Беглый в Варшаве 2

Глава 1

Стук в дверь мастерской оказался настойчивым, но сдержанным. За пару месяцев приучил всех сторонних что это обязательно. Некоторые пытались выеживаться, но рано или поздно им надо было что-то починить, отрегулировать или настроить. При повороте головы от настольной лампы, к зеркалу, в отражении которого была видна входная дверь, мой взгляд задержался на часах: половина одиннадцатого. Неспешные шаги в коридоре предшествовали стуку в дверь. Голос дежурной сестры прозвучал ровно и почти с извинением:

— Константин, к вам посетитель. Говорит, что очень срочно.

Выйти в коридор удалось быстро. Лаптев стоял у стены, опершись плечом о радиатор, и типа внимательно осматривал кафельный пол. Он был в гражданском пальто, с поднятым воротником, с небритым лицом и уставшими глазами, как после ночного дежурства, на котором покемарить не было возможности. Взгляд поднялся, как только я приблизился.

— Разговор есть, — тихо бросил он и повёл меня по коридору, в сторону стоматологии. — Закрыто? Отлично. Тогда тут и поговорим.

За закрытой дверью он снял шапку, медленно облокотился на стол и посмотрел в упор.

— На меня ночью попытались напасть.

— Кто?

— Не уверен, кто именно. Но не местные, это точно. Действовали грамотно, слаженно. Прервали акцию внезапно. Кто-то их остановил, или напугал, пока неясно. Идет проверка.

Пауза повисла в воздухе.

Конечно проверка идет… И сейчас все причастные трясут всю свою агентуру. То что я у него прохожу по этой линии, это к бабке не ходи. Сейчас начнет нарезать задачи…

Как будто специально, Лаптев дал мне закончить мысль и потом продолжил:

— Теперь о главном. Те адреса из конверта. Нужна предельная плотность наблюдения. Фото, звук, контакты, перекрёстные связи. Появились признаки активности. Один из объектов вчера ночью принимал посылку. Данные неполные, но подозрения серьёзные.

Пришлось кивнуть и уточнить:

— Сроки?

— Немедленно. Сегодня. Максимум — до конца завтрашнего дня. Думаю, у нас есть всего несколько дней, пока они не предприняли страхующих мер.

Затем Лаптев достал конверт, аккуратно развернул его и протянул вперёд:

— Фото Бруно Штольца. Того самого, с Джованни. Сегодня утром, по их официальной версии, упал с крыльца посольства. Получил тяжёлые травмы. Сейчас лежит в больнице на Прушкова. Под охраной польской милиции и наблюдением своих посольских.

Взгляд скользнул по чёрно-белому изображению. Уверенный подбородок, высокий лоб, аккуратный пробор. На фотографии он улыбался, как на обложке журнала о загородной жизни.

— Думаю, ты меня понял, — тихо закончил Лаптев. — Начинай. Если получится, нарой хотя бы что-то.

* * *

Капитан уже собирался уходить, но моя рука вытащила из под халата папку. Обычная канцелярская папка с белыми тесемками. Он обернулся, вопросительно прищурился. Движением мной было ему предложено остаться ещё на минуту. Папка, со всем содержимым, пересекла расстояние между нами и оказалась в его руке.

— Что это? — спросил он, медленно развязывая тесемки. — Опять фото?

Кивок был почти незаметным. Слова прозвучали сдержанно:

— Там не просто фото. Там задокументирована целая сеть, со всеми связями. Маршруты передвижения, места встреч, звукозапись разговоров. Перечень установленных контактов. В основном фигуранты в рясах, католические священники, но есть люди из нескольких западных посольств. Всё сведено в единую схему.

Лаптев пролистал несколько листов. На одном — крупный план лица итальянского ксендза, рядом — подросток, зажатый между скамейками. Далее — схема костёла с пометками. Потом — фотографии тайников, расписания встреч, фрагменты переписки.

Губы капитана сжались в тонкую полоску. Глаза вспыхнули хищным огнём. Он замер, будто под действием наркотика, впитывая каждую строчку, каждую фотографию и все подписи под ними.

— С ума сойти… — тихо проговорил он. — Тут не просто покровительство. Тут… Структура… Финансирование… Политическое прикрытие… Если всё это — правда… — он поднял на меня горящие огнем глаза.

Рука у него дрогнула. Лист с таблицей осел на колени. Пальцы перешли к следующему вложению — список лиц, среди которых мелькнули фамилии людей из Лодзи, Кракова, даже Вроцлава.

— Что-то из этого проверено уже официально? Или только наблюдение?

— Всё через мои каналы. Источники негласные. Официальных запросов не делал.

Лаптев резко поднял голову. Взгляд его был уже не просто внимательным — в нем появилось то, что всегда меня настораживало еще в прошлой жизни в Свободных Мирах: азарт.

— Слушай, это может быть просто бомбой и подарком одновременно. Их можно начинать вербовать. Вот этого из Кракова, например, — он ткнул пальцем в фото старого ксендза, — если грамотно поджать, будет работать за идею. Или хотя бы за молчание. А вот этот, — он повернул страницу и ткнул в кадр с молодым священником у машины, — хотя и совсем зелёный, но у него есть доступ в дипломатический клуб. С него можно тянуть многое…

Оторваться от выражения его лица мне не удавалось. Су#а!!! Ни тени сочувствия, ни малейшего сожаления. Только алчное любопытство и горящий интерес к возможностям, которые могут ему открыться и трансформироваться в новое звание, должность… Педофилия, изнасилования, сломанные детские жизни — всё это не вызывало ни дрожи в голосе, ни намёка на внутреннюю борьбу. Только личный интерес.

Пауза повисла тяжелая. Потом он поднялся, аккуратно собрал папку, прижал к груди и произнес с холодной уверенностью:

— Не дергайся пока. Поиграем с ними. Это может стать твоим билетом наверх, если всё сделать правильно и тихо. Я свяжусь…

Он застегнул пальто, и не прощаясь, направился к выходу. Шаги по кафельному полу отдавались глухо, как выстрелы по картонной мишени.

Дверь за ним закрылась почти беззвучно. Но ощущение грязи и дерьма осталось, как после падения в выгребную яму.

Связь с «Другом» была установлена мгновенно. Внутри нейросети голос искина прозвучал спокойно:

«Задание?»

«Проанализировать все возможности и разработать сценарий нейтрализации педофильской сети. Без участия местных правоохранительных сил. Только наши внутренние ресурсы. С полным зачистным контуром.»

Пауза. Затем уточняющий вопрос:

'Уточните, речь идёт о всей сети или об отдельных ее элементах?

«О всей. Приоритет: безопасность несовершеннолетних. Цель: полное уничтожение сети с последующим вскрытием её внешних кураторов.»

«Подтверждено. Запрос направлен в подсистему „Помощника“. Согласование начато. Через 48 минут будет сформирован первый вариант операции.»

Затем связь перешла на второй канал. «Помощник» откликнулся без задержки:

«Принял исходные данные. Предлагается сочетание мягкой ликвидации с последующим вскрытием. Модули „Муха“, „Птица“ готовы. Для дезинформации использовать инсценировку внутреннего конфликта между клерикалами и представителями спецслужб. Ожидаем подтверждение.»

Внутри вспыхнула мысль: пока местные играют в вербовку, пора готовить эндшпиль и мат. По всем правилам. И без пощады.

* * *

Вечерний воздух Варшавы уже пах дымком угольных печек, слякотью подтаявшего снега и чем-то знакомым — терпким, как выдох уставшего города.

Вечером, как обычно, после смены и короткого доклада «Другу», был включен маршрут к медучреждению. Инна в этот день задержалась — практические занятия по медицине, да ещё с проверкой знаний старшим врачом. На всякий случай, рядом в салоне — небольшой портфель с двумя наборами инструментов и аптечкой. Варшава не отпускала, упрямо подсовывая сюжеты.

Машина подкатила во двор медучреждения плавно, без звука. Низкое солнце резало глаза, отражаясь от белой штукатурки.

Вместо привычной тишины и дежурного сторожа — гудение генератора, кабели под ногами и на фоне фасада особенно выделялся огромный странный синий автобус с символикой крупными буквами «TVP» и повёрнутой в сторону варшавского телецентра спутниковой тарелкой.

В правом борту автобусной телеаппаратной, распахнутая настежь дверь, и полячка в дорогом пальто и ярком шарфе, обвивающим плечи, которая сейчас разыгрывала нехитрый женский спектакль под названием «скандал». Она без всякого стеснения голосила над головой худого телеинженера, который то опирался на косяк, то прикуривал уже пятую сигарету подряд.

— Марек, ну ты с ума сошёл! У нас остаётся час до эфира. Один час! Где перегон?

Инженер, опираясь на косяк, вяло стряхивает пепел на тротуар:

— Было сказано — нет сигнала. В центре проблемы с приёмом. Езжай сама, если хочешь — так будет быстрее. У меня и без тебя день насыщенный.

— У тебя насыщенный⁈ — она даже повысила голос, — Это же репортаж о детях из интерната, к которому мы готовились всю неделю. Редактор сожрёт меня живьём, если кассета не окажется у него на столе в ближайшие сорок минут!

Инженер не стал спорить. Протянул пластиковую кассету:

— Вот. Иди сама. На тебе лицо — ты и объяснишь, почему всё не по плану. Меня сегодня не хватит.

В этот момент из дверей больницы показалась Инна. Белый халат аккуратно свернут в руке, волосы собраны в пучок, но несколько прядей выбились, придавая усталому лицу мягкость. Улыбка появилась при виде знакомой машины.

— Уже всё? — прозвучал вопрос, когда она подошла. — Домой?

Она кивнула, поставив сумку на заднее сиденье.

Только включился зажигание, как к двери машины метнулась та самая полячка.

— Прошу! Очень прошу! Подбросьте в телецентр. Срочно! Передать редактору отснятый материал! Пожалуйста!

Инна повернулась, взглянула на неё. Секунда тишины.

— А у нас разве такси? — голос был не злым, но твёрдым.

Полячка будто споткнулась на полуслове. Но не отступила.

— Вы — врачи. Значит, знаете, что значит ответственность. Там всё — репортаж о детях-инвалидах, подготовка к эфиру длилась неделю. Я не могу подвести. Умоляю, подвезите. Пять минут — и исчезну.

Я решил вмешаться в противостояние двух пани:

— Ну что? Нам всё равно по дороге.

Кивок Инны означал согласие. Женщина влезла, аккуратно прижав кассету к груди, словно ребёнка.

Полячка вздохнула с облегчением и, прижимая к груди кассету, села на заднее сиденье.

— От всей души благодарю. Не представляете, как вы выручили.

Мы выехала со двора. За спиной остался автобус с развернутой антенной и нервно курящий инженер, который уже искал в кармане зажигалку для следующей сигареты.

Глава 2

Внутренним импульсом была дана команда «Другу»: стянуть к телецентру все свободные дроны. «Нива» скользила по вечерним улицам Варшавы, подсвеченным холодными фонарями и редкими витринами. В салоне воцарилась лёгкая, почти театральная тишина. Но мысли внутри меня не утихали. Кадры с фальшивыми купюрами, видео Джованни, сбой в передаче сигнала через спутниковую тарелку — всё причудливо сплелось в одну картинку.

— Скажи Магда, — Глаза поднялись к зеркалу заднего обзора, а мой голос был ровным и вежливым, — а можно ли… ну, просто взглянуть на то, как делают телепередачи? Чисто из любопытства. Никогда не бывал в настоящем телецентре.

Пассажирка оживилась. Голос ее зазвучал мягче:

— Правда интересно? Это можно устроить. Считай, ты уже гость нашей редакции. У тебя редкий случай — за один вечер и помог, и экскурсию получил. Как зовут?

Имя было произнесено чётко. Она улыбнулась:

— Работаю в отделе региональных новостей. В кадр пока не тяну, но по коридорам провести могу.

Пока машина сворачивала на парковку у здания телецентра, сигнал ушёл через нейроинтефейс, в нашу сеть. Где-то тут, меня уже ждет моя орава дронов. Их задача — построить трёхмерную карту здания, выявить ключевые точки и маршруты перемещения информации. Пара «Мух» отделилась незаметно, проследовав за Магдой и оператором, который встречал ее у служебного входа. Один дрон закрепился у вентиляционной решетки на третьем этаже, второй, меняя внешнюю форму, замер у стойки на потолке монтажной.

— Проходи, — голос Магды отозвался из тёмного коридора, — Только аккуратно, тут каждый метр — техника, а техника у нас, как люди: если не выспались, глючит.

Далее последовало небольшое фойе с кафельным полом и шумной аппаратной за стеклом. За пультом сидел уставший мужчина в свитере с оленями, нажимал кнопки, что-то бубнил себе под нос. За его спиной мелькнули два молодых техника. Один жевал бутерброд и смотрел в сторону дверцы холодильника. Другой перебрасывал кабели с одного пульта на другой.

— Здесь аппаратная. Здесь пишут и передают в студии, — поясняла Магда, — Там, на втором этаже — главная монтажка. А вон туда — не заглядывай, это к режиссёру. Если не видит кофе, становится опасен.

Она вела уверенно, как хозяйка. «Мухи» снимали всё: схемы подключения, движение сигналов, имена на бейджах, двери с кодовыми замками, список смен и схему эвакуации при пожаре. В сетке «Друга» уже складывалась структура отдела новостей, технической части, отдела эфира и спецхранилища. Визуальные отпечатки каждого сотрудника, передавшего хотя бы одну кассету за последние три месяца, пошли в архив.

— Вот здесь монтируем. Тут — линейная, тут — озвучка. А дальше архив.

— А видеокассеты с улиц сюда приносят?

— Конечно. Через нас всё идёт. Некоторые по договору, некоторые — как частные репортажи. А иногда бывает и интереснее. Не спрашивай.

Сказано было с улыбкой, но в голосе скользнул намёк на второе дно.

В этот момент из соседнего коридора вышел плотный человек в костюме, с бейджем «Koordynator techniczny»(Технический координатор). Он узнал Магду, кивнул и исчез в комнате с зелёной лампой над дверью.

— Там стоит наш главный сервер. Его охлаждает система, похожая на те, что у американцев. Но работает, как ни странно.

Пока Магда показывала студию, «Друг» получил полный набор ключей доступа к архиву за три последних дня. Один из операторов, неосторожно оставивший пропуск на столе, был сфотографирован в девяти проекциях.

На экране импланта замерцала карта. Телецентр оказался куда интереснее, чем казалось снаружи. Особенно двери с гравировкой «Nadawanie z opóźnieniem»(Трансляция с задержкой).

— Ну как тебе? — спросила Магда, когда мы вернулись к машине.

— Очень профессионально. Масштаб впечатляет.

Она кивнула, улыбнулась, но на губах заиграло нечто большее, чем просто удовлетворение от экскурсии. В глазах был интерес.

Машина выехала с территории телецентра, оставив позади здание, внутри которого «Друг» продолжал собирать элементы мозаики и складывать интереснейший позл под названием «Варшавский телецентр».

* * *

Машина еще выруливала с парковки телецентра, но сразу же стало ясно — вечер будет томным и скорее всего незабываемым. Инна, сидевшая на переднем сиденье, молчала… Но как!!!

— Душа моя, не молчи так громко, лучше ругайся!

— Ты думаешь?

— Однозначно… Как минимум полегчает…

Через пару секунд грянуло:

— И долго ты собирался со своей этой… Магдой флиртовать? Или там у вас экскурсия с элементами раздевания?

Дыхание ее сбилось, но все равно возразить мне не дали.

— Это что вообще было? Она ж тебя глазами съела! Прямо при мне! Ну да, конечно, как тут устоять перед тёткой, которая носит юбку короче профессиональной этики!

Ее указательный палец яростно и обличительно тыкал в воздух.

— Она ж фактически грудью на капот легла! У неё бюст словно прицельный комплекс — навёлся, захватил цель и прижал. Ох уж эти журнашлюхи!

— Дорогая, а ты заметила, что ее, как ты назвала прицельный комплекс, навелся на меня, а попал в тебя?

Машина плавно затормозила перед светофором. Но мое скромное и полностью логичное утверждение никак не остановило бурю на пассажирском месте.

— И не смей мне говорить, что это «просто экскурсия»! Экскурсия — это когда ты смотришь, а не когда тебя ведут, покачивая бедром, с видом на декольте, в монтажку!

Пауза на вдох, и сразу продолжение:

— Я тебе больше скажу! Эта твоя Магда…

Светофор сменился, но рука Инны легла на рычаг коробки:

— Подожди! Я не закончила! У неё взгляд как у хищной чайки — сожрать и не поперхнуться. А ты у неё — как бесплатный сэндвич в кулёчке! Уж не знаю, где у тебя там интеллект…

На этой фразе мне стало даже немного смешно, но смеяться было нельзя. Это бы усугубило.

— И вообще, хочешь — проводи свои «экскурсии» с кем хочешь. Только учти: если ещё раз увижу, что ты так на какую-то курву смотришь… я устрою тебе прямой эфир с кастрюлями. Без монтажа. В прайм-тайм!

Последние слова прозвучали особенно театрально.

— Точно Инка!!! В прайм-тайм!!!

И после наступила тишина. Глубокая, как в студии перед прямым включением. Инна отвернулась к окну, но глаза у неё блестели уже не от злости. Там уже читалась забота, обида, и желание остаться единственной.

«Друг» в нейроинтерфейсе выдал осторожное сообщение: «Регистрирую эмоциональную турбулентность. Рекомендую шоколад и молчание.»

Шоколад был в бардачке. Молчание — под вопросом. Вспомнив свой богатый семейный опыт из прошлой жизни и невероятную силу воли из этой, я взял паузу. Как там у театрального корифея: «Не делай паузу без нужды, а уж если взял её, то тяни её сколько сможешь!». Это выражение приписывают Сомерсету Моэму, и похоже он был сильно прав…

— И чего ты молчишь? — Прозвучало с нотками подозрения прозвучало через добрый десяток минут.

— Думаю душа моя…

— И о чем, если не секрет?

— Как заслужить прощение такой божественной, такой красивой…

— Начни с того, что поцелуй меня в ж#пу!

Мой искренний вопрос был изображен двумя бровями, лихо поднявшимися к самой макушке.

— То же начнешь издалека…

— В койку или лучшую варшавскую кондитерскую, дорогая?

— Конечно в кондитерскую, мимо спальни мы все равно не пройдем.

* * *

— Значит, Nowy Świat(Новый Свет) 35, Варшава, — произнес я с интонацией варшавского таксиста.

— Слушай, ты ведь помнишь это место? — Инна склонилась над мной. — Мы тогда брали там вкуснейший торт для дяди Вацлава.

— А он потом сказал, что это единственное, ради чего стоило жить.

— Тогда постарайся, чтобы этот вечер тоже стал таким.

— Уже стараюсь.

Кондитерская «Blikle» на Новом Святе манила запахом ванили и горячего шоколада ещё с тротуара в настоящем и с 1869 года в прошлом. Дверь с изящным витражом неохотно поддалась, впуская нас в сияние зеркал, латунных кофе-машин и царство пирожных, от вида которых даже самые упрямые диеты сдавали позиции без боя.

Инна, едва переступив порог, заметно повеселела. Ветер на улице сдул остатки обиды, а витрина с эклерами окончательно растворила всю нашу драму сегодняшнего вечера.

— Моя божественная и прекрасная, что прикажешь из этой оды польской гликемии? — с придыханием шепнул в самое ухо, чуть склоняясь к ней.

— Прикажу два «взрывных» эклера с ганашем, штрудель с маком, горячий шоколад и… — она сделала театральную паузу — … и чтобы ты пил чай, а не это «своё кислое варево из сухофруктов». И сидел молча, но с немым восхищением.

— Хочу заметить, со всем своим почтением, моя госпожа… ничего не слипнется?

— Не дождешься!

Только после этого железного обещания, кивнув в знак того, что ее информация дошла до меня, занял очередь. Позади зашуршали тёплыми голосами две пожилые дамы в нарядных беретах, обсуждая новые туфли на витрине обувного магазина через дорогу. В воздухе витала атмосфера доисторической дипломатии — разные конфеты, как аргумент мира.

За столиком у окна Инна сняла перчатки, аккуратно сложила их, осмотрелась и чуть кивнула:

— Тут красиво. А ты, выходит, не совсем безнадёжен. Знал, куда пригласить даму.

— Лучшее место в городе. Тут даже серьезные люди забывают о служебном долге и дезертируют снее ради штруделя.

Официант в белоснежной рубашке и с безупречно выглаженным фартуком подал заказ. Дымящийся шоколад в тонких чашках и десерты, каждый из которых был настоящим произведением искусства. Вилка в руке Инны загарцевала над тарелкой, мучительно выбирая с чего начать.

— Смотри, как красиво, — произнесла она, поддевая край эклера. — Вот бы и в жизни всё было так. Немного ванили, чуть терпкости и чтоб сверху сахарная глазурь.

— А внутри — начинка, которую можно съесть только ложечкой. Остальное — расплескается.

Инна засмеялась.

— Философ ты, однако. Особенно под эклер.

— Когда такая дама рядом…

— Смотри, а то ещё один комплимент — и я тебя окончательно прощу.

— Только один?

— Ладно. За штрудель можно и два. Но вот за телестудию — только если закажешь мне коробку макарунов на вынос.

Официант, будто предчувствуя развитие событий, уже нёс деревянную коробочку с эмблемой «Blikle». Принял торжественный вид и, переглянувшись со мной, торжественно подал её Инне.

— Вуаля. Как и просила, моя душа. От всей кондитерской Варшавы — только тебе.

Пальцы Инны сжали коробку.

— Вот теперь можно и домой.

— В койку или на кухню, дорогая?

— На кухню. Сначала чай. Потом — может быть.

На выходе Инна держала меня под руку. А в отражении витрины мимоходом заметил, что на её лице всё ещё оставался оттенок улыбки. Значит — живем!

Глава 3

Пока Инна скидывала туфли и деловито командовала электрическим чайником, а затем скрылась за дверью ванной, внутренний взгляд машинально вернулся к нейроинтерфейсу. Плавно всплывшее уведомление в правом углу поля зрения означало, что «Друг» закончил обработку данных о варшавском телецентре.

Визуальный пакет открылся на полном 3D макете здания с подробной разметкой по этажам. Каждый узел, каждая линия, каждая телекамера — всё было прорисовано с компьютерной скрупулёзностью. Центр вещания оказался куда сложнее, чем можно было подумать вначале. Несколько монтажных, отдельный пульт выпускающего редактора, технический архив с уникальными ключами доступа, две параллельные линии связи — одна официальная, вторая слабо замаскированная как резервная, но ведущая совсем не туда, куда должна.

Люди, отмеченные метками, распределились по уровням: режиссёры, монтажеры, охрана, инженерная группа, редакторы. Данные по каждому — краткая биография, степень вовлеченности, связи, вероятность подверженности влиянию. Несколько фамилий были знакомы по другим эпизодам — одна из них даже всплывала в связи с финансированием мероприятий «Солидарности».

В финале отчёта раздался спокойный голос «Друга»:

«Структура телецентра полностью смоделирована. Каналы внешней и внутренней передачи установлены. Доступ возможен через четыре независимых точки. Ключевые фигуры отмечены. Какие указания по дальнейшему плану действий?»

«Друг» делаем следующим образом…

Только я закончил озвучивать план нашей акции, как Инна хлопнула дверью ванной. Запах ванили и мятного геля проник в комнату.

* * *

Следующим днем, пятничный вечер будто застыл в напряжении. Воздух стал вязким, как кисель, улицы опустели, лишь трамваи продолжали своё движение, гремя на поворотах, как будто в тревоге.

За два часа до этого в так называемый «прайм-тайм», десятки тысяч телезрителей проживающих в варшавском воеводстве не отрывались от просмотра документального фильма по каналу TP1 (Telewizja Polska 1). В нем подробно с доказательствами были представлены вопиющие факты педофилии среди католического духовенства.

Около двадцати одного часа от системы наблюдения начали поступать первые сигналы. Сеть дронов, в том числе несколько зондов, плотно накрывшие территорию Варшавы и Варшавского воеводства, сообщали о начале массового передвижения людей.

Сначала это выглядело как обычные вечерние прогулки. Но слишком уж слаженные колонны, слишком однонаправленные потоки. Направление совпадало — в сторону католических приходов. Очень многих. Почти одновременно. Некоторые из них фигурировали в материалах расследования, переданных ранее Лаптеву. Другие — только вчера были отмечены «Другом» как однозначно связанные с сетью священников, промышляющих тем, о чём теперь не молчат.

Телевизоры включались в домах не сами по себе. Люди стучали в двери соседям, телефонная сеть разом оказалась перегруженной. На одном из каналов, под логотипом государственного телевидения, ровным голосом диктора звучало:

— Согласно журналистскому расследованию, в Варшавском воеводстве раскрыта организованная сеть священников-педофилов. Более тридцати представителей духовенства причастны к преступлениям против несовершеннолетних. Документально подтверждено — епархия скрывала эти факты на протяжении многих лет.

А потом что-то щёлкнуло в головах людей. То ли боль, то ли стыд, то ли ярость. Началось с тихих выкриков у костёла Святого Иосифа. Затем бросили первый камень. Через пять минут взлетели бутылки с горючей смесью.

«Западный фасад прихода на улице Гжибовской охвачен огнём», — ровно сообщил «Друг».

Окно нейроинтерфейса открыло сразу шесть локаций. В каждой из них — толпы, крики, огонь, разбитые стёкла, бегущие священники, сбитые двери, выброшенные на мостовую облачения, за которыми тянутся следы крови и сломанных судеб. Кто-то лупил доской по церковной скамье. Кто-то волок за волосы священника, пытавшегося выбраться через служебный вход.

У костёла Святого Станислава раздался выстрел, потом второй. Какой-то поляк в пальто кричал:

— Мой сын повесился из-за тебя, подонок! Где ты был, епископ⁈ Где был, когда он умолял спасти его⁈

«Передача на канале телевидения синхронизирована, — доложил „Друг“. — Наше расследование дублировано на частотах радио. Народная реакция превышает прогноз на сорок три процента. Начинается неконтролируемая эскалация.»

Инна вышла из спальни босиком, накинув халат, держа в руках чашку чая.

— Что происходит? — спросила она тихо. — Только что слышала выстрел, как будто в прямом эфире.

Губы сами выдохнули:

— Это только начало.

* * *

Сумерки продолжали медленно опускаться на центр Варшавы, как пыльное покрывало на мебель в покинутом доме. Над костёлом Святого Станислава поднимались серые клубы испарения — тепло от нагретых стен ударялось в промозглый январский воздух.

Сначала у входа собралась пара человек. Мужчина в ватнике, женщина в косынке. Потом ещё трое. Потом десяток. Никто не расходился. Люди молчали.

— Я его сюда приводила! — вдруг выкрикнула пожилая женщина с дрожью в голосе. — Я верила им! Верила!

— Хватит покрывать извращенцев! — поддержал кто-то из глубины толпы. — Это не храм, это логово антихриста!

Раздался звон стекла. Молодой парень с рваным шарфом метнул бутылку в верхнее витражное окно. Цветное стекло не выдержало и разлетелось брызгами — багрово-синими, зелёными, словно рассыпались грехи на тротуар. Толпа замерла на долю секунды, потом вспыхнула, как сухой хворост.

— Они нас годами учили молчать, — выкрикнул кто-то. — Пора говорить!

Костёл был обнесён решёткой, но она лишь подчёркивала театральность происходящего. За ней, у главного входа, застыл молодой полицейский в форменном пальто. Рядом стояли ещё двое. Все трое молчали, не двигаясь.

— Приказ — наблюдать. Не вмешиваться. Только если будет угрозa жизни, — передал дежурный офицер по радиосвязи, и это услышал каждый из них.

Толпа рванула вперёд.

Кто-то повалил ограду, кто-то схватил урну и швырнул её в двери костёла. Глухой удар, звон, хруст дерева. Женщина в светлом пальто подошла и со всей силы ударила зонтом по бронзовому распятию над входом.

— Моему сыну было восемь! — закричала она, а голос её сорвался и перешёл в вой.

Полицейский шагнул было вперёд, но напарник остановил его рукой.

— Ещё рано, — прошептал тот. — Смотри, но не вмешивайся.

Над толпой развевались обрывки плакатов. Один из них гласил: «To nie wiara, to hańba!» (Это не вера, это позор!)

С ближайшей улицы послышались сигналы автомобилей. Кто-то затянул старую, забытую песню, превращая её в траурный марш. Люди всё прибывали. Уже собралось несколько сотен.

У витража появился мужчина в костюме, седой, с лицом чиновника. Он попытался что-то сказать, но его слова утонули в шуме, а потом его лицо залепили яйцом.

В этот момент толпа взорвалась окончательно.

«Погром начался, — ровно отметил „Друг“ в интерфейсе. — Фаза первая. Народная реакция — стихийная. Агрессия направлена на объекты культа. Полиция пока не активна.»

Под ногами затрещала плитка. Люди скандировали: «Sprawiedliwości! Sprawiedliwości!» (Справедливости! Справедливости!)

Пламя вспыхнуло у бокового входа. Кто-то поджёг кучу газет, брошенных к двери. Звон. Крик. Кто-то упал, кого-то подняли. Один из полицейских спрятал лицо под шапку, глядя в сторону. Второй вытащил рацию, но ничего не говорил. Только слушал. Началось.

* * *

Окно приходского дома первыми не выдержало натиска людей. С глухим хрустом рама ушла внутрь, осыпав комнату стеклянным дождём. За ней в помещение хлынула толпа. Кто-то схватил стул, кто-то вырвал занавеску с гвоздями, кто-то просто толкал других, не разбирая, что под ногами.

Первой полетела в окно тяжёлая связка исповедных записок. Листы разлетелись по ветру, закручиваясь в воздухе, как белые мухи. За ними вылетела толстая книга — «Parafia 1971–1980». Кто-то уже дербанил её на отдельные страницы, швыряя клочья в лица тем, кто ещё стоял снаружи.

— Смотрите, вот! — выкрикнул высокий парень с синяком под глазом. — Они всех записывали! Фамилии, имена, грехи! Всё!

Люди рванули к шкафу, вырывая из него регистраторы, хрупкие тетради, исписанные вручную. Один из подростков выдернул альбом с толстой кожаной обложкой. Раскрыл его прямо на полу.

— Что это за фотки? — голос прозвучал удивлённо, потом хрипло: — Это… дети.

Толпа сгрудилась вокруг. Кто-то зажёг фонарик. На страницах — улыбающиеся мальчики, нарядные девочки, все младше десяти. А рядом взрослые в чёрном. Те самые, кого видели на литургиях. Кто-то держал кадило, кто-то читал проповеди. Тот, что вёл крестный ход, и преподавал катехизис.

— Вот он! Этот ублюдок крестил мою дочь! — заорал мужчина с покрасневшим лицом, ударив пальцем по снимку. — Этот! С золотым крестом на груди! Помнишь, Марыся⁈

Женщина рядом всхлипнула и отвернулась.

Вдруг кто-то опрокинул лампу. Масляное пятно растеклось по полу. Искра — и полыхнуло. В огне затрепетала занавеска. Один из регистраторов вспыхнул мгновенно, как сухая кора. Люди отшатнулись, но никто не стал тушить. Напротив — кто-то подложил ещё бумаги, другие оттащили в огонь скамью, кто-то сдёрнул скатерть с алтарного столика и бросил следом.

— Пусть сгорит всё, — бросил низкий голос от входа. — Чтобы и памяти не осталось от этой нечисти.

Чёрный дым потянулся в потолок, запахло гарью и воском. За стенами снова загомонила толпа, кто-то стучал по дверям, кто-то закричал «Gasimy to!» (Тушим это!), но никто не вошёл.

Пламя лизало иконы. Дерево трещало, словно вопило. Священные книги одна за другой исчезали в оранжевом пекле, как сожжённая правда.

В небе завыли сирены, но было уже поздно.

«Подтверждаю, — донёсся сигнал от „Мухи“ в интерфейсе. — Пожар начался в южной комнате приходского дома. Вероятность внешнего поджога — ноль. Всё спровоцировано внутренними действиями. Толпа находится в состоянии аффективного всплеска.»

На улице продолжали собираться люди. Кто-то плакал. Кто-то снимал происходящее на «Яшики» и «Зениты». Кто-то просто смотрел, как пылает дом, где еще недавно хранили чужие грехи.

Глава 4

Хруст снега под подошвами без следа растворялся в общем гуле. Перед костёлом Святого Креста уже горели свечи, люди несли самодельные плакаты, но атмосфера больше не напоминала митинг, это была улица суда. Без адвокатов и без срока давности.

Кто-то заметил фигуру в сутане, крадущуюся к боковому входу. Пожилой мужчина, сгорбленный, с натянутым капюшоном. Несколько подростков переглянулись, потом бросились следом. Через пару секунд — крик.

— Он был там! Он был на фото!

Указующий палец дрожал. Толпа замерла, затем начала двигаться. Медленно. Уверенно.

Священник понял — не сбежать. Попытался ускорить шаг, но ноги не слушались. Скользкий снег, неудачный поворот, и тело рухнуло на ступени. Посох отлетел в сторону.

— Стоять! — выкрикнула женщина в пальто, с разметавшимися волосами. — Вы знали! Вы все знали! И молчали!

Кто-то подошёл ближе. Не ударил. Но плюнул. В лицо. Смачно, с отвращением. За ним — ещё один. И ещё.

— Где ваш Бог теперь? — спросил мужчина с перебитым носом. — Он молчит? Как вы?

Священник закрыл голову руками. Не молился. Не оправдывался. Только сжался в комок, будто пытался стать меньше и незаметней.

— Вот так же они сжимались, когда вы… — женщина осеклась, не договорив. В голосе прорезалась боль.

Полиция не вмешивалась. Стояла у ворот, пряча глаза.

Один из подростков кинул в ксёндза пачку фотографий. Те рассыпались по ступеням, словно обвинения на суде.

— Это не вы? Или всё же вы?

Тишина повисла над площадью, тягучая, как гарь от сгоревшего дома. Из динамика где-то неподалёку продолжал звучать репортаж: «По данным прокуратуры, уже возбуждено более двадцати дел…»

В ответ — лишь плевки. Не удары. Не кровь. Только презрение.

А сверху, с крыши соседнего здания, объектив «Мухи» фиксировал каждую эмоцию. Каждый взгляд, каждый дрожащий подбородок.

* * *

Рассвет не принёс Варшаве покоя. Небо было серым, будто и оно не решилось занять чью-то сторону. Слабый ветер гнал по мостовой пепел. Запах горелого дерева и воска стелился по улицам, словно след от отступающей веры.

Более десяти приходов — в огне. Где-то горели крыши, где-то дымились уже руины. В одном месте пылал только вход, в другом — всё здание. В костёле Святого Войцеха кто-то выбил витражи, оставив только пустые рамы, через которые теперь внутрь смотрело серое утро.

«Друг» прислал рапорт о том, что полиция наконец вмешалась. Это происходило без сирен и без показного насилия, только оцепление с щитами.

Священников вытаскивали без наручников через задние двери, садили в фургоны и увозили. Люди не кричали, только смотрели с надеждой на правосудие. У всех без исключения была в глазах жажда правды. Именно правды, а не мести или крови.

На площади перед архиепископством было тихо. Лишь снег хрустел под ногами и тишина звенела в ушах.

Разбитая статуя лежала у подножия лестницы. Каменный Иоанн Павел II смотрел в небо мраморными глазами, из которых скололись ресницы. Левая рука, оторванная от тела, валялась рядом, будто больше не благословляла, а хотела просить прощения.

На постаменте, неровно, красной краской было выведено: «Bóg widzi. I milczy»(Бог видит. И молчит.).

Рядом кто-то поставил зажжённую свечу, без крестного знамения и без слов. И это было самое страшное для Ватикана, их власть над людьми уходила из рук, как песок сквозь пальцы.

Один из офицеров милиции, наблюдая за этим, поправив воротник, прошептал:

— Это конец.

Коллега рядом лишь покачал головой:

— Нет. Это начало. Получается, все что нам говорили комиссары правда… Матка боска…

«Муха» зависла под кованым карнизом, снимая площадь сверху. «Друг» в режиме реального времени вёл анализ эмоциональных паттернов. Уровень страха у толпы сейчас очень близок к нулю. Уровень ярости начал спадать, как говорят — люди перегорели. Оставалась только усталость и молчание.

Как у Бога, который всё видит… И молчит…

* * *

Газетные киоски раскрыли ставни ровно в семь утра. На первой полосе «Życie Warszawy» (Жизнь Варшавы) — крупный заголовок: «Варшава: ночь вандализма». Под ним черно-белое фото разбитой статуи и столб дыма на фоне костёла, и подпись: «Неустановленные лица устроили погромы в нескольких приходах. Ведётся следствие.»

Меня удивило следующее: это было официальное варшавское издание, выходившее с 1944 года, с сильной завязкой на правительственную риторику, тем более сейчас во время военного положения, введённого в еще декабре 1981 года, до нашего с Инной приезда.

Католическое радио начало утреннюю проповедь в эфире с траурной интонацией.

— Мы молимся за тех, кто впал в заблуждение. Мы просим прощения у Господа за тех, кто позволил злу завладеть сердцем. Это провокация, это испытание. — Голос диктора звучал тихо, но в нём нет ни капли раскаяния за совершенные святошами преступления, только страх перед будущим.

Но на улицах всё иначе. Утренние трамваи набиты молчаливыми людьми. Никто не говорит, никто не читает газеты. Друг на друга стараются не смотреть, больше в окно, на собственные перчатки, в пол. И в этом молчании людей не апатия.

Мужчина у газетного киоска, только развернув свежий номер «Życie Warszawy», тут же сминает его и бросает его в урну. Недалеко, женщина в очереди у булочной срывает с шеи крестик и кладёт его в карман. И все это без надрывных криков, и призывных лозунгов. Просто нет больше доверия у людей, ни к словам, ни к символам.

(Сцены основаны на реальных событиях, связанных с разоблачениями педофилии в Католической церкви Польши, но хронология немного изменена и детали драматизированы.)

* * *

В архиепископском дворце, в сердце Варшавы, окна закрыты изнутри тяжёлыми шторами. В воздухе висит запах ладана, холодного кофе и пота. За массивным столом шестеро мужчин в чёрном. Один из них, архиепископ Войцех, бледен, как побелка на стене. Остальные — викарии, советники, кураторы.

— Мы не можем молчать, — начинает старший секретарь, поправляя очки. — Это уже не просто скандал. Это бунт паствы.

— А кто его запустил? — голос худощавого ксёндза с южным акцентом звенит от злости. — Думаете, это случайность, что такой фильм показали в вечернее время, да еще и по Первой программе? Да это не подпольщики, это сами коммунисты! ПОРП! Они ж давно ищут, как нас уравнять с грязью! Сначала были «антиклерикальные карикатуры», теперь вот — документалистика! Не удивлюсь, если и сценарий им писали в здании на Новогродской…

— Люди. Народ. Их слишком долго держали в неведении, — тихо говорит викарий Козьминьский. — Мы сами дали им повод.

Молчание. Капли дождя начинают стучать по витражам. Где-то вдалеке завыла сирена.

— Нам срочно нужны новые назначения, — резко встал архиепископ Войцех. — Приходы не могут оставаться без настоятелей. Даже если сгорели. Даже если разнесены в щепки!

На стол бросают список. Пальцы быстро пробегают по строкам:

«Św. Stanisława» — временный настоятель: ks. M. Grzelak

«Najświętszego Serca Jezusowego» — ks. T. Książek

«Św. Krzyża» — закрыть на реконструкцию, отправить циркуляр о молитве за жертв"

— А мессы? — спросил кто-то, не поднимая глаз.

— Покаянные. Во всех уцелевших приходах. Без проповедей. Только молитва. И молчание.

— Как объясним прессе?

— Провокация. Всё спишем на провокацию. «Mała grupa ekstremistów inspirowana z zagranicy»(Небольшая группа экстремистов, вдохновлённых из-за рубежа) — привычно отвечает пресс-секретарь, даже не глядя в записи.

Архиепископ медленно поднимается и кладёт руки на стол. В голосе звенит старческое упрямство:

— Мы выстоим. Выстояли после Швеции. Выстояли после Москвы. Выстоим и сейчас. Бог простит. Люди — может быть.

* * *

Совещание в здании Центрального комитета ПОРП проходило за закрытыми дверями. Стены, покрытые матовой отделкой, впитывали голос каждого выступающего. На повестке — чрезвычайная ситуация в Варшавском воеводстве. За овальным столом — все ключевые фигуры: от первого секретаря до кураторов идеологического блока и представителей МВД. У каждого — растерянность, тревога, раздражение.

— События последних суток — это не спонтанный всплеск народного гнева, — сухо начал один из заместителей, перебирая в руках фотографии сгоревших приходов. — Это чья-то профессиональная работа, с прицельной подачей.

— Кто из наших дал отмашку на этот репортаж? — раздалось с другого конца стола. — Кто подписал выпуск в эфир? Откуда вообще взялись эти кадры? Это не любительская съёмка!

Начальник отдела по связям с телевидением откинулся на спинку стула, и, чуть помедлив, выдавил:

— Никакого официального решения не было. Передача попала в сетку как документальный вклад местной студии. Монтаж произведён в ночную смену, перед самым эфиром. Инициатор — некий Станислав Косек. Операторская группа — фрилансеры. Проверяем.

— Косек? Да он же в прошлом году пытался пробиться с проектом о коррупции в Минздраве! — всплеснул руками другой. — Этот неугомонный. Но кто его пустил в аппаратную?

— Там тоже смотрим, — пробормотал голос из профильного отдела ЦК.

Заседание продолжалось почти два часа. Одни говорили о провокации. Другие — о влиянии западных спецслужб. Кто-то шепотом намекал даже на вмешательство КГБ, дескать, «им это выгодно, чтобы католиков прижать». Но к концу встречи слово взял генерал Ярузельский. Его голос прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание присутствующих.

— Всё, что сегодня произошло, конечно, вне плана. Но, откровенно говоря, для нас это подарок. Святоши в панике. Солидарность замолчала. Впервые за год люди на улицах говорят не о забастовках, а о грязи, которую скрывала ряса. А мы… мы остались в стороне, и это очень хорошо для всей партии.

Никто не перебивал. Только кто-то незаметно кивнул.

— Если появятся ещё подобные сюжеты — смотреть сквозь пальцы, — продолжил он. — Но каждый эпизод — только с доказательной базой, чёткой, документальной. Без провокаций. Без вымысла. Поймаем кого-нибудь за ложь — сожрут нас, и не подавятся.

Совещание закончилось. Протоколы ушли под гриф. А в хранилище «Друга» уже лежали аудиозаписи и визуальные сканы обеих встреч: у архиепископа и в ЦК партии. Снимки сделаны с разных точек. Ни одна тень не осталась неучтённой. Даже слова, сказанные в полголоса, были очищены от шума и переведены в текст.

Глава 5

Массивное здание на Лубянке дышало тишиной. За массивными дверями отдела, в комнате оборудованной защитой от всевозможных систем прослушивания, собрались семеро. У стола, покрытого зелёным сукном, сидел генерал-майор Измайлов, человек с жёсткими скулами и взглядом, от которого по спинам подчиненных часто ползли мурашки. В руках он обычную канцелярскую папку без единой надписи, но каждый в комнате знал, о чём пойдёт речь.

— Кто доложит по Варшаве? — его голос прозвучал ровно, но в нём не было ни капли терпения.

Подполковник, зам начальника отдела и одновременно главный спец по линии научного анализа, слегка откашлялся и выдвинул вперёд свою папку.

— За последние трое суток произошло два очень интересных события, оба классифицированы как достоверные. Во-первых, происшествие у посольства ФРГ: очевидцы из числа польских охранников сообщили о вмешательстве некоей птицы… слишком умной, слишком точной в своих действиях. Удалось получить запись с камеры наших польских коллег, которые запечатлели момент удара и последующего падения гражданина ФРГ, Штольца Бруно.

— Он жив? — перебил генерал.

— Да, но в крайне тяжёлом состоянии. Под круглосуточной охраной поляков и наблюдением посольских. Немцы сделали вид, что поверли в несчастный случай, но я уверен, что таких совпадений не бывает.

Измайлов кивнул. Доклад продолжился.

— Второй момент: объективно это скандал века. Телевизионная передача вызвавшая массовые беспорядки, утрата авторитета католической церкви во всем мире — европейские и американские таблоиды подхватили волну. Перегруппировка влияния внутри самой «Солидарности». Но интереснее другое: этот сигнал был перехвачен в прямом эфире нашими средствами и при анализе параметров, выявлены признаки стороннего вмешательства. При изучении структуры был выявлен так называемый «25 кадр» с призывом: «Бей педофилов!». Сигнал на телецентр шел с околоземной орбиты. Наших спутников, как и космических аппаратов других стран в этом секторе космического пространства нет. Техническими средствами контроля подтверждена работа и активность неизвестных беспилотных платформ над Варшавой.

— А что у нас по «Инопланетянину»? — Измайлов поднял глаза.

Сотрудник, отвечающий за сбор и обработку информации по армянским террористам-националистам, раскрыл другую папку.

— Объекты по-прежнему находятся в Армении. Активность ниже допустимого порога. Хотя задействованы элементы нелегальной технологической сети. Местные территориальные органы ведут круглосуточный оперативный контроль. Пока нашего вмешательств не требуется.

— Значит, ситуация более-менее штатная, — тихо проговорил генерал. — Кто есть в резерве?

— Иванихин. Свободен, под прикрытием научного сотрудника. Имел ранее контакт с объектом, который сейчас в Варшаве. Знает его, знаком с его привычками, способом мышления. Более того, лейтенант стал более осторожен, но в сложной обстановке способен на самостоятельные решения.

Измайлов помолчал.

— Хорошо. Оформляйте командировку. Без шума. Без согласований с польской стороной. Связь — только через меня. Официальная версия…

— Сейчас в Польше проходит научный симпозиум по ультразвуковой диагностике.

— Подходит. Иванихин! — генерал повернулся к лейтенанту, — не подведи, дело очень серьезное.

* * *

Окно в служебном кабинете Измайлова оставалось закрытым третий день. Сигаретный дым стелился по стенам вверх и медленно просачивался через вентканал куда-то наружу. Генерал-майор практически не садился. Ступал медленно, размеренно, будто взвешивал своими шагами вероятности возможных событий. Ожидание первого полноценного доклада из Варшавы тянулось мучительно. И только утром третьего дня раздался звонок по защищенной телефонной линии. Зеленая лампочка под диском загорелась ровным светом.

— Слушаю, — голос Никодима Ивановича несмотря на нервы, даже не дрогнул.

Из трубки прозвучало:

— Позавчера прибыл в Варшаву под прикрытием. Обосновался. Подготовил отчет по результатам работы за трое суток. Разрешите доложить?

Генерал кивнул, хотя лейтенант этого нем видеть.

— Докладывай.

Голос Иванихина, не смотря на молодость был уверенным:

— Фигурант разработки действительно находится на территории Польши. Убедился лично, не раскрываясь. Легальное прикрытие соответствует статусу гражданского специалиста. Внешне не проявляет признаков активности, выходящей за рамки служебного и бытового поведения. Но вскрылся один момент…

— Какой?

— Офицер особого отдела, который курирует госпиталь, похоже плотно работает с нашим фигурантом.

Измайлов отложил папку и вслушался внимательнее.

— Почему так думаешь лейтенант?

— Когда я пришел к нему навести справки о нашем фигуранте, к него на столе лежала пухлая папка. Такая, какую заводят на источники, товарищ генерал.

— Пухлая говоришь…

— Так точно.

— Интересно было бы на нее взглянуть Дмитрий.

В разговоре возникла пауза. Генерал думал.

— Вот что, предприму я кое-какие меры для этого, будь готов в любое время суток к этому вопросу.

— Понял Филипп Иванович.

— Что еще?

— Мой, анализ маршрутов передвижения, совпадает по времени и месту активностью в радиочастотном диапазоне. Наши технари запеленговали излучения не классифицируемых средств, в радиусе двухсот метров от местонахождения объекта. В основном это госпиталь в Легионово, и место его проживания с женой. Все это позволяет утверждать о наличии тесной взаимосвязи. На третий день моего пребывания, техслужбой была перехвачена серия коротких кодированных пакетов, направленных на спутниковый канал. Методика шифрования им неизвестна. Технология неизвестного происхождения.

В трубке повисла пауза. Потом голос лейтенанта продолжил:

— Также польской наружкой были выявлены признаки скрытой съемки дипломатических объектов, включая здание посольства ФРГ и участок вокруг костела Святого Креста. Объекты наблюдения — лица, предположительно связанные с разведсообществом ФРГ и несколькими польскими духовными структурами.

Генерал прошёлся к окну. Тонкая линза льда покрывала стекло.

— Каковы твои предположения?

— Профессионально работает неизвестная нам разведструктура, вероятно с центром управления в Варшаве. Есть признаки интеллектуального управления с элементами машинного самообучения, подобные работы ведутся последние лет десять… Косвенно установленные характеристики аппаратуры не принадлежит ни одному из известных нам типов, следовательно определить страну страну стоящей за этими действиями не представляется возможным. Аналоги тоже не установлены. Визуальное наблюдение не дало вообще никаких результатов.

В это время в коридоре раздался шорох. Измайлов прервал разговор:

— Повиси немного лейтенант… — и приоткрыл дверь.

Вошёл майор Сергин, выложил на стол сводку:

— Свободен!

Закрыв за майором дверь, вновь подошел к трубке, откуда снова раздался голос Иванихина:

— По совокупности признаков, могу с уверенностью утверждать: в Варшаве действует группа, способная контролировать пространство на уровне, недоступном даже лучшим подразделениям технической разведки всех стран ОВД. Объект по-прежнему вне зоны прямого воздействия. Продолжаю наблюдение.

— Продолжайте, — тихо произнес генерал. — Но осторожно. Нам нужно не подвиг и чудо, а тихая системная работа. И живой объект, в полном сознании.

— И еще, товарищ генерал. Электромагнитные аномалии впервые были зафиксированы в день прибытия фигуранта в Польшу.

— Я понял лейтенант. Конец связи.

Разговор оборвался. В комнате снова повисла тишина. Дым медленно поднимался к потолку, размывая контуры люстры. Измайлов тяжело опустился в кресло.

* * *

Утро началось с телефонного звонка. Голос в трубке сообщил сухо и без эмоций:

— Борисенок! Немедленно прибыть в отдел. Срочно!

Кабинет особиста был окутан серой тенью, как и лицо сидящего за массивным столом офицера. Капитан Лаптев не стал тратить время на любезности со мной. Встал, с грохотом отодвинув стул и вышел из-за стола.

— Ты совсем с ума сошёл⁈ — голос его вибрировал от злости. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Кто тебе разрешал сливать этот материал⁈

Рядом, у двери, застыл в ожидании какой-то гражданский, однако только слушал и не вмешивался.

— Какой именно материал вы имеете в виду? — спросил я ровно, хотя по лицу можно было понять, что мое напряжение достигло предела.

— Не валяй дурака, Борисенок! — рявкнул Лаптев, бросая на стол кипу вырезок из газет и сводок. — Этот сюжет на польском телевидении. В прайм-тайм! Час пик! Кадры из костела, фото, показания детей! Подписи. Всё! Ты что, святого духа включил? Решил сам суд вершить?

— Информация на телевидении попала не по моему приказу. Никому её не передавал. Ни лично, ни через Магду, — мой голос был спокоен, но в душе полыхнуло.

— А кто, по-твоему, это сделал⁈ Ты, может, думаешь, материал сам выскочил от тебя и побежал в телецентр? У меня только два варианта: либо ты передал его Магдалене по глупости, либо намеренно. А это уже другое дело.

— Возможно, кто-то с нашей стороны получил доступ, — попытался вставить гражданский, но Лаптев резко махнул рукой:

— Не перебивай, Казимеж…

«Ага… Тип этот поляк и скорее всего из подобной структуры…».

Поэтому, мной сразу был сделан запрос «Другу»:

«У нас есть что-то на этого Казимежа?»

Ответ последовал мгновенно:

«Капитан Залевский, из польской контрразведки».

Между тем Лаптев продолжал метать громы и молнии:

— Тут дело пахнет самоуправством и срывом операции. Меня лично сегодня вызывали на ковер. Шум на всю страну! Папаша из Нунциатуры уже подал ноту протеста. Посол Ватикана грозит скандалом. Посол ФРГ в истерике. Вопрос: кто слил?

«Видел я, как готовили и передавали эту ноту… Вот и этот материальчик будет во второй серии…»

Костя молча открыл папку, положил перед Лаптевым несколько фотографий. На них — кадры, которых не было в репортаже. Другие лица. Другие даты.

— Этот материал не публиковался. Значит, утечки с моей стороны не было. Сюжет сделали поляки. Возможно, на основе другого источника.

Капитан Залевский подошёл ближе и посмотрел на фото:

— Этих действительно не было. Значит, возможно, параллельный канал. Или у кого-то нервы сдали. Мы давно подозревали нескольких журналистов. Надо обязательно проверить!

Лаптев не стал сразу отвечать. Несколько секунд он изучал лицо Кости. Потом выдохнул, но в голосе остался холод.

— В следующий раз, если хоть одна бумажка уйдёт без моего ведома, будешь объясняться не передо мной, а перед генералом. И поверь, его кабинет менее уютен.

Я кивнул и спокойно убрал папку обратно в портфель.

— Вот что капитан… Я не твой агент, хотя бы потому, что никаких подписок о сотрудничестве не давал. Ты попросил меня помочь, я взялся за эту работу. Один раз я уже тебе объяснял «ху из ху», смотрю ты не понял. Поэтому иди на х#й сам, и передай то же самое своему генералу… Понял⁈

— Свободен пока, но никуда, кроме госпиталя и работы. Все перемещения — только по согласованию. И скажи своей Магде, чтобы поменьше болтала.

У выхода обернулся:

— Её звать Магдалена. И она, в отличие от некоторых, никому не врёт. Ты стукачами своими командуй, а мне ты никто, и звать тебя никак!

Дверь за мной закрылась тихо, но окончательно.

Глава 6

Коридор был не пуст. Тишина тягучая, как патока. Прямо у кабинета — неожиданная встреча. Высокий лоб, слегка взъерошенные волосы, настороженный взгляд. Как будто случайно лейтенант Иванихин оказался в этом месте и в это время.

— Ну здравствуй, Костя, — его голос был слишком спокойным. Почти вкрадчивым. — Не ожидал увидеть тебя здесь. Хотя, если подумать, именно здесь ты и должен быть…

— Звучит двусмысленно. А ты что тут делаешь, лейтенант? — мой взгляд скользнул мимо, будто оценивая пустоту позади.

— Рабочие вопросы.

— Ясно… — фраза повисла в воздухе.

Пауза затянулась. Оба оценивали друг друга — без суеты, почти без движений, как два шахматиста перед началом партии.

Иванихин слегка улыбнулся, но взгляд оставался холодным.

— Передавай привет в центр. Пусть не забывают, кто здесь на передовой, — я кивнул и направился в сторону выхода.

Шаги прозвучали особенно громко, словно здание само прислушивалось.

В голове прозвучал холодный и уверенный голос «Друга»:

«Принято. Устанавливаю плотное наблюдение за объектами: Иванихин, Лаптев, Залевский. Использую беспилотники с модулем глубокой аналитики. Распределяю контроль по зонам активности.»

* * *

Этот вечер выдался на редкость снежным. Сквозь белую завесу в окна моей мастерской пробивался неон дальнего перекрестка, мигающий то алым, то зелёным. В помещении стояла тишина, а в голове пустота. Мой мозг только что категорически отказался принимать информацию. «Друг» только что по второму разу завершил доклад по ситуации с телецентром. Нужна небольшая пауза.

Закрыв надежно дверь, я вытащил из тайника медробота с последней прошивкой и лег под массаж.

Полчаса весь мир ждал меня. Как только робот вернул меня к норме, я сразу же переключился на вторую линию, мои кремневые солдаты демонстрировали обнаруженный архив видеоматериалов и подпольную типографию, о которых сообщили недавно внедрённые дроны.

«За последние двенадцать часов было выявлено два места возможного хранения копий записей, — начал голос 'Друга», одно из них представляет собой бывший подвал коммерческого здания на улице Ягеллоньской, где размещается типография. Никакой внешней рекламы, внутрь заходят только одни и те же лица, в основном мужчины от сорока до шестидесяти. Аппаратура — аналоговая, но качественная, судя по звуку работы — ротационные машины.

В памяти всплыл случай в Абхазии, когда пришлось разыгрывать целую операцию по дезинформации местной агентуры через прибрежные кафе и фальшивые отчёты. Тогда всё удалось провернуть через радиосигналы, сейчас же требовался живой контакт.

«Дроны установили: в подвал регулярно проникает некий мужчина, возможно — редактор. Печатают ночью, работают в респираторах. Через два этажа выше — благотворительное агентство, как прикрытие.»

«Кто заказчик продукции? — прозвучал мой вопрос 'Другу».

«В процессе идентификации. Но имеются основания полагать, что часть продукции отправляется за границу, в том числе в Рим, через западные посольства. Пакеты с продукцией, дипломатической почтой покидают страну. В дипучреждения для доставки используется персонал под видом медицинских курьеров.»

«Что еще „Друг“?»

Нейроинтерфейс развернул в окне фотографии, трех мужчин, один из которых в очках, другой с заметным родимым пятном на левой щеке, третий — худощавый, с выраженными скулами и бесцветными глазами. Под ними имелась пометка: «подозреваемые польской спецслужбой в распространении данных о священниках».

«Принято 'Друг». Операция «Клише» стартует завтра вечером. В приоритете — изъятие исходников и установление цепочек распространения. Как всегда без шума и свидетелей. Проникновение в типографию в ночное время. Подготовить «Птичку», пару «Мух» и два наземных модуля.

«Выполняется. Ожидается подтверждение от „Помощника“ по маршрутам отхода.»

Что-то в этих подпольных печатниках меня настораживало даже больше, чем даже церковники. Их лица не выражали страха, только спокойствие, и даже решимость. А за таким поведением исполнителей, как правило, всегда стоит кто-то сильный и как правило хорошо информированный. Возможно, Ватикан уже начал действовать, не будет же он смирно сидеть, когда его по всей Польше гоняют ссаными тряпками…

На этом моя мысль оборвалась — в кухонном уголке переделанный и модернизированный электрочайник громко щёлкнул термореле, извещая меня о том, что надо немного отвлечься, бо завтра будет жарко.

* * *

Ночь окутала Варшаву плотным, влажным мраком. Лишь редкие окна со светом напоминали о присутствии жизни. Город спал, не зная, что под одной из многоэтажек, в подвальном помещении нового дома по улице Капуцынской, кипит другая, куда более тревожная жизнь.

Операция началась ровно в два ноль-ноль. Под видом разной живности, рой дронов проник во двор. Замок на дверце полуподвала не был вскрыт, но за тридцать секунд все роботы были внутри. На всякий случай, за спиной остался наблюдатель со встроенной аппаратурой сканирования и подавления сигналов, управлением развернутой сетью охранных датчиков, а также специально выделенным каналом для подачи тревоги.

Помещение оказалось куда больше, чем ожидалось. Первый зал — типичная типография: резаки, ротапринты, столы с клише, кипы бумаги с символикой «Солидарности», а также антисоветские листовки с призывами к восстанию. Всё это аккуратно задокументировано «Мухами» и скопировано через микрозонд-перехватчик в локальное хранилище.

За второй дверью находилось нечто иное. Неожиданно сильный запах химии ударил в нос. Красный свет. Фотопленки на катушках, кинопленка на барабанах, широкоформатные фотоувеличители, киномонтажный стол. На многочисленных отпечатках и пленках детские тела, сцены насилия, с участием ряс на фоне узнаваемых интерьеров костёлов и гражданских в домашних интерьерах.

«„Друг“! Ищи студию, она должна быть здесь!»

Находка была шокирующей. Оставлять это место без надзора, означало допустить новые преступления. Поэтому мной было принято решение активировать два протокола немедленно.

«„Друг“, установить слежение за каналами передачи информации отсюда. Зафиксировать каждый отпечаток, каждый контакт!»

Ответ прозвучал мгновенно:

— Команду принял. Связь с Фрозиноне, Бременом и Сан-Паулу установлена. Имеются транзакции на итальянском, испанском и польском. Выявлены три зашифрованных адреса получателей.

Следующий приказ прозвучал холодно, без колебаний:

— Всем фигурантам, опознанным по фото- и киноматериалам, в течение ближайших суток провести введение препарата F-6 для временной химической кастрации. Обеспечить их неспособность к сексуальному насилию. Срок действия — до 120 часов.

Зонд «Куница» уже вернулся с образцами ДНК, взятыми с многочисленной одежды найденной в костюмерной студии и фотокиноматериалов. Операция была проведена быстро и без оставления каких либо следов.

На часах было 03:42. Город продолжал спать.

* * *

Ровно неделя прошла с того самого вечера, когда на государственном телевидении Польши впервые прогремела правда, похоронившая былой образ непогрешимой Церкви. За это время страсти не утихли — наоборот, разгорелись с новой силой. Казалось, Варшава дышала ожиданием.

В девятнадцать тридцать, как и в прошлый раз, эфир открылся кадрами ночного города. Голос диктора звучал сухо и отстраненно, будто рассказывал не о преступлениях против детей, а о дорожном строительстве.

— В продолжение расследования, начатого на прошлой неделе, мы публикуем новые, ранее неизвестные материалы, — прозвучало с экрана.

Первым пошел короткий фрагмент, записанный камерой спрятавшейся «Мухи» в архиепископском дворце. Голоса были хорошо различимы, речь шла о том, как «пресечь клевету», «выставить это провокацией коммунистических спецслужб», «отрицать всё». Один из епископов с резким южным акцентом прямо произносил:

— Главное — выдержать первые дни. Всё забудется. Мы — не первые, кто прошёл через грязь. Главное — не допустить новых утечек.

Затем шёл репортаж о ночном обыске типографии, работающей под крышей одного из отделений «Солидарности». Камера, несмотря на приглушённый свет, ясно показывала оборудование для цветной фотопечати, химикаты, катушки 35-миллиметровой плёнки, чётко организованные каталоги с пометками по возрасту и национальности.

Голос диктора не дрогнул, когда перешёл к самому страшному:

— Во второй секции типографии, тщательно замаскированной под склад макулатуры, обнаружена действующая киностудия. По предварительным данным, именно там велась съёмка педофильского контента.

На экране промелькнули кадры — без тел, только интерьеры: детские кровати, яркие простыни, рясы, висящие в углу. Окна заколочены. На стене — звукоизоляционные панели.

Далее диктор перешёл к вопросу логистики:

— В результате совместной работы с таможенной службой и технической разведкой, выявлены конкретные случаи пересылки материалов педофильского содержания в диппочте посольств пяти стран. Среди них — ФРГ, Испания, Италия и ещё две, пока нами не называемые.

Фотографии дипломатических мешков, грузящихся в багажники посольских автомобилей, сменялись изображениями паспортов. Особое внимание уделялось двум лицам — первому секретарю посольства одной европейской страны и военному атташе другой.

Наконец, диктор завершил эфир словами:

— Следствие продолжается. Ни один ребёнок больше не останется беззащитным.

Вся страна услышала это. И все понимали — в этот момент говорит Польша.

Глава 7

Неделя после первого репортажа выдалась тревожно тихой. Все воеводство замерло, как природа перед грозой. Но после второго репортажа, прошедшего на государственном телевидении, тишина взорвалась. Сначала — скрежетом открываемых створок окон, потом — гулом толпы, выплеснувшейся бурным потоком на улицы.

Первым под удар попал архиепископский дворец. Люди выдвигались туда с разных сторон. Шли семьями, группами, парами, с флагами и самодельными плакатами. Впереди, молодые мужчины, чьи лица были перекошены яростью. Один из них держал на поднятых руках фотографию ребёнка с подписью: «Мне не поверили».

— Вы молчали! Вы покрывали это! — кричала женщина, сжимая в руках обгоревшую школьную тетрадь. — Мой племянник был у них!

Священники пытались закрыть ворота. Не успели. Ограждение рухнуло под напором. Один из охранников, оторвавшись от земли, отлетел к каменной стене. Его больше не видели.

Внутренний двор наполнился криками. Началась настоящая осада: разбивали окна, вытаскивали на улицу мебель, бумаги, церковные ризы. Всё бросалось в кучу и поджигалось. В огне горели позолоченные скульптуры святых, деревянные, резные, плача золотом. Над огнём плясала тень — словно сам Архангел Михаил спустился с небес и пришёл в ярость.

Вторая волна штурма разразилась у посольства Западной Германии. Люди перекрыли вход, попытались отцепить герб с фасада. Через несколько минут загорелась одна из машин с дипломатическими номерами. Внутри здания кто-то выстрелил в пса-охранника, и глухой вой начал растекаться по близлежащим улицам.

— Они знали! Перевозили это в своих мешках! — кричал парень в пыльной куртке, с забинтованной рукой. — Они соучастники!

Посольство Испании и Италии постигла та же участь. У входов дымились корзины с бумагами, кто-то выволакивал наружу флаги. Над балконом посольства Италии кто-то повесил огромный транспарант с надписью: «Ваш Бог умер вместе с нашей верой».

В офисах «Солидарности» по всей Варшаве происходили аналогичные сцены. Люди, верившие в справедливость, теперь чувствовали себя преданными. Штаб в районе Жолибож был захвачен особенно быстро. Толпа вломилась внутрь, разрывая на куски документы, закидывая краской портреты лидеров движения.

— Сопротивляются они! А снимали наших детей! — Прокричала старая женщина в чёрном платке, размахивая связкой старых газет.

Милиция снова вмешивалась неохотно. Лишь около полуночи на улицы вывели усиленные отряды ЗОМО. Их задача была ясна: сдерживать, но не подавлять. Руководство страны уже поняло: кто сегодня поднимет дубинку на этих людей, завтра сам будет повешен на фонарном столбе.

* * *

Здание МИДа Польской Народной Республики дышало холодом. В приёмной пахло кожей и полиролью, и только треск электромеханической пишущей машинки нарушал натянутую тишину. С самого раннего утра к зданию один за другим подъезжали автомобили с дипломатическими номерами.

В первую очередь пожаловались представители ФРГ и Италии. Два представительных дипломата, с одинаковыми портфелями и одинаково сдержанными лицами, были немногословны, но одинаковы и категоричны:

— Это недопустимо. Нарушение Венской конвенции, атака на дипломатические миссии, отсутствие надлежащей охраны — всё это будет доведено до сведения ООН.

Польский замминистра, сухощавый мужчина с серыми глазами, выдержал паузу, потом спокойно, но жестко ответил:

— Напоминаем, что в стране действует военное положение. Все права и свободы, включая неприкосновенность частной собственности, передвижения и свободы собраний, ограничены постановлением Государственного Совета. Настоятельно советуем дипломатам соблюдать уважительный нейтралитет и не вмешиваться во внутренние дела ПНР.

Последовал жесткий обмен нотами. Текст польской ноты был опубликован в полдень в «Trybuna Ludu»(Народная трибуна), с заголовком: «Bez ingerencji!(Дословно: Никаких помех! Но по смыслу больше подходит: „Никакого вмешательства!“)». Газеты социалистических стран перепечатали его практически без изменений.

В это же время в здании ЦК ПОРП проходило экстренное заседание. Первый секретарь выглядел уставшим, но собранным.

— Ситуация сложная, — говорил он, глядя на окружение. — Но она работает на нас. Общество в ярости, и сегодня это, народное возмущение не против нас. Да, последствия могут быть. Но если действовать аккуратно, этот шторм может снести ненужных.

Представитель МВД добавил:

— Есть веские основания полагать, что среди западных дипломатов имеются прямые курьеры этой сети. Уже собраны оперативные материалы. Приказ отдан — никого не выпускать без проверки, не взирая на дипломатический статус.

Почти сразу после окончания заседания поступило срочное сообщение из международного аэропорта Окенце.

Два дипломата — один из посольства Италии, другой из ФРГ — попытались экстренно вылететь из Варшавы на чартерном рейсе. Документы были оформлены через третью страну.

Но, когда они, сопровождаемые охраной, шли по взлетной полосе к небольшому реактивному самолёту, оба одновременно остановились, пошатнулись, схватились за грудь и рухнули на бетон.

Охрана бросилась к ним. Врачи из дежурной бригады аэропорта диагностировали тяжёлое соматическое нарушение — учащённый пульс, потерю ориентации, глубокую вегетативную дисфункцию.

На поверхности кожи в районе шеи, охраной дипломатов были обнаружены едва заметные микропроколы. Доставлены в ту же больницу, где ранее оказался Бруно Штольц, так как оба оказались нетранспортабельны, впав в пограничное состояние сознания.

Местные врачи развели руками. Анализы ничего внятного не дали.

Позже в телеэфир просочилась утечка: журналист одного из западных агентств, находившийся на полосе, успел сделать пару фотографий момента падения. Эти снимки начали циркулировать по посольствам.

А на виртуальном экране нейроинтерфейса мигали соответствующим цветом: «Объект-2» и «Объект-3» — нейтрализованы. Местоположение — стабильно. Сознание — подавлено'.

— Сработали чисто, — сообщил «Друг». — Побочных следов нет. Могут быть спокойно обследованы и… использованы. Как Штольц.

* * *

Кабинет генерала Измайлова напоминал бронекорпус штурмовика ИЛ-2. Тесно и надежно. Половину стены занимала подробная карта Восточной Европы за серыми шторками, в углу затихарился телефон прямой связи с шефом «семерки». За окном глубокая ночь, в которой не было звёзд.

По нервам крепко ударил телефонный звонок спецсвязи:

Из трубки четко донёсся голос подчиненного:

— Лейтенант Иванихин. Есть результаты.

Генерал поправил очки и откинулся в кресле.

— Слушаю лейтенант…

— Объект установлен. Агент инопланетян находится в Варшаве.

Молчание длилось почти минуту. Потом генерал подался вперёд, сдвинув брови:

— Повтори ещё раз. Ты сейчас серьёзно?

— Повторяю дословно: инопланетный агент найден. Уверенность — девяносто пять процентов.

Измайлов сдержанно усмехнулся, прищурившись:

— А где остальные пять? В бутылке водки, которую ты распивал с местным ксендзом?

— Пять процентов — допустимая погрешность. Статистическая. Всё проверено и подтверждено тройной проверкой.

Генерал встал, потянулся, будто пытаясь сбросить накапливавшееся напряжение:

— Предположим, это правда. Что предлагаешь?

— Задержать объект. И этапировать в Москву. Срочно. Желательно — сегодня ночью. Есть план.

Ответ заставил генерала замереть, повернуться к карте и, не мигая, представить перед собой лицо лейтенанта:

— Ты с ума сошёл. Это Варшава. Не пригород Саратова. Там сейчас натовцы каждый второй подъезд пасут. Эвакуация объекта без крайней нужды, это показать им свою подгорелую жопу!

— Если упустим — второго шанса не будет, — спокойно ответил Иванихин. — Объект уже догадывается, что за ним наблюдают.

Генерал выругался сквозь зубы, потом сделал резкий шаг к столу:

— Всё. Сиди ровно на месте. К объекту — ни на шаг. Даже к забору его не подходи. Завтра первым рейсом вылетаю в Варшаву.

— Понял, — коротко ответил лейтенант.

Измайлов закончил разговор, положил трубку и на несколько секунд замер в темноте. Потом глубоко выдохнул:

— Нашёл, блин, инопланетянина на мою голову…

* * *

Солнце едва успело стать в зенит над горизонтом, когда на аэродроме Окенце приземлился рейс из Москвы. Самолёт коснулся полосы мягко, почти по-кошачьи, и через несколько минут у трапа показалась массивная фигура в сером пальто и модной фетровой шляпе. Внизу у трапа его уже ждал лейтенант Иванихин в чёрном пальто с поднятым воротником.

Генерал ступил на бетон, сделал несколько шагов и протянул руку, коротко кивнув:

— Поехали.

У «Волги», лейтенант открыл Филиппу Ивановичу заднюю дверь. Первым делом генерал спросил:

— Машина не наша?

— Нет, товарищ генерал. Выделена посольством.

Тот задержался на полсекунды, оглядел авто с холодным интересом, словно видел в ней больше, чем просто транспорт.

— Прослушка?

— Проверка не проводилась. Техники не успевали, только по приезду смогут провести свои мероприятия.

Генерал только хмыкнул.

— Тогда разговор отложим.

Машина тронулась. Через широкое лобовое стекло открывался заснеженный город. Улицы Варшавы, несмотря на полуденное время, казались чуть притихшими. Генерал молчал, уставившись на покосившийся балкон одного из довоенных домов, потом на бронзовую статую варшавской сирены, торчащую над заиндевевшим фонтаном.

— В сорок четвёртом шли вот здесь, — вдруг заговорил он. — Сначала артподготовка, потом пехота. За тем перекрёстком был дзот, крепко держали свою позицию, но мы его обошли по флангу… С Мищенко тогда были, сам ещё совсем мальчишка. Погиб на следующий день.

Лейтенант молчал, не перебивая. Генерал продолжал разглядывать улицы, на которых его почти сорок лет назад встретил ад. В голосе были оттенки не гордости, а некоего тяжёлого спокойствия, как у врача, видевшего слишком много крови, чтобы быть романтиком.

— Город многое помнит, к сожалению люди такое быстро забывают. Два-три поколения и все…

Машина медленно свернула к зданию посольства. Генерал выпрямился в кресле и снова стал сух, официальен, и непробиваем как броня. Перед тем как Иванихин вышел, чтобы открыть дверь мащины, генерал тихо произнес:

— В переговорную, там обсудим всё, помещение проверенное?

Тот лишь кивнул.

Глава 8

Помещение, выбранное для встречи, находилось в полуподвале одного из административных зданий посольского комплекса. Толстые стены, двойная дверь, никакой проводки, только специальная прозрачная мебель из оргстекла, мутные стекла с хаотичными углами наклона для непредсказуемого отражения лазерного луча и система вибрации оконного блока. Вот такой стелс 80-х годов. Воздух пах свежей побелкой, высохшей краской и тем специфическим запахом который всегда присутствует в казенных помещениях.

Генерал Измайлов вошёл, не спеша, слегка поводив взглядом по стенам. Сел за стол, не снимая пальто и кивнул:

— Начинай, лейтенант.

Молодой офицер был готов к докладу. Папка с закладками, фотоматериалы, выписки из польских архивов, распечатки радиоперехватов. Лейтенант докладывал чётко, без тени волнения.

— Наблюдение установлено на следующий день после моего прибытия в Варшаву. Объект обозначен как Борисенок Константин Витальевич, Родился: 11 августа 1961. город Гомель. В Польшу прибыл с супругой, гражданкой СССР, по линии Министерства обороны. Статус — гражданский специалист.

Генерал не перебивал, только пересматривал по которому разу фотоснимки, время от времени прищуриваясь.

— Установлены контакты с представителями польской медиасреды, а именно с Магдаленой Рутковской, сотрудницей варшавского телецентра. Также зафиксированы факты прямого участия объекта в оперативных мероприятиях. Характер действий выходит за пределы обычной деятельности.

Генерал приподнял бровь.

— Конкретней.

Лейтенант перелистнул страницу:

— С высокой степенью вероятности он участвовал в срыве операции западных разведслужб на территории Польши. Путем нейтрализация разведчика ФРГ Бруно Штольца. Есть обоснованные подозрения в контроле над линиями дипломатической связи ряда иностранных посольств. Считаю, что принимал непосредственное участие в раскрытии крупной педофильской сети, при этом предполагается использование технологий, не соответствующих уровню развития нынешней техники.

Измайлов резко поднял взгляд.

— Что именно?

— Медицинские манипуляции без следов вмешательства. Препараты направленного действия, вызывающие полное подавление гормональной активности. Использование малозаметных летательных аппаратов в городской среде. Контроль информационных потоков телецентра. Создание материалов, практически полностью разрушивших устои местной церковной вертикали и резко снизившие авторитет профсоюза «Солидарность».

Генерал тяжело выдохнул. Пальцы его нервно стучали по столу.

— И ты в этом уверен?

— На девяносто пять процентов. Совпадают профили. Логика действий нетипична для любой существующей службы. Полная адаптация к окружающей среде, высокая эффективность оперативных мероприятий в условиях полной изоляции и при высоком контроле со стороны властей, Можно даже сказать — полное пренебрежение властной вертикалью.

Генерал усмехнулся, но без тепла.

— А пять процентов?

— На случай, если он не инопланетянин, а просто гений, но работающий по чьей-то наводке. Вероятность чего, по моему мнению ничтожно мала.

Пауза повисла над столом. За окном полуподвала кто-то прошел, но не остановился. Генерал закрыл лежащую перед ним папку.

— Задерживать его пока не будем, только наблюдать. Слишком многое не подтверждено фактами, чтобы действовать. Тем более, здесь в Польше.

Лейтенант вопросительно посмотрел на генерала. Измайлов откинулся на спинку стула и пояснил:

— Ты сам свой доклад слышал? «С высокой степенью вероятности… есть обоснованные подозрения… считаю… предполагается использование…» У нас, ничего конкретного на этого двадцатилетнего парня нет! В сухом остатке, только твоя красивая гипотеза о том что он с другой планеты…

— Но если подтвердится, что это он…

— Тогда придётся решать иначе. Не по уставу. Потому что если он не человек, то и подход нужен нечеловеческий. Хотя… Если все что произошло в последний месяц в Польше… скажем так — его работа, то я хоть завтра представил его к «Герою», потому что он один выполнил титаническую работу за всех нас, не взяв за это не копейки.

Наступила тишина. Настольная лампа мерцала, словно внимательно слушала каждое слово и передавала куда-то выше.

— И кстати, пойдешь сегодня в секретку местных особистов и ознакомишься с материалом… как его?

— Капитана Лаптева?

— Именно… на нашего фигуранта. Санкция на это получена и шифровка о допуске тебя к изучению уже у их секретчика. Внимательно изучешь и сразу доклад, лейтенант.

— Ясно, товарищ генерал.

* * *

Наступившее утро было промозглым. Над Варшавой висел ледяной туман, будто город сам не хотел показывать, что в нём происходит. Генерал встал у окна служебного номера, затянутого тяжёлыми портьерами, и молча пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. Лейтенант появился ровно в восемь.

— Разрешите доложить.

Измайлов не обернулся, только жестом пригласил войти. Доклад лейтенанта начался сразу:

— Мной изучены материалы капитана Лаптева. Весь материал на Борисенка — три раздела. Первый — служебная характеристика, второй — наблюдение, третий — особые случаи.

— И что же в особых? — голос генерала звучал спокойно, но с лёгкой издёвкой.

— Результаты его участия в расследованиях, оценка скорости выполнения порученных ему заданий и объема предоставленной им информации. Всё сопровождается неформальными заметками: «похоже на фантастику», «слишком быстро», «как он узнал?».

Измайлов наконец обернулся.

— И ты на этом основании делаешь вывод, что он не человек?

— Есть запись прослушки. Он один раз передаёт указания какому-то «Другу», и тот реагирует мгновенно, быстрее любой аналитической службы.

Генерал нахмурился:

— Этот «Друг» зафиксирован один раз?

— Да, один…

— Лейтенант, может у него просто группа?

— Он этого не скрывал от капитана Лаптева.

— И кто это?

— Он категорически отказался назвать имена участников группы. По неофициальной информации даже послал капитана по известному адресу, а когда тот пригрозил ему генералом, то послал и его…

— Профессионально парень поступил, уважаю. — И искренне рассмеялся. — То то, я удивился что этот самый генерал скривился, когда его попросил санкцию на ознакомление.

Молчание длилось почти минуту. Потом генерал поставил чашку на подоконник, стряхнул невидимую пылинку с лацкана пиджака и произнёс:

— Не верю.

— Но он…

— Слишком открыто, лейтенант. Если это был бы враг — он не стал бы посылать куратора и его начальника на три буквы. Или…

— Или он настолько уверен в своих возможностях, что ему просто плевать.

Измайлов усмехнулся, и впервые за утро в его голосе проскользнул интерес:

— Хорошо. Покажешь мне фигуранта…

Лейтенант кивнул. Генерал не любил повторяться. Машина уже ждала во дворе, с польскими номерами, серого цвета. Проверять её на прослушку смысла не было: говорить они всё равно в ней не собирались.

До госпиталя добрались быстро. Варшава по утрам пустовала: комендантский час сняли, но привычка к тишине осталась. На проходной дежурный даже не поднял брови, когда увидел спецпропуск. Двоих мужчин проводили по узкому коридору с фисташковыми стенами, выцветшими от старости.

— Он у себя в мастерской, — сообщил сопровождающий, грузный прапорщик с лицом вечного снабженца. — Сейчас как раз спокойное время.

Генерал шёл впереди, немного прихрамывая. Лейтенант — на полшага сзади. Открылась дверь, и тут же з глубины помещения донёсся задорный молодой голос:

— Сюда не заглядывайте — у нас тут женщины с голыми ногами!

Измайлов остановился.

— А вот теперь — стало интересно, — произнёс он почти весело и шагнул внутрь.

* * *

По выводу Измайлова, комната мастерской оказалась просторной, правда с видавшим виды столом, но искусно восстановленным и профессионально покрашенном. На нем сейчас стоял только что закипевший электрочайник необычного вида и два вида угощения: колотый сахар в мельхиоровой сахарнице с щипчиками и свежие баранки в небольшой хлебнице с прозрачной крышкой. Чашки и чайные ложки были в одном стиле с остальной сервировкой. Стены комнаты были выкрашены фисташковой эмалью, которая используется для покраски армейских КУНГов изнутри. Такой цвет выбрали не спроста, а по рекомендации ученных — чтобы у солдатиков меньше глаза уставали во время несения боевого дежурства. На на подоконнике стояли целой шеренгой разные растюшки в самом красивом виде, но которым было всё равно, кто здесь сегодня пьёт чай.

Походка и возраст генерала выдавали бывшего фронтовика — чуть прихрамывая, он оглядел комнату и кивнул.

— Зовут Измайлов, — произнёс он спокойно, садясь без приглашения за стол. — Генерал, а вы — Константин Борисенок?

— Совершенно верно, — кивнул я и уселся напротив. — Чай пить будете?

— Только с сахаром. Без лимона. У вас тут, вижу, хорошие баранки.

— Баранки привозные, из Белостока.

— Во как… Каким образом они тут оказались?

— Дружба у меня с ВТА, вот они и балуют меня, присылая с оказией…

Пока вода в электрочайнике набирала температуру, в голове мелькнул тихий, безэмоциональный голос «Друга»:

«Профиль собеседника совпадает с одним из архивов. Генерал-майор Измайлов Филипп Иванович. Начальник отдела по изучению аномальных явлений и ситуаций центрального аппарата КГБ. Входит в закрытую группу. Не является сторонником силового вмешательства в политические процессы».

— Удобное у вас помещение, — заметил генерал, беря одну из баранок и внимательно рассматривая. — Тихо. Чисто. И, как мне кажется, слишком спокойно, как для 82-го года.

— В Варшаве нынче каждый день как по лезвию. Спокойствие — это просто маска.

— Любите метафоры?

— Иногда они точнее отражают ситуацию, чем факты.

Глава 9

Измайлов усмехнулся, но глаза не улыбались. Чайник щёлкнул. Две чашки были разлиты, ложки положены рядышком. Баранки нашли своё место между ними.

— Расскажите о себе, Борисенок. Кто вы? И чем заслужили такую славу у капитана Лаптева?

— Техник по ремонту и обслуживанию медицинской аппаратуры и оборудованию. Это согласно записи в трудовой книжке, а факту — старший куда пошлют. Часто помогаю разобраться с тем, с чем другим не хочется возиться или они не могут справиться.

— Скромно. Особенно на фоне польского телевидения. Вы ведь знаете, о каком фильме идёт речь?

Короткая пауза. Глоток чая. Вкус — терпкий, с нежным привкусом бергамота.

Я спокойно пододвинул к себе телефон и набрал номер Лаптева.

— Слушаю!

— Капитан, ты знаешь такого генерала Измайлова?

— Он что у тебя?

— У меня пока пожилой мужчина, который представился генералом…

— Ты с у с ума сошел Борисенок! Ты хоть знаешь откуда он? Ты представляешь какие у него полномочия?

— Даю ему трубку, опознай. — И я протянул генералу генералу трубку.

Его разговор с капитаном был недолог.

— Уважаю… — Это были первые слова, после того как особист подтвердил личность гостя. — Продолжим Константин Витальевич?

— Знаю.

— Можете что-то добавить?

— Могу, только никто эту информацию не обнародует и вслух о ней не скажет.

Измайлов сделал вид, что не услышал.

«Друг», тихо и сухо сообщил:

«Тестирует реакцию. Проверяет границы дозволенного. Не раскрывайся».

— В Варшаве хватает сейчас странного. Особенно в марте.

— Удивительно, как много юмора у человека, работающего рядом с челюстями. А ведь и что-то откусить могут.

— Зубами люди часто говорят больше, чем словами. Особенно если не бояться и посмотреть внутрь пасти.

Измайлов кивнул, поставил чашку и посмотрел прямо в глаза:

— Предлагаю дружбу. Или хотя бы мирное сосуществование без враждебности. Вы мне интересны, Борисенок. Но пока мне неясно — опасны ли вы?

— Взаимно. Здоровое любопытство — это хороший первый шаг для начала взаимного сотрудничества.

— Но плохой в случае войны.

Наступило молчание. Снаружи завыла скорая, заскрипел под чьими-то шагами пол в коридоре. Приводить его в порядок я не стал, наоборот воспользовался идеей японских ниндзя. Они специально с внутренней стороны половой доски крепили крючки особой формы, которые издавали определенный звук, когда кто-то наступал рядом с ним. Таким образом каждый идущий издавал свою «музыку». Это была и сигнализация, и идентификация. И все это без электроники с их pn-переходами.

Генерал поднялся первым.

— Не прощаюсь. У вас, думаю, не последний пакет баранок.

* * *

— Товарищ генерал, а как насчет небольшого обследования вашего организма?

— Прямо здесь, или по врачам поведете?

— Здесь, так сказать в знак доверия?

После недолгого размышления генерал всё же согласился на мое предложение. Место было подготовлено заранее, без окон, без посторонних звуков и с установкой озонирования, типа люстры Чижевского и отличной вентиляции. Дверь с амортизатором закрылась за ними мягко. В углу стоял аппарат, больше напоминавший футуристический массажный стол. На самом деле это был медицинский робот последней модели «SKM-M16», прибывший с орбиты, где был собран по моему заказу и переправлен сюда.

— Раздевайтесь не нужно, — мягко произнёс я, открывая панель управления. — Аппарат работает через ткани. Даже через металл. Главное — спокойно лежать и полностью расслабиться.

— Не люблю, когда со мной работают без объяснений, — хмыкнул генерал, но лег. — Это не серийная модель. Где достали?

— Сам собрал. Этот аппарат умеет больше, чем думают некоторые.

Робот зашуршал приводами, сенсоры прошлись по телу Измайлова, как ветер по траве. Генерал слегка вздрогнул, но не двинулся. Лоб покрылся испариной — не от страха, скорее от напряжённой готовности ко всему.

«Начато полное сканирование», — раздался электронный голос в моем нейроинтерфейсе, с приятным женским тембром. — «Фиксируются множественные следы ранений: осколочные повреждения брюшной полости, застарелый перелом тазобедренного сустава, спайки в плевральной области. Хронический бронхит. Нарушение периферического кровообращения. Артериальное давление нестабильно».

Мне осталось только озвучить вслух, то что определил робот.

Генерал медленно выдохнул, и почти удивлённо произнес:

— Даже терапевт в санатории такого не говорил. И что теперь?

— Теперь небольшая коррекция, без вмешательств, без боли. Только восстановление некоторых функций вашего организма.

Робот активировал внутренние резервы. Мягкий свет скользнул по телу генерала. Волны тепла прошли по его позвоночнику, затихая в районе поясницы. Суставы щёлкнули, будто кто-то внутри провёл ювелирную настройку. Веки тяжело опустились, его дыхание выровнялось.

Пять минут — и Измайлов открыл глаза.

— Что за чёрт? Поясница не болит, колено не тянет, грудь как будто расправилась.

— Организм получил то, чего ему давно не хватало. Отдохните сегодня, не в коем случае не перенапрягайтесь. Завтра можно будет продолжить, если нет возражений.

Генерал поднялся, неторопливо подошёл к зеркалу у стены и покрутил шеей.

— Такое ощущение, будто вернулся в пятьдесят пятый год. Ещё бы водки, и на танцы.

— Молочка с булочкой, и на печку с дурочкой…

— Вот, вот!

— Это все завтра. Сегодня только покой.

Измайлов развернулся у двери и задержался на мгновение:

— Это между нами?

— Естественно.

— Тогда буду завтра в это же время. И… спасибо!

Аппарат затих. Внутри остался только ровный гул энергосистемы и короткий шепот «Друга»:

«Контактный мост установлен. Он готов слушать. Вероятность сотрудничества — шестьдесят восемь процентов и имеется обоснованный прогноз роста».

Когда он вышел из мастерской, «Друг» снова подал голос:

«Он всё понял. Но пока не спешит сообщать наверх. Решение: продолжать наблюдение. Возможен союз. Поддерживаю осторожность».

* * *

На следующий день генерал появился у двери точно в оговорённое время, в руках аккуратный коричневый портфель. На лице — довольное, даже немного хитрое выражение. Войдя, без лишних слов поставил портфель на стол и достал из него плоскую бутылку с золотой этикеткой и две массивные хрустальные рюмки.

— После процедуры, конечно. За здоровье, раз уж пошли по этому пути, — бросил он с лёгкой усмешкой и занял прежнее место.

Процедура прошла ещё быстрее. На этот раз робот сосредоточился на сосудах головного мозга, легких и работе сердца. Закончив, отключился без звука.

Генерал встал, размял плечи и распечатал бутылку.

— Теперь можно. За Варшаву, за баранки, и за тот чёрт знает какой стол, который заставил чувствовать себя моложе на двадцать лет.

Рюмки звякнули. Напиток оказался мягким, с тонкой ноткой миндаля и дерева. Несколько минут никто не говорил, наслаждаясь теплом, расползающимся по груди.

Измайлов поставил рюмку и повернулся ко мне лицом, глаза его, как то разом потемнели.

— А теперь, к делу. Знаю я, кто ты такой. Ты агент, инопланетной цивилизации. И весь этот цирк с техникой и медициной, только прикрытие. Хватит крутить!

Пауза была долгой. В комнате стало ощутимо тише, как будто даже воздух решил нам не мешать.

— Это ошибка, — начал спокойно я. — Причем системная, поясняю: агент — нет, скорее Робинзон или беглый.

Генерал прищурился.

— Что значит Робинзон? Это что, новый метод инфильтрации?

— Сознание, с которым ты сейчас разговариваешь, попало в это тело не по доброй воле. Во время прыжка с парашютом, на учениях «Запад-81», Константин Витальевич Борисенок погиб. Его тело было повреждено, но сохранило возможность восстановления. Моё сознание… было перемещено сюда извне. И теперь мне приходится играть его роль в этом мире. Учиться быть человеком. А заодно, делать добро, насколько это возможно.

Измайлов молчал. Вторая рюмка осталась нетронутой.

— А имя у тебя есть?

— Было. Но в этой реальности оно не имеет значения. Здесь я Константин. И этого достаточно.

— Что же, — вздохнул генерал, — это не худший ответ из тех, что мне доводилось слышать. Но докладывать наверх всё равно придётся. Либо ты помогаешь нам — либо окажешься в изоляторе за решеткой.

— Помощь, это взаимный процесс и действия, которая подразумевает работу с теми, кто готов слышать и взаимодействовать. А не с теми, кто рвётся контролировать непознаваемое.

— Контролировать — это и есть наша работа, — отрезал генерал, — но если уж пошёл такой разговор…

Рюмки вновь звякнули. Беседа наша закончилась без ругани, но и пока без доверия. В воздухе повисло предчувствие — совсем скоро всем нам придётся делать выбор.

Глава 10

Генерал появился ровно в назначенное время, как будто стоял за дверью с секундомером в руке. На этот раз он нёс не портфель, а аккуратный крафт пакет с ярким логотипом кафе и ароматной плоской коробкой, от которой уже с порога тянуло обжаренным кофе.

— Принес настоящее. Бразильское, — пояснил он, усаживаясь привычно и даже немного по-домашнему. — Лучшее, что смог найти, в «Pewex» за валюту купил вчера и сам час назад обжарил. В нашей «Резиденции» ничего толкового не было. Готов был с дьяволом подписать акт капитуляции за этот запах.

— Отлично! А я тут на барахолке купил пару кофейных демитассе, хотел жене на 8 марта подарить, но закрутился и пропустил момент. Вот теперь тут ждут хорошего повода. С этими словами я достал серебряную пару на оригинальных блюдцах и с необыкновенно стильными ложками.

— Моей жене такой сервиз, то же бы понравился…

— Но сначала процедура!

Пока робот молча проводил обследование, генерал нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотнику. Когда все импланты отключились и в воздухе повисла тишина, кофе уже был готов.

Он налил себе кофе и кивнул:

— Ну, расскажи наконец, без завуалированных притч и остроумий, кто ты, Константин?

Его голос прозвучал почти дружелюбно, хотя глаза не отпускали ни на секунду, хотя смотрели на меня спокойно.

— Медик-инженер. Мир, откуда удалось сбежать, был не слишком похож на ваш. Слишком технологичен, слишком… стерилен, и не смотря на это там произошла война. В ходе боя получил тяжёлое ранение, шансов выжить — ноль. Захватил разведывательный корабль. Рисковал, потому что выбора не осталось. Цель уйти подальше, попал в вашу Солнечную систему. Единственное место, куда старый корабль мог дотянуть, ваша Земля.

Генерал сделал глоток и прищурился:

— И ты решил поиграть в перевоплощение?

— Старое тело было умирающим. Переход сознания оставался единственным шансом для меня. Вариантов было немного. Кандидат подходил по параметрам. Совпадение — почти мистическое. Он погиб в момент, когда корабль вышёл на околоземную орбиту. Согласие… было получено. Не в том смысле, как ты думаешь. Но без сопротивления, сознание в теле, память сохранилась частично. Технические знания, базовые протоколы — на месте. Поэтому тело функционирует и жизнь продолжается.

— Ты что, серьезно считаешь, что в твою байку поверит комитет? — генерал усмехнулся, но с каждым глотком становился всё менее саркастичным. — Хочешь сказать, ты действитель здесь как Робинзон?

— Не совсем, тот попал на НЕОБИТАЕМЫЙ остров, а ваша Земля заселена и довольно плотно. Скорее как беженец. Мир, откуда удалось сбежать, рухнул под весом собственных технологий. И если не изменить путь — здесь произойдёт то же самое. Но вмешательство, лишь крайняя мера.

В это время в голове послышался мягкий шёпот «Друга»:

«За прошедшие сутки ни генерал, ни капитан, ни лейтенант не передавали сведений о тебе ни в Москву, ни в иные инстанции. Вероятность утечки сведений — менее одного процента.»

Генерал тем временем задумчиво вертел получашку в руках.

— То есть ты сейчас… что? Работаешь при госпитале, чтобы не привлекать внимания?

— Именно. Точка входа. Снизу легче оценить систему. И изменить её, не властью, не приказами, а знанием, практикой, примером.

— Ты из тех безумцев, — хмыкнул генерал. — Которые меня всегда привлекали. По-своему.

* * *

Четвёртая процедура прошла на удивление спокойно. Генерал ни о чём не спрашивал. Казалось, он просто наслаждается тем, как изнутри приходит ощущение силы и лёгкости. Заключительный этап занял не больше двадцати минут, и, когда всё было закончено, он потянулся и широко улыбнулся, как человек, наконец освободившийся от тяжёлой ноши.

— Порадуй старика, — проговорил он, вглядываясь в отражение своего лица на тёмном стекле медицинского шкафа. — Обещал показать нечто, от чего у меня седина сама сбежит в пятки. Ну?

— Есть кое-что. Только нужно немного проехаться. В принципе не далеко, но лучше взять машину.

— «Ниву» твою? Её видел ещё в день знакомства. Чудо, а не машина!

— Птичка! Но сегодня только колёса.

Загрузившись в салон, настроил маршрут. Генерал устроился рядом. Дорога заняла не более сорока минут. За городом быстро повернули на старую лесную просеку, где сосны, высокие и прямые, стояли, как часовые. Под ними лежал тонкий слой мокрого снега. Колёса «Нивы» шуршали по оттаявшему гравию. Подъехали к небольшой поляне, укрытой с трёх сторон стеной подлеска и кустов.

— Что, тут твоя загадка зарыта? — не без иронии заметил генерал.

— Здесь будет явление.

Сделал шаг вперёд и передал «Другу» команду. Пауза длилась всего несколько секунд, потом в воздухе что-то едва слышно щёлкнуло, и пространство над поляной заиграло, словно вода, по которой кто-то прошёл босыми ногами. Прямо посреди белёсого ковра медленно материализовался странный аппарат.

Генерал прищурился.

— Это… вертолёт? Только без лопастей и хвоста?

— Атмосферник. Лёгкая платформа для перемещений в пределах планеты и ближнего околоземного пространства. Использует гравитационную компенсацию и активное маскирование. Вот почему никто его не заметил.

Площадка была ровная, как будто сама природа приготовила её для старта.

Генерал шагнул ближе. Коснулся гладкого, почти тёплого борта. Аппарат был чуть больше грузовой машины с полуприцепом, но обтекаемой формы, с затемнённой полусферой кабины. Внизу — никаких колёс, только три округлые опоры, похожие на пухлые подушки.

— Выглядит, как чёрт знает что… Но, чёрт побери, завораживает. Можно внутрь?

— Конечно. Пойдём.

Открылся люк. Внутри — мягкий свет и обстановка без лишних деталей. Два кресла, панель управления, парящие над ней интерфейсы.

Генерал замер на пороге, глядя на всё это.

— Твою мать, — только и выдохнул он. — Вот это ты мне «Ниву» показал…

— Полетим?

— Да хоть в ад.

Но сначала он осмотрел всё. Генерал делал вид, что остаётся спокойным, но пальцы его подрагивали от возбуждения. Бросив в очередной раз взгляд на аппарат ещё раз и тихо проговорил:

— Вот теперь, кажется, действительно понимаю, кого нашёл.

* * *

После окончания осмотра генералом внутренностей атмосферника, пришло время сделать следующий шаг.

— А если не ограничиваться прогулкой по окрестностям? — прозвучал мой спокойный голос.

Генерал сразу насторожился:

— Что ты имеешь ввиду?

— Есть предложение. Отправиться в космос. Пару-тройку небольших витков на низкой орбите. Без пересечений с другими космическими аппаратами и всяких фокусов с гравитацией. Просто посмотреть на вашу планету сверху.

Он усмехнулся, но в голосе проскользнуло нечто, похожее на испуг.

— А обратно вернёмся точно? Без этих ваших фазовых скачков?

— Гарантированно. Старт и посадка в одном квадрате. Временная шкала — линейная. Без сюрпризов. Никаких петелек и парадоксов.

— Тогда давай.

Устроились на анатомических ложементах, адаптированные под человеческую физиологию. Мягкие, упругие, без излишеств, но с полной подстройкой под скелет и внутренние органы. Секунду спустя на плечи легло гнущееся кольцо — система биомониторинга и фиксации. Она мягко сжалась, подобно объятию, без малейшего давления.

Генерал крутанул шеей, проверяя, насколько свободны движения.

— Тебе бы в авиастроение. Такие кресла бы на наши Ил-62 — и весь Союз бы стоя летал.

— Не всё сразу.

Окно кабины слегка потемнело. Под платформой послышалось глухое шуршание, а затем полная тишина. Не было ни вибрации, ни характерного гудения, к которому привык любой, кто хоть раз летал на турбореактивной технике.

— Готовы? — прозвучало в полутени кабины.

Генерал кивнул, но всё равно уточнил:

— Предупреди, если начну терять ориентацию. После ранения иногда закладывает уши.

— Об этом уже можно забыть. Здесь всё будет иначе. Но одно стоит запомнить: в атмосфернике нет искусственной гравитации. За пределами плотных слоёв атмосферы — невесомость.

— Ну вот. Значит, в старости стану космонавтом. Только бы не вывернуло желудок.

Я усмехнулся, не сдержавшись. Пауза повисла на долю секунды. А потом произнеслось почти торжественно, с интонацией, отлитой в граните:

— Поехали!

В кабине погасли все лишние индикаторы. Началась плавная, почти незаметная вертикальная тяга. Аппарат, как невидимая капля, отделился от земли. Сосны, стоящие у поляны, исчезли под прозрачной сферой окна. Варшава с её огнями и сонными улицами ушла вниз. Земля стала быстро терять детализацию. Начинался полёт вверх — к звёздам.

* * *

Выход из атмосферы занял меньше времени, чем можно было ожидать от земной техники. Кабина равномерно потемнела, небо стало черным, как нефть, звезды загорелись, будто кто-то открыл бархатную шкатулку, полную серебряных булавок. На орбите нас уже ждали.

Космическая яхта величественно выплыла из тени Земли, как огромный кит, покрытый бронёй из стекла и графита. Размеры говорили сами за себя — минимум в три раза больше любого корабля орбитальной серии Буран или Шаттл. Генерал слегка прищурился, разглядывая корпус с характерными выпуклостями сенсорных гнезд и антенн.

— Вот это мамонт! — выдохнул он, едва удержавшись от ругательства.

— Это бывшая яхта, — прозвучал мой спокойный ответ. — Частная. Одного из тех, кто не знал, куда девать деньги. Позже переоборудована в дальний разведчик.

Генерал шумно втянул воздух.

— На ней и дискотеку устроить можно, и рентгеном соседние галактики просвечивать.

— Почти так и есть. Подойдите к этой панели.

Он подошел. На поверхности вспыхнули проекции. Экран в ультрафиолете показал карту восточной Европы с точками сигнала. Следом — инфракрасный. Видны были тёплые пятна от двигателей, реакторов, отопления. Затем включилась акустическая визуализация — словно смотрел на музыку.

— Всё это с зондов?

— И только с них. Каждый работает в автономном режиме. Один расположен на высоте геостационарной орбиты, другой — в теневой точке, третий — в обшивке метеоспутника над США.

— Они что, просто собирают визуальную информацию?

— Не только. Каждый еще перехватывает разговоры. Даже по закрытым и военным каналам. Акустика, оптика, электромагнитный диапазон, цифровая декомпрессия. Вот, слушайте.

В динамиках раздался американский голос. Спокойный, размеренный, с характерным калифорнийским акцентом. Кто-то обсуждал переброску грузов в зону Персидского залива.

Генерал нахмурился:

— И что, ты… ты просто подцепил спутник?

— Не совсем. Перехват управления. Лёгкий поворот антенны, смена приоритета передачи. Всё остальное — дело техники. Они даже не заметили.

На экране появилось логотип агентства NASA. Под ним — шифровка. Затем — перевод. Английский сменился русским. Подробности маршрутов. Названия портов и танкеров. Дата и время захода в зону.

— Потрясающе… — выдохнул генерал, и в его голосе впервые за все эти дни зазвучала смесь восхищения и тревоги. — Это ведь целый мир за стеклом. Мир, в который нас не пускают.

Ответ был коротким:

— Пусть постоят в очереди. Теперь решаем мы.

Он замолчал. А в иллюминаторе яхты на околоземной орбите, медленно поднималась ночь над Европой.

Глава 11

Медицинский отсек занимал добрую треть средней палубы. Всё выглядело одновременно стерильно и уютно: матовые стены без единого шва, мягкий сероватый свет, в углу — прозрачная вертикальная капсула с подвешенной внутри гелеобразной матрицей. Рядом — хирургический робот, модель СКАМ-М08, обладающий восемью манипуляторами и независимым ИИ. Генерал подошёл ближе, присел на корточки, внимательно вглядываясь в интерфейс.

— Ну ты даешь, — прошептал он. — Это сколько же он стоит?

Мой ответ прозвучал буднично:

— Стоит дорого. Но и лечит отменно. Смотрите, это капсула регенерации. Можно восстановить позвоночник, сердце, зрение. На третьей стадии — даже некоторые участки мозга. Ни одна болезнь не является приговором, даже рак. Особенно если поймать на начальной стадии.

Генерал прислонился к панели и долго молчал. Потом, не глядя, спросил:

— Значит, можно вылечить практически любого?

— Да. С условием соблюдения протокола, продолжительности сеанса и чистоты входных данных. И ещё… одного условия.

Генерал оторвал взгляд от капсулы:

— Какого?

Ответ прозвучал чётко и без тени колебания:

— Полная моя независимость в этом вопросе. Ни одного приказа сверху. Только личный контакт. Только личные договорённости. Без админресурса, без указов, без любой формы подчинённости.

Генерал ухмыльнулся:

— Понимаю. Робинзон не любит империю.

— Робинзон предпочитает здравый смысл. На Земле слишком много цепей, и каждая мешает двигаться. Здесь — свобода. И если эта технология попадёт не в те руки, последствия будут катастрофическими.

Генерал выпрямился, поправил воротник и сделал шаг к иллюминатору. Тишина длилась полминуты.

— Хорошо. Согласен. Пока только личный канал. Пока только мы вдвоём. Хотя, конечно, рано или поздно…

Фраза повисла в воздухе, так и не законченная.

Вернувшись на анатомические ложементы, мы оба пристегнулись. Ограждение опустилось, атмосфера стала плотнее, затем — почти невесомость. Атмосферник начал спуск, мягкий и почти неощутимый. Земля приближалась с каждой секундой, тусклая, ночная, с редкими всполохами огней Варшавы.

— Возвращаемся, — коротко прозвучало из динамиков. — Точка входа активирована.

Внизу расплывалась тёмная масса соснового бора. Воздух дрожал от давления двигателей. Полет завершался, но многое только начиналось.

* * *

Дверца «Нивы» мягко хлопнула, кузов привычно скрипнул, словно приветствуя старых друзей. Мотор завёлся с пол-оборота, тихо урча на холостом. Луна висела низко, освещая извилистую лесную дорогу серебристым светом. Генерал молчал первые минуты. Затем, когда кроны сосен остались позади, его хрипловатый голос прорезал тишину.

— Это слишком большая игра, — произнес он, устремив взгляд вдаль. — Если информация обо всем этом просочится, за неё сразу ухватятся за океаном. Там таких подарков не упускают. Особенно если хотя бы один их спутник уловит хотя бы одну твою вспышку в любом диапазоне…

— Насчет этого не беспокойтесь… Как вы говорите: рылом не вышли…

Пауза затянулась. Отчётливо чувствовалось, что мысль не только озвучена, но и вызревала давно.

— Должна быть операция прикрытия, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Не пыль в глаза, а настоящая история, в которую поверят даже свои. Кто ты, откуда, почему так много знаешь, почему доступ к таким возможностям. Всё должно быть объяснимо, пусть и в кривом зеркале. Главное, чтобы в это поверили наверху. Чтобы не стали рыть.

Я ответил спокойно:

— Будет. Легенда уже формируется. «Зона влияния», разведка через третьи руки, научный задел, сеть нейросвязей. Подадим это как перспективную разработку в рамках симбиоза человека и вычислительной среды. Иначе не проглотят… Но лет через пять, не раньше.

Генерал кивнул, но через секунду заговорил вновь:

— Даже при всей легенде, нам слишком близко к Москве оставаться нельзя. Начнут задавать вопросы. Рано или поздно, кто-то ткнёт пальцем в меня. Надо отвести внимание.

— Есть идея, — прозвучало в ответ. — Командировка. Перевод. Причина — здоровье, участие в особом проекте, или работа на пограничной территории. Выбор — за вами. Есть вариант с учебным центром на юге. Либо научное учреждение под Свердловском. Либо совсем экзотика — спецподразделение в ГДР под эгидой Минобороны СССР.

Генерал тихо усмехнулся.

— С юга в Москву не дозвонишься быстро. Значит, туда. Восстановление после операции, участие в экспериментальной программе. Пусть думают, что спину лечу и учёных пасу.

На перекрёстке промелькнул указатель: «Legionowo — 7 км». Свет фар вырвал его из темноты на секунду, потом снова поглотил мрак.

— Поможешь составить рапорт?

— Уже готов. Прочтете утром.

Машина въехала в спящий пригород. На обочине дремал автобус, в витрине булочной тускло горел ночник. Казалось, всё спокойно. Но в кабине «Нивы» начинался новый виток холодной войны.

* * *

Моя рука протянула генералу небольшой предмет. Он походил на изящную перьевую ручку, с гладкой поверхностью и металлическим отблеском по краям.

— Это коммуникатор, устройство для обеспечения индивидуального канала связи. Работает на основе… в общем надежно работает. Гарантированно не перехватывается. Нужна только активация по генетическому коду. Если совсем простыми словами, то устройство постоянно делает запрос в окружаещее пространство и если принимает правильный ответ от вашей ДНК, то работает с вами, если нет, то не работает…

— Как система опознавания «свой-чужой»?

— Именно, только на других принципах.

Генерал взял прибор с осторожностью, как будто тот мог взорваться в ладонях. Осмотрел с двух сторон, провёл пальцем по поверхности.

— И как оно работает? — спросил, с нескрываемым интересом. — Тут ни кнопок, ни экрана. Даже лампочка не мигает.

— Достаточно держать в руке три секунды. Он сам тебя идентифицирует, запомнит, и откроет доступ к каналу. После этого просто произнеси что-то, и получишь ответ. Можно говорить вслух, можно шепотом.

Генерал повертел устройство, приложил к ладони, выдержал положенные секунды. Коммуникатор слегка нагрелся, на поверхности проявился тусклый символ в виде спирали, похожий на стилизованный ДНК.

— Впечатляет, — пробормотал он. — Чувствуется, что техника не наша. Ни малейших шумов, никаких вибраций… А с тобой можно вот так, в любой точке планеты?

Кивок и короткое подтверждение:

— В любой. Даже из глубины шахты, даже под водой. Единственное ограничение — ты должен быть в сознании.

Генерал убрал устройство во внутренний карман, словно талисман.

— Ну что ж, это даже круче, чем ЗАС на Лубянке, — усмехнулся он. — Уж если теперь связь будет такой, тогда и операция прикрытия не станет проблемой. Кстати… есть одна мысль.

Губы растянулись в хитрой улыбке.

— Скоро поступит предложение, от которого нельзя будет отказаться. Придётся тебе, Константин Витальевич, немного сменить климат. Нечего варшавский туман нюхать, если где-то ждёт море, солнце и прекрасные женщины.

Слова прозвучали так, будто генерал делился хорошей шуткой, но в глазах читалась уверенность. Всё было продумано.

— Уточнишь направление? — последовал полуироничный вопрос.

— Скоро сам всё поймёшь, — ответил генерал. — Главное — не вздумай саботировать решение старшего по званию. А теперь иди, у тебя ещё ночь впереди.

Машина остановилась у поворота. Тень скользнула прочь, растворяясь в темноте, держащая в кармане квантовую связку между двумя мирами. Я смотрел в окно, но взгляд его был устремлён куда-то дальше, за горизонт. Настала уверенность: теперь всё пойдёт по плану.

* * *

Измайлов ещё вчера связался с дежурным в Москве и попросил встретить его у самолета в Чкаловском.

А сейчас «Чайка», он же ГАЗ-13, в девичестве Packard Patrician, с флажком на крыле неторопливо катила по взлётному полю варшавского аэропорта Окенце, следуя к трапу военного Ту-134. Морозный воздух звенел от напряжения: внутри салона сидели те, кто редко показывался на людях вместе.

На месте почётного пассажира, генерал-майор Измайлов сидел прямо, в гражданском и непривычно лёгкой сумкой у ног. Впереди, рядом с шофером молчаливый лейтенант Иванихин, совсем недавно приехавший в Варшаву под легендой «для оперативного усиления».

На откидных сидениях сидели двое. В сером пальто, с застёгнутым на все пуговицы воротником, посол СССР в Польше, товарищ Виноградов, который щурился на утреннее солнце. Рядом, Пётр Тимофеевич Рыжов, советник-посланник и по совместительству резидент КГБ, с неизменной добродушной физиономией, за которой прятались мозги шахматиста.

— Ну что ж, Филипп Иванович, — посол пожал руку генералу, не улыбаясь. — Передавайте в Центр: здесь у нас всё в порядке. Насчёт поляков и их новых заигрываний с Западом — мы держим руку на пульсе. Но сами понимаете — без Москвы это не обойти.

Измайлов молча кивнул.

— Понимаю.

Рыжов усмехнулся, наклоняясь к уху генерала:

— Передайте Председателю: «штатский» этот, Борисенок, здесь всех держит в тонусе. Даже наши друзья из Штази стали интересоваться — кто такой этот парень «золотые руки» который всех пидо##сов раком поставил.

Генерал чуть заметно усмехнулся.

Посол и резидент переглянулись.

Измайлов пожал руки Виноградову и Рыжову, потом на секунду остановился, оглянулся на трап и заговорил, чуть приглушив голос:

— Пётр Тимофеевич, передайте своим: наблюдение за фигурантом прекратить. Больше не имеет смысла. Те, кто за ним стояли, отошли в тень. Остался только фантом, играющий роль, которую ему навязали. Пусть затухает сам по себе. Не будем будить змею, если та решила прикинуться палкой.

Рыжов кивнул, не споря.

— Что ж, ваше слово. Наши ребята просто отрабатывали указания. Но если что — дёрнем за ниточку, пусть даже тонкую.

— Вот за это и благодарю, — кивнул генерал. — И отдельно — за помощь Иванихину. Не ожидал, что Варшава окажется на высоте. Но ваши парни справились. Без вашей поддержки, так бы быстро не разобрались.

— Ваш лейтенант тоже не промах, — ответил Рыжов с уважением. — Быстро ориентируется, держит язык за зубами, и главное — не паникует. Таких бы побольше.

Измайлов поправил перчатку, поднял воротник пальто и добавил, чуть тише:

— Передам в докладе Андропову. И вас персонально упомяну. Если не премия, то хотя бы поощрение на внутренней линии получите. Мы ведь одно дело делаем.

— Спасибо, товарищ генерал, — сказал резидент. — Это очень приятно.

Измайлов коротко кивнул, положил руку на плечо Иванихину:

— Пошли, лейтенант. В Москве нам есть что рассказать.

Он поднялся по трапу первым. Иванихин кивнул стоявшим у машины и последовал за своим шефом.

Двигатели Ту-134 запустились, Лопасти турбин начали вращение, и спустя несколько минут самолёт скрылся за серым утренним небом, в котором ещё не рассеялась предрассветная влага.

Когда самолет с генералом из Москвы поднялся в воздух, резидент КГБ еще долго стоял, глядя в серое небо.

Глава 12

Ту-134 летел в выделенном ему эшелоне, на крейсерской скорости. За иллюминатором медленно плыли сизо-серые облака, а выше, резкий, почти металлический блеск неба. В салоне было тихо, как бывает только на спецрейсах: никакой болтовни, никакой суеты. Только гул двигателей, лёгкая вибрация, да равномерный свет потолочных ламп.

Лейтенант Иванихин задремал, откинувшись на кресло. Его щеки чуть касался подголовник кресла, правая рука соскользнула с подлокотника и свисала. Он тихо дышал, как ребёнок, которому дали передышку после энергичной игры. Генерал Измайлов бросил на него взгляд — сдержанно, но с ноткой почти отеческой теплоты.

Он не стал будить. Парень вымотан, и не только телом — вся его нервная система сейчас работает в режиме перегрузки. Для него это была не просто командировка. Это был экзамен, к которому не готовят в академиях.

Измайлов перевёл взгляд в иллюминатор, слегка прищурившись. Где-то там, за этой прозрачной синевой, была орбита на которой он совершил три витка. Такая вот неофициальная экспедиция.

Как всё изменилось с тех пор. Там, в невесомости, всё казалось простым. А теперь? В мутной воде на Земле каждый шаг — как по болоту: вроде бы твёрдо, а через секунду — трясина.

Он вспомнил, как смотрел на Землю сквозь маленький круглый иллюминатор. Тогда планета казалась мирной и далёкой. Всё на ней было будто игрушечное — города, границы, самолёты… И не было видно ни врагов, ни интриг, ни педофилов в сутанах, ни мальчиков с разорванными судьбами. Только мерцающий шар, прекрасный и безмолвный.

Но там, на орбите, он понял главное: чем выше поднимаешься, тем яснее видишь, как мало у людей времени. И как легко сломать то, что строится поколениями. Поэтому он и вернулся — не героем с лентой, а просто человеком, который знал цену времени.

Генерал слегка прикрыл глаза. Но не заснул. Просто дал себе минуту, между прошлым и будущем. Между Варшавой и Москвой.

За спиной едва слышно вздохнул Иванихин, переворачиваясь на другой бок.

Самолёт шёл точно по расписанию, время до посадки: 47 минут.

* * *

Чкаловский встретил нас плотным утренним туманом и щемящей прохладой, как бывает под Москвой в марте. На дальнем краю лётного поля уже дымили выхлопами дежурныя «Волга» из гаража Комитета. Из салона первым вышел я, за мной Иванихин, ещё не до конца проснувшийся, но уже собравшийся. Внизу у трапа ждал местный особист:

— Добро пожаловать, товарищ генерал, — коротко произнёс подполковник и кивнул в сторону машины. — Транспорт на площадь готов.

Путь до Лубянки проехали молча. Иванихин сидел впереди, рядом с шофёром, не задавая лишних вопросов. Измайлов молчал на заднем сиденье, поглядывая в окно. Серый снег, потрёпанный мартовским солнцем, лежал на тротуарах. Москвичи сновали по делам, ничего не зная о том, что в их столицу только что привезли доказательства войны, о которой не напишут в газетах.

На парковке у второго подъезда генерала уже ждали. У кабинета дежурного он задержался лишь на минуту, чтобы расписаться в журнале прибытия. Дальше — знакомый коридор, массивная дверь с табличкой «Комната совещаний», а в глубине — его временный кабинет.

Он снял пальто, повесил его на спинку стула, и кивнул Иванихину:

— Иди, отдыхай. Если уснёшь — не беда. Всё равно сейчас, пока не доложусь никуда не двинемся.

Лейиенант усироился в углу, у стены, молча.

Измайлов уселся за письменный стол. Вытащил папку с рабочей тетрадью. Дернул завязку, внутри бумаги, заметки на небольших листочках, листы с пометками. Поверх них он положил чистый, чуть шероховатый лист.

Подвинул чернильную авторучку. Стряхнул мысленно всё лишнее.

И начал писать:

Председателю КГБ СССР

товарищу Андропову Ю. В.

От начальника…

Почерк был уверенным, чётким, с лёгким уклоном влево. Слова ложились ровно, строчка к строчке. Он писал медленно, вдумчиво, как всегда делал это в важных случаях, когда надо было не просто донести информацию, а расставить акценты.

Рапорт рождался как операция, точно, строго, без эмоций. Но между строк, была скрытая тревога: если теперь не нажать на нужные рычаги, эта раковая сеть в Польше прорастёт еще глубже. А потом будет поздно.

* * *

Коридоры Лубянки по ночам дышат иначе — глухо, сдержанно, будто здание само внимает чужим шагам. Пакет с рапортом уже лежал на столе: бледный картон, плотный сургуч, нитка натянута, как струна. Внутри — не просто бумага. Там было то, что могло перевернуть представление о текущем моменте. Сведения, которые не подлежали сомнению. Фотографии, негативы, записи и краткое изложение — без художеств, но с выверенной аналитикой.

Измайлов поднялся, взял пакет в левую руку, поправил пиджак. Тяжесть не от бумаги, а от содержания. Коридор встретил пустотой. Свет ламп под потолком плавно угасал в конце прохода. Рядом с дверью без таблички, а только с номером никого не было. Только в предбаннике, у вент канала сидел сутулый секретчик с крошечной пепельницей и какой-то замусоленной папкой. Увидев приближающуюся фигуру, поднялся, подтянулся.

— Всё готово? — голос его был привычный, без интереса, но с внутренним вниманием.

— Готово. Председателю, немедленно, через фельдегеря.

Секретчик вытянул руки, как при приёме знамени.

— В личную почту, под роспись.

— Принято.

Пакет ушёл за глухую дверь, а в предбаннике снова стало тихо.

Вернувшись в кабинет, Измайлов снял пиджак, аккуратно повесил его на вешалку и направился в комнату отдыха. Там стояла узкая койка, старое, но крепкое одеяло и серая тумбочка с будильником. Обувь оставил рядом у двери. Рубашка — на спинку стула. Ложиться в одежде генерал не привык.

Комната приняла его как родного. Тело погрузилось в состояние сна почти сразу. Мысли стихли. Шум Москвы растворился за толстым стеклом.

* * *

Утренний свет пробивался сквозь шторы. Из коридора доносился почти неслышный скрип паркета. Генерал очень удивился обострению своего слуха. Открыл кабинет, снаружи у двери стоял дежурный с папкой.

Мозг автоматически отметил: зубная паста «Поморин», одеколон «Дипломат», и в остатке кортошка с луком и кофе со свежими булочками с корицей из служебного буфета.

— Заходи, булочки свежие в буфете?

— Еще теплые были, а вы откуда…

— Давай, что ты там принес?

Генерал-майор молча расписался за получение, и буркнул секретчику:

— Свободен.

Ознакомившись с содержимым, с удовлетворением хмыкнул и поднял трубку спецсвязи. Набрал пятизначный номер и стал ждать ответа.

— Варшаву. — Бросил он коротко сотруднику коммутатора.

Трубка была тяжёлая, бакелитовая, и холодила ухо.

Дежурный по резидентуре снял трубку на втором гудке:

— Слушаю.

— Генерал-майор Измайлов. Согласно санкции Председателя, отдаю распоряжение варшавской группе завершить разработку «Филипп». Доложить об исполнении лично.

— Есть. Записано. Передаю.

Короткий щелчок трубки и первое дело нового рабочего дня сделано. Работа продолжалась, но теперь в новом направлении, сдругими вводными и полным пониманием, что за Варшавой сейчас кто-то наблюдает — сверху.

* * *

Панель на двери кабинета Председателя была отполирована до зеркального блеска, будто каждый, кто входил, должен был вглядываться в себя. Дежурный в приёмной кивнул, и молча распахнул дверь.

Андропов стоял у окна. В руке, тонкая папка без надписей. Позади, длинный стол из карельской берёзы и кожаное кресло. Лицо спокойное, но глаза не отпускали. Пальцы постукивали по обложке в ритме секундной стрелки.

— Быстро вернулись, товарищ Измайлов. Неужели успели во всем досконально разобраться?

Генерал чуть наклонил голову.

— Обстоятельства так сложились. Появилась возможность закрыть направление, и её следовало использовать.

Андропов прошёлся вдоль окна, остановился у карты мира на стене.

— Возможности у нас появляются часто. Вот только польза от них разная. Что показало расследование?

Измайлов сделал полшага вперёд, руки за спиной.

— По началу обоснованно думали, что нашли нечто исключительное. Поведение фигуранта, действия поляков и немцев, якобы наличие новых технических средств. Всё указывало в пользу наших предположений. Однако комплексная проверка привела к выводу: объект разработки скорее уникум, чем угроза. А это не то, что мы предполагали изначально.

Андропов с силой опустил папку на стол.

— Значит, опять пусто. Полгода — и никаких результатов. Отдел, надо признать, давно не приносит внятной отдачи. Разведка — это не место для фантастов.

Измайлов молчал.

— Подумываю о расформировании вашего отдела, — продолжил Председатель. — Но выбрасывать опыт на помойку — глупо. Слышал, вы в радиоразведке долго служили. И на Кубе скоро освобождается место. Центр радиоперехвата под Гаваной. Знаю, не генеральская должность, но чисто, тихо и далеко от столицы. Подумайте.

Генерал чуть повёл плечами.

— Есть подумать, товарищ Председатель.

Андропов кивнул, сел и вынул лист бумаги.

— Все бумаги подготовим в течение месяца. Хотите кого-то взять с собой?

— Предложу эту возможность лейтенанту Иванихину.

— Из представленных материалов, именно он был автором гипотезы. Стоит ли брать с собой баламута?

— Это скоро пройдет, а так у него светлая голова.

— Ну что же… Вам с ним служить. И отвечать за него тоже вам генерал. И… не держите обиды, Вас ценят и помнят.

Тон был спокоен, почти доброжелателен. Но в воздухе повисло ощущение последней страницы.

Глава 13

Плотные шторы на окне кабинета заглушали солнечный свет, создавая ощущение вечера, хотя часы показывали едва половину третьего. На столе дымился чайник с терпким цейлонским, рядом лежала папка с черновиком рапорта о расформировании отдела. Генерал сидел неподвижно, словно размышляя, но взгляд его был прикован к маленькому продолговатому прибору на столе — тому самому, что Борисенок назвал коммуникатором.

Прибор едва слышно щёлкнул, словно легкий порыв ветра перегрузил микрофон. Цилиндр чуть подсветился изнутри.

По старой привычке, включил радиоприемник и выбрал передачу с эстрадной, ритмической музыкой.

— Генерал, на связи, — прозвучал спокойный голос, в котором слышалась лёгкая усмешка. — Есть кое-что интересное. Перехват с борта разведывательной платформы. Разговор между 41-м и леди с британским акцентом. Качество связи — отличное. Тема — размещение элементов ПРО в районе Норфолка. Хотят прикрыть штабные полигоны и центр логистики. К 85-му году должно быть готово. Официально залегендировано под учения.

Измайлов потянулся к устройству, затем, словно передумав, произнёс негромко:

— Ты можешь расшифровать это в текстовом виде и перевести? Лучше, если будет дословно. Без вольностей.

— Уже на подходе. В двух вариантах. Один — машинный, второй — адаптированный под политический контекст. Заодно будет учебное пособие. Советую прочесть вдумчиво: у янки каждая фраза — как шахматный ход.

Пауза была короткой. Голограмма созданная коммуникатором, один за другим отбражала абзацы текста. Стенографическая точность, обозначения позывных, эмоциональные нюансы. Под конец голограмма снова мигнула.

— Предлагаю помощь в изучении английского и немецкого. Могу составить индивидуальный курс. С параллельным анализом военной и дипломатической лексики.

Генерал наклонился, чтобы разглядеть надписи. В глазах мелькнула тень удивления.

— Приму к сведению. Но пока, только один вопрос. Это прослушка с действующего канала?

— Не совсем. Переадресация с орбитального ретранслятора. Переговоры велись по защищённой линии, но уровень их шифровки смешной, если сравнивать с нашими алгоритмами.

— Понято.

— Будь осторожен, генерал. Сейчас на вас обращают больше внимания, чем кажется.

Звук исчез, а вместе с ним и напряжение в воздухе. Только чайник на столе продолжал медленно испускать пар, будто подсказывая — мир снаружи по прежнему обычен.

* * *

Широкая веранда, уставленная деревянной мебелью, пахла свежей сосной и лаком. Воздух в ней стоял прозрачный, наполненный ароматами распустившихся кустов сирени и мягким поскрипыванием половиц. Солнце клонилось к горизонту, медленно выцветая над крышами домов на противоположной стороне улицы.

Чашки с чаем стояли на столе между двумя креслами-качалками. Сахар лежал горкой в хрустальной вазочке. В самоваре, дремлющем на подставке, ещё оставалось немного кипятка. Птицы пели особенно громко, словно старались перекричать тишину.

Инна осторожно отодвинула прядь волос за ухо и тихо проговорила:

— Весна здесь совсем другая. В Минске она казалась длинной и холодной, а здесь всё будто распахивается сразу. Ты это заметил?

Я медленно кивнул, глядя на тени под елями.

— Здесь теплее. И люди будто тише. Меньше суеты. Хотя… может, просто устали.

Инна поставила чашку на блюдце и развернулась ко мне:

— А как ты представляешь себе лето? Без этой войны, без шпионов, без странных заданий и тревожных ночей?

Молчание повисло между нами, чуть неуловимое, но плотное.

— Сейчас вообще не уверен, что такое вообще возможно, — честно проговорил я. — Разве что когда-то далеко-далеко. Где никто не знает, кто мы и откуда.

Инна усмехнулась, но взгляд её по прежнему оставался серьёзным.

— А ведь ты можешь, сбежать, исчезнуть. Я это чувствую, но почему ты этого не делаешь?

Мои плечи непроизвольно вздрогнули. Я не отрывал взгляда от чайника.

— Очень интересная постановка вопроса. Почему ты пришла к такому выводу?

— Ты слишком независим в своих поступках…

— Ясно. Скажу честно, потому что есть ещё дела. Понимаешь душа моя, есть то, что не отпустит, пока не закончится.

Инна откинулась в кресле и посмотрела на небо, где уже загорались первые звёзды.

— А если оно не закончится? Если каждый год будет похож на этот?

Я снова поднял на нее взгляд. Наверное, в моих глазах светилось что-то между усталостью и решимостью.

— Тогда хотя бы веранда будет стоять. И чайник будет кипеть. И ты будешь рядом. Я надеюсь…

Инна мягко улыбнулась, но в голосе её прозвучала грусть:

— А если я захочу детей? Дом, сад, нормальную работу? Без резонансных телепередач, без опасностей?

Пауза была долгой. Потом я аккуратно положил ладонь поверх её руки:

— Тогда нужно будет найти способ, как совместить, другого выхода я пока не вижу.

— Как здорово, что ты восстановил эту веранду, сделал эту мебель и благодаря этому можем вести такие откровенные разговоры. Костя… я люблю тебя.

Вечер медленно перетекал в ночь. Самовар дотлел. На веранде царила тишина, пронзённая только стрекотанием последней весенней сверчковой арии.

* * *

В доме потрескивало радио, диктор зачитывал прогноз погоды. В воздухе повис легкий аромат черемухи, который будто за руку тянул в детство.

В голове нейроинтерфейс подсветил слабым огоньком иконку коммуникатораа. Голосовая метка сообщила: «ГЕНЕРАЛ ИЗМАЙЛОВ — ПРЯМОЙ ВЫЗОВ». Спинка кресла заскрипела, чай слегка плеснулся в кружке. Пальцы скользнули по невидимой сенсорной грани.

Голос был знакомым, хрипловатым, но бодрым.

— Добрый вечер, Варшава, — прозвучало с легкой усмешкой. — Не потревожил?

Мои глаза прищурились.

— В такое время в Польше, как правило, не спят. Хотя за всех говорить не буду…

— А вот на Кубе уже полдень. Там говорят, в шортах и кэпи ходят, жарит так, что волосы шевелятся, — продолжал генерал. — Но я не об этом.

В груди уже непроизвольно начинало нарастать ощущение будущих перемен.

— Переводят, официально, на Кубу. На должность начальника центра радиоперехвата. Без громких фанфар, зато для нас самый подходящий вариант, подальше от начальствующих глаз. Приказ недавно подписан лично Председателем.

Пауза с его стороны длилась буквально пару секунд, затем голос генерала стал чуть ниже и тише.

— Есть идея. Хочешь, считай авантюрой, хочешь, шансом. Слушай меня внимательно.

Рука держащая чашку с чаем слегка подрагивала, кресло подо мной немного качнулось.

— Предлагаю тебе перебраться вместе с женой на Кубу, как гражданскому специалисту.

— Под каким соусом?

— Твоя профессия и квалификация нам в плюс. Если можешь чинить всякие там УЗИ, то и с приемниками разберешься, я уверен. У меня там полномочия почти как у первого секретаря обкома.

Со стороны веранды послышались лёгкие шаги, Инна вышла с чашкой чая. Улыбнулась, но ничего не сказала.

— Климат теплее, чем в Польше. В прямом и переносном смысле. Медпункт подчинён напрямую мне. Университет рядом, местные — душевные. Но нужен ответ побыстрее. Желательно — до конца недели. Формальности по оформлению начинаются как ты понимаешь отсюда, с Москвы.

Коммуникатор замолчал, но экран ещё горел тусклым светом. Через секунду голос вернулся:

— Подумай. Серьёзно. Это не только твоё спасение от польских заморочек, но и выход на совсем другой уровень. Прямой контакт у нас теперь есть, жду.

Экран погас. Инна поставила чашку рядом и вопросительно подняла брови:

— Новости?

— Как ты догадалась?

— У тебя сейчас лицо такое одухотворенное и загадочное одновременно…

— Пришла в голову одна идея… — Кивок был едва заметен.

— И судя по выражению лица, вариантов у нас два, да? Чемодан или чемодан без ручки?

Улыбка появилась сама собой. Голос прозвучал тише:

— Чемодан, но с двумя ручками.

Инна на мгновение прикрыла глаза, вдохнула воздух весеннего вечера и шепнула:

— Только не говори, что снова будет весело. Потому что, судя по моему опыту, где весело — там обязательно стреляют.

— Навряд ли… Исключать конечно нельзя, но сильно навряд ли.

Чай на столе остывал, а в голове уже выстраивались маршруты, образы, варианты, логистика и одна фраза, которую очень хотелось сказать, но ещё нельзя было: «Куба — ждёт».

* * *

Через день, голос генерала снова звучал в коммуникаторе с лёгкой долей иронии:

— Ну что, Костя, думаешь или уже собираешься в путь?

Сквозь стекло веранды было видно, как ветер тихо колышет ещё редкие листья черемухи. В голове была каша из разных мыслей и чувств.

— Это, конечно, заманчиво, Филипп Иванович, но нужно поговорить с Инной. Она только начала осваиваться здесь, и опять переезд… Тем более срываться ей посреди семестра, сами понимаете… Четыре года в Москве, полгода в Варшаве… Сколько времени у нее будет в Гаване?

— Понимаю, — ответил генерал с задумчивостью. — Но поверь, Гавана — это не Варшава. Там тебе и ей будет намного проще во многих моментах. С её квалификацией место в медицинском пункте центра обеспечу легко, и с гарантией.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну, упёршись лбом в прохладное стекло.

— Хорошо, я поговорю с ней. Думаю, она меня поймёт. Как только решим, сразу дам знать.

Измайлов чуть оживился, его голос зазвучал уверенней:

— Вот и славно. Долго не тяните — в Москве любят бумажки быстро оформлять. Скучно им, видимо.

Связь оборвалась, и тишина резко заполнила комнату.

За спиной хлопнула входная дверь, и потом раздались шаги Инны. Она коснулась плеча и тихо спросила:

— Что случилось? Вид такой, будто землетрясение в голове.

Костя обернулся и усмехнулся, пожав плечами:

— Предлагают поработать на Кубе. Говорит, климат лучше и пальмы там растут.

Глаза Инны слегка расширились, на секунду она замерла, потом покачала головой и усмехнулась:

— Ну, конечно, а на улицах все танцуют румбу? И что ответил?

Костя аккуратно взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза:

— Сказал, что сначала спрошу тебя. Иначе снова скажешь, что принимаю решения без консультаций, а потом тебе расхлёбывать.

Она улыбнулась, чуть прищурившись:

— Точно так сказал? Или придумал сейчас, на ходу?

Я серьёзно кивнул:

— Что бы у меня все отсохло! Человек обещает помощь с твоим переводом в медицинский институт в Гаване. Условия отличные, он лично все проконтролирует, решать нам.

Инна задумалась, глядя куда-то в сторону. Потом негромко сказала:

— Пожалуй, в Гаване я ещё не лечила никого. Хотя это всего лишь география… А климат там точно лучше. Здесь уже замерзла окончательно. Если бы еще маму туда вытащить, ей на солнышке будет легче…

Костя почувствовал, как в груди становится легче. Голос стал заметно веселей:

— Значит, решено? Согласна на побег из Европы?

Она тихо рассмеялась и махнула рукой.

Настроение стремительно улучшалось. В голове сама собой зазвучала любимая мелодия, слегка пританцовывая, запел, глядя в потолок:

— «When marimba rhythms start to play, dance with me, make me sway…»

Инна с удивлением наблюдала, как я, прихлопывая в такт, кружился по комнате:

— У тебя, случайно, температура не поднялась? Или это побочный эффект вылез?

В ответ, только рассмеялся, обнял её за плечи и продолжил, уже громче и веселее:

— «Like a lazy ocean hugs the shore, hold me close, sway me more…»

И комната, казалось, наполнилась солнечным светом…

Глава 14

Шереметьево, Москва

апрель 1982 года

— Ну вот и всё, — сказала жена генерала Измайлова, поправляя шифоновую косынку. — Прощай, Москва.

Они оба стояли на летном поле Шереметьево, у трапа Ил-62М. Генерал был в штатском, высокий, немного похудевший, с элегантным дипломатом, которые уже прочно вошли в моду в Союзе — молчал, наблюдая, как их багаж погружают в чрево самолета. Он не любил куда либо уезжать из дома, но ещё меньше, показных эмоций.

— Всё-таки тропики… — добавила она, пытаясь улыбкой смягчить напряжение, и предстоящий перелёт длиной почти в сутки. — Говорят, сейчас на Кубе очень жарко.

Он только кивнул. Вспомнил совсем недавний разговор с коллегой, который меньше чем полгода назад вернулся из Гаваны.

Он рассказал, что в апреле на Кубе устанавливается жаркая и влажная погода. Средняя дневная температура воздуха стабильно составляет около тридцати °C, а ночная — примерно на пяток градусов меньше. Температура воды в Карибском море двадцать пять-двадцать семь. Купаться очень комфортно. Сейчас там сезон дождей, они идут практически каждый день, обычно во второй половине дня, принося с собой кратковременную прохладу.

Он знал, что его назначение в Гавану — это не курорт. Это «дальняя командировка», как говорили в Управлении, с особым грифом и длинным перечнем задач, о которых лучше не говорить даже супруге.

Пассажиров было меньше, чем мест — обычная практика. Их посадили в передней части салона, где сидели, как правило, «высокие гости» и высшие офицеры. Салон пах лёгким перегаром, свежей газетной краской и почему-то керосином. На взлёте жена вцепилась в подлокотник.

— Опять этот звук… как будто скрежет, — прошептала она.

— Это нормально. Стойки убираются.

Он знал конструкцию Ил-62 не хуже, чем некоторые пилоты. По службе, он знакомился со справкой о каждой катастрофе за последние 15 лет. Самолет был надежен — хотя и упрям, как старая гвардия в Политбюро.

Первые часы прошли в тишине. За иллюминатором — облака, потом темнеющее небо. К ужину подали говядину в подливе, гречку и каждому крошечную бутылку коньяка. Жена не пила. Он — да.

Командир воздушного судна объявил о сильном встречном ветре над Атлантикой. Самолет заметно трясло — не турбуленция, а вязкое сопротивление, будто кто-то тащил их обратно в Москву.

— У нас не хватит топлива до Гаваны напрямую. Совершаем дозаправку в Гандере, — прозвучал голос из кабины.

— Где это? — спросила его супруга, морща лоб.

— Канада. Ньюфаундленд. Лет тридцать назад мы бы туда не сели…

Измайлов подумал, что эта посадка вызовет интерес западных спецслужб— на борту находилось несколько человек, которые очень сильно интересовали его «коллег» по цеху. Но всё прошло спокойно. На полосе ждали две канадские топливные цистерны, и ни одного журналиста. Пассажиров не выпускали.

Через иллюминатор было видно, как ветер стелет по полосе пыль, а в пределах видимости — сразу за оградой местного аэропорта американская техника. Генерал невольно отметил номера машин — и туже забыл их. Просто привычка.

Сразу после взлета, под фюзеляжем расстелилась водная гладь широкой реки.

«Прямо как наша Волга» — подумал Филипп Иванович. Но тут его мысль опровергло сообщение бортпроводника: — Уважаемые пассажиры, наш самолет сейчас пролетает над озером Гандер, температура за бортом…

В этот момент во внутреннем кармане пиджака Измайлова отчетливо ощутилась лёгкая вибрация — активировался коммуникатор, полученный от Борисенка несколько недель назад. Не желая привлекать внимание и опасаясь возможности прослушки в салоне, генерал поднялся и прошёл в туалет, запер дверь и без звука включил устройство. Прежде чем ответить, на всякий случай отключил динамик и микрофон. Подумал: «Если это серьёзно, пусть пишет».На экране коммуникатора, замигал значок входящего вызова. Он нахмурился — вызов поступал по зашифрованному каналу, и, учитывая высоту и положение, это могло означать нечто срочное. На экране высветилось короткое уведомление: «ВХОДЯЩИЙ ПАКЕТ. ЛИЧНО». Измайлов ожидал всё что угодно — от срочного доклада до оперативных снимков. Однако, вместо этого открылся видеоплеер, и началось воспроизведение видеозаписи.

Измайлов, стоя в крошечном туалете советского лайнера на высоте десяти тысяч метров, смотрел это всё с тем выражением, которое давно уже не показывал никому.

Он посмотрел до конца. И даже когда запись закончилась, стоял, держа в руках затихший коммуникатор. Потом улыбнулся — коротко, почти незаметно. Затем, тихо, по-отечески, проговорил: — Ну что, счастлив, чертёнок…

«Хорошо, что всё так», — спокойнее подумал он, уже идя по салону.

* * *

На высоте десяти тысяч метров, глядя в иллюминатор на тускло-фиолетовую кромку горизонта, Измайлов вспомнил свою молодость, которая прошла на войне.

Это было в феврале 1945 года, в Варшаве. Город, всего месяц назад вырванный из лап фашистских оккупантов, ещё не успел смыть с брусчатки всю кровь и сажу. И радость освобождения была пьянящей, но очень обманчивой. Днём город медленно возвращался к жизни: разбирались завалы, дымили полевые кухни, по улицам ходили патрули и спешили по своим делам изможденные, но свободные жители. Но когда на город опускалась холодная зимняя ночь, начиналась совсем другая жизнь.

Это была война без линии фронта, без артиллерийских канонад и танковых атак. Война тихая, подлая и беспощадная, война теней. Отступая, немцы оставили после себя не только минные поля и разрушенные здания, он оставили в теле города настоящую раковую опухоль — разветвлённую, глубоко законспирированную агентурную сеть абвера и РСХА. Шпионы и диверсанты, саботажники и информаторы, вчерашние полицаи и идейные предатели из числа националистов и различных недобитков разных мастей — все они затаились, сменили личины и ждали своего часа, чтобы вонзить нож в спину Красной армии и Войску Польскому.

Именно в этот кипящий котёл шпионажа и диверсий в составе оперативной группы «Смерш» прибыл двадцатилетний лейтенант Филипп Измайлов. Всего полгода назад он, выпускник Свердловского военно-политического училища, горел желанием попасть в Уральский добровольческий танковый корпус. Его душа рвалась всеми силами на передовую, в грохот боя, где враг был виден в прицел, где можно было бить его прямой наводкой. Но как оказалось, у командования на этого светловолосого, спокойного юношу с необычайно внимательными и цепкими глазами были совершенно другие планы.

Его первым начальником и наставником стал майор Сорокин, кадровый контрразведчик, прошедший Халхин-Гол и финскую, человек который казалось, высечен из гранита. В первый же вечер он собрал всех своих молодых оперуполномоченных в промозглой комнате, какого-то полуразрушенного дома в Праге, единственном более-менее уцнлевшем районе города, между городским зоопарком и набережной Кербедзя.

— Забудьте всё, что вы думали о войне, лейтенанты, — его голос был тихим, но без труда проникал под череп, сразу в мозг. — Здесь враг не носит фельдграу, он говорит с вами не на немецком языке, а на польском, украинском и даже на русском. Ест тот же хлеб, может быть вашим соседом или просто случайным прохожим. Он обязательно хитёр и умен, потому что обучен лучшими специалистами немецкой разведки и высокомотивирован ненавистью к нам. Ваше оружие, не пистолет, он ваш последний довод. Ваше главное оружие — здесь, Сорокин постучал пальцем по своему лбу.

— Голова, она ваше главное оружие и предельная внимательность. Вы обязаны, в самое короткое время, развить в себе способность видеть то, чего не видят другие, и моментально запомнить. Память это третье ваше главное оружие. Практически никогда, у вас под рукой не будет картотек, справочников, ориентировок и словесных портретов. Любая, самая ничтожная мелочь может оказаться ниточкой, ведущей к главному врагу. Цена вашей ошибки, это не только ваша жизнь, это жизни сотен и тысяч наших бойцов, это судьба целых операций фронта. Зарубите это себе. А теперь, за работу!

Она началась немедленно. Ночи напролёт они проводили в засадах, днем дотошно изучали трофейные документы, вербовали агентуру из числа раскаявшихся пособников, вели допросы. Измайлов с головой погрузился в эту изматывающую и высасывающую все силы службу. Он быстро учился.

Через неделю они взяли явочную квартиру антипольской организации. В подвале, под грудой угля, обнаружили печатный станок, пачки уже готовых листовок, призывающих к саботажу, и новенький портативный радиопередатчик «Телефункен». Арестованные «борцы за свободную Польшу» оказались жалкими, трусливыми интеллигентами, но их кураторы из абвера были куда серьёзнее.

Ещё через десять дней группа Сорокина ликвидировала диверсионную группу, готовившую взрыв на железнодорожном мосту. Эти были нечто в отличие от «борцов». Крепкие, профессионально подготовленные головорезы, они отстреливались с двух рук и метали ножи с убийственной точностью. В том бою Измайлов получил свою первую рану. Нож диверсанта чиркнул по плечу, оставив багровый след, но враг был им уничтожен.

Глава 15

Каждый день приносил новые дела, они проводили новые аресты, выявляли новые ниточки, которые чаще всего обрывались, никуда не приводя. Измайлов чувствовал, что всё это лишь верхушка айсберга. Они, тратя много сил, ловили мелкую рыбёшку, в то время как где-то в глубине затаилась настоящая акула, которая и направляла всю эту смертоносную мелочь. Но как до неё добраться? Где найти ту самую ниточку, о которой говорил майор?

И вот однажды, в серый и промозглый февральский день, Филипп, выполняя задание по проверке настроений горожан на варшавских рынках, наткнулся на неё. на ту самую деталь настолько незначительную, что девяносто девять человек из ста прошли бы мимо, не обратив внимания. Но Измайлов как раз был сотым.

Варшавский рынок гудел, как растревоженный улей. Он был средоточием жизни прифронтового города, его нервным центром. Здесь продавали, покупали и меняли всё и все: картошку, хлеб, яйца, трофейные сапоги, самодельное мыло, книги из разграбленных библиотек. Здесь сплетничали, ругались, делились последними новостями и слухами. И здесь же, в этой пёстрой и шумной толпе, как рыба в воде чувствовали себя вражеские агенты, собирая информацию и вербуя себе новых пособников.

Измайлов, одетый в поношенное гражданское пальто, не спеша бродил между рядами. Он не искал ничего конкретного, он слушал: обрывки фраз, интонации, слишком громкий смех или, наоборот, испуганный шёпот. Он смотрел на бегающие глаза, на слишком чистые для торговца руки, на нервные жесты. Это была его охота.

В какой-то момент, его внимание привлёк мужичонка неопределённого возраста, торговавший с лотка всякой мелочёвкой: иголками, пуговицами, самодельными гребнями. И среди всего этого хлама Измайлов заметил небольшую жестянку. В ней ровными рядами лежали блестящие, новенькие кремешки для бензиновых зажигалок. Казалось бы мелочь, пустяк. Но в голове у лейтенанта щёлкнул невидимый тумблер.

Зажигалки и кремни к ним были страшным дефицитом. Их берегли, выменивали на хлеб. А здесь сразу целая коробка! Причём не разномастных, а стандартных, фабричных. Слишком много для случайной находки, слишком аккуратно для текущей реальности.

Измайлов подошёл ближе.

— Ile kosztują kamienie, ojcze? (Почём камешки, отец?) — спросил он нарочито развязным тоном.

Торговец вздрогнул и окинул его быстрым оценивающим взглядом.

— Kochany synu. Rzadka rzecz, (Дорого, сынок. Вещь редкая,) — ответил он, но в голосе прозвучала фальшивая нотка. — Ile masz lat? (Тебе сколько?)

— Skąd wziąłeś drewno na opał? (А откуда дровишки?) — не унимался Филипп, пристально глядя продавцу в глаза. — Czy możliwe, że pochodzi z niemieckiego magazynu? (Уж не с немецкого ли склада?)

Лицо мужичонки мгновенно стало серым. Спекуляция трофеями была серьёзным преступлением. Он начал что-то лепетать про то, что купил у одного солдатика, что сам не местный. Измайлов молча слушал, а потом тихо, но так, чтобы слышал только он, произнёс:

— No dalej, ojcze, porozmawiajmy gdzie indziej. Albo chcesz, żebym wezwał patrol? Nie masz nic do ukrycia, prawda? (Пойдём, отец, поговорим в другом месте. Или ты хочешь, чтобы я позвал патруль? Тебе ведь нечего скрывать, верно?)

В небольшом кабинете в здании «Смерш» торговец, поняв, что дело пахнет не просто спекуляцией, а чем-то куда более серьёзным, раскололся через пятнадцать минут. Он не был шпионом — он был мелким стукачом, трусом, который во время оккупации, чтобы выслужиться перед новой властью, сообщал немцам о тех, кто слушал радио или о семьях, прятавших евреев.

Его куратором был не немецкий офицер, а свой, местный — администратор гостиницы «Hotel Polonia» (напротив вокзала Warszawa Główna) по фамилии Вуйчик. Именно он и снабжал его дефицитными кремешками в качестве платы за информацию. Вуйчик велел ему продолжать свою деятельность и после прихода Красной армии: докладывать обо всех, кто плохо отзывается о советской власти, и особенно прислушиваться к разговорам военных.

В ту же ночь администратора Вуйчика аккуратно изъяли из его квартиры. Это был уже другой калибр, убеждённый националист, он ненавидел новую польскую власть, заодно и советскую лютой ненавистью. Он долго запирался, но когда ему предъявили показания десятка торговцев, которых он снабжал «подарками», он понял, что игра окончена. Он признался, что был завербован ещё в тридцать девятом году в Бресте, а затем, надеясь на снисхождение, назвал имя своего вербовщика.

Когда Измайлов услышал эту фамилию, он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ниточка, начавшаяся с пустяковых кремешков для зажигалки, вела не просто к очередному агенту. Она вела наверх, очень высоко, туда, куда молодой лейтенант и не предполагал дотянуться.

Вербовщиком Вуйчика был человек по фамилии Филипченко, тогда капитан Главного разведывательного управления Наркомата обороны СССР. Через месяц после вербовки, он ему помог перебраться через Буг и осесть в Варшаве. Здесь устроится на место в гостинице ему уже помогли люди из абвера. Для всех он был почти что «красным». На это и клевали местные подпольщики.

В кабинете майора Сорокина повисла тяжёлая тишина. Информация, которую принёс Измайлов, была подобна разорвавшейся бомбе. Капитан военной разведки — агент абвера! Это звучало чудовищно, немыслимо. Для кого-то это была катастрофа, проморгать такое!

— Ты уверен, Филипп? — Сорокин прошёлся по кабинету. — Этот Вуйчик не врёт? Не пытается увести нас по ложному следу?

— Он описал его внешность, привычки, назвал места встреч, — твёрдо ответил Измайлов. — Всё сходится. Он боится, но говорит правду. Он понимает, что это его единственный шанс сохранить себе жизнь.

Сорокин остановился у карты и долго смотрел на неё.

— Если это правда, — проговорил он глухо, — то мы имеем дело с предателем такого уровня, что все наши предыдущие аресты, это детские игры в песочнице.

Немедленно был сделан запрос в Москву. Ответ пришёл через несколько часов и подтвердил самые худшие опасения. Капитан Андрей Филипченко действительно числился в кадрах военной разведки. Более того, он считался одним из самых перспективных и ценных сотрудников — герой, легенда. Сейчас он нес службу в составе разведуправления 1-го Белорусского фронта и находился в 100 километрах от Варшавы.

Сорокин связался с Москвой, доложил обстановку.

С началом войны, как человек, прекрасно знавший немецкий язык и ещё в 1939 году бывавший в составе делегации в Берлине, он получил особое задание лично от первого секретаря ЦК КП(б)У Никиты Хрущёва. Его задача была остаться в оккупированном Киеве и организовать широкомасштабное антифашистское подполье и партизанское движение.

Ему был выдан особый мандат, согласно которому все партийные и советские органы были обязаны оказывать ему любое содействие. Он получил доступ к спискам надёжных коммунистов, к явочным квартирам, к тайникам с оружием и взрывчаткой. Он был надеждой и стержнем будущего киевского сопротивления.

И этот человек оказался агентом абвера как минимум с 1939 года. Картина, которая начала вырисовываться, была ужасающей. Обладая такой информацией и такими полномочиями, Филипченко не просто мог нанести ущерб, он помог уничтожить все подпольное движение в зародыше. Выжили только самодеятельные группы, которые не были связаны с Центром.

Позже, из центра пришёл приказ: Филипченко не спугнуть, установить плотное наблюдение, выявить все его связи, подготовить операцию по аресту. Действовать максимально скрытно.

Началась самая сложная часть операции. За майором Филипченко, который в данный момент находился в Лодзе и готовился к новому заданию, было установлено круглосуточное наблюдение лучшими силами управления «Смерш». А в Варшаве группа Сорокина и Измайлова начала титаническую работу: по крупицам, по обрывкам фраз, по показаниям арестованных ранее агентов восстанавливать всю цепочку предательства.

И чем глубже они копали, тем страшнее становилась правда. Оказалось, что Филипченко был завербован немцами ещё до войны. Его ненависть к советской власти, тщательно скрываемая под маской образцового краскома, сделала его идеальным кандидатом для абвера. Получив задание от Хрущёва, он немедленно явился к своим немецким хозяевам.

Вместо того чтобы организовывать подполье, он его систематически уничтожал. Он лично сдал гестапо несколько групп антифашистов на Украине и в других местах. Он завёл в засаду и полностью разгромил один из партизанских отрядов, который должен был действовать в окрестностях Ровно. Он не просто предавал — он руководил одним из ключевых отделений местной контрразведки абвера — «Абвер небенштелле Варшава», которая занималась подготовкой и заброской диверсантов уже в советский тыл.

Он был не просто волком в овечьей шкуре — он был пастухом, который сам вёл стадо на бойню. Ущерб, нанесённый им, был невообразим: десятки, если не сотни погибших патриотов, проваленные операции, потерянные тайники с оружием. И всё это время он считался героем, его ставили в пример.

— Теперь понятно, почему у них здесь всё так хорошо организовано, — сказал Сорокин, когда пазл окончательно сложился. — У них был свой человек на самом верху нашей разведки. Он знал наши методы, наши шифры, наши планы. Мы воевали со зрячим противником, будучи сами слепыми. Но теперь мы прозрели. Благодаря тебе Филипп, благодаря твоим камешкам для зажигалки.

Глава 16

Операция по аресту была разработана до мелочей. Никаких громких задержаний на улице — его должны были взять тихо, в одном из служебных кабинетов в штабе фронта, куда его вызовут под благовидным предлогом.

Измайлов как человек, начавший это дело, был вызван в Лодзь для участия в финальном акте. Он стоял за дверью кабинета, слушая ровный, уверенный голос Филипченко, докладывавшего о своих «успехах», и его сердце колотилось от смеси ненависти и торжества справедливости.

Он думал о тех ребятах-подпольщиках, которых этот нелюдь отправил на смерть. Он думал о партизанах, расстрелянных в лесу. И он понимал, что сейчас вершится правосудие.

Когда в кабинет вошли оперативники, Филипченко даже не сразу понял, что происходит. На его лице отразилось сначала недоумение, потом осознание и, наконец, звериная ярость. Он попытался выхватить пистолет, но был сбит с ног и закован в наручники.

Глядя в его полные ненависти глаза, Измайлов не чувствовал радости. Он чувствовал тяжёлую, ледяную усталость и ещё понимание того, что эта победа, лишь одна из многих, которые ещё предстоит одержать на этом бесконечном, невидимом фронте.

Суд над капитаном-предателем Филипченко был скорым и закрытым. Военный трибунал приговорил его к высшей мере наказания. Приговор был приведён в исполнение немедленно. Справедливость восторжествовала.

Для лейтенанта Филиппа Измайлова это дело стало боевым крещением, которое определило всю его дальнейшую судьбу. Он остался в Варшаве, продолжая свою тихую охоту на теней. Война в городе не заканчивалась. «Смерш» выкорчёвывал остатки немецкой агентуры, ловил диверсантов, вскрывал заговоры националистов.

Измайлов прослужил в контрразведке польской столицы до 1950 года, став одним из самых результативных оперативников. На его личном счету к тому моменту было порядка тридцати выявленных и обезвреженных агентов иностранных разведок. Он научился видеть мир по-другому. Для него не существовало мелочей: случайно оброненная фраза, необычный покрой одежды, слишком быстрый взгляд, брошенный на часы — всё это могло стать началом новой запутанной истории.

В 1950 году его, как опытного специалиста, перевели на другой, не менее важный участок невидимого фронта — на Дальний Восток, в радиоразведку. Новые враги, новые методы, но суть работы оставалась прежней — защищать Родину от тех, кто желал ей зла. Но не хватало технических знаний и он поступил заочно в Московский институт инженеров связи.

* * *

Сейчас, летя над Атлантикой, думал: «вот сейчас, все такие были бы, как они, простые, надёжные, без двойного дна.»

Он прижался к холодному стеклу и мельком взглянул на крыло. Где-то внизу была Куба. Где всё будет не так просто.

* * *

Гавана, 19 часов спустя

Ночная Куба встретила влажной жарой и отчетливым запахом солёного воздуха. Пальмы казались нереальными после московских берез и елей.

— А вот и двадцать восемь, — произнесла, немного растягивая слова моя жена, улыбаясь намного более естественно.

— Почему именно двадцать восемь, душа моя?

— Потому что на выходе из салона самолета висит градусник!

— Странно, я не заметил…

— Може потому, что слишком много уделил своего генеральского внимания ножкам стюардессы, дорогой?

Странно, этого точно не было, но профилактический посыл жены понятен. Сделаем слегка смущенный вид…

У трапа нас ждала щегольская «Волга», за рулём которой был «наш» человек в костюме, явно из посольской резидентуры. Генерал подал ему руку, и не сбавляя шаг и на ходу спросил:

— Сразу в посольство? Я должен доложить в Центр.

— Конечно, товарищ генерал, — ответил тот с акцентированным «г».

— Украинец?

— Да не… товарищ генерал, из под Ростова.

— Понятно. Едем?

— Ага… Ваш багаж привезут сразу на квартиру.

Скосив взгляд назад, увидел, что жена откинулась на сиденье и прикрыла глаза. Устала… Я молча смотрел в темноту улиц Гаваны, где начиналась его новая работа.

* * *

Дом, куда нас привезли после посещения посольства, стоял чуть в стороне от набережной Малекон, за зарослями гибискуса и старым бетонным забором.

— Построен в сорок шестом, — объяснил сопровождающий, когда ключ повернулся в замке с явным усилием. — Раньше здесь жили чехи. Потом поляки. Теперь вы.

Сразу за входной дверью уже стоял наш багаж. Значит есть еще ключи от нашего жилища.

Комнаты на удивление были большие, прохладные, с тяжёлыми шторами и мебелью, покрытой кубинским кружевом. Пахло солью, деревом и чем-то острым — будто в доме хранили специи или сигары. Старый электрический вентилятор шумел на потолке, солидно гудя своим электромотором.

— Неожиданно уютно, — произнесла супруга, разглядывая резные ставни и вазу с засохшей бугенвиллией.

Ее муж кивнул, соглашаясь с оценкой своей супруги. Слишком уютно для случайного жилища, слишком подготовлено.

«Слушают», — сделал генерал однозначный вывод. По закону жанра сейчас должен быть телефонный звонок. Ожидая его, он окинул взглядом стены — взглядом, в котором была и скука, и опыт, который как говорится — не пропьешь.

Буквально через пару минут раздался ожидаемый телефонный звонок. Аппарат был дисковый.

— Измайлов, слушаю.

— Говорит Сергеев, завтра в десять состоится брифинг, будьте один.

— Принято.

Абонент Филиппа Ивановича первым повесил трубку, а он вышел на веранду, и присел в плетёное кресло.

На улице шёл ночной дождь — редкий, тёплый, кубинский, как легкое прикосновение влажной ладони. В этом климате всё плыло, таяло. Даже время. Жена вышла следом.

— Не спится Фил?

— Да вот думы тяжкие…

— Опять ты думаешь. Может, пора привыкнуть, что теперь у тебя «отпуск с элементами тревоги»?

Он легко усмехнулся на эти слова, мягко, по-своему.

— В Гаване не будет у нас отпуска. Особенно для меня.

Наутро их разбудил голос старой кубинки, принёсшей хлеб и кофе.

— Señora… desayuno, señora…(Сеньора… завтрак, сеньора…)

Измайлов уже был одет: рубашка цвета беж, на тон темнее легкие брюки, чёрные очки, кожаный дипломат.

— Вернусь к обеду. — И легко целуя жену за ухом, совсем негромко добавил: — Не выходи из дома. Пока не сориентируемся, так будет лучше милая.

Она молча кивнула.

— У тебя будет кабинет?

— Вернусь, обязательно расскажу… — Он еще раз посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно. Хотел сказать что-то, но сдержался. Только коснулся указательным пальцам её носа.

И ушёл.

Как сообщили ему еще в Союзе, кодовое обозначение виллы управления было «Моряк». А как по генеральскому размышлению, это был просто штаб группы радиоразведки КГБ СССР на Кубе. Там был и его кабинет, и залы со спецаппаратуой.

* * *

Дом в котором расположились радиоразведчики стоял на невысоком холме, окружённый манговыми деревьями. На белёных стенах главного корпуса красовался герб Республики Куба, а рядом советский. Союз нерушимый, так сказать, в бетонном исполнении. Перед фасадом, белая «Волга», за ней автоматчик в оливковой кубинской форме.

Предыдущий начальник центра, полковник Гречишкин, встретил меня тут же, у машины. Высокий, худой, лицо, как старая холщовая сумка: потертое, но сдержанное, без эмоций, глаза осторожные. Такими на допросах смотрят, когда не уверены, стоит ли раскрывать свои карты.

Пройдя мимо него внутрь дома, генерал ощутил как ему в нос ударил концентрированный запах бумаги и табака.

На первом этаже уже ожидали трое. Один в очках, с руками штабного аналитика. Второй — связист. Третий был кубинец, в форме без знаков различия. Все молчали, пока генерал не подошел вплотную.

Первый протянул руку:

— Товарищ генерал, объект к передаче готов. Документация — по списку, ключи, сейфы, журналы — всё в порядке. Можете лично проверить.

— Проверим, — сказал Филипп Иванович спокойно, — но сначала пройдемте, в кабинет, разговор есть Роман Сергеевич.

Он кивнул, провёл меня в небольшой кабинет. Не его, уже мой, но запах — ещё его: табак «Космос», влажная тропическая бумага и старая кожаная обивка кресла. Пахло отставкой, и не только ей.

Сели. Он, напряженно прямо, генерал немного наискось, наблюдая.

— Сколько вы здесь отслужили, товарищ полковник?

— Двадцать восемь месяцев, — отозвался сразу. — Из них двадцать два — в должности начальника. Раньше был заместителем.

— И вдруг, передача дел…

Он молчал, его взгляд, неожиданно стал чуть твёрже. Филипп Иванович тем временем налил воды в стакан, чай здесь не пользовался популярностью — только пыль в пакетиках, а кофе был кислый. А вода была кубинская, своя.

— Мне всё-таки интересно, — осторожно начал Измайлов. — Не потому что хочу вас уязвить. Просто хочу понять, за какую именно шахматную доску меня посадили. Почему вы уходите?

Он пожал плечами.

— Официальная формулировка — «по состоянию здоровья». Давление, сердце. Медкомиссия в Гаване всё оформила.

— А неофициальная?

Он помолчал. Потом сказал, почти шепотом:

— Вы ж сами понимаете, Филипп Иванович, здесь всё на ушах, американцы вон, напротив. Кто-то что-то где-то перехватил не вовремя, не так доложил, начальству это категорически не понравилось. В итоге всё списали на меня, хотя я вам по совести скажу — у нас на объекте утечек не было. Тут либо информация ушла из Москвы, либо у кубинцев кто-то поработал… Других вариантов нет.

Генерал слушал и кивал, всё это было очень похоже на правду. А вполне может, и на тщательно выученный им текст. В таких местах, как это, правда редко ходит сама по себе, без сопровождения.

Когда он ушел, оставив Измайлову толстую папку со схемами шифрованных каналов, журналами прослушек и штатным расписанием, генерал остался один.

После еще одного просмотра всей документации, он обратил свое внимание на свободные вакансии медсанчасти — фельдшера и его помощника, он же санинструктор. Вот и сделаем первый запрос на Инну и ее мужа Костю, принял решение Филипп Иванович. «Надеюсь моего веса хватит что бы им быстро оформили выезд.»

Техническая глава

Глава 17

Он открыл окно. Жаркий ветер лениво шевелил бумажные занавески, большая редкость в учреждении с грифом «совершенно секретно», обычно на окнах делали сетку из рыболовной лески, с установленным размером ячейки. Куба, она такая, даже разведка здесь дышит более свободно чем в Союзе.

Генерал стоял и напряженно думал: кто «съел» Гречишкина, и самое главное зачем? И в новом свете, перед ним предстало его назначение сюда…

Теоретически — могли кубинцы. Слишком много он знал, и скорее всего слишком мало понимал в текущей обстановке. Мог и ляпнуть языком не то, и не тем. Или, вполне возможно, кто-то в Москве, прикрыв своё упущение, ткнул пальцем в полковника: мол, плохо сработал. А может, и просто перешёл дорогу не тому, кто сидел ближе к сердцу Лубянки. В конторе ведь как часто бывает. не важно, виноват ли ты, важно, удобно ли тебя снять. Что ж, теперь его очередь побыть на этой сковородке.

Оставалось только не повторить ошибок предшественника, и понять, где заканчивается реальная служба, и начинается чья-то игра.

Первой проверкой стал пост №12 — центр оперативного радиоперехвата длинноволнового диапазона. Местные называли его «аквариумом», не только из-за стеклянных стен, но и потому, что внутри всегда царила тишина, нарушаемая лишь равномерным писком аппаратуры. Стояли американские приёмники Collins, советские «Гелиосы», несколько японских кассетных устройств для записи каналов, всё сопряжено через переходники, через адаптированные блоки питания. Парни крутили ручки настройки, шептались между собой, вели журнал.

Начальник смены, майор Галанин, был типичный «слушатель», худой, сутулый, с сигаретой в желтоватых пальцах. Заговорил шепотом, будто боялся, что его перехватят собственные антенны.

— У нас три основных зоны: Флорида, все побережье Карибов и Порт-Рико. Самое горячее — зона Гуантанамо, ее слушаем по ночам, когда эфир чище. Работают на 11,25 МГц, позывной «Цикада». Сигнал флуктуирует, но мы привыкли.

Генерал кивнул. Подошёл к терминалу, где шёл поток точек и тире — радиотелеграф.

— Это сейчас?

— Субмарины, скорее всего. Мы пока не определили, их или британские. Наш кубинец утверждает, что слышал «Томас Джефферсон», но у него с английским… как у нас с марсианским.

Измайлов прошёлся дальше, парой слов перекинулся с дежурной стенографисткой. Молодая девчонка, аккуратно заплетённая косичка, с серьёзным лицом и очень острым взглядом. Фамилия — Шереметова. Оказалась, дочка нашего резидента в Венесуэле. Привезли ко мне «на практику». Приятный бонус, и умная, и проверенная.

Во втором корпусе Филипп Иванович проверил так называемую «сейфовую зону», сектор дешифровки и аналитики. Здесь пахло пылью, холодным металлом и кубинским ромом. Начальник сектора, капитан Берегов, толстяк с нервным подёргиванием глаза, разговаривал быстро, но по делу.

— Передача сигнала с северного купола через кабель №4, мы туда вставили новый фильтр по вашей инструкции из Москвы. Перешли на фазовую фильтрацию, теперь утечек меньше, но пульсация усилилась. Работать можно, но предельно аккуратно.

Генерал посмотрел на схему. Обычные технические тонкости, но мелкие ошибки здесь стоили не только карьер, но порой и жизни.

К полудню он составил себе картину: центр работал, но расслабился. Люди физически вымотаны и уставшие. Слишком долго без смены, без свежей крови, вот и начали плыть. Смена командования пришлась на его взгляд произошла вовремя.

Май 1982 года.

Варшава.

Я читал книгу, когда услышал виброзвонок коммуникатора. Отложив ее, поднялся, лениво потянулся и подошел к стационарному телефону. Этот прием прикрытия был мной придуман что бы не метаться с глупым видом по квартире. А так все чинно-благородно, я просто разговариваю по телефону.

Постепенно уже привык к тому, что генерал Измайлов регулярно выходит со мной на связь. Вот и сейчас, подойдя к аппарату, и сняв трубку, произнес:

— Алло…

— Здравствуй, Костя, — голос Филиппа Ивановича был, как всегда, спокоен и вкрадчив, но в нём слышалась тёплая улыбка. — Ну что, молодой-женатый как ваша жизнь? Поздравляю, передай Инне мои наилучшие пожелания.

— Спасибо, Филипп Иванович, — я усмехнулся. — У нас тут тихо и спокойно. Пожалуй первый раз за последнее время. «Солидарность» резко поутихла, и намного меньше баламутит народ.

— Это хорошо. Отдохни немного… но недолго. Мне надо с тобой поговорить. И с Инной тоже. Есть дело — серьёзное, но, надеюсь, вам оно понравится.

— Слушаю внимательно, — Я мгновенно собрался. Тон Измайлова изменился, стал чуть строже.

— Есть в вас острая нужда, здесь на Кубе. Условия хорошие, а вот с медицинским обеспечением у меня беда.

У меня сложилось очень стойкое ощущение, что последняя фраза была сказана не для меня. Хоть вызов и сам разговор шел через коммуникатор, но кто мешал генералу делать вид, что он говорит по телефону?

— Рядом с вами кто-то есть?

— Да… Мне нужны такие, как ты с Инной. Специалисты, которые смогут оказать медпомощь в любой ситуации. И лучше, если это будет семейная пара. Понимаешь, к чему я?

— Да. Понимаю.

— Отлично. Тогда так. Не срочно, но и не откладывай. Через пару дней вас обоих вызовут сам понимаешь куда. Заполните анкету, пройдете проверку и вас направят на медкомиссию. После этого билеты в зубы и в Москву на самолет. Ясно?

— Да, но я сейчас человек семейный, надо бы посоветоваться с женой…

— Ну это само собой. Сколько тебе надо на это время?

— Сможете перезвонить в это же время?

— Договорились.

Связь оборвалась. Я ещё несколько секунд думал как лучше поступить.

Войдя в спальню, увидел, что Инна после ванной полулежала на кровати с журналом. Услышав шаги, она подняла глаза и с интересом посмотрела на меня:

— Кто звонил?

— Один очень хороший человек. Передавал привет, — ответил я, усевшись рядом и обняв её за плечи. — Очень тепло. Передал тебе наилучшие пожелания.

Она улыбнулась: — Это приятно. Кто он, я его знаю?

— Нет, душа моя, но надеюсь, я когда нибудь вас познакомлю… И вот что он мне предложил… — Я чуть сжал её плечо. — Помнишь, я тебе говорил про Кубу?

— Конечно! Я даже почти все предметы сдала досрочно, остались несколько самых второстепенных. При необходимости закрою за день-два.

— Ты умница. Так вот, сейчас звонил тот самый человек. У него на Кубе, проблемы с медицинским обеспечением. И он подумал, что мы с тобой — идеальный комплект. Два в одном, как говорится.

Инна приподняла бровь: — То есть ты хочешь сказать, что нам конкретно предлагают работу на Кубе?

— Ммм… по сути — да. На два года. С проживанием, нормальными условиями и, как он выразился, с пользой для Родины. А по сути, это будет почти как затянувшийся медовый месяц. Только с рабочей нагрузкой.

Она на минуту задумалась.

— Как-то не верится до конца… А почему именно мы?

Я рассмеялся: — Потому что ты — медик, я почти медик, и мы семейная пара, а еще у нас правильная анкета…

Жена вздохнула: — А когда ехать надо?

— Не ехать, а лететь… На самолете, из Москвы…

— Костя, дорогой, мне надо тебе признаться…

— В чем?

— У меня акрофобия, причем в очень большой степени. Так что я не знаю как у нас все получится…

— Да… Не было печали, так черти подсуетились…

* * *

На следующий вечер виброзвонок коммуникатора вновь прервал вечернюю тишину. Я, не спеша, подошёл к стационарному телефону и снял трубку.

— Алло.

— Добрый вечер, Костя, — раздался в трубке всё тот же знакомый, спокойный голос Измайлова. — Ну что, поговорили?

— Да, Филипп Иванович, поговорили. Есть нюанс… Инна — не просто боится летать. У неё серьёзная акрофобия. Настоящая.

— Хм… — в голосе генерала послышалась короткая пауза, будто он взвешивал информацию. — Значит, воздух отпадает?

— Совсем. Она будет в панике ещё до захода в салон самолета, я это понял сразу.

— Ну, что ж. Не критично. Тогда воспользуемся планом Б. Слышал про судно «Адмирал Нахимов»?

— Конечно. Бывший немецкий лайнер, «Берлин». Сейчас под флагом Министерства морского флота.

— Вот на нём и пойдёте. Отправляется из Одессы, прямиком на Кубу, без пересадок. Медленно, но надёжно. Заодно выспитесь, втянетесь. Ещё и романтика морского путешествия, чем не продолжение медового месяца?

— Больше, чем через полгода после свадьбы? — Я усмехнулся.

— Но как такового медового месяца не было?

— Благодарю, Филипп Иванович. Этот вариант… гораздо лучше. Она успокоится, я уверен.

— Отлично. Тогда не торопясь собирайтесь, завтра вас вызовут, всё как договаривались. Пройдете медкомиссию, заполните анкеты. И ты, Костя… — его голос слегка понизился, стал строже. — Умей держать язык за зубами, даже перед ней, пока не время.

— Понимаю.

— Вот и славно.

Закончив разговор, я прошел на кухню, где Инна готовила ужин.

— Ну что сказал твой хороший знакомый, мы никуда не летим?

— Не летим…

— Как жаль! — Инна искренне огорчилась, совсем забыв про котлеты на сковородке.

Я покачал головой: — Зато плывем. Теплоходом из Одессы. «Адмирал Нахимов». Бывший немецкий «Берлин». Солидный лайнер.

— Это ты специально для меня организовал, чтобы я не паниковала в самолёте?

Улыбнулся, и нежно поцеловал её в висок: — Ну конечно. Ты думаешь, кто у нас в доме главный по вопросам комфорта?

Она засмеялась, а потом, чуть помолчав, сказала: — Два года, говоришь. Ну что ж… это даже звучит романтично. Куба, море, пальмы, ты рядом, в принципе я согласна.

— Вот и славно, — я обнял её покрепче. — А остальное, по ходу разберёмся. Главное, мы вместе.

Глава 18

На следующий день, ранним утром, я и Инна стояли у неприметной двери одного из зданий штаба, которое в народе именовалось просто — «контора». Название это никто громко не произносил, но все понимали, о чём речь.

У входа скучал дежурный прапорщик с таким выражением лица, словно он видел здесь всё — от президиумов до полтергейстов. Он даже не удивился, когда Костя, назвав только фамилию, получил в ответ короткое: — Вас ждут. Пройдите по коридору, кабинет 117. Только паспорта приготовьте.

Стены были слегка обновлены стандартной фисташковой краской. В кабинете 117 сидел сухощавый мужчина с причёской «канадка» и взглядом, способным прожечь анкету насквозь. На столе у неё лежала кипа бумаг, аккуратно перевязанных бечёвкой, и стопка чистых форм.

— Проходите. Присаживайтесь. Значит, вы у нас семейная пара? Очень хорошо. Анкеты перед вами. Заполняйте без пропусков. Подписи с обеих сторон. Вопросы?

Приступив к заполнению, покосился на Инну. Она уже сосредоточенно водила ручкой по строчкам, а губы её чуть шевелились, читала написанное про себя. Меня это улыбнуло. Всё-таки она молодец у меня.

Анкеты были формальные, но с лёгким душком. Помимо привычных данных — образование, стаж, адреса — были странные графы: «родственники за границей», «особые навыки», «уровень стрессоустойчивости», «опыт работы в изолированных коллективах».

Писал я быстро и привычно, подобные анкеты заполнял несколько раз еще в той жизни, в Открытых Мирах. Инна, в отличии от меня, делала это медленно, аккуратно, с подчеркнутой серьёзностью.

— Молодцы, — кивнул сотрудник, проверив анкеты. — Теперь медкомиссия. Вот каждому из вас направление в поликлинику, вас там ждут. Потом, обратно ко мне с печатями и результатами. Дальше получите направление и список необходимых вещей.

— А можно с собой брать книжки? — Робко спросила жена.

— Обязательно, — кивнул чекист. — Особенно по специальности.

Медкомиссия прошла ожидаемо быстро. В каждом кабинете меня знали. Часто ничего не проверяли, а просто переписывали данные из моей медкарты. Давление, зрение, анализы. Спросили, не аллергичны ли к тропическому климату, не страдаем ли морской болезнью, и в финале каждый из нас получил прививки.

К полудню всё было готово. В руках, каждый из нас держал запечатанный конверт, на лицах присутствовала лёгкая растерянность.

— Это всё? — спросила Инна, выходя на улицу.

— Почти, — усмехнулся я. — Осталось только собрать чемоданы и выдохнуть.

Обняв её за плечи, прижал к себе и тихо сказал:

— Добро пожаловать в новую жизнь, товарищ Сафронова — Подкаминская — Борисенок.

Она усмехнулась:

— Вот теперь всё как в кино. Только бы с хорошим концом.

Вечером того же дня в квартире стоял тихий, но упорный хаос. Чемоданы — один очень большой, два немного поменьше — стояли раскрытые в комнате. Я сортировал свои и Иннины медицинские инструменты и справочники, она, сидя на полу, перекладывала одежду наверное уже в третий раз.

— Костя, а ты уверен, что нам это всё надо? — Она подняла в руках свёрнутую в трубочку скатерть с вышивкой.

— Мы же не на край света, — усмехнулся я. — Хотя… почти.

— Я просто подумала, вдруг там будет скучно, а мы как дома — накроем стол, как у людей…

В ответ на это, просто подошёл, присел рядом, и нежно поцеловал её в висок.

— Берём. Всё, что даёт тебе ощущение дома, берём. Тем более там дефицит во всем, так что продадим и купим что-то нам нужное…

Мы не торопились. Сборы шли в спокойном ритме, с оглядкой на прошлый опыт. Каждый предмет, каждое движение напоминало, что уезжаем не в отпуск, и не на пару недель. А на целых два года, на другой край земли, туда где зимой — лето, а летом наоборот — зима, правда теплая.

Вдруг я ощутил знакомый виброзвонок. Привычно прошёл в комнату и снял трубку стационарного телефона.

— Слушаю.

— Привет, Костя, — голос Измайлова звучал тихо, будто издалека. — Надеюсь, не разбудил.

— Нет, Филипп Иванович. Что-то случилось?

— Да нет… Просто решил напоследок сказать пару слов. Пока вы еще в Варшаве, есть время.

— Слушаю…

— Тут Куба ведь, сам понимаешь. Не курорт, несмотря на пальмы.

Он помолчал, затем продолжил:

— Тут тяжело, Костя. Не так, как у нас, многое по-другому. Всё бедно, практически во всём дефицит. Аптек мало, еда по карточкам, народ простой, но измученный. Наши держатся, но бытовуха такая, что хочешь-не хочешь, а по тылам ударит. Но ты умный парень, Костя, вот тебе совет.

— Слушаю внимательно.

— Вези всё, что сможешь. Понимаешь, то что в Союзе вроде как никому не нужно, типа: пуговицы, нижнее бельё, портсигары, зубные щётки, ручки, мыло — всё идёт. Привезешь три ящика барахла, и ты тут король. А еще лучше, четыре. Только умно пакуйте, не броско. И с людьми нашими поговори, может, у кого что завалялось. Оно вам потом много чего принесет.

— Принято, — я коротко кивнул, хотя генерал этого и не видел.

— Ладно, ты и Инна — пара крепкая, выдержите. Остальное — приложится.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Береги её. И настраивайтесь что Куба, это не отпуск.

— Понятно.

— Всё, конец связи.

На подоконнике пылилась старая записная книжка, где Инна хранила телефоны друзей, коллег и бывших преподавателей. По моей просьбе она открыла её, пролистала.

Уже на следующее утро Инна устроила «ревизию ценностей». На кухне, в коридоре, даже на балконе стояли раскрытые коробки. Она вытаскивала вещи из шкафов, заглядывала под кровать и даже в ящик с хламом, который она собирались давно разобрать и лишнее просто выбросить.

— Костя, а вот эти пижамы брать?

— Бери, особенно новые. Пижамы, это считай валюта.

— А мыло? У меня запас хозяйственного…

— Оно станет золотым. Сюда, в коробку номер два.

* * *

Затем мы пошли по соседям и всем знакомым. У Инны оказывается был талант: она могла войти в любую дверь и разговорить кого угодно. К вечеру в квартире стояли три огромных ящика — один с одеждой, второй с бытовыми мелочами, третий с «разным нужным». Кто-то отдал старые джинсы, кто-то, пару поломанных калькуляторов,которые можно было восстановить. а одна женщина принесла почти полный набор для шитья, сказав:

— На острове-то, чай, тоже люди живут. Может, пригодится.

Жена от нее вернулась домой, сияя как солнце.

— Мы не едем, мы идём как экспедиция. Всё, что можно обменять, у нас есть.

— Ты у меня тогда будешь торговым атташе, — засмеялся я.

Она подмигнула:

— А ты у меня, сопровождающий по особым поручениям.

— Кстати, раз пошла такая жара, нам нужна швейная машинка!

— И вязальная плюс нитки для нее!

— А еще ленточки и запас кожи разной! Ты инструмент скорняжий берешь?

— Уже. А за кожей далеко ходить не надо, деда снабдил перед поездкой сюда.

Это все мы и отправим багажом по железной дороге в одесский порт.

Самым грустным для меня было расставание с «Нивой». Но к моему огромному сожалению, даже с помощью генерала, перевезти ее на Кубу было не реально. Поэтому пришлось продавать ее здесь в Польше. Самое смешное, что купил ее один ксендз… за доллары. Самое главное что баксы были на сто процентов подлинными. Имея их как образец, можно было довести до ума те несколько пачек фальшивых, которые я нажил почти случайно. Вот такая загогулина вышла. Ничего, придумаю что то с колесами на острове Свободы.

* * *

Даже накануне нашего отъезда в Одессу, Инна как электровеник искала вещи для Кубы.

— Может, кому-нибудь позвонить? Попрощаться?

— Хочешь — звони, — мягко сказал я. — Только, помни: мы ничего не рассказываем. Просто «уезжаем на работу, надолго». Всё. — Она кивнула. Потом закрыла книжку.

— Ладно. Напишу открытки с Кубы, будет сюрприз.

Ближе к ночи наша квартира притихла. Чемоданы были все собраны, вещи по списку разложены, документы сто раз проверены. Мне не спалось, лежа на спине, и глядя в потолок, думал как вся эта «афера» пройдет, что нас ждет в этой далекой стране? И ещё, крнечно же о том, каково это: быть вдвоём в незнакомой стране, среди чужого языка, людей, климата. С одной стороны, вроде как романтика. С другой — неизвестность. Ответственность. Слишком много за плечами, чтобы было всё равно. А рядом ровно дышала Инна, и приятно грела мне правый бок.

И все равно, несмотря на приятное ощущение, мысли лезли в голову, как мыши — тихо, но назойливо, я думал о генерале, об нашем, достаточно странном сотрудничестве, о том, как и чем всё это обернётся.

Я осторожно повернулся на бок, и нежно обнял Инну за талию. Она вздохнула, прижалась.

— Ты не спишь? — прошептала она.

— Нет. А ты?

— Тоже нет. О чем думаешь?

Я только усмехнулся в темноте.

— О многом… душа моя…

— Костя, если честно, то мне очень страшно, — призналась она. — Но и страшно интересно. Знаешь, у меня такое ощущение, что как будто мы шагаем в другой роман. Только теперь не читаем его, а сами его пишем.

— Главное — вместе, — ответил я, крепче прижимая ее к себе. — Всё остальное, будем решать по ходу появления вопросов и проблем, да, Инка?

— Как скажешь дорогой…

— Ой… лиса!..

Утро наступившего дня было хмуро, по-весеннему серым и туманным. Выйдя из дома, мы не сговариваясь оба на мгновение задержались у двери, словно прощаясь с ним. Хоть мы и прожили тут недолго, но успели вложить в него свой труд и частичку души. Мне было жаль оставлять тут переделанную печь, а жена было грустно, от того что она лишается такой уютной веранды с прекрасным видом и обстановкой.

— Дождь пойдёт, — сказала Инна, глядя в серое небо.

— Не страшно. Нам — в тепло.

Я поднял воротник и взял первый чемодан.

— Всё будет хорошо, Инка.

Глава 19

Мы спустились вниз, к ожидавшей машине из госпиталя. Двор наш ещё спал — в окнах не было света, чирикали воробьи, и только старенький дворник в тёплой куртке протирал тряпкой ручку входной двери соседнего подъезда.

— Вокзал? — спросил шофёр.

— Вокзал, — кивнул я, повторив единственное слово эхом.

Машина фыркнув, тронулась, и дом остался за спиной, будто глава прочитанной книги.

Наш поезд отправлялся ранним утром. Платформа была полупустой, сонные фигуры, чемоданы, запах кофе, железа и… железной дороги. Состав был советский. Мы сели на свои места в вагон заранее, устроились в купе и разложили вещи: меньшие чемоданы наверх, большой и не совсем подъемный, в ящик под нижней полкой, сумка с едой в отсек у окна, который напротив стола, документы, во внутренний карман моей куртки.

Поезд медленно тронулся, и за окном поплыли пригороды Варшавы. Я устроился поудобнее на нижней полке, а Инна села напротив, у окна. Проводник, мужчина средних лет, но уже с седыми усами, заглянул к нам в купе:

— Документы проверим после границы. Чай будете?

— Спасибо, пока нет, — ответил я, и он кивнул, продолжив свой обход.

Инна молча смотрела в окно, наблюдая, как мелькают знакомые места. Промелькнула небольшая пригородная станция, где мы когда-то покупали цветы для нашей квартиры. А вот тот самый магазинчик, где мы брали продукты в первые дни после приезда в Польшу.

— О чём думаешь? — тихо спросил я.

— Странно всё это, — она повернулась ко мне. — Вроде были в Польше недолго, а ощущение, что навсегда из дома уезжаем… Как будто один этап жизни закончился, и начинается совсем другой.

— Может, так и есть, — я протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Но мы же вместе. Это главное.

Она улыбнулась, но в глазах всё ещё читалась не ушедшая совсем тревога.

— Костя, а ты не сожалеешь? Ну, про Варшаву, про то, что мы там обустроились?

Я задумался. Сожалел ли? Варшава дала нам время друг для друга, возможность почувствовать себя обычной семейной парой, несмотря на лихие приключения и борьбу с педофилами. Но с другой стороны, это была всё же временная остановка, не более.

— Нет, — честно ответил я. — Варшава была хорошим промежуточным этапом. Но это не наша история, понимаешь? А вот Куба… Думаю, там мы сможем быть по-настоящему полезными.

За окном начали мелькать поля, леса, небольшие деревушки. Польская весна была ещё робкой — деревья только начинали зеленеть, а в тени, кое-где ещё лежали даже остатки снега.

— Граница скоро будет, — сказал я, взглянув на часы.

— Волнуешься?

— Нет. А ты?

— Немного. Всё-таки первый раз пересекаю границу на поезде как замужняя женщина, — она засмеялась. — Звучит глупо, да?

— Совсем нет. Я тоже в первый раз пересекаю границу с женой на поезде. Тот раз, на аэродроме считай не в счет…

Мы замолчали, каждый погрузившись в свои мысли. Ритмичный стук колёс убаюкивал, и я почувствовал, как напряжение последних дней постепенно отпускает.

Через пять с половиной часов поезд начал замедляться. За окном показались пограничные столбы, бараки, вышки.

— Польско-советская граница, — объявил проводник. — Приготовьте документы.

Процедура прохождения границы заняла около полуторачасов. Пограничники были вежливы, но дотошны. Проверили паспорта, заглянули в чемоданы, задали несколько формальных вопросов о цели поездки.

— В командировку едете? — спросил один из них, молодой лейтенант с серьёзным лицом.

— Да, служебная командировка, — ответил я, показывая соответствующие документы.

— Понятно. Счастливого пути.

Когда поезд снова тронулся, Инна облегчённо вздохнула:

— Ну вот, теперь мы дома.

— Точно. Ты права.

Советская земля встретила нас лесами и полями, ещё более зелёными, чем польские. Весна здесь тоже была в самом разгаре, березки покрылись нежной зеленью, а в воздухе чувствовалось то особое весеннее тепло, которое обещает скорое лето.

— Красиво, — заметила Инна, снова уткнувшись в окно.

— Да. И как-то… привычно.

— Ага… Наше… Как там мама?

— К вечеру сами все увидим, не переживай.

Мы ехали через Брест, где сделали получасовую остановку. Инна купила на перроне бутылку лимонада и булочку, я — газету. Обычная советская провинция, знакомая до боли: женщины в платках, мужчины в кепках, дети с мороженым, несмотря на еще достаточно прохладную погоду.

— Как же я соскучилась по борщу, чёрному хлебу и селедке, — призналась Инна, когда мы снова устроились в купе. — В Варшаве готовила, конечно, но всё равно не то.

— На Кубе тоже будет не то, — предупредил я. — Генерал говорил, что с едой там проблемы.

— Ничего, выкрутимся. Главное, что у нас теперь есть столько всего для обмена.

К вечеру добрались до Минска. Город встретил нас тёплым майским воздухом и знакомой суетой вокзала. Носильщики, таксисты, объявления по громкоговорителю — всё было таким родным после польской размеренности.

— Ночуем у мамы? — спросила Инна, когда мы вышли на привокзальную площадь.

— А где же еще? Берлога в госпитале, наверняка уже отошла кому-то…

— Даже к бабке не ходи… Интересно кому досталась?

— Когда нибудь узнаем. Давай лучше часть вещей в камеру хранения сдадим?

— Да конечно, тем более, что послезавтра с утра поезд до Одессы.

* * *

Такси нашли быстро, несмотря на вечернюю суету у вокзала. Шофер, плотный мужичок с лоснящимся лбом, лениво вылез из «Волги», помог закинуть чемоданы в багажник и коротко спросил:

— Куда едем?

— Проспект Пушкина…

Он кивнул, хлопнул багажником и привычно повел машину по улицам вечернего города. Минск медленно погружался в сумерки, улицы сияли влажным асфальтом и жёлтыми пятнами фонарей. Инна устроилась рядом, голова её легла мне на плечо, глаза закрылись. Молчание в салоне нарушал только хорошо поставленный голос диктора на радио, вещавшего о предстоящем субботнике.

— Вот мы и дома, — тихо сказала она, когда машина свернула с улицы в знакомый двор.

— Я даже знаю, что мы сейчас будем делать! — Невольно ухмыльнулся я.

— И что же? — Жена повернула ко мне свое лицо.

— Сейчас будем пить чай с пирожными, — усмехнулся я. — Твоя мама всегда держит их про запас, вдруг Инна заглянет…

Раиса Аркадьевна открыла дверь почти сразу после звонка. На ней был тёплый фланелевый халат, на лице, привычная смесь радости и тревоги.

— Инночка! Дочка! Наконец-то! — Она обняла мою жену так крепко, будто та вернулась из кругосветного путешествия. — Проходите, дети, у меня всё готово. И чай, и пирожные. Сладкие, как вы любите.

Квартира пахла корицей, тёплым тестом и чем-то ещё… домашним. Раздевшись и занеся свой багаж в комнату Инны, мы прошли на кухню, где на скатерти в ромашку уже стоял пузатый заварник и блюдо с пышными ватрушками. Предварительно помыв руки…

— Садитесь, дети. Сейчас налью. Вот, Инночка, с мёдом тебе, ты ж его любишь. Костя, а тебе с вишневым вареньем, как в прошлый раз?

Я улыбнулся и кивнул. Всё здесь было таким же, как в ту осень, когда мы впервые зашли сюда вдвоём. Ничего не изменилось: ни цвет стен, ни горшок с геранью на подоконнике, ни даже треснувшая чашка с буквой «Ж», из которой мама Инны, по привычке, пила только по воскресеньям.

Сидя за столом, внимательно посмотрел на неё, наблюдая каждую мелочь: как дрожит рука, наливая чай, как поднимаются уголки губ, когда она глядит на Инну, как замедляется речь, когда ловит усталость в наших лицах.

«„Друг“, проведи тихое сканирование, пожалуйста. Общий статус, нейровозраст, сосудистое состояние. Без вмешательства. Просто наблюдение.»

Пауза длилась не более трёх секунд.

«Наблюдение завершено. Объект: женщина, возраст 53. Физиологическое состояние удовлетворительное. Признаков прогрессирующих патологий не выявлено. Неврология стабильна. Сердечный ритм в норме. Уровень стресса ниже среднего. Вмешательства не требуется.»

«Спасибо,» — мысленно ответил я.

— Костенька, — обратилась ко мне мама Инны, слегка покраснев, — вы надолго приехали или проездом?

Инна опередила меня:

— Мама, мы всего на пару дней. Потом — в путь. Работать.

— Далеко? — Она смотрела не на Инну, а на меня, будто искала в глазах что-то, чего не могла выговорить.

— Далеко, — честно ответил. — Там где тепло. Очень тепло… Куба, Раиса Анатольевна.

— Куба… — прошептала она, будто гадая вслух. — Тогда береги её. Очень. Она у меня одна.

Я кивнул. На этом и сошлись.

Вечер прошёл в уютной тишине, прерываемой только скрипом кресла, когда мама вставала, чтобы поставить ещё чай или убрать со стола. Инна присела к ней на диван, укрылась пледом, и они долго разговаривали — о детстве, школе, платьях и прочем, что ускользало от моего внимания, но грело душу.

Глава 20

Утро следующего дня встретило лёгким весенней прохладой, которую солнце растапливало как-то неохотно. Минск медленно пробуждался: дворник шуршал метлой у подъезда напротив кухонного окна, автобус на проспекте лениво выруливал из-за угла, а в подъезде глухо хлопнула чья-то дверь. На кухне было тепло и пахло чем-то хлебным с маслом. Инна аккуратно поправляла ворот свитера перед зеркалом, мама укладывала ей в сумку свёртки — варенье, пирожки, какие-то женские безделушки.

— Инка, ты подружкам хоть позвони сперва, а то явишься как снег на голову, — сказала мать, вытирая руки полотенцем. — И не задерживайся. После обеда, чтоб дома была, ты же помнишь?

— Мам, ну что ты как в школе, — засмеялась Инна. — Мы же просто походим, поболтаем.

— Вот именно, поболтаете, и забудете про часы.

— Ну уж нет, — поцеловала мать в щеку. — К пяти буду, может, даже раньше.

Повернувшись ко мне, Инна внимательно посмотрела, потом спросила:

— А ты?

— Есть одно дельце. Нужно встретиться с Исааком. Созвонились, ждёт.

— В магазине?

— А где ж ещё. Только, если не вернусь к обеду, не пугайтесь. Там может затянуться.

— Хорошо. Только потом позвони. Мы, может, в магазин пойдём, я тебе ещё рубашку хотела купить…

Пожелав друг другу хорошего дня, вышли на улицу, и разбежались в разные стороны. Инна, к трамваю, я решил немного пройтись пешком, до троллейбуса. Зато потом без пересадок. Протиснувшись внутрь, устроился у окна. Минск плыл мимо: газетные киоски, шагающие студенты, бодрые пенсионеры у входа в аптеку, военный, курящий на перекрёстке, — всё казалось знакомым, своим, но с налётом какой-то чужеродности. Поездка на общественном транспорте заняла чуть больше двадцати минут.

Во дворике магазина, с видом на гаражи, было тихо. Ворота оказались приоткрыты, знакомый силуэт Исаака маячил у скамейки, рядом дымила пепельница до конца непогашенной сигаретой. Он поднялся навстречу, обнял и хлопнул меня по плечу.

— Ну здравствуй, шляхтич. Не забыл, как по-нашему чай пить?

— Если ты всё ещё кладёшь туда по пять ложек на чашку, то это забудется только после инсульта.

— Так и пью, правда посуда литровая— засмеялся он, махнул рукой. — Проходи. Устроимся. Поговорить надо.

На столе, в кабинете стоял японский термос, рядом три бутерброда с солёной красной рыбой, банка с вареньем и блокнот с заметками. В углу — радиоприёмник, вполголоса вещающий про союзные новости.

— Давно не виделись, — начал он, подливая чай в кружки. — Всё бегаем, всё боремся…

— Было за что, ты ж знаешь. Польша — не самый спокойный курорт в этом году.

— А теперь что? Тишина? Или буря набирает силы?

— Пока затишье. Но, как бы сказать… думаю не надолго…

— Хм…Даже так? — Исаак прищурился. — Неожиданно…

— А что ты хочешь, маслеца-то подливают, что бы совсем не потухло, а за всем не уследишь. Тем более, что мы с Инной уезжаем…

— Далеко?

— Очень. Куба.

— Вах… Вот так номер. И ты везешь с собой Инну?

— По-другому никак. Там именно на двоих работа.

— А по сердцу ей тропики?

— Пока не знает, но согласилась. Причем сразу, можно сказать мгновенно.

— Влюблена девушка, это сразу видно.

— Оба.

Он помолчал, откинулся на спинку стула.

— У меня к тебе дельце.

— И что тебе надо?

— Ты ведь умеешь добывать то, чего нет.

— Например?

— Доллары.

— Рубли там не в ходу?

— Ты читаешь мысли.

— Нет. Просто сам бы так подумал. Куба, она ведь не как Германия. Там нет ничего, кроме духа.

Посмотрел в окно, потом снова на меня.

— Приезжай вечером, будет тебе твой мешок чудес.

— Вечером у нас важное мероприятие, давай завтра к поезду?

— Договорились. Передай Инне привет. И если будет возможность — напиши. С Кубы. Я все письма храню.

Мы обнялись. Он остался у стола, а я двинулся к остановке. Солнце уже пробилось сквозь облака, и майский Минск вдруг показался не серым, а светлым. На душе было спокойно. Всё шло по плану.

* * *

Вернувшись домой ближе к трем часам дня, я застал дома оживленную суету. Инна и ее мама перебирали платья в шкафу, а на кровати лежали разложенные украшения и туфли на небольшом каблуке.

— Костя! — Инна обернулась ко мне с сияющими глазами. — Представляешь, какая новость! Маме дали роль в спектакле!

— Какую роль? — я подошел ближе, заинтересованно глядя на Раису Аркадьевну, которая смущенно поправляла волосы.

— В «Стеклянном зверинце» Теннесси Уильямса, — тихо сказала она. — Аманду Уингфилд. Это… это моя мечта, Костенька. Столько лет я мечтала сыграть эту роль.

Я даже невольно присвистнул. Амаду Уингфилд — одна из сложнейших ролей в современной драматургии. Мать семейства, живущая воспоминаниями о своей блестящей молодости, пытающаяся устроить судьбу своей хромой дочери Лоры.

— И когда премьера? — спросил я.

— Сегодня вечером! — воскликнула Инна. — Представляешь? Мама три года готовилась к этой роли, когда была… когда болела. А теперь главного режиссера театра им. Янки Купалы осенило, и он решил поставить этот спектакль именно с мамой в главной роли!

Раиса Аркадьевна покраснела:

— Дети, это такое счастье… Я думала, что никогда больше не выйду на сцену. А сейчас… — она не договорила, ее глаза заблестели от слез.

— Мам, не плачь, — Инна обняла ее. — Это же радость! Костя, мы все идем в театр! У мамы есть билеты для нас.

— Конечно идем, — я улыбнулся. — Это же историческое событие.

Раиса Аркадьевна волновалась так, что руки у нее дрожали, когда она пыталась застегнуть пуговицы на лучшем платье — темно-синем, с белым воротничком. Инна помогала ей с прической, я сидел в кресле и наблюдал за этой трогательной суетой.

— Костенька, — обратилась ко мне мама Инны, — а вдруг я забуду текст? Или упаду с коляски?

— В спектакле же Амада не встает с коляски? — уточнил я.

— Нет, режиссер решил, что весь спектакль она проводит в инвалидном кресле. Это подчеркивает ее беспомощность, замкнутость в собственных воспоминаниях.

— Тогда не упадете, — засмеялся я. — А текст не забудите, у вас же прекрасная память.

* * *

К семи вечера мы были уже у театра им. Янки Купалы. Здание выглядело празднично — горели все огни, у входа толпились зрители. Я помог Раисе Аркадьевне выйти из такси, она опиралась на мою руку, но шла твердо, с достоинством.

— Нервничаешь? — тихо спросила у мамы, Инна.

— Конечно. Но это хороший вид нервозности, — ответила мать. — Как перед экзаменом, который ты точно сдашь.

Мы проводили ее к служебному входу, где уже ждал помощник режиссера — молодой человек в очках и с блокнотом.

— Раиса Аркадьевна! Наконец-то! Проходите скорее, гример уже ждет.

Она обернулась к нам:

— Дети, увидимся после спектакля. Пожелайте мне удачи.

— Ни пуха, ни пера! — сказали мы хором.

— К черту! — ответила она и скрылась за дверью.

Мы с Инной прошли в зрительный зал. Билеты были в третьем ряду, прекрасные места. Зал постепенно заполнялся — интеллигентная публика, много пожилых людей, несколько студентов, театральные критики с блокнотами.

— Аншлаг, — заметила Инна, оглядываясь. — Мама будет счастлива.

Тем временем, незаметно для жены, был отдан короткий приказ через нейроинтефейс «Другу»:

«Зафиксируй весь спектакль. Три точки. Основной зал, боковая галерея, балкон. Потом смонтируй, аккуратно. Без отсебятины. Обложку тоже добавь — с афиши.»

Ответ пришёл почти мгновенно:

— Программа активирована. Камеры замаскированы под осветительные приборы. Съёмка начнётся с открывающей реплики. Постмонтаж займёт около двух часов. Озвучку сохраняем оригинальную?

— Да. Пусть будет голос Раисы Аркадьевны в первозданном виде. Это и память, и подарок.

Погас свет, поднялся занавес. На сцене — скромная квартира семьи Уингфилд. Убогая обстановка, тусклый свет, и в центре — инвалидное кресло, в котором сидит Раиса Аркадьевна.

Первые же слова Аманды заставили зал затихнуть. Голос мамы Инны был удивительно молодым, полным жизни, несмотря на то, что она играла уставшую от жизни женщину. Она рассказывала о своей молодости, о семнадцати кавалерах, которые ухаживали за ней в юности, и в каждом слове чувствовалась ностальгия и боль.

Инна сжала мою руку. Я видел, как по ее щекам текут слезы.

На сцене разворачивалась драма семьи, где каждый живет в своем мире иллюзий. Лора с ее стеклянными фигурками, Том с его мечтами о побеге, и Амада, которая пытается устроить их жизни, не понимая, что разрушает их.

Раиса Аркадьевна была великолепна. Она не просто играла роль — она жила ею. Каждый жест, каждая интонация были выверены и искренни. Когда она рассказывала о своих кавалерах, глаза ее светились, когда ругала сына — голос звучал строго, но с любовью, когда уговаривала дочь принять жениха — в голосе слышались отчаяние и надежда одновременно.

Особенно потрясающей была сцена, где к ним пришел джентльмен-кавалер для Лоры. Амада вспоминает свою молодость, рассказывает о балах и праздниках, и Раиса Аркадьевна так играла эти воспоминания, что зал забыл о том, что перед ними пожилая женщина в инвалидном кресле. Она была молодой красавицей, которая танцевала на балах и походя разбивала сердца.

Финальный монолог Аманды, когда она понимает, что все ее попытки устроить жизнь детей провалились, прозвучал как реквием по утраченным иллюзиям. Раиса Аркадьевна произнесла слова о том, что надо задуть свечи, и в зале стояла абсолютная тишина.

Когда занавес опустился, зал взорвался аплодисментами. Люди вскакивали с мест, кричали «Браво!», требовали выхода актрисы.

Занавес поднялся снова. Раиса Аркадьевна сидела в своем кресле, по лицу текли слезы, она кланялась, прижимая руку к сердцу. Зал не унимался.

— Браво! — кричал седой мужчина в первом ряду. — Брависсимо!

— Это же настоящее искусство! — говорила дама рядом с нами. — Такой Аманды я не видела никогда!

Аплодисменты продолжались минут десять. Раиса Аркадьевна несколько раз кланялась, потом помахала рукой и скрылась за кулисами.

Инна плакала, не скрываясь:

— Костя, ты видел? Видел, как она играла? Это же чудо какое-то!

— Видел, — я обнял ее. — Твоя мама — великая актриса!

Глава 21

После спектакля, когда мама Инны, сияющая, принимала цветы и поздравления, подошли журналисты с магнитофоном и фотоаппаратом.

Мы дождались, пока зал почти опустел, и пошли за кулисы. Раиса Аркадьевна сидела в гримерной, еще в костюме, вокруг нее толпились актеры, режиссер, какие-то незнакомые люди с цветами.

— Раиса Аркадьевна, — говорил режиссер, — это триумф! Завтра же звоню в Москву, в Художественный театр. Они должны это увидеть!

— Мамочка! — Инна бросилась к ней и крепко обняла. — Ты была потрясающей! Весь зал плакал!

— Правда? — Раиса Аркадьевна смотрела на нас сияющими глазами. — Я так волновалась… А потом как будто что-то щелкнуло, и я стала Амандой. Совсем стала… Понимаете?..

— Это было видно, — сказал я. — Зал был покорен.

Пожилой мужчина в очках и с блокнотом подошел к нам:

— Позвольте представиться, Семен Львович Кац, «Советская Белоруссия». Раиса Аркадьевна, это лучшая Аманда, которую я видел за двадцать лет. Разрешите взять у вас интервью?

— Конечно, — растерянно ответила она. — Только… это все как сон какой-то.

— Самый прекрасный сон, — засмеялась Инна.

Началось короткое интервью — вопросы о творчестве, будущих планах. На фоне работы затворов фотоаппаратов и камеры, едва слышно раздался сигнал в ухе:

— Задание выполнено. Видеоматериал готов. Качество — студийное. Файл с тегом «РАИСА\_АРКАДЬЕВНА\_СПЕКТАКЛЬ\_ОДИН» размещён в защищённом архиве. Готов к трансляции или передаче.

Сердце наполнилось тихой радостью. Мама Инны была в центре сцены. Заслуженно. А память об этом моменте теперь навсегда останется. Не только в душах, но и в видеоматериале, с любовью и уважением собранном «Другом».

* * *

Домой мы вернулись поздно, около полуночи. Раиса Аркадьевна все еще была под впечатлением от вечера, говорила без умолку:

— Знаете, дети, когда я заболела, думала, что все кончено. Три года я не могла подняться с постели, не то что на сцену выйти. А сегодня… сегодня я поняла, что жизнь только начинается.

— Мам, а что дальше? — спросила Инна. — Будут еще спектакли?

— Режиссер говорит, что да. Хотят возобновить «Трех сестер», и он видит меня в роли Раневской в «Вишневом саде». Представляете? Раневская!

Я смотрел на этих двух женщин — мать и дочь, и понимал, что завтра нам предстоит расставание. Но сегодняшний вечер останется с нами навсегда. Триумф Раисы Аркадьевны, ее возвращение к жизни и искусству, счастье Инны, все это было так важно накануне нашего отъезда на Кубу.

— Мам, — тихо сказала Инна, — я так рада, что успела это увидеть. Что мы все вместе были в этот вечер.

— И я, дочка. И я.

Мы поужинали. Простая советская еда показалась нам необыкновенно вкусной после польской кухни. Инна действительно с удовольствием съела тарелку борща, а я — котлету с картошкой.

— Последний раз едим борщ неизвестно сколько времени, — заметила она.

— Может, научимся готовить кубинский суп, — пошутил я.

— Обязательно научимся. И кубинский кофе, и всё остальное.

Мы сидели на кухне, пили чай с оставшимися пирожными, и никто не хотел разрушать эту теплую атмосферу. За окном шумел майский дождь, но в доме было тепло и уютно.

Завтра нас ждала дорога на Кубу, неизвестность, новая жизнь. Но сегодня был этот вечер — вечер триумфа, любви и счастья. И я знал, что где бы мы ни оказались, память об этом вечере будет согревать нас.

Вечером, лёжа на кровати в темноте, мы ещё долго разговаривали. О Кубе, о том, что нас ждёт, о наших планах. Инна волновалась, но я чувствовал, что она готова к переменам. А я… я думал о генерале Измайлове, о том, какая работа нас действительно ждёт на острове, и о том, что не всё так просто, как кажется на первый взгляд.

Но это были мысли на завтра. Сейчас же мы были вместе, в безопасности, и впереди нас ждало большое приключение.

— Спокойной ночи, Инка, — тихо сказал я.

— Спокойной ночи, Костя. Завтра будет новый день.

— Уже сегодня…

И я заснул под мерное гудение города за окном, думая о том, что завтра мы будем уже на пути к морю, к кораблю, к новой жизни.

* * *

Следующим утром, перед уходом мама Инны вынесла нам в пакете два свёртка — в одном были вареники с творогом, в другом, вязаный свитер. Оба, тёплые по-своему.

— Мама, ну свитер зачем? Мы же в Гаване жить будем!

— Бери дочь, до этой самой Гаваны еще добраться по морю надо, а еще весна…

На улице еще темнело. Машина снова ждала у подъезда.

— Береги её, Костя, — повторила мама тихо, на прощание.

— Обязательно и непременно, — ответил я, и это была правда.

— Завтра уже будем в Одессе, — сказал я.

— А послезавтра на корабле, — добавила она. — Страшно представить.

— Ничего страшного. Морской воздух, солнце, время подумать о будущем.

— Костя, — она обняла за плечи, — как думаешь, мы справимся? На Кубе, я имею в виду.

Я повернулся к ней, взял её лицо в ладони:

— Обязательно справимся. Мы же команда, помнишь?

— Команда, — повторила она и улыбнулась. — Мне нравится, как это звучит.

* * *

Платформа была почти пустой. Сквозняк вдоль перрона тянул запахом мазута, железа и давно нечищеных рельсов. Поезд до Одессы должны были подать минут через десять, но я уже стоял у начала платформы, прикрывшись от ветра воротником куртки. В дальнем конце показалась тень. Плечи узнавались сразу — сутуловатая фигура с легкой, разболтанной еврейской походкой.

— Ну что, космонавт, — хрипло произнёс Исаак, подходя. — Думал, не приеду?

— Даже не сомневался, — улыбнулся, пожимая протянутую руку. — Всё при тебе?

— Конечно. Тебе как — в руки или в упаковке?

— Лучше в упаковке. Меньше вопросов от соседей по купе.

Исаак на секунду прищурился, потом ловким движением вытащил из-под куртки плотный брезентовый сверток, напоминающий старую аптечку. Внутри что-то мягко перекатывалось, как песок, но по весу сразу чувствовалось: там не бинты.

— Четырнадцать тысяч, — тихо сказал он. — пятерка новыми, остальное полтинниками и по двадцать и десять. Всё настоящее, проверено.

— Огромное спасибо. Деньги — это не главное, но они многое упрощают. — Счастье не в деньгах, а в их количестве…

— Деньги — это инструмент. А тебе, Костя, я скажу по-другому. С таким инструментом очень многое становится доступным. Только будь аккуратен. Места, куда ты едешь, не для лохов.

— Ты про Кубу?

— Именно. Там ни тебе не Польша, ни даже Минск. Другой климат, другие люди, другие хищники. С этими — можно. А с теми — лучше быть с зубами.

Я кивнул, еще плотнее прижав пакет к своему боку и потом осторожно сунул его в двойное дно дорожной сумки. За это время поезд уже подали, и народ потянулся в вагоны, к своим местам.

— Пройдешь с нами в вагон? — спросил я, бросив одновременно взгляд на вагоны.

— Нет, дружище. Мой путь тут заканчивается. Дальше, вы уже сами… Только вот что: если будет нужно, выходи на связь через ту же линию. Проверяется регулярно. Будь умнее и мудрее всех.

— Спасибо, Исаак за всё.

На этом мы обнялись коротко, по-мужски, без лишней сентиментальности. Исаак ушел в сторону выхода, сливаясь с толпой, а я поднялся в вагон, убедившись, что пакет улегся правильно в сумке, и занял своё место рядом с Инной.

Та взглянула на меня внимательным, спокойным взглядом.

— Всё прошло хорошо?

— Всё отлично, душа моя. Всё — под контролем.

Поезд тронулся. Мимо окон вагона плавно потекли фонари, дома и деревья. Путь на юг начался.

* * *

Вагон был не новый, но и не старый, ведь это не фирменный «Минск-Москва», где все новье. Наш вагон был с тёплыми лампами и занавесками.

— Знаешь Костя, как в детстве, — негромко произнесла Инна.

В купе было тихо, до тех пор, пока не вошёл третий пассажир — мужчина лет сорока пяти, с внимательным взглядом и аккуратным портфелем. Он поздоровался, не спеша повесил на плечики верхнюю одежду и уселся напротив.

— Аркадий Петрович, — представился он. — Следую в командировку. А вы куда, если не секрет?

— В отпуск, — Костя ответил уклончиво, но с лёгкой улыбкой. — Смена обстановки.

— Это правильно. Иногда надо. Особенно, когда всё кругом — как белый шум.

Позже к ним присоединилась четвёртая — пожилая женщина с мешочком яблок и вязаным платком. Она оказалась бывшей учительницей музыки из Бреста, звали её Евгения Николаевна. По дороге до самого вечера она то вспоминала учеников, то раздавала яблоки, то пела вполголоса старые романсы, глядя в окно.

Разговор шёл о жизни и разных случаях из нее. Без лишних философских рассуждений, но зато искренне. Аркадий Петрович оказался человеком, который всё анализировал — политику, книги, поездки, даже меню вагонного ресторана. У него был мягкий, ироничный склад ума, и Инна с ним сразу нашла общий язык.

— Так вы, значит, медики? — спросил он, когда я по привычке употребил медицинский термин.

— Ну… вроде того, — не вдаваясь в подробности ответил я.

— Надеюсь, в вашем отпуске не потребуется никого лечить, — усмехнулся Аркадий.

— Если и потребуется, — Инна пожала плечами, — значит, так тому и быть.

Евгения Николаевна, сжав руки на коленях, заметила тихо:

— А мне вот всегда казалось, что врач — это как дирижёр. Только вместо оркестра — тело, а вместо музыки — здоровье.

Инна очень сильно удивилась:

— Это… очень точно.

— Спится плохо? — спросил Аркадий, не отрываясь от чтения газеты.

— Мысли не дают.

— Значит, дело важное. Такое часто бывает перед переменами.

Я кивнул.

— А вы?

— Я всю жизнь работаю с людьми. Если бы знал, сколько перемен на самом деле надо каждому из нас… иногда кажется, мы все просто в ожидании. А поезд вот — едет. И пока ты раздумываешь, он уже где-то под Винницей.

Глава 22

Ночью вагон слегка покачивало, за окном плыли тёмные силуэты деревень. Жена уже спала, свернувшись под одеялом, а я сидел у окна, слушая равномерный стук колёс и думая о будущем.

Около трех часов ночи меня разбудил странный звук — тихий, но затянутый звук скрипа двери купе. Глаза привыкли к темноте быстро, и я увидел силуэт человека, который осторожно пробирался внутрь. Это был не Аркадий Петрович — тот спал на своей верхней полке напротив, тихо посапывая.

«„Друг“, режим повышенной готовности, сканирование угроз.» — мысленно приказал я искину через нейроинтерфейс.

«Активирован режим боевой готовности. Объект: мужчина, возраст 25–30 лет. В руках нож. Сердечный ритм учащен. Намерения враждебные.»

Незваный гость замер, прислушиваясь. За ним в дверях показался второй — более крупный, в темной куртке. Оба двигались как профессионалы: бесшумно и уверенно.

Инна спала на нижней полке, даже не подозревая об опасности. Евгения Николаевна тоже тихо сопела.

Первый вор — худощавый, с острыми чертами лица — направился к моей сумке. Второй стал у двери, видимо, подстраховывая первого. Я понял: это не случайные воры. Они точно знали, что ищут.

«„Друг“, вариант нейтрализации с минимальным шумом!»

«Рекомендую болевой захват первого объекта с блокировкой дыхательных путей. Второй объект — удар в солнечное сплетение. Время контрдействия: 8–12 секунд.»

Когда худощавый наклонился над сумкой. Улучив момент, когда второй что-то высматривал в коридоре, я бесшумно соскользнул с верхней полки. Движение было быстрым и точным — левая рука обхватила его шею сзади, перекрывая дыхание, правая схватила запястье с ножом и вывернула его. Нож с тихим стуком упал на пол.

— Что за… — начал второй, но я уже был рядом.

Короткий удар кулаком в солнечное сплетение — и он согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Первый попытался вырваться, но я точно рассчитал силу захвата: достаточную, чтобы обездвижить, но не убить. Именно так прежнего Борисенка учили снимать часовых в армии.

— Инна, — тихо позвал я. — Проснись. Но не кричи.

Жена открыла глаза, мгновенно оценив ситуацию. Непростые годы жизни и работы в медицине, научили ее не паниковать.

— Что происходит? — прошептала она, садясь на постели.

— Гости незваные, — коротко ответил, удерживая первого вора. — Включи свет.

Яркий свет заставил всех зажмуриться. Аркадий Петрович проснулся и сел на своей полке:

— Боже мой! Это кто такие?

— Воры, — объяснил я. — Решили нас обчистить.

Евгения Николаевна тоже проснулась и, увидев картину, ахнула:

— Господи! Разбойники!

Первый вор — тот, что с ножом — хрипло прошептал:

— Отпусти… задыхаюсь…

— Отпущу, когда объяснишь, кто вас послал, — ответил я, не ослабляя захват. — И как вы узнали, что у нас есть что брать?

Второй, более крупный, все еще пытался отдышаться, но уже смог выпрямиться. Я видел в его глазах злость и растерянность.

— Мы… мы просто… — начал худощавый.

— Не просто, — перебил я. — Вы знали, в какое купе идти. Знали, что искать. Кто-то вас навел.

В коридоре послышались голоса — видимо, шум разбудил соседей по вагону.

— Что там у вас? — раздался голос проводника.

— Проводник! — крикнула Евгения Николаевна. — Сюда! Воры!

Через минуту в купе втиснулись проводник, и еще несколько пассажиров из соседних купе.

— Что происходит? — строго спросил проводник.

— Эти двое пытались нас ограбить, — объяснила Инна. — Мой муж их задержал.

Проводник внимательно посмотрел на воров, потом на меня:

— Откуда вы их знаете?

— Не знаем. Они сами к нам пожаловали. Около трех ночи.

— Документы у них есть? — спросил Аркадий Петрович, который уже окончательно проснулся.

Проводник обыскал карманы воров. Билетов не оказалось.

— Зайцы, — констатировал он. — Но это еще полбеды. Вопрос — как они в вагон попали?

— Через тамбур, — хрипло произнес крупный вор. — Мы… мы просто хотели поесть чего-нибудь попросить…

— С ножом попросить? — иронично заметил я, показывая на оружие, лежащее на полу.

— Сейчас разберемся, — сказал проводник. — Надо начальника поезда вызвать.

Следующие два часа прошли в разборках. Пришел начальник поезда, очень представительный мужчина в форме, который отнесся к ситуации крайне серьезно. Оказалось, что подобные случаи в последнее время участились.

— Понимаете, — объяснял он, — есть целые шайки, которые специализируются на ограблениях в поездах. Особенно на южных направлениях. Ваш случай, типичный.

Воров связали и заперли в служебном купе. Начальник поезда составил протокол, опросил всех свидетелей.

— В Одессе передадим их милиции, — пообещал он. — Там уже заведут дело.

— А что с нами? — спросила Инна. — Нам же нужно будет давать показания?

— Если понадобится — вызовут. Но думаю, ваших показаний в протоколе будет достаточно.

Я внимательно изучил лица воров. Худощавый выглядел как мелкий уголовник, но крупный… в его глазах было что-то еще. Профессионализм. Спокойная злость.

— Послушайте, — обратился я к начальнику поезда. — А вы уверены, что это обычные воры?

— А что вы имеете в виду?

— Они слишком хорошо знали, что искать. И куда идти.

Начальник нахмурился:

— Вы хотите сказать, что у них была информация?

— Возможно.

Он задумался, потом кивнул:

— Передам это в рапорте. Пусть милиция разбирается.

К пяти утра все формальности были закончены. Воров увели, протоколы составлены, свидетели опрошены. В купе снова стало тихо, но о сне уже никто не помышлял.

Аркадий пил чай и разгадывал кроссворд.

— Костя, — тихо сказала Инна, когда мы остались наедине. — Как ты думаешь, это случайность?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но то, что они знали про нас что-то конкретное — это факт.

— Может, кто-то на вокзале заметил, что у нас багаж дорогой?

— Может быть. А может, и нет.

Аркадий Петрович, который все это время молчал, вдруг сказал:

— Знаете, я в своей работе сталкивался с подобными случаями. Обычно за такими «случайными» ограблениями стоит кто-то, кто знает о жертвах больше, чем следовало бы.

— Вы о чем? — спросила Инна.

— О том, что возможно кто-то знал о вашей поездке. И о том, что у вас есть что взять.

Я задумался. Круг людей, знавших о нашем отъезде и наших «финансовых возможностях», был очень узок. Исаак? Исключено. Генерал Измайлов? Тоже маловероятно. Кто тогда?

— В любом случае, — сказал я вслух, — теперь будем осторожнее.

За окном уже светало. Поезд мерно стучал колесами, приближаясь к Одессе. Последние часы пути обещали быть спокойными, но осадок от ночного происшествия остался.

Евгения Николаевна, которая до этого сидела тихо, вдруг сказала:

— Знаете, дети, я сорок лет проработала в школе. Видела всякое. И вот что вам скажу: такие совпадения редко бывают случайными.

— Что вы имеете в виду? — спросил Аркадий Петрович.

— То, что эти молодцы пришли не за кошельком с мелочью. Они знали, что искать. И это значит, что кто-то им сказал.

Инна взяла меня за руку:

— Костя, может, стоит пересмотреть планы?

— Нет, — решительно ответил я. — Мы идем до конца. Просто будем еще осторожнее.

К утру, вагон ожил. Люди собирали вещи, кто-то вытаскивал зеркальце, кто-то прятал бутерброды в сумку «на потом». Евгения Николаевна достала маленькую иконку и перекрестилась.

— Хорошая у вас дорога, — сказала она. — Теплая.

— Спасибо вам, — улыбнулась Инна. — Вы нас как-то… обогрели.

Поезд начал замедляться. За окном показались пригороды Одессы — дачи, сады, первые многоэтажки. До конечной станции оставался примерно минут двадцать.

— Ну вот мы и добрались, — сказала Инна, глядя в окно.

— Не совсем еще, — ответил я. — Но почти.

И действительно, впереди нас ждала Одесса, корабль на Кубу и новая жизнь.

Аркадий пожал мне руку на перроне:

— Если увидимся ещё — это будет судьба. А если нет — всё равно удачи. Особенно в вашем… отпуске.

Мы немного задержались на перроне, а потом взяли такси и направились в указанную им гостиницу обкома партии на улице Свердлова.

Немного отдохнув с дороги, мы первым делом приняли душ, горячая вода в гостинице шла не еле-еле, а с хорошим напором, и после поезда и душного одесского воздуха это было всё равно что блаженство. Буфет на первом этаже оказался на удивление сытным. Очень вкусный борщ со сметаной, котлеты по-домашнему, компот из сухофруктов.

— Вот теперь я человек, — сказала Инна, откладывая вилку. — А до этого была только оболочка.

— У тебя оболочка необыкновенно красивая, — заметил я, допивая компот.

— Лучше скажи, куда пойдём. У нас целый день!

На осмотр города мы отправились пешком. Сначала неспешно по Пушкинской, с её старинными фасадами и платанами, стоящими в лёгком мареве майской жары. Возле памятника Пушкину на Приморском бульваре остановились — Инна рассматривала пушку с английского фрегата «Тигр», а я любовался её профилем на фоне моря.

— Знаешь, я раньше не думала, что в Советском Союзе может быть так красиво, — сказала она тихо.

— Это Одесса. Здесь всё возможно. Даже климат к людям добрее.

По бульвару дошли до Дюка — он стоял с вытянутой рукой, как будто приглашал спуститься по Потёмкинской лестнице. Мы постояли наверху, любуясь панорамой: морвокзал с белыми теплоходами, корабельные краны, неспешные люди внизу на площади перед морвокзалом.

— Там где-то наш «Нахимов» будет стоять, — сказал я, указывая в сторону гавани.

— У меня уже бабочки в животе от этой мысли. Как в школьной постановке перед выходом на сцену, — призналась Инна.

Мы пошли дальше. Через Пале-Рояль, со странными фигурами и тенистыми скамейками, вышли к оперному театру. Здание, будто пряничный дворец, утопало в цветах. На афише — «Кармен».

— Пошли? — замирая спросила жена.

— Конечно. В конце концов, надо приучаться к испанскому. Вот с Бизе и начнём.

Глава 23

Билеты достались в партер, не самые дорогие, но вполне приличные. До спектакля оставалось еще полдня — и мы пошли обедать. «Братислава» на Дерибасовской встретила нас тяжелыми шторами, приглушённым светом и приятным запахом жареного мяса. Взяли гуляш, салат с болгарским перцем и по бокалу марочного портвейна.

— Ты заметил, как в этом городе все улыбаются? — спросила Инна.

— Не все. Но те, кто улыбается, делают это от души. Это заразительно.

Вечером, после спектакля, мы обратно шли молча. Город уже светился фонарями, воздух стал легче, и где-то вдалеке слышался саксофон, то ли уличный музыкант, то ли просто радио из открытого окна.

— Знаешь, мне было жалко Кармен, — сказала Инна, когда мы уже заходили в гостиницу. — В ней было столько жизни. А эти мужчины…

— Редкие сволочи! — С ходу я решил подколоть свою жену. — Вот уж кто не был готов к свободной женщине.

— И снова — к Кубе. К жаре, к страстям и к запутанным судьбам.

Мы валились в номер без ног. Даже не разделись толком, только обувь скинули и в полусне пробормотали друг другу:

— Спокойной ночи.

— Спокойной…

И уже через пару минут спали, как убитые. Одесса осталась за окном, с её театрами, морем, лестницами и чем-то неуловимым, что делает её не просто городом, а настоящим предисловием к приключению.

Утро встретило нас солнцем, солёным воздухом и шумом улицы.

— Вот она, Южная Пальмира, — пробормотал я, откинув тяжелую штору и пустив яркий свет в номер. Инна так сексуально сморщила носик, что мне стало стыдно, вчера мы кое-то пропустили…

Выйдя их гостиницы, мы обоюдно пришли к выводу, что после поездного укачивания и вчерашнего гулянья, сейчас город кажется особенно живым — с его трамваями, продавцами семечек, таксистами с прищуром, и конечно же запахом моря, который пробирался повсюду — в подворотни, магазины…

Когда мы вышли из такси на углу улицы Бабеля. Инна сразу приметила «Хозтовары» через дорогу. Но туда мы пойдем после посещения одесской «конторы». Это здание в стиле сталинского классицима — областное управление КГБ, выглядело очень солидно: обязательная вывеска, бронзовый звонок на двери и надменный взгляд дежурного офицера, впустившего нас внутрь.

За массивной дверью с табличкой «2-й отдел», нас коротко ознакомили с ситуацией:

— Завтра, в 10:00, Дом офицеров, улица Пироговская, 7/9. Будет общий инструктаж для отбывающих. Документы иметь при себе, быть строго в гражданском. Без лишних разговоров.

Выйдя из конторы, мы направились в замеченные нами час назад «Хозтовары». Магазин был пыльный, со старым вентилятором под потолком и вечно недовольной продавщицей, но нам повезло — удалось ухватить два бытовых кондиционера «БК-2500» и переносной телевизор «Юность».

— А чего два-то? — спросила продавщица, подозрительно глядя на нас.

— Один — в комнату, второй — в спальню, — не растерявшись, ответила ей Инна.

— Ну, в спальню — это правильно, — буркнула женщина. — Без прохлады можно и не дожить до утра. Только нужно быть осторожными, может протянуть и воспаление легких обеспечено!

На следующий день, с самого утра город накрыл плотный туман. Со стороны порта слышались регулярные гудки пароходов. Но жара не спадала. В Доме офицеров — здании с колоннами и потёртым мрамором в холле, собирались люди.

Зал в одесском Доме офицеров был невелик, но уютен. Потолочные вентиляторы гудели лениво, сквозь неплотно закрытые окна тянуло майским морем и табаком.

Мужчины в гражданском, но с явной военной выправкой, женщины в не особо ярких платьях. Все выглядели как-то встревоженно и слегка напряженно, будто с трудом привыкали к своему новому положению: они вроде как на службе, но не в форме, и в строю где нибудь на плацу.

Вышел высокий полковник, пожалуй единственный кто был в форме, и раскрыв папку, начал. Говорил он глухо, как будто издалека:

— Корабль «Адмирал Нахимов» арендован для перевозки военского эшелона. Отплытие — в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая. Сбор в порту до двадцати двух часов. Путь займёт примерно двадцать суток. В зависимости от погодных условий и политической обстановки.

После этого он откашлялся, оглядел зал и продолжил:

— Все военнослужащие переодеваются в гражданскую одежду. Без исключений. В форме не появляться. На борту, вести себя как обычные туристы.

Кто-то с заднего ряда тихо фыркнул, кто-то покачал головой.

— Питание будет обеспечено Министерством обороны, — добавил офицер.

Зал загудел, и сразу раздались комментарии:

— Значит, тушёнка с сюрпризом…

— Хватит ли её на двадцать суток?

— Главное, не как в прошлый раз, когда сахар оказался известью…

Полковник сделал вид, что не слышит.

— На борту будет медсестра и судовой врач. Аптечки — у старших групп.

Тут же нам представили полковника КГБ, высокого, представительного красавца, который будет плыть с нами до Кубы и обратно уже с увольняемыми. Представили медсестру, также сопровождающую нас. Если статная и привлекательная медсестра просто встала и повернулась к нам, когда её представляли, то полковник КГБ сразу же после представления встал за трибуну. На лацкане мундира, только планка Ордена Красной Звезды.

В зале сидели около трёхсот человек, в основном мужчины. У одной из колонн расположились я и Инна.

Полковник неторопливо оглядел собравшихся, затем заговорил, хрипло, с явным усилием, как диктор вечерних новостей:

— Товарищи, перед вами — задание государственной важности. С момента посадки на судно вы, не военнослужащие. Вы, туристы, направляющиеся в длительное морское путешествие. Ни в коем случае не упоминайте ни подразделение, ни военную часть, ни род службы.

Он помолчал, давая паузу, чтобы усвоили, затем продолжил:

— Судно «Адмирал Нахимов», пассажирское. Для всех, кто увидит вас в портах по маршруту следования, вы группа отдыхающих. Смейтесь, пойте песни, ешьте мороженое, даже если вас тянет на служебные темы, как кота на сметану.

В зале отчетливо хмыкнули.

В ходе инструктажа полковник не раз обменялся с медсестрой тем быстрым взглядам, по которым стало понятно, что полковник особо нас не будет докучать своим вниманием, а со всей своей страстностью, «с холодной головой, с чистыми руками и горячим сердцем», займётся разрабатыванием медсестры.

— Внимание! — Полковник повысил голос. — При заходе в зарубежные порты, особенно в Алжире и на Канарах, никаких разговоров с иностранцами. Никаких фраз вроде «а у нас в гарнизоне было лучше». Говорите о погоде, в крайнем случае, о советском хоккее.

Он перелистнул листок на кафедре, взглянул в зал… и вдруг его взгляд задержался. Он прищурился и чуть наклонился вперёд. Все невольно обернулись. Полковник смотрел прямо на Инну.

— Медицинский персонал, — проговорил он чуть теплее, — обязан сохранять спокойствие и дисциплину. Особенно, если персонал молодой и обаятельный.

По залу пробежал приглушённый смешок. Инна покраснела и отвела взгляд, я насупился.

— Да, а теперь к делу, — полковник вдруг вернулся к сухому тону. — Сомневающиеся в маскировке могут выдохнуть: даже если вас триста, если вы ведёте себя как туристы — вы туристы. Форма сдана. Оружие, не выдано. Значит поведение должно быть соответствующее.

С последней фразы кто-то буркнул:

— Триста мужиков в одинаковых куртках, без женщин, без аккордеона. Ну да, туристы.

Полковник услышал, но сделал вид, что не заметил.

— У кого есть сомнения, подойдите после, получите персональные инструкции. У меня всё. Завтра вечером, погрузка на борт. Действовать по указанию старших. Младший медицинский состав — на палубу «Б», размещение по спискам. Остальное, по месту. Дополнительные указания поступят через связь корабля. Свободны.

Он махнул рукой, а затем, как бы случайно, снова посмотрел на Инну. И даже, кажется, подмигнул.

Я только вздохнул:

— Добро пожаловать в реальность, милая. Даже под прикрытием колонны, тебя спрятать не удалось.

В ответ Инна усмехнулась:

— Да уж, у него явно не только Орден Красной Звезды боевой. Но ничего, подумаешь, полковник…

После окончания собрания люди расходились с одинаковыми лицами: сдержанными, внимательными, и чуть-чуть растерянными.

Во внутреннем дворике Дома офицеров пахло горячим трансформаторным маслом и чабрецом из рядом расположенной клумбы одновременно. Прапорщики и офицеры со своими женами стояли группами, кто курил, кто обсуждал маршрут. Мы с женой отошли в тень, ближе к фонтану, где вода лениво булькала под каменной чашей. У меня в руках была стильная кожаная папка с документами,У нее маленький кожанный рюкзачок, самый последний писк моды.

— Ты видела, как он смотрел? — спросил я тихо, стараясь, чтобы губы почти не двигались.

Инна усмехнулась, не отрывая взгляда от голубя, топтавшегося в луже.

— Видела… У меня стойкое ощущение, будто он в мыслях уже просчитал, как мы будем пить шампанское в его каюте.

— Или как ты будешь его перевязывать от вымышленного ранения, — тихо буркнул я, размышляя как ему накостылять и не спалиться.

Опять придется обращаться к «Другу», а самому быть на людях…

Глава 24

В этот момент за нашими спинами послышались шаги. Полковник, о котором мы сейчас говорили, шёл неторопливо, как будто просто прогуливался. И совершенно «случайно» он остановился рядом с нами и заговорил, не глядя в глаза, словно это был чисто формальный разговор.

— Ведь вы, Инна Ивановна младший медицинский работник?

Жена слегка вздрогнула, но моментально взяла себя в руки.

— Так и есть, и вы по долгу своей секретной службы об этом отлично знаете.

Он всё-таки повернулся к ней и рассеяно кивнул, будто только сейчас заметил ее лицо.

— Знаете, вы… лицо у вас очень нетипичное для медработников. Почти киношное.

Я напряжённо молчал, а Инна спокойно ответила:

— Спасибо. Мне это уже не один раз говорили. Например, когда я дежурила на съёмочной площадке в госпитале. Но тогда это не помешало мне накладывать швы.

Полковник хмыкнул, будто одобрил ее колючий ответ.

— Смелая. Дерзкая. Это хорошо. На Кубе это вам пригодится. Там солнце, жара, и люди… оч-ч-нь эмоциональные, вы в курсе? Особенно мужчины…

Он вдруг сделал шаг ближе, прямо в границы личного пространства — и понизил голос произнес:

— Если вдруг кто-то из личного состава будет проявлять чрезмерную инициативу, сразу докладывайте. Я всегда на связи, — и снова чуть улыбнулся.

— Даже если будете с медсестрой?

— Еще глазастая, и умная…

Жена кивнула коротко, профессионально:

— Спасибо, буду иметь в виду.

После этих слов супруги, я слегка шагнул вперёд, будто случайно заслонив ее плечом. Полковник понял намёк, глянул на меня холодно, буквально на секунду, но очень резко, а затем отступил.

— Ну что ж… Удачного вам рейса. До встречи на борту.

И он пошёл дальше, покачиваясь в бёдрах, как человек, которому многое позволено.

Инна какое-то время молчала, а потом негромко сказала:

— Ничего. Если он полезет — я ему вколю физраствор с настойкой валерианы. Прямо в седалищный нерв.

Я усмехнулся:

— Ну, а я тогда подстрахую.

Инна какое-то время молчала, а потом негромко сказала:

— Ничего. Если он полезет — вколю физраствор с настойкой валерианы. Прямо в седалищный нерв.

Улыбка невольно дрогнула на моих губах.

— Ну, а в крайнем случае, будет у нас санитарный случай.

— Санитарный случай, говоришь?.. — задумчиво пробормоталось, будто не нарочно.

Шаг в сторону, подальше от аллеи, позволил скрыться от чужих взглядов. Мысленный импульс вызвал «Друга», вышедшего на связь без лишних слов.

«Запуск с дронов номер 5, 6 и 8. Задача: обозначить целью человека в военном мундире с планкой ОКЗ, рост около метра девяносто, без фуражки, волосы с проседью. Визуальный слепок — активен. Боевой режим не применять. Имитация биологического загрязнения — в приоритете. Действовать выборочно, в течение самого ближайшего времени. Отвлечь. Унизить. Без вреда для здоровья. Наблюдение вести дистанционно».

— Принято. Цель идентифицирована. Образец гуано выбран. Место дислокации анализируется. Три носителя готовы. Запуск возможен через 2,6 минуты.

Вдох оказался неожиданно лёгким. Аллея с каменной чашей фонтана осталась позади, и вместе с ней ощущение надвигающейся для кого-то угрозы. Инна шла, не подозревая, что в небе над Домом офицеров уже летят маленькие пернатые мстители, замаскированные под чаек и сизарей, но с инженерной точностью дронов.

— Ну что, отпуск начинается? — шепнула Инна, прижимаясь плечом.

— Начинается, — я вздохнул. — И, как всегда, без чёткого плана и маршрута.

Впереди нас ждал «Адмирал Нахимов», море и ещё одна страница, которую пора было начать читать. А нашего полковника если ему повезёт, ждет легкое наказание процедурой личной гигиены гораздо раньше, чем он себе ее планировал.

«Начало акции через тридцать две секунды, — сообщил 'Друг», с таким безэмоциональным спокойствием, будто речь шла о запуске кофеварки.

На площади перед Домом офицеров, где ещё стояли люди после инструктажа, появился тот самый полковник. Разговорчивый, самодовольный, раскидисто шагающий между офицерами и их жёнами, он смотрел поверх голов, словно был не просто ответственным за безопасность рейса, а как минимум владельцем судна. Инна уже отвернулась, стараясь избежать повторной встречи.

И тут произошло то, что в любом другом месте показалось бы просто городской случайностью. Но здесь, в сердце Одессы, накануне выхода нашего эшелона в море, это стало событием.

Полковник как раз поправил китель и собирался, видимо, снова подойти к кому-то из женщин, когда над его головой резко закружились три чайки. Они не каркали, не издавали обычных звуков, а будто синхронно зависли в воздухе, вымеряя угол атаки.

Первый залп пришёлся точно по фуражке. Жидкий, густой, тёплый — он стекал по козырьку и мгновенно начал пропитывать плечо мундира. Полковник замер, не сразу поняв, что произошло. Люди рядом шарахнулись, а затем в изумлении уставились в небо.

Второй, пришёлся на правую лопатку и часть воротника. Бело-зелёная субстанция с лёгким перламутровым отливом размазалась по ткани и шлёпнулась на туфли. Один прапорщик не выдержал и прыснул в кулак.

Третий дрон подлетел чуть сбоку и выдал мощный веерный выстрел прямо на спину и аккуратно — на серую шевелюру. Это было похоже на тщательно отрепетированный финал.

Полковник застыл. Рука поднялась к плечу, затем к фуражке. Пальцы прикоснулись к вязкому, горячему… и он понял. Его лицо перекосилось. Сначала от омерзения, потом — от негодования. Он резко обернулся, но тут же раздался первый громкий смешок. Потом второй. А через несколько секунд смех захлестнул всех, кто ещё недавно выглядел серьёзным и настороженным.

Прапорщик с сигаретой присел на лавочку и чуть не свалился от хохота. Какая-то женщина вытирала слёзы, качая головой.

— Вот тебе и государственная тайна! — пробормотал кто-то, хватаясь за живот.

— Птички у нас с чувством юмора! — прокомментировал офицер в гражданском пиджаке.

Полковник выругался. Не громко, но с таким чувством, что даже «Друг» зафиксировал всплеск низкочастотной лексики. Он попытался сохранить достоинство и направился к зданию, пятнами унижения закляксанный по всей спине. Но в этом виде ни один человек в радиусе ста метров не воспринимал его всерьёз.

Инна прижалась чуть ближе и еле слышно прошептала:

— Боже… Как вовремя!..

Ответ не понадобился. Улыбка на моем лице говорила сама за себя.

«Он теперь будет держаться от нас подальше, — прозвучал голос „Друга“ в моем сознании. — И ещё долго не поймёт, почему так случилось.»

Шум перед Домом офицеров затихал. Люди расходились в прекрасном настроении, унося с собой анекдот, который точно переживёт этот рейс. Над Одессой летали чайки, а среди них — те самые три, что сегодня сделали день по-настоящему светлым.

* * *

Морской вокзал Одессы дремал в ночной дымке, будто и не подозревал, что под его сводами проходят сейчас самые необычные пассажиры. Военные в гражданке входили партиями, по пятнадцать–двадцать человек, разными маршрутами, в разное время. Шли молча, с баулами и сумками, одетые строго, но без формы, как и было предписано инструктажем.

Старшие офицеры перекидывались короткими взглядами, напряжение прямо витало в воздухе. На таких массовках любой резкий жест мог вызвать цепную реакцию: паника у гражданских, интерес у пограничников, хотя они и так были в курсе происходившего.

— А что это за народ? — удивлённо спросила молоденькая сотрудница морвокзала, наблюдая из своего окошечка, как по залу толпой проходят люди явно не туристического вида.

— Футбольная команда, — с тенью иронии ответил кто-то из дежурных. — Турнир в Латинской Америке.

— Так у них лица как у похоронной команды, а не футбольной…

— Просто серьёзно настроены на победу.

У входа в таможенную зону народ слегка замедлился. Первыми пошли на досмотр жены и дети с лёгкими сумочками, а потом уже мужчины с чемоданами, которые по старой армейской традиции перепоручили своим солдатам. У меня подчиненных не было, поэтому один из самых легких чемоданов взяла жена. Когда до меня дошла очередь, я вдруг оказался в центре внимания: меня задержали на досмотр.

— Что это у вас? — таможенник крутил в пальцах блестящий предмет.

— Это… юбилейная монета. На Кубе подарю, в музее оставлю.

— Монеты, это валютные ценности, товарищ, — строго заметил старший таможенной смены.

— Какие валютные? Это же наши, советские! — Вспыхнул я. — С Гагариным, с победой, всё по-честному.

— Не положено.

За моей спиной уже начиналось раздражённое гудение. Тот самый полковник КГБ подошёл ближе, и нависнув над столом произнес сквозь зубы:

— Проблемы?

— Этот гражданин пытается вывести монеты…

— Здесь и сейчас ключевое слово «юбилейные»!

— Сдайте на хранение и пишите объяснительную.

— Зайдем с другой стороны. На основании чего, я не могу вывести за рубеж Ю-БИ-ЛЕЙ-НЫЕ монеты?

— Старший таможенник достал какую-то брошюру, открыл ее на нужном месте, ткнул пальцем и сквозь зубы прошипел:

— Читай!

Внимательно прочитав указанный им параграф, я негромко произнес:

— Покажите уважаемый, где здесь написано про юбилейные монеты?

Глава 25

Я знал свои права, знал что могу провозить, а что нет — поэтому упёрся и не поддавался давлению. А снять с парохода за такую херню, эти деятели просто не имели права. Тем более что всю валюту полученную от Исаака, я накануне с помощью «Птички» отправил на атмосферник. «Друг» проанализировал ситуацию с долларами сделал интересное предложение.

Полковник, видя как замялась таможня в полном составе, рыкнул на них:

— Решите вопрос. Или берите себе эти монеты и покупайте на них совесть или пропускайте парня. У нас рейс.

Сотрудники таможни переглянулись. Минуты три тянули время, пока наконец не махнули рукой:

— Проходите. Но в следующий раз — без фокусов.

Пока со мной разбирались, уже практически все прошли таможню и меня с великим сожалением таможенники вынуждены были отпустить вместе с монетами. Формально они были неправы, но и отпускать не хотелось.

Глянув на них орлом, поспешил в сторону выхода.

Наконец, я, с двумя чемоданами, большим и меньшим в руках, шагнул по трапу вниз, на корму «Адмирала Нахимова». Трап-сходня под ногами немного гулял — корабль немного… на воде, плюс еще глухо добавляла вибрации судовая установка. Внизу у борта дежурили стюарды в светло-бежевых пиджаках, с улыбками, чуть натянутыми, но всё же приветливыми.

* * *

— Добро пожаловать, товарищ! — один из них подхватил мой чемодан. Глянув на посадочный талон, добавил: — Ваша каюта на нижней палубе, номер 208. Вот туда, по коридору направо, потом вниз по лестнице.

Холл приятно удивил, он казался почти европейским. Мягкие кресла в нишах вдоль стен, зелёные ковры, светлые панели. Небольшой киоск с газетами, касса, стойка информации, возле которой стояла Инна. Увидив меня, она оглядываясь, шепнула:

— Это что, у нас что-то построили без авоськи, гвоздей и мата?

Я улыбнулся. Очень хорошо, что корабль уже начинал ей нравиться.

— Если быть объективным, то в свое время его построили немцы.

— Гэдэровцы?

— Нет.

Инна широко открыла глаза: — Фэргэшники?

— Нет…

— А кто?

— Гитлеровцы. В смысле немцы из Третьего Рейха.

— Вот это да-а… — Ее удивлению не было предела.

За этим разговором мы доперли наши вещи до нужной каюты.

Каюта, к всеобщему нашему удивлению оказалась больше, чем мы ожидали. Не люкс, конечно, но вполне по-человечески: два аккуратных спальных места, между ними столик с закрепленным латунным светильником. У почти полноценного окна — плотные шторы, за которыми угадывалась прогулочная палуба.

В узкой прихожей, оборудован встроенный шкаф, внутри него аккуратно развешены спасательные жилеты и полотенца в полиэтилене. Напротив — дверь в крошечный санузел: умывальник с холодной водой, зеркало, крючки для полотенец. Над зеркалом кто-то уже прилепил жвачку.

Когда я вышел на палубу подышать после размещения свежим воздухом, заметил ещё несколько «туристов» в одинаковых тёмных куртках и скучных кепках. Один курил, другой молча смотрел на воду, третий — читал «Советский спорт» вверх ногами. Было ясно: никто особенно не играл в гражданских.

В час ночи в каюте тренькнул динамик, и голосом диктора из середины семидесятых сообщил:

— Товарищи пассажиры, оба наших ресторана приглашают вас на шведский стол. Приятного аппетита!

— А может, это и правда туристический рейс? — фыркнула Инна, застёгивая ремешок на туфле.

Свой ресторан мы нашли сразу, он находился на средней палубе, ближе к корме. Обстановка — скатерти, высокие спинки стульев, буфет с фруктами и бутылками лимонада, официантки в белых фартуках. Через все помещение был установлен стол с безалкогольными напитками и легкими закусками.

Пока мы выбирали между бутербродами с колбасой и шпротами, я невольно отметил: корабль только снаружи казался небольшим, даже тесным, и только попав во внутренние помещения, убедился, что внутри всё было устроено с каким-то почти западным размахом. Даже тарелки были не эмалированные, а настоящие — фарфоровые, с тонким золотистым ободком и надписью «ЧМП».

Мимо неслышно сновали официанты с минеральной водой и готовыми закусками. В зале пахло рыбой, специями, и даже жареным луком. Инна расправила салфетку и посмотрела на меня с такой миной, будто это она выбрала этот лайнер в «Интуристе».

Недалеко от нас расположились трое мужчин лет сорока, явно не моряки, но и не туристы. Один из них — лысеющий, с лицом прапорщика — негромко бурчал:

— Я тебе говорю, если в Лас-Пальмасе будут местные, лучше вообще рот не открывай. А то скажешь что-нибудь про «учения», потом будут тянуть с нас жилы.

Второй хмыкнул:

— Что ты переживаешь? Все туристы как туристы. Особенно мы.

Инна перехватила мой взгляд и едва заметно кивнула. Мы оба всё поняли.

— Ну, если нас и будут везти на какую-то секретную базу, — сказала она, — то пусть хотя бы кормят не хуже чем здесь.

— С чего, ты это взяла, дорогая?

— Костя! Я что полная дура, по твоему?

По пути обратно в каюту мы прошли мимо группы из пяти-шести человек, обсуждавших, где можно будет «при случае» сдать доллары. Один из них, с обветренным лицом и мосолистыми руками, сказал:

— Только тихо. Нам ещё до Гаваны дожить надо без приключений. Ты помнишь, что было с теми в Марселе?

Последовал небольшой гул. Я с женой ускорил шаг.

Нам не спалось, и мы решили прогуляться по всем открытым палубам. Наконец, мы остановились на корме, разглядывая воду за бортом, где к нашему великому удивлению рассмотрели скопище мелких медуз вокруг корпуса корабля. Минут через десять забурлила вода под кормой, раскидывая в разные стороны это самое медузоидное поколе́ние, и корабль стал потихоньку отваливать от причала. Совершив какие положено манёвры, он стал выходить за пределы порта, а через пятнадцать минут мы вернулись в каюту.

Всё! Все страхи, что что-то сорвётся, в последний момент где-то что-то не сладится, остались позади. Мы плывём на Кубу, мы плывём в новый, яркий мир! За это и выпили по чуть-чуть и завалились спать. Но не сразу…

Проснулся по давней привычке в шесть утра и сразу же выскочил на палубу. Инну будить не стал — пусть еще поспит моя девочка. Было светло и солнечно от только что поднявшегося из-за горизонта солнца, а голубое и чистое небо предвещало отличную погоду. Но самое главное — МОРЕ. Ласковое и синее. Огромное море во все стороны, без малейших признаков суши.

Свежий, прохладный утренний ветер приятно трепал волосы и пах чем-то терпким и солёным, как будто сразу несколькими стихиями — солнцем, водой и дальними берегами.

Не спеша обошёл все палубы, постоял на корме, с удовольствием глядя на широкий кильватерный след.

Пена за кормой ложилась ровной полосой, плавно изгибаясь вдоль курса, и завораживала своей однообразной, но мощной игрой волн. Где-то в глубине этой белой струи мерещилось продолжение корабля — будто бы он тянул за собой длинный шлейф воспоминаний и снов.

Потом я перешёл на нос и, перегнувшись через борт, стал смотреть вниз на белый пенный бурун от разбивавшейся волны. Мне даже показалось, что там в какой-то момент выскочил из воды дельфин.

Я замер, вглядываясь, но больше ничего не увидел — только блеск воды и тонкую радугу в мельчайших брызгах. Наверное, показалось. Или это просто море подмигнуло мне своим озорным глазом.

Первые сутки наш корабль шёл строго на юг, пройдя практически всё Чёрное море.

Погода стояла отличная — ровный штиль, лёгкая зыбь и тёплый ветер, напоённый весной. Мы почти не чувствовали качки, только тихий гул судна и ритмичное покачивание пола под ногами напоминали, что под нами километры воды.

Где-то в полночь мы должны зайти в пролив Босфор, на обоих берегах которого расположился Стамбул.

На палубе собралась целая группа — стояли молча, кто с фотоаппаратом, кто с чайной кружкой в руках. Я с женой поднялся к ним и мы остановились рядом с ними.

Стамбул сиял — огнями улиц, маяков, мостов и бесчисленных окон. Слева по борту — громада города, справа — тёмная громада Азии. А между всем этим — лента Босфора, узкая и полная таинства.

— Вон тот мост — Босфорский, — подсказал кто-то. — Его вон видно, как шлейф.

Я кивнул, не отрывая взгляда.

Под утро судно сбавило ход — спускали трап для лоцмана.

— Ну что, товарищ капитан, удачного вам плавания, — сказал турецкий лоцман по-русски с сильным акцентом.

Капитан пожал ему руку и передал неприметный свёрток.

— Как договаривались. «Столичная».

Лоцман засмеялся, прижал свёрток к груди и ловко спустился на катер, который тут же отвалил, оставив за собой пузырящуюся волну.

В Мраморном море, часов в десять утра ко мне подошла Инна.

— У нас пациент. Капитан связист. Хромает, как кентавр.

Глава 26

— Что у него?

— Похоже, скрытый перелом. Говорит что в Одессе при посадке в автобус он оступился и сломал какие-то сложные и тонкие косточки в ступне правой ноги. Идти самостоятельно он не мог, ему вызвали скорую помощь и отвезли в ближайший травмпункт. Понимая, что командировка на Кубу накрылась «медным тазом», он обратился к какому-то там врачу, и заплатил хорошие деньги за то, что тот ему быстро там сложил косточки, наложил тончайший гипс, заколол новейшим, импортным обезболиванием и это же обезбол продал ему на весь путь следования.

— Что он колол?

— Сказал, что сначала врач уколол ему промедол, а потом выдал пачку ампул баралгина и научил, куда и как колоть. Ещё добавил таблетки димедрола — «если начнёт тошнить».

— Ловко устроился, — я хмыкнул. — Но срослось всё плохо?

— Сильно похоже на это, определенно сказать нельзя, рентгена ведь нет…

— Представляю как на самом деле ему очень и очень больно.

— Мальчик не хотел чтобы его сняли с рейса.

Я сразу пошёл за своим медицинским чемоданом. Обычный кожанный кофр, только внутри не только склянки и бинты, а мой незаменимый помощник — портативный медицинский робот.

— Где он?

— В подсобке рядом с санблоком. Я его там уложила.

Помещение было совсем малипусиньким, только пациент и я. И это хорошо — не расшифруюсь перед Инной. Она сейчас подпирает стенку в коридоре — стоит на шухере.

Выключив сознание пациенту, мы приступили. Робот тихо заурчал, загорелись миниатюрные индикаторы сенсоров и датчиков. Через пять минут у нас была полная трёхмерная модель голени и подтверждённый диагноз: перелом малоберцовой кости в самой нижней ее части.

— Повезло тебе, — негромко сказал я капитану, который был без сознания. — Ещё пару дней — и всё бы срослось неправильно. А теперь будет, как новое.

Введя ему очень интересный коктейль, робот аккуратно поставил карбоновую шину под цвет кожи и активировал терапевтический лазер. На все про все ушло где-то полчаса. Ему теперь недельку без нагрузок, а еще лучше до конца рейса. А для этого робот вколол ему препарат который вызвал общую слабость и небольшие, но регулярные скачки давления. По этим симптомам судовой айболит сам пропишет ему полный постельный режим. Сейчас нам с Инной надо только аккуратно его дотащить в медблок, да через несколько часов навестить и объяснить линию поведения.

Утро встретило нас низкими, свинцовыми облаками, резким порывистым ветром и лёгкой, но настойчивой волной, от которой судно чуть покачивалось. Экипаж уже вовсю суетился на палубе — закреплял всё, что ещё не было закреплено. Внутри корабля стюарды начали незаметно раскладывать по коридорам бумажные пакеты — предчувствие морской болезни висело в воздухе, как и запах медикаментов.

К полудню качка существенно усилилась. В иллюминаторе вода больше не казалась гладкой — она теперь поднималась и опускалась тяжелыми свинцовыми валами, лениво, но угрожающе. Уже сейчас, по коридорам корабля стюарды ходили со швабрами и ведрами, ловко убирая следы первых неудачных схваток с морем. Кто-то из военных, несмотря на всю свою выправку и железные нервы, присел на корточки у стены, прижав к лицу тот самый пакет.

Я чувствовал легкое головокружение, но в целом переносил качку на удивление спокойно. Инну слегка покачивало, лицо её побледнело, но пока она держалась стойко, без жалоб.

— Всё в порядке? — спросил я её на ходу, одновременно цепляясь за поручень.

— Пока да… — с трудом выдавила она. — Но я теперь понимаю, зачем тут столько спасательных кругов…

Когда наступил обед, то при одной только мысли о еде Инну чуть не вырвало и она отказались идти кушать. В ресторане пустовало больше половины столов, а прежде чем подать пришедшим еду, официанты щедро поливали из чайников скатерти, чтобы по ним не скользила посуда и только потом ставили тарелки.

Шторм еще больше набирал силу. Поздно вечером, когда тьма уже плотно окутала корабль, нас по внутренней связи предупредили: выход на палубу в одиночку — запрещён. Волна достигала девяти баллов. Судно ощутимо кренилось — ходить по коридорам теперь можно было только держась обеими руками за поручни. Около лифта я стал свидетелем не самой приятной сцены — один из солдат, видимо, не дотерпел и вывернул весь обед прямо на ковролин. Его сослуживцы, не глядя, оттащили парня в сторону, а уже через минуту появился стюард и начал уборку.

Я вернулся в каюту, где Инна лежала на койке, уставившись в потолок.

— Хочешь воды?

— Только если она не будет качаться… — слабо усмехнулась она.

Попытался было вздремнуть, но судно подкидывало то влево, то вверх, то сразу в обе стороны. В животе перекатывались странные ощущения, как будто я сам плыл внутри огромной консервной банки.

Уснуть не удавалось. Сидел у иллюминатора и наблюдая за тем, как за окном в полной темноте сверкают водяные брызги, слушал грохот волн, разбивавшихся о борт.

Это было не страшно — это было красиво. Я чувствовал, как стихия проверяет нас на прочность. И мне казалось, что я справляюсь.

Под утро шторм почти утих. Корабль перестал лихорадочно качать, волны как-то лениво хлюпали о борт, а небо посветлело и стало ровного, стального цвета. Я вышел на палубу и вдохнул влажный, солоноватый воздух. Море всё ещё было в движении, но уже не враждебном — скорее вольном, как большое и ленивое животное, потягивающееся на солнце.

— Костя! — раздался голос из-за спины. — У тебя телевизор в каюте работает?

— Проверял, работает. А что?

— Давай испанские каналы посмотрим и послушаем! — радостно сказал мой новый знакомый — курсант-четверокурсник ВИИЯ Cаша Щеглов. Он также, как и моя Инна сильно боялся высоты, поэтому его, в отличии от остальной группы «испанцев» отправили на Кубу морем. Он оказался пареньком инициативным и слегка фанатичным в своей теме.

— Тут стандарт вещания другой, наши аппараты звук не ловят…

Раньше, как только мы миновали Дарданеллы и вышли в Эгейское море, я достал купленный в Одессе телевизор с дециметровым блоком, а включив его, был поражён обилием телевизионных каналов. Мы то в Союзе смотрели только два канала, а тут их было около восьмидесяти только итальянских. Музыкальные, новостные, киношные, рекламные, спортивные… Я крутил маховичок каналов, пытаясь найти что-то приемлемое и интересное, но телевизор по звуку не совпадал с европейскими стандартами и был глух и нем. Его перенастройку отложил до прихода и обустройства на Кубе.

Сейчас же, я подумал, а почему и нет. Через четверть часа его переносной телевизор «Юность», установленный в нашей каюте, уже был аккуратно разобран. Я с ловкостью хирурга и знанием предмета как инженер раскидал внутренности, и точно локализовал фронт работ. Необходимо было перенастроить контура звукового канала на новую несущую частоту, так как стандарт телевизионного вещания был другим. Операция по перенастройке прошла быстро и успешно, тем более к описанию телевизионного приемника прилагалась подробная электрическая схема.

Час спустя на экране замелькали рябью кадры, а потом прорезался женский голос — испанский. Он радостно ткнул пальцем в экран, как Колумб в новооткрытый материк.

— ¡Perfecto! Ahora vamos a empezar. Теперь начнём.

С этого момента начались мои «уроки испанского» по утрам и вечерам. Он выбирал подходящие фразы с экрана, переводил, заставлял повторять, объяснял правила. Оказалось, что он даже вёз с собой учебники испанского и кое какие свои конспекты.

Благодаря моей исключительной памяти и великолепному слуху дело продвигалось семимильными шагами. К приходу в Гавану, я рассчитывал полностью освоить разговорный язык.

Когда мы проходили Гибралтар, все вышли на верхнюю палубу. Каменистый утёс с белыми зданиями на склоне и радарными куполами на вершине смотрелся как сцена из кино про Джеймса Бонда. На фоне него — чёткие силуэты кораблей НАТО и прибрежных патрулей.

— Вон тот, похоже, американец, — заметил кто-то. — Смотри, палуба как аэродром, истребители стоят. «Нимиц» это, что ли?

— А может, и не он. У них этих «нимицев», как у нас «Грозных», штук десять.

После прохода Гибралтара наш курс резко повернул на юг. Ветер стал тёплым, уже не было той промозглой влаги, которая липла к коже в Чёрном море. Мы шли к Канарским островам.

К моменту, когда на горизонте показались очертания Тенерифе, я уже мог уверенно спросить на испанском, где ближайшая аптека, как пройти в порт и сколько стоит кофе.

В Санта-Крус нас ждал непростой день. Солдат, естественно, не выпустили — разогнали по каютам. Остальных выпускали на берег партиями, с четкой установкой, меньше чем по трое не ходить, и усиленно изображать «руссо туристо». Наша тройка состояла из меня с Инной и Сашки Щеглова.

Глава 27

На берегу нас ожидал типичный капиталистический город — чистый, яркий, улыбающийся. В порту стояли белые яхты и чужие военные корабли. Офицеры в темно-синих формах НАТО неспешно ходили по набережной, жуя жвачку и разглядывали наш лайнер с ленивым интересом. Мы изображали то ли туристов, то ли каких-то заморских энтузиастов по обмену.

— Посмотри, какие дома! — Инна восхищённо ткнула пальцем в бело-оранжевые двухэтажки с зелёными ставнями. — И пальмы… И витрины, ты видишь? У них всё выставлено, как у нас в «Берёзке», только без пропусков.

Мы прошлись по городу, зашли в магазинчик с радиоэлектроникой, задержались у витрины с платьями. Глаза Инны вспыхнули от увиденного. Я с Сашей продал несколько банок икры и пару бутылок водки и этого хватило на красивое платье. Доллары не тратил, так как весь их запас был на орбите, где сейчас шло настоящее колдовство. «Помощник» разрабатывал технологию производства 100 долларовых купюр из банкнот более мелкого номинала — 1, 5, 10, 20 долларов.

Я всё ждал, не начнёт ли кто-то подозрительно разглядывать наши лица или поведение. Но люди проходили мимо, как будто мы действительно были обычными туристами. В каком-то смысле, так и было.

Уже ближе к вечеру, возвращаясь на наше судно, я заметил нечто необычное — у противоположной стороны причала, чуть поодаль от нас, стояла чёрная сигарообразная тень под британским флагом. Английская подводная лодка. Судя по очертаниям — «Oberon class». Рядом с ней суетились портовые рабочие, и стояли английские военные моряки в белых кителях, всей своей людской суетой показывающая скорый уход. Один из них с сигарой нервно оглядывал порт. Что они тут забыли, эти подводные рыцари холодной войны?

Ночью, когда большинство из пассажиров «Нахимова» уже отдыхали, в моей голове прозвучало:

«Медик-инженер второго ранга, говорит системник корабля, в районе трёх миль от берега, с борта английской подлодки, час назад вышедшей из акватории порта Санта-Круз прошёл кодированный радиосигнал на ультракороткой волне на военный спутник американской орбитальной группировки. Искин корабля распознал протокол и произвел расшифровку: „Операция 'Кальмар“ активирована. Подтверждаем боевую готовность. Начало по сигналу центра.»

Я замер. «Кальмар»? Что это такое? Провокация? Перехват? Тест советской реакции? Или просто игра разведок в нейтральных водах? Я сделал глухой скрин сигнала, зашифровал и вложил в отчёт для Измайлова и отправил ему.

— Что-то случилось? — Инна подошла сзади, по её лицу я понял, что она давно наблюдает.

— Похоже, англичане что-то затевают. Подлодка — это не прогулочная яхта.

— А мы что?

— А мы продолжаем изображать туристов. — И добавил про себя: «Но если „Кальмар“ всплывёт — будет не до шуток.»

На следующее утро за завтраком я решил осторожно проверить реакцию офицеров. Мы сидели с небольшой группой в ресторане, за дальним столиком у иллюминатора. Больше всех шутил старший лейтенант, который накануне купил себе гавайскую рубашку.

— Теперь самый настоящий турист.

— Да похожи мы как раз подозрительно сильно, — буркнул более старший офицер. — Триста человек без женщин, все в одинаковых пиджаках и шляпах. Мы не футбольная команда — мы хор мальчиков-зайчиков «Гомельские соловьи».

Все рассмеялись, но напряжение осталось — я видел это по взглядам. Никто не стал развивать тему. Слишком уж неожиданной оказалась «шутка». А внутри уже всё кипело. Я знал: Измайлову это будет интересно. И если «Кальмар» всплывёт — мы должны быть готовы.

Вернулся в каюту как раз к обеду. Инна стояла у зеркала, расчесывая волосы, и мрачно глядела на своё отражение.

— Что-то случилось? — спросил я, заходя.

— Этот идиот… — начала она, но прикусила губу. — Полковник приставал.

Я замер.

— Он же вроде медсестру топчет?

— Он со своей медсестрой сцепился утром, у них ссора. Кричали прямо в коридоре. Она хлопнула дверью и ушла. А он, видимо, решил, что можно «поухаживать» за мной.

Инна нервно поправила ворот халата.

— Сначала какие-то дурацкие намёки. Потом пошёл за мной в бассейн. Стал близко подходить, говорить всякие пошлости. Я ему сказала, чтобы отошел, а он только усмехнулся.

— И дальше что?

— Я не дура. Сказала, что у меня муж на борту, и он не в восторге от конкуренции. Только тогда он отстал.

Я выдохнул, стараясь говорить спокойно:

— Ну ничего нового ты ему не сказала, ему по должности это хорошо известно. Знаешь, если он снова к тебе подойдёт, скажи, что ты с мужем говорила. Пусть знает, что за тобой глаз есть.

Инна подняла на меня глаза.

— Не надо. Не хочу, чтобы тебя впутали.

— Хорошо… Тогда просто скажи: «Обосранные полковники тебя не интересуют…»

Она припомнив этот момент у Дома Офицеров рассмиялась.

— Не волнуйся, — я усмехнулся.

В голове я уже строил план, как бы «случайно» оказаться рядом с полковником и дать ему понять, что Инна — это не та женщина, с которой можно играть в свои шпионские игры. Особенно если он не хочет вернуться домой досрочно — и без погон. Лекарственное средство давно уже было готово.

Ещё в Одессе, увидев и осознав, как этот полковник любит распускать слюни и запускать руки туда, куда не следует, я дал команду своему дрону-охраннику: наблюдать, записывать, сохранять. Дрон, обрадовался новому заданию и тут же принялся за дело с усердием, достойным отличника разведшколы.

Через пару дней он уже сообщил, что объём компромата уверенно превысил лимиты приличия. Там было всё: очень откровенные шалости в каюте, разговоры вполголоса с очень откровенными оценками советского строя и начальства, и многое другое.

Теперь оставалось дело за малым — перегнать всё это на обычный видеомагнитофон, чтобы показать заинтересованной стороне, например, самому полковнику… или его жене, или начальству которое вдруг прибудет на Кубу. Да и Измайлов, подозреваю, не откажется от такого бонуса. Надёжный компромат — это универсальная валюта, особенно среди тех, кто носит синие погоны, но забыл, зачем. Работа была выполнена блестяще.

Сейчас я пошёл искать видик, может кто-то из офицеров вёз его в подарок родственникам, или поспрашивать у экипажа. Пора было начинать лечение.

Полковник выглядел неважно. Под глазами — синяки, губы поджаты, взгляд бегает. Медсестра, с которой он ещё вчера нежно переговаривался на корме, теперь демонстративно не замечала его существования. А Инна и вовсе встречала его молча, с ледяным взглядом.

Я поймал момент и подошёл к нему в холле у входа в ресторан, где по вечерам показывали советские фильмы. Полковник нервно курил, пытаясь держать маску офицерской невозмутимости.

— Как самочувствие, товарищ полковник? — поинтересовался я с самым заботливым выражением лица.

— Терпимо… — буркнул он, — спал плохо.

— Тогда вам нужно расслабиться, — сказал я доверительно и наклонился чуть ближе. — У меня, кстати, есть отличный лечебный сеанс… на видеокассете.

Полковник бросил на меня настороженный взгляд:

— Что ещё за сеанс?

— Психотерапия, — пожал я плечами. — Камера скрытая, лечение — открытое. Сплошной кинотренинг. Сюжет завораживает: вы, дама, шепот, губы, член. Повторяется несколько раз, но с вариациями. Можно смотреть по кругу. Особенно хорошо помогает при расстройстве морали и головокружении от успехов.

Полковник побледнел, а я, выдержав паузу, добавил:

— Если хотите, могу дать копию. Или, наоборот, стереть, чтобы не травмироваться. Как вменяемый человек, я за ваше душевное здоровье.

Он сглотнул и сделал шаг в сторону, но я остановил его лёгким касанием локтя:

— Не бойтесь. Это видео не попало еще ни в вашу структуру, ни к конкурентам, ни в партийные органы. Пока. Но, как говорится, у каждого есть шанс на ремиссию.

И, глядя ему прямо в глаза, я достал из внутреннего кармана видеокассету в футляре, в бумажном пакете который используют при морской болезни. Подмигнул:

— Вот здесь ваша позорная отставка и уголовное дело.

Полковник ничего не сказал. Просто взял кассету, развернулся и быстро ушёл. А я повернулся к стенду с расписанием фильмов, насвистывая «Песенку о тревожной молодости». Настроение улучшилось.

Полковник поймал меня у выхода с палубы буквально через пару часов. Был он в гавайской рубашке и шортах, но выглядел, как всегда, будто собрался участвовать в выборах — серьёзен, напряжён, глаза бегают.

— Константин Васильевич? — начал он.

Я кивнул.

— Прогуляемся? Пять минут. Просто поговорить.

Он повёл меня за палубный барьер, туда, где сушились спасательные жилеты и не было никого, кроме случайной чайки, которая зачем-то дремала, уткнувшись своим клювом в свои же перья.

— Послушай…те — начал он. — Я перегнул. Случилось, ну… по-человечески. Пойми…те — длительный рейс, женщина рядом, стресс…

— Я понимаю, как мужик. Всё понимаю… Так что вы хотите?

— Ну, скажем так, не хотелось бы, чтобы… это всё куда-то ушло.

Он достал из внутреннего кармана плотный конверт. Не открывая, протянул мне.

— Просто… чтобы загладить. По-мужски.

Я взял конверт, открыл. Там были аккуратно сложенные купюры — сотенные банкноты с Франклином. Рядом вложена была даже визитка — «Экспортно-импортное управление», с его рукой дописано: «Михаил».

Глава 28

Я захлопнул конверт, не говоря ни слова, а потом медленно, нарочито аккуратно сунул его в ближайшую мусорную урну, словно избавлялся от использованного бинта.

— Это ты сейчас что сделал? — сдавленно спросил он.

— Лечение продолжается, — ответил я. — Ещё несколько сеансов, и вас можно будет выпускать в общество. А лучше — в отпуск.

Он покраснел, что-то прорычал под нос, вытащил из урны пакет и пошёл прочь, но на полпути резко свернул и постучал в дверь корабельного медкабинета. Я зашёл за ним через минуту.

Инна стояла у умывальника, в руках держала стетоскоп, но замерла, глядя на него.

— Мне… — Полковник замялся. — Мне надо извиниться. Перед вами.

Он смотрел в пол. Голос у него был тихий и чужой. — Повёл себя недостойно. Не по-офицерски.

Инна смотрела на него холодно.

— Извинения приняты, — сухо сказала она. — Но вы ведь знаете: мораль — это не штука, которую чинят после поломки. Она или есть, или нет.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Я запомню. Спасибо.

И вышел.

Я посмотрел на Инну. Она глубоко вздохнула и прошептала:

— Вот уж не думала, что ты и психолог.

— Я вообще универсальный, — усмехнулся я. — Где надо — подлатаю, где надо — ампутирую. В следующий раз, если что, так и сделаю.

— Расскажешь как?

— Есть методы у Кости Сапрыкина! — Произнес я шепелявым голосом героя Садальского.

Мы шли в Атлантике курсом на запад уже почти двенадцать часов, когда пришло сообщение от генерала Измайлова с просьбой проследить за британской подлодкой.

Она, покинула порт Санта-Крус сутки назад, шла, как я подозревал, примерно параллельным курсом где-то впереди.

Я отдал команду дрону на проведение разведки практически ночью.

Маскировочное поле было активировано, дрон самостоятельно перешел в беззвучный, «глайдерный» режим — питание шло от накопленной через фотоэлементы солнечной энергии. Реактор был отключён, крылья разложены. Всё как обычно при таких действиях… только теперь вокруг, на тысячи миль океан, а это очень серьёзно.

«Помощник» обнаружил через сеть зондов цель, рассчитал ее скорость и положение и передал все это «Другу», который в свою очередь задал маршрут дрону и выпустил его с кормовой части судна, который взмыл в небо как птица и растворился в темноте.

Минут через сорок он завис над подлодкой, и я включил запись. Всё происходящее писалось и одновременно транслировалось мне и Измайлову в режиме реального времени.

Антенна субмарины вдруг начала поворачиваться своей тарелкой в небо. И сразу «Помощник» сообщил о том, что подлодкой осуществлен сеанс связи, пакет перехвачен и расшифрован.

Один из люков был приоткрыт, а на палубе замелькали тени. Кто-то выкатил цилиндрический объект и подсоединил к нему кабель. Секунд через двадцать цилиндр дернулся и исчез в волнах.

— Зонд? — тихо пробормотал я. — Или торпеда? Не похоже, ни на то, ни на то.

Через пару минут всё затихло, люк захлопнулся, и корабль ушёл под воду. Дрон ещё немного повис над волнами и по моей команде лег на обратный курс, скользя по тёмному небу почти беззвучно.

А видео в самом высоком качестве, со звуком уже было отправлено Измайлову. Он отреагировал быстро — буквально через полчаса прислал короткое сообщение:

«Сравним с нашими перехватами. Молодец. Жду следующего доклада. И.»

* * *

Я выскользнул в коридор и тихонько прикрыл дверь. Звездная ночь. Слабый гул двигателей, на их фоне слышен плеск волн. Я мысленно обращаюсь к «Другу»:

«Нужно расшифровать звуковую дорожку с последнего облета подлодки. Шумы фильтруем, голоса разбираем. Если попадётся технический жаргон — расшифруй с пояснениями.»

«Принято. Предварительный результат: речь идёт о запуске подводного аппарата. Анализ завершится через семь минут.»

«Отправь копию Измайлову, пусть порадуется.»

«Сделаю.»

Я потёр шею. Когда я выходил сюда, Инна уже спала — раскинулась на койке в позе морской звезды, не обращая внимания на качку.

А сейчас мне пора на занятие.

В кормовой кают-компании, по совместительству — клубе по интересам, расположились за столом вразнобой несколько офицера, пара солдат и Саша Щеглов. Телевизор «Юность», переделанный мной же, подключён к видеомагнитофону и дополнительному громкоговорителю. На экране — Терехова и Боярский.

Курсант, вскочил и театрально взмахнув блокнотом, произнес:

— ¡Atención, camaradas! Сегодня у нас — «El Perro del Hortelano», художественный фильм советского производства, испанизированный методом обратного перевода!

Все присутствующие оживляются.

— Учим фразы. Повторяйте за мной:

«No quiero que comas, pero tampoco que coman otros…»

— Ну ты скажи, как по-нашему… — тянет офицер в бушлате.

— «Не хочу, чтобы ел ты… но и чтобы другие ели — тоже не хочу!»

— Ага, настоящая жена.

Все смеются.

Я присаживаюсь к столу, и наливаю себе чай из термоса. Щеглов кивает:

— Костя, вы вовремя. Сейчас будет сцена у фонтана. Там шикарный диалог. Слушаем внимательно.

На экране Терехова спускается по лестнице в парке к Боярскому, тот сидит рядом с Джигарханяном. Звучит реплика:

— Теодоро здесь?

Курсант останавливает запись.

— Кто скажет, как это звучит по-испански?

— Типа: «¿Está Teodoro aquí?» — пробует один из сержантов.

— Правильно! Теперь по ролям!

Начинается импровизированный дубляж. Инна появляется на пороге, зевает и усаживается рядом со мной.

— Что тут у вас?

— Испанский по Тереховой. Обратный перевод.

— А где Зорро?

— На следующей неделе, если достанут фильм, то мы перегоним его на свою видеокассету.

Инна улыбается и берёт мой чай. С экрана вновь звучит музыка, все уже вовсю повторяют фразы, кто-то даже старается копировать интонации.

Курсант довольно трет руки:

— Если так пойдёт и дальше, к Гаване мы «Собаку на сене» сыграем на испанском вживую. С костюмами!

— Тогда я — графиня Диана, — говорит Инна и заглатывает остаток моего чая.

— А я тогда, её доверенное лицо, граф Тонус с ВМФ, — отзывается кто-то с заднего ряда.

Все хохочут.

Телевизор шипит, лента греется, воздух пропитан морем, сладким запахом сушек и едва уловимым предчувствием веселья.

В каюте было тихо. Только за иллюминатором неторопливо шумело море — длинные волны лениво катились под кормой и исчезали где-то в темноте. Над горизонтом висела тусклая звезда — может быть, Венера, а может быть, просто отражение.

Я сидел на диване, поставив локоть на подлокотник, и глядел в эту живую картинку, как в экран. На столике рядом остывал недопитый чай с лимоном, тонкая струйка пара тянулась вверх, растворяясь в тени.

Инна появилась около меня беззвучно, впрочем как всегда. Она накинула на плечи вязаную кофту, которую ещё в Одессе купила на Привозе — мягкая, светлая, пахнущая домом.

— Не спишь? — спросила она, присаживаясь рядом.

— Нет. Море смотрю.

— Красиво.

Мы посидели молча ещё пару минут. Потом она спросила:

— Ты боишься?

— Чего именно?

— Ну… всего этого. Кубы, полковников с кривыми ногами.

Я усмехнулся.

— Звучит, как хороший набор для утреннего выпуска новостей.

— Костя… я серьёзно. Ты же мог бы жить спокойно. Работать в институте. Лечить людей. Смотреть на море из пансионата, а не с берега у черта на куличках.

Я повернулся к ней.

— Ты забыла один пункт.

— Какой?

— Ты. Без тебя я бы в институте долго не усидел.

Она отвела глаза, потом тихо:

— А ты не боишься за меня?

— Постоянно.

Она положила голову мне на плечо.

— Тогда пообещай… что если будет выбор — не победу, а нас.

Я обнял её за плечи.

— Я уже выбрал.

— Когда?

— Тогда. Когда ты согласилась ехать со мной в Польшу. Всё остальное — детали.

Она чуть сильнее прижалась. Мы снова замолчали. Внизу глухо вздохнула волна, качнув судно.

За иллюминатором проплывала звезда. Или спутник. Или кто-то смотрел на нас оттуда. Но нам уже было всё равно.

Следующее утро началось с того, что меня разбудили… глухие удары в дверь. Не тревожные, а такие, с внутренним подтекстом — «открывай, землянин, не то сейчас будет весело».

— Борисенок Константин и Инна! — раздался неизвестный мне мужской голос дежурного мичмана. — Вас царь морей к себе вызывает. Не прятаться!

Мы вылезли из койки, пытаясь вспомнить: не вчера ли мы прикалывались на испанском над замполитом «Нахимова»? Инна ещё спала, завернувшись в одеяло и совсем негромко всхрапывая в такт качке.

— Что за царь? — пробормотал я, открывая.

— Сам Нептун. Пересечение экватора! Вас в список новичков записали.

— Какой ещё Нептун…

— С пеной, трезубцем и традициями. Вы с нами — или будете по каютам прятаться?

Я вздохнул. Ладно. Сопротивляться бессмысленно. Тем более я уже догадался: начался морской ритуал «крещения» в экваториальные. То, что на гражданке называют «ролевой игрой для взрослых, но в одежде».

Инна, разумеется, тоже проснулась — от моего ворчания.

— Что происходит? — сонно.

— Мы, кажется, пересекаем экватор. Нас хотят крестить.

— Ну хоть не в прямом смысле.

Глава 29

Я уже собрался было идти наверх, когда на связь вышел «Друг».

В голове прозвучало сообщение от него:

«Анализ аудиотрека завершён. В разговоре членов экипажа английской субмарины прозвучала следующая фраза: „фаза два операции «Кальмар», должна начаться после пересечения экватора советским судном.“ Подробности записаны неразборчиво — фоновый шум, возможно, глушение. Тембр и структура речи указывают на высокий уровень командного состава. Спектр голоса внесен во внутренюю базу учета информации. Также зафиксирован разговор двух лиц находящихся в предмете спущенном с субмарины. К друг другу они обращались по именам: „Хорхе“ и „Ямила“ Продолжаю попытки восстановления остальных фрагментов.»

Я поморщился. Вот и приехали, значит. Эту информацию надо срочно передать Измайлову.

Через пару секунд в моей голове прозвучало второе сообщение: 'Медик-инженер второго ранга, дополнительная информация от «Помощника»:

«При прохождении одного из зондов через экватор Земли зафиксирован направленный короткий импульс в СВ-диапазоне. Частота нестабильна. Продолжительность 0.2 секунды. Вероятный источник — глубже 3000 метров. Аналогов в базе данных нет. Предлагаю отложить классификацию до появления дополнительной информации.»

Я хмыкнул. И что же ты хочешь, мой железный друг? Чтоб я сиганул туда с ластами?

Сначала «Кальмар», теперь ещё и это…

На верхней палубе выстроился весь личный состав экипажа и все пассажиры. Единственный кого мы с Инной не увидели, это был капитан-связист. Молодец парень!

Посреди палубы, на импровизированном «троне» из ящиков сидел сам Нептун — боцман в кудрявом парике, с облезлой щёткой в руке и цепью из небольших алюминиевых кастрюль на мощной шее.

— Земные крысы, признанные недостойными морского братства! — заорал он, поднимая трезубец, сделанный из обычных вил. — Покайтесь, ибо вода не прощает сухопутных грехов!

И в этот момент в моей голове снова прозвучал голос друга:

«Медик-инженер второго ранга, сейчас прямо курсу вашего корабля с двух катеров полупогружного типа, на расстоянии одиннадцати кабельтовых происходит высадка двоих человек на какой-то обломок. Это мужчина и женщина. Обращаются к ним по именам Хорхе и Ямила. Считаю что это люди с британской субмарины.»

«Почему?»

«Спектр голосов совпадает, что предпринимаем?»

«Так… Как только их поднимут на борт, ни я ни Инна к ним навряд ли получим к ним доступ. Ими в первую очередь займется судовой врач, а во вторую кэгэбэшный полковник. Скорее всего приставят караул из вояк… А куда делись десантные катера?»

«Разошлись в разные стороны и сейчас легли в дрейф с левого и правого борта 'Нахимова. Предполагаю абордаж, а эти двое передовая группа. Захват радиорубки и ходового мостика.»

«Согласен. Посылаем птичку, пусть каждому введет снотворное и препарат понижающий температуру тела. Судовой врач должен диагностировать переохлаждение организма. Действуй!»

«Выполняю.»

После переговоров с Другом меня начали посвящать через обряд: нас по очереди поливали холодной морской водой, мазали лицо зубной пастой и зачем-то заставляли прикладываться к «морской книге», в которую предварительно залили ром. Или чай. Или что-то из медицинского набора старшего врача — вкус был подозрительно спиртовой.

Местные «морские черти» из числа солдат курсантов и сержантов прыгали вокруг с ведрами, таскали «неофитов» на импровизированный постамент, требуя поклясться в морской верности. Магнитофон орал во весь голос: «Кармен, Кармен, латиноса страсть!..» — и кто-то подвывал ему на высоких нотах.

Инна, кстати, с фотоаппаратом ходила по палубе, и ухмыляясь.

— Не снимай! — взмолился я, когда меня вымазали чем-то вроде горчицы и заставили клясться верности морю.

— А вот теперь точно сниму, — ответила она. — Потом покажу тому «хорошему человеку». Пусть знает, кого на Кубу послал.

Пена, хохот, командный рев, плеск воды и звенящий от жары воздух — на верхней палубе шёл самый разгар праздника.

Курсанты визжали, кто-то споткнулся и улетел прямо в кадку с технической водой. Атмосфера напоминала день Космофлота в Открытых мирах, только без алкоголя и с настоящим океаном в роли массовки.

Кто-то из офицеров в костюме русалки выливает ведро воды на «жертву», только что принявшую крещение.

Я стоял в стороне, у борта, в тени от мачты, вместе с Инной — та, усмехаясь, наблюдала, как здоровенный боцман в костюме русалки тащил по палубе новенького поварёнка.

— Психотерапия через унижение, — произнесла она. — Надо бы патентовать.

— Человек за бортом! — гаркнул кто-то из старшин.

Кто-то уронил ведро, другой споткнулся о шланг, третьему выдрали парик — веселье в один миг оборвалось. Люди бросились к борту.

Я с Инной рванул к борту. Внизу, на волне, с трудом угадывались два тела — мужское и женское. Они не двигались. Не барахтались. Просто лежали на каких-то обломках лицом вниз.

— Без сознания, обоих вырубило! — Инна уже оценила картину. — Живо круг! И лодку!

Сигнальщик рванул к кнопке тревоги. За секунду из рубки вылетел капитан. По судну понеслась сирена, и по громкой связи прозвучало: — Стоп машина. Судовая тревога!

Я уже бежал на нижнюю палубу, где готовили шлюпку. Всё сработало молниеносно — двое ребят и мы с Инной прыгнули в шлюпку, ещё трое бросились за медтехникой.

— Проблемы с дыханием, вода в лёгких, шок, переохлаждение — минимум! — Инна кивнула мне.

После этого крикнула в сторону борта:

— Готовьте носилки, и кислород!

Через несколько минут обоих уже подняли на борт. Женщина — темнокожая мулатка лет двадцати пяти, в шортах и джинсовой рубашке. Мужчина — европеец, плотного телосложения, тоже в шортах и майке, с выбитым дыханием и разбитым виском.

— Прямо как в кино, — выдохнул я, когда всё закончилось.

— Да, — кивнула Инна, доставая шприц. — Только кино бывает с дублёрами. А у нас — без них вышло.

* * *

Через 31 минуту

на глубине 50 метров

Тусклый свет освещает центральный пост подлодки под легкий гул систем. На табло навигации — маршрут советского лайнера. За командирской консолью находится командир лодки, в кресле рядом — человек в черной форме с нашивкой Special Boat Service. В углу стоит худощавый мужчина в гражданском — офицер MI6. Обстановка очень напряжённая.

— Где этот чёртов сигнал от «Альфы»? Они должны были быть на борту уже двадцать минут назад. — Скрипучим голосом произнес командир подлодки капитан Уинтерс.

SBS-офицер, майор Хоббс, тут же ответил:

— Передовая группа вышла по плану. Сошли на воду точно в расчётной точке и в расчетное время. Бортовое маячное устройство подтвердило контакт с целью.

— Может, их просто не заметили? Советские не славятся чуткостью к деталям. — Тихим, можно сказать вкрадчивым голосом вступил в разговор мистер Дейн из MI6.

Ему тут же сухо ответил командир субмарины:

— Этот «Нахимов» не рыболовный траулер. Это пассажирский теплоход с экипажем, системой наблюдения и, как я подозреваю, парой ребят в штатском.

В этот момент моряк у пульта связи повернулся к своему командиру:

— Сэр! Входящий сигнал от «Альфы». Передача зашифрована, ключ — «двенадцать-синий».

— Включить на общий. Давайте, наконец, услышим их.

Из динамика до всех на центральном посту донесся хриплый голос, через шум помех:

— «Зелёный» объекта достиг. Повторяю: достиг. Однако цель не легла в дрейф. Сигнал от передовой группы не получен. Повторяю — не получен. Визуально наблюдал подъём наших людей на борт, после чего цель увеличила ход и продолжила движение. Связи с группой нет.'

На секунду наступило гробовое молчание.

Командир растягивая слова на слоги медленно произнес:

— Они на борту, но не подали сигнал? Ни подтверждения, ни экстренной метки?

Майор Хоббс сразу высказал свое мнение мрачным тоном:

— Такое возможно только в одном случае: либо они сдались без боя… либо их приняли так, что пикнуть не успели.

— Уверены, что их заметили? Может, советы просто наблюдают? — высказал мнение Дейн.

Его поддержал Уинтерс:

— Теплоход ускорился сразу после подъема. Это факт. Так что они знали и ждали. У вас в MI6 сквозняк!

Офицер SBS произнес с раздражением:

— Они не могли знать! У нас глушение связи, ночное приближение, зона слепого радара…

Ему ответил командир:

— Видимо, у них есть что-то, чего не было в наших сводках, или…

Во время наступившей паузы все успели переглянуться.

Офицер MI6 еще раз предпринял попытку увести обсуждение от слишком скользкого варианта утечки из его конторы:

— Вы предполагаете… что на борту судна советов работают спецслужбы?

Уинтер тут же железной рукой и логикой вернул обсуждение в нужное ему русло:

— Я предполагаю, что они ждали и сейчас ждут нас!

— Нам нужен план «Б». Предлагаю начать преследование, выйти на визуальный контакт, возможно — повторный абордаж с другой стороны! — майор даже рубанул рукой воздух.

— Нет. Без подтверждения, без команды из Лондона — это будет дипломатическая катастрофа. — воспротивился Дейн.

— А если наши ребята уже мертвы? — Произнес возмущенно Хоббс.

— Тем более майор. Не хватало ещё международного скандала посреди Атлантики.

После недолгого молчания, нарушаемого только гулом приборов, командир отдал приказ:

— Приказываю скрытно следовать за целью. На максимальной дистанции гидроакустического контакта. Полное радиомолчание. Только наблюдение. Но сначала эвакуируем «Альфу»!

Со стороны штурманского поста моментально прозвучало: — Принято. Курс 257. Расстояние — восемь кабельтовых.

И сразу подлодка начала маневр. И только молчаливы свет заливает панель управления.

Глава 30

Из под борта ненавязчиво доносился лёгкий шум волн. Я расположился возле бассейна в халате и босиком. Рядом бар, а еще ближе, возле шезлонга — термос с кофе и книга. Когда пошел большой объем информации я изменил протокол связи с генералом. Для него все осталось по прежнему, в силу технических причин (у него нет вживленного нейроинтерфейса, кстати об этом можно подумать, ведь в моем теле он есть…), а вот я отказался от коммуникатора и все общение идет через «Друга», который транслирует разговор сразу в голову. Вот и сейчас он сообщил:

«Медик-инженер второго ранга, вас вызывает генерал Измайлов.»

«Давай Друг!»

— «Нахимов» на связи. Приём. — получилось расслаблено, пожалуй даже с ленцой.

Измайлов ответил спокойно и даже слегка насмешливо:

— Ну, как там у вас? Все живы, диверсант пристёгнут, мулатка в наличии?

— Все как доктор прописал. А у меня вопрос: с какого такого перепуга британская субмарина вдруг вспоминает про абордажные команды?

— Вот и мне интересно. «Друг» передал фрагмент радиоперехвата. Подтверждено: их «Альфа» ждала условного сигнала от передовой группы. Сигнал не поступил, но они визуально видели подъём своих людей на борт.

— Признайте генерал, наш ход с птичкой был красив.

— Вот именно. Знаешь, что мне не нравится? Они не поняли, что их план накрылся. Или делают вид.

— Ну, по словам подчиненного Хоббса с позывным «Альфа», они считают, что их людей приняли… с фанфарами и наручниками.

— А ты представь: судно движется, их людей поднимают, а через десять минут все снова празднуют, словно ничего и не произошло.

— Уж простите Никодим Иваныч, но празднование пересечения экватора отменять было нельзя. Традиция.

— Вот пусть теперь думают, что попали на самый дурацкий корабль в Атлантике. Где вместо конвоя — цирк.

— Ага. И где вся охрана — срочники с несколькими офицерами и один человек с прошлым… из другой звёздной системы.

— Но ты учти. Если подлодка решит выйти на перехват, времени у вас будет минуты три.

— «Друг» сейчас анализирует акустическую сигнатуру. Если они пойдут вверх — я увижу первым. И не переживайте, у нас теперь есть мультипликационный арсенал — и компромат, и сигары, и спасённые мулатки.

— Только не расслабляйся, Костя. Это не кино. Они ещё вернутся.

— А мы их встретим уже по-взрослому. «Помощник» бдит.

— Еще раз спасибо за идею с перешифровкой и ретрансляцией радиоперехватов! Почти нет проблем с легализацией информации. Красота, перехватили, расшифровали уже известным нам шифром и в папочку на доклад начальству.

— Можно точно также устроить для военных и моряков. Только нужно выяснить какие шифры и коды смежники взломали.

— А вот это БОЛЬШОЙ вопрос. Ты же понимаешь такие вещи в новостях не печатают. Буду думать.

Но этой ноте, сеанс связи закончился, я откинулся назад и засмотрелся на небо.

Уже поздним, поздним вечером, когда всё успокоилось, я сидел один у себя в каюте, просматривая запись с камеры дрона. «Друг» добавил на видео забавную пометку: «Ритуал принят. Подозрений в шпионской активности не выявлено. Уровень абсурда: 7,8 из 10». Я рассмеялся. Даже дрон уже начинал понимать людей.

В конце просмотра пришла Инна с чашкой настоящего горячего кофе и стаканом ледяной воды.

— Попробуй, это по-гречески, оригинальные вкусовые ощущения.

— И убойный удар по зубной эмали!

— Ничего, ничего… Во-первых, один раз можно, а во-вторых, кто из нас двоих классный зубной техник?

— И еще полноценный моряк!

— С мокрыми штанами и торжественной присягой в горчице.

— Тебя теперь можно официально поздравлять. С первым экватором.

— Главное, чтобы последний не был на Титанике.

Мы переглянулись. И снова — смеяться. А куда деваться?

* * *

В следующие пару дней погода уверенно налаживалась. С каждым часом Атлантика становилась всё дружелюбнее — небо светлело, солнце припекало почти по-черноморски, а на палубе вновь вовсю заработал бассейн с морской водой. Сейчас, даже поздно вечером уже не посидишь возле него в спокойном одиночестве. С самого раннего утра вокруг него уже резвились и плескались самые смелые пассажиры, а из динамиков вальяжно звучал «Блюз хорошей погоды».

Шпионские страсти улеглись, но что-то мне подсказывает — не надолго. А пока я вовсю пользовался моментом и отдыхал. Сбор информации шел практически без моего участия. С Измайловым последние общения были, можно сказать семейными.

Сейчас мы с Инной вышли на прогулку, прихватив по чашке кофе из буфета. По дороге заглянули в лазарет — Хорхе и Ямила моими стараниями всё ещё находились в беспамятстве. Судовой врач, опытный старпёр с немалым морским стажем, только качал головой:

— Типичное переохлаждение. Наверняка долго были в воде, почти без движения. Никаких следов насилия или травм. Дышат, пульс ровный, просто глубокий ступор. Думаю, к вечеру начнут приходить в себя.

Мы переглянулись с Инной. Она хмурилась.

— А если они не придут в себя?

— Придут, — уверенно сказал врач. — Я таких на Северном ловил, в мурманском рейсе. Там в воде минуту — и синий, как баклажан. А эти держались!

— А как травма виска?

— Ничего серьезного, практически зажила.

Но мне была хорошо известна причина этой проблемы. Как только кто-то из них начинал идти на поправку, дрон выпускал птичку, которая делала следующую инъекцию, и процесс начинался снова.

После разговора с врачом мы вернулись на палубу. На ней было оживлённо. Мы сели на лавку у борта, наблюдая, как солдаты на нижней палубе возятся с плавательными кругами. Вдруг один из них — рослый, с квадратной челюстью, кажется, с Урала — с визгом шарахнулся назад, опрокинув табурет и чуть не сбив при этом старшину:

— Рыба! Летучая! Она в меня влетела! — орал он, отмахиваясь. — Живая, зубастая!

— Какая ещё рыба, дубина? — буркнул старшина, поднимая табурет. — Это летучая, она не кусается. Это ж не пиранья. Дярёвня!

Мы с Инной засмеялись. Действительно, с верхней палубы было видно, как целая стая серебристых «летунов» выскакивает из воды, перелетая с волны на волну.

Чуть поодаль, у шезлонгов, я заметил знакомую фигуру. Полковник, он сидел в тени, с бутылкой «Боржоми» и, к нашему удивлению, тихо беседовал с той самой медсестрой. Мирно, без напряжения, даже с ноткой заботы в голосе.

— Видал? — прошептала Инна. — Помирились, похоже.

— Похоже, мозги на место встали, — кивнул я. — И хорошо. Главное, чтоб к другим не лез.

— Что бы я без тебя делала!.. — Почти не слышно прошептала моя жена, с неподдельной нежностью в голосе.

Когда мы вышли на носовую палубу, я вдруг замер.

— Смотри!

Из воды, чуть поодаль, медленно и величественно поднимался тёмный, обтекаемый бок — потом ещё один, и ещё… похоже целая семья кашалотов двигалась на юг, вдоль курса теплохода.

Инна взяла меня под руку, прижалась к плечу.

— Какие они красивые… — прошептала она. — И такие спокойные. Как будто знают, что мы их не тронем.

— А мы и не тронем, — ответил я. — Пусть живут. Мы просто мимо.

* * *

Я сидел у стола в своей каюте, прикрыв глаза, и мысленно просматривая очередную информацию от «Друга». Доклад был помечен пульсирующим красным: «Уровень угрозы: высокий. Рекомендуется вмешательство».

'Запрос анализа дрон-записи беседы полковника КГБ с медсестрой завершён. В разговоре затронуто несколько тревожных тем: упоминание о «мнимом дефекте» в системе связи корабля и

сильное сожаление о том, что попытка передачи противнику совсекретной аппаратуры загоризонтного радара последней разработки, сорвалась.'

Я откинулся на койку. Всё стало на свои места. Вот что перевозил сейчас «Адмирал Нахимов» в своих трюмах! Вот из-за чего этот весь сыр-бор…

— То есть, он не просто болтает языком. Он стелет мостик. Прямо на виллу где-то в Девоншире…

«Друг», дальше!'

— Вероятность перехода на сторону противника превышает восемьдесят семь процентов. Анализ поведения указывает на намеренную стратегию сближения.

Я замолчал. Потом заговорил про себя, не поднимая головы:

— «Муха» его вела?

— Да. С момента посадки в Одессе. Микродрон получил доступ в каюту через вентиляцию. Аудио и видеоматериалы синхронизированы полностью.

Я сосредоточил взгляд на нужной иконке нейроинтерфейса. Картинка ожил. Несколько фрагментов без звука — полковник сидит с наушниками у радиоприёмника «Спидола», записывает что-то в блокнот.

Голос диктора с хрипотцой и явно не нашим выговором произносил цифры, которые являлись шифром: «…204706… 571564… 295961…»

— Расшифровка сообщения однозначно указывает, что это приказ, выяснить состояние Ямилы и Хорхе. Коммуникация велась ежедневно в течение последних трёх суток.

На другом фрагменте записи было отчетливо видно как полковник вечером открывает иллюминатор, достаёт карманный фонарь с инфракрасным фильтром и короткими вспышками передаёт сигнал в океанскую тьму.

— Условный сигнал получен через приемник в 21:14. Ответная передача зафиксирована на неустановленный объект в двух кабельтовых по правому борту.

Я провёл рукой по лицу.

— Вот тебе и ловелас. Он их специально навел на груз и ждал передовую группу. А сейчас держит бриташек в курсе. Англичане явно собираются забрать своих людей, но пока не решаются.

На секунду мне показалось, что стены каюты чуть приблизились. Потом я встал, подошёл к иллюминатору и задумался.

«Значит, они проиграли. Но не отступили. И вот теперь у нас на борту змея. В серьезных погонах и с партбилетом.»

— Рекомендации: изоляция объекта. Альтернативный вариант — задокументировать материалы и передать Измайлову для действий на высшем уровне.

— Согласен.

Глава 31

Вызов от генерала пришел быстро.

— Константин, приём. — Голос Измайлова был спокоен, но металлический оттенок в нём явно показывал уровень его напряжения.

— Получил материал. Смотрел дважды.

— Что думаете, товарищ генерал?

— Думаю, ты снова вытащил нас из дерьма по колено. Только пока не ясно — это инициативник или внедрённый.

— По шкале «Друга» — скорее второе.

— Тогда слушай внимательно. Никому. Даже жене. Всё заархивировать и держать у себя. Если утечёт — сгорим все.

— А что делать с ним?

— Наблюдай. Пока только это! Пусть думает, что мы ничего не знаем.

— Понял. Жду ваших дальнейших.

— И Константин… Спасибо.

Конечно с одной стороны мне была приятна похвала и признание заслуг целым генералом, а с другой, если бы не было такого разведдрона как «Муха»…

Размером с ноготь, лёгкая как пушинка. Пока полковник проверял свою «Спидолу», пока прикуривал от зажигалки — микродрон зависал под потолком, сидел между книгами, а однажды даже крепился к внутренней стороне подставки для мыла.

Она не только записывала звук — инфракрасные камеры фиксировали движение губ, лазерный вибродатчик считывал микроколебания от поверхности стола, когда он писал.

Именно он дал нам первую зацепку, записав фрагмент разговора, где он произнёс слово «Плимут» и почти по-театральному выдохнул:

— «Наконец-то я уйду отсюда, и покончу с этим балаганом.»

* * *

— «Помощник», приём, — я откинулся в кресле, глядя на звёздное небо над Атлантикой. — Организуй плотное наблюдение за районом, где сейчас «Нахимов». Максимальная плотность зондов, радиоразведка и оптика. Особое внимание — любые аномальные сигналы и подводная активность.

— Подтверждаю. Расширяю спектр наблюдения. Задействую три автономных зонда с широкой полосой приёма. Перехват: радиосообщение на тактическом канале НАТО, источник — подлодка.

— Содержимое?

— Декодировано: «Plan Calamar-B confirmed. Proceed according to schedule.»

— Подтверди — только это?

— Да. Шифр краткий. Расшифровка завершена полностью. Содержимое ограничено.

Практически сразу отдал распоряжение «Другу»:

— Последний перехват Измайлову на прямой, — сказал я, поднимаясь. — Без догадок. Только факт.

Через десять часов, когда мы с Инной пили кофе у кормового иллюминатора, наше судно резко поменяло курс.

— «Друг», что случилось?

— Поступил сигнал бедствия от грузового судна «Calisto Ray», под флагом Панамы. Тип — балкер. Координаты — 21°40′ с. ш., 74°10′ з. д. Они близко к Багамскому архипелагу. Судя по сообщению, на борту пожар в машинном отделении, одиннадцать членов экипажа. Москва уже дала санкцию оказать помощь, поэтому меняем курс.

— Не нравится мне это…

— Медик-инженер второго ранга, у меня есть анализ, — голос «Друга» звучал спокойно, но в нём была тревога. — Место, куда мы идём, крайне неудобно для маневрирования. Мелководье, многочисленные рифы. При этом — идеальная зона для работы легких водолазов.

— Вероятность атаки?

— 96% — ловушка.

— Мотив?

— Если потопить «Адмирала Нахимова», водолазы смогут быстро добраться до трюма. Радар, вероятно, будет основной целью.

— «Помощник», у тебя есть возможность проверить судно терпящее бедствие?

— Балкер «Calisto Ray» не числится в активных маршрутах Панамы. Транспондер зарегистрирован на одноразовое использование. Судно-призрак.

Я немедленно связался с генералом Измайловым.

— Генерал, у нас проблема. Координаты сигнала бедствия — почти идеально совпадают с зоной действия тактической группы НАТО, которую мы обнаружили на прошлой неделе. А судно — фикция.

— Ловушка?

— Именно. «Друг» просчитал вероятное развитие событий. Я могу отправить туда свой дрон на ближнюю разведку, если прикажете.

— Не надо пока. У нас есть немного времени, пока судно идет туда.

Я покачал головой.

— «Друг» составь два-три сценария возможного развития событий.

— Готово. Но с высокой долей вероятности будет развиваться только один.

— Какой?

— Будут топить. Только не торпедой или морской миной, а двумя-тремя небольшими зарядами что бы не нанести повреждения аппаратуре радара.

— Думаешь, что пока судно будет искать место крушения, они их установят?

— Предполагаю, что они уже установлены.

— В порту захода?

— Да.

— Тогда вероятнее всего инициировать их можно сигналом через радиовзрыватель. И микропередатчик скорее всего был у передовой группы, а сейчас у полковника. Наверняка он осматривал их вещи и обыскивал их самих.

— Согласен.

— Мои предложения: ударом из ближнего космоса уничтожить подлодку. Как только она всплывет в районе фейкового бедствия.

— Там не далеко находятся корабли НАТО, опасно…

— Гиперзвук, они ничего не поймут. А субмарина даже мявкнуть не успеет.

— А спутники?

— Накроем защитно-маскировочным куполом, ни в одном диапазоне излучения датчики всей спутниковой группировки не зафиксируют аномалии. Как говорится: «От неизбежных на море случайностей…»

— Согласен. Только Измайлову об этом ни слова!

— Принял медик-инженер второго ранга.

* * *

Я только успел закрыть глаза, как тонко и чётко щёлкнул вызов на внутреннем канале связи. Это не был «Друг» — частота была выше. Звук шел с орбиты.

— «Помощник», доклад, — сказал я, опускаясь на койку и закрывая глаза.

— Медик-инженер второго ранга, операция «Вертиго» завершена. Модули полимеризации, термопечати и лазерной микротекстуры отработали с точностью до девяти знаков после запятой. Заменено: три тысячи четыреста купюр — номиналы 1, 5, 10, 20 долларов — на эквивалент в 100-долларовых банкнотах. Идентификационные маркеры соответствуют последнему стандарту серии 1977 года выпуска.

— Погрешность?

— Нулевая. Бумага в основном использована оригинальная, недостающий объем синтезирован на основе архивной формулы. Микроволокна включены. Метамерные чернила прошли оптическую верификацию под ультрафиолетом. Вода в микрокапсулах сжата до нужной структуры. Имитаторы номеров собраны по алгоритму распределения ФРС.

— Сравнение с оригиналом?

— Неотличимо. Даже сотрудники US Treasury не смогут определить подмену, даже проведя лабораторное вскрытие исследуемого образца. Эти купюры могут быть включены в обращение в любой точке мира — от ломбардов Манхэттена до тайных валютных операций в Каракасе.

Я открыл один глаз, уставившись в потолок каюты.

— Количество?

— Три миллиона четыреста тысяч долларов, приведённых к номиналу. Упакованы в четыре контейнера под маркировкой медицинского оборудования. Каждый защищён от радиосканирования, помехоустойчив, имеет встроенный генератор температурной маскировки.

Контейнеры могут сойди под видом резервного медицинского груза. Далее — передача нашим адресатам в Севилье, Варшаве и Гаване. Внедрение в экономику будет постепенным. За счёт ограниченного объёма и разнесённости — риски обнаружения минимальны.

— Побочные эффекты?

— Никаких. За исключением одного.

— Какого? — Я напрягся.

— При перепечатывании банкнот фиксировались… нерегулярные энергетические импульсы с поверхности старых купюр. Один из модулей счёл возможным, что часть исходного материала имела контакт с носителями персонализированного астрального поля.

— Переведи.

— След, оставленный сильной волей. Предположительно — деньгами, использованными в экстремальных ситуациях: коррупция, война, ликвидации. Эти следы удалены. Но отмечаю: структура современной валюты обладает способностью накапливать поведенческую память.

Я усмехнулся.

— Значит, наши доллары не просто деньги, а стерильные деньги. Без кармы.

— Верно. Их можно встраивать в любую операцию — чистые, как с иголочки. Уровень следов — ниже порога магнито-эмоционального фона.

— Хорошо. Храни до отгрузки. Контроль — постоянный.

— Принято.

Связь прервалась. За иллюминатором медленно проплывала лунная дорожка, и в этой тишине не было ни одного звука, который мог бы намекнуть, что только что на орбите завершилась самая тонкая финансовая операция века.

* * *

Как только мы с «Другом» закончили обсуждение, по громкой связи прозвучал официальный приказ капитана:

— «Внимание экипажу и пассажирам. Судно меняет курс. Мы следуем к району бедствия для оказания помощи судну „Калисто Рэй“. Просьба сохранять спокойствие. Команда — к готовности.»

В кают-компании санчасти кто-то из экипажа уже бурно жестикулировал над чашкой компота:

— Да это ловушка, к гадалке не ходи! Америкосы заманивают, чтоб посмотреть, что мы везём!

— Тише, Витя, — отозвался штурман «Нахимова», увидев что я зашел в помещение. — Не паникуй. Пока никто ни на кого не напал.

— Просто скажи, что ты не боишься, — пробурчал Витя.

— Боюсь, — спокойно ответил его собеседник. — Но ещё больше боюсь бездействия. Если кому-то там действительно плохо, и мы отвернёмся — как жить потом с этим?

Какие же тут еще не испорченные люди! С этой мыслью я вышел в коридор, где практически сразу услышал еще более жаркое обсуждение.

— Говорят, судно то — панамское. А названия такого никогда не слышал.

— Панама — флаг для прикрытия. Таких десятки.

— У нас что, какие-то особенные грузы на борту?

— Тебе зачем? Меньше знаешь — крепче спишь.

У радиорубки собрались несколько человек рядом со старым приёмника, ловившего короткие волны. Один из них снял наушники:

— Странно. На этой частоте в прошлую вахту был обычный трафик, а теперь — тишина. Глушат, что ли?

На палубе, возле фальшбортов, стояли несколько пассажиров, курили. Один из них, судя по более дорогой одежде — офицер, мрачно взглянул на горизонт:

— Не нравится мне всё это. В прошлом месяце одно судно уже пропало у Багам. Никакой беды не бывает без второго акта.

— А ты откуда знаешь?

— Связь она такая, все знает…

Судя по всему, этот офицер служил под Одессой в полку радиоразведки и следующее место службы у него Лурдес.

Когда вернулся в свою каюту, со мной связался «Друг», он вывел на планшет данные со спутника.

— Плотность корабельного движения в районе бедствия — ноль. Ни одной торговой единицы в радиусе сорока миль.

— Ожидаемо и очень плохо.

Инна появилась в дверях, с тревожным взглядом:

— Все обсуждают одно и то же. Но никто не говорит прямо.

— А ты скажи.

— Мы везём что-то важное, да? Что-то, что может сильно изменить расклад?

— Ты у меня умница.

— На нас нападут?

— Посмотрим. Но думаю не сегодня. Сегодня мы просто играем в кошки-мышки. Главное — не стать мышью.

Глава 32

Я стоял у борта, глядя в слегка пасмурное утро. Ветер с океана тянул прохладой, слышался только негромкий плеск волн. В голове щёлкнуло.

— Слушаю «Друг».

— Медик-инженер второго ранг! Субмарина всплывает. Координаты — двадцать миль по правому борту. «Помощник» зафиксировал движение на небольшой глубине и подготовку цели к выходу на поверхность.

Я выдохнул. Пауза.

— Подтвердить тип!

— Вероятно, та же, что ушла из Санта-Крус. Под антенным люком что-то шевелится.

— Вводим план «Бета». Цель — уничтожить. Разрешаю пуск.

Пауза длиной в несколько секунд. Я представил как где-то далеко, над землёй, проснулся аппарат. Гиперзвуковая ракета с миниатюрным ускорителем сорвалась с орбиты, пробив атмосферу почти без следа.

Она шла не по баллистике — управлялась «Помощником» в реальном времени. Подход — в стратосфере, вертикальное пикирование, потом — нырок в точку, заданную дроном.

— Пять секунд до удара. Четыре… Три… Цель поражена. Прямое попадание.

Я не почувствовал и не увидел ничего — только как будто чуть усилился ветер. Но «Помощник» показал: на поверхности — только пузыри. И шлейф — клубящийся, медленно тающий.

— Сигналы субмарины исчезли. Никаких вторичных объектов. Район чист.

— Спасибо, — сказал я. — Переход в пассивный режим. Начинаем сканирование района. Пусть никто не знает, что тут произошло.

После этого сообщения я облегченно вздохнул — все прошло чисто, мы никак не засветились. Никто не знает что подлодка утонула, ни наши, ни британцы…

После этой мысли, меня захватило чувство что я упускаю что-то чрезвычайно важное. Ладно, разложим последнюю мысль по порядку: «ни британцы…», это значит что через какое-то время они начнут ее искать и начнут с запросов по радио, после этого пошлют поисковые силы и средства в район, где она должна находиться согласно плана операции «Кальмар-2». Мы за этим всем будем с огромным интересом наблюдать. Хорошо с этой частью будем считать если не разобрался до конца, но то что есть разложил по полочкам. Теперь «ни наши»… Допустим ВМФ не будет в курсе, что там случилось у вероятного противника… Значит что? Посмотрят, послушают эфир, может быть пошлют корабль наблюдения… И что дальше? А ничего, если бриташки не будут знать где точно искать, то и нашим ничего не обломится… А современная субмарина для противника это настоящий сундук с сокровищами!

Постепенно, у меня в голове начал складываться план очень перспективной аферы.

— «Друг», доклад по лодке. Мне нужен ее реальный статус на текущий момент.

— Подтверждено прямое попадание в центральную часть корпуса. «Помощник» сообщил: корпус вскрыт, треть отсеков заполнена водой. Энергосистемы отключены. Попыток всплытия нет. Движения — ноль. Удар произведён с достаточной перегрузкой, чтобы погасить все активные процессы. Зафиксирована стабильная форма остаточной магнитной аномалии — лодка не взорвалась, а легла на дно.

— Погибла?

— Всё признаки указывают на это. Вероятность выживания экипажа — менее 2%.

Я провёл ладонью по лицу. Сухо.

— Радиообмен?

— Заглох сразу. До удара — начало скоростной передачи пакета. Не успели запросить помощь.

— Остались обломки?

— Обломков на поверхности нет. Всё ушло вниз. Местные глубины — до сорока метров. Даже если кто-то что-то заметит, то не сразу. Один из кормовых отсеков остался герметичным. Там могут находиться элементы навигации, блоки связи и командной записи. Целесообразно извлечь. Рекомендую привлечь силы ВМФ СССР. Для сокрытия источника данных предлагаю задействовать маскировочную акцию.

— Что еще предложишь?

— Один из зондов вышел на траверз между центром радиоперехвата ВМФ СССР на Кубе и точкой затопления.

Готов к трансляции короткий радиосигнал на предельно пониженной мощности — рассчитано на приём исключительно нашими средствами. Полная имитация экстренного вызова.

Я услышал у себя в голове дрожащий, будто срывающийся голос реального радиста субмарины:

— … это «Олимп», повторяю, «Олимп»… координаты… пять один… юг… четыре ноль… запад… срочно… тону…

Запись закончилась.

— Добро.

Спустя несколько секунд:

— Передано в подходящем стиле. Симулирована работа умирающего передатчика. Сопротивление среды, потери сигнала и отсутствие повторов — всё соответствует аварийному выходу на связь. Считаю что сообщение уже зафиксировано нашими специалистами на Кубе.

Я выдохнул.

— Хорошо, — я кивнул, хотя он не мог этого видеть. — Пусть «Помощник» зачищает следы. Сканирование — в пассивном режиме. Не высовываемся.

— Технологический блок «Помощника» готов оказать содействие при подъёме — в режиме наблюдения и маскировки.

— Пока только наблюдение!

— Принято.

* * *

Пост Отдельного радиопеленгаторного центра ВМФ СССР

Ольгин, 80 км. от Гуантаномо, Куба.

Поздний вечер.

Комната с бетонными стенами, увешанная картами и схемами, слабо гудела кондиционерами. В узком помещении над огромной панорамой радарной карты клубился табачный дым. Дежурный офицер в наушниках, лейтенант Андреев, обернулся к сидящему у главного терминала капитану

2-го ранга Войцеховскому.

— Товарищ капитан, есть приём сигнала бедствия. Очень слабый. Частота нестандартная, но… явно морская. Вот запись.

Он запустил воспроизведение. Хриплый голос, перебиваемый шумами:

— … это «Олимп», повторяю, «Олимп»… координаты… пять один… юг… четыре ноль… запад… срочно… тону…

После этого передача резко оборвалась. Войцеховский нахмурился и подошёл к карте. Подсвеченные координаты указывали на район в Инбском бассейне, немного южнее обычного судового трафика, ближе к банке Кальдерон.

— Есть подтверждение от других постов?

— Отрицательно. Наши коллеги из Сьерра-Маэстро, Сантьяго и даже с «Платана» молчат. Американцы — тоже тишина. Очень похоже, что поймали только мы.

— Это же получается… Чисто направленный импульс? Как будто специально на нас.

— Так и подумал. Сигнал слабый, но цепляется за наш антенны как липучка. В спектре шумов — почти идеальное соответствие тропосферному рассеянию в нашем регионе. Если специально для нас, то кто-то знал, как работать с нашей аппаратурой! А такого быть не может…

Войцеховский прищурился.

— Название британское. И — «тонет» в нейтральных водах. Слишком странное совпадение.

Он подошёл к столу, достал бланк спецсвязи, передал шифровальщику под роспись. Тот сразу включил аппарат шифровальной связи.

— Записывайте. В ГШ ВМФ СССР, Москва. Срочно. «В ходе дежурства станцией Лурдес принят слабый сигнал бедствия на нестандартной частоте. Передавалось имя британской субмарины „Олимп“ и координаты в районе банки Кальдерон. Повторных сигналов нет. Анализ передачи позволяет предположить, что сигнал направлен к нам целенаправленно. Ожидаем указаний».

Машина застучала, преобразуя текст в ряд нечитаемых символов, которые мгновенно ушли адресату.

— Что скажешь, Андреев?

— Если всё правда — это подарок.

— А если нет?

— Ловушка.

Войцеховский кивнул, достал из ящика фляжку, налил в алюминиевую кружку и хрипло сказал:

— А если и то, и другое — тем интереснее будет наш отчёт в Главный Штаб.

* * *

Главный Штаб ВМФ СССР

Москва. Здание на улице Знаменка

Утро.

Зал совещаний на третьем этаже, где обычно собирались для докладов по особо важным случаям, был наполнен гулом приглушённых голосов. На стене — крупная карта Инбского бассейна, с массой условных обозначений из оперативных сводок. У стены стояли несколько высокопоставленных офицеров — среди них начальник разведуправления Главного Штаба контр-адмирал Артамонов, его заместитель по технической части контр-адмирал Серёгин, а также представитель ГРУ полковник Тарасов.

Во главе длинного стола — Главнокомандующий ВМФ адмирал флота Горшков, в строгой форме, с папкой перед собой.

— Товарищи присаживайтесь. — Дождавшись пока все займут свои места Горшков продолжил, — причину того, почему мы здесь собрались вы все знаете. Прошу, — главком обратился к своему начальнику разведки.

— Донесение с Кубы не подтверждается ни одним союзным или внешним источником, — начал Артамонов. — Только Лурдес. Это уже наводит на определённые мысли.

— Название подлодки — «Олимп», — уточнил Тарасов. — Таковой в открытых данных флота Её Величества не числится. Последний раз подобное имя использовалось во Вторую мировую. Если есть такое сейчас непонятно. Её либо официально нет, либо она глубоко засекречена.

— Или это не название, а закрытый позывной, — добавил Серёгин.

— Анализ координат? — поднял голову Горшков.

— Банка Кальдерон, — ответил Артамонов. — Глубины переходят от 300 метров к 40 за очень короткое расстояние. Место удобное для организации постановки на грунт, аварийной всплытия, эвакуации… и очень подозрительное в случае гибели лодки. Если это ловушка — не для всех. Если реальный случай — в радиусе тысячи километров ни одна из сторон не отреагировала. Это важно.

— Кубинцы?

— Молчат. Похоже, даже не в курсе.

Горшков помолчал, затем откинулся в кресле.

— Так. Действовать будем предельно аккуратно. Пускай наш ОРПЦ на Кубе уточняет координаты. Но инициатива — на нас. Я хочу, чтобы ближайший отряд океанографической разведки ВМФ был переведён ближе к району — официально под видом работ по донному мониторингу. Если подтверждение — действуем без шума. При возможности — поднять корпус, организовать изучение.

Он отложил папку и строго посмотрел на всех присутствующих:

— Если там англичане — узнаем больше, чем они хотели бы. Если там ловушка — примем меры. Но свою инициативу мы не отдадим.

Тенью вошёл шифровальщик с папкой, передал её адмиралу. Горшков бегло прочёл и кивнул:

— Ответ отправить сразу: «Действовать самостоятельно. Согласовано. Без привлечения союзников. Усилить контроль в зоне ответственности».

Он замолчал на секунду, а потом твёрдо добавил:

— Начинаем операцию. Кодовое название — «Метель».

Он поднялся.

— Всём спасибо, за работу!

Глава 33

Отдельный Радиопеленгаторный Центр ВМФ СССР

Лурдес, Куба.

Снаружи здание, скрытое среди эвкалиптовых деревьев, выглядело спокойно, почти по-дачному. Внутри — строгая военная тишина и предельная концентрация. На центральном пульте мигал зелёный огонёк — сигнал принят.

Начальник центра, капитан 1-го ранга Павел Тимофеевич Громов, стоял, скрестив руки за спиной, у карты региона. Возле него находился его заместитель капитан 2-го ранга Савчук, и офицер-шифровальщик — старший лейтенант Ивлиев.

— Товарищ командир, подтверждаю — передача прервана ровно на девятой секунде. Зафиксировано только название лодки и координаты. Повторов или автосигнала не последовало, — доложил Савчук.

— И кто, кроме нас, принял?

— Ни мы, ни армейцы, ни кубинцы, и даже наш пункт в Сьерра-Маэстре — никто, кроме Ольгино. Возможно, параметры передачи были рассчитаны строго под их приёмник.

— Ловко, — усмехнулся Громов. — Так, а что Москва?

В это время вошёл связист и молча передал зашифрованный ответ. Громов разорвал пломбу, быстро пробежал глазами по строкам. Его лицо чуть потемнело, затем он кивнул:

— Главный штаб ВМФ дал приказ усилить наблюдение за всем регионом. Самостоятельные действия, без союзников, с полной маскировкой. Всю информацию только в центр.

— Это что все? Ни слова благодарности? — Сразу возмутился зам.

— Дурак ты Коля, хоть и кавторанг… Это значит, что подъём — разрешён, если подтверждение аварии будет надёжным. Скорее всего объект оценён как потенциально враждебный. И судя по всему, лодка не просто так там легла.

Он подошёл к стене, коснулся указкой банки Кальдерон:

— Глубины опасные, но не запредельные. Наверняка задействовуют подводную разведку. Даю рупь за сто, что уже связались с «Жемчугом», и дали приказ: отхойти от обычного маршрута и взять курс на этот квадрат. Официально — океанографические исследования. Не дай бог, там реально какой-нибудь английский или американский корпус — информация будет на вес золота.

— А если это всё спектакль? — спросил Савчук.

— Тогда разыгрывают для нас. И это тоже важно. Но пока — у нас есть приказ, изо всех сил наблюдать за всем в зоне нашей ответственности.

* * *

«Адмирал Нахимов»

Ранний вечер

Я стоял у ограждения на корме, вглядываясь в закат. На горизонте, где синева воды растворялась в оранжевом небе, плескались летучие рыбы. Лёгкий ветерок пах морской солью и чем-то неуловимо тревожным.

— «Контакт», — раздался в голове спокойный голос «Друга».

— Слушаю.

— Главный Штаб санкционировал операцию по поиску и подъём корпуса субмарины. Все работы будут осуществляться силами ВМФ СССР. Кодовое название операции — «Метель».

— Быстро сработали. Кто именно займётся подъёмом?

— Задействовано научно-исследовательское судно «Жемчуг». Официальная версия — океанографическая экспедиция. Судно уже скорректировало курс и держит его на точку бедствия. На борту имеются глубоководные средства, способные зафиксировать, осмотреть и подготовить к подъёму объект водоизмещением до трёх тысяч тонн.

Я медленно кивнул, мой взгляд был всё ещё устремлён на горизонт.

— «Друг», есть понимание, что там внутри лодки может быть?

— По частичной телеметрии от «Помощника» — вероятны остатки электронной аппаратуры, элементы навигации и система внешнего наблюдения. Также фиксировалось наличие контейнера цилиндрической формы — возможен автономный зонд или капсула. Уцелевшие узлы могут дать косвенное подтверждение тому, что лодка была задействована в миссии плана «Кальмар-Б».

— Что думает «Помощник»?

— Прогноз: вероятность физического присутствия в лодке интересующих фрагментов — 64%. Вероятность утери объекта в случае промедления — 38% в сутки. «Помощник» рекомендует не только обеспечить скрытую охрану точки подъёма, но и провести маскировочную операцию в районе учений с кубинским флотом.

Этому я усмехнулся, слегка устало:

— Профессионалы. В моё время всё было проще: видел врага — дал в лоб. Сейчас — коды, маскировки, ложные сигналы…

Мой взгляд был снова направлен на небо.

— А мы… а мы плывём дальше. Как ни в чём не бывало.

* * *

Видимость была никакая — туман стелился над водой, будто кто-то вылил в океан ведро молока. Волны лениво катились по глади, и сквозь едва рассеивающееся марево судно шло самым малым ходом, регулярно давая гудок и держась точно по координатам, принятым с радиограммы.

На капитанском мостике было тихо. Даже машина работала как-то осторожнее, будто стараясь не потревожить это серое утро.

— Район обследован по прямому и обратному курсу. Обломков нет, следов аварии не обнаружено, — доложил старпом.

— А что с радиосигналом? — спросил капитан, глядя в бинокль на водную гладь.

Радист пожал плечами.

— Сигнал был чистый, с коротковолнового передатчика, мощность низкая — как будто знали, что не должны быть услышаны кем-то ещё. Позывной не идентифицирован, но похоже на англичан.

— Ну а откуда передавали? — настаивал капитан.

— Примерно отсюда. С разбросом в две мили максимум.

На палубе готовили шлюпку. Моряки с тревогой переговаривались:

— Говорят, балкер утонул.

— Точно?

— А как же. Наш радист и принял сигнал — «бедствие», «взрыв», «координаты»… потом — тишина.

Шлюпку спустили аккуратно, словно боялись потревожить спящих духов моря. Двое в спасательных жилетах вглядывались в воду, перехватывая весла.

— Помощник, — негромко сказал капитан, обращаясь к офицеру у иллюминатора. — Вам не кажется, что нас просто водят за нос?

— Похоже на постановку. Ни масляных пятен, ни мусора… Даже чайки в стороне держатся, — отозвался тот, вглядываясь в море. — Но раз приказ есть, обязаны проверить.

Капитан отвёл взгляд от воды и взглянул на флаги сигналов на мачте.

— После возвращения шлюпки держим курс на Кубу. Пусть «наши» разбираются.

Он ещё раз посмотрел на пустой горизонт.

Потом тихо, почти про себя добавил:

— С самого начала в этом рейсе всё не так.

Я стоял у борта, глядя в бесконечную даль, где горизонт сливался с морем. Волны лениво катились, словно дразня — здесь, мол, ничего не было и нет.

В голове приятно прозвучал сигнал от «Друга».

— Контакт!

— Медик-инженер второго ранга, — голос у него всегда был спокоен, а сейчас еще и немного ироничен. — Все поисковые дроны прочесали свои квадраты. Поверхность обследована полностью. Ни обломков, ни пятен ГСМ. Ни одного живого или мёртвого.

Я коротко выдохнул и отступил в тень надстройки.

— То есть — совсем ничего?

— Всё, что можно было заметить — три небольших расхождения температуры на поверхности воды. Но они уже исчезли. Я проверил — аномалий по гидроакустике тоже нет.

Я на пару мгновений задумался, правильно ли поступил, приказав обследовать квадрат фейкового бедствия. И пришел к выводу что «да». Во-первых капитан нашего судна доложит в Москву что квадрат чист, во-вторых я сообщу Измайлову, что квадрат ТОЧНО чист, и он сделает вывод что корпуса «Олимпа» здесь нет, если он уже в курсе этого. Ведь ВМФ может и не поделиться этим сундуком…

— Значит мы сделали все правильно «Друг»! Если бы я был на месте противника, я бы сейчас придумал запасной план. Или вообще ушел бы в тень.

— Или ждал бы, пока ты расслабишься.

Я усмехнулся.

— Напоминай мне это каждый день.

* * *

День был спокойный. Море — как залитый светом ковёр, ни качки, ни шума. Даже чайки исчезли куда-то. Инна спала, и я вышел прогуляться, когда меня перехватил замполит нашего судна, с короткой стрижкой и привычкой говорить на полтона громче, чем надо. Он окликнул меня у буфета.

— Товарищ Борисенок! Есть минутка?

— А? Что? Мобилизация? — Улыбнулся я.

— Почти, — оценив мою шутку, ухмыльнулся он. — Шахматный турнир замутил…

— Замутил и замполит… Однокоренные?

— Не будем отвлекаться, дело серьезное.

— Можно сказать политическое…

— Можно… Пассажиры против команды. Народ рвётся в бой. Говорят, вы неплохо играете?

— Когда есть с кем, — ответил я уклончиво.

— Будет с кем! У нас в экипаже два разрядника и один мастер спорта по переписке. А ещё, — он понизил голос, — полковник в гражданке, тот самый… Упрямый, но играть умеет. А народ требует зрелищ. Турнир — на открытой палубе, под тентом. Приз — коробка конфет и личная слава!

— Слава, говорите? — я прищурился. — Ладно, иду. Только не жребий — посади меня напротив полковника сразу. Проверим, кто у нас стратег.

Шахматные доски стояли в два ряда на длинных столах, над ними — тент и флаги. Рядом — таблички с фамилиями, бутылки с лимонадом и откуда-то извлечённый магнитофон, игравший марши и «Песню о тревожной молодости».

Полковник сидел ровно, с прямой спиной, в белой рубашке и тёмных очках. На мое приветствие, кивнул мне сухо.

— Вы — Борисенок?

— А то вы не в курсе полковник… И да, я продаю славянский шкаф…

От моей шутки полкан дернулся…

— Давно играете?

— А с какой целью вы проявляете свой интерес, полковник?

— А я — с первого курса. Правда, тогда мы учились, чтобы побеждать врага, а не пешками двигать.

— Что вы говорите, а сейчас? — спросил я, усаживаясь напротив.

Он прищурился, и ответил почти не слышно:

— Сейчас — тренируюсь. Вдруг снова придётся победить.

— Как я посмотрю, вы настроены крайне решительно.

Мы играли почти полчаса. Сначала — осторожно, разведкой боем. Потом он начал активнее, пошёл в атаку — но я развернул фланг и заставил его отступить. Несколько ходов — и у меня перевес. Через пятнадцать минут он ошибся — оставил слона без защиты, и это стало началом конца. Я поймал ферзя, и дальше — техника. Когда он протянул руку, я понял, что всё — он сдался.

— Крепко играете, — сказал он без злобы. — Жаль, не на стороне партии.

— А вы уверены, что на её стороне? — спросил я, вставая.

Он не ответил. Только хмыкнул, и, сдержанно улыбнувшись, отошел.

Поскольку система была не «олимпийская», а «каждый с каждым», то через пару часов мне вручили коробку конфет и нарисованный фломастером диплом «Чемпиона шахматного турнира», а ему бутылку «Пепси-Колы» в качестве поощрительного приза. Инна, раскрасневшись, прибежала с флягой лимонада:

— Ну ты и молодец! Наш семейный мозговой штурм.

— Я не ради награды, — сказал я, пожимая плечами.

— А ради чего?

Я посмотрел ей в глаза и тихо ответил:

— Чтобы понять, как думает полковник.

— И как?

— Он не чувствует игру, он ее видит на только доске, значит не умеет играть вслепую. А это иногда нужно.

Инна не стала уточнять. Просто молча села рядом, и мы долго вдвоём смотрели, как тень от флага с серпом и молотом колышется на тенте, словно сама партия ещё продолжается… где-то в других масштабах.

Глава 34

Каждое утро, примерно в одиннадцать, у моей двери раздавался привычный гул и лёгкий скрежет. Это Саша Щеглов тащил из своей каюты «Юность» с переделанным звуковым трактом и усаживался прямо на палубу возле выхода из коридора, упершись спиной в переборку. Там была смонтирована розетка, в которую он включал свой телевизор.

— Ну что, дон Константин, — произнес он, оборачиваясь ко мне с ухмылкой. — Арриба?

— Арриба, дон Алесандро, — кивал я, уже открывая дверь. — Continuemos aprendiendo español(Давайте продолжим изучать испанский язык).

Он хлопал ладонью по корпусу телевизора, включал его, и в динамике раздавался знакомый сигнал — после чего следовал взрыв Инбского оптимизма.

— ¡Bueeenoossss dííííías, mis amigos!(Доброе утро, друзья!) — разносился голос диктора. — ¡Arreeeebaaaa! ¡Arreeeeibaaa Latinoaméricaaa!Вперёд, Вперед Латинская Америка!) — и за ним — залп сальсы, свиста, «ррр»-катящего смеха.

— Вот это я понимаю! — восторженно говорил Саша. — Слушай, у них, кажется, даже погода в прогнозе поёт.

— Или танцует, — я подхватил его настрой. — Кажется, стал понимать их лучше, чем Минздравовские инструкции.

— Это потому, что у них интонация честнее, — философски заметил курсант. — У наших — «граждане, сохраняйте спокойствие». А тут — «эй, чувак, ты живой — и уже это круто!»

— Что сегодня слушаем? — спросил я, садясь на корточки у двери.

— Радио Маями-Тропикаль. Обещали включить интервью с каким-то их диджеем, который эмигрировал с Кубы. Будет рассказывать, почему «El ritmo es vida». Это «ритм — это жизнь».

Он ловко крутил ручку дециметровой настройки, ища нужную волну. На экране иногда мелькала рябь, и совсем редко пробивался танец каких-то певиц, но звук был чёткий.

— Вот! Слушай!

…el ritmo es lo que nos une… cuando bailas, no piensas, sólo sientes… — пошёл голос с акцентом.

— Переводи, — предложил он.

— «Ритм — это то, что нас объединяет. Когда ты танцуешь, ты не думаешь, ты просто чувствуешь».

— Прямо как на операциях, — усмехнулся Щеглов.

— Ну, у вас своя сальса… а у нас своя с адреналином.

Он приподнялся на локте:

— Ты же понимаешь, Костя… когда мы прибудем, мне будет гораздо легче. Я уже почти не боюсь высоты. Могу долго стоять у борта и смотреть вниз. Спасибо тебе огромное!

— Ну а я, если могу хоть немного болтать на испанском — это вообще подарок судьбы. Ну, чтобы не быть просто «советским туристом с квадратным лицом».

В ответ он хлопнул меня по плечу:

— Костя, ты будешь самым говорливым туристом из всех, кого они видели. Только не забывай иногда молчать.

— Это да, — заулыбался я. — Вон у них даже молчание «арррррр» — со вкусом.

Мы слушали радио ещё почти час. Потом кто-то из матросов, проходя мимо, остановился, покачал головой и выдал:

— Вот уж не знал, что испанский язык учат с телевизора у каюты, как во дворе. Пацаны, вы что, в художественный кружок записались?

— Нет, — сказал Саша с самым серьёзным видом. — Мы — спецгруппа. Подразделение «Ухо Инбов». Ха-ха…

И пока мы смеялись, диктор на радио снова выдал своё протяжное:

— ¡¡Arreeeeeeeeeeibaaaaa!! — на этот раз так, что даже металл корабля как будто слегка задрожал.

Я поднял глаза к потолку и подумал: «Да, Арриба. Уже скоро».

Было около полуночи, когда я услышал тихий стук в дверь.

— Костя, ты не спишь?

Это был Саша. Голос тихий, почти шёпот, но в нём сквозила тревога.

— Нет, заходи, что случилось?

Он проскользнул внутрь, прижимая к груди свой телевизор, будто ребёнка.

— Ты с ума сошёл? — удивился я. — Снова словил концерт «Мира Маринетты»?

— Да при чём тут концерт… — Он опустил телевизор на тумбочку, и быстро его включил. На экране — рябь, слабый сигнал, но голос пробивался.

— Слушай внимательно. Прямо сейчас идёт закрытая трансляция. На какой-то частоте, хрен его знает. Я случайно наткнулся — думал, что музыка, а там…

Он прибавил звук. Сквозь шум пробился чёткий голос — говоривший по-испански, но с явным акцентом.

— … la entrega será realizada en las coordenadas previstas… repito: el objetivo es asegurar la transferencia bajo cobertura civil. Requiere confirmación de «Gaviota» antes de proceder.

Я сосредоточенно вслушался, а Щеглов уже шептал перевод:

— «Поставка будет осуществлена в заранее оговоренных координатах… Повторяю: цель — обеспечить передачу под гражданским прикрытием. Требуется подтверждение от „Гавиоты“ перед началом».

— «Гавиота» — это имя или название чего-то?

— Или позывной. Думаю что-то военное. Слышал ещё пару минут назад — упоминали судно под советским флагом. Мелькнуло «civil camuflaje» — «гражданская маскировка». А теперь вот это. Костя, это что-то серьёзное.

Я уже принял решение связаться с «Другом».

— Дай мне минуту подумать. А сам начал вызывать системник бота. Если это то, о чём я думаю… они готовят что-то прямо под нашим носом. И, похоже, используют гражданский диапазон, чтобы спрятаться в эфире.

— У тебя есть связь с кем-то… важным? — спросил Саша неуверенно.

— У меня есть друг, который разбирается в таких вещах. Очень… обстоятельный друг.

Через пару минут в голове вспыхнуло сообщение от «Друга»:

— Сигнал подтверждён. Идёт узконаправленная передача в гражданском диапазоне. Используется кодировка, типичная для специальных операций стран НАТО. Работаю над декодированием. Рекомендую немедленно сообщить Измайлову.

Я посмотрел на Сашу.

— Саш. Думаю тебе надо срочно доложить командиру вашего воинского эшелона.

Он сглотнул, впервые за время всей поездки заметно побледнев.

— То есть… это реально? Всё по-настоящему?

— Добро пожаловать на Кубу, Саша. Где рррр не всегда означает «Арриба», иногда оно значит «Атас».

Он кивнул, молча, как человек, впервые понявший, что оказался не просто на практике, а в самой гуще большой, но очень тихой игры.

На следующее утро я застал Сашу Щеглова в его привычной позе — полусидя-полулёжа у открытого иллюминатора, с распахнутым справочником на коленях. У него была привычка читать вслух то, что его особенно заинтересовало, даже если рядом никто не сидел.

— Ага! Вот ты где, — протянул он, даже не обернувшись. — Я знал, что название не случайное. Смотри…

Я подошёл ближе. Он показал мне страницу в каком-то потрёпанном томе с плотной обложкой и английским заголовком — «Allied Naval Reference — Auxiliary Units, vol. III, 1981»(Справочник ВМС союзников — Вспомогательные подразделения, том III, 1981 г.).

— Это у тебя откуда?

— Погоди! Потом…

Он ткнул пальцем в строчку:

«Gaviota (UK), intelligence-gathering auxiliary vessel. Converted trawler class. Formerly: Eileen Rose. Operates near Iberian coast, occasionally deployed to Atlantic lanes for signal monitoring and electronic intercepts.»(«Гавиота» (Великобритания), вспомогательное разведывательное судно. Переоборудованный траулер. Ранее назывался «Эйлин Роуз». Действует у побережья Пиренейского моря, периодически выходит на атлантические пути для мониторинга сигналов и радиоэлектронного перехвата.)

Я присвистнул, парень смог меня удивить.

— То есть, «Гавиота» — не просто плавбаза?

— Ага. Плавбаза для «ух» и «глаз». И что интересно — приписана к Плимуту, но регулярно ошивается в портах, где НАТОвцы любят чиниться. В том числе на Канарах.

Он захлопнул книгу и добавил:

— А теперь скажи мне, что она болтается тут просто так. Ради вида на пальмы.

— Не скажу, — буркнул я. — Очень похоже что у неё слишком уж цепкий интерес к нашему маршруту.

У Саши было удивительное качество — он чувствовал, когда, где и с кем нужно промолчать. Но в его глазах я читал — теперь он тоже стал частью этой большой, тихой, напряжённой игры. Пусть и не до конца знал правила.

И всё же, глядя, как он аккуратно прячет справочник в свою синюю холщовую сумку, я понял — если кто-то и станет здесь моим незаметным помощником, так это он. Потому что у него в голове был порядок. И цепкий, точный интерес к деталям. Надо будет не откладывая поговорить о нем с Измайловым.

Сеанс связи состоялся ранним утром следующего дня. Я сидел в одиночестве в своей каюте, уставившись на пустой стакан из-под «Боржоми», который тайком припрятал ещё в Одессе. Волны тихо шлёпали по борту — «Нахимов» шел с хорошей скоростью, ветер стих, а в воздухе стоял запах тропической влажности. Куба была уже недалеко.

— Слушаю, — мысленно произнес я, когда пришел вызов от Измайлова. — Слышу хорошо, Филипп Иванович.

— Что у вас с «Кальмаром-Б»? Есть подвижки?

— Есть, — я чуть наклонился вперёд. — Нашёл интересную зацепку. Сначала — невинная испанская фраза по радио: «Arriiiibo, Gaviota!» — помните такое?

— Помню, — хмыкнул генерал. — Показалось романтично.

— Это не просто романтика. Один мой знакомый, курсант из ВИИЯ, нашёл точное совпадение в справочнике НАТО. «Gaviota» — не поэтическая чайка, а бывший траулер, переоборудованный под разведывательное судно. Судно приписано к Плимуту, но регулярно ошивается в Атлантике. В том числе и на Канарах.

— Чёрт… — выдохнул Измайлов. — Всё сходится. Выходит, они таки вели нас по следу. И называли свои объекты вслух.

— Видимо, у них была уверенность, что русские туристы не поймут. Но «туристы» бывают разные.

— Хорошая работа, — сказал генерал. Голос у него стал резче. — Продолжай наблюдение. Всё сразу передавай мне. Если «Гавиота» всплывёт ещё где-то — мне нужно знать.

— Уже отметил в системе «Помощника» маршрут этой плавбазы, она в базе. Если появится — нам сообщат раньше, чем она успеет что-то просканировать.

— Молодец. И, Костя… — Измайлов вдруг смягчился. — Спасибо, что не спишь, когда надо думать.

Я усмехнулся, глядя в темноту за иллюминатором.

— Мне, товарищ генерал, как-то не спится. Мы ведь в море. А в море, знаете, вечно кто-то смотрит с другой стороны горизонта.

— Вот и хорошо. Смотри в оба. Конец связи.

Связь прервалась. Я поднёс стакан к губам, вспомнил, что он пуст, и встал, чтобы налить кипятка. За бортом хлюпала тёплая Атлантика. Где-то в сотнях миль могла быть та самая «Gaviota». А может, уже ушла, растворилась в волнах. Но след остался. И пусть теперь они думают, кто кого ведёт.

Эпилог

Показался берег. Сначала — как тонкая, едва уловимая линия над горизонтом, чуть темнее неба. Потом — зелёные пятна, затем — низкие холмы, словно притаившиеся в тумане. Я стоял на палубе, держась за перила и смотрел, как Куба медленно вырастает из моря. Это была ещё не Гавана — до неё предстояло плыть больше тысячи километров, и уйдёт на это пара дней. Но сама мысль о суше, о земле, где можно будет наконец ступить ногой, наполняла каким-то странным восторгом.

Я оглянулся — за кормой стелился ровный кильватерный след, волны были спокойны, и «Адмирал Нахимов» двигался с какой-то плавной уверенностью. Солнце мягко освещало палубу, изредка вспыхивая бликами на лакированных поручнях.

— Это же уже Куба? — спросил кто-то за моей спиной.

Я повернулся — это был капитан-связист.

— Да, — кивнул я. — Провинция Сантьяго-де-Куба. До Гаваны ещё прилично… но это уже земля.

Он присвистнул.

— А мне всё казалось, что мы так и будем болтаться в океане, пока не наскочим на айсберг.

Я усмехнулся.

— А это другой фильм, товарищ капитан. Тут жара, Инбы и сигары. Пока без айсбергов.

— И, надеюсь, без неожиданностей, — пробормотал он и хотел пойти дальше.

Но я его остановил:

— Как нога капитан?

— Великолепно Константин! Если бы не вы, не видать мне с семьей Кубы! Так что еще раз ОГРОМНОЕ спасибо от всех нас!

— ОГРОМНОЕ пожалуйста. Может быть еще встретимся, Куба остров не большой…

Я остался на палубе ещё на несколько минут. В этот момент в памяти почему-то всплыли сразу и Минск, и свадьба, и ночь перед отъездом, и та невидимая точка, где всё, казалось, могло бы сложиться по-другому. Но теперь мы здесь. Мы на Кубе.

Позади остались не только тысячи километров, но и целая жизнь. Впереди — неизвестность, новая страна, работа, учёба и, возможно, новое понимание самого себя.

Я глубоко вдохнул солёный воздух и сказал тихо:

— Ну, здравствуй, Остров Свободы…

На своем обычном месте, около розетки был Саша Щеглов с включённым телевизором — теперь он ловил аж три испаноязычных станции. В одной передавали новости о визите какой-то африканской делегации в Гавану. На другой крутили клипы — тропические, гремучие, как коктейль из рома и перца. На третьем шёл какой-то сериал, где женщина с огромными серьгами кого-то страстно пощёчинит под крики «¡Mentiroso!(Лжец!)».

— Знаешь, — сказал он, ставя телевизор у стены, — мы уже почти кубинцы. По крайней мере, по приёму сигнала.

Я хмыкнул.

— Осталось только научиться танцевать сальсу. Но это давай уже на берегу.

Свидание с Кубой приближалась.

И оно наступило. До Гаваны оставалось часа два ходу и мы уже плыли в двух километрах от берега, где виднелись настоящие, высокие пальмы, широкие песочные пляжи с белоснежными пенными волнами, чистые и аккуратные посёлки и городишки. Всё это, с большого расстояния, казалось красивым и прекрасным.

Но чем ближе мы подплывали к порту, тем сильнее был запах фекалий. Наш белый корабль величественно прошёл между набережной и крепостью и стал тихо приближаться к назначенному нам грузовому причалу и длинному ряду пакгаузов закрывающих припортовую улицу Гаваны. Тихий толчок и корабль замер у бетонной стенки. Мы повисли на бортах, глядя на толпу гражданских явно ожидающих наш корабль.

Только спустился трап, как на борт корабля поднялись нагруженные лёгким водолазным снаряжением кубинцы-водолазы. Они должны сейчас были опустится под воду и осмотреть днище корабля. Как я понял для обнаружения мин. Но это как говорится не моя головная боль.

На кубинской таможне было прохладно, и вовсю шел досмотр. Все наши вещи досмотрели: изъяли колбасу и еще что-то из съестного, объяснив, что в продуктах могут быть заразные микробы. И пока мы продвигались к выходу, наши «подозрительные» продукты съели кубинские таможенники.

На выходе к нам подошел мужчина лет тридцати пяти — сорока, в гражданке, среднего роста, худощавый, глядящий на меня внимательными и спокойными глазами. По внешнему виду — чистый преподаватель марксизма-ленинизма, если бы не очки-хамелеоны и что-то неуловимо военное в осанке.

— Мне сказали, что вы Констатин Борисенок…

— Да, а вы кто такой?

Тот слегка усмехнулся и спокойно отрекомендовался: — Я по поручению Филиппа Ивановича.

— И-и???

— Открытые миры.

— Все правильно.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Беглый в Варшаве 2

Content

Беглый в Варшаве 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Техническая глава

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Nota bene