Стивен Амидон

Когда поют цикады

В книге имеются упоминания социальных сетей Facebook (Фейсбук) и Instagram (Инстаграм). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

Серийное оформление и оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

Copyright © Stephen Amidon, 2022

All rights reserved

© Д. В. Попов, перевод, 2025

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Клементине

Тому открылась лишь половина вселенной, кто ни разу не заглядывал в обитель боли.

Ральф Уолдо Эмерсон

Пролог

Патрик

На Локаст-лейн он сбил собаку. Выскочила невесть откуда, темное размытое пятно в свете фар. Он крутанул рулем, однако маневра оказалось недостаточно, и машина врезала краем бампера животному по задней части. Псина улетела кувырком обратно в ночь, под аккомпанемент собственного воя, сливающегося с визгом шин. Патрик остановился прямо посреди дороги, с готовым выпрыгнуть из груди сердцем и мыслью, что идея прокатиться, пожалуй, была не такой уж и удачной.

Буквально через мгновение он снова увидел сбитую тварь. Она помчалась в обратную сторону, но добралась лишь до ближайшей лужайки, где теперь и крутилась волчком, кусая себя за бок, зациклившись на тщетной погоне за болью. В конце концов собака улеглась и принялась неистово зализывать место удара. Такая здоровенная черная псина. Лабрадор, наверно, или лабрадор и что-то еще через дефис. Патрик в породах собак не разбирался.

Он окинул взглядом близлежащие дома – проверить, не вспыхивает ли в них свет, в то время как владельцы в пижамах высыпают на крыльца. Нет, стояла тишь да гладь. Часы на приборной панели показывали 3:11. Вполне возможно, для обитателей Локаст-лейн инцидент так и остался незамеченным. Здания от дороги здесь отстоят на приличное расстояние, а окна плотно закрыты. Фасады большинства домов прячутся за деревьями. События на улице происходят словно бы за тридевять земель.

Собака продолжала холить рану, хотя манера ее движений уже предвещала процесс успешного восстановления. Патрик принялся убеждать себя уехать. В произошедшем его вины не было. В Эмерсоне собакам запрещено разгуливать на свободе. Это всем известно. Будьте любезны обзавестись двухметровым поводком. Даже знаки стоят на каждом углу. Потом, не факт, что он не превысил установленного ограничения скорости. И последнее, что ему сейчас было нужно, это проходить тест на трезвость, вышагивая по белой линии под надзором какого-нибудь зевающего копа. «Езжай домой, – уговаривал себя мужчина. – Прикончи бутылку да ложись спать. Порядок тебе известен. Настанет рассвет, а с ним и еще один бессодержательный день».

Но он не мог так поступить. Он ранил живое существо. А значит, несет за него ответственность. И потому обязан помочь. Ни к чему ему еще одна позиция в перегруженной тележке вины, что он толкал перед собой по супермаркету жизни. Некогда Патрик сам себе пообещал придерживаться определенных принципов. На все остальное можно наплевать, но только не на это.

Он отогнал машину на обочину. Собака по-прежнему лежала на траве, свернувшись клубком, но бок лизала уже не столь неистово. Приняв решение помочь несчастной твари, мужчина теперь осознал, что понятия не имеет, как же ему эту самую помощь оказывать. О том, чтобы загрузить крупную, испуганную и потенциально кровожадную псину в свой БМВ М3 и повезти в круглосуточную ветлечебницу, не могло быть и речи. И уж точно он не потащит ее к себе домой. Если что-то и предпринимать, то делать это нужно прямо на месте. Пока же единственное, что пришло ему в голову, это взглянуть, имеется ли на ошейнике бирка с телефонным номером хозяина.

Патрик выбрался из машины. Собака наблюдала за ним, явственно ожидая, что человек во всем разберется.

– Хороший мальчик, – произнес мужчина, хотя ни в том ни в другом уверен не был.

Животное отозвалось поскуливанием – скорее в качестве проверки связи, нежели призыва о помощи. Определенно, собака присматривалась к созданию, причинившему ей боль. И хвост ее при этом подрагивал отнюдь не в дружелюбной манере. В качестве мирного жеста Патрик протянул руку – ладонью вниз, пальцы расслаблены, – словно королевская особа в ожидании поцелуя. Этим его познания в области общения с псовыми и ограничивались. Собаки у него никогда не было.

Пошатываясь, животное поднялось, держа правую заднюю лапу в нескольких сантиметрах над травой. Это было хорошим признаком. Обошлось без повреждения позвоночника и, надо полагать, разрывов жизненно важных органов. Значит, собака вполне способна доковылять домой, чтобы о ней позаботился идиот, посреди ночи выпустивший ее гулять без присмотра. Патрик развернулся к машине, однако в следующий миг застыл, заслышав злобный рык. Глухой и зловещий, словно рокот включенного измельчителя кухонной мойки. Мужчина снова повернулся к своей жертве. Шерсть на загривке собаки, до этого гладко лежавшая, теперь щетинилась, словно под воздействием статического электричества. Тварь сделала угрожающий шаг вперед. Раненой лапе как будто с каждой секундой становилось все лучше.

«Так, – мелькнуло у Патрика в голове. – Пора закругляться». Он опять продемонстрировал псине руку – на этот раз открытую ладонь в жесте регулировщика, останавливающего уличное движение. Проблемы ему были ни к чему. Тот, чье имя значилось на ошейнике, далее вполне мог справиться самостоятельно. Купить двухметровый поводок и выполнять чертов закон.

Мужчина сделал шаг назад, на что животное отреагировало еще одним шагом вперед. У Патрика закралось подозрение, что для псины его жесты могут иметь несколько иной смысл, нежели он в них вкладывает. Патрик быстро оглянулся через плечо. Дверца машины так и осталась открытой, что сейчас было весьма кстати. До убежища каких-то пяток шагов, и он нисколько не сомневался, что проделает их быстрее трехногой собаки.

Однако затем та неожиданно повернула голову, переключив внимание на что-то в густой рощице, отделяющей жилищного исполина прямо перед Патриком от соседнего дома, еще громаднее. Мужчина проследил за взглядом собаки. Поначалу ничего существенного ему не открылось, да и несущественного тоже. Лишь густо растущие деревья, вдобавок обильно оплетенные лозами. Но затем кое-что проявилось. Темные очертания размером с человека. Кто-то – высокий, широкоплечий – наблюдал за ними метров с тридцати.

«Какого хрена?»

– Это ваша собака? – крикнул Патрик.

Ответа не последовало.

– Эй!

Снова ничего. Бессмыслица какая-то. Зачем владельцу собаки прятаться среди деревьев? Наказание за нарушение городского закона о поводках отнюдь не ужасало своей суровостью. А может, это вовсе и не хозяин животного? Однако бродяги и бездомные не служили визитной карточкой Эмерсона. Насколько Патрику было известно, бездомный контингент города сводился к малочисленной и непостоянной группе мужчин, прохлаждающихся в «Хилтоне» после изгнания из дома оскорбленными женами. Известно это ему было по собственному опыту – в прошлом году он сам оказался одним из таких изгнанников.

Он перевел взгляд на собаку, как раз когда та определилась с типом в тени и вновь воззрилась на Патрика. В этот же самый момент тварь определилась и с ним, и отнюдь не в позитивном ключе. Рычание повторилось, и более зловеще. Животное сделало еще один угрожающий шаг вперед – вылитый подкрадывающийся хищник в передаче о дикой природе. Раненая лапа как будто и вовсе полностью исцелилась.

Пора линять. И немедленно. Припомнив свое спортивное прошлое, Патрик прибегнул к обманному движению принимающего в американском футболе: подчеркнуто выставил правую ногу вперед, а затем резко развернулся и рванул в противоположном направлении. Для «тук-тук за себя» ему только и нужно было, что проделать пять шагов, изящно юркнуть в салон и захлопнуть за собой дверцу. И у него почти получилось. Мужчина уже поставил ногу перед сиденьем, когда задняя часть бедра другой ноги взорвалась острой болью. Чертова тварь все-таки укусила его. К счастью, впиться зубами ей не удалось. Единственно по инерции Патрик плюхнулся на водительское сиденье и потянул за собой дверцу. Вот только вместо успокоительного щелчка последовал приглушенный удар по подушке из плоти и костей – по голове псины. Та разразилась оглушительным визгом и, поскуливая, отступила. Патрик не мешкая закрыл дверцу, в то время как собака поковыляла к густой роще, откуда притаившийся тип безучастно наблюдал за ее нападением на другого человека.

Патрик осторожно ощупал укушенное бедро. Брюки порвались, однако следов крови не обнаружилось. Продолжающийся выброс адреналина воспламенил его гнев. Что за чертовщина сейчас произошла? Почему этот урод не вмешался? И не дал ли он собаке какой-нибудь тайной команды напасть на него? Патрик завел двигатель и развернул машину, чтобы дальним светом осветить рощу. Однако там никого не оказалось. Только деревья да лозы. И, естественно, тьма, терпеливо дожидающаяся окончания этого исступленного вторжения в свои владения.

По возвращении в свой таунхаус Патрик снял загубленные брюки и обследовал место укуса. Раны на коже отсутствовали, но, весьма вероятно, вскорости проступит жуткого вида синяк. В целях профилактики он смазал рану антисептическим кремом и приложил пакет со льдом. А для ослабления боли принял внутрь стакан виски «Сантори» и две таблетки ибупрофена.

Время близилось к четырем. Уже давно пора в постель. Вообще говоря, он должен был в ней и находиться, когда на него набросилась собака. Когда принял решение прокатиться. Но его разбудил сон, разбудил и погнал прочь из дома. На самом деле, даже не сон, а бестелесный голос, яснее и внятнее любого сна. «Папа, можешь меня забрать?» Голос не Габи-девочки – жизнерадостной и беззаботной, просящей забрать ее с футбольной тренировки или из похода по торговому центру. Не принадлежал голос и ей более поздней – умоляющей, бушующей и, наконец, сломленной, – звонящей либо по одолженному одноразовому мобильнику, либо по тюремному платному телефону – за счет вызываемого абонента, 24,99 бакса за минуту разговора. Нет, то был зов из настоящего времени – зов молодой женщины, какой она была бы сейчас. Уверенной и чуточку нетерпеливой. На пороге самостоятельной взрослой жизни. Делающей отцу одолжение, позволяя ему сделать одолжение для нее.

Когда Габи обратилась к нему, он был вовсе не в постели, а в своем старом мягком кресле – единственном предмете мебели, что удалось урвать из сгинувшей жизни. Ему потребовалась целая минута, чтобы сообразить, где же он находится. На нем были брюки «Докерс» и тенниска, в которые он переодевается после работы. А на столе рядом стоял стакан с растаявшим льдом, чуть подкрашенным виски, и мисочка с фисташковыми скорлупками. По телевизору канал «Дискавери» беззвучно повествовал о бородатых мужиках в лодке, бросивших вызов стихии.

Сна не было ни в одном глазу, Патрик и решил прокатиться. Просто ехал себе по городу, не придерживаясь какого-либо определенного маршрута. Там свернул налево, здесь направо. Главное было двигаться, а куда – неважно. С Адамс на Кабот, с Сент-Джеймс на Смит, а потом по Рокингем. По Сентр через центр города, где все было закрыто, но ярко освещено. Мимо школы, на огромной стоянке которой была припаркована одна-единственная машина, словно теплой моросью поливаемая светом натриевой лампы. Мимо минимаркета «Мобил», где за пуленепробиваемым стеклом виднелась сидящая фигура в лучших художественных традициях Эдварда Хоппера. И затем по Локаст, где путь ему и пересекла черная псина.

Ему следует попытаться поспать хотя бы несколько часов, пускай даже без вспомогательных средств обойтись и не получится. Не с болью в ноге, не с остаточным адреналином, все еще циркулирующим у него по венам. Потому Патрик подлил себе японского чудодейственного средства и принялся размышлять о фигуре среди деревьев. И чем больше он думал об этом типе, тем больше тот его бесил. Неужто в городе найдется такой человек, который не вмешается, если его любимец попадет под машину и набросится на незнакомца, а вдобавок еще и схлопочет автомобильной дверцей по башке? Да это животное как пить дать требует расходов больше, чем три четверти детей во всем мире. И тем не менее из рощи не донеслось ни гугу. Если этот человек оказался там лишь по совпадению, то что он тогда там делал? Что-то тут не так.

Патрик задумался, не сообщить ли в полицию о подозрительном типе и разгуливающей без поводка собаке. Однако он уже ясно видел, чем подобный звонок завершится. Его терпеливо выслушают, отправят на Локаст-лейн патрульную машину и ничего не найдут. К тому же отношения с местными копами у него были отнюдь не из лучших. Нет, с инцидентом покончено. Патрик решил назначить себе еще две порции. Этого должно хватить, чтобы залить три маячащих часа, прежде чем настанет пора вставать. Прежде чем неспешно проявится пустота утра.

Первая половина среды

Даниэль

Она дежурила в зале, когда они вошли. Строго говоря, дежурили все – во время ланча у них всегда самый наплыв. Люди предпочитают покупать драгоценности в середине дня. Клиентура в этот период по большей части состоит из офисных работников, выбравшихся из своих контор на перерыв. Парами, поодиночке – на однообразие жаловаться не приходится. Хочешь поднять продажи – уходи на ланч раньше, или позже, или вообще не ешь.

Вот только эти двое покупателями не были. Это она сразу просекла. Они и парой-то не были – по крайней мере, парой того рода, что обычно наведываются в ювелирные магазины. Чернокожая средних лет, смахивающая на директора школы, в сопровождении белого раздолбая, на которого так и напрашивался ярлык тренера по реслингу. Женщина была немного полновата – что, впрочем, отнюдь ее не портило, – а одета просто безупречно. В телосложении мужчины угадывались тренажерный зал и пиво, над прической потрудились электробритва и гель. Нет, эти определенно явились не за обручальным кольцом. На шеях у них висели какие-то значки, но издалека было не разобрать. Налоговики, решила Даниэль. Стив должен был увидеть их на мониторах слежения в своем кабинете. Наверняка уже пропускает документацию через шредер.

Томи был занят продажей, судя по всему, солитера в полкарата, так что оставалась Бритт. Лохушка приняла непонятных визитеров за покупателей и подошла к ним с клоунским видом, который сама полагала обаятельным. Ее улыбочка разом угасла, стоило женщине что-то ей сказать. Маленькая дурочка повернулась и указала на Даниэль.

«Ну вот, началось», – вздохнула про себя женщина. Опять. Вчера ночью позвонила Иден, в самом начале первого, но Даниэль пропустила вызов. Она рано легла и отключила на мобильнике звук – в последнее время от спамеров житья не стало. Потому о звонке дочери узнала только по пробуждении утром. Сообщения Иден не оставила. Даниэль попыталась до нее дозвониться, однако никто не ответил. Вследствие чего она никак не могла предполагать, что за фигню ей сейчас преподнесут.

Проблем с налоговиками у Даниэль никогда не возникало, а у дочери деньги попросту не водились, так что, быть может, визитеры были из социальной службы. Хотя эти-то, как правило, парами не ходят. Гады, разносящие судебные приказы и повестки, тоже чаще работают в одиночку. А в следующее мгновение она поняла, что на шеях у обоих золотые значки детективов, и чувство досады у нее переросло в тревогу.

Первой заговорила женщина:

– Даниэль Перри?

Голос у нее оказался на удивление мягким. В большинстве случаев такой можно было бы назвать успокаивающим. Но только не в этом.

– Что еще она натворила?

– Меня зовут Дороти Гейтс. Я детектив полиции штата. А это детектив Прокопио из Эмерсона.

Говорившая огляделась по сторонам. В торговый зал как раз впустили еще одну пару, а помещение было не таким уж и просторным. Становилось тесновато.

– Мы можем где-нибудь поговорить?

Вот теперь Даниэль охватил страх. Иден вляпывалась в неприятности бог знает сколько раз, но двое детективов и конфиденциальность для объяснений никогда еще не требовались.

– Госпожа Перри?

Вообще-то, в магазине имелась складская комната, но, по сути, то был огромный сейф, где даже присесть негде. Стало быть, оставался лишь директорский кабинет. Стив точно не обрадуется, если в его обитель нагрянут копы.

– Я не…

И тут, как по сигналу, он и появился – Стив Слейтер собственной персоной, с выставленной на всеобщее обозрение волосатой грудью, в неизменных лоферах. Взгляд его был сосредоточен на полицейских, а лицо нахмурено до такой степени, что невольно напрашивалась мысль о начальной стадии инсульта. Словно бы уже следуя совету адвоката, мужчина хранил молчание.

– Это детективы Гейтс и Прокопио, – объяснила ему Даниэль, всегда хорошо запоминавшая имена. – Можем мы на минуту воспользоваться твоим кабинетом?

– Моим кабинетом, – безжизненным эхом откликнулся он.

Среди уймы вещей в кабинете Стива Слейтера, попадаться которым на глаза детективам было крайне нежелательно, числился и блестящий «Кольт М1911» в кобуре, закрепленной в нише стола, – орудие кровопускания, на которое штат Массачусетс, может, выдал лицензию, а может, и нет. В тех редких случаях, когда Стив позволял войти в зал откровенно подозрительным типам, он так очаровательно запихивал пистолет за пояс брюк спереди.

– Да, была бы весьма признательна, – кивнула Гейтс. Это ставило Слейтера в весьма затруднительное положение. Отказ неизбежно вызвал бы у полицейских вопросы.

– Пожалуйста, – произнес мужчина таким голосом, будто у него склеились коренные зубы.

Затем обреченно отпер замок ключом на пружинной цепочке и распахнул перед ними дверь.

– Сколько это займет времени? – осведомился он, когда все трое зашли внутрь.

Гейтс обернулась и, обаятельно улыбаясь ему прямо в лицо, ответила:

– Займет столько, сколько будет нужно.

Если мед может быть едким, то именно таким и был у нее голос. Особо прочная дверь тяжело захлопнулась. Перед директорским столом стояло два стула, и Гейтс, немедленно принимая на себя безоговорочное руководство, указала на один из них:

– Госпожа Перри, вам лучше сесть.

Тогда-то Даниэль и поняла, что случилось самое худшее. Один раз ее уже просили сесть. После бабушкиного инфаркта.

– Предпочитаю постоять, – произнесла она, словно поза помогла бы отвратить неминуемое.

– Пожалуйста, садитесь. – Голос детектива по-прежнему мягкий, но не терпящий возражений.

Даниэль подчинилась. Гейтс устроилась на другом стуле, на самом краешке, готовая в любое мгновение вскочить. Прокопио остался стоять, лишь скрестил руки на груди. Он не сводил глаз с Даниэль с того самого момента, как на нее указала Бритт. В них не отражалось абсолютно никаких эмоций. Словно она была неким испытанием, к которому детектив готовился.

– Госпожа Перри, – снова заговорила Гейтс. – Мне действительно нелегко вам это сообщить. Боюсь, Иден мертва.

Даниэль какую-то секунду продолжала смотреть женщине в глаза – просто для верности, – а затем огляделась по сторонам, чтобы сосредоточить взгляд на чем-нибудь другом, лишь бы не на этом невыносимом сочувствии. Но на глаза ей попалась фотография Слейтера с дочерями на фоне маслкара. Она снова посмотрела на Гейтс.

– Примите мои соболезнования, – произнесла та.

Даниэль задалась про себя вопросом, почему она не плачет, почему не слетает с катушек. Несомненно, где-то внутри нее все это уже происходит, просто пока еще не достигло поверхности.

– Что случилось?

– Опять-таки, известие снова тяжелое. Мы полагаем, что ее убили.

– Как?

– Судя по всему, ударили по голове.

– Где она находилась?

– В доме в Эмерсоне. Известно ли вам…

– Подождите, а Билл и Бетси…

– Их не было в городе.

– Вы уверены, что это она?

– На месте преступления обнаружено ее водительское удостоверение. Мы допросили домовладельцев. Даниэль, это она.

– А ее…

– Мы проверяем.

Больше вопросов у Даниэль не оставалось.

– Когда в последний раз вы разговаривали с дочерью? – нашелся таковой у Гейтс.

– Вчера вечером. Около семи.

– Вам ничего не показалось подозрительным? – впервые дал о себе знать Прокопио, и его голос полностью оправдал ожидания Даниэль – футбольные поля, пивнушки, вечеринки.

– Нет, – покачала женщина головой. – Где она сейчас?

– О ней позаботятся.

В дверь постучали, и мужчина отвлекся открыть. Долго его разговор со Слейтером не продлился. После этого они снова остались втроем. Вдруг Даниэль кое-что вспомнила.

– Она звонила. Второй раз, я имею в виду. Уже ночью.

– Когда именно?

– Сразу после полуночи.

– Что она сказала?

– Я пропустила звонок. Спала.

– Она оставила сообщение?

Даниэль покачала головой.

– Я пыталась перезвонить ей утром, но…

Но она была мертва.

– Так что я теперь должна делать?

– Нам необходимо задать вам кое-какие вопросы, – ответила Гейтс.

– Может, попозже? Я не…

Она не знала, что она «не».

– Нет, это нужно сделать сейчас, и позвольте мне объяснить почему. На данный момент мы пока еще пытаемся свести все воедино. И с каждой упущенной секундой делать это становится немного сложнее.

– Тогда хотя бы не здесь?

– Почему бы вам не поехать с нами в участок? Так будет лучше во всех отношениях.

– Она там?

– Нет, о ней заботится Бюро судебно-медицинской экспертизы.

– А можно сначала туда?

– Давайте обсудим все в участке.

В торговом зале, наверно, все и позабыли, что успели надумать, стоило им увидеть выражение лица Даниэль. Что-то сказал Стив, что-то Бритт, но Даниэль была не в состоянии разобрать их слов.

Иден.

Автомобиль детективов был припаркован вторым рядом прямо напротив входа. Еще стояла уотертаунская патрульная машина, но эти после кивка Гейтс сразу же укатили. Даниэль села на заднее сиденье. До Эмерсона ехать было всего ничего. Вел Прокопио. Несколько раз он включал мигалку и сирену, чтобы расчистить путь. Все молчали, но Гейтс оборачивалась чуть ли не каждую минуту – удостовериться, что с Даниэль все в порядке. Та же не могла ни на чем сосредоточиться. Состояние у нее было прямо как на пороге сна, когда мозг уже начинает отключаться. Все по-прежнему оставалось знакомым и в то же время совершенно отличалось от реальной жизни. Она запросто представляла себе, что Иден всего лишь в своем репертуаре. Угодила в каталажку. В неотложку. Взывает о спасении из мелкого ДТП, от зловещего любовника на одну ночь или разъяренных граждан, которым хватило тупости довериться ей. Умирает со смеху над чем-то только ей понятным. Но только не мертва. Она всегда была живой, когда бы Даниэль о ней ни думала. Живее кого бы то ни было. Суетилась, болтала, расспрашивала. Прихлебывала ее пиво, выхватывала еду из ее тарелки. Толком ничего не понимала, но все равно очертя голову бросалась вперед, словно бы мир – лишь большая прорезиненная детская площадка, где ничего по-настоящему дурного случиться просто не может.

– Пароль от ее телефона, случайно, не знаете?

– 1526, – не задумываясь ответила Даниэль. Уловив удивление Гейтс, она объяснила: – Ее день рождения плюс мой. Я купила ей мобильник на условии, что буду знать пароль.

Детектив отправила сообщение, и в салоне снова воцарилось молчание. За окнами уже мелькал Эмерсон. Большие дома, большие машины, тихие улочки. Даниэль уже привычно поразилась видимости полнейшего спокойствия вокруг.

– Здесь подобное наверняка нечасто происходит, – заметила она. – Убийства, я имею в виду.

– Подобное везде происходит, – отозвалась Гейтс с оттенком усталого интереса в голосе.

Главное управление полиции Эмерсона больше походило на штаб-квартиру какой-нибудь высокотехнологичной фирмы на шоссе 128, нежели на место вершения грязного бизнеса блюстителей порядка. Возле входа в здание стоял фургон, разрисованный логотипами местной новостной компании. Рядом с ним миниатюрная крашеная блондинка на шпильках-небоскребах наговаривала на камеру.

– Прекрасно, – пробурчал Прокопио.

Они припарковались возле заднего входа и сразу же прошли в большой офис открытого типа, одновременно кипучий и притихший. Даниэль немедленно стала центром внимания, хотя взгляды на ней люди старались не задерживать. Возле двери остекленного конференц-зала их поджидал мужчина в форме – высокий, в годах, с седыми волосами. Он представился начальником полиции, однако его имя потонуло в океанском гуле, наполнившем теперь уши Даниэль. Ее рука исчезла в лапище полицейского, словно кусок теста в вафельнице.

– Примите мои искренние соболезнования в связи с тем, что произошло с вашим ребенком, – проговорил мужчина.

Выбор слова оказался странным – как-никак, дочери было двадцать лет, – однако непреднамеренно точным. Сказать, что Иден была ребенком, – все равно что ничего не сказать. Вчетвером они вошли в зал, и ей снова указали место, где сесть. Гейтс и Прокопио устроились напротив, шеф полиции остался на ногах. На столе лежал конверт из оберточной бумаги. Гейтс откуда-то извлекла компактный диктофон, нажала кнопку и поставила устройство между ними.

– Наш разговор будет происходить под запись. Также ведется видеосъемка.

Даниэль кивнула. Как будто она могла возразить.

– Итак, сейчас я собираюсь показать вам две фотографии. И нам необходимо, чтобы вы посмотрели на них и сказали, изображена ли на них ваша дочь. Должна предупредить вас, будет нелегко. Но сделать это важно.

– Да, я понимаю.

– Хорошо. Тогда начнем.

Женщина достала из конверта две большие фотографии. Какую-то секунду разглядывала их, словно бы раздумывая, действительно ли предстоящая процедура столь необходима, затем положила их на стол перед Даниэль. Это оказались снимки крупным планом лица Иден. Глаза девушки были полуоткрыты. Белок левого весь багровый, веко распухшее, словно размоченный хлеб. Меж губ проглядывал самый кончик языка.

– Глаз…

– Это могло произойти вследствие внутреннего кровотечения, – пояснила Гейтс.

Даниэль подвинула за краешек одну из фотографий, выставив ее вровень с другой. Затем кивнула. Какое-то время в зале стояла тишина.

– Итак, вы подтверждаете, что изображенная на этих фотографиях личность – ваша дочь, Иден Анджела Перри?

– Да.

Какое-то движение у нее за спиной. Шеф. Он что-то положил на стол рядом с ней. Ручку. И довольно красивую.

– Нам нужно, чтобы вы поставили свои инициалы на оборотной стороне каждой фотографии.

Она сделала, как было велено, и Гейтс спрятала снимки обратно в конверт.

– Могу я ее увидеть?

– Пока еще нет.

– Но мне надо.

– Мы понимаем. – Детектив поерзала на стуле. – Итак, о чем вы разговаривали с дочерью вчера вечером?

– Да, в общем-то, ни о чем. Я только хотела ей напомнить… Вам ведь наверняка известно, что ей предстоит судебное разбирательство.

– По поводу магазинной кражи.

– Да чепуха это. Тем не менее ей нужно было связаться с адвокатом.

Гейтс небрежно махнула рукой. Теперь магазинная кража никого не волновала.

– Она не упоминала, что собирается вечером с кем-то встретиться?

– Нет.

– А что именно она делала у Бондурантов? По телефону они объяснили, что приходятся ей родственниками.

– Дальними. Степень родства вам у Бетси нужно уточнить. Мы связаны через мою тетушку Нэнси. Познакомились на ее похоронах…

На этом слове Даниэль запнулась.

– Не торопитесь.

– Бондуранты взяли Иден под свое крылышко. Она… не подарок. Но она не плохая. Просто она… просто иногда делает глупости, потому что их делать куда легче. Доверяет людям, которым доверять нельзя. Но она и мухи не обидит.

– Не сомневаюсь, – кивнула детектив.

– Она выводит из себя по десять раз на дню, и в то же время она вроде ангела. Мне трудно объяснить. Для этого нужно ее знать.

Даниэль начала плакать. Она в жизни не плакала, и вот сейчас ее прорвало. Слезинки булавками кололи глаза. На столе материализовалась коробка с бумажными носовыми платочками – снова шеф полиции. «Так, – сказала себе Даниэль через двадцать-тридцать секунд. – И на этом хватит. Поплакала, а больше все равно уже не поможет». Она промокнула глаза, и белоснежный платочек стал черным как уголь.

– Как долго она жила у них? – тут же возобновила расспросы Гейтс.

– Почти три месяца.

– И была всем довольна?

– Да.

– А чем именно она у них занималась?

– Бетси была нужна компаньонка. Помочь ей оправиться. Хотя думаю, что она просто скучала по своим детям. Вы, наверно, знаете об их старшем.

– Да. Очень печально.

– А остальные выросли и разъехались. И ей нужно было над кем-то трястись. Поначалу я не верила, что из этого выйдет что-нибудь путное. Иден отнюдь не опытная сиделка. Но они действительно сошлись. Ах да, еще же была собака. Она за ней тоже присматривала. А собака…

– С ней все в порядке. Что вам известно о круге общения Иден?

– Совсем немного. Она не любила рассказывать о друзьях и знакомых. Мы часто ругались на эту тему.

– Почему же?

– В прошлом она несколько раз ошибалась с выбором, так что, пожалуй, я могла проявлять излишнюю строгость касательно ее компании.

– Значит, ее друзей вы не знали? Я имею в виду здесь, в Эмерсоне.

– Нет, никого. Но, зная Иден, нисколько не сомневаюсь, что они у нее имелись.

– И работы, как я понимаю, у нее не было? Помимо дома Бондурантов, я хочу сказать.

– Да, она только выгуливала собаку и не давала скучать Бетси. Они ей платили. Прилично. И отвели ей комнату – с отдельной ванной, огромной кроватью и большим телевизором. Но вы же и сами все видели. Может, в этом причина и была? Ограбление или что-то вроде этого?

– Разумеется, мы рассматриваем все версии. А вот вы упомянули ошибки Иден с выбором. Как вы считаете, могло ли у кого-то из ее прошлого возникнуть желание навредить ей тем или иным образом? У бывшего парня, например?

– Да отшитых целая уйма, но вряд ли кто из них был склонен к насилию.

– Можете назвать их?

– Мэтт, Рейшард… Знаете, мне нужно вспомнить.

– Если получится составить список, нам это очень поможет.

– Я сделаю.

– Так, а ваша дочь употребляла наркотики?

– Не до такой степени, чтобы это составляло проблему. Никаких шприцев или чего-то подобного.

– И у вас никаких предположений насчет цели того полуночного звонка?

– Никаких.

– Это было в ее духе, звонить так поздно?

– В последнее время нет.

Гейтс какое-то время пристально смотрела на Даниэль, затем спросила:

– Как бы вы охарактеризовали ваши отношения с дочерью?

– Я ее мать.

– Можно поконкретнее?

– Наверно, можно сказать, что мы с Иден взяли паузу. Вообще-то, на деле все было не так плохо, как звучит. Просто, понимаете, после двадцати лет мы обе решили, что перерыв не помешает.

– Кстати, а где вы сами были прошлой ночью? – спросила детектив так, будто мысль только пришла ей в голову. – Вы сказали, что разговаривали с дочерью в семь…

Даниэль понимала, что со стороны полиции подозревать ее вполне естественно. Они же ее не знают. И она прекрасно отдавала себе отчет, как выглядит со всеми своими татуировками и вычерненными волосами. И тем не менее.

– Я была дома.

– И чем занимались? – подключился Прокопио.

– Поужинала, потом посмотрела фильм и легла спать.

– И что за фильм смотрели?

– Какой-то с Джулией Робертс. Она там притворялась, будто влюбилась в гея, чтобы ее другой приревновал. Не запомнила названия.

– «Свадьба лучшего друга», – немедленно подсказал Прокопио.

Обе женщины уставились на него. Затем Гейтс снова повернулась к Даниэль.

– Из дому не выходили совсем?

– Нет.

– Хорошо, примем к сведению.

Они говорили еще какое-то время. Шеф ушел. Гейтс снова осведомилась о бывших дружках Иден. Спросила о ее привычках, не рассказывала ли она что о пребывании в Эмерсоне. Полицейских интересовали настроения ее дочери, но это было все равно что выпытывать полетный план комнатной мухи. Даниэль понимала, что толку от нее мало. Детективы начинали повторяться.

Затем вернулся начальник и увел их на срочный разговор. После чего полицейские попытались быстро избавиться от нее, но так просто она не сдалась.

– Теперь я могу ее увидеть? – набросилась Даниэль.

– Вот что, мы уведомим вас об этом при первой же возможности.

– Но это будет сегодня, да?

– У них там свои распорядки. Но надеюсь, да.

– Спасибо.

– Сейчас один из наших сотрудников отвезет вас домой. У вас есть с кем побыть?

– Со мной все будет хорошо.

– Вы уверены? Мы можем прислать вам людей.

Существовал только один человек, с которым ей необходимо было побыть. Один-единственный, уже долгое время.

– Со мной все будет хорошо, – повторила она, хотя и подозревала, что это совсем не так.

Селия

Она прождала ответа Элис на свое сообщение все утро. Что было нетипично. Обычно подруга отвечала сразу же. А уже прошло почти три часа. Разумеется, Элис вполне могла еще дрыхнуть. Жаворонком-то она точно никогда не была. Будет очень досадно, если не получится встретиться. Им действительно необходимо поговорить о детях.

Да и выбраться из дома на какое-то время определенно не помешало бы. Строители шумели гораздо громче, нежели она могла предположить. Они приступили к разрушению патио сразу после семи, тем самым нарушив городское постановление о запрете проведения работ во дворе ранее восьми часов утра. Не то чтобы это имело какое-то значение. Никто не станет жаловаться на шум в доме Пэрришей в какое угодно время. Как-никак, именно Оливер разрабатывал правила в Эмерсоне.

Всего рабочих было четверо. Один орудовал отбойным молотком. Другой управлял экскаватором. Двое других созерцали процесс уничтожения с вдумчивыми минами, достойными судей Олимпийских игр. Их прибытие Селию с постели отнюдь не подняло: к тому времени она уже сидела в своем любимом солнечном уголке кухни с чашкой кофе. Оливер был в отъезде, и спать после рассвета в одиночестве для нее оказалось затруднительным. Когда рабочие принялись долбить истрескавшийся камень, ее проняло дрожью, прямо как при первом клацанье ножниц во время кардинальной стрижки. Но потом пути назад уже не было, и она обратилась мыслями к следующей проблеме, которая этим утром заключалась в ее младшем сыне. А если говорить точнее, в его отсутствии дома этой ночью. В начале первого от него пришло лаконичное сообщение: «Я у Ханны». Селия поинтересовалась, имеет ли он в виду, что останется у нее на всю ночь. По прошествии некоторого времени юноша снизошел до простого «ага», тем самым поставив ее в затруднительное положение. Можно было продолжать переписку – чтобы неминуемо оказаться в тупике. Можно было позвонить – но он был со своей девушкой, и данное обстоятельство наверняка привело бы к излишнему обострению. При условии, что он вообще ответил бы на звонок. Нет, ей только и оставалось, что дожидаться его возвращения.

И потому она позволила вещам идти своим чередом, а наутро проснулась в самую рань и устроилась в излюбленном местечке – в кухонном алькове, откуда открывался общий вид на фасад дома, гараж и стеклянные двери. Когда все мальчишки еще жили дома, Селия ощущала себя авиадиспетчером, координирующим взлеты и посадки на многочисленных полосах. Но Джек, ее младший, в конце лета тоже покинет отчий дом, так что она, надо полагать, совсем скоро будет чувствовать себя смотрителем маяка из какого-нибудь грустного фильма. Селия немедленно одернула себя. Да откуда вообще взялась эта мрачная мысль? Он уезжает всего лишь в Дартмут, не в какой-то там Афганистан. Она по-прежнему будет с ним часто видеться, как с Дрю и Скотти. Просто не ежедневно – собственно, из-за этой привычности встреч она и ожидала ни свет ни заря возвращения сына домой.

Что именно она собиралась сказать Джеку, когда он переступит порог, пока оставалось открытым вопросом. Селия оказалась не готова к этому. К ночевке в гостях. У девушки. В явно выраженной форме подобное не запрещалось, но единственно по той причине, что никогда не обсуждалось. Ханна была первой настоящей девушкой Джека – если, конечно же, не принимать в расчет прошлогоднюю перипетию с Лекси Лириано – как, собственно, Селия и поступала. Она знала, что они занимались «этим», и это ее нисколько не беспокоило. Как-никак, она уже вырастила двух сыновей. Не была ни дурой, ни ханжой. И надеялась, что никогда не состарится и не сдаст настолько, чтобы позабыть неповторимое блаженство первой любви. Не позабудет, каково это – отдавать каждый сантиметр своего тела кому-то другому. У нее это произошло с Тедди Виром, в шале в Киллингтоне, пока их семьи гоняли по склонам на лыжах. Они делали практически все, против чего их предостерегали. Ах, Тедди, с копной непослушных светлых волос и мускулистыми руками – кожа на них была такой мягкой, прямо как у ребенка…

Тем не менее им и в голову не пришло бы провести вместе целую ночь. Будучи еще школьниками. Это как-то чересчур, даже на пороге выпуска. Существуют правила – неписаные, но незыблемые, соблюдать которые обязан каждый, даже нетипичные семьи вроде Ханниной. Селия должна вмешаться, вот только действовать нужно осторожно. Обострять ситуацию ей совершенно не хотелось. Нельзя не принимать во внимание нрав Джека. Да и Ханна оказалась для него хорошей парой. Что было несколько неожиданно, но все же. Мягкая и милая. Пожалуй, несколько пассивная, несколько лиричная. Не Мисс Вселенная, но этого-то и не требовалось. И, вне всяких сомнений, она обожала Джека. Отваживать ее было бы ошибкой.

А если уж быть честной до конца, не то чтобы у него вообще имелся какой-либо выбор. По любовной части ему никогда не везло. Дрю и Скотти всегда с легкостью обзаводились какими-нибудь преданными изящными созданиями, ловившими каждое их слово, а вот Джек девушек практически не интересовал. Поначалу Селия списывала неудачи сына на его незрелость. Но потом он вымахал за метр восемьдесят, у него прорезался басок, и он слишком повзрослел, чтобы его продолжали воспринимать незрелым. Как ни тяжело это было признать любой матери, но несомненной мужской красотой своих братьев и отца Джек оказался обделен. Получился он не совсем привлекательным – даже страшненьким, если не щадить чьих бы то ни было чувств. Глаза посажены слишком близко друг к другу, губы тонковаты, плавность движений, присущая братьям, отсутствовала напрочь. Помимо физического несовершенства, нечто отталкивающее было и в его личности – взять хотя бы резкий смех, манеру отпускать колкости при нервозности и неуверенности. В прошлом году, во время романа сына с Лекси, Селия понадеялась, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Однако после столь катастрофического разрыва отношений она вынуждена была всерьез рассмотреть перспективу, что для ее младшего сына девушки останутся проблемой еще надолго.

Но затем появилась Ханна, и сложности Джека с противоположным полом словно и вправду отошли в прошлое. Девушка обладала терпением святой. Видела все его хорошие черты, мирилась с его упрямством, эксцентричными взглядами и вспышками раздражения, сглаживала своей мягкостью и спокойствием его шероховатости. Они вправду составляли образцовую молодую пару. И было бы ошибкой нарушать их причудливое равновесие. Несомненно, придется действовать деликатно, чтобы донести до сознания Джека важность соблюдения существующих границ поведения.

Мобильник издал одну из мелодий. Звонил Оливер, по «Фейстайм». Что было довольно необычно. Прежде чем ответить, Селия перешла в гостиную, где шум был не таким оглушительным. Муж появился на экране, слишком маленьком для его лица.

– Утро доброе из темнейших глубин Коннектикута! – провозгласил он. – Что это за адский шум?

– Работнички занимаются патио.

– А, верно. Как получается?

– Они все еще на стадии разрушения. А как там Стамфорд?

Мужчина развернул телефон на пейзаж из окна своего гостиничного номера. Ничего необычного, всё как и в любых других городах.

– Вид у тебя несколько помятый.

– Провозились до самой полуночи. Из зала заседаний в бар.

– Как продвигается сделка? – спросила женщина с тревогой.

Оливер как раз вышел на заключительный этап юридического утверждения сделки своих клиентов, крупного немецкого концерна, по слиянию с коннектикутским производителем деталей машин. Процесс продвигался отнюдь не гладко, что подразумевало сверхурочную работу – но в то же время и дополнительную оплату. Фаустовская сделка его профессии.

– Осталась самая малость. Вне работы общаться с ними даже забавно. Только и рассказывают свои ужасные анекдоты. По сути, все сводится к пуканью и большим сиськам.

– Надеюсь, хотя бы не в одном и том же анекдоте.

Муж рассмеялся. Что ж, уже лучше.

– Когда вернешься-то? – поинтересовалась Селия.

– Переговоры все утро, потом еще ланч. Но к ужину буду всяко.

В разговоре возникла краткая пауза. Здесь ей следовало бы рассказать мужу о ночном отсутствии Джека, однако у него и без того хлопот по горло. Уж лучше она сначала разберется с сыном, а потом, за вечерним бокалом «Манхэттена», преподнесет Оливеру историю уже как свершившийся факт.

– Ладно, мне пора собираться. Я дам знать, как двинусь в путь.

– Я люблю тебя, – сказала Селия.

– Взаимно, – отозвался Оливер. То была их старая мантра.

Разговор закончился. Женщина осталась сидеть в гостиной, одолеваемая тревогами за мужа. Ему вправду не стоило так напрягаться, в особенности после сомнительных во всех отношениях результатов прошлогоднего теста на беговой дорожке. Вот только от старых привычек трудно избавиться. Пока в доме хоть один ребенок, он будет чувствовать себя обязанным обеспечивать семью, сколько бы денег они уже ни отложили. Одержимый стремлением быть всем, чем не был его собственный отец. Такой уж он человек.

Но тут через парадную дверь в дом вошел Джек, притом что обычно он пользовался гаражом. Выражение лица у него было хмурое, нечто среднее между обеспокоенным и растерянным. Сын прокрался вдоль дальней стены и, не сводя глаз с кухни, начал на цыпочках подниматься наверх. Он пытался избежать ее.

– Здравствуй, милый, – произнесла Селия, стоило ему преодолеть две ступеньки.

Джек удивленно обернулся.

– О! Привет.

– Все в порядке?

– Устал, – пробурчал парень, избегая смотреть ей в глаза.

Снова застучал отбойный молоток.

– Иди-ка сюда, – позвала Селия.

С театральным вздохом он подчинился и плюхнулся на диван напротив матери.

– Точно все в порядке?

– Да с чего нет-то? – бросил Джек, и Селия предпочла пропустить мимо ушей раздраженные нотки в его голосе.

– Ты выглядишь расстроенным.

– Просто устал.

– Чем занимались всю ночь?

– Да просто тусили.

– У Ханны?

– Ага. – Он наконец-то посмотрел ей в глаза. – А что такого-то?

Снова демонстративное неповиновение. Селия решила отложить разбирательства. В таком состоянии вразумлять его бессмысленно.

– Поговорим об этом потом. Позавтракаешь?

– Перехвачу что-нибудь в школе. Все, я могу идти?

Женщина кивнула, и он умчался вверх по лестнице. Манеры сына в восторг ее не привели, однако она напомнила себе, что мальчик всего лишь устал. В конце концов, он впервые провел ночь с девушкой в постели. Было бы странно, если бы он не выглядел и не вел себя так, словно его пропустили через отжим белья.

Селия вернулась на кухню. Рабочие продолжали с упоением сеять хаос и разрушение. Им понадобилось чуть более часа, чтобы превратить величавое старое патио в пятьдесят с лишним квадратных метров руин и перекопанной земли.

Она окинула взглядом остальной двор. Выложенный серой плиткой бассейн, недавно выкрашенная беседка, лабиринт из шпалер с розами, изящно потемневшая ванночка для птиц. И, конечно же, лужайка, безмятежное море зеленого, из которого каждый вечер подобно перископам поднимались спринклеры. Площадка для игр, барбекю и вечеринок.

Они жили здесь вот уже двадцать пять лет, отпраздновав новоселье перед самым рождением Дрю. Интересно, подумала Селия, каково здесь будет, когда останутся только они вдвоем. Она представила их в новом патио летним воскресным утром, как они расхаживают босиком по прохладной плитке, потягивают кофе, обмениваясь разделами «Таймс». Или развлекаются вечером под бдительными электрическими мухобойками, поджаривающими посягнувших на их отдых комаров. «Но так ли все и будет? Или два стареющих человека просто будут болтаться по дому, слишком громадному для них?»

И снова ей пришлось одернуть себя. «Да откуда, черт возьми, вся эта тоска и обреченность взялись? Все у нас будет хорошо. Мы еще оторвемся. Проведем несколько месяцев в Италии, будем кутить вечерами в Бостоне, ездить на Бродвей, кататься на лыжах в Джексон-Хоуле – да будем делать что захотим! Все будет хорошо».

Джек прогрохотал вниз по лестнице и исчез за парадной дверью, бросив напоследок «пока». Вот тебе и разговор по душам. Отбойный молоток возобновил свою зубодробительную проповедь. Тогда-то Селия и решила связаться с Элис. За ланчем с ней можно будет обсудить сыновнюю ночевку. Выработать тактику, сформировать единый фронт. Она уже давно не виделась со своей сумасшедшей подругой. Так давно, что даже чувствовала себя виноватой, хотя последние несколько раз, когда она пыталась устроить встречу, именно Элис отговаривалась извинениями. На этот раз, однако, Селия будет настаивать.

А потом она только и делала, что пыталась укрыться от ужасного шума и не думать о выражении лица сына. Наконец, когда ее уже начали одолевать мысли, что встречаться и незачем, мобильник вспыхнул сообщением.

– «Папильон»? – предложила Элис.

– Было бы чудесно, – отстучала Селия.

Элис

Таблетка «Золпидема» и бокал шабли на сон грядущий оказались ошибкой. И убеждать себя в обратном было бессмысленно. Она приняла коктейль из снотворного и вина около полуночи, услышав, что Ханна вернулась домой, и благодаря ему проспала как убитая четыре часа. По пробуждении сразу же проверила телефон, хотя прекрасно знала, что он ни за что не отправит ей сообщение посреди ночи. Господи, да он днем-то этого не делал. Элис спихнула ногами спутанное одеяло и отправилась вниз промочить глотку, по которой словно прошлись пескоструем. Из-под двери в кабинет Джеффа просачивался свет. Его рабочий график все более и более смещался в ночь – не без помощи, ясное дело, раздобытых у дружков ноотропов, позволяющих поддерживать бодрость и концентрацию и настолько новых, что даже наименований пока еще не имели. Ночные бдения Джеффа эволюционировали из исключений в правило. Против чего Элис не возражала. Ее вполне устраивало вести брачную жизнь посменно. Из спальни Ханны тоже пробивался свет, однако девушка часто спала со включенной лампой: темнота занимала одну из первых позиций в длиннющем списке ее страхов.

Женщина прошла на кухню, открыла холодильник и задумалась, не побаловать ли себя еще одним бокалом шабли. Утром ей как будто никуда не надо было. Как и днем, коли на то пошло, раз уж Мишель исчез с лица земли. Но так она прикончит бутылку, и потом ей с осознанием данного факта придется иметь дело с мужем, который по части алкоголя мог превращаться в сущего сноба. Проглотишь продолговатую пилюлю, свежеспрессованную в какой-нибудь малайзийской лаборатории, – и ты исследователь сознания, пинком распахивающий двери восприятия. А выпьешь парочку стаканчиков выжатого винограда или сброженного картофеля – так у тебя проблемы. Надо бы купить литровую бутылку «Столичной» и хранить ее в ящике с нижним бельем, как делает ее мать. Крайне сомнительно, что в ближайшем будущем Джеффу вздумается копаться в ее трусиках.

Впрочем, время превращаться в собственную мать для нее, может, еще и не наступило.

Элис потянулась за одной из изящно упакованных бутылок на верхней полке. Ледниковая вода. Я вас умоляю. Как будто ешь бургер из полярного медведя. А впрочем, ладно. Раз уж миру все равно суждено растаять, почему бы не извлечь из этого пользу.

– Привет, – вдруг раздалось у нее за спиной.

Она в удивлении начала разворачиваться и случайно задела рукой стеклянную банку на полке холодильника. Посуда полетела на пол и, разумеется, оглушительно разбилась вдребезги. По кафелю расползлась вязкая ярко-красная субстанция, воздух наполнился острым ароматом. Харисса. Угощение определенно не для склонного к фортелям желудка.

– Какого хрена! – шепотом выругалась Элис.

То оказалась ее падчерица, в своем репертуаре осторожного призрака.

– Боже мой, Ханна, ты напугала меня до усрачки!

Лицо у девушки огорченно вытянулось, и Элис тут же пожалела о своей резкости.

– Извини, – с несчастным видом пролепетала Ханна.

– Все в порядке?

– Да.

И внезапно она начала плакать. Затем буквально рухнула на Элис, да с такой силой, что обе едва не завалились на усыпанную осколками хариссу. От рыданий девушка сотрясалась, словно выколачиваемый коврик.

– Ханна, дорогуша, да что такое? – Теперь Элис встревожилась по-настоящему.

– Ничего, – прохныкала падчерица. Она отстранилась и чуть ли не шлепками стерла со щек слезы. – Просто я дура.

– Поцапалась с Джеком?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Не знаю. Просто… Не обращай внимания.

– Я могу тебе чем-то помочь? Я бы угостила тебя хариссой, да вот…

Шутка получилась вполне удачной, однако Ханна не рассмеялась.

– Он здесь, – прошептала она с натужностью актрисы с единственной репликой в ужастике.

– Кто? Джек?

– Он остается у меня. Ничего?

– Конечно, ничего. Если только вы не будете заниматься сексом или чем-то еще в таком роде.

У девушки округлились глаза.

– Да я шучу, – пояснила Элис и тут же мысленно велела себе оставить шуточки. – Я хочу сказать, ты же хочешь, чтобы он остался?

– Да!

– Тогда все в порядке.

– Как ты думаешь, папа возражать не будет?

– С ним я все улажу. Но меня несколько беспокоит, что ты так расстроена. Вообще-то, в подобной ситуации реакция должна быть противоположной.

– Наверно, я просто на эмоциях.

– Эмоции – это хорошо, верно? Мы любим эмоции.

Наконец-то слабая улыбка. Ханна опустила взгляд на пол, освещенный все еще распахнутым холодильником, давно уже попискивающим, словно лифт в бесконечном спуске. Из переливающейся на свету густой красной хариссы выбитыми зубами торчали осколки стекла. Выглядело словно снимок с места преступления.

– Мне надо убрать это, – произнесла девушка.

– Я займусь. А ты возвращайся к своему дружку. И давай, взбодрись. Сейчас у тебя самые славные времена, детка.

Ханна взяла из холодильника две бутылки и испарилась. Элис подмывало оставить разгром до утра, однако Джефф имел привычку расхаживать по ночам босиком, а их отношения еще не достигли той стадии, чтобы устанавливать друг другу мины-ловушки. На уборку ушла половина рулона бумажных полотенец. За возней женщина размышляла о только что узнанном. Джек остался у них ночевать. Нечто новенькое в их быту. А насчет слез, вообще-то, тревожиться не стоило. Падчерицу хлебом не корми – дай поплакать. Да она телевизионные призывы Салли Струтерс к пожертвованиям не может посмотреть, чтобы не расчувствоваться. Так что, скорее всего, у нее действительно просто вырвался наружу избыток эмоций.

С другой стороны, Элис все еще испытывала некоторые сомнения насчет Джека. Хотя сама она ни разу не становилась свидетельницей его дурного поведения, несло от него эдаким сернокислотным душком, заставлявшим держаться настороже. Эти до отвращения близко посаженные глаза парня так и полосовали взглядом, причем в привычке этой ощущалась злонамеренность. Его обычный тон и вовсе источал презрительный сарказм. Недавно Джек позволил себе более чем странное высказывание о женских потребностях, и Элис искренне надеялась, что скоро он откажется от подобных взглядов. Его пронизывающий смех неизменно приводил ее в замешательство. Из-за своего недавнего любовного приключения она отвлеклась, однако это вовсе не означало, что парень больше не вызывал у нее беспокойства.

Элис дошла до кабинета Джеффа и у самых дверей на мгновение замерла, прислушиваясь: муж очень не любил, когда его беспокоили во время работы. Тем не менее он должен знать, что происходит в его доме. Она тихонько постучала. Ответа не последовало. Снова постучала – и снова молчание. Женщина приоткрыла дверь на десяток сантиметров.

– Джефф? – позвала она шепотом в щель.

По-прежнему ноль реакции, и тогда Элис просунула голову внутрь. Муж в полном отрубе лежал на диванчике у дальней стены под плакатом рокеров «Хускер Ду». Судя по замедленной модуляции его дыхания, недавно он погрузился на самое дно своего фармацевтического бассейна. Будить его было бесполезно. Элис покинула кабинет. Обсуждение Ханны придется отложить до утра.

Снова устроившись в постели, Элис с бутылкой ледниковой воды в руке предалась размышлениям о собственных любовных горестях. Нужно просто взять и написать Мишелю, пускай даже она твердо решила больше не делать этого. Уже прошло три дня. Или даже четыре, коли близился рассвет. За этот срок Элис отправила ему восемь сообщений, в основном утром – самое спокойное время его дня. И все послания так и остались безответными. Это начинало пугать ее.

Она напечатала: «Привет, не могу спать, думаю о тебе». Отнюдь не сонет, но мысль доносит. Ее большой палец замер над иконкой-стрелочкой. Что-то не давало ей отправить сообщение. Можно было убеждать себя, что это благоразумие, но она-то знала, что настоящей причиной сомнений является страх. Страх, что и на это послание не придет ответа. Элис стерла жалкие девчачьи потуги и прижала мобильник к животу. Для большей верности. Взгляд ее упал на флакон «Золпидема» на тумбочке, неприметно затесавшийся между «Алпразоламом», противотревожным средством, и аспирином. «Какого черта, – подумала она, протягивая руку за снотворным. – Для чего-то я же его да покупала».

Следующее, что Элис четко осознала, было время на часах: 11:17. Комнату заливал свет, бьющий по глазам до головной боли. В руки-ноги словно закачали цемент. Джеффова половина постели пустовала – что, вообще-то, длилось уже третью неделю. Мобильник за ночь сменил позицию и теперь лежал под ней, словно яйцо, что она пыталась высидеть. Пришло сообщение, но всего лишь от Селии: «Как насчет ланча?»

Женщину охватило искушение вежливо отказаться и снова завалиться спать. Отключиться на целый день. Может, принять на этот раз «Алпразолам» – просто лишний раз убедиться, что она ни к чему не пристрастилась. Вот только дрыхнуть весь день было еще одной привычкой ее матери. Может, «не-превратиться-в-мамочку» и не самая достохвальная цель, но, по крайней мере, таковая этим утром вытащила ее из постели.

На унитазе ее осенило. Да, и вправду великолепная идея! Элис схватила со стойки телефон и отстучала:

– «Папильон»?

– Было бы чудесно, – немедленно пришло в ответ.

В этом была вся Селия. Другой бы просто отправил пиктограмму большого пальца. Она же не имела склонности к смайликам, неполным предложениям и слитым словам. На текстовые сообщения обязательно отвечала тоже текстом – как правило, немедленно, и всегда с грамматической и пунктуационной безупречностью. Они договорились на полдень. Рановато, однако Элис внезапно ощутила, что ланч ей крайне необходим.

Это был ловкий ход – выбрать «Папильон». О том, чтобы заявиться туда в одиночку, не могло быть и речи. Отколоть подобный номер было бы чересчур. А вот в визите в ресторан с Селией Пэрриш нет ничего предосудительного. Конечно же, досадно будет находиться в одном месте с ним без интимного общения. Особенно в таком месте. В их месте. Да и при Селии нужно не попалиться. Бог его знает, как подруга отреагирует на новость о ее романе на стороне. И хотя рассказы Элис о бурном прошлом явственно служили Селии замещением острых ощущений, этот грех, пожалуй, может оказаться слишком тяжким для восторгов.

Но самое главное, Мишель заставил ее поклясться хранить их отношения в тайне. Для него это было крайне важно, хотя она и пыталась его убедить, что общество их роман заботит куда меньше, нежели ему мерещится. Как-никак, на дворе не семнадцатый век. А если его беспокоил расовый аспект, то людям и вовсе по барабану. Особенно этим, получившим образование в старейших университетах Новой Англии и выбравшим в конгрессмены представителя третьего поколения Кеннеди. Может, Мишель и не был «белой костью» – белым англосаксонским протестантом, – но он был ливанцем-католиком, окончившим французский университет и владевшим рестораном, бронировать столик на вечер пятницы в котором нужно заранее, за пару недель. Единственное, на что сетовали его многочисленные клиенты, так это на нездоровое количество масла в беарнском соусе.

Однако время подгоняло. Первым порывом Элис было надеть джинсы да свитер. Мишелю нравилось, когда она одевалась по-молодежному и по-американски. На прошлой неделе, когда им наконец-то удалось провести какое-то время вместе, на ней были облегающие шорты, так он чуть с катушек не слетел. Она даже удивилась. Но сейчас на повестке дня стояла Селия. Пускай в разговоре с ней непринужденность позволить себе и можно, во внешнем виде таковая однозначно недопустима. С миссис Пэрриш нужно выкладываться на полную. Эта может пройти через автомойку и сохранить безупречную внешность. Первой мыслью Элис при знакомстве с ней было: «Боже, хотелось бы и мне так выглядеть через двадцать лет. Вдувабельной в полтинник!» Светло-кремовая кожа с изящной сеточкой морщинок – прямо картина, что с течением времени будет только дорожать. Пара-тройка лишних килограммов, накопленных в правильных местах и выгодно выделяющих Селию из анорексичных кукол вуду, населяющих Эмерсон. И, разумеется, эти искрящиеся голубые глаза, притягивающие мужчин всех возрастов.

Элис остановила выбор на простой черной юбке и бежевом кардигане. Нанесла немного помады и румян, а причесаться и накрасить глаза можно будет за рулем. Перед выходом она свернула к кабинету Джеффа – все-таки нужно было предупредить его о полуночном стрессе дочери. Дверь оказалась плотно закрыта. Изнутри доносилось клацанье клавиатуры. Как бы ей хотелось, чтобы муж закопал топор войны со своим боссом. Его постоянное – сутками на протяжении недель! – мельтешение по дому раздражало. Элис дважды стукнула. Он удосужился отозваться лишь через несколько секунд. В футболке с логотипом ресторанчика морепродуктов и уделанных едой трениках, с чересчур отросшими волосами и небритыми щеками, Джефф выглядел именно тем, кем и являлся: ботаном, отчаянно пытающимся таковым не выглядеть.

– Как продвигается работа? – начала Элис.

– Эм, да вполне неплохо. Уходишь?

– Девичий ланч. В общем, вчера ночью Ханна бродила по дому посреди ночи. Как будто была чем-то сильно расстроена.

– Она сказала чем?

– Толком ничего. Ты ведь в курсе, что Джек оставался у нас ночевать?

– Ага, видел, как он уходил около семи.

– И мы не против?

– Она уже большая девочка.

Данное утверждение Элис могла бы оспорить, однако решила махнуть рукой.

– Так ты понял? Поговоришь с ней?

– Все нормально, – отозвался Джефф.

Выполнив мачехин долг, Элис выпорхнула на улицу, где ее встретил чудесный весенний денек. Сотрясаясь по бесконечной веренице лежачих полицейских, отделявшей ее дом от центра города, она позволила себе распалиться от перспективы встречи с Мишелем. Их последнее свидание получилось просто идеальным. Шесть блаженных часов наедине в его доме в прошлую пятницу, благо что сын Мишеля, Кристофер, вместе с Джеком и Ханной отправился на концерт в Бостоне, после которого остался ночевать в хоромах бабушки Джека в Бэк-Бэе. Если бы не Джефф, она могла бы провести с любовником целую ночь. Хотя ее муж наверняка и не заметил бы, явись она домой после рассвета. Сейчас он не заметил бы даже, загорись на ней волосы – на вонь разве что пожаловался бы.

То был самый продолжительный промежуток времени, что им удалось провести вместе. До этого встречи неизменно выдавались краткими. Обычно по утрам, когда дети были в школе, а Джефф в лаборатории. Или поздно вечером. Иногда свидания проходили у кого-то из них, хотя ни в одном доме расслабиться толком было нельзя. Джефф работал по весьма вольному графику еще даже до ссоры с боссом. В то время как Мишелю из-за сына использовать свое жилище было не по душе. Раз они сняли номер в «Хилтоне», но ощущалось там столь же гадко, как и в каком-нибудь дешевом мотельчике на шоссе 9. В основном же приходилось довольствоваться кабинетом Мишеля в ресторане, достопримечательном своим внушительным благоухающим диваном. Элен нравилось воображать, будто ее любовник привез эту громадину из Бейрута, хотя он и жил там только в детстве. «Их диван», как она уже воспринимала сей предмет мебели. А однажды, уже после закрытия, они завелись прямо на кухне: она держалась за гладкую, еще горячую металлическую ручку дверцы плиты, пока он имел ее сзади.

Познакомились они в «Папильоне», во время первого посещения Элис ресторана – тогда она тоже обедала с Селией. В какой-то момент из кухни показался Мишель, их глаза встретились, и он подошел поздороваться. Как выяснилось, с Ханной дружил его сын Кристофер – худощавый парнишка с застенчивой улыбкой, пускать в ход которую ему еще только предстояло научиться.

На протяжении следующего часа Элис ловила на себе взгляды Мишеля через раскачивающуюся туда-сюда дверь. Она в ответ таращилась на него, и сквозь пропахшую едой пустоту туда-сюда сновали разряды страсти. Через несколько дней она снова заглянула в ресторан, на этот раз одна, и он подсел к ней за столик. Они поболтали, и Элис оставила свой телефон на салфетке. Хлопчатобумажной, превосходного качества – как и все в «Папильоне». Отнюдь не та вещица, на которой обычно оставляют записи. Но Мишель сам вручил ей маркер – давай, мол, не стесняйся. В конце концов, салфетка ему-то и принадлежала.

Тем же вечером от него пришло сообщение – приглашение поужинать в понедельник. Ресторан по понедельникам не работал, так что ее соблазняли персональным ужином. Меню на веки вечные отпечаталось в теменной доле Элис. Филе трески в шафрановом отваре, жасминовый рис с тонко порезанным миндалем, приготовленный на пару горох манжту, выглядевший готовой ко взлету эскадрильей маленьких зеленых дирижаблей. Белое вино, аскетическая этикетка которого ясно давала понять, что напиток делает ей великое одолжение, позволяя себя пить. Они ели, болтали, а потом Мишель отвел ее в свой кабинет и затрахал до смерти. Особой нежности он не проявлял. Канитель не разводил, разрешения не спрашивал, не пытался выяснить ее предпочтения. Просто отдрючил ее, и довольно грубо, потому что явно себя не контролировал. Вследствие чего потеряла над собой контроль и она. Результатом расправы явился ее первый за долгое-долгое время не самостимулированный оргазм. Строго говоря, их было четыре, один за другим. Массовая автокатастрофа на затуманенном шоссе без выживших, за исключением одной женщины, ошалело бредущей с места крушения, – взгляд остекленевший, волосы и одежда в беспорядке.

Ведя тем вечером машину домой, Элис только и думала, что совершенное ей ужасно и непозволительно и за это ее ожидает суровая расплата. Столкнувшись дома с Джеффом, она ожидала, что он немедленно раскусит ложь о девичнике. Однако муж напрочь затерялся среди невральных путей, разработкой которых был занят. Так что приключение так и осталось секретом. Хранить в тайне продолжение оказалось непросто. Потребовалось выработать стратегию. Для всего, что Элис делала, приходилось выдумывать противоположную историю. Другую «я», двойника для прикрытия. Так и родилась Хорошая Элис, ее добродетельная версия, которая занималась пилатесом или обедала с подругой, в то время как настоящая она, Плохая Элис, забывалась в объятьях до безумия обаятельного ресторатора с французским акцентом и немножко замкнутого. Порой она задумывалась, как Хорошая Элис повела бы себя, повстречайся она со своей плохой версией. Приревновала бы? Испытывала бы к ней отвращение? Осудила бы ее?

А потом наступила последняя пятница. Мишель наконец-то снял ограничения на свой дом – по крайней мере, на один вечер. Роскошество в его симпатичном и скромном жилище изменило ее взгляд на то, чем они занимаются. Прежде она не видела необходимости как-либо это называть. То было всего лишь очередное безумное приключение Элис Э. Хилл. Однако тем вечером ей открылась новая реальность. Они – пара. Внезапно она осознала, во что все это может перерасти. Когда больше не надо будет выкраивать время, урывать секунды. Не надо будет лгать. И вот, пока они лежали обнявшись, она позволила себе поддаться моменту.

– А ты когда-нибудь думал о покупке ресторана? – спросила Элис. – Я имею в виду – самого здания?

– Да всего-то с десяток раз на дню. Но цены на недвижимость здесь…

– У меня есть деньги.

– О чем ты? – выдавил Мишель после удивленного молчания.

– У нас с Джеффом брачный договор. Я получаю половину всего.

– Но для этого тебе нужно развестись.

Она приподнялась на локте.

– Да, Мишель. Мне придется развестись. Именно так брачный договор и действует.

– После этого я могу лишиться своей популярности здесь, – хмуро заметил он.

– Ты серьезно? Да всем плевать будет. Но если тебя это так беспокоит, мы можем куда-нибудь переехать.

– И куда, например?

– В Бостон. Париж. Куда хочешь.

– На какую сумму брачный договор?

– Моя доля – около девяти миллионов.

Озвученная сумма напрочь лишила его дара речи, объяснений чему Элис найти не удалось. Она решила пока оставить тему. Связана ли реакция Мишеля, гадала женщина, с его католическим воспитанием? И нельзя было забывать о его умершей жене, едва ли не возведенной в ранг святых после смерти от рака груди. Дева Марьям. У него в кабинете имелась ее фотография, которая исчезла после первого же эпизода их любовного сериала. Покойная была горячей штучкой – сюрприз-сюрприз, – но ее обсидиановые глаза выражали нечто пугающее, напоминая Элис о ревнителях морали в мракобесной сельской глуши «Пенсильтукки», откуда она сбежала в семнадцать лет. Забудь про обещание «пока смерть не разлучит нас», говорили эти глаза. Твоя узкая задница – моя до Второго пришествия.

В последовавшие затем дни Мишель не отзывался. Не говорил ни да ни нет. Время превратилось в медленную разъедающую капель, подорвавшую изначальный энтузиазм Элис. Слишком сильно она надавила – и слишком рано. Тем не менее на пике отчаяния она неизменно утешала себя простой мыслью. Он любит ее. Понимает, что они идеальная пара. Еще он любит свой ресторан – и ненавидит платить аренду. Его четырехдневное молчание, несомненно, имеет простительное объяснение. Сложности на работе, проблемы в большой семье, фактически раскиданной по трем континентам. Прекрати беспокоиться, убеждала себя Элис. Она увидит его, они выкроят несколько секундочек наедине, и он прикоснется к ней и заверит, что все хорошо.

Когда она прибыла в «Папильон» несколькими минутами ранее оговоренного, других посетителей было еще очень мало. Но Мишель уже должен был хлопотать на кухне, колдуя над блюдами. Рано или поздно он в своем белом халате отправится на инспекцию зала. В данный же момент из кухни со стопкой меню, неся их словно щит принцессы-воительницы, вышла София – распорядительница ресторана, красавица со смоляными волосами и водянистыми глазами. Мишелю она приходилась какой-то родственницей. И была в курсе про Элис: во время ее последнего одиночного визита губы девушки слегка скривились в заговорщицкой улыбке. Что положило конец ее посещениям ресторана без компании.

– Вы у нас первая. – В доброжелательное по видимости приветствие София ухитрилась вложить завуалированный порнографический намек.

Элис так и подмывало дернуть девушку за пряди черных волос, да посильнее. Вместо этого она молча последовала за ней в кабинку, завистливо размышляя, что все отдала бы за такую задницу. Место она себе выбрала так, чтобы можно было следить за кухней. Совсем скоро дверь распахнулась, и ее глазам предстал Мишель, подобно хирургу склонившийся над подносом. Элис попыталась перехватить его взгляд, однако он был полностью поглощен работой. «Подними же голову, – умоляюще внушала женщина. – Увидь меня. Кивни незаметно в сторону кабинета, и давай уладим все это старым добрым способом, с пыхтением и трением». Однако Мишель продолжал сосредоточенно священнодействовать, создавая вкуснятину для других.

Подали воду, и Элис вспомнила о предстоящем ланче. Несмотря на переживания и тяжесть на сердце, она предвкушала встречу с Селией – единственной настоящей подругой, которой ей удалось обзавестись после переезда в Эмерсон. Сблизились они сразу же, едва лишь успев познакомиться. Это произошло в начале прошлой осени, вскоре после того как у Ханны и Джека завязались отношения. Элис очень переживала за падчерицу, продвигавшуюся через пубертат отнюдь не джексоновской «лунной походкой». Однако представитель одного из династических кланов городка в бойфрендах знаменовал коренной перелом в ее созревании. Девушка начала расчесывать волосы, а не использовать их в качестве вуали. Стала носить одежду, которая действительно ей шла. Переедание, искусственная рвота и самокромсание как будто остались в прошлом. Время от времени у нее даже получалось улыбаться.

А потом позвонила Селия, которая тоже не могла нарадоваться, что их дети сошлись. Она предложила встретиться следующим днем, чтобы получше друг друга узнать. Пригласила в «Эмерсонский загородный клуб» – Элис тысячу раз проходила мимо заведения, но еще ни разу в нем не бывала. Таковое оказалось ужасно неопуританским, как она и представляла. Атмосфера обеденного зала напрочь подавляла желание издавать хоть сколько-то слышимый смех. На краткий момент Элис даже заподозрила, что Селия специально выбрала место ради преимущества «своего поля», запланировав какие-нибудь выпады – например, что Ханна не так уж и хороша для ее королевича. Ладно, если леди хочет драки, она ее получит. Падчерица, может, и не девушка с обложки, но она милая, преданная, и у нее золотое сердце. Джек может считать себя счастливчиком, что он ее добился.

Однако подозрения Элис оказались беспочвенными. Первым же делом Селия заявила – и, несомненно, совершенно искренне, – что Ханна – хорошенькая девушка.

– Увы, не могу поставить себе этого в заслугу, – отозвалась Элис. – Знаете, я ведь не ее настоящая мать.

– Да, она говорила мне. Какой ужасный жизненный опыт для девочки.

– Не скажите. Порой я жалею, что моя мать не бросила меня.

Селия пристально посмотрела на нее, и Элис уже собралась поздравить себя с тем, что успела облажаться еще до подачи холодного малинового чая.

– Но кто бы тогда нас принижал? – с улыбкой спросила Селия.

«Так-так-так, – подумала Элис. – И кто это к нам пожаловал?» После этого встреча превратилась в форменный фестиваль комплиментов. На каком-то этапе Селия поинтересовалась, каково это – быть мачехой, в ответ на что Элис выложила сокращенную версию своих отношений с Ханной. Когда они впервые повстречались, девочке было всего десять, ей двадцать шесть. Поладили они сразу же. Делились секретами, вместе занимались делами по дому. Болтали и часто смеялись. Ходили по магазинам, оценивали мальчиков, словно парочка юных шкодниц тайком пили вино. Она не стала упоминать недельные периоды хандры и молчания Ханны, ее склонность к самовредительству, каковая шокировала даже Элис – а уж она-то навидалась в свое время шизанутых. Бритвенные лезвия, положим, понять еще можно. Но острогубцы?

– Выглядит она очень счастливым ребенком, – поделилась Селия. – Джеку так отрадно быть с милой девушкой после…

Женщина вдруг осеклась.

– После?.. – подтолкнула ее Элис.

– Ах, просто в прошлом году у него не задались отношения с подружкой. Кончилось тяжелым разрывом.

– О, подобное мне известно не понаслышке.

– Осмелюсь предположить, что вы не проявляли такой жестокости, как упомянутая подружка.

– Так вот что вы обо мне думаете! – захихикала Элис.

Однако Селия после этого как воды в рот набрала. Элис жаждала подробностей, но понимала, что давить на новую подругу в самом начале отношений не стоит. Вместо этого она тем же вечером напоила Ханну пино гриджио и принялась выпытывать у нее тайну. Та быстро сдалась, хотя и заставила мачеху поклясться страшной клятвой не рассказывать ни единой живой душе. Как оказалось, прошлой весной у Джека случилась крайне неприятная история с его тогдашней подругой, двенадцатиклассницей по имени Алекса Лириано.

– Лекси? О, эта-то раскрасавица.

– Ну не такая уж и красавица, – пробурчала Ханна.

– А, ну нет так нет.

Они встречались несколько недель, и роман их завершился прескверно. Они крупно поссорились, после чего Лекси обвинила Джека в неподобающем поведении.

– Неподобающее в смысле…

– Ничего не было. Лекси все выдумала. Просто почувствовала себя оскорбленной, что он отшил ее. Типичная женская брехня.

«Типичная женская брехня?» – поразилась про себя Элис.

– Так что, по словам Лекси, произошло? – поинтересовалась она вслух.

– По ее словам, он дал волю рукам. Если б ты знала Джека, то поняла бы, что это полнейшая нелепица. Его родители заплатили только потому, что есть люди, которые завидуют Пэрришам.

– Что-что? Его родители заплатили? – уточнила Элис, потянувшись за штопором.

– Ну да. И до фига.

Понадобилось еще несколько бокалов, но в конце концов она выудила из падчерицы историю полностью. Несмотря на то что Джек категорически настаивал на своей невиновности, Пэрриши действительно тайно заплатили семье Лириано. Было подписано соглашение о неразглашении информации. Потому претензия так и не стала достоянием общественности, даже на уровне слухов. И хотя Ханна безгранично верила, что Джека оговорили, Элис с тех пор приглядывалась к нему. Просто потому, что ей так и виделось, как парень применяет силу против какого-нибудь юного создания. От него буквально веяло тиранством. Эти крупные руки и резкий смех, вырывающийся в самые неподходящие моменты. А раз-другой он намекал на взгляды, выглядевшие малость палеолитически применительно к делам любовным.

Тем не менее с падчерицей Джек всегда вел себя как истинный джентльмен, даже если порой Элис и подозревала, что это лишь игра. К тому же приходилось учитывать то обстоятельство, что представления Ханны об оскорбительном поведении, с учетом ее самовредительства в прошлом, вполне могли характеризоваться большей растяжимостью, нежели общепринятые. Как бы то ни было, видимая Элис картина отношений юной пары реальных оснований для недовольства не давала. Так что она и не вмешивалась. Да ни в жизнь она не поставит под угрозу счастье девочки, руководствуясь лишь чутьем.

Тем временем ее дружба с Селией расцветала пышным цветом. Женщины обменивались сообщениями и всякими полезными ссылками в интернете. Единственной тучкой, пробежавшей по голубому небосводу их отношений, явился несколько неловкий званый ужин с мужьями. Элис ожидала увидеть в Оливере стереотипного варвара, пробившегося в высшую сферу, однако он оказался остроумным, любезным и донельзя обаятельным красавцем с выдержанным в дубовой бочке голосом и вытесанным из гранита лицом. Даже шрам от глаза до виска выглядел у него шикарно – воображение так и рисовало, будто он получил его на дуэли с каким-нибудь щеголеватым эрцгерцогом. Джефф, явственно напуганный обстановкой, принялся строить из себя бунтаря, третируя собравшихся гостей высказыванием взглядов, которых, как прекрасно знала Элис, в действительности он не придерживался. Однако Селия угомонила его с исключительным изяществом. Ею можно было только восхищаться. Элис даже не знала, как бы она выжила в Эмерсоне без нее.

Но вот и она, точно в срок, собранная и безупречная, как и всегда.

– Ты в порядке? – осведомилась подруга после приветственных объятий. – Вид у тебя несколько задерганный.

– Да обычные заморочки дома.

– Чуткости, значит, у Джеффа не прибавилось?

– Да конечно! – фыркнула Элис.

Селия сочувственно нахмурилась. Она была в курсе ее разлада с мужем. Попив воды, они по обыкновению заказали салат дня и принялись наверстывать упущенное. Обсуждали коллег и планы на лето. Затеянную Селией реконструкцию заднего патио. Геркулесовы труды Оливера на работе, из-за которых ей пришлось провести еще одну ночь в одиночестве.

– И надолго он уехал?

– Да к вечеру уже вернется, – ответила Селия. – Вообще-то, я отчасти даже рада, что его не было дома прошлой ночью.

– Это почему же?

– Не знаю, как он отнесся бы к тому, что Джек провел ночь с Ханной.

– Ах, ну да.

– Мы же сами не возражаем, верно?

– Я-то не возражаю, но что-то мне подсказывает, что ты не в восторге.

– Просто мне кажется, что они еще не готовы к этому.

При обычных обстоятельствах Элис отмахнулась бы от опасений подруги, списав таковые на некоторую ее старомодность, однако ей вдруг вспомнилось измученное выражение лица Ханны в том жутковатом свете из холодильника.

– Возможно, ты и права. Ночью на кухне я натолкнулась на Ханну, всю в слезах.

– О боже! Она сказала, в чем дело?

– Толком ничего.

– Дело в том, что Джека тоже что-то терзало, когда он приплелся сегодня утром.

Элис молчала, ожидая продолжения.

– Просто создается впечатление, что нам не следовало им разрешать, – вздохнула Селия. – Ясное дело, они все равно будут заниматься, чем им вздумается, но позволять им проводить ночь вместе представляется несколько чересчур для старшеклассников.

Здесь Элис могла бы поспорить, однако она вполне отдавала себе отчет, что ее взгляды могут расходиться с общепринятыми. Сама она впервые ночевала с парнем, когда ей было пятнадцать. Осложняло дело то обстоятельство, что он являлся помощником пастора в церкви ее отца. Как и то, что он был женат.

– Я переговорю с Ханной, – пообещала она.

– И мне все-таки хотелось бы знать, в чем заключалась драма.

– Накачаю ее вином и вытяну все подробности.

Селия улыбнулась. Решила, что подруга просто шутит.

– Стало быть, все было в шоколаде, пока они находились у вас дома, – предположила Элис.

– Ты о чем? – удивилась Селия.

– Об их времяпрепровождении до того, как они пришли к нам. Они же были у тебя, верно?

– Нет. Джек ушел сразу после ужина. Сказал, идет к вам.

– Ты уверена?

– Уверена. Он даже повторил это утром.

– Не-не, они точно объявились только после полуночи.

Пару секунд женщины лишь молча смотрели друг на друга.

– Может, заходили к Кристоферу, – предположила наконец Элис.

– Почему же так и не сказали?

– Да бог с ним, – махнула рукой Элис. – Главное, что они были вместе.

Однако Селию это отнюдь не успокоило.

– Все-таки странно, что им понадобилось нам врать.

– Ничего странного. Единственный раз, когда я сказала родителям правду, было, когда я заявила им, что ненавижу их.

Попытка Элис разрядить обстановку явственно оказалась неудачной.

– Значит, тебя это не беспокоит? – спросила Селия.

– Не так чтобы очень.

– Что ж, полагаю, тебе-то ситуация видится по-другому.

– Ах, «по-другому»? Потому что я не прихожусь ей матерью? – возмутилась Элис.

– Прости. Я не так выразилась.

– Знаешь ли, я все-таки стараюсь!

– Знаю. И у тебя прекрасно получается. Вычеркни эту фразу из протокола. Я глупость сказала.

Элис решила не развивать тему, хотя ей и не верилось, что это была простая оговорка. Селия явно не единожды предавалась размышлениям на предмет различий между матерью и мачехой. Подали салат. Нанизывая на вилки латук, женщины продолжили болтовню, хотя теперь между ними и ощущалась некоторая натянутость. Элис гадала, что еще Селия думает о ней в глубине души, где определенно витали разные мысли. Вот только Элис сомневалась, что желает исследовать эти глубины.

А потом в дверях кухни возник Мишель, отправляющийся на традиционный осмотр своих владений, и душевные глубины подруги разом вылетели у нее из головы. Мужчина заметил ее, однако после секундной заминки направился к другому столику, затеяв с сидевшими за ним разговор в присущей ему серьезной, но дружеской манере. Вызывающей ощущение, будто ты единственный посетитель ресторана. Селия меж тем пустилась в повествование о какой-то женщине, которая чем-то там занималась. Элис рассеянно ковырялась в тарелке. Мишель остановился у другого столика, затем у следующего. Неспешно развлекался. Наконец, подошел к ним.

– Как вам винегрет?

– Как всегда, восхитительно, – отозвалась Селия. – По-настоящему свежую свеклу сейчас едва ли где встретишь.

Мужчина перевел взгляд на тарелку Элис.

– А вы как будто не в восторге.

«Да что ты? – подумала она. – От тебя ни ответа ни привета вот уже четыре дня, а мы тут обсуждаем корнеплоды?»

– Кстати, Мишель, может, вы нам кое-что проясните? – вмешалась подруга. – Вчера вечером дети были у вас?

Вежливую улыбку с него как рукой сняло.

– А разве не у вас?

Селия покачала головой.

– Но Кристофер сказал…

Мужчина осекся на полуслове. Похоже, известие искренне его огорчило. Напрасно Селия и Элис ожидали окончания, Мишель упорно молчал. А через мгновение двери кухни распахнулись, и его поманил затюканный помощник. С вежливым кивком, адресованным пространству между женщинами, он немедленно удалился. Подруги недоуменно переглянулись.

– Так где же они все-таки были, черт побери? – пробормотала Селия.

Мишель

Ему совершенно не доставило удовольствия столь внезапно покинуть женщин. Элис подобному обращению точно не обрадуется. Да что уж там, его бегство озадачило даже Селию, всегда такую чинную и любезную. Тем не менее сначала ему необходимо было разобраться, что происходит с его сыном, и только тогда ситуацию можно будет обсуждать с другими. Так что лучше было просто уйти, а извинения отложить на потом.

На кухне он немедленно погрузился в работу. Блюдами дня были винегрет и камбала с виноградом, но постоянно заказывали и множество порционных блюд. Обычно занятия кулинарией полностью рассеивали дурные мысли. Весь мир сжимался до размеров очередной тарелки. Но только не сегодня. Тягостные раздумья упорно его не оставляли: Кристофер солгал ему. Сказал, будто гостил у Джека, тогда как у Джека его не было. Теперь Мишель гадал, была ли это единственная ложь сына. За последнее время Кристофер несколько раз возвращался домой поздно, по его словам, задерживаясь у друзей. А в прошлую субботу ночевал в доме бабушки Джека. Может, и это было ложью?

Мишелю ужасно хотелось рвануть домой, разбудить сына и заставить его объясниться, где он пропадал, почему вернулся так поздно, да еще в таком состоянии. Однако ланчи по средам неизменно собирали уйму народа, а оставлять дела на Джерома и Софию грозило катастрофой. Так что придется потерпеть. Но как только он освободится, сразу же задаст мальчишке. Ну сколько раз Мишель говорил ему: «Я должен знать, где ты!» Это правило номер один. Непосредственно за которым следует правило номер два: к полуночи быть дома. Точка. Никаких исключений, если не оговорено иное.

Кристофер явился домой уже под утро, в четыре часа, когда Мишель всерьез подумывал о звонке родителям Джека, перспектива чего его абсолютно не вдохновляла. Вид у сына был усталый, расстроенный и неприятно удивленный фактом бодрствования отца. Воротник его рубашки был поднят, и на протяжении всего разговора он так и не снял куртку. Сперва Мишель испытал невыразимое облегчение, затем его охватило замешательство. Никакой машины перед домом не останавливалось. Кристофер, что, протопал все три километра от дома Джека пешком? Почему не позвонил? Однако первая серия вопросов была встречена молчанием, и тогда Мишель – с трудом веря, что вообще произносит эти слова, – строго спросил, не употреблял ли Кристофер алкоголь или наркотики. На это ответ последовал, хотя и лишь в форме выразительного мотания головой. Далее в таком же духе и продолжалось. Ответы на лавину вопросов сводились к молчанию, пожатию плечами или невразумительному бурчанию. Мишель начал выходить из себя. Никогда прежде сын так себя не вел. Порой ударялся в слезы, мог заупрямиться или огрызнуться. Но всегда внятно разговаривал.

– Ты вообще помнишь последние несколько часов своей жизни? – взорвался в конце концов Мишель. – У тебя амнезия, что ли? Может, тебе мозг нужно обследовать?

Вопросы безжалостные, оба от отчаяния. И по-прежнему безрезультатные.

– Кристофер, отвечай!

Но тот просто уселся, еще глубже погрузившись в какую-то невыразимую муку. Мужчина вынужден был отступить. Открытая конфронтация результата явно не приносила. Мальчишка едва на ногах стоял. Ему необходимо было выспаться. Поэтому Мишель отправил сына в свою комнату, предварительно велев не покидать дома до его возвращения из «Папильона». Он позвонит в школу и извинится за его отсутствие. А как только вернется, они поговорят, и на этот раз отмалчиванием и ужимками отделаться не получится.

Все дело в девушке. Да почти наверняка. Это вполне объясняло бы, почему Кристофер в последнее время стал таким раздражительным и скрытным. Мишель уже несколько недель подозревал, что тут замешан кто-то еще, пускай даже сын ничего и не рассказывал. Вот только кое-что не сходилось. Кристофер водился с Джеком и Ханной. Тогда должен быть еще кто-то. Должна быть девушка.

Не раз Мишеля подмывало потребовать от сына объяснений его угрюмой раздражительности. Вот только это было не так-то просто, поскольку сам он тоже кое-что скрывал. Как он мог призывать к открытости, если втайне спит с чужой женой? Как мог втолковывать сыну, что правильно, а что нет, если сам грешит? Возможно, Кристофер даже знал. Что-нибудь случайно заметил или услышал. А скорее, интуитивно почувствовал отцовское лицемерие. И тогда все его поучения о правильном и неправильном автоматически становились ложью. Получается, ему-то самому можно быть скрытным и увертливым. Можно с головой бросаться в омут безрассудства и страсти.

И вот теперь, готовя телячье рагу, фаттуш и камбалу, Мишель осознал, что выяснение отношений с Кристофером сводится к Элис. К проблеме с Элис. Пока он ее не разрешит, требовать чего-либо от сына у него попросту нет права. Нет права на что-либо вообще. А если он будет продолжать избегать любовницы, то проблема никогда и не решится. Ее внезапное появление сегодня в ресторане ясно дало это понять. Женщина вроде Элис просто так ни за что не отстанет.

Мишель все никак не мог понять, как же получилось, что отношения с ней зашли так далеко. Он вовсе не искал любовницу. Но она свалилась словно снег на голову, и все завертелось как будто помимо воли – и его, и ее. Впервые после смерти Марьям эмоции взяли над ним верх. И ему было хорошо. Даже лучше, чем хорошо. Отрицать это было бы лицемерно. Они вместе смеялись. А когда в последний раз он смеялся? И еще секс, непринужденность. Как бы кощунственно это ни звучало, но с женой у него подобного и близко не было.

Тем не менее дальше так продолжаться не могло. Отношения пошли бы на спад, пламя угасло бы. Мишель знал это и полагал, что Элис это тоже очевидно. Но затем, четыре ночи назад, она сделала предложение. Развод. Да не просто развод, а такой, что позволил бы ему осуществить мечту, что он лелеял с самой юности. Вот только это было неправильно, брать чужую жену и деньги. Неправильно разрушать брак, даже такой несчастливый, как у Элис.

Тогда Мишель ничего не сказал, хотя ответ, само собой, был «нет». Он уверял себя, что промолчал, потому что не хотел расстраивать Элис. Однако, если быть до конца честным, его в высшей степени искушала перспектива быть вместе с ней, безраздельно и открыто. Да, в глубине души ему не хотелось ее терять. Не хотелось снова становиться тем, кем он был до встречи с ней. Не хотелось возвращаться к пустым дням, бегущим один за другим подобно муравьям, которые усердно воздвигают муравейник, не ведая зачем. Более того, после разрыва одиночество станет еще мучительнее, поскольку вскорости сын начнет учиться в колледже. И эта перспектива представлялась Мишелю невыносимой.

И все же это было неправильно. Уж точно по тем понятиям греха, что ему привили в раннем детстве. Пускай после смерти жены Мишель и отрекся от религиозных убеждений, ему по-прежнему представлялось неправильным обманывать и таиться по углам, покушаться на деньги чужого человека. Они с Элис могут хоть в лепешку расшибиться, как выйдут из тени, все равно для соседей, клиентов и сына их изначальный грех никуда не денется – грязное пятно и его вонь так же и будут оскорблять взор и обоняние окружающих.

Наплыв посетителей спал. Элис давно ушла, София отправилась на перерыв. Мишель проверил мобильник на предмет сообщений от сына. Ничего. Наверняка все еще спит. Не было никаких посланий и от Элис – что, на его взгляд, тоже являлось хорошей новостью. Среди обычного спама и рабочих вопросов ему попалось принятое пару часов назад уведомление о введения режима изоляции в школе, и вот только-только поступило известие о его отмене. Мишель не особо встревожился бы, даже если бы сын и пошел сегодня на учебу. Ох уж эти американцы с их извечной паранойей. Будь люди столь чувствительными во времена его детства в Бейруте, его из дома вообще никогда бы не выпускали. И никого бы не выпускали. Впрочем, подобная мера, возможно, и пошла бы на пользу.

Еще час Мишель занимался готовкой ужина и приемом поставок, после чего отправился домой. Что было не в его обыкновении – как правило, в ресторане он оставался до конца ужина. Работая или, в последнее время, встречаясь с Элис. Пока мужчина катил по городу, на него навалилось такое знакомое и неотвязчивое ощущение. Он испытывал его время от времени с тех самых пор, как почти четыре года назад переехал сюда. Ощущение, что есть в его новом городе что-то неладное. Мишель понимал, что чувство это неразумное. Ведь Эмерсон представлял собой идеальное место для проживания. Уровень преступности низкий, кругом чистота, пробки кратковременны, да и то лишь по окончании занятий в школе. Здесь вращались деньги – и большие деньги, – однако в глаза это не бросалось – во всяком случае, не как в крупных городах. Скорее, ощущалось наподобие прохладного ветерка, ободряющей руки. Да и потом, Мишель всю свою жизнь проводил в дорогих ресторанах и потому среди богатых чувствовал себя совершенно свободно. Город был белым, да, но не исключительно. Обитали здесь и чернокожие, и китайцы, и арабы, и мексиканцы. По утрам они тоже покидали свои дома за миллион долларов и вбивались в свои бегемотоподобные «Шевроле-Сабербаны», чтобы развезти любимых чад по прекрасным блестящим школам, заводили свои немецкие седаны, чтобы отправиться на работу – в больницы, банки или адвокатские конторы.

Переезд в Эмерсон был самым простым решением, что ему пришлось принимать после смерти Марьям. Когда Мишель прознал, что свободно место под ресторан на главной улице, он пустил в ход все свои связи для привлечения капитала. Переезд приурочил к началу обучения Кристофера в старших классах, чтобы в девятый класс сын пошел на новом месте. После нескольких пугающих недель мальчишка полностью освоился. По правде говоря, Мишель предпочел бы, чтобы в лучших друзьях у него числился не Джек Пэрриш, но Кристофера тот более чем устраивал. Успех же ресторана превзошел все ожидания. Уже через год столики на выходные резервировали за месяц. Он мог готовить все, что ему вздумается. Гора долгов потихоньку убывала. И он даже начал думать, что городок, пожалуй, и вправду станет для него родным.

Поездка до Смит много времени не отняла. Для Эмерсона то была немного странная и единственная в своем роде улочка, застроенная кирпичными домиками, которые итальянские каменщики соорудили для себя, пока трудились над воздвижением особняков для местных. Теперь же строения служили первоначальным жилищем для молодых семей и нетипичных новоселов вроде Мишеля. Не то чтобы данная опция была дешевой. Его относительно скромный дом с тремя спальнями обошелся ему в восемьсот тысяч. А примыкающий к нему и вовсе стоил в три раза больше. Но место было тихим, чистым и безопасным. Никто здесь не беспокоил.

Но только не сегодня. Когда Мишель подъехал к дому поближе, на крыльце он заметил двух человек. Женщину, чернокожую, и мужчину, белого, который как раз собирался пустить в ход латунный дверной молоток. Оба обернулись, когда он свернул на дорожку. Выражения их лиц подтвердили ему то, что он и так уже знал. Эта пара ничего не продавала.

Мишель выбрался из машины и направился к ним, медленно и осторожно, словно бы допуская возможность немедленного бегства.

– Мишель Махун? – осведомилась женщина, когда он приблизился на расстояние слышимости.

Теперь он увидел у них на шеях золотые значки детективов.

– Мы из полиции, – подтвердила его наблюдение женщина. – Нам необходимо поговорить с вашим сыном.

Вторая половина среды

Селия

Селия понимала, что паниковать нельзя. Режим изоляции мог означать что угодно и обычно не означал совершенно ничего. Прошлой осенью его объявили, когда в течение часа в школу дважды позвонили и бросили трубку. А когда Скотти учился в двенадцатом классе, режим ввели после сообщения о стрельбе в школе в Конкорде, что километрах в тридцати от них. К тому же тревога оказалась ложной. О чем действительно стоило беспокоиться, так это о сигнале «Укрыться на месте». Таковой подразумевал, что волк уже не у порога. Он в самом доме и проделывает то, чем обычно занимаются волки.

Оповещение Селия увидела только по выходе из ресторана. Оно пришло почти час назад – у нее было правило не проверять телефон во время еды, поскольку считала это невежливым. Она набрала Оливера еще по пути к машине. Муж тоже получил уведомление о введении режима изоляции и уже позвонил Барту Цорну, начальнику полиции и другу. Сам он как раз выписывался из стамфордской гостиницы. Обеспокоенным не казался – впрочем, таковым он не казался никогда. Оливер относился к тому типу людей, чей пульс в кризисной ситуации, как ни удивительно, замедляется. Затем Селия отправила сообщение Джеку, с наставлением соблюдать осторожность и просьбой сообщить, что происходит.

Хотя родителям настоятельно рекомендовали держаться подальше от школы, она все-таки проехала мимо здания. Увиденное успокоило ее: перед входом маячила одна-единственная патрульная машина, полицейский в которой скучающе пялился в телефон. Дома Селия включила эспрессо-бандуру, испытывая острую потребность в дополнительной порции кофе. Пока аппарат разогревался, зазвонил телефон. На экране высветилось имя Милли Уильямс. И хотя обычно Селия предоставляла звонки отъявленной сплетницы автоответчику, сегодня она ответила сразу же.

– У Бондурантов произошло убийство! – задыхаясь, выпалила Милли.

– Что-что?

Та повторила. Селию обдало холодной волной ужаса.

– Боже мой! Билл или Бетси?

– Никто из них. Какая-то девушка.

Что означало, что жертва не из детей Бондурантов. У них было трое сыновей. Ах, теперь-то два.

– Что за девушка?

– Пока неизвестно.

– Кого-нибудь арестовали?

– Полиция молчит, – затараторила Милли. – Но я точно знаю, что Билла и Бетси в городе не было. А Оливер что говорит?

– Он тоже в отъезде. Но уже скоро вернется.

– Перезвони мне, если он что прознает. Мы тут вроде как с ума сходим.

– Обязательно.

Селия дала отбой, все еще пытаясь осмыслить только что услышанное. Убийство? У Бондурантов? Она вдруг очень пожалела, что рядом нет Оливера. Конечно же, прямо сейчас у нее на заднем дворе орудуют четыре здоровых мужика, вооруженных разнообразными острыми инструментами. Такие отпугнут любого психопата-убийцу, разгуливающего по городу. И все же. Ей будет гораздо спокойнее, когда муж вернется.

Внезапно позади раздался сдавленный хрип, и женщина так и подскочила на месте. Но это оказался всего лишь приготовленный кофе. Поморщившись, она сделала первый глоток, и тут перезвонил Оливер.

– Перво-наперво, Барт говорит, поводов для беспокойства нет, – сообщил он. – Режим изоляции введен лишь в качестве меры предосторожности. Судя по всему, в городе произошло убийство.

– Да, я слышала, жертва – какая-то девушка.

– Так и есть.

– Но кто она такая?

– Не местная. Больше он ничего не сказал.

– Значит, тревожиться не о чем?

– Судя по характеру нападения, это единичный случай.

После разговора с мужем Селия вновь отправила Джеку сообщение, поскольку он до сих пор не ответил на первое. И хотя тревога отступила, новость все равно в голове у нее не укладывалась. Убийство. В Эмерсоне. У Бондурантов. Лишнее напоминание, что, несмотря на все системы сигнализации, угрозу вооруженного отпора для злоумышленников да полицию, оснащенную получше армий некоторых стран третьего мира, они все-таки тоже были уязвимы.

С чашкой кофе Селия перебралась в залитый солнцем альков, где принялась просматривать новости на компьютере. Новых фактов не вскрылось, хотя «Твиттер» бурлил версиями и домыслами. Кто-то заявил, будто убийство произошло в ходе неудавшейся попытки ограбления. Другой брякнул, что жертва приходилась Биллу любовницей. Выложили фотографию Локаст-лейн, запруженной полицейскими машинами и служебными фургонами. Зрелище выглядело пугающе неестественным, словно стая акул в бассейне загородного клуба.

Однако детям ничего не угрожало, и это было главное. Мысли женщины вернулись к гораздо более насущному вопросу: как же ей поступить с сыном, когда его отпустят из школы. Этот аспект воспитания – добиваться соблюдения дисциплины – ей всегда был не по душе. Здесь нужно действовать аккуратно, чтобы не переборщить. Селия воспитала трех подростков и прекрасно понимала, что ложь – явление вполне естественное. Однако в данном случае вранье представлялось лишенным смысла. Во всяком случае, сама она такового совершенно не улавливала. Ну зачем Джеку было говорить, будто он у Ханны, в то время как он находился где-то в другом месте? Он же имеет право ходить, куда ему вздумается. Через несколько недель ему исполнится восемнадцать, а еще через несколько месяцев он начнет учиться в колледже. Ему предоставлена вся свобода, о которой мальчишка только может просить. Три года назад он самостоятельно добирался до теннисного лагеря во Флориде. Прошлым летом, тоже без сопровождения, летал в Лондон к дядюшке. А всего несколько дней назад провел ночь в Бостоне с Ханной и Кристофером. И все равно смотрел ей в глаза и врал.

Селия задумалась, не позвонить ли Оливеру, чтобы узнать его соображения на этот счет, однако здесь существовал риск разбередить былую напряженность между отцом и сыном. В последнее время в их отношениях царил мир, и нарушать относительную идиллию было бы неразумно. Касательно Джека Оливер имел склонность слишком остро реагировать, раздувая мелкие преступления до уровня дел федеральной юрисдикции. К Дрю и Скотти подобной строгости он никогда не проявлял. Почему? Потому что они боготворили его. И не вызывали таких сложностей, какими отличался их младший брат. Им и в голову не приходило перечить отцовским планам для них. Каким заниматься спортом (лакроссом и бейсболом), в каком колледже учиться (в Дартмутском или в крайнем случае Амхерстском), какую карьеру избрать (юридическую или финансовую) – старшие сыновья всегда прислушивались к Оливеру. Селию поражало, с какой легкостью ему удавалось внушать уважение – без проявления суровости, без малейшего намека на грубость, каковые ее собственный отец, грозный Джон де Визер, изливал на своих отпрысков без малейшего стеснения.

Но вот с Джеком неизменно выходило по-другому. Он противился родительской власти с самого детства. В то время как Оливер, в своей обычной спокойной и рассудительной манере, не уступал ни сантиметра. Мальчика он любил, в этом не возникало сомнений. Не исключено, даже больше остальных. Но он был строг с ним. Возможно, потому что под поверхностными различиями их объединяло врожденное упрямство. Если Дрю и Скотти и расстраивали их редкие страйк-ауты в матчах Малой лиги, они были способны стряхнуть с себя досаду еще до ухода с поля. Джек же зверел с каждым промахом по мячу, что твой король Лир в голой степи.

И хотя вспышки гнева мальчика удовольствия Селии не доставляли, она ему сочувствовала. Перед ним как перед самым младшим постоянно стоял пример отца и братьев. Не то чтобы Дрю и Скотти являли собой само совершенство. Уж точно если знать их столь хорошо, как знала она. Колючие голубые глаза Дрю словно бы непрестанно судили о происходящем вокруг, и обычно вердикт был «виновны». Лицо его постепенно приобретало беспросветно хмурый вид, и он обзавелся неприятной привычкой издавать скрежещущее покашливание, единственным предназначением которого было выражение нетерпения. Еще барабанил пальцами, да порой так громко, что окружающие смолкали. В детстве сила его широких плеч и крепких запястий служила для завоевания спортивных побед. Теперь же, когда Дрю забросил спорт, она неумолимо трансформировалась, по мнению Селии, в показушную мощь быковатого управленца.

Изъяны Скотти развивались в противоположном направлении. Его некогда проницательный взгляд теперь подернуло беззаботной удовлетворенностью, тонкие губы слегка одрябли. Сложение у него от рождения было таким же крепким, как у Дрю, однако постепенно он начал слабеть, словно бы израсходовал всю свою силу на выход из турбулентной атмосферы переходного возраста, после чего вполне довольствовался скольжением по гладкой зрелости. Особым говоруном Скотти никогда не был, а сейчас и вовсе погружался в молчание, свидетельствовавшее, как опасалась Селия, о расширяющейся внутренней пустоте. Его дружелюбная улыбка привлекала людей, однако адресовалась всем без разбора, словно бы скорее исполняла роль буфера против близкого знакомства, нежели приглашала к таковому.

Тем не менее большинство людей, включая их младшего брата, только и видели, что пару высоких и широкоплечих молодых мужчин с волевыми подбородками, преуспевавших во всех своих начинаниях. Джеку же недоставало их способности скрывать свои изъяны. И он прекрасно понимал, что от него тоже ожидаются великие свершения. Вот только весь мир ему в карман почему-то не помещался. Опасаясь неудач или, еще хуже, незаметности, Джек привлекал к себе внимание дурным поведением. Пререкался с учителями. Заявлялся домой позже дозволенного. Практиковал грубую игру на спортплощадке. Использовал свой ум и острый язык в качестве оружия.

В восьмом классе дела пошли совсем скверно: бунтарский дух сына еще более распалялся половым созреванием. Его гнев сосредоточился, выражаясь киплинговским языком, на человеческих самках. Напряженные телефонные разговоры с обеспокоенными матерями следовали один за другим. Дно было достигнуто, когда Джек оказался на волоске от отчисления за то, что обозвал учительницу рисования сукой. Селии пришлось пуститься во все тяжкие, чтобы предотвратить катастрофу. Она начала всерьез беспокоиться, что давление, превратившее ее первых двух сыновей в алмазы, истирало младшего в ядовитую пыль.

А в девятом стало еще хуже. Скотти тогда учился в выпускном двенадцатом, на школьном дворе пользовался авторитетом, и каждый его триумф Джек воспринимал как личное оскорбление. И вел себя соответствующе. Для начала его выгнали из теннисной команды за истерику, сопровождавшуюся матерной руганью и зверским уничтожением ракетки. Устроенное представление вогнало бы в краску самого Джона Макинроя. Стычки с преподавателями, звонки от родителей не прекращались. Но самый удручающий инцидент, однако, произошел однажды вечером, когда Селия зашла к сыну в комнату и застала его сидящим за компьютером с голым торсом, спиной к двери. Она стучалась, однако из-за ревущей в наушниках-капельках брутальной музыки он не услышал. На экране воспроизводился отвратительный видеоролик: обнаженная женщина стояла на коленях, ее груди были садистски стянуты кожаными ремнями, а заткнутый кляпом рот и грудь залиты кровью, хлещущей из носа. Исполненные ужаса глаза, обрамленные тушью или синяками – или и тем и другим, – нервно бегали по окружающим ее мужчинам. Свои лица те прятали под капюшонами, зато выставляли напоказ волосатые плечи. Компания дружно онанировала, словно мушкеты направив на жертву гротескно эрегированные члены.

Селия взглянула на сына. Мышцы у него на спине сокращались в такт двигающейся туда-сюда правой руке. Женщина так и вылетела из комнаты, прижимая к груди все еще теплое выглаженное белье. Она рассказала все Оливеру, едва лишь тот вернулся домой, и он довольно долго беседовал с парнем в своем кабинете. По выходе Джек выглядел присмиренным, и еще несколько дней он избегал смотреть матери в глаза.

– Да это просто естественное любопытство, – объяснил он. – Чертов интернет.

Историю эту Селия больше ни разу не поминала. Но у нее никак не выходила из головы неистово двигающаяся рука сына. Что до естественности, то единственным другим мужчиной, которого она могла вообразить смотрящим подобное действо, был ее отец. Утешения это совершенно не доставляло.

Увы, то был отнюдь не единственный раз, когда Джек вызывался в оливеровский кабинет. Если своим дурным поведением он добивался отцовского внимания, то цели своей постоянно достигал. После каждой устроенной сцены Оливер приглашал его к себе и за закрытыми дверями проводил с ним беседу. Голос никогда не повышал, из себя никогда не выходил. Несомненно, никогда не бил сына, питая глубокое отвращение к насилию. Он просто объяснял, как должен вести себя представитель Пэрришей. Джек горькие пилюли глотал, однако действия их хватало лишь на определенный срок. Отец и сын упрямо вели меж собой поколенческую мужскую битву, на которую Селия и весь остальной мир не допускались.

Все изменилось после отъезда Скотти в Хановер. Джек сразу же угомонился. Начал взахлеб читать. Его оценки улучшились. Интерес к занятиям возрос, особенно к психологии. Редкий семейный ужин проходил без разглагольствований о Лэйнге и Юнге. Выражение его лица приобрело едва уловимый самодовольный оттенок, как у человека, который вот-вот во всем разберется. Он чаще улыбался, хотя и с какой-то затаенной хитрецой, так что приходилось только догадываться, что именно ему представляется забавным.

К шестнадцатилетию Джек обрел себя. В нем все более проявлялся мужчина, которым ему суждено было стать. Мыслитель. Интеллектуал. Волевой, решительный, властный. Когда у него интересовались, что он планирует изучать в колледже, парень просто отвечал: «Разум». Он мог проявлять излишнюю безапелляционность и горячность в спорах, а во взглядах, по мнению Селии, его зачастую чуточку заносило в крайности.

Но с возрастом все это должно было измениться. Однажды он окончательно оставит свое трудное отрочество в прошлом. Касательно же того, что действительно имело значение, он стал до мозга костей Пэрришем.

Позвонила Катарина, мать Селии, уже прознавшая об убийстве. Ее разогретое дюбонне ви́дение происшествия вполне закономерно тяготело к апокалиптическому. Катарина всю жизнь провела в ожидании нашествия кровожадных полчищ, которые все не появлялись и не появлялись, и это как будто даже разочаровывало ее. И вот теперь она нисколько не сомневалась, что орды убийц наконец-то нанесли удар по всему чистому и светлому и вскоре разразится кромешный хаос. Селии удалось отделаться от проповеди, когда в стеклянную сдвижную дверь постучались ландшафтные дизайнеры. На сегодня они закончили: площадка выровнена, завтра приступят к закладке фундамента. По их отъезде женщина какое-то время наблюдала за голубой сойкой на свежевскопанной земле. Птичка неустанно скакала и клевала что-то с земли, явственно не нарадуясь подвалившей удаче.

Наконец, в самом начале четвертого, пришло уведомление об отмене режима изоляции в школе. Селия тут же настучала сообщение Джеку, прося его безотлагательно отправиться домой, чтобы они успели обсудить события прошлой ночи до возвращения Оливера. Ответа не последовало. Через пятнадцать минут она снова попыталась связаться с сыном, а потом еще через полчаса. По-прежнему ничего. В четыре часа муж дома так и не появился, и Селия набрала его номер, однако звонок автоматически переключился на автоответчик.

В половине пятого она предприняла новую попытку связаться с Джеком. И опять ничего. Повторный звонок Оливеру тоже увенчался нулевым результатом. Женщина позвонила Элис – вдруг Джек у нее, – но и подруга не брала трубку. Ситуация попахивала бредом. Тем временем жертву опознали: в новостях появилась фотография ослепительно улыбающейся двадцатилетней Иден из Уотертауна. Какое все-таки красивое имя. Если верить «Твиттеру», в данный момент проводился допрос «лица, представляющего оперативный интерес». Что ж, по крайней мере, бабьё, бившееся в истерике на фейсбучной страничке «Мамы Эмерсона», должно успокоиться, поскольку теперь-то стало очевидно, что никто не истребляет их чад на улицах города.

Пять часов наступили в тишине. Вот теперь Селия решила побеспокоиться уже «официально». Она позвонила в офис Оливера, однако его помощник полагал, что шеф в данный момент держит путь в Эмерсон. Наконец, когда женщина стала подумывать, не обратиться ли к властям, да нее донеслось грохотанье гаражных ворот. Вошел Оливер, за ним Джек. Вид у мужа был угрюмый. Средним пальцем он поглаживал застарелый шрам на виске, что свидетельствовало о его нервозности. Сын же был пепельно-бледный. И оба старательно избегали ее взгляда.

– В чем дело? – заволновалась Селия. – Оливер, что случилось?

Элис

Она решила задержаться в «Папильоне» после ухода Селии. Напустив на себя невозмутимый вид, неспешно потягивала вторую порцию кофе, к которой не испытывала ни желания, ни нужды. Да что за чертовщина такая творится? Ситуация с Мишелем совсем пошла вразнос. Он даже не посмотрел ей в глаза, когда приветствовал их за столиком. А уж его бегство и вовсе было на грани оскорбления. Нет, понять можно, его наверняка встревожило известие о лживости своего любимого мальчика, однако это не давало ему права игнорировать ее. В том числе и потому, что в истории была замешана Ханна.

Впервые за все пребывание в ресторане Элис проверила телефон. От Мишеля ничего, зато поступило уведомление о введении в школе режима изоляции. На краткий миг женщину охватила паника, но она быстро взяла себя в руки. Чтобы по-настоящему разволноваться, по городу должны завывать сирены и громыхать вертолеты. А о введении таких вот карантинных мер вполне традиционно объявляется пару раз в год, и так же традиционно весь сыр-бор оказывается лишь отображением нынешней глубины коллективной паранойи.

Тем не менее ей нужно было поторапливаться – вдруг понадобится заехать за Ханной. Девочка определенно не создана для чрезвычайных ситуаций. Мишель все равно не вернется, раз уж столько событий. К тому же, пока мучительно тянулись секунды, Элис было не отделаться от ощущения, будто все кругом пялятся на нее, в особенности эта мнительная родственница за стойкой. Очевидно, требовался свободный столик. Так что действительно пора.

Покинув «Папильон», Элис проехала мимо школы. Место ожидаемо выглядело таким же мирным и безопасным, как и обычно. По прибытии домой она сразу же направилась в кабинет Джеффа. Ложь Ханны необходимо было обсудить. Вкупе с ее ночным припадком на кухне таковая наводила на мысль, что с девушкой творится что-то неладное. Еще издалека Элис встретила грохочущая музыка: дверь в кабинет оказалась отворена на десяток сантиметров, что было довольно необычно. Муж всегда ее плотно закрывал – и когда входил, и когда выходил. Он был буквально одержим секретностью своей работы. Его как будто преследовала бредовая идея, будто Элис или Ханна питают корыстный интерес к нейропротезам, мышечным парам агонистов и антагонистов или же нейромышечным взаимодействиям.

Женщина постучала и толкнула дверь. Коридор затопило надрывающимися «Джапэндроидз»:

– «…И удержать богатеньких парней, отлитых из злата-серебра!»

Джеффа внутри не оказалось. Она оглянулась назад: из-под двери в ванную пробивался свет. Элис окинула взглядом кабинет, куда ее нога не ступала вот уже несколько месяцев. Книги, кипы бумаг, на стене в рамочке фотография Джеффа, готовящегося выпрыгнуть с парашютом. Другая, с пулеметом, сделанная на стрельбище в Арканзасе. И еще одна, на любимом мотоцикле «Индиэн Чиф», как же без него-то. А по центру всего этого – настольный компьютер с внушительным монитором, экран которого испещрен нераспознаваемыми иероглифами, эдакой пещерной живописью будущего. Человеческий мозг – или, по крайней мере, его крохотная часть – картографированный и маркированный.

– «Ты говоришь, что твоя боль лучше всякой любви…»

Стол вокруг компьютера усеивали стикеры, учетные карточки, исчирканные желтые блокнотные листки. Еще стоял ноутбук. Из-за воспроизводимой музыки защищенный режим на нем активирован не был. Снова бросив вороватый взгляд в коридор – муж по-прежнему находился в ванной, – Элис прокралась в комнату. Еще одно нарушение. Ей пришлось слегка наклониться, чтобы прочесть выведенный на экран текст. Оказалось, письмо от босса Джеффа в «Тактилитиксе»:

Джефф!

В общем, провал, ваше величество. Давай, кончай дуться. Двигай свою задницу сюда, надо успеть отладить и запустить по новой, пока не объявятся «Бэйн».

Сид

Вдруг краем глаза Элис заметила какое-то движение. В дверях возник Джефф. Он окинул хмурым взглядом ее, затем ноутбук. Оправдываться было бессмысленно: она попалась на месте преступления.

– Я не знал, что ты дома, – холодно произнес муж.

– Да просто закончили рано. Ты ведь получил уведомление из школы, да?

– Я переговорил с Ханной. Сказала, там все спокойно.

– А из-за чего вся кутерьма, не в курсе?

– Похоже, в городе произошло убийство.

– Убийство? Ты серьезно? Кто-то из знакомых?

Джефф пожал плечами и двинулся в комнату. Элис отошла в сторонку, и он переключил ноутбук в спящий режим. Музыка смолкла. Мужчина развернулся и в упор посмотрел на жену. Внезапно кабинет показался ей тесным, словно застрявшая между этажами кабина лифта. Так близко друг к другу они не оказывались уже целую вечность.

– «Провал»? – осторожно поинтересовалась Элис.

– Сид чересчур драматизирует.

– Возможно. Но…

– Элис, все в порядке. Мне нужно исправить несколько багов. Только и всего.

– А чем грозят «Бэйн»?

А вот здесь она хватила лишку. Обсуждать работу Джефф не любил, особенно деятельность вкладчиков.

– Так, ты чего-то хотела?

– Да, поговорить о Ханне.

– Хорошо, – с безучастной миной смилостивился мужчина.

– Прошлым вечером ее не было там, где она должна была.

– Она пришла домой в двенадцать.

– Нет, я имею в виду – до этого.

– И где же она должна была быть?

– У Джека. Но ее там не было.

– А где она была?

– Этого я не знаю.

– Знаешь, я не придаю значения таким мелочам. Они же дети. Бегают туда-сюда. На базу-то она вернулась вовремя.

– Но она соврала насчет того, где была. Как и Джек. И Кристофер. А это означает, что они занимались чем-то, о чем взрослые не должны были узнать.

– Откуда ты это выяснила?

– У меня был ланч с Селией.

Джефф кивнул, все с таким же непроницаемым выражением. Да уж, в робототехнике ему действительно самое место.

– Так что я, по-твоему, должен сделать?

– Поговори с ней. Как-никак, она соврала, плюс была чем-то очень расстроена, когда я встретила ее ночью на…

– Ладно-ладно, я понял.

Элис терпеть не могла, когда ее перебивали, и сейчас с трудом сдержалась. Интересно, мелькнуло у нее в голове, что произойдет, если влепить ему пощечину.

– Что-нибудь еще?

«Ой, да пошел он, – подумала женщина. – Все равно никакого толку не будет».

– Нет. Больше ничего, – произнесла она вслух.

Она уже подходила к двери, когда Джефф заговорил снова:

– И на будущее. Я был бы весьма признателен, если бы ты больше не входила сюда и не совала свой нос в мои дела.

Элис так и застыла. «На будущее?» Это он серьезно, на хрен? Она что, какая-то наемная прислуга для него? Она развернулась к мужу.

– Что-что?

– Вроде простая просьба.

– Я вовсе не «совала свой нос в твои дела»! Я только пришла сказать тебе, что беспокоюсь о Ханне!

– И какое отношение к этому имеет чтение писем на моем компьютере?

– Не знаю, Джефф. Может, мне просто стало любопытно. У тебя вроде как проблемы с боссом, из-за которых ты вот уже две недели не появляешься в лаборатории. И когда я увидела письмо, мне стало интересно. Может, я прочла его, потому что мы женаты и меня все-таки волнует, как у тебя идут дела. Как это принято между мужем и женой.

Мужчина лишь продолжал холодно смотреть на нее. «Ты только попусту расходуешь энергию», – подумала Элис и вздохнула.

– Ладно, извини, что вторглась в святая святых.

С этим она вновь двинулась к двери.

– Просто не делай этого снова.

Тут-то ее по-настоящему и перемкнуло. Еще отец безуспешно пытался выбить из Элис эту черту, мгновенно выходить из себя. В свое время реле гнева помогало ей избавляться от всех мужиков. Щелк – и, словно призванный демон в облаке дыма, явилась Плохая Элис. На этот раз она резко крутанулась на каблуках.

– Ты издеваешься, что ли, на хрен? Да я впервые в жизни переступила порог этого… этой… пещеры!

Слово «пещера» было тут недостаточно точным, но ей было не до семантических тонкостей.

– Да откуда мне знать, – промолвил муж.

– Ну, ты много чего не знаешь.

Джефф прищурился. «Осторожно, – предупредила себя женщина. – Живо линяй отсюда!» Однако Плохая Элис удерживала ее за шиворот, так что она и с места не сдвинулась.

– Это что еще истеричные выходки? – протянул Джефф. – Я всего лишь прошу тебя о простейшей вещи.

– Это не выходки. Просто я сытая по горло!

– И чем же сытая?

– Всем!

– Ах, всем.

– Да, Джефф. Всем! Всем этим дерьмом!

– Это много.

– Еще как! Охренеть, как много!

На какой-то момент его невозмутимая уверенность была поколеблена. Оба прекрасно знали, что она способна зайти гораздо дальше, чем он.

– А сейчас я собираюсь развернуться и покинуть тебя, – процедила Элис. – И настоятельно рекомендую воздержаться от дальнейших замечаний.

К ее мрачному удовлетворению, именно так Джефф и поступил. Все еще на взводе, женщина ощутила сильнейшее искушение запрыгнуть в машину и рвануть прямо к дому Мишеля, чтобы разобраться и с ним. Вот только это было бы в высшей степени неразумно. Так что она прошла в свою комнату, чтобы смиренно тушиться в бурлящем адреналине. Улеглась на спину и стала таращиться в потолок. «Сделай вдох, – велела Элис себе. – Возьми себя в руки». Она только что едва все не запорола. На данном этапе ее жизни свары, истерики и угрозы представляли собой не самую лучшую стратегию. Если уж разрыв с Джеффом действительно неизбежен, ей следует использовать более взвешенный подход. Превентивный удар, точечный удар – вот залог победы. В то время как неистовый семейный разрыв навряд ли приведет к успеху.

Да и потом, сейчас трудно было сказать, что ей вообще даст расторжение брака. Прежде чем предпринимать какой-либо шаг, ей придется рассмотреть немыслимый вариант – что Мишель, возможно, порвал с ней. Ох, это будет настоящей катастрофой. У нее же ничего не останется, если он ее бросит. Он был ее спасательной шлюпкой, аварийной капсулой космического корабля. И все же она могла ошибаться, полагая, будто бегства Мишель жаждет столь же отчаянно, как она. Расставание с ней вовсе не лишит его всего. У него останется любимый сын, боготворящий его и планирующий следовать по его стопам. И его восхитительный ресторан. И внешность – эта-то у него лет до семидесяти может сохраняться. Да он за десять минут новую любовницу себе подыщет. А вот сама она в безвыходном положении, особенно теперь, когда Ханне предстоит учеба в колледже. Застряла в сонной глухомани. И стареет с каждым днем.

В прошлом подобный поворот событий ей и в голову не приходил. Брак, переезд в Эмерсон, остепенение – все это должно было положить конец ее метаниям на протяжении всей жизни. В плавание по воле волн ее отправил отец с его беспредельным молчанием и прокуренными пальцами, столь проворно складывавшимися в кулак. Жадный, вечно недовольный, подозрительный к остальному миру за пределами городишки Пердь, штат Пенсильвания. Злобный человечек, всю свою энергию направлявший на собственную скромную сеть магазинов строительных товаров, уныло накапливая каждый выжатый у покупателей пенни. Он словно бы возник, уже полностью сформировавшимся, из самого ануса капитализма, чтобы на веки вечные оставаться заляпанным и воняющим его дерьмом. И хотя ему удалось сколотить небольшое бобыльское состояньице, на Элис тратился он крайне скупо. В начале седьмого десятка у него развилась деменция, но за жизнь он цеплялся еще достаточно долго, чтобы успеть спустить семейные сбережения на лучший доступный дом престарелых.

От матери помощи ожидать не приходилось. Вскоре после рождения дочери она открыла для себя водку, которая так и осталась ее лучшей подружкой до самой смерти от рака груди. Элис тогда было шестнадцать. Отец скрепя сердце согласился оплачивать ее обучение на третьеразрядном факультете государственного университета, где новоиспеченная студентка в академическом забвении отрывалась на вечеринках, трахалась и предавалась мечтаниям. Оттуда сбежала на Гавайи, однако вернулась на материк, когда парень, которым она была страстно увлечена каждую минуту из всех трех часов знакомства, врезался на своей «Мазде» в смоковницу бенгальскую и катапультировался в загробную жизнь, оставив Элис со сломанной лодыжкой. Ее занесло в Лос-Анджелес, жизнь в котором из-за гипса и нехватки средств оказалась невозможной. Потому она отправилась обратно на восток, останавливаясь в каждом городе, хоть сколько-то обещавшем новый стильный рай. Санта-Фе. Остин. Саут-Бич. Атланта. Везде жила по несколько месяцев. И везде обзаводилась парнем. В Санта-Фе у нее был даже парень с женой – Леандр и Джилл, о которых, пожалуй, лучше поменьше распространяться. И везде отношения развивались по одному и тому же сценарию: внезапная вспышка увлечения, вслед за которой медленно накапливалось разочарование, неумолимо приводившее к окончательному разрыву – порой с привлечением властей. И тогда она переезжала в следующее клевое местечко. Работала исключительно ради денег. Распорядительницей в спорт-баре. За гостиничной стойкой регистрации. В телефонной торговле, почти целый понедельник. Еще была безрассудная неделя службы «музой» фотографа Романа – Элис даже фамилии его не знала – в Майами. Нью-Йорк она решила пропустить, заподозрив, что город просто-напросто сожрет ее заживо, и в конце концов оказалась в Бостоне. Где и рассудила, что это самое место остановиться. Уж слишком близко она подобралась к городишке Пердь, штат Пенсильвания. Ей было двадцать шесть, но ощущала она себя гораздо, гораздо старше.

Именно в Бостоне она и повстречала человека, который все изменил. Джефф Хольт был гостем на бурной биотехнологической вечеринке, где она подрабатывала официанткой. Сказать, что Джефф выделялся из толпы, было бы преуменьшением первого порядка. Он выглядел редчайшим явлением в ее жизни – парень что надо, и при этом не полный неудачник. Манеры его были безупречны. Под кожаным бомбером, весьма убедительно искусственно состаренным, таился ботан, однако Джеффу удавалось подавать это как достоинство. Он попросил у нее телефон, и она не отказала. Его наивная и неуверенная в себе дочка проблем не создавала совершенно. Жил Джефф на солидный доход с медицинской робототехнической компании, которую основал с пятком других яйцеголовых из Массачусетского технологического института, где он и получил степень доктора философии в нейро-какой-то-там области. С Элис его терпение было поистине безгранично, и он находил ее безумно сексуальной. Крайне редко упоминал бывшую жену – она вообще узнала ее имя только спустя два месяца отношений. Они проводили много времени за развлечениями. Взрослыми развлечениями. Денежными развлечениями. Как-то Джефф раздобыл билеты на хитовый бродвейский мюзикл «Книга Мормона». На десятинедельный юбилей знакомства они пили самое дорогое шампанское. Он мог разжиться чумовыми наркотиками – дурью, которую еще даже не признали незаконной. Они катались на лыжах и гидроциклах. Свадьба у них проходила в Италии, на озере Комо, – только они вдвоем и Ханна, которая вместе с миланской парикмахершей Элис выступала в роли подружки невесты. Впервые в жизни Элис была счастлива так, как и полагается быть счастливым людям.

А потом Джефф продал свой пакет акций компании, и все изменилось. На партнеров он жаловался едва ли не с момента знакомства с Элис. Мол, фирма только и представляет собой, что раскрученного производителя гаджетов. Не работа, а нудная рутина. Все это до чертиков ему надоело.

Новую страсть в него вдохнуло знакомство с Сиддхартхой Четти, офигенским профессором Бостонского университета, специализирующимся на нейромышечных протезах. Сид мечтал о создании искусственных конечностей, дающих возможность ощущать по-настоящему. Подобное устремление показалось Элис фантастикой на грани приличий, однако Джефф объяснил, что в действительности нынешние технологии отстоят от реализации его мечты не так уж и далеко. Уже сейчас возможно связывать протез с нейронными и мышечными системами потребителя для выполнения основных физических функций. Следующей задачей являлась передача чувствительности обратно в мозг. Особенно полезным это было бы для искусственных пальцев, поскольку осязание необходимо для определения требуемого усилия при, например, печатании сонета, захвате хрустального бокала или исполнении произведений Баха. Сид замахнулся на создание протеза руки, усовершенствованного до степени ощущения ласкания щеки любимого человека. Для Элис все это звучало прикольно, в особенности та часть, согласно которой Джеффу светило заработать немыслимые суммы. Перспектива стала еще более многообещающей, когда Джефф сообщил ей, что получил от прежней фирмы в качестве отступных около двадцати миллионов.

Первые дни в «Тактилитиксе» были опьяняющими, хотя видеться с мужем Элис стала гораздо реже. Она решила проблему покупкой вибратора – если уж говорить о роботах и невральных путях – и подпиской на привилегированный тариф кабельного телевидения.

Увы, достичь обещанного прорыва оказалось не так-то просто. Копировать телесные невральные пути для движений было гораздо легче, нежели для осязания. Сроки сдачи срывались. Опытные образцы не функционировали. Вкладчики из компании «Бэйн» проявляли беспокойство. На Джеффе начало сказываться напряжение. Он стал раздражительным, все чаще погружался в угрюмые размышления. Романтические жесты с его стороны прекратились. Он перестал делиться с Элис надеждами и мечтами, в то время как срывать на ней досаду проблем у него не вызывало. Секс отошел в область далеких воспоминаний. Джеффовы искания в области искусственного осязания существенно притупили его внимание к вещам реальным. Теперь Элис начала понимать, почему мать Ханны удрала без оглядки.

Она пыталась делать вид, будто все в порядке. Убеждала мужа, что неудача «Тактилитикса» отнюдь не приведет к концу света. У него же все еще остается счет в банке. Он может писать романы, изготавливать мебель на заказ или трубки для подводного плавания. Может заняться всем, чем душа пожелает. Лишь бы хорошо к ней относился. Лишь бы любил ее. Ну или хотя бы иногда трахал ее. Что она отказывалась принимать совершенно, так это игнорирование и такое обращение, будто ее потребность даже в мизере интимности является посягательством на его исследования в лучших традициях безумного ученого. Однако Джефф не слушал. Он буквально помешался. Вариант неудачи даже не рассматривался.

Элис впала в тоску. В сонной глухомани. Окруженная бабами, распределявшими свое время между занятиями на велотренажере и очередями у школы, чтобы забрать детей после окончания занятий. Вот поэтому-то, когда красивый до невозможности и обходительный мужчина с французским акцентом, владевший единственным приличным рестораном на этой стороне Бэк-Бэя, пригласил ее на персональный ужин, она и согласилась, разглядев в этом лучшее средство бегства из вселенной холодных андроидов, в которую ее против воли заточили.

Мучительно тянулся день. Режим изоляции отменили. Джефф, все еще в ярости от вторжения Элис в его берлогу, наконец-то отправился на мотоцикле в «Тактилитикс», огласив на прощание тихую округу оглушительным выхлопом. Ханна прислала из школы сообщение с заверением, что у нее все порядке. Позвонила Селия, но Элис не стала отвечать. Она все еще дулась на подругу. Все-таки с ее стороны было стервозно «включать босса» тем замечанием про мачеху, в особенности прекрасно зная, как Элис старается заботиться о Ханне. Голосовую почту, однако, она послушала.

– Это я. Спасибо за ланч, удался на славу. Ты наверняка в курсе, что изоляцию сняли. Ах, я только хотела спросить… Джек, часом, не у тебя? Если да, пускай мне позвонит. И еще, ты не выяснила, чем дети занимались вчера вечером? Я-то по-прежнему в потемках. Так что, если можешь пролить какой-то свет… Ладно, пока.

Уж извини. Джека у нее нет. Света тоже. От скуки Элис принялась просматривать соцсети. В «Твиттере» прочла об убийстве. Там выложили фотографии дома, где произошло преступление. На Локаст-лейн, всего в паре кварталов отсюда. Личность жертвы только установили. Иден Анджела Перри из Уотертауна. С опубликованного властями снимка смотрело приятное личико с паясничающей улыбкой. Что-то в девушке было знакомое, однако Элис никак не могла понять, что именно. Да кто же она такая? В голове так и вертелось. Не из школы. Женщина открыла страничку Иден Перри в «Фейсбуке». Только для друзей. Элис переключилась на «Инстаграм» – та же история. Да уж, Иден была осторожной девушкой. Вот только, как оказалось, недостаточно осторожной.

Из-за приоткрытого окна донесся шум остановившейся перед домом машины. Решив, что это Джек и Ханна, Элис подошла к окну. Нет, не они: водитель о чем-то расспрашивал соседку, уродливый бостон-терьер которой нетерпеливо тянул поводок. Элис наблюдала за ними с полминуты, пока автомобиль не укатил. Женщина с собакой продолжили прогулку и через несколько секунд скрылись из виду.

В мозгу Элис активизировался инертный невральный путь. Ну конечно! Теперь она вспомнила, где видела Иден Анджелу Перри. Это же та рыжая с большой черной собакой, которая регулярно проходила мимо их дома. Сама беззаботность, она как будто улыбалась каждому встречному.

Мишель

Однажды, в семилетнем возрасте, он случайно оказался на месте взрыва. Маленький Мишель тогда шел из отцовского заведения, оригинального «Папильона», в ресторан дяди, «Ла купол». Путешествие было ему не впервой – семьи связывали тесные узы, и за детьми присматривали совместно. Его прогулка по улицам Бейрута в одиночку беспокойства ни у кого не вызывала. Махуны, в конце концов, считали себя застрахованными от ужасов, в изобилии царивших вокруг. И хотя семьи исповедовали маронитское католичество, в политику они не лезли. С фалангистской партией «Катаиб» не имели ничего общего, и отец с дядей даже втайне считали их гопотой. Что до «Хезболлы», друзов, сирийцев и палестинцев, у них всех имелись дела гораздо важнее, нежели пара галантных поваров-франкофилов, рестораны которых словно бы существовали обособленно от погруженного в хаос города.

В тот день, однако, Мишель отклонился от утвержденного маршрута, чтобы срезать путь, как его недавно научил старший кузен Клод. Короткая дорога вывела его ближе к Зеленой линии, отделявшей восточную часть города, где проживала его семья, от Западного Бейрута, оплота хаоса и насилия. Он услышал взрыв, однако грохот донесся словно откуда-то издалека, и по некой акустической причуде ему показалось, будто рвануло и вовсе в противоположной стороне. Возможно, то был случайно залетевший снаряд, или раньше времени взорвалась заминированная машина. Как-никак, шли восьмидесятые. Эпоха взрывов. Израильских F-16 и сирийской артиллерии. Казарм Корпуса морской пехоты и американского посольства. Раскуроченной штаб-квартиры Федлаллы, духовного лидера «Хезболлы», на руинах которой ЦРУ разве что визитку не оставило. Эпоха резни, блокпостов и карательных акций. Эпоха телефонных звонков с плохими вестями, сменяющихся тягостным молчанием. Эпоха похорон.

Что бы ни послужило причиной взрыва, последствия оказались ужасными, поскольку произошел он в непосредственной близости от кафе, где группа стариков собралась на чаепитие. Представшее глазам зрелище Мишель не забудет никогда. Висящий в воздухе едкий дым, небольшие очаги возгорания, медленно описывающее круги колесо от перевернутого «Ситроена». И тишина – такая глубокая, будто из воздуха взрывом высосало саму физическую возможность распространения звука. Скорая помощь еще не прибыла, полиции тоже было не видать. Только жертвы, и несколько тел скорее походили на куски мяса, что его отец хранил в холодильнике «Папильона», нежели на что-либо человеческое. Большинство выживших лежали на земле, подергивая переломанными конечностями. Один старик, впрочем, чудом усидел на стуле. Его грудь была залита кровью, но лицо осталось незапачканным, а рука все еще сжимала уцелевший стакан. Более всего Мишелю врезалось в память выражение лица пострадавшего. Вовсе не боль, или скорбь, или страх, но нечто вроде растерянного возмущения, гнева, обращенного отнюдь не на порох и шрапнель. «Я не имею с этим ничего общего, – словно бы говорил старик. – Это чудовищная ошибка. Объясните мне кто-нибудь, пожалуйста, какое отношение ко мне имеет это безумие. Избавьте меня от всей этой бессмыслицы и, будьте так добры, налейте новый стакан чая».

Именно так Мишель и почувствовал себя, когда на его собственном крыльце полицейские заявили, что им необходимо переговорить с его сыном. Само их присутствие воспринималось ошибкой. Ужасной, несомненно, но все равно ошибкой. Пускай ситуация выглядела скверной, пускай она могла повлечь ущерб и боль, но все равно снаряд залетел не туда, и ему необходимо было устранить последствия его попадания, прежде чем возвращаться к нормальному течению жизни.

– А в чем дело? – спросил он, не поднимаясь на крыльцо.

– Дело в настоятельной необходимости поговорить с вашим сыном, – ответила женщина, и ее приятный голос совершенно не вязался с суровостью слов. – Он дома?

Мишелю очень не хотелось, чтобы эти люди проходили в его дом. Не хотелось, чтобы они разговаривали с его сыном.

– Полагаю, он в школе.

– Как ни странно, нет, – возразила женщина.

– Я должен знать, в чем дело.

– Сэр, мы не собираемся вести с вами переговоры до бесконечности, – заговорил мужчина.

Вот его голос звучал не как у коллеги. В нем различалась угроза. Мишелю доводилось сталкиваться с подобными типами. И он знал, что спорить с такими бесполезно.

– Позвольте мне проверить, дома ли он, – сдался ресторатор. – Подождите меня здесь.

Мужчина собирался что-то сказать, но женщина перебила его:

– Мы были бы весьма признательны.

Полицейские расступились, давая Мишелю дорогу. Он открыл дверь, лихорадочно соображая, что же делать дальше. Кого позвать, что говорить. Однако мысли его разом застыли, стоило ему увидеть стоящего посреди коридора Кристофера. Сын показался ему таким маленьким и испуганным. Одет он был в треники и помятую футболку. Мука, что отражалась на его лице прошлой ночью, усилилась в тысячу раз. Кристофер определенно понимал, что к ним в дом явилась полиция. Более того, он как будто даже понимал, что именно их привело. Мишелю захотелось захлопнуть дверь, однако женщина уже окликнула парня:

– Кристофер?

Голос ее источал дружелюбие и теплоту. Мишель решительным кивком велел сыну возвращаться в свою комнату, однако тот глаз не сводил с детективов. Словно лунатик, он начал медленно приближаться.

– Пожалуй, лучше будет продолжить внутри, – заметила женщина, когда парень подошел к распахнутой двери.

Мишель замер в нерешительности. В Америке, как ему было известно, вовсе не обязательно впускать в дом полицию без ордера.

– Или мы можем забрать его с собой, – словно бы прочтя его мысли, предупредил мужчина.

Мишель провел всех в гостиную, где указал полицейским на два кресла напротив дивана. Те, однако, не шелохнулись.

– Мы хотели бы поговорить с ним наедине, – заявил мужчина.

Это уже было слишком.

– Нет, я должен присутствовать. Ему только семнадцать. Я имею право.

Детективы переглянулись. Он подождал, пока они не рассядутся, и только затем устроился с сыном на диване.

– Разговор будет проходить под запись, – объявила женщина, устанавливая небольшое устройство на журнальный столик между ними. – Кристофер, я – детектив Гейтс. Я представляю полицию штата. А это мой коллега, детектив Прокопио. Он работает здесь, в Эмерсоне. Вам известна причина нашего визита?

– Нет…

Мишель взглянул на сына и понял, что в действительности причина ему известна. Его выдавал голос.

– Мы хотели бы спросить у вас, знакомы ли вы с девушкой по имени Иден Перри?

Кристофер в полном ужасе уставился на полицейских. И покачал головой. Его жест более походил на конвульсию, нежели отрицание.

– У нас есть ее телефон, Кристофер, – чуть ли не упрекнула его Гейтс.

– На нем уйма ваших сообщений, – добавил Прокопио. – В том числе и за вчерашний вечер, в котором вы предупреждаете о своем приходе.

– Да, – едва ли не шепотом выдавил Кристофер. – Я знаю ее.

– И вы виделись с ней вчера вечером?

Парень неуверенно молчал. У Мишеля неистово заколотилось сердце. Его озарило ужасное осознание. Полиция явилась в его дом вовсе не по ошибке. Снаряд упал именно туда, куда и целился.

– Вы должны говорить нам правду, Кристофер, – вновь заговорила Гейтс. – Это крайне важно. Вы ведь понимаете это, да?

– В чем дело? – взволнованно спросил Мишель. – О чем идет речь?

Не отрывая глаз от парня, женщина чуть покачала головой, призывая его к молчанию.

– Да, – ответил Кристофер, почему-то уже более расслабленно. – Мы зависали.

– Где?

– В доме, где она живет.

– Вы ведь знаете, что с ней произошло, верно?

Парень покачал головой.

– Думаю, все-таки знаете. – Неким образом голос Гейтс прозвучал одновременно успокаивающе и безжалостно.

– Я только проснулся. Увидел минут десять назад.

– Да что такое? – взорвался Мишель. – Что происходит?

Женщина наконец-то удостоила его взгляда.

– Иден Перри была убита сегодня ночью.

Отцовское сердце и вовсе принялось сокрушать грудную клетку. Гейтс снова повернулась к Кристоферу:

– Вы уверены, что ничего не хотите рассказать нам об этом?

Однако тот вдруг лишился дара речи. Парень как будто даже шевельнуть головой был не в состоянии. Детектив встала и подошла к нему. Затем взяла его указательным пальцем за подбородок. Жест казался таким душевным и мягким, что у Мишеля и мысли не возникло протестовать. Женщина подняла голову парню, чтобы он посмотрел ей в глаза.

– Кристофер, что это такое у вас на шее?

Он имела в виду четыре ссадины, смахивавшие на инверсионные следы реактивных истребителей. Прошлой ночью Мишель ранок не заметил. Ему немедленно вспомнилось, что сын не опускал воротник и почему-то не снимал куртку.

– Откуда у вас эти следы?

Кристофер отпрянул и схватился за шею.

– Не знаю. Должно быть, расчесал.

Гейтс кивнула, будто всецело удовлетворившись объяснением. Прокопио тоже поднялся на ноги и объявил:

– Вам придется поехать с нами.

– Вы его арестовываете?

– Никто пока не арестован, – отозвалась Гейтс. – Но ваш сын является важным свидетелем по делу об убийстве. Нам необходимо провести его официальный допрос в участке.

– Так проведите его здесь!

– Мистер Махун, с этого момента мы вынуждены соблюдать определенные процедуры.

– Тогда я поеду с ним.

– Кристофер? Вы этого хотите?

Парень кивнул, явственно пребывая в оцепенении.

– Скажи вслух, – велел ему Мишель.

– Да… Я хочу, чтобы мой отец присутствовал.

– Телефон у вас при себе? – спросил Прокопио.

– Да.

– Можете взять его с собой.

Полицейские потребовали, чтобы Кристофер поехал в их машине. Мишель мог следовать за ними на своей. Он согласился, но только добившись обещания, что никаких вопросов сыну задавать не будут, пока он снова не окажется рядом с ним. Гейтс представлялась порядочной, но вот мужчине Мишель не доверял. Полицейский был исполнен гнева, какового Мишель еще в юности вдоволь навидался на блокпостах и рынках.

Поездка длилась нескончаемо долго. Мысли у него путались. Одно не вязалось с другим. Какая-то девушка по имени Иден. «У нас есть ее телефон». Сын явился домой молчаливым и подавленным. И поздно, очень поздно. Ссадины у него на шее, его старания скрыть их. По прибытии в отделение полиции Мишель припарковался на стоянке для посетителей, в то время как машина с Кристофером проехала за здание. А перед входом толпилась кучка людей. Пресса. Журналисты с подозрением наблюдали за его приближением, и один из них даже поднял камеру.

– Сэр, вы кто? – раздался женский голос, когда Мишель проходил мимо них.

– Никто, – машинально ответил он.

Полицейский за стеклянной перегородкой велел ему подождать. Ресторатор принялся расхаживать туда-сюда, изводимый ужасной мыслью, что полицейские его обманули и сейчас попросту удерживают здесь, тем временем хитростью вынуждая сына давать нужные им показания. Но затем открылась дверь, и на пороге возникла Гейтс с папкой из манильской бумаги. Она пригласила его кивком, и Мишель проследовал за ней в комнатушку без окон, с одиноким столом. Он занял место рядом с сыном. Теперь Кристофер выглядел совершенно потерянным, прямо как в дни после смерти Марьям. Мир изменился, и он никак не мог взять в толк почему.

– К вашему сведению, мы по-прежнему ведем запись, – предупредила Гейтс.

Камера эдакой спящей летучей мышью висела в углу потолка.

– Итак, Кристофер, сейчас мы зачитаем вам кое-что, что вы наверняка неоднократно слышали по телевизору. Однако я прошу отнестись к процедуре с вниманием и в случае возникновения вопросов дать нам знать.

Прокопио выудил из внутреннего кармана своего спортивного пиджака ламинированную карточку и огласил знакомые слова об адвокатах и молчании. Когда он смолк, Кристофер сдавленно произнес, что ему все понятно.

– Таким образом, – продолжила Гейтс, – вы попросили своего отца присутствовать на допросе, но отказались от права на адвоката. Все верно?

– Да.

– Возможно, ему следует вызвать адвоката, – вмешался Мишель.

– Решать вам. Но если кто-то будет представлять ваши интересы, он заменит вас. Обоим вам находиться здесь нельзя.

– Нет, я хочу присутствовать.

– То есть – для внесения окончательной ясности – вы отказываетесь от адвоката?

– Пока да.

Гейтс повернулась к парню:

– Кристофер, почему бы вам не рассказать нам о событиях прошлой ночи? Своими словами. Не торопитесь. И ничего не упускайте. Мы сами решим, что важно, а что нет.

– Мы зависали в доме, где она жила…

– Иден Перри.

– Ага, Иден.

– И «мы» – это…

– Я, Джек и Ханна.

– Можете назвать их полные имена?

– Джек Пэрриш и Ханна Хольт.

– Значит, были только вы четверо.

– Ну да.

– Во сколько вы пришли к ней?

– Где-то в восемь. Еще обещали заглянуть и другие, но больше никого не было. Я пришел туда первым, а потом Джек Пэрриш и Ханна Хольт…

– Теперь вы можете называть их просто Джек и Ханна, – вмешалась Гейтс.

– Понятно. В общем, потом пришли Джек и Ханна, и мы… ну, не знаю, просто тусили. Слушали музыку и болтали.

– Вы пили? Курили травку? Употребляли какие-то другие наркотики?

Кристофер покосился на отца.

– Никто не был упорот или еще что-то, если вы это имеете в виду.

– Все же я не дор конца понимаю, «да» это или «нет».

– Нет.

– Хорошо. Продолжайте.

– Ну, мы потусили, а потом Джек и Ханна ушли.

– Во сколько?

– Около двенадцати.

– Но вы остались?

Парень кивнул.

– По какой причине?

– Чтобы побыть с Иден, – чуть поколебавшись, ответил Кристофер.

– Между вами двумя что-то было? Вы состояли в отношениях?

– Не совсем. Типа того. Не знаю.

– Вам необходимо объяснить это, Кристофер.

– Да ее не поймешь. Что она думает о таких вещах.

– А как насчет вас? Что вы думаете о таких вещах?

– Она мне нравилась.

– Хорошо, продолжайте, – сказала детектив, когда стало ясно, что развивать тему парень не намерен.

– Ну, мы еще немного позависали. А потом я ушел.

– Вы целовались? Занимались сексом?

– Нет.

– Во сколько вы ушли от нее?

– Не знаю… Поздно.

– И сразу же направились домой?

– Да. То есть я, может, погулял еще немного.

– Почему?

Парень уставился в стол.

– Кристофер? Вы были чем-то расстроены? Что-то произошло?

– Нет.

– Вы уверены?

Он кивнул. Какое-то время Гейтс внимательно смотрела на него. Если уклончивость свидетеля и вызывала у нее досаду, она хорошо это скрывала.

– Тем не менее кое-что мне остается непонятным. Как бы вы охарактеризовали свои отношения с Иден?

– Не знаю.

– Но вы на нее западали, – предположил Прокопио.

Поколебавшись, Кристофер кивнул.

– А она на вас нет.

– Вы просто не знаете Иден.

– Что ж, теперь-то восполнить этот пробел невозможно, – отозвалась Гейтс, – так что здесь нам придется положиться на ваше мнение.

– Она очень… непредсказуемая.

– В каком смысле?

– Да так сложно объяснить.

– Похоже, не так уж и сложно, – буркнул Прокопио.

– Итак, Кристофер, – словно бы не слыша его, объявила женщина, – теперь давайте поговорим о ссадинах у вас на шее. Откуда они у вас?

– Не знаю. Наверно, я как-то сам себя расцарапал.

– Но не Иден?

– Нет! – изумленно ответил парень, словно предположение прозвучало для него полнейшим безумием.

– Вы подрались?

– Я же сказал, нет! – вскрикнул он.

– Кристофер, – осадил его Мишель.

Гейтс взглянула на него и покачала головой.

– Как долго вы гуляли? – спросил Прокопио.

– Да не знаю я. Какое-то время.

– Пять минут? Два часа?

– Он же сказал, что не знает, – снова вмешался Мишель.

Прокопио уставился на него, продолжая источать свой гнев. Заговорила, однако, Гейтс:

– Полагаю, вам лучше не вмешиваться, мистер Махун. – Она повернулась обратно к парню. – Вы можете сказать, во сколько вернулись домой? Как можно точнее.

Тот помотал головой. Детектив снова обратилась к Мишелю:

– Можете помочь нам с ответом?

– Теперь-то мне можно говорить? – отозвался ресторатор, немедленно, впрочем, пожалев о своих словах.

– Да, пожалуйста, – кивнула Гейтс, игнорируя его сарказм.

Первым порывом Мишеля было сказать правду. Незадолго до четырех часов утра. Однако Кристофер время знал и все же не назвал его детективам. И Мишелю нужно было выяснить причину его умалчивания, прежде чем выкладывать сведения полиции.

– Увы, нет. Было поздно.

– Одно обстоятельство, однако, вызывает у меня интерес, – продолжила женщина. – После ухода вы не отправляли ей сообщений.

– Что?

– Вы очень много ей писали. Но не после того, как покинули ее вчера ночью.

– Я подумал, что она легла спать, – промямлил Кристофер.

Никак не комментируя его ответ, Гейтс просто смотрела на него. Внезапно Мишеля пронзила мысль, что он совершил ошибку. Нельзя было допускать, чтобы сына допрашивали без адвоката.

– Кристофер, посмотри на меня. – Парень повернулся к нему. – Больше ни слова. Ты меня понял? Я найду кого-нибудь, кто поможет нам, и до тех пор ты должен хранить молчание. Скажи, что понял меня.

Кристофер лишь кивнул.

– А вот это было глупо, папаша, – хмыкнул Прокопио.

– Теперь мы хотели бы уйти, – объявил Мишель.

Оба детектива молчали. Дверь открылась, и в комнату вошел высокий седой полицейский в форме. Мишеля с сыном он не удостоил взглядом. Кивнул Гейтс и, скрестив руки, встал у стены. И только тогда посмотрел на Кристофера. Выражение его лица было отнюдь не ободряющим.

– Значит, так, – заговорила детектив. – Кристофер, я хочу, чтобы вы послушали меня, потому что это важно. Происходило ли между вами и Иден прошлой ночью что-нибудь еще, о чем вы хотели бы рассказать? Что-либо вообще?

– Нет!

– Между вами была драка? Вы толкали ее? Делали что-то, чего вовсе не намеревались делать? Как-никак, в жизни всякое бывает.

– Нет, – теперь парень отозвался едва ли не плачущим голосом.

– Хватит! – отрезал Мишель. – Моему сыну необходим адвокат.

Полицейские глаз не сводили с парня. Однако на этот раз он подчинился отцу.

– В таком случае, я должна сообщить следующее, – отчеканила Гейтс. – Мы собираемся применить к вам меру, называемую заключение под стражу на сорок восемь часов. Что означает, что на это время вы остаетесь у нас.

– Нет! Папа…

– Подождите… – проговорил Мишель.

– Причина, по которой мы осуществляем ваше задержание, состоит в том, что мы считаем, что вы располагаете, но не делитесь с нами важной информацией касательно произошедшего с Иден. И нам необходимо, чтобы вы оставались у нас, пока не будете готовы предоставить нам сведения.

– Не понимаю, – снова вмешался Мишель. – Он что, под арестом?

– Формально – да, он находится под арестом. Но на данный момент ему не предъявлено обвинений в преступлении.

– Тогда отпустите его со мной домой. Я прослежу, чтобы он не выходил.

– Мистер Махун, вы должны покинуть участок.

– Я хочу остаться.

– Сэр, вам необходимо покинуть участок.

Последнюю фразу произнес Прокопио. Мишель почувствовал, как его охватывает гнев, однако он понимал, что конфликт с этим человеком лишь навредит Кристоферу. Он повернулся к сыну. Тот избегал смотреть ему в глаза.

– Скоро ты будешь дома.

Парень кивнул, внезапно оказавшись в миллионе километров от отца. Он как будто был заточен в собственной голове гораздо надежнее, нежели в этом здании.

– Мистер Махун?

Снаружи толпилось уже гораздо больше народу. Появились фургоны с установленными на крышах антеннами. И когда Мишель вышел за дверь, с вопросами на него набрасывались более агрессивно. Журналисты смекнули, что он неким образом причастен. Ресторатор молча прошел через толпу и быстро уехал со стоянки. Только на Сентр он осознал, что понятия не имеет, куда едет. Мишель остановился на обочине, внезапно ощутив, что задыхается. Мысль о сыне в заточении была что рука на горле. Он опустил стекло, однако это не помогло.

Сейчас перед ним стояла задача найти адвоката. У него имелись два: первый по иммиграционным вопросам, второй занимался рестораном. Но оба для данного случая явственно не годились. София. У нее раньше был парень по имени Дэвид. Некогда работал в бостонской прокуратуре, но в данное время занимался частной практикой. Вроде бы важная персона. Несколько раз он объявлялся в «Папильоне». Малость заносчивый, но вполне дружелюбный и, несомненно, чертовски сообразительный. Сейчас София должна быть в ресторане, заниматься готовкой ужина и улаживать хаос, вызванный внезапным уходом Мишеля. После этого она писала и звонила ему, последнее сообщение пришло всего пару минут назад: «Так, вот теперь я по-настоящему беспокоюсь». «Да ты понятия не имеешь, что происходит», – подумал Мишель, заводя машину и отправляясь в единственное место в мире, которое сейчас для него имело смысл.

Патрик

Разбудила его боль в ноге. Сколько еще он проспал бы без этого будильника, трудно было даже сказать. Прошлой ночью Патрик отошел ко сну только после того, как прикончил литровую бутылку «Сантори», над которой трудился последнюю пару дней. Рассвет он встретил с банкой грейпфрутового хард-зельцера, оставившего во рту металлический привкус. После этого наступило забвение, блаженно лишенное голосов, сновидений – вообще всего.

Патрик нетвердо поднялся на ноги и обследовал место укуса. Синяк длиной сантиметров пять расцвел различными оттенками желтого и коричневого. Да уж, псина реально его отделала. Пожалуй, еще повезло, что не прокусила кожу. В памяти у него всплыли детские мифы о бешенстве, уколах в живот длиннющими иглами, зомбированных папашах, которых приковывали к батареям, чтобы они не причинили вреда родным.

Мобильник умер, так что он побрел на кухню посмотреть время на микроволновке: 14:43. Паршиво. По крайней мере, у него еще уйма времени до назначенной на пять встречи с Энн Николс. На сегодня это было единственным запланированным делом. Идти в контору совершенно не хотелось, однако отменить встречу Патрик не осмеливался, с учетом-то его показателей за последнее время. Если ему не изменяла память, он надзирал за восьмьюдесятью миллионами клиентского состояния, за что получал базовый процент в сумме чуть менее миллиона. Пожалуй, все-таки стоило время от времени появляться на рабочем месте.

Он принял душ, почистил зубы, чтобы избавиться от вкуса гнилого цитруса, затем выпил чашку кофе. По неким причинам, касательно природы которых ему и в голову не приходило обследоваться, похмелья он не испытывал. Не ощущал и голода. Тем не менее что-нибудь да съесть следовало, поскольку в последний раз он принимал пищу – если не считать пригоршни фисташек вчера ночью, скорлупки которых в данный момент усеивали пространство вокруг кресла, – вчера утром перед работой, да и та представляла собой разогретый в микроволновке рогалик.

Патрик доехал до «Хоул фудз» и припарковался в дальнем уголке стоянки, за развозными грузовиками и пошкрябанными «Хондами» сотрудников. Путь до супермаркета требовал бдительности: обыкновенно здесь царила обстановка гонок на уничтожение, когда эти кроссоверы вроде «Шевроле-Сабербан» или «Кадиллак-Эскалейд», выкатывали задним ходом с тесных парковочных мест и неслись к выезду, словно эсминцы, преследуемые подлодками. Может, конец для него и близок, но именно такого ему точно не хотелось бы.

В универсаме царило столпотворение. Чуть ли не все покупатели бродили, уткнувшись в телефоны, и данная людская сплоченность напомнила Патрику, что свой он оставил на зарядке на кухонном столе. Возвращаться за мобильником смысла не было. В конторе имелся стационарный телефон, по которому ему все равно никто не позвонит. Мужчина направился прямиком в кулинарный отдел, где взял секционированный контейнер. Емкости под добросовестно начищенными прозрачными щитами предлагали обильный выбор. Салат ризони, креветки с обжаренным рисом, цветная капуста в сырном соусе. Мясные пироги – в том числе из индейки и для вегетарианцев. Душистая тушеная морковь и рататуй. Пицца. Сандвичи-роллы.

Патрик заполнил ячейки контейнера курицей тикка масала с шафрановым рисом, обжаренной брокколи с миндалем и куском кукурузного хлеба. Сахарное печенье отправилось в один карман пиджака, пластиковые нож и вилка – в другой. Он закрыл контейнер и направился в сторону касс, по пути прихватив бутылку питьевой воды. Кассы он обошел, воспользовавшись проходом перед информационным центром. Сидевшая за конторкой женщина – на ее бейджике значилось имя «Су» – подняла на него взгляд и улыбнулась. Патрик улыбнулся в ответ. Едва лишь миновав стойку, он вспомнил, что забыл салфетки, и развернулся к Су.

– Чем могу вам помочь? – осведомилась та.

– У вас, случайно, не найдется салфеток?

Женщина бросила взгляд Патрику за плечо.

– Даниэль, будь добр, принеси джентльмену салфетки.

Она обращалась к худому парню, явственно выходцу из Центральной Америки, который только закончил наполнять сумку на ближайшей кассе. Даниэль молча отправился выполнять поручение.

– Как там на улице? – поинтересовалась Су.

– Теплеет.

– Весна с каждым годом становится все короче.

– Просто не говорите. Еще только апрель, а я уже включаю в машине кондиционер.

Су участливо покачала головой. Досадно все-таки, что планета умирает. Воздух вокруг наполнился ароматом еды, кражу которой в данный момент осуществлял Патрик. У женщины зазвонил телефон, и он шагнул в сторонку, чтобы не мешать разговору. Вернулся Даниэль и вручил ему пачку салфеток из вторсырья, толщиной никак не меньше пары сантиметров. В ответ на благодарность паренек смущенно кивнул.

– Счастливо! – одними губами проговорил Патрик работнице за стойкой.

– Вам тоже! – в такой же манере ответила Су, прикрыв динамик микрофона.

Без дальнейших церемоний мужчина покинул супермаркет. Снова на халяву. Останови его кто-нибудь – что, впрочем, было весьма маловероятно, – он просто сказал бы, что заплатил в кафе. И ему, несомненно, поверили бы. Даже одна мысль, что он промышляет магазинными кражами, была невозможна. Белый мужчина со стрижкой за сотню долларов, в итальянском костюме за две тысячи, с уверенной походкой и горделивой осанкой – такие магазинными кражами не промышляют.

В багажнике у Патрика была припасена запечатанная бутылка «Сантори», однако он решил, пускай уж пока продолжает выдерживаться. Устроившись на водительском сиденье, он включил на магнитоле квинтет для кларнета и струнных Моцарта и аккуратно разложил на коленях салфетки. Стоило ему открыть контейнер, и салон БМВ немедленно наполнился ароматом специй с другой стороны земного шара. Курица еще была теплой. Мужчина взял кусочек и запил его водой из бутылки за три доллара.

Порой он задумывался, какое странное зрелище собой представляет, удовлетворенно поглощая ланч в машине, – ну вылитый пассажир первого класса в полете над Атлантикой. Впрочем, маловероятно, что его здесь вообще замечали. Порой появлялся закончивший смену работник супермаркета, но эти-то только и желали, что смыться поскорее. Лишь однажды отец обучал здесь дочку хитростям параллельной парковки на броской «Джетте». Клевавший курицу под пармезаном Патрик играл роль благодарной публики, и когда девчушка справилась с третьей попытки, он показал ей большой палец.

Сидя в одиночестве за едой, не испытывая особого аппетита и по-прежнему ощущая боль в ноге, Патрик задумался об услышанном прошлой ночью голосе. Давненько Габи к нему не обращалась. Несколько недель уж точно. В дни после ее смерти два года назад он слышал ее постоянно, зачастую несколько ночей кряду. Однажды, полагал он, голос исчезнет совсем. Ему придется просматривать старые видеозаписи, если захочется услышать его. Вот только это будет уже не то. Совсем не то.

Пока же, тем не менее, голос оставался. Дочь жила у него в памяти, и удивления это совершенно не вызывало. Ведь ближе Габриэллы в жизни Патрика никого и не было. Отнюдь не по его сознательному выбору. Просто так получилось. Габи была таким милым, таким прекрасным ребенком. Бывало, он катил ее в коляске по Сентр и наблюдал, как лица прохожих озаряются радостью, стоило им встретить ее улыбку. Первые двенадцать лет дочери выдались одним долгим погожим деньком. Ей все давалось легко. Друзья и школа. Скрипка. Футбол и танцы. Если истерики и хандра и случались, Патрику они не запомнились.

Изменения начались в тринадцать лет. Внезапно Габи стали одолевать внезапные смены настроения, мечущиеся между продолжительными приступами плача и едва ли не истеричным воодушевлением. У нее развились скрытность и подозрительность. Отношения с матерью, Лили, обрели откровенно токсичный характер. На прикосновения Патрика она реагировала, словно подвергаемая регулярным избиениям собака. С трудом веря в происходящее, сгорая от стыда, он вдруг обнаружил, что избегает общества собственной дочери.

Поначалу они с женой относили перемены на традиционные потрясения полового созревания. Однако все это оказалось лишь цветочками. Питаться Габи стала лишь спорадически. Под ее кроватью обнаружились пустые винные бутылки. А потом последовали прижигания: ни с того ни с сего девушку охватила навязчивая идея, будто у нее секутся концы волос, и она решила бороться с напастью, плавя их зажигалкой. С тех пор дом периодически наполнялся вонью паленых волос. Они могли ужинать или смотреть телевизор, и вдруг, словно привидение, вплывал запах. Конфискация спичек и зажигалок ничего не давала. Патрик и Лили жили в постоянном страхе, что дочь сожжет себе голову, а то и весь дом. Они боролись с ней, наказывали ее, наивно полагая, будто это всего лишь плохое поведение, что все эти выходки Габи способна контролировать, в то время как это были первые симптомы болезни, в конце концов и прикончившей ее.

За лечение взялись лишь после четырнадцатилетия. Сменили с полдесятка психотерапевтов, настолько же благожелательных, насколько и неэффективных. Консультанты ловко жонглировали терминами вроде «депрессия», «компульсивное побуждение», «формирование идей», но были совершенно не способны добраться до сути проблемы. Тогда последовала череда психиатров с их чудодейственными средствами. «Эсциталопрам», «Лоразепам», «Клоназепам» – названия, словно позаимствованные из заклинаний какого-нибудь фэнтези-романа. Таблетки делали Габи сонной и послушной, вызывали сухость во рту, запоры и нарушения цикла месячных. Единственное, чего они не делали, – не приносили улучшения.

Ей исполнилось шестнадцать, когда она открыла для себя горько-сладкое спасение в опиоидах. Лили получила травму на занятиях кроссфитом, и примерно в то же время Патрик лечил зубы, что привело к избытку болеутоляющих препаратов в доме. Причем оба ими не пользовались – он глушил боль выпивкой, жене вполне хватало врожденной выносливости.

Они выкинули все остающиеся рецепты, но к тому времени было уже поздно. Дочь распробовала запретный плод. Раздобыть пилюли для нее не составляло особого труда. На протяжении нескольких месяцев Патрик и Лили понятия не имели о происходящем, ослепленные внезапно наступившей безмятежностью Габи. Однако ее рецепторы становились все прожорливее – предложение не удовлетворяло спрос. А потом последовал провал у Скотти Пэрриша, и отрицать действительность стало уже невозможно. Габи уносило все дальше и дальше. Она могла спать целыми днями, а потом не спать вовсе. «Еще! – требовал ее изголодавшийся мозг. – Еще!»

На выручку пришел героин. Средство оказалось гораздо дешевле и доступнее лекарственных таблеток. Что было новостью для Патрика, у которого данный наркотик неизменно ассоциировался с бедняками и богемными изгоями, в то время как в действительности закладки с героином увешивали величавые клены и дубы по сонным пригородам – созревшие и готовые к сбору. Шприцы можно было приобрести в аптеке.

Габи исчезла прямо на глазах, и вместо нее появилась ушлая самозванка, лгавшая, воровавшая и пропадавшая на несколько дней кряду. С грехом пополам она окончила школу, после чего поступила в Барнардский колледж. Скрестив пальцы на удачу, родители надеялись, что перемена обстановки пойдет ей на пользу. Но уже через два месяца им позвонил декан и сообщил о пропаже дочери. Через некоторое время Патрик выследил ее в замызганном мотеле в Лонг-Айленде. Габи вернулась домой, однако вскоре уже снова ошивалась по улицам: опустившаяся девушка в поисках исцеления. Одному богу известно, куда ее заносило в течение тех последних отчаянных полутора лет. Впрочем, родные края она определенно не покидала, поскольку всегда оказывалась достаточно близко, чтобы вызвать Патрика забрать ее и дотащить до центра детоксикации, когда дела принимали скверный оборот. Потом страховка закончилась, и они спустили почти сорок тысяч долларов на два бесполезных реабилитационных курса. Не помогло. Ничего не помогало.

Именно в тот период Патрик и осознал, что виноват в происходящем с Габи он сам. То было его наследие дочери, в сравнении с которым меркли переданные ей внешность и сообразительность, подверженность солнечным ожогам и стремительная походка. Пагубный ген, пронизывающий всю его родословную – убивший деда в сорок два, поразивший дядюшек, бесчисленную дальнюю родню и, чего греха таить, его самого, – теперь перешел и к Габи. От него. Другого объяснения просто и быть не могло. В ней души не чаяли, ее должным образом воспитывали. Никаких психологических травм, никакого небрежения. Она была сущим ангелочком. Это была болезнь. Которую передал ей он.

Он жаждал каким-нибудь образом остановить скатывание дочери, вот только было уже поздно. Рак развился до неизлечимой стадии. И тогда, к своему бесконечному стыду, Патрик поддался искушению послать все к чертям. В то время как первые несколько исчезновений дочери ввергали его в жуткую панику, под конец новости о ее очередном бегстве он воспринимал с затаенным облегчением. Несколько раз складывалось так, что он знал об угрожающей Габи опасности, однако и пальцем не пошевелил, чтобы уберечь ее. Мог отыскать дочь, однако отсиживался дома. Измученный, ослабевший и малодушный, он уступил болезни, которую сам же ей и передал.

В конце концов он и вовсе отрекся от Габи. Ее арест в «Хоул фудз» оказался для него последней каплей. Вместо того чтобы снова поместить ее в дорогостоящую клинику, Патрик позволил властям зашвырнуть ее в фургон и упечь в одну из жутких государственных психиатрических лечебниц. Как ни пытался он себя убедить, что то была жестокость из любви, на деле он просто сломался. На следующий вечер зазвонил телефон, и на светодиодном экране обозначилось название психушки. Патрик и Лили как раз находились на кухне, мыли посуду после очередного молчаливого, гнетущего ужина. Они переглянулись, он покачал головой, и она кивнула. Потом прослушали оставленное Габи сообщение – мольбы снять трубку. Телефон зазвонил еще раз, и кухню огласило новое послание, на этот раз куда более истеричное. Они сбежали из дома, укрывшись в мультиплексе на каком-то абсурдном боевике. По возвращении домой их поджидало шестнадцать новых сообщений. Патрик стер их, не прослушивая.

Через четыре дня нагрянула полиция. Он лежал в отключке на диване – к тому времени он уже пил не просыхая, устремившись в длительную погоню за забвением. Услышав трагическую весть, Патрик опустил взгляд и обнаружил, что на нем лишь один носок. Поскольку он явно набрался выше нормы, копы подвезли его. В больнице у него спросили, его ли это дочь. Его одолело искушение ответить: «Нет, даже близко не она».

По прошествии следующих нескольких дней, за которые он перенес похороны и все им сопутствующее, на него снизошло ужасное осознание.

Он обманул ожидания Габи. Ни больше ни меньше. Вина лежала на нем. Он приходился ей отцом, а отцы спасают своих детей. Отцы не вздыхают украдкой с облегчением, когда их дочери пропадают в глухомани, прихватывая с собой и свои мучения. Отцы отвечают на телефонные звонки. И отцы не дрыхнут на диване, когда их дочь наконец-то усмиряет свою бездонную и непостижимую боль, в то время как в нескольких метрах от нее чужие дети уплетают «Хэппи мил». Он обманул ее ожидания, и никто – никакой эрудированностью, никаким опытом и никакой проницательностью – не сможет его в этом разубедить.

Уже после трех кусков украденная еда не лезла Патрику в горло. Именно так всегда и проходило: изначальная вспышка аппетита гасилась неспособностью его организма справиться с хоть сколько-то значимым количеством еды. В последний раз он целиком съел порцию несколько месяцев назад. Мужчина выбросил мусор в ближайшую урну и поехал в офис, по дороге сжевав три мятных леденца. Секретарша озадаченно улыбнулась ему. Патрик не знал ее имени – Грифф предпочитал услуги временных сотрудников, во избежание выплаты пособий. Кара, что ранее работала на него и еще двух брокеров, давным-давно мигрировала на должность поближе к более продуктивным боссам.

Энн Николс уже сидела в кабинете. Она приветствовала его появление суровым осуждающим кивком.

– А я уж думала, вы меня бросили, – заявила женщина, хотя Патрик прибыл даже на несколько минут раньше назначенного.

Николс была его старейшим клиентом, как в плане возраста, так и в плане продолжительности их сотрудничества. Она заглядывала раз в месяц убедиться, что ее сбережения в целости и сохранности. Впрочем, на самом деле ей просто хотелось поболтать. Актив Николс составлял всего триста тысяч – для «Эмерсон уэлт мэнэджмент партнерс» сущая мелочь, – однако она тряслась над ним, как над многомиллиардным фондом. Женщина производила впечатление вдовы, хотя время от времени вскользь и весьма невразумительно упоминала какого-то Отиса – лишь где-то на ее десятом визите у Патрика начали закрадываться подозрения, что это муж, а вовсе не собака. Он предполагал, что Николс известно о его скатывании по наклонной, и все же она продолжала его держаться. Патрик надеялся, что не из жалости, пока однажды ему не пришло в голову, что это не имеет значения.

Как обычно, Николс отводилось полчаса, хотя дела, как правило, не занимали у них и десяти минут. Таковые представляли собой лишь совершенно необязательную ревизию ее счета. После отчета Патрика в большинстве случаев следовала куда более продолжительная болтовня о чем угодно, начиная с погоды и заканчивая воспоминаниями о временах, когда Энн водилась с Этель Кеннеди, вдовой сенатора Роберта Кеннеди, которая была отнюдь не такой святой, как все воображали.

– Я ни за что вас не брошу, – заверил клиентку Патрик, хотя все его внимание было приковано к зловещему стикеру, прилепленному к клавиатуре его компьютера. От Гриффа, партнера-распорядителя фирмы. «Нужно поговорить».

– Слыхали про убийство? – отозвалась женщина.

– Убийство?

– У Бондурантов.

Фамилия была ему вроде как знакома.

– Да они живут здесь, в городе, – напомнила Николс. – На Локаст-лейн.

«Локаст». Название ворвалось в его сознание, словно колонна танков в узкую улочку.

– Их сын заболел лейкемией, когда учился в Уолдовской школе, – не унималась Энн. – В честь него назвали благотворительный забег. Потому что он состоял в кросс-команде.

«Бег за Рика». Ну конечно. Патрик знал эту семью. Пару лет назад «Эмерсон уэлт мэнэджмент партнерс» охотились за их портфелем ценных бумаг, но Бондурант ни в какую не желал оставлять дышащую на ладан древнюю бостонскую фирму, услугами которой его предки начали пользоваться, наверно, еще до Войны за независимость.

– Их убили?

– Пока молчат, кто погиб.

– Ну и ну! К ним вломились грабители?

Николс брюзгливо пожала плечами, досадуя на отсутствие информации для сплетен.

В голове Патрика замелькали образы из прошлой ночи. Поскуливание собаки. Фигура меж деревьев. Нога тут же отозвалась пульсирующей болью.

– А кого-нибудь арестовали или…

Однако женщина больше ничего не знала. Патрик быстренько отчитался перед ней о состоянии вверенных ему сбережений, а затем по надуманному предлогу так же поспешно спровадил даму, к ее немалому огорчению. Оставшись в одиночестве, он изучил по компьютеру все обнародованные к тому времени сведения об убийстве. В городских школах вводили режим изоляции, однако его уже сняли. Опубликовали фото жертвы, девушки из Уотертауна, каким-то образом связанной с Бондурантами. «Боже мой!» – подумал Патрик, глядя на приятное личико. Во рту у него внезапно пересохло. Ему отчаянно требовалось выпить.

В базе данных компании он отыскал адрес Бондурантов и посмотрел его по «Гугл-картам». Всего лишь один дом отделял жилище злополучной пары от места, где его покусала псина, как раз за густой рощицей. Указательным пальцем мужчина прикоснулся к верхушкам деревьев на экране. «Здесь», – подумал он. Прямо там он и стоял.

Надо кому-то рассказать об этом. Первым порывом Патрика было позвонить Лили, однако в данный момент бывшая жена пребывала в Эшвилле, в погоне за счастьем, и трубку брала редко. Следующим кандидатом представлялся Грифф, вот только напряженное повествование о происшествии во время его покатушек по городу в три часа ночи совершенно не выставляло его в выгодном свете. А тут еще этот стикер и предвещаемая им расплата.

Полиция. Несмотря на его отнюдь не лучшие отношения с копами, только они и оставались. Им необходимо узнать о ночном происшествии. Патрик набрал номер неэкстренной линии, и ему было велено немедленно явиться в участок. Его так и подмывало сделать небольшой крюк к багажнику своей машины, где продолжал выдерживаться «Сантори», однако идея определенно была скверной. В итоге мужчина решил вообще обойтись без автомобиля. Не помешает как следует обдумать, что он расскажет полицейским. Шагая по Сентр, Патрик пытался сосредоточиться на загадочной фигуре в леске. Кто-то высокий и широкоплечий. Молчаливый, безликий, но абсолютно реальный. Жаль, что сознание не способно пропустить увиденный образ через одну из тех программ, что позволяют увеличить резкость пикселей до получения четкого изображения.

Возле отделения полиции стояли фургоны новостных каналов, журналисты у главного входа только что массовую драку не устраивали. На Патрика обрушились вопросы, но он лишь дружелюбно кивал. Констебль за пуленепробиваемым стеклом предложил ему сесть, и уже через пару минут распахнулась внутренняя дверь. На пороге возникла чернокожая женщина средних лет в темно-синем брючном костюме.

– Мистер Нун?

Он поднялся, вновь ощутив боль в ноге.

– Детектив Гейтс, – представилась женщина, протягивая руку. – Насколько я понимаю, у вас имеется некая информация для нас касательно происшествия прошлой ночью?

– Думаю, я кого-то видел на Локаст-лейн.

Она заинтересованно вскинула голову.

– Во сколько это было?

– Поздно. Около трех часов ночи.

И снова правильный ответ.

– Хорошо, идемте со мной.

Она повела его через большой офис открытого типа, где царила атмосфера тихого аврала. В конференц-зале их дожидался еще один детектив. Патрик так и застыл при его виде: это был тот самый урод, который арестовал Габи. На этот раз коп был не в форме – в спортивном пиджаке в обтяжку, при небрежно повязанном галстуке, – однако гражданское одеяние совершенно не смягчало его быдловатой наружности со сбитыми костяшками пальцев, бычьей шеей и насупленным взглядом. В глазах полицейского тоже вспыхнуло узнавание, хотя детали их прошлой встречи ему явственно не припоминались.

– Это детектив Прокопио, – представила его Гейтс.

– Мы ведь знакомы, верно? – спросил полицейский.

– Вы производили арест моей дочери.

– Ах да, – отозвался Прокопио тоном, будто им как-то довелось играть вместе в гольф. – И как она?

– Умерла через пару недель после этого.

– Сожалею, – после некоторой заминки произнес детектив.

Взгляд Гейтс забегал между двумя мужчинами: женщина пыталась определить, представляет ли их знакомство проблему. Наконец, она продолжила:

– Давайте, садитесь. И, к вашему сведению, мы здесь все записываем.

Голос у нее был мягким и вежливым, источающим участие. Вполне подошла бы на роль одного из множества психотерапевтов, перед которыми Патрику доводилось высиживать на протяжении падения дочери.

– Так почему бы вам не рассказать, что вы видели вчера ночью, – предложила Гейтс.

Он с готовностью приступил к речи, что отрепетировал по пути в участок. На Сентр рассказ звучал убедительно, однако здесь, под двумя скептическими взглядами, история внушала уже меньше доверия. Гораздо меньше. Выражение лица Гейтс оставалось вежливым, но вот Прокопио даже не думал скрывать недовольства.

– Можете описать эту личность более подробно? – поинтересовалась женщина по завершении рассказа.

– Это все, что я видел.

– Но вы уверены, что там кто-то был, – уточнил Прокопио, словно бы не веря собственным ушам.

– Уверен.

– И все же не сочли необходимым вызвать наряд?

Вопрос был не таким уж неуместным. Тем не менее что-то в тоне полицейского воскресило в памяти Патрика образы из прошлого. Габи, пепельно-бледная и дрожащая, испуганно съежившаяся. Коп, глухой к уговорам Патрика.

Он повернулся к Гейтс:

– Нельзя ли дать ему отвод?

– Отвод? – удивилась та.

– В его присутствии мне не по себе. Он несправедливо обошелся с моей дочерью.

– Несправедливо, – эхом отозвался Прокопио.

– Да! – рявкнул Патрик, буравя копа взглядом.

Гейтс внимательно посмотрела на одного мужчину, затем на другого.

– Детектив Прокопио, не могли бы вы оставить нас? – наконец приняла решение она.

В глазах полицейского вспыхнул гнев, но в следующее мгновение он захлопнул блокнот и молча покинул комнату.

– Спасибо, – произнес Патрик.

– Итак, давайте разберемся, – продолжила Гейтс, игнорируя его благодарность. – Вы сказали, что сбитая вами собака была черным лабрадором.

– Да, из этой породы.

– И насколько большая она была?

– Я бы сказал, среднекрупная. Примерно такая.

Он поднял ладонь над полом на полметра с небольшим.

– И насчет времени ошибки быть не может? Начало четвертого?

– Я помню, что обратил на это внимание.

– Мне вот интересно, как вы можете быть уверены, что там кто-то был, если толком никого не разглядели?

– Хм, да. Я понимаю, что звучит странно.

– Необязательно. Просто пытаюсь выстроить картину.

– Я просто знал, что там кто-то есть, и все.

– Вы можете допустить, что этот человек вам попросту привиделся?

Благоразумным ответом было бы «да». Естественно, этот «кто-то» мог быть плодом его воображения. И одним из множества, в его нынешнем-то состоянии.

– Нет, – ответил Патрик.

Пристально посмотрев на него, женщина осведомилась:

– Вы пили прошлым вечером? Неважно сколько.

– Не очень много.

– Не совсем понимаю, что это означает.

– В пределах дозволенного.

– Вы принимаете какие-либо препараты, мистер Нун? По рецепту или для развлечения?

– Нет. Если только от повышенного давления. Мочегонное. Но ничего такого, что вызывает галлюцинации.

– Понятно. А теперь давайте вернемся к причине, по которой вы бодрствовали в столь поздний час.

Тон детектива оставался мягким, но появилось в нем и нечто новое – резкое и холодное.

– Что вы имеете в виду?

– Для мужчины вроде вас несколько странно бесцельно колесить по городу посреди ночи.

– Езда помогает мне заснуть.

– У вас проблемы со сном?

– Иногда.

– И вы ничего не принимаете, чтобы засыпать?

– Никаких препаратов. Как я уже сказал.

– Вы знакомы с Биллом и Бетси Бондурант?

– Кажется, встречался с Биллом раз. У себя в конторе.

– В их доме бывали когда-нибудь?

– Что мне там делать?

Ответа не последовало. Патрик начал подозревать, что обращение в полицию было ошибкой.

– Мне пора возвращаться на работу…

– Еще один вопрос. Вы знакомы с девушкой по имени Иден Перри?

– Нет.

– Ей двадцать, вполне симпатичная, рыжеватые волосы. Среднего роста.

– Я знаю, кто она такая. Девушка, которую убили. Прочел в интернете. Поэтому-то я и пришел к вам.

Гейтс продолжала смотреть на него, и на какое-то мгновение ласковость и свет исчезли из ее глаз. Она ожидала ответа на вопрос.

– Нет, я не знаю ее.

– И прошлой ночью вы ее не видели?

– Нет. Только собаку.

– И человека.

– И человека.

– Я дам вам свой телефон, – подытожила Гейтс, вновь само обаяние. – Если вдруг вспомните какие-нибудь детали, прошу тотчас мне позвонить.

Она вручила ему визитку и проводила в фойе, где дожидался еще один визитер – женщина с черными как смоль волосами. Ее кисти и шею покрывали татуировки, предполагая еще большее количество под стандартным деловым костюмом. Нервно поджатые губы не смягчала даже ярко-красная помада, обильно нанесенная на ресницы тушь скомкалась и кое-где размазалась. В женщине угадывалась красота, однако она словно была одержима идеей ее замаскировать. Взгляд посетительницы подобно лазерному лучу впился в Патрика.

– Госпожа Перри, – произнесла Гейтс с печальной ноткой в голосе.

Патрик не стал останавливаться. Перри… Мать девушки. Он быстро оглянулся через плечо, но женщина уже что-то торопливо и гневно выговаривала детективу. Его охватило искушение замедлиться и подслушать, и все же он, не сбавляя хода, покинул участок и пробился через толпу репортеров, которых как будто стало еще даже больше. Посыпавшиеся вопросы мужчина снова проигнорировал.

Словно в трансе, он прошел обратно по Сентр. Затем сел в машину и поехал. Повороты налево и направо, лежачие полицейские и знаки остановки. Визит в полицию был идиотским решением, в особенности с учетом истории его отношений с правоохранителями. Мог бы и догадаться, чем дело кончится. Недоверие, сменившееся подозрением. Надо было воспользоваться услугами адвоката. Но он действительно кого-то видел. Мужчину. Мужчину, который не хотел, чтобы его видели.

Въезд на Локаст-лейн был заблокирован машиной полиции штата. Патрик остановился на обочине. Дом Бондурантов почти целиком скрывали деревья во дворе, однако из-за ветвей проглядывали полицейские машины и фургоны. Рощица, где он заметил человека, располагалась непосредственно за их участком – вчера ночью он ехал в противоположном направлении. Сейчас, в лучах яркого апрельского солнца, темный лесок выглядел всего лишь скоплением деревьев размером с теннисный корт. И тем не менее. Кто-то там стоял. Терпеливый, бесстрастный, в чем-то виноватый. Патрик был в этом уверен.

Даниэль

Едва прознав об аресте, она тут же ринулась в участок. Возможно, стоило сперва позвонить, но по телефону проще было от нее отмахнуться. А потакать полиции она была совершенно не настроена. Внутри нее наконец-то вскипела ярость. Как-никак, ей обещали уведомить в случае подвижек. Что ж, арест личности, убившей твоего ребенка, определенно можно трактовать как подвижку. А она узнала об этом от посторонних.

С этими копами ухо придется держать востро. Это и дураку ясно. Она поняла это в тот самый момент, когда они поинтересовались ее местонахождением прошлой ночью. Да, разумеется, подобные вещи необходимо выяснять для протокола. Вот только вопрос прозвучал отнюдь не как простая формальность. Детективы по-настоящему верили, будто она была способна причинить вред Иден.

А после звонка Прокопио стало еще хуже. Даниэль была дома, куда ее привез из отделения нервный молоденький полицейский. Возвращение домой, однако, оказалось ошибкой, что выяснилось, стоило ей лишь переступить порог. Ее вдруг начало трясти, как при наступлении лихорадки. Она прошла на кухню и подумала: «И какого хрена я делаю на кухне?» Женщина перебралась в спальню, где сняла рабочую одежду. Подыскать черное для траура проблемы не составляло. У нее оставалась уйма шмоток со времен татуировочного и еще черт знает какого периода тусовок с байкерами. Одежда по-прежнему подходила, хотя жизнь и стала совершенно другой.

Потом Даниэль оказалась перед дверью в спальню Иден. Скотчем к ней был приклеен вырезанный из журнала заголовок. «Угроза Иден». Что бы это ни значило. Она взялась за ручку, но тут же отдернула руку. Детективы велели ей не трогать вещи дочери – возможно, им придется просмотреть их. Да и все равно ей не хотелось заходить внутрь. Вместо этого она уткнулась лбом в полоску выцветшей помятой бумаги и второй раз за день зарыдала, удваивая общее количество плачей за двадцать лет. Прошла минута, и ее отпустило.

Она заново накладывала тушь, когда позвонил Прокопио. Иден транспортировали. Так и выразился. Транспортировали. Теперь Даниэль может ее увидеть.

– Хочу еще раз напомнить, что вы не обязаны этого делать.

– Я должна.

– Возможно, без этого вам будет легче.

– Я не ищу облегчения.

– Как скажете, – отозвался детектив тем самым тоном знатока, что ей всегда нравилось слышать от мужчин.

– Могу я кое о чем спросить вас?

Прокопио выдержал паузу – достаточно долгую, чтобы продемонстрировать недовольство, – и отозвался:

– Разумеется.

– Как долго она пролежала, прежде чем ее нашли?

– Боюсь, я не вправе разглашать подобную информацию.

– Но вы ее видели. У Бондурантов.

– Да, видел.

– Я к чему… Она была раздета?

– Нет, одета, – с величайшей неохотой сообщил детектив.

– А она выглядела… не знаю, спокойной? Или по ней можно было понять, что она страдала?

– Боюсь, я… Полагаю, здесь вам смогут помочь врачи.

Именно тогда Даниэль и решила, что Прокопио с нее хватит. Раз уж он не в состоянии отыскать в себе достаточно порядочности, чтобы высказать утешительную ложь, то и черт с ним. Впредь общаться она будет только с Гейтс – эта, по крайней мере, умеет притворяться, будто ей не плевать.

Детектив назвал ей бостонский адрес. Еще одно здание, еще одна стоянка, еще одни незнакомцы. Ее ожидали. Молодой врач с бородкой и латиноамериканка, соцработница. «Слишком поздно для вас обоих», – подумала Даниэль. Попетляв по коридорам, они остановились перед дверью, над которой горела красная лампочка.

– Имеются некоторые повреждения, прежде всего глаза, – предупредил бородатый врач. – Вам следует подготовиться.

– А как вы это делаете? – спросила Даниэль.

– Простите?

– Подготавливаетесь.

Мужчина взглянул на соцработницу, которая не пойми зачем кивала, будто поддакивая невысказанному ответу. Затем врач постучался, и дверь открыл парень в хирургическом костюме. Все вошли внутрь. Даниэль ожидала увидеть картинку из телесериала – подвальное помещение с трековыми светильниками и телами в больших выдвижных ящиках. Смесителями и раковинами. Визгом электропилы. Но глазам ее предстала лишь пустая комнатушка с каталкой по центру. Впрочем, процедуру демонстрации покойника медики провели как полагается – откинули тонкую зеленую простыню поверх тела Иден. Тут в фильмах не обманывали. Глаза девушки были приоткрыты, на волосах над левым ухом темнел сгусток крови. Если бы не глаз, белок которого окрасился в тошнотворный лиловый цвет, словно бы его замазали краской, она бы выглядела как спящая Иден.

– Как она умерла?

– Внутримозговое кровоизлияние, – ответил врач.

– От удара?

– Судя по всему, ударилась головой после сильного толчка.

– Поэтому у нее глаз и…

– Совершенно верно.

– Ее изнасиловали?

– На этот счет мы пока не пришли к окончательному решению.

– Да бросьте!

– Судя по всему, сексуальный контакт имел место. Его природу вам придется обсудить с детективами.

Все ждали. Ранее Даниэль воображала, что будет не способна покинуть дочь, как только окажется рядом с ней. На деле, однако, всего через несколько секунд ее уже так и подмывало сбежать. И ей совершенно не хотелось прикасаться к Иден, вдыхать ее запах, нашептывать дочери на ухо что-нибудь глубоко личное. Это была не Иден. Всего лишь мертвое тело, в котором раньше жила ее девочка. Если ей хочется увидеть Иден, поискать придется в другом месте.

– И что дальше?

– Вам надо будет договориться с похоронным бюро, – ответила женщина. – Мы вам поможем с организацией.

– Но тело вам выдадут только через несколько дней, – поспешил предупредить бородатый врач.

– Это еще почему?

– Необходимо произвести вскрытие.

– Разве я не должна давать на него согласие?

– В подобных случаях оно не требуется.

«В подобных случаях». Даниэль развернулась и покинула комнату. И не останавливалась до тех пор, пока перед ней автоматически не раздвинулись входные двери. Ее переполняло желание что-нибудь сделать, вот только она не знала, что именно. Но домой точно не поедет. Не сейчас. А копы не хотели, чтобы она путалась у них под ногами. Это они дали понять достаточно ясно.

Тогда-то и позвонил Билл Бондурант. С их последнего разговора он словно бы постарел еще больше. Как оказалось, они уезжали на несколько дней в Олбани, навестить друзей. Его и жену только закончила допрашивать полиция, и в данный момент они находились у знакомых в Эмерсоне.

– Понятия не имею, что же там могло случиться, – проговорил Билл.

– Можно приехать к вам поговорить?

Он назвал адрес. Итак, обратно в Эмерсон, на этот раз на своей машине. По дороге Даниэль вспомнился ее первый визит в город. Тогда она словно пересекла океан к неизвестному континенту. Ее совершенно не вдохновляла перспектива проводить время со стереотипными завсегдатаями загородных клубов, даже если они и приходились родственниками в четвертом колене, или как там называется эта степень родства. К ее удивлению, Бондуранты оказались действительно хорошими людьми. И старше, нежели ей запомнилось по первой встрече с ними на похоронах – они стояли уже в самом преддверии старости. Но пара источала силу. Силу не только финансовую, но и некой незыблемой порядочности. Бетси была такой добросердечной и приветливой, что при разговоре с ней те несколько капель крови, что Даниэль с ней разделяла, ощущались мощным родовым потоком. Билл отличался сдержанностью, но такой уж у него был характер. Он был старше жены на целых десять лет. Джентльмен, галантный и вежливый. В какой-то момент он сделал замечание, объяснявшее странную затею супругов:

– Бетси всегда нужен кто-то, за кем присматривать. А поскольку наших детей уже нет…

Что до самой Иден, она довольно сидела с большим бокалом подслащенного холодного чая, ее странствующий цирк нервных тиков закрыл сезон – во всяком случае, на время. И она легко нашла общий язык с собакой. Да, Бондуранты, вне всяких сомнений, полюбили Иден. Но такой уж была ее дочь. Едва знавших ее влекло к ней. Зато сблизившихся с ней она доводила до белого каления.

Так вот дочка и перебралась в Эмерсон. Они с Даниэль взяли паузу, как нынче выражались. Также Иден, по ее собственному признанию, решила сделать передышку от парней, что неизменно играли такую важную роль в ее жизни. Проходили дни, потом недели, и становилось все труднее и труднее оспаривать оценку Бетси, будто все «просто шикарно». Даниэль навещала их лишь несколько раз, последний выдался чуть более месяца назад. Иден, в свою очередь, домой не наведывалась вовсе. Впрочем, ничего страшного в этом Даниэль не видела. Дочери не помешало бы начать учиться, как заботиться о себе самостоятельно, и дом Бондурантов представлялся хорошей и безопасной отправной точкой. От сделки выигрывали все. Когда Даниэль в тот последний раз возвращалась домой, она даже позволила себе допустить мысль, что, пожалуй, можно и перестать беспокоиться о дочери.

И вот теперь она мертва. Лежит на каталке, с левым глазом, похожим на раздавленную малину.

Дом Бондурантов внезапно стал непригоден для жилья, так что они остановились у другой пожилой пары, чей особняк размерами ничуть не уступал их собственному. После крайне неловких объятий все трое расположились в просторной гостиной. Собака тоже была там. Она подошла к Даниэль поздороваться.

– Тор, иди ко мне, – подозвала пса Бетси, заметив беспокойство гостьи. Собака двинулась прочь, и Даниэль обратила внимание на ее хромоту.

– Ах, прости, – произнесла Бетси вот уже пятый раз за последние две минуты.

– Даже не представляю, что произошло, – как заведенный пробурчал Билл.

– Так что вам сообщила полиция? Мне-то они вообще ничего не говорят.

– Да с нами тоже не особо откровенничали, – посетовал мужчина. – Но мы точно знаем, что взлома не было. Из чего следует, что Иден сама его впустила.

– Не думаю, что она могла позволить войти в дом незнакомцу.

– Именно. Как мне показалось, полиция считает, что она знала нападавшего.

– Она обзавелась здесь друзьями?

Супруги переглянулись.

– Хм, да, полагаю, обзавелась, – ответила Бетси, неожиданно несколько натянуто.

– Вы с ними встречались?

– Про свою личную жизнь она не очень распространялась, – снова отозвался Билл. – Особенно после провала с вечеринкой.

– С вечеринкой?

– Разве она не рассказывала тебе?

– Нет.

Мужчина нахмурился.

– Но я прямым текстом просил ее сделать это.

– Тем не менее я абсолютно не в курсе.

Бондуранты снова переглянулись.

– В прошлом месяце нас приглашали на ужин в городе, – начала рассказывать Бетси. – Мы остались там на ночь и домой вернулись с утра пораньше. Нам сразу стало ясно, что она устраивала гулянку. С выпивкой, и, хм, думаю, они что-то курили. Выглядело так, как будто там на ушах стояли.

– Никакого ущерба, но беспорядок определенно устроили, скажем так, – подключился Билл.

– На следующий день мы с ней переговорили. Сказали, что не против, если она принимает друзей, но все-таки предпочли бы знать об этом наперед.

– И еще употребление алкоголя несовершеннолетними, – добавил Билл. – Нынче для многих это больной вопрос.

«Иден, черт тебя побери!»

– Она обещала, что этого больше не повторится, – поспешила заверить Даниэль Бетси, от которой не укрылся материнский гнев.

– И вы не знаете, кто с ней кутил?

– Собственно, мы их даже не видели, но Иден дала понять, что это были местные ребята, – ответил мужчина.

– Возможно, кто-нибудь из них еще объявится, – предположила Бетси.

– Как вы считаете, вчера ночью что-то подобное и происходило? Вечеринка?

– В дом нас не пустили, так что сказать не можем, – ответил Билл.

– А полиция что говорит?

Мужчина только развел руками. Тут Даниэль пришла в голову одна мысль:

– А у вас установлены камеры наблюдения?

– Нет, – с сожалением покачал головой Билл. – Просто в них никогда не ощущалось необходимости.

Воцарилось глубокое молчание.

– Прости, – снова затянула свое Бетси. – Нам надо было присматривать за ней получше.

– Не говори так. Она любила вас обоих. Вы были невероятно добры к ней.

– Просто я вспоминаю Рика, что испытывала тогда, и места себе не нахожу за тебя. – Бетси начала плакать.

Даниэль вдруг ощутила себя так, будто это ей нужно утешать родственницу. Задачу, однако, уже взял на себя мужчина. Он по-стариковски тяжело поднялся, склонился над женой, мягко обнял ее и принялся что-то тихонько нашептывать. Даниэль наблюдала за ними, желая оказаться за тысячу километров отсюда.

– Тебе в чем-то требуется помощь? – спросил Билл, когда Бетси немного успокоилась. – В плане приготовлений, я хочу сказать.

Даниэль не сразу сообразила, что он имеет в виду похороны. И первым порывом ее было вежливо отказаться, однако за этим немедленно последовал бы разговор, на который у нее уже не оставалось сил.

– Это очень любезно с вашей стороны.

На языке у нее вертелась тысяча других вопросов, однако ее терзали подозрения, что ответы только принесут еще больше расстройств.

– Она была ангелом, – внезапно произнесла Бетси.

В ее голосе прозвучала такая горячность, что Даниэль и Билл даже удивленно отшатнулись.

– Да, согласна, у нее имелись свои странности, но человеком она была хорошим.

– Бетс… – начал ее муж.

– Нет, это правда. Я поняла это, едва лишь увидела ее. Тот, кто сделал такое… Такое? Это просто дикость!

Ее птицеподобное тело внезапно затрясло от ярости. Эмоция оказалась заразительной – по крайней мере, для Даниэль. Гнев, переполнявший ее ранее, вернулся. Это было несправедливо. Несправедливо, несправедливо, несправедливо!

– Да уж, – изрек Билл, явственно обескураженный вдруг накалившейся атмосферой.

И тут, словно бы ощутив необходимость вмешательства, на пороге комнаты появилась хозяйка дома. Некое дело, по-видимому, не терпело отлагательства, поскольку она поманила Билла на пару слов. Пес сопроводил мужчину до двери, а затем вернулся. Даниэль снова обратила внимание, что на одну заднюю лапу собака ступает осторожно.

– Он ранен.

– Да, – согласилась Бетси.

– Значит, он был там, когда это произошло.

– Как раз Тор и поднял тревогу. Торговец привез растительное масло и услышал лай.

– Получается, он все время находился с ней.

Бетси скорбно кивнула: мысль явно приходила в голову и ей.

Даниэль заглянула животному в его дымчатые глаза. «Расскажи нам, – подумала она. – Давай же. Колись!»

В комнату вошел Билл, хмурясь и вытирая ладони о свои брюки защитного цвета.

– Что? – набросилась на него Даниэль.

– Появился слух, о котором тебе следует знать. – Мужчина мрачно кивнул. – Похоже, полиция кого-то арестовала.

Все пространство перед входом в участок было заполнено репортерами. Даниэль надела большие солнцезащитные очки и пробилась прямо через их толпу. Журналисты быстро просекли, кто она такая, однако ей удалось скрыться внутри, прежде чем они подняли ор. Дежурный полицейский сказал, что придется подождать. Женщина села под плакатом, инструктирующим об оказании первой помощи жертве удушья. Через несколько минут отворилась дверь, и в фойе вышла Гейтс в сопровождении какого-то мужчины – весьма приятной внешности, в дорогущем костюме, волнистые каштановые волосы в идеальном порядке. Сначала Даниэль решила, что это сам мэр, ну или какой-нибудь важный адвокат, но затем что-то в визитере насторожило ее. Манера держаться, взгляд. Выражение, как будто ему врезали под дых, – такое она повидала у множества знакомых мужчин. Их глаза встретились. Она задумалась, кто же это такой. Какое отношение он имеет к смерти ее дочери? Что знает?

– Госпожа Перри, – произнесла детектив, не способная скрыть недовольное удивление. – Чем могу помочь?

Похоже, разговор в фойе и продолжится.

– Я слышала, вы кого-то арестовали?

– Нет, никто не арестован. Но подвижки есть.

– А вот мне сказали, что арестовали!

– Ладно, слушайте, – понизила голос Гейтс, хотя поблизости никого не было. – Мы допрашиваем лицо, представляющее оперативный интерес.

– Это был он? – Даниэль ткнула пальцем за плечо.

– Нет.

– А кто это тогда?

– Боюсь, я не вправе разглашать подобную информацию.

– Вам ведь известно о вечеринках, да?

Гейтс в своей обычной манере вскинула голову.

– Вы что-то можете рассказать об этом?

– Ничего. Я всего лишь поговорила с Бондурантами.

– Мы в курсе вечеринок. Не сомневайтесь.

– Но этот ваш «оперативный интерес», это и есть убийца?

– На данный момент нам это пока неизвестно, – ответила Гейтс. – По правде говоря, что мне сейчас весьма помогло бы, так это ваш уход. Я понимаю, звучит жестоко, но с минуты на минуту мы ожидаем нескольких человек, и пересекаться с ними вам совершенно ни к чему. А если быть совсем точным, ваша встреча с ними может даже нанести вред.

– Я вовсе не хочу причинять неприятности.

– Знаю, Даниэль. Вы должны доверять нам. Мы уже достигли некоторых результатов. Позвольте нам делать нашу работу. Вам будет нелегко понять или принять это, но в данный момент мы заботимся об Иден.

Даниэль кивнула. Она уйдет. Она доверится это толковой женщине с мягкими манерами и «Глоком» на бедре. Другого выбора у нее попросту не было. Вот только в одном Гейтс ошибалась. Вовсе не они заботятся об Иден. Это Даниэль заботится. И всегда заботилась – и всегда только она. И то обстоятельство, что глупая девчонка покинула ее и стала жертвой убийства, ничего не меняет. Ни на минуту.

Вечер среды

Селия

С заднего сиденья «мерседеса» Оливер и Джек казались такими далекими. Хоть Селии и достаточно было всего лишь протянуть руку, чтобы прикоснуться к ним, голоса их словно бы звучали из отдаленной комнаты. Она прекрасно понимала, что машина быстро движется по гладкой асфальтированной улице, но стоило закрыть глаза, и ее охватывало ощущение, будто их несет многоводным неспешным приливом.

Состояние было сродни тому, что она испытывала сразу после рождения Джека, когда ее охватила загадочная лихорадка. Три дня у нее стояла температура, на определенном этапе подскочившая до 39. Лихорадка неясного происхождения, как гласил диагноз. Какой-то своей частью Селия осознавала, что должна беспокоиться. Тревогу на лице Оливера и мрачные выражения туманно вырисовывающихся врачей она вполне различала.

Новорожденный сын казался особенно непонятным и далеким. Джек не брал грудь. Как, впрочем, и бутылочку. Только и делал, что голосил. Через день после всего этого он уже воспринимался чужим ребенком, а потом и вовсе не ребенком, а каким-то визжащим созданием, которое она теперь обречена таскать с собой до конца жизни. Уже поговаривали о кормлении малыша через зонд. Родильным отделением потихоньку начинала овладевать паника, в то время как Селия продолжала безмятежно пребывать в своей лихорадочной Никогдании.

Наконец, по прошествии трех дней, таинственная болезнь отступила. Она снова стала Селией Пэрриш, а Джек ее ребенком. Жизнь вошла в обычное русло. Он брал ее грудь, набирал вес. Научился стоять, улыбаться, ходить и разговаривать. Превратился в прекрасного мальчика, а потом и в ладного и умного парня, нашел себе чудесную девушку. Вот только порой, когда Селия сталкивалась с его гневом из-за сущей ерунды, когда видела его нахмуренный в раздражении лоб – и когда застала его за просмотром того ужасного видео на компьютере, и еще когда заметила выражение его лица после бегства Лекси Лириано из их дома, – ей всегда вспоминалось визжащее создание у нее на руках, наотрез отказывающееся успокаиваться. И тогда она задумывалась, а знает ли своего сына вообще.

История, выложенная им на кухне по возвращении из школы вместе с Оливером, звучала крайне тревожно – по крайней мере, поначалу. Прошлым вечером они были у Бондурантов. Находились в доме, где произошло убийство. Джек, Ханна, Кристофер и Иден, с которой Ханна познакомилась несколько месяцев назад. И они часто так делали, пользуясь отсутствием Билла и Бетси. Но скрывали свои посиделки и врали, потому что Бондурантам вечеринки юнцов приходились не по душе. Сначала они просто тусили. Но потом между Кристофером и Иден возникли трения. Парень, несомненно, мечтал, чтобы они стали парой, но у девушки планы были иные. Обстановка несколько накалилась, но к полуночи, когда Джек и Ханна покинули дом, все вроде бы улеглось. Во всяком случае, так им показалось. А на следующий день ввели режим изоляции, и они узнали о смерти Иден. Джек позвонил отцу, возвращавшемуся домой из Коннектикута.

Дальше рассказ продолжил Оливер. Он велел Джеку оставаться в школе и ни с кем не разговаривать. Прибыв днем в Эмерсон, забрал сына вместе с Ханной. Придя к заключению, что дети ни в чем не виноваты, муж отвез девушку домой, чтобы она все рассказала родителям. И только тогда они и предстали перед ней – отец и сын, готовые к встрече с полицией.

– Мог бы и позвонить, – упрекнула мужа Селия. – Я места себе не находила.

– Знаю. Тут я дал маху. Мне хотелось выяснить все подробности, прежде чем вводить тебя в курс дела, но… Я принял неверное решение.

– Так что теперь? Ты позвонил в полицию?

– Вообще-то, они сами недавно мне позвонили. И сейчас я собираюсь посоветоваться с Элейн Отто, после чего мы и дадим показания.

Элейн возглавляла в его фирме отдел защиты по уголовным делам. Селию подмывало поинтересоваться, так ли уж необходимо консультироваться у подобного специалиста, вот только без насущной надобности Оливер и не стал бы этого делать.

– Говорят, появилось некое лицо, представляющее оперативный интерес, – сказала вместо этого она.

– Это Кристофер, – отозвался Джек. – Должен быть он.

– Кристофер? Они хотят сказать, это он убил ту девушку? Но это же невозможно!

Сын промолчал, однако, судя по выражению лица, самому ему это не представлялось таким уж невозможным. У Оливера зазвонил телефон: это оказалась Элейн. Мужчина поспешил в свой кабинет для разговора.

– Как ты? – спросила Селия у Джека.

– Да типа в шоке. Но держусь.

Женщина внимательно посмотрела на него. Что-то не так. Да, озвученная история объясняла ложь сына про вчерашний вечер. Они развлекались в неположенном месте. Вот только причина его расстроенного вида утром по-прежнему оставалась неясной. Не вязалось время: только что он сказал, что узнал о смерти Иден днем.

– Джек, что на тебя нашло сегодня утром?

– Ты о чем?

– Когда ты явился домой. Ты был расстроен.

– Да просто устал.

– А мне показалось…

– Ма, я просто устал, понятно?

Вернулся Оливер, уже не такой хмурый, как по прибытии домой. Сейчас он пребывал в родной стихии, занимался разрешением проблем.

– Так, – уверенно произнес он. – Поехали.

Когда машина въехала на стоянку полицейского участка, для Селии настало время спускаться со своего облачка умиротворенности обратно на землю. Время снова становиться самой собой. Атмосфера перед зданием царила суматошная. Меж фургонами с антеннами и логотипами и расставленными яркими прожекторами сновали взбудораженные люди: пресса за работой. Перед выходом из машины Оливер объявил, что на допрос пойдут только он и Джек. Сложности им были ни к чему. Селию не обрадовало, что ее оставляют не у дел, однако она понимала, что сейчас не лучшее время для споров. Сейчас верховодил муж – не только отец Джека, но и его адвокат.

Они быстро прошли через толпу: первым Оливер, расчищая путь своим крупным телом, в кильватере за ним храбрящаяся Селия под руку с Джеком. Внутри им велели подождать. Муж принялся расхаживать по фойе, она же сидела рядом с Джеком, стараясь источать уверенность – каковой ей определенно недоставало. Наконец, появился Цорн, начальник полиции. Его сопровождала чернокожая женщина – Селия рассудила, что это детектив. Оливер обменялся с обоими рукопожатиями и после краткого и, по видимости, безрадостного разговора жестом подозвал Джека. Цорн всячески избегал взгляда Селии, хотя и неоднократно бывал у них на деловых вечеринках. Детектив, впрочем, удостоила ее вежливым кивком. А потом они все удалились.

Селия сидела совершенно неподвижно, целиком сосредоточившись на задаче не выдавать своих чувств, если кто-то из репортеров следит за ней через окно. Этому она научилась еще в детстве – превращаться в статую послушной добродетели, не привлекающую внимания отца. Просто не шевелись, наставляла мать, и ничего плохого не произойдет. То была еще одна ложь.

Входные двери раздались, впустив сначала волну взбудораженных воплей, а мгновение спустя и Элис, обнимающую за талию явственно перепуганную Ханну. Их сопровождал полицейский в форме, признаков же Джеффа не наблюдалось. Страж порядка направился к дежурному за пуленепробиваемым стеклом, а Ханна буквально рухнула на пластиковый стул рядом с телефоном-автоматом в другом конце фойе. Элис заметила подругу и устремилась к ней.

– Какого черта тут творится?

– Разве тебе не рассказали? – поразилась Селия.

– Да конечно! Просто нагрянули копы и приволокли сюда.

– Вчера вечером они все были с той девушкой, которую убили в доме Бондурантов. Джек, Ханна и Кристофер.

Зеленые глаза Элис округлились.

– Боже мой! Что за бред! То есть… Что? Да как же такое…

– Оказывается, они собирались там, когда Билл и Бетси уезжали.

– Но что произошло?

Селия покосилась на Ханну. Та закрыла лицо волосами, соорудив подобие занавески, сквозь которую могла наблюдать за женщинами. Пряталась у всех на виду.

– Похоже, это мог сделать Кристофер, – прошептала Селия. – Джек говорит, он и та девушка подрались.

У Элис в буквальном смысле слова отвисла челюсть.

– Да ты что!

– Думаю, он сейчас в полиции.

– Кристофер? Наш Кристофер?

Селия кивнула.

– А Джека и Ханны там не было, когда это произошло?

– Нет, они ушли раньше. Услышали об убийстве только сегодня днем. Никто из нас тоже ничего не знал, пока полиция не позвонила Оливеру.

– А Мишеля ты не видела? – спросила Элис. – Не разговаривала с ним?

– Нет.

– А он сейчас не здесь?

– Элис, я выложила тебе все, что знаю.

– У меня в голове все это не укладывается.

– Джефф-то придет?

Подруга не ответила. Она словно бы и вовсе позабыла о разговоре.

– Элис?

– А? Ох, он в пути.

– Так что ты знаешь об этой Иден?

– Селия, я вообще ничего ни о чем не знаю!

В этот самый момент в фойе отделения появился Джефф, и Элис бросилась к нему. Селия стала наблюдать за ними, этой горемычной парой. Что бы они там ни обсуждали, разговор быстро выродился в сдержанные пререкания. Потом Джефф направился к дочери, которая встала, чтобы обняться с ним. Они тоже о чем-то зашептались. Элис же тем временем покинула отделение полиции, промчавшись через строй журналистов, словно опаздывающая на премьеру кинозвезда.

Через несколько минут вышел Джек, а за ним и отец с детективом. Оливер выглядел спокойным. Он кивнул Селии, и она почувствовала, как хватка огромного кулака, сжимавшего ей грудь последние несколько часов, наконец-то ослабла. Когда два юных любовника проходили мимо друг друга, Джек поймал взгляд Ханны – и быстро покачал головой. Простейший жест, но как будто бы настолько преисполненный некоего тайного смысла, что Селия решила, что детектив сейчас всех остановит и потребует немедленных объяснений. Но та ничего не заметила. Как и Оливер, и Джефф. Только Селия и видела.

Элис

Когда явился коп, Джефф был на работе. Сама же Элис спала, прикончив бутылку шабли после стычки в кабинете мужа. Критические замечания Джеффа касательно ее возлияний отныне не являлась поводом для беспокойства: теперь женщину занимали вещи куда более важные. Ей во что бы то ни стало нужно было связаться с Мишелем. Отчаянно хотелось послать ему сообщение с требованием объяснений холодного приема в «Папильоне», однако Элис предчувствовала, что подобный демарш лишь усугубит ситуацию. Как ни горько ей было признать, на данный момент только и оставалось, что ждать.

Перед тем как отключиться, она немного порылась в сети. Теперь вовсю обсуждали задержание подозреваемого. Какой-то парень из Эмерсона. Имя было неизвестно, однако несложно было догадаться, что это ненадолго. Местные сплетники в лепешку расшибутся, но разнюхают. Все же ей было жутковато, что убийство произошло буквально по соседству и что жертву она видела никак не меньше десятка раз. Говорили, что девушка была не местной, просто проживала у родственников. Возможно, подумала Элис, она скрывалась от сталкера, который в конце концов все-таки выследил ее. Сама-то она была знакома с подобным не понаслышке. Ей тоже доводилось иметь дело со слишком назойливыми воздыхателями, включая и очаровашку Нейта в Нэшвилле, объявившегося у нее на пороге с пистолетом после ее предложения, что им, возможно, стоит прекратить встречи. Копы выразили готовность навалять ему за отсутствием официальных обвинений. Элис крови отнюдь не жаждала, хотя и подозревала, что ее мнение мало что значит. Как-никак, Нейт был черным, а дело происходило в Нэшвилле.

Она отключила звук телефона и допила остатки вина. Где-то на краю сознания у нее начинало выплясывать столь знакомое побуждение – последние несколько лет пребывавшее в спячке, однако явно так и остававшееся внедренным в ее ДНК. «Уезжай. Пошло все оно на хрен. Ты пыталась остепениться. Поменяла свободу на безопасность. Пыталась быть Хорошей Элис, да не вышло. Вот ты и выпустила Плохую Элис. Но даже ей здесь не место. Как ни крути, жить здесь Элис больше незачем. Просто собери вещички и запасись наличными».

Одинокая, несчастная и отнюдь не малость поддавшая посреди рабочей среды, Элис предалась размышлениям, уж не обречена ли она просирать абсолютно все, за что ни берется. Все отношения, все работы, все желания. А вдруг Плохая Элис так и будет постоянно таиться в тени, только и выжидая момента выскочить? «Заткнись! – велела она себе. – Ты не просираешь абсолютно все». Просто ее обуяла жалость к себе, не более. Сейчас-то все было по-другому. «У тебя есть Ханна. Ты точно сотворила с ней чудо – достаточно вспомнить ту безнадегу, с которой ты познакомилась. И Мишель. Ты ведь все еще любишь его». При мысли о любовнике капилляры по-прежнему расширялись, а сердце так и заходилось – бум-бум-бум! За свою жизнь Элис отказывалась практически от всего, что только могло прийти ей в голову, но от настоящей любви – никогда. Мишелю просто нужно поговорить с ней, чтобы она смогла объяснить ему, что описанный ею тем вечером сценарий – всего лишь один из множества. С разводом или без, с деньгами или нет, с кроватью, диваном или задним сиденьем машины. Да какого хрена, она даже католичество примет, если потребуется. А если он действительно хочет порвать с ней, то пускай посмотрит ей в глаза и так и скажет. Только он этого не хочет. Его всего лишь напугало, что он переступил нормы, соблазнив чужую жену, – и что наконец-то распрощался с собственной, мертвой. Как только она все объяснит Мишелю, они снова будут вместе.

Определившись с программой действий, Элис закрыла глаза и тут же провалилась в глубокий сон без видений, который прервался звуком ее имени. В дверях стояла Ханна. Девушка была напугана – еще даже больше, чем вчера ночью. Продираясь обратно в явь, Элис осознала, что был и другой звук, непосредственно перед тем, как ее разбудила падчерица. Громкий стук, эхом разнесшийся по пустому пространству дома.

– Так, я проснулась, – объявила она, осторожно принимая сидячее положение. – Погоди-ка, к нам кто-то ломится?

Словно бы ей в ответ, опять раздалось грохотание, вслед за которым заверещал дверной звонок.

– В чем дело, Ханна? Кто там?

– Полиция.

– Чего им надо?

Но девушка буквально впала в ступор от ужаса. Элис встала и подошла к видеодомофону. Ей потребовалась секунда, чтобы определить кнопку включения камеры над крыльцом. Искаженное «рыбьим глазом» лицо полицейского было молодым и серьезным. Первая мысль Элис была о Джеффе. Убился на шоссе 128, прямо как кто-то из его рок-кумиров. Она нажала на кнопку громкоговорителя:

– Одну минуту!

Полицейский что-то сказал, но она не разобрала. Однако на «не спешите» фраза точно не походила.

– Ханна, что происходит? Ты знаешь, в чем дело?

Та покачала головой, хотя ее взгляд и выражал, что определенная догадка у нее все же имеется.

– А отец где?

– Он не отвечает.

Элис подавила в себе искушение как следует потрясти девушку, поскольку коп на пороге отнюдь не выглядел так, будто собирается ждать целую вечность.

– Стой здесь, – велела она, устремляясь мимо падчерицы к двери.

Полицейский был высоким и мускулистым, и взгляд его абсолютно ничего не выражал. Расшаркивания он опустил:

– Мне необходимо поговорить с Ханной Хольт.

– А в чем дело? – Элис старалась, чтобы ее голос звучал так, словно и не было двухчасового дневного сна, навеянного выпитым вином.

– Она здесь?

– Могу я поинтересоваться, зачем она вам нужна?

– Вы ее мать?

– Мачеха.

– Вы должны позвать ее. Немедленно.

Подобный тон эмерсонского копа в разговоре с эмерсонским домовладельцем явлением представлялся необычайным, и отнюдь не в хорошем смысле. События развивались слишком стремительно.

– Мне вправду лучше сначала переговорить с ее отцом.

– Мэм, ей необходимо явиться немедленно.

– Я в том смысле, что нам понадобится адвокат?

– Это вы выясните в отделении. А сейчас вы должны ее позвать.

– Полагаю, ответ «нет» – не вариант?

– Вариант. Только неудачный.

При других обстоятельствах Элис бы даже улыбнулась столь ловкому ответу.

– Ладно. Подождите здесь.

Она начала закрывать дверь, но внезапно почувствовала помеху. Таковой оказалась рука копа. Женщина посмотрела ему в глаза, он встретил ее взгляд. Элис мгновенно рассудила, что в какой-нибудь отдаленной эпохе, в каком-нибудь неведомом зале суда решение судьи гласило бы, что полицейский не имел на это полномочий. Но здесь и сейчас, похоже, все-таки имел.

Ханна стояла на лестнице – вне поля зрения, но вполне в пределах слышимости. Вид ее в точности походил на тот, который у нее был во время просмотра давным-давно «Изгоняющего дьявола», разрешение на что опрометчиво дала ей Элис: для тогдашнего уровня развития девочки зрелище оказалось несколько травмирующим.

– Тебе придется поговорить с этим парнем.

– Ты должна позвонить папе, – прошептала девушка.

– Позвоню. Но пока мы вынуждены слушаться его.

Ханна спустилась. У дверей она спряталась за спиной мачехи, предоставив вести дальнейшие переговоры ей. Таковые оказались краткими и бескомпромиссными, и по их итогам было решено, что Элис сопроводит Ханну в участок. Вот они и отправились в полнейшую неизвестность. Для Элис поездка на заднем сиденье патрульной машины была за ее жизнь четвертой. Первая была за обладание пузырьком «Оксикодона» с чужим именем на этикетке – она даже и не подозревала, что это является преступлением. Второй раз – за оскорбление действием, вроде бы в Ки-Уэсте так называли самозащиту от агрессивного козла. Наконец, за вождение в нетрезвом виде – а вот это действительно было совершенно непростительно.

Едва они тронулись, она набрала Джеффа. Обычно из лаборатории он не отвечал, поглощенный блужданиями по нейронным шоссе и проселкам. Но на этот раз, к неимоверному удивлению Элис, муж ответил после третьего гудка.

– Какого хрена, Джефф, мы тут пытаемся до тебя дозвониться!

– Э-э, да, я отключал мобильник. А что случилось?

– Случилось то, что я сижу на заднем сиденье полицейской машины вместе с твоей дочерью!

– Это еще зачем?

– Затем, что им необходимо срочно допросить ее в участке.

– И ты позволила им посадить ее в машину? Кто тебе сказал, что ты имеешь на это право?

– Парень с пушкой.

– Надо было подождать меня!

– Представь себе, Джефф, я не могла!

– С чем это связано?

– Понятия не имею.

– А Ханна что говорит?

– Ничего, – ответила Элис, созерцая затылок накачанной шеи копа. – Ты, что, хочешь, чтобы я передала ей трубку, прямо вот здесь?

Джефф помолчал пару секунд, переваривая сказанное, затем произнес:

– Буду в участке через двадцать минут. Не позволяй им допрашивать ее, пока я не появлюсь.

Женщина дала отбой и взглянула на Ханну, которая что-то нашептывала самой себе. Утешения получше обещания, что все будет хорошо, Элис в голову не приходило, вот только на данный момент даже такое представлялось чересчур оптимистичным.

– Он приедет, – попробовала она успокоить падчерицу по-другому.

В приемной отделения полиции оказалась и Селия, что было весьма логично: если Ханна угодила в переплет, то и Джек тоже. Подруга немедленно сообщила Элис две сногсшибательные новости. Во-первых, Джек, Ханна и Кристофер находились в том самом доме на Локаст-лейн. А затем, не успела Элис осознать всю глубину потрясения от первого заявления, Селия выложила, что полиция подозревает в убийстве Кристофера. На слух слова были просты и понятны, вот только смысл за ними терялся напрочь. Милого, спокойного Кристофера Махуна обвиняют в… Увы, хочешь не хочешь, а без термина «убийство» и не выразиться, пускай даже подобная формулировка и придавала новости еще большую невероятность.

Примчался Джефф. Элис поспешила ввести его в курс дела, прежде чем он начнет разбираться с Ханной.

– Они были с девушкой, которую убили, – выпалила она, не успел муж и рта раскрыть. – Ханна, Джек и Кристофер. Зависали у нее вчера вечером.

Кровь отхлынула у него от лица. Элис всегда полагала, будто это лишь образное выражение, но именно так и произошло прямо у нее на глазах.

– Что она говорит?

– Ничего. Мне, по крайней мере.

– Черт. Ладно, мне лучше…

– Джефф, погоди. Они арестовали Кристофера.

– Хренасе… Стой, ты думаешь, они и Ханну обвинят?

– Нет, не думаю. Селия говорит, что они с Джеком ушли еще до того, как все произошло.

– Хорошо, я займусь этим, – уже на ходу бросил Джефф.

Он направился к дочери, наблюдавшей за ними со своего стула. Девушка поднялась ему навстречу и буквально рухнула в его объятья. Элис хотелось присоединиться к ним, однако Джефф только что ясно дал понять, что дальше разбираться будет сам. Да и потом, ей необходимо было увидеться с Мишелем. Если Кристофера действительно обвиняют в столь ужасном преступлении, его отец наверняка сходит с ума. Возможно, подумала Элис, прямо сейчас он где-то здесь, со своим сыном. А что, если ей послоняться поблизости и попытаться перехватить его, когда он будет уходить? Однако подобный шаг будет безумно рискованным. Где бы Мишель ни находился, в полицейском участке встречаться с ним нельзя.

И тогда она покинула цитадель правоохранителей. Никому не сказав ни слова. Миновала толпу репортеров и только тогда позвонила. В трубке сразу же раздалась запись автоответчика. Элис оставила сообщение: она в полиции, Ханну и Джека допрашивают, ей нужно знать, что происходит, она здесь ради него, она любит его.

Затем вызвала «Убер», в качестве адреса отправления указав «Папильон». Элис практически долетела до места, что отняло у нее менее двух минут. Как она и подозревала, ресторан был закрыт: на дверях приклеенное скотчем наспех накарябанное объявление, внутри только темнота.

Дома она взяла ключи от машины и поехала прямо к Мишелю домой. Ей даже вообразить было страшно, насколько одиноким он должен сейчас себя ощущать. Одиноким, загнанным в угол, затравленным. И у нее до сих пор в голове не укладывалось происходящее. Какую-то девушку убили, и Джеку и Ханне известно о трагедии достаточно, чтобы полиция бесцеремонно отволокла их в участок на допрос. А Кристофера и вовсе обвиняют в совершении преступления.

Элис мчалась по городу, и вдруг ее обожгло одной мыслью. Селия только что рассказала, что Ханна и Джек узнали о смерти девушки лишь сегодня днем. Что они покинули дом на Локаст-лейн еще до того, как произошло убийство. Но Ханна еще вчера вечером знала, что что-то неладно, – Элис прекрасно помнила ее поведение на кухне. А вдруг она уже тогда была в курсе, что Иден мертва? А если так, почему ничего не сказала ни ей, ни Джеффу? Почему не сообщила в полицию? И Джек тоже что-то знал. Ранее днем Селия упоминала, что сын был чем-то расстроен утром. Они что-то знали, вот и забились в комнату Ханны на всю ночь. Знали что-то, о чем предпочитали держать рот на замке.

В доме Мишеля из-под штор пробивался тусклый свет. Он был у себя, совсем один. Элис чувствовала это. На дороге перед зданием стояло несколько машин. Патрульный автомобиль эмерсонского участка, кроссовер с логотипом новостного канала на дверце и покоцанный седан. С полицейским в машине лениво трепались какой-то скучающего вида тип в кожаной куртке и расфуфыренная блондинка, вроде со стрижкой боб. Если прессе известно о Кристофере, почему ничего не появляется в новостях? Ах да, ему же еще семнадцать. Ну конечно! Несовершеннолетний. В свое время Элис набила руку на вычислении функции закона в зависимости от возраста и потому прекрасно знала, что пресса обязана соблюдать анонимность несовершеннолетних. Не в интернете, впрочем. В нем-то ни о какой анонимности говорить не приходится. Совсем скоро на Смит-стрит соберется толпа. Если она хочет повидаться с Мишелем в его доме, делать это надо немедленно.

Элис припарковалась чуть подальше жилища любовника. Кухня в его доме располагалась в задней части и оснащалась запасным входом. Задний двор был маленьким и, насколько ей помнилось, обнесен оградой. Она открыла «Гугл-карты» на телефоне и вывела на экран вид с высоты птичьего полета этого крохотного участка планеты. Уже через минуту женщина ознакомилась с планом района и разработала маршрут.

Она объехала квартал и остановилась перед участком, согласно ее расчетам, примыкавшим к мишелевскому. В окнах дома мерцал свет. Вполне возможно, его жильцы смотрели телевизор, копались в телефонах или компьютерах, отчаянно пытаясь отыскать новости о произошедшем так близко от них – об ужасе, предположительно учиненном, как им вскоре предстоит выяснить, сыном их соседа. С беззаботным видом – насколько таковой вообще возможен на чужой подъездной дорожке в будний вечер, да без какого бы то ни было вразумительного объяснения, – Элис двинулась на частную территорию. По крайней мере, под прикрытием темноты, успела она подумать за долю секунды до того, как ее едва ли не ослепил фонарь с датчиком движения. Женщина ускорила шаг. Осторожно пробралась через кустарник возле площадки на конце дорожки и затем пробежала мимо батута на лужайке. Один за другим вспыхивали другие фонари, и ее продвижение теперь напоминало киношный побег из тюрьмы. Наконец, Элис достигла деревянной ограды, отделяющей участок от дворика Мишеля. Штакетник оказался сантиметров на десять выше ее самой. Она огляделась по сторонам и на какое-то безумное мгновение задумалась, не воспользоваться ли батутом. Затем заметила тачку и, повернувшись спиной к яркому свету, устремилась к ней.

– Эй!

На балконе стоял мужчина – по-видимому, уже какое-то время. «Не останавливайся, действуй как ни в чем не бывало», – дала себе установку Элис и взялась за ручки тачки.

– Кто там?

Тачка врезалась в ограду, и та довольно угрожающе зашаталась. Элис забралась в кузов, однако выигранная высота оказалась куда меньшей, нежели она надеялась. К счастью, опыт по преодолению заборов у нее имелся. Она ухватилась за две заостренные планки, между двумя поодаль просунула правую ногу и рывком подтянулась. Наверху она намеревалась изящно замереть, однако импульс движения оказался больше расчетного. Потому Элис полетела во дворик Мишеля задницей вперед, попутно обо что-то острое ободрав предплечье. Зато сырая земля и опавшая листва смягчили ее столкновение с планетой.

«Надо было прыгать с гребаного батута», – подумала она, с трудом поднимаясь на ноги. Участок Мишеля был заметно меньше соседского, как и сам дом. И фонари здесь отсутствовали. Достигнув задней двери, Элис заглянула в окно. Над плитой горел светильник, еще один в коридоре. Она постучала, затем от души задубасила. И только тогда заметила, что рука у нее кровоточит, и весьма обильно.

В коридоре появился Мишель, с несчастнейшим видом. Только у самой двери он разглядел, что его незваный гость – Элис. Лицом при этом он отнюдь не просветлел – даже более того, на какой-то момент женщине показалось, что любовник и вовсе не собирается открывать. Тогда она подняла руку, демонстрируя рану, и произнесла:

– Требуется небольшая помощь.

Мишель

Он был близок к тому, чтобы проигнорировать стук в заднюю дверь. К парадному входу журналисты уже наведывались дважды. Были сама вежливость, он отвечал взаимностью. Желали получить комментарии. Обещали опубликовать их анонимными, поскольку несовершеннолетних называть нельзя. И он едва не уступил репортерам, едва не усадил их за стол и не объяснил, что все это ужасная ошибка. Его сын и мухи не обидит. Но адвокат велел держать язык за зубами, и потому он попросил их оставить его в покое. Еще были звонки, но эти-то хотя бы поступали на домашний телефон, который достаточно было просто выдернуть из розетки.

В какой-то момент его охватило искушение укрыться в ресторане – вот только журналисты и туда за ним увяжутся. И вполне может статься, что появиться там снова у него получится нескоро. До него начало доходить, что закрытие «Папильона» грозит обернуться отнюдь не временным, как он полагал всего несколькими часами ранее. Наблюдая за полицейским обыском собственного дома, Мишель вдруг осознал, как же стремительно рушится его прежняя жизнь. Копы заявились буквально через несколько минут после его возвращения из участка – он едва успел закончить телефонный разговор с адвокатом, который и предупредил об обыске. На пороге стояли двое полицейских в форме и Прокопио, с подписанным судьей ордером. Мишель взирал на действо с кухонного стула, с которого ему запретили подниматься. Они сунули нос в каждый уголок, шкаф, кладовку – да во все щели. Изъяли его и Кристофера компьютеры, запихали в мешок зубную щетку сына, простыни с его кровати и одежду, разбросанную на полу в спальне. Снаружи обшарили гараж и мусорные баки. Единственное, чего полицейские не тронули, так это мобильник Мишеля. Адвокат велел ему спрятать телефон и наплести, будто тот потерялся, и пообещал, что исключит устройство из ордера, прежде чем копы за ним вернутся. Мобильник понадобится им для переговоров.

Звали адвоката Дэвид Кантор. Он прибыл вскоре после ухода полицейских, бросив остальные дела и помчавшись к нему из Бостона сразу же по окончании их телефонного разговора. Перед визитом в участок к Кристоферу ему хотелось сначала пообщаться с отцом. Это был высокий мужчина с густыми бровями и большими руками, смахивающий на Эллиотта Гулда в молодости. Его голос, несмотря на мягкость, звучал властно. Мишелю он сразу же понравился.

– Значит, вы из Ливана? – переспросил Кантор, когда Мишель подал ему чашку кофе.

– Провел там детство. Но образование получил в Париже и какое-то время там работал, прежде чем перебраться в Америку.

– Мишель, вы мусульманин?

– Католик. Я из семьи маронитов. Слышали про таких?

– Слышал.

Ответ произвел на Мишеля впечатление. Большинство и понятия не имеет об их существовании.

– Сами когда-нибудь бывали в Ливане?

– Нет, но очень близко.

– В Израиле?

– Жил там до учебы в школе права. Вам следует знать – я прослужил год в Армии обороны Израиля.

– На этот счет не переживайте. Здесь мы союзники.

– Значит, никаких проблем?

– Между нашими странами или нами двумя?

– Давайте не будем вмешивать сюда родину.

– Дэвид, мы оба – американцы.

Кантор направил на него ручку.

– Вот это верное замечание. – Он достал из сумки желтый блокнот юриста. – Итак. Своими словами, без спешки.

Мишель рассказал адвокату все, что знал. О ночном возвращении Кристофера домой, его подавленном молчании, сокрытии факта нахождения в доме Бондурантов. Передал, что сын говорил на обоих допросах, здесь и в участке. На протяжении повествования Кантор лишь бесстрастно кивал, однако деталь, что в злополучном доме присутствовал и Джек Пэрриш, его явственно заинтересовала.

– Сын Оливера Пэрриша?

– Да. Вы знакомы с отцом?

– Как Токио с Годзиллой. Что собой представляет Джек?

– Он лучший друг Кристофера.

Адвокат уловил нотку неодобрения в голосе Мишеля.

– И?

– Мне он не нравится.

– Можно немного поконкретнее?

– Он грубо обращается с Кристофером. Практически третирует его. Так с друзьями себя не ведут.

Кантор что-то записал в блокнот.

– Ладно, вернемся к событиям прошлой ночи. Кристофер сказал, что ушел после Ханны и Джека.

– Верно.

– А он не вдавался в подробности, что произошло, пока он оставался наедине с жертвой?

«С жертвой», – отозвалось эхом в голове у ресторатора.

– Сказал, что они только разговаривали.

– О чем?

– Она нравилась Кристоферу. Романтически. Но взаимностью она ему не отвечала.

– Понятно. Что-нибудь еще, что я должен знать?

– У него на шее были царапины.

Поджав губы, адвокат уставился на Мишеля.

– Царапины?

Тот согнул пальцы на манер когтей и показал на своей шее расположение ранок.

– Он объяснил их происхождение?

– Сказал – наверно, расчесал.

– Расчесал.

Мишель кивнул.

– И вы были не в курсе его отношений с Иден Перри?

– Я подозревал, что он запал на какую-то девушку, но он очень скрытничал на этот счет.

– И почему, как вы думаете?

– Как-никак, ему семнадцать.

– Так, Мишель, есть какие-либо факты о Кристофере, что мне понадобится знать для дальнейшей работы?

– Что вы имеете в виду?

– Аресты. Дурные привычки. Врезал кому-то в баре.

Мишель тихонько рассмеялся.

– Что? – удивился адвокат.

– Вы сами поймете, когда встретитесь с ним.

– Принимаю это как «нет».

Как раз в этот момент и постучался первый журналист. Когда ресторатор закрыл за ним дверь, Кантор одобрительно кивнул и сказал, что именно так и нужно общаться с прессой. Оставлять ни с чем, но вежливо. Затем предупредил, что стоит ожидать скорого появления имени Кристофера в соцсетях, если этого уже не произошло.

– Что ж, по крайней мере, тогда людям откроется вся нелепость происходящего. Любой, кто знает моего сына, поймет, что это огромная ошибка.

– Мишель, позвольте мне кое-что вам объяснить. Только что в городке, где убийство происходит раз в десять лет, в доме за три миллиона убили белую девушку. Кому-то придется за это ответить, и как можно скорее. Эти люди допускают лишь те тайны, которые способны контролировать.

– Эти люди?

– Которым вы подаете ужин.

На пару мгновений повисла тишина.

– Что ж, мне лучше отправиться в участок поговорить с вашим парнем.

– А мне что делать?

– Не суетиться, ни с кем не разговаривать – в том числе с друзьями и родственниками. Ах да, вам позвонит женщина по имени Кортни, насчет денег. Их нужно перевести как можно скорее.

– Сколько?

– Десять тысяч. Разумеется, если вашему сыну не предъявят обвинений, большую часть вам вернут.

Мишеля подмывало спросить, что произойдет, если обвинения все-таки предъявят, вот только его страшило услышать ответ.

– Полагаете, его могут освободить сегодня вечером?

– Именно этого я и буду добиваться, хотя это и маловероятно, раз уж его заключили под стражу на сорок восемь часов. Утром я первым делом подам ходатайство в суд, но на данной стадии производства судьи предпочитают не вмешиваться в действия копов.

После ухода адвоката Мишелю только и оставалось, что задернуть шторы и нервно расхаживать по дому. Впрочем, репортеры у дверей скучать не давали. Еще позвонила Кортни, и они уладили денежный вопрос. Потом София – он сказал ей, что Дэвид ему понравился. Но затем Мишель остался один на один с этой ужасной новой реальностью.

Разговор с Кантором в очередной раз навел его на мысли о дружбе сына с Джеком Пэрришем. Паренек ему никогда не нравился. Не нравилось, что Джек разговаривает с Кристофером так снисходительно, что командует им. Хотя английский сына был превосходен, порой он все же допускал мелкие ошибки – то смягчит гласную, то перепутает время глагола, – и Джек всегда безжалостно высмеивал его, кто бы рядом ни находился. А во время шутливых потасовок он частенько перегибал палку – как-то расквасил Кристоферу нос, синяки же у сына и вовсе делом были едва ли не обычным. И всему находилось невинное объяснение. Мишель прекрасно понимал, почему у юношей сложились такие отношения. Новичка Кристофера притягивали влиятельность и статус Джека. А тот только рад был вращающейся вокруг его яркой планеты луне – стабильной, отражающей свет и навряд ли способной сойти с орбиты.

Данную тему Мишель по-настоящему ни разу не обсуждал с Кристофером. Он уже навидался одиночества сына и потому не желал изгонять его обратно в эту пустыню. Лишь раз счел необходимым вмешаться. Это произошло прошлым летом. Кристофер зависал с Джеком в «Уорлд тако», и после закрытия своего ресторана Мишель заехал за ним. К своему удивлению, сына он обнаружил на тротуаре и – к еще большему удивлению – заплаканным.

– Что случилось? – спросил Мишель, когда парень буквально рухнул на сиденье рядом.

– Джек иногда бывает таким козлом.

– Что он сделал?

– Да сказал кое-что.

– Что?

– Да ну его, – отозвался сын, раздраженно вытерев нос тыльной стороной руки.

– Кристофер…

– Ай, про маму! Что я слишком много говорю про нее!

Мишель понимал, что лучше всего махнуть на это рукой. Парни сами разберутся. А если уж ему вправду так хочется встрять, то все вопросы можно чуть погодя адресовать родителям. Но Джек помянул Марьям. Рука Мишеля сама потянулась к дверной ручке.

– Нет, папа, подожди…

Джек сидел в кабинке, уткнувшись в мобильник. Мишель навис над столом, обильно заваленным вымазанной сыром фольгой, гигантскими бумажными стаканами и скомканными салфетками. Парень поднял на него взгляд.

– Что ты сказал Кристоферу про его мать?

– Да всего лишь, что столько загоняться по ней вредно для здоровья, – рассудительно ответил юноша. – Это больное мышление.

– Тебе-то что за дело?

В близко посаженных глазах Джека вспыхнуло нечто темное и дикарское, ярость провоцируемого подросткового вожака. Подобное Мишелю помнилось с детства. Предтеча насилия и хаоса. Однако в следующее мгновение от злобных искорок не осталось и следа.

– Слушайте, ну простите меня, – присмиренным тоном затянул Джек. – Вправду вышло глупо. Я лишь пытался помочь, но…

– Она еще и моя жена.

– Да-да, вы совершенно правы. Глупо… Вы хотите, чтобы я извинился перед ним?

На них уже пялились подростки с соседних столиков.

– Можешь сделать это потом.

– Мне вправду жаль, что так обернулось, мистер Махун. Иногда я чересчур несдержан на язык.

– Ладно, забыто.

И тогда парень протянул руку. Мишель пожал ее. Хватка у Джека была мягкой, но за мягкостью этой ощущалась сокрушительная сила. У мужчины мелькнула мысль, не это ли являлось посылом жеста. Покидая забегаловку, он так и не определился, искренне ли раскаялся друг его сына или же парень был лжецом, каких свет не видывал.

Мучительно тянулся вечер, и Мишель отчаянно пытался навести хоть какое-то подобие порядка в мыслях. Именно так отец учил его справляться с наплывом клиентов. За один раз разбирайся с одной проблемой, сначала с самой крупной. Каждая разрешенная упрощает остальные. И вот посетители довольны, а ты потягиваешь себе бренди.

Итак. Сперва – самое главное. Кристофер невиновен. Бессмысленно тратить время на разбирательства, так ли это на самом деле. Но что же произошло в доме Бондурантов, пока он оставался наедине с девушкой? Почему он бродил по улицам? Она отшила его. Другого объяснения быть не может. Она отвергла его, и это его уничтожило. Так что проблема сводится к восприятию. Полиция всего лишь пришла к поспешному выводу, представлявшемуся ей логичным. Но стоит им вникнуть, и они поймут, что это вовсе не Кристофер. Это просто не может быть он.

Мишелю никак не верилось, что на долю сына выпал еще один ужас, нечто столь несправедливое и ему неподвластное. Неужто смерти Марьям было недостаточно? Эта трагедия расколола жизнь мальчика на две части. До болезни матери Кристофер был счастлив. Он обожал проводить время в «Этуаль», где Мишель работал шеф-поваром, а Марьям – главным официантом, причем подобную должность в Париже занимали лишь считаные женщины. Мальчик постоянно находился рядом, но при этом под ногами не путался. И Мишель мечтал, что однажды сын последует по его стопам, как когда-то и он сам по отцовским. Что они будут работать бок о бок. Что сын будет учиться у него, сравняется с ним, а затем и превзойдет.

Но потом у Марьям начался кашель, который никак не проходил. Последовали анализы крови, обследования – и плохие новости. И девять месяцев спустя она умерла. Кристоферу исполнилось одиннадцать, пока угасала мать. Поначалу он от нее не отходил. Спал с ней, помогал ходить, постоянно обнимал. Ближе к концу, однако, когда Марьям уже походила на скелет и явственно теряла рассудок, сын изменился. Не прикасался к ней, практически не общался и даже избегал смотреть на нее. Становился все молчаливее и молчаливее, пока в день ее похорон не перестал разговаривать вовсе. Немота длилась два месяца. Что бы Мишель ни делал, молчание сына нарушить ему не удавалось. Учителя, священники, врачи, друзья и семья – никто не мог к нему пробиться.

Наконец однажды утром Кристофер просто зашел на кухню и попросил отца приготовить яичницу. Ни с того ни с сего. Мишель был вне себя от радости и потому только через несколько часов осознал, что голос сына изменился. Не начал ломаться естественным для подростка образом – для этого Кристофер был еще маловат. Даже не понизился, но стал каким-то глухим. В нем различалось эхо, словно бы мальчик говорил откуда-то из глубины собственного тела. Как будто настоящий Кристофер оказался заточен в собственных внутренностях.

Он перестал появляться в ресторане. А в те немногие разы, когда его присутствие категорически требовалось, старательно избегал кухни. От увлеченности поварским делом не осталось и следа. Его больше не интересовали тонкости приготовления и применения масла и крема, дегустация и перемешивание. И Мишель опасался, что его мечта о сыне-преемнике умерла вместе с женой.

Подлинное выздоровление началось лишь после их переезда в Бостон. Клоду, отцу Софии и двоюродному брату Мишеля, потребовался шеф-повар для его ресторана «Корниш» в Бэк-Бэе. Уставший от жизни в месте, где буквально каждая мелочь напоминала о покойной жене, Мишель ухватился за возможность. Кристофер проникся Америкой, едва лишь сойдя с трапа в бостонском аэропорту Логан. Английский он выучил с ошеломительной скоростью. У него снова изменился голос, на этот раз прорезался натуральный басок. Вернулся и интерес к готовке. Он только и ходил что в бейсболке «Бостон Селтикс» с лепреконом. Парень заново себя обрел. В чем, собственно, и заключается сущность Америки.

И все же время от времени отец замечал в нем ту боль, что навлекла на него двухмесячную немоту. Сын крайне болезненно воспринимал неприятие окружающими. Совершеннейшая мелочь, вроде невнимания друга или равнодушного ответа девушки, могла ввергнуть Кристофера в многодневную хандру. Большей же частью, впрочем, он был жизнерадостным счастливым подростком, что и видели все вокруг. Заняв у Клода деньги на первый взнос, Мишель вступил во владение «Эмерсонским грилем» – так и возродился «Папильон». Французская кухня, самую малость приправленная ливанской, как и в отцовском ресторане. Сын начал там работать, сначала уборщиком посуды, затем официантом, иногда помогал на кухне. Совсем недавно Мишель просвещал его в таинствах соусов. Вероятность его работы с отцом после окончания колледжа снова становилась реальной.

И вот теперь это. Еще один удар. Оправиться от которого будет нелегко, вне зависимости от быстроты и полноты реабилитации. В комнате для допросов Мишель уже заметил признаки возвращения прежнего сломленного мальчика. Он задумался, какой голос у сына теперь – может, снова глухой и отдающийся эхом, а может, на этот раз его увлекло в такую глубокую бездну, что его и вовсе не будет слышно.

Явилась Элис. Сперва вид любовницы за задней дверью ошарашил его и привел в ярость, но затем она продемонстрировала перепачканную кровью и грязью руку.

– Что случилось? – осведомился Мишель, впуская ее в дом.

Она махнула в сторону заднего дворика:

– Инцидент с забором.

Вопреки обстоятельствам, его губы невольно дернулись в недоверчивой улыбке. Ну что за женщина!

Мишель отвел Элис к раковине, включил горячую воду и протянул ей ворох бумажных полотенец. В ближайшем выдвижном ящике хранилась аптечка. За три десятилетия на суматошных кухнях он в совершенстве овладел искусством наложения повязок, и сейчас без излишней суеты усадил женщину за кухонный стол и принялся за дело. Несмотря на обилие крови, порез оказался не таким уж и страшным. Мишель смазал рану антибиотиком и замотал бинтом. Все-таки приятно было находиться так близко к ней, прикасаться к ней.

Пока он трудился, завязался разговор.

– Скажи мне, что это неправда, что Кристофера задержали!

– Якобы в качестве свидетеля. Но они считают, будто это его рук дело.

– Полнейшее безумие!

– Что я и пытался им втолковать.

– Я сама только из полицейского участка. Прямо сейчас копы допрашивают Ханну и Джека.

– Вот они-то все и прояснят.

– Но что говорит Кристофер по поводу того, что произошло?

– Они собрались в том доме. Для них это было привычным времяпрепровождением. Та девушка, Иден, жила там. Джек и Ханна ушли около двенадцати, Кристофер позже. До сегодняшнего дня они даже и не знали, что с ней что-то случилось.

– Мне кажется, Мишель, что это неправда. Я видела Ханну в четыре утра, и она была сама не своя. Я хочу сказать, даже для нее поведение было необычным. И Селия тоже говорит, что Джек вел себя странно, когда явился утром домой.

– С Кристофером та же история. Когда он пришел домой… Таким я его прежде не видел.

Какое-то время мужчина молча бинтовал руку Элис, затем произнес:

– У него на шее были царапины.

– Что за царапины?

– От ногтей.

– Копы их видели?

– Да, заметили. Он сказал, наверно, просто расчесал.

– И ты ему веришь?

Мишель закончил перевязку и посмотрел любовнице в глаза. В ее взгляде не отражалось ни подозрения, ни сомнения. Она просто ожидала его ответа.

– Он ни за что не мог обидеть эту девушку, Элис. Просто… не мог. Ты же веришь в это, да?

– Конечно, верю!

И это было правдой. Она действительно верила. Эта женщина, которую он готов был отвергнуть. Она верила в невиновность его сына всем сердцем.

– Вот что, – продолжила Элис, – давай я поговорю с Ханной. Как только останусь с ней наедине, выжму из нее, какого хрена творится. – Она взяла Мишеля за запястье. – Не волнуйся, Мишель. Я все организую.

И тогда в нем что-то сломалось. Сомнения, одолевавшие его с прошлой пятницы, разом развеялись. Вот она, рядом. Принадлежащая другому мужчине, но и ему тоже. Грех, но одновременно и спасение. Четыре ночи назад ее присутствие здесь ощущалось чужим – неуместным и неправильным. Теперь же оно казалось единственно верным. Мишелю вдруг захотелось, чтобы время остановилось и они остались вместе навсегда. Чтобы исчезло все плохое, что стряслось сегодня, и больше никогда не происходило.

И тут у него зазвонил телефон. На связь вышел Кантор.

– Итак. Я только что закончил с Кристофером.

– Как он?

– Держится молодцом. Слушайте, я знаю, что уже поздно, но я еду к вам.

– Зачем, что случилось?

– Скажем так, прошлая ночь у Бондурантов выдалась более богатой на события, нежели изначально представлялось.

Патрик

Ходили слухи, что сделал это местный. Какой-то семнадцатилетний юнец. По причине возраста пресса не обнародовала его имени, однако данное обстоятельство отнюдь не означало, что вскорости личность подозреваемого не станет известна. Если он учится в Уолдовской школе, уже к полуночи имя как пить дать расползется по городу. Потом в дело вступит интернет – и парень обретет незавидную славу.

Патрик следил за развитием событий с самого возвращения домой после провального визита в полицию. В основном по «Твиттеру», хотя лихорадило и несколько местных сообществ в «Фейсбуке». Поначалу комментаторы натурально заходились в истерике, однако после новости о задержанном тон постов принял более сдержанный характер. Паника трансформировалась в пересуды, которые никак не ослабевали, так что в конце концов копам пришлось опубликовать на своей фейсбучной страничке заявление: «На данный момент отдел полиции Эмерсона допрашивает касательно убийства Иден Перри несовершеннолетнего местного жителя. Подробности будут обнародоваться по мере их поступления».

Быть может, фотография парня расшевелит что-нибудь у него в мозгу. Не то чтобы Патрик предвкушал реванш в центре правосудия. Визит в полицию однозначно был ошибкой. Можно даже не сомневаться, что он выставил себя пропойцей и идиотом. До сей поры мужчина гордился собственной способностью сохранять видимость благопристойности при перемещении по родному городу. Друзья и коллеги проявляли беспокойство, однако ткнуть пальцем на какое-то конкретное происшествие, позволяющее с уверенностью заявить, будто Патрик Нун пошел вразнос, никто из них не мог. Возможно, на попытку сесть копам на уши с неправдоподобной историей еще и посмотрят сквозь пальцы, но вот после повторного посещения репутации психа ему уж точно не избежать.

Да еще Прокопио. Этим козлиной он и без того был сыт по горло на всю оставшуюся жизнь. Патрик поверить не мог, что такого дремучего фашиста повысили до детектива. С другой стороны, может, ничего удивительного в этом и не было. Гопота со значками нынче как будто в моде.

Познакомился он с Прокопио во время первого настоящего ареста Габи. Во всех предыдущих случаях проносило, и самый серьезный из них произошел, когда ее заграбастали во Фремингеме в компании двух торчков со стажем. Один из них перекинул пакетик с героином Габи на колени, когда их машину остановили. К счастью, вероломная манипуляция не ускользнула от внимания высокого и широкогрудого сержанта по имени Маркес. Часом позже он встретил Патрика в фойе полицейского участка, где на скамейке сидела Габи – трясущаяся, вцепившаяся в измятую бутылочку воды. Коп объяснил, что девушка не арестована, однако ясно дал понять, что запросто мог бы привлечь ее к ответственности, как он и поступил с ее товарищами по кайфу и несчастью – а у обоих досье было объемистее русских классических романов. Просто Маркес разглядел, что она хорошая девушка из хорошей семьи. Он даже признался, что нынче арестовывает подобных ей чересчур уж много. И ей место в реабилитационной клинике, а не в тюрьме. Сдавленно бормоча благодарности, Патрик забрал дочь и повез ее в центр детоксикации.

С Прокопио же все было совсем иначе. Исключительно по случайности Патрик присутствовал непосредственно при аресте. Таковой производился прямо у дверей «Хоул фудз», откуда дочь только вышла с говяжьей вырезкой на сорок три доллара в сумочке. По-видимому, ее дилер был любителем бифштексов и не возражал против бартерной сделки. Патрик возвращался – слава богу, один – с ланча с клиентом. Для прогулки летний денек выдался самое то – жаркий, но без изнуряющей влажности. Сначала на глаза ему попалась патрульная машина с включенными мигалками, а затем он увидел и небольшую толпу зевак возле входа в супермаркет. Патрик так и шел бы себе дальше, не заметь свою старую футболку Корнеллского университета, болтающуюся на костлявых плечах Габи. Дочь стояла рядом с очередным дружком из торчков, смахивающим на труп типом, татуировки на шею которому словно бы набивали во время землетрясения. Оба уже были закованы в пластиковые наручники, и перед ними стояли Прокопио в форме и администратор супермаркета, бородатый мужик в фартуке, по видимости более обеспокоенный вялящимся на ближайшей скамейке отобранным куском мяса за сорок долларов, нежели разворачивающейся перед ним человеческой драмой.

Габи встретилась с отцом взглядом и тут же отвела глаза. Зрачки под отекшими веками у нее были похожи на две точки. Патрик представился. Поначалу Прокопио старательно его игнорировал, но в конце концов ему удалось выжать из полицейского, что дочь арестована за магазинную кражу.

– Нельзя уладить это прямо здесь? – поинтересовался Патрик.

– Вам необходимо явиться в полицейский участок.

– Но я же стою прямо перед вами.

Однако он снова перестал существовать для Прокопио. Патрик взглянул на Габи. Гнева он совершенно не ощущал. В тот период им двигали лишь жалость и необходимость устранения последствий. И мучительное желание развеять колдовские чары яда, циркулирующего по венам дочери, – затолкать ее в машину и увезти на пять лет назад. Она ощутила его взгляд и посмотрела ему в глаза, словно бы наконец-то осознав происходящее.

– Папа, – произнесла Габи.

Он кивнул. Да, он обо всем позаботится.

– Послушайте, ведь без этого вполне можно обойтись, – возобновил переговоры с копом Патрик. – Просто выпишите ей повестку. Я прослежу, чтобы она явилась. Мы оплатим все, что потребуется.

Тот не ответил. Но и не поволок девушку в машину.

– Можно я позабочусь об этом? – спросил вдруг администратор.

На какой-то момент Патрику показалось, будто он обрел союзника, однако торговец переживал за вырезку. Коп кивнул. Администратор схватил кусок мяса и устремился к дверям, оставляя за собой архипелаг розоватых капелек. В этот момент татуированный парень решил привнести в происходящее свой единственный вклад, сведшийся к презрительному гоготанию, однако он немедленно заткнулся, стоило полицейскому взглянуть на него.

Творился какой-то абсурд. На них таращились прохожие. Его друзья и соседи. Они что, так и будут стоять здесь весь день? Не разбазаривание ли это муниципальных фондов? У Патрика мелькнула мысль, что произойдет, если он просто осторожно возьмет Габи под руку и уведет ее. Пластик у нее на запястьях запросто можно разрезать и дома. Но, конечно же, о воплощении подобной фантазии не могло быть и речи. У этого типа значок, пушка и вся законодательная рать за спиной. Вдобавок он тот еще говнюк.

Причина задержки прояснилась, когда появился второй полицейский. Это оказалась женщина из полиции штата. Прокопио что-то ей сказал, и она повела татуированного зомби к своему автомобилю. Коп же ухватил Габи за высушенный трицепс, и вместе они направились к его патрульной машине. Патрик сопровождал их, не прекращая уговоров. Возле транспорта он, должно быть, подошел к копу чересчур близко, потому что тот в ярости обернулся.

– Сэр, вы должны отойти, – заявил он достаточно громко, чтобы его можно было услышать на расстоянии двадцати пяти метров.

Какую-то секунду они смотрели друг другу в глаза. К Патрику таким тоном не обращались с тех самых пор, когда он носил футболку, что прямо сейчас болталась на плечах дочери. Проблем с копами у него никогда не возникало – с какой стати? – но в тот момент он возненавидел человека перед собой больше, чем кого бы то ни было в жизни. Позже жена предположила, что на самом деле он возненавидел собственную беспомощность. Может, и так. Но еще он возненавидел и этого сраного копа.

Патрик отступил и молча наблюдал, как Прокопио усаживает Габи на заднее сиденье и затем машина отъезжает. В участке ему сообщили, что внести залог за дочь он сможет только в пять часов, а до тех пор она будет содержаться в камере – в маленьком помещении без окон. Именно там, пришел к убеждению Патрик впоследствии, что-то в итоге и надломилось в ней – образовалась невидимая трещинка, которая медленно росла и росла, пока девушка странствовала из одной клиники в другую, чтобы сразу же после них вернуться на улицу – маленькая трещинка, что вскоре унесет ее жизнь в мужском туалете «Макдоналдса» в каком-то бостонском захолустье, сунуться куда не приходило в голову никому, кого Патрик когда-либо знавал.

Он заснул в кресле с телефоном на коленях и проснулся через несколько часов от хлопнувшей двери у соседа. Только миновало десять вечера. Он заглянул в «Твиттер». Парня из Эмерсона уже назвали. Кристофер Махун. Патрик тут же протрезвел, сна не осталось ни в одном глазу. Сын Мишеля. Он же часто его встречал – Кристофер подрабатывал в отцовском ресторане. Не далее как в прошлом месяце заменял ему воду и убирал тарелки со стола. Худенький, симпатичный паренек, немножко смахивающий на Принса. Постоянно отводил взгляд, что выдавало в нем застенчивость, полностью противоположную исполненной достоинства общительности отца. У Патрика в голове не укладывалось, что Кристофер способен на насилие.

Он схватил ключи от машины. Весьма сомнительно, что с точки зрения закона он трезв, но остановить его точно не остановят. Только не сегодня. У копов и без него уйма дел. На этот раз на Локаст-лейн препятствий не возникло – полицейская машина и желтая лента исчезли. Ведь власти заполучили подозреваемого. Парнишку из ресторана.

Патрик остановил машину на том же самом месте, куда он зарулил после наезда на собаку. Нога отозвалась пульсирующей болью при одном лишь воспоминании о происшествии. Потом он встал, насколько ему представлялось, туда же, где и стоял прошлой ночью – на лужайке в нескольких метрах от обочины. Освещение отличалось, однако силуэт незнакомца немедленно возник перед его мысленным взором. Вот только недостаточно четко, чтобы распознать лицо. И все же вполне достаточно, чтобы понять, что незнакомец этот не был сыном Мишеля Махуна.

Патрик вернулся на дорогу и вдоль нее прогулялся до подъездной дорожки Бондурантов, ответвлявшейся от улицы шагах в двадцати. Дом почти полностью скрывала рощица во дворе. Интересно, подумал он, есть ли кто сейчас в здании? Навряд ли. Что там делать? Всего несколько часов назад внутри лежал труп девушки.

Из задумчивости его вывел звук приближающихся шагов. Патрик развернулся, ожидая проблем с копом или соседом. Однако это оказалась женщина, которую он видел в полицейском участке, с черными как смоль волосами и темными глазами, исполненными подозрения. Мать Иден. На безопасном расстоянии она остановилась.

– Я видела вас раньше, – заявила женщина.

– Да, помню.

– Во-во, и у меня вопрос. Вы кто такой?

Даниэль

Совету Гейтс она не последовала. Домой не поехала. Не переоделась в пижаму, не стала перезванивать всем тем, кто засыпал ее телефон сообщениями. Матери, сестре, Стиву Слейтеру. Друзьям – своим и Иден – и людям, которых не знала вообще. Даниэль осталась в Эмерсоне, потому что возвращение домой было бы равносильно признанию, что поделать она уже ничего не может и ей только и остается, что вспоминать и страдать.

Это время еще настанет. А пока для него рано. Прежде чем она начнет с тоской перебирать старые фотографии, ей необходимо кое о чем позаботиться. В частности, убедиться, что сделавший это человек пойман. И как только она доверила другим людям присматривать за Иден? Это же была ее обязанность. Даниэль поняла это, едва лишь ей на грудь – еще такую юную – положили склизкое, визжащее тельце дочери. Она испугалась, что уронит ее, но уже через несколько секунд поняла, что этого не случится. Кроха прильнула словно репей, цепляющийся к одежде на пустыре. И с тех пор они всегда были связаны. Именно ей Иден всегда звонила в случае неприятностей. И Даниэль всегда отвечала.

За исключением прошлой ночи. Прошлой ночью она не справилась. Пропустила звонок. Не позаботилась передвинуть переключатель мобильника на какой-то миллиметр, чтобы вывести его из беззвучного режима. Допустила, чтобы со спинки стула упали полотенца и заглушили вибрацию телефона. Все это произошло, потому что в глубине души она поверила, будто мир стал достаточно безопасным, чтобы можно было забыться спокойным сном. Двадцать лет бдительности и терпения подготовили ее к краткому периоду полнейшей востребованности – а она не справилась. Но это вовсе не означало, что сейчас ей можно перестать заботиться о дочери. Даже если все до одного жители Земли велят ей не вмешиваться, она не послушается. Потому что тогда Иден действительно настанет конец.

Даниэль даже представить себе не могла мир без дочери. Присутствие Иден ощущалось в ее жизни более кого бы то ни было даже во время взятого ими перерыва в отношениях. Смех, да и только – ведь никаких дурацких детей она не хотела. Когда тест-полоска посинела, ее первой мыслью было прервать беременность. Ей было-то всего семнадцать. И хотя отец, Майк Макмайкл, был хорош в постели и приколистом, хоть по телику показывай, на роль отца он навряд ли годился. Единственная его постоянная работа заключалась в покупке лотерейных билетов. Когда же первоначальный шок изгладился, она ни о чем другом и думать не могла, кроме как о ребенке. Иметь нечто, что принадлежит ей – и только ей. Нечто, что будет беззаветно ее любить.

Поначалу все шло, как и полагается. Иден была такой миленькой. Спокойной, ласковой, дружелюбной. Хотя, как оказалось, люди не врали насчет предстоящих трудностей. Но оказалось, что это и не имеет значения. И Майк старался, видит Бог. Он был рядом – по большей части – и не пил – практически. Устроился на настоящую работу, кровельщиком. При необходимости даже пользовался расческой. Оглядываясь назад на те первые годы, Даниэль не кривя душой могла сказать, что была тогда счастлива.

Но затем удача ее иссякла, по своему обыкновению. Майку предложили работу в Техасе, и он согласился, даже не подумав обсудить вопрос с Даниэль. Похоже, запасы отцовства в нем закончились. Иден было три годика, когда это произошло. И совсем скоро она начала превращаться в сущее наказание. Постепенно стало ясно, что с ней что-то не так. Нет, она вовсе не была дурочкой. Наоборот, весьма сообразительной девочкой. Она просто была другой. Словно бы никак не могла освоиться с жизнью на планете Земля в человеческом обличье. Постоянно витала в облаках. Абсолютно не боялась незнакомцев. Поначалу-то, может, и мило иметь ребенка, жаждущего обниматься с каждым встречным в супермаркете, но все-таки и тревожно, раз уж именно на тебе лежит ответственность следить, чтобы ее не продали в качестве малолетней невесты в Саудовскую Аравию. Даниэль не единожды посещала мысль, что мир видится дочери эдаким психоделическим волшебным луна-парком, полным чудес, приключений и обнимашек. Если когда-либо и рождался ребенок для беззаботной жизни, то это была Иден.

Говорили, что с возрастом это пройдет. Ее проверяли в школе, но со всеми тестами она справлялась блестяще. Учителя качали головой, стоило им заговорить о ней, однако лица их при этом озарялись улыбкой. Иден любили все. Да и чего ж ее было не любить? Она была такой милашкой и готова была заниматься чем угодно. Все это было прекрасно, пока она оставалась маленькой девочкой. Но Даниэль уже знала, что грядет цунами. Ощущала его, прямо как жители побережий Таиланда. Можно было развернуться и пуститься наутек, но это лишь означало бы, что удар придется в спину.

Иден исполнилось тринадцать, когда волна в конце концов обрушилась. В уравнение добавились мальчики. Она, несомненно, пользовалась у них успехом. И они всё появлялись и появлялись, прямо как «Ходячие мертвецы». Вот только они были более чем живыми и, кажется, никто из них не ходил пешком. Иден отнюдь не являлась самой привлекательной девушкой города, но что-то в ней распаляло противоположный пол. Даниэль пыталась объяснить ей про тычинки и пестики, особое внимание уделяя опылению и завязыванию плода. Однако Иден занимали биологические факты куда проще. Если позволять мальчикам целовать себя, то будешь им нравиться. Даниэль пыталась посвятить ее в тонкости искусства заставлять их немножко потрудиться, но если дочь в детстве готова была обниматься с любым страшенным бездомным стариком, с чего ей было проявлять самоконтроль, когда к дому подкатывал горячий жеребец в свитшоте какого-нибудь футбольного клуба? Не то чтобы Даниэль сама годилась в наставницы по отношениям. К тому времени за ней числился такой послужной список, что ее подмывало давать на чай любому, кто осмеливался приглашать ее на свидание.

Однако шлюхой Иден не была. Уж нимфоманок-то Даниэль знавала. Черт, да несколько лет, после того как ей стукнуло двадцать, она и сама такой была. Но к Иден это не относилось. Мальчик всегда был только один. Шон или Райан – шонов и райанов сменилась целая уйма. Рейшард с его улыбкой. Дочь шалела после первого же свидания и потом только о новом избраннике и талдычила. Парней неизменно ошарашивали обрушивающиеся на них чувственные потоки, и некоторых даже отпугивали. Большинство же, однако, отирались поблизости, словно ребенок, которому посчастливилось наткнуться на сломанный торговый автомат со жвачкой.

Но затем жвачка заканчивалась. Даниэль не переставала поражаться, с какой скоростью влюбляется дочь. И она саму себя держала за бессердечную суку, но черт побери! Иден теряла интерес столь стремительно да столь категорично, словно страдала амурной амнезией. Порой это приводило к неловким моментам, и пару-тройку раз Даниэль приходилось объявляться у входной двери, вооружившись первым подвернувшимся на кухонном столе предметом. Не так-то просто отогнать разъяренного дружка, получившего отставку, одной лишь мутовкой.

Все это так утомляло. Потому-то переезд дочери к Бондурантам и показался замечательной идеей, в особенности после того как она временно зареклась от парней. Может, здесь, подальше от пролетарского тестостерона, Иден удастся разомкнуть цепь идиотских выборов. Вот только Даниэль ошиблась. Каким бы неблизким ни представлялся Эмерсон, оказался городок все же недостаточно далеким.

После часа бесцельной езды она остановилась у закусочной на шоссе 9, сразу же за северной границей города. Внутри воняло застоялым дымом. Древняя пара синхронно и сосредоточенно поглощала салисбурские стейки. Какой-то жирный извращенец в темных очках таращился в окно на поздний поток машин на дороге, вероятно, воображая себя снайпером. Два торчка пакетик за пакетиком сыпали сахар в бездонные чашки с кофе.

Даниэль заказала мясной салат, кофе и яблочный сок. Затем проверила телефон на предмет новостей от копов. Ничего. Лишь новые сообщения от друзей, родственников и коллег. Мать в Нью-Гэмпшире предлагала приехать таким тоном, что не возникало сомнений, что на самом деле ей этого совершенно не хочется. Вот сестра во Флориде по-настоящему жаждала примчаться. Даниэль понимала, что лучше ответить. Иначе они обидятся. Как-никак, они переживали за нее. Впихнув в себя немного еды, она приступила к исполнению долга. Все это сочувствие ни черта ей не поможет.

А потом она заглянула в «Твиттер» и увидела, что подозреваемый местный юнец обрел имя. Кристофер Махун. Ученик выпускного класса. Выложили и его фотографию. Худой, широкоглазый и улыбающийся. Совершенно не похож на убийцу. И даже наоборот, его лицо казалось таким безобидным и приятным, что ненависть вспыхнула в Даниэль словно бы нехотя. Первые комментарии только усилили ее замешательство. Несмотря на ближневосточную фамилию, ксенофобских выпадов попадалось не так уж и много. Знавшие Махуна утверждали, что он хороший парень. Никто не верил, что убийство его рук дело.

Даниэль поискала его семью. Если Кристофер живет в Эмерсоне, то деньги у них наверняка водятся. Действительно, отец владел модным рестораном в городе, где за какие-то тридцать шесть баксов вам приготовят кролика. Приводился его снимок из местной газеты – он обеспечивал питанием какой-то благотворительный забег. Очень привлекательный мужчина со сдержанной, но искренней улыбкой. Приехал сюда из Парижа, хотя родом из Ливана. Как Иден познакомилась с его сыном? Состояли ли они в отношениях? Вообще-то, такими она не увлекалась. Этот выглядел чересчур цивилизованным.

И Гейтс наверняка ведь знала об этом во время их разговора, когда Даниэль примчалась в участок от Билла и Бетси. Быть может, парень даже сидел в камере в нескольких шагах от них. Почему же детектив ничего не рассказала? Почему ей приходится узнавать новости из «Твиттера»? Подозрение, то и дело охватывавшее ее в течение дня, вновь вернулось, да еще усилившимся. Местный парень, местные копы. «Вы должны доверять нам».

Зажужжал телефон. Снова мать. Даниэль ткнула иконку принятия вызова.

– О боже, я уж начала думать, что и тебя прикончили, – взвыла та и разразилась слезами.

Понадобилось какое-то время, чтобы отделаться от старой перечницы. Снайпер выглядел так, будто набирался храбрости попытать с ней счастья. Даниэль расплатилась и остальные звонки проделала уже из припаркованной машины. Начала с сестры в Брейдентоне, велев ей оставаться на месте, пока не назначат дату похорон. Стив Слейтер расщедрился на столько выходных, сколько ей понадобится, что означало, решила Даниэль про себя, до понедельника. И он хоть тресни хотел послать цветы. Она пообещала проинформировать его. Потом позвонила подруге Джеки, которая вроде как немного оскорбилась, услышав, что ее помощь не требуется. Остальные переговоры женщина решила отложить. Успокаивать других ей немного надоело.

Все еще не желая возвращаться домой, Даниэль принялась колесить по Эмерсону. Левый поворот, правый. Знаки остановки и светофоры. Она вовсе не искала какую-то подсказку. Просто отдалась ощущению. Интуиции. Чувство, что она испытывала, когда в первый раз привезла сюда дочь, вернулось с удвоенной силой, но на этот раз ничего приятного в нем не было. Другая страна. Дома, дворы, школы. Лежачие полицейские вдвое выше тех, к которым она привыкла. В большинстве домов горел свет, внутри можно было различить людей. Сегодняшним вечером они будут пялиться в экраны телевизора, компьютера или телефона, насыщаясь смертью ее дочери.

В конце концов женщина припарковалась у дома Бондурантов, на противоположной стороне улицы. Здание закрывала целая стена деревьев. Отнюдь не то место, где можно оказаться по случайности. Но также и место, где с улицы не видно, если все-таки подберешься ко входной двери. Наверно, все так же и обстояло, когда произошло убийство. Тихо и темно. И как будто совершенно безопасно. Даниэль задумалась о приходе Кристофера Махуна. Приглашала ли его Иден? Или же он явился нежданно-негаданно – лишь случайный знакомый, практически чужой, тайно вожделевший ее?

Внезапно она осознала, что уже не одна здесь. Какой-то мужчина направлялся по обочине дороги к дому. Вряд ли коп или журналист. Одет со вкусом, прическа аккуратная. Незнакомец остановился у начала подъездной дорожки, и тогда-то Даниэль его и узнала. Тот тип, что находился вместе с ней в полицейском участке.

Она выбралась из машины и осторожно закрыла дверцу, чтобы не вспугнуть мужчину. Затем двинулась к нему, и он обернулся, совершенно не застигнутый врасплох.

– Я видела вас раньше, – заявила женщина.

– Да, помню.

– Во-во, и у меня вопрос. Вы кто такой?

– Всего лишь любопытствующий зритель, – ответил тип после секундной заминки.

Глаза ее постепенно привыкали к свету. Он был привлекательным, но, как она успела заметить еще в участке, каким-то мягким. Как будто запекался в денежном кляре. Его «бэха», которую он почему-то припарковал перед соседним домом, на вид стоила пару ее годовых окладов. Такие типы просто так не любопытствуют. Если уж появились, значит, имеют какой-то интерес.

– Почему же вы тогда общались с копами?

– Вы ведь ее мать?

– Ну да. Я ее мать.

– Мне очень жаль. – Говорил он так тихо, что ей пришлось чуть податься вперед, чтобы расслышать.

– Спасибо. Но я все-таки не понимаю, кто вы такой и что здесь делаете.

– Послушайте, я вправду не хочу вмешиваться.

– Да вы вроде как уже вмешались.

Мужчина снова уставился в сторону дома.

– Давайте же, помогите мне, – не сдавалась Даниэль. – А то от копов помощи мне явно не дождаться.

– Я бы не возлагал больших надежд на местную полицию.

Только сейчас она различила, что незнакомец самую малость шамкает. И слегка растягивает слова. Так он поддатый. Ей потребовалась минута, чтобы уловить его опьянение, но теперь оно не вызывало сомнений.

– Ах, вот как? – отозвалась Даниэль на замечание мужчины. – И почему же?

Тот лишь пожал плечами. Тогда она решила зайти с другой стороны:

– Как вас зовут?

– Патрик.

– Даниэль.

Предлагать руку ей все-таки показалось чересчур нелепым.

– Разве вы не понимаете, как это выглядит для меня? – продолжила женщина. – Я встречаю вас в участке, где вы разговаривали с детективами. Потом вижу здесь. Для этого должна быть причина. Пожалуйста.

К этому слову прибегала она не так уж и часто. Как и к «простите». Похоже, Патрик это понял.

– Я сбил собаку.

– Так.

– Прошлой ночью, когда проезжал здесь.

– Часом, не большую черную?

– Так вы ее знаете?

Даниэль указала на дом.

– Да это их псина. Бондурантов. Моя дочь выгуливала ее. То есть его, Тора. Я видела его пару часов назад.

– И как он?

– Жить будет.

– Он укусил меня.

– Да ну? Мне он злым не кажется.

– Полагаю, что у него выдалась бурная ночь. – Мужчина поморщился. – Простите.

Она отмахнулась от извинений.

– Так вы сбили пса и…

– Болело не так уж и сильно, так что я просто поехал домой. А когда увидел новости, мне показалось, что копам следует об этом узнать.

– А здесь вы типа потому, что вам жаль собачку?

– В ту ночью я…

Патрик осекся. Слова так и замерли у него на кончике языка. Он пытался решить, стоит ли ему произносить их.

– Что? Что «в ту ночь вы»?

Мужчина покачал головой.

– Просто мне жаль, что в ту ночь я ничего не мог сделать.

– Да уж, мне тоже.

Он взглянул на нее, и Даниэль поняла, что ответ получился гораздо резче, нежели она подразумевала.

– Я хочу сказать, мне тоже жаль, что я ничего не могла сделать в ту ночь.

– Мне пора, – проговорил Патрик.

«Черт, Даниэль! – подумала она. – Это тебе не какой-то штукатур. Включи деликатность уже!»

Мужчина достал из кармана бумажник, и на какой-то момент Даниэль заподозрила, что он собирается дать ей денег. Однако он протянул визитку.

– На случай, если захотите поговорить.

– Но мы и так уже разговариваем, – возразила она.

– Может, потом что-нибудь произойдет. Что-нибудь прояснится.

Ну а теперь-то он что имеет в виду, черт побери? Патрик так и продолжал держать карточку, и она взяла ее и наклонила к свету уличных фонарей, чтобы прочесть.

– Не пойму – «Нуль»?

– Нет, «Нун». – Он улыбнулся. – Но я отзываюсь и на то и на другое.

В следующий момент он как будто снова пожалел о шутке.

– Мне вправду очень и очень жаль, что такое случилось с вашим ребенком.

Прощальные слова, однако мужчина не двигался с места. Он встретился с ней взглядом, и ей вдруг пришло в голову, что этот тип, этот Патрик Нун, вовсе не чокнутый, вовсе не какой-то там урод. Нет, было в нем что-то такое, чего она не понимала, но от чего не могла просто взять и отвернуться.

– То, что она мертва, вовсе не значит, что ее нет, – произнес он неожиданно абсолютно трезвым голосом.

– Конечно, – отозвалась Даниэль после секундного замешательства.

– Но вы поймете, что это зависит от вас, останется ли она среди живых.

– Это зависело от меня прошлой ночью.

– Нет, это другое.

– В смысле?

– Трудно объяснить. Но вы поймете.

Мужчина улыбнулся, развернулся и пошел прочь. Когда он завел двигатель, его машина взревела, как целых три. Проезжая мимо, Патрик не глядя махнул ей рукой. Даниэль помахала ему в ответ визиткой, что он дал ей.

Четверг

Селия

Джек только собрался на учебу, когда позвонили из полиции. Селия не хотела, чтобы сын сегодня ходил на занятия – там стены будут сотрясаться от сплетен и патетики. Задержание полицией ученика Уолдовской школы по подозрению в убийстве являлось самым громким событием на памяти горожан. И Джек оказался непосредственно замешанным в историю. Его нужно ограждать от всей этой грязи, пока истерия не утихнет. Однако Оливер взял верх. Их сын не сделал ничего дурного, так что нет причин вести ему себя так, будто он в чем-то виноват.

Несмотря на беспокойство, по пробуждении утром Селия была убеждена, что худшее для них уже позади. Да, давать показания еще придется. И люди будут шептаться за спиной. Однако вчерашнее ощущение стремительно надвигающейся катастрофы прошло. Оливер прав. Джек невиновен. Его давным-давно не было на месте трагедии, когда его друг помутился рассудком. Что подтвердила Ханна. Селии по-прежнему не доставляла удовольствия ложь сына о местонахождении той ночью, однако муж был склонен закрыть на историю глаза как на усвоенный урок.

А потом из полиции позвонили во второй раз, застигнув Оливера в дороге, – еще до рассвета он отправился на машине на работу, но после звонка вернулся. Когда муж неожиданно появился на пороге, Селия сразу же заметила, что он обеспокоенно поглаживает шрам.

– Звонила детектив Гейтс. Им снова необходимо поговорить с ним.

– О чем?

– Пока неясно. Но понадобилось срочно.

– Ты связался с Бартом?

– Он мало что сказал. Только то, что тут замешан окружной прокурор.

– А ты что думаешь?

– Да не знаю, правда. Насколько мне представляется, они все еще возбуждают дело против Кристофера.

Слова Оливера успокоили бы Селию куда больше, если бы им соответствовало поведение мужа. Вот только выглядел он еще даже более встревоженным, нежели вчера. Женщина отправилась за сыном, собиравшимся в школу. На стук он отозвался немедленно и, выслушав мать, заявил, что понятия не имеет, в чем причина переполоха. Однако, как и отец, он тоже явственно обеспокоился.

– Джек, что происходит?

– Я спущусь через минуту, – только и сказал парень и мягко закрыл дверь у нее перед носом.

Селии хотелось поехать в участок вместе с ними, однако муж счел, что сопровождать Джека лучше ему одному. К этому моменту он полностью переключился в режим адвоката. Элейн Отто будет ожидать их в участке. Данное обстоятельство встревожило Селию еще сильнее, однако Оливер успокоил ее, что это лишь мера для перестраховки.

– Жду не дождусь того момента, когда меня больше не нужно будет успокаивать, – отозвалась она.

Следующие два часа Селия провела, нервно расхаживая по дому. Просмотрела соцсети. Никаких новостей – уж точно того рода, что могли бы навредить ее мальчику. В основном обсуждали Кристофера, и по большей части ксенофобы – естественно, семью совершенно не знавшие. Внезапно все превратились в экспертов по Махунам, стремительно трансформировавшимся из французских католиков в арабских фанатиков, строчивших у себя в подвале на Смит-стрит пояса смертников.

Строителям Селия дала выходной, но сейчас жалела, что они не шумят во дворе. Ее изводило чувство одиночества, да еще тихонько нарастала паника. Что-то не так. Привлечение главы отдела защиты по уголовным делам из фирмы Оливера виделось ей дурным знаком. Из головы у нее никак не выходило угнетенное состояние Джека вчера утром, еще до обнаружения трупа девушки. Вечером-то она лихорадочно отметала все дурные мысли и просто убедила себя, что не стоит заострять внимание на тогдашнем настроении сына. Сейчас же, однако, женщина не могла отделаться от подозрения, что ему все-таки было что-то известно задолго до момента, когда полиции пришлось взламывать дверь у Бондурантов.

Словно бы ощущая ее тревогу, позвонили старшие сыновья, один за другим. Скотти из Дартмута, Дрю из своей нью-йоркской конторы. Селии сразу полегчало. Она выложила детям последние новости, хотя они, похоже, и без того были в курсе. Эмерсон – городок маленький, но руки у него длинные. Люди разъезжались отсюда кто куда, но неизменно оставались на связи. Сыновей история не очень-то и беспокоила. Ведь проблемой занимается папа. А раз так, все будет в порядке.

Затем последовали еще звонки, от друзей и знакомых, жаждавших выведать свеженькие сплетни. Женщина набрала Элис – они не общались с самого ее бегства из полицейского участка прошлым вечером, – однако та не ответила. Что, вообще-то, удивления не вызывало, раз уж Элис и Джефф разбирались с той же проблемой, что и Пэрриши. Чуть погодя можно будет заехать к ней. Поболтать с подругой не помешает. Ее голос почему-то действовал на Селию успокаивающе.

Ее мужчины вернулись перед самым полуднем. Джек с расстроенным видом сразу же скрылся в своей комнате. На мать он даже не взглянул. И выражение лица Оливера было даже еще мрачнее, чем утром. Благородно обветренная кожа и строгие черты лица внезапно обвисли, выдавая доселе скрывавшегося под ними стареющего мужчину.

– В общем, Кристофер сделал кое-какие весьма серьезные заявления, – заговорил муж, стоило Джеку удалиться. – Он обзавелся адвокатом. И хорошим.

– И?

– Он говорит, будто Джек напал на девушку.

– Что?! Он говорит, что это сделал Джек?

– Непосредственно об убийстве речи не идет. Он говорит, будто Джек напал на нее, а потом ушел с Ханной. Кристофер остался утешать ее. Надо полагать, девушка была очень расстроена. Но все же оставалась живой, когда он покинул ее ранним утром.

– А что именно он подразумевает под этим «набросился»?

– Заявляет о действиях сексуального характера.

– Но это же безумие! Ведь там находилась Ханна!

– Вот именно.

– И что на это говорит Джек?

– Разумеется, что Кристофер лжет. Между девушкой и Кристофером поначалу возникли некоторые трения, но поведение нашего сына на протяжении всей встречи оставалось в рамках закона. – Оливер печально усмехнулся. – У Джека, как всегда, имеется психологическая теория насчет Кристофера. Мол, он проецирует.

– А полиция что думает?

– Пожалуй, к версии Кристофера они относятся скептически, если не сказать больше. Изменение показаний после найма адвоката – несомненный повод для настороженности. Кроме того, у нас сложилось отчетливое ощущение, что появились кое-какие результаты экспертизы, но полиция о них пока помалкивает.

– А Элейн что говорит?

– Насколько ей представляется, шансы, что Джека привлекут к какой-либо ответственности, очень малы, – угрюмо ответил муж.

– Почему же тогда у тебя такой безрадостный вид?

– Хм… Если заявление Кристофера получит хоть какую-то поддержку, это может обернуться весьма скверными последствиями. Особенно если всплывет прошлогодняя вздорная история.

– Что мы можем поделать?

– Пресечь это на корню.

И с этим он направился в кабинет делать звонки. Селия так и рухнула в кресло в алькове. Ей хотелось бы разделять уверенность Оливера, что врет только Кристофер, вот только перед глазами у нее стоял образ связанной женщины на экране компьютера сына. И еще выражение его лица, когда в прошлом году из дома выбежала Лекси, – уж очень оно походило на то, с каким он явился домой вчера утром.

Что бы там ни произошло, в одном Оливер был прав. Обвинение в сексуальном насилии – новость очень и очень плохая, каким бы мутным наговор ни казался. Доказательств и не потребуется. Как не понадобится и суда. Достаточно будет радиоактивным слухам набрать критическую массу, и их сын – а с ним и вся семья Пэрришей – увязнет в нескончаемом кошмаре.

Оливер на произошедшее реагировал особенно болезненно. Ему уже довелось пройти через один катастрофический семейный скандал. Селия услышала об этой истории вскоре после того, как они начали встречаться. Он учился в школе права, она – в колледже Уэллсли. Оливер хотел, чтобы она все узнала еще до того, как их отношения разовьются в нечто большее. Селия выслушала его с абсолютным спокойствием, после чего заявила, что этот эпизод совершенно ничего для нее не меняет. Она уже вполне разобралась, что за мужчину он собой представляет. Кроме того, она ни за что не станет судить о человеке на основании поступков его отца – после того, что ее собственный проделывал с ней в своем кабинете в Бэк-Бэе.

Фредерик Пэрриш был успешным адвокатом, специализирующимся на уголовном праве. В основном на должностных преступлениях. Встречи его проходили так буднично и почтенно, что зачастую даже не верилось, что большинство клиентов являются преступниками. В очках без оправы, с обвислыми щеками – да в бизнес-зале любого регионального аэропорта полно таких типов, ожидающих обратного рейса до своих пригородных домов.

Его последний клиент, Матильда Черни, была одной из немногих женщин, которых ему довелось защищать. Возрастом под сорок, она занимала должность старшего помощника финансового директора крупной фирмы по страхованию фермерских хозяйств. Согласно обвинению, она использовала занимаемое положение, чтобы вывести со счетов фирмы более двух миллионов долларов – а вот куда, так и оставалось неизвестным.

Дело выдалось непростым. За время продолжительных встреч адвоката и клиента произошли две вещи. Во-первых, Фредерику стало очевидно, что Матильда Черни виновна по всем пунктам обвинения. Во-вторых, он в нее влюбился. Смесь данных факторов оказалась гремучей, и в результате уважаемый адвокат исчез со своей клиенткой непосредственно перед судом. Пять дней спустя Фредерика арестовали в Мехико, после обнаружения в бессознательном состоянии в гостиничном лифте. Деньги и документы у него отсутствовали, равно как и одна из туфель. Матильды же и след простыл.

История выглядела нелепой. Матильде с ее массивными бедрами да косыми глазками было весьма далеко до роковой женщины. Вот только нечто накапливавшееся во Фредерике годами внезапно взбурлило за тихие часы, что он проводил с ней в своем роскошном офисе на Кольцевой. Скука, страх перед старением, перспектива шальных денег. В чем бы ни заключалась причина, он устремился на юга.

Фредерик признал вину и получил пять лет в тюрьме нестрогого режима в Миссури. Оливер, которому тогда исполнилось семнадцать, нанес ему один-единственный визит. К его удивлению, отец практически не изменился. В основном говорили об Оливере, в частности о его поступлении в Дартмутский колледж осенью. Осознав в конце концов, что по своей воле Фредерик объяснений не предоставит, сын поинтересовался у него напрямик, почему он так поступил. Мужчина снял очки и принялся сосредоточенно протирать их подолом рубашки из грубой ткани.

– Жизнь – сложная штука, – изрек наконец он и больше ничего к этому не добавил.

Вместо того чтобы отправиться домой, Оливер пустился в трехдневный автопробег, совмещенный с запоем и закончившийся для него извлечением посредством гидравлического резака из искореженной и дымящейся груды металла добровольной пожарной командой. Глубокая рана на голове оставила его на всю жизнь со шрамом. Через четыре месяца он поступил в Дартмутский колледж, а еще через четыре года – в Гарвардскую школу права. Однако во многих отношениях он по-прежнему выжимал педаль газа своего «Форд-Гран-Торино», стремясь умчаться как можно дальше от позора собственного отца. Стремясь искупить порок. Стремясь стать мужчиной, каким его отец лишь притворялся.

Селия тихонько поднялась по лестнице. Дверь в комнату Джека оказалась закрыта. После возвращения из участка он не издал не звука. Женщина стукнула разок, затем постучала погромче. Ответа не последовало. Она не входила к сыну без приглашения с того самого ужасного инцидента, когда он учился в девятом классе, однако в данный момент обстоятельства представлялись оправданными. Селия нажала на ручку и толкнула дверь. Джек сидел на кровати в шумоизолирующих наушниках, лихорадочно набивая что-то на телефоне. Она указала рукой себе на уши, и сын послушно снял наушники. Пробивающаяся из них музыка больше походила на отповедь взбешенного соседа своим детям.

– Нам нужно поговорить.

– Последнее время я только этим и занимаюсь.

– Джек, бедная девочка мертва! Ты будешь говорить столько, сколько будет нужно! И выключи эту ужасную музыку!

Ошарашенный сердитым тоном матери, парень подчинился.

– Что с тобой творилось вчера утром? Почему ты вернулся от Ханны таким расстроенным?

– Да не был я расстроен.

– Джек, будешь мне врать, ей-богу, позову отца!

Сын закрыл глаза, картинно вздохнул и покачал головой.

– Я устал. Всю ночь не спал, заботился о Ханне.

– Ей было плохо?

– Она закинулась кое-чем.

– Чем?

– Вроде как экстази, только мне кажется, это была какая-то другая штука. И убойная. С Ханной еще Иден и Кристофер закинулись.

– И зачем им это надо было?

– Чтобы испытать эйфорию.

– Но ты ведь не употреблял?

– Нет, конечно же. Мне такое ни к чему.

– Где они взяли наркотик? Иден угостила?

– Да, – чуть поколебавшись, ответил Джек.

Внезапно эта девушка с милым личиком перестала казаться Селии милой.

– Ты рассказал об этом полиции?

Он кивнул.

– Значит, отец в курсе?

– Я взял с него обещание не рассказывать тебе.

– Но почему?

– Потому что я не хотел этого разговора! Слушай, зря я тебе соврал об этом. И где мы были. Проще было не объяснять.

– Но как, по-твоему, погибла эта девушка?

– Честно? Думаю, после нашего ухода Кристофер начал к ней приставать, а она его обломала. Ну, у него бомбануло, он и убил ее.

– Но ведь это Кристофер!

– Когда дело касалось ее, он как с катушек слетал.

– А теперь он сваливает вину на тебя.

– Таким бардаком все обернулось, – уже едва ли не плача произнес Джек.

Внезапно Селию захлестнуло чувство вины, и она обняла сына. Ну конечно же, он ничего не делал. Она поверить не могла, что поддалась сомнениям даже на мгновение. Ложь Джека заслуживала порицания, но и понять его можно было. Он всего лишь не хотел навлекать на свою девушку неприятности. И сейчас самое главное было то, что ее сыну ничего не угрожало.

– Отдохни немного, – сказала женщина. – И сделай музыку потише. А то слух испортишь.

Оливер все еще проводил конференцию по телефону. Когда выдастся время, надо будет обсудить с ним утаивание от собственной жены эпизода с наркотиками. Селии начинало надоедать, что ее ограждают со всех сторон. С кем ей действительно необходимо было немедленно переговорить, так это с Элис. Подруга наверняка с ума сходит от тревоги. Она должна узнать, что причина беспокойства Ханны посреди ночи была вовсе не такой скверной, какой может сейчас представляться. Женщина принялась набивать послание Элис, но вдруг поняла, что все предыдущие сообщения, что она отправила ей за последние сутки, так и остались безответными. Тогда лучше съездить к ней. Заодно и выпьют отложенный вчера кофе.

Элис

Вечер бесконечно тянулся мучительной смесью хорошего и плохого. Она снова была с Мишелем – но только потому, что рушилась его жизнь. И он хотел быть с ней, однако оказался заточенным в собственном доме. Ханне ничего серьезного не угрожало, а вот Кристофера – сына мужчины, которого Элис любила, – обвиняли в убийстве. Ее словно бросало туда-сюда между жизнью, к которой она всегда стремилась, и жизнью, которой она всегда страшилась.

По возвращении от Мишеля женщина ожидала инквизиторского допроса, однако Джефф был слишком озабочен неприятностями дочери и ничего не заподозрил. Напротив, он вел себя довольно мило. На свой манер, разумеется. Открыл ей банку пива и поделился бутербродом с жареной индейкой, что приготовил для себя. На его обычно апатичном лице лежала печать беспокойства. Элис ощутила всплеск жалости – а вместе с ней и чувство вины.

– В общем, – принялся объяснять муж, – они зависали в доме, за которым присматривала эта Иден. Помнишь ее? Она тут часто выгуливала собаку.

– Да, помню. Рыженькая, такая жизнерадостная.

– Так Ханна с ней и познакомилась. Как-то разговорились у нас на крыльце. Похоже, это проходило регулярно – в смысле, тусовки у Бондурантов. Об этом знали все школьники. Но прошлым вечером там собрались только они четверо. А еще Кристофер запал на Иден, но вот он ее не интересовал. Как бы то ни было, Джек и Ханна ушли около полуночи. Кристофер остался – вероятно, добиваться своего. В итоге на следующее утро она мертва, а он за решеткой.

– Кристофер? Да не может быть!

– Всякое случается, – философски изрек Джефф и глотнул пива.

– Из-за этого Ханна ночью и была сама не своя?

– Не, она только днем и узнала. Когда она уходила, все было пучком.

– Ты уверен? Она казалась очень расстроенной.

– Брось, Элис, мы же о Ханне говорим. Было поздно. Может, она вела себя не так уж и странно, как тебе показалось. – Мужчина кивнул на ее повязку. – А с тобой-то что приключилось?

– Ободрала, когда из «Убера» выбиралась.

– Выглядит устрашающе.

– Да не, только выглядит. Правда.

Джефф посмотрел ей в глаза. Он словно бы решал, говорить что-то или нет.

– Прости, что бросила тебя в участке, – произнесла Элис, скорее чтобы нарушить неприятную тишину. – Но мне показалось, что я там лишняя.

– Да ладно, это мне нужно извиняться. Все из-за шока.

Для нормальной пары здесь последовали бы объятья. Джефф же снова впился в бутерброд, и тогда Элис отправилась проведать падчерицу. Когда она появилась на пороге ее комнаты, Ханна сидела в постели. Заметив мачеху, девушка быстро положила телефон экраном на одеяло. На данный момент она не плакала, однако взлетно-посадочные полосы явственно были готовы к принятию новой партии слез.

– Как прошло в полиции?

– Сплошная жуть.

– Твой отец ввел меня в курс дела.

– Я так переживаю за Кристофера.

Элис прошла через комнату и уселась на краешек кровати.

– Так ты вправду считаешь, что это сделал он?

– Похоже на то.

– Но это же какая-то нелепица! У тебя хоть раз появлялась мысль, что он на такое способен? Видишь ли, в жизни я навидалась склонных к насилию мужиков. И Кристофер Махун не из их числа. Даже близко не стоял.

– Но он просто голову терял, когда дело касалось Иден.

– Так уж и терял?

– Мне кажется, она была первой девушкой, в которую он влюбился. А она порой вела себя совершенно непредсказуемо. И Кристофер был намного младше ее. Иден уже кое-что пережила, а он же… ну, типа как Бэмби, что ли.

– Бэмби как раз тоже кое-что пережил.

– Ах, ну да. Но ты поняла, что я хочу сказать.

– Ханна, я должна кое о чем тебя спросить. Прошлой ночью, когда мы встретились на кухне, ты была какая-то психованная. Но тогда ты еще не знала про Иден. То есть никто не знал, так ведь?

– Не была я психованной.

– Вот именно что была.

Девушка опустила взгляд на одеяло.

– Ханна, ты можешь мне рассказать все как было. Ты же знаешь, что мне можно доверять, правда?

– Но ты не должна ничего рассказывать папе.

– В этом можешь не сомневаться.

– Понимаешь… На самом деле я была обдолбанная. Я кое-что приняла, ну и меня хорошо так накрыло.

– Так.

– Поэтому я и не могла заснуть всю ночь.

– Полиция знает об этом?

Ханна покачала головой.

– Неприятности нам ни к чему.

– А закинулись все?

– Кроме Джека. Остальные – да.

– И всё, значит? Только это тебя и беспокоило прошлой ночью?

Девушка кивнула, однако смотреть Элис в глаза по-прежнему избегала.

– Если было что-то еще, ты всегда можешь мне рассказать.

– Я знаю, – ответила Ханна. – Но не было.

– Ну, иди ко мне.

Они обнялись.

– Кстати, чем закинулись-то?

– Думали, что это экстази, но, похоже, попалась плохая партия, потому что на пару часов вынесло конкретно.

– Знаю, от меня это будет звучать странно, но ты уж поаккуратнее со всякой такой фигней, – заметила Элис.

– Да не, урок усвоен.

После этого она оставила падчерицу в покое, хотя и не могла отделаться от ощущения, что в истории кроется и что-то еще. Да, признание Ханны определенно объясняло ее нервный срыв на кухне. Девочка-то она отнюдь не из крепких. Достаточно было двух бокалов вина, чтобы превратить ее в спутанный клубок хихиканья и хныканья. При этом Элис повидала достаточно слетевших с катушек людей, чтобы понимать бессмысленность какого-либо прогнозирования, если в деле замешана наркота. И все же… Что-то здесь было не так.

Но в любом случае необходимо было рассказать Мишелю про наркотики. Женщина поднялась в свою комнату и написала ему сообщение, однако оно так и осталось безответным. Верно, он ведь подумывал отключить мобильник, если его номер станет известен всякой швали. Итак, даже простая связь, не говоря уж о совместном времяпрепровождении, становилась еще более проблематичной. Элис решила было отправить Мишелю электронное письмо, однако вспомнила, что полиция изъяла у него компьютер. Что ж, ей только и оставалось, что забраться в постель. Как она ни измоталась за последние несколько часов, ей было прекрасно известно, что без фармакологической помощи заснуть удастся вряд ли. Вот только она должна сохранять ясное сознание. А тут еще и рана под повязкой начала пульсировать. Одному богу известно, что за дерьмо там творится.

Без снотворного ночь раздробилась на короткие промежутки зыбкого сна, прерываемые вспышками паники и ужаса. Мишель так и не отозвался. Не предоставлял новостей и интернет. Но вот слухов было хоть отбавляй. После первоначальной волны шока и недоверия общественное мнение постепенно складывалось против Кристофера. Объявились расисты и тролли, делившиеся своими тщательно взвешенными соображениями. Самым употребительным ругательством стало «Осама». «Обама», впрочем, тоже пользовалось популярностью. Комментарии отражали три основные научные школы. Представителей первой волновала политика в целом: «Значит, будем впускать этих уродов, пока они нам всем головы не поотрубают». Интересы других ограничивались технической стороной надлежащей правовой процедуры: «Прикончить его. Без процесса. Веревка + дерево. Самосуд». Наконец, третьи, самая специфичная группа, сосредоточились на романтической и эротической стороне произошедшей драмы: «Бабы-то у них – свиньи, вот им башню и сносит при виде белой девушки. Готов поспорить, он ее еще и трахнул своим смуглым обрезком, после того как она умерла».

Объявились и местные подростки, причем с заявлениями, до некоторой степени обличающими: по их словам, в последнее время Кристофер вел себя странно. Как оказалось, Иден в Уолдовской школе знали хорошо. Видимо, она превратила жилище Бондурантов в настоящий клуб для вечеринок. Одноклассница Ханны Джесси Беверли, эта клиническая дура, написала: «Не знаю, почему не говорят о тусах, что эта девка у себя устраивала. Ничуть не удивлена, что в итоге что-то случилось». На что Сергей Летведь, чемпион штата по прыжкам с шестом, ответил: «Махун рехнулся, что пытался замутить с ней, ржунимагу. Не твоя лига, бро!» В то время как некий умудренный опытом юнец под ником «Огромночлен-16» предположил, что «у того, кто позволяет Джеку Пэрришу чморить себя, как это делал Махун, кишка тонка убить кого-то».

Этот последний комментарий направил ход мыслей Элис в русло отношений Кристофера и Джека. И хотя она ни разу не видела, чтобы Джек обижал Ханну, сказать то же самое о его обращении со своим лучшим другом уже никак не получалось. Здесь-то язвительный настрой ощущался почти всегда, хотя до откровенных измывательств дело доходило редко. Кристофер, равно как и Ханна, предоставляли Джеку постоянную аудиторию для его рассуждений – зачастую весьма эксцентричных – о механизмах человеческой души. Джек видел себя эдаким вожаком и свое положение подкреплял командами и оскорблениями, прикрывавшимися оберткой шутливости.

Самая отвратительная история произошла в прошлом сентябре. К счастью, Элис вовремя вмешалась, иначе могла разразиться сущая катастрофа. Ханна тогда только начала встречаться с Джеком, и как-то в субботу у Хольтов собралась небольшая группа школьников, чтобы, воспользовавшись задержавшейся жарой, поплескаться в бассейне на заднем дворе. Элис собиралась съездить в супермаркет и как раз вышла из кухни узнать, не требуется ли чего гостям. Мокрые подростки млели на солнышке. В воздухе витал запах травки, банки с пивом не очень-то и трудились прятать. Играла музыка. Один парень стоял в мелководье бассейна с поднятым телефоном, приготовившись запечатлеть объект всеобщего внимания – Кристофера, принявшего стойку на трамплине перед прыжком в воду. Интерес публики к нему был явлением нечастым, и парень упивался своим положением. Чего Кристофер не замечал, так это подкрадывающегося сзади Джека. Все остальные, однако, это видели. Джек осторожно вступил на трамплин и тихонько двинулся к товарищу, полностью сосредоточенному на грядущем подвиге и потому не подозревающему о вероломстве. Элис сначала подумала, что Джек собирается всего лишь столкнуть товарища, однако тот замедлился, опустил руки и расставил пальцы, явственно собираясь ухватиться за низ шорт Кристофера.

– Джек!

Ее голос эхом разнесся по заднему двору, словно призыв о помощи заблудившегося спелеолога. Джек моментально отдернул руки, а Кристофер обернулся и понял, что происходит. Какое-то мгновение парни сверлили друг друга взглядом. Остальные наблюдали, уже не улыбаясь. Джек был значительно выше Кристофера, да и сильнее. На лице Джека застыла вызывающая ухмылка, в то время как по кристоферовскому пробежала целая гамма чувств – потрясение, гнев, замешательство.

А затем Джек столкнул Кристофера в бассейн. И все засмеялись. Делов-то, лучшие друзья дурачатся. Вот только Элис не смеялась. Она была в ужасе. Может, причина заключалась в ее подходе. Может, потому что она навидалась куда больше всякого дерьма от мужчин, нежели любой из этих подростков – да они и в будущем вряд ли столько насмотрятся. Но Джек действительно готов был сдернуть шорты с Кристофера, обнажив его перед сверстниками – один из которых собирался снять сцену на видео. Поступок невообразимой жестокости, особенно для такого скромника, как Кристофер. Позже вечером Элис поделилась соображением с Ханной, но та уперлась, что Джек лишь прикалывался. Он ни за что бы не снял с Кристофера штаны. И Элис пришлось махнуть рукой. Возможно, Ханна была права. Но теперь женщина не могла отделаться от мысли, что падчерица все-таки ошибалась.

Время шло. Часы тикали. Мишель не писал. И вдруг, уже перед самым рассветом, когда Элис зависала где-то между сном и бодрствованием, ее слуха достиг шум подъезжающей машины. Она подошла к окну, почти уверенная, что странствующий цирк прессы теперь разбивает шапито прямо у них под окнами. В начале подъездной дорожки стоял большой «мерседес». Открылась пассажирская дверца. Из автомобиля выбрался Джефф, и на краткий миг в тусклом свете приборной панели стал различим мужчина за рулем. Оливер Пэрриш.

Элис быстро отступила от окна. Что за чертовщину она только что увидела? Этих двоих уж точно нельзя было назвать близкими друзьями. После того злосчастного званого ужина у Джеффа уже и фантазия иссякла по части гадостей в адрес Оливера, пускай муж подруги и являлся ходячим воплощением обаяния. И все же вот они, разъезжают на пару посреди ночи, занятые тайными переговорами спустя несколько часов после того, как их дети оказались вовлечены в местное преступление века.

Муж тихонько вошел в дом и направился прямиком в кабинет. Элис выждала с минуту, пока он не устроится у себя, и затем прокралась вниз. Джефф не заперся, и она осторожно толкнула дверь. Мужчина ее появления не заметил, поскольку сидел в наушниках, целиком сосредоточившись на мониторе компьютера. Однако вместо привычных иероглифов экран заполнял вид крыльца дома. Их дома. Крыльцо было погружено в темноту и пустовало. Его изображение немного подергивалось, как если бы запись ускоренно прокручивалась вперед или назад.

Элис закрыла дверь и вернулась в свою комнату. «Да что за хрень?» – подумала она. Сначала тайная встреча с Оливером, а теперь вот это. Зачем Джеффу просматривать запись с домашней камеры наблюдения? Что-то здесь не так. Совсем-совсем не так. Происходит нечто весьма подозрительное.

Сна ни в одном глазу, женщина решилась проверить рану. Сняла в душевой кабине бинты, почти ожидая увидеть извивающихся опарышей, пирующих на гангренозной плоти. Однако ничего страшного глазам ее не предстало, всего лишь косая царапина. Когда женщина вышла из ванной, рассвет уже высунул свою глупую рожу. Внизу она сделала себе кофе и еще раз окунулась в трясину соцсетей, не появилось ли чего новенького. Нет, по-прежнему тянули одну и тут же песню с прошлого вечера. Для Кристофера ситуация складывалась отнюдь не обнадеживающе. Коллективный разум уже утвердился в его виновности.

Вдруг раздался звонок домашнего телефона. Элис немедленно схватила трубку, поскольку Ханна еще спала – сегодня в школу ей нужно было позже обычного.

– Госпожа Хольт?

– Да, – ответила она, решив не исправлять неправильное обращение.

– Это детектив Гейтс. Я могу поговорить с вашим мужем?

– Прямо сейчас нет, – соврала Элис, хотя Джефф и сидел метрах в пятнадцати от нее. – Я чем-то могу помочь?

– Попросите его перезвонить мне как можно скорее.

– Да, конечно. А в чем причина, что ему передать?

На линии повисло молчание.

– Дело в том, что какое-то время он может быть очень занят.

– В таком случае, вам придется помочь нам, – заявила Гейтс. – Нам необходимо снова поговорить с Ханной. И срочно.

– Мне позвать ее к телефону или…

– Мы предпочли бы, чтобы вы ее привезли. Немедленно.

Копы прознали про наркоту. Скорее всего, дело именно в этом. Во времена юности Элис наличие дури на тусовках вроде вчерашней было само собой разумеющимся. Однако добрые люди Эмерсона проявляли нулевую терпимость к не подлежащим свободному обращению веществам. Попасться с ними означало катастрофические последствия для святейшего из Граалей – Будущего.

Она свернула в коридор. Из кабинета Джеффа не доносилось ни звука. Перед глазами у нее встал образ мужа, выходящего из машины Оливера. И мерцающий экран с записью с домашней камеры. Нет, рассказывать ему об осложнении пока еще не стоит.

Женщина толкнула дверь в комнату Ханны. Падчерица лежала на кровати, распростершись под острым углом, и выглядела так, словно летела с большой высоты навстречу смерти. Лицо на подушке скрывали разметавшиеся волосы. Одеяло сбилось, обнажив веснушчатое бедро.

Элис направилась через комнату к прикроватной тумбочке, на которой заряжался мобильник Ханны. Толком даже не осознавая собственных действий, она прикоснулась к кнопке идентификации на устройстве, и его экран тут же засветился. Мобильник был заблокирован, однако можно было прочесть четыре уведомления. Это были сообщения от Джека, поступившие за последнюю минуту. Первое гласило: «Ханна, не дрейфь!» Следующее: «Держись нашей версии». Затем: «Расскажешь, что говорила И., мне пипец». И наконец: «СОТРИ ВСЕ». Элис с заходящимся сердцем ткнула третье сообщение, желая прочесть его полностью. Она поняла свою ошибку, как только на экране всплыло предложение ввести пароль.

Черт! Ханна пошевелилась. Элис положила руку ей на плечо.

– Ханна? – Она осторожно потрясла девушку. – Ханна! Милая!

Та медленно открыла глаза.

– Давай, вставай. Полиция опять хочет с тобой поговорить.

– Они сказали, в чем дело? – спросила Ханна, разом придя в себя.

– Нет, но, полагаю, прознали про наркотики.

– Блин!

– На этот счет не беспокойся. Сейчас они уже ничего не смогут сделать. Если только ты не припасла немного.

– Нет.

– Но тебе придется рассказать об этом отцу.

– Ох, он озвереет.

– Хочешь, я поговорю с ним?

– Нет. Черт, я сама.

Девушка перевела взгляд на телефон, словно бы ощутив, что на экране, уже успевшем погаснуть, ее дожидаются сообщения.

– Тогда я одеваюсь, – сказала она.

«Расскажешь, что говорила И., мне пипец», – отдавалось эхом у Элис в голове по пути в кабинет Джеффа. Она не стала утруждать себя стуком. На этот раз компьютерный экран усеивали обычные светящиеся биозакорюки. Мужчина стащил наушники и обернулся к ней. Его налитые кровью глаза бегали из стороны в сторону, растрескавшиеся губы покрывала матовая пленка.

– Только что звонили копы, – сообщила Элис. – Им опять нужно допросить Ханну.

Новость мужа как будто совсем не удивила. Огорчила, но нисколько не удивила.

– И они поторапливали, – добавила женщина.

– Хорошо, понял, – отозвался Джефф. Элис не стала дожидаться просьбы покинуть комнату и выскочила за дверь.

Ее так и подмывало ошарашить мужа своими недавними открытиями – его встреча с Оливером, запись с камеры наблюдения, сообщения Джека, – однако она снова решила промолчать. Женщина принялась расхаживать по кухне, пытаясь связать факты воедино – увы, без всякого успеха. Слишком стремительно все это на нее обрушилось. Одно, впрочем, не вызывало сомнений. Такой переполох поднялся не из-за наркоты. Не только из-за нее. Тут же прямо пригородная боеготовность № 4. Или № 1. Какая выше, такую и объявили.

Вскоре появились Джефф с Ханной, в глазах которой застыла тревога. Она должна была только прочесть сообщения Джека. Прочесть и стереть, как велено.

– Так что происходит? – спросила Элис.

– Полиция всего лишь хочет кое-что уточнить.

– Джефф…

– Все в порядке, – отрезал он, однако немедленно осознал грубость своего ответа. – Прости. Нам надо ехать. Поговорим, когда вернусь.

Стоило двери закрыться за ними, как она схватила мобильник и набила сообщение: «МИШЕЛЬ, ЭТО Я. Нужно встретиться как можно скорее. Происходит что-то странное». Как и вчера вечером, послание было доставлено, но осталось непрочитанным. И снова Элис увязла в неопределенности ожидания ответа любовника. Ей только и оставалось, что бесцельно слоняться по дому. Время шло. Минуты в конце концов сложились в час. Она находилась на верхнем этаже, когда раздался стук во входную дверь. Деликатный, дружественный, в отличие от вчерашних зловещих ударов копа. Селия так и засветилась улыбкой, когда Элис предстала перед ней.

– Я уж решила, что ты пропала без вести!

– Да тут дурдом творился, – проговорила Элис.

– Мне ли не знать! Но я принесла немного здравомыслия.

– Тогда входи. Кофе?

– С удовольствием.

Женщины прошли на кухню. Пока Элис возилась с огромной итальянской кофемашиной, Селия огляделась по сторонам.

– Джефф и Ханна дома?

– Их вызвали в полицию.

– Да, Оливер и Джек тоже туда мотались.

Элис показалось, что голос подруги прозвучал несколько неестественно. Как-то сдавленно, с придыханием.

– Часом, не знаешь, зачем? А то мне ничего не говорят.

– Разумеется, это только между нами, но Кристофер теперь несет какой-то бред, якобы Джек напал на эту Иден.

– Вот как? – отреагировала Элис после краткой паузы, в течение которой боролась с искушением поведать Селии о тайной встрече их мужей.

– Это акт отчаяния. Сама посуди, сперва он молчит, а как только его отец нанимает пройдоху-адвоката, из ниоткуда чудесным образом возникает такая вот версия.

Элис протянула подруге дымящуюся чашку и принялась готовить порцию для себя.

– Ты обсудила это с Джеком?

– Разумеется, он говорит, что это чушь. – Селия попыталась сделать глоток, однако напиток оказался слишком горячим. – А Ханна что говорит?

– Когда уходили в полночь, все было тип-топ. Больше ничего.

– Послушай, Элис. Есть и кое-что еще. Я рассказываю об этом только потому, что люблю Ханну. Но, боюсь, она употребляла кое-какие тяжелые наркотики.

Может, Селия и любила Ханну, да только приехала она сюда не по этой причине. Определенно за ее визитом что-то крылось.

– Да ты что? – воскликнула Элис, подыгрывая подруге.

– Это называется «экстази». Слышала про такое?

«Если под “слышала” ты подразумеваешь, не закидывалась ли я им чуть ли не ежедневно летом 2013-го, тогда ответ “да”», – подумала Элис, но вслух, естественно, сказала другое:

– Да. Это наркотик вроде амфетамина, только не такой… тяжелый.

– Оказывается, у этой Иден имелся кое-какой запас.

«Эта Иден». Селия упорно продолжала называть так убитую девушку.

– Понятно. Да уж, хорошего в этом мало.

– По словам Джека, они выключились от дозы.

– А он тоже употреблял?

– Нет, но это его нисколько не извиняет. Зато, как мне кажется, наркотик объясняет странное поведение Ханны, когда ты ее встретила. И, пожалуй, объясняет, почему Кристофер… сделал это.

В этот момент лежавший на столе телефон Элис завибрировал. Звонок с неизвестного номера. Хозяйка проигнорировала вызов.

– Надо же! – отозвалась она на разглагольствования подруги, по-прежнему силясь понять, что же происходит.

– Я подумала, тебе следует это знать. – Селия вздохнула. – Жаль все-таки, что Оливер был в отъезде. Джек ни за что не отколол бы такой номер, находись отец дома.

– Да, спасибо тебе, что рассказала.

Должно быть, гостья уловила нечто в ее тоне, потому что она слегка склонила голову и обеспокоенно нахмурилась:

– Все в порядке?

И тогда-то Элис осенило. Смутные подозрения переросли в полную уверенность. Селия лгала. Джефф лгал. Даже Ханна, и та лгала. Они все лгали. Предрассветный визит Оливера, сообщения Джека, запись с камеры слежения, и вот теперь Селия, явившаяся убедить ее, будто все в ажуре. Клубная наркота тут ни при чем. Ее сын сделал что-то ужасное с Иден, как и раньше с Лекси Лириано. «Расскажешь, что говорила И., мне пипец». Он что-то натворил, и теперь его отмазывали – снова.

– Просто устала, – выдавила она улыбку.

– Тогда я пойду. Я подумала, что ты должна знать.

– И я благодарна тебе за это, Селия. Правда благодарна.

– Скоро все это закончится, и тогда мы закатим ланч. Вот только не в «Папильоне».

«Какая же ты гнида, – подумала Элис, обнимаясь с подругой. – Полнейшая, законченная и абсолютная гнида».

– Это было бы славно.

– И ты дашь мне знать, если что-нибудь выяснишь, – сказала Селия.

«Да конечно», – мысленно ответила Элис. Наконец-то оставшись одна, она схватила телефон. Неизвестный оставил голосовое сообщение. Почти наверняка это был спам, и все-таки она воспроизвела запись. С этого момента она будет проверять все.

Нет, не спам. Мишель:

– Это я…

Мишель

Он едва не пропустил сообщение Элис. Наткнулся на него буквально перед тем, как навсегда отключил мобильник. Прошлым вечером кто-то слил его номер в сеть, и на него обрушилась лавина ненависти. Сотни незнакомцев спешили поставить его в известность – одни спокойно и без грамматических ошибок, другие разъяренно и едва ли внятно, – что желают ему и его сыну боли и смерти. Мишелю пришлось изрядно вымараться в этих нечистотах, чтобы отыскать послания от знакомых. София дважды писала и оставила одно голосовое сообщение: ей нужно было знать, как поступить с рестораном, но больше она изводилась беспокойством за Кристофера. Друзья из Парижа, до которых только сейчас дошли новости. И, наконец, Элис. «Происходит что-то странное».

«Это я и так знаю», – мысленно ответил он. История, что Кристофер вчера вечером поведал Кантору, разительно отличалась от рассказанной в присутствии Мишеля. Адвокат приехал к нему домой сразу же после ухода Элис. Она снова воспользовалась задней дверью, только на этот раз он открыл ей увитую лозами калитку. И потом наблюдал за ее спринтерским забегом по соседскому двору – она даже опережала вспыхивающие фонари с датчиками движения. Зрелище было поистине прекрасным, и на мгновение Мишель позабыл обо всем на свете. «Что за женщина», – только и подумал он.

А потом объявился Кантор, и реальность вновь обрушилась на него. Как оказалось, началась беседа адвоката с сыном не совсем гладко. Кристоферу понадобилось какое-то время, чтобы понять, что незнакомый ему мужчина действует в его интересах. Еще ему не хотелось навлекать на друзей неприятности. И только после того, как Кантор красочно расписал ему будущее, ожидающее его в случае признания виновным в смерти Иден, он и выложил всю историю.

– В общем, вечеринки в доме Бондурантов устраивались регулярно, – принялся объяснять адвокат. – Сначала-то был прямо проходной двор, но затем владельцы заподозрили неладное, так что ко вторнику число участников свелось практически лишь к этим четверым.

Затем он театрально вздохнул и сообщил, что Иден обвинила Джека в сексуальном нападении.

– А что это означает? Нападение?

– Изнасилование.

Пару мгновений мужчины молчали под впечатлением чудовищности слова.

– И Кристофер допустил, чтобы это произошло?

– Судя по всему, он и Ханна были просто не в состоянии вмешаться.

– Кристофер говорил, у них была марихуана.

– Боюсь, они употребили кое-что посильнее травки. Как бы то ни было, Иден впадает в истерику и набрасывается на Джека. Это приводит Кристофера в чувство, и он ввязывается в их стычку – вот откуда у него ссадины на шее. Джек убегает из дома, Ханна следует за ним. Кристофер остается с Иден. Он успокаивает ее, однако девушка ясно дает понять, что заставит Джека заплатить за содеянное. Наконец, ваш сын уходит, и на следующее утро становится известно, что она мертва.

– И что думает Кристофер о произошедшем потом?

– Джек вернулся в дом, чтобы заткнуть ей рот.

– А как именно она умерла?

– Ударилась головой при падении. Кровоизлияние в мозг.

– Тогда это мог быть и несчастный случай.

– Нет. Ее толкнули. С силой. В верхней части ее грудной клетки даже остались синяки, характерные для сильного толчка. Ее определенно убили.

– Но почему Кристофер не рассказал об этом на первом допросе?

– Даже не знаю. Может, из-за вашего присутствия – ему не хотелось, чтобы вы услышали о наркотиках. А может, потому что боится Джека.

– Так и что теперь?

– Мы с Кристофером поговорили с копами.

– Они поверили ему?

– Сложно сказать. Утром они намерены повторно допросить Джека и Ханну. Возможно, после этого наше положение улучшится.

– И что мне делать?

– Оставайтесь на месте. Как только появятся новости, я дам вам знать. Ситуация прояснится довольно скоро. И, кажется, ваш номер стал известен? Телефон прямо надрывается. Или у вас уйма заказов?

– Да. Мой номер выложили в интернете.

– Так выключите его.

– Но как мы будем поддерживать связь?

В ответ адвокат извлек из сумки телефон-раскладушку – Мишель уже и забыл, когда пользовался таким.

– Это так необходимо?

– Поскольку ваши данные в сети, теперь можно только гадать, кто вас прослушивает. Копы, пресса, какой-нибудь урод в какой-нибудь Латвии. В «Твиттер» заглядывали? Люди уже этим случаем вовсю интересуются.

– Хорошо, понял. Спасибо.

– Не стоит. Это все тоже будет включено в счет.

Облегчение, охватившее Мишеля после принесенных Кантором новостей, вскоре сменилось гневом на сына. Ну почему Кристофер столько тянул с разоблачением? Почему не рассказал ему? Навряд ли из-за стыда за наркотики. Нет, он покрывал Джека. Потому что боится его. Он знает, как правильно поступить, вот только слишком слаб для этого. Молчал почти целые сутки. А если бы его не посадили в камеру? Так бы и покрывал своего дружка? Глупый мальчишка. Глупый, глупый!

Заснуть ночью ему не удалось. Он выключил мобильник, более не в силах сносить изливающиеся на сына потоки ненависти. Его подмывало позвонить Элис с выданного адвокатом телефона, попросить ее вернуться, но то был безумный риск. К рассвету Мишель впал в прострацию. Время более не существовало. Как и он сам. Только Кристофер, запертый в камере.

Теперь ему казалось нелепым, что когда-то он молился о помощи. До смерти Марьям Мишель по-настоящему верил в Бога, и вера его была безусловной и незыблемой – во всяком случае, так ему представлялось. Она зародилась у него в детстве в Бейруте, где он несколько раз в неделю посещал собор Святого Георгия. С этим внушительным храмом были связаны даже одни из первых его воспоминаний. Суровые святые на стене, запах ладана и разносящееся с хоров пение. Бог всегда там присутствовал – в низком убаюкивающем гуле, нестихающем ветерке.

Но потом заболела Марьям, и, когда Мишель молил о милосердии, Господь явил свой истинный лик. Сразу же после смерти жены он покинул больницу Сальпетриер, прошел по Саду растений и спустился к Сене. Какой-то оборванец-наркоман принялся втюхивать ему украденные цветы. Мишель потянулся было за бумажником, но вдруг вспомнил, что жена умерла. Решив, что над ним насмехаются, незадачливый торговец разразился проклятьями. Лицо его преобразилось в нечто совершенно ужасное. Налитые кровью глаза и желтоватые острые зубы, распухшие губищи и приплюснутый нос. Всклоченная серая борода, немытая огрубевшая кожа. И Мишель внезапно понял, что это и есть подлинный лик Бога. Который проклинает и несет лишь смерть. Он внушает тебе веру в милосердие и надежду. А потом бросает твою жену заходиться криками в бреду и боли, способную видеть лишь сальные стены бездны, в которую она падала и падала. Под конец кожа ее превратилась в ломкий пергамент, тисненный каллиграфией костей. И с того самого момента утешительное присутствие навсегда исчезло из жизни Мишеля. Не осталось больше нежного ветерка. Только он и его сын, которого Бог защитит не больше, чем он защитил Марьям. Отныне только Мишелю защищать сына.

Перед полуднем наконец-то позвонил Кантор, удрученный и взвинченный.

– В чем дело? – набросился Мишель. – Я же ждал!

– Уж простите, но притащить сына Оливера Пэрриша посреди ночи никак не получалось. – Он вздохнул. – В общем, желаемого результата мы не достигли. Ханна и Джек все отрицают. Изнасилование, обвинение, драку Иден и Джека.

– Но это и так было понятно, что будут отрицать.

– Да, вот только им это удалось весьма убедительно. Они явно пели по одним нотам.

– Значит, полиция поверила им.

– Именно такое у меня сложилось впечатление.

– И что в итоге мы имеем?

– Ничего хорошего. Ситуация сводится к взаимным обвинениям, вот только один говорит гораздо громче другого. И слова более горластого подтверждаются свидетелем. Ах, даже двумя. Отец Ханны тоже дал показания: клянется, что с полуночи до утра Джек его дома не покидал.

Отец Ханны. Муж его любовницы.

– Кристофер не совершал этого, – заявил Мишель.

– Разумеется, мы на этом стоим. В данный момент я направляюсь в суд с ходатайством об освобождении вашего сына. Но обольщаться не стоит.

– Послушайте, я вот уже два дня как про хорошие новости забыл.

Повисла зловещая пауза.

– Экспертизы еще не завершены, однако предварительные результаты не обнадеживают тоже. Копы очень дотошны. И эти ссадины на шее Кристофера не в нашу пользу. Мишель, думаю, вам нужно подготовиться к тому, что вашему сыну предъявят обвинение в убийстве.

После окончания разговора Мишель какое-то время абсолютно неподвижно сидел на диване. Словно бы потяжелел сам воздух, обрушившись на него километрами своей толщи. Наконец, он поднялся, подошел к окну и выглянул на улицу через тюль. Репортеры по-прежнему несли дежурство. Мужчина подумал, что произойдет, если выйти к ним и рассказать о показаниях Кристофера против Джека Пэрриша. Но, разумеется, он не выйдет и не расскажет. Будет вести себя как велено. По крайней мере, пока обстоятельства не вынудят его что-то предпринять.

А потом он собрался с духом и просмотрел напоследок свой телефон – и обнаружил сообщение от Элис. Она что-то узнала. Мишель позвонил ей с нового и оставил голосовое послание. И снова стал ждать.

– Как Кристофер? – спросила женщина первым делом, когда вновь вышла на связь.

– Все еще в камере.

– Мне так жаль, Мишель.

– Джек изнасиловал ее. Напал на нее и заставил всех молчать об этом. А потом вернулся и…

– Именно это я и поняла.

– Что-что?

– Сегодня утром я кое-что видела в телефоне Ханны. Джек принуждал ее соврать. Одному богу известно, какой туфты он ей наговорил. А перед рассветом я застукала Оливера и Джеффа вместе, за серьезным разговором. После которого Джефф принялся возиться с записью с нашей камеры слежения. А несколько минут назад ко мне наведывалась Селия. Поливала грязью Кристофера, удостоверялась, что я следую курсу партии. Они всех задействовали. Ханну, Джеффа, копов, своих друзей. И подобное уже случалось.

– О чем ты?

– Лекси Лириано. Помнишь такую?

– Да, из бостонских ребят.

– В прошлом году она обвиняла Джека в таком же дерьме. Собиралась изобличить его. А потом Оливер наведывается к матери Лекси, и внезапно как будто ничего и не было.

– И что нам делать?

– Позвони своему адвокату. Расскажи ему.

– Он захочет узнать, откуда мне это известно.

– Послушай, если тебе придется рассказать о нас – не стесняйся. – Элис задумалась. – Но, возможно, пока лучше ничего не говорить. Ведь если они будут держать меня за свою, я смогу выяснить, что происходит.

– Да, ты права.

– Мы не дадим им это сделать, Мишель. Обещаю.

Несколько секунд они молчали, связанные через дешевый телефон.

– Мне нужно увидеть тебя, – произнесла Элис.

– Не сейчас. Но скоро, поверь.

Он немедленно позвонил Кантору. Связь была плохой, на заднем фоне слышались голоса.

– Прямо сейчас я подаю ходатайство, – с некоторым раздражением отозвался адвокат.

– Необходимо поговорить. Я кое-что выяснил.

– Позвоню, когда закончу.

– Приезжайте.

Он появился час спустя, распространяя запах кофе.

– Кристофер говорит правду, – выпалил Мишель, едва лишь закрыв дверь от выкриков с улицы. – Я в этом уверен.

Кантор внимательно посмотрел на него, затем осведомился:

– Мишель, вы хотели что-то рассказать мне?

Ему очень хотелось выложить про встречу отцов и стертую запись с камеры наблюдения. Однако адвокат немедленно понял бы, что информация поступила от Элис, в то время как Мишель еще не решил, насколько может ему доверять. Но один факт можно было сообщить, не выдавая источника.

– Дело в том, что Джек совершал подобное и раньше. В прошлом году. С девушкой по имени Лекси Лириано. Оливер заплатил ей, чтобы она молчала.

– И откуда вам это известно?

– Просто стало известно.

– Мишель, я адвокат вашего сына. Все сказанное вами разглашению не подлежит.

– Вы должны мне поверить.

Кантор такому объяснению явно не обрадовался, однако понял, что большего ему не добиться.

– Ладно, я займусь этим.

– Вы расскажете полиции?

– Мишель, можете не сомневаться, копов эта информация заинтересует только в том случае, если я предоставлю им что-то более конкретное. Пока же это всего лишь слухи.

– А мы не можем просто подкинуть это прессе?

– Простите, но в такие игры я не играю.

– Мы могли бы заглянуть в телефон Джека. Вдруг там что есть.

Адвокат скривился.

– Что? – удивился Мишель. – Разве это невозможно?

– Технически – да, мы можем потребовать, чтобы копы получили судебное предписание. Но мне сложно представить, что прямо сейчас они станут обращаться к судье.

– Почему же?

– Прежде всего, ваш сын в качестве обвиняемого их более чем устраивает. Потом, они и без того уже дважды вызывали в участок сынка Оливера Пэрриша. Полагаю, в этом плане рвения у них убавилось.

– Пэрриш какая-то шишка?

– Он является партнером-распорядителем одной из крупнейших юридических фирм в городе. И городским юрисконсультом – во всяком случае, его фирма. Да еще играет в гольф с начальником полиции.

– Что же тогда нам делать?

– Как я сказал, я займусь делом с Лириано. Можно ли будет в перспективе строить на этом защиту? Да, при наличии доказательств. Но должен вам сказать, мне очень не хотелось бы оказаться в положении, в котором это станет нашей единственной надеждой.

– Но это правда.

– Вы уж простите, но на данный момент правда уже не та, что была раньше.

Патрик

Его разбудил звонок бывшей жены. От одной лишь трели в вялый кровоток моментально выплеснулся адреналин. Телефонные звонки были Патрику не по душе. Ничего хорошего от них он не ждал. С тех самых пор, как дочь охватила болезнь.

– Ты спал, что ли? – немедленно набросилась Лили.

Часы показывали 11:13.

– Нет.

– Ты на работе?

– Да.

В ответ последовало непродолжительное осуждающее молчание. Бывшей жене он не врал уже давно. И, наверно, несколько подрастерял форму.

– В общем, я прочла об этом убийстве, – произнесла наконец Лили, сразу же переходя к главному, как за ней водилось в последнее время.

– Да уж, с ума сойти.

– А у вас там что слышно?

Патрик на мгновение задумался. В кои-то веки он мог поделиться с Лили чем-то существенным. Вот только навряд ли от нее стоит ожидать благодушной реакции на его ночные гулянки и видения призраков. Сейчас-то ей любезничать ни к чему.

– Только то, что допрашивают сына Мишеля Махуна.

– Ага, видела. Значит, не знаешь, кто были остальные ребята в доме.

Это был не вопрос, но утверждение, указывающее, что для нее имена уже не тайна. Мужчину отнюдь не удивило, что Лили его опередила. Как-никак, он не проверял новости вот уже двенадцать часов. Поскольку принялся основательно нагружаться в тот самый момент, как оставил Даниэль Перри возле жилища Бондурантов. Последнее, что у него отложилось в памяти, это кадры из документального фильма про Сталинград. А потом русская зима наступила у него в голове.

– Дай угадаю: сама-то ты знаешь.

– Для начала Джек Пэрриш.

– Ни фига себе! Что, вправду замешан?

– Похоже, только как свидетель.

– Погоди, так он там находился, когда это произошло?

– Пока неясно.

– Могу себе представить радость его родителей.

– Как сам-то, Патрик? – спросила женщина, помолчав.

Итак, разговоры об убийстве и чернухе закончены. Время браться за настоящую жуть. За него.

– Да я-то в порядке.

– С кем-нибудь встречался?

На мгновение он решил, что она имеет в виду свидания с женщинами. Что, странное дело, вызвало у него перед глазами образ Даниэль Перри. Неужто их заметили возле дома Бондурантов? Но Лили, конечно же, подразумевала вовсе не романтические отношения.

– Ах, периодически. В основном хожу на собрания «Анонимных алкоголиков». В совершенстве овладел техникой раскладывания стульев.

– Рада слышать. Помогает?

Вдаваться в подробности несуществующего у Патрика желания не было.

– Несомненно. А ты как, Лили? Сэм?

Сменить тему на их оставшегося ребенка женщина была только рада.

– У него все прекрасно. Начинаем вот подумывать о колледже.

Какое-то время они обсуждали учебные заведения, репетиторов для подготовки к академическому тесту и посещение кампуса. Он с готовностью предложил разделить с Лили последнюю обязанность, и на его любезность она ответила, что на этот счет она свяжется с ним позднее, давая тем самым понять, что в жизнь не позволит своему пятнадцатилетнему сыну сесть в автомобиль, за рулем которого будет сидеть его отец. На этой ноте их беседа и завершилась.

Патрик закрыл глаза, охваченный особенно сильным желанием выпить. Разговоры с бывшей женой по-прежнему оставались для него болезненными. Порой он даже ностальгировал об их бурных обреченных последних днях, когда артиллерийская канонада его горестей и ошибок все приближалась и приближалась к загородному бункеру. Но на подобную драму нечего было и надеяться. Положив конец катаклизму, в который превратился их брак после смерти Габи, заботу Лили если и проявляла, то с прохладцей, в остальном демонстрируя полнейшее равнодушие. Он больше не являлся ее проблемой.

Пэрриши. Пожалуй, на новость об их причастности к трагедии стоило проявить побольше сочувствия. Вот только, в отличие от большинства горожан, к клубу их почитателей Патрик не принадлежал. Неприязнь его произрастала из стычки с семейством шесть лет назад, когда Габи встречалась со Скотти. Оба учились в одиннадцатом классе Уолдовской школы. Тогда героин в жизни дочери еще не появился, хотя позже Патрику и суждено было узнать, что в тот период она уже регулярно глотала болеутоляющие препараты. И все же никого не удивило, что на нее положил глаз один из прославленных парней Пэрришей. Габи всегда пользовалась популярностью у мальчиков. Она была остроумной и – почти всегда – очень милой. И смышленой – что-что, а пятерки получала с легкостью. И уж конечно, она была необычайно красива. Так не только Патрик считал – все так говорили. За вычетом наркотиков Габи практически воплощала собой идеальную девушку.

Проблема же состояла в том, что наркотики, хоть тресни, вычесть было нельзя. Роман Габи со Скотти закончился, когда в гостях у Пэрришей на нее накатила паническая атака. Лили тогда ухаживала за больной матерью в Провиденсе, так что Патрику пришлось разбираться с бедой в одиночку. Ко времени, когда поступил тревожный звонок, он уже осушил несколько банок пива, однако данное обстоятельство нисколько не помешало ему домчаться на машине до Эмерсонских Высот. В сущности, «высоты» в названии местности отнюдь не подразумевают хоть сколько-то тяжелого подъема, поскольку район располагается в каких-то семи метрах над остальным городом. Да название вовсе и не описывало рельеф. Оно определяло статус.

Дверь открыла Селия. У стоявшей у нее за спиной Габи вид был словно у сошедшей с экрана героини японского ужастика: лицо закрыто волосами, подбородок припечатан к ключице. Где-то посреди вестибюля маячил Скотти – прямо как открытый защитник во время матча, неспособный определиться, то ли ему вести самому, то ли передать пас. Оливера, с которым Патрик до этого лишь разговаривал по телефону, было не видать.

Прежде чем кто-либо успел раскрыть рот, Габи выскочила наружу и рванула напрямик к машине, на вид даже не касаясь ногами земли.

– Прошу прощения за доставленное неудобство, – проговорил Патрик.

– Что за глупости! – отозвалась Селия, само воплощение обаяния и грации. – Надеюсь, ей уже лучше.

Занимаясь дочерью тем вечером и следующим утром, о Пэрришах он даже не вспоминал, разве только смутно ощущая благодарность Селии за ее тактичность. Проблема возникла позже днем. Он находился на работе, когда секретарша сообщила ему о звонке Оливера по городской линии.

– Как Габриэлла? – осведомился тот.

– Еще слаба, но в целом лучше.

– Рад слышать.

– Спасибо. Признателен за ваше участие.

На этом вежливый разговор вроде бы и должен был завершиться. Оливер Пэрриш – человек занятой. Долг хозяина он выполнил. Однако мужчина и не думал прощаться.

– Мне крайне неприятно говорить об этом, но я хотел бы довести до вашего сведения то обстоятельство, что из нашего дома пропадают кое-какие лекарственные препараты.

– Так, – изрек Патрик, немедленно сообразив, к чему клонит собеседник. «Только не это!» – мелькнуло у него.

– И пропажу лекарств мы можем объяснить единственно тем, что их взяла Габи.

– Понимаю. Что ж, я поговорю с ней.

– Послушайте, Патрик, возможно, я позволяю себе лишнее, но подобное нынче не такое уж и редкое явление. Встречается даже у моих коллег и клиентов. И, насколько могу судить, раннее вмешательство представляется наилучшей стратегией.

Патрик молчал, внутренне содрогаясь от стыда.

– Если хотите, я могу связать вас с людьми, которые способны реально помочь. Их учреждение под Стокбриджем, и они успешно используют передовые технологии.

Патрик знал, что их разговор может слушать сотня человек, и девяносто девять из них только и услышат, как благонамеренный влиятельный человек предлагает помощь ближнему, оказавшемуся в нужде. Один отец другому. Вот только Патрик был сотым. Он не испытывал ни благодарности, ни утешения. Он чувствовал унижение. Как будто его жалкие потуги в отцовстве исправляет знаток с безупречной женой, замком на холме и сыновьями – кандидатами в интеллектуальную элиту страны. Он промямлил благодарности и повесил трубку.

Когда он вернулся домой, Габи была в своей комнате. Паника отступила, однако после обострения девушка еще больше замкнулась в себе. Она сидела в кровати, подтянув ноги, на коленях у нее балансировал ноутбук. Пока Патрик излагал претензии Оливера, она на него даже не смотрела. Затем воцарилась тишина.

– Ну? – не выдержал в конце концов он.

– Скотти только что меня бросил.

– Вот как?

– Сказал, что его родители решили, будто так будет лучше.

Никогда еще она не выглядела такой беспомощной. Ни в детстве, ни в младенчестве.

– Ну что со мной не так? – едва ли не вскричала она.

Пронзившая Патрика боль была невыносима. Он пробурчал какое-то дурацкое утешение и попятился прочь из комнаты. Внизу приготовил себе выпивку и еще больше разозлился на Пэрришей. Впрочем, даже тогда он осознавал, что гневается несправедливо. Оливер и Селия поступали так, как на их месте поступил бы любой другой родитель: они защищали своего ребенка. Но легче от этого не становилось. Его дочь, его семью гнали прочь. Скидывали с высот, которых они наивно пытались достичь.

Конечно же, Пэрриши едва ли воплощали собой худшее из зол. Но они первые обошлись с Габи так, будто она являла собой какого-то пригородного суккуба, стремящегося совратить их детей. Люди просто отказывались принимать тот факт, что его дочь больна. Считали, что она слаба как личность. Что ей недостает силы воли или моральной устойчивости. У них в голове не укладывалось, что страдания ее происходят из расстройства синаптических связей, над чем она, разумеется, была не властна. И ее держали за порочную эгоистку. В честь бедняги Рика Бондуранта назвали пятикилометровку, а Габи если и вдохновила на какой забег, то лишь до дверцы машины. И хотя с течением времени Патрик перестал реагировать на подобное отношение к дочери, он так никогда и не простил Пэрришам их посыл: «Твой ребенок не чета моему. Она плохая. Следи, чтоб она держалась от моего сына подальше».

По завершении разговора с Лили он проверил последние новости. Виртуальная земля полнилась слухами, что в ночь на вторник в доме Бондурантов присутствовал не только Джек Пэрриш, но и еще одна девушка. Очевидно, ушли они оттуда задолго до совершения преступления. И на данный момент, по сути дела, давали свидетельские показания против Кристофера, по поводу чего в сети сокрушалось немалое число их сверстников.

Патрик выбрался из постели. Ему еще нужно было спланировать день – ладно, половину дня. Из дел на сегодня предстояли визиты парочки клиентов, кое-какие звонки и анализ рынков. Он понимал, что нужно просто уволиться. Душа у него не лежала к работе уже несколько месяцев – а то и лет. Совсем скоро к душе присоединится и рассудок. Однако лучше будет, если его вытурит Грифф. Так Патрик гарантированно обеспечит себя продлением медицинского страхования на целых девять лет. Он все еще должен заботиться о Лили и Сэме, пускай они и отдаляются от него все больше и больше.

Однако перед отправлением в контору Патрику необходимо было усмирить копошащуюся под кожей колонию тараканов. Его обычным утренним напитком являлась водка с водой, приправленная пакетиком шипучего витамина С. Увы, из необходимых ингредиентов на данный момент у него наличествовала лишь вода. Что ж, тогда восстанавливаться придется с помощью виски.

Процедуру важно было проделать правильно. Он налил стакан «Сантори» и расположился над раковиной. Сделав глубокий вздох, залпом выпил всю порцию. В глотке немедленно вспыхнул пожар, который быстро распространился до желудка. Противопожарная система организма отреагировала выбросом пота на каждом квадратном сантиметре кожи. Мужчина согнулся над раковиной, изо всех сил вцепившись в ее край из нержавеющей стали, словно заключенный во время ректального обыска. И потом стоял и совершенно не двигался. Держался как мог. Первые тридцать секунд были критическими. Если за это время его не вырвет, все в порядке.

Патрика не вырвало.

После дополнительной стопки виски он влил в себя кофе, поводил электрической бритвой по физиономии и забрался под душ. Потоки горячей воды и алкоголь вызвали кратковременное ощущение головокружительной ясности – вроде той, насколько представлялось Патрику, что испытывает падающий в колодец.

Второй раз за утро его опустошенный разум посетили мысли о Даниэль. Когда прошлым вечером она внезапно появилась из темноты, он решил, что сейчас последуют обвинения в вуайеризме, той или иной степени невменяемости, а то и вовсе в причастности к убийству. Но ей всего лишь требовалась помощь. Его подмывало рассказать женщине об увиденном среди деревьев, однако проблема заключалась в том, что он так и не понял, что же там увидел.

Кроме того, рана Даниэль еще слишком кровоточила, чтобы она вникла в подобную потрясающую новость. Ее ожидал долгий и изнурительный путь. Вдобавок ко всему прочему, ей сейчас здорово доставалось в сети. Мол, не очень-то она походит на скорбящую мать. Видок-то у нее вызывающий. Слишком много туши на ресницах, словно их только что извлекли из пятна разлившейся нефти. Из-под одежды на руках и шее проглядывают татуировки. Людям достаточно было взглянуть на нее лишь раз, чтобы вынести приговор: «А, все ясно». Именно у таких дочек и убивают.

И тут Патрика осенило. Откуда именно снизошло откровение, он так и не понял, но, черт побери, его словно огрели. Мужчина выключил душ и небрежно обмотался парой полотенец. Не обращая внимания на стекающие капли, он забил в поисковик на телефоне «Джек Пэрриш Эмерсон». «Гугл» с готовностью выдал уйму фотографий парня. В «Фейсбуке» и «Инстаграме» – в школе, на вечеринках и на пляже.

Это был он. Это был Джек Пэрриш, кого он увидел тогда в рощице.

Нужно идти в полицию. Вот только делать этого ему не хотелось. Та любезная женщина-детектив вручила ему свою визитку, но при этом ясно дала понять, что не испытывает желания встречаться с ним вновь. Нет, в полицию Патрик не пойдет. Не сейчас, во всяком случае.

Он вытерся, оделся и поехал на работу, так и не определившись, как же поступить. Его маршрут пролегал мимо «Папильона», на парадной двери которого красовалось импровизированное объявление о закрытии. Боже, каково-то сейчас Мишелю. Уж Патрику ли не знать это чувство. Имя твоего ребенка у всех на слуху, косточки ему только и перемывают. Никакой приватности, вместо нее лишь публичный позор. А он ведь славный парень, Мишель-то. Дружелюбный, причем в меру. Запоминал имена посетителей, находил для них нужные слова. Всегда давал что-нибудь на пробу, десерты или закуски, которые в счет потом не вносил. И если Патрику случалось чересчур увлечься исследованием пунктов винной карты, во взгляде Мишеля никогда не сквозило даже тени осуждения.

Он беспрепятственно проскользнул в офис перед самым приходом Бенни Карима – анестезиолога, беспокоившегося о своем портфеле акций. Встреча эта была из разряда тех, что напоминали Патрику, что большинство клиентов в знании его бизнеса ему практически не уступают. Все можно найти в сети. Для посвящения же в подлинные друидические мистерии рынка нужно владеть миллиардами и миллиардами. В то время как Патрик был всего лишь смотрителем. Подрезал, засеивал и, по большей части, удобрял греющей душу чушью. Подлинный рост происходил в джунглях, для обитания в которых он еще давным-давно зарекомендовал себя слишком робким.

По ходу беседы к нему закрались подозрения, что добрый доктор явился не столько поговорить об инвестиционной политике, сколько поставить диагноз своему консультанту. Похоже, до него дошли слухи. И, судя по хмурому виду Карима к концу встречи, результаты обследования оказались неутешительными. Наверняка наберет номер Гриффа, едва лишь покинет здание, решил про себя Патрик.

Телефон на его столе зазвонил через считаные секунды после ухода анестезиолога. «Быстро», – изумился про себя Патрик.

– Тут какая-то Даниэль, – затараторила секретарша. – Говорит, вы ее знаете.

– Знаю, – отозвался он, внезапно осознав, что ожидал этого звонка весь день. – Соедините.

Даниэль

Она позвонила Нуну после ухода работника похоронного бюро. Ей хотелось покончить со всеми формальностями как можно быстрее, однако этот тип намеков упорно не понимал. И вовсе она не вредничала. Скромная церемония, без отпевания, только кремация. И никаких изысков – уж точно в последующие несколько лет она не будет трястись над Памятной книгой. Даниэль планировала воспользоваться услугами той же фирмы, что занималась и похоронами ее бабушки, однако те обанкротились. Что, вообще-то, было странно, если вдуматься. Владелец похоронной конторы – и разорился. Мертвые-то не заканчиваются. Вновь выбранное бюро называлось «Дермот Костелло энд сан». Дермот к ней и явился. Таких набрякших мешков под глазами, как у него, она в жизни не видала – из-за них лицо его походило на оплывшую свечку. Признаков сына – женщина готова была поспорить на кругленькую сумму, что его тоже зовут Дермот, – не наблюдалось. Для первоначального взноса Даниэль дала ему телефон Бетси. Та уже дважды звонила ей насчет оплаты. Отказ категорически не принимала, и Даниэль в конце концов сдалась. Единственное, что оказалось не в силах Дермота, это назначить день похорон. Здесь придется ждать, пока не закончат проводить экспертизы тела Иден.

Оставшись одна, Даниэль первым делом проверила новости. Кристофер Махун по-прежнему пребывал в камере предварительного заключения, однако только в качестве свидетеля. Она подумала, не позвонить ли Гейтс насчет причины проволочки, однако они уже кратко переговорили, когда Даниэль отмечалась утром, и детектив тогда отказалась даже подтвердить, что задержанный вообще Махун. Полиция лишь содержит под стражей в качестве важного свидетеля неназываемого подростка, в то время как проводится дальнейшее расследование.

В сети, однако, появилось кое-что новенькое, притом значительное. Всплыли два имени: Джек Пэрриш и Ханна Хольт. Оба, как и Махун, двенадцатиклассники эмерсонской школы. Даниэль отыскала сведения о них. Джек выглядел как парень, с которым встречалась бы героиня фильма восьмидесятых, пока не осознала бы, что сердце ее принадлежит самому главному школьному ботану. Улыбка у него была гадкой и надменной, тело – стройным и мускулистым. На одной фотографии он позировал возле новейшей модели «хот-хэтча», на другой бил по теннисному мячику так, будто намеревался преподать ему урок. В глазах Ханны Хольт застыло недоверие, улыбалась она робко. Даниэль перетащила их снимки на рабочий стол, так же как и циркулировавшие в сети портреты Махуна. Затем расположила фотографии в ряд и долго смотрела на них, пытаясь понять, какого же черта Иден сошлась с этой компашкой.

Затем она задумалась о Патрике Нуне. Пожалуй, во всей этой истории он очень уместен. Блуждающий по улицам родного города в три часа ночи. Скорее всего, пьяный. И, весьма вероятно, чокнутый, хотя пока Даниэль и не просекла, в чем именно его безумие состоит. Она бы и не поверила его рассказу про сбитую собаку, если бы своими глазами не видела хромающую псину. И ей действительно следовало бы сомневаться в каждом его слове, вплоть до предлогов, однако по какой-то причине она ему верила. Тем не менее что-то Нун так и не решился ей рассказать. Вот уже в тысячный раз после их невероятной ночной встречи в памяти у нее всплывала его незаконченная фраза: «В ту ночь я…»

Его визитка лежала у нее в сумочке. Черно-белая, но при этом такая шикарная. Буквы были чуточку выпуклыми, и Даниэль так и подмывало провести по ним пальцам, как слепой. Этот клочок картона наводил на мысль о мире, в котором она никогда не жила, где все дается легко. К ее удивлению, с Патриком Нуном сразу же соединили. К еще большему ее удивлению, он согласился встретиться. Но что совсем не удивило Даниэль, так это предложенное им место – бар на шоссе 9.

«Королевский салон» выглядел так, будто существовал еще с эпохи изобретения спиртных напитков. Она прибыла первой. Отыскать свободную кабинку труда не составило. Тихонько играющая в дешевых колонках песня «РЕО Спидвэгон» звучала так, будто пылесосили комнату где-то в отдалении. Жирный пьяница за стойкой с трудом развернулся заценить ее. Она сощурилась на него, и он медленно продолжил вращение, пока снова не уставился на стойку. Пожалуй, пируэт принятия отказа получился не лишенным некоторого изящества.

Патрик Нун объявился в дорогом костюме и очках, ради которых мальчики, с которыми она росла, рискнули бы тюремным сроком за кражу. Кем бы он там на деле ни являлся, в привлекательности отказать ему точно было нельзя. Мужчине достало такта не улыбнуться ей, когда он проскользнул в кабинку. Нун снял очки, и белки его глаз продемонстрировали такую же ясность, что и его визитка. И от него не пахло алкоголем – по крайней мере, не больше, чем от здешних изорванных сидений из искусственной кожи.

– Как держитесь? – осведомился он.

– Не знаю. Функционирую.

– Функционировать – это хорошо. Всё лучше, чем не функционировать.

– Думаете? – усомнилась Даниэль.

В ответ Патрик Нун спросил, что ей заказать, и она выбрала шардоне – потому что ей хотелось выпить, а не напиваться. Мужчина отправился за напитками. Барменша – низенькая женщина возрастом за пятьдесят, всем своим видом показывающая, что она предпочла бы работать в любом другом месте земли, только не в «Королевском салоне», – приветствовала его как старого знакомого. В ожидании заказа Нун созерцал барную стойку, и Даниэль воспользовалась возможностью, чтобы внимательно его рассмотреть. Сказать, что выглядел он в этой забегаловке неуместно, было бы преуменьшением. Место ему, несомненно, было в центральных городских клубах, охранников которых разодевают так, будто они блюдут неприкосновенность английской королевы.

– Могли бы и побольше охладить, – произнес Нун извиняющимся тоном, ставя перед ней бокал.

Женщина лишь пожала плечами. Она сюда явилась не за шардоне. Себе Нун взял что-то прозрачное с долькой лайма. Повисла пауза, при обычных условиях заполняемая болтовней о пустяках. Но с ней молчание мужчину как будто не смущало.

– Меня интересует, почему мальчишку Махуна до сих пор не арестовали, – не выдержала в конце концов Даниэль.

– А что на этот счет вам сказали в полиции?

– Ничего. Что вы знаете о нем?

– Я знаю его отца. Он держит ресторан в городе. – Нун помолчал. – Люди удивлены.

– А вы?

– Вообще-то, нынче я мало чему удивляюсь. Но да. Удивлен. Все это как-то не вяжется. Простите, если вам неприятно это слышать, но тут уж никуда не денешься.

Он хлебнул свой напиток так, будто ему действительно необходимо было выпить. Хотя и не жадным глотком, немного посмаковал.

– Прошлым вечером вы кое-что сказали, – продолжила Даниэль. – То есть начали что-то говорить.

Нун уставился на нее. Не враждебно. Просто настороженно.

– Вы сказали: «В ту ночь я…» Но потом замолчали.

– Вот как?

– Да, так. Как будто кроме собаки увидели что-то еще, когда там остановились.

Мужчина опустил взгляд в стакан и поболтал лед и лайм. У него явно имелось что ей сказать, и единственный видевшийся Даниэль способ выведать информацию состоял в том, чтобы дать ему время.

– Я потерял дочь, – произнес вдруг Нун. – Два года назад.

– О нет! Мне так жаль слышать об этом.

– У нее была наркотическая зависимость.

– Вот же черт…

– Хотя наши случаи не столь уж и равнозначны.

– Смерть есть смерть. Уж это-то равнозначно. Сколько ей было лет?

– Двадцать. Как и Иден.

Нун, этот разбитый человек, посмотрел ей прямо в глаза.

– Как ее звали?

– Габриэлла. Габи.

– Красивое имя.

– Как и Иден. Почему вы выбрали имя, которое означает Эдем?

– Только из-за чистоты. Я тогда была молода. Об этой истории с яблоком и змеей даже не задумывалась.

Мужчина сделал еще один глоток. Даниэль посмотрела на свой бокал, который почему-то вызвал у нее ассоциацию с анализом мочи. И не стала пить.

– Именно поэтому вы и дали мне свою визитку?

Нун прикончил свою порцию.

– Хотите еще?

– Да я это-то даже не начинала.

Он отправился к стойке за добавкой, и Даниэль снова принялась его рассматривать. Будь у них свидание, Нун безоговорочно получил бы звание самого привлекательного мужчины, с которым ей доводилось встречаться. Самого богатого тоже. Да и самого учтивого. Она задумалась об этом, о свидании с Патриком Нуном. Он спустил бы на ужин пару сотен и по-джентльменски пожелал бы ей спокойной ночи, а она потом помчалась бы домой, чтобы все рассказать Иден. Вот только у них не свидание, и никогда уже ей не помчаться домой с рассказом для дочери.

Когда он вернулся, Даниэль подавила в себе порыв нарушить вновь воцарившееся молчание. Этот человек руководствовался собственными ритмами, которые ей доставало сообразительности не сбивать. Какое-то время они рассеянно слушали булькающую из динамиков «Сестру Кристиан», песню «Найт рэйнджер».

– Вы будете слышать ее голос.

Ей пришлось несколько раз мысленно воспроизвести его слова, чтобы убедиться, что она правильно их поняла.

– Так, – только и выдавила женщина.

– Этого еще не происходило?

Даниэль осознавала, что если прямо сейчас что-нибудь произнесет, то наверняка утратит над собой контроль. Поэтому она просто покачала головой.

– Еще услышите. Она не скажет ничего существенного. То есть не назовет имя своего убийцы. Или выигрышные номера в лотерее. Это будет что-нибудь совершенно заурядное.

– Что ж, думаю, с таким я смогу жить.

– Поэтому-то я и колесил по городу той ночью. Спал – и вдруг услышал, как Габи просит меня приехать за ней. Разумеется, я понимал, что это нереально. И все же… меня напрочь выбило из колеи.

– Значит, это был сон?

– Не совсем. Ее голос пришел не из сна, если вы меня понимаете. Откуда-то из другого места. И нет, в привидения я не верю.

Даниэль с тревогой ощутила, что все это кажется ей чертовски правдоподобным.

– Забавно, но голос ее звучал не таким, каким был при жизни. Уж точно не как в последние годы, самые скверные. Но и не по-детски. Он звучал таким, каким был бы сейчас.

Нун все созерцал свой опустевший бокал. Наконец, поднял на нее взгляд.

– Итак. После того как я сбил собаку, я кого-то увидел.

Внезапно в баре стало тише, на окружающие предметы словно бы навели резкость.

– Что значит, вы кого-то увидели?

– Когда я вышел из машины проверить собаку, там кто-то был. Среди деревьев на границе участка. Я окликнул его, но он не отозвался. Просто стоял. Словно притворялся невидимкой. А потом на меня напала собака, и… когда я посмотрел туда снова, уже никого не было.

– Это был Кристофер Махун?

– Понимаете, в этом-то вся и штука. Нет, не он.

– А вы знаете кто?

– Я практически уверен, что это был парень по имени Джек Пэрриш.

Пятница

Элис

Свой аккаунт в «Твиттере» она назвала «Эмерсонские Глубины». Для иконки выбрала найденную где-то фотографию вычурного деревянного знака возле автобусной остановки «Эмерсонские Высоты». При регистрации тщательно заметала следы. Для проверки подлинности использовала фиктивный электронный ящик, отключила все сервисы локализации. После свадьбы Джефф установил ей VPN, так что беспокоиться насчет возможности отследить ее IP-адрес не приходилось. Вообще, для разоблачения ее личности потребуется кипа судебных ордеров. Но если до этого и дойдет, свою задачу к тому времени она уже выполнит.

В ветке Элис создала семь твитов. Над первым долго корпела, пока не удовлетворилась полученным результатом:

«Если вы думаете, будто роль Джека Пэрриша в ночь убийства Иден Перри сводится лишь к непричастному свидетелю, то знайте, что в прошлом году он в закрытом порядке признал вину в развратных действиях в отношении одной из учениц Уолдовской школы».

Остальное уже пошло как по маслу. Элис просто придерживалась фактов – ну, может, кое-где малость приукрасила. В итоге подробности преступления получились весьма выразительными. Происшествие в спальне парня. Испуганная девушка вдали от дома. Разгневанная мать. Этническая и классовая принадлежность причастных. Тысячи долларов в качестве платы за молчание. Соглашение о неразглашении информации, подписанное и скрепленное печатью. И вот теперь история повторяется.

Твиты она написала поздно вечером в четверг, однако с публикацией подождала до семи часов утра пятницы, когда у ее целевой аудитории начинался день. Повесила теги четырех отъявленных сплетников: Милли Уильямс, Кассандры Нильсен-Шапиро, Джин Феддес и Эмерсонского клуба высокой драмы. Для подстраховки. Необходимо было разнести эту информацию как можно шире и быстрее. Уже через полчаса ветка набрала более полутысячи просмотров. Люди лайкали и ретвитили. Совсем скоро, надо полагать, распространение вырастет в геометрической прогрессии. Его уже не остановить.

Кликнув на голубой овал подтверждения публикации, Элис ощутила себя пресловутой маоистской цыпочкой из семидесятых, нажатием на детонатор поднимающей на воздух лимузин какой-нибудь капиталистической свиньи. Но драйв драйвом, а авантюра с «Твиттером» все-таки была рискованной. Несмотря на принятые меры предосторожности, посты могли выйти ей боком каким-то совершенно непредвиденным образом. Да и назвать акцию благородной язык не поворачивался. Но она должна была что-то сделать, особенно после своего прокола в комнате Ханны, когда не сохранила обличающие Джека сообщения. Подумать только: ей выдалась великолепная возможность помочь Мишелю освободить сына, а она облажалась! И Кристофер так и остается за решеткой, а ее любовник – в аду.

И это еще не все: как выяснилось вчера вечером, может обернуться бесполезной и другая добытая ей информация, о сокрытии истории с Лекси. Незадолго до десяти ей позвонил Мишель и сообщил, что Кантору не удалось подтвердить факт подкупа Пэрришами семьи Лириано. За неимением какой-либо публичной информации – что было вполне естественно – адвокат позвонил Глории Лириано, матери, но добился лишь лаконичного и категоричного отрицания. Что до самой Лекси, то она первый год училась в Бакнеллском университете, и Глория была бы крайне признательна Кантору, если он оставит ее дочь в покое. Он, впрочем, все равно позвонил, но девушка не ответила. Если соглашение о неразглашении и было заключено, то явно на весьма выгодных для Лириано условиях.

Новость привела Элис в ярость. Кристофер не должен сидеть в тюрьме! И мысль об Оливере, разъезжающем на своем «мерседесе», словно на колеснице богов, и подкупающем или шантажирующем людей, только распалила ее гнев. А она-то всегда держала его за оплот порядочности! Одному лишь богу известно, что он перетирал с Джеффом в пять утра. Элис живо себе представляла, как Джек запугивает ее падчерицу, в то время как Иден Перри лежит бездыханной в доме Бондурантов. И она поверить не могла, что все они подставляют Кристофера и никто их не останавливает.

Могла бы и предвидеть нечто подобное. По крайней мере, та декабрьская стычка с Джеком точно должна была ее насторожить. Инцидент произошел на рождественских каникулах. Она вернулась домой из фитнес-центра и застала парня и Ханну рыскающими по кухне в поисках еды.

– Перестаньте! – заявила Элис, переключившись в режим классной мамочки. – Давайте я угощу вас ланчем.

Она отвезла их в греческую закусочную. Говорил в основном Джек, взахлеб расписывая свой проект по углубленному курсу психологии. Надо признать, то был довольно остроумный вариант Стэнфордского тюремного эксперимента, поставленный на уроке домоводства. Очевидно, за осевшими суфле проявлялись худшие стороны человеческой души. Когда появился официант, парень сделал заказ для себя и Ханны: ей спанакопиту, себе гирос.

– С каких это пор ты ешь фету? – изумилась Элис. – И шпинат?

Девушка лишь бросила на нее исполненный паники взгляд и едва заметно качнула головой. Когда подали заказ, она отправила кусок сырного пирога в рот и попыталась его пережевать – без особого успеха. «Что за чертовщина», – подумала Элис.

– Ты зачем ей это заказал? – тут же накинулась она на Джека. – Ну-ка, объясни!

– Да она никогда выбрать не может!

Элис на мгновение даже впала в ступор. Если бы мужчина заказал ей блюдо против ее предпочтений, она заставила бы его самого съесть эту гадость. Причем с пола.

– Женщины вообще в решительности значительно уступают мужчинам, – назидательно продолжал парень. – Для принятия решений им нужны мы. Это установленный факт.

Элис понимала, что лучше махнуть рукой на его разглагольствования. Ну зачем ей ругаться с парнем падчерицы. Разве только по той причине, что он представлял собой полнейшего мудилу.

– При этом ланч Ханны отправляется в помойку. Так себе победа для самца.

– Я всего лишь говорю, что существуют доказанные различия между полами.

– Согласна. И мужчины понятия не имеют, в чем эти различия заключаются.

– Хотите сказать, мужчины никогда не принимают за вас решения?

– Только когда я говорю им, какие это решения.

– И даже мистер Хольт не делает?

Вопрос был задан с хитрющей ухмылкой, и Элис немедленно охватило искушение воткнуть в парня маленькую пластиковую пику, которыми скреплялся его гирос. Ханна меж тем начала издавать звуки тревоги, едва различимые из-за остывающей пищи, так и не продвинувшейся дальше ее ротовой полости.

– Что ты хочешь этим сказать? – процедила женщина.

– Да просто он вкалывает чуть ли не двадцать часов в сутки и зарабатывает деньги, пребывает в постоянном стрессе, а вы сидите тут за ланчем после фитнес-клуба – не очень-то похоже на равноправное партнерство.

После такой потрясающей наглости Элис поймала себя на том, что искренне ожидает, что Джек обратит все в шутку. Однако он не обратил. Потому что и не думал шутить.

– Отношения – это переговоры, Джек. Не суди о них, если только сам не заключал сделок.

Если парень и уловил отсылку к собственным перипетиям с Лекси, то вида не подал. Вместо этого он как ни в чем не бывало впился в свое мясное блюдо. Насколько представлялось Элис, далее события развиваться могли по двум сценариям. Либо она вытрет засранцем липкий пол закусочной, либо просто позабудет о перепалке.

– Вот, возьми моего салата, – обратилась она к Ханне, остановив выбор на втором сценарии. – Порции тут все равно конские.

Почему же она закрыла глаза на хамство Джека? Да потому что знала, что побоище причинит боль Ханне. Потому что полагала, что зарвавшийся, кичливый псевдоинтеллектуальный стильный парень все же лучше, чем вообще никакой. Однако она допустила ошибку. Злоба, желание подчинить себе – ведь все это было на виду, прямо как пятнышко приправы, равнодушно пристроившееся в уголке его рта. Этот парень – источник неприятностей. А она предпочла забыть все это.

Так что ответственность теперь лежала на ней. Ей необходимо помочь Кристоферу, пока еще не поздно. Она должна перевести внимание общественности на истинного преступника. На Джека. И если Пэрриши намерены сделать Кристофера козлом отпущения, она натравит на них весь скотный двор.

И хотя поначалу гнев Элис был равномерно распределен по всему семейству, сейчас ее особенно бесила Селия. Явилась сюда с сияющим видом, хотя и знала гнусную правду. Да Элис всегда была для нее лишь развлечением – сумасбродной подругой, байки и богемные замашки которой обеспечивали быстренькую встряску, вроде дневного эспрессо или второго коктейля. Это ее небрежное замечание, будто Элис вовсе и не настоящая мать, должно было послужить достаточным предупреждением. В глазах Селии Элис вообще не являлась чем-то настоящим. Но вот сейчас она станет чем-то настоящим. Насколько только это возможно.

Прелесть твитов заключалась в том, что Селии было даже невдомек, кто их автор. Она и понятия не имела, что подруге известна подлинная история о случившемся между Джеком и Лекси. И пребывала в полной уверенности, будто Элис является преданным членом команды Пэрришей. И Элис всецело намеревалась поддерживать у нее данное заблуждение – вплоть до того самого момента, когда на ее сыночка наденут наручники.

Она закончила писать твиты около двух часов ночи, и ей пришлось приложить определенные усилия, чтобы тотчас их не выложить. В этом случае существовала опасность, что ее разоблачения попросту сгинут в ночи. Грамотнее было дождаться, когда их озарят яркие лучи утра. Когда округлятся глаза накофеиненных жителей Эмерсона, начинающих день с просмотра интернета. Когда царствованию Селии в этом прогнившем городке наконец-то наступит конец.

Через сорок минут после обнародования постов Элис спустилась вниз. Несмотря на бурные события, нужно было будить Ханну в школу. Перед комнатой падчерицы она остановилась открыть в телефоне приложение для фотоаппарата. К этому времени Пэрриши уже должны увидеть разоблачительные твиты, и Джек, вполне вероятно, вышлет новые указания. Элис открыла дверь. Ханна похрапывала, ее мобильник лежал на обычном месте. Женщина прокралась к нему и прикоснулась к кнопке возврата. Заблокированный экран вспыхнул. Ничего.

– Привет, – произнесла девушка через какую-то долю секунды после того, как Элис отняла руку от телефона.

Глаза у нее все еще были подернуты влагой и не сфокусированы после сна. Женщина быстро присела на край кровати, заслонив собой по-прежнему светящееся устройство.

– Как ты? – спросила она.

– А, так. В порядке, наверно.

Элис убрала с лица Ханны выбившуюся прядь волос.

– Мне жаль, что тебе приходится сносить все это.

– Да все наладится.

– Вот только одно у меня в голове не укладывается. Кристофер. Ты вообще могла предположить что-нибудь подобное? Лично мне он всегда казался таким мягким.

Ханна перевернулась на спину и уставилась в потолок.

– Не знаю.

– Но ты хоть можешь себе представить, что он совершает такое?

– Представить-то сложно. Но, похоже, все-таки совершил. Мы же оставили его там, и она оказалась мертва.

На мгновение Элис показалось, что падчерица добавит что-то еще, но та спохватилась и умолкла. «Держись нашей версии».

– Ханна, если захочешь о чем-то поговорить, я всегда рядом. Ты же это знаешь, да?

Девушка продолжала созерцать потолок.

– Я знаю, вы с отцом близки, и, разумеется, ты любишь Джека, но, быть может, у меня получится быть более объективной, нежели они.

– Всё не так, как думают люди.

Сердце у Элис так и затрепетало.

– Не так?

– В смысле, Иден не была… Все кругом считают, будто она была сама невинность, но это не так.

– Почему?

– Да она только и сочиняла. Все эти бредовые фантазии. Половина из того, что она говорила, была чушь. Ты наверняка повидала таких девушек.

– Да и мужчин тоже, можешь не сомневаться.

– И еще этот ее шизанутый характер. Поначалу ничего не подозреваешь, а когда заметишь, она уже… без тормозов.

– И той ночью она вышла из себя?

Ханна кивнула. «Ну же, давай, – подумала Элис. – Колись!»

– Значит, до вашего ухода что-то все-таки произошло?

Снова кивок, еле заметный.

– Между Джеком и Иден?

Еще менее уловимый кивок.

– Привет! – вдруг донесся с порога голос Джеффа.

Элис на мгновение закрыла глаза, затем обернулась. Он явно тоже только проснулся. Ни отец, ни дочь ветки в «Твиттере» пока не видели.

– Что тут у вас? – поинтересовался мужчина.

– Да просто болтаем, – ответила Элис.

– В школу собираешься сегодня?

– Да уж придется, – вздохнула Ханна.

– Я тебя подброшу.

Элис погладила падчерицу по голени и попыталась встретиться с ней глазами, чтобы дать понять, что их разговор не закончен. Однако Ханна снова захлопнула створки своей раковины. Женщине только и оставалось, что покинуть комнату. В ответ на вопросительный взгляд мужа она лишь мягко улыбнулась.

Дождавшись их отъезда, Элис позвонила Мишелю. Ей отчаянно требовалось увидеться с ним. Немедленно. Объяснить посты в «Твиттере» и сообщить, что Ханна вот-вот ей раскроется. Что-то определенно произошло между Иден и Джеком. Еще одна беседа с девушкой наедине – на этот раз она припасет выпивку, – и дело в шляпе. Но, самое главное, Элис хотела увидеть любимого мужчину. Услышать его голос, оказаться в его объятьях.

На встречу Мишель согласился, но с условием, чтобы не у него дома. Она предложила где-нибудь на шоссе 9, однако ему не хотелось уезжать из города, ведь в любой миг могли поступить известия о судьбе сына. Тогда Элис вспомнила про Единую унитарианскую церковь, где она неизвестно зачем посещала поэтический кружок. Размеры спланированной с сектантским размахом парковки позади крупного каменного строения позволяли обслуживать хоть пресловутую техасскую мегацерковь. Но, самое главное, со стороны улицы стоянку было не видно. И туда вообще никто никогда не заезжает, возможно, даже по воскресеньям.

Мишель уже был на месте, когда она приехала. Женщина пересела к нему в машину. Выглядел он измученным, а глаза налиты кровью. Ей так хотелось обнять его, но что-то в любовнике подсказало, что сначала необходимо поговорить. Она спросила, видел ли он сегодня утром ветку в «Твиттере» о Джеке.

– Да, Кантор рассказал.

– Это я сделала.

– Понятно, – без особого удивления отозвался Мишель.

– Ты сердишься?

– Нет. Просто не вижу смысла в этом. Полиция-то уже определилась.

Элис совсем не понравился этот его сломленный тон. Она помогла бы Мишелю в его страхе, в отчаянии или печали. Уж точно поддержала бы в гневе. Но вот как противостоять пораженческому настрою, этого она не знала.

– Еще я поговорила утром с Ханной, – продолжила тем не менее она. – Она точно что-то скрывает.

– Вот только что?

– Прежде чем мне удалось что-либо вытянуть из нее, появился Джефф. Что-то явно произошло между Джеком и Иден.

Внезапно глаза Мишеля наполнились слезами. Зрелище оказалось столь неожиданным, что на несколько секунд Элис даже опешила. Затем подалась вперед и обняла любовника.

– Ох, милый…

– Просто я ощущаю себя совершенно бессильным…

– Мишель, послушай меня. Я собираюсь выжать из Ханны, что ей известно. И она скажет мне правду, и тогда мы освободим Кристофера, а этого гребаного насильника упечем за решетку.

Они поцеловались. Нежно и недолго, без сексуальной страсти. Потом Элис снова обняла Мишеля и положила голову ему на грудь. Сердце его билось медленно и печально. Как бы ей хотелось, чтобы они сидели вот так целую вечность, невидимые для всего остального мира.

– Я с тобой, – произнесла она.

Вдруг оглушительно зазвонил мобильник Мишеля, и Элис от неожиданности отпрянула от него, стукнувшись локтем о руль.

– Кантор, – произнес он, взглянув на простенький экранчик телефона-раскладушки.

Женщина откинулась на спинку сиденья. Насколько она различала голос адвоката, новости были скверные. Не произнеся ни слова в ответ, Мишель дал отбой и потом уставился в окно. То были самые долгие пять секунд в жизни Элис.

– Если ты собираешься поговорить с Ханной, то лучше не тянуть. – Он посмотрел на нее. – Кристофера только что арестовали.

По возвращении домой Элис обнаружила, что Ханна у себя комнате. Джефф уехал в лабораторию. Такой шанс упускать было нельзя, и женщина постучалась и вошла к падчерице. Та немедленно положила мобильник экраном на кровать.

– Ты вроде должна быть в школе, – начала Элис, присаживаясь рядом с девушкой.

– Пришлось сбежать оттуда. Из-за этой фигни в «Твиттере».

– Да, я уже видела.

– Джек говорит, что это наверняка дело рук Лекси.

– Вполне возможно, – кивнула женщина, откладывая сеанс самоотвращения на потом.

– Ведь родители Джека заплатили этой глупой девке только за то, чтобы она прекратила врать. А она все равно за свое! Это несправедливо. Он же ничего такого не делал. И всего остального тоже. И тогда в торговом центре был всего лишь розыгрыш! Все это чушь!

– Знаю, знаю. – Элис выждала несколько секунд. – Ханна, ты утром что-то начала говорить про характер Иден. Так что там стряслось?

Девушка уставилась на свой перевернутый телефон.

– Эй, Ханна, да что с тобой? – Элис тронула ее за плечо. – Это же я.

– Можешь ответить мне на один вопрос?

– Конечно.

– Если произошло что-то не имеющее отношения к делу и я не рассказала об этом копам, это же ничего, да?

– Ну, зависит от обстоятельств.

– Я хочу сказать, если есть что-то выставляющее нас в дурном свете, но если рассказать об этом людям, то для Кристофера все равно ничего не изменится, – значит, и рассказывать незачем, так ведь?

– Ханна, почему бы тебе не поделиться со мной, что произошло у Бондурантов? Давай начнем с этого.

– Ладно, только никому не говори.

– Ты можешь мне доверять, ты же знаешь.

Ханна глубоко вздохнула, обращаясь к воспоминаниям.

– В общем, мы закинулись колесами, и нас, ну, конкретно накрыло. Я так совсем потерялась, и меня занесло в спальню наверху. Их сына. Который умер, помнишь? Там все увешано его фотографиями. Я типа залипла ни них, а потом улеглась на его кровать. Стала думать, не здесь ли он умер, а затем – каково это, быть мертвым. Ну, вдруг увидишь какие-то цвета, которых никогда раньше не видел? После этого я на какое-то время вырубилась, но меня разбудил чей-то крик. Мне даже сначала показалось, что это тот мертвый парень орет, а потом врубилась, что это Иден. Я рванула вниз. Она стояла посреди комнаты, чуть ли не в истерике билась. Завернутая в одеяло, типа как в накидке – или как там это называется. В смысле, ни с того ни с сего превратилась во всю из себя разгневанную богиню. А Джек и Кристофер стояли, как будто не понимали, что им делать.

Ханна потрясенно покачала головой.

– Видела бы ты ее лицо. Она была вне себя. Все повторяла: «Ты за это заплатишь!» Снова и снова.

– Кто заплатит?

– Джек. Да полная чушь. Она утверждала, будто он напал на нее. Мы пытались успокоить ее, но она как с катушек слетела. Наконец, Джек говорит, типа, а, на хрен все, я ухожу, эта девка рехнулась. Сказал Кристоферу, чтобы занялся ей, и мы ушли.

– А Кристофер остался?

– Ага. Понимаешь, он был по уши в нее влюблен. И на это смотреть даже было больно, потому что она, в общем-то, держала его за маленького мальчика. Иногда лизалась с ним, если слишком напивалась или накуривалась. Но трахаться с ним не собиралась, это точно. А Кристофер как будто и не понимал. В плане девушек он совсем неопытный. Ладно, когда мы пришли домой, я про сон и позабыла. Ты же видела меня. Я была такой расстроенной из-за этих бредней, что Иден наговорила. Меня беспокоило, что будет Джеку, если это всплывет. А на следующий день мы узнали, что она мертва. Мы понятия не имели, что происходит. Какой-то сюр творился.

– А из-за чего она взбесилась, как ты считаешь?

– Да из-за дури. Джек сказал, что она была в отключке и вдруг резко очухалась, сама не своя. Он думает, может, это был флешбэк с набросившимся на нее дружком ее мамаши. Но когда мы узнали о ее смерти, Джек попросил меня никому не рассказывать про этот ее припадок. Ну сама-то я точно не хотела рассказывать про наркоту, потому что…

– Почему же?

– Только никому не говори.

– Не скажу, – кивнула Элис, вздыхая про себя, когда же глупая девчонка прекратит вынуждать ее ко лжи.

– Дурь была папина.

– Что-что? Джефф дал тебе наркотики?

– Нет! Я украла их у него.

– Ханна…

– Я думала, он употребляет экстази! Сам он ни за что бы мне не дал, ну я и угостилась. Только, похоже, не то взяла, потому что эта штука оказалась типа антиэкстази. Вырубила нас на пару часов.

– А он в курсе?

– О да! Озверел знатно. Особенно когда узнал, что Джек рассказал об этом своему отцу.

– Погоди, так Оливер знал, что вы употребляли препараты Джеффа?

– Ага.

Так вот оно что. Вот почему Джефф помогал прикрывать Джека. Почему он врал, будто не спал всю ночь, почему возился с записью с домашней камеры наблюдения. Потому что в противном случае Оливер позаботился бы, чтобы все узнали, что именно из-за его наркоты и произошла драма во вторник ночью. «Местный житель снабдил наркотиками убийцу Иден» – отнюдь не тот заголовок, что хочется увидеть перед самым открытием собственной компании.

– Но теперь-то это неважно, потому что копам известно, что мы были обдолбанные. Кристофер им рассказал, да и наверняка у Иден в крови обнаружили.

– Но они не знают, что это были колеса твоего отца?

– О чем я и говорю! Если они узнают, это уже ничего не изменит. Только навлечет неприятности на папу.

– А что вы сказали копам, где вы взяли наркотики?

– Якобы они были у Иден.

– А разве Кристофер не знает?

– Он не знает, что я взяла их у папы.

– Ханна…

– Джек ничего не делал! Если мы расскажем копам про ее брехливые обвинения… Ты же сама видишь, что сегодня утром творится. Кто-то имеет на него зуб. Да ему просто завидуют!

– Но почему же Иден стала такое говорить? Как-никак, это очень серьезные обвинения. Думаешь, она была способна на такую ложь?

– Девушки врут, – покачала головой Ханна. – В этом есть и моя вина.

– И как же это ты виновата?

– Это я подбросила ей такую идею. Рассказала, что Пэрриши откупились от Лекси. Мы в умат обкурились, и она принялась рассказывать всякую дичь, что у нее с парнями происходило. Ну я и брякнула про Лекси и Джека. Она прямо ошалела, какие там деньжищи были замешаны.

– Ханна, ты серьезно? Тебе не кажется, что куда уместнее предположить, что действительно что-то произошло? Я вовсе не говорю, что Джек напал на нее, но порой люди не понимают друг друга.

Ханна с подозрением сощурилась на Элис:

– Типа он пытался изменить мне с Иден, пока я находилась в другой комнате?

– Нет-нет, я имела в виду…

Женщина осеклась. Именно это она и имела в виду.

– Элис, Джек ничего не делал Иден. Не прикасался к ней в доме и не возвращался туда после нашего ухода, чтобы убить ее, как утверждает Кристофер и эта гребаная брехня в «Твиттере».

– Поняла. Прости. Ты права.

– Значит, я правильно поступила, что ничего из этого не рассказала копам, да?

– Да, – согласилась Элис, раз уж на календаре сегодня явно значился праздник вранья. Успокоенная девушка откинулась на спину на кровать и уставилась в потолок.

– Я так его люблю.

Элис стоило трудов подавить в себе искушение треснуть падчерицу по голове ближайшим тупым предметом. Тем более что в этом городишке подобное сходит с рук.

– Знаю, милая, – произнесла она вместо этого.

– И я сделаю для него все что угодно.

«Уж разумеется», – подумала Элис. И тут зазвонил мобильник Ханны. Девушка взглянула на экран и тут же уселась.

– Привет, – ответила она на вызов.

Это оказался Джек. От смены позы рукав мешковатой футболки Ханны задрался на пяток сантиметров, обнажив тем самым тонкий серп синяка на бицепсе девушки. И, судя по всему, то был лишь край довольно большого, багрового и свежего. Элис хотела было поднять рукав полностью и спросить, что это еще за чертовщина. Вот только она прекрасно понимала, что это за чертовщина, к тому же ей пришло на ум, что разоблачать себя прямо сейчас будет ошибкой.

Ханна, от которой ускользнуло, что мачеха заметила гематому, дала понять ей взглядом, что хочет остаться одна. Элис неспешно направилась к двери, надеясь что-нибудь подслушать, однако – сюрприз-сюрприз – говорил только Джек. Женщина поднялась к себе.

Джек виновен. Он изнасиловал Иден, пока его девушка предавалась фантазиям о неведомых цветах, а затем, оказавшись перед лицом разоблачения, вернулся и убил свою жертву. И теперь угрозами и силой заставляет покрывать его несчастную и запутавшуюся слабую Ханну. Синяк совсем свежий, наверняка есть и другие – не исключено, имеются и внутренние повреждения. И Джефф тоже помогает насильнику – по причине, теперь ей известной. Договорняк налицо.

Элис принялась расхаживать по комнате. Необходимо убедить падчерицу, чтобы она рассказала полиции об обвинениях Иден. Кристофер наверняка сообщил об этом, но копы как пить дать решили, что он сочиняет ради спасения собственной задницы. Однако если показания даст и Ханна, разбираться с Джеком им придется. И тогда может произойти все что угодно. Вот только вынудить падчерицу выложить правду будет нелегко. Она влюблена по уши. И потому слепо предана Джеку.

Женщина уже прошагала несколько километров по комнате, когда под окнами раздался рев «Индиэн Чиф». Она вышла на лестницу. Джефф внизу что-то резко выговаривал Ханне. Элис спустилась к ним, ощущая себя – подумаешь, всего лишь в миллионный раз – посторонней в собственном доме. Когда она достигла кухни, девушка уже удалилась в свою комнату. Джефф стоял возле холодильника, вливая в себя энергетик.

– В общем, на выходные Ханна отправляется к бабушке Джека, – объявил он, на секунду оторвавшись от бутылки.

– Что? Почему?

– Видела, небось, что в «Твиттере» творится?

– Видела. С ума сойти!

– Именно. Вот мы и решили, что до поры до времени им лучше залечь на дно.

– Кто это мы?

Что-то непонятное едва заметно мелькнуло у него в глазах.

– Что?

– Ты сказал «мы», и мне просто интересно…

– Мы, – отозвался Джефф тоном, словно разговаривал с ребенком. – Я и Ханна.

– Ах, понятно. Прости. Да, конечно.

Вот только муж имел в виду не себя и Ханну. Он имел в виду себя и Оливера Пэрриша. Своего нового кореша. Своего царя и бога. Джефф закрылся у себя в кабинете, Элис же осталась на кухне, надеясь переговорить с девушкой до ее отъезда. Увы, появившись из своей комнаты, Ханна даже не взглянула на мачеху, а устремилась прямиком к выходу. Когда она открыла дверь, Элис увидела стоящий у тротуара джековский «хот-хэтч» с заведенным двигателем. А за рулем сидел тот самый парень, который убил Иден Перри и считал, что это сойдет ему с рук. «Да конечно, – подумала Элис. – Хрен ты угадал».

Селия

Селия ознакомилась с постами в «Твиттере» лишь через час после их публикации. Она вообще думала взять тайм-аут от мониторинга соцсетей. Все эти сенсации-инсинуации у нее уже в печенках сидели. Но потом позвонила Милли Уильямс, в своем нетерпении поделиться новостью о клевете на Джека несколько позабывшая о приличиях. Так что Селии снова пришлось окунуться в выгребную яму и прочесть о нападении сына на девушку и последовавшем сокрытии преступления.

Звонить Оливеру ей было страшно. Как раз подобного он и опасался, когда год назад они заключали сделку. Зловония измышлений и намеков. И все же будет лучше, если муж услышит об этом от нее, а не от коллеги или клиента. Он был на работе, уехал еще до рассвета разбираться с немцами, все более и более проявляющими недовольство. В данный момент у Оливера проходило телефонное совещание, однако его помощник заверил, что муж перезвонит ей, как только освободится.

Меря шагами кухню, Селия в какой-то момент осознала, что думает о Лекси Лириано. Это была одаренная доминиканская девушка из Дорчестера, обучавшаяся в Уолдовской школе по программе Городского совета по возможностям образования – ежегодно к ним поступал с десяток учеников из малоимущих семей. Такие всегда очень целеустремленны и безупречны в поведении, но в то же время и крайне замкнуты. Их редко встретишь на каких-либо мероприятиях или просто ошивающимися на Сентр. Живут они далеко от школы.

Вот потому факт встреч Джека Пэрриша с «программной» девушкой у окружающих вызвал, мягко выражаясь, удивление. Селия так и не пришла к какому-либо убеждению касательно Лекси. Несомненно, она была красива, с большими карими глазами, очаровательной кожей цвета чая с бергамотом и шикарными вьющимися черными волосами. Также ей нельзя было отказать в уме. Девушка мечтала стать юристом, к вящему удовольствию Оливера, совершенно очарованного подругой сына. После первого же разговора с ней он вполне серьезно пообещал замолвить за нее словечко для получения работы по окончании Гарвардской школы права.

Тем не менее расслабиться у Пэрришей Лекси совершенно не могла. Селия прекрасно понимала, насколько их дом может ошеломлять посторонних, и делала все от себя зависящее, чтобы ободрить девушку. Однако ее настороженность и подозрительность ничуть не ослабевали. В вопросах она видела лишь ловушки, в комплиментах пыталась выявить насмешку. Ее можно было уподобить матросу-дозорному в «вороньем гнезде», высматривающему на горизонте признаки нетерпимости. Пару раз во время разговора с гостьей Селия замечала негодование в ее взгляде, причину которого так и не смогла разгадать. А один раз услышала, как Лекси тихо переговаривается на испанском с их домработницей, гватемалкой Эстреллой. Когда Селия зашла на кухню, обе тут же смолкли и избегали смотреть ей в глаза. Еще один кирпичик в стене между ней и первой подружкой сына.

Достопамятный инцидент произошел в начале второго месяца отношений Джека и Лекси. Пара находилась у него в комнате после школы, в то время как Селия на кухне решала вопрос ужина. Оливер предупредил, что задержится на работе, так что предстояло кормить лишь их троих. Женщина изучала содержимое холодильника, когда слуха ее достиг звук быстрых шагов по лестнице. Затем открылась и закрылась входная дверь. По-видимому, пара решила отправиться на Сентр, прежде чем Селия отвезет Лекси домой – Джек только получил права и мог ездить по городу, однако соваться в Бостон ему пока было рановато.

Минут через двадцать позвонила мать Селии. Она «ужасно» вывихнула лодыжку, и ей «немедленно» требовалась помощь дочери. При обычных обстоятельствах Селия уклонилась бы от спасательной экспедиции – старушка была не подарок даже без страданий от телесных повреждений. Но раз уж ей все равно предстояло везти в город Лекси, она решила протянуть руку помощи хромой старой кобыле. Женщина принялась набивать Джеку сообщение, чтобы они вернулись домой, как вдруг на лестнице снова раздались шаги. Она застыла в замешательстве: наверху никого не должно было быть. Однако на кухне появился Джек, с растерянной улыбкой на лице.

– Мне показалось, ты уехал, – нахмурилась Селия.

Парень покачал головой. Почему-то он избегал смотреть ей в глаза.

– А Лекси где?

– Отправилась домой.

– Как? Я думала, я ее подброшу.

– Ее мама забрала.

Селия ожидала продолжения, однако такового не последовало, и тогда она осведомилась:

– Все в порядке?

– Ну да, конечно. А что на ужин?

– Да что отыщешь, – бросила она, немедленно придя в раздражение.

Селия направилась к машине – все-таки Катарина ждала, – да так и застыла на месте от открывшегося за поднимающимися гаражными воротами зрелища. На подъездной дорожке спиной к дому стояла Лекси, неподвижная словно статуя. И такую позу, похоже, она сохраняла на протяжении последнего получаса. Девушка не обернулась, хотя не услышать сейсмического грохота ворот было невозможно. Селия собралась было подойти и выяснить, что, ради всего святого, происходит, но тут перед Лекси остановилась машина. По-прежнему не оглядываясь, она села в нее. Через несколько секунд распахнулась водительская дверца, и из автомобиля выскочила женщина. Высокая, в медицинской форме, с суровым выражением на вытянутом лице. Мать Лекси. Кто же еще. Глаза ее вспыхнули гневом, когда она заметила Селию. Незваная гостья определенно собиралась броситься к ней по дорожке, однако из машины выбралась и Лекси. После краткого и ожесточенного обмена репликами ее мать уселась за руль, перед этим бросив на Селию прощальный взбешенный взгляд.

Когда автомобиль отъехал, она вернулась в дом потребовать от сына объяснений. Разговор их проходил над дымящимся трупом слойки, не перенесшей процедуры приготовления в микроволновке. Джек, однако, лишь отмахнулся – мол, пустяки. Они всего лишь поругались. А потом опять позвонила Катарина:

– Я просто умираю от боли…

Селии только и оставалось, что удовлетвориться полученными объяснениями. Уже через сорок минут она хлопотала над матерью, чье увечье, как и следовало ожидать, оказалось сущей ерундой. Домой женщина вернулась уже в начале десятого, и буквально на пороге ее встретил Оливер, мрачный как туча.

– Скажи, что сегодня произошло между Джеком и Лекси?

– Поссорились.

– Ее мать позвонила, едва я явился домой. Она обвинила Джека в непристойном поведении.

– Непристойном?

– Она обвинила Джека в жестоком обращении со своей дочерью.

Селия тут же вспомнила озадаченную улыбку на лице сына.

– Так, а он что сказал?

– Он схватил ее за руку, но только для того, чтобы успокоить ее после полученной пощечины. Которую считает гораздо серьезнее любых своих действий.

– А разве не так?

– Брось, Си. Ты же знаешь, что нет.

Верно, знала. Да никому и в голову не придет, что стройная латиноамериканка из Дорчестера, круглая отличница и солистка хора, представляет собой какую-либо угрозу для высокого и крепкого белого парня. И Селия ясно видела, какой вред могут принести подобные обвинения. Против показаний Лекси показания Джека. Отнюдь не то противостояние, что ей хотелось бы выносить на суд общественного мнения.

– И что нам делать? – спросила она.

– Заставим Джека извиниться. Для проформы.

– Думаешь, это уймет мамашу?

– Честно? Нет. Она очень… хм, напористая.

– Понятно. Что тогда?

– Можем все отрицать. Выставить Лекси зачинщицей.

– Думаешь, сработает?

– Смотря что ты под этим подразумеваешь. Убережет ли Джека от юридического иска? Да. Что же до всего остального…

«Все остальное», – подумала Селия. Она ясно видела, что под этим подразумевает муж. Косые взгляды, инсинуации, разговоры, обрывающиеся при ее появлении.

– Мы можем выплатить ей возмещение?

– Возмещение?

– Да, Оливер. Откупиться от нее. Дать взятку за молчание.

Муж уставился на нее без всякого выражения. Ей стало понятно, что подобная идея ему даже в голову не приходила.

– Послушай, если мы начнем перекидываться обвинениями, проиграют все, – продолжила женщина. – Да, Джек будет дискредитирован, но что они с этого выгадают? А если мы им что-нибудь дадим – скажем, на образование, – от этого выиграют все.

Оливер нахмурился, машинально поглаживая шрам. После некоторых раздумий вынес вердикт:

– Это можно попробовать.

Так они и поступили. На следующий день он встретился с Глорией в кофейне рядом со стоматологической клиникой, где она работала гигиенисткой. В ходе переговоров стороны пришли к соглашению, что на образовательный счет Лекси поступит пятьдесят тысяч долларов – после подписания матерью и дочерью соглашения о неразглашении информации, обязывающего их впредь никогда не обсуждать инцидент.

Селия твердо решила позабыть эту историю, выбросить все из головы. И в основном ей это удалось. Одного только женщина так и не смогла стереть из памяти. Озадаченное выражение лица Джека, когда он спустился вниз. Как будто парень столкнулся с чем-то ему совершенно непонятным.

Перезвонил Оливер. Она зачитала ему ветку в «Твиттере».

– Кто-нибудь еще знал о выплате? – первым делом спросил он.

– Только я и Джек. А с твоей стороны?

– Соглашение составил я сам.

– Значит, думаешь, это написал кто-то из Лириано?

– Больше некому. Лекси, скорее всего. Она была не в восторге от сделки.

– И что тогда будем делать?

В его фирме числился специалист по соцсетям – возможно, удастся заблокировать эту ветку, а то и вовсе удалить. Также он попытается отыскать исчерпывающие доказательства, указывающие на автора грязных постов. И тогда, опираясь на соглашение о неразглашении, можно будет заставить Лириано публично заявить о лживости обвинений в «Твиттере».

Не то чтобы это будет иметь какое-то значение. Вред уже причинен. После телефонного разговора с Оливером Селия заглянула в интернет: ветвь набрала шестьдесят два лайка и восемь ретвитов. Комментарии пока отсутствовали, но, несомненно, скоро появятся. Даже если несколько сотен просмотров практически и не сказывались на общей картине, для Эмерсона с его двадцатичетырехтысячным населением число все же было немалым. Зубная паста выжата из тюбика, и обратно ее уже не запихать, каким бы гением ни являлся оливеровский специалист по соцсетям. Пэрриши неизменно пользовались большим уважением в городе, но кое-кому все-таки доставит удовольствие понаблюдать, как их вываливают в дерьме. Это неизбежно. Когда достигаешь определенных вершин в жизни, у людей вдруг появляется острая потребность скинуть тебя вниз, как будто твое падение способно их вознести.

Все это бесило и угнетало. Она проснулась с убеждением, что кошмар позади. Не совсем позади, конечно же. Будут судебные заседания, сплетни за спиной. Но у сына в конце концов все наладится. В этом году он закончит школу. Лето они проведут в Кейптауне, а потом он начнет учиться в Дартмуте. Жизнь будет продолжаться.

И вот теперь это. Перед завершением разговора Оливер уверил ее, что уж власти-то точно не станут доверять постам в «Твиттере». Главный подозреваемый у них есть, и это не Джек. У Кристофера имелся мотив и возможность, и существует указывающее на его причастность веское вещественное доказательство – об этом и другом еще только будет объявлено. Его арест – дело решенное. Все остальное – лишь бессмысленный шум.

Увы, его слова Селию все же не успокоили. Она никак не могла отделаться от ощущения, что в этой истории и вправду кроется некая ужасная правда. Ей вспоминалась Лекси, застывшая изваянием перед подъездной дорожкой, и выражение лица Джека, когда он явился домой в среду утром, в то время как в гостиной Бондурантов остывал пока еще не обнаруженный труп. Вспомнились обрамленные тушью умоляющие глаза женщины на экране компьютера.

Нужно поговорить с Элис. Уж она сможет ее успокоить, что-нибудь обязательно да предложит. Селия тут же набила сообщение подруге, однако оно осталось непрочитанным. Тогда она решила направиться прямиком к ней, как поступила и вчера. Поездка по городу вызвала у нее странные чувства – теперь, когда где-то там распространялась гнусная клевета. Внезапно женщине стало неуютно среди всех этих знакомых домов, магазинов, школ. Ее воображение рисовало людей внутри зданий, читающих злополучную ветку в «Твиттере» и думающих именно то, чего автор постов и добивался.

Когда она выехала на Кресцент, навстречу ей промчался приспортивленный компактный «Лендровер» Элис. В зеркале заднего вида Селия увидела, как машина, проигнорировав знак «стоп», свернула направо в сторону центра. Куда бы подруга ни направлялась, она явно спешила.

Боже, в полицейский участок! Что-то происходит. Селия выполнила разворот в три приема – впервые после экзамена на получение прав, между прочим, – и, подпрыгивая на лежачих полицейских, устремилась в погоню. Ей хотелось перехватить Элис еще до того, как та войдет в отделение. Оливер, несомненно, тоже уже в пути, в очередной раз решив держать происходящее в тайне от жены. Что ж, для разнообразия не помешает узнать о происходящем еще до того, как оно произойдет.

Селия нагнала беглянку в нескольких кварталах от Сентр, как раз перед ее неожиданным поворотом налево. Значит, целью Элис был вовсе не участок. Вместо этого она мчалась в направлении Эмерсонских Высот. А вдруг подруга увидела ветку в «Твиттере» и теперь спешила к ней? Нет, заехала на стоянку Унитарианской церкви. Селия в замешательстве замедлилась. С какой радости Элис прикатила в церковь в пятницу утром? Неужто на собрание «Анонимных алкоголиков»? Но она бы знала, если бы подруга боролась с зависимостью. Утаивать что-либо, вообще-то, было не в ее духе.

Селия завернула на подъездную дорожку к церкви и остановилась перед зданием. Элис было не видать. Наверное, проехала на стоянку за церковью. Женщина выбралась из автомобиля и принялась размышлять, что делать дальше. Неплохо было бы заглянуть внутрь, однако ей не хотелось объясняться с кем-то из здешних. В итоге она двинулась в обход по узкой полоске лужайки между кленами и витражами. Восхитительная игра света и теней вызвала у нее ощущение чего-то неземного, как будто она входила в рай. Да уж, было бы смешно, если бы небесами все это время владели унитарии.

Она остановилась у задней стены, а затем выглянула из-за угла. На обширной стоянке были припаркованы лишь две машины – «Ровер» Элис и темный «Лексус». В последнем сидели два человека. Элис и Мишель. Они начали целоваться. Словно парализованная, Селия взирала на их объятья. Разметавшиеся золотисто-каштановые волосы Элис, ее нежные руки лежали на мужчине. Вдруг они отстранились друг от друга, и Мишель принялся говорить по телефону. Элис смотрела на него, машинально разглаживая свои волосы. Даже с такого расстояния в ее взгляде безошибочно читалась любовь.

Селия увидела достаточно. Руки у нее нешуточно тряслись, когда она отъезжала от церкви, все еще пытаясь осмыслить сцену, свидетельницей которой стала. Дорога до дому много времени у нее не отняла. Всего пять минут, в течение которых мозг ее не выдал ни одной связной мысли. Лишь только на въезде на дорожку к дому ее озарило. Женщина открыла «Твиттер» на телефоне и погрузилась в чтение. Искомое обнаружилось в четвертом твите:

«Что, девушка вроде Лекси может взять и отмахнуться от подобной грубости? Да конечно. Или ее мать просто забудет об этом, не потребовав компенсации? Да конечно!»

«Да конечно!» Элис же постоянно повторяет это выражение. Так это она написала ветку в «Твиттере», а вовсе не кто-то из Лириано! Теперь-то Селия так и слышала ее голос в постах. Не только в этом предательском словосочетании, но и в каждом слове. Она оклеветала Джека перед всем миром. А теперь, пожалуйста вам, празднует со своим любовничком, папашей убийцы. Лапают друг друга, как животные в период гона.

Селия позвонила мужу. Тот оказался на совещании, и тогда она велела помощнику вызвать его – впервые за всю его карьеру. Оливер молча выслушал ее и затем объявил, что прямо сейчас выдвигается домой. Селии же тем временем предстоит немедленно забрать Джека из школы и отправить его в Бостон. На ее замечание, что, возможно, сына будет трудно оторвать от Ханны, муж распорядился, чтобы Джек взял девушку с собой.

Женщина позвонила Катарине договориться о приезде детей. Она надеялась, что из-за своего отвращения к соцсетям старуха остается в неведении касательно постов в «Твиттере», однако, как выяснилось, какая-то ее подруга – несомненно, облизываясь от удовольствия, – прочла ей всю ветку по телефону.

После многозначительной паузы, взваливающей вину за произошедшее на Селию, мать охотно согласилась предоставить убежище Джеку и его «маленькой подружке», пока Оливер разбирается с бардаком. Уж она позаботится, чтобы внук оставался вне поля зрения.

И да поможет Господь тому репортеру, который постучится к ней в дверь.

Вскоре после того как сын умчался за Ханной, домой прибыл Оливер, скорее решительно настроенный, нежели разгневанный. Селия рассказала об увиденном, не скупясь на краски при описании всей глубины предательства Элис.

– И что нам делать? – спросила затем она.

– Что делать? – мрачно отозвался муж, словно бы не веря, что ему приходится объяснять. – Выставим эту бабу во всей ее красе.

Мишель

Едва лишь Элис покинула стоянку, Мишель перезвонил Кантору. Кристофер предстанет перед судом в два часа дня. Перед слушаниями полиция проведет пресс-конференцию, на которой и объявит об аресте. Едва ли что-то соображая от потрясения, Мишель осведомился, следует ли ему появиться перед журналистами. Адвокат ответил, что это плохая идея, лучше продолжать избегать внимания публики.

Значит, снова таиться. Отсиживаться в заточении в собственном доме, с отключенным телефоном, закрытым рестораном. Предпринимать вылазки лишь для тайных встреч с одним-единственным человеком – с которым и показаться-то на людях нельзя. С каждым часом мир его все сжимался и сжимался – если так и будет продолжаться, то вскорости он попросту перестанет существовать.

Пока Мишель в одиночестве сидел в машине, все еще ощущая на себе руки Элис, вдыхая оставшийся после нее аромат, у него закралось ужасное подозрение. Во всем виноват его роман! Из-за него все беды. Посмотрим правде в глаза. Кристофер начал тайно посещать дом Бондурантов примерно тогда же, когда он, его отец, и познакомился с Элис. Убийство было совершено через несколько дней после ее предложения развестись. И вот теперь новость об аресте сына поступила, когда он в буквальном смысле отдавался ее объятьям. Во всем виноват его роман. Следовательно, он должен прекратить встречаться с ней. Иначе наказание никогда не прекратится.

Но так он останется без своего лучшего союзника. За последние два дня Элис стала для него тем, кем и стремилась стать все это время и чему он отчаянно сопротивлялся. Его партнером. Эта женщина верит ему безоговорочно. И служит залогом его с сыном спасения. Ее посты в «Твиттере» сегодня утром – лишь начало. Элис – его шпион, ловкий и хитрый, беспрепятственно перемещающийся по вражескому стану. Она лжет и мошенничает, потому что того требует правда. Их любовь с самого начала на обмане и основывалась. Настало время использовать ложь ради собственного спасения.

Суд был назначен в городке к западу от Эмерсона, где дома были поменьше, а маркировка в милях на спидометрах и счетчиках пробега машин выдавала факт их американского производства. Мишель встретился в Кантором в кофейне неподалеку от здания суда.

– Как Кристофер? – спросил он, стоило адвокату устроиться напротив.

– Он крепкий паренек.

– Правда? – и не подумал скрыть сомнение Мишель.

– Итак, – перешел к делу Кантор. – Сегодня ему официально предъявляют обвинение. Мы заявляем о своей невиновности, и затем судья выносит решение о залоге.

– Я могу достать сотню тысяч наличными.

– Что ж, с этого и начнем.

– Думаете, запросят больше?

– Не исключено. Или же судья и вовсе не удовлетворит наше ходатайство.

– А он может это сделать?

– Он может сделать все, что ему вздумается. Не могу не отметить: плохо все-таки, что ваш сын – французский гражданин.

– Лично мне начинает казаться, что плохо то, что мы вообще переехали в Америку.

– А вот такое настроение вам лучше держать при себе.

– Я смогу с ним увидеться до суда?

– Боюсь, нет. Это громкое дело, Мишель. И потому все играют по правилам. – Адвокат какое-то время помолчал, не сводя с него внимательного взгляда. – Насчет тех постов в «Твиттере». Что вам известно об этом?

– Только то, что я прочел, – пожал плечами мужчина. – Возможно, это написала Лекси или ее мать.

– С матерью я разговаривал. Эта женщина не станет ничего постить. – Кастор подался вперед, и вовсе сверля собеседника взглядом. – Будьте осторожнее, Мишель. Подобные штучки могут выйти вам боком.

Однако скоро уже должны были начаться слушания. Они пересекли стоянку и подошли к заднему входу в здание суда. Охранник впустил их, последовала процедура проверки на металлодетекторе. Свет в вестибюле воспринимался очень ярким, и кругом стоял какой-то убаюкивающий гул – Мишель так и не понял, в самом здании или же у него в ушах. Кантор остановился переговорить с другим адвокатом, и Мишель едва ли что понял из их беседы, хотя отчетливо слышал их. Затем они прошли в зал заседаний, чем-то походивший на обычную аудиторию в колледжах, что он посещал с Кристофером. Адвокат отвел его на скамью в первом ряду слева. Она оказалась жесткой, прямо как в церкви.

Кантор отправился проведать Кристофера, содержавшегося в помещении рядом. Мишель вдруг осознал, что в зале находятся и другие люди. Скамейки позади него уже были заполнены. Сначала он решил, что все они явились поглазеть на его сына, однако большинство привели сюда собственные проблемы. Прямо перед ним, по другую сторону ограждения, толпились адвокаты и клерки. Мишель пожалел, что здесь нет Элис, но затем едва не рассмеялся вслух от нелепости подобной мысли.

Справа от него возникло какое-то движение. За ограждение зашли два адвоката, мужчина и женщина. У обоих были тяжелые наплечные сумки, которые они водрузили на стол напротив канторовского. Вслед за ними появилась черноволосая женщина, занявшая место непосредственно через проход от Мишеля. Мать Иден. Он узнал ее из новостей. В ней ощущалась неистовость, напомнившая ему о женщинах, которых он навидался в Бейруте. Вдовы. Бойцы. Верующие. Всего несколько дней назад их дети были… Кем? Любовниками? Друзьями? Женщина-адвокат что-то сказала через ограду матери Иден, и та хмуро кивнула, обводя взглядом обстановку. Ее внимание, едва ли не кожей ощущал Мишель, вот-вот сосредоточится на нем. Он понимал, что лучше избежать встречи глазами. Но это будет все равно что признать вину сына. И вот она уже смотрела на него своими черными глазами. Мужчина ожидал прочесть в них гнев и ненависть, однако встретил лишь неимоверное любопытство. Она словно бы задавала ему вопрос. Не отдавая себе отчета, Мишель резко покачал головой. С непроницаемым выражением женщина смотрела на него еще пару мгновений, а затем отвернулась.

Вернулся Кантор.

– Наше дело рассматривается первым, – сообщил он. – Мишель, крайне важно, чтобы вы ничего не делали и не говорили перед судьей.

Мужчина кивнул. Адвокат сел за стол перед ним и принялся извлекать папки из сумки. Из боковой двери в сопровождении двух охранников вышел Кристофер. На нем была оранжевая тюремная роба, руки спереди закованы в наручники. Он выглядел очень маленьким. Глаза опущены вниз – в попытке сделать себя невидимым, как он и поступал во время болезни матери. Мишелю отчаянно хотелось позвать сына, однако он помнил наказ адвоката. Охранники подвели парня к стулу возле Кантора. Кристофер, однако, не сел. Вместо этого он повернулся к отцу. Мишель немедленно встал, открыл объятья, и сын так и рухнул в них. От него исходил резкий запах мыла, и его слегка трясло, словно заведенную машину. Охранники что-то им сказали, и Мишель почувствовал руку на плече.

– Я вытащу тебя, – быстро произнес он.

Мужчина отпустил сына и сел. По щекам у него катились слезы, и он с яростью вытер их ладонью. Мать Иден смотрела на них, ее темные глаза так и оставались непроницаемыми.

Появился судья, высокий мужчина с редкими седыми волосами. Он заговорил с клерком, чей стол располагался под его местом. Когда они закончили, клерк поднялся и объявил, что Кристофер Поль Махун обвиняется в убийстве Иден Анджелы Перри. Кристофер тоже встал и едва слышным голосом заявил о своей невиновности. Последовало продолжительное обсуждение освобождения под залог. Кантор распространялся об общественном положении Мишеля, оценках Кристофера, его поступлении в Барнардский колледж. Обвинительница указала на его родственников в Париже и Бейруте и французский паспорт. В итоге судья в освобождении под залог отказал, но при этом ясно дал понять, что вскоре они могут подать повторное ходатайство. На этом все и закончилось. Судья ушел, охранники вывели Кристофера через боковую дверь. Парень не оглянулся.

Кантор старался его обнадежить. Мол, для судьи необычно предлагать следующее слушание о залоге столь быстро. Шанс скорого освобождения Кристофера все еще существует. Мишель кивал, хотя едва ли слушал. Ему лишь хотелось убраться отсюда, чтобы позвонить Элис и вместе с ней взяться за освобождение сына.

Даниэль

Когда она наконец-то увидела его воочию, никаких ожидавшихся ею чувств не испытала. В здание суда Даниэль явилась, полагая, что очная ставка с Кристофером только укрепит ее убежденность. Вообще говоря, таковой ей и без того должно было хватать. Как-никак, против фактов не попрешь. В доме он был с Иден один, последним видел ее живой. Его чувства к ней описывали чуть ли не как манию. Наконец, полиция заявила на конференции, что частички кожи под ногтями дочери безусловно имеют происхождение из его шеи. Это он убил ее.

Но стоило ей увидеть отца паренька, как внушенные прошлым вечером Патриком сомнения вернулись. Ее ожиданиям мужчина не соответствовал. Ни на вот столечко! С таким именем он ей рисовался кем-то вроде одного из оптовиков, с которыми вел дела Слейтер. Вульгарные типы с нависшими бровями, противными голосами и бегающими глазками. Но Махун-старший, в темном костюме и с изящными чертами, скорее походил на европейца. Конечно же, это ничего не значило. Богатые европейцы творят зло постоянно. Достаточно вспомнить историю. И все же, когда он покачал ей головой, сложно было не почувствовать, что они оба заточены в одном и том же аду.

Ее сомнения только возросли, когда в зал ввели Кристофера – закованного в наручники, вне себя от ужаса. Его фотографии она видела, но к зрелищу все равно оказалась не готова. Господи, да это же сущий ребенок! Даниэль всю жизнь провела бок о бок с насилием, и сейчас разглядеть его в пареньке не могла. Вот ни грамма. С таким Иден вполне справилась бы самостоятельно. Да она выпроваживала ухажеров и покрепче. Не, что-то она определенно упускает.

Ее подмывало поделиться своими сомнениями с детективами и окружным прокурором, да только ясно было как день, что от нее попросту отмахнутся. На недавней конференции все они источали уверенность. Но каким же испытанием это мероприятие обернулось для нее! Принимать в нем участие ей не хотелось. Выставляться перед всеми этими камерами, чтобы ее лицо стало известно еще больше – ужасала одна лишь мысль об этом. Однако Гейтс, как обычно, проявила настойчивость. Им было необходимо, чтобы она вышла к журналистам, отстаивая свое погибшее дитя. Так что пришлось возвращаться в Эмерсон. Даниэль надела большие солнцезащитные очки, что Иден подарила ей на день рождения. Перед зданием полиции уже собралась приличная толпа. То было настоящее шоу. Копы и официальные лица, репортеры, кучка горожан, не придумавших себе развлечения получше. Гейтс тепло ее приветствовала и представила курирующему дело окружному прокурору, крупной женщине по имени Пенни. По ее виду можно было предположить, что живет она с кошкой, матерью да вечными обидами, за которые отыгрывается на говнюках, отправляя их за решетку.

– Мы выступим с заявлением, а потом ответим на несколько вопросов, только и всего, – объяснила Гейтс.

– Мне же ничего не надо будет говорить, верно?

– Нет-нет, – ответила Пенни чересчур поспешно, словно Даниэль добровольно вызвалась станцевать на пилоне. – Достаточно вашего присутствия.

Пресс-конференция началась точно в срок. Первым слово взял начальник полиции. Как Даниэль и подозревала с первой же встречи с ним, он оказался напыщенным пустозвоном, и его явно больше беспокоил вред, который эта «ужасная трагедия» нанесла городу, нежели то обстоятельство, что ее дочь лежит закоченелой в морге. За ним выступила Гейтс, которая перед камерами смотрелась даже лучше, чем при личном общении. Начала она с соболезнований Даниэль. Из публики на нее устремились сочувственные взгляды, внимание же прессы ощущалось скорее хищническим. Ей немедленно захотелось удрать отсюда, однако копы были правы. Она была нужна здесь.

Тем не менее, несмотря на царившую атмосферу карнавала, мероприятие развеяло ее сомнения. Да, это было шоу, но шоу профессиональное, на которое не пожалели средств и сил. Которое поставили ради ее ребенка. Стоя там, в переднем дворе – или на плазе, или как там называется это место, – с его фонтаном, огороженными деревцами и бронзовой статуей копа, помогающего мальчику, Даниэль не могла не почувствовать себя убежденной. Да какая здесь может быть ошибка? Иден убил Кристофер Махун.

Однако затем, в суде, она увидела Махунов, и сомнения вернулись, причем усилившимися. Шоу было всего лишь шоу. За ним ничего не стояло. Возможно, Патрик был прав. Этот закованный в наручники хиляк весом чуть более шестидесяти килограммов – лишь мальчик для битья. Самый простой вариант. Предъяви они обвинения какому-нибудь лыбящемуся выходцу из Южного Бостона с гнилыми зубами и вытатуированным на шее кельтским крестом, Даниэль, по крайней мере, хоть сколько-то смогла бы утешиться, что расследование действительно проведено на совесть. Но этот паренек? С таким отцом? К сорока годам женщина постигла, что единственное, на что она может полагаться, – это дурное предчувствие, порой зарождавшееся у нее в груди. А сейчас оно накатывало что сердечный приступ. Нет, все-таки где-то здесь ошибка.

После отказа в освобождении под залог адвокаты и охранники организовали ее отбытие таким образом, чтобы она не пересеклась с Махуном-старшим, хотя ей отчаянно хотелось спросить у него, что ему известно. Но нет, свою роль она уже отыграла. Теперь ей пора возвращаться домой и лезть на стенку, пока им вновь не потребуется ее присутствие. Весь день с Даниэль носились как с кинозвездой, и вдруг она осталась одна-одинешенька. Наверно, подумалось ей, судебный процесс будет таким же – головокружительной чередой публичных представлений и тоскливого одиночества.

По дороге домой Даниэль погрузилась в размышления о Патрике. Человек с сомнениями. Подобных ему она в жизни не встречала. Спокойный, любезный, умный и нетрезвый, носящий свое горе как сшитый на заказ костюм и уверенный, что знает жизнь лучше других. Когда они распрощались на парковке того мерзкого бара, она решила, будто на этом их отношения и закончились, но теперь ее вдруг охватило чувство, что то было только начало. Тут же отказавшись от возвращения домой, Даниэль съехала с шоссе 9 под Эмерсоном и набрала номер сотового, что он дал ей прошлым вечером.

– Уже знаете об аресте? – спросила она вместо приветствия, когда Патрик ответил.

– Да по новостям только и трубят.

– Я как раз из суда возвращаюсь.

– Сами-то что думаете?

– Что-то не так во всем этом. – Она рассеянно уставилась на мчащиеся мимо машины. – Между прочим, по одной из версий, вы – сумасшедший, использующий в своих интересах скорбящую мать.

– Хм, о своем психическом состоянии я умолчу. Но смею вас заверить, что отнюдь не использую вас в своих интересах. Если вы действительно так считаете, сбросьте звонок. И впредь я вас не побеспокою.

– Вы уже выпили?

– Нет.

– Можем мы встретиться?

– Да, конечно.

– Только не в том ужасном баре. Могу я зайти к вам в офис?

– Вряд ли это хорошая идея.

– К вам домой. Ко мне. На стадионе. Мне пофиг. Но нам нужно поговорить.

– Приезжайте ко мне. Заранее прошу прощения за бардак.

«Если бы я заморачивалась на бардаке, – подумала Даниэль, – то и разговаривать с тобой не стала бы».

Патрик

Кара на работе его в конце концов постигла. Накануне поздно вечером Грифф прислал сообщение. Видимая простота текста лишь делала его более зловещим. «Встречаемся завтра в десять. Важно. Явка обязательна». Патрик ответил пиктограммой поднятого большого пальца – общаться как-либо по-другому в своем тогдашнем состоянии он находил небезопасным. Он принялся всерьез нагружаться сразу же по возвращении из «Королевского салона», переключившись с джина «Тенкьюрей» на виски «Сантори». Результат последовал тот же, что и всегда. Периоды забвения, прерываемые вспышками сокрушительного кошмара. Ночи вообще становились предсказуемо одинаковыми. В этом-то и заключается прелесть спиртного: всегда знаешь, каким будет твое состояние после достаточной дозы. Вскорости и дни станут такими же. Один из консультантов Габи как-то заметил, что, какую бы личность наркоман или алкоголик ни представлял собой в начале, в конце все они превращаются в одно и то же. В изнемогающую по игле руку. В жаждущий бутылки пересохший рот. Порой Патрик задумывался, за какой срок он выскоблит все особенности собственного «я» и станет вещью самой по себе. Чистейшей гибельной потребностью. Возможно, не за такой уж и долгий, как ему кажется.

Он понятия не имел, когда вырубился, но время пробуждения ему было известно с точностью до минуты – 4:13 утра. Мгновения спустя после очередного появления Габи. Ну или ее голоса. Фраза была еще короче, чем в ночь убийства Иден. На этот раз лишь одно слово, вопрос: «Пап?» Словно бы напоминание. Ее все еще нужно забрать.

По крайней мере, сегодня ему хватило ума не сбегать из дому. Искушать судьбу было ни к чему. Сон ушел напрочь, и Патрик подавил в себе соблазн возобновить возлияния. На предстоящую встречу необходимо явиться трезвым как стеклышко. Уволят-то его вряд ли. Все-таки Грифф – мужик что надо. Тем не менее текущее поведение Патрика однозначно неприемлемо. Надо полагать, ему в той или иной форме поставят ультиматум, и эту пилюлю лучше принять на ясную голову.

В офис он прибыл к семи и сразу же набросился на работу с энтузиазмом двадцати-с-хвостиком-летнего практиканта, зарабатывающего себе репутацию знатока Уолл-стрит. Обрушил лавину уведомлений на коллег и клиентов, не забывая отсылать копию каждого Гриффу. Новости по делу Иден старательно игнорировал, поскольку понимал, что эта кроличья нора сведет на нет все его усилия строить из себя добросовестного работника.

Тем не менее от мыслей о Даниэль отделаться ему не удавалось. Его терзало беспокойство, что он зашел с ней слишком далеко. Патрик едва ли не ожидал, что после его заявления об увиденном в рощице Джеке Пэррише она окатит его своим шардоне. На удивление, после этого женщина вроде даже с интересом выслушала рассказ об Оливере и Селии, а также о кратком и злополучном приобщении его собственной дочери к Пэрришам. Даниэль Перри, начинал понимать Патрик, вовсе не та женщина, за какую он поначалу ее принимал. Волевая, да, однако под бойцовскими доспехами таились в ней уязвимость и ум, наводящие на мысль, что при иных обстоятельствах вся ее жизнь могла бы сложиться по-другому. Об Иден она говорила с безжалостной прямотой, столь несвойственной для Эмерсона, где своих детей традиционно обсуждали с исступленным восторгом, приличествующим скорее первому раунду драфта Национальной футбольной лиги. На дочери Даниэль явственно была помешана, но при этом ее отношение к ней отличалось прямолинейностью и взыскательностью, со всей очевидностью демонстрировавшими, что в Иден она видит личность, а не какую-то пустышку.

Шел уже второй час их встречи – Патрик прикончил третью порцию джина, Даниэль свой бокал вина по-прежнему лишь созерцала, словно бы проходя некий обряд посвящения, – когда она объявила, что им, пожалуй, пора двигать. Он согласился неохотно. Несмотря на кошмарную обстановку, говорить с ней было легко. Слушала она его со всем вниманием. И ее не отпугивал его очевидный алкоголизм. Узы, которыми их связала утрата дочерей, были невыносимыми и нерушимыми, но и куда более интимными, нежели все его чувства за долгий-долгий срок. Наконец, Даниэль была красива. Красотой суровой и холодной, и все же неоспоримой. Этот потерявший управление поезд мыслей Патрику пришлось остановить, когда он поймал себя на фантазии о поцелуе с ней. Сохраняя приличия, он дал женщине номер своего сотового и проводил ее до машины. Распрощались они неуверенно. Патрик вернулся домой и накачался до беспамятства, она скрылась во мраке более естественного характера. Он задумывался, доведется ли им встретиться вновь. Мысль о том, что этого никогда не произойдет, подбросила еще один булыжник на его сани печали, что он волок за собой по замерзшей тундре своей жизни.

Ровно в десять – встреча была не того рода, на которую можно явиться чуть пораньше или чуть попозже, – Патрик проделал двадцать шагов, отделявших его офис от кабинета партнера-распорядителя. Грифф оказался не один. Также присутствовали адвокат фирмы, Лэнс Авагян, и симпатичная женщина с дерматиновой папкой на коленях. Грифф представил ее как Венди Уманс. Ее Патрик видел впервые, но вот Лэнса знал хорошо. Этот работал в фирме с самого начала – язвительный, но в остальном вполне приличный мужик, обычно державшийся как хохмач из общаги. Сегодня, однако, он выглядел подавленным до такой степени, что даже не посмотрел Патрику в глаза при рукопожатии.

– Итак, – начал Грифф. – Я предпочел бы пропустить всю ту лабуду, где мы обсуждаем твои показатели за последнее время. Можем мы сразу же сойтись на том, что таковые весьма посредственны?

– Согласовано, – отозвался Патрик.

Лэнс улыбнулся, хотя встречаться с ним взглядом избегал по-прежнему. Слово служило для них троих внутренней шуткой, выражавшей согласие на еще одну порцию мартини или же указание на сексуальность женщины поблизости.

– Патрик, ты меня знаешь, – продолжал Грифф. – И вот его ты знаешь. Нам по душе, когда люди счастливы.

– А они несчастливы, – наполовину спросил, наполовину признал Патрик.

– Ты несчастлив. Так ведь? Собственно, по этой причине мы сейчас и собрались. После Габи ты явственно так и не вернулся в колею. Что вполне понятно. Хотя где нам понять. И тем не менее. Мы распоряжаемся серьезными средствами, а наша клиентура вполне разбирается в обстановке. Пьянство…

– Слушай, можем мы перейти к делу?

Слова прозвучали гораздо резче, нежели Патрик намеревался. Грифф уставился на него невозмутимым взглядом, выжидая дальнейшего развития событий.

– Прошу прощения, – тут же смутился Патрик. – Я не хотел выставлять себя козлиной.

– Ты не козлина. Ты в беде. И мы хотим тебе помочь.

Грифф повернулся к Венди. Патрик тоже. Лэнс продолжал с величайшим интересом рассматривать ковер.

– Перво-наперво, Патрик, я хочу выразить свои глубочайшие сожаления о вашей утрате, – объявила женщина.

Патрик вежливо кивнул, и она открыла папку на коленях и извлекла из нее какую-то глянцевую брошюру.

– Я работаю консультантом в организации под названием «Брукфарм». Мы находимся в Вермонте. Под Братлборо – может, слышали? – Венди протянула ему брошюру. – Мы специализируемся на комплексных курсах восстановления.

Взглядом женщина призвала Патрика посмотреть брошюру, и он подчинился. Название ему смутно помнилось. Одно из немногих мест, куда он не притаскивал своего ребенка. Выглядело-то, конечно, великолепно. Высший класс. Пять звездочек. Деревянные домики, волейбольная площадка, погруженные в глубокомысленные рассуждения люди на лесных тропинках. Бороды, улыбки, фланель. Руки на плечах. Вермонт. Гребаный Вермонт.

– Для вас мы запланировали тридцатидневный погружающий курс лечения. Сначала – тщательно контролируемая детоксикация, после которой с вами будут заниматься по одной из наших программ. Мы используем наисовременнейшие разработки, и отношение к клиентам у нас очень внимательное. И мы действительно добиваемся успехов. Уверена, вам у нас понравится.

«Понравится», пожалуй, было натяжкой. Патрик окинул взглядом Венди. Возненавидеть ее было бы так просто, с ее-то волосами средней длины и матерчатым браслетом, наверняка изготовленным неким особым пациентом. Вправду просто. Он возненавидел стольких профессионалов, возомнивших, будто они способны помочь его дочери. Но тогда это было ошибкой, как будет и теперь. Вообще-то, они хорошие люди, особенно по сравнению с легионами отъявленных мудил, топчущих землю. Но они обречены, эти легковооруженные солдаты, брошенные в бой против тридцатиметровой ящерицы, стреляющей лазером. У них нет шансов.

– Так я еду в Вермонт или…

– Патрик, прекрати, – перебил Грифф. – Никаких «или». Ты едешь туда. Справляешься со своей напастью. Возвращаешься. Наступает веселье, богатство растет.

Патрик вновь уставился в брошюру, воображая себя в этой местности. Как в лесу его преследуют страхи и тревоги. Как из-за сосен зовет голос дочери.

– Когда?

– Хм, мы подумали, вот прямо сейчас.

– Я отвезу вас, – добавила Венди.

Патрик воззрился на Гриффа.

– Я понимаю, что вы и слышать об этом не захотите, но для прояснения всех вариантов – а если я откажусь?

– Брось, Патрик. Речь о твоем увольнении не идет.

– Тогда он что здесь делает? – кивнул Патрик в сторону Лэнса.

И снова пожалел о своих словах, едва лишь они вылетели изо рта. «Он» прозвучало особенно гадко.

Лэнс наконец-то посмотрел ему в глаза.

– Я здесь потому, что ты мне как брат и я люблю тебя, – тихо произнес он.

– Прости, – ответил Патрик. Скудный запас бунтарства, что ему удалось донести до кабинета, окончательно иссяк. – Я просто представить себе не могу, как можно не пить. Как бы жалко это ни звучало.

Венди достало такта обойтись без ободряющей фразы. Воцарилось продолжительное молчание. Все ждали его решения. И они были правы. Со всей очевидностью и бесспорностью. Ему нужно двигать свою задницу в Вермонт – и как можно скорее. Тем не менее мысленная картина, как он залезает в «субару» Венди, отнюдь не ощущалась как первый шаг к выздоровлению. Она ощущалась как конец чего-то. Его самого. Ощущалась как смерть.

– В понедельник утром, – выдавил наконец Патрик.

Трое удрученно переглянулись.

– Пожалуйста, дайте мне хоть столько!

– Понедельник мне не подходит, – покачала головой Венди. – В плане поездки.

– Да ради бога, до Вермонта я и сам могу добраться! Дальше Мэна все равно не уехать.

Остальные натянуто улыбнулись.

– Слушайте, – продолжал упрашивать Патрик, – ну позвольте мне остаться на выходные. Мне нужно кое-что уладить.

– Ладно, – ответил Грифф. – Но отвезу тебя я. И отправляться нужно рано. Как-никак, мне нужно и работать.

– Буду готов в любое время после 4:13.

На остаток дня Патрик взял отгул. Не то чтобы у него был выбор, поскольку на второй части встречи, последовавшей после отбытия Венди, он подписал подготовленный Лэнсом документ, согласно которому он отстранялся от работы – с полной компенсацией оклада и сохранением должности – с данного момента и до тех пор, пока его партнеры не решат, что его состояние позволяет ему распоряжаться клиентскими средствами. В случае же заключения, что возвращаться Патрику нельзя, они обговорят то, как поступить с его долей в собственности. Его вовсе не собираются прикончить. Он прекрасно это понимал. Они хотят как лучше.

Встреча закончилась объятьями, бодрыми улыбками и толикой черного юмора. Грифф и Лэнс вели себя так, будто речь идет всего лишь об обычном отпуске. Патрик старательно подыгрывал. А потом забрал из офиса мобильник и ноутбук и ушел, больше ни с кем не попрощавшись.

На улице небо сверкало голубизной, однако великолепная погода Патрика совершенно не ободряла. Наоборот, яркое солнце ощущалось безжалостным и обличающим, словно направленный врачом в глаз луч света. Он поехал прямиком домой, где наконец-то ознакомился с новостями. Кристоферу Махуну предъявили обвинение в убийстве. Событие вовсю обсуждали друзья и соседи, и основная масса, похоже, правосудие сочла свершенным.

А потом он наткнулся на ветку в «Твиттере», лишь по случайности не пропустив ее из-за обилия постов об аресте. Кто-то специально создал аккаунт под названием «Эмерсонские Глубины», чтобы выложить эту историю. Джек Пэрриш, как утверждалось, в прошлом году плохо обошелся с девушкой, обучавшейся в школе по программе Городского совета по возможностям образования. А его родители основательно потратились, чтобы замять дело. Подтекст был очевиден. Это он убил Иден Перри.

Патрик снова принялся разглядывать фотографию Джека. Теперь ему было ясно как день, с которого он только что сбежал. Плечи, челюсть, прическа. Это точно он. Ветка в «Твиттере» развеяла последние сомнения. Именно Джека он видел таящимся посреди ночи возле дома Бондурантов.

Мужчина посмотрел пресс-конференцию, запись которой была выложена в дневных отчетах бостонских полицейских участков. Бал правила детектив полиции штата Гейтс, в окружении группы хмурых служителей закона. Среди них присутствовал и Прокопио – уж этот-то не упустит возможности повыставляться. Шеренгу замыкала Даниэль, скрывающаяся под большими солнцезащитными очками. Вылитый ангел мщения. Интересно, подумал Патрик, что она на самом деле думает. Ведется ли на этот спектакль.

Он должен позвонить копам. Сказать, что они совершают ошибку. Вот только даже без дара ясновидения можно было догадаться, как воспримется его оспаривание крупного успеха копов спустя пару часов после его отстранения от работы за пьянство. На конференции Гейтс заявила об обличающих результатах экспертизы. Начальник полиции упомянул исцеление местного общества. Они взяли того парня, которого им было нужно. Если Патрик затеет контрпропаганду, его вполне могут упечь в местечко значительно менее приятное, нежели «Брукфарм».

Да и потом, ему нужно заняться и собственными проблемами. Он выторговал себе три дня. И разумно было бы использовать этот срок для сборов, во всех смыслах. Позвонить Лили. Впервые за несколько недель поговорить с сыном. Связаться с немногочисленными оставшимися постоянными клиентами, чтобы они не слетели с катушек во время его исчезновения. Приготовить необходимые вещи. Побриться. Почистить зубы нитью. Оставаться человеком.

Однако в кабинете Гриффа Патрик отнюдь не шутил – он вправду сомневался, что вынесет трезвое состояние. В прошлом октябре он продержался десять дней, и полученный опыт напугал его до усрачки. Похмелье оказалось нешуточным, хотя на третий день руки дрожали уже вполне пристойно, да и колония вшей под кожей угомонилась. Патрик даже начал ощущать некоторое физическое улучшение. Для разнообразия было приятно не выблевывать каждое утро собственные кишки, равно как и испражняться не на манер первого взрывного выплеска засорившегося поливочного шланга. Умом и душой, однако, он чувствовал себя гораздо, гораздо хуже. Стоявшую в объективной реальности завораживающую новоанглийскую осень внезапно словно бы накрыло липкой пленкой бессмысленности. Настроение металось между яростью и отчаянием. Да еще сны. Автомобильные аварии, выроненные младенцы, бессильные удары, хроническая голозадость. Каждые два часа он просыпался с ощущением, будто лежит в только что спущенной ванне. Хуже всех был повторяющийся сон, в котором он вливал в себя стопку за стопкой виски и напивался до такой степени, что пробуждался с реальным чудовищным похмельем, несмотря на абсолютную трезвость наяву. Боль не стихала и прерывалась лишь вспышками ужаса. Трезвость приносит страдания. Вот об этом в брошюрах не пишут. Во что он ввязывается, так это в пытку. И не на какие-то десять дней. На целых тридцать. Теоретически – навсегда. В этом и заключался план его спасителей. Марш-бросок туда, где больше нет блаженного облегчения.

И всем Венди на свете было не понять одной вещи. Уже слишком поздно. В прошлом году, быть может, у него еще имелся шанс. Уж точно десять лет назад, до того как все накрылось медным тазом. Завязать-то он помышлял всегда. Еще в колледже Патрик просек, что его отношения с выпивкой чересчур уж душевные. Однако верил, что в его силах совладать с пристрастием. Он выработал систему. Днем – ни капли, если только не на чьей-то свадьбе, а Лили за рулем. Трезвые дни, безалкогольные месяцы. И система работала. Его никогда не заставляли дуть в трубочку. Он никогда не ввязывался в драки, никогда не появлялся пьяным на работе. Окружающим и в голову не приходило, что он дает слабину. Чего Патрик не видел сам, однако, так это того, что он закладывает фундамент. Точнее, вытравливает таковой, каплей за каплей этилового спирта. Ведет себя как самоуверенный боец, отбивающий выпад за выпадом, не понимая, что его противник лишь оценивает его перед сокрушительным хуком слева, который вырубит его напрочь.

Таким ударом, несомненно, явилось сведение Габи счетов с жизнью в кабинке туалета в «Макдоналдсе», неизменно рисовавшейся Патрику мерзкой, перепачканной дерьмом и исписанной надписями, хотя там вполне могло быть и безупречно чисто. После смерти дочери он дал себе торжественное обещание больше никогда не пить. Возвращение к прежним привычкам представлялось ему немыслимым. Так оно и оказалось, хотя и не в том смысле, в каком он предполагал. Через три дня после ужасной кары господней Патрик сделал большой глоток из бутылки «Грэй Гус» и не отрывался от нее, пока не впал в состояние, которое так и не решились назвать комой. Шлюзовые ворота распахнулись. Налаженная система сдержек и противовесов в конце концов отказала. Одна за другой оставались позади жуткие вехи. Первая пьянка посреди рабочего дня – в «Папильоне», кто бы мог подумать, Мишель Махун самолично потчевал его последней бутылкой великолепного бургундского.

– Иногда можно и вином себя побаловать, – заметил ресторатор с левантийской веселостью.

Первая мелкая автомобильная авария. Первая бутылка, припрятанная в офисе. Первая отключка. Первый ультиматум от жены. Первый развод с ней же. Первое мочеиспускание в кровать. Первое испражнение в кровать. Первый раз, когда Патрик услышал голос Габи. И вот теперь первый раз, когда его отстранили от единственной работы, которую он умеет выполнять.

Со стороны могло бы показаться, что к этому времени он уловил сигнал. Но именно этого люди и не понимали. Выпивка действует. В этом-то сигнал и заключается. От пьянства отговаривают, мол, потому что лучше от него не станет. Что есть ложь. Еще как станет! При достаточной степени опьянения вообще ничего не чувствуешь – а это самое восхитительное ощущение из всех. И если самое лучшее, что мир в состоянии тебе предложить, это сидеть в удобном кресле, потягивая самый торфяной односолодовый виски, какой только можно достать, да под звуки «Этюдов» Шопена в исполнении Маурицио Поллини, – то и ради бога, не стесняйся, мужик! Даже если ты и мчишься навстречу своему року, высота пока еще огромная. В ушах свистит ветер, и вид с верхотуры пока еще вполне неплох.

Но теперь внизу показалась земля. До удара три дня.

Одно было ясно. К какому бы решению он ни пришел к утру понедельника, когда на пороге объявится Грифф, о воздержании до тех пор не могло быть и речи. Патрик извлек из холодильника «Грэй Гус». Налил себе стакан и принялся любоваться игрой предвечернего солнца в вязкой жидкости. И тут зазвонил мобильник…

Даниэль. Приглашение приехать к нему домой она приняла без колебаний. Он убрал стакан в холодильник, даже не пригубив водки. Насколько мог, привел в порядок дом и себя. Женщина прибыла минут через пятнадцать.

– Я ожидала чего-то побольше, – заметила она, когда Патрик отвел ее ко взятому напрокат дивану.

– Побольше мы продали после развода.

– Было как у Бондурантов?

– Более-менее.

– Ого, вы, должно быть, по-настоящему хотели разбежаться.

– Моя жена хотела.

– Из-за выпивки?

– И дочери.

– Не стесняйтесь, выпейте, если хочется, – сказала Даниэль. – Судя по вашему виду, вам необходимо. Мне плевать.

– Только не один. Вам придется присоединиться ко мне.

– Не пьете в одиночку? – подозрительно сощурилась она.

– Нет, если кто-то есть рядом.

Патрик продемонстрировал заиндевелую бутылку. Женщина пожала плечами. Он налил ей стакан, затем достал собственный из холодильника. Даниэль проследила за его манипуляцией с некоторым удивлением, однако от комментариев воздержалась.

– Не хочу показаться капризной гостьей, но хотя бы долька лайма у вас найдется?

Обнаруженный лайм больше походил на нечто отправленное в лабораторию на биопсию. Патрик вытащил из подставки нож и замер над разделочной доской в ожидании, пока лезвие не прекратит вибрировать как камертон после удара. И тут Даниэль встала рядом с ним и взяла его за руку.

– Я сделаю, – произнесла она.

– Значит, вы присутствовали на суде, – начал Патрик, когда они расположились с выпивкой.

Женщина пригубила напиток и уставилась в стакан.

– Меня усадили через проход от его отца. Я попыталась выпучить на него глаза, вот только это казалось неправильным. Вообще все. Пресс-конференция, зал суда. И паренек. Он просто ребенок.

– И тем не менее. Люди порой удивляют.

– Патрик, мне кажется, вы правы. Кристофер Махун не делал этого.

– Понимаю.

– Даже представить себе этого не могу. Зато остальные даже не сомневаются. Кроме вас.

– Вы сегодня в сеть заглядывали?

– Предпочитаю обходиться без нее. Если захочу, чтобы меня обозвали бессердечной сукой, просто позвоню одному из бывших.

– Оказывается, в прошлом году Джек влип в неприятности с девушкой.

– Вот как? И что за неприятности?

– Ну… Проявил излишнюю агрессивность. И, похоже, Пэрриши выплатили девушке и ее матери небольшое состояньице, чтобы замять дело.

– Так вы сказали копам, что его-то и видели?

– С копами у меня не сложились отношения. Была неприятная история с одним из детективов. С Прокопио.

– Да, тот еще фрукт.

– Он был одним из тех, кто повязал Габи перед тем, как она умерла. Уперся – и ни в какую.

– Ох, ясно. Черт.

– В общем, навряд ли я сойду за достоверного свидетеля.

– И все же.

– Да, вы правы. Я позвоню им. Просто дайте мне очухаться.

– Я очень хочу, чтобы сделавший это заплатил. Вдруг от этого хоть немного полегчает.

– Вы хотите правосудия. Хотите двигаться дальше.

– Правосудия я хочу, это верно. Но двигаться дальше – нет.

– Вот как?

– Вы же не захотели.

– Сомневаюсь, что я самый лучший пример для подражания.

– Ну, пока другого-то у меня и нет. – Даниэль покачала стакан, наблюдая за вихрями вязкой жидкости. – Вы говорили, будто я услышу ее голос.

Она снова потянула водку, а в следующее мгновение стакан опустел.

– Голос моей дочери – слуховая галлюцинация, Даниэль. Не столь уж редкое явление для людей в моем состоянии.

– О каком именно состоянии вы говорите? О пьянстве или мертвом ребенке? Потому что я нахожусь как раз во втором.

Патрик развел руками. Он понятия не имел.

– А что, если, когда Габи обратилась к вам в понедельник, она на самом деле хотела вам сказать, чтобы вы поехали к Бондурантам, сбили собаку, вышли из машины и увидели того, кто это сделал?

– Вы же не…

– Нет, подождите, я размышляла над этим. Что-то в этом да есть, так ведь?

– Даниэль, чего вы хотите от меня?

– Во-первых, еще одну порцию. И лайм не забудьте. А потом мне хотелось бы, чтобы вы помогли мне вычислить, кто убил моего ребенка.

Понедельник

Селия

Со статьей можно было ознакомиться и в сети. Одновременно с печатным изданием газета выкладывала материалы онлайн. Но Селии хотелось почитать в бумажном виде, чтобы в руках что-то ощущалось. Последние несколько дней окончательно убедили ее в правильности того, что она всегда подозревала, – интернет суть гнойная рана, сочащаяся ненавистью и ложью. И чем меньше времени там проводишь, тем лучше. Потому, пока муж еще спал, Селия поехала в минимаркет «Мобил». Статью она принялась изучать, только когда оказалась дома, в любимом алькове, с чашкой дымящегося кофе подле газеты. И хотя ничего нового публикация ей не открыла, женщина все равно испытала потрясение. Да еще эта фотография на первой странице – зернистый ночной снимок обнимающейся пары в седане посреди пустующей автомобильной стоянки. По завершении чтения статьи Селии захотелось принять успокоительное. И ванну.

Идея статьи принадлежала Оливеру. Он все и устроил. И знал, что нужно делать, с того самого момента, как она рассказала ему об увиденном возле Единой унитарианской церкви. Фотографии, сбор данных, интервью. Удовольствия ему это не доставляло. Эдакому Геркулесу при галстуке-бабочке пришлось чистить Эмерсоновы конюшни. Но грязная работа его не остановила. Таковая была необходима ради безопасности семьи и благополучия общества. Всему есть предел. Который он и собирался положить.

В пятницу, как только дети благополучно устроились в Бэк-Бэе, дом Пэрришей превратился в настоящий командный центр. И хотя Селия была замужем за Оливером вот уже двадцать шесть лет, ее по-прежнему поражала эффективность его действий и стремительность достижения результатов. И муж вознамерился погубить Элис всерьез. Несколько раз ее подмывало спросить, действительно ли он хочет обойтись с ней так жестко. Но затем она вспоминала, что эта женщина, эта якобы подруга, поставила перед собой цель причинить вред ее ребенку. Так что нет, никакая мера против нее не окажется излишне суровой.

Сперва Оливер за закрытыми дверями своего кабинета сделал телефонный звонок, за которым в пятницу вечером последовал визит двух типов в белом фургоне. Селию на обсуждение не позвали. К воскресенью парочка подготовила досье на Элис Энн Хилл. Подборка получилась захватывающей. Самым впечатляющим была сделанная в субботу вечером серия снимков Элис и Мишеля в страстных объятьях. Любовное свидание снова проходило в машине мужчины, но на этот раз на пустой стоянке на шоссе 9. Фотографии не оставляли никаких сомнений в их любовной связи. Строго говоря, одна из них, запечатлевшая Элис, сидящую верхом на Мишеле на пассажирском сиденье, для публикации в газете не годилась. Но в случае необходимости ее можно было выложить в сети. Селия поверить не могла, что когда-то считала эту женщину своим другом.

Также досье содержало объемистый гроссбух прегрешений Элис в прошлом. Которые вдруг стали ощущаться вовсе не обворожительными проказами, как в ее изложении на ланчах в «Папильоне». Расплывчато описанные передряги с законом на деле представляли собой арест за хранение наркотиков, за который Элис получила годовой условный срок, жалобу на опасное посягательство, оставшуюся без рассмотрения лишь по причине отказа жертвы от обвинений, и вождение в нетрезвом состоянии, стоившее Элис нескольких дней тюрьмы. Что изобличало ее гораздо серьезнее, так это захватывающая история Леандра и Джилл Куаде из Санта-Фе – история о молодой женщине-змее, заползшей в их брак и вызвавшей едва ли не смертельный хаос. Перипетия началась с их знакомства в галерее Джилл, затем переместилась в домик у бассейна, где поселилась Элис. Она стала любовницей жены, потом мужа, потом обоих вместе. Все закончилось слезами. Помимо непосредственных финансовых потерь, потребовалась смена замков и помощь брачного консультанта.

– Она вовсе не та, за кого вы ее принимаете, – заявил Леандр.

– Она – искусный манипулятор, – добавила Джилл.

Воскресным утром у Селии состоялся телефонный разговор с двумя репортерами из «Геральд», которым передали информацию, собранную типами из белого фургона. (Оливер объяснил, что публикация в «Глоуб» выглядела бы более весомой, однако он опасался, что те не обнародуют самые недвусмысленные снимки.) По большей части им лишь хотелось, чтобы Селия подтвердила факт своей дружбы с Элис и выразила мнение, что ее бывшая подруга и является автором анонимных твитов, направленных против ее сына. Лишь в самом конце они поинтересовались ее личными чувствами.

– У нее прекрасно получается изображать дружбу, но теперь-то я вижу, что она всегда преследовала лишь собственные интересы. Она очень несчастна и психически неуравновешенна, и таким в нашем сообществе не место.

Поначалу Селия испытывала некоторые сомнения насчет необходимости подобной статьи, однако к вечеру воскресенья она уже и дождаться не могла выхода газеты с разоблачениями. Минувшие выходные для Пэрришей выдались не особо приятными. После появления постов в «Твиттере» общественное мнение касательно преступления претерпело тектонический сдвиг. Если Кристофер первоначально стал жертвой невежественных предрассудков определенной части населения, то Джек задел за живое тех, кто вынашивал более прогрессивную паранойю. Пользователи «Твиттера» и «Фейсбука» вдруг разглядели в нем олицетворение бесшабашного представителя привилегированного класса. Кто-то даже осмелился прибегнуть к термину «аффлюэнца», или «потреблудие». На свет божий вытащили и другие происшествия из прошлого Джека – очевидно, одноклассники и так называемые друзья, предпочитавшие делиться воспоминаниями анонимно. «Всем известно» звучало назойливым припевом. Как раздували инцидент с Лекси – и вовсе не лезло ни в какие ворота. И всплыли фотографии – совершенно естественные для подростков, но теперь приобретшие зловещий оттенок. Время для тайных сомнений, что Селия позволяла себе насчет собственного сына в самом начале драмы, прошло. Теперь все ополчились на Джека. И делать нужно только одно: защищать его.

Самым же тревожным было происшествие в субботу вечером, когда кто-то объявился возле их дома. Селия уже направлялась наверх в спальню и по пути бросила взгляд в окно гостиной. Перед подъездной дорожкой был припаркован стильный темный седан. Возле его водительской дверцы зловеще неподвижно стоял какой-то мужчина. Сначала ей пришло в голову, что незнакомец связан с расследованием Оливера, однако что-то в нем вызывало подозрение. Наверное, то, что он просто стоял. Еще Селии показалось, что в машине сидит пассажир. Женщина. Селия поспешила к мужу в кабинет и рассказала об увиденном. Лицо его немедленно застыло в тревоге. Никаких встреч у него назначено не было. Он прошел в гостиную посмотреть.

– Вызови полицию, – велел Оливер, едва лишь взглянув.

– Что происходит?

– Просто вызови.

Пока Селия набирала 911, возле машины началось движение. Незнакомец двинулся к их дому. Муж шагнул в прихожую и включил наружное освещение. Чужак немедленно застыл на месте, как раз перед границей света. Было в нем что-то смутно знакомое, хотя Селия никак не могла понять, что именно. Миновала целая вечность, и затем незваный гость развернулся и направился обратно к машине.

– Оливер, что это? – спросила она.

– Цена дурной славы.

Патрульная машина прибыла очень быстро, но к тому времени чужака и след простыл. Полицейские составили протокол и обещали быть настороже. После этого гнев Селии на Элис лишь усилился. И обострилось чувство собственной вины. Она поставила семью под удар, подпустив эту женщину чересчур близко. В то время как ее саму одурачили, при всей чистоте ее намерений. Потому что Элис – самозванка. Воплощение зла. И здесь ей не место. Пускай убирается отсюда.

Закончив читать статью в «Геральд», Селия отправила Джеку сообщение с наказом немедленно возвращаться от бабушки. Оливер все еще был дома – перед отъездом на работу ему хотелось поговорить с сыном. Джек приехал в самом начале десятого. Он сел напротив Селии, и взгляд его метнулся к разложенной на столе газете.

– Я так понимаю, ты уже в курсе, – начала Селия.

– Ага. Бабуле доставили чуть ли не десять штук, как только она прослышала.

Из кабинета появился Оливер.

– Ты знал об этом? – кивнул он фотографию на первой странице.

– Нет. То есть я знал, что она динамщица, но я понятия не имел, что она трахается с отцом Кристофера.

– Ты ей рассказывал о Лекси?

– Нет! Господи, я же не идиот!

– Но Ханне-то рассказал?

Ответом послужило кислое выражение лица парня.

– Это была ошибка, Джек.

– Знаю. Глупая девчонка!

– Значит, она тоже не знала об этом романе?

– Господи, нет. Да она в осадок больше всех выпала.

– Полагаю, больше она ни о чем не будет рассказывать мачехе.

– На этот счет не беспокойся. – Парень издал зловещий смешок. – Да и не сможет, если даже захочет. Ее отец уже вышвырнул Элис.

– Что ж, скатертью дорога, – прокомментировала Селия. – И что дальше?

– А дальше то, что люди прочитают статью и образумятся, – ответил Оливер. – Они поймут, что вся эта писанина про нас – лишь куча дерьма, и снова направят внимание на настоящего виновника. Пока это не подлежит разглашению, но уже начинаются переговоры с адвокатом Кристофера о признании.

– Слава богу, – произнесла Селия.

– К концу недели все может закончиться.

Было решено, что сегодня Джек в школу не пойдет. Но это будет его последний пропуск. Завтра он обязательно вернется к обычной жизни. К привычному распорядку. Больше не нужно будет прятаться.

Оливер отправился на работу. Селия начала собираться на ежемесячное собрание рабочего комитета по реконструкции библиотеки. Вообще-то, ей хотелось отказаться от участия, но, когда Джек объявил, что намерен продолжать отсыпаться, она решила все-таки поехать. Пожалуй, отсиживание дома очков им не добавит.

Остававшийся час до отъезда Селия испытывала на себе побочный эффект скандальной статьи. Сначала отметилась ее мать. Эта-то эмоций не сдерживала. Селия, должно быть, рехнулась, коли сошлась с такой безнравственной особой. Минут пять Катарина исходила потоком хулы, пока не притворилась, будто к ней пришли. Затем потянулись подруги. Слава Богу, обмен репликами с ними ограничился текстовой формой. Оказывается, Элис никому не нравилась, и Селии снова немного досталось за дружбу с ней. Что ж, эту пилюлю она проглотила. Претензии сойдут на нет. Скоро все это кончится.

Перед выходом женщина проведала сына. Парень спал как убитый. Она оставила ему записку на кухне, пообещав к ланчу вернуться. Можно будет заказать еду на дом. Китайскую, мексиканскую, какую он захочет.

По дороге в город Селия пыталась сосредоточиться на предстоящем собрании. Положа руку на сердце, внушительная городская Библиотека имени Маргарет Фуллер в реконструкции вовсе не нуждалась. Да, ее архитектурный стиль уже несколько устарел – библиотеку построили в 1979-м, – однако к состоянию самого здания претензий не имелось. Тем не менее кто-то выдал заключение, согласно которому заведение является «излишне книгоориентированным». В новом видении библиотека напоминала эдакий интерактивный музей, в который Селия когда-то водила мальчиков. Проект был одобрен членами городского управления с оговоркой, что половину бюджета в сорок миллионов долларов составят частные пожертвования. Селию пригласили в комитет в качестве сопредседателя. Что-что, а сопредседательствовать ее просили постоянно. Это на ее надгробии и напишут, шутила она. Мать, жена, сопредседатель.

Перед собранием она зашла в туалет. Не женский, из опасений нарваться на воспетый кинематографом разговор перед рукомойниками. В комнате для инвалидов подобное ей не грозило. Едва лишь Селия устроилась на унитазе с перильцами, как телефон уведомил о входящем сообщении. Оно оказалось от Элис. Первой ее мыслью было стереть не глядя, однако это было бы неразумно. Может, Элис и нанесен серьезный удар, но она все еще представляет собой опасность для семьи.

«Ты, конечно же, теперь меня ненавидишь. Вполне тебя понимаю. Но я не могла сидеть сложа руки и смотреть, как уничтожают Кристофера. Твой сын сделал это, Селия. Он изнасиловал Иден Перри, а потом убил ее. И теперь принуждает Ханну покрывать его. Я видела сообщения, что он шлет ей, и она, по сути, именно это мне и сказала мне в пятницу, прежде чем вы сослали ее в Бостон. Ты мне не веришь. Ничего, это я тоже понимаю. Пожалуй, ты и не должна. Но сделай одолжение: спроси у Джека, что произошло на самом деле. Просто поинтересуйся. Спроси, почему Иден грозила, что он заплатит ей. Посмотри ему в глаза – поверишь ли ты ему? Потому что я буду говорить об этом, пока мне не заткнут рот дерьмом».

Селия отключила телефон. Боже, эту женщину понесло по-настоящему. Она спустила воду в унитазе и вымыла руки. Посмотрела на себя в зеркале, и тогда-то оно и вернулось – чувство, что она испытывала во время лихорадки после рождения Джека. Чувство, что мир уплывает от нее. Что вещи, только что находившиеся под рукой, прямо перед носом, внезапно оказываются вне пределов досягаемости. Ей снова вспомнилось лицо Джека, когда он явился домой в среду утром, еще до того, как стало известно о мертвой девушке на Локаст-лейн, – то же самое озадаченное выражение, что у него было и после бегства Лекси из жилища Пэрришей. Словно он только что увидел нечто пугающее, нечто совершенно для него непонятное.

Снаружи перед дверью туалета дожидался сморщенный человечек в инвалидной коляске. Он уставился на нее свирепым взглядом.

– О, простите, – проговорила Селия.

– Полагаю, вы умеете читать, – процедил мужчина.

– Ну конечно, умею. А иначе что мне делать в библиотеке?

Дома она сразу же поднялась в комнату сына. Он все еще спал.

– Джек, просыпайся!

Ему понадобилась пара секунд, чтобы сообразить, где он находится.

– Что ты сделал с Иден? – набросилась Селия на парня, едва лишь он уселся.

– Что? Ничего.

– Но ты же что-то сделал с ней, так ведь?

– Господи, мама! Ты говоришь прямо как эти хейтеры в «Твиттере»!

– Нет, Джек, я говорю как твоя мать!

Голос ее звучал резко, как никогда прежде. Она не собиралась терпеть его нрав и чванливость. Не сегодня.

– Ханна думает, что ты что-то сделал с Иден!

– Да кто тебе это сказал?

– Элис.

– И ты ей веришь?

– Джек, ты должен сказать мне правду. Немедленно!

Теперь Джек окончательно проснулся. И понял, насколько серьезен настрой Селии. Гнева и дерзкого сарказма как не бывало. Он едва ли не заблеял:

– Мам, послушай меня. Кристофер лжет. Чокнутая мамаша Ханны лжет. Ничего я не делал с Иден.

– Клянешься?

– Да чем угодно!

Женщина протянула руку.

– Поклянись мной!

Его лицо скривилось от странности ее просьбы. А может, от чего-то другого, чего-то более тревожного – от чудовищности лжи, что он собирался выложить. Но затем Джек взял ее за руку – осторожно, снизу, словно раненую птицу.

– Мама, я говорю тебе правду.

И Селия поверила ему. Ей пришлось. Ведь он был ее сыном. Она родила его в лихорадке, едва ее не прикончившей. Она вырастила его. Он был ее сыном, а судить своих детей невозможно. Когда дело касается их, миру нечего ждать от вас справедливости. Вы просто верите им. Вы защищаете их. Неважно от чего. Каким бы Джек ни был, это ее материнский долг.

– Ты ведь веришь мне? – спросил сын.

– Конечно, верю, – ответила мать.

Элис

Она набила сообщение Селии, пока дожидалась номера. В гостиницу обычно до четырех не заселяли, но Элис оказалась приоритетным клиентом. Банковская карточка у нее какая-то особая. Так что ей пообещали, что через час полулюкс для нее будет готов. Она решила посидеть в фойе. Внезапно обретенная дурная слава закрыла перед ней большинство мест, где она привыкла коротать время. Может, на некотором извращенном погранично-социопатическом уровне и захватывающе было бы нагрянуть в фитнес-центр или «Старбакс», но ей точно не хотелось, чтобы ее окатили чаем масала или уронили на ногу гирю. О доме Мишеля и думать было нечего. Элис даже представить было страшно его ярость и стыд, когда он прочел статью. Наверняка воспринимает ее теперь эдаким суккубом, вызванным из адских глубин, чтобы лишить его всего.

Она устроилась возле горшечного деревца и написала бывшей лучшей подруге, хотя Селия наверняка и удалит сообщение не читая. Потому что уже знает, что твиты «Эмерсонских Глубин» – работа Элис. Знает, что «ее дорогая» – на самом деле ее заклятый враг. И все же Элис была обязана попытаться достучаться до Селии. Иначе Кристоферу грозит оказаться за решеткой на долгие-долгие годы.

До звонка журналистки вчера вечером Элис по-настоящему была убеждена, что дела наконец-то пошли на лад. Выходные выдались славными. Ветка в «Твиттере» оказалась даже более действенной, нежели она надеялась. Комментарии демонстрировали, что ей удалось нащупать нерв скрытой неприязни к Джеку. Парня искренне недолюбливали. Он унижал каких-то там бедняков в торговом центре. Издевался над уймой одноклассников. Но самым большим его грехом был, по-видимому, мухлеж в теннисе.

Откровение о случае с Лекси многих задело за живое. Несколько учениц Уолдовской школы, не пожелавших раскрыть свою личность, заявили, что давно уже держатся подальше от Джека, распознав темную сторону его души. Одна из таких выразила мнение, что «Лекси с ним встречалась только потому, что была программной и с ней никто не общался». На что другой анонимный комментатор заметил: «А Ханна Хольт с ним встречается только потому, что она полная размазня».

«Не просто размазня», – подумала Элис. Ситуация гораздо сложнее. Теперь-то она поняла подоплеку их отношений. Ханна не просто терпела садизм Джека. Как раз именно садизм и привлекал ее к нему. А его к ней. На этом-то и держалась их связь – на жестокости и боли. Ханна принимала то, чем он с готовностью делился. И даже не просто принимала, а нуждалась в этом.

Элис пришла к заключению, что отношения пары строятся на причинении боли. На порезах и необъяснимых синяках. На вырванных с корнем волосах в постели Ханны. На уму непостижимых падениях – вроде того, когда она навернулась с лестницы в подвал и вывихнула запястье. И более всего – и страшнее всего – на том моменте, когда Элис вошла в комнату падчерицы и застала, как та отрывает острогубцами заусенец. По тыльной стороне руки девушки обильно текла кровь. Прежде чем Элис вмешалась, Ханна дотянула лоскут кожи до первого сустава пальца. Слабонервной Элис себя никогда не считала, однако ей стоило определенных усилий не грохнуться в обморок, пока она держала руку девушки под холодной водой в ванной. Ханну же кровь нисколько не напугала. Ее только и беспокоило, чтобы об этом не узнал отец. Элис не стала ему не рассказывать. Потому что думала, что справится с сумасбродствами падчерицы. Какой же дурой она была.

Ей вспомнился синяк, что она заметила на девушке в пятницу. Сколько их еще на ней? И сколько уже успело сойти? Теперь-то все было ясно как день. Джек причиняет боль Ханне. И она принимает ее, потому что для нее это плата за его любовь. Элис должна была обо всем догадаться, но ее слишком увлекали собственные острые ощущения, чтобы обращать внимание на что-либо другое. Обычно люди беспокоятся, каким тайным удовольствиям их дети предаются за закрытыми дверями, тогда как Элис стоило задуматься о тайной боли.

Еще не поздно остановить безумие. Что, естественно, означает предать Ханну. Но у Элис не оставалось выбора. Альтернатива была просто немыслима: Кристофер в тюрьме, Мишель сломлен, Ханна обречена на жизнь, полную мучений. Элис никогда не нравилось выражение «жестокость из любви» – во имя любви ей довелось вкусить более чем достаточно жестокости. Но внезапно она поняла, что именно это-то сейчас и требовалось.

И жестокость как будто принесла желанный результат. Элис выставила Джека садистом, коим он и являлся. А еще ей снова удалось встретиться с Мишелем – в субботу вечером, на стоянке шоссе 9. Поначалу вид у него был подавленный. Ранее днем он встречался с Кристофером и нашел состояние сына весьма скверным. Парень с трудом понимал, что ему говорят. Словно был одурманен наркотиками. Только и твердил, что не убивал Иден.

Элис попыталась приободрить Мишеля заверением, что Ханна вот-вот выложит ей всю правду. Только и осталось, что еще раз с ней переговорить.

– Но как нам заставить ее пойти в полицию? – спросил он, когда Элис передала ему рассказанное девушкой.

– Я работаю над этим.

Наконец, Мишель позволил утешить себя. Она начала гладить его по голове, последовал поцелуй, а потом и желание взяло свое. Элис потянула мужчину на пассажирское сиденье, послужившее им укромным местечком, для их любви и страсти.

Воскресенье тянулось целую вечность. Она думала, что Ханна вернется из Бостона днем, однако Джефф сообщил, что девушка будет в отъезде до следующего утра. А потом у нее зазвонил телефон, высветив бостонский номер. Телемаркет, решила Элис и не стала отвечать. К ее удивлению, звонивший оставил голосовое сообщение длительностью с полминуты. Она прослушала, и мир распался на части. Это оказалась журналистка из какого-то таблоида. По ее словам, против Элис выдвинуты серьезные обвинения, которые нельзя оставить без рассмотрения. Ей необходимо немедленно перезвонить – завтра они кое-что публикуют. Элис сделала глубокий вздох и нажала кнопку вызова.

– В чем дело?

– Не могли бы вы описать характер ваших отношений с Мишелем Махуном?

Репортерша была в курсе всего. Знала про Мишеля и ветку в «Твиттере». У них имелись фотографии, сделанные на их вчерашнем свидании. И криминальное досье на нее. До мельчайших подробностей. Кое-кто в своих стараниях значительно превзошел «Гугл». Не желает ли она прокомментировать?

– Это неправда!

– Что именно?

– Все!

– Но ваши нелады с законом являются публично доступной инф…

Элис ткнула кнопку отбоя. Объективный наблюдатель мог бы предупредить ее, что она совершает ошибку, да вот только таковых поблизости не случилось. «Только мы, курицы», – вспомнился ей вдруг анекдот про вора, ответившего так на вопрос «Кто здесь?» прибежавшего в курятник фермера. На мгновение шутка рассмешила ее.

– Только мы, курицы, – повторила она вслух.

А потом начала плакать. Сначала тихонько, потом навзрыд. Зазвонил городской телефон. Снова журналистка, на этот раз по душу Джеффа. Элис слушала, как голос женщины разносится по просторной кухне. Пока можно было не беспокоиться – муж уехал в лабораторию. После гудка она стерла оставленное сообщение. Номера Джеффова мобильника у них, конечно же, нет. Ни у кого нет. Из-за его секретной работы.

«Но как?» – изводила ее одна-единственная мысль. Наверно, прослушивали телефон Мишеля. Что-то обнаружили на изъятом у него компьютере. Следили за ним вчера вечером. Или за ней. Ей казалось, что они очень осторожны. Увы, она ошиблась.

Элис схватила на кухонной стойке мраморный пестик и с силой запустила его через всю кухню. Метательный снаряд пролетел прямехонько через дверной проем в гостиную, где без всякого ущерба врезался в заднюю стенку дивана. Женщина безотчетно осмотрела кухню, и взгляд ее остановился на наборе ножей «Вюстхоф». Она задумалась, не вспороть ли себя от пупка до грудины. Пожалуй, лучше все-таки предупредить Мишеля о статье. Вот только о разговоре ей и подумать было страшно. «Прости, милый, кажется, я профукала все шансы на освобождение твоего сына. Может, встретимся попозже? На твоей стоянке или моей?» В итоге Элис даже сообщения ему не отправила. Пускай уж у него будет хотя бы одна ночь надежды. От идеи позвонить Ханне тоже отказалась. Ей-то наверняка уже все известно. Теперь уж и думать нечего о том, что девушка ей откроется.

Так что вместо звонков Элис достала из холодильника бутылку водки и поднялась к себе. Сделала большой глоток. Привет, тьма, моя новая подружка. Ей лучше просто исчезнуть. Касательно измен брачный договор не отличался строгими формулировками. Как бы Джефф ни ополчился на нее, парочка миллионов за ней да останется. Может, ей наконец-то стоит попробовать обосноваться в Нью-Йорке, раз уж она обзаведется двумя отсутствующими ингредиентами, необходимыми там для успеха, – материальным благополучием и моральным банкротством.

Вот только никуда она не поедет. Даже мысль бросить Мишеля причиняла боль. Ночь еле тянулась. Элис приговорила примерно треть бутылки, пока сидела перед открытым сайтом газеты, каждые несколько секунд кликая кнопку обновления. Как всегда, подумала она. Чуть ли не двести лет прошло после смерти ее соседушки Готорна, а она ухитрилась схлопотать пришпиленную на джемперок «алую букву» – «А», адюльтер, про который он настрочил целый роман. Водка вовсе не сморила ее. Наоборот, ввергла в куда более проблематичную инсомнию. Наступило два часа ночи, потом три. В какой-то момент Элис начала клевать носом, незаметно перейдя к минутному свободному падению, по завершении которого ее размазало по асфальту какой-то стоянки. Вот тебе и поспала.

Статью выложили в пять. «Неуместный роман: дело об убийстве Иден сотрясает тайная интрижка». Вся суть в фотографии: Мишель и Элис спрятались и це-лу-ют-ся себе. Публикация начиналась в незатейливой фактологической манере. Отца подозреваемого застигли в безлюдном месте на интимной встрече с мачехой одной из главных свидетельниц обвинения. Затем авторы лихо перешли к инсинуациям, мол, «еще надо посмотреть», а не является ли Элис автором твитов, что «взбудоражили» местное сообщество в пятницу. После чего приступили к изложению ее прошлого, водрузив в качестве вишенки на этот отнюдь не сладкий торт откровения Леандра и Джилл из Земли очарования, как называют Нью-Мексико. Парочка старательно изображала из себя разнесчастных жертв, словно они подвергались мучениям в этом домике у бассейна, а не перекидывались ею друг с другом подобно картонному ведерку попкорна. Высказалась и Селия, вся из себя горестная и обманутая. С Мишелем журналюгам связаться не удалось, а его адвокат от каких-либо комментариев воздержался. Единственное, что хоть сколько-то утешило Элис, это что они не нарыли про Романа, эротического фотографа в Саут-Бич. Пока еще.

Джефф проснулся в начале седьмого. Сначала пошумел в ванной, затем звуки жизнедеятельности переместились в кабинет. Где-то через минуту дверь кабинета снова хлопнула. А спустя мгновение муж предстал на пороге ее комнаты. Взбешенным Джеффа Элис видела крайне редко. И зрелище это было отнюдь не эстетичным. В подобных случаях лицо у него искажалось так, будто оказывалось под воздействием юпитерианской гравитации.

– Ты навредила моей дочери!

– Так было нужно.

– Так было нужно? Ты серьезно? Ты же публично обвинила ее во лжи, покрывающей Джека!

– Джек изнасиловал Иден Перри, а потом вернулся и убил ее, чтобы заткнуть ей рот.

– Ты ошибаешься. Всю ночь он пробыл у нас.

– Да тебе-то откуда знать! Ты же был в полном отрубе. На тебе треники можно было поджечь, ты бы очухался, только когда ноги до костей обуглились бы. Джефф, ты врешь. Мне и копам. Потому что тебе велел Оливер Пэрриш.

– С чего это мне врать ради него?

– Да потому что он знает, что дети принимали твои стимуляторы. И знает, что, если сдаст тебя, ты просрешь хренову тучу бабок!

– Кто тебе сказал, что это были мои препараты?

– Ханна.

Джефф так и застыл на месте.

– И еще ты пошалил с записью с нашей камеры слежения. Только не вздумай отрицать это, Джефф. Я видела тебя за этим. Вправду видела. И даже видела вас обоих в его машине посреди ночи.

Мужчина и вовсе вытаращил глаза, и Элис решила, что здесь-то прижала его. Да так, что ему и не рыпнуться. Но затем Джефф с горечью улыбнулся и покачал головой.

– Боже. Опять твое воображение. Ты все не так поняла.

– Да ну? И как же это?

– Да, Оливер приезжал повидаться со мной на рассвете в четверг. И да, он хотел, чтобы я сказал копам, что Джек всю ночь пробыл у нас. Его беспокоило, что одной лишь Ханне полиция не поверит, но, если ее слова подтвержу я, сын будет вне подозрений. Для него действительно было очень важно, чтобы Джек не стал подозреваемым, хоть он и невиновен. Ему могло бы навредить одно лишь подозрение. Но не мне тебе об этом говорить, так ведь?

Элис промолчала. Ее ощущение триумфа стремительно испарялось.

– Вот только я не мог просто взять и подтвердить, что Джек оставался у нас, потому что – да, ты права – на какое-то время отключался. Тогда Оливер спросил, есть ли у нас камера слежения, я ответил, есть, и он попросил меня проверить запись. Элис, он попросил меня проверить запись! Только подумай над этим! Он знал, что его сын невиновен. Что ему ничего не грозит. Тогда препараты еще даже не всплыли. Он поступил как обеспокоенный отец, всего лишь. Ну я и проверил. И знаешь что? Джек действительно пробыл у нас всю ночь. Появился вместе с Ханной в 23:57 и ушел только в 6:58. В этом промежутке никто не выходил и не входил. Ни через парадный вход, ни через задний, ни через гараж. Так что да, я удружил парню. Но я всегда говорил правду.

– Значит, слов Ханны тебе было недостаточно?

– Тебе, что ли, было достаточно?

«Туше», – подумала Элис.

– И ты показывал записи копам?

– Естественно, я переслал им копии. Элис, Джек – не подозреваемый. Полиция арестовала того, кого следовало. А своими твитами ты только и добилась, что вынудила страдать невинную семью. – Джефф протянул руку в направлении своего кабинета. – Если хочешь, могу и тебе показать.

– Но наркота, – отозвалась Элис, осознавая, как жалко звучит ее голос.

– Это снотворное, пока еще не одобренное саннадзором. Мне его дал Сид. Вроде «Триазолама», только более специфическое. Период полувыведения у него очень короткий, чуть ли не час. Я сам принял его той ночью. – Вдруг Джеффа вновь охватил гнев. – Никто никого не шантажирует! Иден убил сын твоего дружка! Полиции это известно, и теперь он получит свое.

Элис продолжала молчать.

– Повар, – фыркнул мужчина. – Просто невероятно! Повар в колпаке! Но довольно. Я хочу, чтобы ты убралась из моего дома. Немедленно. Собирай вещички и выматывайся. Живи у своего повара. Или под мостом. Где хочешь. Но еще раз подойдешь к Ханне – и я перережу твою гребаную глотку.

Угроза весьма напыщенная, однако про набор ножей на кухне забывать все-таки не стоило. Убедившись, что суть предупреждения донесена, Джефф двинулся прочь из комнаты.

– Джефф, подожди.

Он развернулся. Холодное и твердое выражение лица мужчины давало понять, что мольбы о прощении его не проймут.

– Мне просто интересно. Когда вся эта каша заварилась, тебе хоть раз приходило в голову рассказать все мне?

– Ага. В среду вечером. Когда мы вернулись из участка. Тогда-то я и хотел поговорить с тобой. Но тебя не оказалось дома. Потому что ты была с ним, верно?

Элис ничего не ответила.

– Какое-то время я что-то подозревал, – продолжал Джефф. – Не такой уж я и идиот. Окончательно мне стало ясно, когда я увидел повязку у тебя на руке.

– Повязку?

– Сама себе сделать ее ты не могла. В способности водителя «Убера» мне тоже не особо верилось. Я собирался серьезно поговорить с тобой, но со всеми этими событиями… Хотя мне и в голову не приходило, что это может быть он. – Такого горестного тона Элис в жизни от мужа не слышала. – Ты просто долбанутая, Элис. Мнишь себя оторвой, но по большому счету ты всего лишь паршивая эгоистка.

– Но разве не из-за этого ты и женился на мне? Из-за моей оторванности? Думал, тебе удастся унять меня?

На это ответа у Джеффа не было. Едва лишь он ушел, Элис, как ей и было велено, собрала кое-какие вещи и добралась до ближайшей приемлемой гостиницы. И лишь когда она вселилась в номер, страх и унижение по-настоящему проняли ее. Вот и все. Она все потеряла. Мишеля, дом, Ханну. В конце концов она зашла слишком далеко и теперь заплатит за это.

Раздался звонок гостиничного телефона. Элис схватила трубку.

– Что?

Записанный голос предложил ей вкратце поделиться впечатлениями о проживании в гостинице.

– Да я только въехала! – рявкнула она и с такой силой швырнула трубку, что ни в чем не повинное устройство уцелело лишь чудом.

Мишель

Когда Кантор сообщил ему о статье, он даже не удивился. Все выходные его не оставляло ощущение надвигающейся новой катастрофы. Да, после опубликования Элис разоблачительных твитов надежда у него на какое-то время воскресла. Глядишь, и привлекут Джека Пэрриша к ответственности. Но полиция ни на что не обращала внимания, задержание Кристофера сменилось арестом, и отчаяние снова взяло свое. Пускай последнюю пару дней в сети и перемывали косточки Джеку и семье, его сын все равно оставался за решеткой. И утренняя статья в «Геральд» лишь придала дополнительное ускорение лифту, на котором Мишель неумолимо спускался в ад.

После слушаний в суде остаток пятницы он ломал голову, где же раздобыть четверть миллиона долларов. Кантор считал, что именно такая сумма и понадобится, если судья соизволит отпустить Кристофера на поруки. Придется взять кредит под залог дома, выжать всё из имеющихся кредиток да еще оформить новые. Пустить в ход отложенные на колледж деньги, взять в долг у семьи и друзей. Может, и удастся набрать необходимую сумму. Естественно, он увязнет в долгах. Возможно, вынужден будет даже наняться куда-нибудь вроде сети «Чизкейк фэктори». Но сейчас Мишелю было не до этого. Сейчас нужно во что бы то ни стало вытащить Кристофера.

Только в субботу ему наконец-то позволили встретиться с сыном. Поскольку обвинение Кристоферу предъявили как взрослому, содержали его в окружной тюрьме. Так уж совпало, что для заключенных с фамилией на «М» и далее по алфавиту суббота как раз являлась там днем свиданий. По выходе из дома Мишель заметил, что репортеры исчезли. Что ж, раз Кристофер арестован, тактика осады уже неактуальна. Драма перемещается в суд.

Тюрьма была старой – кирпичные стены, колючая проволока, готические окна с решетками. В сыром помещении для встреч атмосфера царила гнетущая, более-менее человеческим ощущался лишь угол с потрепанными игрушками. Ввели заключенных. Кристофер едва отрывал ноги от пола и выглядел еще даже хуже, чем в суде. И хотя физические контакты на свиданиях запрещались, Мишель быстро прикоснулся к щеке сына. Ему показалось, будто он вошел в зимний лес.

– Тебе холодно?

– Я не знаю.

Они сидели напротив друг друга на жестких пластиковых стульях. Стол между ними демонстрировал многочисленные попытки посетителей выцарапать на нем что-нибудь высокохудожественное, однако поверхность неизменно доказывала свою несокрушимость.

– Скоро мы освободим тебя под залог.

– Парни здесь говорят, за убийство белой девушки ни за что не выпустят.

– Ты не убивал ее.

– Не в этом суть, папа.

– Кантор ведет переговоры с обвинением. Ты должен верить.

– Во что?

На этот вопрос Мишель ответить не мог.

– С тобой плохо обращаются? – спросил вместо этого он.

– Мы только телевизор и смотрим.

– Не видел, что говорят про Джека?

– По новостям ничего не показывали.

– По слухам, в прошлом году он приставал к одной девушке и его семье пришлось заплатить ей, чтобы замять историю.

– Лекси, верно?

– Да.

– Я подозревал что-то подобное.

– Правда? Может, тебе что-то известно, что нам пригодится?

– Он никогда не говорил об этом.

Мужчина подался вперед и тихонько проговорил:

– Кристофер, что произошло тогда в доме?

– Тебе не понравится.

– Я знаю про наркотики. Теперь это не имеет значения.

– Да, пожалуй, не имеет…

Парень уставился на царапины на столешнице, словно пытаясь разгадать таящийся в них смысл.

– Мы просто тусили. Как обычно. У девчонок были эти колеса, и они предложили их нам. Сказали, клевая штука. Джек не стал, он вообще ни разу не пробовал наркотики. Я бы тоже не стал, но тогда Иден подняла бы меня на смех, так что я притворился, будто проглотил таблетку, а на самом деле спрятал ее в руке и потом утопил в унитазе. Но девчонок сильно зацепило, только ничего хорошего в этом не было. Их ужасно клонило в сон, и в итоге они чуть ли не в зомби превратились. Ханна куда-то ушла полежать, а Иден в конце концов отрубилась на диване. В какой-то момент я сказал Джеку что-то вроде: «Как бы мне хотелось ее добиться». То есть я любил ее, папа. Она была просто…

Он вдруг умолк.

– Кристофер.

Парень взял себя в руки.

– И тогда Джек сказал: «Брось, просто будь смелее, чувак». А я ему такой: «Ты о чем вообще?» Она к тому времени уже полностью отключилась. Ну он начал нести свою обычную ахинею, типа, не позволяй им помыкать собой, они вообще не понимают, чего хотят, пока ты сам не сделаешь, что ты хочешь.

– И ты его слушал?

– Нет! Но Джек потом говорит, типа: «Я тебе сейчас покажу». Ну и подошел к ней, а я подумал сначала, что он только прикалывается. А он возьми и сунь руку ей между ног. То есть на ней были пижамные шорты, такие, с мордочками котиков, и вот он сует под них руку. Я ему говорю, прекрати немедленно, и хватаю его, а она вдруг просыпается и как заорет, как будто ее режут. И потом набрасывается на Джека, словно на полном серьезе собирается его убить. Он удерживает ее за запястья, а я пытаюсь растащить их, ну она и хватает меня за горло. Так хорошо впивается в кожу ногтями. Потом прибегает Ханна и тоже вписывается в эту кучу-малу. Мне наконец-то удается освободиться, и тут Иден начинает угрожать Джеку. Типа, он за это заплатит. Ханна тоже выходит из себя, ну Джек и решает, лучше убраться отсюда подобру-поздорову. Смотрит на меня и говорит, уладь тут все, на хрен. И они уходят.

– И что произошло потом?

– Я хотел поговорить с Иден, но она просто замкнулась в себе. Позвонила своей маме, но та не ответила, и это вроде как окончательно ее добило. Она немного поспала, а я просто сидел там. Потом Иден проснулась, посмотрела на меня и только и сказала: «Убирайся». Знаешь, так, по-настоящему холодно. Ну я и ушел. Сначала гулял, а потом отправился домой.

– Кристофер, посмотри на меня.

Парень встретился с ним взглядом.

– Ты точно ничего не сделал этой девушке?

Он помедлил. Всего лишь секунду. Даже меньше секунды. Какую-то долю. И все же она была, эта мельчайшая приостановка в потоке времени.

– Богом клянусь, папа. Ты мне веришь?

– Конечно, верю, – ответил Мишель.

После этого ему велели уйти. По пути домой мужчина размышлял о том, что произошло в огромном доме Бондурантов, о сыне наедине с девушкой, которую тот любил, но не мог добиться. Мишель вспомнил, как Кристофер вел себя по возвращении домой в четыре утра. И выражение лица детектива, когда она увидела царапины у него на шее. И недавнюю паузу в долю секунды перед его клятвой, что ничего плохого он не делал. Мужчина думал обо всех этих вещах, но никаких заключений из них не выводил. Его разум просто не смел проследовать туда, куда подталкивали эти мысли. Потому что Кристофер не мог этого сделать. Нет, это невозможно.

Мишель позвонил Элис, и они встретились во тьме. Неописуемо хорошо было затеряться в ее теле. А как она двигалась почти невесомо на нем, как обжигала ее обнаженная кожа. После обоюдного оргазма они долго сидели обнявшись. Ему хотелось остаться здесь навсегда, на этой темной пустынной стоянке, в окружении теней и деревьев. Это место как будто не существовало.

А потом снова пришло одиночество. Воскресенье тянулось целую вечность в ожидании звонка Элис с вестью, что она убедила Ханну раскрыть правду.

Во второй половине дня дешевый телефончик наконец-то разразился трелью, но это оказался Кантор. Он спешил к нему. И в его голосе отчетливо различались плохие новости. За двадцать минут, что потребовались адвокату на дорогу, Мишель успел перебрать ужасный перечень всевозможных событий. Кристофера избили в тюрьме. Обнаружена еще более обличающая улика.

– Вы разговаривали с ними? – буквально на пороге спросил Кантор.

– С кем?

– С журналистами, Мишель. Газета «Геральд».

– С какой стати мне с ними разговаривать?

– Расскажите мне об Элис Хилл.

– Что им известно? – помолчав, спросил Мишель.

– Все. У них есть фото вас двоих в страстных объятьях.

– Даже не знаю, что сказать.

– Скажите, например, как долго вы вместе с этой женщиной?

– Три месяца.

– И посты в «Твиттере» – ее работа?

– Да.

– Чем она еще занимается?

– Пытается заставить Ханну признаться.

– В чем признаться?

– Что та лжет о том, что Джек пробыл в ее комнате всю ночь.

– Хм, что-то подсказывает мне, что рассчитывать на это больше не стоит. – Адвокат вздохнул. – Послушайте, Мишель, перво-наперво, я вовсе не против всех этих вещей. Теоретически. Реальное доказательство, что Ханна и Джек врут полиции, было бы для нас даром небес. Вот только действовать нужно с умом. Если собираетесь выступить против сына Оливера Пэрриша, нужно при этом не допускать ошибок. А спать с мачехой Ханны – несомненная ошибка.

– Эта мысль приходила мне в голову.

– Но тяга непреодолима?

– Я люблю ее.

– Понятно…

– Так и что теперь?

– Вы должны перестать встречаться с Элис Хилл. Если она попытается связаться с вами с какой-либо информацией касательно дела вашего сына, пускай звонит мне. Никаких исключений.

– Принято.

– Мне следовало бы отстранить вас.

– И вы можете это сделать?

– Мы ведь в Америке. Здесь кого угодно можно отстранить.

– Я предпочел бы, чтобы вы этого не делали.

Кантор кивнул, но дружелюбия в его поведении уже не проявлялось, и Мишель сомневался, что расположение адвоката когда-либо вернется.

– И вот что я вам скажу. Об освобождении под залог можно забыть.

– Но ведь это я провинился, не он.

– В том-то и дело, Мишель! Ведь вы ответственный взрослый человек, под чье поручительство мы просим суд отдать обвиняемого в убийстве. От которого всецело ожидается, что он не выкинет что-нибудь безрассудное вроде тайного вывоза сына из страны. Но теперь будет весьма затруднительно убедить судью, что вам не свойственны опрометчивые поступки.

Мишель только и обхватил голову руками.

– Так и что теперь?

– Утром у меня запланированы встречи с кое-какими людьми, и тогда посмотрим, что мы имеем.

– Что мне делать?

– Ничего. Полагаете, вы способны справиться с ситуацией?

Посреди ночи вернулись репортеры. Пронюхали о предстоящей публикации в таблоиде. К утру вся улица была полностью забита. И на этот раз вели себя они гораздо наглее. Прежние правила больше не действовали. Журналисты толпились прямо у дверей, вызывая свою жертву:

– Мишель, да ладно вам! Поговорите с нами! Нам нужны ваши комментарии! Мишель!..

Возле дома стояла патрульная машина, однако полицейский и не думал вмешиваться. После рассвета в почтовую щель сунули экземпляр «Геральд». Мишель взглянул на фотографию на первой странице и принялся за статью. Аресты, парочка в Нью-Мексико, горькие слова Селии. Да он совершенно не знает эту женщину. Ее тело – да. Но не более.

Кантор вернулся в понедельник поздним утром. Репортеры при его появлении словно взбесились. Вид у адвоката был еще более мрачный, чем накануне, и он начал говорить, не успел Мишель ему даже кофе предложить:

– Как и ожидалось, судья отложил слушание об освобождении под залог. Что, пожалуй, и к лучшему. В ближайшем будущем вам точно не захочется показываться в зале суда. Он меня только что хорошо так нагнул, и вы явно вывели его из себя.

– И?

– Думаю, настало время говорить о признании.

– Что-что? Ни за что!

– Я обязан по меньшей мере обсудить это с вами.

Мишель мрачно кивнул.

– Итак, что мы в таком случае имеем. Всем, у кого еще есть мозги, абсолютно ясно, что с обвинением перегнули. Доказать умышленное убийство Кристофером Иден Перри практически невозможно. Думаю, нам удастся свести к непреднамеренному. При хорошем поведении он пробудет за решеткой пять-шесть лет.

– По-другому никак?

– Почему же. По-другому мы предстаем перед судом. Однако можно с уверенностью предположить, что ни Джек, ни Ханна своих показаний не изменят. Также нам известно, что отец Ханны утверждает, что парень не покидал его дома, и он может подтвердить свои слова записью камер наблюдения. Результаты экспертизы убедительны и свидетельствуют против нас. Несомненно, последуют и другие. Пока даже не знаю, как скажется на деле ваш роман с Элис Хилл, но очень сомневаюсь, что нам на пользу. Мишель, я очень хороший адвокат, но я не отобьюсь от такого.

– Могу я задать вам один вопрос?

Кантор с несчастным видом кивнул. Он знал, что сейчас последует.

– Вы считаете моего сына виновным?

– Я не вижу смысла в теоретизировании на эту тему.

– Пожалуйста. Не для прессы.

Адвокат без всякого выражения воззрился на Мишеля. Что-то было у него на уме, что он почему-то не решался сказать. Мишелю тут же вспомнилась заминка Кристофера в тюрьме, когда он спросил сына, виновен ли он в чем-нибудь. Та доля секунды, что растянулась на целую вечность.

– Моя работа заключается в обеспечении наиболее оптимальной защиты вашего сына с учетом всех имеющихся свидетельств.

– Значит, вы не хотите отвечать.

– Думаю, я как раз и ответил. Вы просто не услышали.

Через час после ухода Кантора появилась София. Мишель собирался проигнорировать звонок в прихожей, однако увидел плавающее перед дверными окошками облако черных волос, перепутать которое ни с чем другим было нельзя. Ее объятья были дежурными, выражение лица суровым. Она прочитала статью.

– Мы одни? – спросила женщина, с подозрением оглядываясь по сторонам.

– Не волнуйся. Я расстался с ней.

– Нам нужно поговорить.

– Тебя Дэвид прислал?

– Он сказал мне, что ты в ужасном состоянии.

Мишель внимательно посмотрел на Софию, и она подтвердила, что они с Дэвидом снова встречаются.

– Это создает какие-то сложности? – поинтересовалась женщина.

– Нет. Буду только рад, если кто-нибудь найдет счастье посреди всего этого. Так… он считает Кристофера виновным?

– Этого он никогда не говорил. Но сомнения у него есть. И большие. Ему кажется, что-то разрывает Кристофера изнутри.

– Девушка, которую он любит, убита, и в этом ложно обвиняют его.

– Это отнюдь не все, Мишель.

– Кантор так сказал?

– Он выразился еще короче.

– Только не говори мне, что и ты считаешь, будто Кристофер сделал это!

– Считаю ли я, что мой младший кузен умышленно причинил кому-то вред? Убил девушку? Разумеется, нет. Это безумие. Но он любил ее, а влюбленные порой теряют голову. Поверь мне. Я ношу перцовый баллончик вовсе не из-за незнакомцев.

– У меня язык не поворачивается сказать сыну, чтобы он признал вину.

– Значит, не испытываешь сомнений? И мысли не допускаешь, что на мгновение он помешался?

– Я не знаю, – помолчав, выдавил Мишель.

– А я знала про нее, – сменила вдруг тему София. – Знала про ваши отношения.

– Вот как?

– Мишель! Мой дорогой! Да она нацелилась на тебя, как только увидела.

– Нет, все не так.

– Я тебя умоляю! Я же видела. И как она смотрит на тебя. И как ест ланч одна. Да какая женщина приходит в ресторан без компании? Мы остаемся дома, достаем из холодильника йогурт, плачем.

– Выходит, я вел себя как дурак.

– Потому что ты был одинок. После смерти Марьям ты ото всех отгородился. И стал уязвимым. И потому стал легкой добычей для женщины вроде нее. Которые всегда с прической.

– Ты ошибаешься в ней.

– И где же я ошибаюсь? В той части, где она изменяла своему мужу? Где назвала свою падчерицу пособницей убийцы? А может, я ошибаюсь в ее уголовном прошлом, что описано в газете? Неужто это фейковые новости? – София глубоко вздохнула. – Ах, Мишель, да ты в упор ничего не видел. Особенно собственного сына. Так увлекся своей куколкой, что позволил Кристоферу слететь с катушек. Может, он знал – не задумывался об этом?

Мужчина закрыл глаза и откинулся головой на спинку дивана.

– Я согрешил. Я знаю.

– Согрешил? Я тебя умоляю, давай без этого пафоса. Мы же в Америке. Здесь нет греха. Ты облажался. – Только выпалив всю тираду, она перевела дыхание. – Послушай меня. Твой сын в тюрьме. Тебе предстоит принять важное решение. Хватит думать о сделанном. Думай о том, как тебе поступить.

Телефон Софии дал знать о входящем сообщении.

– Ладно. Мне надо на работу. На этой неделе я у Антонелли. – Она горько рассмеялась, поймав удивленный взгляд Мишеля. – Что? На помощь от тебя мне как будто рассчитывать не приходится.

И с этим женщина ушла, без объятий и поцелуев на прощание, прихватив с собой жалость, оставив лишь гнев.

Даниэль

Горячая вода все лилась и лилась. В ее-то доме после пяти минут душа только и можно было довольствоваться, что хлюпающей лужей под ногами. У Патрика же запас воды казался беспредельным. Да у него запасы много чего казались беспредельными. Денег. Терпения. Слов. Печали. И в плане выпитого алкоголя он тоже был как бездонная бочка. Но вот срок его определенно пределы имел. Долго с такими возлияниями ему точно не протянуть.

Она провела с ним все выходные. Ладно, большую их часть, если быть совсем точным. Но сейчас настало утро понедельника, так что пришла пора покидать Никогданию, где они пребывали все это время. В пятницу Даниэль позволила себе напиться. Что было против ее обыкновения. Уж чего-чего, а пьяного дерьма в жизни ей хватило. Но внезапно ей показалось правильным накачаться под завязку. А даже если она и совершала ошибку, то теперь-то могла себе их позволить. Так что она удобно устроилась на широком диване Патрика и принялась слушать его нескончаемый поток слов. Он говорил о родном городе. О семье Пэрришей и ресторане Махуна. Своей дочери. Почему школа называется Уолдовской. Слушая его, Даниэль не переставала думать: «У этого человека было все, что только душа пожелает, а его накрыло худшим дерьмом, какое только можно представить». И он профукал надвигающуюся угрозу. Потому что утратил бдительность. Дал слабину, когда должен был проявить жесткость, – за что и поплатился. Патрик сообщил, что в понедельник должен ехать в реабилитационный центр, да только Даниэль очень сомневалась, что он поедет. Даже если его и затащат туда силком, больше недели ему там не продержаться. Путь его лежал вовсе не в Вермонт, и ничего хорошего его не ждало. Она постаралась запомнить это на случай, если он предложит ей присоединиться.

Пока же, однако, именно с Патриком ей и нужно было оставаться. Он разбирался в вещах, которые ей требовалось знать, – например, как действуют здешние полиция и суд. Каждая проведенная в Эмерсоне секунда все более убеждала Даниэль, что ею манипулируют. Этот хрупкий мальчик не убивал ее дочь. Преступление было делом рук Джека Пэрриша, с его «хот-хэтчем», с его ухмылочкой. Но данный факт утаивали – то ли по причине коррупции, то ли из безразличия, то ли просто из стремления поскорее разделаться с проблемой.

Однако было и еще кое-что. Нечто более зыбкое, но в то же время, пожалуй, и более важное. Патрик знал о боли. Не утраты, но этого мучительного, дразнящего «присутствия». Для него дочь не была мертвой. Каким-то образом он сохранял ей жизнь. Она по-прежнему разговаривала с ним. Даже если это и терзало его, все равно помогало держаться на ногах. Даниэль понимала, что, стоит ей задуматься о подобном феномене покрепче или же обсудить его с кем-то обладающим хотя бы толикой здравого смысла, все безумие этой идеи станет ей очевидным. Как-никак, Патрик был безудержным алкоголиком, да и наверняка среди ярлыков на его дорогих костюмах имелся и один с клеймом «конченый». Но пока она остается с ним – и только с ним, – ужасную реальность смерти ее дочери может сменить возможность, что ей вовсе не обязательно исчезать полностью. Поэтому-то Даниэль и оставалась с Патриком.

По окончании повествования об Эмерсоне он рассказал ей о других вещах. Объяснил, как работают деньги, причем механизм этот оказался – сюрприз-сюрприз – совсем не таким, каким виделся Стиву Слейтеру. Еще пересказал передачу про Сталинград, что посмотрел совсем недавно, и объяснил, почему Брамс на самом деле лучше Бетховена. Однако их общение отнюдь не ограничивалось только его вселенной. Патрик расспрашивал о ее жизни и слушал – действительно слушал – ее рассказы о мужчинах, работах и детстве, в котором жестокость была лишь средством самовыражения. Спросил о татуировках, и Даниэль призналась, что в юности никогда не чувствовала себя хозяйкой собственного тела. Ее всегда трогали и смотрели на нее так, что она воспринимала себя собственностью. Порой происходило и кое-что другое, что она предпочла бы не обсуждать. Но вот за татуировки целиком и полностью ответственна была она. Это не кожа, что ей дана, но кожа, что она приняла. Она писала саму себя. Прикасаясь к ней, прикасаешься к плоти, что создала она.

– Покажи мне, – сказал Патрик.

Подобная просьба обычно вознаграждалась пощечиной, однако от него воспринялась совершенно естественной. И потому Даниэль сняла блузку и показала ему. Она знала, что нынче раздетой уже не выглядит столь сексуально – уж точно не сравнить с той штучкой, какой она была в возрасте Иден. Однако она ощущала, что Патрика это и не волнует. Ему искренне хотелось прочесть, что она написала.

– Что это? – спросил он, самыми кончиками пальцев прикоснувшись к ее левому плечу.

– Это называется «Уроборос».

– Вот это сердце просто потрясающее, – восхитился Патрик, едва ли не трогая ее обнаженную грудь над бюстгальтером.

– Вот только было офигеть как больно.

Он провел кончиками пальцев по ее правому трицепсу.

– А эти римские цифры…

– День рождения Иден.

У Даниэль мелькнула мысль спустить юбку и колготки и продемонстрировать ему рисунки внизу – месяцы, лозы, черепа, розы на лодыжках, – но он уже уловил суть.

– Так, а теперь шедевр.

Она завела руки за спину, расстегнула бюстгальтер и быстро скрестила руки на груди, чтобы белье не упало. Затем повернулась к Патрику спиной, живо представив, что открылось его глазам. Все еще яркие краски, вздернутый клюв, распростертые крылья, языки пламени.

– Ух ты!

– Ради этого пришлось смотаться в Нью-Йорк. Парень, который сделал ее, работал со звездами. Снимок выложен у него на сайте. Предмет моей гордости.

Мужчина стал водить по картинке обеими руками, словно слепой.

– Застегни, – велела Даниэль, прежде чем движения приняли какой-то иной характер.

Он подчинился, и она повернулась к нему и подытожила:

– В общем, это тоже я. Иллюстрированное издание.

Спали они вместе, хотя и не трахались. И они вовсе не согласовывали этого. Само получилось. Он разделся до боксеров, она наконец-то сняла юбку и колготки. Но на этом оба и остановились. Он гладил ее повсюду – так невесомо, что порой Даниэль даже не ощущала его рук. Его тело было таким же, как и все в нем. Стройным, прекрасным, мягким. Они поцеловались, но поцелуй их только и мог завершиться, что сном. Ночью Патрик вставал, и она сонно звала его обратно в постель. В субботу утром Даниэль поехала домой переодеться и определиться, действительно ли она хочет заниматься тем, чем они занимаются. Чем бы это ни было. Оставленными соседями на крыльце поминальными блюдами полакомились животные. На автоответчике появились сообщения, но она не стала их слушать. Кран на кухне начал протекать. На дом постепенно опускалась ужасающая пустота. Даниэль едва ли не ощущала, как дочь покидает эти стены, улетучиваясь, словно дым через открытое окно.

Она легла спать, а когда проснулась днем, ей захотелось увидеться с Патриком снова. Вечером он заехал за ней – уже начав возлияния, однако машину вел безукоризненно. Он отвез ее в дорогой ресторан в Бруклине, где они заказали суши на сто долларов, но едва ли к ним притронулись. Вместо этого пили саке, горячее и приятное на вкус. Мужчина теперь пребывал в каком-то возбуждении, все говорил и говорил, плел паутины из слов, путался в собственных мыслях. Что-то одновременно будоражило и нервировало его. Даниэль его состояние казалось опасным, хотя причину этого назвать она не могла.

Ко времени, когда они садились в машину, голова у нее уже шла кругом. Они вернулись в Эмерсон, в ту часть города, где Даниэль еще не бывала. Дома здесь были даже больше, чем у Бондурантов. Патрик припарковался на улице Фокс-Чейз-лейн перед особенно громадным доминой. Она догадалась без всяких подсказок, кто в нем живет.

– Был когда-нибудь внутри? – поинтересовалась женщина.

– Несколько лет назад. На вечеринке. Там все так, как тебе и представляется.

– Мы же и пальцем не тронем паренька, верно?

– Пойдем поговорим с ними. Скажем, что нам известно.

– Почему-то мне кажется, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Она горестно рассмеялась, однако ей было очевидно, что мужчина совершенно серьезен.

– Патрик, действовать нужно по-другому.

– А может, как раз так и нужно.

– Пожалуйста. Давай уедем.

Ей показалось, что уговоры возымели воздействие. Однако в следующее мгновение он вышел из машины и принялся разглядывать дом. И что-то явно увидел. Даниэль проследила за его взглядом. За окном возник силуэт женщины. Она и Патрик уставились друг на друга, словно пара кошек перед склокой. Затем незнакомка исчезла. Даниэль потянулась над сиденьем и постучала кольцом по окошку, однако ее предупреждение осталось без внимания. Она снова посмотрела на дом: теперь в окне маячили две фигуры. Патрик двинулся по лужайке, но застыл на месте, едва лишь вспыхнул свет. Даниэль уже взялась за ручку, готовая положить конец происходящему, однако мужчина неожиданно развернулся и направился обратно к автомобилю. На губах у него поигрывала безжизненная улыбочка, совершенно ее не обрадовавшая.

– Уезжаем, – процедила женщина, как только он сел за руль. – Немедленно.

Снова она заговорила только после того, как машина проехала несколько кварталов.

– Отмочишь что-нибудь подобное еще раз, и между нами все кончено, чем бы это ни было.

– Прости, – произнес Патрик.

Он предложил отвезти ее домой, но теперь она не могла его оставить. Поэтому снова провела ночь у него дома, на этот раз совершенно другую. Выходка у дома Пэрришей ввергла мужчину в скверное состояние. Едва лишь переступив порог, он налил себе виски, выпил порцию залпом и тут же налил еще одну. Даниэль пить не стала. Пыталась разговорить Патрика, однако пробиться к нему оказалось невозможно. В конце концов он отключился в кресле. Она накрыла его шерстяным пледом и отправилась в постель.

В воскресенье утром Даниэль проснулась от звуков его рвоты. Она немного понянчилась с ним, но затем ей надоело, и она отправилась в магазин купить еды. Патрик сказал ей взять денег из наличных, что он хитро спрятал в конверте с названием своего банка и оставил на видном месте на кухонной стойке. Женщина пересчитала содержимое – чуть более двух тысяч. В «Хоул фудз» она купила такие дорогие продукты, что на кассе едва не рассмеялась. Когда Даниэль вернулась в кондоминиум Патрика, он опять спал, так что она заказала «Убер» до дома. Лучше ездить на своей машине, решила женщина. Что бы там ни произошло в следующий раз, ей не хотелось, чтобы за рулем был Патрик Нун.

Дома она ознакомилась с новостями в интернете. Судя по всему, большинство сходилось на том, что Джек Пэрриш – тип крайне мерзкий. После подобных отзывов ее мнение о Патрике смягчилось. Быть может, он все-таки не был таким уж чокнутым. Ей вспомнились собственные чувства, когда она увидела Кристофера Махуна и его отца в суде. Вспомнился багровый глаз дочери, лежащей на столе из нержавейки. Даже если Патрик и окончательно попутал берега, это вовсе не означало, что он не может знать правду.

Днем он ей позвонил:

– Ты просто уехала или насовсем?

– Мне нужно, чтобы ты прекратил пить на время, пока мы не разберемся с ситуацией, – и чтобы это не закончилось для нас наручниками.

– Думаю, это у меня получится.

Даниэль приехала к нему ко времени ужина, и он как раз был занят стряпней из купленных утром продуктов. Она в жизни не встречалась с мужчиной, который умел готовить. В процессе приготовления курицы с рисом под лимонным соусом Патрик то и дело прикладывался к фужеру, наполненному прозрачной жидкостью. Даниэль пригубила из бокала, не удосужившись спросить разрешения. Это оказалась вода.

Потом они приступили к еде. И та была изумительной. Ах, что за мужчина!

– И где ты научился готовить?

– Мы с женой как-то занимались на курсах в Италии.

– А, точно, тоже думала о таком.

– Правда?

В ответ женщина лишь зыркнула, и Патрик глуповато улыбнулся. Да у него даже шея покраснела, и она подумала, что могла бы влюбиться в этого мужика, будь все в жизни по-другому.

– Мы с тобой как с разных планет, – констатировала женщина.

– И все же, вот, пожалуйста, – сидим за одним столом.

– Так какой у тебя план, Патрик?

– А какой бы ты хотела?

– Думаю, тебе нужно обратиться в полицию. Опознать увиденного тобой человека как сына Пэрришей. И чтобы твои показания занесли в протокол.

– Даже не знаю, сколько воды мы унесем в этом решете.

– Ладно, тогда давай обратимся к адвокату Махуна. Он тебя выслушает.

– Я пойду к копам. Если ты составишь мне компанию.

Ей хотелось, чтобы он позвонил в полицию тотчас, однако пока он был не готов к этому. Они согласились отложить акцию до утра.

– Под это хорошо пойдет вино, – заметил Даниэль, имея в виду ужин.

– Если только не переходить к чему покрепче.

– Ну, набраться-то и вином можно! Но я с тобой согласен.

Трех бокалов вина, похоже, Патрику вполне хватило, чтобы не вывернуться наизнанку. Даниэль ограничила себя одним. Через некоторое время они отправились в постель и в конце концов занялись любовью. Поначалу Даниэль чувствовала себя неуверенно. Однако Патрик был мягок, терпелив и настойчив, и довольно скоро она начала отдаваться процессу, и у них пошло-поехало. Оба давали выход уйме вещей и в какой-то момент, по сути, вцепились друг в друга. Она кусала его в плечо, ощущая вкус пота. Он терпел. И не сдавался. Когда все закончилось, Даниэль заплакала третий раз за неделю, и Патрик держал ее в объятьях, пока она не успокоилась. А после наступил сон, и без всяких сновидений, и это было первое хорошее, что произошло с ней с того самого момента, как два копа вошли в магазин Слейтера.

Даниэль проснулась первой. Патрик мирно спал. На плече у него виднелись ее отметины. Простые отпечатки зубов, вроде тех, что остаются на яблоке, если расхочется его есть.

– Я наложила на тебя свой отпечаток, – прошептала женщина.

Мужчина ее не услышал.

К ее некоторому удивлению, горячая вода в душе все-таки закончилась. Она вышла из ванной, завернувшись в толстый белый халат, подаренный Патрику на какой-то там праздник, и обнаружила, что мужчина уже встал. На кухне пахло кофе. Он печально улыбался перед экраном ноутбука.

– Есть новости? – осведомилась Даниэль – как-никак, наступил понедельник, день нового.

– Хм, меня уволили.

– Да ты что!

– Этим утром я должен был лечь в реабилитационную клинику, помнишь? И мой партнер заезжал за мной, чтобы довезти до лечебницы.

Ей тут же вспомнилось, что перед рассветом в дверь действительно кто-то стучался. Она никак не отреагировала, решив, что ничего хорошего в столь раннем визите нет.

– Быть может, ты сможешь сделать это, когда мы закончим.

– Быть может, – эхом отозвался Патрик и закрыл ноутбук. – Через полчаса мы встречаемся с детективами.

Что оставляло ей время только на то, чтобы одеться и принять приличный вид. Даниэль проверила телефон. Стив Слейтер справлялся, как у нее дела, что переводилось как «Когда, черт побери, ты вернешься?».

«Позже перезвоню», – отстучала она, понятия не имея, когда это «позже» наступит.

Прокопио был неприятно удивлен, увидев, что Патрик явился в участок в ее компании. Детектив отвел их в комнату для допросов и попросил подождать. Через несколько минут вернулся с Гейтс, которую присутствие Даниэль тоже удивило, хотя ей и удалось скрыть это получше.

– Итак, в чем дело? – осведомилась она, когда все расселись.

– Человек, которого я видел возле дома Бондурантов, был Джек Пэрриш, – заявил Патрик.

Воцарилось продолжительное молчание, которое в конце концов нарушил Прокопио:

– И вас только осенило?

– Мне попалось его имя, а потом я увидел его фотографию, и это освежило мою память.

В дверь постучали. Пришла женщина из прокуратуры. Пенни.

– Не могли бы вы повторить свое заявление для моей коллеги? – попросила Гейтс.

Пока Патрик говорил, Даниэль ясно видела, что ему не верят.

– Так, – заговорила Пенни. – Значит, память вернулась к вам, когда вы увидели фотографии Джека в «Твиттере».

– Хм, да, – ответил Патрик после некоторой заминки.

– Вы же понимаете, в чем здесь проблема, верно?

– Не совсем.

– Я смотрю на это с точки зрения вас как свидетеля, – пустилась в объяснения прокурор. – Вы не можете опознать человека, которого якобы видели, а затем вам попадается снимок некой личности, о виновности которого ходят упорные слухи, и тут-то вы его и вспоминаете. Выглядит не очень убедительно.

– Но разве не именно в этом состоит суть линейки на опознание?

– Теперь это называется «ряд», – отозвался Прокопио. – И суть его в совершенно противоположном.

– Я видел то, что видел.

Прокурор кивнула, хотя и не в знак согласия.

– Прежде вы видели Джека Пэрриша? – спросила Гейтс.

– Когда он был младше.

– При каких обстоятельствах?

– Его родители устраивали у себя вечеринку.

– Вечеринку? Так вы друг семьи?

– Я бы так не сказал. Его старший брат непродолжительное время встречался с моей дочерью.

– Которая умерла? – уточнила детектив.

– У меня только одна дочь, – ответил Патрик с вызовом, который сложно было воспринять серьезно.

– Вы, случайно, не наведывались к дому Пэрришей в субботу вечером? – вдруг спросил Прокопио.

– Нет. А в чем дело? Нет.

– Вы уверены? – настаивал детектив.

– Ну конечно, уверен.

Полицейский смерил его недоверчивым взглядом, затем повернулся к Даниэль.

– А как насчет вас?

– Нет, – ответила она. – Я тоже не наведывалась к ним.

– Ладно, – снова заговорила Гейтс, хлопнув по столу. – Благодарим вас обоих за визит. Мы примем ваше сообщение к сведению.

– И что это значит? – нахмурился Патрик.

– Что сказала, то и значит, – ответила женщина, источая обаяние.

Прокопио распахнул дверь. Вид у Патрика был обескураженный, однако ничего поделать он больше не мог. Разговор был закончен. Он встал. Даниэль тоже.

– Госпожа Перри, могу ли я перекинуться с вами парой слов? – обратилась к ней Гейтс.

Та снова села. Патрик посмотрел на нее, не желая оставлять ее одну.

– Патрик, выйдем, – бросил Прокопио, словно бы обращаясь к ребенку или же только что арестованному им правонарушителю.

У мужчины не было иного выбора, кроме как последовать за полицейским. Прокурор осталась.

– Как вы, Даниэль? – дежурно поинтересовалась Гейтс.

– Пока держусь.

– И что все это значит? – детектив подразумевала Патрика.

– Да, я понимаю, как это выглядит. Но я думаю, что он прав.

Гейтс на мгновение задумалась над ее словами.

– Ладно, не буду ходить вокруг да около. Его заявление превращает дело в дурдом, что совершенно ни к чему. Читали утренние новости?

– Нет. А что еще за новости?

– Похоже, отец Кристофера и мачеха Ханны Хольт состоят в романтических отношениях. Они и баламутили воду.

– Серьезно?

– Совершенно серьезно. И мы почти уверены, что эти твиты о Джеке Пэррише, с которыми вы наверняка ознакомились, были состряпаны ими, чтобы отвести подозрения от сына Мишеля.

– И она поступила так с собственной дочерью? Назвала ее лгуньей?

– С падчерицей. И однозначный ответ на ваш вопрос «да».

Патрик знал об этом. Прочел, пока она плескалась в нескончаемом душе. Но ей не сообщил, хотя она и спрашивала о новостях. Гейтс взглянула на Пенни и вскинула брови.

– Еще кое-что, – начала прокурор. – Мне хотелось бы, чтобы вы не распространялись об этом, но вы имеете право знать. Мы начали переговоры с адвокатом Кристофера о признании им вины.

– Переговоры? – переспросила Даниэль так тихо, что сама удивилась.

– Да, – кивнула Гейтс. – Это он убил вашего ребенка, Даниэль. А вовсе не Джек Пэрриш, или Джек-Потрошитель, или какой-то другой Джек. Можете не сомневаться, поначалу мы изучали его кандидатуру, просто обязаны были, но зацепиться было не за что. Улики против Махуна неоспоримы. Но даже и без них… Понимаете, я занимаюсь подобными вещами уже много лет. Виновные, их же сразу видно. Есть в них что-то обличающее. И насчет Кристофера – в нем я абсолютно уверена. Он в чем-то виновен, и лично мне, кроме убийства, ничего другого в голову не приходит. Его грызет чувство вины, и совсем скоро он признается, и тогда всему этому безумию настанет конец.

Даниэль внезапно почувствовала себя очень одинокой.

– Да, я понимаю, что, глядя на него, в подобное не верится. Но он сделал это. Пай-мальчики тоже совершают плохие поступки. Он сделал это, а все остальное – лишь болтовня.

– Но что там произошло?

– Пока переговоры не завершатся, сказать я вам могу немногое, но, судя по всему, Кристофер вышел из себя, когда Иден заявила ему, что сексуальные отношения с ним ее не интересуют. Вспыхнула ссора. Он набросился на нее, она упала, и…

– Так ее не изнасиловали?

– Указывающих на это улик, чтобы предъявить ему обвинение, у нас нет.

Странная формулировка отрицательного ответа, но Даниэль уже хорошо знала детектива, чтобы сообразить, что большего от нее не добиться.

– Что же касается Патрика Нуна, то у него проблемы. Его покойная дочь и алкоголизм. Вы же это понимаете. Вы умная женщина.

– Но…

Тут Даниэль осознала, что сказать ей больше и нечего.

– Люди только говорят, что готовы отпустить прошлое, но на деле этого не хотят, – продолжала Гейтс. – Во всяком случае, большинство из них. Когда у меня умер отец, матери потребовался год, чтобы перезаписать его голос на автоответчике. Меня и моих братьев это сводило с ума, но таким образом она его удерживала.

– И что же в итоге заставило ее стереть голос мужа?

– Кассета сломалась. – Гейтс отмахнулась от воспоминаний. – Мне кажется, вы вообразили, будто Иден исчезнет, стоит нам упрятать Махуна за решетку. И оттягиваете этот день, пытаясь что-то предпринять.

– Он говорит, что до сих пор слышит голос дочери.

– Полагаю, этот человек слышит уйму вещей, – печально отозвалась Гейтс.

Даниэль кивнула. Естественно, детектив была права.

– Отправляйтесь домой и поспите. А потом займитесь подготовкой к похоронам дочери, поскольку совсем скоро мы ее вам отдадим.

Патрик

Оба молчали, пока не оказались в фойе.

– Вы совершаете ошибку, – заговорил наконец Патрик.

– Я хочу сказать вам две вещи, – отозвался Прокопио, напуская на себя рассудительный вид. – Во-первых, настоятельно рекомендую держаться подальше от Даниэль Перри. Все происходящее терзает ее, а вы ей отнюдь не помогаете.

Патрик начал было возражать, однако детектив поднял руку.

– Пункт два уже обязательный. Не вздумайте еще раз приближаться к дому Пэрришей. Вернетесь туда – и говорить будем уже по-другому. Вы меня поняли?

Патрик не ответил. Прокопио продолжал пристально смотреть на него. Несмотря на гражданскую одежду и повышение, это был все тот же громила, что и тогда, с Габи.

– Мы будем стоять здесь, пока вы не скажете, что поняли меня.

– Я понял вас.

Детектив скорчил рожу, уже и не пытаясь скрывать презрение.

– Вы, случайно, никуда не опаздываете?

Он развернулся и исчез за дверью, совершенно не интересуясь ответом. Патрик продолжал неподвижно стоять, пока не осознал, что на него смотрит дежурный полицейский. Тогда он решил подождать Даниэль на улице.

Стоял чудесный весенний денек. Птички, солнышко, легкий ветерок. Мужчина попытался вспомнить, каково это, получать удовольствие от погоды. Затем представил, как идет по тенистой тропинке в Вермонте, оставляя позади боль. Теперь у него имелось лишь небольшое количество возможностей. То, что он не мог осуществить, толкало его к оставшемуся.

Из здания вышла Даниэль. И хотя Патрик прекрасно понимал, что ей наговорили копы, ее мрачное выражение лица застало его врасплох.

– В чем дело?

Однако женщина молча прошла мимо него и села на пассажирское сиденье.

– Кристофер Махун собирается признать себя виновным, – сказала она, как только Патрик устроился за рулем.

– Это означает лишь то, что его доконали.

– Или это означает, что он убил мою дочь.

– Даниэль…

– Патрик, тебя держат за чокнутого пьяницу.

– Ага, я врубаюсь.

– И сильно ты накачался той ночью? Как и в эту субботу?

– Я знаю, что я видел.

– Почему ты не рассказал мне об отце Кристофера и матери Ханны? Ты же прочел об этом утром, верно?

– Потому что это не имеет значения.

– Для них имеет, – кивнула Даниэль в сторону полицейского участка.

– Я знаю, что я видел.

– Так же, как и знаешь, что слышишь?

Слова получились жестокими и явственно ударили по больному. Если Даниэль и пожалела о сказанном, то в следующее мгновение выражение ее лица ожесточилось больше прежнего. Всю дорогу до кондоминиума Патрика оба молчали.

– А теперь я поеду домой, – объявила женщина, когда он припарковался на личном стояночном месте. – И будь так добр, не звони мне больше.

– Тебе вовсе не обязательно так поступать.

– Нет, обязательно. Тебе, кстати, тоже.

Даниэль выбралась из машины и направилась к своей. Уезжая, она даже не взглянула на него. Только миновало десять часов. Через два настанет полдень, за которым последует остаток его жизни. Патрик вошел в дом и оживил ноутбук. На экране так и висело письмо Гриффа:

Патрик!

Я знаю, что ты был дома, когда я приходил к тебе утром. Слышал ты меня или нет, роли не играет. Естественно, нам придется освободить тебя от обязанностей. Для всех нас это тяжелое решение, однако мы больше не можем допускать, чтобы твое имя ассоциировалось с ценными бумагами. Лэнс свяжется с тобой касательно компенсационных выплат. Внакладе не останешься. Желаю тебе удачи. Вправду желаю.

Грифф

«Освободить от обязанностей». Патрик просмотрел новости, однако о готовящемся признании вины молчали. Чего и следовало ожидать, впрочем. Впредь основные события будут разворачиваться закулисно. Он ознакомился с реакцией на сенсацию о романе Мишеля Махуна и Элис Хилл. Общественное мнение качнулось в противоположную сторону. Теперь Джек Пэрриш был невиновен. Из него пытались сделать козла отпущения, пытались его подставить. Кристофер Махун – вот подлинный убийца.

Он выпил. Алкоголь сразу же вдарил по полной, что было не внове. Патрик достиг той стадии, когда уже не мог предсказать воздействие выпитого. Он налил себе еще одну порцию и устроился в кресле. И задумался о теле Даниэль. Как оно ощущалось прошлой ночью. Как оказалось меньше, нежели ему представлялось. И более хрупким. Потом вспомнил слова детектива: «Вы ей отнюдь не помогаете». Мужчина залпом осушил стакан и тут же налил третий.

Как-то незаметно день перевалил за середину. Мужчина поехал в «Хоул фудз». На перекрестке его обгудели, однако он так и не понял, за что – то ли что-то сделал не так, то ли чего-то не сделал. Во время заруливания на стоянку раздался мерзкий скрежет. Бордюр.

В универсаме он врезался в наклонный лоток с лаймом, и несколько плодов упали. Патрик понаблюдал, как они раскатываются по натертому полу, а затем двинулся дальше. «Приберите в проходе в продуктовом отделе», – подумал он. Или сказал вслух. На этот раз контейнеры и ароматные блюда его не интересовали, выбор свелся к первому попавшемуся бутерброду в холодильном шкафу. Целлофановая упаковка продукта ощущалась кожей чего-то мертвого. Патрик почти достиг выхода, когда за спиной раздался голос:

– Простите?

Какая-то женщина, робкая, но настойчивая. Он и не подумал остановиться.

– Сэр?

Она уже нагнала его, так что избежать разговора было невозможно. Патрик повернулся. Женщина оказалась молодой. На приколотом к спецовке бейджику значилось имя: «Рэй». Лицо круглое, несколько прядей выкрашено зеленым мелком для волос, а вокруг левого уха выбрито. Обнаженные руки покрыты спорадически разбросанными татуировками всяческих геометрических форм, смахивающими на зарисовки древнего астронома, пытающегося разобраться в небесной механике.

– Я заплатил за это, – заявил Патрик.

– Что? Да нет же, я просто… Вы в порядке?

Он не нашелся с ответом. Вопрос был не из легких.

– Вы же отец Габи, верно?

– Вы ее знали?

– Мы учились в параллельных классах. Все это так…

– Да. Так.

– В общем, у вас такой вид, как будто вам не помешала бы помощь.

Теперь на них таращились все вокруг – работники, покупатели. Чье-то лицо он даже узнал, какой-то женщины – чьей-то матери, или клиентки, или просто соседки. Но на всех застыло одинаковое выражение: у него был такой вид, как будто ему не помешала бы помощь.

– Ах, нет. Всего лишь… плохой день.

Рэй вздохнула, словно бы его слова все объясняли. Он протянул ей бутерброд. Чуть помявшись, женщина взяла упаковку. Сэндвич был с салатом из тунца и клюквы. Такого Патрик еще не пробовал.

Дома он напился. И время как будто спятило. Проходили часы, а потом оказывалось, что натикало лишь несколько минут. Ему вспомнился взгляд Даниэль, когда она вышла из полицейского участка. Вспомнились лаймы, катящиеся по натертому полу, эти маленькие зеленые луны, освободившиеся от уз гравитации. Вспомнились два уставившихся на него силуэта, когда он стоял перед домом Пэрришей. Оливер и Селия. А может, Селия и Джек. Напуганные, скорее всего, но в стенах собственного дома уверенные в безопасности.

Должно быть, он заснул, потому что внезапно стало темно. Снова все изменилось. Процесс разделения, начавшийся в нем со смертью дочери, в конце концов завершился. Последний раз подобные ощущения он испытывал в колледже, когда получил сотрясение мозга во время перекрестной перебежки на матче. Полузащитник склонил голову, и они стукнулись шлемами. Патрик понимал, что только что получил травму – возможно, серьезную, – но при этом его охватил неописуемый восторг, невероятное чувство освобождения. Сейчас же схожее ощущение было непроходящим. Жизнь больше ему не принадлежала. Части его тела, посредством которых он разговаривал, чувствовал и двигался, отныне ему не подчинялись. По сути, он превратился в пассажира. И ему только и оставалось, что наблюдать да ждать, чем все это закончится.

Мужчина отыскал мобильник и набил сообщение Даниэль: «Сейчас я этим займусь».

Ткнул кнопку «Отправить» и взял ключи от машины. При трогании автомобиль издал зловещий звук: должно быть, бордюр возле супермаркета он зацепил основательно. Тело вело машину очень аккуратно, и много времени поездка до Фокс-Чейз-лейн не заняла. На этот раз он припарковался дальше по улице и обратно к Пэрришам прошел мимо трех домов, одинаково огромных и безмолвных. Затем без малейших колебаний пересек выстриженную лужайку и двинулся вдоль торца здания. За ярко освещенным окном ему открылся просторный, заставленный книгами кабинет, эдакое святилище в бордовых и каштановых тонах. За массивным столом спиной к окну сидел Оливер. Он разговаривал по телефону, но толстое стекло заглушало его голос.

Позади дома располагалось патио, огороженное низко натянутой лентой, рядом на траве громоздилась мебель. Патрик перешагнул через хлипкую преграду и по свежемощенному камню прошел к остекленным дверям. Они были оставлены чуть приоткрытыми, но вот сетчатые оказались запертыми. Он вспорол ключом материю и открыл двери изнутри.

На кухне никого не было. Рокотала посудомоечная машина, из коридора доносился бубнеж Оливера. Патрик стал ждать, что станет делать его тело дальше. Вдруг на лестнице раздался грохот – кто-то спускался. Он поспешил укрыться в недрах кухни. Миновал раковину, из слива которой попахивало овощами, и затем оказался в заглубленном алькове, выходившем окном на лужайку.

На кухню влетел Джек, в трениках и футболке «Ван Хален». Волосы у него были всклочены как после сна. Парень распахнул дверь холодильника и принялся рыться внутри. Рука Патрика достала из кармана пиджака телефон. Пальцы забегали по экрану, пока на нем не появилась фотография Иден – та самая, которую теперь уже видел, наверное, каждый, с ее рыжими волосами, с ее улыбкой. Мужчина выбрался из алькова и тихонько обошел дальнюю сторону кухонного острова, чтобы отсечь Джеку путь к коридору и задней двери. Тот заметил его, только когда закрыл холодильник. Его добычей стала сырная палочка.

– Какого хрена?

– Ты должен рассказать людям. – Патрик вытянул руку с телефоном, чтобы Джек увидел лицо девушки. – Ты должен рассказать правду о том, что сделал с ней.

Парень понял, что он в ловушке. Даже если броситься вдоль дальней стороны кухонного островка, мужчине всего лишь понадобится сместиться на насколько шагов, чтобы блокировать его. Внезапно у Джека округлились глаза, и он замотал головой. Патрик обернулся. Он даже не услышал, как в помещение вошла Селия. Женщина на мгновение застыла, а затем сделала шаг назад.

– Патрик? Что тебе здесь надо?

– Твой сын должен рассказать правду.

И в этот миг дом огласил звонок в дверь, за которым последовал настойчивый стук.

– Ты должен уйти.

– Только когда он скажет правду.

Не сводя с Патрика взгляда, Селия повернула голову в сторону коридора.

– Оливер!

– Незачем…

– Оливер!

Патрик задумался о бегстве через заднюю дверь, однако Джек должен был сказать правду. И тогда он устремился к парню. Тот начал отступать, но теперь Патрик двигался очень быстро, прямо как во времена юности. Он схватил Джека за руку и сунул телефон ему под нос, чтобы он не мог отвернуться.

– Посмотри на нее.

За спиной у него раздался шум, какое-то движение. Он обернулся, опустив телефон, однако по-прежнему удерживая Джека. Теперь на кухне появился и Оливер. Он смотрел Патрику в глаза, а Патрик смотрел в глаза Оливеру.

– Погодите… – произнес вдруг Патрик.

Внезапно появилось еще одно действующее лицо. Прокопио. Детектив выхватил из кобуры на бедре пистолет, направил его на Патрика и начал что-то кричать. Патрик поднял телефон показать им Иден. Но прежде чем он успел заговорить, прежде чем успел объяснить, Оливер тоже закричал, какое-то одно-единственное слово, и тогда раздался звук, который заглушил все голоса, и Патрик снова упустил приближающееся столкновение. А в следующее мгновение он уже лежал на полу – понимая, что получил травму, но ощущая неописуемый восторг, предвидя возможность освобождения. «Ну вот и все», – подумал он. А потом наступила боль, принесшая с собой и собственный конец.

Вторник

Мишель

Вскоре после полуночи позвонил Кантор. Адвокату пришлось повторить всю историю, прежде чем Мишель, все еще не оправившийся от утренней статьи в «Геральд», понял, что к чему.

– Но зачем он это сделал?

– У него была цель. Утверждал, якобы видел Джека в ночь убийства.

Даже в голове не укладывалось. Незаконное проникновение, выстрелы, кровь. Патрик Нун. Перед глазами у Мишеля только и возникал что образ обходительного, безукоризненно одетого мужчины, сидящего в одиночестве в угловой кабинке. Вот он закрывает глаза после первого глотка гран крю, бутылку которого намеревается неспешно распить.

– И как это отразится на нас?

– Теперь дела обстоят так, что в виновность Джека Пэрриша верят исключительно психи. Послушайте, Мишель, прямо сейчас все в движении. Мягко выражаясь. Мне нужно переговорить кое с кем, оценить ситуацию. Завтра я приеду, и там уже будет видно, что мы имеем.

Ночь превратилась в бесконечную последовательность часов, минут и секунд. Стоило Мишелю начать засыпать, как в сознание врывались непрошеные видения. Сломанные игрушки в тюремной комнате для посещений. Газетный снимок его и Элис. Патрик Нун, улыбающийся Софии, пока она заново наполняет его бокал. А потом его пугали утренняя ясность, бледный свет и проезжающие мимо машины.

Кантор прибыл незадолго до полудня. Вид у него был далеко не радостный.

– Ну что? – набросился Мишель.

– Как я и предполагал. Для всех это полное оправдание Джека. – Адвокат удрученно покачал головой. – Есть и еще кое-что. Я наконец-то выяснил, какие результаты экспертизы они пока не разглашают. И для нас ничего хорошего.

– Так.

– Они обнаружили следы ДНК Кристофера во влагалище жертвы.

– Этого не может быть!

– И теперь я уже ничего не могу предпринять, Мишель. Вечером обвинение намеревается продемонстрировать присяжным фотографии мертвой девушки, которая выглядит так, будто Господь создал солнце исключительно для того, чтобы оно ее освещало. И я опасаюсь, что, когда бутылочка прекратит вращаться, указывать она будет на вашего сына.

Мужчина умолк, обдумывая следующие слова.

– И еще одно. При всем моем уважении, не могу не высказаться об этом. Ваш сын не совсем белый. Кое-кто явится взглянуть на него. И эти-то, зацикленные на минаретах, наверняка задержатся.

– Мы же католики. Он – француз.

– Да, но мы в Массачусетсе. Есть одни католики, и есть другие католики. Что до француза, давайте пока это оставим. Мишель, оглядитесь по сторонам. Мы живем не в эпоху Просвещения. У нас тут полно чокнутых, которые не очень-то жалуют разумные сомнения. Как и вообще что-либо разумное. И такие обожают сидеть на скамье присяжных.

– Что произойдет, если мы проиграем суд?

– Худший вариант? Пожизненное. Наилучший – пятнадцать лет.

– И что нам делать?

– Если отталкиваться от общепринятых взглядов, то ДНК и вчерашние события только ожесточат людей. Но мы в Эмерсоне, так что начнется тот еще балаган, но я уверяю вас, что местные заправилы – один из которых, так уж получилось, носит фамилию Пэрриш, – никаких балаганов не желают. Последние несколько сотен лет они старательно избегали общественного внимания, что шло им только на пользу. И они готовы далеко зайти, лишь бы текущее положение вещей сохранилось.

– И что это значит? В нашем случае?

– Ваш сын признается в убийстве, совершенном в состоянии аффекта. ДНК мы объясняем тем, что они просто баловались. Скорее всего, обвинение согласится на это. Это не сперма, что наконец-то в нашу пользу. Общеизвестно, что они были близки. Их видели целующимися. Но той ночью они затевают любовные игры, а потом она вдруг заявляет, что передумала. Вспыхивает ссора, атмосфера накаляется. Он юн и в делах сердечных не искушен, так что на несколько секунд выходит из себя. Он вовсе не собирался ее убивать. Ведь не было никаких тупых предметов или сжатых кулаков. Всего лишь толчок. Бо́льшая часть произошедшего с Иден – несчастный случай.

– И если они согласятся на эту версию?

– Предварительно, пятнадцать лет. Без этого никак. Но срок снизят до пяти, как только цирк уедет. Кристофер выйдет в возрасте за двадцать.

Мишель даже представить себе этого не мог. Но понимал, что придется.

– Поговорите с сыном, Мишель. Он должен понять, что стоит на кону.

– Сколько нам дают на принятие решения?

– Дверь остается открытой до конца недели.

– Я поговорю с ним, – согласился мужчина. – Но радости мне это не доставит.

– Да, хм, на данном этапе нам всем не до радости.

Перед уходом Кантор созвонился с окружным прокурором и договорился о свидании Мишеля с сыном сегодня же днем. Вообще-то, это было против правил, однако власти решили сделать исключение. Мишеля уже не рассматривали как воинственного родителя. Теперь он был потенциальным союзником.

В тюрьме им выделили помещение для адвокатов. Охранники на их встрече не присутствовали, не было и ограничений по времени. Единственным украшением комнаты служил список запретов. С Кристофера сняли наручники, как только ввели. Отец и сын тут же обнялись, нарушив правило номер один. Тело парня ощущалось дряблым, напрочь лишенным твердости.

– Так у Джека кого-то застрелили? – поинтересовался он, не успел Мишель и рта раскрыть.

– Его звали Патрик Нун. Он бывал у нас в ресторане. Ты его должен помнить. Он утверждал, будто видел Джека возле дома примерно в то время, когда Иден погибла.

– Черт. Но ведь это хорошо для нас, так ведь?

– Его считают психом.

– Ах, ну да. Конечно. – Кристофер впервые встретился с отцом взглядом. – Значит, ты и мама Ханны.

– Мне жаль, что так получилось.

– Папа, она же замужем! И что только сказала бы мама, как думаешь?

– Ей это не понравилось бы. Наверняка.

Сын уставился на него, внося новые корректировки в свою личную вселенную.

– Так с какой стати тебя пустили ко мне сегодня? Это же не наше время.

– Я собираюсь кое-что тебе сказать, но перед этим хочу…

– Кантор считает, что мне нужно признаться.

От удивления Мишель даже отпрянул. Да кто же такой этот проницательный, утративший вкус к жизни парень, что прямо сейчас сидит перед ним?

– В ней обнаружили ДНК. Твою.

– А, понятно.

– Он просто не понимает, как тебя дальше защищать.

Кристофер опустил глаза, взгляд устремился в никуда.

– Здесь плохо, – заговорил он. – При всем своем желании другого сказать не могу. Большей частью скучно. И еще по-настоящему страшно. А в следующей тюрьме будет в миллион раз хуже.

В следующей тюрьме.

– Тебя обижают?

– Пока нет.

Мишель хотел спросить, что это значит, вот только не был уверен, что вынесет ответ. Сын поднял на него глаза.

– Так сколько он обещает?

– Пять лет.

Кристофер задумался, а затем глухо рассмеялся.

– Прямо как колледж. Если поступать через год после школы.

Он снова уставился в стол.

– Ладно, я согласен.

– Кристофер, подожди…

– Пожалуйста, давай покончим с этим. – Он горестно покачал головой. – Я все равно это заслуживаю.

– Что ты такое говоришь?

– Я соврал тебе в субботу. О том, что произошло.

Парень раскрыл ладони на столе и принялся созерцать их, словно бы читая невидимую книгу.

– Ты просто не знаешь, какой Джек на самом деле. Да, по большей части он может быть отличным другом. Всем делится, называет «бро». А потом ни с того ни с сего нападает. Заставляет почувствовать себя полным дерьмом. Как будто ты ничто. – Он передразнил Джека, придав голосу резкости и ненависти: – «Да ты же тряпка. И никогда ее не добьешься. И если ты не сможешь трахнуть эту грязную шлюху, то так девственником и останешься».

– Да зачем ты вообще дружил с этим чудовищем?

Кристофер вскинул голову.

– Потому что без него я был никто.

– Это неправда.

– Нет, правда. В школе я был невидимкой. Ты не знаешь, каково это, потому что ты – тот самый офигенский шеф-повар, которого все любят. А я – всего лишь незаметный смуглый парнишка. Да, все вежливые. Никто не обзывается. Но только потому, что вообще не замечают. И вот со мной начинает тусить Джек. Я понимаю, что ему всего лишь нужен кто-нибудь, кем можно покомандовать, но какого черта. Это было вроде посвящения. Во всяком случае, так я это видел.

– Посвящение? Кристофер, да он третировал тебя!

– Оно того стоило. – Парень горько улыбнулся. – Так я думал.

Он снова уставился на невидимую книгу в руках.

– В общем, она лежит в отключке, и он говорит: «Махун, ты все делаешь не так. Телкам типа этой нужно сразу впендюривать. А если ты разыгрываешь из себя благородство, они держат тебя за педика, и весь сказ. Так что давай, заведи ее, да и возьми в отрубоне. Ей понравится». И потом стягивает с нее пижаму и хватает меня за затылок. Ты даже представить себе не можешь, какая у него хватка. Как чертовы клещи. Ну и потом такой: «Если не трахнешь эту суку прямо сейчас, я всем расскажу, какая ты тряпка». И еще говорит мне прямо в ухо: «Просто потрогай ее, чувак. Просто почувствуй, как это клево».

Его глаза наполнились слезами.

– Я… Даже не знаю. Больше-то испугался. Но и подумал, может, и вправду так и нужно. По-другому-то не получается, совсем никак. А мне так ее хотелось. Я так ее любил. Ну я и сделал это. Сунул в нее пальцы. Сначала один, потом два. Стараясь быть нежным, потому что не хотел делать ей больно. Она зашевелилась, и я стал убеждать себя, будто ей нравится.

– Кристофер…

Парень покачал головой. Теперь его было не остановить.

– Джек по-прежнему держит меня за шею, я так и слышу его дыхание прямо за спиной, и он такой: «Так, чувак, она готова. Приступай. Трахни ее! Давай же!» Он толкает меня вперед, прижимается ко мне ненароком, и я чувствую… чувствую, что у него стоит. Тогда-то я и понял, что за дичь тут творится. Вытаскиваю из нее пальцы, и тогда Джек кроет меня матом и говорит: «Раз ты не будешь, тогда это сделаю я». Отталкивает меня в сторону и достает… Достает член. А я и пошевелиться не могу. Тогда-то она и просыпается. И видит Джека с членом и что я смотрю, а потом видит, что у нее шорты спущены. Видел бы ты ее глаза, папа. Она так испугалась. Ну он наваливается на нее, а она начинает брыкаться и извиваться. Тогда я схватил его и оттащил от нее. А она тут же набрасывается на него, и я пытаюсь остановить драку. Так вот она и расцарапала меня. Наконец, я растаскиваю их. Они успели поправить на себе одежду как раз перед тем, как спустилась Ханна. Мы пытаемся успокоить Иден, да где там. Она все кричит, что заставит заплатить за это, звонит своей маме. Наверное, она подумала, что он ее уже изнасиловал. Делать нечего, мы все просто уходим. Но на улице Джек говорит мне, что я должен вернуться и заткнуть ее.

Казалось, парнишка вот-вот разрыдается.

– А потом что? Кристофер, что случилось потом?

– Я вернулся в дом.

– И?

Парень с яростью вытер слезы.

– Разве недостаточно того, что я только что рассказал? Какой вины тебе еще от меня надо, папа? Просто скажи Кантору, что я признаюсь.

Он встал, подошел к двери и постучал. Почти мгновенно она открылась, и охранник повел его прочь. Кристофер не оглянулся.

Четверг

Элис

Она понятия не имела, придет ли Ханна. Посланное девушке сообщение пометилось как прочитанное, однако ответа так и не поступило. С Ханной это могло означать что угодно. Могло, например, означать: «Хорошо, согласна, встречусь с тобой сегодня в три возле магазинчика замороженных йогуртов, и мы решим все вопросы и снова станем лучшими друзьями». Или же она подразумевала: «Да ты охренела, что ли, мерзкая сука?» Скорее всего, впрочем, молчание попросту означало, что она сама понятия не имеет, явится на встречу или нет. Как-никак, это был стандартный режим функционирования Ханны.

Назначенное место встречи представляло собой обнесенную оградой рощицу возле торгового центра на Сентр. Здесь располагалась лавка замороженных йогуртов и закусочная. Площадка с десятком шестиугольных металлических столиков, почти полностью скрытая плющом, в это время года обычно пустовала, однако именно сегодня сюда принесло ораву трещащих подростков, только что освободившихся из школы. Элис решила оставаться в машине, пока Ханна не покажется. Если покажется.

Не придет – что ж, так тому и быть. Концом света это не станет. Таковой, похоже, и без того уже наступил. Три последних дня воплощали собой адскую пустыню. И без того сраженной откровением Джеффа об оправдывающих Джека записях с камер наблюдения Элис только и оставалось, что беспомощно наблюдать, как одна за другой сыплются дурные вести. Понедельник был ознаменован лавиной интернет-травли. Наибольшей популярностью пользовалось ругательство «шлюха», хотя других тоже хватало. Джефф прислал электронное письмо, в котором подробнейшим образом излагал меры по изгнанию неверной жены из своей жизни. Еще пришло сообщение от Ханны: «Как ты могла?» Единственный, кто не связался с ней, был как раз тот, кого ей только и хотелось услышать.

А потом пришла новость, что в доме Пэрришей застрелили мужчину. Элис тут же решила, что это Мишель. Он погиб, и вина за это целиком лежит на ней. Узнав о трагедии, она рухнула на кровать и пролежала неподвижно целый час. Когда же в конце концов пошевелилась, выяснилось, что убили какого-то местного психа. Боль и паника унялись, но вот чувство вины никуда не делось. Ее посты в «Твиттере» запалили фитиль, и в итоге лишился жизни непричастный бедолага.

После этого Элис, по сути, замуровала себя в номере 217, все еще надеясь, что Мишель с ней свяжется. В довершение ко всему прочему Роман из Саут-Бич опубликовал ее эротические фотографии. По крайней мере, таковые были одиночными, хотя он и упрашивал ее разрешить ему присоединиться. Она много читала о Патрике Нуне. О мужчине с лицом, которое навряд ли когда-либо били кулаками, или оплевывали, или игнорировали. Даже представить невозможно, что коп способен застрелить такого. Согласно новостным сводкам, Нун безостановочно катился по наклонной после смерти от передозировки своей дочери, недавней выпускницы Уолдовской школы. По сети циркулировали два ее снимка. На одном была запечатлена настоящая красотка с озорной улыбкой на миллион долларов. На другом, сделанном при аресте, она представала изнуренной, покрытой пятнами, с пустым взглядом и немытыми спутанными волосами. До и после. Много, много после.

Отслеживала Элис и воскрешение Джека Пэрриша. Волны обвинений, окатывавшие его все выходные, отступили. Теперь он представал жертвой: невинный мальчик, едва не отданный на заклание клеветническими постами. Изменение погоды на море отразилось и в ведущих изданиях, публицисты которых уже подавали случай Джека как весьма поучительный – например, в аналитической статье в «Глоуб» историю называли наглядной иллюстрацией опасностей, что несут в себе соцсети.

А в довершение поползли слухи, что Кристофер Махун собирается признать себя виновным. Очевидно, обвинение смягчалось до непреднамеренного убийства. Слушания были назначены на пятницу. Общественность пребывала в уверенности, что к следующим выходным ужасная история закончится.

Тогда-то Элис и решила покинуть город. Каким бы роскошным ни являлся шведский стол «Хилтона», настало время двигать дальше. Она уедет и все забудет. Кишка у нее тонка для этого пригородного заповедника. Слишком многим приходится жертвовать. Подрезание неровных краев представляется самой уместной тактикой, пока не оказываешься гладким, скучным и мертвым, как прибрежная галька, и не приходит понимание, что именно из-за этих неровных краев ты и вылезаешь по утрам из постели.

Итак, курс на Нью-Йорк. На вечеринку она заявится поздновато, но она еще вполне ничего – по большей части. И теперь у нее будут деньги. Не все пятьдесят процентов, но Джефф, настроенный избавиться от нее раз и навсегда, выложит сумму вполне достаточную, чтобы хватило на обозримое будущее. И она наконец-то будет свободна от своих романтических иллюзий. Поискам безупречного мужчины положен конец. Потому что она уже нашла его – и только поглядите, к чему это ее привело.

Затем Элис получила сообщение от Мишеля. Как раз когда она собирала вещи. «Нужно поговорить». Она ответила, что пока еще в городе, и тот уведомил, что уже в пути. На какой-то момент женщина потешила себя надеждой, что Мишель хочет примирения. Любовь все победила. Но это был самообман. Ведь она разрушила человеку жизнь. Не будет никаких поцелуев и примирений.

Раздался негромкий стук в дверь, и вот он и у нее. Выглядел бывший любовник ужасно. Глаза красные, кожа бледная. Обычно безукоризненные волосы взлохмачены, обычно идеальная рубашка помята и заляпана кофе. Мишель избегал ее взгляда. Ей так хотелось обнять его, но она понимала, что это невозможно. Он сел на краешек огромной кровати. Элис пристроилась рядом. Два игрока разгромленной команды.

– Ты, конечно же, слышала, что он признает себя виновным.

– Да.

Женщина ждала, что он скажет дальше. А Мишель лишь таращился на их искривленные отражения в экране телевизора.

– А он… – наконец выдавила Элис. – Виновен?

– Честно говоря, даже не знаю.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала, Мишель?

– Поговори с Ханной. Ты считала, что уже при следующем разговоре она выложит тебе правду.

– Увы, сомневаюсь, что в данный момент она принадлежит к числу моих поклонниц.

– Но ведь она ею была, – возразил мужчина. – Может, тебе все-таки удастся вытянуть из нее, что произошло.

– Я попытаюсь. Конечно же, я попытаюсь.

Какое-то время они молча сидели, уставившись на свои искаженные отражения. Элис положила руку ему на колено. Прикосновение ничего не значило. Ее поразило, насколько быстро все стало несбыточным. Насколько быстро все ушло.

– Прости. Я понимала, что мы поступаем неправильно, но думала, что если мы любим друг друга, по-настоящему любим, то все остальное тогда станет правильным.

– Похоже, мы совершили одну и ту же ошибку.

Она убрала руку, позволяя Мишелю уйти. Он встал, жалко улыбнулся ей и вышел из номера.

Ханна появилась, и точно в срок. Она осмотрела столики, затем заглянула в магазинчик замороженных йогуртов. Элис вышла из машины, и девушка заметила ее через шпалеру. Она попыталась напустить на себя презрительный вид, но актриса из нее была никудышная. Элис поманила ее. Выдержав театральную паузу, Ханна приблизилась.

– Давай поговорим в машине.

Девушка согласилась. Ей было ни к чему, чтобы ее увидели с Элис.

– Поверить не могу, что ты изменяла папе, – выпалила она, едва лишь они закрылись в «Ровере».

Фраза явственно была отрепетирована, но горечь и боль в ней прозвучали все же неподдельно.

– Я люблю Мишеля, – ответила Элис. – А твоего отца нет.

– Но ты его обманывала.

– По-моему, именно в этом и заключается весь парадокс. Пока роман не начался, реальным он не кажется. Нельзя просто подойти к супругу и заявить: «Милый, я тут думаю замутить с другим парнем, но, возможно, это ни к чему и не приведет, так что ты держись, может, я к тебе и вернусь».

– У вас это продолжалось вроде как несколько месяцев.

– Знаю. И это было хреново. Хочешь – верь, хочешь – нет, но мы с Мишелем уже были готовы узаконить свои отношения, да тут эта история и приключилась.

– Ага, конечно.

Однако дальше Ханна разыгрывать порицание не стала. Как-никак, она была в курсе, какая обстановка царила в доме.

– Значит, теперь вы вместе?

– Нет. Мишель возвращается к своей Деве Марьям.

– К кому?

– Неважно. Нет, мы не вместе.

– А эта ветка в «Твиттере». Поступить так с Джеком и со мной – просто мерзость!

– Знаю. Могу лишь сказать, что сама я воспринимала это как «жестокость из любви», чтобы отвратить тебя от ужасной ошибки, что ты совершаешь.

– Джек не делал этого. Он пробыл со мной всю ночь.

Они помолчали, наблюдая за беспечными подростками, вовсю шушукающимися и флиртующими.

– Ханна, скажи, ты по-настоящему уверена в этом? Уверена, что он и его родители ничего не подстроили, чтобы скрыть правду? Можешь сказать мне. Со мной все кончено. В этом городе меня теперь и слушать не станут.

– Ты действительно думаешь, что я стала бы молчать, если бы считала Джека убийцей Иден? – печально отозвалась Ханна. – Я знаю, что ты держишь меня за тряпку, но так я ни за что не поступила бы. Только Джек не делал этого. Она была жива, когда мы ушли от нее. Он был со мной, когда ее убили.

– Быть может, он вовсе не собирался причинить ей вред. Только и хотел, что поговорить с ней, но все пошло…

– Да ему даже не было смысла возвращаться. Его отец собирался все уладить.

Элис несколько секунд переваривала ее слова, затем спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Его отец сказал, что разберется, когда вернется. А нам велел держаться от нее подальше.

– Подожди, это когда было?

– Когда Джек позвонил ему.

– Да я понимаю, я имею в виду, когда он ему позвонил?

– Как только мы вышли от Иден. Набрал его номер и все рассказал. Мистер Пэрриш сказал, чтобы мы шли к нам домой и там и оставались. Еще сказал, что все уладит, как только окажется дома. А до этого чтобы мы ни с кем не разговаривали. И когда он приехал за нами в школу после отмены изоляции, то рассказал, что сделал Кристофер. Так что Джеку и не нужно было с ней говорить.

– А ушли вы из дома Бондурантов… Во сколько, перед полуночью?

– Ага.

– И Джек сразу же ему позвонил?

– Да, мы еще ехали в машине, – кивнула девушка.

– Но мистер Пэрриш вернулся в Эмерсон только на следующий день, так ведь?

– Да, его не было в городе. Мы его увидели, только когда школу открыли.

– Ты рассказывала об этом полиции? Про звонок Джека отцу?

Ханна покачала головой.

– Почему?

– Потому что он велел нам молчать об этом.

– Он объяснил причину?

– Вроде нет. Да и что это меняет?

У Элис как глаза открылись. Теперь-то картина была очевидна. Да, сначала она ничего не понимала, но в следующее мгновение все стало предельно ясным. Ханна не лжет. Разумеется, не лжет. Джек невиновен. По крайней мере, в убийстве. У Джеффа имелось доказательство, и он передал его копам. Но и Кристофер этого не делал. Потому что не мог. Он попросту неспособен на такое. Никто из них не лжет. Оба говорят правду. Все говорят правду. Ханна, Джек, Кристофер, Джефф. Все они говорят правду. Ту малую, которая им известна.

Выражение лица девушки тоже изменилось. Похоже, ей пришла в голову та же мысль. Пускай Ханна и была не от мира сего, но дурой ее назвать ни в коем случае было нельзя. Тем не менее сомнения ее дольше нескольких секунд не продержались. Во взгляде снова появилась твердость: она вернулась в мир Пэрришей.

– Забудь об этом, Элис. Все уже кончено.

– Да, ты права.

Глаза Ханны наполнились слезами. Элис раскинула руки, и девушка отдалась ее объятьям, как и тысячу раз прежде. Элис так и подмывало запереть машину изнутри и помчать прочь, чтобы увезти бедного ребенка из этого мерзкого места как можно дальше. И удерживать ее, пока она не поймет.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Ханна, отстранившись.

– Сегодня попозже. Перед отъездом мне еще нужно кое-что упаковать.

Селия

В дверь позвонили, едва лишь Джек уехал на психологическую консультацию. Последние несколько дней его возила Селия, но сегодня днем он настоял на самостоятельной поездке. Терапия и без того представлялась ему лишь напрасной тратой времени, а уж в сопровождении матери и вовсе превращалась в форменное издевательство.

– Сразу же возвращайся домой, – напутствовала она сына, тревожась, что у него в планах ускользнуть в Эмерсон для встречи с Ханной.

К удивлению женщины, Джек обнял ее.

– Пора бы тебе перестать беспокоиться обо мне.

– Размечтался!

После ухода сына Селия принялась беспокойно расхаживать по большому дому. Жить здесь ей не нравилось. Приятных воспоминаний место отнюдь не навевало. И от ничегонеделания легче, разумеется, не становилось. На данный момент всем занимался Оливер – общался с полицией и прессой, а также с «Химчисткой быстрого реагирования». Ей же полагалось отдыхать, а подключиться к действу, согласно плану, предстояло по возвращении домой в воскресенье. И если шесть дней кому-то могут показаться малым сроком – что ж, пускай попробуют пожить вместе с Катариной де Визер.

Да, когда они приехали к матери на следующее после драмы утро, она была само сочувствие. Насчет нападения, конечно же, но еще и злостной клеветы, что перед этим пришлось сносить ее любимому внуку. Соцсети для Катарины были чуждой средой – у нее даже своего компьютера не имелось, а в тех редких случаях, когда старуха пользовалась подаренным дочерью айфоном, она прикасалась к экрану так, как, наверно, выковыривают из экскрементов проглоченные бриллианты. Однако она охотно слушала подруг-сплетниц, которым доставало любезности буква в букву передавать ей все гадости, что распространялись о Джеке.

Вскоре ее участие, однако, трансформировалось в нечто куда менее располагающее. Кристофер очаровал Катарину, когда ночевал в ее доме с Джеком и Ханной, однако теперь она поминала парня так, словно он был размахивающим базукой боевиком-исламистом в чалме.

При этом старуха прекрасно знала, что Кристофер – крещеный католик, уже подавший документы в Барнардский колледж, а также получивший приглашение из кулинарной школы «Лё кордон блё». Но все это уже не имело для нее значения. Арест сына Мишеля лишь укрепил ее в давнишнем мнении, которое она каким-то образом ухитрялась не высказывать. И то, что Селия позволила Джеку путаться с этой смертоносной бомбой замедленного действия, представляло собой первостатейную преступную родительскую небрежность.

– Странно даже, что никто не замечал, к чему идет дело! – заявила Катарина, после того как третий бокал дюбонне развязал ей язык. – Как хорошо, что я запираюсь в спальне!

– Я тебя прошу…

– И хоть тресни, не понимаю, с чего ты так доверилась этой бабе. – Как-то незаметно они перескочили с авиаугонщика-смертника Мухаммеда Атты на героиню «Алой буквы». – Ты не знала, что ли, что она прохиндейка?

– Я знала только, что у нее бурное прошлое. Но прохиндейку в ней не разглядела. Да и никто не разглядел.

Катарина уперла в нее суровый материнский взгляд.

– Никаких снисхождений к себе, милая.

– Об этом можешь не беспокоиться, мама.

Воцарилось наряженное молчание. Ни одна из женщин не испытывала желания затевать полномасштабную ссору в пределах слышимости Джека и ожидающегося вот-вот Оливера.

– Что ж, радуйся, что полиция появилась прежде, чем этот психопат успел что-нибудь натворить.

Старуха картинно передернула плечами и удалилась к себе, чтобы приступить к ежевечернему раунду коктейльных звонков. Сама Селия, однако, не стала бы выражать радость по поводу прибытия детектива Прокопио в нужное время. Воспоминание о выражении лица Патрика Нуна уж точно ей радости не доставляло. По крайней мере, ее сознание заблокировало воспоминания о самой пальбе, равно как и предшествующих нескольких мгновениях.

Логичнее было бы предположить, что сотрутся события, последовавшие непосредственно за кровавой развязкой. Но нет, эти-то как раз живо стояли у нее перед глазами. Звон в ушах и вонь тысячи зажженных спичек. Джек, сидящий привалившись спиной к двери шкафа, – глаза закрыты, кулаки сжаты, прямо как у новорожденного. Верещащий радиоприемник. И Патрик, лежащий на спине, глаза устремлены за миллионы километров за потолок, а выражение его лица Селия только и могла бы описать что удивленным.

Но вот мгновения перед этим в памяти отсутствовали совершенно. Последнее, что она помнила, это голоса на кухне. А потом она заботилась о сыне. Ей хотелось немедленно увезти его к матери, однако полиция должна была взять у него показания.

Перед самым рассветом примчались Дрю и Скотти. Оба мертвенно-бледные. Никто ничего не понимал. Вторжение Мишеля Махуна, пожалуй, еще можно было бы объяснить, хотя, конечно же, менее ужасным оно от этого и не стало бы. Но отец Габи? Он всегда казался таким мягким. Даже когда с его бедной дочкой произошел тот жуткий случай у них в доме, он улаживал проблему спокойно и с достоинством.

Выполнив свои обязанности на месте происшествия, они уехали к Катарине. Собравшись впервые после Рождества, Пэрриши сидели в гостиной матери Селии и выслушивали отчет Оливера.

В последнее время поведение Патрика, увенчавшееся нападением на Джека, отличалось эксцентричностью. Без всяких сомнений, это именно он ошивался перед их домом в субботу вечером. А вчера утром он заявился в полицейский участок, где выложил конспирологическую теорию собственного сочинения. И произошло это буквально через час после его увольнения с работы за пьянство. Также имел место несколько сумбурный инцидент с кражей в «Хоул фудз».

– И все равно я не понимаю, чего Патрику понадобилось от Джека, – покачал головой Дрю.

– Он утверждал, будто видел Джека возле дома Бондурантов в ночь убийства Иден, – объяснил Оливер.

– А что он вообще делал на Локаст-лейн посреди ночи? – удивилась Селия.

– Просто бесцельно катался. Может, его там и вовсе не было.

– И он всерьез полагал, что видел Джека? – поинтересовался Скотти.

– Лишь после того как ознакомился с публикациями в сети, – ответил Оливер. – Якобы это освежило его память. Поэтому-то он и отправился в полицию.

– Господи, ну что ему мешало просто доставать Джека в сети, как любому другому обычному американцу? – еще больше нахмурился Дрю.

– Дальше – больше, – продолжил Оливер. – Ему, похоже, удалось убедить в своей правоте мать девушки.

– Эту страхолюдную ведьму? – услужливо уточнила Катарина.

– И она даже сопровождала Патрика в участок. Слава богу, там удалось ее образумить. Вроде как именно она и предупредила полицию, что Нун направляется к нам.

Потом Селия и Оливер совещались с глазу на глаз. Необходимо было выработать план. В итоге они решили, что Джек ежедневно будет посещать психотерапевта и в школу вернется только после того, как получит от него разрешение. Оливер предположил, что подобная помощь не помешает и Селии, однако она велела мужу прекратить нести чушь. Его собственное психологическое состояние даже не обсуждалось. Дрю и Скотти во вторник переночуют у Катарины, после чего вернутся по домам.

Следующую пару дней Селия внимательно наблюдала за Джеком. Парень как будто был в полном порядке, хотя психотерапевт и предупредил о возможности скрытой травмы, которая способна проявиться через недели, а то и месяцы. Вторник еле тянулся, среда и вовсе в скорости уподобилась леднику. Полиция распространила заявление, что Джек не является подозреваемым и что в таком статусе по делу никогда и не проходил. Все только и ждали что признания вины Кристофером. Отношения с Катариной продолжали ухудшаться, и в конце концов Селия решила вернуться домой, не дожидаясь воскресенья. Изначально Оливер и вовсе хотел, чтобы они оставались у тещи две недели, однако жена решительно воспротивилась. Она не желала оказаться в положении Бондурантов, изгнанных из собственного дома.

Первой ее мыслью на звонок в дверь было не отвечать. Наверняка журналисты пожаловали. Однако позвонили еще раз, а Селии совершенно не хотелось, чтобы с прессой общалась мать. Она прокралась в прихожую и посмотрела в глазок. «Да ты смеешься надо мной», – тут же мелькнуло у нее. И хотя каждая молекула здравого смысла в ней вопияла не открывать, Селия понимала, что разобраться с визитершей все же придется.

Лицо Элис было осунувшимся и бледным, с очевидными следами бессонницы.

– Откуда ты узнала, что мы здесь?

– Полагаю, не такая уж я и дура. Слушай, я знаю, что ты меня ненавидишь. Но можем мы поговорить пять минут? Я уезжаю из города навсегда, но хотела бы напоследок кое-что тебе сказать.

Селия с отвращением покачала головой и собралась закрыть дверь.

– Джек не делал этого, – быстро произнесла Элис.

Ее собеседница замерла.

– Теперь я это знаю. Я ошибалась.

– Жаль, что ты не поняла этого раньше, не натворила бы столько бед.

– Могу я войти?

Селия живо представила себе встречу матери и Элис.

– Это вряд ли.

– Всего несколько минут, и затем ты освободишься от меня навсегда.

– Тут за углом есть «Старбакс». Подожди меня там.

Она долго тянула, прежде чем выйти из дома, а на полпути в кофейню едва не повернула назад. И все же, по своему обыкновению, решила довести дело до конца. Элис заняла столик подальше от прочих посетителей. Перед ней стояла чашка с нетронутым черным кофе.

– Я много думала над твоим поступком, – заговорила Селия, усевшись напротив бывшей подруги. – Ты сделала это не из чистой злобы, я понимаю. Тобой двигала необоснованная преданность Мишелю. И даже Ханне. Но чего я не могу простить тебе, так это желания навредить Джеку.

– Я и не ожидаю прощения, – без всякого покаяния в голосе отозвалась Элис. – И моя преданность была обоснованной.

– О чем ты говоришь?

– Кристофер не убивал Иден.

– Ох, ради…

– Это сделал твой муж.

– Да ты вправду спятила. И почему я одна этого не поняла?

– Джек позвонил отцу сразу же после того, как вышел из дома Бондурантов. И Оливер тут же помчался в Эмерсон. Он собирался встретиться с Иден и заткнуть ей рот. И своей цели он добился.

– Это возмутительно!

– И после этого он дирижировал следствием.

– Довольно!

– Поначалу я считала, что он суетится ради сокрытия факта, что Джек улизнул из нашего дома. Но я ошибалась. Джек пробыл у нас всю ночь.

– И это полностью доказывает, что виновен Кристофер!

– Нет. Лишь то, что Джек невиновен. Оливер прикрывал не твоего сына. Он прикрывал себя. Потому что понимал, что, стоит копам исключить Кристофера из подозреваемых, они всерьез займутся Джеком и тогда неизбежно поймут, что это был не он, а его отец.

– Оливер все время оставался в гостинице. Вот где ты ошибаешься. Первым делом он позвонил мне. А утро провел за переговорами с немецкими бизнесменами. Или ты считаешь, что и они в этом замешаны?

– И все равно у него была возможность сделать это.

– Да ты бредишь.

– И еще Патрик Нун. Единственный человек, который видел его там, в итоге оказался застрелен.

– Патрик Нун утверждал, что видел Джека, а не Оливера!

– Обдумай это как следует.

– Я ухожу, – заявила Селия и встала. – И настоятельно рекомендую тебе даже не заикаться кому-либо о подобном бреде. Иначе дело будешь иметь с Оливером, а не со мной.

– И что он сделает? Размозжит мне голову? Устроит, чтобы меня пристрелили копы?

– Нет, Элис. Он уничтожит тебя.

– Да я и так уничтожена.

– Вот и веди себя соответствующе.

Клокоча от гнева, Селия чуть не прошла мимо своего дома. Веры этой женщине у нее было ни на грош. Элис как будто доставляет удовольствие все искажать. Берет простейшую вещь, заботу родителей о своих детях, и извращает ее в бредовый заговор. Все дело в том, что ей этого не понять. Не имея собственного ребенка, она даже не догадывается, почему родители поступают именно так.

Дома она налила себе бренди и прошла в кабинет отца, нынче являвший собой темный, заплесневелый склеп с разнобойной мебелью, выцветшими фотографиями и развешанными на стенах несуразными предметами – чего стоила одна только вставленная в раму карта Галапагосских островов. Ну и, конечно же, с тем самым шкафом. Будуар Катарины располагался прямо над кабинетом – Селия даже слышала, как мать по телефону перемывает косточки какой-то очередной бедолаге. Она рухнула в старинное кожаное клубное кресло и потянула напиток, затем закрыла глаза и сидела, пока из сознания не выветрились извращенные бредни Элис. Через какое-то время от психотерапевта вернулся Джек. Он сразу же поднялся к себе.

Обычно Селия избегала этой комнаты. Именно здесь Джон де Визер проводил экзекуции. Для ее брата, Джона-младшего, теперь проживающего в изгнании в Кингстоне-на-Темзе, это была традиционная порка. Выбранным орудием наказания служил ремень из отцовской старой парадной военно-морской формы. Но вот пороть дочерей Катарина ему запретила – ни к чему им были шрамы на белоснежной коже. Так что с Селией и Эмили, ныне занимающейся разведением альпака в Сими-Валли в Калифорнии, ему пришлось проявить изобретательность. Тут-то и сгодился этот практически герметичный шкаф, где хранился ненужный хлам.

С той поры заглядывала она в шкаф лишь раз, вскоре после смерти отца. Его содержимое по большей части сохранилось нетронутым. Парадная военно-морская форма, превращавшаяся в ярко-белого призрака, когда глаза привыкали к темноте. Вонючие кожаные туфли, собиравшиеся вокруг подобно терпеливым крысам, только и дожидавшимся, когда она задремлет. Разваливающаяся картонная коробка с отсыревшими и разбухшими книгами. Накрепко завязанный полиэтиленовый мусорный пакет, содержимое которого определить ей так и не удалось.

Но вот ведерко исчезло. Что ж, хотя бы это.

Замком дверь оснащена не была, так что отец подпирал ручку спинкой стула. Не то чтобы она когда-либо пыталась сбежать. Потому что он всегда оставался в кабинете. Сидел в кожаном кресле, читал про адмиралов и исследователей, сражения и мятежи. Порой, хотя и не столь часто, устраивался за столом и трудился над своим шедевром, пресловутым морским романом, рукопись которого исчезла после его смерти. Если вообще когда-либо существовала. Но чем бы там он ни занимался, беспокоить его было нельзя. Малейший шум лишь продлевал наказание. Так она и научилась сохранять полнейшую неподвижность. В ожидании окончания тяжелых времен. В ожидании возвращения света. В ожидании бегства в Фармингтон, в колледж Уэллсли. К Оливеру, которому она никогда не рассказывала об экзекуциях. В действительности единственным человеком вне круга семьи, с которым Селия их обсуждала, была Элис. Как-то подруга рассказала об избиениях отцом, и в ответ Селия поделилась своим опытом по этой части.

– Думаешь, это сказалось на твоей психике? – поинтересовалась тогда Элис.

– Хм, я действительно стараюсь не торчать внутри шкафов дольше необходимого. Но в остальном ничего такого.

Подруга улыбнулась, но от комментариев воздержалась. В детстве Селия пожаловалась матери лишь раз, после особенно продолжительного погребения.

– Что ж, именно так наш мир и устроен, дорогая, – ответила та. – Не нравится, тогда иди живи в другом. Может, там тебе понравится.

Усталость и бренди наконец-то взяли свое. Сознание Селии размякло, словно массируемые мышцы. Немного погодя она сидела в одиночестве в темном зале и просматривала словно бы воспроизводимые в произвольном порядке эпизоды из последних десяти дней. Ошеломительно красная свекла в поданном Мишелем винегрете. Перерытая земля в патио. Оцифрованное лицо Оливера во время его звонка из Коннектикута.

А потом всплыло и оно. Потерянное воспоминание вернулось полностью сформированным. Патрик и Джек стояли возле кухонного островка. Сын был в полном ужасе, он даже и не помышлял вырваться из хватки незваного гостя. А в позе мужчины читалась какая-то неуверенность, едва ли не смущение. Он нес что-то несвязное о тьме, деревьях и Иден. А потом глаза Джека округлились, и Селия ощутила за спиной знакомое, неизменное присутствие, громаду, за которую она цеплялась с тех самых пор, как была не более чем девочкой, отчаянно желающей сбежать из отцовского жестокого мира. Взгляд Патрика сосредоточился на Оливере. Замешательства как не бывало, вместо него проявилось кое-что другое. Не страх и не тревога. Узнавание.

– Погодите… – произнес Патрик.

И поднял руку, что-то сжимая в ней.

– Пушка! – заорал Оливер у нее за спиной, прежде чем Патрик успел сообщить, что же он понял.

И потом мир взорвался, и глаза Патрика стали стремительно пустеть, а Джек свернулся в клубок на полу, и рядом с ним валялся телефон с лицом мертвой девушки на треснувшем экране. Селия подошла к сыну, помогла ему подняться и отвела на лужайку перед домом, где они ждали, пока к ним не нагрянули все до одной сирены города.

«Погодите…» Ну конечно. После того как она вспомнила, все стало таким очевидным. Ведь их телосложение было очень похожим. Просто копии друг друга, если особо не вглядываться. Все так говорили. Сын и отец. Отец и сын.

Селия встала из кресла и направилась на кухню. Вывела из спящего режима свой ноутбук на столе и открыла почтовый ящик. Затем вбила в окошко поисковика «ez» и получила длинный список идентичных заголовков тем. DoNotReply@ezdrivema.com. «Ежемесячная выписка со счета» – их массачусетского транспондера. Она кликнула и благодаря сохраненному паролю сразу же оказалась на странице с требуемым списком. В прошлую среду был расход на пункте оплаты: 01:41, «мерседес» Оливера, восточное направление, Чарльтон – Фремингем. Он ехал домой. Селия долго-долго таращилась на страницу. Платы за обратный путь не взималось. Но он вернулся в Коннектикут. Она же видела его там, разговаривала с ним. Наверное, поехал обычными дорогами. Потому что произошло нечто незапланированное. Нечто, что ему нужно было скрыть, пускай и было слишком поздно.

Она закрыла ноутбук. Наверху было тихо. Джек наверняка общался с Ханной, Катарина спала. Селия на мгновение представила себе, каково было бы жить совершенно иной жизнью, в которой она могла бы тихонько разбудить мать и рассказать ей ужасную вещь, что она только что обнаружила. А потом выслушать от сурового матриарха мудрый совет, который приведет к счастливому разрешению проблемы. Несомненно, гипотетическая ситуация и рядом не стояла с той, в которой она оказалась сейчас. Отец частенько так выражался: «И рядом не стоит». «Уж точно я и рядом не стою с такой жизнью», – подумала Селия.

Приехал Оливер. Она по-прежнему сидела перед компьютером. Муж сразу же прошел на кухню.

– А где все?

– И рядом не стоят.

Он тут же напрягся, уловив, что что-то не так.

– Транспондер.

Какое-то мгновение Оливер таращился на нее, а затем все понял.

– Ты меня проверяешь?

Женщина не ответила. Он принялся поглаживать шрам, не глядя ей в глаза.

– Селия, она была уже мертва, когда я там появился.

– И ты просто оставил ее и поехал в Коннектикут, никому не сообщив? Оливер, не лги мне. Пожалуйста. Рассказывай.

Мужчина выдвинул стул и тяжело опустился на него. Воцарилось молчание, растянувшееся на весь их брак. На их жизни.

– Она даже не слушала. Вот что ты должна понять. Даже не слушала! Она была в ярости. Да просто с ума… Селия, она использовала слово «изнасилование». Изнасилование. Только задумайся, что с нами стало бы, если бы это всплыло. Она все твердила, что заставит нас заплатить. Нас. Нашу семью. Я ей сказал, что за этим и приехал. Заплатить. Но она все равно не слушала.

– Может, она не деньги имела в виду.

– Люди всегда имеют в виду деньги. Отдают они себе в этом отчет или нет. – Оливер покачал головой. – Она все тыкала в меня пальцем, поливала матом. В конце концов распоясалась по-настоящему. Да еще эта собака, запертая в прихожей, все лаяла и скреблась в дверь. А потом она замахнулась и ударила меня. В полную силу, прямо в грудь. Вот, погляди.

Он развязал галстук и вытянул его из-под воротника, а затем расстегнул рубашку, чтобы продемонстрировать правую сторону груди. Синяк формой и размером – зубчатый круг диаметром сантиметров семь – напоминал плоского морского ежа, которых Селия коллекционировала в детстве.

– Она все напирала на меня, пыталась схватить за горло и расцарапать лицо. Ну вот я и… вышел из себя. Буквально на долю секунды. Я всего лишь оттолкнул ее. Только и хотел, что убрать ее от себя.

– Оливер…

– Она ударилась о журнальный столик. Как нарочно. Или ненароком. Да какая разница. Мой первый порыв был помочь ей. Но тогда дороги назад уже не осталось бы. Поэтому я подождал, пока она не… затихнет.

Мужчина закрыл глаза. Снова принялся поглаживать шрам.

– Открывать дверь той еще задачкой было – я опасался, что собака нападет на меня. Но пес устремился прямо к ней. Должно быть, увиденное ему не понравилось, потому что, когда я вышел из дома, он пронесся мимо меня, и потом его сбил этот пьяный идиот. И вместо того чтобы просто поехать себе дальше, ему надо было вылезти…

– И увидеть тебя.

– И увидеть меня. Когда он наконец-то убрался, я загнал пса в дом, чтобы он еще больше шуму не наделал. К тому же…

– Что?

– Мне вправду не хотелось оставлять ее одну.

Голос у него дрогнул. Оливер немного помолчал, затем прочистил горло, очищая себя от слабости, сбившей его с предначертанной цели.

– А когда обвинили Кристофера, тебе хоть раз приходило в голову остановить это?

– С какой стати? – Мужчина искренне удивился вопросу. – В этом-то и состоял смысл задачи. Но я позаботился, чтобы на него давили несильно. Совсем несильно.

Он встретился с женой взглядом.

– Селия, мне пришлось всю жизнь нести на себе бремя позора отца. И я не мог взвалить такое же бремя и на тебя. Ни на кого из вас. Если бы дело было только во мне…

– А Патрик?

– Этот человек заявился в наш дом, – будничным тоном ответил Оливер.

– Но зачем Джек вообще тебе позвонил? Да ей никто бы не поверил!

– Потому что он всегда мне звонит.

«Всегда, – подумала Селия. – Ну конечно. Это было не в первый раз. И не во второй».

– Так и что теперь? – спросила она.

– Теперь ничего, Селия. Мы продолжаем жить дальше.

Послышались шаги. Джек спускался вниз. Оливер застегнул рубашку. И когда их сын появился на кухне, Оливер и Селия уже приняли свой обычный вид. Джек едва ли на них взглянул.

– Привет, – бросил он, распахивая холодильник. – Что на ужин?

– Ничего, – ответила Селия.

Парень уставился на нее. Оливер тоже не сводил с нее внимательного взгляда.

– Мы уезжаем.

Муж выбрал стейк-хаус, с владельцем которого был знаком. Они заняли угловой столик, чтобы их никто не узнал. Впрочем, они никого и не интересовали. Сейчас с произошедшей драмой ассоциировались лица Иден и Кристофера. Жертвы и убийцы. Невинности и виновности. Добра и зла. Мир разделился по своим привычным линиям, и Пэрриши собирались поужинать.

Оливер и Джек заказали по стейку, Селия – салат. В ожидании подачи блюд женщина наблюдала за мужем. И размышляла о самодисциплине, потребовавшейся, чтобы выдержать тот вторник и последующие дни. О том, как он контролировал ситуацию. Предвидя проблемы, пряча концы в воду. Делая все это ради семьи.

Принесли заказ, и мужчины набросились на еду. Заработали их мощные челюсти, задвигались мышцы и сухожилия. Взгляд расфокусировался, дыхание чуть участилось. Если бы не глаза и губы, они действительно выглядели бы точными копиями друг друга.

Оливер взглянул на нее.

– Что-то не так с твоим салатом?

Он отправил бы его обратно. Заказал бы ей другой или что ее душа пожелает. Все что угодно ради ее счастья. Ради счастья их всех.

– Нет-нет, – отозвалась Селия. – Выглядит чудесно.

Оливер продолжал ждать. Тогда она взяла вилку и начала есть.

Эпилог

Даниэль

Ей наконец-то отдали дочь. Как только судья утвердил признание, Иден стала им не нужна. Загадок в ее теле больше не оставалось. С точки зрения штата Массачусетс ее история была ясна.

Дальнейшее взял на себя Дермот Костелло при содействии сына. Как Даниэль и предполагала, его тоже звали Дермот. Он являл собой точную копию отца – та же осмотрительность и меланхоличность, тот же едва различимый тик, придававший ему вид, будто он постоянно собирается подмигнуть. Несмотря на подобную комичную наружность, Костелло дело свое знали и были очень внимательны. В их движениях, в их негромких голосах сквозила некая грациозность. Их манеры вправду доставляли Даниэль некоторое облегчение.

Людей на похороны явилось больше, чем она ожидала. Главными действующими лицами, конечно же, были мать, сестра и Стив с дочерями. Но пришло и куда больше друзей Иден, нежели Даниэль рассчитывала, равно как и ее друзей, соседей и просто знакомых. И были совершенно незнакомые люди. Не меньше нескольких десятков, хотя никаких объявлений она и не делала. По большей части девицы, хотя мелькали и стройные юноши с длинными прядями, в черных джинсах в обтяжку. Ребятня, связавшая свои фантазии с реальностью Иден. Они держались подальше от Даниэль, справедливо полагая, что их сомнительные мечтания благосклонности у нее не вызовут.

Присутствовали и Бондуранты, и не только потому, что оплачивали счета. Они по-настоящему полюбили Иден. Бетси особенно изводилась. Ей уже довелось пройти через подобное с Риком. Даниэль задумалась, рискнет ли она снова ввести кого-нибудь в свою жизнь, чтобы заботиться о нем. Навряд ли.

Явилась и Гейтс. Даниэль это удивило – она полагала, что полиция уже распрощалась с ней после признания Кристофера Махуна. Ну и мрачным же выдался процесс. Паренек худенький что тростиночка, отец немногим лучше. У нее поинтересовались, не считает ли она приговор слишком мягким. Даниэль только и покачала головой. Ей не доставило радости наблюдать, как Кристофера упекли. Слишком легко, слишком быстро и слишком категорично все прошло. Дурное предчувствие, изводившее ее с самого начала, так никуда и не делось, и ей уже было весьма сомнительно, что оно исчезнет когда-либо вообще.

Да еще эта загадочная женщина. Она пришла одна. Среднего роста, золотисто-каштановые волосы, одетая в черное. Зеленые глаза, что открылись, только когда она сняла большие солнцезащитные очки. Одного возраста с Даниэль, более или менее. Ладно, менее. Даниэль ее не узнала, хотя совершенной незнакомкой женщина ей и не показалась. Где-то она ее видела, даже если мельком. Появилась поздно, в церкви сидела на задних рядах, но после церемонии подошла к ней первая, с конвертом в руке.

– Прошу прощения за беспокойство, – заговорила женщина. – Я всего лишь хотела выразить свои сожаления о случившемся с вашей дочерью.

– Вы ее знали?

– Она выгуливала собаку возле моего дома. У нее была такая прекрасная улыбка.

– Этого у нее было не отнять.

Женщина вручила ей конверт. Судя по весу, его содержимое не ограничивалось лишь открыткой.

– Здесь кое-что, что вам захочется прочесть.

– Хорошо.

– Мой телефон прилагается, если возникнет желание поговорить. А таковое, думаю, у вас возникнет.

Она пристально посмотрела Даниэль в глаза, затем развернулась и поспешила к броскому «Роверу». Даниэль взглянула на конверт. «Матери Иден». Она спрятала бумагу в карман и занялась другими присутствовавшими.

На работу она вернулась на следующий день после слушаний. Все только и нянчились с ней, пока ее отношение к хлопотам не стало очевидным, и тогда коллеги отстали от нее, вновь погрузившись в продажу побрякушек молодым, ставящим на карту свое будущее. Работать ей нравилось. Помогало меньше думать о Патрике. По крайней мере, днем. Вот ночью дело было другое. Ночью мысли шли непрерывным потоком.

Уже стемнело, когда пришло то его сообщение. «Сейчас я этим займусь». В полицию Даниэль позвонила после некоторых колебаний. Она уже предала Патрика утром, когда бросила его. Тем не менее намерение не вмешиваться сохранялось у нее лишь несколько минут. Гейтс оказалась занята, и в конце концов ее связали с Прокопио. Детектив был немногословен, и зловещесть его молчания напугала женщину.

Заподозрив, что совершила ошибку, Даниэль помчалась в Эмерсон. Ее страхи полностью подтвердились, стоило ей свернуть на Фокс-Чейз-лейн. Перед домом стояли три полицейские машины, две патрульные и седан. На лужайке толпились люди, среди них Джек Пэрриш и какая-то блондинка – очевидно, его мать. Даниэль проехала дальше и припарковалась за машиной Патрика. Не зная, что делать, она лишь наблюдала за суматохой в зеркало заднего вида. Затем к мигалкам добавились новые – пожарной машины, патрульной штата и скорой помощи.

Тогда она выбралась из машины и направилась к участку Пэрришей. Обогнув территорию вдоль ограды, оказалась на границе заднего двора и по аккуратно подстриженной траве прошла за огороженное патио. Открывшаяся ее глазам кухня была заполнена полицейскими и парамедиками. Еще там находился Прокопио и мужчина, в котором она немедленно признала отца Джека Пэрриша. Кто-то лежал на полу, почти полностью скрываемый кухонным островком. Ясно Даниэль разглядела лишь лоферы лежавшего – а большего ей уже и не требовалось. Она немного постояла в темноте, а затем удалилась, так никого и не потревожив своим присутствием.

На протяжении нескольких последующих дней Даниэль хоть и осознавала, что должна изводиться скорбью и виной, на деле чувств не испытывала практически никаких. Та ее часть, в которой подобные чувства обитали, была уже битком забита. Так что женщина предавалась воспоминаниям о проведенных вместе выходных. Не о пьянстве, не о лихорадочных рассуждениях и даже не о сексе. Но о тех моментах нежности, когда они тихонько лежали на его широкой кровати, сонные, и все же в миллионах километров от сна. В какой-то момент Патрик признался, что прошло уже почти два года с тех пор, как к нему прикасались. Казалось, он был безмерно благодарен ей за одну только ее руку у него на груди, за ее теплое дыхание на его щеке. Она вспоминала голос мужчины. Жалела, что они провели так мало времени вместе, что он никогда не встречался с Иден. Воображала, как он терпеливо выслушивает дочь, пытаясь понять, что творится у нее в голове. Кто его знает, может, он-то как раз и понял бы ее.

В крематорий она отправилась одна. Тело погрузили в печь, раздалось «вжух!» – и все. Конец Иден.

Потом у нее дома состоялись поминки. Ими заправляли Слейтеры. С едой они поистине превзошли самих себя. Еще Стив разорился на уйму выпивки. Гейтс не пришла, Бондуранты удалились менее чем через полчаса. Показались четыре странные девицы с кладбища. Забились себе в угол, поклевывали сырые овощи да дерзко отбивались от всех попыток втянуть их в разговор.

Уже через два часа все разбежались. Близнецы Слейтеров хотели помочь с уборкой, однако Даниэль велела им идти – им и без того предстояла работенка по транспортировке Стива, малость перестаравшегося с мистером «Джеком Дэниелсом». Ее сестра и мать предложили остаться у нее на ночь, но Даниэль отказалась. Раз уж ей суждено жить в одиночестве, то почему бы сейчас и не начать.

Так что в итоге компанию ей составляли лишь мясная нарезка, океан алкоголя да сокрушительная пустота, которой она старательно избегала последнюю пару недель. Бондуранты привезли остававшиеся у них вещи Иден и молча сложили их в углу гостиной. Бо́льшую часть одежды дочери Даниэль забрала ранее на неделе, но до обуви не дошли руки, да еще по всему их дому была разбросана косметика. Среди таковой оказалась и щетка для волос, вся забитая ее волосами. Даниэль просто понесла пакеты в комнату Иден. Распакует либо позже, либо вообще никогда. Какая разница, где теперь валяться ее старым кедам.

У дверей спальни она вспомнила рассказ Гейтс о записи на автоответчике матери детектива и задумалась, сколько еще здесь провисит эта вырезка с надписью «Угроза Иден». Даниэль собиралась просто свалить пакеты за дверь, но что-то завлекло ее в комнату. Она окинула взглядом плакаты на стенах, такие же бессистемные, что и сама Иден. «Бешеные псы» Тарантино, «Подсолнухи» Ван Гога, какой-то татуированный дрищ-недоумок в расстегнутой рубашке. На комоде валялась косметика вместе с бейсбольным мячом, что она поймала на стадионе «Фенуэй Парк».

Даниэль улеглась на кровать без постельного белья, и в этот момент у нее из кармана что-то выпало. Конверт, что ей на похоронах вручила та зеленоглазая женщина. «Матери Иден». Она вскрыла его. Открытка оказалась довольно милой. Без всяких банальных надписей, просто черно-белая фотография орхидеи. Она открыла ее посмотреть, кто же эта незнакомка. Из открытки выпало несколько листков бумаги, с обеих сторон исписанных аккуратным мелким почерком. Даниэль посмотрела на последнюю страницу. Подписано Элис Хилл. Ах, ну конечно. Мать Ханны. «Здесь кое-что, что вам захочется прочесть».

Женщина уронила листы на покрывало. Сил на чтение у нее сейчас не было совершенно. Потом почитает. И хотя она ни капли в рот не взяла, на нее внезапно обрушилась усталость. Словно усыпляющий газ, в комнату незримо просачивалась пустота дома. Даниэль вовсе не хотелось лежать здесь и думать о своем мертвом ребенке, однако из-за охватившей ее слабости она не смогла оказать сопротивление вторгшемуся воспоминанию. Иден была совсем маленькой, три или четыре годика. Они вдвоем отправились в торговый центр. Даниэль понадобилось купить новое платье: ее подруга Мод выходила замуж за не того парня, в очередной раз. Они прошли в примерочную, где Иден стала развлекаться, разглядывая свои отражения в противоположных зеркалах. Бесконечное количество Иден. А затем, в тот самый момент, когда голова Даниэль скрылась под платьем, в которое она пыталась втиснуться, Иден рванула из кабинки со стремительностью спущенного с привязи спаниеля. Лихорадочно натягивая платье, Даниэль позвала – сначала дочь, а потом хоть кого-нибудь в пределах слышимости. Когда же она наконец отдернула занавеску, девочки и след простыл. Никто ничего не видел. Разразилась паника, к которой подключились продавцы, охранники и просто сознательные граждане. Заработала их личная система оповещения о похищении детей – прямо здесь, в универмаге «Филенз».

Сама же Даниэль ее и нашла. Возможно, просто повезло, а может, то было нечто большее – инстинкт какого-нибудь там рода, что завел ее за квадратный прилавок в косметическом отделе, где дочка безмятежно наносила помаду перед зеркальной колонной. Наносила не только на губы, но и на щеки, на лоб и шею. Девочка подняла на мать сияющий взгляд, с гордостью демонстрируя свои успехи. Даниэль хотела наорать на нее, да смысл? Глупый ребенок даже не понял, что потерялся.

Даниэль заснула, внезапно провалившись в тьму без сновидений, что объяла ее словно теплая ванна. Она понятия не имела, на сколько выключилась. Может, на несколько секунд. А может, и на час. Сомнений не вызывала лишь причина пробуждения. К ней обратился голос – не из окружающего мира, но слишком четкий и слишком реальный, чтобы быть сном. Мягко побуждающий ее что-то сделать.

– Мам?

Благодарности

Мне хотелось бы выразить признательность своему другу и агенту Генри Даноу, вот уже более двадцати лет снабжающему меня мудрыми советами и подыскивающему издательства для моих книг. Также хочу поблагодарить Деб Футтер и Рэнди Крамер из издательства «Селадон», чье проницательное редактирование имело неоценимое значение для завершения этого романа.

И хочу поблагодарить свою семью: Кэрил, Клементину, Александра, Аврору и Селесту. Они – источник моего вдохновения и лучшие читатели. Без них не было бы и моих книг.

Content

Стивен Амидон
Когда поют цикады

Пролог

Патрик

Первая половина среды

Даниэль

Селия

Элис

Мишель

Вторая половина среды

Селия

Элис

Мишель

Патрик

Даниэль

Вечер среды

Селия

Элис

Мишель

Патрик

Даниэль

Четверг

Селия

Элис

Мишель

Патрик

Даниэль

Пятница

Элис

Селия

Мишель

Даниэль

Патрик

Понедельник

Селия

Элис

Мишель

Даниэль

Патрик

Вторник

Мишель

Четверг

Элис

Селия

Эпилог

Даниэль

Благодарности