Бен Кейн

Король

Ben Kane

KING

Copyright © Ben Kane, 2022

First published in 2022 by Orion, London

All rights reserved

Перевод с английского Александра Яковлева

Карты выполнены Юлией Каташинской

© А. Л. Яковлев, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Посвящается маме и папе со всей моей любовью

Список персонажей

(Помеченные звездочкой (*) являются историческими личностями.)

Фердия О Кахойн / Руфус О’Кейн, дворянин из северного Лейнстера в Ирландии.

Рис, валлиец, оруженосец Руфуса.

Катарина, австрийка, кухарка.

Жан, мальчик-сирота из Руана.

Роберт Фиц-Алдельм, рыцарь, брат Гая Фиц-Алдельма (покойного).

Генри, жандарм из Саутгемптона (покойный).

Английский королевский дом

Ричард*, король Английский, герцог Аквитанский.

Беренгария*, дочь Санчо VI*, короля Наваррского, жена Ричарда.

Джон*, граф Мортенский, брат Ричарда, также известен под прозвищем Безземельный.

Алиенора (Элинор) Аквитанская*, мать Ричарда, вдова Генриха Фиц-Эмпресс*, короля английского, герцога Нормандского, графа Анжуйский (покойного).

Джоанна*, королева Сицилийская, сестра Ричарда.

Матильда*, сестра Ричарда (покойная), была замужем за Генрихом Львом*, бывшим герцогом Саксонским.

Генрих (Хэл)*, старший сын Генриха (покойный).

Джефри*, третий сын Генриха, герцог Бретонский (покойный).

Констанция* Бретонская, вдова Джефри.

Артур*, малолетний сын Джефри.

Алиенора*, малолетняя дочь Джефри.

Английский королевский двор и другие действующие лица в Англии

Андре де Шовиньи*, рыцарь и кузен Ричарда.

Балдуин де Бетюн*, рыцарь.

Ансельм*, королевский капеллан.

Уильям Лоншан*, епископ Илийский, канцлер Ричарда.

Гуго де Пюизе*, епископ Даремский.

Жоффруа*, незаконнорожденный сын Генриха, сводный брат Ричарда, архиепископ Йоркский.

Уильям Маршал*, один из юстициаров Ричарда.

Гийом де Брюйер* и Джон де Пратель, также юстициары Ричарда.

Клирики

Вальтер де Кутанс*, архиепископ Руанский.

Губерт Уолтер*, епископ Солсберийский.

Жан д’Алансон*, архидьякон из Лизье.

Джон*, аббат Боксли.

Стефан*, аббат Робертсбриджа.

Саварик де Боун*, епископ Батский.

Ральф Безас и брат Питер, церковные врачеватели.

Знать

Роберт*, граф Лестерский; Гийом де Рош*, Роберт де Тернхем*; Гийом, Жан и Пьер де Пре; Генри Тьютон, Гийом де л’Этан* – рыцари.

Меркадье*, капитан наемников.

Робер де Нуна*, брат епископа Ковентрийского.

Ришар де Дрюн, жандарм (покойный).

Генри, оруженосец короля Ричарда.

Прочие персонажи

Уильям*, король Шотландии.

Филипп II*, король Франции.

Алиса Капет*, сестра Филиппа, с детства обручена с Ричардом.

Бове*, епископ, кузен французского короля.

Дрого де Мерло*, знатный француз.

Раймунд*, граф Тулузский.

Гуго*, герцог Бургундский, кузен французского короля (покойный).

Балдуин*, граф Фландрский.

Австрия, Италия и другие страны

Леопольд*, герцог Австрийский.

Генрих Гогенштауфен*, король германский, император Священной Римской империи.

Филипп Гогенштауфен*, его брат, заявивший претензию на трон в 1197 г., после смерти Генриха.

Конрад Гогенштауфен*, граф Рейнского палатината, дядя Генриха.

Агнесса Гогенштауфен*, дочь Конрада и его наследница.

Энгельберт III*, граф Гориции, соправитель своего брата Мейнарда II*, графа Гориции и предстателя Аквилеи.

Роже из Аржантана*, рыцарь.

Отто, аббат из Моджо.

Бертольф, послушник.

Фридрих фон Петтау*.

Владислав*, правитель Моравии.

Хадмар фон Кюнриг*, кастелян Дюрнштейна.

Альберт Брабантский*, претендент на должность епископа Льежа (покойный).

Целестин III*, папа, глава католической церкви с апреля 1191 г. по январь 1198 г.

Иннокентий III*, папа, глава католической церкви с января 1198 г. по июль 1216 г.

Оттон Брауншвейгский*, сын Генриха Льва и Матильды, сестры Ричарда, избранный одним из двух королей Германии в 1198 г.

Рихенца*, Генрих* и Вильгельм*, сестра и братья Оттона.

Алиенора, придворная дама Оттона.

Исаак Комнин*, бывший император Кипра (покойный).

Дева Кипра*, дочь Исаака, взятая под опеку Ричардом.

Пьетро ди Капуа*, папский легат.

Санчо*, брат королевы Беренгарии, наследник наваррского трона.

Вильгельм II де Отвиль*, король Сицилии (покойный).

Жильбер де Васкей*, кастелян Жизора.

Адемар Тайлефер*, граф Ангулемский.

Жоффруа де Рансон*.

Эмар*, виконт Лиможский.

Гуго де Корни*, рыцарь.

Бернар де Бросс*.

Пьер Базиль*, жандарм.

Бертран де Гурдон, сенешаль Шалю.

Мило*, аббат Пуатье.

Танкред из Лечче*, бывший правитель Сицилии (покойный).

Ги де Лузиньян*, бывший король Иерусалимский (покойный).

Изабелла Иерусалимская, сводная сестра Сибиллы, бывшей королевы Иерусалимской.

Онфруа де Торон*, муж Изабеллы.

Конрад Монферратский*, итальянец по рождению, правитель Тира, кузен французского короля Филиппа (покойный).

Бонифаций Монферратский*, брат Конрада.

Саладин*, он же Аль-Малик-аль-Назир Салах аль-Дин, Абу аль-Музаффар Юсуф ибн Айюб, султан Египта (покойный).

Пролог

Я стоял во внутреннем дворе громадного Шинонского замка. Яркий свет солнца лился с бескрайнего голубого небосвода, в близлежащей рощице весело щебетали птицы. До меня доносились испуганные детские крики, перекрываемые собачьим лаем. Риса поблизости не наблюдалось. Точнее, я был совсем один, и это показалось мне странным. Ни спешащих с поручениями пажей, ни расхаживающих по стенам жандармов[1]. Прачки не судачили со служанками. Более того, ни один конюх или его подручный не выглядывал из конюшни.

Переведя взгляд на дверь донжона, я увидел, как из нее выходит король. Я заулыбался и открыл рот, чтобы поприветствовать его, но, к своей досаде, увидел спешившего за ним по пятам черноволосого Роберта Фиц-Алдельма. Близкий соратник Ричарда, как и я, он был моим злейшим врагом и не раз покушался на мою жизнь. Заветным моим желанием было видеть Фиц-Алдельма мертвым, но я дал клятву не убивать его.

Король подошел, от его привычной доброжелательности не было и следа. «Не дергайся, – сказал я себе. – Тебе не о чем беспокоиться».

– Утро доброе, сир, – произнес я, преклоняя колено.

Ответа не последовало, и в душе шевельнулся страх. Я встал, но с Фиц-Алдельмом не поздоровался. Тот ухмыльнулся. Мысленно я представлял, как жестоко расправляюсь с ним, но старался этого не показывать.

– Руфус, присутствующий здесь Роберт выдвигает против тебя серьезное обвинение.

Голос Ричарда был холодным.

У меня екнуло сердце. Речь могла идти лишь об одной вещи, но, черт возьми, в этом я не сознался бы ни за что. У Фиц-Алдельма не было доказательств – об этом мы с Рисом позаботились. Я постарался придать своему лицу невозмутимое выражение.

– Вот как, сир?

– Он утверждает, что ты подло убил его брата Гая в Саутгемптоне десять лет назад. – (Взгляд Ричарда переместился на Фиц-Алдельма – тот кивнул, – потом снова на меня.) – Несколько часов спустя после нашей с тобой встречи.

Когда ты спас мою жизнь, а я твою, подумал я, но сказать этого не мог.

– Ну? – потребовал ответа король.

– Это неправда, сир, – сказал я, едва сдерживая крик: «Я сделал это, защищаясь!»

– Он врет! – заявил Фиц-Алдельм. – Он убил Гая, это точно.

– Я не делал ничего подобного, сир, и Рис скажет то же самое. Он был со мной всю ночь.

Мне показалось, что по лицу Ричарда промелькнула тень сомнения, но мгновением позже мои надежды развеялись в прах.

– Роберт говорит, что у него есть свидетель, – процедил король. – Он видел тебя в трущобах. Ты пил в той же самой таверне, что и его брат.

– Свидетель, сир?

Я не удержался и подпустил в свой голос язвительности. Жандарм Генри был давно мертв. В отличие от брата Фиц-Алдельма, Генри я убил умышленно: перерезал ему горло, а потом закопал с помощью Риса в навозной куче. Вероятность того, что спустя столько лет найдется еще один человек, который меня вспомнит, была ничтожной. Такого не бывает.

Ричард посмотрел на Фиц-Алдельма. Я тоже.

– Генри! – выкрикнул тот. Громко. Уверенно.

Нет, подумал я в ужасе. Этого не может быть.

В арке ворот показался человек. Даже издалека в глаза бросалась борода. По мере его приближения стало ясно, что она похожа на лопату. Лицо тоже было знакомым.

Меня начало трясти. «Ты же мертв! – хотел закричать я. – Я своими руками убил тебя и закопал труп». Мои ноги подкашивались от ужаса. В шести шагах от короля Генри опустился на колено и склонил голову.

– Сир.

– Встань, – приказал Ричард. Потом обратился к Фиц-Алдельму. – Это он?

– Да, сир.

Коротко кивнув, король глянул на вновь прибывшего:

– Имя?

– Генри, сир. Я жандарм, родом из Саутгемптона.

Король повернулся ко мне:

– Знаешь этого человека?

– Нет, сир, – солгал я, чудом не дав голосу задрожать.

– Ты не видел его в таверне той ночью, когда был убит брат сэра Роберта?

– Нет, сир, – с чистой совестью дал я правдивый ответ.

– А вот он тебя видел. Это так?

– Да, сир, – сказал Генри, посмотрев мне в глаза.

Тошнота подкатила к горлу. Генри был мертв, похоронен, сгнил дотла – и тем не менее он стоял здесь, и его свидетельство решало мою судьбу с неотвратимостью вражеского клинка.

– Всмотрись хорошенько, – велел Ричард. – Прошло много лет. Люди меняются.

– Я уверен, сир, – ответил Генри. – Эту гриву рыжих волос ни с чем не спутаешь, как и скуластое лицо. Тот самый человек, я готов дать клятву на святых мощах.

Более торжественной клятвы не существует.

В глазах Фиц-Алдельма вспыхнула злобная радость.

– Расскажи нам, что ты видел, – приказал король.

– Он весьма любопытствовал насчет двух парней, что развлекались с одной шлюхой, сир. Когда они ушли, он выскользнул вслед за ними. Одним из них, сир, был брат сэра Роберта.

– Откуда ты знаешь? – резко спросил король.

Генри посмотрел на Фиц-Алдельма.

– Сир, да они же походят… походили друг на друга, как две горошины из одного стручка.

– Да, они были похожи, это правда. – Ричард просверлил меня взглядом. – Ну? Что ты на это скажешь?

– Сир, я… – выдавил я робко, охваченный ужасом.

– Ты был в таверне?

Я посмотрел на Генри, на Фиц-Алдельма, на короля, чувствуя себя попавшим в ловушку. И не нашел ничего умнее, как пролепетать:

– Я… я был там, сир.

– Я так и знал! – проворковал Фиц-Алдельм.

Лицо Ричарда стало мрачным как туча.

– И ты последовал за Гаем и его оруженосцем?

Я хотел солгать, но мое лицо, уже пунцовое, выдавало меня. Не стоило отягчать свое положение.

– Последовал, сир, но это еще не делает меня убийцей. Что я мог сделать один против двух противников?

Я ненавидел голос, которым произнес эти слова, – он был визгливым, как у торговки рыбой.

– Мог! Твой безродный оруженосец поджидал тебя снаружи, чтобы помочь! – вскричал Фиц-Алдельм. – Сир, у меня есть другой свидетель, который видел, как Рис покинул королевские покои вскоре после Руфуса.

Бездонная черная пропасть разверзлась у моих ног. В глубине ее виднелось ярко-рыжее сияние. Адский пламень, подумал. Он ждет, чтобы поглотить меня. И пожрать за то, что я сотворил.

Полумертвый от ужаса, я стоял и смотрел, как вызывают конюха с ежиком на голове, – я этого человека не знал, но королю он был известен. Его показания подводили черту. Он видел, как Рис тайком проскользнул за мной, а на следующее утро слышал наш разговор про мою раненую руку.

– Так? – взревел Ричард. – Что ты теперь скажешь?

Терять было нечего.

– Я убил Фиц-Алдельма, сир, но сделал это, защищаясь.

– Ты крался за ним по переулку, а напал на тебя он?

На лице короля презрение боролось с недоверием.

– Да, сир, – стоял я на своем.

Ричард и слушать не захотел. Он вызвал стражу. Здоровяки-жандармы в накидках с королевским гербом появились так быстро, словно давно ждали приглашения.

Я продолжал кричать о своей невиновности, но меня уволокли прочь и кинули в лишенную окон, смрадную, вымощенную камнем темницу в недрах донжона. Дверь захлопнулась – казалось, навсегда. Я замолотил кулаками по доскам.

– Выпустите меня!

Ответом был издевательский смех. Смеялся Роберт Фиц-Алдельм, последовавший за жандармами.

– Я не убийца! – заорал я и снова стал биться в дверь.

– Палачу расскажешь.

– Король никогда не отдаст такого приказа!

Он фыркнул презрительно:

– В таком случае ты знаешь его хуже, чем себе представлял. День казни уже назначен.

Не раз мне доводилось видеть, как людей бьют в солнечное сплетение, чуть ниже ребер. Удар в это уязвимое место вышибает воздух из легких, человек распластывается на земле, безвольно раскрыв рот и наполовину лишившись сознания. Слова Фиц-Алдельма произвели на меня схожее действие. Ноги подкосились, и я осел на каменные плиты. Привалившись головой к сбитой из толстых досок двери, я слышал постепенно затихавшие шаги Фиц-Алдельма.

Подняться было выше моих сил. Выставив назад руку, чтобы не упасть и не удариться головой, я лег. Я хотел, чтобы тьма поглотила меня. Хотел уснуть, и никогда не проснуться, и не претерпеть жесточайшую кару по приказу моего сюзерена, которого я любил как брата.

Я закрыл глаза.

Рука стиснула мое плечо, заставив содрогнуться от ужаса.

Я очнулся весь в поту, сам не свой от страха. Вместо каменных плит подо мной были доски палубы. Слышались скрип брусьев и тихий плеск воды, ударявшейся о борт. Чувства вернулись. Темноту вокруг создавала ночь, а не глухая темница. Я плыл по морю, возвращаясь из Утремера[2], а Рис разбудил меня. Он сидел на корточках рядом со мной, лицо его выражало тревогу.

– Ч-ш-ш, – прошипел валлиец. – Услышит кто-нибудь.

К великому моему облегчению, никто не услышал. Жуткая стычка с Ричардом и Фиц-Алдельмом оказалась всего лишь ночным кошмаром. Моя темная тайна оставалась нераскрытой.

До поры до времени.

Часть I

Глава 1

Истрия, побережье Адриатического моря, декабрь 1192 г.

Холодная морская вода хлюпала в сапогах. Туника и шоссы[3], тоже промокшие насквозь, липли к коже. Дрожа, я плотнее закутался в сырой плащ и повернулся спиной к югу в тщетной надежде на то, что ледяной ветер станет оглаживать не все части покрытого мурашками тела. Мне не повезло: из двух десятков спутников короля я один свалился в море при сходе с корабля. Ричард стоял шагах в десяти от меня и распекал капитана пиратов, доставившего нас в этот богом забытый край, на пустынное побережье без признаков какого-либо жилья. Насколько хватало взгляда, простирались заросли болотной травы и лужи соленой воды, намекая на то, что путь вглубь этой страны будет долгим.

– Переоденьтесь сейчас, пока еще можно.

Я с досадой посмотрел на Риса, потешавшегося над моим нырком не меньше остальных. По правде говоря, причин обижаться на него или на других у меня не было. В месте падения было неглубоко, мне грозило разве что промокнуть. И потом, после многонедельных испытаний нам, Господь свидетель, требовалась минутка веселья. И все-таки уязвленная гордость не давала покоя. Я неопределенно хмыкнул.

– Вы простудитесь, прежде чем нам удастся найти место для ночлега. – Теперь в голосе Риса звучал упрек. Он уже забрался в мой деревянный сундучок и принес стопку сухих вещей. – Берите, ну же.

Стуча зубами, я разглядывал собравшихся. Мало кто обращал на меня внимание: люди занимались подбором снаряжения, которое стоило захватить с собой. Все мы солдаты, подумал я. Мы вместе выносили тяготы, проливали пот и кровь в Утремере, видели, как наши товарищи падают, сраженные сарацинскими стрелами, или умирают от жажды или жары. Мы баюкали на коленях головы друзей, которые уходили из жизни, истекая кровью и зовя матерей. В сравнении с этим осрамиться, показав голый зад, казалось чем-то ничтожным.

Скинув сапоги и одежду, я с наслаждением облачился в сухое, не обращая внимания на замечания Балдуина де Бетюна, увидевшего, чем я занят. Он был моим близким другом и, подобно мне, одним из самых доверенных людей короля. Я с болью вспомнил о де Дрюне, другом моем приятеле, никогда не упускавшем случая поддеть товарища острым словцом. Но этот закаленный в боях жандарм навсегда перестал шутить. Его смыло за борт в первом из штормов, что трепали нас со времени отплытия из Святой земли, случившегося почти два месяца тому назад. Я надеялся, что его конец был быстрым.

– Двести марок, и они привели нас сюда, к этому берегу?!

Бешеный гнев Ричарда не выказывал признаков угасания. Он пронзил капитана пиратов убийственным взглядом, и тот благоразумно убрался на свой корабль. Во время прилива – он ожидался тем вечером – пират и его шайка, видимо, собирались приложить все усилия, чтобы вывести длинное, низкобортное судно на глубокую воду. Нам не приходилось рассчитывать на помощь со стороны.

Пират – негодяй, подумалось мне, и запросил заоблачную цену за наш перевоз, но в том, что мы оказались на этом берегу, его вины не было.

– Он не в ответе за шторм, сир.

Ричард зыркнул на меня, но я говорил правду.

Свирепые осенние бури преследовали наш большой бус[4] на всем пути из Утремера: хорошо еще, что мы не пошли ко дну. У берегов Сицилии король решил, что в открытом море слишком опасно, и мы направили нос в сторону Корфу. Замысел состоял в том, чтобы плыть по водам более спокойной Адриатики, но длительная непогода и встреча с пиратами побудили Ричарда заключить сделку с капитаном корсаров. Две его галеры были мореходнее пузатого буса, везшего нас из Святой земли. Так нам тогда казалось.

Мощный ветер, называемый бора, задул вскоре после нашего выхода с Корфу и погнал нас, беспомощных, по Адриатике. Сколько это продолжалось – три дня, четыре? Память отказывалась помочь, настолько усталым и сонным был я тогда. Час за часом нас качало с борта на борт, с носа на корму. Я блевал так, что казалось, желудок готов был вывернуться через воспаленное горло. Лишь изредка выдавалось затишье, не приносившее облегчения, всегда слишком короткое. Я забыл, когда у меня в последний раз было хоть что-нибудь во рту. Когда корабль выбросило на мель, я испытал одно только облегчение. Сгорая от желания поскорее ощутить под ногами твердую землю, я поторопился при сходе с корабля и свалился в воду.

– Ну да, где оказались, там оказались, ничего не поделаешь, – сказал король. – И если будем стоять и ждать, то никогда не доберемся до Саксонии. Пора в путь.

Сейчас он не напоминал то богоподобное существо, которое мы часто видели в Утремере. Ни яркого солнца, играющего на звеньях кольчуги, ни гарцующего скакуна, с высоты которого он взирает на нас. Но даже в простой тунике и шоссах Ричард источал мощь и харизму. На несколько дюймов выше шести футов, широкоплечий, с красивым лицом, обрамленным гривой растрепанных ветром золотых волос, он выглядел как настоящий король. И держался соответственно: яростный, царственный и бесстрашный.

Когда он указал путь, все мы, двадцать человек, охотно повиновались.

Меня не удивило, что первым вопрос задал Рис.

– А как далеко до Саксонии? – спросил он вполголоса.

– Не знаю, – ответил я. – Сотни миль. Многие сотни.

Я не раз говорил ему об этом прежде, но валлиец все равно помрачнел.

– Мы не всю дорогу будем идти пешком. Лошадей купим.

Рис закатил глаза:

– Ну почему мы не отплыли раньше? Добрались бы до места по морю.

– Это было невозможно.

Я снова принялся втолковывать ему, что ветры и течения, благоприятствовавшие нам во время путешествия на восток через Греческое море[5], теперь будут мешать, и они слишком сильны, чтобы мы прошли узкий пролив, отделяющий Испанию от Африки.

Рис умолк. Я, тоже удрученный предстоявшим нам долгим путешествием, впал в тяжкие раздумья. Было бы неплохо высадиться на французском или испанском побережье, но этому мешала давняя вражда Ричарда с графом Тулузским, который вкупе со своими испанскими союзниками контролировал эту область. Ехать через Италию тоже было нельзя – большинство ее правителей оказались под крылом у императора Священной Римской империи. Генрих VI, один из могущественнейших монархов Европы, издавна не питал любви к Ричарду, поскольку тот поддерживал другого Генриха, прозванного Львом, бывшего герцога Саксонии. В последнее время рознь между Ричардом и императором усугубилась. По пути из Святой земли французский король Филипп Капет встретился с Генрихом VI и перетянул его на свою сторону, заключив тем самым новый союз.

Размышления о Генрихе Льве пробудили в моей душе печальные воспоминания об Алиеноре, белокурой придворной даме Матильды, покойной супруги герцога и сестры Ричарда. Много лет минуло с нашей последней встречи, но при одной мысли о ней кровь быстрее струилась в моих жилах. Была даже надежда, что мы свидимся. Кружным путем обогнув Венгрию, мы намеревались добраться до Саксонии, где правил племянник Ричарда, а оттуда направиться на северо-восток, в земли Генриха Льва. Я молился о том, чтобы Алиенора была жива и оставалась при дворе Генриха. Затем, смутившись оттого, что думаю о ней, хотя по-прежнему влюблен в Джоанну, сестру короля, я выбросил Алиенору из головы.

Хорошо, что я предпочел не переобуваться. В течение часа или больше мы пробирались через заболоченные пески, населенные только морскими птицами, с криками разлетавшимися при нашем приближении. Приходилось брести через озерца с соленой водой, и вскоре уже я потешался над де Бетюном и остальными, которые проваливались по колено и ругались на промокшие сапоги. Добравшись наконец до твердого берега, мы наткнулись на собрание лачуг, с трудом могущее называться деревней.

Ричард старался быть не очень заметным – человек его стати и роста наверняка запомнился бы каждому, – а мы с де Бетюном и королевским знаменосцем Генри Тьютоном пошли вперед, чтобы выяснить, куда нас занесло, и прикупить коней, если бы таковые нашлись. Благодаря знакомству с иноземными воинами в Утремере мы с де Бетюном нахватались итальянского, а Генри Тьютон бегло разговаривал на немецком, наречии своего отца. Общими усилиями мы сумели объясниться с местными, прихваченные мной серебряные монеты тоже помогли развязать языки. Нас занесло в область Гориция. Мне это название ни о чем не говорило, но де Бетюн при упоминании о ее правителе Мейнарде II изменился в лице.

Велев подмастерью привести принадлежавших ему лошадей, кузнец пояснил, что Мейнард – соправитель своего брата Энгельберта III, владетеля ближайшего города, тоже именуемого Горицией. Город лежал в нескольких милях от этого места, у подножия гор.

Пока мы торговались насчет кляч, де Бетюн рискнул спросить, в каких отношениях состоят Мейнард и Энгельберт с императором Генрихом VI. Кузнец переплел средний и указательный пальцы, давая понять, что они близкие союзники, и мне стало тревожно.

Но когда де Бетюн поделился добытыми вестями с королем, тот рассмеялся.

– Мы с самого начала похода пребываем на вражеской земле, – заявил Ричард. – Как в Утремере, где люди Саладина поджидали нас за каждым углом.

Приободрившись, мы заулыбались и стали переглядываться. Гийом де л’Этан, один из близких товарищей короля, нахмурился.

– Мне знакомо имя Мейнард, сир, – сказал он.

– Говори, – велел король.

– Уверен, что он родственник Конрада Монферратского, сир. Его племянник, кажется.

Мы с де Бетюном обменялись взглядом, Ричард посерьезнел.

Конрад был итальянским аристократом, который метил высоко и занял видное положение в утремерском обществе. Минувшей весной он стал королем Иерусалимским и был убит спустя неделю после коронации. В то время в Святой земле все знали, что за убийством Конрада стоят ассасины, представители загадочной мусульманской секты, но посеянная Филиппом Капетом и его прихвостнями злая молва дала на удивление дружные всходы. Не только семья Конрада уверилась, что ответственность за преступление несет Ричард.

– Лучше не выдавать себя за тамплиеров, – объявил государь. Таков был первоначальный его план. – Это привлечет излишнее внимание, а тут нужно не высовывать голову. Мы станем паломниками, возвращающимися из Святой земли. Я назовусь Гуго Нормандским. Тебе, Балдуин, ложная личина ни к чему – ты будешь изображать военного начальника нашего отряда.

Эта уловка, подумалось мне, скорее принесет успех, но я недолго испытывал облегчение: король тут же приказал Генри Тьютону взять одну из четырех наших новых лошадей и скакать в Горицию. Там он должен был запросить у властей разрешение на безопасный проход, проводника и обращение в соответствии с Божьим миром – церковным правилом, защищавшим от насилия тех, кто принял крест. Стянув с пальца дорогой перстень с рубином, Ричард вручил его Тьютону, сказав, что он послужит залогом доброй воли.

Большинство наших спутников, собравшись у пылающих костров в ожидании горячей пищи, ничего не заметили.

Но у меня в голове не укладывался столь рискованный ход.

– Вот так он себе представляет путешествие в тайне? – шепнул я де Бетюну.

– Я с тобой согласен, Руфус, но он наш господин. – Видя выражение моего лица, рыцарь добавил: – Попробуешь перечить ему – пеняй на себя. Настроение у него прескверное.

Я понимал, что де Бетюн прав. Во время плавания король был настроен вполне благодушно, но высадка с корабля у черта на куличках, долгий путь по грязи до убогой деревни, едва живые клячи с провисшими спинами – других лошадей там попросту не было – и известие о том, что Мейнард приходится племянником Конраду, больно ударили по Ричарду. Если невозможно выдать себя за гордого тамплиера, пусть хотя бы изображает богатого и влиятельного паломника. Видя непреклонность на лице государя, я понял, что переубедить его не получится, и решил зайти с другой стороны.

– Сир, разрешите и мне пойти, – сказал я, добавив, что хочу поупражняться в немецком, а Генри – хороший учитель.

Этого оказалось достаточно. Ричард даже выделил мне одну из оставшихся трех кляч – костлявую гнедую кобылу.

Мы выехали немедленно. Не успели мы проскакать и сотню шагов, как завязался разговор.

– Ты хочешь учить немецкий?

Генри говорил с резким акцентом, его даже не всегда удавалось понять.

– Да.

Мне не хотелось сознаваться в своих истинных намерениях. Генри был прямолинейным парнем, и я уже видел, как он заявляется в замок Гориции, громко извещая обо всех поручениях Ричарда. Я же надеялся использовать более тонкий подход и, если удастся, не извлекать на свет перстень с рубином.

Генри я ничего не сказал – простой и послушный, он намерен был точно исполнить поручение короля. В наказание мне пришлось всю дорогу до Гориции выслушивать скучное и назидательное изложение основ немецкого языка. На самом деле я ворчу – Генри оказался вполне сносным учителем, и за эти мили я узнал больше, чем за всю дорогу из Утремера.

Гориция стоит у подножия горы, на которой угнездился замок, твердыня Энгельберта. Сам город тоже был обнесен стеной, на главных воротах стояли стражники, но, к моему облегчению, они беспрепятственно пропустили нас.

– Не очень-то глазей по сторонам, – вполголоса посоветовал Генри.

Я стал вести себя сдержаннее. После двух месяцев в море, с кратким заходом в Рагузу, еще более захудалый городишко, чем Гориция, я глядел на все с детским восторгом. Генри прав, напоминая о деле, подумал я, но мы ведь не настолько торопимся, чтобы не заглянуть в ближайшую пекарню. Уставший от заплесневелого хлеба и солонины, я не мог устоять перед манящим запахом. Бросив поводья Генри, который принялся возражать, я нырнул в дверь и вскоре, довольный, вышел обратно, держа в руках четыре медовых пирожных.

– Тебе два и мне два, – сказал я, предупреждая его отповедь. – Можем съесть по пути к замку.

Генри сдался – перестал ворчать и налег на угощение.

Часовые на входе в замок, неряшливые, в покрытых бурой ржавчиной кольчугах, обратили на нас не больше внимания, чем их товарищи у городских ворот. Это равнодушие объяснялось тем, что во внутреннем дворе собралась большая толпа. К нашей радости, выяснилось, что граф Энгельберт вершит суд в большом зале.

Лошадей мы оставили на попечении тонкого как жердь, остролицего мальчишки лет двенадцати. Оживившись при виде двух серебряных пенни, которые Генри пообещал ему за труды, парень поклялся охранять коней даже ценой собственной жизни.

– Смотри не подведи, – спокойно предупредил его Генри. – Иначе мы найдем тебя и распорем от яиц до подбородка, как поступили с множеством сарацин.

Парень побледнел и кивнул.

Мы примкнули к очереди просителей. Местные жители излагали свои жалобы Энгельберту, который выслушивал их сидя, закинув ноги на стол и поигрывая кинжалом. Граф олицетворял собой воплощение скуки. Очередь продвигалась со скоростью улитки, но мы старались не привлекать к себе внимания и не осмеливались лезть вперед. Перекидываясь словом-другим, мы делали это как можно тише – чем меньше людей услышат французскую речь или мой скверный немецкий, тем лучше. Время тянулось. Я прислушивался к разговорам вокруг, стараясь что-нибудь понять. К моей досаде, уловить удавалось лишь отдельные слова, но не общий смысл. За долгое путешествие я смогу взять еще много уроков у Генри, утешил себя я.

Когда часы на городской колокольне пробили один час, были рассмотрены только два дела. Я приуныл. Энгельберт не обязан выслушать обращения всех стоящих в очереди. Он может остановиться, когда ему надоест. Но нам повезло: граф разозлился на одного крестьянина, причитавшего изо всех сил. Генри со смехом перевел: бедолага жалуется, что сосед ворует у него кур. Не впечатленный его обвинениями, Энгельберт приказал убрать несчастного селянина с глаз долой. Затем он отказался выслушивать следующего просителя, некоего торговца, раздраженный его заиканием, а следующий приговор вынес, как только выслушал объяснения. Продвинувшись в очереди на три шага, мы оказались достаточно близко, чтобы рассмотреть Энгельберта.

Графу было лет тридцать пять, редеющие каштановые волосы отступали от высокого лба. Хотя он и разозлился на того крестьянина, лицо его не утратило дружелюбного выражения; в эту минуту он смеялся над какой-то шуткой последнего из просителей. Но расслабляться не стоит, напомнил я себе. Энгельберт – наш враг.

Наконец пришла наша очередь. Заскучав и замерзнув за время ожидания – как и во всех больших залах, сквозняки гуляли, как по амбару, – я принял смиренный, но бодрый вид. По знаку майордома мы подошли к столу Энгельберта, и оба отвесили низкий поклон, как договаривались. Лесть в таком деле – не помеха.

Поначалу граф равнодушно оглядел нас. Затем увидел, что заляпанная грязью одежда и кинжалы на поясе отличают нас от прочих просителей, – и посерьезнел. Мы были чужаками, притом вооруженными. Вскинув бровь, он сказал что-то по-немецки.

Генри ответил, я разобрал слова «Святая земля», выученные по пути в Горицию. Тьютон сообщал Энгельберту, что мы возвращаемся из паломничества.

Лицо графа оживилось. Он задал один вопрос, потом другой, третий. Я понял, что упоминаются Иерусалим, Салади, Леопольд и Ричард.

Генри отвечал спокойно и взвешенно, без спешки. Я стоял рядом, жалея, что не понимаю почти ничего. Чем меньше выболтаем, тем лучше, посоветовал я Генри, пока мы ждали. Излагай наше дело просто, наставлял его я, и не рассказывай без особой надобности о де Бетюне и купце Гуго. Генри был не в восторге, но согласился, что нехорошо получится, если Энгельберт полюбопытствует и пригласит паломников к себе. Перстень, предупредил я, тоже привлечет слишком много внимания. Тут мой спутник заупрямился, твердя, что король приказал поднести кольцо Энгельберту. Встревоженный, я кое-как убедил его не предлагать такой дорогой подарок без крайней необходимости.

Граф задал очередной вопрос, Генри ответил. Я уловил слова «Акра» и «Яппа». В памяти всплыл тяжелейший переход от одной к другой, затем тяжелейшая битва против Саладина под Арсуфом. Я искоса посмотрел на Генри, лицо которого оживилось. Ему тоже довелось быть там. Я забеспокоился, как бы он невольно не выдал что-нибудь, касающееся Ричарда. Чем проще, тем лучше, мысленно советовал я.

К Энгельберту подошел гонец, дав мне возможность перемолвиться с Генри.

– Ты попросил охранную грамоту? – сказал я. – Он ее выдаст?

– Да, я сразу завел разговор об этом. Но он тут же начал задавать вопросы. Очень любопытствует насчет войны с Саладином. Пришлось рассказать. Что оставалось делать?

Я не ответил. Не уважив Энгельберта, мы рискуем не получить охранную грамоту и проводника. Если сообщим слишком много подробностей, он может заподозрить, что наш хозяин – не де Бетюн, а некая более важная особа. По пути мы посетили достаточно много портов, чтобы весть о прибытии короля широко распространилась.

Закончив дела с гонцом, Энгельберт снова перевел взгляд на Генри. Несколько раз прозвучало слово «Herr», что по-немецки означает «господин» или «хозяин». Генри ответил: «Де Бетюн» и «Гуго» – и снова попросил охранную грамоту. Это я понял, как и сказанное мгновением позже «bitte» – «пожалуйста».

Встревоженный тем, что в его голосе прозвучало отчаяние, я повернул голову в сторону Генри, как бы случайно. Он на меня не смотрел. Я потихоньку сдвинул вбок ногу и толкнул его.

Он глянул на меня, и я прошептал одними губами: «Не отдавай перстень». По его лбу пробежала морщина. Губы его зашевелились, произнося: «Что?»

Господи, подумал я.

Последовал вопрос Энгельберта. Граф нахмурился. Генри медлил с ответом.

Я отбросил осторожность.

– Что он говорит?

– Что может предоставить нам охранную грамоту и Божий мир, но проводников, знающих горы, найти сложно. Денег хочет, так мне кажется.

Мы обменялись озабоченными взглядами. В кошелях у нас имелись только серебряные монеты: на еду хватит, но совсем недостаточно для того, чтобы задобрить человека вроде графа Энгельберта.

Генри, как и я, всегда предпочитал действовать решительно. Челюсть его выпятилась, он стал шарить в кошеле и вытащил перстень.

Энгельберт смотрел на него с неприкрытой алчностью. Густо-красный рубин был величиной с большую горошину. Целое состояние по любым меркам. Граф протянул руку и принялся молча рассматривать перстень. В воздухе повисло напряжение. Спустя несколько мгновений Энгельберт широко улыбнулся.

Мы с Генри облегченно переглянулись.

Граф поблагодарил Тьютона, затем добавил еще что-то. Я разобрал всего два слова, но их было достаточно: «König» и «Löwenherz». «Король» и «Львиное Сердце». Кровь застыла у меня в жилах.

– Граф говорит, что ни один дворянин, а тем более купец не способен предложить такой дорогой подарок, – пробормотал Генри.

– Он прав, – прошипел я, жалея, что не обратился к королю и не попросил кошель с золотыми безантами вместо этого роскошного и слишком громко заявляющего о себе дара. – Но надо его разубедить. Скажи, что перстень забрали у мертвого турка на поле боя.

Генри старался как мог, говоря красноречиво и настойчиво, и все еще распространялся, когда Энгельберт решительно положил перстень на стол. Раздался металлический стук.

– Nein, – заявил граф. – Nein. Ihren Herr ist ein König. König Richard.

Генри замолчал. Я глянул на стражников, располагавшихся за спиной у графа, всерьез ожидая, что те получат приказ схватить нас. Без доспехов, с одними кинжалами, мы не смогли бы прорваться с боем. Наша судьба меня не волновала, но короля непременно следовало предупредить.

Вместо того чтобы отдать повеление, Энгельберт улыбнулся. Открытой улыбкой, без намека на злорадство. А потом заговорил, быстро и с жаром. Я понял слова «Kaiser» и «Генрих». Часто дыша, чувствуя, как к горлу подкатил ком, я ждал, когда граф закончит, а Генри переведет.

Генри улыбнулся мне:

– Он настаивает на том, что наш господин – Ричард. Он безмерно восхищается королем за его деяния в Утремере и не желает ему вреда. Но не готов поручиться за своего брата Мейнарда или за императора Генриха.

– Энгельберт может снабдить нас проводником?

Генри покачал головой:

– Нет времени искать. Нам нужно уходить из Гориции сегодня же.

– Все так плохо? – спросил я, чувствуя, что надеждам на уютную постель в теплой гостинице не суждено сбыться.

– Судя по его словам, да. Мейнард готов заплатить круглую сумму любому, кто передаст ему Львиное Сердце в руки. Никому в городе нельзя доверять.

Поблагодарив Энгельберта, мы отправились восвояси. На пороге я обернулся. Граф не подозвал к себе следующего просителя – он оживленно обсуждал что-то со своим майордомом. Затем, словно почувствовав, что я не отвожу от него глаз, повернул голову. Взгляды наши на миг встретились. Энгельберт улыбался, но при этом смотрел холодно и расчетливо, как сокол.

Я поделился своим наблюдением с Генри. Весьма вероятно, решили мы, что Энгельберт известит Мейнарда о появлении здесь короля.

– Tadhg an dá thaobh – так о ему подобных говорят в Ирландии, – сказал я.

– Тай… он доу?.. – коверкая слова, попытался повторить Генри. – Не понимаю.

– Тимоти на оба бока, – со смешком пояснил я. – Человек, который пытается угодить и нашим, и вашим.

Генри приуныл:

– Ты был прав. Не стоило предлагать ему перстень.

– Посмотри на дело с другой стороны, – сказал я. – Если бы ты не отдал ему перстень, нам пришлось бы искать приюта в Гориции, и на нас, скорее всего, донесли бы. Без предупреждения Энгельберта мы бы угодили в плен.

Эта мысль слабо утешала нас, пока мы возвращались на юг, к нашим спутникам. Ветер дул пронизывающий, как ножом резал. Серовато-бурые облака обещали снег; подняв голову, я увидел, что с неба уже начали падать маленькие крупинки.

Одному богу было известно, найдем ли мы приют на ночь.

Глава 2

Дорога в Удине, Фриуле

На следующий день мы уже были северо-западнее Гориции. Дорога, если изборожденную колеями и ямами тропу можно было назвать таковой, оказалась почти безлюдной. В такую суровую погоду немногие отваживались пускаться в путь, а редкие путешественники старались держаться подальше от нас, радуясь, что без вреда для себя разминулись с многочисленным отрядом вооруженных мужчин. Мы постоянно держали руку на эфесе и осматривали гористую местность в поисках какого-либо движения.

Накануне мы с Генри Тьютоном разыскали короля незадолго до наступления темноты. Ричард разъярился, услышав о двурушничестве Энгельберта, но одновременно был благодарен ему за предупреждение. Вместо того чтобы прокладывать дорогу через падающий снег, мы стали искать убежище. Хозяин фермы, стоявшей поодаль от дороги, получив пригоршню серебряных монет, согласился приютить наш отряд в сенном сарае. Закутавшись в одеяло и жуя хлеб, которым я догадался запастись на выезде из Гориции, мы держали военный совет.

Когда надо было принимать решения, король действовал просто и стремительно. Мейнард II был осведомлен о нашем присутствии в этих краях, и за нами уже, вероятно, отрядили погоню, поэтому путь, первоначально избранный Ричардом, представлялся слишком рискованным. Вместо захода в Венгрию нам предстояло воспользоваться короткой дорогой, что вела на северо-восток, и попасть через Альпы в Австрию. Там мы должны были переправиться через Дунай в Моравию, правитель которой, Владислав, не числился среди приятелей императора, а оттуда продолжить путешествие – до Саксонии и дальше. Еще Ричард решил, что нам снова следует выдавать себя за тамплиеров. Для многочисленного и явно военного отряда это подходило куда больше, чем попытка прикинуться купцами.

Выступив задолго до рассвета, мы обогнули Горицию, пока ее обитатели нежились под одеялами. Мы все были голодны: фермер преподнес нам в качестве прощального дара котелок с жидкой, безвкусной кашей, всего по паре глотков на каждого. Кроме того, было холодно. Снег более-менее утих, но налетавший с гор ветер – свирепый, неутомимый, злорадный – не унимался. Лицо мое давно онемело; каждый порыв взметал плащ и насквозь пронизывал плоть.

– Это напоминает мне скачку в Горру.

Я вздрогнул, потому как, погрузившись в раздумья, не заметил приближения короля.

– В Горру? – переспросил я.

– Ты что, забыл?

Мои окоченевшие щеки кое-как растянулись в улыбке.

– Разве такое возможно, сир? Самое тяжкое испытание в моей жизни.

– Ага. Тогда было хуже, чем сейчас, – сказал Ричард так, словно старался убедить себя в этом.

– Гораздо хуже, сир, – горячо подтвердил я, обеспокоившись, поскольку редко видел короля во власти сомнений. – Рис!

Я обернулся на валлийца, шагавшего рядом со мной. Хотя мы с Генри Тьютоном разжились в Гориции еще тремя лошадьми, коней не хватало даже для рыцарей, не говоря уже про воинов, стоявших ниже.

– Тогда мне было теплее благодаря двум плащам, сэр. – Он употребил титул только из-за присутствия Ричарда. – Да и с едой дело обстояло лучше – хлеб и ветчина.

– Только не напоминай, – простонал я.

– Ты у нас мастер разжиться съестным, да? – спросил Ричард. На его лице появилось понимающее выражение. Солдатам зачастую приходилось самим заботиться о себе.

– Есть кое-какие успехи по этой части, сир. – Одной рукой он пошарил под плащом, потом обогнул наших коней, подошел к королю с правой стороны и протянул ему ломтик сыра. – Не желаете отведать?

Ричард хмыкнул:

– Хозяин фермы тебя, наверное, сейчас поминает недобрым словом.

– Очень может быть, сир, – с ухмылкой согласился Рис.

Ричард отломил кусочек и велел Рису забрать остальное. Когда тот стал возражать, король сказал, что ему следует поделиться со всеми при следующей остановке.

Рис уныло посмотрел на меня, но потом признал, что приказ прозвучал вполне разумно, – в этом аду мы все были вместе.

До Удине мы добрались уже в сумерках. Караульные у ворот подозрительно оглядели нас и не пустили дальше. Двадцать вооруженных мужчин – вероятная угроза для закона и порядка. Но стражи удовлетворились объяснением Генри Тьютона, которое он дал в самых благочестивых выражениях: мы, мол, тамплиеры, возвращающиеся из Утремера.

Стражники нас пропустили, благодарно кивая в ответ на Божьи благословения, которыми одаривал их Генри.

– Загляните в «Пшеничный сноп», – посоветовал один из них.

Генри перевел остальные его слова: это самая большая таверна в городе и единственная, где есть достаточно комнат, чтобы приютить нас.

До того я и де Бетюн заявили, что наш большой отряд привлекает слишком много внимания, и Ричард согласился с этим. Двадцать человек не выстоят против множества воинов, отряженных в погоню. И если нас станет десять, не будет никакой разницы. Сухие цифры говорили об опасности нашего положения. Если не считать безумных мгновений во время битвы, я никогда не допускал мысли, что не способен защитить Ричарда. Теперь же любой успех основывался на ловкости и скрытности, а не на отваге и воинском умении. Это выглядело постыдно: не так должен путешествовать король, мой сюзерен. Но ничего иного не оставалось, поэтому я стиснул зубы, попросил помощи у Господа и поехал дальше.

В относительно приличном заведении «Луна и звезды», неподалеку от городской площади, нашлась одна очень большая комната. Решили, что отряд короля, возглавляемый Генри Тьютоном, – в него входили я, Рис, Гийом де л’Этан, Роберт де Тернхем, королевский капеллан Ансельм и еще четверо – останется здесь. Остальные, под началом де Бетюна, отправились на поиски другой таверны.

Расстроенный, ибо мы два с лишним года не разлучались с де Бетюном, я последовал за Ричардом на конюшню «Луны и звезд». Оставив лошадей на попечении сухопарого конюха, мы направились к главному, двухэтажному зданию. Подобно большинству домов в Удине, гостиница была сложена из бревен и покрыта соломой.

Предугадывая, какое любопытство вызовет наше появление, я предложил королю сделать так: мы с Генри Тьютоном войдем первыми, а он, сутулясь, чтобы немного скрыть свой гигантский рост, – одним из последних. Судя по лицам наших спутников, едва ли кто-нибудь из них осмелился бы предложить подобное, но Ричард согласился. Он держался тихо, даже покорно, и мне стало больно от этого.

Таверна не сильно отличалась от подобных заведений во Франции и Англии. Полы покрывала подстилка из сена, и, судя по запаху прокисшего пива и прогорклого жира, ее давно не меняли. Люди сидели на лавках и стульях из грубо отесанных досок, пили и беседовали. Кто-то фальшиво пел. Две собаки ссорились из-за кости, а рядом с ними, ничего не замечая, дрых лицом вниз какой-то пьяный. Остроглазый кабатчик отвесил слуге-мальчишке подзатыльник за пролитое пиво и с подобострастной улыбкой подскочил к купцу у стойки.

Пока мы устраивались в дальнем углу, все наблюдали за нами. Стараясь говорить потише, мы следили за тем, чтобы плащи прикрывали наши мечи. Короля возмутило, что нас не бросились обслуживать сразу. Всегда несдержанный, он взорвался, когда служанка не заметила, что он подзывает ее. Он рявкнул, требуя подать немедленно кувшин лучшего вина. При этой вспышке все головы повернулись в нашу сторону, и я простонал про себя. Надежда на то, что Ричард сможет затеряться среди нас, с самого начала была тщетной. Могучего сложения, с приметной гривой золотисто-рыжих волос, он бросался в глаза, как белая ворона.

Посетители прибывали, и постепенно на нас перестали глазеть. Чувствуя, как окоченевшие ноги и руки возвращаются к жизни, мы обратились мыслями к еде и выпивке. Служанка принесла королю вина и заодно несколько кувшинов с местным пивом, оказавшимся, к моему удивлению, весьма недурным. За ними последовали тепло встреченные миски с похлебкой и блюда с хлебом и сыром. Набив живот, я снова, как бы из любопытства, обвел взглядом комнату и с облегчением убедился, что за нами никто не наблюдает.

Утолив голод, мы не стали задерживаться в общем зале. Как я сказал королю, чем меньше людей нас увидит, тем лучше. Комната наша располагалась на первом этаже, всю обстановку составляли четыре кровати и сундук. Лучшую постель занял король. Вторая досталась клирику Ансельму. Гийом де л’Этан, Роберт де Тернхем и я разыграли оставшиеся две на монете, и я проиграл. Много спать этой ночью не придется, подумал я. Люди разлягутся на полу плотно, как сельди в бочке, последуют неизбежные походы к ночному горшку, и вставший перебудит всех остальных. Король сразу улегся, сославшись на усталость. На лбу у него блестели капли пота; я молился, чтобы они не означали возвращения четырехдневной лихорадки, давно мучившей его. Рис сел на страже у двери, а остальные занялись своими делами: кто-то пристраивал к камельку мокрые сапоги, кто-то смазывал или точил клинки.

Мне не хотелось спать, но и настроения для разговоров тоже не было. Сидя на полу и слушая вполголоса чужие беседы, я впал в невеселые раздумья. Я проклинал наше невезение, врагов, поджидавших за каждым углом, штормы, сбившие нас с пути. Проклинал плохую погоду, преследовавшую нас все время, Энгельберта, Мейнарда, герцога Леопольда и императора Генриха. Проклинал комнату с плесенью по углам, в которой мы оказались, и блох, которые наверняка накинутся на нас, стоит только сомкнуть глаза.

Вскоре я пришел к выводу, что не смогу уснуть в эту ночь, если не избавлюсь от тяжких мыслей. Я посмотрел на короля. Глаза его были закрыты, дышал он ровно. Удовлетворенный, я взял плащ и направился к двери.

– Вы куда? – спросил Рис.

– Нам нужны еще лошади. Если у здешнего коновода нет ничего на продажу, отыщу того, у кого есть.

– Я тоже пойду.

Он уже вскочил на ноги.

– Нет необходимости. Я скоро.

– Неразумно выходить одному. Не хотите меня, возьмите Генри Тьютона.

Я отказался, сознавая, что единственная причина этого – мое дурное настроение.

Рис проводил меня взглядом, как бы говорившим: «Если что, я вас предупреждал».

Не поведя и бровью, я выскользнул в коридор и спустился по скрипучей лестнице в теплый, густой чад общего зала. Поборов желание напиться вдрызг и забыть про все тревоги, я вышел на улицу.

Мой замысел – поговорить с конюхом – оказался удачным. После ожесточенного торга я по высокой, но не заоблачной цене приобрел пятерых лошадей, выглядевших вполне пригодными для путешествия через горы, чего нельзя было сказать о несчастных клячах, которыми мы разжились на побережье. Довольный, но все еще слишком возбужденный, чтобы спать, я решил найти гостиницу, где остановились де Бетюн и остальные. Я приблизительно знал ее местонахождение – двое жандармов де Бетюна заглядывали к нам, пока мы ели. Возможно, мой друг нашел еще лошадей, подумал я. Мы могли бы осушить кувшинчик вина и предаться воспоминаниям о деньках получше этих.

Ветер стих, на небе висела тучная серебристая луна. В ее свете я легко находил дорогу по пустым улицам и переулкам. Снег поскрипывал под сапогами. Я шел быстро и уверенно, не снимал руку с эфеса меча и постоянно оглядывался по сторонам. Пройдя, как было указано, «налево, через перекресток, затем направо и еще направо» и не обнаружив гостиницы, я понял, что заблудился.

Резко развернувшись, я увидел, как в переулок, мимо которого я прошел за дюжину мгновений до того, метнулась тень. Злясь на себя за то, что не заметил слежки, если это действительно была она, и ища, на кого бы излить гнев, я подобрал камень и направился к узкому проему. Остановившись прямо перед поворотом, я швырнул камень за угол. Когда он ударился о стену, я счел это достаточным для отвлекающего маневра и ринулся в переулок, выставив перед собой кинжал.

Впереди виднелся худощавый мужчина в темной одежде. Он стоял ко мне спиной – моя уловка с камнем сработала, – но резко развернулся, и я увидел разинутый в удивлении рот. Лунный свет играл на обнаженном лезвии. Я юркнул в сторону, и клинок, который должен был пронзить меня, бесцельно рассек воздух.

– Wer bist du? – рявкнул я. – Кто ты такой?

Ответом стал рубящий удар.

Больше не колеблясь, я прыгнул как раз в тот миг, когда рука противника достигла низшей точки замаха. Я норовил перехватить своей левой рукой его правую, сжимавшую нож, в надежде проделать это прежде, чем он успеет опомниться. Мы сблизились, грудь к груди, я ударил его головой в лицо и с удовлетворением услышал, как хрустнул сломанный нос. Противник вскрикнул от боли и отпрянул. Вероятно, я мог бы обезоружить его, но не захотел. Вскинув правую руку, я ударил кинжалом. Металл заскрежетал о кость, затем клинок скользнул дальше, вглубь грудной клетки. Неизвестный охнул, будто от удивления, и я ударил его еще два раза, в то место, где шея соединяется с туловищем.

Он умер еще до того, как упал на землю. Из второй и третьей ран хлестала кровь, забрызгивая мои сапоги, покрытые снегом. Я отскочил в сторону, с колотящимся сердцем, высматривая в тени второго врага. Его не было.

Я склонился над трупом, наполовину ожидая опознать в нем человека Мейнарда, посланного по следу короля, но лохмотья вместо одежды и босые ноги говорили о том, что это не так. Обычный разбойник, охотник за кошельками. Я выволок его на лунный свет, чтобы рассмотреть получше, и вздрогнул. Невидящие глаза на безусом лице пялились в усеянное звездами небо. Я убил юнца, мальчишку лет тринадцати или четырнадцати.

Охваченный чувством вины, я не сильно удивился бы, если рядом вдруг возник Генри, жандарм из моего недавнего кошмара. У меня не было сил обороняться.

С улицы донеслись шаги, и я спрятался за углом, готовясь к очередной схватке, но это был Рис. Что не стало для меня сюрпризом – у парня имелся дар нарушать приказы и появляться тогда, когда нужно.

– Я слышал звуки борьбы, – сказал он. – Вы ранены?

– Нет.

Валлиец огляделся.

– Он мертв?

– Угу, – с горечью признал я. – Мальчишка. Я убил мальчишку.

– Он напал на вас?

Рис обогнул меня и оглядел тело.

Я рассказал, как все было. Рис наклонился и помахал зловещим с виду тонким ножом.

– Он бы воткнул его вам в спину, как пить дать.

– Скорее всего.

– И в темноте вы бы даже не узнали, что это мальчишка.

– Верно.

– Не убей вы его, сами лежали бы сейчас здесь.

Рис был прав, я это понимал. Что меня смущало, так это радость, испытанная от короткой, но яростной схватки. Будучи в дурном настроении, я не ведал жалости и проявил низменную жестокость, как в случае с Генри много лет тому назад.

– Убей или убьют тебя.

– Что?

Я вздрогнул.

– Все просто: или его жизнь, или ваша. Примите это.

– Да, – согласился я, но в душе чувствовал себя худшим из убийц.

Вскоре мы разыскали гостиницу де Бетюна и сообща распили кувшин вина. Моему другу удалось прикупить пару лошадей: это означало, что мы сможем посадить в седло больше половины нашего отряда. Обрадованный этим, согретый вином и хорошей компанией, я потащил Риса назад в «Луну и звезды».

На дворе гостиницы было спокойно: никто не окликнул нас, когда я зашел в конюшни с намерением показать Рису новых лошадей. Мне следовало понимать, что покупка его не особенно впечатлит, ведь ему все равно предстоит идти пешком. Ворча, валлиец направился к таверне, тогда как я нашел лучшего из приобретенных коней, темно-серого. Он высунул голову поверх дверной створки, а когда я подошел ближе, ткнулся бархатистым носом мне в ладонь и стал жевать губами.

– Нет у меня яблок, – прошептал я, поглаживая коня. Он напомнил мне Поммерса, моего верного скакуна, и в сердце кольнуло. Нам пришлось расстаться на Корфу. На пиратском корабле места хватило лишь на двадцать человек, и то с трудом. Ричард заплатил целое состояние за то, чтобы о наших лошадях позаботились и весной отправили их в Нормандию.

С Поммерсом все будет хорошо, решил я. Никто не объявит на него охоту, как на Ричарда.

Подозревая, что Рис может проскользнуть в общий зал с намерением пропустить еще стаканчик, я заглянул туда и обнаружил парня у стойки: он любезничал с одной из служанок. Дождавшись, когда Рис посмотрит в мою сторону, я коротко кивнул, давая понять, что пора идти. Чмокнув служанку в губы – девица не воспротивилась, – он гордо вышел из зала.

Я утащил его в коридор, а оттуда в конюшню, где нас никто не мог подслушать.

– Ты что затеял? Не время шуры-муры устраивать!

– Мария, так ее зовут. Настоящая милашка. – Рис изобразил руками очертания тела. – У нее все на месте.

– Кто-нибудь мог обратить внимание на твой говор, – сказал я, стараясь не показывать, как меня забавляет его неисправимость. – Глупо так рисковать.

– Было бы глупо, если бы я хотел только затащить ее в койку. – Рис усмехнулся, видя мое недоумение. – У стойки был мужчина, разговаривал с кабатчиком. Я следил за ним.

– И что он делал?

– Задавал вопросы.

– Насчет короля.

– Ага.

Служанка вылетела у меня из головы.

– Ты слышал, что сказал кабатчик? Он упоминал о нашем отряде?

Ответом был полный упрека взгляд.

– Я мог бы выведать больше, кабы вы не…

– Он вынюхивал там, где не надо, этого уже достаточно, – сказал я, не дав ему договорить. – Наверх. Нужно предупредить короля.

Положив руку на засов, я услышал, как в коридоре распахнулась дверь, которая вела в общий зал. Насторожившись, я отошел назад и знаком велел Рису сделать то же самое. Мы отступили в тень, чтобы вовремя заметить, если кто появится. Снаружи никто не входил. Я приложил ухо к двери, прислушался и безошибочно различил звук легких шагов, доносившийся с лестницы.

– Он поднимается и не хочет, чтобы его услышали, – прошептал я. – Ставлю серебряную марку, это тот самый человек, что был у стойки.

Во второй раз за ночь я вытащил кинжал.

Вопросительно поглядев на меня, Рис провел ребром ладони по горлу.

Перед моим мысленным взглядом предстал окровавленный мальчишка. Мне было не по силам совершить еще одно убийство за ночь.

– Нет! Нужно допросить его, а не зарезать.

– Как скажете.

Валлиец пожал плечами.

Не в первый раз я отметил, что способность Риса становиться бесстрастным делает из него отличного убийцу. Приоткрывая дверь тихонечко, дюйм за дюймом, чтобы она не скрипнула, я отворил ее достаточно широко, чтобы мы могли проскользнуть внутрь. Мы стали подниматься, стараясь не шуметь, но оба были крупными, а лестница оказалась расшатанной, как в любой дешевой гостинице. Сначала ступенька скрипнула подо мной, затем под Рисом. Утратив преимущество внезапности, я стремительно побежал наверх. Рис не отставал. Неосвещенный верхний коридор был коротким, преследуемого можно было опознать по более густой тени в сравнении с прочими. Я сдержал желание ринуться прямо на него – можно было напороться на нож.

– Бросай все оружие, какое есть, – приказал я.

Неизвестный презрительно фыркнул.

– Откуда мне знать, вдруг вы разбойники и хотите ограбить и убить меня? Только дурак исполнит невесть кем отданный приказ разоружиться.

В кулаке у него что-то было, я это видел. Но еще я уловил движение внутри нашей комнаты. И, удовлетворившись этим, стал ждать.

Дверь открылась, луч света упал на дощатый пол. В коридор вышел Гийом де л’Этан с поднятым мечом и встал позади незваного гостя.

– Кто здесь? – спросил Гийом на скверном немецком.

– Гийом, это я и Рис, – ответил я по-французски. – Мы гнались по лестнице за этим негодяем. – Я приблизился на несколько шагов, размахивая кинжалом. – Бросай оружие!

Что-то со звоном упало. Неизвестный поднял пустые руки.

– Меня зовут Роже, я из Аржантана. Я не желаю зла вам и вашему хозяину.

Аржантан – это город в Нормандии, мне не раз доводилось бывать там. Подстегиваемый подозрениями, я подошел ближе.

Он не прятал глаза и не делал угрожающих движений. Хорошо одетый, непохожий на грабителя мужчина невысокого роста, с темными волосами и коротко подстриженной бородкой.

Я отшвырнул ногой брошенный им меч и обыскал его. Не найдя оружия, я подтолкнул его к Гийому.

– В нашу комнату, – грубо приказал я.

Зажатый между Гийомом с одной стороны и мной, с кинжалом наготове, с другой, Роже подчинился.

Разбуженный шумом Ричард сидел в кровати, накинув на ноги одеяло. Мне очень не понравилось его бледное лицо, но взгляд был твердым, как всегда.

Глаза чужака обратились на него.

– Прошу прощения, что разбудил вас… – сказал я и лишь в последний миг спохватился и не добавил «сир».

Ричард отмахнулся:

– Для посетителей поздновато, но я все равно плохо спал. Роже из Аржантана, если я не ослышался? Мы далеко от Нормандии.

К моему удивлению, Роже опустился на одно колено.

– Я много лет живу в Италии, сир.

Растерявшись – судя по лицам, то же самое испытывали все, – я стоял, не зная, что сказать.

Ричард нашелся быстро.

– Ты, видно, спятил? – воскликнул он. – Встань, я не король.

Роже не пошевелился:

– Но мне-то известно, что вы король, сир. Я видел вас в Кане, когда был еще мальчишкой.

– Кого видел? – фыркнул король.

– Герцога Аквитанского, сир. А ныне Ричарда, короля английского.

Напряженная тишина повисла в комнате. Мы обменялись встревоженными взглядами. Стоявший рядом со мной Рис стиснул рукоятку кинжала так, что его пальцы побелели. Я коснулся собственного клинка, с тяжкой душой прикидывая, как полоснуть Роже по горлу. Ведь следующий приказ короля должен быть именно таким, поскольку этот человек, наверняка посланный Мейнардом, не должен уйти живым.

– Ты заблуждаешься, – напряженным голосом заявил Ричард.

– Вам нет нужды лгать, сир!

Прежде чем он успел произнести еще хоть слово, я уткнул ему острие кинжала под подбородок.

– Еще раз оскорбишь моего хозяина, и это будет последнее, что ты сделаешь в этой жизни, – предупредил я.

Глаза Роже, расширенные, но не испуганные, обратились на меня.

– Королю не нужно меня бояться, – сказал он. – Я нормандец, от рождения и навсегда. Ричард – мой сюзерен, я никогда не причиню ему вреда и не подвергну его жизнь опасности.

Король не давал мне приказа опустить клинок.

– Может, ты и норманн, Роже из Аржантана, – сказал он. – Но здесь, в Удине, ты служишь…

– Предстателю Аквилеи, сир. Графу Мейнарду Второму.

– Мейнард – племянник Конрада Монферратского, которого убили якобы по приказу короля Ричарда. А еще граф – союзник Генриха, главы Священной Римской империи.

– Все равно, сир.

– С какой стати я должен верить хоть единому твоему слову? – спросил король. – Я склоняюсь к тому, чтобы покончить с тобой по-быстрому!

– Поступайте, как вам угодно, сир. Я ваш слуга, – ответил Роже покорно. – Но вы не находите странным, что я не явился с солдатами, как сделал бы, если бы хотел задержать вас? Я пришел один, чтобы предупредить вас.

Ричард посмотрел на него с прищуром. Я тоже считал, что Роже говорит правду. Человек, окруживший гостиницу с отрядом вооруженных людей, не стал бы пробираться внутрь в одиночку.

– Руфус, опусти кинжал. Роже, встань, – сказал король. – Говори, зачем пришел.

С опаской глядя на меня, Роже подчинился. Он пояснил, что его отправил в Удине Мейнард, посланцы которого выехали и в другие города края. Им предписывалось опросить всех хозяев гостиниц, собрав сведения о каждой ватаге путников. Особое внимание следовало уделить большим отрядам, если их члены говорят по-французски и не стесняются в тратах.

Ричард нахмурился. Не вспомнил ли он, как гневно потребовал подать лучшего вина?

– Я обошел все таверны и приюты в Удине, сир. И заподозрил ваших людей, разместившихся в другой гостинице. – Заметив вопросительный взгляд короля, Роже пояснил: – Слуга из конюшни слышал, как они говорят по-французски.

– Божьи ноги! – выругался Ричард. – Есть где спрятаться?

– Только не в Удине, сир, – с сожалением ответил Роже. – Из разговора с хозяином таверны стало ясно, что среди вас есть важная особа. Стоило мне услышать, как вас описывают, и я сразу понял, о ком речь. Мне не составило труда догадаться, кто это, а значит, другие тоже поймут. Если не хотите попасть в плен, уезжайте поутру.

Мы с Рисом обменялись мрачными взглядами. Трудно было удержаться от мысли, что мы находимся в ловушке и петля медленно затягивается.

Глава 3

Встали мы задолго до того, как наступил рассвет и на соседском дворе пропели первые петухи. Мы молча оделись и приготовили снаряжение. Судя по лицам моих спутников, никто из них толком не спал. Хуже того – у Ричарда был болезненный вид. Лицо его пылало, он потел. Я спросил, хорошо ли он себя чувствует и не стоит ли послать за лекарем. Последовало резкое возражение: он не младенец, нуждающийся в няньке, и единственное, что сейчас важно, – покинуть Удине.

Он был в таком настроении, что я не осмелился напомнить о том, как важно его здоровье, с учетом прошлых приступов владевшего им недуга. Вместо этого я посовещался с Гийомом де л’Этаном, Робертом де Тернхемом и Ансельмом. Мы согласились, что король, кажется, способен путешествовать, но, если его состояние переменится к худшему, нужно будет подыскать безопасное место и дать ему отдохнуть. Ансельм упомянул о бенедиктинском аббатстве в Моджо, в нескольких днях пути. Тамошние монахи, уверял он, охотно приютят короля, столько сделавшего в Утремере. Никто из нас не заикнулся вслух о том, что будет, если приступ начнется раньше.

Я решил держать в уме этот обнадеживающий выход. Если проделывать наше путешествие шаг за шагом, оно покажется более сносным и, быть может, даже станет осуществимым.

Мы с Рисом и с Генри Тьютоном спустились по лестнице. Накануне вечером мы распорядились, чтобы лошади были готовы к рассвету. Но, как гласит пословица, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Нам повезло, что мы вышли полностью вооруженными. У дверей гостиницы собралось более дюжины местных с топорами и вилами. При нашем появлении они оторопели. С минуту никто ничего не говорил, люди с обеих сторон только смотрели друг на друга. За спинами горожан я заметил одного из конюхов. Он выглядывал из сенного сарая: под глазом синяк, губа разбита.

Нетрудно было сообразить, что случилось. Вдохновленные мыслью о пленении короля, удинцы столпились у гостиницы, где столкнулись с суровой действительностью: им предстояло сразиться с опытными воинами, охранявшими короля. Чтобы набраться храбрости, горожане задали трепку несчастному конюху. Теперь же они пытались раззадорить друг друга для того, чтобы подняться по лестнице в комнату. Обменявшись парой слов с Рисом и Генри, я убедился, что мы едины во мнении: с этим сбродом нужно разделаться немедленно, не дожидаясь, пока подойдет подкрепление.

Мы обнажили мечи и, выкрикивая «Дезе!»[6], боевой клич королей Англии, ринулись на толпу. Схватка троих с пятнадцатью кажется безумием, но мы были закалены в боях, а противостояли нам сугубо мирные, знавшие разве что пьяные потасовки в таверне. Горожане тут же показали спины и убежали, поскальзываясь на обледенелых камнях мостовой. Только Рису, самому молодому и проворному из нас, удалось подобраться к ним достаточно близко, и он нанес удар плашмя. Противник рухнул, ударившись головой о землю. Рис дал ему подняться. Дородный, крепкий мужчина так перепугался, что даже не сделал попытки убежать.

– Пошел! – Рис указал мечом вдоль по улице. Тот не пошевелился. Рис подошел на шаг ближе. – Бу-у! – взревел он, как делают дети, пугая друг друга.

Горожанин побежал, вопя так, что мог бы разбудить мертвого.

Мы трое хохотали, пока не заболели животы. Гийома, все еще прыскавшего от смеха, я оставил с лошадьми. Рис с одним из конюхов в качестве проводника направился к гостинице, где заночевал де Бетюн, а сам пошел к королю с докладом о случившемся. Ричарда рассказ позабавил, но опасность нашего положения была очевидна.

Следовало без промедления уезжать.

Мы уже седлали последнюю лошадь, когда прибыли де Бетюн и еще один человек из его отряда. Они ворвались на конюшенный двор под стук копыт, их кони тяжело дышали. Как выяснилась, другая толпа, более многочисленная, осадила их гостиницу, и им пришлось с боем прокладывать себе путь. Пролилась кровь – слава богу, не наша, – но восемь человек попали в плен.

Ричард решил тут же ринуться на выручку.

– Нельзя оставлять их здесь!

– Риск слишком велик, сир, – сказал я. Де Бетюн вслух сказал то же самое.

Король не уступал. Не находя себе места, он расхаживал и чертыхался.

– Я не могу бросить их! Не хочу!

– Нас тут тринадцать, сир, включая вас, – сказал я. – А насколько велика толпа, Балдуин?

– Человек сто по меньшей мере.

– При всей вашей храбрости, сир, и нашей заодно нет уверенности, что нам удастся освободить товарищей, – заметил я. – Скорее всего, и вас тоже схватят.

– Этого никак нельзя допустить, сир, – вмешался де Бетюн.

Ледяной взгляд Ричарда обратился на остальных членов отряда, потом вновь на нас.

– Ладно, – рявкнул он. – Будь по-вашему, хоть я и чувствую себя негодяем. Да простит меня Господь.

На лице де Бетюна отразилось такое же облегчение, как на моем. Мы расселись по седлам, готовые выступить в любой миг.

– Слушайте! – воскликнул король.

На некотором расстоянии от нас ударил церковный колокол. Час первый[7] минул недавно, и час третий явно еще не наступил.

– Набат, – сказал я.

– Так. – Ричард выглядел мрачным. – Поехали, или наверняка попадем в капкан.

Когда мы выезжали со двора, признаков приближения толпы не было. Король повернул направо, направляясь к воротам, противоположным тем, через которые мы накануне попали в город. Десять верховых ехали впереди, Рис и еще двое пеших жандармов держались за нами. Из пекарни доносился соблазнительный запах; я провожал жадным взглядом пирожки и караваи, но действовать, как в Гориции, было не время.

Мы почти добрались до ворот. Я начал уже верить, что предупреждение Роже оказалось своевременным, что отряду де Бетюна просто не повезло и нам удастся беспрепятственно покинуть Удине. Так думал не я один – Ричард разговаривал с де Бетюном о переходе через Альпы, Генри Тьютон развернулся в седле, пытаясь учить Риса немецкому.

Мы обогнули угол последнего дома.

– Ублюдки! – вырвалось у меня. Де Бетюн тоже выругался.

Король хмыкнул:

– С нами явно не готовы распрощаться.

Шагах в полутораста лежал опрокинутый фургон, почти полностью перегородив улицу. Слева от него оставалось свободное пространство, достаточное, чтобы протиснулся пешеход, но не конник. Позади устроенной на скорую руку преграды виднелись люди, они указывали на нас и кричали – что именно, я разобрать не мог. Стайка самых дерзких, из числа молодежи, естественно, расположилась перед фургоном. Они тоже горланили и жестикулировали. Я разобрал только одно слово: «König».

– Давайте попробуем другие ворота, сир, – предложил де Бетюн, трезвая голова. – Доберемся до них и выйдем из города без помех.

– Что, если они тоже перекрыты? – спросил король.

– Я пошлю пару человек, чтобы проверить, – сказал де Бетюн.

– Нет! – отрезал Ричард.

Я угадал, к чему он клонит. Это было безумие, замешанное на риске. И, однако, всякий раз, когда он врывался в гущу схватки и тащил меня за собой, я испытывал прилив восторга.

– Тогда в этот проулок, сир. Нам следует найти обходной путь к воротам.

Де Бетюн посмотрел на меня в поисках поддержки, но не дождался.

– Мы остаемся здесь!

Глаза Ричарда блестели, и не от лихорадки.

Де Бетюн начал понимать намерения нашего господина.

– Сир, опасность слишком велика.

– Атакуем немедленно, парами, – произнес король глухо и властно. – Наши лошади, пусть и клячи, сумеют перепрыгнуть через фургон.

Я ликовал. Тяготы нашего путешествия, метания от города к городу померкли. Мне вовсе не улыбалось попасть в плен, как это случилось с нашими товарищами. Еще мне хотелось забыть о зарезанном в переулке мальчишке. Лица моих спутников тоже сияли – мы были рыцарями, а не какими-нибудь купцами. Бой являлся смыслом нашей жизни.

– Бейте мечами плашмя, – предупредил король. – Не причиняйте вреда, насколько возможно. Пешие, спешите за замыкающими конниками так, словно все демоны ада наступают вам на пятки. Толпа быстро рассеется, вам останется только обогнуть преграду и присоединиться к нам на той стороне. – Он расхохотался, свирепо и безудержно. – Если этот сброд каким-то чудом останется на месте, окажете нам посильную помощь.

Рис ухмыльнулся. Такой подход был ему по душе. Остальные жандармы выказывали такую же решимость.

На лице де Бетюна от беспокойства прорезались морщины. Нет, он не был трусом, просто безопасность короля заботила его больше всего остального.

– Сир… – начал он.

– Не трать попусту силы, Балдуин, – посоветовал Ричард. – Если ты любишь меня, следуй за мной.

С этим никто не мог поспорить.

– Сир, – вздохнул де Бетюн, сдаваясь.

Король вскинул голову:

– Руфус?

Сердце у меня подпрыгнуло от оказанной мне чести: меня назвали первым.

– Я с вами, сир.

Мы извлекли мечи. Нашим лошадям, недокормленным и не получавшим должного обращения, никогда прежде не доводилось скакать на такие преграды. Или на врага. Мудрый человек не стал бы требовать от них того и другого одновременно, как сделали мы с королем, вот только мудрецы редко участвуют в битвах и не принимают решений за доли мгновения. Наши лошадки повели себя храбро, каждая словно подбадривала соседку. Всего в четыре шага они перешли на полный галоп, почти как хорошо обученные боевые скакуны.

– С нами Бог, Руфус! – воскликнул король. – Дезе!

Я подхватил клич, нацелив острие меча на юнцов, выкрикивавших оскорбления.

Ужас на миг пригвоздил их к месту. Учитывая недавнее молодечество и потоки ругани, забавно было видеть выражение страха на их лицах. Потом началась бешеная сутолока. Кто-то лез напрямую через фургон, остальные давились в тесном проеме слева. Некоторые упали и оказались под ногами у приятелей, но все до единого ухитрились исчезнуть к тому времени, когда мы подскакали ближе под грохот копыт. Из-за фургона выглядывали бледные, напуганные лица.

Горожане не предполагают, что мы осмелимся на такое, подумал я с какой-то бесшабашной веселостью. Считают, что мы натянем поводья в последний миг. Только они не знают Ричарда.

Оставалось тридцать шагов.

Камень просвистел мимо моей головы, потом еще один.

– Дезе! – взревел король.

Я прильнул к шее моего коня.

– Давай, парень! – подбодрил его я. – У тебя получится!

Не знаю, понял ли он хоть слово из сказанного мной по-французски, но в ответ прибавил ход.

Мы с королем доскакали до фургона – бок о бок. Наши лошади прыгнули – бок о бок. И опустились на противоположной стороне, выбив подковами искры из мостовой. Защитники бросились врассыпную, как куры от залезшей в сарай лисы. Краем глаза я видел, как Ричард запрокинул голову и залился звонким, радостным смехом. Я тоже смеялся, ликуя от того, что вместе с ним иду в бой против наших врагов.

Мы поскакали дальше по улице, и никто не пытался нам помешать. Дюжины перекошенных страхом лиц наблюдали за нами из переулков и улочек по обе стороны дороги. В нас ничего не метали – пока что. Наконец король натянул поводья и остановился посмотреть, как дела у наших товарищей. Те по одному и по двое прыгали через преграду, не встречая сопротивления. Затем лошадь Ансельма зацепилась за повозку задним копытом. Клирик никогда не был хорошим наездником и, когда конь не очень ровно приземлился, вылетел из седла, размахивая руками и ногами.

Столь же предсказуемо было то, что, подобно стае нападающих на подранка псов, горожане кучей набросились на безоружного бедолагу Ансельма.

Я видел это. Король тоже. А вот остальные, со светящимися от ликования лицами, скакали в нашу сторону, ничего не замечая. Слишком поздно вывели мы наших коней обратно на улицу. Слишком поздно прокричали тревогу. Слава Богу и всем его святым – как раз в этот миг Рис и двое жандармов вынырнули из проема между фургоном и стеной. С оружием наголо, готовые к бою, они устремились на горожан, обступивших Ансельма. Трое, вооруженные серпами и топорами, дерзнули дать отпор. Замелькали клинки. Щелкнул спусковой рычаг арбалета. Три трупа украсили мостовую. Остальные простолюдины разбежались, как трусливые зайцы, какими они, по сути, и были.

– Будем их гнать, сир?

Рис смотрел, как голодный хищник.

Ричард колебался – было заметно, что ему тоже хочется продолжить бой. Затем здравый смысл возобладал.

– Нет. Мы ничего не выиграем. Помоги Ансельму.

Капеллан, ошеломленный падением, в остальном был невредим, а его лошадь вскоре поймали. В плотном строю, с жандармами, державшими арбалеты на изготовку, мы двинулись к воротам, которые оказались закрыты. Перед ними стояли десятка два караульных, но это были не солдаты. В большинстве своем они видели либо слишком много, либо слишком мало зим. Оружие у них было плохонькое, кольчуги покрыты ржавчиной. Не у всех имелись шлемы. Начальствовал над ними важного вида малый в подбитом мехом плаще и с позолоченными ножнами; он расхаживал перед строем и произносил речь, призванную, без сомнения, вдохнуть храбрость в подчиненных.

Ричард переговорил с Генри Тьютоном, и тот выехал вперед, вскинув руки в понятном всем миролюбивом жесте.

– Откройте ворота! – крикнул Генри.

– Nein, – заявил Меховой Плащ, посмотрев сначала на своих людей, потом на Ричарда. И выдал на ломаном французском: – Сдафайтесь, фаше феличестфо!

Король и бровью не повел.

– Мы пройдем независимо от того, окажете вы сопротивление или сбежите, – продолжил Генри Тьютон. – Если будет бой, большинство ваших людей погибнет. Любопытно, многим из них приходилось сражаться раньше? – Он обвел пристальным взором караульных, выстроившихся за спиной у Мехового Плаща, и спросил: – Вы готовы умереть?

Те обменялись смятенными, тревожными взглядами.

Мы извлекли из ножен мечи. Наши жандармы обогнули конный строй с обеих сторон и вскинули арбалеты.

Страх заразителен и распространяется с пугающей скоростью. Едва первый стражник прошмыгнул мимо Мехового Плаща, как второй уже последовал его примеру. Третий шепнул что-то на ухо соседу и бочком устремился в другую сторону. Как это бывает, стоит упасть одному камушку, и рассыпается вся куча. Меховой Плащ тщетно сыпал ругательствами и угрозами: вскоре перед воротами остался он один.

Багровый от ярости, он костерил своих людей на чем свет стоит, но те не слушали. Разбежавшись, они встали по обе стороны от ворот и застыли с серьезными лицами, словно несли почетную стражу перед королем.

– Не дергайся или пеняй на себя, – посоветовал Генри Тьютон Меховому Плащу. Потом махнул рукой.

Рис и его жандармы выдвинулись вперед.

Меховой Плащ не пытался помешать им, пока они вытаскивали из скоб тяжелый запорный брус и клали его на землю. И ничего не сказал, когда створки отворились, заскрипев петлями. Он только смотрел на жандармов полным злости взглядом, но этим его отвага и ограничилась. Когда мы с королем тронули коней, он подался в сторону, красный от унижения.

У меня не хватило сил сдержаться. Когда мы поравнялись с ним, я наклонился в седле и крикнул: «Бу-у!» Забавно было употребить то же самое слово, что и Рис чуть ранее.

Вопль дикого ужаса сорвался с уст Мехового Плаща, и если бы он не упирался спиной в стену, то наверняка упал бы.

Прости нас, Господи, но мы посмеялись от души.

Вынужден признать, что веселье не продлилось долго. Едва выехав из-под защиты стен, мы снова оказались во власти суровой стихии. Колючий ледяной ветер рвал плащи и обжигал открытую кожу. Снежинки падали по две и по три, предвещая грядущую метель.

Стиснув зубы, мы обратили свои лица в сторону города-крепости Венцоне, расположенного в двадцати с небольшим милях к северу. С учетом того, что путь наш пролегал по дороге Юлия Августа, мощеной и шедшей от Аквилеи до Альп, я рассчитывал добраться до Венцоне перед наступлением темноты. Надежда эта угасла, стоило мне посмотреть на короля. Прорыв из Удине дорого обошелся ему. Бледный как воск, со впалыми щеками, Ричард обмяк в седле, словно был вдвое старше своего возраста.

Нам повезет, если мы сможем одолеть половину намеченного расстояния, подумал я. Кольнула новая тревога: если двигаться со скоростью улитки, преследователи настигнут нас прежде, чем мы пересечем ряд заснеженных вершин, не говоря уже о проходе через земли враждебных правителей, вроде герцога Леопольда Австрийского.

Я ничего не мог поделать, только молиться. И начал раз за разом читать «Отче наш». Меня не оставляло сильное подозрение, что Бог видит во мне закоренелого грешника, прибегающего к Нему лишь во время крайней нужды. Тем не менее я не останавливался.

Если уж от моих стараний не будет иной пользы, пусть они хотя бы отвлекут меня от тягот путешествия.

Наверное, Бог услышал мои молитвы. Король выдержал дневной переход без единой жалобы. Он не раз находил в себе силы вернуться и подбодрить Риса и жандармов, пробивавшихся через снег позади нас. В Венцоне он отверг мое предложение поискать приюта, велев ехать дальше, до монастыря в Моджо.

Честно говоря, это было правильное решение. Венцоне, гарнизон и жители которого наверняка повели бы охоту на Ричарда, мог оказаться столь же опасным, как Удине. Скверные времена, подумалось мне, – простолюдины возомнили себя достойными пленить короля. Но такова была суровая действительность, и ее следовало принять. Лучше найти убежище в монастыре, где будут задавать меньше вопросов и королю поможет врач.

Когда мы въезжали в ворота, огромная сила короля изменила ему. Если бы не моя рука, он вывалился бы из седла.

– Держитесь, сир, – проговорил я. – Мы уже приехали.

Он обратил на меня взгляд глубоко запавших глаз:

– Не позволяй им отворить мне кровь.

– Да, сир.

Я тоже не жаловал этот метод лечения, любимый столь многими докторами.

Эти слова были последними, которые Ричард произнес за несколько дней.

Болезнь короля, очередной приступ ужасной четырехдневной лихорадки, терзавшей его и прежде, оказалась неявным благословением. Государь получал самый лучший уход: один из здешних монахов учился в известной на весь мир салернской школе целителей, мы же получили возможность укрыться от непогоды. Этим выгоды не исчерпывались. Мои опасения насчет погони оказались оправданными, но когда назавтра после нас прибыли всадники, они получили от ворот поворот. Я был свидетелем стычки: одно из узких окошек в гостевом дормитории[8], где лежал король, выходило на двор. Среди преследователей оказался Меховой Плащ, но главным был не он, а суровый коротышка с цепким взглядом, который вел себя холодно и надменно. Как я понял, он служил у Мейнарда – мне удалось уловить «ein offizier des König» и «Meinhard».

Он мог держаться сколь угодно холодно и надменно, но не сумел управиться с монахом, ведавшим конюшней и фермой. За смирением и благочестием этого брата скрывалась железная твердость, как у рыцаря. Здесь нет скопищ возвращающихся из Святой земли паломников, заявил он. Нет и торговцев, нет никакого богатого купца, отзывающегося на имя Гуго. Нет, обыскивать монастырь не дозволяется.

Разъяренный, но опасавшийся навлечь на свою голову гнев церкви остроглазый чиновник пришпорил коня, заставив его вздыбиться. Страшась, что монаху вышибут мозги, я с удивлением наблюдал, как брат невозмутимо смотрит на копыта, мелькающие над его головой. Бессильный сделать что-либо еще, прислужник Мейнарда вместе со своими людьми отправился восвояси. Стук их подков еще не затих, когда монах повернул голову в сторону моего окна. По его губам пробежала тень улыбки, и мое уважение к нему еще более возросло. Я подумал, что монах знает или подозревает, кто такой Ричард, и решил защитить его. И это в суровой горной стране, где повсюду враги.

– Кто это был? – спросил Ричард, который проснулся и услышал доносившийся со двора топот.

Де Бетюн, сидевший у его койки, вопросительно посмотрел на меня.

Я хотел было соврать, но король всегда ценил прямоту и правду. Плохие вести или нет, ему все равно надо знать.

– Люди Мейнарда из Удине, сир, – сказал я. – Не беспокойтесь. Говоривший с ними монах оказался человеком твердым и бесстрашным. Они уехали в жутком расстройстве.

Пересохшие губы Ричарда изогнулись в улыбке. Утомленный этим усилием, он откинулся на подушки и уснул.

– Есть уверенность, что они ушли? – озабоченно спросил де Бетюн.

Я уже поразмыслил над этим.

– Пошлю Риса и пару жандармов, пусть проверят.

Де Бетюн кивнул, его взгляд обратился к Ричарду.

– Они не перестанут нас ловить. Мейнард может отдать приказ обыскать монастырь.

– Пока мы здесь в безопасности, – ответил я.

– Это понятно. – Де Бетюн понизил голос. – Но сколько времени потребуется, чтобы король окреп для дальнейшего путешествия?

Я хмуро посмотрел на него. Этот вопрос не давал покоя всем нам, и мы несколько раз задавали его монаху, лечившему короля. Тот выдавал один и тот же раздражающий ответ: «Все в руках Божьих».

Сказав то же самое де Бетюну, я отправился искать Риса. Уставший от безделья, он должен был обрадоваться моему поручению. Меня и самого подмывало пойти, но не хотелось надолго оставлять короля.

Рис нашелся в сенном сарае – за стенами обители, на краю монастырского поля. Там же были и другие жандармы. Этим закаленным, огрубевшим парням не очень-то нравилось жить рядом с молитвенниками, а сухой и теплый сенник позволял им устроиться, как они хотят, вдали от рыцарей. Я завидовал жандармам – мы пребывали либо в дормитории, где все спали в одной комнате, либо в церкви.

Смех и соленые шуточки начали долетать до меня издалека. Я порадовался: пока мы с де Бетюном терзаемся постоянными заботами, настроение жандармов остается на высоте.

Я застал их за игрой в кости на пятачке утоптанной земли, очищенной от сена. Меня позабавило то, что рядом с Рисом на корточках разместился один из послушников, увлеченно наблюдавший за превратностями игры. Это был крепкий парень с густой копной волос, который помогал с сельскохозяйственными работами. Я не раз видел его в сарае. Судя по юному лицу, я дал бы ему лет четырнадцать или пятнадцать. В памяти всплыл зарезанный в Удине мальчишка, и во мне всколыхнулось чувство вины.

– Шестерка! – воскликнул Лысый Жан, один из старших по возрасту жандармов, и победно вскинул кулаки. – Я победил!

– Нет, у тебя пять, – сказал послушник на вполне сносном французском. – Смотри, кость перекатилась.

Рис и остальные прятали усмешки, пока Жан протестовал.

– Там было шесть, вы все видели! – кричал он. – Кость перевернулась, потому что этот чертов пол неровный.

– Ага, но тебе, Жан, прекрасно известно, что очки считаются только после того, как кость остановится, – сказал Рис, хмыкнув. – Мы договорились об этом с самого начала.

– А значит, выиграл я!

Лицо послушника расплылось в широкой улыбке. Рис хлопнул его по плечу. Жан хмурился и ворчал, пока остальные жандармы корили его за попытку сжульничать.

Я шагнул через порог, и веселье замерло.

– Разве братьям дозволяются азартные игры?

Послушник повернулся ко мне и побледнел.

– Добрый сэр, прошу вас, не говорите никому. Это в первый раз…

– Не нужно лгать, – возразил я, стараясь говорить мягко. – Мне нет дела до того, играешь ты в кости или нет.

– Спасибо, сэр! Спасибо!

Я усмехнулся про себя: выказывая раскаяние, он на удивление проворно сгреб выигрыш.

Рис вскочил на ноги и подошел ко мне:

– Как там король?

– Он спит. – Я рассказал Рису о приезде чиновника Мейнарда и Мехового Плаща, добавив: – Я им не доверяю. Они могут оставить дозорных, чтобы следить за монастырем, или допросят монахов, которые рискнут выйти за стены.

Снедаемый беспокойством, я оглядывал близлежащие поля и лесистые склоны за ними.

Рис сразу меня понял.

– Хотите, чтобы я проверил?

– Да. Ты и другие. Если монахи спросят, скажите, что идете на охоту.

Рис кивнул:

– Бертольф поможет. Он утверждает, что знает все тропки и дорожки как свои пять пальцев.

– Бертольф – это послушник? – спросил я, поглядев на парня, который снова принялся с жаром резаться в кости.

– Да.

– Откуда он знает французский?

– Научился у одного старого монаха из Нормандии. Говорит, что ему нравятся языки. Если бы не тот монах, Бертольф давно ушел бы из монастыря. Ему не очень-то по душе молитвы. И он расспрашивает про публичные дома на Сицилии и в Утремере, – судя по всему, целомудрие его тоже не привлекает.

Рис едва удерживался от смеха.

– Может, уговорим его примкнуть к нам? – осведомился я. – Когда будем проезжать через города, нам не помешает второй человек, разумеющий по-немецки, очень.

– Стоит только намекнуть, как он намертво вцепится в меня. Я спрошу у него, пока мы будем обыскивать лес.

Довольный, я велел Рису доложить обо всем по возвращении и пошел к королю.

Только что опустились сумерки, и в дормитории стало темно. Сальные свечи, расставленные вокруг королевской кровати, прогоняли тени, пламя в очаге лучилось теплым оранжевым светом. Я примостился на стуле рядом с Ричардом и смотрел, как он спит. Вернувшись из сенного сарая, я сменил де Бетюна. Король ненадолго проснулся и сказал, что я сделал правильно, отрядив Риса на разведку.

– Хороший он парень, твой оруженосец, – прохрипел Ричард.

– Воистину так, сир.

Я и без того знал, что король высоко ценит его, но слышать похвалу из уст Ричарда было вдвойне приятно. Мне стало грустно при мысли, что мнение государя наверняка изменится, узнай он о причастности Риса к совершенному мной убийству Гая Фиц-Алдельма, брата Роберта. Если Роберту удастся когда-нибудь уличить меня, Рису тоже придется держать ответ.

Доски пола скрипнули. Я обернулся и увидел, что Рис стоит на пороге, не решаясь войти.

– Он вернулся, сир, – сказал я.

Ричард приподнялся на локте, на его исхудавшем лице проступило любопытство.

– Пригласи его сюда. Я хочу знать, что он видел.

Я махнул рукой, Рис подошел и опустился на колено:

– Сир.

– Ты продрог, – сказал король, заметив, как и я, что щеки валлийца раскраснелись, а руки побелели.

Он велел Рису пойти к очагу и отогреться. Тот стал отнекиваться, но в душе был благодарен. Меня наполнило восхищение. Несмотря на болезнь, Ричард не утратил дара располагать к себе людей.

– Видишь, – обратился ко мне король. – У него есть для нас новости.

Меня порадовало, что его так занимает происходящее. Такое случилось впервые после нашего приезда сюда, если не считать немногочисленных минут просветления среди непрекращающейся жестокой лихорадки. Я посмотрел на Риса, который переминался с ноги на ноги, словно ребенок, которому хочется в уборную.

– Вы наблюдательны, сир.

– Хорошие новости, судя по его довольному виду.

Король прав, подумалось мне. У Риса был вид довольного собой человека, как следует исполнившего поручение. Он перехватил наши взгляды и подошел, растирая руки.

Король снова запретил ему говорить, пока он не выпьет кубок подогретого вина с пряностями. И лишь когда Рис отпил несколько глотков, Ричард разрешил ему начинать доклад.

– Моя благодарность, сир. – Голос Риса был задушевным. – Холод такой, что человек может обратиться в камень.

– Вы обнаружили или видели что-нибудь? – спросил король.

– Да, сир. В лесу прятались двое, в укромном месте, на скалистом выступе, что возвышается над деревьями. С него хорошо просматриваются монастырские ворота.

– Люди Мейнарда? – осведомился Ричард.

– Да, сир. Так они сказали, когда мы убедили их заговорить.

Ни мне, ни королю не требовалось выяснять, что это означало.

– Им поручили без промедления сообщить в Удине, если появится большой отряд вроде нашего.

– Известно ли им, собирается Мейнард обыскать обитель или нет?

– Неизвестно, сир.

– А остальные люди, что являлись сюда, продолжают рыскать вдоль дороги, ведущей на север?

– По их мнению, нет, сир. Начальнику приказали не переходить границу с Каринтией, а до нее всего день пути.

Ричард выглядел довольным.

– А те двое?

– Вам не стоит беспокоиться на их счет, сир, – спокойно ответил Рис.

– Но если они не вернутся, начальники заподозрят неладное, – сказал я. – Если на их поиски отправят отряд…

– Он найдет одно тело на уступе, в тридцати футах от вершины утеса, а другое – у подножия. Оба без ножевых ран, – пояснил Рис. – Один упал на полпути, а второй пытался ему помочь, поскользнулся и свалился. Лошадей обнаружат местные охотники. Об этом позаботится Бертольф.

Пораженный предусмотрительностью Риса, я покачал головой.

– Славная работенка, – сказал король, обрадованный и впечатленный. – До поры до времени мы стряхнули Мейнарда с хвоста.

Глава 4

Прошло три дня. Потеплело, снег в низинах растаял. Мы с тревогой ждали, что тела людей Мейнарда обнаружат и об этом станет известно в Удине. Ричард был еще слишком слаб для путешествия, поэтому приходилось идти на риск и ждать. Тот самый надменный чиновник вернулся вечером следующего дня, с более внушительным отрядом, и был встречен самим аббатом Отто, почтенным человеком с лицом добряка. Отто дал согласие на обыск монастыря – судя по дерзким замашкам посланца Мейнарда, это произошло бы в любом случае, – но предусмотрительно распорядился спрятать нас в монашеских кельях, едва только прибыли незваные гости.

Даже приспешнику Мейнарда не хватило наглости вломиться в обиталища братьев. Еще ему не достало ума поручить солдатам проверить сенной сарай, где приютились наши лошади. Уехал он в еще более скверном настроении, чем в первый раз.

Нам вновь удалось спастись лишь чудом, но были также причины верить в будущее. Судя по всему, Мейнард должен был свернуть поиски, решив, что нам удалось выскользнуть из расставленной им сети. А еще, благодаря аббату, нам удалось раздобыть лишних лошадей. Теперь все могли ехать верхом.

К двенадцатому декабря король окреп настолько, чтобы впервые встать с одра болезни. Врачевавший его монах советовал отдыхать еще две седмицы. Ричард, как всегда порывисто, ответил, что мы выступаем на следующий день. Мы устроили тайное совещание – я, де Бетюн, Ансельм, Гийом де л’Этан и Роберт де Тернхем. Все согласились, что нам выгоднее отъехать, чем оставаться. Я добавил, под всеобщий смех, что уступить королю гораздо проще, чем терпеть его гнев.

Тринадцатого числа мы выбрались из-под своих одеял, когда колокола монастыря отбивали час первый. Через морозный узор на окне дормитория я посмотрел на безоблачное звездное небо. И с удовольствием убедился, что снегопада не предвидится.

Мы собрались на темном дворе, дуя на ладони и топая ногами, а аббат Отто тем временем благословлял нас на путешествие. Он разрешил Бертольфу сопровождать нас, признавшись королю, что давно ожидал ухода парня.

Ричард воодушевленно повел нас по Валь-Канале, долине, уходящей на северо-восток, в сторону Альп. Других путников мы почти не встречали, и ничто не говорило о присутствии солдат Мейнарда. Однако поводов расслабляться не было, так как мы вступали в Каринтию, дикую, негостеприимную область, известную своими разбойниками. Но ни один из них не показался нам – в первую очередь, как я подозревал, из-за бесприютной местности. Чем дальше мы продвигались, тем хуже становилось вокруг. В первые два дня мы пробирались через наледь и снег, лошади могли в любое мгновение сломать ноги. По счастью, этого не случилось. Ночевали мы в крестьянских амбарах, покупая доверие владельцев – как мы надеялись – щедрой раздачей серебра.

Трудности путешествия не прошли для Ричарда даром. Его бил жестокий кашель, но он настойчиво требовал идти дальше. Мы с де Бетюном не спорили: суровая, враждебная Каринтия не вызывала желания задерживаться в ней. На третий день мы предпочли обойти стороной городок Филлах, чтобы не быть узнанными. Дорога шла вдоль северного берега обширного водоема: Бертольф сообщил, что он называется Оссиахер-Зее. Тем вечером парень доказал свою полезность, приведя нас к очередному бенедиктинскому аббатству, расположенному близ берега озера.

Снова монахи предоставили нам кров и пищу, не задавая лишних вопросов. Устав от тягот пути и переживаний за короля, я спал как убитый. Меня не тревожили страшные сны, в которых являлся Генри или убитый мной мальчишка.

Шестнадцатого числа сумерки застали нас, смертельно уставших после тридцати миль перехода, у стен Фризаха. Этот город разбогател благодаря лежащему неподалеку серебряному руднику, и там не стоило показывать свои лица. Но наши припасы истощились, с королем случился новый приступ, мы нуждались в провизии и лекарствах, а также в приюте – по возможности на несколько дней. Крестьянский амбар не подходил, это пришлось признать даже Ричарду.

Смеркалось, но мы все равно разглядели поразительно высокие стены, тянувшиеся по обе стороны от могучих ворот. Фризах был гораздо крупнее Гориции, Удине или Филлаха. При удаче, подумал я, мы затеряемся в толпе и отдохнем пару дней. Нам предстоял долгий и трудный переход на северо-восток, до Вены, расположенной в самом сердце владений герцога Леопольда. Мне вспомнился этот надутый как пузырь человек, которого Ричард решил жестоко унизить после падения Акры. Я надеялся, что королю не предстоит пожалеть о своем поступке.

– Вот вы где.

Из сумрака возник Генри Тьютон, который вел в поводу лошадь. Они с Бертольфом отправились назад на разведку, чтобы найти тихую гостиницу, способную приютить весь наш отряд.

Я поглядел поверх его плеча. Он стоял на обочине, в тени брошенного фургона со сломанной осью.

– Нашли место? – спросил я. – Где Бертольф?

– Да, гостиницу неподалеку от ворот. А Бертольф пошел побродить. Послушать, о чем говорят, нет ли солдат и так далее. Никто не обращает внимания на мальчишек, так он сказал. Надеюсь, я поступил правильно?

– Да, сдается, это разумное решение.

– Король?

Взгляд Генри переместился на Ричарда, стоявшего чуть позади меня. Государь покачивался в седле, глаза его были наполовину прикрыты.

– Ему нездоровится, – сказал я, хотя это было очевидно. – Чем скорее мы уложим его в постель, тем лучше.

Генри продел ногу в стремя и запрыгнул в седло.

– Следуйте за мной, ты и король. Остальные пусть входят позже, по одному или по двое. Так караульные обратят на нас меньше внимания. Спрашивайте гостиницу «Черный лебедь», это в сотне шагов слева от ворот.

Он ждал, а я тем временем отъехал назад и переговорил с де Бетюном, после чего присоединился к королю.

– Почти прибыли, сир, – сказал я так тихо, что слышать мог только он.

Ричард пробормотал что-то в ответ. Я собирался уже взять его лошадь под уздцы, но тут король вскинул голову. В глазах его блеснула веселая искорка.

– Не настолько уж я болен, Руфус.

Обрадованный сильнее, чем когда-либо за этот день, я кивнул.

Вслед за Генри Тьютоном мы въехали в ворота.

Нам пришлось подождать во дворе, пока Генри Тьютон договаривался с хозяином. Король, храни его Господь, дремал стоя.

Я подумывал, не отвести ли его в комнату, но ему требовалось подкрепиться – никто из нас толком не ел с предыдущего вечера. Он уселся слева от меня, сонный, но вполне довольный тем, что может отведать свиного жаркого – это блюдо посоветовала нам крутобедрая молодая служанка. Она принесла кувшины с вином, приправленным пряностями, и жандармы налегли на них. Я склонился к Рису и попросил проследить, чтобы никто не напился.

Когда мой приказ передали всем, сидевшим за столом, я поймал много недовольных взглядов, но вино стало литься не так обильно. Посетители не слишком любопытствовали насчет нас, что уже было хорошо. Зато Бертольф еще не вернулся, и это мне совсем не нравилось.

Как будто услышав зов, парень появился на пороге. Лицо у него было мрачным и напряженным. Сердце у меня екнуло, я пнул де Бетюна под столом. «Плохие новости», – прошептал я одними губами.

Подойдя к столу, Бертольф собрался было поклониться, но потом опомнился и лишь неуклюже опустил голову, выражая уважение. Король усмехнулся:

– Садись, парень.

Рис потеснился, и Бертольф присел на край скамьи. Все мы смотрели на него, понимая, что наша судьба качается на лезвии ножа.

– Ну? – спросил я тихо, но строго.

– Дайте ему вина, – сказал Ричард, как всегда заботливый.

– Благодарствую. – Бертольф сделал большой глоток, потом поставил кубок на стол из нестроганых досок. – Нехорошо тут.

Мы в тягостном молчании слушали его рассказ. Во Фризахе было полно солдат, многие десятки, и они постоянно обыскивали гостиницы и таверны. Все конюшни города тоже осматривались.

– Кто их начальник? – спросил я.

– Фридрих фон Петтау, один из самых могущественных баронов герцога Леопольда, – сказал Бертольф.

– Леопольда, значит? – Король невесело хмыкнул. – Герцогу очень хотелось бы наложить на меня свои короткие жирные лапы.

– Солдаты ищут тех, кто говорит по-французски. И особенно тщательно, – Бертольф понизил голос, – высматривают английского короля. Вознаграждение – двадцать золотых монет. Я слышал об этом в двух разных местах.

Стыдясь произнесенных им слов, он уткнулся в кубок.

– Меня оценили в какие-то двадцать золотых? – фыркнул Ричард.

Его попытка развеселить нас была встречена ледяным молчанием. Едва ли в христианском мире нашелся бы человек, способный пренебречь подобной наградой.

Я посмотрел на де Бетюна, гадая, не промелькнула ли в его голове та же мысль, что в моей. Наш товарищ, рыцарь Гийом де Пре, добровольно сдался в плен в Утремере, чтобы король мог спастись.

– Нельзя, чтобы вас схватили, сир, – сказал де Бетюн. – Этого никак нельзя допустить. Я не позволю такому случиться.

Выходит, он все-таки тоже пришел к этому решению.

– И я не позволю, сир, – поспешно ввернул я. – Вам следует немедленно уехать, взяв всего несколько человек. Прочие станут агнцами на заклание.

– Мне это все не по душе, – буркнул Ричард. – Бросить своих людей в Удине, это уже достаточно скверно. А теперь…

– Либо так, либо нас всех возьмут, сир, – возразил де Бетюн. – По словам Бертольфа, вскоре солдаты войдут вон через ту дверь. И нам уже не удастся силой проложить себе путь.

Король ничего не ответил, потому что принесли жаркое из свинины и с ним свежий хлеб. Мы набросились на еду, как собаки, которых не кормили несколько дней. Ричард ел жадно. Между глотками он проворчал, что если уж отправляться в путь, так с полным желудком.

Де Бетюн многозначительно посмотрел на меня и прошептал едва слышно:

– Ты иди. Я останусь.

– Один из нас будет сопровождать короля. И это ты, – уперся я. Мне не хотелось оставлять государя, но то, что я совершил в Удине, свинцом давило мне на плечи. Самопожертвование, надеялся я, хоть отчасти облегчит этот груз.

Ричард утер губы и встал.

– Бертольф, ты послужишь толмачом. Генри Тьютон будет переводить для Балдуина. Гийом, – сказал он, повернувшись к де л’Этану, – я хочу, чтобы ты тоже поехал.

Обрадованные Бертольф и Гийом поднялись.

У меня перехватило в груди. Он ведь не оставит меня, правда?

– Балдуин, Руфус, Роберт, Ансельм, – продолжил король, скользнув взглядом также по Рису и остальным. – Все вы дороги мне. Никогда я не забуду того, что вы для меня сделали.

Не в одном глазу появилась слеза. Я резким движением смахнул свою.

– Сир, я…

– Оставайся, Фердия.

Король нечасто называл меня настоящим именем.

– Да, сир. – Не решаясь встретиться с ним взглядом, я разглядывал стол. – Да обережет вас Господь.

Послышался приглушенный всхлип. Это был Ансельм, нежная душа.

Сердце отчаянно билось о грудную клетку. Затем, страшась не увидеть, как Ричард уходит, я поднял голову. Рис смотрел прямо на меня. Встревоженный тем, как он округлил глаза, скосив их влево, я медленно повернулся, разглядывая посетителей.

Сначала я увидел толстяка, жадно припавшего к кружке. Не он. Его приятель, настолько же тощий, насколько тот был дородным, о чем-то разглагольствовал. Не он. Двое мужчин с рубцами на руках и в кожаных передниках, кузнецы или слесари, хохотали над какой-то шуткой. Не они. Мое внимание задержалось на востроносом юнце: он не пил, но я заметил, как его рука, скрытая под плащом так, что выглядывали только кончики пальцев, тянется к кошелю на поясе ничего не подозревающего соседа. Воришка, подумал я, выбросив его из головы.

Рис присвистнул, и я проследил за его взглядом. И успел разглядеть спину покидавшего таверну мужчины.

– Что? – спросил я.

– Когда король выходил, он наблюдал за ним, словно коршун, – прошептал Рис. – Постоял немного, как бы в нерешительности, а потом последовал за нашими.

Не успел он договорить, как я вскочил и накинул плащ. Де Бетюн вопросительно посмотрел на меня.

– Нужно навестить уборную, – солгал я и наклонился к уху Риса. – Остаешься здесь.

Он ответил непокорным взглядом, так хорошо мне знакомым.

– Нам всем нельзя идти с королем, – прошептал я.

– Тогда я последую за вами, один.

– Не смей, – прошипел я. – Я приказываю тебе, как твой сеньор.

Рис скроил такую рожу, что мог бы пугать маленьких детей. Я стиснул его плечо, показывая, как он мне дорог, и тихо промолвил:

– Бог свидетель, мы еще встретимся.

Подойдя к двери, я услышал, как де Бетюн громко заговорил по-французски, а Ансельм подхватил. Они привлекали к себе внимание, давая Ричарду возможность ускользнуть незамеченным. Ком подкатил к горлу. Никто не мог поручиться, что я снова увижу своих товарищей и друзей или Риса, не разлучавшегося со мной вот уже тринадцать лет. Он стал для меня больше чем спутником – младшим братом, которого у меня никогда не было. И вот я расставался с ним.

Я широко распахнул дверь и с радостью встретил порыв ледяного ветра. Он помогал лучше соображать и заглушать боль в душе. Королю грозила опасность, и не только со стороны солдат Фридриха. Пройдя быстрым шагом по коридору, я выскользнул через другую дверь в темный двор. Поблизости никого не наблюдалось. Из открытой двери в конюшню лился слабый желтый свет. Я разглядел Ричарда и Гийома, мгновением позже появился Бертольф, ведший лошадь. С ними был мальчишка-конюх. Он кивал и помогал перекинуть через круп коня пару седельных мешков. Ячмень, скорее всего. Путники вот-вот уедут.

Я обвел глазами двор, заглядывая во все закоулки, рассматривая любую тень. И на углу между гостиницей и следующим зданием различил очертания закутанного в плащ человека. Он сосредоточенно наблюдал за конюшней. Не зная точно, его ли заметил Рис и известно ли незнакомцу, кто такой Ричард, я колебался. Того мальчишку в Удине я зарезал, защищаясь. Сейчас же это будет хладнокровное убийство, как в Саутгемптоне, когда я прикончил Генри.

Король вывел своего коня на двор. Гийом шел за ним по пятам. Последним появился Бертольф – его лошадь плелась, понурив голову, явно недовольная предстоявшей прогулкой.

Неизвестный насторожился, затем двинулся к воротам, что вели на улицу. Я подождал, когда он скроется из виду, затем бросился за ним, как гончая за зайцем. Никогда не бежал я так стремительно и так легко, соблюдая притом крайнюю осторожность.

– Руфус? – услышал я за спиной окрик короля.

Я не ответил и выскочил на улицу. Слава богу, она была пуста, не считая моей добычи. Я кинулся к человеку в плаще. Действовать совсем бесшумно я не мог – когда я оказался рядом, он испуганно обернулся.

– Der König? – спросил я в надежде, что он отзовется. На лице неизвестного проступило удивление. Он кивнул.

Я занес кинжал.

Рот его открылся, он неуверенно шагнул назад.

Перед моим мысленным взором возникло бледное, безбородое лицо юнца, убитого мной в Удине. Я видел полные ужаса глаза Генри, которого Рис удерживал, подставляя под удар моего кинжала.

– Nein, bitte[9], – взмолился мужчина.

Я врезал ему кулаком в живот, а когда он упал, с силой ударил рукояткой кинжала пониже уха. Неизвестный распластался на мостовой и больше не шевелился.

Я побежал обратно к воротам.

На улице показался Ричард. Его конь, испуганный моим стремительным появлением из темноты, вскинул голову. Король натянул поводья.

– Руфус?

– Да, сир, – сказал я, отдуваясь. – Тот человек собирался поднять тревогу.

– Ты ему помешал.

– Ага.

Я молился, чтобы мой удар не оказался смертельным.

– Преданное сердце, вот ты кто.

– Сир? – прошептал я с надеждой.

– Бери своего коня, Руфус.

Вот так в конце концов нас оказалось четверо.

Глава 5

О последующих трех днях и проделанном за это время расстоянии – почти полторы сотни миль – у меня сохранились довольно смутные и расплывчатые воспоминания. Одно могу сказать точно: это было испытание ничуть не легче, а то и тяжелее скачки в Горру без малого десятью годами прежде. Говоря по совести, погода была не такой уж скверной: снег шел не слишком густой. В Горру нам пришлось скакать через метель. Дороги тоже были получше тех. Самым трудным оказалось бесконечное сидение в седле. Я выучился ездить верхом – в отличие от Ричарда, который сел на коня раньше, чем начал ходить, – и делал это уже много лет. Но мне ни разу не приходилось скакать три дня и ночи не останавливаясь, даже чтобы поесть, и делая лишь краткие привалы для отдыха. К концу пути мое заднее место стерлось так, словно его жгли огнем. Мы с Гийомом постоянно поддевали друг друга, шутя на этот счет, что помогало хоть как-то держаться. Бедняга Бертольф, не будучи наездником, страдал сильнее всех, но мужественно переносил пытку. На его стороне была молодость.

Просто невероятно, что король выдержал это. Думаю, только сила воли помогла ему преодолеть болезнь и взнуздать истерзанное лихорадкой тело. За все надо платить: он стал не похож сам на себя. Тень прежнего короля, он без жалоб садился в седло, когда нужно было ехать. Ел, когда я выдавал ему порцию из наших скудных припасов, пил из протянутой мной фляги, ложился отдохнуть, следуя моему примеру. Но говорил он, только если к нему обращались, и отвечал при этом односложно. Ричард сидел в седле, сгорбившись, словно старик, закутавшись в плащ, мертвой хваткой держа поводья. Ему не было дела до окружавшей нас местности. На ровных участках дороги, где ехать было легче, он засыпал на скаку.

Беспокойство за его здоровье, более того – за его жизнь не оставляло меня ни на минуту, но о жалости к себе приходилось забыть. Остановившись или вернувшись, мы бы сделали только хуже, стали бы пленниками, разделив судьбу де Бетюна, Риса и остальных. Нужно было ехать дальше и молиться в надежде, что мы оторвемся от погони, а крепкое сложение короля поможет ему перенести испытания.

Когда дорога была достаточно широкой, мы с Гийомом скакали по обе стороны от Ричарда, готовые подхватить его, если он начнет падать. Я ухаживал за ним, как нянька: помогал сходить с седла, кормил с ложечки, поддерживал кубок, когда он пил. Укутывал его в одеяло, нежно, словно родное дитя, и сидел рядом долгое время после того, как король засыпал. Порой я уступал Гийому, твердо настаивавшему, что обязанности часового следует исполнять по очереди, и ложился, но отдых мой всегда был тревожным и не придавал сил.

Мы проехали мимо замка Форхенштейн, обогнули город Ноймаркт, направились на северо-запад, вокруг Тойфенбаха, к броду через реку Мур, а затем к еще одной переправе через этот поток, гораздо более сложной, расположенной напротив святилища Марии Магдалины. Спасая Ричарда от падения, я сам свалился в воду и остаток пути проделал, держась за хвост лошади. Мы зашли в церковь, чтобы вознести благодарность Богу. К счастью, в храме было пусто, и я, с посиневшими губами и стучащими зубами, смог переодеться в сухое. Мы вошли в долину Мюрц, проехали через Юденберг, город евреев, и оказались на широкой равнине, заканчивающейся продолжительным крутым спуском. Мы натянули поводья, уставшие до бесчувствия, оголодавшие и, осмелюсь добавить, близкие к отчаянию.

Только Господь ведал, сколько мы могли продержаться. Еще один такой день, и каждый из нас полностью лишится сил, думал я. Глядя, словно в забытьи, на город внизу, приютившийся у широкой реки, я мечтал лишь об одном: улечься на промерзшую землю и проспать целый месяц.

Молчание нарушил Гийом.

– Где мы? – спросил он потрескавшимися, обветренными губами.

Я вернулся к действительности, но мозг мой затуманился от усталости.

– Понятия не имею.

Ричард ничего не сказал, будучи в полудреме. Гийом посмотрел на Бертольфа.

– А ты знаешь?

– Судя по ширине реки, это Дунай.

– И получается, что город – это…

Я не отважился произнести название вслух.

– Вена, сэр. Так мне кажется.

Гийом усмехнулся мне; я кое-как заставил себя улыбнуться в ответ. Мы пока что не избегли опасности, однако сделали много.

– И как далеко отсюда до границы с Моравией? – спросил Гийом.

Правитель Моравии Владислав не числился среди друзей Генриха или Леопольда.

– Если это Вена, сэр, – отозвался Бертольф, – меньше пятидесяти миль. По крайней мере, так говорят.

– Пятьдесят миль?

Услышав голос Ричарда, мы с Гийомом вздрогнули и посмотрели на короля.

– Да, сир, – ответил я, ободренный его ясным взглядом. С Божьей помощью лихорадка отступает, решил я.

– Мы доберемся до нее к завтрашнему вечеру, наверняка, – заявил король. Затем он покачнулся и упал бы, не успей Гийом подвести коня и подхватить его.

Последние мои сомнения насчет поисков приюта на ночь отпали. Гийом, поддерживавший государя, тоже это понимал.

– Вы совсем вымотаете нас, сир, – произнес я веселым голосом. – Да и лошади едва не валятся с ног. Раз им предстоит нести нас через границу, им нужны отдых и хорошая порция ячменя.

Ричард не слышал. Недолгое общение с нами утомило его, и он закрыл глаза. На лбу и впалых щеках выступили капли пота. Он походил на усаженный в седло труп.

Мое воодушевление прошло.

– До границы все равно что тысяча миль, – сказал я. – Ему требуются постель, лекарства и пища. Немедленно.

– Да, – со вздохом согласился Гийом. – Придется идти в клетку ко льву и молиться, чтобы он нас не заметил.

Если это была Вена, выходило, что нам предстоит вступить в столицу герцога Леопольда.

– Я бы предпочел выслать вперед Бертольфа, на разведку, – сказал я, потом понизил голос до шепота. – Но король слабеет. Если мы срочно не позаботимся о нем…

Гийом мрачно кивнул.

– Веди, Бертольф, – распорядился я.

Мы погнали лошадей вниз по склону.

Догадка Бертольфа оказалась верной: окликнув крестьянина, рубившего лес, мы узнали, что близлежащий город – это Вена. До нее было дальше, чем нам показалось с высоты. Стояла зима, и время работало против нас. Когда мы въехали в деревушку неподалеку от городских стен, тени уже удлинялись, а красно-оранжевый круг висел над самым горизонтом. Деревушка называлась Эртпурх.

– Не хотелось бы мне входить в еще один город в темноте, – бросил я Гийому.

– Мне тоже.

– Бертольф, давай попробуем найти приют здесь, если получится.

– Конечно, сэр.

Юноша, уже ставший нашим надежным спутником, широко улыбнулся. То ли из-за неопытности – по моим соображениям, ему не хватало ума или мудрости понять, какой серьезной опасности мы подвергаемся, – то ли из-за своего нрава Бертольф не терял жизнерадостности.

Он навел справки в кузнице и вернулся с известием, что живущая в соседнем переулке вдова сдает внаем комнату. С учетом близкого Рождества и вовсю кипевшей венской ярмарки, комнату могли уже снять, сказал кузнец, но попробовать стоит. Если путники договорятся с вдовой, он может поставить их лошадей в стойло позади кузницы.

Удача сопутствовала нам.

Поначалу вдова глядела настороженно, но переменилась в лице, как только в перепачканную ладонь легли шесть серебряных пенни, а увидев, в каком состоянии король, прониклась к нам сочувствием. Гийом повел лошадей обратно к кузнице, вдова же торопливо впустила нас в дом, хлопоча, словно наседка. Мы с Бертольфом проводили короля через переднюю с земляным полом, освещенную лучинами, в заднюю комнату. Грубо оштукатуренная опочивальня была невелика и могла похвастаться только одной койкой, зато позволяла укрыться от непогоды и имела очаг. И хотя окна отсутствовали, после того, через что нам пришлось пройти, помещение нам показалось роскошнее королевского дворца.

– Danke schön, – сказал я, стараясь произнести два этих слова в точности так, как Бертольф или Генри Тьютон.

Чем меньше хозяйка знает о нас, тем лучше.

Женщина одарила меня щербатой улыбкой и затараторила что-то по-немецки, принеся несколько тростниковых лучин и ветхих одеял. Я улыбнулся в ответ и кивнул, делая вид, что понял. Но растерялся, когда последняя ее фраза прозвучала с вопросительной интонацией. Застилая постель для короля, я сделал вид, что не слышу. К счастью, Бертольф вовремя сообразил и дал ответ. Старуха исчезла, и минуту спустя до меня донеслось звяканье котелков.

– Продуктов у нее мало, но суп она состряпает, – сказал Бертольф. – Если мы приплатим.

Я фыркнул:

– Шесть серебряных пенни за ночь – и она еще требует денег за жидкую похлебку?

– Если не хотите супа, я съем вашу порцию, – предложил Бертольф.

– Ну уж нет! – выпалил я в ответ и наконец позволил себе улыбнуться.

Такое заявление вполне мог бы сделать Рис, и сердце мое дрогнуло. Быть может, все-таки стоило разрешить валлийцу пойти с нами, подумал я, но тут же отогнал от себя эту мысль. Четверо мужчин, из них трое при оружии и богато одетые, и без того привлекали к себе много внимания. Пятый, солдат по наружности, повышал риск. Жестоко – но долг по отношению к королю следовало ставить выше привязанности к Рису. Я же его не бросил раненого на поле боя, твердил я себе. Он в плену, это верно, но жив.

Утешение выглядело слабым.

Старухина стряпня оказалась довольно-таки дрянной. Говоря по правде, из одной свеклы и репы вкусного супа не сварить. Впрочем, проведя три дня почти без еды, на одном черством ячменном хлебе, мы обрадовались кушанью не меньше, чем жареному оленьему окороку. Даже Ричард съел чашку, и от разлившегося по желудку тепла ему стало вроде как лучше. Он заснул в тот же миг, как упал на кровать.

– Сходи за лекарством, – обратился я к Бертольфу.

Гийом, всегда выказывавший больше осторожности, чем я, с сомнением посмотрел на меня.

– Едва ли в такой деревушке найдется аптекарь.

– Тогда он пойдет в Вену.

Мой ответ, хоть и подсказанный состраданием, получился резким.

– Риск…

– Того стоит, – прошипел я. – Король болен!

Взгляд Гийома переместился на Ричарда, задержался на нем, затем вернулся ко мне.

– Да. Ты прав.

– Что купить? – спросил Бертольф, всегда готовый услужить.

– Медового уксусу, – ответил я, припоминая, какие лекарства выписывали доктора во время приступов королевской хвори. – Галанговый корень, черную чемерицу, если найдешь, и аквилегию.

– При лихорадке помогает кислица, – сказал Гийом.

– И еще лапчатка, если верить монаху из нашего монастырского инфирмария[10], – добавил Бертольф.

– Купи, что найдешь, а если получится, того и другого. Еще нам нужны одеяла на четверых. И еда.

Чувствуя, как в животе снова урчит, я огласил длинный список своих любимых яств.

Лицо Бертольфа стало озабоченным.

– Руфус тебя разыгрывает, – усмехнувшись, сказал Гийом. – Самое важное – лекарства и одеяла. Хлеб, сыр, солонина – простые продукты вроде этих позволят нам одолеть голод.

Бертольф с серьезным видом повторил названия целебных растений, слово в слово.

– А также одеяла, хлеб, сыр, солонина, – сказал он и перечислил почти все угощения, упомянутые мной.

– Хорошая у тебя память, – заметил я со смехом. – Но я просто пошутил. Названной Гийомом провизии вполне хватит.

Парень кивнул, и я передал ему кошель с золотыми безантами.

– Найди менялу, только гляди в оба! Увидев эти монеты, тебя примут за человека, возвращающегося из Святой земли. Так и отвечай на все вопросы.

– Я представлюсь слугой купца, едущего из Акры, – заявил Бертольф, слышавший, за кого сперва выдавали короля.

– Хорошо, – сказал я.

– Гуго из Нормандии, – вставил Бертольф.

– Имени не называй, разве что иначе никак не выйдет, – предупредил я.

– Один из нас должен пойти с ним, – сказал Гийом и быстро добавил по-французски, обращаясь ко мне: – Одно неосторожное слово, один неверный шаг, и он наведет на нас людей Леопольда.

– Знаю, – сказал я, ненавидя себя за то, что от этих его слов внутри все похолодело. – Но никто из нас не говорит по-немецки достаточно хорошо, чтобы пройти проверку. В одиночку он скорее проскользнет незамеченным.

Гийом скрепя сердце кивнул.

Мы в последний раз наказали Бертольфу быть осторожным. Он ушел, улыбаясь во весь рот, закутанный в плащ, под которым его рука крепко сжимала кошель.

Я затворил за ним дверь, жалея, что она не слишком крепкая и не запирается. Одного хорошего пинка хватит, чтобы сорвать ее с петель. Но тут уж ничего не поделаешь. Я твердил себе: никто не знает, что мы здесь, нам ничто не угрожает.

Гийом уселся на полу, завернулся в плащ и, хотел он этого или нет, тут же провалился в сон. Ричард, слава богу, тоже заснул. Разведя в очаге огонь, я устроился на шатком стуле перед робкими языками пламени. Я ощущал смертельную усталость, веки, точно налитые свинцом, норовили закрыться, но я твердо решил, что кому-то следует бодрствовать, охраняя короля. Некоторое время мои доблестные усилия приносили плоды, но потом я мог сопротивляться дреме не больше, чем заставить ручей течь вверх по склону.

Скрип открываемой двери заставил меня мгновенно очнуться. Я вскочил и наполовину вытянул меч, но увидел, что это Бертольф. За спиной у него маячила старуха, но больше я, к своему облегчению, никого не заметил. Я отвернулся от нее и вогнал клинок обратно в ножны, надеясь, что женщина не обратила внимания на мою несдержанность. Король даже не пошевелился, а Гийом, который тоже вскочил и выхватил кинжал, находился, по счастью, вне ее поля зрения. Я захлопнул перед ней дверь, признательно кивая и улыбаясь, а про себя отметил, что она могла слышать, как мы говорим по-французски. Снова придется раскошелиться, решил я. При вопиющей бедности нашей хозяйки дюжина серебряных пенни закроет ей рот на время, достаточное для того, чтобы нас и след простыл.

Принесенные Бертольфом мешки многообещающе звякнули. На плече у него висели одеяла, связанные по два и свернутые в скатку. Юноша улыбался во весь рот, довольный собой, словно лучник, попавший в яблочко с двухсот пятидесяти шагов.

– Я достал все лекарства, какие вы просили, сэр, и даже сверх того, – сказал он, извлекая из мешков закрытые пробкой пузырьки. – Медовый уксус, в изобилии. Аквилегия. Чемерица черная – стоит больше, чем все остальное, вместе взятое. Кислица обыкновенная. Лапчатка. Еще я купил живую воду, по совету аптекаря. По его словам, это одно из лучших средств при лихорадке.

Мне не хватило духу сказать, что он сразу распознал в Бертольфе простака, и вместо этого стал хлопотать у постели короля. Тот сделал несколько глотков медового уксуса и настоя кислицы – по словам Бертольфа, именно с них аптекарь советовал начать лечение.

Покончив с этим, я снова повернулся к юноше:

– Вопросов задавали много? Меняла, аптекарь или лавочники?

– Не больше того, чего стоило ожидать, сэр. – Бертольф самоуверенно улыбнулся. – Я сказал им, что мой хозяин – купец Гуго. – Тут он несколько смутился. – У меня пару раз сорвалось с языка это имя.

Я был разочарован, но не сильно удивился. Молодой, зеленый, окрыленный возложенной на него ответственностью и весом золота в кошеле, Бертольф наверняка расхаживал по улицам, задрав нос.

– А Нормандия? – спросил я в надежде, что хоть об этом ему хватило ума не говорить. – О ней ты не упоминал?

Щеки мальчишки виновато зарделись.

– Один раз, у аптекаря.

– Бертольф!

– Простите, сэр. Он не поверил, что мне по средствам лекарства, которые вы заказали. Я пытался убедить его, что мой хозяин – человек богатый и важный. Про Нормандию само вырвалось.

Он повесил голову. Я посмотрел на Гийома, пожавшего в ответ плечами: ничего не поделаешь.

– Не переживай. Скорее всего, это не имеет значения, – сказал я, надеясь, что я прав. – Как насчет солдат?

– По улицам ходят сильные патрули. – Потом он самонадеянно ухмыльнулся. – Но меня ни разу не остановили.

Ну хоть что-то, подумал я.

– Ищут короля?

– Да, сэр. – С лица Бертольфа сошла улыбка. – Я слышал, как один сержант спрашивал другого, нет ли известий о Львином Сердце.

– И что тот ответил?

– Что ничего не видно и не слышно, но это только дело времени. Сеть затягивается, так он сказал. И когда король доберется до Вены, его найдут. – Вид у Бертольфа был несчастный. Затем он приободрился. – Но мы-то не в самой Вене, сэр. С Божьей помощью, они не станут искать вне городских стен.

– Остается уповать на это.

Гийом пробормотал что-то в знак согласия и придвинулся к краю кровати, на который Бертольф принялся выкладывать купленную провизию. Чувствуя, как заботы отступают под напором пробудившегося голода, я созерцал открывавшееся великолепие. Тут были караваи белого хлеба и стопка овсяных лепешек, завернутая в материю, круглые пирожки с сыром, пироги с рыбой и благоуханными травами, засахаренные фрукты и миндаль со специями, медовые пирожные с миндальным кремом. Чтобы запить все это, парень приобрел две фляги приличного рейнского вина.

– Ты молодец, – похвалил я Бертольфа. – Большой молодец.

Я даже не стал беспокоить пожилую женщину насчет посуды. Гийом тоже.

В скором времени проснулся король, тоже порадовался такой роскоши и съел достаточно, чтобы я почувствовал себя счастливым. Затем он быстро уснул. Немного погодя Бертольф и Гийом тоже отошли ко сну. Я охотно готовился последовать их примеру.

Завернувшись в одеяла, я улегся на пол спиной к двери, довольный ходом событий. Провизии хватит на некоторое время, и, если Бертольфу удастся благополучно избегать поимки во время вылазок, Ричард сможет оправиться за несколько дней. Задерживаться здесь дольше необходимого означало искушать судьбу, в этом мы с Гийомом были согласны. Но мы не обсуждали – видимо, стараясь вообще не думать об этом, – что делать, если состояние короля не улучшится.

Я так устал, что размышлять о подобных вещах просто не было сил.

И я позволил сну завладеть мной.

Глава 6

Мне снилась тюрьма. Меня заточили не с королем, а с Рисом. Тесное сырое узилище с каменными стенами и полом, с крошечным световым окошком; в нос бил запах мочи и кое-чего похуже. Нашим строгим надзирателем был Генри – жандарм, которого я убил. Помощником при нем состоял безбородый юнец, зарезанный мной в Удине. Фиц-Алдельм заходил иногда, чтобы позлорадствовать. Он плевал мне в пищу, угрожал, бил Риса, тогда как я, удерживаемый под угрозой меча одним из его дружков, мог только смотреть в бессильной ярости. Меня он не трогал, говоря, что король хочет видеть меня целым и невредимым в тот день, когда передаст палачу.

Фиц-Алдельм ликовал, заявив, что мне придется наконец заплатить за убийство его брата. Когда я справедливо указал на то, что Гай первым напал на меня, Роберт рассмеялся мне в лицо и сказал, что нельзя верить ни единому слову лживого ирландского ублюдка. Безразличный, что со мной будет, я бросился на него, но был сбит с ног его гогочущими приспешниками.

– Будь ты проклят, Фиц-Алдельм! – взревел я.

– Руфус!

Я резко вернулся к действительности и обнаружил, что нахожусь не в темнице, а в задней комнате дома вдовы. Твердый пол подо мной был из утоптанной земли, не из камня. Я приподнялся на локте.

– Сир?

– Ты кричал. С тобой все хорошо?

Король говорил шепотом, чтобы не разбудить Гийома и Бертольфа.

– Всего лишь ночное удушье, сир. Как вы себя чувствуете?

– Слаб, как котенок. – Темнота не могла скрыть досады в его голосе. Зато в следующих словах прозвучала надежда: – Лихорадка отступила. Будем уповать, что насовсем.

– Дай бог, чтобы так и было, сир, – с жаром подхватил я. – Пить хотите?

– Как под Арсуфом, – ответил он, закашлявшись.

Я выбрался из одеял и подал ему чашку воды, которую заблаговременно поставил вместе с кувшином у изголовья кровати.

Он осушил чашку, потом другую, затем вернул пустую посудину, тихо поблагодарив.

Я ждал, не понадобится ли ему еще чего-нибудь.

– Ты произнес имя, Руфус. Выкрикнул.

Сердце мое забилось, как форель на крючке.

– Неужели, сир?

– Я не расслышал как следует сквозь сон, но мне показалось, что ты сказал «Фиц-Алдельм».

– Не помню, сир. – Никогда я не радовался так сильно темноте, позволявшей скрыть выражение моего лица. – Один из тех тягостных снов, которые не запоминаются. Ну вы знаете.

Он произнес тихое «хм-м-м» как человек, погрузившийся в размышления. Я прикусил язык и стал молиться, чтобы король не возвращался к этому.

К моему огромному облегчению, Ричард вскоре снова уснул.

А вот ко мне благословенное забытье не приходило. Я лежал на полу и мрачно размышлял – не о юнце из Удине, который в конечном счете сам напал на меня, но об убитом мной Генри. Несмотря на все мои старания забыть его, все подвиги, совершенные во имя Господа в Утремере, он продолжал преследовать меня. Я переживу это, решил я, как бывало прежде. Генри не существует, да и Фиц-Алдельма с его угрозами здесь тоже нет. Скорее уж я окажусь в темнице, но только вместе с Гийомом и королем.

Эта неприятная, как свернувшееся молоко, мысль долго не давала мне уснуть.

Проспал я совсем немного, или мне так показалось. Гийом тряс меня за плечо. Я посмотрел на него слипавшимися от усталости глазами:

– Что такое?

– Король хочет воспользоваться ночным горшком.

Мы трое переместились в комнату вдовы, а Гийом прикрыл за нами дверь, чтобы король мог уединиться. Хозяйка улыбнулась нам беззубым ртом и спросила что-то по-немецки. Ответ Бертольфа, похоже, удовлетворил ее, потому что она продолжила мести пол метлой из веточек.

– Хотела узнать, как чувствует себя наш господин, – пояснил Бертольф.

– За ночь ему, кажется, стало намного лучше, – заметил я.

– Да, и его состояние устойчиво, – согласился Гийом. – Утром он хорошо поел и потребовал добавки. Бертольфу вскоре придется сделать вылазку за сыром.

Я вздохнул:

– Мы так не договаривались.

– Я старался как мог, – сказал Гийом. – Попробуй сам разубедить его.

Под словом «его» он имел в виду Ричарда.

Толку от такой попытки едва ли дождешься, подумал я, да и невелик риск, если Бертольф наведается в лавку. Я выглянул в окно: еще не рассвело до конца.

– Сколько времени?

– Прошло больше часа с часа первого, так мне кажется, – ответил Гийом.

– Бертольфу лучше пойти сейчас, пока людей не так много.

На том и порешили. Бертольф ушел и вернулся ко времени, когда церковные колокола прозвонили час третий. Он был еще более доволен собой, чем прежде, заявив, что на улицах Вены спокойно и в снегопад никто его толком не разглядел. При этом он ослушался моего приказа и принес не только сыр, но также медовые пирожные и вафли с миндалем. При виде сладостей взгляд у Ричарда вспыхнул, и я выругал Бертольфа только для отвода глаз.

Слава богу, король явно шел на поправку. В течение дня он вставал с кровати и настоял на том, чтобы помочь вдове в хлопотах по дому. Та, довольная, болтала с ним по-немецки – Бертольф служил переводчиком, – покуда нарезала капусту и лук. Нас с Гийомом это немало порадовало.

– Так и подмывает сказать ей, что ее новый поваренок – английский король, – сказал я.

– Меня тоже. – Гийом кивнул. Вдова выговаривала Ричарду за то, что он недостаточно тонко порезал лук. – Думаешь, она устроила бы ему такую же выволочку, если бы знала?

Я весело фыркнул:

– Да она бы, наверное, со страху померла.

– Ему это нравится, – сказал Гийом.

– Простая работа и честный труд лучше всего другого помогают отвлечься от тяжких дум.

– Верно. Вот только надолго ли хватит этого средства? Можешь представить себе, как он делает это каждый день?

– Нет, – с улыбкой ответил я. – Но если он продолжит идти на поправку, то здесь не задержится.

Моя догадка оказалась правильной. Тем же вечером Ричард заявил, что намерен на следующий день отправиться в путь. Нам с Гийомом удалось уговорить его провести еще одну ночь под кровом вдовы.

Очередное утро выдалось еще холоднее предыдущего. Бертольф собирался на очередную вылазку, так как у нас заканчивался хлеб, а еще я хотел запастись на дорогу настоем лапчатки. Это средство оказалось самым действенным против лихорадки короля. Я готов был рискнуть и разрешить лишний раз зайти к аптекарю, чем остаться без снадобья: вдруг государю станет плохо по пути в Моравию?

Бертольф закутался в плащ и накидку, вновь пообещав быть осторожным и ни с кем не разговаривать. Ричард дремал. Я рассудил, что его вполне можно оставить на попечение вдовы, и направился к дому кузнеца, где Гийом проверял наших коней. Мы вместе работали в стойлах, храня дружелюбное молчание, чистя шкуры и расчесывая гривы. В конюшне было тепло, стоял густой, приятный дух сена, лошадей и навоза. Два ободранных кота наблюдали за нами с потолочной балки. С улицы доносился звон молота, а по временам – шипение, с которым раскаленное докрасна железо погружают в холодную воду.

– Думаешь, у нас получится? – спросил я, понизив голос. Мы были одни, и мне не хотелось, чтобы кто-нибудь слышал французскую речь. Старуха знала, и этого было довольно.

– Добраться до границы Моравии?

– Ага.

– Пару дней назад я сказал бы, что нет. – Гийом смотрел на меня поверх конского крупа. – А теперь начинаю думать, что надежда есть.

Мы широко улыбнулись друг другу. Я с чувством вины вспомнил про Риса, де Бетюна и остальных, но утешился тем, что их вскоре должны были выкупить.

К тому времени, когда мы перешли через дорогу к дому вдовы, Бертольф еще не вернулся, что показалось мне немного странным. Я поделился этой мыслью с Гийомом, и мы сошлись на том, что юнец предпринял очередной набег на торговые лавки. Я настолько размяк, что, переодеваясь, думал о том, какие еще вкусности раздобудет парнишка.

Гийом вышел на маленький задний двор – он обещал вдове наколоть дров. Ричард сидел на кровати, привалившись спиной к стене, и водил по клинку точильным камнем.

– Вот бы знать, когда снова доведется помахать им в битве, – с грустью промолвил он. – Божьи ноги, а ведь мы славно позабавились в Утремере, а?

Я встретился с ним взглядом и улыбнулся:

– Это точно, сир.

Многие из тех событий навсегда отпечатались в моей памяти. Высадка на берег близ Акры под шумные приветствия христиан. Арбалетный поединок Риса с Грайром. Избиение тысяч мусульманских пленников. Марш на юг по жаре, с наседающими от рассвета до заката сарацинами. Пыль, чертова пыль, проникающая повсюду. Непрестанная жажда, от которой распухает язык. Груды трупов и конских туш, брошенных нами по пути. Сражения: Акра, Арсуф, Яппа, задворки Иерусалима. Ричард провел нас через все битвы, даже когда обстоятельства целиком, вопиюще складывались против нас.

И Джоанна, незабвенная златовласая Джоанна. Сердце мое таяло при одной мысли о ней. Сестра короля пленила меня с первой встречи на Сицилии. Там я потерял голову из-за любви к ней и там же сорвал свой первый поцелуй. В Утремере наш роман расцвел полным цветом – я сделался любовником королевы. Стрела печали, горькой утраты пронзила меня: не удержавшись, я вздрогнул. Я хотел бы провести всю жизнь рядом с ней, отдал бы все ради этого. Даже дружба с королем не казалась слишком высокой ценой за счастье.

Но этому не суждено случиться. Не судьба.

Простой рыцарь не может жениться на королеве, тем более на сестре повелителя Англии. Джоанна уехала, и хотя я, возможно, увижу ее снова по возвращении в Нормандию или Аквитанию, никогда больше она не будет моей. Женщина ее положения, в расцвете лет – ценнейшая фигура на доске. Ричард никогда не заговаривал о возможных партиях. Меня как кинжалом в сердце ранила мысль о том, что ей придется выйти замуж за человека, которого она не знает, не говоря уж о любви. Прежде я гнал прочь мысль о ее браке. Говорил себе, что важна только моя служба королю. А теперь вдруг понял, что не могу не думать о ней и о ее судьбе.

– Руфус?

Мой взгляд, до того рассеянный, сосредоточился на лице Ричарда. Было ужасно сознавать, что какой-то частью своего существа я ненавижу его в эту минуту. Поменяйся мы местами, подумалось мне, я бы разрешил тебе жениться на ней, и к черту последствия.

– Фердия!

– Сир?

– Ты опечален, как и я. Наверное, тоже жалеешь, что мы не остались в Утремере и не закончили начатое.

Нет, хотелось сказать мне. Мне нет никакого дела до Саладина и Иерусалима. Я люблю Джоанну. И только она важна для меня.

Король истолковал мое молчание как согласие.

– Однажды мы вернемся, Руфус, вот увидишь. Нам бы только выбраться из этой трясины и попасть в Англию, а там я быстро расставлю все по местам. Джонни приползет, поджав хвост, как всегда, а его сторонники попрячутся по норам. После этого мы переправимся через Узкое море[11] и поквитаемся с Филиппом – это будет сложнее, но вряд ли займет больше года. Самое большее – полтора.

Внутри похолодело, я кивал, как бы соглашаясь. Он способен видеть меня насквозь, думал я. Даже после многолетних стараний я так и не научился принимать личину непроницаемого безразличия, ставшую привычной для короля.

К счастью для меня, у Ричарда прорвалась наружу страсть к войне в Утремере. Он разразился длинной речью, живо описывая огромное войско, которое соберет. Ошибки, сделанные во время предыдущего похода, не повторятся. Не пройдет и года с нашей высадки, объявил король, как Иерусалим будет взят.

Я пройду рядом с тобой каждый шаг на этом пути, продолжал размышлять я. Это мой долг как вассала. Любовью к Джоанне придется пожертвовать, пусть это и мучительно больно. Мой взгляд вернулся к Ричарду: он расхаживал по комнате, говорил и размахивал руками. Я малость приободрился: невозможно было не восхищаться твердостью его духа, его тягой к жизни.

Мое счастье покромсал на куски повторяющийся звук с улицы, громкий, резкий, как удар мечом.

– Сир! – прошептал я.

Он не слышал того, что уловил я, – топота ног.

– Что такое?

На его лице отразилось недоумение.

– Снаружи люди, сир. Много.

У меня заныло под ложечкой.

Король крепче стиснул рукоять меча, как человек, готовящийся вступить в бой. Затем с печальной улыбкой осознал действительность и положил оружие на кровать.

– Руфус, выйди и посмотри.

– Да, сир.

Я застегнул пояс. Гордость не позволяла мне выйти безоружным, сколько бы ни было врагов. Я вышел из комнаты и встретил Гийома – он возвращался со двора с заржавленным топором в руке. Лицо у него было мрачное.

– Ты тоже слышал? – спросил он.

– Да.

– Что сказал король?

– Велел выйти и посмотреть, кто там.

– Я пойду с тобой.

Я с гордостью посмотрел на него. Пусть снаружи нас ждет целое войско, но, Христос свидетель, никто не помешает нам сразиться с ним и, если придется, погибнуть, защищая короля.

Вдова уже стояла у парадной двери, припав глазом к замочной скважине. Я легонько постучал ее по плечу и спросил:

– Soldaten?[12]

Обратив ко мне перекошенное от страха лицо, женщина кивнула и не возразила, когда я знаком предложил ей отступить в сторону. С колотящимся сердцем я наклонился к замочной скважине и отпрянул при виде широкой, одетой в кольчугу фигуры, приближавшейся к двери.

«Бум, бум, бум», – раздался стук. Доски затрещали, передо мной замелькали облачка потревоженной пыли.

– Wer ist das? – спросил я. – Кто там?

– Aufmachen, im Namen von Herzog Leopold![13]

Дверь затряслась от новой серии ударов. Новости хуже этой нельзя было и вообразить. Я посмотрел на Гийома. Тот кивнул. Я отодвинул засов и открыл дверь.

На пороге стоял светлобородый рыцарь примерно моих лет. Поверх кольчуги на нем было сюрко[14] в черно-белую клетку, на поясе – меч. За его спиной толпились десятка два жандармов, все с арбалетами. Бертольфа я не заметил, и это было куда страшнее, чем если бы он присутствовал здесь. Его наверняка взяли в плен и подвергли пыткам, чтобы выяснить, где мы. Другого объяснения для прихода рыцаря с солдатами не было.

Он строго посмотрел на меня:

– Wo ist der König?[15]

– Вы говорите по-французски? – спросил я.

Он нахмурился:

– Немного, Ja.

– А я почти не знаю немецкого.

Надменный кивок.

– Тогда будем говорить по-французски. Где король?

На мгновение я подумал, не сказать ли, что Ричарда тут нет, но быстро понял, что это пустая затея.

– Он внутри, – сказал я.

– Приведите его.

Я выпятил подбородок:

– Зачем?

– Я здесь, чтобы взять его под стражу.

– Взять под стражу? – Я фыркнул. – Это же король Англии!

На щеках австрийца проступили алые пятна.

– И тем не менее мне приказано взять его под стражу и поместить под замок.

– По какому обвинению?

– Незаконное похищение Исаака Комнина Кипрского и его дочери, убийство Конрада Монферратского и, не в последнюю очередь, оскорбление, нанесенное герцогу Леопольду в Акре.

– Эти обвинения нелепы! Кто посмел их выдвинуть? – осведомился я, хотя ответ был у меня перед глазами, как мой собственный нос.

Рыцарь поджал губы. Он понимал, что я веду себя дерзко лишь ради сохранения лица.

– Герцог Леопольд.

Меня подмывало загнать этому рыцарю зубы в глотку ударом кулака, выхватить меч и броситься в переулок, рубя направо и налево. Славная смерть, но бессмысленная – и мне пришлось проглотить гордость.

– Ждите здесь, – процедил я и захлопнул дверь перед носом у австрийца. Я почти ожидал удара ноги, обутой в сапог, о доски, а следом – появления толпы идущих на приступ жандармов. Ничего такого не случилось. Вместо этого я услышал приглушенный вопрос, видимо от подчиненного, и раздраженный ответ рыцаря.

– Они боятся короля, – сказал я, обменявшись с Гийомом гордым взглядом.

Когда я проходил мимо вдовы, та, с благоговейным выражением на лице, прошептала:

– Der König?[16]

– Ja, – ответил я, и она расплакалась.

Я вошел в нашу комнатку. Ричард ждал со спокойным, почти безмятежным видом.

– Это люди герцога Леопольда?

– Да, сир. Двадцать жандармов во главе с рыцарем. – В голове промелькнула отчаянная мысль. – Мы с Гийомом задержим их, а вы переберетесь на крышу соседнего дома и…

– Все кончено, Фердия, – прервал он меня. (Я раскрыл рот.) – Хватит мне бегать.

– Сир… – проговорил я, ощущая, как мое тело охватывает жуткое оцепенение.

– Но простому рыцарю я не сдамся. – В глазах короля вспыхнул огонь. – Пусть приведет сюда Леопольда, тогда я выйду.

Когда я передал послание короля, борода рыцаря в прямом смысле слова встала дыбом. Я же наслаждался каждым словом и получил еще большее удовольствие, когда во второй раз захлопнул дверь у него перед носом. Он не стал высаживать ее и приказал большинству своих людей оставаться на месте. Минуту спустя я услышал постепенно затихавший стук копыт.

Пользуясь временем, Ричард расчесал бороду и облачился в лучшую одежду, тщательно выбрав тунику и шоссы. Затем нанизал на средний палец левой руки перстень с рубином, тот самый, который мы показывали Энгельберту, и дал мне закрепить пояс. Его сапоги бедняга Бертольф начистил еще накануне. Короны на голове не было, лицо от усталости покрылось глубокими морщинами, но выглядел он царственно, как всегда: высокий, широкоплечий, обладающий такой статью, что и слепой заметит.

Когда он вышел из комнаты, пребывавшая в тревожном ожидании вдова бухнулась на колени и принялась целовать ему ноги. Она плакала и причитала по-немецки. Ричард повел себя ласково: наклонился, помог ей встать, сказал по-французски, что все хорошо.

– Что она говорит? – спросил он у нас.

Женщина продолжала тараторить, перемежая слова слезами и вздохами. Мы с Гийомом прислушались.

– Похоже, извиняется, сир, – сказал я через минуту. – За то, что заставила вас резать овощи. Просит прощения. Она даже не догадывалась, что вы король.

Ричард улыбнулся и заключил одну из ручек вдовы в обе свои могучие ладони.

– Мадам, – сказал он. Притихнув, женщина подняла голову и с трепетом посмотрела ему в глаза. Король продолжил: – Вам не за что извиняться. Для меня было удовольствием остановиться в вашем доме, пусть и скромном. Danke. Danke.

У вдовы трясся подбородок, слезы стекали по щекам. Она кивнула, давая знать, что поняла его.

Удовлетворенный, Ричард велел мне выглянуть в замочную скважину.

– Ну? – спросил он и хмыкнул. – Умаялись ждать и ушли?

Я мало что видел, но разглядел трех жандармов.

– Нет, сир, – уныло доложил я.

– Ну же, Руфус, – сказал король задорно. – Хотя бы твоя задница должна быть довольна, что ей не придется больше елозить по седлу день и ночь. Моя-то уж точно.

Я уставился на него. Уголки его губ вскинулись. Я не смог удержаться и рассмеялся. Король и Гийом присоединились ко мне, сотрясаясь от хохота. Бедная вдова в полном недоумении таращилась на нас.

Мы втроем вернулись в свою комнату и, по указанию Ричарда, раскинули кости на кровати. Никогда прежде не видел я короля за игрой: он действовал с таким же яростным напором, как и во всем остальном. Ни я, ни Гийом не удивились, когда он облегчил наши кошельки сначала на серебряный пфенниг, затем на две, три, шесть монет. Не сомневаюсь, что мы проигрывали бы и дальше, не подоспей Леопольд. Несомненно, это был именно он: слышались голоса, храп и топот коней, гул собравшейся толпы.

Мы перешли в главную комнату. Перепуганная хозяйка не сводила с нас глаз, на которых вновь выступили слезы. Я как мог успокоил женщину, уповая, что моих скудных запасов немецкого хватит, чтобы она поняла: Ричард настоятельно попросит Леопольда не наказывать ее. Не знаю, разобрала ли она что-нибудь; по крайней мере, небольшой, но веский кошель с монетами осушил ее слезы.

Дверь затряслась от мощных ударов кулака.

– König Richard! – донесся до нас чей-то голос.

– Откройте, – распорядился король.

Я повиновался, и мы с белобородым рыцарем в третий раз уставились друг на друга. Заглянув поверх его плеча, я увидел герцога Леопольда верхом на великолепном скакуне. Герцог привел с собой еще два десятка жандармов и дюжину рыцарей. За ними колыхалась большая, возбужденная толпа; уже виднелись направленные на нас пальцы. Из уст в уста перелетало слово «König».

Как я понял, Леопольд велел разнести весть повсюду. Когда нас поведут из Эртпурха, для герцога это станет победным шествием.

– Сэр.

Белобородый рыцарь отвесил мне надменный кивок. Я ответил тем же.

– Как вижу, герцог Леопольд здесь.

Он кивнул и сказал по-французски:

– Ваш король…

Я замялся.

– Здесь, – произнес голос у меня за спиной.

Я проворно отошел в сторону, дав Ричарду выйти в переулок. Белобородый рыцарь попятился, по лицу его разлилось глубокое благоговение. Он низко поклонился. Король не удостоил его вниманием, скользнув взглядом по ряду жандармов с нацеленными на него арбалетами. Гордость наполнила меня: большинство солдат почтительно склонили головы и, если бы не строгий приказ сержанта, наверняка опустили бы оружие.

Леопольд был одет подобающим образом. Подбитые мехом плащ и мантия смотрелись великолепно. Перстни на пальцах искрились, пояс и ножны тоже были отделаны драгоценными камнями. Однако лицо герцога было, как и прежде, багровым; кроме того, будучи низкорослым, он не стал сходить с седла, чтобы казаться выше Ричарда.

Их взгляды встретились.

Король величаво-презрительно вскинул бровь:

– Вот мы и свиделись снова, герцог Леопольд.

– Король Ричард. – Леопольд пренебрежительно кивнул. – Это все-таки ты, хотя и одет, как бродяга. Я поначалу не поверил, но напрасно удивлялся. Твой мальчишка-посыльный пел, как канарейка.

Кровь забурлила у меня в жилах. Ричард, не показывая этого, был задет не меньше меня – он превыше всего ценил верность.

– Ты пытал Бертольфа? – отрезал король. – Ребенка?

– Он почти уже взрослый мужчина, – возразил Леопольд. – И я не сказал бы, что пытал его. Скорее, убедил.

– Не причиняй ему больше вреда, прошу тебя, – сказал Ричард. – И не наказывай вдову, живущую в этом доме, – она понятия не имела, кто я такой.

– Изволь. – Леопольд махнул рукой. – Оба они мне без надобности.

– Зачем ты приехал сюда? – спросил Ричард твердо и уверенно.

– Чтобы взять тебя под стражу. Преступник должен понести наказание.

Ричард фыркнул:

– И в каких же преступных деяниях я повинен, скажи на милость?

– Тебе это прекрасно известно, ведь ты захватил в плен одного моего родича, Исаака Комнина, и приказал убить другого, Конрада Монферратского.

– Исаак получил по заслугам, подлый пес. Он не единожды нарушал свое слово, а его люди стреляли в меня отравленными стрелами. Это вполне оправдывает мое обращение с ним. Что до Конрада, то любой, кто был тогда в Утремере, подтвердит, что я не имею никакого отношения к этой смерти. Его убил ассасин, не я.

– Моя тюрьма забита теми, кто вопиет о своей невиновности, – заявил Леопольд. – Подозреваю, что ты из их числа.

Они с Ричардом воззрились друг на друга. Ни один не желал отвести взгляд первым.

– По доброй воле пойдешь? – спросил герцог.

Король ответил не сразу, и напряжение заметно возросло. Я встал за правым плечом государя, Гийом – за левым. Жалкий, отчаянный поступок – нам не под силу было сражаться против тридцати, тем более что у противников имелись арбалеты. И все же мы были готовы встать на защиту короля, если бы он отдал приказ.

– Руфус, Гийом, спокойно.

Голос Ричарда звучал глухо. Сквозившая в нем безнадежность ранила почти так же больно, как удар клинком.

– Ты человек чести? – обратился король к герцогу.

– Ja, это так.

Леопольд – человек гордый, подумал я. Это видно по его осанке и высокомерной вежливости. Если бы король не унизил его в Акре, мы, возможно, не оказались бы здесь. После взятия города Леопольд, недолго думая, установил свои штандарты на стенах рядом со знаменами Ричарда и Филиппа. Король велел сбросить их в ров. Вскоре герцог ворвался в шатер, требуя вернуть флаги на место, а заодно отдать ему долю добычи. Ему отказали в том и другом. Более того, его разве что не выгнали взашей из резиденции Ричарда. Вскоре Леопольд отбыл из Святой земли домой.

– В таком случае я прошу обращаться с Бертольфом и присутствующими здесь моими людьми, – король указал на меня и Гийома, – так же уважительно, как со мной.

Леопольд поразмыслил, потом кивнул:

– Быть по сему. С ними будут хорошо обращаться.

Достав свой меч и перевернув его, Ричард шагнул к Леопольду. Он не собирался делать глупостей, я знал, но некоторые люди герцога все равно навели на него арбалеты. У меня по коже побежали мурашки. Дрогнет чей-нибудь палец, и король истечет кровью в этой несчастной улочке. Слава богу, стрелкам хватило самообладания.

Ричард протянул меч рукоятью вперед Леопольду. Тот, кивнув, принял оружие, затем передал его белобородому рыцарю.

– Береги этот клинок, – предупредил Ричард. – Он служил мне все то время, что я был в Утремере.

В поклоне рыцаря читалось гораздо больше уважения, нежели выказал его господин.

– О нем позаботятся, сир.

Мы с Гийомом сдали свое оружие. Нас никто не трогал, но мы оказались в окружении жандармов. Любая надежда улизнуть испарилась, и я окончательно пришел в уныние.

Подвели оседланных коней. Белобородый рыцарь спросил у Ричарда, попытается ли он бежать.

– Непременно, – ответил король. – И почему нет? У вас нет права удерживать меня в плену!

– В таком случае мне придется связать вам запястья, сир, – с неохотой проговорил рыцарь.

– Тебе решать.

Король вытянул руки.

Рыцарь посмотрел на Леопольда, тот холодно кивнул, велев ему продолжать.

– Пусть все присутствующие будут свидетелями тому, как обращаются с человеком, с королем, принявшим крест, – заявил Ричард, когда его запястья стянули ремнями. – Я сражался в Утремере, а велевший взять меня под стражу не приложил усилий к тому, чтобы взять Иерусалим.

Леопольд побагровел еще сильнее:

– Я дважды ездил воевать в Святую землю!

– Не думаю, что второй раз стоит принимать в расчет, – отрезал Ричард. Герцог уехал вскоре после унизительной стычки с королем и пропустил главное, включая поход на юг, к Арсуфу и Яппе, а также короткую вылазку к Иерусалиму.

– Посадите его на коня!

Леопольд явно был в ярости, но не желал устраивать перепалку в присутствии нескольких сотен свидетелей.

Затем произошло затруднение. Никто не предвидел того, что король не сможет сам сесть в седло. Нам с Гийомом руки пока не связали. Я шепнул ему несколько слов, и мы шагнули вперед. Ричард с благодарностью посмотрел на меня, когда я переплел пальцы рук. Гийом обошел лошадь вокруг, на тот случай, если наш господин свалится на землю. Было не слишком-то удобно: Ричарду пришлось опереться связанными руками на шею лошади, поставить ногу на мои ладони и запрыгнуть на коня, но он справился.

– Будь это Фовель, – тихонько сказал мне король, – я бы попытал удачу, даже со связанными руками.

Я кивнул. Жеребец, захваченный у Исаака Комнина, обладал отличной выучкой и скакал быстро, как ветер.

Мы с Гийомом дали белобородому рыцарю тот же ответ, что и король, и нам тоже стянули запястья. Рыцарь, как я понял, сочувствовал нам. Он помог нам взобраться на коней и проверил, крепко ли мы устроились в седлах. Когда с этим было покончено, наших коней, у которых вместо уздечки и удил имелись недоуздки и поводки, передали на попечение верховых рыцарей.

Немногое можно сказать о нашей печальной поездке в Вену, по улицам и дорогам, усеянным желающими поглазеть на английского короля, исключая одну странность, случившуюся перед самыми городскими воротами. Чтобы не видеть досужих, а подчас и злорадных лиц зевак слева и справа, я не отрывал взгляда от Ричарда, ехавшего перед рыцарем, что вел в поводу мою лошадь. Но шагах в ста от ворот моя лошадь испугалась разревевшегося ребенка, рванулась влево, и я едва удержался в седле. Прежде чем восстановить равновесие, я посмотрел наверх, налево, направо и вниз. Среди зрительной сумятицы я различил что-то знакомое. Взгляд мой вновь обратился на толпу слева от меня.

Почти никто не смотрел в мою сторону: все разглядывали короля, как и следовало ожидать. Все, кроме человека, закутанного в плащ, с накидкой поверх головы. В глубине этого кокона я различил пару знакомых острых глаз, обрамленных столь же знакомыми волосами, длинными и черными. Рис, это был Рис! Он кивнул мне, я ответил почти неприметным движением подбородка. Больше я ни на что не решился из страха быть замеченным – да и времени не было, а оборачиваться я не стал.

Я испытал удивление, облегчение и радость. Ранее я запретил Рису следовать за мной, но совершенно забыл об этом. Теперь же не мог дождаться, когда расскажу обо всем королю.

Я понятия не имел, что предпримет Рис, но сознания, что он рядом, было довольно, чтобы спасти меня от падения в бездну отчаяния. Рис неподалеку – значит можно задуматься о побеге.

Глава 7

Замок Дюрнштейн на реке Дунай, Австрия, декабрь 1192 г.

Я привалился спиной к каменной стене и вжимался в нее до тех пор, пока холод не стал пробираться сквозь тунику. Я шагнул вперед. Глаза постепенно привыкали к темноте. Крошечное окошко пропускало много ледяного воздуха, но мало света. Оно выходило на запад, а погода с самого нашего приезда была ненастной. Мрачные тучи зачастую окутывали крепость от рассвета до заката. Я проделал дюжину шагов до дальней стены, повернулся, припал спиной к задней стене и стоял, пока не ощутил холод, потом вернулся обратно. По моим подсчетам, я сделал двести таких проходов, а по ощущениям – в пятьдесят раз больше. Я поставил себе задачу совершать подобные прогулки дважды в день. За всю жизнь мне не приходилось выполнять такой надоедливой работы столько раз. Но больше заняться было нечем, разве что валяться на соломенном тюфяке, как делал Гийом. Помимо тюфяков, обстановку составляли два неудобных стула да ведро, чтобы справлять нужду.

Гийом не возражал против того, чтобы проводить в дреме час за часом, но для меня это было верной дорогой к безумию. Его молчание еще сильнее побуждало меня предаваться размышлениям. Уголки моих губ поднялись в печальной улыбке. Теперь я думал все время, когда не спал и не расхаживал по комнате.

Было раннее утро второго дня после нашего приезда, которому предшествовала поездка за пятьдесят миль из Вены. С королем нас сразу разлучили, и мы его больше не видели. Вскоре после того как нас поместили в узилище, я услышал эхо его голоса, разносившееся по коридору, и крикнул в ответ, прежде чем караульные успели нас остановить; из этого я сделал вывод, что ему отвели соседнее помещение. Выяснилось, что одни стражи настроены дружелюбнее других и не мешают нам переговариваться. Благодаря монетке – мне удалось сохранить потайной кошель, который я носил на ремешке на шее, – караульные глохли в нужное нам время.

Обстановка у короля была не в пример роскошнее нашей: кровать, стол и стулья, очаг, даже гобелены на стенах. Но его точно так же не выпускали из комнаты, ни днем ни ночью. К нам с Гийомом посетителями приходили только слуги, приносившие пищу по утрам и вечерам. За ними надзирали молчаливые, суровые стражники. А вот Ричарда навестили Хадмар фон Кюнриг, кастелян замка Дюрнштейн и один из самых доверенных вассалов герцога, и сам Леопольд. У первого из них король выведал, что Бертольф остался в Вене и, если верить словам Хадмара, парня должны были отпустить, как только он оправится от ран.

Второе посещение вышло не таким приятным. Услышав, как Леопольд и Ричард кричат друг на друга, мы с Гийомом приложили уши к двери. Леопольд обзывал короля высокомерным искателем славы, думающим только о себе. Более того, продолжал герцог, он – бессовестный вор, не останавливающийся даже перед убийством. Это был еще один прозрачный намек на Конрада Монферратского.

Ответ короля был подобен извержению вулкана. Он клеймил Леопольда, никчемного хлыща, норовящего выехать на спине у других. Был бы он в Акре, с издевкой заметил Ричард, если бы не его, короля, камнеметные орудия? Так и сидел бы на берегу, повелевая песочным замком, поддел его король.

В последнем замечании была суровая правда – в христианском лагере нередко награждали Леопольда этим «титулом». Взбешенный герцог выскочил из комнаты Ричарда и, чертыхаясь, зашагал по коридору.

Хорошо зная нрав Ричарда, мы с Гийомом не пытались сразу переговорить с ним. После бури наступает затишье, с королем происходило то же самое. В тот день, чуть позже, на службу заступил добросердечный караульный, разрешивший нам перемолвиться парой слов. Первым молчание нарушил Ричард. Он был зол на себя: признавал, что поддался гневу и что эта вспышка не поможет ему наладить отношения с герцогом. Редкий, если не единственный случай, когда король делал подобные признания. Я надеялся, что это не означает душевного надлома, не является скорым следствием пребывания в тюрьме. По своему опыту я знал, как это бывает, так как провел неделю в заточении сразу после прибытия в замок Стригуил. Это было много лет тому назад.

Я спросил у Ричарда, известны ли ему намерения герцога Леопольда в отношении него.

– Нет, Руфус, – ответил он, и только тогда в его голосе прорезалась усталость. Но он тут же рассмеялся и заметил, что, может, и выяснил бы их, если бы не довел Леопольда до белого каления.

Больше о нашей судьбе мы не разговаривали, но было понятно: жизнь Ричарда не находится в опасности, ибо ни один человек в здравом уме не пойдет на цареубийство. Учитывая мстительность Леопольда, королю не так-то просто будет вырваться на свободу, однако, если держать монарха в заточении, это мало что даст. А получив за него выкуп, герцог сделается баснословно богатым. Король твердо стоял на том, что я и Гийом должны быть включены в сделку, и это давало надежду, особенно когда я думал о том, сколько месяцев потребуется, чтобы собрать в Англии деньги. Суровая правда заключалась в том, что нам предстояло провести в плену по меньшей мере год.

Светлым лучом во мраке был только Рис – если ему удалось добраться вслед за нами до Дюрнштейна. Было бы настоящим чудом, сумей он освободить нас из неприступной крепости, полной солдат Леопольда. И поскольку ничего иного не оставалось, я возложил все надежды на Риса, самого преданного из товарищей.

Подступило и прошло Рождество. День праздника был отмечен только пением, доносившимся из замковой часовни, да принесенным в нашу комнату вкусным ужином. Он включал, к моему удовольствию, флягу хорошего вина и блюдо с еще теплым жареным гусем. Король получил приглашение на пир к Леопольду, но отказался. Вместо этого мы провозглашали тосты за здоровье друг друга и громко судачили о том, чем займемся, когда вернемся в его королевство.

Во время этих бесед мне хотелось завести разговор про Джоанну, но я, естественно, не делал этого. Я отважился только полюбопытствовать у государя насчет королевы Беренгарии, отплывшей из Утремера вместе с Джоанной за две недели до нас. Женщины намеревались добраться до Южной Италии, а оттуда по суше отправиться в Рим. Альпийские перевалы небезопасны в конце года, а земли к западу от гор принадлежали графу Тулузскому, заклятому врагу Ричарда. Посему вероятно, сказал король, что они зазимуют в Риме и продолжат путь по весне. Дамы постараются достичь Наварры, а оттуда – Аквитании. Путешествие выглядело небезопасным: даже на море они рисковали попасть в плен, если бы поплыли вдоль берегов, на которые простиралась власть графа Тулузского.

Похоже, это мало смущало короля.

– Вероятность того, что мы оба, я и Беренгария, окажемся в плену, ничтожна, – заявил он с уверенностью, которой мне никак не удавалось проникнуться.

Когда разговор стих и пришло время ложиться спать, меня обуяла печаль. Я лежал в темноте на матрасе, слушал рокочущий храп Гийома и думал о Джоанне. Даже если их с Беренгарией пленят, то отпустят за выкуп, как и короля. Она снова станет появляться при королевском дворе – скорее всего, с Беренгарией, поскольку обе хорошо поладили. Если меня освободят вместе с королем и мы с ней встретимся, надежда на возобновление любовной связи будет призрачной, а само предприятие окажется страшно опасным. Доброе имя Джоанны нельзя подвергать риску, ведь Ричард хочет подыскать ей нового мужа, человека видного положения, способного стать его союзником. Никогда больше она не будет моей. Осознавая жестокую, мучительную действительность, я все же не мог выбросить Джоанну из головы, как ни старался.

С таким же успехом, рассуждал я, можно остаться в Дюрнштейне и сгнить тут. Это будет достойная кара за зло, причиненное Генри и тому юному воришке в Удине.

Но я не позволил себе надолго погрузиться в уныние, которое нагнал сам на себя. Мой долг – служить королю, как я делаю уже десять с лишним лет. А еще я поклялся Джоанне, что буду защищать его даже ценой собственной жизни. И пусть я бессилен что-либо сделать, долг остается долгом, и я изо всех сил постараюсь исполнить его. По крайней мере, я помогу Ричарду уже тем, что не сложу руки.

Прошло десять однообразных дней. Ночь сменялась днем, день – ночью. Мы с Гийомом хором желали королю доброго утра и улыбались, когда ответ звучал громко и весело. Затем наступал черед молитвы. Считая себя проклятым, я приступал к ней с трудом, но все равно касался коленями холодных каменных плит, вместе с Гийомом. Господь примет мои молитвы, твердил я себе, искренне сокрушаясь об убийстве мальчишки в Удине и задвигая в самые глубины души отсутствие раскаяния за смерть Генри.

Завтрак приносили примерно в одно и то же время, незадолго до того, как колокола отбивали час третий. Удивительно, как способен сжиматься окружающий человека мир: выдача хлеба и сыра становилась одним из самых ожидаемых событий дня. Мы с Гийомом предавались воспоминаниям о бытности в Утремере. Подобно всем моим друзьям и товарищам, он любил припоминать мою – едва не закончившуюся печально – встречу с воином-сарацином, когда я справлял нужду за пределами лагеря под Акрой. Я в свой черед смеялся над его испугом в тот миг, когда из сапога, который он собирался натянуть, выпал скорпион. Мы играли в кости на соломинки, вытянутые из тюфяков. Если король хотел пообщаться, мы разговаривали с ним. В остальное время я расхаживал по комнате взад-вперед, а Гийом по большей части спал.

Я всегда бдительно прислушивался к шагам в коридоре. Обычно это караульные приходили сменять товарищей, иногда заглядывали Хадмар, священник или даже Леопольд – поговорить с королем. Да простит меня Господь, я старался как мог подслушать разговор. Гийом не отставал от меня, и мы разыгрывали в кости самое удобное место – у двери. Но что-нибудь разобрать удавалось только тогда, когда Ричард выходил из себя. После ссоры с Леопольдом подобное случилось лишь однажды, в день Нового года. В тот раз тяжесть монаршего гнева обрушилась на Хадмара из-за принесенных им новостей. Пока он их не выложил, мы с Гийомом подслушивали без всякого успеха.

– Что-что сделал Генрих? – взревел Ричард. Ответ Хадмара прозвучал неразборчиво.

Мы с Гийомом озадаченно переглянулись. Леопольд в любом случае известил бы о пленении английского короля своего сюзерена. А вот поведение Генриха предугадать было сложнее.

– Негодяй! Мерзавец! Подлец! Повтори, что сказал Генрих!

Хадмар возвысил голос:

– «Мы сочли уместным известить вашу светлость, понимая, что эти новости принесут вам неизбывнейшее удовольствие».

– Да уж конечно! Филипп горы перевернет, ни перед чем не остановится, лишь бы удерживать меня в плену. Это ты понимаешь? Он все до медяка спустит, только бы добиться этого!

– Господь милосердный! – прошептал я. – Узнав, что Леопольд захватил короля, Генрих послал весточку во Францию.

Гийом скривился:

– Представляю, как Филипп прыгал от радости.

– И что ответил Леопольд, скажи, пожалуйста? – взревел король. – При всей его неприязни ко мне, он ведь не захочет, чтобы меня упрятали во французскую темницу и выбросили ключ?

– Конечно нет, сир, – с готовностью подтвердил Хадмар.

– В таком случае дал он клятву не передавать меня Генриху или нет?

На этот раз ответ кастеляна прозвучал тише.

– Нет, разумеется нет, ведь император – его сюзерен! – пророкотал Ричард. – Как я убедился, у большинства людей порядочность имеет свои пределы, и Леопольд не исключение!

Хадмар не сумел успокоить короля, и вскоре Ричард попросил его уйти.

Когда шаги кастеляна стихли, я немного выждал, давая гневу короля улечься, потом с тревогой спросил у него, все ли хорошо. Ответом был взрыв горького смеха.

– Хуже, чем могло бы быть в первый день нового года, Руфус. Филиппу Капету известно, что я здесь, и он выражает сильное желание внести за меня выкуп. Сдается, какую бы цену ни заломили Леопольд или Генрих, это не имеет значения: Филипп настолько меня ненавидит, что заплатит, сколько попросят, а то и больше.

– До этого наверняка не дойдет, сир, – сказал я, сам понимая, насколько неубедительно звучат мои слова.

– Дай бог, чтобы не дошло, – отозвался король. – Но вам хотя бы не придется разделить мою судьбу – об этом я позабочусь.

– Нет, сир! Мы останемся с вами! – вскричали мы с Гийомом в страхе.

– Не вижу смысла всем троим гнить в тюрьме.

– Мы не для того все это время были рядом, сир, чтобы нас теперь отослали! – пожаловался я. – Наше место всегда возле вас.

На некоторое время воцарилось молчание, потом Ричард рассмеялся.

– Ах, Руфус, Руфус, мой твердолобый ирландец! И ты, Гийом, упрямец из упрямцев. – Обуреваемый чувствами, он добавил: – Воистину, вы лучшие из моих людей.

Мы с Гийомом заулыбались как слабоумные.

Странная штука жизнь. Мы по-прежнему оставались пленниками. Надежды на освобождение оставались неопределенными и, возможно, даже уменьшились после новости о Филиппе, но похвала короля влила в нас новые силы, приободрила: мало что могло подействовать так же.

На следующее утро пришел Хадмар в сопровождении нескольких стражников и увел короля. Я колотил в дверь, пока не ободрал кулаки, требуя, чтобы мне разрешили к нему присоединиться, – все впустую.

– Не причиняйте ему вреда! – кричал я в замочную скважину. – Мужайтесь, сир!

Ответа не было. Я осел на пол, негодуя на свою беспомощность, сгорая от желания сделать для него хоть что-нибудь, пусть самую малость.

– Как думаешь, куда они пошли? – спросил Гийом, переживавший не меньше меня.

У меня не было мыслей на этот счет. И вдруг наступило прозрение.

– Леопольд повез его на встречу с Генрихом, – сказал я. – Есть ли лучший способ подогреть алчность императора, чем показать ему товар лицом?

Догадка оказалась верной. На следующий день двое караульных делились сплетнями близ нашей комнаты. Мы с Гийомом в достаточной мере нахватались немецкого и вдвоем уловили суть беседы, в которой часто встречались слова «König», «Löwenherz» и «Kaiser Heinric»[17]. Еще упоминалось название «Регенсбург». Гийом утверждал, что это город на севере, близ границы с владениями Генриха.

Едва закончив подслушивать разговор, я упал на колени, и молитвы мои давно не были такими горячими и искренними. Мысль о том, что Ричарда передают Генриху, а затем Филиппу, пока мы сидим в Дюрнштейне, не в силах ничего предпринять, была невыносимой.

Наступил безрадостный вечер. Разговаривали мы мало, ели еще меньше. Я без конца ходил взад-вперед, пока Гийом, к которому в этот день сон не шел, не попросил меня перестать. Тогда я, неспособный расслабиться, сел на тюфяк и погрузился в беспокойные думы. Сам того не замечая, я постукивал пяткой о плиты пола, и, наконец, взбешенный Гийом вскричал, что этот звук сводит его с ума. Я огрызнулся: мол, мне тоже противно от его пердежа, но я-то терплю. Я встал и снова принялся ходить, теперь уже не обращая внимания на него.

Спал я плохо, все никак не мог устроиться: завернусь в одеяло – жарко, скину – холодно. А когда забылся, сразу навалились тревожные сны. Я видел Ричарда, скованного, в крошечном каменном мешке без окон. Спутанная борода говорила о долгом заточении. Тюремщики менялись: то Леопольд, то Генрих, то Фиц-Алдельм и даже Саладин. Иногда узником был я, а хохочущий Фиц-Алдельм – стражем. Где-то вдалеке маячил Рис, но как бы громко я ни кричал, он не спешил на помощь. В мою темницу зашла Джоанна, но я никак не мог разобрать, что она говорит. Она ушла явно опечаленной, и, странное дело, вместе с ней была Алиенора.

Рассвет я встретил с красными глазами и в прескверном настроении. Гийом чувствовал себя не лучше, и мы в угрюмом молчании расправились с завтраком из сыра и хлеба. Впрочем, взаимное раздражение не продлилось долго. Слишком многое мы вынесли вместе, чтобы ставить под удар нашу дружбу. Гийом не обращал внимания на мою ходьбу, я же делал вид, что не замечаю его газов. Несколько дней известий не поступало. Затем вернулся Леопольд – это мы выяснили, подслушав разговор караульных, – но без Ричарда. Мой страх по поводу того, что короля выдадут Генриху, слава богу, быстро прошел. Государя поместили в другой замок, тоже принадлежавший Леопольду, только мы не знали в какой. Стражи выстреливали слова так быстро и с таким гортанным выговором, что я не смог даже понять, обсуждают ли они, почему Ричарда не доставили обратно в Дюрнштейн, или нет.

Затем пришлось бороться с отчаянием. Никогда со времени моего заточения в Стригуиле, в бытность зеленым юнцом, я не ощущал себя таким бессильным. Я заставлял себя мысленно возвращаться к счастливым дням. По большей части это было время, проведенное с Джоанной, но также ирландское детство: игры и потасовки с братьями, уроки боя на мечах, даваемые отцом. Я вспоминал, как впервые встретился с Ричардом, как он избавил меня от побоев Роберта Фиц-Алдельма и его дружков. Спустя пару лет я спас королю жизнь, сразу после того как он спас мою, когда я попал в засаду разбойников в лесу под Саутгемптоном. Хороших воспоминаний было много, и я приободрился. Я могу подпитываться ими, когда понадобится, и меня не будут держать в тюрьме вечно. Как и короля.

После всех этих волнений добрые вести пролились как бальзам на душу. Нас проведал кастелян Хадмар, что само по себе было странно. После нашего прибытия он проявлял к нам полное безразличие. Вскоре мы поняли, что движет им. Нас переводили в замок ближе к Вене, где нам предстояло воссоединиться с Ричардом. Мы с Гийомом обнялись, почти такие же радостные, как если бы нас освободили.

– Спасибо, сэр, – сказал я. – Нам хочется одного – быть там, где наш господин.

Хадмар кивнул. Невысокий, худощавый, медлительный, он производил впечатление человека порядочного.

– Я понимаю, – ответил он.

– Почему короля не вернули сюда? – отважился спросить я.

Кастелян замялся:

– Герцог счел, что это слишком рискованно.

Я бросил взгляд на Гийома.

– Из-за императора?

– Да, – признал Хадмар, снова поколебавшись.

– Выходит, встреча прошла не слишком успешно?

– Это так.

– Леопольд опасается, что Генрих может силой забрать короля отсюда?

– Увы, да.

– Такова человеческая природа, – произнес я, безмерно довольный тем, что Леопольду хватило ума не уступить Ричарда своему сюзерену. – Зачем платить за то, что можешь получить даром?

– Вот именно, – сказал Хадмар с печальной улыбкой.

– Значит, нас поместят в новую тюрьму? – спросил я. – Леопольд будет продолжать переговоры с Генрихом?

– Таков его замысел.

Я решил зайти с другой стороны.

– Чем объясняет твой господин столь неподобающее обращение с английским королем?

– Король оказался в заточении из-за оскорблений, нанесенных им в Акре. Он унизил не только герцога Леопольда, но и саму Австрию.

Хадмар был явно раздосадован тем, что ему пришлось вспомнить об этом.

– Возможно, – согласился я, стараясь не задевать его гордость. – Но Ричард принял крест и повел войско в Утремер. Он побил Саладина и завоевал для всех христиан право беспрепятственно посещать Иерусалим. Разве не возмутительно, что его пленили и собираются продать тому, кто больше заплатит?

Хадмар затрепыхался, как рыба на крючке.

Я осмелел:

– За содеянное герцог подвергается риску вечного проклятия, и должен это понимать. Когда папа Целестин узнает…

Отлучение являлось самой строгой из церковных кар, навечно обрекающей на адское пламя. При одной мысли об этом большинство людей, включая меня, охватывал ужас.

Хадмар вновь сильно смутился:

– Герцог никогда не желал нанести церкви подобное оскорбление.

– Тогда почему он удерживает в плену короля? – рявкнул я. – Ради денег! Другой причины нет!

Хадмар ничего не ответил и направился к двери.

– Ты знаешь, что я прав! – крикнул я.

– Не зли его, – вполголоса предупредил Гийом. – Иначе нас могут не отправить к королю.

– Он не осмелится удерживать нас здесь. Переместить нас велел Леопольд, – возразил я уверенно. А потом тихо добавил: – Только болван ослушается прямого приказа господина.

Так и вышло. На следующее утро нас под стражей проводили во двор, полный коней, солдат и рыцарей. Хадмар сообщил, что нас переводят ближе к Вене. Поездка предстоит долгая, предупредил кастелян.

Понимая, к чему он клонит, и движимые лишь стремлением увидеть короля, мы пообещали не делать попыток сбежать. Обрадованный Хадмар не стал приказывать, чтобы нам связали руки.

С того мгновения, когда мы миновали главные ворота, я глядел в оба. И моя предусмотрительность была вознаграждена – Рис, закутанный как прежде, стоял, прислонившись к стене пивной. Никто не обращал на нас внимания, и я подмигнул ему. На его лице появилась улыбка, затем она стала шире, когда я громко назвал место назначения, обращаясь к Гийому.

Мы были не одни.

Глава 8

По дороге из Дюрнштейна в Вену, Австрия

Устроить наш побег Рису было не по силам, зато в тот день он сумел подобраться ближе, когда мы остановились напоить лошадей у придорожной гостиницы. Валлиец следовал за нами, что было довольно просто на сравнительно многолюдной дороге, и подвел своего коня к поилке как раз тогда, когда я поил своего. К счастью, наше обещание не бежать было воспринято всерьез, поэтому ближайшие к нам солдаты располагались шагах в двадцати и больше думали о том, как набить брюхо горячими сосисками, поданными мальчиком-слугой.

– Господи, как радостно тебя видеть, – сказал я, глядя на своего оруженосца поверх шеи коня. Он похудел, зарос щетиной, но это был тот же самый Рис. – Ты как?

Он пожал плечами:

– Все в порядке.

– Где ночевал-то хоть?

Лукавая усмешка.

– В постели у какой-нибудь служанки, по большей части.

Больше расспрашивать я не стал. Главное, что его не поймали. Я с внутренней усмешкой подумал, что эти любовные интрижки, вполне вероятно, помогали ему скрываться.

– Как король? – спросил он.

Я понял, что Рис понятия не имеет о государственных делах, стоявших за этими событиями, и в нескольких словах объяснил ему. При упоминании о Генрихе и Филиппе лицо его помрачнело.

– Если бы нам только удалось вызволить короля, – сказал я, не сдерживая отчаяния.

– Я пытался пробраться в Дюрнштейн, – отозвался Рис. – Но для этого нужны крылья.

– Боюсь, в том месте, куда мы направляемся, будет так же, – заметил я. – Я бы предложил тебе попробовать залезть в постель к еще одной девчонке, из числа тамошних служанок, а дальше посмотрим. – Я отсыпал ему половину из оставшихся золотых монет. – Вдруг поможет: подмазать где надо, выудить сведения.

Рис подмигнул, а потом, заметив подходившего Хадмара, увел своего коня в сторону, не проронив больше ни слова.

Лицо Хадмара было озабоченным. Я спросил, в чем дело.

Выяснилось, что владельца гостиницы накануне посетил важный гость, ни больше ни меньше как папский нунций. Престарелый папа Целестин, третий носитель этого имени, прослышав о пленении Ричарда, стал действовать незамедлительно.

– Он отлучил герцога Леопольда, – сказал Хадмар, насупив брови.

Именно об этом я тебя предупреждал не далее как накануне, хотелось закричать мне, но нехорошо бить лежачего. Мне было выгоднее сохранять с Хадмаром хорошие отношения, а не портить их.

– Новость неприятная, хотя и вполне ожидаемая, – сказал я. – Что будет делать твой господин?

– Молиться, – ответил Хадмар без тени иронии.

Одним этим делу не поможешь, подумал я, тая надежду, что папский гнев заставит Леопольда отпустить короля на свободу.

Остаток пути я проделал рядом с Хадмаром. Нас объединяла любовь к охоте, соколиной и не только, так что предметов для разговора было множество. Я поведал ему о балобанах, за применением которых наблюдал в Утремере, и с неподдельным любопытством выслушал прочувствованный рассказ о сапсане, которого он приучал к рукавице. Где было уместно, я старался добавлять толику лести.

К концу дня от настороженности кастеляна не осталось и следа: он угостил меня вином из своей фляги и пообещал взять с собой, когда в следующий раз будет выезжать с соколом. Я не стал ловить его на слове, заметив вместо этого, что очень хочу увидеться с Ричардом, моим господином. И совершенно правдиво заявил, что в последний раз так надолго мы разлучались пять лет назад.

От природы Хадмар был человеком добрым. После нашего приезда в замок – внушительное сооружение на вершине холма, милях в двадцати от Вены, – он отправился с докладом к Леопольду, а нас с Гийомом распорядился препроводить к королю.

Когда мы вошли, Ричард стоял спиной к двери. Я улыбнулся: этим он выказывал откровенное презрение к тюремщикам. В комнате было уютно: два окна, душистое сено на полу, огонь, потрескивающий в очаге. Стены покрывали гобелены тонкой работы, а большая кровать была застлана медвежьей шкурой.

Стоявший за нами жандарм не спешил заговорить, и я воспользовался случаем.

– Сир, это мы, – сказал я.

Король развернулся, лицо его осветилось радостью.

– Руфус! Гийом! – Сделав три широких шага, он пересек комнату и обнял меня. Потом отстранился немного, не снимая руки с моих плеч, и вгляделся в мое лицо. – Как мне не хватало тебя, Фердия.

– И мне вас, сир, – ответил я хрипло.

– Я и не надеялся увидеть так скоро других моих товарищей, – сказал король, обняв Гийома.

Заметив наше недоумение, он пояснил:

– Граф Мейнард тоже был в Регенсбурге. Он привез с собой де Бетюна и остальных, кроме Риса. Вот так.

Он испытующе посмотрел на меня. Отдавая себе отчет, что стражник стоит на пороге, я подмигнул. Ричард сразу понял мой намек и едва заметно кивнул. Когда мы станем чувствовать себя свободнее, можно будет поговорить об этом.

Ричард усадил нас у огня, собственноручно разлил вино и только потом уселся сам. Он поднял тост за товарищей, павших в Утремере.

– За Филипа, – провозгласил он, перехватив мой взгляд.

Этот его оруженосец был одним из самых близких моих друзей. Король не стал возражать, когда я, вспомнив также о де Дрюне, предложил выпить за погибших в море. Мы осушили кубки и стали смотреть в пламя очага.

Потрескивали поленья. Взлетали золотистые искорки. От огня растекалось тепло, согревая окоченевшие мышцы. Я придвигал ноги к очагу, как делают собаки, пока жар не сделался нестерпимым.

– Выходит, Леопольд решил, что и вас небезопасно оставлять в Дюрнштейне. Не доверяет императору ни на грош. – Ричард фыркнул. – Я не удивлен. Встреча с Генрихом была краткой, но мне хватило времени убедиться, что им движет исключительно алчность. Леопольд тоже понял это и мечтал поскорее увезти меня из Регенсбурга.

– Сир, а почему Леопольд не хочет сам получить за вас выкуп?

Этот вопрос не давал мне покоя с того мгновения, как я услышал о предполагаемой встрече с Генрихом.

– Даже человек вроде Леопольда не решится зайти так далеко, действуя против воли своего сюзерена. Ты осмелился бы потребовать выкуп за Филиппа Капета, не посоветовавшись со мной?

Я замотал головой.

– Леопольд должен либо освободить меня, чего он делать не хочет, либо прийти к соглашению с Генрихом.

Я обдумал этот выбор, и он пришелся мне не по вкусу.

– Почему император так алчен, сир? Он разорен?

– Казна его, может, и не пуста, судить не берусь. Но ему досаждают со всех сторон. Деньги за короля, – Ричард улыбнулся, – помогут ему перекупить множество врагов.

Король стал рассуждать о том, как любит Генрих совать нос в дела своих вассалов и вообще в то, что не имеет к нему никакого отношения. Такое вмешательство, не всегда желанное, вызвало многочисленные последствия. От рейнских земель до северных и восточных границ императорских владений знать либо открыто бунтовала, либо находилась на грани мятежа.

– Выходит, сир, новость об отлучении Леопольда едва ли повлияет на Генриха?

Ричард фыркнул:

– Именно так. Прежде всего потому, что папа Целестин не в силах что-либо сделать. Понимаете, если он начнет бороться, то потеряет убитыми еще больше своих епископов. Генрих уже совершал подобное.

Он имел в виду Альберта Брабантского, кандидата на епископский престол Льежа, убитого, как говорили, по приказу Генриха.

– Конечно, на понтифика не будут воздействовать, – продолжил король. – Я уже вижу, как моя мать строчит пером по пергаменту, засыпая папу просьбами.

– А Филипп, сир? Как с ним?

– Он прислал письмо Леопольду и, думаю, Генриху тоже. Просил герцога удерживать меня до тех пор, пока они все трое, мерзавцы, не соберутся, чтобы решить мою судьбу. – Лицо короля вспыхнуло от гнева. – Но в своем письме ко мне Филипп опустился еще ниже. Все связи между нами оборваны, сообщил он. Мне следует рассматривать его послание как объявление войны. Войны? Что этот трус знает о ней? Он сбежал из Утремера, едва мы успели взять Акру. Божьи ноги, да я бы все отдал, чтобы стоять сейчас во главе войска где-нибудь в Вексене! Я бы смел все перед собой и остановился бы только у ворот Парижа!

– Филипп бы обмочился, сир, – заметил Гийом, язвительный как всегда.

– А как же! – Ричард запрокинул голову и расхохотался тем могучим смехом, что шел откуда-то из нутра, из самой глубины его сущности. – Иисус милосердный, я бы не пожалел денег, чтобы это увидеть, – сказал он, утирая слезы веселья.

Я счел, что представился удобный случай и, придвинувшись ближе, рассказал ему про Риса.

– Пройдоха следовал за вами до Дюрнштейна, а потом досюда? – прошептал Ричард. Глаза его блеснули.

Я кивнул:

– Он сделает все, что в его силах, чтобы освободить вас, сир.

– У него храброе сердце, как у его господина. – Король сжал мое плечо и тихо проговорил: – Будем надеяться, он что-нибудь придумает.

Следующие несколько дней прошли без заметных событий. Люди Генриха не объявлялись. Регулярно навещавший нас Хадмар сказал, что даже император не отважится так далеко углубиться во владения Леопольда. Кастелян вновь показал себя человеком добросердечным: согласился на просьбу Ричарда и разрешил мне и Гийому ежедневно видеться с королем. К моему удивлению, он не спросил об этом Леопольда. Спустя пару дней к Ричарду приехал герцог и застал нас в его комнате. Что сделано, то сделано, и герцог решил не выставлять себя дураком. Вместо того чтобы прогнать нас или запретить дальнейшие посещения, он сделал вид, будто сам дал разрешение. Думаю, он понял, что хорошее обращение с Ричардом выгоднее всем сторонам.

Чем бы ни руководствовался герцог, мы снова были вместе, и это приободрило всех троих. У меня имелся еще один повод для радости: Хадмар по-прежнему обещал, что я поучаствую в упражнениях с соколом. Именно о них я размышлял однажды утром, когда услышал звук поворачивающегося в замке ключа.

– Завтрак, – сказал я Гийому. – Надеюсь, к хлебу дадут мед.

Мед давали не каждый день, но здесь он был очень вкусным, такой мне редко доводилось пробовать за всю свою жизнь.

Первым вошел караульный, доброжелательный лысоватый мужчина. За ним с подносом в руках вплыла пухлая женщина с длинными и волнистыми каштановыми волосами. Я уставился на нее. Впервые в нашу комнату вошла служанка. Я узнал женщину, так как видел ее в Дюрнштейне, в замковом дворе.

– Доброе утро, сэр Руфус и сэр Гийом, – проговорила она по-французски с сильным выговором.

Мы разинули рты, она рассмеялась и поставила на дощатый стол поднос, щедро уставленный блюдами. От ладони ее левой руки вверх по предплечью шел длинный шрам.

– Тут ржаной хлеб и сыр. Хороший сыр, с местной фермы. И еще мед, – сказала она, теперь по-немецки. – И вода из источника.

– Danke, – сказал я, потом перешел на французский: – Вы знаете мой язык?

– Я учусь, – ответила она и тихонько добавила: – Благодаря вашему другу.

Я глянул на караульного, но тот, привыкнув к обычному порядку дел, стоял одной ногой в коридоре и разговаривал с товарищем, поставленным у комнаты Ричарда.

– Рису? – удивленно прошептал я.

– Да.

Она застенчиво потупилась.

У меня возликовало сердце.

– Так это же мой человек!

Улыбка.

– Он заявляет об этом при всякой возможности. Рис просил вам передать, что все хорошо и он делает то, о чем вы его просили.

Я кивнул, расшифровав скрытое послание. Женщина явно влюблена в Риса, но он пока не доверяет ей полностью.

– Как вас зовут?

– Катарина. Я одна из поварих.

– Рад нашему знакомству, госпожа, – сказал я, взяв ее ладонь и запечатлев поцелуй на тыльной ее стороне.

Девица, благослови ее Господь, вспыхнула до корней волос.

Продолжить разговор помешало возвращение стража в комнату.

– Позже принесу еще еды, – пообещала Катарина.

Мы с Гийомом вежливо поблагодарили ее, и она ушла вместе с ничего не подозревающим караульным.

Гийом вскинул бровь:

– Рис не терял времени даром, да?

– Он всегда был мастер улещивать женщин. Я вот так и не овладел этим искусством, – сказал я, в очередной раз подивившись тому, что Джоанна могла влюбиться в меня.

– И я тоже, – признался Гийом. – Похоже, Рис уже завоевал ее сердце. Думаешь, она может вызволить нас отсюда?

Горько было возвращаться так быстро к суровой действительности, и я вздохнул:

– Одного из нас – возможно. Но троих?

– Если сумеет вывести одного, пусть это будет король.

– Разумеется.

– Отсюда они с Рисом переберутся в Моравию, – сказал Гийом, и в глазах его загорелась надежда.

Было бы замечательно, думал я, отрывая кусок от еще теплой краюхи. Если Ричарду удастся бежать, не важно, сколько еще времени проведем здесь мы с Гийомом.

Катарина сдержала слово и вечером принесла нам ужин. Она взяла за правило появляться у нас хотя бы раз в день. Видимо, Рис прямо-таки околдовал ее – совсем скоро женщина завела речь о том, как помочь нам бежать. Говорить об этом было непросто – хотя стражники не прислушивались, мы не могли беседовать слишком долго, не вызвав у них подозрений. Еще мы понимали, что Катарина может свободно передавать сообщения, но устроить побег – совсем другое дело. Попытка Катарины подружиться со стражником, обожавшим ее выпечку, была расценена как намек на чувства. На следующий день девица пришла с красными пятнами на предплечьях. Охваченная гневом, она объяснила, что стражник затащил ее в погреб с провизией и попытался изнасиловать.

– Так он…

Мои кулаки сжались, я готов был броситься в коридор и расквасить рожу мерзавцу.

Лукавый смешок.

– Ха! Нет! Я с такой силой врезала паршивцу коленом, что он едва не лишился сознания. Потом хорошенько пнула его, пока он валялся на полу, и пошла прямиком к кастеляну. Больше вы этого негодяя не увидите.

– Это Рис его…

Если кто и помог ей быстро избавиться от караульного, так это валлиец, подумал я.

– Нет.

– Кто тогда? – удивленно спросил я. Начальники, как правило, не наказывали солдат за подобные, как считалось, мелкие шалости.

– Герцогу нравятся мои рождественские пироги, – пояснила она. – Если он узнает о таком обращении со мной, то не погладит по голове. Зная это, кастелян быстро принял меры. Стражника высекли и отослали на моравскую границу.

Катарина себя в обиду не даст, решил я. В этом отношении она была достойной парой Рису.

Ясно, что после этого женщина не пыталась втереться в доверие к кому-нибудь из караульных. Мы поговорили о том, не стащить ли ключи у кастеляна или даже пронести под платьем веревку и передать нам. Первое мы сочли слишком рискованным, а второе – слишком опасным. От окна до дна сухого рва нас отделяло по меньшей мере сто футов. Даже если Катарине удастся раздобыть веревку достаточной длины, спуск по отвесной стене замка выглядел почти что гибельным. К тому же Ричард боялся высоты, хотя и не желал признавать этого. Зная, что единственный неверный шаг может оказаться последним, мы с Гийомом решили не говорить об этом замысле королю, который, несмотря ни на что, мог приказать нам сделать такую попытку.

Тянулся январь. Катарина кормила нас так, словно все мы были королями, – ее обеды и ужины становились главным событием каждого дня. Только что зарезанные и сразу обжаренные в винном соусе цыплята, баранина со свежим пшеничным хлебом, лебеди в соусе чодрон[18]: перечень был бесконечным. Герцог ценит свою кухарку не за одни только пироги, частенько говорили мы с Гийомом друг другу. Снаружи тем временем шел снег. Бури осаждали замок, но нам было тепло и сухо за его толстыми стенами. Кроме того, погода, к моей досаде, была слишком плохой для соколиной охоты. Я надеялся, что после первой вылазки уговорю Хадмара взять с собой еще и короля, создав тем самым возможность для побега. Но этому замыслу не суждено было осуществиться – по крайней мере, пока.

Филипп Капет прислал письмо Генриху, сообщив, что какой бы выкуп ни назначили за Ричарда, он даст больше. Итак, француз хотел бы держать короля за решеткой до конца его дней. Леопольд сообщил об этом государю, но имел достаточно совести, чтобы смутиться. Однако, сказал нам позднее разъяренный Ричард, не настолько, чтобы положить конец переговорам с Генрихом.

– Они встречаются в Вюрцбурге в день святого Валентина, – объявил король в начале февраля. – Окончательное соглашение почти достигнуто.

– Вам известны подробности договора, сир? – спросил я.

Король мрачно тряхнул головой:

– Леопольд слишком хитер, чтобы делиться со мной подобными сведениями прежде времени.

Хотя герцог не собирался отпускать Ричарда без огромного выкупа, прежняя враждебность уступила место надменной сдержанности. Он принял к сведению сделанное с глазу на глаз признание короля насчет того, что ему стоило обращаться со знаменами Леопольда уважительно и не бросать их в ров на поругание солдатам. Налаживание отношений принесло плоды – направляясь на встречу с императором, он взял с собой не только короля, но и нас.

Присутствие Ричарда по-прежнему могло стать слишком большим соблазном для Генриха, и мы сперва заехали в замок Оксенфурт, неподалеку от Вюрцбурга. Оба они находились на изрядном расстоянии от нашей темницы – за две с лишним сотни миль. Катарина поехала с нами, так как герцог не мог обойтись без ее стряпни, Рис увязался за ней. Может, благодаря ему мы и улизнули бы от наших тюремщиков, но король желал ехать с несвязанными руками и поэтому поклялся не совершать побега. Рыцарская честь не позволяла ему нарушить слово. Пришлось довольствоваться тем, что мы время от времени видели Риса на дороге. Было приятно знать, что он где-то рядом.

Небо прояснилось, и я наслаждался солнечной, морозной погодой после долгого заключения. Относительная свобода произвела разительную перемену в короле: в первый день пути, после завтрака, он вызвал Хадмара и Леопольда на бой в снежки. Оба отказались, первый – с улыбкой, второй – с хмурым видом. Тогда он приказал взяться за дело нам с Гийомом. К моему удивлению, детская забава оказалась невероятно веселой, и я поймал себя на мысли, что напрочь позабыл о нашем положении, пусть и на короткое время. Нет нужды говорить, что король метал снежки куда лучше нас. Синяки на моем теле не сходили еще долго.

Мне очень хотелось вечно быть в таком приподнятом настроении, но судьба распорядилась иначе. О суровой правде – мы в плену – напоминали стражники, постоянно скакавшие рядом с нами, всю ночь несшие караул у наших дверей. Леопольд никогда не забывал о бдительности. Даже Хадмар, человек порядочный, никогда не решился бы пойти против своего господина и помочь нам обрести свободу. Рис следовал за нами по пятам, Катарина делала что могла, но вряд ли они сумели бы устроить побег короля. Поэтому, когда за день до встречи Леопольда с Генрихом мы прибыли в Оксенфурт, наше настроение заметно ухудшилось.

Той ночью я спал плохо. Увидев Ричарда, я понял по его осунувшемуся лицу, что с ним дело обстоит не лучше. Разговаривали мы мало – король был не в духе. Выглянув во двор, я увидел, как Леопольд отбывает в сопровождении большого отряда солдат. Мы с Гийомом весь день сидели как на иголках, дожидаясь новостей из Вюрцбурга. Я пытался молиться, но это не помогло. Потом мы сели играть в кости, и я лишился десяти серебряных пфеннигов. Гийом предложил сразиться в шахматы – Хадмар снабдил нас доской и фигурами. Я опять продул, что не улучшило моего настроения.

Тем вечером мы сидели с королем, несколько повеселев. Расположившись у огня, мы жарили каштаны, пили вино и вспоминали про битвы в Утремере. Государю особенно понравился наш с Гийомом рассказ о сумасшедшей схватке под Яппой, когда он спрыгнул в море и побрел к берегу с горсткой людей, хотя на пляже ждали тысячи сарацин. То, что он вышел из нее невредимым, не говоря уже про состоявшийся спустя несколько дней бой под городом, воистину было на грани чуда.

– Как могли мы, тринадцать человек, напасть на все войско Саладина и выжить?

Гийом недоуменно покачал головой. Я усмехнулся: меня распирала гордость при воспоминании об этом, и я восхищался Ричардом, как никогда прежде.

– Господь помогал нам, это точно, – сказал король. – Что за день! Сомневаюсь, что в нашей жизни выдастся еще один такой.

– Поэты веками будут слагать о нем легенды, сир, – сказал я, обуреваемый чувствами.

– Надеюсь, что так.

Взгляд короля, предавшегося воспоминаниям, стал печальным.

Я знал почему, хотя и не терзался, как он. Да, мы стяжали славу и разбили войско Саладина, но вернуть Иерусалим нам не удалось. И теперь, оказавшись в плену на бог весть какой срок, мы не могли надеяться, что довершим начатое. Мысль об этом тяжело давила на Ричарда. Я же, да простит меня Господь, мог думать только о Джоанне.

С крепостного двора донесся стук копыт. Мы повернули головы и с серьезным видом переглянулись.

– Вернулся Леопольд, – сказал Ричард. – Пришел ли он к соглашению с Генрихом? Известит ли он меня об этом или предпочтет держать в неведении?

Шаги, раздавшиеся на лестнице, говорили в пользу первого предположения. Я поднялся со стула, Гийом сделал то же самое.

– Оставляем вас наедине с ним, сир, – сказал я.

– Не уходите.

Это была скорее просьба, чем приказ. Я понял: король боится того, что услышит от герцога. Мы снова сели.

Леопольд вошел без стука. Плащ его был слегка припорошен снегом, щеки раскраснелись от морозного ветра. Герцог выглядел довольным, и сердце у меня екнуло.

– Король Ричард.

Герцог поклонился в знак насмешки, что редко позволял себе.

– Герцог Леопольд. – Король не поднялся с места. – Позднее время для посещения.

– Ты еще не лег, и, насколько могу судить, вы тут развлекаетесь.

– Верно. Это мои товарищи, братья по оружию.

Король подразумевал: «В отличие от тебя».

– Прости за вторжение. Уже ухожу.

Леопольд резко развернулся.

На щеке Ричарда дернулся желвак. Герцог перехитрил его, и обращаться к нему сейчас означало признать поражение.

Спасая гордость государя, я сказал:

– Не уходите, сэр. Нам хотелось бы узнать о вашей встрече с императором.

Леопольд воззрился на меня. Не знаю, помнил ли он, кто я такой, хотя мы встречались во время осады Акры. Сам герцог никак этого не показывал, и меня это устраивало. Я не желал бередить давно затаенную им обиду.

– Пожалуйста, сэр, – продолжил я, хотя на самом деле мне хотелось не просить его об одолжении, а вогнать ему зубы в глотку ударом кулака.

Губы его скривились – он не мог сдержать радости.

– Ты хотел бы услышать? – обратился Леопольд к Ричарду.

Король буркнул в знак согласия. В другой раз его плохо скрытое презрение могло бы оттолкнуть герцога – но не в этот день. Он набрал воздуха в грудь и начал. Судя по его словам, встреча прошла на удивление удачно: они с Генрихом пришли к полному согласию, такому полному, что…

– Цена? – прервал его король.

– Что? – переспросил сбитый с толку Леопольд.

– Сколько ты хочешь? – рыкнул Ричард.

Скрыв свой гнев, Леопольд осклабился:

– Сто тысяч марок. Половину – императору, половину – мне.

Сумма была огромной, невообразимой – больше, чем годовой доход со всего королевства Ричарда. Мне не удалось сдержать удивленного возгласа.

Король не позволил себе ничего подобного, сидя с каменным лицом.

– Это все? – равнодушно спросил он.

Леопольд хохотнул. Звук получился какой-то жутковатый.

– Нет. Не все.

Ричард ждал, молчаливый и неумолимый. Он не задавал вопросов, хотя, как я знал, сгорал от желания узнать остальное.

Леопольд, естественно, не сдержался и выложил все. Ко дню святого Михаила следовало выплатить пятьдесят тысяч – приданое для Алиеноры Бретонской, племянницы Ричарда, которую выдавали за сына герцога.

– Какого именно сына? – уточнил Ричард.

– Я пока не решил, – ответил Леопольд, пожав плечами.

Это был знак вопиющего неуважения. Я не мог сдерживаться, в отличие от короля – он только кивнул.

Сияя, словно меняла, подсчитывающий жирный барыш, Леопольд продолжил. Оставшиеся пятьдесят тысяч марок Ричард должен был внести до Великого поста следующего года, лета Господа нашего 1194-го. Он обязывался также предоставить Генриху сто рыцарей и сто пятьдесят полностью оснащенных боевых галер для вторжения на Сицилию. На этом унижение не закончилось: королю предстояло лично сопровождать Генриха на Сицилию, во главе еще одной сотни рыцарей, снаряженной за его счет. Далее, он освобождал Исаака Комнина и его дочь, Деву Кипра.

Это последнее условие Леопольд изложил с особым удовольствием, точно стоявшие за ним человечные побуждения оправдывали его алчность.

В знак согласия со всем этим Ричард предоставлял двадцать заложников из числа самых высокопоставленных особ.

– Когда их отпустят?

Король говорил безразлично, как если бы обсуждал погоду.

– После того, как ты выхлопочешь для меня отпущение у папы Целестина.

На шее Ричарда дрожала жилка, обозначая высшую степень гнева, но лицо оставалось непроницаемым. Я тоже был взбешен, как и Гийом. Но это была не наша битва. Если бы мы все вместе накинулись на герцога, это не принесло бы пользы королю, хотя нам жутко хотелось этого.

Леопольд ждал, явно удивленный и расстроенный тем, что король не дает ответа. Молчание затянулось. Глухо стукнуло выпавшее из очага полено. Никто не обратил на него внимания. Леопольд сдался и заговорил первым:

– Ну? Тебе нечего сказать?

– Убирайся, – сказал Ричард.

Герцог выпятил грудь, словно бойцовый петух.

– Да как ты смеешь?

– Убирайся, или, клянусь всем святым, я спущу тебя с лестницы!

Ричард поднялся со стула. В тот миг казалось, что он вдвое выше австрийца.

Леопольд стал серым, как пепел, и попятился. Губы его тряслись, он будто хотел что-то сказать, но передумал. Он ушел; дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке. Заговорил караульный. Герцог рявкнул что-то в ответ. Из коридора донеслись шаги.

Снова наступила тишина.

– Ну вот, – проговорил Ричард. – Все неизменно сводится к серебру. К большому количеству серебра. Это будет тяжким испытанием для Англии, Нормандии и Аквитании.

Мы с Гийомом пытались что-нибудь сказать, как-нибудь утешить его, но все наши слова казались бесполезными, пустыми. Ричард выслушал нас, поблагодарил, потом сказал, что ему пора спать.

Ожидая, когда стражники выведут нас, я оглянулся на государя. Тот сидел, сгорбившись, на стуле и смотрел в огонь. Весь его вид говорил о поражении.

Я ничем не мог помочь ему. Сердце мое разрывалось на части.

Глава 9

Хотя Леопольд хвастал, что достиг соглашения с Генрихом, многие мелочи еще предстояло согласовать. Еще надо было собрать заложников, которых Ричард передавал герцогу в обеспечение исполнения своих обязательств. Все это требовало немалого времени. От свободы нас отделяло еще много месяцев, но король воспрял духом, как бывало всегда. Он был не из тех, кто предается унынию, и это помогало нам с Гийомом выбраться из бездны отчаяния.

Февраль сменился мартом, приближалась Пасха. Я несколько раз ездил с Хадмаром на соколиную охоту, Ричарду это запретили. Поначалу я чувствовал себя виноватым, но король радовался за меня. Итак, я охотился с его благословения. Иногда к нам присоединялся Гийом. Эти вылазки действовали на мою истерзанную душу словно бальзам: свежий воздух, лучи солнца на моем лице, восторженное возбуждение при виде падающей на добычу птицы. В большинстве случаев мне удавалось перемолвиться парой слов с Рисом: предупрежденный Катариной о нашем выезде, он старался подойти ко мне, пока мы поили коней, под видом нищего или бродячего торговца.

Рис постоянно подбивал меня на побег. Я считал это возможным: довольствуясь моим обещанием не бежать, Хадмар не приставлял ко мне стражников для строгого надзора. Тем не менее я всегда отказывался. Я не мог бросить короля, а он, запертый в своей комнате днем и ночью, ни в коем случае не обрел бы свободу. Даже если Рис был способен помочь мне, сделать то же самое для Ричарда он не мог. Мы оказались в порочном круге. Наблюдать и ждать, снова и снова советовал я Рису. Бог даст, мы улучим минуту. Раздосадованный валлиец пожимал плечами и хмурился, когда я говорил, что задержка позволяет ему провести больше времени в постели Катарины.

В сравнении с тем, сколько дней нам приходилось сидеть в своей комнате, выезды на охоту казались недолгими и редкими. Мы коротали часы за игрой в кости или шахматы, а зачастую просто молчали. У нас было много времени для раздумий, для погружения в себя. Я как можно чаще старался быть с Джоанной. В своем воображении я смеялся над ее острыми словечками, обнимал ее и целовал. И не только. Однако не все мои мысли были о любви и наслаждении. Я мечтал найти доказательства измены Фиц-Алдельма и изобличить его перед королем. Меня радовала картина его казни. Еще я возвращался в ирландский Кайрлинн, в отчий дом, где был хозяином.

В мечтах я говорил себе, что однажды вернусь туда. Я давно и постоянно стремился к этому. Правда, мне не хотелось признавать, что моя тяга к родным местам понемногу слабела. Четырнадцать лет минуло с тех пор, как меня увезли из Кайрлинна. Вся моя семья давно погибла, а земли перешли к какому-то англичанину. Я даже забыл, когда в последний раз говорил по-ирландски.

Я не был англичанином или валлийцем, не происходил из Нормандии, Аквитании, Бретани или других континентальных владений Ричарда. Я был ирландцем и твердо это сознавал, вот только перестал как следует понимать, что это означает. Иногда в голову закрадывалась еще более ужасная догадка: вернувшись в Ирландию, я окажусь чужаком на собственной земле.

Неприятная мысль – я старался гнать ее всякий раз, когда она приходила. Я пленник, говорил я себе, надежды обрести свободу в ближайшем будущем нет. И даже если меня освободят, долг привязывает меня к королю, который как никогда прежде будет нуждаться во мне, чтобы восстановить порядок в своем государстве. До нас дошли слухи о том, что Филипп собрал войско и движется к Вексену – области, давно оспариваемой двумя королевствами.

Ближе к концу марта приехали два облаченных в белые рясы монаха-цистерцианца – повидаться с королем. Джон, аббат Боксли, был коротышкой с глазами навыкате, из-за чего выглядел необычно, даже забавно. Стефан, аббат Робертсбриджа, высокий и серьезный, вещал так медленно и громогласно, что ему впору было оглашать приговоры в суде.

Леопольд лично проводил аббатов к Ричарду. Он долго мялся на пороге, но не понимал французской речи и наконец удалился, раздосадованный. Мы с Гийомом тоже хотели уйти, но король желал, чтобы мы знали о происходящем, так что мы сели на стулья у бокового стола, а Ричард и гости уютно расположились у огня.

– Добро пожаловать, любезные аббаты, – сказал Ричард. – Уже месяца три, а то и больше, до меня не доходят вести из Англии.

Клирики склонили головы.

– Поэтому мы и приехали сюда, сир, сразу после того, как в Оксфорде состоялся большой совет королевства, – сказал Джон.

– Созванный архиепископом Вальтером де Кутансом, – подхватил Стефан.

Я навострил уши. Вальтер исповедал меня на Сицилии, отпустил грех убийства Генри, но я так и не раскаялся в полной мере. В глубине души я так и не раскаялся. Глядя на короля, чье лицо светилось, ибо приезд аббатов вдохнул в него новые силы, я понимал, что пойду на все, лишь бы оправдать его доверие. Даже на убийство.

– Что там затевает Джонни? – спросил Ричард. Аббаты растерянно переглянулись, и он рассмеялся. – Младший братец мало чем может меня удивить, отцы настоятели.

– Вскоре после того как весть о вашем пленении достигла Англии, сир, он отплыл в Нормандию, – сказал Джон.

Два аббата выкладывали новость за новостью. Попытавшись заставить нормандских вельмож присягнуть ему на верность – безуспешно, – Джон, брат Ричарда, отправился в Париж, где встретился с Филиппом Капетом.

Я с ненавистью подумал о Фиц-Алдельме, гадая, в какой мере он стоит за этими происками.

– О чем они договорились, неясно, – отчеканил Стефан размеренно и громко. – Но мне стало кое-что известно от человека, близкого к французскому королю.

Это наверняка какой-нибудь писец, подумал я, монах, поставивший верность матери-церкви выше присяги, данной Филиппу.

– Дай-ка угадаю, – сказал Ричард. – Джон принес Филиппу оммаж за все мои континентальные владения.

– А также за Англию и Уэльс, сир, – виновато добавил Джон.

Несмотря на недавнее заявление, король выглядел удивленным и, хотя он пытался это скрыть, расстроенным.

– Он согласился развестись с супругой и жениться на сестре Филиппа Алисе, сир. Замок Жизор и весь Вексен отходят к французской короне.

Король тряхнул головой, теперь уже весело.

– Джонни, Джонни, тебе бы немного веры в себя, – сказал он. – Филипп в знак преданности потребовал бы куда меньше.

Я был удивлен таким отношением, давно подметив, что Ричард склонен прощать братцу его проделки. Эту черту он унаследовал от отца, и я не понимал, как такое возможно. Если бы кто-либо из моих братьев повел себя, как Джон, нашему родству тут же пришел бы конец. Убивать бы я его не стал, но простить не смог бы. Никак и никогда. Есть поступки, которые нельзя совершать, и слова, которые нельзя произносить. Они оставляют слишком глубокие, незаживающие раны.

– Граф Джон вернулся в Англию, сир, – продолжил Стефан еще более торжественно, нежели прежде. – Боюсь, он вознамерится и дальше присваивать себе принадлежащую вам власть.

Король фыркнул:

– Я не слишком опасаюсь на этот счет. Мой брат Джон будет неспособен захватить власть в стране, если ему окажут хотя бы малейшее сопротивление. Он подожмет хвост, вот увидите.

Аббаты несколько смутились. Выразив готовность простить Джона, король отзывался теперь о нем с язвительным пренебрежением, хотя и заслуженным.

Я понимал Ричарда. Мне легко было говорить о полном разрыве с Джоном. Ведь я не был королем, а Джон – моим единственным взрослым родственником. Казни́ его, и единственным наследником трона останется сын Джефри, покойного брата Ричарда. Артур, которому не исполнилось и пяти лет, мог противиться угрозам и посулам Филиппа Капета еще меньше, чем Джон. А потому решение Ричарда, пусть и неприятное, выглядело разумным.

Разговор о делах королевства продолжился. Аббаты передали Ричарду письма от его матери, архиепископа Вальтера де Кутанса и других высокопоставленных особ. Король полностью погрузился в чтение и не заметил, как мы с Гийомом вышли.

Вскоре после этого Катарина принесла нам еду.

– У меня новости, – сказала она по-французски, поставив поднос с хлебом, сыром и беконом. – Короля переводят в Шпейер.

Я недоуменно посмотрел на нее, и она улыбнулась.

– Вам, конечно, это неизвестно. В Шпейере располагается императорский двор.

– Выходит, там его передадут Генриху? – спросил я.

Женщина кивнула.

– Генрих хочет похвастать им перед своими вельможами, – произнес я с отвращением. – Точно он какой-нибудь зверь в клетке. – Я заметил тень на лице Катарины и спросил строго: – В чем дело?

– Я не уверена, – прошептала она, – но вроде как упоминалось про суд.

– Суд?

Мы с Гийомом печально переглянулись.

– Кастелян говорил об этом писцу не далее как час тому назад, – сказала Катарина.

Вошел стражник, помешав ей поделиться остальными сведениями.

Наш обед прошел безрадостно. Сложно придумать что-нибудь более неприятное, чем необходимость отвечать на ложные обвинения перед своими многочисленными врагами. К тому же приговор был заранее известен, нам предстояло и дальше томиться в заключении. Я бы предпочел вместо этого ринуться на вражеский строй. Решить дело железом и кровью.

Но такой выбор королю предлагать не собирались.

До Шпейера мы добрались в Вербное воскресенье: король, я и Гийом в сопровождении Леопольда, Хадмара, множества рыцарей и жандармов. Катарина ехала в одном из обозных фургонов; Рис, как я знал, следовал за нами по пятам. Я уже начал привыкать к нашим переездам из тюрьмы в тюрьму, но этот был особенным. Нас не стали размещать в городе и сразу повезли в большой замок. Мы проехали по крепостному двору, привлекая к себе всеобщее внимание. Навстречу выбежал майордом, стараясь принять одновременно торжественный и осуждающий вид.

Леопольд сообщил, что Генрих ждет и короля ведут к нему.

– Мне позволят хотя бы привести себя в порядок после путешествия? – спросил Ричард.

– Нет.

Леопольд сиял, как только что отчеканенная монета.

Я вскинулся, но король не стал возражать и соскользнул с седла, потом слегка наклонил голову, подзывая нас с Гийомом. Мы спешились и подошли к нему.

– Только ты, – сказал Леопольд королю.

– Нет, – отрезал Ричард, и на этот раз в голосе его звучали громовые раскаты. – Ты на каждом шагу выказывал мне неуважение, герцог Леопольд, но я не появлюсь перед императором без самых преданных моих соратников и этих добрых аббатов, прибывших из Англии поддержать меня.

С этими словами он указал на цистерцианцев.

Ричард и Леопольд глядели друг на друга с открытой неприязнью, ни один не желал уступать.

Майордом кашлянул.

– Император ждет.

– Я могу стоять тут целый день, – сказал Ричард, сняв перчатки и потянувшись за подвешенным к седлу мехом с вином. Покрытый пылью, с усталым лицом, он все равно излучал мощь. Взгляд Леопольда переместился на Хадмара и стражей.

Ну, делай свое злое дело, подумал я.

Герцог издал возглас досады.

– Ладно. Бери с собой своих любимчиков!

Нас сразу препроводили в большой зал, пустой, если не считать слуг у входа. Они круглыми глазами смотрели, как майордом вводит нас в просторное помещение. Последние лучи вечернего солнца проникали через застекленные окна, освещая помост в дальнем конце. На помосте стоял деревянный трон, где восседал Генрих, император Священной Римской империи.

Наружность его не впечатляла: щуплый, скуластый мужчина с бледным лицом. Подбитая мехом мантия и перстни на пальцах не придавали ему величественного вида, – напротив, император походил на разодетое в пух и прах чучело. Зато его глаза мгновенно притягивали к себе внимание. Светло-голубые, немигающие, они говорили об уме и злобной целеустремленности.

Этого человека не стоит недооценивать, сказал себе я. Доверять ему следует не больше, чем змее, на которую только что наступили.

– Король Ричард, – произнес он по-французски.

– Император, – отозвался Ричард ровным голосом.

– Людям полагается преклонять колено в моем присутствии.

– Людям. Но я король.

Ричард стоял, выпрямившись во весь свой исполинский рост. Как гордился я им в это мгновение!

Генрих облизал губы:

– Я могу заставить тебя опуститься на пол.

– Ты?

Одно слово, произнесенное с легким нажимом, и бездна презрения в нем.

– Стоит мне отдать приказ, и мои стражи заставят тебя проявить надлежащее уважение.

– Думается, у моих людей найдется, что сказать на этот счет, – заявил Ричард, глянув на меня и Гийома.

Клянусь, я подрос дюйма на два.

– В кровопролитии нет нужды, – вставил Леопольд с сальной улыбочкой. – Мы все тут друзья.

Ричард посмотрел на Генриха, как бы говоря: «Твой ход».

Генрих раздраженно махнул рукой:

– Не будем тратить время. Полагаю, тебе известны подробности соглашения, к которому пришли мы с герцогом?

– Да, Леопольд мне рассказал. Эти требования возмутительны и безнравственны. Их постеснялся бы выставить даже самый бессовестный ростовщик.

Леопольд побагровел, но Генрих не заглотил наживку.

– Мы считаем цену справедливой, – заявил он. – Что скажешь насчет условий?

Засунь их туда, куда солнце никогда не заглядывает, хотелось крикнуть мне.

– Я полностью отвергаю их, – ответил Ричард громко и четко.

Щека Генриха нервно задергалась.

– Ты в моей власти. Тебе придется платить. Ты обязан согласиться.

– Да я лучше умру, чем отдам тебе хоть одну марку. А насчет того, чтобы сопровождать тебя на Сицилию… Тьфу!

Они посмотрели друг на друга, напрочь забыв о любезностях.

Генриху первому это надоело. Щелкнув пальцами, он подозвал майордома.

– Отведи короля в его покои. Ему следует хорошенько отдохнуть перед завтрашним заседанием суда.

При последних словах он не смог сдержать злорадства.

Но благодаря Катарине это не стало для нас новостью. Я уже сообщил обо всем Ричарду.

– Жду не дождусь, – заявил король. – Все при твоем дворе узнают, как было на самом деле.

Торжество во взгляде Генриха исчезло на миг, не более. Он мотнул головой, и нас обступили стражи по бокам – очевидный знак устрашения.

Ричард и бровью не повел. Он вышел из помещения уверенным шагом, как если бы покидал собственный зал в Шиноне.

Я последовал за ним, вообразив на миг, что мы свободны.

Оказавшись в королевских покоях, хорошо обставленной палате рядом с большим залом, мы были приятно удивлены. Нас встретил епископ Солсберийский Губерт Уолтер, один из самых доверенных людей Ричарда. Прелат следовал с нами до Корфу. Оттуда мы поплыли по Адриатике, он же направился в Рим на встречу с папой, как и Беренгария, жена короля.

– Сир.

Полное лицо епископа лучилось радостью. Он сделал шаг навстречу королю и низко поклонился.

– Какой счастливый день! – воскликнул Ричард, улыбаясь во весь рот. – Ты виделся с Беренгарией и моей сестрой?

– Виделся, сир.

Губерт достал из кошеля связку писем.

У меня подпрыгнуло сердце. А еще я испытал приступ ревности к епископу, недавно встречавшемуся с Джоанной. Я сгорал от желания спросить, как она, но не мог сказать ничего. Наша незаконная связь должна была оставаться тайной. Приходилось довольствоваться тем, что я уловил из разговора. Беренгария и Джоанна поступили так, как предполагал король, и перезимовали в Риме. Их сопровождал Андре де Шовиньи, кузен Ричарда, его – и мой – близкий друг.

– Андре благополучно доставит их в Пуату, – сказал король.

Я понимал, что в душе он не так уверен в этом. Прежде чем добраться до Аквитании, Беренгарии и Джоанне предстояло пересечь графство Тулузское.

Мысль о том, что Джоанна может угодить в плен, грозила повергнуть меня в бездну отчаяния. Я изо всех сил старался не думать о ней и сосредоточиться на короле. Однако Ричард во мне не нуждался. Он уже закончил расспрашивать про Беренгарию и увлеченно беседовал с Губертом и двумя цистерцианцами о том, как вести себя на суде.

Забытый, переживающий за Джоанну, я удалился в нашу комнату, сел за кости и стал проигрывать Гийому партию за партией. Вечер выдался не лучше дня из-за вестей, принесенных Катариной. Женщина каким-то чудом устроила так, что ей доверили подать нам ужин. Рис пока не приехал, сообщила она, и на ее миловидном лице от тревоги прорезались морщинки.

– Видно, его лошадь захромала, – заявил я. – Рис будет здесь поутру.

Той ночью я ни на миг не сомкнул глаз.

Глава 10

Рис приехал на следующий день рано утром, целый и невредимый, что приободрило меня. Тем не менее, когда мы с Гийомом сопровождали Ричарда к императорскому двору, я брел раздраженный, с красными от недосыпания глазами. Суд должен был состояться в том же зале, где накануне мы встречались с Генрихом. Выйдя из наших комнат, мы последовали за стражниками через внутренний двор. Над головой раскинулось голубое небо. Оставалось два часа до полудня, погода стояла прекрасная, хоть и морозная.

– Отличный день, чтобы охотиться, а не чтобы торчать в суде, – сухо заметил король. Потом указал на свою перепачканную после дороги одежду. – Не в этом положено представать перед великими и знатными. – Перехватив мой взгляд, он хмыкнул. – Думаешь, я намеренно?

– Да, сир, но у вас есть веская причина.

Он снова хмыкнул.

Король отказался от услуг цирюльника и от горячей воды для купания, не воспользовался принесенными в опочивальню богатыми одеждами. Как я догадывался, он желал изумить собравшихся в зале и показать им, как скверно с ним обращались.

– Мы бы последовали вашему примеру, сир, если бы знали, – сказал я, чувствуя себя неуютно в чистых тунике и шоссах, которые доставили нам в комнату. Гийом пробормотал что-то в знак согласия. Я добавил: – Нам не с руки выглядеть одетыми лучше вас, сир.

Король хлопнул меня по плечу:

– Они будут смотреть не на вас двоих.

Я кивнул, с облегчением поняв, что он прав. К тому же, подумалось мне, потрепанный вид никак не умаляет его царственного величия. Напротив, подчеркивает его.

– Вы готовы, сир? – спросил я.

– Готов. – Он шагал уверенно, в глазах плясали огоньки. – Мне ужасно хочется объяснить свое положение и показать, как чудовищно несправедливо со мной обошлись. Если в зале будет хоть кто-то, не лишенный совести, он не сможет отрицать, что правда на моей стороне.

Сердце мое встрепенулось при этих словах. Я постарался загнать свои сомнения поглубже, точно они могли помешать королю обрести свободу.

Большой зал был полон настолько, что едва не лопался. Казалось, все рыцари и прелаты в пределах сотен миль собрались, чтобы поглазеть на короля Англии. Они толпились вдоль узкого прохода, оставленного свободным по всей длине помещения, пялились и переговаривались между собой. Несмотря на это многолюдство, приехали не все: в ответ на прямой вопрос Хадмар вынужден был признать, что вельмож, находившихся в открытом противостоянии с Генрихом, не пригласили. Прискорбно, но неудивительно.

Ричард стремительно шел по залу, не обращая внимания на зевак, глаза его были устремлены на помост, где нас ожидал Генрих. Я же скользил взглядом по толпе, стараясь уловить ее настроение. На всех лицах было написано огромное любопытство, постоянно слышались возгласы «König» и «Löwenherz». Не ощущалось недостатка и во враждебности, в особенности со стороны щеголевато одетого мужчины с остроконечной бородкой. Он смотрел на Ричарда с такой убийственной ненавистью, что я задался вопросом: не Бонифаций ли это, брат Конрада Монферратского? Недружелюбным был также взгляд епископа Бове, близкого соратника короля Филиппа Французского. Его присутствия здесь я не ожидал. Рядом с прелатом стоял Дрого де Мерло, здоровенный, как буйвол, дворянин, которого я впервые увидел вместе с епископом на Кипре. Теперь казалось, что с тех пор прошла вечность. При виде меня и Гийома француз осклабился, я притворился, будто не заметил этого.

– Видел их? – шепнул я.

– Угу. Наверное, из французского посольства, – вполголоса ответил Гийом.

По пути к помосту я тихонько рассказал Ричарду о том, кого встретил. Он благодарно кивнул и одними губами произнес: «Кто предупрежден – тот вооружен».

Генрих явно удивился, что Ричард появился в грязной одежде, нечесаным. В его холодных голубых глазах мелькнула тень уважения. Он был не дурак и понимал, почему король отказался переодеваться и мыться. Леопольд, сидевший рядом с ним, ухмыльнулся. Высшие чиновники императора, прибывшие во множестве, просто смотрели.

Из многословной вступительной речи, сказанной по-немецки, я понял очень мало. Затем последовало длинное объявление на латыни, которой я совсем не знал. Не в первый раз я пожалел, что упрямо избегал общества старого монаха, отвечавшего за мое образование в детстве. Гийом был более прилежен на уроках и мог послужить для меня переводчиком.

Король латынью владел и внимательно выслушивал обвинения.

Его обвиняют, сообщил мне Гийом шепотом, в предательстве Святой земли посредством заключения мира с Саладином, в убийстве Конрада Монферратского, разграблении Кипра, заточении Исаака Комнина и похищении его дочери, а также в поддержке незаконных притязаний Танкреда на сицилийский трон. Напоследок – несомненно, то был хорошо продуманный шаг – выдвинули обвинение в тяжких оскорблениях, нанесенных герцогу Леопольду под Акрой. Оскорблениях, задевающих также и Генриха.

Когда чиновник закончил, повисла напряженная тишина. Взгляд Генриха уперся в Ричарда, но император ничего не сказал.

Во рту у меня пересохло – это напоминало партию в шахматы, где ни один игрок не спешит начинать, пока его не вынудят.

Молчание затянулось. Было даже слышно, как сержант выкрикивает приказы во внутреннем дворе.

– Итак, мой господин король, – произнес Генрих на французском. – Что скажете на эти обвинения?

– А по-латыни ты не говоришь? – отозвался Ричард, быстрый как молния.

На бледных щеках Генриха проступил легкий румянец.

– Я думал, ты предпочтешь французский.

– В столь серьезных обстоятельствах я предпочитаю язык матери-церкви, – заявил Ричард и продолжил на латыни. В конце прозвучал вопрос.

– Король хочет знать, все ли обвинения оглашены, – с усмешкой прошептал Гийом. – Спрашивает, нет ли еще каких-нибудь.

Ноздри Генриха раздулись от злобы, но он спокойно ответил:

– Других обвинений нет.

Ричард слегка склонил подбородок в знак благодарности, затем повернулся к собравшимся. Он стоял, высокий, широкоплечий, с пронзительным взглядом, заставлявшим поеживаться тех, кто находился вблизи. Несмотря на дорожную одежду, он выглядел царственно как никогда.

Тишина сгустилась настолько, что можно было бы услышать, как иголка падает на каменный пол. Мое сердце еще ни разу не колотилось так сильно, даже во время битвы. Господи, взмолился я, помоги королю убедить их всех.

Ричард заговорил. Речь его звучала чинно и размеренно, благодаря чему Гийом успевал переводить. С самого его рождения выше него стоит один только Господь всемогущий. Он ни перед кем не обязан держать ответ, кроме Бога. Обратившись к Генриху, государь заявил, что император и его суд не имеют никакого права судить его, тем более – выносить ему приговор.

При этих словах румянец на щеках Генриха стал ярче, но император молчал.

Ричард снова обратился к залу. Поскольку ему нет нужды стыдиться содеянного, заявил король, он готов дать отчет своим поступкам не только перед имперским судом, но и перед всем миром. И начнет с нелепого утверждения о том, будто он предал Святую землю. Достаточно посмотреть на его битвы, а лучше сказать, победы над Саладином, дабы понять, что это полная неправда. В борьбе против сарацин он достиг большего, чем кто-либо другой за много десятилетий. Если кому и предъявлять вышесказанное обвинение, добавил король, так это тем, кто покинул поле боя после осады Акры: людям вроде Филиппа Капета и герцога Леопольда.

По лицу Леопольда заходили желваки, он стиснул лежащие на коленях кулаки, но сдержался и ничего не сказал. Генрих наблюдал за ним.

После Акры ему пришлось продолжать войну почти в одиночку, говорил Ричард. От оставшихся французов, возглавляемых герцогом Бургундским, которому помогал епископ Бове, толку было мало. Когда заговорили об осаде Иерусалима, они одни настаивали на ней, вопреки разумным советам местной знати и военных орденов. Он вовсе не предал Святую землю, заявил король, напротив: остался в Утремере, даже когда его собственному королевству стала угрожать опасность, как изнутри, так и извне. Благодаря ему с Саладином заключили перемирие, давшее христианам право посещать Священный город в течение трех лет. Филипп и Леопольд, в свою очередь, поспешили домой.

Брошенное им обвинение повисло в воздухе. Епископ Бове хмурился, Леопольд ерзал в кресле, явно порываясь дать отпор. Генрих сидел, тихий и терпеливый, как паук, караулящий муху.

Да, он встречался с Саладином, признал Ричард, но любой полководец может встретиться со своим врагом. Он нашел в вожде турок человека чести и обменялся с ним дарами, как делают и франки, воюя друг с другом. Однако единственным договором между ними стало выстраданное соглашение о границах Утремера и о праве христиан посещать Иерусалим.

– Прежде чем уехать, я сказал, что вернусь и закончу начатое, – произнес король с чувством. – Ибо, даст бог, я возвращусь в Утремер!

Слушателям это понравилось. Я видел, как одобрительно склонялись головы. Мне показалось, что на лице Генриха отразилась некоторая неуверенность. Вряд ли ему удалось бы обосновать пленение человека, не только принявшего крест и храбро сражавшегося в Святой земле, но и намеренного вернуться туда при первой возможности.

– А как с Конрадом Монферратским, сир?

Этот вопрос задал тот самый щеголеватый вельможа, которого я заприметил. Говорил он по-французски с итальянским акцентом. – Что вы скажете насчет его убийства?

Прерывать ход судебного слушания подобным образом было весьма невежливо, особенно когда говорит король, но Ричард не выказал гнева. Он перенес все свое внимание на Бонифация – ибо говоривший был братом Конрада, – заставив вельможу переминаться.

– Я не приложил руку к этому убийству, Господь свидетель.

– А вот епископ Бове утверждает иначе!

Бонифаций бросил взгляд на прелата, и тот кивнул.

Ричард презрительно хохотнул:

– Этот человек рядом не стоял с правдой или честью! Именно он устроил незаконный брак твоего брата с Изабеллой Иерусалимской – женщиной, уже имевшей мужа!

Все воззрились на епископа Бове. Тот ощетинился и что-то забормотал.

Мне вспомнился бедный Онфруа де Торон, с которым обошлись подло и бессовестно, ведь будущее Иерусалимского королевства, которому союз Конрада и Изабеллы сулил усиление, значило больше, чем счастье отдельного человека. У нас с Джоанной случилось нечто похожее, с горечью подумал я.

– Я не слишком ладил с твоим братом, – обратился Ричард к Бонифацию; в голосе его звучала искренность. – Ги де Лузиньян был моим вассалом, и я отстаивал его притязания на трон с самого прибытия в Утремер. Но я всегда замечаю правду, когда она у меня перед глазами. Мне стало очевидно, что Конрад более достоин престола: сильный вождь, пользующийся поддержкой пуленов. – (Пуленами назывались франки, жившие в Утремере.) – Получи власть, Конрад мог рассчитывать на меня. Его убийство стало несчастьем и ослабило нас во время борьбы с Саладином. Зачем мне было действовать подобным образом, пренебрегая всем, к чему я стремился в Святой земле? – Ричард выпятил подбородок. – К тому же любой скажет тебе, что я предпочитаю сходиться с врагами лицом к лицу. И не плачу́ другим, чтобы они ткнули их кинжалом на улице.

Взгляды Ричарда и Бонифация скрестились. Итальянец кивнул, но сдаваться не спешил.

– Почему ассасины убили его?

– У них имелась веская причина. За год до своей гибели Конрад захватил в Тире корабль, изъял груз, принадлежавший ассасинам, и утопил их людей, что были на борту. В Утремере это хорошо известно, и здесь, в зале, найдутся люди, способные подтвердить мои слова. – Король снова устремил на Бонифация взгляд, прямой и твердый. – Я не имею никакого отношения к смерти твоего брата. Клянусь в этом спасением моей бессмертной души.

У меня пересохло во рту. Если Бонифаций назовет Ричарда лжецом, благосклонность собравшихся к Ричарду, становившуюся все более ощутимой, почти невозможно будет вернуть.

– Я верю тебе, – сказал Бонифаций. Голос его звучал хрипло.

Послышались возгласы. Даже лицо Генриха, казалось, несколько оттаяло.

С этой минуты Ричард завладел залом. Он расхаживал взад и вперед, говоря с такой страстью и уверенностью, будто позабыл, где он находится и насколько унизительно его положение. Он мог бы обращаться так к своим подданным с трона в Линкольне или в Кане.

Тщетно Леопольд и епископ Бове скрежетали зубами, пока король в пух и прах разносил выдвинутые против него обвинения относительно Исаака Комнина и Танкреда. Наконец он перешел к жалобам герцога Леопольда.

– Я прежде всего человек чести, – заявил Ричард и обвел взглядом комнату. – Надеюсь, это стало понятно.

Послышались громкие одобрительные возгласы. Многие захлопали.

– Способен ли сказать это о себе герцог Леопольд? – Король посмотрел на австрийца. Ошарашенный, тот заявил, что он, разумеется, тоже человек чести. – Тогда почему он не отомстил за нанесенное ему оскорбление прямо на месте? Такой поступок был бы достоин доблестного воина. Вместо этого он побежал домой, как побитый мальчишка, затаив в душе обиду.

Взгляд Леопольда мог бы убить Ричарда на месте, но никто не обращал на него внимания. Все слушали короля, снова заговорившего о намерении вернуться в Утремер. Он говорил, что не успокоится, пока Саладин не будет разбит раз и навсегда, а Иерусалим не возвратится в руки христиан. Таково, произнес Ричард голосом, дрожавшим от чувств, его сокровенное желание.

Опять повисла тишина.

Взгляд короля бродил по залу. «Будьте же мне судьями», – как бы говорил он.

И вновь раздались одобрительные крики и хлопки в ладоши. Знать и епископы обступили Ричарда, благодаря его.

Сдержанность Генриха как рукой сняло. Он присоединился к остальным, его бледные щеки раскраснелись, на глазах выступили слезы. При виде императора люди, окружившие Ричарда, уважительно расступились. Генрих обнял Ричарда за плечи и дал ему поцелуй мира. Он пообещал заключить с Ричардом договор о дружбе и, насколько это в его силах, устроить примирение короля с Филиппом Капетом.

Рукоплескания сделались еще громче. Люди не стесняясь плакали и возносили хвалу Богу.

Я тоже был тронут – не расчувствоваться мог только человек, не имеющий сердца. Но, наблюдая искоса за Генрихом, я пришел к выводу, что все его поведение есть ответ на настроения собравшихся в зале.

Его слова ничего не стоят, если он не готов освободить Ричарда.

И я скорее улечу на волю со стены замка Шпейер, подумалось мне, чем увижу, как Генрих отпустит короля, не получив богатого выкупа.

Глава 11

В течение святой недели повсюду царили дружба и свет. Генрих обращался с Ричардом как с дорогим гостем. Они вместе ходили в церковь, как братья во Христе, наблюдали за ритуалами, совершавшимися день за днем вплоть до завершающего торжества Воскресения Господня. В густой толпе перед собором мне удалось перемолвиться парой слов с Рисом, благополучно прибывшим на следующий день после нас.

Поздно вечером в день Святой Пасхи король пригласил меня в свои покои – установившийся повсюду дух дружелюбия позволял нам теперь свободно ходить друг к другу. Слыша, как он наигрывает на лютне, я остановился перед дверью. Я знал, что Ричард пишет стихи и кладет их на музыку, но еще ни разу толком не слушал их.

Из узников расскажет все как есть

Один лишь тот, кто страждет без вины,

И в утешение он сложит, может, песнь:

Друзей не счесть, да их дары скудны.

Что, если, ожидая выкуп тот,

Я тут промаюсь лишний год?

Слова были пронзительными, напев – хорошим, но, вместо того чтобы продолжать, король брякнул по струнам. Видимо, ему надоела песня, а скорее всего, положение, в котором он оказался.

Не желая застигнуть его врасплох, я отступил тихонько по коридору, а потом двинулся вперед снова, производя как можно больше шума. Едва переступив порог, я понял, что король получил плохие новости. Лютню он уже отложил.

– Фердия.

Он выглядел серьезным и мрачным, пожалуй, даже слегка подавленным.

– Сир?

Ближайший часовой стоял в конце коридора, но я все равно прикрыл дверь.

– Генрих ведет игру.

– Я не удивлен, сир.

– Я тоже. – Губы его плотно сжались. – Да, он дал мне поцелуй мира, но по-прежнему хочет свои сто тысяч марок и две сотни рыцарей для похода на Сицилию. Более того, завтра меня под сильной охраной переместят в замок Трифельс, где хранится императорская казна. По слухам, это мрачная твердыня в горах к западу отсюда.

Требования императора были мне знакомы, но, узнав о переводе короля в другую тюрьму, я внутренне содрогнулся. После Дюрнштейна и Оксенфурта жизнь в Шпейере казалась почти роскошной.

– Мы с Гийомом будем подле вас, сир, – сказал я, напустив на лицо бодрое выражение, – и Рис последует за нами.

– Мне хватит одного Гийома.

Я непонимающе уставился на него.

– Епископ Губерт и два аббата-цистерцианца возвращаются в Англию. Я хочу, чтобы ты поехал с ними.

У меня ноги подкосились так, что, прикоснись ко мне даже перышком, я мог упасть.

– Сир?

– Пора тебе бежать, Фердия. Если сможешь.

Нет, думал я, охваченный ужасом. Не отсылай меня прочь.

– Катарина, так ведь ее зовут? Она тебе поможет?

– Да, сир, если я попрошу. Но почему? Я желаю лишь одного: оставаться рядом с вами, как это было всегда.

Теплая улыбка.

– Если бы каждый мой подданный был таким твердым и преданным! Правда состоит в том, что мне требуются глаза и уши в моем королевстве. Епископ Губерт, моя мать и другие, вроде Маршала или Уильяма Лоншана, позаботятся о том, чтобы в Англии сохранялось спокойствие, но они не могут находиться повсюду. Я беспокоюсь насчет Нормандии: именно туда ты должен отправиться сразу после разговора с моей госпожой матерью. Возьми Риса – вас двоих разлучать нельзя.

Я не мог отказаться. Не мог ослушаться.

– Хорошо, сир, – прошептал я.

– Роберт Фиц-Алдельм уже в Нормандии, а граф Лестерский приедет, как только получит мой приказ. Забудь о вражде с Робертом, работайте вместе. Филипп Капет собрал войско на границе с моей частью Вексена. При малейшей возможности он вторгнется и в Нормандию.

Как часто случалось, меня выдало лицо.

– Фердия! – Голос короля звучал строго. – Я – сюзерен, твой и Роберта. Ваш долг по отношению ко мне выше любой взаимной неприязни.

Долгие годы я скрывал правду. Теперь, накануне расставания с королем, не ведая, когда мы увидимся снова, я принял судьбоносное решение. Если истине суждено выйти наружу, пусть она откроется во время этого важного разговора. Я не представлял, чем все это закончится, но не хотел больше обманывать своего господина.

– Вы не можете доверять Фиц-Алдельму, сир, – выпалил я.

Он нахмурился:

– За что ты так его ненавидишь?

– Он пытался убить меня, сир. Дважды. – Я рассказал королю о случаях в Шатору и в Шиноне. – Во второй раз рядом был Рис. Он подтвердит мои слова.

Ричард не задал больше вопросов – как я надеялся, потому, что поверил мне.

– Тут что-то кроется, – сказал он вместо этого. – Роберт человек умный. Он не пошел бы на такое дело, да еще дважды, не имея веской причины. Объяснись.

Наступил миг, которого я так долго боялся, который преследовал меня во сне, миг, страх перед которым все время грыз меня.

– Он считает, что я убил его брата, сир, – проронил я.

– Гая? Рыцаря, которого зарезали в Саутгемптоне много лет назад?

– Да, сир, – сказал я, удивляясь тому, что король все помнит.

– Так это ты? Убил его?

Взгляд его был беспощадным.

Я сглотнул.

– Да, сир. Но то была самозащита. Он напал на меня.

Я начал свое печальное повествование и рассказал обо всем. Как Роберт Фиц-Алдельм, которому я дал прозвище Сапоги-Кулаки, превратил в ад мою жизнь в Стригуиле. Как король, тогда еще герцог Аквитанский, спас меня однажды от расправы.

Лицо Ричарда стало задумчивым.

– Я помню этот день. Продолжай.

– Роберт поступил к вам на службу, сир, и я решил, что никогда больше его не увижу. Некоторое время спустя из Стригуила, что в Ирландии, приплыл его брат Гай. Гай убил моих родителей, сир. Сжег их заживо в нашем доме – намеренно, не дав им возможности сдаться.

– Он тебе это сказал?

Захлестнутый приливом чувств, я кивнул.

– Так ты последовал за ним в Саутгемптон? – спросил Ричард. – Ты гнался за ним, а не искал службы при моем дворе?

В отчаянии, уверенный, что король прогонит меня прочь как подлого лжеца, я кивнул:

– Да, сир.

К моему удивлению, он залился громким хохотом.

– Получается, что я спас твою жизнь, а ты мою, и потом принял мое предложение – и это все счастливая случайность?

– Это так, сир. – Я не решался посмотреть ему в глаза. – Я с первого дня верно служил вам, клянусь…

– Уж кому-кому, а тебе нет нужды доказывать свою преданность. Мы подходим к тому, что мне следовало сделать давным-давно. Я провозглашаю тебя лордом Кайрлинна. И извещу об этом письменно своих юстициаров.

К горлу у меня подкатил ком.

– Сир… – с трудом вымолвил я, склонив голову.

– Не за что, Фердия.

– Для вас, сир, может, и пустяк, но для меня – целый мир.

– Хорошо. – Он посерьезнел. – Расскажи мне об убийстве Гая Фиц-Алдельма.

Слегка дрожащим голосом я поведал ему о своей ночной вылазке в трущобы Саутгемптона. О том, как я почти уже отчаялся, но тут Фиц-Алдельм, как назло, вышел из задней комнаты грязной таверны, в которой я пил. Я проскользнул за ним, но потом сердце мое дрогнуло, и я отказался от своего жестокого намерения. Повернувшись, чтобы уйти, я наступил на черепок от горшка, Фиц-Алдельм узнал о моем присутствии и напал на меня вместе со своим оруженосцем. Я непременно погиб бы, не вмешайся Рис.

– Он последовал за мной, сир. Несмотря на мой приказ.

– Рассказ Роберта Фиц-Алдельма звучал бы по-другому, не сомневаюсь. – Голос Ричарда был ледяным. – Очень удобно для тебя, что его тут нет.

– Вполне могу представить, что он сообщил бы, сир, но я поведал правду, – возразил я. – Клянусь всемогущим Господом и всеми его святыми. Клянусь душами отца и матери.

– Почему ты не рассказал все, когда стало известно о смерти Гая?

– Никто бы не поверил мне, сир! Я был никто, беглый ирландский заложник, а он – препоясанный рыцарь.

– И все равно тебе следовало признаться, – пророкотал Ричард. – Вместо тебя на виселицу пошли двое невиновных!

Против этого я возразить не мог и опустил голову.

– Это верно, сир.

Повисло молчание. Я не осмеливался ни посмотреть на короля, ни заговорить. Уверенный, что он заклеймит меня трусом и убийцей и по меньшей мере прогонит со службы, я представлял себе, что было бы, признайся я тогда в убийстве Гая Фиц-Алдельма. Скорее всего, мы с Рисом болтались бы в петле. По спине пробежал холодок. Ричард и сейчас может отдать приказ о казни. То, как я отнесся к этой мысли, удивило меня самого. Я не сожалел об убийстве Фиц-Алдельма. Свершилась месть, и к тому же я провел многие годы рядом с королем.

– Допустим, я поверил твоему рассказу о том, что случилось близ той таверны.

– Сир?

Не веря своим ушам, я поднял взгляд.

– И я готов забыть про тех двух негодяев, которых вздернули из-за Гая. Они сознались в других убийствах.

Ричард тогда лично надзирал за допросом.

– Тем не менее, сир, Гая Фиц-Алдельма убили не они. Это сделал я.

– А Рис сразился с его оруженосцем и убил его?

– Да, сир.

Тот случай был убийством, прямым и бесспорным, но чем меньше затрагивать эту тему, тем лучше.

Король не стал в нее углубляться.

– Когда ты в следующий раз повстречался с Робертом Фиц-Алдельмом?

– Некоторое время спустя после того, как поступил к вам на службу, сир. С месяц или около того.

– Он подозревал, что ты причастен к смерти его брата?

– Тогда еще нет, сир.

– Значит, ты относился к нему враждебно из-за того, что он дурно обращался с тобой?

– Да, сир.

– Когда он стал подозревать?

– Спустя годы, сир.

Я не стал говорить о том, при каких обстоятельствах это произошло, а король не стал справляться об этом.

– Когда?

– Перед вашей коронацией, сир, когда мы проезжали через Саутгемптон, направляясь в Винчестер и в Лондон.

– Он с кем-то переговорил? Нашел свидетеля?

– Так он утверждал, сир.

– И ты признался Роберту в убийстве?

– Нет, сир. Он не поверил бы мне. Я ждал, не представит ли он свидетеля, но этого не произошло.

– Странно.

– Да, сир.

Меня обуял страх. Я решал, стоит ли признаваться в убийстве Генри, того жандарма, что видел меня вместе с Фиц-Алдельмом в таверне, но тут же отбросил эту мысль как совершенно безумную. Король мог закрыть глаза на смерть двух преступников, но не на хладнокровное убийство. Этому черному делу предстояло навсегда остаться на нашей совести, моей и Риса.

Взгляд Ричарда впился в меня, прямой и проницательный.

Я изо всех сил старался не отводить глаз и казаться искренним насколько возможно. Приходилось идти по очень тонкому льду. Вдруг мое лицо выдаст меня? Или король копнет глубже и припомнит, что посылал меня в Саутгемптон, – тогда-то я и убил свидетеля, жандарма Генри? Тогда он вцепится в меня, как терьер в крысу. Цепко. Намертво.

– Тем не менее Роберт поверил в то, что ему сказали. Иначе зачем он пытался убить тебя во второй раз, в Шиноне?

– Видимо, так, сир. Не мне знать, что творится у него в голове.

– Не в твоих правилах оставлять непобежденных врагов, Фердия. Разве тебе не хотелось сойтись в поединке с Фиц-Алдельмом?

– Еще как, сир. Да только вы косо смотрите на такие вещи. Мне не хотелось быть изгнанным со службы, а с началом похода в Утремер наказание стало еще строже.

За причинение повреждений собрату-воину отрубали руку, а за убийство бросали за борт, предварительно привязав к трупу.

– Веский довод. – Он хмыкнул. – Но ты мог действовать исподтишка. Заколоть его безлунной темной ночью.

– Это не в моих обычаях, сир, – солгал я, и мне представился Генри с рассеченным горлом. – Я молился, чтобы его забрала болезнь или убили сарацины.

К моему облегчению, король вроде как удовлетворился этим объяснением.

– Теперь я понимаю твою ненависть к Роберту, – сказал он после очередной паузы. – Но ты утверждаешь к тому же, что ему нельзя доверять. Какие доказательства у тебя есть?

И снова я оказался перед неприятным выбором. Сказать, что доказательств у меня нет, – Ричард не прислушается к моему мнению. Сообщить ему о том, что я видел в Акре, – есть вероятность навлечь на себя его неудовольствие.

– Говори, Руфус!

Ричард вновь назвал меня этим именем, а значит, его терпение было на исходе.

– Неопровержимых доказательств у меня нет, сир, но в Акре я видел, как однажды ночью он спускался в подземный ход. Тот самый, что вел в расположение французов. У него не могло быть иной причины воспользоваться им, кроме намерения поговорить с королем Филиппом или одним из его вельмож.

– Такое вполне уместно предположить. Но почему ты сразу не сообщил мне?

Лицо Ричарда потемнело. На шее запульсировала жилка.

Господи Иисусе, подумал я. Вот и вляпался. Но иного пути, кроме как продолжать, не было. Отец всегда учил меня говорить правду, и его совету я старался следовать везде, где мог. Кроме тех случаев, потешался чертенок у меня в голове, которые касаются Фиц-Алдельма. И Генри. Ну и Джоанны тоже.

– Итак?

Ласковый голос таил в себе угрозу.

Подходящей лжи придумать не удавалось. Я обмер от страха, ибо шагал к обрыву, но сворачивать было поздно.

– Фиц-Алдельм запугивал меня, зная мою тайну, сир.

– Запугивал? Зная твою тайну?

С болью в сердце я зажмурил глаза и представил Джоанну во всей ее ослепительной красоте, вспомнил ее слова о том, что нам никогда не быть мужем и женой.

– Чем же именно?

Уловив в голосе Ричарда нотку сочувствия, я отважился. Честно говоря, оказавшись вместе с ним в этом месте, я не мог смириться с тем, что и дальше стану скрывать от него правду. Если я люблю Джоанну больше самой жизни, но боюсь признаться в этом, что я тогда за человек?

– Он знал про вашу сестру и меня, сир. По меньшей мере подозревал. Я отчаянно старался, чтобы вы не узнали, хотя мы и любили… любим друг друга.

Я поднял глаза на Ричарда, хотя это потребовало от меня огромной отваги – большей, чем любой из моих подвигов в битве.

– Ты и Джоанна?..

Вопрос остался неоконченным. В его взгляде читалась бешеная ярость.

Победив страх, я заставил себя признаться.

– Да, сир.

Маска снова опустилась на его лицо.

– Ты любишь ее? – последовал вопрос-вызов.

– Всем сердцем, сир.

– А она тебя?

– Да, так же страстно, как я ее.

Страшным усилием воли я заставил себя не опускать взгляд. Я чувствовал, как на шее бьется жилка. И испытывал неотложное стремление отлить.

– Когда вы стали… близки?

– В Утремере, сир.

Лицо его стало задумчивым, взгляд – далеким.

Страх не уходил, но рядом с ним водворилось спокойствие: я был доволен, что Ричарду стало все известно. Как бы он к этому ни отнесся, стыдиться мне нечего. И Джоанне тоже.

– Она была счастлива в Святой земле, – заговорил Ричард. – Счастливее, чем можно было ожидать, принимая в расчет жару, пыль и мух, не говоря уж о тяготах военной кампании.

Я тоже был счастлив, подумалось мне. Как никогда в жизни.

– И теперь я узнаю́, что все это – из-за тебя, Фердия.

– Сир?

Я понятия не имел, куда он клонит.

– Хоть я и разозлен тем, что вы состояли в тайной связи, я… я рад, что она была счастлива. Рад за нее. И за тебя тоже, упрямая ирландская башка. – Я расплылся в улыбке, и он молниеносно продолжил: – Ты никогда не женишься на ней. Стать лордом Кайрлинна – это одно, но Джоанна – слишком большая награда.

Улыбка моя померкла, сердце сжалось.

– Я знаю, сир. Она вполне ясно дала это понять.

Кажется, ему понравился мой ответ.

– Для Джоанны долг всегда был превыше всего. Помню, как она уезжала на Сицилию, чтобы выйти замуж за Вильгельма де Отвиля. Совсем еще дитя, но уже такая серьезная и решительная.

– Она чудесная, сир, – сказал я, и сердце мое защемило от любви и чувства утраты.

– Да. – Он улыбнулся мне. – Она такая.

В этот миг я готов был все отдать ради Джоанны: положение при дворе Ричарда, мои годы службы ему, дружбу с людьми вроде де Бетюна, даже мои отношения с Рисом. Но все мечты в мире не способны переменить жестокой действительности. Джоанна навсегда ушла из моей жизни. Даже если мы встретимся, по-прежнему уже не будет.

– Не хочешь ли ты рассказать мне еще что-нибудь?

Король снова стал деловитым, а в его голосе ощущались жесткость и скрытая угроза.

Разумеется, я ни в коем случае не поведал бы ему о Генри. Это воспоминание следовало похоронить в самой глубокой из могил, поэтому я покачал головой.

– Вернемся к Нормандии. С учетом того, что Фиц-Алдельм, скорее всего, предатель, мне в этих краях тем более требуется пара надежных глаз и ушей.

– Что следует мне делать, сир? Хотите, чтобы я допросил его?

Да простит меня Бог, но эта идея выглядела притягательной.

– Не предпринимай поспешных действий. Думаю, лучше выждать и посмотреть. Установи за ним слежку, например. Выясни, что он затевает.

– Рис с этим справится, сир.

Удовлетворенный кивок.

Я не сказал, что мне придется накрепко запретить Рису совать кинжал под ребра Фиц-Алдельму. Иногда мне казалось, что он ненавидит моего врага сильнее, чем я.

– Когда сочтешь правильным, задержи его. И не выпускай до моего возвращения.

– Есть, сир.

Я оскалил зубы в волчьей ухмылке.

Ричард порылся в разложенных на столе пергаментах и вручил мне свиток. На подвешенной к нему восковой печати красовался анжуйский лев, знак королевской власти.

– Передай это графу Роберту.

– Хорошо, сир. – Мне всегда нравился граф Лестерский, но после Яппы, когда он принял участие в атаке тринадцати против войска Саладина, я видел в нем настоящего брата по оружию. – Он понятия не имеет о Фиц-Алдельме, сир…

Я посмотрел на пергамент. Ричард постучал пальцем по кончику носа.

– Такие сведения лучше не доверять пергаменту. Если, не дай бог, ты попадешь в плен к французам, Филипп узнает, что мы раскрыли Роберта. Скажешь графу при личной встрече.

– Фиц-Алдельм будет все отрицать, сир. И если ему удастся убедить Лестера, граф Роберт мне не поверит, ведь в вашем письме об этом ничего нет.

Ричард выругался и ногтем сковырнул печать. Схватив перо, он дописал пару строк, затем растопил новый кусок воска и снова запечатал свиток.

– Я написал графу, что ты передашь ему одно сообщение, которое только для его ушей. Этого хватит.

– Спасибо, сир.

Король снова стал предельно деловитым.

– Губерт и цистерцианцы отправляются завтра. Они будут ждать тебя в следующем городе так долго, как понадобится. Скоро ли тебе удастся сбежать?

Я обуздал рвавшиеся наружу чувства.

– Нужно поговорить с Катариной, сир. Завтра или послезавтра, если Бог даст.

– Значит, скоро. Хорошо.

Говорил он резко, но слегка неестественно. Чувства разыгрались и в нем.

– Я каждый день буду молиться за вас, сир.

– А я – за тебя, Фердия.

Мы посмотрели друг на друга, испытав сильнейшее волнение. Затем король крепко обнял меня.

– Да хранит тебя Бог, – шепнул он.

– И вас, сир, – сказал я, стиснув его в ответ.

То была последняя наша встреча на много месяцев вперед.

Часть II

Глава 12

Винчестер, Англия, апрель 1193 г.

Когда мы добрались до королевского дворца, уже смеркалось. Я хорошо помнил дворец, хотя в последний раз был здесь четыре года назад. Цистерцианцы поехали своей дорогой, а я остался при епископе Губерте. Ему предстояло держать совет с королевой Алиенорой, матушкой Ричарда; мне король тоже велел поговорить с ней. После встречи мне, Рису и Катарине – я до сих пор не мог привыкнуть, что она с нами, – предстояло ехать в Нормандию. Если бы Ричард не велел заглянуть в Винчестер, я бы уже отправился туда. Из-за Узкого моря почти ежедневно приходили тревожные вести.

Наше путешествие из Германии в Англию заняло большую часть месяца. Благодаря присутствию стольких прелатов оно протекало без помех. Двадцатого апреля мы сошли на кентский берег, откуда незамедлительно направились в Винчестер. В Утремере мы с епископом встречались редко, но близко сошлись за то время, что провели в обществе короля. Путешествуя вместе, я узнал его еще лучше, и мое восхищение им росло день ото дня. Прелат был немолод, но крепок, выдерживал долгие часы в седле, точно был рыцарем лет на двадцать моложе. Обладатель острого ума, скромный в поведении, он легко находил общий язык и с крестьянином, и с лордом. Ценитель эля, балагур, Губерт был, одним словом, отличным спутником.

Когда мы встретились после моего бегства, Губерт прямо-таки рассыпался в поздравлениях. С Катариной он был любезен даже больше необходимого, ведь она была простой кухаркой, а он – высокопоставленным церковником, и осыпал ее похвалами за побег, устроенный ею вместе с Рисом. Как и все действительно хорошие замыслы, этот оказался довольно простым. В день, когда мы с Хадмаром устроили вылазку на охоту, женщина выдала себя за торговку и принесла вино со специями. Катарина и две ее сообщницы разыграли все великолепно: стреляли глазками и подливали как можно больше хмельного напитка разомлевшим стражам. Мне не составило труда сесть на коня и ускользнуть, добравшись до поляны в ближайшем лесу, где меня ждал Рис с запасными лошадями. Ричард поклялся сделать все возможное, чтобы Гийома не наказали, оставалось лишь довериться ему. Мы с Рисом во весь опор поскакали на север, отрываясь от погони. Катарина присоединилась к нам два дня спустя в условленном месте, откуда мы вместе направились на встречу с Губертом.

По пути на север от Шпейера прелат частенько устраивал мне обстоятельные расспросы. Как вскоре стало ясно, он хотел прежде всего узнать о настроении короля. Губерт беспокоился, что Ричарду предстоит провести еще немало месяцев в плену, до уплаты выкупа.

– Разумеется, король – человек сильный и вроде как не теряет бодрости духа, – сказал мне прелат. – Но ему предстоит серьезное испытание. Близкий спутник вроде тебя лучше знает его.

Я успокаивал епископа, уверенный, что Ричард решил стойко перенести вся тяготы заточения. Я напомнил себе об этом, когда мы спешивались во внутреннем дворе королевского дворца в Винчестере и передавали лошадей слугам. Королева Алиенора беспокоится за сына, думал я. Очень важно, чтобы мой рассказ не стал для нее источником огорчения.

Майордом провел нас по тем самым коридорам, которые я мерил шагами накануне свадьбы государя. Возможно, тем же самым был и майордом, кивнувший мне по-приятельски, но в этом я не был уверен.

Алиенора ждала нас. Несмотря на преклонный возраст – ей уже перевалило за семьдесят, – королева, как всегда, поражала красотой и царственным величием. Сама любезность, она приветствовала нас и с теплой улыбкой попросила подняться с колен.

– Епископ Губерт, рада вас видеть, – сказала государыня.

– Мадам, это воистину приятнейшая встреча.

Он поклонился проворно, как юноша, и вручил королеве письмо от Ричарда.

Ей наверняка отчаянно хотелось прочесть его, но вместо этого она обратилась ко мне:

– Сэр Руфус, годы милостиво обошлись с тобой. Как твое здоровье?

– Все хорошо, мадам, но мне хотелось бы, чтобы перед вами стоял сейчас ваш сын, а не я.

Я охотно остался бы в тюрьме, лишь бы мой король получил свободу.

– Я бы тоже предпочла это, – ответила она, улыбнувшись в знак того, что не желает меня обидеть. – Вот только боюсь, что император Генрих не согласится на такой обмен.

– Вы правы, госпожа, – с грустью согласился я.

– Располагайтесь.

Она указала нам на стулья рядом с сиденьем на подоконнике, которое занимала сама. Повинуясь ее знаку, слуги подали кубки с вином.

Пока мы подкреплялись, Алиенора с безмолвным, но трепетным нетерпением погрузилась в письмо сына. К помощи писцов она не прибегала. Я внимательно наблюдал за ней, но она только дважды сглотнула – единственный намек на волнение.

Меня преследовала мысль о том, как бы она себя повела, если бы узнала о моей связи с ее дочерью. Дьявол подбивал сказать, что Джоанна любит меня всем сердцем, и попросить родительского благословения на наш союз. Но я сдержался. Даже в том невероятном случае, если Алиенора согласится, право распоряжаться судьбой Джоанны принадлежит Ричарду, а тот все уже решил. В груди шевельнулась волна гнева. Джоанну выдадут замуж, как уже было прежде, – казалось нечестным, что ей придется пройти через это снова.

Я вновь обратил взгляд на Алиенору. Обретя прежнюю невозмутимость, она начала расспрашивать Губерта. Тот поведал в подробностях о жалком подобии суда в Шпейере и о блестящем выступлении Ричарда.

– Только тот, у кого в жилах течет лед, госпожа, мог остаться равнодушным, – сказал Губерт.

– Или тот, кому глаза застят сто тысяч марок, – язвительно заметила Алиенора.

– Вот именно, госпожа, – согласился епископ. – Как выяснилось буквально на следующий день, Генрих руководствуется исключительно корыстными соображениями.

– Увы, монеты всегда убедительнее слов, – заметила королева. – Лоншан успел прибыть в Шпейер до вашего отъезда?

– Нет, госпожа.

Губерт выглядел удивленным. Я тоже ничего не знал об этом. Уильям Лоншан преданно служил Ричарду, будучи канцлером, но по причине своего высокомерия имел мало друзей. После нашего отъезда в Святую землю он настроил против себя многих вельмож и прелатов. Когда весть об этом дошла до Ричарда во время пребывания на Сицилии, он послал в Англию архиепископа Вальтера, разрешив ему отстранить Лоншана от должности, если понадобится. Так и случилось. Нелюбимый всеми, Лоншан бежал из Англии, но, как выяснилось, Ричард не утратил доверия к нему.

– Это вы послали его к королю, госпожа? – спросил Губерт.

– Я. Пусть у него осталось мало друзей по эту сторону Узкого моря, он всегда был предан Ричарду. И, несмотря на все, что случилось, он искусен в переговорах.

– После своего отъезда я переживал, что за короля некому будет замолвить слово при императорском дворе, госпожа, – сказал прелат. – Сердце мое возрадовалось при вести, что вскоре там окажется Лоншан.

– В письме Ричарда указана затребованная Генрихом сумма, – промолвила Алиенора. – Она вдвое, если не больше, превышает ежегодный доход со всего королевства.

– Это действительно тяжкая ноша, госпожа. Выкуп, воистину достойный короля. – Губерт скроил мину. – Думаю, здесь указано, как собрать эти деньги?

Они с Ричардом часами обсуждали все подробности.

– Да. Он велел установить налог на доходы и движимое имущество в размере четвертой части ее стоимости. Это касается и нескольких видов собственности. Цистерцианские монастыри отдадут все, что получают с шерсти, каждая церковь пожертвует серебряные блюда, сосуды из золота и драгоценные камни. Клирики также платят десятую часть собираемой ими десятины. Английским евреям тоже придется раскошелиться на пять тысяч марок.

– Подобные указания предстоит разослать в прочие королевские владения, – сказал прелат. – Всем подданным, от Нормандии до Аквитании, от Бретани до Мэна, предстоит сделать свой вклад. Надзирать за этим станет архиепископ Вальтер де Кутанс, собранные средства будут храниться в крипте собора Святого Павла. Король полагает, что указанных мер достаточно. Вы согласны, госпожа?

Губерт вполне отдает себе отчет в способностях Алиеноры, подумал я.

– Согласна, только боюсь, что Рождество наступит прежде, чем мы соберем первую половину. Надеюсь, мы убедим Генриха отпустить Ричарда за меньшую сумму, выдав заложников в обеспечение уплаты остальных денег.

– Это и есть задача Лоншана?

Губы Алиеноры дрогнули.

– Ты проницателен, епископ Губерт. Неудивительно, что мой сын решил назначить тебя архиепископом Кентерберийским.

Рот Губерта открылся, захлопнулся, потом открылся снова.

Обрадованный за него, я хмыкнул. Редко мне доводилось видеть прелата таким ошарашенным.

– Госпожа, это большая честь, – сказал он, когда удивление начало уступать место удовольствию.

Разговор снова зашел о способах сбора денег, о заложниках, которых предстояло выбрать для отправки в Германию, о кораблях для перевозки. Когда Алиенора обсудила все, что хотела, настал черед Губерта полюбопытствовать, как идут дела в королевстве. Тут же всплыло имя графа Джона, младшего брата Ричарда.

– Вел ли он себя, скажем так, спокойно, госпожа?

Как ни старался Губерт аккуратно подбирать слова – никто не мог отрицать, что Джон действовал как изменник, – он слегка смутился.

– Этот мальчишка! – Королева фыркнула. – Хочешь сказать, успокоился ли он после того, как попытался перетянуть на свою сторону Вильгельма Льва Шотландского и принес оммаж Филиппу Капету?

Больше она не упоминала о встрече с французским королем, во время которой Джон уступил Жизор и Вексен. Если верить слухам, Джон признался, что питает сильнейшую ненависть к Ричарду и готов разрушить всю Анжуйскую империю, если понадобится. Я порадовался, что Алиенора не обращает на меня внимания: мне никак не удавалось скрыть гнев. Пусть Джон ее кровь и плоть, он все равно подлый предатель. На мой взгляд, ему следовало преподать хороший урок. Для начала от души выпороть, решил я.

– Вот именно, госпожа.

– Джонни удалось наконец хоть кого-то перетянуть к себе, а именно Балдуина, нового графа Фландрского. Пару недель назад тот прислал на восточное побережье разрозненный отряд из наемников-рутье. Я отправила в Восточную Англию солдат, и захватчики в большинстве своем убрались восвояси, поджав хвост. С тех пор Джонни страшно тужит. Он занят тем, что посылает фламандских и валлийских наемников захватывать замки в Виндзоре и Уоллингфорде, а также распространяет слухи о смерти Ричарда. – Алиенора поцокала языком. – Верят ему немногие, особенно теперь, когда вернулись вы, те, кто собственными глазами видел короля. Джон ведет себя вызывающе и бросается громкими словами, но едва ли способен на большее.

– Король выразил твердую уверенность, что нам не стоит переживать насчет графа Джона, госпожа. Рад слышать, что вы согласны с ним, – сказал Губерт.

– Для нас куда опаснее этот змей, Филипп Капет, и мои неспокойные соотечественники в Аквитании, – сказала Алиенора. – Переживать приходится не только за Жизор и Вексен. Ходят слухи, что Адемар Ангулемский снова поднимет мятеж. – Взгляд ее переместился на меня. – Мой сын пишет, что тебе предстоит отправиться в Нормандию.

– Да, госпожа. Буду нести службу при графе Лестерском.

О Фиц-Алдельме я не обмолвился. Королева тоже.

– Чем скорее ты поедешь, тем лучше, – сказала она. – Вам об этом пока неизвестно, но Жизор и близлежащая крепость Нефль десять дней назад перешли в руки Филиппа.

Мы с Губертом переглянулись. Скверная новость. Могучий замок в Жизоре служил ключом к обороне Вексена, который, в свою очередь, был воротами в Нормандию.

– Как такое случилось, госпожа? – спросил я. – Филипп послал туда войско?

– Этого не потребовалось. Кастелян Жизора Жильбер де Васкей добровольно сдал крепость.

Я вспомнил о Жильбере, проделавшем с нами путь до Сицилии.

– Я бы никогда не подумал на него как на предателя, госпожа.

– Я тоже. Однако среди всех крепостей моего сына нет замка, расположенного в более опасном месте, чем Жизор. Зная, что Ричарда освободят не скоро, Филипп рыщет в ночи, как волк вокруг овчарни, а Джонни безрассудно пообещал уступить английскую часть Вексена. Жильбер оказался в очень незавидном положении. Другие последуют его примеру, или я ничего в этом не смыслю. В Нормандии вам придется нелегко.

И она еще не принимает в расчет предателя Фиц-Алдельма, подумал я. Король решил не говорить о нем матери. «У нее хватает хлопот дома, – сказал Ричард. – Ты и сам способен управиться с мерзавцем».

Тут он был прав. Мне хотелось убить его и разом покончить с делом, а не пытаться сначала выследить.

– Сэр Руфус!

Я залился краской.

– Прошу прощения, госпожа. Задумался.

– Насчет следующего шага Филиппа?

Я кивнул и с облегчением выдохнул, когда она стала расспрашивать меня про Ричарда и велела рассказать о нашем пребывании в Утремере. Я охотно повиновался. Ричард писал матери, но, ведя себя скромно в кругу семьи, был склонен преуменьшать свой вклад. Алиенора, как завороженная, слушала мое повествование о нашей героической высадке под Яппой, в легких доспехах, и о невероятной битве против всего Саладинова войска несколько дней спустя.

– Он поскакал на орду сарацин всего с двенадцатью рыцарями?

– Да, госпожа. – Я улыбался, как идиот. – Мы ходили в атаку дважды, и никто не был ранен или убит.

Губы ее сложились в изумленное «О».

– Похоже на чудо. Тебе не было страшно?

– Нет, госпожа, – ответил я. – Он не боялся, и я тоже. Я не хотел ничего другого, кроме как быть рядом с ним. И пошел бы за ним в самую пасть преисподней. Как и все мы.

Алиенора светилась от гордости. В уголках ее глаз появился даже намек на влагу. Я продолжил, поведав о том, как Ричард вторично заставил сарацин отступить и разъезжал перед ними, вызывая на бой.

– Турок были тысячи, госпожа, но ни один не принял вызов. Ни один. – Я как сейчас видел его перед собой: конец копья уперся в стремя, анжуйский лев на остроугольном щите забрызган кровью. – «Кто-нибудь выйдет против меня?» – кричал он по-французски, госпожа. А потом по-арабски: «Выходите против меня!» А они только таращились на него.

– И вы без помех вернулись к своим рядам?

– В нас не выпустили ни единой стрелы, госпожа.

– Ах, Ричард, сын мой, – прошептала королева. Ей не удалось сдержать слез. – Mon Coeur de Lion[19].

Молва не солгала, подумалось мне. Из всех ее детей, живых и мертвых, он – самый любимый.

Я выехал на рассвете следующего дня и без остановки скакал до Саутгемптона. Хотелось отплыть немедленно, но обстоятельства сложились против меня. Я упрашивал капитана когга[20], возившего людей и грузы через Узкое море, но он указывал пальцем на небо, где вихрем закручивались грозовые тучи, и говорил, что поднявший паруса в такой день неизбежно пойдет на корм рыбам.

Все мои доводы оказались тщетными. Будучи в прескверном настроении, я отправился искать гостиницу, понимая, что стремлюсь поскорее покинуть Саутгемптон не столько из-за срочности поручения, сколько из-за нежелания провести ночь в этом городе. Рис, отчасти догадывавшийся, в чем дело, пробормотал, что беспокоиться не о чем.

– Никто тут не вспомнит вас, – сказал он. – И меня тоже.

Я переживал не об этом. Меня снедало чувство вины. Два с половиной года назад я перерезал человеку глотку только ради того, чтобы сберечь собственную шкуру. Идя по тем же самым улицам, по которым ходил в день убийства Генри, я не мог справиться со своей совестью. Я зашел в одну церковь, потом в другую, ставя свечи и заказывая молебны, но напрасно.

Случилось почти неизбежное: поздно вечером, когда солнце уже зашло, я улизнул от захмелевшего как никогда Риса и направился в сторону трущоб. Не знаю, что я рассчитывал найти, что сделать. Шаг за шагом, улочка за улочкой, не обращая внимания на любопытные и хищные взгляды местных, я приближался к переулку, в котором жил жандарм Генри. Память не подвела: я обнаружил ту самую скотобойню, откуда донесся крик погибающей свиньи, пока мы ждали в засаде. Я шел мимо домишек с соломенной кровлей, считая их, пока не остановился перед лачугой, в которой совершил жестокое убийство.

Я не знал, живут ли здесь до сих пор вдова и ребенок Генри, но пот градом катился по моему лицу, а сердце стучало так, точно я пробежал целую милю в шлеме и хауберке. Да простит меня Господь, мелькнула мысль. Зачем я это сделал?

«Потому что не мог рисковать своим положением при дворе Ричарда, – раздался в голове насмешливый голос. – Теперь живи с этим».

Я живу с этим, беззвучно крикнул я. И содеянное преследует меня день и ночь. Внутренний голос разразился хохотом. От этого жестокого смеха внутри все похолодело. Я стоял, растерянный, отчаявшийся, терзаемый совестью и ненавистью к себе. Из хижины донесся тонкий голосок маленького мальчика.

Мои муки стократно усилились. Я покачнулся и вынужден был опереться на стену, чтобы не упасть. Тонкая доска скрипнула под моей ладонью, после чего в доме залаяла собака. Я шагнул в сторону, боясь, что меня заметят, а то и узнают. Малыш спросил, кто там, мать, явно испытывавшая страх, громко ответила, что никого там нет, а папочка скоро вернется.

В душе моей затеплилась надежда, что вдова снова вышла замуж.

Мгновение спустя мальчонка озадаченно заявил, что папа вроде как умер.

Терзаемый виной, я зажмурил глаза. Мать тем временем зашикала на сынишку, а собака снова зашлась в лае.

Я не мог, не смел признаться, но просто обязан был сделать что-нибудь. Я отвязал от пояса кошель – тяжелый; в нем лежала даже пара золотых монет. Я подошел к двери и коротко постучал: тук-тук.

– Кто там?

Женщина старалась скрыть свой страх, и это ей почти удалось.

Я закрыл рот ладонью и заговорил через нее, так что мой голос прозвучал глуше обычного.

– Я принес подарок.

– Странное время, чтобы разносить подарки.

В ее словах угадывалось вполне объяснимое подозрение.

– Кто там на улице, мама? – спросил мальчик.

– Друг, – солгал я, чувствуя себя как последний трус. – Я оставлю его на пороге.

С этими словами я положил кошель и нырнул в проем между соседним домом и следующим по улице, откуда мог наблюдать за дверью.

Женщина долго не показывалась, а когда появилась, в руках у нее был арбалет. Оружие осталось от мужа, подумал я, восхищаясь ее храбростью и довольный тем, что она не узнала, кто я и где прячусь. Поднятый кошель звякнул, и женщина тут же укрылась в доме. Стукнул засов.

Слегка повеселев, я вернулся в гостиницу, где Рис и Катарина сняли комнаты. Я не мог сделать бывшее небывшим и вернуть Генри, но мог облегчить жизнь его вдове и сынишке.

Это лучше, чем ничего.

Глава 13

Руан, Нормандия, май 1193 г.

Мы с графом Робертом Лестерским стояли на восточной стене города. Невысокий, коренастый, с коротко подстриженными, по-обезьяньи густыми волосами, граф расхаживал, источая бившую через край жизненную силу. Рис, тенью ходивший за мной, держался чуть сзади. С Робертом мы встретились в Англии – он прибыл в Саутгемптон чуть позже нас, – вместе пересекли пролив и кружным путем, благополучно избегнув встречи с кишевшими в тех местах французами, добрались до Руана, куда прибыли тем же утром. День ушел на разговоры с членами городского совета и начальником гарнизона, старым винным бурдюком, который служил еще отцу Ричарда. Теперь мы пришли своими глазами посмотреть на вражеский лагерь.

Лучи заходящего солнца отступили к западному парапету, было еще довольно тепло, но мы понимали, что вскоре без плаща станет неуютно. Под нами, в излучине реки Сены, этого естественного рубежа обороны, притулился город. К сожалению, водный поток был недостаточно широким, чтобы защитить нас от камнеметов, и поэтому на противоположном берегу выстроились катапульты Филиппа Капета – одна, другая, третья. Рядом с каждой возвышалась пирамида камней, недвусмысленно предупреждая нас о том, чего следует ожидать. Осада толком еще не началась: фургоны продолжали прибывать, кое-где ставились шатры.

– Вот там можно было построить укрепление. – Роберт указал на холм к северу от французского стана. – Оно господствовало бы над дальним берегом, и, чтобы угрожать городу, враг должен был бы взять крепостцу. – Он вздохнул, потом продолжил: – Беда в том, что Генрих, а после него – Ричард не видели в этом нужды. Граница с Францией пролегала далеко, на ней хватало других крепостей, никто не хотел нести ненужные расходы. Зато теперь…

Мы оба смотрели на ряды шатров за катапультами. Окрыленный успехом – замки сдавались ему с пугающей быстротой, – Филипп Капет лично пришел брать Руан. Сложно было сказать, сколько солдат он привел, но их было несколько тысяч: при наличии двадцати шести катапульт должно хватить для взятия города. Согласно умозрительным расчетам.

Роберт поглядел на меня:

– Как думаешь, сколько времени им потребуется, чтобы пробить бреши и пойти на приступ?

– Возможно, седмица, – сказал я. – Или больше, если французишки у катапульт проявят себя так же скверно, как их соотечественники под Акрой.

Мы оба рассмеялись. Рис сдержанно хохотнул. В Утремере между английскими и французскими камнеметчиками развернулось ожесточенное соперничество. В целом наши катапульты оказались более мощными, а благодаря снарядам из твердого кремня, доставленного нами с Сицилии, – куда более действенными.

– Надо подослать к ним гонца с предложением работы, – сказал я.

Именно так Ричард, наперекор Филиппу, переманил к себе большинство его камнеметчиков.

Лицо Роберта, обычно строгое, смягчилось.

– Вот бы нам еще кипрское золото, чтобы заплатить им, как тогда. А сейчас, ты ведь прекрасно знаешь, у меня каждый пенни на счету.

Я кивнул. После захвата Кипра королевские сундуки стали воистину бездонными. Теперь, когда за свободу Ричарда предстояло уплатить сто тысяч марок, всем приходилось затягивать пояса. В обычное время Роберт мог выставить пятьдесят рыцарей и в десять – пятнадцать раз больше жандармов и лучников. Но так как он дал немало денег для выкупа, при нас осталось три десятка рыцарей и жалкие пять сотен пехотинцев. Даже соединившись с воинами гарнизона, мы были бессильны дать Филиппу бой в открытом поле. Но мы вполне могли отбиться, опираясь на стены и крепко держа оборону, если бы французы не стали переправляться через Сену и нападать на Руан с юга.

– Отправим людей за реку под покровом темноты, – сказал я. – И пожжем осадные машины. Филиппу придется слегка пересмотреть свои замыслы.

– Мы с тобой думаем одинаково, ты и я. – Улыбка Роберта была хищной. – Заметил, что для охраны камнеметов выделили очень мало солдат?

– Десятка два.

– По моим прикидкам, тоже. – На лице Роберта отразилось уважение: я проявил немалую наблюдательность. – Готов приняться за эту работу?

Настал мой черед показать волчий оскал.

– Готов.

– Нужно проделать все тихо, чтобы французские лазутчики не пронюхали.

Когда граф спросил меня, на что еще король намекнул в своем письме, я солгал и сказал, что мы подозреваем о присутствии в Руане французского агента. Я не хотел называть имени Фиц-Алдельма, пока не получу неопровержимых доказательств.

– Рис! – позвал я. Тот мгновенно оказался рядом.

– Сэр? – он обратился ко мне так, потому что граф был рядом.

– Мы с графом Робертом подумали, что к этим французским камнеметам не помешает направить отряд наших парней с ведрами смолы. Что скажешь?

Валлиец ответил не сразу. Опершись на край стены, он внимательно осмотрел дальний берег. Удивленный такой дерзостью, Роберт воззрился на меня.

– Он состоит при мне тринадцать лет, а то и больше, – ответил я вполголоса и пожал плечами. – Не раз спасал мне жизнь. Король о нем хорошего мнения.

Меня распирала гордость.

– Но ведет он себя не по чину. – Взгляд Роберта стал проницательным. – По отношению к тебе.

Я снова пожал плечами: мне было все равно, что думает граф. После всего, что нам довелось испытать, и всего, что Рис сделал для меня, он был дорог мне как брат.

– Мы хорошо сработались, и я доволен его службой.

– Я бы не потерпел такого обращения со стороны оруженосца.

Роберт произнес это достаточно громко, чтобы Рис услышал его.

– Мы с вами не похожи друг на друга, граф Роберт, – ответил я, встретив его взгляд своим, таким же твердым. – Обращение Риса со мной – мое дело, не ваше.

Надменный кивок.

Рис подошел к нам.

– Выделите мне два десятка жандармов, сэры, – последнее слово, произнесенное с нажимом, прозвучало почти оскорбительно, но именно что почти, – и я спалю по меньшей мере половину этих катапульт. Дадите сорок, сожжем все.

– Граф Роберт! – раздался голос. Это был не кто иной, как Фиц-Алдельм.

Из-за его вмешательства я не смог увидеть, спустит Роберт Рису ловко задуманную дерзость или нет. Мы все повернулись: граф – с улыбкой, я и Рис – с холодным видом.

Стоило видеть скуластую физиономию Фиц-Алдельма – настолько он был потрясен. Подходя сзади, он не мог узнать ни меня, ни Риса. Была надежда, что разговора нашего он тоже не слышал. Фиц-Алдельм поклонился графу, сделав вид, что не замечает нас.

– Фиц-Алдельм. По-прежнему живой и здоровый.

«К несчастью», – добавил я про себя.

– Могу сказать то же самое и о тебе. – Фиц-Алдельм скользнул взглядом по Рису, отвесившему ему короткий поклон, который лишь с натяжкой можно было назвать почтительным. – Твой валлийский подхалим тоже тут, как погляжу.

– Он помог мне сбежать из тюрьмы, с благословения короля, – сказал я. – Как у нас с припасами?

Вопрос вогнал Фиц-Алдельма в краску. Вот он я, близкий спутник короля, неотлучно находившийся при нем днем и ночью, а его, знаменитого добытчика провианта, услали из Утремера полгода назад.

– Лучше некуда. Городские закрома почти полны. – Фиц-Алдельм посмотрел на графа Роберта. – Рад видеть вас в Руане, милорд. Вас прислал король?

– Именно так.

– Как вы нашли укрепления, милорд?

– Они в порядке, по большей части. Припасов тоже достаточно, благодаря тебе.

Широкая улыбка.

– Я славно поработал в окрестностях к югу отсюда, милорд. Каждый крестьянин сделал достойный вклад в оборону города.

– Это хорошо, – произнес граф, довольный тем, что у Фиц-Алдельма все идет как надо. Подобно мне, Роберт больше думал о сражениях, чем об обеспечении войска.

Я не стал спрашивать, многие ли «вклады» совершались под угрозой меча. Такие вещи меня не касались, и пока Фиц-Алдельм не прибегал вовсю к насилию и убийству, никто ему ничего не сказал бы. Я размышлял о том, чем еще он мог заниматься. Вылазки за пределы города давали удобную возможность встречаться с французскими агентами. Теперь выбраться за стены становилось труднее, но и наблюдать за ним сутки напролет тоже было нелегко. Мне приходилось состоять при графе, а Рис, стойкий, готовый дежурить на углу улицы столько, сколько я скажу, все-таки не мог обходиться без сна. Я решил посвятить в свою тайну графа – в этом случае он выделил бы мне людей.

Но передумал, стоило мне посмотреть на Лестера и Фиц-Алдельма: оба улыбались и предавались воспоминаниям о войне в Утремере. Выходит, они приятели. Даже хорошо, что Ричард не упомянул о Фиц-Алдельме в письме к графу; еще лучше, что я сохранил в тайне его имя. Без неопровержимых доказательств трудно будет убедить графа, что его друг состоит в сговоре с французами.

Встретившись глазами с Рисом, я мотнул головой в сторону лестницы.

– Займусь тем, о чем мы говорили, – сказал я Роберту, надеясь, что он просто выразит согласие.

– Разыщи моего сержанта, Джона из Бата. Он выделит тебе людей. Что до лодок…

Я слишком поздно заметил искорку любопытства в глазах Фиц-Алдельма – и перебил графа:

– Я найду их.

Успею ли я устроить все до наступления темноты, оставалось сомнительным, но мне хотелось как можно скорее свернуть беседу.

– Отлично. Поговорим потом.

– Фиц-Алдельм слушал, черт его побери, – сказал Рис, когда мы отошли подальше. – Сунемся сегодня вечером за реку, французики устроят нам горячий прием.

– Не стоит рисковать, – ответил я, жестоко раздосадованный.

Тем вечером вылазка не состоялась – не из-за моего нежелания и даже не из-за нехватки лодок: спустился густой туман. Граф Роберт негодовал, я втайне радовался. Я исходил из того, что Фиц-Алдельм поддерживает связь с французами, а значит, наша попытка могла оказаться гибельной. Мы не смогли бы уничтожить катапульты и, скорее всего, понесли бы тяжелые потери. После пары кубков вина мне удалось убедить графа оставить меня во главе дела. Я получил право совершить нападение в любую ночь. Фиц-Алдельм, таким образом, остался бы в неведении.

Уладив все, я отправился на поиски Риса и застал его в кухне купеческого дома, в котором нас поместили. В воздухе витали восхитительные запахи жареного мяса, свежего хлеба, специй. Валлиец стоял, прислонившись к стене, рядом с большим очагом, где на вертеле жарился целый поросенок. Катарина, мигом захватившая власть на кухне, была поблизости. Она крепко держала за ухо поваренка, поворачивавшего вертел. Мальчишка, вынужденный подняться на цыпочки, стенал и охал.

– Если нужно отлучиться, поставь кого-нибудь вместо себя, – наставляла его Катарина, говоря по-французски с сильным акцентом. – Не то корочка подгорит. А это самое вкусное в поросенке!

Она крутила мальцу ухо до тех пор, пока тот не заверещал, прося прощения. Затем, одарив меня ангельской улыбкой, женщина отпустила свою жертву. Поваренок опрометью вернулся на свое место и принялся поворачивать ручку вертела, бросая на обидчицу сердитые взгляды.

– Сэр Руфус, – с поклоном приветствовала меня она.

– Катарина, – отозвался я, сдерживая улыбку.

– Вы голодны?

– Да, немного.

Я давно уже не пытался отклонять ее щедрые предложения. Ответ «нет» она не воспринимала.

Катарина застучала тарелками. Цыпленок с перцем и жаркое с шафраном. Пирог с говядиной, мидии на пару, свежий хлеб, кусок масла. Как управиться хотя бы с четвертой частью всех этих яств, я не имел понятия, но знал, что придется постараться. Несмотря на всю доброту женщины, нрав у нее был крутой. Я старался не провиниться перед ней, хотя никому в этом не признался бы.

Рис наблюдал за каждым ее шагом. Заметив это, Катарина просияла. Мне согревала душу эта их забота друг о друге. Я не догадывался, что мой оруженосец способен так полюбить, но когда молния ударяет, у нас она не спрашивает. Первое мгновение, когда я увидел Алиенору, придворную даму Матильды, сестры короля, навсегда останется в моей памяти. Как и первый взгляд, обращенный мной на Джоанну.

Как я уяснил, Рис и Катарина сделались неразлучными. Мой побег самым естественным образом положил конец ее службе у герцога Леопольда. Не было никаких причин оставаться, говорила она мне, не сводя глаз с покорного, влюбленного Риса. Кухарки всюду нужны, разве не так? Будучи обезоружен и радуясь за Риса, я согласился взять ее в Англию. Она стала моей личной поварихой.

– Вот, угощайтесь, сэр Руфус.

Она поставила передо мной блюдо, наполненное с горкой.

– Danke, Катарина, – поблагодарил ее я и получил в ответ еще одну широкую улыбку.

Краем глаза я видел, как Катарина и Рис милуются и воркуют, словно два голубка. Во мне зародилась искра надежды: пока она занята, можно незаметно скормить половину паре тощих котов, трущихся о мои ноги.

Я взялся за куриную ножку. Внимание котов стало еще более пристальным. Один поднялся на задние лапы, а передние положил мне на икру, просительно глядя на меня.

Катарина как знала.

– Как угощение, сэр Руфус?

– Просто объедение, спасибо, – сказал я, положил ножку в рот и оторвал зубами кусок мяса. – Восхитительно.

Довольная, она снова повернулась к Рису. Выждав, когда они сольются в поцелуе, я ловко скинул котам остаток тушки. За ней последовал добрый кусок говяжьего пирога, но за короткое время коты не могли съесть много. Если бросить еще, меня, пожалуй, раскроют. Утешив себя тем, что лучше уж набивать желудок, чем переправляться через реку и вступать в бой с французами, я продолжил ужин.

– Когда пойдем на катапульты? – спросил Рис. Катарина ушла присматривать за очередной кастрюлей. – Уж точно не сегодня ночью. Из-за этого ублюдка Фиц-Алдельма.

– Дождемся утра, – ответил я. – И посмотрим, сколько жандармов их охраняют. Если их будет больше, чем сегодня, и они не уйдут после заката, значит Фиц-Алдельм переправил весточку за реку.

– Даже если стражей не прибавится, нет уверенности, что он нас не подслушал, – сказал Рис. – Быть может, ему просто не удалось предупредить своих хозяев.

Мы обменялись мрачными взглядами.

– Если ничего не предпримем, французики превратят стену в пыль прямо у нас на глазах, – заметил я. – Лучше уж сделать хоть что-нибудь в ближайшие несколько дней.

– Угу. – Рис махнул Катарине. – Она хочет кое-что сообщить вам.

До ее возвращения я успел незаметно скинуть на пол несколько мидий и задвинул их под прилавок носком сапога. Коты бросились за ними, шипя друг на друга.

Катарина оглядела мою тарелку, опустевшую больше чем наполовину.

– Добавки, сэр Руфус?

– Нет, Катарина, благодарю. – Я послал ей свою самую любезную улыбку в надежде, что это сработает. – Необычайно вкусно, но я уже не в силах проглотить ни кусочка.

– Вам нужно больше есть, сэр, – сказала она. – Вы такой худой, кожа да кости. Я без конца твержу об этом Рису.

Я поглядел на него в поисках поддержки, но он только пожал плечами. Я решил сменить предмет разговора:

– Рис сказал, что у тебя есть новости.

Женщина посмотрела на валлийца, тот шепнул что-то ей на ухо, и она заулыбалась.

– Ах да. Фиц-Алдельм. – Катарина произнесла его имя шепотом, потом подмигнула мне. – Вы хотите, чтобы за ним следили?

– Хочу.

Я не стал говорить зачем: пусть Рис сам объяснит. Катарина перевела взгляд на мальчишку с красным ухом.

– Он может это сделать. Вместе с друзьями.

– Кто они такие?

– С полдюжины таких же, как он, заморышей. Беспризорники и сироты, каких много в городах. Спят под открытым небом или на чердаках в конюшнях, пропитание добывают попрошайничеством и мелким воровством.

– Как вышло, что этот малый, – я указал на крутильщика вертела, – попал на кухню?

– Я поймала его, когда он хотел стащить мой кошелек, вскоре после нашего приезда в город. Надрала ему задницу и взяла под свое крыло. Здешний майордом принял меня на работу, а заодно взял и парня. – Катарина улыбнулась, словно принять под опеку уличного мальчишку, поступить на службу в замок без приглашения и притащить с собой оборванца было для нее привычным делом. – По его словам, ему известны каждая улочка и каждый переулок.

– Я пробежался взглядом по остальным, – сказал Рис. – Вполне себе пройдохи, вроде меня в их возрасте.

Я усмехнулся, припомнив тонкого как тростинка, остроглазого Риса: я переманил его на свою сторону при помощи краюхи свежего хлеба. Может сработать, подумал я.

– И какова цена?

– Полных желудков вполне достаточно, – заявила Катарина. – Это я легко обеспечу. Но пара серебряных монет тоже не помешает.

– Устроим, – согласился я с улыбкой. – Катарина, ты обладательница многих достоинств. По правде сказать, вы с Рисом друг другу под стать.

Вид у них стал довольней некуда.

На том и порешили. Жан – так звали парнишку, крутившего на вертеле поросенка, – и его друзья начали тенью следовать за моим врагом. Как хвастливо заявил Жан уже на следующий день, Фиц-Алдельм даже на толчок не сходит без их ведома.

Пока мы ожидали от наших лазутчиков ценных сведений, Рис принялся тайком подыскивать лодки – уже с утра следующего дня. Он спросил начальника гарнизона, кому из местных лодочников стоит доверять, нашел их и отсыпал каждому щедрую сумму монет. Мало что способно купить преданность и молчание так, как серебро. Я тем временем взял у графа Роберта две дюжины самых закаленных жандармов. О своем замысле я не рассказывал – нет смысла посвящать их в подробности, пока не придет время садиться в лодки.

Я не знал наверняка, удалось ли Фиц-Алдельму послать весточку за Сену. Французских охранников у катапульт осталось столько же, сколько прежде, но это могла быть просто уловка – мол, они не знают о наших намерениях. Насколько мне было известно, десятки вражеских воинов спускались к самому берегу после наступления темноты и смотрели в оба.

Существовал лишь один способ выяснить, извещен ли Филипп, – пересечь реку.

Глава 14

Примерно через час после повечерия Жан явился ко мне с докладом, как делал теперь ежедневно. Был четвертый вечер после нашего приезда в Руан; Жан и его приятели пока не разузнали ничего стоящего. Мне было известно, что Фиц-Алдельм встает рано, упражняется на дворе снятого им дома (невероятно, но один из оборванцев подрядился доставлять хлеб в этот дом и таким образом получил право ежедневно навещать его). Каждое утро Фиц-Алдельм отстаивал мессу в близлежащей церкви, но не заговаривал ни с кем, кроме священника. Узнав про это, я поручил одному из мальцов следить за кюре – вдруг тот служит французам?

Остаток дня Фиц-Алдельм посвящал обходу кладовых и амбаров, встречам с городскими советниками, купцами и возчиками. Любой из них мог оказаться сторонником французов, и наверняка многие были ими, но, если верить докладам моих лазутчиков, Фиц-Алдельм редко с кем виделся больше одного раза. Я постарался разузнать побольше о каждом и выяснил, что это почтенные горожане, преданность которых едва ли стоит подвергать сомнению. Вечером Фиц-Алдельм возвращался домой и выходил оттуда только к графу Роберту и другим вельможам.

В этот день Жан был воплощенным разочарованием: понурив плечи, он дал односложный ответ на мое приветствие.

– Прямо-таки нечего сказать? – спросил я.

– Он ходил к оружейнику, сэр.

Во мне пробудилось любопытство. Это было что-то новое.

– Знаешь к какому?

Лукавая улыбка.

– Конечно, сэр.

– Итак?

Жан подставил чумазую ладошку.

– Мне решать, стоят ли сведения серебра, не тебе.

Я впился в него строгим взором, и он отвел взгляд. Потом неохотно сообщил, что Фиц-Алдельм заказал красивый кинжал в отделанных серебром ножнах.

Ничего примечательного.

– Долго он пробыл в лавке? Много разговаривал с оружейником или с кем-нибудь еще?

Мальчишка скупо мотнул головой.

– Никакие это не новости, мошенник этакий!

Ухмылка до ушей.

– Попытаться всегда стоит, сэр.

Вот ведь маленький пройдоха, подумал я с улыбкой.

– Ступай и не спускай с него глаз, слышишь?

Жан кивнул. Я повернулся, чтобы направиться к выходу.

– А вы сейчас куда, сэр?

Я обернулся. В мои намерения входило прогуляться до крепостной калитки, расположенной близ главных ворот: через нее можно было выйти на берег реки. Предполагалось, что Рис ждет меня там с двумя жандармами. Примерно через час жандармам предстояло сесть на весла и перевезти нас через Сену, пока мы с Рисом сидим на носу с заряженными арбалетами. Дело рискованное, но я страстно желал приступить к нему. Со времен Утремера мне не доводилось участвовать в настоящей драке.

– Не твое дело, – отрезал я.

– К реке, вот куда вы направляетесь, сэр.

Я бросил на него колючий взгляд:

– С чего ты взял?

– Ваш человек, Рис, торчит там дни напролет и нанимает лодки.

– Откуда ты знаешь?

– Один из наших ребят ходит за ним, сэр. – Прежде чем я успел что-то на это ответить, Жан проворно добавил: – Будь у меня деньги, я побился бы об заклад, что вы собрались на разведку или что-то вроде того.

– Куда я собираюсь, это тебя не касается, как и прочих. – Я предостерегающе вскинул палец. – Лучше никому об этом не рассказывай.

Он постучал себя пальцем по носу, серьезный, как судья, собирающийся огласить приговор.

– Никто не знает, кроме парней из моей шайки, а они никому не проговорятся.

Удовлетворенный, я двинулся дальше к порогу.

– Возьмите меня с собой, сэр!

– Это слишком опасно, – бросил я, не подумав.

– Так вы все-таки собираетесь за реку! – с торжеством заявил малец.

– Может, да, а может, нет, – ответил я. – Обмолвись кому-нибудь хоть словом – и кончишь на дне Сены. Понял?

Я вперил в него взгляд, который приберегал для пленников, подлежавших допросу.

– Я никому не скажу, сэр, – проговорил Жан мрачно. – Мне хочется с вами. Я могу помочь. Никто не обратит внимания на мальчишку, если французишки нас заметят, вот так.

А он прав, подумал я. Тощий бродяжка скорее выберется на берег незамеченным, чем Рис или я. И тем не менее было безумием брать мальчишку лет одиннадцати или двенадцати с собой на дело, в любую минуту грозившее стать кровавым. Резкий отказ повис на кончике моего языка, но так и не слетел. Было что-то в его лице, страстная просьба, тронувшая мое сердце. Я не мог отрицать, что Жан напоминает мне Риса, которому я дал проявить себя – и это было одним из самых удачных решений в моей жизни.

– Делай все в точности так, как я скажу, – прорычал я. – Один шаг в сторону, хоть на дюйм, и пойдешь на растерзание французам.

– Я буду исполнять ваши приказы, сэр. Беспрекословно.

Он переминался с ноги на ногу, напрочь растеряв задиристость, счастливый, как четырехлетний мальчуган, которому подарили марципановую конфету.

Как ни странно, Рис упорно возражал против присутствия Жана, но и ему пришлось признать, что малец скорее разведает что-нибудь насчет катапульт.

– Он же ребенок, – с укором сказал Рис, пока Жан шнырял там и сям, разглядывая дальний берег и думая о том, что нам предстоит сделать.

Лишь спустя несколько часов после повечерия я счел, что можно переправляться через реку. Густые облака нависали над головой, вокруг стало темно, как в дальнем углу винного погреба. Это полностью подходило мне. Если часовых сменили во время повечерия, они должны были устать и замерзнуть, а то и начать клевать носом. Мы с Рисом протащили лодку – достаточно вместительную для четверых – через полосу прибрежного ила. Жан тоже толкал, изо всех сил стараясь помочь нам. Лодка беззвучно сошла на воду – только рябь побежала от бортов. Я помог Жану забраться внутрь, передал два наших арбалета и колчаны со стрелами, затем вскарабкался сам, тщательно следя за тем, чтобы ножны не ударились о доски. Рис столкнул суденышко подальше и, придав ему разгон, запрыгнул к нам. Жан примостился на носу, а Рис сел за весла. Мы обмотали их в середине толстой тканью, чтобы они не скрипели в уключинах.

Я вскинул руку. Река несла нас вниз по течению. Мы прислушались. До меня доносились мужские голоса и лошадиное ржание, но только из французского лагеря. На противоположном берегу, на расстоянии выстрела из лука, было тихо. Я кивнул Рису.

Тот развернул лодку и заработал веслами, неспешно и осторожно.

Мы продвигались медленно, держа под углом, чтобы уменьшить снос. Я не особенно заботился о том, где мы выйдем на берег, – ряд катапульт растянулся почти на четверть мили. Главным было избежать встречи с французскими часовыми. За последние несколько дней стало ясно, что они не прижимаются к урезу воды, а стремятся быть поближе к камнеметным орудиям.

Этой ночью ничего не изменилось. Мы скользили к французскому берегу, в три пары глаз следя за врагом. Не видно было ни единой души. Шагах в пятидесяти в неровном свете дозорного костра обрисовались очертания катапульты. Стараясь не отвыкнуть от темноты, я смотрел на пламя не прямо, а искоса. Вокруг костра виднелись несколько человек, ни один не двигался. Навострив уши, я уловил обрывки разговора. Хлопнув Жана по руке, я указал на французов. Он кивнул, растянув губы в возбужденной улыбке.

– Будь осторожен, – тихо шепнул я ему на ухо. – Если поймают, действуй, как договорились: ты мальчик из Сен-Дени-ла-Шапель в поисках съестного.

То была деревня в миле к северу от вражеского лагеря.

Жан подхватил холщовый мешок, заранее нами приготовленный. В нем хранилась пара не вполне еще черствых краюх – именно такой провизией мог разжиться мальчишка у солдатских палаток.

– Ни с кем не вступай в разговоры, и как можно скорее назад…

Парнишка, настроенный очень боевито, снова кивнул.

– Знаю, – прошептал он. – Нет нужды проверять все катапульты. Только шесть-семь.

– Мы будем здесь, – сказал я.

– А если вас заметят?

Было заранее решено, что в случае такого неприятного поворота мы с Рисом будем возвращаться на это место каждую ночь после повечерия. Теперь я представил себе это вдруг во всей пугающей живости: Жан покинут на вражеском берегу, один, и боль резанула меня так сильно, как если бы злая дворняжка тяпнула меня за икру. При мысли о том, что ему по меньшей мере сутки придется прятаться от французов, я передумал.

– Это слишком опасно, – шепнул я. – Ты остаешься в лодке. Пойду я.

Жан не ответил, только встал на носу – Рис подвел нас к самому берегу. Я догадался, что́ у него на уме, но прежде чем успел что-либо предпринять, малец соскочил на землю.

Я отчаянно замахал, приказывая ему вернуться.

Жан и бровью не повел. В темноте блеснула улыбка, потом он исчез.

Гнаться за ним было пустой затеей, и мальчишка это знал. Выругавшись под нос, я посмотрел на Риса.

Тот ухмылялся:

– Парень-то предприимчивый, в этом ему не откажешь.

Я с досадой покачал головой, прося Бога защитить Жана. Потом тихонько шагнул за борт на отмель. Как я и рассчитывал, мне удалось подтащить лодку так, чтобы днище едва касалось грунта, мешая течению утянуть суденышко: даже легкий толчок вывел бы нас на глубокую воду. Рис передал мне арбалет и колчан, приготовил к бою свое оружие.

Я упер конец арбалета в живот, стал тянуть тетиву на себя, пока не щелкнула пружина, наложил стрелу, а затем, держа указательный палец рядом со спусковым рычагом, присел и прислушался. От замеченного нами костра доносились говор, кашель, требования подать мех с вином. Ничто не вызывало тревоги.

Ожидание в темноте выматывало. Меня так и подмывало пробраться вдоль берега, чтобы лично оглядеть порядки французов, но в таком случае опасность для Жана возрастала многократно. Охваченный раздражением и тревогой, я не предпринимал ничего.

Минула вечность. Я успел замерзнуть, обозлиться и потерять остатки терпения. Бессердечный поступок: я отправил мальчишку рисковать жизнью вместо меня. Совесть напомнила о парне, убитом в Удине. Чем больше я терзал себя картинами того, как на Жана набрасывается сердитый французский часовой, тем острее ощущал необходимость что-то предпринять. Вероятность разыскать мальца была не больше, чем найти иголку в стоге сена, но я решил, что лучше уж попытаться, чем обречь его на плен или, хуже того, на гибель.

Приняв решение, я махнул Рису, и тот перебрался на нос.

– Слишком долго, – прошептал я. – Пойду поищу его.

Он ничего не ответил.

Удивленный, я подался назад, чтобы лучше рассмотреть выражение его лица.

Рис напряженно глядел поверх моего плеча.

– Смотри, – одними губами произнес он.

Я обернулся и напряг глаза.

В нашу сторону походкой усталого и полусонного часового направлялся француз. Нас разделяло шагов сорок. И ни единого кустика, за которым можно укрыться.

Я медлил, лихорадочно соображая. Он заметит нас прежде, чем я заткну ему навсегда рот, а стоит французу поднять тревогу, как нам с Рисом придется бежать. Я подумывал, не застрелить ли его, но требовалось всадить стрелу точно в горло. В темноте попасть в цель размером шесть на четыре дюйма почти невозможно. Я решил, что остается лишь направиться ему навстречу, выдав себя за собрата-дозорного: может, подберусь достаточно близко для удара кинжалом.

Я повернулся, чтобы сообщить Рису о своем замысле, и уперся взглядом в его арбалет, направленный не на меня, а на француза. Один глаз валлийца был прикрыт, другой смотрел вдоль стрелы.

– Ш-ш-ш, – прошептал он, словно мать, успокаивающая ребенка в колыбели.

Я хотел было сказать: «Прекрати», но так и не сделал этого. Затем глянул через плечо на французика, который был шагах в тридцати от нас и все еще ни о чем не подозревал. Он смотрел на что-то справа от нас и слева от себя, но медленно приближался к нам.

К горлу подкатила горечь.

Для верного выстрела француз должен был подойти ближе, но с каждым его шагом в нашу сторону опасность возрастала стократно. Стрела летит быстро, но крик человека, зовущего на помощь товарищей, разлетается еще быстрее.

Часовой сделал еще несколько шагов.

Я пригнулся и положил арбалет, затем вытащил баллок[21] и взял его так, чтобы лезвие прижималось к бедру и не бросалось в глаза. И приготовился ринуться вперед.

Наконец он заметил нас. Напрягся. Сделал еще один шаг, будто хотел убедиться, что глаза его не обманывают.

Щелкнул спущенный Рисом рычаг. Безобидный звук, если не знать, что он означает.

Я молился – пообещав заказывать обедню каждый день в течение следующего месяца, – когда стрела попала во французика.

Издав негромкий, сдавленный звук, он рухнул, словно камень, падающий в колодец, дрыгнул пару раз руками и ногами, потом замер.

Мое внимание было устремлено не на него, а на костер, вокруг которого сидели его товарищи. Никто не пошевелился и не крикнул, и я перевел дух. С два десятка мгновений – сердце бешено колотилось – я наблюдал за ними, но никто не двинулся с места.

Взгляд мой обшарил темноту справа от нас, там, где скрылся Жан. Где же его носит, бога ради?

Я посмотрел на Риса. Тот лихо подмигнул.

Сердито посмотрев на него, я снова повернулся к французам. Было ясно, что рано или поздно они хватятся пропавшего друга. Как я ни порывался отправиться на поиски Жана, страх оказаться вместе с ним на чужом берегу удерживал меня. Я стоял без толку, чувствуя себя придворным шутом. Тогда я взял арбалет; это помогло, но только самую малость.

Не знаю, сколько еще времени я стоял так, тщетно поджидая Жана: сто мгновений, а может, двести. Мне они показались десятью годами.

– Гийом! – раздался оклик со стороны костра, где сидели дозорные.

Мы с Рисом тревожно переглянулись. Гийомом, видимо, звали убитого часового.

– Гийом! Où es-tu, crétin?[22]

Голос звучал беззаботно. Затем началась перепалка – французики решали, кто должен искать товарища.

Враг ничего не подозревал, но это ничуть меня не обнадеживало. Если Жан не появится прямо сейчас, нас обнаружат вторично.

– Гийом?

Голос был другой, в нем звучала тревога.

У костра поднялся мужчина. В руках он держал арбалет.

По моей спине заструился пот. Нашему везению пришел конец. Этот дозорный заметит нас или лодку задолго до своего незадачливого приятеля, и по его зову на берег выскочат дюжины французиков.

Я уловил слабый намек на шевеление справа от себя. Сквозь темноту было видно, как кто-то невысокий перемещается проворно и бесшумно. Таким низкорослым мог быть только Жан.

Даже не помню, когда я в последний раз испытывал подобное облегчение.

– Гийом!

Голос стал сердитым.

Голова Жана повернулась. Он заметил француза с арбалетом, а тот в свою очередь заметил его. Принять мальчишку за Гийома он не мог – парень был слишком малорослым. В один короткий миг арбалет вскинулся и раздался щелчок спускового рычага.

Клянусь, сердце мое перестало биться.

Было слишком темно, чтобы проследить за полетом стрелы, но Жан продолжал бежать, а тихий плеск с отмели дал понять, что французик промахнулся.

Мгновение спустя наши уши наполнились криками тревоги. Жан, с улыбкой до ушей, мчался как ветер.

– В лодку! – прошипел я.

Он подчинился, проворно запрыгнув на нос.

Я выстрелил во француза – мимо, – передал Жану арбалет и столкнул лодку на течение. Я не думал, что глубокое место начинается почти сразу, – должно быть, подплывая, мы обогнули омут. Я ушел под воду с головой, отчаянно стараясь достать ногами дно, потом всплыл, мокрый и злой.

– Руфус? – Рис замер на веслах. – Руфус!

– Греби! – велел я, отплевываясь. – Греби во все лопатки!

У него не было времени, чтобы обсуждать приказ. К реке приближался уже топот шагов, все новые голоса перекликались друг с другом, слышалось щелканье арбалетных рычагов. Валлиец налег на весла, и наше суденышко помчалось по воде.

Я плыл следом, надеясь, что в мою голову попасть достаточно трудно. Всплеск. Брызги обдали правое ухо и щеку. Стрела упала всего в футе от меня.

Меня скрутил жестокий позыв к опустошению кишечника. Когда человек переживает сильнейший страх, ему не до соблюдения достоинства. Я погрузился, надеясь, что плыву в верном направлении. И только когда грудная клетка готова была взорваться, снова вынырнул на поверхность. Хватая воздух и кашляя, как утопленник, я шарил глазами в поисках Риса, Жана и дальнего берега.

В приступе облегчения – лодки поблизости не было, она ушла далеко вперед – я отважился оглянуться.

Вдоль берега выстроились люди. Щелкали арбалеты, но французы стреляли вслепую. Стрелы падали тут и там. Будь я помоложе, я издал бы победный клич – но в ту минуту сосредоточился на том, как доплыть до другого берега.

Я вышел на берег шагах в тридцати от того места, где Рис приткнул лодку. С меня ручьями текла вода. Бросая на французов опасливые взгляды – шальная стрела все еще могла достать меня, – я побрел к нему.

– А вот и он, – сказал Рис, ухмыльнувшись во весь рот.

– Ага. Близкие попадания были?

Валлиец указал на корму, из которой торчали две стрелы.

– Обе прилетели наудачу, когда я подошел к берегу.

Я благодарно кивнул. Стреляй французы с более близкого расстояния, стрелы могли бы пробить доски и угодить в Риса или Жана.

Тум! Стрела воткнулась в землю шагах в десяти от нас. Другая плюхнулась в воду рядом с первой.

– Придержите языки, пока не доберемся до стен, – предупредил я. – Получится страшно глупо, если кого-нибудь из нас убьют сейчас.

Жан скроил мину, и я влепил ему затрещину.

– За что? – возмущенно возопил мальчишка.

– А где «сэр»?

Я отвесил новую оплеуху.

– За что, сэр?

– За то, что не исполнял моих указаний, болван!

Я подтолкнул его, направляя по тропе, что вела к калитке. Он яростно осклабился, обернувшись.

– Вам, сэр, никогда бы не удалось сделать того, что сделал я, и не попасться при этом на глаза.

– И что такого ты сделал?

– Я пересчитал всех часовых, сэр, и… – Он порывисто сунул мне мешок. – Наполнил вот это!

Мы с Рисом обменялись недоуменным взглядом. Он расхохотался первым. Я не смог удержаться и присоединился к нему.

– Что смешного, сэр? – вскинулся Жан.

Мы подошли к калитке, я стал молотить по доскам, издавая условленный стук: два раза, перерыв, еще три, снова перерыв, потом один удар.

– Что? – Жан кипел от негодования. – Я добыл половину окорока, сэр, и круг сыра!

Часовой окликнул нас, я назвал себя: сэр Руфус.

– А кто еще это может быть? – добавил я.

Мы стали ждать, когда запорный брус снимут со скоб. Я смотрел на Жана.

– Сколько дозорных?

– Больше ста, сэр. После сотни я сбился со счета.

– Ты молодец.

Я глянул на Риса. Не было нужды говорить вслух то, что мы и так знали. Фиц-Алдельм переправил-таки весточку через реку.

– Почему ты так долго не возвращался? – спросил я у Жана.

Мальчишка пожал плечами. Хотел меня удивить, решил я.

– Пошел на поиски припасов?

– Да, сэр.

– Ты вел себя храбро, парень, но глупо. – Я вскинул руку, отметая его возражения. – Кусок ветчины или сыра не стоит риска быть схваченным французами. Поймай они тебя, ты бы уже верещал, как пташка на рассвете.

– Но я ушел, сэр! – Он обнажил в ухмылке острые, как у грызуна, зубы. – И еще на их лежаки помочился.

Скрипнула открываемая дверца. Я не был уверен, что расслышал правильно.

– Что-что?

Все смущение с него как рукой сняло, теперь он сиял от восторга.

– Помочился на стопку из четырех одеял, сэр, а может, из пяти!

Ближайшая к нам створка отворилась фута на полтора, не больше. Мы с Рисом, не в силах удержаться от смеха, проскользнули в узкий проем. Жан следовал за нами по пятам, с гордостью повествуя о том, что наложил бы на одеяла французиков кучу, если бы было чем.

Мы совсем развеселились. Мне с трудом удалось ответить на приветствие часового. Несмотря на смех, меня угнетало осознание неприятного обстоятельства.

Из-за Фиц-Алдельма не было смысла нападать на французские катапульты.

Глава 15

Устроив полуночный пир из ветчины и сыра, добытых Жаном, – мы заверили его, что они превосходны, отчего парень обрадовался еще больше, – я отослал его спать. Он сопротивлялся, но при этом широко зевал, прикрывая рот ладошкой. После нашего рискованного бегства и откровений Жана спать не хотелось. Рису тоже. Мы расположились на стульях в моей комнате, потягивая вино.

– Насколько понимаю, у нас есть две главные трудности, – сказал я.

– Если не уничтожить французские катапульты, они рано или поздно разрушат стены, – сказал Рис.

– Это первая.

– Вторая – это сукин сын Фиц-Алдельм. Лучше бы было разрешить мне его убить в Утремере.

Рис с укором посмотрел на меня.

– Это мне его убивать, не тебе.

Кроме прочего, я дал Джоанне клятву, что не трону Фиц-Алдельма.

Рис обозлился:

– Все равно, если бы тогда я перерезал ему глотку, мы не оказались бы в таком вот положении.

– Не перерезал, и ладно.

Я сердился на себя, потому что валлиец был прав. Но если бы Рис выполнил вместо меня грязную работу, Джоанна мигом вытянула бы из меня правду. Как и в прошлый раз, я пришел к выводу, что ее уважение дороже возможности втихую избавиться от врага.

– Что будем делать? – спросил Рис.

Я пожевал губу. Мы оба с удовольствием ткнули бы Фиц-Алдельма кинжалом между ребер и столкнули со стены в Сену, но Ричард требовал доказательств его измены. Как ни досадно, ночные события не являлись прямой уликой. Многочисленность французской охраны могла иметь другое объяснение: например, присутствие в Руане еще одного лазутчика, который мог заметить нашу лодку и сообразить, в чем дело. Хороший пловец без труда пересек бы Сену.

Неприятная правда заключалась в том, что, пока мы не схватим Фиц-Алдельма за руку или пока он сам не признает свою вину – и то и другое было почти маловероятным, если не сказать хуже, – мерзавец продолжит подкармливать Филиппа Капета сведениями. А французские катапульты будут тем временем крушить стены, угрожая нам всем.

Мне очень хотелось вывести Фиц-Алдельма из игры, но я знал, что Ричард потребует отчета обо всем содеянном мной. Мне вовсе не улыбалось нагло врать королю об убийстве, однако просто сидеть и смотреть было ничуть не лучше. Наконец я пришел к решению.

– Поутру мы пойдем за ним в церковь, где он стоит мессу. И задержим его и священника для допроса.

– Вы отважитесь прибегнуть к допросу клирика и препоясанного рыцаря?

Я нечасто наблюдал изумление на лице Риса.

– Допрос – слишком сильное слово для того, что я собираюсь сделать со священником, – сказал я, подмигнув. – Эти парни податливы. Пообещаю марку серебром, этого может оказаться вполне достаточно.

– А Фиц-Алдельм?

Я поразмыслил насчет того, как поведет себя граф Роберт, столь дружески расположенный к моему врагу. И о том, что король, хотя и узнает о случившемся не скоро, может отнестись к этому еще резче. Но затея стоит риска, решил я.

– Дай мне час, и он у меня запоет, как певчая пташка, – пообещал я. – Его признание убедит графа. А потом мы казним его как обычного преступника.

Рис нахмурился и покачал головой, но перечить не стал.

Мысль о короле не давала мне покоя, но я сказал себе, что, когда до этого дойдет, кости Фиц-Алдельма уже истлеют в гробу. Не в силах ничего изменить, Ричард примет к сведению мой отчет о случившемся.

Радуясь возможности раз и навсегда избавиться от угрозы со стороны извечного врага, я лег в хорошем настроении. Так и не сомкнув глаз, я встал с мстительной улыбкой на лице. Надел простую тунику и шоссы, чтобы не выделяться среди горожан. Кольчугу оставил из опасения, что она звякнет и выдаст меня. Меч предстояло укрыть под плащом.

Рис позавтракал остатками хлеба с медом, но у меня была только одна потребность – поймать Фиц-Алдельма. Я нетерпеливо расхаживал по комнате, пока Рис не буркнул «Я готов», затем отправил в рот последний кусок.

Несмотря на раннее время – до часа первого было еще долго, – Жан уже ждал нас во дворе, свежий, но с пучками соломы в волосах, говорившими о том, где он ночевал.

– Что у нас сегодня, сэр? – осведомился он, на лице его отражалось живое любопытство.

– Месса, – ответил я.

Мальчишка сник, совсем не ожидая такого.

– Месса?

Я не отчитал его за пропуск титула «сэр». Вот он, первый шаг на скользкой дорожке, по которой однажды уже довелось пройти, подумал я, глядя на Риса. Но мне было все равно.

– Да, месса. Это пользительно для души. – Я толкнул парня локтем. – Ты ведь знаешь, да?

– Угу, – промычал Жан и добавил себе под нос еще словечко.

Я хмыкнул. Он крутанулся на пятках.

– В какую церковь идем, сэр?

– В ту, что поблизости от жилища Фиц-Алдельма.

Лукавая улыбка расплылась у него на лице.

– Значит, мы не только обедню слушать идем!

– Нет, – ответил я мягко, хотя возбуждение во мне росло. – Не только.

Мы с Рисом оставили Жана у дома Фиц-Алдельма. Приятель мальца уже стоял на посту – сопливый оборванец с бельмом на глазу. Одному из них полагалось известить нас, что мой враг вышел, другой должен был неприметно следовать за ним по пятам.

Храм, до которого было рукой подать, оказался маленьким. Пришлось немедленно принимать решение. Если будем болтаться у входа и Фиц-Алдельм заметит нас или увидит, как мы входим после него, он сразу заподозрит недоброе. Лучше зайти заранее и занять места сзади.

Внутри было холодно, как во всех церквях, а устилавшую пол солому давно стоило поменять. В отличие от многих горожан, у нас с Рисом не было стульев или подушек. Плевать на грязные колени, если мы схватим Фиц-Алдельма, решил я. Но глаза все-таки выискивали местечко почище, и я стал пробираться между верующими в правый задний угол храма. Пять-шесть человек и дверь – вполне достаточная преграда, решил я. Едва ли Фиц-Алдельм обнаружит нас. По словам Жана, он предпочитал стоять впереди, поближе к священнику, чтобы поговорить с ним после службы.

С опущенными головами, одетые, как все, мы не привлекали к себе особого внимания. Рис, никогда не питавший склонности к молитвам, чистил ногти и перетаптывался с ноги на ногу, как скучающий ребенок. Вместо того чтобы неотрывно наблюдать за входом в ожидании Фиц-Алдельма, я позволил себе оглядеться.

Время тянулось, воображение мое вышло из берегов. Совсем скоро, после долгих-долгих лет, враг окажется в моей власти. Странно, но я не испытывал бурного восторга. Я ненавидел его, да, и желал ему смерти, но ненависть моя утратила прежний накал. Не знаю, что тут подействовало: убийство Генри, множество виденных мной в Утремере смертей или же воришка, зарезанный в Удине. Вероятно, все вместе. Фиц-Алдельма не будут пытать, решил я. Он без долгих затей отправится на свидание с палачом.

Погрузившись в раздумья, я не заметил, как он вошел. Об этом сообщил Жан, который появился рядом и потянул меня за рукав.

– Он здесь, сэр. Видите? – прошептал он, указывая взглядом.

Я везде узнал бы эту квадратную башку даже со спины. Фиц-Алдельм целеустремленно прокладывал себе дорогу в первые ряды молящихся. Жан подтвердил, что он пришел один, и это было хорошо. Нам с Рисом не составит труда скрутить его, а потом связать, как куль с отрубями, при помощи веревки, которую валлиец обмотал вокруг пояса. Перепуганный священник по моему приказу будет стоять на месте.

В таверне на соседней улочке я снял заднюю комнату; в нее можно было попасть с переулка. Щедро задобренный кабатчик позаботится, чтобы нас никто не побеспокоил. Кожаный кляп помешает посетителям слышать крики Фиц-Алдельма и рыдания священника.

Жан нетерпеливо подпрыгивал.

– Подойти ближе и проследить за ним, сэр?

– Где твой друг?

– У двери. Если наш враг ускользнет от вас, он пойдет за ним.

Довольный такой предусмотрительностью, я кивнул:

– Тогда вперед. Только не попадайся ему на глаза.

Жан одарил меня обиженным взглядом и скользнул между громко бубнившим молитвы толстяком и беззубой старухой, примостившейся на шатком стульчике.

– Я был таким же дерзким? – спросил Рис.

Я весело фыркнул и удостоился полного укоризны взгляда от тощего мужчины, почти лишенного волос.

– Уже и не помню, – прошептал я, не обратив внимания на лысого.

– Катарина все сильнее привязывается к нему.

Тут я понял, к чему он клонит.

– Нет! – отрезал я. – Он не поедет с нами, когда придет время покидать Руан.

– Как скажете.

Голос Риса звучал беззаботно, почти уверенно.

Я проглотил возражения – было не время, – но ясно представил битву за будущее Жана, которую мне предстояло вести: один против двоих. Да, я был господином Риса и нанимателем Катарины, а также рыцарем, в отличие от них, простолюдинов. Но это ничем не помогло бы мне.

Ударил колокол, и я выбросил Жана из головы. По рядам пробежала волна воодушевления. Старуха, закряхтев, встала. Появился священник с сальным лицом, примерно одного со мной возраста. За спиной у него маячили двое служек. Далее вышел небольшой хор в составе шести монахов, знававших лучшие годы. Скверные певцы, они напрочь убили григорианский напев. Все усугублял переносной орган, доставленный последним из появившихся мужчин. Громоздкое приспособление висело у него на шее, он играл на нем одной рукой, а другой раздувал мехи, издававшие сиплые булькающие звуки – похлеще больного с застарелым несварением желудка.

Процессия прошествовала к передней части храма. Фиц-Алдельм очень коротко кивнул – священнику, надо полагать, – затем снова повернулся к алтарю.

Началась обедня. Священник, подобно многим своим сотоварищам, явно наслаждался звуками собственного голоса. Он выражался цветисто, смаковал слова, часто прерывался, чтобы усилить впечатление. При короткой службе это было бы терпимо, но кюре принялся за проповедь с пылом, и я стал подозревать, что нам придется задержаться.

Фиц-Алдельм находился на виду, его затылок сразу бросался в глаза, поэтому я позволил себе обвести взглядом окрестности. Не один я слушал святого отца без должного внимания. Рис дремал стоя – такая привычка вырабатывается у тех, кто нес ночной дозор несметное число раз. Юнец поблизости от меня сосредоточенно выковыривал содержимое ноздрей грязным указательным пальцем. Прямо за ним стоял мужчина, без конца чесавший в паху. Вши, решил я.

Наконец проповедь завершилась. Последовали «Символ веры» и приношение Святых Даров. Я обменялся с Рисом поцелуем мира, ухитрившись ускользнуть от карги со стулом, явно нацелившейся на меня. Раздосадованная, она облобызала толстяка, которого это совсем не порадовало. Я на его месте испытывал бы то же самое.

К причастию мы с Рисом не пошли. На нас устремились взгляды, в которых любопытство смешивалось с осуждением, но мне было все равно. Мое ожидание закончилось: вот-вот Фиц-Алдельм окажется в моей власти.

Наконец последние прихожане причастились и разбрелись по местам. Я наблюдал за врагом. Казалось, тот ощутил мой взгляд, так как повернулся и посмотрел в мою сторону. Несмотря на множество народа, я хорошо видел Фиц-Алдельма, его никто не загораживал. Я торопливо опустил глаза и шепотом велел Рису поступить так же.

Я не отваживался сделать то, чего хотел больше всего на свете, – еще раз посмотреть на Фиц-Алдельма.

Священник затянул последние молитвы: о матери-церкви, о короле и его скорейшем освобождении, о графе Роберте и об успешной обороне города от французов. Потом помянул всех епископов и других священников. Он все гундосил и гундосил.

– Идем, – шепнул я Рису. – Надо подобраться поближе.

Мы стали прокладывать извилистую тропу через паству, снова привлекая к себе внимание верующих. Но я держался вежливо, рассыпая улыбки, извинения, слова благодарности, и нам никто не перечил. Я рассчитал все превосходно и оказался шагах в десяти за спиной у Фиц-Алдельма как раз тогда, когда зазвучали «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Все встали на колени. Когда люди передо мной согнулись в поклоне, я сделал то же самое, чуть медленнее, и заметил, что Жан стоит совсем рядом с моим врагом. Мальчишка увидел меня и улыбнулся.

– Готов?

Я покосился на Риса.

– Ага.

Священник перешел к благословлениям, что означало конец обедни.

Я собрал плащ за ножнами в складку, чтобы иметь возможность выхватить меч в любой миг. Опуская руку на эфес, я заметил, как смотрит на меня один маленький мальчик. Глаза у него были круглыми, как плошки: он знал, что означает это прикосновение к рукояти. Сердце мое лихорадочно стучало. Я бросил ребенку широкую улыбку, надеясь его успокоить, и приложил палец к губам.

Кюре закончил благословлять паству.

– Мама, – проговорил малыш громко. Женщина повернула голову.

– Взгляд вниз, – быстро шепнул я Рису. Я прикрыл рукоятку меча предплечьем и уставился в пол, молясь, чтобы Фиц-Алдельм не всполошился.

– С миром изыдем, – провозгласил священник.

– Сэр!

Это был голос Жана. Тревожный, настойчивый. Я распрямился, выхватывая меч.

– Я же говорил! – с торжеством завопил тот самый зоркий малец, обращаясь к перепуганной матери.

К моей досаде, Фиц-Алдельм поспешно зашагал к задней стене церкви. В надежде, что он идет к ризнице, на встречу со священником, я бросился за ним. Я шел быстро, ступая легко, как вор, старающийся проскользнуть мимо сторожевой собаки. Рис был рядом, держа клинок опущенным и прижатым к боку.

От двери нас отделяло двадцать шагов, от Фиц-Алдельма – намного меньше. И все же, при нашем преимуществе в скорости, мы вполне могли бы его перехватить. Если бы он не обернулся через плечо. Наше присутствие здесь, в выбранном им укромном месте для встреч, сказало ему все. Лицо его перекосилось от ярости, и он побежал.

– Ты и твой друг, присмотрите за священником! – рявкнул я, обращаясь к Жану. – Не выпускайте его никуда!

Фиц-Алдельм промчался через дверной проем.

Я достиг порога мгновением позже, чудом избежав столкновения с дверью, которую Фиц-Алдельм резко закрыл за собой. Он налег на нее, пытаясь задвинуть засов. Угадав его намерения, я со всей силы навалился на дверь плечом. Рис пришел на подмогу, и вместе мы отжали ее на пару дюймов. Последовала короткая борьба, затем Фиц-Алдельм сдался. Дверь стремительно распахнулась, и мы едва не потеряли равновесие. В темноте ризницы по каменным плитам стучали шаги.

Мы ринулись в погоню, словно псы из преисподней.

Убегая, Фиц-Алдельм опрокинул тяжелый чугунный подсвечник, украшенный узором. Следуя за ним по пятам, я успел увернуться. Рису, не видевшему ничего за моей спиной, повезло меньше. Споткнувшись, он упал и разразился проклятиями.

Я прыгнул, почти настигнув Фиц-Алдельма, и одной рукой ухватил его за тунику. Мне не составляло труда воткнуть ему меч в спину – бесенок в голове так и нашептывал: «Сделай это», – но сначала следовало его допросить.

– Стой! – приказал я.

Он и ухом не повел, только дернулся сильнее. Туника разорвалась. В моих руках остался клок материи, а Фиц-Алдельм с удвоенной скоростью ринулся вперед.

Если бы вы спросили до этого мгновения, кто из нас окажется первым в гонке, я поставил бы все свое состояние на себя. Но я ошибся.

Во многих смыслах.

Без всякого предупреждения Фиц-Алдельм свернул налево, в альков. Я проскочил мимо, остановился, развернулся.

Бум! Я безошибочно узнал звук захлопываемой двери. Нырнув в альков, я уперся в обитую железом дверцу как раз в тот миг, когда с обратной стороны донесся лязг задвигаемого засова. Я навалился на дверь, но был вознагражден лишь болью от впечатавшихся в плоть заклепок. Не обращая внимания, я бился снова и снова. Дверь не поддалась ни на йоту. Отдуваясь, я припал к ней ухом и различил отзвук стремительно удалявшихся шагов.

– Где он?

Это подоспел прихрамывавший Рис. Я ударил кулаком по створке.

– С другой стороны.

– Хитрый ублюдок!

– В этом весь он! – бросил я в сердцах.

– Куда ведет проход?

– Полагаю, в подземный ход, через который он выберется за стены.

– Нужен топор!

Рис заметался по ризнице, наполняя ее отборными ругательствами.

– Даже если мы найдем топор, Фиц-Алдельма и след простынет, пока мы взломаем дверь. Спросим у священника, куда ведет этот проход.

Мрачный, я вернулся в храм. Глазам моим предстала довольно забавная картина. Размахивая ржавым ножом, Жан прижимал священника к алтарю, а его приятель с бельмом при помощи такого же убогого клинка удерживал на почтительном расстоянии наиболее деятельных прихожан.

Предоставив Рису разбираться с горожанами, я направился к кюре. Его лицо, багряное от ярости из-за угроз Жана, сразу сделалось пепельно-серым.

– Вы-ы-ы не имеете права причинить мне вред, – промямлил он. – Это дом Божий!

– Все так. – Я осклабился. – Самое подходящее место, чтобы плести подлые заговоры против Ричарда, твоего повелителя!

За спиной у меня послышались полные ужаса охи. Это радовало. Я хотел, чтобы меня услышали. Крупная капля пота сбежала по лицу кюре. Губа у него затряслась.

– Куда ведет тот проход?

Он оказался не только изменником, но и тупицей.

– П-проход?

Я извлек меч и аккуратно, как хирург, намеревающийся сделать разрез, приставил острие чуть ниже его левого глаза.

– Не заставляй меня повторять дважды, – сказал я.

Священник задрожал. По шерстяной сутане в районе чресл расползалось мокрое пятно. Я не стал бы возражать, если бы он еще и обделался. Я надавил на клинок. Совсем чуть-чуть.

– П-под стенами, – прошептал кюре. – И выходит на поверхность рядом с Сеной.

Меня накрыла волна горечи.

– А там лодка.

– Да.

Из этого провала можно извлечь лишь одно утешение, решил я. Фиц-Алдельм полностью изобличил себя как предатель. При следующей нашей встрече я без колебаний убью его.

Так оно и будет, подумал я, обратившись взглядом к позолоченному кресту на алтаре. Бог на небе тому свидетель.

Глава 16

От церкви мы опрометью помчались к крепостной калитке, расположенной неподалеку от жерла подземного хода, но лодки и Фиц-Алдельма уже и след простыл. Судя по тому, как злорадно размахивали руками французские жандармы, наблюдавшие с противоположного берега за нашими метаниями, мой враг благополучно сбежал за реку к своему новому хозяину – Филиппу Капету. Эти двое подходят друг другу, как два сапога пара, с горечью подумал я. Оба живут коварством. Я распространю весть про Фиц-Алдельма. При удаче это помешает ему чинить новые пакости.

Оттуда я направился к графу Роберту. Он был взбешен вдвойне: с одной стороны, предательством Фиц-Алдельма, с другой – тем, что я не доверился ему раньше.

– Прошу прощения, сэр, – искренне повинился я. – Вы с ним, казалось, близкие друзья. Я не мог рисковать: вдруг вы невольно откроете ему, что я иду по следу. Хватило того, что он слышал наш разговор о намерении уничтожить вражеские катапульты.

Роберту достало совести потупить взгляд.

– Откуда мне было знать? И как я сам не догадался?

– Он хитер, как лис, и давно водил всех за нос.

– Слава богу, что никто из вас не пострадал той ночью. – Граф покачал головой. – Говоришь, он в сговоре с Филиппом со времен Утремера?

– Да, сэр.

Я пересказал ему историю про подземный ход тамплиеров в Акре. Затем он задал вопрос, которого я боялся:

– И что сказал король, когда услышал?

Мне было нелегко признаться Ричарду, что Фиц-Алдельм запугивал меня, и я не собирался посвящать в свою тайну еще и графа.

– Приказал следить за ним.

Следующего вопроса тоже было не избежать.

– Почему он послал Фиц-Алдельма в Нормандию? Разве не разумнее было бы держать его при себе и не позволять ему плести заговоры вместе с Филиппом?

– Король счел, что в сравнении с его братом Джоном Фиц-Алдельм – мелкая рыбешка, – сказал я, надеясь, что ответ прозвучал убедительно. К моему огромному удовольствию, граф кивнул, поверив моей выдумке.

– Это я понимаю. – Он хлопнул меня по плечу. – Впредь не скрывай от меня таких важных вещей! Недаром мы двое оказались среди тех, кто скакал вместе с королем на турок под Яппой. Фиц-Алдельма там не было. А если бы и был, государь не взял бы его.

Она ощущалась в воздухе, почти вещественная связь, объединившая нас, тринадцать человек, в тот величайший из дней.

– Не буду скрывать. – Наши взгляды встретились. – Даю слово.

Позднее в тот день реку пересекла французская лодка. Вражеский рыцарь со штандартом глашатая на белом шесте проследовал к главным воротам и попросил впустить его.

Мы с графом встретили посланца внутри входной арки. С нами был начальник гарнизона. От него пахло винищем, но взгляд был острым, как у сокола.

Глашатай поклонился графу и сердечно поприветствовал начальника. На меня он посмотрел безразлично. Я не стал представляться.

– Король Франции шлет тебе послание, – обратился глашатай к графу.

– Вот как?

Роберт вскинул бровь.

– Джон, граф Мортенский, принес моему государю оммаж за Англию и передал Нормандию и прочие земли по эту сторону моря. Король пришел, чтобы вступить во владение этим городом. Дай ему войти с миром, и ты обретешь в нем доброго и справедливого господина.

– А безопасность воинов гарнизона…

– Будет обеспечена до тех пор, пока они не доберутся до ближайшей крепости, остающейся пока под властью короля Ричарда.

Слово «пока» он произнес с нажимом.

– Понятно.

Роберт потирал подбородок, будто глубоко задумался. Он посмотрел на меня – я мягко улыбнулся в ответ, – потом на начальника гарнизона, который кивнул, как бы отвечая на некий безмолвный вопрос.

Не могло идти и речи о том, чтобы принять столь возмутительные требования. Об этом мы договорились заранее. Роберт просто играл с глашатаем. Он все молчал и молчал.

Глашатай бегал по нам взглядом в попытке выяснить, что к чему. Время шло, терпение его кончалось.

– Вы дадите ответ королю Филиппу?

– Дам, – сказал Роберт. – Передай, что ворота Руана открыты для него.

– Открыты?

– Он может войти в любое время. Никто ему не воспрепятствует.

Исполненный недоверия глашатай посмотрел на меня и на коменданта. Мы стояли как ни в чем не бывало.

– Вы сдаетесь? – спросил он у Роберта.

– Передай ему, что ворота открыты. Здесь его ждет теплый прием.

Граф говорил задорно и насмешливо.

Глашатай понял и поджал губы.

– С вашего позволения, – процедил он и ушел.

– Я бы отвалил кучу серебра за возможность быть рядом, когда Филипп услышит ваше послание, – сказал я вполголоса.

Роберт хмыкнул:

– Я тоже.

Но куда больше я готов был заплатить за возможность схватить Фиц-Алдельма. Его бегство саднило, как соль в ране.

Неудивительно, что французский король не воспользовался любезным приглашением графа. В течение нескольких дней началась полноценная осада. Нам очень повезло: французские катапульты оказались столь же посредственными, как в Утремере. Прислуга тоже была обучена плохо. Враги закидывали нас дюжинами камней, убивали защитников, но никак не могли сосредоточить удары в одном и том же месте, чтобы проделать настоящую брешь. Вскоре вся шедшая вдоль Сены стена была снизу доверху испещрена выбоинами. Но в основном укрепления оставались неповрежденными, а самые серьезные повреждения мы устраняли быстрее, чем французишкам удавалось развить успех.

Не стоило сбрасывать со счетов и наши усилия. Четыре ночи спустя после бегства Фиц-Алдельма, выждав достаточно, чтобы вражеские часовые расслабились, я повел за реку дюжину жандармов. Высадившись за несколько часов до рассвета, мы успели перерезать натяжные канаты у семи катапульт, прежде чем французики опомнились. Мы тут же растворились в темноте и ушли без потерь.

Опасаясь новой атаки, противник стал каждую ночь оттаскивать камнеметы в свой лагерь. Чудовищный труд осложнялся сильной жарой и солнцепеком. У наших людей вошло в привычку выходить вечером на стены и осыпать французишек издевками и насмешками, пока те, потея и чертыхаясь, волокли катапульты прочь от берега. Между лучшими стрелками, лучниками и арбалетчиками, затевались соревнования, а граф Роберт, не упуская случая повысить боевой дух, назначал награды победителям.

Расстояние от стены до другого берега составляло две с небольшим сотни шагов – почти предельное даже для мощного арбалета. Сознавая сложность задачи, Роберт пообещал платить один золотой за каждого убитого этим оружием и шесть серебряных пенни за раненого. Вознаграждение за попадание из лука было менее щедрым, но достаточным, чтобы наши стены кишели солдатами все те дни, когда французы перетаскивали катапульты.

Неделю спустя дела приняли более скверный оборот. Даже не знаю, откуда они взяли новых камнеметчиков. Одни утверждали, что это итальянцы или немцы, другие – что фламандцы. Их было немного, хвала Господу, иначе обширные участки стены были бы разрушены и наша судьба решилась. Но и без этого мы с тревогой наблюдали за тем, как пять или шесть вражеских осадных машин бьют точно в то место, куда их навели.

Противник целился левее главных ворот, и в первый же день, от рассвета до заката, обрушил на это место град ударов. Исход стал ясен еще до конца обстрела. Участок стен был сметен напрочь, обломки свалились в Сену, а от парапета до подножия пробежала изломанная трещина толщиной с ладонь.

Когда погас зловещий багровый закат, мы с графом Робертом отправились обследовать повреждения. Несмотря на поздний час, стояла нестерпимая жара. Я косил глазом в сторону Сены, надеясь чуть позже присоединиться к Рису и нескольким дерзким жандармам. Они сговорились с наступлением полной темноты окунуться в реку. Нет нужды говорить, что Жан и его шайка тоже вызвались пойти. Голос Роберта вернул меня к действительности.

– Стена тут обрушится если не завтра, так послезавтра.

– Трудно представить, что этому помешает, – согласился я, частично перевесившись над стеной, чтобы лучше осмотреть трещину.

Какая-то извращенная часть моего существа испытывала радость. Прошло много месяцев с тех пор, как я в последний раз участвовал в битве. Яппа была в августе прошлого года, а теперь приближался июнь. Мне не хватало пьянящего возбуждения, которое испытываешь, сходясь с врагом: клинок против клинка. Я выпрямился и встретил взгляд графа.

– Французишки нападут, как только стена рухнет.

– Верно, – угрюмо сказал он. – Нас с самого начала ждет отчаянная драка.

– Стоит французам зацепиться за брешь, как они удвоят усилия.

Не было нужды добавлять, что тогда Руан падет. Или графу придется сдаться.

– Если мы их отбросим, обстрел из камнеметов продолжится, – сказал Роберт. – И брешь станет еще шире.

За этим последовал бы новый полноценный приступ – отразить такой еще труднее. И даже если мы отразим его, подумал я, все будет повторяться до тех пор, пока мы не сдадимся или не погибнем.

– Можно предпринять еще одну ночную вылазку, – предложил я. – Ворвемся большими силами прямо в их лагерь и сожжем столько катапульт, сколько сможем.

– Они будут нас ждать.

– Пусть так. – Во мне заговорило упрямство. – Все равно стоит попытаться.

– Мы понесем ужасные потери.

– Они будут меньше, когда французишки пойдут на приступ?

– Ночная битва – чертова затея даже в лучшие времена, а тут у нас река за спиной. Представьте, что нам придется отступать с боем к Сене, сдерживая напор всего войска Филиппа.

Картина получалась не слишком привлекательной. Я кивнул, неохотно соглашаясь.

– Может, вы и правы.

– Конечно прав. Риск слишком велик.

Мы замолчали, погрузившись в мрачные раздумья. Нас обоих совсем не радовала необходимость сидеть и ждать, когда французы нападут на нас, разрушив стену. Но как бы нам ни хотелось, спасительное решение не приходило.

Ответ был простым, как нос на лице: сдать Руан Филиппу. Однако никому не хотелось произносить эти слова.

Пребывая в мрачном настроении, мы спустились со стены. У ее подножия мое внимание привлекла группа стрелков. Не имея возможности упражняться в чистом поле, лучники установили мешки с соломой напротив ворот и весело соревновались, посылая в них стрелы.

Я удивился тому, что никто из нас не подумал об этом прежде.

– Граф Роберт! – воскликнул я. – У меня есть мысль.

Вид разрушений, причиненных камнеметами, привел французского короля в воинственное расположение духа. Рано поутру обстрел возобновился. Если бы не наши лучники, изготовившиеся в засаде, этот день мог принести нам страшную беду. Как только французишки установили катапульты на боевые позиции, наши многочисленные воины стали целиться по новой прислуге. Эти болваны гордо носили накидки ярких цветов, и стрелки первым залпом сразили семерых. Еще больше оказалось раненых.

Французам пришлось вернуть прежних камнеметчиков. Как мы и надеялись, меткость стала прежней, то есть прискорбной. Еще им мешали наши стрелы, сыпавшиеся без перерыва. Заряжающие не могли показаться из-за прикрытия, не рискуя тут же опериться. Обстрел был таким сильным, что щиты прикрывавших прислугу солдат зачастую напоминали ежей. Время от времени владельцам приходилось отступать в тыл и вытаскивать древки.

Я, хоть и не был лучником, тоже торчал там. Накануне вечером Рис вызвал меня на состязание по стрельбе. Желая ему угодить, я согласился, но потом передумал. Неразумно тратить стрелы на меня, сказал я парню, когда люди вроде него способны употребить их с большей пользой. Он рассмеялся и тут же побился об заклад с морщинистым стрелком-валлийцем, который по возрасту годился ему в деды.

Вниз я спускаться не стал. Как и все, я необычайно радовался тому, что французишки не могут управиться с катапультами. Некоторые снаряды вовсе не долетали до стен. Мы осыпали камнеметчиков градом оскорблений: «Да вы с двадцати шагов в дверь амбара не попадете. Вы с завязанными глазами стреляете? Наверное, взяли наводчиком самого подслеповатого?»

Возымели наши остроты действие или нет, сказать не берусь. Да это было и не важно. Главное, что боевой дух наших людей сразу вырос. Я тоже почувствовал себя увереннее. Разговор с графом Робертом навел на меня тоску; теперь же было вдвойне радостно видеть, что нам почти удалось свести потуги французишек на нет.

Когда об этом доложили Филиппу Капету, он не обрадовался. Это стало ясно сначала по суматохе во вражеском стане, где загудели трубы и забегали посыльные. Чуть погодя жандармы, многие из которых на ходу нахлобучивали шлемы или пристегивали мечи, начали стягиваться к краю лагеря.

Я немедленно известил графа Роберта. Сразу прозвучал сигнал тревоги. Я пихнул Жана, который хвостом таскался за мной целый день, и довольно мягко сказал:

– Пора тебе уходить.

Обиженный взгляд.

– Почему?

– Гляди, вон там. Французишки пойдут на приступ, и скоро.

– Я тоже буду с ними сражаться! – Словно из ниоткуда в его руке возник тот самый ржавый нож. – Вы видели, как я справился со священником? Я не боюсь.

Я сдержал улыбку, чтобы не ранить его честолюбие. Он напоминал мне дворового терьера, всегда готового подраться с собакой втрое крупнее себя. Я присел, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– В твоей отваге никто не сомневается, Жан. Как и в твоей преданности. – Он кивнул, смягчившись от похвалы, и я продолжил: – Ты, может, не понимаешь, но одно дело – прижать к стене трусоватого священника и другое – остановить французского жандарма, взбирающегося по лестнице с жаждой убийства в сердце.

Малец начал было возражать, но я оборвал его.

– Нет, Жан. Очень скоро здесь не будет места детям.

К моему удивлению, мальчишка кивнул. Но, даже уступая, он стремился что-нибудь выгадать.

– Можно я побуду еще чуть-чуть? – спросил он. – Французы не сразу ведь нападут. Они только собирают лодки. Смотрите!

– Ты такой же упрямый, как я, – вырвалось у меня. (Сообразив, что удача на его стороне, пусть и временно, он ухмыльнулся.) – Можешь побыть здесь, пока первую лодку не столкнут на воду. Если не уберешься после этого, я от души надеру тебе задницу.

Он воспринял угрозу спокойно и стал выкрикивать оскорбления в адрес французов.

Как я вскоре обнаружил, солдаты Филиппа не сидели без дела все эти дни. Они построили дюжины суденышек – или, скорее, нахватали их по прибрежным деревням, забравшись довольно далеко. А также понаделали великое множество лестниц, простых, но крепких на вид. В животе у меня сжался ком. Хотя полноценной бреши нет, стоит приставить к стене достаточно лестниц, и нам придется немало потрудиться, отбивая приступ.

Я выискал глазами Риса. Тот наблюдал за тем, как приятели Жана поднимают на стены ведра с арбалетными стрелами. У ближайшей из лестниц, что вели на парапет, собирался отряд жандармов; у других, насколько я мог видеть, тоже.

Я слишком уж переживаю, подумал я, припомнив, как наши арбалетчики целый день сдерживали мамлюков Саладина под Яппой. Тогда стрелков защищали только копья расположившихся позади воинов, а теперь у солдат имелась стена в двадцать пять футов высотой.

– Пусть французишки идут, – тихо сказал я.

Жан меня услышал.

– Да, пусть идут! – крикнул он. – Псы блохастые! Они не забудут нашего гостеприимства целый год. Те, кто выживет, конечно.

– Дай бог, – произнес я. – А теперь сделай доброе дело – подсоби своим друзьям со стрелами. Когда закончите, спускайтесь вниз и оставайтесь там.

Я смотрел, как он уходит, ворча, и улыбнулся. Пройдет несколько лет, и из него получится славный оруженосец.

Без особой охоты повинуясь моему приказу, лучники не открывали стрельбу, пока сотни французишек не скопились на противоположном берегу. Арбалетчики с их менее дальнобойным оружием тоже выжидали. Когда враги сбились в кучу, как посетители рождественской ярмарки, я дал условный знак.

Противник готовился к этому. Дюжины воинов со щитами прикрывали тех, кто спускал на воду лодки и грузил лестницы. Впрочем, защитить их было почти невозможно, и наши лучники не упустили случая. Для начала они стали пускать стрелы по высокой дуге: первая, вторая, третья, четвертая – и все на протяжении тридцати мгновений. Было очень красиво: в синее небо взметнулось густое, черное, гудящее облако. А затем обрушилось с невероятной, убийственной скоростью.

Щиты покрылись щетиной. На земле, там, где не было растительности, появились кусты из стрел. Французы начали кричать. Французы начали падать. Французы начали умирать.

Кто-то из воинов со щитами получил рану, кто-то испугался, кто-то не мог выносить криков товарищей – и они дрогнули. Щиты задвигались, опускаясь и перемещаясь, и наши лучники, которым велели самим выбирать цель, вгоняли стрелу за стрелой в любую брешь. Не каждая стрела убивала, но этого и не требовалось. Они просто сыпались и сыпались, пробивая щиты, иногда вонзаясь в плоть, иногда нет. Боевой дух, нечто неуловимое и хрупкое, способен рухнуть от множества вещей, и одна из них – бесчисленное количество стрел, падающих с каждым жутким мгновением.

Не берусь определить, когда это случилось, но в одну минуту французишки спускали на воду суда и даже грузились на них, а в следующую рассыпались и побежали, охваченные диким ужасом. Они побросали утыканные стрелами щиты, оставив раненых товарищей, стонавших на земле. Лодки стояли наполовину на берегу, наполовину в реке, тела убитых валялись внутри или свисали с борта, так что ноги были в воде. Два суденышка успели оттолкнуть, но они, лишенные гребцов, просто плыли по течению.

Лучники кричали и поздравляли друг друга, не прекращая стрелять. Я отвернулся. Французы были врагами, и я без жалости рубил их в рукопашной, но тут вышла бойня.

Филипп, даже в лучшие времена страдавший раздражительностью, был, надо полагать, в бешенстве: он распорядился произвести новую атаку всего через час после позорного провала первой. Эта попытка оказалась еще более неудачной. Берег реки был усеян телами убитых и вопивших от боли раненых, а колчаны наших лучников опять оказались полными.

Французы побежали, не успев спустить на воду ни одной лодки, вновь понеся тяжелые потери.

Как я выразился в разговоре с графом Робертом, пришедшим посмотреть на схватку, Филипп наверняка бесится от ярости, как ребенок, у которого отобрали игрушку. То была не игра моего воображения – было хорошо известно, что король бесится, если не получает желаемого. Я оказался прав. Французский монарх вышел из себя. Доказательством этого стала третья атака, предпринятая ближе к вечеру. Она получилась удачнее второй, по большей части благодаря тому, что сержанты и капитаны буквально гнали своих людей к реке пинками и тычками.

Наши лучники не нуждались в подсказке, первые стрелы круто взмыли вверх и поразили задние ряды. Около половины начальников попадали, дергаясь, крича, выхаркивая кровь вместе с остатками жизни, отобранной кленовыми древками со стальным острием. Этого хватило, чтобы простые солдаты побежали. Уцелевшие начальники пытались остановить их, но напрасно.

Наши воины хохотали и осыпали французишек оскорблениями, пока те не добрались до лагеря.

Тогда Филипп образумился, а быть может, советникам удалось отговорить его бросать войска на убой. В тот день приступов больше не было, только часовое перемирие, заключенное через глашатаев, чтобы французы могли забрать раненых. Позже они уволокли и свои катапульты, кроме двух, но снова понесли громадные потери благодаря нашим лучникам. Пара камнеметов была брошена у самого берега: слишком сильное искушение. Пользуясь тем, что французишки зализывают свои раны и наверняка топят горе в вине, мы с Рисом, не дожидаясь полной темноты, перебрались через реку и подожгли машины.

Тем вечером мы долго стояли на парапете, пили вино и смотрели на пламя, пожиравшее две катапульты.

– В общем и целом день удачный, – произнес я заплетающимся языком, обращаясь к Рису.

– Меня не удивит, если на этом осада и закончится, – высказал он предположение и сделал большой глоток из фляги. – У большинства людей такой урон отбивает охоту сражаться.

Я фыркнул, припомнив, как вел себя мягкотелый французский король в Утремере.

– Может, ты и прав. Филипп – не воитель.

– Это уж точно, – произнес Рис медленно и с запинкой.

– Да ты пьян!

Такое с ним случалось редко.

– Может, и так. – Он рыгнул. – Сегодня подходящая ночь, чтобы напиться.

Я взял у него флягу и поднял тост:

– За то, чтобы французишки умотали туда, откуда пришли!

Рис усмехнулся:

– За это стоит выпить.

Глава 17

Мечты наши сбылись, пусть и не сразу. Сильные для этого времени года ветра и дожди за несколько дней превратили лагерь Филиппа в грязевое море. Не имея возможности вывезти катапульты, натяжные канаты которых вдобавок отсырели, французы не предпринимали новых атак. Но и не уходили в течение семи дней, держась, как вонь в засорившейся сточной канаве. Затем – признак очередной вспышки раздражения Филиппа – французишки разломали бочонки, предпочитая вылить вино, лишь бы не оставлять нам. Еще они ухитрились, употребив большое количество масла, сжечь оставшиеся камнеметы. Зарево было видно за много миль.

На следующее утро прибыл глашатай и передал, что французский король угрожает прийти и железной рукой навести порядок в городе. То были пустые слова, призванные замаскировать первостатейное унижение монарха.

Как ни печально, снятие осады не положило конец нашим заботам. В марте и апреле Филипп овладел множеством замков, обещанных ему трусливым Джоном. В их числе были Дьепп, Арк, О, Омаль, Мортемер, Эвре, Нонанкур и Лувьер. Филипп настойчиво стремился расширить этот список. Верней устоял – его кастелян наотрез отказался сдаться, как распорядился Джон. Зато французский король сумел быстро взять пограничные крепости Паси и Иври. Не я один подозревал, что захват первой из них, маловажной с военной точки зрения, объяснялся тем, что она принадлежала графу Роберту. Раздосадованный, граф тем не менее сказал, что это пустяки по сравнению с Жизором. Утрата этой твердыни, настоящего ключа к обороне Нормандии, была большой занозой у нас в боку.

Зная это, мы готовились к худшему, однако сокрушительного удара не последовало. Мы с Робертом, озадаченные, подолгу обсуждали это. Следующий ход опять был за Филиппом. Будь Ричард французским королем, он непременно развил бы успех, продолжая наступать на Нормандию. И не преминул бы, подобно Филиппу, удачно сочетать осады с угрозами, чтобы устрашить знать и землевладельцев, подорвать их дух.

Я не сомневался, что, если бы так продолжалось и дальше, множество прочих замков сдалось бы, положение Руана осложнилось бы, а вероятность того, что вся Нормандия поменяет господина, выросла бы. Но вышло так, что стойкая оборона Руана и позорное бегство Филиппа показали всем, что анжуйский лев по-прежнему когтист.

Прошла одна неделя, вторая. Закончился май, начался июнь, а ожидаемое наступление французов так и не состоялось. Не слышно было и о Фиц-Алдельме. Граф поручил мне объехать множество замков и выяснить, насколько преданны их владельцы. Я нигде не упускал случая расспросить о моем враге. Сопровождавшие меня Рис и Жан хлопотали каждый на свой лад: вынюхивали и задавали вопросы, подслушивали, где надо, подбрасывали монеты. Катарина, к ее досаде, оставалась дома.

Из Руана мы направились на северо-восток, затем, достигнув границы с Францией, свернули на юг. Страна представляла собой настоящее лоскутное одеяло из замков: одни перешли на сторону Филиппа, другие сохранили верность Ричарду. О Фиц-Алдельме не было ни слуху ни духу. Но это мало что значило. Он мог проехать в миле от нас, и мы бы не узнали об этом. Как я понимал, негодяй занимался тем же, чем я, – навещал сеньоров, переметнувшихся к французскому королю. С таким же успехом он мог находиться в Париже и угодничать перед Филиппом. Наше разочарование росло, Рис все чаще ворчал, что следовало убить Фиц-Алдельма, когда была возможность, невзирая на последствия, самым серьезным из которых стал бы гнев Ричарда.

Я не спорил. Рис был прав. Моего врага и след простыл. Никогда я не испытаю удовольствия, сообщив умирающему Фиц-Алдельму, что именно я убил его брата. Смириться с этим было нелегко. Я навещал церковь за церковью, делая щедрые пожертвования, надеясь, что Бог простит мне лицемерие и услышит мою просьбу: снова отдать Фиц-Алдельма мне в руки.

В середине июня мы возвращались в Руан. От французского двора поползли тревожные слухи. Филипп, искусный в своем коварстве, договорился о том, что двадцать пятого числа этого месяца встретится с германским императором Генрихом в Вокулере.

Никогда прежде я не видел графа Роберта таким обеспокоенным. Он метался по большому залу в цитадели, как запертый в клетке лев – мне однажды довелось видеть это зрелище. Взад-вперед, туда-обратно, и так без остановки.

– Филипп заплатит любые деньги, лишь бы наложить лапы на нашего короля. Родную мать продаст, если понадобится. А едва засадив Ричарда в свою темницу, выбросит ключ.

Роберт прав, подумал я. Отношения между двумя монархами испортились после ожесточенной ссоры на Сицилии, когда Ричард оклеветал Алису, сестру Филиппа, и приняли еще более скверный оборот в Акре, где английский государь унизил французского перед всей его свитой. Теперь Филипп ненавидел Ричарда всеми фибрами души. И готов был пойти на все, лишь бы сделать нашего господина своим пленником.

– И мы ничего не можем сделать? – воскликнул я.

– Находясь здесь – ничего, – горько промолвил Роберт.

В молодые годы я стал бы биться об стену от ярости, но теперь стал мудрее. Я подумал о Ричарде, который, в отличие от меня, не только храбро сражался, но и замышлял большие дела, – и немного успокоился.

– Король не станет сидеть сложа руки, – заявил я.

Роберт бросил на меня проницательный взгляд:

– Тебе известно то, чего не знаю я?

– Нет. Но он мне говорил, что Генрих любит совать нос в дела, которые его не касаются.

– Клирик, который метил в епископы Льежа и был убит?

– Вот именно. Из-за неуместной настойчивости Генрих нажил себе врагов во всей своей державе. Ричард же, благодаря давним союзам, дружит кое с кем из знатных особ, обиженных императором.

– Кроме прочего, его связывают с ними торговые отношения.

Земли по Рейну полностью зависели от торговли с Англией.

– Ручаюсь, он разослал гонцов к каждому графу и князю, каждому герцогу и барону от Шпейера до Узкого моря, прося поддержки, – сказал я, чувствуя прилив бодрости. Как король, Ричард мог писать письма кому захочет.

Так и вышло. Всего за несколько дней до встречи в Вокулере пришла весть, что Генрих уладил разногласия с большинством мятежных вельмож из Рейнланда. Об участии Ричарда ничего не сообщалось, но во всем этом просматривался его почерк. Добрые новости на этом не закончились. Вместо встречи с Филиппом Генрих дал согласие собрать большой двор в Вормсе двадцать девятого июня и поклясться на Евангелии, что он непричастен к убийству Альберта Брабантского, желавшего стать епископом Льежа.

С каждым днем наша уверенность в том, что военная кампания Филиппа близится к концу, росла. Устав добиваться верности от приграничных сеньоров, раздосадованный тем, что не могу напасть на след Фиц-Алдельма, почти не имея занятий, я начал впадать в беспокойство, ощущая себя бесполезным. Я потолковал с графом Робертом насчет поездки к королеве Алиеноре в Аквитанию, подавлявшей мятеж неугомонного Адемара Ангулемского. Но мы оба с удивлением пришли к выводу, что помощь ей не нужна, и, кроме того, она может не одобрить моего отъезда из Нормандии, куда меня послал король.

– Если я и дальше буду сидеть без дела, то с ума сойду, – пожаловался я графу однажды во время обхода стен, ставшего нашим ежевечерним ритуалом.

– А мне каково приходится, представь себе? – (Я уныло махнул рукой в знак согласия. Роберт начальствовал над королевскими войсками в Нормандии и не мог ее покинуть в обозримом будущем.) – Охота тут хорошая, это ты должен признать.

– Даже охота на оленя или вепря наскучивает со временем. – Я пожалел об этих словах, едва произнес их. – Извини. Мне просто никак не удается найти занятие по душе, вот и все.

– Никак, значит? Иногда я забываю, Руфус, что ты никогда не заведовал собственными землями. Все, что тебе известно, – это стычки, битвы да наши славные деяния в Утремере. – Граф хмыкнул. – Каждодневный труд по управлению крепостями, городами и поместьями скучен, не стану спорить, но без него никак нельзя. Вести дела с чванливыми городскими советниками, изыскивать средства на ремонт сточных канав, держать суд, на который являются со своими жалобами купцы и крестьяне, – это неотъемлемая часть деятельности сеньора. – Он скривился. – А когда под рукой нет французишек, чтобы с ними сражаться, обыденные дела становятся главным занятием.

– Тут я тебе не советник. Все это ты способен делать хоть с закрытыми глазами, – возразил я.

Граф понимал, к чему я клоню.

– Ричард поручил тебе ехать в Нормандию.

Несмотря на эти слова, я чувствовал, что он поддается, и надавил.

– Да, чтобы помочь тебе отбиться от этого мерзавца Филиппа. А его, как и Фиц-Алдельма, давненько не видать! – победно воскликнул я.

Роберт закатил глаза, но я понял, что мне удалось его убедить.

Еще до конца обхода мы договорились, что я поеду в Вормс. К собранию придворных Генриха я, скорее всего, опоздаю, но есть вероятность повидаться с королем. В последнее время условия его заточения стали мягче. «Ричард разгневается за то, что я появился неожиданно, вопреки его приказу, – сказал я Роберту, стоявшему с предостерегающим видом, – лишь бы снова оказаться в обществе короля. Еще я поведаю ему о событиях под Руаном и в Нормандии. И привезу новые повеления».

В Германию я мог попасть или через Фландрию – северный путь, более долгий, но и более безопасный, – или по прямой, через Францию, державу Филиппа. Мы решили, что риск не настолько велик и я не буду выглядеть дураком, если выберу второй. Одетые как простолюдины, на непримечательных лошадях, мы с Рисом вполне могли сойти за наемников-рутье. Если избегать крупных городов, в особенности Парижа, вероятность быть опознанным и схваченным кем-нибудь из вассалов Филиппа крайне мала. Я вряд ли бы столкнулся и с Фиц-Алдельмом, однако цеплялся за эту надежду: то была еще одна причина, по которой я нарушил королевское распоряжение.

Катарину не обрадовала весть о нашем отъезде. Когда Рис сказал ей об этом, вспыхнула ссора. Я старался не слушать, но ее сердитый голос пробирал до печенок. Меня удивило то, насколько мягко обращается с ней Рис, такой яростный в битве. Потом я не без смущения вспомнил, с какой легкостью Джоанна зачастую брала надо мной верх.

– Жан едет с вами? Это что еще такое? – громыхала Катарина. (Слов Риса я разобрать не мог.) – Это я нашла Жана! Я устроила побег твоего господина! У меня больше прав ехать с вами, чем у этого мальчишки! – (Мне снова не удалось расслышать тихий ответ валлийца.) – Ты меня больше не любишь? Я надоела тебе? – По-женски стремительная, как поворачивающийся в ране нож, она нашла новый повод для нападок. – Ты полюбил другую! Я знаю!

– Никого я не полюбил, – запротестовал Рис. В голосе его слышалось «да-что-ты-порешь-всякую-чушь», как у всех мужчин в подобных обстоятельствах.

Я решил вмешаться прежде, чем его сомнут. Между нашими комнатами было совсем небольшое расстояние – несколько шагов по коридору. Я постучался в полуоткрытую дверь и вошел, не дожидаясь ответа. Ко мне повернулись два изумленных лица. Рис смотрел с нескрываемым облегчением, Катарина – с гневом и обидой.

– Извините, что вмешиваюсь, – сказал я вкрадчиво, словно стряпчий, излагающий дело перед судьей. – Было просто невозможно не услышать часть вашего обмена мнениями.

Катарине удалось напустить на себя чуть более приветливое выражение, но поклон ее вышел, мягко говоря, весьма небрежным. Я не стал придираться.

– Катарина, граф Роберт просил тебя остаться, – бессовестно солгал я. Графу очень нравилась ее стряпня, и он не раз говорил ей об этом. Пусть заглотит наживку, подумал я.

– Правда?

Ее голос несколько смягчился.

– Да, – твердо сказал я. – По-другому и быть не может.

Женщина метнула взгляд на Риса: что скажет он?

– Я не удивлен, – воскликнул валлиец с проворством утопающего, которому протянули руку.

– Понимаешь, вечером в день Иоанна Крестителя граф устраивает пир, – добавил я. Это было правдой, только Роберт не говорил мне про Катарину. – Тебе предстоит быть старшей кухаркой, – торжественно заявил я.

Она дрогнула и улыбнулась.

– Это большая честь.

– Превосходно, – сказал я, надеясь, что он согласится исполнить мое обещание, данное только что.

Мне повезло. Граф и впрямь был счастлив, что сможет воспользоваться поварским умением Катарины для подготовки к пиру. Вместе с турниром он, по мысли Ричарда, должен был укрепить его связи с местными вассалами.

Итак, из Руана мы выехали втроем, а не вчетвером. Восседавший на купленном мной ослике Жан держался горделивее всех. У меня теплело на душе, когда я видел его верхом на этом скромном животном, важного, как только что препоясанный рыцарь на дорогом скакуне. Вскоре я решил, что даже это сравнение бледновато: парень выглядел так, будто взошел на стены Иерусалима и видел взятие города.

– Парнишку стоит оставить, – сказал я Рису.

Удивленный взгляд.

– Вы только что это поняли?

– Я упирался, но теперь раскаялся в своих заблуждениях, – с усмешкой признал я. – Пора тебе учить его обращаться с клинком. – Не дождавшись ответа, я посмотрел на Риса. – Так ты уже начал!

Рис вскинул плечи и слегка развел руки – конечно, мол, начал.

– Последние две недели выдались скучными. Я решил, что стоит поучить его полезным навыкам, если он не хочет огорчиться при первой встрече с настоящим противником – не с пузатым кюре.

Мои губы дрогнули. Я знал, что надолго запомню этот разговор.

– Когда ты собирался мне сказать?

– Я удивлен, что парень еще не успел разболтать.

Он указал подбородком на Жана, который говорил что-то вслух. Судя по его голосу, то был свирепый вызов, обращенный к другому рыцарю.

Я рассмеялся. Напряжение, угнетавшее меня в предыдущие недели, стало рассеиваться. Мне удалось сбежать от тоскливой жизни в Руане, и хотя я ехал не на войну, дорога снова вела меня к Ричарду. Путь был опасным, ведь большая его часть проходила по Франции, но это лишь добавляло остроты.

Несмотря на свою самоуверенность, я понимал, что в случае неудачи путешествие через вражеские земли будет иметь только один исход, а мне не хотелось томиться в плену какого-нибудь сеньора, верного Филиппу. Не будучи важной особой, как король, я мог провести в заточении гораздо больше времени, а Рису и Жану пришлось бы еще хуже. Поэтому мы опускали головы пониже, чтобы не встречаться взглядом с другими путешественниками, и гнали коней. Если не считать ночлега в какой-нибудь тихой гостинице да смены коней раз в два-три дня, мы ни с кем не общались. Жана огорчило расставание с осликом вскоре после отъезда, но он смирился, зная, что, если хочет быть с нами, ехать придется быстро.

Мы пересекли границу Германии и в последний день июня добрались до Вормса. Город все еще кишел народом, вельможами, чиновниками и прелатами, собравшимися со всех владений Генриха. Лучшие места были заняты, пришлось довольствоваться комнатой в жалкой гостинице близ трущоб. Щели в стенах, не очень чистые постели и горбатые матрасы – всего этого Жан не заметил. Широко распахнув глаза, словно увидел казну царя Креза, он провозгласил, что это заведение – настоящий дворец. По мне, там было сносно – почти. К тому же ноющая спина да пара блошиных укусов мало что значили в сравнении с целью, приведшей нас туда.

Рис потихоньку навел справки в таверне – благодаря Катарине он теперь неплохо говорил по-немецки – и выяснил, что Ричард все еще в Вормсе.

Это было большим облегчением. Я опасался, что Генрих, явив своего пленника блестящему обществу, снова услал короля в замок вроде Дюрнштейна.

По словам изрядно набравшегося и склонного к похвальбе торговца, с которым разговаривал Рис, Ричарду разрешают, с соблюдением разумной осторожности, покидать императорский дворец. Утром того дня он разгуливал по городу, заходил в лавку оружейника. Ходили слухи, что король послал в Англию за своими соколами.

– Если это правда, – сказал я Рису, приободрившись, – встретиться с ним будет на так уж сложно.

– Может, просто прийти и попросить, чтобы нас пустили? – полюбопытствовал вечно прямолинейный Рис.

Его дерзость отрезвила меня. Мне не хотелось заявлять у ворот дворца, что я – подданный короля: можно тут же угодить в темницу. Несмотря на хмельную болтовню купца, этого исключать не стоило.

– Может, ты и прав, – сказал я со вздохом. – Подождем до завтра. Если Ричард выйдет из дворца, будет замечательно. Мы сможем подойти к нему. Если не выйдет, подумаем, как послать ему весточку.

После завтрака, раздраженно почесывая многочисленные укусы, я отрядил Жана наблюдать за главными воротами дворца. Вскоре мы с Рисом тоже подошли к ним, немало его огорчив.

– Вы мне тут не нужны! – Он раззадорился, как бойцовский петушок. – Это моя работа, вот и дайте мне ее выполнять!

– Успокойся, малыш, – сказал я, отвесив ему легкий подзатыльник. – Я не собираюсь оставаться в той комнате ни минутой больше. Клянусь, я воочию вижу, как блохи прыгают по полу. И если бы даже здешняя пивная не была такой грязной дырой, я не желаю пить в такую рань или слоняться по улицам, словно бродячий торговец. Будем ждать все вместе.

Поворчав и скроив рожу, способную внушить страх Божий человеку робкого десятка, Жан удалился и занял позицию на противоположном от нас углу.

– Задиристый, да? – сухо прокомментировал Рис.

Я передернул плечами. Жан был своенравным, но в точности делал все, что ему приказывали. Это значило больше, чем дерзкий язык.

Поднималось солнце, приятно согревая нас; жар обещал стать почти нестерпимым, если бы нам пришлось прождать до полудня. Вечно голодный Рис заглянул в сырную лавку. Мимо прошествовали несколько тамплиеров, которых было легко узнать по крестам на сюрко. Я опустил взгляд на случай, если кто-нибудь из них бывал в Утремере. Четверо прачек с корзинами, что покачивались на бедрах, остановились у дворцовых ворот, и одна из них принялась устраивать разнос стражнику – видимо, своему незадачливому супругу. Вынужденный стоять смирно, он безропотно сносил поток оскорблений, а его товарищи покатывались со смеху.

Когда карга удалилась, развлечение продолжилось: запряженная волами высокая повозка с сеном попыталась свернуть в узкую улочку между мной и Жаном. Ее заклинило между зданиями. Все лавочники и прохожие за сотню шагов собрались, чтобы поглазеть на нее. Со всех сторон сыпались советы: здесь собралось удивительно много знатоков по части управления повозкой или обращения с упряжкой.

Увлеченный забавным зрелищем – пузатый возница пыхтел и старался заставить четверку волов сдать назад, одновременно отбрехиваясь от советчиков и пытаясь помешать мальчишкам-оборванцам вроде Жана выдергивать клоки соломы и швырять ими друг в друга, – я на время позабыл, зачем пришел сюда.

– Божьи ноги, что тут творится?

Рис толкнул меня локтем, без чего я вполне обошелся бы. Только один человек ругался так, с такими оборотами в голосе.

Это был Ричард.

Я всю дорогу размышлял, что скажу королю при встрече. Но когда он обогнул фургон и увидел меня, я смог выдавить лишь жалкое «сир!». Я упал на одно колено, Рис последовал моему примеру.

– Божьи ноги! – воскликнул он снова, на этот раз удивленно. – Руфус!

Гийом де л’Этан ехал сразу за Ричардом. Стоило видеть его лицо.

– Руфус? – подхватил он.

Я стоял, сознавая, что всеобщее внимание переключилось с возницы и его фургона на меня.

– Да, сир.

Я поднял глаза. К моей радости, лицо больше у короля не было осунувшимся, темные круги под глазами исчезли. Он выглядел загорелым, здоровым, полным жизни, как всегда.

– До чего чудесно видеть вас, сир.

После этого я широко улыбнулся Гийому, а тот улыбнулся в ответ.

– Я сказал бы то же самое, если бы тебе не полагалось быть сейчас в Нормандии. – Несмотря на эти слова, король с трудом прятал улыбку. – У тебя должна быть серьезная причина, чтобы приехать сюда.

– В некотором смысле это так, сир.

Я стрельнул глазами по сторонам. Едва ли многие среди десятков людей на улице знали французский, но такие могли найтись.

Король понял мой намек.

– Едем со мной. Поговорим за городом.

Он отдал приказ; один из стражников безропотно спешился и отдал мне поводья.

– Присмотри за Жаном, – велел я Рису. – И расскажи Гийому обо всем, что происходило.

Король заметил Риса и хохотнул.

– Сладчайший Иисус! А повариху, Катарину, ты тоже с собой притащил?

– Нет, сир. – Я запрыгнул в седло. – Но ей совсем не хотелось оставаться!

– Это меня не удивляет. Нрав у нее своевольный, – со смехом заявил Ричард и повел коня через толпу, которая расступалась перед ним, как море перед Моисеем. – Расскажи мне обо всем.

Глава 18

Вормс, Германия, июль 1193 г.

К моему великому облегчению, король согласился с тем, что у меня были причины покинуть Нормандию и прибыть к нему за советом. Его не удивила вялость, с которой воевал Филипп, и сильно позабавил рассказ об ответе графа Роберта глашатаю: ворота Руана, мол, открыты для французского короля. Он с удовольствием слушал о том, как наши лучники сорвали атаку на пролом. Далее я поведал о бегстве Фиц-Алдельма. Ричард покачал головой и обозвал себя дураком за то, что мог довериться такому человеку.

Как только мы оказались за стенами, сопровождавшие нас четверо стражников отстали шагов на сто. Я удивленно обернулся.

– Я дал слово не бежать, – пояснил король.

– Хорошо, что с вами обращаются лучше, сир, – сказал я с чувством.

– Ага. После твоего бегства, надо признать, все было не так мило. Тот жирный гусь, епископ Бове, задержался при императорском дворе и, видно, получил доступ к уху Генриха. Как-то поутру, без видимой причины, караульные заковали меня в цепи, такие тяжелые, что и лошади не поднять.

– Сир! – вскричал я в ужасе.

Хмурая улыбка.

– Десять дней держали они меня в таком положении, мерзавцы, кормя едва съедобной бурдой. Когда цепи сняли, я был бледным, как дух, и слабым, как котенок.

Я пришел в бешенство:

– Вы уверены, что за этим стоял Бове, сир?

– О да. Он приходил позлорадствовать. Если он попадет в мои руки, то подвергнется подобному же обращению, епископ он или нет.

– Каково решение приближенных Генриха, сир?

Я понял кое-что, подслушивая разговоры в придорожных гостиницах по пути в Вормс, но хотел услышать это от короля.

– Император заключил мир с большинством вельмож, из-за которых вспыхнуло недовольство.

– Благодаря вам, сир.

Наклон царственной головы.

– В течение многих недель между мной и полудюжиной князей и баронов происходил обмен посланиями. Дело пошло на лад, когда Генрих пообещал положить конец недоразумениям, заявив о своей непричастности к убийству Альберта Брабантского. Разумеется, это бессовестная ложь, но важно соблюсти приличия. Главная причина, по которой знатные феодалы Рейнланда якобы поверили ему, – стремление быть в хороших отношениях со мной. Что до Генриха, он теперь может не переживать, что половина его державы открыто восстает против него. Моей наградой стало прекращение его торга с Филиппом Капетом. – Помолчав, Ричард добавил: – По крайней мере, на время.

– Хорошие новости, сир. – Впрочем, я понимал, что не все так гладко. – Выходит, Генрих согласен принять за вас выкуп?

– Согласен. Сто пятьдесят тысяч марок чистого серебра, кельнской мерой. Не меньше.

– В полтора раза больше того, что он требовал весной!

– Так и есть. Но ниточки в руках у кукловода, ведь так? Сто тысяч для него и пятьдесят для Леопольда. – Ричард поморщился. – По правде говоря, я тут не просто кукла – ага, мы выехали из города, – но и пленник, бессильный возражать против большинства несуразных требований Генриха. К примеру, условия, выдвинутые еще до твоего побега, остаются в силе: прислать галеры для вторжения на Сицилию, привести отряд рыцарей, доставить заложников и так далее. Мою юную племянницу Алиенору Бретонскую предстоит выдать за старшего сына Леопольда. – Губы короля скривились. – Но все не так плохо. Если мне удастся добиться прочного мира между императором и моим родичем Генрихом Львом, выкуп будет уменьшен до первоначального: сто тысяч марок.

– А когда отпустят заложников, сир?

– Как только будут получены две трети денег. Мне также придется освободить Исаака Комнина, но это пустяк. – (Бывший император Кипра, подлая тварь, сидел в темнице с тех пор, как мы пленили его во время молниеносного набега по пути в Утремер.) – Его дочери, Деве Кипра, также предстоит стать женой одного из сыновей Леопольда, а именно младшего.

Джоанну этот союз не обрадует, подумал я. Они с Беренгарией взяли девушку под свое крыло во время пребывания в Утремере. Постепенно все три крепко сдружились.

– А вы, сир? Когда возвратят свободу вам?

– Архиепископ Вальтер, который сейчас в Вормсе, говорит, что сто тысяч марок соберут к октябрю, то есть через три месяца. И предполагает, что остальное приготовят к Новому году. Надеюсь, тогда Генрих меня отпустит. – Посмотрев на мое лицо, он хлопнул меня по плечу. – Шесть месяцев, Руфус. Полгода. Не так долго.

– Наверное, сир.

– Понимаю, к чему ты клонишь. Тебе не придется оставаться со мной, не бойся.

Меня расстроила как та легкость, с которой он в очередной раз сумел прочитать мои мысли, так и мое эгоистичное нежелание возвращаться в позолоченную клетку.

– Я готов, если угодно, сир, – сказал я.

– Знаю. Но ты такой же, как я, и сажать вольного зверя на цепь без веской причины – это неоправданная жестокость. Если бы ты был нужен мне для ведения переговоров, я бы тебя не отпустил, даже не проси. Но это не так.

Он улыбнулся, смягчая язвительность своих слов.

– Что мне предстоит делать, сир?

– Боюсь, тебя ожидает долгая и трудная поездка, а ты ведь только с дороги.

Я навострил уши:

– Куда, сир?

– В Мант.

Я знал этот город на Сене, к западу от Парижа.

– Я еду, сир. Какова цель?

– Филипп уже получил весть о собрании вельмож Генриха и о принятых решениях. И наверняка отправит Джонни послание с предупреждением: «Будь осторожен, дьявол на свободе». – Ричард хмыкнул. – Представляешь себе лицо моего братишки, когда он это прочтет? Не удивлюсь, если он на время отчалит от берегов Англии. Но беспокоиться я должен не из-за него, а из-за Филиппа. Божьи пальцы, как жаль, что я еще не свободен. Не то я бы быстро объявился у его ворот с войском.

– Это будет благословенный день, сир.

– Воистину так! Однажды это случится, попомни мои слова, но пока нам предстоит решать сегодняшние задачи. Филипп понимает, что по итогам нашего с Генрихом соглашения его положение сильно пошатнулось. И стремится закрепиться на землях, захваченных в Нормандии. Получив, вслед за посланием от Генриха, мое письмо, он согласится на мое предложение: созвать совещание в Манте. Моих людей возглавит Уильям Лоншан. К сожалению, Лоншану придется пойти на куда большие уступки, чем мне хотелось бы, но нищему выбирать не приходится.

– Когда состоится совещание, сир?

– Девятого июля.

Моя задница не поблагодарит меня за это, подумал я. От Манта до Вормса – сотни миль. Я усмехнулся, словно мне предлагали совершить пятимильную прогулку, и сказал:

– Лучше мне поскорее отбыть, сир.

– Двинешься в путь, как только мой письмоводитель закончит письмо к Лоншану. Тебе выдадут деньги на смену лошадей.

– Спасибо, сир. – Мне пришла в голову мысль. – Там может быть Фиц-Алдельм.

Строгий взгляд.

– На мирных переговорах не принято проливать кровь.

– Когда человек просто исчезает, крови не проливается, сир.

Он взвесил мои слова, потом кивнул:

– Тебе известно, что я не люблю такого, но зло, которое он причинил тебе за многие годы, не подлежит прощению. Делай, что сочтешь нужным.

Когда я сообщил Рису, что Ричард дал молчаливое согласие на убийство Фиц-Алдельма, лицо его озарилось радостью.

– Не будем ощипывать гуся, которого не поймали, – сказал я. – Его еще надо найти.

– Где его искать, как не в Манте? Почему бы ему не оказаться там?

– Я тоже на это надеюсь.

– Нужно прикинуть, как мы будем действовать. Иначе, едва заметив нас, он спрячется, как крыса в нору.

– Может, и нет. Помни, он высокого мнения о себе, да и участники переговоров обязаны блюсти мир. Не удивлюсь, если он будет держаться поближе к своим приятелям и расхаживать как павлин, зная, что мы ничего ему не сделаем.

– Даже павлину иногда нужно облегчиться, – заявил Рис с недоброй улыбкой. – Меня давненько подмывало убить кого-нибудь на толчке.

– Он мой, – затянул я старую песню.

– Ваш нож будет первым.

– На том и порешим.

Мы кивнули друг другу с торжественным видом, как люди, принявшие крест.

В Мант мы въехали вечером восьмого июля: со стертыми седалищами, обгоревшие на солнце и злые. Я отправил Риса снимать комнату, Жана, уставшего почти до потери речи, оставил с ним, а сам пошел искать Уильяма Лоншана.

Он расположился в доме богатейшего городского торговца. Неудивительно: несмотря на низкое происхождение, а быть может, как раз из-за него, Лоншан любил подчеркивать собственную значимость. Более разительное отличие между ним и мной в этом отношении сложно было вообразить.

Охранявшие парадную дверь жандармы меня не узнали, но едва я назвал себя, склонились в поклоне. Один поспешил в дом, а другой извинился за задержку.

К моему удивлению, вместе с жандармом из дома вышел Гийом де Рош, непоколебимый соратник Генриха, отца короля, и друг Уильяма Маршала. Четырьмя годами ранее он сражался против Ричарда и меня в битве при Ле-Мане. Не довелось ли мне тогда скрестить с ним клинки? Подобно Маршалу, после смерти Генриха Гийом сменил хозяина. Ричард ценил его, но наши с ним отношения не сложились. Однако де Рош доказал свою храбрость в Утремере. Я по-прежнему недолюбливал его, считая ежистым и несговорчивым, но уважал.

– Руфус!

Он удивился, увидев меня.

– Рад видеть, Гийом.

Я протянул ладонь, и мы обменялись рукопожатием.

Он скользнул по мне взглядом с головы до ног.

– Вид у тебя такой, словно ты проскакал миль сто без остановки.

– Почти четыреста, и только с короткими привалами. Я приехал от короля.

Взгляд его стал еще более удивленным.

– В таком случае готов поручиться, что у тебя есть новости для нас с Уильямом.

– Есть.

Я похлопал по сумке на боку.

– Входи. Пить хочешь?

– Как в тот день под Арсуфом.

Он расхохотался:

– Это едва ли, но я тебя услышал. Пока будешь беседовать с Уильямом и остальными, я отправлю слугу в погреб за лучшим вином.

В обеденном зале Лоншан бурно поприветствовал меня, так, будто узнал, хотя я в этом сомневался. В былые времена мы едва ли обменялись парой слов, находясь в одной комнате. Тем не менее, решив строить из себя придворного, я глубоко поклонился, поцеловал золотое епископское кольцо и вручил письмо Ричарда. Потом обменялся рукопожатием с двумя другими членами делегации, юстициарами Гийомом де Брюйером и Джоном де Прателем – славными людьми, целиком преданными Ричарду.

Письмоводитель Лоншана, писавший под диктовку господина, поспешил к нам, но был отослан прочь. Расположившись у одной из железных подставок для сальных свечей, чтобы лучше видеть, Лоншан ловким движением поддел ногтем печать, сломал ее и развернул пергамент. Он читал, шевеля губами, и время от времени хмурился. Я ждал, желая знать, огласит ли он какие-либо подробности, которыми Ричард поделился со мной.

Лоншан положил письмо, посмотрел, как оно вновь свернулось, хотя и не до конца, потом обратил взор на меня.

– Король высоко ценит тебя, сэр Руфус. Он так и говорит в письме.

– Я – вечный его слуга, милорд епископ. – Я склонил подбородок, думая, что не стоит удивляться: Лоншан не знал, как высоко вознеслась моя звезда со времен коронации Ричарда. – Были уже сношения с французами?

Гийом де Рош успел мне сообщить, что посланцы Филиппа разместились в двух милях от нас.

Тонкая улыбка.

– В некотором смысле. Нам сообщили, что Филипп рассчитывает сохранить все недавние приобретения. А также намеревается потребовать от короля уплаты возмещения. В каком размере, пока неясно.

– Чтобы обеспечить себя от дальнейших нападений в Нормандии?

– Именно так.

– Но король нуждается в каждом пенни, все идет на его выкуп!

Очередная тонкая улыбка.

– Меня поставили в известность, что Филипп любезно соглашается отсрочить выплату возмещения до освобождения Ричарда.

– Это не по доброте душевной – тут где-то должен прятаться ядовитый шип.

– Глашатай намекнул, что в обеспечение полной выплаты французам должны быть переданы некоторые замки.

– Будь он проклят, Филипп, вонючий пес, – буркнул я. Потом вспомнил, что Лоншан как-никак духовное лицо, и добавил: – Прошу прощения, милорд епископ.

– Ты сказал правду, и ничего более.

Вздох, первый признак утомления.

– Мы между молотом и наковальней, – сказал де Пратель.

– Что, если Филипп на этом не остановится? – спросил я. – Вдруг он потребует Нормандию?

– Мы тоже озабочены этим, – отозвался Брюйер.

– Французский король – человек неприятный и изворотливый, и вдобавок алчный, но не дурак, – сказал Лоншан. – Уже много лет я не сталкивался с более хитрым противником. Филипп высосет из нас столько крови, сколько сможет, как клещ, но не всю. Иначе я отвергну его требования, что повлечет за собой возобновление боевых действий. А Филиппу это ни к чему. Унижение под Руаном слишком свежо в его памяти.

– Если бы у нас были люди, чтобы устроить погоню. Мы бы гнали его до самого Парижа. – Я вздохнул. – Но людей не было, и вот мы здесь.

– Да, вот мы здесь.

– Хорошо, что Ричард не может присутствовать, – заявил я. – Это будет невыносимо для него – встретиться с Филиппом лицом к лицу и отдать все, что тот хочет.

– Филипп, вынужденный быть здесь, настолько же несчастен, насколько наш господин рад, находясь в Германии. Пусть это послужит нам утешением. – Лоншан метнул искоса острый взгляд. – Хотя ты явно хочешь этого, в письме короля не сказано, что ты должен принять участие в переговорах, сэр Руфус.

Брюйер и де Пратель тоже впились в меня глазами. В воздухе витало невысказанное напряжение. Чтобы передать распоряжения короля, не требовался человек, стоящий так высоко, как я. Это мог сделать любой – мелкий придворный, рыцарь, даже писец.

– После встречи я возвращаюсь в Нормандию, по поручению короля. Заехал в Мант, так как мне было почти по пути, – бросил я беззаботно. Я не собирался делиться с Лоншаном или еще с кем-либо своей тайной надеждой встретить здесь Фиц-Алдельма.

Брюейр и де Пратель удовлетворились этим объяснением, Лоншан – нет.

– Я понял.

Он ухитрился вложить в два эти слова сомнение и раздражение, но повлиять на меня никак не мог. Мы воззрились друг на друга.

Пока царило молчание, пришел Гийом де Рош, который самолично спустился в погреб.

– Прости, Руфус, что я так долго. – Он показал большой керамический кувшин. – Это поможет тебе унять жажду.

– Пообщайся пока со старым товарищем, а затем вымойся и отдохни.

Эти слова Лоншана прозвучали вполне искренне, даже если на деле он думал иначе. Затем он извинился и ушел. Брюйер и де Пратель побыли еще немного и тоже удалились.

Я не стал засиживаться. Да, мы с Гийомом стали братьями по оружию в Утремере, но предметов для разговора было мало. Мы вежливо поговорили о короле, я выпил еще один кубок, чтобы соблюсти приличия, а затем, не имея нужды притворяться усталым, сообщил, что хочу помыться и выспаться.

Всю ночь мне снилась наша с Фиц-Алдельмом встреча в разных ужасных видах. В одном из снов я гнался за ним верхом, но ему удалось улизнуть. В другом он и вовсе вышел сухим из воды – ускакал со встречи в обществе французишек, которых теперь величал друзьями. Затем пришел третий; Фиц-Алдельм убил Риса в поединке, и я проснулся весь в поту. Мне ни разу не удалось схватить своего старого врага, не говоря уж о том, чтобы покончить с его презренной жизнью.

Вернувшись к действительности с пронзительным криком петуха, ощущая себя так, будто всю ночь глаз не сомкнул, я застал Риса уже проснувшимся. Он был свеж как никогда.

– Хорошо спал?

Я желчно поглядел на него.

– Как младенец. А вы, надо полагать, нет.

Я что-то буркнул, понимая, что Жан ловит каждое слово. Мне не хотелось рассказывать о своих жутких сновидениях из опасения, что они сбудутся.

Местом встречи двух сторон определили поле, как обычно бывает в подобных случаях. Местный землевладелец скосил высокую траву и сгреб ее в стога. Образовалась зеленая проплешина со сторонами равной длины – две сотни шагов. В середине стоял роскошный шатер, боковые стенки которого были подвязаны так, чтобы внутрь проникали солнечный свет и свежий воздух. Выдался чудесный летний день, деревья покрывала густая темно-зеленая листва, широкий небосвод сиял величественной голубизной. Над головой курлыкали жаворонки, по краям поля шумела нескошенная трава. В такие дни, подумал я, человек радуется, что живет. Когда солнце поднимется, станет жарко. Но пока что, сразу после часа третьего, было очень приятно.

Мы приехали пораньше и принялись ждать. Лоншан предложил поступить так; два Гийома, де Пратель и я поддержали его. Да, это было не сражение, где выбравший поле боя зачастую побеждает, – но близко к тому. Мы нашли место для лошадей, чтобы те находились в тени большую часть дня, а в шатре заняли сторону, обдуваемую прохладным западным ветром.

Лоншан удалился для молитвы, де Пратель и Гийом Брюйер погрузились в оживленную беседу, Гийом де Рош деловито расставлял по местам жандармов, выделенных для нашей охраны. Я встретился взглядом с Рисом.

– Где Жан?

Валлиец пожал плечами:

– Исчез вскоре после того, как мы сюда приехали. Наверное, вернулся в деревеньку, через которую мы проезжали, в расчете стибрить что-нибудь.

– Не сегодня. – Мои слова вызвали любопытство Риса, и я продолжил: – Пять серебряных пенни утверждают, что он отправился в лагерь французов.

Рис присвистнул:

– Ну конечно! Вот ведь мелкий прохвост!

Казалось, Жан услышал, что мы говорим про него. Прошмыгнув в шатер, он направился прямо к нам. Судя по широкой ухмылке, ему было что сказать.

– Вынюхивал? – спросил я.

Он удивился, но быстро пришел в себя.

– Ага, сэр. Около французишек. Они приедут совсем скоро.

– Что еще?

– С ними Фиц-Алдельм, сэр. Я видел его своими глазами.

– А он тебя заметил? – спросил я.

Хитрый взгляд.

– Ясное дело, нет, сэр. Я старался не лезть наперед, да все равно не было нужды. Такие, как он, не обращают внимания на таких, как я.

– Тем не менее не забывай об осторожности. – Я положил руку ему на плечо. – Хорошая работа.

– Еще я видел его шатер, сэр.

Мы с Рисом обменялись пораженными взглядами. Я снова повернулся к Жану:

– Ты ходил во французский лагерь?

Дерзкая усмешка.

– На меня совсем никто не обращает внимания, сэр.

– Сколько тебе повторять, что это опасно?

Упрямый чертенок насупился, глядя на меня.

– Ни один французишка меня не поймает, сэр.

– Не делай больше так без нашего с Рисом разрешения. Понял?

Ответа не последовало. Нужно брать быка за рога, подумал я, не то придется горько пожалеть, когда парня поймают или убьют французы.

– Я серьезно, Жан. Выкинешь что-либо подобное еще раз, и я тебя выгоню. Хочешь снова стать бездомным сиротой?

– Нет, сэр.

В голосе его появилась дрожь, лицо переменилось.

– Прежде чем затеять что-нибудь безумное, приходи ко мне, – продолжил я. – Я не всегда буду говорить «нет».

Он выпятил подбородок:

– Хорошо, сэр.

– Вернемся к палатке Фиц-Алдельма. Она стоит близко к краю?

Торжествующая улыбка.

– Да, сэр. В правом углу лагеря.

Сердце у меня подпрыгнуло. Рис ударил кулаком по раскрытой ладони.

Стук копыт прервал наш разговор. До шатра донеслись громкие голоса. Прибыли французы.

Возглавлял их епископ Бове. Дородный, круглолицый, коварный, как никто другой в этом мире, он был родичем и верным соратником Филиппа Капета. Это он устроил незаконный брак между Конрадом Монферратским и Изабеллой, женой Онфруа де Торона. На Кипре он смотрел на Риса чересчур по-дружески, а недавно был мучителем Ричарда. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы сохранить невозмутимость, когда делались представления и масляный взгляд епископа устремился на меня.

Это упражнение оказалось весьма кстати: в задних рядах французов я разглядел Фиц-Алдельма. Увлеченный беседой с рыцарем в тунике цвета морской волны, он не замечал меня. Я ожидал, что вид врага вызовет во мне ярость, но вместо этого почувствовал любопытство и глубокое спокойствие. Я долго подозревал его, и вот он оказался среди наших врагов, французов. Самое место для него, предателя. Меня охватило умиротворение. Нет больше нужды прятаться, говорить обиняками. Всем очевидно, на чьей он стороне, и это не наша сторона.

Фиц-Алдельм подошел к епископу Бове, собираясь что-то сказать. Возможно, он ощутил на себе мой взгляд. Наши взгляды встретились. Трусливый негодяй не совладал с собой, рот его слегка приоткрылся от испуга, потом захлопнулся. Лицо Фиц-Алдельма стало твердым как камень.

Я отвесил ему легкий насмешливый поклон.

– Фиц-Алдельм, рад тебя видеть.

Мои слова означали «я пришел, чтобы тебя убить», и он знал это.

Глава 19

Вынужденный соблюдать приличия, Фиц-Алдельм не мог сказать того, что думает. И буркнул под нос что-то нечленораздельное.

– Я все гадал, переправился ли ты через Сену, – бросил я весело и добавил: – После того как сбежал из церкви через подземный ход.

Епископ Бове бросил на рыцаря косой взгляд, что меня порадовало. Я предвидел, что Фиц-Алдельм, тот еще гордец, не станет распространяться об унизительных подробностях своего бегства из Руана. Он заметно дернулся, как рыба на крючке.

– Священник пел, как птичка в клетке, – продолжил я. – Нам известно все, что ты сообщал ему, а через него – своему новому господину, Филиппу. Король был очень недоволен, я бы даже сказал, разъярен, когда узнал о твоем предательстве.

Рот Фиц-Алдельма открывался и закрывался, но слова не шли. Я знал почему. Никакой его ответ не помог бы скрыть правду: он предатель. Я не позволил себе упиваться торжеством. Пока мой враг жив и ходит по земле, он представляет угрозу.

Вмешался епископ, цветисто поприветствовавший Лоншана, который только что вернулся с молитвы. Я подмигнул Фиц-Алдельму, чтобы позлить его, и получил в ответ до предела злобный взгляд.

После горячих призывов благословить переговоры, обращенных к Господу, епископ Бове и Лоншан начали совещаться. Я сказал «совещаться», но это скорее было оглашение жестких требований Филиппа к Ричарду.

Французский король сохраняет Жизор и все земли, захваченные им весной. Никаких уступок: если Лоншан не примет это условие, ясно было дано понять, что состоится новое вторжение французов в Нормандию. Коварство Филиппа наглядно проявилось и в следующем условии: владения королевского брата Джона возвращаются ему на вечные времена.

Перечень продолжался. Епископ Бове зачитывал, а Лоншан кивал или просто слушал. Адемар Ангулемский и знатные особы, примкнувшие к его недавнему мятежу, получают прощение и все свои земли. Поместья, конфискованные Ричардом у графа Першского, должны быть возвращены. С графом Мелланским, еще одним Tadhg an dá thaobh, человеком, стоявшим одной ногой в одном лагере, другой в другом, следовало обойтись столь же милостиво.

Самый жестокий удар епископ Бове приберег под конец. Филиппу выплачиваются двадцать тысяч марок серебра, исчисленных по труасской, а не по кельнской мере. Когда пройдет полгода после освобождения Ричарда, начинаются выплаты в пять тысяч марок, дважды в год. В залог внесения этой значительной суммы французам незамедлительно передавались замки Лош и Шатийон-сюр-Саон. Та же судьба ждала крепости Дренкур и Арк. Еще одно унижение: Ричард обязывался ежегодно выделять деньги на содержание гарнизонов каждого из четырех этих замков. Выходило немало: в Лоше следовало платить одиннадцати рыцарям и ста сорока жандармам.

Наконец речь епископа Бове подошла к концу. Прелат взял кусок сложенной материи и утер пот сначала с чела, затем с красных щек. Оказалось, что мы выбрали для себя превосходное место: Лоншан, Гийом и я находились в тени, а на французов падали солнечные лучи, проникая через поднятую стенку шатра.

– Итак, – провозгласил епископ Бове. – Тебе есть что сказать?

– Ты закончил? – вежливо спросил Лоншан.

Трудно было представить, что багровые щеки епископа способны сделаться еще темнее, но это случилось.

– Закончил!

– От имени короля Ричарда я благодарю тебя за условия. Мне следует обсудить их с моими товарищами.

Лоншан указал на двух Гийомов и Джона де Прателя.

– Обсудить? Что тут обсуждать? – вспыхнул епископ.

– Стоит или не стоит принимать изложенные тобой требования.

Голос Лоншана был таким ледяным, что на его устах не растаяло бы даже масло.

Прелат выглядел так, словно его хватил удар.

– Принимать? У вас нет выбора!

– А вот тут, господин епископ, ты ошибаешься, – сказал Лоншан и поклонился. – С твоего позволения.

Спокойный и собранный, он пошел прочь в сопровождении трех товарищей. Я последовал за ними, но до того еще раз подмигнул Фиц-Алдельму.

Он сделал вид, будто не заметил, но я уловил яростный блеск в его глазах, прежде чем он успел отвести их.

Мы собрались на совет за шатром. Перестав быть на виду у французов, все дали волю чувствам. Я читал на лицах озабоченность, гнев, беспомощность и даже некоторый страх – то же, что испытывал я. Да, во главе французского посольства стоял епископ, но нам грозили кулаком в кольчужной рукавице.

– Как вы, вероятно, понимаете, все это было притворство, – сказал Лоншан.

– Но весьма убедительное, – отозвался я, слегка улыбнувшись.

– Божьи пальцы! Филипп загнал нас в угол, – заявил де Рош. – И епископ это знает.

– Условия немыслимо тяжелые, но вполне ожидаемые, – сказал Брюйер.

– Остается лишь согласиться на них, целиком и полностью, – уныло добавил де Пратель. – Что скажете, господин епископ?

Лоншан в задумчивости втянул воздух, потом кивнул.

– Нужно соглашаться.

– Поддерживаю. Последствия отказа будут слишком суровыми.

Это был Брюйер.

– Я тоже говорю «да», – сказал де Рош и, к моему удивлению, посмотрел на меня. – А ты, сэр Руфус?

Я заметил досаду в глазах Лоншана, быстро подавленную, но он вместе с де Рошем, Брюйером и де Прателем ждал моих слов. Я испытал прилив гордости: тем самым признавалось, что я близок к королю.

– Как ни печально, у нас едва ли есть выбор, придется уступить требованиям французишек, – сказал я. – По расчетам короля, до его освобождения пройдет самое меньшее полгода. Все это время Филипп сможет бесчинствовать в Нормандии, и от этой войны будет больше вреда, чем от возмутительных условий, выдвинутых нам. Епископу Бове мы говорить не будем, но мы способны уступить даже больше, и все равно считать, что выиграли от этой сделки.

Мои слова поразили их, но спустя мгновение Лоншан кивнул в знак согласия.

– Это могут быть еще два замка или даже шесть, сэр Руфус, – сказал он. – Или дополнительные десять тысяч марок. Действительно, все это и тому подобное обойдется Ричарду дешевле, чем потеря Нормандии.

Мы удрученно переглянулись.

Сколько бы мы ни прославляли отход Филиппа из-под Руана как свою победу, для наших врагов то была мелкая неприятность, не более того. Было понятно, что в этом году остается воевать еще два месяца, а то и три, если будет держаться хорошая погода. Филипп может немедленно повести войско в Нормандию и, миновав Руан, опустошить обширные области внутри страны, сжигая поля и угрожая городам и селам. Наши силы в этой области куда малочисленнее французских, а если королева Алиенора отрядит солдат в помощь из Аквитании, там немедленно вспыхнет новый мятеж. Переброска подкреплений из Англии займет недели, и пока мы ждем, многие феодалы в Нормандии откроют французам ворота и присягнут Филиппу. Когда наши войска, прибывшие из-за Узкого моря, изготовятся к бою, будет уже слишком поздно.

Лоншан собрался, расправил складки на сутане.

– Потомим епископа еще немного, – произнес он. – Но затем я скажу ему «да». Дай бог, король не ошибается насчет сроков своего освобождения. Если оно состоится не так скоро, государь может застать лишь обглоданные останки своего королевства.

– Деньги будут собраны в срок, милорд епископ, – заявил я увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. – К Новому году Генрих отпустит короля.

– А если Филипп снова вмешается? – спросил Брюйер. – Несмотря на перемирие с нами, он попытается отговорить Генриха от сделки по выкупу.

– Не он один постарается ее сорвать, – промолвил Лоншан.

– Вы про Джона? – брякнул я, не подумав, и, поймав на себе тяжелые взгляды остальных, порадовался, что они верны Ричарду. В другом обществе следовало бы вести себя осмотрительнее.

Лоншан по очереди посмотрел на каждого из нас – знак доверия.

– Да, про него. Если он и Филипп перебьют цену, Генрих вполне может передумать.

– Не стоит переживать об этом до поры, – сказал я, решив, что нельзя и дальше падать духом. – Давайте примем грабительские условия Филиппа и будем благодарны.

Лоншан поджал челюсть. Де Рош улыбнулся. Де Пратель и Брюйер кивнули.

Наша твердость сделала для нас горький мир терпимым. Но лишь едва-едва.

Я воззрился в чистое небо. Темноту отчасти рассеивали бесчисленные подмигивающие звезды. Луна убывала, от нее остался лишь тонкий серпик, что нас вполне устраивало. Я мог показать созвездия Большой и Малой Медведицы, еще несколько звезд, но остальные светила оставались для меня загадкой. Я не мог удержаться от мысли, что это самое небо простирается сейчас и над Джоанной, где-то на юге. Сердце заныло. Спит ли она сейчас или любуется красотой небес и думает обо мне?

– Готовы?

Губы Риса почти коснулись моего уха.

Я повернул голову. Подобно мне, он зачернил лицо и руки грязью. Облаченный в темные тунику и штаны, он был настолько похож на невидимку, насколько можно было представить. Я кивнул.

Время было позднее, ближе к заутрене, чем к полуночнице. Мы узнали о наступлении последней по звону церковных колоколов в Манте, примерно в миле от нас, и стали ждать. В нашем лагере было тихо: спали все, кроме часовых. Меня согревала надежда. У французишек, видимо, тоже царили покой и умиротворение, не в последнюю очередь благодаря удачному завершению переговоров. Ни у кого с той и другой стороны не имелось веских причин пробираться в лагерь соседей с намерением совершить убийство.

За исключением меня и Риса, собиравшихся положить конец давней вражде.

– Жан? – прошептал я.

Рис покинул палатку после меня – ему поручили проверить, не проснулся ли мальчишка.

– Спит.

– Уверен?

– Насколько возможно.

– Тогда пошли.

Естественное побуждение взяло верх: я проверил, не болтается ли длинный конец моего пояса и легко ли выходит кинжал из недавно смазанных ножен. Стоя рядом со мной, Рис сделал то же самое. Покончив с проверкой, я двинулся между палатками, ступая по-кошачьи бесшумно, чтобы не потревожить никого из наших спутников. Избежать встречи с часовыми оказалось просто: их было лишь четверо и все недавно прошли мимо нас. Чтобы вернуться, им потребуется немалое время.

Дорога в лагерь французов шла по прямой, и я не видел причин, чтобы воспользоваться кружным маршрутом. Мы миновали место встречи, где в ноздри ударил густой аромат свежего сена, и зашагали по лугу. Глаза привыкли к темноте, благодаря свету звезд мы продвигались быстро. Из леса справа от нас донеслось загробное уханье совы. Хотя этот крик не имел к нам отношения, я поежился.

Рис был в восторге от моего замысла: прокрасться к Фиц-Алдельму в палатку и перерезать ему глотку. Едва ли многие французы знали о моей вражде с рыцарем – а скорее всего, не знал никто. При удаче решат, что Фиц-Алдельма прикончил кто-то из своих. Рис точил нож до тех пор, пока лезвие не стало сбривать волоски на предплечье, и при этом зловеще улыбался. Я делал то же самое со своим клинком, но молча и в глубокой задумчивости. Я предложил убить Фиц-Алдельма по старой привычке, ведь я так часто убеждал себя, что хочу сделать это.

Но на деле пламя ненависти, сжигавшей меня столько лет, изрядно поугасло. Я ощутил это в Руане, хотя и отказывался признаться себе. Прежде чем встретиться с врагом в большом шатре, я раздул это пламя и, дойди дело до драки, охотно ввязался бы в нее. Зато теперь, замышляя хладнокровное убийство, я чувствовал, как моя решимость дает слабину.

Припомнив его побои и попытки убить меня, я укрепил свое сердце. Да и плакать по нему никто не станет, говорил я себе. Он не женат. Есть у него собачонка-терьер Пти, если она все еще жива, но не ей вставать между мной и моей местью.

Я почувствовал на своем плече руку. Это был Рис.

– Что? – произнес я одними губами, когда остановился и повернулся.

Валлиец постучал себя по уху – «я кое-что услышал», – потом ткнул пальцем поверх плеча, в ту сторону, откуда мы пришли.

Я приставил два пальца к глазам, затем описал ими полукруг у нас за спинами – нужно, мол, смотреть в оба, не идет ли кто за нами. Мы замерли, вглядываясь в темноту, стоя плечом к плечу, и слышали только звук собственного дыхания.

Успев досчитать до ста, я никого и ничего не увидел. Похоже, Риса подвело хладнокровие, сказал себе я и дотронулся до его руки.

– Заметил что? – одними губами проговорил я.

Он покачал головой и так же безмолвно произнес:

– Простите.

– Пустое, – ответил я. – Вперед.

Проделав еще две с половиной сотни шагов, мы не обнаружили ничего подозрительного. В темноте стали вырисовываться французские палатки. Мы залегли в высокой траве. Затем, выждав, пришли к выводу, что часовые не обходят лагерь. Тем не менее последний отрезок пути мы проделали ползком. Это оказалось неудобно – стебли были высокими и влажными от росы. К тому же мы останавливались и поднимались на колени, чтобы посмотреть, куда надо двигаться, а потому потратили уйму времени.

Наконец мы оказались в двадцати шагах от французского лагеря. Чтобы определиться с направлением, мы поднялись на четвереньки. Я возблагодарил Бога за зоркие глаза Жана. Он заметил, что у палатки Фиц-Алдельма, стоявшей между двумя другими, более просторными, один из пологов залатан тканью более темного цвета. Эта палатка находилась почти прямо перед нами.

– Видишь? – шепнул я Рису и вытянул руку. Он кивнул.

Обговаривать замысел не стоило, настолько простым он был. Остановиться снаружи и послушать, не бодрствует ли кто внутри. Затем тихонько разрезать ткань и войти. Найти Фиц-Алдельма, убить его и удалиться. При удаче никто из слуг или оруженосцев, которые тоже могут оказаться в палатке, ничего не услышит. Если это вдруг случится, мы не станем драться, а сбежим. Вероятно, это рискованно и проще перерезать еще пару глоток, но ни одному из нас не хотелось убивать ни в чем не повинных людей.

Я пошарил взглядом по сторонам, между палатками. Часовых нет. Ни звука, если не считать проклятущей совы в лесу. Кто-то говорил мне, что римляне считали ее крик плохим предзнаменованием. Я прогнал эту мысль.

Остаток расстояния я преодолел, ступая на цыпочках и радуясь, что подо мной трава, а не доски. Рис держался позади, бесшумный как тень. Обойдя шатер с длинной стороны и оглядев остальные, я решил, что вход смотрит на лагерь. Это означало, что Фиц-Алдельм спит, скорее всего, в той части шатра, к которой мы подошли сначала.

Мы вернулись туда и прислушались. С противоположной стороны кто-то был – я слышал глубокое, ровное дыхание, однажды раздалось легкое покашливание. Я встал на колени и приложил ухо к парусине. Человек пошевелился, и стенка шатра в шести дюймах от меня пришла в движение. Я отпрянул, едва сдержав крик, потом сообразил, что рука спящего соскользнула с матраса и коснулась ткани.

Я виновато посмотрел на Риса. Тот ухмылялся. Я указал на палатку.

– Фиц-Алдельм, – губами проговорил Рис. Кинжал уже лежал у него в руке. Он знаком предложил ударить через ткань.

Я покачал головой. Следовало понять, кто там. Мне совсем не хотелось отягощать совесть еще одной смертью. Хватит и того юного воришки из Удине.

Мы переместились шагов на десять: вполне достаточно, чтобы оказаться напротив соседнего помещения или хотя бы подальше от спящего. Никаких звуков изнутри не доносилось, поэтому я осторожно проколол ткань острием кинжала на уровне земли и тихонько повел оружие вверх. Мои действия с точильным камнем принесли плоды: полотно расползлось. В мгновение ока я прорезал дыру, вполне широкую, чтобы пролезть.

Я снова помедлил. Слышно было только дыхание человека, чья рука напугала меня. Я посмотрел на Риса, тот с силой кивнул, подбадривая меня. С часто бьющимся сердцем – на миг я оказался беззащитен – я просунул голову в шатер.

Никто не поднял тревогу. Никто меня не окликнул. Внутри было куда темнее, чем снаружи. Дав глазам привыкнуть, я со временем различил стойку с висевшим на ней хауберком. Сверху нахлобучен шлем, у подножия лежали меч в ножнах и пара сапог. По меньшей мере ясно, что это палатка рыцаря, подумал я, а не какого-нибудь клирика.

Ближе ко мне стоял дощатый сундук, очертаний людей, спящих или нет, не замечалось. Я повернул голову налево и увидел того, кого прежде только слышал. Он спал головой ко мне, шагах в шести, не более, и голова эта была квадратной. Я приободрился. Это Фиц-Алдельм, больше некому. Мало у кого в христианском мире найдется настолько узнаваемая башка.

Я осторожно выполз обратно на свежий воздух и прошептал одними губами, обращаясь к Рису: «Это он».

В ответной ухмылке не было ни капли жалости.

Я повернулся, готовясь войти в шатер. Рис должен был идти следом. Я мог управиться и сам, но парень всем сердцем хотел погрузить клинок в Фиц-Алдельма. Нельзя было отказать ему в этом.

Зажав кинжал в зубах, я пробрался в шатер и снова опустился на четвереньки. Никто не пошевелился, я высунулся через прорезанную дыру и махнул рукой.

Рис ловко скользнул внутрь и присел рядом со мной. Взгляд его обратился на Фиц-Алдельма, затем снова на меня. Несмотря на темноту, я видел, как его глаза светятся торжеством. Он сделал жест кинжалом, изысканный, как лорд, предлагающий даме первой войти в дом. Напряженный, но в то же время веселый, я бы рассмеялся, если бы не надо было сохранять полную тишину.

Я стал подбираться к Фиц-Алдельму на четвереньках, медленно и осторожно, следя за тем, не ворочается ли он, не меняется ли его дыхание. Он не пошевелился, даже когда я подобрался сбоку и склонился над ним.

Это сложно было осознать. После долгого ожидания, стольких просьб о помощи, обращенных к Богу, этот миг настал. Чувствуя, как во рту пересохло, я заколебался, но потом вспомнил, как Фиц-Алдельм пытался меня убить. Дважды. Ненависть обуяла меня. Я перехватил кинжал так, чтобы острие смотрело вниз, и высоко занес руку. Я чувствовал, как Рис подле меня трепещет, словно сокол, которого вот-вот спустят с поводка.

И снова я замялся. Вместо спящего Фиц-Алдельма я увидел перед собой Генри, которому я рассек глотку ради спасения своего доброго имени, и юнца, которого жестоко зарезал в Удине, потому что хотел это сделать.

Рис сильно толкнул меня. Говорить он не отваживался, да и не было нужды. Не глядя на него, я кивнул и утвердился в своей решимости. Я напрягся, готовясь нанести удар, и вдруг, сам не знаю как, ровно в это мгновение – невероятно, но так все и было, – громогласно чихнул.

Изверженная влага обрушилась на Фиц-Алдельма. Тот проснулся с быстротой жалящей змеи и непроизвольно толкнул меня в грудь тыльной стороной ладони. От сильного толчка я полетел на Риса, и тот не смог нанести Фиц-Алдельму укол кинжалом. Рис шлепнулся на задницу, я повалился на него. Я пытался встать, отчаянно, даже лихорадочно, чтобы довести до конца начатое.

Фиц-Алдельм позвал на помощь, заорав так, что и мертвый бы проснулся, и наполовину ползком, наполовину на карачках устремился прочь от нас, к проделанной нами дыре. Больше ему ничего не оставалось – мы преграждали путь к выходу.

Я кинулся за ним, но Рис оказался проворнее. Когда Фиц-Алдельм достиг разреза в полотне, кинжал валлийца поднялся и опустился, и мой враг вскрикнул. Но не упал – и со следующим ударом моего сердца вывалился наружу, как камень, падающий в пруд. Раздался короткий крик, эхом ему кто-то воскликнул громко по-французски: «С вами все хорошо, сэр?» Это был либо оруженосец, либо жандарм, несший караул.

Я крутанулся. В палатке обрисовались очертания человека с мечом в правой руке. Я обернулся, чтобы предупредить Риса.

С внешней стороны палатки послышался другой крик – неужели это был детский голос? Потом Фиц-Алдельм яростно выругался.

– Дай сюда! – рявкнул он.

Затем закричал Рис – громкий, нечленораздельный вопль, полный ненависти.

Внутри у меня похолодело. Не обращая внимания на устремившегося ко мне противника, я выскочил наружу и остановился, пытаясь понять, что происходит.

Рис стоял в шаге впереди меня. Он присел и выставил перед собой кинжал. Я всмотрелся поверх его плеча, и меня обуял ужас более страшный, чем перед смертным грехом.

Одна рука Фиц-Алдельма держала Жана за глотку, в другой он держал нож, приставив его мальчишке ниже подбородка. Мерзавец осклабился, глядя на меня.

– Заходи слева, – прошипел я, обращаясь к Рису. – А я – справа.

– Слишком опасно!

Я слышал, как позади нас кто-то выбирается из палатки через дыру. В лагере зазвенели голоса и крики. Раздался топот торопливых шагов.

– Скоро для всех нас станет слишком поздно, – сказал я. – Ребенка он не убьет.

– Отпусти мальчишку, Фиц-Алдельм, – проговорил Рис с мольбой. Он сделал несколько шагов влево, я двинулся вправо.

Глаза Фиц-Алдельма заметались: он наблюдал за нами. Жан трепыхался, но с его маленькими ручонками это было бесполезно – все равно что пытаться стащить солнце с неба.

– Отпустить? Не вырви я у него ножик, этот недоносок убил бы меня!

Слишком поздно я понял. Слишком поздно бросился к Фиц-Алдельму, вытянув руки, – не для того, чтобы заколоть его, а чтобы остановить. Слишком поздно. Я опоздал.

Все движения для меня словно замедлились: я видел, как кинжал отстраняется от горла Жана, опускается к его животу и входит в тело, почти сразу. Жан вскрикнул, и от этого пронзительного вопля у меня заломило в зубах. Потом мальчонка полетел кубарем в мою сторону, после толчка Фиц-Алдельма. А сам негодяй развернулся и побежал, как если бы за ним гнались все демоны ада.

Ни я, ни Рис не бросились вдогонку, на что и рассчитывал подлый мерзавец. Я успел к Жану прежде Риса, взял его на руки и прижал к себе детское тело, маленькое, тонкое как тростинка. Жан безвольно свисал, как кукла, и тихонько скулил.

– Я держу тебя, парень, – сказал я, сознавая, что слезы бегут у меня по щекам, что Рис тащит меня прочь от лагеря, что французишки близко, совсем близко.

Мы во весь опор понеслись через темноту, не думая о том, что можем переломать ноги. Рис мчался впереди, я – за ним. Боль и гнев придавали мне силы.

Мы бежали, пока у меня не закололо в левом боку, но я не остановился, даже когда Рис предложил передать Жана ему, даже когда затихли звуки погони. Наконец Рис схватил меня за руку.

– Стойте! – крикнул он мне в лицо. – Французишки отстали. Стойте.

Здравый смысл частично вернулся ко мне, и я подчинился. Жадно хватая воздух, я немного ослабил хватку и посмотрел на Жана. Глаза его были закрыты. Присмотревшись, я понял, что он еще дышит. На живот я глядеть боялся, да и вряд ли разобрал бы что-нибудь. Было слишком темно, а мальчишка, благослови Бог его душу, надел черную тунику, как и мы.

– Дайте я его понесу, – прошептал Рис. – Вы, должно быть, устали.

– Нет. – Я вложил весь свой гнев, всю свою досаду в одно слово. – Я справлюсь. Пошли. Быстрее.

Рис не стал спорить и снова повел меня по дороге к лагерю, только чуть медленнее, чем прежде.

Никогда еще оклик часовых не казался таким радостным событием. Рис назвал наши имена и пароль той ночи, воины опустили копья. Смутно осознавая, что они удивленно смотрят на мою ношу, я позволил Рису провести меня к палатке, где ночевал брат Гуго. Он состоял писцом при Лоншане, но был сведущ в медицине. Мы ввалились в палатку, Рис сразу распорядился зажечь свет и извинился перед Гуго, который сел в постели, моргая спросонья.

Все это, конечно, было только для вида. Фиц-Алдельм знал, куда втыкать лезвие, и распорол Жану внутренности, нанеся подлый, смертельный удар. Я понял это с самого начала, как и Рис, – и все же мы подхватили Жана, а не стали гнаться за Фиц-Алдельмом или мчаться как угорелые к нашему лагерю. А теперь умоляли Гуго спасти мальчишку, взывая к Богу и всем святым, суля землю, луну и звезды, лишь бы он выжил.

Я с трепетом наблюдал, как Гуго разрезает ножницами тунику Жана, от подола до ворота. Мальчик был едва в сознании и никак не реагировал. Я испустил рыдание при виде узкой, влажной раны в подбрюшье. Она выглядела такой ничтожной. Казалось, подобная рана не может оказаться смертельной, но я знал, что это не так.

– Суповая рана. – Голос Риса звучал сухо и надтреснуто. Я повернулся к нему, словно в забытьи, ничего не понимая. – Человека с такой раной кормят супом. Час или два спустя, если из раны запахнет супом, ты поймешь, какой вред нанес клинок.

До меня дошел смысл его слов, и я кивнул.

– Он прав. – Голос Гуго был мягким, добрым. – Если мальчишку не прикончит потеря крови, это сделает заражение.

– Вы меня за слабоумного держите? Я с младых ногтей на войне!

Заметив, как оцепенел Гуго, я понял, что повел себя очень грубо.

– Прости, брат. Это от беспокойства. Этот мальчик… он дорог мне. Ему не следовало там быть. Он…

Не в силах больше говорить, я повесил голову.

– Подержите его за руку. Сядьте у стола и возьмите его руку. Это утешит парня.

Я воззрился на Гуго, затем покорно повиновался. Ладошка Жана, лежа в моей, казалась такой крошечной и такой холодной. Я склонился над ней и заплакал молчаливыми, горькими слезами человека, желающего обратить время вспять. Готового отдать свою жизнь, лишь бы не произошло того, что случилось час назад.

Немного спустя Жан открыл глаза, узнал меня и Риса, который тоже не отходил от него. Он одарил нас слабой, дрожащей улыбкой.

– Я только хотел помочь, – прошептал мальчик.

– И ты помог, – солгал я. – Помог.

В его гаснущих глазах мелькнула надежда.

– Фиц-Алдельм?

– Он мертв, – сказал я и пожал мальцу руку. Это была еще одна ложь. Рис был уверен, что лишь ранил Фиц-Алдельма в икру, но я не стал говорить Жану об этом и добавил: – Благодаря тебе.

Жан снова улыбнулся – улыбка мальчишки, знающего, что он поступил как надо, – и закрыл глаза.

Больше он их не открывал.

Жан умер на восходе солнца. Тихо ушел, когда золотистые лучи стали пробираться по полу палатки, предвещая очередной погожий денек. Я сидел, словно окоченевший, и смотрел на его неподвижную грудь, на посеревшее лицо.

– Это моя вина.

– Нет. Не ваша.

Голос Риса звучал твердо. Уверенно. Изумленный, я не сразу догадался, что говорил вслух.

– Я поколебался, – сказал я. – Стоя над Фиц-Алдельмом в палатке. Если бы я сразу ударил его…

Валлиец фыркнул:

– Вы могли ударить его, это мог сделать я, но вместо этого вы чихнули, и случилось то, что случилось. Жана не должно было быть там. Когда мы уходили, вы полагали, что он спит. И я тоже так считал. – В голосе Риса звучала печаль. – Мы не знали, что он идет за нами.

– Надо было связать его, чтобы он не пошел следом! – сдавленно сказал я.

– Едва ли этого хватило бы. Нужно было бы еще кляп засунуть. – Минутная пауза, потом Рис продолжил: – Представляете, как бы он злился на нас?

Безумие, но я вдруг рассмеялся, а следом за мной и Рис.

Говорят, что смех – лучшее лекарство. Возможно, это так. Мы сидели у тела Жана, утирали слезы и хмыкали, вспоминая его пребывание среди нас, такое недолгое.

А потом дали друг другу клятву мести. Никто из нас не обретет покоя, пока Фиц-Алдельм жив. Про себя я прибавил еще кое-что.

В следующий раз не будет никаких колебаний.

Глава 20

По дороге в Шпейер, Германия, январь 1194 г.

Буря все не унималась. Дождь молотил по черепичным крышам, ветер завывал, словно дикий зверь. Ставни чуть не срывались с петель, струйки холодного воздуха прорывались в комнату, обжигая затылок. Я поднял воротник туники и, радуясь, что нахожусь в помещении, придвинул стул чуть поближе к огню.

Рис постучался и вошел.

– Если буря не уймется, придется проторчать тут всю ночь.

Я нахмурился:

– Будем надеяться, что этого не случится.

Наступило и прошло Рождество, январь отсчитал уже неделю. Это был год Господа нашего 1194-й, и мы направлялись в германский город Шпейер, на встречу с Ричардом. Лоншан уехал на несколько дней раньше нас.

– Вам хочется как можно скорее добраться до короля, – сказал Рис. – И мне тоже.

– Прошло очень много времени.

Столько всего случилось с тех пор, как я в последний раз видел моего господина. Меня накрыла печаль, но не из-за Ричарда, а из-за Жана. Почти полгода прошло с его нелепой смерти. Полгода со времени той роковой встречи с Фиц-Алдельмом, который снова исчез без следа. Я посмотрел на Риса:

– Жану понравилась бы встреча с королем. Воображаешь это?

– Угу. – Рис скривился. – А еще воображаю, как он клянчил бы место королевского пажа.

Я хмыкнул:

– Такого вполне можно было ожидать. У него не было ни стыда ни совести.

– И более того: Ричард мог бы проявить такое внимание, что пожаловал бы его.

– Я был бы против, – тут же заявил я. – Жан мой, мне и просить.

– Да. – Грусть затуманила лицо Риса. – Катарина была бы очень благодарна за это.

– Как она?

Катарина сидела в комнате Риса – на этот раз она решительно отказалась отпускать нас одних, – и я не видел ее с тех пор, как мы приехали пару часов назад. После смерти Жана отношения между нами стали натянутыми.

– Ничего так.

Пожатие плечами, говорившее об обратном. Гибель Жана потрясла ее даже сильнее, чем нас с Рисом. Иногда создавалось впечатление, что женщина потеряла собственное дитя. Валлиец посмотрел на меня:

– Я вот подумываю: не жениться ли мне на ней?

– И завести ребенка? – спросил я, не слишком удивленный.

Кивок.

– Можно, – сказал я. – Только это положит конец ее странствиям с нами. Одно дело – иметь спутницей женщину, и совсем другое – новорожденного младенца. – Рис не ответил, но я прочитал его мысли и произнес: – Тебе не хочется оставлять ее.

– Нет.

Я обрадовался. Мне не хотелось, чтобы Рис варился в собственном соку, пока мы с Ричардом воюем – а именно это, скорее всего, ожидало нас по весне, – и сказал:

– Быть может, она найдет другого сиротку и возьмет его под крыло?

Наконец-то улыбка.

– Думаю, это поможет. Жана не заменит, но…

– Знаю. Не помешает завести дерзкого щенка, чтобы он не давал нам расслабиться.

Мы улыбнулись друг другу, не имея нужды говорить о том, что таилось в сердце каждого.

Задержавшись из-за непогоды и скверных дорог, мы добрались до Шпейера только в середине января. Опускалась ночь, и у меня не было желания оказаться в кишащей блохами койке вроде той, что досталась нам в Вормсе. У ворот мы осведомились о лучших гостиницах и направились к первой из них, располагавшейся прямо на главной площади. Хозяин, угодливый субъект с зализанными на лысину с макушки длинными прядями, сообщил, что свободных мест нет. Я без слов шлепнул на стойку свой кошель. Золото звякнуло, глаза хозяина округлились. Денег хватило бы, чтобы оплатить все комнаты в гостинице на неделю.

– Мне нужны две комнаты, – сказал я.

Он помолчал, но недолго, только для вида.

– Буду весьма рад, сэр, – заявил он. – Мне нужно немного времени, если позволите.

Я понимал, что ему требуется выселить уже въехавших постояльцев. Меня это не смущало.

– Конечно же, позволю, – сказал я, широко улыбнувшись. – Пока комнаты будут готовить, мы перекусим.

– Превосходно, сэр. – Его улыбка светилась радушием. – Могу посоветовать жаркое из свинины. Слуга проводит вас в уединенную загородку для обедов.

Он взмахнул рукой. Подошел парень с глуповатой физиономией. Я повернулся к Катарине – Рис остался во дворе следить за размещением лошадей.

– Не возражаете, госпожа?

– Спасибо.

Она улыбнулась – не без искренности, как мне показалось.

Мы пошли за слугой. Я шагал позади Катарины, надеясь, что рано или поздно лед между нами растает. За месяцы, прошедшие после гибели Жана, я с дюжину раз пытался втолковать ей, как все было, и Рис тоже. Когда мы уходили, Жан спал; он пошел за нами без разрешения. Это не мешало ей считать нас обоих виновниками гибели мальчишки. Судя по удрученному виду Риса, ему приходилось тяжелее, поэтому я прикусил язык и безропотно сносил ее холодность. Я вел себя так смиренно еще и потому, что считал наказание отчасти заслуженным. Не проходило ни дня, чтобы я не клял себя за случившееся.

Главный зал гостиницы был большим и шумным. Старая привычка побудила меня оглядеться: нет ли здесь кого-нибудь, внушающего беспокойство? Однако посетители были такими же, как и во всех тавернах, где мы останавливались по дороге. Дюжина купцов, пузатых и важных, с толстыми кошельками, и множество горожан, из числа лучших. Никому не было никакого дела до меня или Катарины. Удовлетворенный, я опустился на скамью напротив нее.

Надо мной навис слуга.

– Вина, сэр?

– Да, флягу хорошего рейнского, но не слишком дорогого.

Парень покивал и удалился.

Мы с Катариной посмотрели друг на друга. Чувствуя себя неуютно, я первым отвел глаза.

– Вы, должно быть, рады, сэр, – произнесла она, ломая лед, – прибыть на место, снова оказаться рядом с королем.

– Очень рад.

– К тому же на днях его отпустят.

– Дай бог, – с жаром сказал я. Новость застала нас по дороге. Генрих получил достаточную часть выкупа, чтобы назначить день освобождения Ричарда: семнадцатое января.

– Затем он поедет в Англию, сэр?

– Думаю, да. В Нормандии нужно многое исправить, но, прежде чем иметь дело с Филиппом, королю следует навести порядок в Англии. – Я понизил голос. – Среди тех, кого надо образумить, – его брат Джон.

– Как такое может быть, сэр? – прошептала женщина. – Они же родная кровь.

– Согласен, вот только Джон слеплен из другого теста. Он вечно ноет, что его обошли, хотя и наречен наследником престола. Я уверен, что, пока король находился в заточении, принц устилал перышками собственное гнездо.

Но даже при таком раскладе поведение Джона было неслыханным. Вскоре после Манта он отправился в Нормандию и стал требовать замки, обещанные ему по договору. Но кастеляны относились к нему с таким презрением и недоверием, что отказывались открывать ворота, даже когда, как гласила молва, Джон размахивал у них перед носом грамотами, собственноручно подписанными Ричардом. Взбешенный, он примчался к Филиппу, и тот в утешение пожаловал ему Дренкур и Арк, которые по договору передавались архиепископу Реймскому.

Принесли вино, слуга наполнил два кубка. Я поднял свой, салютуя Катарине.

– За свободу короля!

Мы выпили. Я кивнул слуге:

– Вкусно.

Тот снова закивал головой:

– Насчет еды, сэр. Желаете отведать…

Нас прервал Рис, ввалившийся в дверь.

– Сэр!

Я невольно потянулся к кинжалу, но потом заметил его ухмылку и убрал руку – осторожно, чтобы Катарина ничего не заметила.

– В чем дело, Рис?

– Никогда не угадаете, кого я встретил в конюшне!

Такого я не ожидал.

– Кого?

Валлиец повернулся и поманил человека, стоявшего на пороге.

– Ну же, входи!

Я уставился на вошедшего. Копна волос и ладная фигура были знакомыми, но я не мог поверить собственным глазам.

– Бертольф?

Бывший послушник бросился вперед. На его простом, честном лице сияла улыбка.

– Да, сэр. Это я!

Невзирая на мои протесты, он упал на колени, одновременно ухватив мою протянутую руку.

– Я так рад видеть вас, сэр, – проговорил он хриплым от волнения голосом.

Ком подкатил к горлу. Я велел ему встать и сесть рядом. Потом опомнился и представил его Катарине, которая с любопытством смотрела на парня.

– Иисус милосердный! – воскликнул я. – Да это просто нежданное благословение! Как ты, Бертольф? Оправился от того, что учинили с тобой люди Леопольда?

На лицо его набежала тень, но затем улыбка вернулась.

– Да, сэр. Со мной все хорошо.

– Как ты сюда попал?

Мы втроем слушали его открыв рот. Бертольфа выпустили из венской темницы, синего от побоев, с одним тонким одеялом для защиты от зимней стужи. Он мог замерзнуть насмерть, но ему посчастливилось тем же вечером набрести на добросердечного лавочника и его жену. Бездетная пара выходила его, а когда он сказал, что пора уходить, снабдила конем, деньгами и провизией. Решительно намеренный вернуться на королевскую службу, Бертольф последовал за Ричардом сначала в Дюрнштейн, затем в Шпейер, Трифельс и Вормс.

– Где бы я ни оказывался, – Бертольф говорил на французском все с тем же выговором, – я везде старался увидеть короля. Но кто же пустит крестьянского парня к государю и тем более поверит, что он – один из его спутников? – Бертольф развел руками. – Поэтому я переезжал за королем из города в город и каждый день молился, чтобы мне повезло.

– Христос на кресте, сегодня это случилось! – воскликнул я и обменялся взглядами с Рисом, который тоже выглядел довольным. – Кто из вас первым заметил другого?

– Я узнал его, сэр, – сказал Рис со смешком. – Он чистил соседнее стойло. На меня даже не смотрел. Я подошел и хлопнул его по плечу. Когда он понял, кто я такой, то подпрыгнул на добрый фут.

Бертольф застенчиво заулыбался.

– Я принял тебя за призрака, – сказал он. – Или за духа. Вот уж не ожидал увидеть кого-нибудь из вас в Шпейере.

– Мы приехали, чтобы увидеть, как освобождают короля, – сказал я. – Ты знаешь, что его отпускают?

– В городе только об этом и говорят.

На лице Бертольфа расцвела улыбка.

– Да будет так, – сказал я, наливая вина Рису и Бертольфу.

Сперва мы подняли кубки за освобождение короля, потом за нашу неожиданную встречу. Затем снова выпили за свободу Ричарда и еще раз за наше свидание. Мы смеялись, шутили и пили вино. Все в этом мире было чудесно. Много месяцев меня снедала печаль из-за гибели Жана и продолжавшегося заточения Ричарда, теперь же появилось чувство, что худшее позади.

Ночь оказалась долгой.

Я проснулся в поту, с пересохшим ртом, не имея понятия о том, который час. Смутно сознавая, что у меня есть важное дело, я резко отбросил одеяло, добрел до окна и открыл ставни, впустив внутрь свет и холодный воздух. Этот последний отрезвил меня, на что я и рассчитывал. Я обвел взглядом двор с высоты второго этажа, и голова, в которой до тех пор стучало, закружилась. Пошатываясь, я возвратился к кровати и со вздохом облегчения уселся на нее.

За такое поганое состояние винить следовало только себя самого. В голове роились смутные воспоминания о том, как Катарина тащила Риса в постель, а мы с Бертольфом горланили, орали, чокались полными кубками. Женщина закатила глаза и, пробормотав что-то насчет твердолобых мужчин, гневно удалилась в свои покои. Я решил избегать ее какое-то время.

Голова никак не прояснялась. Я потопал вниз по лестнице, радуясь, что из комнаты Риса никто не выглянул, и вышел во двор. Достав из колодца ведро холодной как лед воды, я, прежде чем успел одуматься, опорожнил его на себя. Застучали зубы, шерстяная туника и шоссы промокли. Я стоял как полоумный, ругая себя, что не догадался захватить одеяло.

– Вот единственный способ борьбы с похмельем, это точно.

В голосе Риса звучало веселье. Я развернулся. Он стоял в дверях конюшни, с вилами в руках и, чтоб ему было пусто, выглядел свежим, как ромашка. Все еще как в тумане, я буркнул в знак согласия.

– Башка трещит? – осведомился он.

– Допустим, – сказал я, желая, чтобы он оказался на моем месте.

– Мой хозяин не умеет пить, – объявил Рис. Из соседнего стойла вынырнул Бертольф, казалось тоже не пострадавший от вечерних возлияний.

Вот она, молодость, решил я и насупился, глядя на обоих. С лица Бертольфа сошла улыбка, а Рис только рассмеялся.

Я пустил ответную стрелу.

– Как там Катарина этим утром? – осведомился я. Рис бросил на меня унылый взгляд. – Хорошенько попилила тебя за то, что поздно лег, да?

Наивный Бертольф хохотнул, но стоило Рису повернуться к нему с гневным лицом, как он мигом юркнул обратно в стойло.

– Пойду-ка я наверх, пока не подхватил простуду, – сказал я. – Вы уже завтракали?

– Часа два назад. Но я бы поел еще.

– Ну конечно. – (Рис был способен съесть столько, сколько весит сам, и это стало у нас притчей во языцех.) – Я вскоре присоединюсь к вам. А потом мы найдем Лоншана и выясним, виделся ли он с королем.

Я надеялся, что к тому времени стану больше похож на человека.

Мы отправились втроем. Узнав, что Бертольф преданно следовал за Ричардом, я чувствовал себя просто обязанным взять его с собой. Катарина тоже просилась, но ей пришлось отказать. Ее совсем не убедили мои правдивые заявления, что даже Риса и Бертольфа едва ли пустят вместе со мной. Когда мы уходили, она бросила в мою сторону обиженный взгляд. Вскоре я выбросил ее из головы. Мне хватало собственной головной боли и опасений насчет того, что скажет Лоншан по поводу моего состояния. Как я ни старался, богатый наряд не мог скрыть картину, которую я наблюдал, глядя на одно из немногих зеркальных окон в гостинице: человек с синяками вокруг глаз, растрепанный и явно страдающий похмельем.

Куда идти, мы знали. Лоншан остановился у местного епископа, как того и следовало ожидать. Роскошная резиденция прелата располагалась совсем неподалеку от главной площади, так что прогулка оказалась недолгой. Я стал отряхивать снег с сапог, Рис занялся большим железным молотком у главной двери. Раздался раскатистый глухой звук, и вскоре открылась калитка в воротах.

Некая духовная особа высунула голову и осмотрела нас с подозрением.

– Да? – спросил клирик по-немецки.

Рис ответил на этом же языке. Я разобрал слова «Лоншан» и «König», а также свое имя.

Клирик смерил меня взглядом и хмыкнул. Мое терпение, и без того подходившее к концу, лопнуло.

– Передай ему, – сказал я Рису, – что, если он не пустит нас сию же секунду, я отделаю его шкуру так, что она станет пунцовее лица монашки, потерявшей девственность.

Глаза Бертольфа округлились от ужаса, Рис же гоготнул и перевел с большой охотой.

Клирик побледнел и надулся, но предпочел не связываться. Коротким взмахом руки он пригласил нас войти.

Он молча проводил нас до просторной комнаты, где гостевал Лоншан. К моему удивлению, с наружной стороны двери стояли жандармы в сюрко с королевским гербом. При моем приближении они насторожились, но один из них, тощий кентец, узнал меня. Он ухмыльнулся и отсалютовал.

– Королева Алиенора здесь? – спросил я.

– Да, сэр. Приехала, чтобы присутствовать при освобождении сына.

Что за несокрушимая женщина, подумал я не в первый раз.

– Я прошу Лоншана принять меня, – сказал я. – Но лучше спроси разрешения у королевы, прежде чем меня впустить.

Меня почти сразу пригласили, Рис и Бертольф остались ждать в обществе жандармов. К моему удивлению, в комнате также оказался архиепископ Вальтер де Кутанс, по-приятельски кивнувший мне. Лоншан укоризненно нахмурился – как я догадывался, по причине моего растрепанного вида, – но Алиенора радостно воскликнула:

– Сэр Руфус!

– Госпожа, как я рад вас видеть.

Я остановился в шести шагах от нее и преклонил колено.

– Я тоже рада видеть тебя, сэр Руфус. Встань, пожалуйста.

– Госпожа. – Я поднялся. – Как ваше путешествие из Англии?

– Долго. Холодно. – Ясная улыбка. – Благовещение мы встретили в Кельне. Это было приятно, но мы с архиепископом Вальтером счастливы оказаться здесь.

– Вы виделись с королем, госпожа?

Она расстроенно покачала головой:

– Император не дозволяет. А еще он решил не выпускать Ричарда до второго февраля.

Я недоуменно уставился на нее:

– Но почему, госпожа?

– Похоже, повесть об освобождении моего сына еще не рассказана до конца.

Она посмотрела на архиепископа Вальтера.

– Как мы полагаем, есть две причины, – сказал прелат. – Первая – недавний тайный брак Агнессы, наследницы дяди Генриха, Конрада фон Гогенштауфена, графа Рейнского палатината.

Этот союз недолго оставался тайным. Весть о нем порадовала меня: тем самым укреплялось влияние Ричарда среди германской знати.

– Молодой супруг Агнессы – сын вашей дочери Матильды и Генриха дер Лёве, верно, госпожа?

Дер Лёве, что означает «лев», прежде был герцогом Саксонии и Баварии.

Печальный кивок – Матильда умерла всего год или два назад.

– Да. Их сына тоже зовут Генрихом – как и мы, немцы не очень изобретательны по части имен. Они с Агнессой были помолвлены с рождения, но соглашение расторгли, когда их отцы поссорились. Хорошо, что размолвка не настроила молодых против друг друга.

– Как же удалось подготовить брак, если их отцы враждовали?

– Мать Агнессы все устроила. Иногда любовь действительно побеждает все.

Я с болью подумал о Джоанне, о том, как Ричард решительно отказался допустить подобный союз.

– Но это ведь не единственная причина, госпожа. Наверняка тут приложил руку Филипп Капет.

Она одобрительно посмотрела на меня:

– Ты начинаешь разбираться в паутине злоумышлений, сэр Руфус. Да, все верно. Человеку, который отрекся от первой жены ради второй, а эту норовит бросить ради третьей, нельзя доверять. Мать Агнессы – мудрая женщина.

Филипп не далее как несколько месяцев назад заключил брак с Ингеборгой Датской. Недовольный ею, он сразу попытался вступить в новый союз, на этот раз с Агнессой.

– Что император думает насчет той свадьбы? – спросил я.

– Надо полагать, он ей не рад, и вполне возможно, винит короля, – ответил Лоншан вместо королевы. – Вероятно, поэтому отложили освобождение Ричарда и созвали имперский сейм в Вюрцбурге. Но Генрих мало что может сделать. Мать Агнессы способна убедить своего супруга Конрада, а его слово имеет большой вес в сейме. Генриху сложно будет что-либо предпринять вопреки воле Конрада и мнению многих вельмож.

– Думаю, это вопрос решенный, – сказала Алиенора, бросив взгляд на Лоншана. Тот обратился ко мне:

– Ходят слухи, что Филипп Капет и Джон, брат короля, сделали Генриху еще одно предложение.

– И он всерьез его рассматривает? – вскричал я. – Император поклялся в Вормсе своей бессмертной душой, что примет от короля оговоренный выкуп!

– Для людей вроде Генриха клятвы ничего не стоят. Его коварству нет предела.

В голосе Алиеноры звучала холодная ярость.

– Вам известны подробности предполагаемого встречного предложения, госпожа? – спросил я.

На миг королева словно постарела. Но взяла себя в руки и кивнула:

– Если император продержит Ричарда в плену до осени, Филипп и Джон заплатят ему по пятьдесят тысяч марок.

Срок был рассчитан с умом. В таком случае король не сможет начать боевые действия до следующей весны, ведь осенью не воюют. Я с трудом поборол гнев.

– Если Генриху будет так удобнее, – продолжила королева, – они согласны давать ему тысячу фунтов серебра за каждый месяц пребывания Ричарда в плену. Третье предложение – сто пятьдесят тысяч марок.

Тут ярость во мне заклокотала еще сильнее. Я готов был не моргнув глазом зарубить насмерть и Джона, и французского короля.

– И чего же они хотят за такие несусветные деньги, госпожа?

– Чтобы Генрих передал Ричарда Филиппу или поклялся держать его в заточении еще целый год.

– Стоит Филиппу наложить лапы на короля, госпожа, и Ричард никогда не увидит больше света дня! – Я увидел слезы в ее глазах и понял – слишком поздно, – как ей, должно быть, больно: один ее сын пытается навечно упрятать другого во французскую тюрьму. – Простите, госпожа, – поспешно пробормотал я. – Я не хотел расстраивать вас.

– Это не ты причиняешь мне раны, сэр Руфус.

Еще одна грустная улыбка. Затем ее лицо снова стало непроницаемым; Ричард тоже был искусен в этом.

Едва ли стоило удивляться – Алиеноре всю жизнь приходилось сдерживать проявления чувств. Она три с лишним десятилетия была королевой, со всеми вытекающими последствиями, и, кроме того, в течение шестнадцати лет – пленницей у собственного мужа. Она привыкла переносить страдания.

Взгляд мой переместился на двух мужчин.

– Они способны собрать столько?

– Сомнительно, – сказал Лоншан. – Но может, для Генриха это не важно. Мысль о том, что французский король и наследник Ричарда молят его о милости, тешит его самолюбие и кружит ему голову.

Я всегда ненавидел государственных мужей с их делами, теперь эта ненависть стала еще сильнее. Свобода Ричарда висела на ниточке, зависевшей от прихоти Генриха, человека столь капризного и безжалостного, что его впору было сравнивать с самим Сатаной. Внутренний голос побуждал меня, если понадобится, ворваться в императорский дворец с мечом и щитом, но я понимал, что это путь к бесполезной и глупой смерти. Не в первый уже раз я пожалел, что обделен изворотливостью ума.

Я тяжко вздохнул.

– Что же нам делать, госпожа?

– Поедем в Майнц и не успокоимся до тех пор, пока не увидим Ричарда. Он денно и нощно работает над тем, чтобы склонить на свою сторону германскую знать. Если мы будем в силах помочь ему, то поможем. Хорошенько надавим на Генриха с этой стороны, и он не решится нарушить договоренность с Ричардом. – Алиенора кивнула, точно сомнительный успех уже был у нее в кармане, и добавила: – Бог на нашей стороне.

Лоншан и архиепископ Вальтер полностью согласились с ней. Я присоединился к ним, но в душе питал серьезные сомнения.

Пока король не ступит ногой на земли собственного государства, будь то в Нормандии или в Англии, никто не вправе уверенно заявлять, что он свободен.

Глава 21

Майнц, Германия, февраль 1194 г.

К концу января мы перебрались в Майнц, красивый город на Рейне. Мое решение выслать вперед Риса и Бертольфа, чтобы подыскать жилье, оказалось мудрым. Бертольфа я взял под свое крыло. Город трещал по швам от множества знатных и достопочтенных особ, съехавшихся со всей Германии, а также от сторонников Ричарда, которых тоже было немало. Среди последних выделялся Саварик де Боун, епископ Батский. Менее желанным гостем оказался Робер де Нуна, брат епископа Ковентрийского, союзника Джона. Прибыли и заложники, которых предстояло передать: двое младших сыновей Генриха Льва и сын короля Наваррского.

Королева Алиенора, Лоншан и архиепископ Вальтер постоянно держали совет. Саварик, серьезный, с тяжелой челюстью, ежедневно присоединялся к ним.

Короля под сильной охраной отправили в город, куда он прибыл первого февраля, накануне совещания, созванного Генрихом для обсуждения окончательных условий освобождения Ричарда.

Едва узнав о его приезде, Алиенора направилась к сыну. Я тоже пошел, по ее приказу нас сопровождали Лоншан и архиепископ Вальтер. По поведению стражников стало ясно, что посетителей к королю пока не пускают, но Алиенора не была настроена терпеливо сносить отказы. Величественная в своем темно-синем платье, с драгоценными камнями вокруг шеи и запястий, с золотой коронкой на седых волосах, она являла собой истинный образец царственности. Назвавшись, государыня властно отстранила караульных мановением руки, и те молча расступились, как провинившиеся ученики перед учителем. Королева выразительно посмотрела на все еще закрытую дверь, потом устремила ледяной взгляд на ближайшего охранника, жандарма старше меня годами. Тот забормотал извинения, кое-как поклонился и распахнул тяжелую створку.

Алиенора прошла мимо, не сказав ни слова, зато я поблагодарил стража кивком. Когда император узнает, бедолага и его товарищи могут сурово поплатиться.

– Мама!

Возглас Ричарда был слышен, наверное, в самом Париже.

Он подбежал к ней и упал на колено. Она обвила руками гриву его волос и прижала к себе.

– Ах, Ричард, mon coeur![23]

Даже ей не удалось совладать с дрожью в голосе. Всплеск чувств был таким мощным, таким сокровенным, что я почувствовал себя лишним. То же самое, судя по их лицам, ощущали Лоншан и Вальтер. Мы попятились, не желая мешать царственным особам.

Ричард встал и нежно поцеловал мать.

– Какой счастливый день, матушка! Я рассчитывал увидеть тебя только завтра, на совещании.

К Алиеноре вернулись самообладание и ирония.

– Нужно что-нибудь внушительнее пары стражников, чтобы помешать мне увидеться с сыном.

– Я слышал. Клянусь, нет в христианском мире человека, способного отказать тебе, мама. – Он гордо улыбнулся, потом перевел взгляд на нас. – Лоншан, архиепископ Вальтер, Фердия – добро пожаловать.

Усадив мать на оконное сиденье, устланное подушками, он предложил нам устроиться на стульях. Сам Ричард остался стоять перед очагом, посреди большой, хорошо освещенной комнаты. Рад сказать, что крепкое здоровье по-прежнему сопутствовало королю. Деятельный, с горящими глазами, он напоминал того человека, который вел нас в бой в Утремере.

– Виделся с Генрихом в последнее время? – спросила Алиенора у Ричарда. – Что тебе известно о его намерениях?

– Я встречался с ним всего пару дней назад, мама. Он имел наглость обвинить меня в том, что я устроил свадьбу Агнессы. – Король фыркнул. – Я быстро его просветил. Неужели ему изменяет память, раз он забыл, что они с юным Генрихом всегда любили друг друга? Император поначалу ворчал, но затем признал, что эти двое – настоящие голубки.

– Хорошо, – сказала Алиенора. – Раз он признал это перед тобой, то едва ли станет отрицать перед сеймом.

– Генрих будет вилять и изворачиваться, упираясь, но согласится на брак, – заявил Ричард. – Меня куда больше заботит последнее бесстыдное предложение Филиппа и Джонни. Тебе известны подробности, мама?

Она кивнула, помрачнев:

– Ох уж этот мальчишка! Вот уж я ему устрою, когда увижу его!

– Он счастлив, только когда плетет козни и заговоры, – сказал Ричард с ироничной усмешкой.

Этому мальчишке, подумал я, уже двадцать семь, и, более того, он приходится королю братом. Одно дело – грязные происки Филиппа Капета, но я не понимал, почему так ведет себя родная плоть и кровь короля. Воистину материнская любовь слепа, решил я. Алиенора считает, что за предательское поведение Джон заслуживает всего лишь выволочки. Отношение короля к нему тоже сбивало с толку, пусть даже его брат являлся единственным взрослым наследником трона. Впрочем, не в моей власти было судить Джона, как бы мне этого ни хотелось, поэтому я подавил свое разочарование и стал слушать Ричарда.

– Генрих показал мне письма от Филиппа и Джонни, как только получил их, – сообщил король Алиеноре. – Пока я читал, он сидел и ухмылялся. Мерзавец сознавал, какую боль они мне причинят, тем более что условленный день моего освобождения был уже на носу. Иисус милосердный, сто пятьдесят тысяч марок и передача на руки Филиппу! Я был весьма сокрушен и расстроен, мама. Поистине отчаешься когда-нибудь выбраться из плена.

На миг я заметил, что тот же неприкрытый страх промелькнул в глазах Алиеноры.

– Генрих догадался о твоих чувствах?

– Он наверняка подозревал, что творится у меня на душе, но внешне я ничего не выдал.

– И как ты держишься теперь, Ричард? – спросила королева, снова став спокойной и сдержанной.

Он коротко, сердито хохотнул:

– Порой мне кажется, что все пропало, но по большей части, мама, я храню уверенность. Имперские князья не похвалят Генриха за нарушенное слово, а епископы еще резче заклеймят его бесстыдство. Над ним нависнет угроза отлучения. – Лоншан и Вальтер кивнули. Ричард продолжил: – Вот только это его не остановит! Любой человек способен позабыть про свою бессмертную душу, когда в руки плывет такой куш. Полагаю, удержать Генриха в узде и заставить его исполнить соглашение может только страх потери лица.

Дай бог, чтобы он оказался прав. Мысль, что Ричард останется в плену или будет передан в руки Филиппа, было страшно даже допустить.

– Насколько можно судить, император не из тех, кто будет исполнять текущие обязательства, несмотря ни на что, – сказала Алиенора. – Он захочет урвать свой фунт плоти.

– Захочет, это точно. – На этот раз смех короля был горьким. – Одним из условий, по моим догадкам, будет увеличение числа заложников. Лоншан, архиепископ Вальтер, что скажете?

Я был изумлен, поскольку не ожидал такого. Оба клирика принялись клясться, что готовы пойти в плен вместо короля. Подобно большинству остальных, они утратят свободу лишь до уплаты половины выкупа. Честь обязывала – хотя в душе я содрогался при мысли об очередном заточении, – и я сказал:

– Я тоже готов стать заложником, сир.

– Нет, Фердия. Ты понадобишься в другом месте. Это не говорит о том, что вы мне не нужны, – Ричард бросил извиняющийся взгляд в сторону Лоншана и Вальтера, – но у вас нет военных умений сэра Руфуса, а именно они и потребуются. Отбить Нормандию будет непросто.

Я с облегчением выдохнул, но счел нужным возразить:

– Если вы уверены, сир…

– Не притворяйся, что ты не рад, мошенник!

Он двинул меня по плечу, сильно, но со смехом.

Я широко улыбнулся в ответ:

– Даже не знаю, как вы все это вынесли, сир.

– Сказать по правде, я и сам не знаю. Мы не так часто виделись с Гийомом де л’Этаном, как бы мне того хотелось. Случались темные дни и ночи. – Он положил руку на плечо Алиеноры, чтобы успокоить ее. – Знать, что ты и многие другие борются за меня, было большим утешением, мама. Сдаться означало бы обмануть твое доверие.

– Ах, Ричард, сын мой, – проговорила Алиенора. – Пока ты не обретешь свободу, я не буду знать настоящего отдыха.

Он взял ее руку и поцеловал.

– С Божьей помощью, мама, и вопреки Филиппу и Джонни, этот день скоро настанет.

– Я тоже так думаю, – сказала королева. – Но я опасаюсь, что, даже получив новых, высокопоставленных заложников, Генрих может не удовлетвориться этим.

– Еще больше серебра? – спросил Ричард, насупившись. – Пятьдесят тысяч марок, чтобы уравнять другое предложение?

– Мне кажется, императором руководит нечто большее, чем алчность. Судя по всему, он гордец и склонен непомерно себя возвеличивать. – Алиенора впилась в короля испытующим взглядом.

– Гордыня его не знает пределов, это верно. Здесь он не уступает Леопольду.

Значит, она действительно велика, внутренне усмехнувшись, подумал я.

– Тогда не удивляйся, если он потребует стать его вассалом.

В комнате повисла напряженная тишина. Существовал только один, довольно-таки неприятный, способ добиться этого. Я исподволь наблюдал за королевой: вдруг ей известно больше, чем она говорит? Я не удивился бы, узнав, что у нее имеются соглядатаи при императорском дворе.

– Хочешь сказать, что мне придется принести Генриху оммаж за Англию?

Ричард говорил спокойно, но у него на шее забилась жилка: признак сильнейшего гнева.

– Да.

– Так вот чего он потребует?

Королева не ответила. Взгляды их встретились, и она не отвела глаз. Моя догадка оказалась верной.

Ричард тоже понял это.

– Божьи ноги! Я никогда не присягну Генриху! – Он заметался по комнате, как бык в загоне. – Король Англии – не вассал императора!

Лоншан и Вальтер наблюдали, не решаясь говорить, пока король объят таким гневом. Я тоже отмалчивался. Если кто и мог его успокоить, так это Алиенора. Она выжидала до тех пор, пока его шаги стали не такими стремительными.

– Это будет пустое обещание, Ричард, стоящее не дороже пергамента, на котором оно написано.

– Я могу подтвердить это, сир, – впервые за все это время заговорил Вальтер. – Клятву, данную под принуждением, церковь считает недействительной. Не будет никаких законных последствий. Денег, назначенных Генрихом во исполнение оммажа, тоже можно не платить.

– Христос на кресте, но мне придется произнести слова!

– Это верно. Если Генрих ожидает их от тебя, – сказала его мать.

– Я вам говорю, что не стану этого делать!

Последовал поток ругательств, что было весьма необычно для короля и свидетельствовало о сильнейшей ярости.

– Если Генрих определит присягу условием твоего освобождения, решение за тобой, Ричард. Стать его вассалом и обрести свободу либо иметь дело с Филиппом или гнить в одном из императорских замков бог весть сколько.

Он сердито посмотрел на мать, словно получивший взбучку. Несмотря на всю тяжесть нашего положения, мне пришлось прикусить щеку, чтобы не рассмеяться.

– Ты готов рискнуть всем ради гордыни? – спросила Алиенора.

Король посмотрел на нее:

– Не гордыня мной движет, мама, но честь.

Мне показалось, что причиной являлись они обе, но говорить об этом я не стал.

– Нет бесчестья в том, чтобы дать клятву, не имеющую веса по причине обстоятельств, в которых она дана, – сказала Алиенора. – Нет бесчестья в клятве, которая даст тебе свободу, чтобы защитить свое государство от бесчинства Филиппа Капета.

И твоего подлого братца Джона, добавил я про себя.

– Что подумает мой народ?

Король расхаживал взад и вперед, размахивая руками.

– Ему нет дела до того, станешь ты ленником Генриха или нет! – В голосе Алиеноры прорезалось раздражение. – Думаешь, людям, шедшим с тобой на Акру, дравшимся с мамлюками Саладина среди жары и пыли, есть хоть какое-то дело до пустого обещания, данного хорьку вроде Генриха?

Ричард заморгал – как я надеялся, приведенный в чувство резкой отповедью. Он воззрился на меня.

– Руфус?

– Да, сир.

Я не вполне понимал, что ему от меня надо.

– Ты станешь думать обо мне плохо, если я принесу эту присягу?

– Нет, сир, – сказал я. – Я пойму, почему вы это сделали, и сочту ваше решение мудрым.

– А воины? Рис, например?

– Сир, он и все прочие готовы за вами хоть в преисподнюю пойти! Данная Генриху пустая клятва для них ничего не значит. Ничего.

Его глаза впились в мои и испытующе глядели с пять мгновений. Потом король повернулся и снова принялся расхаживать по комнате. Было тревожно, как если бы я оказался в одной клетке с рассерженным львом.

– В любом случае, сир, вашим воинам и подданным вовсе не обязательно об этом знать. Присяга необязательно дается прилюдно, – сказал Лоншан. – Со всех, кто будет на встрече с Генрихом, можно взять слово молчать.

Ричард кивнул, довольный, но ему еще предстояло согласиться с предложением матери, и, на мой взгляд, он пока не был убежден.

Алиенора не сдавалась.

– Твое сокровеннейшее желание – вернуться в Святую землю и закончить начатое, да?

Молчание.

Ах, какая мудрая женщина, сказал я себе. Она заговорила о задушевном стремлении сына лишь под конец. Верный Ричарду до последнего своего вздоха, я последовал бы за ним в Утремер, но был бы рад никогда больше не ступать на эту пыльную, изобилующую мухами, жаркую, как из печи, землю. Для короля все обстояло иначе. Он прервал военные действия, не победив Саладина и не освободив Иерусалим, и это терзало его, как жестокая рана.

Мне вспомнилось, как нужно было Ричарду после окончания переговоров направить Саладину послание, предназначенное спасти лицо. Мир не является окончательным, сообщал король. Он вернется с новым войском, чтобы разрешить спор раз и навсегда. Саладин был, как всегда, вежлив и насмешлив. Он настолько уважает Ричарда за его благородство, великодушие и доблесть, писал эмир, что готов уступить ему, единственному из всех правителей, свои владения. Если, конечно, Ричарду хватит сил забрать их.

Мое внимание вновь обратилось на короля, и на этот раз я прочел его мысли с такой же легкостью, с какой он всегда читал мои. Если через несколько дней он получит свободу, первейшей задачей будет свести на нет угрозу со стороны Джона в Англии, а затем вернуть земли и замки, захваченные Филиппом Капетом. Лишь затем сможет во второй раз отправиться в Святую землю. Даже если неурядицы с французским королем удастся уладить за это лето, что было слишком радужным предвидением, Ричард сможет повести войско в Утремер только следующей весной, а попытаться взять Иерусалим с надеждой на успех – через полтора-два года.

Но это в лучшем случае. Отказавшись признать себя вассалом Генриха, Ричард, скорее всего, обречет себя на дальнейшее заточение, дав Филиппу возможность творить что угодно с остатками Нормандии. Под ударом может оказаться Анжу и даже Аквитания. При таком мрачном раскладе надежда вернуться и сразиться с Саладином выглядела воистину призрачной. Алиенора это знала.

Король тоже знал.

Она переиграла своего сына. Но не хотела объявлять об этом, поэтому молчание затягивалось.

Наконец Ричард тряхнул головой, признав поражение.

– Отлично, мама. Я принесу Генриху его чертову присягу, если он потребует.

От улыбки Алиеноры осветилась вся комната.

– Я рада, – только и сказала она.

Пока Лоншан поздравлял Ричарда, мы с архиепископом Вальтером послали друг другу взгляды, полные облегчения.

На следующий день события стали развиваться так, как мы надеялись. В зале, полном князей и епископов, в присутствии Алиеноры, Ричарда и его сторонников, Генрих начал с резких возражений против брака Агнессы, напирая на то, что он свершился без его согласия. Но когда Конрад, отец невесты, выступил в защиту этого союза и стал разливаться соловьем, рассказывая, как любят друг друга эти двое, давно обещанные друг другу, слушатели разразились громкими криками одобрения. Затем Конрад завел речь про Филиппа Капета, «изгонителя жен», и про его грязные замыслы относительно Агнессы. Собравшиеся гневно зашикали. Конрад закончил пламенной просьбой к государю дать свое благословение. Все это, разумеется, было напоказ – император уже дал согласие на брак.

Прежде чем милостиво согласиться, Генрих сделал вид, что раздумывает. Далее он поведал о предложении Филиппа и Джона: те обещали среди прочего головокружительную сумму серебром за дальнейшее заточение Ричарда или передачу его французскому королю. Каждая подробность вызывала крики протеста. Знаменательно, что к ним присоединились епископы Майнца и Кельна.

Генрих склонил голову и слушал, словно обычный человек, а не кровожадный хищник, каким на самом деле являлся. Не я один подметил, как часто взгляд его падает на дюжину окованных железом сундуков, выставленных близ помоста. В них хранилось потрясающее богатство – сто тысяч марок серебром, или две трети выкупа за Ричарда. Когда император отвел от них глаза, то сделал вид, что внимает доводам епископов, а затем объявил, что даже не думал расторгать соглашение с английским королем, его другом. Раз он дал слово, не поморщившись солгал Генрих, оно нерушимо. Удовлетворенные епископы замолчали.

Он освободит Ричарда, продолжил император, и это доставит ему радость. Будет только одно маленькое условие.

Ага, вот оно, подумал я. У Алиеноры действительно имеется осведомитель при императорском дворе.

Подготовленный к этому матерью, Ричард не разъярился, услышав возмутительное требование: принести Генриху оммаж за собственное королевство. Вместо этого он сразу согласился. Императору не удалось скрыть разочарования.

Меня не удивило, что немец приготовил напоследок еще один ядовитый укус. Помимо признания себя вассалом, продолжил Генрих, Ричард должен пообещать, что будет ежегодно платить пять тысяч фунтов стерлингов. Король, не поведя бровью, в очередной раз безропотно согласился. Конец испытания так близок, подумалось мне, что возражения только во вред. В эту минуту Ричард согласился бы дать в два или три раза больше. Генрих в свое время не сообразил этого и теперь, судя по кисло поджатым губам, понял свою ошибку.

Вскоре состоялась церемония; свидетелями выступали епископы. Ричард преклонил колено, вложил свои руки в руки Генриха и произнес клятвы. Он дал императору кожаную шапку, символ вассалитета, и получил ее обратно. С лица Генриха не сходило самодовольство. То был миг его торжества, которым он, без сомнения, собирался наслаждаться целый день. Ричард же являл собой олицетворение спокойствия и покорности.

Он не поддался, даже когда император предпринял последнюю попытку вывести его из себя. Прежде чем отпустить Ричарда на свободу, заявил Генрих, следует пересчитать выкуп. Намек на то, что король может попытаться обвесить его, был крайне возмутительным. Я вскинулся, услышав такие слова. Но Ричард улыбнулся, словно и не ждал иного.

– Так, значит, утром третьего дня? – спросил он. – Большего срока назначать невозможно, разве что твои писцы слабы в подсчетах.

Ричард снова улыбнулся, и на этот раз то была улыбка льва, хищная и безжалостная.

– Да, времени достаточно.

Вид Генриха был кислым, как у человека, съевшего лимон.

Ричард перехватил мой взгляд и подмигнул. Я широко улыбнулся в ответ.

Еще полтора дня не составят разницы.

Четвертого февраля, как только колокола прозвонили час третий, Ричард появился во внутреннем дворе императорского дворца. Двое стражников, обязанности которых закончились, смотрели с порога, как бывший узник идет к ожидающей его матери. Прозрачный свет солнца озарял эту картину, точно сам Господь благословлял воссоединение.

Обнявшись, Ричард и Алиенора не произнесли ни слова, но сила их чувств была очевидна всем. При одном лишь взгляде на них к горлу подкатывал ком. Даже Бертольф, дотоле не видевший матери короля, явно был растроган.

Наконец Алиенора отстранилась, чтобы посмотреть сыну в лицо.

– Ты свободен, mon coeur, – сказала она. – Свободен!

– По большей части благодаря тебе, мама. Я никогда не забуду. – Он взял ее за руки и нежно расцеловал их. – Воистину, ты королева моего сердца.

Алиенора улыбнулась, но я порадовался, что Беренгария не слышит этих слов. Ричард тепло относился к жене, но в Утремере он не так часто искал ее общества, как ожидают от молодого супруга. Впоследствии, в Греческом море и по дороге в Вену, король почти не упоминал о ней. Разумеется, монарху не с руки обсуждать со спутниками свою жену, но все же те из нас, кто состоял в супружестве, то и дело сокрушались о том, как давно не видели своих женщин. Мне оставалось лишь гадать, все ли ладно в его браке. В разговорах Ричард не выражал ни печали, ни сожаления, тогда как мое сердце постоянно сжималось при мысли о Джоанне. Насколько мне известно, за время плена он ни разу не написал жене, матери же слал письмо за письмом.

Как бы ни относился король к супруге, подытожил я, ему важно получить от нее наследника, иначе он будет вынужден до конца своих дней полагаться на Джона.

– Один год, шесть недель и три дня, мама. Вот сколько я пробыл в плену у Леопольда и Генриха. – Взгляд Ричарда переместился с матери на меня, затем на сияющего Риса, который стоял рядом со мной. – Больше этого не повторится.

Глава 22

Барфлер, Нормандия, май 1194 г.

Спустив паруса, двигаясь за счет набранного хода, наш корабль подходил к причалу, чтобы встать на отдых. Над головой кружили чайки. Встречающие, несколько сот человек, разразились приветственными криками. Толпа была плотной – яблоку негде упасть. Ричард махал рукой, его мать Алиенора тоже. Я с облегчением выдохнул. Никудышный моряк, я всегда радовался окончанию плавания. Стоя неподалеку от меня на палубе, Рис объяснял Бертольфу, что будет дальше.

Переправа через Узкое море заняла в общей сложности десять дней. Второго мая шторм загнал нас обратно в Портсмут и удерживал там более седмицы. Однако сегодня, двенадцатого мая, мы добрались до места, и солнце светило ярко и сильно, говоря о том, как рад Господь зреть возвращение короля в Нормандию.

Горожане и солдаты гарнизона, с конца апреля дожидавшиеся прибытия короля, возликовали, когда он спрыгнул на пристань. Люди пели и плясали. Я уловил слова припева:

Господь возвратился к нам в силе своей,

Французу пора удирать поживей.

Сложно было не улыбнуться, слушая это. Ричард хлопнул меня по плечу:

– Рад вернуться, Руфус?

– Да, сир. Наконец-то мы поквитаемся с Филиппом.

А при удаче найдем Фиц-Алдельма, добавил я про себя. Быть может, я увижусь и с Джоанной, хотя какой от этого толк, непонятно, ведь нам не суждено быть вместе, а тем более пожениться.

– Ты засиделся без дела не меньше меня, – сказал король с улыбкой.

Я кивнул, довольный тем, что месяц, полный встреч, совещаний, церемоний и возни с пергаментами, остался позади.

– Приехать сюда раньше, Ричард, означало оставить дела в беспорядке, – укорила его Алиенора.

– Знаю, мама, – безропотно согласился он.

Все началось с государственного совета в Ноттингеме, несколько дней спустя после падения замка. Осада оказалась короткой благодаря предпринятому королем решительному приступу и осознанию солдатами гарнизона той истины, что король не умер, – этот предательский слух распространил Джон. Вполне себе живой, государь устроил совещание с Уильямом Лоншаном, Гуго де Пюизе, архиепископом Губертом Вальтером и сводным братом Жоффруа. Присутствовали некоторые другие епископы, а также Дэвид, брат короля Вильгельма Шотландского. Четыре дня великие умы обсуждали состояние казны королевства и прочие материи. Зная, как высоко ценят свое положение важные особы, Ричард не упустил случая выставить на продажу самые почетные должности, церковные и светские, некоторые – во второй раз. Лоншану и сводному брату короля Жоффруа в числе прочих пришлось выкладывать кругленькую сумму за право сохранить давно занимаемое место.

Среди прочего обсуждался вопрос о взятии в казну английских владений Джона. Алиенора убедила всех, что это лишь толкнет принца в распахнутые объятия Филиппа Капета. Поэтому совет постановил, что Джон десятого мая обязан прибыть ко двору Ричарда, или ему грозит изгнание.

Заседание утомило меня до слез. Короля, видимо, тоже – он вспомнил:

– Пока я барахтался под грудой государственных дел, ты, Руфус, мог сколько душе угодно охотиться в Шервудском лесу.

Сам король дважды навещал этот лес и был очарован им.

– Охота действительно была хороша, сир.

Я не сказал, что не раз представлял, будто целюсь из лука в Фиц-Алдельма, а не в оленя.

– Я бы мог провести там целый месяц после совета, – признался Ричард.

На самом деле он пробыл там всего несколько дней с королем Вильгельмом Шотландским, возобновляя старую дружбу. Затем ему пришлось отправляться в Винчестер, на церемонию ношения короны в приорате Святого Свитуна – важный обряд, подтверждающий власть короля над Англией.

После этого стихии точно сговорились, мешая нам попасть во Францию. Имелись и другие причины для беспокойства: из Нормандии приходили тревожные вести. Филипп Капет, очевидно, готовился нарушить Мантское перемирие – его силы стягивались к Руану, сосредоточиваясь к востоку от Сены. Ричард весь извелся и второго мая приказал отряду в сто кораблей выйти в море, вопреки совету капитанов. Итогом стала десятидневная задержка. Погода улучшилась, когда нельзя было терять ни единой минуты. Верней, замок в глубине Нормандии, сохранивший верность королю, оказался под ударом французов. Джон тоже не явился ко двору государя; насколько мы знали, он оставался в Нормандии.

Мне было любопытно, надолго ли ему хватит выдержки, если король будет рядом. Судя по прошлому опыту, вскоре он начнет торить тропу к порогу Ричарда, решил я.

– Ну вот мы и прибыли, слава богу, – провозгласил король. – Будем благодарны за это.

– И пусть Филипп из штанов выпрыгнет, когда услышит.

В глазах Алиеноры горел злой, неженский огонь.

Про себя я пожелал того же и Джону, этому выродку.

Не подозревая о моих мыслях, Ричард рассмеялся. Хохот шел из самой глубины его чрева, свидетельствуя об истинном счастье.

В этом мы с ним схожи, мелькнула у меня мысль: предпочитаем войну или перспективу оной обычной жизни.

Я сгорал от желания поскорее увидеть Верней и сразиться с Филиппом Капетом и его войском, но у короля имелись срочные дела. Несколько часов спустя после нашей высадки и перехода в соседний город Кан прибыл гонец от Жана д’Алансона, архидиакона Лизье, бывшего вице-канцлера Англии. Жан два года назад привез королю в Утремер новости и послания. То был преданный союзник.

Содержание письма было важным, но не удивило нас. Блудный брат Ричарда Джон обратился к достопочтенному архидиакону за помощью, желая вернуться в родное стадо. Если король приедет в Лизье, туда прибудет и Джон, чтобы отдаться на милость Ричарда. Алиенора расцвела, услышав такие известия, и мне подумалось, что тут не обошлось без ее участия. Мастерица сочинять письма, будь то к папе римскому, государственным чиновникам или сыновьям, она, кроме того, умело вела государственные дела. Цель ее со времени возвращения Ричарда была вполне очевидной: достичь примирения внутри семьи и обезопасить трон. Я догадывался, что письмо архидиакона Жана было отправлено по ее приказу.

Узнав эти новости, король хмыкнул. Он не сомневался, сказал Ричард, что Джон покинет Филиппа, как только узнает о прибытии брата в Нормандию. Судя по всему, принц некоторое время уже готовился к этому.

Итак, после того как Ричард отправил в Верней письмо к начальнику гарнизона, побуждая его стойко держаться, мы направились из Кана в Лизье.

– Что, если Фиц-Алдельм снюхался с Джоном? – сказал Рис и еще больше понизил голос. Был ранний вечер, мы вдвоем сидели в углу кухни в доме Жана д’Алансона, куда приехали накануне. – Они друг другу подходят, верно?

– Два хорька пара, – согласился я. – Даже представить страшно. Но такое, слава богу, едва ли возможно. Король, как ни печально, простит своего брата, но Фиц-Алдельму после всего содеянного им рассчитывать не на что.

– Предательство – это предательство, и того, кто свершил его, ждет расплата, – мрачно заметил Рис.

– Не спорю, вот только кровь – не водица, особенно если учесть, что следующий возможный наследник Ричарда – мальчик семи лет. – Я имел в виду Артура Бретонского, сына Джефри, покойного брата короля. – Не забывай и о том, что материнская любовь не знает границ. Королева Алиенора твердо решила, что Джон должен быть подле Ричарда, а ее влияния нельзя недооценивать.

– Это могущественная женщина, – заметила Катарина, слушавшая нас.

– И в большинстве случаев она добивается того, чего хочет, – сказал я, поздравляя себя с тем, что сумел сохранить милость государыни. Это была еще одна причина, чтобы не выражать своей неприязни к Джону на людях.

– Такое положение дел привычно для меня, – сказал Рис, ухитрившись подмигнуть и одновременно увернуться от возмущенного тычка Катарины.

– Будет заливать! – возмутилась она. – Ты у меня совета не спрашиваешь, прежде чем приволочиться за кем-нибудь или, хуже того, броситься в драку.

– Ну что сказать. Такова жизнь подневольного человека. – Рис красноречиво пожал плечами, глядя на меня. – Я следую за моим господином и исполняю его приказы.

Катарина вперила в меня полный укоризны взгляд.

– Я человек короля, – вывернулся я. – Что он велит, то и делаю.

Временно побежденная женщина замахнулась на нас деревянной ложкой, потом поспешила назад, к булькавшему на огне котлу.

– Чудом спаслись, – сказал я, и это было шуткой только наполовину.

Рис кивнул.

– Спать мне на полу сегодня, – сказал он.

– Ну, тебе хотя бы есть с кем разделить постель, по большей части, – возразил я, подумав про Джоанну.

Высадка в Нормандии оживила во мне надежду на встречу с ней. Осенью военные действия закончатся, и король наверняка пошлет за Беренгарией, а вместе с ней приедет и его сестра, моя возлюбленная.

– Я думал, что все уже кончено.

Рис никогда не стеснялся выражать свое мнение, даже самое нелицеприятное.

– Кончено, – отрезал я, жалея, что Джоанна – не Агнесса фон Гогенштауфен, а я не Генрих Брауншвейгский, которые женились по любви и получили разрешение на брак.

Рис с сочувствием посмотрел на меня. Метнувшись к соседнему прилавку, на котором лежали свежеиспеченные пироги, он ухватил парочку, не замеченный Катариной, и, вернувшись, вручил один мне.

– Судя по запаху, курица с изюмом, – сказал он.

Еда не могла заменить Джоанну, но мой живот, подстегиваемый восхитительным ароматом, напомнил о том, что я не ел с раннего утра. Пробормотав «спасибо», я отхватил кусок.

Я наполовину расправился с угощением, когда со двора влетела девчушка в драной тунике – таких беспризорных можно встретить в любом городе в любой стране.

– Он здесь! Он здесь!

Когда она пробегала мимо, я ухватил ее за подол:

– Кто здесь?

Она задергалась, пытаясь вырваться, потом посмотрела и поняла, что я – один из спутников короля.

– Джон, сэр. Брат короля Ричарда. Только что въехал в ворота. Майордом послал за архидиаконом.

– Хорошая девочка, – сказал я, отпустив ее и протянув недоеденный пирог.

Я удостоился благодарного взгляда, и она побежала по кухне, распространяя новость. Я отметил, что Катарина проводила ее материнским взглядом.

– Идем? – спросил я у Риса.

– Я такого не пропущу.

Мы прошли по коридору, выходившему на улицу близ конюшни. Вместо того чтобы выйти на улицу – глядеть на Джона я не собирался, Фиц-Алдельм вряд ли явился вместе с ним, – я задержался в коридоре.

Снаружи царили шум и суматоха. Отряд, что прибыл в сгущавшихся сумерках, состоял примерно из дюжины человек, если судить по числу лошадей. Я пробежал взглядом по ним: жандармы и рыцари, пара оруженосцев, удрученный писец. Я немного огорчился, но не сильно удивился, не заметив среди них Фиц-Алдельма. В полутора десятках шагов от меня стоял архидиакон Жан, и я присмотрелся к нему повнимательнее. Клирик вел оживленную беседу с худощавым мужчиной с темно-рыжими волосами – очевидно, Джоном, братом короля. Мужчина повернулся, и я увидел его лицо сбоку.

– Вот он, змей, – шепнул я Рису.

Мы не могли выйти во двор – Джон заметил бы нас, – но вмешался Господь. Архидиакон двинулся к нам, уважительным движением руки пригласив Джона следовать за собой. Я отступил в темноту, оставив дверь приоткрытой на ширину ладони. Шаги приближались, и я затаил дыхание, опасаясь, что какая-то необъяснимая причина может завести их в ведущий на кухню коридор.

Они остановились у порога.

– Вы хорошо себя чувствуете, сир? – озабоченно осведомился архидиакон. – Должно быть, устали с дороги.

Джон приехал из Эвре, города, полученного им в феврале из рук Филиппа Капета.

– Со мной все хорошо. – Судя по голосу, это было далеко не так. Он был сам не свой, чего-то опасаясь. – В каком настроении мой брат король?

– Вам не о чем беспокоиться, сир…

– Отвечай на чертов вопрос!

В его голосе слышалось отчаяние. Испуг.

Я переглянулся с Рисом, который осклабился, потешаясь над страхами Джона.

– Король прям и милосерден, сир. Он будет к вам добрее, чем вы к нему. – В ответе архидиакона слышался явный укор. Джон промолчал. – Он ждет, сир. Позвольте проводить вас к нему.

– Да. – Громкий, неестественный вздох. – Быстрее начнем, быстрее закончим.

Я беззвучно прошептал Рису: «В королевские покои». Как только архидиакон и Джон вошли в дом через главную дверь, мы юркнули обратно в кухню. Катарина метнула на нас взгляд, предназначенный прежде всего Рису – «не миновать тебе беды», – но мы не остановились.

Я подгадал все в точности. Дверь в комнату Ричарда закрывалась, а архидиакон ждал снаружи, стоя рядом с двумя часовыми. Щелк. Дверь закрылась.

– Смотрите, кто пришел! – послышался громкий голос Ричарда. – Мой пропащий братец!

– Джон.

Голос Алиеноры был намеренно невыразительным.

Не удивленный присутствием их матери, я подошел к архидиакону.

– Есть там еще кто-нибудь?

Он мотнул головой.

Мы притихли и без стеснения продолжили подслушивать.

– Ты пришел, – произнесла Алиенора холодно, как прежде. – Это уже кое-что.

Ответ Джона я не разобрал. Он заговорил снова, и я опять ничего не расслышал. Но голос его явно звучал виновато. Так маленький мальчик просит простить его за плохое поведение.

Прошла минута.

– Поднимись, – сказал Ричард. – Встань, Джонни.

Бросился к ногам короля, с отвращением подумал я. Никакой совести: то стелется под Филиппа Капета, с радостью сдавая ему замки и земли, то пресмыкается перед государем, извиняясь и прося милости. Пинка бы ему хорошего, а не прощения.

– Мне жаль, сир.

Казалось, Джон заплакал.

Его лицемерие просто поражало. Ты готов был оставить своего брата гнить в темнице у Генриха, подумал я. Бросить его умирать в плену. Я поймал на себе взгляд архидиакона и осознал, что схватился за кинжал. Радуясь, что часовые не заметили, я успокаивающе улыбнулся и сделал вид, будто от скуки барабаню пальцами по пряжке пояса. Клирик отвел взгляд, и я выдохнул.

Джон все еще извинялся:

– Я поступал неправильно, сир. Непростительно.

– Над тобой можно смилостивиться лишь по одной причине: ты – член семьи, и мама вступилась за тебя. – Ричард хохотнул – недобро, с едва скрытым презрением. – Не бойся, Джонни. Ты совсем дитя.

Дитя, которому уже двадцать семь, подумал я. И все-таки король прав. Джон вел себя как маленький. Неудовлетворенный своими обширными владениями и ежегодным доходом, чувствовавший себя обойденным, хоть и был наследником, он копил обиду до тех пор, пока не представилась удобная возможность. Джон воспользовался заточением Ричарда, чтобы протянуть руку к сияющей награде, самому престолу, который все равно достался бы ему, если бы король умер бездетным. Поняв, что ничего не выйдет, он приполз, желая вернуть все полученное прежде от Ричарда, как будто не было предательства и коварства.

Умом я понимал доводы Алиеноры, убеждавшей простить Джона, но, Богом клянусь, принять их сердцем было сложнее. Я радовался, что не нахожусь на месте Ричарда, неуверенный, что смог бы поступить так, как предстояло поступить ему.

– Ты попал в дурное общество, Джонни, – продолжал Ричард. – Именно на того, кто сбил тебя с пути истинного, обратится мой гнев.

Ему не было нужды произносить имя Филиппа Капета.

– Я благодарен, мой господин, – заявил Джон, по виду искренне.

Ричард хлопнул в ладоши:

– Путь из Эвре долог. Ты, должно быть, проголодался.

Он говорил как хозяин, встречающий дорогого гостя. Трудного разговора словно не было.

– Умираю с голода, брат.

В голосе принца чувствовалось облегчение.

– Идем, я угощу тебе отменной лососиной, которую горожане Лизье преподнесли мне в дар.

Голос Ричарда зазвучал ближе, и я догадался, что стол с рыбой расположен неподалеку от двери.

Король заговорил снова, но уже тише, чтобы Алиенора не могла слышать. Я же, находясь буквально в паре шагов, улавливал каждое слово.

– Я обнял и поцеловал тебя ради мамы, Джонни. Не воображай, будто между нами мир и лад. – Ричард говорил холодно, сдержанно. – Тебе потребуются годы, чтобы вернуть мое доверие, если это вообще удастся. Твои титулы и земли тоже вернутся не сразу. Что до замков, которые ты по доброй воле передал этому псу Капету, забудь о них. Я найду более надежных кастелянов.

– Я понял, брат, – сказал Джон.

– Хорошо. – Одно слово, произнесенное решительно и чреватое угрозой. Затем король воскликнул весело и радостно: – Мама, попробуй лососину! Она превосходна.

Когда Алиенора присоединилась к сыновьям, я сумел разобраться в своих чувствах. Джон прощен, о его коварство помнят, но эти воспоминания загнаны в дальний угол. С этой минуты вассалы вроде меня обязаны обращаться с ним так же почтительно, как до его предательства.

На мое плечо легла рука – архидиакон увлекал меня прочь. Я пошел с ним, довольный тем, что оказался подальше от королевской семьи и сложных отношений внутри нее.

– Ты не одобряешь решения короля. – Заметив мое изумление, архидиакон улыбнулся. – Ты как открытая книга, сэр Руфус.

– Я всегда был таким, – с горечью промолвил я, гадая, способен ли Джон разгадать меня с такой же легкостью.

Глава 23

С Джоном я повстречался мельком на следующий день в большой приемной зале дома, но он ничем не показал, что узнал меня. Слава богу, в комнате присутствовали другие люди, принц был явно не настроен приветливо беседовать с теми, кто знал, хотя бы даже из вторых рук, содержание его разговора с Ричардом, состоявшегося накануне. Вдобавок ему хотелось поскорее уехать.

О расставании с ним сожалела, похоже, одна Алиенора.

– Тебе правда нужно уезжать? Добрые бюргеры из Эвре не обойдутся без тебя еще денечек?

– Не могу медлить, мама. – Джон взял ее руку и поцеловал. – Скоро снова увидимся.

Ричард попрощался с ним грубовато.

– Не устраивайся слишком уютно в Эвре, Джонни. В недалеком будущем я могу вызвать тебя, чтобы ты помог мне вернуть Нормандию.

Да уж, много от него будет толку, подумал я. Как полководец, Джонни действовал просто удручающе, начиная с его попытки установить порядок в Ирландии лет десять тому назад. Все, к чему он прилагал руку, будь то осада или стычка, норовило обернуться полным провалом. Замечание короля было сделано лишь для вида. Но оно сработало. Я видел, как Алиенора одобрительно посмотрела на Ричарда, и тот улыбнулся в ответ.

С отъездом Джона король немедленно стал готовить поход на Верней, чтобы снять с него осаду.

– Довольно промедлений. Защитников наверняка сильно теснят, – сказал он и добавил: – Если они еще держатся.

Самые свежие известия мы получили благодаря гонцу, который пару дней назад прибыл к архидиакону. Уверенные, что Ричард вскоре высадится в Барфлере, и не догадываясь о шторме, задержавшем нас в Англии на десять дней, защитники Вернея встретили Филиппа Капета и его войско градом насмешек.

– Неразумно было открывать ворота и приглашать французского короля войти, сир, – сказал я, припомнив, что именно так граф Роберт поступил в Руане. Тогда нам сошло с рук нанесенное Филиппу оскорбление, но дело могло кончиться совсем иначе.

– Это верно, но, Божьи ноги, дорого бы я дал, чтобы посмотреть на рожу Филиппа, – сказал с усмешкой Ричард. – Осажденные сказали, что стоит ему только вступить в крепость, и его ждет самый горячий прием.

– Филиппа это наверняка взбесило, сир, тем более когда ворота перед ним захлопнулись.

На закрывшейся створке был портрет французского монарха, изображенного весьма нелестным образом.

– Это тоже было весело. – Король сделался озабоченным. – Будем надеяться, что за время, минувшее с той поры, им удавалось отражать приступы французов.

– Воистину так, сир.

Я не стал говорить, что, если бы Джону велели приехать к нам под Верней, это сберегло бы несколько дней.

Мы выступили час спустя. Алиенора с нами не поехала – до поры ее обязанности окончились, сказала она королю. Ее путь лежал в Фонтевро – женский монастырь, который она очень любила.

– Нет, я не собираюсь постригаться в монахини, – с улыбкой ответила королева на вопрос Ричарда. – Для меня пришло время поразмыслить, побыть с Господом. Если понадоблюсь, шли гонцов в обитель.

После выезда из Лизье настроение короля улучшалось с каждой милей. Я знал его достаточно хорошо и понимал, что дело не в брате и тем более не в матери, а в предвкушении битвы. То же самое происходило со мной и с Рисом, хотя последний явно получил очередную головомойку от Катарины: женщине предстояло следовать за нами с полудюжиной фургонов, которые медленно ползли из Барфлера.

Делая быстрые и продолжительные переходы, мы шли к Тюбефу, городу к западу от Вернея, на реке Итон. Там нам предстояло объединиться с основными силами – жандармами, лучниками и рыцарями, приплывшими с нами из Англии.

Я не мог дождаться этого мига.

Если есть человек, заслуживающий наказания, размышлял я, то это Филипп Капет. Было понятно, что движет всеми остальными, причинившими зло королю. Леопольд захватил Ричарда в плен из-за уязвленной гордости. Злокозненный Генрих хотел в первую очередь денег, а также стремился подготовить почву для захвата Сицилии.

Филипп же действовал только из злобы.

Не стоит забывать о Джоне, нашептывал дьяволенок у меня в голове, но до него теперь было не дотянуться: руки коротки. Впрочем, вновь обретенное им расположение короля, возможно, имело свои полезные стороны. Мне вспомнилась услышанная в Утремере пословица: «Держи врага близко, проще будет предвидеть следующий его шаг».

В Тюбеф мы въехали двадцать первого мая, почти загнав коней; более половины нашего отряда числилось в отстающих. Клянусь, если бы Ричард застал французов под городом, то немедленно повел бы нас в атаку – так он рвался в бой. Вместо этого он удовольствовался тем, что созвал капитанов, желая обсудить дальнейшее ведение войны. Слово «удовольствовался» подходит плохо: король метался по шатру, раздосадованный тем, что подтянулись еще не все войска, оставленные нами в Барфлере. Задержка обещала быть недолгой, два или три дня, но Ричарду хватало и этого.

– Филиппу теперь доложат о нашем приближении, – заявил он. – Мерзавец предпримет решающий приступ на Верней. Нужно действовать быстро. У меня нет желания подойти к стенам замка и обнаружить, что Капет внутри!

В отгороженную часть королевского шатра, где шло совещание, заглянул Рис. Я ожидал, что он тихонько подойдет ко мне и передаст какие-то вести, но вместо этого валлиец прокашлялся, привлекая к себе внимание людей, большинство которых были значительно выше него по положению. Знавшие Риса, вроде Андре де Шовиньи, недавно приехавшего из Пуатье, отнеслись к этому спокойно, но Уильям Маршал нахмурился.

Граф Роберт Лестерский, которого прервал Рис, строго посмотрел на него. Но тот и бровью не повел и громко обратился к королю:

– Вы позволите, сир?

Ричард посмотрел на графа Роберта, потом на меня – я пожал плечами, – а затем, с явным любопытством, на Риса:

– Говори.

Рис опустился на колено в знак почтения к королю.

– В лагерь прискакал рыцарь, сир, – сказал валлиец. – Тяжелораненый, из Вернея.

На лицах проступило изумление, послышались тревожные восклицания.

– Ты пригласил Ральфа Безаса? – спросил Ричард. Речь шла о личном лекаре короля, который был с нами в Утремере.

– Пригласил, сир, но рыцарь отказывается от лечения, пока не поговорит с вами. Он здесь.

– Что? Веди его сюда!

– Да, сир.

Рис наполовину обернулся и махнул рукой. Вошел человек в забрызганном грязью и покрытом пятнами крови сюрко. С обеих сторон его поддерживали жандармы. Рыцарь был молодым, лет двадцати пяти, но из-за перенесенных страданий казался намного старше. Боль оставила глубокие морщины на его бледном лице.

– Сир, простите, – пробормотал он. – Если я преклоню колено, то уже не смогу встать.

Ричард метнулся вперед.

– Стул, живо!

Я взял один стул из кучи, сложенной у боковой стенки шатра, и подоспел к раненому как раз тогда, когда Ричард, принявший рыцаря из рук жандармов, усадил его на сиденье – бережно, словно мать свое дитя.

– Вот. Сидеть можешь? – спросил король голосом, исполненным заботы.

– Могу, сир.

Рыцарь попытался улыбнуться, но затем скривился от боли.

– Куда ты ранен?

– Сюда, сир. – Он показал рукой на правый бок, где сюрко был сильнее всего продырявлен и покрыт кровью. – Когда я прорывался через кольцо осады, один французик ткнул меня копьем. Удар, слава богу, получился скользящим, но меня все-таки достал.

– Лекарь должен тебя осмотреть, и немедленно, – сказал король и обернулся. Ральф Безас стоял прямо за ним.

– Позвольте мне передать послание, сир, – взмолился рыцарь. – Прошу.

Ричард кивнул.

– Мы все еще держимся, сир, но город окружен, а французские катапульты разрушили изрядный участок стены. Вскоре они пробьют достаточно большую брешь, чтобы устроить приступ.

Рыцарь с благодарностью отпил из поднесенного Ричардом к его губам кубка и тихим, но твердым голосом поведал нам о силах французов и их расположении под Вернеем. Покончив с этим, он закрыл глаза.

Ричард подтолкнул вперед Ральфа Безаса и, после того как рыцаря уложили на пол, сам помог стянуть с него тяжелый хауберк. Ральф разрезал на молодом человеке одежду, обнажив раскрытую рану дюйма полтора в диаметре. Бегло осмотрев ее, лекарь, к радости присутствующих, объявил, что она не угрожает жизни. Копье рассекло мускулы выше бедра, но в живот не проникло.

С дозволения короля рыцаря, наполовину лишившегося сознания, понесли в палатку, отведенную для больных. Ральф Безас шел следом.

– Мы прибыли как раз вовремя, – сказал король. – Иисус милосердный, если бы все наши войска были здесь сейчас! – Он посмотрел на графа Роберта. – Напомни, сколько сил у нас здесь?

– Примерно пятьдесят рыцарей, сир. Сто двадцать жандармов и столько же лучников и арбалетчиков.

– Из Барфлера подтянется примерно вдесятеро больше солдат, так?

– Да, сир.

– Мне хватит половины того, что есть. Бери вторую половину, Роберт, и прорывайся через оцепление французов. Войди в город. Твои воины укрепят гарнизон в достаточной мере, чтобы сдерживать войско Филиппа еще несколько дней.

– Почту за честь, сир, – промолвил Роберт, чье лицо горело рвением.

Заметив, что и я жажду ринуться в бой, король хмыкнул:

– Ты нетерпелив, как и я, Руфус. Не переживай, нам не придется долго ждать.

– Каковы ваши намерения, сир?

– Выслать еще один отряд, чтобы донимать французишек с востока. Он перережет им пути снабжения. При удаче эти воины также перекроют Филиппу путь к отступлению. Как только отряд достигнет назначенного места, я поведу колонну прямиком на Верней и предприму лобовую атаку.

Ричард усмехнулся, точно осада была уже снята, а противник бежал, понеся тяжелые потери.

Его воодушевление оказалось совсем небеспочвенным. На следующую ночь граф Роберт проскользнул под покровом темноты через французские порядки и пополнил гарнизон Вернея, не потеряв ни единого человека. Ричард, как и собирался, послал отряд на восток и в последующие пару дней успешно перере́зал большинство путей, что вели к французским землям. Основные силы подтянулись на следующий день. К этому времени первая и единственная попытка Филиппа взять город приступом провалилась.

Двадцать восьмого мая, когда король готовился выступить под Верней, пришли хорошие новости. Филипп Капет разделил свои войска пополам и отправил одну половину к Эвре, а другую оставил продолжать осаду. Глупое решение, но вполне ожидаемое для Ричарда, который хорошо знал своего французского противника. Филипп был рожден для злоумышлений и каверз, но не для управления войсками. Вполне вероятно, предположил я, что Филипп испугался, узнав о приближении Ричарда.

Король радостно заулыбался и признал, что эта мысль приходила ему в голову. Вряд ли стоит ожидать, продолжил он, что уменьшившиеся силы Филиппа отразят совместную атаку войск Ричарда и гарнизона города. Граф Роберт будет начеку и предпримет вылазку, как только мы нападем на врага.

Расчет оказался точным. Оставшиеся у крепости французы бежали через день после ухода короля, бросив стенобитные орудия. Мы гнали их много миль, убивая всех, кто оказывал сопротивление, захватывая пленников и фургоны, груженные добром и снаряжением. Устав от погони, король тридцатого мая, во второй половине дня, привел нас обратно под Верней. Во главе с торжествующим Ричардом мы въехали через главные ворота, солдаты гарнизона выкрикивали со стен его имя. Возбужденные, ликующие горожане высыпали на улицы – посмотреть на своего короля, избавившего их от ненавистных французов.

Ричард пребывал в приподнятом настроении, с удовольствием внимая восхвалениям. Он также решил отдать дань храбрости и стойкости защитников. Приказав им построиться, он прохаживался вдоль рядов широко улыбающихся солдат, до небес превознося их и награждая каждого поцелуем в щеку. Имена и звания были тщательно записаны, чтобы всем достались выдачи из королевской казны.

Король, может, и не признался бы в этом, но я чувствовал, что его поступки продиктованы чувством вины. Если бы мы не задержались в Англии из-за непогоды, если бы не поехали сначала в Лизье на встречу с хитромудрым братцем короля, осада могла бы кончиться на полмесяца раньше, и многие в Вернее остались бы живы.

Всего несколько часов наслаждались мы победой. После этого выяснилась истинная причина внезапного отступления Филиппа. Прибыл еще один утомленный гонец, и привезенные им новости потрясли всех нас.

Выехав из Лизье, Джон направился в Эвре. Вернувшись в город, где не подозревали о его очередном переходе с одной стороны на другую, он приказал перебить французский гарнизон. Застигнутых врасплох начальников зарезали прямо за столом.

Такая жестокость вызвала у Ричарда буйный гнев.

– Этот щенок решил таким образом доказать свою преданность? – бушевал он.

У нас с графом Робертом не нашлось ответа.

Джон снова обнаружил свою истинную природу пару дней спустя, сбежав из Эвре до появления взбешенного Филиппа. Французский король, твердо намеренный дать суровый ответ на варварский поступок Джона, немедленно отдал приказ убивать несчастных обитателей Эвре: мужчин, женщин, детей. Не щадили даже младенцев. Город был разграблен, церкви сожжены дотла.

Это стало зловещим предзнаменованием несчастливых событий.

От Эвре Филипп повел свое войско на маленький замок Фонтен и обложил его. То был откровенный вызов – замок находился всего в пяти милях от Руана, столицы Нормандии. Ричард уже послал туда графа Роберта, там же находился и бесславно бежавший из Эвре Джон. Король надеялся, что присутствие графа придаст храбрости трусоватому принцу. Правда, перед своим отъездом Роберт получил совет: поручать Джону только задачи, обещающие верный успех. Выходит, даже при таком раскладе Ричард не возлагал на брата особых надежд. К тому же и у графа, и у Джона было недостаточно сил, чтобы помочь Фонтену.

Мы тоже не могли пособить – король повел войско на юг, и, пройдя сто миль, девятого июня мы достигли могучей крепости Лош. Уступленная Филиппу по Мантскому договору, она была взята в осаду исполином Санчо, братом Беренгарии и наследником наваррского престола. Исполняя союзные обязательства Наварры по отношению к Ричарду, Санчо сначала помог подавить мятеж в Аквитании, а затем напал на Лош.

Эти двое всегда ладили, и встреча вышла радушной. В воздухе, однако, повисло напряжение, когда Санчо завел разговор про свою сестру. Он удивился, узнав, что после своего освобождения король еще не послал за ней. Санчо сообщил нам, что прибыл под Лош через Пуатье, поэтому за его упреками наверняка стояла сама Беренгария. Ричард несколько смутился, что ему было совсем не свойственно, и заявил, что со времени приезда в Нормандию постоянно воюет. Женам не место на войне, изрек он, как бы запамятовав, что Беренгария провела с нами почти все время нашего пребывания в Утремере. Проявив осторожность, Санчо не стал указывать на это и вроде бы удовлетворился обещанием короля воссоединиться с супругой, как только военные действия прекратятся до весны.

Я был не так уверен в этом. Король не говорил ни о чем, кроме войны, Филиппа Капета и необходимости отбить земли, уступленные французскому монарху. О Беренгарии он даже не упоминал, а когда ее имя всплывало в разговоре, лицо его ничего не выражало. Я бы не поделился этим ни с одной живой душой, даже с Рисом, но меня радовало, что Ричард не питает теплых чувств к жене. Он мог позволить себе жениться по любви, а я, искренне любивший Джоанну и любимый ею, – нет; мне это казалось нечестным и несправедливым. Раз мне не суждено быть с Джоанной, крутилась в голове предательская мысль, хорошо, что Ричард холоден к супруге.

Впрочем, безразличие короля к ней давало повод для беспокойства. Пока он не наградит Беренгарию ребенком, его мерзавец-брат остается наследником трона. Пока что это мало волновало меня, но, если бы с Ричардом, не дай бог, что-нибудь стряслось, Джон стал бы королем. Не хотелось думать, что в этом случае произойдет с моим положением.

В вечер нашего приезда Санчо получил печальные новости. Его отец лежал при смерти, и Санчо как наследник обязан был немедленно вернуться в Наварру. Он уехал с первыми лучами рассвета, намереваясь скакать день и ночь, но большую часть своих сил оставил в распоряжении Ричарда. Пройдясь тем вечером по лагерю, мы нашли наваррцев не в лучшем состоянии: они голодали ввиду плохого подвоза провизии и сильно пали духом – не только из-за отъезда своего вождя, но и по причине неудачного хода осады.

Ричарда это нисколько не обескуражило. На следующее утро, после того как в результате жестокого обстрела наши осадные машины пробили две бреши, в южной и северной стенах, мы взяли Лош приступом. Выдающаяся победа, ставшая возможной не только благодаря сосредоточению камнеметов на двух противоположных сторонах. Когда я вошел, следуя за Ричардом, в южный пролом – иных путей он не признавал, – стало очевидно, что гарнизон крепости был вопиюще малочисленным. Сдались пять рыцарей и две дюжины жандармов. Когда они построились во дворе, король расхохотался, и пленники сжались, полагая, что этот смех сулит им мучительную смерть. Но государь объявил, что только настоящие храбрецы могли сопротивляться такому большому войску. Он дал им свободу прямо на месте, а рыцарям разрешил сохранить оружие.

– Если, Руфус, все замки в Нормандии и Вексене падут столь же легко, я сочту себя настоящим везунчиком, – сказал мне Ричард.

Я знал почему. Чем ближе к Парижу, тем ожесточеннее будет борьба между ним и Филиппом Капетом. Вблизи Лоша и южнее французский монарх довольствовался тем, что создавал неприятности для Ричарда, но главной его заботой всегда были земли близ столицы, где потери Ричарда обещали стать чувствительными.

– Собираетесь снова скакать в Нормандию, сир?

Значительная часть войска находилась не при нас. Ополчения из Анжу и Мэна располагались севернее и атаковали удерживаемую французами крепость Монмирай. В тех же краях пребывали и англо-норманнские силы, выдвигавшиеся для осады замка Бомон-ле-Роже. Скорее всего, обоим гарнизонам наша помощь не требовалась, но нам предстояло отбить еще много замков.

– Сначала следует привести к покорности Аквитанию, – ответил король.

Я кивнул. Опасность с той стороны следовало устранить безотлагательно.

– Вы имеете в виду Жоффруа де Рансона и графа Адемара Тайлефера Ангулемского, сир?

– Кого же еще? – сердито хохотнул Ричард.

Два знатных аквитанских сеньора были, надо полагать, самыми непокорными среди подданных Ричарда. Я знал их давно. Оба не раз поднимали мятежи и в последние месяцы снова взялись за свое.

– По дороге на юг лежит Пуатье, сир.

Ричард бросил на меня желчный взгляд:

– О моей сестре думаешь?

– Было бы неправдой отрицать это, сир. Но я думаю также о королеве. – Бессовестная ложь, которую мне в кои-то веки удалось подать с наглой уверенностью мошенника, сбывающего покупателям частицы Истинного креста. – Она будет рада встретиться с вами.

Ричард заглотил наживку. Он поворчал, но вынужден был признать, что пара проведенных в Пуатье ночей не сильно задержит нас. Честно говоря, я подумал, что он решил избегать Беренгарии, насколько возможно, но пройти мимо ее порога означало зайти слишком далеко.

Той ночью я грезил не о подчинении Аквитании, но о встрече с Джоанной.

Глава 24

Пуатье, июнь 1194 г.

Под стук копыт мы въехали в дворцовый двор. Ричард спрыгнул с Фовеля и кивнул в ответ на приветствие ошарашенного майордома.

– Проводите меня к жене, – приказал он.

– Не желаете сначала принять ванну, сир, или переодеться? – спросил майордом.

– Нет.

Я слез с Поммерса, не удивленный поведением короля. Отчасти я был уверен: причиной стала его природная нетерпеливость. Он приехал сюда повидать Беренгарию и не видит смысла оттягивать встречу. Но это, однако, не все. Ричард умен, даже расчетлив. Представ перед королевой в пропитанной потом и покрытой дорожной грязью одежде, он делает важный знак. Он – король на войне и, чтобы прийти сюда, покинул войско. Мне хотелось знать, один ли я понял: государь показывает, что война для него важнее Беренгарии еще и по другой, более веской причине.

Я надеялся, что Джоанна не подумает, будто я считаю так же. С последней нашей встречи прошло почти два года, и мои воспоминания о ней, о том, какой она была, не выглядели кристально чистыми, как мне хотелось бы. Я не знал, как она отнесется к моему неожиданному появлению вместе с королем.

– Что вы ей скажете? – спросил Рис, принимая поводья Поммерса.

Вопрос прозвучал безобидно, но я знал своего оруженосца достаточно, чтобы уловить насмешку.

– Черт его знает!

Стыдно признаться, но щеки у меня загорелись, как в молодости.

– Руфус.

– Что?

Я зыркнул на него.

– Прошу прощения. Я не подумал. Просто представляю, как тяжело будет увидеть ее, зная, что бывшее в Утремере… – Рис умолк, задумавшись, потом продолжил, и голос у него вдруг перехватило: – Ну, вы знаете, о чем я.

Слов у меня не было, поэтому я лишь благодарно кивнул. Хоть кто-то представлял, через что мне предстоит пройти.

– Руфус? – Андре де Шовиньи ушел вперед и теперь остановился на пороге дворца. – Король уже на полпути по коридору. Ты идешь?

– Да, да.

Я поспешил к нему.

Мы вошли и молча последовали за Ричардом. Мысли у меня путались.

– Волнуешься? – спросил де Шовиньи.

– Как приговоренный на пути к плахе.

Я не преувеличивал. Ладони у меня сделались влажными, на лбу выступил пот, а во рту все пересохло.

– Если только Джоанна не бессердечна, она рада будет снова видеть тебя. А сердце у нее есть.

Не считая Риса и Ричарда, де Шовиньи был единственным, кому я поведал о своей любви. Андре недавно прибыл к королю из Пуатье, и я засыпал его вопросами про Джоанну, но получил лишь ответ, что с ней все хорошо. Она не знала, что Шовиньи известно о нашей с ней связи, и едва ли бы стала раскрывать ему душу.

– Она считает, что долг превыше всего прочего, – уныло промолвил я. – И даже если не так, король не разрешит ей выйти замуж по любви.

На лице де Шовиньи отразилось крайнее удивление.

– Так он знает?

– Я рассказал ему, когда он велел мне ехать в Нормандию.

– Божьи пальцы, Руфус! Будь на его месте кто другой, я счел бы чудом, что вы двое еще дышите. Выходит, он принял это как должное?

– Поначалу я опасался за свою жизнь, – ответил я с невеселой улыбкой. – В итоге он все понял. Но в конце добавил, что мы с ней никогда не сможем пожениться. – Я скривился. – Джоанна – слишком ценная невеста для любого короля, герцога или графа, которого Ричард сочтет достойным ее.

Де Шовиньи с сочувствием посмотрел на меня:

– Так было и будет всегда. Подобные браки жизненно важны, они укрепляют связи между государствами.

– Знаю.

Я не пытался убрать горечь из своего голоса.

Спутник шутливо толкнул меня локтем:

– Джоанна еще не замужем. Пока мы здесь, ты можешь устроить свидание с ней!

Сознательно или нет, он указал на мою сокровенную надежду. Скорее даже жгучее желание.

– Не знаю, захочет ли она, – пробормотал я. – Да и едва ли это хорошая мысль. Иным ранам лучше дать затянуться, чем бередить их.

– Совсем не похоже, что ты на пути к исцелению. – Он говорил по-доброму. – Дам тебе совет. Постарайся взять себя в руки, прежде чем столкнешься с королем. Одно дело, когда он слушает про твою любовь к его сестре в разговоре с глазу на глаз, и другое – когда он читает ее на твоем лице в присутствии посторонних.

Совет был здравым, и я изо всех сил постарался принять равнодушный вид. Оставалось надеяться, что этого окажется достаточно.

Король уже вышел во внутренний двор, где, по словам часового, находились Беренгария и ее дамы.

Мы прибавили шаг и пересекли порог как раз вовремя, чтобы услышать произнесенное Ричардом приветствие, тихое и любезное.

– Супруга, это я, ваш муж.

Беренгария, беседовавшая с двумя придворными дамами, в изумлении обернулась. В небесно-голубом платье, с длинными черными косами, без всяких украшений, кроме серег, она была привлекательной женщиной, но не красавицей.

– Ри… Ричард?

В глазах ее читались радость, боль и настороженность.

Сделав дюжину шагов, он покрыл разделявшее их расстояние, но не заключил ее в объятия, как поступил с Джоанной в тот день, когда обе женщины покидали Святую землю. Вместо этого он сдержанно поклонился, взял ее руку и поцеловал в тыльную сторону ладони.

– Вы хорошо выглядите, моя госпожа. Сердце мое радуется, снова видя вас.

– Как и мое, супруг. – После короткой заминки она добавила: – Я надеялась встретиться с вами раньше.

Непривычно было видеть Ричарда смущенным. Он прочистил горло:

– Филипп оттяпал изрядные куски Нормандии. Он намерен отнять у меня половину королевства, а остальную заберут аквитанские мятежники. Со времени высадки в Барфлере я только и делал, что скакал от одного осажденного замка к другому, и редко проводил больше двух ночей в одном месте.

Ставни захлопнулись.

– Я поняла, сир, – сказала Беренгария, уткнувшись взглядом в свои кожаные туфельки тонкой работы.

Король стоял – могучий полководец, не знающий, что сказать. Его выручила сестра.

– Ричард!

Напряженно наблюдая за встречей между государем и его королевой, я не заметил, как пришла Джоанна. Она промчалась мимо и, уверен, даже не поняла, кто я такой.

– Брат! Ты здесь!

Сердце у меня сжалось. Она ни капельки не изменилась, разве что стала еще прекраснее. Изящная, с роскошной фигурой и длинными золотистыми волосами, Джоанна напоминала небесное видение. Более сильное впечатление в свое время на меня произвела только Алиенора, придворная дама другой сестры Ричарда, Матильды, – у нас были поцелуи, и ничего больше. Я устыдился того, что думаю о двух женщинах сразу, и отогнал от себя образ Алиеноры.

– Девчонка!

Ричард со смехом обнял сестру и, готов поклясться, даже всплакнул. Поразительная разница с тем, как он приветствовал Беренгарию.

Королева смотрела на них – и хотя она пыталась это скрыть, я видел в ее взгляде глубокую печаль.

– Ты любишь нас, Ричард, свою жену и свою сестру? – Джоанна была напрочь лишена сдержанности, присущей Беренгарии. – Тьфу на тебя, брат! Уже почти два месяца прошло с тех пор, как ты приехал из Англии.

Король стал излагать все те же оправдания. Звучали они по-прежнему неубедительно, но Джоанне не очень хотелось говорить об этом.

– Ну, теперь это не важно, – сказала она и отстранилась, глядя на Ричарда, словно хотела убедиться, что он в самом деле стоит перед ней. Потом, улыбнувшись, чмокнула его в щеку. – Как чудесно видеть тебя, но я немного увлеклась. Ты ведь не меня приехал навестить, а королеву.

Снова король смутился. Взгляд его обратился на Беренгарию, и та выдавила подобие улыбки. Он подошел к королеве и что-то тихо сказал ей. Они удалились, явно желая уединиться, насколько это возможно в замкнутом пространстве.

Впервые за все это время Джоанна поглядела на де Шовиньи и на меня. Увидев Андре, она не удивилась – как никак он был ее спутником и защитником на пути из Утремера до Пуатье. А вот меня она встретить не ожидала. Глаза ее округлились. Одна из проворных, крепких ручек застыла на полпути ко рту. Затем Джоанна овладела собой.

– Сэр Руфус, – произнесла она беззаботно и вежливо своим сладкозвучным голосом.

Я преклонил колено. Де Шовиньи тоже.

– Госпожа, – хором приветствовали мы ее.

– Встаньте оба. Приятно видеть вас целым и здоровым, сэр Руфус.

– Да, госпожа, слава богу.

– Рада видеть, что вы благополучно перенесли тяготы пути из Утремера. Из писем Ричарда мне известно, что путешествие оказалось трудным, если не сказать опасным.

– Благодарю, госпожа, – ответил я, страстно желая добавить: «Подчас лишь мысль о тебе спасала меня от отчаяния».

– Вы не остались в плену вместе с моим братом.

Что-то промелькнуло в ее голосе: намек на досаду или гнев? Я встретился с ней взглядом.

– Я бы остался при короле, госпожа, но он отослал меня прочь, в Нормандию. Фиц-Алдельм творил там пакости.

Я хотел дать ей понять, что был прав, ведь, несмотря на изменнические происки моего врага в Утремере, Джоанна вырвала у меня обещание не причинять ему вреда.

– Фиц-Алдельм?

– Да, госпожа, он самый. Мы с Рисом почти схватили его в Руане, но ему удалось уйти. Позже тем же летом мы снова подобрались близко, – я не стал говорить, что мы собирались убить его, – но негодяй опять ускользнул. И зарезал мальчика, состоявшего у меня на службе.

– Мальчика? – На ее лице явственно проступил ужас. – Сколько ему было?

– Лет десять, госпожа.

Мне не удалось скрыть укор в голосе. Бледное лицо Жана, лежащего без сознания, при смерти, слишком живо стояло перед моим мысленным взором.

– Это возмутительно, – проговорила женщина. – Мне было невдомек, что у Фиц-Алдельма такое черное сердце. Знай я…

Я кивнул, жалея, что не внял совету Риса и не смог убедить Джоанну в том, что Фиц-Алдельм – законченный предатель. А больше всего я жалел, что не оборвал его подлую жизнь в Утремере или в руанской церкви.

Джоанна подошла ближе:

– Он был дорог тебе?

Я огляделся и с удивлением обнаружил, что мы остались наедине – насколько это возможно во внутреннем дворе, где есть другие люди. Де Шовиньи, добрая душа, отступил ко входу и завел разговор со старшим караульным. Ричард и Беренгария ушли в дальний конец двора. Прочие дамы – их было три – сидели на стульях в некотором отдалении и делали вид, что не смотрят на нас.

– Тот мальчик, Руфус.

Я посмотрел на нее, и гнев мой испарился. Я утонул в ее глазах, как это бывало всегда.

– Он был мне дорог, да. Его звали Жаном.

– А Фиц-Алдельм?

– Он ушел, хотя Рис пырнул его в ногу. Где он сейчас, я не знаю – полагаю, по-прежнему на службе у Филиппа Капета. – Я помолчал. – Бог даст, я встречу его прежде, чем умру.

– Однажды он получит по заслугам. Господь позаботится об этом.

Я предпочел бы положиться на свой кинжал или на клинок Риса, но это прозвучало бы грубо, и я не сказал ничего.

– Довольно о Фиц-Алдельме. Как чудесно видеть тебя, Руфус.

Ее слова звучали искренне.

– И я могу сказать то же самое, – пылко подхватил я. – Я думал об этом, о встрече с тобой, каждый день после твоего отплытия из Утремера.

Наши взгляды встретились.

Джоанна разделяла мои чувства – это ясно читалось в ее глазах. Больше всего на свете мне хотелось заключить ее в объятия. Сердце бешено стучало, кровь бурлила от страсти, и я вполне мог бы попробовать, не заботясь о Ричарде, Беренгарии и придворных дамах, но Джоанна, как бы угадав мои намерения, вскинула руку.

Я замер, чувствуя, как душа моя падает в преисподнюю.

– Не здесь.

Она проговорила это совсем тихо. Не ослышался ли я?

– Госпожа? – прошептал я. Одна часть меня загорелась надеждой, другая спрашивала, зачем возобновлять заранее обреченную связь.

– Приходи ко мне сегодня.

– Когда? – спросил я без малейшей заминки.

– Сразу после заутрени.

– Ничто меня не остановит.

Она уже шагала прочь, к своим придворным дамам. Я бы мог день напролет смотреть ей вслед, но, понимая, что такое не останется незамеченным, подошел к де Шовиньи. Тот многозначительно посмотрел на меня, я коротко кивнул, благодаря его за чуткость, позволившую нам с Джоанной переговорить наедине.

Король и Беренгария все еще прохаживались и беседовали. Я попытался понять, в каком настроении они пребывают, но расстояние было слишком велико.

Де Шовиньи проследил за моим взглядом.

– Будем надеяться, что ко времени нашего отъезда она окажется непраздной, – сказал он тихо, чтобы не услышали часовые.

– Да, – согласился я. Мою голову наполнили мрачные мысли – я подумал о Джоне. – Ради нашего общего блага, чем быстрее это произойдет, тем лучше.

– Как приняла тебя Джоанна?

Эти слова он шепнул мне на самое ухо.

– Хорошо, – промолвил я.

Он весело подмигнул, а я сделал вид, что не заметил.

Сохраняя внешнее спокойствие, я уже считал часы до встречи.

Как ни старался я одеваться тихо, Рис зашевелился.

– Пора?

Голос его был сонным.

– Думаю, да.

Я не мог сказать, сколько часов прошло, но колокола отзвонили уже давно, а опаздывать на свидание было нельзя. Я сел и натянул сапоги.

– Хотите, чтобы я постоял в дозоре?

Рису удалось немного стряхнуть сон.

Он мог встать достаточно далеко от меня и Джоанны, но я хотел полного уединения. Риск возрастал, но оно того стоило.

– Нет, – сказал я.

– Будьте осторожны. Если король узнает…

– Я прекрасно понимаю, какая опасность мне грозит. – Я обогнул его, спавшего, как всегда, в изножье моей кровати, и тихо добавил: – Засыпай. Пусть тебе приснится Катарина.

Катарина ехала с войском, вслед за нами, и вскоре должна была нас нагнать.

Рис хмыкнул:

– Желаю вам обрести то, что вы ищете.

Его слова звенели у меня в голове, пока я шел по коридору, мимо двери де Шовиньи, и спускался по лестнице в большой зал. Через высокие застекленные окна в южной стене струился лунный свет, обрисовывая пиршественные столы и скамьи, на которых мы недавно восседали, празднуя возвращение Ричарда. Не было видно ни души, но я все равно держался у стены, в тени.

Во внутренний двор из зала вели двойные двери, но я решил, что, открывая их, я произведу много шума и привлеку внимание часовых. Разыскивая иной путь, я нырнул под арку, ведущую в кухню. Надежды мои оправдались: я остановился перед первой дверью справа и с величайшей осторожностью сдвинул засов, немного потянув его на себя. Потом, довольный собой, вгляделся в лунную ночь. Предположение оказалось правильным – дверь выходила во внутренний двор.

Там никого не было.

Временем встречи была назначена заутреня. Колокола еще не звонили, но вежливость требовала прийти первым. Я вышел, дергаясь так, словно мне предстояло тайком влезть на стены вражеского замка. Я держался края двора, по-прежнему избегая света. Никто не пошевелился, никто меня не окликнул. Я был один. Выбрав место посередине стены, напротив дверей в большой зал, я глубоко вздохнул, прислонился спиной к холодному камню и приготовился ждать.

Я понятия не имел, сколько это продлится. Судить о том, который час, я мог лишь по положению луны на усеянном звездами небе да по будущему звону церковных колоколов. Хорошо, что стояло лето – воздух был прохладным и приятным.

Вскоре где-то за стеной дворца прозвонили к заутрене. Я усмехнулся и поздравил себя с тем, что расчет оказался верным, но прошло немного времени, и снова стал изводиться. Свидание назначила Джоанна, но я не был вполне уверен, что она придет, и тем более не знал, что скажу ей, если это случится. Я уже получил то, на что надеялся, – ясное подтверждение того, что она относится ко мне все так же. Возможно ли, размышлял я, что глубина этого чувства, пережившего двухлетнюю разлуку, побудит ее поставить любовь выше долга?

Я твердил себе, что не знаю ответа, отгоняя вязкое, ядовитое подозрение: «Знаешь, знаешь».

Скрип. Этот звук разнесся по всему двору. Я повернул голову, проверяя, открывается ли дверь, и невольно положил правую руку на эфес кинжала.

Справа от меня кто-то отделился от той самой стены, к которой я прислонялся. Сердце у меня подпрыгнуло: королевская опочивальня располагалась этажом выше. Опасаясь, что это слуга с каким-то полуночным поручением или караульный, я не двинулся с места. И только поняв, что это явно женщина – судя по росту и очертаниям, – я поднялся.

– Джоанна? – тихо окликнул я.

– Руфус! – Она бросилась вперед, но остановилась в паре шагов, словно обуздывая свои чувства. – Ты здесь.

– Конечно, госпожа.

Она подошла ближе, и воздух между нами наполнился все тем же пьянящим запахом, знакомым мне по Утремеру. Воспоминания о былом пронеслись у меня в голове. Я посмотрел ей в глаза, трепеща от желания.

– Не нужно называть меня «госпожой», ты же знаешь.

– Джоанна.

Я склонил голову. Как чудесно было произносить ее имя вслух. Ее пальцы коснулись моего лица, нежно приподняв подбородок, – мы снова смотрели в глаза друг другу.

– Как я соскучилась по тебе, Руфус.

– И я по тебе, Джоанна, – сказал я, мысленно добавив: «Любимая».

Она прильнула ко мне и поцеловала. От слияния губ голова совсем пошла кругом. Ее руки обвили меня за талию, мои вдруг очутились на ее плечах и спине. Поцелуй длился долго. Это было божественно. Наконец, тяжело дыша, мы слегка отстранились и улыбнулись друг другу. Сердце замерло в груди.

– Мы как двое влюбленных, родившихся под несчастливой звездой. – Голос ее был хриплым. – Не вижу, зачем нам медлить во дворе.

Я угадывал, что у нее на уме, но хотел услышать это из ее уст.

– Куда мы пойдем?

Томный взгляд, не оставляющий места сомнениям.

– В мою опочивальню, – сказала она. – Я отослала служанок, а ближайшие часовые стоят у королевских покоев.

Я хотел пойти. Боже, как же я хотел этого – но должен был держать в узде свои чувства. Джоанна снова поцеловала меня, и моя решимость поколебалась. Прежде чем остатки благоразумия покинули меня, я выпалил:

– А что будет завтра?

Ее губы, совершенные в своем рисунке, дрогнули.

– Завтра?

– Между нами.

Легкая улыбка, наполовину взволнованная, наполовину нетерпеливая.

– Руфус, тебе известен ответ.

– Известен, госпожа.

Я отпрянул. Ее руки вскинулись в умоляющем жесте.

– Руфус, ты не любишь меня?

– Люблю всем сердцем, – дрожащим голосом сказал я.

– Ну так идем.

Она поманила меня за собой.

– Пойду, но при одном условии.

На ее лице отразилась неуверенность.

– Каком?

– Утром ты скажешь Ричарду, что хочешь выйти за меня замуж. Я со своей стороны попрошу его разрешения.

Повисла тишина. Сердце мое колотилось о ребра от острого ощущения боли и утраты. Это было невыносимо – она стояла передо мной: любящая, желанная, и я почти уже… Но я сам не понимал точно, что именно.

– Ну?

Мой голос дрогнул.

– Я не могу этого сделать, Руфус.

– То есть не хочешь, – отрезал я.

Мы смотрели друг на друга, и чувства наши переменились. Любовь ушла, на смену явилась ее дальняя родственница, ненависть, вместе со своими отпрысками – обидой и отторжением.

– Ты прав, – сказала она после минутного раздумья. – Не хочу.

– Почему?

Я никогда не вкладывал столько всего в одно-единственное слово.

Ответила она не сразу. Мне хотелось встряхнуть ее, требуя ответа, но я молчал. Она сама должна была определиться, только она.

– Когда придет время, Ричард подыщет мне нового мужа.

– Им могу стать я!

Она тряхнула головой, так же решительно, как палач наносит удар.

– Ты человек достойный, преданный и храбрый, Руфус, но у тебя нет положения.

– Но это не важно, – процедил я сквозь зубы.

– Нет, важно.

Пути назад не было, я чувствовал это нутром. Я отвесил неуклюжий поклон.

– В таком случае, госпожа, я пойду.

Губы ее трепетали, в глазах выступили слезы.

– Давай не будем расставаться вот так, Руфус.

– Не я виноват, что мы дошли до этого, – холодно отрезал я. – С вашего позволения.

– Ступай.

Она отвела взгляд.

Не было ни прощальных объятий, ни поцелуя, ни даже слов.

Я пересек двор, не заботясь о том, увидит ли меня кто-нибудь, и проскользнул в ту же дверь, из которой выходил. Внутри жгло и болело так, словно меня ударили мечом.

Но я сделал правильный выбор. Никаких сомнений. Наши отношения были обречены – Джоанна никогда не вышла бы за меня. Провести с ней ночь, а потом пережить разлуку было бы еще тяжелее. Лучше уж броситься с головой в омут, чем обманывать себя ночью, зная, что ждет поутру.

Мне очень хотелось бы сказать, что следующий день принес перемену. Нет. Джоанне была свойственна гордость еще в большей степени, чем мне. За обедом в большом зале, состоявшимся сразу после полудня, она делала вид, что меня вовсе не существует, не откликалась на мои слова во время общей беседы; ее взгляд скользил по мне, словно по столу или креслу. Король это заметил, хотя ничего не сказал. Беренгария, видимо, тоже. Она проговорила что-то на ухо Джоанне – не посвятила ли ее та в наши дела?

Теперь уже не важно, с тоской подумал я, ведь все кончено. Пути назад нет. Я не собирался отступать в главном, и, как я подозревал, Джоанна тоже.

Настроение в зале царило приподнятое – Ричард пребывал в прекрасном расположении духа, а это сметало все преграды. Он был любезен и внимателен по отношению к Беренгарии, и это наводило меня на мысль, что они провели ночь вместе. Королева была не из тех, кто открыто выражает свои чувства, но, казалось, вела себя с государем проще и мягче, чем накануне. Я надеялся, что это предвещает наш скорый отъезд – предстояло привести к покорности Аквитанию, между тем как Филипп Капет продолжал разорять Нормандию. Но мои расчеты были опрокинуты заявлением Ричарда о том, что мы останемся здесь еще на ночь.

Чтобы дождаться щедрых всходов, борозду нужно хорошенько засеять, подумал я. Нежный, но причиняющий сильнейшую боль образ Джоанны, держащей на руках ребенка – моего ребенка, – всплыл перед моим мысленным взором. Я отогнал его невероятным усилием воли.

– Если вы остаетесь здесь, сир, нельзя ли мне повести войска на юг? – спросил я.

Ричард отвернулся от Беренгарии, смеявшейся над его шуткой, и посмотрел на Джоанну, – когда я задал вопрос, та заговорила с одной из своих дам. Потом снова обратил взгляд на меня.

– Откуда такая спешка, Фердия? Обычно самый нетерпеливый – это я.

Эти слова сопровождались лукавой усмешкой.

– Это так, сир, но граф Ангулемский и Жоффруа де Рансон не будут сидеть сложа руки, пока мы медлим в Пуатье. И Бернар де Бросс тоже.

Де Бросс был знатным сеньором, недавно принесшим оммаж французской короне.

Ричард посмотрел на меня. Причиной моего отъезда были не мятежники, и король это знал. Беренгария, судя по ее взгляду, тоже. Мысли Джоанны оставались загадкой, – казалось, она полностью погружена в беседу с дамой.

– Не вижу причины, почему бы тебе не поехать вперед, – сказал он наконец.

– Сир.

Я отвесил благодарный поклон. Он вновь обратился к Беренгарии.

Я не мог дождаться выезда со двора.

Глава 25

В итоге я целую неделю начальствовал над войском на пару с де Шовиньи, пока король не догнал нас. Хорошее настроение Ричарда, – видимо, он приятно провел время с женой, – не поколебалось из-за отсутствия у нас успехов. Если честно, мы всего лишь смогли три дня назад обложить Тайбур, неприступную крепость на реке Шаранта. Ранее Ричард взял замок за втрое меньшее время, и это было для нас немым укором. Король оказался достаточно снисходителен, чтобы не упоминать об этом, однако велел камнеметчикам вести обстрел, такой же, который некогда позволил овладеть Лошем. Едва он начался, как прибыл гонец.

Доставленное им письмо омрачило настроение Ричарда, и мое тоже. Пригорюнился даже де Шовиньи, стремившийся во всем видеть светлую сторону.

– О чем только думал Роберт? – бушевал король.

В послании сообщалось, что граф Роберт Лестерский, устроивший вылазку из Руана всего с несколькими спутниками, угодил в плен к Филиппу Капету. Зная, как дорог граф Ричарду, французский король предлагал теперь трехлетнее перемирие. Но об освобождении Роберта, одном из предполагаемых условий, он ничего не сказал.

– Насколько я понимаю, сир, – рискнул заговорить я, – если вы согласитесь, Филипп сохранит все земли и замки, захваченные им в последнее время?

– Именно в этом состоит его намерение. Он знает, насколько я ценю графа как полководца. – Ричард насупился. – Но я не могу и не собираюсь ублажать французского мерзавца, оставляя в его руках такое множество моих крепостей, даже если это означает неволю для Роберта.

Вполне естественное для короля решение – но, судя по взгляду де Шовиньи, он, как и я, был рад, что не оказался на месте Роберта. Недавние поступки Филиппа показали, что тот настроен мстительно. Неизвестно, сколько времени граф протомился бы во французской темнице.

Не прошло и седмицы, как мы получили еще одну важную новость. Войско Филиппа пришло в движение, направляясь к городу Вандом. Если бы этот дерзкий шаг увенчался успехом, Капет преградил бы королю доступ в Нормандию и Вексен, ко всем потерянным замкам.

Немедленно сняв осаду с Тайбура, мы двинулись на северо-восток, навстречу новой угрозе. Ричард не желал соглашаться на перемирие, предложенное Филиппом, однако направил к французскому королю послов с целью отвлечь внимание противника. Но выдвинутые Филиппом требования были такими несуразными, что Ричард вскоре перестал притворяться, будто ищет мира, давал все более резкие ответы, и обмен письмами прекратился. Мы шли на север, тогда как французский монарх двигался на юг.

В начале июля мы стояли лагерем под стенами Вандома, ожидая неминуемого прихода Филиппа.

Крупное сражение – событие в высшей степени редкое – становилось возможным, даже вероятным. Возбуждение Ричарда росло по мере того, как разведчики доносили о приближении французского войска, и сложно было не заразиться его горячностью. Боевой дух солдат тоже вырос, так как король день напролет расхаживал по лагерю, подбадривал воинов, наблюдал за их упражнениями и назначал награды лучшим.

– Одержим решительную победу здесь, – твердил он, – и окончим войну одним ударом.

Это устраивало всех. За два месяца мы сделали лишь несколько действительно важных приобретений: Лош, Монмирай и Бомон-ле-Роже.

Третьего июля разведчики сообщили о том, что слышны громкие крики со стороны французского лагеря, располагавшегося всего в нескольких милях от нас, близ Фретваля. Наши догадки насчет причины такого ликования подтвердились позже, когда прибыл французский глашатай с письмом. Филипп извещал Ричарда, что намерен атаковать его поутру.

Если бы я не видел письма своими глазами, то ни за что бы не поверил. Во время пребывания в Утремере Филипп вел войну с большой оглядкой. Вызвать на бой такого противника, как Ричард, было совершенно не в его духе – но вот он, глашатай, вот королевская печать на свитке.

Король был весьма обрадован и удивлен.

– Вот уж никогда бы не подумал: Филипп отрастил пару яиц, – хмыкнув, заявил Ричард и обвел взглядом шатер, где собрались старшие рыцари и начальники. – Завтра на рассвете он собирается повести на нас свое войско!

Мы разразились криками, предвкушая победу над проклятыми французами. Об ином исходе я не мог даже помыслить – войско с Львиным Сердцем во главе проиграть не может.

Спал я той ночью мало. Выбравшись из палатки – ввиду жары и духоты даже поднятый полог не приносил особого облегчения, – я попытался уснуть на открытом воздухе, но безуспешно. В обычных обстоятельствах вид сияющего неба, пересекаемого время от времени падающими звездами, быстро навеял бы дрему, но в тот раз меня будоражили картины битвы и мысль о возможности, пусть маловероятной, сойтись лицом к лицу с Фиц-Алдельмом. Когда мне удалось немного утихомирить свой разум, перед глазами, как всегда, возник образ Джоанны. Чтобы не испытывать мучений, я мысленно возвращался к предстоящему бою, а это не помогало заснуть.

В конце концов усталость взяла свое, но меня разбудили чьи-то голоса. Рассерженный – я только сомкнул глаза, а меня уже подняли, притом задолго до рассвета, – я хотел было накричать на болтунов, но понял, что это не разговор между несколькими людьми. Весь лагерь пришел в движение.

Я насупился, но сбросил одеяло и сел.

– Проснулись?

Рис лежал рядом и наблюдал за мной.

– Похоже на то, – буркнул я. – Ума не приложу, кому понадобилось поднимать нас в такую рань.

– Король приказал.

Я оторопело воззрился на него:

– Когда?

– Недавно. Посланец приходил, но вы не проснулись. Я попросил его не будить вас и сказал, что передам сообщение.

Раздосадованный без веской причины, ведь задержка была небольшой и никакого вреда не случилось, я спросил:

– Что приказал король?

– Чтобы к рассвету войско было готово.

Это было против правил: на сборы требовался не один час, поэтому битвы начинались в середине утра, а то и позже. Но Ричард обожал поступать не так, как другие, так что все обретало смысл.

– Он хочет выступить пораньше, чтобы застать французов врасплох.

– Я так и подумал. – Рис встал на ноги одним плавным движением. – Вы проголодались?

– Нет, но поем.

Хорошенько подкрепиться перед боем – это был давно выученный урок. Порой от волнения я извергал еду наружу, но, если бы она осталась во мне, это очень помогло бы в ближайшие несколько часов. Отправляясь воевать с пустым брюхом, я рисковал лишиться сил в схватке.

Рис пошел искать Катарину, бывшую с нами с тех пор, как обоз нагнал основные силы. Сперва я собрался самостоятельно облачиться в хауберк, но потом решил дождаться Риса. Я натянул гамбезон[24] и принялся точить меч о камень – эти повторяющиеся движения меня успокаивали. Вперед и назад, вперед и назад, пока лезвие не станет достаточно острым, чтобы бриться.

Я уловил соблазнительный аромат свежего хлеба и обернулся. Из полумрака вынырнул Рис с руками, полными мучного.

– Где ты раздобыл это в такой час? – недоверчиво спросил я.

Взгляд, полный притворной обиды.

– Катарина напекла.

– Не женщина, а сокровище.

Рис усмехнулся:

– Язычок у нее бывает колючим, но спорить с вами я не стану.

Взяв протянутый им каравай, я обнаружил, что все-таки успел проголодаться.

Мы выступили на рассвете, горя желанием схватиться с врагом. Король ехал впереди, как обычно. Я был рядом с ним, наряду с де Шовиньи и остальными придворными рыцарями. Давно служивший при государе Меркадье, капитан наемников, к которому я питал острую неприязнь, тоже был здесь. Позади остался один Уильям Маршал, начальствовавший над запасным войском. Всего у нас имелось двести пятьдесят рыцарей – мощный кулак, способный прорвать строй врага, когда начнется битва.

Логичное поле боя, полоса лугов между нашими и французскими позициями, было пустым. Тут царил покой. На траве, блестевшей от росы, паслись овцы, на деревьях и в кустах пели птицы. Никто из нас не удивился – час был слишком ранний, чтобы выстраивать полки. Но в скором времени вернулись наши разведчики и доложили, что эта безмятежная картина – не просто видимость.

Армия Филиппа снялась с лагеря, наперебой говорили разведчики, и во все лопатки удирает на север!

Ричард был в ярости.

– Мне стоило знать, что этот мерзавец лжет! Клянусь, он сбежал бы даже от схватки с пятилетним сосунком!

Мы расхохотались.

– Вы приняли его вызов за чистую монету, сир, – сказал де Шовиньи, – потому что сами не способны говорить одно, а делать другое.

– Тут ты прав, – ответил Ричард. – Стоило помнить, что правда и французский король редко делят ложе. – Он вгляделся в даль. – Смотрите, там пылевое облако! Вперед! Раз уж нам отказали в битве, устроим погоню. Нужно же хоть чем-то скрасить день.

Никто не стал оспаривать мудрость королевского решения. К этому времени все жаждали драки. Учитывая то, как поспешно бежал Филипп, представлялось невозможным, чтобы он устроил нам западню. Но, подумав про Фиц-Алдельма с его злокозненностью, я упросил короля подождать, пока разведчики не проверят местность. Кроме того, задержка позволяла подтянуться передовым отрядам жандармов и арбалетчиков. Ричард нехотя признал, что их можно будет сразу двинуть дальше. Мы, рыцари, обгоним их вскоре после того, как тронемся с места, но, шагая с удвоенной скоростью следом за нами, пехотинцы смогут поддержать нас в случае необходимости.

Мои тревоги оказались беспочвенными.

Разведчики не обнаружили никаких признаков засады между нами и лагерем Филиппа. Ричарда это волновало мало – найдя французский лагерь покинутым, он собирался немедленно броситься за врагом, – но я велел разведчикам проверить дорогу. Таким образом, сказал я де Шовиньи, мы будем извещены, если кто-нибудь нас поджидает.

И вновь оказалось, что я переживал напрасно.

Мы проделали полмили, затем милю и не встретили ни одного француза. Но при этом находились на верном пути. Дорога была усеяна вещами, упавшими с торопливо загруженных фургонов: котлы и кастрюли, одежда и обувь, чей-то шлем. Через две мили мы увидели несколько повозок, поваленных на бок и преграждавших нам дорогу. За ними виднелись головы, десятка четыре. По бокам среди деревьев я разглядел еще чьи-то очертания. Скорее всего, арбалетчики.

Ричард собирался ударить с ходу, но затем прислушался ко мне и де Шовиньи.

– Одна хорошо нацеленная арбалетная стрела, большего не требуется, сир, – сказал я.

– К тому же мы потеряем много лошадей, сир, – добавил де Шовиньи. – Подождите самую малость. Сейчас подтянутся наши арбалетчики и быстро освободят путь.

Ричард не стал возражать, хотя величественно насупился.

Я вернулся и объяснил нашим стрелкам, что от них требуется. Их начальник, краснолицый сержант, давний мой знакомый, немедленно принялся за дело. По рядам пронеслась весть, что французы близко, и арбалетчики перешли на легкую рысцу.

Я скакал рядом, отчасти из стремления подначить Риса. Не желая остаться вне драки, он примкнул к арбалетчикам. «Что, он не может бежать быстрее? – спрашивал я. – А может, мне подержать его щит?»

Ему хватало ума не отвечать во весь голос, но арбалетчики рядом с ним, слыша, что он бормочет себе под нос, гоготали и весело горланили. На это я и рассчитывал.

Едва французы увидели наших стрелков, как их решимость пошатнулась. Первый залп противника получился разрозненным и неприцельным, тогда как наши люди, вышколенные сержантами, били слаженно и метко. Прикрываемые щитами товарищей, они наступали по трем направлениям: на преграду и на скопления деревьев справа и слева от нее.

Сделав второй залп, не лучше, если не хуже первого, французы обратились в бегство.

Ричард, наблюдавший за ними, как сокол за добычей, приказал начать атаку еще до того, как наши стрелки добрались до повозок.

Я ожидал этого. Перед собой король скакать не разрешал – негоже мне вместо него ловить стрелу, сказал он, – поэтому я держался справа от него. Де Шовиньи, тоже угадавший его намерения, пристроился слева. Остальные рыцари ехали позади. Это было знакомое чувство, и, Богом клянусь, здорово было испытать его снова.

Пока копыта наших дестрие, боевых скакунов, барабанили по земле, я вспоминал о двух других безумных атаках с Ричардом под Яппой в Утремере, когда мы обратили в бегство целое войско.

Я искоса взглянул на короля. Почувствовав это, он повернул голову. Лица его, закрытого шлемом, я не видел, но знал, что, вскинув руку в приветствии, он широко улыбается.

– Как долго мы этого ждали, Руфус! – крикнул он.

– Точно, сир!

Со стороны французов, еще оставшихся за повозками, вылетела горстка арбалетных стрел, но каким-то чудом ни одна не попала в цель. Когда вражеские солдаты поняли, что мы намерены пустить лошадей через преграду, остатки их мужества улетучились. Побросав оружие, они побежали к деревьям, обещавшим относительную безопасность.

Миновав повозки, мы вновь поскакали по дороге, предоставив арбалетчикам гнаться за сбежавшими французами.

Вскоре Ричард замедлил ход. Бешеная скачка опьяняла, но приходилось беречь силы лошадей. При всем нетерпении у нас не было особой причины спешить. Отступающее войско быстро двигаться не может. Как бы в доказательство этого примчались двое разведчиков. По их словам, замыкающий отряд французов находился менее чем в миле от нас – около полутысячи рыцарей и пехотинцев.

Мы смели их с ходу, так же легко, как ребенок ломает хворостинку. Я бы не назвал это битвой, скорее избиением. Кто-то из противников сражался, из отчаяния или желания спасти товарищей, но вся их отвага пропала втуне. Изрубленные мечами или затоптанные копытами наших дестрие, они гибли десятками. Остальные повернулись и побежали во всю прыть: кто вслед за войском, кто в окрестные поля.

К нашей радости, основные силы французов недалеко оторвались от злополучного замыкающего отряда. Сначала показались фургоны, груженные палатками, бочками, разобранными осадными машинами. Оставив несколько придворных рыцарей следить за тем, чтобы подходившие арбалетчики не растащили все сколько-нибудь ценное, Ричард продолжил погоню.

– Теперь вперед, во весь опор, – объявил он. – Может, и самого Филиппа поймаем.

Мы перешли на короткий галоп. Сопротивления не было вовсе. Погонщики и обозный люд – не воины, и, по мере того как мы догоняли повозку за повозкой, они бросались врассыпную. Оставленные для их защиты солдаты тоже бежали. Если после приказа Филиппа об отступлении в них сохранился какой-то боевой дух, он полностью испарился при появлении английского монарха и его близких товарищей. Везде, где его замечали, слышались испуганно-благоговейные возгласы: «Coeur de Lion!» Польщенный Ричард насмешливо махал в ответ.

Как всегда подозрительный, я постоянно крутил головой: нет ли поблизости наведенного арбалета или решительного рыцаря, желающего скрестить меч с Ричардом? Не всякий враг играет честно.

Наша добыча становилась все ценнее. Ричард приостановил погоню, чтобы прикинуть ее размер. Три фургона с запертыми сундуками, полными серебряных монет. Повозка с гобеленами тонкой работы, предназначенными для украшения одного из замков Филиппа. С полдюжины телег, оси которых скрипели под тяжестью бочек с вином. Больше сотни запасных коней для французских рыцарей – породистые дестрие, каждый из которых стоил целое состояние. Еще в наши руки попала утварь для королевской часовни: отделанные драгоценными камнями золотые сосуды, серебряные подсвечники, шелковые одеяния с великолепным шитьем для священника. Среди всего этого неуместно выглядели лакированные ящики с пергаментами, скрепленными королевской печатью. Бросив на них беглый взгляд, Ричард распорядился поместить пергаменты под особую охрану до своего возвращения. Как и телеги с вином, добавил он, поразмыслив. Солдаты, даже привыкшие соблюдать порядок, склонны терять рассудок, когда вино льется рекой.

– В пергаментах есть кое-что любопытное, сир? – спросил я.

– Ничего такого, насколько могу судить. – Я хотел уже выразить сожаление, когда он добавил, как бы к слову: – В одном письме есть перечень моих подданных, готовых переметнуться к Филиппу и признать его своим сюзереном.

– Правда? – удивленно воскликнул я.

– Ага. Я со всем вниманием изучу это позже. Воистину, Бог улыбается мне сегодня.

Впереди, слева от дороги, торчал шпиль церковной колокольни, – видимо, там была деревушка. Я подумал, не предложить ли королю немедленно вознести благодарность Господу. Но не в его правилах было бросать срочное дело, особенно если наградой служил Филипп Капет, и я придержал язык.

Как пожалел я позже об этом своем решении!

Мы гнали французишек, пока день не стал клониться к вечеру. Меркадье снабдил Ричарда свежим скакуном, когда прежний устал. Подобно большинству придворных рыцарей, я решил воспользоваться одним из захваченных нами запасных коней. Я осмотрел нескольких и с разрешения государя выбрал строптивого вороного с широкой белой полосой на носу.

Когда спустились сумерки, мы проскакали миль двадцать пять. Я потерял счет захваченным повозкам, пленники исчислялись сотнями, если не тысячами, хотя в большинстве своем то были обычные солдаты, а не знатные особы или рыцари.

Филиппу дважды за сорок дней пришлось бежать с поля боя: первый раз – под Вернеем, где он бросил камнеметы, а теперь под Фретвалем, где он лишился всего обоза, немалой части казны и множества тайных грамот.

Торжество Ричарда, обернувшееся тяжелым унижением для французского короля.

Для полной победы не хватало только пленения Филиппа, а потому сведения, полученные нами от захваченных несколько позднее французов, и огорчали, и радовали. В день отступления Филипп, утомленный, искавший Божьей помощи, остановился помолиться в часовне близ дороги, ведущей на север. В той самой, куда я чуть не предложил заехать королю. Услышав об этом, Ричард очень развеселился и со смехом сказал, что я не должен корить себя, ведь никто не мог знать этого. Но я не унимался. «Много ли было с Филиппом людей?» – спросил я пленника. Человек десять, последовал ответ. Слуги и доверенные придворные. Я потребовал назвать их имена. Пленник перепугался, но я заверил, что ему ничто не грозит. Видя мой холодный гнев, он совсем сник. Я отвернулся и сказал, что это не важно.

Тогда пленник назвал несколько имен, ни о чем мне не говоривших. Я успокоился, сочтя, что все ясно. И вдруг: «Фиц-Алдельм. Мне сдается, одного из них звали так, сэр».

Я заскрежетал зубами. Знание того, что и Ричард, и я могли запросто получить то, чего страстно желали, вызвало страшную досаду. Снедаемый застарелой ненавистью, я не спрашивал себя, хватило бы мне духа убить Фиц-Алдельма на освященной земле или нет.

– Смирись, Руфус.

Во взгляде короля читалось понимание.

– Сир?

– Так было суждено. Бог не хотел, чтобы Филипп или Роберт попали в наши руки в тот день.

– Если бы только мы остановились, сир…

– Но мы не остановились.

– Нет.

Я мрачно покачал головой.

– Быть по сему. Пусть оба живут до другого дня. – Король хмыкнул. – Какой бы мир мы ни заключили, он не будет длиться вечно. – (Я воззрился на него.) – Мы еще успеем поквитаться с нашими врагами.

Я был вынужден кое-как смириться с этим.

В суете последующих дней мне пришлось выбросить из головы Фиц-Алдельма. Настала круговерть переходов, осад и стычек, мы метались по всей Аквитании. Крепость за крепостью сдавались, зачастую после того, как мы вставали лагерем у стен. Похоже, никто не горел желанием встречаться в бою с Львиным Сердцем.

Тайбур, неприступная твердыня, распахнул ворота перед нами. Как и Марсийяк. Прочие замки Жоффруа де Рансона вскоре последовали их примеру. Сам мятежный вассал пришел к Ричарду молить о прощении и вновь дал клятву верности. Не я один ворчал себе под нос, что он забудет о ней еще до приезда домой. Короля его заверения в преданности тоже не убедили. Как он сказал мне позже, они давно играют в эту игру. Проще иметь дело с дьяволом, с которым хорошо знаком.

Следующим гнев Ричарда испытал на себе граф Адемар Ангулемский, приятель и союзник де Рансона. Ему хватило ума не оказывать особого сопротивления. Мы прошли по его землям, нам сдались Шатонеф-сюр-Шарант, Монтиньяк, Лашез и сам Ангулем. Я закатил глаза, пока мы с Рисом внимали очередной торжественной церемонии отречения. Граф Адемар пообещал сойти с пути измены, попросил у короля пощады и громогласно заверил его в своей преданности.

Если оставить в стороне притворство и лживость этих сеньоров, нельзя было отрицать, что молниеносный поход Ричарда увенчался успехом. В Аквитанию вернулся мир. Английский король снова стал бесспорным повелителем земель от Вернея де Пиренеев.

Этого нельзя было сказать об окраинах Нормандии и Вексене, в которые Филипп глубоко вонзил когти. Однако в конце июля было заключено перемирие. Сложно было спорить с королем, утверждавшим, что войску надо отдохнуть и закрепиться на достигнутых рубежах. Тяжелейшая борьба с Филиппом не закончилась, лишь приостановилась. О том, что перемирие будет нарушаться – и один, и другой будут захватывать мелкие замки, переманивать кастелянов, добиваться большинства в городских советах, – не говорилось вслух. Вражда между двумя монархами была слишком закоренелой, чтобы избежать подобного. Но война как таковая, войско против войска, прекращалась. Это не мешало Ричарду строить замыслы и заключать тайные соглашения. Будучи человеком целеустремленным, он не согласился бы на долгосрочный мир, пока все замки и земли, уступленные Филиппу, не вернутся обратно. Король начал обсуждать новые военные приемы, такие как строительство крепостей. Одно место казалось ему особенно важным: берег реки Сены у скалы, называемой Андели.

Мы вернулись в Руан, где король снова встретился с Беренгарией. Джоанна, приехавшая с ней из Пуатье, тоже стала появляться при королевском дворе. К моей радости, избегать ее общества было нетрудно. У меня не имелось причин видеть ее, разве что издалека, во время какого-нибудь пира. Само собой, она была прекрасна, как всегда, но я ожесточился сердцем и вспоминал только о нашей последней встрече, когда мы расстались чуть ли не враждебно. Это ее выбор определил судьбу наших отношений, не мой.

Оградившись таким образом от чувств, я мог, слегка успокоенный, слушать Ричарда. Теперь он думал не о войне, а о сношениях с другими государями, и подчас он заговаривал за столом о том, что Джоанне следует найти мужа, союзника в борьбе против французского короля. Среди прочих звучало имя сына графа Тулузского. Хотя это делалось в присутствии Джоанны, Ричард не спрашивал ее мнения, а ее лицо не выдавало никаких чувств. Со мной он тоже не советовался и вел себя так, словно я никогда не признавался ему в любовной связи с его сестрой. Но, как бы я ни старался, выносить это было тяжело.

Нужно менять свою жизнь, решил я. Впервые после грез о свадьбе с Джоанной я задумался о женитьбе. Я был завидным женихом: богатый, с землями в Ирландии и в Англии, к тому же близкий друг короля. От невест отбоя не будет – за последние несколько месяцев я не раз ловил на себе цепкие взгляды знатных дам, желавших познакомить меня со своими дочерьми.

Я доверился Рису, и тот без обиняков выложил все, что думает по этому поводу. Не стоит брать жену только из намерения вступить в брак, сказал мне валлиец.

– Вы будете несчастны. Я уже представляю вашу кислую физиономию, – заявил он так живо, что даже ткнул в меня обвиняющим перстом. – Если не ради себя, так ради меня, даже не думайте. И Катарина никогда не простит вам этого.

Он был прав. Я думал о Джоанне, которую хотел бы назвать своей, а еще об Алиеноре, единственной женщине, породившей во мне такие же чувства. Вот на ней я мог бы жениться, размышлял я. Если она еще жива и не замужем. Если согласится пойти за меня.

Вопрос был в том, смогу ли я отыскать ее.

Часть III

Глава 26

Шато-Гайар на Сене, конец августа 1198 г.

Солнце клонилось к горизонту на западе, но все еще жгло. Стрижи порхали и кружили, наполняя воздух пронзительными трелями, – напоминание о том, что лето близится к концу. Из нового города на противоположном берегу, построенного одновременно с замком, доносились голоса. Я был в своем любимом месте – на стене, выходящей на реку, – и стоял там в тени, обдуваемый прохладным ветром с воды.

С высоты триста футов я видел маленькие рыбачьи лодки на Сене и большое судно, купеческий корабль с побережья. Возможно, подумал я, он везет молодого племянника Ричарда, Оттона Брауншвейгского, одного из двух недавно коронованных правителей Германии. После смерти злокозненного Генриха в предыдущем году на престол взошел его брат Филипп. Недовольные этим германские князья в свою очередь избрали Оттона. Граф Балдуин Фландрский присутствовал на его коронации в июне как представитель Ричарда. Теперь Оттон в очередной раз приехал, чтобы обсудить с дядей способы борьбы против Филиппа Капета.

Четыре с половиной года прошло со времени освобождения Ричарда, и я пребывал в благостном настроении. Много чего случилось за минувшее время, по большей части хорошего. Фиц-Алдельм исчез, лишь изредка до нас долетали слухи о нем. Судя по всему, он по-прежнему состоял на службе у Филиппа. Смирившись с тем, что я никогда не увижу снова своего врага, я загнал мысли о нем в самый далекий уголок сознания, где они меня почти не тревожили.

Король находился в отменном здравии и располагался здесь, в своей славе и гордости, в bellum castrum de Rupe, или «прекрасном замке на Скале», как он его величал. На его постройку ушло всего два года – для большинства крепостей требовалось десять. Стоимость работ была умопомрачительной – двенадцать тысяч фунтов, значительно больше затрат на все прочие замки, возведенные Ричардом после коронации. Но, Господь свидетель, Шато-Гайар был великолепен.

Ричард надзирал за всем: от выбора места до работ в каменоломнях и сооружения крепости. Примостившийся на обращенном к Сене обрывистом утесе, могучий замок имел три двора: внешний в форме пятиугольника, средний и внутренний, заключенный в этом последнем и, в свою очередь, окружавший донжон. Во всем ощущалось влияние Ричарда, просматривался его замысел; он так гордился Шато-Гайаром, что, по его словам, мог успешно оборонять замок, даже если бы стены были из масла.

Впрочем, едва ли крепости грозила осада. Обстоятельства сложились так, что Филипп не осмелился бы привести сюда войско. Со времени освобождения Ричард медленно, но уверенно теснил Капета. Он в очередной раз унизил Филиппа близ Иссудена, в лето Господа нашего 1195-е, перед самым Рождеством. Перед французом встал выбор: бежать или рисковать пленом. Заключенное вскоре после этого перемирие обозначило явный перевес Ричарда. Почти все уступленные Филиппу замки были отбиты, важным исключением стали лишь те, что находились в Вексене. Французский монарх также согласился с тем, что мятежные феодалы Аквитании обязаны приносить оммаж не ему, а герцогу Аквитанскому Ричарду.

Очередной год принес неудачу: Ричард был ранен в колено арбалетной стрелой и потерпел обидное поражение при Омале. Зато он сумел обезопасить свои южные границы и одновременно положил конец сорокалетней вражде. Это произошло благодаря тому, что он предложил руку Джоанны новому графу Тулузскому, Раймунду VI. Дальновидный союз, подкрепленный соглашением с Балдуином, графом Фландрским, еще больше уменьшил число союзников Филиппа Капета.

Один из величайших успехов Ричарда не имел ничего общего с захватом замков или земель. Он взял в плен своего врага – епископа Бове: тот настаивал на самых суровых условиях заточения короля, когда Ричард оказался у Генриха. Годом ранее Меркадье захватил Бове во время битвы, и с тех пор епископ томился в темнице Шато-Гайара.

Как ни печально, в своем браке Ричард не был так же удачлив. Воссоединение с Беренгарией, состоявшееся в Пуатье четырьмя годами ранее, не закончилось зачатием ребенка, как и последующие недолгие встречи. Отсутствие наследника все сильнее давило на короля, и он все меньше искал общества своей королевы. Та жила в Пуату, а он в Шато-Гайаре. Такой союз никак нельзя было назвать счастливым; невспаханное поле не дает урожая, сухо заметил Рис. Ричард не говорил об этом ни со мной, ни с кем-либо еще, кроме, возможно, матери. Любовниц он тоже не заводил. Как я понимаю, он довольствовался судьбой короля-воина и не нуждался в жене или детях, чтобы жить полноценной жизнью.

Если не считать отсутствия наследника, Ричард со времени своего освобождения получил даже больше, чем потерял до того. Шато-Гайар, законченный только что, в летние месяцы, самым воинственным образом доказывал это – убедительная каменная громада. Занимая господствующее положение над Сеной в непосредственной близости от Вексена, самой спорной из областей, замок во всеуслышание заявлял о намерении Ричарда отбить все, некогда принадлежавшее ему.

– Руфус? Вы здесь?

Судя по голосу, Рис приближался ко мне.

– Да.

Я выступил из-за башни, в тени которой прятался.

Рис вспотел при подъеме. Несколько раздавшийся в ширину – благодаря стряпне своей жены Катарины, – он был теперь счастливым отцом двухлетнего мальчишки. Я гордился, что парня назвали Руфусом, в мою честь.

Отцовство не изменило нрава Риса. Всегда готовый отправиться на войну, как только понадобится, не чуравшийся темных делишек, от которых шарахалось большинство прочих, он оставался самым преданным моим спутником. И другом, подумал я. Рис состоял при мне с давних пор, когда я был заточен в Стригуиле, – полжизни назад. Мы в прямом и переносном смысле мужали вместе.

– В чем дело? – спросил я, думая, не принес ли он новость о внезапной атаке французов. За многие годы это стало обычным делом – мы совершали набеги на Филиппа, он платил нам тем же. Нанеси удар по удаленному или имеющему недостаточный гарнизон замку, и он может пасть через день или два, как часто случалось. А вот отбить его оказывалось гораздо сложнее, и, чтобы обрести хоть какую-то надежду на успех, требовалось действовать незамедлительно. Мы привыкли выступать в поход, едва получив приказ.

– Всего лишь в этом. – Рис извлек спрятанное у него за спиной блюдо, и мои ноздри защекотал аромат свежей выпечки. – Медовые пирожные.

Я с жадностью протянул к нему руки:

– Катарина делала?

– Кто же еще? Я только что съел три штуки на кухне. «Отнеси хозяину, пока все остальные не прикончил», – сказала она мне.

На такое Рис был вполне способен – его страсть к сладкому не ведала границ.

– Моя благодарность твоей любезной супруге.

Я впился зубами в сладкую хрустящую корочку. Пока я наслаждался пирожными, Рис облокотился на камень и посмотрел на реку.

– Оттон Брауншвейгский приехал.

Я подошел к нему. Большое судно, замеченное мной ранее, пришвартовалось в порту. На носу развевалось родовое знамя Оттона, два льва на красном поле – такое же поднимал Генрих, отец нашего короля. За прошедшие годы Ричард добавил на свой штандарт третьего льва, что больше соответствовало его положению.

На палубе стоял высокий, широкоплечий мужчина.

– Вот и он, – сказал я.

– Вовремя я разжился пирожными, да? – воскликнул Рис. – Катарине теперь и присесть будет некогда.

Ричард обожал племянника и наверняка закатил бы пир, достойный новоявленного короля.

Радуясь, что мне не придется встречаться с Катариной – занятая делом, она становилась неприступной, – я надкусил второй медовый пирог.

Ужин тем вечером оказался великолепным, чего я и ожидал. Как во всеуслышание объявил Ричард, Катарина и прочие повара превзошли сами себя. Мы лакомились молодыми голубями в винном соусе, собирая сок корочкой свежего пшеничного хлеба. На стол подавали цыплят в специях и жаркое с шафраном, любимое кушанье Ричарда, а запивалось все это крепким сладким вином из погребов. В ознаменование коронации Оттона принесли лебедя в соусе чодрон. Возможно, это было истинно королевское кушанье, но от соуса из птичьей крови с потрохами у меня выворачивало желудок. Отказаться от угощения было бы невежливо, но я ухитрился незаметно опорожнить блюдо на пол. Еду тут же сожрали королевские псы, рыскавшие по залу в поисках поживы.

Королевские яства для королевских собак, подумал я с усмешкой.

– Какая расточительность! – раздался у меня над ухом веселый голос.

Удивленный и смущенный, я обернулся. Сердце подпрыгнуло у меня в груди, дыхание перехватило. Моим глазам предстало видение. Она была старше, чем я ее запомнил, но осталась такой же светловолосой и голубоглазой, а при виде ее стана голова шла кругом.

– А… Алиенора?

– Руфус. – Улыбка, от которой растаяла бы даже глыба льда. – Вы меня помните?

– Иисус милосердный, как мог я вас забыть?

Мой голос почему-то сделался хриплым. Я хотел было встать, но она знаком велела мне сесть. Одним моим соседом был де Шовиньи, слишком учтивый, чтобы подслушивать, зато другим – придворный рыцарь, почти не пытавшийся скрывать своего любопытства.

Я опустился на свое место.

– Вы тут с Оттоном?

– Я по-прежнему служу семье.

Алиенора была придворной дамой матери Оттона, Матильды, давно уже покойной.

Чувство вины нахлынуло на меня. Несколько лет назад я тщетно пытался разыскать Алиенору – и оставил надежду увидеть ее снова. Невероятно, но мне даже не пришло в голову навести справки о дворе Оттона.

– Вас не было с Оттоном, когда он приезжал сюда в прошлый раз.

Она покачала головой и поглядела вдоль стола.

– Мне пора идти.

– Госпожа.

Не заботясь о том, что подумает сосед, я встал и поклонился.

Алиенора переговорила с пажом, стоявшим за спиной Оттона, затем направилась туда, откуда пришла, – к коридору, что вел в кухню.

Мне захотелось броситься за ней следом, но Ричард, не заметивший, что мы разговариваем, окликнул меня.

– Руфус, что ты думаешь о просьбе моего племянника?

Я понял, что на меня смотрит не только король, но и молодой Оттон.

– Прошу прощения, сир…

Я не знал, какой дать ответ, чтобы не выглядеть круглым дураком. Де Шовиньи, верный друг, пришел на помощь:

– Оттон просится поучаствовать в нашем шевоше[25] на Вексен, – шепнул он.

Замысел набега возник, когда мы получили весть о нападении графа Балдуина на Артуа. Суть его состояла в том, чтобы напугать Филиппа натиском с двух сторон и захватить у него как можно больше земель.

– Желаете пойти с нами, сир? – спросил я.

– Больше всего на свете! – Лицо Оттона пылало рвением. – На моем счету пока одни турниры.

По лицу Ричарда невозможно было прочитать его мысли, но я достаточно хорошо знал короля, чтобы говорить правду.

– Увы, сир, – обратился я к Оттону. – Мне кажется, благоразумнее будет воздержаться.

– Дядя говорит, что тебе нравится сражаться! Что ты идешь!

Я посмотрел на короля, губы которого дрогнули, потом снова на Оттона.

– Так и есть, сир. По мне, проще иметь дело с шеренгой врагов, чем с очередью челобитчиков. Но я всего лишь простой рыцарь. Если я поучаствую в шевоше, это не привлечет внимания. А помазанный король Германии – дело совсем другое.

– Филипп и мой враг!

Я склонил голову, соглашаясь.

– Так и есть, сир. Уверен, мой государь Ричард рад этому. Но вашим сторонникам может не понравиться, что их недавно коронованный правитель вовлечен в войну с французским королем.

Оттон был еще совсем юным и потому надулся, но ума ему хватало.

– Наверное, ты прав, – пробормотал он.

– На твой век сражений хватит, племянник, – сказал Ричард. – Филипп Швабский не отступится так просто от своих притязаний на трон.

То был еще один коронованный король Германии – из династии Гогенштауфенов.

Оттон нахмурился:

– Раз мне не разрешают принять участие в вашем приключении, дядя, я не буду здесь задерживаться. Я не ребенок, чтобы сидеть дома, пока мужчины идут в шевоше.

Сердце у меня упало. Если я не хочу, чтобы Алиенора исчезла так же стремительно, как появилась, у Оттона должна быть причина остаться.

– Что, если вы поскачете без сюрко, сир, и без герба на щите?

– Отличная мысль! – вскричал Оттон и посмотрел на Ричарда. – Раз никто не узнает, кто я такой, я вполне могу поехать с тобой, дядя. Скажи, что можно, пожалуйста!

Король удивленно поглядел на меня, не понимая, почему я запел на другой лад. Подозреваю, в нем самом боролись противоречивые чувства. Рассудок советовал избегать этого, внутренний голос говорил: не упусти возможности взять любимого племянника на войну.

– Дядя?

Просто удивительно, сколько мольбы способен вложить человек в одно слово.

– Ты будешь беспрекословно исполнять все приказы, которые поступят от меня, Руфуса и других высокопоставленных придворных. И в драку полезешь, только когда мы дадим добро. Это ясно?

– Да. – Оттон расплылся в улыбке от уха до уха. – Спасибо, дядя!

Ричарду не удалось и дальше скрывать улыбку – он тоже был рад. Знаком велев пажу наполнить бокалы ему и племяннику, он поднял здравицу за успешный набег. Я охотно поддержал его, надеясь, что Оттон задержится в замке после вылазки во французские земли. Я получу месяц, а может и больше, на возобновление знакомства с Алиенорой.

Это значило для меня куда больше любого шевоше.

Пока я старался неприметно высмотреть Алиенору, разговор за столом становился все более оживленным – все обсуждали, как лучше действовать против Филиппа. Главной драгоценностью короны, потеря которой сильнее всего досаждала Ричарду, была могучая крепость Жизор. До поры король воздерживался от прямого нападения – укрепления замка были слишком мощными.

Пока Жизор не удалось полностью отрезать, то есть захватить все окружающие его французские замки, заявил Ричард, ничего путного не выйдет. Данжю, Серифонтен, Курсель, Бури. Перечень крепостей был длинным.

Оттон слушал с горящими глазами, но я уже знал все это. Мне доводилось принимать участие в атаках на некоторые из перечисленных замков. Чуть погодя я поднялся из-за стола. Де Шовиньи повернул голову.

– Нужда зовет, – пояснил я достаточно громко, чтобы слышали соседи.

– Как скажешь, – тихо промолвил де Шовиньи и подмигнул.

Вот это проницательность! Как обожал я его в эту минуту!

В служебном коридоре Алиеноры не оказалось, и я пошел на кухню. Первой, кого я встретил, была Катарина. С раскрасневшимся лицом, с перепачканной в муке щекой, она наставила длинную деревянную ложку на одного из приставленных к ней поварят.

– Если хоть еще один пудинг подгорит, я тебе яйца отрежу, даю слово!

Паренек закивал, перепуганный насмерть, я же спрятал улыбку.

– Милорд Руфус! – Катарина заметила меня. – Вот это неожиданность. В большом зале все хорошо? Может, королю не понравилось какое блюдо?

В ее голосе звучала озабоченность.

– Не переживай. – Я успокаивающе замахал. – Яства чудесны, как всегда.

– Значит, вы Риса ищете. Он тут был минуту назад. – Она завертела головой. – Рис!

От такого вопля даже мертвый мог проснуться.

– Мне он не нужен.

Лицо ее посуровело.

– Тогда что вам здесь понадобилось?

Помолчав, она добавила «сэр». Я в тысячный раз удивился, как ей удается всем угождать, почти не проявляя любезности.

– Сэр?

Я прочистил горло, смущенный любопытством Катарины, – подчас оно становилось всепоглощающим.

– Я разыскиваю одну даму из двора короля Оттона. Это блондинка в голубом платье.

Лицо кухарки просветлело.

– Вы про Алиенору?

Не доверяя своему голосу, я кивнул.

– Она пошла в погреб вместе с одним из слуг дворецкого – поискать еще доброго бордоского.

– Спасибо.

Я заторопился.

– Нет нужды спускаться. Она скоро вернется.

Я махнул рукой и, чувствуя спиной любопытствующий взгляд Катарины, зашагал к лестнице в погреб.

Внизу было холодно и темно, свет испускали только факелы на стенах, установленные через каждые двадцать шагов или около того. В нос ударил запах сырости и древесины. Пойдя на звук голосов, я нашел Алиенору и слугу во втором крыле. Она несла кувшин, он держал в одной руке факел, а в другой – второй кувшин.

Слуга узнал меня и, обремененный ношей, кое-как отвесил поклон.

– Сэр.

Губы Алиеноры сложились в удивленное «О». От этого она сделалась еще привлекательнее.

– Руфус, – произнесла она.

Я поклонился в пояс:

– Госпожа.

– Что вы здесь делаете?

– Ищу вас, – ответил я просто.

Слуга разинул рот. Я сразу представил, как по кухне расползаются слухи.

– Передай мне факел, – приказал я. – Забери кувшин у госпожи Алиеноры и отнеси оба в большой зал, где передашь их пажам короля Оттона.

Слуга подчинился. Когда он проходил мимо меня, я шепнул ему на ухо: «Шесть серебряных пенни за молчание». Он ответил широкой ухмылкой, после чего исчез.

Алиенора переместилась ближе к коридору и мерцанию ближайшего факела. Я видел только ее очертания, но все равно она была обворожительна.

– Руфус, это едва ли подходящее место.

– Госпожа, мне нужно поговорить с вами. Столько времени прошло.

– Пятнадцать с половиной лет.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Такая точность означает, что я, возможно, все еще небезразличен ей.

– Вы замужем?

– Была. Он умер через три года.

– Сочувствую. – На самом деле меня это не огорчило, скорее обрадовало. – Есть у вас дети?

Последовала пауза. Даже в полумраке я прочитал в ее глазах скорбь.

– Однажды я зачала. Ребенок родился мертвым.

– Это очень печально.

Она вскинула подбородок:

– Это было к лучшему. Мой муж не был добрым человеком.

Множество вопросов теснилось в моей голове, но прежде чем я успел их задать, она опередила меня:

– А вы? Вы женаты?

– Нет.

– Удивительно. У вас ведь непременно кто-то был.

– Была одна женщина. Но она за меня не пошла.

– Теперь мой черед выражать сочувствие.

– Нет нужды. Если бы я женился, то не стоял бы сейчас здесь. – Прежде чем она успела ответить, я выпалил: – Я так часто думал о вас после нашей разлуки.

– Но не писали.

– Я не силен в грамоте. Да, плохое оправдание. Мне следовало написать, – сказал я. – Вы тоже не давали о себе знать.

– Это верно. Сердце мое было разбито.

– Я берег ленточку, которую вы мне подарили. К сожалению, ремешок перетерся, и я потерял ее в Утремере.

Ее лицо смягчилось.

– Руфус, я тоже думала о вас. Много раз.

Чувства обрушились на меня, словно удар молота, как в замковом дворе Кана, столько лет назад.

– Мое сердце радуется этим словам, – произнес я хрипло.

– Довольно медлить. – Алиенора снова заговорила деловито. – Если мы вскоре не выйдем, то не важно, сколько вы пообещали тому слуге, – злые языки примутся за работу.

– Вы правы, – сказал я. С каждым ее взором, обращенным на меня, мои колени подкашивались все сильнее. Я просто не мог объявить, что нам пора расходиться.

– Я пойду первой. Через короткое время следуйте за мной.

Алиенора повернулась, и я ухватил ее за руку. Она не отдернула ее.

– Могу я увидеть вас снова?

– Я подумаю об этом.

Прежде чем Алиенора успела возразить, я наклонился и поцеловал тыльную сторону ее ладони.

– Я буду жить надеждой и ожиданием, госпожа.

Снова та самая улыбка.

– Прощайте, Руфус.

С кружащейся головой – словно меня стремительно крутанули с десяток раз – я стоял среди бочек, пока не счел, что прошло достаточно времени.

Катарина, зоркая, как орел, разбила все мои надежды на незаметное возвращение.

– Нашли Алиенору, Руфус?

В ее рту не растаяло бы даже масло.

– Нашел.

Я рассчитывал на то, что моя резкость положит конец расспросам.

Катарина стояла совсем рядом, и я надеялся, что нас никто не услышит.

– Вы отсутствовали довольно долго, – сказала она.

Щеки у меня заалели, как в молодые годы.

– Ни слова ни единой живой душе, поняла?

– Даже Рису?

Я закатил глаза. Ему я в любом случае сказал бы сам.

– Кроме него.

Катарина приложила к губам палец, давая понять, что будет молчать. Не так уж скверно, что она знает, решил я. Пусть они с Рисом подначивают меня. Я снова встретил Алиенору. Удар молота обрушился во второй раз, и меня не отвергли.

Уже много лет я не чувствовал себя таким счастливым.

Глава 27

– Видишь эти башни, там, там и там? – спросил Ричард, вытянув руку.

– Да, дядя.

Оттону почти – но только почти – удалось скрыть свое безразличие.

– Посмотри хорошенько, парень! – Ричард не дал себя обмануть. – Быть может, однажды ты захочешь возвести такие же.

Я никак не показывал своего веселья. Считай, что тебе повезло, хотел сказать я Оттону. Тебе не пришлось здесь жить, пока строился этот замок, и от рассвета до заката выслушивать, как Ричард превозносит его достоинства.

Тем не менее я устремил взгляд туда, куда указывал Ричард, и стал слушать объяснения. Башни расставлены по стенам на таком расстоянии, чтобы слепых пространств не было. Нападающие постоянно находятся под обстрелом. Выступающие наружу площадки вдоль парапета – еще одно замечательное изобретение, подсмотренное Ричардом в Утремере. Они позволяют осажденным безнаказанно сбрасывать со стен камни или сыпать раскаленный песок.

Мы перешли из среднего двора во внутренний, и король объяснил, почему башни по бокам от ворот не дают врагу приблизиться незамеченным. Оттон кивал и старательно изображал любопытство. Затем Ричард принялся воспевать стену внутреннего двора, способную, благодаря ее высоте, защитить большую часть замка. Ее сделали закругленной, чтобы уменьшить опасность, исходящую от осадных машин.

– Я прямо-таки хочу, чтобы Филипп пришел и осадил эту крепость, – сказал Ричард. – А я бы стоял на стене и желал ему удачи.

– Вы бы не усидели в замке, сир, – сказал я с улыбкой, представив это. – Ставлю марку серебром, что вы при первой же возможности выведете войско в поле и устремитесь ему навстречу.

Ричард хмыкнул:

– Ты хорошо меня знаешь, Руфус. Есть огромная разница между тем, чтобы осаждать и самому сидеть в осаде. Последнее нагнало бы на меня смертную скуку.

Тем не менее он принялся потчевать Оттона подробностями жизни во время осады: как важны колодцы и кладовые с провизией, запасы лекарств и снаряжения. Мое внимание вскоре притупилось. Заметив Алиенору, я быстренько оказался в конце нашего отряда. Ричард, захваченный потоком собственного красноречия, ничего не заметил – в отличие от де Шовиньи, который, однако, не проронил ни звука. Рис, державшийся поблизости на тот случай, если он понадобится мне, вопросительно вскинул голову.

– Она здесь, – сказал я.

Уголок губ Риса приподнялся.

– Я ее видел.

Он знал, о ком речь. Накануне вечером я решил, что он должен услышать все сначала от меня, а не от Катарины, и рассказал об Алиеноре, как только вышел из кухни.

– Сообщи, если король захочет меня видеть.

«Но только в этом случае», – добавил я при помощи взгляда.

– …Даже будь стены сделаны из масла.

Король продолжал вовсю разглагольствовать. Алиенора беседовала с одной из прачек – трудолюбивой, по-матерински заботливой женщиной по имени Констанция. Я подошел к ним на десять шагов, но заговаривать не стал.

Алиенора меня заметила, но не прекратила слушать Констанцию, стоявшую ко мне спиной. Разговор шел про постельное белье и его стирку. Я вежливо ждал, решив не перебивать, как сделало бы большинство знатных особ.

Констанция не унималась. Она постелет новые простыни в опочивальне короля Оттона не позднее часа шестого. И проследит, хоть и не отвечает за это, чтобы поменяли сено на полу и свечи.

Я вскинул бровь, и Алиенора, как ни старалась, не удержалась от легкой улыбки.

Почувствовав, что кто-то стоит у нее за спиной, Констанция обернулась.

– Сэр Руфус, прощу прощения, – воскликнула она, смущенно покраснев. – Я не знала, что вы здесь. Чем могу служить?

– Вообще-то, мне хотелось бы переговорить с леди Алиенорой, – ответил я.

– Ко… конечно, сэр.

Еще раз заверив Алиенору насчет простыней, Констанция удалилась. Ей не удалось в полной мере скрыть любопытства.

– Руфус, – произнесла Алиенора, приветственно склонив голову.

– Как ваши дела?

– Хлопот по горло.

– В таком случае время не самое удачное, – сказал я, сдерживая разочарование. – Увидимся в другой раз.

– Проводите меня.

– Спасибо, – обрадовавшись, ответил я.

Я бросил взгляд на короля и окружавших его людей. Похоже, никто, кроме Риса, не обратил внимания на мой уход.

Мы направились к гостевым апартаментам, занимавшим часть зданий во внутреннем дворе. Войдя во двор, мы скрылись от любопытных глаз. Алиенора, похоже, не слишком спешила вернуться к своим обязанностям. Она принялась расспрашивать обо мне, о том, что со мной происходило за многие годы, прошедшие с тех пор, как мы встречались в последний раз. Я старался быть кратким, хотя это оказалось нелегко. Не будучи мастером воспевать собственные достоинства, я по большей части говорил о ссорах Ричарда с братьями и отцом, о его долгом соперничестве с Филиппом Капетом, о том, как служил королю все это время. Алиенора особенно внимательно выслушала рассказ о военных действиях в Утремере. Я постарался не упоминать о Джоанне, разве что вскользь. Алиенору поразило мое описание битвы при Арсуфе и жестокого боя под Яппой.

– Он бросился против всего сарацинского войска во главе двенадцати всадников, – сообщил я дрожавшим от чувств голосом. – И турки побежали! Никогда не видел я ничего подобного. В тот день Ричард был непобедим. Клянусь, он мог бы сразиться с врагом, в десять раз более многочисленным, и все равно выйти победителем.

– Вы были одним из рыцарей, скакавших вместе с ним, не так ли?

Прежде я вскользь упомянул об этом.

– Да, но… – протянул я, смешавшись.

– Ну же, Руфус. Судя по тому, как вы сражались в тот день, вы, как никто другой, достойны стоять рядом с Ричардом.

Смущенный, но одновременно обрадованный тем, как уважительно она смотрела на меня, я пробормотал, что, мол, просто следовал за королем. Затем, стремясь нащупать более твердую почву, коснулся событий, произошедших с нами на обратном пути из Утремера, поведал, как сложно было оставить Ричарда в плену.

– Теперь все это далеко в прошлом, слава богу, – сказал я. – Но довольно обо мне. Расскажите о себе.

Мимо прошла служанка. Я не обратил внимания – мне не было дела до того, кто видит меня вместе с Алиенорой.

Она начала. Как моя судьба оказалась связанной с Ричардом, так ее жизнь переплелась с жизнью Матильды, его сестры. Ко времени первой нашей встречи ее госпожа со своим мужем, Генрихом Львом, была вынуждена обретаться в изгнании при дворе английского короля Генриха. Пожив некоторое время в Кане, чета перебралась в английский Винчестер. Там Матильда родила сына, а затем злокозненный император Генрих, потребовавший выкуп с Ричарда, согласился положить конец их изгнанию, и семья вернулась в Германию.

Помимо службы у Матильды, Алиенора много занималась с ее детьми.

– Они – сущая прелесть, все до единого, – с любовью сказала она.

– Я знаком с одним лишь Оттоном, и он славный парень.

– Он бывает высокомерным. Я предостерегала его на этот счет еще в детстве.

– Вполне естественно для королевского отпрыска, – заметил я, подумав не только о Ричарде, но и о Джоне. Их покойные братья, Джефри и Хэл, Молодой Король, были такими же. – Теперь, могу предположить, вам приходится держать советы при себе.

Я всегда вел себя осмотрительно, обращаясь к Ричарду. Став королем, человек меняется даже по отношению к близким друзьям.

Женщина фыркнула:

– Я способна удержать Оттона в узде, когда требуется. Что он сделает мне, утиравшей ему нос, когда он был маленьким?

Я запрокинул голову и рассмеялся. Алиенора выросла в моих глазах. Она стала гораздо увереннее в себе, чем в прошлые годы, и от этого меня влекло к ней еще сильнее.

– Должно быть, вас высоко ценят, раз вас оставили после смерти Матильды, – сказал я.

Матильда скончалась в лето Господа нашего 1189-е, немного не дожив до смерти отца и восхождения на трон Ричарда.

– Я много лет находилась при детях. Полюбила их, как своих собственных, а они любили меня, – ответила Алиенора. – Рихенца и Генрих, старшие, знали меня сызмальства. А при младших, Оттоне и Вильгельме, я была с самого их рождения. Не заходило и речи о моем уходе из семьи.

– У вас не возникало мысли вернуться в Честер? – спросил я, зная, что Алиенора родилась в этом городе.

Золотистые косы качнулись.

– Родители мои давно умерли, а с моим единственным братом мы не близки. Меня ничто не влечет туда.

Какое счастье, подумал я, что она по-прежнему служит семье Оттона.

– Сколько сейчас Вильгельму? – спросил я. Прочие дети были уже взрослыми или настолько близки к совершеннолетию, что это не составляло разницы.

– Пять. Я хотела остаться с ним, но Оттон не разрешил. У мальчика хватает нянек, сказал он. – Лицо ее сделалось печальным. – В конечном счете я рада. Оттон уже взрослый мужчина, вскоре буду ему не нужна.

Было как-то странно представлять себе будущее с Алиенорой, но я попробовал. Важное препятствие – если допустить, что она согласится пойти за меня, в чем я не был полностью уверен, – могло заключаться в том, что ей придется вернуться вместе с Оттоном в Германию и заботиться, как прежде, о маленьком Вильгельме. Первым делом, решил я, нужно убедиться, способны ли мы с Алиенорой вновь пробудить в себе те чувства, какие питали друг к другу чуть ли не полжизни назад.

– Серебряный пенни за право узнать, о чем думаете.

– Прошу прощения, – воскликнул я, очнувшись. Она пытливо посмотрела на меня. Я всегда был скверным лжецом.

– Я думал о вас. О нас.

– О нас?

В ее взгляде читался настоятельный вопрос. Я покраснел:

– Да, миледи. Я нахожу вас еще прекраснее, чем прежде, а ваше общество… – Надеясь, что в спешке подберу верное слово, я выпалил: – Очаровательным.

К моей радости, ее щечки порозовели. Подбодренный, я ринулся вперед:

– Мне бы очень хотелось проводить с вами больше времени, если это приемлемо.

Молчание.

На миг я погрузился в бездну отчаяния, как отвергнутый юнец.

– Я была бы рада, Руфус.

Лицо мое расплылось в улыбке – я ничего не мог с собой поделать. Я не без труда удержался от того, чтобы наклониться и поцеловать ее.

Алиенора как будто почувствовала.

– Мне пора. Долг зовет.

– Я увижусь с вами позже?

Ее кивок пролился на меня, как весенний дождь на молодые всходы.

Сентябрь принес с собой славную погоду. По утрам выпадала роса и стояла прохлада, дни были солнечными и теплыми. Светло было почти до самого повечерия, что радовало меня. Конец лета – пора, исполненная легкой печали, ведь ты понимаешь, что с октября месяцев на шесть придут холод, сырость и темнота.

Но пока царили тепло и изобилие. Убрали остатки урожая. Кустарники покрылись ягодами, на сжатом пшеничном поле росли грибы. В преддверии окончания выпаса забивали коров и свиней. Служились благодарственные мессы. Крестьяне пировали и гуляли. С ристалища доносился звон оружия – это упражнялись рыцари. Слышались громкие крики сержантов, занимавшихся с жандармами.

Все свободное время я проводил с Алиенорой. Поначалу она выговаривала, что я отвлекаю ее от дел, но вскоре стало ясно, что ее обязанности не занимают весь день и она рада отвлечься, после того как выполнит их. Мы гуляли вместе, ходили вокруг замковых стен, посещали деревню. Частенько я седлал пару спокойных лошадок-полфри – Алиенора была прекрасной наездницей – и катался с ней по окрестностям. Я знал их как свои пять пальцев, поскольку жил здесь во время строительства замка. Мы удалялись на многие мили, всегда на юг или на запад, не покидая земель Ричарда, и без конца разговаривали. Здесь также встречались места, где можно было посидеть, любуясь видом на Сену. Не раз я залезал в воду, чтобы искупаться, но, к своей досаде, так и не смог уговорить Алиенору присоединиться ко мне.

По части поцелуев мне повезло больше, но не во время первой или второй прогулки. Я дождался третьего свидания, и, к моей радости, ее ответный порыв был не менее страстным, чем мой. Мне страшно хотелось продвинуться дальше, но я не спешил. В голове моей возник замысел. Я понятия не имел, принесет ли он плоды, но решил двигаться шаг за шагом.

Пришли вести из Артуа. Верный своему слову, молодой граф Фландрский Балдуин, союзник Ричарда, произвел нападение. Город Эр был захвачен без боя, Сент-Омер осажден. Говорили, что горожане шлют Филиппу отчаянные призывы о помощи, но им суждено было долго ждать, как со смехом заметил Ричард. У него имелись для этого причины: после вторжения Балдуина мы пошли войной на удерживаемую французами часть Вексена.

До конца сентября оставалась примерно неделя, когда мы выступили из Шато-Гайара: три с половиной сотни рыцарей и в пять раз большее число жандармов и лучников. Сердце у меня пело. Под туникой на кожаном ремешке висел маленький холщовый мешочек. А в нем хранилась не только ленточка, но и прядь золотистых волос Алиеноры. Я выпросил у нее то и другое накануне ночью, во время последнего свидания. Теперь она стояла на стене, глядя, как Ричард ведет войско на войну. Я послал ей воздушный поцелуй, она мгновенно вернула мне его, и я улыбнулся.

Рис, скакавший чуть позади, заметил.

– Вы прямо как влюбленные голубки, – проговорил он вполголоса.

– Не стану отрицать, – ответил я, улыбаясь, как болван.

Оттон, погруженный в себя, как часто бывает с юнцами, и взбудораженный нашим приключением, моего состояния не заметил. Меня это пока устраивало – я понятия не имел, как он себя поведет, узнав о моих отношениях с Алиенорой. Приходилось быть осторожным и с королем. В последние дни я ловил на себе его косые взгляды, когда исчезал из зала собраний или опаздывал на совет. До поры он ничего не говорил, и я тоже помалкивал. Моя личная жизнь – мое дело. Но когда Шато-Гайар остался позади, он не удержался.

– Она состоит при дворе Оттона?

Я улыбнулся. Как всегда, Ричард не терпел преамбул.

– Да, сир. Мы давно знакомы. Помните первое Рождество, которое мы вместе провели в Кане? Ваш господин отец был еще жив.

– Это когда Джонни тебя оговорил?

Удивленный и обрадованный тем, что он помнит, я кивнул.

– Вы его поправили, сир. Я до сих пор благодарен вам за это.

– Иначе я поступить не мог. Быть может, тогда Джонни не знал тебе цены, зато теперь знает.

– Ваш брат недолюбливает меня, сир, – рискнул ввернуть я.

– Ха! С чего ты взял?

– Ему не понравилось, что вы поставили его на место тем вечером, сир. Боюсь, он затаил на меня обиду.

Мое чутье оказалось верным. Мне слишком хорошо был знаком пристальный, расчетливый взгляд Джона.

– Он из тех, кто долго таит обиды, это точно. Я поговорю с ним.

– Спасибо, сир.

По моему убеждению, это вряд ли могло что-нибудь изменить. Злопамятный Джон пообещает что угодно, но только на словах. Я вознес молитву ко Христу и его святым, чтобы не наступил тот день, когда я останусь без защиты Ричарда.

– А ты, Руфус, что думаешь о моем наследнике?

Его взгляд, прямой и проницательный, впился в меня. Я сделал трудный выбор, сочтя, что лучше быть честным, пусть и не до конца.

– Сир, я отношусь к нему с опаской. Он бесчестно вел себя, пока мы были в Утремере. Его сговор с Филиппом и то, что он пытался сделать… – При воспоминании моя кровь вскипела. – Я не исключаю, что принц и впредь будет действовать в том же духе.

– Он совершил предательство, спору нет. Но это в прошлом. Теперь Джонни верен мне – щенок знает свое место и не захочет его потерять.

– Как скажете, сир.

Спорить я не осмеливался. Снова допущенный в стадо, Джон старательно подчинялся Ричарду. О сношениях с Филиппом слухов тоже не было. Пусть так – но, насколько я знал Джона, доверять ему не стоило. Что до его отношения ко мне, то об этом лучше было не гадать.

Лицо Ричарда стало задумчивым.

– Руфус, ты должен научиться повиноваться Джонни, хоть и не любишь его так, как меня.

– Непременно, сир, – сказал я, едва ворочая бунтующей челюстью, и снова помолился Господу о том, чтобы этот день никогда не наступил.

Удовлетворившись моим обещанием, Ричард перешел к другому предмету.

– Мы не закончили разговор о той даме при дворе Оттона. Она благородного корня?

– Да, сир.

– Похоже, ты влюбился.

Довольный тем, что разговор принял более приятный оборот, я кивнул:

– Это так, сир.

– Хорошо. Годы идут. Пора тебе подыскать себе пару.

Что-то подобное он наверняка говорил и своей сестре Джоанне.

Я ощутил укол вины, хотя наши отношения разорвала она, а не я. Ходили слухи, что брак между Джоанной и графом Раймундом VI Тулузским получился несчастливым и что граф, уже дважды до того состоявший в браке, – первостатейный бабник.

– Как ее зовут?

– Алиенора, сир. Как вашу госпожу матушку.

– Прекрасное имя. – Ричард поразмыслил, потом сказал: – Желаю вам с ней счастья, Руфус. От всего сердца.

– Благодарю, сир, – ответил я, тронутый его искренностью. А голос внутри меня холодно проговорил: когда придет время и возникнет надобность, ты воспользуешься его добрым расположением к своей выгоде.

– Хватит о женщинах, – заявил Ричард и возвысил голос так, чтобы Оттон, ехавший чуть впереди, мог услышать. – Поговорим о замках, удерживаемых французами, племянник, и о том, как взять их!

Оттон, лицо которого пылало от рвения, натянул поводья.

В итоге замысел Ричарда не воплотился в жизнь. Вскоре прибыл гонец на взмыленном коне и принес вести, разом заставившие нас заняться другими делами. Ободренный сведениями об уходе короля – вероятно, ему сообщил шпион из Шато-Гайара, там наверняка имелся хоть один, – Филипп с войском пересек Сену и двинулся на запад. Намерения его были в точности такими же, как у нас, – захватить столько крепостей, сколько удастся.

Один из сержантов Меркадье, несший дозорную службу, принес важные сведения. Он доложил, что Филипп находится между замком Вернон, удерживаемым французами, и замком Жюмьеж, принадлежащим Ричарду и стоящим совсем недалеко от Руана, но отделенным от него двумя прихотливыми излучинами Сены. Причудливое расположение, однако вполне обычное для Вексена. Жюмьеж располагался на северном берегу, но, чтобы добраться до него, французскому королю предстояло пройти позади Шато-Гайара, за нашими порядками.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мы повернули, в сумерках пересекли мост под Шато-Гайаром и прошли еще две мили, а затем встали лагерем. Ричард приказал отдыхать – нам предстояло продолжить поход после полуночи. То было привычное дело для всех, будь то рыцари, оруженосцы, жандармы, лучники или обозники. Ходила шутка, что даже шлюхи и маркитанты, таскавшиеся за войском, приучились подниматься в неурочный час.

Когда церковные колокола прозвонили час первый, мы давно уже были в пути. Наемники Меркадье провели на ногах всю ночь, разведывая окрестности. Некоторые доложили о войске Филиппа: оно находилось примерно в десяти милях от нас, недалеко от Эвре. Враг имел на несколько тысяч воинов больше, но у Ричарда не было колебаний. Как и у всех остальных. Наше желание вступить в бой только возросло. Счет в схватках с французами был сокрушительным: потерпев небольшую неудачу при Омале два года назад, король мог похвастаться двумя десятками побед.

В скором времени мы оказались всего в двух милях от вражеского лагеря. Французские разведчики не встречались, а люди Меркадье сновали туда-сюда, принося свежие донесения. Очерствевшие рутье, бездушные убийцы, они вызывали у меня презрение, но в тот день, ей-богу, поработали на совесть. Французишки до сих пор нежатся под одеялом, сообщали наемники с ухмылкой, а часовые клюют носом. Мы двинулись дальше, передав по всей колонне приказ: производить как можно меньше шума.

Меркадье ждал нас у самого лагеря французов. Лицо его осунулось – вряд ли ему удалось поспать, – но он был бодр и начал знакомить короля с обстановкой. Местность была лесистой, как почти везде в Нормандии, но его верные рутье нашли тропу. Вероятно, ею пользовались местные охотники, заключил Меркадье.

– Двое всадников в ряд скакать смогут? – спросил король.

– Нет, сир.

– А других дорог нет?

– Ближайшая проходит в полумиле, вон там, сир.

Меркадье указал на север. Ричард нетерпеливо взмахнул руками:

– Даже если мы воспользуемся ею, полдень наступит прежде, чем все войско успеет пройти.

Я угадал его настроение и задрожал от возбуждения.

– Это не важно, – продолжил Ричард, обращаясь к Меркадье. – Сотни рыцарей и твоих рутье хватит, чтобы напугать французишек, да?

Меркадье зловеще, по-волчьи оскалился.

– Да, сир!

Оттон, не поверивший собственным ушам, буквально просиял.

Король посмотрел на меня и де Шовиньи, стоявших поблизости:

– Ну?

– Соотношение сил выгоднее, чем под Яппой, сир, – хмыкнув, сказал я.

– Я с вами, сир.

Де Шовиньи был не из тех, кто уклоняется от драки.

– Оттон, когда начнется бой, держись рядом со мной.

– Да, дядя.

Голос молодого человека звенел от нетерпения.

Ричард кивнул Меркадье:

– За дело.

Мы выступили немедленно.

Глава 28

Мне стоило понять, что король не станет дожидаться, пока хотя бы сотня его придворных рыцарей пересечет чащу. Укрывшись на опушке смешанного леса, где росли дуб, бук, осина и береза, он смотрел на беспорядочное скопление французских палаток, раскинувшееся на открытом пространстве в четверти мили от нас. Ричард буквально приплясывал от нетерпения, пока рыцари, один за другим, присоединялись к нам.

– Сколько уже? – спрашивал он, а спустя десять мгновений повторял тот же вопрос. Оттон, охваченный небывалым воодушевлением, не стал даже сходить с коня. Меркадье рыскал поблизости, и его нетерпение заметил бы даже слепой. При нем имелось около шести десятков рутье, и никто не поспорил бы с тем, что каждый из них стоит четырех французишек.

– Сколько? – обратился Ричард ко мне, не отрывая взгляда от вражеского лагеря.

– Пятьдесят два, сир, – сказал я.

– Пятьдесят три, – поправил де Шовиньи, когда из леса вынырнул еще один рыцарь.

– Этого достаточно. – Ричард нахлобучил шлем и запрыгнул в седло. – Прождем дольше, и на нас наткнется какой-нибудь болван, ищущий укромное местечко, чтобы опорожнить кишечник.

Он был прав. Со стороны палаток в небо поднимались струйки дыма – солдаты разводили костры для готовки. Люди перемещались между шатрами. Резкий звук кашля разнесся по прохладному воздуху.

– Развернуться в цепь, – приказал король, выводя скакуна из-под деревьев. Он опустил копье. – Как можно шире. Атаковать только по моему приказу. Кричите, когда я закричу, ни мгновением раньше. Устроим среди французов переполох, и дело сделано!

Я направил Поммерса к королю, де Шовиньи держался рядом. Никто не оспаривал наше место: по давнему молчаливому согласию, мы защищали Ричарда, а в тот день – и Оттона.

– Вперед! – произнес Ричард негромко. – Передайте по строю.

Его приказ разлетелся по шеренге со скоростью огня, охватывающего хворост. Король уже тронул коня.

Я толкнул Поммерса пятками, и он в два шага перешел на рысь. Я чувствовал его напряжение – участник многих битв, конь знал, что нам предстоит. Как и мне, ему хотелось ринуться в бой прямо сейчас. Я склонился к его шее.

– Спокойно, мальчик, – сказал я. – Скоро.

Ричард вел нас, не переходя в галоп. Задача состояла не в том, чтобы быстро добраться до французов, а в том, чтобы выдержать многомильное преследование.

Притаптывая траву, мы покрыли сотню шагов – четверть расстояния. Король перевел нас на короткий галоп. Мы по-прежнему не кричали, не издавали боевой клич.

Я бросил взгляд по сторонам и восхитился. Нас было мало, но зрелище выглядело завораживающим. Спускающиеся до колен хауберки, большие шлемы нового образца, у каждого – копье, выставленное поверх конской головы. Дальше по краям располагались рутье, не так хорошо вооруженные, но не менее опасные.

Наше скрытное приближение не могло длиться вечно.

Какой-то полусонный французик вышел, зевая, из-за палаток и уловил глухой топот копыт. Он замер и уставился круглыми глазами на всадников, накатывавшихся на него с грохотом. Затем, забыв про полный мочевой пузырь, повернулся и побежал, горланя во всю мочь.

Ричард перевел дестрие в полный галоп, мы последовали его примеру.

– Дезе! – взревел король.

Мы громко подхватили клич, как стая собак, настигающих добычу.

Линия наша распалась в тот миг, когда мы достигли вражеского лагеря. Держаться вместе было невозможно. Ричард нанизал выскочившего из палатки жандарма и теперь старался высвободить копье. Я проскочил мимо, нацелившись на арбалетчика. Более бдительный, чем товарищи, он уже натянул тетиву и наложил стрелу. Не знаю, догадывался ли он, кто такой Ричард, но красный гребень на шлеме короля так или иначе выдавал в нем важную особу. Пока я приближался, чуть под углом, стрелок нацеливал арбалет. Палец его лег на спусковой рычаг, и меня охватила дикая ярость.

Наконечник моего копья вошел в него. Стрела улетела вверх, в никуда. Проткнутый насквозь арбалетчик грузно дернулся, сбитый с ног разбегом Поммерса. Лицо его перекосилось в агонии, он, не стоит и говорить, был уже покойником. Я бросил бесполезное теперь копье. Держа одной рукой поводья, я потянулся другой к мечу, а взглядом отчаянно выискивал короля.

Беспокойство было излишним. Он на скаку обогнул ближайший шатер и отсалютовал мне клинком, уже обагренным.

– Поохотимся на французишек, Руфус! – крикнул он.

– Да, сир!

Именно этим мы и занялись. Наше нападение застигло солдат Филиппа врасплох. Большинство либо спали, либо только выбирались из-под одеял. Будь нас больше, мы устроили бы знатную резню, но сто двадцать человек не в состоянии перебить целое войско. А вот что они могли, так это посеять всеобщий, запредельный переполох. Мы выкрикивали «Дезе!», стремительно проносились между палаток – создавалось впечатление, будто нас гораздо больше, чем на самом деле. Французишки перепугались до полусмерти при нашем неожиданном появлении, лишь немногие пытались сопротивляться.

Как я узнал позже, вторая часть превосходного замысла Ричарда – двести лучников и арбалетчиков нападают вскоре после рыцарей – тоже сработала великолепно. Самые быстроногие стрелки ворвались во вражеский лагерь почти сразу после нашей атаки, осыпая смертоносными залпами перепуганных, мельтешивших повсюду французов. Не было никакой надежда устоять и дать отпор. Солдаты развернулись и побежали, спасая свои шкуры. Раненых бросали; тех, кто падал, затаптывали свои же.

Мы не знали – а наемники Меркадье, не рисковавшие подбираться слишком близко к противнику, так и не разглядели этого ночью, – что перед нами располагался не главный лагерь Филиппа. По неясным причинам большая часть французского войска встала на ночевку в полутора милях дальше к западу.

Разбуженные криками и воплями, французы успели подняться и вооружиться прежде, чем подошел Ричард. При нем была примерно половина первоначальных сил: три с небольшим десятка рыцарей и примерно столько же рутье. Остальные находились у нас в тылу, преследовали и избивали французишек в первом лагере.

Нас ждала шеренга всадников. Строй их выглядел неровным, изобиловал прорехами, большинство не успело облачиться в доспехи, – но это был строй. Позади них краснорожие сержанты отдавали распоряжения арбалетчикам, которых с виду было не менее тридцати.

Сердце у меня екнуло. За себя я не боялся, а вот короля следовало защитить от опасности. С близкого расстояния стрела легко пробивает хауберк.

Ричард, естественно, не чувствовал опасности.

– Готовы, господа? – Он шлепнул себя по бедру. – Быстрый удар, и эти французишки тоже побегут!

– Сир, риск слишком велик, – сказал я. А про себя подумал: «Ты слишком много раз полагался на удачу».

Король повернул голову. Сквозь прорезь забрала смотрели холодные глаза.

– Руфус, предоставь судить об этом мне.

– Я не о французских всадниках, сир. Посмотрите на арбалетчиков. С каждым мгновением их все больше.

– Они тоже побегут.

Голос Ричарда звучал задиристо.

– Может, и так, сир, но сначала сделают хотя бы один залп, – вмешался де Шовиньи, тоже все видевший и озабоченный не меньше меня.

– Божьи ноги! Будто я ни разу не ходил на арбалетчиков! – воскликнул Ричард.

– Это так, сир, но сейчас нет нужды нападать на этих французов, – воспротивился я. – Они тут долго не простоят, так как прикрывают отход Филиппа с товарищами.

Король недовольно буркнул, но, похоже, во время короткого перерыва в сражении с его глаз спала кровавая пелена. Он не хуже нас знал – поскольку видел это своими глазами, – что не стоит без нужды идти на отряд стрелков.

Моя догадка оказалась верной. Прошло немного времени, и французы начали отступать. Арбалетчики образовали заслон, позволяя всадникам развернуться и отойти. Затем попятились и сами, держа оружие наготове. Мы дали им уйти.

Не все вражеское войско действовало так же слаженно. Как мы вскоре узнали, опять же благодаря наемникам Меркадье, множество французишек в полном беспорядке бежали к Вернону. В одном отряде заметили Филиппа – он был уже в нескольких милях от нас. Услышав об этом, Ричард разразился досадливым смехом, заявив, что французскому королю прямо-таки суждено вечно уходить от него.

Никто не отрицал, однако, что Филипп претерпел громадное унижение. Сильно приободренный Ричард велел снова идти на врага, но теперь уже не преследовать беглецов, а делать то, что мы собирались изначально, – захватывать замки в Вексене.

Двадцать седьмого сентября мы перешли вброд реку Эпт под Данжю. Миновав этот замок, Ричард повел нас сначала к Курселю, открывшему ворота при нашем приближении, затем к соседнему Бури, где перепуганные защитники сделали то же самое. Вернувшись к Данжю, король известил начальника гарнизона о случившемся, и замок тут же был сдан. Удача не оставляла нас. Гийом де л’Этан, которому поручили взять расположенный в нескольких милях Серифонтен, доложил о своем успехе.

Тем вечером мы пировали в главном зале Данжю. Ричард ликовал:

– Четыре замка в один день! Это достижение, ей-богу.

– Сеть вокруг Жизора сжимается, сир, – сказал я.

– Наконец-то, – отозвался Ричард.

Долгие годы Жизор был для него занозой в боку. Могучая крепость была потеряна во время пленения государя, оказавшись в окружении: растерянный кастелян сдался французам. За день мы получили Серифонтен к северу от Жизора, а также Данжю, Курсель и Бури, лежавшие южнее.

– Хорошо бы объявиться под стенами Жизора с осадными машинами, – проговорил де Шовиньи. – Ручаюсь, что Филипп в ответ бросил бы против нас все свое войско.

– Это верно, он слишком горд, чтобы позволить нам овладеть Жизором. Мне придется действовать медленно и терпеливо, что я не слишком-то люблю, – сказал Ричард и улыбнулся, когда мы все рассмеялись. – Отрежем Жизор от окрестных ферм, как делали осенью и зимой, и гарнизон останется без провизии. Филипп отправит обозы с зерном, но они станут добычей наших дозорных отрядов.

– А когда он сдаст Жизор, сир, что дальше? – спросил я. Возвращение крепости будет означать, что мы вернули все потерянное за время пленения Ричарда.

– Я думаю, ты и сам знаешь, Руфус. Можно будет подумать о возвращении в Утремер. Сыновья Саладина затеяли междоусобицу после его смерти. Такой возможности нанести поражение сарацинам у нас еще не было. – Король воздел кубок. – За завоевание Иерусалима!

Все разразились громкими криками одобрения.

Я поднял свой кубок и подхватил тост, но не был так уж уверен в этом.

Двадцать восьмого я встал рано, все еще пребывая в смятении после вечернего пира. В зале, где уложили спать придворных рыцарей, царила тишина. Риса не было у меня в ногах, как обычно, и это показалось мне странным, хотя я сам разрешил ему побыть с Катариной. Я потихоньку оделся, умудрившись не разбудить спавшего рядом де Шовиньи, и стал пробираться к главной двери.

На дворе было свежо и прохладно. В воздухе ощущалась новая, осенняя сырость. Мне она не нравилась. И все-таки тут было куда приятнее, чем в Кайрлинне, у меня на родине, где, вероятно, стояли намного более сильные холода. Я годами лелеял мечту вернуться туда, но в последнее время стал сомневаться, хочется ли мне этого, – и не только из-за погоды. Я думал об Алиеноре и спрашивал себя, есть ли у нас совместное будущее. А пока мне предстояло разжечь внутренний огонь для возвращения в Утремер. Смущенный, я ощущал себя предателем по отношению к королю, отчего на душе было еще тяжелее.

Из конюшни появился человек с конем в поводу, хорошо знакомым мне, – прекрасный серый жеребец из Ломбардии. А вел его не конюх, а Ричард. Удивленный, я пересек двор.

– Вы сегодня ни свет ни заря, сир.

– Как и ты. – Он глянул на меня. – Об Алиеноре грезишь?

Уголки моих губ приподнялись.

– Вполне может быть, сир.

– Наверное, пора тебе жениться. Подумываешь об этом?

– Да, сир, если признаться честно.

– Ты давно вышел из того возраста, в котором большинство мужчин обзаводятся женой.

Я уже второй раз думаю об этом, хотел сказать я. Но казалось неуместным упоминать о Джоанне, которой не суждено было стать моей. Я пожал плечами:

– Времени не было, сир. Последние десять лет выдались для нас не слишком вольготными.

Он рассмеялся своим утробным смехом, выдававшим искреннее веселье.

– Это точно, Фердия. – Он намотал поводья на крюк в стене и принялся чистить серого. – Однако не все так просто.

– Сир?

– Когда подворачивается случай, нужно пользоваться им, не то упустишь.

Король давал мне совет, тут не было сомнений. Он мог сказать и больше, но тут появился Меркадье, почесывавший бороду.

Между ними началась оживленная беседа о дозорах, которые следует выслать за Эпт на поиски французских сил. Филипп отступил из Вернона в Мант, но военные действия прекращать не собирался. Два короля вели шахматную игру, делая свои ходы и отвечая на ходы соперника, стремясь предугадать намерения друг друга. Пока Ричард одерживал верх благодаря недавним победам и графу Балдуину Фландрскому, продолжавшему осаду Сент-Омера.

– Хорошо, что люди отдохнут денек в замке, – сказал Ричард. – Но я не могу сидеть сложа руки. Я поведу один из дозоров.

– Как пожелаете, сир, – отозвался Меркадье, склонив голову.

– Руфус, пойдешь со мной вынюхивать французишек или будешь прохлаждаться здесь, мечтая о своей возлюбленной?

Меркадье, ничего не знавший об Алиеноре, вскинул бровь. Я был слегка уязвлен – но, не желая оставаться наедине со своими мыслями, ответил, что нет ничего лучше славной вылазки.

– Подкрепись хорошенько, – посоветовал король. – День может выдаться долгим.

– С вашего позволения, сир, – сказал я и направился к надворной постройке, где спала прислуга. Едва ли Катарине понравится, что ее разбудили так рано, но Рис ни за что не пропустит потеху.

Когда мы выступили, утро клонилось к исходу. Ричарду не удалось избежать пергаментной возни, и он с досадой принялся выслушивать письма от чиновников и подданных, а потом произносить ответы, которые записывали два запуганных писца. Так продолжалось два часа. Послания поступали из мест неподалеку от нас, но также из Бретани и Пуату, Лондона и Винчестера, Нормандии, Аквитании и Йорка. Пришло даже письмо от архиепископа Дублинского. По большей части Ричарда просили уладить тяжбу или спор о земле, определить, кому из вельмож должна отойти та или иная должность, рассудить спор между епископом и паствой, несогласной с его решением. Были и важные донесения, извещавшие о недовольстве или даже о мятежах в различных частях державы. Все они требовали ответов.

Эти обязанности, тягостные для большинства смертных, являлись неотъемлемой частью жизни короля, правителя. Не проходило ни единого дня, чтобы не прибыл гонец с сумой, раздувшейся от кожаных футляров. Король любил говорить, что скрепленные печатью пергаментные свитки, которые лежат внутри, – проклятие всей его жизни. Среди придворных рыцарей ходила шутка, что стремление Ричарда воевать с французами наполовину объясняется желанием сбежать под благовидным предлогом от работы с пергаментами. Впрочем, едва ли кто-нибудь из нас добровольно вызвался бы исполнять эту утомительную обязанность вместо него.

Освободившись – точнее, сообщив обескураженным чиновникам, что такую гору пергаментов все равно не перевернешь и лучше отложить это на следующий день, – Ричард зычно велел оруженосцам облачать его. Речь шла не о хауберке и большом шлеме: их приберегали для битвы, а нам требовалось двигаться быстро. Поверх туники он надел гамбезон и сюрко с тремя золотыми анжуйскими львами на красном поле. На голове – старомодный шлем с наносником. Король взял меч и остроугольный щит, также украшенный династическим гербом.

Я оделся и вооружился, как он, Рис тоже. Из сотни воинов дозорного отряда короля выделяли исполинский рост и три льва, указывавшие на его положение любому, у кого были глаза на голове. Я попросил Ричарда не надевать этот сюрко на случай, если мы столкнемся с более многочисленным отрядом французов, но скорее для очистки совести – и не удивился, когда он рассмеялся мне в лицо. Впрочем, по-доброму – он сказал, что с таким же успехом можно попросить леопарда свести со шкуры пятна.

Еще одну попытку предпринял де Шовиньи, объяснив свою просьбу тем, что любит своего венценосного кузена и заботится о нем. Все еще смеясь, Ричард чмокнул двоюродного брата в щеку и повторил данный мне ответ.

– В таком случае, сир, нам следует держаться поближе к вам, – сказал де Шовиньи.

– Держитесь, если сможете, – парировал король.

Мне всегда нравилась бесшабашность Ричарда. Я и сам подражал ей бесчисленное множество раз, но со временем ее чарующий блеск померк.

– Долго ли еще ему удастся избегать ран, а то и чего похуже? – спросил я вполголоса у де Шовиньи.

– Мне эта мысль тоже не дает покоя всякий раз, как мы идем на врага. – Выражение лица у де Шовиньи было мрачным. – Но таков нрав Ричарда, а он король, наш сюзерен. Что нам остается, кроме как следовать за ним?

Я не ответил и погрузился в тяжкие раздумья, скача следом за Ричардом по дороге из Данжю. Лето выдалось засушливое, Эпт обмелел. В прошлые времена мне приходилось перебираться через брод, пуская лошадь вплавь, теперь вода не доходила нам до стремян. Мы приехали в Бури, за две с половиной мили от Данжю, и переговорили с новым кастеляном, назначенным за день до того. Ни один француз не показывался, радостно доложил он, поблагодарив короля за доверие.

С нами был Меркадье.

– Когда доходит до разведки, сир, я приношу вам удачу, – проговорил он своим гортанным голосом и улыбнулся.

Ричард согласился. Когда мы выезжали из Бури, Меркадье вызвался скакать впереди, чтобы заметить французов прежде, чем те успеют обнаружить наши основные силы.

Король пребывал в приподнятом настроении и завел речь о том, как лучше обложить Жизор. Оттон, рвавшийся участвовать в любом предприятии, куда его допускали, высказывал свои предложения. Я слушал вполуха. Без меня вполне могли обойтись: Оттон и де Шовиньи горячо поддерживали беседу. Я же, отмахиваясь от последних летних мух, думал о том, как я устал. Устал от невозможности осесть, обреченный на вечные скитания: Пуату, Аквитания, Нормандия, Вексен. В Англии у меня имелись пожалованные королем земли, и я жил с приносимого ими немалого дохода, но никогда не видел своих поместий. Я стал господином Кайрлинна, но даже не знал, хочу ли туда возвратиться. Не было места, которое я мог бы назвать своим домом.

Еще я устал от мятежной знати. Приведенные к покорности, сеньоры опять восставали при первой возможности. Я устал от войны, от убийств. Устал сражаться с французами. Меня сверх всякой меры тяготили капризный Филипп Капет и в равной степени соперничество Ричарда с ним, которому не было видно конца. Честно говоря, я чувствовал себя смертельно утомленным.

Мучимый угрызениями совести, я посмотрел на короля, но тот ничего не замечал, жарко споря с де Шовиньи насчет того, как надо обходиться с вечно недовольной аквитанской знатью. Все это я слышал прежде. Мне хотелось думать о более приятных вещах: об Алиеноре, о том, примет ли она мое предложение руки и сердца. Таков был мой сокровенный замысел, которым я ни с кем не делился. Я не знал, согласится ли она, но питал большие надежды. Главным препятствием являлся Оттон, чья привязанность к ней лишь росла с годами. Лучшим способом убедить его было заручиться поддержкой Ричарда. После его добрых слов об Алиеноре я решил, что он вполне может пойти навстречу и замолвить за меня словечко.

Уловив повторяющийся, хорошо знакомый звук, я насторожился. Это был стук копыт, приближавшийся к нам. Я посмотрел на дорогу, что вела на восток, потом на короля, Оттона и де Шовиньи. Никто ничего не слышал. Чутье подсказывало, что это Меркадье. И точно – вскоре показались очертания коренастого всадника, скакавшего галопом.

– Сир! – крикнул капитан рутье. – Французы! Французы близко!

Ричард прервался на полуслове. Мы встревоженно переглянулись. Меркадье натянул поводья, вздыбив коня и подняв облако пыли.

– Армия Филиппа близко, сир!

– Mon Dieu! Он идет на нас? – спросил Ричард, и лицо его озарилось надеждой.

Меркадье расхохотался.

– Нет, сир. Он понятия не имеет, что мы здесь. Этот болван направляется на северо-запад, к Курселю.

– Клянусь десятью костяшками пальцев, он думает, что замок до сих пор принадлежит ему, – сказал король.

– Я тоже так считаю, сир, – ответил Меркадье, осклабившись. – Солдаты идут в походном порядке, растянувшись на мили. Как колосья, поспевшие для жатвы.

– Жаль, что нас всего сотня, сир, – посетовал Оттон, знавший короля не так хорошо, как остальные.

– Где ближайшие дозоры? – спросил Ричард у Меркадье.

– Неподалеку, сир. Я отправлю людей за ними.

По окрестностям было рассеяно еще шесть отрядов, числом равных нашему, и все они направлялись на восток, как и мы.

– Сколько понадобится времени, чтобы их собрать?

Мне редко доводилось видеть на лице Ричарда такую боевую ярость.

– Один час, сир. Быть может, два.

– Даю вам час. Сообщите также в Данжю. Вражеское войско будет следовать за нами по пятам, во весь дух.

Меркадье отсалютовал и, ударив коня хлыстом, погнал его вдоль колонны, чтобы найти своих людей.

Глава 29

Мы укрылись среди деревьев, что росли по одну сторону от дороги. Двигаться дальше и попасться на глаза французским разведчикам было не самой хорошей мыслью. Король, сошедший со своего серого, метался, как голодный лев, которого не подпускают к мясу. Видя его нетерпение, мы еще сильнее желали поскорее перейти к делу. Воины вычищали кинжалами грязь из-под ногтей, возбужденно переговаривались, шумно хлебали из фляжек. Другие перепроверяли то, что проверили еще в Данжю: подпруги, пояса, ремешки и застежки. Я спросил у Риса, как Катарина, тот полюбопытствовал насчет Алиеноры. Тогда я решил сообщить ему, что намерен просить ее руки.

Он издал приглушенный возглас и с широкой ухмылкой стиснул мне ладонь.

– Клянусь эфесом, это лучшая новость из всех, что я слышал за многие месяцы!

Меня такой восторг тронул.

– Думаешь, она выйдет за меня?

– Если нет, – Рис сделал паузу, судя по всему подбирая слова, – то у нее простокваша вместо мозгов.

Я был польщен, но мне хватало ума понимать, что одобрение друзей еще не означает согласия женщины. Пока я не услышу «да» из собственных уст Алиеноры, я не поверю, что это действительно так.

Мне не хотелось искушать судьбу, продолжая говорить об этом, а Рис прожил с Катариной достаточно, чтобы не трещать о ней без умолку. Мы погрузились в дружелюбное молчание, но покоя не обрели. Кони наши ступали, прядая ушами и махая хвостом, – их донимали слепни. Сердито верещал дрозд, недовольный нашим присутствием. Издалека доносились ритмичные удары топора – нужда в дровах побудила кого-то из местных жителей преступить закон. Вскоре начало казаться, что мы ждем уже целую вечность.

– Долго еще он будет оттягивать? – проворчал я, обращаясь к Жану де Пре, брату того самого Пьера, бывшего с нами под Яппой, и Гийома, пошедшего в плен, спасая короля. Жан тоже был достойным рыцарем.

– Ты ведь его знаешь. Недолго. – Жан, обладатель угрюмого характера и заядлый игрок в кости, передернул плечами. – Можем поскакать сейчас, ты да я, и посмотрим, что он скажет.

– За это он по головке не погладит. Плачу сто серебряных пенни, чтобы посмотреть, как ты это сделаешь.

Жан ожег меня взглядом. Я хмыкнул. Мы оба знали, что никто не тронется с места, пока Ричард не прикажет.

Король ждал до тех пор, пока к нам не присоединились три дозора. Всего набралось двести девяносто с небольшим воинов – едва ли достаточно, чтобы напасть на целое войско. Это не остановило Ричарда. Гуго де Корни, местный уроженец, предложил показать нам последний отрезок пути до вражеских сил. Заняв место рядом с королем, он повел нас по извилистой тропе, шедшей более или менее вдоль дороги.

Мы с де Шовиньи держались поблизости от короля. Уильям Маршал, старый пройдоха, тоже был здесь, всегда готовый подраться или произвести впечатление на Ричарда. При всей его преданности и доблести он обладал себялюбием, которое не всегда было мне по душе. Да, он верно служил разным хозяевам – Молодому Королю, его отцу Генриху, а теперь Ричарду, – но при этом, Господь свидетель, никогда не оставался внакладе. Он стал лордом Стригуила, владельцем обширных имений, и женился на Изабелле – той самой девочке, с которой мы подружились полжизни назад. Брак, по слухам, получился счастливым, и это меня радовало. Они обзавелись уже пятью отпрысками, если не шестью.

Дай ему Бог удачи, подумал я. Может, и мне так повезет.

– Ради всего святого! – воскликнул Ричард.

Я выглянул из-за королевского плеча. Де Корни вывел нас на хорошее место – скалистый выступ, наполовину скрытый деревьями, откуда просматривалась дорога на Курсель. Она была забита солдатами, конными и пешими. На копьях реяли флажки и вымпелы, до нас доносились обрывки песен. Вдоль колонны сновали гонцы, передавая приказы.

– Меркадье был прав, – сказал я.

– И снова видно, насколько он полезен, – произнес довольный Ричард.

– Если вы нападете на врагов сегодня, то покроете себя великой славой, ибо они обратятся в бегство или будут пленены, – заявил де Корни. – Сир, этот день еще больше возвеличит вас.

– Если нападу, сэр Гуго? Если? – Ричард развернулся в седле и посмотрел на нас с де Шовиньи. – Что скажете вы двое?

– Разумнее дождаться подкреплений, сир, – сказал де Шовиньи. При этом, однако, он улыбался.

Как и я. Намерение отдавало безумием, но я заразился горячностью Ричарда.

– Ударим по французишкам, сир, – воскликнул я.

– Так мы и поступим, братья по оружию.

Казалось, улыбка Ричарда предназначена мне одному. Мои сомнения развеялись. Все, чего мне хотелось, – идти за ним в бой.

– Сейчас посмотрим, кто из нас сегодня быстрее всех скачет на коне. С нами Бог! Ударим по ним!

С этими словами Ричард погнал серого ломбардца вперед. Мы вышли из-под покрова деревьев и развернулись в широкую линию, в одного всадника глубиной. Такой образ действий Ричард выбрал неспроста. Чем больше нас покажется французам, тем лучше. Быстро и умело построив воинов, король дал приказ к атаке, и мы под грохот копыт понеслись на плотные вражеские ряды, подобно трем сотням карающих ангелов.

Мгновенно начался переполох. Французы, естественно, сочли, что на них идут большие силы. Кони поднимались на дыбы, сбрасывая седоков, солдаты бежали в лесок на противоположной стороне дороги. Капитаны и сержанты напрасно надрывали глотки. Воцарился полный беспорядок. Против такого недуга лекарства нет.

Мы врезались в колонну, вышибая копьями врагов из седел, и прошли через нее насквозь. Держась рядом с королем и Оттоном, я развернулся, выхватил меч и снова ринулся на французишек. На меня замахнулся мечом рыцарь в зеленом сюрко. Я отбил удар и нанес свой. Противник принял его на щит, но тот разлетелся в щепы, и всадник отпрянул в седле. Прежде чем он успел оправиться, я рубанул его по голове. Меч зазвенел о шлем. У француза, наверное, перед глазами замелькали звезды, он закачался, а потом и вовсе свалился с коня. Я кинулся за королем, который уже находился в гуще врагов.

Нас было слишком мало, чтобы нанести полчищам Филиппа серьезный урон. Даже когда враги бегут, не получается истреблять их тысячами. Ричард велел наводить как можно больше трепета и, если удастся, найти французского короля. При удаче мы сможем пленить его, а если наши товарищи из Данжю подоспеют быстро, в наших руках окажется много пленников и добычи.

Первая задача была почти выполнена. Наше неожиданное появление повергло французов в ужас. Самое удивительное свойство страха на войне – это быстрота его распространения в войске. Обгоняя бегущего человека и даже скачущую галопом лошадь, он разносится сам по себе, с жадностью огня, пожирающего высохшую летнюю траву.

У меня никогда не было особого желания убивать бегущих, и этот день не стал исключением. Я нападал на любого француза, выказывавшего готовность сражаться, и убил или ранил нескольких, но не пытался рубить их перепуганных товарищей. Королю было еще сложнее выискивать противников: все боялись его, и редко кто осмеливался повернуться к нему лицом, не говоря уже о том, чтобы скрестить клинки.

Рис, всегда охочий до выкупных денег, то и дело спрыгивал с коня и требовал сдачи от любого знатного воина, доспехи или герб которого обещали поживу. Я крикнул валлийцу, чтобы он разыскал меня позже, и, когда он помахал кинжалом в знак благодарности, поскакал вслед за королем. От побежденного французского рыцаря Ричард узнал, что Филипп находится довольно далеко.

– Божьи ноги, сегодня мы его возьмем – я нутром чую! Вперед!

Мы поскакали. Вражеское войско окутывали густые облака пыли. Причиной было долгое, жаркое лето, иссушившее все дороги в Нормандии и Вексене. Вместо грязи, так часто отравлявшей нам жизнь в походах, проклятием стала пыль. Мелкая и вездесущая, она вызывала першение в горле и попадала в глаза. Из-за нее мой пропитанный потом сюрко становился бурым. Я чувствовал, что она ухитряется набиться даже в чулки.

Король натянул поводья, чтобы попить.

– Это напоминает тебе Утремер? – спросил он.

Я попытался ответить, но только закашлялся. Потом кое-как выдавил:

– Да, сир.

– Хотел бы я быть там с вами тогда!

Несмотря на сожаление в голосе, Оттон, казалось, был счастлив, как никогда в жизни.

– Бог даст, в следующий раз ты пойдешь с нами, – сказал Ричард.

Оттон, тоже в простом шлеме с наносником, расплылся в улыбке:

– Спасибо, дядя. Мы вместе будем бить сарацин!

Воодушевленный, погруженный в грезы о взятии Иерусалима, молодой человек не заметил, как из россыпи убитых поднялись двое французских жандармов. У одного был арбалет, у другого пика. Арбалет вскинулся, беря прицел. Пика была отведена назад для укола.

Сработало внутреннее побуждение. Наклонившись и едва не вывалившись из седла, я ударил клинком, плашмя, по крупу коня Ричарда. Отлично вышколенный, серый тем не менее напугался и унес в сторону разъяренного короля, изо всех сил пытавшегося остановить его.

Лишившись первоначальной своей цели, арбалетчик повернулся ко мне. Оттон был сопливым юнцом, никому не известным, а я – заметным рыцарем, к тому же помешавшим французу убить английского короля.

Я вскинул щит, надеясь, что бить будут в меня, но французик оказался опытным. Он знал, что пеший в сражении против конного должен выбирать простую цель. Арбалет щелкнул, и мой верный скакун пошатнулся. Я уже высвобождал ноги из стремян, и когда конь мгновением позже упал, успел спрыгнуть.

Сначала следовало разобраться с арбалетчиком, чтобы не попасть под следующий выстрел, но Оттон был в беде. Второй жандарм уколол в грудь его коня и теперь как мог старался насадить на пику молодого короля.

Я крикнул в надежде отвлечь жандарма на себя. Тот стрельнул глазами в мою сторону, потом вернулся к своему противнику. Еще выпад, на этот раз точный. Наконечник вошел Оттону в бедро, глубоко засев в плоти. Оттон вскрикнул, жандарм с довольным видом осклабился.

Он все еще улыбался, когда мой клинок с бокового замаха снес ему голову с плеч. Забила алая струя. Пика выпала из рук француза. Оттон снова заорал.

Я стал разворачиваться, отчаянно спеша, пытаясь предотвратить то, что все равно свершилось бы. Слишком поздно. Еще один щелчок. Мне хватило времени подумать, как я ненавижу этот будто бы невинный, но скребущий душу ужасный звук, а потом на верхнюю часть моего правого бедра словно обрушился удар молота.

Я пошатнулся, но сумел удержаться на ногах. Арбалетчик, стоявший шагах в десяти, глядел то на меня, то на свое оружие, лихорадочно перезаряжая его. Ударила боль – взрыв, шедший от бедра и накрывший всего меня. Понимая, как серьезна моя рана, я двинулся на французика, молясь, чтобы мне хватило сил и времени добраться до него прежде, чем следующая стрела закончит начатое.

Пять шагов я прошел, шатаясь, как Рис после разгульной ночи. Враг уже натянул тетиву и теперь тянулся за стрелой. Жизнь покидала меня. Силы быстро убывали. Семь шагов, а он уже наложил стрелу. Восемь. Он нацелился прямо в мою грудь, прикрытую только гамбезоном и туникой. Я заглянул в лицо смерти. Нырнув за остроугольный щит, недостаточно толстый, чтобы остановить арбалетную стрелу, я сделал девятый шаг.

Шелк! Бум! Стрела прошла через щит навылет. Снова удар кузнечного молота, теперь по ребрам, правда не такой сильный. Я опять пошатнулся, но сделал десятый шаг и сблизился с французиком, державшим бесполезный теперь арбалет. Глаза его округлились. Собрав остатки сил, я ткнул его в живот. Укол получился жалким по моим обычным меркам, но необязательно глубоко втыкать меч в человека, чтобы он превратился в истекающего кровью, вопящего младенца. Клинок вошел в брюхо пальца на три, и француз заорал. Я высвободил меч с расчетом вонзить его еще раз, но противник все же смог подготовить четвертый выстрел. Прежде чем я успел – теперь уже неизвестно, убил бы я его с очередной попытки или нет, – в ушах у меня зазвенел клич «Дезе!». Послышался знакомый топот копыт.

Перед глазами все плыло, но я увидел, что французишка смотрит поверх моего плеча и лицо его перекошено от ужаса. Он стал разворачиваться, норовя убежать.

А затем земля с пугающей быстротой поплыла мне навстречу, и мы встретились.

Первое, что я почувствовал, была боль. Боль в груди. Боль в правом бедре. Вообще-то, боль была везде. Не понимая, что это означает – жив ли я, умер ли? – я открыл глаза. И, к своему удивлению, понял, что способен видеть. Вверху был каменный потолок. Обдирая сухой язык о нёбо, я облизнул губы. Господи Иисусе, какой ужасной была эта боль!

– Он пошевелился!

Голос был мужской, незнакомый. Надо мной склонилось лицо. Пожилое, доброе. Тонзура на макушке.

– Ты монах, – прохрипел я.

– Воистину так, сэр Руфус.

– Выходит, я не в аду. Что это: рай или чистилище?

Монах улыбнулся:

– Вы в замке Данжю, сэр Руфус, где и провели без сознания последние два дня и две ночи. – Он поднес к моим губам кубок. – Пейте.

Разбавленное водой вино показалось мне нектаром. Я бы пил и пил, но монах убрал кубок.

– Скоро дам еще. Но сперва вам нужно отдохнуть.

– Отдохнуть?

Я попытался сесть, но смог только оторвать от матраса одно плечо, на пару дюймов. Головокружение и сильный приступ боли заставили меня снова лечь. Скрипнули петли.

– Сир, – произнес монах.

Моему взору предстал склонившийся надо мной Ричард. Он выглядел встревоженным.

– Фердия!

– Сир.

Я снова попытался сесть, но был слаб, как котенок, и король бережно уложил меня назад.

– Рад снова видеть тебя в стране живых. Слишком много часов провел я здесь, не зная, очнешься ли ты.

Я слабо улыбнулся:

– Поймать одну стрелу – такое может сойти за невезение, сир. Но две – это уж чистая глупость.

– Я не стану теперь корить тебя за то, что ты ударил королевского коня, прогнав его с поля. – Голос его был притворно строгим. – Не сделай ты этого, не лежал бы сейчас здесь.

– Вместо этого вы могли бы заснуть вечным сном, сир.

– Я это знаю, Фердия. И не забуду.

Наши взгляды встретились. Некоторое время мы молчали.

– Как Оттон, сир? С ним все хорошо?

– Жить будет, благодаря тебе, хотя в Германию поедет на носилках.

– А французы?

Широкая улыбка.

– Мы гнали их всю дорогу до Жизора. Если бы не пыль, все войско попало бы в полон. А так на мосту через Эпт скопилось столько французишек, что он рухнул под их тяжестью. Утонуло двадцать рыцарей, а то и больше. Филипп тоже пошел бы ко дну, но несколько священников вытащили его из воды. – Король грустно хмыкнул. – Опять этот трус сбежал от меня.

– Тем не менее это великая победа, сир.

Боль вернулась, и я закрыл глаза.

– Да что же я – ты болен, а я тут лясы точу? Прости, Руфус.

– Это ничего, сир. – Я боялся ответа, но не спросить не мог, и выждал, когда наши взгляды встретятся. – Мои раны, они…

– Тебе повезло. Брат Петр все объяснит.

Послышалось шарканье кожаных туфель, рядом с Ричардом возник монах. Его голова склонилась подле головы короля.

– Господь простер над вами свою десницу, сэр Руфус, не иначе. Со слов короля Оттона я понял, что арбалетчик находился совсем близко от вас. – Я кивнул, и монах продолжил: – Первая стрела, вместо того чтобы перебить бедренную кость, скользнула по ней и вышла с другой стороны. Извлечь ее было просто. Если рана останется чистой, ничто не помешает скорому выздоровлению.

Мучительная боль в основании ребер подсказывала второй вопрос.

– А вторая?

Брат Петр поморщился:

– Тут дело обстоит хуже, хотя стрела каким-то чудом не повредила легкие. Как я полагаю, другие жизненно важные органы она тоже не пронзила, но с уверенностью сказать пока не берусь. Вскоре вам предстоит поесть немного лукового супа.

По спине у меня пробежал холодок. Петр станет постоянно проверять рану у меня в животе, и если из нее донесется резкий запах луковой похлебки, это будет означать, что у меня разрезаны кишки и я покойник.

– Только не суповая рана, – пролепетал я дрожащим голосом.

– Нет. – Ричард положил мне на плечо крепкую руку. – Бог не позволит, чтобы лучшего из моих рыцарей постигла такая ужасная судьба.

Его слова наполнили меня гордостью.

– Если я выживу, сир…

Он яростно перебил меня:

– Ты будешь жить, я знаю!

Я улыбнулся, благодарный за поддержку.

– Говори.

– У меня огромная просьба, сир.

– Если это в моих силах, я ее выполню, Фердия.

Он с любопытством посмотрел на меня.

– Замолвите за меня словечко перед Оттоном, сир. – Я помедлил, потом высказал вслух самое сокровенное из своих желаний. – Чтобы он дал согласие на мой брак с леди Алиенорой.

Ричард рассмеялся, но потом заметил, что я обеспокоен.

– Не волнуйся, друг мой. Я не потешаюсь над тобой. Думал, ты захочешь чего-то важного. Земли, титул, что-нибудь в этом роде!

– Это все, чего я хочу, сир.

– Почту за честь попросить его.

– Спасибо, сир.

Обрадованный, я откинулся на подушки, ощутив вдруг безмерную усталость. И уснул прежде, чем Ричард вышел из комнаты.

Неделю спустя нас с Оттоном доставили обратно в Шато-Гайар на носилках. Как сказал король, нам придется либо согласиться на этот унизительный способ, либо оставаться в Данжю до поправки, в то время как он уйдет с остальным войском. О том, чтобы ехать верхом, и речи не шло – я бы не смог сесть в седло раньше чем через месяц. Не могу сказать, что опыт мне понравился. Даже под действием макового отвара, прописанного братом Петром, я остро ощущал все превратности путешествия.

Не улучшало моего самочувствия и присутствие Оттона. Молодой король размещался в королевских покоях, я – в лечебнице, а потому не имел возможности обратиться к нему со своей заветной просьбой. Теперь, как я решил, время тоже не самое подходящее. Осунувшееся лицо Оттона говорило о том, что тряские носилки причиняют немало неприятностей и ему.

Я полагал, что, избегая упоминать об Алиеноре, смогу избежать неудобных для меня предметов разговора – но оказалось, что я заблуждался. Молодой король без устали, снова и снова благодарил меня за спасение его жизни. Это ошибка новичка, говорил он: не заметить, что французские солдаты изображают из себя убитых. Я возражал, упирая на то, что тоже не распознал подвоха, но Оттон не унимался.

– Если бы не ты, сэр Руфус, я был бы уже покойником.

– Пустое, сир, – ответил я, краснея.

Будь я сам наблюдательнее, крутилась у меня мысль, серьезных ран можно было бы избежать. Мрачное настроение окутывало меня все сильнее. Я пытался стряхнуть его, напоминал себе, как удивительно, что мне до сих пор удавалось избегать серьезного вреда, служа Ричарду. Справедливое замечание – но не помогавшее отогнать мысль о том, что на выздоровление уйдут месяцы.

– Если в моей власти отблагодарить тебя чем-либо, тебе стоит только попросить.

Эти слова отвлекли меня от тягостных дум.

– Прощу прощения, сир?

Оттон повторил предложение.

Вот оно, подумал я: случай, о котором я так мечтал, преподносят мне на блюдечке. Только дурак упустит такую возможность.

– Вы очень любезны, сир. Как ни странно, есть одолжение, о котором я хотел бы вас попросить…

Прошли недели. Силы постепенно возвращались ко мне благодаря прекрасному уходу Ральфа Безаса, королевского лекаря, бывшего с нами в Утремере. Мне хотелось поскорее вернуться к упражнениям с оружием и верховой езде, но я внял совету доктора: сперва научиться ползать и затем уже ходить, а ходить – прежде, чем бегать. Не в буквальном смысле, естественно. Я расхаживал по комнате, как только представлялась возможность, а когда достаточно окреп, переместился к ближайшей лестнице. Я прошел вверх-вниз столько раз, что мне стали знакомы каждый кирпич и каждый кусок штукатурки.

Рис ухаживал за мной, как за собственным ребенком, а Катарина, да благословит ее Господь, днем и ночью готовила любые вкусности, какие приходили мне на ум. К моей радости, Алиенора ежедневно навещала меня. Мы разговаривали часами. Ладили мы прекрасно, слава богу, но я находился не в том состоянии, чтобы целиком завоевать ее сердце, по крайней мере на первых порах. Я довольствовался тем, что пытался ее рассмешить, и узнавал о ней все, что мог.

Это была удивительная, волевая женщина, знавшая себе цену, которую угнетало подчиненное место в обществе.

– Хотела бы я родиться мужчиной, – говорила она иногда.

Я без устали возражал. В первый раз она спросила почему, и я, покраснев, ответил, что в таком случае не смог бы влюбиться в нее. Краска залила и ее щеки, она заговорила о другом. Я приободрился и решил еще усерднее добиваться ее расположения.

Король навещал меня всякий день, когда не бился с Филиппом. Военные действия быстро сошли на нет: как понял Ричард, силы и средства обоих не были безграничными. Содержание войска в поле на протяжении нескольких месяцев стоит целое состояние. А если принять в расчет гарнизоны в десятках замков, выйдет, что расходы достигают головокружительных высот. Филиппу приходилось еще хуже: он должен был не только обеспечивать многочисленные замки, но также вести войну и в Вексене, и в Артуа – против Балдуина Фландрского.

Деньги были не единственной причиной, по которой Ричард решил сделать годичный перерыв. Взбешенные страшным унижением при Жизоре – двадцать рыцарей утонули, около сотни попали в плен, Филиппа лишь в последний миг успели выловить из реки Эпт, – французы развернули guerre à outrance, войну без пощады. Жестокие расправы следовали одна за другой: ослепление и отрубание конечностей стали обычным зрелищем. Ричард не одобрял такого, но под давлением взбешенных капитанов послал Меркадье с самыми свирепыми рутье на ярмарку в Аббевиле, где наемники, нисколько не стесняясь, чинили грабежи и убийства.

Король не хотел идти дальше по этому пути, но и не собирался отступать первым, тем более что удача склонялась на его сторону. Поэтому, когда в октябре Филипп запросил перемирия, это известие встретили с радостью. Он предлагал вернуть все захваченные в Нормандии крепости, кроме Жизора. Судьбу последнего предстояло решить двенадцати местным баронам, половину из которых назначал Филипп, а половину – Ричард.

Почувствовав слабость противника, Ричард потребовал, чтобы мирный договор распространялся на Балдуина и других его союзников. Рассерженный Филипп отказался; Ричард затих и стал ждать. Это сработало. Седмицу спустя Филипп, ввиду недостатка денег, фуража и провизии, согласился на предложенные условия, но только до тринадцатого января нового года, лета Господа нашего 1199-го.

Пока, сказал Ричард, довольно и этой уступки.

Глава 30

Шато-Гайар, январь 1199 г.

Когда галера достигла пристани в Лез-Андели, под за́мком, было уже темно. На безоблачном небе сияли звезды, пар от дыхания срывался с моих губ, когда я следовал за королем по сходне. Слуги ждали, держа факелы, чтоб освещать нам дорогу. На досках причала блестел иней. Бедро ныло, как теперь было всегда с наступлением холодной погоды. Чем скорее доберемся до теплого большого зала, тем лучше, подумалось мне.

Мы возвращались со встречи с Филиппом, состоявшейся на полпути между Шато-Гайаром и Верноном. Переговоры шли нелегко. Сначала Ричард отказался сойти на берег, затем французский монарх отклонил предложение подняться на борт английского королевского корабля.

– Полдня потратили бездарно, – сказал король. – Лучше бы с соколами поохотились.

– Ну хоть в чем-то вы сошлись, сир, – заметил я.

– Пятилетнее перемирие – звучит хорошо, согласен, – проворчал он. – Но мы не согласовали ни одной подробности. Это не предвещает ничего доброго для мира, если мы хотим, чтобы он продержался больше нескольких недель.

Я переглянулся с де Шовиньи и Рисом. Возразить что-либо трудно, еще труднее – подобрать какие-нибудь слова.

Морозная корка на досках хрустела под сапогами короля – он говорил на ходу. Время от времени он бормотал что-то себе под нос: дурной знак.

В этой накаленной обстановке на нас свалился Пьетро ди Капуа, папский легат, прибывший в прошлом месяце. Надменный и заносчивый со всеми, кроме высокопоставленных особ, которым он льстил и угождал, Пьетро получил от папы Иннокентия III поручение: помочь Филиппу и Ричарду прийти к соглашению. Ему сильно мешало то, что с самого начала он открыто стал на сторону французов. Еще шла молва, что он мастер переворачивать любой довод с ног на голову. Облаченный в подбитую мехом сутану, шапочку и красные туфли из телячьей кожи, он выглядел как настоящий церковный иерарх. Большинство людей прониклись бы благоговением, но Ричард едва взглянул на него.

– Сир! – окликнул его Пьетро. Высокий голос совсем не шел к дородной фигуре: еще одна причина испытывать к нему неприязнь. – С возвращением, сир.

– Пусть лезет в львиное логово, не хочу отговаривать его, – вполголоса заметил де Шовиньи. – А ты?

Я покачал головой. Чем выше человек забрался, тем больнее падать, подумал я.

– Не сейчас, – процедил Ричард, проходя мимо Пьетро.

Легат не внял его словам.

– Как прошла встреча с королем Филиппом, сир? Вы пришли к согласию?

– В некотором роде.

Пьетро захлопал в ладоши:

– Радостная весть, не так ли, сир?

– Но ненадолго.

Ричард, не задерживаясь, пошел дальше. Слегка удивленный, легат засеменил за королем.

– Но это определенно начало пути к чему-то существенному, сир? Большие деревья произрастают из маленького семечка, так гласит пословица.

– Может, и так.

Ричард все больше раздражался. Пьетро, похоже, не хотел этого слышать.

– Быть может, мне стоит поприсутствовать на следующей встрече с Филиппом, сир? Я был бы счастлив набросать для вас черновик договора.

– Мы не согласовали никаких условий.

Лицо у Пьетро вытянулось.

– Никаких условий, сир? На чем же вы тогда сошлись?

– На пятилетнем мире. Это все.

– И когда следующая встреча, сир?

– Филипп явно не готов вернуть все мои владения в Нормандии, а посему я не вижу смысла в дальнейших переговорах.

Если Пьетро не понимает, что сейчас неподходящее время, он первостатейный болван, подумалось мне. Позднее я пришел к мнению, что он не дурак, просто из-за громадного самомнения не видит дальше своего носа.

– Ах, сир, как это печально, как неправильно, что между вами существует столь великая вражда. Если так пойдет и дальше, священный город Иерусалим будет потерян для нас навеки. Во имя Божье, задумайтесь о том, как его вернуть, или христианство погибнет.

– Я не желаю ничего, кроме того, что и так мое, – сказал Ричард. – Если возможен мир, при котором я не понесу утрат и не увижу сокращения моих владений, я ухвачусь за него обеими руками, причем соглашусь соблюдать его постоянно. Расскажи мне, каким ты его видишь. Я выслушаю тебя и попробую сказать, что меня не устроит. Честное слово, при таком раскладе я будут просто счастлив прийти к договору.

– Сир, говоря по справедливости, никто не может получить всего, чего хочет. – Невероятно, но в голосе легата звучал строгий укор. – Так не делается. Пусть каждый сохранит что имеет, пусть мир будет заключен на этих условиях.

– Избави нас бог от такого мира! О чем ты говоришь? Сдается мне, это противоречит всему сказанному тобой ранее. – (До того Пьетро согласился с Ричардом, что Филипп обязан вернуть все захваченные замки.) – Стыдно, когда достойный муж противоречит сам себе, когда он обманывает и лжет. Ты что, пытаешься задурить мне голову? Филипп удерживает мои замки и земли, а ты предлагаешь мне добровольно отступиться от них!

– Пожалуйста! Богом прошу вас, мой добрый господин, одумайтесь. Что вас на самом деле должно волновать, так это тяготы христиан в Утремере. Они ежедневно претерпевают унижения от этого проклятого племени, от сарацин, а вы озабочены лишь мелочной сварой с Филиппом. Что такое несколько замков в Нормандии по сравнению с Иерусалимом, главной святыней христианского мира?

Сам того не зная, Пьетро плеснул масла в готовый разгореться костер. Замерев на месте – нам также пришлось остановиться, – Ричард взорвался:

– Ты забываешься! Филипп бросил меня в Святой земле, чтобы я в одиночку выдерживал всю тяжесть борьбы с Саладином, а сам вернулся, чтобы плести заговоры и козни, воровать мои земли и замки. Если бы не он, я бы давным-давно взял Иерусалим!

Желтоватое лицо Пьетро стало белым.

– Сир, я…

– Молчать! Я не закончил! Когда я вернулся из Утремера, какую защиту предложила мне церковь?

Пьетро покивал головой, молча соглашаясь, и мне показалось, что он усвоил урок. Ричард пошел дальше, легат поспешил за ним. Мы с де Шовиньи и Рисом шли следом.

– Вы ясно изложили свое мнение относительно войны против Саладина, сир, но есть еще одна причина для беспокойства, – сказал Пьетро.

– Он упрям, в этом ему не откажешь, – шепнул Рис, ухмыльнувшись. Он не хуже меня знал, как поведет себя король, если перечить ему и дальше.

– Вот как? – произнес король, холодно и резко. – Какая же?

– Епископ Бове, сир, который, насколько мне известно, прямо сейчас страдает, заточенный, совершенно несправедливо и безвинно, в темницу этого самого замка.

– Божьи ноги! – рыкнул король. – Скорее солнце встанет на западе, чем я освобожу этого подлого вора!

– Он ведь помазанный епископ…

– Черт меня побери, это не так! Он был низложен, и христианин из него ненастоящий. Не как епископ был он взят в плен, но как славный рыцарь, в полном вооружении и шлемом на голове. Вот что я тебе скажу, сэр Лицемер: посол из тебя никудышный. Рим не помешает мне задать тебе такую порку, что ты вернешься к папе с моим посланием на спине.

– Сир, я…

Голос Пьетро задрожал. Гнев короля вырвался на свободу.

– А сам папа?! – рявкнул он. – Пошевелил он хоть пальцем, чтобы вытащить меня из тюрьмы? А теперь он требует освободить разбойника и отравителя, не причинившего мне ничего, кроме зла! Убирайся вон, предатель, лжец и продажный церковник! И постарайся впредь не попадаться мне на узкой дорожке!

Пьетро повернулся и побежал. Он так спешил убраться подальше от разгневанного короля, что потерял на пристани туфлю из телячьей кожи. Спихнув ее в воду, Ричард стремительно зашагал к замку.

Никто из нас не решался приближаться к нему. Как выразился Рис, безопаснее подойти к дикому вепрю, раненному охотниками. Да и нужды подходить нет, подумал я. Пьетро сбежал, и вскоре гнев короля уляжется. Так бывало всегда.

Узнав о случившемся, Уильям Маршал заявил, что переговорит с Ричардом, который в сердцах укрылся в своей опочивальне.

– На твой страх и риск, – предупредил я Маршала.

Впоследствии я думал, не стоило ли мне попробовать самому: как ни удивительно, Маршалу удалось побеседовать с королем. Он даже убедил его принять условия Филиппа, которые советовал рассмотреть Пьетро. Те самые, что предусматривали уступку замков в Нормандии. Разумеется, все было не так просто. Если эти замки плотно обложить, заметил Маршал, они вскоре повиснут на шее у Филиппа, словно мельничный жернов. И будут сдаваться один за одним, возвращаясь к королю, только другим путем. Ричард счел его слова разумными, а быть может, уже думал об этом. Не исключено, что приступ гнева был отчасти наигранным, отчасти настоящим и условия Филиппа были бы приняты в любом случае.

В то время у меня имелась иная забота. Отношения с Алиенорой становились все лучше. Мы проводили друг с другом каждый свободный час: прогуливались, беседовали, смеялись. Оказавшись наедине, мы целовались и предавались ласкам. Не раз мы признались в любви друг другу и несколько раз предоставили ощутимые свидетельства тому, хотя и не возлежали вместе. Я не знал, согласится ли она, и не давил на нее. «Тише едешь, дальше будешь» – гласит пословица.

Снедаемый любопытством Оттон не раз спрашивал, сделал ли я предложение Алиеноре. Я честно отвечал, что не сделал, поскольку не уверен, ответит ли она «да». Если не спросить, никогда не узнаешь, подтрунивал надо мной молодой король. Ага, думал я, легко тебе говорить, никогда не знавшему любви и не терявшему ее, как это случилось со мной. Признаться, я боялся отказа. Рана от разрыва с Джоанной затянулась лишь недавно, к тому же я перенес тяжкий телесный недуг. Мысль о новых мучениях была невыносимой.

Но настал миг, когда пришлось действовать, если я не хотел навсегда потерять Алиенору. Оттон остался в Шато-Гайаре на рождественские праздники, заодно желая узнать, чем закончатся переговоры Ричарда с Филиппом. Оправившись от ранения, он не мог больше оттягивать возвращение в свое королевство, откуда все чаще приезжали гонцы. Король уезжал через два дня, а с ним и Алиенора, так что надежды на новое свидание с ней выглядели весьма призрачными.

Извинившись, я оставил де Шовиньи в большом зале и, не сняв плаща, отправился на поиски возлюбленной. Предположив, что ее надо искать среди других дам, проживающих в замке, я направился во внутренний двор и по счастливой случайности столкнулся с ней – она шла мне навстречу. Как всегда, ее красота поразила меня, точно удар грома. Это чувство нисколько не притуплялось.

– Госпожа! – окликнул я ее.

– Я так и подумала, что это вы, Фердия. Вы вернулись.

– Да, только что.

Я скривился.

– Выходит, дела не задались?

Как и все в замке, Алиенора знала, что король ездил на встречу с Филиппом. Я поведал ей печальную историю о вмешательстве Пьетро и оказанном ему приеме. Она залилась мелодичным смехом:

– Хотела бы я быть там!

– Да, посмотреть стоило, – сказал я, хмыкнув.

– Король в самом деле столкнул туфлю Пьетро в реку?

– Ага.

– Вы искали меня, чтобы рассказать об этом?

Как всегда, она зрела в корень.

– Нет.

– Вы замерзли и хотели обогреться, да?

– Нет, – повторил я. – Давайте пройдемся, если вы не против.

Я взял ее за руку. Не возражая и не спрашивая, в чем дело, она пошла со мной к укреплениям. Мы встали за караульной башней, укрываясь от холодного ветра. К счастью, там никого не было. Мне не хотелось, чтобы нас подслушивали.

Я обвил ее руками, и она прильнула ко мне. Иисус милосердный, как это было приятно! Затем женщина отстранилась и посмотрела мне в глаза.

– Фердия, мы ведь пришли сюда не за уединением, которое могли найти в вашей комнате, и не в поисках тепла, так как скоро окоченеем, несмотря на плащи.

Я склонился и поцеловал ее. Она отпрянула, но недостаточно проворно.

– Нет, и не за этим тоже. – Она ткнула меня пальцем в грудь. – Тогда зачем?

– Алиенора, я люблю вас. И не хочу, чтобы вы уезжали.

Наши взгляды встретились.

– Мое сердце тоже болит при мысли о разлуке. Но я служу королю Оттону. Куда он, туда и я.

– Нет, если… – Я помедлил, затем, высвободившись из объятий, встал на одно колено, не обращая внимания на холодный как лед камень. – Нет, если вы согласитесь, чтобы я стал вашим мужем.

На миг дар речи изменил ей.

– Алиенора, вы выйдете за меня?

Она ответила не сразу, и сердце мое перестало биться. Потом улыбнулась и отвесила мне нежный подзатыльник.

– Я думала, ты никогда не спросишь.

– Так ты согласна?

– Да. Да! Конечно!

Мне показалось, что я вот-вот взорвусь от радости.

Глава 31

Шалю-Шаброль, близ Лиможа, Аквитания, конец марта 1199 г.

День близился к концу. Я стоял у своей палатки в лагере Ричарда, разбитом в нескольких сотнях шагов от небольшого замка. Как и повсюду в Аквитании, кругом был лес. Издалека он казался голым, с унылыми бурыми ветками, но я проезжал через него днем и видел проклюнувшиеся зеленые почки. Зима выдалась долгой, но теперь отступала под безудержным напором весны. Об этом говорил и теплый воздух: здесь было гораздо приятнее, чем в Нормандии, расположенной намного севернее.

При везении я успел бы вернуться в Шато-Гайар, чтобы насладиться апрельским солнышком рядом с Алиенорой, моей женой. Мысль о ней грела мое сердце. После предложения, сделанного поздно вечером, мы поженились. Я заявил, что после столь долгого ожидания нет причин медлить, и Алиенора со смехом согласилась. Два дня спустя священник обвенчал нас в замковой часовне. Присутствовали король, Рис, Катарина и мои товарищи из числа придворных рыцарей.

То был счастливейший день в моей жизни, и, по-моему, таким он и останется.

Потом наступил волшебный медовый месяц. Заключенное в феврале перемирие между Ричардом и Филиппом иногда нарушалось, но не происходило ничего серьезного, такого, что заставило бы короля выступить из Шато-Гайара.

Но затишье не продлилось вечно.

В конце февраля вечные смутьяны, граф Ангулемский и виконт Лиможский, снова подняли в Аквитании знамя мятежа. Меркадье был послан на юг для их усмирения и попал в засаду, устроенную шайкой беглых рутье. Слишком уж очевидное совпадение – за этим явно стоял Филипп, хотя тот все отрицал. Взаимные упреки подорвали и без того хрупкий мир.

В начале марта Ричард решил отправиться на юг, чтобы соединиться с Меркадье. Он просто не мог удержаться. Я, конечно же, поехал с ним, Рис тоже. Если бы не двухлетний сынишка, Катарина тоже пустилась бы в путь. Через три дня прибыл гонец с вестью о новых происках Филиппа. Узнав об отъезде короля, он велел построить новый замок на Сене, между Гайоном и Лез-Андели, всего в восьми милях от Шато-Гайара. Это был прямой вызов Ричарду. Пощечина, как выразился король.

Ричард направил Филиппу послание, требуя немедленно срыть все возведенные укрепления и угрожая, что иначе перемирию наступит конец. Это сработало. Ко времени нашего приезда в Шинон тот же самый гонец, осунувшийся от утомления, вернулся с ворчливым ответом французского короля. Филипп согласился прекратить строительство замка, но одновременно сообщал, что брат короля Джон в очередной раз перешел на сторону французов. Капет даже приложил письменные доказательства предательского поведения Джона. Не слишком убедительные, они вновь пробудили в Ричарде недоверие, которое, вероятно, никогда не угасало до конца.

– Эй, Руфус, плачу пенни, чтобы узнать твои мысли.

То был король.

– Сир, я…

Я был застигнут врасплох и теперь лихорадочно подыскивал ответ, не желая обнаруживать, как плохо думаю о Джоне.

– Ты грезил о своей прекрасной супруге, или я ничего не понимаю.

Ричард был в темно-синей тунике и таких же шоссах. Золотые кудри прятались под простым шлемом. При нем имелись тяжелый арбалет и колчан. У него завелся послеобеденный ритуал: он прогуливался вдоль наших порядков, пуская наудачу стрелы по защитникам. Я частенько сопровождал его, стараясь хоть как-то уберечь от беды. Король не любил надевать доспехи и даже злился, когда я предлагал сделать это.

– Вы проницательны, сир, – улыбнулся я.

– Скоро вы снова будете вместе. Этот замок, – он махнул рукой в сторону Шалю, – падет быстро. Нонтрон будет следующим.

Мой взгляд обратился к осажденной твердыне. Все сходились на том, что ее гарнизон насчитывает человек пятьдесят, а скорее всего, даже меньше. У нас же имелось почти две тысячи рыцарей, жандармов и стрелков. Несмотря на наше подавляющее превосходство и небольшие размеры Шалю, взять замок оказалось непросто. Выяснилось, что защитники полны решимости, а толстые стены построены на совесть. Отправившись налегке, мы не взяли с собой стенобитные орудия, и Ричард велел саперам вести подкоп. Работы шли уже два дня – не слишком успешно. Часть стены обрушилась в канаву, но бреши оказалось недостаточно, чтобы идти на приступ. Разумеется, мы могли взять гарнизон измором, но нетерпеливый король отказывался ждать. Если осаждать каждую мятежную крепость, сказал Ричард, он проторчит в Аквитании до Рождества.

– Что скажешь, Руфус?

Я закашлялся, не желая признавать, что предпочел бы сейчас быть с Алиенорой, любовью моей жизни. Странно и удивительно, но она завладела моим сердцем еще повелительнее, чем Джоанна.

– Будем сражаться столько, сколько потребуется, – отделался я общей фразой.

– Недолго! Когда защитники сдадутся, остальные твердыни Адемара последуют их примеру. Или это произойдет после падения Нонтрона. – Король хлопнул меня по плечу. – А потом мы вернемся в Шато-Гайар.

– Неужели мои мысли так легко распознать, сир?

Он хмыкнул и махнул рукой, приглашая следовать за собой. Подхватив прямоугольный щит, я подчинился.

– Ты достиг немалых успехов, Руфус, но я давно тебя знаю. Я видел, как ты смотрел в церкви на Алиенору. Она – твой мир, я это вижу.

Я хотел было возразить, но король шутливо стукнул меня в знак приязни.

– Не обижайся. Это хорошо. Некоторые злые языки не преминули бы сказать, что мне следует выказывать такую же любовь к Беренгарии, – сказал он. – И если бы я поступал так, то давно обзавелся бы сыном.

Такая откровенность была необычна для Ричарда, и я терялся в догадках: что вызвало ее?

– Не мне судить, сир, – сказал я, почувствовав на себе его взгляд.

– Это верно, Руфус. Но мне нужен наследник. Джонни, похоже, обречен быть предателем.

Так вот что его гнетет, подумал я. Очень вероятно, что обвинения Филиппа были ложными, но семена упали в подготовленную почву. Ответ Ричарда последовал молниеносно: все владения Джона отошли казне.

– Ну он хотя бы не сбежал в Париж, сир, – заметил я, сам не понимая, с какой стати заступаюсь за Джона, которого на дух не выношу.

– Верно. И он горячо отрицает свою вину. – На лице Ричарда проступило выражение озабоченности. – Может, он все-таки не предатель.

– Будущее покажет, сир.

– Воистину. Но не стоит забывать о необходимости подыскать другого наследника. – Ричард замялся, потом добавил: – Или обзавестись своим собственным.

– Есть Артур, сир, – сказал я, имея в виду сына Джефри, покойного брата Ричарда.

– Да. Вот только можно ли доверять его матери?

В прошлом вдова Джефри Констанция стремилась сдружиться с Филиппом.

– Кто знает, сир?

Даже спустя много лет я опасался осуждать кого-либо из членов обширной королевской семьи и, говоря по правде, понятия не имел, верна Констанция королю или склонна к предательству.

– Не я, это уж точно. – Ричард затряс головой, словно хотел стряхнуть морок. – Нужно поладить с Беренгарией. Она еще не слишком стара, чтобы выносить ребенка.

Я ничего не ответил и бросил взгляд в сторону укреплений. Ни одного защитника не было видно, что не удивило меня. По приказу короля лучники и арбалетчики были на страже от зари до зари. Любой, кому хватало глупости высунуться, подвергался безжалостному обстрелу из луков и арбалетов. Обороняющиеся показывались время от времени, пока наши саперы рыли подкоп: одни сбрасывали камни на наших людей, другие прикрывали их. Но уже подступали сумерки, мы прекратили дневную работу, успокоились и осажденные. Скорее всего, подумал я, они заняты тем же, что и наши солдаты: сидят у костров, выпивая и жадно глядя на котелки, в которых готовится жаркое.

– Видишь кого-нибудь, Руфус?

– Ни души, сир.

Несмотря на это, я держал наготове щит, чтобы прикрыть короля. В тысячный раз я пожалел, что на нем нет доспеха. Он подвел нас к стене на пятьдесят шагов – с такого расстояния можно убить из арбалета.

Мы продолжали прогулку вдоль укреплений, Ричард благодушно отвечал на приветствия и улыбки солдат, называя кое-кого по имени, благодарил жандармов за их старания, соглашался с тем, что замок вот-вот падет. Я давно привык к тому, как искусно король обходится с людьми, но все равно не переставал удивляться. Каждый, к кому он обращался, буквально расцветал. Окрыленный солдат непременно сообщит о разговоре товарищам, и те, приободрившись, еще сильнее захотят заслужить одобрение начальника.

В скором времени мы вернулись к тому месту, откуда начали обход.

– На сегодня забавы не предвидится, – разочарованно заметил Ричард.

– Да, сир, – сказал я и облегченно выдохнул.

Король бросил через плечо прощальный взгляд на крепость.

– Ха!

Обернувшись на его возглас, я разглядел на стене нашего давнего знакомца.

– Это же сэр Сковорода!

Такое добродушное, но насмешливое прозвище наши дали вражескому солдату, носившему вместо щита сковороду и без особого успеха использовавшему арбалет. Один из арбалетчиков у нас на глазах пустил в него стрелу, но противник ловко отразил ее посудиной. Ричард захлопал в ладоши. Сэр Сковорода повернул голову.

– Он нас заметил, – сказал король, взводя оружие.

– С ним товарищ, сир, – заметил я, подумав, что два арбалетчика гораздо опаснее одного. Я встал в позицию перед Ричардом, взяв щит на изготовку. – Для стрельбы темновато, сир. Может, завтра попробуем?

– Нет в тебе огня, Руфус! Хоть одну стрелу-то пустить успею.

Король выжидал, глядя, как сэр Сковорода и его спутник перемещаются вдоль парапета. Недовольный тем, что мы оказались одни в сорока шагах от стены, я посмотрел сначала на наших противников, потом на короля, стараясь сделать так, чтобы самой заманчивой целью стал я.

– Сэр Сковорода! – разнесся по вечернему воздуху оклик Ричарда.

Первый из стоявших на стене вскинул арбалет и остановился напротив нас, положив сковороду. Второй уже заряжал арбалет. В нем было что-то знакомое, но, озабоченный безопасностью короля, я не имел времени задуматься над этим.

Я весь напрягся, постарался прикрыть Ричарда и, остро сожалея об отсутствии шлема, присел за щитом так, что торчали только глаза. Будет чудом, если кто-нибудь из двоих попадет в меня, твердил я себе. Взгляд мой перешел с сэра Сковороды на второго человека, с квадратной колодой вместо головы. Всколыхнулись воспоминания. Я прищурился, стараясь разглядеть его.

– Божьи ноги, что мне нужно, так это побольше света!

Я посмотрел на Ричарда. Тот стоял в двух шагах позади меня. Вскинув заряженный арбалет, король застыл, глядя поверх стрелы, почти у меня за плечом. Он достаточно хорошо прикрыт, решил я.

Щелк. Один из французишек выстрелил.

Как всегда, от этого звука по коже побежали мурашки. Воздух шелохнулся. Стрела пролетела слева от меня, но я не мог сказать, насколько близко. Щелк. Вторая воткнулась в землю справа от меня, футах в трех.

– Черт побери, никак не могу рассмотреть их как следует, – посетовал король. К моему ужасу, он прошел мимо меня и приблизился на несколько шагов к стене.

– Нет, сир! Пожалуйста! – прошипел я, опасаясь, что враги услышат нас и поймут, кто перед ними. К тому же Ричард находился теперь на открытом пространстве.

Щелк. Это выстрелил король.

Наш слух не уловил звука удара о камень, металл или плоть. Мгновение спустя донесся шорох – стрела упала где-то за стеной замка. Проворно переместившись, я снова встал перед Ричардом.

– Держитесь позади меня, сир. Пожалуйста! – прошептал я.

– Я не могу разглядеть цель, когда ты загораживаешь ее, Руфус.

– Слишком поздно для стрельбы, сир. Не тратьте стрелы попусту.

Король фыркнул и, прежде чем я успел что-то предпринять, вышел из-под прикрытия моего щита. Арбалет он уже приложил к плечу.

Щелк. Щелк. Щелк.

Три тетивы были спущены почти за одно мгновение.

Куда на этот раз угодила стрела Ричарда, я не слышал, потому что одновременно раздался приглушенный стон. Я повернул голову. Король клонился вбок.

Помертвев от страха, я опрометью подскочил и оказался перед ним, пока проклятая двоица на парапете не выпустила еще несколько стрел.

– В вас попали, сир? – спросил я лихорадочно.

– Да. – Голос Ричарда был сдавленным, но ему удалось восстановить равновесие. – Лучше вернуться в мой шатер. Идти я могу, не пытайся помогать. Люди увидят.

– Сир.

Обратившись лицом к замку и высоко держа щит, я пятился за королем. Не отставать было нетрудно – он шел как старик, страдающий ломотой. Как ни странно, арбалетчики больше не стреляли, словно одно попадание их вполне устроило. Пройдя шагов восемьдесят, я рискнул обернуться и посмотрел на Ричарда. Холодный, липкий страх распер мне грудь. Стрела вонзилась между шеей и левым плечом. Хуже только прямое попадание в грудь или в живот. Я вознес пламенную молитву, обещая Господу ежедневную обедню до конца моих дней, готовый отдать все мои богатства, все что угодно, лишь бы рана короля оказалась легкой. Но за этой страстной мольбой все сильнее проступал дикий ужас.

Ричард со свистом втягивал воздух через стиснутые зубы, то и дело останавливаясь, чтобы собраться с силами. Когда я бросил щит и попытался положить его руку себе на плечи, он здоровой рукой оттолкнул меня.

– Подними! Никто не должен видеть, что я ранен.

Я подчинился, полный горечи. Я шел за человеком, которому служил всю жизнь и теперь ничем не мог помочь, тогда как его шаги становились все медленнее.

Небольшим утешением стало то, что никто не оказался рядом с нами, пока мы возвращались в лагерь. Не считая Риса, который дожидался моего возвращения. Вынырнув из полутьмы, он с первого взгляда сообразил, что случилось. Ричард едва ли заметил его. Рис подскочил ко мне.

– Найди хирурга из отряда Меркадье, живо! – проговорил я, жалея, что здесь нет Ральфа Безаса. Но тот был далеко, в Шато-Гайаре.

Часовые у входа в королевский шатер поразились при виде государя, но поняли, почему я с силой прижал палец к губам. Как и оруженосец Ричарда, крепкий парень по имени Генри. Бросив щит, я помог королю переступить через порог. Он не сопротивлялся. Мне потребовались все силы, чтобы довести его до стула, на котором он любил сидеть у походного костра. Ричард опустился на него с шумным вздохом облегчения.

– Божьи ноги, какая боль.

Рука его легла на стрелу.

– Сир, не трогайте, – предупредил я. – Хирург вот-вот будет.

– Генри, подай мой кинжал. – Он слабо махнул в сторону сундука, где хранилось оружие. – И промой его с вином.

Оруженосец бросился выполнять приказ.

– Руфус, больше света, – распорядился Ричард.

Свет понадобится хирургу для работы, говорил я себе, зажигая фитили масляных ламп.

– Еще бинтов, Генри, – добавил я.

– Руфус, разрежь на мне тунику и рубашку, – сказал король.

Я повиновался, воспользовавшись собственным ножом. Когда окровавленная ткань была убрана, у меня ком подкатил к горлу. Рана оказалась хуже, чем я ожидал. Стрела вошла дюйма на четыре, а может, и глубже. Королю я ничего не сказал.

– Мое зеркало.

Я передал ему отполированный серебряный диск. Ричард, поморщившись, взял его правой рукой.

– Свет. Мне нужен свет.

Я взял две масляные лампы и поднес к зеркалу. Взгляд мой метался от лица короля, почти совсем обескровленного, к стреле.

– Итак?

Ричард смотрел уже не в зеркало, а на меня.

– Скверно, сир.

Больше я не нашел никаких слов.

Король потянул за древко, заскрежетал зубами от боли, но даже не сдвинул стрелу. Сердце у меня совсем упало. Наконечник был зазубренным.

– Кинжал, сир.

Голос Генри был хриплым – он тоже все видел.

Ричард взял у него клинок и протянул зеркало.

– Держи его, Генри.

– Сир, прошу, дождитесь хирурга, – сказал я. – Вам не так хорошо видно, чтобы самому вырезать стрелу.

– Тебе видно. Ты это сделаешь?

Рукоятка кинжала почти уткнулась мне в лицо.

– Я не хирург, сир. Человек Меркадье – лекарь. Вам нужно всего лишь…

– Если не берешься сделать сам, держи лампы, черт побери!

Стиснув зубы, я поднес светильники так близко к зеркалу, насколько было возможно. Король не колебался. Кое-как ухватившись за конец стрелы левой рукой, что заставило его вскрикнуть, он пересилил боль и приставил острие кинжала к месту, где деревянный наконечник соприкасался с плотью.

– Здесь?

Я смотрел и молился.

– Да, сир.

Он осторожно вонзил острие, не удержавшись на этот раз от стона, и стал шевелить им из стороны в сторону. Хлынула кровь. Стрела сдвинулась, но не вышла. Рука Ричарда повисла. По лицу его стекал пот, он дышал быстро, как пойманный дикий зверь. Кинжал упал на пол.

– Ну? – спросил Ричард, отдуваясь.

– Стрела не двигается, сир. Наконечник засел очень крепко. Возможно, зашел под ключицу.

Ричард растянул губы в яростном оскале и, прежде чем я успел остановить его, потянулся к плечу и одним порывистым движением крутанул древко. Раздался сухой треск. Король охнул от боли. Рука повисла.

– Сделано!

Голос Ричарда был слабым, но торжествующим.

Я перевел взгляд с куска железа, торчавшего из растерзанной раны, на Генри, чье лицо, судя по всему, было еще более испуганным, чем мое.

– Ну? – спросил король и закрыл глаза.

Язык отказывался повиноваться. Наконец я хрипло выдавил:

– Древко сломалось, сир.

Правая рука Ричарда, перемазанная кровью, поднялась до уровня груди и остановилась – ему не хватало сил поднять ее выше. Затем она снова упала. Глаза короля снова закрылись.

– Сэр! – прошептал Генри, указывая на рану государя.

Меня охватил страх. После того, что сделал Ричард, кровотечение возобновилось. Кровь, поступавшая из небольших сосудов, была повсюду: стекала по груди и руке, капала на шоссы, на пол.

– Дай мне бинты!

Генри протянул материю, я наложил ее на рану, как можно бережнее, и прижал. Из груди Ричарда вырвался утробный, животный стон.

– Простите, сир, – сказал я. Он не ответил.

Отправив и Генри на поиска хирурга, состоявшего при Меркадье, я продолжил зажимать рану и постарался успокоиться. Король много раз проходил через подобные испытания, страдая от четырехдневной лихорадки или боевых ран. Он силен, как лев. Чтобы убить Ричарда, требуется что-то посерьезнее арбалетной стрелы.

Генри вернулся почти сразу. Следом вошли хирург с озабоченным лицом и Рис. Я не знал, насколько сведущ этот лекарь, но полагался на то, что Меркадье дураков при себе не держит. Отойдя в сторону, я предоставил врачу делать свое дело.

После осмотра хирурга Ричард полностью потерял сознание. Это даже к лучшему, сказал лекарь, и я с ним согласился. Мы уложили короля на кровать и поставили возле нее дюжину масляных ламп.

Пока хирург орудовал трубкой и тонким, острым как бритва ножом, выделилось много крови. Работая, врач смачно ругался вполголоса, выдавая бесконечные проклятия, которые я не берусь повторить. Однако труды увенчались успехом. Наконечник стрелы вышел вместе с потоком крови, который я поспешил сдержать свежей повязкой. Прошла, казалось, вечность, пока хирург не объявил, что кровотечение пора останавливать. Он намешал густую мазь, взяв буквицу, чистец и окопник, и наложил на месиво, бывшее прежде плечом Ричарда. Перед этим хирург с моей помощью обтер начисто всю эту область.

Я отошел от короля, чувствуя себя таким измотанным, словно пробежал десять миль в хауберке.

– Ну как? – спросил я.

Хирург утер пот со лба тыльной стороной ладони. Теперь на лбу красовалась длинная кровавая полоса.

– Я сделал, что мог.

Я в мгновение ока подскочил к нему.

– Жить будет? – шепнул я ему на ухо.

Его плечи дернулись вверх и вниз, и я будто услышал удар погребального колокола. Слетевшая с губ лекаря фраза: «Теперь все в руках Божьих» – тоже не принесла облегчения.

Я так боялся за судьбу короля, что едва не пригрозил оскопить хирурга, но потом одумался. Не вина врача, что Ричард вдвое осложнил ему задачу, сломав древко стрелы, а кроме того, его хозяином был убийца Меркадье. Поэтому я сел на пол рядом с королевским ложем, не обращая внимания на предплечья и ладони, покрытые засыхающей кровавой коркой, и стал молиться так, как не делал никогда в жизни.

Я не знал, помогут ли молитвы, – мне редко доводилось видеть, чтобы подобные призывы приносили плоды, – но иначе не мог. Всемогущий Господь способен сотворить все, что захочет. В мире не так много людей важнее английского короля, размышлял я. Бог наверняка учтет это.

Пока я твердил молитвы, король провалился в блаженное забытье, и мои мысли постепенно обратились к тому, кого я видел рядом с сэром Сковородой. Редко встречаются люди с такой квадратной, тупоконечной башкой. Что, если это мой старый враг, Фиц-Алдельм?

За годы, минувшие после того, как он улизнул от нас с Рисом, до меня доходили лишь смутные слухи. Говорили, что он появлялся в Нормандии, делая предложения от имени Филиппа Капета знатным сеньорам, чья преданность Ричарду вызывала сомнения. Ходила также молва, что он появлялся при дворе императора и встречался с графом Тулузским. Трудно было судить, насколько все это соответствует истине. Но, как я не раз говорил Рису, судя по природе этих слухов, Фиц-Алдельм был лазутчиком или послом французского короля, а быть может, тем и другим.

Голова шла кругом. Вполне вероятно, что Фиц-Алдельма отправили с поручением к Адемару Ангулемскому. Тот, кого я видел, мог быть моим врагом, вот только как его занесло в Шалю? Следующая мысль обрушилась на меня с силой зимней бури: не стрела ли Фиц-Алдельма попала в короля?

Как мехи раздувают огонь в топке, так и моя прежняя ненависть вспыхнула с новой силой. Я вскочил и проверил, что с Ричардом. С облегчением убедившись, что он спокойно спит, я коснулся его руки и наказал Генри сидеть у его ложа, подобно верному псу, до моего скорого возвращения.

Я отправился на поиски Риса. Его следовало поставить в известность.

Глава 32

На следующее утро Ричарду стало немного лучше – настолько, что мы с де Шовиньи смогли доложить о наших порядках и состоянии укреплений замка. Он велел разделить силы, отправив отряд, чтобы прощупать соседнюю крепость Нонтрон. Действия против мятежного Адемара должны продолжаться, заявил король. Ричард встал бы с кровати, чтобы руководить приступом, но мы с де Шовиньи убедили его остаться в шатре. Пришел хирург, мы пожаловались ему, и он тоже попросил государя отлежаться.

– Вы должны, сир, если хотите поправиться.

Ричард скривился, а когда лекарь ушел, распорядился вызвать из Фонтевро мать.

– Просто на всякий случай, ты же понимаешь, – пробормотал он, видя, что я бросил взгляд на де Шовиньи.

Я снова посмотрел на де Шовиньи. Состояние короля беспокоило его не меньше, чем меня, но мы это не обсуждали. Озвучивая свои опасения, мы как бы делали их реальными, если же молчать, может, оно пройдет само. Такая сумасбродная мысль укоренилась во мне.

Я не стал говорить королю о Фиц-Алдельме. Он слишком болен, чтобы обременять его лишними заботами, решил я, не до конца уверенный к тому же, что мой враг находится в Шалю. Я поручил Рису наблюдать за защитниками – вдруг что-нибудь прояснится. Если не получится, то когда замок падет – а это случится непременно – и Фиц-Алдельм окажется среди пленников, я притащу его и поставлю перед государем. Если, разумеется, мрачно думал я, сумею удержаться и не перережу мерзавцу глотку на месте. Яростное желание отомстить было вызвано не столько нашей старой распрей, сколько мыслью о том, что именно его стрела могла смертельно ранить короля.

В тот день на лучшей нашей катапульте лопнул канат, и мы теперь не могли разрушать стены с такой же скоростью, как прежде. У саперов дела шли успешнее, они работали с остервенением. Я не сомневался, что их рвение – прямой ответ на ранение короля. Хотя мы, желая пресечь распространение тревожных слухов, ничего не объявляли и взяли у часовых клятву молчать, это было попыткой удержать воду в решете. Повсюду мелькали озабоченные лица, люди слонялись вокруг королевского шатра в надежде узнать что-нибудь.

К исходу дня Шалю не пал, а состояние Ричарда оставалось таким же. Хирург осмотрел рану и заявил, что не видит признаков гниения. Глядя поверх его плеча, напряженный до предела, я с облегчением выдохнул, также не заметив означенных признаков. Мы призвали местного священника и заказали ему обедню во здравие короля.

Спал я плохо, преследуемый тяжкими снами о смерти Ричарда. Джон ликовал, а Фиц-Алдельм снова ускользал от меня. К моей досаде, от Алиеноры не было вестей. Преодолев раздражение, я отправился навестить короля. Первую ночь я провел на полу у его постели, но затем он велел мне идти в мой шатер, сказав, что он не ребенок и с ним не надо нянчиться.

Лицо Ричарда осунулось, на лбу выступили капельки пота, но он бодрствовал. Он выслушал наши с Меркадье предложения по захвату замка, согласился с ними и велел действовать. Так прошел день, за ним следующий. Я работал с саперами, точно надеялся, что, находясь в опасном месте и трудясь до упаду, смогу забыть о состоянии короля. К ночи, весь покрытый пылью и мокрый от пота, я приходил к Ричарду с докладом.

Я страшился увидеть его и ненавидел себя за это чувство. Еще сильнее совесть грызла меня за то, что я не хотел бы оказаться на месте государя, как это было однажды. При мысли об Алиеноре жизнь казалась слишком ценной.

С каждый днем королю становилось хуже. Большую часть времени он спал. Рана в плече загноилась, плоть вокруг нее приобрела насыщенный багровый оттенок. Запах разложения наполнял шатер. Этот смрад был слишком хорошо знаком нам. Но если слово «гангрена» и произносилось, то только шепотом.

Хирург потчевал Ричарда то настойкой этого, то раствором того и дважды в день проверял его мочу. Все это он делал исключительно ради вида. Меркадье предал бы бедолагу пыткам, если бы тот не убеждал его, что применяет все меры и средства ради чудесного исцеления.

Когда я зашел на четвертый вечер после ранения, Ричард проснулся. Уголки его губ приподнялись.

– Руфус.

Голос его дрожал и лишь отдаленно напоминал тот, что был прежде.

– Сир.

Мой голос тоже предательски дрогнул.

– Сядь рядом со мной.

Он похлопал правой рукой по покрывалу, веля приблизиться.

Я подчинился, стараясь не вдыхать смрад, усиливавшийся с каждым шагом. Глаза короля глубоко ввалились, кожа приобрела непривычный сероватый оттенок. Мертвенный. Я много раз видел подобное, и ни один из этих людей не выжил. Расстроенный, я присел на стул и посмотрел Ричарду в глаза. Это был человек, за которым я шел, которому служил семнадцать лет, которого любил, как брата. И вот он умирал самым жестоким образом, какой можно себе представить.

– Я здесь, сир, – сказал я.

– Руфус. Фердия.

Брызнули слезы. Остановить их было не легче, чем слетать на Луну. Я кивнул.

– Не плачь. Со мной еще не кончено.

Я махнул по лицу рукавом туники и приподнял уголки губ.

– Да, сир.

– Как продвигается осада? Я не слышал ни звуков битвы, ни радостных кличей.

– Замок еще держится, сир, но к утру мы пробьем брешь. Саперы уверены в этом.

Он улыбнулся, но глаза его были закрыты.

– Я увижусь с человеком, который убил короля. Сэром… Сковородой.

– Возможно, это не он, сир. Там был еще один арбалетчик, помните?

Нет ответа.

Мне нужно было сказать это.

– Я думаю, что тем вторым был Фиц-Алдельм, сир.

Ричард вздрогнул. В погасших глазах мелькнула искра.

– Роберт Фиц-Алдельм?

Я спокойно изложил все, что думал. Закончив, я почти убедил себя, что это плод моего больного воображения, вызванный горячкой, как у короля.

– Наверное, мне показалось, сир.

Он положил руку на мою ладонь. В ней ощущалось больше силы, чем прежде.

– Я так не думаю. Когда Шалю падет, приведи его ко мне.

– Приведу, сир. Душой клянусь.

– Хорошо. А теперь позови моего писца. Мне нужно составить письма. Джонни, Уильяму Маршалу и нескольким архиепископам. Сенешалям тоже нужны указания.

– Сир, разумно ли распространять вести о вашей… – я лихорадочно пытался подобрать слово, – болезни?

Короткий смешок.

– Не держи меня за дурака, Руфус. Я разошлю только приказы. Никто за пределами лагеря не должен знать о моей судьбе, хотя бы до тех пор, пока Джонни покинет Бретань и не окажется в безопасности. Я не позволю матери потерять одного за другим двух сыновей.

Его слова доказывали, что он остается в здравом уме – стоит недовольным феодалам в Бретани прознать о несчастье, случившемся с Ричардом, они могут схватить, а то и убить Джона в расчете выслужиться перед Филиппом Капетом.

– Ступай, Руфус.

Я подчинился, пораженный спокойствием и беззаботностью Ричарда. Сомневаюсь, что я мог бы вести себя так, лежа на смертном одре.

Снаружи меня дожидался Рис. По его лицу я понял, что есть новости. Мы отошли в сторону, чтобы часовые не слышали.

– Как король? – спросил он.

– Все еще жив, каким-то чудом.

Рис всегда говорил без обиняков.

– Сколько протянет?

– Понятия не имею. Надеюсь, его госпожа матушка успеет приехать прежде, чем… – Произнести эти слова я не мог и откашлялся. – У тебя есть что рассказать?

– Ага. Недавно я видел Фиц-Алдельма. На стенах, вместе с сэром Сковородой.

Я впился в него взглядом.

– Уверен?

– Как ни в чем другом.

– Он мой, не забыл?

Рис скривился:

– Мне кажется, короля следует пропустить вперед.

Я усмехнулся:

– Тут ты прав. В таком случае нам переживать не за что. Не думаю, что Ричард помилует его.

Сознание этого принесло нам некоторое утешение.

Мы с Рисом замерли – так делают стойку собаки, в чьи ноздри ударил запах дичи. Было позднее первоапрельское утро, участок стены только что рухнул, грохот падающих камней далеко разнесся по холодному весеннему воздуху. Медленно оседало огромное облако пыли, взгляду открывались нанесенные повреждения.

– Брешь! Смотрите, она достаточно большая!

Я показал на нее рукой. Воины ликовали, хлопали друг друга по плечу.

– Теперь они сдадутся, – сказал Рис.

– Угу, – буркнул я, представляя, как удивится Фиц-Алдельм, увидев меня.

Немного погодя, когда наши рыцари и жандармы построились, чтобы ворваться в крепость через дыру в стене, ворота открылись. Вышел жандарм с белым шестом и флагом. Он находился на положении глашатая, но когда его поставили передо мной и Меркадье, мы увидели бледное, как у трупа недельной давности, лицо. Дрожащим голосом он сообщил, что Шалю наш.

– Каким был и до нашего прихода, пес!

Рука Меркадье с побелевшими костяшками пальцев сжимала рукоять кинжала. Глашатай побледнел еще сильнее. Я положил руку на плечо Меркадье, и тот слегка остыл.

– Пусть солдаты гарнизона немедленно выходят за ворота, без оружия. Иди!

Спеша поскорее убраться прочь от Меркадье, жандарм побежал со всех ног.

Защитники начали выходить почти сразу.

– Понимают, должно быть, – буркнул я, обращаясь к Рису, – что малейшая заминка грозит перерезать тонкую нить, на которой висит их судьба.

Рис пересчитал пленников.

– Тридцать шесть мужчин и три женщины, – доложил он, презрительно глядя на вышедших. – Королю предстоит умереть из-за тридцати девяти болванов.

– Надо распять их всех, – деловито предложил Меркадье.

И он это сделает, подумал я.

– Король такого приказа не отдавал, – заметил я и встретил тяжелый взгляд Меркадье.

– Тебе есть дело до этого аквитанского отребья? Какая разница, умрут они на кресте или в петле? – возразил он.

– Я хочу, чтобы ответ за их поступки держали двое: сэр Сковорода и тот второй, что был с ним, – заявил я. – Остальные исполняли приказы, не более того. Не их вина, что Ричард сейчас умирает.

Меркадье это не понравилось. Зная его кровожадные наклонности, я позаботился о том, чтобы поблизости присутствовало больше королевских солдат, чем рутье. Ему пришлось смириться.

Гарнизон построился перед нами – десятка два воинов и почти столько же конюхов, поваров и прочей замковой прислуги. Трое были в сюрко: рыцари. Одним из них оказался Фиц-Алдельм. При виде меня у него отвисла челюсть. Я не подал вида, что узнал его, – не хотел доставлять ему такого удовольствия, – но стоявший рядом со мной Рис ощетинился, словно мастиф перед схваткой.

Вперед выступил невысокий, лысеющий мужчина в отлично скроенной тунике.

– Я Бертран де Гурдон, сенешаль Шалю. Вверяю мою жизнь и жизни своих людей милосердию короля Ричарда.

Он переводил взгляд с меня на Меркадье, явно не понимая, кто из нас главный.

– Тут все? – рявкнул Меркадье.

Робкий кивок.

– Все до единого.

– Где сэр Сковорода? – строго спросил я и, когда де Гурдон недоуменно уставился на меня, пояснил: – Человек, который пользовался сковородкой вместо щита.

– Пьер, – бросил сенешаль поверх плеча.

Выступивший вперед человек был во всех смыслах непримечательным. Среднего роста, с коротко подстриженными каштановыми волосами, в пропитанном потом гамбезоне, он ничем не отличался от тысяч других жандармов, каких я навидался за годы. Он настороженно посмотрел на меня, потом уткнулся взглядом в свои сапоги, заляпанные грязью.

– Меня зовут Пьер Базиль, – промямлил он.

– Человек со сковородой? – процедил сквозь зубы Меркадье.

– Да, – ответил Пьер, не подняв взгляда.

– Кто был с тобой на стене вечером четыре дня назад? – Меркадье говорил шипящим голосом, в котором ощущалась угроза. – Вы оба стреляли из арбалетов.

Базиль растерянно посмотрел на нас.

– Со мной было несколько человек.

– Вот этот, с квадратной головой, – сказал я, глядя на Фиц-Алдельма.

Базиль обернулся и посмотрел на моего врага, уже шагнувшего вперед.

– Я стоял рядом с ним тем вечером, – произнес Фиц-Алдельм и ухмыльнулся. – Давно это было, Руфус.

Гнев захлестнул меня с головой.

– Взять их! – крикнул я.

Рис и полдюжины жандармов кинулись вперед. Де Гурдон смотрел на них, ничего не понимая. Посыпались пинки и тычки. Я ничего не предпринимал и вмешался, лишь когда Фиц-Алдельм и Базиль растянулись на земле под градом ударов.

– Не причиняйте им больше вреда, – приказал я. – Пойдемте к королю.

Мы с Меркадье шли впереди. Следом жандармы вели Фиц-Алдельма и Базиля, крепко держа их под руки. Первым шагал Рис. Наверняка приставил к спине Фиц-Алдельма кинжал, решил я, и преодолевает мучительный соблазн вонзить его прежде, чем мы доберемся до места назначения.

Весть о двух пленниках не успела разнестись, но люди быстро сообразили, кого мы тащим к королевскому шатру. Прошло совсем немного времени, и перед шатром собралась разъяренная толпа, мешая нам пройти. Сыпались угрозы, звучали обращенные к Богу призывы покарать злодеев. Перед Базилем встал седой лучник, с поразительной меткостью харкнувший ему в лицо. Другой поступил так же с Фиц-Алдельмом и получил в ответ взгляд, способный убить на месте. Солдат только расхохотался – но подался назад, когда я прикрикнул на него.

– Тронете этих людей – и ответите перед королевским судом, – заявил я громко.

Нам освободили дорогу. Мы шли по узкому проходу, среди возмущенных людей.

– Вы заплатите за содеянное! – крикнул жандарм, десять с лишним лет служивший Ричарду. – Убийцы!

Раньше Базиль и Фиц-Алдельм не подозревали, в чем дело или в кого они попали. Но вот до обоих все дошло, и их лица перекосились от неподдельного страха.

Мысли крутились у меня в голове. После стольких лет Фиц-Алдельм у меня в руках и в то же время – нет. Теперь он пленник короля, не мой. Один Ричард вправе определять его судьбу. Я решил, что он не станет даровать Фиц-Алдельму и Базилю помилование на смертном одре, в расчете облегчить себе дорогу в рай. Нет, Фиц-Алдельм получит по заслугам. Малютка Жан будет наконец отомщен.

Мы с Меркадье вошли в королевский шатер, оставив пленников снаружи. В жаровне курился ладан, но он не мог перебить тошнотворный запах. Требовалось немалое усилие, чтобы сдерживать позыв к рвоте. Оруженосец Генри, почти не отходивший от короля, жалобно и благодарно кивнул мне. Я тепло улыбнулся ему в ответ. Вероятно, стоит взять его под свое крыло после того, как… Я отогнал эту мысль.

Аббат Мило, прибывший утром из Пуатье, стоял на коленях перед ложем короля и молился. Человек тихий, он, однако, нахмурился при нашем грубом вторжении.

– Сэр Руфус, я…

– Простите, отец аббат, – сказал я. – Я тут по королевскому приказу.

Не без труда поднявшись – он был уже стар, – Мило поклонился и отошел в сторону. Меркадье дал мне первому подойти к постели – молчаливое признание того, что я был ближе к королю, чем он.

Горе ударило меня в сердце, когда я подошел к монаршему ложу. Под одеялами лежал не тот исполин, которому я служил, а почти что скелет. Золотые кудри Ричарда разгладились и спутались, лицо было лишено красок, не считая алых пятен на щеках. Глаза были закрыты. Пришлось послюнявить палец и приложить к губам короля, удостоверяясь, что он еще дышит. Я бросил взгляд на аббата Мило.

– Государь приходил в сознание?

Монах печально покачал головой.

– Вы уверены, что сейчас время…

– Да, отец аббат. – Я склонился и поднес губы к самому уху Ричарда. Смрад гниющей плоти был невыносимым. – Сир, – прошептал я.

Ответа не было.

Глава 33

– Сир! – повторил я громче. – Я привел сэра Сковороду и Роберта Фиц-Алдельма.

Веки короля затрепетали. Он очнулся. Взгляд медленно сосредоточился на мне.

– Руфус.

– Шалю пал, сир. Сэр Сковорода и Фиц-Алдельм взяты в плен. Прикажете ввести их?

Едва заметный кивок.

– Сейчас, сир.

Я посмотрел на Меркадье, и тот поспешил к выходу. Тем временем я, с позволения короля, поправил подушку, чтобы он лучше видел.

Вошли пленники, грубо подталкиваемые жандармами – по два на каждого. Рис остался снаружи. Увидев, кто лежит на постели, Базиль затрясся. Фиц-Алдельм, надо отдать ему должное, сохранил больше самообладания, но и ему не удалось скрыть страх.

Ричард даже не взглянул на Фиц-Алдельма.

– Ты сэр Сковорода? – спросил он у Базиля. Тот упал на колени.

– Да, сир.

– Один из вас попал в меня стрелой. Это был ты или твой злополучный товарищ?

– Я… я не знаю, сир. Мы стреляли одновременно.

Я не удивился и не считал, что он лжет. Было настолько темно, что я тоже не имел представления, чья стрела угодила в цель. Я ожидал, что Базиль будет умолять о помиловании, но он не стал делать этого даже под суровым взглядом Ричарда.

Затем внимание короля привлек Фиц-Алдельм.

– Некогда, Роберт, я считал тебя верным членом моего двора. Теперь ты стоишь передо мной, после того как многие годы служил Филиппу и совершил цареубийство или стал пособником цареубийцы. А еще ты виновен в смерти детей. Как мог ты пасть так низко?

При всей слабости короля голос его сочился презрением.

Фиц-Алдельм собрался, ухитрившись принять надменный вид.

– Совесть моя чиста. Больше мне сказать нечего, сир.

– Все понятно. – Вена на шее у Ричарда забилась, говоря о разгорающемся гневе. – Меркадье, выведи этого мерзавца на двор и сдери с него кожу.

Капитан рутье осклабился. Повисшую на миг тишину прорезал голос Базиля.

– Меня ожидает та же судьба, сир?

– Тебя я отпускаю, – сказал король. – Ты всего лишь исполнял свой долг. А вот Роберт – птица иного полета.

Базиль разрыдался от облегчения. Не мне определять его судьбу, подумал я, стараясь обуздать ярость. Меркадье выглядел еще более недовольным, чем я.

– Он – безродный солдат, тогда как я препоясанный рыцарь! – возмутился Фиц-Алдельм. – Я такого не заслужил!

Меркадье двинулся стремительно, как нападающая змея, и ударил Фиц-Алдельма тыльной стороной ладони. Не будь стражников, тот повалился бы на пол.

– Как смеешь ты говорить так со своим сюзереном и королем? – злобно проговорил Меркадье. Фиц-Алдельм не ответил, повиснув на руках у жандармов, словно кукла.

Меркадье улыбнулся как тот, кому уже доводилось сдирать с жертвы кожу. Он махнул стражникам рукой.

– Выведите его.

Ненавидя Фиц-Алдельма и желая ему смерти, я не хотел наблюдать, как он превращается в вопящую, окровавленную массу, и перевел взгляд на Базиля.

После я долго пытался понять, как такое могло случиться. Жандармы клялись, что крепко держали Фиц-Алдельма, но, думаю, они ослабили хватку после того, как Меркадье ударил рыцаря. Как бы то ни было, Фиц-Алдельму удалось высвободить сначала одну руку, потом другую. Жандармы разразились криками. Я повернулся. Нас разделяло всего десять шагов – слишком много, чтобы помешать Фиц-Алдельму броситься вперед и схватить Генри, который направлялся к королю. Еще миг, и рыцарь приставил выхваченный у оруженосца кинжал к его горлу. Глаза Генри округлились от ужаса.

Время остановилось.

Я шагнул к Фиц-Алдельму. Сторожившие его жандармы выхватили ножи. Меркадье тоже.

– Только попробуйте подойти, и я перережу крысенышу глотку, – сказал Фиц-Алдельм. Кисть его дернулась. По шее Генри побежала струйка крови, парень взвизгнул.

– Тебе не уйти живым, Роберт, – проговорил король.

– Может, и так, но я заберу с собой твоего оруженосца, и с меня не сдерут заживо кожу.

– Мальчишка ничего тебе не сделал, – сказал я. – Отпусти его.

Фиц-Алдельм оскалился, глядя на меня, и крепче ухватил Генри. Король молчал. Значит, его состояние действительно было тяжелым: обычно он немедленно действовал или отдавал приказы. Меркадье тоже словно застыл в растерянности. Жандармы тоже ничего не могли предпринять без распоряжения, а аббат Мило даже гуся не сумел бы отогнать. Кто мог бы справиться с Фиц-Алдельмом, так это Рис, но он находился снаружи.

– Сразись со мной, – бросил я вызов. Фиц-Алдельм уставился на меня. – Сразись со мной, – повторил я. – Один на один. Я попрошу короля, чтобы ты ушел восвояси, если убьешь меня.

– На тебе хауберк! Мне не выстоять.

– Я его сниму.

Меркадье стал возражать, но в темных глазах Фиц-Алдельма вспыхнула надежда. Он повернулся к Ричарду, как и я.

– Быть по сему, – сказал король. – Действуй, Руфус.

– Я вас не подведу, сир, – сказал я, ощущая свирепую радость. Мое сокровенное желание, на исполнение которого я не смел больше надеяться, сбывалось само собой.

Фиц-Алдельм выглядел не менее довольным. Крепко держа кинжал под подбородком Генри, он двинулся к выходу. Я пошел следом. Собравшиеся у шатра солдаты разразились криками удивления.

Первым, кого я увидел, был Рис, с лютой ненавистью смотревший на Фиц-Алдельма. Он бросил на меня взгляд, в котором ясно читался вопрос: «Что тут, черт побери, происходит?» Объяснять было некогда. Я во всеуслышание объявил, что мы с Фиц-Алдельмом будем биться до смерти, и если он победит, то уйдет невредимым.

– Так повелел король! – крикнул я.

– Я им не доверяю. – Глаза Фиц-Алдельма метались по кругу сердитых лиц. – Меркадье, поклянись, что исполнишь волю короля и не дашь этим зверям растерзать меня.

Это был ловкий ход. Мало кто осмелился бы пойти против безжалостного капитана наемников. Меркадье согласился – с явной неохотой.

– Меч и щит для Фиц-Алдельма, – распорядился я.

Один из жандармов передал моему противнику клинок. Тот с большим подозрением взял его, потом взвесил в руке, покрутил и более или менее успокоился. Жандарм ждал, когда сможет вручить ему простой остроугольный щит.

– Рис, помоги мне, – сказал я, стягивая кольчужные рукавицы и расстегивая пояс. С помощью валлийца я стянул хауберк, потом кольчужные чулки. Избавиться от большой тяжести было удовольствием, тело немного воспряло, как всегда.

– Вы готовы? – шепнул Рис мне на ухо.

Мы посмотрели друг на друга. Во взгляде Риса читалась полная уверенность.

– Готов, – сказал я. Его рука легла мне на плечо.

– Сделайте это за Жана.

Я словно воочию увидел умирающего мальчишку.

– Сделаю, – хрипло ответил я.

Я повернулся и посмотрел на Фиц-Алдельма, который все еще держал Генри. Приняв от Риса меч, я выхватил клинок и отбросил ножны. Валлиец подал мне такой же остроугольный щит, на котором, как я заметил, были изображены три льва Ричарда. Это порадовало меня.

– Ты готов, Фиц-Алдельм? – спросил я.

Он перевел взгляд на Меркадье.

– Ты исполнишь волю короля, если я выйду победителем?

– Исполню, – сказал капитан рутье. А когда Фиц-Алдельм кивнул, добавил, выделив первое слово: – Если ты победишь.

Фиц-Алдельм фыркнул, изрыгнул проклятие и оттолкнул Генри. Не ожидавший этого оруженосец потерял равновесие и едва не упал. Жандармы бросились к нему и оттащили в сторону.

– Славный парень! – крикнул я. – Ты молодец.

Образовался круг, шагов двадцать пять в поперечине. Фиц-Алдельм взял щит, и мы устремились навстречу друг другу. Солдаты принялись выкрикивать имена, мое и Ричарда. Вот тонкий голосок Генри, а это частит по-французски Рис, с валлийским выговором. Фиц-Алдельма не поддерживал никто.

Как ни странно, но меня согревала мысль, что судьба изначально сулила мне сойтись клинок к клинку с человеком, которого я ненавижу сильнее всех. Тревога отступила. Я забыл про умирающего короля, про его злокозненного брата Джона, про Алиенору. Я не видел никого, только Фиц-Алдельма. Даже возгласы зрителей пролетали мимо ушей.

Сблизившись на десять шагов, мы остановились. Ни на ком не было брони, и один удачный удар мог положить конец схватке. Пот стекал мне на глаза, я заморгал, стряхивая его. Мне вспомнился Жан, его дерзость, его улыбка во весь рот. Вспомнилось, как Фиц-Алдельм выпотрошил его лишь ради того, чтобы сбежать от меня и Риса.

Меня окутал кровавый туман. Я напрягся, готовый броситься на врага и смять его яростным напором.

– Помнишь, как скулил это твой щенок – Жан, да? – когда я его зарезал?

На меня словно опрокинули ведро с ледяной водой. Вернулся трезвый расчет. Он хочет, чтобы я потерял самообладание, подумал я. Не дождется.

Вместо ответа я скользнул вперед, прикрыв лицо щитом, и сделал сильный выпад. Противник не ожидал этого, острие клинка вонзилось в его щит. Он подался назад, и я с легкостью нырнул под его руку, поднятую в свирепом замахе. Я ударил своим щитом о его щит, потом еще раз, и когда враг пошатнулся, рубанул с высоты пояса. Из-за неудобного угла удар получился несильным, и Фиц-Алдельм, угадав мое намерение, уклонился. Мой меч прошел мимо него и воткнулся в грязь.

Я вскинул щит навстречу его клинку, летевшему сверху. Каким-то чудом он опустился на обод щита, а не на мою макушку. Полетели щепы, державшая скобу рука онемела, но я не пострадал. Я ткнул в сторону противника мечом, выигрывая время, чтобы отступить на безопасное расстояние.

В моем щите зияла зазубрина в четыре дюйма глубиной. Еще один такой удар, и он разлетится в щепы, оставив меня беззащитным. Первое зернышко страха пустило во мне свой отвратительный росток. Я подумал о Жане, но по-доброму, и подавил волнение. Отомстить за парня, вот что важно. Я не умру здесь. Не погибну от руки Фиц-Алдельма.

Враг снова двинулся вперед, решительно и быстро.

Мы обменялись ударами. Сталь заскрежетала о сталь. Полетели искры. Мы молотили друг друга, силы были примерно равны. При очередном моем замахе Фиц-Алдельм присел и, так же как я в первой атаке, кинулся прямо на меня.

Предвидя это, я изогнулся и подался назад, дав ему проскочить мимо под силой собственного разбега. Пока он проносился рядом, я успел достать его кисть острием клинка. Фиц-Алдельм вскрикнул, а затем споткнулся о мое выставленное колено.

Он рухнул, распростершись ничком.

Когда я пнул его сапогом, до меня донеслись громкие ликующие возгласы.

– Я не стану закалывать тебя ударом в спину. Поднимайся.

Преисполнившись уверенности, я подошел слишком близко. Он лягнул меня ногой, нанеся болезненный удар в лодыжку. Пришел мой черед потерять равновесие. Вместо того чтобы встать, Фиц-Алдельм покатился ко мне, держа в руке кинжал.

Он воткнул его в мою правую ногу, не защищенную кольчугой – лишь обутую в сапог. Боль была адская. Я чувствовал, как клинок скрежещет по кости. Но даже вскрикнув, я не отпрянул, а вместо этого обрушил на врага меч, который держал сбоку, острием к земле. Сталь прошла насквозь через икру. Настал его черед вопить. Я высвободил меч раньше, чем он – кинжал, и ткнул снова. Удар получился так себе, но по счастливой случайности пришелся в другую ногу.

Фиц-Алдельм попытался нанести укол кинжалом, но, ослабевший от ран, сделал это вполсилы. Я отскочил на безопасное расстояние, прикусив щеку от боли в ноге.

Мы посмотрели друг на друга. Он потянулся за мечом, но достать его не мог.

Рев зрителей сделался оглушительным.

– Ру-фус! – выкрикивали они. – Ру-фус!

Я не обращал внимания.

– Ну же, – сказал я Фиц-Алдельму. – Подбирай.

Упрашивать его не пришлось. Встав на карачки, он схватил меч и, опираясь на него, как на посох, сумел встать. Обе штанины Фиц-Алдельма ниже колен сделались мокрыми и красными, он хромал и сильно кровоточил.

Я заковылял к нему с мрачной решимостью.

– У тебя есть щит, а у меня нет, – заявил он.

– Верно, – сказал я, приближаясь.

– Мы рыцари, должны сражаться на равных.

– А ты, взрослый мужчина, сражался на равных, когда убил Жана, мальчишку? – спросил я и сделал выпад. Он уклонился с большим трудом и нанес рубящий удар, от которого я закрылся многострадальным щитом, а потом заставил противника заплатить за неосторожность, распоров мякоть на его бедре. Враг взвыл и отшатнулся, едва удержавшись на ногах.

Я вознамерился снести ему голову боковым ударом. Он вовремя подставил свой клинок, но сил не хватило, и мой меч рубанул его по касательной чуть повыше уха. Глаза Фиц-Алдельма закатились, колени подкосились, оружие выпало из разжавшихся пальцев, и он рухнул наземь.

Осторожно, держа наготове меч, поскольку за многие годы научился ждать от Фиц-Алдельма чего угодно, я смотрел на него. Выглядел он жалко, совсем не походя на чудовище, убившее Жана и дважды пытавшееся разделаться со мной. Но жалость моя не продлилась долго. Нельзя было упускать такую возможность. Пришло время закончить нашу распрю.

Повисла мертвая тишина.

Я ткнул в Фиц-Алдельма острием меча, пронзив тунику и рубашку, коснувшись плоти. Он застонал.

– Вставай! – приказал я.

– Не могу.

Наконец-то в его голосе прорезался страх.

– Поднимайся, – прошипел я, – или, Богом клянусь, я отдам тебя Меркадье с его ножом.

Рыцарь пошевелился и с трудом встал на колени. Он встретил мой взгляд и, как это было в его обычае, осклабился. Потом открыл рот, собираясь что-то сказать.

Я вогнал ему в пасть меч. Клацнули зубы, хлынула кровь, взгляд его выпученных глаз встретился с моим. Острие клинка вылезло у него из шеи. Я вонзил меч по самую рукоятку и, наклонившись, шепнул Фиц-Алдельму на ухо:

– Это тебе за Жана, ублюдок. И еще знай, что это я прикончил твоего уродливого братца.

Фиц-Алдельм умирал, но слышал меня. Я понял это, так как он попытался что-то сказать, но не смог из-за собственной крови, очень кстати хлынувшей ему в глотку. Я выпустил меч, и враг упал.

Я не стал смотреть, как Фиц-Алдельм уходит из жизни. Я сделал то, что от меня требовалось. К небесам поднялся торжествующий рев.

Когда я повернулся, чтобы уйти, боль со всей силой ударила в ногу. Не подхвати меня Рис и молодой Генри, я мог бы повалиться на Фиц-Алдельма.

– Вам нужен лекарь, – сказал Рис, заботясь обо мне, как мать о младенце.

– Нет. Сначала я должен поговорить с королем.

Он не стал спорить.

Я застал Ричарда в сознании. Взгляд его был светлее, чем когда-либо за последние дни.

– Ты ранен, Руфус, – прошептал он.

– Это всего лишь царапина, сир, по сравнению с вашей раной.

Я понурил голову, на глазах вновь выступили слезы. Я убил своего врага, но это не могло исцелить короля.

– Фиц-Алдельм? – спросил Ричард.

– Отправился в ад, сир.

– Быть может, мы увидимся там.

Услышав слабый смешок короля, я удержал при себе слова несогласия, готовые сорваться с языка. Такая кладбищенская шутка вызывала преклонение.

Распорядившись, чтобы я показался хирургу, Ричард закрыл глаза.

– Да прострет Господь над вами свою длань, сир, – сказал я и с помощью Риса и Генри заковылял прочь.

О том, как все закончилось, я не могу ничего сказать, не надрывая сердце. Ничего. Благодаря недугу я оказался избавлен от необходимости быть подле короля. Почти неделю провалялся я на ложе, Рис хлопотал надо мной. В постель меня, хвала святым, уложила не причиненная Фиц-Алдельмом рана. При плохом раскладе она могла прикончить меня, как Ричарда или герцога Леопольда, который умер несколько лет назад от гангрены в ноге.

По счастливому стечению обстоятельств клинок Фиц-Алдельма прошел между двумя длинными костями в ноге, не сломав их. Рана обещала со временем зажить. Что меня свалило, так это кровавый понос, враг всех военных лагерей от начала дней. Корчась от рези в животе, одолеваемый частыми приступами поноса, я не выходил из палатки. Как ни хотелось мне повидать государя, хирург запрещал из опасения, что Ричард подхватит этот же недуг. Невероятно, но он еще цеплялся за жизнь, хотя, по словам лекаря, новая болезнь могла окончательно подорвать его силы.

В своей немощи я вынужден был довольствоваться новостями, которые приносил Рис или, что случалось чаще, Генри. Маленький оруженосец привязался ко мне, как и я к нему. Было очевидно, что бедняге хотелось отдохнуть от удушающей, напитанной смертью атмосферы шатра Ричарда.

Я не слишком расспрашивал парня – он едва ли мог что-нибудь сообщить, кроме двух вещей. Первая новость, вероятно не слишком неожиданная, состояла в том, что Меркадье ослушался короля и освежевал Базиля заживо. Вторая была более приятной: прибыла королева Алиенора. Когда на Ричарда находило просветление, он проводил время в ее обществе, а также диктовал письма чиновникам в разных частях своей державы. Беренгарии он не написал ни слова. О его болезни, по словам Генри, в посланиях тоже не упоминалось, но распоряжения короля предусматривали меры, расписанные на месяцы вперед. Как я предположил, он рассчитывает, что Джон к тому времени крепко будет держать в руках бразды правления.

О том, что это означает для меня, я боялся думать. Впрочем, многочасовые размышления давали мне возможность переосмыслить свои отношения с пронырливым королевским братцем. Возможно, мы сумеем уладить былые разногласия, но, скорее всего, он меня прогонит. В одном я был уверен: положение мое шатко, как никогда. Заняв трон, Джон получит право поступать, как ему вздумается. Земли, пожалованные мне королем в Англии и в Ирландии, Кайрлинн, вполне возможно, будут отобраны. Я могу лишиться положения при дворе – но знал, что после смерти Ричарда не очень-то буду держаться за него. Я входил в королевское окружение исключительно по причине своей преданности государю.

Было горько сознавать, что все может закончиться так внезапно. Я быстро напомнил себе, что думать нужно о короле, ибо вскоре у меня появится достаточно времени, чтобы улаживать собственные дела. Теперь же, как уже много лет, первой моей заботой был Ричард.

К исходу дня шестого апреля Генри принес печальные вести. Король недолго пробудет в этом мире, сказал он дрожащим голосом. Аббат Мило принял последнюю исповедь Ричарда и соборовал его.

Хотя я ожидал этого, неизбежность события ударила по мне, как копье рыцаря, скачущего во весь опор. С трясущимися руками и колотящимся сердцем, обливаясь потом, я поднялся с кровати и при помощи Риса облачился в лучшее платье. Теперь для Ричарда не важно, кровавый понос у меня или нет, сказал я.

– Даже сейчас как-то не верится, что он умирает, – пробормотал Рис.

– Звучит глупо, но мне казалось, что он будет жить вечно, – сказал я.

Объятые печалью, мы проследовали к королевскому шатру. Часовые стояли с замогильным видом, но подтвердили, что король еще жив. С ним его госпожа матушка и аббат Мило, больше никого.

Я не знал, воспротивится ли королева Алиенора моему приходу или нет, но меня это не волновало. Я обязан был повидаться с Ричардом перед концом. Я поднял глаза на Риса, но тот покачал головой – «нет».

– Я хочу запомнить его таким, каким он был прежде. Пожелайте ему доброй дороги.

Генри проводил меня в шатер. Мы вошли бесшумно. Внутри было сумрачно, свет исходил только от масляных ламп. Гнилостный смрад приглушался ладаном, горевшим не только в кадилах, как прежде, но и в жаровне для обогрева шатра. Алиенора примостилась на стуле возле здорового бока Ричарда, Мило сидел напротив. Когда мы подошли, они посмотрели на нас. Король не пошевелился, и если бы не вышитое покрывало, выглядел бы, как мертвое тело на погребальной колеснице.

Алиенора ужасно состарилась: глубокие борозды печали пересекали и без того морщинистое лицо. Она не подала вида, что узнала меня.

– Я сэр Руфус, госпожа, – произнес я, опустившись на колено. – Один из его спутников.

– Конечно, я помню. Ты пришел попрощаться.

И снова неотвратимость вонзилась болезненно, как клинок.

– Да, госпожа.

Алиенора посмотрела на сына:

– Он не приходил в сознание с тех пор, как аббат Мило исповедал его.

Я принял этот жестокий удар.

– По крайней мере, он больше не страдает, госпожа.

Печальный кивок.

– Это так. Подойди. Попрощайся с ним… Ричард хотел бы этого.

Она сделала знак аббату Мило, и тот сдвинулся, уступая мне место. Я сел на стул и, собравшись с силами, посмотрел на Ричарда. Кожа его была белой, с восковым налетом, глаза глубоко запали. Дыхание было неглубоким, почти неразличимым. Он почти не напоминал уверенного в себе, обожающего битвы гиганта, которому я так долго служил.

– Я пришел, сир, – сказал я, ненавидя свой дрожащий голос, отказывавшийся произносить даже эти три простые слова. Король не пошевелился.

– Скажи ему, кто ты, – шепнула Алиенора.

– Это Руфус, сир. Фердия.

Ничего.

Я уткнулся глазами в пол, по щекам текли слезы.

Судорожный вздох.

Я поднял взгляд. Веки Ричарда встрепенулись, он смотрел на меня. Губы прошептали мое имя: «Руфус».

– Я здесь, сир, – сказал я, невероятным усилием воли загнав горе вглубь.

– Самый… преданный…

– Я ваш человек, сир, навсегда. Как и мой оруженосец Рис. Он желает вам доброго пути.

Уголки его губ приподнялись, совсем чуть-чуть.

– Фовель…

Я наклонился ниже, прислушиваясь.

– Фовель, сир?

– Забери его… Лучше ты, чем… Джонни.

– Благодарю, сир.

Я едва удержался, чтобы не хмыкнуть, – наездник из Джона был никакой. Фовель, великолепнейший из скакунов, был бы для него ненужным приобретением. Воспоминание о Джоне навело меня на мысль о моем будущем.

– Я вот что думаю, сир. Не вернуться ли мне в Ирландию, в Кайрлинн, после того…

Мне не удалось закончить предложение.

– После того, как я… умру?

– Да, сир.

– Ты… и Джонни… никогда не поладите…

Я ждал затаив дыхание. Когда мы в прошлый раз разговаривали об этом, Ричард выразил желание, чтобы я служил его брату.

– Ступай… с моим благословением.

Я бросил взгляд на Генри, стоявшего поблизости с куском ткани, чтобы стереть пот с чела короля, и тихо спросил:

– Ваш оруженосец, сир…

– Генри?

– Да, сир. Вы не против, если я позабочусь о нем?

Пауза.

– Это… добрый поступок, – проговорил он затем. – Его мать… умерла… отец… нездоров.

– Это самое меньшее, что я могу сделать, сир.

Я почувствовал на себе взгляд Алиеноры и понял, что не должен отнимать время у короля – его осталось немного.

Я встал и поклонился.

– Прощайте, сир.

Ричард посмотрел на меня еще раз и улыбнулся. Потом его глаза закрылись. Я знал, что больше не увижусь с ним в этой жизни. Брызнули свежие, горячие слезы. Сердце сдавило. Я поклонился королеве Алиеноре, кивнул аббату Мило и сказал Генри, чтобы он заглянул ко мне позже. А потом вышел, прежде чем горе вырвалось из-под узды.

– Вы еще слабы. – Когда я вышел, Рис взял меня под руку. Благодарный за заботу, я не возражал. Мы оба понимали, что он не просто поддерживает мое тело. – Он ушел?

– Почти. Мать провожает его в мир иной.

Жестокое испытание – но так все и должно было быть.

Пока мы шли от королевского шатра, колокола на близлежащей церкви прозвонили к вечерне.

– Что будете делать дальше? – спросил Рис достаточно тихо, чтобы никто не услышал.

– Как только короля погребут в Фонтевро, поеду в Шато-Гайар, к Алиеноре.

На душе у меня потеплело при мысли о жене.

– А потом? – И Рис добавил шепотом: – Не мне вам говорить, что Джону не стоит доверять.

– Я и не доверяю, – сказал я, удивленный тем не менее, что слышу такой совет от него. – Я возвращаюсь в Кайрлинн. Покажу юному Генри места, где вырос.

Рис толкнул меня в бок:

– Если вы полагаете, что после стольких лет я брошу вас, то ошибаетесь.

Я усмехнулся:

– А что скажет Катарина?

– Ни вам, ни мне не под силу ее удержать!

Эти слова заставили меня рассмеяться и позабыть про горе, пусть и на миг. Я ехал домой. В Кайрлинн.

Послесловие автора

Поразительно, что я все-таки закончил этот роман. Год 2021-й принес мне не только COVID-19, но и развод. Здесь не место обсуждать подробности, достаточно сказать, что я заглянул в ад и выбрался из него, и так несколько раз. Эти строки я пишу в декабре 2021-го, когда конец года близок и уже достижим. Поскорей бы наступил 2022-й, говорю я.

Писать третью книгу трилогии всегда забавно. Этот роман – исключение, потому что в финале нельзя не рассказать о нелепой смерти Ричарда во время осады незначительного замка. С середины книги я начал страшиться этого момента. При всей его надменности и заносчивости Львиное Сердце затронул какие-то струны в моей душе. Надеюсь, в итоге я воздал ему должное. Было пролито много слез, а это, скажу я вам, обычно говорит о глубине моих чувств.

Досадное свойство дошедших до нас источников заключается в том, что нам известно много о путешествии Ричарда из Утремера к берегам Италии, о том, как он угодил в лапы к герцогу Леопольду, о торге, имевшем место во время его пленения. Если говорить о периоде после освобождения, мы знаем немало о его молниеносном визите в Англию, о развязанной затем военной кампании против извечного врага Филиппа Капета. А вот с лета 1194 года снова сгущается туман. Для нескольких лет есть лишь досадно малозначительные, дразнящие крохи сведений о войне между Ричардом и французским королем, то затихавшей, то разгоравшейся. Проще говоря, его борьба с Филиппом никогда не прекращалась полностью. Многочисленные мирные договоры представляли собой лишь неумело наклеенные пластыри, неспособные продержаться долго. Скорее всего, обе стороны понимали это; вероятно, перемирия заключались только для того, чтобы перевести дух и собрать денег для ведения военных действий.

Из-за пробелов в исторических хрониках и моего нежелания делать книгу толстой, как «Властелин колец», я решил обойти молчанием четыре года, вплоть до 1198-го.

Читавшие мои книги знают, что я изо всех сил стараюсь изображать исторические события как можно точнее, используя современные источники и исследования по всем мыслимым темам. Основные эпизоды с участием Ричарда в этой книге реальны – и даже некоторые диалоги. Сочиняя «Короля», я сверялся с трудами Роджера Ховеденского, Гиральда Камбрийского и Радульфуса из Дицето, современными или почти современными тем событиям.

Вот список некоторых, использованных мной: «Ричард Львиное Сердце: английский король-крестоносец» У. Б. Бартлетта; «Ричард Львиное Сердце» Энтони Бриджа; «Кентерберийские рассказы» Джефри Чосера; «Уильям Маршал» Дэвида Крауча; «Жизнь в средневековом городе», «Жизнь в средневековой деревне» и «Жизнь в средневековом замке» Фрэнсис и Джозефа Гайес; «Ричард Львиное Сердце» Джона Гиллингема; «Норманны» Кристофера Греветта и Дэвида Николла; «Пища и пир в средневековой Англии» Питера У. Хэммонда; «Рыцарь» Р. Джонса; «Средневековая кухня» Ханнеле Клеметтиле; «Средневековое военное искусство» Ханнейохима Вильгельма Коха; «Львиное Сердце и Безземельный» Фрэнка Маклинна; «Анналы Роджера Ховеденского» в переводе Генри Т. Райли; «Генрих II» и «Король Джон» Уилфреда Льюиса Уоррена; «Алиенора Аквитанская; господин и госпожа» под редакцией Бонни Уилер и Джона Парсонса, многочисленные тексты в серии «Оспри» и статьи в журнале «Военное искусство Средневековья».

Я опять в долгу перед доктором Майклом Стаунтоном из Исторической школы в Университетском колледже Дублина, Ирландия, за доброжелательность и уделенное мне время. Специалист по XII веку и анжуйскому дому, он просмотрел книгу своим орлиным взором, исправляя ошибки. Go raibh míle maith agat, a Mhícheál[26].

Я пишу не только романы. Почитайте мои недавние рассказы, созданные благодаря средствам, собранным на платформе «Кикстартер», и опубликованные в цифровом виде: «Марш» (продолжение «Забытого легиона», где рассказывается, что стало с Бренном); «Орлы в дебрях» и «Орлы на Востоке» (в обоих действует центурион Тулл из трилогии «Орлы Рима»). У вас нет ридера? Скачайте бесплатное приложение с «Амазон», и вы сможете читать рассказы на смартфоне, планшете или компьютере. (Если вы решительно не хотите пользоваться электронной читалкой, эти рассказы доступны теперь в виде печатного издания и аудиокниги! Приобретайте «Пески арены» в ближайшем книжном или заказывайте через интернет-магазин.)

Желаете посетить Помпеи и Геркуланум со мной в качестве гида? Погуглите «Анданте Турс» (tinyurl.com/ yc4uze85). Нравятся велосипедные маршруты с посещением исторических мест? Обратитесь в «Байк-Одиссей» (bikeodyssey.cc). Эта компания устраивает потрясающие поездки («Ганнибал», «Львиное Сердце», «Венецианцы», «Отелло»), в которых я принимаю участие как исторический гид.

Я активно поддерживаю благотворительное общество «Комбат стресс», помогающее английским ветеранам с посттравматическим стрессовым расстройством, а также организацию «Врачи без границ» (MSF), отправляющую медицинских работников в места катастроф и военных действий по всему земному шару. Добывая деньги на эти благие цели, я совершаю эксцентричные поступки вроде прогулки по Адрианову валу в полном римском вооружении. В 2014 году я и двое моих друзей-писателей промаршировали 210 километров по Италии, дойдя до римского Колизея. Документальный фильм об этом озвучил сэр Иан Маккеллен – Гэндальф! «Римская прогулка» есть на YouTube: tinyurl.com/h4n8h6g. Если фильм понравился, пожалуйста, расскажите о нем друзьям.

Я также помогаю собирать средства для общественной организации «Парк в прошлом», строящей походный римский форт близ Честера, на северо-западе Англии. К лету 2022 года это место откроется для посещения. Вот сайт организации: parkinthepast.org.uk.

Спасибо всем, кто помогал мне с разными затеями за эти годы. Чтобы собрать деньги, я продаю с аукциона места второстепенных персонажей в своих книгах. (Если вы хотите стать таким персонажем в «1812», романе, который выходит в 2023 году, сообщите мне – контакты указаны ниже.) Именно так в «Короле» появилась Катарина: ее прообразом стала моя преданная читательница и поклонница Кристал Холмгрен, ставшая также главной героиней двух моих рассказов, опубликованных благодаря «Кикстартеру». Спасибо, Кристал!

Огромное спасибо, как всегда, моему замечательному редактору Франческе Патак – это голос разума, всегда звучащий рядом со мной. Спасибо всей команде «Orion» – это были трудные два года, но вы неизменно оказывались на высоте! Я благодарен Арансасу Сумалье и всем сотрудникам «Ediciones B» в Испании, Магдалене Маджей-Репутаковской и команде «Znak» в Польше. Я признателен также Чарли Вайни, моему агенту.

Не могу не упомянуть о вас, мои изумительные читатели. Вот уже тринадцать лет я являюсь профессиональным писателем, и это благодаря вам! Ваши электронные письма и комментарии/сообщения в «Facebook», и «Twitter», и «Instagram»[27] – важная часть моей жизни. Спасибо вам, Брюс Филлипс, Тафф Джеймс, Тони Фаулер, Энди Булл, Милка и Энди Уилсоны, Эдриан Тайт, Чарлин Робертсон, Йон Чарльз, Стив Хили, Майкл Херли и многие другие, за беседы, которые мы вели онлайн. Ищите подписанные экземпляры книги и сувениры, которые я продаю на благотворительных аукционах через эти медиа. Разместив краткий отзыв (на «Amazon», «Goodreads», «Waterstones.com» и в «iTunes!»), вы окажете мне огромную помощь. Рынок исторической беллетристики сужается, времена сейчас куда более тяжелые, чем прежде, поэтому несколько минут уделенного вами времени сыграют огромную роль. Заранее спасибо.

Конец 2020 года и большая часть 2021-го были бы почти невыносимыми, не будь в моей жизни такого множества удивительных людей. Это мои отец и мать, брат Стивен, Киллиан, Шейн, Колм, Камилла, Эуан и Карен, Мэтт, Софи и Ник, Джейми и Джо, Филип и Анна, Уилл и Келли, Эндрю и Джейн, Кэрол, Артур, Франческа (вновь!), Дермод и Джун, Расс, Роб, Саймон, Пол Харстон и Линда из «Линда Лоуф». Еще спасибо Саймону Уокеру. Все вы удивительные и лучшие из лучших. От всего сердца благодарю вас. Кроме того, я в большом долгу перед Сэмом Харрисом и его медитативным приложением «Waking Up». Это невероятный ресурс, оказавшийся очень к месту в нужную минуту. Если вы не слышали про «Waking Up», найдите его в «Google Play Store» – удивительное средство, преображающее человека. Я пишу это, хотя поначалу был настроен весьма скептически.

Наконец, я хочу поблагодарить моих вдохновляющих на свершения детей Фердию и Пиппу, которых люблю до беспамятства. Счастье, что вы оба есть в моей жизни.

Способы быть на связи:

E-mail: ben@benkane.net.

Facebook: facebook.com/benkanebooks.

Twitter: @BenKaneAuthor.

Instagram: benkanewrites.

Soundcloud (подкасты): soundcloud.com/user-803260618.

Также мой веб-сайт: benkane.net.

YouTube (короткие видео в виде документальных фильмов): tinyurl.com/y7chqhgo.

Сноски

1

Жандарм – в Средние века так назывались тяжеловооруженные воины, как конные, так и пешие.

2

Утремер (от фр. outre-mer – земля за морем, Заморье) – так назывались в Средние века владения крестоносцев в Святой земле.

3

Шоссы – длинные, облегающие ногу штаны.

4

Бус – средневековый грузовой корабль.

5

Греческое море – имеется в виду Средиземное.

6

«Dex aie!» (фр. «С нами Бог!») – боевой клич сначала нормандских герцогов, а затем английских королей.

7

Здесь и далее время дня указывается по богослужебному календарю, в соответствии с которым отсчет ведется примерно с шести утра.

8

Дормиторий – спальный корпус в монастыре.

9

Нет, пожалуйста (нем.).

10

Инфирмарий – лечебница в монастыре.

11

Узкое море – имеется в виду пролив Ла-Манш.

12

Солдаты (нем.).

13

Откройте, именем герцога Леопольда! (нем.).

14

Сюрко – короткий плащ, надевавшийся поверх доспехов.

15

Где король? (нем.).

16

Король? (нем.).

17

Король, Львиное Сердце и император Генрих (нем.).

18

Чодрон (чоудрон) – соус, под которым подавали в Средние века лебедей. Готовился из гусиных потрохов, сваренных в крови с уксусом и пряностями.

19

Мое Львиное Сердце (фр.).

20

Когг – средневековое грузовое судно, распространенное в Северной Европе.

21

Баллок – кинжал с усиленным клином, предназначенным для пробивания доспехов. Свое название получил благодаря схожести с мужским репродуктивным органом (от англ. bollocks – тестикулы).

22

Где ты, идиот? (фр.).

23

Сердце мое (фр.).

24

Гамбезон – доспешная одежда из нескольких слоев плотной ткани.

25

Шевоше – набег с целью разорения вражеской территории.

26

Большое вам спасибо, Майкл (гэльск.).

27

Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

Content

Бен Кейн
Король

Список персонажей

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть III

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Послесловие автора

Сноски