческим оружием, но эти глаза, всё ещё уставившиеся в небо, несомненно, были лисьими. Дыхание Спаситель, эти пушистые уши!

Брат Диас упал на колени в грязь, сжимая деревянный круг, который носил на шее, символ Спаситель, через который можно пройти на небеса.

— О, Святая Дочь, о благословенная жертва, в Твоей бесконечной милости защити нас.

Огромная фигура с пластинами шипастой брони взобралась на парапет и замахнулась чудовищным топором на двух папских гвардейцев. Брат Диас сначала подумал — это рогатый шлем, но теперь, прищурившись сквозь морось, удостоверился, что рога растут прямо из головы. Чудовище заорало в дождь и следующим взмахом сбило вопящего стражника со стены в ливне кровавых брызг.

Если человечество было создано по образу и подобию Бога, какие чудовищные искажения Его святого замысла были перед ним? Брат Диас видел такие вещи в неканонических томах монастырской библиотеки, но всегда это были далёкие от праведного света Церкви скрывающиеся на краях карты догадки, где картограф просто рисовал что вздумается.

Он пошарил под воротником и вытащил серебряный флакон, священную кровь Святой Беатрикс, и сжал вместе со святым кругом. Очевидно, ему нужна была каждая частичка божественной помощи, которую можно получить:

— О, благословенная Святая Беатрикс, одолжи мне свою непобедимую веру, свою бесстрашную храбрость. Прости мою слабость и будь рядом со мной во время испытаний моих.

Кто-то закричал. Один из стражников, раненный стрелой, упал со стены и пробил односкатную, покрытую соломой крышу сарая, и теперь валялся в обломках, слабо постанывая. Что-то перепрыгнуло через стену на дорожку рядом с ним. Женщина с луком в руках, ещё одним за спиной и по крайней мере тремя колчанами стрел, перекинутыми через плечо. Плечо было обычным, зато ноги оказались большими, длинными и противоестественно изогнутыми, как у кролика.

Это была не твердыня крестоносцев, укреплённая Белым Искусством верующих, а лишь плохо сохранившаяся гостиница с осыпающимися стенами едва ли выше человеческого роста. Брат Диас зажмурил покалывающие глаза и молился горячее, чем когда-либо прежде, слезы текли уже непрестанно.

— Знаю, я — недостойный сосуд, запятнанный похотью и развратом, но наполни меня Твоим благословенным светом, не дай мне устрашиться, не дай мне…

При последнем сокрушительном ударе один из кронштейнов оторвался со столбом пыли, расколотый засов отлетел, разломанные ворота содрогнулись и вытянулись. Молитвы замерли на губах брата Диаса.

Якоб из Торна стоял в проёме открытых ворот, седой и упрямый, как согнутое ветром дерево, казавшийся карликом по сравнению с чудовищем, которое нагнулось, проходя под высокой аркой.

Огромный зверь в ржавой кольчуге с большой шипастой дубиной в мохнатых кулаках. Козлоногая, козлоголовая, козлорогая мерзость, ощетинившаяся оружием. Чудовище вытянуло шею, выкатило узкие жёлтые козьи глаза и издало яростное, громовое, сотрясающее землю блеяние.

Глава 10 «Ярость»

Бальтазар поднялся с жалобным стоном. Где он? Тьма, освещённая мерцающим пламенем, едкий смрад гари. Это ад?

Левая сторона тела ужасно болела. В голове стучало. Он вспомнил что-то о суде. Стоп, он что, встретил Папу? Брызги искр, когда барон Рикард потянул за рычаг… связывание, рвота, повозка, засада! Всё вернулось. Он почти начал желать, чтобы это был ад, когда его глаза опалила яркая вспышка, и волна жара заставила съёжиться.

Он прислонился к стойке, заметил за ней тлеющий труп в фартуке, отдёрнулся и чуть не споткнулся о принцессу Алексию. Она, беспомощно скрючившись, откинулась к стене — испачканная пеплом одежда в беспорядке. Пол общего зала усеян сломанной мебелью, обугленными трупами, ещё кое-где горящими кусками упавшего потолка. Испуганные глаза принцессы были устремлены на высокую женщину, которая, судя по таинственным одеждам и понимающей ухмылке — не говоря уже о беспрепятственном проходе через огненную стену — по прикидкам Бальтазара была пиромантом немалой силы.

Оказалось, что планы кардиналов Жижки и Бок вернуть империю Востока в любящие объятия Церкви вот-вот сгорят в буквальном смысле. При обычных обстоятельствах этот факт был бы глубоко безразличен Бальтазару, но на данный момент папское связывание всё меняло.

Так вот, когда колдунья подняла руки, чтобы вырвать пламя из ниоткуда, Бальтазар выбрал совсем не правильное направление: бросился между ней и принцессой Алексией. По какой-то счастливой случайности он всё ещё сжимал испачканный экскрементами лист. Он выставил его перед огненным цветком как щит, своими надписями наружу, шипя оборонительные заклятья сквозь стиснутые зубы.

Сначала он был безмерно рад видеть, как ревущее пламя огибает его, будто стоящего в жаропрочном стеклянном куполе, поджигает стойку, пару табуретов, остатки потолка и расшитый святыми кругами папский подшлемник одного из мёртвых стражников. К сожалению, из-за плохого качества бумаги, молитв на обороте, плачевных последствий дождя или отсутствия каллиграфической точности при нанесении рун дерьмом при помощи куска ногтя, облегчение оказалось недолгим. Лист сначала начал приобретать коричневый цвет, перешедший в чёрный, потом начал закручиваться по краям и, наконец, вспыхнул.

— Ах! — пропищал он. — Проклятье! Ах! — большое пламя стихло, он бросил горящий обрывок, попеременно облизывая и дуя на обожжённые кончики пальцев, пытаясь сморгнуть змеящиеся полосы в глазах. Принцесса отпрянула, шлёпнув по язычку пламени на подоле платья, а Бальтазар сглотнул, когда колдунья шагнула вперёд, скривив губы и прищурившись.

— Ты колдун? — она спросила непререкаемым тоном.

— Маг, — пробормотал он извиняющимся тоном, отскакивая, как опозоренный камергер от разгневанного монарха, — Хотя и отношусь к колдовству с величайшим почтением. — он всегда считал его явно низшей методикой, уделом безрассудных глупцов, которые ценили инстинкт выше интеллекта, но сейчас вряд ли было время для абсолютной откровенности. — Имею ли я честь обращаться к одной из учениц императрицы Евдоксии?

Колдунья гордо вздёрнула подбородок:

— Имеешь. — тщеславие было слишком распространённой слабостью в её среде. Бальтазар порицал это, но не гнушался при случае воспользоваться.

— Я осознаю, что она была самым могущественным практиком! — заливал он.

— Величайшей из всех, — произнесла колдунья, прикрывая глаза. — Видела однажды, как она метнула молнию.

— Великолепно, — выдохнул Бальтазар, внутренне усмехнувшись настолько нелепому преувеличению.

— Мое имя… — и он отвесил самый изысканный приветственный поклон, на какой был способен, обильно потея внутри горящего здания, окружённого горящими трупами, с кончиками пальцев, всё ещё ноющими от боли. — Бальтазар Шам Ивам Дракси.

Он надеялся на просветление в её грозном взоре. Чересчур оптимистично. Наоборот, взгляд потемнел ещё больше:

— Мне знакомо это имя.

Он застыл между страхом и удовлетворением:

— Лишь хорошие подробности, надеюсь?

— Подробности. — огонь в гостинице был жарким, но именно волны тепла, исходящие от неё, заставляли Бальтазара съёживаться, лицо само отворачивалось, а глаза сужались до щёлочек, пока слюна на губах запекалась. Воздух вокруг неё мерцал, её рукава были обжигающе чёрными, её волосы развевались парящим облаком в восходящем потоке. Она была могущественна, это было ясно. Но те, кто отдаёт себя огню, становятся подобны огню: безрассудны, саморазрушительны и лишены утончённости.

Принцесса подобралась к дверному проёму, колдунья шагнула к ней, и Бальтазар, беспомощно пожав плечами, просто не мог удержаться от того, чтобы снова не встать между ними. Глаза женщины, пылающие как угли, метнулись к нему.

— Ты смеешь противостоять мне? — выдохнула она.

Бальтазар не был совсем лишён гордости, но она никогда не мешала ему пресмыкаться, когда на кону стояла его жизнь:

— Я приношу глубочайшие извинения за любое кажущееся пренебрежение, личное или профессиональное. У меня нет ни малейшего желания мешать вам или любому члену вашего высокочтимого ковена. Я бы с удовольствием посмотрел, как вы превращаете этого хорька в пепел, молнией или как-то иначе, но… — Бальтазар едва не споткнулся об опалённый труп одного из отборных слуг Её Святейшества, спеша отступить, а затем всё-таки споткнулся и покорно поднял руки. — На меня наложили это проклятое папское связывание!

— Это… папское связывание? — чародейка уставилась на коричневое пятно, отметившее его запястье. — Выглядит жалко.

— Вы читаете мои мысли! Но оно гораздо эффективнее, чем кажется! — у служанки были только почерневшие палки вместо ног, но верхняя часть тела всё ещё могла послужить. — Я открою его секреты, и я сломаю его… — он издал невежливую отрыжку и был вынужден проглотить блевотину, — Но на данный момент… ургх… боюсь, вынужден сделать всё, что в моих временно ограниченных силах, чтобы защитить маленькую ласку…

Чародейка подняла руки:

— Тогда сгори!

— Обязательно использовать огонь? — взвизгнул Бальтазар, съёжившись от очередного прилива жара и подняв дрожащие ладони ещё выше, выигрывая время, пока применял волю к двум мёртвым стражникам. — Вряд ли его можно называть моим козырем!

Мерцание вокруг её рук стало более интенсивным. Он мог видеть кости, светящиеся, как раскалённый металл внутри плоти.

— У тебя есть козыри? — усмехнулась она, шагая между дымящимися трупами.

— Ну, раз ты спрашиваешь… — Бальтазар начал совершать мелкие движения пальцами, перебирая известные заклинания в памяти, ощупывая суставы, натягивая сухожилия, поглаживая жидкости, приводя их в движение. — Трупы.

Больший из двух стражников шевельнулся с бурчанием в животе и громким пердежом. На его перекошенном, покрытом волдырями лице застыло выражение удивления, но к большому удовольствию Бальтазара, ничто по сравнению с потрясением на лице колдуньи.

Она издала хриплый крик, огонь вырвался из её пальцев и снова зажёг большего охранника, но, поскольку тот уже был частично приготовлен и полностью мёртв, не испытывал особых неудобств, неуклюже обнимая её, как пьяный любовник.

— Мне сгореть? — прорычал Бальтазар, все мелкие разочарования последних нескольких месяцев выплеснулись наружу. — Это я задую тебя, как перегоревшую свечку!

Учитывая не самые благоприятные обстоятельства, он руководил этими обугленными телами, как струнным квартетом. Он настроил меньшего стража в скрипичном ключе и отправил его молотить филейную сторону колдуньи. В то же время он поманил хозяина гостиницы, чьи глаза были сварены вкрутую, поэтому бочки с элем пришлось искать по запаху, как слепому лучшее из вин на дегустации.

Меньший стражник взмахнул кулаком, пошатнулся на негнущихся ногах, промахнулся, ударил большего и оторвал его горящую руку. Надо было следить за кучей вещей одновременно. Колдунья взвизгнула, когда больший стражник укусил её за руку, периодически пукая, что является обычной проблемой для недавно умерших, если только не сосредоточиться на сфинктерах, но, в самом деле, у кого достанет терпения ещё и на это? Огонь вырвался наружу и поджёг стропила, колдунья согнулась под тяжестью большего стражника, верхняя половина служанки крепко обхватила её лодыжки. Колдунья издала отчаянный вопль, когда её уронили на обугленные доски.

Дезориентированный меньший стражник бродил кругами, не обращая внимания на горящую одежду, но больший ещё держался, прижимая колдунью, как бы она ни крутилась, в то время как служанка яростно грызла ноги, не замечая, что у неё самой на плечах кожа успела приготовиться до хрустящей корочки.

— Я Бальтазар Шам Ивам Дракси, ты, кочегарка. — Бальтазар высоко поднял сжатый кулак, и хозяин гостиницы встал во весь рост, поднимая бочку над своей обугленной головой с силой, которой никогда не было у живого человека. — Если кто-то и прибьёт эту дерьмовую принцессу, то это буду я!

Труп бывшего хозяина гостиницы уронил бочку и сплющил череп колдуньи в блин, доски разлетелись на куски, пиво брызнуло, чтобы навсегда погасить её пламя с удовлетворяющим шипением. Довольно приятный дрожжевой запах присоединился к запахам жарящегося мяса и, по причинам, которые Бальтазар не мог сразу понять, утончённому аромату духов.

Он опустил руки, и недавно умершие рухнули тлеющими кучами, за исключением меньшего стражника, который шатаясь прошагал к задней двери, вытянул руку в сторону дневного света, издал финальный пердёж, запутался в собственных ногах и рухнул лицом вниз.

Козлоподобный гигант нырнул под арку, теперь над Якобом возвышались его голова, плечи и грудь. Человеческими руками он поднял чудовищную дубину, из которой прорастали ржавые гвозди, открыл пасть, высунул язык и издал пронзительный вопль, от которого должна была застыть кровь.

Но Якоб стоял не дрогнув перед ужасами похуже переросшей домашней скотины.

Он отмёл инстинктивное желание отступить, шагнул вперёд, когда дубина устремилась к его голове, и в последний момент наклонил свой щит так, чтобы удар не сокрушил его, отскочил от болезненного толчка, гвозди вонзились в дерево, часть осыпалась в грязь. Козлоподобное существо потеряло равновесие и заскользило на копытах, торжествующее блеяние превратилось в тревожное мычание.

Бах.

Это звук, который издает меч, врезаясь в плоть, умелый, быстрый удар. Не такой уж громкий, если иметь хорошую технику и острую сталь. Меч Якоба никогда не бывал тупым.

Тревожное мычание превратилось в мучительный визг, когда лезвие глубоко вонзилось в мохнатое бедро существа прямо под развевающимся подолом вовремя съехавшей не по размеру короткой кольчуги. Козлам действительно положено иметь четыре ноги. А на двух они совсем неустойчивы, особенно когда одну разрубили почти пополам. Существо упало на арку и попыталось снова поднять дубинку.

Якоб когда-то был намного сильнее. Слишком много недолеченных ран. Слишком много сражений — проведённых и проигранных. Но мечу не нужна сила, когда есть мастерство и воля.

Бах.

В юности он срубил бы эту рогатую башку одним ударом. Теперь он только наполовину разрубил шею, клинок застрял в позвоночнике. Зверь рухнул под арку, кровь хлестала из открытой раны.

Человек перепрыгнул через труп. Приземистый и вполне человек, только весь покрытый чёрно-белой пятнистой шерстью, как охотничья собака. С тяжёлыми булавами в обеих руках.

Когда у тебя есть щит, возникает желание закрыться. Спрятаться за ним, как за воротами. Но Якоб никогда не любил прятаться. Враг, у которого щит прижат к лицу, не может атаковать и не может защищаться — он ослаблен, деморализован, склонен поскользнуться и упасть. Упавший враг — это мертвый враг, а мёртвый враг — любимая разновидность врагов для Якоба.

Поэтому он нестандартно использовал щит как таран и ткнул им в собачью грудь, прижимая врага к створке ворот. Одна булава оказалась свободной и задела Якоба сбоку, но яда там не было, поэтому она отскочила от плеча, не причинив вреда. Теперь Якоб поднялся над щитом, меч устремлён вниз на лицо, покрытое белой с чёрными пятнами шерстью. Собачья шерсть, глаза человека.

Отточенное лезвие почти не требует силы. Остриё и подавно. Это были даже не уколы, просто упругие тычки. Первый удар распорол мохнатую щеку, царапнул по зубам. Второй — выколол глаз. Третий — проткнул горло. Тёмная кровь хлынула из ран, когда Якоб отступил на шаг, пёс упал как пустой мешок, лицом в грязь, задницей кверху. Там у него была прорезана дыра, из которой торчал собачий хвост. Другой зверь уже мчался через ворота, серые волосы были кучерявыми, как овечья шерсть, из них торчали спиральные бараньи рога, один глаз с человеческим зрачком, другой с овечьей замочной скважиной. Двумя руками противник удерживал огромную секиру весьма отталкивающего вида. Якоб отпрянул, лезвие пролетело мимо него на волосок и выбило крошку из камней арки.

Человек-баран снова поднял секиру. На руках у него были привязаны железные пластины с шипами, но, кроме шерсти не было ни одежды, ни брони. Если выбирать самый важный элемент доспехов, это, конечно шлем, но перчатки всегда были на почётном втором месте в списке Якоба. Меч лязгнул о рукоять топора, два мохнатых пальца отлетели, третий остался висеть на сухожилии.

Баран взревел от ярости, рванувшись вперед на щит Якоба, рога стремились продырявить лицо. Якоб отшатнулся, упал на одно колено, задыхаясь. Человек-баран завизжал, высоко подняв топор здоровой рукой…

Бух.

Якоб мельком увидел рычащее лицо Баптисты, когда она вонзила кинжал в шею барана сбоку. Алая кровь залила бледную шерсть, топор упал в грязь, мохнатые пальцы устремились к мечу на поясе. Но прежде, чем он туда добрался, Баптиста пронзила макушку вторым ножом прямо между рогами. Баран плюхнулся на бок — немое свидетельство величайшей боевой техники: друг, подбирающийся к врагу со спины.

Якоб зарычал, когда Баптиста потащила его за ворот, вздрогнул, когда мимо пронеслась лошадь, разбрызгивая грязь. Половина вьючных животных не поместилась в конюшне, теперь без всадников они образовали паникующее стадо с болтающимися упряжами, топчущее изуродованные трупы чудовищ. За ними через пелену дождя Якоб увидел фигуры. Оборванцы с силуэтами зверей, покрытые шерстью, рогатые, с копытами, все ощетинились оружием, а впереди — человек в ярких доспехах.

— Откуда взялись эти штуки? — прошипела Баптиста.

Якоб вытер пульсирующую под носом кровь:

— Может, из Трои?

— У тебя нос сломан.

— Не в первый раз.

— У нас проблемы.

— Не в первый раз.

— Мне надо было уйти после Барселоны!

— Нам всем надо было уйти после Барселоны. — стены рушились, зверолюди прыгали, извивались и спускались во двор, чтобы потеснить нескольких оставшихся стражников. Юный капитан сидел у колодца, хрипя каждый раз, как его снова и снова пронзали копьём. Усы не помогли. Конюшни загорелись, языки пламени тут и там на соломенной крыше, несколько оставшихся лошадей бились и ржали внутри. Брат Диас стоял на коленях, сжимая священный круг, и беззвучно шевелил губами.

— У нас затруднение, — выдохнул Якоб, сорвал щит с руки и щёлкнул ноющими пальцами, направленными на Баптисту. — Ключ.

Она уставилась на него, широко раскрыв глаза. Заметно бледная на фоне чёрных окровавленных волос:

— Уверен?

— Ключ! — никто не хочет видеть сомнения. Делаешь выбор и живёшь с ним. Или умираешь с ним.

— Боже, помоги нам всем… — она скинула с шеи цепочку, на которой болтался железный ключ. Якоб выхватил его и побежал к повозке. Не слишком быстро, потому что левое колено не очень хорошо двигалось, и правое бедро почти не двигалось, трудно было сказать, какая из лодыжек больше повреждена, но он всё равно продвигался мимо гвардейца со стрелой в спине. Половина лица полностью замазана грязью. Ползком в никуда.

Учишься замечать, когда ситуация безнадежна. Спасаешь то, что можно спасти.

Он вставил ключ в замок, но корявые пальцы были скользкими от крови, и ключ выскользнул прямо в грязь.

— Говно! — простонал он, наклоняясь, чтобы выудить его за цепь, тянуть, тянуть… — Ух! — он прислонился к повозке, чувствуя жгучую боль в боку. Даже больнее, чем обычно. Он догадывался, что его ждёт, когда он посмотрит вниз, но всё равно как-то шокировало увидеть наконечник стрелы, торчащий из бедра. Он обернулся и увидел на дорожке женщину, стоящую на одном колене. У неё были большие, высокие уши, как у зайца, одно из них сгибалось под грузом десятков серёжек. Можно даже посмеяться, если бы она не начала снова натягивать лук — из тех, что используют в пустыне, в которых на тебя кроме стрелы смотрят оба рога.

— О, — проворчал он, — Хренова… — ух!

Вторая стрела пробила его легкое, судя по свисту, появившемуся при дыхании. Боже, какая боль.

Баптиста исчезла изящно, как Солнышко. «Не надо подставляться», — всегда говорила она. Хороший совет. Вечно подставлялся. Всю жизнь, все последние сражения, проигранные кампании с бесславным концом.

Но у него всё ещё был меч в руке и верность клятвам. Он сделал из своей боли шпору, зарычал сквозь стиснутые зубы, собирая оставшиеся силы, плюя кровью на каждом выдохе.

Человек в ярких доспехах прошёл через сломанные ворота гостиницы. Он был высок и красив — воин в расцвете сил, в каждой руке по обнажённому мечу, а из-за пояса торчало по меньшей мере четыре кинжала, единственный намек на звериную суть — золотой шлем в виде львиной пасти. Он взревел, когда рубанул ползущего охранника между лопаток, и ещё раз, затем нанес ему удар в спину для пущего эффекта и оставил клинок торчать.

— Вот это? — он гневно оглядел двор. — Старый рыцарь, юный монах и горстка папских наёмников? — капитан стражи уже был мертв, но новоприбывший всё равно яростно раскроил ему голову, вызвав фонтан крови, и пнул труп. — Бок совсем потеряла долбанную хватку.

— Мофно убить монафа? — фыркнул человек с мордой быка, его рот с трудом выдавал человеческие слова.

— Убивать монахов — к несчастью, — рявкнул хозяин, правда, прозвучало это как-то неубедительно.

— Профлятье! — зло выплюнул бык с целым облаком слюны. Он пнул брата Диаса между плеч, и монах упал. Через всю спину на рясе шёл грязный отпечаток сапога.

Ключ был единственным шансом, но он валялся в грязи на расстоянии пары шагов. Якоб стиснул окровавленные зубы и с тихим стоном оттолкнулся от повозки, цепляясь за рукоять меча, как за последнюю перекладину.

— Нам правда нужно это делать? — спросил человек в львином шлеме, половина его ухмылки была заляпана кровью.

— Я дал… — отчётливей прохрипел Якоб, сделал неровный шаг, — Несколько клятв. — он замахнулся мечом, как мог.

— Ради бога. — Человек с отвращением ударил по мечу, так что тот лязгнул об угол повозки и отскочил. — Чертовски стыдно! — и он пронзил грудь Якоба.

— О-о-о-о-ф… — только и простонал он. Определенно задето сердце. Столько раз его били ножом, а он так и не привык к ощущению, когда металл входит в его тело без приглашения. Он стоял, дрожа, ещё мгновение и рухнул на колени, когда клинок выскочил из него.

Пульс забился в ушах. Звук, похожий на шум моря. Как в Пя́рну, где они прощались в последний раз. Волны стекали по песку, окрашенному чёрными пятнами костров. Он попытался встать, ещё раз. У него были клятвы, и клятвы должны были удержать его на ногах, когда плоть не выдержит, когда мужество не выдержит… когда вера не выдержит…

Он рухнул лицом вниз.

Алекс выбралась из кошмара в гостинице прямиком в кошмар во дворе.

Конюшни загорелись, несмотря на дождь, лошади внутри метались в неистовстве. Один из стражников орал, пока женщина с большим пушистым хвостом, как у белки, царапала, кусала и терзала его кишки, её морда была забрызгана кровью. Большинство остальных лежали изрубленные, заколотые и переломанные. Служанка лежала лицом вниз со стрелой в затылке. Женщина с большими высокими заячьими ушами сидела на дорожке, стрела была натянута на лук, ноги игриво свисали с края. Они заканчивались не туфельками, а изящными маленькими кроличьими лапками.

Возле фургона стоял крупный мужчина в ярких доспехах. Он пронзил Якоба из Торна мечом с драгоценной рукоятью. Теперь он смотрел на Алекс, как ищейка, почуявшая добычу.

— Ах! Как мило с твоей стороны присоединиться к нам. — Он шагнул к ней, даже не потрудившись вытереть свой меч, с острия которого капало. — Я — герцог Марциан. Младший сын императрицы Евдоксии.

Позади него старый рыцарь рухнул лицом в грязь. Алекс посмотрела в глаза монстров вокруг неё. Безжалостные животные глаза и ещё более безжалостные глаза человека, их лидера. Она ничего не сказала. Она не была уверена, что рот ещё работает.

— Я извиняюсь за этих… созданий моей матери. — Марциан оттолкнул локтем мужчину с узкими кошачьими глазами, носившего перекрещенные пояса со вдетыми ножами. — Они пахнут так же отвратительно, как и выглядят, они именно такие дикие, как ожидалось, но удивительно преданные. Понимаешь ценность преданности, имея такую семью, как у нас.

— Нас? — удалось промямлить Алекс. — Вы меня спутали… с кем-то другим. — она попыталась улыбнуться, но в итоге вышла неуверенная гримаса. — Я никто. Я ничто…

— У Папы другое мнение. — Марциан вытащил что-то, хранившееся между двумя кинжалами за поясом. Свиток. Он поднял его, позволяя развернуться под тяжестью вычурной печати. Алекс, конечно, не могла прочитать, но она знала, что там написано. Она слышала, как кардинал Бок это диктовала. Папская булла, подтверждающая её права. Одна из копий, о которой никто не должен был знать, пока та не доберётся до Трои.

Алекс показалось, что все услышали, как она сглотнула.

— Вот именно. — взгляд Марциана презрительно скользнул по бумаге, затем ещё более презрительно по Алекс. — Ты. Давно потерянная принцесса Алексия Пирогенет. Моя кузина, рожденная в пламени. Является. Единственным законным наследником Змеиного трона Трои. — он скривился. — моего, хренового трона.

Герцог Михаэль был мёртв. Стражники Папы были мертвы. Якоб из Торна был если не мёртв, то определенно на полпути. Брат Диас сгорбился в грязи, сцепив руки и слабо покачиваясь, возможно, мёртв, просто не осознавая этого. Честно говоря, он не казался особенно полезным и в лучшие времена.

— Я знаю. — Алекс поняла, что всё ещё сжимает кинжал со змеиной рукоятью, и отшвырнула его, отступила и подняла руки. — Это шутка. — снова умоляет вернуть ей жизнь. По крайней мере, у неё теперь хватало практики. — Никто лучше меня не знает, какая это нелепая шутка!

Она споткнулась о труп, зацепилась одним подбитым мехом сапогом за другой и неуклюже приземлилась на жопу. Марциан фыркнул от смеха. Самое печальное, она тоже рассмеялась. Невольный смешок. Они собирались убить её, а она смеялась вместе с ними.

— Я не принцесса! — она нырнула обратно в грязь, голос стал высоким, жалким, ноющим. — Я воровка! Я согласилась только, чтобы убежать от долга. Трёх долгов! Я — кусок говна. Что я буду делать с троном? — она смеялась и плакала одновременно, каблуки шаркали по кровавой грязи. — Я продаю поддельные реликвии в Святом Городе! Я обманываю паломников и заманиваю туда, где их ограбят. Я украла гребень! Смотри! — и она вытряхнула его из рукава в грязь. — Я не знала, что ещё с ним делать. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Никому не надо беспокоиться обо мне…

— Если только ты не паломник, да? — сказал Марциан, и существа издали шум, состоящий из гогота, фырканья, пронзительного крика, невнятной речи, словно хохот, смешанный с общим кормлением на ферме. Младший сын Евдоксии пошёл к ней, положив красный меч на плечо, как землекоп мог бы положить лопату, и зловещие шпоры на его окованных каблуках звенели при каждом шаге. — Дело в том, что ты предлагаешь мне кучу жалкого отчаяния и презренной трусости, но я не получаю ни малейшего повода не убивать тебя. Очевидно, ты должна умереть. — её спина ударилась о стену гостиницы, и больше идти было некуда. Марциан презрительно усмехнулся, глядя на неё, всё его лицо было в крови:

— Ты можешь уйти хотя бы с достоинством. Ты ведь королевская особа, не так ли? И он бросил ей на колени папскую буллу.

— Пожалуйста. Ты не…

— Встать! — закричал он, брызгая слюной.

Её колени так сильно дрожали, что пришлось держаться за стену. Но каким-то образом, чем выше она поднималась, тем жёстче становились суставы. В итоге она выпрямилась. Настолько, насколько она могла, по крайней мере. И она подняла подбородок и посмотрела в глаза своему красивому, ужасному кузену.

— Ну и иди тогда нахер! — выплюнула она ему в лицо.

— Хм. — его улыбка померкла, он задумчиво посмотрел на неё. — Теперь я вижу. Сходство. — и он поднял меч.

— Подождите! — брат Диас прошмыгнул между ними. — Погодите немного!

Марциан схватил монаха за переднюю часть рясы, поднял меч, чтобы пощекотать его под подбородком. Брат Диас сглотнул, поморщившись, когда его кадыка коснулось окровавленное остриё. Алекс проследила, куда он смотрит. Она могла поклясться, что увидела отпечаток подошвы, появившийся из ниоткуда в скользкой грязи.

— Зачем? — потребовал Марциан.

Солнышко шагнула из пустоты рядом с повозкой, подняла ключ из грязи, проворно повернула его в замке, сделала глубокий вдох и исчезла. Четыре засова распахнулись одновременно.

— Затем. — сказал брат Диас.

Сплошная дверь медленно наклонилась, а затем плюхнулась в лужу грязи рядом с телом Якоба.

Внутри была только темнота.

Или… что-то сдвинулось? Тьма внутри темноты.

Марциан нахмурился:

— Что в фургоне?

Изнутри раздалось тихое рычание. Как боевые псы, с которыми Алекс провела одно лето принимая ставки, но больше, басовитей, гораздо страшнее. Человек-бык отступил на шаг, барабаня пальцами по рукояти секиры.

— Мне не говорили… — прошептал брат Диас.

И с леденящим кровь воем что-то вырвалось из темноты с потоком зловонного ветра: масса рычания, когтей и развевающихся волос, зубов и взъерошенных мышц.

Оно упало на человека-быка и вдавило в грязь, кровь брызнула от морды, издавшей короткий мучительный рёв. Нечто разорвало его от горла до паха, раскрывая, как старый плащ, внутренности выскользнули наружу красно-чёрной жижей.

— О, Боже, — прошептала Алекс.

Глава 11 «Хорошее мясо»

Вигга-Волчица закричала от ярости и восторга, выбравшись из ужасной повозки, чтобы приняться за работу — которая заключалась в убийствах — а заодно можно заняться и увлечением.

Увлечением тоже были убийства.

Она не знала, почему у этого ублюдка была голова быка, её это не волновало. У всех разные головы, не так ли? Она проскользнула под его топор, вырвала оружие из рук, отрубила им один из рогов, затем швырнула в девушку-кролика на стене и расколола её череп пополам. Затем она без помощи оружия вырвала кишки быка. Рыча, плача, брызгая слюной, сопя в поисках хорошего мяса, хороших шматков, вкусных кусочков.

Головы у всех может и разные, а внутренности очень похожи.

Её челюсти сомкнулись на женщине со свиной головой, пасть захватила сразу голову и руку, сжимая, сжимая. Рука сломалась первой, стала мягкой вроде комка каши, другая рука колотила чем-то круглым: свинья исходила поросячьим визгом и отбивалась щитом, пока Вигга-Волчица капризно рычала и пыталась усилить захват, кусая, выкручивая, кусая, выворачивая, кусая. Остатки руки всё ещё были зажаты в зубах.

Визги превратились в крики, затем в треск — череп лопнул, и Вигга-Волчица высосала мясо и, фу, какой ужасный солёный вкус во рту. Она задыхалась и кашляла, и рвала отвратительную на вкус свинью задними когтями и трепала так сильно, что вторая рука отвалилась, а затем швырнула остальное в быка, воющего с вываливающимися кишками, эти двое покатились по двору, всё ужасное плохое мясо смешалось.

— Где хорошее мясо? — закричала она, но её зубы и язык не были созданы для человеческих слов, а дождь щекотал нос, так что всё, что она могла сделать — это выть и рычать, но обмудки уловили суть. Им казалось, будто это они — страшные животные, но теперь они увидели настоящего зверя и дрогнули, закатив глаза, пали или убирались прочь, скуля от ужаса. Вигга-Волчица вытащила из тумана памяти, что всё ходившее, ползавшее или летавшее всегда боялось её.

Это правильно.

Она схватила лошадь за круп, не уверенная, была ли это лошадь-человек или лошадь-лошадь, зная только, что это мясо, завалила её, пока задние когти сгребали и рвали, а внутренности летали по двору, забрызгивая стену блестящими лоскутами. Она набила рот, задыхаясь и катая во рту, но это было не хорошее мясо.

Ужасный голод жёг её горло как раскалённый уголь, как раскалённое клеймо на её жопе, огромная пустота внутри душила и терзала, заставляя её танцевать, извиваться и кричать, словно желая оторвать собственный хвост.

Есть у неё хвост?

Она крутилась и крутилась, пытаясь разглядеть, но задние ноги всегда были вне досягаемости для любого ублюдка на свете, в итоге она перевернулась и кувырком полетела жопой вперёд сисек через двор, разбрызгивая грязь и кровь по всему двору.

Она поймала одного, который бежал, и швырнула об стену, и его голова раскололась, швырнула его сильнее, теперь треснула стена, швырнула его снова, остатки шлёпнулись как тряпки, битый камень нападал сверху, а от противника остался даже не труп, а просто беспорядочная куча, оканчивающаяся пальцами.

Она резала, рвала и выжимала их, как будто нужно было добыть изнутри каждого особый секрет, но все до единого содержали только дымящиеся помои и разочарование, как бы она ни нюхала в поисках сокровищ.

Она рылась в овце, которая была вся пушистая, но шерсть попала ей в нос, и пришлось извиваться, визжать и чихать. Она выла в небо. Она бы сорвала солнце и съела, если бы могла дотянуться когтями. Она ненавидела эти мясные мешки, ненавидела деревья, стены, небо, дождь, а больше всего себя — грязное голодное существо, у которого, вероятно, даже не было хвоста. Она хотела бы вывернуть себя наизнанку и съесть, настолько бесконечным был её чудовищный аппетит…

А это кто?

Мужчина в блестящих, блестящих доспехах и с блестящим, блестящим мечом и каплей упрямой решимости в море ужаса на лице. Такое красивое лицо. Ой, какой храбрый. Вигга-Волчица хотела укусить его и узнать, не спрятано ли внутри хорошее мясо.

Она пригнулась и прильнула к нему, её челюсть отвисла и скользила по грязи, холодные булавки дождя кололи по высунутому языку, за ней оставался зигзагообразный след кровавой слюны.

— Сдохни, демон! — завизжал он.

— Сам сдохни, ты, дерьмовый ублюдок, — ответила она, но красноречие было напрасным, потому что прозвучало как хлюпающий вой. Поэтому она просто выбила меч из его руки, сломав кость прямо вместе с железом вокруг. Лезвие, сверкнув, отскочило и ударилось о повозку. Она обхватила шею и укусила его за голову.

Этот блестящий шлем был самым раздражающим, он не сломался сразу, её зубы помяли его и, возможно, достали лицо. Скорее всего, нос оторвался.

Прежде чем она смогла как следует сжать его челюстями, что-то ударило по спине и сбило с ног, она перевернулась и увидела мужчину с узкими глазами, как у кошки, который ударил её алебардой, теперь на боку горел синяк, и хотя она ненавидела всех и каждого, особенно она ненавидела кошек. Кем он себя возомнил?

Он казался именно таким потрясенным, как мог бы выглядеть кот, на которого напрыгнули и выдрали здоровенный кусок мяса из груди, а затем швырнули вверх тормашками в пылающую конюшню. Крыша обвалилась, горящая солома соскользнула на всё ещё дёргающееся тело, а лошадь вырвалась и понеслась кругами по двору, как по манежу, дикая и обезумевшая, с горящим хвостом.

Блестяшка снова поднялся, чем нельзя было не восхищаться, так как он рыдал, а одна рука была разодрана, прокушена и безвольно висела. Вот урок. В один момент ты король двора, в следующий — твое лицо всё в красных полосах, и кровь пузырится из того места, где был нос. Она набросилась на него и на этот раз схватила за голову не только передними резцами, но и дробящими задними зубами. Она встряхнула его, заставив шлепнуться и забиться, доспехи загремели, как повозка торговца сковородками, падающая со скалы — кажется, такое она уже видела однажды.

Он булькал, визжал, брыкался, царапал её морду и челюсти ногтями, но у него было больше шансов остановить прилив голыми руками. Она грызла и ворочалась, и сталь должна была поддаться, поддаться быстрее, и она раздавила его череп как орех, и весь его сок выплеснулся наружу, и она засунула внутрь язык и втянула куски, а затем отшвырнула оставшиеся рваные лохмотья высоко через стену.

Ужасный голод утихал, потребность в хорошем мясе съеживалась, и она выплёвывала изуродованные куски шлема, подёргиваясь и рыча. Может, ей ещё нужно было хорошее мясо или, может, лечь обратно в фургон, где темно, где приятно пахло ею.

Ложись и вздремни.

Что это за надоедливый звук? Она осмотрелась, и слюни капали с её челюстей, и увидела девушку, сидящую с этим безразлично-вялым лицом, которое у них появляется, когда они заканчивают плакать, и дрожащего монаха, стоящего на коленях перед ней, и Вигга-Волчица чувствовала запах мочи и духов, без уверенности кто из них или оба поссали или, может быть, поссали духами, это была загадка. Мужчина цедил молитвы, как они вечно это делают:

— О, Боже, о, Спаситель, о, святая Беатрикс, — как будто бог заботится о таком мясе, как это, как будто бог заботится о чём угодно, кроме себя.

Она оскалилась и издала скрежещущее рычание, потому что Вигга-Волчица и бог вообще не ладили, и она находила это…

Очень…

Раздражающим.

Брат Диас опустился на колени, всё ещё частично прикрывая съёжившуюся принцессу Алексию своим телом, хотя это могло быть только случайностью. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел, застыв от ужаса, когда существо подползло ещё ближе. Оно казалось размытым из-за слёз на глазах. Рычание, казалось, заставляло дрожать весь двор.

Оно выглядело отчасти как огромный и ужасный волк, дикая собака размером с лошадь, но лохмотья человеческой одежды тянулись от него, когда оно крадучись припало к земле, передние конечности были как руки, развитые мускулы сжимались под грубой шерстью, изогнутые когти прорастали из почти человеческих пальцев, руки хлюпали в грязи, совершая хватательные движения.

Сквозь гриву чёрных волос, запекшихся от крови, он увидел сопящую волчью морду. Мелькнул глаз. Дьявольский, горящий ненавистью и злобой. Гигантский рот, чёрные губы, изогнутые в бешеном рыке, зубы большие, как ножи мясника, дымящиеся от крови.

— Отче, защити нас… — выдохнул он. Одно из его коленей дрожало, он слышал, как под рясой оно бьётся о другое.

— Хотя мы стоим у врат ада… — зверь издал громкий рёв, выдувая кровавый туман прямо ему в лицо, закрыл глаза и, сморщившись, отвернулся.

— Хотя дыхание смерти… на нас… — когда он всем телом прочувствовал горячее дыхание на щеке, молитвы превратились в бессмысленные всхлипы. Вот смерть, совершенно ужасная смерть. Он схватил Алекс за руку, почувствовал, как она вернула его пожатие с отчаянной силой…

— Вигга! — проревел голос.

Брат Диас с трудом открыл глаз.

Якоб из Торна был, как выразилась бы Баптиста, мёртв как сама, нахрен, смерть. У него всё ещё была кровавая рана в подлатнике, которую оставил без всякого сомнения смертельный удар Марциана, не говоря уже о двух стрелах, торчащих из тела. И всё же он стоял там невозможно прямо, с выражением разъярённого учителя, отчитывающего непослушного ученика.

— Вигга! — проревел он, вставая перед зверем. — Такое поведение неприемлемо!

Чудовищное существо отодвинулось. Прочь от Якоба и — слава Спаситель — прочь от брата Диаса. Теперь оно казалось не столько существом, сколько человеком, присевшим на двух ногах, а не ползшим на четырёх когтистых лапах. За спутанными волосами он увидел меньше морды, больше лица. Наступила странная тишина, нарушаемая только предсмертным хрипом убитого существа на заднем плане.

Затем существо наклонилось вперёд, открывая пасть, заставив брата Диаса отпрянуть, хотя и показало не столько звериные клыки, сколько человеческие зубы, и завопило с отголосками рычания:

— Пить хочу!

Ещё больше тишины, со слабым шелестом дождя из сломанного водосточного желоба и сопящим бульканьем человека с головой быка, тащившегося к воротам, оставляя блестящий след из кишок.

Женщина присела, тяжело дыша, окровавленные руки болтались. Теперь нельзя было отрицать, что это женщина, хотя и необычайно высокая, мускулистая и совершенно голая, кожа, а не мех, была покрыта грязью и кровью.

— Пить хочу! — кажется, её нижняя губа дрожала, — Пить хочу! И у меня носом кровь пошла. — она упала на спину и начала рыдать. — Пить хочу. И я руку поранила!

Она откинула в сторону две горсти окровавленных чёрных волос, открыв угловатое лицо с широкими бровями, тяжёлой челюстью и царапинами татуировок на нескольких языках. Слово «берегись» жирными буквами на щеке. Слово «осторожно» большими буквами на каждом предплечье, более мелкие сообщения, наколотые разными цветами на разных языках вокруг, между и внутри букв.

— Ты засунул меня в повозку, — сказала она, вытирая слёзы тыльной стороной раскрашенного запястья. — Ненавижу повозку!

— Прости. — Якоб упёр кулаки в бедра и оглядел опустошённый двор. Обе стрелы так и торчали. — Но я думаю… мы можем понять, почему.

— Я съела какую-то гадость. — женщина покачнулась вперёд и блеванула потоком крови и полупережеванных внутренностей к ногам Якоба.

Алекс вырвала руку из липкой хватки брата Диаса, подняв дрожащий палец:

— У него… там стрелы…

— Да, — безнадёжно сказал брат Диас.

Высокая женщина, которая несколько мгновений назад была гигантским волком, пересела на корточки:

— Плохое мясо, — простонала она, вытирая рот. — Где я его взяла?

Якоб из Торна посмотрел на разорванные тела:

— Тут и там.

Она снова напряглась, ещё больше чёрных комков добавилось к куче в разрастающейся кровавой луже. Женщина пошевелила языком и позволила паре кусков искорёженного металла выпасть изо рта.

— Блаженная святая Беатрикс… — брат Диас заставил себя отвести глаза. — Что она такое?

— Очевидно, оборотень. — из гостиницы вышел пожилой джентльмен, спокойный, как хорошо отобедавший посетитель, держа трость, но не опираясь на неё. — И не один из этих паршивых немецких, заметьте, которые танцуют и надрачивают на луну. — он стоял очень ровно, не скрывая энергию и огонёк в глазах. — Настоящий скандинавский бурерождённый оборотень! Вижу, она снова натворила дел. — он пожал плечами. — Вигга так делает. Но полагаю, иногда… беспорядок — это именно то, что нужно.

Только по одежде и, возможно, чему-то в глазах брат Диас наконец смог его узнать:

— Барон Рикард?

Вампир выглядел слегка обиженно-удивлённым:

— Он самый.

— У вас что-то… — Алекс указала на уголок своего рта. — Вот здесь.

— Ага. — он вытащил носовой платок, облизнул угол, затем промокнул кровавое пятно. — Ужасно неловко с моей стороны.

— Вы выглядите на двадцать лет моложе, — сказала Алекс, широко раскрывая глаза.

— Как мило с вашей стороны. Возможно, вы и не такая уж неотёсанная дура, как я поначалу подозревал. Мы ещё можем сделать из вас принцессу. — барон как-то заговорщически подмигнул брату Диасу. — Я знаю, что это трудно принять, брат, но поверь мне, удивительно, к чему только ни привыкает человек.

— Для часовни Святой Целесообразности… — эльфийка, появившись из ниоткуда, скрестила руки и прислонилась к стене гостиницы, — Это непримечательно.

Брат Диас окинул взглядом горящие здания, блюющего оборотня, рыцаря, утыканного стрелами, мёртвых стражников и полукозлиные, полуовечьи, полусобачьи трупы, застрявшие в сломанных воротах:

— Так это… — удалось ему прохрипеть, — Обычный день?

— Ну. — барон Рикард поднял седую бровь. — Этот не непримечательный.

Глава 12 «Императрица или покойница»

Алекс уселась на мокрую скамейку — императрица двора, заваленного грязными трупами.

По крайней мере, пожар почти закончился. Дождь почти прекратился. Она пошевелила плечами под колющимся платьем. Она поменялась одеждой со служанкой, носившей воду из колодца. Девушка выглядела намного лучше в слегка опалённом, но ещё очень красивом платье Алекс, чем Алекс раньше в новом. Хотя впечатление портило положение тела лицом вниз, но с повёрнутой до упора головой, недоуменно смотревшей в небо.

Идея Якоба. Так следующие убийцы, посланные по её следу, могут подумать, что она мертва. Вершина её желаний сейчас. Чтобы все думали о ней как о покойнице. У неё никогда не было манер принцессы. Теперь нет даже одежд принцессы.

Остались только враги.

Старый рыцарь сидел сгорбившись, жилистый и скрюченный, зажав палку во рту, и гримасничал, пока Баптиста вырезала из него стрелы. Скорее его можно было назвать шрамом с примесью человеческой плоти, чем человеком со шрамами. Звездообразные проколы, крестообразные порезы, пятнистые ожоги. Алекс сомневалась, что это было его первое прокалывание насквозь, не говоря про первые раны от стрел. Была одна отметина вокруг руки, к которой она постоянно возвращалась с безумным ощущением, что там руку начисто отрезали, а затем пришили на место.

— Так… вы один из них? — брат Диас всё ещё был покрыт грязью, всё ещё крепко сжимал священный круг белыми костяшками пальцев. Как будто висел на скале, а больше держаться не за что. — Один из моей… паствы?

Якоб из Торна вытащил палку изо рта:

— Меня прокляла ведьма и… — Боже, чёрт возьми! — Баптиста выдернула одну из стрел.

— Прости, — она выкинула обломок.

— Меня прокляла ведьма, и я не могу умереть. Бог знает, я пытался… — а-ах! — и он вернул палку обратно, когда Баптиста начала резать кожу вокруг следующего древка.

Крови почти не было. Как будто резали восковое чучело. В любой другой день, если бы тебя прокляла ведьма, и ты не можешь умереть, у Алекс возникло бы несколько вопросов. Сегодня она просто сидела, уставившись в пустоту. Она почувствовала, как что-то упало в руку.

— Вот. — это была Солнышко. Она отдала Алекс тот выброшенный кинжал со змеёй. — Ты всё ещё можешь придумать, как его использовать.

Он странно смотрелся в её ладони. Всё было странно. Как сон. Или, может быть, она раньше спала и только теперь увидела, как выглядит реальный мир. Она вытерла слёзы рукавом. Она не понимала, что плачет, вода сама вытекала из глаз. И из носа. И изо рта. Она вся протекала, как крыша нищего.

— Тебе больно?

Алекс покачала головой. Поцарапанная и в синяках. Несколько царапин на руках появились, когда она ползала по разбитым флаконам мёртвой служанки. Пустяки по сравнению с гибелью служанки. Пустяки по сравнению с состоянием большинства выживших. Она снова вытерла глаза. Она всегда считала себя крепкой:

— Не могу перестать плакать, — пробормотала она.

— К этому привыкаешь, — сказала Солнышко.

Глаза Алекс скользнули по разорванным звериным останкам, людям и вещам между ними. Пара предприимчивых ворон спустилась вниз, чтобы быстрее остальных приступить к добыче.

— Что-то так себе утешение, — прошептала она.

Только один из стражников выжил в бойне — вероятно спрятавшись, и теперь сидел, съёжившись, рядом с конюхом, оба уставились на женщину — или волчицу — которая совершила большую часть убийств. Вигга, так они её называли. Она стояла у колодца, совершенно голая, но с прямой спиной и широко расставленными ногами, словно ей было всё равно, напевала под нос, смывая кровь с копны чёрных волос. Розовая вода струилась по мускулистой спине, покрытой татуировками в виде драконов, волков, деревьев, лун и солнц, кругов и извилистых линий рун, остальное пространство было заполнено предупреждениями. На одной мускулистой ягодице наискось было написано «ОПАСНОСТЬ».

Брат Диас прикрыл глаза рукой:

— Ради святой Агнессы, не могла бы она одеться?

Она широко улыбнулась, обнажив четыре блестящих собачьих клыка:

— Если твой бог создал вообще всё, разве он не создал, — и она повернулась давая рассмотреть свою переднюю сторону, такую же мускулистую и раскрашенную, как задняя. — И это тоже?

— Тебе вообще не стыдно? — монах закрыл глаза руками, хотя Алекс показалось, что он оставил щёлку между пальцами.

— Что не так? Боишься забыть обет… — Вигга нахмурилась, глядя на небо, почёсывая татуированный живот с полоской чёрных волос ниже. — Как это называется?

— Целомудрие, — пробормотала Солнышко, роясь в седельных сумках мёртвой лошади.

— Боже, нет! — пропищал брат Диас, полностью отвернувшись. — Только… пожалуйста, прикройся, или мне придётся использовать связывание Её Святейшества!

— Ладно, ладно, дыши уже, нахрен. — и Вигга вылила остаток ведра на голову, встряхнулась как собака, создав туман из капель, и пошла обнюхивать трупы.

— Она… безопасна? — прошептал монах, в ужасе оглядываясь через плечо.

Барон Рикард фыркнул:

— Абсолютно нет. Разве ты не читал все эти предупреждения?

— У меня выживший! — Бальтазар, спотыкаясь, вышел из разрушенной гостиницы, скорее неся, чем ведя герцога Михаэля, оба они были измазаны пеплом и кровью.

Алекс схватила его за руку, новая волна слёз и соплей потекла по её лицу. Она видела в нём только объект для мошенничества. А теперь растрогалась, увидев, что он ещё дышит. В конце концов, он уже дважды спас ей жизнь. Он был на её стороне, а она не могла сказать такого о многих. Или вообще хоть о ком-нибудь.

— Алекс, — выдохнул он, оседая на скамейке рядом с ней. — Слава Богу!

— Я сбежала, — бессмысленно пробормотала она. — Ну, уползла…

— Ты жива. Больше ничего не имеет значения.

— Спасаешь раненых? — Баптиста подняла бровь, глядя на Бальтазара и приседая рядом с герцогом. — Не представляла тебя в этом качестве.

— Далеко не мой типичный модус операнди. — маг сердито посмотрел на коричневую отметину на запястье. — Но Её Святейшество сказала — мы должны быть милыми друг с другом.

— Училась на лекаря? — с сомнением спросил брат Диас, когда Баптиста достала крошечный нож.

— Некоторое время помогала цирюльнику компании наёмников. — Баптиста начала разрезать штанину герцога Михаэля. — Поэтому брею весьма неплохо.

— И этот факт… даёт тебе право… на это?

— Мы делали операции, хотя наёмники чаще бреются, чем вступают в бой. Тем не менее, если считаешь себя более квалифицированным… не стесняйся.

Баптиста убрала штанину герцога Михаэля. Его голень была вся в чёрных и фиолетовых пятнах, согнута в одну сторону ниже колена и в другую выше лодыжки.

— Я буду помогать молитвами, — пробормотал брат Диас, снова прикрывая глаза, потому что его опять затошнило.

— Думаю, она сломана, — прохрипела Алекс.

— Для этого диагноза не нужен даже цирюльник, — сказал барон Рикард.

Бальтазар принялся хвастаться:

— На принцессу напал член ковена покойной Евдоксии, пиромант, обладающий значительным могуществом, но, к счастью для нашего королевского подопечного, и по сути для всего нашего предприятия, Бальтазар Шам Ивам Дракси был рядом… чтобы… там, кажется, стоит довольно высокая голая татуированная женщина.

— Оборотень, — сказал барон Рикард.

— Уф. — Бальтазар сморщил нос. — Настоящий скандинавский?

— Эту бойню в основном устроила она.

— Аргх! — Бальтазар перевернул один из трупов сапогом, и тот уставился в небо неестественными лисьими глазами. — Что это за монструозные гибриды?

— Эксперименты Евдоксии, — процедил герцог Михаэль сквозь стиснутые зубы, пока Баптиста ощупывала его неровную голень кончиками пальцев. — Пыталась узнать, в каком месте располагается душа.

— Загадка, веками мучившая философов… — Бальтазар присел над существом, с любопытством прищурившись. — Итак, она соединила человека и животное в поисках решения. Гениально… — он оттянул веки и рассмотрел глаз существа с минимальной дистанции. — Я видел, как практиковали саркомантию, но никогда с такой настойчивостью…

— Люди обвиняли Евдоксию практически во всем, — пробормотал герцог Михаэль, — но ни разу в отсутствии настойчивости… — он прерывисто застонал, когда Баптиста вправила ногу ниже колена. Алекс сжала его руку, а он — её. Больше она ничего не могла сделать. Ничего не нужно было воровать, никому не нужно было лгать и было трудно представить, как проигрыш в карты может помочь, это был полный набор её навыков.

— Нам нужно выдвигаться. — Якоб кряхтя встал, и с трудом надел окровавленную рубашку.

Брат Диас нетерпеливо кивнул:

— Не могу не согласиться. Мы немедленно возвращаемся в Святой Город…

— Нет! — выдохнул герцог Михаэль. — Они знали, где мы. Кто-то в Небесном Дворце предал нас.

— По крайней мере, нам нужно подкрепление…

— Мы не знаем, кому можно доверять. — Якоб выудил окровавленную копию папской буллы. — Никто не должен был знать, что принцесса жива, пока она не прибыла в Трою. — и разорвал свиток.

— Каждый раз. — барон Рикард глубоко вздохнул, потянувшись. — Каждый раз.

— Братья Марциана тоже могут знать про Алекс. — процедил герцог через стиснутые зубы. — Теперь она будет в безопасности только в одном месте. — он посмотрел на неё, и тишина затянулась. Только сломанный жёлоб продолжал своё «кап, кап, кап».

— На Змеином троне? — спросила она очень тихо.

Брат Диас отчаянно фыркнул:

— Ну, мы же не можем доставить принцессу в Трою!

— Вы обязаны. — герцог махнул рукой в сторону единственного выжившего стражника и единственного выжившего конюха. — Эти двое помогут мне вернуться в Святой Город. Остальным придётся идти дальше. О, Боже! — и раздался отвратительный хруст, когда Баптиста вывернула кость на место.

— Мы семеро? — брат Диас махнул рукой своей пастве. — Вампир, эльфийка, оборотень — может, она одеться? — Вигга снимала одежду с мёртвого стражника, но отвлеклась на ловлю капель дождя языком. — Рыцарь, который не может умереть, колдун…

— Маг.

—…монах, который никогда не хотел быть чёртовым монахом, и… — брат Диас беспомощно указал на Баптисту, — Бывший помощник цирюльника компании наёмников!

— Среди прочего, — пробормотала Баптиста, закрепляя два сломанных куска копья по обе стороны от ноги герцога Михаэля поясами мертвецов.

Барон Рикард нахмурился:

— Ты никогда не хотел быть монахом?

— Вы все с ума посходили? — завопил Брат Диас.

— По-моему, никто из нас не собирался на грёбаную бойню! — завизжала Алекс в ответ, вскакивая со скамьи со сжатыми кулаками. — Но мы здесь! — внезапно все уставились на неё. — Они хотят моей смерти? Ну, пусть перетрахают друг друга! Я отправляюсь в Трою!

Брат Диас смертельно побледнел:

— Но, ваше высочество…

— Это, нахер, решено! — рявкнула она.

Солнышко пожала плечами:

— Ну и всё. — и она начала собирать уцелевших лошадей. Как назло, солнце выбрало именно этот момент, чтобы прорваться сквозь облака и залить картину резни нежным теплом.

Барон Рикард повернул к нему улыбающееся лицо, гораздо менее морщинистое, чем час назад:

— Неплохая погода для поездки.

— Многовато ругается, как для принцессы, — сказала Вигга. — Мне нравится. — она наконец-то надела штаны, мускулы играли на раскрашенных руках, когда она застёгивала тугие пуговицы на кожаном жилете с заклёпками. Она ухмыльнулась брату Диасу, который, должно быть, был на полголовы ниже. — Посмотрите на него! Скромный, как монашка.

Он зажмурился:

— О, блаженная святая Беатрикс…

Алекс сглотнула, краткий поток гнева или храбрости, или что это было, быстро иссяк, оставив её наедине с опасностями, врагами, милями пути и растущим подозрением, что она совершила худшую ошибку в жизни. И она несколько раз бессмысленно крикнула в небо.

Каждый раз. Она была хитрой одиночкой, эгоистично использовавшей других, безжалостной мошенницей, пока кто-нибудь не делал для неё хоть самую малость. Тогда ей приходилось становиться героем и вляпываться в дерьмо.

Её колени ослабели, когда она упала рядом с дядей:

— Возвращайся. Выздоравливай. — Она заставила себя улыбнуться. Приложила все усилия, чтобы звучать уверенно. — Увидимся в Трое.

— Моя дорогая подруга леди Севера будет ждать тебя там. Я бы доверил ей свою жизнь. Герцог Михаэль улыбнулся, коснувшись щеки Алекс кончиками пальцев, и, Боже помоги ей, ей захотелось прижаться лицом к его руке. — Я знал, что в тебе это есть, — прошептал он.

Он не сказал, что есть. Дерьмо, наверное. Ложь, вероятно. Сомнения, определённо. Но она, тупая жопа, должна была сделать благородный жест. Так что, по крайней мере пока она не найдет способ выкрутиться, выбор сократился до двух вариантов. Императрица или покойница. Она уже жалела об этом, конечно. Как и всегда.

Но она уже вляпалась по уши.

Часть II «Лучшие монстры»

Глава 13 «Лучший выбор из плохих»

Начался дождь.

Он лил уже несколько часов, превратив в длинное извилистое болото тропу, которую они выбрали чтобы избежать главных дорог. Листва нависала с обеих сторон, но с неё постоянно капало понемногу пропитывая несчастную паству часовни Святой Целесообразности до костей. Дождь просочился сквозь капюшон брата Диаса, стекал по пояснице, собирался вокруг его яиц и, в нечестивом союзе с бесконечным движением влажного седла, натёр их до крови. Он не помнил, чтобы натирание яиц упоминалось среди мучений, причиняемых мученикам. Чёрт возьми, оно должно было там быть.

— Я не в лучшей форме под дождем, — проворчал он, глядя на серо-стальное небо.

— Некоторое время назад было солнечно, — сказала принцесса Алексия, которая ехала рядом с ним с вечной каплей на кончике носа и императорским достоинством, как у трупа утонувшей кошки. — И ты тоже ворчал.

— Я вообще не в лучшей форме не под крышей, — проворчал он.

— Не думаю, что кто-то этим наслаждается, — проворчала она в ответ.

— Я наслаждаюсь! — крикнула Вигга спереди, высоко подняв татуированную руку. Чем больше оно намокало, тем больше одежды снимало, пока не оказалось босиком в кожаном жилете с капюшоном, который даже не потрудилось накинуть. То, как злополучная одежда облегала мускулистую спину, было глубоко отвлекающим, хорошее настроение перед лицом всех трудностей чрезвычайно раздражало. Тем более, что самой большой опасностью вокруг, насколько мог судить брат Диас, была она. Он жил в постоянном страхе, что она может снова превратиться в зубастый кошмар и разорвать его на части. Или пропустить этап с перевоплощением и разорвать его на части находясь в человеческом облике. Она выглядела вполне способной на такое.

Он предпринял ещё одну отчаянную попытку уложить свои терзаемые яйца в более удобное положение, но потерпел неудачу:

— Как далеко, чёрт возьми, до Анконы?

Конечно, брат Диас был главным, назначенным самой Папой. Но Якоб из Торна был фактическим лидером. Он сидел непоколебимо — в смертельной битве с непогодой. В которой не может быть ни отступления, ни поражения, ни победы.

— Мы не поедем в Анкону, — проворчал он.

— Что? — брат Диас почувствовал объятья серьёзной тревоги. Возможно, в пятидесятый раз с тех пор, как они покинули гостиницу. Он осадил несчастную лошадь — не такая уж и сложная задача, поскольку они скорее ползли, чем ехали. — Анкона вполне отчётливо стояла в плане кардинала Жижки…

Старый рыцарь повернул коня, предпочтя это повороту головы:

— Планы должны подчиняться ситуации, — прорычал он. — Наши обычно становятся очень переменчивыми в нескольких милях от Святого Города. — Баптиста наклонилась и приподняла шляпу одним пальцем, позволяя струе воды хлынуть с полей. — После этого мы склонны импровизировать.

— Марциан знал, где нас найти. — Якоб поморщился, ударив кулаком в одно из мест, где не так давно у него красовалась стрела. — Вероятно, он не единственный, кто знает о наших планах. Нам нужен другой порт. — брат Диас осел в мокром седле.

— Если не Анкона, то куда?

— Неаполитанское королевство, очевидно, отпадает.

— Очевидно.

— Генуя или любой из западных портов…

— Весной Генуя прекрасна, — размышлял барон Рикард.

—…означали бы проход мимо Сицилии. Это место кишит пиратами.

— Уф, пираты. — Баптиста вздрогнула.

Брат Диас не питал тёплых чувств к пиратам, но они вряд ли могли быть хуже, чем его нынешняя компания:

— Не пробовала себя в этой профессии? — спросил он с тяжёлой иронией.

Шутка прошла мимо.

— Три плавания, кажется? — сказала Баптиста. — Неудачно бросила кости. Признаю, что в начале имелись некоторые романтические представления, но очень быстро разбились вдребезги, могу вам сказать. Надо понимать, что… — она выразительно пожала плечами. — Пираты — это херов ужас.

Принцесса Алексия подняла влажные брови.

— Да что ты говоришь.

— Они просто очень, очень ужасные мошенники на море. Они не смешные, они не очаровательные, еда ужасная. Если кто-то предлагает вам стать пиратом, скажите, что вы заняты. Вот мой совет.

— Я, вероятно, буду занята, — сказала Алексия. — Буду императрицей Востока. Или, что более вероятно, трупом. Это два варианта, которые я рассматриваю на самом деле в долгосрочной перспективе.

— Это ты сейчас так говоришь, но по моему опыту…

— Глубочайшему? — предложил брат Диас.

— …жизнь принимает странные повороты. Странные повороты. Я имею в виду… — и Баптиста охватила рукой их нынешнюю компанию, верхом на лошадях, полностью вымокшую после выезда на поляну из-под ветвей. — Оглянись вокруг.

— Почему мы остановились?

Брат Диас в ужасе обернулся и увидел, что Солнышко поймала его локоть, устремив на него эти неестественно огромные глаза. Какое бы Чёрное Искусство она ни использовала, чтобы подойти незамеченной, оно, похоже, распространялось и на лошадь. Он с большим подозрением посмотрел на животное.

— Продумываем дорогу, — пробормотала Алекс.

— Нельзя рисковать побережьем Тирренского моря. — Якоб продолжил с того места, на котором остановился, с усталым видом человека, вынужденного делать это часто. — Значит, это Адриатика. Королевство Неаполитанское, очевидно, отпадает…

— Очевидно.

—…и доки в Папской области будут находиться под наблюдением, пассажиров будут переписывать…

— Церковь любит бумажки, — заметил Бальтазар, сгорбившись ёрзая в седле и пытаясь прикрыть голову непромокаемой тканью. — Даже больше, чем бога.

— Церковь не так уж и любит бога, по моему опыту, — сказал барон Рикард. — Они думают о нём столько же, сколько юрист о законах. То, что нужно обойти.

— Ты вампир, — отрезал брат Диас. — Конечно, ты ненавидишь церковь.

— Напротив, я большой поклонник догматов вашей религии. Мне просто стыдно, что спасённые как правило так мало похожи на своего спасителя.

— Неужели мы действительно должны терпеть мнение вампира о теологии?

— Или о законах, — добавила Баптиста. — Я провела два месяца ведя дело перед магистратами в Наварре, так что практически одной ногой в этой профессии.

— Ты говоришь это про каждую профессию, — заметил барон.

— Откуда у одной женщины столько ног? — спросила Вигга и рассмеялась. В одиночестве.

— За доками в Папской области будут следить, — повторил Якоб ещё более устало.

— Что исключает Раве́нну, Ри́мини и Песка́ру, — сказала Баптиста, пересчитывая города на пальцах.

— Пескара всё равно ужасна, — вставил барон Рикард. — Мертвецам не стоит попадаться в Пескаре.

— Ты — мертвец, — сказала Вигга.

— Меня бы не поймали.

— Это должен быть оживлённый порт, — проворчал Якоб. — Мы затеряемся где-нибудь на заднем плане.

— Как я, — сказала Солнышко почти задумчиво.

— И я. — Вигга откинула копну волос набок и натянула капюшон. Её мускулистые плечи, покрытые татуировками в виде рун и предупреждений, были отлично видны, как и собачьи клыки в улыбке.

— Ты похожа на оборотня в капюшоне, — сказала Солнышко.

— Итак… — Якоб произнес, как будто ударил тесаком по разделочной доске. — Едем в Венецию.

— В Венецию? — брат Диас ещё больше встревожился. — Это твой план?

Якоб проигнорировал его:

— У кого есть знакомые в Венеции?

— У меня везде есть знакомые, — сказала Баптиста. — Правда, не все меня любят.

— Тебя хоть кто-то любит? — спросил Бальтазар.

— В лучшем случае равнодушны. И всё же, в нашей компании нет никого популярнее меня.

Барон презрительно окинул всех взглядом:

— Сложно найти планку ниже…

— Люди редко вспоминают меня с любовью, — сказала Вигга, ухмыляясь. — Но ещё реже — забывают.

— Говори за себя, — сказал Бальтазар. — Я — один из трёх, возможно, двух лучших некромантов в Европе. Успех, конечно, приводит к зависти, а зависть к обиде, но у людей нет выбора, кроме как хотя бы уважать меня.

— Назови одного человека, который тебя уважает, — сказала принцесса Алексия.

Наступила тишина, нарушаемая только шумом дождя.

— Венеция, — сказал Якоб, поворачивая коня. — Там мы найдём корабль.

— Но Безмятежная республика на ножах с Папской областью! — выпалил брат Диас. — Доджесса была отлучена от церкви! Дважды!

— Некоторые очень достойные люди были отлучены, — сказал Бальтазар.

— Все знают, что она отравила своего мужа!

— Некоторые очень достойные люди травили своих мужей, — пробормотала Баптиста.

— Это место — храм порока!

Вигга снова откинула капюшон, приподняв одну бровь:

— Буквально?

— Мы не молиться туда идём, — сказал Якоб.

— А могли бы, — сказал барон Рикард, — Важна молитва, а не место, где она произносится, ибо сказано! Если Спаситель выступает на куче отбросов, та становится собором.

— Венеция — гнездо разбойников! Они не лучше сицилийцев!

— Хуже, — добавила Солнышко. — Они лучше организованы.

Якоб закрыл глаза, потирая изуродованную переносицу:

— Вот почему последнее место, где кто-либо будет искать принцессу, поддерживаемую Папой… — это Венеция. — он оскалился и развернул лошадь, готовый ехать.

Всё, о чём мог думать брат Диас, — смрад горящей соломы. Ощущение сапога человека-быка на спине. Убийственное презрение на лице Марциана. Хруст костей между челюстями волчицы-монстра, которая теперь весело ехала рядом, отпуская ужасные шутки про дождь. Он никогда больше не хотел испытывать ничего подобного, и он чувствовал, как в глотке поднимается затаённая паника, готовая вырваться наружу либо рвотой, либо отчаянным криком о помощи.

— Мы не едем в Венецию! — закричал он. — Я — викарий часовни Святой Целесообразности, и если вы помните условия связывания…

— Там есть святое место для паломников. — принцесса Алексия прервала его, как будто он вообще ничего не говорил. — Возле Споле́то. Каждый день туда приходят сотни.

— Что привело тебя туда? — спросил Бальтазар. — Забота о бессмертной душе?

— Я предполагаю, — весело сказала Баптиста, — она приходила надуть паломников.

— Они собираются в группы и направляются в Венецию для путешествия к Святой Земле. Предполагаемая наследница престола Трои не подтвердила обвинения Баптисты, но и не отвергла. — Мы все можем получить одеяния паломников. Примешаться к ним.

— Но это может занять недели! — пронзительно крикнул брат Диас.

— Я бы предпочел доставить её в Трою поздно и живой, чем быстро и по кускам, — сказал Якоб.

— Не могу не согласиться, — пробормотала Алекс.

— Ваше высочество… — брат Диас оказался застигнутым на полпути между поучением и уговорами, и в итоге не преуспел ни в том, ни в другом. — Её Святейшество выбрала меня не просто так…

— Тебя выбрала кардинал Жижка. — Алекс бросила на него на удивление уничтожающий взгляд. — Ведь она знала — ты сделаешь то, что тебе говорят. Венеция — лучший выбор из плохих. — Она прищёлкнула языком и двинулась дальше по тропе.

— Иногда, — прорычал Якоб, поворачивая лошадь, чтобы последовать за ней, — Лучший из плохих — это уже прекрасно.

— К Святой Земле, — пропела Солнышко, и последовала за Алекс и Якобом.

Брат Диас с тоской посмотрел им вслед. Полдюжины монстров, но именно принцесса его добила.

— Кажется, наша подопечная может быть довольно своевольной.

— Это фактически императорское повеление, — сказала Баптиста, — Разве ты не должен быть доволен? Что может быть благочестивее паломничества?

— Спаситель милосердная, — выдохнул брат Диас.

Отсюда верующие отправлялись на паломничества к гробницам святых, благословенным мощам, почитаемым монастырям и соборам Европы. Надеясь убедить мучеников ходатайствовать перед Всевышним за них. Калеки — исцелиться. Грешники — очиститься. Преступники — исправиться.

Здесь паломники вступали в священные братства, связанные надеждой, что через смиренные страдания и искреннее покаяние они смогут прикоснуться к божественному.

Отсюда.

Это был город палаток, бурлящий нестройными толпами, воняющий древесным дымом, ладаном, испорченной едой и старым навозом. Тряпичный город, утопающий в море грязи. Мерцающие точки фонарей и костров, уходящие в сумрачную даль. Они ехали не по тропе, а по реке, изрытой колеями и усеянной небрежно прикопанным мусором.

— Страшный суд грядёт! — завизжал старик с задней части застрявшей повозки, голосом, прерывающимся от благоговения, рвущий на себе волосы в отчаянной срочности возложенной миссии. — Может быть, завтра! Может быть, сегодня вечером! Станьте на сторону Бога сейчас, ублюдки, пока не поздно!

Брат Диас сглотнул и не стал встречаться с ним взглядом, слова вскоре утонули в пьяном лепете, отчаянном смехе, непристойной музыке, истовых молитвах с рыданиями или яростным рёвом. Мужчина присел на корточки у того, что служило обочиной, равнодушно наблюдая, как они проезжают мимо. Только когда они подъехали, брат Диас понял, что тот опорожняет кишечник.

— Вы что-то говорили о храме порока? — пробормотал барон Рикард, подняв взгляд на группу полураздетых молодых женщин и мужчин, неловко застывших перед большой палаткой, украшенной грязными лентами.

Брат Диас не мог придумать, что сказать. Настоящий храм порока, не ограниченный грешной Венецией, в нескольких днях езды от Святого Города, где открыто обслуживают слабую плоть тех, кто, как предполагалось, отправляется в паломничество для спасения души.

— Похоже, надо хорошенько нагрешить, прежде чем отправиться в паломничество, проговорила Баптиста.

Барон Рикард выглядел только чуточку удивленным, как будто его почти всё устраивало:

— Чем больше ему придётся прощать грехов, тем счастливее будет господь.

— Такой вопрос, — пробормотала Вигга, — Можно попробовать?

— Прощения или грехов?

Она показала клыки:

— Как одно может быть без другого?

Якоб указал остановиться у прилавка, где продавались одеяния паломников. Скорее объёмистые накидки с капюшонами из грубой мешковины, но брат Диас предположил, что как раз такие одеяния должны прикрыть недостатки его чудовищной паствы. Солнышко, по крайней мере, растворилась в небытии, как обычно, но он был вынужден задаться вопросом, вызвала бы даже эльфийка много комментариев посреди этого карнавала гротеска.

— Тогда за работу. — и Баптиста перекинула ногу через седло и спрыгнула.

— Найди нам группу, с которой можно будет путешествовать, — сказал Якоб. — Не слишком маленькую, не слишком большую.

— Поняла. — она кивнула, разворачиваясь.

Он развернул её обратно:

— И убедись, чтобы не калеки, нам нужно добраться до Венеции до Рождества Спаситель.

— Поняла. — она кивнула, разворачиваясь.

Он снова развернул её.

— И чтобы скоро выдвигались. Это место…

Баптиста огляделась и сморщила нос:

— Поняла.

Якоб нежно похлопал лошадь по шее, осматривая сцену крушения моральных устоев:

— А нам пока лучше продать лошадей.

— Мы идём в Венецию пешком? — пробормотал брат Диас.

— Это паломничество. — Якоб издал стон боли, перекинув левую ногу через седло, и нахмурился, глядя на освещённую фонарём грязь, как на старого врага, которого он вряд ли сможет победить. — Все идут пешком.

Глава 14 «Благословенная с натяжкой»

Каждый шаг был новым маленьким испытанием.

Вполне естественно представить, что во время долгого марша ноги болят сильнее всего. Но кроме того все обычные мелочи присутствовали. Боли, уколы, растяжения. Правое бедро. Левое колено, на которое в пустыне упала перевернувшаяся лошадь. Обе лодыжки, очевидно. Ступня, которую расплющила тогда дубинка тролля. И палец ноги, конечно. О, Боже, палец ноги.

Но после утренней рутины стонов, проверок, разминания, растягивания, пожеланий о смерти, мольбы о смерти, затем мили или двух, состоящих из мучительных косолапых шагов, дискомфорт в пояснице утих до почти терпимой пульсации. Затем, как пламя на той башне чародея, которую они сожгли недалеко от Вроцлава, боль распространилась наверх.

Болела нижняя часть спины, верхняя часть спины и область между ними. Это постоянное пилящее ощущение в нижней части рёбер от топора того ублюдка шведа. Три или четыре разных укола в шею. Какая-то странная судорога под правой рукой и в том пространстве между лопатками, которое всегда казалось вывернутым, как бы он ни извивался. Боль в лёгком от копья Улыбающегося Рыцаря, не совсем сзади и не совсем спереди. Болело только когда он вдыхал. Или выдыхал. Потом были последние раны из гостиницы — от стрел и меча, с мерзкой остротой новизны. Новые всегда были хуже, чем заслуживали. Пока не вписывались в рутину заметок о жизни, полной насилия.

Каждый шаг был болезненным, но каждый шаг был болезненным уже две жизни. Якоб продолжал их делать. Шаги не должны быть быстрыми, длинными или красивыми. Они просто должны продолжаться.

«Продолжай идти». Кто-то сказал ему во время долгого отступления из Рязани. Он был ранен и так устал, что не мог вспомнить, кто это был. Но он помнил запах. Мерцающее солнце, висевшее на чёрном горизонте. Жажда и мухи. Выжженная степь, простирающаяся в бесконечность. Лица людей, которых они оставили по пути. Бесконечный ужас, скрежещущий, как мельничное колесо. Внезапная паника, яростная, как вспышка молнии.

Тогда он узнал, что такое люди. Он видел великое предательство, колоссальную глупость, бесконечную жадность и бездонную трусость. Но он также видел крошечные, ошеломляющие подвиги. Разделённая корка хлеба. Надтреснутый голос, вознесшийся в песне. Один человек, несущий другого на спине. Другой, отказывающийся, чтобы его несли. Рука на плече и голос, говорящий: «Продолжай идти».

Каждый человек узнал кто он на этом бесконечном пространстве грязи и мучений.

Якоб узнал кто он. И ему очень не понравился этот ублюдок.

— Ваше преосвященство. — брат Диас, вероятно, достал бы до земли носом, если бы получилось на ходу.

Епископ Аполлония из Аччи, лидер так называемой Благословенной Компании, улыбалась как женщина, которой никогда не приходилось отступать в безнадёжной ситуации. Она была известным теологом, считалась отмеченной для помещения в ранг святых в будущем. Якоб ещё не видел, чтобы теолог решал проблему, которую не сам создал. Что касается святости, он знал четырёх человек, причисленных к лику блаженных после смерти, и по крайней мере один из них был мешком дерьма при жизни, а другой — абсолютным сумасшедшим.

— Чем мы обязаны чести видеть вас? — лебезил брат Диас.

Епископ отмахнулась от лести:

— Пока я вдали от своей епархии, я — всего лишь скромный паломник среди многих. — Справедливости ради следует сказать, что помимо серебряного круга веры она не важничала, надев такую же грязную власяницу, как и все остальные. — Я представляюсь всем в компании. Могу сказать по опыту, что в таком путешествии каждый друг может пригодиться.

— Вы уже были в паломничестве?

— Это будет третье.

— Так много грехов? — пробормотал Якоб.

— Быть человеком — значит грешить, — мягко ответила епископ. — Грешить и стремиться к искуплению.

— Разумеется, аминь! — пропел брат Диас. — Аминь, аминь, конечно.

Он был настоящим жополизом, но таковы монахи. Заплати человеку, чтобы он пресмыкался перед Богом три раза в день, и он скоро будет пресмыкаться перед каждым встречным.

— Ты явно страдаешь. — Епископ Аполлония смотрела на Якоба с выражением, которое можно описать как лёгкое беспокойство. — Могу ли я предположить боевое ранение?

— Можете предположить несколько ранений, — проворчал Якоб. Он ненавидел сочувствие. Он знал, что не заслуживает его.

— Тебе следует посетить святилище, посвящённое святому Стефану, когда мы будем проезжать. Он покровитель воинов.

— Гвардейцев, если точно, — пробормотал Якоб. — Я много лет носил его изображение, прикрученное с обратной стороны щита.

— Но больше нет?

— Похоронил. — Якоб поморщился. Из-за колена, или воспоминаний, или и того, и другого. — С другом. Который этого больше заслуживал.

Епископ Аполлония задумчиво кивнула:

— Уместно. Стефан был грозным бойцом, но увидев Спаситель, решил похоронить свой меч и направить таланты на исцеление. Его мощи, как известно, облегчают боль от ран.

— Боюсь, мои болезни не так легко излечить.

— Рана тела меркнет по сравнению с раной души.

Якоб вряд ли мог согласиться. Борис Дроба определенно бы не согласился. Он получил пику в гениталии в давке у ворот Нарвы. Ему потребовалось семь месяцев, чтобы наконец умереть от этого, не лучших месяцев. Но Якоб сомневался, что эта конкретная притча понравится епископу. Если он чему-то и научился за долгие годы жизни на земле, так это тому, что слова редко бывают лучше молчания. Особенно когда дело касается гениталий. Поэтому он устало хмыкнул и закончил на этом.

К тому времени епископ Аполлония прикрыла глаза рукой, чтобы оглянуться на дорогу:

— Могу ли я спросить ваше мнение о нашей Благословенной Компании?

Якобу часто приходилось оценивать численность группы людей — иногда, когда она нападала с леденящим кровь боевым кличем — в этой группе он насчитал около двухсот душ. В авангарде, в сопровождении полудюжины солдат и недовольной монахини, следовала конная переносная кафедра епископа, изобретение, впечатлившее брата Диаса даже больше, чем сама епископ, судя по всему.

Самые богатые из паломников — торговка из Ананьи и её четвёртый муж — шли в виде двух портретов в руках слуг. Они, по-видимому, жаждали позаботиться о своих бессмертных душах, но немного меньше, чем о руководстве семейным делом, поэтому купили разрешение отправить вместо себя изображения. Спаситель говорила о невозможности купить себе дорогу на небеса, но большинство согласилось, что это была просто такая тактика переговоров.

Мелкие землевладельцы, ремесленники и фермеры составляли большую часть братства, некоторые из них страдали от какого-то недуга. Слепую пару вела маленькая девочка. Женщина с безэмоциональным лицом подпрыгивала, стоная, на носилках. Все послушно молились о чуде у каждой из многочисленных святынь по пути.

Бедные тащились в конце, с меньшим количеством вьючных животных и худшей обувью. Было несколько заключённых, исполнявших предписанное церковью покаяние, некоторые были в кандалах или с табличками, провозглашающими их проступки. За ними тянулся изменчивый хвост прихлебателей: нищие и воры, сутенёры и проститутки, торговцы всевозможными пороками, включая палатку, устанавливаемую каждую ночь. Музыка и смех оттуда доносились до рассвета. Был даже мягко говорящий ростовщик с ломбардом в фургоне в компании нескольких суровых охранников. Якоб не сомневался, что это проверенный временем рабочий план. Группа, нацеленная на спасение, должна, в конце концов, включать приличное количество закоренелых грешников.

Что Якоб думал об их Благословенной Компании? Он думал, что это — общество в миниатюре, с его подлостью и могуществом, великими надеждами и мелкими амбициями, соперничеством, привилегиями, жадностью и эксплуатацией, увенчанное переносной кафедрой и складным борделем позади.

— Я думаю, благословенная — это с натяжкой, — сказал он и поторопился дальше. Если остановиться слишком надолго, так и не продолжишь путь.

Брат Диас бросил на отставших взгляд с благочестивым неодобрением:

— Среди присутствующих есть некоторые неприятные элементы… разве ваши стражи не могут побудить их отодвинуться подальше?

— Добродетель заключается в сопротивлении искушению, — сказала епископ, — а не в его отсутствии. И разве униженные и оскорбленные не нуждаются в Божьей благодати так же, как и привилегированные?

— Им, конечно, гораздо труднее её себе позволить, — проворчал Якоб.

Епископ усмехнулась:

— Воин и мыслитель? Два качества, которые слишком редко сочетаются. Скажи мне, сын мой, какой проступок ты искупаешь?

Именно в этот момент Якоб обычно жалел о том, что дал обет честности. Как убийство графа, женитьба на ведьме или согласие на работу папского палача, это казалось хорошей идеей в своё время:

— Ну… — он растянул слово как можно длиннее. — Когда доходит до искупления… трудно остановиться на чём-то одном…

— Ярек не любит об этом говорить. — Алекс дружески обняла Якоба за сгорбившиеся плечи, искренне глядя в лицо епископу. — Он из этого сильного и молчаливого типа. Осмелюсь сказать, размышляет о тёмном прошлом. Может, он сломается и сознается во всём в слезах, но я бы не стала на это сильно уповать, а, Ярек?

Якоб поклялся не лгать. Он не давал никаких обещаний по поводу вранья других от его имени. Поэтому он издал ещё один усталый хрюкающий звук и оставил всё как есть.

Епископ Аполлония открыла рот, но прежде чем она успела сказать хоть слово, Алекс обняла брата Диаса за плечи:

— У брата Лопеса есть особое поручение от Её Святейшества Папы!

— Да? — пробормотал монах, широко раскрывая глаза.

Алекс кивнула в сторону остальной группы:

— Сопровождать этих бедных осуждённых грешников в паломничестве и видеть, как они придут к благодати Спаситель.

— А, да. — брат Диас оглядел свою паству без особого энтузиазма. — Эта миссия.

— С нами Василий Мессинский. — Алекс ткнула большим пальцем в сторону Бальтазара. — Торговец из Сицилии. Насколько я могу судить, его главный грех — это гигантское самомнение. Хотя он также водился с пиратами.

Бальтазар поднял бровь, глядя на неё:

— В моей работе иногда приходится оказываться в сомнительной компании.

— Меня зовут Рикард, — сказал барон, протягивая епископу Аполлонии руку.

— У него… — Алекс слегка прищурилась. — Проблемы с выпивкой?

Рикард обнажил острые зубы:

— Можно и так сказать.

— Это мощный жест благочестия… — Епископ подняла брови, глядя на босые ноги Вигги, на одной была татуировка вокруг пальцев в виде змеящихся рун, на другой чётко читалось «берегись». — Идти по дороге искупления босиком.

— Особенно ощущение грязи между пальцами. — и Вигга одновременно вздрогнула и хихикнула, пошевелив ими, что могло быть почти очаровательно, если бы Якоб не видел другие вещи, которые она делала.

— Вигга была викингом, — объяснила Алекс.

— Определённо, — пробормотал Бальтазар с презрительным выражением лица.

— Язычницей.

— Определённо, — пробормотал брат Диас с выражением осуждения на лице.

— Щитоносная дева, ходившая в набеги на англичан…

— Вот за это не стоит её винить, — заметила епископ.

— …но брат Лопес привёл её к свету Спаситель!

— Хвала ему, — пробормотал барон Рикард, закатив глаза.

— А ты, дитя моё? — спросила Аполлония, глядя теперь на Алекс. — Как человек столь исполненный красноречия, ты ничего не хочешь рассказать о себе?

Алекс удрученно опустила голову:

— Мне стыдно признаться, но я была воровкой, ваше преосвященство.

— Что ж. Святая Екатерина сама была воровкой, прежде чем отреклась от всего мирского. Признав свои прегрешения, ты сделала прекрасный первый шаг. Возможно, ты тоже сможешь претендовать на искупление и обратить свои несомненные таланты на более высокие цели.

Алекс благочестиво захлопала ресницами:

— Кто же не надеется?

— Я всегда считала, что надежда — главная из Двенадцати Добродетелей.

— Та, из которой вытекают все остальные, — ввернул брат Диас, кивая.

— Обратить столь израненные души к благодати? — Епископ положила руку ему на плечо. — Воистину, брат Лопес, вы делаете Божье дело.

— Стараюсь, ваше преосвященство. — он поднял глаза к небесам. — Он не облегчает мне задачу.

— В чём ценность легко завоёванных призов? Должно быть, уже близко к обеду. Нам следует остановиться для полуденной молитвы. — и она направила брата Диаса к голове колонны. — Я подумала, возможно, вы захотите почитать нашему добродетельному легиону! Может быть, историю об Ионе и драконе?

— Одна из моих самых любимых!

Вигга смотрела им вслед, задумчиво почёсывая ногтями вытянутое горло:

— Мне нравится, как звучит «щитоносная дева».

— Щитоносная дева, вот тебе пожалуйста. — барон фыркнул. — Сука-с-секирой, ещё может быть.

Вигга ухмыльнулась:

— Мне очень нравится, как звучит «Сука-с-секирой».

— Брат Диас похоже очень увлечён ей, — сказала Алекс, наблюдая, как монах крутится вокруг епископа.

— Сомневаюсь, что она его трахнет, — сказала Вигга.

Бальтазар аккуратно высморкался:

— Не всё сводится к траху.

— Конечно, нет. — Вигга весело снюхнула козявки и сплюнула в грязь. — Только три четверти.

— Надеюсь, это не закончится слезами, — сказала Алекс.

Якоб нажал на больное плечо большим пальцем и захромал дальше.

— Всё заканчивается слезами, — пробормотал он.

Глава 15 «Увидеть Святую Землю»

Все всегда боятся. Вот что надо признать.

Они могут бояться чего-то, чего не боишься ты. Чего-то, что тебя ничуть не пугает. Например, высоты, неудачи или желания поссать, когда это никак нельзя делать. Но все чего-то боятся. И даже если нет, полезно думать, будто это так. Храбрые просто умеют притворяться, а притворство — это просто ложь под другим названием, а когда дело доходит до лжи, Алекс в числе лучших. Спроси любого.

Поэтому она направилась прямо к тому месту, где ей меньше всего хотелось сидеть. Просунула ногу между Виггой и Баптистой, всунула жопу на узкую полоску освещённого пламенем бревна и поёрзала плечами.

Она надеялась, что они выделят ей место, но бревно было не таким уж длинным. Баптиста не могла пошевелиться не упав, а Вигга и не думала шевелиться. С таким же успехом можно пытаться подвинуть дерево. Горячее, липкое дерево, покрытое предупреждениями, с землистым запахом мочи.

Вот где храбрость тебя и добивает. Застряла, как пробка в бутылке, между самой опытной женщиной в Европе и настоящим скандинавским оборотнем.

Баптиста посмотрела на Алекс сверху вниз, подняв чёрную бровь, как пастух на овцу, которую собирается продать на мясо:

— Прошу присоединиться к нам, ваше высочество.

— Уже, — сказала Алекс, ковыряясь в своем рагу и запихивая в рот целый кусок, притворяясь, что ей комфортно и не страшно, а затем пришлось пригнуться, когда Вигга лениво махнула в темноту. Ей удалось увернуться от руки, но чуть не сбило с бревна кислым дуновением от волосатой подмышки.

— За каким хером они все прутся? — Вигга спросила, вглядываясь в другие костры, другие группы паломников, другие наборы страхов.

— Больше всего на Кипр, — сказал брат Диас, который даже не притворялся храбрым и расположился на сыром, но обширном участке дёрна между Баптистой и бароном Рикардом. — В базилику Святой Жюстины Жизнерадостной. Они собираются подняться по четыремстам четырнадцати ступеням на кампанилу. Прикоснуться к большим колоколам, которые отлили из доспехов праведных воинов Первого крестового похода. Говорят, с её крыши в очень ясный день можно увидеть Святую Землю.

— Будешь доедать? — спросила Вигга, её зубастая ухмылка была всего в нескольких дюймах от носа Алекс. Может быть, это был запах или её косматое и татуированное тело так близко, или зубы, или ясное воспоминание о том, что эти зубы сделали с головой Марциана, но Алекс подумала о довольных собой гордецах и о честных трусах, которые обычно живут подольше.

Все постоянно напуганы. Она задумалась, чего может бояться оборотень, и решила, что лучше не знать. Она прижала свою миску очень близко.

— Доем, — только и пропищала она.

— А-а. — Вигга выпятила нижнюю губу, на которой была вытатуирована линия рун по центру до шрама у впадинки на подбородке. И начала облизывать свою миску шокирующе длинным языком. — Если они хотят попасть в Святую Землю… — она повернула её, снова облизнула, затем бросила в кусты. — Почему бы не отправиться в Святую Землю?

— Ну… — брат Диас перестал тыкать в свою еду и уставился в негодующем изумлении. — Есть малюсенькая проблема, что большую часть прошлого века и до сих пор, к великому сожалению каждого здравомыслящего человека в Европе, Святая Земля кишит эльфами.

— А-а, — хмыкнула Вигга, как будто она уже видела нашествие эльфов и не имела на этот счет особого мнения.

— Никто не мог бы назвать Виггу Улласдоттр здравомыслящей личностью, — пробормотал барон Рикард. — Или даже не здраво. Или вообще личностью.

— Мы говорим о величайшей катастрофе нашего времени! — сказал брат Диас.

— Там жёсткая конкуренция, — сказала Баптиста. — Я принимала живейшее участие в нескольких катастрофах, которые могли бы посоперничать.

Якоб хмыкнул. Скорее утвердительно.

— Святая Земля. Святая дырка-с-краю. — Вигга махнула так резко, что чуть не съездила Алекс ложкой по лицу. — Разве там не один песок? Я — язычница.

— О, пожалуйста, — фыркнул барон. — Называя себя язычницей, ты оскорбляешь настоящих язычников. Ты не веришь ни во что, кроме собственной дырки.

— Моя дырка — прекрасный предмет для веры! — прорычала Вигга, плюнув в огонь и заставив Алекс вздрогнуть.

— Никто не сможет отрицать её существование, — пробормотала Баптиста.

— Любой, у кого не заложен нос, согласится, — протянул барон. — А собаки — с полумили или даже больше.

— Моя дырка сделала для мира больше добра, чем любой известный мне святой! — Вигга пошевелила бровями, глядя на брата Диаса. — Скажи только слово, и она сотворит для тебя чудо.

— Пожалуйста, — монах нервно улыбнулся группе паломников, хмуро глядящих от ближайшего костра, — Можно поменьше о дырках, чудесных или нет? Просто эльфы не умеют плавать…

— Умеют, — сказал Якоб.

— Они, чёрт возьми, умеют, — сказала Вигга. — Я видела, как хорошо Солнышко плавает. Когда она плавает, за ней выстраивается очередь рыб, надеющихся взять урок. Ты будешь доедать? — Она встала и с надеждой посмотрела на миску Бальтазара, бревно накренилось, поэтому Алекс пришлось схватиться за Баптисту, чтобы не упасть.

Бальтазар с отвращением покачал головой:

— Рыбы в очереди, чтоб меня. — и он бросил Вигге свою миску, заставив поймать в воздухе.

Брат Диас схватился за виски обеими руками:

— Мы далеко отклонились от сути!

— В этой компании надо привыкать, — сказал барон Рикард. — Смысл станет таким далеким воспоминанием, что придётся сомневаться, существовал ли он когда-либо на самом деле или был всего лишь миражом, мелькнувшим во сне.

— В чём смысл? — проворчала Вигга, ступая в огонь босой ногой и, по-видимому, даже не замечая этого, а затем снова опустилась на бревно, заставляя его вновь накрениться.

— Смысл, — отрезал брат Диас, — В том, что иногда можно увидеть Святую Землю с колокольни Святой Жюстины Жизнерадостной. Это самое близкое расстояние с тех пор, как эльфы захватили Алеппо.

— Осквернили, — прорычал Якоб. — Церковь говорит нам — эльфы нечисты.

— Официальная доктрина гласит, что эльфы не могут быть чисты или нечисты. У них нет души. Они животные, как гоблины или тролли.

— Мы встретили тролля однажды, — сказал барон Рикард.

— Боже, да. — Баптиста сморщила нос. — Редкостная жопень.

— И что случилось? — спросила Алекс.

— Вигга его убила.

— Жопень, — прорычала Вигга, рубя воздух ложкой и забрызгивая переднюю часть облачения Бальтазара тушёным мясом.

— И гоблина знали, — сказала Баптиста, ухмыляясь. — Помните?

— Ирис. — барон улыбнулся в огонь, глаза его сияли отражённым пламенем. — Такая шутница.

— «Бунт!» — сказала Вигга, широко ухмыляясь.

— Что с ней случилось? — спросил Бальтазар, стряхивая ошмётки мяса.

Баптиста вздохнула:

— Вигга убила её.

— Скучаю по ней, — сказала Вигга, и две крупные слезы скатились по щекам. Затем она шмыгнула носом и набила рот новым куском рагу.

— Неужели эльфы… действительно такие уж плохие? — спросила Алекс. — Я имею в виду, я встречала кучу людей, и многие из них были ужасны.

— Хм-м-м, — проворчала Вигга, кивая.

— Я не имела в виду большинство… — Алекс задумалась, — Ну, может быть, большинство. Я встречала только одного эльфа… — брат Диас шумно прочистил горло, показав в сторону остальных костров, и Алекс наклонилась вперед, понизив голос до шёпота. — Я встречала только одного эльфа, и, честно говоря, она кажется довольно симпатичной.

— Хм-м-м, — проворчала Вигга, кивая и на это.

— Я не скажу, что самая симпатичная здесь… — Алекс оглядела компанию. — Ну, знаете… — она замолчала, и воцарилось неловкое молчание.

— Ну, что? — барон Рикард взглянул на Якоба. — Неужели эльфы действительно настолько плохи?

Старый рыцарь так долго смотрел в огонь, что было неожиданностью, когда он наконец заговорил. — Я сражался во Втором крестовом походе.

Брат Диас фыркнул:

— Прошедшем, должно быть, сто пятьдесят лет назад!

— Чуточку больше, — сказал Якоб. — После снятия осады Трои мы отвоевали Акру. Он не был похож на разграбленный город. Ничего не сломано, ничего не сгорело. Чище, чем до прихода эльфов. — он рассматривал пламя, неумолимые тени танцевали во впадинах изуродованного шрамами лица. — Но не было людей. Вильгельм Красный повёл нас в собор. Помню, как поднял глаза и увидел лес цепей и свисающие с них сотни тел. Они превратили это место в бойню. И я имею в виду буквально. Это не было кроваво. Это не было жестоко. Это было чисто, спокойно и… эффективно. В этом не было ненависти. Не больше, чем у мясника ко скоту. — Якоб глубоко вздохнул. — Мы слышали, эльфы отправили часть граждан на восток. Может быть, для размножения. Может быть, чтобы съесть. В качестве подарков или рабов, кто знает? Никто не вернулся и не рассказал. Но большинство съели.

— Спаситель, защити нас, — прошептал брат Диас, делая знак круга на груди.

— Учитывая, какие они тощие, — барон задумчиво посмотрел на звезды, — У них зверский аппетит.

— Это святая обязанность для эльфов. — Якоб поднял свои покрытые шрамами брови. — Съесть нас. Праведная миссия. Сожрать всё человечество.

Наступила тишина.

— Так что… я думаю, мы можем сказать — Солнышко одна из лучших, — сказала Баптиста.

Алекс поставила миску:

— У меня пропал аппетит.

— Магия! — Вигга схватила миску и начала запихивать остатки в рот. — Итак, они идут на грёбаную Мальту…

— Кипр.

— И в эту церковь…

— Базилику.

— И они карабкаются на башню Святой Джустины…

— Кампанилу Жюстины.

— И… — Вигга обнажила острые зубы, ухмыляясь, — Звонят в колокола. А потом что?

— А потом… ну… — брат Диас неуклюже подбирал слова и слегка поник. — Они возвращаются.

Вигга покосилась на него через огонь:

— А?

— Возвращаются. Очищенные от грехов.

Снова наступила тишина, пока все это обдумывали.

Барон Рикард уставился в пламя, выглядя почти задумчиво:

— Вот бы вампиры могли так легко искупить свои грехи, — пробормотал он.

Все всегда чего-то боятся. Алекс задумалась, чего же может бояться вампир.

Она решила, что лучше не знать.

Глава 16 «Излишки»

Бальтазар даже не понимал, зачем он вообще пробирается по лужам. Его сапоги промокли, каждый шаг сопровождался мокрым хлюпаньем. Его отвратительная грубая ряса была забрызгана грязью до пояса. Одеяние паломника, как и многое другое, что производила Церковь, и функционально малополезно, и эстетически несостоятельно, не говоря про унижение, заставляющее казаться таким же, как все остальные — заблуждение, которое он стремился исправить с самого детства. Когда он думал о своей комнате, полной чудесных облачений, пентаграмм из нитей драгоценных металлов… О, а передник со всеми этими маленькими зеркальцами для отпугивания демонических сил! Он чувствовал желание плакать. Хотя, с тех пор, как его осудили за преступления против творчества и свободомыслия, а также за увеличение суммы человеческих знаний, он чувствовал позывы к слезам почти постоянно.

Конечно, никто бы не заметил, если бы он заплакал. Во-первых, потому что серпантин, по которому их так называемая Благословенная Компания поднималась в горы, был усеян предательской моросью и требовал постоянного внимания; во-вторых, потому что его невольные спутники из часовни Святой Целесообразности были кликой эгоцентричных человеконенавистнических монстров, которых не заботил ничей комфорт, кроме своего собственного; и в-третьих, потому что его слезы были бы мгновенно уничтожены мелким дождем, который поливал мрачную процессию паломников в течение нескольких дней, превращая и без того неуверенную опору под ногами в липкое месиво.

Он никогда не был любителем пеших прогулок, выбирая в основном носилки, если ему действительно приходилось выходить из дома. Молитва также никогда не входила в число его основных интересов. Он, конечно, полагал за истину теорию о существовании бога, но как маг, они никогда не ладили. Он полагал истинным существование коз, но не желал никакого взаимодействия с ними. Поэтому, можно сказать, что паломничество было для него весьма утомительным.

На самом деле — если учесть пение, аплодисменты, грязь, волдыри, чрезмерное самодовольство, подавляющее лицемерие, грязь, дождь, бесконечные проповеди, отвратительную смесь гимнов и крестных ходов, отвратительные помои, подаваемые из общего котла, грязь, постоянно беспокоящую, часто оскорбительную и порой отвратительную компанию, и, конечно же, всегда грязь — всё это было скорее странствием в ад, чем в рай.

Унижение! Что он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, светило общества некромантов, должен был оказаться втиснутым в эту процессию слабоумных, в это грязное хождение из ниоткуда в никуда, этот невесёлый марш к физическому дискомфорту, духовному разочарованию и интеллектуальному обнищанию. Он уловил скорбный звон колокола впереди, дождь приглушил звуки. Возможно, это — похоронный звон по его усопшим надеждам и мечтам.

— Давайте поторопимся, — проворчал Якоб из Торна, нахмурившись, и его жидкие пегие волосы прилипли к голове, похожей на кирку с кучей шрамов. Он упрямо решил выжать максимум боли из каждого шага, чтобы мужественно всё преодолеть.

— Сам торопись, бессмертный болван, — пробормотал Бальтазар, правда убедившись, что рыцарь ушёл далеко за пределы слышимости.

— Тебе стоит говорить ещё тише, — пробормотал барон Рикард, наклонившись достаточно близко, чтобы Бальтазар мог почувствовать холод его дыхания даже в горном воздухе. — Его ручная эльфийка, вероятно, где-то среди нас. Пусть у неё и подрезали одно ухо, но она ничего не упускает.

— Мудрый совет, — пробормотал Бальтазар, подозрительно оглядываясь. Вампир казался немного моложе и более довольным собой с каждым днем, и теперь имел вид крепкого и красивого аристократа лет шестидесяти с небольшим. Когда-то свисающие складки кожи натянулись вокруг благородной линии подбородка, тёмные волосы начали проступать в серебре бороды. — Кто-то явно потакал своим особым аппетитам.

Барон сверкнул ухмылкой извиняющегося-но-не-совсем избалованного наследника, пойманного за шашнями со служанкой:

— Это так очевидно?

— Я заметил предательские булавочные уколы на шеях нескольких членов Компании, и люди, как правило, не молодеют.

— Ну… — Рикард понизил голос до интимного мурлыканья. — Я вампир. Пить кровь для меня совершенно естественно. Но я очень аккуратен, когда обедаю в последнее время, уверяю. В его лёгкой улыбке показался лишь призрачный намёк на клыки. — Я беру только излишки.

— Эгоистичное оправдание каждого грабителя, работорговца, бандита и тирана на протяжении всей истории.

— Воистину образцы для подражания на все времена. Я вряд ли бы ожидал, что выдающийся представитель твоей профессии будет возражать против небольшой… — вампир оглянулся на шеренгу паломников, поднимающихся по крутой тропе под ними, — Разумной эксплуатации скота.

— Пока я не замечаю никаких отверстий от клыков на своем собственном горле, почему бы и нет?

— О, я бы никогда не стал есть того, кому меня официально представили, без прямого разрешения. Это было бы всё равно, что съесть домашнее животное. Как только у него появляется имя… — барон брезгливо содрогнулся. — Какая мерзость.

— Всё ещё с нами, значит?

Бальтазар нахмурился, увидев Баптисту, слегка покачивающую одной ногой сидя над ним на осыпающейся стене, возвышавшейся над тропой. Она затянула свою паломническую рясу потёртым охотничьим поясом наискосок и добавила сапоги с латунными пряжками, украшенную святыми кругами цепь из нескольких разных материалов и шляпу, импровизированную из сложенного куска вощёного холста. Эффект должен был быть по всем прикидкам абсурдным, но, к его великому раздражению, она выглядела холёной, как кошка ведьмы. Она никогда не делала никаких усилий, но тем не менее приходила всюду первой, и всегда с этой чёртовой надменной ухмылкой, которая ощущалась как живое напоминание обо всех его недавних унижениях.

— Ты надеялась, что я поскользнулся и нашёл свою смерть? — проворчал он.

— Может девушка помечтать. — она потянулась, одним пальцем сдвинула шляпу вперёд и направила струю воды с полей как раз так, чтобы она брызнула на его рясу.

Бальтазар стиснул зубы, пытаясь найти достойный ответ. Её наглое хвастовство. Её безграничное самовозвеличивание. Её нудная болтовня о бесподобном опыте. Как только он освободится от этого проклятого связывания, он предоставит ей опыт, который она не скоро забудет. Она испытает его безжалостное возмездие! Строгое наказание! Настоящую порку, беспомощно согнувшись на его коленях. Пусть оглядывается через плечо с той же ухмылкой, умоляет о большем. Они будут кусать, царапать и щипать друг друга, как совокупляющиеся кошки ведьмы, и она будет шептать его имя целиком и без ошибок, её дыхание обожжёт его ухо, и…

— Подожди… — пробормотал он, — Что?

Она глянула с подозрением:

— Что значит «что»?

— Что ты спрашиваешь «что»! — потребовал он слишком громко, как будто можно было превратить жалкую чушь в торжествующую отповедь лишь громкостью крика, затем зашагал по тропе к вершине следующего холма, прежде чем Баптиста успеет ответить, надеясь, что никто не заметит скованности его походки или внезапного румянца на щеках. Он будет молчать. Да. Он не заглотит наживку. Это было не отступление, это была победа через демонстрацию достоинства! Несмотря на провокации, Бальтазар Шам Ивам Дракси всегда выбирал правильную дорогу!

Хотя, казалось, она редко приводила туда, куда хотелось идти.

— Еще одна чёртова святыня? — простонал он.

Эта, втиснутая в мокрую седловину на перевале, состояла из приземистой колокольни рядом с пещерой, вероятно, использовавшейся в качестве храма адептами других богов задолго до проповеди Спаситель. Что бы вы ни говорили о спасённых, они были мастерами обосновываться в чужих домах и притворяться, будто они архитекторы. Ложь, по-видимому, была грехом только если не врать нагло и упорно, в таком случае она считалась добродетелью.

— Ещё одна чёртова святыня, — повторил барон, образчик учтивого презрения. — Я бы просил бога о милости, но, боюсь, он мало обращает внимания на молитвы вампиров.

— Боюсь, он так же глух к некромантам, — проворчал Бальтазар.

— Боюсь, он одинаково глух ко всем. Пойдём в очередь, чтобы посмотреть на мощи?

Они рассмеялись вместе. Вряд ли нужно уточнять, что мир делится на врагов и тех, кого можно использовать. Барон, возможно, самый опасный монстр в этой чудовищной компании, но если Бальтазар чему-то и научился за свою легендарную карьеру в магических науках, так это тому, что худшие монстры могут быть лучшими союзниками.

— Как только проницательный зритель увидит одну банку святой пыли, — заметил он, — Вряд ли его заворожит следующая дюжина.

— И всё же я замечаю, что ты не покинул нашу Благословенную Компанию. Могу ли я считать, что ты сдался и отказался от разрыва пут Её Святейшества?

— Сдался? — Бальтазар свысока посмотрел на вампира. — Я не знаю такого слова. — и он сунул запястье глубже в порванный рукав, где эта адская красная полоса больше не могла оскорблять его чувства. — Хотя я и вынужден признать… что касается силы пут Её младенческого Святейшества… я, возможно, допустил небольшую ошибку.

— По-моему, смирение имеется среди Двенадцати Добродетелей. — барон Рикард прижал издевательски благочестивые руки к сердцу. — Возможно, наше паломничество уже творит чудеса с твоей бессмертной душой.

— Я преодолею это зачарование, поверь мне. — Бальтазар внимательно огляделся, но никто не подслушивал. В последнее время они бросили следить. — Мне просто нужны правильные инструменты. Соответствующие книги, схемы, реагенты, одеяния, магические кольца и так далее. Возможно… посох.

— Одеяния, жезлы, магические кольца? — барон многозначительно взглянул на многочисленные посохи, священные символы и рясы среди толпы паломников. — Ну, ты же маг…

— Маг.

— …но приходится задуматься, действительно ли между магией и религией такая пропасть, как практикующие религию хотели бы верить…?

— Разница, — отрезал Бальтазар, — В том, что магия работает.

— Но вот перед нами один из лучших некромантов Европы, обязанный согласно папскому указу совершить паломничество. — Вампир направился к пещере, где очередь верующих начала редеть. — Я, пожалуй, всё-таки брошу мимолетный взгляд на эти мощи…

Глава 17 «Как лакомство»

Алекс поставила фонарь на пень, разложила рядом с ним ткань и немного подвинула сыр и хлеб, чтобы выглядело красиво.

Выглядело жалко. Обычные сыр и хлеб, но у неё был большой опыт в превращении скудной еды в пиршество. Её Святейшество сказала, что надо быть милыми, в конце концов, и это казалось милым делом. Такое, что было бы приятно неожиданно получить от кого-нибудь, окажись она в лесу одна.

Вроде того, что никто никогда для неё не делал.

— Бу.

Алекс подпрыгнула. Хотя она и ждала чего-то подобного. Именно потому что ждала, может быть:

— Каждый чёртов раз, — пробормотала она, прижав руку к колотящемуся сердцу.

Солнышко мягко протопала мимо неё до пня. Мягко протопала — это неудачное определение. Кошка в шерстяных тапочках наделала бы куда больше шума.

— Как ты это делаешь? — спросила Алекс.

— Внезапно издаю звук тебе в ухо.

— Не «бу». Исчезновение.

— Я задерживаю дыхание… и исчезаю. — Солнышко присела на корточки возле пня, убрала капюшон и окинула взглядом еду. — Пир.

— Это хлеб и сыр.

Солнышко сделала круг длинными пальцами в воздухе и заглянула под ткань:

— Но как здорово разложено.

— Просто… как получилось.

Солнышко глянула, и Алекс нервно вздрогнула, как всегда, когда эльфийка смотрела ей прямо в глаза.

— Тогда мне нравится, как получилось. — и она взяла сыр и аккуратно откусила передними зубами. Эльфы на витражах всегда вооружены устрашающими клыками, часто вонзёнными в какого-нибудь святого. Но зубы Солнышко на самом деле не были похожи на зубы, которыми отрывают плоть от человеческих костей. Кажется, между двумя передними даже была щель, как у ребёнка.

— И как? — спросила Алекс.

— Воняет.

— Так плохо?

— Каким и должен быть сыр.

Алекс наблюдала, как эльфийка ест. Было что-то завораживающее в её движениях — таких аккуратных и быстрых. Может быть, невежливо пялиться, но Алекс никогда не обладала хорошими манерами, и, вероятно, Солнышко привыкла к тому, что на неё пялятся. Она ведь играла главную роль в шоу уродов, не так ли?

— Бальтазару не понравилось, — сказала Алекс, когда тишина начала казаться гнетущей. — Решил, что это ниже его достоинства, думаю. Он думает, большинство вещей ниже его достоинства. — конечно, он считал Алекс ниже себя. Он смотрел на неё, как на кусок дерьма. Но она — кусок дерьма, кого хочешь спроси.

— Он станет менее разборчивым, — сказала Солнышко.

— Не могу себе этого представить.

— Тогда он станет голоднее.

— Мне кажется, он что-то задумал.

— Все что-то задумали.

— Он учит меня истории Трои.

Солнышко подняла глаза. Опять этот лёгкий трепет.

— Как это получилось?

— Я спросила об этом месте, и Баптиста предложила рассказать мне, а Бальтазар сказал, что не вынесет такого издевательства. Он говорит, будто знает всё об Империи Востока. По его словам он знает всё обо всем. Он знает двенадцать языков. Как он говорит.

— Это хорошо.

— Правда?

— У тебя есть двенадцать способов послать его на хер.

Алекс захлебнулась смехом, но не смогла понять по лицу Солнышко шутка ли это, и замолчала.

— Якоб думает, я должна знать о Трое. Хотя бы немного. Если я собираюсь…

— Сидеть на Змеином троне?

— М-м-м. — это было прямо в верхней части растущего списка вещей, о которых Алекс не хотелось думать. Наряду с запахом горелой плоти в гостинице. То, как кровь хлынула из дыры в животе того стражника. Звук, который издал Марциан, когда волчьи челюсти сомкнулись вокруг его головы…

Подул холодный ветер, и Алекс обхватила себя руками. Она скучала по герцогу Михаэлю. Она едва знала этого человека, а он был её лучшим другом. Он заставил её почувствовать, что она, возможно, не кусок дерьма. Или не всегда кусок дерьма, а это уже было приятной мыслью. Даже если ошибочной.

— Может, тебе стоит вернуться к остальным? — сказала Солнышко.

Алекс встала, вытирая глаза, притворяясь, что туда попала соринка:

— Я тебя раздражаю.

— Нет. Думала, я раздражаю. — Солнышко отломила кусок хлеба и протянула ей. — Останься.

— Спасибо. — Алекс взяла хлеб и снова опустилась на пень. — Вигга и барон только и делают, что ссорятся.

— Типично для них.

— А Баптиста и Бальтазар пытаются перещеголять друг друга, пока Якоб хмурится в темноте.

— Якоб хороший человек.

— Да ладно?

— Я знаю в основном ужасных людей, так что, возможно, я плохой судья. Но я думаю, Якоб умер бы за тебя. Если бы смог.

Это не помогло Алекс почувствовать себя лучше.

— Я надеюсь, больше никому не придётся умирать в этом путешествии, — сказала она, а затем добавила шепотом, — Особенно мне.

— Надежда не повредит.

— Но и не поможет?

Солнышко вместо ответа подняла белые брови и откусила ещё маленький кусочек сыра странно-обычными зубами с заметной щелью.

— Лагерь в любом случае почти пуст, — сказала Алекс. — Все отправились на вечернюю молитву в какой-то монастырь. Говорят, это самое святое место в Романье. У них на большой доске снаружи вывешен список всех чудес, которые там произошли.

— Что-нибудь пикантное?

Алекс пожала плечами:

— Не могу сказать. Не умею читать. Но умею считать, и их много. У них там, по-видимому, есть ступня Святого Варфоломея. Та, с которой он впервые вошел в Святой город. Его вроде объявили еретиком, но он вернулся к благодати Спаситель. Так что надежда есть для всех. По-видимому.

— Даже для эльфов?

— Ну… нет, наверное, не для них. Брат Диас говорит, у эльфов нет души, так что… Церковь на самом деле… не любит эльфов. По моему опыту.

— И по моему тоже, — сказала Солнышко. — Не захотела её увидеть?

— Что? Ступню? — Алекс пожала плечами. — Я полагаю, одна ступня мертвеца очень похожа на любую другую. И нужно заплатить.

— Просто чтобы посмотреть?

— За дополнительную плату можно потрогать раку, а за ещё большую можно напиться из какого-нибудь святого источника. Вырвавшегося из-под земли, которой коснулась ступня.

Гладкий лоб Солнышко слегка сморщился:

— Платить за питьё воды, в которой была нога мертвеца?

— Ещё дадут специальную нашивку и разрешат носить.

— Зачем?

Алекс снова пожала плечами:

— Выставиться святее среднего, думаю. Напиши имя какого-нибудь святого, и паломники заплатят за всё, что угодно. Чёрт возьми, это будет преступление, если ты бесплатно проникнешь внутрь. Заполучи хорошую реликвию с подписью папских инспекторов, и клиенты начнут швырять в тебя деньгами.

— Тебе бы понравилось?

Алекс снова пожала плечами:

— Думаю, могут бросать чем и похуже.

Наступила тишина. Проухала сова. Вдали в ночи раздавался гомон лагеря. Снова подул ветер и затряс листву.

— Тебе не становится… одиноко? — спросила Алекс. — Здесь? Самой по себе.

Солнышко посмотрела на небо. В разрыве облаков показались звёзды:

— С чего бы?

— Я не очень люблю людей, и они, конечно, не очень любят меня, но… они мне как бы нужны.

— По кому мне тосковать?

Алекс подумала об их группе. Чопорный монах. Напыщенный маг. Придирчивый вампир. Задумчивый рыцарь. Татуированная женщина, которая в любой момент может устроить бойню. На полпути вниз по списку торчали её уши.

— Обо мне?

— Ты здесь.

Алекс поёжилась внутри своей паломнической рясы. Не тёплой и не удобной. Но она ёжилась внутри вещей и похуже.

— Я так рада, что мы поговорили, — сказала она.

Глава 18 «Чистая не чистая»

— Сюда, — сказала Вигга, направляясь к реке.

— Ладно, — пискнула Алекс, торопясь догнать её. Ей приходилось делать три шага на каждые два шага Вигги, отчасти потому, что Алекс — жилистая маленькая тряпка, отчасти потому что каждый её шаг был похож на мольбу о прощении.

Вигга не извинялась. Вообще. Никогда, даже до укуса. Ей нравилось ходить. Чувствовать, как грязь давит на подошвы ног. Похоже на рукопожатие. Якоб что-то сказал об инкогнито, и у нее возникло ощущение, что это кто-то скрытный, о ком она даже не слышала. Скрываться — это по части Солнышко, которая похожа на кусок проволоки, и подходит Баптисте, которая способна протиснуться в замочную скважину, и даже для Алекс, которая настолько обычная, что её можно не заметить, когда она прямо перед тобой.

Всё это не сработает для Вигги. Не шьют маскировку по её размеру. Поэтому она откинула капюшон назад, тряхнула волосами и встала во весь рост. Если какой-то ушлёпок захочет её уменьшить, пусть попробует — глянем, что из этого получится.

Люди, конечно, уставились. «Какая большая женщина», — вероятно, думали они, и они были правы. Ну и что?

«Чего стыдиться?» — говаривала мать. Если ты не нравишься людям, это их проблемы, ни к чему тебе страдать из-за этого. «Нахер всех», — говорила она. «Многие захотят поглядеть на твои страдания, нет нужды помогать ублюдкам». Они так и не заставили мать Вигги опустить глаза и бросить бороду Одина, а уж они пытались. И Вигга не отступит. Ни перед кем.

— Нахер всех, — сказала она.

— Кого? — спросила Алекс.

О. Вигга забыла, что та здесь.

— Всех. К чёрту их. Это для меня… как это называется?

— Философия?

— Девиз, — сказала Вигга, затем нахмурилась. Она хотела пить. Она постучала пальцем по груди. Казалось, жажда была живым существом, грызущим и грызущим. — Нужно выпить.

— Ты только что выпила, — сказала Алекс, силясь догнать её. — Всю воду, которая у нас была.

— Это было тогда. — Вигга никогда долго не думала о прошлом. Прошлое было ореховой скорлупой. Расколешь, и какой в ней смысл? Выбрось и иди дальше, зачем копить херню? К тому же, у неё плохая память, и копаться в туманных воспоминаниях о том, что было больше недели назад, всегда казалось тяжким трудом. Сучья скука. У неё не хватало на это терпения. Никогда не хватало, даже до укуса.

«Зачем беспокоиться»? — говаривала мать. Может быть, когда она улыбалась и заплетала волосы Вигги. Эта мысль заставила Виггу улыбнуться. Заставила ее зарыться пальцами в волосы, пытаясь вспомнить, каково это. Касания кожи головы. Как о ней заботились. Как кричали чайки на причале, и как пахла рыба. Разве она только не говорила себе, будто никогда не думает о прошлом? И вот она думает о прошлом. Может быть, она всегда вспоминала, а потом забывала, что вспоминала.

Вигга снова нахмурилась. Теперь она немного запуталась.

— С тобой всё в порядке? — спросила Алекс.

— А почему нет?

— Почему мы остановились?

— О. Точно. — Вигга пошла дальше. Ей нравилось ходить. — Что я говорила?

— Ты ничего не говорила.

— О. Точно. Я что-то думала?

— Откуда мне знать?

— О. Точно. Жарко, да?

— Не особо.

— Уф. — Вигга вытерла пот со впадины у основания горла. Он всегда скапливался там. По какой-то причине. — Я хочу пить.

— Ты говорила.

— Я говорила? Нам нужно набрать воды.

— Это… то, что мы сейчас делаем.

— А! Поэтому река. Хорошо тогда. Идеально. Нужно найти ведро.

Алекс подняла брови и опустила глаза вниз, Вигга последовала за взглядом.

— А. — она держала ведро в руке.

— Якоб его нам дал.

— Конечно он дал. Якоб — очень практичный человек. — он позаботился о том, чтобы раздеть все трупы в гостинице, забрать монеты, кольца и всё такое, так что теперь они могли купить еду, одеяла и вещи. Не то чтобы Вигге нужны были одеяла. Она была горячей. Горячей, как тигель Броккра и Эйтри. Погода не собиралась её заморозить. Она бы, вероятно, ушла и оставила ту добычу. Якоб был хорош в том, чтобы думать наперед. Хорош в деталях. Вигга путалась в деталях. Всегда, даже до укуса. «Ты всегда путаешься в деталях, Вигга», — говорила мать.

— Хорошо, — сказала она. — Деньги сглаживают ситуацию. Без них ничего не купишь. Получаются долги и всякое такое.

— Поверь мне, я знаю. На мне до сих пор несколько долгов…

— Хочу поссать. — и Вигга подтянула свою дурацкую херову накидку, отошла от дорожки и присела на корточки в траве.

Алекс моргнула:

— Ты просто собираешься… — Вигга уже спускала штаны. — Конечно, собираешься.

Пара паломников, идущих к реке, теперь пялились на неё.

— С утром! — крикнула Вигга, но они поспешили дальше. — Куда эти жопы намылились?

— Не могу сказать, — пробормотала Алекс, почёсывая затылок. — Может, ты…

— И… вот так. Ха! Не стой под горой, а то тебя смоет… поток! Как когда сыновья Бора убили Имира! Хлещет, как река в половодье.

— Ага. — Алекс уставилась на горизонт. — Настоящий фонтан. Ради такого, несомненно, стоило так много пить.

— Я знала, что так и будет! — и Вигга, задрожав, выдавила из себя последнюю каплю, потрясла жопой, подтянула штаны и ушла, оставив Алекс ковылять позади. — Чего стоим?

— Ты забыла ведро!

— Ага, смотри, оно уже у тебя. — и Вигга хлопнула Алекс по спине, чуть не сбив с ног, и сама удержала за плечи, помогая сохранить равновесие.

Папа сказала присматривать за принцессой Алексией, а Вигга любила Папу. Сколько веселья! Они болтали о том и о сём. Вигга обычно сидела в клетке в это время, но она сидела в клетке большую часть времени и должна была признать — на то были веские причины. Они понимали друг друга. Возможно, обе скучали по своим матерям. Её Святейшество сказала присматривать за принцессой Алексией, поэтому Вигга решила любить принцессу. Если надо присматривать за кем-то, какой смысл его не любить? Получится заноза в заднице. «В жизни и так достаточно боли, чтобы самому выдумывать себе проблемы», — как говаривал Хальфдан. До того, как она его убила.

«Не заглядывай слишком далеко вперед» — так говаривал Олаф. До того, как она его убила. Или она убила его первым? Порядок был как в тумане. Наверное, лучше не смотреть слишком далеко назад. Особенно, если твоя память такая плохая, как у Вигги, и там хранится такое дерьмо, как у неё. Следующий вдох, следующий шаг, следующая еда, следующий секс. Извлекай из моментов что можешь, а затем отпускай. Не копи ореховую скорлупу. Путешествуй налегке, легко как ветер, соскребай грязь обид и сожалений. Оставайся чистой.

— Вигга?

И Вигга поняла, что она снова остановилась. Просто стоит себе, уставившись в грязь.

— Что?

— Мы не должны… — Алекс огляделась. — Привлекать внимание.

— Не могу не заметить, что я — яркая женщина.

— Якоб сказал…

— Якоб прав, — сказала она, шагая дальше. — Ему можно доверять. Клятвы и всё такое. Он как скала. Не так много даёт, но он — человек, который делает то, что говорит. Кровавое прошлое и бла-бла-бла, конечно, но никто из нас не святоша. Кроме брата Как-его-там, я думаю.

— Диаса.

— Правда, что ли? Церковники любят быть святошами. Или, по крайней мере, притворяться. Или, когда другие притворяются. — она остановилась и прорычала. — К херам этого ублюдка Рикарда! От него воняет, замечала? Этот злой смрад! Мёртвая, неправильная и гнилая старая кровь. — она поняла, что стоит над Алекс и плюёт ей в лицо, сделала шаг назад, и попыталась улыбнуться, было трудно из-за пульсирующего комка, этого царапающего царапанья в груди. — Но, знаешь, «можно ненавидеть напарника на вёслах и всё равно грести нормально». — она взяла ведро из безвольной руки Алекс и снова пошла к реке. Эрик так говорил. Она его убила? Или он был одним из тех, кто сбежал? Сейчас трудно вспомнить, всё было в тумане, намеками, шёпотом, обрывками. Вдохни, разожми кулак, и пусть ошибки выпадут, как ореховая скорлупа, и… вот! Ты чиста.

— В конце концов, посмотри на меня. Скольких людей я убила? — Она рассмеялась и обняла Алекс за плечи. — Штабеля. Можно сложить их в холм. В гору. Затмить солнце. — она снова рассмеялась, но слышала, как оно трещит, как будто в любой момент готово перейти в крик. Она боялась, что волчица не спит. Чувствовала её «топ-топ» внутри клетки рёбер, крадущуюся и пускающую слюни, скулящую, умоляющую, чтобы её выпустили.

— Зачем считать, когда прошло какое-то время? Когда ты по уши в крови, какая разница? — она поняла, что слёзы щекочут глаза, и она вытерла их, затем снова рассмеялась и на этот раз сжала кулак тщательней. Тебе придется обсмеять это всё. Ореховая скорлупа. Притворись, что ты чистая.

Вот берег реки, и деревья на солнце на другой стороне, и свет, такой сверкающий на воде, с маленькими мушками, болтающимися в холодном солнечном воздухе, и Вигга сделала глубокий, резкий вдох через нос и позволила себе выдохнуть, и всё было не так уж плохо. Ниже по течению на мелководье собралось кольцо женщин, все стояли лицом наружу в мокрых сорочках, пока одна или две мылись, скрытые от глаз в середине.

Она подтолкнула Алекс локтем.

— Смотри-ка на них. Есть вопрос. Разве не бог создал ваши дырки? — крикнула она им. — Он знает, что вы прячете, а остальные могут догадаться! — она бросила ведро вниз и начала выпутываться из своего одеяния. — Я покажу им, как это делается…

— Но все увидят, ты же знаешь… — Алекс посмотрела на руки Вигги, и Вигга перевернула и посмотрела на отметины на тыльной стороне.

— А. Предупреждения.

Трудно чувствовать себя чистой, когда они набили на ней все её преступления. Предупредили мир о ней навсегда. Заковали в цепи и загнали волчицу в клетку раскалённым железом. Она чувствовала, как это щёлкает и царапает в клетке ребер, вечно ноющее, вечно колющее. Она зажмурилась и попыталась вдохнуть. Всё ушло, закончено и смыто. Не нужно сожалеть. Она немного помахала руками, развернула так, что надписи на тыльной стороне стали не видны.

— Ты в порядке? — спросила Алекс.

— Отлично. Отлично. Я чистая.

— Ты что?

— Как ореховая скорлупа.

— Что?

— Долбанная ореховая скорлупа! — прорычала Вигга, брызгая слюной. — Ты что, не слушаешь? — она увидела, что её руки подняты, как будто сейчас они схватят Алекс и вырвут из неё мясо, увидела пробивающуюся шерсть возле татуировок, и сухожилия, торчащие наружу, и кончики когтей, вырывающиеся из каждого ногтя. И она спрятала руки за спиной, потому что Алекс выглядела очень бледной, и кто бы стал её за это винить.

— Извини, — сказала Вигга. — Мне так жаль, что я кричала. Было грубо. — и она одновременно улыбалась и плакала. — Моя мама была бы очень разочарована. — она коснулась щеки Алекс рукой, и это была просто рука человека с немного обкусанными ногтями, и если бы научиться смотреть сквозь руны внутрь, там на самом деле у неё куча нежности. И Вигга погладила волосы Алекс и вытащила из них листик. Она выглядела довольно испуганной, пока Вигга это делала, но, по крайней мере, одна из них почувствовала себя лучше.

— Ты мне нравишься, Алекс, — сказала Вигга.

— Почему? — спросила Алекс, это прозвучало странно и немного грустно, но кто знает, почему люди так говорят?

— Не знаю. Не следишь за речью? Вот в чём дело. — Вигга попыталась улыбнуться, но это было трудно. — Может быть, настанет время, когда я скажу тебе бежать от меня. — она вздохнула, но чувствовала, что волчица, бушевавшая в её груди, едва ли оставила хоть немного места. — И если я скажу бежать, ты должна бежать. Ты меня слышишь? Не спорь. Без колебания. Потому что папское связывание удерживает меня… но не волчицу. Убежать и, может быть, залезть на дерево? Или быстро ускакать на лошади. Или спрыгнуть в колодец.

— В колодец?

— Да. Хорошая идея. — Вигга снова вдохнула и выдохнула полной грудью. Волчица уменьшалась, съеживалась. — Фух. — она почесала шею, похлопала себя по груди и пошевелила плечами. — Хорошо, хорошо. — она снова вдохнула. — Я чистая.

Недалеко от берега мужчина менял колесо на повозке, стоя рядом на одном колене, с откинутым назад капюшоном пилигрима, с тёмными от пота волосами и закатанными рукавами, сухожилия шевелились на предплечьях, когда он боролся с осью.

Его нельзя было назвать красивым, но никто никогда не называл красивой Виггу, и дело было не в красоте. В чём дело? Всегда в чём-то. Всегда не в том, в чём ждал. Что-то в том, как он так легко встал на колено, как он смотрел на колесо, которое нужно было исправить, словно это был весь мир. Что-то в этой тишине, в этом терпении, и Вигга почувствовала щекотку, и она прижала язык к зубам и издала горлом рык, и подумала зайти дальше. Думала о том, как щекотка превратится в зуд, а зуд нужно будет расчесать.

«Не время и не место», — сказал бы Якоб, но он бы ошибся. Место и время были здесь и сейчас. Должны были быть. Хватай что можешь из мира, пока он существует, потому что мы все — мясо, мы все — пыль, надпись на песке, исчезающая в мгновение ока. Нельзя оставлять на завтра, потому что завтра ничего не изменит, завтра будет так же, как сегодня — опять скажут не время и не место.

Она сделала шаг к человеку, меняющему колесо, и почувствовала, как кто-то схватил её за запястье.

— Вигга?

— Э-э-э? — она огляделась. Она забыла, что Алекс рядом. Ей потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, кто это такая. — О. Точно. Принцесса. Кто бы мог подумать?

— Перестань мозги трахать, — сказала Алекс, надувая щеки. — Куда тебя несёт?

— Никуда. — Вигга встряхнулась. Стряхнула щекотку. — Не время и не место, да? А! Река. Она любила плавать! Всегда любила, даже до укуса. Вода в волосах и всё такое.

Итак, она спустилась к берегу и плюхнулась в реку прямо в одежде, и почувствовала прекрасный холодный поцелуй воды, и пила её, и пустила ртом маленький фонтанчик, и смеялась, и плескалась, и снова смеялась.

— Ведро! — крикнула Алекс с берега.

— Что? — она действительно увидела ведро, плывущее по течению. Кто-то, должно быть, уронил его. Как неосторожно.

Она встала в реке, вода струилась с промокшей одежды. Теперь она снова была в замешательстве.

— О чём я говорила?

Глава 19 «Побольше об этих клёцках»

Дорогая матушка,

Я с теплотой вспоминаю долгие вечера, которые мы проводили обсуждая паломничество, которое вы совершили в базилику святой Жюстины Жизнерадостной, оставив меня на шесть месяцев на попечении вашей служанки и конюха. Представьте себе мою радость много лет спустя обнаружить, что иду я по вашим следам и сопровождаю не кого иного, как знаменитого теолога и филантропа, епископа Аполлонию Аччийскую!

Признаюсь, великие личности, с которыми я недавно столкнулся, не всегда соответствовали своей репутации, но я уверен, что даже вы бы восхищались её преосвященством. Она кажется мне образцом служителя Всемогущего, не только красноречиво проповедующего, но и стоически практикующего все Двенадцать Добродетелей и — осмелюсь сказать — многое другое. Несколько раз она просила меня внести свой вклад в её душеспасительные лекции, трижды в день читаемые с переносной кафедры — замечательного новшества, в какое замечательное время живём!

Я молюсь Спаситель и нашей святой Беатрикс о силе следовать примеру епископа и боюсь, что сила эта может мне понадобиться в грядущие дни, поскольку мы уже достигли Венеции и…

Брат Диас остановился и посмотрел в сторону города, перо зависло над бумагой.

Река заполняла равнину, разделяясь на сотню протоков, лениво протекая вокруг покрытых красными крышами тысяч островов, сшитых мостами из величественного камня и старого дерева. Он мог различить только кривые ветки причалов у доков с роящимися людьми, зыбкий лес, образованный мачтами пришвартованных кораблей, булавочные крыши многочисленных церквей, белый шпиль колокольни святого Михаила. Он мог слышать голос города, когда солёный ветер дул в его сторону. Далёкий гул торговли и производств да фон из возмущённых криков чаек.

Лодки курсировали по широкой лагуне. Далёкие пятнышки, оставляющие полосы на голубой воде под голубым небом. Он гадал — каких пассажиров они везут в какие порты. Не принцесс Трои в компании чудовищ, это точно. Он испустил многострадальный вздох. Вдох через нос и выдох через рот. Как его учила мать.

— Значит, это Венеция?

Принцесса Алексия стояла над ним на возвышении, уперев руки в бёдра, волосы непримечательного цвета развевались на ветру, выбившись из-под паломнического капюшона.

— Если только мы не запутались окончательно, — сказал он, думая, что как раз он запутался окончательно.

— Красиво.

— Удивительно, учитывая настолько дурную репутацию.

— Полагаю, вещи не всегда такие, какими кажутся.

— Начинаю понимать.

— Кому письмо?

Брат Диас хотел соврать, но он никогда не был хорош в этом. Даже в бездарно растраченной юности, когда его слишком часто призывали это делать:

— Моей матери. Признаюсь, я не поделился всеми подробностями.

— Сомневаюсь, что поверит. Сомневаюсь, что хоть кто-то из моих знакомых поверит в это. — и она фыркнула совершенно не по-королевски. — Принцесса Алексия.

— Ты должна написать и сообщить им новости.

— Никому не интересно слушать обо мне. Даже если бы они умели читать. Даже если бы я умела писать.

— Ты так и не научилась?

— Кто бы меня учил?

— Я мог бы. — они моргнули друг другу, одинаково удивленные предложением. — Я… я был библиотекарем, в конце концов, и та, кто должна стать… если повезёт… Императрицей Трои, вероятно, должна знать свои буквы?

Она нахмурилась, глядя на него со своей обычной подозрительностью.

— Я здесь, ты здесь. — он взглянул в сторону дорожки, где только сейчас показались колеблющиеся подсвечники, венчавшие переносную кафедру. — У нас есть немного времени, прежде чем Благословенная Компания догонит нас. Почему бы нам не воспользоваться этим шансом?

С неохотой бдительной мыши, приближающейся к ловушке, Алекс уселась на камень рядом с ним. Он вытащил лист бумаги из сумки и протянул ей перо.

— Держи его свободно, положив на средний палец, вот так. Точно. Теперь окуни его в чернила, не слишком глубоко, хорошо. Проведи линию под углом, да, затем ещё одну, чтобы они встретились, как гора, не волнуйся, все сначала ставят кляксы, теперь третья линия, соединяющая две, на полпути, прямо поперёк, вот так, и… вот! Ты образовала букву «А». Первая буква твоего имени, Алекс.

Она посмотрела на него, затем на бумагу, затем фыркнула удивительно по-девичьи:

— Вот так просто?

— Это не магия.

— Похоже на магию. — она обмакнула перо в чернила и снова попыталась, сосредоточенно зажав кончик языка между зубами, и брат Диас улыбнулся. Она вдруг показалась очень юной и очень нуждающейся в руководстве, и он почувствовал странную радость от того, что может его дать. Он задался вопросом, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему полезным. Он задался вопросом, бывало ли такое вообще.

— Ты не можешь не раздвигать ноги хотя бы один день?

Невозможно было не узнать самый хриплый голос во всём Божьем мире. Якоб из Торна хромал рядом с Виггой и Бальтазаром, действительно странным трио паломников.

— Не могу, — гордо ответила Вигга. — Когда у меня настроение, они разлетаются в разные стороны. У меня есть желания, и я не хочу, чтобы меня стыдили.

Брат Диас неловко пошевелился. Боже, помоги ему, у него тоже были желания. Желания, которые он наивно представлял себе подавленными в атмосфере монастыря, похожего на гробницу, но которые оказались просто бессознательно приглушёнными и теперь начинали пробуждаться после долгого сна, острее, чем когда-либо. Ещё вчера ночью ему снилось что-то мощное и татуированное, и он проснулся с яростно стоявшим членом.

— Легче было бы заставить стыдиться столб, — говорил Бальтазар. — Венеция?

— Венеция. — Алекс вернула брату Диасу перо. — Что случилось?

— Наш оборотень занималась… — Бальтазар поднял священный цирцефикс, который брат Диас носил на шее, и просунул в него два пальца жестом более красноречивым, чем любые слова. — Занималась тем, чем любят заниматься оборотни.

— Опять? — спросил брат Диас, забирая святой предмет, явно возмущённый и совершенно не ревнующий и не возбуждённый.

— Этот… — Якоб устало потёр кривую переносицу, — Человек, которого ты…

— Люди. — Вигга через плечо дёрнула головой куда-то в сторону дороги. — Сзади. Гораздо веселее, чем дуракам спереди.

— Венеция? — спросила Баптиста, подходя. Рукава её паломнического одеяния были небрежно закатаны, демонстрируя набор свисающих браслетов. Брат Диас подозревал, что она выиграла их в азартные игры, но не был бы шокирован, если бы это были кража или убийство.

— Венеция. — Алекс гордо подняла бумагу. — Я написала «А».

— Красота. Что сделала Вигга?

— То, что Вигга обычно делает.

— Опять? — спросила Баптиста, явно впечатлённая.

— Эти люди видели… — Якоб махнул рукой Вигге, чья паломническая ряса была далеко не полностью завязана, демонстрируя покрытые рунами ключицы и немалую часть груди с рунами в придачу, — Всё это?

— Было не очень темно, — прорычала Вигга, — и это всё производит впечатление. — это безусловно производило впечатление на беспокойный член брата Диаса, он был вынужден переложить свою сумку на колени и отвести глаза для маскировки. Но к сожалению уши отвести не получилось. — Позвольте мне рассказать вам историю…

— Алекс стоит слышать эту историю? — спросил он немного визгливо, хотя на самом деле его больше беспокоила опасность для его собственной бессмертной души, а не нравственности Алекс.

— Как можно выбрать добродетельную жизнь, — спросила Баптиста, благочестиво сложив руки, — Не зная альтернативы?

— Я выросла на улице, — сказала Алекс, отмахиваясь. — Меня вряд ли что-то шокирует.

Вигга хрустнула татуированными костяшками пальцев:

— Не рассчитывай на это, нахер. Так вот, сначала мне бросился в глаза высокий, но у меня возникло предчувствие насчет низкого…

— Доброе утро, брат Лопес!

— Ваше преосвященство! — брат Диас вскочил, глубоко благодарный за перемену темы, хотя и подозревал, что его воображение всё равно будет дорисовывать детали до конца дня.

— Прошу вас, обойдёмся без формальных обращений. Епископ Аполлония сверкнула великолепно скромной улыбкой, Брат Диас взял на заметку отрепетировать такую, как только получит доступ к зеркалу.

— Они кажутся неуместными в соборе в Аччи и вдвойне неуместными здесь, где мы все братья и сёстры по вере, стремящиеся спасти свои души.

— Прекрасные слова! — брат Диас увёл епископа, засовывая письменные принадлежности обратно в сумку и неловко посмеиваясь в тщетной попытке заглушить быстро развивающийся рассказ Вигги о сексуальных подвигах. — Как и всегда.

— Я могу сказать то же самое о вас, сын мой. — Епископ направилась к переносной кафедре, которую как раз отвязывали стражи, чтобы лошади могли попастись рядом с дорогой. — Я надеялась, вы поможете мне снова возглавить нашу Благословенную Компанию в полуденных молитвах? Я имела в виду наставление Спаситель о Двенадцати Добродетелях.

— Это моё единственное желание сегодня и каждый день, но мне больно говорить, что я и мои спутники должны оставить здесь Благословенную Компанию. — сойти с пути искупления и улизнуть с дьяволами в неизвестно какие глубины разврата. — Важное… действительно жизненно важное дело зовет нас.

— Как бы мы ни старались, долг нас найдет. Вы уходите с моим благословением. — у епископа был почти извиняющийся изгиб бровей. — Все вы, кроме одной.

— Что вы имеете в виду?

— Принцесса Алексия Пирогенет должна пойти со мной.

Брат Диас буквально почувствовал, как кровь отхлынула от лица, когда он взглянул на Алекс, которая выбрала именно этот неудачный момент, чтобы взорваться пронзительным смехом. По крайней мере, напряжение члена мгновенно и полностью ушло.

— Я… но… не… разве… принцесса?

Епископ вздохнула:

— Неужели? — брат Диас понял, что шесть хорошо вооруженных охранников приблизились. Кто-нибудь мог бы даже выразиться «окружили».

— Ваше преосвященство…

— Просто епископ Аполлония, пожалуйста.

— Умоляю вас, — и брат Диас поднял руку в успокаивающем жесте, отступая к своим. Тот самый успокаивающий жест, который совершенно не смог предотвратить резню в гостинице. — Во имя Спаситель, разве мы не можем избежать насилия?

— Я даю вам шанс сделать именно это, брат Лопес, — мягко сказала епископ, — Или мне следует сказать Диас.

— О, Боже, — пробормотал монах, начиная думать, что возможно он — не лучший знаток человеческой природы.

— Что происходит? — спросил Якоб, нахмурившись.

— Епископ Аполлония… хотела бы, чтобы Алекс… осталась с ней.

Наступила гробовая тишина. Вигга выпрямилась, прищурившись. Алекс побледнела, расширив глаза. Большинство людей не заметили бы никаких изменений в суровых чертах Якоба из Торна, но зная этого человека в течение нескольких наименее приятных недель своей жизни, брат Диас был чувствителен к небольшим изменениям в хмуром лице, которые свидетельствовали о глубоком неудовольствии.

— Этого не произойдет. — и он откинул свою рясу, обнажив рукоять меча со вмятиной.

— Боюсь, я вынуждена настаивать, — сказала епископ, и её стражники опустили копья, положили руки в перчатках на рукояти, а в одном случае нацелили зловеще выглядящий арбалет. Скорее всего, ни один арбалет не выглядит добрым, когда направлен прямо на вас.

— Пожалуйста… — брат Диас попытался поднять другую руку, как будто его собственные пустые ладони могли каким-то образом помешать всем остальным наполнить свои железными изделиями. — Мои товарищи — очень опасные люди.

— У меня свои очень опасные люди, — сказала епископ Аполлония.

С десяток обитателей последней части Благословенной Компании приближались с другой стороны, такие же сгорбленные и оборванные, насколько люди епископа были отполированы и прямы. Среди них были ростовщик, три сутенёра и парень с большим прыщом на лице, который зарабатывал на жизнь рубкой дров для вечерних костров. Впереди были двое головорезов ростовщика, один очень высокий, а другой чрезвычайно низкий.

— А! — ухмыльнулась Вигга. — Вернулись за добавкой?

— Полагаю, они пришли за другим видом борьбы, — сказала Баптиста.

— Вы должны знать, что предложена очень большая награда, — сказала её преосвященство. — герцогом Константином Троянским.

— Один из моих грёбаных кузенов, — пробормотала Алекс, выглядывая из-под руки Вигги.

— Деньги? — брат Диас мог только смотреть на епископа. Женщину, которую ещё несколько мгновений назад считал предназначенной для грядущей святости. — Где ваша вера?

— Золото не возьмёшь с собой на небеса, — и епископ Аполлония кивнула негодяям, рассыпавшимся вокруг них, — Но оно может иметь очень большое значение для этих господ, пока они ещё на земле. Мои собственные мотивы, конечно, не столь низменны. Герцог Константин обещал мне реликвии высочайшего порядка, которые сейчас хранятся в базилике Ангельского Явления в Трое. Фрагмент колеса, на котором умерла Спаситель. Клочок Её одежды и прядь Её волос. Она положила руку на святой круг на груди, глядя на небеса с благочестивым самодовольством. — Реликвии, которые принесут славу нашей любимой церкви.

— Не говоря уже об их хранителе, — выдохнул брат Диас. — Которая может получить кардинальское кресло, возможно? Или, может быть, ваши амбиции ещё выше?

Епископ Аполлония даже не удосужилась сделать виноватый вид:

— Нашей развращенной церкви придётся вернуться на праведный путь, и это стоит любых жертв. — Она обратила своё презрение к Алекс. — И ты действительно веришь, что сможешь посадить этого хорька на трон Востока?

— Хорька? — резко бросила Алекс.

— Отдайте её сейчас, и вы все можете просто… пойти домой.

Брат Диас стоял с открытым ртом. Просто… пойти домой. С тех пор, как он покинул Святой Город, это было всё, чего он хотел. Возможно, именно неистовое желание принять это предложение так его разозлило.

— Подумать только, — выдохнул он, — Я видел в вас образец священницы. Я хвалил вас в письме. Моей матери! Какой же мошенницей вы оказались! Какой ничтожной лицемеркой! Вместо того чтобы болтать со своей передвижной кафедры в авангарде нашей Благословенной Компании, вы должны были замыкать шествие вместе с остальными шлюхами!

— Ого, — фыркнула Вигга.

— Её Святейшество доверила нам священную миссию…

— Её Святейшество? — губы епископа Аполлонии скривились. — Кардинал Бок засунула ребёнка на трон святой Симоны! Ваши сородичи сделали из нашей святой церкви посмешище, а из Небесного дворца — позорный хлев! Лучше иметь поросёнка в качестве Папы…

— Как вы смеете! — взревел брат Диас. — Её Святейшество может быть…

— Неопытна? — предположила Баптиста.

—…но она — Мать церкви! — Странная фраза, применённая к десятилетнему ребенку, но эта мысль только подлила масла в огонь его праведной ярости. — Она вам не подходит? Это высокомерие. Это наглость. Корыстная спесь! Епископ, кардинал или король грёбаной Аравии, вы не можете выбирать Папу. — он ткнул пальцем в небо. — Этот выбор за Богом!

— Думаю, брат Диас нашёл свои яйца, — пробормотала Вигга.

— Дело в Боге, сын мой, — презрительно усмехнулась епископ Аполлония, — Ему часто нужен толчок в правильном направлении. Братья и сёстры! — крикнула она, поворачиваясь к дороге. — Увлечённый своей проповедью, брат Диас не заметил, что многие из богатых членов братства добрались до них, любопытствуя, о чём кричат. — Среди нас монстры! — голос епископа раздался так же отчётливо, как колокол для полуденной молитвы, обвиняющий палец был вытянут. Как оказалось, брат Диас был не единственным, кто мог довести себя до праведной ярости. На самом деле, он был далеко не лучшим в этом. — Еретики и язычники, отступники и бунтари!

— Она не совсем неправа, — пробормотала Баптиста, засовывая одну руку под рясу, а другую за спину.

Один из носильщиков портрета отложил картину и достал палку. Это была большая палка с заметным набалдашником на конце.

— Мы… очень хорошие люди! — рискнул высказать предположение брат Диас, но когда взглянул на покрытые шрамами, татуированные и похожие на хорьков лица своих товарищей, его убеждённость утекла, как святая вода из разбитой купели. — Лучшие из…

Река людей компании вливалось в то, что постепенно принимало характер толпы, напирающей с трёх сторон, ворчащей и толкающейся. Брат Диас увидел, как старушка, с которой он этим утром непринуждённо обсуждал обувь, подняла камень.

— У нас затруднение. — пробормотал Якоб.

Часовня Святой Целесообразности образовала небольшой круг, обращённый наружу, с принцессой Алексией в центре. Бальтазар и Баптиста прижались плечом к плечу, что учитывая, как сильно они презирали друг друга, не выглядело особо хорошим знаком.

— Они преступники и беглецы! — крикнула её преосвященство, и толпа ещё нахлынула. — Долг каждого паломника — привести их к праведному правосудию нашей матери-церкви!

— Сделай ещё шаг, и я превращу тебя в пепел! — и Бальтазар выхватил что-то из-под своей рясы.

— Фу! — брат Диас в ужасе отступил, понял, что идёт к страже епископа, был вынужден делать шаг в другую сторону, понял, что это ведёт его в объятия Вигги, и был вынужден неловко обойти её. Бальтазар достал нечто, выглядящее отрубленной рукой с кожей в пятнах и чёрными ногтями.

— Где ты это взял? — спросила Вигга, не более чем из любопытства.

— У колдуньи, которая больше в этом не нуждалась. — Бальтазар помахал рукой в сторону паломников, как факелом перед волками, та ужасно дёрнулась, оживая, пальцы извивались.

— Фу! — одновременно сказали брат Диас и Алекс, отступая друг к другу. Из почерневших кончиков пальцев вырвался язычок пламени, и послышался сильный запах серы.

— Спаситель милостивая, — прошептала одна из паломниц, делая знак круга над своим сердцем. — Он колдун! — послышались вздохи, проклятия, гневные насмешки.

— Маг, чёрт подери! — прорычал Бальтазар.

Вигга издала рык из глубины горла, когда отставшие паломники начали подтягиваться и присоединяться к остальным — сначала из любопытства, затем в ярости, гнев распространялся от епископа как чума.

— Будьте свидетелями! — прогремела она. — Нужны ли ещё какие-нибудь доказательства унижения нашей святой церкви? Кардинал Бок сношалась с монстрами!

— Хочешь монстров? — Вигга сорвала с себя рясу и отбросила в сторону, приседая как перед броском, со сжатыми кулаками и мускулами, выступающими на татуированных руках и под кожаным жилетом. — Я покажу тебе монстров.

— Взять девушку живой, а… а-ах! — голова епископа оказалась откинута назад, Солнышко шагнула из ниоткуда, держа епископа за волосы и прижимая изогнутое лезвие кинжала к её горлу.

Наступил момент абсолютной тишины, пульс почти болезненно бился в голове брата Диаса, воздух был тяжёлым от обещания насилия.

— Что ты хочешь делать, Солнышко? — пробормотал Якоб.

— Пока не то, что ты подумал, — пробормотала она в ответ.

— Эльф! — закричал кто-то. — Хренов эльф!

— Брось нож! — закричал начальник стражи её преосвященства, размахивая арбалетом в откровенно опасной манере.

Глаза Баптисты метались от одного из головорезов к другому, пока те приближались, её руки выскользнули из-под рясы с предательским блеском стали.

— Убейте его! — завизжал один из паломников, указывая на Солнышко.

— Подождите! — ахнула епископ, когда нож Солнышко тронул её горло. — Подождите!

Кроткий сапожник, надеявшийся на исцеление от геморроя, приготовился использовать священный круг на шесте в качестве дубинки.

— О, Боже, — прошептала Алекс, крепко сжимая рукав брата Диаса.

— О, Боже, — прошептал брат Диас, крепко прижимаясь к ней в ответ.

Сутенёры, паломники, стражники — все двинулись вперёд. Якоб вытащил дюйм стали из ножен.

— У кого здесь вкусное мясо… — прошипела Вигга, слюни текли с её губ, отодвигавшихся из-за удлиняющихся клыков.

Брат Диас закрыл глаза и отвернулся…

— Внимание, пожалуйста, все!

Он огляделся. Он ничего не мог с собой поделать. Молитвы замерли на его губах, а рот глупо открылся.

На переносной кафедре стояла фигура, сжимая руками аналой. Красивый мужчина лет шестидесяти. Мужчина удивительного достоинства и присутствия духа. Человек, от которого никто не мог ни на мгновение оторвать свой удивлённый взгляд.

— Меня зовут барон Рикард, — сказал он, положив смиренную ладонь на грудь. — Я был с вами в дороге с тех пор, как мы собрались возле Сполето.

— Был! — выдохнул один из сутенёров, и топор выпал из его безвольной руки, когда он поднял палец и указал. — Я узнаю его!

— Я не родился дворянином. — голос Рикарда был полон тихой власти и глубокого сострадания. — Это положение было в некотором роде навязано мне. Моей женой Лукрецией. Женщиной, которой было… очень трудно сказать нет.

— Что он делает? — пробормотала Алекс.

— Тише! — резко бросил брат Диас. Он не мог позволить себе пропустить ни единого звука. Он знал, что это — самые важные слова, которые он когда-либо услышит. Паломники обернулись как один, внимая гораздо внимательней, чем лучшей из проповедей епископа.

— Когда она впервые привезла меня в Кросно, я был… таким наивным. Честно говоря, я был не больше, чем симпатичным дурачком. Возможно, я несправедлив. Очень симпатичным дурачком. Я думаю, это была поздняя весна, может быть, раннее лето… — барон нахмурился, почёсывая шею. — Нет! Середина весны, определенно, я помню, как деревья покрывались листвой…

— Боже мой, — выдохнул брат Диас. Откровение снизошло на него, расширяющее сознание прозрение. Если деревья покрывались листвой… это должна быть середина весны!

Епископ Аполлония была тронута не меньше:

— Деревья… в листве. — слёзы обильно текли по её щекам. Солнышко убрала лезвие от горла и отступила назад. Никто, казалось, даже не заметил, настолько все были увлечены речью. Один из портретов выпал из онемевших пальцев и оказался в луже.

— …хотя, конечно, есть много вечнозелёных растений в той части Польши, иногда называемой садом Восточной Европы. Может быть, вы хотели бы положить своё оружие, пока я говорю?

Раздался грохот, когда стражники, головорезы и паломники мгновенно избавились от мечей, копий, топоров и ножей. Один сутенёр прыгал, пытаясь вытащить кинжал из-за голенища сапога. Люди начали падать на колени, когда внушающая благоговение речь барона продолжалась.

— Если честно, замок Лукреции был несколько громоздким. Он принадлежал семье на протяжении поколений — эти обои в столовой, фу — и я был настроен привести это место в порядок. Немного штукатурки, новая краска, крыша требовала внимания, нужен был редкий вид сланца, который сложно доставить. Потом была настоящая суета из-за новой люстры, эти люди были исключительно упрямы в своих привычках…

Кто-то потянул за плечо брата Диаса, шипя: "Пойдём", — хриплым голосом, но он вырвался. Теперь он примерно понимал, каково было слышать, как говорит Спаситель. Барон Рикард был близок к тому, чтобы прикоснуться к самой тайне бытия. Все это знали. Одна женщина — торговка углём из Гроссе́то — скулила от почти сексуального экстаза на каждом вдохе.

—…моей любимой едой всегда было рагу из бобов и колбасы, которое мой отец делал с гусиным жиром, но вскоре им стали фирменные клёцки поместья моей жены. — глаза барона были устремлены за горизонт. Зацикленный на чём-то банальном и повседневном, зацикленный на божественном откровении, которое он каким-то образом ваял земными словами. — Дело в свинине, полагаю. С небольшим количеством масла… немного лука… вот это были деньки. — он грустно улыбнулся, что пронзило сердце и оставило брата Диаса бездыханным. — Когда я ещё жевал.

— Милосердные небеса, это истина, — прошептал ростовщик, молитвенно сцепив руки.

— Это истина. — один из сутенёров обмочился, замерев, пока тёмное пятно растекалось по передней части его штанов. — Единственная.

Брат Диас понял. Что имело значение? Что имело значение, кроме следующих слов барона Рикарда?

— Итак, все, если я заслуживаю вашего абсолютного внимания… — Вампир оглядел собравшихся, убедился, что все глаза обращены на него и охвачены благоговейным почтением. — И я полагаю, так оно и есть… возвращаясь к сути. — его борода поседела, волосы побелели, а лицо выглядело очень морщинистым, но эти глаза… казалось, он смотрел прямо в душу брата Диаса. Стояла полная тишина. Даже птицы и насекомые были неподвижны. — Вы продолжите путь на Кипр, забыв эту речь, забыв меня, определённо забыв эльфийку и любой намёк на колдовство, забыв, что любой человек, такой как я или мои соратники или кто-то, хоть немного похожий на принцессу или на хорька когда-либо был членом вашей Благословенной Компании. Да?

По тому, что недавно было кровожадной толпой, пробежала своего рода волна, и все с нетерпением закивали головами.

— Да, — выдохнул торговец углём, его веки трепетали. — Да. Да. Да…

— Желаю вам радости от путешествия, — сказал барон. — Пусть вы все найдете то, что ищете. — Он отвернулся, затем снова повернулся. — Кроме вас, епископ Аполлония.

— Меня? — спросила епископ, всё ещё со слезами на глазах.

— Вы испытаете неприятный зуд, от которого не сможете избавиться на всём пути до Кипра и обратно.

— Я испытаю, — сказала епископ, упала на колени в грязь и радостно подняла руки к небесам. — Возлюбленный Боже!

— Спасибо всем. — и барон спустился вниз — трудное занятие в таком преклонном возрасте, узловатые костяшки пальцев дрожали на рукоятке трости. И вот они оставили Благословенную Компанию позади, большинство продолжало смотреть на пустую кафедру, другие тупо таращились в никуда, а третьи бесцельно бродили. Спотыкающийся брат Диас позволил увести себя. Они спускались по длинному склону к Венеции, в пятнистую тень от деревьев, большая часть разума монаха всё ещё блуждала в возвышенных чудесах речи барона.

— Что это было? — спросила Алекс.

— Очарование, — произнесла Баптиста сквозь сжатые губы, оглядываясь на склон и нервно сжимая кинжал в руке. — Пройдёт через час или два.

— Надо было позволить мне убить ублюдков, — сказала Вигга, продираясь сквозь кусты.

— Не всех нужно убивать или трахать, — заметил Бальтазар, отбрасывая отрубленную руку в кусты и вытирая свою о переднюю часть рясы. — Совсем испортилась. — он сбросил рясу и оставил на кусте.

У брата Диаса не было времени на такие пустяки:

— Самая глубокая речь, которую я когда-либо слышал, — выдохнул он. И буквально начал дёргать вампира за рукав, так отчаянно ему хотелось узнать. — Не могли бы вы рассказать мне побольше, барон Рикард, об этих клёцках?

— Возможно, позже. — старый вампир поморщился, осторожно убирая руку брата Диаса. — Я чувствую себя довольно уставшим.

Глава 20 «Не улыбаться в монастыре»

Огромная дверь могла принадлежать настоящему замку. После долгого царапанья с обратной стороны, когда замки были открыты и задвижки отодвинуты, она с визгом открылась, явив неулыбчивого привратника.

Марангон, молчаливый парень, к которому первым подошла Баптиста, кивнул в ответ без улыбки и провёл паству часовни Святой Целесообразности в притвор, где двое неулыбчивых головорезов сердито осмотрели всех по очереди.

Всех, кроме Солнышко, конечно.

Они не обратили на неё внимания, потому что она была невидимой.

Ну, на самом деле она не была невидимой. Она могла видеть свои руки. Она могла видеть свою тень. Но никто другой их не видел. Она даже не знала почему. Она не могла объяснить, как это делала.

Просто затаила дыхание и… готово.

У Солнышко было много практики, поэтому она могла задерживать дыхание на очень, очень долгое время, даже во время бега или плавания, или, как однажды случилось, под потолком у волшебника в висячем положении. Но даже она не могла задерживать дыхание навсегда, поэтому всегда думала, откуда прозвучит её следующий вдох, и куда посмотрят люди, и где светло, а где темно, так что жизнь превратилась в маленький танец из угла в шкаф, в куст, в тень, под кровать, за чью-то спину. Забраться между чьих-то ног.

Обычно не в хорошем смысле.

Люди всё ещё могли слышать её, ей случилось познать это на собственной шкуре, когда она следовала за той ведьмой и упала с крыши в кладовку с кастрюлями и сковородками. Поэтому она шла босиком позади всех. Привязав обувь за шнурки, высматривая опасность и стараясь убедиться, что никто не натолкнется на неё, не захлопнет перед ней дверь или не ударит по зубам ручкой грабель, как однажды умудрился садовник. Было досадно, но она старалась не винить в произошедшем человека.

Он же её не видел.

Если получалось, Солнышко старалась никого не винить. «Виноват огонь, а не свечка», — говорила мать Уилтон. Солнышко очень нравилась мать Уилтон, хотя она была напыщенной и англичанкой, а для большинства оба этих факта были несмываемыми пятнами на любой женщине. Может быть, Солнышко любила её, потому что больше никто не любил. Святая мать помогала почувствовать себя особенной. Хотя симпатия никоим образом не была взаимной. Мать Уилтон смотрела на Солнышко, как на грязный пол в сортире. Потом она умерла, когда рухнул мост, и они получили мать Феррару, которая смотрела на Солнышко, как на оставленный открытым канализационный сток.

Это урок. Всё может стать хуже.

После притвора был коридор с ещё двумя неулыбчивыми головорезами. Никто здесь не улыбался. Солнышко тоже не улыбалась, стоит заметить. Но в основном потому, что её рот, казалось, не изгибался таким образом. Улыбка никогда не чувствовалась уместно на её лице, и людям не нравилось, когда она пыталась. Они начинали думать, будто она что-то замышляет. Плюс, большую часть времени её никто не видел, конечно.

Поэтому улыбка превращалась в пустую трату усилий всегда.

Алекс определенно не улыбалась. Она шла опустив голову, словно тоже пыталась стать невидимой. Алекс нравилась Солнышко. Она приносила Солнышко еду в дорогу, что случалось редко, и на самом деле пыталась быть любезной, что случалось ещё реже. Солнышко хотела бы спросить, всё ли с ней в порядке, но теперь это было невозможно, и, вероятно, что-то пошло бы не так. Она часами тренировалась перед зеркалом, но её лицо было заострённым и угловатым, поэтому просто не искажалось как у всех остальных. Когда она пыталась быть искренней, она становилась саркастичной. Когда она пыталась быть благородной, она становилась высокомерной. Когда она пыталась быть дружелюбной, она становилась грязной эльфийской сучкой.

«Грязная эльфийская сучка», — кричали и скандировали в цирке, и это не казалось таким уж смешным, но все надрывались от смеха. Может быть, шутка работала на уровнях, которых она не понимала? Она не говорила ничего смешного, только пугающее или оскорбительное. Однажды она встала между циркачами и рассказала шутку, и это всех взбесило. «Ты здесь для того, чтобы тебя ненавидели, а не для того, чтобы шутить», — сказал распорядитель манежа. Тем не менее, шутка прошла лучше, чем попытка спеть. «Злодеи не поют». Лучше бы она держала рот закрытым. «Держи свой херов рот закрытым», — всегда говорил распорядитель манежа.

Вот почему она обычно держала рот закрытым и делала мелочи, чтобы подбодрить людей. Вещи, которые они едва ли замечали, например, хорошо завязанные шнурки на ботинках Якоба, чтобы ему не приходилось наклоняться, или сложенная одежда Вигги, пока она трахалась, или подоткнутое ночью одеяло Алекс, которая имела обыкновение метаться, сбрасывать одеяло и в итоге дрожать. Это помогало Солнышко чувствовать себя полезной. Как будто она была в семье.

Приятно попробовать.

Якоб был сварливым дедушкой, Рикард — загадочным дядей, а Баптиста — обиженной матерью. Бальтазар — самоуверенным старшим братом, брат Диас — неуверенным в себе младшим братом, а Алекс — симпатичным ребёнком, который всем нравится, потому что она была рядом недостаточно долго, чтобы успеть всех разочаровать. Вигга, возможно, была какой-то странной троюродной сестрой, которая продолжала трахаться со всеми подряд, если не превращалась в гигантскую волкоподобную тварь, и к этому моменту метафора действительно развалилась, потому что у скольких семей есть невидимая эльфийка?

Ни у одной.

Они завернули за угол, и Солнышко осталась позади, прижавшись к стене, чтобы побаловать себя парой приятных длинных вдохов, прежде чем снова задержать дыхание и нырнуть в забег к колоннаде. Она была построена вокруг того, что когда-то, наверное, было садом, но регулярные наводнения превратили его в затхлый пруд. Именно в таком состоянии, насколько она могла судить, была большая часть Венеции. В центре стояла коленопреклонённая потёртая статуя, поднявшая к небу руку без ладони, словно моля бога о спасении. По опыту Солнышко это не работало. Ни с богом, ни с кем-либо ещё.

Хочешь спастись — помоги себе сам.

Может, потом бог тебя поприветствует, или что-то в этом роде.

— Это был монастырь? — спросил брат Диас.

— Да, — сказал Марангон, который говорил почти так же мало, как улыбался.

— Где монахи?

— На небесах, может быть? Ты эксперт.

Якоб держался за ногу. Недели марша с паломниками, должно быть, дорого ему обошлись. Солнышко хотела бы помочь, но у неё не было возможности, а он ненавидел саму идею помощи. По каким-то своим причинам он хотел усложнить жизнь насколько мог.

Она вообще не понимала людей — такие странные. Общение с ними каждый раз было как пощёчина, за которой сам и пришёл, а потом получаешь опять и опять.

Ещё один неулыбчивый головорез стоял у очередной тяжёлой двери. В обычной ситуации Солнышко проскользнула бы первой или затерялась среди остальных, но они шли слишком плотно, поэтому она подождала, пока они не пройдут и дверь не закроется, затем слегка щёлкнула мочку уха стража и, когда он резко повернулся, метнулась под его руку, резко обогнула дверь и вошла до того, как она закрылась, очень ловко, если спросить её мнение.

Жаль, никто не видел.

Большая высокая комната с другой стороны оказалась выстроена как часовня с высокой галереей. На стропилах трепетала от сквозняка старая паутина. Повсюду были витражи со святыми, которых убивали самыми причудливыми способами. Святая Симона на раскалённом троне, и святая Джемайма под своим камнем, и святая Седрик, утыканная гвоздями так, что Солнышко дрожала даже при мысли об этом.

Не лучшие места, чтобы получить туда гвозди.

Почему спасённые хотели видеть, как их героев терзают, топят, забивают и раздавливают, она понятия не имела. Может, они думали, что если святую Седрик пригвоздят достаточно качественно, им удастся остаться не прибитыми. В этом они, вероятно, ошибались.

Гвоздей на всех хватит.

Помещение строили как часовню, но переделали под кухню. У стены располагалась печь, достаточно большая, чтобы вместить труп. Рядом мужчина раскатывал тесто на алтарном камне, мучная пыль клубилась с цветных лучах. Было что-то очень бандитское в том, как он это делал, и Солнышко подумала, что в свое время в этой печи несомненно побывал труп или два. Рядом с мужчиной стояла маленькая девочка в таком же фартуке, как у него, и с ухмылкой, которой даже Бальтазар мог бы гордиться.

— Фриго! — пропела Баптиста, размахивая руками, словно обнимая всех вокруг. У неё была такая манера говорить, которая почему-то нравилась людям. Для Солнышко это всегда было больше похоже на магию, чем собственная способность исчезать.

Стоит заметить, в этот раз магия Баптисты провалилась. Глаза Фриго остались совершенно холодными:

— Баптиста, — проворчал он, как можно было бы говорить о вечной проблеме с плесенью, и снова вернулся к своему тесту. — Я знал, что ты вернешься. Как лиса к свалке.

Баптиста пожала плечами:

— Меня называли и похуже.

— Останься тут ненадолго, — сказал Фриго. — И назовут.

— Так это — херова сука Баптиста? — резко спросила маленькая девочка, уперев в бёдра покрытые мукой кулаки. Солнышко хотела бы знать, как можно так сильно морщить лицо, словно в нём вообще нет костей. — Ты — та херова сука Баптиста?

— Моя внучка, — сказал Фриго, кивнув в её сторону. — Лучший знаток людей, известный мне. Я учу её семейному делу.

— Пекарскому или управлению бандой? — спросила Баптиста.

— Почему нельзя и тем, и другим? — усмехнулась девушка. — Я слышала, ты мошенница и воровка.

Улыбка Баптисты даже не померкла:

— И это только увлечения, — сказала она.

Солнышко на цыпочках шла вдоль стен, пока они разговаривали, старые плиты были такими гладкими и прохладными для её босых ног. Она шла осторожно, по затенённой стороне часовни, потому что люди могли не видеть её, но в цветных лучах могли увидеть пылинки, отлетавшие от неё.

Они не видели, где она была, но иногда замечали, где её не было.

Фриго всё ещё месил тесто:

— Что ты ищешь, Баптиста?

— А мне обязательно нужно что-то искать?

— Да. Ты не можешь удержаться.

Дверь в дальней стене была приоткрыта, и, подойдя на цыпочках, Солнышко увидела там прислушивающегося человека с ножом в руке и ещё двоих, тоже с ножами, что было неудивительно в таком ножевом месте.

Она залезла на окно, где были удобные выемки для пальцев, и выглянула через перила галереи. С другой стороны, сгорбившись, стояли двое мужчин, у этих были луки. Она упала, мягкая и бесшумная, прижалась к стене, чтобы проскользнуть за сердито глядящую внучку Фриго к разбитому окну. Ещё трое мужчин между колоннами у главной двери. Если что-то пойдет не так, они могли быстро напакостить. Как это постоянно случалось с паствой часовни Святой Целесообразности.

Постоянно случались пакостные вещи.

Баптиста перешла к делу:

— Нам нужен проход. В Трою. Мне и моим друзьям.

— У тебя нет друзей, Баптиста. — Фриго терпеливо окинул взглядом группу. Всех, кроме Солнышко, конечно. — Только те, кого ты можешь использовать. — Солнышко проскользнула мимо Вигги, ей пришлось отпрянуть, потому что женщина не могла усидеть на месте и двух вдохов подряд, и крепко прижалась к спине Якоба.

Якоб удобный, потому что широкий и высокий, и никогда не смущается, даже внезапно почувствовав, как к нему прижимается эльфийка, чтобы быстро перевести дыхание.

— Трое слева, — прошептала она, — Трое за дверью, два лука на галерее.

Якоб мягко прочистил горло, показывая, что услышал. Это заставило бы Солнышко ответить ему улыбкой. Если бы она умела нормально улыбаться.

Она снова затаила дыхание и проскользнула мимо него.

— Это они, да? Фриго показывал на них по одному своим запачканным мукой указательным пальцем. — Питомцы Папы. Не нужно быть гением, чтобы догадаться — она оборотень.

— Вот как выглядит долбанный оборотень? — презрительно усмехнулась маленькая девочка.

Из-под капюшона из-за выбивающихся волос на лице Вигги были видны только клыкастая улыбка и намёк на татуированную щеку:

— Этот выглядит так, — сказала она.

— Он вампир, — сказал Фриго.

— Вот как выглядит долбанный вампир? — презрительно усмехнулась маленькая девочка.

Барон Рикард лениво отсалютовал тростью:

— Очарован, моя дорогая.

— Остался Якоб из Торна. — Фриго задумчиво почесал горло, оставив немного муки на щетине. — Я твой поклонник, как говорится.

Стоявший со скрещёнными руками неподвижно как статуя Якоб устало хмыкнул:

— А я — нет.

Позёрство было ещё одной из тех человеческих черт, которые Солнышко никогда не понимала, поэтому она оставила их в покое и подкралась к печи, чтобы погреться в прекрасных волнах тепла. Но старая кошка подумала о том же, и теперь подняла голову, шевеля кончиком хвоста. Кошки всегда видели её так же ясно, как днем. Собаки были восхитительно невнимательны. Солнышко понятия не имела, почему.

Она плохо понимала, как всё работает. Наверное, меньше всех понимала.

Любопытная кошка встала, желая потереться о её ногу. Солнышко хотела бы погладить её, потому что кошки приятно ощущаются ладонями. Ей нравилось, когда их хвосты скользили между пальцами, такие мягкие и щекочущие. Но сейчас было не время, поэтому она одними губами пробормотала извинение и оттолкнула кошку ногой.

— А кто это? — спрашивал Фриго, прищурившись глядя на Алекс.

Она нахмурилась в ответ:

— Я никто.

— Каждый — кто-то.

— Не я.

— А ты? — Фриго прищурился на Бальтазара. — Спорим, ты — кто-то.

Волшебник гордо тряхнул головой одновременно насмешливо и оскорбительно:

— Я — Бальтазар Шам Ивам Дракси.

— Звучит как грёбаный придурок. — маленькая девочка вытащила нож из кармана в переднике и принялась делать насечки в тесте. Солнышко однажды слышала, что главное в хлебе — насечки. Без них он не поднимется как следует. Может, люди такие же.

Они никогда не получатся хорошими, если их немного не порезать сначала.

— О, она действительно хорошо разбирается в людях. — Баптиста сложила руки, ухмыляясь Бальтазару. — Он новичок. Колдун.

— Клянусь, она делает это, чтобы позлить меня, — пробормотал Бальтазар.

Фриго ещё больше сузил глаза:

— Хороший?

— Среди трёх лучших некромантов в Европе! Возможно, двух, в зависимости от того, как относиться к…

— Что ты ищешь, Фриго? — спросила Баптиста.

Фриго ловким движением руки положил одну из буханок на лопату и направился к духовке:

— Я должен что-то искать?

— Конечно. Ты не можешь удержаться.

— О, туше. — отблеск огня вспыхнул на лице Фриго, когда он наклонился ближе, достаточно близко, чтобы Солнышко могла протянуть руку и коснуться его рябой щеки. — Кое-что мне нужно. В одном доме. — это прозвучало тревожно неопределенно.

— Твои люди не могут войти? — спросила Баптиста.

— О, они вошли. — Фриго повернулся, опираясь на лопату. — Они просто так и не вышли.

— Никто не выходит из этого места, — сказала маленькая девочка, крутя нож в пальцах и сверкая улыбкой, почти такой же мерзкой, как у Вигги. — Люди говорят, оно проклято.

— Принадлежал магу. — Фриго загрёб следующую буханку. — Давным-давно покинул Венецию, но дом всё ещё… защищён.

— Защищен как? — спросил Бальтазар.

Фриго сунул буханку в духовку и пожал плечами:

— Это ты колдун.

Губы Бальтазара скривились, но Якоб опередил его:

— Что мы ищем?

— Белую коробку, примерно такого размера, со звездой на крышке.

— Что в ней?

— Это мое дело.

— Мне нравится знать, во что ввязываюсь.

— Да, но что-то мне подсказывает — ты всё равно ввяжешься. Я сказал всё. Если не нравятся условия…

—…ты знаешь, где херова дверь! — закончила его внучка.

Баптиста взглянула на Якоба вопросительно подняв брови. Барон Рикард откинул голову назад и вздохнул. Солнышко немного придвинулась к теплу печи.

— До чего дошло, — горько пробормотал Бальтазар. — Выполнять поручения пекаря и хозяина банды.

— И это только увлечения, — мягко сказал Фриго.

— Мне понадобятся инструменты.

— Марангон может достать что угодно.

— Высокоспециализированные инструменты.

— Марангон может достать что угодно.

— Мы приносим вам эту коробку. Якоб сделал неторопливый шаг вперёд к алтарному камню. Один шаг, и остановился. — Ты организуешь нам проход в Трою.

— Замётано. — Фриго кивнул в сторону печи. — Подожди немного, сможешь взять свежий хлеб в качестве бонуса.

— Лучше пораньше начнем.

— Как хочешь. — и Фриго сгрёб ещё буханку.

Марангон поманил их к двери, и все повернулись, чтобы последовать за ним, или посмотрели вслед, поэтому Солнышко воспользовалась возможностью быстро перевести дух, а затем с некоторой неохотой покинула островок тепла у печи. Внучка Фриго положила свой нож возле угла засыпанного мукой алтарного камня.

Казалось, он может упасть и кого-нибудь поранить, поэтому Солнышко оттолкнула его подальше от края, чтобы он никому не навредил.

Глава 21 «Каждый дом — остров»

Сердце Венеции было полузатопленным местом, каждое здание — отдельным островом, каждая улица — отдельным каналом, кишащим лодками с роящимися людьми. Из лодок делали дома и лавки. В лодках бездельничали молодые влюблённые, в лодках происходили яростные ссоры. Одну лодку превратили в часовню, с кафедры которой краснолицая монахиня визжала о покаянии. Вокруг зданий была вода, вода была внутри. Люди заплывали через парадные двери. Люди ловили рыбу прямо с балконов. Пахло берегом и засорившимися стоками, чайки бесконечно препирались над головой, осыпая всё непрерывным градом экскрементов.

— Идеальная возможность для урока, — сказал Бальтазар.

Алекс откинулась на носу и застонала:

— Я думала, что изучаю историю Трои, а не Венеции.

Волшебник закатил глаза, что он делал примерно каждый раз, когда она открывала рот:

— Все взаимосвязано, дитя. Троя и Венеция, и все государства и города Средиземноморья, если уж на то пошло, являются ветвями, выросшими из одного корня, который есть…?

— Империя Карфагена, — проворчала она.

— Почему же разные народы Южной Европы и Северной Афри́ки говорят на одном языке, происходящем от древнего пунического?

— Потому что карфагеняне сжигали всех, кто не хотел, — пробормотал барон Рикард, лениво наблюдая, как три маленьких мальчика тащат мимо плот.

— Сжигание людей может не всем прийтись по вкусу, — заметил Бальтазар, — Но нельзя отрицать, что это жизнеспособный путь к повышению эффективности. Когда армии Карфагена завоевали Южную Италию, они построили огромные храмы, на которых сейчас стоит сам Святой Город. Когда они завоевали северную Италию, их несравненные инженеры-ведьмы перегородили По и Пья́ве, осушили залив и основали этот великий город на плодородной земле внизу.

— Величайший город в мире, — пробормотал Марангон с платформы на корме, перекидывая шест на другую сторону, вода капала на лодку, как пятна дождя.

— Жители Кракова, Атлантиды, Дижона и многих других, конечно, предъявили бы свои претензии, — сказал Бальтазар, — Как это любят делать жители великих европейских метрополий, и не без основания. Конечно, если рассматривать период расцвета. Карфагеняне построили здесь большие виллы и многолюдные рынки, и высокие храмы, и гражданские здания, которые затмили всё, о чем мы только можем мечтать в эти жалкие дни. Когда их Империя распространилась по всему Средиземноморью вплоть до Трои, это была их северная столица.

— Так что же пошло не так? — спросила Алекс, надеясь отложить ответы на вопросы, задав свои собственные.

— С востока появился враг, не похожий ни на кого из тех, с кем Карфаген сталкивался прежде, чей фанатизм и мастерство магии соответствовали их собственным. Угадай, кто?

Солнышко внезапно появилась, сидя на самой корме баржи позади Марангона вне поля зрения Бальтазара. Она широко раскрыла глаза и указала на себя обеими руками, затем сделала вдох и снова исчезла.

— Эльфы? — рискнула спросить Алекс.

Бальтазар выглядел слегка расстроенным:

— Рад, что хоть что-то пошло впрок. Отпор эльфам истощил всю силу могущественного Карфагена, и их многочисленные враги-люди воспользовались этой слабостью. Величайшая империя, которую видел мир, раздираемая внутренними распрями и стеснённая на всех границах, рухнула под собственной тяжестью. Её западные части пребывали в шатком положении столетие или два, а затем разлетелись на куски. Венеция избрала себе дожа и уцепилась за несколько осколков территории. Кусочки побережья Далмации, Рагу́зы…

— Рагуза прекрасна, — пробормотала Баптиста.

— Все любят Рагузу, сказал барон Рикард.

— …некоторые острова в Эгейском море. Даже когда культ спасённых поднялся и связал враждующие племена Европы вместе. Даже когда эльфы снова хлынули с востока в Святую Землю, и даже когда крестовые походы против них гордо вспыхнули и позорно угасли. Даже когда война, чума и голод охватили континент, а тщеславные торговались за короны подлунного мира, здесь ещё остались следы утраченной славы.

Снова шлепки, когда Марангон поднимал шест, перебрасывая через руку, снова стук жирных капель по дереву.

— И… — Алекс тщательно выговаривала каждое слово. — Что пошло не так?

Бальтазар самодовольно откинулся:

— Это, должно быть, произошло пятьдесят лет назад, сейчас…

— Пятьдесят второй тринадцатого числа месяца Милосердия, — сказал Марангон.

— Всю весну и лето были штормы. Больше дождей, чем кто-либо мог припомнить. И великую плотину через По, которой тысяча лет или больше…

— Прорвало, — проворчал Якоб.

Бальтазар показал зубы:

— Если честно, я сам умею проговаривать кульминацию. Залив снова затопило. Бедные районы, расположенные на возвышенности, в основном уцелели, но лучшие части города, близкие к воде…

— Стали худшими частями, — сказал Якоб.

— Напились по горло, — добавила Баптиста.

— Великие достижения древних. — Барон Рикард с намёком на улыбку опустил руку в воду. — Уничтожены дождём.

— Иногда в засушливый год вода спадает, и мозаики большого форума снова открываются, тогда люди возвращают себе первые этажи. — Бальтазар махнул рукой в сторону старых приливных отметок на ближайшем угле. — В самые дождливые годы каждый дом становится отдельным маленьким островом.

— Я знаю, что собор святого Михаила обычно затапливает, — сказал брат Диас. — У них маленькие лодки вместо скамей.

— Разве они не могут починить плотину? — спросила Алекс.

— Легко, — сказал Бальтазар. — Всё, что нужно сделать — вернуть из мёртвых несравненных архитекторов древней Афри́ки. Если не получится — забудьте об этом. Эльфы опрокинули Башню Чисел в Антио́хии, англичане сожгли библиотеку в Кале́, а ведьмы-инженеры Карфагена, отважившись на любой риск в своих попытках переломить ход событий, открыли врата в ад и разрушили собственный город.

— Ещё ни разу не слышала, чтобы врата в ад сработали как надо. — Вигга грустно покачала головой. — Заставляет задуматься, нафига они продолжают открывать эту херь.

— Остались фрагменты империи, разбросанные по Средиземноморью. Знаменитый Троянский столп, в частности, и знания, собранные в его легендарном Атенее. Но в общем и целом, мудрость того века сдулась, как будто никогда и не было. — Бальтазар высокомерно откинулся на спинку скамьи. — Стоящие у власти предпочитают невежество.

— Не знания о строительстве были утеряны. — Якоб ухватился за покрытый мхом столб рядом с лодкой. — А воля. — и он с кряхтением поднялся на шаткий крохотный причал.

— Они выиграли много сражений, — Баптиста размышляла о разрушающемся храме через дорогу, его запятнанные приливом колонны наполовину утонули в море, — И построили много великих штук, так что люди всегда забывают.

— Забывают что? — спросила Алекс.

— Какими же тупыми были карфагеняне. Как думаешь, сколько мёртвых рабов в затопленных фундаментах этого города?

— Множество. — Бальтазар пожал плечами. — Но нельзя построить что-то большое без парочки трупов.

Если бы Алекс выбирала кого ограбить, а в этом у неё был определённый опыт, дом мага не был бы первым выбором. Или даже десятым. Рядом с разрушающимися дворцами по соседству он выглядел приземистой коробкой без украшений за исключением буйства мёртвых лиан, с узкими окнами и ступенями, ведущими из воды на крыльцо с колоннами на первом этаже.

Алекс смотрела на него с балкона через затопленную дорогу, опираясь локтями на выщербленный парапет и уткнувшись подбородком в кулаки:

— Выглядит не сильно волшебно, — пробормотала она.

— Невооружённым глазом. — у Бальтазара был набор цветных линз на кольце, как связка ключей, и он вглядывался в дом через них перебирая одну за другой. — Только для невооруженного глаза идиота.

— Никто не подходит к нему, — сказал Якоб, нахмурившись и скрестив руки. Никаких лодок на затопленных улицах вокруг здания. Никаких людей у окон с закрытыми ставнями, выходящих на него. Даже птиц на крышах нет.

— Люди говорят, он проклят, — проворчал Марангон.

— И они правы. — Бальтазар повернулся к ним. — Если выразиться в самом грубом смысле. — он всё ещё держал одну линзу у лица, из-за неё его глаз казался смехотворно маленьким. И оранжевым. — Аура совершенно исключительная, особенно вокруг северо-восточного угла, хотя этого, конечно, следовало ожидать, учитывая преобладающий ветер. — он перебрал линзы и поднёс другую к глазу. — В здание вплетены по крайней мере три отдельных и довольно мощных пучка чар, а также есть некоторые следы связанной сущности.

— Сущность? — проворчал Якоб, морщась. — Никогда не любил это слово.

— В таком случае, — пробормотал Бальтазар, — Я как обычно нашёл правильный термин для данных обстоятельств.

Баптиста взглянула на Алекс, и они одновременно закатили глаза.

— В стенах что-то есть… — теперь Бальтазар перешел к комбинациям линз. — Медная проволока? Свинец в штукатурке? С этой точки обзора совершенно невозможно заглянуть внутрь.

Якоб посмотрел в его сторону. Только глазами, как будто поворот всей головы стоил слишком больших усилий:

— Но ты справишься?

— Два раза ещё до завтрака. — Бальтазар выскочил с балкона, снова надув щёки, Алекс последовала за ним.

Их помещение находилось на верхнем этаже большой сырой груды, которую, возможно, построили карфагеняне, но с тех пор как-то не уделяли ей особого внимания. Не было ни одного прямого угла. Ни одна из дверей не подходила к раме, а покосившиеся доски полов стонали при каждом шаге, как будто вес одного человека мог заставить всё рухнуть в залив. Весы не виноваты в том, сколько показывают, как говорится. В главной комнате мог бы разместиться целый рыбный рынок. Весьма удачно, поскольку рыбу можно было ловить прямо через окно.

— Полагаю, здесь подходящее место для нужных ритуалов. — Бальтазар оглядел разрушающуюся комнату, сморщив нос. — Но я не могу делать всё сам.

— Не говори мне. — Якоб тяжело вздохнул. — Что кто-то из нас должен войти внутрь.

— Значит, ты умнее, чем кажешься.

— Ненамного, — пробормотала Баптиста уголком рта.

— Не умничай, — проворчал Якоб. — Ты пойдёшь со мной.

Она уперла руки в бока и пробормотала в потолок:

— Надо было уйти после Барселоны.

— Мне понадобится очень много вещей, — сказал Бальтазар, взяв Марангона за лацкан, — Прежде всего аккуратность и точность. Скажи, что у тебя есть блокнот. Хорошо. Я надеюсь, ты пишешь быстро, ведь я никогда не в настроении медлить. Полный набор магических колец, конечно же, — бронзовые, а не латунные, мы же не примитивные фокусники, — и лучший набор линз, соли и свечей высочайшего качества…

— Ты и брат Диас останетесь здесь. — Якоб смотрел на Алекс, как грузчик на ящик, который надо передвинуть, но не совсем понятно каким образом. — Барон Рикард составит тебе компанию.

Алекс взглянула на барона, который, по-видимому, спал на потрёпанном диване, прикрыв глаза тыльной стороной ладони, словно в обмороке.

— Не говори мне, что он не кусается.

— Тебя я всё равно не укушу, — пробормотал он, не сдвигая руку. — У меня есть некоторые стандарты.

— Но ты должна быть готова, — сказал Якоб. — На случай, если что-то пойдет не так.

— Кажется, это иногда случается…, — пробормотала Алекс.

— У тебя есть нож?

Она неохотно вытащила его. Перекрестье в форме змеи, маленькие красные драгоценные камни вместо глаз.

Якоб осмотрел его с таким одобрением, какого и она была не против когда-нибудь удостоиться.

— Достойно принцессы.

— Мне его подарил герцог Михаэль. В гостинице. — и всё, что она сделала с ним, это выбросила его. Пока ползала в грязи и умоляла сохранить ей жизнь.

— Ты знаешь, как им пользоваться?

Алекс нахмурилась:

— Если мне кто-то действительно не нравится, втыкаю в ублюдка.

— Вот этим концом. — Якоб нежно приложил кончик пальца к острию. — Ты уже делала это раньше?

— Участвовала в нескольких стычках. — она облизнула губы. — Большинство проиграла.

— Я участвовал в достаточно многих. Даже выиграл некоторые. И поверь мне, ведь это может спасти твою жизнь, стычка — это всегда азартная игра. Якоб подошел ближе, так что его тень упала на неё, и ей пришлось резко взглянуть на его суровое лицо. — А ты — маленькая, слабая и неумелая. Твои шансы победить сильного мужчину в честном бою близки к нулю.

— Если ты пытаешься меня успокоить, тебе нужна практика.

— Так что ты делаешь бой настолько нечестным, насколько можешь. Хитрость и неожиданность — твое оружие. Они и отсутствие жалости. Покажи мне, как ты будешь его держать.

Она повидала свою долю ножевых боёв в трущобах, поэтому знала, как это делают наёмные убийцы. Она крепко держала его указательным пальцем вокруг крестовины, согнула колени, выставила лезвие перед собой и немного взмахнула обнажив зубы и издав шипение, которое должно было напоминать гадюку, но, вероятно, не вышло, как задумано.

Якоб, конечно, не был напуган:

— Выглядит…

— Не говори «похоже на хорька».

— …свирепо, но я думаю, для тебя… — он взял её за запястье и повернул кинжал так, чтобы лезвие скрылось за предплечьем. — Враг должен узнать, что у тебя был нож, когда он уже у него в животе. Теперь съёжься, ещё больше. Можешь заплакать? — это было несложно. Она уже и так некоторое время чувствовала, как вот-вот расплачется.

— Отлично. Моли о своей никчёмной жизни.

— Это будет не первый раз. — или даже не десятый.

— Тогда используй, что у тебя есть. Заставь их беспечно потянуться. А затем бей со всей яростью, на которую способна. У всех она есть.

— Думаю, я смогу немного накопать.

— Хорошо. — он махнул рукой на своё тело как мясник, показывающий лучшие места на туше. — Кишки, пах, горло — всё работает. И никогда не останавливайся на чем-то одном. Ты будешь поражена, увидев раны, с которыми люди продолжают сражаться.

— О, я видела кое-что невероятное в последнее время.

— Продолжай колоть, пока не убедишься, что он мёртв. — Якоб неловко похлопал её по плечу, затем отвернулся. — Брат Диас! Ты когда-нибудь работал топором?

Бальтазар всё ещё бубнил свой список покупок:

— …аптекарские весы, настоящие, полный набор алхимических ложек, хороший перегонный куб и масляная горелка, немного паслёна, конечно, и он должен быть свежим, а не всякая засохшая дрянь, и не знаешь о близнецах, которые недавно умерли?

Наступила тишина, пока все переглядывались.

— Ну, если вы там, а я здесь, нам понадобится какой-то способ общения. Или вы просто собирались… орать через улицу?

Марангон задумчиво почесал щетинистое горло:

— Висентины. Брат и сестра. Он ушёл пару месяцев назад. Она — на прошлой неделе. Думаю, они были близнецами.

— Превосходно, — весело сказал Бальтазар. — Добавь их в список.

Глава 22 «Магия хороших манер»

Вряд ли нужно пояснять, что разница между настоящим магом и простым колдуном заключается в правильном инструментарии.

Магические кольца были откалиброваны с помощью компаса и штангенциркуля и прикреплены к неровному полу серебряными винтами, отлитыми в полночь, — такого профессионализма Бальтазар никак не ожидал от бандита. Настоящие эритрейские мирровые свечи были установлены на семи позициях, и Бальтазар написал уже половину небесных стихов вокруг них на пуническом и древнегреческом языках. Он был человеком, который всегда настаивал, что лучше уж использовать оба.

Его восторг от серьёзного тайного дела после столь долгого пребывания в ловушке банальности был колоссальным, он орудовал зубилом и молотком, выписывая символы, действительно со вниманием относясь к деталям. Он любил руны. Руны никогда не разочаровывали, не спорили друг с другом и не делали постоянных язвительных комментариев, призванных лишить человека тех немногих остатков достоинства, которые ему удавалось сохранить.

Едва ли это могло сравниться с его лабораторией, но учитывая время, которое ему дали на работу, обстоятельства, в которых он был вынужден работать, и жалких товарищей, с которыми он был вынужден работать, он считал результаты замечательными. Эти последние несколько месяцев без сомнения привнесли самые тяжёлые испытания в его жизнь, но Бальтазар наконец-то раздобыл всё необходимое.

Всё необходимое, чтобы попасть в дом мага.

И всё необходимое, чтобы разорвать оковы Папы.

Пришлось сдержать едкую отрыжку при этой мысли. Он нашёл способ успокоить постоянно бурлящий желудок — надо отвлекать свой разум от побега или мести и вместо этого сосредоточиться на текущей задаче. Дать возможность этой разношёрстной компании монстров выкрасть неизвестный предмет из зачарованного здания, чтобы передать в руки ведущего члена преступного братства, занимающего украденный монастырь, чтобы обеспечить проход в Трою с целью посадить на её трон осиротевшую оборванку, вонявшую уличным мусором. Подлинно святая миссия.

Он взглянул на избранную марионетку, но так называемая принцесса Алексия Пирогенет была полностью поглощена кропотливым формированием букв на каком-то клочке бумаги, нижняя губа сосредоточенно зажата за верхними зубами, а на одной слегка веснушчатой щеке от усилий осталось чернильное пятно. Брат Диас наблюдал за этим представлением с беззаботной ухмылкой родителя, восторгающегося отпрыском, делающим что-то совершенно непримечательное. Неудивительно, что он был совершенно не в курсе планов Бальтазара, этот человек был настоящим воплощением невежества. Не то чтобы его паства была менее невнимательна, какой шок они испытают, когда…

На этот раз он действительно изрыгнул горький кусочек и был вынужден ударить себя по груди. Барон Рикард поднял взгляд от своей книги с привычным выражением ироничного веселья, как будто он был участником какой-то шутки, которую все остальные узнают только позже. Возможно, он один из группы обладал достаточными тайными познаниями, чтобы угадать истинные намерения Бальтазара. Если так, он не предпринял никаких действий для разоблачения. Подстраховываясь, без сомнения. Надеясь скопировать метод Бальтазара, когда ему наконец удастся разорвать это проклятое связывание…

Он выкашлял ещё больше желчи и был вынужден снова направить свои мысли прочь от попыток обретения свободы. Принцесса Алексия на троне, Троя вернулась в объятия матери-церкви, эльфы в беспорядке отброшены на восток, Её Святейшество хлопает в ладоши от восторга, и так далее, и так далее…

— Я в этом деле — просто кусок дерьма! — огрызнулась Алекс, скомкав бумагу в своём запачканном чернилами кулаке и отшвыривая прочь.

— Чушь, ваше высочество. — брат Диас кротко пересёк комнату, чтобы забрать её жалкие каракули, и начал их разглаживать. — Вы достигли изумительного прогресса.

Барон громко фыркнул:

— К чему? Если она собирается править империей, ей не нужно учиться писать, ей нужно научиться быть. Разве ты не внучка одной из величайших императриц в истории? Прояви немного гордости, девочка!

Алекс нахмурилась в ответ:

— Чем мне гордиться?

— Найди что-нибудь или выдумай. — барон Рикард отбросил книгу в сторону и сел. — Для того, кто построил свою жизнь на лжи, ты на удивление плоха в этом деле.

— Ну, получилась не очень хорошая жизнь.

— Ха! Забавно. Быстрый и остроумный ответ — это хорошее начало, даже такому нелегко научить. Но у тебя должно быть и величие. Некая стать.

Алексия нахмурилась, оглядывая себя:

— Я коротышка.

— Тебе не обязательно быть высокой. Моя жена Лукреция была ниже тебя, но, благословенная Спаситель, она возвышалась над любым местом, которому посчастливилось её принимать! Выше, я покажу тебе. Выше, выше, выше!

Пока Алекс стояла, выглядя слегка испуганной, барон Рикард начал бродить вокруг неё, затем выставил указательный палец:

— Там. Здесь. Выше. Нет! Боже, нет. Ты не просто выпячиваешь грудь к небу, поверь мне, тебе там не особо есть что выставлять. Голова поднимается, шея становится длинной — твоя шея очень тонка, видишь, такая тонкая, ты лебедь, а не чайка, не утка, не крякай… — он коснулся под челюстью и приподнял её голову. — Представь, что тебя возвеличивает корона. Твоя голова лёгкая, а не забита тяжёлым мусором, нет сомнений и подозрений, а только высокие надежды и добрые пожелания. — он взял прядь волос между большим и указательным пальцами и потянул её голову вверх. — Вот, вот, вот.

— Ой, ой, ой!

— Это лишь часть той боли, которую я испытал увидев, как ты прокрадываешься в комнату. Затем плечи возвращаются назад — блаженный святой Стефан, нет! Ты не раскалываешь орех лопатками, они выгибаются, должна проявиться структура. Ты не прячешься, представь, что ты там, чтобы выставлять напоказ свою одежду — продать её разборчивому покупателю! Да, лучше, сильно, но мягко.

— Сильно и мягко?

— Именно так! Теперь таз наклоняется — о боже, не назад — жопа внутрь, вот так, пах вверх, вот так, живот втянут. По крайней мере, сделай вид, что у тебя есть позвоночник. Ты не сырая требуха, ты высечена из мрамора! И мы ходим. Нет, мы ходим. Нет, прямо, как человек, а не как зверь полевой, представьте это. Нет, не втыкая пятки в пол, как Вигга Улласдоттр, нет, не прогуливаясь, как Баптиста, на носках! Они ласкают землю нежным прикосновением невесомой возлюбленной. Да! Ваши большие пальцы ног следуют друг за другом по прямой линии отсюда к вашим желаниям. Владейте комнатой! Это ваша земля! Да! Вот она! Её высочество принцесса Алексия Пирогенет наконец-то прибыла!

— Хм. — Бальтазар остановился, чтобы оглядеться. Девушка действительно, казалось, претерпевала драматичную трансформацию. — Что это за магия?

— Магия хороших манер! — пропел барон Рикард, вращая пальцами. — Каково чувствовать это?

— Как пытка. — прохрипела Алекс, действительно скача по комнате с выражением лица человека, которого пытают.

— Хорошо! Это работает.

— Когда это прекратится?

— В тот момент, когда вы перестанете быть принцессой.

— Э-э…

— О, вы всегда принцесса? Тогда вы должны всегда вести себя как принцесса. Вы должны есть, спать и испражняться с имперским достоинством. Это становится инстинктом. Тогда люди не смогут не уловить опьяняющий запах королевской власти всякий раз, когда вы приближаетесь, а не… — вампир сморщил нос, — привычный вам дух сточной канавы.

— К этому нельзя привыкнуть.

— Только потому что вас, чистокровную скаковую лошадь, держали в мешке семнадцать лет. Мы должны сделать это привычным, и поэтому мы должны заняться этим себяжалеющим куском выше шеи. — барон Рикард похлопал её по щекам достаточно сильно, чтобы послышался слабый звук как от пощёчин. — Итак! Мы улыбаемся. Нет, мы улыбаемся. Не раскрываем клюв на полную, вас оценивают не по площади зубов. Меньше ртом, больше глазами. Не комедия, моя дорогая, не буффонада с падениями на задницу, а драма со счастливым концом. Серьёзно и эмоционально. Всё получилось именно так, как вы надеялись. Тот, с кем вы сейчас — тот самый человек, которого вы больше всего желаете видеть! — вампир подпрыгивал и улыбался, словно сам был окружён любезными доброжелателями, а Алекс подпрыгивала и улыбалась, подстраиваясь под него шаг за шагом. — Мир — это коробка с угощениями, и вы смиренно просите только одно. О, что же выбрать? Всё выглядит так прекрасно! Да! Очень хорошо, с ресницами. Её высочество, такая величественная, но такая близкая. Её высочество, такое смирение, такая грация, все Двенадцать Добродетелей в одной! Очаруйте их! Восхитите их! Украдите их сердца!

— Брат Диас, — сказала Алекс, прижав руку к груди, её лицо выражало тихое беспокойство. — Я так рада, что вы смогли сопровождать меня в Трою, и искренне благодарна за ваши наставления в чистописании. — Бальтазар был почти так же удивлён, как монах. Даже её голос изменился — стал выше, чище, яснее.

— Чудесно! — Барон хлопнул в ладоши, глаза сверкнули. — Я сам почти верю вам! Если бы я только был таким понятливым учеником как вы, я бы никогда…

Дверь с грохотом распахнулась, и Якоб из Торна ввалился спиной вперёд, волоча что-то, завёрнутое в мешковину. Марангон с блестящим от пота лбом тащил другую сторону. Сторону ног, можно сказать, потому что Бальтазар узнавал завёрнутый труп, когда видел. Мало кто был лучше в этом.

— Якоб из Торна! — пела Алекс, заламывая руки и трепеща ресницами. — Герой «Скатывающегося Медведя», которому я обязана жизнью. Нет больше радости, чем увидеть ваше возвращение!

Якоб бросил тело и выпрямился, разминая спину:

— Чего?

Теперь Вигга ввалилась, неся второй свёрток с очертаниями трупа, несчастная Баптиста была на стороне ног.

— И Вигга Улласдоттр! — Принцесса подпрыгнула к ней. — Какой чудесный жилет. Он новый? Это шёлк?

— Нахер, нет. — Вигга перевела взгляд с запятнанного жилета на Алекс, сбитая с толку. — Ты пьяная? Она пьяная?

— Я бы не удивился, — пробормотал барон Рикард. Он уже откинулся на спинку потёртого дивана, сосредоточившись на книге с обычным ленивым равнодушием.

Принцесса Алексия выглядела несколько удручённой, но у Бальтазара были более важные заботы, он уже с нетерпением присел на корточки возле одного из завернутых в саваны свёртков и начал разворачивать:

— Близнецы Висентины, полагаю? — он откинул мешковину, чтобы посмотреть на лицо. Довольно благородное лицо, по его мнению, с выдающимся носом.

— Фу, — пробормотала Алекс, отступая назад и прикрывая рот рукой. — Оно воняет.

Бальтазар проигнорировал её. В конце концов, некромант не может позволить себе проявлять брезгливость от лёгкого запаха гниения. Кожа имела ожидаемый зеленовато-голубой оттенок с мраморностью раннего разложения, но плоть под ней казалась здоровой.

— Превосходно! — пробормотал он, начиная разворачивать сестру, у которой на щеке была большая бородавка, но, если что, она была в ещё лучшем состоянии, чем брат. — Ты превзошёл себя, Марангон.

Марангон был невозмутим. Как будто его поздравили с удачным приобретением мешка слив. Если этот человек когда-нибудь устанет от организованной преступности, из него действительно получится образцовый помощник некроманта. Баптиста была менее флегматичной. Она выглядела совершенно возмущенной всем этим делом, что само по себе не могло не радовать.

— Что бы ты ни делал здесь, — сказала она, отступая, — меня не вмешивай.

— Я полностью счастлив не вмешивать тебя во все мои дальнейшие дела. — Бальтазар был полностью занят тем, что сжимал шею близнеца-мужчины, ощупывая положение позвонков большими пальцами. — Ты не мог бы мне помочь, Якоб? У меня такое чувство, что это будет не первый раз, когда ты кому-нибудь отрубишь голову.

Старый рыцарь нахмурился немного сильнее обычного:

— Ты хочешь отрубить им головы?

— Если только ты не планируешь таскать с собой целый труп по проклятому дому?

Воцарилась тишина.

— Я и так чувствовала себя по-мудацки, — размышляла Вигга, рассеянно потирая рукой промежность. — Но сейчас что-то настроение совсем пропало.

Глава 23 «Говорящие головы»

Дерево заскребло по камню, а Якоб с горькой завистью наблюдал, как Баптиста беззаботно перепрыгивала через ступеньки. Лодка сильно накренилась, когда Вигга поставила большую босую ногу на борт, затем дико качнулась, когда она сделала шаг по сухому камню, оставив Марангона бороться с шестом, пытаясь удержать лодку.

Якоб стиснул зубы, пошатнулся и встал. Все суставы привычно ныли от усилий сохранить равновесие. Никто не хочет видеть сомнения. Он смело выставил один ботинок, но когда нога достигла ступеньки, почувствовал жестокую боль в паху и с беспомощным стоном застыл. Он оказался в ловушке с одной ногой на ступеньках, а другой в лодке. И теперь ноги медленно дрейфовали друг от друга. Он взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, агония между ног усиливалась с каждым мгновением.

— Ах, — проворчал он. — Нахер. Чёрт возьми…

Солнышко схватила его за руку, откинулась назад, стиснув зубы, наваливаясь всем своим весом, и наконец сумела втащить его на ступеньки.

Он наклонился, чтобы отдышаться, осторожно работая бёдрами, чтобы проверить себя на повреждения. Солнышко всё ещё сжимала его ладонь обеими руками, и он резко вытащил свою.

— Спасибо, — проворчал он. Как будто тихая формальная благодарность показывала, что ему на самом деле не нужна была помощь.

— Ты говоришь это так, будто тебе не нужна была помощь, — сказала Солнышко.

— Не нужна, — отрезал он, а затем добавил тише, — Я мог бы просто разорваться пополам.

Марангон уставился на Солнышко:

— Откуда она взялась?

— Раньше я была в цирке, — сказала она.

— Люблю цирк, — сказал Марангон. Лёгкое удивление от эльфийки, появившейся из ниоткуда, было самым большим проявлением чувств, которое Якоб видел у него за всё время их знакомства. — И почему ушла?

— С той стороны не так весело.

Марангон медленно кивнул:

— А с этой весело?

Дом мага не выглядел особо привлекательным снаружи, когда Якоб хромал по ступенькам, мрачный фасад был покрыт мёртвым плющом, а узкие окна плотно закрыты ставнями.

Баптиста стояла наверху, уперев руки в бедра:

— Кажется, я нашла первую проблему, — сказала она, махнув рукой в сторону двери.

Двери не было.

Были ступеньки, крыльцо, маленькая крыша. Всё, что должно быть на входе. Кроме двери. Якоб провёл руками по кладке там, где она должна была быть. Немного липкий, как и всё в Венеции, но очень твердый камень.

— Всё идёт нормально, — сказала Солнышко.

— Не хуже, чем всегда, — сказала Вигга.

— Ещё не вошли в здание, — сказала Баптиста. — А нам уже нужен колдун.

— Волшебник, — сказал Якоб и поморщился. — Ублюдок заставил меня это сделать. Придётся вытащить голову.

Никому не понравилась эта идея. Вигга неохотно сбросила мешок с плеча, и все четверо уставились на него.

— Ну, я не буду трогать эту чёртову штуку, — сказала она, сморщив нос.

— Если выбирать женщину, которой может быть комфортно рядом с кусками трупов, — сказала Баптиста, — Это должна быть ты.

— Меня не столько беспокоят мёртвые части, сколько то, что они возвращаются к жизни, — сказала Вигга. — Наверняка у тебя есть опыт в таких делах?

— Я не буду трогать эту чёртову штуку, — сказала Баптиста, содрогнувшись. — Ты — ходячий труп, Якоб. Сделай это.

Якоб был занят вдавливанием пальцев в пах, который всё ещё пульсировал, и не в хорошем смысле. — Меня не столько беспокоят трупы и некромантия, — сказал он, — Сколько необходимость нагибаться.

Солнышко цокнула языком, присела на корточки возле мешка и вытащила голову за уши. Волосы были серыми и спутанными. На обрубке шеи была пришита кожаная заплата. На лбу был нарисован круг из напоминающих крабов рун, а в центр был вбит серебряный гвоздь.

— Бальтазар? — спросила Солнышко. — Ты там?

— Конечно, — сказала голова, — Где же, чёрт возьми, я ещё могу быть?

— Фу, — сказала Баптиста, отступая назад. Рот двигался, но лицо оставалось ужасно вялым. Всё это было ровно настолько приятно, насколько можно себе представить разговор с отрубленной головой.

— Это не его голос, — размышляла вслух Солнышко, — Но каким-то образом можно определить, что это он.

Вигга посмотрела на балкон разваливающегося здания, где ждали остальные:

— Эту жопу я учую за милю.

— Я это слышал, — сказала голова.

— Хорошо, — сказала Вигга, — Значит, не напрасно воздух сотрясала.

— С неё течёт, — сказала Солнышко.

И действительно, из угла рта капала какая-то жижа. Солнышко держала голову одной рукой, другой достала носовой платок и начала обмакивать, как лицо пожилого родственника, потерявшего рассудок.

— Зачем тебе носовой платок? — спросила Баптиста, как будто это было самой странной частью ситуации.

— Чтобы вытирать вещи, — сказала Солнышко. — А зачем ещё?

— Он с монограммой? — спросила Баптиста. В углу, похоже, была аккуратно вышита буква «С».

Солнышко сморщила нос:

— Платок без монограммы — просто кусок ткани.

— Что? — спросила голова, выплеснув ещё больше липкой жидкости. — Какой платок? Все говорят одновременно! Вы в доме?

Якоб стиснул зубы, пытаясь подтянуть к себе ногу:

— Не… полностью.

— Вы либо внутри, либо…

— Двери нет.

— Двери нет, — сказала голова, прислонённая к стопке книг на столе перед Бальтазаром. Трудно было сказать, страдала она лёгким дефектом речи с рождения или только после смерти. Честно говоря, это было далеко не самой серьёзной проблемой брата Диаса.

— Благостная Спаситель, защити нас… — выдохнул он. Чернейшее из Чёрного Искусства практиковалось прямо перед его неверящими глазами. Самые торжественные ограничения церкви не просто трактовались расширенно, а полностью разрывались на куски, а затем эти куски швырялись в грязь и радостно топтались. Это, безусловно, затмило его собственные юношеские проступки. Возможно, как сказала кардинал Жижка, иногда нужно использовать оружие врага против него, но если праведники опустятся до самой глубины, что будет отделять их от нечестивцев? Где черта? Есть ли эта черта? Брат Диас действительно не хотел жить в мире без черт, и всё же, без определённой вины с его стороны, вот он здесь, задаваясь вопросом, всегда ли отрубленная голова шепелявила.

Возможно, никаких черт никогда не было. Возможно, вся идея черт была утешительной сказкой, в которую удобно верить.

— Фу, — сказала Алекс, находясь почти в таком же омерзении, как и он сам, — С неё течёт?

— Не больше, чем ожидалось, — проворчал Бальтазар. — очередная деталь, которую брат Диас определённо предпочтёт опустить в очередном письме к матушке. Стоит заметить, в своих письмах он упускал почти всё. Вероятно, это было благословением для всех заинтересованных лиц, что он до сих пор не нашёл способа их отправить. — У кого-нибудь есть ткань? — рявкнул маг.

— У меня есть платок, — сказала голова, а затем — У неё есть, и он нехерово монограммистый.

— Не ты! — рявкнул Бальтазар на голову. — Как я могу вытирать свою голову твоим платком, когда тебя здесь нет! — он издал разочарованный стон. — Сколько ещё мне терпеть этих жалких созданий?

Брат Диас потёр вспотевшие виски:

— Я задаю себе тот же вопрос уже некоторое время.

— Можно с уверенностью сказать, что к цели мы не приблизились. — Бальтазар дёрнул рукавами, протягивая руки, словно собираясь перебирать струны невидимой арфы. — Им уже нужен маг.

— Так и думал, что ты будешь доволен, — сказал барон Рикард, развалившись на своем потрёпанном диване. — Золотая возможность продемонстрировать свои грозные и таинственные навыки.

— Доволен, — сказал Бальтазар, хотя, казалось, он стал ещё более напыщенным при слове «грозные». — Рассеять одну глупую иллюзию — это не испытание для моих сил.

— Хотя для этого тебе понадобился запас двух лавок старьёвщиков, — сказала Алекс, оглядывая магические принадлежности, покрывавшие стол и рассыпавшиеся на пол.

— Кто знает, с какими таинственными препятствиями могут столкнуться наши несчастные соратники? — резко спросил Бальтазар. — Что отличает настоящего мага от ведьм, колдунов, садовых фей, самодовольных торговцев пустыми суевериями… — и он скривил губы, глядя на брата Диаса, — …и церковников, так это тщательная подготовка к любой неожиданности.

Возникла пауза.

— Тогда разве у тебя не должно быть ткани? — спросила Алекс.

Барон Рикард откинулся назад со смешком, а Бальтазар кисло пошевелил ртом:

— Развлекайтесь, почему нет. — он протянул руку с драматическим апломбом дирижёра, готового запустить грандиозную феерию огромного хора. — Некоторым из нас нужно поработать…

— Я надеялась на фейерверк, — проворчала Вигга.

Как и большинство вещей в мире, магия никогда не предоставляет ожидаемого развлечения. Камни не разлетелись и не развеялись как дым. Просто внезапно появилась дверь. С обычными заклёпками, покрытая отслаивающейся краской, с потускневшим кольцом вместо ручки.

— Моя очередь. — Баптиста потёрла ладони, опустившись на колени возле замка, пошевелила пальцами, вытащила набор отмычек и начала ими тыкать. У неё, должно быть, их было с дюжину: куски проволоки, все с зубцами и крючками, такие неудобные, что у Вигги заболели пальцы от одного взгляда на них.

— Уверена, что сможешь её открыть? — спросила Солнышко, опуская голову обратно в мешок.

Баптиста цокнула раздражённо. Она хорошо управлялась со звуками. Могла рассказать целую историю только вздохами и движениями бровей:

— Я вскрывала и более сложные замки, чем этот. Я рассказывала о сейфе виноторговца в Равенне?

— Как минимум дважды, — пробормотал Якоб, держась за пах, и не в хорошем смысле.

Баптиста вставила в замок новую отмычку:

— А как насчет того раза, когда я шантажировала епископа Кала́брии?

— Одна из лучших, — сказала Солнышко.

— У вас уже есть дверь? — приглушенно раздалось из сумки. — Вы уже в доме? Кто-нибудь может мне ответить?

— Терпение, — промурлыкала Баптиста, растягивая слово так долго, что нужно было терпение, чтобы просто дослушать до конца. — Для этого нужны… ловкие пальцы… и терпение…

Две вещи, которых у Вигги никогда не было, даже до укуса. Она схватила кольцо и дёрнула. Оно повернулось, и дверь распахнулась с громким скрипом, оставив Баптисту застывшей с четырьмя отмычками в руках и ещё парой в зубах.

— У часовни Святой Целесообразности есть свои недостатки, — сказала Солнышко, — но я горжусь тем, что являюсь частью элитной команды. Включая мужчину, который не может сойти с лодки, и женщину, которая не может отпереть открытую дверь.

— Полагаю, иногда нужны ловкие пальцы и терпение. — Вигга провела рукой по волосам и отбросила их за спину, входя первой. — Но иногда хватит симпатичной дурочки.

Как случается с большинством вещей в жизни, первый взгляд на внутреннюю часть дома мага был разочаровывающим. Тёмный коридор с полом, выложенным чёрно-белой плиткой, как шахматная доска. Однажды Олаф попытался научить её шахматам, но Вигга не смогла разобраться. Маленькие лошадки, слоны, башни и королевы — всё это не нравилось ей и в натуральную величину. Даже мысль о разных способах, которыми должны были ходить неуклюжие фигуры, заставляла её хотеть швырнуть маленькую хренотень в огонь.

Самодовольная женщина с лаской в руках ухмылялась с покрытой паутиной картины. Пара потускневших доспехов неуклюже стояла в дозоре.

— Это точно оно? — пробормотала Вигга, когда Солнышко обогнула её. — Я надеялась, будет…

— Меньше пыли? — эльфийка провела рукой по панели, затем сдула серое облачко с кончика пальца.

— Больше магии, думаю. Может, дальше магии станет больше? — Вигга пошла, но Якоб поймал её за руку.

— Нам следует идти осторожно. — он нахмурился, глядя в коридор и сжимая в руке обнажённый меч. — Это место точно опасно.

— Но это не дом мечника, не так ли? — Вигга щёлкнула по кончику лезвия ногтем. — Ты собираешься мечом уничтожить иллюзию? Это, скорее всего, принесёт больше вреда, чем пользы.

— Мечи всегда приносят больше вреда, чем пользы, — пробормотала Солнышко, уже шагая по коридору на цыпочках. — Вот в чём суть.

— Давай! — Вигга забрала руку и похлопала Якоба по щеке, прежде чем он успел отдёрнуться. — Какой смысл никогда не умирать, если ты не собираешься даже немного пожить полной жизнью?

— Тогда несись, — сказал Якоб, возвращая меч в ножны. — Меня не побеспокоит, когда мы все упадём в яму с шипами. Я же не могу умереть.

— Ты можешь застрять в яме на десяток лет с шипом в жопе… — Вигга затихла. Солнышко стояла в нескольких шагах, склонив голову набок. — Слышишь что-то?

— Мухи, — сказала эльфийка.

Это была большая столовая с высоким потолком, сплошными окнами по всему периметру и люстрой с дюжиной свечей. Длинный стол был освещён лучом света, словно актер на сцене, вокруг стояло шестнадцать стульев, один из которых был опрокинут, словно кто-то в спешке вскочил. Ужин был подан, но так и не съеден, массивные тарелки расставлены на столешнице, а из покрытого плесенью окорока всё ещё торчала большая вилка. Мухи ползали по гниющим остаткам неудачного пиршества, носились и плавали в душном воздухе, их жужжание было почти болезненным для ушей Солнышко после могильной тишины коридора.

Вигга показала острые зубы:

— Плохое мясо.

Два трупа лежали в углу, мухи суетились над пятнистыми лицами.

— Там мертвецы, — сказала Солнышко.

Якоб надул свои покрытые шрамами щёки:

— Мертвецы везде, куда бы мы ни шли.

— И если их нет, когда мы приходим, — сказала Баптиста, сморщив нос у центральной части стола возле сгнивших цветов, — То уж точно будут, когда уйдем. Это люди Фриго?

Солнышко присела на корточки возле тел. Казалось, они умерли в объятьях друг у друга, что было даже как-то душесогревающе, пока она не поняла, что оба держат ножи, что было полной противоположностью. Душезамораживающе?

— Они зарезали друг друга.

— Это хорошо, — сказала Вигга.

— Правда? — спросил Якоб.

— Ну, они не будут нас колоть.

Баптиста подняла бровь:

— Я слышала, некоторые люди могут прожить день никого не заколов.

Вигга пожала плечами:

— Некоторые, может быть. Что это значит? — она махнула рукой на какие-то нечёткие символы, поспешно нарисованные на стенах краской. — Выглядит магически.

Солнышко подняла мешок:

— Спросим эксперта?

Никто не обрадовался предложению.

— Лучше оставим как есть, пока нет необходимости, — сказал Якоб.

— Куда? — Баптиста рассматривала четыре дверных проема в четырех стенах, обшитые панелями коридоры, тянущиеся во мрак в каждом направлении.

— Разве ты не была штурманом? — спросил Якоб.

— Рулевым. Месяц или два. Ганзейское судоходство, в основном. Знаю дельту Рейна как свои пять пальцев.

Солнышко оглядела столовую:

— Не похоже на дельту Рейна.

— Там было гораздо мокрей. — Баптиста сняла шляпу, чтобы почесать затылок. — И я однажды посадила корабль на мель на песчаную косу. Забавная история, на самом деле, груз частично состоял из живых свиней…

— Всё, что надо знать о её чувстве направления. — Вигга зашагала к ближайшему коридору. — Как насчет этого?

Якоб загородил ей проход плечом:

— Нам нужно идти осторожно, помнишь? — он кивнул в сторону двух тел. — Очевидно, здесь опасно.

— Тогда, чем быстрее мы выйдем, тем лучше.

Якоб замер с полуоткрытым ртом, но не смог найти быстрый ответ.

— Видишь? — Вигга прошагала мимо него. — Некоторые из нас лидеры. Большинство остальных — последователи.

— Слышите? — остановилась Солнышко, шедшая вслед за Виггой в луче света между старыми доспехами под пристальным взглядом посредственно намалёванных портретов.

Якоб напрягся в тишине, но всё, что смог услышать — шлепки подошв Вигги по клетчатым плиткам:

— Мой слух уже не тот… — вместе со зрением, памятью, суставами, мочевым пузырем. Честно говоря, его уши работали гораздо лучше большинства других органов. — Что ты слышишь?..

Но к этому моменту он уже сам услышал.

— Мухи, — пробормотала Баптиста, когда они вошли в большую столовую, высоко над которой висела люстра с дюжиной свечей. Длинный стол был завален гнилой едой, а один из шестнадцати стульев лежал спинкой на плитках.

— Сколько столовых нужно одному магу? — спросила Вигга.

— Это та же комната, — ответила Солнышко, снова приседая возле двух трупов в углу.

— Хм. Как я этого не поняла?

— Некоторые из нас лидеры. — Солнышко хлопнула ресницами. — Большинство — последователи.

— Я просила о таком. — Вигга задумчиво уставилась на люстру. — Корчилась и умоляла об этом. Это всё не хуже того, чего я заслуживаю.

— И чего похуже ты заслуживаешь? — спросила Баптиста.

— Мы шли прямо… — Вигга заглянула в один коридор, затем в точно такой же напротив, — …но мы прошли круг.

— Я десятилетиями оказывался там, где начинал, — сказал Якоб, морщась и снова нажимая на пах. Если на то пошло, со временем он начал болеть сильнее.

— Как нам продвинуться дальше? — спросила Вигга.

— Как нам выбраться? — спросила Солнышко, всё ещё хмуро глядя на трупы.

Они все на мгновение задумались.

— Видимо, моя шея выбрана для навешивания туда всех собак, поэтому мне нужно это произнести… — сказала Баптиста.

— Доставай голову, — сказал Якоб.

Она не выглядела неуместной будучи установленной на обрубке шеи посреди гнилой еды:

— Я так понимаю, я снова нужен, — сказала голова.

Якоб потёр переносицу. Он сомневался, что будет сильно скучать по Бальтазару Шаму Иваму Дракси, когда тот неизбежно уйдёт тем же путем, что и все остальные колдуны, волшебники, ведьмы и маги, которые прошли через часовню Святой Целесообразности за все годы.

— Мы нашли столовую, полную гнилой еды, но каждая дверь, выходящая наружу, ведёт обратно в неё же.

— Как им пройти дальше? — спросила голова, и Якоб решил, что это говорил брат Диас.

— Как им выйти? — спросила голова, и Якоб решил, что это Алекс.

Все на мгновение задумались.

— Есть ли где-нибудь письмена? — спросила голова.

— Руны на стенах, — сказала Вигга, прищурившись на небрежно нарисованные символы.

— Какие руны? — спросила голова, когда муха села на липкую массу в углу её рта.

— Я не умею читать, — сказала Вигга.

— Я просто поражён, — сказала голова. — Кто умеет?

— Я умею, — сказал Якоб.

— Значит, мы продвигаемся.

— Но не руны.

— Кто-нибудь из вас знает руны? — Голове удалось выдавить разочарование, несмотря на булькающий монотонный голос. Три или четыре мухи теперь жужжали вокруг её рта.

— Я знаю парочку, — сказала Баптиста.

— И?.. — спросила голова.

Баптиста прищурилась на руны, задумчиво сжав губы:

— Не эти.

— Боже… чёрт возьми, — пробормотала голова.

— Боже… чёрт возьми. — Бальтазар с силой выдохнул сквозь стиснутые зубы. Если бы ему пришлось участвовать в этом обречённом походе ещё очень долго и избежать убийства от рук одного из своих отвратительных коллег, а затем избежать убийства от рук одного из их огромного и постоянно множащегося количества врагов, он бы наверняка умер от разочарования их монументальным невежеством.

— Я могу их описать, — говорила голова. — Одна состоит из двух линий с кругляшком между ними, они жирные и стоят вертикально…

— Ты только и думаешь об этом, — сказала голова.

— Не обращайте внимания! — рявкнул Бальтазар. — Вы, люди — и я понимаю, что растягиваю это слово до пределов искажения его смысла — можете отдыхать, или рассказывать шутки, или убивать друг друга. Сомневаюсь, что кто-то оценит мастерство, которое для этого потребуется, но Бальтазар Шам Ивам Дракси справится с этим в одиночку!

— Понимаешь, что там происходит? — спросила Алекс с врождённой подозрительностью опытного мошенника, всегда ищущего в других собственную низость.

— Я мог бы объяснить, но боюсь, что некоторые детали могут остаться непонятными.

Она упёрла руки в бока и добавила упрямства к демонстрируемому комплекту отвратительных черт:

— А ты попробуй.

Бальтазар стиснул зубы ещё сильнее:

— Как человек с колоссальным опытом в тайных науках, ваше высочество уже поняли, что мухи в сердце всего этого. У них, конечно, шесть ног и два крыла, восемь — число станций на малом ключе Гейслера, базе, любимой магами иллюзий за сильное влияние на память и чувства.

— Очевидно, — протянул барон, небрежно взмахнув рукой.

— Мы имеем дело с защитой на основе насекомых, включающей ограниченное сворачивание пространства, подпитываемое укрощённой энергией гниения. Умно, по-своему, но инфантильно в исполнении и чересчур самоуверенно…

— Вот это непростительно, — заметил барон.

— Очевидное средство — уничтожить насекомых, а вместе с ними и чары. — Итак. — Бальтазар подтянул вышитые рукава халата, который ему достал Марангон, позволив рукам беспрепятственно проникать в самую суть творения. — Если у зрителей больше нет вопросов, может быть, они позволят мне продолжить? — И не дожидаясь ответа похожей на хорька принцессы он проверил как отзывается тело, с отточенной грацией сплетая руками начальные формы ритуала, который он планировал с прибытия в Венецию. Ритуал, который, конечно же, не имел абсолютно никакого отношения к этому нелепому дому мага иллюзий, а был полностью связан с разрушением проклятого папского связывания. Было почти стыдно, что он никогда не сможет обсудить точную методологию, потому что этой стороной он особенно гордился. Как только он освободится, это станет эпизодом, о котором никому не будет позволено упоминать под страхом мучительной смерти. Как только он освободится…

Он снова рыгнул, опять едкое першение в горле.

— Проблемы с желудком? — спросил барон Рикард.

— Просто запах этих свечей, — проворчал Бальтазар. Он принялся рисовать в воздухе, как будто сшивая невидимые ткани, магические круги дёрнулись на своих винтах и начали гудеть от энергии. Он чувствовал щекотку в кончиках пальцев и гудение в подошвах ног, когда произносил первые слова семичастного заклинания собственного изобретения.

Несмотря на очевидные проблемы с пищеварением, он едва мог сдержать улыбку. Он снова был магом. Он вернул себе всю силу, и вскоре все те, кто осмелился причинить ему зло, заплатят.

Глава 24 «Кругами»

На этот раз они пошли по правому коридору, или, может, по левому, Вигга запуталась, да и какая разница? Каждый коридор вёл обратно в одну и ту же комнату. Та же гнилая еда, те же мухи. Якоб и Баптиста ссорились как всегда, а Солнышко нервничала и как всегда надеясь, что папочка и мамочка перестанут драться. Вигга любила хорошую ссору, как и любой другой оборотень, и застряла бы там, но время от времени на неё накатывало вялое свинцовое отупение, и сейчас наступило это скучное, серое время.

— Какой, нахер, смысл? — проворчала она, падая на один из стульев напротив стола своей матери, занятой шитьём. С иголкой она всегда была ловкой как Брок, брала одежду на починку со всей деревни за монетку или две.

Её мать не подняла глаз, что было вполне в её духе. Такая организованная, такая терпеливая. По одному делу за раз. Совсем не похоже на Виггу, вечно метавшуюся во все стороны.

— Где ты была? — спросила мать.

Думать об этом, казалось, было больно, и солёный морской запах влетел из мрачных коридоров и поцеловал вспотевший лоб Вигги, что было приятно.

— Бродила вокруг, наверное? Я немного запуталась.

— Ты всегда путаешься. Всегда металась во все стороны.

— Даже до укуса. Жизнь просто… наступает на меня. Как осиное гнездо, которое разрывается у меня в руках. Шокирующее, пугающее и болезненное. И, заставляющее опухнуть.

— Не подбирай осиные гнезда, вот мой совет.

— Никогда не умела принимать советы.

Мать подняла глаза:

— Даже до укуса.

— Да. — Вигга плюхнулась вперёд, положив руки на шаткие перила причала, а голову на руки, наблюдая, как волны бьются о заросшие ракушками брёвна. — Думаю, пока что я оставлю другим заниматься этим.

— Другим? — спросила мать, пальцы которой были заняты волосами Вигги, дёргая и заплетая их. — Заниматься чем?

Вигга наблюдала, как самодовольная чайка ковыляла по причалу, высматривая объедки, которые могли оставить рыбаки.

— Не уверена, — сказала она.

Столько мух вокруг.

— Готова? — спросила Вигга, сплетая пальцы лодочкой.

— Как всегда, — сказала Солнышко, ставя босую ногу в татуированные руки Вигги, где ступня выглядела совсем тонкой и бледной, как нарисованная ребёнком.

Оборотень считала, кивая на каждой цифре:

— Раз, два, три.

Вигга подбросила её и Солнышко полетела, словно ничего не весила. Честно говоря, она весила лишь немного больше, чем ничего. Она легонько коснулась перил, проходя мимо, и села на подоконник в полной тишине.

— Меня это всегда впечатляет, — услышала она голос Якоба внизу.

— Бросок или прыжок?

— Честно? И то, и другое.

— Ну да, — сказала Вигга, — И то, и другое должно выглядеть как магия для человека, который не может сойти с лодки без посторонней помощи.

— Ты же не дашь мне это забыть, правда?

— Для человека твоего возраста, — сказала Баптиста, — Удивительно, что ты сам ещё не забыл, о чём речь.

На балконе было четыре двери, и Солнышко прошлёпала к ближайшей, прижалась спиной к стене и заглянула за угол, показывая себя как можно меньше. Сила привычки.

Чем больше её видели люди, тем меньше им это нравилось.

Ещё один зал. Клетчатые плитки, пыльные панели, покосившиеся доспехи. Сколько их уже было? Казалось, десятки.

— Вы двое должны присоединиться к цирку — проговорила Баптиста.

— Солнышко уже пробовала, — проворчал Якоб. — Вышло не очень.

— Может, надо было попробовать стать акробаткой, — крикнула Солнышко, — А не уродом. — она подождала, но ответом была тишина. Люди редко смеялись над её шутками. Говорили, дело в том, как она это произносила. «Работай над своей хреновой подачей». Но она на что-то надеялась. Она вернулась к перилам и посмотрела вниз. Комната внизу была пуста.

— Якоб? — прошипела она. По горлу пробежала отвратительная волна мурашек.

— Вигга? — её слова потонули в тишине, такой могильной тишине, что она щекотала уши. — Баптиста? — но даже мухи исчезли.

— Это… странно? — пробормотал Якоб, снова хромая из коридора.

Сколько раз уже возникала эта комната? Те же плитки в клетку. Тот же стол, заваленный едой, облепленной мухами, один стул опрокинут. Та же люстра с дюжиной свечей. Но теперь стол стоял на потолке, покрытом плиткой, а люстра торчала из деревянного пола.

Конечно, удивительно было бы не увидеть ничего удивительного в доме мага иллюзий, но он был почти уверен, что всё совсем не правильно. Он ткнул в одну из ниток стеклянных бусин на люстре, торчащих прямо вверх, и она слабо звякнула, покачиваясь взад и вперед, как тростник на дне реки.

— Она перевернута, — пробормотал Якоб.

— Или мы? — сказал Саймон, как будто продолжая обычную беседу. К огромному удивлению Якоба перед ним оказался Саймон Бартос, в его случае — действительно огромный тамплиер, несущий щит с двойным орлом и священным кругом, который Папа Анжелика разрешила им добавить к своему гербу, превратив Железный Орден в Золотой. Как они гордились, что носили круг, когда маршировали с гимнами на устах, чтобы навести порядок в мире. У него было плохое предчувствие, как будто он знал, чем это обернётся.

— Где Солнышко? — спросил он.

— Кто?

— И как-там-её. Оборотень.

— Оборочто? — нахмурился Саймон. Остальные тамплиеры тоже нахмурились. Очарование безупречного командира было разрушено. Структура, на которую они все полагались, могла рухнуть, а это означало хаос, смерть и провал священного дела. Магистр должен казаться больше чем человеком. Тверже. Сильнее. Прежде всего, более уверенным.

Из твоей уверенности растёт их уверенность, и компания, объединённая праведной целью, не может потерпеть неудачу.

Никто не хочет видеть сомнения.

— Неважно. — Возможно, ему это приснилось. Иногда казалось, что он не может закрыть глаза, не увидев прошлого. Якоб потёр пульсирующие виски. Там продолжали собираться жирные капли пота. — Я думал, вы все мертвы. Давным-давно.

— Я настолько же живой, как и ты, начальник, — сказал Саймон.

— Всё настолько плохо?

— Столько вариантов, — сказала Эльжбета, медленно поворачиваясь и хмуро осматривая перевёрнутые окна и перевёрнутые одинаковые двери, которые вели из столовой.

Якоб не мог встречаться с ней взглядом. Он был уверен, что она мертва. Он помнил, как сам душил её. Выбора не было. Сомнения — как чума в городе, их нужно было выжечь прежде, чем они распространились. Только вот она стояла, с этой толстой нижней губой и обмотанной вокруг головы косой, которая всегда слегка раздражала его, хотя он никогда не мог сказать почему.

Повсюду жужжали мухи. От этого у него болели зубы. От этого болели колени.

— Какая дверь правильная? — спросила Эльжбета.

— Нет правильной двери, — пробормотал Якоб, закрывая глаза. — Все они ведут в ад.

Ад, который они сами себе построили, выбиваясь из сил.

— Нет правильной двери, — пробормотала голова. — Все они ведут в ад.

— Звучит не очень обнадеживающе. — брат Диас всё больше тревожился. Его моральный компас, возможно, в последнее время бешено вращался, но он был уверен, что они всё-таки двигаются не прямо в ад. — Это звучит обнадеживающе?

— Нет, — отрезала Алекс, глядя на Бальтазара.

Волшебник снова цеплялся ногтями за воздух, словно пытаясь удержать невидимую упряжку лошадей, и на этот раз ответный ветерок пронёсся по комнате, заставив пламя свечей танцевать, а страницы увесистых книг трепетать. Барон Рикард немного приподнялся, не настолько стильно скучающий, как обычно.

Бальтазар выглядел так, как будто его тошнит. Руки и губы беспрестанно двигались, на коже выступил пот с лёгким зеленоватым оттенком. Отрубленная голова теперь бормотала и текла почти постоянно, хотя уже невозможно было сказать, чьи слова произносит мёртвый рот.

— Мне это не нравится, — сказала Алекс, когда ветер стих.

— Ну, никому это не нравится, — сказал брат Диас.

— Я ему не доверяю.

— Ну, никто ему не доверяет!

— Не бойся… — Бальтазар заставил себя приоткрыть один глаз и прошипел сквозь неподвижную и совершенно неутешительную улыбку, — Всё это скоро закончится. — и он поморщился, сглотнув отрыжку, затем снова сердито потянул воздух.

Этот неестественный ветер пронёсся по комнате, на этот раз сильнее, заставив рваные обои хлопать. Вихри пыли взметнулись, металлические кольца сердито загрохотали о свои винты. Возможно в тридцатый раз с тех пор, как он сидел на той скамейке у кабинета кардинала Жижки, у брата Диаса возникло чувство, что дела идут совсем плохо, но он был совершенно бессилен это предотвратить. Возможно, в сотый раз с тех пор, как он сидел на той скамейке у кабинета кардинала Жижки, он сжал цепочку с пузырьком под рясой и закрыл глаза:

— О, благословенная святая Беатрикс, проведи меня благополучно через мои испытания и предай меня благодати Спаситель…

— Нет, нет, — говорила голова. — Я буду хорошей.

Почему-то это прозвучало для брата Диаса ещё менее обнадеживающе, чем когда-либо.

— Нет, нет! Я буду хорошей!

Но все знали, что она не будет хорошей. Она никогда не давала ни малейшего намека, будто знает, как это сделать. Они тащили её по деревенской площади, цепь была затянута на каждом запястье и лодыжке, железные звенья кусали её, два мрачных мужика на конце каждой тянули так сильно, что казалось её суставы вот-вот разорвутся.

Люди испуганно выглядывали из-за дверей или ругались, когда её протаскивали мимо, или таращились с суровыми лицами, скрестив руки, беззаботные, как пустые доспехи на постаментах. Друзья и соседи стали мрачными обвинителями, и никто не высказался за неё. Она не могла их винить.

— Ой, моё плечо! Ой, моё колено! — но им было всё равно, сильно ли они её терзали. Чем больше, тем лучше. Они тащили её по грязи, навозу и холодным лужам, рваные штаны слезли с задницы, потом она висела в воздухе, потом прыгала на одной ноге, потом отскакивала от угла телеги, рыдая, плюясь и давясь собственными волосами.

Они потащили её к квадратной тени — дверному проёму длинного дома, и она ухватилась за один из столбов, вцепилась в него, обняла, как последнего оставшегося друга во всем мире. Так и было.

— Нет, нет! Я не опасная! Я чистая! — но все знали, что она не чистая. Мужчины тащили изо всех сил, цепи натягивались, она взвизгнула, когда женщина начала бить её метлой, «шлёп-шлёп» по спине. Они наконец втащили её, изодранные руки истекали кровью. Она ударилась лицом об угол и оказалась в темноте, пахнущей травами и дымом.

— Ты не безопасная и не чистая, — сказала Сади, доставая чернила. — Ты полная противоположность и того, и другого.

— Я прошу прощения!

— Я тоже. Но прощение никому не вернёт жизни. — и они обмотали цепи вокруг кольев в грязной соломе, протащили её лицом вниз по запятнанному кровью камню, где приносились жертвы.

— Это была волчица, — заскулила Вигга. Она напрягалась и пыталась бороться, но скорее просто трепыхалась, как муха в воске свечи. — Я ничего не могла с собой поделать.

Сади подняла лицо Вигги и держала его обеими руками, больше грустная, чем злая, и вытерла слёзы Вигги большими пальцами:

— Вот почему мы должны пометить тебя. Люди должны знать, кто ты. — она взяла костяную иглу и кивнула, и они начали срезать грязную одежду Вигги. — Это — единственное, что можно сделать достойно. И ты знаешь нас. Мы всегда стараемся поступать достойно.

— Вы не можете, — хныкала Вигга, — Не можете.

— Мы должны. — игла быстро заходила по коже, когда Сади начала выписывать предупреждения, и Вигга заплакала.

Не из-за боли. А потому что она знала — пути назад нет.

— Вы не можете, — бормотала голова, — Вы не можете.

Бальтазар не знал и не заботился, чьи слова она повторяла. Он всегда считал иллюзию низшей дисциплиной, на грани мошенничества, областью грубых фокусников, а не уважающих себя магов. Это мнение только укрепилось, когда он доверился Коворин Девятиглазой на собрании Друзей Нуминос, а она обманом заставила его поцеловать гуся перед всеми. Унижение, которое не было забыто и прощено ни Бальтазаром, ни, как он предполагал, гусем. Вероятно, неубиваемый идиот, невидимая эльфийка, оборотень, для которой и слово подобрать сложно, и самая опытная самодовольная гарпия Европы сейчас бродили по кругу в иллюзорном лабиринте своих собственных ужасно банальных худших страхов. Пусть остаются там бесконечно, если спросить Бальтазара. Он уже жил своими собственными худшими страхами последние несколько месяцев и был полностью сосредоточен на освобождении себя, спасибо большое. Собственные проблемы оказались достаточно сложными.

Ему требовалось выполнить два утомительных ритуала одновременно: меньший, чтобы подавить тошнотворные эффекты связывания, и больший, чтобы разорвать его, всё время сохраняя видимость, что он развеивает громоздкий защитный механизм дома какого-то иллюзиониста-халтурщика. Однако, эта красная полоса на его запястье оказалась более упрямой, чем он мог ожидать, несмотря на одну неудачную попытку, уже предпринятую в прошлом. Чем больше силы он прикладывал, тем сильнее она, казалось, сжималась, тем сильнее поднималась тошнота, тем больше усилий приходилось прилагать, чтобы ее подавить. Он весь потел под своей заимствованной мантией и начинал задаваться вопросом, сколько выдержат эти магические круги, прежде чем вырвут свои винты из пола, деформируются от жара или просто расплавятся.

Результат внезапного освобождения был взрывоопасным — для Бальтазара, для всех в комнате, потенциально для всего района. Он вспомнил свой недоверчивый смех, когда узнал, что Сарзилла из Самарканда взорвала себя, пытаясь превратить олово в серебро — поскольку никто не пытался превратить свинец в золото после того фиаско с ящерицами — вместе с двумя с половиной относительно процветающими улицами и рынком тканей.

«Ради какого чёрта я подвергнул бы всех такому риску?» — размышлял он тогда вслух. Оценивая опасность для птиц под крышей, очевидно, поскольку жил один. И вот он здесь, делает ещё более рискованную ставку. Но отступать нельзя. Вот его шанс не только обрести свободу, но и оставить неизгладимый след в качестве одного из величайших практиков тайной магии своего времени! Он покажет этим лицемерным лицемеркам Бок и Жижке и этой ухмыляющейся сучке Баптисте, и Коворин Девятиглазой, и всем остальным завистливым соперникам, которые когда-либо осмеливались его недооценивать!

Он преодолел нарастающую тошноту, преодолел все препятствия, несправедливости, несчастья. Он покажет всему миру! Историю не делают осторожные!

Он стиснул зубы и снова втянул воздух через раздутые ноздри, всасывая силу в магические круги, которые теперь звенели, пели и грелись как железо в кузнице.

— Это неправильно, — пробормотал Якоб. — Нам не следует здесь находиться!

И он побежал из столовой от бесконечно жужжащих мух. Так близко к бегу, как только мог, во всяком случае, схватившись за правое бедро, левую ногу держа почти прямо. Он пошатнулся и побрёл обратно по тёмному коридору, вымощенному чёрными и белыми черепами, украшенному панелями из сколоченных щитов и десятком комплектов испорченных доспехов, стоящих в положении смирно, несмотря на явное поражение в последнем бою. Он нырнул под сломанную решётку, мимо разбитых ворот и вышел на поле битвы.

Они были отрезаны. Их обошли с флангов. Он услышал барабаны, рога и завывающие боевые песни. Гудение гимна «Наша Спаситель» из тысячи уст. Эльфы были повсюду. Призраки в лесу, тени на краю глаза, исчезающие как дым, если попробовать схватить. Их чёрные стрелы мелькали среди деревьев. Ядовитый шёпот. Потерять путь означало смерть, ослабить бдительность означало смерть, повернуться спиной означало смерть.

— Вперёд! — Якоб поднял меч высоко или так высоко, как мог, учитывая больное плечо. Мужество заразительно. Если его проявит один человек, оно распространится. Со страхом так же. Отступление становится бегством. И вот он снова сделал себя остриём копья. Они в ближнем бою, дождь стучит, просачивается сквозь доспехи, пропитывая насквозь подлатник, обращая его в холодный свинец.

Он больше не был уверен, с кем они сражаются. С эльфами? Или с литовцами? Или с сицилийцами? Или с кастильцами? Или с пиктами, или с ирландцами, или с ведьмами из той башни, которую они сожгли, или с монахами из той церкви, которую они сожгли, более столетия врагов, стекающихся вместе, как краски на палитре безумца.

Он толкался и топтался, стоял плечом к плечу, рычал и толкался, едва понимая, живы или мертвы бойцы вокруг него, каждый из которых беспомощен, как пробка в шторме. Люди стонали и кричали, кусались, распихивали друг друга локтями, кулаками, выли и падали, чтобы быть втоптанными в грязь.

Он чувствовал вкус крови, он чувствовал вкус смерти.

— Убейте ублюдков! — прорычал он, пытаясь освободить руку с мечом. — Убейте их всех!

Вечеринка была в самом разгаре, когда Солнышко возникла в коридоре и сделала торжественный выход.

— Та-дам! — пела она, но никто не заметил, это было обидно, потому что она потратила часы наряжаясь в блестящий костюм. Все были счастливой толпой, заполнившей столовую с высоким потолком и люстрой. Зрители у манежа и на задних рядах. Все объединились для праздника и разделились на пары, закружились под музыку, играющую где-то.

Солнышко любила оркестры. Всегда казалось магией, как они могли заставить куски дерева так петь. Ей бы хотелось танцевать, но у неё это получалось невероятно плохо. Однажды она репетировала танец, но когда она показала его распорядителю манежа, он выглядел как будто съел целый лимон и сказал: «Я вообще-то думал, что у всех вас, ублюдков, должна быть неземная грация».

Когда её в последний раз приглашали на вечеринку? Никогда. Очевидно. Все её презирали. Но она всегда хотела пойти хоть раз. На ту, где она бы не подслушивала, не воровала что-то или не пыталась кого-то отравить, вот на какую.

Вечеринки. Потрясающие. Люди танцуют, смеются, флиртуют и говорят одно, но каким-то образом подразумевают другое. Совершают ходы при помощи улыбок, глаз и размахивания руками. Как игра в социальные шахматы с высокими ставками на этом чёрно-белом кафельном полу. Солнышко любила людей, они были такими странными.

Она хотела бы быть одной из них.

Она крепко сжимала приглашение. Она была так рада его получить. «Наша дорогая Солнышко, вы сердечно приглашены… бла-бла-бла» или что-то в этом роде. Хотя она не помнила, как открывала конверт, теперь она подумала об этом. Она была пьяна? Она уже напивалась однажды. Один бокал вина, которое пахло грязными ногами, и вскоре после этого у неё закружилась голова, потом её стошнило, и она потеряла достоинство, и Вигге пришлось уложить её в постель.

Кто такая Вигга? Она почесала голову. Очень странно. Она бросила свой плащ швейцару, но тот не заметил и просто скомкал его на полу, где кто-то тут же наступил на него.

— Я здесь, — сказала она, но швейцар проигнорировал её, грубый ублюдок, занятый тем, что забирал плащ у какой-то женщины, которая шла за ней, грубая сука. Солнышко заметила, что она была в маске. Потом она заметила, что все были в масках. Все, кроме неё.

Она в панике уставилась на приглашение. «Вы сердечно приглашены на маскарад… бла-бла-бла.» Нет! Если кому-то и нужна была маска, так это ей. Её лицо было ужасным. От одного его вида люди блевали. Она хлопнула по нему руками и обнаружила, что лицо болит, настолько сильно она краснеет. Это было странно — она никогда раньше не краснела, она видела, как это делают, это выглядело превосходно, но часами пыталась у зеркала, она так и не смогла научиться.

— Извините, — сказала она, проскользнув боком сквозь толпу, но никто не уступил ей прохода. — Извините! — Но все вели себя так, будто её здесь нет, и кто-то врезался в неё, а кто-то другой наступил ей на ногу, а затем, пока она задыхалась, кто-то рассказал шутку, неосторожно ударил локтем и попал ей прямо в рот.

— Ты, нахер, не против? — зарычала она на него, но он продолжил, и все расхохотались над шуткой. Женщина с огромными мускулистыми плечами, растрепанными тёмными волосами и надписью на щеке сидела на одном из шестнадцати стульев за обеденным столом, очень оживлённо разговаривая с кем-то, несмотря на то, что была одна.

Она снова посмотрела на приглашение, но теперь это была старая, потрёпанная афиша из цирка, криво напечатанная на плохой бумаге. «Ужаснитесь и узрите единственного пленного эльфа в Европе!» Третий номер за живой статуей и тем мужиком с гигантской бородавкой на лице. Это даже неправда. О том, что она — единственный пленный эльф, а не о бородавке. Но «Обыденность не соберёт толпы», — всегда говорил распорядитель манежа. Жаль, что его здесь нет, пусть он её и ненавидел. Даже быть ненавидимой — уже быть чем-то для кого-то.

Доказательство способности произвести впечатление.

Всё было слишком ярко и слишком громко. Она слышала мух. Она была пьяна? Её не тошнило, но она определенно потеряла достоинство. Не то чтобы это имело значение. Какой смысл в достоинстве, если никто не знает о тебе? Какой смысл в чём-либо?

Если никто о тебе не знает, существуешь ли ты на самом деле?

Оркестр играл ту же музыку с гудящей трубой, что и в цирке, когда она вышла, чтобы быть освистанной и сбитой с ног на потеху публике. С тех пор ей не нравилась эта музыка.

Гуляки в масках собрались в круг, тыкали в неё пальцами и смеялись. Рядом с ней в центре круга согнувшись стоял человек. Седой и в шрамах обеспокоенный мужчина, он казался таким знакомым, но Солнышко не могла его узнать.

— Это неправильно, — говорил он. — Нам не следует здесь находиться.

— Привет? — Солнышко щёлкнула пальцами у него перед лицом. — Я тебя знаю?

Но он её не знал. Он даже её не видел. Она смяла афишу в дрожащем кулаке. Она была в ярости, и никто не заметил, она была в ужасе, и никто не заметил, она была несчастна, и никто не заметил, или не стал показывать, даже если заметил. Она нашла угол и забилась туда. Она сползла на пол и подтянула колени к груди.

Она могла сделать себя невидимой. Это было её способностью.

Но могла ли она сделать себя видимой?

Вот в чём проблема.

Глава 25 «Ничего, кроме правды»

Ветер носился по комнате трогая пламя свечей и создавая из пыли странные узоры. Бронзовые круги гудели, дымились. Бурчание отрубленной головы заставило Алекс подумать, что её друзья в доме сошли с ума. Если когда-либо в нём были.

Так почему же Бальтазар ухмыляется?

— Что-то не так, — сказала она.

— Всё не так! — Брат Диас указал на голову с сочащейся жижей, на дребезжащие круги, на бормочущего волшебника. — Прошли недели с тех пор, как что-то было правильно…

— Он пытается разорвать связывание.

— Теперь ты эксперт и по магии, и по манерам?

— Я могу вычислить лжеца, — отрезала она. — И я слышала, как он говорил об этом по дороге. — и она кивнула в сторону барона. — Ему.

Вампир сложил безвольные пальцы на груди с видом оскорблённой невинности:

— Мне?

— Это правда? — брат Диас на самом деле выглядел немного уязвлённым.

Барон Рикард вздохнул:

— Люди могут доверять мне не боясь осуждения. Я вампир. Я оставляю моральные суждения тем… — и он лениво махнул на монаха. — В ком меньше разума и больше лицемерия.

Бальтазар улыбался шире, его движения становились резче. Ветер срывал бумаги со стола, хлестал Алекс по лицу её же волосами, рваные обои хлопали по ветхой штукатурке.

— Почему ты не сказала ничего раньше? — взвизгнул брат Диас.

Алекс облизнула губы. В основном потому, что она надеялась оказаться за много миль отсюда, ускользнув глубокой ночью, чтобы начать совершенно новую жизнь, которую она точно не испортит, как старую. Без оборотней, вампиров и магов. Пусть они останутся просто ещё одним набором уродливых воспоминаний. А она притворилась бы, что забыла о них.

Затем напали Марциан и его зверолюди, и оказалось, что остальные сыновья Евдоксии вероятно знали о ней, и лучшим шансом вдруг оказалось пока остаться с паствой часовни. Якоб, Вигга и Солнышко, что о них ни говори, а сказать можно много, но они делом показали, на чьей они стороне. Прошло много времени с тех пор, как на её стороне был кто-то, кроме неё одной. Её угол всегда был грёбаной пустыней.

— Скажи ему, чтобы прекратил! — ей пришлось орать, чтобы перекричать шум.

Монах выглядел одновременно в смятении и отчаянье. Из тех людей, которые скорее позволят лодке утонуть, чем отдадут приказ вычерпывать воду. Надо сказать, он был паршивым выбором на роль лидера. Примерно как Алекс была паршивым выбором на роль принцессы.

Она схватила его за рясу:

— Её Святейшество поставила тебя во главе! Это было в словах связывания! Прикажи ему остановиться!

— О, благословенная святая Беатрикс… — он стиснул зубы и повернулся к кругу. — Бальтазар Шам Ивам Дракси! — не прекращая своего постоянного бормотания, маг открыл один глаз и посмотрел на них. — Я приказываю вам…

Бальтазар схватил воздух рукой, и слова монаха оборвались неловким хрипом. Он наклонился, схватившись за шею. Уставился на Алекс, выпучив глаза.

— Маг остановил его дыхание, — спокойно сказал барон Рикард.

Алекс поймала брата Диаса, опустившегося на колени, вены на висках страшно вздулись.

— Отпусти его! — закричала она на Бальтазара, но, помимо самодовольных лекций об истории древнего Карфагена, он игнорировал её уже несколько недель. Наверное, это бы шокировало, начни он обращать внимание сейчас. Он стоял с вывернутыми губами, где-то между гримасой боли и улыбкой торжества, его мантию развевал ветер из ниоткуда.

— Помогите мне! — закричала она барону Рикарду, подняв одну руку, чтобы защитить лицо от хлещущего песка.

Вампир ничуть не помог:

— Ты должна занять трон. И не можешь заставить подчиниться одного волшебника?

Круги теперь светились, на половицах под ними образовались подпалины. Отрубленная голова продолжала выкрикивать чепуху. Брат Диас опустился на колени, лицо стало фиолетовым.

— Что мне, нахер, делать? — закричала Алекс.

— Вперёд… — крикнул Эрик, спокойно держась за румпель, зажав трубку в пожелтевших зубах. — Вперёд. — задавая темп, разбивая время на мгновения, его голос успокаивал её колотящееся сердце, замедлял ритм. — Вперёд…

Боги, только запах моря, хлопанье парусов и холодные брызги на её коже. Она уже забыла, как сильно это любила. Умение забывать всегда было её талантом. Умение забывать могло быть даром. А также проклятием. Кто сказал ей это? Какой-то мрачный рыцарь, которого она знала. Но где бы она его встретила? Она перестала искать закономерности в вещах. Теперь она позволила этому нахлынуть на нее, как приливу после заката.

— Тогда греби, — сказал нахмурившийся Хальфдан, глядя на неё. — В жизни и так достаточно боли, чтобы самому выдумывать себе проблемы.

— Да. Греби. Конечно. — вечный груз на её плачах. Она обхватила мозолистыми руками отполированное временем весло и вложила все силы.

Становилось темно, шторм расцветил небо синяками. Им лучше грести к берегу, только где находится берег. Она не могла даже вспомнить, существует ли берег. Может, они всегда были здесь? В неспокойном море, со всей этой огромной и непостижимой глубиной под ними?

— Не заглядывай слишком далеко вперёд, — сказал Олаф, стоявший рядом с ней, и Вигга рассмеялась, но, обернувшись, увидела, что одна сторона его лица была изрезана следами когтей, а глаз превратился в сочащуюся красным дыру.

— Что случилось? — прошептала она.

— Ты, — сказал он, и его сложенные чашечкой ладони держали собственные мокрые кишки.

— Можно ненавидеть напарника на вёслах и всё равно грести нормально, — сказал Эрик.

— Да. — Вигга тяжело кивнула, пытаясь проглотить ужас и сохранить надежду. — Это правда. Я часто так говорю.

— Но ты затащила нас на край долбанного мира. — слова дымом выходили из его сине-чёрных губ. Может, он бежал от неё и замёрз в снегу? Она всегда знала — те, кто убежал, не могли уйти далеко.

— Это была не я, — сказала Вигга и заплакала, — это была волчица.

Она вывалилась из плещущего прибоя на сушу, солёные брызги и солёные слезы на лице. Тёмный берег под тёмным небом, злые волны, грызущие чёрный песок. Заросшая шипами тропа вела от пляжа между двумя огромными камнями, поставленными торчком, словно руками великанов, на камнях были вырезаны предупреждения. Такие же предупреждения, как на её лице, руках, спине.

— Я знаю это место, — прошептала она.

— Конечно, — сказал Хальфдан, направляясь к камням. Его горло было большой кровоточащей красной раной, и когда он говорил, он выпускал кровавые пузыри из носа.

— Я не хочу идти, — сказала она.

— Но ты же пошла.

Она попыталась убежать, но ноги повели её в другую сторону, к тропе. К волчице.

— Залезай внутрь и оставайся внутри. — они тыкали прутьями в её клетку, железо раскалилось и воняло гарью, и она уползла в угол, стараясь не видеть кровь на своих руках и не чувствовать кровь под ногтями и не чувствовать вкус крови, запекшейся на губах. Она зарылась в вонючие тряпки, пытаясь спрятаться ото всех, спрятаться от себя.

— Я не права, — захныкала она, съёжившись. — Я — зло. — как будто она могла свернуться так туго, что поглотит себя и больше не будет страдать. — Я грязная. Мама, пожалуйста. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказала мать, приятно подёргивая кожу на голове и заплетая волосы, и Вигга поблагодарила богов, что она дома. Хотя странно было видеть у них такой большой обеденный стол. Она не понимала, как он вообще мог поместиться в маленьком доме. — Я люблю тебя, и я всегда буду с тобой. — и она закончила плести косу, погладила голову Вигги и вздохнула. — Но посмотри, к чему это меня привело. Любить тебя — как бросать золото в колодец. Любить тебя — смертный приговор. Волчица — оправдание, и даже не очень хорошее. Ты была животным и до укуса.

— Не говори так. Ты никогда так не говорила.

— Но ты знаешь, я всегда так думала.

Это было больно. Она прикусила губу и отвернулась, и бессильные слёзы щекотали её лицо. Она сжала кулаки и хмуро рассматривала тёмный край, где разбилась лодка, её посечённые ветром доски торчали, как кости туши дракона. Волчица рыскала снаружи этих костей из лодки, внутри рёбер её груди. Она увидела блеск её глаз в черноте за светом факела. Их затаённую, тлеющую ярость. Их ужасный голод, никогда не утоляемый.

— Херова волчица! — закричала она ей. — Долбанная воровка! Ты украла мою жизнь!

Волки не знают слов. Только вой и голод. Мягко, мягко, на лапах, преследуя её, выжидая своего часа. Вечно ждёт, чтобы преподнести ей ужасный дар, чудесное проклятие, укус, который станет для одной концом, для другой началом.

Она присела среди изуродованных трупов своих товарищей по кораблю:

— Ты не сделаешь меня рабыней. — она встала, сжав кулаки. — Я заставлю тебя носить намордник! Клянусь!

Ярость вспыхнула жаром, бешено и неудержимо, и она бросилась во тьму.

Солнце садилось. Кровавый закат над грязной долиной, покрытой раздробленными пнями. Столбы тёмного дыма в израненных небесах. Частицы пепла падали вниз, как снег.

— Положение дел, — пробормотал Якоб, хромая дальше.

Тропа скользила в лес. Лес не из деревьев. Из вбитых в землю заострённых кольев, направленных вверх. Из качающихся виселиц с шипованными столбами и свисающими цепями. Из огромных колёс, подобных тому, на котором Спаситель отдала жизнь за всё человечество.

Издалека катились размеренные звуки: «Тук, тук, тук».

На некоторых кольях были насажены трупы. Выставлены как предупреждения. Сначала эльфы, которые пришли, чтобы навести ужас на человечество, и сами познали ужас. Враги Бога, которые пришли преподать кровавые уроки, не догадывались, какой способный ученик будет их ждать.

Но у Бога много врагов, не только эльфы. Пока Якоб с трудом продвигался вперед, он увидел мужчин среди насаженных на вертела. Затем женщин. Затем детей. Всё больше и больше. Вот куда привёл их святой путь. Завершение праведного дела. Лучший мир, который они намеревались построить. Лес мертвецов.

Удары молота приближались: «Бам, бам, бам».

Дыхание Якоба было влажным и сипящим от дыма. Дорога превратилась в море изрытой грязи, в которой плавали целые трупы и части трупов, поэтому он не мог двигаться, не наступив на ногу, руку, лицо. Вот бы это было худшим, что он видел. Худшим, что он натворил.

Свет сквозь мрак, тянущиеся к нему тени кольев в форме пальцев, костёр, горящий на поляне, окруженной пронзёнными телами, скрученными и замученными телами, телами в доспехах Железного ордена и Золотого ордена. Его ордена. Ибо враги Бога везде. Враг Бога — каждый.

Молот застучал громче, каждый удар отдавался болью в висках.

Поднялся ветер, сухой и обжигающий, рвущий ветхую одежду мёртвых мужчин и похожие на ветхие нити волосы мёртвых женщин, отбрасывающий пламя в сторону, чтобы обнажить фигуру в броне, сидящую на корточках у кола, вбивающую клинья в основание, чтобы удержать его в устойчивом положении.

Последний удар молота, и он встал спиной к Якобу.

Он был одет в длинный белый плащ с вышитым на нём двойным орлом и кругом веры, который Её Святейшество умоляла их добавить. Конечно, там были и осколки благословенного зеркала, чтобы отражать Чёрное Искусство обратно на его проклятых практиков, но подол плаща был запятнан красным. До колена, как будто пропитан кровью. Он и был пропитан кровью.

— Я так и думал найти тебя здесь, — сказал Якоб.

— Где ещё я мог быть? — великий магистр ордена повернулся, и они посмотрели друг на друга через это кладбище, эту бойню, это собрание уроков. Якоб забыл, каким он был когда-то. В свои лучшие времена. В свои худшие времена. Каким красивым и каким гордым. Каким сильным и каким статным. Уверенность исходила от его молодого «я» как от маяка. Человек, за которым другие последуют в ад. Именно туда он их и привёл.

— Я ждал. — маршал Данцига медленно шёл через поляну с тихим клацаньем позолоченных доспехов. «Клац-клац». Двигаясь с такой легкостью. С такой властностью. Такое отсутствие боли. — Так трудно получить помощь. Кто знает это лучше, чем ты? — и он поднял руки к пронзённым тамплиерам, окружавшим поляну. — Мало у кого есть видение, и мужество, и воля, чтобы следовать за истиной, которую узрели, на… — он закрыл глаза, словно ища слово. — …правильной стороне до самого конца. Который находится здесь. — и он снова открыл глаза, сияющие от веры. — Но ты из тех. Мы оба знаем, ты из тех.

— Что ты натворил? — прошептал Якоб.

— Что мы натворили? Мы раскопали грязь. Мы выжгли гниль. Ты не сможешь сделать мир лучше, сидя здесь и плача, старик. Тебе придётся испачкать руки.

— В крови, ты имеешь в виду.

— Не играй со мной в невинность, — усмехнулся императорский чемпион. — Вещь не стоит выеденного яйца, если на ней нет крови. Не смей притворяться, что между нами огромная пропасть. Несколько лет, несколько войн и несколько трупов…

— И проклятие.

— Проклятие? Ты не можешь умереть! Какой дар. Какая возможность. Разве твои мечты не воплотились?

— Они превратились в кошмар, — прорычал Якоб. — Это должно закончиться.

— Правильным поступкам нет конца. Ты был великим человеком с великой целью. Теперь ты — скрюченное дерево на службе у маленькой девочки. Задушенный чувством вины. Скованный сожалениями. Никто не хочет видеть сомнений, Якоб из Торна.

— Меня поддерживают мои клятвы.

— Просто слова. Просто дыхание. — он щёлкнул пальцами. — Так ты сможешь освободиться от них.

— Я искуплю свою вину, — прорычал Якоб надтреснутым голосом. — Я поклялся. Я буду жить Двенадцатью Добродетелями.

Папский палач фыркнул:

— Двенадцать капитуляций, перечисленных трусами, чтобы продать старые кости новым дуракам. — и он положил руку на эфес своего палаша. Серебряный череп, напоминание о смерти, ждущей всех. — Спаситель не остановила эльфов добродетелями. Она сделала это мечом.

Якоб медленно обхватил пальцами рукоять меча и медленно вытащил:

— Тогда я остановлю тебя мечом.

Сталь зазвенела, когда клинок выскользнул из ножен и отразил разноцветные лепестки огня.

Он знал, что до этого дойдет. Как всегда.

И он был рад, что до этого дошло. Как всегда.

— Наконец-то. — улыбка тронула губы великого магистра ордена. — Вот тот человек, которого я знаю.

Голова Бальтазара закружилась, рот наполнился слюной, зрение затуманилось. От его усилий бороться с оковами или контролировать силы, которые он вызывал, или от дополнительной необходимости сжимать трахею брата Диаса, или из-за отрубленной головы, бормочущей бессмысленную тарабарщину идиотов, барахтающихся в волшебной коробке, было невозможно и, честно говоря, не нужно узнавать.

Всё, что имело значение, — сохранить нервы, желудок и самодельный магический аппарат работающими ещё несколько мгновений.

Принцесса Алексия сгорбилась над скрючившимся телом брата Диаса прямо за пределами магических кругов, подняв руку, чтобы отразить торнадо песка и щепок, кружащихся по комнате. Сквозь рёв ветра, грохот мусора, пронзительное пение магических колец, раскалённых докрасна, когда собранная энергия грозила вырвать их винты из пола, он услышал её визг:

— Отпусти его!

— Я отказываюсь! — закричал Бальтазар, сотворяя знак приказа на своём запястье и собирая все годы учёбы, все накопленные обиды, всю с трудом завоёванную силу вместе в одно мгновение.

Вспышка сине-белого огня, жгучая боль, запах горелой плоти, и красная полоса на его запястье превратилась в обугленный волдырь.

— Я свободен от тебя! — завизжал он, щебень, затронутый его двойным ритуалом, рушился вокруг него, жар триумфа подавил пульсирующую боль в запястье. — Я свободен, ты, глупая…

Рвота фонтаном хлынула из его рта, носа, из ушей, кажется, обрызгала стену, шипя и пузырясь, брызгала на всё ещё светящиеся кольца и оставляя длинный след из брызг и мазков по всему старому полу до самых пальцев ног. Он упал на колени, дыхание вырывалось с мучительным хрипом. Он услышал шаги и поднял слезящиеся глаза, чтобы увидеть, как принцесса Алексия вошла в его круг.

— Я… — прохрипел он.

Её кулак врезался ему в нос и отправил валяться в собственную рвоту, где его тут же снова вырвало на себя. За собственными стонущими рвотными позывами он слышал смех барона Рикарда.

— Наконец-то! — пробурчал вампир. — Вот она, власть императрицы, ваше величество!

— Да помоги же им, нахер! — прорычала принцесса Алексия, стоя над Бальтазаром со сжатыми маленькими, но шокирующе крепкими кулачками.

— Я приказываю тебе… — прохрипел побагровевший брат Диас, с трудом поднимаясь на колени, — Помочь им.

— Я сделаю! — всхлипнул Бальтазар. — Я повинуюсь, я подчиняюсь, ваш покорный слуга. — он почувствовал, как его глотка — и было удивительно, что у него осталась глотка — снова поднимается, длинная нить горькой желчи свисает с его губы, а он сметает мусор со стола, сбивает всё ещё бормочущую голову катиться по пыльному полу, отчаянно шарит по страницам «Иллюзий» Кребса двумя покрытыми рвотой пальцами, скулит от жгучих болей в обожжённом запястье и сведённом узлом животе, и, что хуже всего, от своей изуродованной гордости.

Он начал подозревать, что обделался.

В один момент Вигга боролась с волчицей. В следующий момент она душила поседевшего старика с окровавленным носом.

— Подожди… — проворчала она. — Я тебя знаю. — Это прозвучало немного рычащим голосом, как будто у неё во рту было слишком много зубов, чтобы говорить.

— К-ч-ч-ч-ч-ч, — прохрипел он.

— А. — она расслабила руки, что потребовало некоторых усилий, и он втянул воздух.

— Вигга, — прошептал он и начал кашлять. Вигга попыталась похлопать его по спине, почувствовала укол боли в плече и увидела, что её рука залита кровью. Он держал меч, и он тоже был в крови.

— Ты ткнул меня мечом! — сказала она.

— Ну, я думал, что ты — это я. — Якоб зацепил пальцем свой скрученный воротник и попытался его ослабить.

— Хм. Я думала, что ты — это я.

— Ну. — Солнышко оторвала полоску от одежды одного из старых трупов и начала перевязывать плечо Вигги. — По крайней мере, себя вы ненавидите больше, чем друг друга.

— Краеугольный камень любой дружбы, — сказала Вигга. Она предпочитала истекать кровью, пока та не остановится сама собой, но если повязка сделает Солнышко довольной, можно и побаловать её. — Почему тебя так волнует, что тебя душат? Ты не можешь умереть.

— Дыхание — одно из немногих удовольствий, которые у меня остались, — сказал Якоб, голос которого почти исчез к концу схватки.

— После этого дела я ухожу на пенсию, — сказала Баптиста, согнувшись в углу и положив руки на колени. — Я выхожу. С меня хватит.

— Ты каждый раз так говоришь, — прохрипел Якоб. Он посмотрел на Виггу, и в его глазах было что-то от затравленного зверя. Даже больше, чем обычно. — Что ты видела?

Вигга облизнула губы:

— Мать, которую я подвела. И товарищей по плаванию, которых я убила. Они сказали, что людей нужно предупредить обо мне… Она почувствовала комок в горле, который было трудно проглотить. — Я позволила волчице стать хозяйкой. Думаю, с сегодняшнего дня мне нужно надеть на неё намордник. Что ты видел?

Якоб нахмурился больше обычного:

— Только правду, — прошептал он.

Но Вигга не слушала. Среди гнилой еды на столе было что-то, чего она раньше не замечала. Белая коробка напротив того упавшего стула. Как будто кто-то испытал настоящий шок, когда её открыл.

— Ты посмотри на это. — она подошла и ухмыльнулась, заставив Солнышко кудахтать, спеша за ней, всё ещё пытаясь закончить перевязку. Пол был покрыт хрустящим ковром из мёртвых мух, прилипавших к подошвам босых ног Вигги на каждом шагу.

На крышке коробки была инкрустирована звезда. Коробка была лёгкая, как будто пустая. Она хорошенько встряхнула её, но ничего не дребезжало.

— Осторожнее! — рявкнул Якоб и тут же закашлялся.

— Да хватит канючить! — сказала Вигга, когда Баптиста в свою очередь похлопала её по спине. — Всегда получается хорошо, не так ли?

— Никогда не получается. — Якоб прищурился, глядя на нее, и медленно, мучительно выпрямился. — Ты уже забыла, что мы видели?

Вигга выглядела озадаченной:

— Что мы видели?

— Боже мой… — он устремил на неё невидящий взор. — Какой дар.

Глава 26 «Слишком хлопотно»

— Надеюсь, это было не слишком хлопотно, — сказал Фриго, и на его лице отражался свет печи, пока Солнышко наблюдала, как он засовывает лопатой новую буханку.

— Пожалуйста, — сказала Баптиста. — Пока ты получаешь то, что хочешь, тебе насрать.

Фриго пожал плечами:

— Кому не насрать? Получаю, что хочу? Я проявил учтивость, вот что. Вместо грубого признания неприятных истин, о которых мы оба знаем, что они нам обоим известны.

— Я немного устал от танцев, — прорычал Якоб, протягивая ему коробку. Фриго вытер испачканную мукой руку о фартук и взял её. Только Якоб не отпустил. — Признаюсь, я беспокоюсь, что ты можешь нас обмануть.

— Ну, это очень разумное беспокойство, — сказал Фриго, спокойно оглядываясь.

— Какие гарантии ты можешь нам дать?

— Никаких, кроме моей безупречной репутации.

— То есть, никаких, — сказала Баптиста.

Фриго взглянул на внучку и устало вздохнул:

— Почему люди продолжают спорить, когда все знают, что у них нет выбора?

— Потому что они хотели бы иметь выбор, — сказала его внучка.

Фриго ухмыльнулся:

— О, она сообразительная. Такая же сообразительная, как её мать. Твоя лодка ждёт. Отдай коробку и возьми лодку. Или оставь коробку себе и найди другой путь в Трою. Тебе решать.

Якоб кисло хмыкнул и отпустил коробку.

— Замечательно, — сказал Фриго, ухмыляясь. Он взвесил её в одной руке, осторожно встряхнул, затем посмотрел на Якоба:

— Как мне её открыть?

— Понятия не имею, — сказал Якоб, уже направляясь к двери.

— Пока я получаю то, что хочу, — сказала Баптиста, развязно шагая за ним, — Кому не насрать? До следующего раза, Фриго.

— Минутку! — крикнул им вслед Фриго, но дверь захлопнулась, и наступила тишина. Так тихо, что Солнышко почувствовала бы необходимость задержать дыхание, если бы уже не затаила его.

Фриго поставил коробку:

— Теперь можешь выходить, — сказал он и снова начал месить тесто.

Солнышко моргнула, гадая, не разговаривает ли он с ней.

Он прекратил месить тесто:

— Да, ты. Можешь выходить.

Солнышко задумалась, стоит ли притворяться дурочкой. Но теперь ей было любопытно, и как только любопытство овладело ею, она уже не могла освободиться от него. Поэтому она перелезла через перила, легко опустилась на ноги и выдохнула.

Внучка Фриго в шоке отступила назад:

— Черти обосравшиеся! Это эльф!

— Несомненно. — Фриго нисколько не удивился. — С очень лёгкой походкой.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — спросила Солнышко.

— Потому что знать вещи — моя настоящая работа. Потому что девушки, банды и азартные игры — всего лишь способы узнать вещи. Потому что знать вещи — это единственная валюта, которая имеет значение. Как тебя зовут?

— Солнышко, — сказала Солнышко.

— У тебя есть эльфийские уши? — спросила девочка, справляясь с удивлением. — Покажи мне свои эльфийские уши.

— Отвали, — сказала Солнышко, — Ты, маленький кусок говна.

Девочка сердито сложила руки на груди. Фриго фыркнул:

— Знаешь, у меня такое чувство, что это маленькое путешествие в Трою не закончится хорошо.

Солнышко села на пол, затем сняла ботинки с шеи и развязала шнурки:

— Я привыкла.

— Ну, если когда-нибудь устанешь от чувства разочарования, ты знаешь, где меня найти. У меня всегда найдется работа для кого-то с твоими талантами.

— Какая работа? — спросила она, надевая первый ботинок.

— Всякая.

Солнышко надела другой и встала. Она вообще редко утруждала себя завязыванием шнурков:

— Может, я счастлива там, где я есть.

Фриго на мгновение посмотрел на неё своими задумчивыми, внимательными глазами:

— Нет, ты не счастлива. Я думаю, ты очень одинока. Знаешь, откуда я это знаю?

Солнышко сглотнула так сильно, что почти услышала, как слюна движется в горле:

— Откуда?

Он продолжал смотреть на неё, и на мгновение показалось, что он действительно увидел её. Не то, чем она была, а то, кем она была.

— Потому что никто по-настоящему не счастлив там, где он есть, Солнышко. — и он вздохнул и продолжил работать над своим тестом. — И все одиноки.

Глава 27 «Жадность»

Алекс написала последнюю букву, красивую и аккуратную, затем с сомнением посмотрела на брата Диаса.

— «Трои»? — спросила она его.

— Именно так, — сказал он, улыбаясь. Когда она впервые встретила этого человека, она посчитала его напыщенным педантом, чье одобрение стоило примерно столько же, сколько бумажный пакетик с мочой. Время не сильно изменило её мнение о напыщенном педанте, но его одобрение начало заставлять чувствовать странную гордость собой. Это было чувство, которое она испытывала не очень часто. На самом деле, было трудно вспомнить последний раз. К своему удивлению, она обнаружила, что оно ей очень нравилось.

— Императрица Трои, — сказала она, проводя кончиком пальца по буквам. Она размазала одну, но её руки в последнее время всегда были в чернилах. — Я могу это хотя бы написать.

— Хм, — проворчал Якоб. Он держался покрытыми шрамами руками за перила капитанского мостика и хмуро оценивал ветер. Хмуро глянул в сторону побережья. Но самые хмурые взгляды он бросал на другие корабли.

— Ты ещё волнуешься? — спросила Алекс, откладывая листок и наклоняясь к нему.

Теперь он хмуро поглядел на неё:

— Это моя работа — волноваться.

— Везёт тебе. Твоя работа и твое хобби — одно и то же! — и она игриво толкнула его кулаком в плечо, что, как она почувствовала, не понравилось ни одному из них, так как её костяшки пальцев всё ещё болели от удара по лицу Бальтазара. И это было ещё одной вещью, которой она очень гордилась, если подумать. — Что это за страна? — спросила она.

Якоб кивнул направо, на смутный призрак далёкого побережья под серо-стальным небом:

— Это… Неаполитанское королевство.

Алекс поморщилась:

— С этими всё понятно.

— Это…, — и Якоб кивнул на скользящую слева береговую линию, суровую и скалистую, — Было Троей, пока троянцы не отступили, затем Булгарией, пока булгар не отбросили, затем частью Венеции, пока венецианцы не потеряли интерес, затем княжеством Сербии, пока не пришла Долгая Оспа.

— А теперь?

— Раздробленные куски земли без закона и лидера, разорённые войной, опустошённые чумой, истязаемые бандитами.

— Ну, кого не истязали бандиты? — Алекс повернулась, чтобы опереться локтями на перила, и позволила солёному бризу трепать волосы, морские птицы беззаботно кружили в хвосте судна, проблемы суши казались далёкими. В море всё лучше. — Мы четыре дня на воде без малейшего намёка на неприятности.

Якоб прищурился:

— Когда нет никаких признаков беды, нужно быть особенно бдительным.

— Но… это не так, правда? Просто одна из тех вещей, которые люди говорят, потому что звучит хорошо, но если подумать, на самом деле ничего не значит.

Якоб нахмурился. Что ещё он мог сделать?

— Ой, да ладно. — Алекс подумала о том, чтобы снова толкнуть его плечом, но передумала. — Я не видела, чтобы кого-то убивали уже несколько недель. У меня такое чувство, что мы действительно можем добраться до Трои. — ей почему-то не хотелось говорить это громко, поэтому она наклонилась ближе и пробормотала уголком рта. — Не вздумай за мной записывать, но я начинаю думать, что действительно могу стать императрицей.

Барон Рикард, конечно, услышал её. Барон Рикард слышал всё:

— Каждый может стать императрицей, если у него правильные родители и корона. — он понимающе ухмыльнулся, поигрывая ручкой своей трости. — Вопрос в том, хороша ли ты в этом. — Вампир выглядел моложе, чем когда-либо в последние несколько дней. Казалось, он теперь носил трость только для того, чтобы лучше выглядеть, когда понимающе ухмылялся.

— Ну, я умею читать и писать. — Алекс оттолкнулась от перил и пошла к грот-мачте, выставляя напоказ свое горло так, как её научил вампир, словно она была торговцем горлом, и ее горло было идеальным образцом, которым она хвасталась. — Я умею ходить. Я умею прятать кинжал. Я знаю историю древнего Карфагена, Венеции и Трои. Я и раньше знала, как распознать лжеца. Что ещё на самом деле нужно знать императрице Востока?

— Ты прошла через самое необходимое, — пробормотала Вигга. Она сидела на палубе, закинув руки за спину. Татуированные, загорелые плечи прижались к татуированным, загорелым ушам, а взгляд устремлён на пару матросов, занятых такелажем наверху. — Смотрите, как они карабкаются. Интересно, смогли бы они так же ловко забраться на меня.

— Это — команда, — хмыкнул барон Рикард. — Не меню.

— Болтай, нахер, — проворчала Вигга. — У половины этих парней уже пробиваются клыки. Как ты заставляешь людей соглашаться на то, чтобы их жрали? Мне было бы не по себе.

— Я слушаю, я понимаю, я сочувствую. Короче говоря, я действую с простой грацией и хорошими манерами, поэтому люди тянутся ко мне, а не сбегают, как от тебя.

— О, ты удивишься.

— Возможно, приду в ужас. Меня поражает, как много мужчин добровольно выбирают спать с оборотнем.

— Ну, большинство мужчин спят с чем угодно, и я обычно не начинаю знакомство с оборотня.

— А с чего начинаешь? — спросила Алекс.

Вигга скользнула одной ногой по палубе, пока её ноги не оказались широко разведены, обнажив грязноватую промежность штанов:

— С этого, — сказала она.

— Благословенная святая Беатрикс… — пробормотал брат Диас, хотя Алекс заметила, что он оторвался от письма, посмотрел и не отвёл взгляд.

— Если есть секрет… — размышляла Вигга, которая либо забыла, что она всё ещё широко раздвинула ноги, либо ей было всё равно, — Это — никогда не стесняться задавать вопросы, и никогда не бояться услышать, каким будет ответ, и не тратить слёзы из-за отказов, и хвататься обеими руками за любой проблеск тепла, который можно вырвать из безразличной тьмы бытия.

Алекс медленно кивнула:

— И всё?

Бальтазар лежал в темноте, прислушиваясь к скрипу корабельных досок, и чувствовал себя очень плохо.

Он не мог сказать, была ли его постоянная тошнота вызвана попыткой разорвать связывание, отвращением к неудаче и последствиям от этого или простой морской болезнью. Как вообще можно определить? И какая разница? Он ненавидел корабли. Он ненавидел связывание. Он презирал хитрых кардиналов, маленьких пап, мрачных рыцарей, высокомерных вампиров и гиперсексуальных оборотней. Он ненавидел кулаки принцесс. Он презирал всё.

Он услышал, как скрипнула дверь, и с большой неохотой повернулся, чтобы посмотреть. Баптиста стояла в дверях, разглядывая его так, как можно было бы смотреть на засорившуюся уборную.

Почему он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, человек, который иногда называл себя Ужасом Дамиетты, должен подвергаться такому презрению. Его жизнь превратилась в одно бесконечное, мучительное падение.

— А, — сказал он. — Это ты.

Она подняла брови:

— Всегда приятно получить теплый приём.

— Осмелюсь сказать, есть люди, которых я бы не желал видеть. — он снова повернулся к стене, обнимая подушку. — Но никаких имён сразу не приходит на ум. — хотя он не стал просить её уйти. Он оказался в ловушке между своим желанием барахтаться в одиночестве в липком унынии и своим желанием горько пожаловаться на всё. — Полагаю, ты здесь, чтобы позлорадствовать над моими несчастьями.

— Помочь тебе сменить повязку. — он услышал, как она вошла в каюту. Щелчок закрывающейся двери. — Но, может быть, я смогу втиснуть немного злорадства, пока этим занимаюсь.

— Тогда демонстрируй глубины своей низости. По обоим пунктам. Он резко убрал за спину забинтованную левую руку.

Кровать скрипнула, когда она села. Он почувствовал, как она вытащила булавку из его повязки, и поморщился, когда начала разматывать.

— Ой, — пробормотал он без особой убеждённости. — Вот до чего я дошёл? Медицинская помощь от бывшей пиратки?

— Я ещё некоторое время была помощницей мясника, если это хоть как-то утешает.

— Полагаю, они наслаждаются смехом за мой счет. — он уставился на дощатый потолок. — Там, наверху. На палубе.

— Ты, возможно, удивишься, узнав… что не всё в мире… связано с тобой.

— Даже не стоит обсуждения! Как будто моя жалкая неудача в разрыве связывания была недостаточным унижением.

— Меня ты впечатлил.

Он не мог не обернуться через плечо:

— Правда?

— Не помню у нас когда-либо колдуна, который чуть не сжёг себя, а потом получил удар по носу от семнадцатилетней девушки.

У него даже не хватило сил заявить, что он маг. После масштаба его неудачи мог ли он действительно претендовать на этот титул? Он снова повернулся лицом к стене. Он позволил обращаться с собой, как будто действительно был куском мяса. Конечно, он никогда бы в этом не признался, но было что-то успокаивающее в том, чтобы подчиниться такому практичному обращению. В том, чтобы о нём… заботились.

— Могло быть и хуже, — сказала Баптиста через некоторое время. — У нас был один колдун… как же его звали? Он готовил это очень долго. Но наконец избавился от своей руки, чтобы освободиться. Лёд был его коньком…

— Криомантия.

— … поэтому он заморозил руку, а затем разбил её кирпичом.

Бальтазар, вероятно, должен был ужаснуться. Но это, кажется, просто смешалось с высоким фоновым уровнем ужаса, который он испытывал в последнее время. После короткой паузы любопытство взяло верх:

— Сработало? — спросил он, повернувшись, чтобы посмотреть на Баптисту.

— Нет. Вы, магические типы, так привыкли подчинять мир своей воле, что никогда не видите ценности в том, чтобы просто… позволять вещам происходить. Поддаваться чему-то большему, чем вы сами. Вот.

Он поднял руку и, используя скудный свет, проверил работу пальцев.

— Спасибо, — сказал он.

— Прости? — она засунула палец за ухо и наклонилась к нему. — Не смогла разобрать из-за грохота жалости к себе.

— Это полезная повязка. Даже компетентная. Время с мясником было потрачено не зря.

— Достойная похвала.

— Мне никогда не было… легко… признавать таланты других. — вопреки сложившимся обстоятельствам Бальтазар обнаружил, что улыбается, пусть и слегка. — У меня нет практики.

Нельзя отрицать, что у Баптисты были значительные недостатки характера. Но кто чист в этом отношении? Нужно признать, что даже он мог скрывать несколько пустяковых недостатков. И было бессмысленно отрицать, что в ней было нечто… привлекательное. Эта агрессивная уверенность. Эта развязность самообладания. Этот шрам на губах, который поначалу показался ему таким неприглядным, по размышлении, казалось, добавлял… характер, опасность, завораживающий флёр… проистекавший только из настоящего опыта.

Некоторые люди производят впечатление мгновенно. Другие же проявляются только со временем, после длительного воздействия. Как, наверное, выдержанный сыр. И, в конечном счете, именно уникальные вкусы больше всего ценятся…

— Что? — пробормотала она, подозрительно прищурившись.

Он открыл рот, чтобы ответить.

Именно тогда с громким треском дерева и облаком жалящих осколков, наконечник копья размером с лопату пробил потолок.

Это был военный корабль. Даже такой невежественный в войне и кораблях человек, как брат Диас, не мог сомневаться.

Огромная галера в троянском стиле, длинная, смертоносная и быстрая как копьё. С богатой позолотой, сверкающей на поручнях и брусьях, ощетинившаяся двумя ярусами быстро погружающихся весел. Стилизованный маяк сверкал золотыми нитями на каждом из трех больших треугольных парусов, а массивный бронзовый таран, вырезанный в виде головы ястреба, скользил по волнам на носу, выбрасывая облака сверкающих брызг. Это могло быть славное зрелище. Если бы таран не был нацелен прямо на них.

— Благословенная святая Беатрикс, — выдохнул брат Диас, глядя на болт баллисты, который грациозно пролетел по дуге через несколько сотен шагов воды между двумя кораблями и вонзился в палубу всего в нескольких дюймах от того места, где он сидел, сочиняя своё последнее неотправленное письмо к матушке.

— Не волнуйся, — сказала Вигга, хлопнув его по плечу и заставив пошатнуться. — Это был всего лишь предупредительный выстрел.

— А если бы он попал в меня?

— Тогда… полагаю… это был бы просто выстрел?

— Мы не можем убежать от них! — визжал капитан корабля. — Мы не военный корабль! Мы должны сдаться!

— Мы не можем сдаться, — проворчал Якоб.

— Папское связывание, — сказал барон Рикард извиняющимся тоном, показывая полосу на запястье. — И я поклялся кое в чём.

— О, Боже, — проговорила Алекс, и пряди волос вылезли из-под её белых пальцев, когда она схватилась за голову. Она мгновенно перешла от приятного самодовольства по поводу улучшения своего письма к искреннему ужасу.

— Я предлагаю вам взять своих людей и покинуть корабль. — барон Рикард успокаивающе похлопал капитана по плечу. — Я сильно подозреваю, что скоро всё станет… некрасиво.

— Покинуть корабль? — капитан помахал рукой, показывая на море со всех сторон. — И куда?

— Мне всегда нравился юг Франции в это время года. У тебя тут что-то… — Рикард протянул платок и промокнул шею капитана, где из пары дырочек сочились красные полоски. — Вот так. Гораздо лучше.

— Что происходит? — Бальтазар карабкался по ступенькам с палубы на кормовой мостик, Баптиста следовала за ним, возмущенно указывая пальцем на гигантский болт баллисты, зарытый в обшивку. — Эта штука чуть не убила меня!

— Жаль, — заметил барон. — Мы можем только надеяться, что их следующий выстрел будет более точным.

Бальтазар указал теперь мимо болта на возвышающуюся галеру за ним:

— Кто они, чёрт возьми?

— Ещё официально не представились.

— Они прятались в заливе, — сказал Якоб.

— Ждали нас? — рявкнула Баптиста.

— Ну, больше они никого не таранят. Думаешь, Фриго нас предал?

— Я была бы шокирована, если бы он этого не сделал.

— Ты сказала, что знаешь людей в Венеции! — заныл брат Диас.

— Я же не говорила, что им можно доверять!

Галера всё ещё приближалась. Учитывая её огромную массу, она, несомненно, продолжала бы приближаться, даже если бы её команда совсем прекратила грести. Только если уж на то пошло, они гребли сильнее, чем когда-либо.

— Мы в ловушке! — закричала Алекс. — Точно как в гостинице!

— Нет, нет, — сказала Вигга. — Гостиница была на суше. Там можно было убежать. Гостиница не могла утонуть.

Алекс уставилась на неё:

— Значит, всё хуже, чем в гостинице?

— О, намного хуже. — и Вигга ухмыльнулась, когда корабль ударился о волну, и на них всех обрушился град брызг.

Якоб нашёл щит и туго затянул ремни на предплечье:

— Нам придётся пробиваться.

— Благословенная святая Беатрикс, — пробормотал брат Диас, — Благословенная святая Беатрикс, благословенная святая Беатрикс, — как будто ключом к их спасению было найти именно правильное ударение в этой фразе.

— Принеси соломы! — заорал Якоб капитану. — Намочи её, подожги и брось на палубу.

— Огонь? — пробормотала Алекс. — На корабле?

— Нам нужен дым, — сказала Баптиста.

— Нам нужен хаос, — сказал Якоб, глядя в сторону быстро приближающейся галеры. — Когда превосходят числом и мастерством, хаос — единственный шанс.

Ещё один большой болт просвистел может быть в сорока шагах, но брат Диас всё равно пригнулся. Возможно, это был второй предупредительный выстрел. Он задался вопросом, мог ли он чувствовать себя более предупрежденным.

— Поворачивай! — закричал капитан. — Поворачивай! — он сам навалился всем весом на румпель вместо рулевого, корабль накренился, направляясь в сторону берега. Брату Диасу пришлось схватиться за мачту, чтобы не упасть, и он увидел одно из своих перьев скользящим по наклонившейся палубе. Он слышал, как большой барабан галеры задаёт ритм, пока она надвигалась на них. Видел, как плавно опускаются весла, как позолоченные украшения сверкают на солнце, как приближается огромный таран. Участок воды между двумя судами с ужасающей неизбежностью сокращался. Чем ближе подходила галера, тем больше она казалась, возвышаясь над их игрушечным кораблем. Большие треугольные паруса заслонили солнце.

— Благословенная святая Беатрикс, — выдохнул он, сжимая флакон.

Таран зацепил лодку у ватерлинии, и раздался визг измученных балок, когда их корпус пробили и потащили вбок, как загарпуненную рыбу. Палуба изогнулась, накренилась, огромная завеса брызг поднялась с дальней стороны. Матрос с визгом упал с мачты, ударился о поручни и с болезненным хрустом плюхнулся в море.

Брат Диас схватился за мачту обеими руками, закрыл глаза и молился.

— Эй, там!

Якоб поднял глаза. На стреловидной платформе на носу галеры стоял человек, высунувшись вперёд и дико махал рукой, словно пытаясь привлечь внимание друга на городской площади. У него было мягкое круглое лицо, множество сверкающих украшений, включая свисающую бриллиантовую серьгу, и небрежная копна вьющихся золотистых волос.

— Я могу только извиниться за всю эту историю с таранами, но я считаю, что переговоры проходят гладко после твёрдого заявления о намерениях, не так ли? — он положил безвольную руку на перед алого жакета, увешанного позолоченными наградами. — Я — герцог Константин, и прочая, и прочая, и так далее, нет нужды вставать на колени.

— Можешь не говорить, — прорычала Алекс, — ты — один из сыновей Евдоксии.

— Её третий, как ни странно, хотя мне нравится думать о себе как о единственном наследнике. А ты, должно быть, моя кузина, знаменитая принцесса… — он вытащил что-то из-под куртки и начал разворачивать. — Как там было, а… — свиток с тяжёлой печатью. Якоб стиснул зубы. Копия папской буллы. Та, о которой никто не должен был знать, пока они не прибудут в Трою. — Знаменитая принцесса Алексия Пирогенет, — прочёл Константин, — одобренная парой оракулов Небесного Хора, не меньше! — он посмотрел на неё сверху вниз, сморщив нос. — Немного робкая, не правда ли?

— Я работаю над своими манерами! — огрызнулась она.

— Правда? Думаю, теперь ты можешь остановиться. — Константин бросил свиток через плечо. — Вряд ли они тебе понадобится там, куда ты попадёшь. Но должен сказать, это просто замечательно — прийти прямо ко мне. А теперь будь добр и давай её сюда, иначе мне придется её забрать.

— Твой брат Марциан пытался сделать то же самое, — сказал Якоб.

— О, мне так жаль. — Константин выглядел так, словно попробовал что-то кислое. — Мальчик всегда был склонен к истерикам. Я раньше говорил про себя, как это, должно быть, утомительно — быть таким постоянно злым. Но потом, у нас были разные отцы. Его был полной жопой. Мой тоже, раз уж на то пошло. У матери был ужасный вкус на мужчин, она действительно была замужем за своими таинственными экспериментами, но это… — он отмахнулся, — Честно говоря, мы отвлеклись от сути. Где сейчас Марциан, могу я спросить?

— О, знаешь ли. Немного здесь, немного там.

— Он мёртв?

— Нахер, естественно! — прорычала Вигга.

Шокированный взгляд герцога медленно сменился на сияющую улыбку:

— Вот так, ещё одну работу за меня сделал! С врагами ты действительно удивительно услужлив!

— Всю жизнь хотела семью, — пробормотала Алекс. — А теперь, когда у меня есть семья, она оказывается настоящей кучей дерьма.

— Сочувствую, — пробормотал барон Рикард.

— Судя по твоему грозному изуродованному виду и общему… — Константин неопределённо помахал толстым пальцем с огромным кольцом в сторону Якоба, — …Настроению, у меня такое чувство, что ты повидал некие боевые действия? — и он ткнул в воздух, хлопая кружевными манжетами, как будто хотел изобразить военные маневры, но больше походило на указание сделать его любимый торт.

— Пара царапин, — проворчал Якоб.

— Тогда я уверен, у тебя есть достаточно тактической проницательности, чтобы понять, когда ты в однозначно невыгодном положении. — Якоб заставил себя не вздрогнуть, когда почувствовал, как Солнышко прижалась к его спине, чтобы перевести дух. — Пять лучников на помосте с ним, — раздался её шёпот. — Может, ещё десять на мачтах. — и она ушла.

— Это — далеко не первый мой раз, — прорычал он Константину.

— Давай не будем делать его последним. Вы все видите, что это совершенно проигранное дело.

— У нас других и не бывает. — сказала Вигга.

— Я знаю, что драки мне вредят, — сказал Якоб, — Но никак не могу перестать в них попадать.

— О-о-о. — Константин слегка вздрогнул от волнения. — Мрачно-героический тип. — он хлопнул одного из своих лучников по плечу и помчался к снастям. — Они — мрачно-героические типы!

Его солдаты не ответили.

Якоб поработал ноющими пальцами. Он ненавидел сражаться на море. Никакой земли, чтобы потереть между ладонями. Никакой твёрдой почвы, чтобы поставить сапоги. Всё постоянно двигалось в этой неспокойной среде.

Напомнило о том времени, когда они пытались пересечь Дунай до рассвета на тех маленьких лодках, а стрелы летели вниз. Неужели половина из них всё-таки добралась до противоположного берега? Или та стычка на пляже, когда они пробирались сквозь морские брызги, тела качались на волнах. Или та битва у берегов Мальты. Вонь дыма. Хлопающая парусина. Люди, выпрыгивающие из горящих остовов кораблей. Он не знал, есть ли у этого участка воды название. Но не обязательно знать название места, чтобы умереть там.

— Сколько их может быть на таком корабле? — услышал он бормотание Алекс.

— Достаточно, — сказал Якоб. Все преимущества были на стороне Константина. Высота. Численность. Вооружение. Тот факт, что его корабль не был пробит и не был полузатоплен. Но не всегда можно выбирать где сражаться. Иногда бой находит тебя сам, и надо встретить его таким, какой ты есть. По крайней мере, солома на палубе теперь горела, едкий дым клубился, бросая туманную завесу на оба корабля.

— Вы уверены? — пробормотала Баптиста. — Я открыта для лучших идей.

Сказать, что команда была в смятении, было бы слишком большой честью для них. Двое вооружились багром и топором, но основная часть ныряла за борт, чтобы попытать счастья на Адриатике. Может быть, они были менее довольны безнадёжными делами, чем Якоб.

Для него это не имело значения. Десять к одному. Сто к одному. Тысяча к одному. Он будет сражаться до смерти и даже после, как всегда. Ему нужно было помнить о своих клятвах.

Он сделал глубокий вдох, подавил кашель и медленно вытащил меч:

— По крайней мере, на этот раз нет никаких чёртовых козлолюдей.

— Нет, — пробормотала Баптиста, похлопав его по руке, — Но… э-э-э…

Якоб никогда не любил поворачивать голову, но в этот раз он подумал, что лучше попробовать. Он посмотрел на брата Диаса, широко раскрывшего глаза. Он посмотрел на оскалившуюся принцессу Алексию. Он посмотрел на капитана, отходящего от румпеля с безвольно опущенными руками. Они все смотрели в одну сторону. В сторону ограждения кормы.

Кто-то скользил по нему. Женщина в необычной форме, похожей на ту, что носил Константин, хотя и пропитанную морской водой, с развевающейся косы капало. И у неё был какой-то шлем… или нет. Это была её странно заострявшаяся голова, серебристая, как чешуя.

Она уставилась на Якоба огромными, мокрыми, рыбьими глазами, жабры на её шее затрепетали и широко раскрылись, когда она издала пронзительный крик, обнажив два ряда похожих на вертела зубов.

Якоб вздохнул:

— Охрененно.

Глава 28 «Огонь на воде»

Для Алекс эти несколько недель были насыщенными. Её объявили наследницей Троянского престола, она встречалась с Папой, на неё нападали свинолюди и горящая колдунья, она наблюдала, как толпа успокаивалась речью о клёцках, и видела, как говорила отрубленная голова. Можно было подумать, что она уже ничему не удивится.

Но каким-то образом её каждый раз заставали со спущенными штанами.

Это была женщина. Две руки. Две ноги. Но её кожа была чешуйчатой и блестящей. Её слишком широко расставленные желтоватые глаза, её приплюснутый нос и опущенные надутые губы тоже имели вид, напоминающий о рыбах. О, и ещё были жабры. Они раздувались с каждым вдохом, обнажая розовые внутренности рыбьего горла. Это было нелепо. Почти шутка. Не смешная, стоит заметить. Зазубренный меч, который она держала, например, совсем не вызывал смеха.

— О, Боже, — простонала Алекс. Сквозь сгущающуюся завесу дыма доносились звуки. Сталь, боль, страх и ярость, как в гостинице. Но на море. На море всё хуже!

— Ты умеешь плавать?

Алекс резко развернулась. Солнышко присела на перила, держась одной рукой за верёвочную лестницу, ведущую на мачту, спокойно, словно родилась в снастях корабля, на который напали рыбоженщины.

Алекс сглотнула:

— Не очень хорошо.

— Не очень хорошо или совсем не хорошо?

— Совсем не хорошо!

Почему она не училась плавать в Венеции, а училась ходить, писать и говорить о Карфагене? Трудно произвести впечатление своими знаниями древней истории, когда лёгкие наполняются морской водой.

Она посмотрела вперёд. Якоб отступил, прикрылся щитом. Вигга отступила, брат Диас съёжился у её плеча. Она посмотрела назад. Бальтазар и Баптиста отступили, рыбные фигуры шатко пробирались сквозь пелену дыма сужающимся полумесяцем, грязные косы блестели на мокрых мундирах. Ничто не доставило бы ей большего удовольствия, чем отступить, но отступать было некуда.

— Куда идти? — пропищала она.

Солнышко посмотрела наверх.

С большой неохотой Алекс тоже откинула голову назад, оглядывая шаткую сетку канатов, исчезающих в головокружительном кошмаре хлопающей парусины, сплетавшихся в паутину тросов и скрипящих рей. Колени ослабели от одного взгляда.

— Ты шутишь, — прошептала она.

— У меня нет чувства юмора, — сказала Солнышко, протягивая свободную руку.

Алекс постояла ещё мгновение, издав что-то вроде отчаянного мяуканья, наблюдая, как приближаются рыболюди. У одного из них, казалось, из головы рос кусок коралла. Это что, глаз на конце? Он смотрел прямо на неё!

— Давай! — прорычал Якоб через плечо.

— О, Боже. — Алекс схватила Солнышко за руку, вскарабкалась на перила и, бросив взгляд на бурлящее море, начала подниматься, вжимаясь в сеть.

Моряки называют верёвочные трапы крысиными путями. Что может быть более подходящим для такой крысы, как она?

Рыбочеловек угрожающе наклонился, его огромные губы дрожали, издавая странный хлюпающий звук. Брату Диасу это показалось немного похожим на фразу «Помогите мне», но это точно было несовместимо с огромным высоко поднятым топором. Или это был скорее крюк на шесте? Не то чтобы важно, какой формы металл, когда он вламывается в твой череп.

Брат Диас отшатнулся, и лезвие просвистело мимо, отламывая щепки от перил справа от него. Он отшатнулся в другую сторону, когда оно врезалось в перила слева. Он налетел на мачту, отскочил, ахнув, поскользнулся на наклонённой палубе, его сумка распахнулась и неотправленные письма разлетелись. Перила ударили его сзади по ногам, он отчаянно схватился за них, но ничего не добился, кроме вырванного наполовину ногтя, и всё равно свалился.

Он приготовился издать последний крик падающего в море, но произвёл лишь хриплый вопль, когда врезался боком в доски. Он сел, прижав одну руку к пульсирующему черепу, и прищурился от дыма. Должно быть, он свалился с кормового мостика и пролетел всего несколько футов до палубы.

Он собирался посчитать это большой удачей, когда проворный, как лосось, рыбочеловек подпрыгнул и грохнулся перед ним, снова высоко подняв крюк.

Он отшатнулся, пятками пиная обшивку, пытаясь отползти и встать, но не достиг ни того, ни другого, безнадежно поднял руку, чтобы встретить неизбежный удар…

— Это мой херов монах!

Сначала Вигга рухнула на колени рыбочеловека, впечатав его в палубу смятой кучей. Должно быть, она нашла плотницкие инструменты — по тяжёлому топору в каждой руке. Теперь она обрушила их вниз с парным стуком, забрызгав кровью свои спутанные волосы.

Брат Диас отдёрнулся, кашляя, моргая, снова кашляя. Кажется, фигуры в темноте? Двое дрались рядом. Ещё одна пара боролась за копьё. Блеск металла…

— Слева! — завизжал он. Вигга прижалась к палубе, алебарда пролетела над её головой, шип на конце не попал по носу брата Диаса всего на волосок. На него ринулся воин, голова, похожая на позолоченный шлем, поножи, оскаленные зубы.

Вигга рванулась вперёд невероятно быстро, несмотря на свой вес. Зацепила ногу противника обухом топора, рванула завизжавшего врага, а вторым топором рубанула с такой силой, что под размозжённой головой треснули доски.

— Справа! — закричал брат Диас. Вигга увернулась от другого врага, хлестнула топором по кругу, пронзила его шлем и отбросила кувырком мимо брата Диаса. Рыбочеловек выломал кусок перил и плюхнуться в море, как чучело без костей.

— Говно итальянское, — проворчала Вигга, бросая отломившуюся рукоять одного из своих топоров через плечо.

— Лучник! — завизжал брат Диас. Вигга развернулась и метнула одним движением, топорище с треском вонзилось в лоб лучника на платформе. Он выпустил стрелу высоко в небо и упал назад.

— Видал этот бросок? — заорала она, хватая брата Диаса за одежду и торжествующе встряхивая.

Всё, что он мог сказать, было: «И-и-и-ик». Из дыма позади с распростёртыми руками поднялось самое отвратительное существо, которое он когда-либо видел.

У него было тело человека, элегантная форма испачкана липкой жидкостью вокруг расшитого воротника, так как вместо головы у него была большая влажная студенистая капля с двумя оранжевыми глазами размером с тарелки для сбора пожертвований. Впереди свисала масса извивающихся щупалец. Мог ли он видеть сквозь кожу? Это его мозг плавал, как орех в желе? Когда он пошёл на Виггу, щупальца широко раздвинулись во все стороны, обнажив ряды фиолетовых присосок, в сердцевине торчал большой чёрный клюв. Он открылся и издал яростный, мучительный, оглушительный вопль… Прерванный гулким ударом, когда Вигга отступила в сторону и ударила существо в живот, сложив его пополам, начищенные до блеска сапоги взлетели над палубой. Он сделал пару неуверенных шагов, выпуская чёрную рвоту из клюва, затем Вигга схватила горсть щупалец татуированной рукой, в мгновение ока подняла и врезала перевёрнутым врагом о мачту.

Он упал извивающемся желе, а Вигга свалилась на него сверху, сухожилия натянулись на её татуированной шее, когда она погрузила свои зубы в его горло, в место, где человеческая природа встречалась с морским существом. Она извивалась и рычала, пока наконец не бросила. Вытерла свой чернильно-чёрный рот тыльной стороной руки и выплюнула упругий кусок неразжёванного мяса.

— Фу, — прорычала она. — Ненавижу морепродукты.

Бальтазар не питал особой любви к палубам, каютам и трюмам кораблей. Тесные, грязные, зловонные места, в которых наименее привлекательные члены общества были забиты вместе, постоянно пьяные и хрюкающие друг на друга потоками непонятного морского жаргона. Поэтому ему и так не нравился этот трюм, а теперь не нравился особенно, поскольку гигантский таран галеры нанёс нежеланный визит прямо в его середину, морская вода хлынула через расколотый корпус пузырящимися фонтанами.

Нижние палубы казались превосходной идеей, когда сверху было окутанное дымом поле битвы, но Бальтазар был вынужден задаться вопросом, привели ли его действия к улучшению ситуации, учитывая, что корабль явно тонул.

— Не выглядит многообещающим… — пробормотал он. Высказывание, которое он мог бы с равным успехом применить к любому моменту за последние несколько месяцев. Трюм был уже по колено затоплен, и пенящаяся вода быстро поднималась, в ней качались обломки, пустые бочки и труп несчастного юнги, который, должно быть, сбежал сюда в поисках безопасности. Бальтазар надеялся, что им выпадет больше удачи, но трезво оценивая шансы, в этой игре было бы выгодней поставить против себя.

— Туда! — прошипела Баптиста. — Может, мы сможем выбраться через пролом! — она пошла к лучам дневного света из дыры, оставленной тараном, одной рукой отталкивая плавающий мусор в сторону, а в другой держа обнажённый кинжал.

— Чёрт возьми, — пробормотал Бальтазар. Броситься в открытое море — это не план, это то, что человек вынужден сделать, когда все остальные планы закончились и провалились, но пришлось последовать за ней. Громко ругаясь, он залез в ледяную воду. Из-за полного отсутствия каких-либо других идей и непреодолимого нежелания оставаться в одиночестве. Баптиста была несносной, но значительно меньше, чем покрытые ракушками союзы человека и морского существа, которые вторглись на судно. Саркомантические эксперименты императрицы Евдоксии были, несомненно, впечатляющими с теоретической точки зрения — и Бальтазару было очень любопытно увидеть, какие некромантические возможности может предложить размывание границы между человеком и животным — но на самом деле он не был заинтересован в общении с живыми образцами вблизи. Они, казалось, почти не разговаривали и пахли отвратительно.

— Вот. — Баптиста положила руку на таран и пригнулась, готовясь поднырнуть под него. — Помоги мне с…

Кто-то выскользнул из тени и прикоснулся к её лбу. Высокий мужчина с длинными конечностями и прилипшей к телу мокрой одеждой. Бальтазар в шоке отступил назад, угодив в болтавшуюся сеть, но Баптиста застыла, вода пенилась вокруг её бедер.

— Бальтазар Шам Ивам Дракси, полагаю? — спросил мужчина, элегантно приподняв бровь.

— Ты знаком с моей работой? — не смог удержаться от вопроса Бальтазар.

— Нет… — мужчина ухмыльнулся. Улыбку можно было отнести к эталонно зловещим и угрожающим. — Но твое имя всплыло… — Баптиста медленно повернулась, мокрые волосы прилипли к нахмуренному лицу. Она взглянула на Бальтазара с гораздо большей враждебностью, чем обычно. — В списке… — во лбу у неё торчала игла, а с неё свисал небольшой клочок окровавленной ткани с вышитой руной. — Людей, которых мне было поручено убить.

Слова «поручено убить» Баптиста произнесла с ним одновременно.

— Чёрт возьми… — пробормотал Бальтазар, неохотно отступая тем же путём, которым он так неохотно пришёл, столкнулся с плавающей бочкой и едва не упал в холодную воду.

Этот человек был френомантом. Манипулятором умов. Дисциплина, которую Бальтазар находил особенно отвратительной не только из-за привычки её практиков красть свободную волю других, пробираясь в их плоть, как девица в новое платье, но и потому, что они неизменно верили, будто проникновение в ментальную сферу делает их умнее всех остальных. Он был Бальтазар Шам Ивам Дракси. Ум составлял его главную ценность! Хотя, конечно, он чувствовал себя менее проницательным, когда Баптиста шла к нему с кинжалами в руках, жаждой убийства в глазах и руной контроля на лбу.

— Могу ли я предположить, — сказал отчаянно тянувший время Бальтазар, оглядывая затопленный трюм — несомненно самое безнадёжное место для магической дуэли, которое только можно себе представить, — Что у меня появилась привилегия обратиться к члену ковена императрицы Евдоксии?

— У тебя есть, — сказали Баптиста и колдун вместе.

— Какая потеря для тайного сообщества! — горячился Бальтазар. Подготовка была ключом к победе, и вот уже несколько недель он обнаруживает себя бесконечно выведенным из равновесия, бесконечно импровизирующим, бесконечно вынужденным полагаться на любую ерунду, которую ему подкидывает случай. — Как я знаю, она была среди ведущих практиков своего поколения. Мне даже говорили, что она может метать молнии!

— Я видел это собственными глазами.

Бальтазар поверил этому ещё меньше, чем в последний раз, когда это услышал:

— Я могу только мечтать стать свидетелем такого подвига, — пробормотал он.

— Маловероятно, — сказала Баптиста, — Потому как Евдоксия мертва. — за её спиной, словно высокая тень, колдун прошептал:

— И ты скоро будешь.

Он улыбнулся, и Баптиста улыбнулась. Такая улыбка вообще не подходила к её лицу.

Подниматься по верёвкам оказалось сложнее, чем можно подумать. Как по ступенькам из желе. Не помогала и задранная палуба протараненного корабля — мачты наклонились к позолоченной галере под головокружительным углом.

— О, Боже, — прошептала Алекс, поднимаясь, — О, Боже, о, Боже. — честно говоря, божественное вмешательство казалось маловероятным. Бог заставил людей толпиться в своих церквях, наполнять свои тарелки для пожертвований и жить по своим Двенадцати Добродетелям каждый день, приходящийся на святого — то есть каждый день в году, и насколько она могла судить, Он редко заступался за них, поэтому шансы на отправку ангела такому безбожному куску дерьма как она были близки к нулю. Но она продолжала повторять слова, несмотря ни на что. — О, Боже, о, Боже, о, Боже, — рука за рукой, нога за ногой, её руки горели, её ноги горели, её легкие горели, она поднималась всё выше и выше.

— Вот. — прямо над ней Солнышко присела на рею. Самая нижняя рея, на которой висел нижний парус. Она схватила запястье Алекс и потянула, используя весь свой вес. Этого веса в ней было как в корзине моркови, но Алекс была очень благодарна за этот жест. Наконец она вскарабкалась и встала, балансируя на том, что по сути было не больше, чем толстой палкой, скрипящей от ветра. Она сжала мачту, как самое ценное сокровище.

— Не смотри вниз, — сказала Солнышко.

— Что? — Алекс, конечно, сразу же посмотрела вниз. Солома горела посередине палубы, дым клубился от их корабля, ветер относил его к большой галере. Она видела людей между скамьями. Солдаты в ярких доспехах карабкались к носу, прыгали через него в дымку на наклонённую палубу.

Константин был там, на своей платформе, махая им рукой. Он посмотрел на неё и улыбнулся? Спаситель, эти грёбаные зубы было видно за милю.

— Вот ублюдок, — прорычала она, но её крик превратился в отчаянный писк, когда мачта ещё немного накренилась. — Корабль тонет?

— Ну, в нём большая дыра. — Солнышко посмотрела вниз на таран галеры, пронзивший корпус. — Причём, ниже ватерлинии, так что…

— Мы взбираемся на мачту… — Алекс зажмурилась, пытаясь не слышать грохота убийств внизу. Пытаясь не замечать, как дым царапает её грудь с каждым вдохом. Пытаясь не думать о долгом падении. — Взбираемся на мачту тонущего корабля.

— Лучшая часть тонущего корабля, на которой можно оказаться.

— Как ты это вычислила?

— Это будет та часть, которая утонет последней? — Солнышко пожала плечами, костлявые плечи поднялись к длинным ушам. — Я помогаю?

— О, Боже, — прошептала Алекс. На снастях они были уже не одни. За ними по вантам быстро следовали какие-то люди. Один уже был на полпути к рее, и было ужасно ясно, даже несмотря на весь дым, что он не совсем человек. На нём была форменная куртка, но она вся была перекручена и трескалась по швам вокруг костлявого округлого тела, без шеи и почти без головы. И у него были когти. Маленькие и один огромный. Когти, которые, казалось, удивительно хорошо подходили для лазания по канатам. Или для разделывания голов будущих принцесс.

— Краболюди, — выдохнула Алекс.

— Там есть один, который, если честно, больше похож на лобстера.

— Ну, приятно знать, какой именно моллюск тебя убил, — взвизгнула Алекс. — Куда дальше?

Солнышко снова посмотрела вверх. Вверх по ещё более тонкой верёвке, мимо ещё одной пары хлопающих парусов. К маленькой раздвоенной платформе из сужающихся поперечных балок на самом верху грот-мачты, чёрной на фоне голубого неба высоко над головой.

— О, Боже, — прошептала Алекс.

Клинок Якоба врезался в рёбра рыбоженщины со звуком, напоминающим «хрясь» на рыбном рынке.

Она упала на колени, её зазубренный меч загрохотал по палубе, кровь хлынула из перепончатых пальцев, окрашивая мокрую форму в ещё более тёмный красный цвет. Якоб откинулся, схватился за поручень, чтобы не упасть, каждый хриплый вдох требовал усилия.

— Бульдальшебуль, — пролепетала она, кровь пузырилась из жабры и текла из уголка её рта. — Бульдальше.

— Чё? — Якоб не мог понять, говорила она на незнакомом языке или не могла сформулировать слова из-за рыбьей формы рта. Или он не мог расслышать из-за стука крови в ушах.

На груди показался кулон. Маленький эмалированный цветок на серебряной цепочке. Такой дарят возлюбленной. Интересно, подарили его до того, как она стала рыбой, или после.

— Блут, — сказала она и плюхнулась набок, ударившись головой о палубу.

Якоб был бы рад присоединиться к ней. Его плечо горело. Он едва мог держать щит. Повсюду были рыбьи трупы. Вся кормовая часть была скользкой от крови. Воняло, как у торговца рыбой, вынужденного сбывать залежавшийся товар.

Он понятия не имел, что случилось с остальными. Дым мешал видеть, и это было специально, и мешал дышать, чего в плане не было. Но как только запустишь хаос, не можешь знать, чем он обернётся. В этом весь смысл.

— О, ради бога.

Он увидел какое-то движение, не смог сделать ничего, кроме как поднять свой щит, когда что-то ударилось о палубу.

Герцог Константин спрыгнул со своей галеры и изготовился на корме.

— Я слышал, как говорят… — третий сын Евдоксии медленно встал. — Если действительно хочешь что-то сделать… — Он взял невидимую пылинку с одного из драгоценных орденов, покрывающих его малиновый китель, и растёр между большим и указательным пальцами. — Ты должен быть готов… сделать это сам?

Якоб провёл языком по солёно-кислой внутренней части рта — зубы были в крови от удара щитом — и сплюнул в море. Слюна не долетела и осталась на перилах рядом с ним:

— Угу, — проворчал он.

— Признаюсь, творения моей матери — не самые лучшие солдаты. — Константин скакал между рыбьими телами и трупами нескольких погибших моряков. Он был массивным, красная ткань натягивалась вокруг отполированных пуговиц, вокруг позолоченного воротника свисала небольшая складка румяного жира, но он всё равно двигался с отточенной грацией, стоя на цыпочках, как учитель танцев. — Если честно, для неё они были теоретическим упражнением, она была одержима душой, как тебе известно. Где она находится. Как её освободить. Что с ней станет, если… — он остановился у монстра с кораллом, растущим из головы. Существо лежало на спине в луже крови. — Она никогда не создавала их для военного использования. Это была идея Марциана. — он понизил голос, зловеще нахмурился и слабо потряс кулаком. — Перепрофилируем ублюдков! Грозные воины полуживотные! Вырастим неудержимый легион! Отвоюем Святую Землю и покажем эльфам настоящий ужас! — он вздохнул, присев на корточки рядом с уродливым созданием. — Мой брат всё хотел превратить в оружие. С тех пор, как мы были мальчишками. Он сделал бы неудержимый легион из гороха в своей тарелке, клянусь. — он с лёгкой грустью поправил униформу носителя коралла. Дыра для нечестивого отростка была аккуратно прорезана и обшита. — Я пытался внушить им немного гордости, знаешь ли. Немного класса. — он похлопал по отполированным пуговицам, очень похожим на его собственные. — Того, что карфагеняне называли честью легиона!

Якоб издал долгий хрип на вдохе, выдохнул с таким же хрипом. Он потерял счёт речам, полным мании величия, которые ему пришлось выслушать за эти годы. Но если это давало ему возможность перевести дух, то пусть будет:

— Угу, — проворчал он.

— Ну. Работа в процессе, я полагаю. Константин встал, оглядывая тела. — Должен признать, это всё… ужасно впечатляющая работа с твоей стороны, хотя. Это… — Он помахал пальцем, и тяжёлое кольцо сверкнуло, когда он подсчитал сбившиеся в кучу, раскинувшиеся, сочащиеся кровью и водой фигуры. — Семь? Нет — восемь! Я ошибся. Ещё двое вон там.

Рулевой сделал это с одним из этих двоих, прежде чем его убили, а Вигга — с другим, но Якоб не видел острой необходимости поправлять арифметику. Пара здесь или там не сильно повлияли бы на мясницкий счёт, накопленный за все годы:

— Угу, — проворчал он.

— Итак. — Константин вытащил меч, драгоценности сверкали на позолоченной рукояти, сталь отблескивала как зеркало. — Поединок не на жизнь, а на смерть? — он поднял руки, меч лениво болтался в пухлой руке. — На палубе пострадавшего корабля, который горит и тонет одновременно? Я имею в виду, это немного жутковато, но невозможно отрицать драму.

Драма уже давно не производила на Якоба особого впечатления. Он много раз горел и тонул, и фраза «на смерть» не вызывала у него такого же волнения, как у других мужчин:

— Угу, — проворчал он.

Константин выглядел слегка разочарованным:

— Должен признать, я надеялся на небольшую перепалку, пока мы этим занимаемся.

— Когда наделаешь столько мертвецов, сколько я… — Якоб махнул рукой в сторону трупов, разбросанных по мостику. — Это просто будет повторением одних и тех же шуток снова и снова.

— Грустный приговор миру, в котором мы живем, — мы исчерпываем шутки раньше, чем исчерпываем врагов. — Константин свободной рукой подтянул облегающие штанины и согнул колени в выжидательной позе, остриё меча идеально направлено. — Я должен предупредить тебя… боюсь, это плохо кончится.

— Ну. — Якоб оттолкнулся от перил. — Если достаточно подождать… — и он сделал ещё вдох и выдох. — Всё заканчивается плохо.

Люди часто торопились с выводами о Солнышко. Они плевали в неё, называли врагом бога или пытались отрезать ей уши, и это было совсем не весело. Поэтому она изо всех сил старалась быть вежливой и не судить людей по их внешности.

Но этого человека-краба никто бы не назвал красавцем.

Ниже талии он казался вполне нормальным — у него даже были штаны и пояс с латунной пряжкой. Но вот с рёбрами всё пошло не так. У него была изящная куртка, как у распорядителя манежа в цирке, но она вся была порвана грубыми краями его похожего на раковину тела, к которому, казалось, прилипло множество ракушек поменьше. Одна слишком длинная рука имела пару маленьких пальцев и большой заострённый на конце. Другая представляла собой просто большую зазубренную клешню, хотя он довольно ловко пользовался ею на снастях. Его голова представляла собой комок без шеи, мохнатые ротовые органы дрожали, один глаз немного напоминал человеческий, но другой торчал на стебельке. Всё вместе смотрелось действительно ужасно. Особенно с учётом того, что Солнышко была в нескольких дюймах от него, невидимкой цепляясь за другую сторону верёвочного трапа.

О. У него были странные маленькие волосатые ноги, торчащие из живота. Она действительно не хотела использовать слово «брюшко» по отношению к чему-либо прямо перед лицом, но как ещё это можно назвать? Всё извивалось и корчилось, поэтому ей пришлось зажмуриться и крепко закрыть рот, когда он пробирался мимо. Он чем-то капал на нее? На неё попал крабовый сок?

Крабовый сок — почти так же мерзко, как брюшко.

Даже затаив дыхание, она уловила его вонь: наполовину погребённый в море труп, наполовину рыбный рынок очень тёплым вечером. Он наступил ей на руку, когда переносил большую босую ступню, с которой от твёрдых пальцев тянулись длинные мокрые водоросли, и Солнышко пришлось прикусить губу. Но он не заметил, когда она подтянулась к его стороне верёвочной лестницы. Не заметил, когда она залезла ему за спину. Не заметил, когда она вытащила кинжал из-за его пояса. Он сосредоточился на Алекс, которая теперь была совсем недалеко впереди, бормоча себе под нос: «О, Боже», снова и снова.

Солнышко остановилась.

Спаситель определенно была против убийств, и она слышала, как священницы говорили об убийстве, как о самом худшем грехе, но когда она, наконец, сама прочитала Священное Писание, то обнаружила, что не было страницы, где бог не выбивал из кого-нибудь дерьмо. Мёртвые люди — трагедия, а мёртвые эльфы — кульминация. Нет более быстрого пути на небеса, чем подняться на гору из эльфийских черепов. Ты можешь быть самым ужасным ублюдком в мире, но отправившись в крестовый поход и наполнив телегу остроухими трупами, ты выйдешь героем, благоухающим, как маргаритки.

Алекс оглянулась, широко раскрыв глаза и дико глянула сквозь волосы, прилипшие к лицу, на клешни всего в одном-двух шагах между её пятками.

В конце концов, Солнышко показалось, что правильное или неправильное — это в основном вопрос того, сойдёт ли это тебе с рук.

И когда человек-краб поднял ногу, чтобы найти новую точку опоры, Солнышко ударила его кинжалом прямо в жопу.

Он издал громкий вопль, но она уже обогнула лестницу с другой стороны и пробралась мимо него, используя как ступеньку то, что заменяло ему голову. Она забралась к Алекс, которая выглядела очень испуганной, что имело смысл, поскольку они находились высоко на шатких канатах на тонущем корабле, кишащем смертоносными рыболюдьми. Не все воспринимают такие вещи спокойно. Солнышко выдохнула, чтобы Алекс могла её увидеть, и ахнуть:

— Это ты!

Она подавила желание спросить, кто ещё это может быть:

— Да.

— За мной гонится человек-краб!

— Я знаю. Я ткнула его в жопу.

— Он ушёл?

Солнышко посмотрела вниз. Удар ножом в задницу определенно заставил бы большинство людей передумать, но, возможно, не большинство крабов, потому что теперь он приближался даже быстрее, хотя и истекал соком больше.

— Нет, он всё ещё приближается, — сказала Солнышко. Действительно, надо было отдать ему должное за это. — Не смотри вниз.

Алекс сразу же повернулась, чтобы посмотреть:

— О, Боже! — захныкала она в панике и смятении. Именно поэтому Солнышко и сказала ей не смотреть. Почему никто никогда её не слушает? Это дало крабочеловеку время приблизиться, и Алекс начала молотить его ногой, лестница дёргалась и шаталась, и к тому же угол стал более неприятным, так как корабль продолжал наклоняться.

Крабочеловек потянулся к Алекс клешнёй, все ротовые органы открылись и зашипели, и Солнышко схватила первое, что смогла, какую-то тяжёлую металлическую штуковину, прикреплённую к мачте. Она наклонилась, когда Алекс снова пнула его, и швырнула в лицо крабочеловека, или туда, где должно быть лицо у того, у кого оно есть, и попала ему прямо в глазной стебель. С отчаянным криком он ослабил хватку и свалился.

Он упал на парус, отчаянно маша руками, раздался громкий треск разрываемой ткани, когда его коготь зацепился, немного замедлив падение. Затем он ударился о рею внизу и покатился, а брошенная Солнышко вещь упала вместе с ним.

И тут она поняла, что это был корабельный фонарь. Один из тех, что зажигают ночью, чтобы дать знать другим кораблям, где находишься. Такой, который весь наполнен сладко пахнущим и легковоспламеняющимся китовым жиром.

Она наблюдала, как он падает в клубы дыма на палубе внизу, и прикусила губу:

— Упс, — сказала она.

Глава 29 «Готово»

Брат Диас обернулся, услышав оглушительный грохот и увидел, как кровавое месиво вываливается из пробитой раковины в тлеющую кучу соломы. Покрытая ракушками клешня напоследок разок дёрнулась.

— Святая… — выдохнул он, когда что-то ещё упало сверху с тонким звоном стекла.

Он отпрянул, когда горящее масло вырвалось наружу, расплёвывая по палубе огненные лужи. Пытаясь смахнуть язычок огня с промежности на своей рясе, он пятился назад, пока не наткнулся на Виггу.

— Огонь! — выдохнул он.

— Оружие, — прорычала она, махнув в его сторону пустой рукой.

— Что?

Она щёлкнула пальцами, когда за её спиной начали проявляться фигуры, одновременно окутанные мраком и освещённые мерцающим пламенем. Вся история с каждым мгновением становилась всё более и более похожей на ад.

— Оружие! — прорычала она.

Брат Диас оглядел разбитую шатающуюся палубу, выхватил топор из руки мёртвого моряка и вложил в ладонь Вигге. Она тут же швырнула его в солдата, выскочившего из дыма, попала тому в плечо и развернула как волчок.

— Оружие!

Брат Диас нащупал упавший меч и бросил, она подхватила его в воздухе и согнула пополам вокруг головы мужчины. Он успел сделать несколько шагов, прежде чем упал в огонь, который быстро распространялся по такелажу.

— Оружие!

Брат Диас бросил ей упавший щит, она взмахнула им, выбила булаву из руки мужчины, ударила его по колену сбоку ободом, выбила ему зубы, пока он падал, затем отбросила раздробленные обломки в сторону.

— Оружие!

Брат Диас застонал, подтаскивая огромный топор с киркой сзади, вогнал рукоять в руку Вигги как раз, когда из дыма неуклюже вывалилась бронированная фигура.

Вигга так сильно оттолкнула брата Диаса, что тот сел, меч промелькнул мимо и врезался в палубу на то место, где он стоял. Вигга откатилась быстро, как змея, ударила солдата в бок и заставила пошатнуться, ударила по ноге и заставила споткнуться, нырнула под яростный взмах меча, затем встала во весь рост, развернув острой частью назад, ударила не глядя, но с металлическим стуком кирка вонзилась в шлем врага.

— Спаси нас, спаси нас, — выдохнул брат Диас, отскакивая, когда человек рухнул на палубу рядом с ним, кровь растекалась из его разбитого шлема быстро расширяющейся лужей.

— Оружие, — прорычала Вигга, снова щёлкнув пальцами. — Оружие!

Алекс подтянулась, изношенная веревка натирала руки, выветренное дерево царапало грудь. Принцесса стонала сквозь зубы и брызгала слюной пока наконец не упала на спину, хватая ртом воздух.

Голубое небо простиралось над головой, облака бежали, маленький потёртый флаг развевался на самом верху мачты.

— Алекс, — раздался голос Солнышко.

— Я просто лягу здесь, — прошептала она. — Здесь всё в порядке.

— Здесь не всё в порядке. — Солнышко схватила Алекс за локоть и помогла ей сесть. — Вообще не всё в порядке.

Так вот, это была площадка марса на салинге. Одна из тех вещей, о которых все слышали — звучит смутно интересно — и никогда, никогда не захочется посетить на самом деле. Как, например, Англию.

Пара потрёпанных непогодой досок, цепляющихся за верхушку мачты, и клубок верёвок. Вот и всё. Боже, как же ветрено. Ветер тянул Алекс за волосы, дёргал за одежду, высушивал пот на лице. Она слышала, как скрипит мачта. Чувствовала, как она качается под очень большим углом. Она крепко вцепилась в неё, живот скручивало.

— Нам нужно двигаться, — сказала Солнышко.

— Двигаться? — Алекс рассмеялась бы, если бы могла. — Куда? — Они не могли снова подниматься. Некуда. Если только у них не вырастут крылья. Что, если подумать, даже не было бы самым удивительным событием дня.

— Вдоль верхней реи. — Солнышко кивнула в сторону. — А потом через камбуз.

Вот так просто сказала. Как будто указала дорогу в гостиницу. Вниз по улице и второй дом справа.

— Вдоль верхней реи? — выдохнула Алекс, уставившись на поперечную балку, на которой висел средний парус. Узкая рея, опутанная тросами, тянущимися вдаль, чтобы закончиться пустотой может быть в десяти шагах. С таким же успехом это могло быть десять миль.

— Потом… через камбуз? — её голос превратился в пронзительное карканье на последнем слове. Когда их корабль наклонился, самый конец реи оказался близко к передней мачте. Трудно сказать, насколько близко. Но никто бы не стал спорить, что пустота там всё-таки была.

Очень пустая и очень, очень высокая пустота.

— Ты нахер чокнутая, — пробормотала Алекс.

Солнышко пожала плечами:

— Да я, наверное, наименее сумасшедшая из нашей компании. — она выглядела такой спокойной, присев там, с этими своими белыми волосами, развевающимися на ветру. Будто отдыхала у костра. — Если у тебя есть идеи получше, у меня ушки на макушке.

Алекс уставилась на неё на мгновение, затем процедила сквозь стиснутые зубы, не обращая внимания, что со словами вылетает заметное количество слюны:

— Это была шутка?

Солнышко выглядела довольной:

— Да! Ушки на макушке. Я из эльфов. У нас большие уши, так что…

— Я, блин, догадалась! — завизжала Алекс.

— Я думала, получилось хорошо. — Солнышко выглядела слегка удручённой. — Люди такие странные. Ты хочешь пойти первой или второй?

— Ни то, ни другое! — взвизгнула Алекс. Она снова плакала, из одной ноздри у неё текли сопли, но она не решалась оторвать ноющие руки от мачты, чтобы вытереться. — Ни то, ни другое, нахрен.

Солнышко подняла бледные брови и поглядела вниз:

— Так… тогда к краболюдям?

Баптиста бросилась на него, и Бальтазар отшатнулся, когда клинок просвистел мимо его уха.

Если бы этот колдун был хотя бы наполовину таким же хорошим бойцом на ножах, как Баптиста, Бальтазар уже был бы нарезан, как колбаса к шабашу. К счастью, он не был, и Баптиста с характерным упрямством явно пыталась сопротивляться его контролю, глаза смотрели жёстко и дико в одно и то же время. Жёстко и дико, но всё ещё очень смертоносно. Бальтазар ахнул, выскользнул из-под ещё одного удара, клинок с грохотом врезался в ящик рядом и застрял в расколотой древесине. Баптиста бросила его и тут же вытащила другой. Он считал маловероятным, что у неё закончатся кинжалы, прежде чем она успеет воткнуть один из них в какую-то жизненно важную часть его тела. Честно говоря, он не считал ни одну из своих частей неважной.

Он был вынужден, как это часто случалось в последнее время, унизительно отступить, хватаясь и швыряя в неё любой плавающий предмет: обломки досок, моток намокшей верёвки, капусту — в слабой надежде избавиться от проклятой иглы. Баптиста механически отбрасывала весь хлам, кроме капусты, которую она аккуратно разрезала пополам, демонстрируя чрезвычайную остроту своего оружия. Это не добавило магу уверенности в себе.

— Давай покончим с этим, — прорычали Баптиста и её кукловод вместе. Она сделала выпад, лезвие просвистело мимо руки Бальтазара и оставило отчётливое жгучее ощущение на пальцах. Он уткнулся спиной в изогнутую стенку трюма, когда она подняла оба кинжала, чтобы ударить его, и у него не было выбора, кроме как броситься вперёд, её запястья ударили его по мокрым ладоням.

Они боролись, его глаза были широко раскрыты, когда он пытался сосредоточиться на покачивающихся кончиках обоих ножей одновременно. Он взвизгнул, когда один порезал его плечо, завыл, когда другой уколол его шею, затем застонал, когда Баптиста протащила его полукругом и швырнула в таран, его голова ударилась о металлическую обивку.

Она была длинной, худой и шокирующе сильной. Это было похоже на борьбу с огромным угрём. Почему он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, должен бороться за пару кинжалов, находясь по пояс в солёной воде в трюме тонущего корабля с одержимой мастерицей на все руки и проигрывать. Он всегда питал презрение к физическому развитию, конечно, но когда он хрипел от усилий, каждый мускул дрожал, то начал задаваться вопросом, не были ли разумным использованием его времени в течение нескольких лет занятия физическим развитием. Баптиста заставила его выгнуться назад, оба клинка были направлены ему в лицо, обе его ладони вокруг её скользких запястий, пятно дневного света освещало половину странно неподвижного лица.

Вода сначала плескалась у его плеч, затем у шеи, затем у ушей, его с ужасной неизбежностью влекло вниз. Он постарался ещё больше отклонить голову, пытаясь оставить хотя бы пару дюймов между своей кожей и этими сверкающими точками, и увидел труп юнги, покачивающийся на воде.

Он стиснул зубы, протягивая свою волю, быстро пробегая по рифмованным строкам в уме, принуждая жидкости к движению. Это не могло быть просто с трупом утопленника, особенно для мага, который сам тонул, вокруг было слишком много посторонней жидкости, и с каждым мгновением в трюм попадало всё больше, но он наотрез отказался умирать таким унизительным образом!

Юнга вздрогнул с выражением глубокого шока. Его глаза выпучились от давления, один выскочил и болтался на передней части бледного лица. Юнга развернулся, маша руками, подскочил к Баптисте, крепко схватился за её ухо одной рукой, а за иглу другой, попытался выдернуть, но сумел лишь слегка повернуть ей голову, игла и руна оказались чрезвычайно хорошо прикреплены.

Выражение её лица не изменилось, когда она вырвала одну руку из хватки Бальтазара и нанесла удар трупу юнги прямо в тот глаз, который был на своём месте. Юнга откинулся назад, бесполезно хватаясь за воздух, сохраняя какие-то остаточные желания не пронзённой половиной мозга.

— Спокойнее, — сказала Баптиста, упираясь коленом в грудь Бальтазара и заставляя его опуститься в воду, надвигая ещё один оставшийся кинжал. Длинный, тонкий кинжал, остриё которого сверкало в луче солнечного света. Он протянул к нему свободную руку, набрав полный рот солёной воды, потому что вода почти закрыла его лицо, промахнулся и скорее случайно, чем намеренно, выдернул иглу изо лба Баптисты.

Она упала, как пугало, из которого вытащили шест, вынырнув, он поймал её, хватавшую ртом воздух, едва видящую из-за мокрых волос, прилипших к лицу.

— Баптиста? — выдохнул он, почему-то желая выяснить её имя. Вытаскивать иглу без подготовки было рискованно. Не было никакого способа узнать, сколько времени потребуется ей, чтобы вернуться. Если она ещё вообще могла вернуться. — Это ты…

Именно в этот момент он почувствовал острую боль в середине собственного лба, в том же месте, где на её лбу теперь образовывалась маленькая капля крови.

Их клинки столкнулись, Якоб сделал выпад щитом и промахнулся, споткнулся о перила, боль пронзила его колено, увидел блеск, когда меч Константина метнулся к нему, едва успел поднять свой, чтобы направить в сторону, вздрогнул, когда меч выбил щепки из перил рядом, неуклюже рубанул, но попал только по дыму.

Третий сын Евдоксии троянской отплясывал.

Не лучшее начало. Но Якоб дрался во многих дуэлях. Всю жизнь.

Он помнил, как впервые сражался с Генрихом Жирным на том мосту через Рейн. Никто не думал, что он победит тогда. Но он победил. Даже если в конечном итоге всё обернулось плохо для всех. Не всегда можно назвать победителя, ориентируясь на первые ходы.

Он прикрылся, зная свои недостатки и используя все преимущества, которые мог выудить, прижавшись к самому высокому углу наклонённой палубы, сохраняя силы, подняв щит и согнув колени. Это стоило ему боли. Но совсем не так больно, как если бы его ударили мечом.

— Использовать щит не очень-то благородно, — проворчал Константин. — Не хочешь отложить его в сторону?

Якоб посмотрел на него через край:

— Если ты хотел поразвлечься, не нужно было сначала посылать своих рыболюдов. — и он наступил сапогом на одну из их голов, кровь хлынула из большой раны, которую он оставил на ней.

Константин ухмыльнулся:

— Справедливо. — он прыгнул вперёд, к чему Якоб был готов, затем резко рванул в сторону, к чему Якоб не был готов. Он только что перекинул свой щит, искры полетели от окованного края, ему пришлось отступить. К тому времени, как он ответил, Константин снова занял удобную дистанцию. Хотя ему пришлось откинуться на дюйм, он улыбнулся, когда остриё Якоба пронеслось мимо, не причинив вреда.

— Храбрая попытка, — пробормотал он, — Но обречённая. — он бросился вперед, и Якоб отступил, отражая молниеносные удары щитом, дым жёг его легкие на каждом вдохе. Огонь распространялся, такелаж наверху был в огне, возможно, один из парусов тоже, пепел падал вниз. Однако Константин, казалось, не беспокоился. Постоянно улыбался, а его меч так свободно располагался в руке, что казалось должен был в любой момент выскользнуть из пухлых пальцев. Но раз за разом взмывал так же легко, как кисть художника.

Причудливый и нелепый меч, но также, очевидно, очень хороший. Так же и Константин был причудливым и нелепым мечником, и, ещё более очевидно, очень хорошим. Герцог ухмыльнулся шире, словно угадав, о чём думал Якоб.

— Мне никогда не нравилось фехтование, но, несмотря на приложение совсем немногих усилий, я всегда был в нём действительно великолепен. Мои учителя фехтования постоянно удивлялись. Марциан старался вдвое больше и был вполовину хуже. Это всегда бесило его. Даже больше, чем многое другое. Мой дядя говорил — у меня талант от бога. Я действительно никогда не встречал никого, кто мог бы сравниться со мной.

— Может быть, я тебя удивлю, — прорычал Якоб, начиная серьёзно сомневаться в этом.

— Я почти надеюсь на это. — Константин кружил, нащупывая значительные слабости Якоба. — Ненавижу истории с предсказуемым концом.

Он снова набросился. Быстро, так быстро, Якоб парировал, совершил выпад, уверенный, что попал точно в корпус, но Константин уже уклонился, сбоку зацепив руку Якоба с мечом. Он заставил свою лодыжку не поддаваться, развернулся, снова укрывшись за щитом, отразил шквал ударов, выбивавших щепки из дерева. Он чувствовал липкое тепло крови внутри рукава, нарастающую пульсацию новой раны. Константин наблюдал, остриё меча застыло, готовое к нападению, единственным доказательством потраченных сил был лёгкий румянец на пухлых щеках.

Якоб сражался на многих дуэлях. Всю жизнь.

Достаточно, чтобы знать, когда он не победит.

— Вот, — сказала Вигга, протягивая брату Диасу руку.

— Я… жив? — он почувствовал влагу на передней части своей рясы, поскрёб в отчаянной попытке найти смертельную рану, затем понял — это чернильница разбилась в сумке и облила его от пояса и ниже чёрным.

— Пока да. — Вигга вытащила его из кучи тел. Оба увидели, что её рука оказалась покрыта кровью. — О. — она неловко вытерла её о переднюю часть своего кожаного жилета, но и он был покрыт кровью. — А. Немного грязно… — кто бы мог подумать несколько месяцев назад, когда он кропотливо просматривал счета монастыря, о фразе «залитая кровью» как о применимой буквально и ежедневно?

Он моргнул, глядя на трупы. Тот, у которого меч был загнут вокруг головы, и тот, у которого кишки размотаны по всей палубе, и тот, у кого шлем вдавился глубоко внутрь головы. — Ты спасла мне жизнь, — выдохнул он.

— Давай не будем забегать вперёд. — Вигга прищурилась, вглядываясь в дым. — Куда делась наша принцесса… — она вздрогнула, затем тихо зарычала. — Ах, сиськи Локи. — брат Диас понял, что в её татуированном плече торчит стрела, а окровавленный наконечник направлен прямо на него.

— Ты ранена! — пропищал он.

— Думаешь? — прорычала она, пятясь к нему. Впереди в дыму показались фигуры. — Туда. — она мотнула головой в сторону ступенек полубака. — Идём.

Она отступила, и он за ней. Это становилось чем-то вроде привычки. Они поползли вверх по наклонённой палубе к носу. Её правая рука безвольно висела, кровь капала на доски с болтающихся пальцев.

— Сколько их? — прошептал он.

— Достаточно, — прошипела она, потянувшись, чтобы схватить древко стрелы, и с ворчанием отломила кончик оперения. — Вытащи её.

Он облизнул губы. Кто бы мог подумать несколько месяцев назад, когда под определение мучительной задачи подходила необходимость переставить книги на высокой полке в библиотеке, что его призовут вытаскивать стрелы из оборотней?

— Спаситель наша… — он схватил её за плечо дрожащей рукой, — Мира свет… — и вцепился в древко чуть ниже наконечника другой рукой. — Избавь нас от…

— Стрел, — прорычала дёрнувшаяся Вигга, сдерживая пульсирующее рычание глубоко в горле. Он попытался зажать рану, но кровь хлюпала вокруг его рук, между залитыми чернилами пальцами, стекая по запястьям и рясе.

— Кровь течёт!

— Думаешь? — её голос звучал странно. Благословенная святая Беатрикс, её зубы торчали ещё больше, чем обычно? — Я безопасная, — прошептала она, тяжело дыша. — Я чистая. Странный выбор слов для человека, залитого кровью. — Я… заткнула волчицу. — она споткнулась и упала на колено.

— Боже, помоги нам… — пропищал брат Диас, полусидя рядом с ней, полуспрятавшись за неё, легко придерживая её окровавленное плечо. Ветер на мгновение унёс дым, и он увидел солдат, пересекающих палубу. Ещё больше спускалось от камбуза. Он понятия не имел, где находятся остальные. Хотя бы живы ли они ещё. — Я думаю… — он едва мог поверить, что собирается произнести эти слова, затем стрела полетела вниз и вонзилась в палубу рядом с ним, упруго задрожала. Он выпалил в спешке. — Нам может понадобиться волчица.

Вигга резко скосилась в его сторону:

— Волчица — предатель. Дьявол. Когда она освободится…

— Но ты сможешь драться с ними со всеми? — он кивнул в сторону фигур, выходящий из дыма, вздрогнул, когда ещё одна стрела вонзилась в палубу с другой стороны. — Одной рукой?

— Конечно, смогу, — сказала она, слегка шатаясь.

— И сможешь победить?

— Э… — она упала вперёд на руки, кровь пропитала её жилет, стекая по татуированной руке несколькими полосками.

— Иногда… — у него так и не нашлось тезиса перебить заключение кардинала Жижки. — Дьявол — это как раз то, что нужно.

Дыхание Вигги стало хриплым. Веки дрогнули:

— Тогда тебе… лучше спрятаться. — со всей этой кровью, дымом и татуировками было трудно сказать наверняка, но он чувствовал, что тёмные волосы начали прорастать из её плеч.

— Благословенная святая Беатрикс, — прошептал брат Диас. Что он натворил? Он начал пятиться, срывая пропитанные чернилами ошмётки сумки и швыряя их в море, перебираясь через разломанные доски — палуба кончалась во всех смыслах, он подполз к треугольнику обшивки, сужающемуся к бушприту.

Опасно покачнувшись, он присел на самый нос пострадавшего корабля, стараясь не думать о падении в море, фатальное с любой стороны. Он бросил взгляд назад, увидел, как фигуры приближаются к Вигге и направляют на неё оружие.

Её голова дернулась вбок, одно плечо сгорбилось, распухло. Раздался тошнотворный хруст, когда спазм скрутил её спину в нечеловеческую, невозможную форму.

— Благословенная святая Беатрикс, — захныкал брат Диас, отрывая взгляд от нечестивой трансформации и спускаясь вниз под бушприт, скрываясь из виду. Он крепко вцепился в потрёпанную непогодой носовую фигуру. Прижался лицом к отслаивающейся позолоте на деревянной груди. И не в первый раз пожалел, что находится не рядом с матушкой.

И, о, как приятно вернуться!

Высунув язык, Вигга-Волчица тяжело легла на деревянные солёные доски, где дым, кровь и аромат насилия щекотали её носовые отверстия.

В голове вертелось много вопросов. Что она делала? Почему у неё болит передняя лапа? Почему она на лодке и почему палуба такая наклонённая? Но разум Вигги-Волчицы был не очень большим, в нём едва хватало места для одного вопроса за раз, и тот, который всплывал наверх, давил все остальные. Тот же, что и всегда.

Где хорошее мясо?

Затем ещё один.

Кто эти нечёткие ушлёпки, тыкающие в неё зубочистками?

Дым натянул на палубу застенчивую маленькую вуаль, вот у них и не получалось как следует рассмотреть друг друга. Поэтому они не могли определить форму существа, прижатого к палубе и царапающего когтями дерево. Тело извивалось взад и вперёд с опущенными плечами и высоко поднятыми бедрами, тело жаждало прыжка, всё дрожало от предвкушения.

А затем игривый ветерок резко унёс дым, и они внезапно были представлены друг другу. Трое мужчин с копьями и шлемами, все красиво отделаны золотом и полны мяса от ботинок до бровей.

Она была очень рада их видеть, её приветственная улыбка была такой огромной и слюнявой. Но они не были столь же рады знакомству с ней.

— О, Боже, — сказал один.

Люди часто говорили так, увидев Виггу-Волчицу, и это было загадочно, она сомневалась, что они с богом сильно похожи. Поэтому она набросилась на человека, вцепилась когтями и встряхнула его так, что внутренности вылезли наружу красной липкой струёй.

Один из оставшихся ударил её копьем, и она перепрыгнула через него, затем, когда он ударил снова, проскользнула под него, но после нескольких ударов ей надоело уклоняться от копья, поэтому она вырвала его у него из рук и разорвала ему грудь своими челюстями, обнюхала и облизала помои внутри, но они ей совсем не понравились.

Последний отбросил своё копьё и бросился бежать, но успел сделать только шаг, прежде чем она набросилась на него, быстрая, как сожаление, схватила за шею и дёрнула так яростно, что его голова отлетела и запрыгала по палубе. Вигга-Волчица начала вынюхивать кусочки из горлового отверстия, когда у неё возникла мысль.

У неё был монах, не так ли? Её собственный монах.

И она обернулась, но не увидела его, и ей пришло в голову — возможно, они убили его, и это мгновенно довело её до крайней ярости, до дрожи от негодования, ведь если кто-то и собирался кого-то убить, так это, нахрен, была она. Ярость откинула её голову назад, скрутила позвоночник как штопор и вырвала из неё такой громкий рёв, что он заставил дрожать всё внутри и выдул облако кровавого тумана из разинутой пасти.

Жажда мести вскипела и заполнила весь её разум.

Она хлестала лапами и носилась по скользкой палубе, по пути задев пару солдат и оставив их изрезанными и кричащими, она сжалась и прыгнула сначала на таран, затем на платформу наверху, и проникла на другой корабль. Большой, плохой, воняющий рыбой корабль.

Живые ли корабли? Видят ли корабли сны? Содержат ли корабли мясо? Она узнает. Она разобьёт его.

Она грызла его, пока не находила хорошее мясо.

Где бы оно ни было спрятано.

Глава 30 «Достаточно и ничьей»

Бальтазар Шам Ивам Дракси был не из тех, кого можно застать врасплох.

Он увидел иглу, узнал руну, сразу понял методологию. В тот момент, когда он почувствовал укол булавкой, а вместе с ним и холодное вторжение разума колдуна, он начал беззвучно произносить первый стих надёжного и универсального Иозиила. Впечатал символы в своё сознание, расположил в правильном шестиугольнике и заставил вспыхнуть со всем своим возмущением. Он создал из них непроницаемую стену, затем, не отвлекаясь на адский вой, эхом разносящийся по затопленному трюму откуда-то сверху, сосредоточил всю свою волю на одной точке и в центре этого шестиугольника начал проделывать ментальное отверстие.

Ибо игла и руна были не как таран галеры: оружие, бьющее только в одном направлении. Они были брешью, через которую можно совершить нападение, но из которой также могли выскочить бдительные защитники. Они были проводником между двумя умами, и через них теперь потянулся Бальтазар, готовый поменяться ролями с этим самоуверенным взломщиком мозгов… но почувствовал, что его остановили.

Движение его настоящих физических глаз показалось чрезвычайно сложным, но он заставил их закатиться вверх. Колдун беззвучно произносил заклинания, глаза сузились от яростной концентрации, указательный и большой пальцы вросли в иглу, застыв в моменте, когда игла пронзила его кожу.

Смущало уже быть рабом матери церкви, но превратиться в марионетку какого-то трюкача-афериста было бы слишком большим унижением. Бальтазар удвоил усилия. Он сметал всё несущественное, игнорируя бурлящую воду, которая лилась вокруг тарана, игнорируя холод, поднимающийся к животу и выше, игнорируя острую боль во лбу. Он заставил свою волю продвинуться через иглу, через руну прямо в разум колдуна.

Бальтазар одерживал верх, чувствовал сквозь покалывание дрожь указательного и большого пальцев противника на игле, как будто они были его собственными. Ещё немного. Чуть-чуть… ещё…

Что-то было не так. Он с трудом выговаривал слоги. Образ заклинания становился размытым… он забыл дышать? Да! Пока Бальтазар пытался завладеть скользким мозгом колдуна, подлый ублюдок обошёл с фланга и захватил контроль над его диафрагмой!

Его зрение затуманилось, он не мог читать дальше. Холодное присутствие френоманта проникло в его голову, как стужа в кровь человека, застрявшего на леднике. Он почувствовал, как игла вкрутилась, и его ноги были вынуждены согнуться. Его спина соскользнула вниз по тарану, колени упёрлись в палубу, он по плечи оказался в холодной воде.

Бальтазар напрягся силясь поднять руки. Хотя бы пошевелить пальцами. Но он ещё держал Баптисту, руки сцепились намертво вокруг её промокшего неподвижного тела.

Мир становился бледным и размытым. В тенях над собой он увидел, как вялое лицо ученика Евдоксии дёрнулось. Увидел, как его рот изогнулся в тонкой улыбке.

— Отважное усилие. — Бальтазар услышал не голос френоманта, а свой собственный. — Но обречённое усилие. Теперь, если мы прояснили вопрос о том, кто кого контролирует, пришло время откинуться назад и принять море в свои лёгкие, чтобы мы могли… ур-г-г-г-гх…

Рука Баптисты выдернулась из воды и вонзила клинок в горло колдуна.

Ледяное вторжение начало вытекать из разума Бальтазара, когда другая рука Баптисты схватила влажную мантию колдуна. Чёрная кровь струилась из уголков его рта, стекала с рукояти ножа, по которой он неловко перебирал пальцами.

— Ткнул меня в лоб? — прошипела она, вырываясь из жёстких рук Бальтазара. Глаза колдуна закатились, когда она вытащила ещё один кинжал и высоко подняла, сверкая мокрым лезвием с застывшими бисеринками капель. — Позволь мне вернуть долг.

Лезвие щёлкнуло, словно расколов бревно, когда она вонзила его прямо ему между глаз. Вероятно, не самое простое место для осуществления убийства, но Бальтазару пришлось признать, что ради поэтической справедливости можно немного постараться.

Ученик Евдоксии соскользнул в воду, и Бальтазар почувствовал, как его тело внезапно освободилось. Он тяжело вздохнул, закашлялся и снова тяжело вздохнул. Он вырвал иглу изо лба, почти упав, его ноги превратились в желе.

Баптиста схватила его под мышки и подтолкнула к тарану. Они на мгновение прислонились друг к другу, оба тяжело дышали.

— Магия… может быть высшим выражением… торжества человека над природой, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Но иногда нужно просто заколоть ублюдка.

— На этот раз, — выдохнул Бальтазар, — Мы находимся в согласии. Можно даже сказать… что мы составляем довольно эффективную…

Баптиста не слушала. Она отпустила его и хмуро глядела в сторону входа. Он был потерян под бурлящими водами, которые теперь достигли её груди и продолжали подниматься.

— А, — сказал Бальтазар.

— Тебе нужна минутка? — спросил Константин.

Проблема Якоба была в том, что у него было слишком много минуток, а не слишком мало. Он перепробовал все уловки, которые только мог придумать. Спотыкаясь о трупы, поскальзываясь на них, отвлекая его разговорами, затем молчанием, используя крутой наклон палубы, перила, мачту, дым, солнце, болт баллисты, вклинившийся в палубу. Ничего из этого не сработало. Ничего из этого даже близко не сработало.

— Лучше закончить, — сумел пробормотать он. — Корабль тонет.

— И горит. — Константин взглянул на пепел, опадающий вокруг них, словно не по сезону налетевший снегопад, полностью разрушивший планы на день. — Что случилось с этой наглой бродяжкой Алексией? Я видел её где-то на вантах?

Якоб воспользовался возможностью, чтобы броситься, и Константин презрительно отмахнулся:

— Тебе действительно следовало бы отдать её. Так было бы проще для всех.

— Без сомнения, — проворчал Якоб, — Но я всегда выбираю трудный путь.

Герцог ухмыльнулся:

— Я — твоя полная противоположность.

Он рванулся вперёд, заставив Якоба отшатнуться и вздрогнуть, когда вес пришёлся на его больное бедро, его больное колено, его больные лодыжки. Он сумел инстинктивно парировать первый удар, даже заблокировать второй щитом, враждебное лезвие царапнуло край, и Константин пролетел мимо, уже вне досягаемости для контратаки, но всё равно собранный и готовый ко всему.

Якоб даже не коснулся ублюдка. Слишком быстр, слишком искусен, слишком чертовски молод. Он был так же хорош, как и говорил. Если уж на то пошло, он был даже скромен. Якоб истекал кровью от дюжины маленьких порезов, царапин и ссадин. Он чувствовал липкую кровь на рукояти меча. Стекающую по щеке. Один сапог хлюпал при каждом шаге тоже от крови. Становилось трудно дышать, не говоря уже о борьбе. У него даже не было сил скрывать этот факт.

— Не хочешь ли ты назвать мне своё имя, — спросил Константин, — прежде, чем всё закончится?

— Тебя это волнует?

— Ну, не очень. Но это принято на дуэли, не так ли? — он сделал ложный выпад и заставил Якоба отступить назад, прикрываясь щитом. — И я подумал, ты мог бы оценить мою просьбу. Оценить чувство, что всё это… имеет значение. — он снова сделал ложный выпад, и Якоб снова попался на его уловку. — А не просто… полдень вторника?

Якоб участвовал во многих дуэлях. Всю жизнь. Достаточно, чтобы знать, когда он проигрывает. Но он сказал себе — здесь не обязательно побеждать. Только выиграть время. Кажется, послышался вой Вигги, многое скоро может случиться. И он доверял Солнышко. Если повезет, она уже увела Алекс в безопасное место.

— О, Боже, — прошептала Алекс. Она всегда думала, будто хорошо переносит высоту, но это оказался не просто спуск с конька крыши.

Она чувствовала, как под ней зияет пространство. Оглушительная пустота. Ветер, заставляющий парусину хлопать. Её одежда шуршит, мачта скрипит, наклоняясь всё сильнее.

Она сосредоточилась на шатком дереве прямо перед собой, на канатах наверху, за которые она цеплялась, на канатах внизу, по которым она шаркала ногами. Она продолжала упрямо идти, пока не протянула руку и не обнаружила, что ухватиться не за что.

— Хорошо! — услышала она голос Солнышко. — Ты добралась до конца. — Эльфийка сидела в нескольких шагах от неё на большой наклонённой балке, которая держала передний парус. — Не смотри вниз.

Алекс, конечно, посмотрела вниз. Головокружительный спуск к пенящейся воде между двумя кораблями. Мачта казалась тоньше у далёкой палубы. Там были фигуры, некоторые двигались, некоторые определенно нет, и… паруса горели? Ванты тоже, превращаясь в пылающую паутину, дым клубился серыми облаками.

— О, Боже, — пропищала она, а затем услышала леденящий душу вой внизу. — Это Вигга?

— Неважно. Встань на нок.

— На что?

— Бревно, которое держит парус, называется ноком, конец нока называется…

— Сейчас самое время для урока грёбаной морской терминологии? — закричала Алекс, ветер сдувал слюну с её оскала.

— Ладно, мы можем обсудить это позже.

— Что?

— Если останешься жива.

— Что?

— Встань и прыгай! — Солнышко протянула руку. — Я тебя поймаю!

— Как ты можешь поймать меня? Ты весишь полпушинки!

— Ладно. — Солнышко убрала руку. — Я тебя не поймаю.

— Ты меня не поймаешь? — завизжала Алекс.

— Ну, решайся!

Тот, который был похож на лобстера, добрался до салинга и уже карабкался по рее к ней.

— О, Боже, — захныкала Алекс. Медленно, спокойно, крепко схватившись руками, она передвинула ноги на нок. Она сказала себе — это конёк крыши. Главное — не смотреть вниз. Или назад. Или куда угодно. Она медленно передвинула ноги, передвинула дрожащие пальцы. Дерево скрипело под ней, качалось, ничего ровного, ничего прямого. Дым заставлял её плакать. Дым или беспредельный ужас.

— Просто прыгай! — крикнула Солнышко.

Пламя распространялось. Она отняла руку от дерева, подняла её, шатаясь. Так хотелось оглянуться. Она заставила себя смотреть вперёд, сосредоточившись на руке Солнышко, на наклонившейся балке. Она сказала себе, что это безопасно.

— О, Боже, о, Боже, о, Боже. — Она убрала другую руку. Она заставила себя сделать это. Она выпрямилась, широко расставив руки. Она стояла. Балансируя.

На конце реи. Нока или чего-то ещё. Высоко-высоко над морем.

Она согнула колени, собираясь с мыслями, устремив взгляд туда, куда хотела попасть. Устремлена к безопасности. Устремлена к свободе.

— На-а-а-а-а-ах! — закричала она в никуда, и это стало таким же бессмысленным воем, как у Вигги, когда она прыгнула, ветер терзал одежду, волосы, вырывал её голос. Она дико молотила каждой конечностью, как будто могла плавать по воздуху. Плыла как могла. Ничуть не хуже, чем она могла плавать по воде, во всяком случае.

Корабельный борт устремился прямо на неё и…

— У-у-у-уф… — дыхание вырвалось с прерванным хрипом от удара в пах, затем мгновением позже в грудь, затем мгновением позже прямо в лицо, наполнив рот кровью, а череп — ослепительным светом.

— Алекс! — рука схватила её за одежду. Она раздражённо заворчала и отмахнулась. Хотелось спать. Но она сползала вниз. Сползала с наклонившейся кровати. Веки трепетали, всё яркое и блестящее, и…

Она сделала глубокий вдох. Мельком качнувшаяся палуба галеры, маленькие скамейки и маленькие вёсла, так далеко внизу. Мельком показалось бурлящее море. Дым, клубящийся от их горящего корабля.

— О, Боже, — прошептала Алекс, её лицо онемело, её ноги обхватили накренившуюся рею, как будто она собиралась трахнуть эту чёртову штуковину. Руки обнимали так, будто она собиралась за неё замуж. Честно говоря, у неё были и менее внимательные любовники.

— О, Боже. — её рот был одной пульсирующей болью. Она попыталась проверить, все ли зубы ещё на месте, но язык онемел. Ободранные ладони оказались полны заноз, руки содраны до мяса, больная грудь в синяках, как будто она сражалась голыми кулаками с Бостро. Она хрипела и рыдала, стиснув зубы, глотая солёную от крови слюну, крепко зажмурив глаза.

Однако что-то получилось расслышать сквозь ветер, хлопающую парусину и собственное колотящееся сердце. Грохот, рычание и ужасные крики.

— Не смотри вниз, — сказала Солнышко.

Вигга-Волчица прошлёпала между скамьями отвратительной галеры, где сидели гребцы.

Они, конечно, больше там не сидели. Они кричали, выли и карабкались друг через друга, чтобы скрыться от неё. Насколько она помнила — всё, что ходило, ползало или летало боялось её. Естественное положение вещей. Пришло и другое воспоминание. Она гребла на своей скамье, улыбалась, пока они шли по китовой дороге, она пела вместе со всей командой на пути к приключениям. Вигга-Волчица не умела петь, чей же это был сон?

Она опустилась на корточки, сбитая с толку.

Что она делала?

Ах! Месть и хорошее мясо! И она нырнула в проход среди убегающих гребцов, разрывая, кусая и осыпая всё вокруг месивом из крови и частей тел. Но их было много, и её трагедией всегда было то, что она никогда не могла убить всех, как бы сильно ни старалась. Большинство убежало, перебираясь через скамьи и взбираясь по бортам корабля, чтобы броситься в море. Море жестоко и мстительно, но далеко не так жестоко, не так мстительно и не так мохнато, как Вигга-Волчица.

Она была очень мохнатой. Она остановилась, чтобы полюбоваться комковатыми буграми на задней стороне своих ногорук. Руконог? Такая мохнатая и тёплая, как прекрасная липкая подушка. Она попыталась обнять себя, но только скрутилась в клубок и принялась бить и крушить, скача по скамьям.

— Хочу обниматься! — закричала она, к ней подбежал мужчина, лязгая и грохоча. Огромный мужчина, покрытый металлом и размахивающий мечом, так что ответом на объятия, скорее всего, было «нет». Она уклонилась, проскользнула над вёслами и под ними, а он так ничего и не разрубил, кроме скамей.

Она слышала, как он рычал на неё изнутри своей металлической головы, чувствовала его аппетитный запах, исходящий от закованного в металл тела. У него был плюмаж сверху, весь такой перистый и фиолетовый, она укусила его, но перья попали ей в нос, и она отскочила, чихая.

Он потопал за ней, высоко подняв меч, она прыгнула на него и так сильно ударила о мачту, что весь корабль затрясся. Железный корпус разделялся узелками, поэтому она раздирала его когтями одной лапы, а когтями другой заставила его звенеть, как колокол, оставляя вмятины и проколы, досталось и мачте — там теперь красовались следы от когтей.

Она толкнула его на мачту позади, искры и щепки, кровь и осколки, пока одна из его рук не повисла на лоскуте, а кровь не начала хлестать вокруг. Он упал, истекая кровью, и она разбила мачту, глубоко прорезав дерево своими когтями. В далёком сквозь туман воспоминании она рубила, рубила, «тук-тук» делал топор, пар изо рта, посланная в лес, чтобы найти новую грот-мачту, улыбалась, когда дерево рухнуло в снег, а Олаф хлопнул её по плечу и сказал: «Никто не валит их так, как ты».

Воспоминание заставило ярость вскипеть, и как она валила то дерево, так же обошлась и с этим ублюдком: она схватила его передними когтями, сгребла задними когтями, обхватила челюстями. Разрывая, терзая и кусая зубами, и она…

— Вигга! — взревел кто-то, и это был монах! Она не видела его во сне, он был настоящим, очень потным и запачканным пеплом, но довольно суровым. Он встал перед ней и заорал, вены вздулись на его шее. — Вигга! Такое поведение неприемлемо!

Вигга-Волчица застыла, сжав челюсти вокруг мачты, и моргнула. Очень редко кто-то мог противостоять ей таким образом, и на мгновение она не была уверена, как это воспринимать. Затем она отцепила зубы, и кровавые слюни с кусками дерева забрызгали палубу. Затем она прищурила глаза. Затем она издала прекрасное пульсирующее рычание глубоко из горла. Крадучись, она приблизилась к нему, потому что он смог поразить её…

Это было довольно… Грубо.

— Хорошая волчица. — пробормотал брат Диас, отступая, его рот стал очень, очень, очень сухим.

Спаситель, какая безмерная ложь. Это была не хорошая волчица. Это была убийственная волчица-демон. Худшая волчица в мире. Крадущаяся, пускающая слюни, шипастая и ощетинившаяся.

Извивающееся и текучее чудовище с большим количеством зубов, чем у крокодила, и большим количеством мускулов, чем у быка.

Кажется, он совершил две очень серьезные ошибки. Первую, когда сказал Вигге выпустить зверя. Вторую, когда привлёк внимание этого зверя.

Он с ужасом наблюдал убийство команды, а затем уничтожение мачты. Был поражён, заметив, что кто-то цепляется за рею высоко наверху, а потом ещё больше изумился осознав, что это принцесса Алексия. Он не имел ни малейшего представления, как она могла туда забраться, но при таком положении вещей она скоро окажется внизу. Через долгое и, скорее всего, смертельное падение. И поэтому, не задумываясь, он шагнул вперёд.

Возможно, в глубине его сознания таилась надежда, что волчица может снова превратиться в Виггу, как это было в гостинице, когда Якоб из Торна проревел те же слова. Но становилось всё более и более ясно, как мало места для пустых надежд в этой экспедиции.

— Хорошая волчица… — он едва осмеливался смотреть в эти оранжевые глаза, пылающие, как самая бездна ада, но и не решался отвести взгляд. Он чувствовал — только зрительный контакт ограничивал проклятого зверя, заставляя только наступать, а не разорвать на части немедленно. Горящие куски канатов или паруса носились по ветру, оставляя начинавшие тлеть пятна среди пустых скамей и брошенных вёсел, среди изуродованных тел неудачливых гребцов.

— Спокойней…, — пробормотал он, не уверенный, разговаривает ли он со своим собственным колотящимся сердцем или с волчицей, чье рычание заставляло палубу дрожать. Подошвы его ног гудели, мочевой пузырь вибрировал, его сапоги скользили по пролитой крови, хлюпая по валяющимся кишкам, пока он пятился.

— Спокойная, — льстил он, и пасть зверя изогнулась в ещё более зверском рычании, кровавая слюна забрызгала доски…

«Крак!» — разрушенная мачта накренилась, зверь развернулся с невероятной скоростью, и брат Диас развернулся почти так же быстро, убегая между последними оставшимися скамьями, дико хлопая заляпанной чернилами рясой.

Он услышал возмущённый рёв позади, скольжение когтей по дереву. Он топал по накренённой палубе к корме, спина покалывала от ужасного ожидания встречи с чудовищными зубами.

Он прыгнул!

И на мгновение он был свободен, ветер обдувал его подрясник.

Затем пенящееся море хлынуло ему навстречу.

— О, Боже, — прошептала Алекс, когда ещё один сильный толчок прошёл по рангоуту. Она вцепилась в него своими ободранными и ноющими ногами, своими ободранными и ноющими руками. Раздался звон, затем ещё, дрожь по дереву, затем скрип и тряска.

— О, Боже. — вся мачта наклонилась. Вбок в пустоту, парусина развевалась, как шлейф на огромном свадебном платье.

— О, Боже. — когда мачта качнулась, она зажмурилась и сжала зубы так сильно, что они скрипнули, Боже, пусть она качнётся обратно.

Треск. Ещё один толчок, и мачта снова сдвинулась. То же самое. Ещё больше звона, ещё больше треска, ещё более сильный наклон. И быстрее. Как дерево, срубленное и падающее.

Она беспомощно заскулила. Прижалась каждой своей частью к безжалостному дереву. Делала всё возможное, разве только не кусала его зубами. Нельзя остановить падение, держась за то, что само падает. Но больше ничего не было.

Она качнулась очень быстро, живот скрутило, последние волокна дерева сдались внизу, и мачта окончательно упала, ткань развевалась, веревки наматывались, она полетела к кипящему морю, ветер рвал её волосы, вырывал слёзы из глаз, мчался навстречу, она открыла рот, готовясь закричать.

Говорят, в такие моменты жизнь проносится перед глазами. Но не для Алекс.

Может, и к лучшему. И один раз на эту жизнь смотреть было достаточно тошно.

Вода ударила сильно, как мчащаяся повозка, холодные пузыри закружились вокруг неё, и внезапно всё стало неважно.

Не нужно двигаться. Не нужно дышать. Не нужно лгать.

Она позволила морю засосать её в тишину.

Якоб ударил мечом и снова промахнулся. Промахнулся ещё сильнее, чем в прошлый раз. Константин был ухмыляющимся, пухлым, насмешливым призраком в туманном дыму.

Корабль тонул, стонали бревна. Якоб точно знал, каково это. Он снова ринулся вперёд, но теперь он был таким уставшим, каждый вдох сопровождался мерзким скрежетом. Он чувствовал вкус пепла. Чувствовал вкус крови. Всё это было так знакомо. Когда дело касалось пепла и крови, он был знатоком.

Его нога скользнула по окровавленной палубе, лодыжка подогнулась, и он покачнулся, балансируя на одной ноге, почувствовал мучительную боль в паху, от которой так и не излечился после того, как так неудачно сошёл с той лодки в Венеции. Константин уже порхал вокруг него. Якоб попытался развернуться, старался поднять щит, но было слишком поздно.

Описание его слишком долгой жизни — всегда немного слишком поздно. Слишком поздно он усвоил уроки. Слишком поздно дал свои клятвы.

Он почувствовал холод укола между лопатками, затем сокрушительное копьё боли в груди. Он бы закричал, если бы дышал, но вырвался только мучительный хрип, затем полукашель, полурвота, затем ещё немного хрипа.

Он знал, что увидит, когда посмотрит вниз. Ничего удивительного. Но не было ничего приятного в этих знакомых обстоятельствах. Его рубашка стянулась к одной точке. Точке, из которой расползалось тёмное пятно. Затем показался блеск металла. Затем ткань разошлась, и кончик меча Константина выглянул наружу, ярко-красно-стальной в крови Якоба.

Удар в спину. Говорят, в конце концов любой человек получает то, чего действительно заслуживает.

Его меч выскользнул из вялых пальцев и со стуком упал на палубу.

Он услышал лёгкие шаги танцевавшего вокруг Константина.

— Итак. — он снова появился в поле зрения. — Никаких сюрпризов в последнюю минуту? — он поднял расшитый рукав и неодобрительно понюхал его. — Теперь всё будет вонять дымом. Я предупреждал тебя, что это плохо кончится.

Якоб задыхался, кашлял кровью, с губ стекали красные капли:

— И я… — пробормотал он, но ему было трудно вдохнуть со сталью в легких.

Константин шагнул к нему, наклонившись:

— Это что было?

— … предупреждал…

Константин коснулся пальцем с кольцом задней части уха и подтолкнул его вперед:

— Прошу прощения?

— … тебя…

— Тебе придётся говорить громче, мой друг. Ты просто пускаешь пузыри изо…

Якоб схватил его за плечи и крепко обнял.

Константин ахнул, схватившись за Якоба, когда красное остриё его собственного меча царапнуло по груди, он широко и недоверчиво раскрыл глаза.

— Всегда заканчивается плохо, — прошипел Якоб.

Он дрался во многих поединках. Достаточно, чтобы знать, когда не победит. Но когда не можешь умереть, достаточно и ничьей.

Он опустился. Это было несложно. Потребовались все усилия, чтобы удержаться на коленях. А собственный вес доделал остальное.

Позолоченное навершие меча Константина стукнулось о палубу. Клинок скользил сквозь Якоба, пока перекрестье не упёрлось в спину. Герцог пронзительно взвизгнул, когда острие прошло через грудь, вырвалось у позвоночника и дальше через мышцу правого предплечья Якоба.

Не самый почётный конец поединка, может быть, но Якоб не давал клятвы драться честно. По крайней мере в этой части его клятвы были разумными.

Герцог Константин уставился в лицо Якоба, глаза выпучились, вены напряглись, розовые щёки дрожали, затем он выдохнул с кровью и обмяк.

Якоб снова остался там, где в конечном итоге оказываются все мужчины. Один на один с последствиями содеянного.

Он так и лежал там, пронзённый. Рукоять меча прижата к спине. Лезвие прошло прямо через него. Мёртвый вес Константина сверху. Он слабо шарил рукой, которая не была прижата, но он едва мог дышать, не говоря уже о попытке освободиться. Боль была совершенно невыносимой, разумеется.

Клочья горящей парусины полетели вниз. Вода начала захлёстывать палубу, корабль тонул, холодная солёная вода заменила горячую солёную кровь.

Он уже попадал в безнадёжные ситуации. Он играл ведущую роль в некоторых печально известных катастрофах. Но эта была просто конфеткой.

Он беспомощно усмехнулся.

— У нас затруднение, — прошептал он.

Море хлынуло через корму и унесло его.

Часть III «Пути напрямик, окольные пути»

Глава 31 «Странные соратники»

Брат Диас выбрался из горьких вод Адриатики с ободранными локтями и коленями, аки святой Бруно, извергнутый акулой, смиренный и раскаивающийся в своих грехах.

Он с трудом взбирался по пологому склону пляжа, словно это была гора, обжигаемый солёными брызгами и спотыкающийся о наносы. Соль безжалостно раздирала горло. Он упал на колени, задрожал, встал на четвереньки, разинув рот, глядя на полоску засохших водорослей на отметке прилива, блевал и плевался, слушая как волны жадно облизывают гальку. Снова встал на колени, голый, если не считать флакона с кровью святой Беатрикс и исподнего, всё ещё слегка запачканного чернилами. Шерсть так пропиталась водой, что он чувствовал себя младенцем в мужских штанах. Измученный, с ноющими мышцами, растерявший изрядную часть веры. Свинцовая голова покачивалась на мягкой как желе шее, пока он безмолвно осматривал окрестности.

Не сказать, чтобы многообещающе.

По обе стороны серая полоса пляжа тянулась в затянутую дымкой неизвестность. Изъеденная серым морем, усеянная пятнами серых камней, испещрённая рябью луж, в которых тревожно отражалось серое небо. Впереди галька сменилась низкорослыми дюнами, травой, потрёпанной ветром, несколькими покалеченными деревьями, все склонялись в одну сторону, словно процессия престарелых монахов, унижающихся перед кардиналом.

Он почувствовал холодное покалывание на плечах. Начался дождь.

— Серьёзно? — закричал он в небеса.

Единственным ответом были крики беспечных чаек, сносимые ветром.

Он сделал несколько тяжёлых вдохов. Всхлипов, если быть честным перед собой. Затем со стоном он с трудом поднялся сначала на одну ногу, потом на другую. Постоял, покачиваясь, обхватив себя руками, и сонно повернулся, чтобы посмотреть на море.

Боже, как далеко он заплыл?

Галера всё ещё горела у горизонта, столб дыма возносился в белое небо и в вышине резко уходил вбок, как акварельный мазок. Он повернулся к пляжу и нахмурился. Показалось, или правда белело какое-то пятнышко среди камней? Он неуверенно двинулся вперёд, морщась, когда галька колола подошвы, ветер заставлял щуриться…

Это была нога. Босая нога, с вытатуированной цепочкой рун.

— Вигга! — он перешёл на неуверенный бег. Если недавний опыт должен был чему-то его научить, так это выбору направления для бега по отношению к оборотням — всегда от них, но вместо этого он обнаружил себя бегущим к ней, разбрасывая гальку с каждым шагом. Наверное, в тот момент всё что угодно казалось лучше, чем остаться одному на этом проклятом берегу.

Она лежала в луже лицом вниз, одна нога на покрытом ракушками камне, рваная ткань свисала с лодыжки, волосы плавали вокруг чёрным облаком.

— Вигга! — он прыгнул в лужу рядом с ней, схватил татуированное плечо, намереваясь перевернуть её.

— Боже! — какая тяжесть. Как она вообще могла плыть? Сначала он даже не мог вытащить её лицо из воды. Ему пришлось упереться ногами, подхватить её под руку и обхватить за шею, грудь прижалась к её спине, скользкие голые тела шлёпнули друг о друга, как свиньи в луже, не столько похоже на спасение, сколько на поединок по борьбе, в котором не будет победителя.

— Благословенная… — прохрипел он, напрягаясь, — Святая… — простонал он, тяжело дыша, — Беатрикс, г-ах! — наконец ему удалось перевернуть её. Частично задушенный её ужасным весом, частично — копной мокрых и слипшихся от соли волос, он снова плюхнулся на камни.

— Вигга! — он наполовину вывернулся из-под неё, ракушки терзали голую спину. — Просыпайся! — он повернулся, чтобы убрать волосы с её лица, её голова запрокинулась, а рот широко открылся. — Вигга! — его голос становился все выше и выше, пока он бил по татуированной щеке. — Не смей умирать!

— Ах. — он был потрясён волной облегчения, когда она дёрнулась, заворчала, подняла покрытую струпьями руку, чтобы отмахнуться от него. — Ах. — её лицо скривилось, и она задрожала. — Ах! — и она заплакала, тяжёлые плечи сотрясались от рыданий, крупные слёзы оставляли полосы на песке, прилипшем к её лицу.

Страх, стыд и отвращение, несомненно, были среди эмоций, которые брат Диас испытывал в тот момент. Было бы ложью сказать, будто он не хотел отчаянно вырываться. Но в конце концов он остался где был, неловко хлопая Виггу по плечу. Всего час назад он выдернул стрелу из этого места, но каким-то образом единственным следом от неё была звездообразная подсохшая корочка. Он издал крайне неубедительное успокаивающее угуканье, как человек, который никогда не держал младенца на руках.

Разве не первая обязанность монаха помогать нуждающимся, в конце концов? Разве милосердие и прощение Спаситель не бесконечны, и разве Её последователи не должны стремиться подражать Ей? Разве проклятые и изгои не нуждаются в сострадании? Больше, чем кто-либо другой, на самом деле. Каким-то образом в тумане собственных разочарований и амбиций он потерял это из виду. Как какой-то древний обитатель его родного монастыря, для которого всё за пределами освящаемой страницы было размытым пятном.

Теперь, на этом отчаянном этапе, он нашёл утешение в том, чтобы дарить утешение другим.

Кроме того, она была единственным источником тепла в радиусе десятка миль.

— Пить хочу, — захныкала Вигга через мгновение и выдула пузырь из соплей.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает, — сказал брат Диас, лёжа на камне под усиливающимся дождем в своем промокшем насквозь нижнем белье с голым оборотнем на руках. — Бог любит испытывать нас.

— Мы должны отправиться дальше по побережью, — уговаривал он, щурясь на небо. Свет определенно угасал. — Остальные, вероятно, разбросаны по этим пляжам. — он заставил себя не добавить — Те, кто выжил, во всяком случае, — а затем не добавить ещё — Если вообще хоть кто-то ещё выжил.

— Ты иди, — пробормотала Вигга, возясь с пуговицами на своей мокрой рубашке. — Оставь меня. — с каждой пуговицей становилось всё труднее. — Тебе было бы лучше… без меня. — и она сдалась, руки безнадёжно упали на колени, губы задрожали, и она снова начала рыдать. — Я так хочу пить!

Брат Диас издал болезненный вздох и перестал держать штаны — ему надо было потереть виски, но штаны тут же сползли на задницу, пришлось снова их подтягивать.

Когда они раздевали тела пары утонувших гребцов, выброшенных на берег, брат Диас старался не смотреть на их лица. Старался не задаваться вопросом, ждут ли их семьи дома. Его новообретённое сострадание к союзникам доставляло ему достаточно проблем, сострадание к врагам было роскошью, которую он вряд ли мог себе позволить. Брюки даже меньшего гребца были слишком велики для него, мокрая ткань болталась, но всё равно натирала. Рубашка большего гребца, тем временем, была слишком мала для Вигги, дешёвый материал натянулся на её груди и казалось, вот-вот лопнет.

— Боже всемогущий, — пробормотал он, — Что мы за пара.

Она взглянула на него.

— Людей! — поспешно добавил он. — Ты и я. — убедившись, что он пристально смотрит на дюны, а не на её изношенную рубашку. — Вот о какой паре я думал. Нам действительно стоит отправиться по побережью…

— Ты иди. Пока я не убила и тебя тоже. — Вигга скорбно окунула пальцы в окаймлённую камнями лужу. — Я не безопасная. — она с несчастным видом поднесла пальцы ко рту и жалко облизала. — Я не чистая. — она откинула голову назад, закрыла глаза, слёзы текли по щекам, и она завыла на плюющиеся небеса. — Оно всё соленое!

— Да, — сказал брат Диас сквозь стиснутые зубы, — Это море. Почему я должен объяснять викингу, как устроено побережье? Скандинавия — это сплошное побережье!

Он надавил на переносицу. Не поможет, если он выйдет из себя. Единственное, чего он мог бы добиться таким образом — так это заставить Виггу выйти из себя, и это определенно не поможет. Кто-то должен быть спокойным, сильным и уверенным. Кто-то должен фактически руководить. Можно уверенно говорить о плачевном провале их миссии отныне, раз человек, лучше всего подготовленный для этого… был он.

— Послушай меня. — он присел на корточки рядом с Виггой, протянул руку, задержался, но всё же неловко похлопал её по руке. Боже, какая мощная, как будто стучишь по тёплому дереву. — Я не мог бы оставить тебя, даже если бы захотел. Её Святейшество отдала тебя под мою ответственность, и… я должен тебе, и… правда в том, что я совершенно растерян, и… эти штаны совсем не подходят, и… без тебя я, скорее всего, погибну в десяти шагах от берега. — Вигга громко шмыгнула носом и моргнула, глядя на него мокрыми глазами. — Я признаю, ты — позорище на званом обеде и совсем не полезна во время паломничества, но нас, вероятно, ждут драки, и никто не сможет отрицать… в драке… — он напряг желваки. — Ты великолепна.

Вигга в последний раз задумчиво шмыгнула носом. Вытерев лицо, она показалась даже несколько самодовольной:

— Великолепна — это хорошее слово.

— Хорошее слово. — брат Диас тоже слегка усмехнулся. Вдруг возникло ощущение, которое он смутно помнил с момента принятия обета. Он… гордился собой? Он сжал плечо Вигги немного крепче. — Ну вот. Ты видела, как кто-нибудь из остальных покидал корабль?

Она поморщилась, словно воспоминания стоили мучительных усилий:

— Я помню кровь… Я помню, как гребцы бежали… очень много крови…

— Это совпадает, — брат Диас облизнул губы, — С моими воспоминаниями…

— Подожди. — Вигга нахмурилась. — Ты противостоял волчице?

— Ну… когда Якоб сделал это в гостинице…

— Якоб не может умереть. Ты можешь.

— Я… — брат Диас очень осторожно снял руку с её плеча. — Остро осознаю этот факт.

Вигга посмотрела на него, прищурившись:

— Ты гораздо храбрее, чем я думала.

Его очередь выглядеть немного самодовольным:

— Ох. Ну…

— И гораздо глупее.

— Ох. Ну…

— Не искушай волчицу, брат Диас. Никогда. Ты не можешь ей доверять. С ней нельзя торговаться. Вигга так сильно хлопнула его по плечу, что он чуть не упал на спину. — С этого момента я буду держать эту суку в наморднике. Но тебе нужно прекратить нытье! — она решительно поднялась, так неожиданно, что он чуть не упал лицом вниз. — Нам нужно идти дальше по побережью. Остальные… — она поставила босую ногу на камень и уставилась на юг, сжав зубы. — Вероятно, разбросаны по этому побережью.

— Слава Богу, ты вернулась, — пробормотал брат Диас, допустив в голосе совсем немного неудовольствия. — Думаешь, они ещё живы?

— По крайней мере, Алекс жива. — Вигга подняла запястье, коричневая полоска на нём была едва заметна между шрамами и татуировками. — Связывание Папы Бенедикты. Всё ещё удерживает меня.

— Это хорошие новости! — сказал брат Диас, вскакивая.

— Я знаю! Слава богу, я здесь. Я имею в виду… она может быть при смерти.

Брат Диас почувствовал отчетливое ощущение уныния, которое всегда наступало сразу после любого облегчения:

— Действительно.

— Она может истекать кровью из дюжины ран, или быть ужасно обожжённой, или находиться в лапах… я не знаю… гоблинов?

— Гоблинов? — встревоженно спросил брат Диас.

— Как скажешь. Но она жива! — И Вигга целеустремлённо зашагала к дюнам. — По крайней мере пока.

Глава 32 «Не в первый раз»

Алекс получила пощёчину.

Это был не первый раз, как ни грустно это говорить.

Она попыталась вымолвить «бе», но вместо этого выкашляла порцию солёной воды, перевернулась, застонала и выкашляла ещё одну.

Она лежала лицом вниз, зачерпнув обеими руками песок, просто дыша некоторое время. Даже лёгкие болели.

— Бе, — выдавила она в конце концов. Восклицание явно не стоило таких усилий.

— Жива, значит.

Алекс подняла голову и смогла получить некоторое представление об окружении. Песок, тянущийся к каменистому берегу. Кровь бросилась в лицо. Каждая его часть казалась вдвое больше обычного. Кроме языка, который был больше обычного втрое.

— Где мфы? — прохрипела она.

В поле зрения появилась Солнышко, ветер шевелил белые волосы вокруг её лица:

— На пляже.

Медленно, с болью Алекс перевернулась на спину:

— Какой пляж?

— Ближайший. Было не до выбора вариантов, учитывая обстоятельства. — она, казалось, задумалась на мгновение. — У меня редко есть выбор вариантов.

— Пфустоятельства?

— Знаешь, корабль идёт ко дну, ты тонешь, все тонут.

— Подожди… — медленно, с болью Алекс приподнялась на локтях. Две борозды тянулись от кончиков её ног по песку и исчезали в небытии там, где накатывали самые высокие волны. — Как я сюда попала?

Солнышко пожала плечами:

— Я хорошо плаваю.

Медленно, с болью Алекс села. Её руки были покрыты царапинами. Одна мокрая штанина разорвана до колена. В груди было ощущение, как будто таран попал туда. Но она начала подозревать, что не умерла:

— Говорят, эльфы ужасны.

— Слышала такое.

— Но до сих пор все эльфы, которых я встречала, были фантастическими.

— Много встречала?

Медленно, с трудом Алекс встала на четвереньки, перевела дух:

— Тфолько тебя.

— О. Это… мило. — и Солнышко нахмурилась. Как будто она верила комплиментам меньше, чем оскорблениям.

Алекс попыталась шмыгнуть носом, ощущение не очень понравилось:

— Кажется, у меня сломан нос.

Грустно это говорить, не в первый раз.

Солнышко присела перед ней на корточки и положила кончики пальцев на её щёки очень нежно — Алекс едва почувствовала прикосновение — и нажала на её нос большими пальцами. Глядя в эти огромные, спокойные, внимательные глаза, Алекс и сама почувствовала себя немного спокойнее.

Немного. Не намного.

Она была отчасти разочарована, когда Солнышко убрала руки и встала.

— Просто ушиб.

— Я же расплющила его о мачту, — проворчала Алекс.

— Он тебе больше нравится сломанным? Я могу взять камень.

— Молю тебя, не беспокойся. Ты и так уже очень много сделала. — она издала болезненный хрюкающий звук, поджав одну ногу под себя. — Меня могут сбить с ног… — затем устало застонала, вставая. — Но я не из тех, кто останется лежать — ух ты! — и ей пришлось схватить Солнышко за руку, когда порыв ветра чуть не сбил её с ног. Продуваемый ветром песок, лысеющие дюны за ним, лесистые холмы за ними оказались ничуть не более привлекательными с этого угла. Или менее. Или вообще не были привлекательными с любой точки. — Что теперь?

— Возьмем всё, что можно использовать. — и Солнышко кивнула в сторону разбросанного хлама, выброшенного на берег у полосы прилива.

— Воровать чужие вещи? — Алекс вдохнула и с силой выдохнула. — Это я могу.

Потребовалось некоторое время, чтобы распутать клубок верёвки, всё ещё прикреплённый к расколотой мачте, и оттащить кусок горелой парусины, но под ним был сундук с инкрустацией, который щекотал ладони опытной воровки. Замок был далеко не так хорош, как отделка, потребовалось всего несколько ударов веслом, и он был открыт.

Алекс вытащила первую попавшуюся вещь и подняла. Красная куртка с эполетами и блестящей вышивкой, позолоченные пуговицы в форме морд грифонов. Солнышко с сомнением посмотрела на неё:

— От этой куртки слишком тянет жопой военного.

— Должно быть, это одежда Константина. От него как раз сильно тянуло жопой военного. — Алекс начала расстёгивать пуговицы. — Как думаешь, он выжил?

— Он сражался с Якобом до смерти. Так что, полагаю, нет. — Солнышко пожала плечами. — С Якобом никогда не стоит сражаться до смерти. Она на мгновение замолчала. — Поскольку он не может умереть.

— Это — хорошие новости, — сказала Алекс, просовывая ладонь в рукав.

— Я имею в виду, он может оказаться в ловушке на дне Адриатики. Или раздавленным в фарш. Или сгореть дотла. — Солнышко на мгновение задумалась. — Или все три варианта сразу.

— Это — не такие уж хорошие новости, — сказала Алекс, просовывая вторую руку.

Солнышко снова пожала плечами:

— Я научилась не беспокоиться о том, чего не могу изменить.

— Никогда не умела этого, — сказала Алекс, застёгивая пуговицы. — Чем меньше я могу что-то изменить, тем больше это меня беспокоит.

— Разве тогда ты не беспокоишься обо всём и всегда?

— Так и хожу, как обосранная. Как я выгляжу?

Солнышко подняла бровь:

— Как императрица Трои.

— Ну, вообще похоже на мой привычный стиль. — Алекс приняла позу генерала на батальном полотне. — В переулках Святого Города. — куртка была ей велика, но она постаралась устроиться в ней естественно, лебедь, а не утка, как показал барон Рикард.

— Твой запах военной жопы, должно быть, выделялся среди нищих, — сказала Солнышко.

Алекс подняла подбородок к небу:

— Я выделяюсь в любой компании.

— Я исчезаю в любой компании, — пробормотала Солнышко. — Как шёпот в урагане.

— Ты всегда производила на меня впечатление, — сказала Алекс.

Солнышко нахмурилась:

— Тсс.

— Я просто имела в виду…

— Тсс! Кто-то идет.

Алекс почувствовала знакомую тяжесть в животе, когда Солнышко схватила её за запястье, и они побежали к дюнам. Это смешение «о, нет» ужаса, «только не снова» отчаяния и «почему со мной» ярости. Так же, как когда галера выскользнула из укрытия и устремилась на них, сколько месяцев назад?

Этим утром. Это было этим утром.

Алекс с трудом поднялась на дюну, сползая назад почти на то же расстояние, на которое продвигалась, свободная куртка развевалась, и, наконец, она перевалилась через гребень, упала на живот и принялась выплёвывать песок.

Тёмные фигуры двигались по бледному берегу. В глазах всё расплывалось, поэтому было трудно сосчитать. Затем она увидела свои следы. Узор вмятин, ведущий прямо вверх по дюне, очевидный, как большой палец, недвусмысленно указывающий на её укрытие.

Она сползла ниже гребня, прижалась к песку, закрыла глаза:

— Может, они помогут? — пробормотала она. Как молитва. — Может, они будут милыми и у них будут, не знаю… пирожные? — она чуть не добавила «аминь» в конце.

— Я бы не поставила на это свою жизнь, — пробормотала Солнышко, вглядываясь сквозь тонкую траву на гребне. — Я насчитала восемь. Хорошо вооружены. Пирожных не видно, но у одного есть штука… вроде штопора.

— Может, большой любитель вина?

— Великоват для пробки.

— Тогда для чего он? — спросила Алекс, отчаянно поскуливая.

— У меня такое чувство… Я бы предпочла не знать. — Солнышко немного сгорбилась и положила руку на плечо Алекс. — Они смотрят на сундук.

— Может, именно его они и ищут, — прошептала Алекс. — Может, они тоже военные жопы. — она слышала отголоски разговоров, приносимые ветром. — Что они говорят?

— Они говорят — Датчанин уже в пути. Кажется, они этим обеспокоены.

— Кто этот Датчанин? О, Боже. Кто может беспокоить человека с гигантским штопором?

Солнышко не потрудилась ответить:

— Они бросили вещи на пляже, — пробормотала она, прищурившись. — Значит, ищут что-то другое.

Алекс сглотнула. Она не хотела произносить это слово, но от этого было не уйти:

— Меня?

— Думаю, нам лучше двигаться, — прошептала Солнышко, сползая по склону дюны на животе.

— О, Боже, — прошептала Алекс, скользя за ней. — Они видели следы?

— Они проявляют к ним интерес. — Солнышко схватила Алекс под руку и потянула её вверх. — Думаю, сейчас нам лучше бежать!

И Алекс побежала.

К сожалению, это было не в первый раз.

Глава 33 «Склонны к беспорядкам»

— Толкайся, чёрт возьми!

— Чем именно по-твоему я занимался последние несколько изматывающих часов? — прорычал Бальтазар сквозь выбивающие дробь зубы. — Висел здесь безвольно?

— Вместе со словом «висел» я бы использовала слово… — Баптиста зажмурилась, когда волна ударила по голове и накрыла лицо её мокрыми волосами. Она сдула их с громким фырканьем. — Вяло. Теперь толкайся!

Бальтазар издал звук, подчёркивающий внутренний дискомфорт от этого заявления, и удвоил усилия, толкаясь к берегу. Честно говоря, это нагромождение острых камней, окаймлявших залив, не заслуживало использования громкого термина «берег». Волны собирались и накатывали на скалу, вызывая взрывы брызг высотой со здание, смывая их прямо к водяной могиле всякий раз, когда их плот делал хоть малейшее продвижение. Честно говоря, три больших весла пострадавшей галеры, связанные вместе поясом Бальтазара на одном конце и Баптисты на другом не заслуживали использования громкого термина «плот».

— Толкайся, я сказала!

— Я толкаюсь! — прорычал он, немедленно задохнувшись, получив полные лёгкие морской воды. Он дышал больше водой, чем воздухом с тех пор, как они вошли в этот проклятый залив. Горькая ирония судьбы заключалась в необходимости бороться с ледяной Адриатикой часами, с неиллюзорной возможностью утонуть, когда до земли было рукой подать.

Последнее отчаянное усилие приблизило их достаточно, чтобы Баптиста ухватилась за выступ и подтянулась на скалу.

— Слезай! — прошипела она, её лицо исказилось в напряжённой гримасе в попытках удержаться за плот.

— Ты думаешь… я пытаюсь… остаться?

Волна ударила Бальтазара о камень, и у него хватило сил уцепиться кончиками пальцев, когда вода отхлынула. Камни были скользкими от водорослей, покрытыми острыми как бритва ракушками, он царапал их босыми ногами, скользя, скользя, отчаянно пытаясь найти опору.

— Ах… боже… нет… да!

Он упёрся в твёрдого моллюска большим пальцем ноги и, побледнев от усилий, подтолкнулся, наконец перекатился на спину, задыхаясь как выброшенная на берег рыба, дрожа и трясясь, весь избитый и окровавленный от выпавших испытаний. Только колоссальным усилием воли он смог удержаться от слёз изнеможения.

— Большое спасибо за помощь! — проорал он Баптисте, садясь.

— Ты выглядел так, будто у тебя всё получалось, — бросила она, подтягивая плот на скалы.

— Мне действительно приятно видеть, что ты предпочитаешь спасти свои вёсла — не имея лодки, заметь, — чем помогать человеку, который не так давно спас тебе жизнь!

— Ну, мне нравится этот ремень, — проворчала она, застёгивая пряжку со щелчком. — Что касается спасения жизней, я могла бы поклясться, что спасла твою дважды. Благодарность ничего не стоит, знаешь ли.

— Благодарность? — выдохнул Бальтазар. Она могла быть мокрой насквозь и босиком, но, по крайней мере, вышла из солёной воды одетой от шеи до щиколоток. Бальтазар сбросил штаны, чтобы свободнее двигаться в воде, и теперь ветер давал ему веские причины сожалеть об этом выборе. — Я не думал, что может быть холоднее, чем в море. Теперь я осознаю свою ошибку!

— Вряд ли это твоя первая ошибка, раз ты решил спрятаться в трюме тонущего корабля. — она сердито посмотрела на него, выжимая прядь волос, которая тут же встопорщилась непослушными локонами. — Не стесняйся, можешь нырять обратно.

— Благодарность? — прошипел Бальтазар, махнув рукой в сторону мрачного побережья, холодного моря, плюющегося неба. У него едва хватило сил говорить, но это его не остановило. — За то, что потерпел кораблекрушение бог знает где на бесплодном берегу Далмации?

— Ты жив, не так ли? — прорычала она, явно намекая, будто он жив только с её позволения.

— Благодарность, говорит она! Нельзя и надеяться встретить более снисходительного человека, чем я… — она упёрла руки в бедра и выгнулась, чтобы проорать в небо: «Ха!» — …Но я считаю справедливым предупредить тебя — даже моё терпение имеет пределы. — он потопал к веслам, яростно размахивая руками. — У меня есть ремень, — и он сорвал мокрую вещь и потряс перед её лицом, — Но нет штанов! Что мне делать, позволь спросить, с ремнём, но без…

— Заткни им свою чёртову пасть! — закричала Баптиста, затем схватилась за голову. — Я самая легкомысленная женщина в Европе… — Бальтазар упёр руки в бедра и выгнулся, чтобы заорать: «Ха!» в небо. — Я общалась с ведьмами, общалась с пиратами, сотрудничала с троллями, — она по очереди тыкала ему в лицо пальцами, — Бездушные кардиналы, придурки-аристократы, даже этот проклятый вонючий призрак, который обитал в канализации Генуи…

— Жаль, я пропустил это приключение.

— Я ещё не встречала грёбаного мага, который мне бы понравился, но я всегда находила способ работать с ублюдками, но, клянусь богом, ты… что? — рявкнула она, подозрительно нахмурившись.

Он начал улыбаться:

— Не могу не заметить, ты причислила меня к магам.

Она закрыла лицо руками:

— Надо было уйти после Барселоны.

— Ты начинаешь относиться ко мне теплее! Это был лишь вопрос времени, когда появится почтение, несомненно подобающее одному из самых выдающихся умов Европы!

Баптиста уставилась в землю:

— Спаситель наша, почему ты не утонул.

— Вскоре ты будешь хвастаться, как я был для тебя, пусть недолгое время, другом и коллегой.

Баптиста поморщилась, глядя на небо:

— Спаситель наша, почему я не утонула.

— В своё время мы… ургх. — Бальтазар согнулся от приступа тошноты, желчь хлынула в рот. — Чувствую себя немного — ургх.

— Это связывание. — Баптиста посмотрела вглубь острова. — Принцесса Алексия, должно быть, выжила.

Бальтазару пришлось скрючиться от очередного спазма:

— Благие вести сыплются одна за другой.

— Нам придётся её найти.

— И как конкретно ты предлагаешь это сделать? Все выжившие могут оказаться разбросанными миль на пятьдесят по берегу! Уф! — и его согнул ещё более неприятный спазм. Острая боль, желчь во рту, кружащаяся голова. — Без настоящего чуда мы её не найдём.

Баптиста наклонилась и прорычала прямо ему в ухо:

— Если бы только со мной был один из самых, в жопу, выдающихся умов Европы!

— Прорицание — далеко не самая моя сильная сторона… — замёрзший, больной, отчаявшийся, Бальтазар изо всех сил старался вспомнить, в чём была его сильная сторона. Выбрался из мрака своих страданий и, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, невыполнимую задачу, полное отсутствие ресурсов, поддержки или даже штанов, всё же уловил проблеск решения. — Но… возможно… я мог бы разработать ритуал… получив доступ к соответствующему слиянию энергетических каналов…

— Чего?

— Выражаясь языком профанов — каменный круг.

— Друиды? — Баптиста выглядела далёкой от восторга, услышав эту идею. — Эти ушлёпки относятся к себе слишком серьезно.

— Я не энтузиаст жизни во мху, поверь мне, но положение обязывает. — он вздохнул, выпрямился, вздрогнул, проглотив последний слабый поток желчи и кисло-солёной воды. С выработкой плана действий, ведущего к возведению принцессы Алексии на трон Трои связывание ослабило неприятную мёртвую хватку на его пищеварительном тракте. — Возле Никшича есть старый круг, если я правильно помню.

— Тогда ладно. — Баптиста мрачно кивнула. — Идём на восток. Берём ориентиры. Ищем припасы. — Она окинула взглядом окрестности. — Может, штаны тебе достанем.

— Наконец-то ты учла мои потребности.

— Не могу больше смотреть на эти две веточки, которые ты осмеливаешься называть ногами.

— Мне говорили, что у меня очень изящные икры.

— Ты явно знаком с возмутительными лжецами.

— В самом деле, я сейчас в компании, возможно, самого вопиющего. — Бальтазар перекинул ремень через плечо, размышляя о лесах впереди. — Нам следует быть осторожными. Местные склонны к беспорядкам.

— Ну, нам может улыбнуться удача. — Баптиста уже пробиралась по берегу. — Возможно, мы пришли в момент перемирия.

— Чёрт возьми, — сказал Бальтазар.

В долине им открылась настоящая бойня.

Трупы людей и лошадей были разбросаны по склонам в беспорядке и кучей вокруг извилистого заболоченного ручья. По прикидкам Бальтазара несколько сотен. Это на первый взгляд, а когда речь заходила о подсчете трупов, он мог похвастаться немалым опытом. Деревенька неподалёку была полностью сожжена, остались лишь кое-где валяющиеся обугленные балки да несколько шатких дымоходов пока стояли. В воздухе собрался целый пернатый легион падальщиков, не считая нескольких десятков их собратьев из людского племени — все жаждали насладиться этим неожиданным изобилием.

Он покосился на Баптисту, тоже осматривавшую сцену очевидно серьёзного сражения:

— Момент перемирия, говоришь?

— Я говорила — улыбнётся удача. А не всё сложится идеально. — и она зашагала вниз по склону холма, её подсохшие волосы превратились в неуправляемое облако и яростно развевались.

— Очевидно, идёт война, — пробормотал Бальтазар, спеша догнать.

— По каким признакам догадался?

Он тяжело вздохнул:

— Кто, как мы думаем, воюет?

— Сербы?

Он ещё сильнее вздохнул:

— Разумное предположение, учитывая, что мы в Сербии. Но против кого?

Баптиста остановилась, наклонившись к трупу:

— С кем сражаешься? — спросила она, затем опустила ухо вниз. Труп не ответил. — Не могу ничего от него добиться, — сказала она и продолжила идти.

— Твоя цель в жизни — расстраивать и раздражать меня? — проворчал Бальтазар.

— Только увлечение. — Баптиста свернула с тропы и шла теперь между трупами, густо разбросанными по измятой траве. — Добудь себе одежду, ботинки и всё, что нам может пригодиться.

— У мертвецов? — спросил Бальтазар.

— Вряд ли они будут жаловаться. — Она перевернула тело так же небрежно, как бондарь пустую бочку, и начала рыться в карманах быстрыми пальцами. — Я думала, ты — последний человек, который будет стесняться трупов.

— Мой интерес к мёртвым — проникнуть в самые тайны творения, а не таскать мелочь из карманов! — но Баптиста притворилась, что не слушает. Бальтазар тяжело вздохнул, подцепил труп примерно подходящих размеров и осторожно перевернул. Молодой офицер, с влажными следами росы на одежде, внешность несколько подпорчена зияющей раной от топора в черепе. Бальтазар присел и начал расшнуровывать ботинок.

— Чёрт возьми… — узлы были чрезвычайно тугими. Пожалуй, это неудивительно. Бальтазар завязал бы шнурки надёжно, если бы ринулся в бой. Чего он, конечно, никогда бы не сделал — не настолько же он был глуп. — Чёрт возьми… — его пальцы онемели и не слушались. И это неудивительно, так как он провёл весь день избиваемым океаном, и та немногочисленная одежда, которую ему удалось сохранить, всё ещё была влажной от холодной морской воды. — Чёрт возьми…

— Ну?

Баптиста стояла над ним, положив руки на бёдра. Она раздобыла пару блестящих сапог с латунными шпорами у какого-то всадника и экстравагантный военный мундир, лишь слегка забрызганный кровью из дыры над грудью. Из-под пурпурного пояса торчали рукояти четырёх разномастных кинжалов. За исключением нескольких влажных локонов, которые, как он подозревал, она оставила распущенными намеренно, ей удалось удержать свои вечно непослушные волосы под шляпой егеря, украшенной грязным пером.

Бальтазар удивлённо поднял глаза. Как бы ему этого ни хотелось, нельзя было отрицать, но она снова выглядела потрясающе:

— Как, чёрт возьми, ты всё это умудрилась сделать? Я даже обувь с него ещё не снял!

Она спустила пояс вниз по бедрам, придавая ему лихой наклон:

— Я провела немного времени в качестве грабителя трупов.

— Как невероятно неудивительно, — пробормотал он, отчётливо осознавая, как нелепо должен выглядеть в этот момент по сравнению с ней, сердито теребя узлы на втором ботинке, а затем ругаясь из-за подвёрнутого ногтя.

— Во время каких-то местных неприятностей в Пруссии. — Баптиста закатала вышитые манжеты. — Это больше искусство, чем наука, на самом деле, ты просто… — она прищурилась и потёрла кончики указательных пальцев о большие. — Нащупываешь хорошую штуку. — она надела на средний палец массивное мужское кольцо с печаткой. — Что думаешь?

— Думаю, ты готова запечатать несколько очень важных писем.

— Не в первый раз. На самом деле, я плавила воск для герцога Аквитании.

— Ты меня удивляешь, — процедил он сквозь стиснутые зубы, сильнее дергая за узлы.

— Он писал сотни за раз, — сказала она, наклонившись над лежащим лицом вниз трупом. — В основном административная ерунда. Пару любовных писем. Много воска уходило. — Она потянула за штанины. — После такого дня кое-что прилипнет к пальцам, скажу я тебе.

— Для тебя это обычное явление, не сомневаюсь.

— Недолго продержалась. — и Баптиста одним ловким рывком сдёрнула штаны. — Герцог любил распускать руки.

— Бывает такое с герцогами, понимаю — уф! — узлы наконец развязались, и Бальтазар смог снять второй ботинок с ноги мёртвого владельца.

Баптиста бросила ему штаны:

— Должны тебе подойти.

Ему пришлось сесть на мокрую траву, чтобы влезть в них — неприятно липкие на бёдрах — затем он начал натягивать ботинки:

— Чёрт возьми… чёрт возьми… чёртовы хреновины слишком малы! — он бросил ботинок, и тот покатился по траве к ногам одного из человеческих отбросов — особенно уродливого примера представителей и так некрасивой профессии, щеголявшего небывалым урожаем бородавок на лице. Мародёр перевёл взгляд с ботинка на Бальтазара с воинственно-хмурым видом.

Бальтазар нахмурился в ответ, проявляя не больше дружелюбия. Босиком подошёл к другому телу и присел рядом с ним:

— Я вообще обожаю принимать незваных посетителей, но считаю, что грабить трупы — это как посещение туалета, лучше всего делать это без зрителей.

Бородавчатый выказал недоумение:

— Это всё наше, — проворчал он.

— Впечатляет. — Бальтазар оглядел долину. — Вы всех убили?

— Нет, но… — бородавчатый скрестил руки, становясь всё более воинственным. — Мы их нашли.

— Это поле битвы. Ты не можешь претендовать на него, как на золотую жилу. Мы здесь не подчиняемся горному праву. Баптиста, можешь объяснить этому джентльмену?

— Он с тобой? — прорычал мародёр, у которого на бородавках имелись бородавки.

Баптиста изобразила на лице выражение полной невинности. Неплохой подвиг для женщины, только что одевшейся в наряды мертвеца:

— Никогда его раньше не видела, — сказала она.

Бальтазар стиснул зубы:

— Моя благодарность за твою неизменную поддержку.

Собралось, наверное, с полдюжины сборщиков трупов, пара размахивала оружием, снятым с павших. Женщина со старой тряпкой, обмотанной вокруг головы, указала на Бальтазара коротким мечом:

— Кем, чёрт возьми, этот ублюдок себя возомнил?

— Да. — бородавки вокруг рта мужчины исполнили замысловатый танец, когда его губы скривились. — Кем, чёрт возьми, ты себя возомнил, ублюдок?

Бальтазар нахмурился. Возможно, наконец-то надев штаны, пусть и покойника, он восстановил некий намёк на былую уверенность. Возможно, многочисленные колкости Баптисты наконец-то истощили его истерзанное терпение. Или, возможно, он просто перенёс слишком много унижений, и презрение к таким отвратительным отбросам, как эти, было слишком сильным. Пузырь холодной ярости поднялся в его груди, в то время как в траве у его ног мертвецы начали сочувственно дергаться.

— Кто я… — Бальтазар медленно встал, а мародёры сжались в предсказуемом ужасе, когда примерно два десятка трупов дёрнулись, зашатались и встали вместе с ним, все, кроме одного несчастного солдата, который потерял ногу, поэтому теперь вставал и продолжал падать. —…думаете, кто я?

Клинок выпал из вялых пальцев женщины, когда молодой офицер повернулся к ней, жидкость пузырилась из его носа, а лёгкие захлебнулись в рефлекторном действии со звуком, похожим на проколотые мехи, нить мозгов свисала из зияющей раны в черепе.

— Меня зовут Бальтазар Шам Ивам Дракси. — он произносил каждый слог с уничтожающей точностью. — И вы должны знать — я балансирую на краю смертельной пропасти на самом пределе своего терпения. А теперь… — он шагнул к ошеломлённому бородавчатому собирателю так близко, что их ноги почти соприкоснулись. При беглом осмотре их ступни были сопоставимых размеров. — Я думаю, ты, кажется, носишь мои ботинки.

Глава 34 «Укус монаха»

— Сюда, — сказала Вигга, шагая по дюнам, наслаждаясь тем, как песочная трава и травянистый песок делают «чвяк» между пальцами ног. Она всегда была счастливее всего у воды. Пляжи, бухты, гавани и пристани. Эта извилистая кайма мира, где земля и море встречаются, сражаются, трахаются и перемалывают друг друга в новые формы, как несовместимые любовники в бесконечном бурном романе, от которого никто не может сбежать.

Мысль об этом в таком романтичном стиле на самом деле отдавалась внутри неё приятной щекоткой.

Кажется, она была расстроена чем-то, но вряд ли стоило копаться во всём ужасном беспорядке в памяти, чтобы снова почувствовать себя расстроенной из-за этого. Всякий раз, когда она искала что-то в своей голове, никогда не находила желаемого. Как будто ныряла за устрицами в хренову навозную кучу. Лучше отпустить, забыть и растоптать.

— Как ореховую скорлупу, — пробормотала она.

— Ореховую скорлупу? — спросил брат Диас.

Вигга усмехнулась, глянув в его сторону:

— Точно! — у него был прекрасный, широкий шаг, когда он действительно пользовался этими своими ногами, и не отягощал себя своими молитвами, своими сомнениями, своими святыми и всем таким прочим. — Кто бы мог подумать, когда мы впервые встретились в той гостинице, что в конечном итоге между нами будет такое взаимопонимание?

Брат Диас надул щёки:

— Жизнь полна сюрпризов.

— Ты выглядишь по-другому, — сказала она. — Без своего монашеского мешка.

— Это называется рясой.

— Тогда без рясы выглядишь потрясно.

— Да, — сказал он, — Угу.

— Ты не смеёшься.

— В жизни монаха нет шуток, которые мы бы не слышали. — Он довольно тоскливо вздохнул. — В монастыре полно времени, чтобы придумывать их.

— Ну, как бы ты это ни называл, ты выглядишь иначе, — сказал Вигга. — Более… — она попыталась подобрать слово, но отвлеклась на то, как его влажная рубашка то прилипала, то отклеивалась от его бока с каждым шагом. Сквозь неё она могла видеть форму рёбер, потом они исчезли, потом снова появились, потом исчезли, словно подмигивая. Хорошие ребра, они были, исчезли, вернулись…

Она увидела, как он наблюдает за ней:

— Более что?

— Именно! Это как будто вас засунули в мешки, чтобы вы выглядели плохо.

— Я думаю, именно для этого они и предназначены. Прошло некоторое время… с тех пор, как я носил что-либо, кроме мешка. Я даже никогда не хотел быть монахом.

— Кто бы мог подумать, когда мы впервые встретились в той гостинице, что у нас будет так много общего, — сказала Вигга. — Я даже никогда не хотела быть оборотнем.

— Как это произошло?

— Обычным образом. Укусил оборотень. — и она расстегнула пару верхних пуговиц на рубашке, которые, честно говоря, более или менее расстегнулись сами собой, она оттянула её назад, показывая ему своё плечо и кольцо ямок-шрамов с кругом рун вокруг. — До сих пор иногда болит. Когда луна полная.

— Значит, это правда? — спросил брат Диас, присматриваясь. Возможно, ей это показалось, но она могла поклясться, что его взгляд немного отвлёкся от укуса. — Что говорят об оборотнях и луне?

Вигга остановилась, закрыв глаза. Просто слово. Лу-у-у-уна-а-а. Она увидела её на внутренней стороне век, в самой округлой и пухлой фазе, висящую в темноте с мягким и знойным серебристым сиянием, как большой спелый фрукт в небе, готовый лопнуть сладчайшим соком, и она издала тихий звук, не совсем вой, а что-то вроде хныкающего воркования, и задрожала всем телом от волос до пальцев ног:

— О, это правда, — прошептала она.

— Правда, — сказал брат Диас и прочистил горло.

— А ты? — спросила она, снова отправляясь в путь, застёгивая неподатливые пуговицы.

— Для меня это… просто луна.

— Нет, я имею в виду, как ты стал монахом?

— Обычным способом. Меня укусил монах.

Она покосилась на него:

— Правда?

— Не совсем.

— А! А-ха! Кто бы мог подумать, когда мы впервые встретились в той гостинице, что ты окажешься таким шутником! — и она игриво ударила его по руке, это, похоже, ему совсем не понравилось. Она так и не смогла усвоить этот урок — бить людей не всегда хорошо. Она сделала заметку запомнить это, а потом тут же забыла и ударила его снова.

— Я принял обеты, — сказал он, потирая руку. — Добровольно.

— Узрел свет, да?

Брат Диас пнул травянистый песок:

— Что-то вроде того.

— Я хотела бы узреть свет, — сказала Вигга. — Люди всё время пытаются показать его мне, но ты не можешь просто захотеть и увидеть, да? И я не могу не думать, всё время, пока я смотрю, что если ты проснёшься однажды и узришь свет, кто может сказать, что на следующий день не увидишь другой?

— Ну… вещь либо истинна, либо нет, — сказал брат Диас, но с каким-то озадаченным видом. — Не всё зависит от вопрошающего… не так ли?

— Немного зависит. Я имею в виду, даже спасённые на Западе и спасённые на Востоке находятся в спазмах или что-то в этом роде.

— В схизме.

— Как я и сказала. Что это вообще такое?

— Великий раскол и разногласие между двумя ветвями церкви! По поводу тройственной природы Бога и точной формулировки Символа веры, и того, следует ли считать правильным священным символом круг или колесо, и должны ли священницы быть женщинами по образу Спаситель или мужчинами по образу Отца, и, конечно, некоторые особенно ожесточённые споры по поводу расчета даты Пасхи… — он говорил так, словно сам немного запутался, а ведь он был монахом. — Нет смысла слишком глубоко вникать в детали…

— Хвала господу.

— …но Папа отлучила Патриарха, а затем Патриарх отлучил Папу… или наоборот…

— Как бы то ни было. У вас есть два голоса бога на земле, которые перекрикивают друг друга. — она подняла два пальца и продолжила отсчитывать. — А потом есть последователи Пяти Уроков и Сомневающиеся ещё. А потом есть культы того или иного святого, твоего или моего ангела, и всевозможные язычники, друиды, шаманы, поклонники духов и демонов, прежде чем мы даже дойдем до эльфов и всех этих тёмных и голодных многоликих ублюдков, которым они поклоняются. — у неё закончились пальцы, и она пошла другим путём, просто вскинув руки. — Они все уверены, что знают правду, но у каждого своя правда, не так ли? Всё равно, я известная долбанная идиотка, откуда мне знать? Если ты увидел свет, рада за тебя, мир достаточно тёмен и без…

— Я стал монахом не потому, что увидел свет! — резко сказал брат Диас, и это было своевременным напоминанием, ведь Вигга полностью забыла, с чего начался этот разговор. — Я совершил… ошибку.

— Ты стал монахом по ошибке? Если бы я знала, я бы спросила про это, а не про мешки…

— Нет! Я совершил ошибку, поэтому мне пришлось стать монахом.

Вигга почувствовала слабый укол интереса:

— Ты кого-то убил, брат Диас?

— Нет!

— Я не буду судить строго. Я сама убила парочку.

— Я своими глазами видел, как ты убила не менее трёх десятков! Я никого не убивал!

— Что ты украл? Подсвечники? Пирог? Это… подожди, я сейчас…

— Ты просто перечислишь всё на свете?

Вигга пожала плечами:

— У нас есть время.

Брат Диас закрыл глаза:

— Я ничего не крал.

— Бекон? — упоминание пирога заставило её мысли переключиться на еду.

— Нет.

— Сыр? — с надеждой спросила она. — Горох?

— От меня забеременела девушка! — рявкнул брат Диас. Он глубоко вздохнул и сказал гораздо тише — Вот она где. Вот ужасная правда. Зачем её теперь скрывать? — он запрокинул голову и проревел в небо. — От меня забеременела девушка! — и крик тут же унесло ветром. — Не та девушка, — мрачно добавил он. — Самая не та девушка, какая только могла быть.

— Брат Диас, — пробормотала Вигга, — Ты скрываешь своё похотливое прошлое?

— Нет, — он посмотрел ей прямо в лицо. — Я говорю тебе об этом прямо в лицо. Я был безрассуден в юности и от меня забеременела не та девушка. Моя мать говорила, что монашеские обеты — единственный выход. Для моего искупления. Для моей защиты. Чтобы избавить семью от позора.

— Хм. — у Вигги всё ещё хлюпала вода в ухе, и она засунула туда палец и потёрла. — Я немного разочарована.

— Кто бы мог подумать, — проворчал брат Диас, — Когда мы впервые встретились в той гостинице, что у вас с моей матерью будет так много общего.

— Не тобой, а твоим преступлением. — Вигга попыталась наклонить голову в одну сторону, потом в другую, но вода не выливалась. — Я имею в виду, будучи тем, кто я есть, я слышала о… и видела… и, знаешь, делала… некоторые по-настоящему дьявольские безобразия. — Вигга перестала ходить вокруг и просто ударила себя по уху тыльной стороной ладони. — Трахнул не ту девушку? Я бы не включила это в список самых постыдных секретов, которые слышала. Я бы даже рядом с этим списком бы не поставила. Ах! — пузырь лопнул в ухе, и оттуда, щекоча, потекла восхитительная струйка тёплой воды. — Ха! Понятно! О чём мы говорили?

— Не та девушка, — пробормотал брат Диас.

— Правильно, да. Тебе нужно отмахнуться. Выбросить и растоптать. — Вигга вытерла ухо и стряхнула воду.

— Как ореховую скорлупу? — проворчал он.

— Точно! — и она ударила его снова. — Когда съел орехи, ты же не хранишь скорлупу, не так ли? Иначе придётся тащить мешки с хернёй на каждый холм. Пока не будешь спать в большой куче этих ухренков?

Подробности истории уже увядали в памяти. Что касается Вигги, она смогла извлечь только один важный урок.

Член брата Диаса работал.

— А! Смотри! — сказала она, указывая на какой-то мусор, разбросанный по пляжу. — Наверное, остатки кораблекрушения.

— Другие тоже могли приплыть сюда! — брат Диас поспешил к находкам. На песке стоял большой сундук, окружённый множеством следов, замок сломан, крышка откинута. — Одежда. — сказал он, заглядывая внутрь.

Вигга вытащила куртку, яркая ткань, вся покрытая блестящей вышивкой:

— Одежда модного ублюдка. — она понюхала её, понюхала вокруг сундука и наклонилась, чтобы понюхать следы. — Здесь была Алекс.

— Ты знаешь её запах?

— Я знаю запах каждого.

— У каждого есть запах?

— О, да.

Брат Диас окинул себя взглядом:

— И у меня?

— О, да. Солнышко тоже была здесь.

— Чем пахнет Солнышко?

— Знаешь, чем-то солёным. Этим солёным эльфийским запахом. Они были не одни. — она опустилась на четвереньки, коснулась носом земли, высунула язык и лизнула. — Мужчины… несколько мужчин… несколько плохо мывшихся мужчин.

— Кого они искали? — спросил брат Диас. — Они гнались за принцессой Алексией?

— Я оборотень, — сказала Вигга, глядя на него нахмурившись, — А не ясновидящая.

— Нет. Точно. Извини.

— У нас был ясновидящий, но не долго. От него я узнала… что чаще лучше не знать. Они пошли в эту сторону. — она пробежала несколько шагов, всё ещё согнувшись, затем села на корточки, вынюхивая что-то в ветре. — Может быть, осторожничает. Может быть, её преследуют. — она подкралась к дюне и принюхалась к колючей траве, где запах был сильнее. — Они ждали здесь… потом направились туда. — она кивнула в сторону деревьев, затем замерла, прищурив глаза.

— Что?

— Что-то ещё. — она проползла, принюхиваясь, вокруг низины, отсеивая солёное море, солёную эльфийку, испуганную принцессу и отвлекающий запах брата Диаса, и…

Её губы изогнулись. Ноздри раздулись. Она почувствовала, как волчица проснулась, рыская в клетке её рёбер, царапая, требуя, чтобы её выпустили, и чужое рычание вырвалось из глубины её горла — долгий, низкий, предупреждающий стон.

— Что ты почувствовала? — прошептал брат Диас, выглядя слегка испуганным.

Вигга уставилась на него и прорычала слово, превратившееся в невнятный хрип от злобной слюны, заполнившей её рот:

— Оборотень.

Глава 35 «Текущий набор врагов»

Солнышко притаилась во влажном кустарнике, используя сгущающуюся тьму и положение заходящего солнца, следя за своим текущим набором врагов.

Четыре мужчины, женщина и оборотень.

Она проводила гораздо больше времени затаив дыхание, чем ей бы хотелось, подкрадываясь, прячась и скользя по мокрым растениям. А также по грязным подвалам, затянутым паутиной чердакам, канавам, погребам и канализации. Она бы предпочла сидеть на виду в сухой комнате в удобном кресле, легко дышать, и чтобы её мнение воспринималось очень серьёзно. Как кардинал Жижка.

Но Якоб был прав. Они не собирались делать врага бога кардиналом, и ей давно пора было это принять. Кто, в конце концов, выбирает своё место? Тебя просто втискивают в нишу, которую мир сочтёт для тебя подходящей, с учётом запаса удачи и того, в чём ты хорош.

Солнышко была прирождённым шпионом с самой дерьмовой удачей, какую только можно себе представить.

Поэтому она держалась тихо, как обычно, в тени, как обычно, в основном задерживая дыхание и сгорбившись от холода, вглядываясь сквозь мокрые листья в сторону огня.

Четверо мужчин и женщина сидели по одну сторону, иногда перебрасываясь фразами, передавая бутылку, присматривая за дымящимся горшком и натачивая целый арсенал оружия. Оборотень сидел поодаль по другую сторону, из оружия у него был только ножик, на лезвии которого мерцал огонь, когда он строгал палку. Не особенно зловещее времяпрепровождение, но ему удалось сделать его не менее отталкивающим, чем складывание пирамиды из черепов. Может быть, когда знаешь, что кто-то может в любой момент превратиться в пускающего слюни монстра размером с быка, любое его действие кажется зловещим.

Солнышко издала вздох откуда-то из глубины живота.

На то, чтобы обзавестись друзьями, у неё могли уйти годы, но новые враги появлялись как грибы после дождя. Выгляни в окно утром, и вот они, десятками.

Не то чтобы у неё было окно, конечно. В основном её держали в подвале.

Кстати о грибах, она выковыряла ещё несколько монашкиных трудностей, разбросанных среди корней, и добавила к уже собранным. Такое количество не убьёт никого, кто их съест. Но они будут слишком заняты непрестанным поносом, чтобы преследовать потенциальных императриц.

Или невидимых эльфов, если уж на то пошло.

Она размышляла о том, как лучше всего добавить их в рагу, когда её уши навострились от стука копыт, она затаила дыхание и притаилась ниже среди корней. Четверо мужчин и женщина потянулись за оружием, но когда увидели, как из-за деревьев на свет выскакивают всадники, заулыбались с таким видом, с каким встречают долгожданных людей.

Значит, ещё враги.

Солнышко мягко покачала головой. Как можно так сильно стараться всем понравиться и с такой лёгкостью собирать врагов.

Она насчитала восемь всадников, мужчина в длинном золотом плаще, накинутом на плечи и волочащемся по крупу норовистого боевого коня, был во главе. Солнышко в цирке научили, как судить о характере человека по обращению со своими животными. То, как этот парень в плаще дёргал поводья, позволяло отнести его к настоящим задницам, а его товарищи выглядели не лучше. Высокий и тощий гладковолосый ублюдок, который сердито смотрел на всё, будто собирался съесть, и пара ухмыляющихся женщин с одинаково бритыми угловатыми, как наковальни, головами, от них ощутимо разило колдовством.

Итак, у неё было четырнадцать врагов, целеустремленных, сильных и подготовленных. Оставаться в сыром кустарнике редко казалось таким привлекательным, но если она ничего не сделает, они поймают Алекс завтра или, может быть, послезавтра. Поэтому Солнышко втянула воздух до самых глубоких уголков своих лёгких, крепко сжала пальцы вокруг своих монашкиных трудностей и подобралась ближе.

— Герцог Савва! — позвал негодяй со штопором, вставая с ухмылкой торговца.

— Где остальные? — спросил тот, который в плаще, его голос был весь такой шёлковый и медовый. Значит, это был Савва. Кузены Алекс, безусловно, отличались некоторой экстравагантностью в одежде. Солнышко бы хотелось большей экстравагантности в своей одежде. Но шпионаж действительно требует сдержанного внешнего вида.

— Дженни Обещание и её мальчики на побережье, — сказал Штопор, — А группа Анджело отправилась на поиски с другой стороны. — как будто шансы и так были недостаточно плохи. — Мы послали людей за ними, — мужчина на мгновение замер, облизывая губы и глядя на оборотня. — И Датчанин учуял её запах.

— Она не одна, — сказал Датчанин, даже не отрываясь от своей работы. Его голос был подобен айсбергу, врезающемуся в стаю разъярённых медведей, и от этого у Солнышко встали дыбом волоски на шее.

— Кто с ней? — спросила одна из близнецов-колдуний, в её прищуренных глазах блеснул свет костра.

— По запаху… эльф.

У оборотней очень острые носы. Вигга могла учуять Солнышко, даже когда не могла видеть. Она говорила — у неё был солёный эльфийский запах, что Солнышко считала довольно несправедливым, так как Вигга пахла как мокрый стог сена. Поэтому она постаралась, чтобы ветер дул в её сторону, пока пробиралась сквозь траву поближе к огню.

— Эльф? — усмехнулся тощий. — Здесь?

Датчанин поднял взгляд от своего ножика, свет костра отразился от предупреждений, вытатуированных на его угловатом, как камень, лице:

— Я знаю, как пахнет эльф, — прорычал он, теперь немного брызгаясь слюной. — Этот солёный запах эльфа.

— Чёрт возьми… — пробормотала Солнышко, борясь с соблазном понюхать свои подмышки, чтобы доказать, как он неправ.

— Ну. — Савва устроился у костра, складки золотой ткани развевались вокруг. — Я думаю, ты справишься с одной маленькой девочкой и одним солёным эльфом.

— О, посмотрим, — выдохнула Солнышко, пока наёмники соревновались в том, чтобы выдать самый хвастливый смех, и она сделала ещё вдох, глубже, задержала, пока кралась по открытому пространству к лошадям.

Молодой парень расседлал и связал их вместе, но они почувствовали её приближение и беспокойно зашевелились, большой жеребец Саввы ржал и покусывал кобылу рядом. Парень похлопал лошадей по шеям и нежно зашикал на них, и Солнышко стало немного жаль его. Кто-то всегда оказывается виноватым. Например, на неё в своё время повесили гораздо больше, чем она заслуживала. Впрочем, если бы этот боевой конь сбил её с ног, она бы чувствовала куда меньше жалости. Поэтому она наклонилась вперёд и взялась за рукоять его кинжала, затем щёлкнула парня по уху, тот резко развернулся, оставив себя с ножнами, а её — с обнажённым клинком. Она нырнула под его руку, пока он осматривался, потирая ухо, затем опустился на колени с верёвкой, чтобы стреножить лошадей. Он делал это очень добросовестно, туго затягивая узлы и тщательно проверяя каждый. Его проблема была в том, что Солнышко следовала за ним, у неё болели рёбра от долгой задержки дыхания, и она перепиливала каждый узел кинжалом, как только он заканчивал.

Он встал, хлопнув ладонями, очень довольный своей работой. Солнышко подкралась к жеребцу, заставив его гарцевать, дикий глаз закатился в её сторону.

— Что за… — парень заметил пустоту в ножнах. Затем увидел перерезанные путы ближайшей лошади. Затем увидел, что вообще все путы перерезаны. Украсть лошадей было бы гораздо лучшим решением, но не когда они все взбешены и толкаются, расседланы, а ублюдки у костра нет-нет да и посматривают в их сторону. Иногда нужно просто дать своим планам унестись по ветру.

Поэтому, когда парень направился к лошадям, Солнышко виновато поморщилась, выставила ногу, зацепила его голень и отправила валяться в траву. Затем она ещё более виновато поморщилась и так сильно, как только могла, стукнула коня Саввы по крупу. Тот встал на дыбы и рванул с места, хлопая путами. Всё ещё связанные, остальные заржали и рванули следом.

— Проклятый дурак! — прорычал Савва, вскакивая, и Солнышко пришлось немного покружиться вокруг него, чтобы не быть сбитой. Она могла бы заколоть его, когда он проносился мимо, но Солнышко никогда не любила колоть людей, если могла этого избежать. По её опыту, чем больше людей пыряешь, тем скорее закончишь свои дни заколотым.

— Держите лошадей! — рычал тощий, маша остальным.

— Это не моя вина, — кричал парень. — Кто-то украл мой кинжал!

— Она здесь! — внезапно Датчанин навис над Солнышко, большой, как дом, с белой стружкой на одежде. — Эльфийка. Я чую её.

Солнышко тоже чувствовала его запах. Даже затаив дыхание. Он вонял стогом сена более резко, чем Вигга. Он дёрнул головой в сторону, сделал резкий шаг вперед, и Солнышко пришлось поднырнуть под его размахнувшуюся руку и проскользнуть за ним. Её легкие теперь разрывались, поэтому она сделала один быстрый вдох, пока его тело заслоняло её от остальных, которые в любом случае были полностью заняты погоней за лошадьми, затем она на цыпочках обошла его по дуге, оставаясь позади, пока он медленно поворачивался.

— Где ты, проказница? — прорычал он, и она могла слышать, как он тянет воздух вынюхивая её запах. — Выходи, Локи недоделанная!

— Она спряталась, — рявкнула одна из колдуний, — Но я её раскрою… — она поймала ремешок с кристаллом, который носила на шее, закрыла глаза и начала бормотать, прервавшись на крик, когда Солнышко сильно толкнула её в спину и отправила лицом в огонь.

Оборотень схватил воздух там, где была Солнышко, обеими огромными руками, но она уже пригнулась, распласталась между его широко расставленными сапогами и проскользнула вокруг пламени, мимоходом бросая горсть монашкиных трудностей в рагу и перепрыгивая через колдунью, которая каталась, пытаясь смахнуть угли со своих развевающихся одежд.

Ну правда, если надеваешь мантию на охоту, то не обижайся, получив по заслугам.

— Сестра! — закричала её близняшка, яростно метая взгляды туда-сюда, она вытянула вперёд ладони и сложила вместе. Ветер из ниоткуда создал волну в траве. По стечению обстоятельств Солнышко затаилась на самом краю действия колдовства, поэтому ветер лишь дёрнул её за рукав, заставил прикрыть уши и чуть не сбил с ног.

Больше её не надо было упрашивать, и она поспешила к опушке леса так быстро, как только могла. Она услышала быстрые шаги позади, но не стала тратить время, чтобы оглядываться, затаила дыхание, хотя сердце колотилось, а в ушах звенело, и скользнула вбок в кусты, откуда начала.

Датчанин преследовал её, прыгая на четвереньках по открытой местности, больше как животное, чем как человек. Она сделала один быстрый вдох, а затем скользнула между деревьев. Она услышала, как он продирается сквозь кусты позади неё, в его рычании почти ничего не осталось от человеческого голоса:

— Где ты, солёная сука? — она почувствовала на себе его слюни.

Барон Рикард мог бы счесть это нарушением этикета, но она решила не представляться. Вместо этого она пробиралась сквозь деревья расширяющимися кругами — крики Саввы и его наемников затихали вдали — ведя оборотня в спиральном танце через тёмный зелёный лес, хотя он едва ли уже понимал, по какому следу идет. Она взяла передышку, прижавшись к тёмной стороне ствола дерева, вдохнула и ускользнула, оставив его огрызаться, рычать и сопеть в темноте.

Солнце почти совсем зашло, недостатка в тенях теперь не было.

— Алекс! — резко бросила Солнышко, схватив её за локоть.

— Ты вернулась. — Алекс улыбнулась ей, немного смягчив панику Солнышко. Должно быть, приятно уметь торжествующе улыбаться. — Это Солнышко. Та самая, о которой я рассказывала.

Мужчина и женщина прижались друг к другу на скамье своей телеги, потрясённые внезапным появлением Солнышко. Или потрясённые её лицом. Она опустила голову и накинула капюшон.

— Нам нужно идти, — проворчала Солнышко, уводя Алекс по дороге, подальше от телеги и подальше от света факела.

— Нам нужно идти! — крикнула Алекс через плечо. — Надеюсь, вы найдёте своего мальчика! — затем тихо уже Солнышко — Ты сердишься на меня?

— Да. — Солнышко злилась, потому что Алекс подвергла себя опасности. Или, может быть, она злилась на себя за данный Алекс шанс подвергнуть себя опасности. Злилась больше, чем имела право или причины. — Тебе следовало оставаться скрытой. Как я тебе и говорила.

— Не все умеют становиться невидимками. Думала — смогу чему-то научиться. Хотела быть полезной.

Солнышко хотела сказать, что это был бы первый раз, но Алекс выглядела несколько подавленной, поэтому у неё не хватило духу. Даже подавленный вид у неё был довольно милым:

— Получилось? — вместо этого сказала она, отпуская руку Алекс, затем чувствуя себя немного виноватой и безуспешно пытаясь разгладить свою грязную куртку, измятую, пока она кралась в мокрой траве.

— Идёт война. Между графом Никшича и графиней… — Алекс скривилась. — Нет. Забыла, откуда она.

— Из-за чего сражаются?

— Дела богатых людей, я думаю. Не таких, как мы, да?

— Говорит будущая императрица Трои.

— И я буду изливать презрение на правящий класс, пока моя жопа не устроится на троне.

Солнышко фыркнула. Она, казалось, не могла больше злиться на Алекс:

— Что-нибудь ещё?

— Троя там. — Алекс указала на тёмные холмы. — Я добыла немного хлеба. — она протянула чёрствую корку, и желудок Солнышко издал громкий звук. До этого момента она не осознавала, насколько голодна.

— Спасибо, — проворчала она.

— Спасибо им, я думаю. — Алекс дёрнула головой в сторону телеги, исчезавшей в темноте позади. — У них было не так уж много.

Солнышко закрыла глаза отрывая кусочек. Он был жёстким. Он был сухим. Он был вкусным. Она медленно жевала и медленно глотала.

— Ты нашла их? — спросила Алекс. — Тех, кто гонится за нами?

— Да.

— Сколько?

— Несколько. — она подумала упомянуть всё оружие и тощего с жёсткими глазами, и близняшек-колдуний, и Датчанина, но Якоб иногда говорил: «Никто не хочет знать всю правду», — поэтому она сосредоточилась на хороших новостях. — Я немного их замедлила.

— Как ты это сделала?

— Разогнала их лошадей. Отравила им рагу.

Алекс моргнула:

— Напомни мне никогда не раздражать тебя.

— Я бы не стала травить тебя за то, что ты раздражаешь меня.

— Фух.

— Я бы просто подождала, пока судьба сделает всю работу.

— А.

— Твой кузен Савва был там.

Алекс подняла взгляд:

— Какой он?

— Казался очень милым, на самом деле, совсем не таким, как его братья.

— Правда?

— Нет, не совсем. Такой же отвратительный во всём. Может, даже хуже. У него был самый дурацкий плащ.

Алекс поскребла ногтями обе стороны головы:

— Всю жизнь мечтаешь быть особенной. Иметь семью. А потом тебя находят, и оказывается — ты и есть особенная. Настолько особенная, что тебя хотят убить и украсть твоё наследство.

— Есть ещё твой дядя.

— Герцог Михаэль? Если он вернется в Святой Город живым. Если мои кузены уже его не убили.

— Если он отплыл из Анконы, как мы рассчитывали, он, возможно, уже в Трое, — сказала Солнышко, всё ещё пытаясь держаться хороших новостей. — Готовится к твоему прибытию. С этой его подругой, леди Тундрой.

— Северой. Может быть. Думаю. Надеюсь. — Алекс выглядела не совсем убеждённой.

— Как ты это делаешь? — Солнышко оглянулась на повозку, теперь в темноте мерцали только несколько факелов. — Заводишь друзей.

— Начни говорить и посмотри, к чему это приведет. Расскажи им историю, которую они захотят услышать.

— Никто не захочет слышать мою историю.

Алекс пожала плечами:

— Тогда расскажи другую.

— Я плохая врунья.

— Тогда убери все плохие части, пока не останутся только хорошие.

— Если бы я убрала плохие части, наступила бы просто тишина. — где-то в деревьях ухнула сова, басовито и одиноко. — Я никогда не умела заводить друзей. — и наступила тишина, пока они тащились сквозь сгущающуюся тьму. Солнышко почувствовала, как Алекс посмотрела на неё, а затем отвела взгляд.

— Одну подругу ты завела, — сказала она.

Глава 36 «Наше божественное призвание»

Якоб проснулся от боли и вкуса застаревшей крови.

Итак. Всё ещё живой.

Каждый раз приходя к этому пониманию, он испытывал лёгкое разочарование.

Боль и вкус крови встречали его почти каждое утро, конечно, но его постель обычно не содрогалась таким образом. Он попытался шевельнуться, ну тут же сдался со стоном — боль удвоилась, каждое движение было словно копьё в грудь. И Якоб точно знал, каково это — копьё в грудь.

Он уловил шум — скрежещущее перестукивание, странный неравномерный скрип, как от плохо смазанных осей, затем запах — слишком знакомый запах протухшего мяса и бойни, и, наконец, жёсткость деревянных планок, колотящих его больные лопатки — и всё стало ясно. Он был в телеге для сбора трупов. Снова.

Как он сюда попал? Смутное воспоминание об отряде, попавшем в засаду на дороге в Каркассон, крик из хвоста колонны… нет, нет, это было много лет назад. Он вспомнил долгие дни исцеления, как хромал по монастырю, расследование, группу хмурых священниц, которых он всех скопом и по очереди послал нахер.

Значит, он пал, когда сражался с тем троллем на границе Бретани? Никогда не сражайся с троллем, как говорят. Он вспомнил, как лежал среди тел, окровавленные пальцы тянулись к маленькому изображению святого Стефана, отколовшемуся от его разбитого щита… но это было уже давно. Взгляд святого Стефана каким-то образом изменился с понимающего на обвиняющий за те три плохие зимы, и он бросил изображение в могилу к Хази. Сказал себе — мёртвые нуждаются в его защите больше, хотя имел в виду — заслуживают больше, чем он. Это было до клятвы честности.

Сквозь шум повозки он уловил монотонное бурчание пытающегося казаться высокоучёным голоса:

— …у всех народов есть свои прелести, и я всегда любил Польшу, но сельская жизнь была просто не для меня. Я чах в изоляции, как орхидея в темноте.

— Где я? — прохрипел Якоб, но его голос напоминал карканье, он сам едва мог его услышать.

— …Лукреция, конечно, это поняла — она была, несмотря на все свои чудовищные недостатки, чрезвычайно проницательной женщиной — и согласилась покинуть поместье. Так началось наше путешествие по великим городам Средиземноморья! Моя жена по понятным причинам никогда не задерживалась слишком долго на одном месте. Высасывая его досуха, можно сказать…

Повозка резко остановилась с последним грубым толчком, и Якоб застонал, кровавая слюна полетела от стиснутых зубов.

— А! Он проснулся!

В поле зрения всплыло лицо барона Рикарда. Он выглядел моложе, чем когда-либо, с едва заметным намёком на седину в усах, бровях и тёмных волосах, которые изящно обрамляли его лицо. Он улыбнулся, обнажая элегантно заострённые клыки.

Появилось ещё одно лицо, столь же потрясённое, насколько лицо барона было самодовольным. Рябой человек носил уродливую шляпу:

— Яйца святого Бернарда, — сказал он, делая знак круга над сердцем, — Он жив!

— Я же говорил, — сказал барон Рикард.

— Я думал, ты рехнулся!

— О, я абсолютно сумасшедший. Но редко ошибаюсь.

— Граф захочет это увидеть, — пробормотал кучер, оборачиваясь обратно к лошадям.

— Истинное чудо, — пробормотал Рикард. — Как ты себя чувствуешь?

— Примерно… — прохрипел Якоб, работая языком по всему рту в попытке выплюнуть слюну всё так же отчаянно и безуспешно. — Как обычно.

— Настолько плохо?

Якоб почувствовал, как его подняли за руки и усадили, зарычал из-за накатившей мешанины ушибов, порезов и проколов, прищурился на дневной свет и осмотрелся. Полевой госпиталь представлял собой несколько хлипких палаток рядом с рощей. В повозке было пять соседей, все мёртвые, но всё ещё выглядевшие намного лучше, чем он себя чувствовал. Священница поила группу раненых. Другая тихо бормотала слова последнего обряда, облизывая палец, переворачивавший страницы молитвенника. Только мухи, казалось, были всем довольны. Где-то позади он слышал мерный скрежет лопат могильщиков, но не мог заставить себя повернуть голову, чтобы посмотреть. В конце концов, все могилы выглядят одинаково. За исключением, возможно, твоей собственной.

— Что случилось? — пробормотал он почти неохотно, поскольку общий ответ был предсказуем, а подробности редко утешали.

Барон Рикард откинулся, ухмыляясь как паяц на деревенской ярмарке:

— Была битва.

— На воде? — прошептал Якоб, осторожно касаясь груди, где был очаг самой сильной боли.

— Верно, отличная работа! Я не вмешивался.

— Жаль, у меня никогда не получается остаться в стороне.

— Насилие редко помогает.

— Не могу не согласиться. Я дрался на дуэли?

— На горящем капитанском мостике! — Рикард даже развёл руки, показывая масштаб зрелища. — Ты всегда находишь самые драматичные сцены для смертельных битв. Какая потеря для театра!

— С кем я сражался?

— С одним из кузенов принцессы Алексии. Много драгоценностей. Константин, да?

— Константин. — Якоб закрыл глаза. Их последняя миссия — или их последнее фиаско — уже возвращалась к нему. Пламя. Танцующий пепел. Мерцающая сталь. — Он был хорош с мечом. Несомненно, он выиграл бы честный бой. — барон поднял брови. — Только кому пришло бы в голову такое?

— Яйца святого Бернарда! — раздалось внезапно тоном человека, привыкшего кричать на других и выходить сухим из воды. Кричавший беспечно загрохотал между ранеными. Он был в отполированных доспехах, большая ладонь лежала на рукояти огромного меча.

— Ваше сиятельство, пожалуйста, — держа край тонкого стихаря над грязью, священница, спешащая за ним, причитала тоном человека, привыкшего раздавать указания, не приносящие результата. — Извините, но, я имею в виду… — большой человек ухмыльнулся, останавливаясь перед телегой и протягивая обе мясистые руки к её содержимому:

— Он живой!

— Я же говорил вам, — сказал барон Рикард.

— Но, честно говоря, — заметила священница, — Мы приняли вас за лжеца.

— Лучшие лжецы не лгут всё время. Кто же тогда им поверит?

— Простите меня, — Якоб сглотнул собственную кровь, собравшуюся во рту, — Но я все ещё…

— Простите меня! Я… граф Радосав! — и большой человек хлопнул ладонью по нагруднику, как будто быть графом Радосавом само по себе было внушающим благоговение достижением. — Никшича и Будимлии, а это — мать Винченца, архидьякон епископа Изабеллы Рагузской.

Слишком увесистые титулы для человека в состоянии Якоба. Он коснулся кончиками пальцев затылка, волосы на нём были липкими от крови, может быть, его собственной, может быть, других пассажиров труповозки, и поморщился.

— Большая честь, — сказал он.

— Нет, нет, это для нас честь. В конце концов, вы — прославленный Якоб из Торна!

Якоб поморщился сильнее. Его клятва честности не давала ему возможности уклониться:

— Да, — признался он. Не было ни дня, чтобы он об этом не пожалел.

Граф Радосав погрозил толстым пальцем:

— Ваш друг барон Рикард рассказал нам о вас!

Якоб поморщился ещё сильнее:

— Только хорошее, я надеюсь?

— То, что хорошо на званом ужине, редко бывает хорошо на войне.

— Только… не говорите мне… — Якоб взглянул на раненых, чувствуя знакомое ощущение, когда дела идут даже хуже, чем казалось. — Что вы на войне.

— Я — в самом деле! А вы — выдающийся чемпион, рыцарь и военачальник на тайной службе Папы!

Барон Рикард наклонился и прошептал на ухо Якобу, его дыхание было холодным, как зимний сквозняк:

— Я был обязан рассказывать о тебе очень лестно.

— Вы — родственник знаменитого Якоба из Торна, который снял осаду Керака во время Третьего крестового похода?

Якоб прочистил горло, раздумывая, как ответить на этот вопрос не солгав. К счастью, барон успел первым и похлопал его по плечу:

— Одна кровь, я полагаю!

— Я знал это! — граф торжествующе потряс кулаком. — Мой дед был в крепости в то время и никогда не уставал рассказывать эту историю! Он говорил, это была лучшая чёртова атака, которую он когда-либо видел! Эльфы обратились в бегство! Прославленные предки, да?

— Поколения военного опыта, — сказал барон, — И все в вашем распоряжении.

Мать Винченца посмотрела в небеса:

— Спаситель даёт праведникам нужные инструменты.

— Есть у Неё такая привычка, — пробормотал Якоб сквозь стиснутые зубы.

— Ваш соратник рассказал нам о вашей святой миссии. — и Радосав набожно обвёл свою грудь указательным пальцем. — Как мы понимаем, вы потеряли принцессу.

Якоб устало похлопал себя по карманам:

— Кажется, у меня на одну меньше, чем когда я отправлялся из Святого Города.

— Естественно, — сказала мать Винченца, — Мы готовы оказать всю возможную помощь посланнику Её Святейшества.

— Но не просто так, верно?

Священница развела руками:

— Увы, и у нас есть свои святые миссии.

— Усмирить Йованку, надоедливую графиню Печскую! — прорычал Радосав.

— И расстроить амбиции её покровителей из церкви Востока, — добавила мать Винченца. — Проклятые колесники! Неужели нет конца высокомерию архиепископа Дардании?

Барон Рикард грустно покачал головой:

— Когда же эти проклятые церковники перестанут вмешиваться в политику?

— Итак, подведём итог… — Якоб сполз с телеги. — Вы втянуты в пограничную войну… — колени чуть не подогнулись под его весом, но он сумел устоять на ногах. — С соседней дворянкой… — он мучительно выпрямился, мучительно сжал ягодицы, мучительно отвёл плечи назад и встал так близко к ровной осанке, как только мог. — С одними Западная церковь, с другими — Восточная.

Обычная уродливая война за чужие интересы, которую враждующие церкви-побратимы ведут последние три столетия. По сути, та самая, которую их миссия в Трою должна прекратить.

— Вы сразу видите суть! — яростно согласился граф, ударив по борту телеги с трупами и заставив её качнуться. Он был из тех людей, которые не могли ничего сказать тихо и ничего не могли сделать аккуратно. — Может быть, мы сможем помочь друг другу?

— Будем надеяться, — пробормотал Якоб.

— Помогите усмирить своенравную графиню на поле боя, а я помогу выследить сбежавшую принцессу! Как вам это?

Это звучало как надвигающаяся катастрофа. Или, может быть, уже случившаяся:

— Честно говоря, в последнее время я стараюсь избегать полей сражений.

Барон Рикард ухмыльнулся:

— Но получается не очень.

— Как бы мы ни пытались уклониться от нашего божественного призвания, — сказала мать Винченца, — Святые приведут нас обратно к нему.

Священница с молитвенником закончила с одним трупом и начала напевать над другим. Якоб тяжело вздохнул и поморщился от укола боли там, где его пронзил клинок Константина.

— Отлично, — пробормотал он.

Глава 37 «Не в ту сторону»

Алекс с трудом лезла по бесконечному подъему. Ноги были избиты. Мышцы ныли. Голова кружилась от голода. Стоявшая в воздухе вонь гари напомнила о том месяце, который она провела делая уголь в лесу, и осталась ни с чем, кроме чёрных пальцев и мерзкого кашля. Она бы считала себя счастливицей, если бы выбралась из этой переделки хотя бы с таким же богатством. Можно подумать, если Папа провозгласила тебя давно потерянной императрицей Востока, это будет означать шаг вперёд, но, насколько она могла судить, единственное что выросло — это количество врагов.

Она услышала быстрые шаги, обернулась с комом в горле, но это была всего лишь Солнышко, бегущая трусцой. Алекс вздохнула с облегчением. Её лучшей подругой была эльфийка. Вот на каком она этапе.

— Они всё ещё гонятся за нами? — спросила Алекс.

— Ближе, чем когда-либо.

Вздох облегчения сменился обратно на ком в горле:

— Дерьмо.

— Я устроила фальшивый след. Они на это не попались.

— У них есть собаки или что-то в этом роде?

Солнышко оглянулась, засунув кончик языка в маленькую щель между передними зубами. Алекс заметила: она так делает, когда ей не хочется о чём-то говорить.

— Или что-то в этом роде. И они не одни.

— Они не одни?

— Есть и другие отряды, которые ищут нас.

Алекс сглотнула. Она не могла выразить словами, насколько она ценит это «нас». Ведь она знала — это могло быть жестокое «тебя».

— Что нам делать? — прошептала она.

— Продолжай идти. — и Солнышко пробежала мимо. Казалось, она никогда не уставала. Казалось, она сделана из проволоки с лохматыми белыми волосами на макушке.

Она остановилась на гребне, запрыгнув для лучшего обзора на старую кладку рядом с дорожкой — тонкий чёрный силуэт на фоне остатков заката. Алекс с трудом поднялась рядом и, отдуваясь, замерла…

— …нахер! — выдохнула она.

В долине впереди горел город. Купол колокольни указывал вверх чёрным пальцем на фоне пламени, река, извивающаяся между зданиями, мерцала отражённым огнем. Мигающие булавочные уколы танцевали на земле вокруг. Факелы вдоль дорог, прикинула Алекс. Разграбление, прямо у них на глазах.

— Война не началась, пока нет пожаров. — с тех пор, как они смылись, Солнышко, казалось, всегда знала, что делать дальше, но теперь она с сомнением оглядела поселение. — Мы не можем вернуться назад, и мне не нравится север. Может, юг…

— Есть ещё один вариант. — Алекс уже жалела о произнесённых словах, хотя и продолжала говорить, но теперь Солнышко смотрела на неё, приподняв бледную бровь. Алекс кивнула в сторону города. Напряжённая тишина повисла между ними на мгновение.

— Этот город горит, — сказала Солнышко.

— Я знаю.

— Этот город грабят.

— Я знаю! Но за нами охотятся, и они настигают нас, и они не одни, и, может быть, там… мы могли бы… — пока Алекс смотрела, как горит город, вся убежденность улетучивалась из её голоса, и он превращался в пискливый вопрос. — Стряхнуть их?

Солнышко прищурилась, мускулы на лице работали, но она молчала.

— Я не вижу другого пути. А ты?

Солнышко снова двинулась вперёд. Тем же быстрым, лёгким шагом, что и всегда, по тропинке к пожарам:

— Нет.

— Дерьмо, — сказала Алекс, постояв ещё немного, а затем поспешила за ней. — Я действительно надеялась, вдруг ты предложишь хоть что-нибудь.

— Ты можешь подождать того парня со штопором, я думаю.

Подъём был тяжёлым, но, по крайней мере, была надежда на что-то хорошее за вершиной. Спускаясь вниз, Алекс точно видела, куда направляется, и уже жалела, что открыла свой большой рот.

— Это плохая идея! — крикнула она. — Это прыжок с одной стороны моста, чтобы не упасть с другой!

— У нас закончились хорошие идеи ещё в Венеции, — бросила ей Солнышко. — Может, немного раньше. Но, если у тебя есть получше, у меня… — и она очень медленно повернулась, чтобы посмотреть на Алекс своими огромными, блестящими, невесёлыми глазами. — Ушки на макушке.

— О, Боже, — сказала Алекс, теребя волосы.

— Ушки на макушке, потому что я эльф.

— О, Боже.

Тропа соединилась с дорогой, и начали попадаться люди, идущие навстречу. Грязные, несчастные, напуганные люди. Плачущая женщина и ребёнок с мёртвыми глазами. Мужчина, кричащий в небо, на руках у него был свёрток, возможно, младенец.

— Вы идёте не в ту сторону, — мрачно прорычала старушка, катившая тележку с тремя стульями, одно заднее колесо сильно скрипело в темноте.

— У меня такое чувство, что она может быть права, — прошипела Алекс Солнышко.

— Баптиста говорит — «нельзя разбогатеть следуя за толпой», — прошипела Солнышко Алекс.

— Прости, если я плохо слышу её советы со дна Адриатики. — Алекс схватила Солнышко за плечо. — Там будет хаос!

— Хаос работает на нас. — Солнышко очень нежно положила свои пальцы на пальцы Алекс, очень нежно убрала её руку. — Хаос — наш лучший шанс. — и она натянула капюшон ещё сильнее, опустила голову ещё ниже и пошла дальше, засунув руки под мышки. — Хаос — наш единственный шанс.

На окраине города стояла гостиница, над дорогой возвышалась арка из брусьев. Место было ярко освещено и весело, кто-то играл на визгливой скрипке, и Алекс слышала грубый смех. Солдаты бродили вокруг костра у ворот, разговаривали, пили, грели руки, наваливали вещи на повозку. Затем Алекс увидела, что висит на арке. Тела, подвешенные за ноги, руки болтаются. Кто-то подвешен только за одну ногу, другая торчит под неестественным углом. Другой, возможно, монах. Ряса упала на голову, обнажив грязное нижнее бельё.

— Это была ужасная идея, — прошептала Алекс. — Это была ужасная идея.

— И всё равно это лучшее из имеющегося. — Солнышко потащила Алекс с дороги, через щель в изгороди и царапающие ветки в заброшенный фруктовый сад, пробираясь сквозь высокую траву. Безумная музыка из гостиницы растворялась в ночи. — Подожди, — прошептала Солнышко, подняв руку, и Алекс замерла. Не могла понять, что та услышала. Не могла понять, чего она ждала. — Идём.

И они поползли дальше, через окраину города, мимо соломенных хижин и ветхих заборов, мимо куч вещей, вытащенных из домов. Сломанная мебель, растоптанная одежда. Какие-то звуки в темноте. Крики. Сокрушительные удары. Хлопающие шаги. Далекий рёв огня. В другой день Алекс могла бы принять это за праздник. Да, вокруг витал дух праздника.

Она вытерла холодный пот со лба. Язык казался толстым во рту:

— Куда мы идём?

— К реке, — прошептала Солнышко. — Там могут быть лодки.

— Значит, мы просто уплывём?

— Может получиться. — Солнышко нахмурилась, глядя туда, откуда они пришли. — Они могут потерять наш след в воде.

— Кажется, дохера всяких «могут», — пробормотала Алекс.

Солнышко остановилась на крошащемся углу, выглянула на дорогу, полную луж, зажатую кустами:

— Я исчезну. — сказала она.

Алекс сглотнула:

— Не вини себя ни капельки.

— Ты можешь видеть меня только время от времени. Но я буду с тобой. Что бы ни случилось. — она протянула руку и помедлила мгновение, затем очень нежно взяла Алекс за руку. — Доверься мне.

— Я доверяю тебе, — прошептала Алекс. И тут же пожалела. Как только доверишься кому-то, он тут же насрёт тебе на голову. Но Солнышко уже исчезла, и Алекс шептала в пустую темноту. Она почувствовала, как её потянули за руку, поспешила по дороге, держась низко, пытаясь слиться с растительностью. Она прошла мимо сломанного участка забора, увидела солдат, собравшихся перед домом, факелы освещали шлемы и оружие.

— Открывай эту херову дверь! — заорал главный. — Или мы её выломаем!

Один из мужчин бросил свой факел на крышу хижины. Другие закричали, когда пламя распространилось. Третий начал бить по двери топором, лезвие сверкало в ярком свете горящей соломы, Алекс вздрагивала от каждого удара, пробираясь мимо, придерживаясь самых глубоких теней, молясь, чтобы они не увидели её в отсветах пожара. Будущая императрица Трои больше всего мечтала посадить на своё место кого-нибудь другого.

Шум рядом. Она отпрянула, поскользнувшись и усевшись задницей в грязь — просто большая ломовая лошадь, толкающая ворота мордой.

— Херова лошадь, — выдохнула Алекс.

— Она так же напугана, как и ты, — сказала Солнышко, поднимая Алекс и утягивая за собой. Она проскользнула к углу, глянула на мощёную дорогу с домами по другую сторону, в одном из которых дверь висела на одной петле. Алекс шла, отчаянно пытаясь не отставать. Почти вцепилась. Во рту было так сухо, что она серьёзно боялась звуком двигающегося языка выдать себя.

— Понимаешь…

— Тсс. — и Солнышко снова исчезла, её незначительный вес прижал Алекс обратно в тень.

Грохот, затем вспышка света, и солдаты промчались мимо входа в переулок, двое с зажжёнными факелами, шуршащими пламенем в темноте. Алекс затаила дыхание, пытаясь сжаться в ничто. Она была на расстоянии копья от них. Если они повернут головы, то увидят её.

Но они не повернулись. Просто бросились в ночь. Алекс снова вздохнула, слегка всхлипнув.

— Подожди здесь, — прошептала Солнышко.

— Что? — но её снова не было. Алекс подобралась к углу и выглянула из-за него. Сломанная мебель была разбросана по булыжникам. Рваные простыни на дереве, хлопающие на ветру. Она задавалась вопросом, что бы случилось, если бы Солнышко решила сбежать. Бросила её посреди этого безумия. Алекс даже не могла бы её винить. Она бы именно это сделала на месте Солнышко. Любой разумный человек, неуклюже тащась с таким куском дерьма, как она…

— Тсс. — Алекс почувствовала прилив облегчения, когда увидела Солнышко, мелькнувшую в дверном проеме, манящую пальцем.

Алекс бросилась через улицу, пробралась вдоль домов и скрылась в тени. Она услышала позади себя голоса, которые становились громче. Она откинулась назад к двери, втягивая то, что осталось от желудка, и повернула лицо, пытаясь стать совсем плоской. Голоса стихли. Она снова вздохнула. На мгновение, по крайней мере.

— Тсс. — мелькнула Солнышко, прижавшаяся к постаменту статуи. Какой-то святой воздевал руки в бессмысленном благословении над разрушенным городом.

Алекс перевела дух, выбрала путь среди мусора и бросилась за подругой. Дальше она увидела солдат, двое из которых рубили дверь топорами, а другие скучающе наблюдали.

Она ожидала крика или вероятней стрелы в жопу, но к собственному удивлению сделала это, извиваясь в темноте рядом с Солнышко, щурясь из-за края постамента в сторону солдат. Они уже открыли дверь, вытаскивая кого-то из дома.

— Я хочу домой, — прошипела Алекс. — Я хочу пойти домой и просто наполучать пощёчин от головорезов после невыплаченного долга.

— Этот корабль уплыл, — сказала Солнышко. — Императрица Трои или ничего. Вроде можно пойти туда. — и она кивнула в сторону слегка приоткрытых деревянных ворот в высокой стене, может быть, всего в пятидесяти шагах от дороги.

— Выглядит прекрасно, — прошептала Алекс. — Не считая всех этих грёбаных солдат на пути.

— Доверься мне.

Алекс стиснула зубы:

— Я доверяю тебе. — но она снова исчезла. Чертовски хороший способ избежать неловкого разговора.

Этот бедняга теперь лежал на земле, а солдаты пинали его до полусмерти:

— Что у тебя есть для нас? — прорычал один. — Что у тебя есть? — и звуки пинков, снова и снова, Алекс дёргалась от каждого из них, отчасти предвкушая, что их ждет, если они поймают её. Когда они поймают её.

— Сюда, придурки!

Все солдаты обернулись, разинув рты. Солнышко стояла на крыше дома, широко расставив ноги и раскинув руки, изображая самую большую звезду, какую только могла. Алекс понятия не имела, как она вообще туда забралась. Но она была почти так же потрясена, как солдаты.

— Чё за херь? — пробормотал один из них, и пока все смотрели на Солнышко, Алекс собрала остатки своей храбрости и выскользнула из-за постамента, прижала язык к зубам, и двинулась позади них.

— Посмотрите на эльфа! — Солнышко откинула капюшон и замахала руками. «Я — хренов эльф!

Один из солдат полез за арбалетом, но к тому времени, как он его поднял, Солнышко уже не было.

— Куда она делась? — рявкнул он, яростно размахивая болтом.

Алекс проскользнула мимо, достаточно близко, чтобы при желании коснуться его, каждый стук сердца длился целую вечность. Она дрожала от желания побежать, но ей нужно было оставаться осторожной, нужно было молчать.

— Сюда! — и солдаты снова повернулись от Алекс к Солнышко, которая была на соседней крыше, раскинув руки, шевелила длинными пальцами и высунула язык. Алекс не оглядываясь пробежала вдоль стены, кончиками пальцев толкнула калитку и протиснулась в тенистый маленький дворик за домом, заваленный хламом, с кучами разбросанных книг, с порезанным матрасом, с разбросанными повсюду перьями. Комфортную жизнь стошнило на брусчатку остатками благополучия.

Она тихо сделала несколько вдохов и выдохов. Солнышко прыгнула со стены впереди, прижалась к другим воротам, такая неподвижная и хрупкая, едва можно разглядеть, даже когда она видима. Алекс пробиралась к ней, подавляя кашель — дым щекотал горло.

— У каждого должен быть невидимый друг, — прошептала она.

— Тогда что тебя выделит в толпе?

— Моё чувство юмора?

Солнышко сморщила нос:

— Я слышала ответы и получше. Ты готова к большему?

— О, Боже, — пробормотала Алекс. Но Солнышко уже исчезла и мгновение спустя была в дверном проёме через улицу, маня к себе.

Алекс облизнула сухие губы и поспешила к ней, крики солдат затихали позади, когда она проскользнула в дверной проём и плотно прижалась к дереву.

— Туда, — пробормотала Солнышко, вглядываясь в темноту улицы. — Не попадись. — и опять исчезла.

Алекс услышала что-то по ту сторону двери, нахмурилась…

Дверь почему-то ввалилась внутрь, Алекс споткнулась о порог и едва не оказалась в объятиях солдата, у которого на губах замер смешок. Она мельком увидела рыжую бороду, потрясённое лицо, и замахнулась. У него хватило присутствия духа повернуть голову, костяшки её пальцев сильно ударили по шлему. Она застонала сквозь стиснутые зубы, когда боль пронзила руку, попятилась на улицу, схватившись за пульсирующее запястье.

Бородатый двинулся за ней, его проклятие превратилось в потрясённый визг, когда он споткнулся обо что-то и растянулся лицом вниз. Другой солдат двинулся за ним, обнажив гнилые зубы. Алекс слегка ахнула, когда поднялся топор…

…который вылетел у него из руки, а его шлем сам собой наклонился вперёд на глаза. Солдат издал потрясённое бульканье, Алекс шагнула к нему и ткнула ботинком прямо между ног. Он взревел от боли, согнувшись пополам, и она помчалась по улице, как белка в раскалённый дымоход.

Она побежала, звук шагов отражался от стен, она понятия не имела, куда направляется. Выскочила за угол и увидела солдат, резко остановилась, и земля ушла из-под ног. Она вскарабкалась на низкую стену, устроила на мгновение там свою задницу, тяжело дыша, перебралась, не уверенная, видели её или нет, спотыкаясь, поцарапанная и израненная, пробралась через участок, заросший ежевикой.

Жар, как пощёчина. Церковь в огне, балки чёрными линиями на фоне пламени. Кладбище. Куча старых надгробий, имена, затерявшиеся во мху. Она почувствовала приступ ужаса, когда перед ней нависла фигура, но это был всего лишь каменный ангел на могиле какого-то богача.

Удобное место для смерти, по крайней мере. Если правильно рассчитать время, она могла бы сэкономить гробовщикам немного усилий и просто упасть прямо в могилу.

Мерцал свет факела, тени надгробий тянулись по мокрой траве, а она прижималась к дереву. Кто-нибудь следовал за ней? Трудно сказать. Она металась от одного камня к другому, едва понимая, с какой стороны прятаться. Где-то разбилось стекло. Кто-то крикнул. Кто-то рассмеялся. Её голова дёргалась на каждый звук, словно у марионетки с верёвочками. Собственное сердцебиение отдавалось в череп, почти болезненно, как будто уши собирались выпрыгнуть из головы. Боже, как же болела рука. Она была сломана? Каждый вздох сопровождался беспомощным тихим хныканьем.

Здоровая рука нашарила что-то мягкое. Сгорбленная фигура. Труп. Она отдёрнула пальцы, липкие от крови, блестящие чёрным в свете костра. Дерево загорелось, сок выступал и трещал, горящие листья медленно летали по церковному двору. Где-то кричали свиньи. Свиньи или люди?

Раздался грохот, когда крыша церкви рухнула, из окон вырвалось пламя, искры закружились в ночи. Алекс вдохнула дым и начала кашлять, шатаясь, согнувшись пополам, и каждый вдох заставлял её снова кашлять, и она кашляла, блевала и вдыхала. Облокотилась о стену церковного двора, плюясь и рыдая, слёзы текли так сильно, что пришлось выбираться через ворота ощупью.

Люди шли к ней. Мужчины, женщины и дети. Сложно понять, сколько их. В мерцающем свете они превратились в одну рыдающую, визжащую, толкающуюся массу. Алекс, уже наполовину впавшая в панику, уловила их страх и побежала с ними, не имея ни малейшего представления, куда направляется. Её прижали к стене, она ударилась головой, чуть не упала, оттолкнула кого-то. Что-то схватило её за локоть, потащило в сторону. Она сжала кулак, готовясь ударить, ахнула от вспышки боли в костяшках пальцев, затем увидела Солнышко.

— Не оглядывайся, — сказала она, и, конечно, Алекс тут же оглянулась.

Сквозь рассеивающуюся толпу она увидела группу фигур, спокойных, суровых и целеустремлённых. Высокий мужчина шагал впереди. Очень высокий, с большой косматой бородой и большой косматой шерстью на плечах. Его глаза были утоплены в тени густых бровей, она смогла увидеть знаки на его лице.

Вытатуированные надписи.

Вытатуированные предупреждения.

— С ними оборотень? — захныкала она.

Солнышко выглядела так, будто уже знала:

— Сюда.

Её затолкали в здание, дверь захлопнулась за ней, засов встал на место. Это была кузница, наковальня тускло поблёскивала, стойка с инструментами опрокинулась. Тело лежало неподвижно, сгорбившись на боку. Алекс подошла ближе. Солдат. Его глаза были открыты, он смотрел в никуда, кровь повсюду, молот лежал у его головы.

— Ему проломили голову, — сказала Солнышко, отталкивая ногой упавший шлем.

— Я думаю. — Алекс на цыпочках прокралась за ней к задней двери. Или, может быть, передней. Кто теперь разберётся в этих направлениях?

Дверь вышла на городскую площадь с фонтаном посередине. Должно быть, в базарный день здесь было приятно. В ночь грабежей точно не особо. Повсюду солдаты. Десятки ублюдков, пробирающихся через здания одно за другим, дотошные, как саранча на пшеничном поле. Некоторые ломились в дверь прекрасного старого дома. Некоторые вытаскивали вещи из красивого места, которое, наверное, было ратушей. Некоторые грузили свою добычу на телеги, уже заваленные занавесками, подсвечниками и кроватями, в общем всем, что можно было стащить, не пользуясь лебёдкой и блоками.

— Украл кошелёк у какого-то ублюдка — ты вор, — выдохнула Алекс. — Разграбил целый город — ты герой.

Сломанная мебель и брёвна от разбитых рыночных прилавков были свалены в кучу и подожжены, освещая сцену поставленного на поток грабежа безумным сиянием, превращая величественные старые фасады в адские морды, превращая окна в вытаращенные глаза, а дверные проёмы — в кричащие рты.

— Как, чёрт возьми, мы перейдём туда? — прошептала она.

— Слишком много солдат. — у Солнышко был кончик языка между зубами. — Может, мы вернёмся назад, попытаемся обойти…

— Назад? — прошептала Алекс. — Нет. Оборотни достаточно плохи, даже когда они на нашей стороне. — как будто показалось мерцание воды в переулке через площадь. Так близко. — Назад? Нет.

— Ты не можешь становиться невидимкой.

Алекс сделала вдох и выдох:

— Тогда лучшее из оставшегося. — она подошла к трупу солдата, перевернула его и расстегнула пряжку плаща. Она застонала, оттаскивая его в тень, морщась от боли в руке, затем накинула плащ на плечи. — Похоже, я просто рождена для этого.

— Плащ в крови, — сказала Солнышко.

Действительно, плащ у плеча был залит уже засохшей кровью. Алекс пожала плечами:

— Все здесь хотя бы немного покрыты чьей-нибудь кровью.

Она заметила рукоятку кинжала, торчащую из-за пояса мёртвого солдата, наклонилась и вытащила его. Потасканная, уродливая вещь по сравнению с красавцем со змеиной рукоятью, которого подарил ей герцог Михаэль, и который, вероятно, теперь украшает дно Адриатики. Но у Алекс была слабость к потасканным, уродливым вещам. Может, потому, что она — одна из них.

— Это плохая идея, — сказала Солнышко.

Алекс собрала волосы сзади и сунула кинжал себе за пояс. Он и был грязным, зато более или менее держался там даже без ножен.

— Если у тебя есть что-то получше… — она выудила шлем и водрузила себе на голову. — У меня ушки на макушке. — и она подтянула плащ, пока он не скрыл как можно больше, но не выглядел так, будто пытается что-то скрыть, толкнула дверь, не давая себе возможности передумать, и пошла через площадь.

Она попыталась идти как мужчина, «топ-топ», тяжёлой поступью, не слишком быстро и не слишком медленно, большой палец одной руки за поясом, а другая рука небрежно машет — как у человека, который занимает столько места, сколько ему, чёрт возьми, захочется.

Солдаты сворачивали ковер. Один из них глянул, и Алекс небрежно кивнула ему, затем небрежно фыркнула, повернула голову и рискнула плюнуть. Может, слишком много суеты, но к тому времени он уже отвернулся, не интересуясь ничем, кроме ожидаемой прибыли.

Она прошла мимо костра, не отрывая глаз от переулка впереди. Мерцание воды в конце. Ей оставалось только добраться туда. Подбежали несколько солдат, и каждый её мускул напрягся и тоже требовал бежать. Но она заставила себя замедлиться, заставила себя не смотреть, и услышала, как они торопливо прошли сзади. Пока она придерживалась своей роли, пока не вздрогнула. Всё будет хорошо, вот что она себе сказала. Просто доберись туда. Просто доберись туда. Переулок всего в двадцати шагах. Удивительно, как далеко можно зайти, если все, что ты делаешь, это ведешь себя так, будто родилась для этого…

— Эй! — раздался голос.

Каждая её часть кричала, требовала побежать, но она заставила себя остановиться. Заставила себя сделать вдох. Заставила себя повернуться.

— Чего? — проворчала она, пытаясь придать голосу немного суровости, молясь, чтобы она звучала мальчиком, пытающимся звучать как взрослый, а не девушкой, пытающейся звучать как мужчина.

Огромный мускулистый ублюдок стоял у фургона, уставившись на неё, нервная лошадь шевелилась в постромках:

— Кто ты, чёрт тебя дери?

— Алекс, — сказала она. Как будто все это должны знать. Как будто он должен стыдиться не знать этого.

Он прищурился и подошёл:

— Что ты делаешь?

— Послали искать лодку, — это даже была сущая правда, и она начала отворачиваться.

— Нет. — и он остановил её указательным пальцем. Ткнул прямо в середину груди, это было очень удачно, так он не заметил ничего необычного по обе стороны от пальца. Он нахмурился, и Алекс нахмурилась, размышляя — лучше ударить его или убежать, или вытащить кинжал и проткнуть его, или закричать: «Эльфы напали». Затем он наклонился и схватил одну ручку большого сундука, стоявшего на земле рядом. — Сначала помоги мне с другим концом этой хреновины.

Кажется, на это ушла целая вечность. Наклониться. Схватить ручку. Выпрямиться, кряхтя от веса. Всё время она думала, сколько солдат вокруг неё. Представляла, как они замечают её неуклюжие попытки. Видят кровь, срывают шлем и начинают её мучить.

Великан бросил свой конец сундука на повозку, а Алекс затащила свой и задвинула до упора. Она на мгновение замерла, наклонилась, переводя дыхание, и тут увидела Солнышко, присевшую за колесом. Она молча указала назад, откуда они пришли. Алекс проследила за её пальцем и выпрямилась, рот стал ещё суше.

Они охотились за ней несколько дней, но она никогда не видела их так близко. Кажется, шесть человек, одетых в черное, и оборотень во главе. На полголовы выше остальных, на его лице были чёткие надписи, зубы блестели в улыбке, глаза отражали искры костра. Алекс подавила ещё один непреодолимый порыв бежать, но вместо этого прочистила горло и крикнула громко и чётко, так, чтобы все солдаты могли услышать:

— Кто эти ублюдки?

Человек, которому она помогала, оглянулся:

— Точно. Кто эти ублюдки?

— Это что, грёбаный штопор у него? — пробормотал один из солдат.

— Похожи на воров, — сказала Алекс со знанием дела, поскольку много лет трудилась именно в этой роли.

— Если есть что-то, что я ненавижу… — мускулистый солдат спрыгнул с повозки, которую наполнял украденным добром. — Это воры. Эй! — схватив копьё, он направился к ним. — Вы кто, ублюдки?

Большинство его товарищей обернулись посмотреть. Некоторые продолжили бродить вокруг. Те, кто отложил оружие, чтобы заняться истинным делом солдата — массовым грабежом — снова взялись за работу, образовав грозный полумесяц вокруг прибывших. Алекс начала обходить повозку. Лучше не торопиться.

Затем оборотень запрокинул голову и громко завыл. Лошадь взбрыкнула, лягнулась от ужаса, заставив фургон дёрнуться вперед, но он не покатился, потому что был на тормозе. Солдаты начали кричать, побежали, и Алекс последовала их примеру — правда, в противоположном направлении. Она услышала грохот позади себя, пульсирующее рычание, которое было ужасно знакомо, но она не сводила глаз с воды впереди.

Набережная и причал, и лодки у пристаней. Пара больших со свёрнутыми парусами. Маленькие за ними. Гребная лодка в конце покачивается на воде. Алекс наклонилась к столбу, начала дёргать узлы.

— Солнышко? — прошипела она в ночь, развязывая последний. — Ты там? Солнышко!

— Гораздо быстрей тебя. — она уже сгорбилась на носу, накинув капюшон и сжав челюсть.

— Могла догадаться. — Алекс забралась в лодку, взяла вёсла и начала грести, стараясь быть как можно тише. Однажды она немного поработала на контрабандиста, тогда она едва не утонула.

Крики, вопли и грохот стихали. Вёсла опускались с успокаивающим «шлёп-шлёп». Центр города исчез. Они проплыли мимо тёмного склада, пары хижин, одна из которых была полузатоплена в реке, а затем остались только тёмные леса по обе стороны. Сияние горящей церкви на западе померкло, и на востоке начал проявляться рассвет.

— Мы, нахрен, сделали это! — Алекс начала хихикать. Может, она немного плакала в то же время. Теперь она неловко и невпопад била вёслами, но ей было всё равно. Прямо сейчас она была рада плыть по течению, куда бы их ни несло. — Ну. Ты, нахрен, сделала это. Я была просто твоим багажом. — и она оглянулась через плечо.

— Мы сделали это, — пробормотала Солнышко, но насколько Алекс могла судить, остававшаяся в тени эльфийка не выглядела особо довольной, теперь она больше лежала, чем сидела на носу, свернувшись калачиком, обнимая себя.

— С тобой всё в порядке? — спросила Алекс, чувство триумфа быстро улетучивалось.

— Кажется меня… — лицо Солнышко на каждом вдохе принимало мученическое выражение. — Самую малость… — и она стиснула зубы и издала слабый стон. — Лягнула лошадь.

Глава 38 «С другой стороны»

— Бога, чёрта, душу, мать эти проклятые ботинки! — прорычал Бальтазар, прыгая в одном, чтобы сорвать другой и вытряхнуть оттуда немного песка — дискомфорт, который тот вызывал, был возмутительно несоразмерен его бесконечно малым размерам. — Это не столько обувь, сколько орудия пыток!

— Слова человека, которого никогда не пытали, — пробормотала Баптиста, головка с семенами на стебле травинки, которую она засунула между передними зубами, покачивалась, ничуть не мешая ей говорить.

— Можно подумать, тебе приходилось и это испытать?

— Да.

Обычно, когда она делилась каким-то аспектом своего безграничного опыта, к рассказу прилагалась по крайней мере одна сложная шутка. Но в этот раз было только молчание, и Бальтазар был вынужден, к своему удивительно сильному дискомфорту, представить обстоятельства самому.

— Это… — «Ужасно. Я так тебе сочувствую». Слова вертелись на губах, но в последний момент он не стал их произносить. Разве она не была его тюремщицей? Его лютым врагом? Разве он не поклялся отомстить за её многочисленные обиды? И вот он обманывает себя выказывая сочувствие! Это, конечно, говорит о его всепрощающей и чуткой натуре, но когда чувства тянут в разные стороны, его гнев разгорается только ярче. — Бога, чёрта, душу, мать эту проклятую рубашку! — он яростно почесал одну подмышку, потом другую. — Если есть что-то хуже собственных вшей, так это наследование вшей от покойника!

— Не всегда можно выбирать себе попутчиков, — пробормотала несколько двусмысленно Баптиста, крутя свою травинку.

— Несомненно, некоторые из нас отлично чувствуют себя и в нищете, — отрезал он, — Но я не создан спать у изгородей, испражняться в канавах и питаться белками!

— Тебе не нравятся белки? Надо было так и сказать.

— Тысячу раз я именно так и говорил!

— Только тысячу? Мне показалось больше. Но всё равно съел.

Бальтазар стиснул зубы. Зубы, в которых вполне могли застрять куски белки. В конце концов, он съел её, и, без сомнения, должен был восхвалять великую изобретательность, с которой она поймала это маленькое жилистое существо. Было увлекательно наблюдать за ней: такая совершенно неподвижная, такая идеально сосредоточенная, такая грозно терпеливая, так нежно покусывающая свою губу, испорченную шрамом, а как моросящий дождь оставлял блестящую росу на кудрях вокруг её лица…

Он встряхнулся. От понимания, что без неё он, скорее всего, умер бы от голода, замёрз или стал добычей бандитов здесь, в этом разорённом войной уголке Европы, его негодование только сильнее закипело.

— Мы уже должны были добраться до камней, — проворчал он.

— Не стесняйся прокладывать собственный курс, посмотрим, кто доберется первым.

— Нам следовало повернуть налево на той развилке!

— Там слишком много кто ходил. Скорее всего, это привело бы нас прямо в засаду. Если ты не заметил, идёт война.

— Несколько опустошённых деревень, спалённых виноградников и сожжённых фермерских домов, не говоря уже о большом поле битвы, с трупов которого мы украли мою завшивленную одежду, раскрыли все карты. Если бы мы повернули налево, мы бы уже были на месте!

Баптиста наконец вытащила стебелёк изо рта, чтобы говорить свободнее:

— Тебе нужно перестать цепляться за идею, будто бывает только один правильный путь. Ты потратишь половину времени на панику, что оказался не на нём, а остальное время — на возвращение к началу. Знаешь, в чём твоя проблема?

— Я порабощён этим чёртовым связыванием, — он едко рыгнул и сердито почесал обожжённое место на запястье, — и моя жизнь превратилась в череду унизительных отклонений от пути, по которому я не хочу идти?

— Ничто из этого не ранило бы так сильно, если бы ты не был таким нетерпимым. Ты требуешь от всех подчиниться твоей воле и объявляешь войну всему, что не покорилось. Она глубоко вдохнула через нос и удовлетворенно выдохнула. — Надо быть как вода. Принимать форму места, в котором находишься и извлекать максимум из проплывающего мимо. — она ухмыльнулась, сверкнув золотым зубом, и на мгновение Бальтазар задумался, можно ли ту улыбку, которую он всегда воспринимал как насмешку, так же легко истолковать как заигрывание. Было это личным, или как ещё это воспринимать. И несмотря на вшей, голод и вполне обоснованную ненависть к связыванию, он не мог не ухмыльнуться в ответ. Уловил ли он дразнящий проблеск мира, в котором… он мог смотреть на светлую сторону? Мира, в котором каждая неудача не обязательно была катастрофой, а каждая мимолётная насмешка — горьким счётом, который нужно свести. Мира, в котором он мог отбросить тщеславие, педантизм, удушающее самоутверждение и рискнуть. Мира, в котором такой мужчина, как он, и такая женщина, как…

— Чего? — пробормотала она, прищурившись.

Он открыл рот, намереваясь ответить.

— Стоять на месте!

Они выскочили из кустов и деревьев, приближаясь со всех сторон. Солдаты с решительными лицами, с натянутыми луками и с поднятыми копьями. Возможно, Бальтазар мог бы заметить их, если бы не фантазировал будто он — совсем другой человек. Возможно, Баптиста могла бы заметить их, если бы не поощряла его обречённые усилия. Но сейчас было немного поздновато для обоих проявлять осмотрительность. Она посмотрела на солдат и, видимо, поняв, что ни борьба, ни бегство не дают убедительных шансов на успех, изобразила победную улыбку и медленно подняла руки.

Бальтазар свои руки поставил на бёдра, уставился в небо и процедил сквозь стиснутые зубы:

— Чёрт вас всех подери!

— Сержант…

Бальтазар прижимался лицом к прутьям. Уже некоторое время прижимался. Скорее всего, отныне он всегда будет носить на лице отпечаток этих прутьев. Если когда-нибудь выйдет из клетки, разумеется.

— Сержант…? — его голос колебался между жалким ворчанием и раздражительным требованием, и каким-то образом в итоге получил совершенно непреднамеренную завлекающую интонацию. — Просто минутку вашего времени?

Плебей-тюремщик оглянулся:

— Ещё одну?

— Это не более, чем очевидное недоразумение. Мы просто проходили мимо, по пути к стоячим камням возле Никшича…

— Вы друиды?

— Друиды? Нет. Друиды? Ха! Мы похожи на друидов?

Тюремщик пожал плечами:

— Быть друидом — это не вопрос внешних атрибутов, а мышления и убеждений.

— Ну… — это прозвучало куда проницательней, чем ожидал Бальтазар. — Вы правы, но…

— То же самое со шпионами.

— Шпионы? Нет. Шпионы? Мы? — Бальтазар издал взрыв слегка пронзительного смеха. — Мы похожи на шпионов?

— Не выглядеть как шпион — это именно то, как выглядел бы шпион, — сказал сержант, определив слабость аргумента, который Бальтазар сам осознал в тот момент, когда слова слетели с его губ.

— Я провела некоторое время в качестве шпиона, на самом деле, — вмешалась Баптиста.

Бальтазар повернулся, чтобы посмотреть на неё. Она лежала на скамье в задней части камеры, подняв одно колено и накрыв лицо шляпой.

— Правда? — вопросил он. — Сейчас?

— Во время той неприятности с престолонаследием в Саксонии несколько лет назад, но такой образ жизни мне не подошёл. — она сдвинула шляпу на затылок и хмуро уставилась на грязный потолок, заросший паутиной. — Я имею в виду, поддерживать всего одну достойную личину — достаточно сложно.

Бальтазар и тюремщик молча посмотрели друг на друга на мгновение, затем сержант пожал плечами:

— Ну, в её словах есть логика.

Возможно к счастью, дверь в подвал в этот момент распахнулась, и по ступенькам спустилась женщина. Она была очень маленькой, безупречно одетой в сапфирово-синее платье с эполетами и позолоченным декоративным нагрудником, локоны золотистых волос собраны в сетку с жемчужными крапинками. Стиль можно было назвать «генералиссимусиха посещает свадьбу заклятого врага».

— Графиня Йованка! — рявкнул тюремщик, вскакивая со стула и вставая по стойке «смирно», Бальтазар в то же время изобразил самую льстивую улыбку. Вот уж действительно — какая высокая особа, с ней он в своей стихии!

Графиня заглянула в клетку, словно проницательный посетитель, обнаруживший в пудинге отрезанный палец ноги:

— И что у нас тут?

— Шпионы, осмелюсь предположить. — графиню сопровождал исключительно высокий, тощий и лишённый чувства юмора священнослужитель, головной убор которого почти касался потолка подвала, и который, как и серебряное колесо с пятью спицами, указывал на принадлежность к старшим священникам Восточной церкви, и делал его ещё более высоким, тощим и лишённым чувства юмора.

— Шпионы? Нет, нет. — казалось, Бальтазар был проклят бесконечно повторять один и тот же разговор со всё более ничтожными результатами. — Простые странники на пути к стоячим камням возле Никшича…

— Ты не похож на друида, — сказала графиня.

— Друид? Нет, нет, нет. — его смешок медленно умер в одиночестве. — Хотя… можно было бы заметить… — боже, что он нёс? — …что быть друидом — это не вопрос внешних атрибутов, а мышления и убеждений… — недели голода, истощения, деградации в компании монстров, казалось, сделали его совершенно неспособным к убедительной речи. — …хотя, теперь я понимаю, что смысл вообще не в этом…

— Спаситель, защити нас, — пробормотала Баптиста с тяжелейшим вздохом.

— Я так далек от друида, как только можно быть! — провозгласил Бальтазар, надеясь закончить убедительно.

— Тогда зачем тебе камни? — Священник прищурился, и это гораздо больше напоминало Бальтазару присяжных на его суде, чем хотелось в этот момент. — Ты маг?

— Маг? — Бальтазар прикусил кончик языка. Месяцами его намеренно неправильно классифицировали на каждом шагу. Наконец, когда к нему обратились подобающе его талантам, он был вынужден это отрицать. — Ха! Нет. Маг? Все, что угодно, но не… Меня зовут Бальтазар Шам Ивам Дракси, я скромный… человек, и я чувствую, что произошло обычное недоразумение…

— Так тебя приглашали в мои владения? — накрашенные губы графини округлились от удивления. — Я уверена, что запомнила бы составление подорожной с таким длиннющим именем.

Бальтазар прочистил горло:

— Ну, может быть, признаюсь, не совсем приглашали…

— Не совсем? Или просто не приглашали?

— Ну, не приглашали…

— Так чьё это было недоразумение?

Это, как и большинство событий за полгода с момента его осуждения, не совсем соответствовало ожиданиям Бальтазара.

— Боюсь… мы как-то начали не с той ноги…

— Может быть, ты неправильно понял, на какой ноге стоишь?

— Вполне может быть, очень может быть! — боже, он что, переминался с ноги на ногу? Его смешок стал определённо смущённым. — Я действительно здесь только из-за неизбежных обстоятельств, связанных с нападением на море, которое само по себе было результатом непредвиденного отклонения в сторону Венеции, прискорбного инцидента с домом мага-иллюзиониста — дисциплина, больше подходящая для дешёвых шарлатанов, чем для настоящих магов…

— Ты хотя бы не один из них?

— Я? Нет. Волшебник? Ха! В самом деле, мы должны быть уже на полпути к Трое…

— Троя? — спросил священник, наморщив лоб так, что это напомнило Бальтазару судью на его суде. — Какое у тебя дело в Трое?

— Ну… э-э-э… о… хм-м. — Бальтазар потёр виски, где, казалось, выступил пот. — Можем ли мы… начать снова…?

— Итак! — Баптиста неторопливо подошла, чтобы избавить его от страданий. К тому времени это было уже убийством из милосердия. — Вот это в наши дни называется графиней? — она посмотрела себе под нос, вынужденная поднять обе руки, поскольку они были скованы вместе, чтобы выровнять поля шляпы указательным пальцем. — Графскую корону надевают на любой кусок древнего дерьма.

Такое мимолетное облегчение, которое Бальтазар почувствовал, когда его прервали, было сметено волной шока такой силы, что вместо вдоха получился едва слышимый писк где-то в верхней части носа.

Графиня в похожем шоке уставилась сначала на Баптисту, затем на Бальтазара. Её ноздри раздулись от ярости:

— Откройте эти ворота немедленно, — выдохнула она.

Ключ загрохотал в замке, и Баптиста вышла, в то время как Бальтазар отодвинулся от неё так далеко, как позволяли ограниченные размеры камеры, размышляя, сможет ли он, например, уйти, сказав, что они никогда не встречались. Графиня Йованка шагнула вперёд, носки её начищенных сапог для верховой езды и носки грязных сапог для долгих пеших походов Баптисты почти соприкоснулись.

— Разве ты не слишком… высокая, — прорычала графиня, глядя вверх, её макушка едва достигала подбородка Баптисты. — Возможно, мне придется тебя укоротить.

— Тебе следует поторопиться, — сказала Баптиста. — Пока я случайно на тебя не наступила.

Наступила чрезвычайно отвратительная пауза, во время которой Бальтазар успел тщательно продумать, что избежал сожжения в Священном Городе за преступление, которое он, несомненно, совершил, только чтобы быть повешенным в сельской Сербии за преступление, о котором он даже не помышлял.

Затем обе женщины расхохотались. Графиня схватила Баптисту за лицо и потянула вниз, чтобы поцеловать в обе щёки:

— Баптиста, славный ты кусок дерьма. — она схватила кандалы одной рукой и поманила сержанта другой. — Снимите эти браслеты немедленно, сержант. Ты носишь их с таким дерзким видом, но они вообще не подходят к остальному гардеробу. Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Это длинная и трагичная история.

Графиня подняла бровь:

— А ты знаешь хоть одну короткую историю?

— Погодите… — пробормотал Бальтазар, выступая на свет. — Что?

— Это Баптиста, — объясняла графиня своему священнику. — А это отец Игнатий, синкелл архиепископа Али́пия Дарданского, верный сторонник моего дела.

— Поскольку оно праведно, — заметил священник, и Бальтазар не сомневался в истинности этого заявления, поскольку праведность обычно определяется необходимостью.

— Мы обе были фрейлинами королевы Сицилии, — сказала Баптиста.

— Королевы Сицилии? — пробормотал Бальтазар.

— Она не рассказала историю о хаварайце? — спросила графиня Йованка.

Каждый обмен репликами всё больше сбивал Бальтазара с толку:

— Художник?

— Всё это было задолго до того, как я стала графиней. Но потом случилась катастрофа с экипажем, а потом пожар, а моего кузена Драга́на лягнула лошадь, и мой старший брат сам отстранился от участия в этом деле с монахинями, а мой младший начал ссать голубым и совсем обезумел, и прежде чем кто-то успел опомниться, все уже стояли передо мной на коленях и называли меня «вашим сиятельством», так что оставалось делать?

— Кажется, принять вызов, — сказала Баптиста. — Драгоценности тебе идут.

— Драгоценности идут всем. — Графиня задумчиво подняла бровь, глядя на Бальтазара. — И какого дьявола ты притащила это с собой? Насколько я помню, тебе нравились бедные атлетичные мужчины и богатые любого телосложения. Этот кажется… начитанным и надменным.

Бальтазар хотел бы возразить, но сомневался, что будут принципиальные расхождения в оценке, и в любом случае у него была твёрдая политика не возражать людям, у которых имелся ключ от его наручников.

— Он коллега, а не любовник, — сказала Баптиста, ухмыляясь так, словно само такое предположение было абсурдным.

— Вовсе не любовник, — сказал Бальтазар, убедившись, что ухмыляется так же сильно, чувствуя себя, по какой-то причине, глубоко огорчённым.

Над подвалом стоял особняк, набитый солдатами в синих мундирах, все соревновались за право первыми отдать честь, когда графиня Йованка проносилась мимо. Рядом с особняком располагался обширный скотный двор, на котором бригада мясников забивала море овец. Напротив был амбар, в котором ещё больше солдат складывали припасы. Скотный двор оказался частью обширного лагеря, разбитого на нескольких полях, кишащего ещё большим количеством отдающих честь солдат, несчастных лошадей, дымящихся костров, фургонов без лошадей, импровизированных кузниц и многого другого.

— Я имею только некоторое касательство к военной службе, — сказала Баптиста, убирая волосы под шляпу и прилаживая истрёпанное перо, — Но у меня сложилось впечатление, что вы ведёте войну.

— Не я это начала. — графиня ласково ущипнула за испачканную грязью щёку мальчика-барабанщика, когда тот проходил мимо. — В музыке я презираю военные марши, но меня самым возмутительным образом спровоцировали, и ты меня знаешь, на провокации нужно отвечать.

— Решительно отвечать, — пробормотал Бальтазар, рассматривая плотников, расползающихся по большой осадной машине, отлаживая механизм.

— Проклятый граф Радосав! — выплюнула графиня. — Докучливый сукин сын, угроза общественному благу, козлиная жопа, да, Игнатий?

Священник наклонил голову:

— Вынужден выразить сожаление по поводу выбора слов, но с содержанием я, к сожалению, полностью согласен.

— Тиран для подчинённых, подхалим для вышестоящих, а для равных себе — высокомерный, упрямый, неуживчивый… бе, бе-е! — она изобразила, как засовывает пальцы себе в горло, будто хочет проблеваться. — Его требования, его споры: «мой сад», «моё пшеничное поле», «моя деревня». Клянусь, если бы вы дали ему весь мир, он бы тут же захотел большего. А теперь он пошел войной на меня! Или ты с ним, или ты против него, возмутительный ублюдок! Этот человек просто не понимает слова «нет» или слова «шутка», хотя, похоже, он отлично понял слова «высокомерное дерьмо», потому что последнее моё письмо не улучшило его настроения. — она сердито посмотрела на Бальтазара, словно ожидая ответа. Пришлось прочистить горло:

— Отвратительный болван, недостойный даже презрения дворянки вашего калибра. Я буду надеяться на вашу сокрушительную победу.

— Хм. — она ещё мгновение поразмыслила, затем пошла дальше. — Твой Дракси сначала не произвёл особого впечатления, но я начинаю проникаться к нему определённой симпатией. Вы направляетесь к стоячим камням?

— В действительности… — Бальтазару пришлось пережить очередной приступ тошноты. — И время — это своего рода важнейший фактор…

— Вы очень близко, на самом деле. Я могу показать дорогу. — и графиня направилась между палатками к ряду заострённых кольев на краю лагеря. — Хотя можете столкнуться с некоторыми… трудностями, добираясь до них.

— Поверьте мне, мы уже преодолели значительные трудности, — заметил Бальтазар, на цыпочках пробираясь по грязи и вставая рядом с графиней. — Я действительно считаю, что нет ничего… чего мы не могли бы…

— А, — сказала Баптиста.

Внизу располагалась неглубокая долина, испещрённая пятнами осоки, пасущимися тут и там овцами или, возможно, козами, есть ли разница? На противоположном склоне была установлена соответствующая линия кольев. За ними были расставлены палатки, над которыми развевались вымпелы, дым от костров лениво плыл в вечернее небо, сталь сверкала на закате. Лагерь армии графа Радосава, как имел все основания предположить Бальтазар.

И там, на нейтральной полосе между двумя сторонами, было двойное кольцо стоячих камней, маленьких снаружи, больших внутри, пара упала за долгие столетия, как выдранные из улыбки зубы. В пределах полёта стрелы от любой из двух противоборствующих армий численностью в несколько тысяч каждая, идеально в центре того, что в какой-то момент наступающего дня весьма вероятно станет полем битвы.

Потерев переносицу, Бальтазар протяжно вздохнул.

— Боже… чёрт тебя подери. — пробормотал он.

Глава 39 «Знаменитый голубь мира»

— Вот она, — выдохнул граф Радосав, сердито глядя через долину на линии противника, — можно чуть ли не дотронуться. — и он вдавил свой затянутый в перчатку кулак в свою затянутую в перчатку ладонь. — Если повезёт, завтра будет битва.

Его рыцари соревновались в самых грубых оскорблениях и самых мужественных позах, в то время как мать Винченца и три монаха, которых она держала при себе, чтобы нести все реликварии, воинственно кивали.

Барон Рикард наклонился к Якобу:

— Не уверен, что нам нужна битва, — пробормотал он.

— Нет, — сказал Якоб. Благосклонность человека, подобного графу Радосаву, была подобна нитке, на которую не стоит подвешивать надежды даже в спокойные времена. В битве он вполне мог проиграть или умереть, или дойти до кровавой ничьей и оказаться не в состоянии помочь кому-либо. Даже если он одержит сокрушительную победу, ему придётся иметь дело с пленными, диктовать условия и собирать трофеи. Якоб видел это сотни раз. Добрые намерения могут быть похоронены на кладбище поражения, но они так же часто тонут в болоте победы.

В битве их надежды найти принцессу Алексию, скорее всего, станут первой жертвой:

— Мир был бы лучше для всех.

Барон улыбнулся:

— Ах, знаменитый голубь мира Якоб из Торна снова стремится положить конец вражде.

Мать Винченца придерживалась противоположной точки зрения:

— Победа гарантирована! — пропела она небесам. — Чистота вашего дела освящена самой архиепископом Изабеллой. Вы в её молитвах в соборе Рагузы на рассвете, в полдень и на закате. — её монашки делали знак круга на груди, касались своих мощей и бормотали имена несомненно сочувствующих святых.

Якоб глубоко вздохнул и шагнул вперёд:

— Утешает, что все солдаты, которые умрут завтра, сделают это с одобрения церкви и достигнут врат рая очищенными от грехов.

Граф Радосав нахмурился:

— Думаете, будут потери?

Якоб посмотрел на долину. Длинные склоны влажной травы. Пасущиеся козы. Туман на дне и торчащие из него стоячие камни. Когда он решил, что все глаза обращены на него, и тишина затянулась достаточно долго, чтобы его слова звучали весомо, он заговорил:

— Я знал много могущественных людей, ваше сиятельство. Императоров и королей. Сражался за одних. Против других. Видел людей, направлявших ход истории. Таких людей, как вы. — Граф Радосав притворился, что ему не льстит, но у него не получилось. Люди, рождённые для покоя и привилегий, часто жаждут одобрения жестокосердных. Якоб рассчитывал на это. — Проблема для людей, которых очень любят… или которых очень боятся… заключается в том, что никто не скажет им суровую правду. — граф оглядел свою стаю боевых подхалимов:

— Но вы скажете?

— Я поклялся не лгать. У меня нет выбора, кроме как быть откровенным.

— Тогда говорите честно. Я требую!

— Битва — это всегда азартная игра. — Якоб глубоко вдохнул и выдохнул. Время могло истощить его силы и притупить чувства, но зато его вздох приобрёл хриплое достоинство. — При нынешнем положении вещей… мне не нравятся ваши шансы.

Лицо матери Винченцы потемнело, а офицеры забормотали и захлебнулись негодованием, но граф поднял руку, чтобы их успокоить:

— Как так?

— Я был в вашем полевом госпитале. Слышал разговоры ваших солдат, не находящихся на посту. Они восхищаются вами и вашим делом, но кампания длилась долго, а припасы на исходе. Войско поредело от ран и болезней. Честно говоря, они хотят вернуться домой.

— Люди графини Йованки не свежее!

Якоб взглянул на плохо поставленные палатки Радосава, затем через долину на противника:

— Мне её лагерь кажется очень упорядоченным. Признак хорошего морального духа и обильных запасов.

Ретивые молодые рыцари шептались о трусости, что является словом, которое ретивые молодые рыцари используют для описания здравого смысла, но некоторые из старших начали роптать согласно.

Мать Винченца расстроенно кудахтала:

— Граф Радосав, я знаю, вы набожный сын церкви, бесстрашный воин на стороне Папы. Графиня Йованка заручилась поддержкой схизматиков и бунтарей! Её восточные ереси не могут взять верх!

— Какой вывернутый наизнанку мир, — пробормотал барон Рикард. — Священник выступает за войну, рыцарь — за мир.

Мать Винченца махнула рукой одному из своих монахов, который нёс на шесте что-то вроде позолоченного фонаря, но вместо свечи там был установлен сморщенный мозг. — Мощи святых Василия и Григория гордо возвышаются среди вашего войска! Как победа может быть под вопросом при такой Божественной поддержке?

— По моему опыту участия в войнах… — Якоб решил, что при таких обстоятельствах Баптиста не возражала бы против копирования её стиля. — …которого у меня очень много… святые на стороне числа, и снаряжения, и родной земли.

Винченца сердито посмотрела на него:

— У вас, возможно, есть опыт, Якоб из Торна, но, очевидно, возраст иссушил вашу ве…

— Вы когда-нибудь были в Польше, мать Винченца? — спросил Рикард.

— Я не понимаю…

— Там подают особый вид клёцок. — барон не отрывал от неё глаз. — Возвышенно просто и всё же… просто возвышенно.

У священницы отвисла челюсть:

— Клёцки… говорите…?

— Чистота вашей веры напоминает о часовне в поместье моей жены. — барон Рикард мягко взял её руку и повёл в сторону. — Её вход окружен жимолостью. Знаете ли вы запах жимолости…?

— Ваше сиятельство. — Якоб положил товарищескую руку на плечо графа, а другой рукой обводил контуры местности и вероятные линии атаки. — Я знаю, человек с вашим опытом сразу это заметит, но лагерь графини расположен выше нашего. Склон на её стороне долины круче, этот ручей и эти скалы приостановят наступление.

— Небольшое преимущество, — усмехнулся один из молодых.

Граф Радосав тяжело вздохнул:

— Битвы выигрываются малыми преимуществами.

— Я видел такое, — заметил Якоб, облизывая палец и поднимая его. — Ветер против нас. Их стрелы полетят дальше.

— Ветер может измениться, — резко бросил один из офицеров.

— Ветер может измениться? — Якоб перевёл взгляд на мужчину. Если годы сделали его вздох оружием, то взгляд стал просто смертоносным. — Это ваша стратегия?

— Но у меня есть вы! — сказал граф.

Якоб не мог сдержать улыбки. Когда император Одо сомневался в битве с фламандцами, Якоб убедил его атаковать: «У вас есть я», — сказал он тогда, самоуверенность горела в нём, как тигель. «У вас есть я».

— В юности я грезил об одиночках, склоняющих чашу весов истории, — сказал Якоб. — Время научило меня, что одиночка может склонить чашу не в ту сторону.

Граф повернулся к долине, обеспокоенно потирая челюсть:

— Люди устали. Её лагерь в порядке. И ни ландшафт, ни погода не благоприятствуют…

— И у них преимущество в лошадях… — вставил один из старых рыцарей, с намёком на дружественный кивок Якобу.

Граф Радосав ударил кулаком по бронированному бедру:

— Боже, как бы я хотел её победить!

Якоб потратил годы, уговаривая мирных людей на насилие. Казалось, его наказанием было теперь отговаривать воинственных дураков. Он подошел ближе, достаточно близко, чтобы никто другой не мог услышать:

— А вы думали, каково это… быть побеждённым ею? — граф моргнул, затем снова нахмурился, глядя в сторону долины. — Потеря престижа. Риск для безупречного имени. Хочется её унизить? Якоб пожал плечами. — Сделайте это за столом переговоров, где ваша проницательность даст преимущество.

Граф Радосав поднял подбородок, работая челюстью:

— Я полагаю, так или иначе, каждая битва заканчивается переговорами.

— Я провёл всю жизнь на войне, — на самом деле, не одну жизнь, — И могу сказать только одно. В девяти случаях из десяти больше можно выиграть от мира.

— Но вы всё же носите меч, — сказал граф.

Якоб устало улыбнулся, положив руку на эфес:

— Человеку моего возраста нужно на что-то опираться.

Глава 40 «Лазейка»

— Что здесь произошло? — прошептал брат Диас, оглядывая из-за угла другой конец площади.

Они видели тела, когда крадучись пробирались в опустошенный город. Одни свалены на улице в лужах крови. Другие обугленные в сгоревших зданиях. Некоторые свисали из арок, из окон, с вывесок лавок. Но площадь впереди была усеяна ими. Трупы были настолько изломанными, что брату Диасу пришлось поломать голову прикидывая, а было ли это вообще когда-то людьми.

Диас смахнул холодный пот с лица, но он тут же снова выступил:

— Это выглядит почти как…

— Моя работа? — предположила Вигга, шагая по запятнанной мостовой.

— Только вообще без ограничений. — он заставил свои дрожащие ноги сделать ещё одно последнее усилие и поплёлся за ней.

Конечно, она была убийцей. Один Бог знал размер её мясницкого счёта. И всё же, с тех пор как они ушли с побережья и последовали за Алекс вглубь страны, она была тем единственным, что удерживало его в живых. Она тащила его вперёд, вынюхивала след, находила ему еду, будила его, тащила за собой. Его неутомимый проводник, его бесстрашный защитник, его неумолимый мучитель.

Она втянула носом воздух, тяжёлый от запаха угля и безвременной смерти:

— Они пришли сюда.

— Почему прямо через город? — брат Диас уставился на останки нескольких солдат, так тщательно перемешанных вместе, что было трудно сказать, сколько их было. — Особенно через тот, который грабили?

— Чтобы стряхнуть охотящихся на них ублюдков.

Брат Диас моргнул. Это был действительно неплохой ответ на загадку.

Она была животным, и он это знал. Непостоянная, как сорока, тупая, как медведь, забывчивая, как сардина. Но она также была довольно хорошей компанией, и иногда проявляла искру незашоренного понимания, и это доказывало, что она совсем не дура. Вряд ли она украсила бы теологический семинар их старого аббата. Но он сомневался в полезности старого аббата в охоте на принцесс и эльфов-ренегатов на поле прошедшей битвы.

Хорошие товарищи и плохие — так много зависит от обстоятельств.

— Думаешь, у них получилось? — прошептал он.

— Солнышко — проворная маленькая засранка, поэтому буду надеяться. — она поковыряла ногой чьи-то вывалившиеся внутренности. — По крайней мере, пока не наступлю на их трупы. — она одарила его той самой всегда немного отталкивающей зубастой улыбкой. — Улыбайся, пока можешь, послушай меня. Пока мир не порвал тебе жопу. Вигга обнюхала повозку, перевернутую на бок — сломанное колесо застыло в воздухе — понюхала под ней, затем побрела к заваленному мусором переулку. — Они были здесь… Направлялись туда… — он увидел блеск воды в конце переулка, последовал за Виггой к шаткому пирсу, сердце колотилось в ушах. Она присела на корточки на краю пристани, вглядываясь вниз по течению. — Здесь след заканчивается.

— Значит, они уплыли на лодке?

— Звучит разумно. На воде их сложнее выследить… — Вигга резко подняла глаза, затем встала, оглядывая переулок. — Кто-то идёт.

Кажется, крики на площади? Он прижался к Вигге:

— Кто бы это ни был, вряд ли они будут дружелюбны…

Сухожилия татуированных тыльных сторон её рук заиграли, когда она сжимала и разжимала кулаки:

— Я могу быть недружелюбной.

— Вот чего я боюсь.

— Я имею в виду, я убью их нахер, — прорычала она.

— Вот чего я боюсь! — дверь склада через дорогу была приоткрыта, и брат Диас схватил Виггу за локоть и потянул к себе.

Она не двинулась. Ни на йоту.

— Я не хочу умирать, пока ты это делаешь, — прошипел он, схватив её за локоть обеими руками. — Я не хочу, чтобы ты умирала. — видел ли он сейчас мерцающий на площади свет факелов? — Ни одной — идеальное число смертей! — он откинулся назад всем своим весом, словно лидер команды по перетягиванию каната, много поставивший на себя. — Не заставляй меня использовать связывание…

— Яйца Одина. — Вигга повернулась так резко, что выбор был вцепиться в её локоть или рухнуть лицом на мостовую. Она пнула дверь ногой, втолкнула его на склад вместе с собой, с трудом закрыла, задвинув дверь плечом в сломанную раму со скрипом терзаемого дерева.

Место было в основном тёмным, и в щелях света из заколоченных окон мелькали тени рваных мешков и пустых бочек, витал сырой запах. Раздался скрежет, когда Вигга просунула что-то между ручками, чтобы запереть дверь, и упёрлась в неё плечом.

Спустя мгновение он услышал снаружи шум. Торопливые шаги. Громкие голоса. Толпа.

Он отпрянул, когда факелы проскользили мимо, полоска мерцающего света проползла по лицу Вигги. Она нахмурилась, выглядывая через щель между досками. Тяжёлая скула, покрытая коркой царапина под блестящим глазом, надпись на лице. «Берегись». Совет, к которому стоило прислушаться…

Голоса превратились в глухое эхо и исчезли, и брат Диас очень медленно выдохнул, сдерживая дыхание, содрогнувшись, опускаясь по стене на дрожащих ногах, пока его ноющие ягодицы не шлёпнулись о пол.

Когда опасность миновала, истощение хлынуло, как море в дырявую гребную лодку. Он не чувствовал себя настолько измотанным с тех пор, как промчался через Небесный Дворец, опаздывая на встречу с Её Святейшеством. Странно было даже думать о том человеке сейчас, с его самодовольными маленькими амбициями. Удобная должность в церковной бюрократии. Наставник ужасного выводка какой-то ужасной дворянки. Натужный смех над шутками епископа. Теперь же его надежды едва ли простирались дальше того, чтобы пережить следующую ужасающую интерлюдию. Которая, без сомнения, не заставит себя долго ждать.

— Ты был прав, — проворчала Вигга.

— Уверена? — брат Диас закрыл глаза и попытался успокоить дыхание, стук пульса постепенно затихал. — Не похоже на меня.

— Ищи ссору и всегда найдёшь. Я никогда не учусь! — в темноте раздался глухой удар, заставивший его вздрогнуть, когда она рубанула кулаком по какой-то мясистой собственной части. — Я бы хотела свалить это на волчицу, но правда в том, что я была грёбаной дурой и до укуса.

— Ты не дура, — пробормотал брат Диас. — Просто у тебя… свой взгляд на вещи.

— Хорошо, что ты здесь. — Она отвернулась от двери, сползла по стене и села. — Помогаешь не обосраться. — его глаза привыкали к темноте. Он мог видеть её очертания. Колени подняты, руки на них, ладони свисают. — Мне нужна помощь, чтобы держать волчицу в наморднике. Остудить голову.

Брат Диас откинулся назад на стену:

— Трусить, ты имела в виду.

— Трусы бегут. Ты боишься. Но ты всё ещё здесь. — он увидел, как её глаза сверкнули в темноте, пока она его рассматривала. — Ты изменился.

— Возможно, дважды изменился. Ближе к тому человеку, которым был раньше…

— Который трахнул не ту девушку?

Как-то легко было говорить в темноте. Он мог рассказывать то, чем никогда бы не поделился на исповеди. Скажи что хочешь, Вигга не осудит. Его грехи казались действительно ничтожными по сравнению с её грехами, в конце концов.

— Этого человека было за что любить, — сказал он. — Делала всё, чего хотелось. Не думая о последствиях. Как ты.

Вигга подняла руки и пошевелила пальцами:

— Это обеспечило меня всем, что у меня есть. А у меня ничего нет.

— Но по дороге было весело, не так ли? Я похоронил себя в монастыре на десять лет и следовал всем правилам. Брат Диас пожал плечами. — И я в том же месте, что и ты.

Конечно, она была презренной. Примитивная язычница, рождённая во тьме невежества за пределами света благодати Спаситель. Несколько из Двенадцати Добродетелей были ей совершенно чужды. Но когда дело доходило до некоторых других — храбрости, честности, верности, щедрости — она могла бы дать уроки большинству священников из его знакомых. Она была презренной, и всё же, хотя он был для неё всего лишь мертвым грузом, она никогда не выказывала к нему презрения.

— Думаю, они ушли, — пробормотала она. Теперь снаружи было тихо, и она встала. — Нам надо двигаться…

— Не думаю, что смогу хотя бы стоять. — брат Диас медленно вытянул ноющие ноги. — Мы здесь в безопасности.

— Типа того.

— У нас есть крыша над головой.

— Типа того.

— Того и гляди обо что-нибудь трахнемся в темноте.

— Хммм… — Вигга снова села рядом с ним, и он задался вопросом, не сидит ли она ближе, чем раньше, и внезапно осознал неудачный выбор слов. Он слышал её дыхание, его мягкий ритм, каждый вдох заканчивался тихим рычанием.

Она была дикаркой, этого нельзя было отрицать. Татуированная предупреждениями об опасности для неосторожных. Он знал это с первого момента, как увидел её в человеческом облике, голую, забрызганную кровью и изрыгающую непереваренные куски людей. Он не был уверен, будет ли безопаснее двигаться или оставаться на месте. В тот момент безопасность не была на первом месте в списке его желаний.

— У монахов… — раздался задумчивый голос Вигги, — Есть правила, не так ли?

— Иногда кажется, правила — единственное, что у них есть.

— Я насчёт траха с женщинами.

Брат Диас сглотнул:

— Есть… что-то вроде обета.

— Хотя я скажу тебе вот что: зайди в бордель в дне езды от любого монастыря, и ты найдешь там больше монахов, чем шлюх.

— Мне придётся… довериться твоему опыту.

Тишина давила тяжким грузом.

— И, наверное… — голос Вигги начинал фразы тихо, но становился всё сильнее и выше по мере того, как она доходила до конца вопроса. — То же самое касается и траха животных?

Брат Диас сглотнул с ещё большим трудом:

— Определенно осуждается.

— Хотя опять же…

— Каждый церковник должен отвечать перед своей совестью.

— Но… вот послушай… — воздух был густым от её запаха, почти подавляющим в замкнутом пространстве, когда-то такой отвратительный, теперь каким-то образом противоположный отвратительному. — Каково положение… с трахом тех… — она приближалась. — Кто не женщины и не животные… — по голосу он мог уверенно судить о её приближении. — Но где-то… — пауза казалась невозможно долгой. — Между?

Она была монстром. Он собственными глазами видел, как она превратилась в нечестивый ужас и предалась оргии резни. Она была проклятым отклонением, преследуемым, осуждённым и связанным церковью ради блага человечества. Но было трудно сосредоточиться на этом. Было трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме полоски тёплой и покалывающей тьмы между ними, наполненной её жаром и её кисло-сладким запахом. А ещё крови, приливающей к его промежности.

— Знаю, я не законник… — пробормотала Вигга, и он услышал скрип. Она положила ладонь на пол рядом с ним. — Но как ты думаешь… я могла бы найти… — ещё скрип, когда она положила вторую ладонь с другой стороны. — Лазейку?

Боже, она почти тыкалась в него носом.

— Вигга… пожалуйста, — прошептал он, крепко зажмурившись, какой от этого толк. — Даже если нет… особых ограничений против… — он едва мог поверить, что вообще произносит эти слова. — Возлежать с оборотнями… это было бы… неправильно. — так неправильно. Так невероятно неправильно, во многих отношениях. — Нет, — прошептал он. Он должен быть скалой. Как святой Евстафий, искушаемый всеми земными наслаждениями, но обращающий лик свой к Господу. — Нет, — сказал он. Она была убийцей, животным, дикарём, чудовищем. Он просунул руку в узкое пространство между их ртами, коснулся пальцем её губ, нежно отталкивая. — Ответ должен быть «нет».

Он услышал, как Вигга вздохнула. Почувствовал тепло её дыхания на кончиках своих пальцев.

— Ладно. — её волосы щекотали его шею, когда она откинулась на задние лапы. — Никто не выворачивает тебе руки, брат Диас. Но… если передумаешь… моя лазейка будет готова, когда бы…

— Нахер всё! — прорычал он, схватив её за голову и потянув назад. Он промахнулся в темноте, так ужасно отвыкший, начал с поцелуя в нос, но вскоре добрался до рта. Он лизнул острые зубы, и она поцеловала его в ответ, рыча на него, кусая его.

Он почувствовал, как пузырек с кровью Святой Беатрикс ударился о его грудь, словно в отчаянной последней мольбе. Он сердито закинул его за плечо.

Это было совершенно неправильно, глубоко отвратительно, полностью запрещено. Она была чудовищем. И он ничего не мог с собой поделать.

— Нахер… — прорычал он, запуская пальцы в её волосы и притянув её к себе. — Всё.

Глава 41 «То, чего не можешь изменить»

Дверь поддалась от удара и содрогнулась, открываясь на скрежещущих петлях.

Солнышко не смогла сдержать жалкого хныканья, когда Алекс перекинула её руку через плечо и наполовину приподняла, они вместе перевалились через мокрый порог, словно смертельно раненый четвероногий зверь, театрально ползущий в нору, чтобы сдохнуть.

— Я же говорила, — пробормотала Алекс, оглядываясь по сторонам, — Никого здесь нет.

— Удивительно, — прошипела Солнышко, — Когда здесь так мило.

Ветхий амбар, или бойня, или конюшня. Давно заброшенная, судя по запаху. Задняя стена была каменной — рушащийся остов какого-то старого здания, остальное было кое-как сколочено из покоробленных досок. Нити древней паутины трепетали на холодном сквозняке. Дождь хлестал сквозь дыры в крыше.

— Я бывала и в худших местах. — Алекс покачиваясь направилась в самый сухой угол и начала опускать Солнышко на грязную солому.

— Осторожно, — проворчала Солнышко через стиснутые зубы.

— Я осторожна, — прорычала Алекс, дрожа от усилий.

— Осторожно! — проворчала Солнышко.

— Я осторожна! — прорычала Алекс, затем потеряла равновесие, и они рухнули вместе.

Солнышко немного полежала на колючей соломе в затхлой темноте, пытаясь дышать неглубоко, сморщив нос в ожидании боли, но через мгновение ей стало лучше. Алекс оставалась над ней на четвереньках. Пахло потом, страхом и дымом горящего города, названия которого они до сих пор не знали и скорее всего никогда не узнают.

— Мы не должны оставаться…, — прошептала Солнышко, — Слишком долго. — она никогда не употребляла много слов, но сейчас каждое из них давалось с тяжёлым трудом. — Они догадаются… что мы ушли по реке.

Алекс поднялась на колени:

— Если только их всех не убили в том городе.

— Правда думаешь, что нам так повезёт?

— По прошлому опыту — нет. Как твои рёбра?

— В порядке, — прошептала Солнышко. — Особенно, если не дышать.

— Может, мне стоит взглянуть?

— Зачем? У тебя исцеляющий взгляд?

Алекс захлопала ресницами:

— Может, немного.

Солнышко медленно подняла рубашку. Она привыкла быть второстепенным цирковым уродом, но всё равно было странно, когда Алекс подобралась ближе. Коснулась её рёбер, очень нежно, сочувственно морщась, всего лишь кончиком пальца, так легко и щекотно, что Солнышко вздрогнула.

Люди нечасто её трогали. И уж точно всегда это было не нежно.

— Ну? — пробормотала она.

— Ну, хорошо. Хорошо, что это не мои рёбра. Может надо… я не знаю… перевязать их?

— Как это поможет?

— Больше я ничего не могу сделать.

— Ничего не делать — это самое простое. — Солнышко откинулась на солому, опустила рубашку и замерла. — Ты иди. Оставь меня здесь. Со мной всё будет в порядке.

Алекс фыркнула:

— Иди на хер. У нас нет ни еды, ни воды, на нас охотятся, а ты не из тех, кто ноет без повода, поэтому, если ты говоришь «ох», я думаю, ты именно это и имеешь в виду.

— Значит, со мной всё будет не в порядке. Оставь меня здесь в любом случае. Тебе нужно добраться до Трои.

— Срала я на Трою. Я там даже никогда не была.

— Я слышала, там мило. Тебе стоит посмотреть.

— Очень смешно. Сколько раз ты меня спасала?

Солнышко не смогла сдержать тихий стон, когда пошевелилась:

— Пару раз.

— Много раз. И ты даже не делаешь из этого большого события, а это даже хуже, чем если бы делала.

— Трагическое достоинство выходит у меня натурально.

— Может, и мне попробовать? Взять с тебя пример?

— Как ты планируешь выбираться?

Алекс встала, потирая челюсть, и ничего не сказала.

Солнышко почти надеялась услышать хоть какой-то план. Но узнать о его отсутствии было неудивительно:

— Я так и думала. Тебе надо идти.

— Ферма, мимо которой мы проезжали, — сказала Алекс. — У них была конюшня. Может, там и лошадь была.

— Тебе нельзя возвращаться. Тебя могут поймать.

— Тебе нужен был план, вот мой план.

— Мне не нужен был дерьмовый план. Ты не можешь украсть лошадь.

— Ты тощая, но я всё равно не смогу унести тебя далеко.

— С разгневанным фермером позади не будет лучше.

— Сомневаюсь, что наличие фермера, помимо двух дюжин наёмных убийц и оборотня, многое изменит.

— Я не могу позволить тебе это сделать.

— Как ты меня остановишь?

— Я придумаю… — Солнышко оскалилась, пытаясь встать. — Что-нибудь…

Алекс положила руку ей на плечо:

— Нет необходимости. — не то чтобы оттолкнула, а просто не дала ей встать. — Ты можешь мне доверять.

Солнышко пристально посмотрела на неё:

— Я доверяю тебе, — сказала она.

Затем Алекс наклонилась и поцеловала её.

Не настойчивый поцелуй, со всеми этими касаниями языками и стучащими друг о друга зубами. Но и не случайное прикосновение губами. Решительный и терпеливый, не оставляющий никаких сомнений о том, что это было. Она захватила верхнюю губу Солнышко своими губами, слегка посасывая, затем нижнюю губу с едва слышным звуком, затем снова верхнюю, и, возможно, на самом деле слегка просунула язык, и Солнышко как раз собиралась поцеловать её в ответ, когда Алекс отстранилась.

Глаза Алекс открылись, Солнышко уставилась на неё, лицо покалывали тысячи иголочек. Между ними было всего несколько дюймов темноты. Тишина, за исключением дверных петель, скрипящих на ветру. Алекс сглотнула слюну, мышцы в её горле дрожали.

— О, — сказала Солнышко, слегка хрипло.

Алекс отпрянула. Как будто это Солнышко её поцеловала, словно переписывание истории, и совсем недавней истории. Она встала и сосредоточилась на отряхивании соломы с колен, похоже, самым важным сейчас были чистые колени.

— Ты оставайся здесь, — сказала она, поворачиваясь к двери. — Я не задержусь надолго.

— Я и не могу двигаться. — Солнышко задумалась, стоит ли извиваться, пытаясь занять более удобное положение, в котором тоже будет больно, и решила не делать этого. Она не паниковала. Паника никогда не помогала.

Она действительно доверяла Алекс. По крайней мере, верила, что та попытается помочь.

Удастся ли ей это — другой вопрос.

Солнышко снился поцелуй в глубоком-глубоком лесу, в теле ощущалось приятное покалывание. Пели птицы, звучал смех, листья трепетали под осенним дождём и падали на ложе из такого мягкого мха, и лучи изумрудного света сквозь высокие ветви, лесная почва так далеко внизу, что можно ощутить себя королевой подводного царства.

Затем она подумала про себя, находясь на грани пробуждения — лес? Какая пошлая вещь для сновиденья эльфа. Какое ужасное клише. Затем вторглись удары и скрежет, как звуки всадников. Вздрогнув, она села и почувствовала ужасную вспышку боли, как будто её снова пнули, и она со стоном откинулась назад.

Лучи грязно-серого цвета проникали через щели между досками, и в пятне дневного света место выглядело ещё грязнее.

Утро.

Итак, Алекс ускользнула ночью и бросила её. Солнышко сказала ей так сделать, но отчасти надеялась, вдруг она передумает. Ужасно глупо, конечно.

Когда кто-то говорит тебе, что он лжец, лучше ему верить.

Дверь качнулась. Солнышко попыталась задержать дыхание, но боль в боку превратилась в нестерпимую, и она просто свернулась калачиком, схватившись за ребра, как будто ей нужно было держать себя вместе, или её разнесёт на части, и не было другого выбора, кроме как лежать и принимать судьбу.

Не в первый раз, как ни прискорбно.

— Заходи уже, ты, ублюдок огромный. Внутрь! — раздался голос Алекс. И Солнышко увидела, как на склад входит чёрно-белый лохматый конь, которого Алекс дёргает за уздечку.

Значит, её всё-таки не бросили, и она почувствовала головокружительную волну облегчения и удивления. Приятное смешение.

— Ты достала коня, — сказала она.

Алекс огляделась, всё ещё дёргая сопротивляющееся животное:

— Ты кажешься удивлённой.

— Немного.

— Я же говорила тебе, что была воровкой, да?

— Я думала, ты изменилась.

— Изменилась. — Алекс наконец провела лошадь и гордо посмотрела на неё. — Теперь я конокрад. — и она похлопала его по шее, а конь опустил голову и заржал. — Он будет намного счастливее с нами.

— С чего бы ему быть счастливее с нами? — спросила Солнышко. — Мы — ходячая херова катастрофа.

— Вот именно. Он нам нужен. С этим фермером он может только тянуть плуг. С нами — может стать героем. И она обмотала уздечку вокруг жерди и подошла к Солнышко. — Вот такую историю я себе и рассказываю.

— Полагаю, я слышала враньё и похуже… — пробормотала Солнышко, но её слова превратились в хриплое ворчание, когда она попыталась сесть.

Алекс схватила её под мышки, почти обняла, подняла так, чтобы Солнышко могла опереться на гнилые доски стены:

— Можешь встать?

— Без проблем. — Солнышко попыталась отдышаться. Не вдыхая слишком глубоко. Или слишком часто. — Если сможешь меня поддержать.

Алекс посмотрела ей в глаза. Не улыбаясь. Не хмурясь:

— Столько, сколько нужно, — сказала она и начала помогать Солнышко залезть на коня.

— Ну, разве это не мило?

В дверях стояли двое мужчин. Один был огромным ублюдком, другой поменьше, но всё равно, вероятно, в два раза тяжелее Солнышко, полностью лысый, на бровях волосы тоже отсутствовали.

— Что же за херня. — сказала Алекс.

Солнышко чувствовала себя более уставшей, чем когда-либо, и задавалась вопросом, не следует ли ей снова лечь. Она изо всех сил старалась быть милой, но мир при каждом удобном случае пытался выбить из неё дерьмо.

— А вон то вообще человек? — спросил лысый, уставившись на неё.

— Это эльф, — сказал высокий ублюдок.

— И кузина, получается, — сказала женщина со сломанным носом, войдя в амбар после двух других и указав толстым пальцем на Алекс. — Савве понравится.

Итак, их превосходили три к двум по численности, примерно пять к одному по весу и примерно тридцать к одному по вооружению, поскольку эти новички выглядели так, будто собрались на войну с Бургундией.

Солнышко отклонилась, схватившись за рёбра, Алекс отступила, встав между Солнышко и тремя убийцами, которые медленно продвигались вперёд, словно это был танец без музыки и с неизбежно плохим окончанием.

— Конец истории о волшебном носе, да? — сказал здоровяк. — Не могу дождаться, пока увижу лицо Датчанина, когда мы скажем ему, что нашли её первыми.

— Сам ему скажешь, — ответила женщина. — Проклятый Датчанин заставляет меня нервничать.

— Кого ты ненавидишь больше всего? — размышлял лысый, всё ещё медленно продвигаясь вперёд. — Датчанина, Близнецов или Людолова?

— Я что, не могу ненавидеть их всех одинаково? — сказала женщина. — Не то чтобы во мне было мало ненависти.

Солнышко попыталась задержать дыхание, но укол боли почти заставил её потерять сознание, и пришлось выдохнуть с мучительным хрипом. Годами она отчаянно мечтала, чтобы кто-то её увидел. Теперь она так хотела исчезнуть, но не могла.

Алекс опустила правую руку рядом с Солнышко, за её спиной, подтянула грязный подол малиновой куртки и вытащила кинжал из-за пояса.

— Осторожнее, — сказала женщина. — Кажется, у неё есть нож.

— Ну и что? — сказал лысый, — У меня их куча. — и он вытащил один из своих, вдвое длиннее оружия Алекс, стёртый до неумолимого тонкого полумесяца за годы непрестанной заточки.

— Савва не хотел, чтобы она была вся изрезана, — сказал здоровяк.

— А как насчет «немного изрезана»?

— Это он, вероятно, переживёт.

Солнышко сделала ещё один шаг назад и упёрлась плечами в стену. Мало места. И теперь кто-то ещё проскользнул в дверь. Их шансы стали ещё хуже… если только… лучик света скользнул по лицу новоприбывшего, показал спутанные чёрные волосы, затем кусочек бледной щеки, затем вытатуированную надпись. У Солнышко получилось сдержать ухмылку.

Оборотни — настоящее проклятие. Пока не становятся спасением.

— Лучше бросить ножик, а? — Здоровяк упёр руки в бока, блаженно не подозревая о том, что подкрадывается к нему сзади. — Честно говоря, у меня заканчивается терпение. Вы двое устроили нам весёлый танец.

— Это дерьмо в городе было болезненным, — сказал лысый, не представляя, насколько болезненным всё станет уже скоро. — Чёртов Датчанин долбоволкнулся. Я чуть не стал стрелопроткнутым. Чья это была идея?

Солнышко указала на Алекс:

— Её идея. — всё, что сейчас имело значение — удержать внимание этих двух идиотов ещё немного. Руки Вигги мелькнули вокруг женщины сзади. Одна на груди, зажимая руки, другая на плечах, татуированные пальцы вцепились в горло. Рот женщины раскрылся, будто она кричала, но не раздалось ни звука. Она извивалась и извивалась, но она попалась крепко, как оса в мёд, сапоги оторвались от земли, она молча пиналась. — Зато я отравила рагу, — сказала Солнышко.

— Я три дня срал водой! — здоровяк вытащил из-за пояса зазубренный топорик. — Может, Савве захочется порубить тебя на куски.

— Подождите! — Алекс махнула открытой ладонью в сторону двух мужчин, убедившись, что они не отрывают от неё глаз, пока Вигга сжимала женщину сильнее и сильнее, кровь струйками текла по её предплечью и капала с локтя. — Мы можем заплатить!

Лысый усмехнулся:

— Чем?

— Драгоценностями. — у Алекс была такая манера произносить это слово, растягивая «е-е-е», как священник мог бы произносить имя святого, отвечающего на любые молитвы. — Я их зарыла.

Сомнение и жадность боролись на этих двух уродливых лицах, в то время как прямо за ними глаза женщины закатывались, а пинки прекращались.

— Не говори им о драгоценностях! — прошипела Солнышко, поскольку люди всегда хотят знать, когда им заявляют, что они чего-то не должны знать.

Кажется, временно победила жадность. Здоровяк облизнул губы:

— У тебя есть драгоценности?

— Я принцесса, не так ли? — сказала Алекс, поднимая подбородок очень по-принцессьи, когда Вигга опустила тело женщины на солому, очень осторожно, как мать только заснувшего ребёнка в кроватку. — У меня их куча.

— Где? — спросил лысый, когда Вигга вытащила кинжал из-за пояса мёртвой женщины и начала красться вперёд.

— Близко. — Алекс начала ухмыляться. — Очень близко.

— Где? — спросил высокий, глаза его блестели от жадности.

Алекс наклонилась к нему, словно они все были посвящены в один и тот же прекрасный маленький секрет:

— В твоей раздолбанной жопе.

И тут Вигга вонзила кинжал сверху в голову лысого, пробив его череп с влажным хрустом, выбив один глаз и забрызгав кровью всю щеку высокого.

Он разворачивался, пока труп бессильно падал у его ног. Вигга с любопытством приподняла брови, словно задала вопрос и хотела получить ответ.

Краска отхлынула от его лица:

— Ещё один волкодатчанин…

Вигга показала острые зубы:

— Я шведка.

Мужчина взмахнул топором. Со звуком «шлёп» Вигга схватила его запястье, вонзила основание ладони в его предплечье и сломала пополам, словно сделав ему второй локоть. Топор выпал из вялых пальцев мужчины, он издал рёв боли и ярости, вытаскивая изогнутый кинжал здоровой рукой.

С ещё одним «шлёп» Вигга схватила и эту руку и сломала её ещё сильнее, осколок кости прорвался сквозь волосатую кожу, брызнула кровь. Он с воем упал на колени, нож лязгнул рядом с его топором.

Вигга наклонилась над ним:

— Ты собираешься пнуть меня сейчас? Пни меня, я тебе, нахер, разрешаю. — она повернулась и закричала. — Мы закончили!

Мужчина ворвался в дверь, размахивая большой веткой, на которой всё ещё было несколько листьев. Солнышко потребовалось мгновение, чтобы узнать его без рясы — жилистый, дикий и небритый.

— Ты живой! — сказала Алекс, начиная улыбаться.

Брат Диас уставился на два трупа:

— Кажется, Всевышний ещё желает использовать нас.

Часто силы уходят, когда опасность минует. Солнышко почувствовала, как её колени задрожали, веки затрепетали, и через мгновение она уже лежала на коленях, а кто-то гладил её по лицу и говорил:

— Ты в порядке? Ты в порядке?

Вигга схватила последнего убийцу за горло и яростно встряхнула:

— Ты что, её ранил? — он застонал и запищал, безнадёжно болтая сломанными руками. — Я разорву тебя надвое от жопы до башки!

— Лошадь лягнула меня, — пробормотала Солнышко. Её голова стала лёгкой.

— Лошадь? — Вигга повернулась к коню, украденному Алекс. — Эта тварь?

— Нет, нет! — сказала Алекс. — Другая лошадь.

— Пусть надеется, что я до неё не доберусь!

— Спокойно, Вигга, — говорил брат Диас. — Спокойно!

— Я могу быть полезен! — пропищал здоровяк, который, по мнению Солнышко, усвоил важный урок. Каким бы ужасным ты ни был, всегда найдется кто-то ещё хуже, и чем больше ты отбиваешься, тем быстрее тебе сломают обе руки. — Я могу рассказать, что задумал Савва!

— Герцог Савва? — спросил брат Диас. — Второй сын императрицы Евдоксии? Он здесь?

— Преследовал нас всю дорогу через Балканы, — пробормотала Солнышко через стиснутые зубы и откидываясь на локоть.

— Он уже идёт! — захныкал большой человек, — Со своими колдуньями и своим волкодатчанином — аргх!

— Вигга, пожалуйста! — монах изо всех сил пытался оторвать Виггу от высокого человека, но преуспел только в том, что и его потащили тоже.

— Я могу помочь! — захныкал человек. — Я могу передать Савве сообщение!

— Он прав! — сказал брат Диас, наконец вырывая из кулака Вигги теперь уже полностью разорванную куртку высокого. — Я приказываю тебе бросить его!

— Он прав, — проворчала Вигга. — Я так и сделаю.

Алекс надула щёки, опираясь на колени, брат Диас выдохнул и медленно отпустил Виггу, а человек со сломанными руками изо всех сил старался ухмыльнуться, что было весьма впечатляюще, учитывая боль, которую он, должно быть, испытывал.

Затем Вигга сильно ударила его — нос полностью вошёл внутрь головы, она швырнула здоровяка о стену так что он отскочил, покатился по грязной соломе, выплюнул кровавый сгусток и замер.

Вигга фыркнула:

— Это будет довольно убедительное сообщение.

Брат Диас уставился на труп:

— Я же говорил тебе не причинять ему вреда!

— Ты сказал мне бросить его. Я бросила.

Солнышко откинулась на солому и закрыла глаза.

Зачем беспокоиться о том, чего не можешь изменить, правда?

Глава 42 «Великолепный случай»

При других обстоятельствах Бальтазар наслаждался бы такой пышностью и церемониями.

Графиня Йованка сидела в дамском седле болезненно прямо и сверкала драгоценностями. На великолепном сером коне, таком же высоком, насколько она — миниатюрной, и с почти оскорбительной небрежностью двигалась от рядов своего воинства к стоящим камням, где в тени гигантского изумрудного навеса на четырёх позолоченных шестах был установлен отполированный до блеска стол, достаточно большой, чтобы стать центром трапезной целого замка. Графиня была алмазным наконечником стрелы из солдат и слуг, писцов и сановников, латников и фрейлин, разодетых в ярчайшие наряды. Синкелл Игнатий, в частности, сменил свой и без того пышный головной убор на другой, инкрустированный полудрагоценными камнями, который враг мог легко принять за приближающуюся осадную башню. Тем временем делегация противника с такой же торжественностью спускалась по противоположному склону, не уступая ни в численности, ни в роскоши — хлопали на ветру вымпелы, звенела сбруя, солнечные зайчики сверкали на начищенных доспехах и блестела золотая вышивка.

Увы, хотя блестящее сборище — именно та публика, которую хотелось бы видеть на своём триумфе, она — последнее, что хотелось бы иметь свидетелями позорного унижения. Сапоги Бальтазара, отнятые у грабителя могил, превратились в хлюпающий мусор. Его рубашка, снятая с трупа, не гнулась из-за грязи, была запачкана беличьим жиром и кишела вшами. Он был голоден и немыт, дойдя до предела физического и эмоционального истощения и больше напоминал помощника сборщика навоза, чем одного из ведущих европейских практиков тайной магии. Вот так он уныло пробирался вслед за графиней и её свитой через внешнее кольцо камней, каждый выше человеческого роста, затем через внутреннее кольцо, вдвое выше, с растущими в трещинах полевыми цветами, и Бальтазар чувствовал это подёргивание волосков, это покалывание кончиков пальцев, это восхитительное присутствие силы. Здесь было место, где обыденное соприкасалось с мистическим, где множество видов магии были наиболее сильны, где энергетические потоки земли сходились, а границы между мирами были самыми тонкими. Когда-то возможности, которые оно предоставляло, переполняли бы его волнением. Теперь же он чувствовал лишь бесконечное пощипывание связывания ненасытной Папы, мучающего его бедный пищеварительный тракт.

Граф Радосав натянул поводья, заставив своего чёрного коня встать на дыбы. В противовес его напыщенности графиня Йованка с достоинством и сдержанностью остановила своего жеребца. Двое вельмож стояли друг напротив друга, с противоположных сторон кольца из камней, на виду у своих многочисленных армий. Трава колыхалась, а тент хлопал на ветру. Птица, гнездившаяся где-то среди камней, возможно, испуганная неожиданным нарушением мирного утра, яростно щебетала. Бальтазар подавил отрыжку.

Каждый член раздутой свиты словно по негласному соглашению выбрал себе напарника, на которого можно было поглазеть. Игнатий, прищурившись, встретился взглядом с женщиной-священницей в столь же роскошном облачении, как у него. Бальтазар всмотрелся в мрачные лица и внезапно ощутил шок узнавания. Он легонько потянул Баптисту за рукав.

— Ага, — пробормотала она. — Самая неубиваемая пара ублюдков, какую можно встретить.

Потому что там, в конце свиты графа Радосава, маячили Якоб из Торна, с ещё более каменным лицом, чем помнил Бальтазар, и барон Рикард, казавшийся ещё моложе, чем при их последней встрече. Вампир приложил два пальца ко лбу в шутливом знаке приветствия.

— Давайте приступим, — прорычал Радосав, соскакивая с седла, рывком поправляя украшенную драгоценностями перевязь и направляясь к столешнице.

Графиня Йованка щёлкнула пальцами. Лакей опустился на четвереньки, превращаясь в ступеньку. Двое других протянули руки и сдёрнули графиню с седла, будто ангелочка с небес, а две фрейлины подхватили края её шлейфа, позволив ему скользнуть по траве, когда и она плавно подошла к столу.

— Устраивают настоящее представление, — пробормотал Бальтазар.

— Да это же мелочи, — сказала Баптиста. — Видел бы ты мирные переговоры между королевой Франкии и императором Бургундии. Они длились три месяца.

— Ты там была?

— Нейтральным наблюдателем от герцогини Аквитании.

Бальтазар угрюмо покачал головой:

— Вечно стараешься превзойти себя, не так ли?

— А мне и стараться не нужно. — Баптиста скромно обмахнулась шляпой, её непослушные локоны развевались. — Само так получается.

Граф Радосав с глухим стуком ударил кулаками в перчатках по полированной столешнице, поднял взгляд, презрительно скривил губы. Графиня Йованка осмотрела свои ногти, вздохнула, затем, властно вскинув голову, встретила его взгляд с грозной усмешкой.

— Муж, — прошипела она.

— Жена, — прорычал граф.

Бальтазар нахмурился:

— Подожди… что?

— Подожди… что? — проворчал Якоб. Он потерял счёт переговорам, которые наблюдал. Часто разочаровывался в итоге битвы. Иногда пытался начать её заново. Но он никогда не присутствовал на переговорах между супругами.

Барон Рикард поднял брови:

— Я думал, все знают.

— Некоторые из нас не так чувствительны к романтике, — пробормотал Якоб, добавив с горечью. — Недостаток практики, может быть…

— Я всегда был болезненно чувствителен к романтике, — сказал барон, когда Радосав опустился на стул и сердито посмотрел на жену. — И это, я чувствую, один из тех случаев, когда трудно отличить, где кончается любовь и начинается ненависть, — графиня Йованка взгромоздилась на высокое кресло напротив и свысока посмотрела на мужа. — Мы с Лукрецией были очень похожи на них. Кошка с собакой, как говорится, только конура попросторней, а сопутствующий ущерб гораздо больше. Столько разногласий. Такие апокалиптические споры! Но эти примирения… — барон Рикард закрыл глаза. — Она была безжалостной, безрассудной, эгоистичной змеёй. Боже, как я скучаю по ней.

Раздался глухой стук — синкелл Игнатий свалил на стол стопку томов в кожаных переплётах, а мать Винченца развернула огромную карту.

— У меня такое чувство, что они задержатся надолго. — Якоб скрестил руки, переминаясь с ноги на ногу в тщетной попытке унять боль в бёдрах.

Единственная вещь, которую церкви Востока и Запада предпочитают настоящей стычке — это долгая судебная тяжба, — сказал барон Рикард, — Но взглянем на светлую сторону.

— Разве есть светлая сторона?

Вампир наклонился ближе и пробормотал:

— Вряд ли у нас с тобой кончится время.

День клонился к закату. Солнце вставало. Тень навеса ползла по траве, документы были разложены, закрывая стол, пока пара священников яростно спорила из-за каждой детали. Резкость и острота их словесной дуэли прерывались шипящими комментариями графини Йованки и лающими возражениями графа Радосава. Обе церкви, возможно, и восхваляли щедрость Спаситель со своих кафедр, но за столом переговоров они редко уступали своё.

Граф Радосав потребовал себе вина, выпил и стал ещё более злобным, потом ему надоело пить в одиночку, и он потребовал вина для всех. Якоб дал обет воздержания, поэтому он как всегда отказался, и, наблюдая, как все остальные пьют, как всегда горько сожалел о своих обетах. Как всегда.

Его настроение никогда не улучшалось, но у всех остальных начались подвижки в этом отношении. Стражники перестали стоять по стойке «смирно», прислонились к камням, потом разлеглись на траве, отложив оружие, шлемы, а затем начали общаться и приветствовать старых товарищей на другой стороне.

— Якоб, старый ублюдок! — крикнула подошедшая Баптиста, обмахиваясь шляпой. — Приятно тебя здесь видеть.

— Баптиста, — Якоб кивнул, насколько позволяла затекшая шея. — Приятно видеть тебя живой.

Они молчали какое-то время, наблюдая, как мать Винченца чертит границу на своей карте, а затем синкелл Игнатий всплеснул руками в знаке отрицания.

— Самое время для ответной фразы, где ты говоришь, как тебе нравится видеть живым меня, — сказал Якоб.

Баптиста пожала плечами:

— Ты всегда живой. Как ты оказался в свите графа?

— Обычным образом. Бросили умирать в одной из графских телег для трупов, а потом вампир втёрся к нему в доверие. Как ты оказалась у графини?

— О, она моя старая подруга.

— У тебя всегда было много друзей, — сказал Якоб, стараясь, чтобы это не прозвучало завистливо.

— Всё равно, большая удача встретить кого-то в этих краях.

— Тебе всегда очень везло, — сказал Якоб, стараясь, чтобы это не прозвучало завистливо.

— То, что ты называешь удачей, я называю тщательной подготовкой, здоровой осторожностью и умением не подставлять шею.

— Мы — часовня Святой Целесообразности. Мы всегда подставляем шеи. — Якоб посмотрел на Бальтазара, с самым кислым выражением глядящего на обожжённое запястье. — Вижу, ты сохранила жизнь нашему магу.

— Он не облегчил задачу. Ещё пара дней — и я бы сама его убила.

— Никто бы тебя не осудил. — Якоб немного понизил голос. — Если его беспокоит связывание, принцесса Алексия, должно быть, жива.

— Похоже на то, — пробормотала Баптиста. — Ему кажется, он сможет провести ритуал, чтобы найти её. Здесь. У камней.

— Ты на него рассчитываешь?

— А какой у нас выбор?

— Как всегда, — ответил Якоб. — Значит, никакого.

— Мы — часовня Святой Целесообразности, — сказала Баптиста. — У нас никогда нет выбора.

— Далее… — кончик пера матери Винченцы царапал, вычёркивая очередной пункт из своего длинного списка, — У нас вопрос о спорном пастбище между рекой и святилищем Петра Слепого…

Графиня Йованка выпрямилась:

— Я хочу это пастбище!

— Ваше сиятельство? — синкелл Игнатий провёл чернильным пальцем по списку в пухлом томе. — Это не имеет значения. В лучшем случае три акра земли…

— Это имеет… — графиня взглянула на мужа. — Сентиментальную ценность.

Граф Радосав поставил кубок:

— Мы познакомились там. На берегу растут старые ивы. — его лицо чуть смягчилось. — Очаровательное место.

Графиня Йованка сглотнула:

— Ты говорил, это любимое место твоей матери.

— Она хотела, чтобы её там похоронили, но…

Графиня аккуратно положила руку на плечо Игнатия:

— Я бы хотела пастбище… — тихо сказала она, глядя на мужа. — Чтобы срубить и сжечь ивы. — Её рот скривился, и она выплюнула через стол. — Точно так же, как ты сжёг мой город, говна кусок!

— Помоги нам Спаситель, — простонала Баптиста, обхватив голову руками.

— Будьте вы прокляты, мадам! — взорвался граф, вскочив так, что его кресло отлетело назад. — Как кто-то может вести переговоры с этой проклятой гарпией!

— Будьте вы прокляты, сэр! — взвизгнула графиня, рубанув воздух рукой и чуть не задев лицо одного из своих стражников. — Я не могу пойти на уступки такому мешку хандры! — она протиснулась мимо синкелла Игнатия, властно шагая вдоль стола, пока служанки спотыкались, пытаясь угнаться за её шлейфом.

— Давайте будем сохранять спокойствие… — взмолилась мать Винченца, но граф оттолкнул её плечом, обходя стол, не сводя, впрочем, глаз с жены.

— О-о, — пробормотал барон Рикард, опираясь на локти. Он лежал на траве, заложив руки за голову, и смотрел на облака.

Вокруг камней стражники, отбросившие мысли об убийстве и предвкушавшие мирный денёк, недовольно зашевелились. Кулаки в перчатках сжались на рукоятях, скользнули сквозь ремни щитов, клинки заёрзали в ножнах.

— О-о, — пробормотал Якоб. Настал момент. Переломный момент, после которого всё может пойти только в одну сторону. Он чувствовал приближение насилия, как старый моряк чувствует бурю за несколько вдохов до того, как дождь забарабанит по палубе.

— Меня удовлетворит только ваша полная капитуляция! — проревел граф, обходя конец стола и делая шаг к жене. Позади один из его офицеров нервно поднял руку в сторону выстроившихся на холме солдат, готовясь подать сигнал к атаке.

— Сдаться? — презрительно спросила графиня, делая шаг к мужу. — Ха! — Я раздавлю тебя каблуком!

Вооружённые слуги едва заметно приблизились. Безоружные слуги едва заметно отступили.

— О-о, — сказала Баптиста.

— Ты будешь молить о пощаде! — прорычал граф Радосав.

— Ты будешь визжать, выпрашивая прощения! — прошипела графиня Йованка.

Повсюду скрежетали зубы, произносились молитвы, сжимались задницы. Граф сердито смотрел на жену сверху вниз, величественно раздувая ноздри. Графиня сердито смотрела на мужа, её грудь властно вздымалась.

На ужасный миг мир затаил дыхание. Затем птица снова защебетала, и графиня Йованка схватила мужа за воротник, а он схватил её за вычурный нагрудник, и они крепко обнялись и начали яростно целоваться, не обращая внимания ни на священников, ни на слуг, ни на армию, ни на кого-либо ещё.

Якоб поднял брови:

— Это было неожиданно.

— Не для того, кто чувствителен к романтике, — сказал барон Рикард, откидываясь на спину.

Две свиты облегчённо вздохнули. Мужчины по разные стороны баррикад пожали плечами, закатили глаза. Мечи были отпущены. Кровопролития удалось избежать.

Якоб опустил меч, попытался разжать онемевшие пальцы и вздохнул с облегчением. Или с разочарованием?

Муж и жена оторвались друг от друга ровно на столько, чтобы посмотреть друг другу в глаза.

— Я люблю тебя, дурак, — выплюнула графиня.

— Боже мой, как я люблю тебя, — прорычал граф.

И они снова принялись целоваться. Синкелл Игнатий взглянул на мать Винченцу:

— Может быть, нам стоит отправиться в часовню церкви святой Глории и обсудить последние детали?

Мать Винченца устало махнула рукой:

— Конечно.

Баптиста нахмурилась, глядя на свои пальцы, затем, беззвучно шевеля губами, осмотрела склоны с собравшимися армиями.

— О чём задумалась? — спросил Якоб.

— Подсчитываю стоимость каждого человека, кольчуги, алебарды, меча, кинжала, лошади, палатки, еды на несколько месяцев… — она сдвинула шляпу на затылок. — И мне интересно, сколько всё это стоило.

— Моя жена Лукреция однажды пошла на войну, — задумчиво пробормотал барон Рикард, — вопреки моему совету, и мы, можно сказать наполовину вступили в битву и, как ни странно, победили, но в конечном счёте всё это оказалось совершенно разорительным. Иногда я думаю о том, сколько всего мы могли бы украсить за те же деньги, и это меня ужасно огорчает. — он поднял руку, словно коснувшись чего-то невесомо-чудесного. — Был дамаск, который я рассматривал для украшения стены, удивительного алого оттенка, который я с трудом могу описать, и от которого мне пришлось отказаться. — он промокнул глаз костяшкой пальца.

Радосав резко поднял Йованку, и она обхватила его бёдра ногами, запутавшись в его волосах, их рты слились в дуэте приглушённых стонов и хрипов. Он отшатнулся назад, врезавшись в стол, пара кубков опрокинулись, вино пролилось на карты.

— Эти двое пошли на войну… — Бальтазар смотрел на них, скрестив руки. — Сея огонь и убийства по всему краю, о котором им надлежит заботиться, сея неисчислимые смерти и разрушения… из-за семейной размолвки?

Барон Рикард запрокинул голову, глядя на проплывающие облака:

— И они называют нас монстрами.

Глава 43 «Моя жадность — это голод»

Граф и графиня уехали первыми, предположительно, чтобы предаться сексуальным приключениям, столь же страстным, как недавняя вражда. Бальтазар едва мог сказать, что бушевало в нём сильнее: отвращение или зависть. Его собственное последнее сексуальное приключение осталась смутным воспоминанием и, честно говоря, его, пожалуй, лучше забыть. Слово «приключение» действительно придавало этому злоключению слишком много веса.

Соперничающие священники разъехались, всё ещё препираясь из-за юридических тонкостей, касающихся замшелых вопросов: многовековая теологическая, финансовая и политическая вражда между церквями Востока и Запада была слишком щекотливой, чтобы уладить её в спальне. Стражники разошлась, объявляя о прекращении военных действий, и по разные стороны долины два вооружённых лагеря постепенно слились воедино, словно вино из проколотых бурдюков, солдаты хлынули обратно к своему обычному существованию, не обладая воображением, чтобы постичь выпавшую удачу. Слуги наконец утащили стол и тент, одинаково утомлённые хозяином и хозяйкой, так что, когда солнце клонилось к холмам, а тени от камней становились всё длиннее, единственным свидетельством состоявшихся переговоров были изрядно утоптанная трава и шкурки какого-то экзотического фрукта, которые графиня бросала в сторону. Бальтазар на мгновение задумался, не поднять ли их и не выбрать остатки, но решил, что это уже ниже его достоинства, даже если его планка и так опустилась столь низко, что практически ушла под землю.

Как бы подчеркивая это, Баптиста ткнула Бальтазара носком сапога, словно пастушка упрямую козу:

— Не пора ли выследить нашу своенравную принцессу? — она взглянула на Якоба, угрюмо скрестившего руки, и на барона Рикарда, прислонившегося к одному из камней и ковырявшего клыки заострённой палочкой. — Сомневаюсь, что кто-то здесь будет возражать против лёгкого сеанса Чёрного Искусства.

— Вряд ли. — Бальтазар устало встал, отряхивая какие-то капли и мусор, прилипший к заду штанов покойника, и вздохнул. Скорее застонал, по правде говоря.

Проведение ритуала, каким бы обыденным он ни был, когда-то стало бы источником почти безграничного волнения. Каковы будут риски, трудности? Как их минимизировать, преодолеть? Какая форма слов будет наиболее эффективной, какое сочетание символов наиболее действенным, какой набор жестов наиболее изящным? Магия — не просто какая-то практика, но искусство, зрелище, высшая форма самовыражения!

Теперь он не чувствовал ничего, кроме лёгкого раздражения, гнетущего отвращения от того, как низко он пал, и, конечно же, постоянного тошнотворного натяжения из-за связывания.

— Мне понадобится что-нибудь заострённое, — сказал он, а затем, когда Баптиста и Якоб потянулись за своими орудиями смерти, — Что-нибудь способное плавать в воде, или, ещё лучше, в молоке. Стрелка нашего компаса. — барон Рикард показал свою палочку:

— Как насчёт этого?

— Вампирская зубочистка. — Бальтазар без энтузиазма вырвал её из его руки. — Мрачно уместно, полагаю.

— А потом? — спросил Якоб.

Бальтазар опустился в самый центр круга:

— Закопаем. — и он начал дёргать траву, вырывать пальцами во влажной земле крошечную могилку: несколько дюймов длиной, несколько дюймов глубиной.

Могила для его надежд и амбиций. Могила для того человека, которым он был. Конечно, крошечная, но ведь и его амбиции так же сильно уменьшились.

Он поднял тяжёлые руки в начальном магическом жесте, и не мог не заметить грязь под обломанными ногтями, размазанную по обветренным пальцам, въевшуюся в трещины на его грязных ладонях. Отвратительные шрамы там, где он в Венеции пытался, но с треском провалил попытку прижечь отметину на запястье. У него были когда-то такие красивые руки.

— Найдём Алексию, — пробормотал он, — И что тогда?

— Доставим её в Трою, — сказал Якоб с привычной для него прямотой молотка.

— Преодолевая трудности и голод, борясь с ещё более смертоносными кузенами, с нечестивыми результатами безумных экспериментов Евдоксии и с разного рода колдунами, наёмниками и чудовищами?

— Вполне вероятно, — сказал барон.

— Без благодарности, награды и надежды на освобождение.

— Надо признаться, меня редко благодарят, — проворчала Баптиста.

— Нисходящая спираль, — сказал Бальтазар, — Отвратительных унижений.

— Такая работа, — прорычал Якоб. — Пусть меня не держат в настоящем тёмном подземелье, но мне всё равно грозит пожизненное заключение в метафорической темнице тела папского узника, где я буду рабом прихотей десятилетней девочки.

— Она подрастёт, — бодро сказал барон.

— Быть рабом прихоти тринадцатилетней девочки, на мой взгляд, не лучше.

— Скорее всего, гораздо хуже, — сказала Баптиста. — Но ты — далеко не первый, кто оказался в подобной ситуации.

— Как вы ясно дали понять. — Бальтазар медленно поднялся, стряхнув с ладоней малую часть грязи. — Целая вереница колдунов, ведьм и волшебников прошла через часовню Святой Целесообразности к славе, богатству и успеху. — он взглянул на невыразительные лица своих троих коллег. — Ой, погодите, простите, они все мертвы. — Баптиста нетерпеливо потёрла затылок:

— Тебя осудил Небесный Хор. Что ещё делать?

— Что делать? — грустно улыбнулся Бальтазар. — Честно говоря, я размышлял над этим вопросом с тех пор, как моя постыдная неудача в попытке разорвать папские путы в Венеции наложилась на мою постыдную неудачу в попытке разорвать папские путы по дороге. — он почувствовал теперь знакомую тяжесть, отвратительный привкус тошноты, едкий привкус желчи, словно проворачивающийся нож отчаяния в этот трудный момент. — Я — раб дураков, пир для вшей, посмешище, развлекающее идиотов. Всё, что я когда-то ценил, у меня украли. Мои книги. Моё достоинство. Мою свободу. Моё будущее.

— Трагическая история, — сказала Баптиста, разглядывая свои ногти.

— И что ты хотел этим сказать? — спросил Якоб.

— У меня ничего не осталось. — Бальтазар повернулся к самому высокому из камней: двум огромным столбам с третьим, балансирующим наверху, образуя грубые ворота, сквозь которые теперь светило заходящее солнце. Здесь, на этом слиянии каналов, в этом месте, где граница между мирами самая тонкая. — И поэтому… раз мне нечего терять. — он поднял руки вверх, сделав грязными пальцами знак призыва, символ приветствия. В этом, в общем-то, нет необходимости, но зачем вообще быть волшебником, если нельзя позволить себе немного театральности?

— Подожди… — пробормотал барон Рикард, и гладкая кожа его лба сморщилась. — Что ты… — и Бальтазар произнёс имя.

Конечно, есть веские причины, по которым демонология — самое страшное и ненавистное из всех Чёрных Искусств. Даже самые могущественные её практики, начиная с ведьм-инженеров Карфагена, часто уничтожали себя, не стесняясь уносить с собой множество невинных прохожих, животных, деревень и городов. Заманить в мир смертных хоть сколько-нибудь могущественное адское существо и подчинить своей воле, даже после самой тщательной подготовки — задача, чреватая смертельной опасностью.

Но привести демона, который сам этого хочет?

Что ж, нужно всего лишь встать в нужном месте… и попросить.

Выражение лица барона Рикарда в одно мгновение исказилось от ужаса:

— Нет! — но было слишком поздно.

Дверь между мирами открылась, и солнце погасло. Дневной свет и всё, что было за краем стоящих камней, в одно мгновение исчезло.

Дверь между мирами открылась — в три человеческих роста — но ей всё равно пришлось наклониться.

Бальтазар успел лишь мельком взглянуть. Всё, что он осмелился увидеть, прежде чем опустить свои воспалённые глаза к земле: силуэт огромных рогов о двадцати девяти отростках, чёрных, как фосфоресцирующие чернила, чёрных, как переливающееся масло, усыпанных кольцами, серьгами и браслетами, украшенных сверкающими цепями, сверкающих жемчугом и драгоценностями — данью, выкупами и жертвоприношениями всех культур под ночным небом.

Чтобы вызвать демона, который хочет прийти, достаточно лишь попросить.

Проблемы начинаются, когда он появляется.

С отчаянным криком ужаса Баптиста упала на колени, закрыв лицо руками, перевернулась на бок и свернулась в дрожащий клубок.

Якоб застыл, открыв рот, шрамы резко выделялись на щеках, ещё более бледных, чем обычно.

Только барон Рикард сохранил дар речи:

— Стой, дурак, — выдохнул он, прикрывая глаза рукой, а другую подняв, словно защищая себя от нечестивого зрелища. — Отправь её обратно! Запри проход… — его голос становился всё выше и выше, пока не превратился в писк, а затем в тишину, всеобъемлющую и полную тишину, без жужжания пчёл, без щебета птиц, без шелеста ветра в траве. Подобно ледяному морю, прорывающемуся сквозь дырявый корпус корабля, демоница заговорила:

— Меня… пригласили… — её голос прозвучал как далёкий гром. — Ты отменишь моё приглашение, паразит, личинка, пиявка? Ты изгонишь меня? Самонадеянная шелуха?

— Нет, — выдохнул барон. — О, нет.

— Я — Шаксеп, герцогиня Подземья. Моя жадность — это голод. Моя зависть — чума. Моя похоть — потоп. Моя ярость — ураган. — последнее слово прозвучало как молния, и демоница расправила свои могучие крылья, а её украшения казалось начали источать ещё более глубокую тьму. Поток ветра, пахнущего мёдом, обрушился на лицо Бальтазара, выжигая слёзы из глаз, заставляя его задыхаться, пока чёрные перья и золотая пыль осыпались к его ногам, и он в ужасе подумал, что, возможно, это была не лучшая его идея.

— Я буду молчать, — простонал барон Рикард.

— Великолепный выбор, — промурлыкала демоница, её удовлетворение было едва ли не страшнее гнева, и хотя горящие от слёз глаза Бальтазара были устремлены в землю, он почувствовал, как её взгляд обратился к нему, и его колени задрожали. — Итак, Бальтазар Шам Ивам Дракси… к делу.

Шаги приближались, мягкие и медленные, и при каждом шаге раздавался нежный хруст и треск замёрзшей травы:

— Ты осмелился позвать меня, и я соизволила ответить. Знай — ты балансируешь на грани гибели. Знай — ты заключил сделку с бесконечностью. Знай — само твоё существование висит на волоске. Итак… — она остановилась перед ним, и её крылья щёлкнули и зашуршали, когда она их сложила, а украшения на её рогах зазвенели и забряцали, а затем затихли, и наступила тишина. — Что тебе нужно?

Бальтазар облизнул губы. Он был, вряд ли это стоило пояснять, человеком, который всегда тщательно подбирал слова:

— Я ищу твоего…

— Разве мать не учила тебя хорошим манерам?

— Я никогда не знал своей матери, — прошептал он.

— Это многое объясняет. Когда просишь об одолжении, смотри на меня.

— Боюсь, — прошептал он и почувствовал, как слёзы застыли на щеках. Он видел её ступни в инее на траве перед собой, пальцы как у птицы — цвета крови из перерезанного горла, когти, длинные, как кинжалы, расписанные тёмно-блестящими золотыми узорами. — Что твоя неземная красота сведёт меня с ума.

— М-м-м. — её перья затрещали, когда она поправляла крылья. — Мне это нравится. Предположим, мне сейчас хочется такой восхитительной лести.

— Я предлагаю это и даже больше. — он опустился на колени. Сжал руки. — Если ты сможешь освободить меня от моих уз.

Шаксеп цокнула языком:

— Так-так-так, — каждое слово было словно гвоздь, вбитый ему в голову. — Я предпочитаю создавать рабов, мужчина-ребенок. Если я освобожу тебя от этих оков, тебе придётся носить более тяжёлые. Вечный долг.

— Я выбираю твои цепи, — смог прохрипеть он, протягивая дрожащую руку и показывая ожог на запястье, — А на это.

— Тогда не говори, что я тебя не предупреждала. Потому что я предупредила. А теперь… — он почувствовал её присутствие, когда она наклонилась к нему, и с трудом сдержался, чтобы не обосраться немедленно. — Дай… мне… посмотреть. — резкий холод, волосы в носу замёрзли, и, что ещё хуже, жуткий ужас и экстатический трепет от присутствия силы из-за пределов мира. Силы, перед которой должны преклониться сами законы мироздания. Силы, способной бросить вызов самим ангелам…

— Нет. — раздалось как будто даже раздражённое фырканье. — Извини. Ничем не могу помочь. Не с этим.

— Погоди… — прошептал Бальтазар. — Что?

— Я могла бы одарить тебя несметным богатством, или превратить твоих врагов в соль, или что-то в этом роде? Практически всё, что угодно. Только… не это.

— Но… ты…

— Герцог Подземья, да, но есть правила, и есть пределы. — Шаксеп вздохнула, словно зимний ветер, её крылья задрожали, и золотая пыль закружилась в воздухе. — Амбициозные никогда не осознают пределов, пока не станет слишком поздно. Власть — это клетка, Бальтазар Шам Ивам Дракси.

— Ты не сможешь? — пробормотал он. — Ты? Не сможешь?

— Думаешь, мне это нравится? — и её голос снова прозвучал как гром, и он съежился в её возвышающейся тени. — Я произнесла всю эту речь про «жадность — это голод» и всё такое.

Бальтазар не мог отвести взгляда, когда она отвернулась. Он мельком увидел её спину, багровые бугры мускулов между огромными тенями её крыльев, испещрённых позолоченными метками, кольцами, стрелами, символами, гипнотическими спиралями невероятной геометрии, и посредине — огромную рану, бесконечно струившиеся слёзы расплавленного золота. Она остановилась в проходе и обернулась. Цепи, короны и браслеты зазвенели, и он отвёл глаза, чтобы не встретиться с ней взглядом и не увидеть в нём ответы на вопросы, которые ни один смертный не должен даже вообразить, чтобы не сойти с ума.

— Меня интересует душа, — сказала она. — Какая-нибудь хорошая. Так что, знаешь. Позови. Если понадобится что-нибудь ещё.

Проход закрылся, солнце ярко вспыхнуло, словно щелчок пальцами, и снова наступил приятный вечер: пчёлы, птицы и всё такое, тёплый закат ласкал западные холмы розовым светом.

Единственным изменением стали чёрные перья, разбросанные повсюду. Чёрные перья и золотая пыль.

— О, Боже, — всхлипнула Баптиста, немного проползла по траве, и её с шумом вырвало.

— Что ты натворил? — прорычал барон Рикард, схватив Бальтазара за плечи и яростно встряхнув.

Бальтазар едва видел его. Почти не слышал:

— Она не смогла этого сделать, — прошептал он, подняв запястье и уставившись на ожог.

— Я видел её, — прошептал Якоб, слёзы текли по его лицу, широко раскрытые глаза были устремлены на пустую арку, в которой теперь не было ничего, кроме заката. — Я видел её.

— Даже Шаксеп… — выдохнул Бальтазар, — не смогла этого сделать. — он моргнул, глядя в лицо барона Рикарда. — Должно быть, это какой-то трюк… если не смогла даже она!

— Даже она?! — взвизгнула Баптиста. — Это место усеяно демоническими перьями! — и она в ярости взмахнула рукой, расшвыривая по траве обсидиановые перья, которые уже растворялись в радужных пятнах смолы.

— Значит, она заключила какую-то другую сделку, — пробормотал Бальтазар. — С кардиналом Бок, может быть… чтобы провести меня!

— Кардинал заключила сделку с демоном, — пробормотала Баптиста, — Вот насколько ты важен, псих тупоголовый!

— Я выясню… — прошептал Бальтазар, рассеянно почёсывая запястье. — Я докопаюсь до сути. Докопаюсь. Я должен.

— Проблема умных людей, — пробормотал Якоб, проводя рукой по шрамам на изуродованном лице, чтобы стереть выступившие слёзы, — в том, что они считают, будто всё должно быть частью хитрого плана. — он взглянул на Бальтазара. — Но это же просто. Никакого плана. Никакого трюка. Узы Папы Бенедикты слишком крепки даже для Герцога Ада.

— О, конечно! — взвизгнул Бальтазар, и его голос сочился презрением. — Потому что, полагаю, эта нелепая девочка и есть второе пришествие Спаситель, а значит, её жалкий лепет — есть само слово божье!

Шутка, конечно же. Самая нелепая шутка, какую он только мог придумать. Но никто не засмеялся. Баптиста сердито посмотрела на него, вытирая рот от блевотины. Якоб сердито посмотрел на него, уперев руки в бока. Даже вечно ухмыляющийся барон Рикард не улыбнулся ни единым намёком.

— Подождите… — Бальтазар нерешительно отступил назад, волосы на затылке встали дыбом. — Ты же не можешь верить в это… — он уставился на барона Рикарда, несомненно, одного из самых скептически настроенных существ, которых он когда-либо встречал. — Ты… же не можешь верить в это?

— У меня были сомнения. — вампир облизал кончиком языка один из острых зубов. — До сих пор. Но безумные крайности твоих попыток доказать, что связывание можно разорвать, в конечном итоге доказали прямо противоположное. Шаксеп не смогла этого сделать. — он беспомощно пожал плечами. — Какая ещё сила выше существует?

У Бальтазара закружилась голова. Ему отчаянно хотелось отрицать. Высказать презрение. Он открыл рот, чтобы сделать это, на мгновение из него ничего не вырывалось. В конце концов он выдавил из себя пронзительный хохот, и из всех фальшивых смешков, которые он изрыгнул в тот день, этот был наименее убедительным:

— Что ж, если Спаситель снова ходит среди нас, — произнёс он не столько колкость, сколько отчаянный вопль, — полагаю, страшный суд уже близок!

Тишина затянулась.

— Наконец-то, — проворчал Якоб из Торна, устало отворачиваясь. — Он понял.

Глава 44 «Последние времена»

Алекс продолжала плестись, опустив голову. Лучше не спускать глаз с земли. Там им самое место. Подними глаза и увидишь, как далеко ещё до горизонта, насколько паршивым, вероятно, будет путешествие, а когда доберёшься, там точно не будет ничего стоящего.

В общем, с уверенностью можно было сказать, что настроение у неё было не самое лучшее.

— Может, теперь ты поедешь? — спросила Солнышко.

— Я? Нет. Последнее, чего я хочу. Ненавижу лошадей. — Боже, как бы ей хотелось поехать. Её левая нога была изранена уже несколько дней — один огромный волдырь, потом она попала в кроличью нору и повредила правую, и теперь едва знала, на какую ногу лучше хромать.

Солнышко выглядела в равной степени сомневающейся и нездоровой, сгорбившись, натянув капюшон на плечи, обхватив руками рёбра.

— Я в порядке, — сказала Алекс тем же тоном, которым можно было бы сказать «я умираю». Но хотя Солнышко и видела мышь за полмили, она, казалось, не замечала никакого подтекста, даже когда ковыляешь с ней рядом с мордой, похожей на выпоротую жопу. Или, может быть, Солнышко ясно видела подтекст, но не хотела заводить разговор с Алекс, что было неудивительно, ведь Алекс испортила их дружбу, если она у них вообще когда-то была. Кому захочется целовать такую жадную тварь, как она? Как только она коснулась чего-то почти стоящего, тут же всё испортила, хватаясь за нечто большее.

Она нахмурилась, отчаянно пытаясь отвлечься. На ряд кривых столбиков по одну сторону пути, скособоченных, словно их ставил пьяный. Вот старый овечий череп, на котором развеваются клочья гниющей шерсти, а там, гремя и позвякивая на ветру, висит железное кольцо или медное колесо:

— Что там за штуки? — спросила она.

— В этом есть что-то языческое, — сказала Вигга, топая босиком, но каким-то образом не испытывая никаких проблем с ногами. — Напоминает о доме… не в самом хорошем смысле… не то чтобы есть какой-то хороший способ вспоминать о моём доме… или о моём прошлом, вообще… — она замолчала, выглядя озадаченной. — О чём мы говорили?

— О заборе, — сказала Солнышко.

— Это уведомление о совместном папско-патриаршем интердикте, — сказал брат Диас, почёсывая отрастающую клочками бороду.

— Папско во что? — хмыкнула Вигга.

— Интердикте, — резко ответил он ей, указывая на ближайший столб. Монахи и оборотни, вероятно, не лучшие спутники в путешествиях, но эти двое, похоже, раздражали друг друга сильнее, чем когда-либо. — Должно быть, это граница баронства Кальятта. Тридцать лет назад это место было опустошено Долгой Оспой, уничтожившей четверть населения.

— Звучит плохо, — пробормотала Алекс. Она вспомнила, как Долгая Оспа надвигалась на Святой Город. Стражники, загоняющие больных в чумные бараки. Запах дыма от горящих тел. Люди, распевающие имена святых, чтобы отогнать миазмы. Хоры, причитающие день и ночь о прощении Всевышнего.

— Четвёртая чума, поразившая регион за десятилетие, — сказал брат Диас. — Болезнь Вздохов была ещё страшнее. В нашей монастырской библиотеке был рассказ о ней. Слишком много погибших для кладбищ, поэтому их хоронили сотнями в ямах. Хоронили на каждом дюйме освящённой земли, под каждой святыней, церковью или часовней в округе…

Пейзаж за оградой не сильно отличался, но знание этой истории каким-то образом придавало ему зловещий вид. Целая провинция исчезла с карты. Алекс поёжилась и плотнее запахнула украденный плащ поверх рваной куртки:

— Звучит очень плохо.

— Достаточно плохо, чтобы враждующие церкви Востока и Запада наконец-то объединились. Они объявили всё баронство проклятым, приказали уехать всем и запретили въезд до тех пор, пока не будет разрешено очевидным божественным вмешательством.

— Похоже, бог так и не появился… — пробормотала Солнышко.

— У него такая привычка, — сказала Алекс.

— С одной стороны — чума. — брат Диас мрачно посмотрел мимо столбов на заросшую ничейную землю. — С другой — война. — и он мрачно оглядел выжженные руины деревни, которую они проезжали. — Можно подумать, наступили последние времена.

Вигга фыркнула:

— Вы, жрецы, вечно возвещаете о конце времён. Как годи в моей деревне: «О, знамения! Смотрите, как летят вороны! Рагнарёк приближается!» — Мясники продают мясо, бондари — бочки, а ваши — конец времён, так вы заполняете скамьи.

— У язычников есть скамьи? — спросила Алекс.

— Ну, лавки, наверное? Может, с овчинкой для богатых.

— В твоих историях всё покрыто овчиной, — сказала Солнышко. — Если верить тебе, Скандинавия — это кровь, лодки и овчинки. — Вигга отмахнулась:

— Это просто… — она почесала голову, размышляя об этом. — … Неплохой вывод, на самом деле, но смысл в том… — она уставилась на горизонт. — В чём смысл?

Брат Диас закатил глаза:

— Ты каждый разговор ведёшь таким образом! Хватаешь вожжи, тут же заводишь телегу в болото по оси, а потом сидишь и вопрошаешь: «Как так получилось?»

— Но ты должен признать, со мной не скучно! — сказала Вигга, разражаясь смехом. Дерьмо Фрейи, вы бы видели ваши лица. — она обхватила Алекс за плечи и сжала так, что та застонала. — Убила этих ублюдков в сарае, да? И не помню, чтобы они снова кого-нибудь побеспокоили.

— Меня беспокоят не мёртвые ублюдки, — прохрипела Алекс, поёрзав плечами, чтобы освободиться от сокрушительной руки Вигги, и оглянулась туда, откуда они пришли, — А другие ублюдки, пока живые.

— Никогда не оглядывайся, вот мой совет. — Вигга отпустила плечи Алекс, что стало огромным облегчением, затем схватила её за голову большой рукой, из-за чего облегчение сменилось страхом за жизнь, и немного болезненно развернула её снова по ходу движения. — Смотри вперёд. Соскреби грязь обид и сожалений. Какая польза от беспокойства? — и она взъерошила волосы Алекс.

— Я всегда очень сильно переживал, — сказал брат Диас, — и поразительно, в скольких массовых убийствах я не участвовал.

— Насколько мне известно, ты участвовал в парочке, — сказала Вигга.

— Скорее свидетель, чем виновник…

— Я хочу сказать, нужно избавиться от прошлого. Как от ореховой скорлупы. — и Вигга так сильно встряхнулась, что руки задёргались, а волосы упали на лицо, поэтому ей пришлось выпятить нижнюю губу чтобы сдуть их, но они застряли во рту, и ей пришлось их выплюнуть. — И смысл вот в чём… — она подошла к вершине холма и остановилась уперев руки в бока. — В чём смысл?

— Телега в болоте, — пробормотал брат Диас, останавливаясь рядом с ней. — По оси. Алекс догнала их и посмотрела вниз, в долину.

Внизу была деревня. Не самое подходящее поселение для девушки, вытащенной из самого Святого Города, но там внизу мерцали огни в холодных сумерках, и кажется раздавалась музыка? Её рот наполнился слюной от мучительного желания перехватить что-нибудь съедобное:

— Смотри-ка! — Вигга хлопнула брата Диаса по плечу и чуть не свалила с ног, он шагнул вперёд и пробил странный забор в запретное баронство Кальятта. — Цивилизация! У нас же есть деньги, правда?

— Есть, — сказала Алекс. Этим ублюдкам, которых убила Вигга, должно быть, хорошо заплатили за охоту на неё, и теперь серебро было разбросано по всему её телу в трёх разных кошельках, в носках и в каких-то тряпках, завёрнутых под рубашкой. Её так и подмывало сунуть две маленькие золотые монеты себе в жопу — привычка ещё с детства, когда Кошёлка раздевала детей после дела, но без капельки оливкового масла это не самое приятное занятие, поэтому она спрятала их в рукава.

— Может, найдём сеновал, — сказала Солнышко, широко раскрыв глаза. — Проведём ночь под крышей.

— Приготовь нам, нахрен, ужин, — пропела Вигга, почти пританцовывая на цыпочках. — Я бы съела баранью отбивную, правда, брат? Баранью отбивную в подливке! — завыла она, глядя на небо, и облизала острые зубы длинным языком. — Жопа Бальдра, я бы съела дюжину этих хреновин! — и она побежала вниз по склону.

Алекс обеспокоенно посмотрела на брата Диаса:

— Идти туда — возможно, не лучшая идея.

Он поморщился, глядя в сторону деревни, снова почесал клочковатую бороду:

— Да почему нет.

— Брать туда Виггу — возможно, совсем не лучшая идея.

— Да почему нет. — он развернулся и беспомощно пожал плечами. — Святая Беатрикс, как же я хочу баранью отбивную.

Глава 45 «Щедрые жертвователи»

— Уверена, что не смогу тебя соблазнить? — жеманно протянула Папа, задирая юбки, её накрашенные губы сверкали в свете факелов.

Патриарх Трои сжал золотое колесо и обратил взор к небесам:

— Моя добродетель не продаётся ни за какую цену, дьявол!

Толпа — если можно так выразиться о двух десятках крестьян, паре торговцев, монахе, принцессе, оборотне, смущённой эльфийке, жмущейся в тени, и озадаченной собаке — послушно захлопала. Правда, собака не захлопала, потому что у неё не было необходимого для этого инвентаря, но Алекс хлопала достаточно громко за обеих.

— Всегда любила актёров, — пояснила она через плечо.

— Хм, — сказала Солнышко. Её энтузиазм был не таким бурным. Представление началось с того, что Иоанн Антиохийский избил несколько многократно залатанных остроухих чучел. Отличный способ вызвать аплодисменты даже у самой угрюмой публики, как, несомненно, подтвердил бы старый распорядитель манежа, но далеко не самое её любимое зрелище.

— Все эти глупые истории, — говорила Алекс, — и эти заумные разговоры, костюмы и клоунада. Отвлекает на какое-то время. От голода, от долгов, от того дерьма, что тебе сделали люди, от того дерьма, которое тебе пришлось им сделать, и, может быть, от монет в жопе.

— Монет в…? — спросила Солнышко. Но Алекс уже продолжала болтать.

— Лучшие актёры собирают большую аудиторию, которая полностью сосредоточена на представлении, так что лучшего места для кражи кошельков не найти.

— Хм, — сказала Солнышко, желая придумать что-нибудь умное или смешное, но шкатулка выдумок оказалась пуста.

— В детстве я мечтала присоединиться к ним. Это казалось мне раем. Компания, к которой можно принадлежать. Вечно в дороге, вечно в движении, оставив сожаления позади, никогда не задерживаясь на одном месте достаточно долго, чтобы тебя не начали ненавидеть, получая деньги за то, что притворяешься кем-то другим. Это всё, чего я хотела в детстве. Быть кем-то другим… — и она замолчала хмуро глядя на сцену.

Солнышко хотела сказать, что Алекс ей нравится такой, какая она есть. Больше всех, кого она знала. Она хотела сказать это с того самого поцелуя. Но свидетели делу совсем не помогали: брат Диас был бы готов её осудить, а Вигга — вышучивать. Теперь же прошло слишком много времени, всё словно затвердело, как раствор в стене.

Иногда Алекс смотрела на Солнышко, как будто пытаясь улыбнуться, а Солнышко пыталась улыбнуться в ответ, но её глупое лицо не срабатывало. Глупое лицо! И Алекс отводила взгляд, немного опешив, и это было очень больно.

Хотя, возможно, дело было в сломанных рёбрах, которые всё ещё сильно болели при каждом вдохе.

Если Солнышко собиралась пойти на следующий шаг, ей придётся что-то предпринять, но когда ты так долго возводишь стены, их не снесёшь, когда вздумается. Несколько раз в день она накручивала себя, а потом начинала думать, вдруг для Алекс это так легко, может быть, целоваться с людьми — просто её увлечение? Может, она всегда целовалась с самыми разными людьми, но уже забыла об этом. Эта мысль наполняла Солнышко странной тоской. Люди просто ненавидят эльфов, как, без сомнения, мог бы засвидетельствовать Иоанн Антиохийский, но по её опыту они также вообще не против с ними переспать, поэтому то был далеко не первый её поцелуй, но первый за очень долгое время, который ей захотелось повторить.

Папа снова задрала юбки, показывая всем большую искусственную киску, и это заставило всех рассмеяться — вроде неплохой шанс поговорить. Солнышко наклонилась вперёд и неуверенно протянула палец к плечу Алекс.

— Вот! — Вигга прошмыгнула мимо и сунула Алекс в руку ещё кусок жареного мяса. Крупная женщина жарила их на искрящемся огне, они были покрыты угольками и маслянистым соусом и совершенно не пришлись Солнышко по вкусу.

— Выглядит как из ада, — сказала Алекс, прикрыв глаза и понюхав. — На вкус как из рая, — и она откусила кусочек.

— Сомневаюсь, что это баранина, — сказал брат Диас, отщипывая передними зубами свой кусок.

— Если бы я узнала, что это человечина, я бы, наверное, продолжала есть, — сказала Алекс с набитым ртом.

— Солнышко? — спросила Вигга, помахав перед ней мясом.

Солнышко натянула капюшон пониже и отступила в тень у стены:

— Я сыта.

— Ну, ты же не толще травинки, — и Вигга показала длинный язык, засунула весь вертел в рот и облизалась, пока брат Диас молча наблюдал за ней, а она жевала, раздувая татуированные щеки, вытаскивала попавший в рот клок волос и с довольным недоумением смотрела на сцену. — Что, во имя всего нечестивого, пытаются сказать эти ублюдки?

— Трахаться — плохо, — сказала Алекс, — Вот в чём суть.

Вигга наклонилась, чтобы сплюнуть хрящ.

— Верх — это низ, а день — это ночь. Похоже, они не могут быть счастливыми, пока все вокруг не станут несчастными. Клянусь, они бы потушили солнце, если бы могли. Дай нам ещё монетку, Алекс.

Алекс шлёпнула маленькую серебряную монетку ей на ладонь, и Вигга пошла за новой порцией мяса. Солнышко наклонилась к ней поближе:

— Скажи, что это не побывало в твоей жопе.

— Я там только золото в последнее время держу. — Алекс вздёрнула подбородок, возвращаясь к пьесе. — Я же принцесса, знаешь ли.

Всё закончилось тем, что грешную Папу, конечно же, утащили в ад. Или, по крайней мере, за какие-то расписные деревянные языки пламени слева от сцены, и руки того, кто ими шевелил, были даже не очень сильно видны с того места, где стояла Солнышко. Патриарх произнёс громогласную речь о важности Двенадцати Добродетелей, особенно Милосердия и Щедрости. Затем совершенно внезапным движением спрыгнул со сцены с чашей, отчего зрители разбежались быстрее, чем если бы Солнышко откинула капюшон и показала всем свои уши.

Алекс, однако, не дала актёрам загрустить. Для человека, выросшего в поисках необычных мест, чтоб прятать монеты, она была при возможности очень щедра. Патриарх Трои поднял свои кустистые брови — одна из которых свисала вместе с куском некачественного клея — увидев, что попало в его миску:

— Благословляю твою щедрость, дитя моё, — и он сотворил знак колеса на передней части своей мантии, усыпанной щедрой порцией перхоти.

— Ваша грешная Папа была такой смешной, — сказала Алекс. — Только вряд ли вас так же хорошо приняли бы на Западе, заметьте.

Патриарх наклонился ближе и пробормотал:

— На Востоке грешная Папа и праведный Патриарх, на Западе мы меняем их местами.

— А как насчёт середины? — спросил брат Диас.

— Если мы не уверены в мнении зрителей, стараемся быть как можно более уклончивыми.

Папа уже подошла, освободившись от вечных мук и размахивая облачением, чтобы проветрить:

— В одной деревне за нами погналась толпа с факелами, потому что мы неверно оценили настроение. — заметила она.

Вигга задумчиво кивнула:

— С кем не бывает. — актёры, казалось, не слишком волновались из-за неё. Трудно играть в бродячем шоу, не привыкнув к необычному, но всему есть пределы, поэтому Солнышко решила не снимать капюшон.

Брат Диас всё ещё выглядел обеспокоенным:

— Разве хорошая пьеса лишь потакает заблуждениям публики, а не направляет её к истине Спаситель?

— В теории звучит великолепно. — Патриарх снял тиару, чтобы почесать лохматую, слегка шершавую макушку. — Но поверьте мне — совершенно нежизнеспособно.

— Блуд — это… — брат Диас прочистил горло. — Грех, конечно… — он снова прочистил горло. — Но в истории есть множество примеров… грешников такого рода, раскаивающихся в своих деяниях и возвращающихся в лоно Спаситель…

— Молю, оставьте лоно Спаситель в покое! — пропела Папа, благочестиво возведя взор к небесам.

— Тогда милостью Всевышнего! Просто быть волочимым в ад… ну… — брат Диас ещё раз прочистил горло. — Я предпочитаю верить в прощающего Бога, чем в мстительного, вот и всё.

— Как и все мы. — пробормотала Солнышко себе под нос, хотя и не была уверена, что он говорит откровенно.

— Я не священник, друг, — сказал Патриарх, — Несмотря на облачение. Но мне кажется, что грех, за который её наказывают, это не столько блуд, сколько лицемерие.

— Вот именно, — вмешалась Папа, демонстрируя единство между церквями Востока и Запада, которых, к сожалению, не было за сценой. — В конце концов, все звери на воле блудят.

— Когда им повезёт, — сказала Вигга, её подбородок был в жире, а рот — забит мясом.

— Но они не лгут, — сказал Патриарх. — Они не проповедуют одно, практикуя другое. Они не осуждают других, будучи сами погрязшими во грехе.

— Верно, — сказал брат Диас, нахмурившись, словно это был не совсем тот ответ, на который он надеялся. Хм.

— Но я безмерно благодарен за ваш вклад. — Патриарх низко поклонился. — В последнее время редко встретишь щедрых жертвователей, как ни печально это говорить.

— Вот уж точно — знамение времени. — Алекс взглянула на Солнышко с намёком на улыбку, и Солнышко попыталась сделать то же самое на своём глупом лице, когда Папа снова заговорила.

— Кто был тот на днях? — она кивнула в сторону дороги на восток, по которой они собирались утром ехать. — Тот, в золотом плаще. — Солнышко почувствовала покалывание в затылке. — Самый глупый плащ, который я когда-либо видела, но он был щедрым жертвователем.

— Как его звали? — спросила Алекс, стараясь говорить беззаботно, но Солнышко слышала напряжение в её голосе.

— Жабба? — неуверенно спросила женщина, игравшая Папу. — Нет! Савва. — это нельзя было назвать неприятным сюрпризом, потому что плохие новости никогда не были для Солнышко неожиданными. Скорее — утомительное подтверждение её способностей предсказывать грядущие неприятности. — Он сказал, что ищет девушку.

— В самом деле? — спросила Алекс почти со стоном.

— А я ответила — для такого щедрого господина я сыграю любую роль, какую он пожелает, но он сказал, что ищет конкретную девушку. — женщина наклонилась ближе. — Её высочество Алексию Пирогенет! Давно потерянную наследницу троянского престола!

Патриарх задумчиво посмотрел на сцену, представлявшую собой повозку-платформу с несколькими ярко раскрашенными досками вокруг:

— Должен признаться, я тогда подумал, что это была бы отличная пьеса.

— Чересчур надуманно, — сказал брат Диас несколько сдавленным голосом.

— Если я чему-то и научился за сорок лет на сцене, так это тому, что люди поверят любой ерунде, если её правильно украсить. Не часто встречали принцесс во время своих странствий?

— Да каждый день общаемся с королевскими особами! — сказала Алекс, выдавливая новый смешок.

— Какая жалость. Папа вздохнула, стягивая тряпку с головы, высыпалось удивительно много рыжих волос. — Этот Савва предложил неплохую награду. Достаточную, чтобы человек сам стал щедрым жертвователем.

— Если бы имел к этому склонность, — добавил Патриарх, водружая головной убор обратно, слегка сдвинув набок, и пламенно благословляя. Теперь, когда он снял бороду, обнажив безвольный подбородок, это выглядело чуть менее эффектно, но голос всё ещё звучал приятно. — Да сопутствует вам удача, дети мои!

Алекс на мгновение встретилась взглядом с Солнышко, а затем отвела взгляд:

— Это, нахрен, был бы первый раз, — пробормотала она.

Глава 46 «Телега в болоте»

— Я каким-то образом знал… — пробормотал брат Диас, — Когда увидел этот неприступный чумной забор… что вскоре окажусь по эту его сторону. — он на каждом шаге ставил ноги с раздражающей осторожностью, ведь половину дороги смыло прошедшими бурями, а нынешняя превратила оставшуюся часть в предательскую слизь. — Зная своё везение, я переживу и оборотней, и краболюдей, и колдунов, чтобы потом свалиться в канаву и сломать себе шею.

— Остаётся только надеяться, — пробормотала Вигга. Порой она почти проникалась симпатией к брату Диасу — в основном, когда трахалась с ним — но с тех пор, как они нашли Алекс и Солнышко, он снова превратился в того язвительного нытика, каким показался ей в начале, только теперь с примесью упрямства и злобы. Злобного упрямства? И того, и другого, возможно. Как будто он не осознавал, что спал с оборотнем, пока не появились остальные.

Её терпение никогда нельзя было назвать самым крепким канатом на лодке, но с тех пор, как они свернули с дороги и оказались в запретном баронстве Каком-то-там, она чувствовала, как оно всё больше истощается с каждым шагом. Когда наступала ночь, луна была почти полной, и она чувствовала её качение под облаками за горизонтом. Жарко, холодно, всё немело и щекоталось одновременно. Воротник был то свободным, то слишком тугим, поэтому она постоянно извивалась, отчаянно желая распустить завязки и сбросить с себя одежду, чтобы, рыча, броситься сквозь спутанные заросли, с мокрой шерстью, блестящей в лунном свете, и мокрым носом, ищущим липкие следы, красться и пускать слюни в бесконечной охоте за вкусной добычей.

Но она пообещала себе, что не снимет намордник с волчицы. Она поморщилась, потирая грудь, и выдохнула облачко пара. Чистая, чистая, не о чем беспокоиться.

— Клянусь, это наказание свыше. — брат Диас покачал головой, глядя на протекающие небеса, затем краем глаза взглянул на Виггу, словно она была частью наказания.

— Кто сделал тебя главным героем этой истории? — спросила Алекс, глядя на свои хлюпающие сапоги. Один из них порвался, образовав печальный, хлюпающий рот, из которого виднелись сломанные ногти. — Может, это моё наказание.

— Или моё, — сказала Вигга, покосившись на брата Диаса. — В конце концов, я — вонючий язычник, кровожадный дикарь и нераскаявшаяся блудница!

Повисло неловкое молчание.

— Ну, ты же не станешь прелюбодействовать с тем, кто решил раскаяться, правда? — спросила Алекс. — Собьёшь весь настрой!

Никто не засмеялся.

— Может, это и к лучшему, — Солнышко выглянула из-под капюшона, с которого лилось. — Дождь нас скрывает. Маскирует наш запах.

— Думаешь, они всё ещё нас преследуют? — спросила Алекс.

— Пока с ними оборотень… — Вигга остановилась и сердито посмотрела в сторону, откуда они пришли. — Чтобы стряхнуть их, понадобится больше, чем эта пара капель…

Она чувствовала его где-то там. Почти ощущала его запах. Сидит на корточках в кустах, склонившись над её грязными следами, нюхает и вдыхает её запах. Идёт по её следу. Охотится на неё, козлина лохматый?

— Нам стоит поменяться ролями, — сказала она, и в её голосе слышалось волчье рычание. — Поохотиться на них.

— Вчетвером? — фыркнул брат Диас. — Мы сможем назваться счастливчиками, если найдём сухое местечко для сна. Может, я и не эксперт в военной стратегии…

— В монастыре такому не учат? — прорычала Вигга, вытирая слюну с уголка рта.

Брат Диас шагнул к ней, на этот раз встретившись с ней взглядами, и как ей показалась — с ноткой презрения в глазах:

— Но Её Святейшество поставила меня во главе, и даже я знаю, что когда шансы не на твоей стороне, лучше бежать…

— Не тогда, когда шансы долго не на твоей стороне, а помощи ждать неоткуда, — Вигга скалясь шагнула к нему. — Тогда ты нападаешь на своего врага, когда он меньше всего этого ожидает, на том месте, которое выберешь, в тот момент, который выберешь. Убей сильнейших, сломи дух остальных и преподай им хренов урок!

— Звучит… — его веки слегка дрогнули, словно он учуял её запах, затем он стиснул зубы и выплюнул ей в лицо. — Абсурдно. Мы не можем рисковать жизнью принцессы Алексии!

— Тогда ты займёшься ею, а я пока вернусь…

— Нет! Я уже потерял половину своей паствы, а остальных доставлю в Трою! — Никто не идёт ни с кем сражаться!

Вигга презрительно фыркнула:

— Если победишь — что за победа! А если проиграешь — умрёшь славно, и, не знаю… — когда годи говорил об этом, она всегда слушала до «умрёшь славно», а потом теряла нить. — Валькирии приготовили тебе место в Вальхалле… или что-то типа того.

Брат Диас поднял подбородок, чтобы свысока взглянуть на Виггу. Поскольку она была выше, ему пришлось поднять подбородок довольно высоко:

— Я не верю в валькирий.

Она сердито посмотрела на него, раздувая ноздри:

— А я не верю в монахов, и всё же ты здесь.

Они стояли, лил дождь, оба были мокрыми, оба дышали часто, и поцеловать его не составило бы никакого труда. Сдержаться было почти невозможно: ярость, мурашки и луна — всё смешалось. Забрать бы его язык в рот, завалить монаха в грязь. И она издала протяжный, низкий рык…

— Хватит! — рявкнула Алекс тыкая пальцем в грудь брата Диаса, отчего тот отшатнулся, поскользнулся и чуть не упал. — Ты, перестань дразнить оборотня!

— Ха! — сказала Вигга. — Ты ему сказала… ой! — Алекс ткнула её в грудь.

— Что касается тебя, мы идём в Трою, а не в Валгаллу! Нас теперь намного меньше, Солнышко всё ещё ранена, а ты среди нас — единственный настоящий боец!

— Ты меня в сиську здорово ткнула, — проворчала Вигга, потирая синяк.

— Веди себя хорошо, а то и в другую ткну! — Алекс сердито посмотрела на неё, затем на брата Диаса. — Что, чёрт возьми, между вами произошло?

Повисло неловкое молчание.

Вигга облизнула губы:

— Ну…

Брат Диас сглотнул:

— Э-э-э…

— Что это? — спросила Солнышко, указывая куда-то за дорогу.

Дождь немного стих. Настолько, что сквозь серую дымку на юге Вигга разглядела горный хребет над деревьями, а на его конце — неровный силуэт, похоже рукотворный.

— Смахивает на колокольню, — сказал брат Диас, щурясь от дождя.

Вигга откинула волосы назад, отчего по спине потекла струйка холодной воды, и направилась к руинам:

— Возможно, там ещё и крыша целая, — сказала она.

Глава 47 «Обеты»

— Выглядит мило, — сказала Алекс, прищурившись глядя на разрушенный фасад. Судя по всему, единственное, на чем он ещё держался — засохший плющ.

— Аббатство святого Димитрия, — прошептал брат Диас. Статуя покровителя целителей стояла в промокшей нише над воротами, рука, когда-то поднятая для благословения, теперь была отломана у запястья.

— Мой любимый святой! — сказала Солнышко.

— Правда?

Она и её зачуханная лошадь долго смотрели на него:

— Для эльфа они все как капли в водопаде.

Брат Диас вздохнул:

— Монахи ухаживали здесь за больными с самоотверженным усердием, пока не был отдан приказ покинуть это место. Говорят, некоторые оставались даже тогда, читая отходные для умирающих.

Вигга нахмурилась, глядя на заросшее кладбище, подступающее к стенам монастыря. За последние несколько десятилетий земля просела, и надгробия, заросшие крапивой, накренились вокруг большой грязной лужи:

— Мне прочитаешь отходные? — спросила она, — Если это место окажется проклятым?

— Я думала, ты собираешься в Валгаллу? — спросила Солнышко.

— Это мой первый вариант, но нет ничего плохого в том, чтобы перестраховаться.

— Рай — для раскаявшихся грешников, — проворчал брат Диас, подходя к дверям аббатства, которые давно слетели с петель и теперь гнили у ворот. В них была вделана деревянная табличка с вырезанной надписью, стёртой временем, но с оттисками круга и пятиспицевого колеса. — Печати Папы и Патриарха. Вход запрещён под страхом отлучения от церкви.

Солнышко пожала плечами:

— Меня никогда и не прилучали в церковь.

— А я на короткой ноге с Папой и парой кардиналов. — Алекс обошла брата Диаса, топая ногами по гнилой двери под мокрой аркой. — Думаю, смогу раздобыть нам разрешение.

Вода текла из сломанных желобов в заросшем дворе, один угол превратился в импровизированный пруд, у галереи обвалилась крыша, и теперь с неё лило. Брат Диас вспомнил свой монастырь — монахов, гуськом бредущих по галерее на утренние молитвы, дышащим зимним воздухом.

Он вошёл в продуваемый сквозняками зал, паутина висела между балками. За исключением одной дыры, крыша пока держалась, а пол был сухим. Пыльные лавки и столы стояли рядами, нетронутые десятилетиями — очень похоже на трапезную в его монастыре, они, казалось, были построены по одному плану. Безвкусная еда, удушающая тишина, сокрушительная рутина, каждый день — копия предыдущего…

Он резко обернулся на шум. Вигга бросила промокший плащ на стол и отчаянно отряхивалась брызгала во все стороны. Она сдула облачко капель и наклонилась, выжимая волосы обеими руками. Мокрая рубашка прилипла к спине, так что он видел контуры татуировок под ней, мокрые брюки прилипли к заднице, так что не нужно было гадать о её форме, да и зачем гадать, когда он точно знал, как она выглядит, какова на ощупь…

— Святая Беатрикс, — пробормотал он, отворачиваясь, одной рукой украдкой поправляя брюки, а другую засовывая под рубашку за флаконом.

Солнышко подвела коня и пыталась расстегнуть подпругу, одновременно держась за рёбра. Он тут же схватился за возможность отвлечься:

— Давай помогу, — он стащил мокрое седло и бросил на пол.

Солнышко откинула мокрый капюшон и начала гладить коня, тихонько бормоча что-то. Её светлые волосы, если не считать нескольких выбившихся прядей, были собраны в пучок, а одно ухо торчало. У эльфов, конечно же, острые уши, это первое, что о них узнаёшь. Но у Солнышко кончик был отрезан.

Она заметила, как он смотрит. В полумраке её глаза были огромными:

— Его отрезали, — сказала она, — Ножницами для стрижки овец.

Брат Диас сглотнул:

— Кто мог такое сделать?

— Они сказали: я — враг бога, так что, наверное — друзья бога? — она вернулась к поглаживанию коня. — Однако крови было гораздо больше, чем они ожидали, поэтому они оставили второе как есть. — она повернула голову, показывая ему, и щёлкнула пальцем по острому кончику.

Брат Диас сглотнул:

— Это… — он едва ли понимал, что это такое. Она была врагом Бога, с чисто догматической точки зрения, но без неё их святая миссия пошла бы прахом ещё на Адриатике. Он знал множество людей, у которых было меньше признаков наличия бессмертной души. Он немного виновато отвернулся, надеясь отвлечься на что-нибудь другое.

Алекс смотрела в давно потухший камин, потирая бледные руки:

— Как думаешь, получится разжечь огонь?

— Попытка не пытка. — Вигга схватила стул, перекинула его через голову и со свистом опустила на другой, разбив оба вдребезги. Она показала острые зубы в безумной ухмылке, принявшись топтать остатки босой пяткой, чтобы пустить в растопку.

Непринуждённая сила. Радостная дикость. Полное презрение к приличиям и запретам. Брат Диас заставил себя отвести взгляд, вынужденный снова поправить промежность:

— Благословенная святая Беатрикс…

Чистые мысли. Скучные мысли! Это монастырь, ради Спаситель, здесь не должно быть недостатка в чистоте и скуке. Он положил руку на пыльный аналой, с которого чтец бубнил отрывки из Священного Писания за едой, пресекая пустую болтовню и неподобающие мысли, сосредоточивая умы братьев на возвышенных вещах.

Он толкнул скрипучую дверь в часовню, где птицы гнездились под сводчатым потолком, а пол усеян их помётом. В его монастыре было с полдюжины святилищ, посвящённых тому или иному святому. В этом был прекрасный витраж с изображением Спаситель, колесуемой на фоне кровавого заката. Всё очень благочестиво и ничуть не возбуждающе.

Он упал на колени, с тоской сложил руки, с тоской посмотрел в лицо дочери Божьей:

— О, свет мира, — прошептал он, — Что мне делать? — Спаситель промолчала, и брат Диас поморщился. — Ну, я знаю, что мне следует делать, насколько это диктуют правила — не спать с оборотнем, разумеется, или… во всяком случае, больше не спать. — он жалко рассмеялся, но тут же сдержался. Всеведущая дочь Божия вряд ли была бы тронута смехом, тем более таким фальшивым.

— Просто… за что мне такое искушение? — Спаситель промолчала, и он снова поморщился. — Ну, я знаю зачем, конечно, в общем смысле, чтобы я мог устоять перед искушением, я понимаю, в конце концов, любой может оставаться сильным, если его никогда не испытывают, не так ли? А меня испытывают, и я терплю неудачу. Пагубную неудачу. — он видел, как молитва переходит в сферу торга, но ничего не мог с собой поделать. Эта граница всегда была для него размытой.

— Укрощение плоти… — Спаситель промолчала, и он снова поморщился. Какой смысл в исповеди, если ты всё время пытаешься уклониться от истины? — Ну, не только укрощение плоти… — о, Боже, произнесение этого слова немедленно заставило его вспомнить о плоти, о татуированной коже, натянутой над устрашающе твёрдыми мышцами, такими тёплыми, такими липкими от пота. — Хотя это… — он неуклюже подбирал слово. — Телесная? — плохой выбор. Просто ужасный. — Это возможность стать другим человеком! Не лучшим человеком, не совсем, но… человеком, который мне бы понравился? — человеком, чьё дурное поведение изначально привело его в монастырь. Он снова поморщился. В последнее время он морщился постоянно, это просто стало привычной чертой его лица. — Мне нужно… руководство. — он переходил от молитвы к торгу, к нытью во весь голос. — Моя вера… поколеблена… — на самом деле, она оказалась слабее ягодиц оборотня. Хотя нельзя отрицать, что ягодицы были поистине впечатляющими, ощущение под ладонями было таким, будто они вырезаны из дерева… — Нет! — прошипел он. — Нет, нет. — молитва с эрекцией была не в новинку для любого монастыря, но это определённо осуждалось, тогда он отвернулся от разочарованной Спаситель и замер.

Вигга стояла в дверях с промокшим одеялом в руке. Они смотрели друг на друга, а снаружи барабанил, капал и струился дождь.

— Молишься? — спросила она.

Брат Диас сглотнул:

— Ну, я монах.

— Ах да. Иногда забываю об этом.

— Честно говоря, я тоже. — в хорошие дни, если точно.

— Сработало?

— Быть монахом? Не совсем, если честно.

— Я имела в виду молитвы.

— Не совсем. — он почесал бороду, которая была ужасно длинной и постоянно зудела. — Если честно.

Вигга села на пол, прислонившись спиной к стене:

— Солнышко там развела огонь. — она встряхнула одеяло, накинула его на колени и посмотрела в окно. — Сегодня луна будет почти полной, так что… я, наверное, немного разыграюсь. Лучше мне остаться здесь, где я никого не потревожу…

— Ты ничего плохого не сделала, — сказал брат Диас.

Вигга с сомнением прищурилась, глядя на него:

— Я — вонючий язычник, брат, и кровожадный дикарь, и нераскаявшаяся блудница, не говоря уже о том, что я оборотень, осуждённый Небесным Судом.

— Ну да, я уверен, что ты… много сожалеешь, но… — он взглянул на дверь и понизил голос. — В смысле, что касается нас — вина полностью на мне. Ты осталась собой. Ты не нарушила ни одного обета. — он посмотрел на пол. Ткнул в трещину между двумя плитами носком прохудившегося ботинка. — Бог свидетель, ты обращалась со мной гораздо лучше, чем я с тобой. Гораздо лучше, чем я того заслуживаю. Если ты чудовище… — И он поднял на неё взгляд. — По крайней мере, честное.

— Хм. — она ещё больше прищурилась. — Я думала, ты испытываешь ко мне отвращение.

— Хуже всего то. — он прерывисто вздохнул. — Что всё наоборот.

Они смотрели друг на друга в разрушенной часовне заброшенного монастыря, где царила тишина, нарушаемая лишь размеренными ударами капель.

— Что ж, если хочешь остаться… — и она приподняла уголок одеяла и осторожно откинула. — Думаю, могу обещать тебе ночь, которую ты не скоро забудешь.

— В это… охотно верю. — взгляд брата Диаса был прикован к полу рядом с ней. Кусок истёртого камня, как и любой другой, но почему-то невероятно притягательный. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. — Я ценю твое предложение. Больше, чем ты можешь себе представить, но… это не должно повториться. — он взглянул на витраж. На лик Спаситель. — Это не должно повториться… никогда… снова.

— Брат Диас?

Он застонал, рассвет поразил его с такой болезненной яркостью, что пришлось поднять безвольную руку, прикрывая глаза. Многоцветные лучи сияли вокруг тёмной фигуры. Ангельское явление? Неужели он спит? Или умирает? Его терзала тревога, что встреча у врат рая может закончиться для него провалом.

— Брат Диас?

Когда он понял, что это не ангел, а принцесса Алексия, первым его чувством было облегчение увильнувшего от Божьего суда, вторым — смятение, когда он вспомнил о милях, которые предстояло преодолеть, и об опасности, которая всё ещё ждала впереди, третьим — замешательство, когда он увидел на лице принцессы глубокое потрясение. Он лежал на чём-то очень тёплом. На чём-то медленно поднимающимся и опускающимся. На чём-то издающем едва слышное гортанное рычание с каждым вздохом.

— Аах! — он вырвался из-под одеяла, вскочил и тут же, когда глаза Алекс ещё больше расширились, осознал, что на нём нет ничего, кроме флакона с кровью святой Беатрикс — совершенно неуместный аксессуар в данных обстоятельствах. Он схватил одеяло, но понял, что не сможет накинуть его на себя, не обнажив Виггу во всём её татуированном великолепии, и был вынужден обхватить интимные места обеими руками.

— Я могу объяснить! — сказал он.

Алекс посмотрела на Виггу, которая начала едва заметно ёрзать под одеялом, затем снова на брата Диаса, затем на его сложенные чашечками руки, её лицо исказилось в выражении сомнения, настолько сильного, что оно граничило с жалостью:

— Правда?

Он постоял мгновение, открыв рот, надеясь, возможно, на божественное вдохновение. Но ни один человек не заслуживал в такой ситуации быть наполненным благодатью Господа. Его плечи опустились:

— Совершенно точно не могу.

— Ну… я просто пришла сказать — солнце взошло… Алекс отступила. — Похоже мне… лучше уйти… — и она почти бросилась к двери, зацепившись плечом за косяк, и с трудом протиснулась, сдерживая вопль боли.

— Дерьмо, — прошипел брат Диас, подхватывая штаны, валявшиеся почему-то там, где птичьего помёта было особенно много.

— Теперь она знает, — проворчала Вигга, сдувая волосы с лица, затем запрокинув руки над головой и с наслаждением потянувшись.

— Да! — резко бросил брат Диас, натягивая свою липкую рубашку. — Можно и так сказать!

— Тогда лучше задержись. — она одарила его той самой улыбкой с ужасным количеством зубов, которую он когда-то считал такой отвратительной, а теперь, спаси Господи, находил… иной. — У меня тут кое-что для тебя, вот здесь. — судя по тому, как шевельнулось одеяло, она, без сомнения, раздвинула ноги.

— О, Боже, — прошептал он, сглотнув и глядя на витраж.

Вигга подождала ещё немного, затем, явно теряя терпение, кивнула вниз:

— Это — моя дырка.

— Да, кажется, я разгадал эту загадку. — он схватил ботинки, изо всех сил постарался прижать член к ноге и рванул к двери. — Принцесса Алексия! Алекс! Подожди! — он отчаянно пытался казаться раскаивающимся спеша в пыльную трапезную. Видит Бог, раскаяние — это всё, чем он занимался последние десять лет. Если у кого-то и есть к этому делу сноровка, так это у него. — Я знаю, что я пал… ужасно низко…

— Можно и так сказать! — огрызнулась Алекс, запихивая вещи в заплечную сумку. — Ты же вроде монах?

— Ну, да, пожалуй… — хотя он должен был признать — с каждой милей, которую они проезжали, он чувствовал себя всё меньше и меньше монахом. — Я имею в виду, я — конечно монах, но я никогда не хотел им быть…

— Спроси меня, хотела ли я когда-нибудь стать принцессой. Ну давай, спрашивай.

— Не уверен… что это сильно похоже…

— Никогда не хотела, — сказала Алекс. — Разве у тебя нет обетов?

— Ну, да, пожалуй… — он натянул ботинок, что вряд ли стоило того, поскольку дыра в подошве разрослась, и там было больше дыры, чем подошвы. Это было лишь имитацией ботинка, как он сам оказался лишь имитацией монаха. — Но Вигга привела довольно веские аргументы в пользу лазейки…

Алекс выглядела крайне сомневающейся, и он вынужден был признать, что не может её винить. На самом деле, сейчас это всё уже казалось ужасно неубедительным…

— О, ты так думаешь? На полу часовни?

— Ну, когда ты говоришь о… о том, о чём мы говорим… — брат Диас беспомощно махнул вторым ботинком в пустоту. — Не думаю, что есть какая-то разница, где именно.

— О чём беседуем? — спросила Солнышко, которая прислонилась к стене, скрестив руки на груди и опустив капюшон, почти невидимая даже не делаясь невидимкой.

— О нём… — Алекс указала на брата Диаса, а затем на дверной проём. — С Виггой…

Солнышко сморщила нос, не впечатлённая:

— Ну, само собой.

— Правда? — спросила Алекс.

— Вигга как влага. — Дай ей время, она везде проникнет. — Солнышко пожала плечами, отворачиваясь. — Я догоню.

Алекс закинула сумку на плечо и направилась к арке.

— Пожалуйста! — брат Диас прыгал за ней в тусклом свете двора изо всех сил стараясь не отставать и одновременно натягивая второй ботинок. — Позволь мне попытаться объяснить…

— Лучше не надо, — резко сказала Алекс, а затем, после усталого вздоха, тише. — Я имею в виду… не мне отпускать тебе грехи или что-то в этом роде. Я воровка. Чего стоит моё прощение?

— Оно чего-то стоит для меня, — сказал брат Диас.

— Ну что ж. — она неопределённо помахала пальцем в жесте, похожем на круг веры. — Ты прощён, сын мой, наверное. — она оглянулась в сторону трапезной, пробормотав что-то горькое себе под нос. — Наверное, я просто завидую, ведь ты сделал то, на что у меня не хватило духу.

Брат Диас моргнул:

— Возлечь с оборотнем?

— Хватай, нахер, хоть этот огрызок утешения обеими руками. — она на мгновение замолчала и тихонько фыркнула. — Помнишь того педанта-монаха, которого я встретила в Святом Городе? Трудно представить на его месте тебя.

— Нет. — это напомнило ему, какой она была, когда он впервые её встретил. Нервной и подозрительной, как бездомная кошка. — Похоже… никто не проходит через такое путешествие оставаясь неизменным.

— Не знаю, — пробормотала Алекс. — Пожалуй, я такой же кусок дерьма, как и тогда. Во всяком случае, не ближе к тому, чтобы стать принцессой…

— При всём уважении, не согласен, — сказал он. — Должен признать, ты оказалась не совсем такой, как я ожидал. Но меня всё больше впечатляет твоя смелость, твоя целеустремлённость, твой настрой перед лицом невзгод, твоё… — он моргнул, удивлённый употреблением слова. — Лидерство.

Алекс нахмурилась, глядя на него с намёком на первоначальную подозрительность:

— Ты пытаешься переманить меня на свою сторону после всего, что я увидела?

— Получается?

— Немного.

— Императрица Трои, наверное, должна привыкнуть к лести. — он искоса взглянул на неё и попытался улыбнуться. — Ты, по крайней мере, кусок дерьма, который умеет читать.

— Даже писать. — и она улыбнулась в ответ, солнечный свет падал на её лицо из-за лишённых дверей ворот монастыря, один глаз был прищурен, а другой закрыт из-за лучей рассвета. — В хороший день.

Глава 48 «Гордыня»

Проходя ворота, впервые за долгое время Алекс улыбалась.

При солнечном свете аббатство Святого Димитрия выглядело иначе. Чуть меньше от крепости кошмаров, чуть больше древнего полуразрушенного очарования. Роса блестела на паутине среди покосившихся надгробий, словно россыпь бриллиантов, упавшие камни сверкали от влаги, птицы щебетали на деревьях, окаймлявших заросшую дорогу.

Она ничего этого не просила. Быть наследницей империи. Быть загнанной жертвой для охотящихся на неё зверолюдей. Ловить монахов, совокупляющихся с оборотнями. Бить тщеславных магов и целовать невидимых эльфов. Но она начинала думать — в самые безумные моменты — вдруг всё это закончится не очень плохо. В любом случае, не хуже клещей Бостро…

Брат Диас протянул руку и схватил её запястье.

И тут Алекс увидела. Великолепно скачущий, благородно красивый, словно наследный принц, ожидающий сигнала рога на королевской охоте, его позолоченный плащ был накинут на плечи и спускался по крупу коня.

Улыбка Алекс как обычно быстро угасла, и когда уголки её губ опустились, уголки его рта дернулись вверх, словно их рты были связаны системой блоков и противовесов. Если улыбка Марциана была воплощением ярости, а Константина — алчности, то это была улыбка чистой гордыни, и ей каким-то образом удалось стать худшей из трёх.

Он тронул коня:

— Позвольте представиться…

— Можно подумать, есть возможность не позволить. — пробормотала Алекс.

— …Я… герцог Савва. — он произнес имя так, словно оно каждый раз радовало его. — Владыка Икония и Мистры, адмирал критского флота, смотритель королевских конюшен и распорядитель императорской охоты, сын, внук и правнук императриц. — он взглянул на небо, словно обращаясь к более широкой аудитории, тоном человека, которому никогда не приходилось повторять дважды.

— Я догадалась, — сказала Алекс.

— А ты… — он вытащил ещё один из этих чёртовых свитков и развернул под тяжестью можно-догадаться-какой печати внизу. Папская булла, подтверждающая её личность. Похоже, у всех, кто интересовался троянским престолом, был экземпляр. — …По словам провидцев малолетней Папы, это, должно быть, моя кузина. Преподобная Алексия Пирогенет!

Алекс поморщилась:

— Можно я скажу, что никогда о ней не слышала?

— Тогда бы пришлось назвать тебя не только самозванкой, но и вруньей. — он бросил свиток и тронул лошадь, чтоб втоптать его в грязь. — Неужели ты и вправду веришь, будто такая коротышка, такая жалкий, такая лишённая каких-либо особенностей, — и он скривил губы в отрицании и отвращении, — Имеет больше прав на троянский трон, чем я, только потому, что родилась в нужной комнате?

Алекс сердито посмотрела на него:

— И это говорит человек, которого мамаша при рождении наградила кучей замысловатых титулов.

Савва побледнел от особой ярости, свойственной любому, появившемуся на всё готовенькое, когда ему говорят, будто он ничего этого не заслужил. Брат Диас мягко потянул Алекс за запястье, отступая к воротам:

— Пожалуй, не стоит его раздражать…

— Этот придурок родился сразу раздражённым, — пробормотала Алекс, но, не видя, куда ещё можно скрыться, пошла с Диасом.

— Так поздно. — за Саввой подъехала женщина. У неё была бритая голова, словно выкованная из бронзы, и шея увешана цепью с кольцами из множества металлов. За ней следовала ещё одна женщина, настолько похожая на первую, что они скорее всего были близнецами, только звенья её цепи были из разноцветного стекла. — Мы думали, ты уже не встанешь.

— Ты, наверное, пожалеешь об этом. — высокий мужчина с голодным выражением на лице выскользнул из подлеска справа от кладбища и легко оперся на палку с раздвоенным концом. Алекс уже видела подобные. Созданные, чтобы хватать мужичьё за горло и держать беспомощными на расстоянии вытянутой руки. Похоже, это могло сработать и на принцессе.

— Или, по крайней мере… — рычащий голос со странным акцентом, и его обладатель вышел из-за деревьев слева. Алекс уже видела его раньше, освещённого костром того горящего города, но при дневном свете он казался ещё выше. Распахнутый плащ открывал участок мускулистой, покрытой волосами груди и живота, тёмного от накладывающихся друг на друга татуировок. Острые клыки проступили через бороду, когда он ухмыльнулся. — Скоро увидишь.

Из леса вокруг кладбища выползало всё больше людей. С голодными взглядами охотников, ведущих нелёгкую жизнь охотников на людей: воров, убийц и еретиков, которых не хотели ловить менее безжалостные люди. Разношёрстная толпа с мечами, топорами, луками, со странным оружием: зазубренным, с крючками и цепями. Заднним числом клещи Бостро начали казаться вполне обыденными. Банда охотников на людей, шайка сухопутных пиратов — эти ублюдки были повсюду.

Алекс оставалось только отступать и надеяться, что Солнышко найдёт способ вытащить их из этой ситуации тоже.

Солнышко не видела способа вытащить их из этой ситуации.

Они были в меньшинстве, и шансы продолжали ухудшаться. Там был оборотень, поэтому ей нужно было держаться подальше от него с подветренной стороны, и не одна колдунья, а пара, поэтому нужно было держаться подальше от них, и она понятия не имела, сколько места под огромным плащом Саввы, ей казалось, там может быть сюрприз, и не такой приятный, как праздничный торт. Не то чтобы кто-то когда-либо дарил Солнышко праздничный торт. Не то чтобы она вообще знала, когда у неё день рождения. Но она слышала о них и подумала, как должно быть приятно получить такой. Вещь, к которой стоит стремиться, возможно.

Если доживёт.

Она немного оправилась после удара лошади, но рёбра всё ещё болели при задержке дыхания, голова пульсировала от голода, а живот ныл, ведь как всегда эти мерзавцы появились как раз в тот момент, когда она присела по своим ежедневным делам. Она даже приготовила несколько прекрасных блестящих листьев плюща для вытирания.

Плющ был её любимым листом в этом деле — такой гладкий, но такой прочный на разрыв.

Солнышко не видела способа вытащить их, но изо всех сил старалась, чтобы ветер дул ей в лицо, поэтому сделала глубокий вдох, поморщилась, задержав дыхание, и выскользнула за край кладбища, выискивая удобный момент.

У первого охотника, к которому она подошла, был арбалет, заряженный, но опущенный, поэтому она наклонилась над надгробием и кончиком пальца вытащила стрелу из паза, так что образовалось расстояние между тетивой и оперением. У следующего был изогнутый меч с большой предохранительной кожаной петлёй на рукояти. Шагнув вперёд, он отпустил петлю большим пальцем, а Солнышко опустилась на колени рядом с ним и тут же закрепила её обратно.

— Ты нас здорово загнала! — злорадствовал Савва. — Я надеялся вернуться в Трою ещё несколько недель назад, заявив о своём праве рождения, а не тащиться по этой богом забытой подмышке Европы.

— Ты что, не слышал, какашка позолоченная? — Вигга важно прошла через арку и хлопнула Алекс по плечу тяжёлой рукой. — Это у неё право рождения.

При виде её Датчанин издал пульсирующий рык, такой низкий, что Солнышко почувствовала его подошвами. Вытатуированные предупреждения извивались на тыльной стороне его огромных сжимающихся кулаков.

— И в качестве теологического факта, — брат Диас выглянул из-за плеча Вигги и поднял палец, как он делал, когда поправлял Алекс на занятиях, — Бог, по мнению церкви, всеведущ и вездесущ.

Солнышко юркнула за дерево, чтобы схватиться за рёбра и сделать пару глубоких вдохов. Теперь она стиснула челюсти от боли, втягивая воздух до предела, и выскользнула обратно на открытое пространство.

Крепкий мужчина в куртке с полированными латунными пуговицами подъехал к Савве. Его лошадь была обвешана вьюками и разнообразным оружием, включая несколько охотничьих копий в тонких кожаных чехлах. Он вытащил одно и с готовностью протянул, держа серебряным наконечником к себе.

— Копьё, ваша светлость?

— Нет необходимости. — Савва махнул рукой брату Диасу, словно смахивая крошки со скатерти. — Остальные меня совершенно не интересуют. — его лошадь беспокойно зашевелилась, когда Солнышко подкралась к ней, но Савва утихомирил её нетерпеливым рывком за поводья — очень мило с его стороны, ведь ещё один удар копытом для такого утра был бы перебором. — Конечно, мы можем убить тебя, если хочешь, — словно предлагал выбор между солью и без соли, — Но можешь уйти и остаться живым.

Брат Диас скривился, словно вышел под ливень:

— Я боюсь…

— Неудивительно, — сказала одна из волшебниц.

— …Мы должны отказаться. — и он придвинулся к Алекс, наполовину закрывая её своим телом. Это, вероятно, не слишком помогло бы, учитывая его тщедушное телосложение, но Солнышко всё равно оценила этот жест.

— Папское связывание. — Вигга подняла запястье, пока Солнышко с болезненным усилием расстегивала первую из пряжек подпруги седла Саввы и осторожно вытаскивала ремень, оставляя его висеть. — Но есть ещё четыре причины.

Лошадь снова шевельнулась, Савва снова дёрнул поводья:

— Просвети нас, пожалуйста.

— Я не завтракала, — прорычала Вигга, загибая один палец. — Мне не нравится, когда мне указывают что делать, — загибая другой, — И мне не нравится твоя чёртова рожа.

Тишина затянулась. Тишина, в которой Солнышко вытащила жёсткий ремень из второй пряжки.

— Это всего лишь три причины, — сказала чародейка, подъехавшая второй.

Вигга нахмурилась, глядя на свою руку, и увидела указывающий в небо палец:

— А. Ну, мой талант не столько в счёте… сколько в убийствах. — она сжала все пальцы в кулак, сжала второй, хрустнула костяшками. — И кто из вас, долбанных клоунов, первым сразится со мной?

— Я первым, — Датчанин расстегнул плащ и бросил на землю. — И последним.

Он был так же покрыт татуировками и шрамами как Вигга, но у него было гораздо больше тёмных волос и перекачанных мышц. Остальные убийцы отступили, так что Солнышко пришлось отпрыгнуть с пути одной из женщин, устроиться на надгробии, закусив губу, затем резко высвободить ноги и присесть за него, чтобы отдышаться. Вот же ублюдок, которого даже такие грозные ублюдки боялись, и кто мог их за это винить? Разъярённый оборотень с радостью порвёт на части и друзей, и врагов…

Это навело Солнышко на мысль.

Она обогнула надгробие, затаив дыхание, и мимоходом выхватила кинжал из ножен на бедре наёмницы. Клинок был острым и тонким, с зазубренным краем. Именно такой, который мог бы привести оборотня в ярость, будучи засунутым, скажем, в жопу. С тем краболюдом она не справилась, но, возможно, на этот раз ей повезёт больше.

— От тебя уже несколько дней воняет, — прорычал Датчанин Вигге, и изо рта у него капала слюна.

— От тебя тоже попахивает. — Вигга задумчиво понюхала воздух. — Пахнет… как будто кто-то обоссался от страха.

Дрожащий от ярости Датчанин присел на корточки. Солнышко на цыпочках подошла ближе. Рёбра ходили ходуном, лицо горело, рукоятка ножа скользила в ладони, взгляд был прикован к потёртым на заднице штанам. Словно ныряльщица за жемчугом, она задержала дыхание ещё на мгновение, зная, сколь мало осталось продержаться, чтобы вернуться на поверхность, и не уверенная, что хватит, вот только охотилась она с ножом не за устрицей, а за жопой оборотня, и добудет она не жемчужину, а ярость берсерка.

— Оборотни, чтоб меня! — Савва устало закатил глаза. — Ладно. Только давай побыстрее.

— О, не волнуйся. — Вигга обнажила клыки в безумной улыбке, когда Солнышко стиснула зубы, отводя нож. — Сейчас всё закончится.

С рёвом Датчанин рванулся через кладбище вперёд, обдав Солнышко грязью от мелькнувшего каблука. Вигга, рыча, бросилась на него в тот же миг, и они столкнулись с глухим стуком, словно два быка, ударились о землю и хрустя покатились по мокрой траве в облаке летящих листьев и грязи, разбив два надгробия и опрокинув ещё три.

Солнышко присела, нож застыл, лицо было забрызгано грязью. Иногда у неё всё отлично получалось даже без плана. Этот раз не стоило записывать в примеры. Она отступила к деревьям, вложила клинок в ножны, где его и нашла, а затем, поскольку всё внимание женщины было приковано к сражающимся оборотням, вытащила нож обратно и распилила пояс сзади, оставив штаны опасно свободно висеть.

Вигга оказалась сверху, её руки сотрясались от приятных горячих толчков, когда она впечатала его череп в грязь. Она закричала, пытаясь ударить его, но он поймал её большой рукой, отбросил другой, и она, покатившись по мокрой траве, поднялась, ухмыляясь, разжала кулак и поманила его.

Он прыгнул так быстро, что листья закружились от возникшего ветерка, и скользящим ударом задел её челюсть, отчего у неё загудело в ушах, а кровь прилила к голове.

Нет ничего лучше хорошей драки. Никакого тебе лабиринта аргументов, в которых можно запутаться, никаких мимолётных воспоминаний, ускользающих сквозь пальцы. Только ты и твой враг, и твоё дыхание, и твои руки, и твоя сила. Её кулак вонзился ему в живот, горячее дыхание обожгло лицо, когда он застонал, другой кулак с грохотом ударил его по рёбрам, заставив скрутиться. Он был больше, тяжелее — одеревеневший ком татуированных мышц. Однажды она сражалась с медведем, и тот был медленнее и не так зол. Она улыбнулась, увидела его улыбку — полумесяц окровавленных клыков, глаза, сияющие любовью к жизни, любовью к смерти.

Её кулак скользнул по его плечу, а он сбил её с ног, поймал, поднял в воздух, волосы хлестали по лицу, они перевернули кладбище вверх дном. Размытые деревья, рушащиеся стены разинутые рты. Он швырнул её об землю, разбил её телом надгробие, зубы стучали в голове, но она продолжала крепко держать его за спину и потянула вниз вместе с собой. Они боролись среди могил и среди обломков памятников, кожа к коже, дыхание к дыханию, рвались, царапались и извивались, пытаясь разорвать друг друга на части. Её сердце колотилось от напряжения, страха и радости от великой игры, великого испытания в глазах богов, последней пробы, чьи хватка и хребет прочнее, когда сухожилия грозили порваться от напряжения.

Она зацепила его ногой и едва хватило дыхания, чтобы оттолкнуть, отбросив его назад к дереву, и маленькие человечки разбежались с дороги. Она ударила его, но он уклонился, и костяшки её пальцев выбили из ствола огромный кусок, наполнив воздух щепками.

Её волчица проснулась и ощетинилась, вся рычащая и пускающая слюни, она чувствовала запах волка так близко, что его можно было укусить, попробовать на вкус, грызть и проглотить.

Она прыгнула на него, с трудом сжимая кулаки из-за когтей, выскакивающих из-под ногтей, с трудом ругаясь из-за непослушного языка, выросших зубов и одеревеневшей челюсти, её пасть была раскрыта, горячая слюна капала на его волосатую морду.

— Наша Спаситель… — брат Диас так крепко вцепился в сосуд с кровью святой Беатрикс, что цепь врезалась ему в шею сзади. — Одесную Бога… — он понимал, что потерял всякое право просить за себя. — Услышь мольбу… — но Алекс казалась немного более приличным человеком, это делало её хорошим объектом, за который можно попросить, и давало некий шанс на спасение. — Избавь нас от зла…

Всхлип оборвался, когда Датчанин впечатал Виггу в статую скорбящего ангела, осыпая всё осколками замшелого камня.

Он не мог сказать, кто из оборотней одерживает верх. Он едва ли мог сказать, кто из них кто, они двигались так быстро — вихрь татуировок, волос, рвущейся одежды и летящих кулаков, а может, и вовсе не кулаков, поскольку, казалось, их превращение в нечто отличное от людей было в самом разгаре.

— Что нам делать? — прошептала Алекс, которая продолжала дёргаться из стороны в сторону, наблюдая за боем.

— Что мы можем сделать? — пробормотал брат Диас. Одного из охотников уже разорвало случайным движением когтя, и он не желал быть следующим.

Оно была прижата к упавшим воротам, по которым они вчера прошли. Датчанин был сверху, его правая рука лежала на горле Вигги, а левая сжимала её запястье. Её правая рука царапала его лицо, а левая сжимала его запястье. Оба были покрыты кровью, потом, грязью и листьями.

Затем Вигга изогнулась, обнажив клыки, и брат Диас поморщился, когда они начали плевать друг на друга, рвать друг друга, кусать друг друга за рты… или…

— Ой, — сказала Алекс.

— Ай, — сказал брат Диас.

Они всё ещё боролись. Вроде того. Но, возможно, они делали и что-то ещё в то же время.

— Они…? — одна из чародеек отвернулась.

Её сестра сморщила нос:

— Фу.

Нельзя было отрицать некий дикий ритм в их движениях.

Савва потёр виски:

— Бога ради…

Они снова перекатились, ноги Вигги сжали Датчанина, сбрасывая остатки одежды, волосы торчали из-под татуированной кожи, суставы хрустели, когда конечности извивались и тёрлись друг о друга, было трудно отличить, где волк, а где человек.

Одному несчастному охотнику пришлось отскочить в сторону, когда два зверя с шипением пронеслись мимо него в разгаре трансформации, в разгаре совокупления. Звуки от ломающихся кустов и веток стихли, послышался далёкий одновременный вой, а затем повисла неловкая тишина.

Взоры охотников снова обратились к Алекс и брату Диасу в пустой арке по другую сторону разрушенного кладбища.

Савва вздохнул:

— Оборотни, мда? Он махнул рукой ближайшему арбалетчику. — Теперь можешь их убить.

Брат Диас услышал звон тетивы и вздрогнул, предвкушая мучительную боль, но вместо того, чтобы пронзить ему рёбра, болт вылетел по диагонали и свистя отскочил от разрушенной стены в десяти шагах от него, не причинив вреда.

Похоже, несмотря на явные грехи брата Диаса, Спаситель ещё не покинула его:

— Чудо… — выдохнул он.

— Что за херня? — воскликнул нахмурившийся стрелок, недоумённо глядя на своё оружие, а затем в ужасе отшатнулся. — Да что ж за херня? — в него вцепилась рука. Почерневшая, костлявая рука, покрытая комьями земли. Ломающаяся крапива хрустнула возле надгробия, земля вздыбилась, а затем лопнула, обнажив новые цепкие руки, хватающиеся за ноги испуганного человека.

— Все! — прорычал Савва. — К ору…

Его конь встал на дыбы с яростным ржанием, ремни слетели с седла, когда разлагающееся тело вцепилось сзади и вонзило гнилые зубы в круп. Повсюду были трупы, выскальзывавшие из вздыбленной земли, борющиеся с охотниками.

Колдунья с металлической цепью шагнула вперёд, сжимая в пальцах алмаз. Она произнесла слово, и земля содрогнулась, развалилась, поднявшись двумя дрожащими холмами, полными корней и обломков камня. Они обрушились, словно морские волны, зажав между собой дюжину трупов и вдавив их обратно в землю. Один вырвался, его челюсть и рука отвалились, и он потянулся к колдунье со стеклянной цепью. Она презрительно рубанула рукой, и надгробный камень оторвался от земли, пролетев в воздухе и раскромсав труп пополам. Верхняя часть тела упала в траву, а ноги продолжали волочиться к ней. Она скривила губы и яростно отшвырнула их:

— С ними некромант! — рявкнула она.

— Один из трёх… — раздался голос с другой стороны кладбища. — Лучших в Европе!

Бальтазар Шам Ивам Дракси стоял среди деревьев, его рваные штаны держались на обрывке потрёпанной верёвки. Он сжал пальцы в дрожащий кулак в жесте, как будто что-то тащил вверх. Земля разверзалась, надгробия рушились, измученная земля изрыгала трупы.

Брат Диас и представить себе не мог, как обрадуется, увидев творимым самое чёрное из Чёрных Искусств, но теперь он победно воздел кулак.

Спутанная борода мага развевались на ветру, когда Якоб из Торна промчался мимо него во весь опор, сверкая поднятым мечом в утреннем солнце.

Глава 49 «Ещё один последний бой»

Глаза первого воина так увеличились от изумления, что чуть не вылезли из орбит, когда меч Якоба раскроил ему череп.

Удивление стоит тысячи воинов. Колдовство, которое превращает самых опытных людей в толпу зелёных новобранцев, а самых закалённых рыцарей — в обоссавшихся пажей.

Следующий мог бы поднять лук, повернуться и бежать, но вместо этого просто стоял и смотрел. Достаточно было лишь дёрнуть поводья, чтобы его сбить.

Рыцари Железного ордена шли в бой с молитвами на устах, и гимн «Наша Спаситель» повторялся бесконечно, пока не потерял всякий смысл, гудя над полем боя, словно пчёлы над клевером. У Якоба это вошло в привычку на всю жизнь — рычать, молясь о грядущем спасении, продираясь сквозь кровавые стычки, но за долгие годы он отказался от молитв, а затем и от проклятий. Теперь он стиснул ноющие зубы, сберегая дыхание, и оставил высшую цель тем, у кого было больше веры и меньше старых ран. Человек с рыжей бородой бросился на него, выхватывая свой кривой меч…

Но меч застрял в ножнах. Забыл снять петлю с рукояти. Якоб не стал бы одним из самых ненавидимых людей Европы, отказываясь от таких даров.

Он промахнулся по голове Рыжей Бороды, но удар всё же рассек тому плечо, швырнул его, воющего, на надгробие, где гнилые руки вырвались из земли, приняли и обняли его.

Мертвецы были повсюду: с пустыми зияющими глазницами, бумажная кожа, натянутая на кости, хватавшие, царапавшие, кусавшие. Не самые лучшие бойцы, но они, безусловно, пугали, когда появлялись без приглашения. Человек в самом нелепом плаще, какой Якоб когда-либо видел — а он в своё время насмотрелся на драпированных гордецов — тыкал мертвеца позолоченным копьём, но это был неудачный выбор оружия против уже мёртвого, и всё, что он делал — сдирал куски гнилой кожи с черепа.

Конь Якоба перепрыгнул через осыпающуюся могилу — главным было удержаться в седле, сжимая поводья ноющей рукой со щитом. Битва едва началась, а тело уже ныло от боли. Вечно жертва, вечно раненный. К счастью, конь, которого он не вернул графу Радосаву, был грозным зверем, хорошо обученным для войны и жаждущим кровавого дела. Он сделал большую часть работы.

Плащеносец наконец бросил возню с трупами и развернул своего боевого коня. Поднял копьё, а Якоб поднял щит, чтобы встретить его.

Человек беспомощно взвизгнул, когда его конь рванулся вперёд, седло и всадник соскользнули набок, и он едва не задел наёмницу, которая спотыкалась между надгробиями, одной рукой поддерживая штаны, а другой отчаянно отбиваясь от вцепившегося трупа.

Якоб видел в бою самые странные вещи — невероятную удачу или милость Господа, смотря кого спросить — но эта удача очень напоминала дело рук невидимого эльфа.

Кладбище превратилось в хаос. Якоб проложил кровавый путь сквозь ряды врагов, или, по крайней мере, держался за коня, пока тот его прокладывал. Бальтазар проскакал мимо, дико подпрыгивая в седле. Баптиста следовала за ним, низко пригнувшись, одной рукой сжимая поводья, другой — прижимая к голове шляпу. В конце концов, она была очень опытной наездницей. Провела месяц, выступая на ипподроме в Александрии.

Стук копыт напомнил Якобу о его миссии по снятию осады Керака. В тот вечер он повёл двенадцать сотен воинов в одну из самых мощных крепостей Европы. Сегодня утром он повёл некроманта, страдающего от личностного кризиса, и недовольного мастера на все руки в монастырь, где даже не было дверей. Достойное подведение итогов его службы. Он грохотал копытами по мощёному двору, намереваясь спрыгнуть с коня, как это было при Кераке, когда изголодавшиеся рыцари пали к его ногам, вознося хвалу Богу за доблесть. Однако у коня были другие планы, он всё ещё тащил поводья, желая сражаться. Каким-то чудом Якоб смог перекинуть ногу через круп коня, но другая застряла в стремени, поэтому он, рыча проклятиями, оказался протащен через весь двор и огромную лужу.

— Дерьмо! Стой! — он наконец освободил ногу и рухнул на бок, набрав в рот травы.

— Ты жив! — выпалила Алекс, всё так же настолько не похожая императрицу Востока, насколько можно представить.

— Ну… — он оскалился поднимаясь. — Не все желания исполняются.

— Слава Спаситель, и ты здесь! — брат Диас потерял свою рясу и отрастил бороду, рубаха была разорвана, а волосы взъерошены. Он был похож на удивительно жизнерадостного нищего.

— Ни за что на свете не пропустил бы, — ответил Бальтазар, он был похож на удивительно унылого нищего.

— Ещё один последний бой, — прорычал Якоб, поднимая щит.

— Третий за этот поход. — Баптиста выглянула через рваную дыру, которая когда-то была окном. — Когда же мы начнём называть их поединками?

Радость битвы угасала. Словно пирушка стареющего пьяницы, радость с каждым разом становилась всё короче, а боль и отвращение нарастали всё быстрее. Якоб прижался к камням у ворот, рассматривая кладбище, где два десятка закалённых убийц оправляясь от шока стремительно переходили к ярости, рубя последние трупы-марионетки Бальтазара на дергающиеся куски.

— О, Боже! — Алекс схватилась за голову. — Всё как в гостинице!

— Нет-нет, — процедил Бальтазар сквозь зубы. — В гостинице была дверь.

Солнышко нырнула в разрытую могилу, чтобы отдышаться, прижавшись затылком к покосившемуся надгробию. Честно говоря, отдышаться ей не удавалось. Каждый вдох был ножом под ребро, каждый выдох — молотом в спину. Трудно было собраться и двигаться. Очень трудно было собраться и бороться.

Но если ждать, пока всё станет идеально, ничего не добьёшься.

Для такого угрюмого человека Якоб из Торна, несомненно, произвёл потрясающее впечатление. Его атака оставила пару убитых охотников — ещё несколько катались и выли — и в целом посеяла ужасную сумятицу.

Савва выхватил новое копьё у своего оруженосца, который спешил за господином, пытаясь освободить того от руки трупа, всё ещё цеплявшейся за золотой плащ, и сердито ткнул в сторону монастыря, крича:

— Убейте их всех!

Солнышко очень хотелось бы подкрасться и дать ему пинка под зад, но она давно научилась не форсировать события. Терпение — главная из Двенадцати Добродетелей, та, из которой вытекают все остальные, как несомненно скучно поучал бы брат Диас. В конце концов, случай даст каждому заслуженного пинка под зад.

А пока колдуньи представляли собой куда большую проблему. Они взялись за руки и бродили среди могил закрыв глаза. Там, где они проходили, камни вырывались из земли и высасывались из могил, кружась в воздухе, пока их не окружала спираль из летящей земли и вертящихся кусков надгробий. И тогда мертвецы стирались с лица земли и превращались в костную муку очередным каменным ураганом.

Солнышко затаила дыхание, затем выскочила из могилы и побежала к монастырю, как и большинство охотников. Тот, чьи шнурки она связала, только что умудрился их развязать, поэтому она, проходя мимо, столкнула его плечом в открытую могилу, застряла между двумя мужчинами в воротах, ударила одного локтем в лицо, затем уклонилась от яростного удара, направленного на другого, и проскользнула во двор.

Внутри царил не меньший хаос.

Один охотник лежал неподвижно, вокруг его головы растекалась красная лужа. Другой пополз к воротам держась за ногу и оставляя за собой кровавый след. Якоб упрямо пятился по булыжникам к разрушенному монастырю, пригнувшись за щитом, в дерево которого уже были воткнуты два арбалетных болта. Конь, на котором он приехал, дико взбрыкивал в противоположном углу. Солнышко успела разглядеть Бальтазара, Алекс и брата Диаса, жмущихся друг к другу за Якобом и его щитом — они были в панике.

Два охотника — крупный и мелкий — кружили справа и слева, пытаясь напасть на Якоба с двух сторон. Крупный перешагивал через своего мёртвого товарища, когда тот поднялся, словно игрушка на пружине, и, несмотря на вывалившиеся из раскроенного черепа мозги, вонзил зубы живому охотнику в бедро.

Якоб шагнул навстречу мелкому и оттолкнул его щитом. Баптиста выскочила откуда-то сзади, полоснула охотника по ноге одним кинжалом, а вторым — по лицу, но Алекс и брат Диас остались на открытом пространстве, цепляясь друг за друга.

Охотник опустился на колени рядом с Солнышко, направив заряженный арбалет на Алекс.

— Попалась, сучка, — прошептал он и спустил крючок.

Ничего не произошло, потому что Солнышко подошла и засунула палец под скобу. Ей пришлось закусить губу, когда он яростно зажал её палец спусковым крючком, но к тому времени Якоб уже прикрыл щитом остальных.

— Что за чёрт? — стрелок опустил арбалет, чтобы повозиться с пружиной. Солнышко не составило труда самой нажать на спусковой крючок. Стрелок издал громкий вопль, когда болт пригвоздил его ногу к земле. Затем Солнышко вырвала арбалет из его рук и подбросила. Баптиста выскочила из-за щита Якоба и поймала, словно это был отрепетированный цирковой номер.

— Это был твой план? — услышала Солнышко визг брата Диаса, когда на четвереньках обогнула раненого стрелка и бросилась к остальным, лёгкие горели от нехватки воздуха.

— Почему это у меня должен быть план? — прорычал Якоб, отступая под одну из арок террасы. Крыша давно обрушилась, голые колонны торчали в небо. — Какой у тебя план?

Он приготовился встретить невысокого, коренастого ублюдка, мчавшегося по двору, но Солнышко выставила ботинок и зацепила его ногу, когда тот пробегал мимо, превратив его боевой клич в шокированный вопль и заставив потерять равновесие, чтобы Якоб успел развернуться и одним ловким ударом снести ему половину головы. Солнышко обогнула старого рыцаря, прижавшись к его спине, чтобы перевести дух. Опираясь на него, она чувствовала себя приятно знакомо. Как у любимого дерева.

— Рада тебя видеть, — пробормотала она.

— Рад тебя не видеть, — хмыкнул в ответ Якоб.

Она почувствовала, как его плечи дрогнули от удара по щиту, вдохнула и отвернулась. Хитрый охотник обошёл его сбоку, занося копьё для удара, и Солнышко поймала древко, крепко упёрлась пятками. Он испытал настоящий шок, потому что копьё не двигалось, и, поскольку она не могла одновременно удерживать и копьё, и дыхание, ещё больше удивился, когда обернувшись увидел, как она тянет его назад.

Он отпустил копьё, и Солнышко свалилась, ударив себя древком прямо в лицо. Хитрый охотник повернулся к ней, выхватив топор:

— Ты, долбанная… — Баптиста ударила его по голове прикладом арбалета. Он завалился на Солнышко, выронив топор, и схватился за голову, Якоб ударил его краем щита, отбросил к одной из колонн, отскочил прямо на Солнышко и сбил её с ног прямо в лужу.

— Видел это? — высокий смотрел прямо на неё. Вернее, туда, где она была, когда последний раз вдыхала. Он нацелил копьё, хмуро глядя на красноречивые круги на поверхности лужи.

— Куда оно делось? — рявкнул коротышка, и ударил булавой по воздуху, сначала в одну сторону, потом в другую. Шипастое навершие пролетело в дюйме от носа Солнышко, она отстранилась, снова наступив в лужу. Её спина упёрлась в стену, и она едва успела задержать дыхание пригнувшись под блеснувшим остриём копья высокого. Низкий бросился на неё замахиваясь, но предпочёл широко расставить ноги, чтобы она могла упасть под его булавой, проскользнуть между его сапогами и оказаться позади него на сухом участке земли, сделать быстрый вдох, пока его высокий друг смотрел в другую сторону, а затем со всей силы пнуть его прямо между ног.

Солнышко отчаянно искала возможность вдохнуть, поэтому, когда противник согнулся пополам, использовала врагов как лестницу: упёрлась правым ботинком ему в зад, левым — в затылок, затем правым — в плечо высокого и прыгнула. Она пролетела по воздуху, затаив дыхание, ухватилась за обрушивающуюся верхушку одной из колонн, взобралась на вершину разрушенной колоннады — лёгкие уже разрывались — перевернулась на спину и распласталась, глядя в белое небо, пытаясь дышать бесшумно, несмотря на боль в рёбрах, жжение во рту, жжение в руках и синяк на груди от удара о стену, и отчаянно надеялась, что никто не заметит её торчащие ноги. Она слышала, как всё ещё бушевала битва: лязг оружия, ругань, вопли раненых, рычание Саввы:

— Ради всего святого, убейте этих ублюдков!

Она сделала ещё один вдох, задержала дыхание и вскарабкалась выше.

Слева от неё была проломленная крыша монастыря, и между гнилыми досками она видела Якоба у дверного проёма, с поднятым щитом, пока остальные пробирались внутрь. Справа — двор, охотники, указывающие на цели, кричащие, сбегающиеся к пастве часовни Святой Целесообразности.

Солнышко схватила камень и метнула в арбалетчика. Камень пролетел мимо, но прошёл достаточно близко к его голове, чтобы он вздрогнул, и болт пролетел мимо. Другой лучник развернулся, направив лук в сторону досок, за которыми пряталась Солнышко, и она сочла благоразумным переместиться, помчавшись по крыше разрушенного монастыря, подхватывая каждый обломок кладки, который попадался ей на глаза, и швыряя в охотников, заставляя их ошеломлённо уворачиваться.

Люди не всегда догадываются посмотреть вверх, но прищуренные глаза одной из близнецов устремились на вершину колоннады:

— Там, наверху…

За это следующий камень угодил ей прямо в лоб, отбросив с пронзительным криком к стене. Солнышко чувствовала, что в ударе геоманта камнем есть поэтическая справедливость, но вторая сестра, кажется, не увидела ничего смешного.

С яростным криком она ткнула ладонями в стену, вызвав бурю пыли и щепок. Солнышко ускорила шаг, быстро перебравшись на другую сторону, но смертельная волна всё равно задела её бок, оцарапала щеку, чуть не сбила с ног.

Шатаясь, она пробежала по узкой полоске осыпающейся стены, каждый шаг был опаснее предыдущего, а потом нога наткнулась на неустойчивый камень, и она чуть не упала. Ей ничего не оставалось, как отчаянно вдохнуть.

— Там!

Колоннада разлетелась под сапогами Солнышко, и она взмыла в воздух, отчаянно перебирая ногами, падая, цепляясь за пустоту. Земля как обычно устремилась ей навстречу, и она, покатившись сквозь заросли крапивы, сползла вниз, хватаясь за ребра. На неё посыпались мелкие камни, и она протяжно застонала.

Они ворвались в дверь, их отчаянное дыхание стало звучать приглушённо. После яркого света двора здесь была адская тьма, в узких окнах кружилась пыль. Когда глаза Бальтазара привыкли к темноте, он увидел длинный зал, заставленный рядами обветшалых коек, затянутых паутиной. Лазарет, заключил он, где монахи до самого конца оказывали помощь обречённым жертвам эпидемии.

Из огня да в чумной дом. Якоб отбросил щит в сторону и упёрся плечом в дверь, захлопнув её настолько, насколько это вообще возможно для двери в таком состоянии. Она была такой же древней и корявой, как и сам рыцарь. Сквозь покоробленные доски и изъеденные ржавчиной петли пробивались лучики света. Брат Диас, царапая щеколду, обнаружил, что замок сломан, и осталась лишь одна петля.

— Бесполезно! — пробормотал монах.

— Понятно, — прорычал рыцарь. — Найди чем заклинить!

Бальтазар почти не слушал. Мысли его всё ещё лихорадочно метались после того, как он увидел этих колдуний-близнецов: практиков геомантии и аэромантии, двух якобы противоположных дисциплин, которые не только работали в высокоэффективной гармонии, но и, по-видимому, пользовались идентичными техниками для воздействия на выбранную стихию…

— Кто-нибудь пострадал? — проворчал Якоб.

— Кто-нибудь не пострадал? — резко бросила Баптиста. Она поставила большой арбалет, чтобы упереться ботинком в упавший щит Якоба и выдернуть болты, застрявшие в лицевой стороне.

— Использование магии… — Бальтазар сложил ладони вместе, задумчиво вытянул их вперёд, как это делали близнецы. — Создать волну сквозь материю… — он видел, как это делается с водой, но такое… неужели Гасдрубал и Целлибус, так долго считавшиеся высшими авторитетами в области природы стихий, допустили фундаментальное заблуждение? Что земля и воздух на самом деле не противоположности, а каким-то образом состоят из одной и той же субстанции…?

— Солнышко здесь? — пропищала Алекс.

— Для такого в ней слишком много здравого смысла, — прорычал Якоб.

— По крайней мере, мы снова вместе.

— О да, — сказала Баптиста. — Ведь было бы обидно умереть по отдельности — чёрт возьми! — один из болтов оказался в её расцарапанных руках, и она начала выковыривать другой кинжалом.

— Боже мой… — прошептал Бальтазар. Он почувствовал, как дрожит на пороге благоговейного прозрения. Возможно ли… что вся материя имеет некую общую фундаментальную природу? Это…

Мощный удар сотряс дверь на одной петле и вырвал его из задумчивости.

— Святая Беатрикс… — прохныкал брат Диас, прижимаясь к Якобу. Каблуки его изношенных ботинок оставляли следы на грязном полу, а дверь содрогалась от новых ударов.

Был миг, когда впервые увидев принцессу и монаха, жмущихся у ворот монастыря, Бальтазар неожиданно обрадовался, обнаружив их живыми. Однако уже через несколько мгновений после воссоединения он вспомнил, почему эта часть паствы нравилась ему почти так же мало, как другая.

— О, святая Беатрикс…

— Очень сомневаюсь, что она вытащит нас отсюда, — огрызнулся Бальтазар. Многие из ветхих кроватей всё ещё были заняты. Те, которым, как он полагал, уже не пришло помощи, когда монастырь был оставлен. — И снова Бальтазару Шаму Иваму Дракси предстоит спасти положение! — он сорвал изъеденные молью остатки одеяла в облаке пыли, обнажив совершенно невзрачный, иссохший труп, застывший в предсмертных муках.

— Ох, — сказала Алекс, съёжившись. — Они же умерли от чумы?

— Если нам доведётся умереть от чумы, я сочту это чудом. — Бальтазар начал поднимать мертвецов. У него не было времени на свои обычные почтительные уговоры, вместо этого пришлось выдёргивать из их последних органов все остатки, грубо вырывая из последнего пристанища.

— Фу, — сказала Баптиста, когда рядом с ней с гнилой кровати с трудом выбралось тело, забыв одну ногу. Оно подпрыгнуло и споткнулось о другое тело, и оба они растянулись среди коек.

— Фу! — воскликнул брат Диас, когда разваливающиеся трупы невидяще врезались в дверь по обе стороны от него. У одного из них тут же отвалилась челюсть, упав на плечо монаха, и тот, содрогнувшись от ужаса, отмахнулся.

— Делаю всё возможное используя имеющиеся материалы! — прорычал Бальтазар, заставляя новые трупы хромать шатаясь к двери. — Не будет ли это слишком, если я попрошу по достоинству оценить мою работу?

Пот щекотал его лицо от усилий, но они были слишком старыми, слишком сухими, их сухожилия были хрупкими, как солома. У одного отвалилась голова, когда он скатывался с кровати. Другой рассыпался на части при ходьбе, пока не осталась одна рука, волочащая затянутую тряпками грудную клетку. Возможно, если бы кому-то нужно было завязать шнурки, он мог бы помочь, но в смертельной схватке был совершенно бесполезен.

— Это твой лучший результат? — выплюнула Баптиста, ковыряя кинжалом щит Якоба. — Я думала, ты лучший некромант Европы — ха! — она торжествующе подняла освобождённый болт.

— Эти трупы частично мумифицированы! — Бальтазар смахнул пот с лица. — Они как бумажные! Если бы у меня было время подготовиться…

— Может, попросить их дать нам час? — прорычал Якоб, когда дверь слегка приоткрылась, и он попытался её захлопнуть. — Проверьте ту дверь!

Алекс бросилась к арке в глубине комнаты и замерла, уставившись на пол:

— Выглядит плохо. — поднималась пыль, взбалтываемая неощутимым сквозняком. Раздалось слабое шипение, когда отслоившаяся штукатурка, разбросанная по полу, начала вибрировать, а затем и подниматься. — Это плохо?

Словно в ответ раздался громкий хлопок, и по стене побежали трещины. Пять трещин, расходящихся звездой.

— Ужасно интересно… — пробормотал Бальтазар. Один из этих близнецов, возможно, был самым одаренным геомантом, которого он когда-либо видел. Если ученики Евдоксии были способны на такие подвиги, он начал задаваться вопросом, не могла ли сама императрица на самом деле метать молнии…

— Интересно? — Баптиста протиснулась мимо с украденным арбалетом в одной руке и трофейным болтом в другой. — Или ужасно?

— И то, и другое, — вынужден был признать Бальтазар. — Нам, пожалуй, стоит перебраться…

— Куда тут перебираться? — взвизгнул брат Диас.

На этот раз монах был прав. Насколько Бальтазар мог судить, пока они неслись к обители — вопреки его ясно выраженным здравым опасениям — монастырь находился на краю хребта и с двух сторон был окружён отвесными скалами. Несомненно, это было чудесное место для созерцательного уединения монахов, когда-то живших здесь, но отнюдь не преимущество для разношёрстной кучки осуждённых еретиков, пытающихся спасти свои жизни. По всей вероятности, они отступали к очень длинному обрыву.

Тем не менее, по мере того, как трещины распространялись, а вибрирующие осколки камня и раствора свободно кружились и парили к потолку, Бальтазар обнаружил, что ему гораздо больше нравится идея длинного обрыва на некотором расстоянии, чем колоссальная тяжесть падающей прямо на него кладки. О падении можно было беспокоиться пока падаешь, что, по сути, и происходило с тех пор, как они покинули Небесный Дворец. Девизом часовни Святой Целесообразности можно было считать: «Придумай что-нибудь на ходу».

— Куда угодно! — взревел Бальтазар. — Они рушат стены! — несколько блоков сорвались с места и упали, продолжая дрожать.

— Уходи! — рявкнул Якоб брату Диасу.

— Святая Беатрикс… — простонал священник, затем отпустил дверь и побежал.

— Ты с нами, — сказал Бальтазар, хватая за ремни изрезанный кинжалом щит Якоба. Надо признать, его тяжесть на мгновение ошеломила его. Старый рыцарь всё ещё цеплялся за дверь, вокруг него рассыпались трупы Бальтазара, его сапоги скользили по груде их останков.

— Уводи принцессу.

— Не время для героизма. — Бальтазар съёжился, когда одна из балок с оглушительным звуком треснула, и сквозь дыры в крыше внезапно прорезался свет. — Какие бы грехи ты ни совершил, они не будут искуплены под горой обломков!

Прищуренные глаза Якоба блеснули в полумраке:

— Не знал, что тебя волнуют мои грехи.

— Чисто эгоистичное решение! Мои шансы выше, если ты будешь держать щит. — и он сунул его Якобу. — А теперь, пожалуйста, уйдём, пока весь монастырь не обрушился на наши головы!

Брат Диас прошмыгнул в дверной проём и столкнулся с Алекс. Они вдвоём растянулись на покоробленном каменном полу заброшенной церкви. Сердце монастыря, куда монахи трижды в день приходили толпой петь псалмы. Теперь единственными псалмами здесь был песни птиц, гнездящихся на полуразрушенной колокольне. Большинство стен сохранило первоначальную высоту, филигранная каменная кладка виднелась в пустых проёмах, участки штукатурки демонстрировали следы богатых фресок, но крыша давно исчезла. Некоторые из величественных сводов, возвышавшихся над ними, казались чёрными на фоне яркого света. Другие обрушились, превратившись в разрозненные фрагменты, заросшие ежевикой. Алтарный камень всё ещё стоял на месте — блок чёрного базальта, очень похожий на камень из монастыря, где был заточён брат Диас. Куда он сам себя заточил.

За алтарём в более счастливые времена витражи изображали вознесение Спаситель на небеса, деяния святых или ангелов, идущих на праведную войну — проблеск божественного, сошедшего на землю. Теперь же оставалось лишь небо, затянутое облаками. Монастырь явно просел со времён Долгой Оспы, и вся задняя стена обрушилась со скалы, оставив после себя рваные плиты. Брат Диас вскочил на ноги, затем резко обернулся, когда скрежет неспокойной земли позади превратился в грохот, от которого у него зазвенели зубы.

Алекс схватила его руку:

— Где остальные?

— Идут, — прохрипела Баптиста, зажав в зубах спасённый арбалетный болт, обеими руками пытаясь натянуть тетиву. — Дерьмо! — болт выскользнул из её рук, и она замахала ободранными пальцами.

Шум превратился в оглушительный грохот, и брат Диас кашляя отшатнулся. Из дверного проёма в разрушенный неф повалили клубы пыли. Раздалось несколько тихих ударов.

Все затаили дыхание.

Затем Якоб, хромая, вышел из мрака, держа в одной руке разбитый щит, а другой придерживал лежащего на плечах Бальтазара. Оба были покрыты кровью и пылью.

— Слава Спаситель, — выдохнул брат Диас, бросаясь им на помощь.

— Поблагодарим, когда будем в Трое, — простонала Баптиста, приклад арбалета уперся ей в живот в последней попытке зарядить его.

— Сюда! — Алекс бежала к низкому дверному проёму, где обрушилась задняя часть храма. Брат Диас бросился за ней, мимо алтаря, чья поверхность за столетия богослужений отполировалась до зеркального блеска.

— Осторожно! — прорычал сзади Якоб, крик перешёл в хриплый кашель, пока Алекс пробиралась по рваному краю, за которым зияло небо, несколько плит всё ещё держались там, где укоренились кусты и молодые деревца…

С грохотом целая секция провалилась в небытие. Брат Диас мельком увидел лицо Алекс, соскользнувшую вместе с ним, мелькнувшие ноги, и вот она уже отчаянно цеплялась за рушащийся пол. Он рванулся вперёд, приложившись челюстью о землю, и схватил её за запястья. Оба беспомощно смотрели друг на друга, пока он скользил за ней. Длинный обрыв превратился в тошнотворное зрелище, не совсем отвесный, но более чем достаточно отвесный. Острые камни падали в лес далеко внизу. Сапоги Алекс сбивали камни, пока она отчаянно брыкалась, пытаясь удержаться.

Что-то врезалось в него. Баптиста цеплялась за его штаны. Он слышал её рычание, когда она тянула его к себе, рычал сам, хватаясь за запястья Алекс, яростно стиснув зубы. Он слышал стон Бальтазара, когда тот схватил Баптисту и добавил свой вес к человеческой цепи. Алекс начала медленно подниматься.

Раздался хлопок, разрыв — брат Диас, возможно, и не хотел отпускать, но его трофейные штаны оказались более кровожадными, он чувствовал, как выскальзывает из рвущегося пояса. Сделал ещё один отчаянный рывок. Алекс зарычала, начала извиваться и вдруг нащупала опору под ногами, хотя край продолжал осыпаться.

Четверо рухнули на алтарный камень, потные, пыльные, хрипящие, спутавшись, уставившись в сторону обрыва.

— В другую сторону, — выдохнула Алекс.

— Не думаю, — сказал Якоб, пятясь к ним, прикрываясь щитом.

Через старый главный вход церкви проходили люди, и не для того, чтобы молиться. Охотники. Некоторые в крови. Все в гневе. Не меньше дюжины — брат Диас был не в состоянии точно подсчитать. Близнецы-колдуньи шли вместе с ними, их одинаковые смертоносные взгляды были направлены на алтарь. Медленные хлопки эхом отдавались от голых каменных стен, и Савва следовал за ними. Он всё ещё был в этом нелепом плаще, оруженосец шаркал рядом, покрытый пылью, прижимая к груди три копья.

— Храбрая попытка! — воскликнул Савва, когда Алекс потащила брата Диаса за алтарь, с одной стороны которого был твёрдый камень, а с другой — пустое небо. — Но, похоже, вы сбились с пути!

Глава 50 «Ангел Трои»

Солнышко с трудом села.

Ребра пульсировали сильнее, чем когда-либо, к тому же болели рот и рука, а ещё она упала в заросли крапивы, так что в довершение всего тело жгло.

Она с трудом поднялась на ноги. Штаны были порваны, нога содрана до крови, но всё сгибалась в нужных местах. Она находилась внутри старого склада, наверное, крыши давно нет, вообще ничего нет, кроме сорняков и луж. Вокруг разносились гневные звуки. Крики и вопли, грохот и удары. Значит, битва продолжается. Она шагнула к единственной двери и замерла.

— Где ты?.. — голос был крайне неприятным, чем-то средним между рычанием и пением. — Я знаю, ты здесь… — возможно, напевает, кто будет петь, когда можно держать себя в руках? — Не нужно прятаться… — она уже слышала этот голос раньше, у костра, когда впервые увидела Савву, и почувствовала острую потребность спрятаться. Она как всегда набрала воздуха в грудь и присела на корточки.

Сначала показался кончик его копья. Раздвоенное копье с зазубренными изнутри краями двух лезвий. Оно напомнило о рогатинах, которыми ловят большую рыбу, и ей не хотелось на него налететь, она прижалась к стене, вросла в неё, словно свежая штукатурка.

Владелец копья был ещё менее привлекательным, чем его оружие. Очень высокий и очень худой, с гладкими волосами, свисающими на рябое лицо, с кучей разномастных присвоенных цепей на жилистой шее.

— А ты хитрюшка, правда? — Его глаза заметались, ужасно коварные, ужасно бдительные. Из-за сорняков и луж передвигаться неслышно было трудно, поэтому Солнышко замерла очень, очень неподвижно. — Очень хитрая, но не только ты…

Он взмахнул копьём по большой дуге, кончик задел стену, затем ещё раз — ниже, и Солнышко увернулась от первого, затем съёжилась в углу от второго и, скосившись наблюдала, как остриё копья пролетело мимо её носа. Ветер раздражающе щекотал кончик, и ей пришлось отчаянно ёрзать, отчего щекотка становилась только сильнее. Боже, ей хотелось чихнуть, воздух быстро кончался, лицо горело, мочка уха болела.

— Там, откуда я родом… — проворковал охотник, медленно отворачиваясь, — Меня называют Людоловом, потому что нет никого, кого я не мог бы поймать.

Он прыгнул, злобно нанося удары слева и справа, вверх и вниз. Она изогнулась вбок, втянула живот и поморщилась от боли в ребрах, когда сверкающие острия пронеслись мимо неё с одной стороны, затем ещё ближе с другой, едва не зацепив свободные края рубашки.

— Почему не выходишь? — снова промурлыкал он, расхаживая по складу. — Покажись.

Какого чёрта она здесь делает? Рядом с человеком, который так напевает? С такой ухмылкой? С таким копьём? Совсем не заманчивое приглашение. Он начал отворачиваться, скользя между сорняками, держа копьё в одной руке, каждый шаг был мягким и бесшумным.

Рёбра Солнышко ныли от боли. В голове стучало, перед глазами плыли яркие пятна. Она заставила себя задержать дыхание ещё на мгновение, глядя как он медленно, очень медленно отворачивался, пока наконец не оказался к ней спиной, и она жадно глотнула воздуха.

Он лишь шевельнул головой. Может быть, заметил краем глаза. Она уже исчезла, но с торжествующим ликованием он развернулся, выхватывая что-то из-за спины.

Это расползалось в воздухе, как огромная паутина. В лучший день Солнышко, возможно, успела бы выскользнуть из-под неё. Но она была избита, истощена, ничего не ела и не могла как следует вдохнуть. Сеть навалилась на неё, гораздо тяжелее, чем казалась, и Солнышко билась и брыкалась, но освободиться не могла. Чем больше она боролась, тем сильнее застревала, съежившись в углу на коленях, почувствовала, как что-то острое упирается ей в бок, и перестала бороться.

— Тсс, тсс, тсс. — он ткнул её пяткой копья, и она застонала. Больше не было смысла задерживать дыхание. Видел он её или нет, но сеть, чёрт возьми, была видна, так что она позволила себе с хрипом вдохнуть.

— Разве так не лучше? — Солнышко определённо так не думала, он присел рядом с ней и просунул длинные пальцы в сеть. — А теперь посмотрим на это, — козлина пел громче прежнего, откидывая её голову назад, убирая волосы, болезненно сжимая кончик уха между большим и указательным пальцами, это было очень больно. — Может быть, теперь… меня будут звать Эльфолов.

— У меня есть для тебя предложение! — рявкнул Якоб, когда охотники рассредоточились по дальнему концу нефа. Положение было отчаянным, его товарищи съёжились за алтарём, вооружённые единственным арбалетным болтом. Пришло время цепляться за малейшую возможность.

— Что у тебя есть такого, чего я не возьму с твоего трупа? — фыркнул Савва, и несколько его приспешников захихикали.

Якоб выпятил грудь и вытянулся во весь рост:

— Честь! — взревел он, и слово отскочило от разрушенных стен, заставив всех смеяться.

Было время, когда Якоб ценил честь больше добродетели, ценил честь выше драгоценностей. Эта одержимость влекла его во тьму, и там, среди тел друзей, он познал её истинную ценность. Но всегда найдутся люди, которым нужно усвоить этот урок самостоятельно.

— Ты и я! — он указал мечом вниз, на разрушенный неф. — Здесь и сейчас! Насмерть. — он не упомянул, что некоторым смерть давалась легче, чем другим. Он дал клятву честности, а не клятву выболтать все подробности.

Савва взглянул на своих наёмников, и все они обернулись к нему. Все осуждающе. Не было ни одной веской причины принять вызов. Едва ли была даже плохая. Только гордыня. Но Якоб знал о гордыне больше, чем кто-либо другой. В юности он сам чуть не погиб из-неё. И за всю свою долгую жизнь он не видел человека, более раздутого от гордыни, чем этот дурак в золотом плаще.

Савва поднял подбородок, прищурился, и повисло долгое молчание.

— Мой господин, — пробормотал оруженосец, — Вы не можете…

— Тсс. — не отводя взгляда, Савва протянул руку и щёлкнул пальцами, и Якоб понял, что рассчитал правильно. Люди, всё получившие от рождения, часто горят желанием доказать, что всего заслуживают. Оруженосец резко вздохнул и вложил копьё в руку своего господина. — Твои… соратники… — Савва презрительно усмехнулся, глядя на алтарь, — Не вмешаются?

— Для них — это дело чести, — сказал Якоб. Учитывая состав из откровенной воровки, осуждённого еретика и Баптисты, он сомневался, что честь хоть в малейшей степени может остановить их.

Одна из чародеек хмыкнула с отвращением:

— Никогда не доверяй некроманту. Давайте…

— Если попытаются что-нибудь затеять, — рявкнул Савва, — можешь обрушить храм им на головы. А пока не вмешивайся. — он повернулся к Якобу, властно тряхнул головой. — Тогда, насмерть!

— Без этого поединок не так уж хорош. — Якоб медленно оглядел наёмников Саввы, затем медленно шмыгнул носом и сплюнул на покорёженные плиты. — Честно говоря, твои приспешники меня немного разочаровали. Твой брат Марциан набирал рекрутов на скотном дворе, твой брат Константин — на дне каменистого пруда. — он принял боевую позу. Или, по крайней мере, настолько близко к ней, насколько позволяли колени. — Разве твоя мать не дала тебе игрушек?

— О, я получил свою долю даров Евдоксии. — Савва улыбнулся как человек, никогда не признающий ошибок. — Мои братья, подобно мелким богам, желали переделать эксперименты матери по своему образу и подобию. Марциан подстрекал их стать мясниками, чтобы они завоевывали мир для него. Константин наряжал их пиратами, чтобы они грабили для него. Ни один из них не был лишён амбиций. — свободной рукой он расстегнул застёжку своего позолоченного плаща. — Но они не умели смотреть шире. — одним движением он отбросил плащ и с громким шелестом и порывом ветра расправил могучие крылья над нефом церкви, белые перья почти касались увитых плющом колонн по обе стороны.

— Теперь… — Савва упёрся кулаком в бедро и со звоном ударил древком копья о землю. Человек. С крыльями. В позе статуи. — Понимаешь, почему меня называют Ангелом Трои!

Якоб расхохотался. Он не мог сдержаться. Он закашлялся, слегка рыгнул, ему пришлось приподнять щит, чтобы хоть как-то облегчить боль, пока он глотал:

— Я видел ангелов и демонов, мальчик. — он вздохнул, вытирая глаза рукавом. — Ангелы пугали меня больше. Я их меньше понимал. — он оглядел Савву с ног до головы и фыркнул. — Ты не станешь им, пришивая к спине отходы птичьей фермы.

Улыбка Саввы медленно сменилась хмурым взглядом.

— Посмотрим, — сказал он.

За последние несколько месяцев жизни Алекс безумие стало привычкой, ужасающее — неудивительным, а невозможное — обыденностью. Но даже ей случилось поднять брови при виде этой картины:

— У него крылья, — пробормотала она. Иногда просто нужно сказать вслух. Во всяком случае, это объясняло странный плащ. Наверное, ему было трудно найти что-то подходящее.

Савва откинулся, затем рванулся вперёд, сжав кулаки и расставив ноги, пока эти невероятные белые крылья били, били, били всё сильнее.

Алекс прищурилась, увидев бурю пыли, песка и странное выпавшее перо. Якоб вцепился в щит, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах в порыве ветра, а Савва разбежался и взмыл в воздух, мощно взмахнув крыльями, которые вознесли его над нефом. Он рухнул вниз с гулким визгом, копьё с грохотом ударилось о щит Якоба, ударив краем о челюсть старого рыцаря и отбросив на замшелые плиты.

Савва выпрямился, затем, щёлкнув перьями, снова расправил крылья:

— Я покажу тебе отходы птичьей фермы, древний ты долбаный покойник.

— Что нам делать? — прошипела Алекс, выглядывая из-за алтарного камня. Двое охотников пробирались вдоль стен церкви, скользя в тени от одной колонны к другой. Другие натягивали арбалеты, вытаскивали стрелы, в общем, готовились обрушить на них град смертей. А ещё были две чародейки, нетерпеливо наблюдавшие за поединком, скрестив руки на груди, готовые столкнуть всех со скалы или разнести всё здание вдребезги.

— Вмешаешься, и они нас убьют, — проворчала Баптиста, которая перевернулась на спину, засунув одну ногу в стремя арбалета и обеими руками натягивая тетиву.

— А если нет? — спросила Алекс, когда Якоб медленно поднялся. — Они нас отпустят? Мы не можем просто съёжиться за алтарём!

— Если хочешь найти другое место, где можно съёжиться, то даю тебе своё благословение! — рявкнул Бальтазар. — Мне бы не помешало где-нибудь съёжиться! — он толкнул Баптисту, которая сражалась с арбалетом. — Ты вообще умеешь из него стрелять?

— Одно лето работала егерем, — прорычала она. — Кстати, заняла второе место на соревнованиях по стрельбе из арбалета.

— Почему же у тебя нет своего арбалета? — спросил брат Диас, когда Якоб и Савва начали кружить друг вокруг друга.

— Потому что, если ты не заметил, — вены вздулись на шее Баптисты, когда она выгнулась назад, натягивая тетиву, — Эту редкостную срань очень трудно заряжать.

Так называемый Ангел Трои рванулся вперёд, хлопая крыльями так, что носки его ног едва касались земли, молниеносные удары копья врезались в щит Якоба. Старый рыцарь зарычал, когда остриё царапнуло край и повредило ему плечо, споткнулся, когда копьё проскользнуло под его защитой и оцарапало бедро, опустился на колено перед алтарём, пока Савва, ухмыляясь, отплясывал.

— Очень хорошо, ваша светлость! — крикнул оруженосец, который сунул запасные копья под мышку, чтобы вежливо аплодировать.

— Разумеется! — рявкнул Савва, затем повернулся к Якобу и, встав на ноги и ловко вращая копьём, ухмыльнулся. — Ты не сдаёшься легко. Восхищаюсь. — он ударил торец о каменные плиты со звоном, эхом отдавшимся от высоких стен. — Но, кажется, ты и сам понимаешь — твоё время истекло.

— Многие говорили мне такое за эти годы, — сказал Якоб. — А я всё ещё здесь. — он сделал выпад, но Савва поймал его меч, клинок заскрежетал о позолоченное древко копья.

— Я не буду отрицать твоего существования. Как муравьёв с сифилисом. — Савва отшвырнул Якоба. — Но у них столько же шансов спасти твою принцессу.

Алекс решила, что сифилис вполне подойдёт Савве, но не в том масштабе времени, который позволит ей выжить. Одно из его крыльев промелькнуло, ударило Якоба по плечу и отбросило набок, а другое ударило его по голове, отчего он снова растянулся на камнях. Савва потёр яркую царапину, оставленную мечом Якоба на позолоте его копья.

— Чистый вандализм. — он наклонился вперёд, снова взмахнув крыльями, подняв бурю, от которой Алекс отпрянула, и улыбнулся, как мальчишка попавшей в ловушку мухе, пока Якоб изо всех сил боролся с ветром, скребя ногами по разбитым плитам, скользя к краю обрыва…

Савва резко перестал, и Якоб, потеряв равновесие, завалился в его сторону как раз в тот момент, когда Ангел Трои прыгнул вперёд:

— Получай! — Савва отбил щит Якоба древком копья, оторвав одну планку от погнутого края, затем сделал выпад, когда Якоб неуклюже продвинулся вперёд, пронзив старого рыцаря прямо в грудь.

— Ууууф… — выдохнул Якоб, когда красное остриё копья выскользнуло из его спины. Он пошатнулся на мгновение, выпучив глаза. — Это… больновато. — он закашлялся кровью и упал на колени, помятый щит и зазубренный меч безжизненно повисли в его руках.

Савва ухмыльнулся, вырывая копьё, облитое кровью, и повернулся к алтарю:

— Выходи, кузина… — пропел он.

Алекс державшая кинжал за спиной вспотевшей рукой, начала вставать, готовясь выдавить слёзы. Выглядеть слабой. Заставить их быть беспечными, притянуть к себе. Затем живот, пах или горло, со всей яростью, на которую только способна…

— Я сказал больновато… — раздался голос из-за спины Саввы. Якоб стоял на одном колене, его рубашка была в красных пятнах вокруг раны от копья. Он сплюнул кровь, затем, опираясь на меч, медленно поднялся. — Я не говорил, что мы закончили.

— Никогда ещё никто из таких как ты не попадал в мои сети. — Людолов или Эльфолов, как он теперь назывался, разрешил Солнышко вдохнуть, но это ничуть не улучшило её мнение о нём. — Думаю получить за тебя неплохую цену…

— Я сделаю тебе предложение, — раздался голос.

Людолов резко обернулся, занеся копье, быстрый, как скорпион с жалом.

Барон Рикард прислонился к стене, запрокинув голову и прикрыв глаза, луч солнца играл на его улыбке. Он выглядел на десять лет моложе, чем когда Солнышко видела его в последний раз. Лёгкая седина в аккуратно подстриженной бороде. Изящный намёк на морщинки в уголках глаз. Но это был мужчина, находящийся в расцвете сил. Он повернул голову к ним, глядя с отстранённым, слегка меланхоличным видом, словно всё это не было чем-то особенно важным.

— Получишь жизнь за неё, — сказал он.

— Мою жизнь? — Людолов начал кружить, высоко подняв копьё, в то время как рука за спиной скользнула к поясу. Наверное, Солнышко стоило попытаться высвободиться из его сети, но она устала, всё у неё болело, и в последнее время она прилагала так много усилий, поэтому решила позволить вампиру наконец-то повеселиться и надрать чью-то жопу в одиночку.

Барон оттолкнулся от стены, его красивое лицо переместилось из полоски солнечного света в тень, тёмные глаза сверкали, когда он важно шагнул вперёд:

— Мне кажется, это была бы чертовски выгодная сделка, но, честно говоря, у меня никогда не хватало терпения…

Людолов выхватил из-за спины ещё одну сеть и отработанным движением бросил. Она расправилась в воздухе, медные грузики по краям образовали вращающийся круг.

— …торговаться. — барон Рикард просто стоял, пока сеть висела на нём. Сквозь верёвки на лице Солнышко увидела, как он вздыхает:

— Так… это «нет»?

Людолов торжествующе хихикнул, делая выпад. Зазубренные лезвия его рогатины вонзились в грудь барона — или вонзились бы, если бы в тот же миг он не превратился в облако чёрного дыма, сеть внезапно упала, зацепившись за одно из заточенных лезвий и безжизненно повисла.

— Что за…

Дым взвивался и закручивался, раздуваемый непонятно откуда взявшимися сквозняками, образуя щупальца, которые тянулись к Людолову, обвивались вокруг него. Он яростно взмахнул оружием, но как можно бороться с туманом копьём? Он обвился вокруг него, обнял сзади, и внезапно снова стал бароном.

— И кто же теперь Людолов? — его улыбка была очень белой и очень широкой, а глаза — очень чёрными и очень пустыми. Охотник сопротивлялся, но, хотя он был гораздо крупнее, руки барона почти не двигались. — Я бросил вызов богу и его ангелам, — прошипел он. — Я купался в крови и золоте. Короли… унижались… у моих ног. Ты и вправду воображаешь… что можешь проткнуть меня вилкой?

Он раздулся, поднялся, его чёрные волосы взъерошились, словно от ветра, шея изогнулась, словно змеиное тело, пронизанное ветвящимися пульсирующими венами. Его рот раскрылся, слишком широкий, и ещё шире, ощетинившийся невероятным множеством сверкающих зубов, Солнышко зажмурилась и отвернулась.

Она услышала крик, и он перешёл в скулящий, восторженный вздох, сопровождаемый ужасными звуками сосания и причмокивания.

Когда она осмелилась открыть глаза, Людолов лежал на земле, безжизненный, с запавшими глазами, впалыми щеками — следы от зубов на шее, красные и сухие, зияющие открытые раны.

— О-о-о-о-ох, — промурлыкал барон, его веки трепетали, он стирал кровь со щёк, — Пьянящий глоток… — он жадно обсосал кончики пальцев, словно ребёнок, слизывающий остатки сладостей. Его глаза распахнулись, тёмные, как открытая могила, пустые, как глаза крадущейся кошки, а посиневшие губы дрогнули, обнажая клыки, и на мгновение Солнышко показалось, что она смотрит не в лицо, а в бездну ада.

Затем он улыбнулся. Настолько лучезарная улыбка, что даже она, не слишком жаловавшая ни людей, ни мужчин, ни вампиров, ни тем более людей с забрызганными кровью лицами, почувствовала лёгкий укол влечения и подумала, каково обнимать эти белые руки, каково ощущать эти белые зубы в своей плоти. А потом подумала, кто из них самый ужасный монстр, и кто был худшим до него.

— От людоловов нельзя ожидать хороших манер. И уж тем более от эльфоловов, похоже. — она никогда не видела барона таким молодым и прекрасным, и даже сквозь облегчение это чувство слегка тревожило. Он изящно поклонился, прядь иссиня-чёрных волос упала ему на лицо, и Солнышко стало грустно, что такую красоту приходилось скрывать так долго. — Но могу лишь извиниться, если я сам нарушил этикет.

— Принято. — Солнышко подняла запутавшиеся в сети руки. — Теперь, как думаешь, ты сможешь помочь мне выбраться из этой гадской штуки?

Савва на мгновение застыл, уставившись на Якоба, пронзённого, но всё ещё живого. Затем, и его можно понять, он решил, что с него хватит:

— Убить их всех! — заорал он, нервно хлопая крыльями и отходя назад.

Алекс услышала щелчок тетивы и съёжилась, когда стрела пролетела над алтарём мимо её уха. Охотники приближались. Один добрался до колонны и был уже не дальше, чем в десяти шагах.

— Ох, да что же за херня, — простонал Якоб, когда болт вонзился ему в бедро, рыцарь пошатнулся и упал на землю. Брат Диас схватил его за запястья, Алекс — под спину, и с взаимным стоном они перевернули его, растянув за алтарём, когда град грязи обрушился на них, куски разбитой кладки посыпались через край и вниз в обрыв.

— Этот проклятый аэромант! — Бальтазар отпрянул, закрыв голову руками. — Она сбросит нас со скалы!

— Я… — прорычала Баптиста, наконец натянув тетиву арбалета на защёлку. — Так… — она вставила стрелу в паз и одним плавным движением поднялась на колени, приложив приклад к плечу. — Не думаю.

Она спустила крючок, раздался громкий хлёсткий звук, и когда Алекс выглянула из-за камня, она увидела, как та, что со стеклянной цепью, отступила на шаг. Пошатнулась. Моргнула. Алекс увидела стрелу между глаз падающей на землю колдуньи.

— Нет! — взвизгнула сестра. Её губы скривились в яростном оскале. Кулаки яростно сжались. Глаза яростно сузились, когда она посмотрела на алтарь.

— О, Боже, — пробормотала Алекс, когда вокруг одежд женщины закружились маленькие камешки.

Земля задрожала. Несколько каменных плит вздыбились. Часть неплотно прилегающей кладки обрушилась с высоких стен. Алекс резко обернулась, опустилась между остальными, прижалась плечом к чьему-то плечу и увидела, как пара рваных каменных плит на краю обрыва пошатнулась и свалилась.

— Ты подстрелила не ту колдунью! — завыл Бальтазар. — Проклятая геомантка разнесёт это место вдребезги!

— Это была твоя, нахер, идея! — прорычала Баптиста, бросая бесполезный арбалет. — Вот бы у нас был свой колдун!

«Волшебник!» — чуть не крикнул он ей в ответ:

— Но мне нужны трупы для работы!

Савва махал крыльями, чтобы удержать равновесие, кричал на колдунью, но она стояла над телом сестры, не обращая на него ни малейшего внимания. Земля теперь слишком сильно тряслась для стрельбы, и охотники суетились в поисках убежища, один из них прикрыл голову щитом, когда вниз посыпались новые камни. С одной стороны, стрелы перестали лететь. С другой — казалось, половина храма скоро рухнет с горы, именно та половина, в которой были они.

— Скоро мы все станем трупами, — простонала Алекс.

— Трупы… — глаза брата Диаса расширились. Он высунулся над алтарём и закричал. — Это всё, на что ты способна? Земля от моего пердежа трясётся сильнее!

Колдунья стиснула зубы, пот стекал по её бритой голове. Она подняла дрожащие руки, и земля послушно задрожала, каменные плиты разлетелись в разные стороны, взметнув вверх облака пыли.

— Ты пытаешься её ещё больше разозлить? — пропищала Алекс.

— Четыре казни небесные за десять лет… — выдохнул монах. — Слишком много трупов для кладбищ.

— Можно было выбрать и более подходящий момент для урока истории, — прорычал Бальтазар, сгорбившись, когда из-под сводчатых арок начал сыпаться раствор.

— Они хоронили их сотнями в ямах. В каждом дюйме освящённой земли, которую могли найти…

Глаза Якоба сузились. Глаза Бальтазара расширились. Глаза Алекс приникли к земле. Пыль слетала с каменных плит, изношенных временем, непогодой и ногами монахов. Но на некоторых она всё ещё могла разглядеть выцветшие эпитафии.

— Умершие от чумы? — пробормотал Бальтазар. — Погребённые десятилетия назад?

Алекс схватила его за рубашку:

— Ты хочешь сказать, что не сможешь?

— Они будут слишком старыми. — волшебник зажмурился. — Они слишком глубоко!

— Слишком глубоко? — Алекс притянула его к себе, яростно встряхнув. — Кем эта сука себя возомнила? — он стиснул челюсти. — Думает, она может одолеть Бальтазара Шама Ивама Дракси? — его ноздри раздулись. — Лучшего некроманта Европы? — его глаза распахнулись. — Рядом с гигантской, нахер, могилой? — Он отшвырнул её руки:

— Я… думаю… нет.

Бальтазар вскочил на алтарный камень. Выпятив грудь, расправив плечи, широко расставив ноги, он стоял лицом к лицу с этой прославленной землепинательницей. Между ними содрогались тридцать шагов каменных плит.

Он бросил самый прямой вызов. Он бросил вызов всем. Без уловок и хитростей он протолкнул свой разум вниз, сквозь камень, почву и корни, к фундаменту монастыря, вибрирующему теперь от магии, и там он нашёл мёртвых. Под его ногами раздался скрежет, и с оглушительным треском алтарный камень раскололся надвое, одна половина улетела в обрыв. Он запнулся, его концентрация ослабла…

Кто-то схватил его за ногу. Принцесса Алексия, стиснувшая зубы. Баптиста схватила его за пояс с другой стороны, и её взгляд на мгновение встретился с его взглядом, она едва заметно кивнула.

Бальтазар повернулся к выжившей колдунье. Этот подвиг некромантии ещё десятилетия будут с благоговением обсуждать в магических кругах! И эта башня геомантического самолюбования так и не догадалась, что своими потугами только помогает ему. Он позволил губам искривиться, обнажив стиснутые зубы, и выплеснул всю свою силу.

Мёртвые сопротивлялись. Так глубоко погребённые. Так долго погребённые. Но Бальтазар не принимал отказов. Он требовал. Он приказывал. Он сделает это без книги или кругов, без жезла, рун или освящённого масла, даже без слов. Он не станет ласкать их нежными поглаживаниями, он вырвет их из цепкой земли силой воли.

— Повинуйтесь! — прошипел он.

Один из оставшихся сводов треснул, каменная кладка рухнула на дрожащую землю. Савва отшатнулся назад, крылья сложились над головой, словно щит. Крик одного из охотников внезапно оборвался, когда его придавил валун размером с корову.

Ни одно мёртвое существо не было вне досягаемости Бальтазара. Как бы глубоко оно ни лежало. Насколько бы древним оно ни было. Даже сгнившие останки он соединит вместе. Будь оно всего лишь перегнившей плотью, он всё равно придаст форму для своей цели.

— Повинуйтесь! — прорычал он.

Ученица Евдоксии удвоила усилия, напрягаясь, её лицо исказилось от рычания, и земля затряслась ещё сильнее, камни посыпались вниз, весь монастырь сотрясался.

Ему даже не нужны были целые тела. Теперь он это понял. Ему не хватало, как ни странно, амбиций. Он позволил себя унизить. Он поддался сомнениям. Но с этим покончено.

По земле побежали трещины, сорняки взметнулись в воздух, камни раздвинулись, падая внутрь.

— Повинуйтесь! — закричал он.

С грохотом, как в конце творения, пол истерзанного нефа обрушился внутрь, и, словно из пролома в самом аду, из-под него хлынули мертвецы.

— Спаситель милостивая, — прошептал брат Диас, не зная, что ему прикрыть руками: глаза, уши или нос.

Боже, какое нечестивое зрелище! Челюсти, отрывающиеся от черепов, черви, вываливающиеся из глазниц, клочки одежды, всё ещё висящие на разлагающихся телах, или клочки плоти, всё ещё висящие на почерневших костях. Похороненные вместе, сгнившие вместе, он не мог сказать, какая конечность чему принадлежала, бесформенная масса зубов, ногтей, волос, ржавых серёжек, ржавых пряжек ремней, много пальцев, много рассыпающихся ртов. Все падающие поднимались заново.

Боже, какое нечестивое зловоние! Однажды он присутствовал на расследовании по беатификации, где был эксгумирован некий брат Хорхе, его тело считалось нетленным. Но оказалось иначе: несколько монахов его ордена, шатаясь, выбрались из гробницы. Тот смрад был лишь крошечной частью нынешнего зловония: захоронение было гораздо старше, гораздо больше, поспешно запечатано и жестоко вскрыто, воздух был непригодным для дыхания, невыносимым, неописуемым.

Спаситель, что за нечестивый звук! Грохотала ли проклятая масса, как бурное море о суровый берег? Стонала ли от бесконечной боли? Выла ли от бессмысленной ярости? Жаловалась ли сотнями безъязыких, безгубых ртов, желая высвободиться из оков этого мира и вернуться в ад? Или брат Диас слышал лишь грохот рушащегося храма, отчаянные вопли и визги охотников, пытавшихся спастись от ужаса?

— О, Боже, — услышал он голос Алекс.

Земля разверзлась под колдуньей, и она рухнула в яму вместе с мёртвой сестрой. Слуга с криками скользнул за ними, но земля продолжала содрогаться, словно от отвращения к такому зрелищу. Обломки каменных плит падали с неровного края задней стены в глубь обрыва. Полоска пола между алтарём и скалой на которой прятались брат Диас и его спутники, стремительно сужалась.

Камни обрушились под тремя охотниками, и они упали в зловонный водоворот. Другие отшатнулись, когда руки слепо потянулись к ним, словно в ужасной зависти, словно в ужасной нужде. Обняли, окутали, с криками потащили к краю пропасти. Охотники, ставшие жертвами, бесполезно царапали землю ногтями, бессмысленно рубили оружием то, что уже десятки лет было мертво.

Сверху раздался оглушительный треск, и вершина колокольни оторвалась и рухнула вниз, врезавшись в стену нефа, куски камня разлетелись по содрогающейся земле, а кованое священное колесо, венчавшее её, с грохотом покатилось прочь.

Один столб рухнул, арка над ним и целый участок стены сползли в яму. Уже расколотый алтарный камень со скрежетом сдвинулся ещё. Алекс споткнулась, и брат Диас подхватил её, поддерживая, как она поддерживала Бальтазара.

Савва издал отчаянный вопль, его огромные крылья захлопали, порыв ветра пронёсся по руинам. Ангел оторвался от проваливавшейся земли всего на шаг или два, но от слепого голода мертвецов спасения не было.

Их цепкие руки схватили его за лодыжку, схватили его за колени, вцепились в одежду — извивающаяся гора мертвецов, разваливавшихся на части, пока они карабкались друг на друга. У кого-то оторвалась рука и осталась болтаться на поясе другого.

Савва яростно брыкался, но они поймали одно крыло, и он закричал, когда они вырывали из него перья клоками, второе крыло было немного выше и беспомощно билось. Легион давно умерших вцепился в него, кусал, и самопровозглашённый Ангел Трои был повален, окровавленный и визжащий, в гниющие объятия проклятых.

Его отчаянный вопль перешёл в неистовый вой, затем в приглушённый стон, когда эта гнилостная масса сомкнулась над ним и внезапно замерла.

Задыхаясь, Бальтазар опустился на колени на разбитый алтарь.

Трупы и куски трупов, всё ещё корчившиеся в яме, повалились, рассыпались и затихли.

Охотник вытаращил глаза из-за одной из уцелевших колонн, затем со стоном отбросил арбалет и, рыдая, бросился бежать.

Несколько камней упали с края огромной ямы, которая когда-то была нефом аббатства, и с грохотом укатились вниз. Всё стихло.

Алекс продолжала цепляться за ногу Бальтазара, слёзы беззвучно текли по её потрясённому лицу. Баптиста стояла по другую сторону от некроманта, её глаза были безумны, лицо в облаке спутанных локонов, она пыталась что-то сказать, но каждый быстрый вдох оставался только бессмысленным вздохом.

Якоб застонал, уронил меч, а затем медленно упал навзничь, широко раскинул руки, наблюдая за плывущими по небу облаками.

Брат Диас понял, что всё ещё отчаянно сжимает обломок алтарного камня, а его рот скорчен, словно в безмолвном крике, и с огромным усилием он заставил пальцы расслабиться и смахнул слёзы:

— Долбануться, — выдохнул он. Или что-то вроде того.

Глава 51 «Чудодейственное лекарство»

— Я ещё жива, — сказала Алекс, но с таким сомнением, как будто это вопрос.

— Действительно. — Солнышко подняла руку, ущипнула её за щёку и слегка похлопала. — Насколько я могу судить.

Они сидели, прижавшись друг к другу, на резной скамье Саввы, на пухлых подушках Саввы, накинув на плечи Саввин позолоченный плащ, оказавшийся на удивление мягким. Они сидели, глядя на огонь Саввы, и пили вино Саввы, и Солнышко выпила слишком много, примерно три глотка.

Раньше она считала любое количество вина слишком большим, но за последний час или два на неё снизошло просветление, и теперь вино казалось поистине чудодейственным лекарством. Первый глоток может быть на вкус как грязная ступня, но чем больше пьёшь, тем лучше становится, и теперь это был летний луг в бутылке, солнечный свет, коснувшийся языка. Её многочисленные раны, кажется, ныли меньше, уступив место лёгкому головокружительному чувству удовлетворения и тёплой любви к миру, который, возможно, и ненавидел её, но что с того? Нельзя выбирать, какими будут другие, только то, кем будешь ты, и она решила быть хорошей.

По крайней мере, до завтра.

— Меня не пронзили копьём, — Алекс ткнула себя в живот, словно проверяя его на наличие дыр. — И не пронзили мечом, и не пронзили стрелой…

— Рад за тебя, — прорычал Якоб. — Ох! — Баптиста ткнула иглой рядом с огромной раной на его груди и протянула нить.

После всего произошедшего монастырь мало кого привлекал. По крайней мере, никого, кроме Бальтазара, который смотрел в разверзшуюся чумную яму с восторженным недоверием архитектора, наконец-то увидевшего, как возвели его величественный собор.

Потом они хромали и спотыкались, опираясь друг на друга и залечивая свои многочисленные раны. От разрушенного храма до разрушенного двора и через разрушенное кладбище, в лес, где наткнулись на лагерь Саввы и его охотников, выглядевший примерно так, как, должно быть, оставил его так называемый Ангел Трои — полный палаток, лошадей, провизии и очень большого количества вина.

Алекс помахала бутылкой:

— Меня не сбила с ног, не раздавила падающая кладка, не сбросил со скалы крылатый козлина, и легион мертвецов не утащил в чумную яму.

— В общем… — сказала Солнышко, — Я довольна.

— Думаю, я тоже выжил. — брат Диас нахмурился, глядя на покрытую струпьями тыльную сторону своей руки, затем перевернул её, чтобы нахмуриться, глядя на покрытую струпьями ладонь. — Как бы мало я того ни заслуживал. Я начинаю верить… что у Бога, должно быть, есть для меня предназначение.

— Я б не… — шрам на щеке Якоба подёргивался при каждом движении иглы Баптисты, — Рекомендовал это.

— Осталось совсем немного, — пробормотала Баптиста, сжав губы в жёсткую линию во время шитья, — Очень самонадеянно думать, что каждый твой чих — часть его плана.

— В этом случае любое беззаконие оправдано, — сказал барон Рикард. — Как человеку, столетиями оправдывавшему беззаконие, вы можете мне поверить. — он вытащил из ящика бутылку и осмотрел при свете камина. — Должен сказать, слуга твоего кузена содержал отличный погреб.

— Жаль, что он свалился в яму, — Алекс сделала движение, возвращая бутылку барону. — Мой дядя как-то сказал мне, что герцогов всегда можно наделать, но хороший слуга — редкое сокровище.

— Очень мило, но я уже попил. — он взглянул на Солнышко, отсвет костра блеснул в его чёрных глазах, на белых зубах. — Самого выдержанного, от которого не бывает похмелья.

Солнышко нервно откашлялась и плотнее закуталась в плащ Саввы — её внезапно зазнобило, и Алекс предложила бутылку ей. Их пальцы соприкоснулись, когда она взяла его, и в этом было что-то странное, и Алекс поймала её взгляд, и там тоже было что-то странное, и Солнышко тут же отвернулась, отпила из бутылки, покатала во рту, проглотила, вдохнула, и её голова наполнилась фруктовыми парами.

— Ты не боишься, что они вернутся? — спросила Алекс, оглядывая добротное снаряжение, брошенное в лагере.

— Те, кто свалился в яму? — Бальтазар посмотрел на звёзды. — Нет.

— Я имела в виду тех, кто сбежал.

— После того, как увидели остальных падающими в яму? — Якоб поморщился, глядя на землю. — Нет.

Настала очередь Алекс плотнее закутаться в плащ, и её плечо потёрлось о плечо Солнышко, приятное прикосновение, от которого ей захотелось потереться в ответ, как кошка трётся о печку, и замурлыкать. Солнышко, кажется, тихонько замурлыкала.

— Впервые за несколько недель мне не холодно, — пробормотала она.

— Впервые за несколько недель я не в ужасе, — сказал брат Диас.

— Впервые за несколько недель я не испытываю боли, — сказал Бальтазар.

— Рад за тебя, — пробормотал Якоб, когда Баптиста затянула последний узелок и обрезала нить кинжалом.

— Тогда повернись. — она лизнула новую нитку и начала продевать через иглу. — Я займусь спиной.

— Чёрт возьми. — Якоб надул щеки, затем с трудом поднялся, схватившись за перевязанную ногу, и со стоном обернулся — костёр осветил ещё большую рану от копья на спине.

— И что дальше? — спросила Алекс.

— Ещё немного этого, — сказал брат Диас с ухмылкой глядя на свою бутылку, — А потом спать.

— Я имела в виду вообще.

— Ну, — проворчал Якоб, — Спасибо твоему крылатому кузену…

— Какая щедрая душа! — заметил барон Рикард, поднимая руки и окидывая взглядом лагерь.

— …у нас есть лошади, у нас есть припасы, у нас есть деньги…

— И очень хороший плащ, — сказала Солнышко, прижимая ткань к ушибленной щеке.

— И вино! — Брат Диас подбросил бутылку в воздух, и часть выплеснулась из горлышка на землю. — Много вина.

— Разве воздержание не входит в число Двенадцати Добродетелей? — спросил Бальтазар.

— Но в самом низу. И кто исполняет все двенадцать?

— Я даже не могу назвать все двенадцать, — сказала Солнышко. Хотя все говорили, что у неё нет души, которую нужно спасать, поэтому неважно, грешит она или нет. Наверное, ей следовало бы грешить намного больше.

— Мы направляемся к побережью, — сказал Якоб как обычно мрачно возвращаясь к сути. — Ищем порт. Не самый оживлённый…

— Может быть, в Кава́лу? — пробормотала Баптиста.

— В Кавале в это время года чудесно, — сказал барон.

— …а потом корабль…

— Тот, который в этот раз не затонет, — проворчал Бальтазар.

— …в Трою.

— А потом что? — Алекс моргнула, глядя на огонь. — Высадите меня у ворот?

— Ну… — брат Диас сделал вид, что впервые обдумывает этот вопрос. — Если предположить, что герцог Михаэль добрался до Святого Города, если он оправился от ран, и если кардинал Жижка обеспечила ему сопровождение, вполне возможно… что он уже в Трое?

Алекс была совсем не уверена:

— Это слишком самонадеянно.

— Он может быть со своей подругой, как её звали?

— Леди Севера? — пробормотала Алекс.

— Именно! Готовится к твоему прибытию! — брат Диас снова взмахнул бутылкой. — Может быть, нас будут ждать ликующие толпы! Разве надежда — не главная из Двенадцати Добродетелей? Та, из которой… проистекают все остальные?

— Может быть. — Алекс выглядела менее уверенной, чем когда-либо. — Не могу сказать, что на мне это работает…

— Слышите? — Солнышко взглянула на кусты, увидела, как они дрожат и шуршат. Якоб извернулся, застонав, высвободившись от иглы Баптисты, и схватился за меч, но сумел лишь уронить его на землю. Брат Диас поднял бутылку, словно собираясь её бросить. Солнышко сделала глубокий вдох, чтобы исчезнуть, но вместо этого рыгнула и в итоге лишь смущённо натянула плащ до подбородка.

Из тени выплыла огромная фигура и на полусогнутых ногах вышла на свет. Фигура, закутанная в грубое и грязное одеяло. Одеяло было откинуто, и открылась копна чёрных волос, перепутанных с грязью, листьями, ветками, и суровое лицо, отмеченное татуировками-предупреждениями.

— Вигга! — рассмеялась Солнышко. — Ты вернулась!

Вигга прищурилась:

— У тебя вино? — и она выхватила из рук Солнышко полупустую бутылку. — В прошлый раз, когда ты пила вино, ты потеряла достоинство.

— Всё в порядке. Посмотри, какая я молодец. — Солнышко вскинула руку, но забыла, что она под плащом, и немного запуталась. — А какой вообще смысл в достоинстве? Можно ли его обнять, когда тебе одиноко?

— Нельзя. — Вигга перевернула бутылку и начала глотать, её горло сжималось и разжималось. Солнышко не была уверена, схватила ли она Алекс за руку в волнении, или Алекс схватила её, но она поняла, что теперь они держатся за руки под плащом мёртвого ангела, и не хотела отпускать.

— Стоять. — Вигга замолчала, оглядывая костёр. На Якоба, раздетого по пояс, на Баптисту с иголкой и ниткой, на Бальтазара с бутылкой в руке, и, наконец, с некоторым отвращением, на барона Рикарда. — Эти ребята были здесь, когда я уходила?

— Мы атаковали. — Якоб, наконец-то нащупавший меч, теперь бросил его обратно. — Тогда это казалось хорошей идеей.

— Ну, я рад, что вы это сделали, — сказала Алекс. — А как же Датчанин? Ты его убила?

Вигга высосала бутылку и зашвырнула в кусты, откуда выскочила:

— Я не убивала.

— Хм. — Бальтазар поднял брови. — Как-то на тебя не похоже — никого не убить.

— У нас была случка, — гордо сказала Вигга, выхватила бутылку Бальтазара, сделала большой глоток, рыгнула и вытерла рот. — Как у лесных зверей. Это было для песен.

Барон Рикард вздохнул:

— Каких песен?

— О полной луне и всё такое. — Вигга неопределённо махнула рукой в сторону неба. — Невозможно остановиться, даже если бы захотелось.

— Похоже, ты не остановилась.

— Почти жалею. — Вигга осторожно уселась на бревно, поморщилась, повернулась в одну сторону, потом в другую. — Чувство такое, будто меня трахнули колокольней святого Стефана.

Баптиста слегка прищурилась:

— Образ, который засядет в голове.

— Отдалась ему на полную!

— Кто бы сомневался.

— Он похромает обратно в грёбаную Данию, чтобы засунуть свой член в ледник.

Баптиста поморщилась:

— Ещё один.

— Ты бы гордился, Якоб!

Старый рыцарь на мгновение задумался:

— Я?

— Что стало с этим сучкой Саввой?

— У него были крылья, — сказала Алекс, глядя в огонь.

Вигга застыла, не донеся бутылку до рта:

— А. Вот зачем плащ. Наверное, трудно найти что-то подходящее. — и она горделиво поправила на плечах грязное одеяло. — Знаю это чувство. Значит, он мог летать?

— Не настолько хорошо, чтобы не быть утащенным в чумную яму легионом древних трупов.

Вигга задумчиво кивнула:

— Хм. — и она отсалютовала бутылкой Бальтазару, а он слегка кивнул в ответ, словно два соперника по профессии, оценивающих качество работы друг друга.

— Чёрт возьми! — прошипел Якоб, ёрзая на стуле, когда Баптиста снова вонзила иглу ему в спину.

— Тебе стоит попробовать это. — Вигга поднесла бутылку к свету. — Плохого вина не бывает, но это хорошее. Притупит боль.

— Он не хочет, чтобы боль притуплялась, — сказала Солнышко. — Он любит боль.

— Я поклялся… — проворчал Якоб, яростно сжимая узловатые пальцы на бревне, — Дал вечную клятву воздержания.

Вигга подняла брови:

— Жизнь слишком коротка для слова «вечно».

— Твоя жизнь слишком коротка? — фыркнул Якоб. — Ну, я, нахер, рад за тебя — ай!

— И что вы тут наворотили? — спросила Вигга.

— Обычные дела, — ответила Баптиста, защипнув рану Якоба и снова воткнув иглу. — Разграбление могил, недолгое заточение у старого друга, участие в каких-то мирных переговорах. Бальтазар вызвал герцогиню Ада… — она отрезала кинжалом последнюю нитку и откинулась. — Потом очередной последний бой, землетрясения, жопа с крылышками, чумная яма. Всё.

— Спасибо, — проворчал Якоб, натягивая чистую рубашку. Должно быть, она принадлежала Савве, воротник и манжеты были расшиты золотыми нитями, и он выглядел как богатый вдовец, решивший снова ворваться на рынок невест.

— Все ваши миссии… — Алекс неопределённо махнула рукой, обращаясь ко всему и ничему, — Такие же?

Барон Рикард радостно посмотрел в ночное небо:

— Миссии, порученные часовне Святой Целесообразности, подобны её пастве — каждая ужасна по-своему.

— Могло быть гораздо хуже, — сказала Солнышко. Все посмотрели на неё, и она подумала, не пьяна ли она. — В смысле… мы все живы и снова вместе.

— Аллилуйя, — проворчал Бальтазар, чьё восхищение собственным некромантическим достижением не продлилось и дня. — Мы застряли в глуши ради наименее вероятной императрицы в мире, без обид…

— Совершенно справедливо, — сказала Алекс.

— …по велению десятилетней Папы, — он махнул рукой в сторону брата Диаса, — Под командованием самого неумелого монаха Небесного Дворца…

— Не говори про него так! — прорычала Вигга. — Он хороший человек! Честный, храбрый и превосходный любовник! Удивительно смелый и напористый…

— Подожди… — удивление на лице Бальтазара сменилось недоумением. — Чего?

— О. — Вигга моргнула. — Дерьмо.

— Правда? — Якоб из Торна сжал переносицу указательным и большим пальцами. — Опять?

— Когда… — Бальтазар перевёл взгляд с монаха на оборотня и обратно, — где… как…?

Брат Диас выглядел огорчённым:

— Не могли бы мы… поговорить о чём-нибудь другом?

— Ты годами иллюстрировал рукописи, — сказала Баптиста, работая над одним сапогом, — И пел гимны, и ухаживал за монастырскими садами, но все только и говорят, как ты однажды трахнул оборотня.

— Трижды, — сказала Вигга, — На самом деле.

— Один раз можно было бы считать случайностью, — сказал барон Рикард назидательным тоном, — Но трижды — это уже выглядит как сознательный грех!

— Как даже один раз может быть случайностью? — спросила Солнышко в замешательстве.

— Кардинал Жижка, я должен исповедаться, — пропела Баптиста, снимая второй сапог и откидываясь назад, шевеля босыми пальцами у огня, — Я поскользнулся во время молитвы, моя ряса зацепилась за гвоздь, и мой член, всегда полный крови и любви к Господу, случайно попал в вагину ликантропа.

— Я слышал всё. — Бальтазар широко раскрытыми глазами смотрел в тёмный лес. — Вселенная больше не хранит для меня никаких тайн.

— Отлично! — крикнул брат Диас. — Путь к искуплению начинается с исповеди. — он сделал глоток из бутылки, закрыл глаза и выпалил — Это было четыре раза!

Вигга прищурилась, глядя на небо, и её глаза чуть-чуть расширились:

— А! Ты прав!

— Сердце хочет того, чего хочет сердце, — сказал барон Рикард.

— Как и вагина, — тихо сказала Солнышко, — Видимо.

— И я ни о чём не жалею! — крикнул брат Диас. Вроде, когда ты пьян, трудно понять, пьяны ли другие, но Солнышко была почти уверена, что монах пьян. — Ну что ж? Вигга — превосходная любовница. — и он предложил ей бутылку. — Удивительно нежная и чуткая.

— Сомневаюсь, что Датчанин бы согласился. — Вигга скромно откинула назад волосы, полные веток и листьев, выхватила бутылку из руки брата Диаса и подняла её в салюте. — Но и у меня бывают чувственные моменты.

— Теперь я слышал всё, — пробормотал Бальтазар, переводя взгляд с Вигги на брата Диаса с почти удивлённым выражением. — Как я могу быть одновременно разочарован и впечатлён, да ещё и вами обоими?

— Это чудесно… — Якоб нежно потёр грудь, где на рубашке уже проступило пятнышко крови. — Что человек может прожить столько же, сколько я, и увидеть то, что видел я… — он не то чтобы улыбался в огонь, но и не хмурился. — И всё же мир может его удивить.

— Это горький момент! — Солнышко резко поднялась, чувствуя, что хочет сказать нечто очень важное. — И мы должны понять… — ей было немного сложно собраться с мыслями, учитывая, как пылает лицо, и как стремительно кружится мир, — … любую радость, которая нам доступна. — она закрыла глаза, но от этого стало ещё хуже, поэтому она снова их открыла и высоко подняла руку. — И я хотела бы произнести тост…

И на слове «тост» она рыгнула, и её вдруг стошнило.

— Ты, наверное, слишком много тостов произнесла, — сказала Вигга.

— Ох. — Солнышко выпрямилась, ноги у неё дрожали. Она вытерла мокрый подбородок. — Я что, потеряла достоинство?

— Отчасти, — ответила Баптиста.

Якоб уставился в темноту:

— Да какой вообще смысл в этом достоинстве?

— Сюда. — Солнышко почувствовала, как её рука поднялась, и голова Алекс скользнула ей под мышку прекрасным своевременным жестом. Её поддержали и помогли ей двигаться, это было очень удачной идеей, поскольку обе ноги Солнышко пыталась унестись в разные стороны.

В палатке Саввы, почти такой же цветистой, как его плащ, было темно. Только отблески огня сквозь парусину и кое-где отблески позолоты, включая большую кровать, достойную императрицы, и, пожалуй, лучшую, на которой когда-либо спала Солнышко. Впрочем, конкуренция была незавидной: в цирке, например, она спала в собачьей корзине.

Она споткнулась обо что-то и чуть не упала, но Алекс поддержала её. Она тихонько хихикнула, что было совсем на неё не похоже. Солнышко никогда не была смешливой. Может, ей просто было не над чем смеяться.

— Спасибо… — сказала она, внезапно слегка запыхавшись, а в палатке стало темно, всё кружилось и пахло цветами. — За помощь.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как Алекс пожала плечами:

— Ты сохранила мне жизнь, когда на меня охотились.

— Я это сделала, правда?

— Меньшее, что я могу сделать — помочь тебе улечься в постель… когда ты пьяна.

— Ты думаешь, я пьяна?

Солнышко плюхнулась на спину в кровать, и Алекс плюхнулась рядом с ней на колени и обхватила плечи Солнышко.

Они замерли на мгновение в темноте, снаружи слышались голоса остальных: Бальтазар что-то говорил, Вигга смеялась, а Алекс казалась лишь тёмным силуэтом на фоне света костра, пробивающегося сквозь палатку. Затем она начала отстраняться, и Солнышко удержала её. Схватив её лицо обеими руками, она приподнялась — это было опасно, учитывая, как она недавно теряла равновесие — и нежно поцеловала её, а потом снова опустилась, тяжело дыша. Снова тишина, и лицо Солнышко покалывало, и дыхание почему-то щекотало ей губы, и Алекс застыла над ней, прижавшись коленом к бедру Солнышко, её горячее лицо прижалось к её пальцам, и вот уже Вигга говорила что-то снаружи, изображая Якоба, глубоким и хриплым голосом, а остальные смеялись, и, вероятно, поцелуй был немного с привкусом рвоты, и, возможно, Алекс не хотела, но попытаться стоило.

— Ты можешь вернуться к остальным, — прошептала Солнышко. — Если хочешь. — обычно она не могла найти нужные слова. Теперь же она, казалось, не могла остановиться. — Со мной всё будет хорошо. Сама. Я привыкла.

— Мир — отвратное место, — сказала Алекс, и блеск в уголке глаза заставил Солнышко подумать, что она улыбается. Что-то заставляло верить в эту улыбку. — Мы должны цепляться за любую радость, которую можем найти.

— Мудрые слова. Очень мудро.

— Ты уверена? — прошептала Алекс.

Солнышко обхватила её затылок:

— Кто вообще может быть уверен?

Она потянула Алекс вниз, и Солнышко закрыла глаза, когда они поцеловались, губы, язык, тёплое дыхание, пальцы в волосах, ноги переплелись, и палатка приятно закружилась, а снаружи раздался смех…

Солнышко перевернулась и её стошнило на пол.

Часть IV «Пламя святой Натальи»

Глава 52 «Конечная остановка»

— Она огромная, — сказала Алекс.

В предрассветной темноте далёкая точка Пламени святой Натальи словно парила над горизонтом будто яркая звезда. Теперь, когда солнце заливало золотом горы на востоке, а их пузатый корабль медленно приближался к своей конечной остановке, загадка прояснилась.

— Она действительно огромная, — сказал брат Диас.

Троянский столп был настолько колоссален, что представлял собой скорее деталь ландшафта, чем здание. Каменная гора, похожая на пень, возвышалась из моря, на вершине зеленела пена, где росли знаменитые Висячие сады, а шпили башен поменьше поднимались ещё выше, словно зубцы короны.

— Она, нахер, огромная, — сказала Вигга.

И какой-то гений придумал отличную идею, чтобы такой кусок дерьма как Алекс правил ею. Она надавила на подводящий живот, словно пытаясь выжать из него комок нервов. Она всегда знала, насколько это безумная идея, но полагала, что рано или поздно все остальные тоже это поймут и придумают что-нибудь получше. Тогда все от души посмеются. Помните ту дурочку, похожую на хорька, которую мы собирались сделать императрицей? О чём мы только думали?

И теперь она вот-вот прибудет в Трою, и никто не смеётся.

Точно не она.

— В жизни столько вещей… — Бальтазар с каким-то странным, мальчишеским удивлением посмотрел на восходящее над городом солнце. — Которые каким-то образом приобрели незаслуженно преувеличенную репутацию…

— Как третий лучший некромант Европы? — спросила Баптиста.

Третий лучший некромант Европы многострадально вздохнул:

— …но Троянский столп явно не из таких. Реликвия более великой эпохи, в тени которой наша кажется ничтожным отголоском. — он прищурился, глядя на Алекс. — Кто его построил?

— Ведьмы-инженеры Карфагена, — тут же ответила она, — Хотя ходят слухи, что они принудили демонического принца Хохациша стать архитектором.

— Зачем его построили?

— Зависит от того, кого спросить. Купцы говорят — контролировать торговые пути по суше и морю. Жрецы говорят — как храм дьявольским силам. Знать говорит — вселять благоговение в сердца покорённых. Солдаты говорят — как восточную крепость против эльфов.

— Мы все видим мир через призму собственных одержимостей, — пробормотал Якоб.

Бальтазар едва заметно кивнул Алекс в знак одобрения. Это была высшая похвала, которую можно себе представить:

— Я рад видеть, что ты меня слушала. Согласно историческим источникам, сам древний Карфаген мог похвастаться тремя колоннами ещё большего размера, но они рухнули, когда большая часть города была затянута во врата ада.

— Думаю, это был неудачный день для цен на недвижимость, — заметил барон Рикард, проводя пальцами по своим иссиня-чёрным волосам и позволяя морскому ветру развевать их словно яркое знамя.

— Когда пал Карфаген, Троянский столп не был достроен. — Алекс указала на ряд крошечных арок, соединявших его с горами к востоку от города. — Василий Первый, позже прозванный Василием Строителем, завершил Большой акведук, разбил Висячие сады и начал работу над маяком-мачтой. Пламя святой Натальи зажгли на её вершине лишь спустя пятьдесят лет после его смерти. Вскоре после этого был заложен первый камень в фундамент базилики Ангельского Явления, после… подожди-ка… ангельского явления.

Бальтазар кисло хмыкнул:

— Теперь ты просто выпендриваешься.

— Ну, этому я училась у лучших, — сказала Алекс, глядя на Столп, одна сторона которого была в тени, другая — ярко освещена восходящим солнцем, на расстилающийся ковёр новых зданий у основания, крошечных по сравнению с ним. — А вдруг они меня возненавидят? — пробормотала она. — Мои… — она едва могла выговорить это слово. — …подданные.

— Тогда тебе будет не хуже, чем большинству правителей, — сказал Якоб.

— Не дело императрицы — нравиться, — сказал Бальтазар, — При условии, что ей подчиняются.

— Возможно, ты бы иначе относился к тому, чтобы нравиться, — сказала Баптиста, — если бы знал, каково это.

Бальтазар открыл рот, словно хотел возразить, но тут же закрыл его, словно не нашёл аргументов.

Алекс заёрзала от очередного приступа нервозности, снова теребя позолоченную ткань платья. Баптиста несколько недель проучилась у портнихи в Авиньоне и всё утро провела с полным ртом булавок, пеленая её в ткань от плаща Саввы. Платье было слишком узким в талии и слишком объёмным в груди, словно его скроили для более стройной версии. Кошёлка говорила: «Притворяйся кем хочешь быть, и однажды ты, возможно, обнаружишь, что больше не притворяешься». Для Алекс это всегда звучало мудро, ведь она много времени проводила притворяясь, но теперь сомневалась, что от этого грудь станет больше.

— Чувствую себя как долбанный подарок на день рождения, — пробормотала она.

— Да кто бы не хотел такого? — сказал барон Рикард. — Не бойтесь, ваше высочество, вы не могли бы быть подготовлены лучше. — он указал на себя с преувеличенно очевидным жестом. — Вы получили экспертное обучение этикету, — махнул рукой в сторону Бальтазара, — Хвастовства, — указал на брата Диаса, — Письма, — указал на Якоба, — Вечно хмурого лица, — махнул в сторону Вигги, — Огульной резни…

— Гульной чего? — проворчала она ему в ответ.

— Это значит бездумной, — сказала Баптиста. Вигга открыла рот, словно хотела выразить несогласие, но тут же закрыла его, словно не нашла аргументов.

— А потом Солнышко давала тебе уроки. — Барон взмахнул бледными пальцами, не указывая ни на что конкретное. — Невидимого куннилингуса, насколько мне известно…

— Кунни чего?.. — проворчала Вигга.

— Это значит… — начала Баптиста.

— Мы знаем, что это значит, — сказал брат Диас.

— И последнее, но отнюдь не по значимости, — закончил барон, махнув рукой в сторону Баптисты, — всего остального. — и она, чувствуя себя одинаково комфортно как в высшем свете, так и в низшем, выполнила образцовый реверанс, хотя в высоких сапогах это выглядело немного странно.

— Не забывайте, — продолжил барон, — что некоторые из самых безвкусных, бездарных, неудачливых людей в истории становились вполне сносными монархами, будучи коронованными. Вы действительно ничем не хуже среднего.

— Умеешь воодушевить, — сказала Алекс.

— Конечно. — он улыбнулся, обнажив идеальные белые зубы, если не сказать клыки. — Слава богу за меня.

— Но я ещё не коронована. — Алекс почувствовала новый жуткий прилив страха, оглядываясь на Столп. — У меня всё ещё жив один кузен…

— Аркадий, — прорычал Якоб.

— Старший, — сказал Бальтазар.

— И, судя по всему, самый могущественный, — добавила Баптиста.

— Братья были непримиримыми соперниками за трон. — брат Диас обеспокоенно почесал бороду. — Убийство всех остальных сделало его только опаснее.

— Отлично, — сказала Алекс. — Отлично. — согласно её ожиданиям, галеры должны были выскакивать из каждой бухты, наёмники — поливать стрелами из каждого города, а его крылатые люди-ящеры — пикировать из каждого облака, мимо которого они проплывут. Тот факт, что они этого не сделали, лишь убедил — на её жизнь должно быть совершено ещё более ужасное покушение. Она прижала руки к клокочущему животу. — Всё так здорово, что меня сейчас, нахрен, стошнит.

Как и многое другое, вблизи всё было ещё хуже.

Корабли кишели в гавани, толкаясь у причалов, словно голодные поросята, борющиеся за сосок. Северные корабли с чудовищными носами, тощие и грозные, казались карликами по сравнению с трёхпалубными галерами из Афри́ки, на парусах которых золотой нитью были вышиты Пять Уроков. Проплывающие моряки обменивались приветствиями и угрозами на непонятных Алекс языках, жестами, впрочем, не оставляющими места для сомнений.

Столп возвышался над всем, отбрасывая на одну сторону гавани свою могучую тень и затмевая зубчатую линию предгорий позади. Местами его стены напоминали естественные скалы — огромные пласты цельного камня, в других случаях они были сложены из осыпающейся каменной кладки нечеловеческого масштаба — опоры размером с колокольни и арочные своды, под которыми ютились целые улицы — всё в потёках воды и с россыпью капель, усеянное вкраплениями зелёного папоротника и красного плюща, кишащее стаями разноцветных птиц, гнездящихся наверху.

Там, наверху, были жилища, лестницы, дверные проёмы и дымящиеся трубы. Высеченные в камне или возведённые на головокружительных подмостках, украшенные лестницами и шатающимися мостками, с верёвками и цепями, свисающими к городу, по которым в вёдрах поднимали завтраки. Всюду текла вода, на каналах по обе стороны Столпа были установлены пенящиеся шлюзы, сверкали водопады, их брызги доставали до крыш улиц внизу и отбрасывали радуги на город. Внутри этих каналов Алекс видела движущиеся огромные колёса, вращающиеся чудовищные шестерёнки, словно всё это было частями огромного часового механизма, машины не уступали по красоте зданиям.

Паруса были опущены, корабль подошёл ближе, и Алекс начала видеть людей. Толпы, заполнившие каждую крышу, набережную и причал. Ещё ближе, и она начала бояться, что эти тысячи лиц могут быть направлены прямо на неё:

— Они ждут… — прошептала она, — меня?

— Ну, меня они точно не ждут, — проворчал Якоб.

— О, Боже. Город заполнен. Империя полна людей. Алекс прикусила свою воспалённую нижнюю губу, сухую и потрескавшуюся, как пережаренная сосиска. Совсем не похоже на губы Императрицы. Худшие губы, какие только можно себе представить. — Не слишком ли поздно вернуться в Святой Город? — пробормотала она.

— Я задаюсь тем же вопросом, — сказала Вигга, выглядывая из-за грот-мачты, пока доски скрежетали по камню, а матросы спрыгивали на берег, чтобы закрепить канаты.

— Боже милостивый, у нас застенчивый оборотень. — вздох барона Рикарда холодным ветерком обдал шею Алекс, когда тот наклонился к ней. — И помните, ваше высочество, для вас нет чужих, только любимые старые друзья, которым вы рады быть вновь представлены.

— О, Боже. — встречающие были устроены на палящем солнце — блистательная гвардия, лошади в сверкающей сбруе, во главе с женщиной, величественной, как императрица. Настоящая императрица, а не смехотворная самозванка.

— Взрыв щедрости и добродушия будет вспыхивать в ваших глазах при каждом представлении. Я хочу увидеть светский фейерверк. И выпрямитесь, ради всего святого, вы приехали возглавить страну, а не искать потерянную серёжку.

— Извините, — пробормотала Алекс, расправляя вечно сгорбленные плечи.

— И никогда не извиняйтесь.

— Извините. Дерьмо!

— И никогда не говорите «дерьмо».

Трап скользнул на камни. Воцарилась жуткая тишина.

И… мы идём. Именно так, как учил её барон. Словно между ключиц у неё бесценный бриллиант, который все имеют удовольствие увидеть. Она парила по трапу. Она скользила по набережной. Безжалостный блеск солнца, ещё более безжалостный взгляд сотен глаз и всё усиливающийся зуд в пояснице, которую в этом платье она никогда не сможет почесать — разумеется, всё это доставляло ей море удовольствия.

И… мы улыбаемся. Счастье и хорошее настроение, и она совсем не боится обосраться на глазах нескольких сотен своих будущих подданных. Мы улыбаемся. Всё именно так, как ей хочется, и она совершенно не собирается обсираться. Мы улыбаемся. Тепло и добрые пожелания, и её кишечник был полностью под контролем. Если бы она обосралась, никто бы не смог сказать, что она сделала это без удовольствия.

Она готова была поклясться, что эта женщина растёт с каждым шагом. Почти такого же роста как Якоб, но с гораздо лучшей кожей. Кожей императрицы, если таковая вообще существует. Лучшая кожа, которую можно увидеть. Алекс чувствовала себя в её присутствии нелепым нищим ребёнком. Даже не куском дерьма. Пятнышком. Частичкой. Боже, неужели она чувствует, как у неё потеет нос? Частичка дерьма с цветом лица как у червивой падали, втиснутая в золотистую шкурку колбасы, сделанную из плаща мертвеца.

Алекс замерла в её неестественно длинной и тонкой тени и ожидала, пока женщина расхохочется, а затем все остальные присоединятся к ней. «Нет, серьёзно, а теперь выпустите настоящую». Вместо этого она присела в самом почтительном реверансе, юбки плавно сложились в ровный мерцающий круг, словно были расположены на скрытой платформе.

— Принцесса Алексия, для меня большая честь приветствовать вас дома. Я…

— Вы, должно быть, леди Севера, — сказала Алекс. — Хранительница императорских покоев. Мой дядя часто говорил о вас.

— Надеюсь, не слишком резко?

— Он сказал — вы близкий друг. И рисковали всем, посылая ему письма. И он доверил вам саму жизнь, и я тоже могу вам доверять.

Леди Севера опустилась ещё ниже, если это вообще возможно:

— Ваш дядя слишком добр. Но по моему опыту… императрица мудра и никогда никому не доверяет слишком сильно. Можно мне встать?

— Что? Дерьмо, да! В смысле, дерьмо. Да! Извините.

— Вашему высочеству никогда не нужно извиняться. Леди Севера плавно поднялась, возвышаясь над ней как минимум на голову, и какая же это была голова.

— Не могли бы вы… — Алекс прищурилась, глядя на неё. — Встать не так высоко?

— Ваше высочество предпочли бы, чтобы солдаты её гвардии принесли ей ящик, чтобы она могла на нём стоять? Или выкопали мне ров, чтобы я в него опустилась?

Алекс начала ухмыляться:

— Мне кажется, вы изволите шутить, леди Севера.

— В особых случаях это необходимо. Но вашему высочеству нет нужды обращаться «леди». Северы вполне достаточно. — она наклонилась и пробормотала — Как императрица, ваше высочество будет иметь право называть меня сукой, кобылой, свиньёй или гарпией, не опасаясь порицания, как, впрочем, часто делала ваша предшественница, и я всегда благодарила её за любезное внимание. Чего бы ни пожелало ваше высочество высочество, мой долг и удовольствие — обеспечить это. А сейчас мой долг и удовольствие — проводить вас к герцогу Михаэлю…

— Он здесь? — спросила Алекс.

— Он здесь уже несколько недель, готовясь к вашему въезду в город. Он ждёт вас у Большого подъёмника Ираклия, в конце кавалькады.

— Кавалькады? — голос Алекс слегка дрогнул. Она только что была наполовину уверена, что её обезглавят, как только она сойдёт с корабля.

— Жители Трои желают приветствовать свою будущую императрицу. — Севера указала на огромного белого коня. — Вы ездите верхом, ваше высочество?

— Очень плохо, — пробормотала Алекс.

Птичий помёт с шумом забрызгал булыжники, когда она направилась к этому сокровищу, облечённому в лошадиную плоть. Тишина из странной превратилась в тревожную. Кажется, послышался чей-то шепот: «Это она?»

— Подожди. — Якоб протянул руку, и Алекс замерла, гадая, какую угрозу он увидел. Он шагнул вперёд, левой рукой сжимая рукоять меча. Он глубоко вздохнул, словно собираясь отдать приказ атаковать неодолимого противника, и проревел во весь голос. — Ура её высочеству, принцессе Алексии Пирогенет!

— Принцесса Алексия! — раздался детский голосок, пронзительный от невинной радости, и, словно капля прорвала плотину, повсюду раздались вопли, свист и ликование, птицы в тревоге закричали на крышах.

Якоб одобрительно хмыкнул:

— Их просто нужно было подтолкнуть.

Двое бородатых священников возглавляли шествие с двумя образами на позолоченных шестах — святой Натальи и святого Адриана — по словам брата Диаса, который узнавал любого святого с первого взгляда. Следом шли две монахини: одна несла хрустальный ларец с мумифицированной ступнёй внутри, другая — золотой нагрудник с капсулой, содержащей перо ангела в солёном растворе. Затем шествовала дюжина стражников, ветерок развевал их пурпурные плюмажи, а солнце мерцало на их церемониальном оружии. Затем в дамском седле на великолепном белом коне с драгоценной сбруей, появился обливающийся потом главный герой всего мероприятия — воровка, которую однажды жестоко избили за попытку украсть костыль прокажённого, в сопровождении вампира, оборотня и бессмертного массового убийцы.

Это лишь подтвердило ещё одну любимую поговорку Кошёлки: «Расскажи правдоподобную историю, и люди купят любую старую херню».

Троя была городом ослепительного солнца и ещё более ослепительного цвета. Мерцали полированные купола, сверкали начищенные двери, из золотой и серебряной плитки выложены блестящие мозаичные портреты святых. Мерцали входы в пределы часовен, у подножия которых прятались от солнца нищие. Они прошли через рынок, где для всего на свете была предложена цена: странные полосатые и пятнистые животные бродили по клеткам, яркая посуда и сверкающее стекло, огромные, как ванны, чаши с острыми специями ярко-зелёного, коричневого, оранжевого, золотого цветов, рулоны ярко-белого полотна и сияющего шёлка всех цветов радуги. Они прошли мимо огромной красильни, где воды от Столпа направлялись в бассейны, окрашенные в странные оттенки, и почти голые рабочие, трудившиеся в них, тоже были все в этих странных оттенках. Вокруг них на лесу шестов были собраны для просушки бесконечные тюки тканей, словно паруса больших галер. Моря ярко-синего, ярко-красного и великолепного зелёного, колышущегося на ветру. Они свернули на извилистый бульвар вокруг основания Столпа, и перед ними беспрестанно открывались новые виды улыбающихся лиц, изнемогающих в ярких праздничных одеждах, пока у Алекс не закружилась голова от их невыносимого блеска и приветственных криков. Здесь было почти столько же колоколов, сколько в Святом Городе, они звенели в церквях — медные с зелёными прожилками — эхом отзывались в часовнях, цепляющихся за вершину возвышающегося акведука, словно ракушки за борт, звенели в святилищах с расслаивающимися изображениями ухмыляющихся крестоносцев, предающих эльфов мечу.

Это заставило её задуматься, куда же подевалась Солнышко. Незаметно проскользнула сквозь её почётный караул? Незамеченной протиснулась сквозь толпу? Цеплялась за её живот? Может быть, позже ей удастся заставить Солнышко прижаться к её животу. Она поймала себя на том, что улыбается при этой мысли. Но к тому времени улыбки стали появляться всё чаще, парад вышел на широкую площадь у подножия Столпа, и ликование стало громче.

— Я им… нравлюсь? — пробормотала она Якобу, чьё изборождённое шрамами хмурое лицо было серым якорем в этом многоцветном безумии.

— О, они тебя любят, — проворчал он. — Так, как можно любить только того, кого ты никогда не видел вблизи и никогда не познакомишься. Им нравится сама мысль о тебе. Мысль стать лучшей версией себя. Искупить свои грехи. Стать цельным. — он покачал головой, глядя на толпу, выстроившуюся вдоль площади. — Неважно, кто правит, мир останется миром. Люди останутся людьми. — Баптиста фыркнула:

— Не обращай внимания на это ворчливое ископаемое.

— Значит, всё заканчивается счастливо? — спросила Алекс, когда священники с образами, монахини с мощами, а затем и позолоченные стражники остановились перед платформой, вмонтированной в жёлоб сбоку от Столпа, откуда группа ярко одетых вельмож наблюдала за её приближением.

— О, сомневаюсь, — Баптиста послала воздушный поцелуй толпе. — Счастливый конец только у историй, которые пока не закончены.

— Дядя! — знакомое лицо герцога Михаэля выскочило из группы богачей, улыбающееся ещё шире остальных. Алекс тут же забыла о всех правилах этикета, соскользнула с лошади, пока два лакея возились с позолоченными ступеньками, пробежала между двумя резными колоннами, увековечивавшими былые победы, прямиком в объятия герцога Михаэля.

Он подхватил её, поднял, покружил, крепко прижимая к себе.

— Как же я рада тебя видеть, — прошептала она ему в плечо. Её удивило, насколько искренне она это говорила. Она не видела этого человека месяцами, до этого знала его всего несколько дней, но он всегда был на её стороне.

— Я так долго мечтал об этом дне, — сказал он. — Бывали времена, когда я думал, что он никогда не наступит. Я знаю, дорога была тяжёлой. Мне так жаль, что меня не было рядом. — он обнял её, а затем отстранил на расстояние вытянутой руки. — Но я тебя почти не узнаю! Ты выросла. Не могу передать… как ты похожа на свою мать…

— Прошу тебя, не будь жадным, герцог Михаэль, — сказал святоша с бородой почти до пояса. — Позволь нам всем встретить принцессу дома!

— Конечно! — герцог Михаэль, казалось, смахивал слезу. — Позволь представить главу церкви Востока, Великого Патриарха Мефодия XIII.

Алекс испытывала сильное искушение подколоть Великого Патриарха и спросить, что случилось с предыдущими двенадцатью, но на этот раз решила придерживаться сценария барона Рикарда и опустилась на одно колено, изо всех сил изображая принцессу:

— Святейший Владыка, её Святейшество Папа просила меня передать вам её сестринские приветствия, пожелания вам крепкого здоровья и надежды на то, что два таких служителя Спаситель и две ветви единой истинной церкви, которые вы представляете, вскоре снова воссоединятся в одну семью.

Патриарх поднял кустистые брови:

— Благочестивые чувства, ваше высочество, искренне приветствую. После периода, когда наша вера подверглась суровому испытанию, для нас будет огромным облегчением вновь увидеть законную наследницу Феодосии на Змеином троне. Тебя, я понимаю, испытывали два оракула Небесного Хора?

В глазах Патриарха, помогавшего ей подняться, мелькнул расчётливый блеск, но Алекс продолжала улыбаться, словно он был добрым старым другом, а доказательство законности её притязаний было любимой темой:

— Испытывали, Святейший Владыка.

— В должным образом очищенной светлой палате?

— Ну, я принцесса, а не волшебница, но это была огромная белая комната. — Алекс рассмеялась, рассыпая улыбки вокруг, и с удовольствием увидела, как несколько знатных людей тоже смеялись.

— Вы видели буллу, подтверждающую статус моей племянницы Пирогенет. — герцог Михаэль развернул копию, показывая тяжёлую печать и вычурные подписи. — Подписано кардиналом Бок и её Святейшеством Папой.

— Десятилетней Папой? — спросил Патриарх, слегка ухмыляясь и внимательно осматривая буллу.

— Папой, — ответил Якоб без тени усмешки.

— А это родимое пятно? — Мефодий всмотрелся в кожу за ухом Алекс. — Надеюсь, это не будет дерзостью с моей стороны, но можно взглянуть на знаменитую монету?

Алекс вытащила свою половину из-за воротника и подняла ремешок через голову, протягивая её. Князь Михаэль достал свою половину и тоже протянул Патриарху. Они были не очень похожи, когда он поднёс их к свету. Тускло-коричневая половина Михаэля, и блестящая у Алекс — лицо императрицы Феодосии было изношено годами трения о кожу до лёгкого силуэта. Но было видно, что их рваные края совпадают. Одна из дворянок ахнула. Мужчина с огромными усами серьёзно кивнул. Мужчина с тяжёлой золотой цепью на плечах тихо пробормотал что-то соседу.

Доказательства, в общем-то, смешные. Алекс проворачивала и более хитрые мошенничества с паломниками ради нескольких медяков, не говоря уже о целой империи. Но не так уж много нужно доказательств, если люди и так хотят верить. Патриарх Мефодий посмотрел на герцога Михаэля, а герцог Михаэль ответил ему тем же, и Алекс увидела — всё, что продавал её дядя, Патриарх уже купил.

Глава церкви Востока поднял две половинки монеты в одной руке и папскую буллу в другой, чтобы толпа могла их увидеть. Даже если с такого расстояния они могли бы быть одним из писем брата Диаса к матери и двумя половинками бычьего яйца.

— Принцесса Алексия Пирогенет! — прогремел он. — Первенец Ирины, наследник Феодосии, испытанный оракулами Небесного Хора и объявленный первым в линии наследования, вернулся в Трою! Вернулся к нам. Вернулся, чтобы заявить о своем праве рождения, защитить королевства людей от ужаса эльфов и привести нашу империю в новую эпоху процветания!

Кто мог сомневаться в том, что было сказано так громко и таким внушительным голосом? Раздалось мощное ликование, все в толпе рассчитывали, какую выгоду это может им принести, и вот так Папа и Патриарх провозгласили Алекс законной наследницей Змеиного трона Трои. Она изо всех сил старалась делать вид, что верит в это, и сильные мира сего столпились, сияя от чести быть представленными.

Представленными воровке-засранке.

Странный мир, да?

Глава 53 «Сражаться с гигантами»

Стражники установили железные перила на специальные места по краю помоста. Женщина, щеголяя цепью из позолоченных шестерёнок, с важным видом потянула длинный рычаг. Толчок заставил всех пошатнуться, а затем, не с мучительным скрежетом, а с ровным «ж-ж-ж», вся платформа вместе с двумя десятками или более занимавших её людей начала подниматься сбоку от Столпа.

— Поразительно, — прошептал Бальтазар.

Триумфальные колонны и величественные здания вокруг площади исчезли, ярко одетые доброжелатели превратились в безликую толпу, лазурное Эгейское море показалось по ту сторону портовой стены. Они поднимались всё выше, и ещё выше, открывался горизонт, вокруг простирался лабиринт улиц, тянущихся к разрушающимся городским стенам и дальше, просторы черепичных крыш, богатые дворцы и храмы с позеленевшими древними куполами, и даже несколько недавно установленных, ярко-медных, сверкающих на палящем солнце.

Троя. Жемчужина Востока. Когда-то Бальтазар считал немыслимым сюда добраться. Он был уверен, что нелепая принцесса Алексия будет сожжена колдовским огнём, съедена краболюдьми или погребена под рушащимся аббатством. Но вот она стоит на почётном месте, чествуемая сильными мира сего. Будущая императрица. И, надо признать, выглядела в этой роли почти убедительно.

Бальтазар понял, что вот-вот улыбнётся, и вынужден был отвести взгляд, чтобы этого не заметили. Может быть, он почувствовал слабые проблески отцовской гордости к бестолковой бродяжке? Какими бы ни были её существенные недостатки, нельзя было отрицать — девушка обладала выдержкой, не говоря уже о её удивительно живом и пытливом уме, если его должным образом стимулировал добросовестный наставник. Нельзя было отрицать и важнейшую роль самого Бальтазара в её выживании. Он подозревал, что награды не будет. Никаких почестей и должностей. Но, в конце концов, чего на самом деле стоило восхищение незнакомцев? Он же знал, что сделал. Возможно, этого достаточно? Он наблюдал за вращающимися шестерёнками рядом с подъёмником и чувствовал, как его улыбка становится шире.

— Если сейчас вы впечатлены… — он обернулся и увидел леди Северу, разглядывающую его вблизи. — Подождите только, пока мы поднимемся наверх.

— Ну… э-э… — месяцами Бальтазар мечтал вновь пообщаться с воспитанными и утончёнными людьми. Теперь, когда к нему обратился явный образец носителя этих самых качеств, он обнаружил, что лишился дара речи. — Боюсь, я слишком много времени провёл среди варваров… Могу лишь извиниться за свой потрёпанный вид…

— Вы помогли принцессе благополучно вернуться домой, преодолев опасности, которые мы даже представить себе не можем. Вы должны носить каждое пятнышко как медаль. Я…

— Леди Севера, конечно. Я услышал ваш разговор с принцессой Алексией на пристани… — и он был глубоко впечатлён не только её безупречной осанкой, но и, к своему удивлению, её скромностью. Раньше он не слишком ценил это качество, но не мог не заметить, как преуменьшая её статус он лишь укрепил его. В конце концов, кому нужно постоянно подчёркивать свою значимость? Только тем, кто действительно неважен. — Я — Бальтазар. — он отвесил самый простой поклон, какой только мог, думая о том, насколько смехотворно помпезными были бы те замысловатые поклоны, которые он когда-то отрабатывал перед зеркалом.

— Просто Бальтазар?

— Это не совсем полное наименование, но… — он отмахнулся от подобных вычурных фраз. — Бальтазар — вполне достойно.

— А вы инженер?

«Инженер тайных дел. Искусник, возящийся с запретными механизмами вселенной. Механик, управляющий тонко переплетающимися шестерёнками жизни и смерти!» Бальтазар прикусил язык:

— Просто дилетант, и больше в теории, чем на практике. Более того, я недавно наблюдал некоторые… явления, которые заставили меня переосмыслить природу материи. — он рассеянно сложил ладони вместе, как это делали близнецы аэромант и геомант. — И вынужден задаться вопросом, являются ли элементы земли и воздуха противоположностями, или каким-то образом состоят из одной и той же фундаментальной субстанции…

Он понял, что забрел на территорию, которую мало кого сочтёт столь же захватывающей, как он сам, но леди Севера смотрела на него, задумчиво прищурившись:

— Итак, вы бросили вызов Гасдрубалу и Целлибусу?

Бальтазар пристально посмотрел на неё. Милостивые небеса, всё это и основательное знание столпов философии?

— У меня нет желания сражаться с гигантами… но факты могут вынудить меня… — её пронзительный взгляд действовал на него крайне тревожно, и он откашлялся, пытаясь посмотреть в другую сторону. — Я знал, что некоторые из архитектурных сооружений древнего Карфагена сохранились здесь, в Трое — ваш великолепный Столп и акведук — но никогда не предполагал, что их механизмы всё ещё могут функционировать.

— У императрицы Евдоксии были свои недостатки, — Севера загибала свои выразительные артистичные пальцы, будто подсчитывая очки в игре. — Ковен ведьм, тщеславное потомство, быстрые казни, отвратительные эксперименты.

— Ах да. — Бальтазар с облегчением затронул неромантичную тему. — К нам приставали некоторые из них по пути сюда. Гибриды человека и зверя. Извращённые создания, во многих отношениях, хотя саркоматизм был, несомненно, великолепен.

— Вы так думаете?

— Никогда не видел равного проявления. Из них получились грозные бойцы.

— В намерения Евдоксии не входило выращивать воинов. Или, по крайней мере, я так понимаю, это стало заботой её сыновей. Она с рождения страдала от изнурительной болезни, которая сделала её… далекой от идеала императорского совершенства. Она искала способ исцелить свою слабую плоть. Затем её очаровала душа. — Севера крепко вцепилась в перила, хмуро глядя на город. — Найти её. Освободить. Поймать.

— В самом деле, увлекательно… — пробормотал Бальтазар, размышляя, удалось ли покойной Императрице решить извечную загадку поиска места души в теле, а затем осознав, что любопытство снова завело его на опасную почву, — И совершенно безумно! Преступление против бога, и так далее. Евдоксия, должно быть, была… крайне неудобным работодателем.

Чтобы понизить голос, Севера придвинулась чуть ближе, чему он был очень благодарен:

— Вы и половины не угадаете. Но она с энтузиазмом изучала историю. Чинила давно бездействующие механизмы внутри Столпа, приводимые в движение водами акведука, в том числе три подъёмника. Они — и правда единственный путь на вершину. Если только ты не очень уверенный в себе скалолаз.

— Благородные усилия, — Бальтазар осмелился улыбнуться. — Люди, и особенно великие личности, редко бывают только героями или только злодеями.

— Всё относительно. — осмелится ли он предположить наличие у неё есть хоть малейшей способности улыбаться? — Полагаю, вы служите Папе Бенедикте?

Его улыбка превратилась в гримасу, как это часто случалось с его улыбками:

— Я… нахожусь у неё на службе… — он счёл благоразумным не упоминать о многочисленных обвинительных приговорах за ересь, некромантию и связь с демонами, которые стали причиной этого.

Севера наклонилась ещё ближе:

— Неужели… — ему почудилось на шее тепло её дыхания, — …ребёнок — Второе пришествие Спаситель?

Бальтазар сглотнул:

— Если бы вы спросили меня несколько месяцев назад, я был бы вынужден, несмотря на нарушение приличий, рассмеяться вам в лицо. Нигде в Европе не найдётся более убеждённого скептика, чем я, и, встретив малолетнюю понтифик лично, я был… не впечатлён.

— Понятно.

— Но…

— Но?

— Всегда моей задачей прежде всего было — производить впечатление умного человека. Потом я понял, насколько это хорошая идея — даже не производить впечатление, а быть им. И истинно мудрый человек должен признать — сколько бы он ни знал, ему всегда предстоит узнать гораздо больше.

— В самом деле, мудро, — пробормотала Севера.

— События… заставили меня пересмотреть своё отношение к Папе.

Подъёмник резко остановился, Бальтазар слегка пошатнулся, невольно выставил руку и почувствовал, как она крепко подхватила его:

— Вы должны найти время и рассказать мне больше об этих… событиях. — сжала ли она его запястье легонько на прощание? Или уходя он просто отчаянно хотел в это поверить?

— Настолько далеко от твоей лиги… — Баптиста наклонилась к нему, говоря уголком рта. — Всё равно, как если бы ты принадлежал к другому виду.

Бальтазар даже не стал отрицать:

— Человеку надо мечтать, — прошептал он.

Глава 54 «Реки в небе»

Брат Диас ступил на вершину троянского Столпа и попал в другой мир.

Город внизу был сухим и пыльным, обнесённым стенами и мощёными улицами. Здесь, наверху, в королевских владениях, всё мерцало зелёным на фоне ослепительно-голубого неба. Деревья, величественные, как в лесу, возвышались над головой, изумрудные лужайки расстилались словно маня, кусты предлагали сокровища цветов — всё было посажено с таким мастерством, что казалось, будто семена упали с руки Божьей.

Двойной ряд безупречных стражников выстроился вдоль мощёной дорожки, и когда Алекс приблизилась, они со всей мощи топнули каблуками, опуская позолоченные алебарды и образуя коридор из полированного металла.

— Столько стражников, — пробормотал брат Диас, одобрительно кивая на боевую мощь.

— Столько стражников, — пробормотала Алекс, нервно поглядывая на парящие над головой клинки. — Это ощущение постоянного страха… трудно побороть. Я всегда представляла, что самые суровые испытания ждут нас в конце пути. — брат Диас провёл рукой по зелёной ветке, листья с каплями росы щекотали кожу между пальцами.

— Может быть, худшее уже позади?

— Не стоит на это рассчитывать, — проворчал Якоб из Торна. Но даже его суровое лицо смягчилось. Город внизу был душным, воздух — раскалённым и густым от зловония и мух. Здесь, наверху, в Висячих садах, прохладный ветерок ласкал кожу, заставляя яркое солнце сверкать и искриться сквозь листья и цветы тысяч форм и цветов.

Брат Диас глубоко вдохнул аромат цветов и смол и выдохнул:

— Как будто я попал в рай.

— Я слышала, во времена правления императрицы Диоклетии здесь было представлено каждое растение, сотворённое Богом. — Алекс подняла ладони, и лёгкий ветерок обрушил на неё трепещущий дождь крошечных розовых лепестков.

Герцог Михаэль улыбнулся, наблюдая:

— Говорите что хотите о Евдоксии — она убила мою сестру, захватила её трон, была тираном и еретичкой, а теперь заслуженно горит в аду, но она не пожалела денег на Столп и акведук и дала нам возможность увидеть хотя бы отголосок былого величия. — он усмехнулся, глядя на журчащие воды мостика над извилистым каналом. — Когда я был мальчишкой, здесь был лишь солоноватый ручеёк, от садов оставалось несколько засохших пальм, работал лишь один подъёмник, и то только в определённое время. А теперь? Слушайте.

Город внизу был полон ликования, грохота торговли, рёва четвероногих и двуногих. Здесь же слышался лишь шелест листвы, птичьи трели, гул струящейся повсеместно воды да далёкий шёпот водопада.

— Реки, — пробормотал брат Диас, — в небе.

— Вода стекает по акведуку из горных источников, — сказал герцог Михаэль, — И течёт по скрытым трубам под нами или растекается по каналам, каскадом спускаясь по сторонам Столпа, приводя в движение подъёмники, протекая через районы внизу, поливая сады и наполняя общественные бани. Учёные говорят, когда-то она выполняла гораздо больше функций, но эти секреты утеряны.

— Масштаб… — выдохнул Бальтазар, — Не поддаётся восприятию… — даже он утратил своё обычное отстранённое высокомерие.

Герцог Михаэль усмехнулся:

— Вершина Столпа — несколько сотен шагов в ширину. Карфагенские ведьмы-инженеры не были лишены амбиций, как и мои предки, развивая своё наследие. На восточной стороне они возвели базилику Ангельского Явления. — он указал на мощёную дорогу, заполненную паломниками в капюшонах. Возвышающийся фасад базилики, обрамлённый синим небом, был покрыт геометрической резьбой и сверкающими изображениями ангелов. Четыре шпиля по углам были размером с колокольни, но сами две колокольни стояли высоко над ними.

Вот оно, то величие, которое брат Диас надеялся найти в Святом Городе, но решительно не смог:

— Воистину, — пробормотал он, на мгновение закрыв глаза, — место, где можно ощутить присутствие Бога.

— На западной стороне Столпа они построили дворец. — герцог Михаэль указал на головокружительное скопление шпилей, украшенных полосами тёмного камня, и нежно положил руку на плечо Алекс. — Твой дворец, и на его вершине — Пламя святой Натальи, веками указывавшее путь детям Трои домой. — маяк плавно сужался, словно лезвие меча — самая высокая из всех величественных башен, построенных на великой башне Столпа — пламя ярко сияло даже в солнечном свете.

Герцог Михаэль указал на внушительные сооружения, мельком видневшиеся сквозь зелень:

— Они возвели величественные жилища знатных семей, штаб-квартиры армии и флота, крепости для элиты императоров и всю машинерию великой империи. Город в городе!

— Город среди облаков… — Бальтазар смотрел на здание, возвышающееся из садов рядом, его фронтон поддерживался десятью высокими колоннами, украшенными резными изображениями со сценами искусства и науки. — Знаменитый Атеней?

— Осквернённый и уничиженный. — герцог Михаэль покачал головой. — Евдоксия изгнала учёных, заменила их колдунами и алхимиками, а место отдала изучению чёрной магии.

— Раскрыть древние тайны, — пробормотал Бальтазар, — не в атмосфере постыдной тайны, а гордо и открыто! Только представьте! — он прочистил горло, поняв, что все смотрят на него. — …ужасный позор, конечно же.

— Мы встретили нескольких учеников Евдоксии по дороге, — сказал Якоб.

— Они были достаточно плохи и поодиночке, и по двое. Одна мысль о ковене… — и брат Диас поспешно осенил грудь кругом.

— Некоторые принесли клятву верности тому или иному сыну императрицы, — сказала леди Севера. — Остальные бежали вскоре после её смерти.

— Боялись света, словно мокрицы, — герцог Михаэль улыбнулся Алекс. — Без сомнения, предчувствовали приближение нового рассвета, а вместе с ним и суда! Как и многое в городе, наш Атеней жаждет возрождения. Его библиотека, судя по всему, остаётся одной из величайших в мире.

Брат Диас уже несколько месяцев почти не думал о книгах, но воспоминания о счастливых часах, проведённых среди полок, нахлынули на него:

— Сколько томов? — спросил он.

— Даже посчитать их — задача не из лёгких, — ответила Севера, — Но гораздо больше ста тысяч.

Брат Диас изумлённо разинул рот. Он часто хвастался, что в его монастырской библиотеке тысяча книг, и понимал, как некрасиво преувеличивает. Он с трудом представлял, как могут выглядеть сто тысяч. Вообразить один только список с перечислением! Господи Спаситель, какую систему раздвижных лестниц они могли бы использовать?

— Я бы очень хотел это увидеть, — прошептал он.

— Я распоряжусь, чтобы вам его открыли. — Но вы должны пообещать не бродить внутри. Там всё ещё… есть остатки экспериментов Евдоксии… — Севера с опаской посмотрела на низкие своды, вырубленные в фундаменте по обе стороны от парадной лестницы и зарешеченные воротами. Они больше, чем следовало, напомнили брату Диасу клетки под часовней Святой Целесообразности. — Эти остатки мы не смеем тревожить…

— Мой прадед собрал в подвале здания целый зверинец, — сказал герцог Михаэль. — Странных и удивительных существ из льдов Арктики, из пустынь Афри́ки. Он планировал изучать их, восхищаться и воспитывать.

— Евдоксия использовала животных для других целей, сказала Севера.

Якоб прищурился:

— Здесь создавались те, кто сражался за Марциана и Константина. — брат Диас нервно отступил. Ему показалось, он заметил какое-то движение глубоко в тени за решёткой.

— Отсюда Савва добыл крылья, — сказала Баптиста, — и здесь возомнил себя Ангелом Трои?

— Высокомерные изнеженные болваны! — с внезапной злобой огрызнулась леди Севера. — Какие дары они растратили, ссорясь из-за того, что им никогда не принадлежало! Мне следовало бы сделать больше…

— Вы не можете винить себя за их грехи, — смиренно сказал брат Диас.

— Если бы никто не винил себя за то, с чем не мог справиться… — она кажется слабо улыбнулась ему, отвернувшись от Атенея и ведя всех ко дворцу. — Разве тогда вся церковь не обанкротилась бы?

Глава 55 «Прежде, чем вы попросите»

— Императорская опочивальня. — леди Севера распахнула великолепные двустворчатые двери. — Поскольку вы — Пирогенет, это… место рождения вашего высочества.

— Так сказали папские оракулы, — пробормотала Алекс. — Моя собственная память об этом событии немного смазана… — огромную комнату по другую сторону дверей можно было описать как роскошный бордель пополам с собором, посвященным какому-то зловещему богу — сплошной тёмный мрамор, сусальное золото и шёлковые гирлянды цвета перерезанного горла. Три огромных арочных проёма в толстой стене башни открывали почти невозможный вид на западное небо с облаками, окрашенными розовым и золотым от заходящего солнца.

Алекс подошла, лёгкий ветерок ласкал её лицо, и почувствовала приятное содрогание в животе, когда далеко внизу показалась гавань, корабли рисовали белые буквы на тёмной странице Эгейского моря. Вид почти стоил всех этих ступенек.

Потрясающе. Она обернулась, чтобы осмотреть опочивальню. Невозможно было учиться этикету у барона Рикарда и не думать о декоре при случае.

— Это немного похоже на комнату, в которой собираешься провести ночку с демоном.

— Учитывая репутацию Евдоксии… — леди Севера рассматривала колоссальную кровать. — Меня ничего не удивит. Я прикажу сделать её менее… дьявольской. — она щёлкнула пальцами, и секции панелей распахнулись так резко, что Алекс вздрогнула, готовая бежать спасая свою жизнь от новых легионов чудовищ.

Вместо этого в двери опустив головы вошли четыре совершенно не чудовищные молодые девушки. Возможно, они были ровесницами Алекс, но принадлежали к расе гладкокожих и великолепноволосых. К той же, что и леди Севера.

Расе богачей.

Судя по разнообразию оттенков кожи, форм лиц и устрашающим украшениям, эти четверо были представительницами богачей из разных уголков Империи. Никто из них не попытался напасть. Если только не считать крайнюю скромность нападением. Тогда можно считать, что это Алекс напала.

— Это ваши служанки, — сказала леди Севера. — Афинаида, Клеофа, Зенонис и Плацидия. Все выбраны из безупречных семей.

— Понятно. — пока Алекс не столкнулась с герцогом Михаэлем, когда её избивали за гроши на рыбном рынке, самым близким к понятию «семья» для неё была скупщица краденного и её отряд малолетних карманников. — Кто же захочет, чтобы члены семей, которых можно в чём-то упрекнуть, находились рядом с троном…

— Если они вам не нравятся, в других кандидатах недостатка нет…

— Нет! — тон Северы был настолько небрежным, как будто она может вышвырнуть любую из отвергнутых в окно и, скорее всего, успеет назначить замену до того, как жертва погрузится в море. — Вы все кажетесь прелестными. — кроме высокого роста. — Уверена, из вас получились бы… гораздо лучшие… принцессы, чем из меня… — и она замолчала, погрузившись в неловкое молчание.

— Тогда, дамы, считайте это испытательным сроком. У вас есть семь дней, чтобы стать незаменимыми для её высочества. — девушки склонились ещё ниже, подбородки к горлу, выстроившись за Северой, пока она вела Алекс в долгом путешествии по комнате. За открытыми дверями мелькали новые покои, головокружительное море гобеленов и картин, керамики и посуды, витражей и свеч.

— У меня есть часовня? — спросила она.

— У предыдущих правителей был личный священник. Духовный наставник и исповедник. Но эта должность пустовала. Императрица Евдоксия была… не самой набожной из правительниц. Эта комната была ей больше по душе.

Алекс заглянула в комнату — в три раза больше той, которую она когда-то делила с семью другими воришками — и в ней возвышалась гигантская бронзовая ванна.

— Я позволила себе заказать воду в ожидании вашего прибытия. Я подумала, вашему высочеству захочется искупаться после дороги.

— О, Боже, — прошептала Алекс, и на этот раз наконец в хорошем смысле. От ванны поднимался пар, по ней плавали цветочные лепестки, в ней было какое-то масло, от него было сладко на языке и остро в носу, отчего у неё потекли слюнки и захотелось чихнуть одновременно. — Вы читаете мои мысли?

— Моя обязанность не только дать вам то, что вы просите, но и знать, чего вы хотите, прежде чем вы попросите. — служанки сомкнулись вокруг Алекс, их руки были на ней, но не совсем, и они расстёгивали застёжки платья, которое Баптиста всё утро на неё натягивала.

— О, вы просто… — она и так чувствовала себя совершенно не в своей тарелке, поэтому, конечно, единственное, чего сейчас не хватало — чтобы её раздели догола четверо незнакомок. — Что, прямо сейчас?..

— Вам больше не придётся расстёгивать ни одной пуговицы, ваше высочество, — сказала Клеофа, или, может быть, Плацидия.

— Какое облегчение. Пуговицы… были… моей самой большой проблемой до сих пор. — Алекс неловко откашлялась. Она чувствовала себя хорьком, которому прислуживают леопарды. — Вы все такие… высокие.

— Императрица Евдоксия была ниже вас, — сказала леди Севера.

— Намного?

— И у неё была иссохшая левая нога, и большую часть жизни ей приходилось ходить с тростью. И никто не относился к ней легкомысленно, поверьте мне. Она была ужасом империи.

— Я не хочу быть ужасом. — Алекс чувствовала себя странной, костлявой и покрытой шрамами, покрытой следами паршивой жизни, полной проигранных битв, в которых яростно сражались за ничтожный приз. Пальцы на левой ноге были кривыми там, где по ним проехалась телега. Ей пришлось сдержаться, чтобы не спрятать эту ногу за другую. — С меня достаточно не быть посмешищем.

— Здесь никто не смеётся, ваше высочество …

Раздался громкий стук — одна из девушек накинула платье Алекс на руку, и кинжал, украденный ею у потерявшего мозги солдата в горящем городе, выпал и, отскочив от мраморного пола, упал к ногам леди Северы.

— А. — Алекс поморщилась. — Забыла, что он там.

Севера взялась за помятое навершие большим и указательным пальцами и застыла, держа его на весу, словно дохлую крысу за хвост:

— Разумная предосторожность. — она перевернула кинжал между пальцами и сунула в рукав с ловкостью, говорившей, что это не первый раз. — Но если ваше высочество не возражает, я найду ей клинок, который лучше подходит императрице по стилю.

Алекс откашлялась:

— Не возражаю.

Она ахнула, погружаясь в ванну. От жара пальцы сжались, а затем постепенно размягчились до самых кончиков. Кто-то начал расчёсывать ей волосы. Кто-то скрёб мозоли на пятках. Кто-то выковыривал грязь из-под ногтей. Она почти никогда не чистила ногти сама, не говоря уже о том, чтобы кто-то другой делал это за неё.

Она заметила мелькнувший взгляд, повернула голову и увидела, как девушка с расчёской молча достала бритву, лезвие сверкнуло в лучах заката.

— Бл… — Алекс вскочила, охваченная ужасом, и разбрызгала воду.

Девушка изумлённо открыла рот, бритва дрожала в её руке:

— Простите, ваше высочество… Я просто не смогла распутать колтун. Я не хотела… — её губы дрогнули, и по щекам потекли слёзы.

— О, Боже. Вот дерьмо. — Алекс стояла вся мокрая, с несколькими грустными лепестками, прилипшими к ней, ароматная вода плескалась вокруг её коленей, обе руки сжаты, как у кулачного бойца, готового сразиться с первым встречным. — Прости.

— Вашему высочеству никогда не нужно извиняться. — леди Севера спокойно шагнула вперёд. — Герцог Михаэль рассказал мне всё.

Алекс сглотнула:

— Всё?

— Достаточно. — она протянула руку. — Знаю, вы выдержали ужасные испытания. — пожала её так хладнокровно, так непринуждённо и уверенно, что одно лишь это придавало сил. — Но теперь всё позади. — леди Севера помогла ей выйти из ванны. — Как наша благословенная святая Наталья, вы прошли сквозь огонь неопалённой.

— Иногда я чувствую себя… немного опалённой.

— Пусть опалённой, но живой. — она не сводила глаз с Алекс, нежно подзывая остальных — В этой комнате пять слуг, которые готовы отдать за вас жизнь.

Алекс моргнула, глядя на девушек, которые окружили её, каждая с простынёй:

— Не уверена, что заслужила такую преданность…

— Она у вас есть. — они начали вытирать её, нежно обмакивая со всех сторон, не глядя на неё и не переводя взглядов, словно художники, работающие над статуей. — Если хотите, заслужите её позже.

— По моему опыту, в жизни так не работает…

— Не для императриц. — две девушки разделили её волосы, каждая сушила свою половину. — Под вами — во дворце, в башнях и садах великого Столпа несут караул сотни стражников, поклявшихся защищать вас.

— Сотни? Какой опасности они ожидают?

— Ожидают? Никакой. Готовы? Ко всему. — леди Севера пожала плечами, и нельзя было отвести взгляда от движения ямочек вокруг её ключиц. — Вы в безопасности.

Алекс судорожно вздохнула:

— Я в безопасности. — сердце всё ещё не до конца верило, всё ещё стучало в ушах. Она так долго держалась, словно всадник на несущейся лошади. Девушки закружились вокруг. Лезвие справилось с колтуном незаметно для неё.

— Я в безопасности, — прошептала она. Одна из девушек опрыскала её чудесно пахнущей водой из чего-то вроде маленького отделанного серебром мускатного ореха, другая обдула её сверкающей пыльцой из крошечных мехов.

— Я в безопасности, — беззвучно прошептала она. Её кожа приятно заныла, одновременно смягчённая и освежённая, и она начала надеяться, просто лёгкое биение слов где-то в глубине сознания: «я в безопасности» — может быть, это правда.

Одна из девушек завернула её в халат, такой мягкий, а другая потянулась спустить воду.

— Оставьте, — сказал Алекс, — пожалуйста. Я, может быть, позже ещё раз помою ноги.

— Конечно, — Севера снова щёлкнула пальцами. — Теперь, полагаю, её высочеству захочется побыть одной.

Не поворачиваясь к ней спиной, служанки каким-то образом умудрились выйти. Леди Севера замерла у входа, положив руки на каждую дверь, словно священник, раскинувший руки в благословении. Барон Рикард, вероятно, закатил бы глаза от отчаяния, увидев сегодняшнее представление, но Алекс постаралась хотя бы закончить хорошо:

— Ваши услуги были бесценны.

— Мы к вашим услугам, если вам понадобится что угодно. — и леди Севера захлопнула двери, щёлкнув хорошо смазанной щеколдой.

Алекс сделала глубокий вдох и медленно выдохнула:

— Я в безопасности.

Она подошла к окну. Честно говоря, она позволила себе немного походить нормально. Было приятно снова идти как Алекс, а не как принцесса Алексия, пусть даже ненадолго. По пути она сорвала несколько виноградин с блюда. Боже, какие сладкие! Она закрыла глаза, раздавливая их одну за другой, и посмотрела на заходящее солнце. Доносились едва слышно звуки города. Крошечные кораблики пролетали по гавани, ещё более крошечные люди толпились на причалах. С такой высоты легче было думать о том, как управлять всем этим, город казался игрушечным, полным игрушечных людей.

Она почувствовала лёгкое покалывание волос на затылке и улыбнулась.

— Теперь можешь показаться, — сказала она.

И вот Солнышко прислонилась к окну рядом с ней, глубоко вдохнув. Она откинула капюшон и поправила пальцами белые волосы:

— Думала, они никогда не уйдут.

— Как же это было ужасно! Терпеть не могу, когда меня постоянно обслуживают, но это позволяет маленьким людям чувствовать себя нужными, поэтому я терплю это ради них.

— Святая Алексия, такая скромная и такая великодушная.

— Мне бы следовало получить собственную часовню! Ой, смотрите, уже получила.

— Маловата, — сказала Солнышко, важно подойдя к двери часовни и заглядывая. — Здесь больше тридцати человек не поместится.

— Но если у нас закончится место, — сказала Алекс, ведя её по широкому залу, — В ванной ещё тридцать поместятся. — и она махнула рукой в сторону ванны. — Я оставила её для тебя.

Солнышко проскользнула мимо и наклонилась, чтобы понюхать воду:

— Значит, хочешь меня заставить отмокать в твоей грязи?

— О… я могу заставить любого…

Солнышко подняла белую бровь.

Алекс вздохнула:

— Я всё ещё не понимаю, когда ты шутишь.

В Солнышко застенчивость давно умерла. Она сбросила одежду, как ребёнок на летнем берегу реки, и запрыгала, пытаясь стащить носок, тощая и бледная, как палка без коры. Алекс стояла в дверях и смотрела на неё. Не могла перестать думать о том, как странно и здорово, что ей удалось.

— Я думала, ты ударишь ту девчонку ножом. — Солнышко наконец стащила носок, перекинула его через плечо и ткнула длинным пальцем ноги в воду.

— Думаю, я бы с ней справилась, — сказала Алекс.

— Ни минуты не сомневалась. Она могла тебя достать, но ты свирепа, когда тебя загоняют в угол. — и Солнышко скользнула в воду, создав лишь лёгкую рябь. — О. — она закрыла глаза, погружаясь по подбородок. — О, боже.

— Знаю.

— В смысле, у меня смешанные чувства к богу, и он меня, нахер, ненавидит, но, о, боже. — Солнышко медленно скользнула под воду, её белые волосы плавали на поверхности вместе с длинными лепестками цветов, достаточно долго, чтобы Алекс немного забеспокоилась, а затем она вырвалась и с протяжным пукающим звуком выплюнула фонтанчик. Мокрые волосы прилипли к голове, Алекс видела острый кончик уха и очевидное отсутствие другого острого кончика. Она присела на край ванны, потянулась, чтобы пальцами откинуть волосы Солнышко назад. Не могла перестать думать о том, как странно и здорово, что ей удалось.

— Эта леди Севера… — Солнышко надула щеки.

— Знаю. — Алекс отстранённо вздохнула. — Каждому нужна такая.

— Не уверена, что каждый может себе это позволить. Она выглядит дорого.

— Могу её позвать. — Алекс опустила руку в воду, кончики пальцев почти коснулись кожи Солнышко. Но почти. — Пусть потрёт тебе спинку.

— У меня такое чувство, что эльфы здесь ещё менее популярны, чем в Святом Городе. Из-за вторжений, резни, крестовых походов и пожирания людей. Если она найдёт одного из них в ванной, это может её шокировать.

— Не знаю, её, похоже, сложно вывести из себя.

— Думаю, ещё удивительней… — Солнышко схватила Алекс за переднюю часть халата обеими руками, кончиками пальцев коснувшись её груди. — Найти меня голой… — подняв лицо к Алекс, она потянула её вниз, и их губы почти соприкоснулись. — В этих покоях… — и Алекс слегка улыбнулась, часто дыша, думая о том, как странно и прекрасно…

Солнышко дёрнула за халат, и Алекс упала лицом в воду. Она встала на колени, встряхнулась и откинула мокрые волосы с глаз:

— Теперь им придётся снова меня расчёсывать.

Кончик языка Солнышко оказался в щели между зубами:

— Это заставит маленьких людей почувствовать себя нужными.

Алекс посмотрела на свой промокший халат и, повинуясь какому-то старому инстинкту, подумала, во сколько бы его оценила Кошёлка. Потом поняла, что может щёлкнуть пальцами и получить ещё дюжину. Она стянула халат и бросила на пол. Получилась мокрая бесформенная куча.

— Знаешь… — сказала Солнышко, когда Алекс перекинула через неё ногу и скользнула в ванну сверху, скользя мокрой кожей по коже. — Именно этого я и ждала.

— Ну… — Алекс наклонилась к ней и нежно поцеловала верхнюю губу. — Моя обязанность — не только дать тебе то, о чём ты просишь… — она нежно поцеловала её нижнюю губу. — Но и знать, чего ты хочешь… — она запустила пальцы во влажные волосы Солнышко, притянула её к себе. — Прежде чем ты попросишь…

Глава 56 «Призраки завтрашнего дня»

Яркий свет заливал всё вокруг. С последним усилием Якоб заставил свои горящие, щёлкающие, дрожащие ноги подняться по последним ступенькам и оказался на вершине троянского Маяка.

Заветным желанием его колотящегося сердца было плюхнуться на землю и покатиться с криком, словно человек, объятый огнём. Судя по тому, как болели остатки коленей, неудивительно было бы увидеть их объятыми пламенем. Вместо этого он стиснул вечно стиснутые челюсти, позволил себе лишь опереться рукой на арку и издал нечто среднее между стоном и рычанием. Как и десять тысяч раз до того, он превратил свою боль в шпору, которая подталкивала его вперёд. Он поднял голову и прищурился на ослепительный свет Пламени святой Натальи.

Оно поднималось из огромного бронзового блюда в центре галереи и втягивалось через дымоход — священный огненный столп, которому никогда не дозволялось гаснуть, о чём неустанно заботилась безмолвная монахиня. Купол изнутри был выложен мозаикой из сверкающих зеркальных частей на каменных арках, так что благословенный свет святой Натальи отражался в двойном размере, принося надежду всем, кто был на суше и на море на много миль вокруг.

Тому, кто отваживался подняться на эту высочайшую точку Трои, как только глаза привыкали к яркому свету, открывался вид, как у ангела с небес. На западе — море и небо, окрашенные в красный цвет заходящим солнцем. На востоке — Большой акведук, изгибающийся к тёмным горам. На севере — изрезанный берег и чёрная прорезь Геллеспонта, от которого к городу шли узкие лучи света.

Герцог Михаэль, которому пришлось лечить гораздо меньше серьёзных ран на ногах, стоял в нескольких шагах от него, опираясь на парапет, украшенный именами посетителей, посетивших его за столетия, и смотрел на юг. На Святую Землю. Откуда пришли эльфы и были изгнаны ужасной ценой.

Откуда они могут вернуться снова.

— Чёрт бы их побрал, — прошептал Якоб.

— Эльфов? — Герцог Михаэль оглянулся. Пламя святой Натальи бросало обжигающий свет на одну сторону его лица, а другую погружало во тьму.

— Ступени, — проворчал Якоб, сжимая ноющим кулаком пульсирующее бедро. — Эльфы снисходят до нас лишь раз в столетие. Ступени мучают меня всегда.

— Если вам не нравятся ступени… — и герцог Михаэль ухмыльнулся, глядя на затенённую сторону. — Боюсь, вы пришли не в тот город.

— Я принадлежу к часовне Святой Целесообразности. — Якоб заставил себя отпустить арку, выпрямить сгорбленную спину, успокоить хрипящие легкие, сделать подкашивающимися ногами шаг, ещё шаг. Мимо сестры Пламени в монашеском клобуке, неподвижной и безмолвной на табурете, словно чучело. Смесь святилища, караулки и орлиного гнезда. — Мы идём туда, куда нас послали.

Герцог Михаэль смотрел на него, как на благоразумного покупателя, выясняющего лучшую цену на ковёр:

— Вы не такой, как остальная паства. Вас не осудил Небесный Хор.

— Возможно, следовало бы это сделать.

— Вас не приговорили к службе.

— Возможно, следовало бы это сделать.

— Вы присоединились по собственной воле. Можете уйти прямо сейчас.

— Если бы я мог сойти по ступеням, — пробормотал Якоб и положил руки на парапет, на высеченные имена тех, кто стоял здесь до него, вытертые за годы, десятилетия, века.

— Не сомневаюсь, что вы сможете достичь всего, чего захочется, — сказал герцог. — Воин с многолетним опытом заслуживает почётного места. Вы можете взять судьбу в свои руки. — и, произнеся эти слова, он сжал кулак и вонзил в вырезанные надписи, глаза его сияли.

— Когда-то я верил в судьбу, — Якоб сжал кулак, весь в шрамах и узелках. — Думал — я предназначен для великих дел. Орудие Божьего замысла! Каждое препятствие должно быть сметено, и любой метод нужно использовать. На пути были испытания. Испытания веры. Испытания преданности. Я сказал себе, что не буду колебаться. Какая великая цель, в конце концов, легко достижима? Поэтому я жертвовал всем и всеми. Я покрыл себя славой и купался в крови. И там, на вершине горы трупов, я достиг своей судьбы и прошёл сквозь неё на другую сторону… — он медленно разжал ноющие пальцы и опустил руку. — Где не было ничего. Я понял, что никогда не следовал Божьему замыслу, а лишь лгал себе, оправдывая свою жадность и амбиции. — герцог Михаэль искоса посмотрел на него.

— Значит, вы сделались стрелой, выпущенной из чужого лука. Доверились их меткости и умыли руки, не думая о том, что правильно, а что нет. Некоторые могли бы назвать это трусостью.

Якоб хотел фыркнуть, но ему показалось глупым тратить на это силы, поэтому он ограничился усталым ворчанием:

— Поверьте, мне давно всё равно, как это назовут другие. — Пламя святой Натальи пылало у него за спиной, и он был благодарен вечернему ветерку на лице. — Я видел всё в мире, ваша светлость, а потом всё повторилось. Трусость одного человека — благоразумие другого. Предательство одного — мужество другого. Судьба одного — катастрофа третьего.

— Значит, всё зависит от того, где стоять?

— Достигнув моих лет, можно сказать, что побывал везде. Чтобы стать стрелой, мне нужна вся оставшаяся вера. Направить стрелу — оставлю это тем, кто всё ещё верит.

— Кстати к слову… — герцог Михаэль, продолжая ухмыляться, повернулся к лестнице, по которой с трудом поднимался брат Диас, дыша ещё тяжелее, чем Якоб.

— Спаситель, какой подъём, — выдохнул монах, вытирая лоб рукавом. Его глаза широко раскрылись, когда он увидел вид за аркой, а затем ещё шире, когда он осторожно перегнулся через парапет — щебетание маленьких птичек, кружащихся в закатном воздухе высоко над городом, и в то же время далеко под Диасом. — И, Спаситель, какая высота. — он повернулся к жаровне, пламя которой взмывало вверх по дымоходу. — Так это и есть Пламя святой Натальи?

— Не гасло с тех пор, как Наталья зажгла его столетия назад. — герцог Михаэль кивнул в сторону монахини и аккуратных поленниц кедровых дров рядом с ней. — Если и гасло, то никто в этом не признается.

— А цепь? — спросил брат Диас, с любопытством шагнув к той, что висела рядом с жаровней, каждое звено которой было сделано в виде змеи, пожирающей свой хвост.

— Сбрасывает порошок в огонь, он вспыхнет синим. Предупреждение всем, кто увидит, о приближении эльфов. — герцог Михаэль наклонился к брату Диасу. — Лучше не поднимать ложной тревоги. При моей жизни им не пользовались.

Монах осторожно отступил назад, начертив на груди знак круга:

— Надеюсь, этого больше никогда не случится.

— Надежда — драгоценный запас, — пробормотал Якоб. — Мы не должны тратить её на неизбежное. — сестра Пламени мрачно кивнула в знак согласия, молча взяла ещё дров и бросила в чашу, отчего пламя взмыло ярче.

— Тогда к делу, — сказал Якоб. Чем скорее он приступит к ничегонеделанью, тем лучше. — Принцессу Алексию нужно короновать как можно быстрее.

— Я мечтал об этом полжизни, — сказал герцог Михаэль, — И я — далеко не единственный её сторонник. Люди жаждут возрождения былой славы и новых надежд на будущее, она обещает и то, и другое. У меня здесь всё ещё есть друзья, я смог вернуть себе прежнюю должность командующего дворцовой стражей. Я видел, как они подтверждали свои клятвы верности.

Якоб потёр подбородок:

— Клятва может быть полезной вещью. Вы уверены, что остатки ковена Евдоксии рассеяны?

— По ветру. Сопротивление законным притязаниям принцессы Алексии будет скорее от обыденных сил.

— Обыденные враги могут убивать так же легко и так же смертельно, — сказал Якоб. — Церковь Востока?

Герцог Михаэль вздохнул:

— Вечно тяжёлый труд. Добродетели Смирения и Щедрости нечасто встречаются среди носителей колеса.

— По моему опыту, носители круга ничуть не лучше.

— Жрецы боятся влияния Папы. Что могут попасть под власть Жижки и Бок и лишиться своих привилегий. Но эльфы неспокойны, и патриарх Мефодий не лишён здравого смысла. Мне удалось убедить его в законности притязаний моей племянницы.

— Или, по крайней мере, можно заставить служить его собственным целям, — пробормотал Якоб, а брат Диас покачал головой. — А что насчёт дворян?

— Как один из них, могу с уверенностью сказать — более жалкой шайки гиен не найти в Европе.

— Безжалостная конкуренция.

— Они запросят высокую цену за свою поддержку. Уже представили мне список того, что они называют давней несправедливостью, подразумевая под этим мелкие обиды и наглый шантаж.

— Могу я их увидеть? — спросил брат Диас.

— Умоляю освободить меня от этой тяжести. — герцог Михаэль достал пачку бумаг, которую монах принялся перелистывать в свете Пламени святой Натальи. — Но больше всего меня беспокоят сыновья Евдоксии.

— Марциан, Константин и Савва мертвы. — Якоб поморщился, коснувшись всё ещё болевшего места на груди, откуда вылезло остриё меча Константина.

— Наконец-то хорошие новости. — герцог закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Вы оказали Трое великую услугу.

— Незаконченную. Остаётся ещё Аркадий.

— Самый умный из четверых и самый влиятельный. Он — адмирал императорского флота. Платил все годы жалованье матросам, пока ими пренебрегала Евдоксия, и они его за это любят. Он мог бы завтра же организовать блокаду города и заморить нас голодом за несколько недель. Если бы купцы не восстали в течение нескольких часов из-за помех в торговле.

— Политика всегда и везде такова, — пробормотал Якоб. — Никогда нельзя останавливать движение денег. Значит, Аркадий — самая большая угроза.

— Несомненно. Но у меня есть план, касающийся его…

— Атеней. — брат Диас развил тему о требованиях знати. — Леди Севера говорила, там имеются записи?

— За века. — ответил герцог Михаэль. — В отношении бюрократии Восточная империя не знает себе равных.

— Могу я обратиться к ним?

— Не вижу возражений, если вы не будете отклоняться от записей. Некоторые чрезвычайно опасные… — Михаэль, казалось, подыскивал подходящее слово. — Остатки… времён Евдоксии остаются запечатанными под этим местом.

— За последние месяцы я насмотрелся ужасов, — откашлялся брат Диас. — Поверьте, и не хочу видеть новых. И, не отрывая взгляда от списка, направился к ступеням. Наклонившись к Якобу, герцог пробормотал:

— Этот монах всегда казался мне странным выбором на роль лидера. Есть ли в нём больше, чем кажется на первый взгляд?

— В каждом человеке есть больше, чем кажется на первый взгляд, — сказал Якоб. — Брат Диас — человек, ищущий своё предназначение. Без него он — странный выбор. Если бы он его нашёл… кто знает, на что он способен? — его тело успокаивалось после подъёма, адское жжение стихало, превратившись в привычную боль, тепло пламени согревало спину, когда он повернулся к открывшемуся виду. — Глядя на это, можно поверить, что возможно всё.

— Я забыл, как это поражает тех, кто видит его впервые.

— Я видел его раньше. Я стоял на этом самом месте и видел армию эльфов, их огни, словно звёзды, разбросанные по чёрной земле. — Якоб медленно провёл кончиками пальцев по высеченным именам. — Кажется… это моё. — трудно сказать определённо, линии были истёрты за долгие годы. Почти так же, как и человек, который их вырезал.

— Я знал. — герцог Михаэль погрозил ему пальцем. — Тот самый Якоб из Торна, который сражался во Втором крестовом походе! Но это было больше века назад! Как такое возможно?

— Это долгая и трагическая история. — Якоб провёл по списку имён. Он подумал о людях, которые их вырезали. Странно, насколько сильны были эти воспоминания, выкованные в раскалённом горниле его юности. — Это — король Сицилии Вильгельм Рыжий, а это — его дворецкий, Бьордо Амбра, один из самых свирепых бойцов, которых я когда-либо видел. А это — сэр Джон Голт, которого называли «Столпом Веры». Он вырезал его ногтем указательного пальца, и я считаю — это лучшее, что я когда-либо видел.

— Сильные имена, — пробормотал герцог Михаэль. — И все они герои.

— Герои вчерашнего дня. — Якоб оторвал кончики пальцев от выветренных имён, скоро от них ничего не останется. — И призраки завтрашнего.

— И всё же, вы пока с нами. — Якоб издал такой сухой смешок, что он прозвучал больше похожим на хрюканье:

— Я уже призрак.

— О, подозреваю, вам предстоит ещё несколько сражений. — герцог Михаэль нахмурился, глядя на юг и восток. В сторону Святой Земли. — Скажите мне… эльфы. Неужели они действительно так плохи, как говорят?

— Я пришёл к выводу… что они не хуже людей. — Якоб глубоко вздохнул. — Так что… да.

Глава 57 «Почти рай»

— Здесь у нас философия, — сказала леди Севера, распахивая двери, — История, теология, астрономия и математика, естественные и тайные науки…

— Святой Иероним… — прошептал брат Диас, следуя за ней. К кому же ещё он мог взывать в этот момент, как не к покровителю науки?

Ротонда в самом сердце Атенея была больше похожа на рай, чем он ожидал или полагал, что заслуживает увидеть при жизни. Лучи ангельского света лились с каждого из высоких куполов. Этот купол украшали сцены из истории Древней Трои: Гектор, усмиряющий Ахилла, Кассандра, обманывающая Одиссея, сожжение Троянского коня, триумф Астианакта и разграбление Микен. Головокружительные ряды полок покрывали стены внизу, словно рукотворная скала, высотой в десять человеческих ростов, а то и больше, украшенная безумным нагромождением мостков, лестниц и стремянок, полки ломились от книг в умопомрачительном количестве. Легионы. Целые акры.

— Драма и комедия там… — Севера указала на другие двери, ведя его вниз по лестнице, поскольку они вошли через самый нижний из нескольких балконов, опоясывающих зал, пол ротонды уходил в землю.

— Это ещё не всё? — выдохнул он, открыв рот и глядя вверх.

— О нет. Травничество и медицина находятся в западном крыле, теология и Священное Писание — в восточном, есть отдельная коллекция карт, и так далее, и так далее…

— Невероятно… — выдохнул брат Диас, неловко замолчав, когда его взгляд упал ниже полок. Если наверху был рай, то внизу, несомненно, ад.

Широкий круг пола был покрыт отметинами гуще, чем спина Вигги. Кольца внутри колец, треугольники внутри пятиугольников, спиралевидные диаграммы переплетающихся символов, настолько сложных, что от них у него начала кружиться голова. Отлитые из разных металлов, написанные разными чернилами, высеченные в мраморе — целые непонятные трактаты, оставленные корявым почерком. Это напоминало ему больше, чем хотелось бы, приготовления Бальтазара в Венеции, но в гораздо более грандиозном масштабе. Этот пол, можно сказать, был заполнен Чёрным Искусством.

Леди Севера скользила по нему, шуршание её платья по рунам эхом отдавалось в тяжёлой тишине, и брату Диасу ничего не оставалось, как последовать за ней. В центре стоял высокий медный прут, оплетённый проволокой, почерневшей, словно от огня, а по обе стороны от него, окружённые особенно густыми переплетениями символов, стояли две скамьи. Подойдя ближе, он увидел — и это окончательно повергло его в уныние — что они снабжены тяжёлыми ремнями, словно для надёжного удержания какого-то узника на месте.

— Это был аппарат… для экспериментов Евдоксии? — пробормотал он.

— Её последний, — сказала Севера.

Брат Диас моргнул, глядя на ближайшую скамью. Обивка выглядела обгоревшей:

— Та, на которой она умерла, исполняя…

— Она умирала годами, — Севера нахмурилась, глядя на другую скамью. — Она родилась болезненной. Коротышка из помёта Феодосии, сестра — святая, брат — герой. Неудивительно, что она чувствовала себя… в некотором роде обиженной.

— Вряд ли это оправдание для захвата империи.

— Она её защищала, — сказала Севера. — Или… полагаю, это было её оправданием. Такая несовершенная, она жаждала создать нечто идеальное. Мужья разочаровывали её, предавали один за другим, а затем и сыновья. Поэтому она отступила. Похоронила себя здесь, среди книг. Надеясь найти совершенство в магии.

— Это в конце концов её подвело…

— Похоже на то.

К медному стержню были приделаны две банки. Любопытство брата Диаса пересилило страх, и он подошёл ближе, заглядывая сквозь искажающее стекло одной из них. Что-то плавало внутри. Кажется, большое чёрное блестящее перо.

— Что она пыталась здесь сделать? — прошептал он, как будто не решаясь повысить голос.

— Возможно, освободиться. От собственного разлагающегося тела. От собственных ошибок.

— Вы говорите так, словно восхищаетесь ею.

Севера подняла взгляд:

— Она была дикой, мстительной, параноидальной тиранкой. Её попытки спасти Трою разрушили её. Её попытки построить мечту породили кошмар. Она избегала неудач, будь то эксперименты, ученики или сыновья. Но она не могла перестать совершать одни и те же ошибки до самого конца. Восхищаюсь ею? Нет. Понимаю её? У всех нас есть свои причины, не так ли? Мы все — пленники своих недостатков.

Брат Диас медленно кивнул. Без сомнения, у него были свои недостатки, с которыми приходилось бороться. Ему предстояло искупить собственные ошибки. Он крепче сжал пачку листов, переданных герцогом, и расправил плечи:

— Теперь у нас будет новая императрица. Новый шанс. Наш единственный выход… — добиться большего.

— Вы правы, брат Диас. — Севера подняла подбородок, сложила руки и снова стала величественной хранительницей императорских покоев. Теперь никто бы не подумал, что у неё вообще есть такие вещи, как чувства, не говоря уже о том, какие именно. — Архивы там. — она скользнула через ротонду, и брат Диас последовал за ней, сосредоточенный на поставленной задаче.

Ничуть не желая оставлять позади ошибки Евдоксии, не говоря уже о своих собственных.

Глава 58 «Чистота внутри»

Вигга резко проснулась, чихнув, от чего у неё закружилась голова и заныл живот.

Она откашлялась, сплюнула и соскребла с языка сено. Она с трудом различала, где кончается сено и начинается язык, и была совершенно голой, во рту привкус крови. Ничего необычного, но кое-что озадачивало.

Если она не спит, то почему слышен храп?

Храп ещё усилился, стог сена зашевелился, затем отрастил взъерошенную голову и распался.

— А, — сказала Вигга, когда перед ней появился мужчина.

На нём тоже не было одежды, в волосах тоже было сено, и он смотрел на себя с почти слезливым недоумением:

— Что произошло?

Вигга прищурилась. Она и так ненавидела вспоминать. «Я что, проиграла в кости?» Для неё играть в кости означало проиграть. «Или упала в фонтан?» Для неё подойти к фонтану означало упасть в него. «Или покалечила верблюда?» Для неё…

— Кто ты? — прохныкал он, нервно обнимая себя за плечи.

— Иногда… — Вигга нежно похлопала его по лицу. — Лучше не знать. — она вылезла из сена и спрыгнула на пол конюшни. Утоптанная земля была покрыта прорезями света, потому что любопытное солнце заглядывало сквозь щели между досками.

В одну штанину она очень удачно попала с первого раза — половина дела сделана, но затем поскользнулась, когда пыталась просунуть ногу в другую штанину, прокатилась по чему-то похожему на конский навоз, но с таким же успехом это могло быть и её собственное дерьмо. Чьё-то дерьмо, в общем. Какое это имеет значение, если оно в твоих волосах?

— Чёрт подери, — проворчала она, натягивая сапог. Второй выглядывал из-под конского корыта, она подошла и окунула туда голову. Холодная вода поцеловала лицо, струилась по волосам, когда она откинула их назад, по телу прошла приятная дрожь. Конь смотрел на неё из стойла.

— Следи за своими манерами! — Вигга обрызгала его струёй воды. — Тебе никто не говорил, что подсматривать неприлично?

Конь заржал и отвернулся, она не поняла, чего он имел в виду, но ей отчего-то было неприятно, что за ним осталось последнее слово. Она почувствовала сильный запах, даже для конюшни. Понюхав подмышки, она, ничуть не удивившись, поняла, что сама была источником этого запаха, поэтому быстро ополоснулась и помыла себя везде, прежде чем отправиться к дверям.

Последние жалкие и мятые детали вчерашнего наряда лежали в полоске света. Трахнувшись, иногда она находила свою одежду аккуратно сложенной, это было странно, ведь она никогда не помнила, чтобы занималась такими глупостями, но приятно, ведь это похоже на надевание новой одежды. Но сегодня утром, к сожалению, такого не было. Она выпятила нижнюю губу, выплёвывая попавшую в рот соломинку, и начала разбирать кучу:

— Это не мой жилет, — пробормотала она. Но больше ничего не попалось под руку, поэтому она с трудом натянула его, заставив швы жалобно скрипнуть — кожа грозила порваться под мышками.

— Есть для меня какая-нибудь одежда? — мужчина выбрался из сеновала и теперь стоял, прикрывая руками яйца.

— Я что тебе? — проворчала Вигга, хватаясь за ручки дверей конюшни. — Портниха?

— Я не знаю, кто ты!

— Не портниха. — и она рывком распахнула. — Ах! — она прикрыла один глаз от слепящего света, а другим отчаянно заморгала.

Канал что ль? Мостовые по обе стороны, люди суетятся, мостики переброшены через быструю воду. Здания с черепичными крышами и высокими окнами, лавки и дома, дальше церковь с нарисованными на двери малюсенькими лицами, а потом…

Она издала долгий, низкий рык, волчица подозрительно подкралась к клетке её рёбер, трудно её было за это винить. Она протиснулась сквозь дневную сутолоку, протопала через мост и попала в какую-то таверну, где за столиками сидели люди.

— Зачем ты здесь? — рявкнула она.

— Жду тебя. — барон Рикард теребил торчащую нитку на своей вышитой рубашке, манжеты которой были закатаны до локтей, а ворот распахнут до пупка, обнажая плоский живот, бледный, как слоновая кость. — Кто-то должен был убедиться, что ты не совершаешь никаких беззаконий. Или, вернее, не совершаешь новых беззаконий. Прошлой ночью в фонтане… милостивая Спаситель. — и он взял винный бокал большим и указательным пальцами, покатал под носом, словно херов знаток вина, облизал губы с нетерпеливой дрожью и закрыл глаза, делая глоток.

Не вино. Вигга уловила солоноватый привкус, и волчица жадно пустила слюни, горячие и стыдные мысли о хорошем мясе хлынули из тёмных уголков сознания. Не глядя, барон Рикард тыльной стороной ладони придвинул к ней миску. В ней лежал большой кусок мяса, плавающий в кровавом соке:

— Заказал для тебя. — рот Вигги наполнился слюной, но гордость удержала её.

— Так ты считаешь меня собакой? — прорычала она.

— С каких пор тебя волнует моё мнение? — Рикард выгнул чёрную бровь. — Лучше спросить: ты считаешь себя собакой?

Вигга сердито посмотрела на него, но от косточки исходил такой запах, голод был огромен, а гордость и так уязвлена. Поэтому она переступила через табурет, села, схватила косточку и начала рвать зубами. Барон смотрел на неё самодовольно, это было у него самое раздражающее выражение лица.

— Значит, на один вопрос дан ответ, — пробормотал он.

— Могу ли я принести вам… — служанка наклонилась над столом, глядя на Рикарда огромными, влажными, обожающими глазами. — Что-нибудь ещё?

— Нет, нет, моя дорогая. — барон улыбнулся, наклоняясь к ней. — Ты уже так много сделала. — он смочил платок кончиком своего длинного языка и стёр две маленькие капельки крови над её воротником. Девушка отчаянно вздохнула, когда он коснулся её, ресницы затрепетали.

Вигга зарычала от отвращения, держа во рту почти сырой кусок.

— Прошу тебя, не обращай внимания на мою… соратницу, — вздохнул барон. — Она такая, какая есть.

— И гордится этим, — проворчала Вигга, не испытывающая ни намёка на гордость.

Рикард перевернул свой стакан, вылизал его содержимое, аккуратно поставил на стол и бросил рядом пару монет:

— Трудно поверить, что с обратной стороны на них скоро может появиться лицо нашей маленькой Алекс, — сказал он, вставая из-за стола и оставляя служанку смотреть ему вслед прижав руки к груди. Вигга покачала головой, следуя за ним, сдирая зубами каждый кусочек с кости.

Что-то в этой улице сбивало её с толку — казалось, она кончалась где-то впереди, у буйства зелени с высокими башнями, такими же как та, что на вершине Столпа. Но то было очень высоко, а эта была, пожалуй, ниже, и вокруг было столько неба…

— Где мы? — она выглянула из-за угла таверны и в ужасе отпрянула. За низким ограждением начинался головокружительный обрыв, виднелась портовая стена, за ней — море, всё это было далеко-далеко внизу, и Виггу затошнило, она уронила кость и вцепилась в угол здания.

— На Великом акведуке, конечно.

— Не люблю высоту! — она отшатнулась от края, и кто-то чуть не налетел на неё.

— Он выдержал гражданские войны, крах империй и вторжение эльфов, — беззаботно сказал барон. — Осмелюсь сказать, он выдержит даже твой немалый вес.

— Не все из нас могут превращаться в летучих мышей, — огрызнулась Вигга. Она не могла избавиться от воспоминаний об акведуке под ногами, о том, какие хрупкие арки, как шатаются домики, цепляющиеся за вершину. Вон те домики.

— Ты не любишь высоту и не любишь толпу, — сказал Рикард. — Тогда ты действительно оказалась в худшем городе из возможных. Но не волнуйся, мы не задержимся здесь надолго. В конце концов, наша миссия подходит к концу! Разве что, есть какие-то пункты протокола, которые ты хотела бы пересмотреть в связи с коронацией принцессы Алексии?

Вигга прищурилась:

— Пункты чего?

— Сочту это решительным «нет», — ответил Рикард, развязно продолжая путь. Как вообще назвать эту его походку? Рысь? Иноходь? Гарцевание? Вес совсем не приходится на пятки, бёдра покачиваются — то ли змея, то ли человек. Самым раздражающим оказалось отсутствие выбора, кроме как поступить наоборот и ковылять, сутулясь, как сварливый дикарь. Барон ухмыльнулся, словно угадав её мысли.

— Знаешь, топая, как бык с больными яйцами, ты не заставляешь меня выглядеть хуже. Наоборот, это лишь подчёркивает мою грацию и утончённость. Красивые люди часто выбирают себе некрасивых друзей, чтобы выделяться, как бриллиант в навозе.

— Не учи меня ходить, — проворчала Вигга.

— О, я бы никогда не стал пытаться тебя изменить, даже если бы осмелился мечтать об этом. Ты, несомненно, совершенно отвратительна, но бесспорно — настоящий уникум.

Вигга нахмурилась:

— Это комплимент? — стоит радоваться или оскорбляться комплименту от того, кого ненавидишь?

— В каком-то смысле. Мы справедливо ненавидим друг друга, но… разве мир не был бы скучен без тебя? — хорошо одетая женщина, отходившая от лавки, прислонилась к дверному косяку и потеряла сознание с хриплым стоном, когда барон проходил мимо. — Посмотри на нас двоих. Парочка чудовищ.

— Говори за себя, — сказала Вигга. — На моём звере ошейник и намордник.

— Действительно?

— Видишь мех? — она подняла голые руки. Немного пушка под мышками, да, но мехом его не назовешь.

— Твой зверь не выглядел особенно запертым в той гостинице возле Святого Города, — заметил барон.

— Меня заперли в повозке на несколько дней. — Вигга деликатно шмыгнула носом. — Разве нельзя после такого немного размять ноги?

— И не выглядел особенно запертым на той галере в Адриатике.

— Брат Диас умолял о помощи, и я решила спасти ему жизнь. Я решила. В этом-то и суть.

— А в монастыре святого Себастьяна?

— Это Датчанин выпустил своего волка, и я выпустила, чтобы они поиграли. — честно говоря, эта мысль немного пощекотала Виггу в животе. — Волчица никуда не исчезла и никогда не исчезнет, я знаю это и сама выбираю, когда быть волчицей. Ни годи с кандалами, ни кардиналы с кнутами, ни ты, ни Якоб из Торна, ни даже луна, — и она невольно вздрогнула при мысли о ней, такой толстой и серебристой, — И уж точно не волчица. Я выбираю. В остальное время я буду доброй, безопасной и чистой.

— Чистой? — барон поднял бровь. — Это случайно не навоз у тебя в волосах?

Вигга сердито поскребла голову, потянула несколько прядей, испачкалась в навозе, а затем помахала рукой, пытаясь стряхнуть:

— Не снаружи! Бывает чистота… внутри. — и она ткнула двумя пальцами в грудь, чем скорее всего запачкала свой жилет. Или чей-то жилет. Но мысль была понятна — волчица улизнула, когда ей приказали, покорная, как щенок. — Видишь? Это не волчья грудь, это женская грудь, и, как говорят, весьма впечатляющий пример, хотя я и сама могу это сказать.

— В самом деле?

— Да, — сказала она. В самом деле.

— Что ж, если ты чиста изнутри… — проходящая мимо женщина поймала взгляд барона и пошатнулась, словно её ударили, ресницы затрепетали. — Поздравляю тебя… — он наклонился к ней, губы искривились, язык прикоснулся к кончику клыка, взгляд устремился к её горлу…

Затем он отстранился и пошёл дальше. Вигга услышала, как он пробормотал себе под нос.

— Жаль, я не такой.

Глава 59 «Прекрасный компромисс»

Тронный зал Трои был тщательно спроектирован, чтобы внушать благоговение. По мнению брата Диаса, задумка работала.

Во-первых, расположение. Наверное, трон когда-то находился в гораздо более просторном зале для аудиенций на первом этаже дворца, но какой-то хитрый советник рекомендовал перенести его наверх, как можно выше, на самый верхний этаж Фароса, прямо под вечное Пламя святой Натальи. Даже самый высокомерный посол не мог не быть поражён величественным видом, открывающимся из огромных окон. Даже самый надменный вельможа думал бы о головокружительном падении, ожидающем любого, посмевшего навлечь на себя недовольство сюзерена. Даже самый атлетичный проситель прибывал, устрашённый беспощадной лестницей, с коленями, мечтающими о преклонении.

А затем — сокрушительная демонстрация богатства. Колонны из разноцветного мрамора, янтарные вазы высотой с человеческий рост, гобелены из золотой ткани, сокровища, собранные в качестве дани со всего Средиземноморья. Всё это ослепляло. На стенах висело оружие и доспехи, которых хватило бы на целый легион. Тонкие копья из Афри́ки, сабли с золотыми рукоятями из степей, топоры дикого севера, мечи упрямого запада — острые напоминания о веках побед Трои над всеми противниками. Даже на самом видном месте красовались зубчатые копья, жестокие стрелы и зазубренные кинжалы, чей чуждый вид не мог не вызвать дрожи страха. Реликвии крестовых походов против эльфов и свидетельство возможности победы над этим врагом. Наконец, был сам Змеиный трон: величественное сооружение из свернувшихся змей, высеченных из разноцветных полупрозрачных камней. Свет, проникающий сквозь огромные окна, играл на них, как будто они извивались и обнажали клыки. Вещь, достойная легендарного великана. Что, по мнению даже брата Диаса, делало саму мысль об Алекс, сидевшей на нём, отчасти нелепой.

Казалось, никто не осознавал этого больше, чем сама будущая императрица, бледная и встревоженная, восседающая на гораздо меньшем кресле у подножия агатовых ступеней трона во главе полированного стола, нервно грызущая ногти.

Слева от неё сидела леди Севера, безупречная хранительница императорских покоев, справа — Михаэль, прославленный герцог Никейский. Рядом чопорно восседал бессмертный крестоносец Якоб из Торна, оазис гримасничающей серости в этой пустыне ослепительных цветов. Напротив — брат Диас. Помощник библиотекаря из монастыря, о котором никто в Леоне, не говоря уже о Трое, никогда не слышал. Он поправил стопки бухгалтерских книг, актов и документов, которые принёс с собой, словно успех мог быть обеспечен только их идеальной параллельностью краю стола, затем, вознеся тихую молитву святой Беатрикс, кивнул Алекс.

Словно актёр за кулисами, готовящийся выйти на сцену, она расправила плечи, похлопала себя по щекам, вытянула шею, широко улыбнулась и приняла уверенный, спокойный, даже слегка королевский вид.

— Мы готовы, — сказала она.

Мажордом, человек, выглядевший так, будто большую часть жизни провёл подобострастно согнувшись, низко поклонился:

— Сим позвольте представить собравшихся представителей… аристократии… Троянской империи! — и он отскочил в сторону, словно краб, пара облачённых в доспехи стражников распахнула высокие двери. — Герцог Ко́стас Сфра́ндзи Герцагос Эолийский и Ионийский! — прогремел он, словно возвещая об окончательной победе над эльфами, а не представляя коротышку с огромным лбом. — Хранитель островов Лесбос и Пилос, протектор Плома́ри, адмирал Пятого имперского флота, рыцарь ордена Розы третьей ступени.

Герцог Костас, явно не так сильно пораженный тронным залом, как брат Диас, едва заметно кивнул Алекс, насколько позволяли приличия, и, высоко задрав нос, прошествовал к креслу.

— Герцогиня Елена Цамплакон Арсенеос Гилланд Фракийская… — пожилая женщина в огромном парике перешагнула через порог, сердито отказываясь от помощи обеспокоенной служанки.

Так и продолжалось: поток громоздких имён, за которым следовал шквал почётных обращений, титулов и знаков отличия. Кресла заполнялись с мучительной медлительностью, пока блистательная принцесса Алексия и её четверо слуг не уступили впятеро враждебной толпе увешанных драгоценностями аристократов и дам, и брат Диас задумался, не пора ли сделать перерыв на обед, как только всех объявят. Или, может быть, на ужин.

— И наконец… — крикнул мажордом.

— О, да, — прошептала Алекс, чуть шире улыбаясь.

— …герцог Аркадий…

— О, нет, — выдохнула Алекс, и улыбка почти сползла с её лица.

— …старший сын её императорского величества императрицы Евдоксии, гранд-адмирал…

— Они знают, кто я. — Аркадий похлопал мажордома по плечу и заговорщически подмигнул ему. Он был высок, строен, красив и держался с ленивой уверенностью человека, которому редко приходилось слышать слово «нет». Он смотрел на Алекс из-под тяжёлых век с улыбкой, совсем не похожей на презрительные, полные ненависти усмешки его братьев. Брат Диас сразу же стал доверять ему ещё меньше. Их убийственные намерения были откровенно заявлены с самого начала. Какую игру начал Аркадий, ещё предстояло понять.

— Вы, должно быть, моя кузина Алексия. — он щёлкнул каблуками и поклонился гораздо более почтительно, чем большинство других посетителей.

Насупившись, она спросила:

— Я разочаровала вас?

— Что, меня? Ни капельки! Он плюхнулся в кресло, откинулся, поставив его на две ножки, вытянул сапог на полированную столешницу и, ухмыляясь, огляделся. — Но мне легко угодить, спросите любого.

— Я говорю от имени всего собрания… я уверен… — поднялся герцог, чьё лицо было почти не видно за огромными усами. — Когда я говорю, что мы рады… снова видеть дочь Ирины… среди нас. — хотя никто не выглядел особенно обрадованным, даже говоривший. — Но прежде, чем мы сможем рассмотреть… восхождение вашего высочества на престол, есть определённые… несправедливости… обиды… долги… которые должны быть урегулированы.

— Первая в очереди — это первая в очереди, — сурово произнёс герцог Михаэль, — независимо от ваших или чьих-либо ещё обид. Она — Алексия Пирогенет! — услышав имя и словно понимая несоответствие ему, Алекс ещё немного вытянула шею, пытаясь придать себе горделивую осанку. — Рождённая Ириной на маяке Трои, провозглашённая Патриархом и Папой единственной законной наследницей Змеиного трона. Разве в Восточной империи не осталось таких вещей, как почтение, верность и долг?

— Конечно, герцог Михаэль, — сказала графиня, чья длинная шея и клюющие фразы напоминали брату Диасу величественную болотную птицу, — Но… это палка о двух концах. Острая с обеих сторон. У императрицы есть долг. Перед своими подданными.

— Долг заботы, — прохрипела старая герцогиня, уставившись слабым взглядом куда-то направо от Алекс, — Долг справедливости.

— Правление Евдоксии… было нелёгким для всех…

— Для некоторых тяжелее, чем для других, — проворчал Михаэль.

— Но мы все, — сказал холёный граф в парчовой шляпе, — желаем новой эры стабильности и процветания, и чтобы путь к Змеиному трону был гладким…

— Вместо бесконечной юридической волокиты сквозь чащу возражений. — Аркадий подобрал ворсинку со своего мундира и растёр между пальцами. — Итак, кто первый будет брюзжать?

Древняя герцогиня вздёрнула подбородок, под ним затряслись бородавки:

— Может быть… будем действовать по старшинству?

— Или по размеру владений? — прогремел пухлый граф.

— Или по количеству титулов? — спросил герцог, чьи седые волосы торчали во все стороны.

Алекс направила взгляд на самое дальнее кресло слева и подарила вторую улыбку:

— Почему бы нам просто не поработать в том порядке, в котором садились?

— Хорошо, ваше высочество, — сказал лобастый. — Я, как вам вероятно известно, герцог Костас Сфрандзи Герцагос. Моя семья веками управляла Эоли́дой и Ио́нией от имени ваших предков. Однако большую часть этого времени корона содержала военный порт на острове Лесбос. Постоянно растущий массив казарм, складов и оборонительных сооружений мешал моей семье осуществлять свои права на выпас скота и ловлю рыбы…

Пока он монотонно говорил, брат Диас водил пальцем по списку требований, сверяя их со своими записями, пролистывая соответствующие бухгалтерские книги, отмечая нужные пункты, приводя в порядок документы, словно рыцарь, готовящий доспехи к турниру.

— Позвольте мне уточнить, — вмешался герцог Михаэль. — Вы хотите, чтобы моя племянница заплатила за привилегию защищать вас?

— Я прошу справедливого вознаграждения, не больше! Мой управляющий оценил причитающееся моей семье…

Сердце брата Диаса колотилось так же сильно, как сердце рыцаря, выходящего на поле битвы. Он никогда не участвовал в судебных поединках с такими именитыми противниками, но у него появился гораздо более важный опыт, когда он бросился в море с горящей галеры и выплыл живым. Пусть и в испачканном нижнем белье. Он в последний раз сжал флакон с кровью святой Беатрикс, а затем на ватных ногах вскочил, не оставляя себе возможности одуматься.

— Милорды и леди! — сказал он немного громче шума собрания. — Можно вмешаться?

Повисла гнетущая тишина, в которой все взгляды обратились к нему, кроме взгляда пожилой герцогини, выглядывавшей из-за его левого плеча:

— Кто этот… человек? — судя по тому, как она произнесла слово «человек», она ещё не была уверена в его пригодности. — Монах?

— Избран Её Святейшеством, — сказала леди Севера, — чтобы благополучно доставить её высочество в Трою.

— О! — прогремел пухлый граф. — Боевой монах!

— Честно говоря, скорее… — брат Диас прочистил горло. — Библиотекарь.

— Книжный червь? — общий смех.

— Неизлечимый книжный червь. — он одарил его самой вкрадчивой улыбкой. Такой, какой он всегда пользовался перед тем, как высказать своё мнение. — Поэтому можете представить мою радость от того, что милостивая леди Севера предоставила мне доступ к хранилищам вашего удивительного Атенея. — он ласково положил руку на собранные книги и бумаги. — Я думал, мы в монастырях на Западе кое-что знаем, но за последние несколько дней я узнал о ведении архивов больше, чем за десять лет монашества!

— Что он говорит? — рявкнул пожилой граф со слуховой трубкой. — Что ты говоришь?

— Понятия не имею. — древняя герцогиня в отчаянии откинулась на спинку стула. — Он балабол.

— Вы не первые, кто это говорит! — усмехнулся брат Диас, раскладывая свои сокровища на полированной столешнице. — Перейду к делу…

— Если… оно у тебя есть, — хмыкнул герцог с усами, вызвав новый смех.

— Эти акты и соответствующие записи в книге учёта владений в герцогстве Ионическом подтверждают, что эти земли всегда были императорской собственностью, сданной в аренду семье Сфрандзи. И судя по датам на печатях, срок аренды истёк два столетия назад.

— Что? — наморщил огромный лоб герцог Костас, хмуро разглядывая документы.

— И, боюсь… не только эти земли. — брат Диас поморщился, словно врач, сообщающий плохие новости. — Вы уже несколько десятилетий объедаете, а то и застраиваете значительные участки императорской собственности. — он положил четвёртый лист бумаги на стол, расправил его. — Вот моя оценка вашего долга.

Лоб герцога бледнел тем больше, чем дольше герцог изучал лист:

— Разве эта цифра может быть верной?

Брат Диас развёл руками:

— Составлено в спешке. Может легко увеличиться. — послышалось бормотание, пока он обмакивал перо в чернила, аккуратно осушал перо и вычёркивал первую запись в списке. Но смех уже иссяк. — Итак, герцог Евлогий Пафлагонский? — он посмотрел на следующего в очереди, на удивление краснолицего мужчину. — Вы говорите, корона должна вам несколько галер? Боюсь, возможно, первоначальный контракт был неправильно истолкован…

Теперь, когда начались судебные дела, брат Диас не чувствовал страха: великолепие места сражения лишь подстёгивало его к новым свершениям. Он листал страницы вслепую, сверяясь с молниеносной скоростью. Суммы могли быть гораздо больше — в какой-то момент он присвоил целый город Змеиному трону — но принципы были теми же, как в споре о правах монастырей на пивоварение в Асту́рии.

Он уступил требованиям о ремонте моста, а затем выставил счёт на содержание дорог в десять раз больше. Он отбивал скидки сложным процентом и докапывался до тонкостей горного права. Графиня с длинной шеей решила, будто поймала его на рыбной ловле, но тут же заметно поникла, осознав, как собственные аргументы лишают её доли в прибыльных морских путях.

Было почти ощутимо, как изменился баланс сил. Алекс сидела всё прямее и прямее в своём позолоченном кресле. Герцог Михаэль сменил злобное выражение лица на самодовольное. Кажется, даже леди Севера позволяла себе подобие улыбки? Он одну за другой вычёркивал жалобы из своего списка, а солнце достигло апогея и начало клониться к закату. Брат Диас не делал перерыва на обед. Ему не нужно было есть. Он питался чистой административной деятельностью.

Последний из аристократов, некий граф Юлиан, был совсем не рад, когда брат Диас разоблачил его бумаги как подделки, да ещё и скверного качества. Он упёрся сжатыми кулаками в поддельные документы и бросил яростный взгляд:

— Клянусь Богом, не будь ты священником, я бы потребовал сатисфакции на поле боя!

Сильные мира сего часто прибегают к угрозам, когда их раздражают те, кого они считают слабыми. Брата Диаса и раньше так запугивали. Но Спаситель сказала: «Нельзя возвыситься, не будучи испытанным», — и он осознал, насколько вырос с тех пор, как покинул Святой Город. Он видел невообразимое и заглянул в глаза настоящих чудовищ. Рядом с этим угрозы благоухающих глупцов казались почти смехотворными.

Но смирение — первая из Двенадцати Добродетелей, та, из которой проистекают все остальные, поэтому брат Диас лишь развёл руками:

— Я — всего лишь учёный. На дуэли я могу нанести вам не более серьёзный удар, чем порез бумагой. Если вы настаиваете на вызове на поле боя…

— Вы можете поговорить со мной, — прорычал Якоб из Торна, — И моими соратниками. Когда у Её Святейшества возникает проблема, которую праведники не могут решить… она посылает нас. Тех, кто помешал герцогу Марциану, герцогу Константину и герцогу Савве посетить это собрание. Поверьте мне…

— …вы бы предпочли иметь дело с монахом, — закончила Алекс.

Повисло неловкое молчание, в котором, что примечательно, никто не прибегнул к насилию. Это был первый вклад Якоба в это собрание и последнее упоминание насилия.

— Уверен, что многих разочаровал. — брат Диас улыбнулся собравшимся. — Я всю жизнь разочаровывал людей и могу лишь извиниться, но я лишь коснулся поверхности. Если её высочество пожелает, чтобы я продолжил работу в Атенее… могу только представить, какие ещё несправедливости, обиды и долги я могу обнаружить.

Герцог Михаэль повернулся к племяннице:

— Дозволит ли ваше высочество, чтобы брат Диас продолжил свою работу в Атенее?

Алекс откинулась, задумчиво выпятила губы и медленно постучала ногтем по подлокотнику кресла, позволяя своим алчным вельможам напрячься.

— Уверен, те, кто изъявит желание… — предложил брат Диас, — оказать принцессе свою полную поддержку… могли бы в дальнейших переговорах рассчитывать на её щедрость и королевское терпение.

Улыбка Алекс казалась более искренней, чем прежде:

— Те самые, которыми я всегда славилась.

— Тогда, пусть я буду первым! — Герцог Костас вскочил на ноги. — Принесшим клятву верности нашей будущей императрице!

— А я — вторым! — крикнул герцог Пафлагонский.

— Не терпится увидеть ваше высочество на Змеином троне!

Треть собравшихся встала, чтобы объявить своей госпожой девчонку, которая несколько месяцев назад попрошайничала на улицах Святого Города. Другая треть пробормотала что-то, огляделась и уклонилась от ставок. Остальные заворчали и нахмурились. Герцог с усами повернулся к краю стола:

— Хотите что-нибудь сказать… герцог Аркадий?

— Хочу, и вот что. — старший сын Евдоксии убрал ноги со стола и встал, уперев перед собой сжатые кулаки и злобно глядя на Змеиный трон. — Нехер связываться с библиотекарями. — он расхохотался, затем усмехнулся, затем вздохнул и вытер оба глаза костяшками пальцев. — Теперь мне нужно уладить с её высочеством один вопрос, который, возможно, представит всё это в ином свете. Лучше обсудить это без представителей имперской аристократии, и, пожалуйста, не могли бы мы тратить меньше времени на выход из комнаты, чем на вход?

Аркадию не стоило беспокоиться на этот счёт. Как на турнире борцов, участники много ходят по рингу до боя, но проигравшие не тратят времени на то, чтобы побыстрее улизнуть.

Как только двери захлопнулись, Аркадий хлопнул по столу, ухмыляясь брату Диасу:

— Кузина, я просто обожаю твоего улыбающегося ассасина! Я принял за душегуба рыцаря с лицом, похожим на древнюю наковальню, но все убийства этим утром совершил твой монах! — он пренебрежительно махнул рукой в сторону дверей. — Не обращай внимания на этих идиотов, они все как собачки — им нужен вожак, вокруг которого можно сплотиться. Дворяне будут скрежетать зубами, но в конце концов… они будут довольны, если буду доволен я.

Алекс прищурилась:

— Раньше я покупала и продавала немного. В основном продавала. Чую, когда кто-то уже задумал сделку.

— Ну, ты же знаешь. — Аркадий выглядел немного озадаченным. — Мы все обязаны идти на компромиссы и так далее? Пойти друг другу навстречу ради блага империи? В конце концов, это не я предлагал… — он взглянул на герцога Михаэля, который явно вдруг почувствовал себя неловко, потом на Алекс, которая выглядела растерянной, и снова на Михаэля. — Ты что, ей не сказал? — он надул щеки. — Я знаю, ты — и мой дядя, но всё это немного неловко.

Алекс внезапно побледнела:

— О чём он говорит?

Но брат Диас догадался, какую игру затеял Аркадий. Или, возможно, это была игра герцога Михаэля с самого начала:

— Он говорит о браке, — тихо сказал он.

Плечи Алекс снова начали сутулиться:

— Браке… с кем?

— Ну, не со мной, — пробормотал Якоб.

— Прости, Алекс, — сказал герцог Михаэль.

— Я? — пропищала она, глядя на Аркадия через стол. — И он? — И я?

— Что ж, всё было замечательно, но я вижу, тебе есть о чём подумать. — Аркадий хлопнул себя по бёдрам и резко встал. — Я с нетерпением жду твоего ответа на моё предложение, полагаю? То есть… я мог бы встать на одно колено… если это поможет? Нет? Нет.

В тот момент, когда стражники захлопнули за ним двери, остатки императорского величия Алекс испарились:

— Какого хрена? — прорычала она, поворачиваясь к дяде.

Герцог Михаэль выглядел как капитан, ведущий свой корабль в шторм:

— Пожалуйста, ваше высочество, я боялся, если скажу вам, вы откажетесь…

— О, ты думаешь? Мне следовало бы отрубить тебе голову! Могу я отрубить ему голову?

— Сейчас? — леди Севера спокойно обдумала вопрос. — Я бы не советовала. После того, как будете коронованы? Разумеется.

— Алекс! — заломил руки герцог Михаэль. — Ты должна уловить суть. Одним махом ты можешь превратить своего злейшего врага в лучшего союзника! Без Аркадия твоя власть на троне будет в лучшем случае шаткой. Ты будешь бороться день и ночь, чтобы удержать власть. С ним в качестве супруга ни один из этих дураков не посмеет тебе противостоять. Ты действительно можешь править! Ты можешь сделать что-то хорошее!

Алекс прижала руку к животу:

— Кажется, меня сейчас стошнит. Леди Севера, да скажите же ему!

Хранительница императорских покоев помолчала, затем мягко положила руку на стол:

— Аркадий не такой, как его братья. Он вдумчивый, тонкий, эффективный политик… популярен как среди знати, так и среди простолюдинов.

Алекс схватилась за голову:

— Не говорите мне, что и вы за!

— Тогда есть ещё один деликатный вопрос. Чтобы удержаться на троне, вы должны предложить не только правление, но и династию. Должны быть обещаны наследники.

— Наследники? — глаза Алекс расширились, голос повысился. — Якоб!

Старый рыцарь кисло хмыкнул:

— Выша постель — ваше дело…

Она торжествующе посмотрела на него:

— Именно!

— Но…

Лицо её вытянулось.

— С военной точки зрения… Аркадий командует флотом. Владеет ключевыми крепостями. У него есть доходы и ресурсы. Вы окружены неприятелями, ваше высочество. Один этот шаг может превратить вашу слабость в силу.

— Но… — Алекс выглядела ещё более сгорбленной и несчастной, чем до прибытия дворян. — Я обещала кардиналу Жижке…

— Это и была идея Жижки! — выпалил герцог Михаэль. — Прежде, чем я покинул Святой Город!

Брат Диас поморщился. Он с нетерпением ждал возможности хоть раз заслужить похвалу, но теперь, похоже, у всех появились дела поважнее. Алекс беспомощно взглянула на него. Он пожертвовал церкви десятилетие своей жизни, поэтому мог посочувствовать от чистой души.

Но сочувствие не спасёт императрицу от выгодного политического брака.

— Ну… — уже в сотый раз за день он развёл руками в извинении. — Это решило бы множество проблем…

Глава 60 «Не ничто»

— Долбанный Аркадий! — прорычала Алекс, расхаживая взад-вперёд по спальне, что было целым путешествием в каждую сторону.

Солнышко лежала на кровати. Она часто этим занималась. Как часто ей доводилось лежать на кровати, где рождались наследники империи? Да и вообще на любой кровати:

— Я видела, как он входил, — сказала она, глядя в потолок. — Не так уж он и плох…

— Он худший из этой херовой четвёрки!

За эти годы Солнышко сталкивалась с действительно ужасными людьми, но Марциан, Константин и Савва, каждый по-своему, были в этом списке. Она приподнялась на локтях:

— Что он сделал?

— Предложил мне выйти за него замуж! — закричала Алекс, сжав кулаки.

— О. — Солнышко действительно не могла придумать, что ещё сказать. Алекс, похоже, от этого не стало легче. Она опустилась на край кровати, закрыв лицо руками.

Люди такие странные. Будь Солнышко одной из них, она, возможно, знала бы нужные слова, но она не была, поэтому не стала пытаться. Ей очень хотелось сделать глубокий вдох, исчезнуть, выйти на цыпочках и сделать вид, будто этого разговора никогда не было. Она мастерски притворилась, что ничего не произошло.

Много практики.

Но Якоб всегда говорил: «Жизнь — не для простых вещей», — со знанием дела, ведь он прожил целую вечность и всегда делал сложные вещи. Поэтому Солнышко сделала глубокий вдох, но не исчезла, а вместо этого проскользнула к Алекс и села рядом.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она. Алекс не ответила, и Солнышко толкнула её плечом. — Тебе станет легче.

Алекс растопырила пальцы и посмотрела между ними:

— Это труп Аркадия?

— Не настолько легче. — она взяла Алекс за запястье и провела через зал в часовню. В цветном свете от витражей плыли пылинки — Спаситель, как обычно, колесуется ненасытными врагами господа.

— Ты ведёшь меня молиться? — спросила Алекс.

— Нет. — Солнышко прижалась к стене, проводя пальцами по лепнине, пока не нашла маленькие защёлки, так хорошо спрятанные в самых труднодоступных местах, и сжала.

Со щелчком часть панели откинулась внутрь, открывая чернильно-тёмный квадрат.

— Потайная дверь? — голос Алекс стал немного писклявым от волнения, чего Солнышко и ждала. — Разве такие не бывают только в плохих сказках?

— И в паре хороших. — за дверью имелся светильник. Хитроумное решение, высекавшее искру, если опустить стеклянный колпак. Солнышко зажгла его, и фитиль вспыхнул, открыв проход, достаточно высокий, чтобы стоять, впрочем, ни одну из них нельзя было назвать высокой.

— Как ты его нашла?

— Мне действительно некуда было деть время. — Солнышко вошла, увлекая за собой Алекс. — Поэтому, когда я почувствовала сквозняк, я нашла, откуда он взялся. — проход изгибался влево, повторяя форму башни, такой узкий, что даже узкоплечей Алекс приходилось протискиваться внутрь, уворачиваясь от паутины. — В таком месте! Было бы обидно, если бы не нашлось одного-двух потайных ходов.

Луч дневного света коснулся камней, и они скользнули в небольшую сводчатую комнату, где под прорезью окна в нише стояла пыльная скамья.

— Убежище, — сказала Солнышко. — На случай, если императрице придётся быстро бежать.

— Именно то, что мне и нужно. — Алекс глянула на узкую винтовую лестницу. — Куда она ведёт?

— Вниз — в гостевые покои, на кухню и в кладовые. Наверх — в тронный зал. Оттуда открывается отличный вид.

Алекс сползла на скамью:

— Не уверена, что смогу подняться. — она повернулась, прислонившись спиной к стене, и закинула босые ноги на скамью, колени упёрлись в грудь.

— Мне никогда не делали предложения, — медленно проговорила Солнышко, — Но, конечно, главное, по сравнению, например, с тем, чтобы быть протараненной галерой… в возможности сказать «нет»?

— В данном случае, похоже, никто так не думает.

Солнышко снова не нашла слов:

— О.

Алекс тоскливо смотрела вдаль из окна, лёгкий ветерок шевелил её волосы:

— Герцог Михаэль говорит — я могу одним махом превратить своего злейшего врага в лучшего союзника.

— Союзники — это хорошо, — сказала Солнышко.

— Леди Севера говорит — обещание наследников принесёт стабильность.

— Всем нравится… стабильность.

— Якоб говорит — это имеет смысл с военной точки зрения, а у Аркадия есть флот, и он может взять нас измором за несколько недель.

— Якоб забыл о военных делах больше, чем я когда-либо узнаю. Но я пробовала голодать, и я бы не рекомендовала.

— Затем брат Диас говорит — это решит множество проблем.

— Верно.

— Он говорил, что сожалеет. Он всегда сожалеет. Но это никогда ничего не меняет.

— Причин много. — у Солнышко возникло ощущение, что Алекс ждёт, когда она перечислит некоторые из аргументов против брака с Аркадием, но пока это не казалось уместным. Через мгновение вместо неё заговорила Алекс:

— Ты, возможно, заметила… я не из тех, кто выходит за мужчин.

— Не уверена, что у императриц бывает выбор.

— Я начинаю думать, что у императрицы выбора меньше, чем у воровки.

— Ну, одеваешься ты теперь получше. — Алекс снова повернулась к окну, сжав губы:

— Не уверена, что сейчас подходящий момент для шуток.

— Тогда будь серьёзной.

— Что?

— Давно пора. — Солнышко пожала плечами. — Ты — императрица Алексия Пирогенет, рождённая под огнём! — Алекс сидела, свернувшись калачиком в этой маленькой нише, больше похожая на узницу, отчаянно жаждущую ветерка свободы на щеке, чем на наследницу империи.

— Нет, — тихо сказала она. — Я — не наследница.

— Пока нет, может быть, но ты ею станешь. Ты — принцесса Алексия…

— Нет! — Алекс закрыла глаза и крепче обняла колени. — Нихера подобного!

Солнышко моргнула:

— Что ты…

— Моя мать торговала сыром! — выпалила Алекс, выглядя такой злой, что Солнышко отступила на шаг. — Единственный трон, который она наследовала — табуретка, на которой она доила коров!

Солнышко снова моргнула.

— Моя мать торговала сыром, а потом умерла, так случается с людьми. — теперь весь гнев вытек из Алекс, она снова обмякла и повернулась к окну, свет ярко выделял одну сторону её лица. — Мой отец копал канавы, и когда мне было семь лет, он взял меня в Святой Город в особую поездку, и когда мы приехали туда, он сказал, что не может позволить себе содержать меня, и продал меня Кошёлке, чтобы она сделала меня воровкой, и вот… вот там я с ней и познакомилась.

— Познакомилась… — Солнышко не была уверена в желании задавать этот вопрос. Не была уверена в желании услышать ответ. — С кем?

— С Алексией, — сказала Алекс.

Солнышко снова моргнула:

— О.

— И однажды она показала мне монету. — Алекс вытащила её за цепочку. Полумесяц из блестящей меди с грубым краем. — И она показала мне родимое пятно, и сказала, кто она. Я не поверила. Кто бы в такое поверил? Змеиный трон, что за дерьмовая история! — она нахмурилась и поковыряла ноготь на ноге. — Но я видела — она верит, и я так завидовала. Ведь она считала себя чем-то. А я знала, что я — ничто.

Солнышко снова моргнула. Снова сказала: «О». Это становилось бесполезной привычкой.

— А потом пришла Долгая Оспа, и ей не повезло, и… она умерла, так происходит с людьми. — Алекс, или кем бы она ни была, начала плакать. — Поэтому я украла монету, ведь я воровка, и согнула кусок проволоки по форме её родимого пятна, и обожгла себя за ухом, я украла и это, потому что я — кусок дерьма, и даже имя её украла, потому что… я просто хотела быть… не ничем.

Солнышко постояла мгновение, уставившись на неё:

— Но… разве оракулы…

— Они просто держали меня за руку и несли всякую херотень! Про башни, эльфов и огонь. Бок решила, будто поняла. Бок и мой дядя, который мне даже не дядя! Полагаю… они хотели, чтобы это было правдой. Что мне было делать? Сказать герцогу и кардиналу: «Вы всё перепутали»?

На этот раз Солнышко не смогла даже выдавить из себя «О», а в этой тайной комнате, глубоко в толстых стенах маяка, тишина была как в могиле.

— Мы можем уйти. — Алекс подалась вперёд и схватила Солнышко за руку. — Мне здесь не место. Мы добрались так далеко, почему бы не пойти ещё дальше? Найти, где наше место. — и она выглядела жалкой, отчаянной и дикой.

Солнышко хотела бы обнять её и сказать — всё будет хорошо. Но она знала — не будет. Она понимала, что нужно сделать. Ради всех.

Всех, кроме неё.

Она заставила себя просто стоять спокойно. Приказала лицу не выдать никаких чувств. Это было несложно. Она годами не выдавала никаких чувств:

— А где, по-твоему, моё место? — спросила она.

Алекс вздрогнула как от пощёчины. Солнышко задумалась, кому из них было больнее, когда она это сказала. Но она сказала. Чтобы Алекс не пришлось:

— У тебя есть шанс сделать что-то хорошее. Не стоит его упускать. Не то чтобы вокруг очень много хорошего. Ты хотела не быть ничем? — ей хотелось бы держать Алекс за руку. Крепко сжать. Вместо этого она похлопала её. Вяло, дружески похлопала, а потом отступила. — Ну, теперь ты — что-то.

Алекс посмотрела на неё:

— Мы всё ещё могли бы…

— Не думаю. Мы всегда знали… это не навсегда. — хотя, по правде говоря, Солнышко до сих пор не позволяла себе думать об этом и смотрела с этой стороны впервые. — Как только тебя коронуют, папское связывание призовёт меня обратно в Святой Город. За новым поручением.

Алекс снова потянулась к ней:

— Но ты — единственная…

Солнышко отступила:

— Ты найдёшь что-то ещё. Ты принцесса. Я эльф. Звучит как неудачная шутка. Да это и есть неудачная шутка.

Тишина. В темноте. Они вдвоём, так близко друг к другу, но так невозможно далеко друг от друга.

Затем Алекс встала. Она держалась очень прямо, как учил её барон Рикард:

— Ты права. — она разгладила платье. — Я больше не могу позволить себе… глупости. — и она прошла мимо Солнышко обратно в покои императрицы.

— Алекс!

Она обернулась, и в уголках её глаз мелькнул проблеск надежды.

— Возьми, — Солнышко протянула ей светильник. — Я и без него вижу.

Якоб стоял на коленях в луче света перед окном, склонив голову и сложив руки, словно святой на картине готовясь к мученической смерти.

Солнышко немного толкнула панель и проскользнула боком. Затем, чтобы не показаться грубой, выбрала покоробленную половицу, которая, как она знала, должна была скрипнуть, и навалилась всем весом.

Якоб поморщился, оглянувшись через плечо, его шея громко щёлкнула.

— Солнышко? Это ты?

Она выдохнула и села на кровать, опустив голову:

— А сколько невидимых эльфов ты знаешь?

— Это мог быть Святой Дух, — проворчал он, медленно вставая.

— Зачем бы ему тебя посещать?

Якоб прищурился, глядя на открытую панель в стене и на полоску тьмы, виднеющуюся у края:

— У меня здесь тайный ход?

— В таких местах они повсюду. Что делаешь?

Якоб вздохнул, словно обдумывая ложь, и сдался:

— Молюсь.

— Я думала, ты больше не веришь в бога.

— Может быть, я надеялся… Он ещё верит в меня. — он поморщился, опускаясь на кровать рядом с ней — и он, и каркас кровати издали жалобный стон.

— У Алекс кровать получше.

— Ну, она принцесса, а я убийца.

Тишина затянулась. Якоб не из тех, кто умеет красиво болтать, но в молчании был мастером.

Солнышко медленно вздохнула:

— Кажется, она выйдет замуж за Аркадия.

Якоб тоже медленно вздохнул:

— Думаю, в конце концов, так будет лучше.

— Лучше для кого? — прошептала Солнышко. Ей хотелось плакать, но она не знала, как это делается. Вместо этого она наклонилась вбок и продолжала наклоняться, пока не упала на колени Якоба, прижав руки к груди. Через мгновение он обнял её.

Нежность была последней вещью, которую можно ожидать от старого рыцаря, но для человека, который всю жизнь убивал эльфов, он был на удивление хорош в объятиях.

— Я просто хотела… чего-то, — сказала она. — Для себя.

— Никто этого не заслуживает больше.

— Но я не могу этого получить. — снова тишина. Вдали за окном кружили и кричали птицы.

— В молодости, — сказал Якоб, — Я думал, что строю на века, стремлюсь к чему-то. К какому-то идеальному положению вещей. Мира. Себя. — он мягко переступил под ней одной ногой, затем другой. — Доживёшь до моих лет, поймёшь — ничто не вечно. Ни любовь, ни ненависть, ни война, ни мир. Если что-то не закончилось… значит, ты ждала недостаточно долго.

Солнышко шмыгнула носом:

— Это должно утешить?

— Это должно быть правдой. У тебя что-то было. Будь благодарна за это. — Якоб глубоко и страдальчески вздохнул. — Теперь тебе придётся отпустить.

Глава 61 «Меч и книга»

Базилика Ангельского Явления почти не изменилась со времени последнего визита Якоба.

Глубокая тишина, в глубине которой каждый шаг, слово или шёпот рождали гулкое эхо. Горько-сладкий запах полировки и старого ладана. Бесконечные ряды скамей, рассчитанных на тысячи человек, потемневших от веков полировки благочестивыми задницами. Монахини в багряных капюшонах склонились с горящими огоньками над лесом свечей, торчащем из куч старого расплавленного воска. Звезда из сотни копий над алтарём, установленная на огромном колесе из стали и золота. Копья блаженных героев Первого крестового похода, которые сражались и побеждали, а затем проигрывали ещё до рождения Якоба. А в центре — пять стеклянных сосудов, в каждом из которых хранилось перо ангела в солёном растворе — реликвии ангельского явления, побудившего святого Адриана заложить краеугольный камень базилики, зарытый глубоко под алтарём. И сейчас над ним стояли Патриарх и целая армия священников в позолоченных облачениях, усыпанных тёмными драгоценностями, готовясь провести императорскую коронацию и королевскую свадьбу в едином действии.

Стены были почти не видны из-за акров образов, втиснутых в рамы от мозаичного пола до затенённого купола. Некоторые были маленькими, как ладонь Якоба. Другие — огромными, как дверь амбара. Некоторые были оправлены в серебро или золото. Некоторые были вставлены в грубо обработанное дерево, отполированное веками обожающих кончиков пальцев. Тысячи и тысячи святых и ангелы в виде крылатых людей, и ангелы в абстрактных образах: круги глаз, спирали крыльев, лучи огня, заросли цепких рук.

Одна фигура привлекла внимание Якоба: не похож на одного из святых, с этими их глазами, вечно благоговейно закатанными к небу, а в шрамах и с едва заметной улыбкой. Словно вместо размышлений о добродетелях он придумал шутку и старался не рассмеяться:

— Святой Стефан? — спросил брат Диас.

— Великий защитник. Покровитель воинов. — Якоб понял, что потянулся, почти коснувшись киота, и отдёрнул руку. — Я годами носил такой образок. Прикрученный к обратной стороне щита. Просто мазня, далеко не такая изящная, как эта.

— Что с ним стало?

— Похоронил вместе с другом. — Якоб поморщился. Он привык к боли, но сейчас приступ был поистине острым. — А может, врагом.

— Чьи это могилы? — спросил брат Диас, кивнув в сторону святилища рядом с ними, на кафедру, надписи и ряды обветшалых гробниц.

— Герои Трои, отдавшие свои жизни, защищая город во время Второго крестового похода. Это, должно быть, Вильгельм Рыжий. — Якоб посмотрел на статую зловеще сверкающего идеального воина. — Сомневаюсь, что скульптор когда-либо встречался с ним. Ни за что не догадаешься, что у него одна нога короче другой и самый кривой нос в Европе. Посмотри на него сейчас. Вечно молодой. Вечно великолепный.

Брат Диас кивнул на пару пустых каменных ящиков, всё ещё ожидающих своего груза костей:

— Может быть, когда-нибудь и тебе найдётся место рядом с ним.

Якоб фыркнул:

— Боже, надеюсь, что нет.

— На что же ты тогда надеешься?

— Тихо умереть во сне и не оставить после себя следа.

— Ты? — брат Диас выглядел поистине потрясённым. — Твою жизнь несомненно стоит прославить! В скольких крестовых походах ты участвовал?

Вздох Якоба был настолько глубоким, что старые раны на груди загорелись, каждая со своей печальной историей неудач, ошибок, сожалений:

— Два против эльфов. Один против язычников в Ливонии. Один против саримитян в Бургундии. Один против Сомневающихся в Баварии, хотя там почти не было сражений, это было просто убийство. Затем крестовый поход Папы Иннокентии Четвёртой против последователей Пяти Уроков. — он фыркнул, от чего боль пробрала до кишок. — Мы даже не добрались до Афри́ки. Остановились на Сицилии пополнить запасы, и оказалось — гораздо проще разграбить Мессину и улизнуть домой, не понеся никакой ответственности.

— И всё же, — сказал брат Диас. — Ты — святой воин, исполняющий личные приказы Папы!

— Возможно, она пока не разбирается в людях.

— Я своими глазами видел как ты по крайней мере четыре раза рисковал всем, чтобы защитить принцессу Алексию!

— Тот, кто не может умереть, не может рисковать, брат Диас.

— Но ты сражался в великих битвах, одерживал великие победы, получал тяжёлые раны…

— Мои величайшие битвы я вёл против самого себя, и все они закончились поражениями. Я пострадал гораздо меньше, чем заслуживаю.

Брат Диас смотрел на статую Вильгельма Рыжего, глядевшего куда-то вдаль.

— Поэтому ты всегда ищешь больше?

— Больше чего?

— Страданий. Ты осмеливаешься оказаться вне спасения? — брат Диас указал на гулкую тьму над ними. — Этот суд — Божий.

— Тот, кто не может умереть, не может быть судим.

— Кто не может умереть, у того не может кончиться время на искупление. Выдвинуть собственное обвинение, вынести собственный вердикт, объявить собственный приговор… — брат Диас мягко покачал головой. — Это попахивает высокомерием, Якоб из Торна. Это попахивает гордыней.

— Наконец-то ты заглянул мне в душу, брат Диас. Ты мудрее, чем я думал.

— Легко быть мудрым в отношении чужой жизни и чужого выбора.

— Но мало кому удаётся. Признаюсь, когда мы впервые встретились, я не возлагал на тебя больших надежд.

— Ну, я был мягким, наивным и эгоистичным. И не уверен, что всё так уж сильно изменилось…

— Думаю, изменилось. — Якоб никогда не был склонен к похвалам. В юности — потому что хотел получить всю славу только себе, словно дракон, копящий золото. В старости — потому что боялся ненароком уничтожить тех, кому симпатизировал. Но иногда верное слово может подтолкнуть жизнь к свету, а изменение жизни — это изменение мира. Возможно, понемногу. Но к лучшему.

— Всю свою слишком долгую жизнь… — начал он, — Я был человеком меча. Склонным судить о людях по железу, которое вижу в них. По их храбрости. По их доблести. Я пытался избавиться от этого, но в моём возрасте привычки трудно сломать.

— Я научился здоровому уважению к мечу, — сказал брат Диас, — поверь мне. Меч может уничтожать опасности и защищать праведных. Как это делал святой Стефан. Как, я видел, это делает твой.

— В хороший день мне нравится так думать. Но всё, что может сделать человек с мечом — увеличить шансы лучшего человека. Расчистить место, чтобы воины Книги смогли построить что-то стоящее. — он отвернулся от гробниц и кивнул брату Диасу. — Давай лучше их помянем. Ты произвёл на меня большое впечатление на днях в тронном зале. — брат Диас удивлённо моргнул:

— Признаюсь, большую часть нашего пути я был… немного не в своей тарелке. Возможно, ты впервые видел моё поле боя.

— Если ты так сражаешься, то, возможно, именно ты заслужишь величественную гробницу.

— Или я. — Баптиста важно подошла, с ухмылкой глядя на статую Вильгельма Рыжего. — Понадобится эффектная скульптура, не так ли?

— И надпись бы гласила…? — Бальтазар важно подошёл следом за ней. Они были как кошка с собакой. Вечно покусывали, но никак не могли перестать обнюхивать друг друга. — «Неудачная помощница цирюльника, неудавшаяся подмастерье мясника, неудавшаяся ученица портнихи, неудавшаяся натурщица?»

Баптиста вскинула голову:

— Клянусь, я была потрясающей натурщицей.

— Должно быть, поэтому ты продержалась целую неделю, — усмехнулся Бальтазар. — Чтобы заслужить большую статую, нужно подставить шею под удар. — Вигга просунула лицо между ними:

— Всем было бы легче, если бы вы двое просто трахались.

— Фу, — сказал Бальтазар, скривив губы в отвращении.

— Или один из вас убил другого.

— Хм, — сказала Баптиста, задумчиво приподняв бровь.

Вигга втиснулась между ними:

— Тогда я хочу себе гробницу!

Брат Диас нервно взглянул на полк священников, столпившихся у алтаря:

— Не знаю, как Патриарх отнесся бы к статуе язычницы-оборотня в своей базилике.

Вигга выглядела удручённой:

— Ты прав. — но тут же оживилась. — А что, если я сменю религию? В смысле, что Один сделал для меня в последнее время?

— Что Один сделал для кого-то, кроме Одина? — задумчиво спросил барон Рикард, развалившись на скамье неподалёку.

— Мне нужно к спасённым! — Вигга тяжело хлопнула Якоба по плечу, заставив его содрогнуться. — О. Я думала, у тебя другое плечо болит.

— У меня оба плеча болят, — проворчал Якоб, щёлкая суставами. — А тебя уже инициировали.

— Да?

— Дважды. Один раз Папа Пий, чтобы изгнать волчицу.

— Та старуха с ванной? — Вигга сморщила нос. — Я думала, ей мешает мой запах.

— Разумное предположение, — пробормотал Бальтазар.

— Я ещё думала, почему меня не отмыли получше…

— А потом в Кёльне, — сказал Якоб, — С паломниками, помнишь? Ты увидела очередь и захотела получить то же, что и они.

— Думала, хлеб раздают. Но это объясняет, зачем нас потом окунали в реку… — Вигга моргнула. — И почему хлеб был крошечным и невкусным.

— Это было тело Спаситель, — сказал брат Диас.

— Нет-нет, это была просто маленькая булочка. — Вигга нахмурилась. — Погодите… так я, значит, уже среди спасённых? — Якоб глубоко вздохнул:

— Неважно.

— А вот и она… — пробормотал брат Диас. На его лице сияла удивлённая улыбка, когда он смотрел, как принцесса Алексия скользит по проходу — словно гордый отец, наблюдающий за невестой.

— Её можно принять за принцессу, — сказал Бальтазар, если не с гордостью, то хотя бы без презрения.

— Наша девочка… — Баптиста смахнула фальшивую слезинку с уголка глаза. — Совсем взрослая…

Она готовилась к коронации, молитва «Наша Спаситель» была вышита золотой нитью, четыре служанки поддерживали отороченный мехом шлейф, её драгоценности сверкали, когда она скользила сквозь лучи света. Она шла во главе полка свиты, как и подобает императрице, в сопровождении герцога Михаэля и леди Северы, возможно, значительно ниже ростом, но отнюдь не затмеваемая ими.

— Так-так, ваше высочество! — барон Рикард низко поклонился, когда она подошла. Глаза четырёх служанок заворожённо следили за ним, словно кошки за тележкой мясника. — Или, осмелюсь сказать, ваше величество? Кажется, всё-таки мои уроки хороших манер не прошли даром.

— Я приложила дополнительные усилия, — Алекс кивнула в сторону спутниц. — Или, будем честны, мы все приложили. Девушка не коронуется императрицей Востока и не выходит замуж за своего злейшего врага каждый день, не так ли?

Герцог Михаэль наклонился к ней:

— Кстати о браке, ваше высочество …

Алекс поморщилась:

— Нам действительно надо?..

— …у меня… есть… просьба… — он сглотнул, протягивая руку, и леди Севера улыбнулась, нежно вложив свою руку в его. — Ты же знаешь, мы с леди Северой много лет были близкими друзьями.

Алекс уставилась на их руки:

— Ага…

— С тех пор, как его светлость вернулся в Трою, — сказала леди Севера, — Стало ясно, что мы всегда были… гораздо большим, чем просто…

— Чёрт возьми, — прошептал Бальтазар.

— А я говорила, — прошептала Баптиста.

— Я сделал леди Севере предложение руки и сердца! — выпалил герцог Михаэль.

— И для меня было честью принять его, — сказала леди Севера, — Конечно, с одобрения вашего высочества.

Последовала короткая пауза. Затем Алекс глубоко вздохнула:

— Я далека от мысли приберечь всё супружеское счастье только для себя.

— Вы сделали меня самым счастливым человеком в Европе! — герцог Михаэль лучезарно улыбнулся Севере, а затем и всем остальным. — От имени принцессы Алексии. От себя и моей будущей жены. От имени каждого гражданина Трои… — и он взял руку Якоба в свои обе и по-братски сжал. — Спасибо вам за всё, что вы сделали.

— Только за поручение, которое нам дала Её Святейшество, — проворчал Якоб, явно не испытывавший удовольствия от выражений благодарности.

— Но какой труд! Вам всегда будут здесь рады. Всем вам. — Якоб в этом сомневался, но оценил ложь. — Корабль зафрахтован и ждёт вас на пристани. — герцог похлопал брата Диаса по руке, в последний раз пожал руку Якоба и отпустил. — Надеюсь, ваше обратное путешествие в Святой Город будет… немного спокойнее.

— Даже не рассчитываем на это, — сказала Баптиста.

Глаза Алекс расширились:

— Вы уходите? — Как только корона коснётся твоей головы, — сказал Якоб, — по условиям Её Святейшества нам придётся уйти.

— Хотим мы этого, — кисло бросил Бальтазар, — Или нет.

— Я надеялась… — Алекс понизила голос. — Возможно, Солнышко… будет здесь…

— Осмелюсь предположить, она здесь — сказал Якоб. — Но показываться — не лучшая идея.

— Думаешь, эльфы не популярны в Святом Городе? — фыркнула Баптиста. — Здесь на Пасху каторжникам приклеивают поддельные уши и охотятся за ними на улицах.

— Хорошо, — Алекс сглотнула. — Тогда… передай ей… я прошу прощения. — Якоб кивнул:

— Она знает.

— Я понимала, что в конце концов нам придётся попрощаться. — Алекс оглядела остальных. Каждого по очереди. — Просто никогда не думала… Брат Диас, может быть, перед началом службы… вы дадите благословение?

— Я? — монах взглянул в сторону нефа, на Патриарха, его сверкающие позолоченные одежды, затем на своё скромное одеяние. — У вас должен быть хотя бы уровень епископа…

— Разве сама Спаситель не была скромной пастушкой?

Брат Диас усмехнулся:

— Мне будет не хватать наших богословских споров.

Пока монах шёл к кафедре перед гробницами, Якоб вспоминал Второй крестовый поход. Благословение перед последней вылазкой. Битву, которая заставила эльфов отступить. Битву, из которой столько людей не вернулось. Рыцарей, преклонивших колени, стоявших плечом к плечу. Патриарха Косму, голос которого был подобен грому, призывающего гнев ангелов на врагов Бога.

Брат Диас был проповедником иного склада. Он нежно возложил руки на кафедру, любовно поводил пальцами по краям, пока его паства выстраивалась перед ним полумесяцем:

— Я никогда не хотел быть священником, — начал он. — Скорее, я случайно влился…

— Из-за члена, — сказала Вигга.

— Что ж, — монах смущённо усмехнулся. — Есть и в этом доля истины. Но говорят, именно на мирских путях мы встречаемся лицом к лицу с Богом. Так было и со мной. Признаюсь, я не просил об этом. И точно не просил таких спутников.

— Все мы получаем то, чего заслуживаем, — пробормотал Якоб.

— Мы пошли по извилистому пути, со множеством… тупиков. Бывали моменты, когда я думал, что мы никогда не доберемся до Трои. Наша выносливость испытывалась по пути. Мы все помним ту гостиницу.

— Хотела бы я забыть, — сказала Баптиста.

— Вероломство епископа Аполлонии.

— Одна из самых вероломных епископов, которых я когда-либо встречал, — проворчал барон Рикард, — А там серьёзная конкуренция.

— Дом мага-иллюзиониста и говорящие головы.

Вигга рассмеялась:

— Как с них ужасно текло.

— А потом была битва на море.

— Я до сих пор ощущаю запах тех краболюдей, — пробормотала Алекс.

— И чумная яма под монастырём святого Себастьяна.

— Хорошие времена, — сказал Бальтазар с отстранённой улыбкой, — Хорошие времена.

— Но на каждом шагу мы каким-то образом вместе преодолевали трудности. Возможно, мы спорили друг с другом. — Бальтазар и Баптиста обменялись взглядами. — Но в конце концов мы сражались друг за друга. И Алекс… Ваше высочество… я видел, как вы учились. Я видел, как вы росли. Из девушки, которую когда-то звали хорьком. В женщину, готовую проложить курс империи.

Алекс пожала плечами:

— Всё ещё немного от хорька, признаю.

— Хорошей императрице не помешают зубы, — сказала Вигга.

— Да благословят Бог, святые и Спаситель ваше правление, — и брат Диас осенил себя кругом, — Как они благословили наше путешествие. Когда мы отправились в путь, я считал вас всех чудовищами. Я, пожалуй, понял, что вы — всего лишь люди. Возможно, шайка дьяволов, но на этот раз вы совершили Божье дело. — и он улыбнулся, кивнул и сошёл с кафедры.

Бальтазар наблюдал, спесиво поджав губы, словно знаток, разглядывающий редкую бутылку. Затем наклонился:

— На самом деле, он не так уж и плох, правда?

— В общем и целом… — пробормотал Якоб, — гораздо лучше, чем ожидалось.

Глава 62 «Столь многому надо соответствовать»

Вигге было невыносимо скучно.

Бесконечное пение, молитвы и бла-бла-бла скучных стариков. Всякое желание спастись, которое у неё было, быстро угасало, и она думала, что всё-таки лучше быть язычницей. По крайней мере, когда язычники молятся, всё заканчивается ещё до того, как захочется поссать.

Какой-то ублюдок с самой большой бородой, какую только можно было представить, так долго бубнил о засеивании поля, будто они коронуют плуг. А когда он наконец замолчал, и Вигга вздохнула с облегчением, какой-то другой ублюдок с ещё большей бородой встал и рассказал историю про рыбу.

— Что, чёрт возьми, происходит? — пробормотала она, ёрзая на скамье. — Мы что, коронуем рыбу?

— Это не про рыбу, — прошептал брат Диас. — А о благотворительности.

— Тогда почему бы просто не сказать прямо? — спросила Вигга в недоумении. Она не была большой поклонницей Одина, Фрейи, Фрейра и остальных, они не оказали ей никаких услуг, но, по крайней мере, она их понимала. Они были такими же мелочными, похотливыми и жадными, как и все остальные, если не чуть-чуть больше. В конце концов, какой смысл быть богами, если ты не чуть-чуть больше? Но Спаситель была так велика, что ей нужно было соответствовать. Вигга смотрела на её изображение в цветном стекле, раскинувшую руки над колесом, словно не могла дождаться, пока её высекут. Все эти добродетели, жертвенность и терпение. Вигга никогда ничего не могла выносить. Даже до укуса.

Якоб был чертовски терпеливым. Он только и делал, что терпел. Посмотрите на него, рядом на скамье: стиснутая челюсть, изуродованная шрамами, всё терпит. Никакой выпивки, никакой лжи, никакого траха. Насколько Вигга знала, он не давал клятвы против веселья, но выглядел так, как будто давал. Зачем жить вечно, если не собираешься жить?

За ним развалился барон Рикард, раскинув руки на спинке, словно это был диван в борделе. Дама по другую сторону от него постоянно поглядывала на него, дыша так, будто пробежала милю, и потела так же, обмахиваясь рукой и делая всё что угодно, лишь бы напроситься на укус. Вигга понятия не имела, как кто-то может хотеть этот ухмыляющийся труп, под настроение она бы предпочла кого-нибудь более мужественного, но лемминги любят утёсы, не так ли?

Она снова заёрзала. Её задница не была создана для нагревания скамеек:

— Яйца долбанного Одина, мне скучно. Или, погоди, если я инициирована… надо сиськи Спаситель? Можно так сказать?

Брат Диас потёр виски:

— Не в базилике, в идеале.

Алекс сидела в кресле или где-то ещё, а священник с самой большой бородой стоял позади неё, всё ещё монотонно бормоча. Две девушки вошли и накинули Алекс на плечи красный плащ, а следующая пара закрепила его большой квадратной золотой брошью. Леди Севера вложила сноп пшеницы в левую руку Алекс, а герцог Михаэль вложил в её правую позолоченное копьё, остриё которого дрогнуло, Вигга уже надеялась, что сейчас Патриарху выколют глаз, это немного оживило бы обстановку, но не тут-то было.

Всё это ерунда, но, глядя на восторженные лица зрителей, Вигга задумалась, найдёт ли она в этом хоть какой-то смысл. Выбрать в жёны семнадцатилетнюю девчонку, которая едва может держать копьё, только из-за того, в какой комнате она родилась, было, на первый взгляд, немного глупо. Но, облечённое в такую блестящую помпезность и торжественный ритуал, уже начинало обретать сверкающий, торжественный смысл.

— То, что трудно сделать, — пробормотала она себе под нос, — Трудно сломать. — Патриарх полил голову Алекс маслом из золотой ложки. Затем взял корону у мальчика с подушкой, поднял обеими руками и опустил, медленно, медленно, растягивая этот момент. Драгоценности мерцали и мигали в чернильной тьме, медленно, медленно.

— Брось на неё и дай мне поссать! — прошипела Вигга, вероятно, голос с заднего ряда услышали все — в зале воцарилась тишина. Она почувствовала перемену, когда Патриарх возложил золотую вещь на голову Алекс. Беспокойная тяжесть, которая тащила её всю дорогу до Трои, теперь тянула обратно к морю.

— Так вот оно что. — Бальтазар потёр живот, и Вигга поняла — он тоже это чувствует.

— Вот оно что, — сказал Рикард, закрывая глаза. — Все почувствовали это.

Четыре дворянина наклонились, и Вигга поняла, что Алекс сидела на золотом щите, а теперь они подняли её на плечи, выставляя напоказ толпе, словно товар на аукционе. Все встали со скамей и опустились на колени, издав громкий шорох, и Вигга была благодарна за возможность хоть как-то подвигать ногами. Алекс пошатнулась под этой короной, её глаза метнулись вверх, словно она боялась, что корона свалится, и она уронит копьё и пшеницу, жонглируя всем этим чёртовым добром по всему нефу. Но корона осталась на месте, девушки запели, зазвонили колокола, и Вигга рассмеялась. Она любила звон с того раза, как впервые услышала, когда Олаф разбил один из них во время того набега, и звон такого количества колоколов, заполнивших это огромное пространство, заставил её задуматься, не предпочесть ли спасённых язычеству. Она никогда не умела придерживаться выбора. Даже до укуса.

— Пора нам уходить. — с болезненным ворчанием Якоб встал и повёл их гуськом. Вигга в последний раз взглянула на Алекс, герцога Михаэля и леди Северу, улыбавшихся ей, и подумала, чем всё это обернётся. Но этого ей так и не доведётся увидеть. Часовня Святой Целесообразности похожа на телегу, забирающую трупы, и не только из-за запаха. Люди были рады видеть её во время катастрофы, но никто не хотел, чтобы она стояла у их входной двери, когда опасность миновала. Когда они вышли из больших дверей, миновали множество стражников и оказались в пятнистом дневном свете, колокола всё ещё звонили.

— Жаль, мы не смогли остаться на свадьбу. — Вигга свернула с дороги, спустила штаны и присела в кустах. — Хотя эти, наверное, устроят и из свадьбы полнейшую скуку.

— Тебе обязательно? — Бальтазар закатил глаза. — Здесь?

— Ну, я могла бы напрудить и на скамью, но тогда никто бы меня не поблагодарил.

— В чём-то она права, — сказала Баптиста.

— Почему… когда действительно нужно… иногда так трудно идти? — и Вигга хмыкнула, наконец справившись, стараясь держать бёдра под нужным углом, чтобы не зассать штаны в очередной раз. Благодаря колокольчикам, удовлетворённому связыванию и простому удовольствию от опорожнения мочевого пузыря, она наконец-то получила удовольствие, но, похоже, никто другой не получил. С Якобом это не было неожиданностью, но Баптиста обычно умела выдать улыбку, и даже барон Рикард выглядел менее самодовольным, чем обычно.

— Фрейина жопа, — проворчала Вигга, смахивая капли одной рукой и вытираясь о ближайший лист. — Ну и грустные у вас рожи.

— Что ж, мы немедленно отправляемся в Святой Город, — рявкнул Бальтазар, разворачиваясь. — Чтобы вернуться к плену, негодованию и презрению. Чтобы вернуться к рабству.

— А, — нахмурилась Вигга. — Я совсем забыла об этом.

Глава 63 «Злые друзья»

Алекс стояла, уставившись в пустоту, вокруг неё сновали служанки. Казалось, она простояла весь день, пока люди гудели вокруг неё. Лепетали, ходили вокруг неё, над ней. Катали её, словно гипсовую статую Спаситель в праздничный день. Одевали и раздевали, словно портнихи манекен. Надевали на неё разные головные уборы, словно на вешалку. Ещё утром зашили в это платье с молитвами золотой нитью. Теперь вырезали из него.

Она едва понимала, кружится ли у неё голова от аплодисментов, измотана ли она ожиданиями, ужасается ли мыслям о правлении империей, или паникует от мыслей о том, как пережить первую брачную ночь. Ей хотелось смеяться, блевать, прятаться под кровать и бежать в доки — всё одновременно.

— Я — императрица Трои, — пробормотала она себе под нос, наверное, в сотый раз.

— Без сомнения, ваше величество. — леди Севера наблюдала за раздеванием, словно распаковкой семейной реликвии из пыльного ящика. Казалось бы, мысль о том, что она теперь тётя Алекс, могла бы утешить, если бы не её собственное замужество, вызывающее новое желание броситься к двери.

— Я — императрица Трои… — она зажмурилась. — А мой муж уже идёт.

— Боюсь, это не совсем та первая брачная ночь, о которой вы мечтали. — Алекс фыркнула:

— Честно говоря, я не мечтала дожить до двадцати. — честно говоря, она бы даже не поставила на это денег.

— Не волнуйся. Зенонис и Плацидия будут за дверью. Мы с герцогом Михаэлем всего лишь этажом ниже.

— Значит, если мой муж попытается ткнуть в меня кинжалом, вы успеете вовремя его остановить?

— Ваш муж не будет в вас тыкать, — сказала леди Севера. — По крайней мере, не кинжалом.

— Не кинжалом… — пробормотала Алекс, когда одна из девушек, Клеофа, подумала она, или, может быть, Афинаида, распилила шов на её платье, а другая рассыпала горсти цветочных лепестков по ковру.

Леди Севера деликатно откашлялась:

— Вы не… девственница?

Алекс громко фыркнула:

— Даже не рядом.

— Хорошо. Хорошо.

— Разве невеста не должна быть… в идеале?

— Идеал не всегда… идеален. По крайней мере, вы будете иметь представление, чего ожидать.

— Настолько плохо? — Алекс судорожно вдохнула и выдохнула под звук рвущихся стежков. — Такое чувство, будто я месяцами превращалась в нечто новое. Теперь мне снова придётся превращаться во что-то другое. Даже не знаю во что.

— Превращение… — это часть жизни, — сказала леди Севера. — Пугающая, но необходимая. Даже прекрасная. Гусеница становится бабочкой.

Алекс сглотнула:

— Бабочки долго не живут.

От шёлкового платья, которое они накинули на неё, определённо веяло обречённой молью: только будучи надетым, оно тут же спадало, развевалось на ветру из открытых окон, не оставляло места для воображения.

В дверь постучали. Скорее всего, обычный стук, но Алекс он показался тяжёлым, словно гвозди в крышку гроба. Одна из девушек — Плацидия, подумала она, или, может быть, Зенонис — ускользнула, чтобы ответить, пока остальные в последний момент лихорадочно дёргали, щипали, взмахивали и расчёсывали волосы, наносили пудру, словно лёгкий румянец на её щеках мог стать решающим фактором, отделяющим счастливый брак от мучительной жизни в кандалах. Они водружали на её голову венец из золотых листьев — неопределённо соблазнительный или властный — весьма подходящий головной убор, поскольку Алекс и сама ломала голову над этим выбором и понятия не имела, как к нему подойти. Поэтому, когда дверь открылась, она прислонилась к одному из столбиков кровати, скрестив руки, слегка нахмурившись, но при этом приподняв одну бровь. Словно ворчливый повар, слишком долго ожидавший прихода подмастерья.

Аркадий стоял в дверях, одетый не в тонкую ткань, а в великолепно вышитую куртку, накрахмаленную рубашку и начищенные до блеска сапоги, в которых он женился. Он поклонился очень элегантно — какое облегчение, было бы обидно быть убитым человеком с дурными манерами.

— Ваше величество. Или, вернее сказать… — он поднял взгляд с лёгкой улыбкой. — Моя жена?

— Ваше высочество. Или, вернее сказать… — Алекс почему-то с трудом выдавила эту фразу. — Мой муж.

Последняя из девушек — Афинаида, подумала она, или, может быть, Плацидия — бросила оставшуюся горсть лепестков и захлопнула двери, запечатав их двоих — мужа и жену, императрицу и супруга, Алекс и мужчину, которого она ещё несколько дней назад считала своим самым опасным врагом — в её спальне, наедине.

Отлично.

— Признаюсь, я чувствую себя немного… — Аркадий прочистил горло, это был первый намёк на то, что он тоже, возможно, нервничает. — Чрезмерно одетым. — он избавился от сверкающей куртки, бросил её на стул и начал закатывать рукава рубашки. — Может быть, немного вина поможет нам обоим… расслабиться.

Алекс уже очень давно не расслаблялась. Честно говоря, она не помнила, чтобы когда-либо была расслаблена. Но сомневалась, что когда-либо была менее расслабленной, чем в этот момент:

— Я бы не отказалась. — пробормотала она, пока вино, журча, лилось из кувшина в два бокала, сверкающих красно-кровавым на закате.

Он подошёл к кровати, протягивая ей один:

— У тебя был адский денёк, — она взяла бокал, гадая, можно ли разглядеть яд. — И он ещё не кончился… — он увидел её колебания. — Если там яд, — и он отпил из своего бокала. — Я только что убил себя.

— Ты мог бы подсыпать яд только в мой бокал. — сказала Алекс.

Аркадий поднял брови:

— Именно так поступила бы моя мать. Ты меня переоцениваешь, — он поменял бокал Алекс со своим, а затем отпил и из него. — Или недооцениваешь.

Наконец она позволила себе сделать глоток. На вкус довольно приятно. Но тот яд, который герцог мог бы использовать против императрицы, вероятно, без вкуса и без цвета. Она устроилась на кровати. Попыталась натянуть полы своего злосчастного платья, чтобы они хоть немного прикрыли ноги, но это было всё равно что прикрывать ветчину пёрышком.

Аркадий наблюдал за ней:

— Ты кажешься немного…

— Похожей на хорька?

— Я хотел сказать — нервничающей.

— Ну, все твои братья пытались меня убить.

— Я слышал об этом и подумал… какая нелепость. — он обошёл кровать с другой стороны. — Единственное утешение в том, что у них явно не очень-то получилось. Я пытался им сказать, но, хотя они были очень разными людьми, все трое пошли в нашу мать — их невозможно было ни от чего отговорить. Но я могу обещать тебе. Прямо сейчас, что я… — Аркадий уселся на дальний край кровати и серьёзно посмотрел на неё. — Никогда не попытаюсь тебя убить.

— Вроде минимального стандарта для мужа, правда?

— Боюсь, не каждый супруг императрицы в истории ему соответствовал. — он сдёрнул сапог и со стуком отбросил. — Но я надеюсь полностью прояснить ситуацию. — он невнятно поворчал, стягивая другой сапог. — Я во многом отличался от своих братьев, но, пожалуй, самое главное, хотя я и был старшим… — наконец он снял сапог и закинул ноги на кровать, пошевелив пальцами. — У меня никогда не было ни малейшего желания стать императором.

Алекс была довольно опытной вруньей. Возможно, она выделялась даже среди профессиональных лжецов трущоб Святого Города, но она не чувствовала лжи. Она сделала еще один глоток вина и откинулась на подушки:

— Значит, ты взял меня по любви?

Аркадий улыбнулся:

— Ты, конечно, выглядишь восхитительно…

— Репа выглядела бы восхитительно, если бы её приодели мои слуги.

— Но репа не поможет мне спасти Восточную империю. — он продолжал смотреть на неё с тем же серьёзным, слегка насмешливым выражением. — В течение десятилетий, если не столетий, правители Трои были её злейшими врагами. Лучшие дети города, пожирающие друг друга. Борющиеся за власть, ослабляющие целое, и всё это под тенью неминуемого остроухого апокалипсиса. Я хочу вернуть империи моих предков былое величие. Вместе… может быть, у нас есть шанс?

Ей пришлось признать — ей нравилось то, что он говорил. И то, как он это говорил. Боже, неужели он начал ей действительно нравиться? Это никогда добром не кончалось:

— Аркадий…

— Друзья зовут меня Арчи.

— Да?

— Хочешь верь, хочешь нет, но у меня их довольно много.

— Верю.

— Спасибо.

— Ты такой обаятельный.

— Спасибо.

— Но я знала очень обаятельных, и при этом очень злых людей.

— Ну, злые люди — лучшие друзья, не находишь? Они готовы ради тебя сделать такое, на что никогда не пойдут хорошие.

Алекс, которая за последние несколько месяцев не погибла только благодаря банде дьявольских еретиков, вряд ли могла с этим поспорить:

— Значит, ты хочешь, чтобы мы были друзьями?

— Ну, в браке это кажется более предпочтительным, чем быть врагами. Я видел, как моя мать сошлась с четырьмя мужьями, и это ни к чему хорошему не привело. Особенно для мужчин. Не вижу смысла повторять ошибки родителей, а ты?

— Я едва знала своих родителей.

Аркадий закатил глаза к потолку:

— Боже, лучше бы я никогда не знал своих. Ты пытаешься вызвать во мне зависть, Алексия?

— Друзья зовут меня Алекс.

— Разумно.

— Хочешь верь, хочешь не верь, но их почти нет, и большинство просто уехали в Святой Город.

— Если и были злые друзья, — сказал Аркадий, — я думаю, это про них.

Алекс почувствовала себя уязвлённой:

— Наверняка, они… смешанного типа.

— Мне рассказывали: особенно опасный вампир, а также особенно жестокий оборотень и высокомерный посредник с миром мёртвых.

Алекс плотнее запахнула платье, какое бы оно ни было:

— У всех свои недостатки.

— О, я прекрасно это понимаю. У меня полно недостатков, но лицемерие к ним не относится. — он вздохнул. — Чувствую, ты не горишь желанием скрепить наш союз, я не обижаюсь и разделяю твою сдержанность. — он поднял руку. — Уверяю тебя, это дело вкуса, а не качества. Могу я предположить, что ты… возможно… — и он высоко поднял брови. — Предпочитаешь кольца пальцам, так сказать?

Алекс тоже подняла брови в ответ:

— А ты, может быть, как раз предпочитаешь пальцы?

— Похоже, моя жена так же проницательна, как и красива.

— Это какой-то изящный способ назвать меня уродливой дурой?

Аркадий не отвёл взгляда:

— Совсем наоборот, по обоим пунктам.

— Ну, кровать достаточно большая, чтобы мы могли спать на ней каждую ночь и, возможно, никогда не встречаться.

— Я слышал, секрет хорошего брака — широкий матрас.

— Рано или поздно нам придётся встретиться посередине. Ходят разговоры о… — Алекс откашлялась, — Наследниках.

— Ах, да. Чтобы родились здесь, под огнём, как ты. Между нами… я уверен, мы сможем придумать способ свести нашу взаимную неприязнь к минимуму.

Всё получилось куда цивилизованнее, чем Алекс смела надеяться:

— Вокруг и так достаточно вражды, не будем добавлять ещё.

— Как будто я сказал. — Аркадий взбил одну из подушек тыльной стороной ладони и удовлетворённо откинулся, глядя в потолок, синеватый, как ночное небо, усеянный золотыми звёздами. — Может быть… немного помощи от тех, кто нам более симпатичен? И какая-нибудь занавеска?

— С дыркой? — пробормотала Алекс, откидываясь, чтобы тоже рассмотреть потолок.

Аркадий повернулся к ней, сложив большой и указательный пальцы в кольцо и ухмыльнувшись сквозь него:

— Совсем маленькой. И, возможно, какое-нибудь душистое и скользкое масло.

— Похоже, будет вечеринка.

— Похоже на вечеринку, — сказала Вигга, задумчиво глядя на набережную, освещённую факелами на закате, шумную от музыки, ликования и смеха, заполненную разряженными в яркие ткани гуляками, празднующими дивную новую эру. Эру, которую часовня Святой Целесообразности помогла создать, но частью которой так и не смогла стать.

— Жаль, нас не пригласили, — проворчал брат Диас, ковыляя к трапу. — Меня зовут Диас! Думаю, нас должны доставить в Святой Город.

Человек, которого по шляпе можно было принять за капитана, окинул взглядом Якоба с его каменным взглядом, лихо ухмыляющуюся Баптисту, лениво потягивающегося барона Рикарда, брезгливо кривившего губы Бальтазара, Виггу, выглядевшую точь-в-точь как викинг-оборотень, и, наконец, с величайшим подозрением — Солнышко, лицо которой скрывала тень капюшона, из-под которого торчали пряди белых волос. Было бы гораздо лучше, если бы она совсем исчезла из виду, но она, казалось, не хотела этого делать, разговаривать и вообще кого-либо замечать. Если бы эльфы были способны впадать в депрессию, брат Диас, вероятно, оценил бы это состояние именно так.

Капитан наклонился, чтобы сплюнуть за борт:

— Надеюсь, я не пожалею об этом.

Барон Рикард вздохнул:

— Боюсь, вы, как и все мы, скоро обнаружите, что надежда и сожаление — вечные сёстры.

Наступила короткая тишина. Брат Диас подумал, что вампир, возможно, слишком много философствовал для такой невзыскательной публики.

— Мы готовы, — проворчал Якоб, всегда готовый вернуться к сути.

Капитан снова посмотрел на список, прибитый к доске:

— Жаль, я не готов. Как видите… — матрос прошёл мимо брата Диаса с бочкой на плече, чуть не сбив его в море. — Мы всё ещё загружаемся. Вся эта история с новой императрицей… Из-за неё всё застопорилось.

— Это отняло у меня полгода, — резко бросил Бальтазар, проходя мимо брата Диаса по трапу. — Мы посидим там, на кормовом мостике, и подождём.

— Я бы предпочёл, чтобы вы…

Вигга ухмыльнулась ему сверху вниз:

— Я могу посидеть на тебе. Если хочешь. — как всегда у неё было трудно отличить угрозу от предложения. Капитан воспринял это как нечто среднее:

— Нет-нет, кормовой мостик… весь твой.

— Великолепно, — сказала Вигга. — Только свистни. Если передумаешь.

— Это, безусловно, одно из самых длительных заданий часовни, — говорил барон, спотыкаясь на ступеньках.

— Но наш священник выжил! — Баптиста сползла по мачте и села, прислонившись к ней спиной. — Такое когда-нибудь случалось?

— Мать Пьерро продержалась три миссии, — сказал Якоб. — Но это было до тебя.

— Что с ней стало в итоге?

Якоб облокотился на перила, хмуро глядя на море:

— Лучше не зацикливаться на этом.

Чувство торжества от коронации Алекс постепенно угасало, пока брат Диас размышлял о планах на будущее:

— Что будет дальше… как думаете?

— Есть одна особенность в часовне Святой Целесообразности, — сказала Баптиста. — Ни за что не догадаешься, что будет дальше.

— Демоны в Дюссельдорфе? — задумчиво спросил Якоб.

— Ведьмы в Вексфорде? — проворчала Вигга.

— Гоблины в Гданьске? — предположил Бальтазар.

— В Гданьске в это время года чудесно, — заметил барон.

— Может быть, я отложу уход в отставку. — Баптиста задумчиво посмотрела на заходящее солнце, золотом мерцающее на воде. — Посмотрим, что получится…

— Каждый раз, — сказал Якоб, качая головой. — Она стонет всю дорогу, а потом остаётся ещё на один раз.

— Единственное, в чём мы можем быть уверены, — сказал Рикард, — это будет грязная работа.

— А как же иначе? — брат Диас мрачно посмотрел на празднующих на набережной. — Для чистой работы у Её Святейшества есть другие слуги.

— Что ж, первый шаг к любому успешному морскому путешествию… — Вигга вытащила бутылку и щелчком большого пальца отправила пробку в море. — Давайте напьёмся вдрызг.

— Первый шаг к успеху любого союза, — сказал Аркадий, — Предлагаю напиться до беспамятства.

Он соскользнул с кровати и направился к двери. Алекс зарылась в подушки и осушила бокал. Она всегда думала, что не любит вино. Теперь она поняла — это плохое вино ей не по душе. Оказывается, хорошее очень даже нравится.

— Ещё вина, пожалуйста! — прорычал её муж в коридор и, ухмыляясь, направился к кровати. — Я считаю, мало какие болезни не вылечит дополнительная порция вина.

— Топор в голове? — спросила Алекс.

Он подумал и пожал плечами:

— Хуже точно не сделает.

Одна из служанок тихонько вошла опустив глаза. Плацидия, Алекс была почти уверена. На серебряном подносе она держала свежий кувшин.

— А что, если этот отравлен? — спросила она, достаточно пьяная для таких шуток. Или, может быть, это была наполовину шутка. Случилось то, чего она меньше всего ожидала от своей первой брачной ночи — она начала получать от неё удовольствие.

— Паранойя, как правило, считается постыдным явлением для жён. — Аркадий схватил кувшин с подноса и сделал глоток прямо из носика. — Но для императрицы это — необходимость. Разве не так? — он взглянул на Плацидию и нахмурился. — Я тебя знаю?

— Это Плацидия, — сказала Алекс. — Она из безупречной семьи. В отличие от всех нас…

— Я сейчас вспомню… — Плацидия подняла взгляд, и Аркадий щёлкнул пальцами. — Понял! Та черноволосая — ты же точная копия… одной из… учениц моей матери…

— О, — Плацидия склонила голову набок и отбросила поднос, который с резким «цзынь» ударился о мрамор и завертелся. — Как же это, нахер, утомительно, — сказала она.

— Погоди… — Алекс ухватилась за столбик кровати, чтобы сесть. — Чего? — Зенонис просунула голову в дверь. Алекс никогда раньше не видела её улыбки, но сейчас та улыбалась. Яркой и голодной улыбкой. И половина её лица была в пятнах крови:

— С ними уже покончено?

— Подождите… — почти захныкала Алекс. Приятное тепло опьянения быстро улетучивалось, уступая место леденящему ужасу. — Чего?

Аркадий отступил назад:

— О, нет…

Плацидия схватила его за запястье:

— О, да.

— Ай! — он попытался высвободиться, лицо исказилось от боли. — Ай! — рука побледнела там, где её держала Плацидия. По её ладони расползался иней, на коже вздувались сине-чёрные вены. Кувшин выскользнул из его рук и разбился, из обломков сочилась лужица полузамёрзшего вина.

Он повернулся к Алекс очень медленно, издав странный скрип:

— Беги… — прошептал он, и слово обратилось в облачко пара на его серых губах, лёд растёкся по щекам, глаза стали молочно-бледными.

— Да что за нахер! — взвизгнула Алекс, выбираясь из кровати, запутываясь в одеялах и растягиваясь на полу, рассыпая подушки.

— Родилась в пламени? — Зенонис подошла к ней, оскалившись. Волосы трепал сквозняк из ниоткуда. Прямо как у пиромантки в таверне, и ужас этого воспоминания охватил Алекс с такой силой, что она не могла вдохнуть. — А теперь умрёшь в…

— Трахни себя! — Алекс швырнула пустой бокал, он отскочил от щеки Зенонис и разбился о стену. Алекс развернулась, поскользнулась, поползла на четвереньках к часовне, босые ноги скользили по мрамору.

— О, Боже… — она бросила последний панический взгляд через плечо, спотыкаясь, пытаясь открыть потайную панель, нащупывая скрытые защёлки.

Аркадий застыл, бледная щека блестела от ледяных искорок, холодный туман поднимался от волос, побелевших от инея. С рычанием Плацидия ударила его, и всё его тело разлетелось вдребезги, куски розового льда запрыгали по полированному полу. Она злобно посмотрела на Алекс и перекинула замёрзшую руку её бывшего мужа через плечо.

Со щелчком потайная дверь распахнулась, и Алекс протиснулась внутрь, цепляясь за косяк. Зенонис поднялась, лицо было залито кровью из раны на щеке. Гобелен позади неё начал чернеть и дымиться, когда она подняла руки. Вырвался ослепляющий шквал огня.

Алекс захлопнула панель, щели по периметру замерцали, жар ударил в лицо. Она на ватных ногах отступила сквозь тьму, хлопая по опалённым полам платья и кашляя от запаха серы.

— О, Боже… — у неё хватило присутствия духа нащупать светильник в маленькой нише. — О, Боже… — она подняла колпак и опустила, снова и снова, пока пламя не взметнулось. — О, Боже… — дверь начала светиться? Дым клубится сзади? В тесном коридоре стало тепло?

Она шла покачиваясь, срывая паутину. Добралась до маленькой комнаты с крошечным окошком, где состоялся её последний неприятный разговор с Солнышко. Как бы ей хотелось, чтобы Солнышко была здесь сейчас, но они все ушли. Солнышко и Якоб, и Вигга, и даже брат Диас — все они на пути обратно в Святой Город…

Герцог Михаэль! Его комнаты этажом ниже. Стражники всё ещё ему верны. Она подбежала к узкой лестнице, ощущая холод камня под босыми ногами, и сделала шаг вниз…

Звуки эхом доносились снизу. Скрип шагов? Кто-то поднимается?

— О, Боже… — она чувствовала запах гари. В горле першило. Она сжимала в одной руке жалкий клочок платья, в другой держала лампу, с трудом заставила себя двигаться вверх по ступенькам, сначала медленно, потом перепрыгивая через две, голым плечом царапая стену. Золотой венок сполз ей на глаза, она сорвала его и швырнула вниз по ступенькам. Распахнула дверь и ввалилась в тронный зал, освещённый четырьмя подвесными светильниками. Солнце садилось за огромными окнами, окрашивая Змеиный трон в кроваво-красный. Она бросилась к огромным бронзовым дверям, потянула за одну из ручек. Когда они слегка приоткрылись, за ней раздался далёкий крик, потрескивание пламени. Неужели восторженный смех?

Она отступила, дико оглядываясь по сторонам. Гобелены, статуи, оружие, прикреплённое к стенам. Спрятаться негде. За троном узкая лестница наверх. Лестница к Пламени святой Натальи. Она подбежала к ней, поползла вверх на руках и ногах, на четвереньках, словно собака. Собака императрица, её прерывистое дыхание эхом разносилось вокруг.

Она, моргая, скользнула в верхнюю галерею. Ярче дневного света Пламя святой Натальи пылало из чаши в центре. Она отпрянула, когда к ней приблизилась тёмная фигура, но это была всего лишь сестра Пламени в красном клобуке, поклявшаяся молчать, поклявшаяся вечно поддерживать огонь в жаровне.

Ничего, кроме дровяных вязанок, сложенных вокруг парапета, двух десятков арок под зеркальным куполом… и свисающей цепи. Той, что должна предупредить город о приближении эльфов. Алекс замерла на мгновение, глядя на неё. Но терять было особо нечего. Когда она потянулась, чтобы дёрнуть конец, глаза монахини расширились. Верхнее отделение с хлопком открылось, с шипением и градом зловонных искр в жаровню высыпался порошок.

Поток чёрной сточной воды сливался с морем, и Бальтазар заворожённо наблюдал, как рябь расползалась, поглощалась набегающими волнами, ударялась о стену гавани и отскакивала, разделяясь и сливаясь в замысловатом танце.

Его мысли снова вернулись к близнецам-колдуньям, с которыми они столкнулись в монастыре святого Себастьяна. Их одинаковая техника, но противоположный результат. Волны. В земле. В воздухе. Общая структура всей материи… Он не мог выбить эту мысль из головы. Это было так совершенно, так прекрасно и просто, так согласовывалось с упорядоченной вселенной, в которую он всё ещё упорно верил. Можно ли волшебным образом вызвать волну через что угодно с помощью…

— Что это? — спросила Солнышко. Бальтазар проследил за её длинным пальцем, глядя на вершину Фароса. Там, на вершине, ярко в сгущающихся сумерках, пылало синим Пламя святой Натальи.

Брат Диас нахмурился, глядя на него:

— Я думал, они делают это только при вторжении эльфов?

И Бальтазар испытал знакомое чувство тоски. То самое, которое он испытывал каждый раз, когда пытался разорвать связывание и терпел неудачу. То самое, которое он испытывал, когда Небесный Суд оглашал приговор. И когда охотники на ведьм выскочили из засады на кладбище.

— Что-то не так, — прорычал Якоб. Некоторые из гуляющих на причале тоже заметили, указывая вверх и возбуждённо бормоча.

Бальтазар поморщился:

— Нас ведь ничего больше не касается, верно?

— У Алекс проблемы. — и Солнышко спрыгнула с мостика на палубу, пройдя мимо капитана, который приказывал поднять трап после окончания загрузки.

— Мы этого не знаем, — вкрадчиво пробормотал Бальтазар. — Она не может этого знать!

— Тебе не о чем беспокоиться, — проворчал Якоб, вытаскивая из ножен несколько дюймов клинка и с лязгом вставляя обратно, — Мы скоро вернёмся.

— Она — императрица Трои, — заныл Бальтазар, — у неё всегда будут неприятности. Мы не можем выручать её из каждой неприятности!

— Я не прошу никого идти…

— Я иду, — сказал брат Диас сжимая флакон под рясой.

— Это может быть опасно, — сказал Якоб.

Вигга ухмыльнулась, вставая и хлопая себя по штанам:

— А где же веселье в безопасности?

Баптиста тоже покинула своё место у мачты.

Бальтазар громко фыркнул, наблюдая:

— Смею надеяться, ты, по крайней мере, не будешь рисковать своей персоной?

— Приходит время… — Баптиста быстро проверила свои кинжалы, затем взглянула на маяк, стиснув зубы. — Когда надо подставить шею под удар.

— Что? — какое-то время Бальтазар просто смотрел на неё. — Ну, я не пойду, и всё тут!

— Конечно, не пойдёшь. — она дружески похлопала его по руке и поспешила вниз по трапу на палубу. На этот раз в её словах не было ни капли злобы. Ни отвращения, ни презрения. И всё же, каким-то образом, эта фраза оказалась самой язвительной из всех, что она ему когда-либо говорила.

— Ты часами требовал, чтобы мы вышли! — крикнул капитан, наблюдая, как они с грохотом мчатся по трапу. — Теперь мы готовы, а ты хочешь остаться?

— Ну, мы, чёрт возьми, не будем вас ждать! — рявкнул им вслед Бальтазар. Он повернулся к барону Рикарду, всё ещё прислонившемуся к поручню корабля, как и тогда, когда они впервые заметили цвет пламени. — Меня утешает, что ты, по крайней мере, остался на своих позициях.

— Как всегда, — с привычным лёгким весельем ответил вампир, наблюдая, как остальные спешат по набережной.

— Месяцами я был принуждён защищать эту безнадёжную девчонку и боролся с этим приказом всеми силами. Я категорически отказываюсь продолжать борьбу теперь, когда я могу предоставить её самой себе!

— Совершенно рациональное решение. Другого я и не ожидал.

— О чём они только думают?

— Кто знает? Каждый из нас, в конце концов, делает свой выбор, руководствуясь собственными причинами. В одиночку. По своей совести. — Рикард обнажил клыки в мрачной ухмылке. — Какая у него есть.

— Ну, конечно, — проворчал Бальтазар, кивая. — Абсолютно.

— Поэтому я тоже иду.

Бальтазар уставился на барона:

— Ты? — он уставился на маяк. — Туда?

— Императрица Алексия может быть в беде.

— Но… ты — вампир!

Рикард нежно коснулся его груди кончиками пальцев:

— И значит, мне все равно?

Бальтазар ещё шире открыл глаза:

— Всё это время ты наблюдал за моими попытками разорвать связывание… ты поощрял мои попытки… чтобы самому разорвать его…

— Ты правда так думал? — Рикард любезно усмехнулся. — Я поощрял твои попытки, потому что находил их забавными. Честно говоря, ты был ближе к разрушению связывания, чем любой другой известный мне маг. То есть, далеко не близко. Но я никогда не хотел сам его разрушать. Мне это не нужно.

— Но… что… — вампир мягко положил руку ему на плечо:

— Проблема умных людей в том, что они считают всё частью хитрого замысла. Связывание действует на душу, Бальтазар. — он пожал плечами. — Я вампир. У меня души нет.

— Но если связывание не действует на тебя… — Бальтазар подыскивал слова, как слепой, ищущий сортир. — Значит… ты… сам решил идти?

— Когда достигнешь моих лет… — Барон похлопал его на прощание. — Надо чем-то занять свободное время. — и он взорвался, превратившись в рой летучих мышей, которые с визгом унеслись прочь, растворившись в вечернем воздухе.

— Спаситель, защити нас… — капитан выбрал именно этот момент, чтобы взобраться на кормовой мостик. Теперь он онемел и лишь очумело рисовал на груди знак круга. — Отчалить! — наконец рявкнул он своим людям. — Мы уходим немедленно!

Бальтазар повернулся к причалу:

— Ну, чёрт возьми, я этого делать не буду! — яростно закричал он в сгущающуюся тьму. — Я сделал всё, что от меня требовалось. Я сделал больше, чем от меня требовалось. Вы не заставите меня идти!

Хотя никто его об этом даже не просил.

Глава 64 «Язык насилия»

Они приближались.

Алекс слышала их шаги внизу, в тронном зале. Уверенный стук дорогих туфель по дорогому полу.

Она тоскливо осмотрела рукотворное гнездо на вершине Фароса, залитое болезненно-голубым сиянием, отражающимся от тысяч и тысяч зеркальных кусочков, покрывавших внутреннюю часть купола.

Они приближались.

Ужасный крик разорвал ночь. Внизу раздалось как будто шипение пара, крик перешёл в булькающий вой, а затем наступила тишина.

Алекс застыла, пот щекотал лицо. От жара пламени. От подъёма. От ужаса. Монахиня стояла, разинув рот, было непонятно — соблюдает она обет молчания или потеряла дар речи.

Они приближались. И выхода не было.

Ну ладно, их было около двадцати — за каждой широкой аркой открывался потрясающий вид на её погружающуюся в ночь империю и самое долгое падение в Европе. Шаги достигли лестницы внизу.

— О, Боже. — Алекс добралась до ближайшего проёма, осторожно перегнулась через парапет, и у неё перевернулось сердце.

Внизу разверзлась головокружительная безбрежность сумерек. Склон Фароса уходил вдаль, ниже — стена Столпа, ещё дальше — мелькающие огни города и кораблей в заливе, отблески заката, мерцающие на чёрном зеркале гавани.

Когда она убегала по снастям от рыболюдей Константина, ей казалось, будто она на большой высоте. Каким же смешным казалось теперь её смертельное падение в ледяную Адриатику.

Было лишь одно маленькое утешение. Василий Строитель явно обожал декоративную каменную кладку. Он не жалел средств на фальшивые колонны, фальшивые окна, скульптуры растений, животных, лиц, поэтому теперь повсюду имелись опоры для рук и ног. Сильный, холодный ветер подхватывал волосы Алекс и бил ими по её разгорячённому лицу, развевал её лёгкое платье и бил им по её покрывшимся гусиной кожей ногам.

Она слышала голоса на ступенях.

— О, Боже.

Она подумала об Аркадии, разлетевшемся на тысячу замёрзших осколков.

Никто не хочет видеть сомнения.

Она устроила жопу на вековых именах, стиснула зубы и перекинула обе ноги через перила. Сползла вниз, цепляясь за парапет, пока холодный камень не впился ей подмышку, босые ноги отчаянно барахтались, пока один палец не уткнулся во что-то торчащее из стены башни.

Горгулья. Она никогда раньше не видела смысла в этой уродливой херне, но теперь была чертовски ей благодарна. Неловко поставила ступню на маленькую каменную голову, места не хватало даже для обеих ступней.

Она стиснула зубы ещё сильнее и посмотрела вниз, сосредоточившись на пальцах ног. Только не дальше. Только не вся это головокружительная, голодная пустота. Не крошечные здания, не точки огоньков и не падение. Как долго ты будешь падать?

— О, Боже. — она сказала себе, что это неважно. Кого волнует, сломаешь ли ты шею или твоё тело разлетится вдребезги? Ничуть не отличается от обычно дела, когда она карабкалась по водосточной трубе какого-нибудь торговца. Она заставила себя отпустить парапет, ладонями скользнуть по лепнине, согнуть колени, медленно, медленно, холодный ветер обжигал одно плечо, холодный камень царапал другое, на губах молитва с просьбой просто не потерять равновесие.

— О, Боже. — Сердце колотилось как будто во рту. Отдавалось даже в лицо, глаза горели от слёз. Она напряглась, пальцами рук дотронулась до горгульи, бёдра впились в её бурлящий живот. Она сняла одну ногу, затем другую. Короткие каменные рога царапали ей голени, затем колени, затем живот, затем грудь. Руки дрожали, кисти горели от усилий, когда она спускалась, зависнув над пустотой, каждая мышца болела от напряжения.

Она всегда хотела оказаться повыше, но до этого момента и вполовину не так сильно.

Кончик пальца ноги коснулся камня, со стоном она доверилась судьбе и отпустила руки. Кажется, с ужасным грохотом она ударились о выступ и застыла, задыхаясь, в неглубокой нише, одной из тех, что окружали маяк подобно галерее арок наверху.

— Где она? — раздался сверху голос, и Алекс крепче прижалась к камню, не смея даже дышать.

— Я спросила тебя — где она?

Внезапно налетел порыв ветра, пытаясь оторвать её от Маяка, опалённые рукава императорского одеяния хлестали по глазам, она намертво вцепилась кончиками пальцев в каменные искусно вырезанные виноградные листья и застыла не шевелясь.

— Ты сестра Пламени? Я подарю тебе пламя.

Раздался жуткий визг. Алекс не смогла сдержать вздох ужаса, когда что-то пронеслось мимо неё, ярко пылая, дико размахивая руками и визжа, как кипящий чайник.

Монахиня.

— Это было напрасно. — голос Плацидии, но такой холодный, Алекс с трудом поверила, что это та самая девушка, которая так бережно расчёсывала её волосы этим утром.

— Хватит болтовни. — голос Зенонис. — Хватит интриг. Хватит ковырять грязные ногти жилистой мегеры. Пора вернуть принадлежащее нам.

— Тогда нам придётся поймать нашу крыску и убить.

С новым приступом ужаса Алекс осознала, что Плацидия идёт к парапету, сейчас высунется и посмотрит вниз. Она втянула живот и прижалась к Маяку, прячась от голубого сияния сверху, зажмурив глаза. Дрожащими пальцами ног зацепилась за выступ, кончики пальцев рук воткнула в резьбу, прижимая подол своего платья, чтобы безжалостный ветер не выдал её ударами ткани о камень, затаив дыхание, как это сделала бы Солнышко, и больше всего на свете мечтая исчезнуть так же.

В любой момент она была готова услышать жестокий смех, увидеть пламя сквозь веки, почувствовать жгучую боль и последовать за этой бедной монахиней вниз, чтобы самое короткое и разочаровывающее правление в истории Трои закончилось падением человека-факела…

— Вниз. — голос Плацидии удалился. — Надо ещё раз проверить тронный зал.

Алекс судорожно вздохнула. Ей хотелось всхлипнуть, зарыдать или даже закричать, но она не смела и пискнуть. Она заставила ноги двигаться. Проскользнуть вдоль каменного выступа. Оторвала липкую от пота спину от кладки, повернулась лицом к стене, одна нога ощутила только пустоту, пальцы напряглись в поисках следующей ниши…

Резкий звук, хлопанье крыльев, щёлканье клювов. Одна рука соскользнула, другая. Она вцепилась в пустоту, потеряла равновесие, судорожно вдохнула…

Камень ударил её по лицу, наполнив глаза звёздами.

Она вцепилась в него сломанными ногтями, дрожащими пальцами. Соль во рту. Голова кружилась. Её ноги оказались на следующем выступе, заваленные обломками веток, склизкие от помёта и разбитых яиц. Какие-то птицы, гнездящиеся на высоте. Она пыталась дышать, несмотря на головокружение и пульсирующую боль в челюсти.

Рядом с нишей стояла колонна. Она проковыляла к ней, обхватила ногами, цепляясь за резные листья. Попыталась спуститься, но тут же начала скользить. Трясясь, содрогаясь, швы трещали, прозрачная ткань рвалась.

Она зажмурила глаза, рыча сквозь стиснутые зубы, когда грубый камень натирал кожу…

Её ноги наткнулись на что-то, и она поняла, что куда-то упёрлась. Выступ у основания колонны. Рядом большое окно. Одно из окон тронного зала, сквозь которое в сумерки проникал приветливый свет. Даже когда Алекс провела несколько ужасных ночей под дождём на улице, мысль о том, чтобы оказаться в помещении, не привлекала так сильно.

Она прошаркала ободранными ногами к окну, вцепилась в раму кровоточащими пальцами, заглянула в комнату и снова замерла.

Вот они. Плацидия присела на корточки, её длинные руки и ноги казались длиннее, чем когда-либо, вокруг глаз тёмные круги, губы посинели, а украшения блестят инеем. Зенонис рядом с ней, с потёками крови от пореза, нанесённого бокалом Алекс, глаза широко раскрыты и безумны, обгоревшее платье и блестящие волосы шевелятся, словно от горячего сквозняка. Двое из пропавших членов ковена Евдоксии всё это время были прямо рядом с ней.

Алекс тихо выругалась про себя. Красивые люди, присматривающие за таким куском дерьма, как она? Она забыла последний урок Кошёлки! Никогда не доверяй богатым. Они ещё коварнее бедных.

— Как она сбежала? — Зенонис ткнула что-то туфлей. Кучу пузырящегося жира и почерневшие доспехи, которые, должно быть, когда-то были стражником.

— Крысы — умные маленькие создания, — сказала Плацидия, и каждое слово сопровождалось лёгким облачком холодного пара, — Когда дело доходит до поиска убежищ. Передай остальным, нам придётся пойти по жёсткому пути. Прочесать дворец. Убить всех, кто может быть ей предан. — Зенонис хихикнула:

— Люблю по-жёсткому. — её сияющие глаза метнулись к окну, и Алекс прижалась к камню, зажмурившись. Затем она резко открыла глаза.

Герцог Михаэль! Она должна его предупредить!

И, может быть, только может быть, вместе они смогут выбраться отсюда живыми.

Она вцепилась в стену своего дворца, когда очередной холодный порыв обдал её голую задницу… ещё и морось в воздухе? «О, Боже…» — Какая девушка не боится дождя в день свадьбы?

Хотя большинству невест не приходится спускаться с гигантского маяка после того, как жениха разнесло на тысячу кусочков.

Якоб никогда не был искусен в словах. Но в языке насилия он был поэтом.

Он был пропитан им с младенчества, красноречиво говорил на нём ещё до того, как научился ходить, и — как бы ни старался выучить другие — насилие оставалось языком, на котором он думал. Он знал каждый его диалект от драки в таверне до битвы огромных армий. Он понимал каждую его тонкость и идиому. Это был его родной язык.

Поэтому, когда он услышал этот шёпот на улицах Трои, он понял его значение. Дикость в глазах гуляк. Пронзительность в их криках, когда они сквозь морось указывали на Пламя святой Натальи, всё ещё пылающее зловещим синим. Справедливо было бы сказать, что эльфов никто не любит, но для большей части Европы они представляли собой призрачную угрозу. «Ешь свой обед, иначе эльфы сожрут тебя». Здесь, в Трое, где их нечеловеческая дикость кипела на краю изведанной территории ещё на памяти живущих, ненависть и ужас были иного порядка. «Держи меч всегда острым, а глаза — настороже, чтобы эльфы не сожрали твою семью, как сожрали твоего деда».

Перед подъёмником собралась мокрая толпа, сдерживаемая двойной линией дворцовой стражи. «Всё хорошо!» — кричал их капитан, хотя его обнажённый меч вряд ли кого-то успокаивал. «Эльфы не придут!»

— Во всяком случае, не больше одного, — пробормотала Вигга, продираясь сквозь разъярённую толпу.

— Я — брат Диас! — крикнул монах, обходя её, ничуть не смущённый обнажённой сталью. — Посланник Её Святейшества Папы, и я обеспокоен безопасностью императрицы!

— Кто этот наглый ублюдок и что он сделал с братом Диасом? — пробормотала Баптиста уголком рта.

— Я знаю, кто ты. — взгляд капитана дрогнул. — Но тут нечего…

— Тогда почему синее пламя? — спросил Диас, и толпа гневно загудела в знак согласия.

Якоб проскользнул мимо него и жестом подозвал капитана, как один профессионал другого:

— Никто не хочет добавлять тебе проблем, но у всех нас есть начальники, перед которыми нужно отчитываться.

— Мы пройдём, — сказала Баптиста, сверкнув золотыми зубами. — Раз всё хорошо, мы поможем уладить ситуацию.

Капитан оглядел собравшуюся толпу, затем взглянул на своих людей. Один пожал плечами. Другой кивнул: «Хорошо». Он вложил меч в ножны и направился к подъёмнику: «Мы пойдём вместе».

Якоб свободно говорил на языке насилия. У него были подозрения, но когда солдаты тщательно установили перила, капитан резко дёрнул за рычаг, механизмы с грохотом ожили, и город исчез под ними, увиденные им намёки не оставили места для сомнений. Как один стражник перенёс весь вес на переднюю ногу, слегка согнувшись, словно натянутый лук. Как другой положил руку на перевязь, нервно постукивая большим пальцем: «тук-тук-тук». Как третий наблюдал за Баптистой, стоя слишком близко, жилка билась на виске.

— Рад, что вы с нами! — скалился брат Диас, глядя на стражника рядом с собой. Во многих вопросах монах проявил себя на удивление разумно. Но на языке насилия он был просто неграмотным.

Якоб не мог точно сказать, сколько стражников вокруг него, не обернувшись, что могло бы его выдать и, безусловно, свело бы шею. Поэтому он смотрел перед собой, глубоко вдохнул и выдохнул. Странно, только в такое время он чувствовал себя по-настоящему спокойно. Иногда предвидеть грядущее — тяжкий груз. А иногда — чудесное утешение.

— Ваша дворцовая стража, должно быть, экипирована лучше всех в Европе, — сказал он.

Капитан искоса взглянул на него:

— Каждый платит за свои доспехи, если ему выпала честь служить.

— Древки ваших копий из акации? — с восхищением спросил Якоб. — Должно быть, привезены из самой Афри́ки?

— Лучшие, — сказала Вигга, многозначительно приподняв бровь, глядя на копья четырёх стражников, столпившихся вокруг неё. Она могла не понять сути почти на любом языке, но когда дело доходило до языка насилия, она была среди лучших.

— Какой великолепный парамирий. — левая рука капитана сжимала меч. Ему пришлось разжать ладонь, чтобы показать золочёную рукоять. — А я всегда предпочитал прямые клинки. — Якоб небрежно положил правую руку на кинжал, да так там и оставил, обхватив большим пальцем рукоять. — Я вырос с ними. Но я видел, как эти твои сабли делают смертельную работу, особенно в седле. Императрица не скупится на снаряжение своей элиты. Да, брат Диас?

— Пожалуй… нет. — монах нахмурился. — Ты вдруг стал очень разговорчивым.

— Я среди людей, говорящих на моём языке! — Якоб хлопнул ладонью по мокрому, покрытому бисером наплечнику стоявшего рядом человека. Этого сержанта со шрамом на лице он счёл самой ничтожной угрозой. — Но я провёл много битв. Много. И есть одна вещь, которой у тебя нет. Та, которая может всё решить.

— Что же это? — прорычал сержант.

— Невидимый эльф. — повисла пауза. Капитан неуверенно усмехнулся. Двое его людей усмехнулись. Якоб же оставался невозмутимым, крепче сжимая плечо сержанта. Вскоре, когда Троя исчезла в мельтешащем дожде, хихиканье затихло. — Нет, — сказал Якоб. — Правда.

Они были хорошими солдатами, но когда дошло до языка насилия, их словарный запас оказался ограничен. Их учили обычным боевым приёмам, а не уличной драке на подъёмнике. Их выучка подсказывала им пустить в ход копья или обнажить мечи — плохой выбор для ближнего боя.

Якоб всегда чувствовал себя одинаково комфортно и в кабацкой ножевой драке, и в атаке тяжёлой кавалерии. Когда рука капитана дёрнулась к мечу, Якоб уже поднимал сапог. Даже опираясь на плечо сержанта, он не мог поднять ногу так высоко, как хотелось бы, но задел капитана по бёдрам и заставил отступить. Этого оказалось достаточно, чтобы тот споткнулся обо что-то несуществующее, перелетел через перила и с пронзительным криком исчез из виду.

Во многих языках пауза может быть неловкой. В языке драки нужно как можно быстрее излагать каждую мысль, надеясь, что противник не успеет ответить. Якоб уже вырывал кинжал, чтобы врезать сержанту рукоятью по зубам. Пока тот падал, кашляя, Якоб ударил в другую сторону. Справа от него остриё развернулось, целясь ему в глаз, но стражник лишь царапнул сбоку, потом его же оружие выдрало ему кусок лица. Он отклонился назад, окровавленные пальцы сжимали рану, другая рука нащупывала меч. Якоб прижал врага полувытянутым клинком, наступил ему на ногу, затем боднул в окровавленное лицо и, наконец, толкнул скользким нагрудником на одного из товарищей и — с помощью вовремя подоспевшей невидимой ноги — отправил обоих в кувырок через перила.

Брат Диас неуверенно топтался на месте, сцепившись именно с тем стражником, которого так рад был видеть. Баптиста рычала, нанося удары своему, держа по кинжалу в каждой руке. Другой смотрел на неё, отчаянно пытаясь вытащить меч. Солнышко на мгновение мелькнула в поле зрения, тяжело дыша, повиснув на его руке. Якоб шагнул вперёд, ударил мужчину локтем в горло и повалил, вцепившись ему в шею.

Трое стражников лежали изуродованными у ног Вигги. Она схватила за запястье четвёртого, когда он пытался замахнуться на неё булавой, другой рукой схватила его шлем и швырнула в стену, проносившуюся мимо. Металл заскрипел, посыпались искры, мужчина заорал, и на каменной кладке осталась широкая кровавая полоса.

Последний стражник стоял у перил, одной рукой обхватив шею брата Диаса и приставив кинжал к его горлу:

— Назад! — рявкнул он, брызгая слюной. — Назад, дьяволы, или я его убью!

— Не советую, — прорычала Вигга, отпуская труп. Голова превратилась в бесформенную массу блестящего мяса и искорёженного металла, татуированная рука была забрызгана кровью до плеча.

— Погоди минутку! — Якоб заставил себя разжать ноющие пальцы и показать ладони. — Давай ничего не будем делать… поспешно.

Солнышко появилась из ниоткуда, обнимая охранника за предплечье и вонзив зубы в открытую часть руки. С потрясённым криком он уронил кинжал, и брат Диас вырвался. Когда его взгляд сфокусировался, он увидел Виггу, которая обеими руками схватила стражника за нагрудник и перегнула через перила.

— Вигга! — брат Диас схватил её за локоть. — Подожди!

Она оскалилась, подталкивая мужчину ко всё более долгому обрыву, пока он безнадёжно возился с её татуированными запястьями, суча ногами над полом.

— Зачем?

— Приказываю не трогать его! — взвизгнул брат Диас. — Что происходит? Императрица Алексия в опасности?

Мужчина сердито посмотрел на Солнышко, на брата Диаса, на Якоба, который разминал пульсирующие от боли костяшки пальцев:

— Вы ничего не сможете сделать! Ваша самозванка не осквернит Змеиный трон за…

— Ой, да иди ты нахер, — проворчала Вигга, перекидывая его через перила. Он издал тихий недоверчивый вопль и, размахивая руками, скрылся из виду.

Брат Диас посмотрел ему вслед:

— Я же сказал, не трогать его!

— Чёрт. — Вигга почесала голову. — Точно. Должно быть, забыла.

Наверху подъёмника было ещё несколько охранников, но Солнышко не тратила на них время.

Алекс нуждалась в ней.

Она затаила дыхание и метнулась между остриями их поднятых копий, когда они с рёвом бросали вызов. Проскочила с мощёной дорожки и проломилась сквозь аккуратно высаженные кусты Висячих садов к дворцу.

Никого не удивило, что проблемы не закончились у подъёмника. Со всех сторон доносились звуки насилия, фигуры с ослепительными факелами топотали за деревьями. Солнышко в своё время помогла организовать два переворота, и ни один из них не принёс ей никакого удовольствия, тогда всё было очень похоже. Она подавила отрыжку, поморщилась, проглотила кислоту. Папское связывание начало тянуть её обратно в Святой Город — ещё одна проблема, мешающая задерживать дыхание посреди дворцового переворота.

Но Алекс нуждалась в ней.

Она прошла мимо двух солдат, катавшихся по мокрой траве, борясь за кинжал. Она могла бы переломить ход событий, но в какую сторону? Кто был прав, кто неправ, и кто она такая, враг божий, чтобы принимать такие решения? Поэтому она виновато обошла их, пока они сражались насмерть, беззвучно пробормотав: «Извините», — спряталась за стволом дерева ровно настолько, чтобы сделать ещё один вдох и задержать дыхание, а затем поспешила дальше.

Двери дворца были открыты, наверное, это скверный знак. Неохраняемые, это точно ещё хуже. Солнышко тихонько шла по коридору, а за ней следили тёмные портреты мрачных императоров и императриц. На ковре виднелось большое пятно крови, частично впитавшееся, широкая струя растекалась по стене, затем размазанные красные следы вели дальше по мрамору. Честно говоря, всё выглядело ужасно, и никому не захотелось бы сейчас здесь быть.

Но Алекс нуждалась в ней.

Она нашла нужную панель, защёлки по бокам, распахнула их и скользнула в темноту одного из тайных туннелей, где снова смогла вдохнуть, ещё раз с горечью отрыгнуть и вытереть холодный пот со лба.

Затем она прокралась к ближайшей лестнице и начала подниматься.

Алекс проскользнула лицом вперёд через окно герцога Михаэля, споткнулась о его стол, расшвыривая вещи по полу, и, наконец, рыдающей куклой растянулась на ковре.

Лёгкие горели, ноги были покрыты засохшим птичьим помётом, каждый мускул дрожал от усилий, приложенных, чтобы удержаться за скользком от дождя фасаде её собственного дворца. Брачное платье было изорвано, опалено и прилипло. Каждая косточка на её костлявом теле была ободрана каменной кладкой, а там, где кожа не была разорвана, она замёрзла и покрылась липкими мурашками. Ей бы очень хотелось лежать здесь и плакать, но она всё ещё была в смертельной опасности, как и герцог Михаэль.

Она поднялась на ноги, исцарапанные колени дрожали. Ухватившись одной испачканной кровью рукой за край стола, другой рассеянно собирая вещи, которые ненароком сбила: перо, огарок старой свечи, исписанный лист пергамента…

Из канцелярии главы Земной Курии его светлости герцогу Михаэлю Никейскому в праздник Святого Иеронима, пятого дня месяца Терпения.

Мои глаза и уши на Балканах сообщают мне, что наши планы принесли плоды, превзошедшие все ожидания. Герцог Савва присоединился к своим братьям Марциану и Константину в аду, а дьяволы уже везут принцессу Алексию в Трою. Поначалу это казалось осложнением, но я начинаю видеть в этом руку Божию, ибо мне приходит в голову мысль, что предложение королевского брака может поставить герцога Аркадия в уязвимое положение. В положение, в котором ученицы Евдоксии, заранее тщательно подготовленные, могли бы устранить его с доски.

Возможно, Алексию всё-таки придётся короновать, но если так, пусть это будет самое короткое правление, которого потребует целесообразность.

В интересах Земной Курии Её Святейшества и, конечно же, ради всего человечества, чтобы Вы были возведены на Змеиный трон, дабы раскол между блудной церковью Востока и её матерью на Западе был исцелён, и чтобы Вы возглавили объединённые силы Европы в новом крестовом походе против надвигающегося бедствия эльфов.

Я знаю, что Вы — человек, обладающий значительным запасом тринадцатой добродетели, и не отступите от того, что должно быть сделано. Молюсь о вашем успехе. Само собой, будет лучше, если Вы уничтожите это письмо.

Жижка

Какое-то время Алекс даже не дышала. Просто смотрела на бумагу, пока ужас ледяной водой лился к израненным кончикам её пальцев.

Герцог Михаэль был в деле, ублюдок, изменник! Человек, который, и так по сути получал больше всех! Родной дядя, замышлявший убить её! Ну, он, конечно, не был ей дядей, но он этого не знал, лживый кусок дерьма! Она смяла письмо в дрожащем кулаке, испачкав его кровью из-под сломанных ногтей. И кардинал, мать её, Жижка была в деле вместе с ним! Она знала, что эта женщина — змея…

— Алекс! Слава богу!

Она резко повернулась к двери. Он был там.

— Надо доставить тебя в безопасное место!

Герцог Михаэль протянул руку, он выглядел таким серьёзным, таким честным, таким обеспокоенным за неё, что она чуть не потянулась к нему.

— Большая часть дворцовой стражи всё ещё верна, я уверен! — он сделал шаг к ней, и она невольно отпрянула. — Но мы не знаем… — он заметил письмо в её руке. — Кому мы можем… — его взгляд метнулся от скомканной бумаги к её лицу. — Доверять.

Он посмотрел ей в глаза, а она посмотрела в ответ. Слишком поздно скрывать свой шок. Слишком поздно скрывать отражение прочитанных строк в глазах. В одно мгновение она поняла… он знает… что она знает.

— О. — он испустил многострадальный вздох и захлопнул дверь с громким «бам». — Только не говори мне, что тебя кто-то научил читать?

Тот же нос, тот же рот, те же глаза, но вдруг на его лице не осталось и следа доброты. И никакого следа вины. Вообще никаких сильных чувств. Просто человек, неожиданно получивший неприятное рутинное задание.

— Надо было это предвидеть, — прошептала она. — Я должна была догадаться.

— О, ты слишком многого от себя хочешь. — герцог Михаэль подошёл к сундуку, на котором стояли кувшин и бокалы, налил себе вина. — В конце концов, ты долбанная идиотка. Это — семейная черта. Обе мои сестры были дурами. Евдоксия — увечная извращенка, одержимая балаганными фокусами. Ирина — самодовольная благодетельница, не смеющая марать руки. И не заставляй начинать про моих племянников — тоска, алчность, тщеславие и лень. Змеиный трон всегда должен был быть моим. — он сделал глоток, затем хмыкнул, словно вкус стал лучше. — Я тоже родился в императорской опочивальне, не забывай. Михаэль Пирогенет — звучит красиво, не правда ли?

— Тогда… зачем меня искать? — прошептала Алекс. — Зачем вообще меня сюда тащить…

— Мне нужна была приманка. Только это. Я надеялся, что ты и твои дьяволы отвлечёте сыновей Евдоксии на достаточное время, чтобы я успел обосноваться в городе.

— Вот так они и раздобыли папскую буллу… — пробормотала Алекс. — Ты им её дал!

— Я заранее распространил несколько копий. Ты бы пересрала мне все планы, если бы никто о тебе не узнал. — он задумчиво ополоснул рот ещё одним глотком вина и сглотнул. — Неловко вышло, когда Марциан так быстро нас нашёл, заметь. Я должен был быть уже далеко, когда он тебя выследит. Чуть не подвернув лодыжку, упав с лошади или что-то в этом роде. — он сделал грустное лицо. — Я так не могу! Продолжай путь без меня, Алекс! — и он усмехнулся, покачав головой, словно продемонстрировал верх театрального искусства. — Но в целом всё прошло довольно неплохо, не так ли? Я и мечтать не смел, что ты убьёшь троих из четверых. Умница! — он поднял стакан и опрокинул его, тряхнув головой. — А потом, по счастливой случайности, ты всё-таки добралась до Трои и стала идеальной приманкой для моего последнего и самого опасного соперника. Я был уверен, что мне придётся вести ещё одну кровавую гражданскую войну с Аркадием. — и он швырнул бокал обратно на сундук, где тот загремел на подставке. — Не могу передать, сколько сил ты мне сэкономила.

— Рада была услужить, нахрен, — прорычала Алекс.

Улыбка Михаэля померкла:

— Ну и неужели ты хоть на мгновение подумала… будто мы можем позволить какому-то мусору из сточных канав Святого Города восседать на Змеином троне? Воровка и нищенка станет матерью династии? Кусок дерьма в роли императрицы Трои? — он выхватил меч. — Точно, точно, нет.

Он шагнул к Алекс, и она отпрянула, хотя ей и некуда было бежать, кроме как на стол. Она пошарила по столешнице в поисках какого-нибудь оружия, но её цепкие пальцы нащупали только перо, которое она только что туда положила.

— Прости… — герцог Михаэль сделал шаг к ней. — Когда дело доходит до драки… — он поднял клинок. — Перо на самом деле не сильнее меча…

Раздался глухой стук, и он споткнулся. Резко развернулся, бешено рубя воздух. Алекс внезапно и с огромной радостью увидела Солнышко, пригнувшуюся под клинком. Он просвистел над её головой, а затем она снова исчезла.

Герцог Михаэль зарычал, принял боевую стойку и обвёл взглядом комнату:

— Ты, нахер… ой! — он согнулся, выпучив глаза. Алекс очень хотелось, чтобы он получил удар по яйцам ботинком, видимый или нет, но остриё его меча всё ещё было опасно направлено на неё, и мгновение спустя она почувствовала хватку на запястье. Поэтому она использовала единственное оружие — бросила в него пером, вылетела в коридор и наблюдала, как оно бешено трепещет в воздухе, пока дверь захлопывается. Появилась Солнышко, повернула ключ в замке и отшвырнула в сторону.

— Ты вернулась за мной? — прошептала Алекс.

— Конечно, вернулась.

— Я тебя не заслуживаю.

— Конечно, нет, — сказала Солнышко и потащила Алекс по коридору.

Глава 65 «Та сторона и обратная»

Вигга так сильно ударила стражника по шлему его же мечом, что клинок сломался, зазвенев на булыжниках. Вот в чём проблема с мечами. Ну, ещё эти сумасшедшие цены, бесконечная заточка и полировка. Вигга всегда предпочитала что-то потяжелее. Она пригнулась, когда другой стражник замахнулся на неё, и ветерок от его алебарды раздул её волосы. Эта штука была определённо потяжелее, поэтому она ударила его по лицу отломанной от меча рукоятью, отчего его голова откинулась назад, вырвала алебарду из безвольной руки, когда он падал, и швырнула острым концом в третьего. Он успел поднять щит и отбил оружие в кусты, но к этому времени Вигга уже настигла его, ударила сначала в один бок, потом в другой, подняла уже бесчувственного за помятый нагрудник, перевернула и ударила головой о землю. Может быть, они заслужили это, а может быть, и нет, но этот вопрос нужно задать себе после драки, а ещё лучше — никогда. Жизнь сложна, но бой должен быть простым. Мгновение, проведённое в размышлениях о правильном и неправильном, станет моментом, когда ты получишь копьё в грудь. «Сожаления — прекрасная вещь после боя», — всегда говорил Олаф: «Раз сидишь и сожалеешь, значит, ты пережил бой».

— Вперёд! — брат Диас неровной тенью пробежал сквозь стихающий дождь ко дворцу в сгущающихся сумерках. В многочисленных окнах горел свет, а на самом верху всё ещё голубело Пламя святой Натальи.

— Он и правда командует? — проворчала Баптиста, вытирая кинжал о рукав.

— Подставляет шею! — Вигга хрипло рассмеялась. — Кто бы мог подумать? — она схватила копьё и, ухмыляясь, поспешила за ним. Она вспомнила те пьянящие дни до укуса, когда мир казался каким-то ярким и полным возможностей. Бежать по пляжу со старой командой, ощущая вкус моря во рту, запах ветра на лице, рукоять топора в ладонях. Смеясь, она засовывала руки в награбленное серебро, прохладные монеты щекотали пальцы. Усмехаясь, она убила свинью просто чтобы отнять жизнь. Улыбаясь, она заколола упавшего монаха, а он стонал, ползал и истекал кровью по рассыпанной на полу пекарни муке, белой, как свежий снег. Наблюдала, как загоняли визжащих монахинь в часовню и запирали двери. Хмурилась, когда остальные бросали свои факелы на соломенную крышу. Бросила и свой факел, раз так принято. Она спросила Олафа, заслуживают ли они этого, и он пожал плечами. «Если бы не заслуживали, должны были нас остановить». Смотрела, как Харальд пытается похлопать её по плечу одной ладонью, а другой придерживает свои внутренности, растекающиеся розовой струёй по соляному песку, пытаясь что-то сказать, но лишь плюясь кровью, плюясь кровью половину дороги обратно через море, пока не перестал кашлять, и его не свалили за борт у неизвестных берегов. Вигга шмыгала носом, пока делила его долю, и глаза её наполнились слезами, когда она посмотрела на свою горсть монет, спрашивая себя: стоило ли оно того?

Она почувствовала слёзы на щеках и подумала, было ли раньше лучше, или там были только мёртвые друзья, сожжённые монахини, вывалившиеся внутренности, никчёмные монеты и кровь на белом.

Всегда ли всё было плохо?

Всегда ли она была плохой?

Даже до укуса?

— Ты в порядке? — спросил Якоб, хромая к ней и держась за ногу.

— Я? — она вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Конечно. — она заставила себя рассмеяться. — Просто дождь, да? — хотя дождь прекратился.

Перед дворцом была драка. Повсюду лежали мёртвые стражники. Она не убивала этих, кажется. Хотя, при виде трупов она всегда задавалась этим вопросом. Запах крови заставил волчицу вскочить на цыпочки, проливая слюни за клеткой рёбер. Она шлёпнула себя по груди, толкнула её скулящую назад, недвусмысленно показывая, кто здесь носит намордник.

Ко дворцу бежало ещё больше стражников, их доспехи сверкали в свете факелов, и, надо отдать должное этим ублюдкам, они, продолжали наступать.

— Думаешь, эти на нашей стороне? — пробормотал брат Диас.

— Жизнь бы не поставила. — Вигга мотнула головой в сторону большого маяка. — Поднимайся туда и найди наших девочек, Якоб. Я прослежу, чтобы отсюда тебя никто не побеспокоил.

Якоб задрал голову, стиснул зубы и посмотрел на Пламя святой Натальи:

— Эти ступеньки меня доведут…

— Но будет жаль, если я доберусь до Алекс и убью её, — пожала плечами Вигга. — В смысле, я уже дважды чуть её не убила.

— В чём-то она права. — Баптиста толкнула Якоба локтем, указывая в сторону дворца и вставая слева от Вигги. — Я прикрою твою спину.

Брат Диас стиснул зубы, встав справа от Вигги:

— А я прикрою… другую сторону твоей спины?

Вигга рассмеялась, вложив копьё ему в ладонь, обняла одной рукой за плечи Баптисту, а другой — его.

Напомнило о тех славных временах до укуса, когда мир был молод и полон приключений. Только она и несколько хороших гребцов против всего мира. Она обняла Баптисту и поцеловала брата Диаса в щёку. Не в смысле траха, а скорее товарищества, хотя, если задуматься, как его борода щекотала ей губы, возможно, всё-таки немного в смысле траха.

— Никогда не скучно, да? — Вигга смотрела, как приближаются стражники, сжимая кулаки. — Никогда не скучно!

Алекс кралась, словно вор, по своему дворцу, изнывая от усталости и дрожа от страха, на цыпочках следуя за Солнышко, которая то появлялась, то исчезала из виду, от одной двери к другой, от одного угла к другому, от одной лестницы к другой, осторожно выбирая путь вниз.

— Куда мы идём? — прохрипела Алекс.

— На кухню, — прошептала Солнышко, отступая в угол, чтобы взглянуть вниз по лестнице. — Снаружи много стражников. Некоторые против тебя. — она помолчала. — Возможно, большинство.

— Все?

Солнышко прижала кончик языка к маленькой щели между передними зубами.

Алекс сглотнула:

— Как мы узнаем, кто верен?

— Предатели будут пытаться тебя убить.

Алекс снова сглотнула:

— Наверное, лучше нам избегать их всех.

— Я тоже так подумала, — прошептала Солнышко.

Здесь внизу, за дешёвыми занавесями, не было ни мрамора, ни позолоты, только запах готовившейся еды. Должно быть, это была лестница, по которой слуги с трудом поднимали Алекс вино, фрукты, чистую одежду и горячую воду. Только сейчас она поняла, что никогда не задумывалась, откуда этот запах. Странно, даже если ты вырос в трущобах, как быстро привыкаешь к роскоши.

— А как же остальные? — прошептала Алекс.

— Уже в пути. Якоб не сдастся.

— Пока колени позволяют. — ободранные колени Алекс были готовы вот-вот сдаться, а они были моложе не меньше, чем на столетие. — Полагаю, Бальтазар может помочь. — они прошли лестницу и прокрались по тёмному коридору со стенами из старого голого кирпича без штукатурки. Чёрная плесень разрослась в углу гнилого окошка. — Он тот ещё хер, но знает своё дело.

— Он тот ещё хер, — сказала Солнышко. — Поэтому остался на корабле.

— Он остался на корабле?

— Вигга пришла. И Баптиста. И брат Диас.

— Отлично. Когда оборотень разорвёт меня на части, монах сможет помолиться над остатками.

Солнышко пожала плечами:

— Лучше, чем без молитвы, наверное.

Алекс на мгновение замерла, глядя на неё. Потом тоже пожала плечами:

— Наверное.

Огни медленно пылали с одной стороны кухни — длинного зала со сводчатым потолком, запятнанным нараставшим десятилетия жиром. На плите лицом вниз лежал наполовину прожаренный труп, ноги отдельно на полу. Другой измочален, словно упал с большой высоты, внутренности разлетелись во все стороны.

Алекс прикрыла рот рукой, крадучись следуя за Солнышко:

— Зачем они их всех убили?

— Потому что так я чувствую себя сильной. — Клеофа, которая недавно так тщательно, аккуратно и безболезненно чистила ногти Алекс, вошла в дальнюю дверь. Афинаида шла следом, кровь была размазана по краю её прекрасного платья.

— Беги! — прошипела Солнышко, исчезая из виду. Клеофа произнесла слово, и из ниоткуда возникло спиральное облако тумана, в центре которого скорчилась тень.

— Здесь! — Афинаида схватила воздух, и порыв ветра разорвал туман в кружащиеся клочья. Солнышко застонала, врезавшись в стену под градом еды, звенящих столовых приборов и осколков посуды. Алекс ахнула, осколки вонзились ей в плечо и обожгли щёку. Она подняла Солнышко, и они вместе протиснулись в дверной проём. Ещё один порыв ветра разорвал платье Алекс, бочка врезалась в дверной косяк, обдав обеих элем. Они спотыкаясь поспешили скрыться и оказались в коридоре, вдоль одной из стен которого тянулись полки с сотнями бутылок вина.

— Ваше величество! — Зенонис, ухмыляясь, стояла не более чем в двадцати шагах. — Погреба только для прислуги.

Она подняла руки, от которых веяло жаром. Алекс схватила одну из полок, вскрикнула, навалилась на неё всем весом, с грохотом сломала и перегородила проход, бутылки разлетелись вдребезги.

Вспыхнул едкий шлейф пламени. Алекс уже открывала рот для предсмертного крика, когда Солнышко протащила её через боковую дверь. Пламя перекинулось через упавшие полки и жадно облизнуло их, пока она пинком захлопывала дверь и рывком нажимала на засов.

— О, Боже! — спина Солнышко горела, и Алекс отчаянно колотила по ней, пытаясь сбить пламя руками. — О, Боже! — она поняла, что второй раз за недолгое время разорвала платье, и вскрикнула, когда Солнышко шлёпнула её по горящему подолу. Они визжали, кружились и шлёпали друг друга, пока огонь не погас. Вокруг них летал пепел, а в нос Алекс ударил маслянистый запах гари. — О, Боже… — из плеча у неё торчала вилка. Не очень глубоко. Но довольно крепко. Кровь ручьями текла, когда она, стиснув зубы, вытаскивала её. Обожжённые ладони ныли от боли, рука была покрыта кровавыми порезами и царапинами, словно подушечка для иголок, изрешеченная щепками и осколками посуды.

— Тот проход, — выдохнула Солнышко. Они находились в какой-то обшитой панелями комнате для обуви, повсюду табуретки, щётки и крем, обувь громоздилась на полках. — Где-то здесь… — она пошарила по одной из панелей, оскалив зубы.

— Солнышко… — пробормотала Алекс. Она слышала, как в коридоре её бывшие служанки с грохотом вырывают полки, бьют стёкла и посуду. Солнышко, хромая, дошла до следующей панели, хватаясь за рёбра. — Солнышко!

— Знаю! — проход открылся, и Солнышко юркнула внутрь. Алекс протиснулась следом и захлопнула дверь. Луч света скользнул по окровавленному лицу Солнышко, когда она, тяжело дыша, отступила в темноту.

— Они знают об этих туннелях? — прошептала Алекс.

— Тсс. — Солнышко прищурилась, прислушалась. Слабый шорох, затем громче. Ближе. Шаги.

— О, Боже, — прошептала Алекс. — Они знают об этих туннелях.

— Да будет Бог милосерден к их душам. — брат Диас обошёл вокруг мёртвых и в одном случае умирающего, когда последний из стражников захлебнулся собственной кровью.

— Милосердие переоценено. — Вигга сморщила нос, глядя на сломанное древко копья, а затем швырнула его в кусты. — И душа тоже, если хочешь знать моё мнение.

— Да помилует их Бог, — сказал брат Диас, и бульканье перешло в хрип, а затем и вовсе стихло. — И нас тоже…

Ещё совсем недавно, если бы его попросили угадать злодеев в этой пьесе, он бы уверенно указал на оборотня, проклятого рыцаря и эльфа. Иногда трудно сказать, кто прав, а кто виноват…

Он услышал отчаянный крик и, резко обернувшись, увидел леди Северу, спускающуюся по ступеням дворца с безумными глазами и мазком свежей крови на щеке.

Брат Диас подхватил её, когда она чуть не упала ему на руки, задыхаясь:

— Предательство… служанки… самое чёрное из Чёрных Искусств… Императрица Алексия в опасности!

— Не волнуйтесь. — несмотря на обстоятельства, брат Диас всё же немного порадовался, что на этот раз паникует не он один. — Теперь вы в безопасности.

— Никто не в безопасности! Севера с трудом поднялась, схватив Виггу за запястье. — Но… ты ранена. — Вигга коснулась окровавленными кончиками пальцев своих окровавленных волос и рассмеялась:

— Поверь, мне бывало и хуже.

— И мне тоже, — сказала Баптиста, глядя на человеческие останки, разбросанные у дверей дворца.

— Нет, позволь мне. — Севера потянулась, чтобы коснуться лица Вигги, но в последний момент развернула запястье и ловко щёлкнула её по лбу.

Повисло недоумённое молчание. Вигга стояла к нему спиной, и брат Диас не мог толком понять, что произошло. Но выражение лица Северы изменилось. Исчезло выражение страха и тревоги. Она вытерла кровь из-под носа, такая же спокойная и уверенная, как и в ту первую встречу на пристани. Вигга медленно повернулась.

Во лбу у неё торчала игла, к которой был прикреплён маленький кусочек ткани, а на ней вышита одна-единственная буква, которую брат Диас не узнал. Руна, можно сказать.

Вигга говорила, и леди Севера говорила, их губы двигались в такт:

— Было бы лучше, — сказали они обе сузив глаза одинаково, — если бы вы сложили оружие.

Было так странно слышать, как Вигга говорит аристократичным тоном леди Троянской империи.

Так странно и так леденяще.

Якоб замер на пустой площадке, не зная, за какую ноющую ногу схватиться первой, и в итоге засунул меч под мышку, нагнулся и обхватил обе, вдавливая один ноющий большой палец в сведённое судорогой бедро, а другой — в пульсирующий таз. Человек, которого когда-то называли Молотом Эльфов, Судом Ливонии, Ужасом Альбигойцев, не мог идти не помассировав ноги.

— Что за великий воин! — прошипел он сквозь вечно стиснутые зубы.

Почему это не мог быть Париж с прекрасными раскидистыми холмами, где правители Франкии сложили головы? Ни одной ступеньки. Или Бургундия, где хромой император Давид построил свои роскошные покои на первом этаже, а слугам приказал спать наверху.

— Но не-е-е-е-е-е-т… — прорычал он, задохнувшись от дикой боли в колене.

Это должна была быть Троя. Самый вертикальный город в известном мире.

Даже не нужно посылать воинов. Достаточно ступенек, чтобы победить его. Он смотрел вверх по парадной лестнице, один безжалостный мраморный враг за другим, пока она не разветвилась и не разделилась этажом выше, снова разветвилась и соединилась этажом выше. Боже, неужели этому нет конца? Вопрос, который он задавал себе уже столетие или больше.

Ему следовало бросить меч в море и остаться на корабле с Бальтазаром. Ему следовало бы остаться в Святом Городе, если уж на то пошло, с ногами в тёплой воде и тарелкой мягкой пищи, чтоб не сильно трудно было жевать.

— Но не-е-е-е-е-е-т… — прорычал он, стон оборвался от жестокого спазма в спине.

Ему нужно было найти ещё больше безнадёжных сражений, чтобы проиграть. Вечно хромать по этой кривой дороге в никуда. Бороться с собой до бесконечного, мучительного тупика в попытках исправить непоправимое…

На лестнице раздался грохот, и он чуть не выронил меч, оттолкнувшись от стены, и, дрожа, присел на корточки, пытаясь не шумно дышать.

Он услышал голоса. Женские голоса, кажется. Сердитые голоса, точно.

Он вытер пот тыльной стороной рукава. Снова обхватил рукоять меча.

Меч как обычно входил, как ключ в замок. Он стиснул ноющую челюсть и расправил сгорбленные плечи. Осознал неизменный печальный факт: без меча в руке он не был собой.

Он продолжал идти. Один шаг за другим. Один шаг за другим. Они были словно армия. Вместе они могли казаться непобедимыми, но каждый из них был всего лишь единицей. Каждый шаг был всего лишь одним шагом.

Он оставил их позади, как оставил после себя столько мёртвых врагов.

Столько друзей.

Солнышко приоткрыла потайную дверь и заглянула в часовню.

— Осторожно, — прошептала Алекс. Выглядела она не лучшим образом: задыхалась, волосы прилипли к потному лицу, платье было опалено и разорвано, истыкано занозами, правая рука, куда воткнулась вилка, была прижата к груди в вымокла от крови.

Солнышко хотелось бы ободряюще улыбнуться, но она не была хороша в этом деле, да и выглядела, скорее всего, тоже не очень.

— Я всегда осторожна, — сказала она и затаила дыхание, сжимая ушибленный бок обожжённой рукой.

Она проскользнула в дверной проём и прошла через комнату, стены которой были увешаны маленькими образами вечно бдительных святых. Здесь, в Трое, образа были любимы. Солнышко не обращала на них внимания, но, как и толпа, они её немного отталкивали.

Напоминали толпу в цирке, которая насмехалась и бросала монеты.

Солнце почти село за окнами, превратившись в красную полосу над западным морем, и императорская опочивальня была полна обманчивых теней. Некоторые драпировки почернели от огня, а по всему мрамору были видны точки и брызги, словно кто-то вылил тележку мясных отходов.

— Что это? — пробормотала Солнышко. — Мясо?

— Это мой муж, — прошептала Алекс, заглядывая ей через плечо.

— О. — чего ещё тут скажешь? — Солнышко приходилось выбирать, куда шагнуть, пересекая комнату, чтобы не наступить на кровавые ошмётки, то в одну, то в другую сторону, то на цыпочки. — Это ухо?

— О, Боже. — Алекс прикрыла рот тыльной стороной ладони, следуя за ней. — О, Боже. — она наступила на что-то, босая нога скрипнула по мокрому мрамору.

— Возможно, бывали и более грязные первые брачные ночи, — пробормотала Солнышко, — Но это — просто нечто.

Алекс схватила со стула брачную куртку Аркадия, проходя мимо, и, кряхтя, засунула окровавленную руку в вышитый рукав. Она была ей слишком велика и покрыта цветами, вышитыми золотой нитью, ярко сверкавшими даже в темноте.

— Что не так? — прошипела она, закатывая слишком длинные рукава.

— Не очень-то сливается с обстановкой, правда? — прошептала Солнышко.

— Если не возражаешь, я предпочитаю умереть одетой.

Дверь была приоткрыта, тёмный коридор пуст.

— Куда мы идём? — прошептала Алекс.

— К главной лестнице, попробуем спуститься там.

— Разве они не будут за ней следить?

— Иногда люди смотрят куда угодно, кроме самых очевидных мест.

— Звучит не уверенно. Звучит нихера не уверенно.

Солнышко оглянулась на Алекс и пожала плечами:

— Можешь остаться здесь. С мужем.

Алекс сглотнула:

— Тогда главная лестница?

— Хорошая идея. — Солнышко подкралась к ступенькам и посмотрела вниз. Переведя дух, она поманила Алекс, схватила её за руку, когда та подошла ближе, начала спускаться по ступенькам…

И замерла на месте.

— Что случилось? — прошептала Алекс.

— Тсс.

Она услышала скрип половицы внизу.

— О, Боже, — прошептала Алекс.

Затем голоса:

— Она не шла здесь. — одна из служанок. Солнышко никогда не была уверена в этих девушках, но в последнее время они действительно её разочаровали. — Значит, наверху.

— Тогда загоним её выше. Её и эту сучку эльфийскую.

— Грубо, — пробормотала Солнышко, хотя это было далеко не самое худшее, что она когда-либо о себе слышала.

— Она хитрая, — пропели снизу, — Но я её найду.

— Тогда найди. — голос герцога Михаэля. Жаль, Солнышко не ударила его посильнее. И лучше топором. — Рано или поздно они выйдут из башни.

— О, Боже… — прошептала Алекс. Она пятилась назад, в куртке, которую невозможно было не заметить, оставляя кровавые следы на каждом шагу, но у Солнышко не было ни времени, ни возможности убрать за ней.

— Назад, — прошипела она. — Вверх!

— Вверх? — Алекс посмотрела на следующий пролёт лестницы. Последний, ведущий в тронный зал.

— Или ты можешь остаться здесь. С мужем.

Алекс сглотнула:

— Тогда вверх?

Глава 66 «Выпускайте остатки»

Брат Диас, обливаясь потом, перевалился через порог, поскользнулся на чём-то, перевернулся, ухватился за одну из дверей, а Баптиста — за другую. Оба напрягались, с трудом сжимая древнее дерево, оба рычали от усилий, ботинки обоих скользили по мрамору, веками полировавшемуся паломниками.

Он бросил взгляд на тёмную аллею, ведущую от дворца к базилике, и увидел, как Вигга приближается изящным шагом, совершенно не похожим на её обычную поступь, а леди Севера идёт за ней. Как будто шансы против оборотня и колдуньи были недостаточно малы, по пути к ним присоединился отряд сочувствующих мятежникам дворцовых стражников.

— Они идут! — выдохнул он.

— Я, нахрен, заметила! — прорычала Баптиста, и замысловатые петли протестующе завизжали.

— Толкай! — простонал брат Диас, упёрся плечом в дверь, и она начала поддаваться.

Баптиста развернулась и прижалась спиной:

— А что, чёрт возьми, я делаю?

— Не ругайся… в церкви!

Две двери с грохотом столкнулись, и Баптиста задвинула три железных засова, пока брат Диас поднимал огромный деревянный брус, прислонённый к косяку. На нём была вырезана первая строка «Нашей Спаситель», но это не особо снизило вес.

— Помоги же… — прохрипел он, едва оторвав конец от земли. Каждый сустав дрожал от усилий, пока он шатался с ним в одну сторону, потом в другую.

— Тебе разве нихера… — проворчала Баптиста, хватаясь за другой конец за мгновение до того, как тот упал и раздавил ему ногу. — Не видно… — она взвалила его на плечо, её колени подогнулись, — Что я именно это и делаю?

Они подняли его вместе, сумели удержать, пока брат Диас не отдернул руки, и брус упал на кованые кронштейны. Он уже готов был плюхнуться на пол, задыхаясь, совершенно измученный, когда оглушительный грохот сотряс двери и заставил его отшатнуться.

— Выдержит ли? — прошептал он, торопливой шаркающей походкой удаляясь от дверей в облаке пыли.

— Против Вигги? — Баптиста поплелась за ним. — Я бы не поставила твою жизнь.

Ещё один удар эхом прокатился по базилике и заставил брата Диаса вздрогнуть, засов задрожал в кронштейнах.

— Кто стучится в врата дома Божия?

Он резко обернулся и увидел изборождённое морщинами лицо патриарха Мефодия. При полном облачении перед ним предстал верховный глава Восточной церкви, воплощение духовной власти. Его сопровождала свита из двух канонических священников, трёх монахов, чьи губы непрерывно шевелились в безмолвной молитве, мальчика с гигантской свечой и ещё одного, сражавшегося с огромным украшенным драгоценными камнями экземпляром Священного Писания.

Позади них испуганные кучки монахинь, слуг и чиновников съёжились под образами. Люди, бежавшие в базилику в поисках убежища от насилия, разразившегося в самом сердце Трои. Другими словами, люди, у которых возникла та же мысль, что и у брата Диаса.

— Святейший Владыка! — он почувствовал прилив облегчения, настолько сильный, что едва не разрыдался.

— Что привело тебя сюда в таком смятении, сын мой?

— Отчаянная нужда! — брату Диасу пришлось опереться руками на колени, пытаясь вдохнуть. — Битва в Висячих садах. В самом дворце! — словно подчёркивая неотложность сообщения, дверь содрогнулась от нового удара. — Предательство и измена законной императрице Алексии, коронованной вами в этой самой базилике всего несколько часов назад. Леди Севера преследует нас, и она… она…

— Очень умелая притворщица, — пробормотала Баптиста.

— Колдунья!

Многие беженцы ещё больше отпрянули, когда раздалось это слово, но Патриарх выглядел совершенно равнодушным к такому ужасающему откровению:

— Я прекрасно осведомлён.

— Подождите… — брат Диас сглотнул. — Что?

— Леди Севера была первой ученицей императрицы Евдоксии. За ней последовали и другие.

Дверь снова качнулась, ещё сильнее. Баптиста нервно взглянула на неё, из содрогающихся скоб вылетело облачко опилок.

— И вы… — брат Диас снова сглотнул. — Вас это устраивает?

Мефодий прищурился:

— Мой предшественник, Патриарх Нектарий, был человеком высочайших моральных принципов. Когда Евдоксия захватила престол, он возражал самым решительным образом. Его гробница внизу, в склепе, пуста. Хоронить было нечего. Когда меня избрали его преемником, у меня не осталось иного выбора, кроме как поступить… целесообразно. Вы должны это прекрасно понимать.

Брат Диас прочистил горло. Правда теперь, когда надо было высказать аргументы против использования чёрной магии, он оказался не на той твёрдой богословской почве, на которой стоял раньше. Дверь снова дрогнула, и он задумался, не удастся ли ему спрятаться за этой гигантской книгой. Он решил, что возможно. Но очень ненадолго.

— И императрица Евдоксия, — продолжил Патриарх, — несмотря на все свои многочисленные и явные недостатки, держала чёрную магию в Атенее… — он указал на дверь, опять содрогнувшуюся от очередного удара, — оставила дом Божий Богу. И Его надлежащим образом назначенным слугам.

— Тем, кого не убила, — сказал брат Диас. — Что ж, хотя теперь они несомненно украшают небеса, они, по-вашему, не могли как-то повлиять на земные события? — Брат Диас испытывал знакомое чувство тоски. — Святейший Владыка, всё, чего я хочу — всё, чего хочет каждый из нас — увидеть спасённых вновь объединившимися против врагов Божьих, — он слышал в своём голосе жалобные нотки, но никак не мог от них избавиться. — Восточная церковь объединилась с Западной в одну семью…

— Вы хотели видеть Восточную церковь подчинённой Западной! — загремел самодовольно Патриарх. — Вы хотели бы видеть, как мы преклоняемся перед женщинами. Молиться под руководством женщин. Инициация водой, конфирмация и похороны под руководством женщин! Вы хотели бы видеть, как мы преклоняем колени перед девчонкой! Куклой в украденном папском белом облачении!

— Наша Спаситель была женщиной! — сказал брат Диас, переходя от уязвленного разочарования к уязвленному негодованию. Возможно, своего рода прогресс. — Дочь Божья, отдавшая жизнь ради нашего спасения. — он указал на витраж над алтарем. — Она на вашем окне.

— И окно — подходящее место для неё, — продолжил Патриарх, ничуть не сбитый со своей проповеди. — Женщины не могут диктовать политику церкви! Нет, брат Диас! — он поднял руки к тысячам тысяч изображений, покрывавших все стены. — Ангелы в отчаянии смотрят вниз на ваше предательство нашей веры! Я этого не потерплю! Леди Севера дала мне заверения относительно статуса Восточной церкви. — он махнул священникам рукой, когда ещё один гулкий удар эхом разнёсся по нефу. — Откройте же двери, друзья мои!

Брат Диас остановил одного из священников, приложив руку к груди:

— Дьяволы у ваших ворот! — прорычал он, наконец перейдя от уязвлённого негодования к яростному отвращению. — И вы приглашаете их войти?

— Дьяволы уже внутри! — взревел Мефодий. — Я впускаю метлу, чтобы выкинула их!

— Ой, нахер всё! — и брат Диас ударил Патриарха прямо в подбородок. Тот резко упал назад, его пышный головной убор отскочил и покатился, отец церкви широко раскинул руки, как Спаситель на окне выше.

Все смотрели в изумлении. И больше всех был изумлён сам брат Диас:

— Я вырубил Патриарха Трои, — прошептал он.

— Видела. — Баптиста оглянулась через плечо на поражённого Патриарха. — Может быть, для тебя ещё есть надежда.

Позади раздался оглушительный грохот, и брат Диас, обернувшись, увидел, как уже согнувшийся брус разлетелся на куски, разбросав обрывки древесных волокон, а один из кронштейнов вырвался и с грохотом упал на скамьи.

Двери распахнулись, и Вигга вошла, сжав окровавленные кулаки, руна всё ещё висела на лбу. Леди Севера следовала в нескольких шагах позади, точно подгоняя её шаги, демонстрируя то же безупречное достоинство, с которым она следовала за Алекс по тому же проходу на коронацию тем же днём. Дворцовая стража рассредоточилась по дальнему концу нефа и пробиралась сквозь скамьи, уничтожая любые жалкие надежды на спасение.

— Надо было остаться на корабле… — прошипела Баптиста, пятясь к алтарю. — Так и знала, надо было остаться на корабле…

— Вот уж не думал… — попытался повысить голос брат Диас, следуя за ней, — Если бы я сказал, что мы нашли убежище в доме Божьем…

Вигга и Севера заговорили одновременно, с одной и той же милой улыбкой:

— Честно говоря, я никогда не относилась к вере так уж серьёзно, и сомневаюсь, что твоя подруга-викинг заходит так далеко в своих убеждениях.

— Она, вообще-то, инициирована, — сказал брат Диас.

— Дважды, — добавила Баптиста.

— И тем не менее. Сомневаюсь, что это первая церковь, которую она осквернила. — свита патриарха отступила, мальчик-алтарник выронил свечу и побежал за ними, остальные бросились врассыпную за алтарь, где монахини и слуги в страхе сгрудились, словно овцы в загоне. — Итак, — хором сказали леди Севера и Вигга, — думаю, вам лучше сдаться.

— И сможем рассчитывать на хорошее обращение, не так ли? — спросила Баптиста.

— Скажем так, лучше, чем если бы вы не сдались.

Брат Диас сглотнул:

— Тогда быстрая смерть.

— Звучит банально, но если бы вы видели, как я убиваю медленно… — Севера и Вигга надули щеки. — Вы бы поняли всю щедрость предложения.

Вигга шагнула вперёд через лежащего на полу Патриарха.

— Надо было остаться в Святом Городе… — пробормотала Баптиста.

Брат Диас поморщился, отпрянул и отвернулся…

Из ниоткуда налетел порыв ветра, волосы Вигги взметнулись в воздух, игла с вышитой на ней рунической тканью внезапно выскочила из её лба и унеслась прочь.

— Работает! — крикнул кто-то. Один из стражников выскочил из-за скамей, сжав ладони и вытянув их вперёд. — Земля и воздух! Общая структура для всей материи! — голос, не говоря уже о тоне, показался странно знакомым. — Я гений!

Возможно, впервые на памяти брата Диаса Баптиста выглядела удивлённой:

— Бальтазар? — спросила она.

Стражник снял шлем, поправил влажную бороду и показал радостное лицо одного из лучших некромантов Европы:

— Спасаю положение!

— Почему ты мокрый?

— Корабль отчалил. Мне пришлось плыть.

— Чё-о случилось? — Вигга потёрла лоб, словно с похмелья. — Мне приснилось, что я леди. — она недоумённо посмотрела на Патриарха, лежащего между её сапог. — Кто этот ублюдок?

— Ты вернулся? — прорычала Севера, глядя на Бальтазара с яростным недоверием. — Зачем?

Он легкомысленно махнул рукой:

— Назовём это вопросом… профессиональной гордости.

Баптиста вытащила кинжал из сапога, другой — откуда-то из-за спины и присела в стойке для боя:

— Решил не оставлять последнее слово за мной, да?

— Ни за что бы не оставил, — сказал Бальтазар. — Госпожа Улласдоттр?

Вигга взглянула на него:

— Мне нравится, как это звучит.

Он прищурился, глядя на стражников:

— Не могли бы вы предоставить мне несколько трупов для работы?

Вигга сжала один кулак другим, хрустнула костяшками и обнажила острые зубы:

— О, с нихеровым таким удовольствием.

Алекс чуть не упала на последней ступеньке и заморгала от яркого света на вершине Маяка второй раз за вечер. Она была гораздо более избитой, обгоревшей, потной и окровавленной, чем в первый раз, и примерно в том же состоянии смертельного ужаса. Пламя святой Натальи всё ещё пылало в жаровне, озарив весёлым блеском яркую свадебную куртку её покойного мужа. Так что, похоже, она хотя бы умрёт в тепле.

— У нас закончилась башня, — пробормотала она. Солнышко поспешила к одной из арок и выглянула через парапет:

— Может, спустимся по краю…

Алекс не знала, смеяться ей или плакать при мысли о том, чтобы сделать это снова:

— Меня точно поймают. — она предпочла умереть где-нибудь, где есть твёрдая почва под ногами. — Ты иди. — она положила руку Солнышко на плечо, под ногтями запеклась кровь. Она попыталась улыбнуться, но это было нелегко. — Ты не можешь спасти всех.

— Я просто хочу спасти тебя. Мы всё ещё можем…

— Ты сделала больше, чем я могла просить. Гораздо больше, чем я заслуживаю. — Солнышко продолжала качать головой:

— Нет.

— Пожалуйста. Позволь мне быть благородной. На этот раз. — она подняла подбородок, надеясь, что барон Рикард гордился бы её осанкой. — Позволь мне… заслужить это. То, что я украла. Её право по рождению. Её имя. — Солнышко пожала плечами:

— Я сказала нет.

— Ой, пожалуйста, не спорь. — Клеофа, ухмыляясь, поднялась по ступенькам. Значит, по крайней мере хоть кто-то получал удовольствие.

— Мы с радостью убьём вас обоих. — Афинаида вышла из-за её спины. — На самом деле, нам, возможно, придётся настоять именно на этом.

Солнышко вскочила и пропала, но Клеофа снова произнесла это слово, и пламя замерцало, словно из ниоткуда образовался туман. Афинаида залаяла, как злая собака, и Алекс отшатнулась, когда Солнышко врезалась в колонну рядом с ней и, стонущая, рухнула на пол.

— Эльфийка, — сказала Плацидия, появляясь между двумя другими, и морозный дымок клубился из её посиневших губ. — Делающаяся невидимой.

— Нам следует разобрать это на части, — сказала Зенонис, последней заходя в галерею, чтобы завершить воссоединение служанок, — И посмотреть, как оно работает.

Алекс встала перед Солнышко, сжав кулаки:

— Отпусти её. Пожалуйста…

— Ты не в том положении, чтобы вести переговоры, — сказала Клеофа, скривив губы от отвращения.

— Императрица паразитов, — выплюнула Афинаида, когда они приблизились.

— Единственный вопрос… — сказала Зенонис.

Плацидия подняла руку, на пальцах дымился иней:

— Заморозить тебя, как твоего бывшего мужа… — Зенонис махнула рукой в сторону Пламени святой Натальи, и Алекс отпрянула, когда оно вспыхнуло ярче прежнего. — Или сжечь тебя дотла.

— Мы могли бы сбросить её с башни? — предложила Клеофа.

— Пусть земля сделает своё дело.

— И нам не нужно пачкать об неё руки.

Плацидия нахмурилась, глядя на ночное небо за арками:

— Слышите?

И вдруг галерея наполнилась хлопающими крыльями летучих мышей.

Алекс вцепилась в Солнышко, пока крошечные зверьки кружили всё плотнее и плотнее, четыре волшебницы пригибались, махали руками и ругались, пока мыши не образовали трепещущий клубок прямо перед императрицей и не стали в одно мгновение бароном Рикардом.

Вампир учтиво приподнял бровь, посмотрел на распростёртую Солнышко, на Алекс, склонившуюся над ней, а затем на четырёх колдуний, готовых обрушить все силы ада. И испустил многострадальный вздох.

— Дамы, — сказал он.

— Ты, нахрен, очень долго, — прошептала Алекс.

— Кажется, я упоминал, что приходить на званый ужин загодя всегда считалось дурным тоном.

— Инструктор по этикету, — прошипела Зенонис, изготовившись к бою, от её пальцев шёл ощутимый жар.

— Очень кстати, — сказал барон, — Раз уж урок хороших манер некоторым, похоже, необходим. — он спокойно наблюдал за четырьмя служанками, растянувшимися вокруг него полумесяцем:

— Полагаю, вы — пропавшие члены ковена императрицы Евдоксии?

— Мы когда-то были её ученицами, — прорычала Афинаида. Плацидия гордо вскинула голову, морозный туман развевался по её волосам. — А теперь мы — полноправные адепты Чёрного Искусства!

— Значит, вы считаете, будто познали тьму? — барон грустно улыбнулся, обнажив острейшие зубы. — Тогда будет справедливо предупредить… — в его голосе было что-то завораживающее. Алекс не могла отвести от него взгляда. — Что в восточной части Польши… — от него словно исходил свет, такой яркий и прекрасный, что даже Пламя святой Натальи казалось тусклым в его присутствии. — Там, где когда-то у моей жены было поместье… — Алекс смотрела, открыв рот, отчаянно пытаясь расслышать каждое слово, каждый слог, каждый вздох и интонацию. — Где подают особенные клёцки…

Якоб ввалился в тронный зал, его дыхание прерывалось то рычанием, то хныканьем. Он полуоблокотился, полуобрушился на ближайшую колонну, опершись предплечьем на холодный мрамор, задыхаясь, вытягивая то одну, то другую ногу. Он пытался избавиться от боли в бёдрах, но так же безуспешно, как и годами раньше. Наконец он глубоко вздохнул, вытер пот с разгорячённого лица и нахмурился, глядя на Змеиный трон.

— Вот вообще неудивительно, — проворчал он.

Герцог Михаэль сидел там, где сидят только императоры, держа обнажённый меч остриём вниз и поворачивая рукоять пальцами:

— Хороший сюжетный поворот, будучи раскрытым, должен казаться очевидным с самого начала. Должен казаться… даже неизбежным.

— Дядя? — Якоб устало фыркнул. — Это твой поворот? Каждый чёртов раз это — дядя.

— Ты, должно быть, это предвидел?

— Ну… нет. — в конце концов, Якоб дал клятву честности. — Но я всегда с подозрением относился к хорошим людям и доверял злым. Возможно, теперь я лучше понимаю их.

— Это вполне человеческий недостаток, — сказал герцог Михаэль. — Добродетель, честность и прощение. Всё это прекрасно в теории, но чертовски скучно. Дайте мне амбиции, обман и месть! В них есть своё очарование, не правда ли? — он нежно погладил подлокотник трона, украшенный змеями. — Мы можем сколько угодно осуждать тиранов и завоевателей, болтать банальности вместе с остальными лицемерами, но неужели ты думаешь, что когда их никто не видит, люди мечтают творить добро? — он посмотрел на Якоба. — Возможно, некоторые и мечтают. Брат Диас и ему подобные безобидные. Но я могу сказать, что я — нет. И я чертовски уверен, что и ты тоже. Возможно, урок в… невозможности по-настоящему изменить свою природу.

— Я пытаюсь. Долго.

— Есть какие-то успехи?

— К моему великому сожалению, не очень большие.

Герцог Михаэль улыбнулся:

— Покажите мне человека, который ни о чём не жалеет, и я покажу вам человека, который ничего не добился.

— Где Алекс?

— Наверху. Служанки заботятся обо всех её нуждах. А остальные из вашей потерянной, безнадёжной и проклятой паствы?

— Задержались внизу. Придётся всё делать мне. — Якоб попытался произнести последнюю фразу рычащей угрозой, но у него перехватило дыхание, и она закончилась старческим хрипом.

Герцог Михаэль, однако, не засмеялся, вставая:

— Печально известный Якоб из Торна? Магистр и охотник на ведьм, крестоносец и тамплиер, чемпион и палач? Кто был бы разочарован таким противником? — он начал спускаться по ступеням с мечом в руке. — Я хочу сказать… за сколько смертей ты ответственен? За тысячу?

Якоб ничего не сказал, лишь оттолкнулся от колонны.

— Две тысячи?

Якоб ничего не сказал, лишь расправил плечи.

— Десять тысяч?

Якоб ничего не сказал, лишь захромал к трону.

— И вот теперь… — герцог Михаэль принял боевую стойку. — Думаю, что, возможно, злодей в этой истории — я.

Вигга ударила стражника с такой колоссальной силой, что его собственная булава застряла в передней части его смятого шлема. Бальтазар, образно говоря, подхватил его прежде, чем тот упал на землю, и, к ужасу товарищей, резко поднял на ноги, словно марионетку, дернув за все ниточки одновременно.

С его полностью сплющенным лицом, он оказался непростым в обращении, но служил эффективным живым щитом, когда другие стражники пытались пронзить Виггу копьями, и после нескольких ударов превратился в ковыляющую подушечку для иголок с торчащими рукоятями и навершием в виде булавы.

К тому времени Вигга сделала ещё несколько трупов, и Бальтазар уже швырял их, истекающих кровью, подпрыгивающих, а в одном случае покушенного в драку. Ах, радость новопогибшего! У него получилось, так сказать, поставить всё на поток и сразу же запускать их в бой. Никакого риска, что они развалятся на куски в пути, и поскольку они были намерены совершить насилие ещё до смерти, проще всего было направить эхо этих порывов на бывших товарищей.

Итак, они вели беспрерывную битву в Висячих садах, на аллеях, обсаженных деревьями, между аккуратными рядами тенистой зелени, на живописных мостах и вокруг журчащих фонтанов. Они забрызгали одно из чудес света кровью, разорвали сумерки криками ярости, стонами боли, воплями ужаса. Они сражались во тьме, освещённой факелами, огнём, вспышками магии. Они сражались насмерть, а во многих случаях и после. Они гнали леди Северу и её стражу мимо вершины Столпа, от дверей базилики к тёмному силуэту Атенея, а мёртвые прыгали, ползли, шатались и тяжело тащились за ними. Когда Бальтазар впервые встретил Виггу, он счёл её варваром, на голову выше, а может быть, и ниже животного. Но опыт, приобретённый в диких условиях, заставил его признать: в диких условиях варвар — это то, что нужно. Требовать от людей качеств, совершенно противоположных их природе — верный путь к разочарованию. Вигга была совершенно бесстрашной, непоколебимо преданной и превосходила в деле причинения насильственной смерти любое живое существо, с которым Бальтазар сталкивался. Стоит лишь отбросить их взаимную неприязнь и сосредоточиться на профессиональном подходе, и они идеально друг другу подошли.

Вигга превращала врагов в трупы, а Бальтазар трупы — в друзей.

Она швырнула человека в воздух, и он врезался в ствол дерева, разбрасывая щепки. Бальтазар схватил его, скрюченного, как откушенная куриная ножка, его таз был раздроблен, и, как бы то ни было, Севера яростно рубанула воздух, разрезав его и ещё один ходячий труп пополам по поясу. Одна пара ног мгновенно упала, а другая, переваливаясь, сделала несколько шагов. Соответствующая верхняя половина, тем временем, пробиралась сквозь траву к ней, хрипя почему-то: «Нашёл тебя, нашёл тебя», — и разматывая след из блестящих внутренностей.

Баптиста и брат Диас крадучись следовали позади, охваченные благоговением. Или, может быть, благоговейным ужасом, но разве есть существенная разница? Бальтазар никогда не чувствовал себя таким сильным: его сердце кипело, мысли были быстры, как обжигающая молния, чувства отточены как лезвие бритвы.

На лужайке перед Атенеем леди Севера закружилась, прожигая тьму струёй огня, такой горячей, что полоска травы под ней запеклась. Баптиста ахнула, брат Диас завизжал от ужаса, но на этот раз Бальтазар был готов. Он шагнул к беспомощной парочке, выхватив бумагу с заранее начертанными кругами.

Он беззвучно произнес пятичастное заклинание, не останавливаясь, не сомневаясь, и пламя Северы втянулось в центр его листа, руны начали светиться сквозь обратную сторону бумаги. Кончики пальцев Бальтазара горели от жара, но он не отпускал. Колдовство Северы было грубым и яростным, но он контролировал его, сдерживал, преодолевал! Она могла быть настоящим художником, воплощением инстинкта и страсти, но он был расчётливым инженером и использовал контрзаклинание словно пружину: чем больше силы оно поглощало, тем больше давало. Поэтому, когда её натиск наконец иссяк, в ушах всё ещё гудело от шума, в горле саднило от резкого запаха серы, ему достаточно было произнести одно слово, и огонь вырвался из его рук с утроенной силой.

Глаза Северы на мгновение расширились, прежде чем она опустила голову и сжала руки. Огненный ад разделился, пламя ревело по обе стороны от неё. Двое стражников упали испепелёнными в дымящуюся траву, их доспехи пылали, словно только из кузницы. Сама Севера отшатнулась назад, опалённые потные волосы прилипли к лицу, платье тлело. Дерево позади неё пылало, словно факел, шишки трещали, сок вырывался из расколотого ствола, бросая безумный, мерцающий свет на место бойни.

Бальтазар не остановился. Он отбросил поджаренную бумагу и сделал жест, как будто что-то вытащил. Тела только что сгоревших уже поднимались, всё ещё дымясь, и начали ковылять к ней, протягивая тлеющие руки.

— Святая Беатрикс, — прошептал брат Диас.

Дворцовая стража, несомненно, была храброй и опытной, но даже лучшие из живых не так уж и храбры. Выжившие бежали, бросая оружие. Леди Севера отступала, поднимаясь по ступеням к дверям Атенея, стиснув зубы и подняв руки, пока безжалостные мертвецы приближались. Мертвецы и Вигга, с тихим рыком в горле.

— Как достало… — она скривила губы, окинув их смертоносным взглядом. — Участвовать в этой… клоунаде.

— Ты грозный практик! — крикнул Бальтазар, следя за каждым её движением. — Но ты должна видеть, что тебя превзошли. Всё кончено!

— Напротив, мы только начинаем. — не отрывая глаз от Бальтазара, она повернула голову и крикнула через плечо. — Выпускайте остатки!

Изнутри Атенея раздался скрежет металла, и по обе стороны от ступеней зарешеченные ворота задрожали, а затем начали подниматься. Бальтазару почудилось нечто блестящее внутри. Оно шевелилось во мраке заброшенного зверинца. Что-то огромное. Пульсирующий стон, исходящий из темноты, который нельзя было отнести ни к животным, ни к человеческим.

Он так увлекся своей силой, что забыл о неудачных экспериментах Евдоксии.

— Вот чёрт, — сказал он.

Одна решётка начала подниматься, а расположенная напротив двинулась вниз, закрывая вход в Атеней. Не раздумывая, он побежал по ступенькам через две сразу, прокатившись под прутьями решётки за мгновение до того, как она с грохотом опустилась.

Глава 67 «Война в миниатюре»

Бой на мечах — это война в миниатюре, и войны часто выигрываются и проигрываются ещё до того, как нанесён первый удар. На тренировочном дворе, в мастерской оружейника, в кабинете интенданта. Оценивая противника, угадывая его силу, предугадывая его ограничения, предугадывая его тактику. Вырабатывая свою собственную.

Хороший фехтовальщик может узнать другого ещё до того, как их клинки соприкоснутся. Как они держат оружие, выхватывают его из ножен и вставляют обратно. Когда герцог Михаэль оказался в стойке перед Змеиным троном, он не выказал ни паники, ни страсти, ни торопливости, ни страха. У него был спокойный взгляд шахматиста, обдумывающего дебют.

Его стойка больше, чем хотелось бы, напомнила Якобу Константина. Тот безнадёжный поединок на тонущей галере. Возможно, дядя и племянник тренировались вместе в более счастливые времена. Возможно, старший был учителем младшего. Но в том, как дядя держал свой меч — совершенно неподвижно, идеально ровно — не было надменной манеры Константина. Дисциплина человека, познавшего разочарования. Знающего о пропасти неудачи, всегда маячившей за спиной, и ничего не принимающего как должное. Возможно, он уже несколько лет не в лучшей форме, но Якоб перешагнул свои хорошие десятилетия ещё до рождения Михаэля.

Бой на мечах — это война в миниатюре, а на войне знание местности — ключ к успеху. Каждый холм, дорога, лес и ручей могут стать оружием. Должны быть превращены в оружие. Особенно слабой стороной.

Итак, пока Якоб хромал к центру круглого зала, он оглядел комнату, впитывая каждую деталь. Мраморные колонны, между которыми искусный фехтовальщик мог пробираться отражая атаки противника. Гобелены, которые можно сбить и запутать в них противника, статуи, которые можно использовать как щиты, подвесные светильники, способные пролить горящее масло. Сам Змеиный трон, такой ценный и в то же время такой хрупкий, предмет, который Михаэль желал так сильно, что побоялся бы ударить по нему. Арсенал трофейного оружия, прикреплённого к стенам, готовый к тому, чтобы его схватили и вернули в строй через столетия после того, как оно в последний раз пролило кровь.

Якоб остановился примерно на расстоянии одного мертвеца от своего противника.

Бой на мечах — это война в миниатюре, а на войне нужно быть готовым ко всему. Якоб видел всё это, а затем видел всё это снова, ни один живой человек не страдал от большего груза опыта. Сгибая скрипящие колени, он перебирал в уме тысячи вариантов. Приливы и отливы боя. Вероятные приёмы и возможные контрмеры. Он запасся смертоносным арсеналом уловок, которые мог бы использовать.

Их клинки соприкоснулись, едва касаясь режущими кромками, с лёгким нажатием, и Якоб посмотрел в глаза герцога Михаэля.

Бой на мечах — это война в миниатюре. Есть закономерности, которые ветеран никогда не забудет. Напряжённое молчание, полное сомнений и дискомфорта, короткие паузы безумного ужаса, когда всё, что у тебя когда-либо будет, поставлено на карту одним манёвром, одним натиском, одним выпадом. Но нет двух одинаковых. И исход никогда не предопределён. Именно это заставляет людей сражаться несмотря ни на что, даже после бесчисленных поражений. Всегда есть шанс.

Возможно, герцог Михаэль ощутил азарт игры, слегка улыбнувшись смещая вес. Якоб ощутил, как давление на долю секунды ослабло. Ощутил приближение атаки. Напрягся, готовясь к удару, готовясь повернуть запястье для укола, убедившись, что полностью готов к ложному выпаду и мгновенному переходу из защиты в нападение…

Взгляд Михаэля скользнул в сторону, кожа между бровями сдвинулась от сомнения:

— Алекс? — пробормотал он.

Якоб оглянулся и поморщился от боли, когда шея щёлкнула.

Раздался скрежет стали, когда герцог молниеносно шагнул вперёд.

Ноги Якоба после подъёма были вялыми, он смог лишь на несколько дюймов опустить остриё герцога Михаэля.

Оно пронзило рубашку прямо под нижним ребром.

Глаза Якоба выпучились, когда клинок вонзился в него почти по самую рукоять, заставив слегка покачнуться на пятках.

— У-у-у-у-уф. — прохрипел он. Как бы часто это ни случалось, к ощущению стали в рёбрах никогда не привыкнешь.

Бой на мечах — это война в миниатюре. Иногда выигрывается хитростью или храбростью.

Чаще проигрывается из-за глупой ошибки.

Вигга повидала зрелищ, способных заставить обосраться самых смелых.

Первое настоящее сражение, в котором она участвовала: голые готландцы неслись из тумана, частично со снятой кожей, с мозгами, поражёнными ядовитыми грибами. Или этот безмозглый комок воющей демонической плоти, который ведьмы выкормили в Германии. Или когда лица жителей деревни показались в расписной пещере, и она увидела при ярком свете факела то, что всё это время находилось внутри…

Но даже Вигга никогда не видела подобного непристойного зрелища: как оно извивалось, копошилось, хватало и выскальзывало из темноты. Евдоксия создавала монстров, но худшим из них был тот, которого она склеила из оставшихся кусочков.

— Боже, помоги нам… — прошептал брат Диас, спотыкаясь о собственные ноги, отступая и тяжело поникнув.

У него было столько конечностей, что Вигга не могла их сосчитать. Слишком много торчало во все стороны: кривые, скрюченные и ужасно мохнатые лапы, когти и руки, хватающие тьму, ноги с тремя локтями и двумя лодыжками, руки, состоящие из одних коленей, оно подняло ногу, покрытую ушами, дёргаясь и дрожа, словно слыша далёкую музыку.

— Надо было уйти… — выдохнула Баптиста, широко раскрыв глаза, — После Барселоны…

Оно ковыляло вперёд, кренясь и шатаясь, его скрюченное тело скользило по траве, словно оно тащило за собой кое-как сшитый мешок с добычей, но сокровища внутри были его собственными лопнувшими внутренностями. Огромный ящер из чужих туш, пёстрый змей с серой шкурой и рыжевато-коричневой кожей, полосатым рыжим мехом и пятнистой жёлтой шкурой. Оно всё приближалось и приближалось, новые ужасы вырывались из тьмы в липких спазмах, лоскутный Ёрмунганд, прорастающий рогами, бивнями, оленьими рогами, покрытый кровоточащими шрамами. Могучий слизняк, оставляющий за собой след из блестящей слизи, тонкие птичьи беспомощно царапающие конечности, огромные бычьи ноги, лопающиеся от мышц возле копыт.

— Одинский… долбанный… — сломанное копьё со стуком выпало из безвольной руки Вигги. Одинский что? Даже Всеотец, знающий все языки, не смог бы подобрать слов для этого.

Оно увидело Виггу. Так много глаз, что оно, должно быть, видело всё и ничего, оно внезапно застыло, и густо насаженные конечности у головы откинулись назад, обнажив круглый рот, который раскрылся, словно цветок, и внутри него обнаружился ещё один рот, а за ним — целый кладезь зубов, кричащих, словно грустный младенец.

Оно бросилось на неё с ужасающей скоростью и ужасным голодом, его многопалые лапы то вперёд, то назад, то вбок скользили по траве, десятки рук поднялись, чтобы схватить её, из зубастой пасти вырывался зловонный выдох, и Вигга впервые за очень, очень долгое время вспомнила, каково это — испытывать ужас.

Она позволила себе подумать, что надела намордник на волчицу. Обманула себя, будто теперь это её питомец. Но волчица оказалась хитрее, пряча свою громадину в тени и притворяясь хорошей собачкой. Теперь она воспользовалась шансом, вырвалась из своей хлипкой клетки в рёбрах и проглотила её одним укусом.

И когда Вигга открыла пасть, чтобы закричать, раздался ужасный волчий вой, и когда она попыталась отбиться от этого леса разномастных конечностей, волчьи ужасные когти вырвались из кончиков пальцев, и когда она ощутила ужас, его встретил бездонный волчий голод.

Вигга-Волчица яростно кувыркнулась сквозь цветы, непристойно извиваясь, борясь и сражаясь. Существо било, царапало и тыкало своим легионом конечностей, но Вигга-Волчица поймала их в свои кинжалообразные челюсти, заходясь в кровожадном безумии, ломая кости и разрывая сухожилия, разбрасывая во все стороны изломанные руки и ноги, куски рук и ног. Она схватила его передними когтями, разорвала задними его израненное брюхо, пока оно чавкало и пускало слюни, хватая её своими ртами внутри ртов, царапало, резало и кромсало своими густо посаженными зубами. Она извивалась и рвала его, роя, роя, ибо знала, что если где-то в мире и есть хорошее мясо, то оно должно быть внутри этого полосатого и страшного преступления против бога, и она должна открыть его и посмотреть, какие сокровища оно содержит.

Именно когда она кусала, она поняла свою ошибку. Пока она грызла его голову, масса тела существа сжималась вокруг неё, пока она не оказалась со всех сторон окружённой рогатой, чешуйчатой и меховой плотью. Она вырвалась, когда оно сомкнулось вокруг неё, царапаемая шипами и костями, она выскочила из его лап, как пробка из бутылки, шерсть была скользкой от её крови и крови твари. Она отплясывала, тряслась и выла от стыда.

Остатки рыли землю лапами с фиолетовыми когтями, откидывая почву, разбрасывая дёрн. Из скоплений ноздрей валил пар, глаза человеческие, козьи и змеиные были выпучены. Оно наступало, круша землю огромными копытами, заставляя землю дрожать, а деревья — трястись, пропахивая газоны и обрушивая дождь из листьев, веток и цветов.

Но Вигга-Волчица была не только зубами и яростью, она также была глубокой обидой с ядовитым терпением, и она ускользнула между деревьями, петляя мохнатой спиралью, полосой когтей и липкой крови. Ужас замедлил шаги, выскользнул из-за огромного ствола, покатился и пошатнулся, размахивая конечностями, круша другими, а затем нырнул вслед за Виггой-Волчицей в слишком узкую щель и втиснулся между двумя толстыми стволами, цепляясь за неё всеми своими бесчисленными лапами, воя и дрожа, вены лопались, но чем яростнее оно извивалось, тем сильнее застревало, выбивая кровавую пену, пока старая кора рвала его лоскутную шкуру.

Вигга-Волчица проскользнула под щёлкающими зубами, под его многососковой нижний частью и длинным когтем вспорола ему брюхо. Изнутри хлынула чёрная кровь, полная извивающихся детёнышей, черви размером со змей дёргались и кусали друг друга, у одних были пасти, у других — руки, у третьих — уши, а мать бездумно ревела в гневе на слепое потомство, которое породила, топча и давя их в ярости.

Вигга-Волчица проскользнула под застрявшим врагом, воя о своём триумфе и насмешливо вещая о победе. Остатки завизжали, все руки, ноги и языки тянулись к ней, и ужасно внезапно оно разорвалось пополам, суп из дымящихся внутренностей сочился из разорванного живота, передняя часть рванулась и обхватила её десятками извивающихся конечностей.

Вигга-Волчица кусала, но их было слишком много, они были слишком сильны, и затащили её внутрь, рыдающая, пузырящаяся пасть снова раскрылась, и её, скулящую и воющую, засосало в этот зубастый туннель, чтобы съесть живьём. Какая ирония!

Неудивительно, что она никогда не могла найти хорошее мясо…

Если она и была этим хорошим мясом…

Всё это время.

Бальтазар ворвался в распахнутые двустворчатые двери и юркнул за перила, с благоговейным изумлением глазея на тёмную ротонду Атенея Трои. Гигантское пространство было полно теней, освещённое лишь далёким мерцающим светом Маяка, пробивающегося сквозь окна высоко наверху. Только кое-где мерцали драгоценные отблески на позолоченных корешках книг на полках, взмывающих к далёкому куполу. Несомненно, одно из самых внушительных скоплений знаний в известном мире.

После хаоса снаружи, место казалось странно тихим, тревожно неподвижным, каждый быстрый шаг и прерывистый вздох Бальтазара вызывал хор эха. Его сердце колотилось, когда он спускался по ступеням к большому круглому полу, во рту пересохло, когда он крадучись выбирался наружу, пот ручьями катился по лбу, он был готов в любой момент к тому, что из темноты закипит какое-нибудь смертоносное заклинание.

Металл тускло поблёскивал на мраморе. Огромные магические кольца, украшенные высеченными символами, рунами, выгравированными крошечными стихотворными заклинаниями — подготовка к ритуалу устрашающего масштаба и сложности. Должно быть, здесь безумная императрица Евдоксия проводила свои исследования, объединяя человека и зверя в обречённых попытках найти душу. А это в центре могло быть лишь остатками её последнего, рокового эксперимента. Погоня за самой опасной колдуньей, с которой он когда-либо сталкивался, вряд ли представляла собой идеальную возможность для познания тайных наук, но такой ненасытный до знаний маг, как Бальтазар, едва ли мог удержаться от осмотра брошенного аппарата, когда пробирался мимо. В конце концов, это было не похоже ни на что когда-либо им виденное…

Этот металлический стержень, обожжённый огнём, или… он коснулся покрывающего его пепла, потёр между большим и указательным пальцами… ударом грома? Эти катушки, медные, окрашенные в зелёный цвет словно в мгновение бешеной реакции, всё ещё с сохранившимся запахом кислоты.

Аппарат, предназначенный для укрощения молнии, этого самого спонтанного, мимолётного и жестокого явления природы…

— Невозможно, — прошептал он.

И всё же, эти банки… закреплённые по обе стороны стержня с тщательно выверенной точностью. Плавало ли внутри что-то засоленное? Жалея о нехватке света, он почти прижался носом к стеклу, искажающему формы находящегося внутри. Перья? Он отпрянул, и в памяти вспыхнуло воспоминание о визите Шаксеп в мир по его отчаянному приглашению. В одной банке лежало демоническое перо. В другой — ангельское. Противоположные духовные полюса, расположенные так, чтобы сдерживать и контролировать поток мистической силы. Чтобы уравновесить аппарат, подобно тому, как вселенная поддерживается в равновесии. Он наклонился и кончиками пальцев коснулся руны раскола, выгравированной на полу под ним… он никогда не видел, чтобы её использовали таким образом… разделяя энергию… а затем направляя её к двум скамьям, снабжённым ремнями, предназначенными для удержания сопротивляющегося узника… или для удержания бесчувственного субъекта?

Аппарат, предназначенный не только для обнаружения души, но и для её освобождения…

— Невозможно, — пробормотал он.

И всё же… две скамьи. Он нахмурился, глядя на лабиринт надписей, окружавший их, на геометрию, которая одновременно разделяла и соединяла. Это напомнило ему однажды виденную им белую комнату, собранную, а затем в спешке оставленную инквизицией в Неаполе — без сомнения, используя оракулов в своей охоте на еретиков, боже правый, какая ирония — но были и различия. Работа была страстной, неточной, он с первого взгляда увидел ошибки, но, вникая, начал видеть обратную сторону. Здесь — аспекты направления и движения. Там — аспекты трансформации и обмена. Это были намеренные изменения. Это были сложные улучшения. Это были гениальные усовершенствования! Саркомантические элементы были изящно переплетены — плоть и дух — голова кружилась от понимания амбициозности замысла.

Аппарат, предназначенный не только для освобождения души… но и для её переноса…

— Невозможно… — прошипел Бальтазар, поднимая взгляд.

И мельком увидел движение, отражённое в изогнутых стенках двух сосудов.

Он резко обернулся, вскинул руку в защитном жесте и увидел Северу, присевшую, оскалившуюся и указывающую пальцем на него.

Ослепительная вспышка, и весь монументальный, заставленный книгами колодец тьмы ярко осветился до мозаичного потолка, от рядов полок, книг и перил, балконов и лестниц выросли острые тени.

Не было времени ни на жест, ни даже на слово, только на одну мысль: руна разделения. Бальтазар представил её, такую огромную в своём сознании, что она заполнила всё его существо, этой руной и поднятой рукой он рассёк молнию Северы надвое. Полки позади разлетелись на куски, опалённая бумага затрепетала, словно конфетти, два оползня порванных и тлеющих книг обрушились по обе стороны от него. В глазах застыло древовидное изображение, в ушах звенел гром, в носу щипало от алхимического зловония, кожа шипела от подавляющей силы, искры всё ещё летели от его руки по направлению к полу.

Севера сердито посмотрела на него, её палец всё ещё был вытянут, её рычащее лицо освещено пламенем горящих книг, и Бальтазар приготовился к новому натиску, его пальцы дёргались, складывая фигуры, сердце мучительно колотилось, когда он гадал, хватит ли у него ментальных сил выдержать следующую атаку…

Но этого не произошло. Ещё одна полка позади него обрушилась, ещё несколько опалённых томов захлопали по исписанному рунами полу, словно птенцы, подлетевшие слишком близко к солнцу и замершие.

— Ты метнула молнию, — прошептал он, не в силах скрыть благоговение в голосе. Каждый волосок на его голове всё ещё стоял дыбом от последствий, некоторые на предплечье тихо дымились.

— А ты поймал её, — ответила Севера, и осмелился ли он хотя бы представить себе оттенок восхищения в её голосе?

— Ученики Евдоксии говорили мне, будто императрица умела это делать… — хотя он не верил им, пока не увидел своими всё ещё слезящимися глазами. — Она научила тебя этой технике…? — но какой настоящий мастер, особенно такой печально известный своей ревностью, как Евдоксия, не хранит самые сокровенные тайны при себе? — Или… может быть… — кожа Бальтазара похолодела. Затылок покалывало. Он чувствовал, что дрожит на пороге какого-то великого откровения. Он взглянул на оборудование: стержень, перья в рассоле, две скамьи.

Севера улыбнулась, глаза сверкали от отблесков горящей бумаги. Улыбка, совершенно неуместная на этом обычно столь достойном лице.

Совершенная. Торжествующая. Неудержимая.

— Эксперимент Евдоксии… — прошептал Бальтазар, — …удался.

Он узнал эту улыбку. Он сам носил её не так давно, когда доказал свою теорию природы материи в базилике Ангельского Явления. Гордость исследователя мистических тайн, делающего первый шаг человека в неизведанную страну, проникающего в тайны творения, совершающего дерзкое вторжение туда, куда дозволено ступать только ангелам и демонам.

— Твой эксперимент… — едва прошептал он, — …удался.

— Хороший обмен, — сказала леди Севера — императрица Евдоксия — как теперь выяснилось, облачённая в плоть своей служанки, словно в изысканный новый костюм, явившаяся из-под покрова тайны в ошеломляющей вспышке, словно удар молнии среди туч.

— Итак, если теперь я завоевал ваше полное внимание… — барон Рикард оглядел площадку у вершины Маяка, убедившись, что все взгляды обращены к нему, и все охвачены благоговейным почтением. Плацидия упала на колени, сложив руки, словно монахиня перед святыней. Афинаида забыла закрыть рот, из уголка рта сочилась слюна. Алекс, стоя на коленях рядом с Солнышко, издала хриплый возбуждённых вздох, когда вампир глянул на неё. — Да, кажется, так и есть… возвращаясь к сути. — его кожа уже не была идеально гладкой, в уголках глаз залегли смешливые морщинки, но эти глаза… словно он заглянул Алекс в душу, узнал её самые сокровенные желания и собирался исполнить. Она разочарованно всхлипнула, когда он отвёл взгляд. — Теперь, тебя зовут…

— Зенонис! — она вскинула руку, бешено маша ладонью, словно ученица, отчаянно желающая продемонстрировать свои знания обожаемому учителю.

— И ты пиромант? — барон улыбнулся, обнажив свои чудесные острые зубы. Боже, как бы Алекс хотела иметь такие же зубы. — Я хорошо понимаю очарование пламени… такого прекрасного, но в то же время такого смертоносного, такого прекрасного, потому что оно так смертоносно.

— Как он хорошо говорит, — пробормотала Солнышко, прижавшись к стене, сжимая рёбра, её большие глаза были ещё больше обычного, когда она смотрела на барона Рикарда.

— Тсс! Заткнись! — Алекс не могла вынести мысли о том, чтобы пропустить хоть слог. Кроме него единственным звуком в природе было слабое шипение и потрескивание Пламени святой Натальи, но даже оно, казалось, немного смущалось от того, что мешало ему.

Она проследила взглядом за указующим пальцем барона:

— Думаю, тебе стоит показать ей…

— Клеофа! — с нетерпением воскликнула Клеофа.

— Какие очаровательные имена у таких очаровательных женщин — думаю, тебе стоит показать Клеофе красоту огня.

— Это — потрясающая идея, — прошептала Плацидия.

— Невероятная идея, — выдохнула Алекс. Она смутно припомнила какую-то перепалку с этими девушками, но сейчас это казалось таким глупым — все они счастливо объединились в желании делать всё, что прикажет барон. Он не мог быть вампиром. Всё это было ошибкой. Он был святым. Сомневаться в нём было невозможно, отказать ему — немыслимо. Он был ангелом. Алекс хотела бы знать, как сжечь кого-нибудь ради его развлечения. Он был богом, и она сама жаждала сгореть, если это доставило бы ему удовольствие.

Клеофа уставилась на Зенонис и захлопала в ладоши:

— Офигенно потрясающая идея.

— Я следующая! — сказала Плацидия, чуть не подпрыгивая.

— Не волнуйся. — Зенонис блаженно улыбнулась, кости раскалились добела, их было видно сквозь плоть её пальцев, обжигающе чёрные рукава дымились и тлели. — Огня хватит на всех.

Алекс почувствовала, как обжигающий жар коснулся её щеки, когда одежда Клеофы вспыхнула. Она в последний раз взглянула на её радостное лицо, прежде чем волосы вспыхнули, как факел, кожа начала чернеть и шелушиться, и она упала, распевая от радости, это лишь немного напоминало совершенно отвратительный крик мучительной смерти, она билась и катаясь по земле в огненном экстазе.

Алекс почувствовала, как по её щеке скатилась слеза. Слеза чистой зависти, к Клеофе, которой показывают огонь.

— Почему меня никто никогда не выбирает? — с горечью спросила она.

— Я выбрала тебя, — процедила Солнышко сквозь болезненно стиснутые зубы.

— Ой, да отвали. — Алекс чуть приблизилась к Рикарду на ободранных коленях, надеясь, вопреки всему, что он выберет её следующей.

— Как же она красиво горит! — отблески огня мерцали в измождённых впадинах его лица. Морщинистая кожа вокруг глаз дрогнула от напряжения.

— Я… полагаю, — слегка нахмурилась Зенонис. — Вы уверены, что нам следует…

— Абсолютно уверен, — резко ответил барон, — а теперь вам нужно познакомить с радостями огня… — и он сердито посмотрел на Афинаиду.

— Афинаида, — сказала она, и её идеально выщипанные брови нахмурились. — Но я начинаю думать…

— Только об этих клёцках! — стиснув зубы прошипел барон сквозь бороду, волосы на висках уже поседели. — Свинина, помнишь, с луком, в масле…

Но Алекс уже не находила клёцки столь захватывающими, как несколько мгновений назад, и её служанки, похоже, чувствовали то же самое. Может быть, дело было в запахе поджаренного мяса или в блеске кровавого пота на лбу барона. Зенонис посмотрела на тлеющее тело Клеофы, затем на Плацидию:

— Клёцки? — пробормотала она.

Алекс покачала головой. Разве они не были заняты чем-то действительно важным?

Глаза Афинаида расширились:

— Умри! — закричала она, взмахнув руками в сторону барона. Одна из колонн развалилась на части, вместе с ней упала часть купола, каменные глыбы взметнулись в пустое ночное небо.

Но Рикарда там уже не было. Он превратился в облако чёрного дыма, разорванное на части, а затем снова слившееся воедино, когда Афинаида развернулась, яростно швыряясь огнём. Алекс присела, обхватив руками голову Солнышко, пока штукатурка сыпалась повсюду. Кусок купола, одна изогнутая сторона которого всё ещё была покрыта зеркалами, рухнул прямо рядом с ней. Дым рвался, клубился и скапливался вокруг Афинаиды, и снова стал бароном с морщинистым лицом, застывшим в голодной ухмылке. Сжимая её руки, обхватывая. Его рот оказался очень широко раскрыт, слишком много зубов, слишком белых, слишком острых. Он вонзил их в горло Афинаиды, разорвав половину её шеи и кусок плеча, кровь хлынула из зияющей дыры.

— Нет! — завопила Зенонис, поднимая мерцающие руки как раз в тот момент, когда Алекс на ватных ногах поднялась, прихватив каменный блок, сверкающий зеркалами:

— Я покажу тебе… уф! — и Алекс с глухим хрустом ударила её по затылку. Зенонис пьяно обернулась, кровь пузырилась в её волосах, стекала по лбу. Веко дрогнуло. Одна рука безвольно повисла. Она подняла другую, от которой всё ещё отдавало теплом. — Я… покажу…

Алекс ударила её камнем по лицу. Служанка отшатнулась, и Солнышко застонала, выставив ботинок. На этот раз ботинок был очень заметным, но от этого не менее эффективным. Зенонис споткнулась о него, покачнулась, упала, отчаянно схватилась за парапет — но его уже не было. Она провалилась в огромную пробитую Афинаидой дыру в ночь.

Алекс услышала торжествующее рычание, обернулась, моргнула и увидела, как Плацидия схватила барона Рикарда, по рукам которого расползались кристаллы сверкающего инея.

— Ты мой!

Он показал свои огромные зубы и обхватил её, кожа захрустела и потрескалась, когда он сжал ледяными пальцами её руки:

— Нет… — она поскользнулась, а кожа его лица покрылась морщинами и обвисла. — Это… — прохрипел он, поднимая её, его волосы поседели и выпали, осталось только несколько ледяных прядей, — Ты… — Плацидия брыкалась и отбивалась, но последним усилием он отбросил её и втолкнул в Пламя святой Натальи, — Моя.

Жар догорал, пламя едва достигало его бёдер, но барон Рикард произнёс слово, из его посиневших губ вырвался дым, и огонь вспыхнул яростно-белым, языки пламени с рёвом вырвались сквозь дыры в разломанном куполе.

Плацидия завизжала, вцепилась в вампира горящими руками, но он не отпускал её, его собственные руки горели, его чёрные глаза сверкали огнём. Её крики стихали, превратившись в хрип, и затихли совсем. Рикард отшатнулся назад, такой же древний, как в тот миг, когда Алекс впервые увидела его, но теперь покрытый тающим льдом, а его пальцы напоминали горелые сосиски. Он споткнулся о собственную ногу и тлеющей кучей сполз на парапет.

Из жаровни, где остались лишь тлеющие угли, взметнулся столб искр. Пепел осыпался по разрушенной галерее, покрыв Алекс, Солнышко и тела учениц Евдоксии чёрным снегом.

Якоб стоял, пронзённый насквозь.

Конечно, агония была неописуемой.

Но он мог дышать. Значит, удар не через лёгкие. Не через сердце.

Он устоял на ногах. Он стиснул зубы. Он посмотрел на герцога Михаэля и пожал плечами:

— Э-э, — прохрипел он. — Бывало и хуже.

Герцог Михаэль смотрел в ответ, не зная, что делать дальше. Справедливости ради, обычно достаточно просто пронзить противника. Он потянулся за рукоятью меча, но Якоб левой рукой поймал перекрестье, застонал от боли и усилий, поднимая свой меч правой. Михаэль отпустил рукоять, развернулся спиной и коротко ахнул, когда неуклюжий взмах Якоба пронёсся над его головой, каблуки скрипнули по мрамору, когда он увернулся.

— Бог ты мой… — пробормотал он, вскакивая на ноги, пока Якоб упрямо хромал вперёд с одним мечом в руке и другим, пронзившим ему живот. Кровь заливала рукоять и капала с навершия, разбрасывая тёмные брызги по плитам пола.

Якоб зарычал, снова бросившись вперёд. Герцог Михаэль увернулся, чуть не споткнулся и тяжело прижался к стене, когда меч Якоба — тот, что был у него в руке, а не в животе — рубанул по боку огромного горшка, и осколки золочёного фарфора разлетелись по полу.

Михаэль схватил одно из древних копий, но скобы не поддались. Он увернулся, когда Якоб нанес ему удар, оставив царапину на стене и разбросав штукатурку, затем пригнулся, когда Якоб снова нанес удар, оставив длинный разрез на изумрудно-зелёном гобелене.

Рука герцога Михаэля, ловкая словно рыба, зацепила один из эльфийских кинжалов. Он изо всех сил потянул его, но кинжал вырвался слишком легко, и герцог чуть не упал. Едва увернулся от взмаха меча Якоба, поймав клинок своим.

Якоб боднул герцога Михаэля в лицо, и тот отшатнулся назад с окровавленным носом, затем поскользнулся в крови Якоба, оставив длинный след от каблука, оступился, сделал ещё несколько неверных шагов, снова поднялся. Их дуэль превратилась не в изящную шахматную партию, а в смертельный фарс. Якоб двинулся вперёд, издав что-то среднее между рычанием и всхлипом, но Михаэль прыгнул в одну сторону, затем в другую. Меч Якоба лязгнул о пол, оставив длинные борозды и заставив руку гудеть.

Он прислонился правым плечом к Змеиному трону, каждый вдох был едва слышен, и он посмотрел вниз. Эльфийский кинжал вонзился ему в рёбра, окровавленная рукоять торчала сбоку. Должно быть, это случилось во время борьбы. Он бы рассмеялся, если бы смог дышать. Эльфы десятилетиями не могли нанести ему ни одного удара, а теперь это удалось принцу Трои.

— Полагаю… — прорычал он, чувствуя привкус крови в каждом хриплом вдохе, видя красные пузырьки вокруг рукояти, — Он в лёгком.

— Ты хоть задумывался, — спросил герцог Михаэль, осторожно отступая между колоннами, — Что будет, если ты победишь?

Якоб хрипло застонал, отталкиваясь от Змеиного трона и упрямо начал хромать следом. Каждый шаг — новый укол, каждый вдох как новый смертельный удар. С трудом продвигаясь по пыльной дороге, усеянной телами, в этом бесконечном отступлении через степь. Одна нога за другой.

— Эльфы идут. — в комнате становилось темно. Пламя ламп гасло, оставляя светящиеся следы перед его глазами. — Волна остроухих, и их единственное желание — стереть человечество с лица земли. — эльфы всегда наступают. Якобу приходилось щуриться, чтобы понять, кто это говорит, кто это сражается. Может, лицо Шимона Бартоша он увидел у колонны, уклонившегося прежде, чем успел замахнуться? — Троя станет оплотом, на который эта буря обрушится в первую очередь. Станет ли она крепче с императрицей Алексией на троне?

— Этот выбор… за Богом. — Якоб сплюнул кровью, замахнулся на Вильгельма Рыжего и отколол кусок мрамора от колонны, где только что была его голова, осколки разлетелись по полу. Никто не хочет видеть сомнений.

— Говорят, бог слеп, — сказал Чемпион императора, Папский палач, Магистр ордена, пятясь к статуе какого-то давно умершего правителя, за которого когда-то боролся Якоб. Источая воздух, источая слёзы, источая кровь, оставляя за собой кривые следы из того, что в идеале должно оставаться внутри тела. — А я говорю, что он глухой, немой и к тому же дурак. Он выбирает тех, кто выбирает себя сам.

Наверху раздался ужасный грохот, один из подвесных светильников закачался, пламя замерцало. Якоб встал, шатаясь, опираясь остриём меча, словно на костыль. Он покачал головой, пытаясь сосредоточиться. В глазах всё плыло.

— И этот звук… — герцог Михаэль ухмыльнулся, глядя в потолок, — Означает, что он выбрал меня.

— Ты уверен? Я думал… — пол закружился. Наклонился, как палуба корабля в шторм. — Может быть, барон Рикард. Чёртовы вампиры… вечно опаздывают. — Якобу очень не хотелось улыбаться, но он всё же сумел показать свои окровавленные зубы. — Я тут подумал. Это ты тянул время… или я?

Он сделал последний изнурённый выпад, но размытое пятно в форме Михаэля увернулось, шагнуло за изваяние, пока Якоб пытался прийти в себя, и кто-то толкнул постамент. Якоб восстановил равновесие, пронзённый агонией, как раз вовремя, чтобы увидеть падающую на него статую.

— О-ох…

Он упал с болезненным хрустом, голова ударилась о пол.

Наверное, даже не большая часть веса пришлась на него. Но достаточно большая. Левая рука была раздроблена. И, конечно же, его пронзили мечом. Не забывая о кинжале. Он всё ещё держал свой клинок. Неопределённо махнул в пустоту. Бесполезный инстинкт.

— Побудь там, — крикнул герцог Михаэль, его голос дрогнул. — Мы закончим позже!

Якоб расслабился, каждый вдох давался ему с трудом, и он уставился в потолок.

На самом деле, уже почти не было больно.

— У нас затруднение, — прошептал он.

Глава 68 «Неприемлемое поведение»

— Ты забрала тело леди Северы… — прошептал Бальтазар.

— Моё, честно говоря, умирало, — сказала Евдоксия, или Севера, или душа одной в теле другой, — А её, честно говоря, великолепно. — и она спокойно разгладила платье. — И она годами предавала меня ради брата. Она умерла в моём иссохшем теле. Всё это время думая, что я сошла с ума.

— Не сомневаюсь, что ты безумна, — пробормотал Бальтазар. — Тем не менее, это великолепно.

Соглашение не было заключено и флаг переговоров не был предложен, но, не отрывая глаз друг от друга, они оба с величайшей осторожностью выпрямились из своих боевых стоек.

— Только у тебя хватило мудрости постичь истину, — сказала она. — Ни одно из этих ограниченных насекомых, которых я пыталась учить, не могло даже представить моего успеха. Ни мои корыстные придворные, ни мои корыстные подданные, ни эти стервятники, мои так называемые сыновья. — она фыркнула с отвращением. — Мой собственный вероломный болван-брат был в таком блаженном неведении относительно того, какая душа обитает в этой плоти, что попросил меня выйти за него замуж.

— Предложение, которое ты… — Бальтазар деликатно прочистил горло, — приняла?

Она дернула плечом. Едва пожала плечами:

— Это оказалось самым гладким путём обратно к трону. Он предположил, что, после захвата империи, смешения людей с животными и увенчания всего этого похищением тела своей фрейлины в еретическом преступлении против бога, лёгкий инцест — действительно ничтожная мелочь. Столько лет я думала только о том, как захватить власть. Удержать власть. — она медленно приблизилась, пока Бальтазар всеми чувствами ожидал новую атаку. — Это стало привычкой. Зависимостью. Но теперь… я начинаю сомневаться, нужна ли она мне вообще. — она протянула руку, нежно коснулась обгоревшей обивки одной из скамей. — У меня была уникальная возможность увидеть мир после своей смерти, и, честно говоря, меня не оплакивали. Мои сыновья, не теряя времени, разрывали мой метафорический труп. Реальный, кстати, был сожжён без всяких церемоний. — она моргнула, словно впервые осознав это. — Змеиный трон не принёс мне никакой пользы. И я сама ему точно не принесла.

— Значит, ты позволишь Алексии занять его? — Евдоксия посмотрела на него:

— Теперь, когда ты это предлагаешь, почему бы и нет? Я всегда ценила изгоев. И, без сомнения, у Трои были правители и похуже. Тронный зал для меня был местом бесконечных горестей и разочарования. Мои истинные победы были одержаны здесь! — она всплеснула руками, и Бальтазар невольно отступил назад, его руки дрогнули, пытаясь её оттолкнуть. Повисла напряженная тишина, и она, прищурившись, посмотрела на него. — Если мы продолжим эту дуэль, один из нас, скорее всего, не выживет.

Бальтазар презрительно тряхнул головой:

— На этот раз твоя смерть будет окончательной.

Евдоксия сделала то же самое и, украв одну из лучших шей в Европе, несомненно победила его, по крайней мере, в том, что касается тряски головами.

— Не согласна. Но даже если ты победишь, что ты выиграешь? Славу? Богатство? Свободу? Знания?

Бальтазар тщательно обдумал это:

— Ничего из перечисленного, — признал он.

— Ты должен был увидеть, как Алексия станет императрицей.

— Я был обязан.

— Ты не обязан сражаться со мной на дуэли.

— Не обязан. — он должен был вернуться в Святой Город как можно скорее, его нутро всё сильнее распирало с тех пор, как он нырнул с корабля.

— Значит, ничто не мешает нам просто… отпустить друг друга.

— Ты могла бы сделать такое предложение прежде чем изо всех сил пытаться испепелить меня, — заметил Бальтазар.

— Ты доказал свою ценность, показав себя равным мне.

Она привела веский аргумент. Он никогда не чувствовал себя таким живым, как в их смертельной схватке. Никогда не чувствовал себя таким могущественным, как во время противостояния с ней, напрягая все силы, превзошёл себя. Ослепляющий отблеск её молний мерк. Её платье было обожжено, разорвано на плече. Волосы, заколотые с одной стороны, свисали с другой. Губа была рассечена, яркая кровь размазана по подбородку. Её украденное тело было так же избито их борьбой, как и его.

И оно никогда не выглядело лучше:

— Как можно достичь величия, — пробормотал он, — без великих противников, с которыми можно было бы помериться силами?

— Ты — грозный соперник. — её взгляд на мгновение скользнул по его лицу, опустился к ногам и вернулся обратно. — Не могу не думать, что ты был бы ещё более грозным союзником.

— Ты предлагаешь… — он прочистил горло, голос стал чуть хриплым. Предположение о такой красавице, увлёкшейся им, опьяняло, но бледнело в сравнении с предположением о такой гениальности, восхищающейся его мистическими талантами. — Чтобы я присоединился к тебе?

— Только подумай! Маг твоего калибра, колдунья моего уровня? Принцы Европы, кардиналы церкви, даже эльфы трепетали бы перед нами! Весь мир лежал бы у наших ног!

Он не мог думать ни о чём другом с тех пор, как она перестала пытаться уничтожить его:

— Твоё предложение не лишено… значительных соблазнов. Признаю, я амбициозен, или по крайней мере был амбициозным… — Бальтазару пришлось сдержать отрыжку. — Но есть ещё этот неприятный вопрос с папским связыванием.

— Которое наложил ребёнок?

— Я наблюдал за процедурой и смеялся.

— Но она эффективна?

— С тех пор я смеялся редко, если вообще смеялся.

— Возможно, мы вместе найдём способ его разорвать и посмеёмся последними.

Бальтазар облизнул губы:

— Сама Шаксеп оказалась на это не способна.

— Ты связал герцогиню Ада? — он не стал упоминать, что не столько связал демона, сколько позвал, а затем очень вежливо попросил, но получал слишком много удовольствия от искры уважения Евдоксии в украденных глазах Северы. — Ты — более отважный практик, чем я осмеливалась представить.

— Эти слова, сказанные таким отважным практиком, как ты, я буду беречь. Было время, когда я бы с радостью ухватился за твоё предложение, но… правда в том… — Бальтазар осознал то, что никогда бы не счёл возможным. — Я больше не желаю освобождения.

— Ты предпочитаешь… оставаться рабом?

— Я… окольным и, надо признать, крайне неприятным путём… оказался на службе у Самого второго пришествия Спаситель.

— Ты действительно в это веришь?

— Я человек науки. Я изучил доказательства. — Бальтазар пожал плечами. — Какое же более важное место мог найти амбициозный маг?

В глубине души он, вероятно, осознавал, что все мужчины, с которыми Евдоксия прежде связывала себя — четыре мужа и четыре сына — не слишком преуспели. Но была, даже если он никогда не признался ей, даже себе, ещё одна веская причина остаться в часовне Святой Целесообразности — чувство почти удушающего разочарования при мысли о том, что ему никогда больше не доведётся столкнуться с Баптистой в эпоху его грандиозных триумфов. Он бы не стал её особенно винить, если бы Евдоксия поразила его молнией во второй раз, но она лишь задумчиво сжала губы:

— Ты сделал три вещи, которые мужчины почти никогда не делают. Впечатлил меня, заинтересовал меня… и отверг меня.

— Надеюсь, я никого не обидел. — не отрывая от неё взгляда, он поклонился. — И мы расстанемся по-хорошему.

— По-хорошему — это, пожалуй, чересчур сильно сказано. — она попятилась к дальней двери, разорванный подол платья шуршал по рунам, которые начертало её прошлое «я». — Но живыми? Разумеется.

Она замерла в тени, и на мгновение Бальтазар был уверен, что воздух вот-вот взорвётся пламенем.

— Нам стоит повторить это, — сказала она.

Он улыбнулся:

— Я буду считать часы.

— Спаситель наша… — выдохнул брат Диас. Висячие сады перед Атенеем, чья красота ещё несколько недель назад напоминала ему рай, превратились в адскую сцену, которую не осмелились бы представить даже мастера живописи Святого Города. Даже если бы ураган пронёсся по горящей бойне, он не оставил бы после себя большего хаоса: изуродованные конечности, мёртвые стражники и непостижимая мешанина внутренностей, разбросанных густо, словно осенние листья, блестящих в мерцающем пламени горящей растительности.

Спаситель милосердная, одна из величественных пальм была украшена капающими внутренностями.

— …одесную Бога… — прошептал он. Задняя часть ужаса — обезглавленная змея размером с башню, чудовище-арлекин, склеенное из всех ярких шкур животных, которые когда-то, должно быть, выставлялись в императорском зверинце, всё ещё зажато между двумя деревьями, извиваясь, словно разрубленный пополам червь, разбрызгивая кровь. Это, без сомнения, было худшей из мерзостей, когда-либо сотворённых. Пока ошеломлённый взгляд не упал на переднюю часть — разорванный и кровоточащий паукообразный мешок рогатой плоти с густыми извивающимися, деформированными конечностями, окружавшими жопорот, только что целиком проглотивший Виггу. — Хотя дыхание смерти уже настигло нас… — прошептал брат Диас, — Не убоюсь я.

Существо катилось, рыгало, рвалось к нему и Баптисте, разматывая за собой огромный клубок изуродованных внутренностей, волоча своё растерзанное тело с ужасающей скоростью, перебирая нижними конечностями, в то время как верхние вытягивались вперёд. Пасть раскрылась, обнажив кладезь окровавленных зубов.

Брат Диас оттолкнул Баптисту назад, выступил перед ней, вытащил из-за воротника флакон крови святой Беатрикс и сжал его в кулаке. Ничего лучшего у него не было.

— Знаю, я всего лишь слабый сосуд, — прошипел он, уже не произнося слова машинально, а вкладывая в них всю душу, — Но наполни меня своим светом.

Чудовищное скопление остатков пробиралось к нему, раздутые останки протекали на швах, глаза закатывались, уши дёргались, конечности плясали.

— Избавь меня от зла, чтобы я мог жить добродетелями Твоими! Чтобы я мог творить дело Твоё!

Он чувствовал зловонное дыхание твари. Нос был полон могильного смрада. Вот она, смерть, и смерть совершенно ужасная, и терять было нечего.

— Избавь меня от зла! — прорычал он, прищурившись и сжимая флакон так крепко, что тот врезался ему в ладонь. — Сейчас или, нахер, уже никогда!

Словно оттолкнувшись от невидимой стены, тварь резко остановилась.

Она содрогнулась, все её пальцы затрепетали, и она отпрянула.

Подняла пасть к небу и издала призрачный вой, размахивая всеми конечностями.

Брат Диас смотрел, едва веря, что его молитвы наконец-то были услышаны:

— Это чуд…

Тварь распалась, обливая его кровью, лоскутный мешок тела рвался по швам, и что-то рыкнуло изнутри. Когти, словно из чёрного стекла, а затем рычащая морда, и Вигга-Волчица родилась из изодранного ужаса в потоках крови, воя и булькая, с шерстью, слипшейся от слизи, вытаскивая себя в сверкающем свете пожара.

— О, да! — выдохнул брат Диас.

Волчица метнула на него взгляд. Дьявольский взгляд, горящий уязвлённой ненавистью ко всему живому. Громко фыркнула, выплюнув кровавый туман, и задрожала, затряслась, стоя на всё ещё дергающихся ошмётках творения Евдоксии, открыв пасть и высунув огромный дымящийся язык, царапая траву.

— О, нет, — выдохнул брат Диас. Он беспомощно отступил назад, когда огромная волчица двинулась к нему, волоча одну подогнутую заднюю ногу, спутанная шерсть колыхалась, когда могучие плечи двигались, огромные лапы хватались за траву, блестящую от кровавой росы.

Он почувствовал, как кто-то оттолкнул его, и Баптиста шагнула вперёд.

— Вигга… — прорычала она, сжав кулаки. Она рванулась вперёд, вытянув шею, и закричала во всю глотку. — Такое поведение неприемлемо!

Чудовищная волчица отступила. Прочь от Баптисты и — слава Спаситель — прочь от брата Диаса. Казалось ли она более человечной? Увидел ли он на мгновение за спутанной шерстью меньше морды и больше лица?

Наступила странная тишина, и лишь на заднем плане слышались последние предсмертные судороги задней половины самого непристойного эксперимента Евдоксии.

Затем Вигга-Волчица скривила чёрные губы, обнажила зубы размером с кинжалы, и издала рычание, от которого задрожала земля, и кровавые слюни закапали с пасти на кровавую грязь, пока она приближалась.

Не Вигга. Всё ещё волчица.

— О, нет, — снова прошептал брат Диас.

— Надо было уйти… — Баптиста сглотнула. — До Барселоны…

— Ты можешь идти? — спросила Алекс.

— Можно, я не пойду? — Солнышко откинула голову на сломанный парапет, обнажив окровавленные зубы. — Может, просто… лягу здесь.

— Нет, — Алекс перекинула безжизненную руку Солнышко через плечо. — Я издаю императорский указ.

— Я думала, единственное преимущество эльфийки… это то, что мне не нужно им подчиняться… — Обе застонали, когда Алекс встала, потянув Солнышко за собой. К счастью, она весила примерно как кошка среднего размера, Алекс сомневалась, что смогла бы поднять что-то тяжелее. Они вместе поковыляли к ступеням. Сквозь прорехи в куполе виднелось ночное небо, осколки зеркала, покрывавшие всё остальное, были окрашены в красный цвет, догорало Пламя святой Натальи. Барон Рикард лежал, скрючившись, у стены, словно куча старых тряпок, с закрытыми глазами и обожжёнными руками.

— Наш вампир выглядел получше.

— И похуже, — проворчала Солнышко.

— Хуже? — Алекс пробралась между всё ещё дымящимся трупом Клеофы и широкой лужей крови, растекшейся из горла Афинаиды.

— Он провёл сорок лет в виде кучки костей. Это он переживёт.

— Не уверена, что я переживу, — пробормотала Алекс. Она была избита, ободрана, болело буквально всё, разодранную руку жгло от запястья до плеча под курткой покойного мужа. Она взяла Солнышко удобнее и начала шатаясь спускаться по ступенькам. — Это была самая ужасная долбанная ночь…

— Которая ещё не кончилась, — сказал герцог Михаэль, подходя в другой стороны.

Дыхание Солнышко вышло с судорожным свистом. Она скрылась из виду, но кулак Михаэля уже был готов. Она появилась, когда кулак задел её челюсть и отбросил, ударив головой о стену. Она рухнула, и Алекс с ней. Вывернулась, чтобы вскарабкаться обратно по ступенькам, в то время как Солнышко упала набок, потеряв сознание.

— Это важное место! — герцог Михаэль потряс пальцами, входя в разрушенную галерею, наблюдая, как Алекс извивается по полу с далёко не императорским достоинством, оставляя за собой извивающийся след среди разбросанной штукатурки, камней и зеркальных осколков. — Ты позволила нашему благословенному Маяку прогореть. — жир шипел в остывающей жаровне. Единственной узнаваемой частью тела Плацидии была нога, свисающая с края, почти не обгоревшая ниже колена и всё ещё обутая в очень дорогую туфлю. — Наверное, неудачный выбор топлива. — он ударил по этой свисающей ноге сапогом, и она отломилась в фонтане искр и пепла.

— Мне пришлось импровизировать, — пробормотала Алекс, она же занималась этим годами. Вскарабкалась, ища хоть что-нибудь годное в качестве оружия, ища, куда бы убежать. Но герцог Михаэль небрежно и уверенно подошёл к аккуратно сложенным дровам. Обойти его было невозможно, и они оба это знали.

— Люди ищут руководства в Пламени святой Натальи, — сказал он, подкладывая новые дрова в угли. — Они ожидают видеть его всегда над собой — неизменным, чистым, сияющим. Какой хотели видеть свою императрицу.

— Или… не говори мне… своего императора?

Герцог Михаэль усмехнулся:

— Ты учишься. — он взял флягу, плеснул масла на дрова и отступил назад, когда огонь жадно взметнулся вверх, ярко-белым сияя в зеркалах и снова бросая свой беспощадный отблеск на галерею. — Пламя возродилось… ибо Троя возродится под моим руководством. — он похлопал ладонями, отряхивая руки, перешагнул через обгоревшее тело Клеофы. — Так трудно найти хорошего помощника. Я предупреждал этих идиотских гарпий Евдоксии, что нужно подождать, пока твои демоны не скроются за горизонтом.

Алекс отступила, но у неё быстро закончился пол, куда можно было отступать:

— Похоже, они не могли выдержать меня ни секунды дольше.

— Им следовало бы прождать так же долго, как мне. День-другой ничего бы не изменил. — он посмотрел на рваную дыру в стене галереи. Ту, которую проделала Афинаида. Ту, куда провалилась Зенонис. Ту, куда он гнал Алекс. Стена Маяка была разрушена, без колонн и парапетов, открыв огромный пролом ночного неба, где звёзды пылают над тёмной империей. — Но иногда нам приходится всё терять… чтобы всё обрести.

— Чтобы всё украсть, ты хочешь сказать?

— Ну, ты поняла. Ты же воровка. Хотя признаюсь, сейчас этого не видно. Я ожидал увидеть ту же угрюмую уличную крысу, что и в Святом Городе. Представь мой шок, когда эта новорождённая принцесса сошла с корабля. Я и не ожидал, что ты обретёшь хоть какое-то достоинство. — он подошёл ближе, оглядывая её с ног до головы, пока она отступала. — Знаешь, ты и вправду напоминаешь мне свою мать. У неё было точно такое же выражение лица, когда она поняла, что я её отравил.

Алекс моргнула:

— Когда ты… что?

— Потом я обвинил Евдоксию, и, конечно же, все презирали эту ведьму-извращенку, поэтому мне поверили.

Алекс не думала, что её мнение о нём может упасть ещё ниже, но этот ублюдок нашёл способ:

— Ты начал гражданскую войну… в первую очередь…

Герцог Михаэль скучающе поморщился:

— Неужели нам действительно нужно копаться в прошедшем столько лет назад? — Всё, что действительно важно… — он удовлетворенно вдохнул и выдохнул. — Я победил. Боюсь, я оставил свой меч в твоём друге Якобе, но я могу легко тебя задушить. Это добрая традиция для императриц. Или вышибить тебе мозги?

Алекс не нравился ни один из вариантов. Она продолжала пятиться, но ещё пара шагов — и её пятки окажутся в пропасти.

— Или ты всегда можешь прыгнуть. — герцог Михаэль пожал плечами, словно всё это было печальной необходимостью, которую они должны были преодолеть вместе. — Тогда у тебя будет ещё несколько мгновений по пути вниз. Я заметил, когда доходит до конца, люди готовы на всё ради ещё нескольких мгновений. Особенно… ну… — и он улыбнулся. Улыбка с ноткой ленивого презрения. Как будто нотки было для неё достаточно. — Таких вот кусков дерьма, как ты.

Бог знает, сколько раз она говорила это о себе. Но чтобы это сказал он?

Этот самодовольный, напыщенный предатель, принц, рождённый в императорской опочивальне, жалуется на то, как ему тяжело пришлось.

Этот жалеющий себя кусок лживой слизи, которому дали всё, что только можно пожелать, а потом он убил одну сестру, обвинил другую и развязал войну, чтобы украсть ещё.

Всю её жизнь всегда находился какой-нибудь ублюдок, который хотел наступить ей на горло. Но этот кусок дерьма? Он был хуже всех.

Алекс всегда умела плакать по команде, и теперь она сжала лицо и дала волю слезам. Именно так, как когда-то сказал ей сделать Якоб.

— Правда? — усмехнулся герцог Михаэль.

— Умоляю… — простонала она, съёжившись. Клинка у неё не было, но она сжала руку за спиной в дрожащий кулак. — Я не хочу умирать.

— Ради всего святого. — он подошёл ближе. — Ты — коронованная императрица, так что могла хотя бы попытаться…

Алекс подпрыгнула, схватила его за рубашку голой рукой и ударила кулаком прямо ему по зубам.

Это был лучший удар в её жизни, он застал его врасплох, его голова запрокинулась. Впрочем, она была невысокой девушкой, а он — крупным мужчиной. Он не упал, лишь отступил на шаг от неожиданности. Алекс уже несколько часов была императрицей и месяцами принцессой, но всю жизнь прожила уличной крысой, поэтому поступила так, как поступают в трущобах Святого Города — запрыгнула на него.

— Нахер! — взвизгнула она, обхватив его руками за плечи, а ногами за талию. — Тебя… — крик перешёл в бессмысленное рычание, когда она вонзила зубы ему в нос и укусила изо всех сил.

Он издал громкий вопль, вцепился в неё, потянул, отчаянно пытаясь оторвать, и наконец вонзил кулак ей в бок, заставив ахнуть, челюсти раскрылись, хватка ослабла. Она мельком увидела его кулак, а затем прижалась к парапету, в голове мелькали звёзды.

Она пыталась вытряхнуть их, сонно шатаясь.

Вставай, Алекс, вставай.

Боже, её лицо превратилось в одну огромную пульсацию. Снова.

Она перевернулась, кажется, села. Слишком большая куртка обвилась вокруг неё, такая тяжёлая.

Её можно сбить на землю, но она не останется лежать. Она моргнула, застонала, пытаясь сосредоточиться. С трудом поднялась на одно колено. Маяк был сделан из желе и шатался во все стороны.

Герцог Михаэль стоял над ней, одной окровавленной рукой зажимая покалеченный нос:

— Ты укусила меня! — выплюнул он обиженно и возмущенно.

Она, конечно, проиграет, и, скорее всего, умрёт, но нахер этого херового ублюдка:

— Ты — кусок дерьма, — сказала она немного невнятно, но он уловил суть, и она, показав красные зубы, рассмеялась. — Ты — самый большой кусок дерьма в Европе.

— Ты — маленькая сучка. Он схватил её за горло и поднял на ноги.

Не могла дышать. Она извивалась, хваталась и брыкалась. Пальцы её ног задевали шершавые плиты пола. Его зубы были в оскале, как у дикого зверя. Как она могла когда-либо радоваться этой ужасной чёртовой роже?

Не могла дышать. Она царапала его руки, дергала за плечи. Но её руки были не слишком длинными. Всегда хотелось быть повыше. Кровь сочилась из его разорванного носа, затекала в бородку.

Не могла дышать. В горле хлюпало и сжималось. Лицо пульсировало. Лёгкие лопались. Несмотря на весь только что бушевавший огонь, на вершине Маяка становилось темно. Сквозь шум крови в ушах ей показалось, что она услышала стук. Скрежет, доносившийся со стороны ступенек.

Глаз герцога Михаэля дёрнулся. Он взглянул в сторону. Его хватка слегка ослабла. Достаточно, чтобы Алекс поставила одну ногу на землю. Достаточно, чтобы она подняла другую и ударила его коленом по яйцам.

— Уф… — простонал он, выпучив глаза. Его хватка ослабла ещё больше. Достаточно, чтобы она прижалась ближе, вцепилась в его руку своей изрешечённой осколками, окровавленной рукой и из последних сил вонзила сломанный ноготь ему прямо в глаз.

— Ах! — он отпустил её, она отшатнулась назад, к сломанному парапету, к этому чернильному пятну ночного неба, как раз в тот момент, когда что-то вырвалось из ревущего столба Пламени святой Натальи.

Якоб из Торна, стиснув окровавленные зубы в безумном рычании. Эфес меча торчал из его живота. Рукоять кинжала — из его бока.

Алекс отступила назад. Отчаянно, с хрипом вдыхая воздух, спотыкаясь и падая, когда старый рыцарь ринулся сквозь пламя, словно исчадие ада. Его одежда, волосы, даже борода горели. Он сделал неуверенный шаг, одна рука дёргалась, другая безжизненно висела, скорее падая на противника, чем атакуя. Герцог Михаэль попытался развернуться, когда Якоб налетел на него. Он был крупным мужчиной, но Якоб тоже, и старого рыцаря ничего не сдерживало.

Они оба оторвались от пола, на мгновение зависли в пространстве объятые огнём на фоне ночного неба.

Затем они упали.

Алекс смотрела, широко раскрыв рот, учащённое дыхание вырывалось из её израненного горла. Затем она перевернулась на живот и подползла к краю.

— О, Боже… — прошептала она.

Далеко внизу она увидела пылающую точку, опускавшуюся вдоль склона Столпа и уменьшающуюся, падая в море.

Затем она погасла.

— Чёрт возьми, — прошипел Бальтазар, дёргая рукоятку. Он никогда не был мастером физического труда и к тому же дрожал от пронизывающей до костей усталости после магического поединка с бывшей императрицей и похитительницей тел. Его удерживала на ногах только мысль о том, как Баптиста потреплет его по щеке в знак признания его величия.

— Чёрт возьми. — руки ныли от усилий, ладони были опалены молнией, лоб покрылся каплями пота, когда решётка над воротами Атенея заскрипела от работы самого раздражающего из подъёмных механизмов.

Он представил себе её выражение, когда он напомнит о событиях дня и будет делать это теперь ежечасно. «Помнишь, как я спас тебе жизнь от оборотня, управляемого френомантией? Потом сразился с одной из самых могущественных колдуний Европы и свёл поединок вничью?» Или стоп. «И полностью победил!» Кто, в конце концов, сможет проверить. «И наконец-то доказал, я — единственный, кто оказался способен разоблачить её как реинкарнацию самой предположительно усопшей императрицы Евдоксии!»

— Чёрт возьми! — прорычал он, нетерпеливо дёргая рукоятку. Вот окончательная, сокрушительная победа над его главным мучителем, о которой он так долго мечтал. Поражение, которое, какой бы скользкой она ни была, ей бы не оставалось иного выбора, кроме как признать!

«Бальтазар Шам Ивам Дракси…» — скажет она, правильно произнося каждый слог, а затем, с восхитительной гримасой разочарования: «Я всё это время ошибалась насчёт тебя. Ты не объект для презрения, а, напротив, один из лучших магов не только современности, но и всех времён». Не совсем её тон, вынужден был признать он, но суть именно в этом! «Твоя сила грозна, твоя проницательность уникальна, а твои икры не лишены привлекательности!»

Она посмотрит ему в глаза. «Я всё это время ошибалась насчёт тебя».

«Ты вернулся ради нас. Ради меня. Ты…»

Он замер, глядя в пустоту. «Хороший человек», — прошептал он.

Он отпустил колесо, цепи загремели, и в спешке он порвал рубашку об один из шипов, проскользнув под ворота.

— Никогда не догадаешься, что случилось! — прохрипел он, нырнув в ночь. — Севера была…

Мало кто видел нечто более жуткое, зловещее и непристойное. Но нечестивое зрелище на лужайке перед Атенеем заставило даже Бальтазара замереть.

Будто гигантский мешок с животными, людьми и телесными жидкостями упал с огромной высоты и разлетелся на части. Кровь пролилась реками, колонны Атенея были забрызганы красным, обрывки шкур экзотических животных свисали с поломанных деревьев, органы, не поддающиеся опознанию, были разбросаны по покрытой слизью траве. Посреди этого склепа стоял на коленях брат Диас, а Вигга на четвереньках неподалеку от него. Тот факт, что она была почти голой, покрытой кровью и издающей странный, рыдающий вой, говорил о том, что она недавно оправилась от одного из своих превращений. Это во многом объясняло состояние этого места. Она была поистине неисправима, когда дело касалось производства мертвецов.

Бальтазар сморщил нос, расчищая ступеньки от измельчённого мяса одним сапогом, и с отвращением отбросил в сторону ужасно изуродованную отрубленную руку другим. Брат Диас, казалось, ничего не воспринимал. Он даже не взглянул в его сторону.

— Как я и говорил… — Бальтазар осторожно обошёл отвратительное скопление мёртвой плоти, деформированных костей, искривлённых рук, ног, зубов, рогов. — Ты никогда не догадаешься… что случилось…

Он затих, когда Вигга издала пронзительный всхлип, перешедший в болезненный хрип. Стало ясно, что из неё вытекло немало крови. На её татуированной спине зияла огромная кровоточащая рана. Одна нога была разорвана и вывернута, что выглядело совсем нездорово, рука и несколько пальцев были далеко не прямыми. Кажется, с лица свисал лоскут кожи. Похоже, ей действительно не помешала бы перевязка.

— Где Баптиста? — спросил Бальтазар, оглядываясь. — Наверняка прячется, эта проклятая женщина никогда… не высунет шею…

Брат Диас медленно покачал головой, его окровавленное лицо было залито слезами. Бальтазар понял, что между оборотнем и монахом что-то лежит. Тело? Ужасно искалеченное, без части черепа. Это были… высокие сапоги на изломанных ногах?

У Бальтазара внезапно пересохло во рту. Он посмотрел на Виггу, которая дрожала, рыдала, истекала кровью, стоя на четвереньках.

— Что ты сделала? — прошептал он.

Она качнулась вперёд, и её громко вырвало, она всхлипывала и рыдала, извергая поток кровавых потрохов. Она закашлялась, содрогаясь, вытаскивая что-то изо рта. Что-то длинное и кровавое, застрявшее у неё в зубах. Клочья чёрных, кудрявых волос.

— Что ты сделала? — потребовал он.

Она издала душераздирающий вопль, упала на руки и снова заблевала. Куски чёрного мяса с грохотом упали в растущую кровавую лужу. Там что-то блеснуло. Кажется… золотой зуб?

Вигга смотрела на него, скуля при каждом вдохе, слёзы капали с её лица.

Бальтазар наклонился и закричал:

— Что ты сделала?

Глава 69 «Глубокие карманы»

Двери тронного зала распахнулись, и вошла Жижка. Она была одета в торжественное чёрное платье, отороченное кардинальским алым, а за ней, склонив головы, шаркала молчаливая делегация из дюжины священниц. Если её и пугал ослепительный зал и его величественный вид, или внушающее благоговейный трепет зрелище Алекс, восседающей на троне среди змей в гнетущем молчании, или даже лестница, по которой ей пришлось подниматься, то она ничем этого не выдала.

— Ваше величество, — пропела она, слегка поклонившись. Она взглянула на синяки, покрывавшие лицо и шею Алекс, намеренно не припудренные, и даже не дрогнула. — Приношу приветствия от Её Святейшества Папы и сожалею, что, будучи её легатом и представителем, не могу преклонять колени.

— А иначе бы пресмыкалась, — проворчала Алекс себе под нос.

— И брат Диас. — Жижка повернулась к нему, стоявшему на ступенях трона по правую руку от Алекс. — Должна поздравить вас с…

— Отец Диас, собственно, — сказал он.

Жижка не удивилась и не испугалась. Она бросила быстрый взгляд на рясу священника, которую он носил вместо монашеского одеяния, на серебряное колесо, которым он заменил деревянный круг, и сразу всё поняла:

— Значит, её величеству было угодно принять вас в лоно церкви Востока.

— Как моего личного священника и духовника, — сказала Алекс, стараясь не выйти из себя раньше времени. — Он доказал свою преданность. А человек в моём положении не может переоценивать доверие.

Отец Диас не был человеком, которого беспокоил скверный нрав. Он сиял улыбкой:

— Императорская часовня — гораздо более скромное место, чем моё предыдущее назначение, но эта должность предполагает административные обязанности, которые, как мне кажется, лучше соответствуют моим талантам, какими бы они ни были. Надеюсь, вы передадите мою благодарность Её Святейшеству за предоставленную возможность, но я помню, как ваше высокопреосвященство говорила, что не ожидает особо долгого служения викария часовни Святой Целесообразности на этом посту…

Кардинал Жижка и глазом не моргнула:

— Небесный Дворец почувствует себя значительно обделённым, потеряв столь многообещающего богослова, но мы постараемся обойтись без вас. Итак. Прежде всего, я приношу дар от Её Святейшества… — Жижка щёлкнула пальцами одной из своих священниц, которая, шаркая, подошла, склонив голову, и протянула украшенный драгоценностями ларец. — Реликвия блаженной святой Натальи, возвращённая спустя века на её родину и вашу. Выражение радости Папы, что вы восстановлены на своём законном месте императрицы Трои, и моей, конечно же…

Алекс невольно запрокинула голову и крикнула в потолок: «Ха!»

Священница нервно замерла, ларец дрожал на вытянутых руках. Её госпожа слегка приподняла брови:

— После всех моих усилий, неужели вы сомневаетесь…

— О, у меня нет никаких сомнений! — и Алекс щёлкнула пальцами. Отец Диас развернул письмо герцогу Михаэлю и спустился с возвышения, чтобы передать его Жижке.

Она взглянула на него, затем на Алекс. Взяла письмо. Встряхнула. Нетерпеливо махнула другой священнице, которая предложила ей линзы на ручке. Жижка поднесла их к лицу, наклоняя письмо, пока оно не оказалось в нужном свете, двигая им взад-вперёд, пока не оказалось на нужном расстоянии. Она на мгновение прищурилась. Её собственная печать и подпись. Неоспоримое доказательство её предательства. Она опустила линзы, вернула их священнице и жестом отпустила её. Она протянула бумагу отцу Диасу двумя пальцами и устало вздохнула:

— Вот именно поэтому я и велела ему сжечь письмо, — спокойно сказала она.

Алекс уставилась на неё:

— И всё? — она сама толком не знала, чего ожидала. Скользких отрицаний, которые она могла бы ледяным тоном разнести в пух и прах. Униженной мольбы о прощении, которую она могла бы яростно отвергнуть. Но это… бесстрастное пожатие плечами? — Ты сговорилась с моим дядей… — нотка обиды в её голосе, словно сговор с дядей был мошенничеством в какой-то детской игре, заставила её накопившуюся ярость вскипеть. — Чтобы меня, нахер, убили! — в итоге она закричала во весь голос, отчего её рёбра пронзила острая боль в том месте, куда её ударил герцог Михаэль, и отчего она закричала ещё громче.

Отец Диас вздрогнул. Стражники недовольно зашевелились. Священницы Жижки отшатнулись. Та, что держала ларец, съежилась, прижимая его к груди. Но сама кардинал, казалось, была совершенно невосприимчива и к гневу, и к шоку, и к запугиванию.

— Меня всё время пытаются убить, — сказала она. — Если им это не удаётся, я стараюсь не принимать это на свой счёт.

Алекс уставилась на неё:

— Ты что?

— Я прекрасно понимаю ваше раздражение…

— Попробуй понять ярость!

— …но я стояла перед выбором. Я служила пяти Святым Матерям в качестве главы Земной Курии. Такая роль требует больших жертв, болезненных компромиссов, необходимого…

— Зла? — резко ответила Алекс.

— Для одной — зло, для другой — …целесообразность. Моя задача — ходить в тени, чтобы Её Святейшество могла стоять на свету. Будучи императрицей, вы, возможно, чаще всего будете оказываться в тени. Вам придётся идти на жертвы и компромиссы, а порой, возможно, даже придётся делать то, что целесообразно. Такова цена за большое кресло. — её взгляд блуждал по Змеиному трону. — И нет кресел больше этого. Чего вы хотите?

— Извинений для начала! — прорычала Алекс, потирая избитые рёбра.

— Прошу прощения. Что ещё?

Алекс никогда не отправлялась к Кошёлке, не решив, с чем хочет уйти:

— Мне нужны дьяволы. Я хочу, чтобы их освободили от папского связывания и передали мне.

Теперь, наконец, Жижка нахмурилась:

— Не может быть и речи.

— Ты не в том положении, чтобы…

— Я — ничто, но я стою перед вами как представительница Её Святейшества, а Её Святейшество — глас Божий на земле. — она не кричала, но у неё имелся какой-то трюк, от которого последние слова резали уши, почти болезненно. Она погрозила пальцем в потолок, когда эхо затихло. — Как бы ни был высок ваш трон, вы всё равно найдёте Всевышнего над собой. Я понимаю вашу просьбу. Она даже делает вам честь. Они были вашими защитниками. Они видели вас в огне. Но не питайте иллюзий относительно их истинной сущности. Вигга Улласдоттр была неконтролируемой угрозой до того, как стала оборотнем. Как вы будете контролировать её сейчас? Может быть, нам стоит спросить Баптисту?

Повисло неловкое молчание. Алекс поняла, что теребит повязку на раненной руке, и заставила себя остановиться.

Отец Диас откашлялся:

— Возможно, мы признаем, что Виггу лучше всего держать в Небесном Дворце…

— Если вы думаете, что остальные представляют меньшую угрозу, вы обманываете себя. Вам повезло встретить барона Рикарда в хорошем настроении. Его плохое настроение уничтожило значительные территории в Восточной Европе. И не заставляйте меня начинать про демона грабителя могил. — она фыркнула. — Что бы ваши подданные подумали об императрице с такой свитой?

Алекс сглотнула. Действительно, жертвы и компромиссы:

— Солнышко, тогда…

— Вы уверены? Эльфийка всю жизнь провела вдали от своих, мучимая и терзаемая нашими. Её трудно понять, не так ли? Можете ли вы с абсолютной уверенностью сказать, что если её отыщут сородичи, она встанет на нашу сторону против них? И не сомневайтесь, её сородичи наступают. Если на Западе эльфов боятся, то здесь они вызывают полнейшую ненависть и отвращение, и не без оснований. Держите её как своего питомца, и если это обнаружится, ваши подданные, скорее всего, сожгут вас обеих.

Алекс попыталась ещё раз:

— Дьяволы… паства… они не зло…

— Я и не говорила, что они зло. Со злом можно договориться. Они гораздо опаснее. Каждый из них — по-своему ребёнок, но с силой чудовища, и они должны вернуться со мной в Святой Город, где их можно будет удержать. Лучше для вас… и правда… лучше для них. Рано или поздно вам придётся самой посадить их в клетку. Или быть ими уничтоженной. И я думаю, вы достаточно мудры, чтобы это понимать. — Алекс знала это, если быть честной. Ей даже от Кошёлки не получалось добиться желаемого, а Жижка была переговорщиком совсем другого уровня. — Якоб из Торна — это, конечно, другой случай, — продолжила она. — Я ожидала увидеть его здесь…

— Он упал в море, — сказал отец Диас.

— Как небрежно с его стороны.

— С вершины этой башни! — прорычала Алекс. — Горящим. Спасая мою жизнь. От твоего друга, герцога Михаэля!

— Как это… по-Якобски, — сказала Жижка, ничуть не смутившись. — Для такого мрачного человека у него всегда была склонность к драматизму. Рано или поздно он накупается. Если так, то добро пожаловать к вам. Он не был осуждён ни за какое преступление. Но имейте в виду: он может быть самым опасным из них всех. — Жижка шагнула вперёд. Она была некрупной женщиной, но, казалось, заполняла собой всю комнату. Чёрная башня резких речей посреди всего этого кричащего великолепия. — Могу ли я говорить откровенно, ваше величество?

— Раз уж ты призналась в покушении на убийство, я бы не сказала, что отсутствие увёрток что-то изменит, не так ли?

— Когда нас впервые представили, я увидела отчаявшегося ребёнка, воровку и нищенку, лишённую воспитания, образования и характера, совершенно не подходящую для должности горничной, не говоря уже о императрице. Честно говоря, я подозревала, что вы сбежите при первой же возможности или предадите наше дело за корку хлеба.

Кардинал Жижка сделала длинную паузу, словно приглашая Алекс возразить. Как будто приглашая всех возразить. Никто не возразил.

Она сделала ещё шаг вперёд:

— Герцог Михаэль был змеёй. Но я знаю, как обращаться со змеями. Выбор его вместо вас был решением, которое пришло само собой.

Алекс вздёрнула подбородок, как учил её барон Рикард:

— И что вы видите сейчас?

— Происхождение можно подделать. Воспитание — усвоить. Что действительно важно, так это характер, и в этом… — Жижка внимательно посмотрела на Алекс. — Кажется, я поспешила с суждением. Я вижу женщину, которая, если прислушается к мудрым голосам и сделает мудрый выбор, вполне может вжиться в роль.

— Не говоря уже о том, что другие кандидаты были… — и Алекс пересчитала их по пальцам: разорван оборотнем, пронзён мечом на тонущем корабле, утащен в чумную яму легионом мертвецов, заморожен и раздроблен на тысячи кусков тающего мяса, и сброшен горящим с самого длинного в Европе обрыва в море.

Повисла пауза.

— Похоже, решение снова принимается само собой, — сказала кардинал Жижка, делая ещё один шаг вперёд. — Боюсь, вы осознаете, что чем могущественнее человек, тем чаще он обнаруживает, как решения принимаются сами собой. Когда мы сталкиваемся с неизбежным, нам следует, ради тех, чья безопасность и процветание зависят от нас, извлечь из этого максимум пользы.

— То есть вы предлагаете мне отложить свои чувства в сторону ради общего блага?

— Ваши слова. Но, по-моему, хорошо подобранные. — голос Жижки, безусловно, не выдавал никаких чувств, когда она сделала ещё один шаг, почти коснувшись нижней ступеньки Змеиного трона. — Откровенно говоря, ваше положение всё ещё остаётся шатким. У вас мало друзей и много соперников, а ваша империя окружена врагами. И это ещё без учёта угрозы эльфов, их безумных богов и их ужасных аппетитов, врага, перед которым даже самые храбрые должны трепетать, против которого даже самые сильные должны искать любого союзника. Только Её Святейшество, возглавляющая Европу, объединённую истинной церковью, может оказать вам необходимую поддержку.

— Вы имеете в виду свою Земную Курию, я полагаю?

— Вы проявляете мудрость не по годам.

Повисла пауза. Алекс взглянула на отца Диаса. Тот поднял брови и едва заметно кивнул. Путь, которым они сюда добрались, был далеко не из приятных. Но она знала, что они шли именно к этому с самого начала.

Воровки и императрицы. Все они должны извлекать максимум пользы из того, что им дано.

Она глубоко вздохнула и откинулась на спинку неудобного трона:

— Мы готовы рассмотреть возможность объединения церквей Востока и Запада и работать над прекращением великого раскола. — Алекс пристально посмотрела на кардинала Жижку. — Но это, нахрен, дорого вам обойдётся.

Повисло молчание, они обе злобно посмотрели друг на друга. Затем кардинал Жижка едва заметно улыбнулась:

— У Бога глубокие карманы, — сказала она.

Глава 70 «Другому — яд»

— Сиськи Спаситель, он живой!

Якобу снилось, как он падает.

Как горит.

Как тонет в пучине.

Ему снился самый конец всего сущего и холод, который наступит после.

Но даже во сне его терзала ноющая боль, и он пытался пошевелиться, но боль превратилась в пульсацию, распространяющуюся от груди к каждой конечности.

— Смотри! Он пошевелился!

— Как он мог пошевелиться, дебил, он, должно быть, утонул несколько дней… — Якоб издал недовольный хрип, но воздух не вышел, и в панике он перевернулся на живот и наполовину закашлялся, наполовину изверг обильный поток морской воды.

— Сиськи Спаситель! Он живой!

Он откинулся назад, каждый раз кашель отдавал сокрушительной болью в груди, в боку, до самых кончиков пальцев ног.

Он слышал птиц. Волны били по дереву. Пронзительный дневной свет был мучением. Но всё было мучительно. Свет, тьма, птицы, голоса.

Две фигуры стояли над ним. Ангелы, судящие его.

— Как он может быть живым? — прошептал один.

Не ангелы. Глаза Якоба начали привыкать. Рыбаки. Молодой и старый, у которого такая борода, что ею можно набить матрас.

— Это… — прохрипел Якоб, — Долгая история…

Он снова вырвал морской водой, затем откинулся назад и лежал на кренящейся палубе, пронзённый каждым вдохом, с солёным хрипом на каждом выдохе. Никогда бы больше не дышать. Вот великая надежда. Которая никогда не осуществится.

Всё ещё жив. Каждый раз, когда он приходил к этому осознанию, оно сопровождалось лёгким уколом разочарования.

Он чувствовал запах рыбы. Потому что лежал голым в склизкой куче. Пойманный в сети вместе с дневным уловом. Он бы рассмеялся, если не боль.

— Кто правит Троей? — прошептал он.

Юноша моргнул, глядя на него сверху вниз:

— Императрица Алексия.

— Хм. — Якоб откинул голову назад. Палуба скрипнула под ним. Пара белых облаков плыла по синеве. — Это хорошо.

По крайней мере, он на это надеялся.

Время покажет.

Якоб из Торна — некогда прославленный магистр Золотого ордена, некогда неукротимый чемпион императора Бургундии, некогда печально известный главнокомандующий Ливонского крестового похода — ковылял, сгорбившись, по Висячим садам в одолженных рыбацких лохмотьях, потея и ругаясь, обхватив себя руками и стараясь дышать лишь поверхностно, сквозь стиснутые зубы, чтобы полузажившие раны вокруг лёгких не причиняли ему ещё больших страданий.

Базилика казалась бледным пятном сквозь слёзы, и он остановился, не дойдя до неё. Хромая, сошёл с дороги и уткнулся лбом в ближайшее дерево. Всю свою слишком долгую жизнь он упорно плёлся назад, каждый раз ещё более переломанный, чем прежде, к местам былых поражений.

— Ты выглядишь так же, как я. — барон Рикард сгорбился на скамейке, греясь на солнышке, словно древняя ящерица. От молодого бога, который несколько дней назад шествовал по городу, кружа голову всем женским особям от прачек до бродячих кошек, не осталось и следа. Его иссиня-чёрная грива ссохлась до нескольких белоснежных прядей. Изумрудные глаза стали молочно-белыми и налитыми кровью. Кожа, белевшая словно новый фарфор, обвисла, превратившись в мешковатую седельную шкуру. Не то чтобы кожа Якоба выглядела намного лучше — опухшая и шелушащаяся от нескольких дней маринования в рассоле.

— Герцог Михаэль пронзил меня насквозь, — проворчал Якоб. — Дважды. А потом он сбросил на меня статую.

— Чтоб ему гореть в аду, — бодро прохрипел барон. — Где мы трое, без сомнения, однажды воссоединимся.

— Хотя, как именно… — Якоб ахнул от особенно сильного укола, пытаясь выпрямиться, и быстро передумал. — Мучения проклятых… будут отличаться от моего обычного утра… понятия не имею.

— Ещё вилки, пламя, и, судя по картинам, которые я видел… — барон попытался помахать рукой, но она была примотана к белой рукавице, и он сдался. — Неожиданные предметы в заднем проходе.

— Что это за… фрески с демонами… и анусами?

— Это говорит больше о художниках, чем о демонах, осмелюсь сказать. Некоторые за это хорошие деньги платят.

— За фрески с демонами?

— С невероятными предметами в анусе.

— Что одному хлеб… — простонал Якоб, опускаясь на скамью рядом с бароном, ноги дрожали, он не выдержал и плюхнулся на задницу. — Другому — яд.

На иссохшем лице барона виднелась знакомая ухмылка:

— Мы были ужасом своего времени, ты и я. А теперь смотри-ка.

— Как ни борись, время не одолеешь. Оно уничтожит любую империю, свергнет любого тирана.

Окаймлённые розовым, с красными прожилками и жёлтыми пятнами глаза барона Рикарда закатились, и улыбка исчезла с его лица:

— Слышал?

И Якоб почувствовал, как знакомая ухмылка уходит. Смерть никогда не была неожиданностью. Это преследовало его всю жизнь. Но так и не смогло его по-настоящему отпугнуть. Он подумывал уйти. Подумывал прыгнуть обратно в море. Но ему нужно было помнить о своих клятвах. Он стиснул зубы. Как приговорённый к порке, ожидающий удара плетью.

— Кто? — спросил он.

— Баптиста.

Якоб поморщился. Это было больно. Так же больно, как и любой удар клинком, который он перенёс. Конечно, он знал многих погибших. Практически всех. Но Баптиста всегда казалась такой живой.

— Что случилось? — прошептал он.

— По словам брата Диаса… — барон Рикард пожал плечами. — Она подставила шею.

— Она никогда не могла удержаться. — Якоб глубоко вздохнул и посмотрел на небо. — Всегда думал, что уйду раньше. Но я думаю так про каждого. И всегда ошибаюсь. — он кивнул на трость, висящую на спинке скамьи. — Можно мне её одолжить?

— Конечно. — Рикард закрыл глаза. — В следующий раз, когда я буду двигаться, я хочу, чтобы меня несли.

Если внутри базилики Ангельского Явления мало что изменилось за несколько столетий, почему бы за несколько дней ей преображаться? По-прежнему бесчисленные ряды скамей, бесчисленное множество образов, горьковато-сладкий запах старого ладана, тишина, в которой каждый скрип шаркающих рыбацких сандалий Якоба, каждый стук его одолженной трости рождал залп эха.

Однако было важное отличие от святилища Второго крестового похода. Одна из двух прежде вакантных гробниц не была пустой, свежеобработанный мрамор её крышки странно выделялся среди плит древних героев. Алекс стояла рядом, золото её обруча, драгоценности на пальцах и жемчуг, нашитый на платье, мерцали отблесками свечей. Когда Якоб подошёл ближе, она обернулась, увидела его, и её глаза широко раскрылись.

Он остановился, чтобы перевести дух, опираясь на трость:

— Только не притворяйся, будто никогда не видела ходячих мертвецов, — сказал он.

— Ты жив!

— Всегда… уф, — она пробежала разделявшие их несколько шагов и обняла. Ощущение, когда она сжала его, было как от нового удара мечом, и он отшатнулся, лишь героическим усилием воли удержавшись от падения вместе с ней.

— Извини! — она отпустила его, держась за перевязанную руку. — Ой. — её глаза и шея были покрыты синяками, а переносицу покрывала корка запёкшейся крови.

— Мы похожи на пару старых боевых коней, — пробормотал он, поглаживая рёбра.

— Надо было видеть того ублюдка. Ты что, часть брови потерял?

— Моя жертва Пламени святой Натальи. — Якоб приложил руку к пятнистому ожогу, который уничтожил половину брови и несколько участков бороды.

Они затихли в неловком молчании, как это обычно бывало во время любого разговора с Якобом, оба смотрели в сторону святилища Второго крестового похода. Оба смотрели в сторону новой гробницы.

— Уже слышал? — тихо спросила Алекс.

— Слышал, — ответил Якоб.

— Прими мои соболезнования.

— И ты.

Алекс откашлялась:

— Я думала заказать статую. — она фыркнула от смеха. — Представь, как она стоит там, рядом с Вильгельмом Рыжим.

— Она бы одобрила. — Якоб стиснул зубы. — Добавим этому месту немного шика.

— Жаль, её здесь нет, она наверняка умела ваять скульптуры.

— Кажется, она работала с каменщиком одно лето. Тебе стоит послать за герцогом миланским.

— Зачем?

— У него есть её портрет. Можешь использовать его как образец.

— Зачем у герцога миланского портрет Баптисты?

Якоб слегка улыбнулся:

— Долгая история. — он откашлялся и кивнул в сторону двух молодых женщин, притаившихся у аналоя. — Вижу, ты нашла новых служанок. — шатенка смотрела на образа, широко раскрыв глаза от удивления. У светловолосой девушки был хитрый взгляд, словно она гадала, сколько можно наклянчить на скамейке у ворот.

— Сироты, — Алекс наклонилась ближе и пробормотала — Я нашла их в богадельне.

— Им придётся многому научиться.

— Меньше, чем мне, когда мы отправились из Святого Города, — вздохнула Алекс. — Меньше, чем я знаю сейчас. Но, по крайней мере, мы поймём друг друга, пока будем это делать. — она подозвала светловолосую девушку со свёртком в руках. — У меня есть кое-что для тебя. — и она начала разворачивать то, что оказалось старым боевым знаменем. — В смысле, много ли мужчин могут похвастаться тем, что отдали за меня жизнь несколько раз?

Якоб догадался по форме, что внутри. Но даже он, видевший, должно быть, сотню тысяч мечей, не был готов к тому, что открылось, когда она отдернула последний кусочек ткани. Кожа ножен отполировалась до лёгкого блеска, была отделана серебром и инкрустирована драгоценными камнями. Рукоять была оплетена золотой проволокой, а навершие представляло собой священное колесо, вырезанное из какого-то блестящего камня. Никто бы с первого взгляда не усомнился в шедевре, ещё более древнем, чем он сам.

— Говорят, уголь для стали был взят из обломка колеса, на котором погибла Спаситель, — пробормотала Алекс.

— Срань господня… — Якоб протянул руку и нежно коснулся ножен. Что он мог с этим поделать? — Они прекрасны. Даже лучше меча.

— Принадлежал Иоанну Антиохийскому.

— Маршалу Трои. Он возглавил войска Льва Слепого против эльфов… в Первом крестовом походе… — и Якоб хмыкнул от удовольствия, увидев подарок за подарком.

— Так ты понимаешь, к чему я клоню. — Алекс подошла ближе. — Все говорят, рано или поздно эльфы вернутся, и они будут голодны. Мне нужен солдат, которому я могу доверять. Генерал, который возглавит новый крестовый поход. Кто лучше человека, который сражался в большинстве предыдущих?

Нужно было отдать должное Алекс, она точно знала, как это преподнести. Она прошла долгий путь от той хитрой бродяжки, которую он встретил в Небесном Дворце. Он на мгновение закрыл глаза, а затем резко открыл:

— Иногда я думаю, сколько мечей я носил. Сколько из них были моими. Я сам помогал выковать свой первый, давным-давно, когда был мальчишкой. Неказистая вещь, но я так гордился ею. Думал, другие мне никогда не понадобятся.

Якоб коснулся золотого перекрестья кончиками пальцев:

— Император Одо Бургундский подарил мне один после того, как я выиграл для него графство Шароле на турнире. Произведение искусства, рукоять в виде туловища дракона из золота, перекрестье — его крылья, глаза — два маленьких рубина. Больше драгоценность, чем оружие, но когда надеваешь его… чувствуешь себя королём. — Якоб оскалился, сжимая скрюченными костяшками пальцев рукоять меча. — Ещё был тот, что я носил, будучи папским палачом, с отпечатанными на клинке стихами из Священного Писания. Плоский кончик, остриё не нужно, и баланс совершенно не подходит для боя. Слишком длинный. Слишком тяжёлый. Но когда вынимаешь его и стоишь над осуждённым… — он вытащил меч Иоанна Антиохийского, и кусок рифлёной стали выскользнул из застёжки, отражая свет свечи, — Чувствуешь себя богом.

Он услышал, как Алекс сглотнула, и поднял взгляд. Он каким-то образом забыл о ней, и теперь она выглядела слегка испуганной. Он заставил себя убрать меч. Спрятать этот прекрасный клинок:

— Когда я впервые прибыл в Трою, я был оруженосцем не старше тебя. Жаждал увидеть эльфов. Отчаянно хотел проявить себя перед великими воинами. — он посмотрел на статую Вильгельма Рыжего и покачал головой. — Носить такой меч, вести за собой армию для такой императрицы, как ты — это было бы больше, чем тот мальчишка мог мечтать.

— Разве не поэтому ты должен сказать «да»?

Он глубоко вздохнул, расслабляя ноющие пальцы:

— Вот поэтому я должен сказать «нет».

Алекс покачала головой:

— Но мы могли бы сделать так много хорошего.

— Вот так всё и начинается. Правое дело. Добрая битва. Каждый раз я говорю себе, что всё будет по-другому. Но для меня по мере того, как битва затягивается, добро исчезает. Не успеваю оглянуться… и я сам стал дьяволом. Вот почему я поклялся служить Её Святейшеству. Вот почему я должен сдержать клятву. — и с горьким сожалением пьяницы, отталкивающего бутылку, он отпустил кончики пальцев, задержавшиеся на золотой рукояти. — Иоанн Антиохийский был великим героем.

— Так говорят.

— И кровожадным предателем.

— А?

— После Первого крестового похода он восстал против императора и попытался захватить Змеиный трон. Развязал гражданскую войну, которая была едва ли лучше, чем с эльфами. Он стал причиной тысяч смертей, проиграл, был ослеплён, изгнан и умер в нищете.

— Дерьмо. Эту часть истории обычно не рассказывают. — Алекс сморщила нос, глядя на меч. — Ну, я думаю, ты всё равно просто оставил бы его в тролле или потерял ещё как-нибудь. — она передала его своей светловолосой служанке, которая задумчиво улыбалась, глядя на украшенное драгоценными камнями навершие:

— Проверю, что меч вернулся на положенное место, — пробормотала она. Реверанс девушки был таким же неуклюжим, насколько лукавой её ухмылка.

— Очень разумно, миледи. Кто этот шутливый святой? — спросила Алекс.

Якоб обнаружил, что смотрит на образок рядом с алтарём, размером не больше его ладони:

— Святой Стефан. Покровитель воинов. Защитник отчаявшихся.

— Уместно.

— Тамплиеры прикручивали его изображение к обратной стороне своих щитов. У меня когда-то был такой, но…

— Держи. — Алекс так просто отцепила образок и протянула ему. — Ты же не уйдешь с пустыми руками, чёрт возьми.

Якоб оглядел неф:

— Ты уверена?

— Либо это, либо герцогство. Думаю, Никейский престол свободен. — она махнула маленьким образком в сторону гулкого пространства наверху, стены которого были покрыты акрами ликов святых. — И, думаю, тут ещё есть несколько, которые можно стащить.

Якоб сделал шаг к гробнице Баптисты и положил руку на крышку:

— Это должен был быть я. Давным-давно. Во время Второго крестового похода. Тогда меня могли бы похоронить здесь. С героями. Когда я ещё заслуживал этого.

Алекс пожала плечами:

— Тогда кто бы защитил меня в отчаянии?

Якоб взял у неё образок обеими руками:

— Возможно, злые люди всё ещё способны творить добро.

— Если они сделают достаточно, разве они не станут хорошими людьми?

— Может быть, — сказал Якоб. — Может быть, когда-нибудь. — потому что ей хотелось в это верить. Он совершенно не был уверен.

— Ну, есть ещё одна лишняя могила. — Алекс кивнула на место рядом с Баптистой. Последнее. — Я сохраню её для тебя. — она наклонилась ближе и прошептала — На случай, если повезёт.

Якоб рассмеялся. Он обнял императрицу Трои одной рукой и, как бы ни было больно, крепко прижал её к себе:

— Удачи, Алекс, — сказал он и, тут же отпустив её, захромал к двери.

— Думаешь, она мне понадобится? — крикнула она ему вслед.

Он не обернулся:

— Нам всем понадобится, — сказал он.

Глава 71 «Все плохие вещи»

— Так и думала найти тебя здесь, — сказала Алекс.

— Приятно. — Солнышко запрокинула голову и посмотрела на прогалины голубого неба в колышущейся листве. — Солнце сквозь листья и ветер сквозь ветви.

— Эльф, который любит растения. — Алекс села рядом с ней, и солнечные лучи скользнули по её израненному лицу. — Какая банальность.

— Дело не столько в растениях, сколько в тени. Иногда приятно просто… подышать.

Повисла тишина. Солнышко не знала, как её нарушить.

— Мы уходим, — сказала она через некоторое время.

— Знаю.

— Сегодня, скорее всего. Кардинал Жижка отвезёт нас обратно в Святой Город.

— У нас с ней… были небольшие разногласия.

— Знать кардинала Жижку — значит, не соглашаться с ней.

— Она вообще-то пыталась меня убить.

— У тебя очень хорошая компания, если это хоть как-то утешает.

— Немного. — Алекс посмотрела на неё. — Кому хочется быть одному?

Солнышко уставилась в землю. Как будто там, между её ботинками, было что-то очень интересное:

— Впечатлена, что ты ей противостояла. Императрица, наверное, может не бояться.

— Императрица всё время боится. Она просто не может этого показывать. Я пыталась… заставить её отпустить тебя, но…

— Она не согласилась. — Солнышко это совсем не понравилось. В конечном итоге казалось проще ничего не чувствовать.

— Хотела бы я, чтобы ты осталась, — сказала Алекс.

— Знаю. Но я не могу.

— Хотела бы я пойти с тобой.

— Знаю. Но ты не можешь.

Снова тишина.

— Кто теперь меня спасёт?

— Ну, если всё получится, думаю… спасать тебя больше не понадобится?

Алекс посмотрела на неё.

Солнышко исчезла и появилась у деревьев неподалёку:

— Тогда отец Диас.

— Этот дурак даже невидимым стать не может.

— Возможно, тебе придётся спасаться самой.

— Я боялась, что ты так и скажешь.

Налетел ветерок, тряхнул деревья и пронесся между ними. Такое маленькое расстояние, но как далеко они были друг от друга.

— Что, если… — Алекс облизнула губы и понизила голос до шёпота. — Они узнают… я ведь не настоящая…

— Теперь ты настоящая. Откуда бы ты ни взялась.

— Но я делала… я нехорошая…

— Не прошлое делает тебя хорошей или плохой. А то, что ты сделаешь дальше.

Алекс тихонько фыркнула:

— Эльфийка даёт императрице уроки добродетели?

— Кто-то должен, а твой исповедник трахнул оборотня.

Алекс снова тихонько фыркнула, на этот раз искренне, и Солнышко была рада, что у неё получилось, но вскоре улыбка Алекс померкла:

— Могу ли я что-нибудь… дать тебе? — спросила она. — Ты заслуживаешь… чего-то.

Солнышко задумалась. Она могла бы попросить о последнем поцелуе. У неё было чувство, что Алекс этого и хотела. Но поцелуй — это начало чего-то. Дверь к чему-то большему. Удовольствие и обещание того, что ждёт тебя на другой стороне. Поцелуй, когда знаешь, что он никуда не ведёт… чего он стоит? Всего лишь напоминание о том, чего у тебя нет. Начало истории, которая никогда не будет рассказана.

Солнышко отвела взгляд:

— Мне ничего не нужно.

— Может быть, мы ещё увидимся, — прошептала Алекс. Солнышко не хотела на неё смотреть. По её голосу она догадалась, что та немного плакала, и не хотела этого видеть.

— Может быть. — Якоб всегда говорит: «Люди редко хотят знать всю правду». И она считала, что сейчас как раз такой случай. Она встала, хлопнув себя по штанам. — Может быть.

— Это несправедливо, — резко бросила Алекс, внезапно разозлившись. — Ты рисковала всем ради меня, снова и снова! А я не могу сделать то же самое ради тебя.

— Тогда сделай это ради кого-то другого. — Солнышко эта идея понравилась. Что она может сделать доброе дело для кого-то, и он сделает доброе дело для кого-то другого, и это вернётся к ней однажды по большому кругу добра. Пока этого не произошло, но можно было надеяться. — Сделай это для всех остальных.

— Для людей, а?

— Почему бы и нет? Мне нравятся люди. — Солнышко глубоко вздохнула. — Хотела бы я быть одной из них. — Алекс уставилась на неё:

— Ты — лучший человек, которого я когда-либо встречала.

И это было по крайней мере приятно слышать. Возможно, это были самые добрые слова, которые ей когда-либо говорили. Не так много, но всё же.

— Смотри-ка, — сказала Алекс со слезами на глазах, но в то же время с улыбкой. — Ты всё-таки умеешь улыбаться.

Солнышко приложила пальцы к щёкам. Они действительно казались какими-то другими, не такими, как обычно.

— Хм, — пробормотала она. — Кто же знал?

Вигга лежала в своей клетке.

Её не тащили. Она сама заползла. Зарылась в солому, больше похожая на крысу, чем на волчицу, и лежала в темноте, не двигаясь, не говоря и не думая, и была просто мясом, причём нехорошим.

Её всю резали, кромсали и изгрызли. Рваные раны, оставленные гигантскими зубами, зашиты каким-то идиотом. Её мучили повязки, и она срывала их, потом тревожили корки, и она открывала раны, потом другой идиот снова их зашил, а потом кардинал Жижка надела на неё железный ошейник и сказала, что если она снова будет срывать повязки, то останется без своей татуированной шкуры насовсем.

Её когда-то пороли, и быть без шкуры было ужасно.

Её нога была раздолбана в хлам. Может, заживёт. Или нет. Сейчас она не могла стоять, и ей было всё равно. Она была животным и не заслуживала стоять. Она была животным, и заслуживала носить ошейник, ползать на животе в грязи и ссать там же, где лежала, на соломе, даже не откатываясь.

Баптиста была её другом, и волчица убила её. Волчица убила её, но кровь запеклась под ногтями Вигги. Во рту Вигги всё ещё чувствовался привкус её мяса. Она царапала язык, плевалась, рыдала, блевала, забивала рот соломой и снова плевалась, но этот привкус всегда был. И всегда будет.

Она не видела более ужасного и более жалкого монстра, чем объедки, выползающие из-под библиотеки, но она была ужасней и неприглядней, потому что притворялась человеком, а иногда, на какое-то время, даже обманывала себя.

Но она была тупой идиоткой, и её было легко обмануть.

Она не была чистой. Она не была безопасной. Она была так же нечиста и опасна, как и всё, чему бог, боги или кто там наверху, позволял жить. Если там, наверху, вообще что-то было.

Она начала сомневаться.

В темноте раздались голоса:

— Ей обязательно быть в клетке?

— Конечно, обязательно, отец Диас. Вы видели, что она из себя представляет.

— Волчица… это не она, ваше преосвященство. Волчица… это… проклятие!

Презрительное фырканье:

— Не обманывайте себя думая, будто её можно исцелить. Ещё до укуса она была чудовищем. Викингом, сеявшим ужас по берегам Европы, сжигавшим церкви и убивавшим монахов ради развлечения.

— Она заслуживает нашей жалости, а не ненависти…

— Она не заслуживает ни того, ни другого. Не больше, чем псы, охраняющие Небесный Дворец. Её можно сделать оружием, чтобы поражать нечестивцев, вселять праведный ужас во врагов церкви. Вот почему ей позволили жить, и только поэтому.

Язычники заковали её в клетку, морили голодом, мучили и использовали, чтобы убивать своих врагов. И Вигга теперь видела — язычники и спасённые ненавидели друг друга не потому, что были такими разными, а потому, что были так похожи.

— Ты спасла нас, — сказал Диас. Она услышала, как он приблизился, стал говорить тише. — Ты спасла меня. — она услышала, как он скользнул пальцами по прутьям. Ещё тише, почти шёпотом. — Не один раз.

— Я рада, — прохрипела она в солому. — Но я не могу спасти себя. — она не повернулась к нему. Она не хотела его видеть. Жижка была права. Её нельзя было вылечить, и она не заслуживала ни жалости, ни ненависти. Она чувствовала волчицу внутри, скулящую, требующую, чтобы её выпустили. Никогда не спящую. Никогда не сытую. Всегда, всегда скулящую, чтобы её выпустили.

— Я не безопасная, — сказала она. — Я не чистая. — она зарылась в солому и спрятала лицо. — И никогда не буду.

Когда Бальтазар несколько осторожно пробирался по трапу, он поморщился в предвкушении какой-нибудь уничтожающей колкости. Спрыгнув довольно неловко на палубу, он поднял взгляд, ожидая увидеть эту раздражающую ухмылку, блеск золотого зуба за изборождёнными шрамами губами…

Но он, конечно же, ничего подобного не увидел и больше никогда не увидит. Как часто он желал, чтобы она ушла? Теперь, когда она исчезла, её отсутствие казалось чем-то невообразимым. Он всё думал о том, что должен сказать. Репетировал, что мог бы сделать. Выстраивал всё более невероятные сценарии. Он всегда представлял себе, как одержит над ней сокрушительную, окончательную победу. Или, возможно, они поймут, начнут уважать, восхищаться друг другом. Или… кто знает что? Что-то, во всяком случае. Какой-то результат. А теперь был лишь дразнящий пролог, оборванный на полуслове, начатый, но так и не обретший завершения.

Бальтазару пришлось протереть глаза, притворяясь, будто их раздражает ветер. Ему нужно было стряхнуть с себя эти разрушительные, самодовольные, сентиментальные бредни. Он был одним из ведущих некромантов Европы, ради всего святого, мастером тайн смерти! Почему одна-единственная смерть так сильно его расстроила?

Он сжал кулаки и втянул в себя солёный воздух. В прошлом он всегда презирал море. Он всегда презирал любые запахи, кроме тяжёлых миазмов кладбища, но его отношение к этому, как и ко многому другому, претерпело радикальную перемену за последние месяцы.

Он был заново созданным человеком, воодушевлённым новой целью! Теперь он понял, что за долгие годы учёбы сам себя умалил. Он ограничивал свой потенциал узкой завистью и стеснёнными амбициями. Но служение Папе — вот парадокс, достойный какого-нибудь античного философа — освободило его от добровольного заточения. Теперь он был готов расти! Мир изобиловал возможностями, и он был полон решимости устремиться вперёд, чтобы воспользоваться ими! Он подошёл к Якобу из Торна, прислонившемуся к поручню корабля с тем самым вечно страдальческим выражением:

— Когда же Её Святейшество поручит нам ещё одно задание?

— Когда ей понадобятся наши таланты, — проворчал древний рыцарь. — Путь обратно в Святой Город займёт как минимум две недели. Может, и три.

— Но не бойтесь! — кардинал Жижка последовала за Бальтазаром по трапу на палубу, а двое дюжих слуг помогали ей с багажом. — Вы будете путешествовать с шиком.

— В самом деле, ваше преосвященство? — спросил Бальтазар.

— Лучшая каюта уже подготовлена.

— Правда? — он и представить себе не мог, что другие, и меньше всего сама глава Земной Курии, так охотно вознаградят его за перемену в сердце. — Тогда, в духе сотрудничества, я хочу поделиться важной информацией! Прошу прощения, что, учитывая события… связанные с Баптистой… — у него перехватило горло. Он ударил себя в грудь и упрямо продолжил. — До сих пор казалось, что момент неподходящий, но это откровение, касающееся леди Северы…

— А, та, которая ускользнула, — сказала Жижка.

— В самом деле, совершенно удивительно…

— Та, которую ты упустил, — сказала Жижка.

Бальтазар неловко откашлялся:

— Полагаю, вы захотите услышать…

— Тогда тебе следует быть как следует одетым, пока ты мне рассказываешь.

Лицо Бальтазара вытянулось, когда старший из двух слуг, которых, как он теперь понял, точнее было бы назвать тюремщиками, с некоторым усилием достал набор мощных железных кандалов с рунами, грубо выбитыми на чёрном металле браслетов. Руны сдерживания и контроля. Путы, призванные помешать колдунам использовать магию. Или, разумеется, магам.

— Руки, — проворчал мужчина.

Бальтазар изо всех сил старался изобразить вялую улыбку:

— В этом нет необходимости.

— Но есть целесообразность, — сказала Жижка.

— Ваше преосвященство, пожалуйста! — Можно мне говорить кратко?

— Ты умеешь говорить кратко?

Бальтазар фальшиво хихикнул. Даже после всех недавних триумфов, казалось, он не мог этого избежать, когда нервничал:

— Я пришёл к глубокому осознанию, ваше преосвященство. Можно сказать, к прозрению! Должен признаться, по пути из Святого Города я трижды пытался — и трижды безуспешно — освободиться от пут Её Святейшества. В последний раз, у группы стоячих камней близ Никшича…

Якоб резко вздохнул, и Бальтазар понял, когда Жижка ещё сильнее прищурилась, что призыв герцогини Ада может не очень понравиться высокопоставленному представителю духовенства:

— Ну, э-э… не будем зацикливаться… на конкретных доказательствах, но я убеждён, что Папа Бенедикта — это и есть второе пришествие Спаситель!

Его признание не вызвало той радости, на которую он надеялся. Жижка глубоко вздохнула и, глядя на Якоба из Торна, приподняла бровь:

— Наш некромант обрёл веру?

— Вера не обязательна, ваше преосвященство! Я — человек разума, и именно разум привёл меня к этому выводу! Меня больше не нужно принуждать служить Её Святейшеству!

— Потому что ты трижды пытался разорвать её связывание и трижды потерпел неудачу.

— Именно! — Якоб снова резко вздохнул. — Ну, нет… не поэтому. — в василисковом взгляде Жижки было что-то такое, что мешало Бальтазару удержаться на плаву. Он встречался с обнажёнными мечами, которые казались ему менее тревожными. — Но потому что… я буду служить ей добровольно. Видите ли, я, возможно, всю жизнь искал предназначение. Миссию. Дело, к которому можно применить свои таланты! — он улыбнулся. Жижка — нет. Он пока не получил никаких доказательств, что она способна на это. — И какая же может быть цель выше, чем служить самой дочери Бога?

Глаза Жижки не сузились ни на йоту:

— Наконец-то, — сказала она, — мы нашли общий язык.

— Я так и знал! — ответил он, улыбаясь шире.

— Молодец. — она помахала тюремщикам. — А теперь отведите его в клетку.

Бальтазар стоял, открыв рот. Старый тюремщик протянул тяжёлые кандалы.

— Руки, — проворчал мужчина.

— Ваше преосвященство, пожалуйста! Клетка действительно не нужна…

— Необходима, целесообразна, удобна. — Жижка нетерпеливо отмахнулась от него, словно даже это было больше, чем он заслуживал. — Не в этом дело. Твоё место — в клетке.

Старший тюремщик защёлкнул браслет на запястье Бальтазара с неумолимым скрежетом замков. Младший бесшумно шагнул вперёд, убедившись, что они надёжно закреплены. Бальтазар уже чувствовал это воздействие. Чувства внезапно притупились, как будто с магической точки зрения его погрузили под воду.

— Ты — еретик, Бальтазар Шам Ивам Дракси, — сказала Жижка. — Тебя рассмотрел, судил и приговорил Небесный трибунал. Ты — призыватель демонов и болтающий с мёртвыми.

— Я действительно должен возразить против болтающего…

— За совершённые тобой преступления — преступления против самого Бога — не может быть искупления, кроме смерти и ада.

Другой браслет с лязгом защёлкнулся, и притупляющее действие усилилось.

— Я думал, Спаситель радуется искуплению грешника… — пробормотал Бальтазар.

— Спаситель может, — сказала Жижка, отворачиваясь. — Но не Она держит тебя на поводке.

Бальтазар издал нечто похожее на вопль отчаяния, когда его с совершенно ненужной силой швырнули на солому, ворота с грохотом захлопнулись за ним, ключи повернулись в нескольких замках, а затем трюм погрузился в почти полную темноту, когда люк захлопнулся.

Не просто клетка, а угнетающе маленькая, выстланная грязной соломой, глубоко в тёмном трюме. «Чтоб их всех!» — прорычал он, ударил кулаком по полу и тут же пожалел об этом, а затем вздрогнул, услышав, как что-то шевельнулось, всмотрелся в густые тени:

— Кто там?

— Всего лишь я, — раздался хрип барона Рикарда. Кажется, когда его глаза привыкли к темноте, Бальтазар заметил слабый блеск пары древних белков.

— И я. — бледные пальцы показались в проблеске света, нежно обхватив прутья решётки напротив. Кусок бледного, покрытого струпьями костлявого лица и огромный глаз, обрамлённый синяком. Солнышко кивнула в сторону. — И Вигга.

— Уф, — раздался хрип. Почти всхлип.

Бальтазар не питал к ней злобы за смерть Баптисты. Она была беспомощна перед своей природой. Он винил продажных кардиналов, малолетнюю Папу, всю прогнившую церковь! Которой он и отомстит!

— С нами обращаются, как со скотом, — прорычал он, облизывая ссадины на костяшках пальцев. — Хуже, чем со скотом. После всего, чем мы пожертвовали! Они держат нас в темноте! В клетках!

— Куда же мне ещё идти? — тихо спросила Солнышко, убрала пальцы от прутьев, отступила в тень и исчезла.

— Меня нужно посадить в клетку, — услышал он бормотание Вигги. — Так всем лучше.

— Как хотите, долбанные слуги! Но Бальтазар Шам Ивам Дракси не будет просто лежать и терпеть!

Где-то в темноте барон устало фыркнул:

— Конечно, терпи стоя. Но ты вытерпишь, обещаю.

— Нет… — прошептал Бальтазар. Какой достойный практик не хранит свои самые сокровенные тайны? К счастью, истинная личность леди Северы оставалась тайной, известной только ему. — Нет… — он начал улыбаться. Связывание воздействовало на душу, а кто знал о ней больше, чем владычица тайны, перенесшая свою душу в другое тело? — Я найду способ освободиться… — если бы он мог передать ей сообщение, заручиться её помощью, возможно, вместе с ней, колдуньей её талантов, магом его… — Я разорву связывание.

Если ему придётся разрушить столпы творения, он найдёт способ. Он сдержал едкую отрыжку и стиснул прутья так крепко, что заныли костяшки пальцев. «Клянусь!»

Якоб стиснул кулаки на обветренном поручне так крепко, что заныли костяшки пальцев. Порой казалось, если бы ему хоть на мгновение не было больно, он бы сам причинил себе боль. Он нахмурился, глядя на город. Пламя святой Натальи мерцало в вечернем свете, отбрасывая слабый отблеск на их след.

— Неужели нам действительно нужно держать их в неведении? — прорычал он.

— Конечно. Ты забыл, кто они, Якоб. — Жижка взглянула на него. — Я начинаю подозревать, что тебе нужно напомнить о многом.

— Могло быть и хуже. — не про каждое из его дел за все эти годы можно было такое сказать. — Троя когда-то была надёжным оплотом против эльфов. Я видел это. С правильным лидером она снова станет.

— О, я полностью согласна, — губы Жижки изогнулись. — Вот почему я хотела поставить надёжного правителя. И предсказуемого правителя. Того, кто положит конец великому расколу и воссоединит церкви Востока и Запада. Император Михаэль превосходно послужил бы нашим целям.

— Это не было условием, на котором Её Святейшество привязала его, — проворчал Якоб.

Жижка с отвращением прошипела:

— Для человека, давшего клятву честности, ты стал очень велеречивым, а для человека, давшего клятву бедности, твоя надменность поразительна. Если бы не клятва воздержания, можно было бы подумать, что ты пьян. Кардинал Жижка скривила рот и сплюнула в море. — Её Святейшество, которой, не будем забывать, всего десять лет, просила тебя короновать Алексию. С этим я тебя поздравляю. С этим и ни с чем другим, потому что всё, последовавшее за этим, было твоим личным проектом, который свёл на нет годы тщательного планирования. Знаешь, в чём твоя проблема, Якоб из Торна?

— Меня прокляла ведьма, и я не могу умереть?

— О, давай конкретнее. Тебя прокляла твоя возлюбленная, и ты не можешь умереть. — кардинал Жижка подошла ближе, пристально глядя на него. — И вот ключ к разгадке! Несмотря на все твои шрамы, весь твой горький опыт, весь твой декларируемый цинизм, тебе до сих пор совершенно не хватает тринадцатой добродетели. Ты остаёшься неисправимым романтиком.

Искушение перекинуть главу Земной Курии через фальшборт в бурлящее море было очень велико. В молодости Якоб, вероятно, так бы и поступил, и гори огнём все последствия. Но за долгие годы он научился противостоять искушениям. Он не отпустил ноющие кулаки, сжимая перила.

— Как всегда, прагматикам среди нас предстоит соединять обломки, оставленные идеалистами. — Жижка презрительно отвернулась. Обратно к Трое, уже исчезающей вдали. К прошлому. — Ты бы не хотел, чтобы я стала твоим врагом, Якоб из Торна.

— Конечно, нет, ваше преосвященство. — Якоб смиренно склонил голову, поморщившись от боли в шее, когда выпрямлялся. Затем он поймал её взгляд. Он не отвёл его. Он убедился, что не осталось недопонимания. — Но вы были бы не первой.

— Я побеспокоила?

Брат Диас обернулся и увидел Алекс в дверях. Или отец Диас обернулся и увидел императрицу Алексию. Он подозревал, что потребуется время, прежде, чем он привыкнет:

— Вовсе нет. — он махнул рукой в сторону витража. — Я просто… разговаривал со Спаситель.

— Многое сказала в своё оправдание?

— Не больше обычного. Но Она — прекрасный слушатель.

— Это у вас общее. — она замешкалась на пороге. — Можно войти?

— Конечно! — отец Диас встал, подняв руки, охватил взглядом часовню. Он уже провёл здесь гораздо больше времени, чем в своём предыдущем приходе в Небесном Дворце, и ему это место очень нравилось. Возможно, по размерам и убранству оно и было скромным, но он прикинул, что здесь его шансы быть изжаренным огненным шаром или высосанным досуха вампиром, или утопленным в гигантской склепе были гораздо ниже.

Его шансы совокупиться с оборотнем, если уж на то пошло, были близки к нулю. Он откашлялся, приглашая Алекс войти.

— В конце концов, это ваша часовня.

— Люди постоянно так говорят, — сказала она, входя в дверь. «Мои покои. Мой дворец. Мой город». Когда растёшь ни с чем, трудно думать о чём-либо как о своём. Не говоря уже об империи.

— Без сомнения, это произойдёт. Вы всегда казались мне способной ученицей.

— У меня были хорошие учителя. — она провела пальцем по подлокотнику одного из высоких стульев, приставленных к стене, и одобрительно кивнула. — Ты вытер пыль.

— «Чистая часовня — чистая душа», — всегда говорил мой настоятель. Не то чтобы он сам часто прибирался. Судя по состоянию этого места, у меня складывается впечатление, что ваша предшественница не уделяла много времени молитвам.

— Евдоксия? Вероятно, не больше, чем я. В конце концов, я выросла в Святом Городе. Никто из местных не ходил в церковь. Разве что стащить пожертвования с тарелки.

— Что может быть благороднее, чем избавиться от посредников и передать деньги напрямую нуждающимся?

— Я всегда так и говорила, — Алекс усмехнулась на мгновение, но улыбка быстро исчезла, оставив её в задумчивости. — Так… они ушли?

— Я наблюдал за их кораблем из окна. — ещё одна белая полоса на тёмном море. — На самом деле, я уговорил Якоба передать письмо.

— Наконец-то тебе удалось его отправить!

— Просто короткая записка матери. Рассказал ей, где я. Как всё обернулось.

— Что она подумает? Когда услышит, что ты — священник императрицы?

Брат Диас на мгновение задумался, а затем поднял брови:

— Знаете… мне кажется всё равно.

Алекс серьёзно смотрела на витраж:

— Хотела бы я… чтобы мы могли сделать для них больше.

— Мы можем помолиться об их искуплении, — он понизил голос. — Возможно, пока надо молиться за своё.

— Значит, они не за пределами этого?

— Не верю. Даже если и за пределами. Кто же без греха, в конце концов?

— Не я, это уж точно. — Алекс на мгновение нахмурилась, глядя в пол, затем подняла руки и схватилась за голову. — Что я знаю об управлении долбанной империей?

Брат Диас, вероятно, осудил бы этот выбор слов, но отец Диас приберёг осуждение для действительно важных случаев:

— Управление империей — это вряд ли работа императрицы, — сказал он.

— В чём же тогда её работа?

— Выбирать людей, которые будут управлять за неё. По моему скромному мнению, Её величество уже сделала один превосходный выбор. — отец Диас похлопал по бугорку на груди, где покоился флакон. — Я буду молиться святой Беатрикс, чтобы она продолжала направлять вашу руку.

— Удивляюсь, что ты всё ещё молишься ей. После всего, через что мы прошли.

— Больше, чем когда-либо! Она спасала, правда? Сколько раз мы смотрели смерти в лицо? И вот мы стоим, оба укреплённые нашими испытаниями, оба направлены туда, где можем сделать… что-то хорошее. Если вы не видите в этом божественную руку…

— Божественную? — Алекс выглядела совсем не убеждённой. — Святая Беатрикс не спасла нас в гостинице. Это сделал оборотень. Помнишь?

Отец Диас сглотнул, и его сердце внезапно заколотилось почти болезненно:

— Не самая простая ситуация.

— И святая Беатрикс не спасла нас в монастыре. Это сделал некромант.

Отец Диас подумал о чумной яме, и холодный пот заколол на пояснице:

— Ещё один момент, задержавшийся в памяти.

— Святая Беатрикс нырнула в Пламя святой Натальи, чтобы спасти меня? Нет. Это был проклятый рыцарь.

— Признаю…

— И в снастях того корабля, и в раздираемой войной глуши, и в тайных ходах этого дворца святая Беатрикс рисковала всем ради меня? Нет. Это была… — её голос дрогнул, но через мгновение она взяла себя в руки. — Предположительно враг Божий.

Повисло молчание, пока отец Диас обдумывал эти факты:

— Должен признать… софистика никогда не была моей сильной стороной. Честно говоря, я больше склонен к цифрам, но… возможно, оборотень, некромант, проклятый рыцарь и даже враг Божий… — это инструменты, которые выбрала святая Беатрикс?

— Святая послала отряд дьяволов, чтобы превратить воровку в императрицу?

— Ну, если свести к необходимому минимуму… — отец Диас на мгновение задержал руку на флаконе. Затем отпустил и пожал плечами. — Похоже, это всё, что нужно.

Глава 72 «День святой Табиты»

Наступил четвёртый день месяца Щедрости, и мать Беккерт прибыла раньше времени на аудиенцию к Её Святейшеству Папе.

— Да помилует Бог их души, — пробормотала она, очерчивая круг, когда карета столкнулась с вереницей рыдающих бичующихся, спины которых были залиты кровью, а лица — слезами восторга. Они хлестали себя на повозке под знаменем, на котором было написано просто: «Раскайтесь». Не было нужды говорить, в чём именно призывали раскаяться.

Ибо разве не все мы грешники?

Дверца кареты с грохотом распахнулась, и шум молитв, торговли и призывов к щедрости, а также вонь благовоний, переполненной канализации и близлежащего рыбного рынка мгновенно утроились, когда в неё сел молодой человек. Он был высоким, стройным, в яркой одежде и, как с удивлением поняла она, когда он повернулся, очень красивым.

Мать Беккерт не доверяла красивым людям. Они слишком привыкли, что им всё сходит с рук.

— Очень жаль. — он говорил с акцентом богача. Но как она догадалась, этот акцент у него не с детства. — Не думал, что придётся с кем-то делить карету.

— Ты знаешь церковь, — сказала мать Беккерт. — Вечно гонятся за экономией.

Он устроился напротив неё, вытирая пот со лба, и карета шатко поехала дальше с черепашьей скоростью, которая была максимальной скоростью движения в Святом Городе.

— Вы тоже направляетесь в Небесный Дворец?

— Говорят, все туда направляются, — сказала мать Беккерт, — Знают они об этом или нет.

— Надеюсь, мы не опоздаем. Улицы кишат людьми!

— Толпа собралась на День святой Табиты. Список её зарегистрированных чудес официально зачитывают со всех кафедр. — мать Беккерт пожала плечами. — Но это же Святой Город. Каждый день — день памяти как минимум одного святого, и все вечно опаздывают. Они переносят все встречи, чтобы это учесть.

— Знакомы с этим местом?

— Была. — она поморщилась, словно учуяла нехороший запах. В конце концов, это же Святой Город. Всегда можно учуять что-то нехорошее, особенно в разгар лета. — Я потеряла к нему вкус.

— А теперь он вернулся?

— Ни в коем случае. — она нахмурилась, глядя в окно на изнывающую толпу. — Кардиналы, — пробормотала она. — Так называемые спасённые. Они превратили его в самое нечестивое место на земле Божьей.

Над городом разносился звон колоколов полуденной молитвы, начинавшийся с одного-двух прерывистых звонов у придорожных святилищ, перерастающий в диссонирующий звон, когда каждая часовня, церковь и собор добавляли свой неистовый звук, яростно соревнуясь за то, чтобы заманить паломников к своим дверям, на скамьи и к тарелкам для сбора пожертвований. Если бы кто-то построил гигантскую машину для обирания верующих, это выглядело бы точно так же.

Красивый молодой человек откашлялся и помахал воротником свободной рубашки:

— Жарко даже для этого времени года, — заметил он с той нервной потребностью, которая свойственна некоторым людям — заполнить тишину.

Мать Беккерт провела большую часть своей жизни в молчании, и ещё большую часть при экстремальных температурах. Неся слово Спаситель в тёмные уголки мира за пределами карты. В душные джунгли Афри́ки и горы Норвегии, где снега никогда не тают, да, даже в Новгород, где она купалась в ледяных водах реки к изумлению местных жителей и просила на их родном языке принести ещё льда. Жара очищала тело, холод обострял разум. Чем сильнее были телесные недуги, тем чище становилась её вера.

— Я попривыкла к суровой погоде, — сказала она.

— О? Откуда вы приехали?

— Из Англии.

— Примите мои соболезнования.

— Не вини их, они не знают лучшей жизни. А ты?

— Из Александрии.

— Ты не похож на александрийца. — он улыбнулся, обнажив серебряный зуб. — Я — дворняжка. У меня нет двух прадедов из одной страны. Я отовсюду и из ниоткуда.

— А что ты делаешь, когда ты везде и из ниоткуда?

— Немного этого. Немного того. — он протянул руку, ногти на которой, казалось, были аккуратно подпилены. Меня зовут Карузо.

Она посмотрела на его руку, затем на его улыбку. Без сомнения, он считал себя особенным. Большинство людей так считают. Но она заглянула ему в самую душу. Большинство людей одинаковы, стоит только снять внешние слои:

— Но, полагаю, есть и другие, — сказала она.

Он улыбнулся чуть шире:

— Если нужно.

Она крепко сжала его руку:

— Я всегда останусь матерью Беккерт.

— Немка?

— Если вывернуть мои кишки, там будет клеймо «Отлито в Швабии».

— Как лучшие доспехи.

— Только прочнее.

— Надеюсь не увидеть ваши кишки вывернутыми!

Мать Беккерт фыркнула и снова посмотрела в окно:

— Поживём — увидим.

Карета медленно пробиралась по узкой площади, жаркой, как печь, оживлённой, как бойня, и грязной, как сортир. С одной стороны виднелось расписное ограждение, битком набитое нищими с лицензией и липовый эшафот, на котором дети сжигали соломенные чучела эльфов под одобрительные возгласы зрителей. С другой стороны толпами выходили проститутки, надувая накрашенные губы и выставляя напоказ обгоревшие конечности полуденному жару.

— Никогда бы не подумала, — пробормотала она, — Но проституток здесь, пожалуй, больше, чем где-либо.

— Осуждаете проституток? — спросил он с лёгкой улыбкой.

Возможно, он просто ошибся. Но возможно, просто насмехался над ней. Что касается самой матери Беккерт, то она давно отказалась от любого тщеславия, но насмехаться над священницей — значит насмехаться над верой, а насмехаться над верой — значит насмехаться над Богом, и это уже нужно пресекать в зародыше. Она пристально посмотрела ему прямо в глаза, не моргая и не отводя взгляда.

Так же, как она однажды посмотрела в глаза обвиняемому, словно уже видела в них истину и желала лишь подтверждения.

— Моя мать была проституткой, — сказала она. — Очень хорошей, судя по всему. И очень хорошей матерью. Глупо судить о человеке только по его профессии. Как язвы у чумного, проститутки — это симптом, а не болезнь. Они лишь удовлетворяют желание. Меня беспокоит масштаб этого желания, этой болезни. Особенно здесь, в Святом Городе, среди руин древней империи Карфагена, в тени тысяч церквей, в эхе благословенных колоколов, где все взоры должны быть обращены к небесам. — она наклонилась к нему, не отрывая от него взгляда, не моргая и не отводя глаз. — Скажите мне, мастер Карузо, какой грех Спаситель не может простить? — он начал выглядеть немного неловко, что говорило о его стойкости. Большинство пробормотали бы извинения гораздо раньше и сжали бы губы до конца поездки.

— Что ж, признаюсь, я не теолог…

— Человек, который немного разбирается во всем, должен быть и немного теологом, не так ли? Спаситель может простить любой проступок, честно осознанный и искуплённый. А значит, нечестность — единственное преступление, которое не может быть прощено. — она оскалилась, выплюнув это слово. — Лицемерие, мастер Карузо. Притворство, будто ты лучше, благороднее, святее, чем ты есть на самом деле… это, безусловно, худшая из нечестностей. Именно это я не одобряю.

Повисло молчание. Она позволила ему затянуться, пока не решила, что насмешек больше не будет:

— Так скажи мне. Что приводит человека отовсюду и из ниоткуда в Святой Город? — хотя у неё уже были подозрения.

— Ну что ж… — он вытащил письмо и поднял. Тонкая бумага, большая печать из алого воска, скреплённая скрещенными ключами папства. — Меня вызвали. Её Святейшество.

— Возможно, у тебя назначен приём у Её Святейшества, — сказала мать Беккерт, — но встреча будет с кардиналом Жижкой.

— Главой Земной Курии? — он моргнул. Испугался и возбудился одновременно. Испугался и возбудился сильнее, чем если бы встреча была с самой Папой, что говорило о многом, и не в хорошем смысле. — В письме упоминается замена кого-то, но… не сказано, кого именно.

— Жижка всегда любила свои тайны.

— Вы знаете её преосвященство?

— С тех пор, как мы были детьми. Мы делили келью в семинарии.

— Старые друзья, значит?

Мать Беккерт усмехнулась. Она смеялась нечасто, но это было слишком:

— Мы презирали друг друга с момента нашей встречи. И восхищались друг другом. Потому что каждая из нас состоит из того, чего нет в другой. Но мы знаем — то, что есть у другой, должно быть у церкви. Жижка — как море. Вечно голодная, никогда не насыщающаяся. Вечно текучая, уступчивая, приспосабливающаяся, коварная, как прилив. Если её принципы встанут на пути, она создаст новые.

Карузо сглотнул. Возможно, его шокировало, что самую могущественную женщину Европы так небрежно оскорбили:

— Она, наверное, политик…

— Её благословение и её проклятие.

— А вы другая? — она снова пристально посмотрела на него. Так же, как когда-то пристально смотрела на осуждённого, когда произносила приговор:

— Я — скала, о которую разбивается вода. В этом моё благословение. — она глубоко вздохнула. — И моё проклятие.

— С годами… море разбивает скалу.

— О, я прекрасно осведомлена. Жижка послала и за мной тоже. — и она вытащила письмо двумя пальцами и подняла его. — На замену.

— На замену кому? — акцент Карузо слегка изменился от нетерпения. Уловила ли она под ним намёк на что-то простонародное и немецкое?

— Она не сказала. Но я догадываюсь. Она хочет, чтобы я вернула свой старый приход. Часовню. В Небесном Дворце.

Карузо нахмурился:

— Сомневаюсь, что в часовне найдётся применение моим талантам.

— Будешь удивлён. — Мать Беккерт глубоко вздохнула. Она отбросила и страх, и тщеславие, но всё ещё не решалась назвать её. Как будто, пока слово не произнесено, можно уклониться, но, как только оно названо, всё становится неизбежным. — Это — Тринадцатая часовня, — тихо сказала она, уже зная его ответ.

— Разве в Небесном Дворце не двенадцать часовен? Двенадцать часовен, посвященных Двенадцати Добродетелям. — мать Беккерт улыбнулась, увидев, что была права, и откинулась назад, позволив карете встряхнуть её:

— Ты, возможно, знаешь кое-что об этом, мастер Карузо, и кое-что о том. Но насчёт добродетелей… — она снова посмотрела на толпу за окном. На паломников. И проституток. — Тебе ещё многому предстоит научиться.

Content

Джо Аберкромби
Дьяволы

Часть I «Худшая принцесса на свете»

Глава 1 «День Святого Эльфрика»

Глава 2 «Вот как это бывает»

Глава 3 «Тринадцатая добродетель»

Глава 4 «Большая удача»

Глава 5 «Стадо паршивых овец»

Глава 6 «Рождённая в пламени»

Глава 7 «Как в начале одной плохой шутки»

Глава 8 «Каждому нужно за что-то держаться»

Глава 9 «В гостинице нет места»

Глава 10 «Ярость»

Глава 11 «Хорошее мясо»

Глава 12 «Императрица или покойница»

Часть II «Лучшие монстры»

Глава 13 «Лучший выбор из плохих»

Глава 14 «Благословенная с натяжкой»

Глава 15 «Увидеть Святую Землю»

Глава 16 «Излишки»

Глава 17 «Как лакомство»

Глава 18 «Чистая не чистая»

Глава 19 «Побольше об этих клёцках»

Глава 20 «Не улыбаться в монастыре»

Глава 21 «Каждый дом — остров»

Глава 22 «Магия хороших манер»

Глава 23 «Говорящие головы»

Глава 24 «Кругами»

Глава 25 «Ничего, кроме правды»

Глава 26 «Слишком хлопотно»

Глава 27 «Жадность»

Глава 28 «Огонь на воде»

Глава 29 «Готово»

Глава 30 «Достаточно и ничьей»

Часть III «Пути напрямик, окольные пути»

Глава 31 «Странные соратники»

Глава 32 «Не в первый раз»

Глава 33 «Склонны к беспорядкам»

Глава 34 «Укус монаха»

Глава 35 «Текущий набор врагов»

Глава 36 «Наше божественное призвание»

Глава 37 «Не в ту сторону»

Глава 38 «С другой стороны»

Глава 39 «Знаменитый голубь мира»

Глава 40 «Лазейка»

Глава 41 «То, чего не можешь изменить»

Глава 42 «Великолепный случай»

Глава 43 «Моя жадность — это голод»

Глава 44 «Последние времена»

Глава 45 «Щедрые жертвователи»

Глава 46 «Телега в болоте»

Глава 47 «Обеты»

Глава 48 «Гордыня»

Глава 49 «Ещё один последний бой»

Глава 50 «Ангел Трои»

Глава 51 «Чудодейственное лекарство»

Часть IV «Пламя святой Натальи»

Глава 52 «Конечная остановка»

Глава 53 «Сражаться с гигантами»

Глава 54 «Реки в небе»

Глава 55 «Прежде, чем вы попросите»

Глава 56 «Призраки завтрашнего дня»

Глава 57 «Почти рай»

Глава 58 «Чистота внутри»

Глава 59 «Прекрасный компромисс»

Глава 60 «Не ничто»

Глава 61 «Меч и книга»

Глава 62 «Столь многому надо соответствовать»

Глава 63 «Злые друзья»

Глава 64 «Язык насилия»

Глава 65 «Та сторона и обратная»

Глава 66 «Выпускайте остатки»

Глава 67 «Война в миниатюре»

Глава 68 «Неприемлемое поведение»

Глава 69 «Глубокие карманы»

Глава 70 «Другому — яд»

Глава 71 «Все плохие вещи»

Глава 72 «День святой Табиты»