Сергей Вишняков

Король Людовик Святой

Посвящается любимой

© Вишняков С. Е., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», 2024

Об авторе

Сергей Евгеньевич Вишняков родился в 1983 году в Саранске. Учился на Медицинском факультете Мордовского государственного университета им Н. П. Огарева. Писал стихи, печатавшиеся в коллективных сборниках, играл в рок-группе, где также являлся автором текстов песен. В 2009 году за цикл стихотворений «Последняя песнь паладина» стал лауреатом литературной премии имени поэта А. Н. Терентьева в городе Саранске. С детства увлекался историей и мечтал стать писателем. Особенно интересовался темой Средневековья, что отразилось в долгой и упорной работе над первым романом – «Пятый крестовый поход», посвященным одноименному походу, состоявшемуся в 1217–1221 годах против Египта. С 2011 года живет и работает в Москве, совмещая врачебную деятельность с литературным творчеством.

После первого посещения в 2012 году Италии загорелся темой Античности. Рим, Помпеи, Геркуланум – все это явилось неиссякаемыми источниками вдохновения. Несколько раз возвращаясь в Рим, тщательно изучив его исторический центр, наполненный древними руинами, автор пришел к идее создания нескольких произведений на античную тематику. Первым был роман «Тевтобургский лес» про легендарную битву 9 года н. э. в Тевтобургском лесу трех римских легионов против восставших германских племен. За ним последовала повесть «Падение Геркулеса» о заговоре против римского императора Коммода.

В 2019 году в издательстве «Вече» был издан роман «Пятый крестовый поход», а в 2020 году – роман «Тевтобургский лес» в одном томе вместе с повестью «Падение Геркулеса». В 2021 году автором был закончен роман «Преторианцы», являющийся логическим продолжением «Падения Геркулеса», однако история, рассказанная в романе, легко воспринимается как самостоятельная. Роман «Преторианцы» посвящен короткому правлению римского императора Пертинакса в 193 года н. э. и острой политической борьбе за трон.

В январе 2022 года Сергей Вишняков был удостоен премии главы Республики Мордовия за роман «Тевтобургский лес».

В сентябре 2022 года в журнале «Литерра Нова» опубликовал рассказ «Только ночь» в жанре ужасов, который частично автобиографичен и также имеет важную отсылку к современным событиям в нашей стране. Тогда же, в 2022 году, автор был принят в члены Союза писателей России.

В настоящее время Сергеем Вишняковым закончена работа над новым крупным художественным произведением. Это дилогия, которая рассказывает о Седьмом крестовом походе и о знаменитой исторической личности эпохи Средневековья – короле Франции Людовике Святом.

Избранная библиография:

Пятый крестовый поход, 2019

Тевтобургский лес, 2020

Преторианцы, 2022

Звезда паладина, или Седьмой крестовый поход, 2024

Король Людовик Святой, 2024

Пролог

Тьма ночного неба дышала холодом пустыни, и ветер со стороны Нила доносил одиночные звуки всплесков от неугомонных рыб. Тысячелетний сонм мириад песчинок смотрел снизу вверх на вечность, осененную неувядающей с начала времен луной. В черной вышине король видел лежащий полумесяц, словно ятаган, забытый кем-то недосягаемо высоким. Что мог предвещать такой полумесяц: победу крестоносцам и гибель сарацинам или наоборот? Король ждал знамения. А луна-ятаган по-прежнему лежала, убаюканная чернотой, и король не знал, сколько он смотрит на нее: может быть, прошло несколько минут, а может, целая жизнь? Здесь, в Египте, время течет иначе, чем во Франции. Оно не спешит, его всегда много, но вдруг, неожиданно, оно просто исчезает.

Клонило в сон, и следовало поспать хотя бы несколько часов, ведь перед рассветом рыцарская конница должна была переправиться на другой берег через брод и атаковать врага на равнине перед городом Мансура. Но мысли налетали роем и не давали забыться.

Полтора года минуло с тех пор, как Людовик IX, король Франции, ушел в крестовый поход. Почти все рыцарские семьи отправили с королем кого-то из своих, памятуя, как в прошлом их предки регулярно ходили в походы, чтобы вернуть Иерусалим христианам. Теперь настало время нового похода для ныне живущего поколения. Но опыт предыдущих войн с сарацинами показал, что отвоевание Святого города не приносило устойчивого мира, и Иерусалим всегда возвращался под власть врага, утопая в крови.

Людовик подумал, что раз уж Господь выбрал его орудием возмездия сарацинам, то он должен все исправить раз и навсегда. Поэтому король решил нанести удар своей большой армией не по Палестине, а сразу в сердце государства Айюбидов, владевших Иерусалимом, – по Египту и Каиру. Разорив вражескую страну, взяв ее столицу, можно диктовать свои условия мира, чтобы впредь Иерусалим никогда не подвергался страданиям и навеки вернулся христианам.

И потому король и его армия крестоносцев здесь, на берегу Нила. Позади, в дельте, осталась Дамиетта – мощная твердыня, захваченная его войском, как только оно высадилось на египетском берегу и в стремительной битве разгромило сарацин. И там, в бывшем дворце султана, ставшем королевским, живет и управляет городом вместо Людовика его бесконечно любимая жена Маргарита Прованская, носящая их ребенка.

Ребенок уже скоро должен родиться, и король хотел, чтобы в честь этого события он мог преподнести королеве и покоренную крепость Мансуру, и Каир. Но сначала необходимо переправиться через нильский канал Ашмум, так некстати преградивший дорогу его армии на пути в Каир. Пытаясь его преодолеть, строя переправу, крестоносцы потеряли месяцы и немало людей под непрекращающимися атаками врага с противоположного берега, использующего катапульты, заряженные бочками с греческим огнем.

Король вспоминал, как несколько лет назад, лежа в Лувре при смерти, он увидел ослепительный свет, который словно пронзал короля насквозь, поднимал его, кружил, опускал и снова поднимал, свет дышал за него, увлекал его за собой в невообразимые дали. Свет жил. Свет говорил. Свет был Богом. И вдруг этот ослепительный белый свет превратился в тусклый свет десятков свечей, когда король открыл глаза. Людовик не умер. Бог явил чудо, вызволив из лап смерти обреченного. А перед тем, как короля положили на смертный одр, он обещал, что если выздоровеет, то обязательно отправится в крестовый поход. Король не помнил, но думал, что Бог в потоке света говорил с ним, и с каждым новым днем, с каждым годом в нем крепла уверенность, что Бог тогда велел ему отправиться в поход во имя веры и именно потому не забрал с собой на небеса.

И вот наступает день, когда многое должно решиться. Три тысячи конных рыцарей, перейдя Ашмум вброд, бросятся на поднимающихся ото сна сарацин, пока остальная армия Христа будет готовиться к переправе. Все предыдущие испытания, что выпали на долю его крестоносцев, казались Людовику незначительными по сравнению с предстоящими. За Ашмумом начинался Египет, где лишь единожды побывали воины Христа – во время предыдущего похода короля иерусалимского Жана де Бриенна и кардинала Пелагия, и тогда они потерпели крах под Мансурой. Людовику Французскому предоставлялся шанс отомстить за тех, кто тридцать лет назад полег там при разливе Нила, и совершить ранее невиданное для крестоносцев – проникнуть до Каира.

Молясь в своем шатре перед распятием, король зримо ощущал, что его дед Филипп Август и прадед Людовик VII, водившие походы в Святую землю, смотрят на него с небес и благословляют. То, что не удалось им, должно получиться у их потомка. Главное, чтобы Бог был с ним в этот день. Людовик не раз сомневался, правильно ли он понял назначение ослепительного света, явившегося ему при смерти, теперь-то наступает время окончательно это определить. Перейдут канал Ашмум – и назад дороги уже не будет.

С королем в войске находились его братья: Роберт д'Артуа, очень похожий на него внешне, такой же высокий, стройный и светловолосый, но более горячий, ищущий славы и приключений, необузданный, резкий и надменный; Альфонс де Пуатье – средний брат, рассудительный, молчаливый, спокойный; и Карл Анжуйский – младший брат, как и Роберт, стремящийся к славе, подвигам, но с задатками будущего мудрого политика. Жены братьев, по примеру королевы Франции, отправились с ними в поход и теперь дожидались возвращения мужей в Дамиетте вместе с Маргаритой Прованской.

Людовик опасался того, что, так как все представители французского королевского дома собраны в одном месте и если суждено поражение, то оно сразу обезглавит Францию. Конечно, в Париже осталась их мать Бланка Кастильская вместе с детьми Людовика, так что за престолонаследие можно не волноваться. Но гибель короля и принцев крови или их пленение придаст Айюбидам невероятную силу на всем Востоке. Король не хотел думать о плохом, но нехорошие мысли сами собой закрадывались в голову. Лишь молитва могла помочь. И тогда король стал молиться еще более истово.

Вскоре он успокоился, и сон захватил короля прямо перед распятием в изголовье кровати.

Среди почти двадцати тысяч крестоносцев, находившихся в лагере между Нилом и каналом Ашмум, спящих и молящихся, чистящих оружие и беседующих о жизни, пьющих вино и жующих пшеничные лепешки, среди всех ждущих скорой победы над сарацинами, военной добычи, Бертран де Атталь чувствовал себя необыкновенно одиноким.

В двадцать два года он оказался на краю земли, совершенно не стремившись стать крестоносцем. Волей своего сеньора Тибо де Фрея барона де Монтефлера он отправился в поход вместе с ним, его капелланом Филиппом и братом его жены Генрихом де Совом, ставшим тамплиером. Тибо де Фрей и капеллан погибли, зарезанные ночью сарацинами в лагере под Дамиеттой. Атталь и де Сов при помощи тамплиеров отомстили врагу, но месть это была сомнительной. Атталь не раз вспоминал ее со стыдом – рыцари перерезали мирную египетскую деревню. Впрочем, он и не сожалел о своем сеньоре. Тибо де Фрей намеренно взял его с собой, выдав дочь Катрин замуж за нужного ему человека, барона де Вельда. А Катрин была звездой, сердцем и мечтой пламенно влюбленного Бертрана. Но сейчас за время похода, испытав потери, раны, пройдя сражения, погрязнув в ненависти и злости, Атталь чувствовал, как Катрин в его памяти все больше отдаляется от него. Он понимал, что ее замужество уничтожило все его надежды связать с ней в будущем жизнь и сделало его непримиримым, отчаянным, резким.

Высокий и худой, темноволосый Бертран выделялся только своим длинным носом, а хотел бы выделяться гордостью за своих предков. Но рано осиротевший, он знал только о шлейфе сочувствующих еретикам-катарам, закрепившимся за его семьей, хотя и не совсем справедливо. Волею судьбы Атталь смог стать приближенным Роберта д'Артуа, но молодость его требовала настоящих событий, о которых потомки смогут рассказать, глядя на родовой герб – черную голову коня на червленом поле. У Жана де Жуанвиля, его знакомого, все в роду ходили в Крестовые походы, и сенешаль Шампани гордился своими предками. Бертран д'Атталь не мог похвастаться ничем таким, ему все приходилось начинать самому. Если уж нельзя быть с той, которую любишь, то надо хотя бы отстоять честь своего рода.

Часть первая. Египет

Глава первая. Слава и смерть

Забрезжил рассвет – небо, целую ночь обнимавшее землю, а земля небо, спрятавшись под черной мантией с отливом звезд, наконец решили расстаться до следующей ночи, и между ними пролегла красная полоса, поднимающаяся в неведомых далях. Наступало утро 8 февраля 1250 года.

Бедуин спешился и подошел к берегу Ашмума, пристально вглядываясь в черную воду при свете факела. Камыши здесь резко расступались, давая широкий проход к воде.

– Здесь! – проскрипел бедуин по-арабски.

Королю сразу же доложили.

– Начинаем переправу! – дал приказ Людовик.

Кони тамплиеров бодро спустились к воде и стали пить. Великий магистр Гийом де Соннак послал вперед нескольких молодых рыцарей, а те того только и желали, чтобы выделиться. Кони погрузились сначала по грудь, а потом и по шею.

На середине канала кони почуяли твердую опору под собой и поднялись по грудь. Бедуин, улыбнувшись и показав кривые редкие зубы, затараторил, что он не обманщик, он честный и порядочный человек, сын порядочного отца, внук всеми уважаемого погонщика верблюдов и заморские сеньоры могут спокойно переходить реку.

Едва разведчики выбрались из воды, рассвело так, что уже легко различался берег, на котором они стояли и махали руками войску. Им в ответ помахали знаменами – кричать или иным способом создавать шум было строго запрещено. Рыцари, счастливые тем, что переправа возможна, отряд за отрядом стали придвигаться к переправе.

Первыми перешли двести девяносто тамплиеров – авангард всей армии. За ними двинулся большой рыцарский отряд Роберта д'Артуа – его рыцари и англичане сэра Уильяма Лонгеспе. Прежде чем первым из своих людей войти в воду, граф наклонился в седле и хлопнул по плечу бедуина, продолжавшего улыбаться и державшего мешочек с полученным золотом.

Бертран д'Атталь следовал за графом, хотя и не носил его герб, а рядом были сеньоры знатные и могущественные, но все они двигались позади. Граф дал Атталю шлем – топфхельм с забралом, откидывающимся в сторону. Сам д'Артуа надел топфхельм с Т-образным вырезом для лица и наносником. На верхушке шлема красовался позолоченный миниатюрный замок, как на гербе дома д'Артуа: на лазоревом поле, усыпанном золотыми лилиями, три красных кулона с тремя золотыми замками.

Рыцари не спешили, опасаясь утонуть. Берега – топкие, вязкие – тоже не сулили быстроты. Крестоносцы поднимались от воды на твердую поверхность равнины и ждали своих товарищей. Полностью рассвело, когда тамплиеры и отряд д'Артуа пересек Ашмум. В воду стали заходить шампанцы и отряд графа Анжуйского.

Бертран разглядел Жана де Жуанвиля с его людьми, со смехом и возгласами входящих в канал. Он было подумал, что хорошо бы перекинуться с ним несколькими словами, когда сенешаль Шампани переберется через Ашмум, но тут случилось непредвиденное.

Брод находился в нескольких милях к востоку от лагеря крестоносцев; лагерь сарацин, расположенный почти напротив Мансуры, тоже был в стороне от места переправы. Но египтяне догадывались, что про брод христиане рано или поздно могут разузнать, поэтому постоянно патрулировали всю территорию от переправы до собственного лагеря. Вот и сейчас триста всадников, завидев рыцарей, помчались на них. Сарацины пока не видели, что за тамплиерами и отрядом д'Артуа – всего около шестисот человек – переправляется с более низкого противоположного большое рыцарское войско.

– Господа, атакуем их! – закричал Роберт д'Артуа. – Вперед, за мной!

– Стойте, граф! – громко возразил Гийом де Соннак. – Король твердо сказал, что тамплиеры идут в авангарде. Мы атакуем сарацин, а вы следуйте за нами.

Верный рыцарь Роберта д'Артуа Фуко де Мерль – старый, глухой, но упрямый и стойкий, заорал что было сил, дабы услышать и свой собственный голос и постараться перекричать шум от сотен коней, о наличии которого он, конечно, догадывался:

– Вперед, друзья! Вперед! За графом д'Артуа!

Видя, как весь большой отряд переправившихся пришел в движение и готов был мчаться на сарацин, граф усмехнулся в лицо Гийому де Соннаку:

– За мной, магистр, за мной! Фуко де Мерль врать не станет!

Не дожидаясь переправы войска короля, крестоносцы рванулись вперед, нагнув копья, прикрывшись щитами. Рыцарские кони были еще свежи: искупавшиеся, напившиеся воды, они мчали седоков бодро, ретиво.

Уильям Лонгеспе попытался вырваться вперед, чтобы перехватить славу у графа д'Артуа, но королевский брат имел одного из самых выносливых жеребцов во всем войске и не позволил англичанину опередить себя.

Удар крестоносцев был сокрушительный. Тяжеловооруженные рыцари на мощных конях в несколько минут опрокинули, растоптали, рассеяли триста легких сарацинских разведчиков. В плен не брали, просящих пощады не щадили – убивали всех, кто не успевал сбежать.

– Сбежавшие разведчики сообщат эмирам, и они будут мешать переправе войска! – крикнул Пьер де Куртенэ, происходивший из младшей линии Капетингов и, таким образом, являвшийся дальним родственником короля и его братьев.

– Поэтому не стоит ждать всех! – поддержал его Роберт д'Артуа, разгоряченный, жаждущий нового сражения. – Мы атакуем лагерь сарацин у Мансуры! Остальные к нам присоединятся.

– Нас мало для полноценной атаки на такой большой лагерь! – возразил осторожный Гийом де Соннак. – Погибнем только.

– Вы с тамплиерами можете подождать короля и моих братьев, Соннак! – ответил граф, смеясь. – Заодно и поучитесь у моих людей, как надо побеждать малым числом. Судя по всему, времена, когда горсть тамплиеров обращала в бегство множество сарацин, прошли, а, магистр?

– Замолчите, граф! – со злостью процедил Гийом де Соннак. – Пустой бравадой нас не возьмешь! Тамплиеры, к бою!

Шестьсот рыцарей помчались к сарацинскому лагерю, раскинувшемуся на подступах к Мансуре. Февральское утро, яркое, свежее, сулило хороший день. На хороший день, победный день, рассчитывал и граф д'Артуа. На хороший, спокойный день рассчитывали и египетские войска, поднимающиеся после утренней молитвы, сменяющие караульных, принимающие пищу. Лагерь эмира Фахр эд Дина не был укреплен – необходимость во рве и частоколе даже не возникала, ведь христиане стояли на противоположном берегу Ашмума и в панике боялись подойти к воде из-за «греческого огня».

Старый визирь и эмир Фахр эд Дин не спеша мылся в ванне в своем шатре, поглядывая, как цирюльник готовит свои инструменты для подстригания его бороды и открывает стеклянный флакон с ароматической водой, чтобы кожа эмира, его волосы и борода приятно пахли. Мальчик-слуга подобострастно подносил эмиру разные халаты, чтобы тот выбрал, который из них он сегодня наденет.

За стенками шатра послышались крики: «К оружию!», «К бою!», «Аллах, спаси нас!», «Христианские псы атакуют!».

Фахр эд Дин мгновенно перешел из расслабленного состояния в собранное. Нахмуренный, он вскочил и приказал слуге нести его доспехи и саблю.

В это время, на плечах нескольких десятков выживших разведчиков, влетевших в лагерь с предупреждающими криками, ворвались крестоносцы Роберта д'Артуа и Гийома де Соннака. Рыцари подрубали веревки, державшие шатры, а потом били копьями и мечами в самую гущу людей, копошащихся под свалившимися шатрами. Все, кто не успел схватить оружие, массово погибали под копытами рыцарских коней и под ударами мечей. Крестоносцы несколькими потоками рассредоточились по сарацинскому лагерю, неся смерть впереди себя. Лагерь был большим, а разгромить его шестьсот человек могли только при неудержимом наскоке. Поэтому они старались не задерживаться, надеясь, что тех сарацин, кто остался жив и спрятался, добьют скачущие сзади.

Уильям Лонгеспе тяготился тем, что король Людовик поставил его под начало своего брата. Он считал себя лучшим среди крестоносцев и хотел, чтобы и все так думали. Пока тамплиеры громили врага по левому флангу, а Роберт д'Артуа со своими рыцарями взял курс на проклятые катапульты, стоявшие на берегу, сэр Уильям крушил сарацин в центре лагеря, быстро и уверенно подбираясь к роскошному шатру военачальника.

Фахр эд Дин оделся быстро. Его личный отряд был уже наготове – пятьдесят отборных бойцов в доспехах, с круглыми щитами и копьями, выстроились в пять рядов перед входом в палатку. Визирю подвели белого коня с длинной гривой. Мальчик-слуга опустился перед господином, подставив ему спину, чтобы эмиру легче взобрался в седло. Но англичане оказались быстрее вихря.

Рыцари в красных сюрко с тремя золотыми львами, не страшась сарацинских копий, пригнувшись к лукам седел, врезались в охрану Фахр эд Дина. Уильям Лонгеспе ударом секиры раскроил череп старому военачальнику, едва успевшему сесть на коня. Вторым ударом прикончил мальчика-слугу, в ужасе побежавшего в шатер. Потеряв нескольких рыцарей, погибших на сарацинских копьях, английские крестоносцы порубили охрану эмира, пользуясь многократным превосходством в числе. Ни один из телохранителей Фахр эд Дина не отступил. Все они пали друг на друга, не выпустив оружия из рук.

Роберт д'Артуа прорвался сквозь нестройные ряды сарацин, наспех собранных для отражения атаки христиан. Его рыцари неутомимо рубили врага, выкрикивали свои девизы, соперничали друг с другом, кто больше убьет. Бертран д'Атталь впервые испытал истинное наслаждение битвой и убийством противника – лихая, быстрая скачка, толпы сарацин, разбегающихся в страхе, каждый удар, попадающий в цель. Ему стало жарко, рука устала колоть и рубить, но он продолжал сеять вокруг себя гибель, как и все рыцари Христа вокруг него.

Натиск крестоносцев привел противника в совершенное расстройство и хаос. Никто уже и не помышлял об организованном сопротивлении – все бежали в Мансуру или растекались по окрестностям, надеясь, что христиане не станут их преследовать, а остановятся и займутся грабежом шатров. Но граф д'Артуа имел четкую цель – поквитаться за многие недели унижения. Рыцари прикончили обслугу катапульт и стали рубить канаты, вороты для натяжения каната и закручивания торсиона, метательные рычаги, опрокидывать бочки с «греческим огнем».

Бертран д'Атталь остановился, давая передохнуть коню и сам переводя дух. Он снял топфхельм и с наслаждением вдохнул воздух победы. И сразу же подумал, как было бы здорово, если бы Катрин увидела его сейчас или узнала о том, что сейчас происходит, и что к победе крестоносцев приложил свою твердую руку он, Бертран.

Роберт д'Артуа скомандовал своим людям оставить поврежденные катапульты и собраться вместе на окраине сарацинского лагеря – там уже его ждали тамплиеры и англичане.

– Славная победа, ваше высочество! – гаркнул Соннак, сняв шлем и обтирая пот со лба, струившийся из-под кольчужного капюшона. – Лагерь наш! Тут есть все, чтобы разбить наш собственный.

– Какой еще, к дьяволу, лагерь? – возмутился граф. – Не время думать о трофеях и отдыхе! Вон, смотрите, магистр, как сарацины бегут в Мансуру. Там и ворота для них открыты!

– О чем это вы, граф? – с тревогой сказал сэр Уильям Лонгеспе, гарцуя на коне вокруг брата французского короля. – Мы уже одержали победу. Разогнали целую армию! Тысячи убили! Не думайте про Мансуру. Для целого города нас слишком мало!

– Я понимаю вас, сэр! – усмехнулся Роберт д'Артуа. – Здесь, в покинутом лагере, вы найдете, чем восполнить утрату того каравана, что пришлось уступить мне.

– Как вы смеете?! – взбесился Лонгеспе.

– Нисколько не буду возражать, сэр, если вы не пойдете со мной. Английские львы притомились! Что ж, полуденный сон не за горами! Солнце уже высоко!

– Соннак, вы хоть скажите этому безумцу, что надо подождать все войско короля! – продолжал уязвленный Лонгеспе.

– Граф д'Артуа, ваше высочество! – стараясь говорить спокойно и убедительно, произнес Великий магистр тамплиеров. – Конным рыцарям в городе тяжело сражаться, и нас мало, а там, кто знает, какая сила спряталась? Необходимо удержать то, что уже захвачено, до прибытия основных сил!

– Посмотрите, магистр, какие еще силы? Сарацины в страхе разбежались! – надменно крикнул Роберт д'Артуа. – Их армии больше нет! Город наш, осталось только его захватить! Возьмем спрятавшихся там эмиров и эту старую ведьму, вдову сдохшего султана, – будет чем торговаться за Каир и Иерусалим! Такой победы не видывал мир, что сотворили мы сейчас! Осталось самую малость – взять Мансуру! О нас песни петь будут менестрели, черт возьми! О нас в книгах напишут! Вон она, Мансура, – беззащитная, объятая страхом бегущих, мы захватим город, убьем всех, кто там есть, и, когда подойдет король, все закончится. Мы встанем перед ним полными победителями! Мы сами будем как короли! Короли войны!

– Опасно это, – продолжал твердить Гийом де Соннак. – Опасно! Бой в городе не то что на открытой местности, там каждый угол врагу помогает.

– А! Идите вы, магистр, со своими причитаниями! Вам бы с девками вышиванием заняться, а не орденом командовать! Только время теряем! Рыцари Артуа и все, кто мне служит, мы атакуем город немедленно! Перебьем сарацин! С нами Бог!

Крестоносцы, к которым обратился граф, немного заколебались – они понимали, как ничтожно их число для взятия целого города. Но Пьер де Куртенэ первым поворотил коня в сторону Мансуры, за ним последовали остальные.

– Вы со мной, сэр Уильям? – спросил Роберт д'Артуа с насмешкой в глазах и в голосе.

– Проклятье! – воскликнул Лонгеспе. – Да вы сумасшедший, граф, вы вообще ничего не боитесь! Но я не могу допустить, чтобы французские лилии обскакали моих львов! Ни один англичанин не простит себе, что струсил и остался, в то время когда француз пошел вперед. Смотрите, граф, я еще обойду вас!

Роберт д'Артуа, довольный, улыбнулся и кивнул англичанину.

Рыцарский отряд понесся к Мансуре.

Тамплиеры осуждающе посмотрели на своего магистра. Куда бы он ни бросал свой удивленный взгляд – всюду встречал разочарование и презрение. Ни один из тамплиеров его не поддержал.

– Ладно, братья, вперед, за мной! Не будем бросать этого тупоголового гордеца в беде!

Взметнулись белые плащи и сюрко с красными восьмиконечными крестами; кони, покрытые белыми попонами, закусили удила и понесли к Мансуре рыцарей Христа и Храма, славных своими традициями и грозной силой, заключенной не в количестве, а в качестве каждого воина.

Большая крепость из серо-желтоватого песчаника, с башнями, минаретом мечети, поднимающимися над стенами, суровая в своей простоте, сливающаяся с общим полупустынным ландшафтом, – такова была Мансура.

В воротах города Роберт д'Артуа настиг беглеца, который бежал с невероятной скоростью и все время оборачивался в ужасе, и ударил его мечом по спине. Воины, держащие ворота открытыми, сразу же были убиты потоком крестоносцев, влетевших в Мансуру.

От ворот к городской цитадели, главной постройкой в которой был султанский дворец, вела длинная улица, достаточно широкая по сравнению с боковыми улочками, петляющими наподобие лабиринта.

Рыцари сбавили ход, сгрудились на площади за воротами, не зная, куда им дальше двигаться. Граф д'Артуа крикнул:

– Вперед, там, вдалеке, дворец! В нем спрятались эмиры и султанша! Дворец полон сокровищ – все будет нашим! За мной, господа!

Рыцари помчались за графом. Уильям Лонгеспе с опаской посмотрел на узкие боковые улочки, где на веревках сушилось белье, стоял домашний скарб, загораживая проход, шныряли кошки и из-за полуоткрытых дверей выглядывали испуганные дети.

Дома стояли низкие – одно- и двухэтажные, ставни в окнах быстро закрывались по мере приближения христиан, а вот на плоских крышах, традиционно используемых на Востоке и для прохода, и для домашних дел, началось оживленное движение. Горожане-мужчины поднимались на крыши с оружием – кто с ножом, кто с мечом, кто с вилами, кто с луком, у кого не имелось ничего подобного – брал в напряженные от злости руки деревянные брусья, полки, лавки, камни… Жителям Мансуры сначала султан ас Салих Айюб, а потом и эмиры разъяснили, что за враг пришел в Египет, взял Дамиетту, а теперь раскинул шатры за рекой. Проклятые неверные, прикрываясь именем своего Бога, жаждут грабежей, убийств и пленников. Поэтому горожане четко представляли, что ненавистные европейцы, носящие крест на одежде и доспехах, если ворвутся в Мансуру, то не пощадят даже детей и женщин, а потому решили защищать свой дом и свой город вне зависимости от войск эмиров.

Главная улица Мансуры быстро заполнилась крестоносцами, им было тесно, они спешили и толкали друг друга. Поэтому очень быстро и боковые улочки заполнились рыцарями. Здесь в лучшем случае могли разойтись два человека, иногда конные, чаще – лишь один.

Не было никакого общего сигнала, каждый из горожан действовал самостоятельно, но началось очень быстро. Они стали бросать на головы крестоносцев свое неказистое оружие. Удар камня или доски, может быть, и не убивал закованного в железо рыцаря, но оглушал его, сбивал с коня, а упав, рыцарю было тяжело подняться. Скакавший сзади другой рыцарь не успевал осадить коня и затаптывал упавшего. Кони, наравне с рыцарями получавшие удары по голове и крупу, поднимались на дыбы, сбрасывали седоков или, раненные, падали, придавливая своих хозяев. Горожане стреляли в крестоносцев из луков с самого близкого расстояния, неожиданно высовывали из окон лавку, сбивающую скачущего крестоносца. А когда рыцарь падал и оставался один, из домов выходили горожане с ножами и с ненавистью набрасывались на захватчиков, с них срывали шлемы, выкалывали глаза, перерезали горло, пронзали пах. Так в темных, грязных переулках умирали блестящие победители рыцарских турниров, покорители женских сердец, представители древних фамилий, крестоносцы в третьем и четвертом поколении. Они умирали страшно, без всякой надежды на спасение, видя затухающим взором искаженное злобой или кровожадной радостью смуглое лицо сарацина, и последними словами, услышанными в жизни, были не отпущение грехов священником или горькое и нежное сожаление от члена семьи, а призывы к Аллаху. Особенно доставалось тамплиерам – черная слава о них давно распространилась по всему мусульманскому Востоку, и лютая ненависть к тем, кто сам не щадил сарацин, выплескивалась с удесятеренной силой. Уже над домами горожан поднимались жуткие трофеи – нанизанные на палки отрубленные головы рыцарей Христа и Храма.

А противодействовать гневу жителей Мансуры у крестоносцев не было никакой возможности – они были внизу, а их накрывали с крыш. Никто не хотел задерживаться и ввязываться в бои в домах – все стремились вперед, куда их звали военачальники.

Перед дворцом раскинулась площадь, окруженная добротными домами знати, казармами и банями. От площади дворец с цитаделью Мансуры отделяла невысокая, но крепкая стена. Когда рыцари, что добрались сюда, полностью заполнили площадь, стена цитадели и все строения вокруг покрылись тысячами султанских воинов. Полевая армия почившего султана, возглавляемая Фахр эд Дином, стояла перед городом, а в Мансуре расположился гарнизон из верной султанской гвардии – мамлюков. Поверх ярких одежд красного и желтого цвета они носили кольчуги, ничем не уступавшие рыцарским, на шлемах имелись личины, наносники, бармицы и нащечники, на левой руке – небольшой круглый щит с надписями из Корана или арабесками. Спрятав до поры булавы и в ножны мечи, тысячи мамлюков натянули тугие луки.

Над воротами в цитадель и дворец появился командующий мамлюками Аль Малик Бейбарс аль Букдари и поднял вверх булаву, чтобы отдать приказ.

Отчаяние ослепило расширенные зрачки Роберта д'Артуа и сотен рыцарей вокруг него.

– Назад! – скомандовал Гийом де Соннак, отчаянно лупя коня шпорами, ощущая ледяной холод, пробежавший по мокрой от пота спине под доспехом.

Но если примчаться на площадь по дороге не составило труда, то повернуть обратно сотням рыцарей и уйти одним путем было просто невозможно.

Эмир Бейбарс крикнул и опустил булаву. Тысячи мамлюков отпустили тетиву луков.

Дождь стрел обрушился на христиан. Щиты, поднятые рыцарями над головами, не спасали их, ибо сарацины стреляли как навесом, так и напрямую и стрелы летели с разными траекториями. В отличие от всадников в защитном вооружении, кони, покрытые попонами, были вообще без защиты.

Хватило одного залпа, чтобы одномоментно скосить половину ворвавшихся в город крестоносцев. Многие получили более десятка стрел, и если одни застряли между кольцами кольчуги, то другие пробили их и вонзились в тела. Еще живые рыцари падали и не могли выбраться из-под смертельно раненных или наповал убитых коней.

Часть крестоносцев, в основном тамплиеры, успели развернуться и бежать по дороге, остальные, оставшиеся в седле после первого залпа мамлюков, утыканные стрелами, но все же живые, пытались найти путь среди сотен погибших людей и коней, мешающих движению.

И тут мамлюки дали второй залп из луков.

Уильям Лонгеспе, раненный, потерявший коня, пытался выбраться, как ему казалось, на спасительную дорогу. Десять его рыцарей, тоже лишившиеся коней, кто раненные стрелами, кто чудом уцелевшие, поднимая щиты, старались увести сеньора с поля боя. Мимо проскакали прямо по телам умерших три французских рыцаря. Англичане попросили их взять с собой Лонгеспе, но те не стали слушать. Лавина стрел накрыла крестоносцев во второй раз.

Сэр Уильям видел, что три француза впереди сразу погибли, как и их кони. Он оглянулся. Пятеро его людей, изрешеченные стрелами, рухнули на трупы предыдущих. С ним осталось пятеро из всего отряда в двести человек. Вся площадь оказалась густо усеянной павшими крестоносцами. Мамлюки вышли из своих укрытий и начали искать выживших, чтобы добить их.

Виконт Адам де Мёлен силился подняться. Круп мертвого коня не давал это сделать. Еще жеребенком виконт выбрал гнедого себе в рыцарские кони, любил его, объезжал, кормил с руки. Теперь его конь мешал ему попытаться продать свою жизнь подороже. Неподалеку раздался хрип – это мамлюки перерезали горло какому-то раненому. Виконт приподнял голову – вокруг ходили мамлюки, низко нагибаясь над павшими крестоносцами, чтобы никто не смог выжить, изображая мертвого. Ничего особенно не происходило в жизни сорокапятилетнего Адама де Мёлена. Конец, который, он знал, уже близок, должен был последним ярким блеском осветить все предыдущие годы. Пятеро детей остались дома, и один, виконт знал, в утробе его второй жены. Наверное, уже скоро родится. Может быть, сын? Он станет четвертым. Или третья дочка?! Хорошо бы, сын.

– Господи, пусть мои дети отомстят за мою смерть, – прошептал Адам де Мёлен и ловким сильным движением выпростал ногу из-под коня.

Сняв шлем, чтобы лучше видеть всех врагов вокруг, он встал один – гордый, обреченный, крепко сжимая меч и треугольный щит с родовым гербом.

Адам де Мёлен ждал, что сарацины будут биться с ним один на один и он сможет убить многих, надеясь на свою силу, но по старой восточной традиции мамлюки толпой напали на него одного.

Гийом де Соннак вел тамплиеров прочь из Мансуры, но жители города не желали выпускать ни одного живого христианина. Они перегородили дорогу к воротам арбами, сундуками, закидали домашним скарбом. Так как сзади ждала только смерть, тамплиерам ничего не оставалось, как вступить в бой с городской толпой, стоящей на импровизированной баррикаде. Конными нечего было и думать преодолеть преграду, рыцари, кого могли, убили, достав копьями, затем спешились и вступили в бой с горожанами. Убивать плохо вооруженных было легко, и потому тамплиеры быстро разгромили врага, разобрали преграду, оттащив самые большие ее части – арбы – в сторону. Но они потеряли время. Мамлюки мчались за ними и по улице, и по крышам домов, непрерывно стреляли из луков. Дальше, у ворот, жители строили уже новую баррикаду. Соннак понял, что наступает конец, и, громко призвав Господа, повел рыцарей в последний бой. Он увидел, что в доме справа от него Роберт д'Артуа со своими рыцарями ведет бой с прорывающимися мамлюками.

Действительно, граф д'Артуа с группой рыцарей сумел выжить после первого массированного обстрела сарацинами и повернул к дороге, однако второй залп из луков перебил половину тех, кто еще оставался с ним. Конь графа был ранен – стрелы торчали у него из крупа и шеи. Из спины Роберта тоже возвышались две стрелы, но кольчуга его была добротной, с мелкими кольцами, потому наконечники причиняли лишь боль, впившись в кожу, но не проникли дальше.

Когда началось повальное бегство по единственной дороге, конь графа упал и забился в предсмертной судороге. Рыцари окружили своего сеньора, стали поднимать, в это время к ним подступили мамлюки и начался суровый неравный бой.

Бертран д'Атталь никогда и не представлял ничего более страшного и грандиозного, чем гибель сотен рыцарей под плотным обстрелом из луков. Вокруг него пали все, кто находился рядом. Лишь он чудом остался жив. Теперь, не отставая от графа д'Артуа, он прикрывал его, сражаясь с мамлюками. Атталя сбили с лошади и едва не пришибли булавой, но другие рыцари спасли его и подняли.

В хаосе боя на узком пространстве, живые стояли на телах погибших. Щиты били о щиты, мечи о сабли. Шли в дело булавы и ятаганы. Плющились от сокрушительных ударов шлемы, била кровь из перерезанных шей. В бешеной рубке не оставалось места ни словам, ни мыслям – лишь глухие удары, стоны и непрерывная, страшная смерть. Рыцари и мамлюки уничтожали друг друга, стоя так близко, что могли разобрать блеск в противоположных зрачках, если бы на это могло быть время.

Все меньше становилось рыцарей, все неумолимее напор сарацин. Роберт д'Артуа приказал отступать к воротам боковыми улочками, так как вся большая дорога заполнилась врагами. Граф, хромая из-за раненой левой голени, как мог, бежал, за ним поспешали выжившие рыцари. Их оставалось не более двух десятков.

Атталь бежал рядом со стариком Фуко де Мерлем. Старый рыцарь задыхался. Атталь подхватил его под руку, чтобы тот не упал. Сзади, сыпя проклятиями, их подталкивали другие рыцари. Вдруг сверху кто-то бросил горшок – и прямо на голову де Мерля. Старик давно сбросил шлем, теперь горшок так оглушил его, что он упал и не мог подняться. Атталь хотел его вытянуть, но позади наскочили рыцари, пиная Атталя, отбросили его в сторону, дабы он не загораживал проход. Фуко де Мерль приоткрыл глаза, залитые кровью из лба, рассеченного горшком, и слабым голосом попросил Атталя убегать. Бертран уже четко видел остервенелые лица мамлюков, неотступно следовавших за спасающимися крестоносцами, и побежал что было сил.

Улочка повернула в сторону, а дальше уперлась в грязный загаженный тупик. К нему выходила дверь одного из домов. Рыцари выбили дверь мечами и проникли внутрь. В доме пряталась семья из семи человек, включая женщин и детей.

Граф велел завалить заднюю дверь всем, что найдется в доме.

– Пьер де Куртенэ, Бертран д'Атталь, встаньте у той, главной двери, выходящей на улицу, следите, чтобы сюда никто не начал прорываться.

Жители дома в ужасе жались друг к другу. Рыцари не обращали на них никакого внимания.

– Так, господа! – сказал, тяжело переводя дух, Роберт д'Артуа. – Дело наше плохо. Не знаю, как, но надо пробраться к воротам. Пока мы здесь прячемся, надо осмотреть раны, перевязать, попить воды и идти на прорыв.

Рыцари угрюмо и обреченно смотрели исподлобья.

– Еще не все, друзья мои! – ободрял их граф, силясь вытащить из спины стрелы. – Мы живы пока, а значит, можем биться.

За задней дверью слышалась возня и десятки голосов сарацин, собирающихся ворваться в дом и покончить с горсткой христиан.

– Может быть, пора помолиться, ваше высочество? – тревожно спросил пикардийский рыцарь Рауль де Куси, сын знаменитого отца Ангеррана де Бове сеньора де Куси, соратника Филиппа Августа и Людовика VIII, участника войн с катарами.

– Рауль де Куси! – строго прикрикнул на него граф. – Нашей последней молитвой будет звон мечей. Не время распускать слюни. Господь и так знает, что мы его верные сыновья! Мы безгрешны потому, что бьемся во имя его, за нашу веру!

Как раз в этот момент мамлюки проломили все преграды и проникли в дом через заднюю дверь. Женщина-сарацинка бросилась к окну, выходящему на главную улицу, и открыла ставень. Она закричала на своем языке, что в доме христиане и гвардии султана надо поспешить сюда. Но на улице в тот момент собирались для последнего боя тамплиеры, и Гийом де Соннак, заглянув в окно, увидел там Роберта д'Артуа. Женщину сразу же убил один из рыцарей графа.

Начался такой же беспощадный и страшный бой, как и на улице. В доме, где в трех комнатах развернуться было негде, резали друг друга с беспредельной ненавистью крестоносцы и мамлюки. Граф д'Артуа сражался неистово, показывая остальным личный пример храбрости, вдохновляя, поддерживая. Все стены в доме забрызгала кровь. Кровь лилась по полу тягучими темными струями, которые быстро затаптывались сражающимися, а под упавшими растекались новые липкие красные ручьи.

Атталь и Пьер де Куртенэ, видя, что все меньше остается людей рядом с графом, бросили пост у двери и присоединились к Роберту д'Артуа. Упорно бились рыцари, как никогда им не приходилось в жизни биться. Но на место павшего сарацина заступали сразу трое, а на место погибшего крестоносца встать было некому. И тем не менее неимоверными усилиями рыцари под командованием Роберта д'Артуа перебили весь отряд сарацин, что неотступно следовал за ними. Несколько человек сбежали, чтобы привести помощь.

С графом осталось всего трое – Пьер де Куртене, раненый Рауль де Куси и Бертран д'Атталь. Бертран тяжело переводил взгляд с дверей на горы трупов – в доме их лежало не менее сотни, погибли и все жители дома, которых крестоносцы зарубили в пылу схватки.

Граф тяжело опустился на единственное место на полу, где не лежал мертвец. Он был обессилен и тихо сказал упавшим, полным обреченности голосом:

– Все, господа! Все!

Атталь, который почти ничего не соображал от усталости, сознания того, как много сегодня он убил сарацин, и собственной скорой смерти, с отупением осматривал кольчугу в поисках ран.

– Надо посмотреть, что там, снаружи, – предложил Пьер де Куртенэ.

– А вы не слышите арабскую речь? – с трудом выговорил граф. – Вон как лопочут! Они уже здесь! Не знают, сколько нас, вот и не решаются пока войти. Но уже скоро придут.

– Но там же были тамплиеры! – воскликнул в отчаянии Рауль де Куси.

– Да? – вымученно усмехнулся граф. – Что-то никого из них не слышно!

– Неужели все мертвы? – ужаснулся де Куртенэ.

– Даже если и не все – нас это не спасет.

– Но, ваше высочество, спасшиеся могут привести помощь! – возразил де Куси. – Армия короля должна уже прийти под стены Мансуры!

– Что ж, Рауль, попытайся продержаться до подмоги! – только и ответил граф.

– У двери стоят, слышите, говорят шепотом, будто скрываются? – с горечью произнес Атталь, и от страха у него заныло в животе. Полдня он сражался и ничего подобного с ним не было, а тут осознание конца привело Бертрана в ужас. Он никогда не увидит ни родной дом, ни Катрин, ни Францию, его просто не станет, и все вокруг исчезнет навсегда.

– И от задней двери слышится шум, – сказал де Куртенэ.

Роберт д'Артуа поднялся. Казалось, слова его последних рыцарей придали ему невесть откуда взявшихся сил.

– Господа, сейчас мы умрем и предстанем пред Господом. Не бойтесь. В свои последние минуты подумайте о тех, кого любите, кто вас ждет и никогда не дождется.

Граф быстро обнял каждого из рыцарей, а потом прошептал, устремив взгляд к открывающейся двери, из-за которой показались остроконечные шлемы мамлюков:

– Матильда, ты в моем сердце! За тебя!

Граф ринулся в бой, круша сарацин, словно бы и не уставал вовсе. Он поднял второй меч и бился двумя руками, рубя головы, пронзая плотные кольчуги, разрубая круглые щиты. Атталь хотел встать рядом с графом, но из задней двери в дом проникли еще мамлюки, и Пьер де Куртенэ, окруженный ими, звал на помощь. Атталь ринулся к нему, но поскользнулся на луже крови, попытался восстановить равновесие и споткнулся о трупы убитых рыцарей и сарацин. Он упал. Почти сразу же на него свалился Рауль де Куси, и горячая черная кровь хлынула у него из горла прямо в лицо Атталю. Бертрану стало нечем дышать под тяжестью погибшего рыцаря. Удар сапогом в голову, от идущего мимо сарацина, лишил его сознания.

Атталь не знал, сколько прошло времени. Он очнулся. Дышать по-прежнему было тяжело. Он заворочался, запаниковал. И тут понял – рядом могут быть сарацины и могут заметить его. Бертран затих и прислушался. Зловещая тишина и вонь огромного количества умерших царили в доме. Запах крови смешивался с запахом вспоротых кишок. Атталь осторожно столкнул с себя тело Рауля де Куси и поднялся. Ссадины, мелкие порезы – все, ничего серьезного. Он жив.

Родственник Капетингов Пьер де Куртенэ лежал рядом. Из-под окровавленного плаща виднелись многочисленные страшные раны, нанесенные топорами и мечами. У двери лежал граф Роберт д'Артуа. Вернее, то, что когда-то было его высочеством, братом короля. Мамлюки глумились над телом, обезобразив его. Атталь не мог смотреть. Ничего не соображая от всего пережитого, он подобрал меч, толкнул дверь и вышел на улицу.

Уильям Лонгеспе стоял один, прислонившись к стене, окруженный сарацинами. Кисть правой руки отсечена, левая нога перебита в голени. Золотые львы на красном сюрко стали багровыми, но левой рукой сэр Уильям еще держал меч перед собой, угрожая мамлюкам.

Перед ним стоял сам командир султанской гвардии – эмир Бейбарс, нагло ухмыляющийся, предлагающий сдаваться, о чем Лонгеспе перевели. Сэр Уильям плюнул под ноги эмиру и, упершись локтем раненой руки в стену дома, чтобы быть устойчивее, приготовился продолжать бой.

Атталь увидел вдалеке, как ринулись скопом сарацины на того, кого взяли в полукольцо. Он не знал, что там погибал Уильям Лонгеспе, разрываемый на части. Вся дорога, по которой не так давно почти шестьсот рыцарей ворвались в Мансуру, была устлана телами погибших христиан и сарацин. Всюду виднелись некогда белые, а теперь перепачканные кровью плащи тамплиеров. Бертран пошел в сторону ворот, перешагивая через трупы, и уже услышал позади крики увидевших его мамлюков.

Вдруг его кто-то резко втянул в дом.

– Какого черта ты творишь! – услышал Бертран. – Его уже заметили, сейчас сюда придут!

Атталь увидел перед собой Генриха де Сова, дышащего с усилием и свистом, – его тяжело ранили в грудь, но он еще оставался жив. Рядом с ним стоял Жак де Саваж – тот самый, который «отличился» в резне в сарацинской деревне прошлым летом, и Атталь его хорошо запомнил. Это Саваж возмущался поступком де Сова.

– Он мой земляк, я не мог оставить его там.

– Ты скоро умрешь, де Сов, а я хочу спастись! – зло процедил Саваж. – Этот парень приведет за собой всю армию нехристей.

– Все мертвы, Саваж! Мы не имеем права оставить наших товарищей, – устало заявил Генрих де Сов и закашлялся.

– Я рад видеть вас! – сказал Генриху Бертран. – И если умирать, то вместе будет лучше.

– Послушай, Бертран! – Де Сов поморщился от боли и схватил Атталя за плечо. – Послушай меня и запомни. Ты не должен сейчас умирать. Здесь есть второй этаж, поднимись туда, спрячься, когда будет возможность – беги. Вернись домой, расскажи Катрин, как умер ее отец, как умер я, расскажи королю, как мы все здесь умерли.

Саваж прислушался – мамлюки подходили к дому, где они укрылись. Тамплиер махнул на двух собеседников рукой и полез по деревянной лестнице в квадратное отверстие в потолке на второй этаж.

– Давай за ним, Бертран, – прошептал Генрих де Сов. – Я задержу сарацин!

Бертран д'Атталь, растерянный, не зная, как ему правильно поступить – остаться или уйти, стоял и смотрел, как корчится от боли дядя Катрин.

– Иди, спасайся! – прикрикнул де Сов, поднимая меч, ибо дверь стала открываться.

Бертран побежал и быстро взобрался наверх. Саваж хрипел на полу рядом с лестницей. В комнате прятались местные жители – отец с сыном-подростком. Когда Саваж проник в комнату, отец бросился на него с саблей и ударил в живот со всей силы, славя Аллаха. Саваж, раненный, пронзил мужчину своим мечом наповал. Подросток, видя мертвого отца, рассвирепел и бросился на появившегося Бертрана с ножом. Атталь оттолкнул его, повернулся и стал втягивать лестницу в комнату, чтобы снизу не залезли мамлюки. Он услышал последние звуки, которые издал убиваемый Генрих де Сов, и сам пришел в ярость от полной безысходности. Паренек, растирая слезы, глядя то на отца, то на ненавистного христианина, словно зверь, бросился на Атталя с ножом. Бертран ударил мальчишку кулаком по зубам, нож вывалился у него из руки. Бертран поднял паренька с пола и с размаху ударил головой о стену, потом обмякшее тело поднес к окну. Под домом толпились мамлюки. Бертран бросил на них мальчишку и крикнул что было сил:

– Ну, идите сюда, твари, я убью вас всех! Атталь несет вам смерть! Я убью всех ваших жен и детей, сарацинские ублюдки! Я никого не пощажу!

В проеме пола, откуда Бертран поднял лестницу, показалась голова мамлюка – его подсадили товарищи. Мамлюк уже положил руки на пол, чтобы подтянуться и проникнуть в комнату. Атталь подскочил к нему и с размаху рассек надвое череп. Мозги и кровь забрызгали стоящих внизу.

Бертран приготовился расправиться со следующим безумцем, что попытается залезть, но тут он подумал: сарацины не глупцы, не станут понапрасну жертвовать собой, они могут просто подпалить дом. Бертран взял труп хозяина дома и подтащил к проему на первый этаж, положил его поперек, полностью закрыв вход. Сверху он подтащил и повалил Саважа – тамплиер, судя по всему, еще был жив, но сильное внутреннее кровотечение не оставляло ему никаких шансов.

Закрывшись таким образом, Атталь стал думать, как ему поступить дальше. С одной стороны, он уже почти смирился с тем, что умрет вместе с остальными крестоносцами в Мансуре, вопрос только – когда и как? С другой стороны – почему бы не попытаться спастись даже сейчас, когда, кажется, вообще нет никакого выхода? Бертран осмотрелся – скромная комната без выхода на крышу, одно-единственное окно, под ним улица, где караулят сарацины, они же на первом этаже этого дома совещаются, как им достать христианина – возможно, последнего в Мансуре. Кольчуга за столько часов боев сильно повреждена – во многих местах прорехи. В ближнем бою не продержаться.

Тела хозяина дома и Саважа стали слегка двигаться – их подталкивали чем-то снизу. Вдруг сарацины приволокли какую-то другую лестницу? Можно продолжать обороняться, но надолго ли Бертрана хватит? Он внимательно посмотрел на окно – от его верхнего края до потолка полтора локтя. Надо попытаться!

Бертран осторожно выглянул – три сарацина стояли под окном, еще с пару десятков шарили по доспехам и одежде убитых рыцарей в поисках добычи. Бертран тихонько высунулся из окна, сел, вытянул руки, ухватившись за крышу, поднял ногу, сделав упор носком сапога между окном и ставнем, подтянул вторую ногу. Сарацины его заметили, заорали. Не успел он забраться на крышу, как рядом в стену ударило копье, второй удар копья пришелся Бертрану в правую голень, кольчуга разошлась, и он почувствовал сильную боль. Но теперь он уже на крыше! Вокруг другие дома – ниже или одинаковые с тем, откуда он спасался. Бертран побежал в ту сторону, где были ворота, надеясь как-нибудь суметь выбраться из города.

Вслед ему полетели стрелы. Одна больно поцарапала щеку. Бертран стиснул зубы и продолжал бежать, несмотря на боль в голени. И тут что-то обожгло кипятком его спину. Сначала он подумал – ничего, обойдется, но вот уже каждый шаг давался ему с трудом. Он не мог бежать. Боль становилась все сильнее, в глазах потемнело. Бертран быстро и неглубоко дышал, запрокинул назад руку и нащупал стрелу, торчащую из спины. Должно быть, она попала в разрыв кольчуги.

Детство, когда отец ругался с дедом, сбор винограда, мертвый отец у него на руках, первый взгляд Катрин в повозке, завиток ее волос, колеблемый ветром, и далекая, почти нереальная память об одном-единственном поцелуе в Монтефлере – все это промелькнуло в несколько мгновений. Бертран с ужасом пытался найти опору, но ее не было.

– Неужели все? Вот это и есть смерть? – пробормотал он, проваливаясь в черноту. – Ка… Кат… А…

Бертран д'Атталь рухнул ничком на крышу, по которой бежал, и больше не поднялся. Мамлюки на улице одобрительно загалдели.

Глава вторая. Битва при Мансуре

Тем временем рыцарское войско короля Людовика IX переходило канал Ашмум.

Маленький отряд шампанского сенешаля Жана де Жуанвиля, не дожидаясь основных сил, решил отправиться по следам Роберта д'Артуа и тамплиеров. Сарацины бросили свой лагерь и разбегались. Молодой сенешаль последовал туда, гонимый жаждой подвигов. На пути ему попалась пара сарацин – господин и его слуга, собиравшиеся покинуть лагерь, как и остальные. Жуанвиль ударом копья под мышку убил господина, но его слуга метнул в сенешаля свое копье. Плотная двухслойная кольчуга из мелких колец приняла удар, наконечник копья с древком застрял между лопаток. Жуанвиль, не в силах вытащить копье, выхватил свой меч и погнался за противником.

Но сарацины, бросив лагерь, опомнились. Их командиры-эмиры устыдились отступать в Каир, тем более что в Мансуре стоял мощный гарнизон из мамлюков. Первый испуг от налетевшего отряда крестоносцев прошел, в лагере осталось все их немалое добро, которое, наравне с честью, будет потеряно окончательно, если воины не вернутся обратно и не дадут бой ненавистным крестоносцам.

Жуанвиль поздно понял, в каком опасном положении оказался он и его одиннадцать рыцарей. Конные сарацины мчались на него в полной уверенности, что христианам не удастся от них уйти. Одного из них убили, а Жуанвиль от нанесенного ему удара перелетел через голову коня. Рыцари оттащили упавшего сеньора к полуразрушенному старому дому, стоявшему на территории лагеря.

Сарацины густо окружили дом, залезли на крышу, чтобы исключить близкий бой с рыцарями, который бы ничем хорошим не закончился для многих из них, они решили перебить христиан копьями. Копья просовывались в проем сорванной двери, окна, с худой крыши и били, и били рыцарей. Сенешаль, чья рана в спине оказалась серьезной, а падение с коня ухудшило состояние, не принимал участия в бою, а держал в доме под уздцы рыцарских коней. Положение окруженных быстро ухудшалось. Один из рыцарей получил три удара копьем в лицо, другой тоже был ранен в лицо, еще один в спину, да так глубоко, что кровь хлестала из него ручьем.

– Святой Иаков, приди к нам на помощь! Спаси нас из беды! – взмолился сенешаль.

Один из рыцарей, пронзив врага насквозь, обернулся к Жуанвилю. Лицо его заливала кровь – враг разрубил ему шлем, отрубил кончик носа.

– Сеньор, если вы позволите мне покинуть вас, не запятнав при этом своей чести, я могу привести помощь! Вижу неподалеку королевского брата Карла Анжуйского!

– Эрар де Сиверей, мой дорогой друг! Вы будете увенчаны самыми высокими почестями, если приведете помощь! – ответил сенешаль, цепляясь за храбрость своего раненого рыцаря. Сам сенешаль, как и его люди, стремительно терял силы.

Эрар де Сиверей, наводя ужас на врага залитым кровью лицом, шеей и грудью, сев на коня, направил его туда, где сарацин было поменьше. Боевой конь широкой грудью, закрытой кольчужным фартуком, раскидал в стороны сарацин, а Сиверей щедро раздавал удары мечом направо и налево.

Карл Анжуйский оказался совсем недалеко. Роберт д'Артуа и тамплиеры уже разогнали противника, проникли в Мансуру и получили свою славу, младший брат короля пока же ничем не выделился. Он сразу ухватился за просьбу Сиверея.

Едва заметив, как сотня рыцарей повернула в их сторону и готова смести все на своем пути, сарацины, осаждавшие дом, побросав копья, вскочили на коней, у кого они были, или пешими бросились наутек.

Жан де Жуанвиль и его рыцари, окровавленные, поддерживая друг друга, чтобы не потерять сознание, вышли из укрытия. В этот момент к Карлу Анжуйскому, приветствовавшему сенешаля Шампани, подъехал король Людовик с королевскими рыцарями. Король, как ему и подобает, выглядел величественно. Шлем-топфхельм, покрытый с боков и сзади белой льняной тканью от жары, украшала корона. Длинная тяжелая двухслойная кольчуга, металлический нагрудник поверх нее, кольчужные штаны обеспечивали Людовику мощную защиту. Снаружи был надет синий сюрко с золотыми лилиями, синий щит также нес на себе множество мелких золотых лилий. Попона королевского коня с точно такой же расцветкой добавляла общему впечатлению грандиозности, пышности и в то же время строгости. Рыцари короля несли на своих щитах и сюрко как королевские лилии, так и собственные родовые гербы.

Жуанвиль приказал перевязать себя, чтобы присоединиться к королю.

Армия христиан полностью заняла брошенный сарацинский лагерь, но ввиду того, что враг возвращался – злой, готовый на любые жертвы, лишь бы отбить свои позиции, – королю некогда было ни произносить речи, ни даже отдать какие-то приказы. Людовик поднял меч, заблестевший на высоко стоящем солнце, и направил его на сарацин.

Рыцарская конница рванулась вслед за королем. Людовик мчался уверенный, спокойный, почти зримо ощущая, что за ним и над ним летит сонм ангелов, Дева Мария кивает и улыбается ему и тот же самый ветер треплет его плащ, что дул над дедом Филиппом Августом и прадедом Людовиком VII в Святой земле, и вместе с ветром до него доносится их благословляющий шепот. Сердце его переполняла грусть о Маргарите и детях и добавляла ему решимости поскорее победить и вернуться к любимым.

Король выбивал врага длинным копьем из седел, а когда копье стало бесполезно в ближнем бою, бросил его и выхватил длинный широкий германский обоюдоострый меч. Убойная сила меча показала себя во всей красе – от одного удара разлетались в щепки окованные железом круглые сарацинские щиты, разрубались шлемы, кольчуги беспомощно пропускали клинок через себя. Людовик крушил всех на своем пути. Видя корону на его шлеме, сарацины сами лезли к королю, в тщетной надежде пленить и получить баснословный выкуп. Ни один из безрассудных смельчаков не ушел от королевского меча. Десятки убитых вокруг короля не отпугивали, наоборот, вызывали безудержную злобу и жажду одержать над христианским вождем победу. Притягивало взгляд врага и красное полотнище Орифламмы, которое нес Жоффруа де Сержин, неотступно следовавший за королем. Братья Жан и Эрар де Валери прикрывали короля и Орифламму с одной стороны, Филипп де Нантей и Жан де Бомон – с другой.

Крестоносцы значительно рассредоточились по всей равнине перед Мансурой, бились мужественно, упорно, но тяжело. Долгий бой изжаривал рыцарей – февральское солнце не такое, как летом, но тем не менее беспощадное для тех, кто в доспехе и в постоянном движении. Жажда одолевала истекающих потом крестоносцев, а жажда не лучший помощник победе.

– Ваше величество! – крикнул Жан де Валери. – Прошу вас, отдайте приказ держаться правее, ближе к реке. Рыцари изнывают от жажды. Там мы хоть будем выходить из боя и пить из Нила.

– А что скажут другие рыцари? – спросил король. – Матьё де Марли, Жан де Бомон, соберите вокруг меня побольше рыцарей, надо спросить их мнения. Все-таки придвинуться к реке – это потерять позицию.

Рыцари, выдернутые из гущи боя, были не прочь немного перевести дух. Они собрались вокруг короля, топчась прямо на трупах сарацин и их коней.

– Жан де Валери прав! – отвечали крестоносцы. – Пить хочется очень! А сколько нам еще сражаться, одному Богу известно, надо подкрепить силы водой! Под шлемами языки от жажды распухли!

Король кивнул и велел Жоффруа де Сержину с Орифламмой двигаться к реке. За этим ориентиром последуют и остальные. Крестоносцы вокруг короля двинулись за знаменем, затем те, кто находился дальше. Передислокация сил не осталась не замеченной сарацинами – они не преминули ею воспользоваться, вклиниваясь в разрывы между отдельными отрядами христиан, окружая их.

Завидев Орифламму, уносимую к реке, граф Альфонс де Пуатье и граф Фландрии Гийом де Дампьер серьезно обеспокоились. Их отряды были в плотном кольце сарацин, и дальнейший уход королевских сил грозил им полным уничтожением. Уже много пало рыцарей с черным львом на золотом поле в гербе – граф Фландрии опасался, как бы весь его отряд не полег под Мансурой. Он отрядил рыцаря, чтобы попросить короля остановиться.

Эмбер де Божё, сражавшийся рядом с Альфонсом де Пуатье, заметил пятерых тамплиеров, вырвавшихся из ворот Мансуры. Их белые сюрко и плащи покрывала кровь. Коннетабль, ловко лавируя между сарацинскими копейщиками, норовившими сбросить его с коня, пробился к тамплиерам. Среди пятерых был Великий магистр Гийом де Соннак. Он потерял шлем, лицо заливала кровь, он еле держался в седле.

– Магистр! – окрикнул его Эмбер де Божё. – Что случилось? Где все ваши тамплиеры? Где Роберт д'Артуа, сэр Уильям и их люди?

Магистр сдержал коня и латной перчаткой стер кровь с лица – рубящий удар топора пришелся ему в лоб, надбровье правого глаза превратилось в месиво, глаз заплыл и, скорее всего, тоже пострадал.

– Все мертвы! – прохрипел Гийом де Соннак. – В городе нас ждала ловушка! Из всех тамплиеров только мы остались в живых. Еле-еле смогли прорваться. Когда я последний раз видел графа д'Артуа, он с несколькими рыцарями оборонялся в доме в Мансуре. Но тогда и со мной была сотня рыцарей, а теперь…

Коннетабль помчался к королю. Королевский отряд, остановившийся по просьбе Гийома де Даммартена и Альфонса де Пуатье, чтобы дать им возможность выровняться, вновь начал движение к Нилу. Эмбер де Божё, разметав нескольких сарацин, пробился к королю.

– Ваше величество! – доложил он. – Я только что видел Гийома де Соннака, он спасся из Мансуры. Говорит, там была страшная бойня. Он видел вашего брата сражавшимся в каком-то доме.

– Коннетабль! – приказал король. – Пробейся в Мансуру и помоги Роберту! Я следую со своими людьми за вами!

Жан де Жуанвиль вызвался идти вместе с Эмбером де Божё. Всего с коннетаблем оказалось пятеро – чрезвычайно маленький арьергард, чтобы попытаться пробиться в город и помочь графу д'Артуа. Но сарацины так плотно наседали на королевский отряд, что больше никто не смог выбраться с Эмбером де Божё. Враг, изначально действовавший исключительно массами конницы, стал применять пеших воинов, ощетинившихся копьями и топорами. С ними рыцарям, находящимся в ближнем бою, справиться было тяжелее.

Жуанвиль указал коннетаблю на то, как много сарацин впереди и в город им не добраться – оттуда на помощь обескровленной полевой армии погибшего Фахр эд Дина вышли мамлюки. Оглянувшись, сенешаль Шампани понял, что и назад уже не вернуться – более тысячи пеших и конных врагов отрезали их от королевского отряда.

Жуанвиль предложил подняться вверх по реке и там, где виднелся овраг, пересечь его и присоединиться к королю. Так они и поступили. На маленькую группу христиан уже никто не обращал внимания. Мамлюки, опьяненные победой над тамплиерами и Робертом д'Артуа, рванулись на короля, привлеченные видом королевского знамени.

Постепенно давление на все христианское войско сильно возросло – вся гвардия покинула Мансуру, чтобы покончить с крестоносцами. Армию короля прижали к Нилу. Против двух с половиной тысяч рыцарей, прибывших с королем к Мансуре, были более десяти тысяч сарацин. На противоположном берегу герцог Бургундский с большой армией копейщиков бессильно взирал на избиение рыцарей.

Кто-то из крестоносцев бросился вплавь, чтобы вернуться в своей лагерь. Но бурный поток Нила сбивал коней, сбрасывал тяжеловооруженных всадников, и они моментально шли ко дну. Однако горький пример одних не останавливал других, страшащихся сарацинских ятаганов. И все новые и новые рыцари пытались спастись, переплыв Нил. Никому это не удалось. Нил покрылся телами утонувших лошадей, плывущими копьями и щитами.

Жажда, которую стремились утолить рыцари, утолена так и не была. Слишком стремительно рвались к полной победе сарацины и не давали крестоносцам покинуть ряды, чтобы напиться в реке.

Жуанвиль переправился через топкий овраг, поросший тростником, который создавал естественную преграду сарацинам, не давая им ударить во фланг королевскому войску. Через овраг был перекинут единственный мостик. Поэтому его могли легко оборонять несколько человек против сотен. Жуанвиль и Эмбер де Божё остановились, с тревогой наблюдая, как враг теснит армию на берегу.

– Надо привести арбалетчиков! – сказал коннетабль. – Они остались на том конце переправы. Должны были строить плоты. Наверное, уже все готово! Столько часов прошло! Без них нам не победить.

– Доберетесь ли, де Божё? Враги повсюду.

– Все равно умирать, сенешаль. Вон сколько рыцарей погибло! Прощайте!

– Да поможет вам Бог, конннетабль!

– А вам помогут оборонять этот мостик люди графа Бретонского. Они сюда бегут.

Пьер де Моклерк спешил присоединиться к королю. За ним по пятам следовали сарацины. Отряд графа значительно поредел. Сам старый Пьер де Моклерк получил рану в лицо, отказавшись надевать тяжелый топфхельм с узким обзором. Старику в нем было совсем тяжело дышать, а куполообразный шлем с бармицей и наносником, какие носили в прошлом, уже не мог его спасти. Рыцари графа сгрудились перед мостиком, толкали друг друга, оттеснили самого Пьера де Моклерка.

Сплевывая кровь, непрерывно затекающую в рот, раненый граф держался за луку седла, чтобы не упасть на землю, и ругался на своих вассалов:

– Боже милостивый! Да видел ли кто еще таких ублюдков!

Наконец и он смог переправиться.

За ним следовали Жан де Нель, граф Суассона, и Пьер де Нуавиль. Втроем с Жуанвилем они остались держать оборону у мостика. Их стали обстреливать из луков, швырять комья земли, метали дротики, изранив несчастных коней. Сарацины громко призывали Аллаха и показывали трем рыцарям, как они отрежут им головы.

– Сенешаль, пусть эти псы воют сколько хотят! – усмехаясь, сказал неунывающий граф Суассона. – Видит Бог, мы еще вспомним этот великий день, сидя дома с нашими женщинами!

Сарацины, не решаясь проломиться напрямую через мостик и попасть под мечи трех рыцарей, по трясине пересекли овраг южнее, у самой реки, и напали.

Людовик изнывал от усталости и жажды. Его тяжелый меч измучил правую руку – она гудела и болела. Поднимать ее с каждым разом становилось все тяжелее. Видя это, шестеро пеших сарацин схватили королевского коня под уздцы, а Людовика за ноги, ликуя, что в плен к ним попался сам король. Королевские рыцари не могли никак помочь Людовику – они сами, израненные, вели каждый свой личный бой с превосходящим врагом.

Под шлемом Людовик жадно дышал открытым ртом, пот заливал глаза, не давая им хорошо присмотреться в прорези топфхельма. Он почувствовал, как его тянут на себя цепкие сильные руки. На какое-то мгновение он увидел перед собой Маргариту, сложившую ладони на округлившемся животе и быстро уносимую от него ветром. Король стиснул зубы, собрался и, подняв свой устрашающий длинный меч, несколькими ударами изрубил всех шестерых, посмевших его схватить. Многие рыцари видели, что происходило с королем и как он освободился. Это воодушевило их, и они будто с новыми силами ударили на врага, оттеснив его от берега.

Враг устал не меньше христиан. Рыцарей в ближнем бою было не так-то легко убить, а они крушили и крушили всех, кто на них наседал. И пусть кольцо вокруг крестоносцев все стягивалось, горы трупов вокруг них росли и росли.

Эмбер де Божё мчался берегом к переправе. На одинокого всадника не обращали внимания.

Плоты, как и ожидалось, арбалетчики смогли соорудить, скрепив вместе десятки лодок. Гребя шестами, они сделали несколько ходок и переправились с одного берега Ашмума на другой. Почти три тысячи арбалетчиков бегом двинулись на помощь сильно поредевшим рыцарским отрядам.

Эмбер де Божё, озабоченный тем, чтобы прибыть вовремя, все понукал и понукал стрелков, моля, ругаясь, снова умоляя бежать быстрее.

Наконец, запыхавшиеся, тяжело переводящие дух, арбалетчики остановились на расстоянии выстрела за спинами сарацин, окруживших войско короля, и начали натягивать тетивы. Враг, предупрежденный об угрозе сзади, немедленно побежал в Мансуру. У рыцарей не было сил, чтобы преследовать их. Все оставшиеся в живых спустились к реке. Люди и кони жадно припали к водам Нила и долго пили.

Арбалетчики перебили несколько сотен пехотинцев, которые не успели убежать от их залпа, и тоже не преследовали врага, а остались на месте охранять короля и рыцарей.

Людовик бросил шлем Жану де Валери, спешился и покачнулся от усталости. Ему тотчас же принесли флягу с водой, и король долго, с наслаждением пил, специально проливая воду на подбородок, шею, чтобы она текла под доспехи. Он обвел взглядом долину перед Мансурой.

Тысячи убитых. Король перекрестился и прошептал молитву. Королевского коня увел на водопой Филипп де Нантей, и Людовик почувствовал себя одиноко. Ему снова захотелось сесть в седло или хотя бы обнять верного боевого товарища, погладить его гриву, заглянуть в умные глаза.

Куда ни посмотри, громоздились туши убитых лошадей. Их было так много – вороных, гнедых, белых, серых, рыжих, молодых и зрелых, знавших кобылиц и тех, кто не оставил после себя потомства, выросших на берегах Нила или в сирийских деревнях, в горной Каппадокии или на землях у Луары, Роны, Рейна. Кони, изрубленные, истыканные стрелами, смотрели в небо потухшим взглядом, запечатлевшим боль. Во многих местах слышались хрипы и стоны умирающих людей и лошадей.

– Это и есть звук победы, – с горечью прошептал Людовик, опустился на колени, воткнул перед собой меч и сложил руки перед перекрестьем рукояти и эфеса.

Он тихо молился за всех христиан, умерших сегодня, и навязчивая, неприятная мысль все время приходила ему на ум – помолиться за упокой брата Роберта, но он гнал ее, надеясь на чудо.

Вскоре рядом с ним опустился и стал молиться магистр госпитальеров Жан де Роне. Его черные одежды с белым крестом как нельзя лучше отражали скорбные минуты.

Когда они закончили молитву, Жан де Роне поцеловал королю руку в кольчужной перчатке.

– Есть ли у вас какие-нибудь сведения о моем брате? – спросил его с тревогой и одновременно с надеждой король.

– Есть, ваше величество, – смиренно ответил Великий магистр. – Брат ваш ныне находится в раю с Господом нашим.

Он видел во время боя, как какой-то сарацин надел на голову искореженный шлем, принадлежавший графу д'Артуа, а над стенами Мансуры показывались вражеские воины и с гордостью трясли головами убитых рыцарей, надетых на копья. Да и то, что рассказал Гийом де Соннак, не вызывало никаких сомнений о судьбе всего передового отряда.

Король поднял взгляд в небо, и несколько скупых слез стекло по его щекам.

– Ваше величество, – продолжал магистр, – утешьтесь мыслью, что никто из королей Франции не удостаивался такой чести, как вы сегодня. Вы перешли реку, вступили в схватку с врагом, полностью разгромили его и заставили бежать с поля боя. Вы захватили катапульты и шатры, в которых вы проведете ночь.

Король тяжело вздохнул, словно дыханием он должен был поднять с груди давящую ее глыбу.

Вечером в захваченном сарацинском лагере провели совет. Людовик отказался занять шатер Фахр эд Дина, где еще стоял чан с водой, в котором мылся эмир. Хоть и очень хотелось вымыться после тяжелого, изнуряющего боя, но не в воде после нехристя. Король окунулся в Нил, а потом занял скромную палатку. И лишь стража у ее входа означала, что здесь заночевал король. В шатре Фахр эд Дина собрались вожди войска. Альфонс де Пуатье, Карл Анжуйский, герцог Бретонский Пьер де Моклерк, граф Фландрский Гийом де Дампьер, коннетабль Эмбер де Божё, магистры тамплиеров и госпитальеров Гийом де Соннак и Жан де Роне. Почти все были ранены, повязки пропитались кровью. Остро чувствовалась нехватка самого яркого человека в обычном военном совете – Роберта д'Артуа. И хоть сам совет остался почти тем же, что и раньше, с учетом некоторых отсутствовавших сеньоров, находящихся на другом берегу, они не отражали реальное количество рыцарей в войске. Каждого сеньора хорошо защищали, у него было лучшее вооружение, поэтому они и остались живы. Чего нельзя сказать о катастрофических потерях среди простых рыцарей.

Конечно, Людовика сразу стали поздравлять с победой, но он не хотел сейчас слышать никаких пафосных слов – он осознавал тяжелые последствия этого победного дня. Поэтому он попросил назвать хотя бы приблизительное число погибших.

Коннетабль поднялся, вертя в руках найденную в шатре шкатулку с цветочным орнаментом, она приятно пахла – должно быть, служила для хранения благовоний.

– Ваше величество! – кусая губу, сказал Эмбер де Божё. – Потери очень большие. Я могу сказать так, что с учетом тех, кто ранен легко, вообще не пострадал и тех, кто остался с герцогом Бургундским, у нас осталось не больше тысячи рыцарей.

– У меня половина погибла, – проговорил граф Фландрский, издалека намекая на тот маневр с отходом королевского отряда к реке. – Да что половина? Лучшие! А многие, кто жив, без коней остались! Как сейчас сражаться?

Эмбер де Божё со злостью бросил на песчаный пол шкатулку.

– Вся атакующая мощь армии Христа полегла под Мансурой!

– Когда мы планировали сегодняшний бой исключительно силами рыцарской конницы, было понятно, что против нас намного более многочисленный противник и потери будут соответствующие! – вступился против критики королевского плана Карл Анжуйский.

– И как дальше, ваше высочество, вы предполагаете наступать? – буркнул Гийом де Соннак, чья голова была перебинтована, а глаз ослеп. – Тамплиеров почти не осталось. Я послушался графа д'Артуа, и вот что из этого вышло! Не оправдываю себя – сам виноват, не надо было идти за ним! Но и бросить его я тоже не мог!

– Вас никто ни в чем не обвиняет, Соннак, – тихо проговорил король. – Потери большие, господа! Но с нами по-прежнему Бог! Он даровал нам победу, надо воспользоваться ею. Думаю, за ночь лодочный мост между нашими лагерями построят, сюда переведем большинство копейщиков и арбалетчиков, усилимся рыцарями с Кипра и из Сирии. Что с катапультами сарацинскими, кто-нибудь знает, они действующие?

Эмбер де Божё, как опытный коннетабль, уже все разузнал и доложил:

– Они повреждены, люди вашего брата их потрепали.

– Их следует разобрать, – приказал король. – Дерева в сарацинском лагере мало, у нас его вообще нет. Все дерево, в том числе и с катапульт, надо использовать для постройки укреплений вокруг лагеря – хоть слабых, но укреплений. Да и на лодочный мост надо – настил, перила. Сообщение между берегами должно быть быстрым и безопасным.

– Не лучше ли попытаться восстановить катапульты и с их помощью атаковать Мансуру? – задал повисший на губах почти у всех сеньоров логичный вопрос Пьер де Моклерк. – Наши-то катапульты мы сюда не перетянем по лодочному мосту.

– Пока мы их восстановим (и если восстановим!), спланируем штурм, сарацины нападут на лагерь. Без укреплений нам будет плохо.

– Не кажется ли вам, ваше величество, что мы в каком-то тупике? – сказал Гийом де Соннак, не хотевший молчать о самых насущных проблемах войска. – У нас осталась всего тысяча рыцарей из трех, катапульты – на дрова. Как мы будем наступать? Какой у вас план? Как брать Мансуру? Вы хотите защищаться с копейщиками и арбалетчиками в лагере и ждать, когда из Франции прибудет помощь?

Людовик потупил глаза. Во всем был прав Великий магистр тамплиеров, ему нечем было возразить. Он распустил совет и пошел спать. Боль от потери брата и сложившегося непростого положения войска не давала ему уснуть. Он то вспоминал детство, как они с Робертом играли, охотились на зайцев, сражались на деревянных мечах, говорили о девушках, дрались, танцевали, молились, плавали в реке, потом как сражались с англичанами, босые, в одних рубахах, они с Робертом на плечах несли ковчежец с терновым венцом десять миль до Парижа, то думал о тех тысячах людей, что еще были в его войске, но судьба их оставалась туманной, а самое главное – Иерусалим по-прежнему недостижим.

Глава третья. Вторая битва при Мансуре

Все, как и планировал король, осуществили. Протянули лодочный мост через Ашмум, по нему в новый лагерь пришли значительные подкрепления. Фактически только отряд герцога Бургундского, небольшие отряды копейщиков и арбалетчиков да обслуга осадных машин остались на прежнем месте. Вокруг нового лагеря возвели ограду из деревянных брусьев, вкопанных в грунт, но не плотно, а так, что между ними мог пройти один пеший человек. Это хотя бы предотвращало возможность внезапного нападения, вроде того, как шестьсот рыцарей Роберта д'Артуа разогнали многотысячную армию эмира Фахр эд Дина.

Сарацины получили подкрепление, подошедшее из Каира, и начали готовиться к нападению на крестоносцев. Христиане сразу это поняли и тоже подготовились.

Это случилось на третий день после победы при Мансуре. Тысячи конных и пеших сарацин окружили лагерь полукольцом – позади крестоносцев протекала река. Эмир Бейбарс выехал на небольшом коренастом коне перед фронтом своих войск, оглядывая лагерь христиан и высматривая, на каком участке стоит больше крестоносцев, против них он посылал сосредоточиться большему количеству своих людей. Не остался в стороне и старый лагерь. Чтобы герцог Бургундский не смог отправить подкрепления, у построенной переправы через Ашмум собрались три тысячи бедуинов.

Целое утро сарацины готовились, выстроившись перед крестоносцами, подводили резервы, чтобы уж наверняка одним мощным ударом покончить с непрошеными гостями и подать приближающемуся молодому султану головы христиан и плененного или убитого французского короля.

Людовик даже рад был сложившемуся положению вещей. Сам атаковать Мансуру он был не в силах, зато разгромить сарацин на поле он мог только защищаясь, когда основная работа ложилась на плечи копейщиков, арбалетчиков и лучников. Очередной разгром сарацин привел бы армию в воодушевление и мог обозначить дальнейший ход событий. Выстроившись плотными рядами у импровизированного палисада, каждый из отрядов крестоносцев получил строгий приказ – рыцарям вперед не рваться, противника не преследовать, беречь коней и собственные жизни.

Первыми сарацины двинулись против отряда Карла Анжуйского. На стягах и гербах на одежде его воинов красовались золотые лилии на лазоревом поле. Сарацины уже знали, что это символизирует французского короля, и стремились в первую очередь именно сюда. Пехотинцы несли большие, сплетенные из бамбука щиты, за которыми могли спрятаться пара человек – так они защищали свой фронт от обстрела со стороны крестоносцев. Действительно, залп арбалетчиков графа ни к чему не привел. Утыканные болтами бамбуковые щиты крепко выполняли свое предназначение. Зато, максимально приблизившись к позициям Анжуйского, из-за этих щитов выскочили легковооруженные воины без доспехов, в руках у них были горшки с пылающей смесью. Они быстро стали метать их в христиан. «Греческий огонь» в горшочках сразу разлетался по всему фронту христиан и вглубь его, мгновенно охватывая людей страшным, негасимым пламенем.

Рев сгораемых заживо разнесся по всему войску крестоносцев, заставляя другие отряды содрогаться. Копейщики и арбалетчики, стоявшие плотно, вспыхивали, распространяя огонь на соседей. Ужас и отчаяние охватило ряды воинов Карла Анжуйского. От тех, кто горел, старались отшатнуться, убежать, спастись. Горел песок, горела ограда лагеря. Кони рыцарей шарахались от огня, сбрасывали седоков. Всякое подобие строя здесь исчезло.

Пришедшие накануне из Каира метатели «греческого огня», на которых сделал ставку Бейбарс, сразу отошли назад, оставшись без своих смертоносных горшков. Зато в бой вступили копьеносцы, а за ними и конные воины. У каждого был мешочек с песком, чтобы засыпать огонь перед собой, прикрывшись щитом. Враг легко вклинился глубоко в лагерь христиан. Опешившие воины Карла Анжуйского не смогли организовать сопротивление и во множестве гибли под ударами сарацин.

Граф, ругаясь на своих людей, повел рыцарей в контратаку, надеясь увлечь за собой копейщиков и удержать свой участок фронта от полного развала. Карл верил: он не хуже Роберта д'Артуа – и готов погибнуть, но не сдаться.

Рубя мечом, прикрываясь щитом, он с рыцарями действительно остановил прорыв. Но в давке его окружили так плотно, что коню невозможно было двинуться. Жадные до добычи сарацины хотели взять графа живым, думая, что это сам король. В него тыкали копьями, били булавами по ногам, чтобы он упал. Но Карл Анжуйский не сдавался.

Дубася коня по голове, сарацины опрокинули Жана де Анжольра, сорвали с него шлем, обездвижили, вырвали оружие и потащили. Три провансальских рыцаря-трубадура из любимцев королевы Маргариты пали рядом, до последнего сопротивляясь, чтобы не попасть в плен. Арбалетчики, по большей части нанятые из Северной Италии, были плохими бойцами в ближних схватках. Их сарацины резали без всякой пощады. Арбалетчики отступили. Копейщики, пытавшиеся пробиться к окруженному графу, бились щитами о щиты, но никак не могли продавить сарацин. Здесь против Карла Анжуйского Бейбарс послал сражаться своих мамлюков, а гвардейцы слыли самыми упорными и непримиримыми воинами.

Людовик со своими рыцарями находился в резерве в центре лагеря. Он сидел на коне, в любой момент готовый вступить в бой. Раненый гонец, примчавшийся к нему от Анжуйского, с трудом проговорил, что королевский брат в большой опасности, и упал на землю.

– Вперед, господа! Я не допущу, чтобы еще один мой брат погиб! Ударим все вместе!

Заранее, чтобы воины графа расступились, рыцари короля затрубили в боевые рога. Сто пятьдесят рыцарей под командованием короля, коннетабля Эмбера де Божё и маршала Жана де Бомона, не успевшие как следует разогнаться, но все равно использующие свой чудовищный таранный удар, врубились в ряды сарацин, давя и уничтожая их.

Чтобы остановить железный кулак королевского контрудара, Бейбарс приказал метателям «греческого огня» снова вступить в бой и закидать огненными горшками весь участок прорыва, не считаясь с тем, что его собственные войска могут сгореть. «Во имя Аллаха!» – напутствовал эмир Бейбарс замешкавшихся метателей «греческого огня».

Людовик пробился к брату. Попона его коня вся была забрызгана кровью и мозгом убитых сарацин. Его страшный германский меч разрубал шлемы напополам вместе с головами. Карл Анжуйский, израненный, но живой, с радостью приветствовал короля, дал коню шпоры, чтобы дальше уничтожать сарацин. И тут в общую свару полетели горшки с «греческим огнем».

Пламя охватило как крестоносцев, так и сарацин. От него не спасали ни щиты, ни доспехи. Начался хаос. Обожженные сарацины рванулись вперед, прямо на мечи и копья крестоносцев, и массово гибли. Христиане метались между сарацинами. Все скрещивали мечи в дыму и огне, падали, давя друг друга, сверху и своих и чужих били копытами обезумевшие от страха кони. Капли разлетевшегося огня попали в королевского коня, обожгли ему бок, он шарахнулся, и Людовик еле удержался в седле. К королю сразу потянулись сарацины, чтобы пленить. Но Жан и Эрар де Валери были начеку и порубили противника. Филипп де Нантей и Матьё де Марли подскакали к Карлу Анжуйскому и закрыли раненого графа щитами, уводя его коня в тыл.

Рядом с позицией Карла Анжуйского держали оборону рыцари из Сирии и Кипра под общим командованием кипрского коннетабля Ги д'Ибелина. Свежие, не участвовавшие в боях три дня назад, эти воины рвались в бой, но подчинялись дисциплине и строгим приказам коннетабля. Кипрские рыцари, восхищавшиеся Людовиком Французским, очень хотели выделиться. И выделились, но не лихой атакой, а упорной глухой обороной. Рядом с ними стоял насмерть Гоше де Шатильон со своим небольшим отрядом. Он один из четырех членов рода, отправившихся в поход, дожил до этого дня и потому считал долгом показать чудеса храбрости, как если бы остальные трое – Гуго де Шатильон, Аршамбо де Дампьер и Гоше де Шатильон-Отреш стояли рядом с ним плечо к плечу.

Сарацины берегли горшки с «греческим огнем» – их в армии было не в изобилии, поэтому применяли не против всех крестоносцев, а на отдельных участках, для создания прорыва. Против киприотов, сирийских сеньоров и Гоше де Шатильона сарацины сражались без своего страшного оружия, по-простому – щит к щиту, меч к мечу, копье против копья. Арбалетчики и лучники укладывали сарацин плотным слоем, стреляя сначала в упор, а потом из-за спины рыцарей и копейщиков. Не терпелось кипрским рыцарям с сенешалем Бодуэном д'Ибелином, братом коннетабля Ги, пойти в контратаку, надоело стоять в строю и, упираясь ногой и щитом, сдерживать поток врага. Ги видел, как злится его брат, а вражеские всадники стреляют в них со стороны, но, чертыхаясь, брызгая слюной из-под круглого шлема с бармицами, кричал, чтобы никто не смел покидать строй.

Далее, за Шатильоном, стояли последние тамплиеры в войске короля. Вместе с французским магистром Рено де Вишье и его несколькими рыцарями – пять рыцарей Великого магистра Гийома де Соннака, он сам, орденские арбалетчики, копейщики, вооруженные слуги – всего не более пятидесяти человек. Белые сюрко и плащи с красными восьмиконечными крестами – одни из главных объектов ненависти и страха у мусульман на Востоке – сразу привлекли внимание Бейбарса. Его мамлюки убили почти всех тамплиеров в Мансуре, теперь он хотел покончить с ними окончательно. Против Гийома де Соннака он отправил метателей «греческого огня».

Великий магистр, осознавая слабость своего маленького отряда, выставил перед собой остатки разобранных катапульт, чтобы из-за этой преграды действовать исключительно стрелками. Но массивные бревна оказались бесполезными против огня. Первые же горшки, вылетевшие из-за больших бамбуковых щитов, охватили пламенем всю защитную конструкцию. Лучники сарацин обрушили дождь стрел. Тамплиеры, закрывшись щитами, выдержали его, но из-за огня, перескакивая горящее дерево, на всем скаку в них врезалась сарацинская конница.

Накануне битвы Соннак вспоминал всех магистров ордена Христа и Храма, погибших в битвах с сарацинами, – Бернар де Трамбле, Жерар де Ридфор, Роберт де Сабле, Арман де Перигор, Ришар де Бюр. Пятеро из восемнадцати магистров со времен основания ордена – не так уж и много, учитывая постоянные войны. Мучимый раной, он знал, что не переживет следующего сражения и присоединится к списку шестым. Сдержанный и осмотрительный, он принял руководство орденом в тяжелое для него время после катастрофического поражения при Форбии. Рыцарь из Руэрга, всю жизнь прослуживший тамплиером в Аквитании, по странной воле судьбы был неожиданно избран магистром, почти сразу после прибытия в Святую землю. Хотя он был больше дипломатом, чем полководцем, Соннаку пришлось стать именно полководцем и оставаться им до последних своих минут.

Тамплиеры мужественно встретили сарацин. Скрестились мечи. Красные восьмиугольные кресты на щитах с треском потеснили арабскую вязь на щитах с другой стороны.

– Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу! – выкрикнул Гийом де Соннак девиз тамплиеров. И это были последние слова в его жизни.

Один глаз и голову магистра перебинтовали перед боем, надевать горшковый шлем ему показалось неудобным, поэтому Соннак остался в кольчужном капюшоне. В незащищенное лицо с размаху ударило копье вражеского всадника, проткнув единственный глаз, повредив мозг. Магистр выпал из седла. Тьма, окрашенная красными всполохами, объяла его. Один всполох казался ярче, превращался в человеческую фигуру с длинными волосами, протягивающую к нему руки. Соннак обрывком последней мысли угадал в ней Христа. Бившая фонтанчиком кровь из глаза магистра исчезла под копытом сарацинского коня, наступившего на поверженного врага.

Тамплиеров разметали в разные стороны, но никто не попытался бежать. Стойко умерли и арбалетчики, и копейщики, много лет служившие в Святой земле, не обесчестили себя и прислужники, погибшие с именем Господа на устах. Вскоре Рено де Вишье с тремя рыцарями остались единственными живыми, и их бы убили, если бы не спасли госпитальеры Жана де Роне, стоявшие в резерве. Вечные соперники, они сразу же забыли разногласия перед лицом смерти. Накануне Жан де Роне доказывал королю, что бессмысленно ставить у ограды маленький отряд тамплиеров, ведь госпитальеров много больше – они точно не прогнутся под ударом врага. Но Соннак настоял на своем – мол, негоже тамплиерам, всегда бившимся в первых рядах войска Христа, стоять в тылу. Людовик рассудил, что лучше иметь хороший резерв, чем и госпитальеров поставить во главе обороны. И вот стремительный натиск госпитальеров ликвидировал прорыв, спас четырех тамплиеров, уничтожил всех сарацин, что зашли за пылающую ограду.

Далее шел строй воинов и рыцарей, на гербах которых на золотом поле черные львы, идущие на задних лапах. Граф Фландрский хоть и понес большие потери в первой битве при Мансуре, но не хотел допустить, чтобы кто-то мог взять себе славу, в то время как он ждал бы в резерве. Он выставил копейщиков фалангой, чтобы враг не смог пробиться за стену щитов, ощетинившихся копьями, а за ними поставил арбалетчиков и лучников, потом уже сам с рыцарями на конях ждал, когда дойдет очередь до него.

Сарацины ринулись дружно – пешие и конные, без всякой команды стреляя из луков, кто когда хочет. Гийом де Дампьер дал команду, и вверенные ему стрелки произвели большое опустошение среди наступающих. Те, кто добрался до ограды, повисли мертвые на копьях. Еще один наступ, и снова стрелы и арбалетные болты крестоносцев пригвоздили к песчаной земле несколько десятков врагов. Кони сарацинских всадников вставали на дыбы перед рядом копий, сбрасывали седоков. А те всадники, кто вовремя не останавливал коней, падали вместе с несчастными животными, чьи животы были вспороты.

Сенешаль Жан де Жуанвиль, возглавивший всех людей из Шампани, держался позади отряда графа Фландрского. Сам он и почти все его рыцари жестоко страдали от ран предыдущего боя и очень надеялись, что до них в этот день дело не дойдет. Жуанвиль, видя, как плотно и бессмысленно атакуют сарацины участок обороны графа, велел своим стрелкам бить навесом, чтобы нанести еще больший урон противнику. Шквал стрел косил сарацин в безумных количествах. Эмиры гнали воинов на убой, стараясь выделиться перед Бейбарсом, но люди отказались идти на верную смерть. Очередная волна атакующих остановилась, предчувствуя, что сейчас их снова плотно обстреляют, и побежала назад. Тогда-то Гийом де Дампьер, вопреки всем запретам короля, бросился в погоню. Копейщики и конные рыцари по главе с самим молодым графом, словно львы, изображенные на гербе, напали на стадо животных.

Средний брат короля – Альфонс де Пуатье по собственному желанию возглавил обширный участок на правом фланге. Он не присутствовал при взятии Дамиетты, не отличился в стычках при движении к Мансуре и в бою у нее не показал ничего выдающегося. И хоть по складу характера он не был таким воинственным, как Роберт д'Артуа, или Карл Анжуйский, или даже сам Людовик, но не желал отставать от братьев, хотел, чтобы и его в семье хвалили за храбрость, а вассалы уважали не только по праву сеньора. Много рыцарей из Пуатье и Тулузы погибли три дня назад, и когда король сказал, что отныне рыцарей следует беречь, граф сразу отказался от них, предпочтя возглавить большой отряд копейщиков. Альфонс де Пуатье один восседал на коне, привлекая собой и своим гербом, где сочетались французские лилии и кастильские замки, внимание сарацин. Пусть попробуют одолеть графа!

И вновь в прорыв пошли метатели «греческого огня». Пара десятков огненных горшков сразу опрокинули ряды крестоносцев – ограда горела, люди полыхали или разбегались. Дополнительно обстреляв позицию христиан из луков и перебив сразу не менее сотни, в брешь помчались всадники сарацин и их пехота. Граф де Пуатье даже не успел понять, каким образом десять шеренг воинов, стоявших перед ним, перестали существовать – кто погиб, кто бежал от огня, и он остался один на один с сарацинами, приблизившимися на расстояние двух вытянутых рук. Альфонс де Пуатье успел подумать, как глупо заканчивается жизнь и, самое главное, – где? – черт знает в каких Богом забытых землях. Он взмахнул булавой, размозжив голову первому мамлюку, схватившему его коня под уздцы. Но уже со всех сторон враги обступили графа, вцепившись в его плащ, ноги, повиснув на шее. Они стаскивали его с коня, чтобы уволочь в плен. Граф сопротивлялся что было сил, но в топфхельме дышать-то стало тяжело, не то чтобы увидеть через смотровую щель, кого и куда стукнуть кулаком в латной перчатке.

Обозники, рыцарские слуги, кузнецы, находившиеся в лагере, увидев, что граф де Пуатье будет вот-вот унесен, вооружившись чем попало, ватагой бросились на сарацин, показывая пример людям исключительно военным, как надо не бояться противника. Во врага кидали комья земли, самые смелые, подбежав близко, били по головам сарацин корзинами или железными прутьями – у кого что было. Копейщики воспользовались кратким замешательством врага и, собравшись, атаковали, чтобы освободить графа. Большие щиты крестоносцев таранным ударом сбили сарацин с ног. Альфонс де Пуатье упал на землю, его едва не затоптали и свои и чужие. Он протягивал руки, чтобы ему помогли подняться, сам бил кулаком сарацин по ногам, кому-то его удар в колено выбил чашечку, и противник свалился, как подкошенный, прямо на графа. Еле-еле удалось поднять Альфонса де Пуатье. Копейщики сомкнули ряды и вытеснили всех сарацин с позиции.

Жосеран де Брансон – самый опытный из воинов Христа в армии Людовика, поучаствовавший в тридцати шести сражениях, занимал крайнее положение за графом де Пуатье, ближе к реке. Потеряв коней в предыдущей битве, его рыцари бились пешими вперемешку с копейщиками. На коне были только он и его юный сын Генрих. Отряд его – немногочисленный, но хорошо обученный, стойкий, отражал яростные атаки сарацин. Видя, как горстка крестоносцев мужественно бьется и постепенно тает, из-за реки, расположившись на берегу, лучники и арбалетчики под командованием Генриха де Сона – рыцаря из свиты герцога Бургундского – стали прицельно обстреливать фланг наступающего противника, чтобы до людей Брансона добралось как можно меньше воинов. Вскоре весь берег у позиции Брансона и вода в канале были завалены трупами сарацин, утыканных стрелами.

Жосеран де Брансон, хоть и служил судебным приставом Бургундии, слыл храбрецом неспроста. Его хватало всюду – и поддержать своих людей у ограды, и, видя, как они поддаются под напором противника, выскочить одному на коне, порубить нескольких сарацин, наводя среди остальных переполох, а потом быстро вновь уйти за ограду. Рыцари Брансона с тремя золотыми волнистыми полосами на лазурном поле в гербе, гибли, но не поддавались врагу. Жосеран хотел, чтобы его сын Генрих вырос таким же храбрым, как и он, потому паренек должен был видеть самые страшные моменты боя воочию – как отрубают руки, пронзают насквозь тела, вываливаются внутренности из вспоротых животов, перерезают горло. Юный Генрих смотрел с высоты своего коня на резню раскрытыми от ужаса глазами, но не отводил взгляд – отец настрого запретил. Жосеран де Брансон получил много ран – копья, мечи, топоры, булавы не оставляли его без внимания, но упорно, превозмогая боль, бледнея от потери крови, но держась, Жосеран де Брансон вновь и вновь выскакивал за ограду, чтобы поразить очередного мамлюка или бедуина. Двенадцать из двадцати его рыцарей уже отдали Богу свои души, пехотинцев осталось всего-то несколько человек, но неутомимый бургундец продолжал вести бой.

И вот наконец побежали сарацины.

Это произошло не везде, но сначала на фланге графа Анжуйского король с рыцарями и людьми своего брата повел неудержимую контратаку, опрокидывая, топча и уничтожая всех сарацин, кто встречался им. Потом госпитальеры, защитив позицию погибших тамплиеров, устремились вперед, мстить за своих вечных соперников. За ними помчался последний резерв – граф Бретонский Пьер де Моклерк со всеми оставшимися рыцарями. Они окружили тех сарацин, что пытались прорваться против Ги д'Ибелина и графа Фландрского. Киприоты и фландрцы, видя, как им помогают победить, с воодушевлением бросились на врага. В плен не брали никого, даже если враг молил о пощаде.

– Монжуа, Сен-Дени! С нами Бог! – реял над полем боя клич французов, несших неумолимую смерть.

Пехота христиан не могла действовать быстро, поэтому вся осталась в лагере, мощным ревом вторя рыцарям.

Израненный Жосеран де Брансон, поддерживаемый сыном, тоже поскакал на врага, держа копье с родовым гербом. Он знал, что уже не выживет, но должен был привести к победе своего сына, чтобы Генрих увидел не только резню, но и ее ликующую развязку.

Жан де Роне мчался впереди своих госпитальеров, преследуя врага, раздавая смертоносные удары бегущим. От безысходности, зная, что от рыцарской конницы не спастись, некоторые сарацины поворачивались и встречали смерть лицом к лицу, а кто-то пытался хоть немного сопротивляться. И вот один из сарацин – по всей видимости, человек мужественный, не бросивший, как большинство других, копье во время бегства, чтобы легче было улепетывать, – предвосхитив наскок рыцарского боевого коня, резко остановился и повернулся. Жан де Роне занес меч для удара, полностью открыв корпус, не успев прикрыться щитом в левой руке. Сарацин с размаху ударил его копьем снизу вверх. Сила удара и скорость коня были так велики, что копье легко пробило кольчугу и вонзилось в грудь магистра. Сарацина зарубили другие госпитальеры, а Жан де Роне рухнул на землю, обливаясь кровью.

Рено де Вишье, магистр французских тамплиеров, скакавший позади, видя гибель Жана де Роне, остановился и, спешившись, подошел к нему. Несколько госпитальеров, склонившихся над Великим магистром, расступились, пропуская Вишье. Он опустился на колени, снял шлем с головы де Роне и прижал его голову к себе. Если бы не смелая атака де Роне, Вишье лежал бы сейчас неподалеку от Соннака. Один из последних тамплиеров в войске короля закрыл закатившиеся глаза Жану де Роне.

Победа была полной. Сарацины бежали, во множестве истребленные на равнине перед Мансурой.

Рыцари вернулись, окрыленные, гордые, высоко поднимая знамена с родовыми гербами и крестами. Король спешился перед шатром, скинул шлем. Папский легат Эд де Шатору со слезами радости на глазах, с распростертыми объятиями встретил короля и обнял его. Людовик поцеловал крест, протянутый легатом, и обернулся к своим рыцарям, баронам и графам, собравшимся у шатра.

– Господа, друзья мои, братья во Христе! На нас лежит великий долг благодарности нашему Спасителю, потому как на этой неделе он дважды даровал нам победу! В прошлый раз мы изгнали врага из лагеря, где сейчас расположились, а сегодня мы, сражаясь почти все пешими, выстояли против вражеских всадников. Сейчас идет Великий пост, и в эти священные дни Господь нас не оставил, нехристи разгромлены, понесли большие потери!

Послушать короля остановился юный Генрих де Брансон. Загорелое лицо его побледнело и осунулось, он закусил губу, не зная, что ему делать и как быть. В поводу он держал коня, на котором лежало бездыханное обескровленное тело отца Жосерана де Брансона.

Глава четвертая. Голод и мор

На серебряном блюде перед королем лежал длинный, весьма неаппетитно выглядящий сваренный буроватый угорь и лепешка, запеченная с луком, немного инжира, две горсти гороха.

– Во славу Господню! – сказал папский легат, перед которым стояла точно такая же тарелка, и с аппетитом принялся за еду.

Людовик задумчиво взял нож и разрезал угря, жуя кусок лепешки.

– Мы всегда соблюдали пост! – заметил Карл Анжуйский, с неудовольствием оглядывая угря на своей тарелке. – Видит Бог – всегда! Но сейчас особенно тяжело, брат. Если завтра сарацины снова полезут, сил не будет после такой пищи их отразить.

Людовик, не глядя на него, отпил воды из кружки и взялся за угря.

– Бог поможет, – флегматично ответил он. – Христос нас не оставит.

– Да и не видно никого из нехристей, – вступил в разговор легат Эд де Шатору, которому поститься было всегда привычно. – С тех пор, как мы наших павших похоронили, никто и близко к лагерю не подходил. Может, ждут, когда мы на штурм пойдем?

– Мы и на штурм – смешно, – мрачно хмыкнул Альфонс де Пуатье. – Святой отец, опомнитесь! С чем на штурм? В лагере бы усидеть, если вдруг полезут.

В королевском шатре, поставленном на месте бывшего шатра Фахр эд Дина, царило невеселое настроение.

– Я все-таки думаю, что та процессия два дня назад, вошедшая в Мансуру, – не что иное, как молодой султан со свитой прибыл! – утвердительно сказал Карл Анжуйский. – Непонятно, что от него ждать – то ли переговоры нам предложит, то ли опять войска на штурм двинет.

– Переговоры – это хорошо, – сказал Альфонс де Пуатье. – Пора, брат, договариваться. Пора, еще не поздно.

Король с раздражением бросил кусок угря на тарелку и гневно посмотрел на графа де Пуатье:

– Ты хочешь, чтобы я пошел к сарацинам на поклон? Попросил у них, как побитая собака? И это после наших побед?!

– Что дали нам победы, Луи? – грустно произнес Альфонс. – Коней сколько погибло! Рыцарей! Да ты и сам все знаешь. Мы обездвижены! Ни наступать не можем, ни отступить – это позорно. Сидим, чего-то ждем.

– Ждем Светлой Пасхи, – ответил король.

– А дальше?

– Господь направит нас.

– Право слово, ваша светлость! – поддержал короля папский легат. – Молитесь, не время для сомнений и уныния. Уныние – грех, напомню вам.

Альфонс де Пуатье умолк, пожевал инжир и потер лоб рукой, отвернувшись ото всех и не желая больше вести пустые беседы.

– А я по жене соскучился! – вздыхая, сказал Карл Анжуйский и тепло улыбнулся. – Вот бы сейчас обнять Беатрис! Она уже должна родить!

– Кстати, о гонце из Дамиетты, – заметил король. – Точнее, не о нем, а о том, какую весть он принес. Дай Бог малышу Роберту II, сыну моего покойного брата, расти здоровым и быть счастливым! Вот только поздравить Матильду мы не можем. Все поздравления бессмысленны, когда она узнает о гибели своего мужа. Помоги ей Бог пережить утрату! Пусть гонец сегодня отдохнет, а завтра отправляется обратно. Напишем письма нашим любимым. Я, пожалуй, пойду перечитаю, что мне написала Маргарита.

Король встал из-за стола и отправился на походную постель, где лежал пергамент от жены. Он с нежностью поцеловал его и погрузился в чтение.

Альфонс де Пуатье желчно процедил:

– Пока мы тут письма читаем, постимся перед Пасхой, уповаем на чудо, сарацины наверняка копят силы, чтобы добить нас. Нужно же что-то делать! Что-то предпринять!

Папский легат, доев своего угря, порцию овощей и хлеб, деловито осведомился у графа де Пуатье, почему он не ест. Средний брат короля с неприязнью оттолкнул от себя тарелку. Эд де Шатору, пожав плечами, подтянул эту тарелку к себе и стал есть.

Погибших христиан крестоносцы несколько дней собирали по всей равнине перед Мансурой и похоронили в нескольких больших ямах за лагерем. Тела сарацин сбрасывали в реку. Вскоре утопленники из-за разложения поднялись со дна реки, раздутые газами от гниения, обезображенные рыбами. Их прибило к лодочному мосту между двумя берегами. Тысячи трупов заполонили реку на сколько хватало глаз. Были здесь, среди мертвых мусульман, и христиане, которые погибли, пытаясь переправиться в первую битву при Мансуре.

Трупы издавали чудовищный смрад в жарком воздухе. Уже давно не было дождей. Тучи мух облепляли мертвецов, жирными гудящими облаками висели над переправой, наводя страх и брезгливость на каждого, кто пытался пройти по мосту.

Король отрядил сотню молодцев, чтобы они баграми очистили реку. Те тела, кто внешне или одеждой был похож на христианина, вылавливали и хоронили в специально выкопанных рвах. Мусульман перетаскивали на другую сторону моста, чтобы их тела плыли к Средиземному морю. При сомнении, какому вероисповеданию мог внешне принадлежать труп, его раздевали и осматривали половые органы, после чего сомнения отпадали.

Разлагающиеся трупы отравили воду в Ашмуме и Ниле; угри, которых вылавливали в пищу, тоже несли в себе трупный яд. Мириады мух на заболоченных речных берегах добавили свою лепту. Быстро по лагерю крестоносцев разнеслась эпидемия. Понос стал привычным явлением – каждый день рыли новые выгребные ямы. Воду фильтровали через песок и камни, но невидимое глазами зло, исходившее из нее, все равно попадало в терпящих жажду.

Некоторое время в лагере была еда, все питались овощами, финиками, пекли лепешки из муки. Но большая армия быстро поглощает запасы. Их становилось все меньше и меньше. Баркасы, галеры, лодки, регулярно плавающие между Дамиеттой и лагерем под Мансурой и привозящие вдоволь еды, вдруг перестали приходить. Каждый новый день задержки заставлял надеяться, что уж завтра-то точно появятся корабли и все наедятся вдоволь, а пока во имя Господа можно и потерпеть скудность еды или прямой голод. Но дни, тянущиеся мучительно, не приносили из-за горизонта вожделенной еды. Рыба, отравлявшая крестоносцев, всем надоела до тошноты, но ничего, кроме нее, уже не оставалось в лагере. Последние кули муки опустели: лепешки – черствые, безвкусные – съедали быстро и с огромным удовольствием.

Тысячи христиан сидели на берегу, повернув голову на север, в ожидании, когда появятся корабли. Появились первые умершие от поноса. Вместе с отравлением в лагере, охваченном голодом, началась новая беда. Болезнь, от которой опухают, кровоточат десна, появляются на деснах и щеках дурно пахнущие язвы. Кожа на ногах высыхала, становилась темно-коричневой, сухой, плотной, как старый сапог. Из носа периодически шла кровь. Смерть, после победы над сарацинами попрятавшаяся в общих могилах и рвах, теперь вернулась, сначала тихо, тайком, но быстро поняла: ей никто не может сопротивляться – и резко поднялась в полный рост.

Каждый день приносил смерть не одному десятку человек. Харкая кровью или обезвоживаясь от постоянных изнурительных испражнений, голодные крестоносцы мучительно умирали. Священники, находившиеся при войске, по приказу короля отпевали каждого покойника отдельно; потом, когда заболели и священники, это стало невозможно, и мертвых отпевали сразу всех, кто умер в один день. Мертвых старались быстро уносить за пределы лагеря. Рвы вокруг все увеличивались, но голодным людям было тяжело работать, поэтому с каждым разом рвы становились все менее глубокими, а закапывали трупы менее тщательно, лишь забрасывая песчаной землей, чтобы просто не были видны. Мухи, птицы стали частыми гостями таких присыпанных траншей смерти, разнося трупный яд по лагерю. У кого было больше сил, отправлялись на охоту в сторону озера Менсал, откуда, считалось, не может исходить угроза. Любое пойманное и приготовленное животное сразу съедалось. Лучники и арбалетчики били птиц. Все поселения местных жителей на стороне старого лагеря были полностью разграблены – крестоносцы уносили любую еду, не задумываясь о том, выживут ли люди, у которых они все отняли, или умрут. Так продолжали жить оба лагеря по берегам Нила.

Наконец, однажды, когда отупевшие от болей в изъязвленном рту, изнывающие от голода люди увидели баркас, мчащийся на веслах, крики радости походили на гогот умалишенных.

Все, что прибыло съестного на баркасе, моментально расхватали, разодрали, сожрали, ловя крошки, обглодки, ругаясь и дерясь за маленький кусочек. Но это те, кто успел, кто неделями сидел на берегу, остальные в лагере продолжали самый строгий пост в своей жизни. Капитан баркаса немедленно отправился к королю.

Людовик с братьями питался чуть лучше остальных крестоносцев: у него каждый день было хоть немного лепешек, горсть фасоли или гороха, не говоря уже о ставших главным лакомством – угрях. Он все реже и реже показывался из своего шатра, предпочитая проводить время в молитвах и размышлениях. Он не мог видеть глаза голодных и страдающих болезнями людей, умоляюще смотревших на него, ждущих именно от него помощи. Когда к нему протягивали руки, с мольбой прося еды, или он слышал, как дико орет больной воин, которому изнемогающий от голода цирюльник режет наживую загнившие десна, – он понимал, что все это его вина. Он привел сюда войско, чтобы люди страдали и умерли во имя его затеи освободить Иерусалим. Да и если бы это происходило у стен Иерусалима то, возможно, трагедия не казалась бы такой страшной, ведь люди хотя бы отдавали Богу душу в Святой земле. А здесь, в проклятых песках Египта, – король был убежден в этом, – не знавших света и добра, живущих во грехе, смерть христиан была более горькой. Сначала исподволь, но потом все настойчивее стала приходить к нему отвратительная мысль о том видении в Париже много лет назад, когда он лежал полуживой и увидел ослепительный свет, и понял, что это Бог, и после этого, уверовав в свое божественное спасение от смерти, пообещал в благодарность отправиться в крестовый поход. Быть может, он выдумал этот свет просто для того, чтобы оправдать перед собственной матерью свое решение о крестовом походе. Он задыхался под опекой Бланки Кастильской, он хотел сам быть королем, быть любимым и любящим мужем без надзора строгого материнского взгляда. И это сопротивление матери привело тысячи людей в Египет на верную смерть. Но нет, он не мог выдумать этот яркий божественный свет, он помнил его отчетливо, словно увидел недавно. Тогда, может быть, это дьявол все устроил специально, чтобы молодой король принял губительное решение? Известно же, что дьявол может принимать любые обличья, искушать людей, вводить их в смертный грех! И все же – Бог или падший ангел показались ему в бреду, но король мог и не давать клятву о походе. Да, тот удивительный свет был лишь удобным предлогом для собственных амбиций.

Король плакал. Перед глазами его стояли тысячи погибших христиан, которые могли бы жить и здравствовать во славу Христа, Франции, да и просто ради собственного маленького человеческого счастья. Он снова увидел умиравшего у него на руках Ги де Лузиньяна, графа де Ла Марша, брата Роберта д'Артуа – храброго, непокорного и очень любимого, который никогда не обнимет своего новорожденного сына; вспомнил сгоравших от «греческого огня» в невообразимых муках крестоносцев и тех, кто сейчас, истощенный и больной, ждал чуда. Король не мог вспомнить и знать всех, кто погиб в походе, но он истово молился за них и скорбел.

И снова совесть короля взывала к тому дню, с чего все началось – с его болезни и видения. Людовик вновь и вновь прокручивал в голове все детали, какие только мог вспомнить спустя годы. Он убеждал себя, что поход был необходим, ибо Иерусалим вновь попал в лапы сарацин. Тогда внутренний голос вопрошал – почему он принял решение о походе в Египет, а не в Святую землю, где достичь желаемого можно было бы проще и быстрее с такой большой армией. И опять король пытался убедить себя, что, взяв Иерусалим, а потом вернувшись во Францию, он не решил бы главную проблему – долгосрочный мир с сарацинами и безопасность Иерусалима, ведь именно разгром сарацинского гнезда – Египта, чьи султаны владели Святым городом, мог обеспечить все, чего хотел Людовик. Тогда голос говорил ему – оглянись, есть ли в твоем шатре какая-то еда, кроме объедков угря и горсти гороха, выйди в лагерь, узри, как там страдают люди, пройдись за лагерь, осмотри длинные рвы и многочисленные ямы, где вечным сном вповалку спят тысячи воинов Христа и где поверженный враг, где Орифламма – над воротами Мансуры, Каира или рядом с шатром, а у ее древка лежат умирающие от голода крестоносцы?

Король спрашивал Бога – верно ли он поступает? Умолял дать хоть какой-нибудь знак. Лишь крики и стоны умирающих были знаком королю.

Внезапно король все понял. Он поднялся с колен перед распятием и с жаром поцеловал его. Все эти мысли были наваждением, искушением дьявола. Враг рода человеческого специально воспользовался голодным состоянием короля, чтобы смутить его, лишить веры в Бога, веры в победу. В канун Пасхи дьявол очень хитер. Конечно, на одре Людовик видел божественный свет и за свое спасение правильно пообещал Господу вернуть Иерусалим христианам. Испытания, выпавшие на долю воинов Христа, не что иное, как проявление Божьей любви. Бог любит нас, поэтому испытывает, как испытывал Авраама, когда тот решил принести в жертву Исаака. И крестоносцы приносят в жертву себя во имя Господа, во имя его торжества над силами тьмы. И рано или поздно сарацины будут уничтожены, все истреблены, кроме тех, конечно, кто решит принять веру Христа.

Капитан судна, добравшегося до лагеря, сначала все рассказал королю, а потом Людовик созвал совет сеньоров, и капитан повторил для них. Выше по течению Нила стоят несколько тысяч сарацин. Они волоком перетащили корабли, перешли по ним на берег со стороны Дамиетты и теперь строго охраняют реку. Более пятидесяти лодок, баркасов, галер с едой для войска, отправляемые руководящими Дамиеттой королевой и патриархом Иерусалимским, оказались захвачены сарацинами. Обычно всех, кто на суднах пытался оказывать сопротивление, сразу без пощады убивали, кто сдавался мирно – забирали в плен. Капитану баркаса, шедшего под флагом графа Фландрского, едва удалось проскочить, другие пять судов, шедшие с ним, попали в плен либо потонули при абордаже.

Всем в королевском совете стало очевидно, что задумали сарацины. Появление в Мансуре молодого султана Туран-шаха Аль Муаззама ибн Айюба изменило многое. Он не хотел больше лишних жертв среди своих людей и запретил эмирам идти на штурм. Уморить крестоносцев голодом, заставить их вымирать от болезней – вот новая тактика.

Отпустив капитана, король, видя отчаяние на лицах вождей христианского войска, стараясь говорить как можно более твердым голосом, произнес:

– Это еще не конец, господа! Мы выдержали так много, выдержим и еще! Слава Богу, что наше неведение закончилось – теперь мы знаем, что рассчитывать на еду из Дамиетты нам не приходится.

– И что же здесь «слава Богу»? – грубо оборвав короля, сказал Альфонс де Пуатье.

– Теперь мы можем принять непростые решения, на которые раньше не отваживались, надеясь, что корабли с едой вот-вот прибудут и мы продолжим войну.

– «Мы» или «вы», ваше величество? Кто примет решения? – уточнил Рено де Вишье.

– Я вместе с вами. Согласен, что я должен нести всю меру ответственности на себе и не перекладывать ее на ваши плечи, но мне бы хотелось знать, согласны ли вы со мной. Считаю, что война не проиграна, но мы должны оставить этот лагерь.

– Верно! – подтвердил Пьер де Моклерк. – Мы должны вернуться в наш старый лагерь и занять более выгодные позиции на правом берегу Ашмума. Там сарацины нас не достанут! А то мы тут уж очень уязвимы, больные и голодные. Захоти нехристи нас сейчас раздавить, у них это может легко получиться.

– Да, на правый берег! На правый берег! – подхватили крестоносцы.

– И что мы будем там делать? – буркнул Альфонс де Пуатье. – Думаете, смерть на правом берегу от голода, поноса, язв во рту лучше, легче, чем на левом?

– Брат прав, – согласился король. – Пора вступить в переговоры. Только они – наш шанс на победу.

– И что мы можем предложить, в нашем-то несчастном положении? – удивился граф Фландрский.

– Дамиетту, – сухо ответил король.

Сеньоры растерянно и обреченно переглянулись.

– Нет, не бойтесь, не Дамиетту в обмен на еду и свободный проход до кораблей, чтобы возвратиться домой. А Дамиетту в обмен на Иерусалим! – вдохновленно сказал Людовик. – Закончим войну с честью!

– Слава королю Франции! – подали радостные голоса сеньоры. – С нами Бог!

– Через несколько дней Пасха, – продолжал король. – Еды у нас нет, а силы нужны. Надо купить еду у бедуинов. Граф де Моклерк, Ги д'Ибелин, я слышал, вы уже что-то покупали у них?

– Покупать-то покупали! – согласился коннетабль Кипра. – Да знали бы вы, ваше величество, каких денег нам это стоило! У меня почти ничего не осталось.

– Одно яйцо продавали по семь денье! – зло проговорил Пьер де Моклерк. – Вы представляете?!

– К Пасхе цены у этих дикарей еще больше возрастут, – печально произнес Ги д'Ибелин.

– О деньгах ли сейчас нужно вести речь? – удивился Альфонс де Пуатье. – Любые деньги за еду!

– Любые – если они есть! А вот если нет? – поправил его Ги д'Ибелин.

– Пусть бедуины найдут еду сколько смогут, деньги будут, – сказал король.

На Пасху, как и предполагалось, цены на продукты, доставленные бедуинами, возросли до чудовищных размеров. Бык стоил восемьдесят золотых турских ливров, овца – тридцать ливров, бочонок вина – десять ливров, а яйца – по двенадцать денье за штуку. Несмотря на это, все было раскуплено и съедено подчистую. Даже кожа и копыта животных в сваренном виде пошли в дело. Из двадцати тысяч, вышедших из Дамиетты к Каиру и остановившихся перед каналом Ашмум и Мансурой, к Пасхе осталось только половина. Почти за полгода битвы и эпидемия унесли десять тысяч жизней рыцарей и простых воинов, слуг. Но оставшиеся десять тысяч надо было накормить перед отходом на правый берег. Легат Эд де Шатору и оставшиеся в живых священники отслужили праздничную службу, но никакой особой радости люди не испытывали, разве что радость от того, что дожили до этого дня. Всех, конечно, не удалось накормить. Тысячи воинов получили в лучшем случае по кусочку вареной кожи быка и по несколько фиников. Но и это уже казалось пиршеством.

Бедуины с удовольствием обещали привести еще животных, раз крестоносцы не скупятся на золото и серебро.

Лагерь перед Мансурой частично разобрали и перед переправой на правый берег Ашмума возвели деревянное укрепление, чтобы иметь возможность защищаться от сарацин и не дать им атаковать в хвост колонны на мосту. Никто не сомневался, что сарацины придут. Уже много дней их разведчики кружили вокруг лагеря, даже ночью, при свете факелов, не оставляя христиан без внимания.

Первыми на правый берег переправили все грузы – личные вещи, запасное оружие, палатки, шатры. Воины стояли в нетерпении, так как моментально распространился слух, что из Мансуры вышел большой отряд и построился для нападения. Никто не хотел сражаться. Измученные люди желали только одного – перейти на спасительный правый берег, где враг их точно не достанет.

После грузов стали медленно переправлять больных и самых истощенных, которые уже не могли ходить и только лежали. Много часов не менее двух тысяч таких несчастных перетаскивали в лагерь герцога Бургундского. Все понимали – эти люди обречены, и лишь христианское милосердие не позволяло бросить их на растерзание сарацинам.

Враг у Мансуры тоже не двигался, наблюдая за перемещением крестоносцев.

Сеньоры говорили королю, чтобы за больными сразу переходил он, но Людовик отказался. Наоборот, он решил пойти одним из последних, когда почти все войско сможет перейти. Длинной вереницей, не гордо подняв копья, а держа их кое-как, еле удерживая щиты, ставшие тяжеленными для голодных, шли копейщики, за ними пешие рыцари и те, у кого сохранились кони. Даже во время голода рыцари старались не есть в пищу овес, припасенный для лошадей, берегли их как могли.

Уже переправились граф Фландрский, граф Бретонский, все киприоты и сирийские сеньоры, граф де Пуатье. Но король стоял на левом берегу, с болью и ненавистью глядя на оставшуюся непокоренной Мансуру. Жоффруа де Сержин развернул рядом с Людовиком Орифламму, чтобы хоть гордый красный цвет полотнища создавал впечатление торжественности, а не бегства.

– Пора, брат! – тихо сказал Карл Анжуйский, гарцуя на своем коне, рядом с королем. – Пора! Настал час покинуть этот проклятый берег!

Людовика так и подмывало сказать: «Я еще вернусь, еще не все, я отомщу». Но не сказал и, лишь сжав зубы и почувствовав боль в опухших деснах, повернул коня к переправе. С ним отправились и его королевские рыцари, но не все – некоторые решили оставаться рядом с укреплением до последнего перешедшего на правый берег соратника.

Командовал арьергардом Гоше де Шатильон. Он первым заметил, как рванулись от ворот города, через оставленный лагерь, конники сарацин, видя, как Орифламма, а значит, и король вступают на мост. Сарацины во что бы то ни стало хотели захватить короля Франции.

– Держаться в укреплении! – скомандовал Гоше де Шатильон, надевая топфхельм, поданный оруженосцем, и вынимая меч. Жан де Валери и Эрар де Валери, мрачно улыбнувшись, переглянулись и вывели коней для боя. Несколько рыцарей последовали за ними, но многие остались под защитой деревянных стен.

Лучники сарацин стали стрелять поверх укрепления, чтобы достать тех, кто уже вступил на мост. Но это не принесло успеха. Тогда со злости, понимая, что король ускользнул от них, враги бросились уничтожить небольшой рыцарский арьергард. Арбалетчики, оставшиеся в укреплении поддерживать рыцарей, дали залп по мчавшейся коннице, но погибшие не остановили катящуюся лаву сарацин. Они налетели, стараясь сразу задавить своей подавляющей численностью. Но рыцари сражались как львы. Братья Валери перебили с десяток врагов, прежде чем их схватили, спешили и повалили на землю, собираясь взять в плен. Жан де Валери, обезоруженный, пытался сбросить с себя пятерых повисших на нем врагов, но сил у рыцаря, после почти двух голодных месяцев, не хватило, его пригнули, избили и поволокли. Эрар де Валери тщетно пытался прорваться к брату, раздавая кулаком в кольчужной перчатке удары сарацинам, окружившим и уже державшим его за плащ.

Гоше де Шатильон неожиданно для самого себя оказался совершенно один посреди сарацин, словно лишь он и был тем самым арьергардом, что прикрывал отход всей армии.

– Шатильон! Шатильон! – бешено кричал родовой девиз рыцарь, понимая, что ему не выбраться, и решил убить как можно больше врагов, пока еще жив.

Он бросился на сарацин, полосуя длинным мечом пространство вокруг себя, дабы не дать им подойти близко, кружился на коне, вертя головой, чтобы не пропустить ни один удар.

В укреплении тоже шел бой. Вход в него был узким – три человека в ряд, поэтому оборонять его не составляло большого труда. Молодой рыцарь Жоффруа де Мюссабур организовал здесь оборону, подбодряя крепкими словами тех, кто от недоедания не мог хорошо биться, и просил себя заменить в обороне ворот. Вдесятером рыцари, выставив щиты, толкали врага, а тот толпой пытался прорваться сквозь них к мосту. Арбалетчики стреляли в плотные массы сарацин, не упуская зря ни одну стрелу. Конные лучники в ответ дали дружный залп, перебивший сразу почти всех стрелков крестоносцев, которые упали вниз на толпящихся сарацин и внутрь укрепления.

Де Мюссабур поднялся на дозорный ход укрепления, взял из рук убитого арбалет, вставил болт и выстрелил в противника, стоявшего прямо в воротах, и тот, упав, перегородил собой место для других. Кратковременная передышка дала возможность рыцарям внутри укрепления перегруппироваться, отправив раненых в задний ряд. Мюссабур выстрелил еще раз – и снова в цель. Сорвав боевой рог с пояса, он что было сил затрубил в него, призывая помощь.

Карл Анжуйский, вступивший на мост, оглянулся. Враг уже проломил сопротивляющихся рыцарей и проник внутрь укрепления. Мюссабур одной рукой отрывисто, нервно дул в рог, другой, держащей меч, бился с превосходящим противником.

– Лучше умереть здесь, чем позор, – сказал граф. – Мои рыцари, за мной! Вернемся и поможем нашим братьям!

Карл Анжуйский во главе своих людей быстро поднялся по невысокому склону и врезался в не ожидавших увидеть подмогу сарацин. Всех, кто прорвался в укрепление, анжуйские и провансальские рыцари изрубили, выскочили наружу, опрокинули конных лучников, в ужасе отступивших от тяжеловооруженных всадников. Эрар де Валери только и видел, как вокруг улепетывают сотни врагов. Он схватил валявшийся меч и побежал за сарацинами, уволакивающими его брата. Настиг их и всех убил. Затем Эрар поднял Жана и под прикрытием самого Карла Анжуйского отвел к переправе.

Рыцари графа спасли от смерти и Гоше де Шатильона, прорвав кольцо вокруг него, уже раненного и еле держащегося в седле от крайней усталости.

Так к концу дня вся оставшаяся армия французского короля оставила левый берег и вернулась в лагерь герцога Бургундского.

Глава пятая. Битва при Фарискуре

Жоффруа де Сержин оглянулся. Король и все сеньоры стояли на берегу и ждали его возвращения с хорошими вестями. Впервые за долгое время он не нес Орифламму, зато в сюрко с французскими лилиями он, облеченный высочайшими полномочиями, отправился на оставленный вчера левый берег. В сорок пять лет Сержин выглядел довольно молодо, а строжайший пост, который он вынужден был держать, сделал королевского знаменосца еще более стройным и придал лицу суровость аскета. Сержин сбрил бороду, расчесал длинные волосы, съел невесть откуда взявшуюся горсть фиников и подвяленного инжира, чтобы не падать в обморок при переговорах.

Спокойно, держа достоинство, он перешел по мосту. Укрепление на подходе к мосту сарацины разрушили и на его месте раскинули шатер, где уже ждал парламентера от христиан эмир Зейн эд Дин.

– Приветствую тебя, рыцарь! – сказал эмир, сидевший в глубине шатра на подушках. – Сойди с коня и подходи поговорить.

Эмир, вероятно одних лет с Сержином, одетый во все белое, не спеша перебирал субха – четки с девяноста девятью зернами по числу имен Аллаха.

Переводчик, называемый на Востоке драгоманом, неплохо знавший французский и по внешности напоминавший выходца из южных стран Европы, подобострастно переводил. Сержин спешился и медленно вошел в шатер.

– Я – рыцарь Жоффруа де Сержин, знаменосец и поверенный его величества короля Франции Людовика IX.

– Уважаемый рыцарь, прошу тебя, садись. – Тонкие усы эмира поднялись вверх над растекшейся по морщинистому лицу елейной улыбкой. – Слышал, у вас плохо с едой. Прошу, покушай со мной.

Слуга сдернул скатерть, покрывающую сверху столик, заполненный козлятиной в соусе, виноградом, свежевыпеченными лепешками с сыром. Рядом стоял кувшин с нектаром, издававший аромат фруктов.

– Покушай, рыцарь!

Финики и инжир, которые он съел и надеялся протянуть на них пару дней, сразу словно исчезли из него. Сержину безумно захотелось есть! Он готов был разорвать эти восхитительные куски козлятины и обглодать их до блеска костей, выпить заманчивое содержимое кувшина до последней капли.

– Давай, давай, рыцарь, посмотри, какой кусочек аппетитный, давай я сам тебе положу! Во имя Аллаха!

– Во имя Аллаха? – глухо проговорил Сержин, стиснув зубы. – Я сыт, эмир! Не будем терять времени друг у друга. Перейдем к делу.

– Ну что же, раз доблестный рыцарь не хочет есть, я не стану его заставлять. Говори. Что предлагает твой король моему султану аль-Малику аль-Муаззаму Гийас ад-Дину Туран-шаху ибн Айюбу, да продлятся дни его?!

Жоффруа де Сержин сел на предложенную лавку напротив эмира и большим усилием воли заставил себя отвести взгляд от столика с едой.

– Его величество король Франции предлагает султану Дамиетту в обмен на Иерусалим, и вся наша армия до последнего человека покидает Египет.

– Хорошее предложение, рыцарь! К чему султану далекий, недружелюбный Иерусалим, за которым вы так рьяно охотитесь? Дамиетта ближе сердцу моего султана. Султан Туран-шах ибн Айюб согласен на такой обмен.

Сержин почувствовал необыкновенную легкость на душе. Неужели все может получиться и война закончится победой?

– В городе есть больные, раненые, их надо тоже отпустить. Еще в Дамиетте большой запас солонины. Вы все равно не едите свинину. А это мясо мы возьмем с собой на корабли. Все остальное, что есть в городе, все полностью возвращается султану.

– Хорошо. Зачем нам ваши раненые? Мы не звери лютые. Аллах учит милосердию, – ответил эмир.

– Катапульты. Мы не сможем их взять сейчас. Они попадут к вам. Но мой король хочет их вернуть. Возможно, позже, но вернуть.

– Мы строим катапульты лучше ваших. Ваши нам не нужны. Султан согласится на это условие. Но теперь главное, рыцарь. Кто будет гарантией выполнения условий с вашей стороны? Мы должны быть уверены, что ваша армия покинет Египет, надо оставить кого-то у султана почетным гостем, которого он отпустит в свое время.

– Мы знаем этот обычай, эмир. Король предлагает вам в заложники одного из своих братьев – графа де Пуатье или графа Анжуйского. Одного из братьев он уже потерял в Мансуре, поэтому очень дорожит оставшимися. И не нарушит соглашения ни при каких условиях.

– Брат короля – это хорошо, рыцарь. Имам Али, да будет мир с ним, сказал: «Да не будет брат твой предан тебе больше, нежели ты ему». Но султан, да продлит Аллах дни его, никогда не согласится на это. Он хочет поближе познакомиться с вашим королем, проводить с ним вечера в беседах об Аллахе, о Христе. Султан ждет только вашего короля к себе почетным гостем. Пока король будет рядом с султаном, мы все будем уверены, что вы, рыцари, не солжете, как это у вас принято, и не нарушите договор.

Жоффруа де Сержин резко поднялся.

– Я не позволю, эмир, оскорблять честь короля и всех христиан! На таких условиях не может быть никаких переговоров. Никто в нашем войске, ни барон, ни простой слуга, не допустит, чтобы его жизнь была куплена ценой пленения короля. Мы лучше все умрем, но короля вам, псам поганым, не отдадим!

Усы на морщинистом лице эмира опустились вниз. Зейн эд Дин медленно поднялся на подушках и положил руку на кривой кинжал на поясе.

Костры горели ярко, поглощая все, что было в бросаемом лагере. Тысячи людей стояли в ночь 5 апреля 1250 года у берега Нила, ожидая погрузки на суда. Понимая, что переговоры с сарацинами бесполезны, король принял единственное из оставшихся решений, чтобы спасти армию, – оставить и лагерь на правом берегу, отступить к Дамиетте, а там уже дальше думать, что можно предпринять.

Проблемы с болезнями и голодом на правом берегу никак не решились. Все, что смогли доставить алчные до золота бедуины, было куплено за огромные деньги и сразу съедено подчистую. Армия султана лишь увеличивалась, войско крестоносцев таяло.

Все суда, имевшиеся в распоряжении христиан, стоявшие рядом с лагерем герцога Бургундского или затащенные внутрь его, теперь быстро заполнялись больными. Но этих бедняг было так много, что всех погрузить и увести оказалось невозможно. Некоторые сеньоры, чьи суда принадлежали лично им, хотели плыть на них сами, а не уступать места доходягам. Все крестоносцы знали, что выше по течению Нил стерегут галеры сарацин, не пропускавшие суда с едой, и вряд ли они окажутся столь милосердны, что выпустят флотилию христиан. Но все надеялись на Бога, на то, что если враг нападет, то их-то корабль, в отличие от других, сможет прорваться. Тяжелобольные просто лежали вповалку и ждали своей участи.

Все, кто мог держать оружие, имел коня, собирались выступать по берегу.

Герцог Бургундский, держа лошадь в поводу, подошел к королю:

– Ваше величество, вам пора сесть на корабль. Это, должно быть, последняя галера.

Людовик почувствовал приступ дурноты и сильное урчание в животе, покачнулся, опираясь на Эрара де Валери, и ответил:

– Я остаюсь, герцог. Я привел вас сюда, я и буду уходить последним.

Король стоял в простой одежде, без доспехов, рубаху слуги сильно укоротили, чтобы она не прикрывала низ спины. Уже несколько дней Людовика мучил понос. В то время как многие уже заболели и умерли, он долго держался относительно здоровым. Но зараза оказалась сильнее.

– Где Жоселин де Карно? – глухо произнес король. – Самое время начать уничтожать мост!

– За Карно послали, – сказал Жоффруа де Сержин.

– Эрар де Валери, помоги мне, отведи за ту палатку.

Рыцари короля в беспокойстве переглядывались – как они повезут короля, который не может потерпеть и часа, чтобы не присесть и облегчиться, и уже еле держится на ногах от слабости?

При свете костров была видна болезненная бледность короля, его осунувшееся, высохшее лицо, воспаленный взгляд. Людовик вернулся к своим людям, оглядываясь, присматриваясь, как идет дело с погрузкой и отступлением из лагеря.

– Эрар де Валери, садись на коня, возглавь первый отряд. Посмотри, много наших пеших воинов уже готовы выступить. Не мешкайте!

– Ваше величество, вон галера папского легата, еще не успела отплыть, садитесь на нее. Вы не сможете продолжить путь верхом! – заметил Жоффруа де Сержин.

– Оставьте, Сержин. Лучше поторопите Карно! Где его носит? Пусть заряжает катапульты! Разве он не видит, что на том берегу сгрудились сарацины?

– Мой король, граф Яффы Жан д'Ибелин с отрядом уже ушел!

– Правильно он поступил, мой дорогой Матьё де Марли. Ты ступай тоже вперед с Эраром де Валери.

– Нет, ваше величество, я не брошу вас.

– Тогда помогите мне сесть в седло.

Короля посадили, дали попить воды, и он с жадностью припал к фляге с водой!

Мимо двинулся Пьер де Моклерк, граф Бретонский, с оставшимися при нем конными рыцарями и пешими воинами. Он ругался на чем свет стоит на неповоротливость своих людей, на сарацин, чье число на левом берегу все увеличивалось, на нехватку кораблей, на погрузку на них заведомо обреченных больных вместо тех, кто смог бы выжить. Было ясно, что в душе он ругает и короля, чьи решения довели войско до столь бедственного положения.

К королю примчался Карл Анжуйский. Он был в доспехах, держал под мышкой шлем.

– Ваше величество! – официально обратился он к королю при всех. – Вы дурно поступаете, противясь дружескому совету. Герцог Бургундский сказал, что вы не хотите садиться на галеру! Если вы останетесь на суше, больной, войско будет двигаться медленно, а это опасно! Вы можете стать причиной нашей гибели! Пока еще не поздно, сядьте на галеру к легату!

– Граф Анжуйский! – медленно проговорил король. – Если я вам в тягость, оставьте меня, идите вперед, но я не покину своих людей. Да что там с Карно, черт его подери?! Почему не разрушают мост?!

– Посмотрите! Сарацины скачут по мосту! – в ужасе крикнул королевский рыцарь Матьё де Марли. – Ваше величество, пора уходить!

– Господи! Только не это! Ведь еще несколько сотен больных на берегу! – воскликнул король, и это отняло у него последние силы.

Он повис на шее лошади, чувствуя новый приступ дурноты.

Почти весь лагерь стоял пустой, исключая группу людей Жоселина де Карно у катапульт. Но на берегу несколько сотен больных, истощенных воинов сидели в ожидании, что их смогут забрать. Обессиленные, изнуренные поносом, кровотечениями из рта и носа, грязные, тощие, они тем не менее цеплялись за жизнь и, когда сарацины проникли по мосту в брошенный лагерь, понимая, что им точно не уйти с места, где они сидели и лежали, завыли и заголосили, начали молиться, кричать, сыпать проклятиями – все вперемешку. Несчастные протягивали руки то к кораблям, сталкивающимся бортами, чтобы отплыть побыстрее, то к небу, прося избавления от мук.

Король увидел, как напали конные сарацины на людей Жоселина де Карно и перебили их. Сам де Карно бежал на коне, так и не выполнив приказ. Мост, соединяющий оба берега Нила, остался на месте, и новый отряд врага уже ступил на него.

– Ваше величество, посмотрите, вон та лодка, она остановилась, люди машут нам! – с волнением сказал Жоффруа де Сержин, оглядываясь на сарацин, неспешно идущих с обнаженными ятаганами и саблями к больным христианам. – Клянусь, я узнаю его – это сенешаль Шампани Жуанвиль. Там его герб поднят на мачте!

– Это прекрасные новости, Сержин! Пусть причаливают, если могут.

Королевские рыцари остановились. Они были последними из всего войска, кто еще находился рядом с брошенным лагерем, все остальные отряды ушли вперед. Рыцари надеялись, что король внял их просьбам и сейчас сядет на корабль, а они поскачут что есть сил.

Сарацины, чувствуя свою полную безнаказанность, вплотную подошли к большой группе больных христиан, в ужасе жавшихся друг к другу, встающих на колени перед врагом, лишь бы их не убивали.

Враги хватали несчастных за волосы, что-то в гневе кричали им, потрясали оружием, а потом стали резать. Не спеша, всех подряд. Христиане завопили громче, поползли к берегу, кто-то неуклюже попытался бежать на больных ногах, но падали, поднимались, снова бежали.

Маленькая галера Жуанвиля не могла подойти близко, чтобы не сесть на мель, но конный человек легко мог достичь ее.

– Пора, мой король, пора! – торопил Сержин. – Я с вами войду в реку, провожу, подсажу к борту.

– Нет, нет! – запротестовал король, поднимая голову с шеи коня. – Помоги бедолагам, пока их всех не убили эти бесчестные ублюдки. Посади, кого можешь, на корабль.

– Как я это сделаю? – в отчаянии удивился Сержин. – Ваше величество, их не спасти! А вас еще можно!

– Проклятье, Жоффруа, делай, что приказываю! Хоть несколько человек спаси! Остальные, что встали? Рыцари, помогите вашим братьям во Христе, возьмите каждый впереди себя и позади по одному человеку, пока всех не перебили, и отнесите на корабль!

Сарацины не знали, что король Франции находится совсем рядом, и если ударить дружно, то его можно захватить. Ночная тьма и жажда убийства ослепили их.

Рыцари сделали, что смогли, и вернулись к королю. Враги, увидев близко стоящее судно, сразу стали по нему стрелять из луков, а перешедшие мост метатели «греческого огня» запустили, к счастью неловко, в него несколько огненных горшков. Жуанвиль в панике велел немедленно отплывать, молясь за короля, не пожелавшего оставить войско.

Примчался Альфонс де Пуатье.

– Брат, что ты, во имя всего святого, творишь? Если хочешь остаться с нами, так поторопись! Все уже ушли, только ты и твои рыцари бессмысленно топчетесь, ждете смерти!

Король послушался брата, обрадовавшись тому, что хоть нескольких несчастных его люди смогли доставить на корабль, и велел немедленно выступать.

Пока отряд короля исчезал в ночи, больных крестоносцев, оставшихся на берегу, сарацины отправили к небесам.

Всю ночь войско короля шло правым берегом Нила на север, к Дамиетте. Тысячи пехотинцев – копейщиков и арбалетчиков, ослабленных голодом и болезнями, выбились из сил. Рыцарская конница шла рядом, как и приказал Людовик. Но сохранить видимость единой армии оказалось невозможно. Граф Яффы со своими людьми, госпитальеры ушли далеко вперед, многие пешие воины, не выдержав тягот ночного перехода, отстали, потерялись в ночи, отклонившись от маршрута, чтобы отдохнуть, напиться воды из реки или в надежде найти какую-нибудь еду.

Войско растянулось на несколько миль. К утру уставшие люди уже еле двигались, падали и не могли подняться от голода.

Король всю ночь пробыл в забытьи, свесившись на шее лошади, иногда пробуждаясь и прося стащить его на землю, чтобы облегчиться.

Когда он очнулся, рядом шумели, не стесняясь крепких выражений, его рыцари.

– В чем дело, господа?

– Ваше величество! Посмотрите, что творится на реке! – с болью в голосе отозвался Филипп де Нантей.

Король, чувствуя тошноту и новые неумолимые позывы в кишечнике, бросил мутный взгляд на Нил.

Большая галера сарацин с длинной трубой на носу шла наперерез судну крестоносцев, полному раненых. Были там и здоровые люди, они пытались отстреливаться из луков и арбалетов. Но это им не помогло остановить врага. Огонь, вырвавшийся из трубы, охватил паруса и борта судна. Оно начало тонуть, люди кто в панике метался, не решаясь прыгнуть в реку, кто молился перед смертью, кто еще со злости пытался стрелять в сарацин. Корабль христиан поглощал адский «греческий огонь», который нельзя было затушить даже водой. Кто-то из бедолаг держался за мачту, словно она могла спасти их, удержать на плаву. Большинство не умели плавать или были настолько истощены, что сразу тонули. Кто-то горел прямо в воде. Лучники сарацин дали залп, чтобы побыстрее закончить с этим судном и переключиться на другое.

Король остановил коня и сполз. Ему не понадобились никакие усилия – из него все текло, как из решета. Жоффруа де Сержин дал королю напиться воды. И пока Людовик пил, он смотрел, как умирают в Ниле его воины.

– О Господи! – воскликнул Гоше де Шатильон, присоединившийся еще вчера к рыцарям короля. – С самого утра мы уже видим третий уничтоженный корабль и один в плен захватили! Накажи, Христос, наших врагов! Вступись за нас!

– Должен же хоть кто-то прорваться, – еле ворочая языком, промолвил король. – А вы хотели, чтобы я там был! Сейчас бы мной уж рыбы завтракали. А я вот еще дышу!

Вскоре появились конные сарацины. Отряд, грабивший лагерь и убивавший больных, был только арьергардом всей армии султана, за ночь перешедшей по неразрушенному мосту. Конная часть армии начала преследование, как только немного рассвело, зная, что христиане идут медленно.

Первыми под удар попали те пехотинцы, кто, выбившись из сил, отстал от своих. Их в плен не брали, так как никто не собирался караулить пленных, все стремились к основному войску, где если уж и брать кого, так это рыцарей, за них хоть можно просить выкуп.

– Ваше величество, сарацин очень много! – крикнул Филипп де Монфор, сеньор Тира, единственный из сирийских баронов, оставшийся при короле, а не ушедший вперед с Жаном д'Ибелином, графом Яффы. – Они прямо за нами. Если мы не изменим маршрут, нас окружат!

– Они в любом случае нас окружат, но если мы будем вместе со всеми нашими братьями, то биться будет легче, а если мы уйдем в сторону, то мы уведем с собой на хвосте сарацин, и они нас уничтожат, – заключил Филипп де Нантей.

– Ты прав, Нантей! – промолвил король. – Именно поэтому мы и отклонимся от этой дороги. Уведем за собой сарацин. Пусть войско спасается.

– Что вы говорите, ваше величество? – удивился Нантей. – Вы же погибнете!

– Да я уже наполовину мертв, я подняться с лошадиной гривы не могу, зад голый болит, да я истеку прежде, чем закончится этот день. Вы их уведете, а когда я умру, попытаетесь пробиться к Дамиетте!

Отряд короля беспрекословно подчинился словам Людовика и стал уходить правее, в сторону озера Менсал.

Часть конных сарацин действительно повернули за ним, различая вдали, что сюрко рыцарей окрашены в лазоревые цвета французского короля, что означало возможное нахождение среди них Людовика IX. Но основное конное войско султана продолжило преследование христиан.

Залп конных лучников, перебивший сразу под сотню копейщиков, идущих позади всего войска, возвестил, что начинается битва. Пьер де Моклерк, герцог Бретонский, страдавший от раны, полученной в лицо в битве при Мансуре и постоянно открывавшейся, понял, что настает последний час. Он прожил большую жизнь, знал славу, оставил потомство, был верен делу Христа, и погибнуть в шестьдесят три года, сражаясь за Господа, было лучшим исходом. Он остановил коня, развернулся и приказал своим рыцарям стоять насмерть. Бретонские копейщики, также составлявшие отряд графа, встали в полукруг, сдвинули щиты, выставили копья.

Граф Альфонс де Пуатье понимал всю бессмысленность сопротивления и даже позавидовал проницательности графа Яффы, решившего мчаться всю ночь, загнать коней, но добраться до Дамиетты как можно скорее. Если граф Яффы попадет в плен, то чем он будет платить выкуп? Как бы султан не запросил у него саму Яффу за свободу! Понимал он и госпитальеров. Их, как и тамплиеров, мусульмане люто ненавидели, и, попади они в плен, пощады не видать, да их бы и не стали брать. Альфонс очень хотел вернуться к жене Жанне, клял себя за то, что дал Людовику увлечь себя этой бессмысленной войной, вместо того чтобы укреплять власть в графстве Тулузском. Но разве можно бежать, когда твои братья во Христе попали в беду? Граф развернул коня навстречу сарацинам, заведомо понимая, что это конец, но, выхватив меч, сам бросился на них.

С ним рвался на врага Гуго XI де Лузиньян, сын графа де Ла Марша, умершего на руках короля в Дамиетте. Будучи еще очень молодым, он принял участие в мятеже против короля Людовика вместе со своим отцом. Когда крепость Фонтеней, где спрятался Гуго и при штурме которой получил ранение граф Альфонс де Пуатье, пала, его и сорок рыцарей привели к королю. Французы велели убить их, но Людовик сказал:

– Этот юноша не заслужил смерти за то, что подчинялся своему отцу, а эти люди – за то, что верно служили своему сеньору.

Время и война списали все. Гуго XI прибыл в Дамиетту под знаменем графа Пуатье с одиннадцатью рыцарями, некоторые из них были тогда, при сдаче Фонтенея. Теперь он шел в атаку за своего погибшего отца, за своего погибшего в той же Дамиетте деда, а рядом вел в бой отряд его тесть, герцог Бретонский. Видя, как сарацин становится все больше и больше, они окружают войско христиан, он уже не верил, что увидит нежные глаза своей жены Иоланты Бретонской и своих семерых детей, но верил, что его старший сын – Гуго XII продолжит дело отца, деда и прадеда и еще вернется в сарацинские земли отомстить за их гибель.

Рыцари Гуго XI де Лузиньяна, голодные и злые, врубились в ряды замешкавшихся конных лучников, перебили с десяток, погнались за другими. Пьер де Моклерк отстал. Окруженные мамлюками, рыцари герцога лихо вступили в бой с гвардией султана, мечи скрестились с мечами и булавами, щиты ударялись о щиты, взгляды из-под конических шлемов с бармицами сталкивались со взглядами через смотровые щели топфхельмов.

Теснее и теснее смыкалось кольцо врагов вокруг рыцарей. Видя, что тяжеловооруженных крестоносцев в бою победить трудно, а потери растут, сарацины прибегнули к иной тактике – они старались убить боевого коня, чтобы упавшего рыцаря обезоружить и взять в плен. Никак не мог Гуго XI помочь герцогу Бретонскому. Ни пробиться к нему, ни помочь своим людям. Равнина рядом с Нилом была большой и пустынной, но вокруг Лузиньяна, казалось, небо давило на землю, а земля на небо. Его щит уже упирался во вражеский щит, а левая нога – в круп сарацинского коня. Правая рука еще поднимали и опускала меч, но ее уже схватили за локоть, цепко, жестко. Гуго Лузиньян ударил схватившего его врага шлемом в лицо, раздробив тому нос, но уже сзади навалились и стали стаскивать вниз. По голове коня со всей силы ударили булавой, пробив мозг. Лузиньян упал, конь придавил его, сверху навалился сарацин. В шлеме сразу кончился воздух. Граф силился сбросить с себя прижимавшего его к земле сарацина и высвободить хотя бы ногу из-под крупа коня. Вокруг гортанно орали люди, ревели верблюды. Лузиньян хватал ртом пустоту со вкусом железа, надеясь хотя бы на глоток воздуха. Силы иссякали, он уходил в черную вязкую муть. Наконец под шлем проникло что-то прохладное, но очень острое. Сарацину надоело сопротивление упавшего графа де Лузиньяна, и он, выхватив кривой нож, засунул его между шлемом и кольчужным нагрудником, перерезав горло.

Видя смерть сеньора, несколько оставшихся в живых рыцарей графа сдались. Неподалеку сарацины вязали спешенного герцога Бретонского, у которого тоже убили коня. Пьер де Моклерк все надеялся, что бретонские рыцари его спасут, но мамлюки их рассеяли, и каждый из них вел свой последний отчаянный бой.

Королевские рыцари уводили сарацин к озеру Менсал. На пути лежала деревня Мониат Абдалла. Так как скинуть несколько сотен неотступно следующих сарацин не представлялось возможным, а король был совсем плох, рыцари решили войти в деревню и обороняться там.

Сарацины поняли, что перед ними сам король со своей свитой, и хоть одет он не по-королевски, зато его охраняют как короля. Жоффруа де Сержин, скакавший с Орифламмой с одной стороны короля, и Гоше де Шатильон с другой стороны постоянно отгоняли от себя не в меру наглых вражеских конников, стремившихся захватить Людовика в плен. То Шатильон поддерживал короля, чтобы он не свалился, в то время как Сержин широкими взмахами древка с Орифламмой отбрасывал противника, то, наоборот, Сержин свободной рукой удерживал Людовика, а Шатильон кружился вокруг, ловя каждую возможность, чтобы убить врага. Остальные рыцари, видя, что король скачет медленнее их и вот-вот может быть пленен, останавливались и возвращались, чтобы отбить нападение на короля.

Так, тяжело, получая раны от выстрелов из сарацинских луков, отряд добрался до деревни. Сарацины остановились и рассредоточились по периметру, чтобы не дать крестоносцам уйти незамеченными. Они спешились и стали ждать.

Сержин осторожно, словно собственного ребенка, спустил полубесчувственное тело короля с седла и отнес его в ближайший дом. Женщина, находившаяся в этом доме, оказалось, понимает французский язык. Увидев компанию окровавленных рыцарей, вносящих больного, она испугалась и сразу залепетала, что сама родом из Франции и готова оказать любую посильную помощь. Мало кто обратил внимание на слова египтянки, но рыцари воспользовались ее предложением уложить короля на кровать.

Людовик попросил пить. Шатильон напоил короля из собственной фляги с водой.

– Где сарацины? Что происходит? – спросил, еле выговаривая слова, Людовик.

– Мы в поселении. Сарацины нас окружили. Вся остальная армия сейчас сражается в другой стороне, неподалеку от города Фарискур, – ответил Сержин.

– Идите кто-нибудь к сарацинам, скажите, что я согласен на все условия – Дамиетту в обмен на Иерусалим, а я остаюсь заложником у султана. Пусть бойня остановится. Надо спасти наших людей.

– Но, ваше величество?! – удивился Шатильон.

Сержин строго посмотрел на Шатильона.

– Ведите сюда Филиппа де Монфора, он понимает по-арабски. Пусть король даст ему приказ и тот пойдет и выполнит его, чего бы это ему ни стоило.

Через некоторое время Филипп де Монфор с белым платком, привязанным к древку копья, выехал из деревни к стоянке сарацин. Те сидели, поджав ноги, положив рядом, на песок, тюрбаны и мечи.

– Есть ли среди вас эмир, кто может говорить от имени султана? – спросил Монфор. – Я Филипп де Монфор, сеньор Тира и Торона, буду вести переговоры от имени моего короля Людовика IX.

Не прошло и пары минут, как на красивом тонконогом аргамаке появился в позолоченных доспехах и белых одеждах эмир.

– Вам повезло, рыцарь! Я эмир Зейн эд Дин, на прошлой неделе мы уже говорили с каким-то дерзким рыцарем о перемирии. Но безуспешно. Предложения султана не изменились, а ваши?

– Дамиетта за Иерусалим, вы даете право нашему войску свободно покинуть Египет, в обмен король согласен остаться заложником у султана, – мрачно проговорил Монфор.

Эмир просиял, слез с коня, снял тюрбан с головы.

– Это другое дело, рыцарь! Зачем вы так долго с вашим королем откладывали правильное решение! Ведь оно стоило жизни многим христианам!

Монфор снял с пальца золотой перстень с печаткой и протянул эмиру, чувствуя себя словно искупавшимся в чане с дерьмом. Эмир взял перстень, повертел, примеряя, к какому из пальцев он подойдет, а потом надел. Договор был заключен.

Войско крестоносцев на равнине перед городом Фарискур продолжало отчаянно сражаться за свою жизнь. По сути, никакого общего командования не было, растянувшиеся подразделения вели каждый свой бой, часто не имея возможности взаимодействовать с другими. Сарацинская конница легко разделяла, окружала отряды христиан, не давая им соединиться друг с другом. Сарацины подскакивали чуть ли не вплотную, расстреливая из луков в упор массы крестоносной пехоты. Тот, кто смог закрыться щитом спереди, получал стрелу в спину, и наоборот. Измученные долгим ночным переходом, голодом и болезнями крестоносцы пали духом. Они умирали под стрелами врага без возможности ответить на выстрел, без шанса спастись. Сарацины видели крайнюю усталость своего противника и с удовольствием пользовались этим, вновь и вновь посылая тучи стрел, нещадно косивших воинов Христа.

Вот уже повалили графа Альфонса де Пуатье вместе с его конем. Коннетабль Эмбер де Божё, собрав израненных рыцарей Пуату, Шампани, Иль-де-Франса, повел их на выручку брату короля. Ударили дружно в остановившихся над графом сарацин, разметали их, убили, подняли Альфонса де Пуатье. Но к ним поспешили другие – гвардия султана хотела помериться силой с европейскими рыцарями. Мамлюки превосходили числом, были сыты и здоровы.

Маршал Франции Жан де Бомон, раненный, упал с коня, попытался подняться, но его уже схватили за латные перчатки, сорвали шлем, с размаху врезали по лицу, а когда маршал завалился, его стали вязать.

Герцог Бургундский отступал к реке, теснимый мамлюками при поддержке бедуинов на верблюдах. С ним осталось лишь пять не раненых рыцарей. Их кололи копьями, стреляли со всех сторон из луков так, что щиты рыцарей превратились в ежей. Попытавшиеся прорваться к герцогу Готье де Немур с братом Анри де Клеманом стремительно налетели на врага вдвоем, сея вокруг смерть, ударами мощных булав обратили в бегство противника. Герцог был спасен, но неподалеку от них, побросав оружие, с отчаянными криками бросились к реке не менее пятидесяти копейщиков и арбалетчиков, преследуемые вдвое меньшим числом конных сарацин.

Герцог увидел, как вяжут графа Анжуйского, а последние остававшиеся при нем провансальские рыцари лежат рядом, окровавленные, с отрубленными головами. Стрела, взявшаяся невесть откуда, попала в шею коня Готье де Немура, еще несколько стрел тяжело ранили Анри де Клемана, попав ему в спину и правый бок. Оба рыцаря упали. Герцог Гуго Бургундский отчаянно искал выход, но не находил – всюду сарацины побеждали, а крестоносцы, теснимые, обессилевшие, умирали или сдавались в плен.

И вдруг кто-то крикнул:

– Рыцари, сдавайтесь! Так приказал король! Не дайте его величеству погибнуть!

Был ли то голос человека, хотевшего во что бы то ни стало выжить, либо глас погибающего, думающего, что его слова могут спасти соратников, – во всяком случае, этот человек не знал, что происходит с королем, и действовал самостоятельно, сводимый с ума тысячами гибнувших вокруг христиан. Никто из крестоносцев и мысли не имел выяснять, правда ли, что таков приказ короля, слова отчаявшегося прозвучали сами приказом, которого все долго ждали. Люди устали терпеть лишения, голод замучил их, отобрал последние силы, все понадеялись на милосердие Божье, которое не даст сарацинам измываться над пленниками.

Один за другим отдельные воины или целые отряды христиан стали бросать оружие, глядя на пример своих товарищей. Сдавались копейщики, арбалетчики, рыцари, вооруженные слуги, кузнецы и другие работники, бежавшие из лагеря под Мансурой. Сдавались без лишних слов, оговорок, с именем Господа на устах, с мольбой о воде, еде и пощаде.

В короткое время войско крестоносцев перестало существовать. Оставшихся в живых воинов Христа окружили сарацины и начали вязать.

Эмир Зейн эд Дин, поглядывая на равнину, где шла битва, расспрашивал Филиппа де Монфора о здоровье короля. Сеньор Тира и Торона не хотел говорить эмиру о болезни его величества, чтобы тот как-нибудь не выторговывал условия получше для своей стороны. И хоть многие сарацины видели больного короля, не имевшего сил подняться с коня, Монфор все отрицал, твердя о его полном благополучии и отсутствии ранений.

Эмиру нравился изумруд на кольце Монфора, и он очень хотел оставить его себе, но все чаще его вопросы парламентеру христиан задавались невпопад, все больше он всматривался в происходящее на равнине близ Фарискура. Наконец оттуда донесся победный рев. Тысячи коней, поднявшие пыль, мешали понять, что происходит.

Вскоре появился всадник. Запыхавшийся, но счастливый, судя по улыбке, он сказал эмиру несколько слов и поскакал обратно.

Эмир пристально посмотрел в глаза Монфору и медленно снял кольцо, протянув его крестоносцу.

– Условия изменились, рыцарь! – сказал он твердо. – Ваша армия сдалась. И потому перемирие на прежних договоренностях теперь невозможно.

Филипп де Монфор слышал, как шум битвы стих, исчезли, поднятые вверх, рыцарские стяги. Зато барабаны сарацин били громко и ветер доносил обрывки победных фраз благодарности Аллаху из многих из тысяч глоток.

Филипп де Монфор, понурив голову, вернулся к королю.

– Все кончено, ваше величество. Наше войско разгромлено и сдалось. Эмир не хочет обсуждать больше с нами никаких условий, кроме добровольной сдачи в плен.

Людовик, лежа на кровати, в волнении поднялся, не зная, что сказать, безнадежно вглядываясь в лица рыцарей, заполнивших комнату.

– Господи, как же ты допустил это?! Господи, за что? – лепетал растерянный король. – Дайте мой меч, я не хочу лежать здесь вот так, беззащитный, как легкая добыча.

– Ваше величество! – сурово произнес Гоше де Шатильон и встал перед королем на одно колено. – Вот ваш меч. Мы все в этой комнате, да еще те, что на улице с лошадьми, последние христиане в этом краю, что еще могут сражаться. Мы не подведем вас! Умрем, но не отдадим своего короля мерзким язычникам!

– Да, в плен я больше не хочу, – пробормотал Филипп де Нантей, вспоминая пытки в каирской тюрьме. – Лучше смерть.

Рыцари переглядывались, молча принимая последнее решение в своей жизни и прощаясь друг с другом.

Жоффруа де Сержин не знал, как поступить. Он не хотел оставить своих боевых товарищей, но и не мог бросить короля. Людовик, видя замешательство верного знаменосца, сказал:

– Добрый мой Сержин! Спасибо тебе за все. Истекает наше время, нет смысла цепляться за его крохи. Я слаб и не могу выйти с вами, но ты иди. Прошу только, обернись Орифламмой и надень на нее кольчугу, чтобы королевское знамя не попало к сарацинам. Друзья, братья мои, пусть Господь нас примет сегодня к себе. Помолимся и с честью взглянем в лицо смерти.

– Как есть-то хочется! – пробормотал Жан де Валери, машинально проводя по животу, стянутому кольчугой. – Хоть бы кусок хлеба. Сил уж нет меч держать.

– Пойдем, Валери. Господь терпел и нам велел, – проговорил мрачно Филипп де Нантей.

Сорок пять королевских рыцарей сели на коней. Гоше де Шатильон выехал вперед, взяв командование на себя. Три сосновые шишечки на его гербе сейчас выглядели особенно одиноко на широком лазоревом поле. Почти так же одиноко, как маленький рыцарский отряд в поселении, окруженный шестью сотнями сарацин.

Через поселение шла одна центральная дорога. В начале ее, у первых домов, стоял эмир со своей свитой. Позади путь перекрыли спешившиеся сарацины.

– Сдаетесь, рыцари? – крикнул Зейн эд Дин.

– Убирайтесь к дьяволу! – крикнул в ответ Филипп де Монфор.

Эмир усмехнулся и отъехал в сторону. Казалось, путь свободен, и Гоше де Шатильон медленно двинулся вперед. Но тут послышался топот. Сотни конников, спеша, толкая друг друга, перекрыли путь и частично въехали в поселение Мониат. Они натянули луки.

– К Шатильону, рыцари! К Шатильону, мои славные воины! – раздался гордый, бодрый крик, и крестоносцы рванулись на сарацин.

В Евангелии от Иоанна сказано, что нет большей любви, как если кто положит душу за друзей своих. Редко те, кто носил гордое звание рыцаря, дружили между собой, чаще соперничали. А если и дружили, то обычно с детства или когда долго находились рядом в походе. Королевские рыцари Людовика IX воплощали, скорее, последний пример. Они родились в разных французских землях, у всех был свой путь ко двору или в охрану его величества, но всех их объединяла общая любовь к своему сеньору и беспрекословная верность долгу. Кто-то происходил из древних, славных фамилий, кто-то хотел впервые снискать славу. И здесь, на единственной дороге в Богом забытом Мониате, они бились впервые не за короля и Господа, не во имя подвигов, а друг за друга. Ибо лишь пока был жив тот, кто подпирал спину, жил и другой. Зная, что никто не расскажет об их последней битве, рыцари сражались так рьяно и неистово, как никогда им еще до этого не приходилось. Они умирали без покаяния, без возможности сказать последнее слово, без надежды. Стоя на трупах поверженных сарацин, коней, равно как и на трупах товарищей, рыцари среди залитых кровью стен домов наглядно показывали далеким безмолвным небесам, что такое отчаяние обреченных. Когда перебитые руки уже не могли держать меч и щит, крестоносцы старались хотя бы задавить своим телом врага, свалив и подмяв под себя. Когда израненные ноги уже не держали, они сражались на коленях или лежа пытались тыкнуть врага мечом или кинжалом.

Вся дорога в несколько слоев оказалась завалена трупами. По ним можно было только карабкаться, чтобы перейти эту страшную, окровавленную преграду. Сарацины отступили, чтобы перевязать раны и ввести в бой новые отряды.

Гоше де Шатильон вытащил стрелы из щита и кольчуги, а те, что глубоко проникли в его плоть, просто обломал до наконечника. Он, весь истекая кровью, снял и отбросил в сторону шлем, чтобы напоследок хорошенько подышать. Оглянувшись, Шатильон насчитал семерых рыцарей, таких же израненных, но не сломленных, как и он.

Они отошли к узкому переулку у дома, где лежал король.

– Здесь, господа, наше последнее пристанище! – с трудом проговорил он. – Здесь наш рубеж! Я никогда не думал, что смогу убить столько врагов на пустой живот! Давайте же убьем их еще больше.

Как раз в это время в переулок плотной массой стали входить две сотни свежих, еще не побывавших в бою сарацин, жаждущих победы, оскалившихся, предвкушая, как они убьют последних рыцарей короля.

И началась страшная резня.

Король все это время лежал на кровати. Сначала он долго молился, потом стал думать о Маргарите, об их ребенке, который вот-вот должен родиться, о матери и других своих детях. И эти мысли наполняли его душу светом. Он не хотел представлять, что будет с королевством после его смерти, что будем с Маргаритой и остальными в Дамиетте, ведь все это уже неизбежно, а последние минуты жизни убегают.

Когда последние душераздирающие крики разрубаемых на куски рыцарей за стеной дома затихли, король понял – настал его черед. У него не было сил встать и сражаться, но хотя бы попытаться он был обязан. Взяв меч, Людовик сполз с кровати и встал, опираясь на нее, ожидая, когда сарацины войдут. Хозяйка дома голосила в соседней комнате, сбивая короля с мыслей. Он подумал, с какими последними словами или мыслями лучше умереть – о Боге, семье или Франции?

Сарацины вошли толпой, ничуть не испугавшись королевского меча, который Людовик выставил впереди себя, держа обеими, слабеющими руками. Его окружили, грубо схватили за запястье, обезоружили, стали вязать и цеплять тяжелые железные кандалы.

Глава шестая. Переговоры

В полубессознательном состоянии короля на корабле отправили в Мансуру. Он плохо соображал, что происходит, знал только, что он пленник сарацин и где-то наверняка должна находится его сдавшаяся в плен армия. Людовик постоянно просил пить, показывая пальцем на рот. Воду ему давали свежую, приятную, чем-то подслащенную. Когда же требовалось поганое ведро, король сам пытался доползти до него и сесть, жестами прося сарацин отвернуться. Попив и облегчившись, он закрывал глаза и путано пытался шептать молитвы.

Когда галера причалила к берегу и короля под руки вывели на сушу, он увидел остатки обоих своих лагерей – полностью опустошенные грабителями и сваленные палатки, мусор, фрагменты оборонительных палисадов. Смотреть на это было очень тяжело. Еще недавно здесь кипела жизнь и большое войско христиан наводило страх на врага, теперь же нет ни лагерей, ни войска.

В Мансуре его поселили в доме султанского судьи Ибрагима бен Локмана. Молодой султан Туран-шах, несказанно обрадованный удачей – захватом французского короля, узнав о тяжелом недуге Людовика, прислал ему своего лекаря, опытного в деле лечения кишечных проблем. Сначала Людовик опасался, что его хотят коварно отравить, но потом, изнуренный поносом, стал покорно пить снадобья и очень быстро пошел на поправку. Борясь с недугом, он и не догадывался, что происходит с его сдавшимися людьми.

Лишь судно, где плыл папский легат, а с ним и Рено де Вишье, смогло прорваться через ловушку, устроенную на Ниле, и добраться до Дамиетты. Сирийские бароны и госпитальеры также смогли ускользнуть от сарацин, находясь в авангарде. Все остальные разделили горькую участь побежденных.

Больных, захваченных на судах, не оказавших сопротивления, а сдавшихся сразу и потому не потопленных и не сожженных, спустили на берег. Видя их плохое состояние, понимая, что выхаживать их дело долгое и неблагодарное, сарацины стали сразу расправляться с ними. Несчастных ставили на колени и обезглавливали, а трупы бросали в Нил. Никакие мольбы не помогали. Методично, не спеша, чтобы остальные видели и тряслись от страха, вооруженные ятаганами сарацины брали из толпы по нескольку человек и убивали. Священники, находившиеся среди этих пленных больных, стали отпускать всем грехи, наскоро исповедуя, пока их самих не волокли на казнь.

Всех здоровых на кораблях или пешком гнали назад, в Мансуру.

За городом возвели большой лагерь, окруженный глинобитными стенами, за которыми расположилась тысяча сарацин, чтобы никто из пленных не смог убежать. Пленных христиан необходимо было кормить, пока султан не примет по ним окончательного решения с выкупом или казнью. Но появились и опасения, что часть из них, внешне здоровые, могут оказаться на самом деле больны кишечной заразой и тогда заразят остальных. Чтобы сэкономить на питании, уменьшить число пленников, да и просто поглумиться над ненавистными крестоносцами, специальная команда охранников, получивших наставления от Туран-шаха, ежедневно ходила по лагерю и выбирала тех, кто, на их взгляд, вряд ли смог бы себя выкупить, а таких в реальности были тысячи! Несчастных пленников по нескольку десятков выводили из лагеря, ставили на колени, и перед ними вставал палач с мечом или топором. Каждому задавался один и тот же вопрос: «Ты готов отречься от своей веры и стать мусульманином?» Тех, кто отказывался, сразу казнили. Таких было большинство, но появились и те, кто, боясь умереть, соглашался на предательство Христа. Их сарацины, похлопывая по спине, отводили в сторону, чтобы остальные, видя, что можно спастись, поступали так же. Потом отрекшихся, дабы они не смогли поменять своего решения, сразу вели в отдельную палатку и совершали обрезание. Новоявленных мусульман отправляли в Мансуру, к имамам, чтобы они учили их азам ислама и арабскому языку.

Тех рыцарей, кто имел более представительный вид, яркий сюрко или вовремя смог назваться родственником короля, герцога или германского императора, хоть это было и не так, сарацины отобрали в отдельный просторный шатер, чтобы вести с ними переговоры. С огромной радостью увидели здесь друг друга герцог Бургундский, граф Фландрский, граф Бретонский, коннетабль Кипра Ги д'Ибелин и его брат Балдуин д'Ибелин, граф Суассон, коннетабль Эмбер де Божё, маршал Жан де Бомон, сенешаль Шампани Жан де Жуанвиль, Готье де Немур и Анри де Клеман – будущие маршалы, Жан де Валери, Филипп де Монфор и Жоффруа де Сержин, раненые и взятые в плен в последней битве в Мониате, и некоторые другие сеньоры. Братья короля содержались в другом шатре, так как с них султан собирался спрашивать отдельно от остальных.

Сеньоров хорошо покормили, дали мясо, розовую воду, разные восточные сладости. Изголодавшиеся по хорошей еде рыцари сразу же основательно подкрепились, расслабились. Они понимали, что, наверное, с них будут требовать выкуп, и стали прикидывать, кто сколько может дать за себя денег. Конечно, за ними нужно будет послать гонцов домой, во Францию, а самим, вероятно, остаться в заложниках у султана.

Когда сеньоры сидели вокруг стола, доедая и допивая, вошли три эмира в сопровождении стражников и переводчика-драгомана.

– Эмиры Зейн эд Дин, Кемаль эд Дин и Сейф эд Дин приветствуют уважаемых сеньоров! – сказал драгоман. – И хотят, чтобы вы выбрали между собой одного, кому эмиры передадут послание султана.

Французские сеньоры переглянулись. Самым уважаемым, старым и опытным в военном деле был герцог Бретонский Пьер де Моклерк, на него все и указали.

Герцог прокашлялся, чтобы скрыть замешательство. Ему еще не приходилось лично вести такого рода переговоры, и он волновался.

– Скажите, господа, жив ли наш король? – первым делом спросил герцог.

– Ваш король жив и уже хорошо себя чувствует!

– Слава Иисусу Христу! – Пьер де Моклерк перекрестился и придвинулся ближе к эмирам.

– Герцог, вы большой господин у себя на родине, у вас много земель, крепостей и людей. Вы все это оставили, чтобы воевать против султана. Теперь вы в плену. Хотите ли вы получить свободу и вернуться домой?

Пьер де Моклерк вымученно улыбнулся.

– Конечно, хочу! И я, и все эти сеньоры, мы хотим быть свободными.

– А что вы готовы дать султану ради своей свободы?

Герцог нахмурился. Он не любил долгих, вкрадчивых бесед, уговоров, недомолвок, намеков, так характерных для восточных людей.

– Все, что мы можем дать, в пределах разумного, конечно! – ответил он, чувствуя подвох.

– Это хорошо. А можете ли вы отдать султану какой-нибудь из замков, что в руках христиан в Сирии и Палестине?

Герцог был потрясен такой наглостью, однако постарался держать себя в руках и не употреблять крепких слов, которые очень любил и часто вставлял в свою обыденную речь.

– Эмиры, города, замки, что управляются баронами в Святой земле, имеют вассальную зависимость от короля иерусалимского, пусть и номинального, а им является сейчас германский император Конрад II. Как я могу что-то передавать, на что не имею власти?

– Плохо, герцог, очень плохо, султан не будет доволен таким ответом! А можете ли вы ради свободы передать султану какие-нибудь замки тамплиеров и госпитальеров?

Пьер де Моклерк презрительно усмехнулся. Его раздражали глупые вопросы сарацин, в которых прослеживалось либо незнание, как устроена сеньориальная власть у христиан, либо откровенная издевка.

– Замки принадлежат не мне и не этим господам! Как мы можем отдавать их вам или не отдавать?

– Это понятно. Но вы могли бы ради свободы убедить тамплиеров и госпитальеров отдать некоторые необходимые султану замки. Вы бы спасли и короля, и все ваше войско!

– Войско? – сказал возмущенный Ги д'Ибелин, поднимаясь и зло смотря на сарацин. – Да вы убиваете наших несчастных братьев. Каждый день по сотне, а то и больше! Скоро здесь вообще никого не останется! Вы и за нас приметесь?

– Успокойся, сеньор! Мы говорим не с тобой, а с вашим старшим герцогом.

– Чтоб вас черти в зад драли! – пробормотал д'Ибелин. – Говорить по-людски научитесь!

– Орденские рыцари приносили клятву на Евангелии, что никогда не сдадут ни одного из замков, чтобы освободить кого-то из плена, – ответил Пьер де Моклерк, разочарованный тем, что не деньги важны сарацинам, а земли. Про деньги договориться легче.

– Сеньоры рыцари, похоже, вы не хотите на свободу! – разочарованно произнесли эмиры. – Сейчас мы к вам пришлем наших ребят, которые займутся вами.

Сарацины ушли, а рыцари настороженно сбились в кучу.

– Как бы нас тут не прикончили! – сокрушался герцог Бургундский. – Чем отбиваться будем? Тарелками деревянными? Скамейками?

Тут в шатер вошла толпа молодых мамлюков с обнаженными саблями и мечами, нагло ухмыляющиеся, они что-то говорили по-арабски между собой, нахально поглядывая на рыцарей. Возглавлял их пожилой воин с седыми, почти белыми волосами.

– Верите ли вы по-настоящему в вашего Бога, который умер за вас и воскрес на третий день?

Драгоман из-за спин мамлюков перевел.

– Конечно, веруем! – уверенно, бодро ответили сеньоры.

– Что же, тогда вы не должны отчаиваться, когда вам придется ради своего Бога испытать такие же страдания, как и он. Если ваш Бог после смерти смог вернуться к жизни, то и вас он вернет, когда захочет. Только головы ваши вам самим из Нила доставать придется.

С этими словами мамлюки ушли, а в шатре воцарилось томительное молчание.

Вести о гибели армии стали приходить в Дамиетту быстро. В тот же день, когда свершилась катастрофа при Фарескуре и король попал в плен, галера папского легата бросила якорь под стенами города. Все борта и мачты галеры оказались утыканы стрелами, с судна снимали убитых. Христиане из Дамиетты сразу высыпали посмотреть и узнать, что происходит. Шевалье Оливье де Терм, оставленный Людовиком командиром гарнизона, не успел выйти навстречу легату Эду де Шатору, как на взмыленных лошадях примчались госпитальеры и конный отряд графа Яффы и стали наперебой говорить о сарацинах, преследующих армию крестоносцев. И если граф и госпитальеры еще питали надежду, что до конца дня войско подойдет к Дамиетте, веря в его силу, то Эд де Шатору сразу сказал, что надо молиться, кроме Бога никто не сможет помочь королю. Он видел, с каким трудом его галере удалось прорваться через сарацинский заслон на Ниле, видел, что все суда, следующие за ним, погибли либо пленены. Те, кто стоял на берегу реки и ждал корабли крестоносцев, могли и перерезать путь обессиленной голодом и болезнями армии.

О проблемах последних месяцев ничего не знали в Дамиетте – ни о тяжелых битвах при Мансуре, ни о гибели Роберта д'Артуа, ни о голоде и болезнях, ни о захвате кораблей с продовольствием. Оливье де Терм догадывался о проблемах, но ничего не говорил беременной королеве Маргарите. Особенно ясно стало, что крестоносцы попали в затруднительное положение, когда перестали возвращаться корабли, которые должны были разгрузить продовольствие в лагере крестоносцев и вернуться обратно. Новые суда посылались с заранее оговоренной периодичностью.

Никто не пытался утаить от Матильды Брабантской, что ее муж граф д'Артуа погиб, – ситуация накалялась с каждым часом. Истерике, случившейся с Матильдой, едва не уронившей новорожденного ребенка, вторила такая же истерика у Беатрис Прованской, ведь ее муж Карл Анжуйский сгинул со всей армией. Беатрис только что родила дочь Бланку, названную в честь свекрови, и нервы юной матери оказались на пределе еще и от тяжелых родов.

Тяжелее всех пришлось королеве Маргарите. Ей подходил срок рожать, ее огораживали от всех проблем, старались только веселить или занимать спокойными беседами. И тут нежданно-негаданно весть о катастрофе.

Несмотря на увещевания слуг, она с сестрой Беатрис просидела весь вечер у окна во дворце, выглядывая, не появятся ли на горизонте всадники. К ночи появились несколько конных рыцарей, которые смогли вырваться из сарацинской ловушки. Они сообщили страшную весть – армия сдалась, король, тяжелобольной, находившийся в арьергарде, вероятно, тоже в руках врага. Маргарита разревелась, у нее разболелся живот, и служанки испугались, что ребенок может погибнуть. Лекарь дал королеве успокаивающий отвар, верный провансалец-трубадур Брандикур уселся в головах королевы и тихо наигрывал на лютне ее любимую мелодию.

Но, даже заснув, она видела кошмары, в которых будуар вдруг заполняет толпа озверевших от крови сарацин с обнаженными мечами, перекошенными от ярости рожами. «На помощь! На помощь!» – кричала королева во сне и просыпалась в холодном поту. Брандикур, остававшийся в комнате, отгонял свой сон и сразу же шептал королеве: «Я здесь, моя госпожа! Я охраняю вас!»

Оливье де Терм, опытный в военном деле, сразу понял – надо ждать непрошеных гостей и приготовиться ко встрече. Всего тысяча пеших воинов – копейщиков и арбалетчиков в его распоряжении, даже немного усиленная госпитальерами и отрядом графа Яффы Жана д'Ибелина, не могла бы противостоять долго сарацинам. Тем не менее патрули были усилены, дозорных на стенах и башнях стало больше, все ворота в городе закрыли, кроме одних.

На следующий день после полудня дозорные увидели большой отряд пеших воинов, двигавшихся к Дамиетте. По мере приближения стали видны кресты и гербы на поднятых стягах. Вызванный Оливье де Терм воодушевился, надеясь на хорошие новости, но вскоре стало ясно, что здесь что-то не так. Двигались воины бесформенной толпой, стяги многие закидывали себе на плечо, шли молча, без песен. И хоть воины и были одеты в сюрко крестоносцев, носили характерные шлемы, но де Терму стало непонятно, кто это идет. Отряд подходил все ближе, и уже четко виднелись бороды на смуглых лицах.

– Тревога! – закричал Оливье де Терм. – Это сарацины! Арбалетчики, к бою!

Стены Дамиетты, обращенные в сторону подступавшего отряда, быстро покрылись стрелками. Отряд прекратил движение – люди там увидели, что по ним сейчас начнут стрелять. Бранясь и проклиная прозорливость христиан, переодетые в одежду попавших в плен крестоносцев, сарацины в спешке отступили.

Этот инцидент стал главным событием дня, все в городе его обсуждали, готовясь к худшему. Вечером у королевы начались схватки. Все духовенство, что оставалось в Дамиетте, отправилось в церковь молиться за благополучное родоразрешение королевы и спасение оказавшихся в плену христиан. Маргарита в перерыве между схватками отослала от себя всех, велев остаться только Брандикуру.

– Дорогой мой друг, – сказал она, бледная, с воспаленными красными глазами, – как мне страшно рожать дитя в такое время! Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал!

– Говорите, ваше величество, я к вашим услугам! – смиренно ответил Брандикур, усевшись у ее ног.

– Ты ведь знаешь, что обычно делают с пленницами победители?

Брандикур закусил губу и отвел глаза в сторону.

– Знаю, – печально произнес он.

– Сарацины… они ведь придут? – со страхом произнесла королева.

– Это очень может быть.

– Тогда обещайте мне, Брандикур, поклянитесь мне и обязательно выполните клятву! Если сарацины ворвутся в город, вы отрубите мне голову прежде, чем они овладеют мной.

Королева вцепилась в плечо рыцаря своей горячей, сухой рукой и пристально посмотрела ему в глаза.

Брандикур не выдержал ее взгляда. Он сам готов был заплакать.

– Клянусь вам, моя королева, клянусь! Я и сам бы не позволил вам оказаться в лапах этих зверей, будь они все прокляты.

– Да, пусть будут прокляты все сарацины на свете! Пусть все они сдохнут! – прошептала королева. – О мой малыш! О мой любимый муж! Господи, да за что же это все!

Схватки становились все сильнее и регулярнее. Брандикур позвал повитух, а сам встал за дверью будуара, постоянно отправляя стражников узнать у дозорных, не видно ли сарацин.

Утром обессиленная королева родила сына.

Держа малыша на груди, она гладила его головку и боялась заснуть, хоть ей и очень хотелось спать. Ей все казалось, что если она забудется, то ворвутся сарацины и отберут ее сына.

– Как вы назовете мальчика, ваше величество? – спросил патриарх Иерусалимский, вызванный к постели родильницы.

– Это мой Жан, – еле вымолвила королева. – Жан Тристан.

Старик патриарх взял из рук матери крошечного ребенка, пососавшего молоко и заснувшего, улыбнулся ему и перекрестил.

– Благослови, Господь, это дитя, – прошептал он и пошел возвестить всем в Дамиетте, что королева родила сына.

И хоть новость эта была радостной, но не могла пересилить общую печаль от гибели войска и тревогу за собственную судьбу.

Вечером, едва королева смогла немного отдохнуть и любовалась Жаном Тристаном, спавшим в колыбельке рядом с ее кроватью, служанка сообщила, что прибыла делегация итальянцев. Королева, как правительница Дамиетты вместо своего мужа, вела все дипломатические дела. Обычно ей помогали патриарх Иерусалимский и Оливье де Терм, но сейчас их рядом не было, а просящие аудиенции оказались очень настойчивыми.

Маргарита подумала, что правильно будет принять их в своем будуаре: когда рядом спит ребенок, тогда она окажется как бы под защитой этого дитя, итальянцы будут растроганы, и это поможет беседе без присутствия коменданта и патриарха.

Вошедшие были капитанами кораблей и владельцами целых флотилий. Родом из Генуи, Венеции и Пизы, они доставили армию Людовика сначала на Кипр, потом в Египет, перевезли отряды французов, пришедших с Альфонсом де Пуатье. В гарнизоне, оставленном в Дамиетте, также находились чуть ли не половина итальянцев. Все они очень опасались прихода сарацин и, несмотря на Жана Тристана, взятого королевой на руки, твердо сообщили ей, что собираются покинуть Дамиетту. Это означало, что гарнизон, и так небольшой, будет сильно ослаблен, а оставшиеся в городе христиане станут легкой добычей для врага, так как спастись из Дамиетты без кораблей станет невозможно. Маргарита прекрасно понимала это. Итальянцы выбрали очень удачный момент для себя, так как Оливье де Терм и Роберт Нантский не могли взывать к их чести или чем-либо угрожать, зато королева в страхе легко пойдет на уступки.

– Сеньоры, умоляю вас, не покидайте город, во имя Девы Марии и ее божественного дитя, сделайте это для одной несчастной королевы и ее беззащитного ребенка, которых вы видите перед собой. Без вас нам не выстоять, без вас все здесь погибнут!

– Ваше величество, но нам давно не платили жалованья, и мы голодаем! – ответили итальянцы.

Маргарита хлопнула в ладоши, и появилась служанка, через минуту она принесла ларец королевы дивной работы. Маргарита положила Жана Тристана в колыбель и открыла перед жадным взором капитанов свои сокровища – здесь были не только ее личные драгоценности, но и много золотых монет.

– Вот посмотрите, сеньоры! Отыне у вас не будет ни в чем недостатка! Вам за все будет заплачено. Я скуплю все мясо и хлеб, что найдется в Дамиетте, чтобы вы были сыты!

Генуэзцы, венецианцы и пизанцы погалдели для приличия, но вид золота успокоил их страх перед сарацинами и голодом, и они согласились остаться.

Король отложил в сторону бревиарий – богослужебную книгу с молитвами, которую ему вернули по повелению султана, и с недоумением воззрился на пришедших к нему эмиров.

– Я не могу вам передать ни замки тамплиеров и госпитальеров, ни замки сеньоров в других христианских землях в Сирии и Палестине. Они мне не принадлежат, – тихо, но твердо ответил Людовик, надеясь, что его оставят наедине с молитвенником, раз других предложений от султана нет.

– Ваше величество! – нахмурился эмир Кемаль эд Дин, поднимаясь со скамьи напротив короля. – Так не годится! Вы не в том положении, чтобы отказываться!

Эмир явно прибавил еще несколько веских ругательств, но драгоман их не переводил.

Король положил руку на бревиарий и ответил:

– По-вашему, за то, что султан распорядился меня вылечить, дал мне возможность жить в этом доме, без возможности выйти из него, прислал две одежды из черной тафты с золотыми пуговицами, кормит меня, разрешил быть при мне одному священнику, я сразу соглашусь на любые условия, какими бы невыполнимыми они ни были?

– Вы – король! Для короля нет ничего невыполнимого!

– Разве ваш султан может все?

– Конечно! Он властелин жизней и судьбы всех, кто находится в его владении.

– Да, султан ваш может убить меня или освободить. Но если бы я не был в его власти сейчас, он не мог бы меня казнить. Но может ли он приказать эмиру Дамаска отдать ему Дамаск?

– Вы плохой переговорщик, ваше величество! – проворчал Зейн эд Дин. – Если вы не уступите султану, не выполните его условия, вас сунут в барнакль, а это пытка лютая!

Эмиры ушли, оставив короля подумать. Священник, которого позвал король из числа пленников, был доминиканец Гийом из Шартра, он служил капелланом в Лувре, а когда Людовик отправился в поход, постоянно находился в его ближайшем окружении.

– Ваше величество, – сказал доминиканец, – я сейчас был у ваших братьев. Они в полном здравии, но так же заточены, как и вы. Они передают вам свое почтение и братский привет.

– Благодарю тебя, Гийом.

– Хотите ли что-нибудь поесть? Я пойду и попрошу.

– Мы ели всего несколько часов назад. Я привык поститься за последние несколько месяцев. Уже и не хочется часто есть.

– Вы сильно отощали, ваше величество! Вы вчера переодевались – ребра были видны! Вам бы питаться лучше, ведь султан не отказывает в еде.

– Добрый мой Гийом, как я могу думать о еде и о чем-либо еще, когда мое войско пленено! Мы в такой страшной беде! Мы молимся с тобой днями и ночами о спасении наших братьев во Христе, но вот уже май перевалил за половину, а мы все еще в плену, и султан лишь первый раз прислал к нам послов. Я так виноват, Гийом, перед каждым, кто сейчас в плену, кто погиб из-за моей прихоти прийти сюда! Эта вина невероятной тяжести! Она давит на каждую мою мысль, на каждый мой вдох и выдох, на каждый удар сердца. Я не знаю, что будет дальше, а ведь в Дамиетте моя жена и ребенок, который уж наверняка родился! Там небольшой гарнизон; что, если сарацины не станут вести со мной переговоры, а пойдут и возьмут Дамиетту, схватят Маргариту и дитя? Я с ума схожу от всего этого! Лишь молитва помогает отвлечься.

– Не убивайтесь вы так, ваше величество! Вы же знаете, война во имя Христа – святое дело, папа римский вас на нее благословил. Не ваша вина, что все так закончилось.

– А чья, Гийом? Кто задумал пойти на Египет, вместо того чтобы сразу штурмовать Иерусалим? Да и не закончилось еще ничего. Мы в плену, а это не конец, это лишь часть пути. Лишь смерть все завершит.

После стука в дверь и разрешения войти появился хозяин дома Ибрагим бен Локман – тихий, молчаливый человек средних лет, одетый довольно скромно для судьи из окружения султана. Он понимал по-французски, знал наизусть весь Коран, разбирался во всех хитросплетениях законов своей страны, много читал и любил общаться с имамами и дарвишами.

– Прошу меня простить за беспокойство, ваше величество, я слышал, как эмиры, выходя из этой комнаты, говорили про барнакль. Они очень злы. Очень злы на вас. Эмиры хотят получить подарки от султана, много милости от султана, поэтому им во что бы то ни стало хочется убедить вас пойти на уступки Туран-шаху, да продлит Аллах дни его! Барнакль – страшная пытка.

Людовик остался безмолвным, а Гийом Шартрский с дрожью в голосе спросил:

– Что за барнакль? Скажите же нам!

– Два гибких куска дерева, связанных воловьей кожей, по краям длинные острые зубцы. Ногу просовывают между зубцами, а потом палач садится на барнакль – и зубцы пронзают насквозь ногу. Потом раненого оставляют, чтобы рана воспалилась, и через несколько дней в опухшую, сочащуюся кровью и гноем, очень болящую ногу снова просовывают в барнакль, зубцы опять рвут тело, дробят кости. Пытка может повторяться не раз.

Гийом Шартрский перекрестился и стал тихонько молиться. Людовик продолжал спокойно смотреть на Ибрагима бен Локмана.

– Если вас эмиры послали меня запугать, то им это не удалось, – безразличным тоном ответил король.

– Ошибаетесь! Я просто хотел предупредить вас, – с упреком ответил султанский судья. – Вы – король Франции, мой враг, но я вас уважаю и не хочу, чтобы с вами поступали несправедливо. Эти эмиры могут устроить и пытку, я их знаю. Не призываю соглашаться с ними сразу и на все, но просто предупреждаю. Хоть вы и неверный, ваше величество, но, если бы мы не были врагами, я бы хотел быть с вами в дружбе.

Людовик еле заметно улыбнулся и тепло посмотрел на всегда предупредительного и заботливого хозяина дома.

– Вы постоянно молитесь, воздерживаетесь от мяса по пятницам, да и вообще во многом себе отказываете. Вы не заносчивы, не горделивы, скромны и молчаливы. Я уважаю вас! Таких государей, как вы, можно пожелать любому народу. Если бы не подогреваемая папой римским ваша христианская жажда чужих земель, Иерусалима, наши страны могли бы выгодно друг для друга сосуществовать. Разве в вашей Библии написано, что надо убивать во имя вашего Господа? Нет. Это придумали ваши священники.

– Вернемся к нашему прошлому диспуту о вере? – спросил Людовик с интересом.

– Нет, ваше величество. В прошлый раз вы много чего говорили. Но вы не сможете переманить меня в вашу веру. Не стоит и пытаться.

Через несколько дней эмиры вернулись. Они имели суровый вид, однако тон их разговора не обещал королю каких-либо угроз. Про пытку барнаклем никто даже и не вспомнил.

– Вы, король французский, для того, чтобы спастись, должны сдать Дамиетту.

– Я согласен, – ответил Людовик, бесстрастно глядя на эмиров.

– Но это еще не все, – осклабился старый эмир Сейф эд Дин. – Что еще вы готовы предложить султану за свою свободу?

– Вы имеете в виду деньги?

– Конечно, деньги, господин!

– Что ж, пусть султан назначит сумму, и если она окажется приемлемой, то надо будет послать гонца в Дамиетту. Казной теперь распоряжается моя жена, королева. Я попрошу ее выдать деньги. Надеюсь, она согласится.

– Э-э-э! Что вы такое говорите, господин?! Женщина распоряжается вашими деньгами? Как такое возможно?!

– Не просто женщина, но моя королева! – с гордостью сказал король.

Эмиры стали тихонько совещаться между собой, вероятно, надеясь выторговать у короля сумму побольше, чтобы султан в благодарность за это поделился с ними.

Гийом Шартрский тоже понимал, что и король будет торговаться и не сдастся на первые же требования. Эмиры уйдут, чтобы вернуться спустя два-три дня, а то и через неделю, чтобы помучить короля ожиданием. Но тогда… Доминиканец решился.

– Ваше величество, – тихо сказал он, подходя к королю. – Я не говорил вам, чтобы не расстраивать, но вы теперь же должны знать правду.

– Что такое? Говори, Гийом! – строго сказал король, нахмурившись и ожидая самого худшего.

– Наши воины в лагере рядом с Мансурой, они…

– Что с ними?

– Их уже много дней сарацины убивают. Простых воинов, за которых никто не даст выкуп, они выводят из лагеря и предлагают отречься от Христа, если не соглашаются – голову с плеч и в Нил.

Король побагровел от злости и, чтобы не показывать свои эмоции сарацинам, встал и подошел к окну. Гийом Шартрский за ним.

– Почему ты раньше молчал? Ты обязан был мне сказать! Жизни этих несчастных на моей совести! Я бы попытался их спасти!

– Как, ваше величество?

– Я бы придумал! Многие отреклись от веры?

– Точно не могу сказать, но такие есть, и немало. Людям страшно! Особенно когда у тебя на глазах товарищам рубят головы.

– Скольких убили сарацины?

– И здесь я не могу назвать определенные цифры. Каждый день уже больше двух недель выводят то по пятьдесят – шестьдесят человек, а то по сотне или больше.

Король закрыл глаза, про себя молясь за души невинноубиенных, потом, закусив губу, с ненавистью посмотрел на эмиров. Если бы сейчас у него оказался под рукой меч! Этим троим бы несдобровать!

– Ты должен был мне сказать раньше, Гийом! – прохрипел он доминиканцу и решительно пошел к эмирам.

– Говорите вашу сумму! – крикнул король в гневе.

Эмиры заколебались, так как еще не договорились, но Зейн эд Дин неожиданно брякнул:

– Миллион золотых безантов!

Кемаль эд Дин и Сейф эд Дин с удивлением посмотрели на него. Невероятная сумма даже для короля!

Людовик сверлил эмиров испепеляющим от ненависти взглядом.

– Согласен! Это в переводе на французские деньги пятьсот тысяч ливров! Их вы получите за всех моих людей, находящихся у вас в плену.

– А за вас, господин?

– Король не может быть оценен деньгами. За себя я отдам Дамиетту!

– О, вы очень, очень щедры, ваше величество! – воскликнули эмиры. – Мы передадим ваши слова султану, да хранит его Аллах!

– И с этого дня никаких убийств моих людей! Слышите, вы! – крикнул король. – Никто не должен умереть!

Эмиры с елейными улыбками поклонились и ушли.

Уже на следующий день эмиры вернулись и с радостью сообщили, что султан Туран-шах восхитился щедростью французского короля и потому благородно делает ему скидку в сто тысяч ливров. Султан в этот день отправился в Фарискур, где будет ждать короля, его братьев, главных вассалов для подписания соглашения и уплаты выкупа. Людовик молча выслушал посланцев, а потом долго молился перед распятием вместе с Гийомом Шартрским, благодаря Бога, что он помог все устроить и навел врага на мысли дальше не упорствовать, а соглашаться на обговоренные условия.

В тот день вечером к королю заглянул Ибрагим бен Локман.

– Я рад, ваше величество, что заканчивается ваше заточение.

– Неужели? – удивился Людовик.

– Вы зря считаете меня неискренним, а возможно, и лживым. Как это у вас говорится? – сарацином! Мне даже грустно. Несмотря на наши разные взгляды о Боге, мне казалось, мы понимаем друг друга.

Людовик пристально посмотрел на хозяина дома, пытаясь угадать правду ли он говорит или это какая-то уловка.

Ибрагим бен Локман уселся на противоположном конце стола, снял тюрбан.

– Вы много принесли горя моей стране. Горе это ничем не измерить. Десятки тысяч правоверных погибли от рук ваших крестоносцев. Мы тоже убивали вас как могли. Стал ли кто-то от этого счастливее? Не думаю. Надеюсь только, что наступит время, когда наши войны будут разобраны, осмыслены и сделаны какие-то выводы. Правильные выводы. У вас свой Бог, у нас – Аллах, но все мы люди и можем жить не убивая, не истребляя друг друга. Я судья и верю в силу закона. Но верю также, что есть и высший закон, и он милосерден ко всем. К чему я это? Завтра вы, ваше величество, покинете мой дом, потом вернетесь в свою страну. Как бы мне хотелось верить, что на этом все закончится! И больше не будет ни походов воинов Христа, ни наших джихадов!

– Вы мудрый человек, Ибрагим, – тепло отозвался король. – Но вы говорите то, что невозможно принять нашим людям, и то, что будет неверно понято вашими. Если бы мусульмане не чинили препятствия для наших паломников, идущих в Иерусалим, не возникло бы войн.

– Да, все мы разные. Есть плохие мусульмане, но есть и плохие христиане. И много среди всех нас добрых, честных людей.

– Вы говорите правильные вещи, Ибрагим. Почему же вы не хотите обратиться ко Христу?

– Наверно, по той же причине, по которой вы, король Франции, не хотите верить в Аллаха и пророка его Мухаммеда.

– Но вот посудите сами, Ибрагим, я на ваших же глазах истово молился Господу моему, и он услышал мои молитвы! Твой султан Туран-шах согласился меня и мое войско освободить за выкуп. И при этом не было долгих дней бесплодных переговоров. Тем более султан сам решил отказаться от ста тысяч ливров!

– Тут дело не в божьем вмешательстве, ваше величество. Просто Туран-шах хочет побыстрее получить деньги и освободиться от пленников. Мамлюки, которых возглавляют Бейбарс, Актай, Кутуз, опасаются султана, думают, что он хочет прибрать себе все успехи наших войск, а их устранить, возвысив своих эмиров, пришедших с ним из Хасанкейфа. Чем быстрее пленники-христиане дадут за себя выкуп, тем быстрее султан начнет расправляться с мамлюками, так думает Бейбарс и его товарищи. Знает об опасениях мамлюков и Туран-шах.

– Чем же навредили султану мамлюки? Ведь они так храбро сражались против нас, когда прежний султан умер.

– Мамлюки хотят больше власти для себя. Они ведь, по сути, пленники, рабы, воспитанные в наших традициях. Они считают, что своей преданностью ас Салиху Айюбу они заслужили большего, чем просто гвардия султана. А Туран-шах не хочет своей властью с ними делиться, у него свои любимчики, им он раздает казну покойного отца, отнятую у матери.

– Почему же вы, Ибрагим, рассказываете все это мне, человеку, который, как вы говорите, придя сюда, принес много горя вашей стране?

– Наверное, потому, что я всего лишь человек, желающий всеобщей справедливости. Я служил султану ас Салиху Айюбу, но Туран-шах не похож на своего отца. Он конфликтует с матерью Шаджар ад Дурр, ссорится со всеми, кто не его друг из Хасанкейфа. Я служил его отцу, я должен служить ему, но я не рад этому. Не люблю я и мамлюков – заносчивых, жестоких, не понимающих наших порядков. Я родился в Египте, мои предки жили здесь, в первую очередь я радею за свою землю и своих соотечественников, а не за пришлых, хоть они и одной со мной веры.

– Простите меня, Ибрагим, что не доверял вам в полной мере, несмотря на всю вашу доброту, – сказал король. – Мне бы не хотелось, чтобы мы остались врагами или в будущем нас судьба свела друг против друга. Мы – разные, но понимаем, о чем говорит каждый из нас. Храни вас Бог, Ибрагим. Воистину, если бы все мусульмане были такими, как вы, все давно бы уже закончилось!

Глава седьмая. Заговор мамлюков

Четыре галеры бросили якоря в воды Нила напротив лагеря, построенного специально для султана Туран-шаха при Фарискуре. На кораблях были все оставшиеся в живых самые крупные сеньоры французского королевства. Они составляли как бы эскорт Людовика, чтобы присутствовать при торжественном подписании договора, уплаты выкупа и первыми обрести свободу. В действительности молодой султан хотел полного триумфа, чтобы побежденные крестоносцы испытали унижение, присутствуя при торжестве султана. Именно поэтому султан позвал их сюда, где меньше месяца назад одержал завершающую убедительную победу. В свой лагерь Туран-шах собрал гвардию мамлюков и эмиров – завершение войны должно было пройти в обстановке гордости за победу над неверными и укрепить его позиции среди подданных.

Король был на корабле один, лишь Гийом Шартрский составлял ему компанию. Зато охраняли Людовика действительно по-королевски. Он упокоился и верил, что еще не все потеряно. Главное теперь – выкупить всех людей, а уже потом, отправившись отсюда в Акру, решать дальше, что делать. Ни о каком возвращении во Франции не могло быть и речи. Людовик представлял, как увидит жену и новорожденного ребенка, и это давало его душе дополнительное успокоение. С борта корабля, на котором он плыл, он видел на другой галере своих братьев Карла Анжуйского и Альфонса де Пуатье. Он махал им рукой, они ему. Братья придавали ему уверенности.

К галере причалила лодка, и король сошел в нее. Утки выпорхнули из камышей, когда лодка плыла к берегу. Утки пролетели низко, тяжелые от пойманной и съеденной рыбы. Но одна утка осталась на месте и громко крякала, когда король выходил на берег. Людовик счел это добрым предзнаменованием.

На берегу возвышалась башня, построенная из стволов пиний и обернутая синей тканью, в ней был проход, через который сарацины, охранявшие короля на галере, повели его к султану.

Людовик шел свободно – руки ему не связывали. За башней стоял шатер, где на столах лежало оружие – все входящие к султану должны были оставить его здесь. Так поступили и охранники Людовика. Далее возвышалась еще одна башня, через которую открылся вход в султанский шатер.

Он был большим, на персидских коврах полукругом сидели эмиры в чалмах, командиры мамлюкской гвардии, имамы, а в центре – сам султан. Перед ними на скатерти был приготовлен роскошный обед, еда возвышалась горами на золотых и серебряных блюдах тонкой восточной ковки. За сарацинской знатью, прислоненные к стенам шатра, стояли захваченные хоругви крестоносцев – с крестами, личными гербами сеньоров, за султаном находилась Орифламма, снятая с раненого Жоффруа де Сержина.

Людовик скромно остановился у входа и молчал, оглядывая присутствующих. Все сарацины сидели с длинными бородами, одетые в дорогие шелковые ткани, руки их украшали многочисленные перстни. При виде французского короля многие заулыбались и, глядя на Людовика, начали отпускать шутки.

Туран-шах поднялся с подушек и пошел навстречу своему пленнику в сопровождении драгомана. Султану было двадцать пять лет, бороду он носил короткую, черные большие глаза, черные курчавые волосы, выбивающиеся из-под тюрбана, гармонировали со смуглой кожей, пухлыми щеками и тонкими губами.

Улыбнувшись улыбкой победителя, стоявшего перед побежденным, султан сказал, а драгоман перевел:

– Приветствую тебя, король Франции, в моем шатре! Здесь собрались мои самые лучшие военачальники и друзья! Здесь мы будем говорить с тобой о мире, ибо время войны прошло.

– Приветствую вас, султан, – спокойно и с достоинством ответил Людовик.

– Почему король так скромно одет? – удивился султан. – Я же на днях послал тебе пятьдесят красивых дорогих одежд!

– Благодарю. Но я от них отказался.

– Почему?

– Я привык довольствоваться скромной походной одеждой. Вот эта – из черной тафты, присланная вами в первые дни моего плена, мне в самую пору.

– Как жаль! Как жаль! – покачал головой султан, но было видно по его довольному лицу, что ему вовсе не жаль.

– Садись к нашему столу, король, ешь, пей сколько хочешь! Ты так худ, что мне становится грустно смотреть на тебя! Оправился ли ты от своей хвори?

– Благодарю, султан, ваш лекарь знает толк в снадобьях. Я здоров. Но я привык есть мало, боюсь, что обильная трапеза только повредит мне.

– Как ты несговорчив, король! О мире ты лучше договаривался, нежели о еде и одежде!

– О мире говорить всегда лучше, нежели о еде.

– Хорошо! Тогда вот мое условие – через два дня ты передашь мне Дамиетту, там твои поверенные люди должны заплатить мне четыреста тысяч ваших золотых ливров, и в этот же день ты и лучшие люди твоего королевства, прибывшие с тобой, будете свободны.

Людовик слабо улыбнулся и кивнул головой:

– Прекрасно, султан. Так мы и поступим.

– Что же, раз король Франции не хочет с нами обедать, то пусть побудет почетным гостем! Нам надо еще обговорить детали того, как все будет проходить через два дня. Вот здесь вход в соседний шатер, подожди меня там, король, пока мы будет есть.

Людовик понимал, что такой поступок – очередное унижение, как и присутствие в сарацинском шатре захваченных христианских знамен. Ведь обед может продлиться очень долго, а король Франции будет ждать за занавеской, когда его соизволит посетить султан, но и сесть за один стол с лютыми врагами он тоже не мог, хоть, конечно, и хотел есть.

Людовик не обратил внимания на помещение, где он должен был дожидаться визита султана, и решил провести время в молитве. Однако молитвенник он с собой не взял. На нем был только нательный крест, но зато прямо перед драпировкой его помещения, в султанском шатре за спинами сидящих мамлюков, стоял высокий позолоченный крест с распятием – тоже трофей при Фарискуре. Людовик отодвинул драпировку шатра и стал шептать молитвы, зажав в руке нательный крест и глядя на большой перед собой.

Как и предполагал король, обед затянулся надолго. Султан вел неспешные беседы с тремя имамами, сидящими рядом с ним, ел, тоже никуда не торопясь, получая удовольствие от каждого куска мяса, медленно потягивал шербет. Манящие запахи вкусной еды проникали к Людовику, сбивая его с молитвы. Он действительно сбился. Взгляд его медленно сполз с созерцания распятия на мамлюков, сидящих под ним. Лица их были злые, они перешептывались, явно поглядывая в сторону, где сидел молодой султан. Вдруг король увидел, как один из мамлюков крупный, широкоплечий, с черной бородой, положил руку за пазуху и явно уцепился за рукоять какого-то оружия, выпиравшего из-под одежды.

Людовик удивился – разве не должны все приходящие к султану складывать оружие на входе? И что творит этот сарацин? Король раздвинул драпировку сильнее и посмотрел на Туран-шаха. Тот как ни в чем не бывало отхлебывал шербет из золотой чаши, наклонившись к имаму, что-то с жаром втолковывающему ему. Мамлюк – это был Бейбарс – поднялся со своего места и вынул спрятанную саблю. Туран-шах продолжал пить шербет маленькими глотками. Бейбарс прошел по скатерти, опрокидывая кувшины и блюда с едой прямо к султану. Туран-шах сначала не понял, что происходит, и хотел спросить, почему командир мамлюков с оружием, но, когда Бейбарс замахнулся на него саблей, было уже не до расспросов. Султан инстинктивно поднял вверх правую руку, защищаясь, и сабля, опустившись, отрубила ему четыре пальца.

Туран-шах вскочил, крича от боли.

– Спасите меня, эмиры, Бейбарс хочет меня убить! – вопил молодой султан, с ужасом глядя на окровавленные культи пальцев и отступая перед ухмыляющимся хранителем султанского меча.

Туран-шах, словно затравленный зверь, оглядывался по сторонам в поисках помощи и сочувствия, но лишь три имама, бывшие с ним, стали кричать и взывать к Аллаху. Эмиры и мамлюки поднялись с подушек, раскидали ногами блюда с едой, стоящие перед ними, многие достали ножи, спрятанные в складках одежды или за пазухой.

– Да, мы все хотим убить тебя! Лучше умрешь ты, султан, чем мы позволим тебе убить нас!

Туран-шах открыл от ужаса рот и заорал что есть силы.

Людовик за драпировкой сам застыл, опасаясь, что его тоже придут убивать. Он и представить не мог, что станет свидетелем бунта, и сразу подумал о судьбе переговоров. Между тем Туран-шах бросился в сторону еще одного выхода из своего шатра – там возвышалась очередная башня, через которую можно было попасть в личные покои султана. Туран-шах растолкал эмиров, пришедших без оружия, и побежал к вышке, стал карабкаться на нее, за ним – три имама. Заговорщики не спешили. Они все вооружились оставленным при входе в султанский шатер оружием и стали уничтожать шатер, рубя все, что там было, выбрасывая христианские трофеи наружу в одну кучу. Людовика схватили под руки и выволокли из уничтожаемого шатра. Потом мамлюки и эмиры окружили вышку.

– Слезай, Туран-шах! Не противься судьбе! – кричали они ему.

– За что вы хотите расправиться со мной? Что я вам сделал? – кричал им в ответ султан.

– Мы знаем твои коварные замыслы! Ты убил своего брата Адиль-шаха! Ты заточил в темницы аль Мугиса Умара и Хасана ибн Усмана, боясь их знатности, что они могут претендовать на твое место султана! – ревел, как бык, Бейбарс. – Ты кого привел в Мансуру? Своих дружков, отобрав должности у верноподданных отца! Ты ненавидишь нас, мамлюков, мы знаем это!

– Это все неправда! Неправда! – плача, кричал сверху молодой султан.

– Ты получишь деньги за выкуп короля и употребишь их на уничтожение мамлюков, на собственные развлечения! Вместо того чтобы делиться с нами! Мы принесли победу тебе, Туран-шах! Где твоя благодарность? Всех, кто служил твоему отцу и матери, ты ненавидишь, мы знаем это!

– Помилуйте, во имя Аллаха! Не убивайте! – вопил Туран-шах.

– Не упоминай Аллаха, пес! – ревели мамлюки, оттеснив от башни эмиров. – Смерть тебе! Смерть!

– Я отрекусь! Я вернусь в Хасанкейф, только пощадите меня!

– Нет, никакой пощады тебе, Туран-шах! – веско ответил Бейбарс и приказал принести «греческий огонь».

Людовик, охраняемый двумя мамлюками, пораженный всем происходящим до глубины души, не отводя глаз, наблюдал, как принесли трубки и из них выдули на башню «греческий огонь». Сухие стволы пиний быстро занялись, и султан наверху понял, что он сейчас же сгорит заживо. Имамы рядом с ним выли от страха, молились и метались из стороны в сторону, кричали, что они ни в чем не виноваты. Туран-шах побежал по лестнице вниз, не добежав до огня, спрыгнул. От башни в сторону Нила шел переход из стволов пиний и натянутого над ними синего полотнища. Переход завершался купальней, устроенной для султана на берегу реки. По этому переходу и побежал со всех ног Туран-шах в надежде спастись в реке.

Мамлюки с саблями наголо бежали за ним, разъяренные, жаждущие крови. Один из них, что был с копьем, метнул его в Туран-шаха. Копье вонзилось в спину султана, он споткнулся, но жажда жизни непреодолимо влекла его к спасительному Нилу, и Туран-шах, превозмогая боль, из последних сил продолжал бежать к реке.

Прямо на берегу его настигли мамлюки. Бейбарс схватил молодого султана, бормочущего сквозь слезы мольбы о пощаде, за волосы и одним махом отрубил голову. Подошедший другой лидер мамлюков Актай вырезал у трупа султана сердце.

Актай, держа в руке кровоточащее сердце Туран-шаха, быстро направился к Людовику, попутно призвав с собой испуганного драгомана.

Подойдя к королю, он бросил ему под ноги сердце и прохрипел:

– Я – Фаресс ад дин Актай, командир гвардии мамлюков! Что ты дашь мне, король, за то, что я принес тебе сердце твоего врага? Останься султан в живых, он, конечно, убил бы тебя!

Драгоман, заикаясь от страха, перевел.

Король, бледный от всего пережитого, но гордый, с презрением посмотрел на вероломного убийцу и ничего не ответил.

– Посвяти меня в рыцари, король, как это у вас, франков, принято! – продолжал Актай, грозно глядя на Людовика. – Я заслужил это! Убил твоего врага!

– Если бы вы были христианином, я мог бы вас посвятить в рыцари, – тихо ответил король, зная, что его слова могут стоить ему жизни. – Отрекитесь от своей веры, примите крест, и тогда я подумаю. Нельзя посвящать в рыцари язычника.

– Язычника! – взревел Актай. – Ах ты тварь, пес поганый! Сейчас ты у меня не так запоешь!

Актай схватил короля и приставил саблю к его горлу.

– Ну что, король, так лучше думается?

В этот момент подошли другие мамлюки и с ними впереди Бейбарс.

– Отпусти короля, Актай, и отойди! Мы должны продолжить переговоры!

С кораблей, где держали пленных французских сеньоров, была видна завершающая часть разыгравшейся трагедии. Те из сеньоров, кто был на палубе, а не в трюме, с ужасом понимали, чем все это грозит. Никто не знал, жив ли король Людовик.

– Господа! – сказал граф Гийом Фландрский, видя, как гребцы на галере посматривают на них уже не просто враждебно, как раньше, но просто-таки зловеще. – Похоже, настает наш последний час. Давайте помолимся! Брат Жан, исповедуйте нас!

Молодой граф первым опустился на колени перед своим духовником из ордена тринитариев и стал молиться. С ним рядом встал на колени Ги д'Ибелин.

Граф Жан де Суассон мрачно осматривал берег, наполненный мамлюками, пославшими слуг за лодками, чтобы переправиться на галеры.

Сенешаль Жуанвиль, бледный и от лихорадки, подхваченной им в заключении в Мансуре, и от сознания неотвратимого конца, спросил Суассона:

– Помните, граф, когда мы с вами держали переправу через ручей в битве при Мансуре, вы сказали мне ободряюще, что мы еще будем рассказывать об этом дне нашим дамам? Что скажете сейчас?

– Встречу с нашими дамами придется отложить, – медленно проговорил Суассон и отвел взгляд от мамлюков, грузящихся в лодки.

– Бодуэн д'Ибелин, вы ведь понимаете арабский немного? – спросил Жуанвиль. – Что говорят сарацины? Вон как громко переговариваются.

Сенешаль Кипра отвечал сенешалю Шампани, вставая рядом с молящимся братом и графом Фландрским:

– Они плывут сюда, чтобы рубить нам головы.

Жуанвиль не мог припомнить за собой ни одного греха, в чем мог бы исповедаться и покаяться, и провел оставшиеся несколько минут, размышляя, как же так несправедливо обошлась с ним жизнь. Сарацины поднялись на борт с топорами в руках. Они кричали, чтобы рыцари встали на колени. Жан де Жуанвиль, не сводя глаз со страшного лезвия, опустился на колени перед палачом. Коннетабль Кипра Ги д'Ибелин что-то отчаянно шептал уже не священнику, а Жуанвилю о своей жизни, продолжая исповедоваться. Жуанвиль машинально кивал в ответ на слова коннетабля, а сам все не мог отвести полного отчаяния взгляда от лезвия топора, который держал сарацин, ожидая, когда дадут приказ убивать христиан.

Поухмылявшись, глядя на сеньоров, приготовившихся принять смерть, сарацины убрали топоры и пинками загнали всех христиан, что находились на палубе, в трюм и там заперли. В трюме уже сидели Эмбер де Божё и граф Бретонский Пьер де Моклерк – оба болели той же лихорадкой, что и Жуанвиль, но у графа еще и прихватывало сердце, он не мог подняться уже два дня. Де Божё тоже тяжело дышал и в основном молчал, про себя перенося страдания.

Королю поставили отдельный шатер, дали еду, питье, заверили, что ему ничего не угрожает. Бейбарс сказал, что завтра он и его соратники-мамлюки от лица всего Египта начнут переговоры с королем. Действительно, на следующий день король проснулся бодрым и решительным. С галер к шатру корабля стали доставлять пленных сеньоров для участия в переговорах, но лишь тех, кто не болел. Вскоре весь шатер короля наполнили его вассалы и союзники. Они радостно обнялись, поели принесенного легкого завтрака. Людовик велел, чтобы его братья постоянно находились с ним, так как он очень соскучился по ним.

В целом тревожные ожидая от того, что теперь всем правят мятежные мамлюки, пока не оправдывались. Воспоминания о произошедшем накануне убийстве постепенно растворились в общей дружеской атмосфере и надеждах быстро договориться.

Прежде чем прибыть в лагерь при Фарескуре, король через эмиров попросил султана вызвать ему для духовных консультаций из Дамиетты Роберта Нантского – патриарха Иерусалима. На самом деле он хотел знать, как дела у королевы Маргариты, как прошли роды, кто родился, как настроения в самой Дамиетте.

Роберт Нантский прибыл как раз вовремя. Однако его сразу же схватили и объявили пленником наравне с остальными христианами. Дело в том, что патриарху выдал охранную грамоту Туран-шах, но, по восточным обычаям, если султан умирал, она уже не действовала. Старика привели в шатер к королю, но предупредили, что он уже не сможет вернуться в Дамиетту.

Роберт Нантский со слезами на глазах обнял короля и долго рассказывал ему в присутствии всех сеньоров обо всех новостях из Дамиетты. Узнав о сыне Жане Тристане, Людовик еще больше приободрился и впервые за долгое время заулыбался широко, с огромной радостью. Людовик поведал патриарху о переговорах, о четырехстах тысячах ливров выкупа и сдаче Дамиетты. Роберт Нантский передал, что королева выплатила итальянским капитанам и их людям огромную сумму, чтобы они не уплыли из города, и потому у нее нет этих четырехсот тысяч.

Это обстоятельство весьма удручило всех сеньоров, особенно короля. После полудня должны были начаться переговоры, но условия Людовика уже не могли быть такими же, как и раньше.

– Откуда мы можем взять деньги? – размышлял вслух король. – По сути, у нас есть двести тысяч ливров. Надо найти еще столько же. Если послать за ними во Францию – это будет долго. Думаю, так как мы отсюда поплывем в Акру, стоит занять денег у тамплиеров, я выплачу заем из своей собственной казны. Рено де Вишье, что скажете?

– Думаю, вы получите заем, ваше величество. Я всячески буду содействовать. Братья не могут вам отказать.

– Хорошо, тогда будем стоять в переговорах на этом. Двести тысяч и сдача Дамиетты сейчас. Двести тысяч позже, под мое королевское слово.

Мамлюки и верные новой власти эмиры собрались в шатре короля. По одну сторону сидели христиане, по другую – мусульмане, и казалось, что переговоры идут на равных, будто представители двух войск собрались, чтобы решить дела войны и мира. Несмотря на внешнюю деловитость и даже дружелюбность мамлюков, которые сложно было от них ожидать, король и его сеньоры понимали, что за шатром стоят вооруженные сарацины и Бейбарс всегда может их позвать, дабы надавить на крестоносцев.

Бейбарс сразу начал с того, чтобы убедить христиан в том, как им вообще повезло, что султан убит и они теперь ведут переговоры с честными мусульманами, заинтересованными в справедливом мире для всех. Опять же было повторено, что султан бы убил короля и всех остальных, как только получил бы деньги. Людовик не знал, верить этому или нет, но последующие факты навели на мысль, что не так уж и честен был Туран-шах.

Бейбарс сообщил: как только французский король с главными сеньорами поплыл на судах в Фарискур, все оставшиеся в лагере у Мансуры пленные крестоносцы по приказу султана были отправлены в тюрьмы Каира, что говорит о явном нарушении условий договора со стороны Туран-шаха.

Людовик задумался. С одной стороны, этот факт очень удручающий и явно египетский султан заслужил свою смерть. Тысячи христиан, оставшихся в плену, теперь находятся в более тяжелом положении, чем раньше. Но и у короля теперь нет в наличии четырехсот тысяч, какие он обещал за всех пленников. Поэтому договор с султаном на заранее оговоренных условиях не состоялся бы.

Бейбарс продолжил, сказав, что прежние договоренности с Туран-шахом уже недействительны и надо заключать новый договор с мамлюками в лице его самого. Людовик уцепился за эту нить и сразу заявил, что раз большую часть пленных отправили в Каир, то он может предложить лишь двести тысяч за всех, кто находится сейчас здесь, в Фарискуре, а за себя – Дамиетту. Оставшиеся двести тысяч за пленников в каирских тюрьмах он выплатит, когда он и его люди живыми доберутся до Акры.

Бейбарс понимал справедливость предложения. Ему необходимо было побыстрее выдворить оставшихся в Египте крестоносцев, вернуть Дамиетту, взять выкуп и заняться укреплением власти. Кто будет править страной после смерти Туран-шаха? Его мать Шаджар ад Дурр, благоволившая мамлюкам, должна править, чтобы ни сирийские Айюбиды, ни Аббасиды в Багдаде не стали претендовать на Египет. Крестоносцы разгромлены, их не стоит опасаться, зато противники на Востоке сильны и очень хотят такой лакомый кусок мусульманского мира, как Египет, для себя. Поэтому условия короля его полностью устраивали. К ним еще было дополнено, что христиане получат солонину, заготовленную в Дамиетте, и перевезут ее на свои суда, а раненые и больные, которых невозможно забрать из города сейчас, а также брошенные осадные машины вернутся королю, когда последняя сумма окажется выплаченной.

Теперь началось не менее важное, чем сами условия договора, – клятвы в том, что все будет выполнено. Эмиры продиктовали клятвы на отдельный документ и на следующий день встретились с королем. Клятвы – дело духовное, поэтому с королем остался лишь Роберт Нантский.

Посланец-драгоман Бейбарса, придя в шатер короля, развернул свиток и прочел клятвы мамлюков:

– «Если эмиры не выполнят соглашения с королем, то будут покрыты позором и в виде наказания за совершенный грех должны будут совершить паломничество с непокрытой головой в Мекку».

Людовик кивнул, патриарх Иерусалимский прошептал:

– Клятва хороша, но и без этого все мусульмане желают хоть раз в жизни совершить хадж в Мекку.

Посланец продолжал:

– «Если эмиры не выполнят соглашения с королем, то пусть на них ляжет стыд, как на мужчину, который выгнал свою жену, а потом взял ее обратно, хотя видел, как она возлежит с другим мужчиной».

– Серьезная клятва! – прокомментировал патриарх. – Я слышал, что по законам Мухаммеда, который чтят все мусульмане, мужчина, отказавшийся от жены, никогда не может вернуть ее.

– Ох уж этот Восток! – покачал головой Людовик.

– «Если эмиры не выполнят соглашения с королем, – читал далее посланец, – то пусть будут подвергнуты такому же поношению, как правоверный, который ест свинину».

Патриарх и король кивнули в знак согласия.

– Клятвы эти эмиры нарушать не станут, – заверил Роберт Нантский. – Они вложили в них все свои обычаи и понятия.

Людовик попил розовой воды, принесенной утром, и хотел было продиктовать свою простую клятву, чтобы ее записали. Но оказалось, что клятва, которую должен произнести король Франции, уже записана и он лишь может согласиться с ней либо не согласиться и завести переговоры в тупик.

Людовик насторожился. Посланец прочел:

– «Если король Франции не будет соблюдать условия с эмирами, он будет опозорен, как христианин, который отверг Господа и Деву Марию и потому лишится покровительства двенадцати апостолов и всех христианских святых».

– Составлено довольно грамотно! – заметил король. – Знают сарацины наши обычаи.

– Наверняка у эмиров есть человек, который им это подсказывал. И этот некто хорошо понимает христианство, – сказал патриарх.

– Я согласен с этой клятвой, – уверенно ответил Людовик.

Посланец улыбнулся, поклонился и прочел далее:

– «Если король Франции не будет соблюдать условия с эмирами, он должен быть опозорен, как христианин, отрекшийся от Господа и его заветов, плюнул на крест и растоптал его ногами».

Людовик побледнел от гнева.

– Убирайтесь! – властно сказал он. – Я не стану приносить такой клятвы!

Посланец-драгоман недоуменно повел бровью, вопросительно посмотрел на пленного короля и ушел.

– Подлые сарацины! – бросил король вслед уходящему. – Пусть переписывают клятву!

Роберт Нантский тяжело вздохнул. Восьмидесятилетний старец понимал, как сейчас обострилась ситуация, но и у короля не было выбора.

– Вы правы, ваше величество, что отказались от этой клятвы. Но я очень боюсь, что сарацины не уступят.

– Бояться надо Господа, а не сарацин, – ответил глубокомысленно король. – Страшно потерять душу, а не жизнь земную.

Через некоторое время вернулся посланец.

– Ваше величество, эмиры очень тяжело восприняли ваш отказ от последней клятвы. Они клятвенно пообещали сделать все, что вы требуете, вы же, со своей стороны, упорствуете. Не стоит убеждать вас, что, если вы не принесете клятву, вам и вашим людям отсекут головы, – сказал он.

– Эмиры ваши могут делать все, что им нравится, но я лично лучше умру как добрый христианин, чем стану жить во вражде с Господом и Девой Марией! – твердо ответил король, надеясь своими словами сломить эмиров, которые вряд ли пойдут исполнять свои угрозы, ведь им хочется получить деньги.

Но Бейбарса невозможно было переубедить. Пленный король не мог диктовать свои условия победителю. Пришли палачи и, не обращая на Людовика внимания, схватили старика патриарха. Роберта Нантского привязали к шесту, поддерживающему купол шатра.

– Эмир Бейбарс знает, кто смущает вас своими злыми наущениями, король! – сказал палач – высокий, широкоплечий, с огромными волосатыми руками.

Он заломил руки старика назад и с такой силой затянул веревку на кистях, что руки патриарха сразу распухли и кровь брызнула из-под ногтей.

– Подумай, король, подумай! – приговаривал палач, строго следя, чтобы Людовик не пытался помочь патриарху. Драгоман перевел.

– Ваше величество! – завопил от страшной боли Роберт Нантский, и слезы потекли у несчастного по морщинистым щекам. – Клянитесь без опасений! Я возьму на свою душу любой грех, который может быть в том, что от вас требуют!

– Отпусти старика, сволочь! – в гневе закричал король на палача.

Палач в ответ лишь промолчал и показал королю огромный ятаган для убедительности своих намерений.

– Умоляю, ваше величество! Пожалейте меня! Я все беру на себя! – Патриарх страдал от невыносимой боли, и голос его быстро становился все слабее и слабее.

– Хорошо. Отпустите патриарха, – глухо ответил король, бледный от злости.

Глава восьмая. Освобождение

Шестого мая 1250 года Жоффруа де Сержин отправился в Дамиетту с письменным приказом от короля сдать город сарацинам. За королевским знаменосцем двинулась вся сарацинская армия, собранная у Фарискура. Король и сеньоры были отправлены к Дамиетте на галерах. Людовик написал жене личное письмо, которое передал Сержин, в нем он просил королеву сразу отплывать в Акру, где и ждать короля. Людовик опасался измены. Люди, убивающие своего законного государя, которому клялись в верности, могли в любой момент поступить точно так же и нарушить все, о чем клялись, какими бы страшными ни были эти клятвы. Королю хотелось верить, что мамлюки все соблюдут в точности, но он прекрасно понимал, что не в их обычаях церемониться с христианами, которых они считали неверными.

По сути, король оказался прав. Как только итальянские суда с гарнизоном Дамиетты и всеми, кто боялся оставаться в городе, сдаваемом сарацинам, отплыли от берега, туда вошли войска Бейбарса, сразу показав, чего стоят слова их командира.

В городе оставались раненые – те, которых отправляли из лагерей под Мансурой еще зимой, и из-за тяжести ранений они до сих пор еще не оправились. Были здесь и больные воины из гарнизона, слуги, тяжело переносившие египетский климат или заразившиеся какими-то болезнями. Их планировалось эвакуировать после получения выкупа. Вопреки договоренностям, сарацины, войдя в город, сразу стали рыскать в поисках оставшихся в нем христиан и наткнулись на лазарет. Несчастных убивали сразу в постелях, рубили им головы, натыкали на пики и ходили так по улицам, гордясь друг перед другом своими трофеями.

Король и сеньоры оставались на галерах до самого вечера. Суда стояли на середине реки, далеко и от устья, и от самой Дамиетты. Еду сарацины не давали. Рыцари размышляли, что происходит, опасаясь, что их обманут и вместо свободы казнят или просто затопят галеры вместе с пленниками. Лишь когда солнце приблизилось к горизонту и воды реки стали пурпурными, капитаны галер получили сигнал с берега подходить и высаживать христиан.

Командиры мамлюков – Бейбарс, Актай, Кутуз – стояли поодаль и наблюдали. Сошедших с галер пленников сарацины окружили плотным кольцом, и было похоже, что либо это своеобразный почетный эскорт, либо угроза жизни для христианских сеньоров. Со стороны устья подплыла галера под генуэзским флагом и остановилась, бросив якорь.

Людовик с грустью посмотрел поверх плотных рядов сарацин на мощные стены Дамиетты вдалеке. Карл Анжуйский вслух размышлял, поест ли он сегодня или придется спать голодным. Его рассуждения поддерживали многие сеньоры. Альфонс де Пуатье с тревогой наблюдал за сарацинами – уж не собираются ли они напасть прямо сейчас. Появились слуги мамлюков, они принесли завернутые в ткань сухие сырные лепешки и куриные яйца. Драгоман сказал, что эмир Бейбарс не может отпустить пленников голодными и пусть они поедят. Альфонс де Пуатье отказался, опасаясь, что эта нехитрая еда может быть отравлена и все, кто ее поест, умрут. Но других сеньоров эти соображения не остановили. Особенно молодого Карла Анжуйского, выказавшего редкостную любовь к лепешкам и яйцам.

На генуэзской галере показался Жоффруа де Сержин, которому мамлюки вернули Орифламму. Корабль подошел ближе и спустил длинный трап, чтобы король и сеньоры смогли подняться. Сарацины не уходили с берега, их командиры по-прежнему стояли и смотрели. Король и сам высказал тихонько мысль – уж не собираются ли их напоследок перебить прямо при посадке. Он первым пошел по трапу, не оглядываясь. Жоффруа де Сержин тоже почувствовал, что сарацины ведут себя настораживающе, и отдал приказ. Восемьдесят генуэзских арбалетчиков встали у бортов с направленными на сарацин заряженными арбалетами. Передние ряды сарацин сразу же отпрянули назад, толкая следующих, а те – другие, задние ряды вообще не поняли, что происходит, и просто побежали под напором остальных.

Сеньоры взошли по трапу на галеру. Пьера де Моклерка, и так еле стоявшего на берегу из-за болезни, под руки подхватили Ги и Бодуэн д'Ибелины. Больной Эмбер де Божё кое-как ковылял сам. И если Карл Анжуйский взлетел по трапу, словно птица на ветку, то Альфонса де Пуатье лично задержал мамлюк Актай, не убоявшийся генуэзских арбалетчиков.

Король увидел, что на галере все его спутники, кроме среднего брата, и возмутился, на что Актай крикнул ему, а драгоман, крича, перевел, что пусть христиане начнут готовить обещанные двести тысяч ливров и лишь после их выплаты граф сможет быть свободен.

На галере была вся оставшаяся казна, собранная во Франции для похода. Ее вынесли из Дамиетты в первую очередь. Двести тысяч ливров – огромная сумма, монеты для ее сбора необходимо было отсчитывать поштучно. Король решил, что всем стоит отдохнуть в свой первый день на свободе и начать счет на следующее утро. На корабле оказалось вдоволь солонины и вина, и все хорошенько подкрепились.

Утром король, переживавший за безопасность Альфонса де Пуатье и потому половину ночи не спавший, сам всех разбудил, чтобы начать счет. Из трюма приволокли сундуки, полные золотых монет, и приступили к работе. К галере, где находился король, подплыл баркас под флагом Фландрии.

Гийом де Дампьер, Жан де Нель, граф Суассона, и Пьер де Моклерк подошли к королю, озабоченно считавшему золото наравне с остальными сеньорами.

– Ваше величество! – сказал граф Фландрский. – Простите нас, но мы хотим покинуть вас и немедленно отплыть из Египта во Францию. Для нас поход завершился здесь. Герцог Бретонский болен…

– Я сам скажу за себя, граф! – рявкнул Пьер де Моклерк, осунувшийся и выглядевший намного старше своих шестидесяти четырех лет. – Король! Мы славно сражались вместе за дело Христа, много убили сарацин. Но я чувствую, что мой час пробьет уже совсем скоро. Было время, я воевал против вас. К счастью, это давно в прошлом. И я бы хотел продолжить биться рядом с вами до моей последней минуты. Но сейчас наступает другое время. Не будет боев, вам надо снова собраться с силами в Акре, я же уже не доживу до новых сражений, чтобы в них сложить свою голову. Так уж лучше умереть дома, еще раз посмотреть на моего рыжего Жана, узнать напоследок, не наделал ли он, поганец, чего непутевого, пока вместо меня управлял герцогством. Сын у меня уж больно резок и горяч.

– Как и вы, сеньор де Моклерк! – заметил король.

– Наверное. Так вот. Я хотел бы поблагодарить вас за то, что выкупаете нас. Знайте, ваше величество, там, где в строю бьются королевские лилии, неподалеку, на вашей же стороне всегда окажутся хвосты горностая. Я давно так решил и сыну наказал.

– Что ж, господа! Ваше право, – ответил со вздохом Людовик. – Мы все понесли в Египте такие большие потери, что я не вправе даже просить вас остаться, тем более – приказывать. Но, по-моему, было бы правильно дождаться освобождения графа де Пуатье и хотя бы всем вместе отплыть от Египта.

– Увы, ваше величество! Нам надо торопиться – корабль уже ждет нас в море, – сказал Гийом де Дампьер. – Мы желаем вам победы! Вернувшись домой, мы расскажем, как все было, как мы славно сражались! И призовем новых рыцарей собираться под ваши знамена!

Король с грустью кивнул и отпустил сеньоров. Отвлекшись от счета денег, он смотрел, как отплывает баркас и Пьер де Моклерк ложится на скамью, потому что ему тяжело сидеть, а граф де Суассон дает ему попить из деревянной кружки. С этим больным стариком, некогда бунтовавшим против юного короля, объединившись с графом де ла Маршем и английским королем, навсегда уходила в прошлое задержавшаяся молодость Людовика, стремительно перешедшая в зрелость после египетских испытаний. Больше Людовик никогда не видел герцога. Моклерк умер в море, так и не добравшись до берегов Франции.

Деньги считали весь день субботы. Король, устав, сидел вместе с Карлом Анжуйским, Эмбером де Боже и Жаном де Жуанвилем и слушал, как Жуанвиль смог спастись на реке в день битвы при Фарискуре.

– Ветер дул северный – прямо на нас, лодка наша двигалась с трудом, – рассказывал сенешаль Шампани. – Сарацины с берегов постоянно стреляли из луков, и весь правый борт был утыкан стрелами. На палубу стрелы залетали. Мне помогли надеть кольчугу. Эх и тяжела же она мне показалась! Я ведь, как и все в нашем войске, болел да голодал. Я велел бросить якорь, опасаясь, что ветер прибьет нас к берегу, прямо на радость врагу. Якорь-то бросили, да сарацины сами к нам поплыли! Четыре галеры! Господа, против моего суденышка вышла чуть ли не целая тысяча сарацин!

– Чтоб они все передохли! – поддакнул Эмбер де Божё.

– Все на моей лодке собрались на совет. И решили мы, что лучше добровольно сдаться и тем сохранить свои жизни, – с грустью продолжал Жуанвиль. – Гм! Один священник, правда, сказал, что не согласен с общим решением, и посоветовал нам принять смерть, чтобы побыстрее оказаться в раю.

– Ха! – усмехнулся Карл Анжуйский. – Сам потом наверняка он первый же и пощады просил у ублюдков!

– Нет, ваше высочество, – мрачно ответил Жуанвиль. – Того священника первым же и убили.

Король перекрестился и тихо прошептал молитву.

– Я взял шкатулку с драгоценностями, что привез с собой из Франции, и не расставался с ними даже во время голода, хотя мог купить еду у бедуинов, и выбросил шкатулку за борт. Не мог я допустить грязные лапы нехристей до моих фамильных украшений.

Карл Анжуйский одобряюще похлопал сенешаля по плечу.

– Один из моих рыцарей предложил объявить сарацинам, что я кузен вашего величества! – продолжал сенешаль, обратив взор к королю. – Простите меня за эту ложь, она спасала мою жизнь и жизни тех, кто был со мной.

Людовик лишь слабо улыбнулся и жестом дал понять, чтобы Жуанвиль рассказывал дальше.

– Одна из вражеских галер с высокими бортами быстрее других достигла нашей лодки. На палубу первым спрыгнул полуголый, в одних штанах, сарацин, и сразу подошел ко мне, так как понял, что я на судне главный. Он бесцеремонно схватил меня за талию и на плохом французском языке кое-как шепотом объяснил мне, что если я не зацеплюсь за канат, свисающий с носа галеры, и не переберусь на галеру по-быстрому, то могу погибнуть. Необходимо воспользоваться моментом, ведь его соотечественники думают только о добыче на моем судне. Я сказал ему, что я брат короля. Едва только я попал на палубу вражеской галеры, меня обступили, наверно, сотни три сарацин, и каждый из них хотел перерезать мне горло! Это же для них почетно! Но тот полуголый моряк стал громко кричать, что я брат короля. Меня пинали, волокли за шиворот, за волосы по палубе, кто-то приставил мне к горлу нож. Надо сказать, сеньоры, я за одну минуту раз двадцать готовился предстать пред Господом! Но тот моряк меня отбил и привел к капитану галеры. Перед капитаном с меня сорвали пурпурную накидку с подкладкой из горностая, которую мне вручила перед походом моя дорогая матушка, стянули с меня кольчугу. Стыдно было стоять перед врагом в одном исподнем! Но тот капитан сам понимал неловкость моего положения, видимо он был человек благородный. Мне вернули накидку, я в нее завернулся, кто-то дал мне свой пояс, и я вроде бы снова был одет. Я попросил пить. Сарацины дали мне прохладной воды. Но у меня накануне горло воспалилось, болело, глоталось тяжело. Я стал пить, а вода из ноздрей полилась наружу. Капитан галеры, узнав, что я брат короля Франции, велел прислать мне лекаря, чтобы лечить горло, а всех людей, плывших со мной на лодке, велел не трогать. Таким образом, никто из них не погиб, кроме того священника, о котором я уже упомянул. Когда все его люди ушли, капитан остался со мной один на один и кое-как смог спросить меня, правда ли, что я брат короля. Я не хотел больше лгать и честно признался в этом. Капитан объяснил мне, что я действовал мудро, иначе бы меня и всех, кто был со мной, убили его разъяренные люди. Сам же этот сарацинский капитан обходился со мной вежливо, как с благородным пленником. А тот полуголый моряк, представляете, сеньоры, носил одного из моих рыцарей, раненного в ногу, на своей спине в туалет. Оказывается, не все сарацины плохие и подлые. Среди египтян есть немало хороших людей, и можно лишь сожалеть, что они не христиане.

– Вам повезло, Жуанвиль! – заключил король. – Это Господь спас вас, послав вам такого великодушного врага.

– Все их благородство – желание получить выкуп, – буркнул Эмбер де Божё. – Давайте дальше считать ливры.

Наконец счет закончится, равно как и деньги. Оказалось, что не хватает еще тридцати тысяч ливров. Король нахмурился, закусив губу, раздумывая, где бы достать еще деньги.

– Ваше величество, я думаю, надо попросить у тамплиеров, – подсказал Жуанвиль. – Маршал Рено де Вишье не откажет вам!

– Ты прав, друг мой, – облегченно выдохнул король. – Позовите тамплиеров.

Через некоторое время на королевской галере появились командор ордена Этьен д'Отрикур, остававшийся в Дамиетте с несколькими братьями, когда весь отряд тамплиеров отправился с королем в поход, и маршал Рено де Вишье. Жуанвиль изложил им просьбу от имени короля.

– Господин де Жуанвиль! – сурово произнес командор д'Отрикур, словно речь шла о чем-то недостойном. – Совет, данный вами вашему королю, неразумен. Все деньги, находящиеся на нашем попечении, оставлены нам на клятвенном условии, что они никогда и никому не будут переданы, кроме тех, кто нам их доверил.

– Да как вы смеете! – вскричал Жуанвиль. – Король просит вас!

– Это не имеет значения. Нарушивший клятву будет обесчещен. Я обязан хранить казну после смерти Великого магистра.

– Лучше бы вы были рядом с магистром, когда он доблестно погиб! – ответил Жуанвиль. – А вы, командор д'Отрикур, благополучно прикрылись казной, чтобы не рисковать собой и припеваючи сидеть в Дамиетте!

– Да как вы смеете так со мной разговаривать?! – угрожающе воскликнул командор и положил руку на рукоять меча. – Вы кто такой? Я – командор тамплиеров! Не юнцу учить меня храбрости!

– Я молод, но никто не может назвать меня трусом, – парировал Жуанвиль. – Я прошел все сражения этого похода, вас же никто и нигде не видел.

Подошел король, услышавший ссору. Рено де Вишье при появлении короля сразу же решил проявить себя:

– Ваше величество! Я позволю себе прервать эту ссору. Дело в том, что командор д'Отрикур разъяснял сенешалю, что мы, тамплиеры, не можем дать вам денег без того, чтобы не нарушить клятву. Но мы можем одолжить вам деньги. Вы возьмете необходимую сумму у нас сейчас здесь, в Египте, а вернете в Акре.

Король, растерянный, уставший, не стал вникать в суть спора и сразу же согласился с маршалом.

Жуанвиль с командором и маршалом де Вишье отправились на корабль тамплиеров, где в трюме хранилась казна. Командор был доверенным лицом покойного магистра де Соннака, поэтому Жуанвиль вынужден был обращаться все время непосредственно к нему, а не к Рено де Вишье.

– Прошу вас, господин д'Отрикур, пойдемте со мной. Вы сами засвидетельствуете, что я возьму у вас лишь тридцать тысяч и не одним ливром больше, – примирительно сказал Жуанвиль.

Но командор затаил обиду на слова сенешаля Шампани.

– Я не собираюсь ни следить, как вы считаете, ни пересчитывать за вами деньги, – зло ответил он и ушел, что-то шепнув казначею ордена.

С Жуанвилем в трюм спустились маршал де Вишье и казначей. В обширном трюме корабля стояли десятки больших и маленьких сундуков с вещами и деньгами, доверенными тамплиерам разными рыцарями, и собственные орденские средства, взятые в Акре для похода.

– Дайте ключ! – потребовал Жуанвиль.

– Ключей я вам не дам, – буркнул казначей, недобро глядя из-под густых бровей на сенешаля. – Мне такого приказа не поступало.

Жуанвиль посмотрел на маршала. Взгляд Рено де Вишье был беспристрастен. Рено де Вишье вел свою игру. Во Франции он был во всем послушен королю Людовику, во всем его поддерживал. Теперь, оставшись в Египте одним из немногих выживших тамплиеров, он хотел заручиться их поддержкой, чтобы участвовать в выборах магистра, возвращаться во Францию Вишье не собирался.

Жуанвиль понял – надо действовать самому. Он огляделся и нашел в трюме какой-то тесак. Им он собрался вскрывать первый же попавшийся сундук. Видя, что сенешаль не шутит, Рено де Вишье быстро спохватился.

– Брат казначей, приказываю вам дать господину Жуанвилю ключ, чтобы он не применял силу.

Когда деньги, занятые у тамплиеров, поступили к королю и вся сумма была готова, в воскресенье ее в сундуках спустили на берег и передали сарацинам. Руководил этим Филипп де Монфор, сеньор Тира и Торона.

Король тоже сошел на берег, но не стал участвовать в выдаче выкупа. Он ждал, когда ему вернут брата Альфонса. Король сидел на бочке и смотрел на итальянские корабли в устье Нила и дальше в море – все ждали сигнала к отплытию в Акру. Людовик смиренно поднял глаза к небу, шепча, что все так, как рассудил Господь, и надо двигаться дальше. Командиры мамлюков больше не подходили – кто участвовал в подсчете, кто-то уже уплыл на корабле в Дамиетту.

К королю подошел герцог Бургундский:

– Ваше величество! Здесь небезопасно. Не лучше ли вам дождаться, когда возвратят вашего брата, на корабле в море?

– Нет, герцог, я останусь здесь, на реке, и буду ждать, когда все двести тысяч будут выплачены, сарацины это подтвердят, и лишь с этого момента смогу считать себя полностью свободным. Да и обнять брата хочу первым!

– Кто знает, как поведут себя наши враги?! Вы здесь в их полной власти, а в море – нет.

– Мы с мамлюками принесли взаимные клятвы, их записали, поэтому надо их беспрекословно выполнить. Я не уйду, герцог! Вы садитесь на галеру и плывите к кораблям, не ждите меня.

– Тогда я тоже останусь. Да, и я не покину вас, подобно герцогу Бретонскому и графу Фландрскому. Поплыву с вами в Акру.

– Благодарю, герцог! Мы еще покажем себя! А вы, Жуанвиль? Домой, к жене?

– Я потерял почти всех своих людей, ваше величество, а те, кто не погиб, в плену, – ответил сенешаль Шампани. – Разве их жертва была напрасной? Надо освободить Иерусалим. Я поплыву с вами. В Акре начнем все сначала.

Людовик улыбнулся грустно, но с гордостью, что рядом с ним пребывают верные люди.

– А вы, Эмбер де Божё, мой добрый несгибаемый дядя – коннетабль? Армии же нет, как поступите вы?

– Как ваш дядя, мой король, – всегда рядом с вами, – ответил коннетабль. – Надо будет начать новый набор людей, я еще пригожусь, хоть и чувствую себя скверно.

Подошел разодетый в шелка сарацин и, низко поклонившись королю, подал ему кувшин молока, сказав, что для него счастье видеть французского короля.

– Откуда ты знаешь наш язык? Да и внешность у тебя не сарацинская!

– Я когда-то был христианином, жил в Провансе. Прибыл в Египет по торговым делам, женился здесь на местной женщине и разбогател. Мне пришлось принять ислам, чтобы свободно жить здесь и работать.

Король побледнел, губы его затряслись от гнева.

– Уходи! Не хочу даже знать имя твое, отступник! – сурово произнес Людовик, возвращая кувшин с молоком, даже не пригубив его.

Торговец опешил и не знал, куда себя девать. Жуанвиль отвел его в сторону.

– Разве ты не понимаешь, что, если ты умрешь вот так, мусульманином, отступником от Христа, ты попадешь в ад? – спросил сенешаль Шампани.

– Конечно, сеньор, я все это знаю! – горестно ответил торговец. – Нет религии лучше, чем христианская. Но я боюсь бедности и позора, если вернусь на родину, ведь каждый сможет сказать мне тогда: «Убирайся вон, крыса!»

– В день Страшного суда, когда грехи всех людей станут видны всем, ты, отступник, испытаешь куда больший стыд, чем тот, о котором говоришь сейчас. Подумай, тебе надо раскаяться! Может быть, твоя жена, мусульманка, навела тебя на мысль отречься? Возвращайся к нам, в Прованс, покайся, священники тебя простят. Колдунья тебя сбила с верного пути.

– Она не колдунья, – тихо и печально ответил торговец. – Она моя жена, и я ее люблю.

Он ушел, а Жуанвиль вернулся к королю.

– Понимаешь, Жуанвиль, – сказал король, – и ведь таких, как этот человек, отступников, стало намного больше! Я говорю о наших людях, которые отреклись от Христа под страхом казни! Ты ведь знал, что происходит в лагере, когда вас, знатных сеньоров, отделили от других?

– Знал, ваше величество. – Сенешаль опустил глаза. – И это тоже одна из трагедий нашего похода. Я бы, конечно, предпочел умереть, но не отречься. Проклятая страна!

– А еще вчера вы говорили, сенешаль, что не все сарацины плохие люди! – усмехнулся Эмбер де Божё.

Жуанвиль ничего не сказал и отвернулся.

– Жаль, что мне не удалось их убить больше, чем я смог убить, – заметил философски коннетабль.

К вечеру вернулся Филипп де Монфор, он нес в руке увесистый мешочек. Улыбка не сходила с его небритого загорелого лица.

– Обсчитались сарацины! Десять тысяч ливров лишних по их счету вышло!

Людовик недоверчиво посмотрел на Монфора.

– Всем известно, что сарацины сильны в счете. Как такое могло выйти?

– Десять тысяч ливров, ваше величество! Большие деньги! На них можно нанять…

– Понимаете ли вы, сеньор де Монфор, что, если сейчас сарацины вернутся и потребуют эти десять тысяч, получится, что я намеренно обманул их, нарушил свою страшную клятву? – еле сдерживая гнев, сказал король.

– Да нет же, ваше величество! – смутился Монфор. – Лишние деньги! Неправильно вчера подсчитали…

Жуанвиль подошел к Монфору вплотную и наступил ему на ногу, посмотрев в глаза.

– Сарацины умеют считать деньги, как никто на свете, – тихо сказал он. – Да и мы умеем не хуже. Вчера считали, еле заснули от усталости! Король поклялся сарацинам заплатить двести тысяч. Клятву нельзя нарушить.

Монфор растерялся.

– Ну, ваше величество, я пошутил, возможно, все было правильно, просто сарацины, они…

– Если вы случайно, – медленно произнес король, сделав ударение на последнем слове, – случайно ошиблись и недоплатили сарацинам десять тысяч ливров, вы, Монфор, без промедления вернете их!

Наступил вечер. Солнце умчалось за горизонт со скоростью сарацинского всадника, выпустившего стрелу и отступившего для будущей новой атаки. Король все ждал на берегу, всматриваясь в чернеющую громаду Дамиетты. Не много времени он провел в этом городе. И не сказать, что он ему понравился, но Людовик думал превратить его в базу христианства на Востоке, и потому очень жалел, что столько жизней было отдано впустую и Дамиетта опять возвращается сарацинам. Трагедия крестового похода, возглавляемого Пелагием и Жаном де Бриенном Иерусалимским, повторилась. Дамиетта, да и весь Египет проклят! Это злая земля для христиан! Здесь невозможно добыть победу.

Королю сообщили, что все раненые в Дамиетте убиты, все имущество, оставленное крестоносцами, уничтожено.

Людовик разозлился и велел Жуанвилю через драгоманов передать командирам мамлюков свое возмущение таким грубым нарушением договора. Через некоторое время Жуанвиль вернулся с драгоманом, и тот сказал:

– Фаресс ад дин Актай велел передать французскому королю, что лично он не сделал ничего, за что мог бы чувствовать вину, но очень огорчен произошедшим. Но ваше величество, пока находится на египетской земле, должны ничем не показывать, что это вас печалит, ибо это грозит вам смертью!

Король промолчал, передавая через драгомана презрительный взгляд Актаю и всем мамлюкам. Он предполагал, что на них нельзя положиться. Хорошо, что Маргарита с сыном, Матильда Брабантская и Беатрис Прованская на пути в Акру, а то кто знает?

Людовик крепился, не хотел верить в крах и отчаяние.

– Еще не все, – шептал он сам себе. – Еще не все. Поход не окончен. Я продолжу биться за Иерусалим!

Вдруг позади себя он услышал, как с воды кричит ему Филипп де Монфор, проплывая мимо на лодке:

– Ваше величество! Я говорил с вашим братом! Он на другой лодке! Его освободили! Он плывет к своему кораблю!

Король обрадовался и велел всем, кто еще оставался с ним на берегу, грузить на галеру и выходить в море, к кораблям. Ему показалось странным, что брат Альфонс сам не крикнул ему, что его освободили. То, что сарацины дали графу де Пуатье свободу и посадили его на лодку подальше от короля, было неудивительно – врага сарацины любили помучить.

Ночь поглощала итальянские корабли, стоящие на рейде у дельты Нила. Людовик велел зажечь огни своем корабле. А сам отправился на корабль, на котором в прошлом году прибыл в Египет Альфонс де Пуатье. На судне Альфонса ждала его жена Жанна Тулузская, наотрез отказавшаяся уплывать в Акру вместе с другими женщинами и желавшая ждать мужа в море.

Людовик поднялся на корабль, матросы провели его к брату, стоявшему на корме, крепко обнявши Жанну.

– Я очень рад, что ты обрел свободу, Альфонс, брат мой! – сердечно произнес Людовик. – Почему ты сам не дал мне знать об этом?

Альфонс де Пуатье нехотя повернулся к королю. Даже в ночи, при тусклом свете факела на корме, был виден его холодный, злой взгляд.

– Что я мог сказать тебе, брат? – произнес сквозь зубы граф де Пуатье. – Мы живы, а многие тысячи наших людей остались в этой стране навсегда. Имеем ли мы право на счастье, на жизнь, приведя их к верной гибели? Во Франции не осталось благородной семьи, чей бы отпрыск не погиб в твоем походе, брат, или не томится в плену. Что мне сказать тебе? Нет у меня слов, одна только скорбь.

Глава девятая. В тюрьме

– Умоляю, дайте поесть! Будьте милосердны! Хоть кусочек хлебца!

За дверью никто не ответил, хотя тюремщик сидел в коридоре и ел дыню, отрезая крупные ломти ножом и бросая огрызки в сторону. Сладкий сок тек у него по бороде, стекал на халат. Доев, он ухмыльнулся, прислушиваясь к скулению за дверью, и, смачно плюнув на последнюю корку, протолкнул ее босой грязной ногой в щель под дверью. Человек перестал скулить, и охранник услышал, как за стеной он громко чавкает. Тюремщик, довольный собой, поднялся по ступенькам на улицу и тут услышал голос муэдзина, призывавшего на дневную молитву. В караульне у тюремщика был коврик, и, так как он не мог отлучиться на молитву в мечеть, он опустился на колени в этом небольшом помещении и принялся истово молиться.

А Бертран д'Атталь, доев дынную корку, забился в угол и тоже молился. Но молитва его была об одном – чтобы охранник еще раз бросил ему дынную корку.

Когда во время битвы при Мансуре ему в спину попала стрела и Бертран упал, он подумал, что уже не сможет встать и умрет. Он долго лежал на крыше дома в полубесчувственном состоянии. Но к вечеру он понял, что не умрет, кровь из спины перестала течь, а рана оказалась неглубокой, хоть и очень болезненной. Кольчуга, хоть и рваная, спасла его. Бертран надеялся, что вечером сможет уйти, но едва он поднялся – его сразу заметили с улицы. Сарацины в этот момент убирали трупы своих людей и крестоносцев, полностью завалившие улицу. Бертрану убежать не удалось – его сразу схватили поднявшиеся по деревянным лестницам сарацины. Они были очень злые, так как их товарищей много полегло в этот день, и битва за стенами города только начала утихать, но закончилась она не в пользу войск султана.

Бертрана под руки волокли к султанскому дворцу. Атталь повис на руках у своих пленителей, стрела по-прежнему торчала из спины. Он видел сотни тел мертвых христиан, которых сарацины грубо раздевали, обкрадывали, а многих обезглавливали. На площади перед дворцом, где погибла большая часть отряда графа д'Артуа, убитых крестоносцев сложили большой кучей, предварительно сняв доспехи и оставив лишь в нижнем белье. Отрубленные головы лежали рядом отдельной кучей. Мертвых коней оттаскивали в другую сторону.

Бертрана поставили на колени перед обезображенными телами собратьев, и один из пленителей грубо схватился за стрелу, поковыряв ею рану в спине Атталя. Шевалье взвыл от боли. С него стянули кольчугу. Сарацины, увидев, что на площади появился живой христианин, сразу окружили его плотной стеной, в надежде хорошенько его помучить. Позвали драгомана.

Бертран, как затравленный зверь, оглядывался и в каждом взгляде видел бесконечную ненависть и злорадство.

– Отрекись, христианин, от Христа, – перевел ему драгоман желание нескольких командиров мамлюков, присутствующих здесь, – и тогда ты спасешься.

– Если я отрекусь, я не спасусь, а загублю свою душу, – дрожащим голосом ответил Бертран.

– Что для тебя важнее – жизнь или душа?

– Конечно, душа!

– Ты такой храбрый, христианин, так как думаешь, что мы тебя сразу убьем, но ты ошибаешься. Мы будем резать тебя по частям, чтобы ты мучился. Каждый здесь отрежет от тебя кусок плоти, прежде чем ты умрешь.

Бертран задрожал, зубы стучали, губы мгновенно пересохли.

– Пожалуйста, не надо! Не делайте этого! – запричитал он.

Самое страшное, что только мог представить себе человек, свершалось с ним.

– Ты пришел на нашу землю, чтобы грабить и убивать, а теперь просишь пощады?! – ответили через драгомана мамлюки. – Нет тебе пощады! Вы, воины с крестом, все шайтаны!

– Господи, дай верному сыну своему вытерпеть муки! Дай мне силы, Христос! Во имя тебя страдаю! – прошептал Бертран и закрыл глаза.

Острая боль и горячая кровь ударила ему в голову справа. Это один из мамлюков отрезал ему правое ухо.

– Мы тебя собакам по частям скормим! Отрекись! – слышал уже откуда-то издали Бертран, пытаясь справиться с болью, ловя ртом воздух.

– Господи! Не отрекусь от тебя!

Ему подняли правую кисть и начали медленно отрезать палец за пальцем. После каждого отрезанного пальца орущего от боли Бертрана спрашивали, готов ли он отречься. Но шевалье д'Атталь только еще громче орал в ответ. Когда все пять пальцев были отрезаны, Бертрану отрубили правую кисть.

– Господи, забери меня к себе! Не могу больше терпеть! – закричал он.

Сарацины схватили его левую кисть и, поднеся кривой нож к большому пальцу, еще раз спросили, не надумал ли он отречься.

В этот момент появился эмир Бейбарс. Он приказал остановить казнь. Так как схваченный Атталь оказался единственным выжившим в Мансуре среди христиан, он велел его поберечь. Бейбарс сообщил, что битву они не выиграли и пришлось отступить. Возвращавшиеся в город толпы сарацин – израненных и злых из-за неудачи – подтверждали его слова. Бейбарс хотел знать, где тело убитого родственника короля, который возглавлял весь отряд. У Бертрана спросили, кто был этот человек, в гербе которого королевские лилии. Атталь ответил, что это был граф Роберт д'Артуа, брат короля. Выяснилось, что тело графа давно обезображено и найти его среди груды других тел невозможно, а все его вещи растащены. Бейбарс приказал забинтовать раны Атталя, разыскать вещи убитого графа. Бейбарс хотел использовать Атталя, выдав его за брата короля, если в дальнейшем война под Мансурой сложится не в пользу египтян.

Действительно, в ближайшие дни приказ мамлюкского эмира в точности исполнили – все вещи, содранные с мертвого Роберта д'Артуа, принесли Бейбарсу. Теперь в них можно было облачить пленного христианина и издали показывать крестоносцам, угрожая убить брата короля, если они не пойдут на переговоры или не отступят.

Когда через несколько дней сарацины были разбиты во второй битве при Мансуре, Бертрана стали усиленно готовить для исполнения им роли графа – культю правой руки интенсивно лечили лекари султанши-матери, чтобы она не загнила и Бертран не умер. Полечили и рану на голове от отрезанного уха, и рану в спине. Бертран лежал и молился, веря, что Господь послал злейшего врага христиан, чтобы спасти его. Он не знал, по какой причине его лечат, предполагая, что его хотят просто обменять на какого-то пленного мамлюка. Потом Атталя перевели в тюрьму, где его раз в день навещал лекарь.

Шли дни, но ничего не происходило. Еду стали ему приносить меньше, лекарь стал приходить один раз в несколько дней. Воду давали несвежую. Бертран старался держать забинтованную культю в чистоте, впрочем, тюрьма его оказалась довольно чистым подвальным помещением во дворце султана.

Наконец Бертрана вывели. Он думал, что свобода уже близко, но оказалось, совсем наоборот. Его привели в общую тюрьму, неподалеку от дворца, и закрыли за ним дверь. В небольшой комнате ютилось два десятка мужчин – рыцари и простые воины, взятые в плен во время второй битвы при Мансуре. Бейбарс решил, что необходимость в пленном христианине отпала и, скорее всего, крестоносцы сами вскоре пойдут на переговоры, ведь в их лагере началась эпидемия. Кроме того, султан Туран-шах наконец-то прибыл в город и включился в стратегию войны. По согласованию с Туран-шахом Нил блокировали перетащенные по песку корабли, чтобы отрезать христианам доставку продуктов.

Бертран узнал от других пленных, как обстоят дела в армии, и то, что король до сих пор стоит под Мансурой, все-таки обнадеживало. Бертран увидел Жана де Анжольра и очень ему обрадовался – приятно было увидеть хоть одного знакомого человека. Анжольра тоже обрадовался. Бертран рассказал, как погиб отряд графа д'Артуа и тамплиеров и как его пытали, чтобы он отрекся от Христа. Последнее обстоятельство всех привело в глубочайше уныние.

Каждый день выводили по одному-два человека, и они не возвращались. В маленьком тюремном дворе несчастных ставили на колени и предлагали отречься либо лишиться головы. Почти все отказывались предать Господа и погибали. Чтобы пленники не сопротивлялись и ничего не заподозрили, драгоманы, заходившие в тюрьму, говорили, что тех, кого уводят, обменивают на пленных мамлюков и они получают свободу.

Все, кто оставался в тюрьме, с нетерпением ждали следующего дня, когда придут за ними. Тюремщики выбирали сначала самых крепких, видных мужчин. Когда таких не стало, брали первого же, кто подбегал к открывающейся двери. Пленники, выводимые из тюрьмы, желали остававшимся, чтобы их очередь наступила уже завтра.

Бертран же сидел тише воды ниже травы, молчал и не верил в слова драгомана. Он пытался сказать это другим пленным, но его и слушать не стали. Бертран смог убедить только Анжольра не рваться к обещанной свободе, так как она может оказаться ловушкой.

Когда пленников осталось только пятеро, за ними перестали приходить. Неделю давали только протухшую воду и черствые ржаные лепешки, но и эта еда с радостью делилась на всех и после благодарственных молитв с удовольствием поглощалась. Бертран предположил, что это предвещает только самое худшее – пятерых крестоносцев либо решили уморить голодом, либо испытывают голодом, чтобы потом заставить отречься.

Наконец здоровый тюремщик с большим животом, зашедший в камеру, при свете факела стал оглядывать всех, кто еще остался. Он выбрал Анжольра и увел его. Жан оборачивался, ища у Бертрана слов поддержки, но Атталь сказал ему только одно: «Помни о Господе».

В темнице стоял полумрак, лишь узкое отверстие в стене ближе к потолку, напоминающее бойницу, пропускало свет с улицы. Бертран становился под луч падающего света и осматривал свою культю – не загнила ли. Она болела постоянно, он чувствовал, что рука его жива, и ему казалось, что он даже может пошевелить пальцами. Хвала сарацинским лекарям, они знали толк в ампутационных ранах и вовремя полечили так, что рана смогла затянуться. Глядя на свое уродство, Бертран приходил в бессильную ярость. Теперь он – как его дед, только у Гвидо д'Атталя руку по локоть отрезали, а ему всего лишь кисть. Слух сразу стал хуже без отрезанной ушной раковины. Бертран мог только догадываться, как жутко он выглядел со стороны без уха и кисти.

Под вечер, когда света в тюрьме стало совсем мало, дверь открылась и на пороге появился Анжольра. Он не хотел входить. Тюремщик грубо втолкнул его внутрь. Анжольра шатался. Бертран подбежал к нему и поддержал, иначе бы он упал. Бертран увидел остекленевшие глаза и перекошенный рот Анжольра.

– Что с тобой? Что они с тобой сделали?

Бертран оглядел товарища – руки на месте, на лице ничего не отрезано, ноги тоже целы. Но даже в полумраке Бертран различил, что штаны Анжольра спереди и сзади полностью пропитались кровью. Не зная, что говорить, можно ли что-то спрашивать, он обнял Анжольра и осторожно привел к стене, он хотел его усадить, но Анжольра отказался, резко замотав головой.

– Больно. Так больно, что и не сказать словами, – еле вымолвил он. – Я больше не могу жить. Я сейчас умру.

– Послушай, Жан, ну ради Жаклин… Надо как-то держаться! Нельзя умирать. Что они с тобой сделали? Откуда кровь? Жаклин ждет тебя, и ребенок уже родился у вас!

Анжольра посмотрел на Бертрана долгим слепым взглядом, словно из другого мира, губы его исказились в подобие улыбки.

– Жаклин, ребенок… Благослови их Бог.

Бертран не ожидал, что Анжольра неожиданно дернется, и потому не смог его остановить. Анжольра быстро преодолел несколько шагов до противоположной стены и с силой ударился в нее головой. Окровавленный, он упал, немного подергался и затих.

Бертран не мог поверить в его самоубийство. Гнев и ярость закипали в нем. Он и хотел, и боялся посмотреть, что вытворяли с его товарищем сарацины. Невозможно было не пожалеть Жана де Анжольра, прожившего короткую и совсем несчастливую жизнь, где ни в чем бедному шевалье не сопутствовала удача – ни в любви, ни в войне, ни в смерти. Не нужен он был отцу, не смог обеспечить возлюбленную, много голодал, в бою не прославился, попал в плен и не смог жить после издевательств.

– Твари! – закричал Бертран. – Подлые сарацинские ублюдки! Чтоб вас всех черти на том свете на горячих сковородках драли! Дайте мне меч, или вы не мужчины? Я буду биться с вами и левой рукой!

Дверь открылась, и появился толстый тюремщик. Бертран бросился на него, но сил не хватило, чтобы начать борьбу. Тюремщик отбросил Бертрана одним ударом руки, а потом долго избивал ногами, пока Атталь не отключился.

Когда он пришел в себя, в темнице никого не было – ни трех пленников, ни тела Анжольра. Начались долгие мучительные дни голода. Один раз в два дня тюремщик кидал Бертрану черствый кусок лепешки да ставил кружку воды. Бертран лежал целыми днями, думая, что, если он не станет двигаться, есть будет хотеться меньше. Но есть хотелось. Мучительно ныл живот, постоянно кружилась голова, Атталь долго и протяжно скулил, лежа под дверью и прося еды. Но ее приносили строго раз в два дня. Хотелось пить. Одна кружка воды не могла утолить мучительную жажду.

Он понимал, что если остальных, скорее всего, быстро казнили, то ему уготовили тяжелую страшную смерть от голода и жажды. Ни оставалось никаких иллюзий, что это именно так. Он все время лежал в полузабытьи, тихо стоная и молясь, пока мысли не путались и он не забывался мутным сном с постоянными бредовыми сновидениями.

Однажды он как наяву увидел отца Филиппа, расплакался и попросил его спасти из темницы. Капеллан, пригрезившийся ему в самом темном углу камеры, вдруг двинулся на него, осененный светом, и сказал, что не хочет ли Бертран покаяться в грехах.

– Я не знаю, отче, в чем мне каяться. Я не совершил ничего дурного.

– Подумай хорошенько, – строго ответил Филипп.

– Я не могу думать, отче. Я голодный и хочу пить. Каждая мысль отнимает у меня силы.

– Это не ответ, мальчик мой. Бог терпел и нам велел. Подумай о своих грехах.

– Да нет их у меня, нет!

– А убийства ты забыл?

– Да я никого не убивал, отче. Ни одному христианину я не причинил никакого вреда!

– Ты думаешь только про христиан?

– А как же еще? Разве убивать сарацин – грех? Папа римский говорил же, что убивать сарацин не грех, да и все священники тоже, те, что святую войну проповедуют.

– Так, может, они страшно заблуждаются? Они могут не знать истины.

– А кто знает?

– Бог.

– Да чего ты хочешь от меня, отче? Если ты дашь мне хоть глоток воды и кусочек хлеба, я готов в чем угодно каяться!

– Так не пойдет, Бертран, – очень сурово процедил капеллан Филипп. – Только искреннее раскаяние может быть принято.

– Ну и убирайся ты к дьяволу, Филипп! – вскричал в пустоту Бертран. – Я чист! Я воин Господа!

День, в который должен был тюремщик принести кусок лепешки и кружку воды, прошел, но дверь никто не открыл. Бертран стучал, пока хватило его скудных сил, но за дверью царило безмолвие. Стало понятно – его решили окончательно уморить.

Бертран подполз к лучу света, пробивавшемуся из отверстия под потолком, и сел, чтобы в последний раз посмотреть на него. Лучше было умереть хоть под маленьким лучиком, чем в полной тьме. Бертран почти ничего не соображал. Но платок, сотканный Катрин, он держал всегда у себя на шее, и теперь прислонил его к потрескавшимся, сухим, как почва египетских пустынь, губам и стал ждать смерти. Платок давно превратился в грязную, вонючую тряпицу, но Бертрану казалось, что он пахнет прекрасно и напоминает ему невообразимо далекое прошлое, когда он говорил с Катрин, держал ее за руку и один раз поцеловал.

Вдруг что-то больно ударило его в голову. Бертран машинально нащупал рядом с собой предмет, это был маленький камушек. Кто-то бросил его сквозь отверстие. Это явно был человек, и человеческий говор, хоть и непонятный, слышался сверху.

– Дайте попить! Дате поесть, умоляю! – неожиданно даже для самого себя услышал Бертран свой собственный голос и почувствовал, что он пытается подняться и протягивает руки к отверстию.

– Пить, есть! – стонал Бертран.

Он услышал тонкие детские голоса прямо над собой, и кто-то, прильнув снаружи к отверстию, закрыл собой весь скудный свет. Ребенок выглядывал того, кто сидел в темнице. Бертран, догадываясь, что на него смотрят, показывал пальцем себе на рот. Вдруг в темницу упало яблоко, потом еще одно.

Бертран издал вопль какой-то звериной радости и сразу же набросился на яблоки, съев их даже с косточками. Сверху засмеялись, потом бросили еще яблоко. Бертран, воспрявший духом, догадался не съедать его сразу же, а спрятал за пазуху. Яблоко было кислым, но сочным, и оно показалось Атталю невообразимо нежным, с долгим, удивительным вкусом.

Дети ушли. На следующий день Бертран опять сидел под лучом света и ждал, голод донимал его невыносимо, но он держал яблоко, опасаясь, что никто не придет и ничего ему не кинет. Но дети пришли, долго сидели, загородив свет, о чем-то говорили на арабском, а потом бросили кусок ароматной, недавно испеченной лепешки с сыром. Бертран подобрал, очистил от приставшей к хлебу соломы и медленно съел.

Он попросил пить, но никто не откликнулся. Он закричал, и тогда кто-то из детей опять заглянул в темницу. Бертран указал пальцем на пустую кружку и на рот. Дети ушли. Сколько прошло времени, он не знал, но свет еще пробивался к нему сверху. Он лежал и ждал под этим лучом, и никогда еще человек, заслонивший единственный луч света, не был для него таким желанным. И вдруг кто-то стал лить в отверстие воду тонкой струей. Бертран подполз с кружкой, набрал ее до краев, а остальную воду пил, сидя под струей, пока она не перестала литься.

Бертран почувствовал, как слезы сами собой текут у него по щекам. Он встал на колени и стал горячо молиться Богу за то, что послал этих неведомых Атталю детей, которые его, сами того не зная, спасают от верной смерти.

С тех пор он каждый день получал либо что-то из еды, либо воду, либо все вместе. И жил. Жил! Бертран понял, что такое жить, только сейчас, когда жизнь заключалась в каждом глотке воды, в каждом куске, съеденном медленно, с наслаждением. Бертран молился за этих детей, желая им здоровья и счастья, понимая, что кормят его сарацинские дети, он готов был на все ради них. Теперь у него появилось желание не просто жить ради того, чтобы поесть на следующий день, но чтобы спастись отсюда. Бертран стал думать о Катрин как о путеводной нити, хватаясь за воспоминание о ней, чтобы продолжать бороться. Ему нужна была твердая вера, опора, которая поможет ему все преодолеть, вытерпеть и дождаться помощи. Днями и ночами, когда не было сна, он вспоминал Катрин, хотя ее истинный образ постепенно стирался, заменяясь общими чертами, означающими красоту. Настоящие воспоминания дополнялись для него выдуманными подробностями, возникшими при таких же воспоминаниях вчера или позавчера. Бертран и сам понимал, что его воображение играет с ним злую шутку, но все равно радовался тому, что Катрин, ставшая в его голове чуть ли не святой или самой лучшей женщиной в мире, заставляет его все больше думать о ней, стремиться к ней, надеяться на свободу, вопреки здравому смыслу. И лишь колеблемый ветром завиток ее волос в тот момент, когда он напоследок обнял Катрин, оставался для Бертрана самым живым воспоминанием.

Бертран сидел под лучом света и видел в нем ее улыбку и представлял себе, когда ему бросали кусочек какой-нибудь еды, что он сидит с Катрин за свадебным столом и слуги приносят им на серебряном блюде мясо. А когда пил воду, он представлял, что это старое терпкое вино из его собственного виноградника и они вдвоем с Катрин пьют его из одной большой кружки. По ночам он спал на том же месте, где ждал подачки днем, и вглядывался в отверстие под потолком, воображая, что там, в черном далеком небе, светит ему звезда Катрин.

И Бертран чувствовал себя сильным и верил, что надо просто ждать.

Так он прожил весну, когда армия христиан голодала и умирала от мора.

Однажды появился тюремщик. Он пришел с мешком, куда собирался положить труп Бертрана, умершего с голоду. Каково же было его удивление, когда он нашел узника живым. Тюремщик понял, что кто-то подкармливал христианина, и уже на следующий день никто не бросал Атталю еду и не лил ему воду. Тюремщик продолжил свои издевательства. Кусок хлеба и кружка воды стали появляться раз в три дня, а сам надзиратель сидел за стеной и наслаждался муками Атталя, кричавшего, просившего еду и воду. Иногда он бросал ему какие-то свои объедки и прислушивался, как Атталь за дверью их с огромным удовольствием доедал.

И вдруг все разом закончилось.

Дверь открылась, и тюремщик, зажимая нос от жуткой вони, вывел на свет тощего, словно скелет, грязного, оборванного полуседого Бертрана и повел его по улице Мансуры. У Бертрана не было сил, он упал. Тюремщик пнул его ногой. Но Бертран не мог подняться. Тогда тюремщик оставил его лежащим в пыли и вернулся с кувшином молока, напоил пленника, дал пожевать лепешку. После того как Атталь подкрепился, он сорвал с него рубище и дал какие-то свои обноски, но значительно более чистые, чем то, в чем был пленник. Тюремщик хотел забрать у него и грязный платок, но Бертран вцепился в него и не отпускал.

Тюремщик, поддерживая Бертрана, посадил его на телегу и вывез из города. Бертран увидел тысячи христиан, связанных, ждущих погрузки на галеры. Все они были грязны, оборваны и многие истощены.

– Что это? Что происходит? – спросил Бертран, когда тюремщик спустил его с телеги и оставил рядом с толпой. – Какой месяц сейчас? Где армия?

– Эх, бедолага, – глядя на культю его руки, отвечали ему, – давно ты в плену? Армии больше нет. Мы проиграли! Король выкупает себя из плена. А нас всех отправляют в каирские тюрьмы.

– В тюрьму? Меня только что вывели из тюрьмы в Мансуре. Не хочу обратно в тюрьму! Мне нельзя туда! Я чуть не умер! – стенал Бертран, с ужасом представляя, что опять начнутся избивания, морение голодом, требования отречься от веры.

– Ничего не поделаешь, – обреченно ответили ему. – Такая наша доля. Бог отвернулся от нас. Говорят, король нас выкупит. Но доживем ли мы до этого дня?

Бертран поднял голову, с наслаждением подставляя лицо солнцу, понимая, что скоро опять погрузится во тьму и все начнется сначала.

Часть вторая. Святая земля

Лето 1250 г. – 1253 г.

Глава десятая. Король в Акре

Итальянские корабли с оставшимися крестоносцами плыли из Дамиетты в Акру шесть дней. У короля Людовика была лишь та черная одежда с золотыми пуговицами, что ему подарил Туран-шах. Ни на одном корабле ничего не было приготовлено для того, чтобы выкупленные из плена сеньоры путешествовали с удобствами. Ни постельного белья, ни сменной одежды никто не успел заготовить. Поэтому все, в том числе и король, спали на соломенных тюфяках.

Людовик проводил время в компании Жана де Жуанвиля, рассказывая ему, как его взяли в плен, а сенешаль Шампани – как он проводил время в плену. Теперь, когда все закончилось, король полностью предался скорби по поводу гибели Роберта д'Артуа, виня, в том числе и себя, в том, что не уберег брата. Он переживал, как перенесет это мать, Бланка, когда ей принесут во Францию весть о смерти сына. Король скорбел и обо всех, кто умер в его походе. Находясь постоянно в подавленном настроении, он мало ел, хотя по-прежнему нуждался в хорошем питании. Людовику необходимо было поделиться своими горестями с близким человеком. Но его не было. Альфонс де Пуатье плыл на другом корабле, и он сразу показал, что резко отдалился от брата, Карл Анжуйский также не выказывал братских чувств. Молодой граф устал от лишений, ему не терпелось увидеть жену и малютку-дочь, забыть горечь поражения и начать жить опять беззаботной жизнью. Ему хотелось забыть и плен, и голод, и унизительную сдачу армии, и все невзгоды. Он считал, как и граф де Пуатье, что за все плохое, что случилось с ними, в ответе только один человек – старший брат, увлекший цвет французского рыцарства на смерть.

Карл Анжуйский избегал Людовика. Ел отдельно от него, при встрече обменивался самыми незначительными фразами. Людовик видел холодность младшего брата и очень страдал. Карл проводил время за игрой в кости или выпивкой. Королю стало обидно, что Карл так относится к нему, молча возлагая всю вину на королевские плечи. Узнав, что брат, сидя на корме, играет в кости с маршалом Готье де Немуром, он, шатаясь от нездоровья, вызванного качкой судна, пошел к ним.

Карл даже не поднял головы, когда король остановился в шаге от него и строго смотрел, как граф Анжуйский и маршал азартно наблюдают за тем, как выпадут кости и кто сколько очков получит. Людовик в гневе схватил доску для игры вместе с костями и выкинул ее за борт. Карл Анжуйский, смерив короля ледяным взглядом, встал и ушел, а Готье де Немур с удовольствием сгреб все выигранные деньги.

Наконец показался большой город-крепость, главный порт и главный город христианского Востока в отсутствие Иерусалима – Сен-Жан д'Акр, или просто Акра. В городском порту и на рейде стояло множество кораблей из разных уголков Европы. Со стороны суши город защищали два ряда высоких стен с башнями, на которых реяли стяги Иерусалимского королевства, тамплиеров и госпитальеров. Мощный замок тамплиеров возвышался над гаванью Акры. Завидя идущие парусники, горожане, рыцари, священнослужители высыпали в порт, так как знали, что должен прибыть король Франции.

Людовик с удовлетворением смотрел на каменный исполин – Акру, веря, что отсюда можно начать новое наступление на сарацин. Но думать о нем не хотелось, а хотелось одного – обнять сына и жену. Стоя на носу корабля рядом с Жоффруа де Сержином, держащим развернутой Орифламму, король высматривал в толпе рыцарей свою жену. Все махали прибывающим кораблям, кричали приветствия. Вдруг все расступились и появился папский легат Эд де Шатору. Рядом с ним шла Маргарита, одетая в роскошное шелковое платье, украшенная драгоценностями, ее головка несла корону, а губы и глаза королевы излучали великую радость воссоединения с мужем.

Людовик же в своей скромной черной одежде, похожий на купца, но никак не на короля, мог легко затеряться среди своих спутников, как и он, выглядевших весьма уныло, неряшливо. И хоть внешний вид возвращающихся крестоносцев точно соответствовал результатам похода, их все равно встречали, словно победителей.

Маргарита бросилась к мужу, как только Людовик сошел на берег, и он крепко обнял жену под одобрительные крики народа. В тот день ему больше никого не хотелось видеть, кроме жены и сына. И Людовик закрылся с двумя самыми близкими своими людьми в комнате городской цитадели и просто лежал, положив голову на колени Маргариты, а малютка Жан дремал в кроватке рядом, чмокая губами большой пальчик на правой ручке.

Наступили дни лени, тишины и любви. Королю необходимо было отдохнуть душой от всего, что пришлось пережить за целый год пребывания в Египте. Он гулял по Акре, беседовал с людьми, стараясь узнать их настроения. Город был разделен на кварталы, в которых жили и управляли генуэзцы, венецианцы, тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы. Везде стояли церкви, склады, арсеналы, торговые лавки, на узких улочках народ вел бойкую торговлю. Люди жили скученно, их было много. Каждый торговец имел оружие, будучи, кроме продавца, одновременно и воином. Итальянская и французская речь, слышимая всюду, часто сопровождалась немецкой, греческой, арабской. Пока Иерусалим находился в лапах врага, именно Акра являлась центром притяжения всех торговцев, пилигримов и рыцарей, приходящих на Восток.

Летняя жара заставляла скрываться в темных каменных залах, где Людовик беседовал с вассалами, рыцарями орденов, узнавая ход дел. Несмотря на поражение в Египте, весь христианский Восток с надеждой смотрел на короля. Его имя по-прежнему вселяло надежду в баронов и рыцарей маленьких государств Сирии и Палестины и настороженное уважение со стороны мусульманского мира. И граф Яффы, и простые венецианские и генуэзские купцы, сколотившие состояние на шелке, специях и благовониях, боялись, что если король уплывет домой, то сарацины, окрыленные удачей в Египте, точно ринутся добивать христиан. Тамплиеры и госпитальеры тоже задумывались о дальнейшей судьбе своих крепостей, искренне надеясь только на одно: убийство Туран-шаха и переход власти в Египте к мамлюкам возмутит других Айюбидов в Дамаске, Хомсе, Мосуле, Алеппо, и начнется война за египетский трон.

Карл Анжуйский и Альфонс де Пуатье чувствовали себя в Акре совершенно лишними. Разочарование в походе, собственном брате-короле заставляло их тяготиться сложившимся положением дел. Они не понимали, чем им предстоит заняться в Палестине, ясно представляя, что ни сил, ни средств для атаки на Иерусалим теперь уже нет и не будет. Карл проводил время с молодой женой и дочкой, шлялся по торговым кварталам и покупал разные красивые вещицы для Беатрис. Время войны для него закончилось, хотелось просто любить и наслаждаться жизнью. Карл старательно избегал любых разговоров с братом о случившемся в Египте разгроме, а о Франции говорил постоянно.

Альфонс де Пуатье превзошел младшего брата в праздности. Он, человек рассудительный, остро переживая случившуюся катастрофу, топил свое расстройство в игре в кости. Людовик получил заем от тамплиеров и венецианцев, а вернуть деньги как те, так и другие могли через своих поверенных в Париже из королевской казны. Братьям король сразу же выделил хорошенькие суммы денег. Получив их, граф де Пуатье тут же пошел играть. Он распахнул дверь в свои покои и звал каждого, кто хотел испытать удачу против королевского брата. Альфонсу везло. Он выигрывал ливры горстями и горстями же дарил их каждому, кто его просил. Потом, совершенно потеряв меру, ставил на кон все и проигрывал. Брал в долг у тех, кому проиграл, снова отыгрывался, а потом заново проигрывал и свои деньги, и уже занятые. Карл Анжуйский, игравший с ним, недобро посматривал на брата. Лихость, с которой Альфонс получал и тратил огромные суммы, казалась младшему брату какой-то болезненной. Задорный блеск в глазах де Пуатье однажды вдруг резко померк, и он уставился на герцога Бургундского, сгребавшего ливры, и сказал, что он проиграл все, как и король Франции, но в отличие от короля он может взять еще денег, а тысячи мертвых христиан в песках Египта не поднимутся никогда.

Из Франции пришло письмо от королевы Бланки Кастильской, в нем она просила Людовика вернуться домой, всерьез опасаясь, что король Англии Генрих III начнет вторжение во французские земли, так как во время прошлой войны договор с ним не был подписан. Кроме того, поражение в Египте тяжело сказалось на состояния умов в государстве. Начались волнения и возмущения, ведь впустую были потрачены огромные деньги с налогов и погибло очень много людей. Людовик подумал, что, возможно, мать просто хочет, чтобы ее сын был рядом с ней и потому преувеличивает опасность для французской короны. Все же король решил спросить мнения у всех сеньоров, что прибыли с ним из Египта, как ему следует поступить, собрав совет в городской цитадели. Так как сеньоры знали настроения друг друга, они накануне уже обсудили все, что скажут. Однако же никто не хотел прослыть перед королем человеком малодушным и высказать сомнение в целесообразности дальнейшего пребывания в Акре. Поэтому решили, что за большинство выскажется Ги де Мовуазен, сеньор де Росни.

Король появился перед своими людьми, одетый просто, сел на обычный табурет. Он словно бы хотел вновь перенестись на некоторое время назад, когда все присутствующие только-только получили свободу и были просты в своих помыслах и просто радовались, что самое плохое уже позади.

– Сеньоры, друзья мои, братья! – начал король, обводя внимательным взглядом всех собравшихся. – Я всегда советовался с вами. Хочу и сейчас спросить, как мне поступить – уезжать во Францию или оставаться?

– Ваше величество! – сказал граф де Пуатье. – Мы все обдумали заранее. Вот господин де Росни скажет вам за нас всех.

Ги де Мовуазен поднялся с лавки с тяжелым сердцем. Братья короля, главные инициаторы завершения похода, взвалили на него обязанность сказать слова, которые посчитали выше своего достоинства высказать сами.

– Ваше величество, ваши братья и присутствующие здесь сеньоры пришли к выводу, что вы не можете оставаться в Акре без урона для вашей чести и вашего королевства. Почти три тысячи рыцарей отправились с вами в поход, но из них сейчас здесь присутствует меньше ста человек – все, кто остался жив и не в плену. Мы советуем вашему величеству возвращаться во Францию. Там вы сможете набрать себе новых людей, деньги, а потом вернетесь и отомстите врагам Господа за все понесенные потери.

В речи Мовуазена, сказанной быстро и неуверенно, король четко слышал слова своих братьев. Про три тысячи рыцарей в начале похода и менее сотни оставшихся сейчас явно велел сказать Альфонс де Пуатье. Он никак не мог смириться с такими чудовищными потерями. И это он еще не упомянул семнадцать тысяч простых воинов и слуг! Ну а про уловку со сбором людей и денег и возвращением ради мести, наверное, велел сказать граф Анжуйский. Знает же, как это все непросто и дело это не одного года.

– Спасибо, сеньор де Росни. Вы сделали, как вам велели, – мрачно проговорил король. – Но все же я хотел бы услышать каждого из присутствующих. Пусть каждый из вас, господа, с которыми мы прошли все беды и выжили, пусть скажет мне лично, глядя в глаза, что он думает. Пусть первым будет граф де Пуатье.

Средний брат короля поднялся нехотя. Он не желал говорить, чтобы в первую очередь не расстраивать короля, который прекрасно знал позицию Альфонса. Но раз уж король сам хочет, значит, надо высказаться. Подбирая слова, чтобы по возможности меньше ранить брата, граф де Пуатье произнес:

– Ваше величество, все закончилось. Нет армии, нет денег, нет смысла держаться за призрачность обещаний и клятв. Поймите, это – всё! Всё! Нам не удалось, несмотря на большую армию и тщательную подготовку. Видимо, Бог не с нами сейчас. Вернитесь домой, к нашей матушке, к нашим людям, вы нужны там. Вы думаете, оставшись в Акре, вы сможете продолжить поход? Но как, с кем? Хотите пойти на Иерусалим с нами, коих здесь и не наберется ста человек? С малочисленными гарнизонами христианских крепостей и городов Святой земли, чтобы окончательно оставить эти крепости без защитников? Мы, конечно, готовы умереть за вас. Но стоит ли это делать? Иерусалим – это мечта многих поколений до нас и после нас. Пусть она останется мечтой. Подумайте о своих детях во Франции. Я говорю не только о ваших детях с королевой, а обо всем народе. Возвращайтесь и будьте с вашим народом.

После этих слов повисло молчание. Никто из сеньоров не знал, что можно еще сказать, более исчерпывающее. Король тоже молчал, задумавшись, не глядя на Альфонса де Пуатье. Наконец он сухо произнес:

– Спасибо, брат. Граф Анжуйский, что скажете вы?

Младший брат короля не думал, что какие-либо разговоры продолжатся после слов графа де Пуатье. Он с недоумением поднялся, огляделся и просто сказал:

– Ваше величество, давайте домой. Мы все устали.

– Искренно, – заметил Людовик. – Кто еще устал? Герцог Бургундский, какова ваша усталость?

– Я второй раз участвую в крестовом походе, все вы здесь это знаете, – кусая ус, произнес герцог. – Я правда верил, что при такой подготовке, что провел наш король, поход не может окончиться неудачей, в отличие от нашего, когда мы импульсивно отправились с Тибо Шампанским биться за Иерусалим. Но если даже такая армия, как была у вашего величества в Египте, не смогла победить, то, наверное, все уже бессмысленно. У каждого из нас не осталось не только людей, но даже денег, мы постоянно занимаем, чтобы как-то прожить в Акре.

– Понял, – резко оборвал герцога король. – Жан де Валери, мой верный, храбрый рыцарь, что скажешь ты?

Жан де Валери всегда без страха смотрел в лицо смерти, но сейчас не мог поднять глаз на короля.

– Ваше величество, возвращайтесь домой, и мы с радостью последуем за вами.

– Эрар де Валери, теперь вы!

– Ваше величество, я согласен с братом и другими сеньорами. Хвала Господу, что вы живы и смогли выкупиться из плена. Стоит ли дальше искушать судьбу? Если бы был жив Филипп де Нантей, он бы тоже не сказал иного.

– Не говорите за Нантея, Валери! – строго сказал король. – Нантей был рыцарь непоколебимой твердости, я приложу все усилия, чтобы люди сохранили в веках его песни. Мне кажется, он думал бы иначе, чем вы.

– Прошу прощения у всего совета и у вас, ваше величество, что я не по очереди, но я бы хотел сказать, – подал голос граф Яффы Жан д'Ибелин.

– Говорите, граф, – с надеждой отозвался король.

– Многие здесь могут подумать, что я забочусь лишь о собственной выгоде. Ну и пусть. Яффа – на самой границе с сарацинскими землями, мне есть о чем призадуматься, если ваше величество отправится на родину. Господа, если король Франции примет решение продлить военную кампанию на следующий год, я почту за огромную честь присоединиться к нему со своими скромными силами.

Людовик улыбнулся. Однако графа Яффы никто вслух не поддержал.

Жан де Жуанвиль подал голос:

– Если ваше величество вернется домой, то кто сможет позаботиться о выкупе наших пленников? Сеньоры, вы забыли, что наши люди в плену у сарацин? Пленных тысячи! Продолжать переговоры из Акры намного лучше, чем из далекого отсюда Парижа.

Людовик отправился к королеве.

По случаю совета Карл Анжуйский пришел в цитадель вместе с женой Беатрис, а она принесла с собой дочку Бланку. В будуаре Маргариты Прованской кроме Беатрис была еще и Матильда Брабантская, вдова Роберта д'Артуа, с малышом Робертом II. Матильда жила в цитадели, не разлучаясь с королевой. Таким образом, два мальчика – Жан Тристан и Роберт II – часто находились вместе в одной комнате, лежа в соседних колыбельках. Жена Альфонса де Пуатье, Жанна Тулузская, не имевшая детей и очень переживавшая из-за этого, чуждалась общества своих родственниц по мужу, тем более каждая из них была с ребенком на руках. Время, проведенное в Дамиетте в ожидании мужей, совершенно не сблизило Жанну с королевой, Матильдой и Беатрис. Она завидовала им, носившим под сердцем дитя. Поэтому и в день совета Жанна Тулузская осталась в доме, снятом графом.

Людовик услышал голоса за неплотно притворенной дверью и остановился. Он внимал, как малыши агукают, а матери негромко беседуют. Король тихонько открыл дверь и вошел, жестом давая понять, что его не надо приветствовать.

– Совет закончился? – спросила Маргарита.

– Да, – спокойно ответил король и присел рядом с колыбелькой сына, смотря на мальчика, внимательно глядящего на отца.

– Что же теперь, ваше величество? – поинтересовалась Матильда Брабантская, гладя Роберта по головке.

Людовик видел, как горе потери мужа изменило красавицу Матильду. Морщины от постоянных слез бороздили уголки глаз двадцатишестилетней герцогини, под глазами синева, мешки. Но с какой огромной нежностью она гладила, прижимала к себе сына, говорила о нем с придыханием! Любовь к погибшему мужу она полностью перенесла на своего малыша. Дышала его легким дыханием, тревожилась до безумия, если по ночам Роберт II вел себя очень тихо, лежал неподвижно, долго не двигаясь.

Беатрис Прованская, родив Бланку, осталась все такой же маленькой стройной девчонкой, юной, совсем не похожей на настоящую мать. Пышное платье, купленное мужем, нисколько не делало ее более взрослой, скорее наоборот, подчеркивало ее молодость, одетую странно, не по возрасту. Беатрис клала в колыбель к дочке куклу, с которой когда-то сама играла в детстве, и казалось, что жена Карла Анжуйского вовсе не мама крошке Беатрис, а всего лишь старшая сестра.

– Теперь будет все хорошо, – ответил король на вопрос герцогини Брабантской.

Он по очереди подошел к каждому из детей, улыбнулся им.

– Эти дети родились во время похода во имя Христа, и потому, я уверен, Господь всегда будет с ними, их ждет долгая счастливая жизнь. Дамы, разрешите мне побыть немного в вашем обществе? Я сяду вон там, в углу, я вам нисколько не помешаю. Я хочу побыть среди вас и малышей – это успокаивает, дает силы мыслям.

Женщины не возражали. Людовик уселся в кресло в самом дальнем, не освещенном окном углу, закрыл глаза и внимал детским звукам – возне, причмокиванию, капризам и тихой женской речи обо всем и ни о чем.

Он проснулся от прикосновения. Маргарита Прованская нежно улыбалась мужу.

– Ты заснул, любимый! Ты даже не слышал, как расплакалась Бланка, когда Беатрис уносила ее.

– Все ушли?

– Да, мы здесь одни. Жана подмыть унесла служанка. Так что решили на совете – мы возвращаемся или остаемся?

– А чего бы хотела ты, Марго?

– Зачем спрашиваешь, Луи? Ты же знаешь, как я скучаю по нашим детям во Франции! Конечно, я хочу домой.

Король привлек к себе жену, обнял ее и поцеловал.

– Уже скоро ты сядешь на корабль, Марго и вместе с Матильдой, ее сыном, моими братьями, их женами и другими сеньорами отправишься во Францию. Мама будет рада увидеть Жана Тристана!

– Не поняла тебя? – нахмурилась королева. – В смысле «ты скоро сядешь на корабль, Марго»? А ты? Ты разве не поедешь?

– Нет, любимая. Я остаюсь в Акре. Ты вернись и пришли мне денег. Я должен выкупить своих людей из египетского плена. Кроме того, я должен попытаться собрать новую армию. Надо восстановить обветшавшие стены Акры.

– Так к чему эти разговоры, Луи? – ласково произнесла Маргарита. – Без тебя я не вернусь. Я буду с тобой до конца столько, сколько понадобится. Начни набор людей. Мы с Жаном с тобой, мы тебя поддерживаем. А это уже немало!

Лицо короля засветилось от счастья. Он обратил взгляд на висевшее на стене распятие и поблагодарил Бога за данную ему самую верную в мире жену и спутницу.

Обдумав все за несколько дней, король собрал сеньоров еще раз и сказал:

– Господа, я искренне благодарю тех, кто посоветовал мне вернуться во Францию, а также и тех, кто советовал остаться здесь. Но я пришел к мнению, что, если останусь, опасность потери королевства мне не угрожает, так как у королевы-матери достаточно людей для его защиты. Кроме того, я обдумал слова сеньоров, живущих здесь, что если я уеду, то королевство Иерусалимское будет потеряно, ведь после моего отбытия никто не осмелится оставаться здесь. Посему я решил: ни в коем случае не брошу Иерусалимское королевство, поскольку прибыл сюда отвоевывать и защищать его земли.

Глава одиннадцатая. Старые и новые соратники

Людовик сказал сеньорам, что никого не станет удерживать в Акре и каждый, кто захочет, может спокойно уплыть во Францию, и это не будет считаться предательством. Сеньоры успокоились и стали собираться в дальний путь домой.

В середине июля Карл Анжуйский с женой Беатрис Прованской и их дочкой, Альфонс де Пуатье с женой Жанной Тулузской, Матильда Брабантская с сыном, герцог Бургундский и остальные французские сеньоры сели на корабли и отплыли из Акры во Францию. Отправились на свой остров уставшие от войны Ги и Балдуин д'Ибелины.

Людовик проводил своих братьев в порт, обнял каждого из них перед трапом. Никто из них не смог посмотреть друг другу в глаза. И искренних братских слов не находилось. Людовик попросил помочь матери управлять страной и призывать французских рыцарей отправляться сюда, в Акру, где он собирает новую армию для продолжения войны. При последних словах Карл и Альфонс отвели взгляд в сторону и просто пожелали брату, чтобы он сам поскорее одумался и возвращался. И тем не менее братья очень переживали за Людовика, они попросили Жана де Жуанвиля, остающегося в Акре, заботиться о короле. Альфонс де Пуатье попросил у всех, кто уплывает, их личные драгоценности, обещая сполна уплатить за них во Франции. Эти драгоценности граф передал тем немногим, кто оставался при короле, чтобы они при случае смогли продать их, не голодать или выкупиться из плена. Когда Альфонс де Пуатье уже взошел на борт корабля, на лице Карла Анжуйского отразилась невыразимая печаль. Он понимал, что должен остаться, и кусал губы от отчаяния, не зная, как поступить в последнюю минуту. Но здравый смысл возобладал, и он помахал на прощание брату-королю.

На пристани в Акре король провожал своих бывших соратников. Он стоял со своим маленьким отрядом из тех, кто решил пройти весь путь крестоносца до конца: коннетабль Эмбер де Божё, маршал Жан де Бомон, сенешаль Шампани Жан де Жуанвиль, знаменосец Жоффруа де Сержин, рыцарь Жиль де Тразеньи – сеньор ле Брюн, рыцарь Оливье де Терм, рыцарь Жан де Валансьен и сын бывшего иерусалимского короля Жана де Бриенна – Альфонс де Бриенн, граф д'Э. Были тут еще маршал тамплиеров Рено де Вишье, Филипп де Монфор, сеньор Тира и Торона, и граф Яффы Жан д'Ибелин. Папский легат Эд де Шатору находился рядом с королем и горячо провожал уплывающих во Францию. Если бы он мог, легат ни секунды не оставался бы в Акре и первым бы отплыл в Рим к папе римскому, а потом во Францию. Но пока король не закончил поход, он обязан следовать за ним. Как ни пытался Эд де Шатору тайными разговорами убедить Жана де Жуанвиля повлиять на короля, ему это не удалось.

Когда паруса кораблей подошли к горизонту, король повернулся к своим последним крестоносцам. С грустью и болью вспомнил он свое, как казалось, непобедимое воинство, при погрузке на корабли в Лимасоле и потом, под Мансурой, превратившееся сейчас в десять человек. И надломленным голосом произнес:

– Время начать все заново, господа! Дело Христа живо, пока живы мы.

Все близкие люди, почти все верные сеньоры, клявшиеся до конца пройти путь воина Христа, пока Иерусалим не вернется к христианам, разочаровались в своем короле и его великой миссии. Может, это знак, поданный Господом? Да, думал король, это знак того, что надо продолжать войну и не уподобляться малодушным.

В Акру со всех концов Святой земли из дальних и ближних крепостей спешили командоры, тамплиеров. Многие покинули мощные твердыни – Сафет, Бофор, Шато Пелерин, Баграс, Ла Рош де Гийом, Тортоса и другие в горах или на берегу моря – впервые за долгие месяцы. Тамплиерам необходимо было выбрать Великого магистра на место погибшего Гийома де Соннака. В замке тамплиеров в Акре собирался капитул ордена Христа и Храма.

Людовик одевался с помощью слуг. Синий сюрко и плащ с французскими лилиями, золотая цепь, корона должны были создать эффект весомости королю в отсутствие армии. Рено де Вишье стоял немного поодаль в сюрко и плаще с восьмиконечным красным крестом, сединой в волосах, морщинами по всему лицу и невероятной жаждой власти, которую не хотел показывать, опустив глаза долу.

– Вы волнуетесь, маршал? – спросил король, которому слуга расчесывал волосы гребнем.

– Немного, ваше величество. Как бы то ни было, братья все равно сделают верный выбор.

– Не лукавьте, Вишье. Стать Великим магистром вы хотели очень давно, еще до похода. Вы говорили об этом мне в Париже. Однако тогда вы не представляли себе, как это возможно. Сознайтесь, друг мой, вы заранее предполагали, что крестовый поход даст вам шанс на карьеру в Святой земле?

– Так часто бывает, ваше величество. Оставшиеся в живых могут рассчитывать на благосклонность не только Господа, но и людей. Видит Бог, не моя вина, что Соннак погиб и погибли почти все тамплиеры с ним, а я остался жив.

– Скажите, пожалуйста, мне вот что, Вишье. Я, безусловно, буду сегодня хлопотать за вас перед капитулом. Но могу ли я рассчитывать на тамплиеров в будущем? Не знаю, когда и какое войско мне удастся собрать, а для продолжения войны нужна ударная сила.

– Я приложу все усилия, чтобы помочь вам, мой король. Однако и вы должны понимать, ваше величество, – орден понес серьезные потери в Египте, которые быстро восполнить довольно затруднительно. Гарнизоны замков, особенно на границе с сарацинскими землями, ослаблять нельзя. Уверен, вы сможете рассчитывать на наши верные мечи, но, возможно, не в том количестве, которое бы хотелось.

– Понимаю вас, Вишье. Люди – наша главная сила, а их нехватка – наша главная проблема.

Рено де Вишье, отдав дань уважения королю ранним визитом, отправился в замок тамплиеров один, чтобы встретиться с капитулом ордена. Король собирался отправиться в замок вместе со своими оставшимися рыцарями. Однако он вовремя вспомнил, что Жана де Жуанвиля стоит оставить в цитадели, ведь сенешаля Шампани Людовик назначил нанимать на службу желающих сражаться за Христа и французского короля. А пока король будет на собрании капитула, может кто-то прийти, чтобы наняться в войско. Нельзя упускать случая привлечь хотя бы одного бойца. Эмбер де Божё прислал слугу, который на словах передал, что коннетабль болен, у него болит грудь и крайняя слабость по всему телу. Маршала Жана де Бомона Людовик отправил в порт, куда, по слухам, должен был прийти в этот день корабль из Италии. Бомон должен был с ходу агитировать прибывших вступать в войско короля. С маршалом изъявил желание отправиться Альфонс де Бриенн, граф д'Э, частенько наведывающийся в портовые таверны. С королем в гости к тамплиерам отправились Жоффруа де Сержин, Оливье де Терм, Жан де Валансьен и Жиль ле Брюн. Возраст трех последних перевалил за пятьдесят лет, Сержин приближался к ним. Седины и шрамы старых опытных рыцарей, их репутация должны были сейчас укрепить авторитет короля, который надеялся через продвижение Рено де Вишье создать себе прочную опору в Святой земле для начала новой военной кампании.

В зале для собраний под высокими темными сводами льющийся из полуоткрытых окон свет слабо развеивал общий полумрак. По краям зала на лавках расселись десятки командиров ордена – командоры, комтуры, великий казначей, великий командор, маршал, подмаршал, гонфалоньер, сенешаль, кастелян, туркополье. Людовик заранее знал, что совет на этот раз собрался в значительно расширенном составе. Командиры гарнизонов крепостей пусть и не голосовали, зато их мнения о том, что происходит на вверенной им территории, были необходимы для составления дальнейшей стратегии действий в условиях, когда после поражения французских крестоносцев активность сарацин на границе может возрасти.

При появлении короля Франции все тамплиеры поднялись с лавок и склонились в поклоне. Королю выделили место рядом с пустующим креслом Великого магистра. По другую его сторону сидели два кандидата – Рено де Вишье и великий командор Этьен д'Отрикур. Рыцари короля встали за ним. Каждый из них выглядел достойно – свежий сюрко с родовым гербом и крестом, меч на боку в добротных кожаных ножнах с серебряными украшениями – король позаботился об оставшихся при нем людях.

После вступительных слов великого казначея, обозначившего важность собрания и кандидатуры претендентов, право первым высказаться немедленно было дано почетному гостю – королю Франции.

– Братья во Христе, уважаемый капитул, сеньоры! – сказал торжественно король. – Прошу сейчас отнестись к моим словам не только как к словам короля Франции, но рыцаря, сражавшегося с сарацинами рядом с одним из сегодняшних кандидатов в магистры. Рено де Вишье хорошо исполнял обязанности маршала ордена Христа и Храма во Франции, но, уверен, и все собравшиеся здесь тамплиеры с честью несут службу Господу и ордену. Когда я готовился отправиться в поход на сарацин, маршал де Вишье договаривался от моего имени с итальянскими купцами и корабелами о перевозке на кораблях войска из Франции. Когда на Кипре я встретился с Гийомом де Соннаком, да упокоит Господь его душу, мы часто не могли найти общий язык с магистром, однако именно Рено де Вишье легко улаживал наши споры и недопонимания с Соннаком. Когда крестоносцы высадились в Египте, Рено де Вишье всегда находился исключительно в передних рядах наступающих. Однажды мне доложили, что несколько рыцарей ночью, отправившись вдогонку за проникшими в лагерь сарацинами, заблудились и напоролись на отряды врага, окружившие их. Маршал с небольшой группой тамплиеров смело вышел из лагеря и атаковал превосходившие силы врага, опрокинул их и заставил бежать. Наши рыцари были спасены. Позже, когда я двинул войско на Каир, отряд Рено де Вишье, находясь в арьергарде, отражал конницу сарацин, тревожившую нас, и громил ее нещадно. В день несчастья, постигшего нашу армию под Мансурой, Рено де Вишье по моему приказу не участвовал в атаке на город, а остался в лагере. Это и сохранило ему жизнь. Уверен, в этом случае не обошлось без вмешательства Господа, внушившего мне оставить маршала и тем дать ему возможность проявить себя в будущем. В день, когда погиб магистр Соннак и почти все оставшиеся на тот момент тамплиеры, Рено де Вишье бился самоотверженно, отчаянно. Лишь помощь госпитальеров, отбросивших сарацин, спасла маршала от неминуемой гибели. Чуть позже, когда погиб магистр госпитальеров Жан де Роне, Рено де Вишье, держа его на своих руках, закрыл ему глаза. Когда войско голодало, Вишье держался, возможно, лучше многих. Спасибо за это вашему уставу, следующему принципу воздержания. Маршал выжил, когда тысячи людей умерли от голода и болезней. Не в этом ли Божье провидение? А я вам скажу, сеньоры: в этом. Подтверждение тому – день нашего отхода к Дамиетте, когда часть войска шла пешком, а часть на кораблях пыталась прорваться через сарацинский заслон на Ниле. Сеньоры, все наши корабли были пленены или уничтожены врагом, и только галера, где плыли папский легат и Рено де Вишье, сумела прорваться в Дамиетту! Не чудо ли это? Бог покровительствует маршалу. Я мало знаком с Этьеном д'Отрикуром – его Гийом де Соннак оставил в Дамиетте вместе с казной, поэтому могу лишь сказать, что сеньор д'Отрикур – человек чести, в момент, когда я попросил немного денег, необходимых мне для оплаты выкупа сарацинам, он отказал мне, зная, что не может нарушить устав ордена. К счастью, выход был найден при помощи Рено де Вишье! Оба они показали себя в тот момент очень достойно – строго один и находчиво другой.

Братья во Христе, славные воины Господа, настало время решительных действий! Знаю, для вас, живущих здесь в постоянном соседстве с врагом, такое время было и будет всегда. Но именно сейчас важно начать готовиться к новой большой войне. Несмотря на все сложности, постигшие меня в Египте, мое храброе войско нанесло мамлюкам сокрушительный удар. Враг истощен, но по-прежнему пышет злобой. Если мы соберем войско, мы сможем атаковать Иерусалим и вернуть его! Рено де Вишье закален войной, он поведет вас к славе и победе!

Слова короля Франции не вызвали того эффекта, на который рассчитывал Людовик. Тамплиеры пошумели немного, согласно покивали, и всё. Никто не зажегся от пламенной речи короля, никто не призвал немедленно вооружаться и под командованием нового магистра выступать на сарацин. Тем более что никто не отменял другой кандидатуры – Этьена д'Отрикура. О нем тоже сказали немало слов многие члены ордена, в первую очередь маршал и гонфалоньер. Король помрачнел. Он понял, что могут проголосовать за сурового и несговорчивого д'Отрикура, однако в итоге сам великий командор, поблагодарив тех, кто хорошо отозвался о нем, отвел свою кандидатуру и проголосовал за Рено де Вишье, подчеркнув специально для французского короля, что с Рено де Вишье, проявившим себя в крестовом походе, у ордена будет больше благосклонности папы римского, тем более что папа благоволит и Людовику IX. После чего члены капитула подали голоса за Вишье.

От Людовика не ускользнуло, что, когда новый Великий магистр поднялся со своего места и стал благодарить членов капитула и короля, интонация слов, обращенных к королю Франции, была подчеркнуто вежливой, но совершенно холодной. Возможно, в этом и не было ничего странного – теперь Рено де Вишье фактически такой же глава государства, как и сам Людовик. Вишье отныне подчиняется только папе римскому, и никто ему более не указ. Но совершенно интуитивно Людовик понял, что дальнейшее взаимодействие с орденом Христа и Храма при магистре Рено де Вишье не пойдет так, как бы этого желал он. Магистр более ни разу не взглянул на короля, хотя Людовик пытался выхватить его взгляд, чтобы понять, поднимет ли магистр вопрос о продолжении крестового похода. Но магистр общался с д'Отрикуром. Людовик хотел было сам немедленно поговорить с Вишье в присутствии важных членов ордена, напомнить ему об утреннем обещании помочь с походом. Но тут к магистру стали обращаться его подчиненные с проблемами, накопившимися в вверенных им землях и должностях. Король сидел молча, прислушиваясь, как обсуждают ремонт стен Сафета и Тортосы, закупки жеребят, долговые расписки, хранившиеся у казначея ордена, судьбу имущества погибших сеньоров, доверивших его во время похода тамплиерам, договоры с венецианскими купцами и еще много-много чего, но среди всей этой чехарды незначительных, с точки зрения короля, проблем не было и намека на выступление в поход, сборы рыцарей или чего-то подобного. Сейчас вмешиваться в разговоры магистра Людовик не решился, так как это было бы неучтиво. Он подумал, что времени еще много и можно не торопиться.

Рено де Вишье, вдруг вспомнив о короле Франции, пригласил его на торжественный ужин в честь назначения нового Великого магистра, потом быстро извинился и удалился с казначеем ордена, маршалом и Этьеном д'Отрикуром.

Людовик сидел молчаливый, размышляя как поступить: остаться и попытаться начать нужный ему разговор за столом или уйти, показав тем самым, что король чем-то недоволен, и пусть магистр придет в недоумение от отсутствия короля и попытается сам узнать, в чем дело, и все уладить.

– Пойдемте, ваше величество, – тихо сказал Жоффруа де Сержин. – Ваше нахождение здесь теперь явно неуместно. Вишье невероятно возгордился! Совершенно забыл, кому он всем обязан. Подлец!

– Не будьте так строги, мой дорогой Сержин! Дайте Вишье возможность насладиться своей властью. Мы еще поговорим о походе. Пойдемте узнаем, удалось ли нанять кого нашим людям в порту.

Король и его рыцари оседлали коней во дворе тамплиерского замка и отправились в порт – он находился неподалеку. Завидев Людовика, люди на улице с криками «Король! Король!» расходились во все стороны и с уважением склонялись в поклоне. Однако улицы были узкими, а народу летом в Акре находилось великое множество – торговцы из Европы и Азии, ремесленники, прибывающие в город, чтобы сбыть товар, паломники, моряки, нищие, и потому сразу возникали давка и драки. От толп постоянно толкущихся людей на летней жаре в городе стояла сильная вонь. В порту, где стоячая вода служила еще и канализацией, вонь была просто невыносима. Людовик постарался поскорее проскочить мимо людей, которые, сначала дав королю дорогу, тут же попытались ближе к нему придвинуться, чтобы получить кто милостыню, кто благословение, кто просто вблизи поглазеть на знаменитого французского короля-крестоносца и прикоснуться к его одежде либо попоне коня.

На рейде у Акры стояли четыре корабля венецианцев и генуэзцев, вернувшиеся из Европы после торговли. Весь товар они сбыли на рынках Италии, Франции и Испании и теперь приплыли с пустыми трюмами, привезя с собой многочисленных желающих увидеть Акру и Святую землю. Высокий плечистый Жан де Бомон, обладающий зычным голосом, стоял у городской стены и, внимая суете причаливающих шлюпок и галер, громко объявлял:

– Братья во Христе, вступайте в войско нашего короля Людовика Французского, его величество платит золотом за службу! Все, кто хочет биться за освобождения Гроба Господнего, найдет у его величества самый радушный прием! Король не поскупится! Кто жаждет освобождения Иерусалима, торжества справедливости и веры христианской, обязательно должен поступить на службу в войско короля! Война во имя Господа священна!

Король остановился, со стороны глядя на маршала.

– По-моему, Бомон неправ, – сказал Людовик. – Следует начинать не с того, что король платит за службу золотом, а с того, что призывает всех, кто жаждет освобождения Иерусалима, Гроба Господня и христианской веры, и уж потом про золото.

– Эх, ваше величество! – возразил Жиль ле Брюн. – Этак мы вообще войско не соберем.

– Почему?

– Все, кто в это верил по-настоящему, уже отправились с вами в поход из Франции и, увы, больше не вернутся домой. Теперь остается искать тех, кто готов поверить в это, но уже за оплату вперед.

– А ты, ле Брюн, ради денег остался со мной? – хмуро спросил Людовик.

– Нет, мой король, я остался с вами потому, что давал вам клятву быть с вами до конца, и клятвы своей не нарушу.

– Значит, только из-за клятвы, а не из-за веры в освобождение Иерусалима? – продолжал хмуриться Людовик.

– Разве клятвы мало, ваше величество? Клятва и честность – не они ли суть истинного рыцаря? Все те, кто просто верил в ваш поход, его предназначение, и при этом выжил в Египте, всего несколько дней назад, уже во всем разуверившись, поплыли домой. А я – здесь. Умру за вас, когда будет нужно, закрою собой, выполню любой ваш приказ. Считаю, долг важнее веры.

Людовик одобрительно похлопал Жиля ле Брюна по плечу.

Рядом с Жаном де Бомоном уже находились двое мужчин – в плащах, рубахах и штанах, на поясе из-под плащей выглядывали мечи.

– Вы уже кого-то завербовали, маршал? – спросил Жоффруа де Сержин. – Или эти люди встали рядом с вами, чтобы ваша внушительная фигура закрыла их от ветра?

– Да, Сержин! Ваше величество, вот первые, кто поступил к вам на службу. Щуплые и низкорослые, но это только на вид.

Король спешился и, улыбнувшись, подошел к маршалу. Изъявившие желание служить, узнав по торжественной одежде короля, сразу склонились в поклоне.

– Как вас зовут, откуда вы, господа? – спросил Людовик.

– Они не понимают вас, ваше величество, – ответил Бомон. – Это итальянцы, они из Бриндизия. Насколько я смог их понять по жестам и своим скудным знаниям итальянского, ребята раньше добывали себе пропитание на море.

– Моряки?

– Да, но не простые. Они, как бы это помягче сказать, – нападали на корабли.

– Пираты? – неприятно удивился король.

– Да. Не от хорошей жизни приплыли они в Акру. Их судно погибло в схватке, они лишь двое уцелели. Ничего не осталось у этих ребят, вот хотят вам служить против сарацин.

– Пираты – суть разбойники. То есть преступники. А преступники мне не нужны! – резко ответил Людовик. – Эта война священна! В любое другое время их следовало бы повесить за разбой! Но сейчас я проявлю милосердие. Бомон, просто откажите им!

– Ваше величество! – возразил Жиль ле Брюн. – А кого вы собираетесь набирать в войско? Только благородных рыцарей? Где ж их взять-то?

– Конечно, не только рыцарей, но уж точно не морских разбойников, – ответил Людовик, садясь на коня. – Тем более они вряд ли смогут воевать в здешних пустынных землях.

– Так ведь сам папа говорил, что следует всех желающих брать в поход во имя Господа! – продолжал ле Брюн. – Служа Господу на войне, они кровью искупят свою прошлую вину, все грехи им простятся! Не так ли, сеньоры? Да можно хоть сегодня папского легата спросить!

– Верно, верно! Всем отпущение грехов! – подтвердили Сержин, де Терм и Валансьен.

– К тому же, ваше величество, мы тоже сначала не умели воевать в пустыне. А ведь научились! Не бросайтесь людьми, мой король, берите на службу этих разбойников, а потом мы их, при случае, в первых рядах на штурм пошлем, чтоб по полной искупили.

Людовик нахмуренно смотрел на двух щуплых лохматых итальянцев, которые хоть и не понимали короля, но догадывались, что он от них не в восторге, и уже подумывали сбежать, однако Бомон как-то крепко их заграбастал одной своей ручищей, чтоб, если король прикажет их казнить, сразу и совершить правосудие. И тут Людовик нехотя кивнул. Бомон и ле Брюн, довольные, позвали итальянцев идти за собой.

– Честно признались, что пиратами были, ваше величество! – заметил ле Брюн. – Считай, уж этим половину вины с себя сняли.

– Признались не по душевной потребности, а чтоб мы их взяли, – заметил маршал. – Известно, пират – он и мечом, и топором, и ножом хорошо управляется. На рыцарей они и не смахивали, а как мы их возьмем, если бы сказали, что простые крестьяне там или рыбаки? Я бы сам их пинками прогнал. Дармоеды нам ни к чему.

– Жан де Бомон, останьтесь в гавани, призывайте людей и дальше. Ле Брюн, ведите этих итальянцев к Жуанвилю, – приказал король. – А где Альфонс де Бриенн?

– Он на шлюпке отправился вон на тот генуэзский корабль, – отвечал Бомон. – Говорит, что надо не дать приплывшим из Европы опомниться и прямо на корабле набирать людей в войско. А то, мол, разбредутся кто куда. Но, думаю, у него ничего не получится. Сдается мне, что генуэзцы привезли большую партию богомольцев, а не воинов.

Людовик и рыцари вернулись в цитадель. Жуанвиль встретил короля у дверей и сразу попросил пройти в караульню.

– Ваше величество, сегодня отличный день! – сказал Жуанвиль. – В Акру прибыли пять сеньоров из Киликийского царства. Им сразу сказали, что вы набираете людей в войско, и потому господа быстро отыскали меня.

– Что за люди, сколько просят за службу?

– Вот пойдемте сюда, ваше величество, эти господа ждут.

Король вошел в маленькое караульное помещение сразу за дверью в цитадель. За столом, угощаясь вином, хлебом и козьим сыром, сидели пятеро мужчин в дорожной одежде, при рыцарских поясах с мечами, у каждого на сюрко красовались родовые гербы. При виде короля все встали и приветствовали его.

– Кто вы, сеньоры? Господин де Жуанвиль сказал, что вы из Киликийского царства? Но вы не похожи на армян. Вы французы?

– Да, ваше величество, я – Жером де Жуайе из Бургундии, остальные из Пикардии и Бретани! – отвечал за всех самый старший из пяти рыцарей. – Мы служили царю Хетуму уже два года. Наш договор закончился, и мы решили больше его не продлевать. Войны нет – скучно. Как только мы прослышали, что вы вернулись из Египта, сразу отправились в Акру.

– А до того, как служили царю Хетуму, чем вы занимались?

– Мы были в отряде коннетабля иерусалимского Жана Арсуфского, до этого я еще служил князю Антиохийскому, а мои спутники – королю Кипра.

– Гм! Вы всю жизнь так нанимаетесь в отряды? На родине давно не бывали? – спросил король.

– Давно! – отвечали наемники. – А чего там делать? Земли наши у старших братьев или уже у их сыновей, да нас никто и не помнит уже! Герб, имя, меч и конь – это все, что у нас есть.

– Сколько же вы просите за свои услуги?

– Триста ливров в год, ваше величество!

– Что ж, Жуанвиль, принимай пополнение, – согласился король. – На улице ле Брюн ждет с двумя бывшими пиратами, им предложи денег втрое меньше, чем этим господам.

Глава двенадцатая. Стратегия короля

– Если сарацины решатся атаковать Акру, то предместье Монмюзар погибнет первым! – говорил король, указывая на жилые кварталы впереди.

Он стоял на городской стене, упиравшейся в цитадель. По сути, замок этот, названный цитаделью, был дополнительным укреплением северной стены, за которой уже раскинулось живущее кипучей жизнью предместье с многочисленными церквями, конюшнями, рынками, складами, домами священнослужителей, обычных людей, торговцев и военных орденов.

Рядом с королем находились магистр тамплиеров, патриарх Иерусалимский Роберт Нантский, коннетабль и бальи Иерусалимского королевства Жан д'Ибелин, сеньор Арсуфа, – один из многих д'Ибелинов, чей род стал знаменитым в Святой земле.

– Ваше величество правы. Если враг займет эти сотни домов, церкви, выбить оттуда его будет ох как сложно, зато он укроется и будет ждать случая для штурма прямо под нашими стенами, – отозвался коннетабль, и король подумал, что ему положительно везет на представителей семейства Ибелинов, вспомнив братьев Ги и Балдуина с Кипра и графа Яффы. – И оборонять Монмюзар тяжело. Даже если расположить у его окраины отряды под прикрытием стрелков на стенах, кто сможет гарантировать, что они не побегут при должной силе натиска? Наши стрелки сарацин не остановят.

– Вот и я так думаю, коннетабль! – кивнул Людовик. – Необходимо как можно быстрее начать возводить стену вокруг всего Монмюзара, такую же двойную с суши, как и в южной части города.

– Легко сказать – возводить! – проговорил Роберт Нантский. – Хорошие стены будут стоить больших денег, собрать их непросто.

– Разве жизнь и безопасность стоит мерить какими бы то ни было суммами? – удивился король.

– Ваше величество, на нас никто не собирается нападать, – возразил Рено де Вишье. – Мы не воюем с эмиром Дамаска, мамлюки далеко в Египте, монголы еще дальше, у черта на рогах.

– Вы рассуждаете недальновидно, магистр. – Король пристально посмотрел в глаза Вишье. – Какие могут быть уверенности в сарацинах? Этот подлый враг не умеет и не станет соблюдать никакие договоренности.

– Не совсем так, ваше величество, – возразил Жан Арсуфский. – Все стороны соблюдают договоры, если их не нарушают те, кто их не подписывал.

Людовик озадаченно посмотрел на коннетабля. Неясно, на чьей он стороне. Скорее всего, просто на стороне Акры и ее жителей. Он, по сути, и управляет всеми делами королевства вместо иерусалимского короля. Жан д'Ибелин Арсуфский – поджарый, смуглый, с угрюмым выражением лица, все свои сорок с лишним лет проживший на христианском Востоке и никогда не бывавший нигде, с точки зрения Людовика, был хоть и честный, но с узким кругозором. С таким в атаку не идти, с ним лучше обороняться. Ему нового ничего не нужно, этому представителю Ибелинов лишь бы свое удержать. Поэтому Ги, Балдуин Кипрские и граф Яффы отправились с Людовиком в крестовый поход, а сеньор Арсуфа даже и не помышлял об этом, строго выполняя свою работу главнокомандующего и управляющего, пока номинальный король Иерусалима Конрад II Гогенштауфен прекрасно живет в Германии и не думает о Святой земле.

Коннетабль строго приказал своим рыцарям и простым воинам, составлявшим небольшую армию королевства, ни в коем случае не переходить на службу к французскому королю. Лично не имея ничего против Людовика, он сразу открыто заявил, что его люди служат исключительно королю иерусалимскому Конраду II, а так как король далеко, следуют приказам только коннетабля, а его приказы связаны лишь с одной задачей – охрана королевства. Людовик все это понимал. Нельзя было опустошать и без того невеликие силы под рукой Жана Арсуфского. И все же где-то в глубине души он испытывал горечь оттого, что коннетабль иерусалимского королевства не жаждет вернуть Иерусалим так, как этого хочет он.

– Сейчас мир, ваше величество, – продолжал Жан Арсуфский. – Да и раньше, когда была война с сарацинами, на Акру не нападали, мы слишком далеко от их земель, им надо еще другие замки одолеть. Поэтому Монмюзар стоит таким, каков он есть, уже больше полсотни лет. Денег для хорошей стены действительно необходимо много, патриарх прав. В казне королевства пока такие расходы не запланированы.

Людовик смотрел на коннетабля и с каждым его словом все больше раздражался. Нет, он ошибся, не все д'Ибелины одинаково умны и храбры.

– Что вы тут говорите, коннетабль? – недовольно проговорил Людовик. – Вы живете в спокойствии и достатке, надеетесь, что сопротивление других замков и городов спасет вас от сарацин? Как глупо на это рассчитывать! Ваше счастье, что пока нет среди мусульман такого человека, как Саладин! Что бы вы тогда делали с вашими отговорками о больших тратах на стену? Вы здесь живете, надеясь, что как-то все пройдет мимо, хотя бы не тогда, когда вы занимаете должность? Вы думаете о будущем? Вы, коннетабль Иерусалимского королевства, где ваш Иерусалим? Знаю, что сил для его отвоевания сейчас недостаточно, но у вас и в мыслях нет вернуть его.

– Откуда вы знаете мои мысли? – гордо отвечал Жан Арсуфский.

– По вам видно. Вы хоть что-нибудь сделали, чтобы люди из Европы пришли к вам на помощь? Только мне это нужно, только я радею за Иерусалим! Почему вы не напишете вашему королю просьбу о помощи? Почему король Иерусалима живет в Германии и никогда не был в Святой земле? Думаете, что, соблюдая договоры, обеспечите Акре спокойное существование? Возможно. Но надолго ли? Сколько уже земель и городов потеряно? Вон там, в Монмюзаре, живет епископ Вифлеемский и потомки тех, кто бежали из Галилеи, когда ее захватили сарацины. Куда еще придется бежать этим людям, когда придет враг? Я соберу войско и пойду на Иерусалим, но я должен быть уверен, что, в случае чего, Акра станет нам надежным оплотом защиты!

Роберт Нантский опустил глаза.

– Опять война? – кротко и печально спросил он.

– А вы что думали, меня остановит неудача в Египте? – продолжал буйствовать Людовик, негодуя на собеседников, придерживающихся тактики отсиживания в кустах. – Война вечна, пока город Господа нашего в руках нечестивцев!

Рено де Вишье и Жан Арсуфский переглянулись, и каждый понял друг друга.

– Ваше величество! – примирительно произнес Рено де Вишье. – Умоляю вас, успокойтесь! Мы обязательно поддержим вас, как только ваше войско будет собрано! Сейчас вы считаете острой необходимостью строить стену вокруг Монмюзара? Хорошо, мы постараемся найти деньги. Казна ордена не оскудеет, если мы потратимся на защиту Акры, но патриарх Иерусалимский тоже должен внести от доходов церкви, казна королевства, наверное, тоже что-то сможет выделить, я поговорю с венецианскими купцами, старостами квартала – пусть и они раскошелятся, ведь город для всех. Уверен, что и госпитальеры не останутся в стороне, узнай они, что мы, тамплиеры, даем деньги, а генуэзцы не захотят уступить венецианцам в пожертвовании на правое дело. Но тут есть кое-какая проблема, ваше величество. Когда источников, откуда поступают деньги, много, боюсь, в конечном итоге возникнет недопонимание – кто и сколько дал денег и почему мы больше, чем они, хотя Акра наш общий дом. Так как расходы заранее не ясны, боюсь, что равномерно распределить расходы сложно.

– Ах, Рено! – горько усмехаясь, покачал головой король. – Лучше бы ты оставался маршалом ордена! В боях в Египте ты был великолепен, а сейчас ты просто невыносим! Что сделала с тобой власть? Сеньоры, если у вас все так сложно с защитой вашего же города, я возьму все расходы по возведению стены на себя. Братья уже вернулись во Францию, они должны отправить мне деньги из казны. Пока они прибудут, не станем попусту терять время. Сегодня же внесите на постройку стены вокруг предместья кто сколько сможет – я все вам возмещу, слово короля Франции.

Людовик понимал, что его отчаянная вера и постоянные слова не то что об освобождении Иерусалима, а просто о возобновлении похода стали восприниматься не только Жаном Арсуфским, папским легатом Эдом де Шатору, патриархом Робертом Нантским, тамплиерами и госпитальерами, но даже собственными рыцарями критически, с молчаливым покачиванием головы. Лето в Акре должно было принести королю новых желающих вступить в его войско, но не приносило. Полторы сотни человек, набранных Жаном де Бомоном и Жаном де Жуанвилем, были не тем числом, с которым можно куда-то выступать. Хотя в прошлом году сэр Уильям Лонгеспе с двумястами английскими рыцарями пытался организовать с тамплиерами свой собственный крестовый поход. Умные и расчетливые тамплиеры тогда не поддержали родственника английского короля. Где сейчас кости сэра Лонгеспе и его храбрых рыцарей? Кормят псов в помойных ямах Мансуры? Людовик не понимал, как возможно, что люди не хотят служить в его войске – деньги, слава, отпущение грехов за участие в крестовом походе! Нет, конечно, люди приходили, но Бомон лично отсеивал большинство – многие были просто паломниками, торговцами, желавшими подзаработать на службе королю, но сами никогда не держали оружие в руках. Отряд из пятидесяти рыцарей и простых воинов, отправленных Людовику князем Морейским Гийомом Виллардуэном, стал поистине подарком в условиях полной безнадеги. Священники и торговцы, плывущие в Европу, рассказывали о нужде в людях у короля Франции, но весть о египетском разгроме, разнесшаяся по всем странам, сослужила плохую службу.

Однажды королю сообщили, что Эмбер де Божё найден в своей постели мертвым. Вероятно, коннетабль умер во сне. Божё постоянно болел, жара в Акре стала для него совсем невыносимой, боли в сердце и приступы удушья мучили его каждый день. Коннетабль лишь дважды смог увидеть свое маленькое войско, а потом совсем слег. Людовик провел рядом с усопшим всю ночь, молясь за его душу, а потом, после отпевания, распорядился отправить тело храброго коннетабля и двоюродного дяди во Францию, чтобы его захоронили с почестями. Новым коннетаблем король назначил Жиля ле Брюна, сожалея, что ранее не дал этому исключительно верному человеку важного поста и возможности выдвинуться.

Кроме любви, которой королева Маргарита окружила супруга, и его маленького сына, у Людовика не было других радостей. И вдруг появились ободряющие известия, которых никто и не ждал.

Людовик с интересом смотрел на посла в одежде из белого шелка, с окладистой длинной бородой, склонившегося перед королем в глубоком поклоне. Слуги посла по его знаку преподнесли королю дивной работы ковер. Его развернули, и перед взором короля и сидящей рядом королевы Маргариты предстал вышитый удивительный сад из разных фруктовых деревьев и множества цветов.

– Этот ковер принадлежал багдадскому халифу, ковру больше ста лет, а как сохранился! – с уважением к столь дорогому подарку торжественно произнес посол, а доминиканский монах Ив ле Бретон переводил.

Потом слуги поднесли огромное золотое блюдо, где по краям по кругу изображались идущие другом за другом павлины и цесарки, и каждое перышко серебряных птиц было четко и мастерски выковано. На дне блюда чеканщик изобразил охоту на слонов воинов с луками и копьями.

– Очень-очень древнее блюдо, ваше величество! – произнес посол. – Его случайно нашли в Дамаске при перестройке дворца. Мудрецы говорят, что его создали еще до рождения пророка Мухаммеда. Золото и серебро превосходные! А это подарок для королевы. Эмир Ан Насир Юсуф знает, что с вашим величеством в Акру прибыла королева, и он не мог обойти подарком ту, о красоте которой говорит уже весь Восток.

Перед изумленным взором Маргариты Прованской предстали ящички, полные стеклянных цветных флаконов с благовониями, кремами, золотые серьги невероятной длины в виде двух танцующих, распушивших хвосты павлинов, мотки пурпурного и фиолетового шелка.

Королева улыбалась, глаза ее блестели. Она радостно смотрела на короля, посла и подарки, довольная и счастливая.

Людовик добродушно смотрел на посла, улыбнулся ему, показав, что знаки внимания эмира Дамаска и Алеппо приняты и король в благосклонном настроении.

– Какое поручение дал вам эмир Ан Насир Юсуф, а визирь?

– Мой господин – праправнук великого Салаха эд Дина, и, как и свой знаменитый предок, эмир справедлив, мудр и храбр. Он такой же Айюбид, как и покойный султан Туран-шах, подло убитый псами-мамлюками. Мой господин, узнав о смерти своего родственника, долго скорбел и поклялся отомстить проклятым рабам, посмевшим поднять нечестивую руку на султана. Аллах свидетель, как мой господин зол! Но, когда в Дамаск пришла весть, что мать Туран-шаха вышла замуж за одного из этих поганых псов-мамлюков, которого кличут Айбаком, эмир Ан Насир Юсуф, да продлит Аллах его дни и даст каждому его дню счастье, эмир пришел в неописуемую ярость! На трон Айюбидов сел презренный раб! Шаджар ад-Дурр совсем потеряла рассудок, раз вышла замуж за одного из убийц сына.

Мой господин не признает власть мерзкого раба Айбака. Мой господин отомстит за смерть Туран-шаха и восстановит справедливость! Он, Айюбид, должен занять положенное ему место султана, а Айбака казнить. Грядет война. Большая война! Мамлюки должны быть уничтожены! Мой господин Ан Насир Юсуф предлагает вам, королю Франции, союз. Он слышал, как унижали пленных франков мамлюки, он знает, что вы тоже хотите отомстить мамлюкам. Давайте мстить им вместе?

Людовик внешне слегка улыбнулся, а в душе ликовал! Он чувствовал, что удача сама спешит к нему!

– Какие конкретно предложения у эмира?

– Во-первых, вы, король Франции, не нападаете на владения эмира Дамаска и Алеппо, когда он будет вести войну. Во-вторых, вы так же выступите против мамлюков вместе с моим господином, пусть не лично вы, но кто-то от вашего имени поведет ваше войско в поход. В благодарность за эту помощь, когда мамлюки будут разгромлены и мой господин станет султаном Египта, он обещает отдать вам Иерусалим.

Иерусалим! Иерусалим! Мечта, которая может сбыться! Без штурма Святого города, без крови в тех священных местах, где ходил Иисус Христос! Мир, счастье и благоденствие! Оставшись один после аудиенции, Людовик, окрыленный предложением султана, крепко призадумался. С одной стороны, ему было приятно осознавать, что эмир Дамаска видит в нем угрозу, хотя и наверняка знает, что армии у французского короля нет. Однако эмир, судя по всему, предполагает, что Людовик может повести за собой все силы восточных христиан – Иерусалимского королевства, графства Триполи, княжества Антиохии, тамплиеров, госпитальеров, тевтонцев, а то еще и Кипра. Если бы действительно он мог всех их собрать воедино! Но все берегут собственные силы, опасаясь потерять больше, чем приобрести. Ан Насир Юсуф не знает, что король Франции совершенно один. Он думает, король всесилен. Он тоже прослышал, что король собирает войско, и, наверное, думает, что из Европы вскоре будут приходить в Акру корабли, полные крестоносцев. Пусть так и продолжает думать. Людовику пока не с кем начинать войну против Дамаска. Но удастся ли, только соблюдая договоренность о ненападении, получить от эмира Иерусалим? Не имея войска, которое могло бы грозить в случае отказа от выполнения условия, можно только наивно надеяться на порядочность эмира.

Ан Насир Юсуф планирует начать войну уже осенью, значит, времени совсем мало. Вряд ли Людовику удастся до этого момента собрать хоть сколько-нибудь серьезный отряд. Однако для начала может хватит и две сотни людей – как бы демонстрация готовности в союзе с Дамаском начать войну. Мол, начинай, эмир, я с большой армией подойду попозже. Один Бог знает, вдруг война между Дамаском и Каиром сподвигнет христиан здесь, на Востоке, и там, в Европе, начать новый крестовый поход? Во всяком случае, упускать такой шанс вернуть Иерусалим нельзя!

Но есть и другая сторона. Вдруг войско Ан Насира Юсуфа не сможет одолеть мамлюков и будет разгромлено? Понятно, что Иерусалим он не передаст христианам, так как им владеют египетские султаны. В этом случае для Людовика ничего не меняется, разве что самый ближайший враг становится слабее. Нет-нет, все иначе, все сложнее, чем кажется. Союз с Дамаском скрыть от мамлюков не удастся, тем более если послать с войском эмира даже маленький отряд. А у султана Айбака и Шаджар ад-Дурр есть серьезные аргументы, чтобы сразу вывести французского короля из войны. Мамлюки удерживают пленных крестоносцев, эти несчастные сразу же станут первыми жертвами союза Людовика с Ан Насиром Юсуфом. Нельзя рисковать тысячами жизней христиан ради призрачной возможности получить Иерусалим даром. Господь на небесах это точно не одобрит!

Людовика осенило! Дрожа, он упал на колени перед распятием, благодаря Христа, что он навел его на правильную мысль.

Надо самому отправить посла к мамлюкам и пригрозить им, что если пленных не отдадут без выкупа, то король Франции заключит союз с Дамаском! Мамлюки уже наверняка знают, как зол на них Ан Насир Юсуф и как жаждет сам стать султаном Египта, они будут бояться его союза с Людовиком, ведь можно наплести, что новая армия крестоносцев уже собирается во Франции и обязательно нападет, если не выполнить условие короля.

Однако при этом важно и поддерживать видимость союза с Дамаском, чтобы эмир раньше времени не обнаружил двойную игру французского короля. Людовик решил воспользоваться знанием арабского языка доминиканца Ива ле Бретона, живущего в Акре. Он всего лишь монах, посвящать в детали собственного плана не нужно. Ив ле Бретон должен будет убедить эмира Ан Насира Юсуфа, что король согласен на союз с эмиром и начинает собираться с силами. Но Ан Насир Юсуф не глуп. Монах, понимающий по-арабски, никак не тянет на человека, уполномоченного вести политические и военные переговоры. Чтобы придать пустым словам Ива ле Бретона веса, Людовик приказал ехать вместе с ним недавно поступившему на службу Жану Армянину – воину из Киликийской Армении, очень деловитому, хитрому, любящему деньги и при этом весьма бережливому. Жан де Жуанвиль и Жиль ле Бретон рекомендовали Людовику назначить Жана Армянина начальником вооружения, что и было сделано. Теперь он должен был сопровождать Ива ле Бретона в его миссии в Дамаск, имея собственную задачу – покупать в большом количестве рога и клей для производства арбалетов. Пусть эмиру доложат, что Людовик Французский действительно собирается воевать, и королевский оружейник в Дамаске будет как раз лицом, подтверждающим слова Ива ле Бретона.

Тем временем рыцарь Жан де Валансьен отправится в Египет, чтобы предупредить Шаджар ад-Дурр и ее всесильного мужа мамлюка Айбака, что король Франции вступит в союз с эмиром Ан Насиром Юсуфом, законным претендентом на трон Айюбидов, из Европы придет помощь, которая уже (якобы!) собирается в Южной Франции и Италии, и тогда мамлюкам придется плохо. Чтобы этого не произошло, король требует отказаться от выплаты оставшихся двухсот тысяч ливров; освободить всех христиан, взятых в плен, как во время войны в Египте, так и ранее, в других войнах; вернуть всех мальчиков-пленников, похищенных у родителей-христиан, проданных в рабство и насильно обращенных в мусульманскую веру; для христианского погребения вернуть головы рыцарей, выставленные на каирских стенах.

Последние пункты король решил внести, чтобы придать эффекта исключительной уверенности в своих силах перед Айбаком. Шанс, данный судьбой, надо разыгрывать по-крупному. Одни лишь двести тысяч ливров выглядят не по-королевски, слишком мелочно. Грозный король с Запада, утверждающий, что его силы не иссякли и он вновь готов на вторжение, да еще в союзе с Дамаском, должен требовать все, что только возможно.

Глава тринадцатая. Возвращение пленников

В октябре 1250 года дозорные в Акре завидели корабли. Среди них они узнали по парусам судно, на котором пару месяцев назад уплыл в Египет королевский посол Жан де Валансьен. А возвращалось оно не одно, а с другими кораблями. Сразу же дали знать королю. Акра загудела. Людовик, оседлав коня, не дожидаясь рыцарей свиты, помчался в порт, стараясь унять радостно бьющееся сердце. Порт быстро заполнялся народом.

Жан де Валансьен сошел с корабля, гордо подняв голову, как победитель в долгой дипломатической борьбе. За ним спустился по трапу на землю Акры после шести лет заточения магистр госпитальеров Гийом де Шатонёф, а с ним и другие рыцари. Здесь были: двадцать пять госпитальеров, пятнадцать тамплиеров, десять тевтонцев, сто других рыцарей и шестьсот простых воинов. Изможденные, больные, но живые, выходили из трюмов кораблей несчастные пленники.

Бертран д'Атталь, в числе прочих сошедший с кораблей, сел в порту на бочку, не замечая, что люди вокруг указывают на его изодранные, грязные обноски, на руку без кисти. Отрезанное ухо никто не видел – длинные волосы с седыми прожилками полностью закрывали шею, спутанная, со слипшимися клоками борода торчала во все стороны. Атталь с наслаждением слушал шум порта, европейский говор, щурясь, смотрел на стены города и замок тамплиеров. Он готов был ночевать прямо здесь – ко всем лишениям и неудобствам в тюрьме он привык, – лишь бы слушать звуки, напоминающие родину.

В каирской тюрьме, в отличие от Мансуры, его уже не пытали, не заставляли отречься, не морили голодом. Обещанные двести тысяч ливров заставляли сарацин сдерживаться по отношению к пленным. Их держали большими группами в разных тюрьмах, кое-как кормили, но не помогали, если кто-то заболел. Бывшие крестоносцы умирали от ран, последствий голода, сходили с ума и сами просили выпустить на свободу в обмен на отречение от христианской веры. Пленным сарацины назло не говорили о том, что король обещал их выкупить, сея отчаяние и безнадежность, погубившую многих. Атталь жил на одном призрачном волоске веры в чудо, держась за грязную тряпочку – платок, подаренный Катрин, и веря, что вернется к ней, подчас забывая, что она замужем. Он просыпался каждый раз от крика муэдзина, поднимал голову и видел в окне, как где-то далеко над всеми домами возвышается верхушка огромной пирамиды, и каждый раз вспоминал Филиппа де Нантея, который так же, сидя в каирской тюрьме, видел ее. Разговоры пленных христиан о страшном разгроме их армии наводили Атталя на мысль – а жив ли еще Нантей, поет ли песни? Жив ли Брандикур, оставшийся в Дамиетте? Бертран решил больше молчать, чем говорить, это позволяло ему держать душевный стержень прямым, опираться на него. Он верил – должно быть спасение. Выжив в Мансуре, он не мог умереть здесь, в Каире.

Кто-то из христиан пытался от скуки учить арабский при помощи тюремщиков, кто-то с интересом прислушивался к звукам восточного города, кто-то пытался бежать. Были и те, кто латал одежду, устраивал иерархические порядки в зависимости от титулов, знакомился с другими заключенными, рассказывая о себе, или мастерил из камешков игральные кости. Но Бертран мысленно отгородился ото всех, хотя и жил среди сотен таких же, как и он. Атталь вставал, уже думая о том, когда надо будет ложиться спать.

И вот неожиданно настал день бесконечного счастья. По Каиру разнеслась весть, что прибыл посол от французского короля. В тюрьмы она просочилась очень быстро. Пленники с нетерпением ловили каждый шорох за дверьми, каждый возглас тюремщиков. Переговоры шли долго, пленники измучились ожиданием. Но вот наконец Жан де Валансьен стал посещать тюрьмы и ободрять их обитателей. Он добился, чтобы людей получше накормили, больных подлечили как смогли. И вот пришел день, когда скрип дверей обозначил не время уборки поганых ведер или раздачу хлеба, а свободу.

Но было в этой свободе много горечи: не все тюрьмы освобождались от пленников, сарацины не отпускали большинство христиан. Проходя мимо других тюрем, откуда из узких окон бывшие крестоносцы протягивали руки или пытались высунуть головы, чтобы взглянуть на тех, кому посчастливилось отправиться домой, Бертран д'Атталь и его товарищи по заключению отворачивались, испытывая неловкость. Кто-то кричал остававшимся искренние слова ободрения, но они звучали скорее издевательски, чем добросердечно, ведь заключенные думали, что сарацины теперь всех убьют.

Бертран сидел на бочке и глупо улыбался, глядя по сторонам, пока его не подняли за руки другие освобожденные крестоносцы и не повели в квартал госпитальеров, где по случаю освобождения магистра де Шатонёфа для всех спасенных пленников предоставляли торжественный обед. Квартал госпитальеров располагался за замком тамплиеров, поэтому, проходя узкими улочками Акры, часть крестоносцев остановилась по радушному приглашению Рено де Вишье именно у тамплиеров.

Бертран с радостью шел дальше, ему хотелось ходить по христианскому городу, видеть его архитектуру, слышать европейскую речь. Он так истосковался по всему этому, что готов был идти еще долго, несмотря на усталость и голод. В зале с колоннами, предназначенном для собраний и обедов, накрыли длинные столы, выкатили бочки с вином, расставили наскоро приготовленные дичь, рыбу, овощи. Грязным, оборванным крестоносцам предоставили несколько бочек с водой, чтобы привести себя в порядок, выдали холщовые рубахи. Бертран умывался с удовольствием, чувствуя, как прохладная вода ласково омывает загрубевшую кожу. Скинув обноски, обнажив тощие тела с торчащими ребрами, крестоносцы кое-как стерли губками верхний слой грязи с тела и надели рубахи. Священники госпитальеров пели псалмы, пока крестоносцы готовились таким образом к принятию пищи.

Пока освобожденные христиане ели, Жан де Валансьен с делегацией послов от египетских мамлюков отправился в цитадель к королю Людовику. Встретив остатки своей армии, король поспешил к себе, чтобы сразу начать переговоры с послами, ведь не все его требования оказались выполнены. Увидев, как мало пленников вернулось к нему, он разгневался, думая, что всех остальных мамлюки замучили и убили. Однако Жан де Валансьен поспешил успокоить короля:

– Ваше величество, мамлюк Айбак хитер. Если бы не слухи о войне с Дамаском, ходящие по Каиру, мне могло бы и не повезти.

– Это не слухи, друг мой, Ан Насир Юсуф на днях отправил войско в Газу, – сухо сказал король.

– Хорошо, что это правда! Пусть сарацины перегрызутся между собой. Так вот, я стал говорить, как много зла мамлюки причинили лично вашему величеству и как вы готовы пойти на союз с Дамаском, чтобы отомстить. Ну и все остальное, что вы мне велели говорить. А этот сарацин Айбак ведет себя как султан: Шаджар ад-Дурр, благодаря которой он получил свое положение, даже не появляется. Айбак все решает один. Он не хочет, чтобы вы, мой король, водили дружбу с Ан Насиром Юсуфом, но и не сильно поверил в мои слова о новой собирающейся армии крестоносцев. Возможно, потому, что, как это у нас бывает, армия собирается долго и может отправиться вовсе не туда, куда нужно. Главное для Айбака – разбить эмира Дамаска. Поэтому он согласился и двести тысяч ливров простить, и выпустить часть пленников. Это как бы такой дар вам для успешных переговоров, ваше величество. Не зря он своих эмиров в Акру послал со мной. Теперь они будут выдвигать свои условия.

– Условия пса Айбака наверняка такие, чтобы я не смог отказаться! – мрачно пробормотал король. – Ведь в его власти по-прежнему большая часть моих людей, сидящих в тюрьмах Каира. И теперь я уже не должен двести тысяч ливров. Однако он сохранил за собой лазейку, этот чертов Айбак. Как бы не случилось так, что я сам попрошу его принять эту сумму за выкуп моих людей, иначе он их убьет. Теперь-то пленники ему не нужны, раз он не ждет моего долга.

Гийом де Шатонёф по просьбе короля переоделся в порту и сразу же отправился в цитадель. Жан де Валансьен задержал ненадолго послов, давая им возможность перекусить с дороги и переменить одежду, пока у короля собирались нужные ему люди.

Валансьен ввел послов в королевский зал цитадели, и перед египтянами на троне предстал Людовик Французский со своей женой Маргаритой Прованской в окружении магистров Рено де Вишье и Гийома де Шатонёфа, коннетабля Жиля ле Брюна, маршала Жана де Бомона, папского легата и патриарха Иерусалимского. Переводчиком служил все тот же знаток арабского – монах Ив ле Бретон.

– Ваше величество! – сказали послы, склонив головы и держа в руках тюрбаны. – Султан Айбак шлет вам привет и заверения в своем благорасположении. Как вы и просили, ваше величество, султан забыл о выкупе, что обещали вы эмирам Бейбарсу и Актаю, взявшим на себя временную власть после смерти Туран-шаха. По доброй воле, памятуя о вас как о сильном и благородном противнике, он вернул вам часть пленников, о которых вы просили.

При словах «вы просили», Людовик вздрогнул и побледнел от гнева. Кого это он, христианский король, просил? Нечестивого ублюдка, захватившего трон? Видно, послы знают свое дело и так уверены в себе, что не боятся формулировать мысли, как им заблагорассудится.

– Готовы ли вы, король Франции, в свою очередь оказать услугу нашему султану и заключить с ним договор против эмира Дамаска Ан Насира Юсуфа? – сквозь неунимающийся гнев услышал слова послов Людовик.

Людовик хищно улыбнулся. Теперь-то он держит все нити политики в своих руках и может дергать ими, когда и как захочет. Он, чье войско пока не насчитывает и тысячи человек, уже вернул своих людей из плена. И теперь, конечно, он не может и не должен быть лоялен к подлым сарацинам, уничтожившим его армию.

– О каком это договоре идет речь? – сурово сказал он, поднявшись с трона и глядя на послов, как на ничтожества. – Разве все мои требования были выполнены?

Послы растерялись, не ожидая, что король будет так строг после того, как встретил освобожденных пленников.

– Я повторяю еще раз, послы, как смеет ваш султан чего-то хотеть от меня? Мой рыцарь Жан де Валансьен сказал, что в египетских тюрьмах томятся тысячи моих людей, а ему позволили взять в Акру только семьсот пятьдесят человек? А где же остальные? По-моему, мои требования были более чем ясны! Те несчастные, кого освободили, прибыли сюда в рванье, истощенные! Разве это не оскорбление? Что же вы молчите, послы? О чем вы вообще уполномочены говорить?

– Ваше величество, не гневайтесь! – пробормотали послы, все больше теряясь.

А король пошел в неудержимую атаку.

– Что я писал вашему султану? Вернуть всех пленных христиан, что только имеются в Египте! А где головы казненных рыцарей, выставленные на стенах Каира? Где христианские мальчики, насильно обращенные в мусульманскую веру? Я сказал определенно – все мои требования ваш султан должен выполнять неукоснительно, и только в этом случае я рассмотрю договор с ним! Ив ле Бретон, вы были при дворе эмира Дамаска, разъясните послам, как Ан Насир Юсуф ждет моего союза с ним, а его армия уже наступает на Газу! Пока вы можете остаться в городе, но уже скоро вы получите официальное письмо к Айбаку и немедленно отправитесь к нему.

Послы, пятясь, ушли. А король, улыбаясь во все лицо, повернулся к своей свите.

– Пусть знают короля Франции! – сказал он.

– Муж мой, вы великолепны в гневе! – рассмеялась Маргарита Прованская.

– Только так с ними и нужно! Сарацины понимают исключительно язык силы, – проговорил Гийом де Шатонёф.

Людовик подошел к Жану де Валансьену и обнял его за плечи.

– Друг мой, я так рад, что вы у меня есть! Ваш талант в переговорах просто исключительный! Увы, но и вам придется отправиться с послами обратно в Каир. Знаю, вы устали. Но это необходимо для спасения наших узников.

– Я служу вам и Богу, – ответил спокойно Валансьен. – Обо мне не беспокойтесь. Я выполню свой долг.

Однако через несколько дней в Акру прибыл гонец из Яффы. Жан д'Ибелин, сеньор Яффы, чьи владения граничили с сарацинскими, уведомлял короля о разгроме Ан Насира Юсуфа под Газой от большой армии под командованием Актая, посланного Айбаком из Каира. Это обстоятельство сильно огорчило Людовика.

Теперь было бессмысленно чего-либо требовать от Айбака, вышедшего победителем в войне с Дамаском. Людовик впал в отчаяние. Неужели придется унижаться перед ненавистными мамлюками и попросить принять выкуп за оставшихся пленников? И это после заверений в своей силе! С чем посылать в Каир Жана де Валансьена? Не подкрепленные реальной силой угрозы приведут лишь к тому, что самого Валансьена сарацины схватят и уже не отпустят назад в Акру.

Получалось, что теперь Людовик сам пойдет навстречу просьбе Айбака вступить с ним в союз против Ан Насира Юсуфа. По сути, надо поклониться Айбаку, чтобы вызволить своих людей. Людовик понимал, что должен сделать это. Так поступает истинный христианин, чтобы спасти своих братьев по вере. Ему было противно произносить слова, которые под диктовку записывал Ив ле Бретон, но отпускать послов Айбака без письма к нему значит потратить впустую уйму времени. С трудом подбирая сухие, как поленья, выражения, король Людовик Французский соглашался на призыв султана заключить с ним договор против Ан Насира Юсуфа и просил, чтобы Айбак выполнил все его просьбы.

На словах послам ничего не было сказано. Они сели на корабль, гордо посмеиваясь над христианами, ведь они уже услышали про разгром сирийских войск под Газой.

Людовик стоял на верхней площадке одной из башен цитадели вместе с Жаном де Валансьеном и смотрел в ту сторону, где за бурным осенним морем находился Египет. Мало того что он продиктовал этот унизительный ответ Айбаку, так теперь он должен был еще и молиться, чтобы плавание послов ненавистного мамлюка по неспокойному Средиземному морю прошло удачно и письмо доставили султану. Жизни тысяч пленных христиан зависели от этого.

– Друг мой Валансьен, – говорил король, – ты прибыл мне служить от латинского императора Балдуина. Мне говорили, что ты даже давал ему взаймы деньги?

– Было и такое, – скромно отвечал Валансьен, задумчиво глядя на горизонт.

– Я всегда сочувствовал Балдуину и хотел ему помочь в борьбе с никейскими греками. Но я находился как бы свысока по отношению к нему, и мое сочувствие было таким же, как если бы сытый и богатый сожалел о том, что у его голодного друга нет средств купить еду. Теперь и я оказался в положении императора Балдуина. Хоть сам поезжай по Европе и проси людей для продолжения крестового похода. Нет войска, а враг есть, и Иерусалим по-прежнему недостижим.

– Но в отличие от латинского императора у вас имеются деньги, ваше величество, – заметил Валансьен.

– Да, деньги есть. Из Парижа на днях моя матушка и братья золота прислали предостаточно. Но что деньги?! Оказалось, что на них не купить не то чтобы верность и преданность, да просто желание служить в моем войске! Кто бы мог такое подумать раньше?! Слишком мало желающих освобождать Иерусалим, изменять мир!

Отъевшись у госпитальеров в течение нескольких дней, подрезав бороду, усы, волосы, Бертран пошел к королевской цитадели, чтобы попытаться отыскать Готье де Брандикура. Он оставался в Дамиетте все время при королеве, значит, и сейчас должен быть при ней. В нижнем зале цитадели собрались сорок рыцарей из Шампани, бывшие в плену, а сейчас, стараниями сенешаля Жана де Жуанвиля, одетые в одинаковые зеленые сюрко, ждали, когда Жуанвиль переговорит с королем об их желании служить в армии и дальше. Многие знали Бертрана по тюрьме и приветствовали его. Атталь же был как в тумане. Он поскорее хотел покинуть Акру и вернуться домой, поэтому не расточал любезности шампанцам, а лишь кивнул им и попросил слугу разыскать Брандикура.

Готье де Брандикур принял двоюродного племянника с радостью, обнял его, налил вина. В цитадели у него имелась своя комната, где он музицировал с лютней и время от времени пел королеве. Брандикур засыпал Атталя вопросами, особенно по поводу руки и уха, но Бертран был немногословен и о пытках предпочел умолчать.

– Дядя, прошу вас, не могли бы вы мне одолжить денег для возвращения во Францию? – спросил он, отхлебнув вина из кубка.

Брандикур грустно улыбнулся.

– Конечно, Бертран. Вот возьми этот кожаный кошель. Здесь все, что у меня есть сейчас. Хватит купить место на генуэзском корабле, купить лошадь и вернуться домой. Король затеял большое строительство в Акре – стены укрепляет, башни, туда много денег уходит. Сейчас собирается ехать укреплять Кесарию. Былой щедрости уже нет, хоть я и остался один. Представляешь, Бертран, ведь все мои товарищи провансальцы-трубадуры погибли в Египте. Ни один не вернулся из-под Мансуры!

– Представляю, – печально произнес Бертран и снова глотнул вина.

– Теперь я один у королевы остался и то себе уже ничего не покупаю. Ее величество и рада бы мне что-то подарить, да король велит экономить на всем. Небольшое довольствие да стол – все, чем я сейчас располагаю.

Бертран представил, как он вернется домой – калека, без денег, а там наверняка много проблем накопилось. Да и Катрин… Вдруг она узнает, что он вернулся из похода ни с чем, да еще и увечным? Нет, так не годится.

– А что вы мне посоветуете, Брандикур? Можно ли поступить к кому-нибудь на службу?

– К королю. Он всегда нуждается в людях. Но ты без правой кисти. Как ты сможешь сражаться? Может, к какому-нибудь купцу итальянскому в охранники? Но там ведь тоже надо здоровую руку иметь… Можешь ли ты, Бертран, владеть левой рукой, как правой?

– Нет, но я научусь, – поник головой Атталь, понимая, что, скорее всего, умрет в Акре с голоду или вынужден будет просить милостыню, ведь безрукий не нужен никому.

– Ты пока не отчаивайся, племянник, возьми мои деньги, чтобы прожить какое-то время.

– Спасибо, дядя.

Бертран виновато опустил глаза, закусив губу. Он ни за что бы не взял эти деньги, лишь крайняя нужда заставила его.

– А знаешь что, Бертран? – оживленно сказал Брандикур. – Пойдем-ка сходим к королеве!

– К королева Маргарите? – удивился Бертран, оглядывая и стыдясь себя. – Да как я могу появиться перед ней в таком виде? У меня и одежды-то нет к такому случаю! Вот что госпитальеры дали по милости своей, то и ношу! Да и без руки я – напугаю еще ее величество!

Брандикур дал Бертрану немного своих вещей, сюрко и велел вести себя твердо и не стесняться.

Маргарита Прованская отдыхала после обеда, чувствуя, как ребенок шевелится в ее животе. Будуар королевы, уставленный с роскошью, вывезенной из дворца Дамиетты, теперь украшало главное сокровище – кроватка ее сына Жана Тристана, который спал под тихое пение служанки.

Брандикур, постучавшись, назвал себя. Служанка открыла дверь. Маргарита удивилась полуденному приходу провансальца, ведь последнее время ей хотелось тишины, а не песен или веселых бесед.

– Ваше величество! – сказал, поклонившись, Брандикур. – Простите меня за визит в неурочный час. Могу ли я попросить вас за моего племянника?

– Племянника? – удивилась королева, пытаясь что-то вспомнить.

– Да! Я когда-то представлял вам его на Кипре. Бертран д'Атталь.

– Возможно. Но так много событий с тех пор прошло! И не все они были радостные, скорее наоборот. Так что же племянник?

Брандикур позвал Атталя, стоящего в коридоре. Бертран сразу упал на одно колено, склонил голову и приложил культю правой руки к сердцу.

– Боже! Что с вами случилось, шевалье? – ужаснулась королева, глядя на культю.

– Я потерял руку в Мансуре, ваше величество. Позвольте мне выразить мое бесконечное восхищение вами! Простите, что я невольно побеспокоил вас.

Бертрану на миг показалось, что не прошли те два года с того дня, как он впервые увидел королеву Франции и поцеловал ее руку. Будто это было вчера и он все такой же молодой, здоровый.

– Вы были в плену, шевалье д'Атталь?

– Да, ваше величество, был.

– Это видно. Вы так худы, бледны. Но вы герой! Как же вас осталось мало! Брандикур, я могу что-то сделать для вашего племянника? Шевалье, чего бы вы хотели?

Брандикур лукаво посмотрел на Атталя, подталкивая его к действию. Но Бертран растерялся. Что он мог попросить у королевы?

– Позвольте мне поцеловать вашу руку, моя королева. Я был бы безмерно счастлив!

Маргарита Прованская улыбнулась и поднялась на подушках, протянув ладонь Атталю.

– Природная скромность не позволяет моему племяннику попросить ваше величество…

– О чем же еще вы хотите просить, шевалье?

– Ни о чем. Я поцеловал руку прекраснейшей из королев, чего же мне еще надо! – ответил Бертран, светящийся от счастья прикоснуться к ладони Маргариты Прованской.

– Подожди, Бертран, – не унимался Брандикур, понимая, что сейчас этот лопух упускает свой шанс. – Ваше величество, Бертран, как вы успели понять, только из плена вернулся, у него нет ни денег, ни одежды, ни коня, вообще ничего, даже кисти правой руки нет. Не найдется ли у вас какой-нибудь должности для моего племянника, чтобы честным трудом заработать себе на жизнь? Без руки его не возьмут в войско короля.

Маргарита опять почувствовала шевеление ребенка и улыбнулась.

– Мое дитя, оно подает мне знак что-то обязательно сделать для вас, шевалье. Муж не вечно будет сидеть в Акре. Наверное, начнется поход. Вы будете возить мои письма к королю, шевалье. А пока поход не начался, выполнять разные мои поручения. При необходимости вам дадут коня, а так как вы должны быть постоянно под рукой, вам выделят комнатку в цитадели. Подходит ли вам такая служба, Бертран?

Бертран не знал, как выразить свою радость. Он снова упал на одно колено перед королевой Франции и заверил, что он не даст в себе разочароваться.

Бертран долго благодарил Брандикура за бескорыстную помощь, а стареющий рыцарь-менестрель отвечал, смеясь, что пусть племянник благодарит не его, а Бога, давшего ему такого дядю.

Спустившись во двор цитадели, Бертран встретился с Жаном де Жуанвилем, сообщавшим своим сорока соотечественникам, что король всех их берет к себе на службу и щедро заплатит. Жуанвиль присмотрелся к Атталю, не сразу узнав его.

– Да, это я, сенешаль, – отвечал Бертран. – Выгляжу паршиво, знаю.

– Хвала Богу, что вы живы, Атталь. Так много рыцарей погибло! Ужас! А кто остался жив, большинство покинули короля и вернулись домой.

– Сказать по чести, я бы тоже вернулся, Жуанвиль. Да денег нет.

– Поступайте на службу к королю, Атталь! – уверенно предложил сенешаль. – Сейчас войско короля пополнилось на целых сорок рыцарей! Все они будут в моем отряде. Может, и вы ко мне, Атталь?

– Да куда мне без правой кисти? А левой я не умею сражаться.

Жуанвиль сочувственно кивнул.

– Но это дело поправимое. Войны сейчас нет, зато есть много времени. Будете тренироваться и научитесь левой рукой. Да и что, обязательно мечом биться? Можно и секирой, булавой, а если у щита крепление уменьшить, то его можно и без кисти держать, прямо на предплечье. Я похлопочу перед королем и за вас, Атталь! Сейчас каждый человек на счету!

– Благодарю, Жуанвиль. Но я вот только сейчас поступил на службу к королеве.

– И чем же вы будете заниматься?

– Тем, чем прикажет ее величество.

– Ха! Нечего сказать – дело, достойное рыцаря! Ну все правильно, Атталь, служа королеве, вам уже не придется рисковать. Жизнь-то одна, чего уж там!

– Да вы не смейтесь надо мной, Жуанвиль. Вы, к счастью, не видели того, через что прошел я. Руку ведь я не в бою потерял. Меня пытали, палец за пальцем отрезали, потом кисть отрубили. Хотели, чтобы я от веры отрекся. Ухо отрезали, я потому и волосы длинные оставил, чтоб не видно уродства было. Я не отрекся, Жуанвиль. А знаете, каково это, когда медленно по живому режут? Лучше не знать. А потом в тюрьме Мансуры меня голодом морили. Знаю, что и вся армия тогда голодала. Мне рассказали. Зато в этом вы можете меня понять. Так вот, я говорю не для того, чтобы вызвать жалость, на меня и без этого жалко смотреть. Я просто хочу сказать, что устал. Больше полугода я провел в сарацинских тюрьмах – в Мансуре и Каире, мне хочется хоть немного пожить по-человечески. Придет время, возможно, скоро, и я обязательно воспользуюсь вашим предложением, сенешаль, и приду к вам на службу, но тогда я уже хорошенько натренируюсь, чтобы никто не посмел смеяться над неуклюжестью левши.

– Я буду ждать, Бертран д'Атталь! Мы еще повоюем вместе! – ответил Жан де Жуанвиль, восхищаясь мужеством своего соратника.

Глава четырнадцатая. Посланники Старца горы

Двойная стена вокруг квартала Монмюзар, примыкавшего к Акре, возводилась споро. Деньги, присланные из своей личной казны во Франции, король исправно платил работникам. А их набралось немало. За лето в Акру прибыло из разных стран много людей, и не все они были богатыми. Чтобы прокормиться, следовало найти работу. А искать ее не пришлось. Слуги коннетабля Иерусалима ходили по улицам, созывая всех желающих регулярно получать звонкую монету, бесплатную пищу за благую работу. Толпы собирались очень быстро. Тяжелый труд – подвезти огромные камни в Акру, уложить их, поставить друг на друга – постоянно благословлялся патриархом, в праздники работников причащали прямо на постройке стены, в конце дня каждому наливали вина сверх платы и питания. Люди благословляли короля. Радовался и коннетабль Жан Арсуфский, которому ничего не надо было платить из небогатой иерусалимской казны, что путники, оставшиеся в большом количестве в городе на зиму, заняты трудом, и нет проблем с разбоем и нищими. Радовались магистры орденов, патриарх Иерусалимский, старосты венецианских и генуэзских кварталов. Все они постоянно делали какие-нибудь подарки королю, понимая, что, пока Людовик Французский в Арке или вообще в Святой земле и бескорыстно берет на себя огромное количество обязательств, им не стоит ни о чем беспокоиться. Франция страна богатая, и если она, в лице короля, берет Иерусалимское королевство под свое крыло, то и слава Богу! Главное, чтобы опять не началась война. Ее не хотели ни ордены, ни венецианцы с генуэзцами, ни Жан Арсуфский. И король это хорошо понимал. Но сам хотел войны.

Однажды король вернулся с мессы из церкви Миноритов, что стояла в Монмюзаре, вместе с Маргаритой Прованской, но уже в воротах цитадели Жан де Жуанвиль попросил короля остановиться.

– Ваше величество! – взволнованно произнес он. – К вам послы от Старца горы! Мы не разрешаем им войти, опасаясь покушения.

– Ассасины? – встревоженно спросил Людовик, инстинктивно оглядываясь и загораживая собой Маргариту.

– Да. У них оружие, но они не хотят его отдавать, говорят – это символ, это не для убийства. Прикажите их прогнать или, может быть, схватить и казнить?

– Нет, казнить никого не надо. Сначала следует разобраться, в чем дело. Возьмите отряд своих шампанцев и введите его в тронный зал, пусть стоят по периметру с оружием наготове. Маргарита, ты должна немедленно пойти в свои покои и запереться там, не открывай никому, кроме меня.

– Любимый, не встречайся с этими ассасинами, умоляю! Я тоже слышала о них! – в страхе произнесла королева. – Им ведь все равно, будет ли у тебя охрана или нет. Они смертники! Бросятся на тебя, сами погибнут, но и тебя могут убить!

– Господь уберег меня в Египте, когда меня много раз могли убить. Убережет и сейчас, – спокойно произнес Людовик.

Король вошел в зал, где уже собрались тридцать рыцарей из Шампани, а также были коннетабль Жиль ле Брюн и маршал Жан де Бомон. Все держали руки на рукоятях мечей, готовые мгновенно броситься на ассасинов, чтобы защитить короля.

Слуги ввели двух молодых людей приятной внешности, богато одетых, с ухоженными короткими бородами, перстнями на пальцах. Король предложил им сесть. Зная, что на Востоке принято садиться на ковры, он приказал слугам заблаговременно принести ковер, подаренный Ан Насиром Юсуфом. Оба посла сели на ковер. Один из них, вероятно более благородного происхождения, сел несколько впереди второго. Этот первый молодой посол держал в руке три кинжала так, что лезвие одного входило в рукоятку другого. Второй посол держал в руках плотный рулон белой ткани.

Вид этих людей удивил Людовика.

– Говорите, кто вы и зачем пожаловали! – строго сказал король, а монах Ив ле Бретон перевел.

– Мы посланники Ради ад-Дина Абуль Маали, Старца горы, – гордо отвечал молодой посол. – Наши имена не имеют значения. Мой господин спрашивает, знаете ли вы его?

– Нет, я не знаю вашего господина, – сухо отвечал король. – Мы не встречались. Но я кое-что слышал о нем.

Посол улыбнулся. Было в его красивой улыбке что-то хищное. Глаза же молодого человека оставались при этом холодными и какими-то пустыми.

– Поскольку вы слышали, что говорят о моем господине, – продолжал посол, – я очень удивлен тем, что до сих пор вы, король, не послали ему ту сумму денег, после которой он смог бы считать себя вашим другом, так же, как император Германии, король Венгрии, султан Каира и другие правители делают это из года в год, потому что не сомневаются, что жизнь их будет длиться, пока они платят моему господину.

Глаза Людовика округлились. Он привстал, не до конца понимая, слышит ли он подобную наглость или этому ему почудилось.

Видя, что король Франции готов вот-вот разгневаться, посол продолжал:

– Если вы не согласитесь, я, эмир, должен вручить вам вот эти три кинжала как знак того, что мой господин отныне враг вам и нигде вам не укрыться от его праведного гнева. А мой слуга поднесет вам свернутый в рулон погребальный саван. На будущее.

– Вы понимаете, что после таких предложений вы не выйдете живыми из этой комнаты? – процедил сквозь зубы король.

– Если вас это не устраивает, – опять ухмыльнулся эмир, – то вы, король, должны добиться, чтобы мой господин был освобожден от уплаты дани тамплиерам и госпитальерам, и тогда он будет считать, что вы исполнили свои обязательства.

Теперь брови короля пошли вверх и лицо приняло выражение искреннего изумления и насмешливости. Людовик понял, что раз Старец горы сам платит дань орденам и просит избавить его от этой дани, значит, не только этих наглых молодых людей, но и самого Старца опасаться не стоит.

– Вам будет дан ответ позже, после полудня, – кратко сказал он и ушел из зала через боковую дверь.

Людовик отправился в квартал госпитальеров. В церкви ордена молился магистр Гийом де Шатонёф. Крепкий, среднего роста, с русой бородой и светлым взглядом голубых глаз в обрамлении тысячи мелких морщин, магистр продолжил молитву, даже когда служка при церкви сообщил ему о приходе короля. Лишь отчитав все молитвы, Шатонёф поднялся и отправился на встречу с Людовиком. Король это понимал, так как сам был такого же мнения – не прерывать начатой молитвы ни при каких обстоятельствах. Людовик никогда ранее не видел магистра госпитальеров до того момента, когда корабль привез бывшего узника каирского застенка в Акру. Но уже с первых слов Людовик понял – Шатонёф человек невероятной душевной силы, прямоты и мужской храбрости. Без этих качеств он бы не выжил в египетской тюрьме.

Людовику необходимо было понять – поддержат ли его госпитальеры военной силой в случае, если он возобновит поход даже с небольшим войском. Напрямую сказать об этом Шатонёфу, только-только начавшему входить в дела своего ордена, к которым он не имел отношения целых шесть лет, король не решался. Безусловным было лишь одно обстоятельство – магистр Гийом де Шатонёф бесконечно благодарен французскому королю за свое освобождение.

Узнав, что к королю прибыли послы от главы секты ассасинов, Шатонёф спокойно сказал:

– Не знаю, кого эти ублюдки убили за шесть лет, пока я был в плену, но вообще то, что они пришли в Акру к вам, ваше величество, дело весьма скверное. Их надо опасаться, несмотря на то что Старец платит дань и нам, и ордену Храма. Знаете ли вы, что в свое время ассасины убили Конрада Монферратского – сеньора Тира и иерусалимского короля?

– Да, мне известно об этом.

– А еще двух Раймундов: одного – графа Триполи, а другого – наследника Антиохийского княжества. А уж сколько погибших от их нападения халифов, султанов, эмиров, визирей, атабеков, кади, муфтиев, невозможно и перечислить.

– Но ни одного магистра госпитальеров и тамплиеров! – заметил король.

– Да. А какой им от этого прок? Убив одного из нас, на освободившееся место магистра встает точно такой же достойный рыцарь. Не происходит никакого хаоса, чехарды, как если бы погиб неожиданно король или халиф. Дело не в том, что нынешний Старец горы Ради ад-Дин Абуль Маали прислал вам своих людей для переговоров, это в его обычаях, а в том, в какой наглой форме он это сделал. Он уже, скорее всего, узнал, что я вернулся (и в Акре есть ассасинские соглядатаи!), но, наверное, думает, что шесть лет тюрьмы меня сломили, а магистр Рено де Вишье – человек новый, из Франции, он многого не знает, и его можно запугать. Какая глупость! Сразу видно, что человек, живущий всю жизнь в горных крепостях, где все перед ним трепещут, мало понимает в чем-либо и совершенно не разбирается в людях. Дождемся Рено де Вишье, обговорим с ним все и потом встретимся у вас, ваше величество. Время Старца горы проходит. Когда-то он был всесильным, а теперь уже многие годы платит нам дань, чтоб самому жить. Необходимо поставить его на место, да так, чтобы у него и в мыслях не было присылать к вам своих подручных.

После полудня, как и велел король, два ассасина снова предстали перед Людовиком в тронном зале цитадели. Однако теперь в помещении не было никого, кроме короля, посланцев Старца горы, Ива ле Бретона и двух магистров тамплиеров и госпитальеров, стоявших по обе стороны от трона. Оба магистра были при оружии, один в белом плаще и сюрко с красным восьмиконечным крестом, другой в черном плаще и сюрко с белым крестом, создавая впечатление строгости и торжественности момента.

Увидев магистров, эмир и его слуга вздрогнули, но сохранили присутствие духа. Ассасинам больше не предложили сесть на старинный ковер, который расстилали перед ними утром. Его вообще убрали из зала. Эмир и его слуга вынуждены были стоять.

– Ну что же, эмир, имя которого мне неизвестно, повторите все, что вы мне сегодня говорили. Все требования вашего господина, не забыв ничего.

– Король, я не стану ничего повторять в присутствии этих господ! – нагло отвечал ассасин. – Приведите тех, кто был с вами утром, а этих удалите, и я повторю требования.

– Мы приказываем тебе повторить послание! – сказали оба магистра по-арабски.

После этих арабских слов (Рено де Вишье выучил их заранее) эмир-ассасин вынужден был подчиниться. Когда молодой эмир произносил перед магистрами требование Старца горы, чтобы они отказались от дани, иначе король Франции окажется в опасности, голос посла слегка дрогнул, а Гийом де Шатонёф и Рено де Вишье презрительно ухмыльнулись и велели послам прийти завтра в дом госпитальеров для отдельной беседы.

Конечно, они могли бы сказать все, что думали, и немедленно, но следовало потянуть время, чтобы эмир занервничал.

Действительно, на следующий день ассасины пришли в странноприимный дом госпитальеров, где оба магистра провели с ними беседу. Людовик вечером того же дня поинтересовался у Гийома де Шатонёфа, как все прошло.

Шатонёф, отхлебнув красное вино, доставленное королю из графства Триполи, с одобрением покивал головой, смакуя приятный вкус.

– Доброе вино веселит сердце человека, – философски процитировал он Библию. – Мы сегодня тоже славно повеселились с Рено де Вишье. Мы сказали этим ассасинам, что их Старец действовал слишком нагло и грубо, выдвигая королю Франции такие требования, да еще и сам этот эмир говорил с вами неуважительно. За шесть лет в каирской тюрьме мне очень хотелось взять хоть одного сарацина за горло и посмотреть, как он трясется от страха. Я схватил эмира за его тонкою шею и прямо сказал ему, что, если бы в сложившейся ситуации не была затронута честь короля Франции, мы приказали бы обоих ассасинов утопить в грязной воде порта.

– И что дальше? Убили их? – осведомился король.

– Нет, отпустили, ваше величество. Мы с Рено велели послам вернуться к Старцу горы и не позднее чем через две недели быть в Акре и привезти такое письмо и такие драгоценности, которые бы обрадовали ваше величество и даровали этим наглецам вашу милость.

Не прошло и двух недель, как эти же ассасины вернулись, но уже без наглости и храбрости, а со смирением просили встречи с королем и преподнесли ему подарки Старца горы. Старец прислал Людовику свою рубашку как напоминание о том, что она ближе всего к телу, чем прочие одежды, поэтому и он с любовью прижимает короля Франции к своему сердцу, в отличие от других королей. Золотое кольцо с именем Старца говорило, что грозный предводитель ассасинов вступает с королем Франции в тесный союз и желает, чтобы они отныне всегда были вместе.

Послы открыли ящики с другими подарками, и невообразимые ароматы духов распространились по покоям короля, приведя в неописуемый восторг Маргариту Прованскую. Она не могла оторвать глаз от жирафа и слона, сделанных искусными мастерами из горного хрусталя. Яблоки из хрусталя, украшенные прикрепленными к ним изящными золотыми зажимами, янтарными цветами, Маргарита, под хохот короля, осторожно перебрасывала из правой ладошки в левую. Людовик был доволен и счастлив – с ним хочет дружить не только эмир Дамаска, мамлюк Айбак, но и грозный Старец горы, а это может укрепить мир и спокойствие в Святой земле. Ассасины уходили из Акры, увозя своему господину подарки от французского короля – куски пурпурного сукна, золотые кубки и серебряную сбрую. Посольство от короля возглавил все тот же Ив ле Бретон, знаток арабского.

Людовик думал, как хорошо все делать миром, договариваться. Возможно, просто пришло такое время, время мира? Тем более что Маргарита опять ходила беременная, а Жан Тристан делал неловкие первые шаги, держась то за ручки матери, то за палец отца.

Но как только он представлял, что сарацины живут в Иерусалиме, а христиане лишены Святого города, кулаки короля снова сжимались и он опять хотел войны.

Однажды он собрал в цитадели своих верных рыцарей, которые остались с ним летом, и позвал Ива ле Бретона, чтобы тот рассказал о Старце горы.

– Скажите-ка, святой отец, – спросил Людовик, – то, что ассасины убивают христиан, понятно, но почему они больше всего убивают таких же мусульман, как и они?

– Я не знаток ислама, ваше величество, – отвечал монах с живым, умным лицом, более старым, чем его возраст, ведь долгие годы странствий по западным странам и Востоку, изучение арабского языка, вкупе с христианскими постами, ночными молитвенными бдениями, раньше времени состарили доминиканца. – Но могу точно сказать, что не все мусульмане одинаково верят. Старец горы и его люди относят себя к исмаилитам, части шиитов – мусульман, которые считали, что, когда умер пророк Мухаммед, власть в их общине должна была перейти к Али, двоюродному брату пророка, чтобы по крови была преемственность, но другие мусульмане посчитали это неверным, что надо власть передавать наиболее выдающемуся в вере, кого большинство в общине посчитает самым достойным. Отсюда у них и разногласия.

– Однако, интересно выходит! – заметил коннетабль Жиль ле Брюн. – Как у нас прямо! Короли по наследству власть передают, а вот у орденов магистры выборные, из тех рыцарей, кто наиболее достоин. Тут невольно задумаешься, какая власть лучше! Хотя, с другой стороны, вот у нас во Франции все короли выдающиеся, потому как по одной крови! Вы, ваше величество, ваш покойный король-отец и дед ваш, а до него прадед – какие короли!

– Однако же и магистры орденов все храбрецы! – заметил Жан де Жуанвиль.

– Скажите-ка мне, ле Бретон, какие все-таки убеждения у этих ассасинов-исмаилитов? В чем их сила? – спросил Людовик.

– У шиитов, тех, кто почитает Али наследником Мухаммеда, то есть имамом, произошел раскол. Один из имамов, Джафар, лишил имамата своего сына Исмаила. Одни шииты согласились с этим, другие продолжали почитать Исмаила имамом. Исмаилиты скрывались, так как власти преследовали их. Последователем исмаилитов был некий Хасан ибн Саббах, первый Старец горы. Он был беден, но очень умен и амбициозен. Он сумел обмануть многих людей и провозгласил себя наместником некоего тайного имама. Он как проповедовал? Что все люди, кто не почитает имама, известного лишь одному Саббаху, поэтому и тайного, по сути несуществующего, глубоко заблуждаются, поэтому после смерти попадут в ад. Большинство мусульман считали и считают его врагом, отступником. А как сохранить власть, если кругом враги? Только путем жестокости и убийств. Исмаилиты думают, что, если человек погибнет, исполняя приказ своего господина, душа его сразу попадает в рай. Вот почему ассасины никогда не уклоняются от опасности. Другое же их убеждение гласит, что никто не может умереть раньше назначенного свыше дня своей смерти.

Людовик нахмурился. Ив ле Бретон сразу же понял короля и поддакнул:

– У нас, добрых христиан, никто не может так думать, зная, что Господь в силе продлить наши дни или укоротить их, если сочтет нужным.

– Верно, верно! – загалдели рыцари. – Все в руках Господа!

– Однако в этом исток их фанатичности и презрения к смерти, – заметил доминиканец. – Они легко идут на убийства при самых тяжелых для ассасинов обстоятельствах, ведь если Аллах судил им закончить в этот день жизнь, значит, так тому и быть, если нет – то подвернется случай и они останутся живы. Они и доспехов-то не носят по этой причине. Знаете, ваше величество, у этих последователей Али есть такая поговорка. Когда они ругают своих детей, они говорят: «Будь проклят, как франк, который надевает доспехи из-за страха смерти!»

– И вовсе не из-за страха смерти! – воскликнул уязвленный Жан де Жуанвиль. – Жизни наши принадлежат Богу и королю, мы бьемся за их славу, за их дело и за собственную честь. Нет храбрости в том, чтобы просто умереть.

– Ну-ну, Жуанвиль! – усмехнулся король. – Как будто ты хочешь нас в чем-то убедить! Тут все так думают. Сарацин в этом надо убеждать!

– Когда же, ваше величество, мы пойдем убеждать их в нашей правоте?

– А сколько у нас сейчас человек в войске?

– Без малого четыреста, ваше величество.

– Почему так мало? Как вы с Жаном де Бомоном привлекаете тех, кого мы освободили в октябре?

– Мы делаем все, что только возможно, ваше величество! – оправдывался Жан де Жуанвиль. – Но, понимаете, многие хотят вернуться домой и требуют такую высокую оплату за свою службу, что мы просто не можем ее дать!

– Насколько высокую?

– Вот, например, освобожденный Пьер де Понмолен, который был одним из ваших знаменосцев, требует четыреста ливров в год.

– Берите его, – уверенно сказал король. – И других убеждайте за эту сумму!

Ив ле Бретон между тем продолжал рассказ:

– Когда я увидел замок Аламут на скалах, неприступный, как орлиное гнездо, то я понял, как тут безопасно жить Старцу горы, и мне показалось странным, что при всей этой вышине, где стены крепости растут, словно часть гор, Старец платит дань рыцарским орденам. Я видел его! Старец действительно стар, худ, с длинной белой бородой. Он ехал по улице крепости, а потом спускался вниз, в селения, и перед ним шел глашатай, держа боевой топор с длинной серебряной рукояткой, к которой крепилось много ножей. Страшный топор! Ох страшный! Когда Старец проезжал мимо, глашатай постоянно выкрикивал: «С дороги того, кто держит в своих руках смерть королей!»

– Ага, держит он! – усмехнулся Жоффруа де Сержин. – А магистры тамплиеров и госпитальеров держат его за белую бороду! Ха-ха-ха!

– Я как ваш посол, ваше величество, был допущен даже в спальню Старца горы! Представляете? Я так оробел, страх! Но Старец был спокоен. Он показал, как скромно его жилище. В изголовье его ложа я увидел книгу на арабском. Старец позволил мне полистать ее. В ней было написано многое из того, что у нас в Библии. О том, что говорил Господь наш Иисус Христос святому Петру, когда пребывал на земле. И я так был этому поражен! Сеньоры! Это удивительно! Я попросил Старца как можно чаще читать эту книгу, ведь в ней такие хорошие слова! А Старец сказал мне, что часто ее читает, ведь святой Петр дорог ему. И тут, сеньоры, он сказал совсем уж странные вещи, что якобы в книге этой указано, что при начале мира душа убитого Каином Авеля вселилась в Ноя, а после смерти Ноя перешла в тело Авраама, а уж из тела Авраама – к святому Петру, и именно в это время Господь снизошел на землю. Не знаю, правда ли так у него написано, или Старец чего-то путает и сам придумывает, но я стал убеждать его в том, как на самом деле было, как у нас в Библии сказано. Но тут Старец повысил на меня голос и не стал меня слушать.

Глава пятнадцатая. Паломничество в Кану Галилейскую и Назарет

В январе 1251 года Ан Насир Юсуф отправился с большой армией в Египет, чтобы еще раз попытаться разгромить мамлюков и овладеть троном Айюбидов. Людовик ждал, чем закончится этот поход, соблюдая нейтралитет, выгодный как одной, так и другой стороне. С отрядом, которым он располагал, можно было максимум пройтись рейдом по некоторым плохо укрепленным поселениям, но атаковать крепости или вражеское войско было невозможно. Победа мамлюков казалась Людовику более предпочтительней, ведь тогда, ссылаясь на союзнические обязательства, основанные на его собственном невмешательстве в войну, можно еще раз требовать возвращения всех христианских пленников из Египта. Но и удача эмира Дамаска могла обернуться на пользу. У Ан Насира Юсуфа можно потребовать Иерусалим, ведь он сам его обещал в случае победы, но также следует потребовать и возвращения пленников, захваченных мамлюками. Вот только требования у любого из победителей в этой войне могли основываться уже только на одном авторитете короля Франции. Никто уже не поверит в собирающуюся в Европе новую армию крестоносцев. Хорошо хоть, эмир Дамаска и султан Египта по-прежнему считали, что король Франции способен повести за собой объединенные силы восточных христиан.

Пока король, да и вся Акра ждали, чем же разрешится конфликт Дамаска и Каира, возведение крепкой двойной стены вокруг Монмюзара почти закончилось. Порыв многих сотен людей, трудившихся на работах за хорошую оплату, вдохновил Людовика на дальнейшие действия. Как бы ни развивались события в будущем, следовало продолжать помогать восточным христианам, чьи замки и города находились в плачевном состоянии. Те, что принадлежали орденам, поддерживались в относительном порядке, ведь деньги текли рыцарям-монахам со всех уголков Европы, чего нельзя было сказать о владениях местных сеньоров.

Король обратил внимание на Кесарию, лежащую в руинах. Город принадлежал Иерусалимскому королевству, но денег на его восстановление в казне не хватало.

Маргарита Прованская с грустью ждала того дня, когда король покинет Акру. Через несколько месяцев она должна была родить ребенка, и ей не давали покоя страхи, что как-нибудь опять повторится ситуация в Дамиетте, когда она осталась в городе с небольшим гарнизоном, а враг, победивший короля, того и гляди готов был броситься на штурм. Людовик убеждал жену, что в Акре ей абсолютно ничего не угрожает, да и с ним ничего не случится, ведь он не на войну отправляется, а всего лишь отстраивать город. Но Маргарите снились коварные ассасины, лезущие по стенам цитадели в ее спальню, и другие ассасины, незаметно проникающие в палатку короля.

Чтобы как-то успокоить королеву, придать ей сил, уверенности в том, что все будет хорошо, Людовик решил к празднику Благовещения посетить с женой Назарет и вместе провести этот важный для каждого христианина день в святом месте, где прошло детство и юность Иисуса Христа.

И тут пришли вести из Египта. Войско Ан Насира Юсуфа глубоко проникло в Египет, обойдя Газу. Но до Каира так и не смогло добраться. Армия мамлюков, куда для спасения своей власти Айбак собрал в Египте всех, кто может держать оружие, встретила сирийцев и победила в кровопролитной битве. Ан Насир Юсуф бежал в Дамаск, бросив остатки своего войска позади себя.

Людовик незамедлительно послал в Каир Жана де Валансьена, требовать от Айбака выполнить условие договора, ведь он ни в чем не помогал Ан Насиру Юсуфу, хотя тот сулил ему за поддержку Иерусалим. Валансьен уплыл на корабле в конце февраля. Как раз завершились работы в Монмюзаре, начиналась весна, а с ней и новые надежды на успехи.

Исполнение надежд всегда в руках Господа, поэтому паломничество в Назарет должно было открыть к этому путь. Король давно уже подумал о том, что надо как можно больше посетить святых библейских мест, раз уж он здесь, в Палестине, и совсем не торопится возвращаться домой. Он верил, что, начав с Назарета, в конце пути он обязательно войдет в Иерусалим спасителем города, победителем и при этом самым смиренным паломником.

С патриархом Иерусалимским Робертом Нантским, папским легатом Эдом де Шатору, многочисленными священниками, оставшимися с королем после ухода из Дамиетты, и небольшой безоружной свитой он отправился в Назарет. Город находился на землях, контролируемых сарацинами. После поражения христианского войска в битве при Хаттине в 1187 году все духовенство и крестоносцы вынуждены были покинуть святой город. Лишь императору Фридриху II в 1229 году удалось договориться о безопасном проходе паломников из Акры в Назарет.

Отряд, собранный Людовиком, возглавляемый коннетаблем Жилем ле Брюном и маршалом Жаном де Бомоном, заранее пошел в Кесарию ставить лагерь, обживаться и ждать короля.

Бертран д'Атталь и Готье де Брандикур также были среди паломников. За несколько месяцев, что Бертран прожил в Акре, он много раз виделся и даже беседовал с королем Франции. Людовик хотел знать, что за мужчина и за какую плату был нанят королевой для разных поручений и незначительной работы. Бертрану было неловко за самого себя, находясь перед королем. Ведь рыцари либо поступали в отряд короля, либо жили своей жизнью в городе, ожидая весны, чтобы по спокойному морю отплыть в Европу. Служить королеве в то время, когда остро не хватает людей, со стороны казалось неуместным. Бертран обычно прятал свою увечную руку за удлиненным рукавом рубахи, в складках плаща. Но перед королем это показалось ему бессмысленным. Тогда Бертран показал ему свою руку, голову без уха и горестно сказал:

– Простите меня, ваше величество. Я и сам бы хотел служить у вас. Но поймите меня. На что я сгожусь только с левой рукой? Буду чьим-то оруженосцем? Если вы и возьмете меня, то только за самую низкую оплату. А мне бы хотелось заработать денег, чтобы вернуться домой не нищим калекой. Я беден, сенешаль и королевские войска еще при вашем отце разорили мою землю, разрушили замок по подозрению в ереси. А в моей семье никогда не было катаров. Мне бы хотелось хоть немного восстановить дом, где я живу.

Король попросил рассказать, что случилось с Бертраном в Египте, в какой битве он потерял руку. Бертрану очень не хотелось вспоминать все ужасы, пережитые им, и не хотелось показаться перед королем Франции кичащимся своей храбростью. Но король не уступал и приказал говорить. Тогда Атталь снова поднял из глубины памяти моменты, пережитые им во время первой битвы при Дамиетте, и все, что случилось с ним позже. Узнав, что этот без времени состарившийся молодой человек находился при последних минутах жизни его брата Роберта д'Артуа, Людовик расчувствовался и обнял Атталя. Бертран не знал, как себя вести при этом, растерялся, замолчал. А Людовик попросил его вспомнить в подробностях все, что он видел тогда, – как вел себя граф перед смертью, что говорил, кого вспоминал. Король на некоторое время покинул Бертрана, чтобы дать волю слезам. Роберт д'Артуа был его любимым братом, несмотря на все их разногласия.

Когда король вернулся, Бертран поведал ему о пытках и тюрьме, где его морили голодом. При последних словах Атталя, который закончил рассказ появлением в каирском застенке Жана де Валансьена, Людовик снова обнял шевалье. В истории Атталя король воочию увидел лишь часть той трагедии, которой сам уже не был свидетелем, но которая продолжается до сих пор, пока его люди в плену, и ему стало еще горше, чем раньше.

Бертран сказал, что постоянно тренируется с Брандикуром, чтобы ловко владеть левой рукой любым оружием, и как только он научится этому, то обязательно попросится на службу в отряд короля. И тогда Людовик обнял его в третий раз и пожалел, что с ним нет еще хотя бы двух сотен таких честных и упорных людей, как Атталь, прошедших ад, но не сломленных им. С такими людьми можно и меньшим числом идти на Иерусалим, такие храбрецы не подведут и вдохновят собой на подвиги других.

Паломники направились в Назарет через Кану Галилейскую, находившуюся неподалеку. Город, где Иисус сотворил свое первое чудо – превратил воду в вино, издревле привлекал христиан. Выехали рано утром несколько сотен человек на конях и ослах. Чтобы беременная королева Маргарита не чувствовала тягот пути, ей приготовили повозку. Жоффруа де Сержин и Жан де Жуанвиль просили короля, чтобы хотя бы несколько человек вооружились, дабы защитить в случае чего короля и королеву. Но Людовик был непреклонен. Он не хотел, чтобы в праздничные дни в святых местах кто-то из его людей находился с оружием в руках. Заверения в опасности со стороны сирийских сарацин, а то и ассасинов, не помогали. Король верил, что Господь спасет верующих и не позволит врагу напасть на безоружных.

Бертран же, зная распоряжения короля, все равно взял с собой кинжал, спрятав его на поясе под одеждой. На всякий случай. Некоторое время паломников сопровождали тамплиеры, но потом король их отпустил.

Как только ехавший впереди на ослике Роберт Нантский завидел Кану, он остановился и сообщил всем, что святое место близко. Тогда король и все спешились и пошли пешком, только Маргарита Прованская продолжала путь в повозке, положив руки на живот, тихонько шепча молитвы и нежно поглядывая на мужа, идущего рядом с повозкой в простом рубище паломника, ничем не выдающим, что его несет король Франции.

Бертран шел рядом с Альфонсом де Бриенном. Хоть Альфонс и был сыном иерусалимского короля Жана де Бриенна и с ранней молодости воспитывался при дворе французского короля, имел титул графа д'Э, полученного от жены, чьи земли находились на севере герцогства Нормандия, он имел нрав веселый, простой и постоянно искал случая поразвлечься. Он напоминал Бертрану Эмбера де Божё-младшего, но тот был больше охоч до женского пола, Альфонс де Бриенн о своей жене, на которой его женили, когда она была маленькой девочкой, совершенно не вспоминал. Сейчас графине д'Э Марии де Лузиньян должен был идти семнадцатый год, но Альфонса это никак не раззадоривало. За годы войны он уж и забыл, как она выглядит.

Бертран перекидывался с Альфонсом мелкими фразами и, поглядывая на него, приметил, что у него из-под рубища паломника выступает рукоять, вероятно ножа или короткого меча. Альфонс понял, что его собеседник заметил спрятанное оружие, и шепнул:

– Молчите, Атталь! Здесь у всех людей короля с собой что-то припрятано. Праздник праздником, да только жизнь и короля, и своя нам всем дорога, а места тут гиблые, сарацинские. Если у вас голова, а не котелок на плечах, вы тоже с собой что-то взяли?

– Конечно, взял, граф.

– Вот и славно. Важно, чтобы нам не пришлось его доставать и тем огорчать нашего короля.

Подойдя к Кане Галилейской, процессия паломников остановилась. Роберт Нантский еще раз рассказал о том, что Господь превратил воду в вино, когда на свадьбе закончился хмельной напиток. А потом вспомнил и о втором чуде, случившемся позже, когда Иисус исцелил на расстоянии больного сына царедворца. Все внимательно слушали старика, благоговейно сложив руки на груди, как для молитвы. Бертран оглядывался по сторонам. Серые каменные низкие домики с плоской крышей, сараи, козы, куры кудахчат, местные жители таращат глаза на толпу и уже готовят что-то на продажу паломникам. Местные сирийские христиане, евреи, арабы живут здесь вместе, не враждуя и не убивая друг друга, а извлекают выгоду из святого места поклонения. Над невзрачными домишками возвышается старое серое здание церкви, строгое и простое в убранстве, низкая каменная стена вокруг нее.

– Вы чувствуете что-нибудь особенное, граф? – тихонько, чтобы никому не мешать слушать патриарха, спросил Бертран.

– Конечно, шевалье! Еще как чувствую! – ответил Альфонс де Бриенн. – Жажда мучит меня с самого утра! Вчера много рыбы поел соленой. Да и жарко! Вот сейчас бы вина холодненького!

– Я не об этом, граф. Чувствуете ли вы что-то особенное в душе, находясь в Кане Галилиейской?

– Если бы мне не сказали о том, что здесь происходило по Библии, я бы ничего такого и не заподозрил бы. Поселение как поселение. Ничего особенного. Главное, вроде сарацин нет.

В тот момент, когда Роберт Нантский напомнил паломникам о рождении в Кане святого Варфоломея, Бертран вздрогнул. Он вспомнил, что рассказывали священники о казни этого святого и о том, что ему пришлось видеть в Египте прошлым летом. Три крестоносца попытались сбежать из тюрьмы. Неизвестно, на что они надеялись и куда хотели податься в чужой враждебной стране. Все трое сидели в одном подвале с Бертраном, были рыцарями. Насколько Бертран помнил, двое родом из Пикардии, а третий из Прованса. Гордые, хоть и бедные, они планировали побег сразу, как только их привезли из Дамиетты. Их поймали, когда они каким-то способом убили стражника и выбрались на улицу Каира. Беглецов оставили в колодках по пояс голыми на летней египетской жаре на несколько дней. Их кожа пузырилась, а потом слезала ломтями. Бертран еще тогда подумал про святого Варфоломея. Все трое умерли на третий день от ожогов и жажды.

Бертран перекрестился. Страшная смерть. А где-то здесь родился святой, с кого заживо содрали кожу. Ужас! Бертран поймал себя на мысли, что не история, связанная с превращением воды в вино или с чудесным исцелением юноши, привела его в такой трепет, а факт рождения здесь святого Варфоломея. Пока сам не испытаешь пытки, чужие страдания кажутся неправдоподобными.

Альфонс де Бриенн тем временем громко спросил Роберта Нантского:

– Святой отец, нет ли здесь источника, где вода превращается в вино?

– Нет, сын мой, – сухо отвечал патриарх Иерусалимский.

– Как жаль! – сокрушенно произнес граф д'Э. – Почему Господь не позаботился о паломниках так, как о гостях на свадьбе? Тут бы самое время подставлять сосуды для вина! Жарко! А ведь еще только конец марта. Летом здесь просто пекло будет!

– Альфонс, помолчите! – строго сказал король и дал знак патриарху продолжать повествование.

– Братья мои! – продолжал патриарх. – Этот монастырь, что вы видите, был построен на месте дома, где проходила свадьба, и Господь наш Иисус Христос был здесь и сотворил свое великое чудо! Пойдемте же, братья и сестры, помолимся в святом месте!

В Кане жило немало христиан, в том числе при монастыре. Паломники в благочестивом экстазе отправились в церковь. Всем места в маленькой церкви не хватило, поэтому большинство стояли снаружи и слушали службу, проводимую патриархом. Бертран никак не мог сосредоточиться на молитве. Он подумал, что спрятанный под одеждой кинжал – вещь греховная в святом месте – мешает ему соединиться молитвами с Богом.

После службы патриарх Роберт Нантский указал паломникам на каменные сосуды, врытые в пол церкви, и заверил, что, согласно преданию, именно в них, предназначенных для мытья рук перед едой, Господь сотворил чудо. Паломники бросились набирать и пить воду, заранее вливаемую туда монахами. Бертран дождался своей очереди и тоже попил из священных гидрий. Вода показалась ему вкусной, хоть и теплой.

– Святой отец, а знаете ли вы, где конкретно родился и жил святой Варфоломей, в каком месте стоял его дом? – набравшись храбрости, спросил у патриарха Бертран, чувствуя особенную связь с этим святым, так же пострадавшим за свою веру, как и Атталь.

– Нет, сын мой, это не известно, – ответил Роберт Нантский и благословил Бертрана.

Далее путь паломников лежал в Назарет. Всего несколько миль разделяло их.

Король велел всем паломникам идти в Назарет пешком ввиду небольшого расстояния.

Завидев еще издали дома Назарета, Людовик встал на колени, помолился и пошел впереди всей паломнической процессии. Душевный трепет сотрясал Людовика, он шел, завороженно глядя на приближающийся святой город. Мартовское небо было чистым, прозрачно-голубым, и королю казалось, что сам Иисус сейчас смотрит на него и благословляет.

В Назарете находилась церковь Благовещения, построенная над Гротом, где, по преданию, Деве Марии явился архангел Гавриил и сообщил ей о скором рождении у нее Спасителя. Церковь возвели крестоносцы после Первого похода на месте разрушенной мусульманами древней базилики времен римского императора Константина Великого.

Стоя на коленях вместе с королевой Маргаритой во время праздничной службы, проводимой патриархом Иерусалимским, Людовик испытывал абсолютное счастье – разделить вместе с любимой женой радость приобщения к святому месту.

Роберт Нантский по памяти произносил слова из Библии:

– «Радуйся, Благодатная! – сказал архангел Гавриил. – Благословенная ты между женами!» Мария же смутилась от ангельского приветствия и размышляла о его значении, Гавриил же продолжил: «Не бойся, Мария, ибо ты обрела благодать у Бога. И вот, зачнешь в чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего… и Царству его Его не будет конца».

После этих слов Маргарита Прованская задрожала от великого волнения в столь священном месте. Она, как мать, понимала, насколько прекрасен и торжественен день, когда узнаешь о беременности. Маргарита словно бы почувствовала, что и здесь, под темными сводами церкви, украшенными старинными фресками Благовещения, смотрит с них архангел прямо на нее и благословляет ее будущего ребенка.

Здесь, в церкви над Гротом, король испытал невиданный ранее душевный покой. И почувствовал, как свет, взявшийся из ниоткуда в этих темных углах и сводах, волной проник в него. Он был не таким, когда Людовик лежал при смерти в Париже. Тогда Господь явил ему свет ослепительный, мощный, побуждающий к действию. И король направил все свои силы на крестовый поход. В месте священного Благовещения Людовик мысленно узрел свет совсем иной. Умиротворяющий, всех любящий, за всех скорбящий: и за христиан, и за сарацин, и за далеких монголов, и вообще за всех тех, кто поклоняется невесть каким идолам. Губы сами по себе стали шептать обещание Богу, что, если родится сын, он назовет его Пьером, в честь святого Петра, и сделает все, чтобы сын избрал церковную карьеру, служа Господу среди францисканцев.

Бертран же и здесь не прочувствовал ничего священного, как и в Кане Галилейской, проклиная себя за то, что взял с собой оружие, которое, по его мнению, и было всему причиной, так как противно Господу. Но Бертран понимал, что, может быть, он больше никогда не сможет посетить Назарет, и пусть вокруг ничто не вызывает в нем воображения о жизни здесь Иисуса, он должен молиться истово в городе, где Спаситель провел свое детство. Бертран просил у Господа только одного – чтобы он смог вернуться домой и каким-то невероятным чудом жениться на Катрин. Бертран продолжал молиться, даже когда король с королевой покинули церковь Благовещения и в городе начался праздник по случаю святого дня и посещения французской королевской четой Назарета. Бертран сотни раз повторял одно и то же – свою заветную мечту, но каждый раз ему казалось, что она звучит неуверенно и Господь ее не услышит. Бертран распростерся ниц перед распятием и лежал долго до самого вечера.

Когда он вышел, люди на площади перед церковью сидели за столами и праздновали. Людовик и Маргарита, словно новобрачные, сидели во главе празднества, где простые люди, местные сирийские христиане и пришедшие с ним паломники из Акры, подходили к ним и свободно заговаривали с могущественнейшим из королей Европы.

Альфонс де Бриенн встретил Бертрана недоумевая, о чем он мог так долго молиться.

– О мести сарацинам, искалечившим вас? – спросил граф.

– Нет, греховно это – молиться о мести, – тихо отвечал Бертран.

– Тогда, наверно, о девушке! – догадался Альфонс де Бриенн и улыбнулся. – Вас кто-нибудь ждет во Франции, Атталь?

– Она не ждет меня, граф, но я жду ее. И мне кажется, что, если я сложу в Святой земле кости, я все равно дождусь ее на том свете.

Глава шестнадцатая. Немного о любви

Бертран вернулся в Акру. Маргарита сказала своим служанкам, Брандикуру и всем, кто с ней был, в том числе Бертрану, что перед родами она хочет отправиться к мужу в Кесарию, так как не намерена больше рожать одна, без его присутствия рядом. Все понимали, что это уже скоро – через месяц или два. На корабле из Акры до Кесарии несколько часов пути.

Без мужа Маргарита стала сильно грустить, и, чтобы как-то развеять тоску, вредную для ее будущего малыша, она стала чаще звать к себе в покои служанок, наряжать их в свои платья и смотреть на них, как на себя в зеркало, словно это она надевает красивые узкие платья и любуется собой. Маргарита стала привечать нищих, раздавая им милостыню во дворе цитадели, слуги зазывали путников, чтобы они развлекали ее величество интересными историями, однако чаще всего истории были либо скучные, либо грустные, либо жестокие, как и само время, поэтому от таких собеседников пришлось отказаться. Брандикур разыскал в Акре музыкантов, и вместе с ними они часто пели королеве старые и новые песни, но Маргарита тут же вспоминала своих провансальцев-трубадуров, погибших в Мансуре, и песни переставали ее радовать, она плакала и заказывала поминовение усопших.

Однажды Маргарита Прованская позвала Бертрана и попросила его рассказать о себе, постаралась выведать, есть ли у него возлюбленная. С каждым днем, приближавшим роды, ей хотелось слышать о нежности, любви, отношениях – обо всем том, чем она жила всегда. Бертран не знал, нужно ли говорить о Катрин, но ему самому давно хотелось кому-то поведать свою историю. И тогда он не стал отпираться и подробно, с чувствами, ничего не утаив, даже момент его поцелуя с Катрин, как оказалось, последнего, рассказал королеве о своей любви. Почти четыре года он держал в себе свои переживания и воспоминания, храня их, как самое ценное, бережно, чтобы никто другой не смог их услышать и разрушить шарм скрытого в глубине души прошлого. Поэтому Бертран говорил долго. А когда закончил, почувствовал пустоту внутри себя и невероятный стыд. Он взглянул на себя со стороны. Без руки и уха, прошедший тяготы войны, голод, он вспоминал при королеве Франции про взгляды, совместные занятия чтением, рукопожатия, поцелуй. Озвученное прошлое казалось ему таким ничтожным по сравнению с тем, что он пережил.

Но королева не посмеялась над ним. Наоборот, опять расчувствовалась и попросила служанку принести ей успокаивающее питье на молоке.

– Вы настоящий рыцарь любви, Бертран! Паладин! – сказала королева, улыбаясь и гладя свой живот. – Поверьте, мне искренно жаль, что у вас все так вышло. Но раз Катрин замужем, она венчана перед Богом, и вы можете по возвращении лишь служить ей.

– Ваше величество, я и сам это знаю, – горько промолвил Бертран. – Лучше, чтобы она забыла меня. Невыносимо будет видеть ее и знать, что Катрин принадлежит другому.

– А вы не сдавайтесь, Бертран! – посоветовала королева. – Кто знает, как распорядится Господь?! Вдруг вы вернетесь, а Катрин стала вдовой? Помните, граф Раймонд Тулузский скончался, так и не отправившись к его величеству в Египет? А этот барон де Вельд, он ведь, по вашим словам, из его свиты? Вдруг у них приключилась одна и та же хворь? Не подумайте, Бертран, что я желаю зла этому неизвестному мне барону. Нет. Я просто хочу, чтобы вы надеялись и продолжали верить в свою звезду. Сколько рыцарей погибло в войне или от болезней и голода! И погибают сейчас, в эту самую минуту, жены становятся вдовами, дети сиротами, но рождаются новые дети, и люди женятся и становятся счастливы. Так было и будет всегда. А вы, Бертран, через многое прошли и живы. Господь ведет вас, и он вас не оставит.

Однажды, незадолго до того, как планировалось отправиться в Кесарию, Бертран вышел из портовой таверны, заполненной прибывшими матросами и торговцами. Он любил посидеть в стороне и в то же время среди людей, прислушиваясь к разговорам, шуму. В тюрьме он научился ценить простые радости: жить, быть среди живых людей, слушать незатейливые разговоры о том и о сем, до которых ему абсолютно нет дела, зато они звучат на родном или близком к родному языке.

Весна уже вовсю готовилась перейти в лето. Висела жара, и во внутренней гавани Акры невыносимо воняло от стоячей воды. Бертран, служа королеве, носил сюрко с французскими лилиями с одной стороны груди и родовым гербом с другой, поэтому все на улицах города сразу понимали, чей это рыцарь. Бертран посмотрел, кто прибыл в Акру. На внешнем рейде он разглядел два корабля. Портовые рабочие уважительно кланялись рыцарю, старались его не задеть своей грязной одеждой.

– Сеньор! – услышал Бертран и подумал, что кто-то обращается к нему. – Сеньор, вы рыцарь короля Франции?

Бертран повернулся и увидел группу людей. Двое из них были рыцарями, судя по поясам и оружию, остальные – оруженосцы и слуги. Всего человек десять. Молодой рыцарь окликал Атталя. Рядом с рыцарем находилась девушка, смущенно и боязливо озиравшаяся по сторонам. Другой рыцарь был много старше, с седой бородой и усами.

– Да, я служу ее величеству королеве Маргарите! Бертран д'Атталь, к вашим услугам!

– Я Жан де Буси, – представился молодой человек. – Это моя жена, Сесиль де Буси. А это мой дядя Гуго д'Эко. Мы приплыли из Франции. Я хочу служить в войске короля!

Бертран расплылся в улыбке.

– Добро пожаловать в Акру! – ответил он. – Король рад каждому человеку!

– Вы не могли бы отвести нас к королю?

– Сеньор де Буси, я бы с радостью, но его величество сейчас отсутствует в городе. Он со своим отрядом отправился южнее, в город Кесарию.

– Тогда мы отправимся в Кесарию, – уверенно продолжил де Буси. – Но сначала нам бы надо дождаться выгрузки коней и нашего скарба.

– Вы отправитесь в Кесарию сегодня же?

– Честно говоря, я не знаю, где она находится и сколько туда дней пути.

– Остановитесь ненадолго в Акре, посмотрите город, может быть вы что-нибудь здесь купите. Прекрасные рынки, мастерские, много восточных товаров: ароматическая вода, специи, драгоценности, ткани. Вашей жене понравится.

– Я прибыл сюда не для покупок! – строго сказал Жан де Буси, и категоричность тона показалась Атталю смешным ребячеством.

– Я могу посоветовать вам хорошую гостиницу в генуэзском квартале, а можно в предместье Монмюзар. Но у генуэзцев есть большие конюшни, сено коням, уход за ними входят в стоимость жилья. Вам будет удобнее. Через несколько дней корабль с ее величеством королевой Маргаритой отправится в Кесарию, я скажу ей про вас. Уверен, она не откажет тем, кто хочет служить королю.

– Мы бесконечно благодарны вам, сеньор д'Атталь! – учтиво ответил Жан де Буси.

Пока Буси со своими людьми ждал коней и скарб, Бертран, не набиваясь в собеседники, наблюдал за ними со стороны. Он сразу заметил, как нежно относится де Буси к жене. Жану де Буси на вид было не больше двадцати, Сесили тоже. Буси волновался, суетился, постоянно шаря глазами по сторонам, раздавал какие-то замечания своим людям. Сесиль же, с водянистыми тусклыми глазами слегка навыкате, светлыми длинными волосами, убранными под сеточку, тонкими губами и бледными щеками, ярко выделялась на фоне общей восточной смуглости и загара. Девушка пребывала в неприятном удивлении от всего, что видела вокруг. Бертран сразу понял – отправилась она в Акру не по своей воле. За общим гулом порта ее тихий бесцветный голос сразу терялся – хотя Бертран стоял довольно близко, он не слышал ничего, что она говорила мужу.

Гуго д'Эко подошел к нему и сказал:

– Я дядя Жана. Моя сестра, его мать, попросила меня присмотреть за ним. Наслышался Жан историй о Крестовых походах, на геройство его потянуло! Не успел жениться, так сразу сюда поплыл. Мы из герцогства Нормандия. Туда дошли вести, что король новое войско собирает, вот мой племянник и загорелся! Долгов наделал, чтобы сюда отправиться! Скажите, Атталь, – я вижу, вы человек прямой, войну прошли, судя по вашей руке, – надолго это все? Хотелось бы до зимы вернуться домой.

Бертран с удивлением посмотрел на Гуго д'Эко.

– Вы странный! Я отправился с королем почти четыре года назад, а поход еще продолжается. Его величество берет к себе на службу по договору сроком на один год, после чего его можно снова продлить.

Гуго д'Эко помрачнел и отошел.

Потом Бертран довел своих новых знакомых до генуэзского квартала, где разместил их в обещанной гостинице. Атталь не знал, как у де Буси с деньгами, ведь крестоносцы разного достатка прибывали в Святую землю. Он боялся, что при заселении Буси может оказаться в неловком положении, ведь все-таки хозяин-генуэзец за удобства просил хоть и меньше многих, однако довольно приличную сумму. Но Буси все спокойно оплатил.

Худощавый Жан де Буси показал отменный аппетит за обедом, на который он пригласил и Бертрана. Сесиль ела мало, пребывая в растерянности.

– Мадам, вы очень скучаете по дому, не так ли? – осведомился Атталь.

– Да, сеньор, – тихо ответила девушка.

– Сесиль сразу согласилась меня сопровождать в крестовый поход, как только я сказал ей о своем намерении! – хвастливо заметил Буси, расправляясь с тушеной рыбой. – Она слышала о том, что наша королева Маргарита отправилась вместе с королем в поход, и, конечно, захотела, как и ее величество, выказать свою верность и любовь! Правда, дорогая?

– Да, Жан! – все так же тихим, на все согласным голосом ответила Сесиль.

– Не хотите ли немного вина? – спросил ее Атталь. – Хозяин сказал, что оно греческое, с острова Крит. Я тоже еще не пробовал, но слышал о том, что оно просто превосходно!

– Да, сеньор! – отвечала Сесиль, хлопая глазами и пододвигая свой кубок.

В глазах Жана де Буси полыхнула ревность. Бертран рассмеялся в душе. Чтобы не раздражать юного Буси, он более даже не взглянул на эту странную Сесиль и предпочел общаться с Гуго д'Эко. Дядя стал задавать вопросы по существу:

– Вы, шевалье, тоже в войске короля? Почему же вы не с ним в Кесарии?

– Я еще не заключил договор. Я полгода назад вернулся из египетского плена. Я лишился правой кисти. Тренируюсь биться левой рукой. Как только научусь, обязательно вступлю в королевский отряд.

– А будет ли настоящая война? Какие планы у короля? Когда он пойдет на Иерусалим?

– У его величества не более шести сотен человек – и рыцарей, и простых воинов. Вы как думаете, можно ли с такими силами идти на Иерусалим?

Гуго д'Эко посмотрел на племянника.

– Значит, к Рождеству, еще вернемся домой, Жан! Чего нам тут делать?

– Нет, дядя, я не согласен. Я отправлюсь к королю, заключу договор сначала на год, а потом продлю его. Пока Иерусалим не вернется христианам, я не вернусь во Францию! Король будет платить деньги, Сесиль со мной, что мне еще нужно? А тут события, жизнь, Святая земля! А что в нашем замке на берегу моря? Только ветра, волны и редкие рыбаки. У нас ничего не происходит! Ни отец, ни дед, ни прадед не ходили в Крестовые походы. Они жили в нашем скучном замке и мечтали только о том, чтобы оттяпать кусок такой же скалистой земли, как наша, у соседа. А я не хочу так! Я рожден для большего! Я хочу славы, битв!

Бертран д'Атталь, потягивая критское вино, отметил его легкую терпкость, свежесть и насыщенность, а также непроходимую наивность Жана де Буси. Сколько таких же рыцарей остались навсегда в песках Египта! Сколько их еще падет за освобождение Иерусалима! Атталь был уверен, что Буси погибнет в первом же бою. Ему захотелось рассказать парню, что случилось с ним в Мансуре, но Бертран подумал, что выглядело бы это двояко: либо жалостливо, либо слишком героически, нарочно при девушке, чтобы поразить ее. Поэтому Бертран не стал ничего говорить. Однако Гуго д'Эко, как человек опытный, попросил Бертрана рассказать о походе в Египет, чтобы Жан де Буси слушал и внимал реалиям жизни.

– Прошу вас, давайте не сегодня. Война не слишком приятная тема в присутствии дам. Скажу вам лишь одно. Если проповедники говорили, что сарацин победить легко, они похожи на детей сатаны, бегут от одного вида креста и тому подобное, а также что в Святой земле вы обретете прощение грехов, добудете славу, земли, то это все неправда. Сарацины – упорный враг, страшный, они бьются за эту землю, которую считают своей, как если бы мы бились за свои родовые замки. Сарацины не бегут, и они очень жестоки. Что же касается земли и славы, то одна сажень в отдельной могиле или поменьше в общей тут обеспечены всем надежно. О славе рассказать некому – обычно те, кто видит подвиги, погибают вместе с теми, кто совершает эти подвиги, или чуть позже. А по поводу прощения грехов легко можно узнать от самого Господа, так как предстать перед ним здесь не составит труда.

– Вы говорите так, словно не верите в победу! – возмутился Жан де Буси.

– Я был с королем и его огромной армией в Египте. И где теперь эти тысячи крестоносцев? Их кости занесены песком, а рыбы в реке Нил жрут их плоть.

– Отчего же вы до сих пор в Акре и собираетесь поступать на службу к королю, а не возвращаетесь во Францию? – спросил Гуго д'Эко, понимающий горькую правду, сказанную Бертраном.

– Наверное, потому, что, несмотря на все потери, мой крестовый поход пока не закончен.

– Мне нравятся ваша честность и прямота, шевалье! – промолвил де Буси, протягивая Бертрану руку через стол. – Я бы хотел быть вашим другом.

Бертран печально опустил глаза. Он вспомнил Жана де Анжольра. Стоит ли заводить дружбу с Буси? Юнец слишком наивен и неинтересен. Почти такой же, каким был сам Атталь давно, на Кипре, когда набивался в друзья Филиппу де Нантею. И все же после недолгого колебания Бертран пожал руку Буси.

Через несколько дней корабль из Акры отплыл в Кесарию. Маргарита Прованская не планировала возвращаться в город без мужа, а, зная, что он сам сильно занят и Акра в его планы больше не входит, забрала с собой из городской цитадели все, что может пригодиться на новом месте для уютной жизни французской королевы. Корабль был перегружен. С королевой отправились все ее служанки и слуги, маленький сын, а также умелые инженеры, трудившиеся над строительством стены вокруг Монмюзара и необходимые для строительства в Кесарии. Бертран попросил королеву, чтобы взяли на борт и его новых знакомых, желающих служить королю. Маргарита, конечно, согласилась. Она уже мало что понимала и на все была согласна – ее стали беспокоить схватки. Редкие, но, зная по прошлому богатому опыту, они означали скорые роды. Надо было успеть в Кесарию. Служанки отговаривали ее, боясь за госпожу, но Маргарита Прованская непреклонно стояла на своем. Она хотела непременно преподнести королю сына, будучи рядом с ним, как это было во Франции. Королева всех подгоняла, молилась, звала повитуху, слуг. Брандикур тоже отправился с королевой, но вел себя тихо, не показывался ей на глаза, если она его не звала.

На галере раскинули шатер, где расположилась Маргарита Прованская со служанками, все остальные ютились между гребцами и на самой корме. Бертран д'Атталь, не набиваясь в собеседники, все же находился неподалеку от Жана де Буси, Сесиль и Гуго д'Эко. Их слуги, скарб, кони должны были прибыть в лагерь короля в Кесарии позже, с торговцами из Акры. Жан нежно обнимал Сесиль, а она преданно смотрела на него. Бертран улыбнулся. Хорошо, что они любят друг друга. Кто знает, может, в скором времени Сесиль тоже родит ребенка в военном лагере? Из королевского шатра послышались сильные стоны. Схватки у королевы неожиданно стали чаще. Она поняла, что не дотерпит до Кесарии, до которой еще плыть много часов. Брандикур сообщил капитану.

Старый моряк, родом из Тира, сразу сообразил, что надо делать. Капитан отправился к королеве и сказал, что необходимо срочно сходить на берег, либо придется рожать на галере. Лучший вариант, чтобы ее величеству немного потерпеть до ближайшего поселения. Им был замок тамплиеров Шато Пелерин или Атлит.

Маргарита, стиснув зубы от боли во время очередной схватки, кивнула капитану и тем подтвердила его предложение. Служанка рядом постоянно читала молитвы, повитуха готовила укрепляющее питье. В своей кроватке неподалеку от матери, разбуженный ее стонами, раскричался Жан Тристан. На корабле все сразу напряглись, узнав, что королеве стало тяжело. Брандикур передал Бертрану об остановке в Шато Пелерин. Гребцам обещали двойное суточное довольствие, и они, дружно работая мускулами, увеличили скорость судна.

Замок быстро приближался. Все на корабле увидели его еще давно, как точку на горизонте. Теперь же с каждой минутой он становился все ближе. Каменный гигант, выстроенный рыцарями на мысу, глубоко вдававшемся в море, имел две стены. Первая, пятнадцатиметровая с тремя квадратными башнями, на верхушке которых стояли катапульты, и вторая, тридцатиметровая, с двумя башнями. Шато Пелерин занимал весь мыс, был большим не только в высоту, но и в ширину и мог вмещать до четырех тысяч воинов. На башнях внутренней стены реяли белые флаги с красными восьмиконечными крестами, а под ними стояли другие катапульты, побольше тех, что на нижних башнях. На стенах замка виднелись рыцари в белых плащах тамплиеров.

Галера подплыла к небольшой гавани под уже неумолкаемые крики королевы. Командор замка вышел навстречу с группой рыцарей. Узнав от капитана, что кричит королева Франции, которая вот-вот родит, ее положили на носилки, и тамплиеры лично отнесли Маргариту Прованскую в Шато Пелерин. Все, кто был на галере, по предложению командора могли остаться в замке. Но Бертран д'Атталь отказался. Он попросил коня, чтобы немедленно скакать в Кесарию и рассказать все королю Людовику.

Гуго д'Эко, Жан де Буси и Сесиль еще только сходили на берег, поражаясь огромности Шато Пелерина и даже его какой-то сказочной чудовищности, удивляясь превратностям судьбы, забросившим их в замок тамплиеров с рожающей королевой Франции, а Бертран уже огибал на гнедом коне предместье замка.

Глава семнадцатая. Жизнь в Кесарии

Отправив жену в Акру, из Назарета Людовик отправился в Кесарию, куда уже прибыло его скромное войско.

Кесария уже тридцать лет лежала в руинах после того, как эмир Аль Муаззам Иса, племянник Салах эд Дина, разрушил город крестоносцев. Люди жили на руинах, но, так как Кесария имела стратегическое значение для атаки на Иерусалим, город следовало выстроить заново.

Слушая морской прибой, Людовик медленно проехался по Кесарии, где древнеримские развалины сосуществовали с тем, что построили крестоносцы. В море вдавался риф, на котором стоял дворец царя Ирода, преследовавшего новорожденного Иисуса и устроившего знаменитое своей беспрецедентной жестокостью избиение младенцев. Король, спешившись, отправился туда в сопровождении Жуанвиля. Среди полуобвалившихся каменных стен, местами поросших кустарниками и травой, они вдвоем ходили по пустым залам и комнатам, где уже не осталось даже мраморной облицовки, лишь груды мусора и битого камня. Рев прибоя врывался в пустые глазницы высоких окон.

– Представляешь, Жуанвиль, быть может, вот на этом самом месте, где мы сейчас с тобой стоим, Ирод отдал приказ отыскать и убить Младенца Иисуса.

– Плохое место, ваше величество, уйдемте отсюда, – ответил Жуанвиль, заскучав среди развалин.

– Какая вокруг история, друг мой! – сказал король. – История нашего мира вся вышла из этих краев! И даже зло, исходящее из этого разрушенного дворца, оно особенное. Как, в сущности, все странно. Господь позволил, чтобы дворец Ирода, хоть и перестраиваясь, пережил века, несмотря на то, какой грех совершил Ирод прямо из этих стен. Неужели сарацины послужили оружием возмездия Бога, когда разрушили Кесарию?

– Кто знает, мой король, быть может, от того дворца уже ничего и не осталось. А все, что вокруг, построили много веков позже? Просто память людей сохранила за этим местом имя Ирода.

– Вся эта земля священна – деревья, почва, холмы, пустыни. Не знаю, как ты, Жуанвиль, – я не заставляю – а я собираюсь сам участвовать в постройке стен, домов Кесарии. Каждая песчинка здесь, может быть, видела Господа нашего, ее мог принести ветер или люди на своей обуви. Здесь тяжкий труд в радость. Я буду копать и носить камни как простой работник, сейчас в этом мое служение Господу.

Шли дни. Лагерь крестоносцев стоял у полуразрушенного римского акведука, в давние времена питавшего водой древнюю Кесарию. Море подступало почти к самому акведуку. На его вершине постоянно дежурили двое дозорных, чтобы вовремя выследить врага, если он вдруг появится. Появился не враг, а маленькая группа паломников верхом на лошадях и ослах.

Король носил в корзинах землю на строительстве стен, когда ему доложили, что Андре де Лонжюмо вернулся из путешествия к монгольскому хану. Король в волнении умылся и поспешил навстречу своему послу. Следовало бы сначала накормить путников и дать им отдохнуть, но Людовик не хотел ждать, поэтому всех сразу позвали в шатер короля и, усадив по-восточному на подушки, подали вино, мясо, свежеиспеченный хлеб. Король, едва лишь зайдя в шатер, заметил, как состарился Андре де Лонжюмо. Загрубевшее от многих ветров и яркого солнца на равнинах и в горах лицо доминиканца покрывала целая сеть морщин, губы так высохли, что казались бесцветными тонкими нитями, оправляющими провал рта. Остальные семеро – два монаха, рыцари и слуги – также выглядели измотанными, осунувшимися. Они приветствовали короля, но в голосе их четко слышалась огромная усталость.

Лонжюмо и его спутники, проходя почти десять лье каждый день, провели два года в пути до монгольской столицы Каракорума и обратно. Доминиканец с прискорбием сообщил, что миссия его провалилась. Оказывается, хан Гуюк уже был мертв к тому времени, когда послы монголов прибыли на Кипр. И конечно, он не крестился и не был христианином – это все оказались уловки, чтобы склонить короля к союзу с монголами. Все земли к востоку от Багдада находились под властью монгольских завоевателей – сотни городов и народов на тысячи миль. Путешественники видели много городов и поселений, полностью разрушенных монголами, ужасались грудам костей, оставшихся от наваленных кучами мертвецов, когда кочевники покидали покоренные земли.

К тому времени, когда Лонжюмо с восьмью спутниками добрались до Каракорума, там правила жена умершего хана Гуюка – Огул-Гаймыш, окружившая себя жуткими шаманами. Она и слышать не захотела об Иисусе Христе и посольство Лонжюмо восприняла как данников короля, привезших подарки, чтобы умилостивить хана. Шатер-часовня, драгоценная утварь, крест, скульптурные группы с изображением Христа и Девы Марии воспринялись не более чем иные подарки от других государей. Огул-Гаймыш велела передать королю свой приказ – пусть он каждый год преподносит подарки, иначе монголы пойдут на него войной.

Лонжюмо был измучен этим долгим походом – сказывался возраст, тяжелый путь с многочисленными опасностями. Он желал теперь только одного – покоя, прося у короля прощения, что уже не сможет больше быть его послом у других народов. Король обнял старика и отпустил на покой.

Людовик несколько дней ходил мрачный, удрученный. Желая помочь христианскому миру, найдя нового союзника, он лишь спровоцировал алчность, подкрепляемую неукротимой жаждой монголов покорять все новые народы, разрушая и уничтожая все на своем пути. Тем не менее король продолжал верить, что союз с монголами возможен в будущем.

Бертран д'Атталь примчался в Кесарию по дороге, указанной тамплиерами, и его сразу провели к королю. Людовик дремал после тяжелых работ на строительстве, которые он старался не пропускать, и работал наравне с обычными людьми каждый день по нескольку часов.

– Что-то случилось с королевой? – встревоженно спросил спросонья Людовик, поднимаясь с походной кровати.

– Да, ваше величество! – выпалил Бертран. – Ее величество, вероятно, уже родила сына!

– Что значит «вероятно»?

– Королева распорядилась отправиться в Кесарию, чтобы родить ребенка здесь, но в пути у нее начались схватки. Корабль бросил якорь в гавани Шато Пелерина. Тамплиеры заботятся о ней.

Людовик улыбнулся, хлопнул Бертрана по плечу и крикнул своих людей. Через несколько минут король, кое-как одевшись, в сопровождении Жоффруа де Сержина и Жиля ле Брюна с несколькими рыцарями охраны помчался в Шато Пелерин. Бертран очень устал с дороги. Ему давно не приходилось так долго скакать, тем более по жаре. Вечер призывал к отдыху, встретившийся ему Жан де Жуанвиль пригласил Атталя к себе отужинать.

Людовик примчался в замок тамплиеров, когда Маргарита уже родила. Она спала, на лице ее отпечатались радость и спокойствие. Король попросил орденских слуг принести воды и умылся прежде, чем вошел в комнату, выделенную королеве Франции. Командор замка немедленно послал весть в Акру магистру Рено де Вишье. Повитуха поднесла королю в пеленках маленького, кряхтящего сына. Людовик, счастливый, взял его на руки и показал толпящимся в дверях Сержину, ле Брюну и тамплиерам:

– Сын короля Франции, сеньоры! Я нареку его Пьером в честь любимого ученика Господа нашего!

Через несколько дней новорожденного окрестили в часовне Шато Пелерина, и магистр Рено де Вишье по просьбе Людовика стал крестным отцом. Магистр любезно просил королеву пожить в замке, пока сын немного окрепнет. Король и сам остался ненадолго с королевой и детьми, наслаждаясь семейным счастьем и уютом. В замке он принял на службу Гуго д'Эко и Жана де Буси, сам на радостях предложив им финансово весьма выгодный договор. Сесиль де Буси даже допустили посмотреть на королевских детей, и эта молчаливая незаметная девушка сразу преобразилась от такой невиданной чести, выпавшей ей.

Рено де Вишье, купаясь во внимании и доверии короля Франции, отослал письмо в Акру, чтобы маршал ордена Гуго де Жуи отправлялся в Дамаск.

Бертрану не хотелось возвращаться к королеве. Прожив несколько дней в лагере у Кесарии среди рыцарей, он понял, что здесь его место. Атталь провел пару тренировочных боев с Жуанвилем, и тот сказал, что левая рука у шевалье не хуже теперь, чем отсутствующая правая. Бертран же сначала сомневался – думал, Брандикур льстит ему и сражается не в полную силу, да и сам стареющий провансальский трубадур давно уж по-настоящему не вынимал из ножен меч. Но оказалось, Жуанвилю, плотно насевшему на Бертрана с первых же секунд боя, нелегко справиться с одноруким. Жуанвиль рекомендовал Бертрану оставить бессмысленную службу королеве и остаться среди воинов короля. Но для этого все же требовалось побывать у Маргариты Прованской и попросить ее отпустить шевалье.

Неожиданно в порт Кесарии прибыл диковинный маленький корабль – узкий, длинный, похожий на лодку под парусом, нос у него был украшен оскаленной головой дракона. На корабле было всего девять человек, они же и управляли судном при помощи весел. Мужчины вышли на сушу. Длинноволосые, светлые, с бородами, они говорили на непонятном языке и сразу же потребовали вести их к королю Франции. Запас французских слов был у них очень скудный. К нему прилагалось немного слов саксонского наречия из Англии, германских слов и даже несколько испанских. Людовик с удивлением принял незнакомцев, а после опять укрепился в вере, что армию собрать удастся.

Король привлек всех священников, бывших при нем, чтобы они могли переводить то, что говорят эти рослые светловолосые бородачи. С трудом, но общими усилиями удалось выяснить, что ярл Эйнар со своими восьмью рыцарями из далекого королевства Норвегия, что на самом Крайнем Севере обитаемого мира, узнав о трудностях короля Франции в Святой земле, еще прошлым летом отправился со своих скалистых берегов воевать против сарацин. Его быстроходный драккар останавливался и огибал Португалию и Кастилию, прошел через пролив рядом с Африкой, много раз попадая в шторма, чуть было не разбившись о подводные рифы. У берегов Африки их атаковали арабские пираты и два человека из его команды погибли, но неутомимые и храбрые норвежцы добрались наконец до Акры, откуда им посоветовали плыть в Кесарию. Эйнар объяснил, как он любит солнце, которого здесь, на юге, так много, а в его стране царит ночь и короткое время дня незаметно переходит в сумерки.

Людовик незамедлительно принял норвежцев Эйнара к себе на службу. Если уж в такой далекой стране, как Норвегия, услышали о войне короля Франции против сарацин, значит, еще придут к нему люди. Надо только ждать.

Прибыл еще из Константинополя рыцарь Филипп де Туси, находившийся на должности бальи Латинской империи. Туси был в родстве с Капетингами. Поэтому Людовик принял его с особым расположением и называл кузеном. Тридцатилетний Филипп де Туси успел побывать и регентом империи, пока Балдуин II в поисках финансовой и военной помощи своему чахнущему государству ездил по Европе, и когда император ненадолго присоединялся к французскому королю в Дамиетте. Туси получил от своего отца древний византийский титул кесаря. Знатный и влиятельный де Туси поступил к Людовику на службу всего с девятью рыцарями. Латинская империя, остро нуждавшаяся в воинах, не могла послать на помощь крестоносцам больше людей.

Долгими жаркими летними вечерами, когда работы на строительстве стен заканчивались, король любил посидеть в кругу ближайших своих рыцарей и послушать разные истории от новых людей в отряде. Эйнар как мог рассказывал о Норвегии, суровых викингах, нападавших в прошлом на Англию, но понять его по обрывочным фразам, переводимым священниками, являлось делом непростым. Поэтому Эйнара оставили в покое. Зато Филипп де Туси радовал рассказами о богатстве и красоте Константинополя, его главного храма Святой Софии, о дворцах с прекрасными древними фресками и мозаиками, с множеством римских скульптур, об огромной библиотеке византийских императоров, чьи книги не поддаются счету, а древность их просто невообразимая! Он говорил о Золотых воротах, триумфальных арках, больших торговых площадях, где разного добра продается столько, что можно им построить дамбу через бухту Золотой Рог, и, конечно, упоминал о неприступных стенах вокруг города с множеством башен. Вот только людей для охраны стен жутко не хватало. Греки не хотели служить захватчикам.

– Император, чтобы противостоять Никейской империи, рвущей нас на части, заключил союз с куманами, – говорил Филипп де Туси, и все его внимательно слушали.

– Куманы – это кто, кузен? – спросил Людовик.

– Кочевники. Их разбили и прогнали монголы, когда шли на земли русов.

– Значит они слабее монголов, если уступили им свои пастбища?

– Конечно! Но императору не приходилось выбирать! – отвечал де Туси. – Куманам самим необходим был союзник. Часть их племен под натиском монголов ушли в Венгрию, часть в Болгарию и к нам. Давно уж это было, еще до начала похода, ваше величество. Император Балдуин вынужден был пойти на совсем дикий, варварский шаг. Я еще тогда по молодости не носил ни титул бальи, ни кесаря. Император и его сеньоры пошли навстречу куманам в их варварских обычаях. Они надрезали кожу на руках и сливали кровь в большую серебряную чашу, а вождь куманов и его приближенные сделали то же самое, смешав свою кровь с кровью наших рыцарей. Потом в кубок добавили воду и вино, и сначала они, а потом император с рыцарями отпили из кубка, доказав тем самым, что они стали кровными братьями.

– Проклятье! Вот так гадость! – возмутился Жиль ле Брюн. – Знать, императору вашему совсем худо, раз на такое согласился!

– Ваше величество, а вы бы согласились на подобное ради союза с монголами? – спросил Жоффруа де Сержин.

Король печально покачал головой.

– Сложно представить, на что готов правитель, чтобы спасти свое государство! К счастью, Господь миловал меня от нашествия монголов.

– А если сейчас пришлось бы пойти на подобное ради того, чтобы вместе с монголами пойти на Иерусалим? – продолжал Альфонс де Бриенн.

– Лонжюмо ясно дал понять, что союза с дикарями нам не видать. К чему эти вопросы? – ответил король.

– Это еще не все, ваше величество! – продолжал Филипп де Туси. – После того, как выпили из кубка, поймали собаку, вертевшуюся рядом в надежде на объедки. Куманы зарезали ее и разрубили на куски, поклявшись, что кто бы ни изменил союзу между нами и ими, тот пусть будет разрублен, как этот пес.

– Счастье, что нам не надо вступать в союз с подобными дикарями, – промолвил Жан де Жуанвиль. – Черт бы побрал весь этот Восток! Животные, не иначе! Да что там! Мне собаку жаль, а вот какого-нибудь сарацина или там кочевника совсем нет. Собаки лучше них. Животные преданные, добрые, а эти… Будь они все прокляты!

– Знаете, что самое удивительное, что я видел в лагере куманов? – не оставлял нить повествования де Туси. – Это их погребальный обряд. Умер какой-то знаменитый воин. Для него выкопали могилу широкую и глубокую. В нее положили самого усопшего в богатой одежде, доспехе, причем сидя на троне. Туда же, в могилу, опустили живыми его коня и слугу, оруженосца по-нашему. Оруженосец этот заранее попрощался с вождем куманов и его людьми. Каждый из присутствующих при обряде куманов подарил этому оруженосцу много золота и серебра, говоря при этом: «Когда я приду в иной мир, ты вернешь мне то, что я сейчас вверяю твоему попечению». Затем вождь куманов вручил этому оруженосцу послание к первому среди вождей куманов, который умер очень-очень давно. В этом послании говорилось, что оруженосец служил своему умершему хозяину верой и правдой и заслуживает в иной жизни всякого вознаграждения. После того как все в последний раз взглянули на оруженосца и коня на дне могилы, ее закрыли плотно подогнанными досками, а все воины куманов стали заваливать ее землей и камнями, и еще до вечера образовался над могилой большой курган в память погребенных там.

– Заживо! – уточнил король.

– Ереси, заблуждения царят в мире людей, не ведающих Господа! – сделал вывод Оливье де Терм.

– Видите, сеньоры, сколько еще предстоит сделать истинным христианам? – произнес наставительно король Франции. – Сарацины – это только часть тех язычников, что нам необходимо обратить в веру Господню. Одной нашей жизни на это не хватит. Дикарей требуется искоренить. Это задача для наших потомков.

– То есть давайте еще раз, магистр, – говорил Людовик, строго глядя на Рено де Вишье, – вы послали своего маршала Гуго де Жуи к эмиру Ан Насиру Юсуфу, чтобы урегулировать вопрос о принадлежности пограничных земель между эмиром Дамаска и владениями ордена Христа и Храма?

– Да, ваше величество, – сухо, но с достоинством отвечал Рено де Вишье.

– По данному договору, заключенному де Жуи, часть земель отходила эмиру, часть – тамплиерам. А я как король должен был засвидетельствовать ваш договор, одобрить его и подписать, так как эмир Ан Насир Юсуф считает меня главным в Святой земле, защитником Иерусалимского королевства и вашим основным союзником?

– Да, ваше величество.

– И вы пошли на это, магистр, ожидая, что я, который сам позвал вас быть крестным моего сына, и на этом основании и том, что вы верно и честно служили мне во Франции и во время похода в Египет, я соглашусь с вашим тайным сговором с эмиром?

– А почему бы и нет? – спросил магистр тамплиеров.

Людовика била нервная дрожь. Он сел на походную кровать, не предложив присесть Рено де Вишье.

– Да вы хоть понимаете, что вы наделали, де Вишье? – вскричал король.

– Не понимаю причин вашего гнева, – спокойно ответил Рено де Вишье.

– Хорошо, я подробно объясню вам, магистр, раз вы, как глава ордена, проявили близорукость. Если бы эмир заключил договор только с вами, без моего участия подписью, – это было бы полбеды. Но эмир требует мою подпись, значит, я, подписывая ваш договор, соглашаюсь с ним и вхожу в определенные деловые отношения с Ан Насиром Юсуфом, которые при определенной трактовке могут показаться союзническими. И это в тот момент, когда Валансьен в Египте договаривается об освобождении всех пленных! Думаете, египетские мамлюки не узнают об этом соглашении? Может быть. А может, и нет! И что тогда? Получается в глазах проклятого Айбака, я заключил союз о дружбе с ним и прошу за пленных и при этом совершаю деловое соглашение с эмиром Дамаска, его врагом! Вы бы как на такое отреагировали, а, магистр? Стали бы отпускать пленных? А вдруг за договором о разделе пограничных земель стоит нечто большее, например, сговор против Каира?

– Но ведь его нет, ваше величество! Никакого сговора!

– Но Айбак этого не знает, а может так подумать! Для всего сарацинского мира я, король Франции, и тамплиеры – это союзники, друзья, братья и все такое подобное. Тем более документ подписан мной! Вы очень смелы, Рено де Вишье, раз за моей спиной с легкостью обо всем договариваетесь с эмиром! Но не этой смелости я ожидал от вас, ратуя за ваше избрание магистром. Подписывая ваш договор с эмиром, я этим могу подписать смертный приговор моим людям в каирском плену. Я на такое не пойду! Приведите ко мне в шатер посланца эмира и Гуго де Жуи.

Рено де Вишье слегка изменился в лице. Ему было неприятно оттого, что король диктует ему свою волю. Видел это и Людовик, сожалея, что власть, данная Вишье, так сильно изменила его. Из верного рыцаря он превратился в чужого человека, вынужденного терпеть короля Франции и даже подчиняться ему. Магистр надеялся, что, став крестным королевского сына, он сможет пользоваться этим обстоятельством по своему усмотрению, но Людовик так не считал.

Гуго де Жуи вошел в шатер – гордый, надменный: казалось, он сам чувствует себя королем. Маршал сдержанно поприветствовал короля и сел без приглашения. За ним явились еще тридцать тамплиеров, прибывших с Рено де Вишье, и расселись позади маршала. Рядом с де Жуи сели только магистр и посланец эмира – длиннобородый старик. Король велел слугам поднять пологи шатра, чтобы все в лагере видели то, что происходит.

– Магистр, объясните послу, что вы сожалеете о том, что заключили такой договор, не поговорив предварительно со мной. И добавьте, что, поскольку вы не посоветовались со мной, вы должны освободить эмира от обязательств по соглашению, которое он заключил с вами, и вернуть все документы.

Рено де Вишье, бледный от негодования, достал из складок плаща текст соглашения и протянул эмиру.

– Возвращаю вам договор, который я заключил по ошибке, и выражаю сожаление в связи со своими действиями, – процедил магистр.

– А теперь преклоните колени и попросите прощения за то, что обратились к эмиру без моего на то согласия! – сурово произнес Людовик, глядя на магистра и маршала.

Он понимал, что с этого дня вряд ему удастся в будущем рассчитывать на тамплиеров, но не мог стерпеть наглый взгляд Гуго де Жуи и ледяной холод в лице Рено де Вишье, несмотря на летнюю жару. Король и раньше понимал, как стремятся к независимости от любого вмешательства тамплиеры, и Гийом де Соннак, часто споривший с королем, доказывал это. Но Соннак всегда в итоге поддерживал короля, а Вишье, преданный, словно пес, так много сделавший для короля, в конце концов, став сам магистром, изменился до неузнаваемости. Он воплотил собой гордый, непримиримый, заносчивый дух ордена Христа и Храма.

Все тамплиеры, присутствующие в шатре, опустились на колени, а Рено де Вишье в знак плохо разыгрываемого смирения, по заведенной в ордене традиции, протянул полу своего плаща королю, дабы принять наказание, каковое Людовик пожелает назначить. Вишье понимал, что ничего серьезного лично для него его величество не уготовит. Понимал это и король. Коленопреклонения магистра было достаточно. Гуго де Жуи усмехнулся, поглядывая то на короля, то на магистра, то на старика-посла, с удивлением смотревшего сцену наказания. Взгляд короля и взгляд де Жуи встретились. Маршал нисколько не смутился, наоборот, откинул голову назад и хмыкнул.

– Мне угодно, чтобы брат Гуго, который отвечал за это соглашение, был немедленно изгнан из Иерусалимского королевства! – сквозь сжатые зубы проговорил король.

Это был день, полный радости и триумфа. Все, кто еще сомневался в том, зачем король Франции так долго находится в Святой земле, поняли, что заблуждались. На горизонте перед Акрой зацвели паруса кораблей. Людовик, с частью рыцарей из своего отряда вернувшись в город специально по этому случаю, ждал вместе с тысячами горожан, когда корабли причалят. Жан де Валансьен уведомил в письме, что на этот раз он полностью выполнил возложенную на него миссию. И вот под громкие крики радости, звуки труб, флейт с кораблей, вставших на рейде во внутреннюю гавань, отправились заполненные лодки и баркасы. Валансьен привез с собой из Египта три тысячи человек, включая мальчиков-христиан, захваченных в плен и насильно обращенных в ислам. Он обошел все тюрьмы, где содержались пленные крестоносцы, и не оставил там ни одного из тех, кто на тот момент еще оставался жив. Тех, кто был болен, забирал в первую очередь. Айбак дал свое полное согласие на свободу пленных, видя, как король Франции честно выполняет условия договора и не помогает сирийским мусульманам в их борьбе против Египта. Многие пленники на лодках оказались сильно истощены, кто-то заболел проказой, кто-то страдал от поноса и изнурительных нильских лихорадок, немало скончалось, пока ждали освобождения, но всех, кто ступал в гавань Акры, король, его свита и виднейшие люди Иерусалимского королевства встречали с уважением и молитвой во славу Господа за их спасение. На отдельном большом баркасе в гавань везли африканского слона, вызвав бурю восторга среди горожан. Слон стоял понурый, связанный, чтобы не опрокинул судно, и недобро поглядывая на толпы народа. Жан де Валансьен, припав на колено перед королем, сказал, что султан Айбак в знак уважения перед Людовиком Французским дарит ему слона, недавно пойманного охотниками в верховьях Нила и доставленного в Каир.

Мальчиков, испуганно жавшихся друг к другу, так как они уже почти забыли детство среди христиан, коннетабль королевства Жан Арсуфский пригласил в свой дом, куда позвал виднейших отцов семейств Акры, чтобы каждый мог забрать к себе на воспитание ребенка и вернуть его в лоно церкви.

Пленников отправили в странноприимный дом госпитальеров, а также к тамплиерам, чтобы всех их осмотрели лекари, накормили и дали свежую одежду.

Слон, выведенный на пристань, поднял хобот и злобно затрубил, мотая головой с длинными клыками. Людовик, впервые увидев животное, о котором только слышал, без страха подошел к нему и стал гладить толстую кожу, смеясь и подзывая своих рыцарей не бояться африканское чудо.

Но на кораблях из Египта были доставлены и печальные грузы. В наскоро кое-как сколоченных ящиках привезли головы рыцарей, выставленные на стенах Каира. Их погребли в церкви госпитальеров после специальной заупокойной службы. Вместе с головами прибыли в гробу и останки графа Яффы и Аскалона Готье де Бриенна, возглавлявшего армию христиан в битве при Форбии. После поражения он попал в плен и, претерпев пытки, был казнен. Бренные останки с плачем встретила кузина графа мадам Маргарита де Рейнель-Сидонская. Она организовала службу, куда позвала всех рыцарей, кто готов был отдать последние почести замученному в плену вождю крестоносцев. Король Людовик пришел на службу в церковь госпитальеров вместе со своими рыцарями, прибывшими с ним в Акру. Пришли и многие рыцари Иерусалимского королевства, и в первую очередь коннетабль Жан Арсуфский. Присутствовали магистры орденов, папский легат и патриарх Иерусалимский. Каждому из присутствующих монахи вручили по восковой свече, а Маргарита де Рейнель подходила ко всем участникам траурной церемонии и в память о ее кузене вручала серебряный денье, королю Людовику она вручила золотой византийский безант.

Веря в свою дипломатическую удачу, Людовик решил не оставлять надежду на союз с монголами. Поэтому он велел францисканскому монаху Гийому де Рубруку, после возвращения из Дамиетты проживавшему в Акре, отправиться в монгольские степи, но скрывать, что он послан французским королем, и говорить о возможных переговорах лишь непосредственно с самим ханом, который на тот момент будет править. В пути же Рубрук должен показывать себя исключительно миссионером. В порту Акры Рубрук встретил Бертрана д'Атталя, вернувшегося в город вместе с королем и королевой. Несмотря на увечье последнего, Рубрук узнал того, кого выхаживал после дуэли на корабле четыре года назад. Бертран тоже с трудом, но вспомнил францисканца, лечившего его. Бертран был поражен неутомимой жаждой монаха к дальним странствиям и проповедям, заключив, что это, вероятно, потому, что Рубрук не испытывал пока никаких трудностей и его не пытали. Последнее обстоятельство явно бы поубавило его пыл. Рубрук предложил Атталю поехать вместе с ним в монгольские степи, ведь увечье Бертрана могло сыграть определенную роль в успехе проповедования – мол, вот человек, пострадавший за веру, и спасенный Господом. Но Атталь решительно отказался.

Отправив слона морем во Францию в подарок матери, Людовик вернулся в Кесарию. С собой он вел несколько сотен человек – рыцарей и простых воинов, освобожденных им из египетского плена и пожелавших служить дальше. Теперь отряд короля вырос до тысяча четырехста. И хотя войском назвать его было сложно, тем не менее это уже позволяло планировать какие-то военные операции. Всех, кто не согласился вернуться в строй, король, понимая и сочувствуя бедолагам, одарил их деньгами, чтобы они могли добраться домой.

В целом весь год шел медленно, тягуче, в поту и нытье мышц от долгой физической работы. Кесария поднималась из руин. Людовик работал наравне с обычными людьми, счастливый тем, что его труд идет на благо простым горожанам и будущим поколениям восточных христиан.

Окрыляло короля и еще одно обстоятельство. Султан Айбак передал через Валансьена предложение о новом договоре, основанном на мире между Францией и Египтом и военном сотрудничестве против Ан Насира Юсуфа. Айбак предлагал королю вернуть ему Иерусалим. Новый договор султан мамлюков предлагал заключить в Газе.

Для этого следовало выступать в Яффу.

Глава восемнадцатая. Святыни Иерусалима или одна женщина?

Норвежец Эйнар осторожно, чтобы не спугнуть животное, натянул лук. Конь под ним, чувствуя хищника, беспокоился, фыркал, бил копытами. Другой норвежец, Олаф, погладил коня своего сеньора, чтобы тот успокоился. Эйнар не мигая смотрел на ряды смоковниц и высокую траву за ними.

Бертран, прибывший в лагерь под Кесарию поступать на службу к королю, не смог попасть к нему, так как его величество был занят личным пересчетом провизии, фуража перед уходом из города. Узнав, что рыцари с далекого севера отправились охотиться на львов, Бертран решил не упускать такую возможно и посмотреть, как это происходит. Ему сказали, что норвежцы просто заболели этой идеей добыть льва и много дней выслеживают их. Дважды им это уже удавалось в прошлом году. Теперь, уже зная, где эти хищники постоянно обитают, и не надеясь, что в районе Яффы, куда всему войску предстояло вот-вот отправиться, они тоже будут, норвежцы пошли на завершающую охоту.

Эйнар за прошедшие более чем полгода нахождения на службе у короля Франции худо-бедно научился изъясняться по-французски простыми словами и предложениями. Хоть Эйнар и носил бороду, Бертрану казалось, что норвежец лишь немногим старше его самого. Остальные бородачи в отряде Эйнара также не казались старыми. Это и понятно. Люди в возрасте не отправились бы так далеко по морю. Норвежцы рвались в бой, который никак не предвиделся, и все они заскучали, обманутые в своих надеждах, ведь каждый из них хотел поучаствовать в легендарных походах во имя Христа. Однако повадки у норвежцев были отнюдь не христианскими. Насколько видел сам Бертран и слышал от других рыцарей короля, норвежцы часто пропускали молитвы, мало знали христианские обряды, регулярно бражничали, постоянно дрались между собой, чтобы поддерживать себя в боевой форме, рисовали на камнях непонятные знаки, которые они называли рунами, и швыряли их в море. Ну и все время выходили на охоту – то били птиц, то копытных, то крали чью-нибудь овцу или на своем драккаре отправлялись к горизонту, возвращаясь с сетями, полными рыбы.

Вот вдруг кусты зашевелились, показалась лохматая темно-рыжая грива и принюхивающаяся морда льва. Кони норвежцев забеспокоились сильнее, начали ржать. Эйнар дал им сигнал бежать. Его люди повиновались. Олаф по-прежнему стоял на месте и гладил коня своего господина. В правой руке Олаф держал давно изношенную зимнюю одежду, сотканную из шкур, пропахшую по́том тысячи тысяч раз, всю в прорехах и ожогах от костра. Лев выбежал из кустов и бросился за скачущими лошадьми со всадниками. Но он вряд ли бы побежал далеко, зато мог сразу же броситься на коня Эйнара, чудом стоявшего на месте. Чтобы этого не произошло, но вместе с тем зверь оставался в пределах досягаемости и не скрылся, Олаф бросил ему эту старую одежду. Лев, чуя запах человека, исходивший от одежды, бросился на нее, вонзив в старые шкуры северных волков свои мощные клыки. Эйнар выстрелил из лука. Стрела вонзилась в бедро льва, и зверь мгновенно рассвирепел, оставил одежду и побежал, хромая, на Эйнара. Тогда вернулся еще один норвежец, на всем скаку он бросил льву под морду свою старую одежду и помчался назад. Лев, злой, терпящий боль, погрузил пасть в одежду, мотая ее из стороны в сторону, рвя на куски. Это дало время Эйнару немедленно зарядить лук и снова выстрелить. Стрела вонзилась в загривок. Все рыцари Эйнара вернулись и выпустили стрелы по раненому льву. Все они попали в цель. Лев рычал, хоть рык его быстро слабел. Он еще пытался встать, но Эйнар уже запретил своим людям стрелять, чтобы больше не портить шкуру зверя, спешился и достал нож.

Бертран не успел увидеть, как лев умирает. Боковым зрением он разглядел всадника, мчащегося с юга, по дороге из Яффы. Конь мчался на последнем дыхании, всадник еле держался в седле. Бертран тронул узду своего коня и направился навстречу. Уже через несколько мгновений он понял, что это Жан де Буси. На нем не было ни военной одежды, ни доспехов, только рубище паломника, да и то все в крови.

Не доскакав до Бертрана, де Буси вывалился из седла, конь тяжело дышал, но еще стоял, не падал замертво, и медленно опустился на землю отдохнуть. Бертран спешился и подбежал к Буси. Молодой рыцарь был жив, но истощен ранами. Он узнал Атталя:

– Бертран, помоги мне встать! Мне надо немедленно к королю. Они схватили Сесиль!

– Что произошло? При чем здесь Сесиль? Где твой дядя Гуго д'Эко?

– Он в Яффе, ранен. Я тоже ранен, но я должен ее спасти. Нет времени рассказывать. Позже. Надо к королю. Пока я еще не истек кровью.

Жан де Буси говорил отрывисто, кашлял, задыхался. Бертран разорвал на нем рубище и осмотрел – много порезанных ран на груди, животе, плечах, спине, но не глубокие, словно он увертывался и это ему удалось. Бертран разорвал на себе сюрко с крестом, который надел перед выездом из Акры, думая поступить в войско короля и снова стать крестоносцем. Тканью сюрко он перевязал раны де Буси.

Норвежцы заметили, что-то происходит, и рыцарь Олаф подошел к Атталю и де Буси.

– Помощь надо? – спросил северянин.

– Да, этого рыцаря необходимо доставить в Кесарию, к королю. Нужен свежий конь, его конь очень устал, – сказал Бертран.

Олаф внимательно прислушивался, стараясь понять, о чем говорят французы.

– А! Конь! Конь, да! Да!

Олаф побежал к Эйнару, занятому с тушей мертвого льва. Эйнар, узнав, в чем дело, велел своим людям перетащить льва в лагерь, а сам примчался к де Буси.

– Кто напасть? Сарацины? Много смерть?

– Много! – отозвался де Буси. – Ради Христа, быстрее помогите мне добраться до Кесарии! Они всех убили! Моя Сесиль! Они схватили ее!

Эйнар сразу нахмурился, но вместе с тем и преобразился. Он расправил свои широкие плечи, глаза его загорелись.

– Война! Война! Помогать тебе, рыцарь! Я с тобой!

Буси потерял сознание. Все-таки хоть и раны были неглубоки, но крови он потерял много. Если он мчался из Яффы, то наверняка целые сутки. Удивительно, как он вообще еще мог разговаривать и управлять лошадью! Бертран не знал, почему Жан де Буси с женой и дядей оказался в Яффе. Последний раз он видел его в прошлом году до того, как король ненадолго вернулся в Акру встретить пленников из Египта.

Бертран остался в Акре с королевой Маргаритой, не зная, как сказать ей, что хочет уйти со службы. Маргариту охраняли рыцари коннетабля иерусалимского, поэтому в подобных услугах от Бертрана она не нуждалась. Атталь стал тяготиться тем, что просто сопровождал служанок на рынки, дабы их никто не обокрал, шлялся по городу, слушая разные новости, интересные и совсем скучные, а потом все это рассказывал королеве. Она почти не покидала цитадель, постоянно находясь при детях.

Наконец Бертран решился и попросил Маргариту освободить его от своих обязанностей. Королева улыбнулась, и ему сразу стало хорошо.

– Я ждала, когда вы скажете это, Бертран. Рыцарю не место возле женщин и детей. Вы окрепли, натренировались, вы еще молоды, вам надо идти к моему мужу. Там ваше место, не здесь. Я с радостью отпускаю вас и благословляю на подвиги. Теперь у короля есть войско. Малое, но есть, значит, у вас не будет недостатка в возможностях отличиться.

– Ваше величество, вы надеетесь, что снова будет война? – удивился Бертран.

– Нет, как может женщина хотеть войны и смерти? Но я жена короля Франции, а он ведет крестовый поход, и потому я всецело с ним, с его мыслями и надеждами.

На деньги, которые Бертран заработал, служа королеве, он расплатился за коня, купленного в долг, и кольчугу. У него оставалось совсем немного серебра. С тощим кошельком Атталь отправился к королю.

Людовик молился в одиночестве перед распятием в походном шатре. Он строго соблюдал пост перед грядущей Пасхой, опять похудел. Труд на постройке крепостных стен его умиротворял. Он понимал простых людей, а работники радовались, понимая, что король такой же человек, как и они: он устает, потеет, хочет есть и пить, посещает отхожее место. Часто вместе с работниками Людовик шел на молитву, которую проводил папский легат. Эд де Шатору не пребывал в восторге от того, что король Франции выглядит как крестьянин. Скучная жизнь в Кесарии все же была Эду де Шатору милее, чем боевые будни. Легат считал своим особым служением Господу регулярные молитвы для трудящихся на строительстве города.

Пару дней назад король общался с послами султана Айбака, которых возглавлял один из эмиров покойного Туран-шаха Зейн эд Дин. Он пришел из Газы подтвердить, что короля Франции там очень ждут, чтобы подписать новый договор. Людовик и сам уже собирался сворачивать лагерь под Кесарией и уходить в Яффу. Большинство работ в Кесарии уже сделаны, город укреплен. Но Эд де Шатору возразил королю:

– Ваше величество, почему вы так доверяете сарацинам? С чего бы им передавать вам Иерусалим? Это пахнет какой-то ловушкой. У вас мало людей, чтобы противостоять врагу на их земле. Тысяча четыреста крестоносцев не спасут, если Айбак задумал пленить вас.

– Зачем султану это нужно? – возразил король. – Он выполнил все мои просьбы. Всех освободил.

– Да, вы правы, ваше величество. Этим поступком сарацинский султан завоевал ваше доверие. А это главное! Что ему тысячи наших пленников, если в руках может оказаться сам король Франции!

– Но ведь я уже был в плену у мамлюков, и они меня освободили.

– Тогда мамлюки только пытались захватить власть после смерти Туран-шаха. Им было не до вас. Теперь же все изменилось. Они крепко взяли трон в свои лапы. А если еще и схватить французского короля, то можно стать намного могущественнее! Все сарацинские государства зауважают Айбака. А если бы это им удалось, у вас уже нет Дамиетты, которую вы бы предложили за себя в качестве выкупа. Что может потребовать коварный Айбак, одному дьяволу известно!

– Ну, легат, не нагнетайте!

– А что тут нагнетать? Я пытаюсь вам раскрыть глаза, ваше величество! Я, конечно, могу ошибаться, и мамлюк Айбак честный человек и правитель, но посмотрите на ситуацию с его стороны. Король с небольшим войском приходит в его Газу, надеясь получить Иерусалим без войны. Что мешает Айбаку напасть на вас десятикратно превосходящими силами? Выгод больше, чем передача Иерусалима и какой-то мирный договор.

Людовик подумал, что Эд де Шатору может быть прав. Но с другой стороны, Шатору очень устал от крестового похода, ему безумно хочется вернуться сначала в Рим, отчитаться перед папой, а потом во Францию. Если произойдет что-то подобное, о чем он говорит, ему первому же это невыгодно. Война продолжится, а значит, Шатору еще долго не видать дворцов, хорошей пищи и спокойствия. Поэтому легат, боясь надолго застрять в походе, все преувеличивает. Но, кто знает, вдруг он прав? Тем не менее король решил отправиться сначала в Яффу, а потом в Газу, как и планировалось.

Вдруг в шатер практически вломился маршал Жан де Бомон.

– Ваше величество, беда! Прошу простить меня за вторжение, но дело уж очень срочное.

Король нахмурился, не поднимаясь с колен.

– Что стряслось? Сарацины близко?

Маршал подумал, что лучше он сразу позовет нужных людей, а не будет пересказывать случившегося, подробности которого он и не знал.

– Заносите, заносите его! – скомандовал Бомон, словно находился в своем собственном шатре.

Королю это совсем не понравилось, однако он понял, что бесцеремонность маршала обусловлена не его наглостью, а неотложностью случая. Появился Бертран д'Атталь и два норвежца – Эйнар и Олаф, они втроем внесли в королевский шатер полуживого Жана де Буси.

Буси дали напиться вина, и она немного подбодрился. Молодой рыцарь упал на колени перед королем, и слезы потекли у него из глаз.

– Ваше величество, я прошу о справедливости! Мою жену похитили сарацины!

– Объяснитесь, господин де Буси. Успокойтесь, говорите все по порядку, – сказал Людовик, поднимая раненого и усаживая на свою кровать. – Я послал вас к графу Яффы с сообщением, чтобы сеньор Жан д'Ибелин приготовился принять меня с войском. Вы ведь отправились, как я приказал?

– Да, ваше величество. Только, понимаете, я взял с собой свою жену, Сесиль, и моего дядю Гуго д'Эко. Я не мог оставить здесь свою любимую. Она поклялась никогда не расставаться со мной! Даже на войне.

Жан де Бомон неодобрительно покачал головой.

– Что за глупое ребячество! – негромко проворчал маршал, и Бертран, кивнув, согласился с ним.

Король тоже посмотрел на Буси с осуждением.

– Женщин следует оставлять в безопасном месте, если они сопровождают мужей в крестовом походе, – наставительно произнес он.

– Но Сесиль никак не могла привыкнуть в лагере. Она всего боялась: грубости рыцарей, скорпионов, которых много раз видела, здоровенных насекомых, заползавших в наш шатер. Я подумал, что в большом замке Яффы ей будет спокойнее.

– Ладно, де Буси, что же дальше?

– Мы прибыли в Яффу. Я встретился с графом, передал ваше письмо. Но по дороге мы встретили паломников, идущих в Иерусалим встречать Пасху. Сесиль спросила, не могли бы и мы отправиться паломниками в Святой город, раз уж мы в Святой земле. Ведь паломников пускают сарацины! Так вот, на следующий же день мы и отправились и сразу нагнали этих паломников. Их было человек тридцать. Все пешие. Сирийские христиане из Антиохии, никейские греки, были еще венгры, итальянцы, еще кто-то, я не запомнил. Мы все не имели при себе оружия, соблюдая указы сарацинских властей Иерусалима.

Паломники остановились на ночлег на полпути из Яффы в Иерусалим. Мы ели лепешки, финики, виноград, пили воду. Священники читали молитвы. И вдруг появились сарацины.

– Вы были еще на землях Жана д'Ибелина? – уточнил, хмурясь, король.

– Это не имеет значения, ваше величество! Сарацины, что напали на нас, еще несколько дней назад сидели в вашем шатре!

– Что ты такое говоришь? – возмутился король, резко поднявшись.

– Да, я не ошибаюсь, ваше величество! Перед тем как поехать в Яффу, я видел послов, прибывших к вам из Газы.

– Зейн эд Дин! – прорычал Жан де Бомон. – Сучья тварь!

– Да, маршал, он! – закричал де Буси. – Они проходили мимо. Весь отряд посла. И посол видел, что мы паломники. Мы просто ужинали и молились. А он приказал своим людям убить нас! Они стреляли из луков, но, так как было темно, чтобы попусту не тратить стрелы, сарацины убрали луки и побежали на нас с мечами. Стреляли всего двое, в тех, кто пытался убежать за пределы нашего ночного лагеря. Среди паломников оказалось мало мужчин, способных как-то сопротивляться. Нас убивали страшно! – Голос Буси задрожал, и весь он затрясся при воспоминании. – Резали горла, вспарывали животы, выкалывали глаза живым! Мой дядя не поддавался, его ранили, и он упал. Сарацины подумали, что убили его. Я сразу же стал прикрывать собой Сесиль и искать возможность спастись. Когда мы выходили из Яффы, я купил трех мулов, на них мы и нагнали паломников, чтобы быстро присоединиться к ним. И на мулах я надеялся скрыться. Но сарацины на конях и верблюдах нас сразу догнали. Сесиль оказалась единственной женщиной среди паломников. Ее сарацины схватили и уволокли с собой. А я изворачивался, но удары все равно сыпались на меня. Мул мой понес, а я свалился на его шею, раненный. Сарацины не стали меня преследовать, наверное, подумали, что я не жилец, а может быть, им было все равно. Они не боялись, что кто-то выживет и все расскажет. Это и подтвердилось. Когда мул остановился, я пришел в себя и повернул обратно, к лагерю. Там еще оставались живые люди. Тяжело раненные, но еще живые. Их не стали добивать, наверное, чтобы больше мучились. Но я мог взять только одного, чтобы погрузить на мула. И я взял своего дядю. Да простят меня мои братья во Христе! Я не мог догнать сарацин, увезших Сесиль. Я добрался с одним-единственным мулом до Яффы и там, отдав дядю на попечение лекарей графа, сел на своего коня, оставленного в городе, и помчался сюда за помощью.

– Невероятно! – медленно произнес Людовик. – Как такое возможно? Посол султана и нападение на беззащитных паломников…

– Мой король, в этом нет ничего удивительного! – проговорил маршал де Бомон. – Сарацины – бесчестные твари. Они ненавидят нас, договоры не соблюдают.

– Буси, ведь было темно? – продолжал сомневаться король. – Как мог ты понять, что это Зейн эд Дин и его люди?

– Темно, но не настолько, чтобы не различать лица тех, кто подошли близко и стали убивать, – ответил Буси. – Он ведь был с сыном? Посол приказывал ему смотреть и учиться убивать неверных.

– Да, Зейн эд Дин прибыл ко мне со своим сыном, – упавшим голосом подтвердил король. – Но что же мог значить его отвратительный поступок? Что султан лжет и нарочно меня заманивает? Но тогда я точно не пойду в Газу. Расчет его глуп и наивен.

– Ваше величество, сарацины просто хотели убивать. Моя Сесиль! Что они с ней сделают?! – сжимая зубы от злости, проговорил Буси.

– Зейн эд Дин не мог не знать, что, если он совершил убийство не по воле султана Айбака, а лишь по своей черной прихоти, я обязательно сообщу султану и тогда для достижения соглашения я потребую голову эмира.

– Да ему было плевать на все! – горько продолжал Буси. – Он специально приказал нас убить, видя беззащитность паломников. Помогите, ваше величество! Я требую справедливости!

– Какой справедливости ты требуешь, Жан де Буси?

– Пошлите за ними погоню, ваше величество! Отбейте мою жену, верните мне ее, отомстите за убитых несчастных мирных людей.

Людовик призадумался. Мотивы поступка посла были непонятны. А без понимания их сложно было принять решение, которое бы не поссорило короля Франции с султаном Египта. Тем более что на кону Иерусалим. Король немедленно призвал главных рыцарей своего войска, чтобы посовещаться. Не прошло и нескольких минут, как в шатре короля собрались Жиль ле Брюн, Жоффруа де Сержин, Оливье де Терм, Жан де Жуанвиль, Жан де Валансьен, легат Эд де Шатору, Альфонс де Бриенн.

Людовик кратко обрисовал им случившееся и велел настрого молчать об этом. Лишь бы каким-то образом слухи не полетели в Египет до того, как король во всем разберется и примет решение о дальнейших действиях. Естественно, что все пришли в ужас и великое возмущение от случившегося. Эд де Шатору сразу сказал, что это происки Айбака. Не собирается он заключить никакой договор, а лишь заманивает короля в Газу, чтобы убить, как и несчастных паломников. Сержин вспомнил вызывающее поведение Зейна эд Дина, когда после исхода из лагеря под Мансурой королевский знаменосец пытался с ним договориться о переговорах, и эмир жрал на глазах голодного Сержина. Зейн эд Дин, по его мнению, заслужил смерть, и его необходимо изловить и казнить. Коннетабль ле Брюн здраво рассудил, что отправлять отряд на поиски султанского посла, наверняка ушедшего в Газу, а то и дальше в Египет, дело пустое, и это сразу разрушит все мирные взаимоотношения между королем и султаном. Когда весть дойдет до султана, он скорее поверит в невиновность своего человека и в ложь короля Франции об убитых паломниках, чем выдаст своего посла.

Королю и самому был неприятен Зейн эд Дин, пленивший его в Фарискуре. Тогда воины эмира убили много королевских рыцарей, прежде чем ворвались в дом, где Людовик лежал больной. Видеть послом того, кто тебя пленил и наблюдал твою немощность во время болезни, было тяжело, но Людовик стерпел его присутствие ради договора с египетским султаном.

– Сеньоры, верьте, несмотря на грех так поступать в дни поста перед Пасхой, я сам бы лично убил эмира Зейна эд Дина за его чудовищное нападение и не колебался бы послать в погоню своих людей, – начал король с тяжелым сердцем, не зная, как подобрать правильные слова. – Но я не могу быть уверен, что наша месть пройдет спокойно и не вызовет новую войну с сарацинами. Султан обещал передать Иерусалим, если я подпишу с ним новый договор. Посмотрите, перед каким невозможным выбором пришлось мне сейчас встать: либо попытаться отомстить за несчастных паломников и жену моего рыцаря Жана де Буси, или вернуть Иерусалим и заключить договор, который обеспечит мир в Святой земле на долгие годы.

Жан де Буси сразу сник. Они понял короля.

Буси поднялся, шатаясь от ран, и, поклонившись королю, молча покинул шатер.

– Что же вы молчите, сеньоры? – с отчаянием произнес Людовик. – Что посоветуете?

Рыцари молчали. Все всё понимали.

– Участь Сесиль де Буси незавидна, – тихо проговорил Сержин. – Вряд ли она до сих пор жива.

– Ну ее могли похитить не для этого, – возразил Жуанвиль. – А чтобы продать кому-нибудь в гарем.

– Вы считаете, это как-то облегчает ее участь?

– Нет, но в этом случае она жива, а у живого человека всегда есть надежда.

– Думаете, она сможет жить после того, что с ней сотворят эти нехристи? – опустив глаза в пол, промолвил Сержин.

Бертран д'Атталь смотрел обезумевшим взглядом на все, что происходит в шатре. Он не понимал, как король Франции и его рыцари что-то могут обсуждать, когда и так все яснее ясного!

– Ваше величество! – с горечью произнес Атталь, смело глядя в лицо короля. – А если бы на месте Сесиль де Буси оказалась королева Маргарита, вы бы тоже рассуждали об Иерусалиме?

– Заткнись, щенок! – крикнул на него Жиль ле Брюн. – Ты что себе позволяешь?

– Что важнее, ваше величество, – продолжал, не замечая коннетабля, Атталь, – святыни или люди? Хорошо, правильнее сказать – все христианские святыни Иерусалима, где страдал Иисус Христос и происходило много чудес и описанных в Библии историй, или жизнь одной женщины? По-моему, ответ очевиден.

Бертран д'Атталь вышел из шатра, за ним, мало что понимая, отправились Эйнар и Олаф.

Людовик молча смотрел вслед Атталю и не находил слов, чтобы что-то сказать. Он оцепенел.

– Этого безрукого наглеца ждет участь тамплиера Гуго де Жуи, – сказал Жуанвилю Жиль ле Брюн. – Такую наглость нельзя прощать! Король изгонит его.

Бертран подошел к Буси, сидящему на земле из-за огромной слабости. На Буси не было лица.

– Сесиль! Моя Сесиль! – только и мог произносить он.

Бертран осторожно поднял несчастного.

– Я поеду на ее поиски, Жан.

– Один? – упавшим голосом произнес Буси.

– Если надо, то и один. У меня ничего нет, кроме моей чести и жизни, Жан. Поэтому я не сильно рискую. Если тебя еще раз перевязать и посадить в седло, ты сможешь показать дорогу?

– Конечно, смогу! Друг! Бертран, как я рад, что ты у меня есть!

На глазах Буси выступили слезы.

– Идем воевать? – спросил Эйнар, подходя к ним. – Выступать надо? Мы хотим! Олаф и я готовы! Давно пора воевать!

– Вот видишь, Жан, нас уже четверо! – ободряюще произнес Атталь.

В королевском шатре по-прежнему царило мучительное молчание. Никто не хотел высказываться по столь трудной ситуации. Жан де Бомон, задумчиво кусая ус, подошел к королю.

– Ваше величество, все эти события навели меня на мысль, что я очень грешен, не могу ни сделать ничего, ни совет какой подать, даром только питаюсь в вашем лагере. От меня нет проку. К чему мне этот сюрко с крестом? Я грешен и ничтожен. Прошу у вашего величества разрешения покинуть лагерь и отправиться по святым местам. В простой одежде, чтобы никто не мог сказать: вот он, рыцарь короля Франции. Я просто человек, грешный, маленький, несмотря на свой рост. Тихо и незаметно пойду я по разным местам, поспрашиваю людей, поищу себя.

Людовик пристально смотрел в большие глаза маршала, окруженные сеткой морщин, и все понял. И поняв, улыбнулся. У него с души свалился камень.

– Да, Бомон, иди, я отпускаю тебя. Иди, найди себя в скитаниях, в молитве. Но пусть при тебе будет твой меч, чтобы ты мог обороняться и потом вернуться ко мне.

– Благодарю, ваше величество! – ответил маршал. – Может быть, сеньоры, кто-то хочет пойти по святым местам вместе со мной?

Альфонс де Бриенн, улыбнулся, понимая, о чем говорит Бомон.

– Ваше величество, прошу, отпустите и меня с маршалом! Я тоже нуждаюсь в скитаниях, поисках и всем таком прочем.

– Идите, граф д'Э, потрудитесь во славу Господа! – напутствовал Бриенна король.

– И я слишком засиделся в Кесарии, – поднялся Оливье де Терм. – Если уж нет войны, так хоть по святым местам не мешало бы пройтись. Не знаю точно, проповедовал ли наш Христос южнее Иерусалима, но можно спросить добрых христиан в тех местах.

– Тогда возьмите с собой Ива ле Бретона! – наставительно посоветовал король. – Не все здесь знают наш язык, многие говорят на арабском. Ив поможет понять чужую речь.

– Не понимаю, какое паломничество? – удивился папский легат. – В Иерусалим?

– Нет, господин де Шатору, – ответил ему Жуанвиль. – Думаю, подальше. Не переживайте, вам туда не надо. Там будет опасно. Ваше величество, разрешите и остальным…

– Нет, Жуанвиль, – перебил его король. – Должен же кто-то командовать моими людьми. Кто знает, что еще может случиться. Нам следует выступать в Яффу, как и планировали.

Глава девятнадцатая. Месть

Семь рыцарей помчались на юг в сторону Яффы. Солнце закатывалось за горизонт, и каменистая почва Святой земли, поднимая вверх облачка пыли под копытами коней, окрашивалась последними бликами в цвет вечности и неизменной тоски.

Никто ничего не говорил. Рыцари скакали в тишине, поглощенные каждый собственными мыслями. Жан де Буси неотступно думал о Сесиль и что с ней могут сделать сарацины. Мысль эта извела его, измучила похлеще ран, которые начали воспаляться и гноиться. Когда рыцари только покидали лагерь у Кесарии, Буси радовался, что с ним отправились верные рыцари короля – опытные воины, которые оделись просто, дабы ничем не выдать свою принадлежность к войску Людовика Французского. Но воодушевление быстро прошло. Он, как человек взрослый, понимал, для каких целей сарацины захватили его жену. И от этого он сходил с ума. Буси старался гнать от себя чудовищные мысли, но это не помогало. Вновь и вновь понимание страшной участи Сесиль закрадывалось в его голову. Чтобы как-то отвлечься, он молился Богу истово, пока хватало сил. Но раны давали о себе знать, и постепенно Жан де Буси впал в забытье.

Бертран д'Атталь, наверное, как никто сочувствовал Буси. Хоть воспоминание о Катрин воспринималось им уже исключительно в связи с ее замужеством, он вдруг живо представил себе, что если бы в лапы сарацин попала она, его Катрин? Он бы перевернул весь Восток и сто раз умер, претерпев невыразимые муки, лишь бы спасти ее. Катрин вновь вернулась его путеводной звездой, и он понимал, что, помогая Буси, он таким образом служит Катрин, священному идеалу женщины. У Бертрана не было друзей, и он давно не искал ни с кем дружбы, но Жан де Буси при всей своей несуразности вызывал в нем интерес. Бертрану хотелось жить во имя чего-то высокого, важного. Крестовый поход никак не мог набрать новую силу, поэтому Атталь посчитал, что помочь Жану де Буси, рискнув своей жизнью, является его предназначением.

Жан де Бомон, как маршал, взял командование их маленьким отрядом на себя. Он приказал всем сбавить темп, чтобы не загнать лошадей, так как все равно почти наступила ночь и скорость была бессмысленной. Ив ле Бретон подсказал, что к утру можно будет прибыть в Яффу. Они ехали от Кесарии на юг по берегу моря. Все понимали, что это самый легкий отрезок пути, ведь дальше необходимо было углубляться в пустынные каменистые земли, оставив море далеко позади.

К середине ночи Жан де Буси без сознания вывалился из седла, и, если бы не свет факелов, скакавшие позади Эйнар и Олаф затоптали бы его. Все остановились. Ив ле Бретон спешился и, потрогав Буси, сказал, что он весь горит. Светя факелом, он осмотрел раненого более тщательно и увидел, как жутко нагноились в жарком климате неглубокие раны рыцаря. Буси мог умереть. Ив ле Бретон промыл раны соленой морской водой, вызвав сильную боль у Буси, и тот пришел в себя. Следовало сначала довести живым, а потом оставить раненого в Яффе. Боясь, как бы Буси опять не впал в забытье, а то и вообще умер, рыцари сказали ему, что дальше Яффы он ехать с ними не сможет, и попросили подробно рассказать все, что он помнил про ту местность, где напали на паломников. Жар у Буси становился все сильнее, он мало что соображал и с трудом говорил. Рыцари постоянно поили его своей водой, зная, как опасно не пить в его положении. Добиться подробностей от раненого не удалось. Бертран привязал его к луке седла, взял его коня под уздцы и помчался с ним вперед, чтобы успеть в Яффу раньше наступления смерти. Ив ле Бретон не отставал от них, проявив удивительную для монаха сноровку и неутомимость в верховой езде.

– Вы не волнуйтесь, сеньор д'Атталь! – говорил доминиканец, и ветер с моря далеко разносил его слова. – Господь убережет несчастного! И спасет его жену! Я ведь сначала не понял, куда и зачем следует мне ехать, а как мне маршал все разъяснил, так я даже обрадовался! Хочу послужить людям! Устал я в лагере сидеть да просто в молитвах участвовать. Вся моя жизнь – это странствия и учеба. В Яффе есть у меня знакомый монах, он понимает в медицине, сочинения Авиценны наизусть знает! Вообще в Яффе место святое. Там в римские времена жила благочестивая женщина по имени Дорка, она шила одежду для бедных, верила в Господа нашего Иисуса Христа. Когда она скончалась, то другие христианские женщины послали за святым Петром, а апостол как раз находился неподалеку, в соседнем городке. Петр пришел в Яффу и воскресил Дорку из мертвых! И сеньора де Буси убережет от смерти святой Петр! Воскресение той женщины произошло в доме кожевника Симона, и дом этот до сих пор стоит. Надо бы сеньора де Буси туда перенести, дух святого Петра вечно живет там, где хотя бы раз побывал апостол.

– Дай Бог, чтобы все так и случилось, святой отец! – отозвался Бертран. – Мне обычно везло на священников и монахов, встречавшихся в жизни. Один, его звали Филипп, учил меня грамоте, другой выхаживал меня после ранения, его Гийом зовут. Да тот самый Гийом де Рубрук, которого наш король отослал к монголам!

– Надо же! Рубрук давно хотел послужить Господу, неся слово Божье в дальние страны. Вот его и послал король. А мне здесь хорошо, на христианском Востоке. Сколько тайн, знаний скрыто здесь в Святой земле! И жажда есть у меня постичь многое, до всего умом своим дойти!

– Приходилось мне встречать и совершенно глупого монаха. Давно это было, он тогда крестовый поход проповедовал. Не помню уж, как его звали. Лотер, что ли, или как иначе? Про святого Христофора ничего не знал, вещал, что, мол, сарацины с клыками, в глазах огонь горит, ну и подобную чушь. Одно у него было наставление – убей побольше сарацин.

– И такие встречаются среди божьих людей, – с грустью отвечал Ив ле Бретон.

– Божьих ли? – усомнился Атталь. – То, что этот монах служил Богу, было ясно лишь по кресту на груди и крестному знамению. А сам глуп и зол. Мне кажется, что не все, кто стал священником или монахом, пошли по этому пути по велению сердца, чтобы творить добро и нести свет веры, а лишь потому, чтобы жрать на дармовщину и быть уверенным, что царствие небесное уже обеспечено.

– Однажды я встретил старушку, ходившую по улице с блюдом, полным огненных углей, в правой руке и чашей, полной воды, в левой руке. Я спросил ее, зачем все это, и она ответила, что огнем она будет жечь рай, пока от него ничего не останется, а водой она зальет огонь ада, пока ничего не останется и от него: «Потому что я хочу, чтобы добро творилось не из желания попасть в рай или из страха перед адом, а только из любви к Господу», – вспомнил Ив ле Бретон.

– Есть что-то в этой истории правдивое, а, отче? Добро ради самого добра. Тогда бы и войн не было!

Разговор на полном скаку утомил обоих, к тому же очень хотелось спать. Оба собеседника замолчали. Где-то далеко позади виднелись слабые огоньки от факелов остальных членов отряда.

Ближе к рассвету они доскакали до ворот замка Яффы, стоявшего на берегу моря. Они назвали себя стражниками, и их впустили. Жан де Буси был еще жив, но без сознания. Его отнесли в донжон. Жан д'Ибелин, граф Яффы, разбуженный слугой, спустился к неожиданным гостям, назвавшимся людьми короля Франции. Бертран д'Атталь кратко объяснил, в чем дело, упомянув, что он сражался в войске короля в Египте. Жан д'Ибелин сразу выказал ему свое расположение, хоть на войне они вместе и не встречались. Граф позвал нескольких своих людей, лекаря, священников. Выяснилось, что Гуго д'Эко тоже был жив, несмотря на тяжесть ран, и люди графа нашли убитых паломников и всех их похоронили в окрестностях Яффы. Ив ле Бретон и Бертран д'Атталь получили от них четкие указания, где все произошло и по каким дорогам, возможно, могли уйти убийцы. Примчался Жан де Бомон с остальными рыцарями. Граф д'Ибелин распорядился всех накормить, дал новых лошадей. Рыцари короля отдохнули до тех пор, пока хорошо рассвело, и снова тронулись в путь.

Граф д'Ибелин предупредил об опасностях. Уже пару дней как ходили слухи о движении сирийских войск из Дамаска на юг. Куда и зачем, никто не знал, равно как и сколько людей в этом войске. Граф этим утром собирался объявить сбор всех мужчин его земель, способных носить оружие, а женщинам и детям укрываться под защитой Яффы. Жан де Бомон принял слова к сведению, понимая, что дело принимает серьезный оборот. Граф, живущий на границе с сарацинскими землями, попусту не станет беспокоиться и собирать без особой на то нужды у себя сотни, а то и тысячи людей, которых надо кормить. Что-то затевается очень-очень недоброе.

Сначала они отыскали место, где произошло нападение, и тщательно его осмотрели. Люди графа Яффы убрали тела, но всюду на камнях остались следы крови и даже плоти, разбросанные нехитрые вещи паломников, на каменистой почве следы лошадей сарацинских копыт были практически не видны. Никто из рыцарей не обладал навыками выслеживания, поэтому, лишь разозлившись от увиденного, они продолжили путь на юг по дороге, которая потом раздваивалась, и тут они уже взяли направление наугад.

Жан де Бомон предложил останавливаться в каждом поселении, которое попадется на пути, чтобы расспрашивать и о сарацинском отряде, и о других поселениях, чтобы поспрашивать уже в них. Среди камней и каменистых полупустынных земель и холмов часто попадались небольшие деревни, где жили евреи, сирийские христиане и арабы. Кто-то понимал по-французски, кто-то только по-арабски или по-еврейски. Ив ле Бретон быстро помогал с переводом. Бомон решил, что легенды, кто они, будет две. Первая гласила, что они посланцы короля Франции и ищут посла египетского султана, который недавно здесь проезжал, дабы возобновить переговоры. Простая дорожная одежда – серая, неприметная, мало давала представление о том, что это на самом деле послы, хотя, как рассудил маршал, почему послы обязательно должны быть разодеты? Мечи и кинжалы они тщательно скрывали под длинными плащами. Вторая легенда говорила, что они ищут девушку, похищенную разбойниками. Первую легенду рыцари пока не применяли, считая, что, находясь на землях графа Яффы, следует пользоваться второй, как наиболее правдивой, ведь люди здесь более расположены к христианам, нежели к мусульманам, и могут помочь. А применять первую следовало уже на землях сарацин, где-то в районе Аскалона, хотя там также жили и евреи, и христиане, но уже много лет под властью египетских сарацин, отобравших Аскалон у графа Яффы. Но где заканчиваются владения графа и начинаются земли сарацин, догадаться можно было лишь интуитивно, ведь граница проходила не по четкой линии, или спрашивать у жителей напрямую, лишь потом расчехляя одну из легенд.

Проехав более десятка поселений, в одном из них к ним навстречу вышел староста, представившийся Исааком бен Леви, – старик с длинной бородой. Рядом с ним были двое его сыновей, хмуро поглядывавшие на незнакомцев. Он спросил на плохом французском, что делают рыцари на землях сарацин. Ив ле Бретон и Жан де Бомон хотели уже начать расспросы с представления себя посланцами короля, но тут Оливье де Терм спешился и подошел к старику-еврею.

– Исаак бен Леви, мы путники и не причиним вам вреда. Скажи, можно ли у вас попить свежей воды и купить хлеба?

– Можно, господа. А откуда вы держите путь?

– Мы из Кесарии, а прежде были в Акре.

– В Акре живет мой племянник Шлом бен Захари, он торгует сладостями, его дом стоит в Монмюзаре. Может, знаете его? Шлом добрый, дает в долг, никогда не отказывает!

– Проклятый ростовщик, такие проценты берет – ужас! – тихо прокомментировал для своих спутников Жан де Бомон, чтобы староста не слышал. – Однажды сам к нему заходил в прошлом году. Не стал связываться с займом. А вот сладости у него действительно хороши!

Зная, что Оливье де Терм в свои пятьдесят два поднаторел в деле переговоров, Жан де Бомон не стал его останавливать и лишь громко подтвердил, что Шлома бен Захари он знает, соврав, что регулярно покупает у него сладости.

Иссак бен Леви сразу немного подобрел, но сыновья его были настороже.

– Мы ищем одного человека, – продолжал де Терм. – Скажи, Исаак, твои сыновья женаты?

– А к чему этот вопрос? – недоверчиво отозвался староста.

– Тут были разбойники. Они похищают женщин. Я просто хотел вас предупредить. Они похитили жену одного рыцаря, а его самого ранили.

– Арон! – обратился староста к одному из своих сыновей. – Расскажи, что ты видел утром, когда пас овец.

– Там, за тем холмом, под смоковницами лежит молодая женщина, – заикаясь, произнес сын старосты. – У нее подвернута нога, сломана, наверное. И разбита голова. Ее одежда вся в крови, особенно подол.

Арон смутился и отошел за спину отца.

Рыцари сразу напряглись. Они переглянулись между собой.

– А кто ее там бросил, может быть, вы видели? – спросил Атталь.

– Вчера ночью мы слышали, как промчались какие-то всадники. Их было много.

– А куда они отправились – в Аскалон?

– Нет, Аскалон к востоку отсюда, да вы уже его оставили позади, здесь дорога на Газу неподалеку.

– Спасибо, Иссак, – сказал Оливье де Терм. – Может твой сын показать, где он нашел мертвую женщину?

– Арон боится мертвых. Простите его, господа. Вон тот холм, прямо за ним. Я могу проводить вас вместо Арона.

– Ладно, не стоит. Возьмите в благодарность эти деньги.

Исаак бен Леви поклонился и взял мешочек с денье.

Медленно поехали рыцари за указанный холм, понимая, что, скорее всего, найдут именно ту, которую искали. Тяжелые мысли обуревали каждого. Все жалели Жана де Буси и люто ненавидели сарацин. Эта ненависть поднялась до небес, когда они действительно увидели истерзанное тело женщины, лежащей под смоковницами, и Бертран д'Атталь узнал в ней Сесиль де Буси. Левая нога ее была сломана и вывернута, подол платья разорван и весь запачкан спекшейся кровью. На лице несчастной навеки застыла маска боли и отчаяния. Над левым виском волосы спутались с большим кровавым сгустком. Туча мух поднялась с тела, когда рыцари подошли вплотную.

Никто ничего не говорил. Мечами вырыли могилу и бережно положили туда тело убитой Сесиль. Ив ле Бретон, как монах, прочитал отходную молитву. Злость прорвалась наружу, когда рыцари отъехали от свежей могилы, чтобы вернуться в селение, наполнить фляги водой и купить хлеб.

– Сеньоры, надеюсь, никто не имеет против того, чтобы отправиться в Газу и покарать сарацинского посла и его ублюдков? – спросил маршал де Бомон.

– Женщина несчастная. Отомстить! Смерть! На погибель! – прохрипел Эйнар. – Их надо резать на куски.

– Как мы найдем в Газе посла? – спросил Ив ле Бретон. – Он мог и не останавливаться в городе, а поспешить сразу в Египет.

– Вряд ли это так, – рассудил Оливье де Терм. – Судя по всему, сарацины спешили с места расправы над паломниками и нигде не останавливались, а здесь убили Сесиль, утолив свою похоть. Их кони должны отдохнуть. Они могут быть в Газе. Это сарацинская земля, там они ничего не опасаются. Незачем бежать дальше, если ты на своей земле.

– Мы пойдем в Газу и убьем всех, кто помешает нам отомстить, – решительно произнес Бертран д'Атталь.

– Смерть девушки нельзя оставить просто так, – согласился Альфонс де Бриенн, граф д'Э. – Всех, кто причастен, мы должны найти и убить.

– Мы зря плутали так долго, туда и сюда ездили, – заметил Бомон. – По сути, это селение находится на прямом пути от места убийства паломников. Надо было сразу ехать прямо. Враг не плутал, чтобы сбить погоню. Они не опасались, что кто-то за ними помчится. Они просто быстро скакали напрямик и избавились от ненужной пленницы, когда решили остановиться.

Пополнив фляги водой из колодца и купив свежевыпеченных лепешек, рыцари рассудили, что лучше отправиться в Газу следующим утром, так как уже наступала ночь и требовалось где-то остановиться на ночлег. А на вражеской территории следовало постоянно думать о безопасности. Иссак бен Леви показал дом, где жил только один старый-престарый еврей, вся его семья давно умерла, и рыцари никого бы не смогли стеснить своим присутствием. Не доверяя полностью рыцарям, староста велел женщинам и девушкам из деревни не выходить лишний раз из домов.

Да и рыцари не теряли бдительности. Помощь Исаака бен Леви в одном деле могла лишь на этом и закончиться, а Жан де Бомон напомнил своим спутникам, что это евреи отдали Христа палачам и потому им вообще не стоит доверять. Бертран д'Атталь и Оливье де Терм считали, что раз уж их накормили, пожертвовав от всей деревни барашка, то, значит, этим людям можно доверять. Но маршал не успокаивался. Он велел Альфонсу де Бриенну караулить и двери, чтобы никто не вошел и не убил их, спящих.

Прошло всего несколько часов после того, как рыцари, плотно поужинав, уснули, а граф д'Э, улегшийся поперек двери, почувствовал, что ее снаружи толкают. Но, так как дверь открывалась вовнутрь, тело графа мешало это сделать. Де Бриенн сразу проснулся, поняв: маршал прав и евреи пришли их убивать. Он тихонько вынул меч и толкнул ногой ближайшего к нему рыцаря, спящего на полу. Им оказался Эйнар. Бриенн приложил палец ко рту и указал на пытающуюся открыться дверь. Где-то за поселением послышался шум. Мчались лошади, слышались далекие крики. Эйнар разбудил Олафа, а тот Бертрана. Так по цепочке все проснулись и, молча вынув мечи, дали знак Бриенну открыть дверь. Граф д'Э резко отодвинулся, и в открытую дверь вошел сам Иссак бен Леви со свечой в руке. Его горла немедленно коснулась сталь меча графа.

– Я не вор, не убийца! – залепетал староста. – Я пришел вас предупредить, сеньоры!

– В чем дело? – строго проговорил маршал.

– Там, за холмами, много всадников. Судя по свету факелов, их сотни. Мы слышим арабскую речь.

– Откуда они идут? – встревоженно спросил Ив ле Бретон.

– Откуда пришли вы. Со стороны Яффы или Иерусалима.

– Граф д'Ибелин нас предупреждал, – мрачно сказал Оливье де Терм. – Войско из Дамаска! Они могут напасть, Исаак?

– Конечно, могут. Мы в постоянном страхе живем.

– Веди сюда свою семью! – велел Оливье де Терм. – Мы вас защитим, если сарацины придут. – Маршал с неудовольствием посмотрел на де Терма, но ничего не сказал.

Исаак бен Леви осторожно привел в дом своих сыновей с их женами и детьми, и всю оставшуюся ночь все сидели в тесноте, опасаясь нападения, хотя отряд сарацин прошел мимо.

Утром, наскоро позавтракав, рыцари послали в разведку Бертрана д'Атталя и Эйнара, чтобы понять, есть ли где-то в окрестностях сарацины. По остывшему конскому навозу стало понятно, что большой отряд прошел давно в направлении Газы. Жан де Бомон собрал всех на совет, чтобы решить, как поступать дальше: следовало ли вернуться в Яффу, куда должен прийти король, и сообщить ему о передвижении сирийских сарацин, либо с еще большим риском для себя продолжать путь в Газу. Ив ле Бретон предложил вернуться, так как месть претит Господу. С ним соглашался Оливье де Терм, считая угрозу нападения на Газу, куда в скором времени должен прибыть король Франции для переговоров с мамлюками, более важной, нежели риск быть убитыми и не принести эти важные сведения королю. Бертран, Эйнар, Олаф и Альфонс де Бриенн продолжали настаивать на Газе, решающим должно было стать слово маршала де Бомона.

И тут они снова услышали ржание и топот множества лошадей. Теперь уже не из-за нескольких холмов у поселения, а, казалось, отовсюду позади себя. Жители деревни поспешили укрыться в домах. Весь горизонт, на сколько хватало глаз, заняли конные войска.

– Отряд, что проходил ночью, был разведывательным, – догадался маршал. – Теперь все войско идет. Назад нет пути, сеньоры! Вперед, в Газу!

Кони за ночь хорошо отдохнули и поели, поэтому мчались быстро. Но и войско сарацин, казалось, ускорило движение, потому что как бы быстро ни мчались рыцари, позади себя они постоянно видели врага в виде движущихся черных точек.

Разведывательный отряд все-таки напал на одно из поселений, полностью разграбил его, сжег дома и убил всех жителей. Бомон, понимая, что они могут наткнуться на врага впереди себя, велел уходить вправо, ближе к морю. Они так и поступили. Но уже весть о приближении сирийского войска эмира Дамаска разнеслась далеко. Всюду местные жители бежали, стараясь укрыться в холмах или собственных домах, в оврагах и пещерах. Бежали к морю, чтобы сесть на корабли.

Менее чем через час на горизонте впереди показался город Газа, с раскинутыми у берега предместьями, рыбачьими деревнями. В глубине возвышалась городская крепость, обнесенная стеной. Люди спешили в город кто конный, кто пеший, кто на повозке. Те, кто не понимал, почему неожиданно возникла такая суета, в нескольких словах узнавая об этом от других людей, припускались быстрее.

Рыцари остановились, чтобы обсудить дальнейшие действия, но, едва обернувшись, увидели лавину сарацинской конницы, быстро приближающейся сзади.

– В порт! – посоветовал Ив ле Бретон. – Надо скакать в порт! Посол вряд ли захочет оказаться в плену у Ан Насира Юсуфа. Если он еще в Газе, то обязательно попытается бежать морем, иначе конница догонит его, до Египта далеко.

Бомон согласился с доводами умного монаха, и отряд бросился в порт. Там уже люди грузились на все суда, какие только можно было отыскать, – рыбацкие лодки, баркасы, военные галеры, стоящие на рейде парусники уже принимали людей, что есть силы гребущих в лодках от берега. Гарнизон Газы, по всей вероятности, спрятался в крепости, так как никто не пытался выйти навстречу врагу и занять оборону. И никто не остановил рыцарей, мчащихся по городским улицам у самого моря, опрокидывая лавки торговцев, сушащиеся сети рыбаков.

– Черт! – воскликнул Оливье де Терм, кружась среди толп людей, вопящих и толкающихся на набережной. – Как мы найдем здесь посла? Может, он уже ускользнул?!

Ив ле Бретон закричал по-арабски:

– Мы послы короля Франции, ищем эмира Зейна эд Дина, посла египетского султана. Мы должны вместе противостоять нашествию армии Дамаска! Люди, король Франции придет вам на помощь! Где посол Зейн эд Дин?

Расчет Ива ле Бретона оказался абсолютно верным. Услышав, что к ним придут на помощь, горожане, передавая вопрос друг другу, в итоге указали на группу мужчин, немного в стороне от гавани ждущих баркас, быстро идущий к ним от корабля, уже разворачивающего паруса. Как обычно в кристально белых одеждах и белом тюрбане, среди них находился посол Зейн эд Дин. Покрытый хитрым золотым узором широкий пояс с саблей в позолоченных ножнах также показывал всем, как высоко стоит тот, кто его носит.

Рыцари помчались к нему. Увидев конных, явно не восточной внешности, кричащих ему что-то сквозь общий гул, Зейн эд Дин не стал испытывать судьбу, понимая, что, может быть, его поступок стал известен, и это погоня. Даже разобрав, как Ив ле Бретон кричит, что они послы короля Франции, эмир скомандовал своим людям атаковать их, а сам в нетерпении кусал губы, ожидая, когда баркас подойдет к берегу. Сын-подросток ошарашенно оглядывался, держа руку на поясе, где висел нож. Пока люди эмира обнажили мечи и пошли на спешившихся рыцарей, также доставших оружие, ведь эмир сразу отнесся к ним враждебно и не стал слушать про то, что они послы, крики толпы в порту стали совсем дикими. Войско Ан Насира Юсуфа вступало в Газу, круша все на своем пути.

Эйнар и Олаф, давно соскучившиеся по битвам, первыми рванулись в бой. Неистово вращая каждый двумя мечами, они разметали охрану эмира, словно это были совсем зеленые новички, а не опытные в бою мужчины. Сказалось и то, что толпа в порту побежала от напора сирийской конницы и охранники эмира совсем не хотели сражаться, а сами думали о бегстве. И не вовремя. Перед лицом опасности нельзя показывать тыл или малодушие. Бертран д'Атталь и Альфонс де Бриенн, присоединившись к скандинавам, довершили несложный разгром превосходящего противника. Охранники эмира либо лежали убитыми, либо свалились в воду и барахтались, не умея плавать, либо бежали. Зейн эд Дин с сыном остались одни, так и не поняв, как так быстро это могло случиться.

– Седлайте коней! – крикнул спутникам Альфонс де Бриенн, подбегая к эмиру, и, угрожая мечом, заставил его идти с ним. Сын эмира пытался вывернуться и бежать, но Атталь дал парнишке кулаком по зубам, и тот свалился как подкошенный. Работая быстро, рыцари взвалили двух пленных на лошадей и, что было сил у их утомленных коней, поскакали прочь из Газы на юг.

Море гнало волны на берег, в небе летали чайки. Где-то вдали рыбацкая лодка, запустив сеть, тихо покачивалась, и ее одинокий парус поднимался над горизонтом.

Альфонс де Бриенн купал лошадей, посматривая на север, где еле-еле виднелась Газа. Он не желал участвовать в расправе и решил покараулить, пока его спутники разбирались с двумя пленными.

Зейн эд Дин и его сын стояли на песке, а вокруг расположились рыцари и доминиканский монах. Эмир не пытался бежать, видя обнаженные мечи христиан.

– Зачем вы убили паломников? – начал допрос маршал Бомон.

Ив ле Бретон, понимавший, чем все сегодня закончится, не хотел присутствовать при этом, но у него не было выбора – король отправил его, чтобы он переводил с арабского. Доминиканец со вздохом перевел.

Зейн эд Дин нагло ухмыльнулся, сверкая белыми зубами под тонкой черной бородой.

– Я так захотел, – ответил он и рассмеялся.

– Они ведь были безоружны! Люди просто шли на поклонение святыням! – рассвирепел Бомон.

– Ну и что? Какое мне дело до ваших святынь? – продолжал эмир. – Давно следовало их все разрушить, а камни растащить по всему свету, чтобы вы не смогли их собрать и опять начать поклоняться! Я ненавижу вас, христиане! Я всегда вас убивал! Если бы не султаны, которым мне приходилось служить, я убивал бы вас много больше! Султаны были уж слишком мягкими!

– То есть ты, эмир, из личной ненависти и злобы убил невинных паломников? – продолжал маршал, еле сдерживаясь, чтобы не пустить в ход меч.

– Да, мне было приятно видеть, как они мучаются и умирают. Я с радостью убил бы и вашего короля, когда я пленил его у Фарискура, но я был связан приказом и вынужденно доставил его в Мансуру. Я теперь сам попросил Айбака назначить меня послом, чтобы еще раз поглумиться над вами, христиане.

– Как, напав на паломников?

– Да, или на кого-то еще. Я хотел нанести вам удар на землях, пока еще принадлежащих вам. И я это сделал. Я не один, были и другие истинные мусульмане, которые хотят изгнать вас с наших земель. Айбак глупец. Не он должен править в Египте! Айбак не заслужил свою власть. Актай и Бейбарс – вот те, кто поведет мамлюков к славе и победе! Они расправились с ничтожным Туран-шахом, но удача ускользнула от них. Актай и Бейбарс не станут вести с христианами никаких переговоров.

– Значит, ты служишь не Айбаку, а другим командирам мамлюков? – вмешался Оливье де Терм.

– Какая теперь разница? Ан Насир Юсуф всему помешал! Вместо того чтобы объединиться с Египтом и раздавить вас, ничтожные христиане, он опять пошел на Газу. Я убийством паломников и другие мои единомышленники своими смелыми действиями нарушили бы возможный договор между Айбаком и вашим королем. Король Франции ни за что бы не заключил союз с теми, кто убивает мирных людей, сжигает деревни, уводит в плен обычных горожан. Мы бы поссорили короля и моего султана. И тогда бы настал черед Актая и Бейбарса. А они бы не стали с вами церемониться. Они и не станут. Власть только для смелых и решительных, для истинных поборников веры! Айбак все равно не удержится долго. Не такие правители нужны Египту!

– А какие нужны?

– Те, кто объединят весь мусульманский мир, чтобы раз и навсегда покончить с крестоносцами и всеми христианами, захватившими и живущими на наших законных землях.

– Теперь нам все понятно, – сурово произнес маршал. – Но я удивляюсь тебе, эмир, ты так смел в своих речах, ты не просишь пощады!

– Я смел потому, что честен! – гордо ответил Зейн эд Дин. – Я не унижусь до мольбы за жизнь! Я – воин Аллаха! К тому же, как бы я ни молил вас, вы меня все равно уже приговорили. Но если вы хотите повести меня на суд вашему королю, то я готов!

– Нет, эмир! – прохрипел Бертран д'Атталь, у которого от возмущения и злости пересохло горло. – Самый лучший и справедливый суд в мире – это самосуд.

– Ну, я так и знал, – презрительно ответил эмир и обратился к сыну: – Ахмед, мальчик мой, приготовься. Не бойся ничего, скоро мы будем в садах Аллаха!

– И тебе не жаль своего сына? – удивился Оливье де Терм.

– Он хоть и прожил всего четырнадцать, но зато успел стать мужчиной. Он убил христианина и познал женщину. А это немало. Значит, такова воля Аллаха, Ахмед умрет достойно.

– Уж не Сесиль ли ты имеешь в виду, тварь? – воскликнул Атталь, взбесившись от слов «познал женщину».

– Какое твое дело, пес? – усмехнулся Зейн эд Дин. – Жалеешь, что ты не был с нами и не смог ее поиметь?

– Так ты воспитывал сына – заставлял смотреть, как убивают и насилуют, и самому участвовать в этом? – кусая губы от злости, сказал маршал.

– Вы – христиане, мне вас не жаль. Я воспитывал сына, как считал нужным, мужественным, не боящимся смерти, чтобы он вырос и изгнал вас, не щадя никого.

Ахмед, гордясь, что его отец с вызовом разговаривает с окружившими их рыцарями, и сам захотел сделать что-то героическое так, как это казалось ему, и чтобы показать себя достойным отца.

– Ее звали Сесиль? – спросил Ахмед. – Ха-ха-ха! Шлюха!

Бертран д'Атталь резко взмахнул мечом. Точный, стремительный удар. Шею паренька пересекла тонкая красная линия, из которой уже через несколько секунд хлынул поток крови. Бертран ногой толкнул дергающееся тело Ахмеда под ноги Зейна эд Дина.

– Разговоры пора заканчивать, – нечеловеческим голосом произнес Атталь.

Зейн эд Дин не ожидал, что все произойдет так неожиданно. Он надеялся еще позлить крестоносцев, насладиться напоследок своей ненавистью к ним.

– Ахмед! – воскликнул он и нагнулся к сыну, ожидая, что вот сейчас и на него обрушится удар рыцарского меча. Но удара не последовало. Всю ярость рыцарей выплеснул Атталь, убив сына эмира.

– Тебе еще предстоит немного пожить, Зейн эд Дин, – сказал Бомон. – Не наш суд ждет тебя, а суд человека, который выжил в устроенной тобой бойне и все рассказал, человека, чью жену ты и твои ублюдки убили. Мы отвезем тебя к нашему рыцарю Жану де Буси, он покончит с тобой.

– Убейте меня сейчас! – закричал эмир. – Убейте! Я не хочу и дня жить без своего сына!

– Придется еще немного пожить и помучиться.

– Тогда хотя бы похороните его или разрешите похоронить его мне, я ведь никуда не смогу убежать!

– Нет, эмир, твой сын будет лежать здесь и гнить и пойдет на корм чайкам или рыбам, если его снесет волной, – ответил Оливье де Терм. – Но ты не переживай, скоро кормить с ним рыб будешь и ты.

Эйнар и Олаф связали эмира, заткнули ему рот кляпом.

– Накануне Пасхи Господь помог нам отыскать эмира и отомстить! – удовлетворенно произнес маршал Бомон.

– Думаю, Господь здесь ни при чем, – возразил Оливье де Терм. – Эмир не заметал следы. Не прятался, он приехал в Газу и ждал, как развернутся события с намечающимся союзом между королем и султаном. Мы рассуждали правильно, избрав путь, по которому шли. Но если бы не нападение Ан Насира Юсуфа, то, кто знает, удалось бы нам добраться до Зейна эд Дина в Газе?

– Ох, сеньоры! – горестно произнес Ив ле Бретон. – Господь не помогает в мести и убийствах. Как страшен и грешен мир, и дьявол ничуть не ослабевает накануне Пасхи.

Лишь через два дня они добрались до Яффы. Ехать по суше было опасно, так как неизвестно, какую территорию заняли войска эмира Дамаска, кроме Газы. Поэтому спустившись немного южнее по берегу, рыцари наняли два судна за огромные деньги, чтобы их вместе с конями доставили в Яффу. Местные жители опасались подходить близко к городу крестоносцев, так как слухи о новой скорой войне витали в воздухе, и никто не знал, откуда ждать беды – то ли от Ан Насира Юсуфа, то ли от христиан во главе с королем Людовиком Французским, а султан Айбак из Египта пока не подавал о себе знать – придет ли он на помощь Газе.

Поэтому рыцарей высадили в паре миль от Яффы. Но это всех устраивало. Альфонс де Бриенн и Бертран д'Атталь отправились в город, чтобы разыскать Жана де Буси и привести его к Зейну эд Дину. Важно было не попасться на глаза ни королю, прибывшему в Яффу, ни графу Жану д'Ибелину, чтобы до времени избежать расспросов. Яффа оказалась переполненной людьми, и стража повсюду удвоена. Пройти незаметно не получилось. Но Альфонс де Бриенн ловко вывернулся, сказав, что его надо срочно отвести к королю для важных сведений, а в это время Бертран смог ускользнуть и найти Жана де Буси. Тот шел на поправку, но передвигался с трудом. Бертран сразу же дал ему в руки меч, посмотреть, сможет ли он выполнить свой долг палача. Буси уверенно держал меч. Он, конечно же, завалил Атталя вопросами о Сесиль, но Бертран убедил его, пока ничего не рассказывая, отправиться с ним за город.

Зейн эд Дин с достоинством ждал своей смерти. За два дня он больше не проронил ни слова, не просил есть и пить, пил воду лишь тогда, когда ему предлагали. Он весь погрузился в молитвы. Эйнар и Олаф предлагали пытать его, но маршал Бомон не разрешил.

Когда разъяренный Жан де Буси, узнавший все, подошел к нему с поднятым мечом, эмир только тогда произнес:

– Ждите, христиане, придут Актай и Бейбарс, и тогда вы все умрете!

Жан де Бомон, Оливье де Терм, Бертран д'Атталь и оба норвежца оставили эмира наедине с Буси и не спеша поехали в Яффу. Пасху они провели в море, следовало хотя бы сегодня посетить церковь и послушать проповедь.

Глава двадцатая. Яффа и Сидон – время тревог

Жан д'Ибелин, граф Яффы, чьи владения являлись уже долгое время пограничными с землями сарацин, всегда жил в напряжении и поддерживал короля Франции, надеясь на его помощь. Как только появились слухи о движении войск Ан Насира Юсуфа из Дамаска, он стал немедленно возводить дополнительные укрепления, понимая, что замок может быть осажден. Потеряв много людей во время египетского похода, граф д'Ибелин испытывал их острую нехватку, мобилизовав всех мужчин, кто жил на его землях. В каждом проеме укреплений, а их было более пятисот, для создания впечатления мощи граф поставил щиты со своим гербом – красный крест на золотом поле, а также штандарты.

Когда к Яффе подошло войско короля, все крестоносцы оценили великолепное зрелище, производимое замком. Войско разбило лагерь прямо у стен, и все, кто не находился в дозоре, наравне с королем стали помогать людям графа копать рвы и насыпать валы. Тысяча четыреста крестоносцев от короля Франции стали серьезным подспорьем. Теперь с такой силой, сидя в обороне за стенами, можно отбить даже большую армию. Осознавая опасное напряжение на юге Иерусалимского королевства, в Яффу отправили свои отряды из Акры Рено де Вишье и Гийом де Шатонёф.

Людовик, узнав от Жана де Бомона и Альфонса де Бриенна подробности их стремительной поездки в Газу, крепко призадумался. Гибель Зейна эд Дина явно не могла способствовать дальнейшему союзу, но и послать сообщение султану Айбаку о якобы заговоре Актая и Бейбарса он тоже не мог. Это выглядело бы как навет, глупая, беспомощная попытка поссорить мамлюков, не основанная ни на каких доказательствах. Смерть посла лишь усугубляла бы подозрения в лжи от французского короля. Оставалось ждать развития событий. Но Газа теперь в руках Ан Насира Юсуфа, где могут встретиться Айбак и Людовик для переговоров. Иллюзия Иерусалима исчезала, равно как и вообще какая-то определенность в том, что может произойти в дальнейшем.

Жан де Буси поправился, но только физически. Душа его умерла вместе с Сесилью. Многие, кто его знал, сочувствовали ему, но все-таки не совсем понимали его глубокую скорбь, ведь Сесиль не была красавицей, а для посторонних мужчин это являлось главным мерилом. Буси отстранился от всех, даже от дяди и рыцарей, участвовавших в мести за его жену. Он понимал, что они видели ее мертвой в самом жутком виде, и ему становилось дурно. Буси хотел умереть на поле боя, но война опять откладывалась.

Впрочем, случай показать себя абсолютно бесстрашным у Буси появился. Один из военачальников Ан Насира Юсуфа решил проверить, как обстоят дела у крестоносцев, засевших в Яффе, готовы ли они к битвам и можно ли на них напасть в будущем. Отряд сарацин вошел в поселение в трех лье от Яффы, разорил его и сжег. Жан де Жуанвиль немедленно возглавил отряд, чтобы отогнать врага. Три десятка конных рыцарей помчались из Яффы, со стен которой был виден пожар над уничтожаемыми домами. В этом отряде находился и Жан де Буси.

Как только сарацины завидели рыцарей, они, находясь в большем числе, тем не менее бросились наутек. Буси решительно ринулся за ними, хотя остальные отстали. Буси как бешеный налетел на сарацин. Он сбил своим копьем двух воинов, а потом настиг и командира отряда. Вложив всю свою ненависть к сарацинам в один удар, он пронзил вражеского военачальника копьем насквозь. Тут подоспели остальные рыцари, и сарацины помчались еще быстрее, показывая спины. Об отваге Буси Жуанвиль лично доложил Людовику.

Теперь Буси постоянно просился в караулы, выезжая вперед при любом подозрении на какую-либо опасность. Гуго д'Эко старался не отставать от племянника. Бертран д'Атталь понимал, что утешить Буси невозможно, и если он решил умереть, то рано или поздно это случится, бесполезно останавливать и увещевать в неверности его стремлений.

Король ждал новых послов от Айбака, но их не было, зато в лагерь под Яффу прибыл шестнадцатилетний князь Антиохии Боэмунд VI вместе со своей матерью. Его сестра Плезанция вышла замуж за кипрского короля Генриха де Лузиньяна, приславшего Людовику помощь в виде отряда рыцарей. Но не родство и связанные с ним военные выгоды заинтересовали короля в юноше. Молодой князь попросил великого короля Франции посвятить его в рыцари. А еще Боэмунд попросил короля уговорить свою мать, княгиню, правившую за него по причине молодости сына, дать ему денег и людей, чтобы воевать с сарацинами и не позволять им впредь разорять земли княжества. Король упросил княгиню последовать просьбам сына. В этом мальчике Людовик разглядел будущего сильного правителя, возможно, новую надежду Иерусалимского королевства. Он разрешил ему разместить на своем пурпурном гербе герб Франции, связывая, таким образом, навеки с собой.

А еще в Яффу приплыла по морю из Акры королева Маргарита с двумя детьми, соскучившаяся по мужу. Все увещевания Людовика, что город стоит на границе с землями сарацин и пребывание здесь может стать опасным, не помогли. Маргарита уверенно отвечала, что хочет разделять с мужем все тяготы похода. И вновь семейное счастье возобладало над буднями военного лагеря. Людовик теперь постоянно жил в замке, наблюдая, как растут его сыновья, проводя ночи в объятиях ненаглядной Маргариты. Близость врага с новой силой распаляла их страсть. Жаркие южные ночи, тягучие, как мед, и полные звезд, заставляли короля забывать о мече и думать только о любимой. Бывало так, что красный ветер из Египта приносил песок, и тогда король думал, что, может быть, с этими мириадами песчинок летит и прах его войска, оставшегося на берегах Нила. И тогда он с новой силой желал отомстить за павших, но, глядя, как мала его армия крестоносцев и как прекрасна его жена, он снова все забывал и возвращался к нестерпимо желанным поцелуям королевы.

Египетский султан Айбак не прислал войска в Газу, понимая бессмысленность атаки на город, уже занятый врагом. Ходили слухи, что начались переговоры между Айбаком и Ан Насиром Юсуфом. В ожидании каких-то действий в лагере под Яффой проходили многие месяцы. Крестоносцы, приготовившиеся воевать, поняли, что опять все откладывается. Эйнар и его норвежцы, приплывшие из своей далекой страны, возмущались больше всех. Помня их славных предков – викингов, им хотелось битв, для которых, как они считали, и были рождены. Тосковали по настоящим сражениям коннетабль Жиль ле Брюн, желавший той славы, что была у покойного Эмбера де Божё, и маршал Жан де Бомон, мечтавший стать коннетаблем, но для этого необходимо было отличиться на войне. Но многих устраивало положение вещей: король платит, рисковать жизнью не нужно, зато участие в крестовом походе зачтется перед Богом и будет о чем с гордостью упомянуть детям и внукам.

Бертран д'Атталь поступил на службу к королю и числился в отряде Жана де Жуанвиля. Сенешаль Шампани приобретал сотню баррелей вина и всегда первым пробовал его. В своем шатре он выставлял бочку с вином и бутыль с водой, чтобы каждый из его рыцарей разбавлял себе вино так, как он этого захочет. Когда вино у Жуанвиля оказывалось не лучшего качества, Атталь сразу доливал в него воду, более хорошие вина Атталь предпочитал не разбавлять. Он с удовольствием пил вино, любил хорошенько напиваться и забывать обо всем. Скукота военного лагеря, где ничего не происходит, способствовала этому. Он поближе познакомился с Оливье де Термом. За кружкой вина долгими вечерами де Терм рассказывал, что он был сыном ярого приверженца катаров и участвовал в освободительной борьбе сеньоров Тулузского графства против королевских войск под командованием графа Раймунда. Потом Оливье де Терм образумился и помирился с королем, поступив к нему на службу. Атталь слушал о катарах, борьбе южнофранцузских сеньоров как о чем-то далеком, хотя прошло не так много лет с тех пор, как Жан ле Блан, а потом барон де Монтефлер поведали ему историю его отца и деда.

Буси, тоскуя по жене, беспробудно пил. Гуго д'Эко никак не мог образумить племянника. Буси весь извелся. Он хотел побывать на могиле жены, но, чувствуя за собой вину, что это он привез ее в Святую землю и тем обрек на смерть, никак не решался это сделать. Наконец осенью он решился, понимая, что не сможет жить дальше, если не прикоснется к камням, навеки закрывшим тело несчастной Сесиль, и не попросит у нее прощения. Тут и король подумал, что раз послов нет и ходят слухи о переговорах между сарацинами, полезно было бы разведать обстановку в районе Аскалона и Газы, чтобы, не дай бог, не просмотреть угрозу Яффе.

Оливье де Терм, Атталь, де Буси и норвежец Эйнар отправились по уже знакомой дороге. Они опять надели дорожную одежду, чтобы никто не смог догадаться, что это крестоносцы из войска короля Франции. Чем ближе они становились к месту, где полгода назад обнаружилось тело Сесиль, тем все более мрачнел Жан де Буси.

Наконец он сказал:

– Я выколол ему глаза, отрезал нос, уши и только потом выпустил кишки.

– О ком ты говоришь? – удивился Оливье де Терм.

– О Зейне эд Дине, – догадался Атталь. – Никто ведь не знал, что с ним случилось. Буси раньше не рассказывал подробностей.

– Молодец, Жан! – кивнул ему Эйнар. – Правильно поступать! Мой предки, молясь Одину, так рвали врага. Давно было. Очень давно. Но наши предания есть, чтобы не забыть предков. Я – христианин. Но дед помнить Одина и мне говорить, когда я ребенок. Душа твой жена требовать жертв. Надо умилостивить Сесиль!

– Дед его Одина помнил, что еще ждать от нашего Эйнара?! – шепнул де Терм Атталю. – У него с самого прибытия в Святую землю на уме только одни жертвы. Не удивлюсь, что дед его не только вспоминал Одина, но и внучка приучил к нему.

– Ты прав, Эйнар! Ее душа не успокоится, пока живы проклятые сарацины! – решительно произнес Буси.

В еврейском поселении рыцарей узнали и сразу позвали старосту Исаака бен Леви. Атталь, де Терм и Эйнар удивились тому, что поселение до сих пор существует, ведь через него прошли основные силы сирийских сарацин. Исаак бен Леви позвал рыцарей разделить с его семьей трапезу. За столом он рассказал, что люди эмира Дамаска посчитали, что с евреев лучше потом взять деньги, чем все разорять. А теперь вообще все стало тихо. Ан Насир Юсуф приказал не чинить никакого разорения местным жителям, он договаривается с египетскими мамлюками, и скоро наступит долгожданный мир – все торговцы, идущие из Газы, говорят об этом. Нет более спокойного и доброжелательного для мусульманина или еврея города теперь, чем Газа. А вот христиан, по слухам, еле-еле терпят. Этого хватило, чтобы Жан де Буси вышел из себя. Обвинив евреев в предательстве и сговоре с сарацинами, он рубанул мечом по столу, и старший сын старосты чуть было не остался без руки.

Извинившись перед Исааком бен Леви, Атталь, де Терм и Эйнар быстро увели Буси из поселения. У могилы Сесиль Буси упал на колени, долго что-то шептал и плакал. Эйнар неодобрительно смотрел на слезы молодого рыцаря, ворча, что мужчина не должен так себя вести. Оливье де Терм, расположившись неподалеку, достал флягу с вином и не спеша рассказал Атталю, как в былые времена участвовал с королем Хайме Арагонским в освобождении от сарацин острова Майорка. Когда столица пала, крестоносцы вырезали все население города. Де Терм с упоением вспоминал, что он и арагонцы творили над покоренными сарацинами. Атталь сразу почуял недоброе. Настроение Оливье де Терма быстро приближалось к мыслям норвежца Эйнара и желанию крови у Буси.

Вечером, когда на могиле жены Жан де Буси соорудил новый крест, а де Терм и Атталь полностью употребили флягу вина, не разбавляя его водой, они должны были отправиться в сторону Аскалона, но свернули на дорогу в Газу. Тут они и повстречали торговый обоз из пяти телег, запряженных волами, сопровождаемый вооруженной охраной из десяти человек.

Жан де Буси вынул меч, поцеловал его рукоять и понесся на обоз с криком:

– За Сесиль! Смерть сарацинам! Во имя Христа!

Ярл Эйнар, никогда не расстающийся со шкурой льва, словно древний воин, надел на голову львиный скальп, передние лапы льва, болтавшиеся за спиной, опустил себе на грудь и помчался на врага. Оливье де Терм хитро подмигнул Атталю и присоединился к ним. Бертран подумал, что раз уж началась резня, то почему он должен оставаться в стороне, тем более что охранники обоза оказывают отчаянное сопротивление?

Перебив всех людей, кто был в обозе, разворошив скарб, где торговцы везли много одежды и дорогих тканей с рынка Газы, перевязав полученные в бою раны, рыцари разогнали быков и лошадей, сожгли все добро вместе с телегами и отправились назад в Яффу, посчитав свой долг выполненным. Эйнар жалел, что не взяли с собой лошадей в качестве добычи, но Оливье де Терм рассудил, что если они заявятся в Яффу с добычей, то станет понятно, чем они занимались на самом деле.

Бертран сам не ожидал от себя, что станет переживать по поводу содеянного. Но несчастные торговцы и их охранники – простые люди, вооруженные слабо, не имеющие навыков настоящего боя, постоянно всплывали у него перед глазами. Нападение на них теперь казалось Атталю не просто полной бессмыслицей, но откровенным преступлением. Он не знал, как поступить, считая себя запятнанным кровью невинных. Буси ни о чем не сожалел. Оливье де Терм удивился, чего это Бертран так переживает, Эйнар с норвежцами куда-то надолго пропал – говорили, что он опять отправился охотиться на львов. Бертран все больше становился противен сам себе. Не о такой службе королю он мечтал. Напившись в портовой таверне дешевого вина, считая, что он более не вправе находиться в войске короля Франции – справедливого и честного, Бертран решил пойти к Людовику и попросить разорвать с ним договор до окончания срока службы.

В порту Яффы стоял корабль, приплывший из Франции, и Бертран решил узнать, кто эти люди, что не побоялись зимой выйти в море. Оказалось, из Парижа гонец доставил очень печальную весть – скончалась королева-мать Бланка Кастильская. Бертран еще немного выпил в портовой таверне с моряками с французского корабля, выяснив, что никакой военной помощи для короля не ожидается. Моряки вообще не слышали, чтобы где-то собирались армии для отправки в Святую землю или хотя бы кто-то говорил об этом. Более того, моряки уверенно твердили, что гиблое дело Крестовых походов вообще никому не интересно, последние искры потухли, когда всю Францию облетела весть о поражении в Египте.

Не зная, как правильно поступить – идти ли в замок или отложить визит, Бертран все же отправился к королю, надеясь сначала побывать у Брандикура. Брандикур сразу сказал, что Бертрану в пьяном виде сейчас ни в коем случае не стоит тревожить короля. К нему отправились архиепископ Тирский и папский легат Эд де Шатору – новость о смерти матери настолько тяжела, что только священники сейчас могут находиться при короле.

Через пару дней король, пребывавший в глубочайшем трауре, наконец вызвал к себе самого близкого своего рыцаря – Жана де Жуанвиля, он-то и рассказал потом, в каком невыразимом горе находился Людовик. Снова забеременевшая королева Маргарита плакала, видя, как убивается по своей матушке ее муж. Бертран подумал, что не время ему докучать королю своими ничтожными проблемами, и скрепя сердце продолжил службу. А вскоре и вообще смог договориться со своей совестью и успокоился.

Наступила весна 1253 года. Айбак и Ан Насир Юсуф договорились о мире. Войско эмира покинуло Газу. Почти целый год возводимые новые и улучшаемые старые укрепления Яффы теперь понадобились как никогда. Король, узнав, что двенадцать тысяч сарацин идут через графство, отправил Оливье де Терма со ста восьмьюдесятью арбалетчиками из города, чтобы следить за передвижениями врага. Все скромное войско короля, усиленное тамплиерами, госпитальерами и людьми графа Жана д'Ибелина, вышло на стены, во рвы и отдельно стоящие башни.

Стало понятно, что сирийские сарацины не намерены идти в Дамаск без славы и добычи. Целый год они находились в Газе, заскучав по войне и наживе. Но вид здорово укрепленного города привел их командиров в замешательство. С одной стороны, не напасть на христиан было бы слишком снисходительно в условиях, когда мусульманский мир опять оказался един и враг абсолютно понятен для всех. С другой стороны, Ан Насир Юсуф находился в Дамаске и совсем бы не обрадовался поражению под стенами Яффы, в то время когда настоящая война с христианскими сеньорами на Востоке еще не объявлена. А пытаться взять мощные укрепления Яффы, где не менее двух тысяч защитников, казалось делом безнадежным.

Людовик слушал проповедь в часовне замка Яффы вместе с Маргаритой, Жоффруа де Сержином, Жаном де Жуанвилем и легатом Эдом де Шатору, когда вошел воин и сказал, что сарацины окружили отряд Оливье де Терма. Королева от волнения, что враг атакует город, схватилась за живот, уже сильно выступавший из-под платья. Лицо Маргариты исказилось ужасом. Король беспокойно смотрел то на жену, опасаясь за нее и ребенка, то на арбалетчика с плохими вестями.

– Ваше величество! – нашелся Жан де Жуанвиль. – Разрешите мне взять пятьсот человек и отбросить сарацин?

– Действуй, Жуанвиль! – решительно сказал король, а сам постарался увести королеву в их покои.

Жан д'Ибелин, граф Яффы, отправился на стены, чтобы катапульты начали бить во врага. Однако из-за неровностей местности вокруг города отряд арбалетчиков и разведывательный отряд сарацин находились на небольшом расстоянии друг от друга, достаточном, чтобы наносить друг другу урон, но со стороны стен казавшемся абсолютно ничтожным, чтобы отделить одних от других и не попасть в своих. Граф приказал дать показательный залп по всему сарацинскому войску. Но оно стояло на холме, и катапульты смогли достать лишь до его подножия.

Арбалетчики крестоносцев натягивали тяжелые арбалетные стрелы не сразу все, а по отрядам, чтобы, пока одни заряжают, их товарищи по оружию стреляют, а потом меняются местами. Оливье де Терм, находясь впереди, прикрываясь от стрел врага за большим, в рост человека, щитом, выглядывал из-за него и командовал стрелкам. Сарацины шли на его отряд как пешие, так и конные, вооруженные копьями, мечами, луками. Если бы не плотный огонь арбалетчиков, враг, превосходящий числом, давно бы подошел вплотную и разгромил стрелков, не сильных в ближнем бою. И все же враг стягивал свое полукольцо. Арбалетчику необходимо время, чтобы зарядить оружие, один выстрел не может его компенсировать. Зато в момент, когда отстрелялся один отряд, а второй еще только натягивает тетиву, сарацины били кучно. Когда рыцари Жана де Жуанвиля, закованные в броню, стремительно вырвались из ворот города и помчались в тыл передового отряда врага, уже не менее тридцати арбалетчиков нашли свою смерть под стрелами.

Рыцари Жуанвиля сотрясали каменистую землю копытами своих боевых коней. Сарацины, опасаясь быть мгновенно смытыми и уничтоженными, бросились наутек. Атталь скакал рядом с сенешалем; шампанские рыцари, давно засидевшиеся без дела, горячили коней, надеясь отличиться в бою. Были тут и Жан де Буси, и Гуго д'Эко. Все жаждали хорошего боя. Атталь вспомнил, как почти столько же рыцарей пошли на штурм Мансуры под командованием Роберта д'Артуа, но то ли те рыцари были более непримиримыми, яростными и упорными, то ли время и потери научили крестоносцев вовремя останавливаться, но атака Жуанвиля прекратилась, когда побежавшие сарацины вызвали движение им на помощь нескольких тысяч воинов эмира Дамаска, спускавшихся с холма. Жуанвиль остановил своих людей.

– Нам лучше вернуться! – крикнул он. – Враг больше не угрожает нашим арбалетчикам, все обратно в Яффу!

– Почему мы не нападем на них? – возмутился де Буси. – Мы победим!

– Посмотрите внимательнее, шевалье, их тысячи, а нас сотни! – ответил сенешаль, разозлившись. – Я не имею права рисковать людьми короля!

Жуанвиль и де Терм увели крестоносцев в Яффу, а сарацины вновь вернулись на холм. Атталь подумал, что время великих битв прошло, раз и христиане, и мусульмане опасаются идти в атаку, берегут свои силы. Не так поступал граф д'Артуа, но и конец его был скорый и печальный. Тем не менее эта стычка неподалеку от Яффы показала и Атталю, и вообще всему христианскому войску, что прорывных моментов в крестовом походе более ждать точно не приходится. Король старается сохранить тех, кто у него есть, ведь других ему не собрать, а с таким подходом крестовый поход бессмыслен.

Людовик больше беспокоился о беременной королеве Маргарите, чем о поле боя. Легат, Жиль ле Брюн, Жоффруа де Сержин, видя все со стен Яффы, сказали королю, что он зря рисковал Жуанвилем и рыцарями с ним. Захоти сарацины, они смогли бы сильно потрепать, если вообще не уничтожить отряд Жуанвиля, опасно отдалившегося от стен Яффы. Понимание того, что теперь любой бой может происходить лишь в обороне за стенами ввиду малого количества сил, удручало крестоносцев.

Дозорные увидели, что войско сарацин снялось с холма и отправилось на север. Стало ясно, что враг попытается отыграться на других городах христиан, раз не получилось с Яффой.

Бертран д'Атталь вызвался быть посыльным и помчаться в Кесарию и Акру, чтобы предупредить города о возможном нападении сарацин. Арсуф, Шато Пелерен были хорошо укреплены, и на них сарацины опасались тратить время, ведь Дамаск, откуда могут прийти подкрепления, все-таки далеко, а король Франции в Яффе близко и может ударить с тыла. Поэтому сирийские войска прошли мимо. Также, опасаясь быть зажатыми между большим гарнизоном Акры и крестоносцами короля, сарацины не стали задерживаться у Кесарии.

Они подошли прямо к Акре. Тут войско крестоносцев не смогло их быстро достать, и гарнизон города, представлявший собой отряд коннетабля иерусалимского Жана Арсуфского, контингенты тамплиеров и госпитальеров, ополчение горожан находились один на один с двенадцатью тысячами сарацин.

Бертран д'Атталь влетел в ворота Акры, но в городе уже знали о приближении врага. Патриарх Иерусалимский призвал всех женщин, стариков и детей на молитвы в церкви, а всех мужчин в городе, кто способен был носить оружие, призвал Жан Арсуфский. Коннетабль велел полумертвому от усталости Бертрану хорошенько отдохнуть и оставить коня, который тоже был жив лишь каким-то чудом, ведь Атталь сделал краткую остановку только в Шато Пелерине.

Атталь сразу же уснул в предоставленном ему доме рядом с домом самого коннетабля иерусалимского. Но поспать ему не удалось. Уже через два или три часа его разбудил слуга коннетабля и отвел к своему господину. Жан Арсуфский ждал в башне Святого Николая – одной из башен городской стены. Проходя по улицам Акры, Бертран видел, как они опустели. Кто закрылся в доме, кто находился в церкви, а кто шел на стены или в ополчение, собирающееся у ворот.

Бертран пошел за слугой по гулким серым ступеням на самый верх башни, где в караульной комнате собрались коннетабль, Рено де Вишье, Гийом де Шатонёф, высшие чины обоих орденов. Атталь слегка растерялся, оказавшись в таком обществе. Все посмотрели на него уважительно, особенно на культю правой руки.

– Сеньор д'Атталь, расскажите нам, что собирается предпринять король Людовик? – спросил коннетабль. – Он выдвигается из Яффы нам на помощь?

– Сеньор коннетабль, я не могу ручаться за это, – ответил Бертран. – Когда я пускался в путь, об этом разговоров не слышал, его величество ни о чем таком меня не уведомлял.

– То есть король поставил перед вами задачу просто предупредить гарнизоны городов, что идут сарацины?

– Да, все так.

– Как же при этом гарнизонам защищаться против такой силы?

– Не могу знать, коннетабль, но я уверен, король обязательно выдвинется сюда на помощь.

– Это лишь ваши домыслы, – заключил великий командор Этьен д'Отрикур. – Можете еще сказать что-то существенное, чему вы были свидетелем в Яффе?

– Когда сарацины подошли к городу, произошла незначительная стычка между нашими арбалетчиками и их передовым отрядом. Король велел беречь силы.

– Вот это и было нам важно услышать! – сказал Рено де Вишье. – Король Франции не станет выводить свое небольшое войско, чтобы ударить врагу в тыл.

– Прошу прощения, Великий магистр, но вы неверно истолковали мои слова! – спохватился Атталь. – В тот момент его величество посчитал, что выходить за стены против двенадцати тысяч опасно и лучше подождать, когда враг уйдет.

– Уйдет, но не на свои земли, а на наши, – заключил Жан Арсуфский. – Сеньоры, что мы предпримем? Ультиматум сарацин более чем ясен – либо они сожгут все вокруг Акры, либо мы платим пятьдесят тысяч безантов.

– Ничего платить сарацинской нечисти мы не станем! – утвердительно сказал Гийом де Шатонёф. – Надо дать им бой!

– Но их двенадцать тысяч, как говорит этот посланец, – уточнил Рено де Вишье.

– Ну что же, покажем его величеству французскому королю, как христиане умеют биться не за стенами, а перед ними! – воскликнул Этьен д'Отрикур.

– У нас и вполовину не наберется тех сил, что у сарацин! – возмутились маршал, подмаршал и туркополье тамплиеров. – Выходить за город – самоубийство!

– Вот как мы поступим, – уверенно произнес Жан Арсуфский. – Враг только того и ждет, что мы испугаемся и предпочтем откупиться. Но, конечно, ни одного безанта от нас безбожники не получат. Однако и вступать в бой меньшими силами против их многочисленной конницы тоже глупо. Но мы покажем сарацинам, что готовы дать им бой. Мы выйдем из города и займем позицию на холме Святого Иоанна. Оттуда хорошо обстреливать их из луков, арбалетов и при этом находиться вблизи городских стен. Мне кажется, эти сарацины не так уж и храбры, чтобы попытаться нас атаковать. Иначе они не упустили бы случая попытаться взять Яффу, где находится король Франции с небольшими силами.

Через час сборное войско Акры вышло из города и поднялось на холм Святого Иоанна. Жан Арсуфский наблюдал за всем со стен, магистры орденов находились рядом с ним. Атталь из скромности встал отдельно неподалеку, с интересом глядя на все из-за зубца стены.

Вперед выдвинулись пехотинцы с большими, в рост человека, щитами, из-за их спин арбалетчики и лучники стали стрелять по сарацинам. На городских стенах тоже появились стрелки и начали тревожить сарацин меткими выстрелами.

Враг оценил обстановку. Она складывалась не в его пользу. Платить христиане не собирались, а конному войску сложно начинать осаду самого большого города Святой земли без машин, достаточного количества пехоты, способной идти на штурм с лестницами. В прямом бою позиция христиан на холме очень выгодна: пока конница преодолеет подъем, она понесет большие потери от стрелков и напорется на копейщиков, а со стен Акры им в тыл тоже полетят стрелы и камни катапульт.

Сирийское войско решило не вступать в бой и уйти от Акры. Но не все сарацины могли согласиться на такое бесславное отступление. Один из них смело поехал к холму Святого Иоанна и стал кричать, чтобы командир христиан вышел с ним на бой. Объединенные силы Акры возглавлял генуэзский рыцарь Джакомо Джианноне – доверенный человек коннетабля иерусалимского. Храбрый генуэзец отнюдь не смутился подобным вызовом. Он спокойно оседлал коня и спустился с холма навстречу врагу. Но, посмотрев влево, Джианноне увидел группу из восьми сарацин, остановившихся неподалеку, чтобы понаблюдать за готовящимся поединком. Генуэзец нагнул копье и помчался прямо на них, оставив вызвавшего его в стороне.

Не ожидавших такой стремительности сарацин разметало в стороны напористое наступление Джакомо Джианноне. Одного генуэзец пронзил насквозь копьем, другого мечом рубанул по тюрбану, сам получил удар булавой по шлему, увернулся от копья, метившего в спину, отрубил руку еще одному противнику. Пятеро оставшихся врагов, сгруппировавшись, отъехали от неистового генуэзца. А Джианноне послал поцелуй женщинам, стоящим на стенах и с криками восхищения наблюдавшим за ним.

– Подходите, дьяволы, хоть по одному, хоть все вместе, я накручу вам хвосты на мой меч! – кричал врагу генуэзец.

Ни вызвавший его на поединок сарацин, ни те пятеро, что остались живы после его мощного наскока, не решились дальше испытывать судьбу и становиться посмешищем в глазах и своих товарищей, и христиан, в случае поражения, и помчались прочь от Акры.

Джакомо запел веселую итальянскую песню и не спеша стал взбираться на холм к войску. Вскоре Жан Арсуфский прислал ему приказ возвращаться со всеми людьми обратно в город. Сарацины ушли. Но куда? Атталь подошел и высказал свои опасения коннетаблю.

– Правильно говорите, сеньор д'Атталь! – кивнул ему с тревогой Жан Арсуфский. – Акра в безопасности, но эти твари вряд ли вернутся в Дамаск. Скачите что есть силы, возьмите лучшую лошадь в моей конюшне. Тир крепок, а вот Сидон беззащитен!

Атталь помчался со стены по каменной лестнице вниз и наткнулся на поднимающегося победителя сегодняшнего дня – Джакомо Джианноне. Генуэзец выругался на Бертрана, но тут же забыл о столкновении, купаясь в восхищенных взглядах акрских женщин, спешащих к нему.

– Кому-то сегодня обеспечена горячая постель, а кому-то горячее седло, – пробормотал Атталь.

Как и Тир, Акра, Яффа, древний город Сидон стоял на берегу моря. Он был одним из четырех вассально зависимых сеньорий Иерусалимского королевства. Сеньором города являлся Жюльен де Гринье, женатый на дочери царя Киликийской Армении – Евфимии. В то время он отсутствовал в Сидоне, отправившись в Киликию вместе с женой. Сидон, лишь частично восстановленный после войн со времен Третьего крестового похода, не был полностью замкнут в кольцо стен. Но уже многие годы люди здесь жили спокойно.

И тут на взмыленной лошади, взятой еще свежей в Тире, примчался Бертран д'Атталь.

– Сарацины идут! Спасайтесь, спасайтесь! – кричал он что было сил.

Сирийцы, евреи, армяне, французы, греки, жившие здесь издавна, сразу поняли угрозу. Люди побежали по домам собирать пожитки, запрягать волов, ослов, лошадей. Стражники остановили Атталя и велели ему пойти к командиру местного гарнизона для подробного рассказа о сарацинах.

Симон де Монбельяр – кряжистый, средних лет рыцарь, давно прибывший в Святую землю из Франции, жил в замке у моря. Замок этот был построен крестоносцами в 1228 году на острове и соединен с материком восьмидесятиметровой дамбой. Небольшие размеры сидонского замка компенсировались его недоступностью в связи с окружающим морем.

Монбельяр в рубахе и штанах, находясь в домашней обстановке в главной башне замка, ел, когда ввели Атталя. Через открытые окна в комнату врывался свежий морской ветер, разгоняя жару. Не прерывая еду, он выслушал запинающегося от волнения и крайней усталости Атталя.

– Плохо дело, – заключил Монбельяр, кусая ус и отхлебывая вино из кубка. – Оставайтесь здесь, сеньор д'Атталь. В замке вы в безопасности. Хотя кто знает, на что пойдут сарацины!

– Но что вы намерены предпринять? – удивился Бертран расслабленности начальника гарнизона.

– Стены здесь хоть и невысоки, зато у меня арбалетчики знают свое дело крепко.

– А город? Вы подумали, что станет с городом?

– Участь Сидона печальна, – промолвил Монбельяр.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– А что вы хотели, сеньор? У меня сто человек! Сто! А, по вашим словам, сюда вот-вот придут двенадцать тысяч сарацин!

– Понимаю. Но тогда нужно спасти горожан, взяв их сюда, в замок!

– Вы, похоже, плохо осмотрелись, Атталь. Замок маленький. А в Сидоне две тысячи человек. Они просто сюда даже не поместятся. У нас нет и запасов еды и воды, чтобы длительно держать оборону.

– Что же делать?

– Кто придет сюда первыми, тех мы и укроем. Остальным придется умереть.

Бертран д'Атталь лишь ненадолго опередил войско сарацин. Вот уже стали слышны крики в городе и топот тысяч коней донесся погребальным гулом до морского замка. Пара сотен жителей, сразу понявших, что убежать из Сидона не получится, бросились под защиту Монбельяра. Стражники их охотно впустили, но затем командир гарнизона приказал закрыть ворота и более никому их не открывать, как бы ни просили несчастные и ни молили. Если сарацины намерены штурмовать морской замок или просто взять его в осаду, то все находящиеся в нем умрут с голоду уже через пару месяцев. Монбельяр скептически относился и к сеньору Жюльену де Гринье, и к коннетаблю Жану Арсуфскому – от них помощи не дождешься, а король Людовик был далеко, в Яффе, где на границе с землями сарацин могло случиться вообще непонятно что.

Все сто арбалетчиков выдвинулись на позиции на стенах. Симон де Монбельяр и Бертран д'Атталь находились здесь же. Не отрывая взгляда, полного ужаса, смотрели они на разворачивающуюся трагедию. Сарацины вошли в Сидон, не встретив сопротивления. Разъяренные тем, что дважды они не вступили в бой с христианскими войсками, опасаясь быть разгромленными, люди эмира с удовольствием занялись грабежом и убийством мирного населения.

Конница мчалась по улицам, убивая и топча копытами лошадей всех, кто попадался на пути. На крыши домов, в выбитые деревянные ставни окон бросали факелы. Спрятавшиеся в каменных домах жители выбегали из подожженных жилищ, и их тут же резали сарацины. Детям разбивали головы о стены домов, женщин насиловали, а потом вспарывали животы. Вой истязаемых несчастных горожан до небес поднялся в Сидоне. Попытавшихся сопротивляться мужчин хватали и, привязав между коней, разрывали на части, когда коней пускали вскачь. Отрезали головы и насаживали их на копья. Были сарацины, кто упражнялся в стрельбе из лука по бегущим.

Вот несколько десятков горожан побежали по дамбе, ведущей к замку, крича что есть силы, чтобы им открыли ворота. Сарацины густо пустили им в спину стрелы, перебив почти всех несчастных. Но кое-кто, упав, был просто ранен и, поднявшись, продолжал ковылять к замку. Но сарацинские стрелы настигли и их. У многих, кто служил в отряде Монбельяра, в городе были знакомые, кто-то родился в Сидоне, кто-то посещал здесь любовницу или даже имел семью. Поэтому арбалетчики с трудом сдерживали себя, чтобы не начать стрелять в ненавистных сарацин. Монбельяр приказал не привлекать внимание к замку стрельбой, а то враг мог начать осаду. Командир рассчитывал, что, разорив город, сарацины просто уйдут.

Но, видя такое насилие, арбалетчики нарушили приказ. Арбалеты били на большое расстояние. Поэтому, когда сначала один, потом другой, потом все стали стрелять, основание дамбы, где сгрудились конные сарацины, быстро покрылось трупами людей и коней. Тяжелые короткие стрелы долетали и много дальше – любой враг, кто показывался на ближайших улицах, ведущих к морю и замку и не загороженных домами, сразу погибал.

Бертран сам очень хотел выстрелить из арбалета, но без правой кисти это вряд ли бы получилось. Зато Монбельяр, наплевав на опасность и собственный приказ, садил стрелу за стрелой, уничтожая любого, кто, не зная, откуда стреляют, показывался между домов.

Вскоре все кончилось. Никто уже не подавал голос с заваленных трупами улиц Сидона. Сарацины, получив удовлетворение убийством и грабежом, ушли из города. Только пламя бушующих пожаров ревело, поглощая дома, церкви, склады, конюшни. Камень раскалывался от жара.

Монбельяр с половиной арбалетчиков и Атталем осторожно вышли на дамбу, чтобы поискать выживших в городе. Позади них громко плакали те, кто остался жив, вовремя придя под защиту замка. Раненых сарацин, придавленных своими же павшими конями, арбалетчики с удовольствием дорезали.

Глава двадцать первая. Баниас – последний рывок

Вскоре Ан Насир Юсуф в качестве примирения за возникший конфликт прислал письмо, в котором предлагал Людовику вместе отправиться в Иерусалим, где король смог бы преклонить колени перед святынями. Эмир гарантировал полную безопасность. Мечта увидеть Гроб Господень могла осуществиться! Король созвал военный совет, чтобы обсудить этот вопрос. Но сеньоры сказали, что эта поездка выглядела бы бесчестно и показала бы беспомощность французского короля, ведь, посетив город, Людовик вынужден был бы вернуться обратно, оставляя его в руках врага. Получалось бы, что лишь снисходительной милостью сарацинского эмира величайший король смог попасть в Иерусалим, а не благодаря собственной силе. Лишь с мечом можно прийти в Святой город, чтобы выгнать оттуда врагов и вернуть его всем христианам. Жан де Жуанвиль, вспомнил легенду, что при похожих обстоятельствах во время крестового похода Ричарда Львиное Сердце, когда он не мог атаковать Иерусалим, но был вблизи города, один рыцарь сказал: «Милорд, милорд, подойдите сюда, я покажу вам Иерусалим!», на что король, закрыв плащом лицо и плача, ответил: «Боже милостивый, не заставляй меня страдать при виде твоего Святого города, ибо я не могу вырвать его из рук врагов твоих!»

Людовик и сам был согласен с тем, что говорили его рыцари. Да и надеяться на безопасность, обещанную сарацином, глупо. Только дурак мог не воспользоваться случаем и не пленить короля. Поэтому, вздыхая об Иерусалиме, надеясь, что Бог в будущем поможет ему вернуть город, Людовик продолжал жить в Яффе, тратя баснословные суммы на городские укрепления. Казна короля в Париже была большой, поэтому король не скупился. Граф Жан д'Ибелин, чья казна давно оскудела, с радостью принимал бескорыстную помощь короля.

Было и другое обстоятельство, не менее важное, в отношении посещения Иерусалима и мирного предложения эмира Дамаска. Кто отомстит за резню в Сидоне? Узнав от вернувшегося в Яффу Атталя, что там произошло, король пришел в бешенство. Лишь посты и необходимое смирение перед христианскими праздниками помогли королю успокоиться, а потом принять письмо от посла Ан Насира Юсуфа с предложением про Иерусалим.

Разорение Сидона привело все небольшое войско короля в необычайное оживление. Только и разговоров было, что о наступлении на сарацин и мести за гибель жителей Сидона. Хотя король ничего подобного еще не высказывал, его люди считали этот вопрос решенным.

Людовик решил выступать на Сидон. Укрепления Яффы теперь не нуждались в дальнейшем присутствии короля, и коннетабль Жиль де Брюн доложил, что крестоносцы рвутся в бой. Людовик и сам понимал – начался третий год его жизни в королевстве Иерусалимском, а никаких подвижек в деле овладения Иерусалимом не наступало. Люди просто не шли в армию короля. Никто в Европе не желал отправляться в заморские экспедиции. Требовалась решительная и быстрая победа, чтобы показать – войско французского короля хоть и малочисленно, но способно достичь военных успехов. Возможно, тогда появятся новые желающие испытать счастье в Святой земле.

Маргарита Прованская с двумя детьми осталась в Яффе ждать рождения еще одного ребенка. Бертран спросил Брандикура – пойдет ли он к Сидону вместе со всеми, вдруг королева его отпустит? Но Брандикур давно уже был просто старый менестрель, чье рыцарство заключалось лишь в удалых песнях и титуле. Он уже сросся с королевским домом, с юбками королевы, со своей лютней, он не хотел и не мог воевать.

Войско, двигавшееся на север, в Сидон, остановилось у древнего города Тир. Людовик созвал совет, предложив совершить атаку на город и крепость Баниас. Король руководствовался тем, что, согласно Евангелию от Матфея, именно в этом городе, называвшемся тогда Кесария Филиппова, ученик Христа Петр Симон получил от Иисуса ключи от Царствия Небесного. Кроме того, в городе протекал источник Иор, а по долине вблизи города – речка Дан. Сливаясь, они становились рекой Иорданом, в котором крестили Иисуса. Но и не только этим был важен королю город. Баниас стоял на границе с владениями эмира Дамаска и контролировал путь и на Иерусалим, и на Сидон. Ну и кроме того, некогда Баниас принадлежал крестоносцам, и его следовало вернуть. Но проблема опять заключалась в численности его отряда. Спустя год службы, когда договор закончился, вернулся в Константинополь Филипп де Туси со своими людьми, ушли рыцари князя Морейского также после окончания договора. Жан д'Ибелин, граф Яффы, остался в своем городе, не имея возможности дать королю ни одного человека. Были те, кто умер от болезней. Следовало призвать побольше рыцарей орденов. На удивление, в Тир прибыли с небольшими отрядами и Рено де Вишье, и Гийом де Шатонёф. Чудовищное разорение Сидона в мирное время не могло остаться не замеченным орденами, иначе получалось бы, что сарацины в любой момент безнаказанно, без объявления войны могут брать христианские города. Согласился участвовать в атаке и Филипп де Монфор, сеньор Тира и Торона, со своими рыцарями. Уже три года, как он вернулся в свои владения, но помня о славных битвах в Дамиетте и Мансуре, хотел присоединиться к новому походу, если он начнется. Людовик думал сам возглавить атаку, но магистры и коннетабль Жиль де Брюн отговорили короля, опасаясь, как бы он не погиб.

Едва забрезжил рассвет, как войско французского короля подошло по равнине к древнему городу Баниас на Голанских высотах. Благочестивые мысли от сознания важности этого места сразу уступили сомнениям – сарацины заметили христиан и поднялись на стены, окружавшие город. Филипп де Монфор направился со своим отрядом обходить город слева. Гийом де Шатонёф с госпитальерами охватывал город справа. Королевский отряд, как самый крупный, под командованием коннетабля Жиля ле Брюна, где находились Жоффруа де Сержин, Жан де Валансьен, Альфонс де Бриенн граф д'Э, Оливье де Терм и Жан де Жуанвиль, при поддержке тамплиеров Рено де Вишье, начал наступление в лоб. Здесь же находился и Бертран д'Атталь.

Баниас – совсем другой город, нежели египетские цитадели, стоящие на песчаных равнинах. Здесь сарацины, насчитывавшие не меньшее число, чем две с небольшим тысячи крестоносцев, могли держаться долго и упорно, обстреливая наступающих, что они и делали.

Копейщики несли лестницы, чтобы взобраться на стены, с огромным окованным бревном шли на таран ворот, арбалетчики поддерживали наступление. Часть рыцарей спешились и тоже поднимались по склону, чтобы взбираться по лестницам. Бертран был с ними, желая вновь ощутить прежний трепет души, когда шел в бой.

Рассвет наступал быстро, летняя жара, стремительно поднимавшаяся вместе с солнцем, грозила остановить лихой наскок крестоносцев. Вместе с тремя простыми воинами Бертран держал левой рукой лестницу, правой поднимал над собой щит. Сарацины на стенах пускали стрелы, и им нельзя было отказать в точности – щит Атталя весь оказался утыкан стрелами, а шедший впереди воин получил стрелу прямо в лицо и упал, крича от боли.

Атталь решил отыграться на сарацинах за все мучения, что были ему причинены в Египте, и за то, что он увидел в Сидоне. И пусть это были совершенно другие люди, для него все сарацины являлись одним проклятым племенем, требующим уничтожения. Кольчуга, выданная шевалье, оказалась старой, много раз латанной и короткой в рукавах и внизу, шея тоже прикрывалась плохо – слишком ворот кольчуги оказался широк, поэтому Бертран опасался сразу лезть вперед, понимая, что ранения получить можно очень легко. Дорога к стенам вела через заросли олив и смоковниц – за ними можно было спрятаться и передохнуть, пока другие рвались к стенам. Бертран так и поступил, два оставшихся воина, несшие с ним лестницу, не возражали. Сотни крестоносцев ринулись на стены под плотный, неумолкающий свист стрел. Арбалетчики христиан, спрятавшись за большие щиты, плетенные из ивняка, стреляли по защитникам Баниаса.

Не дожидаясь, когда крестоносцы смогут преодолеть первую из трех стен, сарацины открыли ворота, и пара сотен конных воинов выскочили прямо на не ожидавших нападения христиан. Сарацины из луков стреляли по наступающим в упор, лихо наскакивали, рубя топорами и ятаганами. Бертран бросил лестницу, выбежал из-за деревьев, выхватил висящую на поясе булаву и бросился на конных. Прикрываясь щитом с торчащими из него стрелами, он раздробил голень одного из сарацин, а когда тот пытался ускользнуть, вмазал ему выше – по бедру. Шипастая булава повредила артерию, и сарацин орал от боли, глядя на фонтан крови из ноги, но не отпустил узду коня и умчался в ворота.

Всюду христиане отступали. Жан де Валансьен, примчавшийся к месту сражения, не мог остановить бегущих. В бой пошли тамплиеры. Они рванулись стремительно, покрыв немалое расстояние до ворот города за какую-нибудь минуту. Рено де Вишье опрокинул командующего сарацинской вылазкой, тамплиеры шли в прорыв. Сарацины пытались задержать орден Христа и Храма, организовав оборону сразу за воротами, где копейщики в плотном строю могли остановить конных рыцарей. Но только не тамплиеров. Рено де Вишье, не жалея себя и своих людей, в боевом раже пробился вглубь города. Бертран д'Атталь пешим помчался в открытые ворота, за ним побежали и многие другие пешие христиане, опомнившиеся и возвращающиеся на позицию. Сарацины пытались захлопнуть ворота перед самым носом крестоносцев. Бертран сразу вспомнил, как три года назад при схожих обстоятельствах погибли все тамплиеры и рыцари Роберта д'Артуа.

Атталь навалился плечом на ворота, чтобы их не закрыли, подоспевшие пехотинцы помогли ему. Но и сарацины пытались закрыть створки изнутри. Над воротами расположились лучники и стали бить прямо вниз. Стрелы летели с близкого расстояния и имели убойную силу. Рядом с Атталем погибли пятеро человек, сраженные в шею. Он же перед боем плотно прижал крепление щита с его внутренней стороны к культе предплечья и все время держал щит над собой. На поверхности щита уже не осталось места, куда бы могла попасть стрела. Стрелы на щите Атталя сбивали и расщепляли друг друга. А он все толкал и толкал ворота. Наконец подоспели воины, несущие окованное бревно. Справа и слева, установив лестницы, по ним на стены взбирались крестоносцы. Карабкались по лестнице и норвежцы ярла Эйнара. Они первыми оказались на стене и неистово вступили в схватку. Не надев кольчуг, то ли потому, что не выносили жары, то ли помня своих давних предков-викингов, скандинавы рубились налегке, имея каждый по два меча или меч с кинжалом. Враг вокруг них валился снопами. Сарацины, понимая, что уже вряд ли удастся устоять, отступили к другой стене. Этому изрядно поспособствовали отряды Монфора и госпитальеров, преодолевших первую стену на своих участках атаки.

Бертран переводил дух, обливаясь потом, и жадно пил из тыквенной фляги воду, пока крестоносцы проникали в город. Жуанвиль остановился рядом с Бертраном и посоветовал ему сесть в седло, как и подобает рыцарю, а не сражаться пешим. Бертран так и поступил. Когда он въехал в Баниас, защитники уже оставили его и конными помчались в крепость Субейба, возвышавшуюся над городом несколько в стороне на высоком холме.

Альфонс де Бриенн, чей отряд не принимал участия в бою, находясь в резерве, бросился вдогонку прямо через город. Жан де Жуанвиль и его рыцари последовали за ним. В городе остались тамплиеры и госпитальеры, коннетабль Жиль де Брюн, Жоффруа де Сержин, Филипп де Монфор со своими рыцарями.

Субейба на холме, покрытом огромными валунами, перегораживающими любые подходы к основанию крепости, стояла с высокими мощными стенами и еще более крупными и мощными башнями. Сарацины, поднявшись по единственному пути, сразу залезли на стены и начали стрелять в крестоносцев. Рыцари графа д'Э замешкались на склонах, неся потери, остановились и побежали обратно. Пехотинцы тоже бежали в страхе под свист несущихся над их головами стрел. Кони, пораженные стрелами, падали вниз вместе с рыцарями. И даже если рыцарь не был подстрелен, он ломал себе конечности или шею при падении на камни со склона.

На плечах врага ворваться в крепость Субейба не удалось.

Рыцари Жана де Жуанвиля и подоспевшие пехотинцы все еще карабкались по склону, несмотря на то что было понятно: враг закрепился и даже до стен под плотным обстрелом стрелков было просто не подняться. Да и что делать под стенами? Их не одолеть! Исполинская каменная кладка Субейбы показывала всю ничтожность усилий крестоносцев. Копейщики колебались, боясь поднять головы из-за камней или высунуться из-за кустов, не то чтобы наступать.

Сарацины перестали стрелять залпами и начали выслеживать тех крестоносцев, кто неосторожно пытался выйти из укрытия. Бертран д'Атталь, опустив коня на склон, гладил его по шее, чтобы животное успокоилось и не пыталось подняться.

Рядом, стремясь занять более удобное положение, Жан де Буси неосторожно высунулся из-за валуна, и тут же арбалетный болт, с шипением разорвав воздух, пробил несчастному горло. Де Буси рухнул как подкошенный.

– Вот ты и нашел, что искал, – прошептал Атталь. – Теперь ты навеки будешь с Сесиль.

Гуго д'Эко – дядя погибшего – засуетился, опасаясь, что племянника бросят здесь и не унесут с собой. Жуанвиль строго прикрикнул на д'Эко. Бертран обещал помочь дяде унести со склона племянника. Но пока это все равно было невозможно. Десять человек из отряда Жуанвиля, не выдержав неудобного положения на горе, стали спускаться вниз, поскользнулись на мелких камнях, упали, разбив головы о крупные камни, а кто не разбился, те поймали стрелу.

Невыносимая жара раскалила камни, воины Жуанвиля изнывали на склоне. Остальные крестоносцы, заняв Баниас, понимали сложившуюся ситуацию, считая сенешаля уже мертвым, как и всех его людей, ибо любая попытка спуститься грозила полным истреблением.

Оливье де Терм, наблюдая склон Субейбы со стороны Баниаса, понял, что надо делать. Он один отправился к холму, чтобы спасти засевших там христиан. На одного рыцаря, самостоятельно желавшего подняться к другим прячущимся крестоносцам, сарацины не стали тратить стрел – все равно рано или поздно они попытаются спуститься, и вот тогда не уйти никому.

Оливье де Терм на виду у сарацин, не прячась, ничего не боясь, поднялся до того места, где за камнями сидел Жуанвиль и с ним еще несколько рыцарей. Де Терм посоветовал им не спускаться тем же путем, которым поднялись, а осторожно двигаться по холму в сторону крепости, обращенной к Дамаску, создавая впечатление, что они собираются идти именно на Дамаск. Камни и деревья прикроют передвижения в сторону. Но как только крестоносцы окажутся в нужном месте – сразу спускаться вниз, на равнину, перейти речку и поджечь обмолоченное зерно на поле.

Так и поступили. Понеся незначительные потери при движении по холму, люди Жуанвиля благополучно спустились на другой его стороне и помчались к речке. Сарацины не успели вовремя выйти из крепости, чтобы перехватить крестоносцев, и они, поплутав, вернулись в Баниас.

В городе их уже никто и не ждал живыми. Коннетабль Жиль де Брюн, Филипп де Монфор, Рено де Вишье и Гийом де Шатонёф задумались о целесообразности оставаться в Баниасе. Крепость Субейба неприступна. В Дамаск наверняка уже послана помощь, и силы, которые придут оттуда, будут несопоставимы с маленьким войском короля. Удержаться в Баниасе не удастся, ведь к осажденным крестоносцам некому прийти на помощь.

Крестоносцы решили переночевать в городе, а утром, забрав добычу и поджегши все, что горит, возвращаться к королю. Настроение царило скверное – сеньоры понимали бессмысленность дальнейших военных операций, когда мало собственных сил. Такие наскоки будут лишь провоцировать врага на ответные действия, но уже с многократно возросшей мощью. Взятие города можно было засчитать перед королем как месть за разграбление Сидона и на этом успокоиться. Лучше сохранять плохой мир с сарацинами, чем идти в самоубийственные атаки.

Бертран посидел с рыцарями, послушав, как они ворчат на командиров, рванувших на Баниас без должной разведки, стратегии, не понимавших, что Субейба неприступна и бессмысленно тратить силы на город, когда крепость, стоящую неподалеку от Дамаска, враг не оставит, а просто дождется помощи от своих.

Узнав, что в городе были схвачены не менее пяти сотен пленных горожан, не успевших вовремя бежать в крепость, Бертран пошел к ним. Пленных держали в мечети. Бертран собирался поквитаться с сарацинами и казнить нескольких. Ведь долгими днями, проведенными в каирской тюрьме, он втайне мечтал так сделать. Как мучили его, так и сам он будет мучить врага.

Бертран вынул меч и выволок из мечети первого же человека, кто сидел прямо у двери, – это оказался молодой мужчина; по простой одежде и жестам, которыми несчастный пытался доказать, что он не воин, Бертран понял – перед ним башмачник. Сарацин пытался убежать, но Атталь ударил его по спине и опрокинул на землю. Он поднес к его лицу сначала культю правой руки, как бы показывая, за что он его сейчас будет убивать, а потом левой занес над несчастным меч.

Все это время, пока он шел к мечети, вытаскивал и обездвиживал свою жертву, Бертран не чувствовал ничего, даже ненависти. Он был спокоен и внутренне абсолютно пуст. Лишь мысль о том, что он задумал отомстить, влекла его вперед. И теперь, замахнувшись на башмачника, Атталь вдруг ясно ощутил всю бессмысленность своих действий, бессмысленность вообще всей этой войны, всех походов во имя веры. Убийство не могло ничего решить – как жили на этих землях люди, верящие в Аллаха, так они и будут здесь жить и верить в Аллаха, а не в Христа. И рука у Бертрана и ухо не отрастут, когда он перережет горло башмачнику. Он останется точно таким же калекой, как и был. Ни счастья не принесет убийство, ни удовлетворения местью. Этот человек ни в чем не виноват. Он просто живет на своей земле и занимается тем, чем может и хочет. А что делает Бертран? Разве это его жизнь? Но другой у него нет. Ее отнял Тибо де Фрей, забрав с собой в поход. Пора вернуть свою жизнь и самого себя. Так подумал Бертран д'Атталь, поднялся, поднял молодого башмачника, вернул его в мечеть и отправился спать, спокойный и умиротворенный, как никогда за последние четыре года.

На адской жаре, когда солнце, казалось, прожигало насквозь и одежду, и кожу, и плоть, и кости, смрад от разлагающихся трупов был невыносим. Не спасали ни повязки на лицо, ни закрытие рта ладонью, ни запах собственного льющегося пота. Но король, помолившись, перекрестившись, опустился перед телом человека, обезображенного червями и дикими животными, и поднял его. Тело развалилось на куски. Король взял ногу и положил ее в мешок, потом вторую ногу и оглянулся на свою свиту – никто не решился подбирать останки вместе с королем. Жоффруа де Сержин под благовидным предлогом отправился в крепость; Жан де Жуанвиль, находясь чуть ли не в полуобморочном состоянии от таких запахов и отвратительного вида давно гниющих трупов, уткнулся в седло лошади. Команда нанятых рабочих, которым король хорошо платил, без лишних разговоров выполняла ту работу, что Людовик почел за честь делать вместе с могильщиками.

После разграбления Сидона и убийства двух тысяч жителей города тела лежали непогребенными много месяцев. Командир гарнизона в Сидоне Симон де Монбельяр с небольшой группой арбалетчиков при нем этим не занимался.

По прибытии в Сидон, увидев прямо перед собой сотни тел несчастных мирных жителей, король прослезился и сразу велел копать рвы. Когда его потрепанное войско вернулось из Баниаса, Людовик не стал слушать доклад коннетабля Жиля де Брюна, посчитав, что это можно и отложить до вечера. Тела павших король и рабочие складывали в мешки или относили прямо так, как есть, во рвы, землю в них легат Эд де Шатору предварительно освятил. Под стенами города отныне предстояло лечь всем его жителям. Погибших при атаке на Баниас и взятых с собой сеньоры решили похоронить тут же, ведь рвы для тел уже выкопаны.

Гуго д'Эко снял с коня тело убитого племянника Жана де Буси, у которого из шеи продолжала торчать арбалетная стрела, вонзившаяся в шейные позвонки. Когда д'Эко пытался ее вытащить, он оставил это дело, боясь обезобразить молодого шевалье, ведь стрела сидела очень крепко. Бертран, который помогал д'Эко спустить племянника с холма и привести в Сидон, и теперь не оставил его и пошел ко рвам. Бертран с брезгливостью смотрел, как король Франции тащит фрагменты трупов, не понимая, зачем он это делает и может ли такой труд быть чем-то важным в глазах Господа.

Гуго д'Эко передал тело племянника могильщикам, укладывающим трупы в ров.

– Ах, Боже мой! Как же несправедлива судьба! Жан ведь как молод был! Как вот вы, Атталь! Хотя вы весь седой, мой Жан моложе, конечно. Что я теперь его матери, моей сестре, скажу? И единственный сын, и невестка погибли…

– Старики начинают войны, а молодые в них гибнут, – заметил Атталь, наблюдая, как тело Жана де Буси положили рядом с разложившимися трупами, в которых нельзя было угадать, мужчина это или женщина. Тучи мух, кружившиеся над рвами, облепляли как мертвецов, так и могильщиков.

Гуго д'Эко не мог больше выносить все это и, в последний раз бросив взгляд на племянника, быстро пошел назад.

Бертран д'Атталь стоял и не двигался, глядя на омерзительную работу могильщиков. Мухи стали ползать и по нему, но Атталь, казалось, этого не замечал. Перед своими глазами он видел не безымянные трупы жителей Сидона, а Тибо де Фрея, капеллана Филиппа, Генриха де Сова, Жана де Анжольра и еще многих, с кем ему приходилось общаться за время похода, видел он и тех египетских крестьян, что нещадно убивал в нильской деревне, и торговцев из Газы, перерезанных ради мщения за Сесиль.

– Разве этого хотел Бог? – воскликнул он, озвучивая назойливую мысль.

Король, принесший труп ребенка и осторожно положивший его на край рва, чтобы могильщики смогли его аккуратно положить, услышав Бертрана, повернулся к нему:

– Бог здесь ни при чем, шевалье. Бог есть любовь! А вот проклятые сарацины убили этих невинных людей.

– А мы, ваше величество? Разве мы не так поступали и поступаем, как сарацины?

– Как можешь ты сравнивать, шевалье! – строго возразил король. – Мы – христиане, возлюбленные дети Господа! С нами правда и Бог, а с сарацинами – ложь и дьявол! Мы обязательно победим!

Строители, собранные со всех христианских земель на Востоке, работали в Сидоне споро, и крепостные стены росли тяжелыми, мощными. Людовик не жалел денег, понимая, как важно не допустить новой резни мирных жителей. Для укрепления южной части стены на холме он приказал выстроить новый замок, сразу окрещенный замком Короля Людовика. Морской замок, где укрылся гарнизон Симона де Монбельяра и в котором поселился король в преддверии приезда из Яффы королевы Маргариты с новорожденной дочкой Бланкой, сыновьями Жаном Тристаном и Пьером, тоже начали обновлять. В первую очередь жилые помещения очищали от плесени, грязи, украшали восточными коврами и европейскими гобеленами, посыпавшуюся от времени кладку башен и стен восстанавливали, разбирали подвалы.

Людовик, в отличие от Кесарии и Яффы, уже не таскал корзины с землей и камни на строительстве, а проводил время в замке с семьей либо принимал послов. Никаких военных операций более не планировалось. Король, спокойно воспринявший отступление из Баниаса, казалось, жил уже не мыслями о продолжении войны, а только о восстановлении Сидона.

В лагере, где остановилось его войско рядом с городом, жизнь текла расслабленно, никто никуда больше не стремился нападать, и рыцарей и простых воинов устраивала неспешная, несложная служба королю с хорошей оплатой, заключающаяся в сидении в палатке с вином, разговорами ни о чем, сне и мыслях о возвращении домой.

Сенешаль Жан де Жуанвиль, всегда заранее заботящийся о провизии, закупал несколько бочек вина и приглашал к себе своих рыцарей. Чтобы не отлучаться на рынки или ждать, когда торговцы сами придут в военный лагерь продавать товар, Жуанвиль завел много кур, и к столу каждый день были свежие яйца. Напротив палатки Жуанвиля Альфонс де Бриенн, граф д'Э, поставил свою палатку и от скуки соорудил из дерева игрушечную катапульту. И Жуанвиль, и де Бриенн в жарком климате Сидона держали почти всегда пологи палаток открытыми, и, когда у сенешаля Шампани собиралась компания выпить и поесть, граф д'Э вытаскивал свою катапульту, заряжал маленький ковш камнем и, прицелившись, с хохотом стрелял по столу Жуанвиля.

Вот и сейчас, несмотря на надоевшую всем шутку, граф д'Э проделал то же самое, разбив в глиняной кружке Атталя дно. Вино пролилось на штаны. Жуанвиль укоризненно посмотрел на графа. Он думал, что Бертран рассердится, но Атталь улыбался и попросил еще раз повторить Жуанвиля, что сказал ему король.

– Когда его величество узнал, что я собираюсь на паломничество в Тортозу, он попросил меня купить в этом святом месте сто разноцветных плащей, чтобы раздать францисканским монахам по возвращении во Францию. Вот, собственно, и все. Вы правильно поняли, Атталь, король думает о доме, значит, скоро наш поход закончится. Признаться, и я рад этому. Жаль только, Иерусалим остался в руках врага.

– Только этого жаль? – мрачно усмехнулся Атталь.

– Да, а о чем же еще мне сожалеть? – удивился сенешаль. – Ведь ради Иерусалима мы и воевали.

– А тысячи погибших наших соратников в Египте? Их не жаль?

– Почему же? Жалко, конечно. Но все они теперь с Господом, они в раю! Если бы Иерусалим был бы в итоге наш, то зачем тогда вообще была бы эта бессмысленная жалость – люди погибли бы за Святой город, значит, они не зря прожили жизнь и умерли ради освобождения Гроба Господня. Если бы я погиб за Иерусалим, я не хотел бы, чтобы обо мне сожалели.

Бертран д'Атталь ничего не ответил. Он не разделял убеждения сенешаля, и с каждым днем ему все тяжелее было находиться в лагере, но контракт о королевской службе, подписанный на год, еще действовал. Надо было потерпеть несколько месяцев.

– Может быть, Атталь, поедете со мной в Тортозу? Церковь Богородицы там очень древняя, почитаемая и намоленная. Ее построил еще сам святой Петр! Какая там святость, Атталь!

– Благодарю, Жуанвиль! Но я останусь здесь. Чувствую себя настолько грешным, что, боюсь, недостоин я стоять в церкви, построенной святым Петром.

– Слышу в вашем голосе какое-то ерничество, – нахмурился Жуанвиль.

– Отнюдь, – заметил Бертран. – Я – воин Господа, как я могу шутить на подобные темы? Возьмите лучше с собой графа д'Э, а то сын иерусалимского короля своей игрушечной катапультой все кружки вам перебьет!

Людовик взял на руки маленькую дочку, завернутую в одеяло. Малышка Бланка, названная в память матери, спала, и ее крошечные губки, казалось, складывались в улыбку.

– Посмотри, Марго! – тихо и нежно сказал король жене. – Она, наверное, видит во сне ангелов.

Маргарита улыбнулась, вся светясь от счастья, гладя по головам Жана Тристана и Пьера, сидящих на кровати матери и играющих деревянными коняшками. Жан, которому исполнилось уже три года, осознанно изображал, как скачет конь по материнской подушке. Двухлетний Пьер грыз игрушку и показывал ее маме.

Людовик отдал Бланку служанке, положившей ребенка в колыбель, и присел у ног королевы на пол, устланный львиной шкурой. Он взял из ручки Пьера деревянного коня и показал, как надо играть с ним. Жан Тристан направил своего коня на того, что держал отец, и столкнулся с ним.

– Салацин, победю тебя! – захихикал Жан Тристан.

– Смышленый мальчик! – радостно сказал Людовик. – Хорошо говорит для своих малых лет. И главное – правильно! Мы еще с тобой, Жан, победим сарацин! Ты подрастешь, возьмем Пьера и других твоих братьев и дядей и снова попытаем счастья в Святой земле. Если уж не мне, то тебе точно, Жан, доведется узреть освобожденный Иерусалим.

Маргарита наклонилась и поцеловала мужа в лоб.

– Когда мы возвращается?

– Нет так скоро, как нам бы хотелось, любимая. Наверное, в следующем году. Восстановим город, тогда можно и домой.

– А что, если опять начнется война? – с тревогой произнесла королева.

– Вряд ли. Мы устали, и враг тоже устал. К тому же у нас нет достаточно сил для настоящей войны. Если бы под моими знаменами собрались хотя бы десять тысяч, я бы не стал возвращаться во Францию, а повел бы людей на Иерусалим. Но у меня нет этих десяти тысяч. Дома решим все накопившиеся проблемы, и тогда можно снова будет думать о крестовом походе, собирать деньги и войска.

– Ты все еще веришь, что мы сможем, Луи?

– Как приятно это слышать, Марго, – «мы сможем». Ты и я – мы одно целое! Одно тело, одна душа, одна любовь. Мы с тобой сможем все! Как мы были счастливы в этом походе, наверное, как никогда за все наши предыдущие годы. И мы можем это повторить! Отправимся в следующий раз прямо на Иерусалим, и ты будешь со мной и родишь нам еще прекрасных детей.

– Я уж и не представляю, что будет с этими землями без тебя, Луи. Ты провел здесь три года. Ты все строишь, ты со всеми договариваешься. Ты сам почти что король Иерусалима. Только на тебя здесь все и надеются.

– Гм! Жила же Святая земля без меня, проживет и дальше. Подождет, пока я вернусь с войском. Не просто же так я укреплял Акру, Кесарию, Яффу, Сидон – люди должны здесь чувствовать себя в безопасности. Быть может, именно об этом говорил со мной Господь, когда явил мне свой свет на смертном одре? Свет был моей путеводной звездой, я следовал и всюду буду следовать за ним, как верный рыцарь, паладин.

Маргарита лукаво посмотрела на Людовика и, велев служанке увести детей, сказала:

– Иди-ка ко мне, мой паладин, хватит сидеть у моих ног.

Дыхание у королевы стало горячим, как песок в жаркий египетский полдень, и в глазах загорелись огоньки, словно далекие звезды над древними пирамидами, которых король так и не достиг.

Эпилог

Лето 1254 года

Бертран торопил коня, уже скоро за деревьями и виноградниками покажется издали его дом-башня. Он слишком долго ждал этого момента! Домой! Домой! Только одна мысль завладела всем его существом, когда закончился срок его службы королю. Многие рыцари еще оставались, говорили, что, когда король спустя несколько месяцев отплывет во Францию, он за свой счет будет содержать сто рыцарей, остающихся в Акре под командованием Жоффруа де Сержина. Суммы очень приличные, можно хорошо заработать. Но Бертран и слушать не хотел ни о каких деньгах. Доплыв до Марселя на генуэзском судне, он сильно потратился, потом еще дорога до дома, но осталось достаточно тех денег, что Бертран получил на королевской службе в Святой земле – хватило бы на восстановление своего замка.

Глаза Бертрана широко раскрылись, сердце сильнее застучало – показался его дом. Тишина вокруг стояла, как и раньше. Дорога была пуста, должно быть, все крестьяне работали. Но Атталю даже хотелось, чтобы никто не увидел его заранее.

И вот наконец деревня, лежащая вокруг его дома. Бертран пришпорил коня, дабы избежать встречи с крестьянами. Он хотел первым увидеть Мадлен и Жана ле Блана. Он был одет по-походному, чтобы каждый видел в нем возвращающегося крестоносца – плащ с крестом, доспех, меч. Бертран спешился у дома. Кухарка, идущая из курятника, раскрыла от удивления рот, курица, почувствовав слабость в руках женщины, кудахча, выпорхнула.

Атталь спешился, привязал коня к жерди и толкнул дверь.

Мадлен, вся седая, постаревшая, располневшая, поднималась кое-как из погреба, неся оттуда глиняный горшок с вином. Свет из открытой двери светил прямой на нее, и Атталь был немного в тени. Подслеповатые глаза экономки не узнали пришедшего.

– Кто вы, господин, что вам нужно? Вижу, вы рыцарь. Из Монтефлера, что ли? Или опять в поход крестовый людей созывать пришли? Так знайте, сеньор, здесь некому. Король уже забрал моего господина, он и сгинул. О Господи! Вина я вам не предложу, так и знайте!

– Даже мне, Мадлен? – улыбаясь, сказал тихо Бертран.

– Ой! Ой! Ой! Ты сатана что ли? – запричитала Мадлен, чуть было не выронив кувшин. – Голосом моего покойного господина говоришь!

– И вовсе я не покойник, моя родная Мадлен! Я вернулся спустя шесть лет! Я жив!

Мадлен радостно закричала и бросилась в раскрытые объятия Бертрана. Атталь ощутил ее тепло, запах муки, старых вещей, сундуков, исходящий от его кормилицы.

– А где Жан? Жив ли он?

– Жив, старый дурак, жив! Только забывает все на ходу. На винограднике он, скоро уж придет!

Мадлен попросила повернуться Бертрана так, чтобы свет из окна и двери падал на него и она могла его разглядеть. Конечно, Мадлен была поражена, увидев, как изменился ее воспитанник и господин. Она ужаснулась культе правой руки, покачала головой, видя наполовину седые волосы двадцатишестилетнего рыцаря, а когда он сказал, что и одного уха у него нет, то Мадлен, не в силах стоять, плюхнулась на лавку.

– Вот какой я теперь, Мадлен, калека. Левой рукой научился все делать, даже воевать. Шесть лет прошли для меня, как все десять, а то и больше. Я думал, вернусь богатым, знатным. А не получилось. Вернулся живым – лишь в этом главное мое богатство. Вот немного золота и серебра есть – башня наша давно требует ремонта!

– И то правда! Слава Богу, живым вернулся! А рука и ухо – что? И без них жить можно! Дед-то твой жил с культяпкой, и ничего!

– А давно ли вы меня мертвым считали?

– Да, почитай, уже года четыре как. Тогда по городам и деревням только и новостей было, что королевская армия вся сгинула, и короля сарацины в плен взяли. Мы все надеялись, что вранье это, может, кто-то что-то не так понял. А потом, когда королевские братья вернулись, считай одни, без армии, стало понятно – надежды наши напрасны.

Вошел Жан ле Блан с ножом, которым подрезал виноград. Он молча уставился на жену и мужчину, сидевшего рядом с ней. Жан вглядывался в пришедшего человека в кольчуге и без правой кисти, а потом лицо его озарила улыбка, и он бросился к Бертрану.

В тот день все жители деревни были приглашены на праздник в честь возвращения сеньора. Люди пили вино, пели и веселились. Бертран велел достать из погреба вино шестилетней давности, с того урожая, когда он уходил в поход, и угощать всех. Только родители Жако Гринеля не веселились. Хоть и свыклись они с мыслью, что их сын вместе с господином погиб на войне, но, когда сеньор вернулся, а Жако нет, боль от потери вернулась с утроенной силой.

После праздника Атталь остался с Жаном и Мадлен, чтобы они все рассказали, что происходило в доме за эти долгие годы. Оказалось, что единственной новостью было то, что теперь имение Атталя перешло в личное владение молодому барону Жану де Фрею, так как считалось, что Бертран умер. Это обстоятельство требовало посещения Бертраном Монтефлера, чтобы разъяснить все недоразумения и вернуть землю себе. Дабы не возникло никаких вопросов, когда ее сеньор отправится в замок барона, Мадлен сама все рассказала о Катрин.

Когда Катрин де Фрей вышла замуж, она переехала из Монтефлера в замок мужа, там они и жили год. Потом граф Раймунд должен был выступить в поход и уже действительно собрался вместе с королевским братом и набранным войском. Но неожиданно заболел и умер. Был при нем и Антуан де Вельд – муж Катрин, который просто сопровождал графа до того момента, когда он сядет на корабль. Сам де Вельд ни в какой поход и не собирался. Он был близок графу Тулузскому, вел с ним дела. Вдруг в Мийо граф умер. На следующий день при совершенно непонятных обстоятельствах в соседнем доме был найден Антуан де Вельд, тоже мертвый. Сразу разнесся слух, что барона де Вельда убили – мол, слишком много он знал и был верным человеком графа. Но это всего лишь слухи. Никто не стал разбираться. Умер человек – и Бог с ним. Крестоносцы уплыли. Барона похоронили в семейном склепе. Тут же возник вопрос – кто будет управлять землями де Вельда. Брат де Вельда – Балиан сразу предъявил на них права в обход Катрин как супруги. Но никак не мог подступиться, так как закон был на стороне вдовы. Он стал говорить, что, мол, брак не был консумирован, а значит, он недействителен. Доказательств сеньор Балиан не привел, однако затеял расследование этого факта, привлек священников. Суд в Тулузе предложил Катрин проверку на ее девственность, на что баронесса, до глубины души оскорбившись этим предложением суда, конечно, отказалась.

Но тут выяснилось, что Тибо де Фрей, уходя в поход, взял много денег в долг, и кредиторы стали донимать Катрин, когда стало ясно, что вся армия погибла и барон не вернется. Тогда-то снова подступил к Катрин Балиан де Вельд. Он предложил ей продать ему замок и земли мужа. И тем самым заплатить долг собственного отца, закрыть вопрос о консумированности брака. Земли де Вельда стоили очень много, а сеньор Балиан предложил сумму лишь для покрытия расходов на кредиторов Тибо де Фрея. Тем не менее Катрин согласилась, не желая нищеты для своего брата и матери.

Так Катрин де Фрей снова стала жить в Монтефлере.

…Бертран лежал в своей комнате, ничуть не изменившейся за шесть лет, и представлял, как он завтра поедет в Монтефлер. Он был счастлив. По сути, главное осталось, как и прежде, – он свободен, свободна Катрин. Тибо де Фрея больше нет. Нет и Антуана де Вельда. Преграды исчезли. Но Бертран понимал, что изменился он, став калекой с отталкивающим видом. Он не приобрел богатства и так же беден, как и раньше. А Катрин? Она тоже могла измениться. Побывав замужем, потеряв отца, мужа, вступив в судебные тяжбы, она могла стать другой. Как минимум забыть о Бертране. Ведь она еще молода, мать может устроить ее брак с достойным сеньором.

Но Бертран был уже спокоен. Он вернулся, он дома, все остальное решится завтра, и не надо раньше времени переживать.

Следующим утром Бертран оседлал коня и отправился в Монтефлер. Он вспомнил день, когда покидал родные края, отправляясь в поход. Тогда Атталь представлял себе, как вернется, и вот этот день настал. Увы, он задержался на целых шесть лет.

Испытания, перенесенные им, заставили по-иному взглянуть на многие вещи. То, что раньше вызвало бы волнение, теперь отзывалось в душе молчаливым восприятием действительности, приправленным глубокой радостью просто жить. Бертран улыбнулся, видя замок, но не пришпорил коня, а медленно доехал до него. Скорее всего, в Монтефлере уже прослышали, что он вернулся, и ожидали визита со дня на день, но зачем откладывать то, чего ждал долгие годы?

В воротах замка он с достоинством назвал себя стражнику, попросив доложить о приезде господам. Пока стражник отправился с докладом, Бертрана обступила замковая челядь, с интересом рассматривая и расспрашивая шевалье в плаще с крестом, в скромной походной одежде. Но Бертран не хотел ничем существенным делиться до тех пор, пока не увидит хозяев замка, и отвечал коротко, скудно.

И вот его повели в донжон. Бертран вошел в рыцарский зал. Во главе стола сидел одиннадцатилетний Жан де Фрей, одетый торжественно по случаю встречи со своим вассалом. Котту юного сеньора украшал родовой герб с шестью львиными головами. По правую руку сидела мать Изабелла де Фрей – постаревшая, еще более строгая, чем раньше, бледная, чьи морщины на лице были видны даже на большом расстоянии. По левую руку от брата сидела Катрин в черном платье, оно красноречиво говорило, что молодая женщина носит траур по мужу. Но глаза ее по-прежнему сияли так ярко, что Бертран подумал – именно они освещают полумрак рыцарского зала, а не свет из маленьких открытых настежь окон. Темно-русые волосы Катрин казались еще темнее из-за черного платья, а пухлые губы бледными, веснушки – большими. Не такой помнил Бертран девушку, которую любил. Впрочем, он понимал, что образ ее за долгие годы в его голове преобразился, стал идеальным, исказился. Этот образ нужен был ему, чтобы выжить. Теперь он с радостью отбросил его в сторону, наслаждаясь видом настоящей, живой Катрин.

Бертран поприветствовал каждого члена семьи сдержанно, но уважительно и услышал такие же сдержанные приветствия в ответ. Жан де Фрей тонким мальчишеским голосом пригласил его сесть напротив себя на другом конце стола.

– Мы рады, господин д'Атталь, что вы вернулись из похода живым, – сказал юный барон. – Признаться, я не помню вас. Я был слишком мал. И отца я тоже плохо помню. Прошу, расскажите мне о нем.

Слуга налил Бертрану вина и поставил перед ним тарелку с едой, но шевалье не притронулся к ним. Он знал, что, конечно, настанет момент, когда надо будет рассказать о Тибо де Фрее, но как о нем говорить – правду или полуправду? Бертран решил, что правда никому не нужна, Жан де Фрей хочет гордиться своим отцом, погибшим в крестовом походе, к тому же все обиды на барона Атталь давно пережил.

– Ваш отец и мой сеньор барон де Монтефлер был славным рыцарем Христа, никогда не отступал, всегда бился в первых рядах. Он был примером для многих. Некоторое время он служил папскому легату Эду де Шатору – это невероятно почетно! Увы, он погиб в один из вечеров под крепостью Дамиетта, в сарацинской стране Египет. Враги прокрались в палатку, смогли обезоружить барона и убить. С ним отправился к Господу и капеллан Филипп. Мы с вашим дядей Генрихом де Совом отправились по следу убийц, нашли их и наказали по справедливости. Увы, позже, когда начались тяжелые битвы с сарацинами, Генрих де Сов тоже погиб в крепости Мансура. Я был при его последних минутах. Тогда погибло много славных рыцарей, в том числе и брат короля граф д'Артуа, которому мне посчастливилось лично служить.

Жан де Фрей, слушая рассказ, сразу как-то преобразился, подтянулся. Бертран был уверен, что сейчас перед взором мальчика проносятся вражеские всадники и сражающиеся с ними крестоносцы, среди которых отец и дядя. Атталь бросил взгляд на Катрин – она не отрываясь смотрела на него, жадно ловя каждое слово. Бертран готов был держать пари, что именно так смотрела Стефания де Лампрон на Роберта д'Артуа, и это придало ему уверенности в себе и силы.

– Как же вам удалось спастись, когда так много погибло других рыцарей? – задала жестокий вопрос Изабелла де Фрей, в отличие от своих детей с настороженностью воспринимавшая гостя.

– Бог помог, не иначе! – ответил непринужденно Бертран, помня, как баронесса первая не воспринимала его за достойного человека. – Вот посмотрите!

Атталь положил на стол свою искалеченную руку и откинул в сторону длинные волосы, чтобы показать отсутствие правого уха. Ему нечего было стыдиться – пусть все, и в первую очередь Катрин, знают, каков он теперь. Женщины ужаснулись, юный Жан судорожно сглотнул.

– Это я потерял не в бою, – с достоинством ответил Бертран. – Когда погибли шестьсот рыцарей, в том числе Генрих де Сов и брат короля, я попал в плен, меня пытали, отрезали ухо и руку, хотели, чтобы я отрекся от Христа, но я не отрекся. Меня морили голодом, но, как видите, я все вытерпел, чтобы вернуться домой. Это не бравада, прошу, не считайте, что я хвалюсь собой. Я хочу, чтобы мой молодой сюзерен знал, как жестока война и что ничего в ней нет героического. Я сам похоронил капеллана Филиппа и вашего отца на берегу Нила. Это очень-очень далеко отсюда. Он не дошел до Иерусалима, как обещал своему отцу, не увидел Иерусалима и я, хотя обещал это вашему отцу, господин де Фрей. Все оказалось впустую. Но однако же я готов выполнить другое поручение Тибо де Фрея. В тот вечер, перед смертью, барон, предчувствуя ее, просил меня, если я останусь жив, вернуться и присмотреть за своим сыном, то есть за вами, господин, быть верным вам и всегда служить. Если вы нуждаетесь во мне – я обязательно исполню клятву, данную вашему отцу; если не нуждаетесь, я исполню ее все равно, но находясь на расстоянии.

– Ваши слова делают вам честь, Бертран д'Атталь, – ответил Жан де Фрей. – Я с радостью принимаю ваши услуги. Я хочу, чтобы вы научили меня всему, что сами приобрели в походе. И расскажите мне подробно обо всем, что было на этой войне. Не сейчас, позже, но расскажите. Я очень хочу знать.

– Непременно, сеньор! Когда вы прикажете.

– И еще, шевалье! – воскликнул юный барон. – Ваши земли и дом, они возвращаются вам. Я владел ими временно.

– Благодарю!

– Почему вы ничего не едите и не пьете? – тихо спросила баронесса Изабелла, глубоко пораженная рассказом Атталя. – Подождите, наверное, вино не к случаю. Поль, немедленно неси наше лучшее вино, то самое, урожая одиннадцатилетней давности, когда родился мой сын Жан.

Бертрану было приятно, что Изабелла де Фрей захотела оказать ему честь таким замечательным вином. Значит, она наконец-то оценила его. К сожалению, для этого понадобилось пройти войну, стать калекой и похоронить ее мужа.

Пока слуга Поль ходил за самым лучшим вином в погребе де Фреев, Бертран кратко поведал, как он служил королю в Святой земле после освобождения из плена, намеренно упомянув, что не привез с собой никаких богатств, а денег за королевскую службу хватит лишь на ремонт дома.

Отпив терпкое густое красное вино с мягким тоном земляники, он поставил его на стол и сказал:

– Благодарю вас, баронесса, барон, но я хотел бы спросить, будет ли мне позволено поговорить с госпожой Катрин де Вельд с глазу на глаз?

– Конечно! – ответила Изабелла. – Если сама Катрин этого хочет.

– Очень хочу, матушка!

Жан де Фрей встал из-за стола, с благодарностью поклонился Атталю и увел мать из рыцарского зала.

Катрин с другого конца стола молча нежно смотрела на Бертрана, не отводя от него взгляд. Но этого ему теперь было мало.

– Скажите же мне что-нибудь, Катрин. Прошу, не молчите! Я шесть лет ждал нашей встречи. Мне кажется, я заслужил хотя бы несколько ваших слов.

Катрин продолжала молчать, не отрывая взгляда, блестящего миллиардами звезд, от Бертрана.

– Если вы будете молчать, Катрин, мне лучше уйти. Значит, все было прожито впустую, раз я не достоин ни одного вашего слова.

– Нет, не уходите, Бертран, я просто так счастлива, что язык не слушается меня и мысли путаются, – тихо проговорила Катрин. – Говорите, я вечность готова вас слушать.

– За прожитые годы на войне я понял, как важно вовремя говорить все, о чем думаешь и что чувствуешь. Бессмысленно общаться полунамеками и обмениваться взглядами. Я люблю вас, Катрин! Я полюбил вас шесть лет назад и навсегда. Многое было в моей жизни, немало и в вашей. Надеюсь только, все, что нами прожито, прожито не зря, и это был лишь долгий путь друг к другу. Мысли о вас, память о вас помогли мне выжить, не отчаяться в самые страшные моменты. Вы были моей путеводной звездой, ведущей домой. Вы, Катрин, мое счастье! Я почти так же беден, как и до того, как ушел в крестовый поход, и я – калека. Но я люблю вас отчаянно и верю, что вы сможете хотя бы обдумать мое предложение.

– Какое предложение, Бертран? – словно шелест весеннего свежего ветерка донеслись до Атталя слова Катрин.

– Выходите за меня замуж! Капеллан Филипп сказал мне однажды, что я был вам небезразличен. Но это было давно. Я ни на что не надеюсь – время неумолимо. Но я прошу, быть может, до того, как вы дадите мне ответ, давайте вспомним те далекие времена, когда мы сидели с вами на берегу реки! Разрешите пригласить вас?

– Вы позволите, Бертран? – Поднимаясь и улыбаясь самой счастливой в мире улыбкой, произнесла Катрин. – Я переоденусь. Я не могу отправиться с вами к реке в черном платье. Оно неуместно.

Катрин вышла, и Бертран понял – все будет хорошо. Она сменит траурные одежды ради него, и она, конечно, согласится. Он знал и верил – любовь не может угаснуть, если ей дано однажды вспыхнуть, и подчас надо преодолеть все мыслимые и немыслимые преграды, чтобы убедиться в этом.

Катрин вернулась. Бертран даже не заметил, каково ее платье, он видел только ее глаза, улыбку, веснушки, задорно рассыпавшиеся по алеющим от смущения щекам.

– Я согласна! – прошептала Катрин, близко подойдя к Бертрану. – Я так долго этого ждала!

И в то мгновение, когда Бертран заключил Катрин в свои объятия, невесть откуда, дуновением из раскрытого окна, вернулась грусть о дальних странах, мчащейся в бой коннице крестоносцев, взметающей песок. Голубь сел на окно, хлопая крыльями, а Бертрану показалось, будто полотнище Орифламмы реет на ветру.

Content

Сергей Вишняков
Король Людовик Святой

Об авторе

Пролог

Часть первая. Египет

Глава первая. Слава и смерть

Глава вторая. Битва при Мансуре

Глава третья. Вторая битва при Мансуре

Глава четвертая. Голод и мор

Глава пятая. Битва при Фарискуре

Глава шестая. Переговоры

Глава седьмая. Заговор мамлюков

Глава восьмая. Освобождение

Глава девятая. В тюрьме

Часть вторая. Святая земля Лето 1250 г. – 1253 г.

Глава десятая. Король в Акре

Глава одиннадцатая. Старые и новые соратники

Глава двенадцатая. Стратегия короля

Глава тринадцатая. Возвращение пленников

Глава четырнадцатая. Посланники Старца горы

Глава пятнадцатая. Паломничество в Кану Галилейскую и Назарет

Глава шестнадцатая. Немного о любви

Глава семнадцатая. Жизнь в Кесарии

Глава восемнадцатая. Святыни Иерусалима или одна женщина?

Глава девятнадцатая. Месть

Глава двадцатая. Яффа и Сидон – время тревог

Глава двадцать первая. Баниас – последний рывок

Эпилог