Мила Дуглас

Соленый ветер Ле Баркарес

Глава 1: Баркарес. Июльский вздох.

Жара ударила в лицо, как пар от кипящей воды. Водитель помог достать чемоданы из прохладного салона такси. А я втянула в легкие средиземноморский воздух. Боже, этот воздух! Густой, тягучий, пропитанный терпким ароматом раскаленных пальм и соленой остротой моря. Соль щипала губы, мгновенно оседала на коже, стягивая её. Я зажмурилась и вдохнула полной грудью. Первый глоток Ле Баркареса – лечащий бальзам и острый укол одновременно.

– Живи. Почувствуй снова вкус жизни, – слова прозвучали во мне ощущением. Я открыла глаза.

Море. Нестерпимое, слепящее синее. Оно играло всеми гранями синевы. В чистом виде морская бесконечность. Далёкий вал поднимался синей стеной, пока гребень не рассыпался пенным кружевом у самых ног купальщиков. Шипение. Шуршащий отлив. Ритм древнее самого времени. Солнце било в упор, превращая поверхность моря в колышущееся поле жидкого золота в гранях сапфира. Миллиарды бликов плясали, уводя взгляд к зыбкой черте горизонта. Глубокий гул водной массы обрушился на меня, вибрируя в костях, – вечный монолог стихии.

Эта сияющая гладь у берега обманчива. Я знала. Шагни глубже – и холодные струи обовьют лодыжки с цепкостью, обещающей больше. А там… там синева сгущалась до чернильной, становилась тяжелой, бездонной, буквально вытаскивая тебя на картины Айвазовского. Там таились глубины, где свет гаснет. Прекрасные. Равнодушные. Я чувствовала, как подкатывает знакомый холодок страха, пробегая мурашками по спине. Глубина. Она была здесь, физически ощутимая. Моя старая спутница, вернувшаяся с удвоенной силой после… Я отвела взгляд, уцепившись за берег. Белые домики – кубики сахара, зелень кедров и пальм, буйство бугенвиллий. Средиземноморская идиллия из маминых книг.

– Как мы мечтали сюда вместе, мам…, – щелчок в сознании. Запах больничного антисептика, лекарств и безнадежности перебил соль и песок. Хоспис. Тиканье часов. Ее рука в моей – легкая, уже почти невесомая, как пучок сухих прутиков:

– Анечка… не плачь… Больно, ох как больно…

Леденящая беспомощность. Я не могла остановить неизбежное. Только держать эту хрупкую руку, слушать редкий ритм дыхания. И тогда, в самый черный миг, внутри щелкнуло. Жестко. Окончательно: жить. Так отчаянно жить!

Мама угасла в феврале, под вой метели. А я… Продиралась сквозь бумаги, продавала нашу квартиру, покупала билеты с тремя пересадками. Одна. Потому что терять было нечего. Потому что жизнь у меня одна. И потому что ее последний шепот, уже на грани тишины, жгли меня раскаленными углями: «Живи, Аня. Чувствуй жизнь. Радуйся… каждой секунде… Перестань бояться… Помнишь, как ты боялась глубины в детстве, после того случая? Не дай страху снова украсть у тебя море…».

Именно это привело меня сюда. В Ле Баркарес. На шесть месяцев. Временное пристанище, пока ищу свой дом на этой земле, купленный на деньги от нашей с мамы квартиры. И противостоять главному страху. Тому, что вернулся, как тень горя. Боязни глубины. Талассофобия[1]. Мама знала. Помнила тот ужас, как я наглоталась воды, когда меня спасли из моря. И велела перестать бояться.

Я повернулась к дому, тяжело вздохнув. «Дом для отдыха на берегу Средиземного моря» – гласило объявление. Небольшой, белоснежный, с терракотовой черепицей и синими ставнями. Но время и солнце оставили следы: облупившаяся штукатурка, перекошенные ставни, сад, превратившийся в джунгли из дикого винограда и колючек. Запустение. Как будто дом затаился в ожидании.

Тень у калитки шевельнулась. Агент, мсье Рено, маленький, юркий, с вечно влажным лбом, подошел, улыбаясь слишком широко.

– Мадмуазель Анна! Bienvenue! Прекрасный день для заселения!

Он суетливо вручил тяжелый старомодный ключ.

– Вот. Прекрасного отдыха! Вода, свет – подключены. Газ… плита газовая, баллон нужно заправить, хозяин поможет…

Я кивала, оглядывая дом, густые заросли, скрывающие соседний участок. Влажные ладони вытерла о джинсы.

– Спасибо, мсье Рено.

Он замялся, покопался в портфеле.

– Ах да… Вторая половина дома… она занята. Хозяином. Мсье Этьен Дюран.

Рено нервно оглянулся на заросли, понизил голос.

– Он… редко появляется. Почти всегда на своей верфи или в море. Ночью бывает, но редко. Очень… тихий. Незаметный. Так что не беспокойтесь!

Риелтор махнул рукой, но его глаза избегали моих, а в голосе сквозила натянутость. Что это предостережение? Или просто дискомфорт от жары?

– Хорошо, – ответила я, стараясь быть спокойнее, чем себя чувствовала внутри.

Хозяин редко появляется. Значит, буду одна. По-настоящему. Это должно было помочь. Но его слова и этот беглый взгляд оставили не пустоту, а щемящее чувство настороженности. Ощущение, что за буйной стеной зелени скрывается не просто стена, а чье-то молчаливое присутствие.

Риелтор уехал. Пыль от «пежо» осела на раскаленный асфальт. Я осталась одна. Ключ холодно упирался в ладонь. Шум моря, приглушенный зарослями, накатывал ровным гулом. Жара обволакивала. Запахи цветов, соли, пыли, нагретой листвы… и едва уловимый, горьковатый дымок? Я обернулась – никого. Наверное, показалось.

Я подняла голову, глядя сквозь плющ на ослепительную синеву неба.

– Вот я и здесь, мам. Начало. Шесть месяцев.

Шесть месяцев, чтобы найти новый дом… и себя. В сумке пальцы нащупали гладкий холодок. Я вытащила маленькую сувенирную тарелочку – ярко-синее море, желтая лодочка, неуклюжие рыбаки. Отсюда, из Баркареса. Десять лет назад, Electrobeach Festival[2], песок в волосах, басы, смешивающиеся с прибоем. Потом – домой, к маме.

– Посмотри, мам! Море там… живое!

Она взяла тарелочку, ее глаза светились детским любопытством.

– Как красиво, Анечка. Надо будет нам туда обязательно. Вместе.

Но приливная волна болезни уже накатила на мамин берег…

Сейчас я сжимала тарелочку, ощущая как края вдавливаются в ладонь.

Ее слова. Мой маяк: «Перестань бояться жить».

Я вставила ключ в скрипучую дверь. Щелчок. В первое мгновение меня окутал запах затхлости, пыли, закрытых помещений. Я шагнула в полумрак своих комнат. И уже почувствовала прохладу, пахнущую старой древесиной. Оставила вещи в небольшом холле и прошла к распахнутым французским окнам на террасу.

И снова – оно. Море. Теперь ближе, ярче, еще глубже. Оно заполнило проем, как живая, дышащая картина. Шум стал отчетливее: шелест приливной волны, грохот гальки под ней. Я вышла на общую террасу. Солнце жгло плиты. Внизу, за олеандрами и диким инжиром, виднелась узкая тропинка к пляжу. К моему испытанию глубиной.

Сердце забилось чаще, предательски сжалось горло. Я прижала мамину тарелочку к груди, туда, где горели ее словам:

– Чувствуй жизнь. Радуйся. Будь смелее, Анечка!

Я смотрела на бездонную, манящую и ужасающую синеву. Первый шаг сделан. Я приехала. Теперь – следующий. Самый страшный. Шаг к воде. Ради нее. Ради себя. Ради нового дома у этого моря, которое нужно было заново приручить.

Ветерок с моря донес свежесть, смешанную с теплом. Он коснулся лица, как легкое, невесомое перышко. Я вдохнула. Соль. Песок. Море. И страх. Но где-то под ним, едва различимо, пробивалось что-то новое. Упрямое. Как росток сквозь камень.

Я сделала шаг с террасы на раскаленный песок тропинки. Один. Потом другой. Навстречу синему гиганту. И в этот момент из-за густой стены олеандров, отделяющих участок мсье Дюрана, донесся тихий, но отчетливый скрип – будто отворили ставню.

Я замерла. Не одна?

Начиналось лето в Ле Баркаресе. Начиналась битва с бездной. Внутренней. И, возможно, не только с ней.

Глава 2: Пиксели и дыхание страха

Первые дни для меня превратились в «пыльный» марафон: шкафы, вывернутые наизнанку, терраса, выскобленная до первозданной плитки, комнаты, открытые для сквозняков вместо привычной для них затхлости. Физическая работа была благословенным наркозом, заглушавшим зов синевы за окном. Я занавесила окна плотной тканью – не наглухо, оставив щель для света, но достаточно, чтобы не видеть синюю громадину целиком. Вид на буйную стену зелени, скрывающую соседнюю половину дома, был безопаснее. Хотя иногда… иногда оттуда доносился приглушенный стук – металл о дерево или металл о металл. Краткий, отрывистый. Как будто кто-то что-то чинил. Хозяин? Мысль заставляла сердце сжаться.

– Старый дом с призраком? – мама бы оценила мою мысль.

Потом пришло время главной причины моего бегства-шанса. Моушн-дизайн клипа для Worakls[3] и оформление видеодорожки для Electrobeach Festival.[4] Ирония судьбы обжигала: клипы с морскими мотивами. Музыка, где синтезаторы переливались, как волны, а басы гудели, как подводные течения. Я боролась за этот заказ, потому что чувствовала эту музыку кожей еще до того, как страх снова сомкнул свои ледяные клешни. Это был мой билет в новую жизнь – шанс заявить о себе в Европе, начать все заново, жить там, где хочу, а не там, где могу. Не просто дизайн – искусство. Воздух для задыхающейся души.

Я погрузилась с головой. На графическом планшете рождались абстрактные формы: светящиеся медузы, переливы подводного солнца, динамика, передающая мощь и нежность океана. Worakls звучал на повторе, становясь частью моего дыхания. Я забывала. Была художником. Творила жизнь. И в этот момент из-за стены, за зеленой завесой, донесся тот же стук. Металлический, уверенный. Я вздрогнула, линия на экране поплыла.

– Золотые руки, – мелькнула мысль. Но чьи?

Но море было рядом. Оно напоминало о себе гулким прибоем. Соленым ветром, пробивающимся сквозь щель в занавеске. Навязчивым шепотом:

– А что, если выйти? Просто подойти?

Однажды утром, после ночи, когда на экране ожили косяки светящихся рыб, я почувствовала прилив странной, хрупкой смелости. Солнце лилось золотом. Воздух искрился.

– Живи. Чувствуй. Перестань бояться. – Мамин голос звучал отчетливо.

Я отодвинула стул, встала. Сердце забило тревожный набат. Я проигнорировала его. Прошла через террасу, мимо планшета с созданным кадром. Спустилась в сад. Заросшая тропинка вилась вниз. Шаги стали тяжелыми, ноги вязли в невидимой трясине. Запах соли густел. Гул прибоя превращался в рокот.

И тут оно накрыло. Не волна. Память. Яркая, жесткая, выворачивающая.

Детство. Жара. Другое море. 14 лет. Яркий купальник. Горячий песок. Мама на полотенце, улыбка сквозь усталость: «Иди, Анечка, покупайся!» Робко по колено. Ласковая вода. Подруга Алиса зовет глубже. Шаг. Еще шаг. И – ОНО. Волна-хищник сбоку. Подсечка. Опрокидывание. Холодный, темно-зеленый мрак. Соленая агония в носу, во рту. Песок, бьющий в лицо. Слепая паника. Барахтанье в бездне. Не могу встать! Где верх? Мама! Темнота. Холод. Ощущение брошенности. Никто не видит! Умру здесь, одна! Спасатель. Мама, бегущая в ужасе. Рыдания. Стыд. Ужас, въевшийся в кости. Чуть не умерла. И мамины руки, дрожащие, но крепкие, вытирающие слезы, воду и песок со щек… «Все хорошо, солнышко, все хорошо, я рядом…» Но хорошо не стало. Никогда.

Сейчас я стояла на тропинке, метрах в пятидесяти от воды. Но чувствовала все то же. Холодный пот по спине. Сердце – бешеный ритм в груди. Дыхание – рваные, хриплые вздохи. Ноги – ватные столбы. Перед глазами – темные пятна. Темнота. Холод. Никто не видит. Стыд. Ужас. Чуть не умерла тогда… а теперь мамы нет…И все началось заново.

– Нет! – хриплый вопль вырвался наружу. Я развернулась, бросилась бежать обратно, не оглядываясь. Запыхавшаяся, дрожащая, ворвалась в гостиную, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной, как к щиту от вторжения. В ушах звенело.

Что всегда мне помогало забыться – работа. Надо было зарыться в пиксели. Я рухнула в кресло. Но экран, сиявший жизнью, теперь был чужим. Морские формы обрели зловещие очертания. Бездна. Та самая.

Я схватила черный карандаш. Почти исписанный. Нашла крафт-бумагу и начала рисовать. Не море Worakls. Я рисовала свое море. Черное. Беспросветное. Штормовое. Яростные мазки рождали хаос волн-поглотителей. Бездну, уходящую в ничто. В центре – крошечная фигурка, затягивающаяся черной воронкой. Я рисовала страх. Темноту, живущую во мне. Кошмар, вернувшийся с новой силой после потери мамы, моей главной защиты. Когда лист наполнился черной бурей, я отшвырнула карандаш. Он покатился, оставляя следы. Рисунок был криком. Ужасным. Безнадежным.

Отчаяние накатило, густое, липкое. Клип о море? Ирония. Я не смогу передать стихию, потому что для меня она – враг. Не смогу работать. Не смогу жить. Проиграла.

Слезы гнева и беспомощности жгли глаза. Я смахнула их тыльной стороной ладони, оставив черную полосу. Надо было двигаться. Иначе съест заживо.

И вспомнился запах. Теплый, сладкий, успокаивающий. Мамино миндальное печенье.

– Когда на душе скребут кошки, замеси тесто, Анечка. Руки заняты – голова отдыхает.

Я нашла в своих запасах яйца, сахар, соль, миндальную муку (купленную у улыбчивой мадам Фабр в крошечном épicerie на углу, там пахло оливками и свежим горячим хлебом). Месила тесто яростно, вкладывая в него фрустрацию, страх. Раскатывала, вырезала звездочки и полумесяцы (как мама), раскладывала на противне. Запах из духовки был бальзамом. Дом наполнился теплом и памятью.

Пока печенье золотилось, я заметила у границы участков, возле олеандров, свежий отпечаток – четкий след грубого подметка ботинка, гораздо крупнее моего. Сердце сжалось. Он был здесь. Совсем недавно. Призрак оставил след.

Печенье остыло. Я разложила его на тарелку. Не для себя. Идея родилась сама: угостить соседей. Узнать о месте. О людях. О нем.

Первая остановка – дом напротив. Пожилые Клеманы. Их патио под виноградной лозой благоухало лавандой и жасмином. Мадам Клеман, в цветастом платье, усадила за столик, налила мятно-лимонного сиропа с ледяной водой. Мсье Клеман, в соломенной шляпе, угощался печеньем с одобрительным мычанием. Говорили о жаре, моей работе, о делах в России и надолго ли я приехала, о том, как их маленький Баркарес иногда страдает от наплыва толп туристов. После того, как я рассказала о своей французской школе в Петербурге, решила пришло время откровений.

– А ваш дом… такой уютный.

Решила сделать глоток лимонада для смелости.

– Риелтор, мсье Рено говорил, вторая половина… занята хозяином? Этьеном Дюраном? Он редко бывает?

Мадам Клеман обменялась быстрым взглядом с мужем. Месье Клеман снял шляпу, вытер лоб.

– Ах, Этьен, да…, – вздохнул он.

– Местный. Родился здесь. Его отец держал верфь, знаете? Славную. Чинил дорогие яхты, строил. Этьен унаследовал. Золотые руки! Все мог починить, собрать… Нарасхват был.

– Был? – уловила я прошедшее время.

Старушка поправила солнцезащитные очки.

– Да… было дело. Но потом… трагедия. Несколько лет назад. На верфи. Пожар…

Она махнула рукой, не желая вдаваться.

– Верфь закрылась. Теперь он… мастер на все руки. Чинит лодки, моторы, заборы. Выезжает по заказу. Надежен. Но давно замкнутый…

– Какой? – сердце замерло.

– Другой, – тихо сказал мсье Клеман.

– Тихий. Замкнутый. Как устрица в раковине. Редко его видим. Почти призрак. В мастерской, в доме своем или в море. Не беспокойтесь, мадемуазель Анна, не потревожит.

Мадам Клеман кивнула, но в ее глазах читалось что-то еще – жалость или настороженность?

Призрак. Золотые руки. Трагедия. Сам не свой. Обрывки фраз крутились в голове, когда я шла обратно с пустой тарелкой. Человек, сломанный потерей. Как я. Его бездна была видимой – сгоревшая верфь, умершее дело. Или что-то еще? Клеманы не стали откровеничать до конца. Моя же боль – скрыта под синей гладью и в глубине души. Но чувство было одним: холодное, гнетущее одиночество после катастрофы. Странное чувство родства шевельнулось под грудой страха.

Я вернулась в дом. Занавеска на окне колыхнулась. Солнечный зайчик пробился сквозь щель, лег на мой черный, штормовой рисунок. На столе лежала одна недоеденная звездочка. Страх все еще сжимал горло при мысли о синеве за окном. Работа над клипом казалась горькой насмешкой.

Но было и что-то еще. Крошечное. Как луч солнца в пасмурный день. Любопытство. К этому месту. К людям. К его истории. К нему. К тому, как его «золотые руки» справлялись с его собственной бездной. И запах миндального печенья, смешивающийся с солью моря, напоминал, что связь – с мамой, с соседями, возможно, даже с этим невидимым Этьеном – это ниточка, за которую можно держаться.

Битва с бездной продолжалась. Но я сделала первый робкий шаг из своей крепости. Не к морю. К людям. И в этом был хрупкий росток надежды и осознания.

Я подошла к занавешенному окну. Рука сама потянулась к ткани. Завтра… Завтра я открою ее наполовину. Всего на половину. И краем глаза заметила – в окне соседского дома, за густой зеленью, мелькнуло движение. Тень? Или просто игра света? Сердце пропустило удар. Он видел, как я бежала от моря? Видел мой страх?

Я не отдернула штору. Не сегодня. Но завтра… Завтра попробую. И, может быть… просто оставлю у его комнат пару миндальных звездочек. На удачу. Ему. И себе.

Глава 3: Незваный хозяин и его рыжая тень

Тишина дома, ставшая уже почти привычной за это время, взорвалась резким звуком. Не звонок, не стук – грубый рокот старого дизельного двигателя, заглохший прямо под окнами. Хлопок дверцы грузовика. Тяжелые шаги по гравию. Я замерла за планшетом, сердце сжалось, удар пришелся куда-то в район живота:

– Он?

Дверь на кухню распахнулась без предупреждения. Ни стука, ни зова. Просто вошел. И замер на пороге.

Мужчина заполнил проем. Высокий, широкоплечий, в потертых джинсах и темной футболке, из-под которой угадывалась сила, привыкшая к физическому труду. Француз как будто сошел с полотен Эндрю Уайета – лицо с отпечатком утраты и некого трагизма. Загорелый до черноты, с короткими темными волосами и бородой уже с проседью. Сильный волевой подбородок. И взгляд. Холодный. Оценивающий. Как сканер, прошедший от моих широко раскрытых глаз до босых ног и обратно, задерживаясь на графическом планшете и разбросанных вокруг набросках. В этом взгляде не было ни любопытства, ни приветствия. Только измерение. Оценка чужеродного объекта на своей территории.

Этьен. Имя уже обросло домыслами после разговора с Клеманами, обрело плоть. И плоть эта была твердой и недружелюбной.

– Пора познакомиться. «Этьен Дюран», —произнес он. Голос низкий, хрипловатый.

– Живу здесь.

Я вскочила, чувствуя себя нелепо в старых джинсовых шортах и майке с пятном от кофе. На голове затянутый карандашом узелок из волос, выпадающие каштановые пряди на лицо. Попыталась улыбнуться, но губы дрогнули, выдавая нервозность.

– Анна…Аня Соколова, – выдохнула я.

– Я… думала, половина совсем пустует. Мсье Рено говорил…

Он не дал договорить. Перешагнул порог, бросил тяжелую сумку с инструментами на пол у стены с такой силой, что задребезжали стекла в шкафчике. Его взгляд скользнул по кухне, зацепился за блокнот с моими угольными набросками моря-бездны, лежащий открытым на диване. На его скулах дрогнула едва заметная эмоция – что-то вроде болезненной гримасы, быстро погасла.

– Пустует? Нет, – отрезал он, не глядя на меня. – Живите. Только не мешайте. И не лезьте в мою часть.

Он кивнул в сторону закрытой двери, ведущей в другую половину дома. Его территория. Неприкосновенная.

В этот момент в проеме двери мелькнуло рыжее пятно. Австралийская овчарка. Кобель, судя по размеру и осанке. Умные, светло-голубые глаза мгновенно оценили меня, застыв на пороге. Настороженность в каждом движении. Ни рычания, ни виляния хвостом – просто взгляд, полный сдержанного наблюдения. Потом он бесшумно проскользнул мимо меня и встал рядом с Этьеном, как тень.

Так началось наше «соседство». Столкновение границ и привычек.

Моя грязная кружка с остатками вчерашнего чая, забытая в раковине. Утром она стояла вымытая и вытертая насухо на своей полке – с убийственной аккуратностью. На столе – моя попытка дружелюбия: коробка с дорогим чаем, пачка кофе, тарелка с печеньем с надписью «Угощайтесь!». К вечеру коробка и пачка были сдвинуты строго к краю стола, будто обозначая невидимую черту. Печенье исчезло.

В ванной его грубое синее полотенце висело на моем крючке, вытеснив мое розовое. На полочке, где стояли мои баночки, появилась его единственная банка мужского геля для душа. А моя косметика была аккуратно сдвинута в угол.

Однажды я торопилась после душа, рассеянно думала о набросках, и, выйдя, забыла кое-что жизненно важное на полу возле раковины: свои черные кружевные трусики и подходящий к ним бюстгальтер. Утром их не было. Ни на полу, ни в моей корзине для белья.

Дверь в мою половину распахнулась без стука. Этьен стоял на пороге. В его вытянутой руке, зажатые большим и указательным пальцами, как что-то неприятное, висели мои забытые трусики и бюстье.

Он бросил белье мне на колени с таким видом, будто избавился от мусора:

– Вот ваши кружева. Убирайте. А то кто-нибудь решит, что это сигнальный флажок и можно смело идти на абордаж.

Его голос был ровным, но в глазах мерцал такой циничный, ледяной огонек, чтобы я дернула плечами.

Горло перехватило. Кровь ударила в лицо таким жаром, что мир поплыл. Я не могла оторвать взгляд от кружев на своих коленях, потом подняла глаза на его каменное лицо. Ни слова. Ни звука не вырвалось из пересохшего горла. Только немое, жгучее унижение и ярость, от которой сжались кулаки.

Он фыркнул – короткий, презрительный звук – и вышел, хлопнув дверью.

Я сидела, сжимая в кулаке злополучное белье, чувствуя, как дрожат руки и горит все лицо. Слов не было. Только стыд, глухой и всепоглощающий, смешанный с диким желанием швырнуть ему эту кружевную пакость в лицо.

На другой день, утром я вышла и чуть не наступила на его разложенные на полу инструменты – он что-то чинил у самого крыльца.

Я раздраженно, еще кипя от вчерашнего унижения с бельем прошипела:

– Можно было предупредить!

Он, не отрываясь от работы, произнес:

– Можно было смотреть под ноги.

Я решила не сдерживаться:

– Мне сказали, вы тут почти не живете!

Этьен медленно поднял голову. В его глазах впервые мелькнуло что-то кроме холодности – едкая усмешка:

– Вас обманули. Теперь буду бывать чаще. Привыкайте.

И снова склонился над своей работой.

Апофеозом стал день в магазине. Небольшой супермаркет в городке. Я набрала продуктов, подошла к кассе.

С милым видом кассирша произнесла:

– Сегодня карты не принимаем.

Я судорожно полезла в кошелек – всего 10 евро наличными. Не хватало ровно три евро на самое необходимое. Паника начала подниматься по горлу. И в этот момент я увидела его. Этьен входил в магазин, его взгляд скользнул по полкам, не замечая меня. Отчаяние пересилило гордость.

– Мсье Дюран! – окликнула я, подбежав. Он обернулся, брови поползли вверх от удивления, быстро сменяющегося привычной настороженностью.

– Извините, пожалуйста… карта не работает. У меня не хватает… три евро. Я дома сразу верну!

Я показала ему на свою скромную кучку продуктов, чувствуя, как горят щеки.

Он посмотрел на продукты. На мои деньги в руке. На мое, вероятно, жалкое лицо. Ничего не сказал. Просто… развернулся. И пошел прочь. Просто ушел. Оставив меня стоять у кассы, с собирающейся очередью людей и горящими от стыда и унижения глазами перед кассиршей, которая смотрела с жалостливым любопытством.

Я выложила обратно фрукты, йогурты, шоколад, оставив только багет, ветчину, сыр, морепродукты и пачку макарон – ровно на 10 евро. Вышла на улицу. Солнце било в глаза. Шум моря казался издевательским. Я дошла до первой лавочки, села и… заплакала. Тихими, горькими, бессильными слезами. Весь накопленный стресс, одиночество, страх перед морем, его постоянные уколы – все вылилось наружу. Я чувствовала себя последним ничтожеством, загнанным в угол.

Когда слезы иссякли, осталась пустота и ледяная ярость. Я шла домой, сжимая пакет со своей покупкой, как оружие. Так хотелось персиков! А он был там и не помог.

Копался в небольшой мастерской – сарайчике на краю участка, дверь была открыта. Я подошла, остановилась в проеме. Этьен обернулся, увидел мое лицо – заплаканное, но теперь с горящими глазами.

– Что вам надо? – спросил он ровно, откладывая гаечный ключ.

Я не кричала. Говорила тихо, но каждое слово било наотмашь:

– Три евро. Мне не хватило трех евро. Я не просила взаймы. Не подаяния. Я вернула бы. Сегодня же. Вы могли просто сказать: «Нет». Могли помочь. Но вы… вы развернулись и ушли. Как от прокаженной. Я сидела там на лавочке и ревела, понимаете? Из-за вас. Из-за трех чертовых евро и вашей… вашей бесчеловечной реакции! Вы… вы просто камень!

Он слушал. Не перебивал. Его лицо было непроницаемым. Когда я закончила, он взял тряпку, медленно вытер руки.

– Только вот без ваших женских соплей, – произнес он наконец, глядя куда-то мимо меня. Голос был плоским, без эмоций.

– Оставьте их кому-нибудь другому. Не выношу.

В глазах у меня потемнело от ярости. Я ничего не сказала. Просто развернулась и пошла в свою половину. Хлопнула дверью так, что задрожали стекла во всем доме. Решение созрело мгновенно, кристально ясное.

– Переезжаю. Завтра же. Сюда больше ни ногой.

Вечер навис тяжелый, гнетущий. Я лихорадочно собирала вещи, швыряя их в чемоданы. Море за окном шумело глухо, предчувствуя что-то. А потом началось. Сначала ветер завыл в кронах пальм, как раненый зверь. Потом грянул первый гром – не раскат, а оглушительный удар прямо над крышей. Дом содрогнулся.

Вспышка молнии ослепила, и я вжалась в стену, инстинктивно.

Гроза.

С детства боялась. На даче, под старыми липами, мы с мамой боялись их одинаково. Помню, как она быстро-быстро бегала по комнатам, выдергивая все светильники, телевизор, даже чайник из розетки.

– Чтобы молния не ударила, Анечка, – шептала она, закрывая шторы, а потом мы сидели, прижавшись друг к другу в темноте, слушая грохот и молясь, чтобы он скорее стих. Ее спокойствие в те минуты было моим щитом. Теперь щита не было. И свет…

Свет мигнул и не просто погас – вырубился сам, как мамины лампы на даче, только не по нашей воле, а по приказу разъяренной стихии. Темнота. И дождь. Не дождь, а водопад, обрушившийся на черепицу, на окна, на террасу. Настоящий шторм Джоэля Ри[5].

Темнота снаружи слилась с темнотой внутри. Грохот грома бил по нервам. Каждый удар молнии, который озарял комнату на долю секунды слепящим белым светом, выхватывал знакомые предметы – и хаос моего бегства: чемодан, зияющий на полу, вещи, вывалившиеся из него в спешке, – делая их чужими, угрожающими. Но хуже всего было море. Его гул, всегда присутствующий фоном, теперь превратился в рёв. Глухой, яростный, всесокрушающий. Как будто сама бездна поднялась и шла на штурм берега. На штурм меня.

Сердце колотилось, как бешеное. Дыхание перехватило – короткие, хриплые всхлипы вырывались из груди. Темнота воды над головой, холод, паника… Все вернулось. Не память, а ощущение. Я сидела на кровати, обхватив колени, дрожа всем телом. Слезы текли ручьями, но это были не слезы обиды, а слезы чистого, животного ужаса. Она здесь. Бездна. Она пришла за мной. И гроза. Мамы нет. Щита нет.

Дверь в мою комнату открылась. Без стука. В проеме, озаренный очередной вспышкой молнии, стоял Этьен. В руке фонарик, бросающий прыгающие тени на его суровое лицо. За ним маячила рыжая тень Манки. Его взгляд скользнул по комнате – по разбросанным вещам, по открытым чемоданам, по моему трясущемуся на кровати телу. Он едва заметно вздохнул. Коротко. Глубоко. Не осуждение. Скорее… понимание. Или усталое принятие очередной глупости.

– Анна? – его голос пробился сквозь грохот стихии. Не резкий. Нормальный. Человеческий.

Я не могла ответить. Только всхлипнула, зажав рот рукой, пытаясь подавить рыдания и тряску.

Он вошел. Поставил фонарь на тумбочку. Свет был слабым, но он разгонял кромешную тьму. Он не подошел близко. Остановился в двух шагах.

– Дыши, – сказал он просто.

– Глубоко. Вдох. Выдох.

Я попыталась. Воздух со свистом ворвался в сжатые легкие. Выдох – дрожащий.

– Еще. Медленнее.

Его присутствие было странным якорем в этом хаосе. Он не пытался утешать. Не трогал. Просто стоял. И говорил. Короткие, четкие фразы, пробивающиеся сквозь рев шторма:

– Это пройдет. Шторм к утру стихнет.

Вдох – выдох

– Слушай мой голос. Только голос.

Вдох – выдох

– Дыши. Вдох. Задержи. Выдох. Медленнее.

Вдох – выдох

– Ты в доме. Каменном. Он крепкий. Ничего не случится.

И я слушалась. Дышала. Следила за его голосом, как за спасательным кругом. Манки, не спрашивая разрешения, подошел и лег у моих ног, положив теплую тяжелую голову мне на ступню. Его спокойное, ровное дыхание было еще одним якорем в этом странном ритуале успокоения.

Постепенно, очень медленно, волна паники начала отступать. Слезы высохли. Дрожь стала меньше. Дыхание выровнялось, хотя сердце все еще колотилось, но уже не так бешено. Я сидела, обхватив колени, глядя на свет фонаря, на его неподвижную фигуру в дверном проеме, на теплый рыжий комок у моих ног. Гром гремел уже дальше, дождь стучал, но уже не с такой яростью. Рев моря все еще пугал, но теперь он был… снаружи. Почти как у Бродского, «На заднем плане – пальмы, точно всклокоченные трамонтаной».

– Лучше? – спросил он, когда я наконец смогла поднять на него взгляд.

Я кивнула, не в силах говорить.

– Спи. «Манки останется», —сказал Этьен. И это было не предложение. Он повернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Манки вздохнул и устроился удобнее, его вес на моей ноге был удивительно успокаивающим. Я погасила фонарь. В темноте, под аккомпанемент утихающей грозы и сопение собаки, я чувствовала себя… не в безопасности. Но уже не в смертельной опасности. И не одинокой.

Утро пришло тихое. Воздух пах озоном, солью и свежестью. Я вышла на террасу с чашкой кофе. Этьен был уже во дворе, что-то проверял на своем грузовике. Манки лежал рядом, греясь на солнце. Наши взгляды встретились. Никаких извинений. Никаких упреков. Никаких лишних слов. Просто взгляд. Он кивнул. Еле заметно. Я кивнула в ответ. Спокойно. Без напряжения.

Он открыл дверь грузовика. Манки вскочил, готовый к работе. Перед тем как сесть, Этьен обернулся:

– Дверь в мастерскую. Петля скрипит. Вечером починю.

И сел. Грузовик заурчал и уехал.

Я осталась стоять с кофе. На душе было странно пусто, но спокойно. Битва не закончилась. Но ночью было перемирие. И Манки, спящий у моих ног, был его немым договором со мной. И скрипучая петля в мастерской – негласным разрешением остаться.

Глава 4: Шепот и запертая дверь.

Баркарес по утрам пах хрустящими круассанами, морепродуктами и кофе. Солнечный свет обещал легкость, которой у меня внутри не было. Я шла по рынку, пытаясь впитать эту кажущуюся простоту.

– Bonjour, mademoiselle! – кивал рыбак.

– Ça va? – улыбалась мадам Клод, протягивая багет.

– Ah, la russe! L’artiste! – подмигивал старик у лотка с мидиями и улитками.

Я улыбалась в ответ. Легко. Непринужденно. Как будто моя душа не была изломана горем, а тело не помнило вчерашней дрожи на полу в темноте.

– Расскажи, что видишь за окном? Какая погода? – голос мамы, тихий, но ясный в один из тех редких «хороших» дней, прозвучал в голове, заглушая гомон. Я видела серый февральский Петербург, слякоть.

А я отвечала:

– Солнечно, мам! Птицы поют…

Моя рука лежала поверх ее руки. И это было самое страшное. Не слабость голоса. А руки. Те самые нежные руки… Теперь – сухие, тонкие, как папиросная бумага. Кожа – грубая. Я гладила их, пряча слезы, и чувствовала, как жизнь уходит, минута за минутой.

Сейчас моя улыбка на рынке казалась такой же фальшью. Я кивала, брала продукты, а внутри была пустота, обтянутая пленкой притворства.

Вокруг доносились обрывки слов до моего воспаленного разума. Как чайки над волнами. Поначалу неразборчивые, потом – режущие слух.

–…Дюран? Да, после той трагедии… – мужской голос за спиной у лотка с сыром. Я замерла, делая вид, что выбираю козий сыр.

–…брат… вся история… – женский шепот.

–…и виноват-то… не факт, но… – мужчина снова, тише.

Кровь ударила в виски: «История? Брат? Виноват?» Этьен? Этот угрюмый… виновник чего? Сердце колотилось уже не от страха перед морем, а от леденящего любопытства и тревоги.

Вопрос появился к голове:

– Почему Клеманы ничего не сказали?

«Сам не свой», «замкнутый» – трагедия могла сделать такое?

Позже, у кафе, я подслушала его разговор с Рено. Он стоял спиной. Я присела за столик, уткнувшись в меню, уши напряжены.

Этьен, сдавленным голосом произнес:

– …не просил сдавать комнаты женщине. Особенно… такой.

Заискивающе мсье Рено сказал:

–…она заплатила сразу за полгода! Кто откажется? Да и кто еще согласится, вы не пускали туристов, только на долгий срок…

Этьен резко оборвал его:

– Я не хотел такую соседку.

Рено медленно ответил:

– Но она же тихая, художница… Русская, красивая…

Вздохнув, Этьен попытался пояснить:

– Русская, не русская… Для меня она слишком… девушка. Вещи, запахи… Надо было предупредить заранее.

Смешно фыркнув, мсье Рено решил напомнить ему:

– Но вы же редко бываете дома!..

Не выдерживая этого разговора, Этьен решил поставить точку:

– Предупреждать – ваша работа. Теперь разгребайте. Или я сам это сделаю.

Он резко развернулся и ушел.

Я сидела и не могла понять – «Почему я слишком девушка». Не «слишком она», не «слишком русская». «Девушка». Как категория. Неуместное в его пространстве. И он замечал. Запахи. Вещи. Мою… сущность. А я думала, он видит просто помеху. Оказывается, он видел меня. Это смутило и задело сильнее колкостей. И еще – никто не хотел с ним жить. Я была единственной, купившейся на мечты и свою отчаянную попытку убежать. Наивной дурочкой? Или единственной, достаточно отчаявшейся, чтобы рискнуть?

Обдумывая разговор Этьена с риелтором, я не заметила, как дошла до причала. Здесь стоял запах рыбы, водорослей и яхт. Я увидела Этьена вдалеке. Он разговаривал с рыбаком.

И тут нахлынуло. Все услышанное вплелось в воспоминания о маминых руках. Его слова «слишком девушка». Плеск воды у причала. Удушающий запах сырой рыбы. Бесконечная синева, подмигивающая глубиной. Земля ушла из-под ног. Пустота. Опоры не было. Воздух не поступал. Сердце выпрыгивало. Я согнулась пополам, ухватившись за липкие доски причала. Глухие, хриплые всхлипы. Мир сузился до боли в груди. Сейчас рухну…и там глубина.

– Mademoiselle? Ça va? Elle va mal! Appelez une ambulance! – чей-то испуганный голос.

Потом – крепкие руки под мышки. Не спрашивали. Не утешали. Подняли с колен, как мешок. Другие руки подобрали сумку. Я едва видела сквозь слезы, но узнала запах – масло, металл, и под ними – едва уловимая нота кожи и чего-то горьковатого, сугубо его. Этьен. Его руки были жесткими, рабочими, но в движении – удивительно точными, без лишней грубости. Он нес меня к грузовику. Я почувствовала тепло его тела сквозь рубашку, силу мышц, напряженных под тяжестью – моей и этих окружающих шепотов. Запах опасности и… спасения. Он запихнул меня на сиденье, бросил сумку в ноги. Манки прыгнул сзади. Ни слова. Резкий поворот ключа, рев двигателя.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, всхлипывая. Унижение. Сломленность. Но сквозь них – мимолетное ощущение безопасности в этой металлической кабине, в его молчаливом присутствии, парадоксальное и тревожное. Он мог пройти мимо. Не стал. Он молчал всю дорогу. Молча помог выйти у дома. Молча передал сумку. Просто кивнул в сторону моей двери и пошел к мастерской. Но прежде, чем развернуться, его взгляд – быстрый, острый – скользнул по моему лицу, еще мокрому от слез, и в его глазах мелькнуло нечто неуловимое – не раздражение, а скорее… усталое понимание. Или досада на собственную вынужденную роль спасителя.

Я зашла, опустошенная. Бросила сумку. Прислонилась к стене. Гул моря. Неровное дыхание, но уже отпустило. Прошла в холл. И – замерла.

Дверь в его половину… была приоткрыта. Не нараспашку, но щель зияла – он, в спешке, не захлопнул ее.

Сердце забилось по-новому. Не от паники. От запретного любопытства, острого и живого. Я подкралась к щели, чувствуя себя вором, но и – исследователем. Заглянула.

Не логово чудовища. Пустота. Большая комната: гостиная. Минимализм, граничащий с аскетизмом. Голая бетонная стена с крючками – несколько рабочих рубашек. Простой стол. Один стул. Полупустая полка: технические справочники, пачка старых газет. Ни картин. Ни безделушек. Ни следов жизни. Только работа: ящик с инструментами, чертежи, запах металла и масла. И чистота. Стерильная, выскобленная чистота.

Но взгляд уперся в другую дверь. Внутри его половины. Массивная, деревянная, с тяжелым старым замком. Запертая. Она резала глаз своей неправильностью на фоне пустоты. Что там? Мастерская? Спальня? Или…?

– Всегда любила жуткие сказки, Анечка, – вспомнился мамин голос. Почему не Золушка?

– Клин клином, мамочка. Страшно – значит интересно.

Теперь этот «клин» висел передо мной.

– Но это не сказка, – пронеслось в голове.

Это реальность человека, о котором шепчутся за спиной. Я вглядывалась. У замка – глубокая царапина, будто от отчаянного рывка. От щели веяло не сыростью подвала, а странной, едва уловимой прохладой и запахом, не похожим на масло – старая пыль? Лекарства? И тишина за ней была не просто пустотой, а густой, натянутой, словно там что-то замерло и ждало.

Легкий шорох. Я обернулась. В дверном проеме стоял Манки. Не подходил. Не вилял хвостом. Стоял и смотрел. Умными, глубокими глазами. Видел мое любопытство, страх, немой монолог у двери. И словно… взвешивал. Запоминал, чтобы передать?

– Ну что, Манки? – прошептала я, голос хриплый после рыданий, но в нем пробивалась нотка дерзости.

– Доложишь? Что русская совала нос куда не надо?

Собака наклонила голову набок. Рыжий хвост едва дрогнул. Вопрос?

Я выпрямилась, глядя в эти слишком понимающие глаза. Унижение от причала, страх перед тайной – все это сжалось внутри в тугой, горячий комок решимости.

– Скажи ему, – голос окреп, – что запертые двери…

Я бросила последний взгляд на щель, на ту массивную створку в глубине.

–…они для меня как красная тряпка. Я пережила слишком много, чтобы бояться еще и этого. Пусть готовится.

Манки не отвел взгляда. Он тихо, глубоко вздохнул, словно что-то обдумал и принял решение. Не виляя хвостом, он развернулся и ушел, цокая когтями по плитке. Оставив меня наедине с шорохом моря, запахом его пустых комнат, со щелью в двери и тайной за запертой створкой.

Ощущение было странным: не страх, не опустошение. Азарт. Словно я, только что сломленная на причале, только что пережившая унижение спасения, перешла черту. Не к морю. К человеку. К его тайне. И Манки, этот немой рыжий страж, теперь был не просто соглядатаем. Он был свидетелем моего вызова. Битва с бездной обрела новое, острое, человеческое измерение.

Глава 5: Тень на песке

Жизнь в двух половинах одного дома обрела странный, нервный ритм. Неприятие сменилось хрупким перемирием, где главным оружием стали молчание и… мой маниакальный контроль. Я превратилась в фанатика чистоты. Ни одной забытой кружки в раковине, как раньше. Ни волоска в сливе ванной. Мои баночки выстроились «солдатиками» в углу полки, его гель – в его стороне. Граница проходила по швам кухонной плитки, по невидимой линии в холодильнике (низ – мой, верх – его, несмотря на пустоту). Даже общение свелось к запискам. Коротким, деловым.

«Свет на кухне мигает. Предохранитель?»

«Грузовик мешает выходить с велосипедом. Подвиньте, пожалуйста.»

Ответа не было. Но свет перестал мигать. Грузовик утром стоял аккуратнее. Молчаливое признание правил. Холодное перемирие.

Однажды ночью, зная его ранние подъемы, я на цыпочках прокралась на кухню. Замесила тесто для яблочного пирога по маминому рецепту – тот самый, что пах детством и безмятежностью, когда мир еще не рушился. Пока он пыхтел в духовке, наполняя дом сладким обещанием, я схватила уголь. Сделала быстрый набросок Манки. Поймав его умный, настороженный взгляд, привычку слегка наклонять голову. Оставила рисунок рядом с дымящейся кружкой крепкого кофе – таким, каким он любил (подслушала однажды его ворчание: «Крепкий, чтобы скулы сводило»).

– Маленький мостик, – подумала я, пряча дрожь в руках. Хотя бы к собаке.

Утром обнаружила кофе выпитым. Пирог… нетронутым. Рисунок лежал рядом, аккуратно сложенный пополам. Чистым листом внутрь. Укол. Точечный, но ледяной. «Слишком лично. Слишком… девушка». Стыд обжег щеки. Я схватила еще теплый пирог и понесла к Клеманам, как улику. Они приняли с восторгом, усадили под виноградной лозой.

– О, мадмуазель Анна, вы ангел! – воскликнула мадам Клеман, откусывая кусочек.

– Такой аромат детства! Этьену не досталось?

– Он… не голоден, видимо, – ответила я, глотая комок в горле, стараясь, чтобы голос не выдал жгучего унижения.

Мсье Клеман хмыкнул, поправляя очки.

– Удивительно. Обычно после пары дней – срывается, уезжает куда-нибудь подальше. А тут… задержался. Уже столько дней, постоянно в доме. Непорядок.

Он многозначительно посмотрел на жену.

– Да уж, непорядок, – кивнула мадам Клеман, ее глаза блеснули лукаво.

– Раньше дом для него был… как пристанище призрака. Забежит переждать бурю в душе – и снова в море. А теперь…

Она оставила фразу висеть в воздухе.

Из-за меня? Мысль ударила нелепо и резко. Нелепость! Он терпит меня. Как неудобный, пыльный комод в углу прихожей, о который все спотыкаются. Я отпила кислого лимонада, чувствуя себя еще более чужой и неуместной, чем этот комод. Пирог внезапно показался пресным.

Вечером я билась с графическим планшетом, пытаясь оживить светящихся рыб для клипа, но море на экране упорно превращалось в черную угольную бездну моих набросков. Вдруг – шаги на кухне. Не его тяжелые, уверенные, а какие-то… неуверенные. Озадаченные. Я замерла, потом выглянула.

Этьен стоял у стола, открывал шкафчики, заглядывал в хлебницу. Его движения были редкими, неловкими – обычно он знал каждую крошку в этом доме.

– Ищете что-то? – я замерла в дверном проеме, понимая, что сердце колотится в бешеном ритме.

Он обернулся. Не хмурый. Озадаченный. Его взгляд скользнул по мне, потом по пустому столу, будто ища ответ там.

– Пирог, – произнес он коротко. Голос был ровным, без привычной колкости. Просто факт.

Я остолбенела.

– Пирог? Тот… яблочный?

Он кивнул, продолжая осматривать кухню взглядом, как будто пирог мог спрятаться за чайником.

– Да. Утром опаздывал. Не успел. Думал… вечером. Он где?

В его тоне не было тени досады или раздражения. Только констатация факта.

Во мне что-то оборвалось и тут же взлетело. Я засмеялась, коротко и нервно, закрыв лицо рукой.

– Боже, я идиотка! Я подумала… раз вы не стали кушать утром… и отнесла Клеманам. Весь.

Он замер. Брови чуть поползли вверх. Не гнев. Глубокое удивление. Он слегка щелкнул языком.

– Понятно.

Одно слово, но в нем – целый мир невысказанного.

– Я… я сейчас! – выпалила я, чувствуя прилив лихорадочной энергии. Он хотел МОЙ пирог!

– У меня есть креветки! И паста! Быстро приготовлю пасту с морепродуктами! Пятнадцать минут! А пирог потом…

Я уже метнулась к холодильнику, не дожидаясь разрешения, не веря в эту внезапную возможность сближения.

К моему потрясению, Этьен не ушел. Оперся о дверной косяк, сложив руки на груди. И смотрел. Как я чищу креветки, режу чеснок невероятно тонко, ставлю воду для пасты. Молча. Но это не был его привычный, колючий, оценивающий взгляд. Это было пристальное наблюдение. Как за сложным, вдруг заинтересовавшим механизмом, чью работу пытаешься понять. Манки улегся у его ног, уставившись на меня с тем же научным любопытством.

Я старалась изо всех сил. Ловко (надеюсь!) орудовала ножом и сковородой с шипящими креветками на масле с чесноком и перцем чили, откидывала пасту. Аромат – чесночный, морской, теплый, живой – заполнил кухню, вытесняя запах страха. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на руках, на каждом движении. Это не было некомфортно. Было… странно значимо. Как будто я впервые за долгое время делала что-то настоящее, видимое. Я положила пасту в две тарелки, щедро посыпала свежей петрушкой. Поднесла ему, как мирный договор.

– Попробуйте. Должно быть вкусно.

Мой голос слегка дрожал.

Он взял тарелку. Кивнул. Не «спасибо». Просто кивок. Ушел к себе. Но дверь не захлопнул. Оставил приоткрытой. Щель. Я села за стол с дрожащими руками, слыша, как он отодвигает стул у себя. Мы ели. В тишине. Но тишина эта была другой. Не враждебной. Не пустой. Насыщенной ароматом еды, которую я приготовила, и которую он… принял. Маленькая победа над безмолвием. Казалось, страх отступил. Хотя бы на кухне. Хотя бы на время.

Но страх не победить так легко. Он только притаился, выжидая момент для контрудара.

Назавтра солнце било в окна с такой силой, что казалось, выжигает все тени и сомнения. Море сияло бирюзой, зовущей и обманчивой. «Живи. Чувствуй. Перестань бояться» – мамин голос звучал настойчиво, подогретый вчерашним успехом.

– Если я смогла накормить его, смогла пережить этот взгляд… Может, смогу и это?

Призрачная уверенность подтолкнула меня. Просто подойти. Постоять у кромки. Всего шаг.

Я спустилась по тропинке к пляжу. Песок обжег босые ступни. Первые шаги были твердыми. Потом менее уверенными. Потом… ноги стали превращаться в ватные столбы. Шум волн нарастал. Не гул, а конкретный, физический звук – накат, шипение отступающей воды. Как тогда. Звук вошел в виски, вцепился в барабанные перепонки.

Один шаг. Всего один шаг к теплой воде… И БАМ.

Холодный дождь сек по лицу. Черный гроб. Священник. Крематорий. Земля уходит из-под ног ОБВАЛОМ. Руки подхватывают… Запах. Запах моря, влажного песка, соли – слился в носоглотке с призрачным, но отчетливым запахом мартовского дождя на похоронах, запахом сырой земли и траурных цветов. Остается только черная дыра в груди и ледяная пустота, засасывающая все.

Песок под ногами поплыл, превратился в зыбучий ил. Каждый шаг – пытка. Шум волн заглушил все – он был внутри, грохотал в висках, как кровь при падении. Синева моря поплыла, закрутилась воронкой. Стала темно-зеленой. Холодной. Надвигающейся. Тьма. Холод. Никто не видит. Никто не поможет. Мамы больше нет.

– Нет! – хрипло вырвалось, но было лишь мычанием. Воздух перестал поступать. Сердце колотилось, рвалось из клетки груди. Глаза заволокло черной пеленой. Я согнулась, рухнула на колени, потом на четвереньки. Песок прилипал к ладоням, к лицу, забивал рот. Я задыхалась, судорожно хватая ртом соленый воздух, который не наполнял легкие. Трясло, как в лихорадке. Мир сузился до пятна мокрого песка подо мной и всепоглощающего ужаса. Бездна. Она здесь. Она взяла меня.

– Мамочка!

Где-то вдали, сквозь рев в ушах, послышались голоса. Испуганные. Крик о враче. Но это был шум из другого мира.

Инстинктивно, судорожно, я отползла. Подальше от воды. К сухому, горячему песку. Дрожь не отпускала. Слезы текли ручьями, смешиваясь с песком на губах. Унижение. Стыд. Сломленность. Моя слабость обнажилась перед всем миром.

И тут краем затуманенного зрения я увидела. Наверху, у начала нашей тропинки. Две фигуры. Этьен. Манки. Они стояли неподвижно, как изваяния, наблюдая. Он не спешил на помощь. Не звал. Не выражал ни жалости, ни раздражения. Его лицо – непроницаемая маска в лучах солнца. Тень от кепки скрывала глаза. Одна рука была сжата в кулак за спиной. Манки сидел рядом, настороженно, ухо подрагивало.

Они просто смотрели. Фиксировали мое унижение. Мою агонию на песке. Свидетели полного краха. Свидетели того, как бездна внутри оказалась сильнее любой надежды. Хуже самой бездны был этот взгляд. Беспристрастный. Неумолимый. Приговор. Он видел все. Видел, как я сломалась.

Я опустила голову на горячий песок, закрыв глаза от стыда и бессилия. Гул моря смешивался с шумом в ушах и тиканьем моих призрачных мечтаний. Тень на песке, его тень, казалось, тянулась ко мне через все расстояние, безмолвная и всепонимающая.

Глава 6: Вызов из окна

Солнечный луч, теплый и навязчивый, уперся в страницу блокнота. Я сидела у распахнутого окна, спиной к комнате, лицом к бездне. Но не рисовала ее. Нет. Я пыталась поймать страх. Не морской пейзаж, а саму суть ужаса – черные, рваные мазки углем, клубящиеся в центре листа, как дым, как темная вода, затягивающая воронка. Рука двигалась сама собой, нервно, почти судорожно. Каждый штрих – напоминание о вчерашнем позоре на песке, о его непроницаемом лице, наблюдающем сверху. Стыд горел щеками.

Тень упала на страницу. Не от облака. От человека. Я вздрогнула, не оборачиваясь. Знакомое присутствие, тяжелое, молчаливое, заполнило пространство за моей спиной. Он стоял в проеме своей двери, которую теперь запирал с удвоенным усердием после моего вторжения.

Этьен мельком посмотрел на меня и хрипловатым голосом с едва уловимой, леденящей насмешкой произнес:

– Опять корчишься? Надоело смотреть, как ты бледнеешь от вида воды.

Слова ударили, как пощечина. Я сжала уголь в кулаке, чувствуя, как он крошится. Для него это всего лишь вода. Он сводил всю мою боль, весь ужас, все воспоминания о темноте и похоронах к… воде. Я медленно обернулась. Он опирался о косяк, руки в карманах рабочих брюк. Взгляд – не холодный, а… устало-раздражительный. Как будто мой страх был лично ему неудобен.

Мой голос дрогнул, но прозвучал громче, чем ожидала, с обидой и вызовом:

– Это не просто вода! И не ваше дело!

Он не шелохнулся. Только бровь чуть приподнялась – скептически, провокационно.

Этьен, отчеканивая каждое слово, сказал:

– Мое дело – смотреть на это каждый день? Нет. Так что?

Пауза.

Он выдержал мой взгляд, и в его глазах, обычно непроницаемых, вспыхнуло что-то острое, колючее. Вызов. Чистой воды.

– Боишься?

Это слово. Произнесенное им. С этой интонацией. Оно сожгло остатки осторожности. Гнев – на него, на себя, на море, на страх – смешался с отчаянием и той самой глупой решимостью, что привела меня сюда.

– Что я наделала? Этот молчаливый утес сейчас раздавит мою наглость…

Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется, но гнев был сильнее страха – перед ним, перед бездной, перед собственной слабостью. «Живи. Отчаянно», – мамин шепот слился с его вызовом.

Я встала, блокнот упал на пол, уголь рассыпался черными звездочками. Голос звенел от нахлынувших эмоций – гнева, стыда, отчаянной надежды:

– Хорошо! Научите! Если вы такой знаток!

Тишина. Только гул моря в окно. Он не ожидал такого прыжка. Его взгляд скользнул по моему лицу – разгоряченному, решительному, – потом опустился на рассыпанный уголь, на упавший блокнот с нарисованной бездной. В уголке его рта дрогнуло. Не улыбка. Скорее… тень чего-то, что могло бы ею стать в другой жизни.

Манки, лежавший у его ног, тихо вильнул хвостом, глядя то на него, то на меня. Как будто одобрял начало спектакля.

А вечером были Большие фейерверки. Весь Баркарес, казалось, высыпал на набережную. Воздух гудел от смеха, музыки, предвкушения. Я стояла рядом с Этьеном, чувствуя себя неловким придатком. Он держался чуть в стороне, руки в карманах джинс, взгляд, устремленный куда-то поверх толпы. Манки остался дома. Никаких разговоров. Никаких объяснений. Просто:

– Фейерверки сегодня. Если не боишься толпы.

И мое ошалелое:

– Да!

И вот началось. Первый залп – ослепительно-золотой – разорвал ночное небо над морем. Толпа ахнула. Второй – багровый, как вино. Третий – изумрудный дождь. Я забыла обо всем. О страхе, о стыде, об его угрюмости рядом. Я смотрела вверх, рот открыт от детского восторга, сердце колотилось уже не от паники, а от чистой, искренней радости. Каждый новый взрыв красок смешивался с восторженным визгом, я хлопала в ладоши, не в силах сдержаться.

– Мама, видишь? Видишь, какая красота?

Я чувствовала тепло слез на щеках – слез счастья.

Краем глаза я поймала его взгляд. Он смотрел не на небо. На меня. Не оценивающе. Не насмешливо. Просто… наблюдал. Как редкое явление. Как будто видел что-то незнакомое и странно притягательное. Распущенные вьющиеся каштановые волосы до лопаток, упрямые веснушки на моем курносом носу и скулах, слегка обветренные пухлые губы, ямочки на щеках – Этьен странным образом изучал детали в моем образе. Я чувствовала себя музейным экспонатом, внезапно попавшим под увеличительное стекло внимательного коллекционера. Он рассматривал не меня – живую, дышащую, возможно, неуклюжую – а какие-то части целого: изгиб брови, форму уха, текстуру кожи на запястье, выглянувшем из широкого рукава блузки. На его лице не было эмоций, лишь чистая, сосредоточенная фиксация, словно он пытался расшифровать незнакомый чертеж или запомнить очертания редкой бабочки, готовой вот-вот улететь. От этого спокойного, всевидящего наблюдения по спине пробежали мурашки – смесь смущения, любопытства и странного, щекочущего нервы ощущения, что меня видят не так, как все. Видят что-то… иное. И для него в этом ином заключалась загадка, требовавшая немедленного изучения.

– Неужели этот вечный циник… забыл смотреть на небо из-за меня?

Наше молчаливое общение в грохоте фейерверков было глубже любых слов. Он видел мое счастье. Я видела, что он его видит. И в этом был невероятный, хрупкий баланс.

Потом он коротко кивнул в сторону площади:

– Джаз. В кафе «Марина». Можно послушать.

Голос был обычным, но без привычной резкости. Просто информация. Мы прошли сквозь толпу, на площадь, где под старыми пальмами звучал томный саксофон. Сели за столик в тени. Я слушала музыку, пила холодный сидр, смотрела на огни, на танцующие пары, на его профиль, освещенный фонарем. Он сидел молча, пальцами слегка отстукивая ритм по столешнице. Мир казался мягким, теплым, полным возможностей.

«Чувствуй вкус жизни. Наслаждайся моментом» – мамин совет ожил в сидре, в джазе, в теплом вечернем воздухе.

Дорога домой была темной и тихой. Только наши шаги по гравию и стрекот цикад. У двери он остановился. Он дольше обычного искал ключи в кармане. Движения, всегда такие точные, показались мне вдруг чуть неуверенными. Я стояла рядом, глядя на звезды, на темный силуэт нашего дома, на Манки, ждущего у порога.

Я тихо, но отчетливо, глядя не на него, а в ночь, произнесла:

– Спасибо. За… за сегодня. За фейерверки. За джаз.

Пауза. Я собралась с духом, чтобы сказать главное.

– Пусть я все еще боюсь моря… Но я больше не боюсь жить, Этьен.

Он замер. Ключ замер в замке. Он не повернулся. Но я почувствовала, как он слушает. Всей спиной, всем своим молчаливым существом. Потом щелкнул замок, он открыл дверь.

Этьен произнес, своим низким, чуть хрипловатым голосом, без обычной насмешки:

– Спи.

И шагнул внутрь, растворившись в темноте своей половины. Манки скользнул за ним, бросив на меня последний понимающий взгляд.

Я осталась стоять под звездами. Слово «спи» висело в воздухе. Не ласковое. Не заботливое. Но и не резкое. Факт того, что день окончен. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы тепло разлилось по усталой груди. Потому что сегодня, несмотря на страх моря, я жила. Чувствовала каждую секунду. И его тень на песке уже не казалась такой холодной. Она была просто… тенью. Частью этого странного, трудного, но вдруг ставшего возможным лета в Баркаресе. Я вдохнула ночной воздух – пальмы, соль, полынь и едва уловимый запах пороха от фейерверков – и улыбнулась в темноту.

Глава 7: Первые брызги. Провал.

Рассвет над Баркаресом был прохладным, прозрачным, окрашивая море в нежные персиковые и сиреневые тона. Казалось бы, идеальный момент. Тишина. Пляж пуст. Мелководье у берега – гладкое, как зеркало, вода едва ли теплее воздуха. Я стояла на песке, босые ноги впивались в прохладную сырость, а внутри все сжималось в ледяной комок. Этьен был уже по колено в воде. Манки сидел на берегу, наблюдая с привычным невозмутимым вниманием. Он не смотрел на меня. Смотрел на море. Как будто проверял его на прочность.

Не оборачиваясь ко мне, Этьен проговорил как молитву:

– Заходи. Медленно. Дыши. Ровно. Не задерживай дыхание. Вдох и выдох.

Сухая техническая инструкция. Никакой поддержки. Только факты.

Я сделала шаг. Вода коснулась пальцев ног. Холодный укол. Еще шаг. Щиколотки. Песок уходил из-под ступней, становился неустойчивым. Шум прибоя, тихий сейчас, начал нарастать в ушах, превращаясь в гул. Дыши. Ровно. Я пыталась. Глубокий вдох. Выдох. Еще шаг. Вода – уже по икры.

И тут оно. Не волна. Память. Острая, как нож.

Больничная палата. Тишина, нарушаемая только мерными стонами соседей по болезни. Мама. Тонкая, как тень. Глаза закрыты. Дыхание – редкое, поверхностное. Я держу ее руку. Ту самую, сухую, как наждачка. Врач тихо, у двери, почти шепотом: «Это всё. Потихоньку прощайтесь.» Ощущение, будто воздух выкачали из комнаты. Удушье. Я задыхаюсь, но не могу шуметь, не могу потревожить ее последние минуты. Она открыла глаза. Последний раз. Взгляд – туманный, уже не узнающий. Шевельнула губами. Одно слово. Еле слышное.

– Господи…

И выдох. Последний. Рука в моей обмякла. Навсегда. УДУШЬЕ. Абсолютное. Мир рухнул. Опоры нет. Воздуха нет. Только ледяная пустота и невыносимое давление в груди.

Вода у моих икр! Холодный мокрый песок под ногами! И это же УДУШЬЕ. Резкое, всепоглощающее. Воздух не поступает. Сердце колотится, как бешеное, пытаясь вырваться. Глаза темнеют. Синева воды превращается в темно-зеленый мрак детского кошмара и в черную дыру недавних похорон.

– Не надо! – хриплый вопль, больше похожий на мычание, вырвался сам. Я отпрыгнула назад, как ошпаренная, спотыкаясь, падая на колени на мокрый песок. Слезы хлынули ручьем, смешанные с соленой водой на губах. Я била кулаками по песку, задыхаясь, захлебываясь рыданиями. Истерика. Позор на фоне этой идиллической утренней зари.

Этьен вышел из воды. Медленно. Капли стекали по его сильным ногам. Он подошел, остановился в шаге. Не помог подняться. Не присел рядом. Смотрел сверху вниз. Его лицо было не каменным, как обычно. Оно было… напряженным. Сжатые челюсти. Глубокие складки у рта. В глазах – не сочувствие. Раздражение. Глубокое, почти яростное.

Стиснув зубы, он процедил сдавленным голосом, как будто сдерживая что-то гораздо большее:

– Я же говорил! Дыши. Не задерживай дыхание. Ты сама не хочешь! Зачем тогда согласилась?!

Его слова, как удар. Они не успокоили, а добили. Я подняла на него заплаканное, искаженное страданием лицо.

Сквозь рыдания, срывающимся, полным боли и отчаяния криком я ответила ему:

– Я ХОЧУ! Понимаете?! ХОЧУ! Но не могу! Вы не понимаете! Вы никогда не поймете, что это!

Я указала дрожащей рукой на море, на свою грудь.

– Здесь! Оно здесь! Всегда!

Он замер. Его взгляд скользнул по моей дрожащей фигуре, по лицу, залитому слезами, по кулакам, сжатым от бессилия. Что-то промелькнуло в его глазах. Что-то темное, знакомое. Но вместо понимания – отвергнуть, не показать суть. Он резко повернулся к Манки.

Раздраженно и отрывисто Этьен выдавил из себя:

– Понимаю – слабость. Манки, пошли!

Его слова повисли в воздухе, холодные и окончательные. Манки встал, бросил на меня один-единственный взгляд. Не осуждающий. Сочувствующий. Глубокий, умный, полный немой печали. Потом он развернулся и побежал за хозяином, который шел к дому, не оглядываясь, оставляя меня одну на мокром песке с моим разбитым миром и клеймом «слабости».

День прошел в тумане слез и опустошенности. Соленый привкус поражения стоял на губах, смешиваясь с горечью рыданий. Казалось, всё тело до костей пропиталось холодом этого утра. Я сидела у окна, уставившись в море, которое снова стало врагом. Блокнот с углем лежал рядом – символ поражения. Вдруг заметила у входной двери сверток. Не почта. Не посылка. Просто шершавый холщовый мешок. Он пах пылью и… чем-то новым, незнакомым в этом доме – возможно, надеждой. Внутри – коробка с качественными масляными красками, тюбики акрила, набор кистей, небольшой, но крепкий мольберт и папка плотной бумаги. Ни записки. Никакого объяснения. Просто… инструменты. Не утешение. Не извинение. Инструменты.

Потом нашла. Маленький клочок бумаги, который он просунул в щель моей двери. Знакомый резкий, угловатый почерк:

«Рисуй. Не море. Что-нибудь еще. Этьен»

Ни «сожалею». Ни «прости». Просто «Рисуй». Жизнеутверждающий пинок? Я не знала. Но краски пахли надеждой и возможностью. Я открыла коробку, потрогала прохладные металлические тюбики, ощутила твердый, надежный вес мольберта. Это было… заботой. Странной, угловатой, но заботой. Он видел мой блокнот. Видел мои угольные кошмары. И дал альтернативу.

Вечером, собрав остатки смелости, я открыла ноутбук на кухне. Клип для Worakls и дедлайны сгорают. Светящиеся рыбы, переливы воды, игра света. Я работала над ним с новой яростью. Он вошел, чтобы налить воды. Замер у стола, глядя на экран.

Я решила пояснить над чем работаю:

– Это… для фестиваля. Для ди-джея Worakls. Клип.

Он молча смотрел. Минуту. Две. Потом кивнул, коротко.

Этьен произнес:

– Ты талантливая.

Он поставил стакан.

– Но вы, художники… все не от мира сего.

Голос был не резким, а… констатирующим. С легкой усталой усмешкой где-то внутри.

Я удивлённо обернулась, посмотрела ему в глаза, пытаясь прочесть:

– Вы считаете меня сумасшедшей? Из-за…

Я кивнула в сторону моря.

Он не ответил сразу. Взял стакан, сделал глоток. Взгляд скользнул по мне, по экрану с танцующими светящимися рыбами, в окно, на темнеющее море.

– Вино. На террасе. Если не боишься вечернего морского бриза.

Не дожидаясь ответа, он вышел через стеклянные двери.

Я замерла. Это искупление за утро? Или просто новый способ заткнуть мне рот?

Потом закрыла ноутбук и последовала. Он уже сидел в одном из плетеных кресел, два полных бокала красного вина стояли на столике, рядом небрежно нарезан сыр. Манки лежал у его ног. Я села напротив. Тишина. Но не тяжелая. Напряженная, но… терпимая. Гудели цикады и далекий шум моря.

Я взяла бокал и сделала глоток. Мне хотелось поделиться:

– Фейерверки… были невероятными. Спасибо, что позвали.

Он кивнул, глядя в темноту, куда уходил горизонт:

– Музыка в кафе… не моё. Но… сойдет. Шум. Фон.

Этьен махнул рукой, как будто отгонял назойливых москитов.

Я тихонько спросила:

– А вам какая нравится?

Вопрос вылетел сам. Я сжалась внутри, ожидая ледяного молчания или резкого отказа отвечать.

Этьен молчал. Долго. Нас окружили звуки ночи – шелест волн, скрип пальм вдалеке.

– Chelsea Wolfe… Wardruna…

Он сделал еще одну паузу, словно подбирал слова, непривычные к объяснениям. Пальцы правой руки непроизвольно сжались, будто сжимали рукоять стамески.

– …Она не… играет. Она есть. Как шторм за бортом. Как ржавчина на железе. Как… пустота в мастерской ночью.

Он слегка повернул голову, его красивый профиль четко вырисовывался на фоне темного моря.

– Wolfe… ее голос. Мне нравятся ее песни о потерях. О… той тьме внутри. Слышишь – и знаешь: ты не один такой.

Он замолчал, потом добавил, уже почти шепотом, больше для моря, чем для меня:

– А Wardruna… Это море. Не то, что видишь. То, что чувствуешь. Древнее. Холодное. Силу, что ломает кили. Топит огромные корабли. Ритм… как удары грома. Оно не успокаивает. Оно… напоминает. Кто ты. Где твое место. Перед стихией. Перед… всем.

Он резко замолчал, будто сказал слишком много. Снова отвернулся, погрузившись в созерцание черной воды, где мерцали редкие отражения звезд.

Я сидела рядом, затаив дыхание. Его слова о музыке – не о звуках, а о внутреннем мире – ударили в ту же точку, что и моя давняя любовь к Кандинскому.

– Я понимаю, Этьен.

Мне вдруг захотелось поделится с ним. Открыть кусочек своей души. Эта музыка… Она была не набором нот, а ритмом его сокровенной пульсации, композицией его внутренних бурь.

– Как на тех полотнах, где Кандинский отверг видимый мир, чтобы погрузиться в бездну чистого цвета и формы. Он верил, что только абсолютная абстракция, эта оголенная стихия духа, способна резонировать с подлинным, сокрытым – тем, что прячется за завесой реальности. Реализм – лишь клетка. А вот этот хаос линий, этот взрыв хроматизма… в нем-то и живет истина.

Этьен молча отпил вина. Его музыка была такой же – не изображением шторма, а самим штормом внутри; не картиной моря, а его древней, сокрушающей силой, ощущаемой самим сердцем.

И как у Кандинского – за буйством красок, за вихревым танцем форм – таилась бездна. Вспомнились его грандиозные композиции, где едва угадывался отзвук апокалипсиса, больше похожее на взрыв света в кромешной тьме. Именно там, в этой космической немоте полотен, в их отказе от повествования, Кандинский достиг невероятного: живопись становилась чистой симфонией. Каждый мазок – звук виолончели или удар литавры; линии – мелодии, сплетающиеся в небесный хорал или погребальный марш. Цвета звенели, как медные тарелки, или гудели, как контрабасы в глубине оркестра.

Так и здесь. В молчании Этьена, в его скупых словах о проникающей в душу голосе и вечном ритме, звучала та же грандиозная, невыразимая словами симфония. Wardruna – это басовая партия мироздания, гул земли под ногами и неба над головой. Chelsea Wolfe – пронзительный голос скорби, парящий над этим фундаментом, как сольный инструмент над оркестром. Музыка его существования не описывала боль – она была ее акустическим воплощением; не изображала море – она резонировала с его вечным движением, как полотно Кандинского резонировало с космосом. Это был прямой портал в бездну его души – яркую, хаотичную, невыразимо прекрасную в своей разрушительной силе и бесконечно печальную, как холодная пустота между звезд. Понимание обожгло меня. Он говорил не о предпочтениях. Этьен впустил меня в свою душу.

Тяжело вздохнув, словно понимая мои мысли, Этьен сделал ещё один глоток вина и быстро перевёл тему разговора, чтобы ещё сильнее не перейти границы личных переживаний и не утонуть в глубине накрывающих ощущений.

– Мне нравятся собаки… Манки лучший.

Он потрепал пса по загривку. Манки блаженно зажмурился. Он говорил о Манки с такой… простой преданностью, какой я не слышала в его голосе никогда.

Я улыбнулась.

– Я бы… кота завела. Тихого. Пушистого. Чтобы мурлыкал.

Он фыркнул. Не злобно. Почти… смешно:

– Кот? Через мой труп. И Манки.

Он посмотрел на пса.

– Он их терпеть не может. Инстинкт.

Я засмеялась. Коротко, искренне. Он не улыбнулся, но уголок его губ дрогнул. Этот неожиданный, грубоватый звук прозвучал почти по-человечески. И от этого стало неловко и… тепло. Мы пили вино. И дальше говорили только о пустяках. О погоде. О том, как мадам Клеман печет лучший в мире киш-лорен. О назойливости чаек. Ни слова о море. Ни слова о слабости. Ни слова о запертой двери. Просто два человека на террасе, под звездами, с бокалом вина и немым рыжим арбитром у ног. Мир сузился до этого тихого момента. До тепла вина в груди. До его редких, лаконичных реплик. До ощущения… нормальности. Хрупкой, но реальной.

Когда вино закончилось, он встал. Взял пустые бокалы.

Я тоже встала и посмотрела на него:

– Этьен?

Он остановился.

– Спасибо. За… за вино. За краски. За… всё.

Я сделала глубокий вдох:

– Пусть я все еще боюсь… того. Но сейчас… сегодня было хорошо.

Он стоял секунду. Молча. Потом кивнул. Еле заметно. Не «пожалуйста». Не «не за что». Просто кивок. Признание услышанного.

Этьен тихо произнес:

– Спи… Аннет.

И ушел внутрь, в свою половину, растворяясь в привычной темноте. Манки последовал за ним, бросив на меня последний взгляд – на этот раз почти одобрительный.

Я осталась на террасе. Слово «спи» снова висело в воздухе. Сегодня оно звучало… по-другому. Менее приказом. Более… ритуалом. Концом этого странного дня, где слезы на песке сменились красками на мольберте, а раздражение – тихим разговором под звездами. Я посмотрела на темное море. Страх никуда не делся. Он дремал где-то внутри. Но сегодня он не правил бал. Сегодня правили светящиеся рыбы на экране, терпкое вино на языке и короткое, как выдох, «спи» человека, который недолюбливал слабость, но почему-то все равно принес краски.

Глава 8: Кофе без обязательств

Ранним утром, зная его час подъема (я научилась различать скрип его кровати сквозь стены), я прокралась на кухню. Сварила кофе – крепкий, черный, без сахара, как он всегда пил. Поставила чашку на его половину кухонного стола – на самой границе, проведенной невидимой линией по плитке. Рядом – два миндальных печенья из моей тайной заначки. Ни записки. Ни улыбки. Просто факт. Кофе. Печенье. Существую. Не сдаюсь.

Я притаилась за дверью в гостиной, слушая. Его шаги. Пауза. Я представила, как он останавливается у стола, видит чашку. Его взгляд – удивленный? Раздраженный? Безразличный? Тишина затянулась. Потом – звук выдвигаемого стула. Скрип. Глоток. Еще один. Потом – хруст печенья. Один. Другой. Сердце бешено колотилось от тихого наблюдения.

Потом шаги к раковине. Звук льющейся воды. Скрежет губки о керамику. Он мыл кружку. Тщательно. Вытирал. Ставил на его полку. Шаги к выходу. Я выглянула, затаив дыхание. Он стоял у двери. Его взгляд встретился с моим – я не успела отпрянуть. В его глазах не было ни гнева, ни благодарности.

Совершенно ровным голосом, без интонации, глядя куда-то мимо моего плеча, Этьен произнес:

– Вкусно.

Одно слово. Как камень, брошенный в пруд молчания. Круги пошли. Он повернулся, открыл дверь.

Я торопливо, ловя момент, пока дверь не захлопнулась, выкрикнула:

– Это просто кофе. Без обязательств.

Он не обернулся. Не ответил. Просто вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась стоять посреди кухни, вдыхая запах кофе и его незримого присутствия. «Вкусно». Это было что-то. Маленькая трещина в стене? Или просто вежливость перед уходом?

Манки, оставшийся дома, скулил у входной двери, царапая дверь когтями. Потом подошел ко мне, сел рядом, уставился своими умными глазами. Взгляд был вопрошающим, немного упрекающим:

– Ну, что теперь?

Я осторожно протянула руку, ладонью вверх.

– Привет, рыжик. Один остался?

Он насторожился. Уши прижались. Он медленно, с недоверием, потянулся носом к моей ладони. Обнюхал. Тщательно. Секунду. Две. Потом фыркнул – не рычание, а скорее разочарованное «фу». Отвернулся и ушел на свое место у двери Этьена, улегся, положил морду на лапы, продолжая смотреть на меня. Не подошел. Но и не ушел совсем. Как его хозяин. Присутствует. Наблюдает. Ждет.

Этьен вернулся раньше обычного. Запах бензина и пыли витал вокруг него. Я сидела на террасе с планшетом, пытаясь поймать не морскую бездну, а игру света на листьях олеандра. Он прошел на кухню. Через минуту вышел – с двумя кружками кофе. Поставил одну на столик рядом со мной. Без слов. Сел в соседнее кресло. Молчал. Пил кофе. Смотрел не на море, а куда-то в сторону города. Его профиль был резок на фоне заката, но в линии плеч читалась какая-то нехарактерная усталость, а не привычная отстраненность.

Вдруг, не глядя на меня, Этьен нарушил нашу тишину:

– В старом порту… раньше лодки красили в синий и красный. Яхты богачей – в белый. Как сахар.

Глоток кофе.

– Рыбаки говорили, цвет влияет на улов. Глупость!

Еще пауза. Он повернул голову, его взгляд скользнул по моему лицу, по планшету, задержался на моих пальцах, все еще слегка дрожащих от недавнего волнения.

– Хочешь сейчас увидеть Перпиньян[6]? На мотоцикле. Манки дома останется.

Я чуть не выронила планшет. Перпиньян? Мотоцикл? Он предлагает? Я уставилась на него, пытаясь прочесть подвох на его лице. Ничего. Только привычная сдержанность и… вызов? Или просто рассказах о плане на день? Что заставило его сделать этот шаг? Мой кофе? Упрямство? Или что-то еще, спрятанное за этой непроницаемой маской?

Мой голос чуть дрогнул от неожиданности:

– На… на мотоцикле? Я… никогда не ездила.

Он медленно поднял бровь. Уголки губ дрогнули в едва уловимой, знакомой усмешке. Но в его глазах, когда он на мгновение встретился с моими, не было прежней колючей насмешки.

Этьен медленно произнес:

– Боишься?

Вопрос висел в воздухе, нагруженный всем нашим прошлым – морем, паникой, слезами, его обвинением в слабости. Он не ждал ответа. Сам ответил, глядя куда-то поверх моей головы, голосом, в котором вдруг прозвучала какая-то странная, почти нежная усталость:

– Ты же всего боишься. Слишком… девочка.

«Девочка». Опять. Но на этот раз… не колючее, как раньше. Правило с оттенком… чего? Принятия? Я почувствовала, как по щекам разливается жар обиды и желания доказать. Готова была огрызнуться. Но он повернул ко мне лицо. Взгляд был не насмешливый. Глубокий. Прямой. И слова, которые он произнес дальше, срезали все возражения на корню, ударив прямо в солнечное сплетение:

– Но когда ты не так трясешься… Ты как рассвет после долгой ночи. Редкий.

Тишина. Гул моря исчез. Цикады замолчали. В ушах звенело. Как рассвет. Этьен назвал меня рассветом? Не нелепой помехой, не плаксой, а… тем, что прогоняет тьму. Словно мамино пожелание, наконец-то услышанное кем-то кроме меня, обрело плоть в его хрипловатом голосе. Рассвет. Редкий. Сердце замерло, потом рванулось в бешеной скачке, стуча в висках, в горле, везде. Я не могла дышать. Не могла отвести взгляд от его глаз – серых, как море перед штормом, и таких же нечитаемых, но вдруг… при открывших что-то. Что-то глубокое и неожиданно уязвимое.

– Мама, – пронеслось в голове хаотично, – видишь это? Он увидел это во мне? Тот огонек, о котором ты говорила?

Этьен Дюран, угрюмый отшельник, только что назвал меня… рассветом. Мир перевернулся.

Я уже точно не могла бояться и отказать Этьену, мой голос предательски дрогнул:

– Я… Я поеду.

Перпиньян встретил нас шумом, красками, южным солнцем, кидающим многочисленные солнечные лучи на камни мостовой. Я сидела сзади, обхватив Этьена за талию, в чужом шлеме, слишком большом, гудящем ветром. Страх? Да. Отчаянный. От скорости, от незнакомых поворотов, от близости его спины под тонкой тканью рубашки. Но был и восторг. От ветра, рвущегося в лицо, и невероятной свободы. Этьен вел мотоцикл уверенно, спокойно, как будто он был его продолжением. Никаких лишних движений или слов. Только тепло его спины сквозь рубашку и ритм его дыхания, угадываемый в такт работе мотора.

Этьен показал мне старый город – лабиринт узких улочек с домами цвета охры и терракота, где балконы тонули в бугенвиллиях. Провел мимо строгого Дворца королей Майорки[7] – молчаливого свидетеля веков. Зашел в крошечную кондитерскую, купил две «кокас» – местных сладких лепешки – и молча сунул одну мне. Мы ели, сидя на ступеньках у фонтана, под взглядами каменных львов. Он не рассказывал историй, не улыбался. Но его молчание было другим. Не стеной. Скорее… открытой дверью в его мир. Этьен смотрел на городские детали – на резную дверь, на вывеску старой кузницы, на игру детей в мяч – и его взгляд был не пустым, а видящим. Как будто он делился с молчаливой спутницей кусочками своего пространства, понимания этого места. Он пустил меня внутрь. Немного. Осторожно. Но приоткрыв себя. И когда он задержал взгляд на старушке, кормящей голубей, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд, я поняла – он хотел, чтобы я увидела. Не просто Перпиньян, а его Перпиньян.

Дорога обратно казалась короче. Страх притупился, уступив место усталости и странному, теплому чувству доверия к человеку за рулем. К его спине, к которой я все еще прижималась, уже не только от страха, а от ощущения этой новой, хрупкой связи.

У дома он заглушил двигатель. Тишина после рева мотора оглушила. Я сняла шлем, встряхнула волосы. Он слез, снял свой, повесил на руль.

Я посмотрела на Этьена и тихо сказала:

– Спасибо. За Перпиньян. За… мотоцикл. За новый вызов.

Я встретилась с его взглядом.

Он произнес:

– Это был рассветный день.

И потом он кивнул. Коротко. Но в этом кивке было больше, чем в десятках слов. Признание. Понимание. Может быть, даже… благодарность за то, что я увидела то, что он показал. Он повернулся, чтобы идти внутрь.

Не удержавшись, выдохнула:

– Этьен? Кофе… завтра? Без обязательств?

Он не обернулся. Стоял секунду. Потом его плечи, казалось, чуть расслабились.

Чуть мягче обычного, стоя в темноте своей половине, он произнес:

– Да. А теперь спи, Аннет.

Я осталась стоять у мотоцикла, вдыхая запах бензина, пыли дорог и теплого южного вечера. Потом подошла к стене дома, разделяющей наши половины. Прислонилась к ней спиной. Камень был еще теплым от солнца. Я закрыла глаза. За стеной – его шаги. Тихие. Знакомые. Я представила, как завтра утром поставлю на его часть стола кружку с черным кофе. И он скажет: «Вкусно». Или просто выпьет. И это будет продолжением сегодняшнего дня. Продолжением рассвета. Или всего лишь затишьем перед новой бурей его молчания? Продолжением шаткого, невероятного моста, перекинутого через пропасть наших страхов – моста из кофе, мотоцикла и невысказанных слов, висящих в воздухе. Кофе. Без обязательств. Но уже не только кофе. И хрупкие и пугающие обязательства, пусть не названные, уже витали в теплом воздухе.

Манки вышел на террасу и посмотрел на меня, потом на дверь Этьена, и в его голубых глазах уже не было прежнего упрека. Было лишь привычное ожидание. И, возможно, тень понимания.

Глава 9: Искусство бегства

Рассветное тепло поездки в Перпиньян еще теплилось где-то под ребрами, согретое его словами о рассвете во мне. Но его уже накрывала густая, липкая тень после того, как он увидел это. После того, как узнал. Дедлайн висел над головой, как дамоклов меч, отточенный нервами и бессонницей. Новый клип требовал бешеной энергии, визуальной дерзости. Я погрузилась с головой. Экран ноутбука светился в полумраке комнаты даже ночью, выбрасывая в пространство стаи абстрактных, пульсирующих в ритме басов существ. Но параллельно, как темный, неостановимый ручей, текло и другое творчество. На большом листе бумаги, прикрепленном к стене рядом с планшетом, угольный шторм закручивал лодку в новый водоворот. Черный. Густой. Бездонный. Каждый рваный штрих – крик страха, стыда, невыплаканных слез, ярости на собственную слабость. Рисование этих мрачных вихрей стало навязчивой потребностью, как расчесывание раны, моей раны, без прикрас. Но сегодня в этом немом ужасе появились силуэты людей, лодки. Как будто я решила добавить новую партию в эти черно-белые шторма.

– Расскажи, что видишь за окном? Какая погода? – мамин голос, тихий и слабый, прорезал гул воображаемых басов. Я оторвалась от экрана, машинально потянувшись к углю. За окном хосписа… Серый Петербург, слякоть, голые ветки, тоскливые огни фонарей. А я рисовала ей… Яркие цветы. Огромные ландыши на бирюзовом фоне. Ее любимые ландыши около беседки на даче. Эти же цветы на опушке леса, где мы любили собирать грибы. Я приносила эти листы, ставила у кровати, рассказывала небылицы о солнечных днях, о поездках в лес, которых не было. Ее глаза, тусклые от боли, оживали на мгновение. Сухие пальцы касались бумаги.

– Как красиво, Анечка… Спасибо.

Это был обман. Красивый, жизнеутверждающий, но обман. Я рисовала свет, чтобы отвлечь ее от волн тьмы, приближающихся с каждым днем. Чтобы отвлечь себя от невыносимой реальности ее угасания.

Моя рука водила углем по бумаге в настоящей реальности, вытягивая из хаоса еще один черный вихрь. Никакого света. Только правда. Правда моей бездны. Правда страха, который жил во мне, как паразит. Я не отвлекалась. А признавала свое поражение. Вытаскивала наружу то, что гнило внутри. Каждый рисунок – шаг в пропасть, но шаг честный. В отличие от тех лживых ландышей. Шаг к моей тьме, а не от нее.

Дверь в мою комнату была приоткрыта – я ждала сквозняка в душном доме. Шаги в коридоре. Тяжелые, размеренные. Этьен. Он проходил мимо, направляясь, видимо, к выходу или в мастерскую. Его тень мелькнула в проеме. Я не обернулась, углубленная в штриховку теней в сердце водоворота, в ту самую бездну.

Шаги замерли.

Тишина. Не просто отсутствие звука. Напряженная, густая тишина, сжимающая воздух. Я почувствовала взгляд. Не мимолетный, не оценивающий. Пристальный. Горячий точкой между лопаток. Я медленно обернулась.

Он стоял в дверном проеме. Не на пороге моей комнаты, а в коридоре, но его тело было развернуто ко мне, застывшее. Взгляд был прикован не ко мне. К рисунку. К тому черному угольному водовороту на стене. Его лицо… Оно не было каменным. Камень бы раскололся. На нем было написано что-то невероятное. Узнавание. Глубокое, болезненное, как удар под дых. И боль. Настоящая, живая, незнакомая мне на его обычно непроницаемых чертах боль. Его глаза, обычно серые и холодные, как галька, были широко открыты, в них читался шок, почти животный ужас. Зрачки расширились, вбирая черноту моего рисунка. Губы чуть приоткрылись на резком, коротком вдохе, как будто ему перехватило дыхание. Он смотрел на мой страх, выплеснутый на бумагу, и видел… себя? Свою бездну? Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, костяшки побелели. Раздался тихий стук – он инстинктивно уперся кулаком в дверной косяк, будто ища опору.

Это длилось мгновение. Одно короткое, вечное мгновение. Потом он резко отвернулся. Так резко, как будто его ударили током. Не сказал ни слова. Не кивнул. Просто развернулся и ушел, почти побежал. Шаги в прихожей были быстрыми, сбивчивыми, нервными. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел, отозвавшийся эхом в выжженной тишине, что осталась после него.

– Этьен?

Я стояла, вжавшись босыми ногами в холод пола, глядя на пустой дверной проем, потом на свой рисунок. Угольный водоворот казался теперь не просто моим страхом. Он казался… ключом. Которым я, сама того не желая, ткнула в запертую дверь его души и заставила ее на мгновение приоткрыться, выпустив наружу тень невыносимой боли. И он бежал. От меня. От рисунка. От этой тени, которая была и его тенью. Что я наделала!

Прошли дни. Два? Три? Время в пустом доме тянулось долгими неуютными минутами. Этьен исчез. Не просто стал тише – исчез физически. Его половина была мертва. Ни шагов за стеной. Ни скрипа двери мастерской. Ни запаха масла и металла. Ни звука грузовика под окнами. Даже Манки пропал. Больше не было его умного, оценивающего взгляда из коридора, не было его тихого присутствия на кухне или террасе. Дом опустел по-настоящему. Стал склепом для моих надежд.

Я пыталась работать. Клип требовал внимания. Но светящиеся объекты на экране казались плоскими, фальшивыми мультяшками. Я смотрела на них и видела только черный угольный водоворот на стене и его лицо – искаженное болью и ужасом узнавания. Я пыталась рисовать – абстракции для клипа, наброски для себя. Но рука выводила только черные штрихи, спирали, воронки. Однажды, в полудреме от усталости, линия вдруг пошла вверх, наметив горизонт, тонкую полоску света над морем… Я вздрогнула, словно обожглась, и яростно зарисовала намек на рассвет черным углем, пока пальцы не почернели. Ложь. Как те ландыши. Он унес с собой не только свое присутствие, но и мой с трудом обретенный покой. Мою способность видеть что-то кроме этой черной дыры, которую он узнал и от которой сбежал.

Одиночество было теперь не фоном, а физической болью. Оно сжимало горло холодным кольцом, давило на грудную клетку, делая каждый вдох тяжелым. Боль была не просто от пустоты дома. Это была боль от того кусочка доверия, того проблеска рассвета в его глазах, который он яростно вырвал, увидев мою тьму. Боль от того, что ключ, в который ткнул наугад, обжег нас обоих. Я ловила себя на том, что замирала, прислушиваясь к малейшему звуку – скрипу половицы, шуму мотора на дороге, надеясь, что это он. Но это никогда не был он.

Я ставила утром кофе на его часть стола. Каждое утро. Ритуал отчаяния. Глупая надежда, что сегодня дверь откроется и шаги пройдут на кухню. Или просто способ сказать пустому дому: я все еще здесь. Я все еще пытаюсь держаться, даже если все вокруг рушится. Пусть и чувствуя себя последней дурой. Кофе остывал нетронутым, зеркальной поверхностью отражая мою глупость. Я убирала его вечером, и горечь стояла не только в чашке.

Без них – без его угрюмого молчания, без рыжего немого свидетеля Манки – дом стал чужим и враждебным. Море за окном гудело с новой силой, напоминая о моем провале, о страхе, о том, что я, возможно, разрушила хрупкую переправу, построенную кофе, мотоциклом и словами о рассвете. Я сидела у окна, глядя на бесконечную, равнодушную синеву, и чувствовала, как одиночество и тоска разъедают меня изнутри, сильнее любого страха перед глубиной. Потому что эта глубина была теперь внутри дома. В его пустых комнатах. В моей собственной душе, откуда он унес кусочек света, оставив только черный угольный след.

Я подошла к рисунку. К тому самому. Черный вихрь казался живым, пульсирующим в такт моему отчаянию. Я провела пальцем по самому темному, самому густому завитку – лодка в бездне. Уголь осыпался мелкими черными пылинками, оставляя на подушечке серый, въедливый след. След, который, казалось, все еще хранил отзвук его шока, боли и бегства. За окном, вопреки всему, солнце играло на волнах тысячами безразличных бликов. Мир продолжался. А здесь, внутри, оставался только вопрос:

– Увидит ли он когда-нибудь что-то кроме этой тьмы в нас обоих?

Глава 10: Очередная глубина. Срыв и ссора.

Дни после его исчезновения слились в монотонную череду пустоты. Дом – склеп. Кофе на его половине стола остывал нетронутым, отражая мою глупую надежду черной, горькой лужей. Я почти перестала его ставить. Почти смирилась с тем, что мост сгорел дотла после той взрывной сцены у рисунка.

А потом.

Однажды утром, выйдя на кухню с тяжелой головой и привычной тоской, я замерла на пороге.

Кофе. На его половине стола стояла пустая кружка. Чисто вымытая. А рядом… Рядом лежала связка свежего багета, пачка масла, сыр. И на моей полке в холодильнике, обычно полупустой, аккуратными рядами стояли йогурты, фрукты, сок. Продукты. Он купил продукты. И выпил кофе.

Сердце колотилось. Смесь недоверия, дикой надежды и старого страха. Зачем? Что это значит? Ритуал «кофе без обязательств» был разрушен. Это было что-то другое. Молчаливое. Практичное. Почти… «бытовой» мир? Или просто оплата долга за Перпиньян? Я не решалась дышать, ожидая подвоха.

Шаги в коридоре. Тяжелые, знакомые. Он вошел на кухню, не глядя на меня. Прошел к раковине, сполоснул руки. Его профиль был резок, но в нем не читалось привычной отстраненности. Какая-то новая, напряженная собранность. Он обернулся. Взгляд скользнул по мне, по пустой кружке, по продуктам на столе. Ни слова приветствия. Ни объяснений. Только:

– Готовься. Через час у моря. Продолжаем.

Он вышел, оставив меня стоять посреди кухни, вдыхая запах свежего хлеба и его незримого присутствия, вернувшегося так же внезапно, как исчезнувшего. Продолжаем. Он не объяснял своего бегства. Этьен просто… вернулся. И предложил снова войти в ту зыбкую зону доверия и страха у кромки воды. Нахлынувшие эмоции сжали горло. Во мне зарождалась крошечная, опасная надежда.

– Мама, он вернулся. Значит, не все сломано?

Море сегодня было обманчиво спокойным…

Лазурное, переливающееся на солнце. Волна лениво надвигалась на песок, словно гигантский, сонный зверь. Но я-то знала его норов. Под этой ласковой гладью таилась холодная, неумолимая сила. Этьен стоял по пояс в воде в нескольких метрах от меня, его фигура – темный, недвижимый маяк на фоне синевы. Манки носился по кромке прибоя, радостно облаивая волны.

– Лицо. Просто лицо. На секунду, – билось в висках, заглушая шелест волн.

Соленая пена щекотала лодыжки. Вдох – пахнущий йодом и свободой. И – под воду. Мир сузился до глухого гула, жгучего холода соленой стихии на коже лица, темноты под веками. Секунда. Две. Получилось! Сердце нервно забилось. Крошечная победа над моим страхом. Я вынырнула, отфыркиваясь, соленая влага щипала глаза. Слезы? Облегчение?

Голос донесся сквозь шум прибоя, ровный, но без одобрения:

– Хорошо. Теперь ляг. На спину. Дай воде держать тебя. Расслабься.

«Ляг». Слово повисло в воздухе, тяжелое, как якорь. Лечь – значило отдаться этой бездне, этой бескрайней синеве, которая только притворялась дружелюбной. Довериться стихии, которая может унести куда угодно. Мурашки побежали по спине под мокрым купальником. Нет. Не сейчас. Не после этого шажка.

Я отплыла чуть глубже. Запрокинула голову, попыталась вытянуться, заставить мышцы отпустить контроль. И тут – оно. Знакомое, леденящее. Паника. Не волна – цунами изнутри. Тот же ужас беспомощности, что сдавил горло маленькой девочке в темной воде, когда волна подхватила в тиски. Море перестало быть красивым. Оно стало враждебным, бесконечным, давящим. Соленая вода хлынула в нос, в уши, сдавила грудь. Ноги судорожно забили, ища опоры, которой не было. Руки захлестывали воду, поднимая фонтан брызг. Я захлебнулась, скривилась от едкой соли на языке, закашлялась. Позор. Жгучий, соленый, как сама вода, затопил все, вытесняя панику слепой яростью – на себя, на море, на него.

Я встала, едва касаясь дна, отчаянно отплевываясь, слезы текли ручьем, смешиваясь с соленой водой. Дрожала всем телом, не в силах поднять на него взгляд. Но чувствовала его. Его молчание там, по пояс в воде, стало тяжелее свинца. Гнетущим. Ожидающим.

Разочарование в нем резало больнее, чем крик:

– Довольно! Ты саботируешь! Намеренно! Боишься! Боишься по-настоящему вылезти из своей закрытой раковины!

Саботируешь!

Будто я по своей воле глотаю эту соленую гадость! Будто мне нравится этот унизительный ужас! Я резко подняла голову. Сквозь пелену слез и соленых брызг я увидела его лицо – не строгое, а искаженное настоящей, кипящей злостью. Злостью, направленной на мою слабость, на мой страх. Это стало последней каплей. Вся накопленная боль, страх, унижение, его замкнутость после рисунка – все это взорвалось внутри белым пламенем ярости, сильнее страха перед бездной. Я зашагала к нему по воде, сопротивляясь волнам, которые теперь били по бедрам.

Голос сорвался в крик, хриплый, захлебываясь слезами и яростью, вытянула руку, тыча пальцем в его направлении через отделяющую нас волну.

– Вы… ничего! Ничего не знаете о моей раковине! Ни-че-го!

Тело дрожало от страха и неконтролируемых эмоций.

– Вы просто… злой, запертый в себе человек! Вы строите стены выше скал! Может… может, ваша настоящая раковина – вот здесь?!

Добравшись до него, захлебываясь от волны и ярости, я ткнула пальцем ему прямо в грудь. Жест был агрессивный, обвиняющий, нарушающий все границы – физические и незримые.

– Здесь! И вы боитесь впустить кого-то к себе больше, чем я боюсь этой проклятой воды!

Эффект был мгновенным и пугающим. Этьен отшатнулся, будто его ударило током. Весь его гнев схлынул. Его лицо стало мертвенно-белым. Глаза, обычно скрытые, расширились до предела, и в них мелькнуло нечто невыносимое – чистая, первобытная паника, мгновенно затопленная такой бурной, дикой яростью, что холодный ужас пробежал у меня по спине. Его губы дрогнули, словно он пытался что-то сказать, но не мог выдавить звук. Этьен казался совсем чужим, опасным, как само море в шторм. Даже шум прибоя вокруг него будто утих, поглощенный ледяной тишиной его реакции.

– Да.

Он сделал шаг назад, вода хлюпнула. Его взгляд пригвоздил меня, полный немой, всепоглощающей ненависти и… предостережения.

– Да! И я опасен!

Он почти выдохнул это, но сила была такой, что я почувствовала ее физически – как внезапный ледяной ветер, сковывающий кожу.

– Тебе лучше… Тебе лучше держаться от меня подальше! Убирайся к черту отсюда! СЕЙЧАС ЖЕ!

Он не кричал. Он шипел, как пойманная змея. И это было страшнее любого крика. Этьен резко развернулся, подняв фонтан брызг, и пошел прочь, к берегу. Его спина была напряжена. Он не оглянулся. Но на краю мелководья, там, где волны уже лишь омывали щиколотки, его шаг дрогнул, на долю секунды став неуверенным, прежде чем он с новой силой ступил на песок.

Я замерла посреди моря, по грудь в воде. Холод проник в самое нутро. Дрожь била, как в лихорадке, уже не от ярости, а от шока и леденящего страха. Слезы лились рекой, смешиваясь с соленой водой. Манки на берегу метался между удаляющейся фигурой Этьена и мной, его жалобный скулеж едва доносился сквозь шум прибоя. Он не знал, за кем бежать. Наконец, скуля, он бросился за хозяином, оглядываясь на меня растерянным взглядом.

Шум моря внезапно оглушил. Плеск волн, крики чаек – все слилось в белый шум, заглушая собственное сердцебиение. Я стояла одна. Мокрая, дрожащая, с пальцем, все еще помнящим удар о его мокрую грудь, и с ледяной пустотой внутри, куда больнее, чем любая паника в воде. Я перешла черту. И он тоже. И теперь между нами бурлило не просто море, а целый океан, взбудораженный словами и его уходом.

– Я опасен.

Эти слова висели в соленом воздухе, как предупреждение буйка на штормовой волне. И самое страшное было то, что в тот момент, когда он это сказал, глядя на меня таким взглядом посреди этой безбрежной синевы, я ему поверила. Море, которому я только что пыталась довериться, вдруг показалось куда менее страшным, чем Этьен, чем та бездна ярости и боли, что мелькнула в его глазах. А доверие, хрупкое, как морская пена после фейерверков, джаза и поездки в Перпиньян, разбилось вдребезги о скалы его слов.

Глава 11: Дорога прошлого

– Ты не понимаешь! Никогда не поймешь! – его крик, вырвавшийся из обычно сдержанного бархата голоса, все еще звенел в ушах острыми осколками.

Я отшатнулась не от громко брошенных слов, а от этой внезапной, чуждой ярости, направленной на меня. На меня. Она обнажила что-то дикое, глубоко раненое, спрятанное за каменными стенами его молчания.

Прислонившись к прохладной стене у подножия лестницы, я пыталась поймать дыхание. Сердце колотилось, как пойманная птица. Слезы дрожали в глазах. Зачем? Карусель этого вопроса кружилась в голове. Зачем мы так рвем друг друга? Зачем его прошлое – неприступная крепость, а мое присутствие кажется осадой?

Ветер, капризный и соленый, ворвался через приоткрытую боковую дверь в стене под лестницей – дверцу, которую я всегда считала наглухо закрытой в его половине. Ржавые петли скрипнули жалобно. Струя воздуха, несущая запах моря и водорослей, ударила в лицо, а под ней – что-то еще. Спертое, сладковато-горькое, знакомое до мурашек… и новое, резкое, пахнущее гарью.

Любопытство, придавленное обидой, вспыхнуло с новой силой. Что там? Почему Этьен держит это под замком? И почему этот запах… Он пробивался сквозь свежесть, настойчиво и зловеще.

Дрожащими пальцами я нащупала холодную железную скобу. Дверь поддалась со скрежетом, открыв узкую, забитую пылью нишу. В полумраке стоял старый деревянный ящик, потрепанный временем и сыростью. Запах ударил с новой силой – пыль веков, соль, сырость… и оно. Это сладковато-тлетворное амбре, смешанное теперь с едким отзвуком дыма. Горло сжалось.

Сердце замерло. Я опустилась на колени. Крышка ящика была лишь претворена. Подняв ее, я подняла и облако пыли, закашлявшись. И нахлынуло.

Не пыль. Антисептик. Хлорка. И под ними – густой, липкий запах увядания. Больницы. Мама. Ее тонкая, прозрачная кожа пахла лекарствами и тихой смертью. Я держала ее руку, пытаясь запомнить тепло, пока оно еще было. А этот запах… он пропитывал все. Он был концом.

Я зажмурилась, закрываясь от призрака. Открыла глаза. Пыль оседала, открывая содержимое ящика.

Фотографии. Пожелтевшие. Верхняя приковала взгляд. Красивая темноволосая женщина крепко, почти отчаянно обнимала маленького мальчика лет десяти. У него были карие кудри и озорной, беззаботный взгляд. Он смеялся, уткнувшись лицом в ее шею. А Этьен, подросток лет пятнадцати, стоял чуть поодаль. Он не смотрел в кадр. Его взгляд был устремлен куда-то вбок, вдаль, плечи слегка ссутуленные. Он не улыбался. На его лице – не детская серьезность, а какая-то отстраненность, словно он уже был незримой стеной отделен от этого счастливого дуэта.

– Это его мама… Она обнимает малыша, а Этьен просто стоит рядом… – пронеслось в голове. Разлом был виден уже тогда.

Под фотографией – горсть выбеленных солнцем ракушек. Трофей давно минувшего лета. И газетная вырезка. Потрепанная, желтая. Заголовок кричал жирным шрифтом: «Трагедия у Мыса Чайки: Малыш погиб в Море! Старший Брат не справился?» Дата – двадцать лет назад.

Я впилась в текст:

«Вчерашний день обернулся невыносимой трагедией для семьи Дюран из Ле Баркарес. Десятилетний Люк Дюран погиб в море при обстоятельствах, вызывающих вопросы. По предварительным данным, мальчик и его пятнадцатилетний брат Этьен Дюран отправились на деревянной лодке их деда порыбачить. Несмотря на предупреждения об изменчивой погоде, подростки значительно отдалились от берега. Через несколько часов ветер резко усилился и изменил направление. Лодку стало сносить в открытое море. По словам спасшегося Этьена Дюрана, сильный порыв ветра и волна перевернули утлое суденышко. Он пытался удержать брата, но Люк выпал за борт. Течение было сильным… Тело мальчика до сих пор не найдено. Рассматривается вопрос о неосторожности старшего брата, приведшей к гибели ребенка. Следствие продолжается…»

Сердце упало.

– Не справился… Выпал за борт… Тело не найдено…

Руки задрожали так, что газета зашелестела. Под ней лежал еще один, более свежий, но тоже пожелтевший кусок газеты. Заголовок резанул: «Верфи Дюран в Ле Баркарес уничтожены поджогом. Подозреваемая задержана!». И ниже, жирным: «Элоиза Дюран созналась: Я хотела стереть это место с лица земли!»

Я читала, не веря глазам:

«…Пожар, полностью уничтоживший исторические верфи семьи Дюран, был умышленным. Подозреваемая – Элоиза Дюран, 58 лет, мать владельца верфи Этьена Дюрана – была задержана на месте при попытке повторного поджога соседнего склада. Как сообщили источники в полиции, женщина находится в неадекватном состоянии, но полностью признала свою вину. «Его успех. Они напоминали мне… о сыне, моем настоящем сыне. О том дне. Я хотела, чтобы все сгорело, как сгорело мое счастье», – процитировали задержанную свидетели. Г-жа Дюран подтвердила следствию свою причастность к поджогу. Предварительный ущерб оценивается в несколько миллионов евро. Страховка, по данным экспертов, покроет лишь малую часть убытков. Примечательно, что Этьен Дюран, прямой пострадавший и владелец бизнеса, отказался от преследования матери в судебном порядке, несмотря на колоссальный ущерб…».

Мое дыхание замерло:

– Всего два года назад…

Под вырезками – конверт. Без марки, пожелтевший, будто пропитанный слезами и гневом. Надпись дрожащим, неровным, словно нацарапанным почерком: «Этьену, сыну своего отца».

Я вытащила листок. Бумага была тонкой, рвущейся под пальцами, как последние нити между ними.

«Этьен,

это письмо я пишу сквозь слезы ненависти и отчаяния. Ненависти к тебе. Да, к тебе, сын мой! Как я могу называть тебя сыном, когда ты отнял у меня СЫНА? Моего Люка! Мое солнышко, моя радость!

Ты убил его. Твоя беспечность, твое мальчишеское бахвальство этой проклятой лодкой! Ты должен был СМОТРЕТЬ за ним! ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ погоду! ДОЛЖЕН БЫЛ СПРАВИТЬСЯ! Но ты не справился. Ты его УБИЛ. Твой брат, мой малыш… навсегда в холодной воде, потому что ТЫ ОТВЕРНУЛСЯ! Потому что ТЫ не удержал лодку! Потому что ТЫ остался жив, а он…

Каждую ночь я слышу его крик, Этьен. Каждую ночь я вижу его маленькие ручки, цепляющиеся за борт, и твою спину, повернутую к нему! Ты не просто убил его тогда. Ты убиваешь меня каждый день с тех пор. Этот дом, эти стены, твое лицо – все напоминает мне о том, что я потеряла из-за ТЕБЯ.

Я не могу больше. Не могу дышать этим воздухом, пропитанным твоей виной. Не могу смотреть на море, которое забрало моего ангела и оставило… тебя. Не могу видеть верфи, где его смех больше никогда не прозвучит. Я хочу стереть все это. Сжечь дотла, как сожжена моя жизнь.

Не ищи меня. Я уезжаю туда, где нет моря. Где нет памяти о том дне. Где нет ТЕБЯ. Ты для меня умер вместе с ним. Ты – призрак, напоминание о моем вечном горе. Не пиши. Не звони. Ты больше не мой сын. Мой сын был только один. И он погиб из-за тебя.

Прости? Нет. Я тебя НИКОГДА не прощу. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Твоя проклятая мать, Элоиза.»

Слезы текли по моим щекам, но это были не только слезы жалости к Этьену. Это был чистый, леденящий ужас.

Как он это вынес? Как вообще можно дышать, когда та, кто подарила тебе жизнь, пишет такое?

«Ты убил его… Ты для меня умер…»

Слова, острые как ножи, вырывающие сына из материнского сердца. И я… что я чувствую теперь к нему? К этому человеку, который двадцать лет носил этот ад в запертом ящике? Сочувствие? Да. Но вместе с ним – ледяной страх. Страх, что Элоиза была права в самом страшном своем обвинении. Что его вина – не просто трагическая случайность, а нечто глубже, темнее. Что моя любовь, мои попытки пробиться к нему – наивная глупость перед лицом такой катастрофы. Как можно исцелить рану, нанесенную родной матерью? Ужас перед бездной материнской ненависти и горя, обрушившейся на подростка, сдавил горло. Перед тем, как это письмо – этот обвинительный приговор – должно было сломать его. Бросила? Нет. Она отреклась. Обвинила в убийстве. Пожелала ему смерти. И потом… подожгла его наследие. А он… отказался ее преследовать. Почему? Из чувства вины? Из последней, искалеченной сыновней любви?

Запахи сплелись в удушливый клубок: пыль, море, тлен… и гарь с верфи. Запах не просто горя. Запах разрушения – физического и душевного. Запах вины, выращенной до чудовищных размеров, и ярости, сжигающей все на своем пути.

– Что ты здесь делаешь?!

Голос Этьена рассек тишину одним ударом. Он стоял в дверном проеме, залитый светом из гостиной, но сам казался источником тьмы. Лицо – мертвенно-бледная маска. Глаза – черные бездны, пылающие не гневом, а первобытным ужасом. Он видел открытую нишу, ящик, письмо Элоизы в моих руках. Видел слезы ужаса на моем лице.

Я замерла, пригвожденная его взглядом и чудовищной тяжестью прочитанного. Слова умерли в горле. Я могла только смотреть на него, держа этот пылающий уголь материнской ненависти.

Он шагнул вперед, резко, как порыв ветра. Рука дернулась к ящику, сжалась в кулак. Сухожилия на шее напряглись, как канаты.

– Отдай.

Голос был ледяным, хриплым, лишенным чего-либо человеческого, кроме абсолютного приказа. Но подо льдом извергался вулкан.

– Анна. Отдай. СЕЙЧАС.

Я попыталась вдохнуть, найти хоть слово. Не обвинение. Не жалость. Просто… что-то. Но что можно сказать после этого?

– Этьен… – сорвалось шепотом. – Письмо… верфи… Она… она же…

Его лицо исказилось судорогой нечеловеческой боли. Он зажмурился, отвернувшись, словно получил пощечину. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах уже не было ужаса. Была чистая, безумная ярость. Ярость загнанного зверя, ярость против несправедливости мира, против меня, вскрывшей его самую страшную рану.

– ЗАКРОЙ! – заревел он, его голос сорвался на вопль, сотрясая стены. Он рванулся вперед, его тень поглотила меня и ящик.

– ЗАКРОЙ ЭТОТ ЯЩИК! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! НИКАКОГО ПРАВА ЛЕЗТЬ В МОЙ АД! ОТДАЙ ЭТО!

Он протянул руку. Ладонь была напряжена до побеления костяшек. Не просьба. Ультиматум. Пальцы дрожали от невыносимого напряжения.

Я посмотрела на письмо, на эти ядовитые строки, написанные рукой, которая когда-то гладила его волосы. На фото, где он был изгоем в собственной семье. На вырезку о том, как мать уничтожила его жизнь во второй раз. Боль сменилась леденящим страхом. Не перед его гневом. Перед той бездной отчаяния, в которую он сейчас смотрел.

– Она обвиняла тебя… – прошептала я, не отдавая письмо, а глядя в его безумные глаза.

– Она сожгла все… А ты… ты отказался…

Его рука осталась висеть в воздухе. Что-то надломилось в его взгляде. Ярость не угасла, но в ней появилась что-то еще – проблески бесконечной усталости, изношенности души. Плечи опустились.

– Она была права, – его голос был внезапно тихим, хриплым, мертвым. – В одном. Это была моя вина. Моя. Я был старшим. Я должен был знать. Должен был смотреть. Но я увлекся… лодкой, морем, своей глупой подростковой уверенностью. Отвернулся всего на минуту?

Этьен горько усмехнулся, звук был похож на стон.

– Нет. Мы были там часы, Анна. Часы! Ветер менялся, волны нарастали… а я думал, что справлюсь. Я хотел показать Люку… что я сильный. Что я как дед. Он сглотнул ком в горле, его взгляд упал на газету с заголовком о трагедии.

– А потом… порыв. Лодку швырнуло. Он… он вылетел, как щепка. Я даже не успел схватить его руку…

Этьен сжал кулак, глядя на свою ладонь, будто до сих пор чувствуя ту хрупкую ручку ребенка.

– Но волна… Она была сильнее, всегда сильнее. Она вырвала его… Он оглянулся… его глаза…

Голос Этьена прервался. Он не мог больше говорить. Он стоял, смотря в пустоту за моим плечом, в тот адский день, дрожа всем телом. Его протянутая рука уже не требовала. Она висела беспомощно, искала опоры, которой не было двадцать лет.

Запахи снова накрыли меня – соль, пыль, тление, гарь. Запах его личного ада. Я держала ключ от самой страшной комнаты в его душе. Дверь распахнулась, обнажив пропасть, куда больнее, чем я могла представить.

– А верфи… – он произнес, все еще глядя в никуда.

– Пусть горят. Пусть все горит. Это… плата. За все.

Он резко вдохнул, словно вспомнив, где он. Его взгляд вернулся ко мне, к письму в моих руках. В глазах снова вспыхнула тень той ярости, смешанной с паникой.

– Отдай! – повторил он, но уже без прежней силы, с отчаянием.

Я медленно протянула ему письмо. Он выхватил его, словно опасаясь, что бумага обожжет, скомкал в кулаке и судорожно сунул обратно в ящик, сверху на газету о поджоге. Потом захлопнул крышку с таким грохотом, что я вздрогнула.

– Уйди, – прошептал он, не глядя на меня, уставившись в закрытый ящик.

– Пожалуйста. Просто… уйди. Сейчас.

Его поза, его голос, вся его фигура излучали такую непереносимую боль и потребность в полном одиночестве, что возражать было немыслимо. Да и что я могла сказать? Слова были бессильны перед этой бездной. Перед правдой, которую Элоиза выжгла в его душе?

Я поднялась с колен, чувствуя, как деревенеют ноги. Прошла мимо него, не касаясь, ощущая исходящий от него холод. Тишина в доме была гнетущей, звенящей.

Уйди.

Сейчас.

Я не стала брать сумку. Не стала думать. Действовала на автомате. В холле стоял мой велосипед. Я схватила его, выкатила за дверь, села и резко толкнулась от дома. Педали завертелись сами собой, унося меня прочь от каменного кошмара, от запаха горя и пепла, от человека, чья боль оказалась слишком огромной, чтобы даже приблизиться к ней.

Ветер свистел в ушах, смывая слезы. Я не знала, куда еду. Просто прочь. Под колесами мелькали знакомые улочки, но я их не видела. В голове стоял крик – его крик, крик Люка, невысказанный крик Элоизы. И письмо. Эти страшные слова: «Ты убил его… Ты для меня умер…»

Куда? Мысль прорезалась сквозь шум ветра. Маяк. Белый, одинокий маяк на дальнем мысе. Туда, где ветер вырывает крики из глотки и уносит в безжалостное море. Туда, где можно завыть в пустоту, и никто не услышит твоего смятения, твоего страха, что любовь бессильна перед такой виной, перед этой ненавистью. Туда, где можно спрятаться от страшной мысли: а что, если она была права? Тело Люка так и не нашли. А он… он отвернулся. И не справился.

Этьен стоял на пороге, глядя в пустоту улицы, куда только что умчалась Анна на своем велосипеде. Первый порыв – броситься за ней – был задавлен свинцовой тяжестью только что воскресшего прошлого. Письмо… Вырезки… Ее лицо, искаженное ужасом и жалостью – этой жалостью, которую он ненавидел больше всего на свете.

Он тяжело дышал, пытаясь загнать обратно демонов, вырвавшихся из ящика.

– Она поехала к соседям, – промелькнула рациональная, спасительная мысль. К Мартине. Наверняка. Остынет. Поговорит. Вернется. Как всегда. Она не уйдет. Не как мать. Просто… остынет.

Он заставил себя сделать шаг со ступенек. Потом еще один.

– Я – дурак! – прошипел он себе под нос, направляясь к дому Мартины. Он машинально поправлял воротник рубашки, пытаясь придать лицу хоть какое-то подобие нормальности. Просто скажу, что поссорились. Обычная ссора. Она не знает. Она не видела того ящика. Она просто обиделась.

Он постучал в знакомую дверь.

– Мартина? Это я, Этьен. Анна не здесь?

Пожилая женщина выглянула в дверь, удивленно покачала головой:

– Анна? Нет, милый, сегодня не видела. Что-то случилось?

– Нет, нет, – он поспешно улыбнулся, чувствуя, как маска нормальности трещит. – Просто не знаю, где она. Забежала к Бернару, наверное. Спасибо!

Он пошел дальше, к дому Бернара. Потом к маленькому кафе на площади, где Анна иногда брала кофе. Потом к причалу, где они иногда сидели.

Везде был один ответ:

– Нет, не видели.

Этьен стоял посреди гостиной. Слова Анны, ее глаза, полные ужаса – все это смешалось с ядовитыми строчками материнского письма. Рациональные мысли о том, где она, куда поехала, разбивались о ледяную стену паники: она ушла. Как мать. Увидела монстра и ушла.

Он машинально прошелся по комнате, его ноги сами понесли его обратно к зловещему ящику. Дверь все еще была открытой. Этьен не хотел смотреть. Не хотел снова нырять в эту бездну. Но что-то сильнее страха и отчаяния заставило его опуститься на колени перед ним. Рука, будто чужая, потянулась к крышке. Он снова поднял ее. Этьен зажмурился, но не закрыл ящик. Его взгляд упал на смятое письмо Элоизы, на зловещие заголовки газет. Острая и знакомая боль пронзила грудь.

Этьен уже хотел захлопнуть крышку навсегда, запечатать этот гроб с прошлым, когда его пальцы скользнули по неровному дну ящика, под слоем газет. Там, в самом низу, прижатый к доскам, лежал еще один конверт. Не желтый и надорванный, как материнский, а прочный, из плотной, чуть шероховатой бумаги. На нем – уверенный, чуть угловатый почерк, который Этьен узнал бы из тысячи. Дед. Жан Дюран.

Сердце Этьена бешено заколотилось, но теперь это был не только страх. Это было потрясение. Как? Когда? Он не помнил этого письма. Не помнил, чтобы клал его сюда. Дед умер через несколько лет после Люка, сломленный горем, но никогда не терявший достоинства. Этьен дрожащей рукой достал конверт. На нем не было адреса, только его имя: Этьену.

Бумага внутри была такой же плотной, пахнущей морем и древесной смолой, как верфи при деде. Этьен развернул лист. Дед писал нечасто, и каждое слово было выверено.

«Этьен,

пишу тебе эти строки, когда твое сердце, я знаю, разбито вдребезги. Пишу, когда море скрыло моего младшего, Люка, и оставило нас с тобой бороться с приливом горя, что сильнее любого шторма у берегов Ле Баркарес.

Я видел твои глаза, Этьен. Видел, как ты пытаешься нести этот груз. Видел, как вина, как камень, тянет тебя ко дну. Сын мой, Мишель, не находит слов и растворяется в проклятой бутылке. Твоя мать… ее боль превратилась в бурю, которая сметает все на своем пути. И я понимаю ее. Понимаю тебя. Понимаю боль, что разрывает нашу семью на части.

Но я пишу тебе не о боли. Я пишу тебе о жизни. О твоей жизни, Этьен.

Ты говоришь мне: «Я виноват, дед. Я был старшим. Я должен был знать. Должен был удержать». Да, ты был старшим. Но ты был пятнадцатилетним мальчишкой, влюбленным в море, как и я когда-то. Ты хотел показать брату его красоту, его силу. Ты хотел быть для него героем, как я был героем для твоего отца. Море – не сад, где все предсказуемо. Оно – стихия. Непредсказуемая, могучая, порой жестокая. Мы не боги, чтобы управлять ветрами и течениями. Мы – моряки. Мы делаем все, что в наших силах, но иногда силы стихии превосходят наши.

Ты боролся за него, Этьен. Я знаю. Я видел это в твоих руках, исцарапанных до крови, когда тебя привели спасатели в ту ночь. Ты боролся до последнего его вздоха. Сказать, что ты «не справился»? Это сказать, что море победило тебя. Но оно победило не тебя. Оно забрало Люка. Это – несправедливость вселенной, а не твоя вина.

Винить себя за то, что ты выжил? Это значит плюнуть в лицо тому дару жизни, который у тебя есть. Люк любил тебя. Он обожал своего сильного старшего брата. Он бы не хотел, чтобы ты погреб себя заживо в этой вине. Он бы хотел, чтобы ты жил. Жил полной грудью. Дышал соленым ветром. Строил корабли, которые будут бороздить это самое море, ставшее для него роковым. Жил за него тоже.

Твоя мать ранена так глубоко, что ее ярость – это крик невыносимой боли. Она потеряла сына. Но она теряет и тебя, Этьен. Прямо сейчас. Своей ненавистью. Не позволяй ее боли убить и тебя. Не позволяй ее словам стать твоей истиной. Твоя истина – в твоём сердце. В твоей любви к брату, которая была настоящей. В твоем мужестве, которое привело тебя обратно сквозь шторм.

Ты – Дюран. Мы знаем, что после самого жестокого шторма всегда наступает штиль. Всегда восходит солнце. Твоя жизнь – это твой корабль, Этьен. Поднимись на палубу. Держи штурвал крепко. Плыви вперед. Не для забвения – для жизни. Для Люка. Для меня. Для себя.

Я верю в тебя, внук мой. Я всегда верил. И знай: где бы я ни был, я смотрю на тебя с гордостью. Ты выжил. Теперь живи.

Крепко обнимаю тебя, твой старый дед, Жан Дюран»

Слезы текли по лицу Этьена, но это были не слезы отчаяния и ярости. Это были слезы облегчения, прорывающиеся сквозь двадцать лет каменной скорлупы. Пальцы сжимали плотную бумагу, впитывая ее прохладу, ее прочность. Слова деда не стирали прошлое. Они вырывали его из лап материнского проклятия. «Не твоя вина… Ты боролся… Ты – Дюран… Живи…»

Он перечитал письмо еще раз. И еще. Каждое слово падало в его израненную душу. Впервые за двадцать лет кто-то сказал ему не «Ты виноват», а «Ты должен жить». Голос деда, спокойный, мудрый, полный любви и веры, заглушал истеричный визг материнской ненависти. Это было не оправдание – это было освобождение. Освобождение от чудовищной ноши, которую он взвалил на себя в пятнадцать лет и нес все эти годы, считая ее своим крестом.

Он поднял взгляд от письма. Ящик с его адом все еще был открыт. Письмо Элоизы лежало там, смятое, ядовитое. Но теперь оно выглядело не как приговор, а как крик безумной боли, не способной разрушить истину, которую только что донес до него дед:

– Живи.

Тревога за Анну вспыхнула с новой силой, но теперь она была чистой, лишенной панического страха повтора прошлого. Он не мог потерять ее. Не потому, что боялся остаться один, а потому, что эта девушка стала его рассветом. И потому, что теперь у него были силы за нее бороться.

Он аккуратно сложил драгоценное письмо, сунул его во внутренний карман рубашки, прямо у сердца. Потом резко встал. Лицо было мокрым от слез, но в глазах горела решимость.

Ящик он захлопнул уже без ненависти, без страха. Просто закрыл дверь в прошлое. Настоящее звало его вперед.

Он вытащил телефон. Рука больше не дрожала. Он набрал номер Анны.

– Аннет… Где ты? – пронеслось в голове.

Этьен стоял один в гостиной, слушая, как гудки превращаются в тишину, а море шептало что-то непонятное и зловещее на языке прилива. Он стоял, и ледяная скорлупа вокруг его сердца, та самая, что держалась двадцать лет, дала трещину. Не от прошлого. От страха потерять будущее. И в этой трещине клокотала одна мысль: найти ее. Во что бы то ни стало.

Глава 12. Испытание бездной

Педали завертелись сами, унося меня прочь от каменного гнезда горя, от смрада пепла и невыплаканных слез, от человека, чья бездна боли оказалась слишком чужой, слишком огромной, чтобы даже заглянуть в нее.

Слезы резали щеки, смешиваясь с дождем. Куда? Прочь. Только прочь. Но ноги, помнящие дороги лучше израненного сознания, уже поворачивали на знакомое шоссе. К Мысу Чайки. К тому белому исполину на краю земли, где ветер вырывает крики из горла, а море пожирает их в своей безжалостной синеве. Туда, где случилась первая трагедия. Туда, где Люк…

Мыс Чайки. Название вонзилось в мозг осколком. Море. Течение. Этьен не справился. Слова его матери, жгучие, как кислота: «Ты убил его… Ты для меня умер…» – снова жгли изнутри.

Я вдавила педаль до хруста в ногах, пытаясь уйти от этих слов, от образа Этьена над ящиком – его личным адом, в который я так самонадеянно вломилась. Велосипед рванул вперед. Дождь, мелкий и настырный, превратил асфальт в черное зеркало. Поворот. Слишком резкий для бешеной скорости и тумана в голове.

Руль дернулся в руках… и мир опрокинулся. Заднее колесо поплыло, потеряв землю. Сердце замерло. Время растянулось, стало тягучим и зловещим. Из-за поворота – фары. Ослепительные, немилосердные. Пронзительный визг клаксона, перекрывающий вой ветра. Дикий визг шин о мокрый асфальт. Удар по тормозам. Машину развернуло, бросило боком к обочине. Меня вышвырнуло, как тряпичную куклу, через руль. Полетела кубарем, ударилась о предательскую твердость земли в кювете. Хорошо, что не в пропасть… Хорошо, что не под колеса… Мысли метались, как испуганные птицы.

Боль. Острая, белая, оглушающая – в правом плече, в руке. Где-то хрипело мое собственное дыхание. Шипели шины остановившейся машины. Хлопнула дверь.

– Эй! Вы живы?! – Голос, мужской, сдавленный от ужаса.

Шаги по гравию. Кто-то спрыгнул в кювет.

– Держитесь! Скорую вызываю!

Я попыталась кивнуть – ответом был стон. Боль в руке пульсировала, сливаясь с гулом в голове. Сквозь шок пробилась ледяная игла мысли: Этьен. Он не знает. Весь вечер. Его лицо, искаженное ужасом и яростью: «Уйди! Сейчас!» После его грубости, после ящика… но я должна ему сказать. Обязана. Теперь я хоть краем души понимала, что значит быть причиной чужого кошмара. Пусть даже из-за аварии, а не… не смерти.

– Телефон… – хрип вырвался из пересохшего горла. – На велосипеде…

Водитель, мужчина кивнул мне, нашел велосипед – жалкую груду исковерканного металла. Он достал телефон с руля. Экран – паутина трещин, темный, мертвый.

– Разбился, – голос его дрогнул от сочувствия. – Не волнуйтесь, скорая уже едет. Рука… выглядит очень плохо.

Больница. Яркий свет резал глаза. Диагноз: закрытый перелом лучевой кости правой руки со смещением. Гипс – тяжелая, неудобная скорлупа от кисти до плеча. Ссадины жгли, тело ныло. Пока медсестры обрабатывали раны, пока боль отступала под уколом, в голове билась одна мысль, навязчивая и мучительная: Этьен. Он сходит с ума? Или… или решил, что я сбежала? Сбежала от его демонов? Эта мысль грызла сильнее боли.

– Сестра… – мой голос был чужим, хриплым и слабым, когда она закончила с гипсом. – Пожалуйста… Телефон разбит. Позвоните… Этьену Дюрану. Вот адрес… Найдите телефон. Скажите… Анна Соколова в больнице. Центральная. Перелом. Но… жива. Пожалуйста!

Медсестра окинула меня взглядом – бледность, трясущиеся руки, следы слез и грязи. Кивнула с профессиональной сдержанностью.

– Хорошо, милая. Свяжемся. Постарайтесь успокоиться. Сейчас в палату.

Этьен не вошел – он ворвался, как шквал, в полутемную палату. Глаза – огромные, глубокие впадины, в которых бушевала буря облегчения и не отпустившего ужаса. Та же мятая рубашка, волосы – будто он рвал их на бегу. Замер у порога, взгляд, метающийся от моего лица, гипса, капельницы.

– Аннет… – вырвалось у него, звук, выдавленный из самой глубины, больше стон, чем имя.

Я попыталась улыбнуться – получился болезненный оскал. Слезы подступили снова, предательские, жгучие от стыда.

– Этьен… Я… прости, я не хотела… – Как извиниться за то, что добавила к его кошмару еще один? За то, что оказалась такой слабой, такой глупой?

Он подошел. Не стремительно. Тяжело. Каждый шаг давался усилием. Его всегда безупречная осанка была сломлена. Он не бросился обнимать. Не схватил за руку. Замер у кровати. Кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Взгляд прикован к гипсу, к синякам и царапинам. Тишина повисла густая, давящая.

– Глупо, – прозвучало наконец. Голос низкий, ровный, но натянутый, как трос, готовый лопнуть. В нем дрожала сталь – ледяная ярость не на меня, а на обстоятельства, на судьбу, на себя самого. – Ехать на велосипеде… в ливень… в таком состоянии… Глупо и опасно до безрассудства.

Он не смотрел в глаза. Смотрел на мою загипсованную руку.

– Знаю, – прошептала я, голос сорвался. – Знаю… Поехала к Мысу. К Маяку. Просто… ехала. Не думала. Дождь… поворот… – Комок встал в горле. – Водитель… он не виноват… Тормозил… Его занесло… Я…

Стены поплыли. Белые халаты медсестер за дверью… Резкий запах антисептика, хлорки… Он ударил в нос, неумолимый, знакомый.

Не больница. Хоспис. Тот же запах, но гуще, тяжелее, пропитанный тленом и безнадегой. Мама. Ее кровать. Белая простыня, сливающаяся с прозрачной кожей. Белый халат врача, его губы шевелятся: «паллиативная помощь», «качество времени», «будьте сильной». Ее рука в моей – легкая, как перышко. Этот запах… Он везде. Он – конец. Как быть сильной, когда весь мир рушится?

– Нет… – вырвалось хрипом, бессмысленно, из глубины детского ужаса. – Нет… Мамочка… не надо… не уходи!

Я зажмурилась, отчаянно мотала головой, пытаясь отогнать призрак. Но запах! Вид белых халатов! Все слилось в один ужасающий водоворот. Дыхание перехватило. Сердце колотилось, как бешеное. Здоровой рукой вцепилась в простыню.

– Не умирай… пожалуйста… не оставляй меня одну…

Рыдания. Глухие, сдавленные, сотрясающие все тело. Волна старого горя, смешанная с новой болью и беспомощностью, смыла последние плотины. Я сломалась полностью перед Этьеном.

Он замер. На его лице – растерянность, сменяющаяся мгновенным, острым пониманием. Он не бросился обнимать. Не засыпал пустыми утешениями. Он сделал единственное возможное: твердо, но без резкости, положил свою большую, теплую ладонь мне на лоб. Шершавая кожа. Неожиданное, живое тепло. Жест не любовника. Жест опекуна. Человека, берущего ответственность в момент чужого крушения.

– Тихо, – сказал он почти шепотом, но так, что слово пробилось сквозь рыдания. – Тихо, Аннет. Ты не там. Ты здесь. В больнице. Рука сломана. Ты будешь в порядке. Дыши.

Его рука не двигалась. Якорь в бушующем море паники.

– Медленно. Вот так, маленькая. Дыши.

Я пыталась, захлебываясь слезами, но ритм его голоса, эта странная, сдержанная твердость действовали. Рыдания стали глуше. Дыхание выравнивалось. Я открыла глаза, залитые слезами. Этьен смотрел на меня. Взгляд сосредоточенный. Без осуждения. Только внимание и непоколебимая уверенность.

В дверь вошел врач. Тот самый. Взгляд скользнул по мне, к Этьену, к его руке на моем лбу.

– Мсье Дюран?

Этьен кивнул, убирая руку, но не отходя.

– Можно поговорить? В коридоре?

Он взглянул на меня. Я кивнула. Они вышли. Дверь прикрыли. Слов не разобрать, но обрывки голоса врача: «…не только перелом… тяжелый психологический шок… состояние тревожное… воспоминания… обязательна психотерапия после выписки… Покой. Абсолютный. Никаких стрессов. Никаких триггеров. Постоянная помощь. Рука срастется… но психика…»

Голос Этьена в ответ, тихий, но четкий:

– …Понимаю… сделаю все, что потребуется…

Он вернулся один. В глазах – решимость. Подошел к кровати. Я чувствовала себя разбитой куклой.

– Доктор сказал, – начал он ровно, как доклад капитана о пробоине. – Гипс. Потом реабилитация. Месяц, минимум. Терпение.

Тяжелая долгая пауза.

– Но главное… Тебе нужен полный покой. И помощь. Специалист. Психотерапевт. После выписки. Это не обсуждается.

Я кивнула, не в силах говорить. Стыд и усталость накатили новой волной. Месяц? Как работать? Как сделать кадр? Как ухаживать за Манки?

Он смотрел на меня. На перекошенное лицо, на гипс, на больничный халат. И вдруг что-то дрогнуло в его строгом взгляде. Не нежность. Нечто другое. Сосредоточенная, почти отцовская ответственность.

– Сейчас тебе нужно спать, – сказал он, и в его тоне появились несвойственные нотки – мягкие, успокаивающие. Он аккуратно, не трогая больную руку, поправил одеяло у моего плеча. – Лекарство подействует. Спи. Я здесь.

– Этьен? А Манки? – голос слабый, как у ребенка.

– У Клеман. Все в порядке. Спи, Аннет.

Он не сел. Остался стоять у кровати. Часовой. Его присутствие не давило – оно защищало. Я закрыла глаза. Боль и лекарство уносили сознание.

Перед самым провалом в сон – легкий шорох. Шаги у двери. Тихий разговор. Потом… запах. Свежий, чистый, чуть терпкий, совсем не больничный. Я приоткрыла глаза.

На тумбочке стоял маленький букет. Не розы. Не гладиолусы. Лаванда. Скромные сиреневые цветы. Простые. Искренние. Как молчаливый знак: я понимаю. Я здесь.

Этьен стоял у окна, спиной к палате, глядя в черную бездну ночи. Плечи были напряжены под тонкой тканью рубашки. Он не обернулся. Но букет был здесь. Его немой ответ на весь этот день ада. Его клятва: я здесь. Я позабочусь.

Я закрыла глаза. Запах лаванды боролся с больничной стерильностью, но теперь в нем был островок мира. И я отпустила себя, проваливаясь в темноту. Последнее, что зацепило сознание – задумчивый профиль Этьена в свете уличного фонаря за окном и мысль, туманная и тревожная: Месяц… Как мы это переживем?

Глава 13. Возвращение домой

Возвращение домой было похоже на въезд в нерушимую крепость. Каменные стены дома Дюранов, дышащие меланхолией и тайнами, теперь казались единственным укрытием от невзгод. Этьен вел машину с осторожностью, объезжая малейшие кочки. Его профиль был сосредоточен, суставы пальцев белели от хватки на руле. Он молчал. Молча помог мне выйти, его рука под локоть – твердая опора без навязчивости. Он нес мою жалкую больничную сумку и тот самый букетик лаванды, все еще хранящими память о его молчаливом жесте в палате.

Внутри витал запах свежести и моря. Он провел меня прямиком в свою гостиную. Там ждало глубокое кресло с высокими подлокотниками и горой мягких подушек – явно не его спартанский выбор. Рядом – столик с графином воды, стаканом и таблетками по рецепту. Манки встретил нас тихим поскуливанием и тут же улегся у моих ног, прижавшись теплым боком к лодыжке, как живая грелка. Этьен кивнул на кресло:

– Садись. Отдыхай.

Он растворился на кухне. Скоро донесся размеренный стук ножа, запах легкого бульона. Он принес тарелку супа – прозрачного, с тонкой лапшой и россыпью зелени. Поставил на столик, поправил подушку за моей спиной, избегая взгляда. Движения точные, без суеты, но не лишенные тепла.

– Ешь. Пока теплое.

Я ела. Он убрал тарелку, принес чай. Затем устроился напротив, в свое привычное кресло, взял книгу – скорее, символ нормальности, чем для чтения. Его присутствие не давило, а охраняло. Он не допытывался, не лез с разговорами. Этьен просто был рядом. Эта молчаливая забота кричала громче слов: ты в безопасности. Я здесь. Я позабочусь. И под мерное дыхание Манки, в этой тишине, напряжение последних дней начало медленно отступать.

Но покой – не забвенье. Мысли о больнице, о флешбеке, о холодных врачебных рекомендациях висели в воздухе. Я отпила глоток чая. Звук фарфора, поставленного на дерево, гулко прокатился по тишине.

– Этьен… – голос сорвался шепотом, но не дрогнул. Он поднял взгляд от книги.

– Нам надо поговорить. О том… о помощи. О которой говорил врач.

Он отложил книгу, сложил руки на коленях. Весь – в внимании. Готов слушать.

– Я… знаю, что нужна терапия.

Я уставилась в окно, на серую полоску осеннего моря.

– В теории… я не против. Но…

Ком подкатил к горлу.

– В России… я пыталась. После мамы. Мне посоветовали… одного специалиста.

В голове пронеслись воспоминания. Кабинет, пропахший дешевым одеколоном и чужой болью. За столом – огромный, лоснящийся мужчина в мятом пиджаке поверх растянутого бадлона. На столе – пачка сигарет. Словно человек хочет схватить ее и убежать от всех, кто приходит сюда к нему плакаться. И его вечные зевки. Психотерапевт зевал откровенно, широко, не прикрывая рта, обнажая желтые зубы. Смотрел на часы каждые пять минут. Мои попытки говорить о маме, о ледяном ужасе, о воде натыкались на равнодушное: «Ну, смерть – это естественно. Надо пережить. Вы же взрослая». Я чувствовала себя не пациенткой, а назойливой мухой, мешающей его перекуру и жалобам. Каждый сеанс был унижением. Я мечтала только об одном – провалиться сквозь землю. Навсегда. Отвращение стояло в горле густым комом.

Я вернулась в гостиную, к Этьену.

– Это был… толстый мужик, – вырвалось с горькой, почти истерической усмешкой. – Который вечно зевал и часами ныл о своих болячках. Я мечтала только сбежать. Это не помогло. Это… отравило саму мысль помощи психотерапевта.

Этьен слушал. Не перебивал. Он встал, подошел к окну, спиной ко мне, глядя на море.

– Врачебная помощь не обсуждается, Аннет.

Он повернулся. Взгляд – прямой, отсекающий возражения.

– Тот… человек в России – это не терапия. Это издевательство.

Подбор слов давался нелегко.

– Здесь… можно найти. Могу посоветовать я. Которые помогли…

Он чуть дрогнул.

– …помогали выстоять мне. Когда рушится все.

Он говорил о себе. О своем грузе. Своей тьме. Это было признание.

– Ты найдешь своего. Того, кто не будет говорить глупости и зевать.

Он шагнул ближе, остановился перед креслом. Его фигура заслонила свет.

– Если надо будет ездить в Тулузу, в Париж – я отвезу.

Ни капли пафоса. Констатация, как если б сказал, что заколотит ставни.

– Но ты будешь ходить на терапию. Это не обсуждается.

Его уверенность, подкрепленная его собственной битвой (он знал цену этому пути!), была не доводом – стеной. Стеной из непоколебимой заботы, возведенной вокруг меня, чтобы оградить меня же саму, от моих демонов, от прошлых провалов. Я открыла рот, чтобы выплеснуть страх, недоверие, возмущение – но язык прилип к небу. В его взгляде не было возможности для возражения или торга. Только железная воля человека, принявшего решение за меня и для меня.

Я опустила взгляд. Кивнула. Без огня, но и без бунта. Капитуляция. Пока – вынужденная.

Он замер на мгновение, словно проверяя, услышано ли. Потом взгляд скользнул по комнате, зацепился за маленькую полку в углу. Там стояла мамина тарелочка с видами Баркареса – кричащие краски, желтые лодки, синее небо. Осколок жизни, любви и невосполнимой потери. Он подошел, взял ее. Фаянс был теплым от солнца. Он стоял, вглядываясь в роспись, большие пальцы осторожно скользили по глазурованному краю, повторяя мой жест из той вечерней беседы на кухне.

Потом аккуратно поставил тарелку на место. Подошел к вазе, достал несколько самых увядших цветов, заменил их свежими веточками лаванды. Аромат усилился – горьковато-сладкий, живой. Поправил вазу, поставил так, чтобы цветы были мне хорошо видны. Молча. Каждое его движение – ритуал. Продолжение разговора без слов.

Он вернулся к креслу, взял книгу. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была иной. Не хрупким перемирием после бури, а пространством, наполненным пониманием и твердым намерением. В ней звучало его забота, память о маминой тарелке, наполненной солнцем и жизнью. Пахло полевыми цветами и лавандой – скромными, но стойкими вестниками того, что забота многолика. Порой – как громовая команда «Ты будешь ходить!», а порой – молчаливое и почти нежное прикосновение.

Я откинулась на подушки, положив здоровую руку на теплую голову Манки. Боль в сломанной руке тупо ныла. Путь к исцелению рисовался долгим и трудным. Но впервые за многие дни я почувствовала, что иду по нему не одна. Что меня ведет рука, способная быть и несгибаемой скалой, и бережным прикосновением к хрупкому фаянсу. И это знание – что я не одна – начинало поддерживать изнутри, в самой глубине моей души.

Глава 14. Мидия в скале

Атмосфера в доме последние пару дней была рабочей. Как после шторма, когда разгребают последствия – медленно, осторожно. Я пыталась работать одной рукой, тыкая клавиши левой, как курица клюет зерно. Каждый штрих в кадре давалась втрое дольше. Раздражение копилось, тупое и беспомощное.

Этьен появился в дверях комнаты, оперся плечом о косяк. Взгляд скользнул по моей скрюченной позе, по беспомощной правой руке, по экрану, где курсор мигал с обреченным постоянством.

– Это не работа. Это пытка.

Ни критики, ни жалости.

– Тебе нужно отдыхать. Как сказала Мари.

Я вздохнула, откинувшись.

«Отдых» в четырех стенах с мыслями после сеанса у Мари (его психотерапевта, к которой он возил меня дважды в неделю) был не отдыхом, а новой скорлупой. Мари – антипод «толстяка-зеваки»: внимательная, с тихим голосом и глазами, видящими насквозь. Полезно. И выматывающее.

– Этьен, отдыхать можно по-разному. Ты хочешь меня оградить от всего. А сидеть дома – не мой вариант. А что еще с этой дурацкой рукой?

Я махнула гипсом.

Он помолчал, глядя, как Манки у моих ног перевернулся на спину, подставляя живот. Потом произнес, глядя в окно за моей спиной:

– Воздух. Нужен воздух. Дойдем до Лидии. Не быстро. Море спокойное.

Лидия. Легенда Ле Баркареса возвышалась над пляжем Гранд Плаж: гигантский океанский лайнер, намеренно выброшенный на берег в 1967 году. Этот дерзкий акт подарил курорту его самый узнаваемый символ. Теперь металлический исполин, медленно сливающийся с пейзажем, был главной достопримечательностью, свидетелем прошлого и необычным украшением настоящего.

Сегодня шли медленно. Я осторожничала, придерживая руку. Этьен шел рядом, не помогая, но и не уходя вперед, подстраивая шаг. Море лежало свинцово-серым листом под низким небом. Ветер был свежий, соленый, выдувал дурные мысли. Манки носился впереди, обнюхивая водоросли.

Лидия предстала во всей потрепанной красе. Высокий борт, кое-где облупившаяся краска. Палуба открыта. Поднялись по трапу внутрь корабля, который стал музеем, рестораном и даже танцплощадкой.

Этьен бродил молча, пальцы скользили по штурвалу, по обшивке, словно считывая память корабля. Здесь, среди железа и навигационных приборов, он был в своей стихии. Я стояла у иллюминатора, глядя на серую воду гавани, чувствуя себя чужой.

Мой голос дрогнул от неловкости, но я так мечтала спросить об этом:

– Этьен… Почему ты так… реагируешь? На все это.

Я кивнула в сторону нашего дома – мои баночки, разговоры, терраса.

– На то, что я… ну, женщина. Со всеми этими девичьими штучками.

Улыбка не получилась.

Он замер у штурвала, не поворачиваясь. Спина напряглась. Тишина на корабле стала гулкой. Даже Манки затих. Затем Этьен медленно обернулся. Не подошел. Остался у штурвала, как у щита.

– Реагирую? Я… отгораживаюсь.

Сглотнул. Челюсть напряглась.

– Мать… после Люка…

Имя брата прозвучало слишком громко в тишине корабля.

– Она не просто ушла. Она… выжгла все. Связь. Сказала…

Он замолк, будто слова застревали.

– Что я… убийца.

Он произнес его с ледяной четкостью, как приговор.

– Доверие…

Он резко отвернулся к иллюминатору, сильно сжав руку на штурвале

–…к женщинам…

Долгая пауза. Лишь ветер шумел вокруг корабля. Я не перебивала, смотрела на его опущенные плечи и внимательно слушала.

– Сгорело доверие. Дотла.

Бросил взгляд на меня – быстрый, острый.

– Как верфи потом. Семейные.

Он наконец поднял взгляд. В темных глазах не было боли, только глубокая, вековая усталость и… недоумение.

– Легче не пускать. Никого. В пространство. В мысли. В… вот это все. Мотнул головой – все «девичье», хрупкое, что я принесла.

Помолчал. Взгляд скользнул по моему лицу, гипсу, и недоумение усилилось.

– А ты… Ты пришла. Со своими разговорами. Вопросами. С этой… навязчивой заботой.

В голосе – не раздражение, а… удивление.

– Баночки в душе. Этот… кружевной лоскут на сушилке.

Отвернулся, будто ему неловко.

– Ты не спрашивала. Ты… внедрилась. Как мидия в скальную трещину. Он сделал резкое движение рукой – не ломая, а как бы указывая на трещину.

– И скорлупа… которую я… годами…

Жест стал резче, рубящим. Этьен сделал глубокий вздох.

–…треснула. Без предупреждения.

Я замерла, не дыша. Не страх за себя – ледяной ужас за него. Тень его матери, проклявшей сына, казалось, встала, между нами, на палубе. Его слова – не любовь. А факт моего вторжения. Разрушение фортификационных сооружений. И в этой сдержанности Этьена – больше чувств, чем в любой мелодраме.

– Этьен, и что… что ты чувствуешь? Когда скорлупа трескается?

Он резко повернулся. На непроницаемом лице – растерянность, почти испуг. Он не может говорить о чувствах, слишком тяжело.

– Чувствую? Я как голый. Как кожу содрали. Глупо.

Отвернулся к иллюминатору, шаркая ногой по полу.

– Но… да. Ты же под кожу забралась. Такого…

Выдохнул, будто выталкивая признание.

–…не было. Раньше… женщины. Были. Миг. Сегодня есть. Завтра – ветром унесло. Ни следа. Ни мыслей, где она, цела ли.

Быстрый взгляд на гипс.

– Ни этой возни с врачами, цветами.

Его признание было грубоватым, без романтической шелухи. Не о любви. О сломанном порядке. Дискомфорте. Пугающей ответственности. В этой мужской манере – через отрицание чувств, быт, биологию – была искренность и сила. Он не умел иначе. Факт: я здесь, под его кожей.

Тишина сгустилась, наполненная его неловкой правдой, моим потрясением и гулом корабля. Он стоял у иллюминатора, резкий профиль на сером небе, но напряжение в плечах чуть спало, словно сбросил груз.

– Ладно, Аннет, пойдем. Скоро к Мари. И пора пить кофе на нашей террасе

Шаг к трапу. Оглянулся, взгляд – на гипс.

– Может… пока не до работы, посмотрим тот каталог с мебелью… Начнем ремонт в нашем доме? После кофе и Мари. Если рука не болит.

Каталог. Наш дом. Несколько слов. После его леденящего «убийца» и «выжгла дотла», после признания – они прозвучало как тихий взрыв. Ни предложение руки и сердца, ни я тебя люблю. А словно паром в его мир, ведущий через пропасть его страха перед «девичьим» миром, который теперь впустил мидию, нашедшую трещину в скале. Шаг, сделанный по-мужски, без слов. И он значил все.

Я кивнула, следуя за ним вниз по шаткому трапу, к серому берегу, дому, террасе, которая, возможно, скоро перестанет быть складом. Манки радостно залаял внизу. Море лежало тихим покрывалом, а внутри теплилось что-то новое, хрупкое и упрямое, как первый росток, пробившийся к солнцу сквозь камень невысказанных слов и немых упреков.

Глава 15. Устрицы на сближение

Лёкат прятался южнее привычных маршрутов, за холмами между разливом и морем. Не деревня – портал. Здесь лазурь Средиземного моря сливалась с зеркалом соленого озера, а воздух густел от йода, тимьяна и обещаний. Закаты тут творили легенды. Но сегодняшний рай звался иначе: устричная деревня у пляжа Муре.

Мы приехали рано. Солнце лишь начинало припекать камни, а рыбаки распахивали свои домики-прилавки, яркие, как конфетные фантики. Воздух вибрировал: крики чаек, скрип лебедок, запах – только что выловленное море. Я шла рядом с Этьеном, осторожно придерживая загипсованную руку, глаза широко распахнуты, впитывая эту пеструю, шумящую жизнь.

– Вот здесь.

Этьен остановился у неприметного, но безупречно чистого прилавка. Пожилой рыбак с лицом, которое вытесал сам морской ветер, с глазами синего прибоя, раскладывал устриц

– Жозе. Дюжина «спесиаль». И белое. То самое.

– Этьен! – Жозе улыбнулся.

– Для тебя – всегда лучшее. И для мадемуазель?

Он подмигнул Анне.

– Мадам, – поправил Этьен тихо, но твердо, принимая деревянную дощечку с дюжиной плотных, замкнутых миров и двух бокалов.

– Аннет, иди сюда.

Он нашел стол под тентом, в тени. Ловким движением – щелк! – Этьен ловко вскрыл первую раковину, брызнул лимоном, пододвинул мне.

– Ешь. Сейчас. Пока живая. Лимон – только каплю. Не забивай море.

Он поставил перед ней еще одну раковину.

– Вино потом. Сначала – чистый вкус.

Я послушалась, втянула студенистую прохладу. Взрыв. Не просто во рту – по всему телу пробежали мурашки. Холодная, чистая, насыщенная минералами сладость, с легкой ноткой огурца (или воспоминания о любимой корюшке проявились здесь) и… да, самого моря, солнца, ветра. Я зажмурилась, невольно издав тихий стон. Почувствовала солёный ветер Ле Баркареса внутри себя.

– C’est incroyable! – вырвалось. – Будто глотнула океан!

Этьен хмыкнул, уголок его рта дрогнул. Он вскрыл третью, пододвинул дощечку ближе к моей здоровой руке.

– Сезон – с «р» в месяце. Сентябрь, октябрь… апрель. Летом – не то. Вялые.

Он отпил вина – бледно-соломенного, с зеленцой.

– Пробуй. Сухое. Должно оттенять, как лимон, но… глубже.

Подвинул мой бокал.

– Muscadet sur Lie. Идеально.

Я сделала глоток. Хрустящая кислинка, цитрус, намек на свежий хлеб. Освежило, подчеркнуло устрицы. Ощущение было почти… исцеляющим.

Я улыбнулась Этьену.

– Ты – ходячая энциклопедия моря. Спасибо.

Кивнула на гипс.

– И за… все, что ты делаешь для меня.

Он махнул рукой, но плечи чуть опустились. Они ели молча, растворяясь в солнце, шуме прибоя, вкусе. Потом я первая заговорила, не отрывая взгляда от бокала.

– У Мари… было… как сдирать старую повязку. Тот больничный флешбек. Но… помогает. Как чистка раны.

Глоток вина.

– Она сказала, я крепче, чем кажусь. Что есть прогресс.

Повернулась к Этьену, ища его глаза, словно опору.

– Я сказала ей… что в следующем году. Когда сезон. Когда заживет все… Попробую. Войти в море. По щиколотку. А может… глубже. Если ты… будешь рядом. Как тогда. С дыханием.

Этьен замер. Нож завис над раковиной. Он медленно поднял взгляд. Ни удивления, ни скепсиса. Смотрел на меня долго. Потом кивнул. Один раз. Четко.

– Хорошо. Буду.

Вскрыл устрицу, поставил перед мной.

– Дышать научишься – войдешь.

Не гарантия победы. Гарантия присутствия. Стены, щита, руки, которая не даст утонуть.

Этьен допил вино, поставил бокал. Взгляд ушел на море, где солнечные зайцы плясали по воде.

– Ты искала место. Для жизни. Шесть месяцев аренды…И я не спросил – перенес твои вещи в свою спальню.

Замер. Пальцы забарабанили по грубому дереву. Он избегал моего взгляда.

– Ты пока не веришь мне. Думаешь, я могу… остаться только на одну ночь? Как и всегда?

Слова врезались. Воздух вырвался из легких. Сердце сжалось в ледяной комок. Он вытащил наружу мой новый темный страх. Не просто быть брошенной. Страх, что его «всегда» – железный закон, который не согнется даже для нее. Что ее доверие разобьется об его непроницаемые стены.

– Этьен… Я… Мне страшно.

Я подняла на него глаза. Беззащитность в них была оголенным нервом.

– Это не только про доверие к тебе. Это про… ужас, что я не выдержу. Не выдержу твоей тьмы, твоих уходов. Что наше прошлое – мое, твое, это проклятое море – снова нахлынет и смоет все.

Глубокий вдох. Вино внезапно показалось горьким.

– Мари неделю назад… посоветовала кое-что. Разобраться в чувствах. Не только к месту… к будущему. К… тебе.

Этьен насторожился. Взгляд стал острым и напряженным.

– Она сказала: «Рисуй. То, что пугает. То, что притягивает. Рисуй его».

Я заставила себя не отводить глаз.

– Она сказала, образы… они честнее слов. Что это может помочь… мне. И, возможно…даже тебе увидеть что-то.

Голос дрогнул.

– Я не прошу… позировать. Просто… можешь посидеть? На террасе вечером? Читать? Ремонтировать твои штуки? Как ты делаешь всегда. Пока я… попробую.

Он смотрел. Молчал. Он видел все: страх, отчаянную попытку найти спасение в красках и линиях, смелость этой просьбы, мою уязвимость – в гипсе, в дрожащем голосе, в этом шаге в неизвестность.

Его взгляд скользнул по моей руке, сжимающей бокал, по губам, слегка подрагивающим, задержался на глазах цвета осенней листвы.

– Аннет, мои штуки…да, ремонтировать всегда есть что.

Он взял из моей руки бокал и допил остатки вина. Поставил с глухим стуком.

– Давай на террасе. Когда снимут гипс.

Он встал.

– Пойдем. Пусть Жозе увидит, его «спесиаль» не пропали даром.

Он не сказал «да». Не улыбнулся. Но его «как обычно» было больше, чем согласие. Это был ритуал, в который он впускал нечто новое, хрупкое. Этьен принял мое оружие против страхов. Принял просьбу, спрятав ее в рутину, как драгоценность в футляр. Он протянул руку – знак, что наше «обычное» на террасе станет тихой революцией. Искра доверия, пробившаяся сквозь общую броню, зажглась под солнцем Ле-Ката.

Глава 16. Ее берег.

Вечерний воздух на террасе был пропитан соленым дыханием моря. Внизу, за перилами, оно бушевало – темная, неумолимая стихия, грохот прибоя был постоянным, навязчивым фоном. Но здесь, под мягким светом лампы, мы с Этьеном существовали в островке света и странного, зыбкого спокойствия. Манки дремал в углу, его рыжий с подпалинами бок мерно поднимался и опускался под аккомпанемент тихого дыхания собаки. Между нами стоял мольберт, а в моих руках лежал уголь, холодный и шершавый на ощупь.

Этьен сидел напротив, в своей привычной позе – откинувшись на спинку плетеного кресла, длинные ноги вытянуты. Его лицо было в тени, лишь подбородок и жесткая линия губ подсвечены лампой. Он наблюдал за мной, его взгляд был тяжелым, изучающим. Я чувствовала его на своей коже, как физическое прикосновение.

– Готов? – спросила и мой голос прозвучал чуть выше обычного. Я сглотнула, пытаясь вернуть ему твердость.

Он кивнул, не меняя позы.

– Как скажешь, академик. Только учти, мышцы полезные – не для красоты, а для дела.

– Это я и хочу поймать, – ответила, целясь углем в бумагу, но видя только его силуэт в полумраке.

– Реальность. Твою силу.

Я сделала паузу, сердце пыталось выскочить из груди. Скажи. Просто скажи ему.

– Этьен…

Все-таки голос дрогнул. Я сжала уголь крепче, ощущая его зернистость под пальцами.

– Мне нужно рисовать тебя… без рубашки.

И тишина в ответ…Даже море на мгновение замерло в ожидании. Этьен не шевелился. Потом медленно, очень медленно наклонился вперед, выйдя из тени. Свет лампы упал на его лицо, высветив жесткую усмешку, но не добравшись до глаз, скрытых под нависшими бровями.

– А-а, – протянул он, и в его голосе снова зазвучали нотки той самой, опасной мужской иронии.

– Вот оно что. Не просто академический интерес? – Он откинулся обратно, сложив руки на животе.

– Аннет, а ты смелее, чем кажешься.

Жар прилил к моим щекам, разлился по шее, спустился ниже, к груди. Я чувствовала его всем телом.

– Я… мне нужна форма. Под тканью… она другая. Свет ложится иначе.

Это была полуправда. Да, свет. Но больше мне нужен был он. Весь. Без щита из одежды.

Этьен посмотрел на меня. Его молчание длилось целую вечность. Потом, одним резким движением, схватил полу рубашки и рванул на себя. Пуговицы с тихим щелчком отлетели, одна за другой. Он стянул рубашку и бросил ее на спинку соседнего стула. Запах нагретого солнцем хлопка, смешанный с его собственным, острым, солоновато-металлическим ароматом труда и моря, донесся до меня, заставив замереть. Сел обратно, уже без рубашки, опершись локтями о колени.

– Ну что, академик? – Его голос звучал чуть ниже обычно. – Рисуй.

Я замерла. Он был… великолепен. Но не в привычном, глянцевом смысле. Свет лампы выхватывал мощные очертания плеч, рельеф грудных мышц, переходящий в четко очерченный пресс – тени мягко ложились в ложбинки между кубиками, подчеркивая силу его тела. Шрамы – старые и не очень – белели на загорелой коже, как карта пережитых бурь. На левом плече – глубокий, неровный след, явно от чего-то тяжелого и острого. На ребрах – сетка более мелких. Я заметила, как свет скользит по напряженному бицепсу, когда он сжал кулаки, опираясь на колени, и как глубоко западает тень в яремную ямку у основания шеи. Это была не статуя Аполлона. Это был берег. Суровый, изрезанный, выдержавший штормы, но не сломленный. Я видела контраст – нарочитую, почти театральную жесткость его позы, вызов во взгляде – и эту обнаженную уязвимость шрамов, сам факт его согласия быть здесь, перед мной, таким. Он позволял мне видеть. И в этом была бездна доверия и страха одновременно.

Я подняла уголь. Рука дрожала. Глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь во всем теле. Начала с контура – сильного плеча, линии ключицы. Уголь скользил по бумаге, оставляя жирные, уверенные штрихи. Я сосредоточилась на линиях, на свете, на игре теней. На том, как тень падает от надбровной дуги, скрывая его взгляд. Рисовала молча. Минуты текли, измеряемые только скрипом угля, далеким рокотом моря и мерным дыханием спящего Манки.

Я ощущала его присутствие каждой клеточкой кожи – тепло, запах, молчаливую концентрацию. Это было почти невыносимо. И необходимо. Слова копились внутри, поднимаясь комом к горлу, требуя выхода. Я пыталась их сдержать, но они прорвались, тихие, прерывистые, рожденные самим процессом рисования, этим странным, интимным актом созерцания и создания.

– Я… я всегда думала, – начала я, не отрывая взгляда от бумаги, от линии его плеча, которую сейчас перерисовывала, – что счастье – это что-то большое. Яркое. Как фейерверк. Или как… как этот рассвет, который ты так любишь. Нечто грандиозное, что приходит и озаряет все вокруг.

Уголь скользнул вниз, наметив изгиб плеча. Я чувствовала, как мои пальцы немеют от напряжения, как сердце бьется где-то в висках.

– Но сейчас… глядя на тебя…

Я рискнула поднять глаза. Он смотрел на меня. Неподвижно. Только веки на мгновение дрогнули, а челюсть напряглась, выдавая напряжение под маской спокойствия.

– Я понимаю, что, возможно, ошибалась. Счастье… оно может быть тихим. Как этот островок света. Как… как берег у моря.

Я замолчала, переводя дух. Ком в горле мешал говорить.

– Море бьется о берег, – я продолжила откровение. – Бьется яростно, бесконечно. Разрушает? Да, иногда. Но берег… он принимает. Он выдерживает. Он есть. Постоянный. Твердый. Несмотря на все штормы.

Теперь я посмотрела ему прямо в глаза, в ту темную глубину, которую пыталась уловить на бумаге.

– Возможно… в этом и есть мое счастье, Этьен. Найти свой берег. Как ты нашел свой рассвет… после долгой ночи.

Мой голос предательски дрогнул на последних словах, и я почувствовала, как по спине пробежала мелкая дрожь.

Этьен слышал мое признание. Каждое слово. Я видела, как его зрачки расширились в полумраке, ловя свет лампы. Веки на мгновение сомкнулись, губы сжались в едва заметную тонкую нить. Он не ответил сразу. Комната наполнилась всем несказанным, что витало между ними с самого начала. Он смотрел на меня. Долго. Молча. А потом уголки его губ дрогнули, не в усмешке, а в чем-то другом. Глубоком и усталом.

– Рассвет… – произнес он наконец.

– Он всегда приходит, Аннет. Даже после самой черной ночи. Просто нужно… дождаться. И не бояться смотреть на восток.

Он сделал едва заметное движение – легкий наклон головы в сторону мольберта.

– А теперь… рисуй свой берег. Пока я не заржавел окончательно от этой позы.

Облегчение, тепло и что-то еще, невероятно хрупкое и сильное, хлынули в меня. Мне захотелось и петь, и танцевать одновременно. Но я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова вслух. Снова опустила взгляд на бумагу. На штормовое море, набросанное углем позади фигуры Этьена. На его фигуру – якорь в этом хаосе.

Я продолжила рисовать. Уже не просто линии и тени. Ловила не только свет на его мышцах, игру тени в углублении ключицы, но и тот самый, едва уловимый свет надежды, что теплился в глубине его серых глаз. Я водила углем, и на бумаге шторм за его спиной, под моей рукой, начал меняться. Рваные, хаотичные штрихи уступали место более мощным, но плавным линиям. Ярость шторма обрела форму защитной мощи, угроза открытого рейда смягчилась, превращаясь в очертания бухты, надежно укрытой от самых яростных натисков стихии выступами скал. Шторм на бумаге постепенно обретал форму не разрушения, а убежища. Форму берега.

Этьен был моим берегом. Суровым, неровным, израненным штормами, но таким моим. А я стала его рассветом. Той, кто увидела свет в его ночи. Это было не громкое признание. Не клятва. А тихое принятие в тишине террасы, отразившиеся в скрипе угля, в мерном дыхании спящей собаки и в далеком рокоте моря, которое теперь звучало не как угроза, а как вечный, знакомый диалог между стихией и землей, что держит меня.

Мы молчали. Он сидел, мой берег во плоти. Я рисовала. И в этом островке света и спокойствия, посреди бурлящей жизни, что-то новое, хрупкое и невероятно прочное, наконец обрело свою форму.

Глава 17. Ты останешься?

Атмосфера в доме на берегу моря больше не была пугающей, с пустотой прошлого, а наполненной рабочей тишиной. Мерный стук молотка Этьена где-то в мастерской, шуршание бумаги под моим карандашом на террасе и размеренное дыхание Манки на своем любимом кресле. Воздух в доме был с запахом свежей стружки, олифы и вечным, бодрящим соленым дыханием моря. Мы существовали в этом новом ритме – тихом, совместном, обжитом – уже несколько месяцев. Это был мир после бури признаний, после прорыва сквозь стены, возведенные годами одиночества и боли.

Я отложила графитный карандаш, разминая затекшие пальцы. Перед мной лежали эскизы – не пейзажи, а абстрактные композиции цвета и формы, рожденные для нового проекта. Глубоко вдохнула, пытаясь унять легкую дрожь в коленях. Через десять минут у меня должен был начаться первый пробный сеанс онлайн-арт-терапии с небольшой группой. Моя собственная боль, мой путь к исцелению через творчество – теперь это могло стать опорой для других. Мысль об этом заставляло сердце биться чаще, но не от страха, а от предвкушения. На старом фартуке, ставшем рабочей униформой, красовались брызги теплой, землистой охры и холодного, глубокого ультрамарина – отметины моего собственного возрождения.

Этьен появился в дверном проеме, вытирая руки тряпкой. Взгляд его скользнул по разложенным листам, по моему сосредоточенному, чуть взволнованному лицу, сияющему изнутри.

– Готовишься? – спросил он просто.

– Да. Очень нервничаю, – призналась я, ловя его спокойный взгляд.

Этьен кивнул, его глаза внимательно изучали мое лицо.

– Ты знаешь, о чем говоришь. Ты прошла это.

В его голосе не было сомнений.

– Хорошо. Значит, будешь помогать.

Эти слова, произнесенные с такой простой уверенностью, значили для меня больше, чем любые похвалы. Он видел во мне силу. Принимал мою новую роль. Не пытался оградить или усомниться.

Сигнал на ноутбуке возвестил о начале сеанса. Я сделала еще один глубокий вдох, расправила плечи. Этьен молча отступил в тень, дав мне пространство. Но его присутствие, тихое и нерушимое, ощущалось за спиной как щит.

Недели текли, наполненные работой, тихими вечерами и медленным, осторожным строительством нашего общего пространства. Однажды утром, когда я пыталась уговорить Манки слезть со свежевыкрашенного подоконника, раздался стук в дверь. На пороге стоял месье Рено, местный риелтор, с неизменной деловой улыбкой и папкой в руках. Его появление было как холодный сквозняк, ворвавшийся в их теплый мир.

– Мсье Дюран! Мадемуазель Анна!

Он вежливо поклонился, но его глаза, быстрые и наблюдательные, уже скользнули по интерьеру, отметив перемены, отсутствие прежней стерильности.

– Простите за беспокойство, вот решил без предупреждения. Принес кое-какие бумаги для подписи. По аренде, – он многозначительно кашлянул, открывая папку. – Полугодовое продление контракта, формальности, хотел напомнить вам, понимаете…

Я почувствовала, как ладони стали влажными, а сердце учащенно застучало под ребрами. Машинально вытерла руки о джинсы. Этьен стоял рядом, его лицо было непроницаемым, но я уловила мгновенное напряжение в его челюсти. Риелтор протянул документ. Я взяла его, листы казались невесомыми и одновременно обжигающе тяжелыми.

– Мсье Рено, – голос Этьена прозвучал ровно, но с той самой стальной ноткой, которая не допускала возражений. Он шагнул вперед, не отдергивая, а сжимая мои пальцы поверх документа.

– Контракт… Анне больше не нужен.

В глазах Рено мелькнуло понимание, смешанное с нескрываемым любопытством. Его взгляд скользнул по их сплетенным пальцам, задержался на этом жесте – простом, но красноречивее любых слов. На его лице расплылась улыбка, полная провинциальной осведомленности.

– Ах, понимаю, понимаю! – воскликнул он, складывая папку с преувеличенной легкостью. – Городок маленький, слухи долетели быстро. Очень… интересная тема для обсуждений.

Он многозначительно подмигнул.

– Или… – Он замер, его улыбка стала еще шире, – вы переходите на… менее формальные условия проживания? Пожизненная аренда, так сказать?

Он сам рассмеялся своей шутке.

Этьен не ответил на смех. Раздражение, которое я ожидала увидеть, не появилось. Напротив, его лицо оставалось спокойным, почти отрешенным. Он лишь слегка наклонил голову.

– Именно так, мсье Рено. Менее формальные. Нам больше не требуются ваши услуги по этому вопросу. Спасибо.

Риелтор, получив свой ответ (и пищу для будущих сплетен), удалился с поклонами. Дверь закрылась. Тишина снова заполнила прихожую, но теперь она была наэлектризована. Я все еще держала бесполезный контракт. Этьен медленно разжал мои пальцы, забрал документ и бросил его на консоль.

– Зачем ты это сделал? Он же теперь…

– Пусть говорит, – Этьен пожал плечами, но его глаза были прикованы к моему лицу.

– Это было неизбежно. Лучше сразу.

Он сделал паузу, его взгляд стал глубже, серьезнее.

– Контракт… он больше не нужен. Совсем, Аннет.

Он взял мою руку, его большой палец провел по моей ладони.

– Контракты… они для чужих, – прозвучало в его молчаливом прикосновении громче слов.

– Но… – я не находила слов. Отмена контракта означала нечто гораздо большее, чем просто отказ от бумаги. Это был акт глубочайшего доверия и… беззащитности.

– Если ты останешься, – его голос был тихим, но каждое слово падало с весом, – ты будешь не жильцом. Ты будешь… – Он запнулся, ища нужное слово, но так и не нашел. Его взгляд говорил сам за себя.

– А если…

Он не мог произнести передумаешь, убежишь. Но в его молчаливом жесте, в напряженной линии скул, в том, как вены выступили на тыльной стороне его сжатой в кулак руки, читалось все.

Мне вдруг стало трудно дышать от щемящей боли за него, от осознания, какой невероятный, мучительный дар абсолютной свободы и уязвимости он мне преподнес.

– Этьен… – я положила руку ему на грудь, чувствуя под ладонью сильное, ровное биение сердца.

– Тогда деньги мне не нужны, – закончил он просто, глядя куда-то поверх моей головы. Его рука легла на мою, прижимая ладонь к себе. Это было сильнее, чем любое признание. Это был договор сердца, подписанный доверием и отсутствием страха.

Мы вышли в город позже, будто стремясь смыть послевкусие визита Рено простыми, обыденными вещами. Предрождественский Ле Баркарес дышал ожиданием праздника. Воздух пах жареными каштанами и пряным, согревающим глинтвейном, витрины сверкали гирляндами. Мы зашли в маленькое кафе, где стучали чашками и громко смеялись за соседним столиком.

– Он обязательно всем расскажет, – сказала я, размешивая сахар в эспрессо. Мои щеки все еще горели от утренних событий и его слов.

Этьен отломил кусочек круассана.

– Пусть рассказывает.

Он пожал плечами, но в его глазах мелькнула знакомая мне тень прежнего раздражения, быстро погасшая.

– Сплетни – интернациональное хобби. Особенно в преддверии праздников. Нужно чем-то занять себя, кроме поедания гусей.

Он говорил легко, но Анна видела, как Этьен следит за реакцией окружающих, как его плечи слегка напряжены под толстым свитером. Его публичное заявление риелтору было огромным шагом. Я протянула руку через стол, коснувшись его пальцев.

– Спасибо, – прошептала она.

Он перевернул ладонь, поймав мою руку.

– За что? За то, что избавил тебя от бумажной волокиты?

– За то, что дал мне выбор. «Настоящий выбор», – я сказала это твердо, глядя ему в глаза. И увидела, как что-то дрогнуло в его взгляде.

Этьен отвел глаза, снова уставившись на круассан.

– Говоря о праздниках…– начал он неожиданно.

– Я подумал… Может, съездим? Например, в Тулузу. На Рождество.

Он произнес это так, будто предлагал прыгнуть с парашютом.

– Там… огни. Рынки. Люди. Ненавижу всю эту мишуру. Но… для Рождества, для тебя. Если… – Он снова запнулся, поднял на меня взгляд, полный странной смеси надежды и страха. – Если не передумаешь к тому времени, конечно.

Этьен попытался вложить в слова шутливую нотку, но я услышала подтекст и почувствовала, как легкая дрожь пробежала по его предплечью, когда он отодвинул чашку.

Его предложение оглушило меня. Тулуза. Рождество. Вместе. Вне их безопасного кокона у моря. Это был еще один гигантский шаг для него, человека, бежавшего от чувств, толпы и праздничной суеты. От самой жизни. И снова этот страх – страх, что он не выдержит и передумает, что сбежит.

Я встала, обошла столик и села рядом с ним на узкую скамейку. Положила руку на предплечье Этьена, чувствуя под пальцами теплую шерсть свитера и твердые мышцы. Наклонилась так близко, что наши лбы почти соприкоснулись, и посмотрела прямо в его серые глаза, в ту бездну страха и надежды.

– Этьен Дюран, – сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в него, как клятва.

– Не передумаю. Насчет Тулузы. Насчет контракта. Насчет всего. Никогда.

Этьен не ответил. Но плечи его, незаметно напрягшиеся с момента предложения, резко опустились, освобождаясь от невидимой тяжести. Он закрыл глаза на долю секунды, глубоко вдохнув, словно выныривая из глубины. Когда Этьен открыл их снова, в них светилось что-то хрупкое и невероятно сильное. Его рука легла поверх моей на предплечье – теплое, шершавое, безмолвное «спасибо». Затем он крепко сжал мои пальцы.

– Тогда едем, – просто сказал он. – Завтра. Выбирай, где будем жить. Самый шумный район. С самыми яркими огнями.

Мы вышли из кафе в прохладный предвечерний воздух. Манки, дремавший на заднем сиденье старого грузовика, лениво поднял голову. Этьен завел мотор. Я положила руку ему на колено. Он накрыл ее своей – тяжелой, надежной.

Мы ехали вдоль берега, обратно к нашему дому, к нашему морю. Планы на Рождество – яркие, как обещанные огни Тулузы, хрупкие, принесли новое, только что выдержавшее испытание контрактом, доверие между ними. Будущее, пока еще туманное, но уже их общее, лежало не в бумагах, а здесь, в тепле прикосновения, в шуме мотора, в темной глади моря за окном, уходящего вдаль, к горизонту.

Глава 18. Огни Тулузы.

Тулуза встретила нас не холодом, а прохладной, влажной дымкой, сквозь которую пробивались огни – тысячи огней. «Город огней» оправдывал имя: гирлянды висели над улицами, переливались на фасадах старинных особняков из розового кирпича, отражались в темных водах Гаронны. Предрождественская суета была густой, шумной, но не давящей. Этьен вел уверенно, одной рукой держа меня за руку, другой крепко сжимая поводок Манки, чей взгляд метался между новыми запахами и толпой, уши настороженно стояли торчком.

Мы избегали самых людных площадей, бродя по узким улочкам, заглядывая в витрины бутиков и антикварных лавок. Я чувствовала легкое головокружение от смены обстановки, от яркости, от его руки в своей.

Бистро «Le Faucon» («Сокол») спряталось в переулке недалеко от Капитолия. Небольшое, уютное, с темными деревянными стенами, завешенными старыми картами и фотографиями самолетов. Этьен толкнул дверь, и сразу же из-за стойки раздался громкий возглас:

– Дюран! Sacré nom, c’est toi?! [8]

К ним шел плотный, лысеющий мужчина лет сорока с широченной улыбкой и живыми глазами. Он обнял Этьена грубым, но искренним объятием, хлопнул по спине.

– Бернар, – представил Этьен, слегка отстраняясь, но с непривычной легкостью в голосе. – Мой… сослуживец. Армейские времена. Он кивнул на меня и Манки. – Моя Анна. И Манки.

Бернар окинул меня внимательным, но доброжелательным взглядом.

– Анна! Enchanté! Наконец-то наш затворник нашел себе спутницу! И такую очаровательную!

Он схватил меня за руки, чмокнул в обе щеки. Потом наклонился к Манки:

– Eh, le beau garçon![9]

Ужин был шумным, теплым. Бернар сыпал армейскими байками, от которых Этьен хмурился или крякал коротким смешком, но не останавливал. Я смеялась, чувствуя себя незваным гостем в этом мужском мире, но желанным. Этьен заказал cassoulet – знаменитое тулузское рагу. Я колебалась между десертами.

– Анна Павлова? – Я водила пальцем по меню. – Интересно… Это же русский десерт!

– C’est léger comme une ballerine![10]– подмигнул Бернар. – Безе, фрукты, крем – délicieux!

Я выбрала его. Когда воздушный десерт, украшенный сливками и ягодами, поставили перед мной, решила рассказать историю своей тезки. Тихо, пока Бернар отвлекся к другому столику, а Этьен слушал, разламывая хлебную корочку.

– Она была звездой. Балериной. Анна Павлова. Всемирная слава. Ее «Умирающий лебедь»… это было что-то невероятное. Говорят, зал рыдал.

Я провела ложкой по клубнике в десерте.

– А умерла она… далеко от дома. В Гааге. От пневмонии. Простудилась…

Я взглянула на Этьена. Его глаза были прикованы ко мне.

– Она умерла, не дождавшись весны. Не вернувшись домой. Ее последние слова: «Приготовьте мой костюм лебедя».

Я сделала маленькую паузу.

– Печально, правда? Такая слава… и такая одинокая кончина вдалеке.

Этьен молчал. Потом кивнул. Не в ответ на печаль. А как знак того, что услышал. Понял тему. Утрата. Расстояние. Одиночество. Он допил вино. Потом заговорил сам. Негромко, глядя куда-то мимо меня, на старую карту Лангедока на стене.

– Здесь, на юге… были другие. Которых тоже не поняли. Катары.

Его голос был ровным, как на лекции.

– Они верили иначе. Проще. Ближе к Богу, без всей этой…

Он махнул рукой, не находя слова.

– Церковь назвала их еретиками. Объявила крестовый поход. Альбигойский.

Этьен посмотрел на меня.

– Горели. Города, замки… люди. Говорят, в Безье вырезали всех. «Убивайте всех, Господь узнает своих».

Он произнес эту страшную фразу без эмоций, как факт.

– Монсегюр… их последняя крепость. Стояли долго. А потом сдались. Тех, кто не отрекся… сожгли у подножия горы. Большой костер.

Этьен замолчал. Звуки бистро – разговоры, смех, звон бокалов – казались теперь резкими, чужими.

– Пепел… он все еще там. В земле. Называют его «Поле сожженных».

Он отпил вина.

– Вот так. За веру. За то, что думали иначе.

История висела в воздухе между ними – тяжелая, мрачная. История огня, уничтожившего целые города и поселения. Я почувствовала озноб. Это был не просто урок истории. Это было эхо его собственного огня – вины, отчаяния, поджога верфей матерью. Эхо ненависти, которая сжигает.

Ночь в снятой квартире была беспокойной для меня. Городские звуки казались громче, чужими. Проснувшись от крика где-то на улице, я пошла в ванную. И замерла. Большое зеркало во весь рост отражало мое бледное лицо, растрепанные волосы, тень под глазами. И вдруг – воспоминание.

Не Тулуза. Дед умер. Их квартира в Питере. Полумрак. Мама, с заплаканным лицом, занавешивает все зеркала темными тканями.

– Чтобы душа не заблудилась, Анечка. Чтобы не испугалась своего отражения…

Ее голос дрожит. Запах воска и красных гвоздик.

А потом, на смену – другой образ, резкий, слепящий до ужаса.

Хоспис. Белые стены. Мама в кровати. В зеркале ее отражение – изможденное, чужое. Я пытаюсь не смотреть, увидеть ее прежнюю. Не ту больную женщину на больничной койке, а мою маму! В зеркале – мое собственное лицо, искаженное горем и страхом. Запах антисептика, хлорки, смерти.

Я резко отпрянула от зеркала, сердце бешено заколотилось. Вбежала в спальню. Этьен спал, но чутко. Манки поднял голову.

– Этьен… – мой голос сорвался на шепот.

Он открыл глаза мгновенно. Увидел меня стоящую у кровати, дрожащую, лицо во тьме было бледным пятном.

– Что такое, маленькая? – он сел, голос хриплый от сна, но уже настороженный.

– Зеркало… – выдохнула я. – Там… мама… в хосписе… и дедушка…

Слова путались. Я не могла объяснить логически. Только страх. Глубокий страх перед отражением их смерти.

Он не спрашивал. Просто протянул руку. Я села на край кровати. Он обнял меня за плечи, грубо, по-мужски, но твердо. Манки подполз, положил голову мне на колени.

– Воспоминания… – начал Этьен тихо, после долгой паузы, пока моя дрожь понемногу утихала под его рукой. – …Они как шрамы. Остаются. От любимых. От боли.

Его рука лежала на моем плече, большой палец непроизвольно провел по косточке ключицы.

– Я не просто так держу ту комнату… Люка. Закрытой.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

– Не потому, что хочу забыть. Потому что хочу помнить. На своих условиях. Когда я готов. Как она… его вещи, его запах… они помогают. Помнить его живым. А не только… конец.

Он говорил с трудом, подбирая слова.

– Отрицать… запивать… забывать таблетками – это не выход. Это… трусость.

Его голос окреп.

– Боль… она часть памяти. Как свет часть огня. Надо… научиться с ней жить. Не прятаться. Смотреть.

Этьен посмотрел на темное окно, за которым мерцали огни Тулузы.

– Иначе… иначе мы стираем их. Совсем.

Его слова были не утешением, а правдой. Суровой, как очертания его берега. Но в них была сила. Сила принятия. Я прижалась к его плечу, чувствуя тепло, слыша его ровное дыхание. Он не говорил, что все будет легко. Он говорил, что нужно смотреть. Вместе.

Утро Рождества мы встретили в тишине квартиры. Солнечные лучи пробивались сквозь закрытые ставни. Манки дремал на коврике. Я встала и принесла плоский, тщательно упакованный предмет. Подарок.

– Для тебя. С Рождеством, Этьен.

Он развернул бумагу. Это был рисунок. Не уголь, а акварель. Их бухта в Ле Баркаресе. Но не спокойная. Штормовая. Темные, свинцовые волны, белая пена, хлещущая по песку. И на самой высокой точке берега – фигура. Не детализированная, скорее силуэт. Человек. Поза как скала. Как продолжение суши. Внизу подпись-признание: «Ты – мой берег».

Этьен долго смотрел на рисунок. Ничего не говорил. Его лицо было непроницаемым. Потом он аккуратно поставил его на стол, встал и ушел в спальню. Вернулся с маленькой коробочкой из темного дерева, без украшений.

– Для тебя.

Я открыла коробочку. Внутри, на бархатной подушечке, лежало кольцо. Не обручальное. Не гламурное. Серебряное. Широкое, массивное, но изящное в своей простоте. По центру – выгравированный якорь. Работа была грубоватой, ручной, чувствовалась мощь и некоторая неловкость мастера, не привыкшего к ювелирной тонкости.

– Я… сам делал, – пробормотал он, глядя куда-то мимо меня, на рисунок бухты. – На старых верфях… есть инструменты. Серебро… от старого прибора.

Задумчивое молчание.

– А якорь… чтобы не унесло. Если… если шторм в душе.

Этьен не смотрел на меня. Его уши пылали, они стали ярко-красными.

Я надела кольцо. Оно было тяжелым, прохладным, идеально – на безымянный палец правой руки. Посмотрела на Этьена, потом на рисунок шторма, потом – на кольцо. Никаких слов о любви. Никаких слез. Только рисунок бури и якорь на моей руке. И его смущенный, но твердый взгляд, когда он наконец поднял глаза. Принятие. Дар памяти. Дар опоры. Дар того, что они научились не убегать, а стоять. Смотреть и помнить все свои шрамы.

Я протянула руку, коснулась его ладони. Он сжал мои пальцы крепко. Притянул к себе и порывисто обнял. Манки проснулся и потянулся, зевая. За окном Тулуза просыпалась к рождественскому дню. Мы были здесь. С шрамами, с памятью, с якорем и берегом на рассвете. И это было больше, чем счастье. Это было единение с прошлым и договор о будущем. Без громких слов.

Рядом с Этьеном я почувствовала, что перестала тонуть.

Глава 19: Пять метров смелости

Лето в Баркаресе превращало привычные вещи в приятные воспоминания. Солнце не просто грело – в нем можно было купаться. Песок превращался в ослепительную золотую слюду под босыми ногами. Море лежало передо мной – не холодное зеркало зимы, не расцветающие волны дыханием весны, а живая могучая синева лета. Море больше не пугало – манило. Прохладой, свободой, возможностью быть с ним. Страх отступил в едва слышный шепот на краю сознания, как шум цикад в пальмах позади. Страх перестал быть хозяином положения. Теперь это просто знакомый, чьи страшилки я училась игнорировать.

Я стояла у самой кромки, теплая вода щекотала мне щиколотки, отступала, унося песок из-под пяток.

Дышала. Глубоко.

Воздух пах солью, солнцем и… свободой. За спиной – Этьен. Мой берег, моя опора. Манки носился по мелководью, подпрыгивая и лая на волны, его шерсть потемнела, хвост вихрем.

Я обернулась. Этьен стоял по колено в воде, наблюдая. В его глазах не было тревоги – только спокойное внимание. Доверие. Чуть поодаль, присев на корточки и роясь в песке, сидела Мари. Наша… я все еще искала слово. Психотерапевт? Да, формально. Но за это время она стала чем-то большим. Союзником. Свидетелем. Почти подругой, хотя профессиональная дистанция всегда висела легкой дымкой.

– Вода сегодня… парное молоко, – сказала я.

Шаг. Еще. Вода охватила икры, колени, бедра. Приятный холодок. Еще шаг – вода у талии. Волна толкнула в грудь. Я вскрикнула не от страха. От полноты ощущений.

– Мама, видишь? – мелькнуло где-то внутри.

Оттолкнулась от дна, и вода приняла меня.

Не плаванье. Нет. Скорее, неуклюжие движения птенца. Я плыла. Вдоль берега. Метра… три? Четыре? Пять! Проплыла пять метров сама, в море! Повернула, борясь с дрожью в мышцах, но с ликующим сердцем, обратно. Вынырнула рядом с Этьеном, отфыркиваясь.

– Пять метров! – выдохнула я, сияя, вода стекала по лицу, смешиваясь со слезинками. – Я проплыла! Как та лодочка вчерашняя на тихом ходу! Неуклюжая, но уплыла же! Мама бы… – мысль оборвалась, переполняя гордостью.

Этьен шагнул ближе, положил теплую руку на мокрое плечо.

– Это начало, маленькая, – сказал он тихо, весомо. – Только начало. Ты вошла сама. Остальное – практика. Я помогу.

Его глаза светились гордостью, такой же искренней, как моя радость.

Мари подошла, брызгая. Ее лицо светилось.

– Пять метров? Анна, это огромный шаг! – воскликнула она. – Месяц назад – выше колен боялась зайти. Теперь – начинающая русалка! – Она рассмеялась. – Твоя мама была бы рада.

Прилив нежности. К этой женщине, к ее словам, к этому месту, где мамины мечты о море становились моей реальностью.

– Спасибо, Мари! – улыбнулась я. – Ты… классная. Кажется, мы с тобой уже почти подруги.

Этьен фыркнул, глаза снисходительно блеснули.

– Почти? – Покачал головой с напускным осуждением. – Анна, ты такая болтушка. Но любимая. Весь Баркарес у тебя уже в друзьях.

Я легко рассмеялась. Он был прав. Этот год, море, медленное изгнание страха распахнули двери в новый мир.

Вечер на уютной террасе был полон запахов гриля и моря. Мы с Этьеном вернулись с рынка. У Жана-Клода выбрали лучшую рыбу. Этьен тыкал в бока дорад, проверяя жабры. Я слушала байки о «той самой, огромной рыбине», любуясь переливами чешуи на солнце. Две дорадо, крабы, мидии, пахнущие льдом и океаном оказались нашими покупками.

Готовили вместе – слаженно. Этьен чистил рыбу и крабов. Движения рук – точные, привычные. Я резала овощи – помидоры, перец, базилик с подоконника. Манки крутился под ногами, нос – вечный детектор.

– Манки, терпение! – смеялась я, бросая кусочек морковки. Он ловил с комичной серьезностью.

Вечерний воздух застыл, окутанный ароматом жареной рыбы и вина. Этьен отложил вилку. Его пальцы, обычно такие уверенные в работе с деревом, теперь медленно, почти задумчиво обводили край бокала. Я почувствовала, как внимание в комнате сгустилось, как туман над утренним морем. Его глаза, секунду назад светившиеся тем особым огнем, что зажигался только при мысли о верфи, древесине, обводах корпуса, теперь были прикованы ко мне. Не мягкий взгляд влюбленного, а пристальный, вовлекающий. Голос, когда он заговорил, был ниже обычного, с легкой хрипотцой, выдавшей волнение.

– Говорил с людьми. Из Марселя. Тулона…

Этьен выдержал мой взгляд. В уголке его губ я уловила знакомую искорку – ту самую, что всегда предвещала что-то важное.

– Серьезный интерес. К моему новому проекту. Восстановление старой верфи не просто как мастерской…

Он сделал акцент, отчеканивая слова:

– А как уникальной верфи для строительства малых судов. Классических деревянных яхт, Аннет. Таких, как раньше строили здесь.

Вспышка в его глазах. Тот самый внутренний огонь страсти к возрождению традиций, к идее вдохнуть жизнь в забытое ремесло. Я знала этот взгляд. Видела его, когда он говорил о качестве древесины или о плавности линии киля.

– Инвесторы… есть.

Он наклонился вперед, через стол, сокращая дистанцию. Его голос понизился, стал интимнее, но в нем отчетливо звенела стальная нота решимости.

– Готовы вложиться. В эту идею. В мой замысел.

В моей груди что-то екнуло – смесь жгучей гордости за него и чего-то более острого, личного. Я видела не только триумф, но и редкую уязвимость в этом моменте признания, в этой демонстрации его мечты, выставленной на суд других. Его страсть, обнаженная перед мной, заставила сердце биться чаще.

– Этьен, милый, это фантастика!

Вырвалось у меня искренне, неподдельно. Я сделала глоток вина, не отводя глаз. Восхищение смешивалось с вызовом, который я всегда чувствовала рядом с ним.

– Ты заслужил! – решительно подчеркнула я. – Каждой каплей пота, каждой занозой… Каждым чертежом. Это твоё.

Этьен не ответил сразу. Он смотрел на меня словно взвешивал не только мои слова, но и мой потенциал – как партнера, чье мнение, чья поддержка, чьи возможности могли иметь вес в его мире, который он создавал. Искорка на губах стала явной, игривой. Он откинулся на спинку стула, приняв комплимент, но явно переводя разговор в иную плоскость.

– Заслужил… Возможно, – произнес он небрежно, но глаза выдавали волнение. Палец легонько забарабанил по столешнице. Он налил нам вина. Когда Этьен снова заговорил, в его голосе появилась бархатистая, соблазнительная игривость. – Но идея… Она требует вложений. Не только чужих, а именно…хм, семейных. Серьезных вложений от личного партнера.

Я поняла игру мгновенно. Не опустила глаза, ощущая, как легкий румянец разливается по щекам. Но это был не стыд. Это был азарт, страсть. Наклонила голову, изобразив наивное любопытство, которое не обмануло бы и ребенка.

– Ох уж эти инвесторы… Вечно со своими условиями. – Мой голос звучал сладко, с легкой насмешкой. – И что же… твой идеальный партнер должен предложить, мсье Дюран?

Под столом моя нога – совершенно намеренно – на мгновение коснулась его. Легкое, едва ощутимое прикосновение. И тут же я убрала ее.

Этьен замер. Прикосновение не осталось незамеченным. Его глаза сузились, игривая улыбка сменилась откровенной, полной уверенности и взаимного вызова. Он отодвинул стул чуть назад, создавая пространство для маневра.

– Идеальный партнер… – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах. – Должен верить. Но не в прибыль. В идею, в человека. Готов погрузиться с головой. Рискнуть.

Этьен встал. Неспешно, с кошачьей грацией. Его тень накрыла меня, как накрывает теплая волна прибоя песок. Этьен не приблизился, остановившись у своего стула, но его присутствие я ощущала всем телом.

– И… быть готовым к близкому сотрудничеству. Очень тесному. Без выходных. – Глаза его смеялись, приглашая продолжить партию.

Я тоже поднялась. Не отступила ни на шаг. Взяла пару тарелок – жест скорее автоматический, предлог собраться с мыслями. Мои движения были плавными, сознательно замедленными, полными скрытого смысла. Я смотрела на него, выдерживая его тяжелый, испытывающий взгляд. Моя собственная сила била ключом внутри.

– Тесное сотрудничество… – Уголки моих губ дрожали, сдерживая улыбку. – Звучит… очень энергозатратно.

Я задержала дыхание на долю секунды.

– Ты уверен, что твоя…хм, верфь готова к такому интенсивному… партнерству?

Я сделала акцент на слове «верфь», глядя ему прямо в глаза. Этьен сделал шаг вперед. Теперь он был близко. Очень близко. Я чувствовала запах моря, впитавшийся в его кожу, легкий аромат древесной стружки. Его голос, когда он заговорил, был почти шепотом, обволакивающим меня.

– Верфь… – Он слегка наклонился к моему уху, не касаясь, но тепло его дыхания я ощущала всем телом. – Готова к любым испытаниям. А моя личная мастерская…

Он подчеркнул слово, и я поняла, что говорит он не о дереве и инструментах.

– …Имеет все условия для глубокого погружения в детали проекта. И обсуждения стратегии… в любое время.

Его голос стал еще тише, интимнее.

Легкая, едва заметная улыбка тронула мои губы. Я с тихим стуком поставила тарелки обратно на стол.

– Переговоры… о деталях стратегии…

Я сделала шаг по направлению к мастерской Этьена, потом обернулась, бросив через плечо слова, полные скрытого смысла:

– …Действительно требуют проверки условий на месте.

Я не ждала ответа. Повернулась и пошла к его мастерской. Мой шаг был неспешным, уверенным, полным осознанной власти. Я знала – он уже следует за мной. Не сомневалась ни секунды.

Игривая улыбка Этьена сменилась на удовлетворенную, уверенную и знающую, что несет их игра.

*******************

В один из тех вечеров, когда усталость за день накатывала тяжелой волной, мы с Этьеном устроились перед телевизором. Не было сил ни на разговоры, ни на чтение – только тихое совместное тюленье времяпрепровождение. На экране замигали знакомые титры: «Всё из-за Пита Тонга». Эта старая драма была для меня не просто фильмом. Это был портал.

В Питер. В нашу тесную гостиную в доме на Захарьевской. Скрип старого паркета, запах чая с бергамотом и маминого печенья, гулкие шаги соседей по коммуналке. И мама. Мы втискивались на потертый диван, укрывались одним пледом, ее рука неизменно обнимала мою. Она не просто смеялась над абсурдом и саморазрушением Фрэнки Уайлда, диджея на пике славы. Она чувствовала его – этого человека, оглохшего в самом эпицентре звука. Я видела, как она затихала, следя за его отчаянием, за его мучительным, но невероятным путем обратно – к музыке, которую он больше не слышал, но все еще чувствовал.

А потом, когда финал уже отзвучал, а титры плыли под ту самую электронную мелодию, она отводила взгляд от экрана к окну. За ним – питерская ночь, дымчатая от сумерек и дождя. И ее голос, тихий, мечтательный:

– Вот бы у моря так жить, Анечка… – говорила она, глядя куда-то вдаль, за границы нашей реальности. – Не в такую красоту каменную, а к воде настоящей. И чтобы любовь там была…

Ее пальцы сжимали мою руку.

–…Как у него, Френки, в конце. Несмотря ни на что. Исцеляющая. Настоящая. Просто… быть. И слышать – не ушами, а вот так, внутри.

Ее глаза в полумраке светились тогда своей, внутренней надеждой – хрупкой и упрямой. Она мечтала о своем тихом «море» – о пространстве, где можно дышать полной грудью, где любовь не требует героических усилий для простой жизни.

– Мама его обожала, этот фильм, – прошептала я.

Этьен, лежавший рядом, осторожно обнял за плечи. Манки храпел у ног теплым комком.

– Мечтала о море. О такой… тихой, настоящей любви. Как у них. И как… – Не смогла договорить. Он понял. Притянул ближе, губы коснулись виска.

– Светлая была, твоя мама, – тихо сказал он. Голос – теплое одеяло для грусти-радости. – И права. Море… лечит. И любовь… она бывает такой. Просто быть рядом. Молча держать за руку.

Его рука легла поверх моей.

Финальные титры, знакомая мелодия. Не грусть. Завершенность. Круг.

Мамина мечта – здесь. В шуме прибоя за окном. В тепле его руки на моей. В довольном храпе Манки. В планах на верфь и классических лодках. В тех пяти метрах свободы в соленой воде, которые я смогла проплыть. В его шутках про мастерскую… и в моем ответе. В том, что мы там делали. В этом доме у моря, где страхи растворяются, а любовь… просто есть.

Этьен выключил телевизор. Лунный свет лился в комнату. Он лег первым. Я – рядом. Пространство между нами – тепло, тишина, доверие. Манки как всегда запрыгнул в ноги, развернулся три раза, фыркнул и рухнул поперек, тяжелый бок на наших ногах.

Посмотрели на пса. Потом друг на друга. И снова засмеялись. Тихий, тёплый смех. Смех тех, кто нашел свою гавань. Кто может просто быть вместе. Дышать соленым воздухом маминой мечты. Слушать храп питомца и вечный шепот моря. И чувствовать, как его мизинец находит мой под одеялом, смыкаясь в немом, абсолютном «Спокойной ночи, маленькая Аннет».

Глава 20. Рассвет на берегу.

Последние движению кистью. Не белила, не кобальт, а капля прозрачного лака, закрепляющего свет, застывший в улыбке на холсте. Я отложила кисть, чувствуя, как дрожь – не от страха, а от окончания, от принятия чего-то огромного – проходит по рукам до сердца.

Передо мной она. Мама. Не призрак боли, не тень болезни, а жизнь. Солнечные блики играют в ее каштановых волосах, ветер треплет легкое платье, а в глазах – тот самый смех, что звучал во сне, чистый и беззаботный, как в тот вечер, когда мы смотрели «Всё из-за Пита Тонга» и она мечтала о море, об исцеляющей любви. Рядом с ней, чуть впереди, будто рвется к воде, – мальчик…

Люк. Его фигурка не детализирована до мелочей, лишь силуэт, наполненный движением, любопытством. И море. Не плоская голубая гладь, а глубина. Бесконечная, мощная, но не враждебная. Переливы от лазури у горизонта до изумрудной зелени у лодок, как в тот день, когда я проплыла свои первые пять метров – пять метров, ставшие началом пути обратно к свету. Море отражает небо, дышит. Стихия, принятая, уважаемая мной. Страх? Нет. Просто… глубина. Как и жизнь. Как и любовь. Как и горе. Как путь, который мы прошли с Этьеном.

Рядом, на старой скамье под виноградной лозой, склонился Этьен. Не над чертежами новых яхт для инвесторов (хотя планы по восстановлению верфей уже обретали реальные очертания), а над куском полированного дуба. Рама его деда. Старая, потертая временем, с почти стершимся резным узором по углам – символ наследия, которое он сам восстанавливал по крупицам, как и свою способность любить. Он бережно, с сосредоточенностью ювелира, шлифовал ее наждачной бумагой, снимая вековую патину, подгоняя пазы под размеры моего моря, моей памяти. Шум его работы – скрип бумаги, легкий стук стамески – сливался с вечным грохотом прибоя внизу. Наш саундтрек. Гимн постоянству, терпению и памяти, который привел нас сюда.

Я отступила от мольберта, давая картине дышать, давая себе осознать. Не идеал. Не фотография. Но правда. Моя правда. Найденная в красках, в снах, в слезах, в тех самых пяти метрах свободы, в тишине рядом с ним. Я повернулась, спиной к морю на холсте, лицом к морю настоящему, к человеку, который стал… моим берегом. Не причалом для спасения, а твердой землей, на которой можно стоять вместе. Легкая волна тепла, знакомая за последний год, прокатилась во мне.

Этьен почувствовал мой взгляд. Не сразу. Он закончил движение стамеской, провел пальцем по гладкой древесине, оценивая работу, как оценивал каждый новый шпангоут на верфи. Потом медленно поднял голову. И наши глаза встретились через пространство террасы, залитое золотым светом заката.

Ни слова. Шум волн, крики чаек, даже мирное посыпывание Манки у наших ног – все отступило куда-то на второй план, приглушенное этой внезапной, оглушающей тишиной. В его взгляде… не было стены. Ни каменной крепости первых дней, когда он едва выносил мое присутствие, ни стальных ставней, приподнятых лишь на мгновение. Было понимание. Глубокое, спокойное принятие.

Он принял меня. Всю. С моей тоской по маме, моими красками, не идеальным русским сердцем, страхами и крошечными победами над ними.

В его взгляде я прочла признание – не только меня, но и той храбрости, что началась с покупки билета в Ле Баркарес. И в этой тишине светилось что-то новое, хрупкое и невероятно прочное – доверие. Полное. Без оговорок. То доверие, которое мы оба кропотливо выстраивали – он, учась отпускать контроль и не убегать.

В моем взгляде Этьен, наверное, увидел отражение этого понимания себя. И благодарность. Огромную, бездонную, как-то море за спиной. Благодарность не за спасение – он не спаситель, а я не спасенная. А за присутствие. За то, что стоял рядом в ночи, когда призраки прошлого были сильнее. За то, что сказал тогда, у мольберта: «Завтра нарисуешь». За то, что починил ступеньку, сделал полки для моих тюбиков, терпеливо объяснял устройство швертбота… За то, что верил, что я смогу войти в воду. За то, что просто был. И было что-то еще. Признание. Принятие не только меня, но и нашего совместного пути. Хрупкая и одновременно стальная решимость быть здесь, на этом берегу, каким бы он ни был, строить нечто новое из обломков наших прошлых жизней.

Этьен медленно, будто боясь спугнуть хрупкую тишину, отложил стамеску. Отодвинул почти готовую раму – связь поколений, восстановленная его руками для моей памяти. Поднялся. Несколько шагов отделяли нас. Он преодолел их не спеша, его походка была уверенной, как у человека, твердо стоящего на земле. Остановился передо мной. Высокий, сильный, с руками, пахнущими деревом и морем – руками, которые строили лодки, ловили меня в воде, готовили рыбу, держали меня ночью.

Он смотрел мне в лицо. Потом его взгляд скользнул ниже, к щеке. Его рука – та самая точно выравнивала доски, что осторожно поддерживала меня в воде – поднялась. Большой палец, чуть шершавый от работы с деревом, коснулся моей щеки. Легкое движение – стирая крошечное, не замеченное мной пятнышко ультрамарина. Прикосновение было таким нежным, осторожным, осознанным, что дыхание перехватило. Оно было больше, чем жестом. Оно было вопросом. Можно? Ты здесь? Со мной? Навсегда? На этом берегу, который мы построили?

Я ответила не голосом. Ответила всем телом. Наклонила голову. Прижалась щекой к его ладони. Закрыла глаза, ощущая тепло, шероховатость, реальность его кожи. Якорную точку в мире, который больше не ускользал из-под ног. Да. Я здесь. С тобой. Это мой берег. Наш берег. Я больше не боюсь глубины.

Этьен почувствовал ответ. Его пальцы слегка сжались, обнимая линию подбородка, утверждая связь. Он наклонился. Медленно. Давая время отстраниться, как давал мне время войти в море. Я не отстранилась.

Наши губы встретились.

Не как вспышка молнии. Не как буря, сметающая все на пути. А как… глоток чистого воздуха после долгого, изматывающего погружения на глубину. Глубоко. Медленно. Исцеляюще. В этом поцелуе не было страсти, затмевающей разум. Было узнавание. Принятие своего пути – его ярости и моей тоски, его замкнутости и моего бегства, его верфи и моих красок, его терпения и моих пяти метров.

Было обещание. Обещание не рая на земле, не вечного солнца без туч. Обещание вместе. Вместе встречать шторма и штили жизни. Вместе нести груз прошлого, не позволяя ему тянуть ко дну. Вместе учиться дышать над водой, а не бороться с ней. Вместе строить – лодки, дом, эту любовь. Вместе помнить о тех пяти метрах храбрости, когда волны будущего покажутся слишком высокими. Вместе стоять на этой земле, зная, что под ногами – не зыбучий песок страха, а твердая земля выбора. Выбора быть здесь и сейчас. Друг с другом. На нашем берегу.

Дыхание смешалось – его ровное и глубокое, мое еще слегка прерывистое. Его губы дрогнули в почти незримой улыбке.

– Аннет, – прошептал Этьен так тихо, что это было скорее движением губ, теплом дыхания на моей коже, чем звуком.

– Мой берег, – выдохнула я в ответ, ощущая, как это слово резонирует в самой глубине души.

Его руки скользнули с моих щек на спину, притягивая ближе, крепко, уверенно. Мои руки нашли его шею, пальцы вцепились в воротник старой рабочей рубахи, пахнущей деревом и солнцем. Мы стояли так, обнявшись, слушая, как бьются два сердца – не в унисон, но в одном ритме погружения, обретения покоя, начала новой главы.

Потом его правая рука медленно скользнула вниз по моей спине, остановилась на пояснице. А левая… Левая рука осторожно, с бесконечной нежностью, легла мне на живот, чуть ниже пупка. Его большой палец совершил едва заметный круговой жест. Нежный. Защищающий. Как будто прикрывая что-то хрупкое, зарождающееся. Словно благословляя не только меня, но и возможное будущее, которое мы только что обещали друг другу в этом поцелуе. Будущее, которое будет нелегким, полным волн и отливов, но нашим. Построенным нами на этом берегу.

Наша история – не про счастье, а про то, как мы перестали тонуть.

**********************************

Дорогие читатели,

эта книга – моё сердце, вынесенное на страницы. Она родилась из самого глубокого горя – потери моей мамы после её 14-летней мужественной битвы с онкологией. Февраль, метель, пустота… Эти чувства – не просто фон, а океан, в котором я сама едва не утонула. Страх, вина, ощущение, что земля уходит из-под ног – всё это стало моими спутниками. Как жить, когда самого главного человека больше нет?

Ответ (или его мучительные поиски) привели меня обратно в Ле Баркарес. Это место – не случайные декорации. Это уголок Франции, где мы бывали с семьёй «до всего», место, навсегда запавшее в душу. Солёный ветер, впитывающийся в кожу, ослепительно синее море, белоснежные домики, буйство бугенвиллий – здесь, в этом свете и покое, я снова чувствовала её. Её мечты о море, её безудержную любовь к жизни, её упорное «Живи, доченька!», звучавшее даже в последнем шёпоте.

«Солёный ветер Ле Баркареса» – это моё посвящение ей. Самому сильному человеку, которого я знала. Моему маяку, который, даже угасая, твердил мне: «Чувствуй жизнь. Радуйся каждой секунде. Перестань бояться, ведь жизнь одна».

Но эта книга – и для вас.

Для всех, кто знает, каково это – потерять близкого. Кто просыпается с дырой внутри. Кто борется не за абстрактное «счастье вопреки», а за простую, невероятно сложную вещь: как перестать тонуть в волнах горя? Как найти точку опоры, дно под ногами? Как снова научиться держаться на плаву, дышать, видеть краски мира – несмотря на боль?

Вы не найдёте здесь истории о мгновенном исцелении или о том, как «всё наладилось». Это история о борьбе за воздух. О крошечных, дающихся с невероятным трудом шагах вперёд. О страхах, которые возвращаются с новой силой. О людях, которые невольно становятся частью твоего пути к поверхности. О месте, которое может стать якорем в шторме. О том, что жить после – это тоже подвиг, требующий немыслимой силы души.

Я писала её с болью, с бесконечной любовью, с благодарностью к этому кусочку французского побережья, давшему мне приют и ставшему соучастником моего исцеления. И с тихой надеждой, что, возможно, эта история отзовётся эхом в чьём-то сердце, кто тоже плывёт сквозь свои волны. Кто знает, что потеря – это не конец пути, а его самая трудная, переломная глава.

Спасибо, мама, за твою силу. Она ведёт меня.

Спасибо вам, читатели, за то, что отправитесь в это путешествие по волнам памяти и исцеления вместе с моей Аней.

С любовью, ваша Мила Дуглас.

P.S. Ле Баркарес навсегда в моём сердце. Этот «кусочек солнца и соли» обладает удивительной силой лечить душу. Если вы там бывали – вы поймёте строки этой книги особым образом. Если нет – очень надеюсь, что когда-нибудь вы найдёте свой собственный «Ле Баркарес».

Примечания

1

Талассофобия – постоянный сильный страх перед глубокими водоёмами, такими как море, океаны, бассейны и озёра. Не следует путать с гидрофобией – страхом воды как таковой.

2

Ежегодный июльский фестиваль электронной танцевальной музыки, проходящий в парке Порт-Баркареса, Франция.

3

Worakls – французский диджей и электронный музыкант

4

Ежегодный июльский фестиваль электронной танцевальной музыки, проходящий в парке Порт-Баркареса, Франция.

5

Австралийский художник, известный своими сюрреалистичными работами маслом на холсте.

6

город во Франции на реке Тет, административный центр департамента Пиренеи Восточные. Расположен на равнине между Пиренеями и горами Корбьер в 13 км от берега Средиземного моря и в 31 км к северу от французско-испанской границы. Расстояние от Перпиньяна до Ле Баркареса составляет 18 км.

7

памятник архитектуры XIII века, построенный для монарха Жака II

8

Черт возьми, это ты?!

9

Эх, красавчик!

10

Это легкий, как балерина!

Content

Мила Дуглас
Соленый ветер Ле Баркарес

Глава 1: Баркарес. Июльский вздох.

Глава 2: Пиксели и дыхание страха

Глава 3: Незваный хозяин и его рыжая тень

Глава 4: Шепот и запертая дверь.

Глава 5: Тень на песке

Глава 6: Вызов из окна

Глава 7: Первые брызги. Провал.

Глава 8: Кофе без обязательств

Глава 9: Искусство бегства

Глава 10: Очередная глубина. Срыв и ссора.

Глава 11: Дорога прошлого

Глава 12. Испытание бездной

Глава 13. Возвращение домой

Глава 14. Мидия в скале

Глава 15. Устрицы на сближение

Глава 16. Ее берег.

Глава 17. Ты останешься?

Глава 18. Огни Тулузы.

Глава 19: Пять метров смелости

Глава 20. Рассвет на берегу.

Примечания