Елена Рыкова

Однажды кажется окажется

С благодарностью Лене и Юре Трушиным – за нескончаемое вдохновение

Рисунки Юлии Биленко

© Е. Н. Рыкова, 2018

© Ю. С. Биленко, 2019

© ООО «Издательство «Абрикос», 2022

Глава 1

Соня

1

Они шли долго.

Старуха вела старика к месту, где было дерево.

Лес вокруг был жёлтый, мёртвый. Земля сухая. На месте тиса, который стоял тысячи лет, была дыра.

– Древостой[1] весь сгорел. – Старуха пошла в обход выжженной воронки. – Слабый совсем ифрит был, да вырвался всё же. Надо вернуть его. Пока не натворил дел.

Старик достал из кармана шальвар сложенный вчетверо список, расправил на ладони:

– Вера из Таллемай властвовала над ним.

Старуха кивнула.

– Где она? – Он говорил тихо, и тон его не содержал угрозы, но старуха распрямилась, готовая защищаться.

– Дочь в Москве у неё. Навещать поехала.

Он помрачнел. Но говорил по-прежнему спокойно:

– Вызывай её.

– Уже. – Старуха смотрела ему в глаза, обжигалась. – Что тут случилось, Ахвал? Не Вера тут виной, знаешь ты об этом. Не по вашему ли это ведомству?

– Возможно это. – Он внезапно сник. – Волна была силы большой, раз Балама освободила. От разломов такое бывает. Проверить все признаки надо.

Ветвистой своей рукой старуха оперлась о плечо старика. Они стояли на краю глубокой чёрной воронки, комья сожжённой земли иногда обрывались и скатывались вниз под их ногами. Молчали. Думал каждый о своём, но оба – об одном и том же.

2

В третьей палате третьего корпуса спортивного лагеря «Агарес» слышалась возня.

– Позырила?[2] Яртышникова нет? А Пашули?

– Пусто! Ни старшего тренера по настольному теннису, ни младшего! – бойко отчиталась Лиза Мишаева и прыгнула от дверной щели на свою кровать. Заскрипели пружины. Тина, её старшая сестра, подошла к окну, дёрнула за шпингалет. В палате стало прохладно. Внизу, в темноте, шуршало море.

– Ну что, договорились? – Тина распускала косу, как на гуслях играла: плавно шла пальцами по волосам снизу вверх. – Чья страшилка лажовее[3] всех, тот галопом до ворот и обратно.

Марта Веснова потёрла веснушчатый нос: она знала одну историю. С такой не проиграешь. Главное – успеть рассказать её вперёд остальных, вдруг кто ещё в курсе.

– А тренерá застукают вдруг? – спросила Соня. Специальной мягкой тряпочкой она протирала свою ракетку. Василий Викторович, их старший тренер, считал, что Соня Гамаюнова «подаёт большие надежды». Весной он сделал ей ракетку бесплатно – дерево взял от старой, накладки купил новые, клеил сам. Соня очень её берегла: это стоило больших денег, которых у них с мамой не было.

– Кого застукают, того и проблемы, – Тинка сузила глаза, – а ты не по главной аллее беги, тропинками.

– Чёй-то «ты»? – возмутилась Соня, убирая ракетку в бежевый чехол с надписью «STIGA»[4]. – Я не проиграла ещё.

– Отлично. – Тинка хитро глянула на неё. Широкий ворот Сониной ночнушки съехал вбок, обнажив куриные ключицы. – Начали. Кто первый?

– Можно я? – крикнули одновременно Лиза и Марта. И сразу же: – Чур моё счастье!

– На комано-могано[5]?

Девочки встали в кружок, потрясывая сжатыми кулаками:

– Камень, ножницы, бумага – цу-е-фа! Цу-е-фа! Гамаюнова, последняя! Давайте ещё раз. Цу-е-фа! Лизон – вылетела. Ну что, Веснова, остались мы с тобой на поле боя. Цу-е-фа! Цу-е-фа!

Они выкидывали одно и то же: два кулака, две раскрытые ладони, два пальца – указательный и средний. Наконец Марта выиграла и, поймав «бумагу» Тины, начала радостно кромсать её своими «ножницами».

– Так и быть, Веснова, начинай. – Тинка выключила свет и села по-турецки на свою кровать. Лизка покопалась в рюкзаке, достала карманный фонарик. Космические ракеты и спутники на её пижаме немного светились в темноте.

– Пришли как-то девочки в игровой зал, – начала Марта. Она старалась говорить зловеще, но выходило плохо. – В помещении было много всяких автоматов. В самом пыльном углу стоял «Морской бой», и никто в него не играл.

– Уа-а-а-а-а-а-а-а-а-а… – громко зевнула Тинка, – извини, так интересно, что я заслушалась, продолжай.

Лизка беззвучно засмеялась.

– Мишаевы, сейчас получите у меня. – Марта тряхнула железной спинкой кровати. – Так вот. Все девочки стали играть на разных автоматах, а одной захотелось в «Морской бой». Ей говорят: «Не надо, все дети, которые играли в этот автомат, пропали». Но девочка никого не послушала, решила, что всё это россказни и ерунда. Она купила в кассе жетон и бросила его в щель «Морского боя». Заиграла музыка, по экрану поплыли кораблики. Девочка прислонила лицо к перископу и прицелилась. Вдруг всё вокруг пропало и она услышала чей-то плач.

Соня смотрела на неё во все свои серые глаза. Марта приободрилась.

– Девочка оказалась внутри автомата. Музыка тут звучала приглушённо, пахло сладкой резиной и было полно других мальчиков и девочек. У всех была зелёная кожа. «Кто вы такие?» – спросила девочка. «Мы дети, которые играли в „Морской бой“ и пропали», – ответили дети. «А почему у вас зелёная кожа?» – спросила девочка. «Потому что мы умерли, – ответил ей один мальчик, – все дети, которые поиграли в „Морской бой“, умерли». – «Неправда! – крикнула девочка. – Я играла и не умерла!» Вдруг она увидела, что на неё несётся чёрный корабль. Она повернулась, чтобы убежать, и поняла, что в неё целится огромная винтовка. Девочка услышала выстрел и умерла.

– Неплохая попытка. Жаль, провальная. – Тина подавила очередной зевок. – Теперь я! Лизон, осветительный прибор!

Сестра кинула ей серебристый фонарик, и Тинка направила его луч себе под подбородок, хотела, чтобы лицо стало страшным. Но свет сделал кожу полупрозрачной, круги под глазами чёрными, а ноздри и мочки ушей – ярко-розовыми.

– Слушайте же! – но девочки валялись от смеха.

Тинка слезла с кровати, подошла к зеркалу и тоже захрюкала.

– Так, ладно, спецэффекты подкачали, – она засунула фонарик под одеяло, и по комнате разлился приглушённый свет, от которого все предметы вокруг казались таинственнее, чем на самом деле, – буду брать вас ораторским искусством. Жила-была девочка. Жила она с мамой и с маленькой сестрёнкой. У неё не было папы, потому что папа умер. А как он умер – никто не знал, но мама девочки очень боялась чёрного человека. – Мишаева сделала паузу. – Девочка мечтала о модных кроссовках и о плеере, но мама не могла купить их ей, потому что у них не было денег. В комнате у девочки было чёрное пятно на обоях. Оно было там всю жизнь, сколько девочка себя помнила. Однажды из пятна вылез чёрный человек и сказал: «Я подарю тебе плеер и кроссовки, но за это заберу твою сестрёнку». Девочка отказалась.

Мишаева снова замолчала.

– На следующий день чёрный человек вылез из пятна и сказал: «Я подарю тебе кроссовки и плеер, но за это заберу твою маму». Девочка снова отказалась. Прошёл ещё один день, и человек снова появился. На этот раз он сказал: «Я подарю тебе и плеер, и кроссовки и не буду забирать ни твою маму, ни твою сестрёнку».

Голос у Тинки стал низким, чужим. В палате шевелилась только занавеска – лениво, как сонное привидение.

– Девочка обрадовалась и согласилась. Тогда чёрный человек сказал: «Но я заберу тебя!» Когда мама вернулась домой, она увидела на кровати в девочкиной комнате новые чёрные кроссовки и чёрный плеер. А девочки и её сестры не было. Человек обманул девочку и забрал вместе с ней и её сестру. Мама достала керосин, вылила на чёрное пятно, на плеер, на кроссовки и подожгла. Пятно сразу же вспыхнуло, послышались крики. Когда сгорел весь дом, мама девочки купила билет на поезд и навсегда уехала в другой город.

– У меня даже носки от страха сползли, – сказала в тишине Соня, и они засмеялись.

– Теперь я, я! – радовалась Лизка, елозя на кровати. – Однажды одна девочка поехала на море. Эта девочка была талантливой пианисткой и даже выступала на конкурсах. А ещё она очень любила кататься на велосипеде и плавать. Девочка на море купалась, загорала и познакомилась с очень красивым парнем. Он сидел на большом камне возле воды…

– Ну, так нечестно, – перебила её Тина, – эту страшилку нам дядя Серёжа на Селигере рассказывал.

– Ну и что? – вскинулась Лизка. – Типа ты свою сама сочинила.

– Да её просто знают все, – скучно сказала Тина. – Какой интерес?

– Мартынка, ты знаешь такую?

Марта мотнула головой.

– Я тоже не знаю, – прошептала Соня. Она натянула одеяло до подбородка. – Но я бы уже перерыв сделала. До утра.

– Девули, никаких перерывов! – отрезала Тинка. – Ладно, Лизон, продолжай, если своего мозга нет.

– «Знаешь ли ты, – сказал девочке юноша, – что всё, что тебе кажется, однажды окажется?» – Лизе очень хотелось рассказывать дальше. – «Посмотри вокруг. Облака похожи на диковинных животных, трещины на асфальте – на древние письмена, а складки на моём одеянии – на чудище из подземной страны».

Лиза вытащила фонарик из-под Тинкиного одеяла и направила его луч на складки простыни у себя в ногах.

– «…так вот. Тебе это всё не кажется. Облака – действительно диковинные животные, которые пасутся на небе, а если ты изучишь письменность трещин на асфальте, то узнаешь своё будущее». – Лизка щёлкнула выключателем и продолжала в кромешной темноте. – «Так что же, – спросила девочка, – значит, в складках твоей одежды правда живёт чудовище из подземного мира?»

Мишаева-старшая упала на подушку и демонстративно захрапела.

– Тин! – шикнула на неё Марта. – Тебя мы слушали!

– «Нет, – ответил юноша и вдруг мерзко захохотал, открыв рот, полный жёлтых клыков, – чудовище из подземного мира – это я!» И, прежде чем девочка успела убежать, он превратился в ужасную змею с человеческой головой. Голова, клацнув зубами, откусила девочке руку. Девочка попала в больницу, там ей сделали протез. Она больше никогда не смогла играть на пианино, кататься на велосипеде и плавать. А по ночам ей казалось, что её протез похож на змею, которая хочет откусить ей голову, пока она спит.

Лизка включила свет, и девочки слепо заморгали.

– Зыкинско![6] – заулыбалась Марта. – Это вообще моя любимая игра: «однажды кажется окажется». Когда мы только в этот лагерь приехали, я представляла, что здание административного корпуса – это вокзал. Всё было похоже: башенка с часами, барельеф со стариком верхом на крокодиле. Я шла и воображала, что слышу шипение пара, который валит из-под колёс паровоза. А яблоня рядом с фигурой пионера с трубой похожа на человека с восемью руками: двумя он разминает спину, двумя тянется к небу, четырьмя – к земле. Деревянные трибуны на стадионе – на огромных длинных удавов-людоедов.

– Мартынк! В следующий раз вместе поиграем! – Лиза мечтательно смотрела в окно.

– Поосторожней, а то чудовище из подземного мира откусит вам головы! – усмехнулась Тинка. – Ну что, Гамаюнова? Ты одна осталась. Давай нам свою страшилку, потом бегом до ворот и спатеньки.

– Я мало какие знаю… – начала отпираться Соня, понимая, что перед натиском Мишаевой ей не устоять.

– Договор есть договор, – сказала Лиза.

Соня долго ворочалась в кровати, не решаясь заговорить.

– Начинай уже, – поторопила её Тинка.

Марте было жалко Гамаюнову: самая младшая из них – всего одиннадцать. Ей было тяжелее всех в «Агаресе»: кроссы, тренировки, ОФП[7]. Даже море Соню не радовало. Ей хотелось домой. Но «большие надежды» и новую ракетку надо было отрабатывать. Спортсмены не ноют.

– Жила-была женщина, – тихо начала Соня, – и было у неё три сына. Однажды послала она их в лес. Идут сыновья и видят: летит голубка, а за ней ястреб. Скачет колдун на коне, кричит: «Убейте голубку!» Поднял старший сын лук. Но не послушал он колдуна, убил не голубку, а ястреба. А голубка улетела. Разозлился колдун и превратил мальчиков в три дерева. Ждала мама сыновей домой, ждала – не дождалась. Пошла искать – пуст лес. Вдруг слышит: плачет её младшенький, ему всего четыре годика было. Смотрит – стоит дубок. И рядом ещё два, побольше. Поняла женщина, что это злой колдун её сыновей в деревья превратил. Стала она им воды носить, а как расколдовать – не знает. Тут прилетела к ней голубка, села старшему дубку на ветку, говорит: «Сними с себя все рубашки, отдай воде всё золото, что имеешь, и вернутся к тебе дети». Так женщина и сделала: нарядила дубки, выбросила в реку богатство своё, и превратились сыновья её обратно в людей, а голубка стала прекрасной принцессой, и старший сын на ней женился.

– И стали они жить-поживать, добра наживать? – уточнила Лиза.

– Так, – медленно сказала Тина, – это вообще никакая не страшилка, а детская сказка.

– Русская народная, – поддакнула Лизка. – Нещитово[8].

– Бежать тебе, Гамаюнова, до ворот.

– Девчонки, час ночи уже, – сказала Марта, – может, не надо? На зарядку не встанем.

– Ладно тебе, Март, спасибо. – Соня вылезла из-под одеяла. – Я с самого начала знала, что мне бежать.

Она вытянула из-под кровати чемодан.

– Девули, смотрите, любым моментом пользуется, чтобы красоту выгулять, – сказала Тинка.

Соня уже натягивала кофту поверх ночнушки.

– Холодно просто.

– С люрексом и Минни-Маус. Я б в ней спала не снимая, – сказала Марта.

– Гуд-бай. – Соня перекинула ноги через подоконник и спрыгнула на землю.

– Ты, главное, не дрейфь[9], мы тебя ждём. – Тинка свесилась из окна, чтобы проверить, нет ли кого из тренеров на улице.

Аллеи лагеря были пусты.

– Туда и обратно, делов на три минуты, – прошептала Соня и побежала.

– Яртышникова увидишь – закапывайся в землю! – шёпотом вдогонку крикнула Марта, и все засмеялись.

3

Соня не любила страшилки. Особенно когда Тинка рассказывает. Её истории всегда кончались хуже всех. Девочка сама согласилась с предложением чёрного человека. Человек забрал девочку и её сестрёнку. Этот человек стоял у Сони перед глазами: чёрное лицо как вырезанная из дерева маска. Потрескавшаяся кожа, рот растягивается и рвёт щёки на кровоточащие раны. Бесконечно долго падает на пол кукла, в которую играла ни в чём не повинная сестрёнка.

Она решила бежать тропинками, не высовываться на главную аллею. Но не потому, что не хотела попасться, а потому, что боялась статуй пионеров. Она и днём шла мимо них быстро, стараясь не вглядываться в гипсовые лица, оскаленные в хищных улыбках. Ночью их белые мучные тела светились в темноте чересчур ярко. И речи не было, чтобы приблизиться.

До ворот «Агареса» было недалеко – мимо второго и первого корпусов, где жили велосипедисты, ватерполисты и большой теннис. Она застегнула молнию на кофте до самого верха: пусть Мишаевы смеются сколько угодно, а ночью прохладно. Днём жара, вечером холод – июнь. Вот море и не прогревается. Кофту мама подарила, в ней не так страшно.

Первое время она бежала, потом перешла на шаг. «Агарес» лежал перед ней чужой и тихий. На стенд «Ими гордится лагерь» падала тень административного корпуса. Лица на фотографиях казались синими. Деревья высовывали из земли перекрученные корни. Ночной стадион освещался шестью высокими одноногими фонарями. Соня старалась идти тихо, чтобы хвойные иглы не хрустели под ногами. Её дыхание после бега всё равно казалось громким, заглушавшим остальные звуки: когда она двигалась, мир вокруг тоже оживал, кто-то шагал по параллельной дорожке, тянул к ней свои ветвистые лапы. Но стоило ей остановиться, всё стихало. Только море шумело вдали, а вокруг – тишина: ни ветерка, ни хруста.

На воротах висел большой замóк – садовник Ван-Иван, коричневый и мягкий, как картофелина к весне, навешивал его каждый вечер. Соня дотронулась до его ржавого бока, постояла, вглядываясь в темноту снаружи. Что-то белое, похожее на занавеску, мелькнуло за забором.

– Мама? – спросила Соня. Тут же одёрнула себя: дура.

Какая мама – здесь, ночью? Она в Москве, приедет только через двадцать дней. Возьмёт отпуск, снимет в Гурзуфе жильё, будут две недели счастья: только они вдвоём, море и книги. Никаких тренировок. И страшилок.

Маленький огонёк пролетел у Сони перед носом, опустился на травинку. Светлячок. Один за другим они загорались на лугу, начинавшемся сразу за воротами, – как лампочки на новогодней гирлянде. Соня вспомнила, что Дуглас Сполдинг[10] – мальчик из книжки, которую она недавно прочитала, – собирал светлячков в банку, чтобы освещать ими свою комнату. Она была почти влюблена в этого Дугласа – как он ходил с отцом в лес, как боялся, что стелющийся туман заберёт его младшего брата. У Сони не было банки. Но можно набить карманы. Марта даже от бабочек визжит, вот будет прикол, если напустить светлячков в палату.

Она протиснулась в щель ворот: сначала голова, потом остальное тело. Трава на лугу мерцала под кедами. Соня провела рукой по макушкам закрывшихся цветов, и волна светлячков взлетела в воздух.

– Обалдеть! – прошептала она.

Огромное чувство распирало изнутри. Волшебство! Вот бы кто-нибудь увидел в центре огненного вихря её руки, вздымающие сотни потрескивающих искр. Глупое желание. Вокруг никого не было. Но она всё равно обернулась, ища глазами зрителя.

На тропинке стояла девочка. Пухлая и невысокая, она была одета в белую блузку и белую юбку. На шее был повязан галстук, похожий на пионерский, но тоже белый. Волосы убраны в два хвостика, за ушами – банты. Девочка держала в руке бенгальский огонь, который горел чёрным пламенем. Соню бросило в жар. Ей захотелось повернуться и проверить, все ли статуи пионеров на своих постаментах, – главная аллея лагеря была хорошо видна отсюда, – но она не смогла отвести от девочки взгляд. Всё ещё надеясь, что ничего странного не происходит, Соня тихо сказала:

– Привет.

Девочка наклонила голову.

– У меня праздник, – голос девочки был похож на потрескивание костра, – пойдём со мной?

4

– Сколько прошло? – Марта так хотела спать, что слезились глаза.

– До фигищи[11]. Шестьдесят восемь минут. – Тина положила часы на тумбочку.

Лизка перевернулась с боку на бок: она давно спала.

– Я закрою окно? – спросила Марта. – Холодно.

– Ну всё, – решительно встала Тинка. – Я иду к тренерам. Что-то случилось. Общая легенда – мы спали, я встала пописать, а Гамаюновой нет. Лизона разбуди, скажи.

Она собрала длинную ночную рубашку в кулак и, шурша тапочками, вышла в коридор.

Вскоре Марта услышала тихий стук и звук открывающейся двери.

– Василий Викторович, – извиняющимся тоном говорила Тинка в гулкой тишине спящего третьего корпуса, – Соня пропала.

– Лизка, проснись, – Марта дотронулась до плеча девочки, – сейчас Яртышников придёт.

5

Вера сошла с ночного поезда, когда в голове зашуршал старухин голос: «Балам сбежал. Возвращайся!» Она ускорила шаг – по кромке моря, наверх к горам, вдоль забора спортивного лагеря.

Почти всю свою жизнь Вера исполняла договор, который духи леса заключили с теми, кто следил за равновесием. Много лет она удерживала ифрита в тисе и хранила тайну. Дерево исходило ядом, временами ствол его раскалялся, а цвет становился красным. Но ей всегда удавалось его подавлять. Все эти годы ежедневно шла её маленькая война и ежедневно она одерживала победу: ифрит оставался деревом.

Так продолжалось до этого вторника. Они с дочерью ели мороженое на ВДНХ, когда вдруг стало так больно, что Вера на мгновение ослепла. Через секунду раздался взрыв, а за ним – обморок. Когда она пришла в себя, то сразу же поняла, что случилось: никакого взрыва на самом деле не было. Это там, у моря, вырвался из дерева он. Она не смогла его удержать.

Сообщение старухи пришло с опозданием. Вера уже была здесь, в Крыму. Но страх её, переливчатый, смешанный с безумной надеждой, что, может быть, есть ещё шанс всё исправить, окаменел окончательно: значит, всё необратимо.

«Я выпустила древнее зло».

«Как это случилось?»

«Почему?»

Лес стоял тихо, она чувствовала его тревогу. Листья ничего не шептали ей, и это было странно: деревья начинают болтать, лишь завидев людей леса – скогср, как их называли древние. Воздух был бездвижен.

На поляне лежала девочка лет десяти. Белое бесплотное существо склонило над ней три свои головы и жадно, поспешно насыщалось. Толстый крысиный хвост равномерно ходил по земле туда-сюда. Девочка умирала. Быстрыми прыжками Вера пересекла поляну и, выпустив когти, ударила. Он пошатнулся, сделал пару шагов вбок. Вера собрала силу в клубок и обратила девочку – так он её не достанет. Он повернул к ней своё узкое лицо. Бычья и баранья морды, торчавшие по бокам человеческой головы, как огромные опухоли, довольно шипели. Из бараньих ноздрей шёл дым. Вера поняла, что опоздала: он наелся. Сил у неё больше не было: истрачены на превращение девочки.

– Сюда! – прошелестела ей сосна.

Вера отступила в дерево. Струя огня настигла её уже там, внутри.

Она закричала.

Сквозь пелену она видела, как он неторопливо подходит к сосне. Вера чувствовала, как поглощает её кора, слышала, как стонет раненое дерево.

– Теперь квиты, – довольно сказал Балам.

Глава 2

Полина

1

Этот день был худшим в Мартиной жизни. Тренеры объединились в группы поиска, милиционеры с собаками прочёсывали горы. А их с Мишаевыми допрашивали, допрашивали и снова допрашивали.

Она поняла, что с Соней на самом деле случилось что-то плохое, когда Яртышников вбежал к ним в палату в тёмно-синем халате, похожий на птицу с взъерошенными крыльями. До этого Марте казалось, что вот-вот Соня придёт. Вот сейчас, ещё пять минут, и они увидят тоненькие руки на подоконнике, а за ними – косматую голову, кудри на которой за день превращались в мочалку, расчёсывай не расчёсывай – бесполезно.

– Я пойду на поиски, – слышала она угрюмый Тинкин голос.

– Тут сидеть, я сказал! – Грохот хлопнувшей двери, удаляющиеся шаги Василия Викторовича.

Она увидела, как Тинка бьёт кулаком по стене – мелко и зло, Лиза пытается обнять её сзади, но Тинка отталкивает сестру, и Лиза плачет. А потом Марта закрыла глаза.

Наутро в лагерь пришёл участковый по фамилии Вырин. Его овчарка по кличке Хорта взяла Сонин след от окна.

Марта слышала, как Вырин, круглый и лысый, будто мячик для настольного тенниса, рассказывал Яртышникову: Соня сама дошла до ворот и покинула лагерь. Но по лугу, который находился через дорогу от ворот «Агареса», её, скорее всего, кто-то уже волочил – на земле нашли две борозды, предположительно от Сониных пяток. Следы девочки обрывались в лесном предгорье, в полутора километрах от лагеря. Хорта дошла до небольшой полянки в сосновом бору, понюхала деревья, гавкнула пару раз и села.

Отказалась продолжать поиски.

Когда девочки плелись на пробежку, Марте казалось, что на них пялится весь лагерь. Тинка теперь была постоянно злой, а ведь раньше они смеялись до колик и Марта думала: «Это лучшее лето ever». Пашуля с Яртышниковым весь день сменяли друг друга – один уходил с поисковой группой в горы, другой рассеянно проводил тренировки.

Марта смотрела на свои мелькающие ноги во время кросса, слышала мерный стук шариков, приседала, отжималась, бегала челноком, а в голове была только Соня в своей кофте с Минни-Маус. Если бы не их глупое пари… А они даже не сказали никому правды. От этого было как-то особенно тяжело.

Ей казалось странным, нелепым, неправильным, что море продолжает шуметь. Солнце – светить. Что наутро открывается столовка и детей – всех, кроме Сони, – кормят завтраками. Она злилась на себя, что всё так же хочет обыгрывать одногруппников в теннис, смеяться, спать и купаться, как обычно. А ведь «обычно» закончилось два дня назад. Сбылись Тинкины страшилки – пришёл человек с чёрным лицом и забрал Соню. И теперь они живут по-новому – в мире, где вместо Гамаюновой обклеенные её фотографиями столбы. А самой Сони, может быть, больше не будет никогда.

Ходили слухи, что «Агарес» могут закрыть.

2

– Ты уверена?

– Абсолютно. – Марта оперлась о стену плечом и крутила пальцем провод. – Бабуль, мне тут хорошо.

Разговаривая, она выглядывала в окно – отсюда была отлично видна площадка для транспорта. Из приехавшего автобуса, красного, с белыми полосками на боку и надписью «ЛиАЗ», выходили люди. «Наверное, сотрудники лагеря, опоздавшие к началу смены», – мельком решила она. Маленькая толпа собралась у передней двери – это была очередь на вход. Самые тревожные из родителей уже успели доехать до «Агареса», чтобы забрать своих детей. Они пихались и торопили выходящих, будто территория лагеря была заминирована, а автобус, высадив пассажиров, тотчас же дёрнет с места, забыв их тут навеки. Чуть поодаль, окружённые чемоданами и рюкзаками, стояли их дети.

– Я выеду первым же поездом, – в трубке потрескивало, и Марте казалось, что она слышит звуки родной квартиры: радио на кухне, шум машин из открытого окна, шкварчание плиты.

– Не нужно никаким поездом, я остаюсь, – сказала Марта, но бабушка её не слушала:

– Отца твоего потеряла… если что-то с тобой… не переживу… ох, ох… гарь по всей кухне…

– Что?

– Блин подгорел. Тётя Эмма должна завтра зайти, не могу же я с пустыми руками…

Раз бабушка готовит на стол, значит, никуда ехать не собирается.

– Я говорю тебе, не переживай, – ещё раз сказала она, – у меня всё в порядке. Нас тут теперь охраняют знаешь как!

– Бедная моя девочка, господи, как подумаю, утащили из твоей палаты, – запричитала бабушка.

– Бабуль! Она сама ушла за ворота. – Марта осеклась: в дверях административного корпуса стояла Сонина мама. «Она приехала на этом автобусе», – мгновенно поняла Марта.

– Обещай мне, что не будешь одна выходить из лагеря! Клянись!

– Я перезвоню, хорошо? – Марта не отводила от женщины глаз. – Пока. Целую тебя. Не приезжай. Тёте Эмме привет.

Она положила трубку на аппарат, поправила провод.

– Здравствуйте, Полина Олеговна.

Полина теребила ремешок сумки. Волосы, такие же как у Сони, были неаккуратно убраны в хвост.

– Марта. – Она неуклюже опустилась на колени. – Расскажи мне, что случилось. Умоляю тебя.

Девочка заплакала.

3

Зрительный контакт – это всё, что им было нужно. Они никогда и ничего не говорили вслух.

Слуга сказал ему: они скоро придут.

Оба были очень слабы. Тысяча лет в тисе лишила их сил. Девчонка дала немного, и всё это пришлось потратить на скогсру. Но он не жалел: он отомстил. Он специально не убил Веру. О, смерть была бы слишком легка. Теперь она вечность будет страдать внутри дерева, бессильная, без шансов и надежды выбраться. Её постигла его участь, и это было справедливо.

Так думал он, лёжа на земле, закутавшись в кофту девчонки. Целую ночь и целый день проскитались они по лесу, питаясь животными. Под вечер запах привёл их в лагерь. Тут были дети. Много детей. Конечно, он понимал, что побег их уже обнаружен и за ними началась охота. Находиться в лагере было опасно, очень опасно. Но ему нужна была еда. Много еды.

Он прятался в кустах и ждал.

Наконец он услышал голоса: люди шли, и их было много. Каких-то он уже знал, как называют: садовник, тренер. Какие-то были новые. Он пополз за ними. Мужчины что-то говорили, иногда смеялись. Кто-то из них поджёг палочку, втягивал в себя дым. Некоторые несли большие ёмкости с вещами.

Он ждал. Он не мог напасть на толпу.

Стемнело, когда все ушли и остался один. Задумчиво стоял человек на дороге, а потом шагнул к кустам.

Он быстро оглянулся – в здании позади него зияла темнота открытой двери. Оттуда несло сыростью и гнилью. Слуга сказал: ступеньки ведут вниз и там никого нет. Подвал.

Напали они молниеносно. Ноги человека подогнулись, от боли тот потерял сознание, не успев вскрикнуть. Он стащил человека по лестнице вниз. Голова человека стучала о каждую ступеньку. Слуга наверху закрыл дверь, а потом спустился к нему.

Начали пить. Он чувствовал, как бегут, как наполняют его силы. Как переходит в него жизнь и как она вкусна. Многим наелся он: памятью человека, знанием окрестностей и нового, непривычного ему языка. Человек был молодой, высокий. Им хватило сполна. А когда человек закончился, он сам принял облик человека.

Пока мы поживём в лагере, сказал он слуге. Здесь много детей. У них сладкие силы. Мы заберём столько, сколько нам понадобится. Но убивать больше не будем, чтобы не обнаружить себя. Мы должны быть осторожны, если хотим вдоволь наесться. Поэтому сейчас нам нужно к морю – избавиться от трупа и кофты.

4

Они шли по тропинке меж закрывшихся цветов, кустарников и камней. Возле заброшенной детской площадки повернули вправо.

– Ещё немного, – сказал Яртышников.

Луч фонаря Василия Викторовича высвечивал ровный жёлтый круг – бегущая под ногами трава. Полина держала Сонину футболку, вдыхала её запах: пшеница, морская соль, молоко. Так пахла дочкина макушка в роддоме. Слёзы высохли, бороздки стягивали щёки. Последний раз она плакала час назад, вместе с девочками в палате, разбирая дочкины вещи. Марта Веснова призналась ей про страшилки: как все они рассказали настоящие, а Соня – сказку. Детскую. Как она на спор пошла до ворот и не вернулась. Тина Мишаева слушала тихо, а потом зарыдала, утираясь кончиком толстой косы. Повторяла: «Мы не хотели». Что она могла сказать этим девочкам? Утешить их? Они были расстроены, но они были живы. Они плакали, но они плакали, сидя в тёплой комнате, сытые после ужина.

– Вот тут. – Яртышников остановился возле сосны, направил фонарик на небольшую поляну. Луч прыгал по стволам деревьев. – Собака села, потеряв след.

Оцепенение, в котором она пребывала после звонка из лагеря – пока собиралась, пока ехала – в метро, в поезде, на автобусе, содралось с неё.

Полина шла по хвойным иголкам, как по стеклу: больно. Больно. Больно.

– Жила-была женщина, и было у неё три сына, – пробормотала она.

– Что, простите? – спросил Яртышников.

Она пожала плечами:

– Ничего.

Громкий крик резанул живот:

– МАМА!

– Соня! – Она вскинулась на голос, но сразу остановилась, потому что поняла, что не знает, в какую сторону бежать. – Вы слышали? – Полина глянула на Яртышникова. – Это Соня! Она кричала!

Василий Викторович не смотрел на неё.

– Вокруг тихо, – сказал он.

– Вы мне не верите, да? Думаете, такое может показаться? Она кричала, поняли? – Полина схватила его за локоть, тут же отпустила и неуверенно побежала в темноту, прочь от Яртышникова с его фонариком и жалостью.

– Куда вы? – Василий Викторович бросился за ней.

– Соня! Сонечка! – Она металась, не разбирая дороги. – Я здесь! Ты где? Откликнись!

Ветки хлестали по рукам и лицу, оставляя розовые полоски на коже. Полина зацепилась за корень, упала. Порвала джинсы, разбила колено. Ссадина на колене горела свежим огнём. Яртышников крепко схватил её, поволок назад.

– Тише, – как с маленькой, говорил он, – всё хорошо, всё будет хорошо.

Полине захотелось вывернуться и дать ему пощёчину, но сил не было.

– О чём вы? Что будет хорошо?

Василий Викторович прислонил её к берёзе и наклонился поднять фонарик.

– Мамочка, – Сонин голос звучал тише, но ближе.

Полина посмотрела на дерево.

– Жила-была женщина, и было у неё три сына, – снова сказала она.

– Полина Олеговна, – начал Яртышников.

– Жила-была женщина, и было у неё три сына! – повторила она громче. – Тут сплошь южные деревья, да ещё и хвойные. Кипарисы, сосны. И берёза. Берёза, понимаете?

Василий Викторович молчал.

Полина обняла дерево одной рукой, а другой оглаживала ствол.

– Я слышу тебя, – сказала она, – слышу тебя.

Её пальцы ходили туда-сюда по берёзовой коре: она рисовала брови, глаза, нос и губы.

5

Старуха смотрела на инструкцию. Инструкция эта тридцатью рукописными страницами лежала под стопкой книг на полу возле печи много лет, и никто её не трогал. Всё, что знала о ней Зейнеп, знала она от бабки да из сказа о разлучении ифрита со слугой. Бабка говорила, что существует ещё один мир, похожий на наш, – хочешь верь, а хочешь нет. Два мира разделяет мембрана, похожая на барабанную перепонку. Когда закончилась Великая Битва, ифрита заключили в тис, а слугу его, медведя, отправили туда, за перегородку. Входы-выходы замуровали – ни одной живой душе не пройти из нашего мира в тот. За тем, чтобы проходы больше не открывались, испокон веку следило общество одно, а у бабки Зейнеп да у рода Таллемай был с ним уговор: ифрита в заточении тиса держать, тайну про другой мир хранить.

Клан сосновых Таллемай когда-то был обширен, но сейчас от него осталась только Вера и её дочь. Вера заставляла ифрита существовать в облике тиса, а про другой мир ей сказано не было: Ахвал в своё время не велел. Он и был из общества того, что следило за порядком.

Старуха медленно вела пальцем по первой странице: «„Общество по Охране Равновесия“ (ОпОРа), инструкция по распознанию разлома». Странным, сложным языком написано было, сухим, как сломанные ветки.

«Коли вышло из берегов да разверзлось, следи за теми вещами, что тревожат. Травы да кусты смертельные на месте разлома из земли лезут, а деревья шум свой прекращают».

Дочь Веры сбежала из дома. Где она теперь – неизвестно. Старуха говорила с их мужчиной по телефону – тот отвечал медленно, сонно. Сказал, что девочка «уехала с мамой на море». Он произнёс это равнодушным, бесцветным тоном. Старуха не сомневалась: девочка одурманила отца и ушла на поиски матери. Значит, она должна быть где-то здесь, в местных лесах. Один на один с ифритом. Полная страха и злости.

Тревога отвлекала старуху от чтения.

«Много растений ядовитых появилось. Аконит, безвременник, пятнистый болиголов, красавка, белладонна, вороний глаз. Много, очень много за день выросло. Звери ушли дальше в горы».

Хлопнула входная дверь, занавески на окнах затрепетали от сквозняка. Она оторвалась от ветхих страниц. С вопросом глянула на вошедшего.

– Ничего. – Старик подошёл к изразцовой печи, рассеянно посмотрел на ветвистую иву, что была изображена на её боку.

– А скогсры? Ищут?

– Скогсры ищут. Деревья молчат. Онемели словно. Ни мамы, ни дочки.

Старуха встала, налила гостю чаю. Насыпала в пиалу изюма и кураги. Поставила на столик перед печкой. Старик задумчиво взял чашку, кинул пару засушенных виноградин в рот.

– Сотни лет земли эти были спокойны, – сказал он, – а сейчас, чуешь ты? Не только тис, не только Вера и дочь её. В лагере детском пропал ребёнок. Но мало этого…

– Чую, – перебила его старуха. – Всё в движение пришло. Порядок нарушен. И с каждым днём хуже становится. По капле, по маленькому шажку…

– Что это? – Он увидел на полу инструкцию.

– Инструкция ОпОРа твоего. – Старуха взмахнула листками.

– Не знал я, что у тебя есть такое.

– От бабки досталось. Все признаки налицо, что кто-то открывал разлом, Ахвал. Знаешь ли ты, кто это был и каким способом он мог это сделать?

Глава 3

Рэна

1

В корпусе после отбоя было тихо. Марта поймала себя на том, что думает теперь о начале смены как о чём-то непозволительно хорошем, почти запретном. Она лежала на спине, закинув руки за голову, слушала дыхания спящих Мишаевых и вспоминала, как впервые увидела в окно автобуса груду воды. Она была между деревьями, и даже над деревьями, и слева, и справа. Необъятная, слепящая.

Море! Какого оно было цвета – синéе неба! Марта смотрела и смотрела: как его так много, почему горизонт такой высокий? Мелькнул даже детский вопрос: почему оно не проливается? Восторг хотелось спрятать в кулак.

А поцелуй в макушку на выходе из автобуса? Это мгновение Марта смаковала, ставила «на повтор», как любимую песню в плеере. Казалось, что внутри постоянного движения дней оно застыло: она оборачивается и видит мальчишку, который надевает рюкзак. Он задел её затылок локтем, и именно это прикосновение показалось ей поцелуем. «Извини», – говорит мальчик. А она смотрит, смотрит, смотрит, и взгляд этот тянется до сегодня, до этого вечера, до её кровати. Брови двумя расплывшимися буквами «Л», улыбка как у Коли из «Гостьи из будущего»[12].

«Я Женя. Тимаев. Из боксёрской секции».

Директор «Агареса», Карл Степанович, суетился у автобусов с караваем, Нина Павловна из художественной гимнастики раздавала значки с изображением незабудок, кричала: «Сувенир! Символ лагеря! Чтобы пребывание здесь было незабываемым!» – но во всей этой толкотне Марта видела стриженый затылок, замусоленные тесёмки на серой спортивной кофте, светлые, едва заметные волоски на шее сзади.

Вот они идут на костёр в честь открытия смены, Марта ищет Женю: где он? В какой корпус поселили боксёров? А Мишка Холмов, самый зачипатый[13] пацан из их группы, спрашивает: «Ведьм жечь идём, да?»

Карл Степанович поджигает брёвна, выложенные в шалаш, пламя занимается быстро, сжирает щепки и газеты, ползёт изнутри конструкции, вырывается сверху. Вигвам теперь похож на вулкан. «Извержение!» – шепчет рядом Соня, и Марта наконец видит его: вон там, на скамейке, справа внизу. Женя поднимает глаза, и она быстро отводит взгляд. «Летний сезон девяносто третьего года в „Агаресе“ считается открытым!» – кричит их младший тренер Пашуля, и все хлопают.

Дверь в палату неожиданно распахнулась, прервав её воспоминания. Марта приподнялась на локтях и увидела прямоугольник освещённого коридора. Три серые фигуры стояли в проёме.

– Ну а куда её ещё? – голос Яртышникова звучал как из-под воды. – У нас все палаты заняты. В душевые, что ли, селить?

– Да, – осоловело и медленно ответил Пашуля, – из третьего корпуса никого не забрали… ну, после того, что с Гамаюновой…

Василий Викторович шагнул внутрь. Марта откинулась на подушку.

– Проходи, – сказал он. – Пустая кровать у окна.

Щёлкнула ручка, разговор вместе с шагами удалялся по коридору. На Сонину кровать легла незнакомая девочка. Они лежали друг напротив друга через проход. Марта посмотрела на неё. Та завернулась в одеяло по уши, и единственным не серым пятном в комнате были её рыжие волосы.

Марте захотелось до них дотронуться. Аккуратно, чтобы не шуметь, она вытянула руку и тихонечко погладила девочку. Лёгкий удар статического электричества кольнул её пальцы. Марта испугалась, что незнакомка тоже это почувствовала, что сейчас она поднимет голову и придётся с ней разговаривать. Но новенькая не шевельнулась.

2

Полине снилось, что она плывёт, отталкивая руками дохлых рыб. Двигаться тяжело, вязко, вода воняет. Её качает из стороны в сторону, она вылезает на берег и медленно ползёт, поднимаясь по лестнице, видит ободранные ступеньки и стены. «Мамочка, – Соня выбегает к ней из своей детсадовской группы, нарядная, лет четырёх, – смотри, я нарисовала тебе!» Она берёт в руки лист, неровно вырванный из альбома – клочья с одной стороны торчат зубьями. «Тут всего много, – Соня улыбается, обнимает её ноги, – и птички, и зверьки, посмотри. Ты принесла мне воды? Умираю пить хочу!» Полина рассматривает рисунок: похожая на палочку регулировщика берёза, вокруг – огненные листья, они не на ветках, а висят в воздухе. На верхушке дерева сидит птица, а внизу, на золотом ковре, змея…

Полина поднялась с кровати, подошла к окну. Она ещё ощущала прикосновения Сониных ручек из сна.

Каморка, в которую поселил её Яртышников, площадью была метров восемь, с видом на пыльную улицу Гурзуфа. Часы на аптеке показывали шесть утра. Разбитое колено болело. Если бы всё пошло по их с Соней плану, она выбирала бы жильё придирчиво: чтобы и море поближе, и чисто, и тихо, и внутренний дворик.

Сейчас же – всё равно. Нужно продолжать поиски. Она подковырнула спёкшуюся кровь на порванных джинсах, продела в штанину ногу. В дверь кто-то постучал:

– Шуршишься уже, вот я и пришла знакомиться. Ты и есть та мама?

В комнату вплыла полная дама. Увидела Полинино колено, вытерла о передник руки:

– Вася за тебя попросил позаботиться, он юноша неплохой. Сиди. Зелёнку принесу.

Дама вышла. Где-то недалеко забряцало, завозилось, зазвенело.

– Вы знаете Василия Викторовича, – сказала Полина, когда та вернулась и грузно опустилась перед ней на одно колено, будто собиралась просить руку и сердце.

– Защиплет – дуй. – Хозяйка протирала ссадину влажной ваткой. – Он кумы моей племянник. Я Рэна. Поживёшь у меня, пока дитя не найдёшь.

Колено сильно щипало, но боль была даже приятна.

– Я слышала вчера её крик, Рэна, – поколебавшись, сказала Полина, – она жива.

– Жива, жива, и я верю. Нет ещё беды. Пойдёшь в лес, отыщешь, а я отогрею. Но сначала поешь. Тебе силы через еду копить надо. На твои силы дитё надеется. Здесь подержи.

– Хорошо. – Полина скривилась, перехватив бинт. Та ловко перевязала ей колено.

– Хорошо – подержу или хорошо – поем? – уточнила хозяйка.

– И то и другое, – сказала Полина.

Обрадованная, что гостья согласилась позавтракать, Рэна бросилась накрывать на стол. Полина оделась и спустилась вслед за ней на маленькую кухню. На газовой плите булькал чайник, дверь в коридор была открыта – точно так же, как и дверь на улицу. Полина присела за стол и смотрела через два проёма, как прыгают на асфальте пятна от листвы.

– Скоро Гришаня придёт, тебя в курс ставить, – говорила Рэна, доставая из холодильника батон белого хлеба, сыр, докторскую колбасу и коробку с тортом, – участковый наш. Бери, бери любой кусок, абы побольше. Помнить-то, наверно, не помнишь, когда ела?

Рэна присела на край табуретки, уперев локти в стол, и посмотрела на Полину добрым коровьим взглядом:

– Душа за тебя рвётся. Ты кушай.

Полина откусила бутерброд – безвкусно, как поролон.

Где-то через полчаса действительно пришёл участковый – с косматой собакой, которая попыталась втиснуться в кухню, но Рэна всплеснула руками и выгнала пса из помещения.

– Ты её на улице к дереву приладь, – сказала она милиционеру.

– Это Хорта, – участковый привязывал поводок к перилам крыльца, – помощница моя.

Он протянул Полине шершавую руку:

– Григорий Вырин. Я занимаюсь поисками вашей дочери.

Полина посмотрела на стопку у него под мышкой.

– Допечатали ещё. – Григорий положил листовки на потрескавшуюся клеёнку.

Полина взяла в руки объявление. «ПРОПАЛ РЕБЁНОК». Размытая чёрно-белая фотография, на которой с трудом можно было узнать Соню, и описание: «Гамаюнова София Олеговна. 9 июня 1993 года ушла из спортивного лагеря „Агарес“ и не вернулась. Рост 145 см, вес 35 кг. На вид 10–11 лет. Была одета в розовую ночную рубашку и красную кофту с изображением Минни-Маус. На ногах кеды. Всем, кому что-либо известно о её местонахождении, просьба сообщить…»

– Она тут на себя не похожа, – прошептала Полина.

– У тренеров была её разрядная книжка, мы фотографию оттуда взяли, – объяснил Вырин. – Другой не было. Снимок маленький, на документ, мы увеличили.

Полина поднялась, прошла в свою комнату.

– Я привезла её фотографии. – Она протянула Григорию снимки.

Вырин нерешительно взял их.

– Напечатаем новые листовки, – через паузу сказал он. – Полина Олеговна, она не могла к кому-нибудь поехать?

– Нет, – Полина мотнула головой, – я ращу её без отца, даже отчество своё дала. Родители мои живут в Иркутске. Больше никого нет. Исключено.

– Может быть, она убежала из лагеря, чтобы поехать к вам? Домой?

– Я предупредила соседку. Если Соня приедет, та позвонит Яртышникову. Если она хотела уехать, почему не взяла вещи? Не говоря уж о том, что ей достаточно было просто позвонить мне. Я бы её забрала.

– Понимаю. Но мы проверяем все варианты. Четыре спелеолога из палаточного городка добровольно согласились помогать и со вчерашнего дня прочёсывают пещеры. Она могла подняться в предгорье…

– Разве ваша собака не потеряла её след в лесу? – перебила его Полина.

– Да, но…

– Послушайте. Девочки мне всё рассказали. Они играли. Послали её ночью бежать до ворот. Она обещала им, что вернётся через три минуты. Там что-то случилось.

Вырин крутил перед собой чашку, которую поставила ему Рэна.

– Это новая информация, – произнёс он, – при допросе они говорили, что спали в момент исчезновения Софии.

Полина надевала рюкзак.

– Пойдёмте. – Она показала на открытую дверь, в проёме которой торчала лохматая голова Хорты.

Они вышли из дома и направились к лагерю мимо ранних купальщиков, спускавшихся к пляжу с полотенцами на шеях и циновками под мышками, мимо фонарей с расклеенными объявлениями о Соне, мимо пыльных сквериков, в которых дворники скребли мётлами. На повороте Хорта поддела носом Полинину руку, лизнула в ладонь, и Сонины прикосновения из сна ушли – Полина уже не могла восстановить в памяти, каково это – когда ребёнок обнимает твои ноги.

3

Старик понятия не имел, как открывать разломы. Когда Зейнеп впервые его увидела, она была молодой скогсрой, а лицо Ахвала уже тогда избороздили глубокие морщины.

У таких, как она, долгий век, у таких, как он, – век дольше.

Зейнеп знала, что старик подобен ифриту, что сбежал из тысячелетнего тиса. Знала, что носит он ещё одно имя, которым назван детский лагерь на берегу моря, похожий на маленький городок.

Было в Ахвале тёмное пламя, которого она боялась. Таилась в нём опасность. Старик сказал, ему ничего не известно. И Зейнеп поняла, что это неправда.

В инструкции написано было: та сторона лицевая, а эта, наша, – изнанка. На этой, как на водной глади, лишь отражается то, что происходит там. Так было всегда, и так – правильно. И только когда случается между мирами разлом, нарушается порядок. События начинают происходить тут, с изнанки. От них идёт искажающая волна по ту сторону. Сила, которая должна течь только лишь оттуда сюда, меняет своё направление. И начинается разрушение.

«Если же случается подобное у вас на веку, любые меры примите, чтобы убрать и разлом, и существо, его создавшее», – сказано на последней странице.

Предчувствие надвигающейся беды гнало Зейнеп в лес.

Быстро шла она, так быстро, как только могла, но всё же слышала: деревья по-прежнему молчат.

4

У третьего корпуса «Агареса» было два крыла: в левом жили мальчики, в правом – девочки. Крайние палаты занимали тренеры. Каждое крыло оканчивалось длинным помещением, по стенам которого тянулись бесконечные кабинки – с одной стороны туалетные, с другой – душевые. Под большим окном напротив входа располагалось шесть раковин.

Марта и Мишаевы устроились у последней: остальные были заняты синхронистками и девчонками из их группы по настольному теннису. Катя Письменова умывалась, стараясь не намочить чёлку. Она была очень сильной теннисисткой, хорошо, что старше их на два года, – на соревнованиях не пересекались. Оля Петрова с Лилькой Бессмертной только вылезли из душа. Света Ребрикова драила зубы остервенело, бегала к зеркалу, рассматривала, насколько чистые. Ей было целых пятнадцать.

Новая соседка подошла к их раковине. Они молча посторонились. Марта скосила глаза и увидела только волосы: рыжие, разные. Отдельные пряди скручены, как жгуты; другие – волнистые; третьи торчали прямо, как солома. Цвет был красный, как гранатовый сок, кирпичный, бежевый, почти золотистый. «На парик похоже», – подумала Марта.

– Что это у вас за чучело-мяучело? – спросила Ребрикова.

Новенькая замерла.

– Сами не знаем, – ответила Лизка, – а тебе что?

Ребрикова набрала в рот воды, прополоскала, сплюнула, вытерла губы вафельным полотенцем, которое лисьим воротником лежало у неё на плечах:

– Поздравляю вас, чё, – и ушла. За ней потянулись старшие.

Когда они остались в туалетах одни, Тина спросила:

– Как тебя зовут?

– Майя, – ответила девочка, – Пролетова. Меня папа тренирует обычно. Я в группы не хожу. А тут решил в лагерь отправить. Море, говорит. И чтобы форму не теряла.

– Все из этого лагеря драпают, а она приезжает. – Тинка убирала зубную щётку в футляр.

– У нас вон в корпусе никто не уехал, – парировала Марта.

– Чтобы форму не терять, нужно в ней же, в форме, спать, – сказала Лизка. – А то украдут. О, стихи получились.

5

– Всё как обычно, десять кругов! – Пашуля вертел свисток на указательном пальце. – Внимание, группа! У нас новенькая. Майя Пролетова.

Он медленно моргнул. Выражение лица у младшего тренера было таким, будто он видел новенькую впервые и сам не соображал, чего это он только что ляпнул.

– Пашуля сегодня какой-то странный, – шепнула Тинка Марте.

– Он и ночью такой же был, – шепнула в ответ Марта. – Когда эту, рыжую, привели.

– Прошу любить и жаловать, – неуверенно продолжал Пашуля, – живёт в третьей палате. Будет с нами до конца смены. В Москве она посещает секцию в спорткомплексе в соседнем районе.

Пролетова, всё это время смотревшая на младшего тренера в упор, опустила глаза:

– Очень приятно познакомиться!

Появление новенькой было встречено без энтузиазма. Возникло неприятное чувство: Соне Гамаюновой нашли замену. Дети хмуро делали разминку перед кроссом: приседали, крутили руками.

– Начали! – гаркнул Пашуля.

Мальчики встали в паре метров друг от друга на внешних дорожках стадиона – выпад на правую ногу, рука касается земли. Начальная поза для бега. Девочки заняли внутренние. Они двигались молча: у каждого человека в группе было своё место. Майя нерешительно встала за девочками.

Пашуля свистнул, и они побежали.

Группа шла ровно, наматывая круги. Парни метров на шесть обгоняли девчонок. Олег Беспалов и Лёша Боякин всегда лидировали по бегу – как спринтеры, первыми завершали кросс, а потом ждали остальных. За ними шли Миша Холмов, Саша Сухофруктов и Митя Верёвкин – они были помладше. «У нас просто ноги короче», – отшучивался Холмов. Марта с Лизкой бежали в середине, за Ребриковой, Письменовой и Петровой. Группу девочек замыкали Тинка с Лилей Бессмертной.

Новенькая не могла держать общий темп группы. Она раскраснелась. Бежала неровно, перепрыгивала телом с одной ноги на другую. Громко и натужно дышала ртом. Губы на перегретом лице стали похожи на засохшие апельсиновые корки. Вскоре она отстала от ребят на два круга. Когда все, кроме неё, закончили, она начала просить о пощаде:

– Павел Николаевич, можно я больше не буду бегать?

Пашуля лишь помотал головой. Вид у него стал бодрый, обычный.

– Павел Николаевич… – Новенькая пыталась поймать его взгляд, но бесполезно: Пашуля смотрел в другую сторону.

– Пролетова, молчи и беги! – рявкнул он. – Три выдоха – один вдох. Не два круга, а хотя бы один.

Группа смотрела на неё и раздражённо ждала. Все хотели есть. Марта искоса глянула на Ребрикову. Та сжала губы до белой нитки. Нехороший знак.

6

Три непроизносимые вещи. Первая – Соня страдает. Вторая – образовавшаяся от отсутствия дочери пустота. Третья – Соня умирает прямо сейчас.

Минуты капали одна на другую; Полина теряла и обретала надежду. То ей казалось, что ещё можно спасти дочку. Потом: нет, уже поздно. Потом: сейчас! Вот сейчас, если бы она её нашла. И снова: нет, нельзя. Точно поздно. Минуту назад всё было исправимо. А теперь время упущено. И опять надежда: счёт на секунды, она ещё жива.

«Я схожу с ума».

За день они с Выриным обошли все поисковые группы. Несколько женщин из города взялись клеить новые объявления. Тренеры выходили в лес, прочёсывая квадрат за квадратом. Береговая служба сообщила, что за последнюю неделю утопленников найдено не было, и это была хорошая новость. Полине казалось, что все эти хождения – только потеря времени. Ноги возвращали её к тому месту, где Хорта потеряла след.

Полина упёрлась в берёзу лбом. Ей так хотелось ещё раз услышать Сонин голос. Но она больше ничего не слышала – только шелест маленьких листьев, похожих на серебряные монеты.

Полина отпрянула от ствола. Потом, чтобы убедиться в своей правоте, обошла поляну кругом. День был безветренный и жаркий. Деревья в солнечном мареве стояли недвижно. Листья на берёзе шевелились.

Полина протянула руку к самой изящной, тоненькой ветке. Листья перестали шевелиться.

– Соня? – спросила она.

Шелест. Тишина.

– Если это ты, пошевели листочками и перестань.

Берёза пошумела и перестала. Тишина казалась гулкой и объёмной. Полина опустилась на корточки и заплакала.

– Давай так, – она говорила и видела себя со стороны: всклокоченная сумасшедшая в рваных джинсах, разговаривающая с деревом, – если «да» – пошелести один раз. Если «нет» – два. Поняла?

Шелест. Тишина.

Она вскочила, в волнении поднимая и опуская к лицу руки.

– Господи! Как в той сказке, что ты рассказывала девочкам? Превратил колдун мальчиков в дубки… что я несу… Давай я буду задавать вопросы, а ты мне отвечай. Сонечка, доченька, это правда ты?

Шелест.

– Ты жива?

Шелест.

– Что я могу сделать? Как тебя вернуть?

На берёзке не трепыхнулось ни листочка.

– Всё сходится, – бормотала она, растирая лицо, – собака дальше не пошла. Ты не исчезла, ты здесь. Вот и запах твой тут закончился. Я же ещё тогда это поняла, но с утра подумала – безумие. – Она посмотрела на берёзу. – Ты же голодная. – Полина засуетилась, снимая рюкзак. – У меня тут… сейчас.

Она вынула из фольги Рэнины бутерброды и попыталась приладить их на ветку. Круглые куски колбасы выпадали из хлеба, застревали в листьях. Полина сняла их, положила под корень. Шматок сыра плавно сползал по бугристому серо-белому стволу.

– Что я творю? – Полина с любовью смотрела на берёзку. – Твоя мама сошла с ума. Бутерброды! Тебе нужна вода, – она огляделась, обращаясь к остальным деревьям на поляне, – вам всем нужна вода. Пресная.

Она погладила берёзу, поцеловала ствол:

– Я за вёдрами, милая. Принесу вам столько, сколько смогу. А потом уж отсюда никуда. Я больше тебя не брошу. Прости меня. Прости.

7

Лес никогда не верил огню. Лес верил воде.

Старуха пришла к сьоре – так называл древесный народ водяных. Этот сьора много лет в Обществе служил, а теперь по старости лет удалился, Ахвала вместо себя оставив. Зейнеп села на берегу и воззвала:

– Здесь ли, Демерджи? – опустила в реку сучковатые пальцы. Вода была ледяная, на жаре резала как лезвие.

Он приплыл быстро.

– Приветствую тебя, скогсра, – казалось, шум воды сам собой складывается в слова.

Демерджи посмотрел на неё. Глаза его блестели камушками на дне.

– Расскажи мне про разлом, – попросила старуха.

Он подплыл ближе: белёсый, склизкий. Прозрачные волосы чуть заметно колыхались. Говорил он лишь из-под воды, потому что на воздухе издавать мог только крик.

– Что ты знаешь про него? – спросил он.

– Ничего. Чую лишь, что есть он.

– Кто-то прошёл сквозь мембрану, – задумчиво сказал Демерджи. И повторил: – Кто-то.

– Кто может такое? Ифрит?

Демерджи покачал головой.

– Ни человеку, ни скогсре, ни сьоре, ни ифриту не подвластно такое, – ответил он, – ни глина, ни дерево, ни вода, ни огонь не могут пройти туда без проводника.

– Проводника? – вздёрнулась Зейнеп. – Кто может быть им?

– Давно их не было на Земле, – продолжал сьора, – а те, кто рождался, не жили долго. Убивали их ещё детьми, ибо боялись.

– Демерджи, будь добр, скажи мне, кто такие они. – Терпение старухи заканчивалось, и ей стоило немалых усилий оставаться почтительной. Но если она не будет вежлива, ничего не получит от него. Лишь почувствует грубость сьора, растворится в журчании, погрузится в волны.

– Смесь, – ответил он.

– Смесь? – переспросила старуха.

– Ты знаешь правила, – Демерджи прикрыл глаза, – это разрешено только вам, ибо нет среди вас мужчин. Скогсра рождается от лесной матери и человеческого отца. Вам можно, но только не остальным. Ни воде, ни огню, ни камню, ни воздуху нельзя с людьми сочетаться. Не могут они это сделать по природе своей. Союзы эти редки. Те, кто хочет переступить природу свою, должны заплатить большую цену существам с мёртвой земли. Браки такие бесплодны. Но всё же иногда в них рождаются дети, и обладают они редкой силой. Однако и этого мало, чтобы открыть разлом. – Он замолчал.

Старуха ждала. Ей не следовало его торопить. Она знала, что, если произнесёт сейчас хоть слово, Демерджи исчезнет, не закончив рассказ. Час ждала она, пока он задумчиво колыхался в ледяной воде быстрой реки. Тишь всколыхнул лёгкий ветерок, поползли по небу облака. Набежали из-за горы тёмные тучи.

– Ищи близнецов, – наконец прошелестел он, и слова его первыми каплями дождя упали на её голову. Зейнеп увидела, что Демерджи уплывает, плавно оттолкнувшись ногами, каждая из которых оканчивалась рыбьим хвостом. – Близнецов, рождённых в запретном браке.

– Как? – Старуха вскочила и что было сил побежала за ним по берегу. Получалось у неё не очень быстро, Демерджи ускользал из виду. – Как мне их искать?

– Один из них живёт тут, второй – там, – услышала она уже издалека. – Они не могут вместе и не могут порознь. Их тянет. Найди их…

Глава 4

Ахвал

1

Карл Степанович поднялся и постучал ложкой по стакану.

– Уважаемые дети! – Он прочистил горло. – В связи с пропажей Софии Гамаюновой и множеством слухов о закрытии «Агареса» хочу сообщить две вещи. Первая: комиссия, которую создала администрация, пришла к выводу, и вывод этот подтверждён милицией, что халатности по отношению к Софии со стороны сотрудников лагеря допущено не было. Двери корпуса были заперты на ключ. Согласно регламенту, дети после двадцати двух ноль-ноль должны находиться в своих палатах. Из двери палаты никто не выходил. София, судя по выводам, сделанным нашими коллегами из милиции, вылезла из окна.

В зале раздражённо зашумели.

– Сама вылезла, сама убежала, сама себя похитила, – ненамеренно громко прозвучала чья-то фраза.

Карл Степанович снова ударил ложкой о стакан:

– Мы все очень надеемся, что София найдётся и вернётся домой. Живой. И здоровой. Тем не менее, вторая вещь: в августе состоятся отборочные соревнования на чемпионат Европы среди юниоров по велосипедному спорту. В команде, тренирующейся в «Агаресе», есть спортсмены, у которых не только все шансы пройти отборочные, но и показать высокие результаты на европейском первенстве. Я говорю об Иване Подгорном, Петре Ферлове и Евгении Симушкине.

Все повернули голову к столам, за которыми сидели велосипедисты.

– В связи с этим администрация считает нецелесообразным закрытие лагеря. Ребятам нужно предоставить лучшие условия для подготовки к этим важным соревнованиям, и «Агарес» это может. Поэтому работаем в обычном режиме. Три дня тренировок – один выходной. Сегодня после обеда – экскурсия в Гурзуф. Экскурсовод – наш уважаемый библиотекарь Алла Павловна. После экскурсии – свободное время в городе. Ещё раз повторюсь, что я очень надеюсь на возвращение Сони. Мы со своей стороны сделаем всё возможное…

Его слова утонули в гуле. Доедая на ходу, дети обречённо потянулись к выходу из столовой.

– Соня пропала прямо из лагеря, а нас в город выпускают, гуляй – не хочу. Зашибись безопасность. – Тинка с грохотом задвинула стул под стол.

– Ну ты ещё громче поори, пусть нас вообще запрут. – Марта покрутила у виска. – Все на экскурсии только ради свободного времени и ездят! Не отменили, на цепь не посадили – и спасибо!

– Поклон в ноженьки! – подхватила Лизка. Толпа несла их к выходу из столовой. – Мартышка права! Послушать про то, как сто лет назад с кем-то очень некрасивым случилось что-то очень неинтересное, – и не получить за это часик свободы?! Мы с ребзой[14], между прочим, купаться собрались, – понизила она голос.

Они поравнялись с Карлом Степановичем.

– А что это за незнакомый толстяк в дверях? – тихо спросила Марта, глядя вперёд.

– Новый повар, наверное, – с сомнением ответила Тинка.

– Ага, Мартышон, так и есть, он! – сказала Лиза. – Вчера на вечернем автобусе приехал. Ребрикова его уже прозвала Фур-Фуром. Потому что он Фёдор Фёдыч.

– Сдобу в дорожку не забудьте! С пылу с жару! – кричал толстяк.

Они прошли мимо него, схватив по горячему пирожку с подноса.

Ван-Иван уже возился с замком, открывал ворота для экскурсионного автобуса.

2

Он смотрел на отъезжающий автобус. Дети из лагеря уехали. Хорошо.

Осталась только группа по гимнастике. Они пошли тренироваться в зал.

Спортивные корпуса стояли поодаль от жилых, окружённые кипарисами. Тут всегда была тень – даже в самый солнцепёк.

Новое тело было ему неудобно. Ночью он даже принял своё обличье, чтобы передохнуть. Но сейчас нужна была маскировка. Пока он шёл к гимнастическому залу, пот тёк по лбу и сзади по спине – под футболкой. Он не любил людской пот.

Он вошёл в зал и притворил дверь; девочки разминались. Одна, в веснушках, положила ногу на балетный станок у стены и наклонилась. Две очень похожие друг на друга блондинки быстро-быстро крутили скакалки. Ещё трое тянули шпагаты на матах. Нина Павловна, Ниночка, – тренер девочек – повернулась на звук двери.

– Вы не возражаете, если я здесь посижу? – спросил он вежливо. – Полюбуюсь на ваши спортивные успехи?

– Конечно-конечно, – расплылась Ниночка, ей было приятно, – сидите. Вы не мешаете.

– Я тут, в уголочке. – Он прошёл к скамейке.

После разминки спортсменки по очереди начали менять снаряды. Худющие, в чёрных гимнастических купальниках, они мелькали в облаках талька: кто на брусьях, кто на кольцах, кто на перекладинах.

Нина зычным командным голосом, который появлялся у неё только на тренировках, выкрикивала краткие инструкции.

Он выбирал. Одна из блондинок? Веснушчатая? Нина?

Наконец остановился на самой высокой, с косой. Он любил высоких.

Брусья? Перекладина? Лучше кольца. Девочка повисла на прямых руках, ноги вытянула вперёд: уголок. Перекувыркнулась и снова повисла. Он пристально смотрел на кольца. Они нагревались медленно, медленнее, чем ему хотелось, потому что он был уже очень голоден. Сначала стали просто тёплые – девочка даже не заметила. Потом горячее. Горячее. Он видел, как накаляются кольца, чувствовал сопротивление.

Она сорвалась через семь минут. Упала неудачно, плечом ударилась об пол, неестественно подвернув под себя ногу. Мата внизу не оказалось. Ниночка, охнув, бросилась к девочке.

Гимнастки тут же прервали тренировку и в волнении столпились вокруг.

С наслаждением и причмокиванием пил он её боль. Огонь разгорался внутри.

Девочка стонала. Она чувствовала, что силы уходят из неё, что сейчас потеряет сознание.

– Кто-нибудь, врача! – Ниночка обернулась к нему.

За секунду до этого он успел стереть блаженное выражение с лица.

– Да-да, конечно, сейчас-сейчас, – беспокойно сказал он и вышел из зала.

3

– Аю-Даг, или Медведь-гора, находится на Южном берегу Крыма. – Алла Павловна прикрывалась от солнца старым тряпичным зонтиком. Пот крупными каплями катил по её лбу, и она время от времени вытирала его кружевным платком.

«Тяжело быть такой толстой, особенно когда жара, особенно если у тебя не причёска, а Пизанская башня», – думала Марта, разглядывая библиотекаршу. Аллу Павловну никто не слушал, и вполне возможно, что потела она именно от этого.

– Высота горы составляет пятьсот шестьдесят пять метров, длина два с половиной километра. По происхождению Аю-Даг «неудавшийся вулкан» – лакколит. Некогда магма поднялась из недр земли, но не нашла выхода и застыла в виде огромного купола. Осадочные породы со временем выветрились, и купол обнажился. Гора сложена из диорита[15]. Сходство её с медведем, который, словно охваченный жаждой, припал к морю, чтобы напиться, издавна вызывало удивление и породило много легенд.

Марта посмотрела ей за спину, где из воды торчала гора. «Если прищурить глаза и расфокусировать взгляд, можно увидеть медведя без головы. Особенно вон тот склон похож на попу».

Честно говоря, Марте нравилась и Алла Павловна, и экскурсия. Но она решила быть как все и делать вид, что мается от скуки. Правда, ей уже хотелось получить час обещанного свободного времени и купить чего-нибудь вкусненького на карманные деньги. Она скосила глаза: Тимаев стоял с боксёрами. С той встречи у автобуса в первый день смены они не перекинулись ни словом. Женя щурился на солнце, прикрывая рукой глаза, что-то тихо говорил своему другу – тоже боксёру (кажется, его звали Костя). А рядом крутились близнецы-синхронистки Ася и Тася Морозовы – мускулистые и юркие. Идеальный рост, идеальные узкие плечи, идеальные хвосты на затылках. Даже красные отметины от прищепок на носах, которые не проходили из-за постоянных тренировок, не портили их. Придавали шарм: работяги.

Марта провела рукой по голове – пальцы нащупали три «петуха». Причёсываться без бабушки она так и не научилась. Рядом новенькая внимала каждому слову Аллы Павловны всем своим рыжим существом. Лёша Боякин не удержался, пихнул её в бок:

– У тебя со слухом всё в порядке?

Пролетова упёрлась в него взглядом.

– Скукодрянь же… – попробовал отшутиться он.

– Почему, очень интересно, – искренне ответила ему Рыжая. – Застывший вулкан, представляешь? Это значит, что раньше это был… чистый огонь.

Марте вдруг показалось, что Рыжая сказала и испугалась. Но она отогнала от себя эту мысль: «Мы все взрослые люди, чего тут бояться вообще? Ну застыл вулкан и застыл».

– Мы плывём на льдине, как на бригантине, – завёл шёпотом Саша Сухофруктов, – по седым суровым морям… и твои соседи, – кивок на Рыжую, – звёздные медведи с неба машут лапой нам…[16]

Группа по настольному теннису тихонечко согнулась от смеха.

4

Волшебные слова «…и на этом я завершаю свою экскурсию» привели толпу разморённых от жары детей в возбуждённое движение. Алла Павловна, поняв, что допустила роковую ошибку, всё же постаралась продолжить немного громче:

– Ребята! Я слышала, как Карл Степанович сказал в столовой, что после экскурсии вам полагается свободный час в городе. Это действительно так. Это принято у нас в лагере… в обычных обстоятельствах… но, учитывая, что из «Агареса» пропала девочка, я прошу вас не расходиться… Здесь, в Гурзуфе, за вас отвечаю я, и мне не хотелось бы, чтобы с кем-нибудь из вас что-то случило…

Аллу Павловну снова никто не слушал. Стайка велосипедистов уже исчезла, направившись куда-то в город, девочки-синхронистки, повернувшись к библиотекарше спинами, покупали газировку. Толпа теннисистов двинулась к ступеням, ведущим к морю. Новенькая, покачавшись туда-сюда, всплеснула рыжими волосами и последовала за ними.

– Ребята, куда же вы, постойте! – Библиотекарша металась из стороны в сторону, не зная, за кем броситься.

Марта стояла рядом. Жалость к Алле Павловне пронзила её.

– Не переживайте вы так, – сказала девочка. – Через час они вернутся к автобусу. Всё будет в порядке, не впервой.

– Марта, – библиотекарша смотрела на неё умоляюще, – ну хоть ты со мной останься. Мне страшно за вас, понимаешь?

– А чего вам страшно? – уточнила Марта. Замаячившая перспектива провести час наедине с Аллой Павловной мгновенно лишила её и жалости, и симпатии к библиотекарше. – Я это… Бабушке открытку обещала отправить! – И, не дав Алле Павловне ответить, она резко развернулась и побежала.

Когда риск быть пойманной миновал, Марта перешла на шаг: улочка брала резко вверх, и на жаре девочка быстро запыхалась. Вскоре она нашла почту на маленькой площади с круглым фонтаном, которую местные жители называли Пятачком, отослала бабушке открытку с видом Медведь-горы и вышла на улицу в поисках мороженого.

Вечерело. Солнце закатывалось в море. Красные лучи пронизывали тёмную массу зелени вокруг развалин на углу Пятачка. Ветер шумел в верхушках старых платанов.

Марта хотела спросить, где тут кафе или магазин, и подошла к небольшой группе людей. В центре её сидел старый нищий, сгорбленный и бородатый. Его длинные белые волосы были собраны в хвост, перетянутый чёрной резинкой. Выцветшие глаза горели в сумерках. Крупный нос картофелиной торчал на лице. Перед ним на земле стояло грязное синее блюдце с парой монет. Поодаль, привязанная к платану засаленной верёвкой, обмахивалась хвостом корова, источая смешанный аромат молока и навоза.

– Ахвал-джан[17], говори, – тихо сказал один из мужчин.

– Любовь матери родится раньше ребёнка, и когда умрёт мать – всё ещё живёт, – начал старик. – В деревне у нас жила Земинэ, и у неё была дочь Шерифэ. «Мама, я боюсь чего-то», – сказала раз Шерифэ. «Не бойся, дитя». А сама испугалась, стала гладить дочь, заплетать её волосы в мелкие косички, шептала ласковое слово: «любимое, бесценное дитя моё».

Марта увидела камень, плоский, как табуретка, и села на него. Он был нагрет солнцем и на закате медленно остывал. От голоса старика не хотелось уходить. Её никто не прогонял, не шикал.

– Ласка матери – как ветерок в душный день, как пригрев солнца в ненастье, – продолжал он, и ещё тише становилось вокруг. – «Мама, человек, который приходил утром, нехорошо смотрел». – «Эх, Шерифэ, часто кажется так. Зачем дурно думать?» – «Мама, соседка говорила: он от Топал-бея[18], которого зовут Хромым. Ходит по садам, высмотрит девушку, скажет хозяину. Бей возьмёт девушку». – «Ничего не бойся, родная. Не отдам тебя за Топал-бея – за молодого, красивого отдам». Оглянулась Земинэ. Кто-то хихикнул за углом: человек стоял там. «Слышал, говоришь смешно ты. Зачем молодой, зачем красивый? Богатый надо – тебе лучше будет. Десять служанок будет, на шелку лежать будешь, баклаву[19] делать будешь». Плакала Шерифэ, прижалась к матери. «Ах, боюсь, мама!» – «Не бойся, дитя. Придёт Топал-бей – убежим на мельницу к дяде. Не выдаст дядя». Легла Шерифэ на колени к матери; гладит мать её голову, заснула дочь. Только неспокойно спала. Сон видела: гонится за ними Хромой хан, и обернулись они в скалы. Хоть светила луна, пробежал мимо Топал-бей. Под утро сон видела. Если под утро сон – скоро сбывается. Так случилось и с Шерифэ. Пришла сваха, худа. Прогнала Земинэ сваху. Обиделась та. «Эй, гордая! Плакать будешь». А на другой день к вечеру приехал Топал-бей со слугой к Земинэ. «Если будет кричать, заткни ей глотку». Коршун, когда падает на цыплёнка, не боится курицы. Хоть мать, а нечем защитить. Только когда опасность близка, ухо чутким бывает. Услышала Земинэ топот коней, догадалась; крикнула дочери, и убежали женщины на мельницу. Не нашёл их Топал-бей. От дома вилось ущелье, как змея; за поворотом не видно человека. Понял Хромой-бей, куда убежали женщины, поскакал за ними. «Вот скачет Топал-бей. Что будем делать?» – испугалась Шерифэ. Вспомнила Земинэ сон дочери: «Хоть бы так и случилось». И только подумала – и сама, и дочь стали как скалы, в двух шагах одна от другой. Подскакал Топал-бей к ним, стал искать. «Лучше выходите – не вам со мной спорить!» Напрасно сказал так Хромой-бей. Слаба женщина, а когда спасает дитя – твёрже камня бывает. Оглянулся бей на скалы. Точно не скалы, а женщины. Одна бежит, а другая присела. Догадался, что колдовство. И велел пригнать десять пар буйволов. Накинули люди арканы на скалы, рванулись буйволы, треснул камень, точно заплакал кто-то в нём: «Пропадаю, мамочка!» И услышали люди, как кто-то крикнул от большой скалы: «Я с тобой, ничего не бойся!» Испугались люди. Не один, все слышали. Бросили буйволов, убежали в деревню. Поскакал и Топал-бей за ними, боялся оглянуться, чтобы самомуне окаменеть. Долго потом не ходили туда, а когда пришли – увидели, что остались скалы на месте. Они и теперь стоят там же, за мельницей Кушу-Дермен, на Каче. Только неизвестно – убежали из них женщины или навсегда остались в скалах. Эх, Топал-бей, не всякую вещь купишь, не всё возьмёшь силой!..[20]

Старик замолчал, люди зашаркали шлёпанцами, зазвенели монеты в блюдце. Марта дёргала себя за верхнюю губу. Она не помнила своей мамы: всегда была только бабушка. Никогда не клала она маме голову на колени, никогда не заплетала мама ей кос. Никто не стал бы ради неё скалой. Марта жалела себя, мир вокруг расползался от слёз, как упавший в воду акварельный рисунок. Быстро вытерев глаза, она вдруг увидела, что сидит на Пятачке одна напротив старика, а тот пристально смотрит на неё. Часы на башне показывали половину девятого.

– Боже ж можешь! – Она вскрикнула, как бабушка, подскочила к блюдцу, кинула в него всю зажатую в кулаке мелочь на мороженое. – Автобус через десять минут уходит! Мне бежать надо.

Ей казалось, что старик попросит её остаться, а она должна перед ним оправдаться за скорый побег. Но он ничего не сказал. Когда она была уже далеко, тихо произнёс, непонятно – ей, не ей:

– Я здесь каждый день.

5

Тинка вбежала в автобус последней. Плюхнулась на сиденье рядом с Мартой.

– Ты разве не ходила купаться со всеми?

Мишаева мотнула головой:

– Дела у меня были.

– Ммм… дела?

– Тебе-то что? – Тинка уставилась в проход. – Я надыбала у Яртышникова адрес Полины Олеговны. Помогать ей хочу. Соню искать. Только нету её дома. Бабища одна – огромная, щёки пельменями – сказала, как с утра с участковым ушла, так и нет.

Марта сжала Тинкину руку. Автобус, переваливаясь с боку на бок, выруливал на трассу.

Алла Павловна тревожно пересчитывала детей. Марта мельком посмотрела на неё и подумала, что сердобольная библиотекарша вряд ли ещё раз согласится поехать с ними в город. «Ну или возьмёт с собой парочку амбалов из секции ушу, чтобы охраняли нас», – усмехнулась она про себя.

Пока они ехали обратно в лагерь, Марта будто видела то, что рассказал старик. Как бегут от хромого хана женщины – юная и взрослая. Замусоленные подолы их юбок. Марта смотрела, как в темноте меняются пятна на потолке автобуса – одно плывёт до угла и обратно, другое сужается и расширяется, и ей не хотелось моргать.

После города все повалили в душ. Марта с Лизкой залезли в одну кабинку – остальные были заняты.

– Мартышка, кайф!

Лизка постояла под струёй воды, задрав лицо. Потом резко подпрыгнула, зацепилась за перегородку и заглянула в соседнюю кабинку, где мылась новенькая:

– А ты чего в море с нами не купалась, а? Пошла на пляж и не разделась даже. Нещитово!

Пролетова стояла под душем одна. Она вздрогнула, прижалась спиной к стене.

– Вот кора[21]! Она ссыкует[22] меня, походу[23]. – Лизка спрыгнула на пол, повернула свою хитрую физиономию к Марте.

– Я… купальник не взяла, – услышали они, – извините меня. Я всему научусь. И бегать. И дышать. И плавать. Я быстро учусь.

– И купальники брать, – подхватила Лизка.

Дверь в кабинку новенькой вылетела вместе со щеколдой: Ребрикова выбила её с ноги.

– Всё занято, – объяснила она, – я буду мыться с тобой. Дай мне мыло.

Новенькая не шевелилась. Она спряталась за потоком воды, лившимся из ржавого душа, и даже не подняла руку, чтобы дать Светке мыло.

– Что это за фамилия такая, Пролетова? – спросила Ребрикова. – Ты в пролёте, что ли?

– По-болгарски «пролет» означает «весна», – ответила Майя. – Ты не могла бы уйти? Я не привыкла мыться не одна.

Ребрикова засмеялась:

– Так, выходит, вы с Весновой однофамильцы!

Марта вспомнила, как прошлой осенью заносила Свете домой мешок с кедами, который Ребрикова забыла в спорткомплексе. Она долго шла по району, собранному из помоек – так казалось сквозь игольчатый дождь. Мусор, грязь. У Ребриковой в квартире – свисающие лохмы обоев, горы тряпок вместо мебели, жестяное ведро посередине комнаты. «Что зыришь, глаза пузыришь?» – сказала ей Света, наклонившись прямо к лицу, пока Марта заторможенно соображала, как реагировать. Правой рукой Ребрикова крутанула её, выпихнула из прихожей, левой вырвала мешок с кедами, закрыла дверь. Дверь была порванная, будто её грызла стая диких собак.

Света протянула руку сквозь поток воды, слегка сжала новенькой горло.

Девочки в соседних кабинках мылись в тишине. Никто не встревал, когда Ребрикова начинала своё, потому что все знали Светку, знали, что она не злая, что отец у неё умер от пьянства, мать спивается быстрыми темпами, знали, что она побузит и успокоится. Марта тоже намыливала руки, живот. Просто переждать, и всё. Но вдруг, к своему удивлению, вышла из кабинки.

– Свет, хорош, прекрати, – сказала она примирительно, – третья палата берёт Пролетову на поруки.

Ребрикова отпустила Рыжую, посмотрела на Марту.

– Мыло если нужно тебе, то на, – Марта протянула свой кусок, – вот ещё шампунь, зубная паста. Туалетная бумага нужна?

Света хмыкнула, и Марта поняла, что кризис пройден.

– Только мыло. – И схватила розовый кусок.

– Как пожелаете, вашество. – Марта попыталась изобразить реверанс, но поскользнулась и полетела на деревянную решётку, положенную на мокрый пол. – Ну вот, – сморщилась она под общий гогот, – заработала себе полосатые синяки.

6

Вырин положил корм в миску: рубленая говядина, замешанная с овсяными хлопьями. Хорта оттеснила его, зачавкала. Какое-то время Григорий рассеянно смотрел, как собака ест. В дверь постучали.

– Разголяшился тут, а жилка моя не пришла. – Рэна в три шага пересекла кухню. – Сгинула вслед за дитём? Ты где её бросил, паразит?

Он лениво встал с табуретки.

– Двадцать три тридцать, – Григорий глянул на часы, – дочь она ищет, про время забыла.

– Так пойдём ей напомним. – Рэна вращала глазами размером с куриное яйцо.

– «Пойдём»? – передразнил Вырин. – Думаешь, она где-то на одном месте сидит? И мы туда заявимся, скажем: «Полина Олеговна, время-то уже спать!» – а она такая: «Ох, да, забылась, пора баиньки». Так ты себе видишь?

– Что ты мне нервы расчёсываешь?

Хорта закончила ужин и радостно тявкнула.

– Детуличка, покажешь, где жилка моя пропала? – Рэна наклонилась к ней. – Пошли, моя хорошая.

Вырин со вздохом надевал рубашку.

– Не могу я её бросить, – запыханно говорила Рэна, стараясь поспевать на улице за Григорием и Хортой. – Уборку осуществляю – душа болит; в магазин направилась – душа болит; «Санта-Барбару»[24] смотреть подготовилась – душа болит.

– По следу идёт, – Григорий показал на собаку, – морду от земли не поднимает, хвост трубой.

– Славнуличка лохматая, на неё и надежда была. Только б не бежала так сильно, а то, боюсь, сейчас меня мой инфаркт догонит.

Они вышли из города, завернули в лес. Захрустели под ногами хвойные иглы.

– С Василисиных крестин в лесу не была, а это уж пять лет как. – Рэна остановилась.

– Хорта! – окликнул Григорий собаку. Та нетерпеливо вернулась к Рэне, лизнула ей руку, переминаясь с лапы на лапу.

– Подожди малость, зверька, – Рэна тяжело дышала, трепала Хорте ухо, – передохнёт баб Рэна твоя. Вот ведь вроде – в Крыме живём, а красоты не видим. В лес не хожу, в море не кунаюсь, жаворонков не слышу. Дела! Жаворонок же – это поющий воздух. Весною он поёт, когда ещё подснежник пробуравливает землю; утром он поёт, когда ещё звёзды бледнеют. Его песнь звенит, а он сам поднимается к небу. А сейчас – тишина как в гробе, даже листья не шепчут.

– Ветра нет, вот и не шепчут тебе листья, – Вырин взял Рэну под локоть, – и жаворонки твои спят. Отдышалась?

Рэна сняла у Григория с пояса фонарь. Свет пробил залитый чёрной гуашью воздух.

– Тиха украинская ночь, а сало надо перепрятать.

– Мой дед так всегда говорил, – улыбнулся Вырин.

– Знаю, голубчик, идём.

Скоро Григорий понял, что Хорта снова ведёт их к поляне, где оборвался след Сони. Он чертыхнулся.

– Блохастая ты башка! Тебе что тут, мёдом намазано? Вот сповадилась, дура, сюда ходить… – Он осёкся. Луч фонаря, которым водила Рэна, выхватил груду одежды у подножия молодой берёзы.

Хорта рысью направилась туда. Присмотревшись, Вырин понял, что это было не тряпьё. У дерева, прямо на земле, спала Полина. Рядом валялись остатки бутербродов и два пустых ведра.

7

Марта дождалась, когда все уйдут из душевых. Вывернула правую ладонь, поднесла мизинец к глазам. Палец покрылся пузырями и чесался. Если на них сильно нажать, пузырьки лопнут, потечёт прозрачная жидкость. Зудеть перестанет, но видок будет тот ещё – будто содрали кожу.

Она включила горячую воду. Способ «обжечь больное место» всегда помогал лучше мазей, которые бабушка приносила из аптеки. Врачи говорили: пищевая аллергия. Нельзя шоколад, апельсины, курицу. Марта знала: это ерунда. Пузыри покрывали руки, когда она психовала.

Марта подождала, когда вода нагреется, и сунула под неё мизинец. Кипяток расчёсывал пузыри. Это было приятное чувство. Она закрыла глаза. Ждала, когда придёт боль.

«Жила-была женщина, и было у неё три сына»

Стук мячиков

«Я туда и обратно, на три минуты делов»

«Яртышникова увидишь – закапывайся»

Соня спрыгивает с подоконника

«Материнская любовь родится раньше дитя»

Полина Олеговна опускается на колени

Держать палец под водой стало невыносимо. Она выдернула его, красный и варёный.

Закрутила кран. Замотала руку в полотенце, как ребёнка.

– Спасибо, что заступилась. – В дверях стояла Рыжая. – Если по чесноку[25], я бы и сама справилась. Но ты спасла эту вашу Свету. От моего гнева.

Марта вскинулась.

– Какого чёрта тебе здесь надо? Я думала…

– Ты думала, ты здесь одна. – Майя смотрела на полотенце. – Какая она была? Девочка, которая пропала.

– Худенькая. Смешная. – Мизинец пульсировал. Марте было сложно думать, хотелось дойти до кровати и лечь. – Она была хорошим другом. Мальчики прикалывались над ней всё время, типа она тормоз, но Сонька просто добрая. Была. Верила всем. А они пользовались.

Рыжая подошла к ней, медленно размотала полотенце. Марта не отдёргивала руки.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она, разглядывая распухший палец.

– Когда болит – легче, чем когда чешется.

Майя взяла её руку в свои. Закрыла глаза. Они стояли долго, немного пошатываясь взад-вперёд, будто танцуя под неслышную музыку. Марта начала засыпать. Стоя. Испугалась свалиться на плитку – второй раз за вечер.

– Так лучше. – Рыжая отпустила её. – Спокойной ночи.

Сквозь дрёму Марта посмотрела на свою ладонь. Ни ожога, ни пузырей. Не чесалось и не болело.

8

Когда они в три захода дотащили палатку и вещи, уже светало. Рэна подоткнула под Полину свою кофту, накрыла её выринским пиджаком:

– Абы земным холодом не окоченелась.

Пока ставили палатку, Рэна поглядывала: Полина спала не шевелясь. Ей всё хотелось подходить, проверять, дышит ли. Полинины волосы переплелись с травой, стояла над ней молодая берёзка, звенела серебряными листьями.

Зелёной брезентовой крышей взгорбилась под соснами палатка.

– Уф! – Григорий свистнул Хорту. Ушёл в лес.

Рэна залезла в своё новое жильё: круглое оконце на молнии, два спальных мешка.

Вырин появился с другой стороны поляны с охапкой веток. Присел на корточки, начал выкладывать дрова высоким шалашом.

– Ты уверена? – ещё раз спросил Рэну.

– Ну ты шо, не видишь, какой театр? «Гамлет» после антракту.

– Думаешь, она не будет в город приходить на ночёвку? Ты бы хоть разбудила её, спросила.

– Я ей нос щупала – тёплый. Оно пусть спит – когда ещё поспит, Господь знает. Пока дитё своё не найдёт, тут будет. А я – рядом, иначе ж кто её накормит.

– Ну, дело твоё. – Вырин устало разогнулся. – Хорта, побудешь тут с дамами?

Собака легла Полине под бок.

– Гришенька, вот за это спасибо тебе до небесных рощ! – обрадовалась Рэна. – С псиной мне спокойней будет, душа если из телес выпрыгнет, так до собаки и обратно в темечко.

Она хотела поцеловать Вырина в щёку, но вышло – в блестящую от пота лысину. На востоке раскочегаривалось солнце.

Глава 5

Цабран

1

Галечный пляж, расчерченный на сектора, походил на зоопарк: каждой группе полагалась своя клетушка. В воде огромной водорослью бултыхалась сетка. Море прогрелось: плюс двадцать пять, если верить Фур-Фуру. Столовский повар вместе с тренером ватерполистов Константином Андреевичем дежурил по пляжу. Он накорябал температуру воздуха и воды на грифельной табличке возле дороги.

Волны были небольшие. Отвернёшься – кажется, что она, трёхметровая, несётся на тебя со звуком рассвирепевшего грузовика. Посмотришь – лижет смирно ноги, как домашний котёнок.

Петрова, Ребрикова и Письменова вальяжно загорали на полотенцах, как взрослые девушки. Лилька Бессмертная пыталась читать «Трёх мушкетёров», прикрывшись панамкой. Она часто поднимала взгляд от книги и задумчиво смотрела на море, улыбалась чему-то своему.

Пролетова на этот раз надела купальник: серебристо-чешуйчатый, с высокой, как у водолазки, спиной. Велосипедисты при виде новенькой с настольного тенниса сбились с разговора, застыли у кромки волн. «Один в один царь Мидас[26] до вас дотронулся», – подумала Марта. Сухофруктов с Холмовым синхронно расправили хилые плечи, сели по обе стороны от Майи. Метили территорию.

Ватерполисты плавали по делу. Их выпускали за позорные ворота лягушатника, разрешали доплывать до красных буйков, большими помидоринами качавшихся на воде. На их фоне контрастно смотрелись сёстры Мишаевы. Они неприлично визжали, с брызгами забегали в море, на мелкотуре делали вид, что плывут.

– Как дети малые, – сказал Холмов.

Тинка подошла к нему поближе. Он смотрел на неё снизу вверх и нагло щурился.

– В мокром купальнике как замёрзла, – наивным тоном сказала Тина, – надо занырнуть обратно. Погреться.

Она повернулась и побежала. Тяжёлая коса метко хлестнула Холмова по щеке: тот не успел сообразить, откуда ждать подвоха.

– Вот щучка! – восхищённо сказал Лёшка Боякин.

– Не волосы, а хвост ослиный! – громко, чтобы перекричать волны, заорал Холмов.

Мишаевы смеялись.

Боксёров на пляже не было. Марта поплавала немного, наскоро вытерлась и подошла к тренеру ватерполистов:

– Константин Андреич, я пойду, можно? В палате поваляться хочу, книжку почитать, а то тут слишком ярко.

Константин Андреевич следил за временем: он засёк, во сколько его подопечные отплыли от лягушатника, и ждал, когда они достигнут буйка.

– Иди, конечно, Веснова, – буркнул он, не отрывая взгляда от моря, – у тебя же выходной, могла бы не спрашивать.

– Спасибо! Ну я так, на всякий случай, – сказала Марта, – вдруг вы меня потеряете и решите, что я утонула.

Константин Андреевич всё же глянул на неё, и довольно строго:

– Типун тебе на язык! Спортсмены не тонут! Давай с пляжа!

– Ага! – Марта схватила полотенце и взбежала по тропинке, ведущей к корпусам.

2

Он не любил воду. Особенно большую. Пожалуй, море было единственным, чего он боялся. Но сейчас, стоя на пляже, он вдруг понял, что может заставить воду работать на себя. Силы, которых он набрался от гимнастки, уже иссякали. Она вывихнула ногу, получила ушиб плеча. Этого было мало.

Он смотрел на ватерполистов. Мальчики носились кролем от буйка и обратно, мышцы их ходили под водой, как турбины. Мысленно протянулся он к одной из торчащих из волн макушек и притопил.

Голова ушла под воду. Он почувствовал, как мгновенно потекли к нему силы: страх и боль. Мальчик барахтался и сопротивлялся, пытался всплыть. Он отпустил – спортсмен вынырнул, чтобы вдохнуть, и снова ушёл под воду. Убивать его он не собирался, так он обнаружит себя. Только поесть.

Держал крепко. Медузы, горячие и обжигающие, окружили мальчика. Балам прикрыл глаза. Медузы начали жалить: нога – глоток сил, бок – глоток, спина – глоток побольше, грудь – огромный глоток. Мальчик паниковал, бил под водой руками и ногами.

Он отпустил его, когда насытился. Два приятеля мальчика слишком поздно заметили, что тот ушёл под воду. Они нырнули и вытащили его на берег. Подбежали теннисисты, кто-то начал делать искусственное дыхание. Мальчик поднялся на локте, изо рта его хлынула вода. Всё тело спортсмена было в фиолетовых пятнах – ожогах от медуз.

Он присел на камень и наблюдал.

3

Валяться в палате Марта не собиралась. Ей хотелось побыть одной. Больше всего в лагерях она страдала от отсутствия одиночества. Во время вечернего кросса, который ребята бегали не на стадионе, а «по пересечённой местности», как выражался Пашуля, Марта заметила дыру в заборе: в одном месте не хватало железного прута, два соседних были погнуты. Именно к ней она и направлялась сейчас.

Дыра была в нескольких метрах от ворот. На главной аллее никого не было. В принципе, ничего не мешало ей выйти и так, но пролезть в дыру было интересней. Она раздвинула кусты и протиснулась сквозь расшатанные прутья.

Мокрые после купания волосы холодил лёгкий ветерок. Купальник на жаре высыхал быстро. Марта надела майку прямо поверх него, полотенце обернула вокруг талии наподобие юбки. Кожу немного стягивала морская соль, от которой побелели прозрачные волоски на руках.

Девочка потянулась: ветер прохладный, солнце жаркое, она только что купалась в море, отчего немного клонит в сон. Нега и счастье. И тут же устыдилась своих чувств, вспомнив о Соне.

Чуть поодаль от лагеря Марта нашла заброшенную детскую площадку со ржавыми качелями. Посередине стояла карусель: доски выломаны, краска слезла. Колея от ног на земле заросла зелёным ковролином. Марта села на одно из сохранившихся сидений, толкнулась ногами. Раздался скрип. «Какой мерзкий звук», – подумала она. Карусель сделала пол-оборота и остановилась. В тишине было слышно стрекоз и шмелей. Посидев немного просто так, Марта достала из нагрудного кармана свистульку в виде птички. Бабушка говорила, она когда-то принадлежала Мартиному отцу. Свистулька была деревянная, светло-коричневая, потёртая. Формой больше рыбу напоминала: толстое обтекаемое тело с цветочным орнаментом на боку – вместо крыла.

Марта поднесла её к губам и задумчиво засвистела. Вспомнила рассказ старика про живые камни. И снова засвистела.

– Быстрее! – кто-то крикнул ей в ухо.

Марта вскочила, чуть не свалившись с сидушки. Перед ней стоял мальчик примерно её возраста. Лицо его ходило ходуном: губы прыгали, брови морщинили лоб, взгляд ни на чём не мог остановиться.

– Мне нужно… пойдём со мной. Родители…

– Что случилось? – испугалась Марта.

Мальчик схватил её за руку и потащил куда-то. Они побежали по горной дорожке вверх. Марта придерживала свободной рукой спадающее полотенце.

– Здесь, – показывал мальчик на тропинку, – зачем полезли?! Они шатались. Страшно шатались. Упали. Без сознания… Помоги мне!

Марта пыталась понять его, но мальчик сбивался, перескакивал, странно чесал в голове. «Он сумасшедший», – с ужасом подумала она. Мальчик показывал на две каменные глыбы, которые торчали из густой травы по сторонам тропинки.

– Что происходит? – кричал он на неё. – Когда я ушёл, тут были они!

Он бухнулся на четвереньки. Что-то искал в траве. Вскочил.

– Всё по-другому!

Он снова наклонился, почти упал.

– Это она, – он гладил камень, – пощупай. Тепло.

Марта потрогала. Камень был нагрет солнцем.

– Кто – она? – спросила.

– Мама! – заорал мальчик. Он присел рядом. – Вставай! Вставай!

Марта испугалась. Камни действительно напоминали лежащих людей. Как будто один упал на спину и раскинул руки, а второй – на живот, подвернув под себя плечо, голова набок, правая рука вдоль тела. Но камни были старые, заросшие мхом. Кое-где в трещины забилась пыль с дороги, из «головы» первого рос куст травы-колоска из тех, которыми они с бабушкой играли в «петушок или курочка».

– Тут никого нет, – сказала Марта.

– Может, они ушли? Всё другое. Место то, а всё другое, – озирался мальчик. Он не слышал её.

– Как тебя зовут?

Мальчик забегал вокруг камней, снова наклонился, погладил их, лёг рядом и вскочил.

Марта поймала его за рукав:

– Как зовут тебя?

Он ошарашенно поднял глаза, будто получил пощёчину. Несколько раз сморгнул – безумие ушло.

– Цабран. – И вдруг обмяк, почти упал на неё, крепко обхватив талию. Марта пошатнулась. Мальчик положил голову ей на плечо. Естественно и удобно. Одна деталь конструктора подошла к другой. «Я помню. Так уже было», – хотела сказать Марта, но вместо этого спросила:

– Как тебе помочь?

Он вырвался из её объятий и с криками «Бугу! Бугу!» понёсся обратно к детской площадке. Марта с трудом поспевала за ним. Когда она добежала до качелей, мальчик заорал:

– Вот он! – вскочил на карусель и начал сильно раскручиваться. Марта отпрыгнула. Испугалась, что он её заденет.

– Веснова!

Она обернулась: на тропинке стоял Яртышников.

– Ты почему не в лагере? Ты не в курсе, что «Агарес» на особом положении? Что вам запрещено покидать его территорию без разрешения? – Василий Викторович бледнел на глазах.

«Разъярён», – поняла Марта. Она посмотрела на карусельку – та была пуста. Девочка бросилась к кустам.

– Стоять! – услышала она за спиной.

– Тут был мальчик! – попыталась объяснить она. – Надо ему помочь… он потерял родителей… кажется.

– Наш? Из спортсменов?

– Нет, незнакомый какой-то!

Яртышников бросился вслед за Мартой в кусты, но мгновенно спохватился: вплоть до самого моря вдоль забора «Агареса» шло поле, местность просматривалась на километры вокруг. Он больно сжал Мартино плечо:

– Врёшь мне?

– Да нет же! Тут был мальчик! Позвоните в милицию!

– Так, – Яртышников подпихнул Марту к воротам лагеря, – пойдём.

Оказавшись на главной аллее, Василий Викторович сел на скамейку, чтобы смотреть стоявшей перед ним девочке в глаза.

– Ты думаешь, мне Гамаюновой мало? – спросил он.

– Но ведь в Гурзуфе вы даёте нам свободное время! – попыталась спорить Марта. – Какая разница, там гулять или тут?

– Я и в городе вам запрещу, дождётесь у меня! – гаркнул Яртышников, и Марта сразу же пожалела, что ляпнула про Гурзуф. – Что я скажу твоим родителям, если и ты пропадёшь? – продолжил он уже тише.

– У меня нет родителей, – зло ответила Марта, – а вот у мальчика, которого я встретила, есть, и им нужна помощь…

– Прекрати! – оборвал её Яртышников. – Ещё одно враньё, и будешь до вечера отжиматься. Марш в корпус!

4

Старуха сидела на полу. Она исходила весь город и очень устала. Тринадцать пар близнецов нашла она в Гурзуфе и одну пару – в спортивном лагере, из которого пропала девочка.

Больше всего она подозревала спортсменок по фамилии Морозовы, ведь всё началось, как только они появились в этих краях. Но выяснила: родились они и жили в Москве, в Южном округе города. И ничего там за годы их жизни странного не случалось. К тому же не терялись они, обе жили тут, по эту сторону.

Зейнеп поднялась. День клонился к концу. Со двора неслась трескотня цикад.

Это не то. Поиски близнецов ни к чему не привели её. Она это знала заранее. Не среди людей надо искать. Не могут быть одиннадцатилетние девочки существами такой силы, чтобы выпустить ифрита из тиса.

Демерджи чётко сказал: тут один. Другой – там.

Зейнеп подошла к котлу. Жидкость в нём уже кипела.

Воду она взяла правильную, родниковую. И ложка у неё была правильная, серебряная, тёмная. Много зелий ею было намешано. И все сработали.

Но сейчас она не знала, подействует ли. Притянет ли того, который тут, к ней? И если притянет – как она узнает? Ведь неизвестен ни пол, ни возраст. Что это за существо и чего оно хочет, старуха не знала.

Полуифрит? Полумарид? Полубергсра?

Не могла она представить себе, как должно оно выглядеть, но и способа другого, кроме как приманное зелье, не знала.

Ингредиенты все разложены были на старой, вспученной разделочной доске. Кора дуба, пятнадцать полевых ромашек. Крапива, сушёные берёзовые серёжки. Старуха двумя пальцами взяла маленькую прозрачную склянку и посмотрела на свет. Слеза ребёнка. Всё это одно за другим отправилось в котёл.

– Килу[27], – шептала старуха, – приди, приманись.

Она выставила над котлом руку, сделала на ладони неглубокий надрез. От крови зелье в котле забурлило и вспенилось.

Десять минут приговаривала она заклинание, непрерывно мешая ложкой. Потом выключила огонь, накрыла крышкой и оставила остывать.

Теперь надо было настоять его двое суток да разлить по цветочным горшкам.

5

– Пролетова, не придуривайся! Я знаю – не спишь.

Они лежали через проход. Майя повернулась к Марте лицом, открыла оливковые глаза.

– Как ты это сделала вчера? Колись.

– Ты про мизинец? Бабушка научила заговаривать.

– Гонишь.

– Ну хорошо. Я ведьма. Лучше?

– Так и знала. – Марта не улыбалась.

Майя грустно посмотрела в окно.

– Куда вы с Тиной сегодня ходили? – спросила она.

– С Тинкой? Я одна гуляла. А что? Она же купалась.

– Сразу после тебя с пляжа ушла. Я потом смотрела – в лагере вас не было. Думала, вы вместе срулили.

Марта глянула на Мишаеву-старшую. Та спала неспокойно, время от времени дёргая правой рукой.

– Первенство мира выигрывает, – сказала она. – Не знаю ничего. Я одна была. Но если Тинка из «Агареса» смывалась, то это ради Сониной мамы. Она ей помогать хочет.

– Соня жива, – внезапно сказала Пролетова.

Марта захлебнулась собственным зевком.

– Больше никто в округе не пропадал, не знаешь?

– С чего ты про Соню взяла?

– Она мне снилась, – объяснила Майя. – Соня похожа на меня.

– Вообще ни капли. – Марта разозлилась. – Она светлая. Трындишь сама не знаешь что.

Пролетова села на кровати, посмотрела на Марту в упор.

– Никто больше не пропадал? – повторила она.

– Я видела мальчика сегодня, – прошептала Марта, – он говорил, что у него пропали родители.

– Расскажи. – Рыжая по-прежнему смотрела на неё. Марта попыталась моргнуть, но не смогла и продолжила:

– Он был безумен. Сказал: они потеряли сознание. Побежал за помощью. Когда мы вернулись, их не было. Он решил, что они превратились в камни. Там были две глыбы…

– Он не видел рыжую женщину? Ещё что-нибудь?

– Одет был странно. Про женщину – без понятия. И имя странное.

– Какое?

– Цабран.

Майя опустила глаза, зашептала, словно пересчитывала петли на невидимом вязании. Марта упала на подушку: кто-то, крепко державший её за виски, резко отпустил руки. Моргать было больно.

– Я что тебе, долбаный бандерлог? – спросила она. – Каа, заговаривающий ожоги[28]. Я уже почти боюсь тебя, слышь.

– Думаю, мне нужно с ним увидеться. – Майя снова смотрела на Марту. На секунду в её глазах мелькнуло то же безумие, что и у мальчика.

– Флаг тебе в руки – он пропал.

– И он тоже?

– Испарился, как только меня Яртышников застукал. Как с вешних яблонь дым.

– Что?

– У меня бабушка так говорит. Сначала орал как безумный. А потом – чпок – и нет его в помине.

6

Жёстко. Руки затекли. Сколько? Тридцать четыре руки. Мама принесла вёдра. Вода потекла, и множественные мои рты пили. Женщину рядом зовут Вера. Ей больно. Мне жёстко, а ей больно. Мы держимся мизинцами под землёй. Деревья шелестят: Балам сбежал. Вера хочет плакать, но кожа её идёт пузырями. Моей кожи нет, я хочу кричать. Рты мои под землёй. Я умирала от жажды. Но мама принесла пить. Другие люди ходят.

Мы связаны, часть большого круга. Но ни у кого из братьев нет мамы. У меня есть. Она спит у ствола. Ветер – приятно. Лохматое, большое. Собака? Есть такое слово? Слово?

Жёстко. Как жёстко. Мама мягкая, как снег. Но тёплая. Я хочу кричать. Я не хочу спать. Я выныриваю и снова сплю. Нет сил. Кто я?

Пошевелить ногами.

Что такое ноги?

7

– Мама! – голос Сони звучал внутри. Полина слышала его так, будто сама вросла в землю и там, в тёмном и холодном корневом пространстве, сплелась с дочерью. На этот раз Полина не бегала, не шевелилась, не искала источник звука. Она знала, что Рэна крик не услышала.

Полина ждала.

Рэна села на пенёк у костра, расправив юбку сарафана. Хорта, покрутившись, легла рядом, положив голову набок.

– От старшенького сына мне осталась-то, – сказала Рэна, любуясь палаткой. – Он как в семнадцать в Москву уехал, так редко мать вспоминает. Женился теперь, семья у него там… Внуки мои!

Полина смотрела на костёр.

– Рэна, послушайте, – вдруг спросила она, – зачем вы здесь со мной? Я же вам никто.

– Кто-кто-никто, – проворчала Рэна, – ерунда какая, а говоришь. Нас в семье десять было братьев-сестёр, и все друг за другом ходили… потом разлетелись… соколы ясные. А младший мой сынушка в семь лет ушёл. Совсем ушёл, только память о нём – без конца.

По краям поляны деревья росли невысокие, а вот за ними стояли старые ели, которые со скрипом покачивались в темноте, подслушивали их разговор. Полина увидела большую белую рану на стволе одной из них – след сломанной ветки.

– На даче у нас пруд был, – продолжала Рэна. – Море под боком, а тут лужа, тракторами выкопанная. Детишки там в жару кунались, а я пускала. Я усы клубнике обрезала – вот ведь дело, а? Где теперь та клубника – вся на компосте сгнила. Старший младшего не углядел – сам нырял. А там пеньки у берегов, где мелко. Раньше лес был. Трактор пруд вырыл, а пеньки корчевать не стали. Ванишка рыбкой прыгнул и головкой об этот пень… старший когда заметил – кто знает, сколько времени утекло… пять минут или пятнадцать. Вынули его, а он уже всё… Я клубнику обрабатывала, усы резала.

Рэна замолчала долгим горестным молчанием. Полина неловко приобняла её: плечи мягкие, тёплые.

– И как же я тебя брошу, у тебя тоже дитя ушло… отмолишь – назад вернётся. Не отмолишь – жить дальше надо. Жить надо, а одной быть не надо. Надо чтобы был рядом человек… Одной-то – сердце не выдержит, из груди выскочит, об камни разобьётся. Я Ванишку не отмолила…

– Рэна, Соня моя жива, – твёрдо сказала Полина. – Никто мне не верит, и ты не веришь, хоть душа у тебя добрая.

– Как же не верить, верю, – послушно ответила Рэна. – Молюсь за неё как за свою. Ты будь там, где нужно тебе, а я рядом буду.

– Мне очень жаль твоего сына, – прошептала Полина.

– Ель вон как пострадала, – Рэна показала рукой на дерево с раной, – это год назад шторм был. Ветер. Гроза. Вот так и я, Полиночка. Стоять стою, а рана на груди как тот след от ветки.

– Нет сил нет сил нет сил, – Полина снова услышала Сонин голос. Поначалу громкий, он сразу стих, – пои меня. Больше больше больше.

Полина рванула к земле, вжала в траву ухо.

– А? Где? Что? – закудахтала от неожиданности Рэна.

– Нас тут двое, мама, – шептала Соня издалека, – и мы хотим пить…

– Как вызволить тебя оттуда? – закричала Полина. Оранжевые иглы остались в её волосах, когда она распрямилась. – Соня! Что мне делать?

– Пои пои пои пои пои, – неслось как трель жаворонка. Но не в небо – в землю. Звук саблей протыкал её.

Рэна посмотрела на Хорту:

– Кричит. Еду не ест, сном не спит, в волосах скоро чёрты заведутся. Говоришь, зачем я тут? А чтобы ты лесным духам душу не отдавала!

Полина стояла к ней спиной и не шевелилась:

– Да хоть бы и отдать не жалко, если это Соню вернёт.

– Зацепилась же за место, ты гляди. С землёй говорит, – Рэна снова обратилась к собаке.

Полина мелко дрожала, и Рэне показалось, что та плачет.

– Ну что ты, что ты. – Она грузно встала, начала было утешительную речь. Но посмотрела Полине в лицо и осеклась: та стояла посередине поляны и широко улыбалась.

Глава 6

Петя

1

Полину Олеговну они увидели, когда шли с завтрака. Она металась по главной аллее: тёмный бинт торчал из дырки на джинсах, волосы спутаны и давно не мыты. Марта с Лизой остановились в нескольких шагах: от Сониной мамы веяло кислым, тяжёлым запахом горя. Тина бросилась к ней.

– Я вас везде ищу! – затараторила она. – Я помогать хочу.

Полина рассеянно смотрела на Мишаеву.

– Тина, – сказала она неуверенно, будто вспоминала её имя, – мне нужен шланг для полива.

Тинка стушевалась.

– Полина Олеговна… – начала она, но женщина её перебила:

– Соня жива. Их там двое. Она хочет пить.

– Как здорово, Полина Олеговна!

Полина вдруг толкнула Тину. Девочка споткнулась о бордюр, пробежала по траве несколько шагов.

– Моя дочь стала берёзой из-за ваших игр!

Девочки молчали, не зная, что сказать. Тинка стремительно краснела, и Марта поняла, что Мишаева-старшая сейчас заплачет.

– А куда вы хотите шланг… тянуть? – наконец спросила Майя. Она единственная осталась спокойной и наблюдала за ситуацией как бы со стороны.

– Я вёдра ношу, – ответила Полина, – так много разве наносишь. Мне нужно. На поляну. На ту.

По аллее бежал Яртышников. Подошёл Ван-Иван:

– Дык запрещено шланг. С территории лагеря. И куда вы его подкрутите? Отседова он не дотянется.

Яртышников обнял Полину, как ребёнка, повёл в третий корпус. Она сразу сдалась, обмякла, съёжилась. Девочки долго смотрели, как идут по аллее, как исчезают за кустами две их скорбные фигуры.

– Вот тебе расклад, – пробормотала Лизка.

– Ты слышала её? – яростно выплюнула Тина. – Она нас винит в том, что Сонька пропала! Нас и наши страшилки!

– Слышала! – так же яростно ответила Лизка, подбородок её задрожал. – Но ещё и видела! Она же не в себе! Так что всё это нещитово…

– «Нещитово»! – передразнила Тина. – Она не права, скажи!

– Тин, ну перестань, – Марта нервно щипала верхнюю губу, – не стоило нам Соню одну отпускать, но это ж не мы её…

К ним от ворот, отдуваясь, шла полная густобровая женщина с выжженными пергидролем[29] волосами.

– Детонька, здравствуй! – обратилась она к Тине. – Где Полина, жилка моя, не знаешь?

– Здравствуйте, тёть Рэн, – сказала Мишаева-старшая. – Её тренер наш забрал. Они в третий корпус ушли.

– Ох ты, значит, права я, что она в лагерь направилась. Это она тебя так? Из-за жилки моей плачешь? Али нет?

– Нет. Нормально всё. – Тинка отвернулась.

– Ну, не плачь, не плачь. Ранить может она, знаю, но зла в ней нет. Дыра на месте дитя у неё, а зла – нет. Что она сюда пришла-то?

– Шланг просила. Поливать ей надо, говорит, – тихо сказала Марта.

– С утра до ночи поливает, уж все руки в мозоли стёрла. – Рэна оттянула лиф своего обширного сарафана и подула туда. – Вёдра носит, какой же шланг в лесу-то? Какой он длины должен быть? Где этот ваш третий корпус?

Лизка показала рукой.

– Спасибо вам, милые. Побегу я. – Женщина ускорила шаги.

– Тронулась Сонина мать, горемычная, – сочувственно сказал Ван-Иван, когда Рэна вдалеке хлопнула входной дверью.

Майка в задумчивости присела на корточки.

2

Стук множества шариков в ангаре для настольного тенниса заглушал шум моря вдалеке.

Марту удачно поставили в пару с Пролетовой – отрабатывать подрезку справа. У Рыжей начал хорошо получаться топ-спин – кручёное накатное движение, начинавшееся ниже стола (нужно было подождать, когда мячик опустится, – подача для этого должна быть достаточно длинной) и заканчивавшееся почти у сетки. Топ-спин давал сильное верхнее вращение, на которое нельзя было отвечать накатом – мячик летел вбок и мимо. Единственный выход – перекрутить. Марта отрабатывала глубокую подрезку – тоже сильное вращение, только нижнее. Так и крутили туда-сюда.

– Как бы нам смыться из лагеря и постараться всё разузнать? – спросила Пролетова, мелко постукивая шариком об стол перед подачей.

– Когда? Как мы сбежим от тренеров? – засомневалась Марта.

– О чём это вы? – поинтересовался проходивший мимо Пашуля. Он держал в руках тренажёры для имитации – длинные палки с мягкими бежевыми колёсиками на концах. Один спортсмен должен был такую палку держать на вытянутой руке, а другой – тренировать движение. Крутить туда-сюда колёсико ракеткой. У Пашули их было штук двадцать, как букет на юбилей, Игорь Ильич из соседней группы дал попользоваться. – Видели, богатство какое? Ильич, может быть, расщедрится и вообще нам робота своего даст, а? Заживём!

Девочки переглянулись, и Марта решилась.

– Павел Николаевич, я вчера встретила мальчика. Незнакомого, не из нашего лагеря. Он очень волновался. Говорил, что потерял родителей. А Василий Викторович… в общем, он застукал меня за воротами и… подумал, что я наврала. Может быть, вы бы сходили в город? Просто выяснить, что случилось. Соня пропала, мама её приходила… Теперь родители этого мальчика… тоже… ну, пропали. Вдруг это связано?

– Ладно, Веснова, я понял, – перебил её Пашуля. – Я в тихий час в Гурзуф собирался. Если хочешь, зайду в участок, спрошу у Вырина, не пропадал ли кто ещё.

– Спасибо вам, Павел Николаевич!

– Продолжайте тренироваться, – сказал он. – Веснова, далеко отходишь. Шарик опускается слишком низко. Подойди на полшага. Пролетова, убери, наконец, свои волосы. Как они тебе не мешают заниматься? Гнездо же на голове.

– Ласточкино, – подмигнула Марта.

Пролетова не смогла ответить на подачу – мяч полетел мимо стола – и хлопнула себя ракеткой по ноге. Так при проигрыше делали в группе все и ходили потом с сине-жёлтыми ляжками. Рыжая быстро перенимала общие привычки.

Марта пошла за шариком, наклонилась поискать под лавкой.

– Бегом за мячами ходим, бегом, – тут же послышалось из тренерского угла.

– А что за робот, про которого говорил Пашуля?

– Увидишь, – ответила Марта. – Это такой ящик с дыркой, типа телевизора, он крепится на стол домкратом. Ну или чем-то похожим на домкрат. А сверху у него воронка.

Она снова подала. Рыжая попала в сетку, легла на стол, чтобы достать мяч.

– Ага. И что?

– Крепится, значит, и плюётся в тебя шариками со скоростью света. Если не отобьёшься – помрёшь, будешь ходить красивая, в кружочек. Наши его все любят. В очередь становятся. А в группе у Ильича каждый раз праздник, когда он Яртышникову его одалживает. Что?

Майка задумчиво смотрела в сетку:

– Как-то подозрительно быстро Пашуля согласился выполнить твою просьбу. Тебе не показалось?

3

За ужином Лизка разломила свою булку и крикнула:

– Там творог!

Булки никто не ел. Они были невкусные. Тинка сразу же схватилась за свою и подтвердила:

– Точно!

Марта откусила огромный кусок. Но там ничего не было. Мишаевы её надули. Она скривила обиженную мину, а про себя обрадовалась, что сёстры чуток отошли после утренней встречи с Сониной мамой.

– Веснова. – Над ней навис Пашуля.

– Ну как, – Марта подняла на него глаза, – удалось выяснить что-то?

– Поспрашивал участкового. Всё тихо. В городе никто не пропадал, несчастных случаев в округе тоже не было.

Марта молчала.

– Может, действительно, это… показалось тебе, а?

Марта молчала.

– Ну ладно, не переживай, – утешил её Пашуля, – смотри, что я вам купил зато. Приятного аппетита, дети!

Он положил на стол длинный и тяжёлый батончик «Сникерс».

– Спасибо! – хором ответили девочки.

– Аттракцион невиданной щедрости прям, – прошептала Пролетова.

Пока Мишаевы взглядом следили за младшим тренером, Марта сильно поперчила три куска чёрного, перевернула их другой стороной и положила в хлебницу. Сёстры были голодные, взяли в руки вилки, стали котлеты наворачивать, хлебом заедать, «Сникерс» взглядами сверлить. Потом как заверещали, схватились за стаканы с компотом. Лизка щурила на Марту зелёные злые глаза. Марта торжествовала.

Когда они с Пролетовой выходили из столовки, солнце уже садилось.

– Чуешь? – спросила Майка. – Съездил, выяснил быренько[30]. Вкусняшку купил.

– И чё? Он же полюбэ в город собирался, – парировала Марта.

– И говорит такой: никто не пропадал, тишь да гладь. Но ты же своими глазами видела мальчика. – Майка посмотрела на подругу.

– Я не пойму что-то, к чему ты клонишь?

Но Рыжая молча пихнула Марту в бок: перед ними по тропинке шла Ребрикова. Резко оглянувшись, как оглядываются в шпионских фильмах все шпионы, Света завернула за угол столовой.

– За ней, – одними губами скомандовала Майя.

– Девочки, здравствуйте! – На углу здания стоял Фур-Фур.

Повар растопырил руки – не обойдёшь. Марта попыталась заглянуть ему за спину – ничего не вышло.

– Гуляете? – беспечно спросил он.

– Ужин выгуливаем, – сказала Майя.

– Правильно. – Фур-Фур сложил губы в безупречный оскал. Его смоляные волосы были зачёсаны назад.

– А то на полный желудок кошмары снятся, знаете, – подхватила Марта. Она прислушивалась. Странные звуки доносились из-за угла: шебуршание, курлы-курлы, тихая борьба, нежный шёпот. И дважды – будто встряхивали мокрую наволочку. Удары крыльев.

– Извините, нам туда. – Марта просочилась между поваром и стенкой, глянула на задний дворик. Там развалило ветки старое дерево.

– Ягодный тис, – сказала Пролетова, – ему может быть тысяча лет.

Дерево походило на огромного кудрявого зайца. В развилке ствола была оборудована лежанка – старые тряпки, ветки, кусочки пищи. Там на обрывке матраса сидела большая птица. Ребрикова кормила её сырым мясом, нарезанным на маленькие кубики. Увидев девочек, Света нахохлилась:

– Чё зырите, глаза пузырите? Капать Яртышникову побежите? Раненый он.

– Чёй-то сразу побежим? – сказала Марта. – Нашла стукачей.

– Кто вас знает, – сказала Света уже спокойнее, – Яртышников после Сонькиной пропажи нервный. Узнает – Петьке шею свернёт. А на меня наложит проклятие челночного бега.

– Не боись, не узнает, – успокоила её Марта. – И откуда такое чудо?

– Сам ко мне прибился, – объяснил Фур-Фур. – Он летать пока не может. Я тут это, лечу его. Животинки любят меня, тянутся.

Птица стояла на жёлтых цыплячьих лапах и смотрела на девочек красно-коричневыми недобрыми глазами. Голова у неё была квадратная, как пенёк, клюв загнут вниз. Над глазами нахмуренными бровями шли две длинные полосы белых перьев, которые сходились на затылке. Света не сводила с неё влюблённых глаз.

– Это орёл? – неуверенно спросила Пролетова, боясь приблизиться.

Фур-Фур рассмеялся. Он протянул к птице руку, погладил по крылу. Она доверчиво развернулась к нему, показав полосатое пузо.

– Ястреб-тетеревятник, – объяснил он. – Смотрите, спина у него синеватая, а нижняя часть светлая, с поперечными полосками. Как море на ветру рябит, а? Причём взрослый, молодые, они коричневого цвета.

– Откуда вы всё это знаете? – спросила Марта. – И разве ястребы водятся в Крыму?

– Люблю я животинок, говорю ж, – ответил Фур-Фур, не отрывая глаз от птицы. – Ну, этот водится, как видишь.

– Значит, Петя? – спросила Рыжая.

– Тетеревятник по-латински знаете как? Сейчас, подождите, скажу вам. Accipiter gentilis. Аксипитер, понимаете? Питер сокращённо, Петечка.

– Здорово, да? – Света искала их восхищения.

– Потрогай его, не бойся, – предложил Фур-Фур Марте, – он слабенький ещё, не тронет. Вот, выхаживаем его, мышек ловим. Шутка-шутка. Объедки всякие из столовой ношу, а Света помогает.

Марта нерешительно приблизилась к Пете.

Птица внезапно сорвалась с замызганного насеста, расправила крылья, которые оказались в полтора раза больше её самой, и спикировала на девочку. Марта закрыла лицо руками. Фур-Фур ловко схватил Петю за клюв.

– Быстрый и ребристый, – с гордостью сказал он. – Ладно, идите, вы его волнуете. К Свете он уже попривык, а вы… Всё-таки хищник, против природы не попрёшь.

4

«Сникерс» они принесли в палату. За неимением стола положили на подоконник. Кровать Пролетовой оказалась к нему самой близкой. Набились на неё.

– Большой размер, – сказала Лизка.

– Они все такие, ты чё, – засомневалась Марта.

– Не-не, Мартынуль, сейчас начали выпускать большие, говорю тебе. Этот большой.

– Веснова, твоя заботливая бабушка положила тебе с собой ножик? – спросила Тинка.

– Только пластмассовый, должен быть где-то там. Сейчас поищу.

Марта распотрошила сумку. За смятой одеждой на розовое покрывало вылетели фантики и мусор.

– Вот, – торжествовала она. Одноразовые нож, ложка и вилка были запечатаны в пакетике «Аэрофлот» вместе с солью и сахаром. Лизка вскрыла его зубами.

– Мне кажется, я сладкое последний раз ела до нашей эры, – сказала Мишаева, – столовские пирожки с повидлом не в счёт, у них тесто из цемента.

– Ага, и в животе потом – бетономешалка, – подтвердила Пролетова.

– Их только Ребрикова и ест, – согласилась Тинка, – ей вообще в «Агаресе» лафа[31] по сравнению с домом-то.

– Да и с Фур-Фуром они корефаны[32]. – Майка с Мартой переглянулись.

Тёмно-коричневый батончик лежал перед ними на разорванной обёртке. Марта пальцами отмерила расстояние, осторожно пометила ножиком зарубки – набросок для предстоящего дележа.

– Четыре части, – сказала она. – Посмотрите, нормалёк?

Лизка наклонила голову так, чтобы глаза были вровень с подоконником.

– Вот этот зарубочек подвинь чуток влево, – скомандовала она.

– Надо было сначала пополам, а потом половины ещё раз пополам, – ворчала Тинка.

Все смотрели, как Марта режет. На ноже оставалась шоколадная крошка, ореховые песчинки, карамель. «Сникерс» стал похож на рисунок Земли в разрезе в учебнике по географии: кора, мантия, жидкое ядро.

5

На следующий день за обедом Марта решила повторить свой хлебный розыгрыш. Но обнаружила, что все куски, которые лежали в хлебнице с её стороны, кто-то уже наперчил. Она не растерялась, насолила два ломтя и положила их так, что сразу схватить хотелось.

Мишаевы снова попались.

С этих пор у них вошло в добрую привычку перед приёмом пищи переворачивать все куски хлеба – проверять на съедобность. И даже после того, как от их войны пострадала неповинная Майка и они договорились о перемирии, пересоленные и переперченные куски появлялись в хлебнице очень часто.

– Полтергейст, Мартыш, – предполагала Лизка, щуря свои хитрые глаза. У Мишаевой-младшей был такой курносый нос, что казалось, она всё время над тобой смеётся.

Постепенно война сошла на нет. Марта потеряла бдительность. Половину куска себе в рот засунула, откусила и только после этого заметила, что никто ложками по тарелкам не стучит, а Мишаевы странно смотрят.

Во рту вспыхнул пожар. Запивать нельзя – будет хуже, только заесть. Схватила второй кусок. Он оказался таким солёным, что захотелось его сразу выплюнуть. Но не в столовой же. Она проглотила. Из глаз полились слёзы. Марта рот открыла и начала мелко-мелко дышать, тушить огонь.

– Вот теперь мы квиты, – сказала Лизка.

Глава 7

Зейнеп

1

– …сунули в деревянный ковчег, закрыли его заклятьями, бросили в пещеру на дне моря, морскими существами вырытую. И остыл, умолк Жы-ж – всё может пожрать огонь, а воду не может. Давит её толща на свод ковчега, держит в плену. Бросился к морю Урса, огромный медведь, опустил голову. Начал пить воду, чтобы осушить море. Но много горя принёс Жы-ж: шептали морские и лесные духи вокруг Урсы, остановилось его огненное сердце. Окаменел медведь, превратился в гору, и стоит теперь на берегу Аю-Даг, веками украшая крымский пейзаж. – Старик на площади завершил свой рассказ.

Люди посидели немного не двигаясь, потом молча начали вставать, потягиваться, тихо переговариваться и кидать монеты в его тарелку.

В лагере был выходной, и ребят с Ниной Павловной и Константином Андреевичем отправили на морскую прогулку. Замызганная шхуна стартовала из Гурзуфа. Марту на ней укачало. Единственной радостью было то, что Яртышников забыл о своём обещании отменить свободное время в городе и ребятам дали их законный час.

Ниночка и Андреевич оказались не такими нервными, как библиотекарша, и, сказав детям, что ждут их в восемнадцать ноль-ноль у автобуса, преспокойненько пошли в ресторан на набережной. А Марта уговорила Пролетову пойти на Пятачок. Она была уверена, что старик и в этот раз будет там.

– Может быть, он что расскажет про мальчика и его пропавших родителей, – объяснила она Рыжей. – Лицо у него такое, всезнающее.

И вот теперь они будто увидели гигантского медведя, который хотел испить море и превратился в гору от колдовства лесных ведьм.

Люди расходились. Старик заметил их. Посмотрел на побледневшую Пролетову. Спросил:

– Что надо, девочки?

Марта дёргала верхнюю губу:

– Дедушка. У нас Соня пропала. И родители одного мальчика. Может, ты знаешь что? Ты всё знаешь.

– Где случилось это? – спросил нищий.

– Возле лагеря «Агарес», если от него к горам пешком идти. Там одна тропинка. Идёшь, идёшь, и тут поляна с цветами, а рядом детская площадка заброшенная, – ответила Марта.

Старик протянул ей коричневую руку и сказал:

– Ахвал. Вас нарекли как?

– Марта, – представилась девочка, и старик пожал её руку, а потом повернулся к Пролетовой.

– Майя, – сказала Рыжая, глядя ему в глаза.

Старик пожевал губы. Наконец произнёс:

– Идёмте.

От Пятачка они свернули вправо, и город с торчащей над ним горой завалился набок. Они шли по мощёным улочкам мимо старых домов. Первые этажи были ýже вторых – те нависали над улицей деревянными верандами, едва не стукаясь друг об друга окнами. Они повернули, поднялись по каменным ступеням и продолжили идти вверх – мимо закруглённой вывески «Ателье», горящей, как фонарь, мимо дома с подбитой жестью террасой, мимо сломанных ворот с проросшими между копьями ограды молодыми деревьями. Марта поглядывала на часы и волновалась. Когда они свернули в очередной раз, она шепнула Пролетовой:

– Сорок пять минут до отхода автобуса.

– Не волнуйся, – ответила та, – мы всё успеем. Нам надо, куда он нас ведёт.

Марта удивлённо посмотрела на подругу, но промолчала. Рыжая топала за стариком твердокаменной поступью.

2

Двор, в который они вошли, был одним из последних в городе – за ним ступенями поднимались в горы виноградники. Одноэтажный дом лежал на земле, как оброненная великаном буханка хлеба с окошками. По периметру стояли двухметровые рогатки, которые держали сделанный из переплетённых веток навес. По рогаткам ползли вьюны – плющ, лимонник, виноград, зелёные гроздья которого уже свисали вниз небольшими люстрами. В углу двора – круглый серый колодец, рядом – скользкий на вид камень. Под навесом, прямо на земле, вытоптанной и утрамбованной, как бетонная плита, лежали друг напротив друга два красных ковра, на них – несколько подушек.

Ахвал открыл входную дверь:

– Снимайте обувь! – и прошёл внутрь. – Зейнеп, дома ли?

Вытянутая комната начиналась прямо с порога, без всякой прихожей. Марта увидела справа от входа бочку необычной формы – вверху она была шире, чем внизу.

– Кислого молока скоп[33], – услышала она голос и увидела хозяйку – худую старуху в платке и лоскутной жилетке поверх кофты с длинными рукавами. Подол юбки полз у неё по полу, ног не было видно совсем. – В бочке-то хорошо стоит.

Старуха подошла к девочкам, посмотрела сначала на одну, потом на другую. Яркие синие глаза её светились.

– Здравствуйте, бабушка, – сказала Пролетова.

Старуха глянула на старика. Марте показалось, что на её тёмном, как кора дуба, лице промелькнула благодарность.

– Садитесь. Будете гостями Зейнеп, – сказала она.

3

Пол в комнате был покрыт войлоком, вдоль стен лежали узорные подушки. Ахвал молча закурил трубку и, поджав ноги, сел против печи. Печка была белая, красивая, выложенная изразцами с изображением деревьев и цветов. Рядом с ней стоял низкий столик: если бы Марта попала в московскую квартиру, она бы назвала его журнальным. Этот был сколочен из двух толстых брёвен и накрыт полотенцем.

Девочки молча сели рядом со стариком, не зная, что делать. Старуха возилась с чашками, доставала из корзинки треугольные пирожки.

– Может, помочь? – спросила Марта.

Ахвал покачал головой:

– Обидишь хозяйку.

По стенам висели верёвки, ремни, серпы и топоры. На полках – глиняные сосуды с узким брюшком и длинным прямым горлом. На гвозди, как особое украшение комнаты, были натянуты вышитые платки. У самой печки стопкой на полу – книги. Марта задрала голову и увидела, что на балках под крышей стояла корзина с чем-то серым, по виду – со щипаной шерстью, рядом свисали пучки засушенных трав и нечто, очень похожее на кнут.

Старуха поставила круглый жестяной поднос на припечной столик. На нём был кофейник из жёлтой меди, несколько блюд с угощениями и четыре чашки величиною в половину крупного яйца.

– Нешто оголодали, пока шли? – Она присела рядом и развернула чашки медными ручками к девочкам. – Кекеш, эчпочмак[34]. Кушайте.

Марта взяла свою чашку. Чая там было на донышке – заварку налили, а водой разбавить забыли.

– Коли чашки ставятся ручками в сторону гостей, значит, гостям рады в доме, – объяснил старик, увидев её взгляд. – А чем меньше в чашках нолито, тем больше гостей уважают. Пейте.

Девочки синхронно отхлебнули, взяли по ватрушке, которые Зейнеп назвала «кекеш».

После железобетонных булок Фур-Фура это было очень вкусно.

– Толкуйте, – сказала старуха, – зачем пришли?

Девочки смутились, посмотрели друг на друга.

– Я привёл, – ответил за них Ахвал. – Это их подруга пропала.

– Она только моя, – сказала Марта, – только моя подруга.

– Та, что ночью возле лагеря исчезла? – Старуха прикрыла глаза.

Марта кивнула.

– А её мама говорит, что Соня деревом стала, – вставила Майя.

– Да, – подтвердила Марта, – её мама сошла с ума от горя.

– Ой ли? – спросила Зейнеп. – Ты, Рыжая, согласна с тем?

Майя опустила глаза, промолчала. Старуха смотрела на неё какое-то время, а потом вскочила с лисьей проворностью.

– Найти надо эту бедную женщину, Ахвал, – властно сказала она, – пока поздно не стало. Связано это с тем, что произошло.

Ахвал поскрёб пальцем в бороде:

– Сам так думаю. Это не всё, что они хотели.

– Я видела мальчика, – сказала Марта, – на детской площадке. Бледный. Странный. Говорил, что его родители в камни превратились.

Подвижные брови старухи взлетели вверх.

– Дальше, – попросила она.

– Он бегал, к камням этим подвёл, а потом… потом меня тренер отвлёк, а мальчик пропал. Камни, что он мне показал, и правда по форме на людей были похожи. Я расспрашивала всех: и в лагере, и тут, в городе, – вроде никто не пропадал больше. Ну, кроме Сони.

Пока Марта рассказывала, старуха ходила взад-вперёд по комнате, что-то бормотала себе под нос. Когда девочка закончила, старуха сказала:

– Ты должна подвести меня к тем камням. Больше не видела ты мальчика того? А раньше не видала его?

– Нет, – твёрдо ответила Марта, – ни до, ни после не видела, в том-то и дело. Ни в лагере, ни в Гурзуфе, ни в Москве – нигде. Не из наших он, вот.

– Не из наших, говоришь, – задумчиво повторила за ней Зейнеп и вдруг резко повернулась к Майе: – Зато ты из наших, так ведь? Таллемайя, правильно я говорю?

Румянец пополз по Майкиной шее, быстро поднимаясь вверх по лицу – до самых волос. Будто кто красный чулок ей на голову натягивал.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – испуганно сказала она.

– Так, – подтвердил Ахвал, – я сразу её увидел. Спина. Волосы. Глаза. Когти.

Пролетова молчала, но Марта чувствовала, как от неё волнами расходится смятение.

– Не закоулься, – Зейнеп положила худую, как суковатое дерево, ладонь Майе на плечо, – свои тут. Крепкие.

Старуха приподняла полы длинной юбки, и они увидели пушистый лисий хвост.

– Как же долго мы тебя искали, – вздохнула она.

4

Рэна поставила сумки на пенёк рядом с палаткой, когда ей в спину прилетел мяч. На краю поляны стояли двое мальчишек: соседские Максик и Митяй, Людины.

– Чертенята белобрысые! Ваше счастье, что у меня там мягко! – Она подхватила мяч. Ребята засмеялись.

Из палатки вылезла Полина. Благодарно начала рыться в пакетах. Отломила большой ломоть от белого батона, подошла к берёзке:

– Здравствуй, доченька, – погладила ствол.

Мальчишки с любопытством смотрели на неё.

– И какой это ветер занёс сюда шантрапу? – спросила Рэна. Она подошла к ним почти вплотную.

– В футбик гоняем. – Митяй взял протянутый мяч.

– В лесу? Не полощи мне мозг! – Рэна понизила голос.

– Тёть Рэн, а правда, у неё это? Шарики за ролики? – Максим бессовестно заглядывал Рэне за спину.

– И она бредит, что её дочка берёзкой стала? – подхватил Митяй, перекидывая мяч из руки в руку.

– У тебя совесть что, зимой отморозилась? – Рэна вперилась в него. – Горе у человека, чем может, тем утешается. Лучше б полазили по Гурзуфу, поискали мне слухов. Ничего не слышно про дитё её?

– Да какой там! – Максим смотрел на Полину, которая доела хлеб и возвращалась к пакетам. Она их не замечала. – Уже всё стихло. Курортников понаехало. Кому на пляж, кому хату сдать, кто на рынок.

Рэна развернула их спинами:

– Всё. Идите. И ни слова.

– Да у матери все подружки судачат, что она умом тронулась, и ты тут вместе с ней. – Митяй отбежал на пару шагов и смачно сплюнул.

– Твою дивизию! Бегом марш отсюда! – разозлилась Рэна.

Ребята лениво, со смехом побежали прочь.

– Кто это? – спросила Полина, когда Рэна, красная и разгорячённая, плюхнулась на раскладную табуретку.

– Соседские пацанята, шелуха от семечек, – отмахнулась она. – Ты как, моя хорошая? Кушаешь, отлично. А мне жарко, вся в воде: по животу под сарафаном течёт. Кусок и не лезет.

– Я всё думаю, Рэна. Я поливаю и поливаю. Поливаю и поливаю. А дни идут. И не меняется ничего. Ни-че-го-шень-ки. Днём жарко, ночью темно. Соня стонет, просит. Как мне её вернуть? Вдруг я дерево пою, оно сильнее становится, а Соня – слабее? Вдруг я хуже делаю? Вдруг она никогда не вернётся? Что мне тогда? А может, это дерево заставляет её просить воды?

Рэна молча смотрела на неё. Она уже не знала, что говорить. Она просто ждала, когда Полина примет своё горе, вернётся в город – привыкать, что Сони нет. Для этого нужно время – столько времени, сколько понадобится, и всё это время Рэна проведёт рядом.

– Может, срубить её? – с надеждой спросила Полина. – И отдаст она мне тогда мою девочку? Умрёт если. И отдаст.

– Жалко деревце-то губить… – начала было Рэна, но осеклась. – А может, и сруби, – сказала она задумчиво, – может, полегчает.

– Я пойду. – Полина решительно вскочила на ноги.

– Куда ж? – вдруг встревожилась Рэна.

– В магазин. Где у вас тут топоры продаются?

– Сколько здесь живёшь, ничего не знаешь. Есть у меня топор, за палаткой лежит. Чем же, думаешь, я дровишки для костра щёлкаю?

5

Девочки опаздывали на автобус, ушли очень быстро. Мало успела старуха рассказать и ещё меньше узнать.

Она стояла у окна и смотрела, как бросились они со двора в запылённый переулок, как скрылись за углом. Занавеска тёрлась о щёку шершавой тканью, как ласковая кошка, лёгкий предвечерний ветерок обдувал лицо. Вид из окна открывался мирный, спокойный. Будто ничего и не произошло: не вырывался из своего тысячелетнего заточения ифрит по имени Балам, не пропадали люди. Будто – чтобы освободить его – никто не открывал разлом между двумя мирами. В голове у старухи звучал голос Демерджи: «Отыщи близнецов!»

Зейнеп чувствовала, что старик смотрит ей в спину, и не знала, какую игру следует ей вести с ним.

– Нашлась юная Таллемайя, уже хорошо, – наконец сказал Ахвал. – Жива и здорова.

Зейнеп медленно отошла от окна:

– Почему в лагере она живёт? Что знает про мать свою и Балама? Не договорили мы. Надо ли было отпускать девочек?

– Ну а заперли бы мы их, люди панику б ещё пуще подняли, – возразил старик. – Ты что, в тюрьму хочешь попасть как похититель? Что ты оттуда сделать сможешь?

– Да что мне тюрьма, – отмахнулась старуха. – Нельзя этих девочек оставлять один на один с бедой, Ахвал. Знаешь, что нельзя.

– Тут согласен я, – сказал старик. – Мы с Тимсахом приглядим за ними.

– Сегодня вечером я пойду. – Старуха убирала со стола. – Много вопросов у меня к ним. А вторая? Кто она, эта Марта?

– Просто девочка, – Ахвал закурил, – которую наша скогсра другом себе сделала.

– Просто девочка. – Старуха глянула на чёрный от копоти котёл. – А история про мальчика?

– Это дело рук Балама, – старик нахмурился, – убил он его родителей да обратил в камни. Ифриту такое под силу.

Зейнеп с сомнением глянула на него, спросила:

– Что сделает он дальше?

– Медведь, – ответил Ахвал, – пойдёт он за Урсой, своим вторым слугой.

– Сможет Балам оживить его, как думаешь?

– Сила нужна и заклинание. Только это нас спасти может – что не знает он заклинания и перейти на ту сторону не может. Иначе…

– Думать не хочу, что ждёт нас иначе, – перебила его Зейнеп.

Глава 8

Майя

1

Автобус из Гурзуфа вернулся к ужину. Небольшая группка спортсменов направилась с Константином Андреевичем на пляж, чтобы выжать из выходного максимум; тренер и сам хотел искупаться, поэтому согласился легко и на пляже никого не торопил. Марта с Майкой залезли в море быстро – было приятно смыть с себя городскую пыль. Холмов строил башни из камней: внизу плоский овальный булыжник с обточенными краями, на него – камень поменьше, ещё меньше, ещё. Башни выходили кривые, красивые.

Марсианские колонии.

Посмотрели закат. Море было ровное, как расправленное покрывало, – заплыть бы на глубину, лечь к небу звездой.

Поднимались к корпусам уже в темноте. Пока девочки мылись в душе и чистили зубы, Пашуля сидел в старом красном кресле перед телевизором в холле. У кресла были вязаные салфетки на подлокотниках – в местах особых потёртостей. Оно было самым удобным предметом мебели в «Агаресе».

По субботам – а была суббота – спортсмены ходили на дискотеку, которая уже приглушённо гундосила внутри главного корпуса. Группу по настольному теннису туда не пускали тренеры. Аргументов было два: первый – ещё малы, второй – устанете, с утра кросс не пробежите. Но все, конечно, знали, что они это просто из вредности.

Контроль над выполнением команды «отбой» в день дискотеки был жёстким. Ребята должны были уладить свои личные дела до десяти. А с десяти до семи – спать. Чтобы они не сбежали на дискотеку, тренеры запирали палаты снаружи.

Лизка достала у нянечки запасной ключ на следующий день после начала смены.

Так они добыли себе свободу. Правда, пользоваться ею всё равно боялись. В основном по вечерам сидели на окне, свесив ноги на улицу. В такие дни Марта думала про Женю. Она представляла, как стихает в зале «тынц-тынц», начинается медляк – обязательно «Леди ин ред» Криса Де Бурга, – подходит к ней Женя, протягивает руку и спрашивает: «Можно?» – а она кивает в ответ. Это был её Женя, тот, что поцеловал в макушку, и плевать, что просто задел локтем. Её Женя ждал у входа на дискотеку, смотрел на неё щенячьими глазами и хотел танцевать только с ней. А не шёл туда пообжиматься с Таськой Морозовой, зная, что теннисистов снова не пустили.

Но сегодня ей было не до Жени. Она лихорадочно придумывала, как бы поговорить с Пролетовой наедине. В автобусе, в столовой и на пляже совсем не получилось: везде люди.

Тинка и Лизка переругивались. В корпусе напротив, как в театре теней, были видны силуэты Пашули, Василия Викторовича, Константина Андреевича и Ниночки. Она из стороны в сторону махала накрученным на затылке хвостом: смеялась. Пашуля подносил руку со стаканом ко рту. Василий Викторович не двигался, сидел как истукан. Все хорошо проводили время.

На подоконник прилетели две огромные бабочки с кружевными прозрачными крыльями. Совсем не боялись. Сидели, шевелили усиками, слушали. Майка, которая думала о том же, что и Марта, начала делать вид, что сильно хочет в туалет.

– Лизка, дай ключ, сил нет терпеть, – канючила она.

– Только что из туалетов, в чём твоя проблема вообще? – спросила Мишаева.

– До этого не хотела, а щаз[35] приспичило! Пожа-алуйста!

– Ага, я дай, тебя поймают, нам страдай.

– Ещё минута, и действительно будете страдать тут, – пригрозила Пролетова.

– Иди за окно, – задумчиво предложила Тина, пытаясь погладить бабочку, как щенка.

– С утра все проснутся, а у нас под окном куча, – развивала события Майя. – Кто наложил? Бабочка?

Лизка нехотя протянула Пролетовой ключ.

– Веснова, пойдём со мной? – попросила Рыжая.

Марта решила поломаться, чтобы усыпить подозрения Мишаевых:

– Неохота.

– Плиз![36]

Лизка закатила глаза:

– Госпади.

– Мне страшно одной. Вдруг Яртышников застукает.

– Ну ладно, – с притворной неохотой согласилась Марта, перекидывая ноги обратно в палату, – летс го[37].

2

Рэна вздымалась, как тесто, оглаживала себя рукой, всхрапывала во сне и поскуливала. Полина проползла мимо неё и выбралась из палатки. В голове стучала колыбельная, которую она пела Соне, когда та была совсем маленькая.

Топор был воткнут в землю у одного из пней. Она вытащила его, краем кофты очистила лезвие. Он оказался очень тяжёлым, или, может, это она так ослабла за последние дни. Шла медленно, и шаги стучали в груди.

«Освобожу её».

«Срублю берёзу, и Соня упадёт к ногам, а дерево – туда, вниз, и трава сразу сожрёт его, как сжирают муравьи сладкое мясо».

У самой берёзы остановилась, посмотрела вниз. Склоном спускался к Гурзуфу лес, а за огненным хвостом городских огней темнело море. Оно сегодня было тихим, и угадать его можно было лишь по памяти – ни шевеления, ни огонька. Полина смотрела за лес, за Гурзуф, в тёмную бездну, мысленно чертя линию горизонта. Но всё сливалось в непрозрачный мрак.

Она с трудом подняла топор. Ударить постаралась аккуратно, сильно и как можно ниже.

Страшный крик сбил её с ног. Полина стукнулась виском о корень соседней ели, вскочила, зажала уши. Бесполезно – кричали у неё в голове. Это была Соня, разбуженная, ошарашенная болью. Из зарубки на стволе потекла прозрачная жидкость. Полина сняла кофту, трясущимися руками перевязала ею ствол, машинально заметив, что рана получилась неглубокой. Ей хотелось просить прощения, твердить: «прости, прости», но на слова не было сил. Ей хотелось целовать ствол, но губы были содраны и болели.

Она никогда ничего не сделает. Её дочь до конца дней останется деревом, а она только и сможет ей дать что вёдра воды. Соня горько заплакала. Полина еле слышно запела старую колыбельную:

Берёзонька скрип, скрип,

Моя доченька, спи, спи…

Дыхание кончилось. Она сползла по стволу, посидела молча, покачиваясь, и продолжила:

Моя доченька ус-нёт,

Её сон уне-сёт.

Унесёт её в са-док,

Под малиновый кус-ток.

А малинка упа-дёт,

Дочке в ротик попа-дёт.

Малиночка сла-денька,

Спи, доченька ма-ленька.

Голос у неё был слабый, гласных недотягивал. Но по лесу, над морем, над городскими огнями, к горизонту и за горизонт неслась тихая песня, будто сотни других голосов её подхватывали:

Берёзонька скрип, скрип…

Моя доченька, спи, спи…

Постепенно Соня перестала всхлипывать.

3

Девочки проверили, не сидит ли кто в кабинках. Да кому там было сидеть – все нормальные люди колыхались в такт гулко булькающему вдали музону [38].

– Так. – Марта тяжело посмотрела на Майю.

Ей хотелось спросить: «Что? Что? Что?» – дальше она сформулировать не могла. Круглым чёрным мячиком для настольного тенниса скакало в ней мрачное подозрение: девочка Майя Пролетова вовсе не была человеком.

– Кто ты?

Майка вздохнула:

– Помнишь, Ребрикова ворвалась ко мне в душ? Думаешь, я её просто так выставить пыталась? Я же к стенке изо всех сил прижималась, только бы никто не заметил.

Рыжая отвернулась и сняла футболку. Вся спина Пролетовой была в коричневых чешуйках. Они выглядели инородными, неестественными, будто Майя надела карнавальный костюм.

– Я дух леса, как и старуха Зейнеп. Нас называют скогсрами. Первые из нас отделились от деревьев – поэтому у нас древесная спина. У кого ветки растут, у кого – дупло, а у меня вот еловые чешуйки, как на шишке.

– Что значит – дух? Ты вон вся… телесная. Ткну – палец же не провалится.

– Мы такие же, как вы. Не привидения же.

– Сомневаюсь. У меня на спине родинка. Брони нет.

– Но вообще, у нас много названий. Хульдра, таллемайя, например. Кстати, последнее название напрямую связано с нашим родом, мы же хвойные.

– Вы же хвойные, – высоким, не своим голосом повторила Марта.

Пролетова обернулась и посмотрела ей в глаза. Было видно, что признание приносит Рыжей облегчение. Ей было приятно, что Зейнеп расколола её. «Свои тут. Крепкие», – сказала старуха и тем самым дала официальное разрешение поделиться с подругой.

– Мы живём везде, где есть лес. Лесные нимфы, лешие, берегини… Называй нас, как тебе удобно. Мы стараемся скрываться от людей, но, если быть честной, вы всё равно нас не видите в упор. Вы, люди, такие странные, ну…

– Ну?

– Ну как тебе сказать. Не обижайся только. Невнимательные. Рассеянные. С одного на другое перескакиваете. Вы не видите то, во что не верите, обладаете такой… избирательной слепотой, что ли. И с обонянием у вас проблемы. Вот ты, например, сможешь отличить запах кошки от запаха собаки?

– Легко!

– А запах сосны от запаха ели?

– Так это же одно и то же.

– Угу. Яблоко и груша – это одно и то же?

Пролетова, всё ещё стоя к Марте спиной, чуть-чуть приспустила пижамные штаны. Марта увидела на копчике подруги раздражение, похожее на большой фурункул. Девчонки в лагере называли такие прыщи вулканами.

– У нас растут хвосты: либо лисий, либо коровий. Мой вот только прорезался. Знаешь, как болит. Надеюсь, он будет лисий, так намного красивее. Но заранее никогда не угадаешь.

Майя осторожно натянула обратно штаны, надела футболку. И сказала совершенно серьёзно:

– Марта, не бойся меня. Скогсры заключают узы дружбы на всю жизнь. У нас с тобой договор. Надстрочная связь. Я всегда буду твоим другом.

– Надстрочная?

– Ага. Это я сама придумала. Если жизни всех духов и людей – это страницы одной огромной книги, то некоторые связи, они не в строках прописаны, а над ними как бы летят, понимаешь? Когда ты меня погладила по голове в первую ночь, я почувствовала, будто я тебя всю жизнь знала. Или, может быть, больше, чем всю жизнь.

Рыжая посмотрела куда-то за Марту – в темень окна. Марта тоже обернулась: темнота казалась плотной, как чёрная вата. Не было за стеклом воздуха, широко спускающейся к морю ночи. Мрак можно было потрогать рукой.

– Мы защищаем леса, – продолжала Пролетова, – последние двести лет – практически безуспешно. Скогсры могут рожать только девочек, поэтому нам нужны ваши мужчины для создания пар. Мой папа, например, такой же человек, как и ты. Они с мамой решили, что я должна получить хорошее образование, и поэтому я живу с ним. Мама к нам часто приезжает. Она без леса долго не может, но и без нас тоже. А я… я больше городская, конечно. Вот парадокс! Мои родители, они очень прогрессивные, знаешь. Обычно скогсры всё-таки сторонятся людей, а мои мечтают сотрудничать, дружить.

– Вы смертны? – спросила Марта.

Рыжая странно на неё посмотрела.

– Да, – медленно сказала она, – но живём гораздо дольше вас. И нас не так-то просто убить, если ты про это.

– Что, подушкой во сне придушить не удастся? – пошутила Марта. – Расскажи ещё.

– Вместо ногтей у нас растут когти, но это ты, наверное, уже заметила. Так и защищаемся. Ещё мы умеем – ну как сказать? – проникать в голову человека и заставлять его делать то, что мы хотим. Поэтому, если кто-то на меня нападёт, пистолет наставит, например, или нож, я смогу сделать так, чтобы он сам себя этим оружием и ранил. А ещё бабушка говорила, что мы, если особенно разозлимся, можем делать так, чтобы раны нашего врага не заживали. А ещё тот, с кем у нас была схватка…

– Схватка?

– Ну, драчка… ну короче – он вступает с нами в пожизненную связь. Мы за ним следить можем, знаем всегда, где он, и можем даже свести с ума. Глюками всякими. Если захотим.

– Хорошо, что я с тобой подружилась. – Марта наигранно выдохнула.

Пролетова забралась на подоконник.

– Всё на самом деле несмешно. Я не просто так оказалась в этом лагере.

Марта молча смотрела на Рыжую.

– Сказку, что Ахвал говорил на площади, помнишь? – спросила Майя.

– Конечно.

– Запертый, – произнесла Рыжая, испуганно озираясь. Казалось, она боится, что кто-то сейчас накинется на них из темноты. – Хозяин Огня. Жы-ж. Ты в детстве боялась кого-то так сильно, что не могла заснуть по ночам?

– Бабу-ягу? – Марта переступала с пяток на носки. – Кикимору?

– А я боялась. Весь наш лесной народ боится Жы-жа. Века назад он властвовал на Земле. Тут стоял огонь и мрак. Чтобы черпать силы, Жы-жу были нужны дети.

Несмотря на множество вопросов, которые роились у неё в голове, Марта понимала, что перебивать подругу сейчас нельзя. Волны страха, которые шли от Рыжей, заражали и её.

– За детьми скогср шла настоящая охота, – шептала Майя. – Ифриты – огненные джинны и слуги Жы-жа – отлавливали нас и приносили ему. Он хотел превратить Землю в пылающую звезду. Чтобы здесь осталась только одна жизнь – жизнь огня.

Рыжая остановилась. В глазах юной скогсры блеснули слёзы. Марта сочувственно дотронулась до неё и увидела костры и крик. Маленькая девочка с обугленными руками мечется по выжженному лесу. Кто-то преследует её. Жар от него расходится на километры. Она бежит, но он быстрее. Он хватает её за волосы, отчего те загораются, и голова её откидывается назад. Марта отдёрнула руку.

– У нас общая память, – как бы оправдываясь, сказала Пролетова, – часть моих воспоминаний пережила не я сама. Это воспоминания моих предков. И я могу видеть их картинками. Я немного тебе показала, прости.

Марта не знала, что ответить.

– Так было до тех пор, – продолжила Майя после недолгого молчания, – пока один из ифритов не перешёл на нашу сторону. За ним ушли и другие. Духи гор и воды, почувствовав, что баланс сил изменился, решились на борьбу. Люди присоединились к нам. И появилась надежда. Это было уже не истребление, а война. И мы победили. Убить мы его не смогли – Хозяин Огня бессмертен. Но скогсры соорудили деревянный ковчег, опутанный чарами, куда его и засунули. А сьоры, духи воды, поместили его на дно моря, в пещеру, под самую толщу воды. Как старик и рассказывал. Ахвал необычный старик, Марта. Я не удивлюсь, если он и есть тот самый…

– Ифрит? – спросила Марта. – Это ты так джиннов зовёшь, правильно?

– Ну хоть про джиннов ты слышала.

– «Аладдин»[39] – мой любимый мультик!

– Отлично. Только всё не так, как в «Аладдине». Джинны, они как люди, понимаешь? Говорят, что люди были созданы из глины, а джинны – из чистого бездымного пламени. Только и всего разницы. А ещё они умеют превращаться в растения и в животных. У джиннов есть национальности, в точности как у людей. Ифриты – это одна из национальностей джиннов. Именно они раньше заключали сделки с людьми. Так что джинн в «Аладдине», скорее всего, тоже ифрит.

Один из четырёх кранов капал. «Чпок-чпок-чпок», – послушно отзывался кафель. Марта подумала, что, если бы у неё не мёрзли ноги, она бы точно решила, что весь сегодняшний день ей приснился. Но ногам было холодно, в окно дул слишком вещественный для сна ветерок, а Майкину спину можно было потрогать в любой момент, просто протянув руку. Там была кора. Или чешуя. Теперь Марта хорошо различала её под футболкой.

– Похожим образом мы победили не только Жы-жа, – Рыжая снова стала серьёзной, – моя прапрапрабабушка заставила превратиться в дерево одного ифрита, Балама. С тех пор наша семья хранит эту тайну. Это произошло здесь, в этих местах. И всю свою жизнь она держала его разум в спячке. Своё умение его подавлять она передала по наследству. А тут такое дело, как тебе объяснить… – Пролетова задумалась.

– Объясняй уж, чё, остальное-то мне кристально ясно.

– Прямая связь скогсры и её жертвы очень сильна. Если человек, или кто ещё, попал под её влияние, это на всю жизнь.

– Как и дружба?

– Ага, только по-другому. Скогсра может очень сильно подавлять, склонять ко всяким действиям – если захочет. Но если такую связь передавать по наследству, она слабеет. Видимо, поэтому Балам вырвался наружу. Превратился из дерева то ли в человека, то ли в животное. Мама была рядом со мной, когда почувствовала, что он освободился. И сразу же поехала сюда.

– А каким деревом он был? – спросила Марта.

– Ягодным тисом. Точь-в-точь как у нас за столовкой. И плоды, и кора, и листья тиса – всё ядом пропитано. Лизнёшь – через час умрёшь.

– Подходящее деревце. И что было дальше, ну, с твоей мамой?

Майка опустила глаза:

– Она доехала сюда и пропала. Понимаешь, у меня с мамой очень сильная связь. Ну, как тебе объяснить… у меня от макушки к её макушке тянется такая солнечная макаронина, что ли. И я всегда знаю, где она, а она – где я. А сейчас я не знаю. Ифрит что-то сделал с ней, и она пропала. Но не умерла – это я тоже знаю. Смерть бы я почувствовала, веришь?

Марта кивнула, но дотрагиваться до подруги побоялась: вдруг она решит ещё что ей показать, какие-нибудь ужасы. Для этого вечера одного телепатического «видео» ей достаточно.

– Мне… – Рыжая почесала в волосах, – пришлось немного одурманить папу… Я внушила ему, что мы с мамой отправились отдыхать на море, собрала вещи и поехала сюда. Ну, чтобы он не волновался. Он купил мне билет и посадил на поезд. Я же говорю, мы, если хотим, мы можем это… немного управлять людьми.

– Никогда со мной так не делай! – строго сказала Марта. Майя её не слушала:

– Я знала, где растёт тис. Я добралась до него ночью, но на месте дерева была воронка. Я попыталась включить все свои способности на полную мощность и пошла по следу. Я подумала, что, если найду ифрита, найду и маму. Ну, по крайней мере, смогу выяснить у него, где она…

– То есть ты рассчитывала, что выследишь его и он сядет чай с тобой пить? – Марта попыталась пошутить, но Рыжая не обратила на неё внимания и продолжала:

– Я же Таллемайя. Мама учила меня его запаху и повадкам. Думаю, никто, кроме меня, даже другие скогсры, не видел тех следов в лесу, по которым шла я. Я же чуяла его отметины на земле и ветках, шла по нюху, а когда совсем терялась, использовала наитие. А потом, на поляне, я увидела отсвет его магии. Думаю, что там он напал на Соню.

Марта ущипнула верхнюю губу.

– Ты думаешь, что он… убил Соню?

– Я так не думаю. – Рыжая посмотрела ей в глаза. – Марта, слышишь? Он напал на неё – да, скорее всего, забрал силы и где-то прячет… но она жива! Говорю ж тебе, я знаю, она мне снилась!

– Вот сейчас мне так хочется верить твоим снам!

– И дальше шлейф магии привёл меня к вашему лагерю, – закончила Майя. – Следы его потерялись. Я поняла, что Балам остался тут, обратившись в кого-то из людей. Бац – и на месте человека, которого ты знала много лет, уже ифрит. Так что он может быть кем угодно: Ребриковой, Лилькой Бессмертной, одной из близняшек Морозовых… В человеческой оболочке его очень сложно выследить. Запах меняется. Я думаю, он будет жить в «Агаресе» до тех пор, пока слаб, и питаться детской болью.

– Ты тоже осталась тут, чтобы выследить его и найти маму?

– Да. Одурманила ваших тренеров немного. Они теперь считают, что меня из Москвы прислали, из секции. А плавать, бегать и в теннис играть тут научилась. Помнишь, в первый день я ещё не умела? А потом ничего, пошло. Мы, скогсры, быстро учимся. Я на тебя смотрела и впитывала.

– Как ифрит – силы сосала?

– Нет. – Майка грустно улыбнулась. – Просто копировала тебя, да и всё. А вот нюх потеряла совсем. Видимо, чем Балам сильнее, тем его сложнее вычислить. У него защита растёт. Я сначала Пашулю вашего подозревала. Потом Андреича, потом садовника… а потом запуталась.

Они помолчали. Марте было ясно, что маму Рыжая тоже пока не нашла. Но она всё равно спросила:

– А мама твоя? Ты думаешь, она тоже тут, в лагере?

– Не знаю, – еле слышно ответила Майка. – Он может… держать её где-то и мстить, понимаешь? Мучить. Может, он их вместе с Соней где-то спрятал. – Она судорожно вздохнула и, чтобы не расплакаться, посмотрела на потолок.

4

Девочки заскользили по стенке коридора. Как тени. Бесшумная и ловкая, Марта ударилась лбом в живот Яртышникову. Они стояли напротив двери палаты номер три и рассматривали друг друга. Под дверью горела полоска света. За дверью стоял вой и топот. Мишаевы пели и танцевали назло судьбе. «Стучи!» – одними губами приказал ей Яртышников.

Чувствуя себя предателем, Марта стукнула в дверь. Звуки стихли. Раздался настороженный Лизин голос:

– Кто там?

Марта умоляюще посмотрела на Яртышникова. Он опять прошептал: «Меня нет!»

– Мы, – пропищала Марта. Она не могла сообразить, что делать – присвистнуть, что ли, чтобы хотя бы в кровати залезть догадались.

– Мы, мы, Василий Викторович. – Лизка прокручивала ключ. – Щаз вот открою, а он стоит там, караулит.

Осветился прямоугольник двери. Лиза прыгнула в свою кровать. Та по инерции ударилась о тумбочку. На пол медленно падал фантик от «Сникерса». Тинка уже усердно делала вид, что спит.

Яртышников подошёл и сорвал с них одеяла: обе были одеты.

– Вот как есть, все четверо марш на улицу – и десять кругов, – сказал он.

«На дискотеке музыка играла», а девочки бегали вокруг неё кросс. Яртышников на лавочке сидел. Вскоре их приметили, в окна повылезали. Кто смеялся, а кто жалел. А Холмов, Сухофруктов, Беспалов и Боякин, у которых тоже был секретный ключ от их палаты, мелкими перебежками, по кустам, по кустам, вернулись к себе.

5

Он вошёл в актовый зал главного корпуса, встал у стены и наслаждался: здесь постоянно что-то случалось. Синхронистка подвернула ногу – порция сладостной боли, небольшой десерт. Кто-то кого-то случайно ударил локтем в живот, отдавил пальцы, вот тот белобрысый велосипедист споткнулся о порог и влетел в танцующую толпу – четыре ушибленных бока, пять затылков и пара носов.

Но этого было мало. Он хотел больше. Набранной у детей силы хватало ему на несколько дней, а ведь надо было ещё делиться со слугой. Потом сила заканчивалась. Он снова чувствовал себя жалким и слабым. Прошлой ночью пришлось превратиться в кипарис, чтобы отдохнуть. Это было опасно: найди его в таком виде кто-нибудь из врагов, его снова могли заточить, а ведь его ищут, в этом он не сомневался. Но слуга охранял. В виде дерева он почти не тратил сил.

Он смотрел, как некрасиво и нелепо дрыгаются в такт музыке дети, и с досадой понимал, что даже если он высосет силы из всех них, ему всё равно не хватит на Урсу. Чтобы освободить Медведя, нужно искать иное, например, того, кто освободил слугу и его. Кто это был? Зачем он это сделал? Куда исчез после? И главное – как он это сделал?

Все эти вопросы мучили его, требовали ответов, ну а пока… пока пришла пора приступить к ужину.

Он выбрал её сразу. Она сидела на стуле в дальнем углу, одна. Мини-юбка, белая футболка, на голове – высокий хвост и залаченная чёлка. Он увидел, что девочка даже накрасилась: веки у неё были ярко-синие, а ресницы похожи на паучьи лапы. Он глянул вниз: на ногах блестящие чёрные туфли на высоких каблуках. Она сложила руки на коленях и смотрела на них. Под стулом лежал удлинитель.

Мысленно он потянулся к проводу, приказал: ползи. И тот пополз, как белая тонкая змея. Три замызганные розетки в пластмассовом прямоугольнике медленно перемещались девочке под ноги. Та подняла глаза и посмотрела на толпу. Копила в себе смелость. Готовилась встать. Переступала, как лошадка в стойле. Нужно было действовать. Силой мысли он сдвинул её туфлю. Девочка в нетерпении приподняла и опустила правую ногу. Острый каблук вошёл в розетку. Оттуда посыпались искры. Девочку ударило. Она упала. Туфля, всё ещё торчавшая из розетки, слетела с ноги.

Девочка дёргалась на полу. Он жадно пил её боль. Какой-то мальчик бежал к ней, бухнулся на колени, задрал её голову, что-то закричал, кажется, звал на помощь. Его никто не слышал из-за музыки. Девочка потеряла сознание, глаза её закатились.

Наевшись, он отпустил её. Потом надел на лицо тревожное выражение и бросился на помощь.

Глава 9

Демерджи

1

Ночью в окно палаты прилетел камушек. Приземлился Майке на одеяло. Рыжая приподнялась, глянула. Разбудила Марту.

– А мы думали, как с ней ещё раз встретиться, – шепнула она.

Под акацией – та на днях зацвела, и в лагере пахло, как внутри коробки с вафлями, – стояла старуха Зейнеп. Увидела головы девочек, сделала рукой: пошли. Они накинули кофты, молча вылезли из окна. На скамейке, положив голову на бедро гипсовой пионерке, спал садовник Ван-Иван. Сегодня была его очередь охранять ворота – нововведение после пропажи Сони. Проходя мимо, Зейнеп сдула с ладони что-то типа пыльцы. Пылинки закружились в лунных лучах, окутали лицо садовника.

Морщины его разгладились, на губах появилась счастливая улыбка.

– Теперь и гром не разбудит, – довольно сказала старуха.

Они пролезли в щель и вышли на дорогу.

– Бабушка, мы так рады тебя видеть! – начала Майя. – У нас столько вопросов!

– У меня тоже к вам, у меня тоже, – старуха по очереди посмотрела на девочек, – однако, пойдёмте. Сядем где-нибудь.

2

Женя Тимаев был худым, как велосипед. Сливин, тренер боксёров, выбил для него в столовке специальную белковую диету. Но мышечная масса всё равно не увеличивалась. В рост тоже ничего не уходило. Жене светил самый лёгкий вес на первенстве России: с младенцами боксировать. От этих мыслей не спалось. Он сидел на подоконнике, свесив ноги наружу.

По главной аллее кто-то быстро шёл к воротам. Между статуями пионеров, бледневшими, как восковые свечки, мелькнула косматая рыжая голова. Такую не спутаешь: Пролетова из группы по настольному теннису. Она была частой темой их мальчишеских обсуждений. В основном трепали про неё всякие гадости и ржали. С ней, значит, её верная защитница Веснова, тут можно не гадать. Так, а кто третий? Кто-то взрослый? Юбка, жилетка – бабуленция какая-то, что ли? Как клоун одетая.

Компания дошла до ворот, лязгнул замок.

«Ничего себе, наглые», – подумал Женя.

3

Они прошли через поле к детской площадке. Марта с Майкой сели на карусельку. Зейнеп осторожно опустилась на качели. Была тихая ночь. Море шумело вдали громко и властно – никакие дневные звуки не мешали слышать его. Мир спал.

– Что знаешь ты про Балама и мать свою и что делаешь в лагере «Агарес»? – спросила старуха у Рыжей.

– Знаю, что ифрит сбежал, а мама моя пропала, – ответила Майя. – Я была у тиса и видела воронку.

– Ты связь должна чувствовать и разрыв её, – сказала Зейнеп. – Жива твоя мать?

– Да, – выпалила Майка, но подбородок её дрогнул, – она жива, я чувствую это. Но не знаю, где она. А ифрит в лагере – я шла по его следам, как меня мама научила. Поэтому я там. Он обратился в кого-то, но в кого – не знаю. Не могу понять пока.

– Скогсры всего Крыма ищут твою мать в лесах, – сказала старуха успокоительно, – не горюй, найдём. Главное – жива. Насчёт лагеря права ты. Ифриты, они ж человеческой болью питаются, а дети – самая вкусная их добыча. Много несчастных случаев у вас?

– Много, – согласилась Марта. – Ольханова с гимнастики вон упала на тренировке, Гришаев, ну этот, ватерполист, в море чуть не утонул. Это при том, что он пловец, как такое может быть?

– А Иру, девочку с синхронного плавания, сегодня на дискотеке током ударило, – перебила подругу Пролетова, – сильно так шибануло, её даже в больницу отправили.

– Я, конечно, понимаю, это спортивный лагерь, – продолжала Марта, – у нас на самом деле всегда так. Травмы там всякие… Мы ж спортсмены. Но в этом году как-то слишком много. Чуть ли не каждый день что-нибудь случается. Думаете, это Балам?

Две скогсры одновременно кивнули.

– Вот что, – сказала старуха после раздумья, – ты сиди тихо. Следи. На рожон не лезь. Где беда какая, там и он будет. Ты и сама знаешь. А я Ахвала к вам пришлю. У него на ифритов нюх. Он и сам…

– …такой? Правда? – спросила Марта.

– Себя берегите. – Старуха посмотрела на них ярко-голубыми глазами. – Остальное – не ваша забота. Страшно мне оставлять вас там, спрятать хочется.

– Я себя в обиду не дам! И прятаться не буду! Мне маму найти надо! – Рыжая почти кричала. – И ты меня не удержишь!

– Знаю, знаю, – вздохнула старуха, – вы, Таллемайи, упёртые самые среди нас. Но и сильные – тоже самые. Однако же одна против Балама ты не устоишь. Если поймёшь, кто из людей он, – сразу к нам. Сама не нападай, слышишь меня, юная?

Майя нехотя кивнула.

– Это страшно, но другое страшнее, – говорила Зейнеп, – есть силы больше, чем Балам. Тот или те, кто освободил его. Ты здесь мальчонку встретила?

– Да.

Зейнеп поднялась с качелей и долго не шевелилась. Глубоко дышала. Девочки не мешали ей.

– Почему выбрала ты её в друзья себе? – спросила она вдруг у Рыжей.

Пролетова не ожидала этого вопроса. Она растерянно заправила за ухо кудрявую прядь.

– Не знаю, – честно ответила она, – просто, наверное… потянуло, что ли.

Зейнеп повернулась к Марте и посмотрела ей в глаза глубоко-глубоко.

– Простая ты девочка али не совсем? А, как думаешь? – спросила она почти враждебно.

Марта несильно оттолкнулась от земли, каруселька проехала полкруга.

– Что ты имеешь в виду, бабушка?

Зейнеп ещё какое-то время вглядывалась в неё, а потом вздохнула:

– Веди меня к камням тем, о каких говорил мальчик.

Марта неуверенно махнула рукой в сторону. Минут пять они карабкались по тропинке вверх в полном молчании. Наконец девочка показала на две заросшие мхом каменные глыбы.

– Вот они. Эти.

Старуха тяжело опустилась на одно колено. Камни лежали у тропинки в испарине росы. Зейнеп пощупала сначала один, потом другой.

– Тёплые. Потерпите, – сказала она и тут же обратилась к девочкам: – За мной идите. Вы мне нужны.

Она поднялась и пошла по тропинке дальше, выше. Майя последовала за ней. Марта постояла немного в раздумье, покачиваясь с пятки на носок, пожала плечами и бросилась их догонять.

Вскоре она увидела большое раскидистое дерево. Справа ствол его уходил в сухой сук, палкой упиравшийся в небо. С левой же стороны оно густо заросло вьюнами и местами гнило. Ветки, отходящие влево, были похожи на хищных птиц с загнутыми книзу клювами. С них свисали лианы, переплетённые с плющом и лимонником. На развилке, на высоте третьего этажа, образовалась плоская площадка, и там будто бы начинало расти новое дерево – молодое и зелёное. Марта задрала голову: его обширная крона уходила высоко в небо, закрывала луну. Листочки, бархатистые с изнанки, покачивались из стороны в сторону, будто оторванные от луны и пришитые к веткам лучи. Она потрогала ладонью ствол: корявый и старый, приятный на ощупь.

– Где же? – крутилась вокруг старуха, искала что-то на земле.

– Бабушка, что вы ищете? – спросила Пролетова.

– Бешеное зелье, одурь-траву, – ответила Зейнеп, – цветы такие белые, листья мягкие, войлочные, сами они как граммофон формой.

– Такие? – уточнила Рыжая, показывая на цветок размером с блюдце.

– Дурманушка, – ласково погладила старуха цветок, как друга старого встретила. Она щёлкнула ногтем и открутила от стебля несколько семенных коробочек, откуда достала небольшие бусинки. На раскрытой ладони протянула девочкам: – Зубами перетереть надо, языком по нёбу разнести.

Они взяли семена. Рыжая закинула свои в рот. Марта осторожно положила на язык одно семечко за другим – на вкус они оказались горькие, как она и ожидала. Девочка постаралась размазать кашицу по нёбу, но не получилось: разжёванные крупинки упали глубоко в горло, она машинально сглотнула. Хотелось запить водой, но её не было.

Марта глянула на своих спутниц. Скогсры смотрели на дерево, которое стояло неподвижно в эту тихую ночь. От скуки она тоже уставилась на него.

Дерево начало шевелиться почти незаметно. Так, что сначала можно было в это не верить. С тихим прищёлкиванием, как большая головоломка, исказился ствол. Сухой сук сломался в нескольких местах и рухнул. Марта отпрянула было, но он не свалился на землю – мёртвыми веточками зацепился за ствол. Лианы поползли как змеи, обплелись вокруг. Дерево застонало, как старик с ревматизмом. Листья облетали с хищных веток.

Наконец всё остановилось. Марта увидела, что вокруг ствола идёт винтовая лестница: ступеньками служил изломанный сук, перилами – лианы.

– Вверх! – приказала Зейнеп.

Сама и шагнула первой. Лестница была узкой и неудобной. Каждая ветхая ступенька могла сломаться под их весом, схватить ногу в ловушку. Марте казалось, что шли они долго. Зейнеп остановилась у огромного дупла.

– Ещё одну вещь забыла тебе сказать про скогср, – обернулась Пролетова. – Мы умеем перемещаться на большие расстояния при помощи деревьев. Куда ты ведёшь нас, бабушка?

– К Демерджи-яйла, на южный склон, – ответила та и зашла внутрь дупла.

Старухе только голову наклонить пришлось.

Рыжая шагнула вслед за ней. Марта колебалась. Ей было страшно. От семян дурмана подташнивало. Пролетова протянула руку. Марта сдула с липкого лба прядь волос, нерешительно взялась за неё.

Девочке показалось, что они в центре карусели. Неподвижная платформа, на которой они стояли, была похожа на лифт без дверей, который едет вбок, потом виснет, поворачивается, чуть-чуть вверх, потом снова вбок, но уже в другой.

Минут через двадцать, хотя, может быть, и через две – Марту укачало, и она держала Майку двумя руками в районе локтя, закрыв глаза, – движение остановилось. В круглое отверстие с другой стороны дерева повеяло свежим воздухом. Зейнеп вышла из дупла.

4

Тьма была южная, непрозрачная, руку протянешь – не видно руки. Старуха зашептала на непонятном языке.

– Заклинание какое-то говорит, – объяснила Рыжая Марте, но той и так это было ясно.

Мир вокруг них тихонько осветился: то тут, то там кто-то зажигал огоньки. По одному, по два к Зейнеп подлетали светлячки, садились ей на плечи и на грудь. Вскоре старуха горела, как большой факел, освещая путь девочкам. Марта старалась не смотреть, как ползают по ней эти светящиеся жучки: она очень не любила насекомых.

Судя по резным листочкам, они были на дубе. Никакой лестницы здесь не было, пришлось спускаться по веткам, осторожно нащупывая ногой каждую. Когда до земли осталось уже немного, Марта спрыгнула. Зейнеп с Майкой стояли на краю долины, усеянной большими валунами. Впереди плоской вершиной торчала не очень высокая гора.

– Живая? – спросила у неё Майка.

– Ага.

– Оклемались если, то за мной. – Зейнеп направилась к горе, огибая камни причудливой формы.

По долине стелился туман. Марта вступила в него как в тёплую воду. Он действительно был похож на белый ручей, который доходил ей до щиколоток. Она поспешила за скогсрами.

Камни, мимо которых они шли, были огромные и торчали из земли так часто, что скоро Марте стало казаться, будто она продирается сквозь застывшую толпу. Она старалась идти быстро, слушала собственное дыхание.

Валуны напоминали ей людей и животных. Вот этот – летящая лошадь, этот – присевший на корточки воин в шлеме, а у того торчит огромный римский нос на фоне неба. Они стояли парами, но были развёрнуты в разные стороны. И было в них застывшее движение – будто огромные волны неслись навстречу друг другу, столкнулись и окаменели.

– Майка, подожди меня! – Девочка не выдержала, бросилась бежать.

Рыжая резко остановилась, и Марта врезалась в её спину, почувствовав еловые чешуйки под ладонями.

– Смотри!

Облако тёмного кофейного цвета отъехало вправо от горы, как занавес в театре, и они увидели женскую голову. Строго, словно учительница младших классов, голова взирала на долину, и всё в её облике было величественно: орлиный нос, глубокие складки вокруг рта, волосы, убранные в аккуратный пучок. Её массивная шея, извиваясь, спускалась по склону, будто это была не шея вовсе, а змеиный хвост. Рядом, на скошенной скале, росло деревце с плоской кроной. Оно казалось травинкой на фоне этой громады.

– Долина Привидений, – заметив испуг девочек, объяснила Зейнеп. Пара жирных светляков ползала у неё по щеке. – Большая битва была тут много лет назад. Запертый гору хотел. Великая битва. Днями бились и неделями бились. Никто не победил. Все камнями стали. И Завоеватель, – она показала на вросшего в землю великана, большой его нос нависал над сжатыми губами, щёки и низкий лоб топили глаза, – и бергсра, что защищала гору свою, – махнула рукой на женскую голову на склоне. – Всё ушло. Утекло. Люди зовут её теперь «голова Екатерины».

– Кто такая бергсра? – спросила Марта.

– «Хозяйку Медной горы»[40] читала? – вопросом на вопрос ответила Пролетова.

Они шли долго. Вихляли, поворачивали, плутали. Старуха, которая поначалу торопилась, теперь много отвлекалась, гладила валуны, с некоторыми разговаривала. Бормотала себе под нос, как воздух вокруг камней вышивала. Наконец Марта услышала шум воды, и Зейнеп прошептала:

– Пришли.

Жестом показала садиться, и они присели на берегу горной речки. Та бежала между валунами, кое-где прямо из воды росли кустарники.

– Здесь ли, Демерджи? – спросила старуха и застыла, будто сама стала камнем.

Наползал туман, кричали изредка птицы, плескалась у ног вода. Марта опустила палец в реку – холоднючая.

– Бабушка, чего мы ждём? – не выдержала, спросила.

– Сьоры – хозяева рек, духи воды, – ответила старуха, – они берегут воду, очищают её. Они есть везде, где жизнь, текут и всё знают. Демерджи – так названа река – в честь горы. С ним терпение нужно. Не шумите.

Снова повисла тишина. Девочки старались подражать Зейнеп и не двигаться, но Марта скоро стала засыпать и заваливаться набок. Пролетова периодически тормошила её. Незаметно журчание реки начало складываться в слова:

– Приветствую, Зейнеп.

Марта глянула в воду и тут же проснулась: сиреневые глаза смотрели на неё оттуда. Она вгляделась в илистую водную тьму и постепенно различила силуэт существа, лежавшего на дне. Ноги его заканчивались рыбьими хвостами, очень похожими на ласты.

– Здравствуй, Демерджи, – ответила старуха. – Я привела тебе молодую скогсру из рода Таллемай.

Он говорил с ними из-под воды:

– Время уходит с каждой журчащей каплей, Зейнеп. Ты это знаешь.

Старуха не пошевелилась.

– Погляди на её подругу, Демерджи. Та ли она, кого ты велел мне искать?

Водяной снова посмотрел на Марту. От его взгляда заболела голова: как будто кто-то вонзил в виски иглы, острые и одновременно с этим мягкие. Девочка попыталась остановить это, но иглы проникали всё глубже, проворачивались, извивались внутри, старались что-то нащупать. На миг у неё получилось прогнать их, но через мгновение иглы вернулись снова. Марта отпрянула от воды.

Демерджи, прикрыв глаза, ничего не отвечал старухе скогсре.

– Ты знаешь, где мама? – спросила его Майя. Зейнеп быстро и недобро посмотрела на Рыжую.

– Никто не знает этого, – ответил Демерджи.

– А девочка? – спросила Марта. – У нас из лагеря пропала девочка, моя подруга. Соня Гамаюнова. Она жива? Где она?

Демерджи собирался ответить, но резко дёрнулся и вскочил из реки. Вода забурлила, сьора открыл рот, и девочки зажали уши, настолько мерзкий и пронзительно-громкий раздался звук. Камни падают от такого крика, сходят снега с вершин гор.

Сухая рука старухи схватила Марту за предплечье.

– Глядят за нами, – шепнула она.

Они вскочили и понеслись, лавируя между торчащими камнями. На ходу Марта обернулась – ей хотелось увидеть Демерджи ещё раз. Но река была пуста – текла, как текла до этого. Что-то тёмное мелькнуло меж валунов.

Марте казалось, что они бегут бесконечно, что Долина Привидений никогда не закончится. Камни начали повторяться: кони, люди, снова кони, – и девочка испугалась, что они бегут по кругу. Марта обернулась ещё раз: преследовавший их был почти чёрным, словно состоял из ночного мрака. И двигался как-то странно – подтягивал под себя ноги и рывком кидался вперёд.

Перед ними замаячила раскидистая крона старого дуба. Девочки ускорились. Старуха бежала впереди, растеряв с плеч почти всех светляков. Под юбкой мелькал её лисий хвост. Двигалась она проворно – не как человек, но как животное.

Марта увидела, что Зейнеп достигла дерева и, не замедляясь, начала карабкаться. Запыхавшись и тяжело дыша – от волнения обе девочки забыли о правильном дыхании при беге, – они тоже подбежали к дубу.

– Давай ты первая, – сказала Марта Рыжей, уперев лоб в корявый ствол и пытаясь отдышаться.

Пролетова полезла наверх. Марта закрыла глаза: под веками плыли розовые круги. В груди нестерпимо жгло. Сзади послышалось шуршание.

– Марта! Быстрей! – крикнула Майя.

Марта подтянулась. Кора под пальцами ломалась. Карабкаться было тяжелее, чем бежать: руки срывались, ноги соскальзывали. Она слышала шипение снизу и боялась туда посмотреть. Мысленно она успокаивала себя тем, что существо, кем бы оно ни было, не умеет лазить по деревьям. Но это не помогало, она каждую секунду ждала, что вот-вот острые когти или зубы вопьются ей в ногу. Она ползла вверх слишком медленно, слишком неуклюже.

Когда дупло оказалось на расстоянии вытянутой руки, Рыжая схватила её и помогла влезть внутрь. Дупло было узким, и Марта протиснулась в него почти ползком. Зейнеп достала из кармана своей большой юбки семена дурмана, и всё снова закрутилось вокруг них. Майка облегчённо выдохнула, но тут что-то резко дёрнулось, дуб пошатнулся, ствол со скрипом перестал кружиться, а два дупла – спереди и позади них, вход и выход – исчезли, как исчезают круги на воде от упавшего камня. Кора выровнялась. Старуха и девочки остались в полной темноте.

5

– Ах, шайтан! Отойдите, – шепнула Зейнеп.

Но отойти было некуда. Марта не могла пошевелиться, так и вмёрзла в платформу; в темноте дерево скрипело и стонало. Она чувствовала, как опускается «потолок», быстро едет наверх «пол», движутся навстречу друг другу готовые их раздавить «стены».

Старуха упёрлась когтистыми лапами в кору, заскрипела и застонала вместе с деревом. «Потолок» продолжал опускаться. Девочки сели на корточки. Встали на четвереньки.

Паника сдавливала Марте грудь, она с трудом могла дышать.

– Агащ ащил! Биклянмя![41] – мрачно проговорила старуха. – Ащ! Агащ ащил! Биклянмя! – звук её голоса нарастал, угрожал, крутился как дрель.

Марта увидела луч яркого серебряного света: луна. Зейнеп вцепилась в него, разламывая щель. Рыжая помогала. Раздался треск, и Майя выпала из заросшего дупла. Следом за ней выбралась и старуха.

– Давай! – услышала Марта далёкий голос. Дупло, зарастая, сдавило её.

Рыжая и Зейнеп схватили Марту за руки:

– Толкайся! – но дерево было со всех сторон, девочка уже не могла пошевелиться. С каждой секундой становилось всё больнее и больнее.

– Ащ! Агащ ащил! Биклянмя! – бессильно, отчаянно повторяла старуха, отпустив Мартину руку, снова вцепившись когтями в ствол, уже с другой стороны.

Чёрные струйки то ли смолы, то ли крови текли по ладоням Зейнеп в рукава.

На мгновение, видимо от старухиных заклинаний, стало полегче – чуть-чуть. Отпустили тиски, чтобы сжаться окончательно, – но этого мгновения было достаточно. Марта со всей силы оттолкнулась, Рыжая рванула её на себя, и, не успев зацепиться за лианы, девочки скатились вниз по стволу, обдирая руки и ноги ветками.

– А-ха! Никогда больше лифтом пользоваться не буду! – Марта вскочила. – Ноги вернулись! Дорогие, любимые! Дай зацелую.

И она наклонилась к своей коленке. Рыжая счастливо засмеялась.

– Свежий воздух! – Марта сделала вид, что пьёт. – Слаще мёда вкус твой!

Со ствола по лестнице медленно спустилась Зейнеп. Звериное проворство, появившееся у неё в момент опасности, ушло, и она снова двигалась как старуха.

– Зарастил проход. Закрыл, – с горечью сказала она.

– Бабуля, это был он? Балам? – спросила Майка.

– Не ифритова магия то была, – покачала головой Зейнеп. – Ифритова магия – огонь. Балам бы нас спалил. Тут другое. Поднимайся. В лагерь идём.

Пролетова помогла Марте встать. Они изучили ссадины и отряхнулись.

– Да, у Яртышникова много будет вопросов завтра, – озабоченно сказала Марта, ощупывая содранные локти.

– Не дрейфь, – Майя была спокойна, – я сделаю так, что он не заметит.

– Если это не Балам, то кто же тогда за нами гнался? – спросила девочка.

– А может то статься, – старуха задумчиво смотрела под ноги, осторожно спускаясь с холма, – что был это именно тот, кто открыл разлом и выпустил ифрита.

Тропинкой прошли они мимо старой детской площадки. Вдалеке показался забор «Агареса».

– А он нас тут не догонит?

– Ему без прохода несколько часов рысью досюда, – успокоила Зейнеп. – Я пока вас в лагерь верну. Где народу много. Ахвала пришлю вам на охрану. Многое мне ему сказать теперь надо.

Около ворот «Агареса» старуха остановилась.

– Сами дальше, – она схватила Рыжую за руку, – смотрите в оба. Яблоню, на старика похожую, знаешь? Возле столовой стоит. Положи к ней в дупло камушек али записку, я всё знать буду. Ты Балама берегись: чистый огонь он. Нет в нём пощады. А у тебя спина еловая, магия ещё не наросла до конца. Знайте: нет правды в словах Балама. Только если поместить его в треугольник, заговорит он с вами честно. И нет в нём чувств, схожих с нашими, – не будет он вас жалеть. Ему огонь нужен, огню и вернуть свободу хочет. Слушайте, нюхайте, все чувства используйте. Не обожгитесь.

Её круглые глаза искрились в темноте, как снег на морозе. Под обширной лоскутной юбкой туда-сюда в волнении ходил лисий хвост.

– Скогсры ищут, скогсры роют, сьоры текут, сьоры слушают. Ветер шелестит, цветы теряют пыльцу, море стережёт Запертого. Найдём мы твою мать. А теперь идите за ворота да укройтесь. Короткий сон после дурмана даст вам топлива на весь день.

6

Старуха направилась к старику, не заходя домой. У Ахвала не было жилья: не страшен ему был ни зной, ни холод, крыша над головой не нужна. Кочевал по всему полуострову, время от времени меняя стоянку. Часто трудно было найти его, но сегодня она знала, куда идти.

Ахвал сидел у моря. Он накинул золотой халат на четыре длинных палки и сделал из него шатёр. Рядом, на привязи, стояла его корова. Ястреб, второй слуга его, редко появлялся около старика – особенно ночью. Он охотился.

Старуха присела рядом с Ахвалом на холодную гальку:

– Я водила юную скогсру и девочку к Демерджи.

Старик не удивился. Знал он.

– Таллемайя говорит, Балам в лагере. Она шла по его следу от тисовой воронки. Где Вера, неведомо ей. Но чует дочь, что жива мать.

Ахвал кинул горсть камушков в прибежавшие подслушивать волны.

– Иди теперь ты в лагерь. Присмотри за ними, – продолжала Зейнеп, – не случилось бы с девочками беды. Авось и Балама найдёшь. Сумеешь ты его опознать, коль увидишь?

– Сумею, – ответил старик. – Давно я не видал его в человеческом облике, и всё от силы зависит – чем сильнее ифрит, тем искуснее его маскировка. Но Балам – старый знакомый мне.

– Пройди весь лагерь, пророй всех и каждого, – попросила Зейнеп, – найди его и забери оттуда. Одолеешь ты его, коли встретишь?

– Тимсах мне поможет. – Старик глянул на корову. – Пока Урса не свободен, я сильнее Балама буду.

– Хорошо, – старуха смотрела на него тревожно, – хорошо.

– Задала ты свой вопрос сьоре? – спросил Ахвал. – Про Марту?

Старуха вздрогнула. Больше знал старик, много больше, чем хотелось бы ей.

– Не ответил Демерджи мне, – Зейнеп смотрела на море, которое чёрными гребнями ложилось на камни, – помешали нам. Напали на нас, Ахвал. И думаю я, было это то существо, что открыло разлом и выпустило Балама.

– Как выглядело оно? Поведай.

Но вместо того, чтобы начать рассказ, старуха спросила:

– Как давно встречал ты бергср в наших краях, Ахвал?

– Многие сотни лет их не было.

– Думала я, изжились они. Повымерли все. Однако же существо, что гналось за нами, было похоже на бергсру: змеиное тело, голова человечья. Мы в портал на дубе подняться успели, так оно магией дерево в камень превращать стало, проход мой зарастило, мы выбрались еле-еле. Сработало, значит, моё приманное зелье, приманила его я.

– Откуда знаешь ты? – спросил старик.

– Знаю. Верь мне. И думаю, не чистая бергсра то была. А дитё смешанного союза с человеком. И не одна она. Демерджи сказал мне, разломы между той и этой стороной могут открыть только близнецы. Значит, сестра её где-то есть или брат. Ты вот что: ступай в лагерь. А я искать их стану. Авось что и выгорит.

7

Девочки быстро легли в кровати и прислушались: вокруг было тихо. Лагерь спал. Ссадины на руках и ногах горели от соприкосновений с одеялами.

– Рыжая, – шепнула Марта, – кто это был? Он хотел нас убить, да? Он двигался так страшно…

– Не знаю, – тревожно ответила Майя, – мне показалось, это была огромная змея. Или типа того.

– Я не видела ничего, кроме чёрного пятна.

Майка не ответила.

– А вдруг Балам убил мою маму? – через минуту спросила она детским голосом.

– Ну что ты такое говоришь? – возмутилась Марта. Тинка всхрапнула и повернулась на бок в своей кровати. – Так. Не плачь. Слышишь? – говорила она уже тише. – Что это за сомнения вдруг? Ты же сама говорила, у вас связь. Ты бы почувствовала, если бы… ну, это. Жива она. И Соня жива.

Пролетова ничего не ответила. Марта немного подождала и решила, что Майя заснула. Но когда девочка сама согрелась и лежала уже с закрытыми глазами, а под веками стремительный прозрачный поезд быстро и приятно тащил её куда-то, Рыжая вдруг заговорила:

– Я однажды заболела. Какой-то вирус. Мама как раз нас навещала. Она поставила ведро у дивана, держала мне волосы, когда рвало. А потом мы легли в гостиной, потому что сил не было идти до кроватей. Буквой «Т». Я была ножкой этой «Т», а мама – шляпкой. Я упиралась головой в неё и слышала, как стучит сердце. У меня была температура, болела голова, болел живот, но этот стук убаюкал. Когда я проснулась, было уже утро, а мама спала, положив мне руку поперёк груди. Она жива, я знаю, что она жива, понимаешь? Её надо найти.

Марта кивнула, хотя Пролетова не могла её видеть. Но она чувствовала, что Рыжей не обязательно видеть, чтобы знать.

8

Он услышал шипение и мгновенно превратился из кипариса в человека. Неужели? Бесшумно он вышел из своего укрытия за спортивными корпусами. Слуга последовал за ним.

Она ползла по главной аллее, голодная, худая, рыская глазами по сторонам. Змеиное тело собиралось и растягивалось, переливаясь чешуёй в лунном свете. Женская голова её – молодое личико с тонкими чертами лица – крутилась на своей оси. Рот истекал слюной, и она постоянно облизывалась.

Он улыбнулся. Принял свой истинный облик: крысиный хвост, три головы. Вышел перед ней на аллею. Слуга уже был у неё позади.

– Ламия, – поздоровался, – давно мы не виделись.

Она отпрянула в ужасе, тут же рассыпавшись на сотни маленьких ящерок. Но было поздно: огненное кольцо уже окружило её. Бергсра оказалась в центре пекла. Ящерки кинулись друг к другу и быстро собрались обратно в крупную змею с человеческой головой. Огненное кольцо сужалось. Она встала на хвост и окаменела, защищаясь от пламени. Только лицо оставалось подвижным.

– Отпусти меня, Балам, – попросила она.

Он усмехнулся:

– Узнала?

Бергсра страдальчески поморщилась. Он с удовольствием обходил вокруг, наедался её страхом. Слуга тоже ел. Страх был не таким сладким, как детский, но очень питательным.

– Как ты пробудилась? – спросил он. – Все бергсры давно окаменели.

– Я голодна, Балам, очень голодна, – жалобно прошипела она, – голод сжирает меня изнутри. Мне больно. Пусти меня.

– Ты-то мне и нужна. – Он не слушал её хныканий. Он постукивал хвостом по земле и думал. – Ты-то и нужна мне.

– Балам… слишком горячо… – Каменная чешуя бергсры краснела, раскалялась.

– Әфсенүләр китабы[42]. Знаешь, где она? – спросил Балам.

Ламия застонала. На фарфоровом лице появились пузыри ожогов.

– В подземельях… Чатыр-Дага… была, – прошептала она.

Знал, что её украли бергсры, сказал слуга.

Он щёлкнул когтями, и огонь погас. Измученная бергсра упала на гравий дорожки.

– А теперь слушай меня, – процедил он, нависнув над ней, – ты достанешь мне эту книгу. Молись, чтобы она была там, где вы её спрятали. Иначе я найду тебя и убью.

Ламия выпростала из-под чешуи две тонкие зеленоватые руки и, перебирая ими по земле, медленно, с усилием, поползла от него прочь. Балам не останавливал её.

– «Агарес» – моя кормушка, – говорил он вслед, – но, если принесёшь книгу, я разрешу тебе взять ребёнка. Одного или двух. А пока ползи в лес. Можешь поужинать девчонкой, которую скогсра обратила в берёзу. Она от тебя никуда не убежит. Её никто не хватится – она уже потерянная. Её хотела убить даже собственная мать. Мой слуга покажет тебе дорогу.

9

Полина вскочила, услышав Соню, но сразу поняла – показалось. Она выбралась из палатки сменить повязку. Рэна ворчит, что деревья на ветру свои раны лечат, но Соня не дерево. Рэна никогда не поймёт. Рэна только делает вид, что верит. А сама ждёт, когда Полина «придёт в себя». Чтобы уйти. Чтобы бросить Соню.

Лёгкий ветер с моря приятно обдувал лицо. Ночи были лучше, чем дни. Дни – вязкие, сухие, – бесконечный полив. Соня страдает от жажды, просит ещё. Полина словно вернулась в дочкино младенчество – бессонница, кормление по часам. До года Соня плохо спала: болел живот, резались зубы. Полина кормила её ночью, качаясь от недосыпа из стороны в сторону, и думала, уныло, обречённо: «Неужели так теперь будет всегда?»

Она помнила то ощущение. Ребёнок украл у неё свободу. Жизнь никогда не будет прежней. Помнила, но теперь не верила. Тогда было столько надежды, любви, обещания счастья. Мир крутил свои шестерёнки у неё на руках. Мир весил пять килограммов и постукивал ладошкой по груди, причмокивая и наедаясь.

Полина посмотрела на небо. Ветер гнал коричневые облака, и луна плыла вместе с ними. Серебряные Сонины листья пели. Темнота рядом с берёзой показалась ей густой и непрозрачной, будто на землю и соседние деревья кто-то пролил краску.

У Полины были свои ритуалы. Она пожимала нижние веточки, оглаживала листочки, целовала маленькую развилку на стволе, представляя, что это подмышечная впадина. Надо размотать футболку, посмотреть, как заживает рана от топора. Она смазала её антисептической мазью, которую купила в аптеке.

Полина присела на корточки и осторожно, чтобы не сделать дочери больно, начала разбинтовывать порез. Боковым зрением она уловила быстрое движение. Полина вскочила: темнота двигалась, как крупное хищное животное. Рывками. Страшно. Как же страшно. Разбудить Рэну? Но до палатки было добрых двадцать шагов.

Полина выдвинулась вперёд, закрывая собой берёзу. Темнота пожирала лунный свет. Она приближалась, и Полина услышала шипение и тихий смех:

– Не защитиш-ш-шь её… Ты сама хотела убить… дай мне… Дай… я не трону тебя…

Полина попыталась закричать, но в горле что-то булькало: шею свело. Она крепче вцепилась в ствол.

– Х-х-х-х… – хрипела она. – Х-х-х-хорта. Ко мне.

Ей показалось, что её собственный голос похож на мышиный писк. Она постаралась ещё раз, громче:

– Хорта!

Темнота рывком бросилась на неё. Невольно она зажмурилась.

Полина услышала лязг зубов и змеиное шипение. Собака, огромная, как медведь, висела в воздухе, щерилась и рычала, вцепившись в чьё-то невидимое горло. Из ноздрей её валил чёрный дым.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ша! – Смех, звенящий в ушах, превратился в выдох, собака приземлилась на лапы. Полина, не моргая, смотрела, как темнота рассыпается на мелких ящериц, как они, шурша по траве, уходят в разные стороны, огибая её ноги и Сонин ствол.

Хорта, виляя хвостом, подошла к ней.

– Спасибо! Спасибо, друг! – Полина сползла по стволу и крепко обняла собаку за шею. Хорта лизнула её горячим, как пламя, языком.

Глава 10

Тина

1

Утром девочки проснулись оттого, что дверь палаты распахнул Яртышников. Марта сглотнула: за тренером маячила белобрысая голова Женьки Тимаева. Когда она разглядывала его профиль в столовке, случайно встречала на дорожке к корпусу или раздевалась до купальника на пляже, боясь и надеясь, что он смотрит, руки потели, движения становились неуклюжими, по лицу расплывались алые прозрачные пятна. Сейчас же, увидев его багровое виноватое ухо, она ощутила, как холодное нехорошее предчувствие поползло вверх – к горлу.

– Тимаев, рассказывай, – приказал Яртышников. Он даже не сказал: «Доброе утро, девочки», а это был дурной знак.

– Я сидел на окне, было, наверно, около одиннадцати вечера, – начал Женька, но Лизка, уже сообразившая, зачем в палату номер три явились с утра пораньше непрошеные гости, зло его перебила:

– А что ты делал на окне ночью, а, Тимаев?

Женька старался прятать глаза, но на него смотрели четыре сердитые девочки, поэтому он уныло уставился в потолок. Марта впервые увидела, как некрасиво он кривит рот.

– Да, нарушение, – хмуро сказал Василий Викторович. – Ты имей в виду, Тимаев, я Сливину сообщу о том факте, что ты бодрствовал после отбоя. Продолжай.

– Ну, я увидел, что, ну, Веснова с Пролетовой ушли из лагеря, – промямлил Женька, – и ещё какая-то старуха с ними была. А утром сразу к вам пошёл. Вот. Василий Викторович, не надо Сливину.

– Девочки, это правда? – пропустив мимо ушей последнюю фразу, спросил Яртышников.

Они молчали.

– Да ну какая правда, Василий Викторович! – вдруг сказала Тина. – Я сплю чутко, я бы проснулась, если бы кто в окно вылез. А дверь заперта была. Так что…

– Веснова! – рявкнул Яртышников. – Ты уходила с территории лагеря сегодня ночью?

Марта совершенно не умела обманывать. Бабушка всегда говорила ей: «Тебе не стоит даже начинать, лучше сразу скажи как есть, а я постараюсь не ругаться».

– Уходила, уходила, – сказал Женька.

«Да кто тебя за язык-то тянет?» – подумала Марта. Ей было стыдно – за себя и за этого Тимаева.

Рыжая вылезла из кровати, встала босыми ногами на пол, упёрлась взглядом в Женю. Марте показалось, что Тимаев сейчас упадёт назад, стукнется затылком об пол. Она почти услышала звук удара.

Пролетова перевела взгляд на Василия Викторовича. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, Рыжая – пристально. Яртышников – сначала строго, потом растерянно.

– Мы. Спали, – медленно и чётко произнесла Майя. – Никакой бабушки тут не было. Мальчишка-боксёр врёт. Спросите у Ван-Ивана.

– Да он дрых небось как сурок, – не очень уверенно возразил Василий Викторович.

– А вы спросите. – Майя держала его взглядом. Марта видела, что Яртышников не может даже моргнуть. Она вспомнила это ощущение – Рыжая проделала с ней то же самое в ночь после встречи со странным мальчиком.

– Так. Наказаны будете все трое, – Яртышников произносил будто бы не свои слова. Потом с облегчением моргнул. – Я не собираюсь дальше разбираться, кто прав, кто виноват. Ты, Веснова, известная нарушительница, был у нас с тобой уже этот разговор. Но если девочки утверждают… и да, Ивана Ивановича, конечно, спрошу. Конечно. Тебе, Тимаев, наказание определит Сливин – за ночные бдения и клевету. Пролетова, Веснова, освобождаетесь от тренировок. Пролетова идёт в столовую – будет сегодня судомойкой, или кем там тебя определят. Веснова – к Ивану Ивановичу за метлой, за тобой уборка лагерной территории.

Яртышников посмотрел на часы:

– На кросс уже не успеваем. Быстро зубы чистить, одеваться и на завтрак.

И, подталкивая Женю в спину, Василий Викторович направился к двери.

– Эй! – окликнула Рыжая. Мальчик нехотя обернулся. Тренер продолжал идти, не слыша её. – Я с детства терпеть не могу ябед.

Он засуетился в коридоре, словно не знал, в какой стороне выход, а потом, не оборачиваясь, побежал за Яртышниковым. Лизка кинулась к Марте и смачно её поцеловала.

– Мартыночка, сэнкую![43] Утро без кросса – мечта поэта! Обожаю вас! За мной яблоко! Каждой!

– Смотрите, что я тут накумекала. – Мишаева-старшая обогнула сестру и плюхнулась на Майкину кровать. – Соня пропала – раз! – Она говорила очень тихо и загибала пальцы. – Появляешься ты, Пролетова, – два! Задруживаешься с Весновой, и – о чудо – у неё проходит диатез – три. Вы верещите про какого-то исчезнувшего мальчика – четыре. Сами начинаете пропадать по ночам – пять.

В палате повисла тишина. С улицы раздавался утренний галдёж: спортсмены шли в столовую на завтрак.

– И как странно, что Василий Викторович вдруг отупел и не обратил внимания на это, – Тина провела пальцем по свежей царапине на щеке у Рыжей, – и на это, – она коснулась Мартиного локтя, где краснела ссадина.

Лиза напряжённо встала у подоконника.

– Колитесь, девули, – продолжала Тина. – Я слышала, как вы вчера болтали, когда вернулись. Кто такой Балам? А Демерджи?

2

Мишаевы выслушали всё молча. Ни одного ехидного словечка, ни одной дурацкой шуточки. Марта по глазам видела: верят, верят всему. Казалось, даже демонстрация Майкиной спины не нужна. Но Рыжая всё же задрала футболку, показала и хвойную чешую, и режущийся хвост.

– Да… Дела! – Лизка бережно прикоснулась к мягким чешуйкам.

– Значит, Соня жива? – наконец спросила Тина.

– Я уверена, что да. И Майкина мама жива, и Соня. Мы так думаем. – Марта щипала губу.

– Круто, – тихо сказала Лизка.

– Чё круто-то, мы всё равно не знаем, где они.

– Слушай, – Тина смотрела на Пролетову, – раз ты наполовину дерево, раз в реках водяные живут, то, может, и Сонина мама не сошла с ума? Она ведь в лагерь за шлангом приходила. Говорила, что Соня, как в той страшилке, берёзкой стала.

– Может, – согласилась Майя, – если бы не одно «но»: ифриты не умеют превращать людей в деревья. Это магия скогср.

– А если Баламу скогсра какая-нибудь помогла? – спросила Тинка. – Вы эту вашу Зейнеп хорошо знаете?

– Нет, это невозможно, – жарко сказала Рыжая, – лес не будет помогать огню! Если только…

– Продолжай.

– …если только кто-нибудь силой не заставил скогсру это сделать… Но зачем, я не понимаю! Я бы умерла, но не согласилась.

– А ещё Пролет подозревает Пашулю, – повернулась Марта к сёстрам.

Мишаевы переглянулись и засмеялись.

– Что вы ржёте? – набросилась на них Рыжая. – Не нравится мне он! А я вижу больше вашего!

– Ну, Май, ну камон![44] Какой Пашуля? Он же нещитовый! Туповат для тайных похищений.

– И такой простой – куда ему до джинна! – Сёстры снова рассмеялись.

– Марта ему про мальчика разболтала, так он сразу: «давайте схожу, проверю», – не унималась Майя. – И такой – хыть – сразу же – и сходил! Это ничего вам? Всё тихо, говорит. Шоколадочку принёс. А куда он ходил? У кого спрашивал? Кому докладывал?

– Слушай, если серьёзно – я Пашулю с семи лет знаю. – Лизка засунула ладони себе под мышки. – Ифрит твой пропал когда? Недели три назад? Пашуля просто тебя на первом кроссе при всей группе унизил, вот он тебе и не нравится. А это спорт, детка. Тут подставляться нельзя.

– Да при чём тут кросс! – Майка покраснела. – Это, может быть, уже и не ваш настоящий Пашуля, понимаете?

– У меня идея! – перебила её Тина. – Завтра у Ребриковой дэрэ. Давайте тренеров уломаем до тренировки на пикник пойти. Возле той поляны место есть – шикарняк. Лужаечка такая над морем. Там засядем, скатерть-самобранку, бадминтон, все дела. И под шумок к Полине Олеговне сбегаем. Пролетова, ты на берёзку ту глянешь, может, почувствуешь что. А не почувствуешь – расскажем Сониной маме всё, что знаем.

– А откуда ты в курсе, где эта поляна? – спросила Марта.

– Я ходила к ней, – ответила Тина, – в выходной. Сбежала из лагеря. Там несложно найти.

Майка подсела к Мишаевой-старшей, обняла её за плечи, сказала:

– Я тоже знаю, где эта поляна. Так вот ты куда ходила.

– Зейнеп сказала, что хорошо бы с Сониной мамой поговорить, – вспомнила Марта, доставая из тумбочки зубную щётку.

– Точно, она это Ахвалу говорила. Короче, план такой: уговариваем Ребрикову и тренеров, а потом – записулечку Зейнеп. Пусть тоже подгребёт.

– Отлично! Работаем! – Тинка освободилась от объятий, встала с кровати. – Да какая зубная щётка, так побежали, завтрак уже заканчивается! Не успеем – Яртышников ещё и нас с Лизоном накажет. Или Пролет опять его «уговорит» своим покоряющим взором?

– Кстати, он бы мог и вовсе вам поверить и не наказывать, а? Что ж ты его не дожала? – спросила Лиза.

Майка прыснула:

– Это нанесло бы слишком большой урон его неокрепшей психике. Ну и говнюк[45] этот Тимаев, да? – добавила она. – Может, мне с ним поработать? Я ведь могу глюки всякие наслать.

– Не надо, – Лизка надевала кеды, – к нему Веснова неровно дышит.

– Ничего подобного, – буркнула Марта.

– Ага, – беспечно согласилась Лизка, – подобного ничего.

3

Натягивая футболки, они выскочили на улицу и бросились к столовой. Завтрак длился полтора часа – с восьми тридцати до десяти, и у них оставалось всего пятнадцать минут, чтобы успеть.

– Заболтались мы с вашими чудесами, а в животе-то бурлит с голодухи! – ворчала Лизка.

Все уже выходили из столовой. Навстречу шли Ребрикова с Лилькой Бессмертной. Третья палата пронеслась мимо них без остановок.

– Что-то вы припозднились сегодня! – крикнула им вдогонку Светка.

– Ничё, надеюсь, твой Фур-Фур нас накормит! – Тина обернулась на ходу.

– А его нету, – сказала Светка, – в город уехал с Марьей Стасьевной. Продукты закупать. Старика видели?

– Какого старика? – Девочки резко остановились.

– А вон! – показала пальцем Лиля.

К столовой, к заднему её, служебному входу, шёл старик в заношенной жилетке и шальварах. Волосы его были убраны в тонкую косицу, а лицо походило на черносливину. Корова, которую он вёл на поводу, понуро плелась вслед за хозяином. Бидоны на её боках тренькали на каждом шагу.

– Молочко парное, молочко живое, только что из-под коровы, – приговаривал он, – творожок, простокваша, ряженка.

– Странный такой, – Лиля подошла к Марте с Майкой близко-близко, – ходит тут с утра, в окна заглядывает, всё молоко своё предлагает. Кто его пустил-то в лагерь, неясно. Ну, мы ему сказали в столовую идти, может, там у него что купят.

Корова была белой, с коричневыми пятнами. Кислый запах, исходивший от парочки, можно было услышать за версту. Старик увидел их, улыбнулся мягко-мягко, отчего лицо его растеклось к ушам, и помахал рукой.

Рыжая растерянно подняла в ответ руку. Мишаевы переглянулись, хмыкнули и тоже замахали. Корова посмотрела на них похожими на маслины глазами, облизала прямоугольный нос и задрыгала левым ухом.

4

– Ночью на воротах сидел, как сова свежий, – ничего не видел. Это за что ж тебя пожурили? – спросил Ван-Иван, шаркая к сараю. Хлюпали стоптанные на пятках тапочки, жёваная спичка елозила из одного угла рта в другой.

– Да мальчишка один наябедничал. Знаете, как это бывает. – Марта заглянула в сарай. Секаторы и лейки висели там по стенам, остальное было свалено в углах. Она заметила длинную метлу с серой рукояткой и упругими прутьями. – Можно мне эту?

– Ну что же, бери. – Ван-Ивану было приятно. – Самыми руками только вот смастерил. Ты вкус имеешь к инструменту.

Он дёрнул за рукоять, но метла не поддалась: спуталась с граблями.

– Ишь ты, ядрёны макароны[46], – садовник хотел выругаться, но сдержался. – А мальчишку этого ты мне ткни. Я ему кофейник-то[47] обрею.

– Что вы, не стоит, – вежливо сказала Марта. – Надеюсь, он и сам уже жалеет. Помочь вам?

Ван-Иван вырвал метлу из угла.

– Смотри, как скажешь. Хозяин, конечно, барин, – он протянул Марте инструмент, – но моё такое мнение: это спускать нельзя. Он же ж так и дальше по жизни гнилой репой покатится.

– Ну, пусть это будут его проблемы, правда? – Марта почувствовала, что сейчас заплачет, и поэтому широко улыбнулась. – Спасибо. Я пойду? Где мне мести?

– Ты слышь что. – Ван-Иван наклонился к её уху. Пахло от него травой и давно не стиранной одеждой. – Не утруждайся больно. Смотри.

Он вытянул ей под нос свои руки.

– Смекаешь? Тут мозоли, тут трещины, гвозди забивать без молотка могу. Ты себя береги. Иди вон на главную аллею, чтоб тренер твой строгий тебя глядел всё время, что при деле. А сама смотри на небо да в ус не дуй. Территорию убирать – моя забота, я всё потом и сделаю. Усекла?

– Усекла. – Она даже зажмурилась от благодарности. Захотела его обнять, но постеснялась.

5

Марта зашла за статую пионера и присела на корточки, опираясь на метлу. Мимо на пляж пробежала их группа – видно, Яртышников решил устроить ОФП в воде. Алла Павловна вежливо выпроваживала из лагеря старика:

– Идите, дедушка, идите, тут дети одни, ну откуда у них деньги творог ваш покупать?

Старик шёл медленно, упирался:

– Детям молочные продукты как раз самые полезные…

– Конечно-конечно, – рассеянно соглашалась Алла Павловна, – у нас в столовой сбалансированное меню…

Синхронистки окружили батут и по команде тренера одна за другой прыгали, делая в воздухе сальто, а в сальто – шпагат. Промчались к воротам велосипедисты – они тренировались за лагерем, на трассе. Конькобежцы проехали на роликах к стадиону и теперь наматывали там круги.

Марта выползла из своего укрытия, вяло поскребла метлой туда-сюда по асфальту. Вопросы в голове громоздились, налезая друг на друга. Жы-ж, крутилось у неё в голове. Соня. Майкина мама. Балам. Хорошо, что они всё рассказали Мишаевым и теперь у них есть план.

Вылезал в мыслях и Женька. Но Марта сбрасывала его, усилием воли переключалась. В теннисе это называется «подставка». Когда ты не успеваешь ответить на удар правильно, а просто вытягиваешь ракетку. Ставишь блок. И мяч возвращается сопернику с той же скоростью.

Отвращение плесенью расползалось по её влюблённости. И влюблённость скукоживалась, а под ней был худенький мальчик, даже и не симпатичный особо – так. Ни рыба ни мясо – красное ухо. Марта застыла, глядя на статую девочки, которая читала книгу. Слёзы наполнили глаза. Она подняла голову, чтобы закатить их назад. Не дай бог кто в «Агаресе» увидит её нюни.

6

На кухне пахло луком, персиками и разогретой плитой. Две кухарки за длинным столом резали огурцы с помидорами для овощного салата. Майка боком просочилась внутрь. С тоской глянула на зелёный в цветочек кафель и на неработающий вентилятор.

– Майя Пролетова, правильно? – заметила её одна из женщин. – Как же, как же, ждём тебя. Входи. Я Оля, а вот это – Даша.

Рыжая села на трёхногую табуретку в углу под полками, на которых стояли корзины с фруктами. Помимо яблок, груш и персиков в большой картонной коробке лежали грозди зелёного винограда, и Майка поняла, что каждый спортсмен получит сегодня по веточке на десерт после обеда.

– Ну что же, вперёд! – Оля поставила перед Рыжей мешок с картошкой. – Допрабсила на кухне никогда не лишняя.

– Вот именно что «раб». – Майя выдвинула узкий ящик с приборами и выбирала нож. Все они казались ей недостаточно острыми. – А Фёдор Фёдыч сегодня будет?

– Дык он с начальницей нашей за продуктами в Гурзуф уехал, – весело сказала Оля. – Кто ж его знает, когда вернутся.

– Этот возьми, – склонилась над ней Даша. Она протягивала небольшой ножичек с тонким лезвием и коричневой рукояткой. – Хоть неказистый, но удобный.

– Спасибо.

Майя подняла на неё глаза. Лицо у Даши было круглое, плоское, как тарелка. Капельки пота покрывали лоб. Время от времени они скатывались вниз и исчезали в добрых морщинках вокруг глаз.

– А сколько чистить-то? – спросила Майя.

– Да пока не устанешь, – ответила та задорно, доставая из холодильника подносы с заготовками для запеканки.

Клубни были грязные и кривые, похожие на комья сухой земли. Последние действительно иногда попадались в мешке, рассыпаясь в пыль у Майки в руках.

Послышался звук подъезжающей машины. Даша с Олей вытерли руки о фартуки и поспешили на улицу. Рыжая с облегчением последовала за ними и предусмотрительно остановилась на крыльце, наблюдая, как Фур-Фур, Марья Стасьевна и их помощницы разгружают грузовик.

На траву уже были сброшены коробки с морожеными курами и несколько мешков с макаронами и картошкой. Майка не рвалась помогать. Она хотела вот так: стоять и не шевелиться. Ветерок приятно обдувал мокрое лицо, после дикой смеси кухонных запахов свежий воздух казался сладким.

– Пролетова, привет! – помахал ей Фур-Фур. – Ты что тут делаешь? Почему не на тренировке?

– Её тренер наказал за какую-то провинность, – ответила за девочку Оля, – к нам послал трудом вину отрабатывать.

– Хорошие новости! – обрадовалась Марья Стасьевна. – Что стоим тогда? За дело!

7

Он был голоден с самого утра. Ламия не дала почти ничего. Ему нужна была жертва. Но все дети уже разошлись по тренировкам. В панике он обогнул спортивные корпуса, вернулся к жилым. Ах, как не хотелось нападать в толпе, но, видимо, снова придётся…

– Сейчас! – донеслось до него. – Я мигом! Купальник забыла надеть!

Он увидел вдалеке девочку, она поднималась по тропинке с пляжа. Лиля Бессмертная из секции по настольному теннису. Значит, идёт в третий корпус. Он встал в тень деревьев, так, чтобы она его не видела. К корпусу теннисистов вела дорожка, посыпанная гравием. По бокам дорожки росла трава. Простая, скучная трава. Он захотел, чтобы было иначе.

Почти сразу же он почувствовал, как землю пробили небольшие ростки. «Быстрее, быстрее, девочка скоро придёт сюда». Ростки поползли вверх, превращаясь в сочные зелёные стебли, на ходу обрастая листьями. Со щелчком, почти одновременно, лопнули на них бутоны. И вот уже стебли были все в цветах, напоминающих лилии. Белые нежные соцветия, пятиконечные звёзды семенных коробочек.

Ясенец. Одно из самых ядовитых растений. Людей обжигает и снаружи, и внутри. Обычно ждать боли надо часов двенадцать; но это был сотворённый им ясенец, а он был очень, очень голоден. Всё произойдёт быстрее. Намного быстрее.

Лиля уже бежала по дорожке.

– Ой какие, – остановилась она. – Потряс![48]

Она оглянулась, видимо, чтобы проверить, не идут ли тренеры, не будет ли кто её подгонять, чтобы возвращалась на тренировку. Он встал глубже в тень, не сводя с неё глаз. Девочка не увидела его.

Лиля шагнула в траву и принялась срывать цветы, набирая букет. Из своего укрытия он видел, как по ладоням её течёт сок из стеблей ясенца, как вдыхает она его ядовитые пары.

8

– Пролетова. – Фур-Фур, войдя в кухню, сразу направился к ней.

– А? – безнадёжно подняла глаза Рыжая. После разгрузки машины с продуктами все куда-то исчезли, а её снова посадили чистить картошку.

– Поменяемся? – предложил повар. – Мне картошку – тебе поварёшку, суп мешай.

Майка с благодарностью отложила нож, взяла ведро с очистками и опрокинула его в мусорный контейнер.

– Вот наказание-то мне Яртышников придумал, – проворчала она, вымыв руки и вставая у плиты. – Лучше уж действительно кросс бегать или подтягиваться до посинения.

Фур-Фур хмыкнул.

– А за что он тебя, кстати? – поинтересовалась вернувшаяся вслед за Фур-Фуром Марья Стасьевна.

– Да ерунда, – отмахнулась Майя, – мальчишка один наврал, что мы с Весновой из лагеря ночью сбегали.

– Наврал ли? – сощурилась Марья Стасьевна.

– Наврал, – упрямо повторила Майка. Острая боль пронзила ей спину. Она вскрикнула и зажмурилась.

– Что случилось? – закудахтал Фур-Фур. – Это что, из-за меня, да? Это я тебя зацепил? Извини, пожалуйста, ой-ёй, извини.

Майка открыла один глаз: кастрюля, которую повар водрузил на плиту, была огромной – литров на двадцать. Такой бандурой задеть её только что прорезавшийся хвост – немудрено, что ей так ослепительно больно.

– Ничего страшного, – выдавила она, – я просто ударилась там… вчера. Синяк.

– Может, помазать чем? – спросила Марья Стасьевна.

– Не надо! – Майка почти закричала. – Не надо, – повторила она тише. – Всё уже хорошо, мне не больно.

Она широко улыбнулась. Хвост ныл и дёргал. Пульсирующая боль поднималась до шеи, опускалась в обе ноги. Каждая еловая чешуйка на спине стала будто стальной. Она взяла половник и, отвернувшись от сочувственного взгляда Фур-Фура, начала помешивать суп, в котором всплывали лук, вермишель, картошка и редкие кусочки курицы.

9

В глубине лагеря кто-то резко закричал. Марта вздрогнула и побежала к третьему корпусу. По дорожке туда-сюда носился Пашуля с Лилей Бессмертной на руках.

– Ей плохо, – беспомощно объяснил он, встретившись с Мартой взглядом. – Она задыхается.

Лиля хрипела и держалась за горло рукой; по тыльной стороне ладони, как огонь по траве, расползался безобразный волдырь. Лопнувшие сосудики красными чёрточками виднелись на щеках и на лбу. Она хотела откашляться и не могла.

Марта в ужасе смотрела на неё. Лиля начала клевать носом. Пальмочка на макушке, которую она завязывала себе каждое утро, вяло повисла. Марте вдруг стало очень страшно оттого, что Лиля засыпает. Она приобняла Пашулю:

– Павел Николаевич, Лилю к врачу надо, – и повела его к медкабинету.

Пошли быстрым шагом, почти бегом, но Марте казалось, что они плетутся целую вечность.

– Три ступеньки тут, Павел Николаевич, не споткнитесь! Сейчас я вам дверь подержу.

– Сюда её, на кушетку! – увидев процессию, засуетилась медсестра Нюша.

Пашуля аккуратно положил Лилю. Нюша уже капала в стопку какие-то коричневые капли. Марте она сунула ватку и бирюзовый пузырёк:

– Ей под нос!

Марта вынула резиновую пробку зубами, скривилась от резкого запаха. Смочила ватку и сунула Лиле. Та мотнула головой, попыталась сесть.

– Что произошло? – В кабинет вошла врач Алина Михайловна.

Она села на стул, пододвинулась на нём к кушетке.

– Я шёл к корпусу переодеться и увидел, что Лиле плохо, – ответил Пашуля.

– Астма? Аллергия? – Алина Михайловна смотрела на него поверх очков. И, не дожидаясь ответа, крикнула: – Нюша! Инъекцию антигистаминного!

Лиля стала дышать спокойнее, но в груди у неё слышались хрипы. На руки смотреть было страшно: они теперь все покрылись волдырями. Глаз она не открывала и была бледно-серого цвета.

– Господи, а это откуда? – Алина Михайловна увидела ожоги.

– Утром не было точно, – сказала Марта. – Это только что появилось.

– Никогда такого не видела, – озабоченно сказала врач. – Нюша! Вызови скорую.

Медсестра, только что вколовшая Лиле в предплечье лекарство, бросилась в главный корпус к телефону.

Глава 11

Алла Павловна

1

Когда скорая увезла Лилю вместе с младшим тренером, Марта вернулась на аллею и подняла брошенную метлу. Руки дрожали, при воспоминании о волдырях на ладонях Бессмертной подкатывала тошнота. Девочка попыталась подметать, чтобы успокоиться. Ничего не вышло. Тогда она решила вернуть инструмент, отвлечься по-другому. Был один вопрос, ответ на который Марта надеялась получить прямо сейчас.

В открытом сарае Ван-Ивана не было. Она аккуратно поставила метлу в тот же угол, тихонько сказала: «Спасибо».

В коридоре третьего корпуса торчал Тимаев. Марту он не видел: привалился лбом к стене. Девочка сначала остановилась. Потом взяла уверенную скорость. Проходя мимо, пихнула его плечом. Спокойно, как бы случайно. Нечего на проходе стоять, тут люди ходят.

Женька было повернулся, а потом снова лоб к обоям прижал.

– Василий Викторович, я всё сделала, – она заглянула в палату Яртышникова, – можно в библиотеку?

Василий Викторович рассеянно выглядывал из окна.

– Да, иди, Веснова. – Он даже не повернулся.

– Спасибо! – крикнула Марта.

2

Алла Павловна сидела в тиши своего царства, пила чай и ела пахлаву, которую накануне вечером купила на базаре в Гурзуфе. Спортсмены не любили читать. Администрация знала это и выделила под библиотеку самое маленькое здание. Зато стеллажи тянулись от пола до потолка, нависая друг над другом, – по нормативам в лагере положено иметь всю русскую и зарубежную классику. А что значит всю? И как уместить – всю – в четыре комнаты? Алла Павловна смотрела на луч солнца, в котором медленно танцевали пылинки – книжная пыль, благородная, и пережёвывала до спазма сладкий кусочек, когда в дверь сначала постучали, потом задёргали ручку, а затем она распахнулась. Тишина библиотечного рая была нарушена в одно мгновение, и настроение Аллы Павловны тоже сразу же испортилось.

На пороге стояла Марта Веснова, теннисистка. Выцветшие брови, нос в веснушках, синие глаза со светлыми прожилками, которые были словно спицы в велосипедном колесе.

– У вас с дверью что-то, – сказала девочка, протягивая ей ручку.

– Добрый день, Марта, – назидательным тоном Алла Павловна подчеркнула, что общение нужно начинать с приветствия.

– Здравствуйте, – не смутилась гостья, – я пришла спросить, есть ли у вас одна книга.

– Какая именно книга тебя интересует? – Библиотекарше захотелось добавить «дитя моё».

Они прошли к письменному столу, девочка посмотрела на крошки от пахлавы, и Алле Павловне стало стыдно. Она рассердилась.

– «Хозяйка Медной горы», – сказала Марта.

Библиотекарша наклонила голову:

– Та-а-а-ак. Это героиня книги, правильно? А как называется? Автор? – Она уже приготовилась говорить, что не должна угадывать сама, а книги, как видишь, расставлены по авторам, не по названию, и как я, спрашивается, должна её искать, раз ты не знаешь, кто написал книгу? Пришла, значит, просишь, а сама не подготовилась. Ну ладно, ладно, в школе учиться лучше надо… Но девочка сказала:

– Бажов, кажется. «Малахитовая шкатулка».

– Павел Петрович Бажов, правильно. – Библиотекарша тут же прервала мысленную тираду. Она любила начитанных детей. – Давай заведём карту, и тогда я смогу дать её тебе на руки.

– Да мне ненадолго… – начала было Марта, но Алла Павловна прервала её:

– Без карты нельзя.

3

В участке было жарко. Григорий рассеянно смотрел в окно, и ему хотелось запустить пятерню в лохматую Хортину башку, почесать между ушами, спуститься указательным до чёрного носа.

«Собака умеет улыбаться, как человек. Растягивает пасть, вываливая бордовый язык. Надо прекращать это сумасшествие. Самому перед собой стыдно – эта полоумная сидит в лесу, а Рэна, добрая душа, обслуживает её и делает вид, что верит бредням. И Хорта с ними – обещание вылетело, не вернёшь. Вроде не преступление никакое, туристы вон тоже в горы с палатками ходят, а чувствую себя, как если бы бандитов покрывал, – уныло и безысходно думал Григорий. – Ясно же, что чем больше проходит времени, тем меньше шансов найти девочку, а уж сиднями на поляне сидеть – смысла вообще никакого». В дверь кабинета постучали.

– Начальник, – в проём просунулась кучерявая голова батьки Сидорова, рыбака, – дело есть.

– Что надо, Сидоров? – поинтересовался Вырин.

– На пристань идём? – попросил рыбак.

Григорий лениво встал:

– Ты уверен, что мне туда нужно?

– Пойдём, – хмуро сказал батька Сидоров, – по дороге объясню. Проветришься хоть. Мы с сынами вышли как обычно, в четыре утра, – говорил он, пока они шли к морю, стараясь держаться в тени. – Гладь сегодня, хоть ножом режь да кусками в рот. И небо – ясное. Синь во все стороны слепит. Мы сеть и кинули, рыба в такие дни хорошо идёт.

Батька Сидоров щурился под выгоревшей кепкой, на которой бледно-салатовым было написано: «Abibas». Жёлтая майка с рисунком, который давно уже было невозможно понять – выцвел, застиран, – висела на его жилистой фигуре. Загар не успевал сходить с лица рыбака за зиму, и только в поперечных морщинах на лбу да в веточках у глаз можно разглядеть изначальный – розовый – цвет кожи.

Они подошли к пристани. Небольшие рыбацкие лодки колыхались на воде, стучались друг о друга бортами. Днища их были обмотаны водорослями, похожими на сдёрнутые с кикимор парики, между лодками расходились пузыри, сновали мелкие рыбёшки.

– Солнце жестоко печёт сегодня, – сказал батька Сидоров, наклоняясь.

Вырин глянул на пляж, он был метрах в ста отсюда. Груды тел жарились там в колышущемся воздухе: животы, руки, ноги. Лежбище котиков.

– Вот что зацепили, глянь. – Рыбак протягивал ему какую-то ветошь. – Не той ли это малой, что пропала?

Григорий взял, развернул: детская кофта с капюшоном, в остатках люрекса. Рисунок на спине. Вырин встал против солнца, чтобы рассмотреть: два чёрных круга, между ними розовый бантик… Микки-Маус. Вернее, девочка Микки-Мауса, как её там звали.

4

Слуга ждал его позади столовой.

У меня хорошие новости, сказал он.

Какие, спросил слуга.

Сюда пришла младшая Таллемайя. Дочь той, которую я вжёг в дерево. Я узнал её. Она явилась, чтобы найти меня и свою мать, но она не знает, в чьём я облике. Она ищет меня среди людей.

Ей с нами не справиться в одиночку, засмеялся слуга.

У детей скогср необычайно много сил, сказал он.

Хватит ли нам, чтобы освободить Урсу, спросил слуга.

Не знаю, ответил он. Но пока мы не будем её трогать. Мы не будем попадаться ей на глаза, приближаться к ней близко, но и избегать её мы не будем.

Будем вести себя как обычно, понял слуга.

Да, согласился он, будем вести себя как обычно, питаться от других и ждать, когда Ламия принесёт нам әфсенүләр китабы. И тогда юная скогсра будет страдать много и долго.

5

Старик не спеша вошёл во двор, привязал Тимсаха к забору. Зейнеп сидела на подушках. Он опустился рядом, достал трубку.

– Выследила ты бергсру? – спросил Ахвал.

Возле старухи стояло жестяное ведро, цепь его тянулась к колодцу. Время от времени она жадно пила. Мало спала она в последние дни и сильно устала – ей нужна была вода. Много воды.

– Жажда у тебя. Отдохнуть надо. – Старик всё понял.

– Не время нам отдыхать. – Зейнеп утёрла рот тыльной стороной руки и отдышалась. – Нашла я пещеру, где бергсра укрывается. В Чатыр-Даге это.

– Чатыр-Даг любимым местом бергср всегда был, – сказал Ахвал, – ходили даже легенды, что…

– Я видела, у неё есть сестра, Ахвал, – перебила Зейнеп. – Теперь уверена я, что они – близнецы от смешанного союза. Надо нам их уничтожить.

– Сможешь ты убить, старуха? Знаешь ты, как убийство на твоей магии скажется.

– В инструкции ОпОРа твоего сказано: убрать и разлом, и существо, его сотворившее.

– Что ж, коли уверена ты… – старик оправил жилетку, встал и подошёл к своей корове, – я им ловушку устрою. Но для этого мне достать кое-что нужно.

– Постой! – старуха окликнула его уже у калитки. – Был в лагере ты? Что там?

– Боюсь, ошибается твоя скогсра. – Он огладил коричневый бок Тимсаха. – Нет в «Агаресе» Балама. Не учуял я его и не увидел.

6

Марта осторожно вставила ручку обратно в дверь, вышла из куцего здания библиотеки и уселась на ступеньки рассохшегося крыльца. В одном месте кто-то наступил острым каблуком, и от круглой дырочки разбегались в стороны трещины, похожие на человечка – туда руки, сюда ноги. Из щели выглянула голова маленькой ящерицы. Захотелось схватить её за хвост и посмотреть, как она его отбросит, но Марта сдержалась.

Она подставила лицо солнцу: пусть кто угодно говорит, что веснушки – это уродство, ей нравится. Когда на носу и под глазами полоска из мелких аккуратных точек – это красиво.

По небу ползли кудрявые облака. Прикрыв ладонью один глаз, Марта рассматривала их, держа книгу на коленях. «Ну прям стадо овец, – подумала она, – даже воображения никакого не нужно. А вот то облако похоже на овчарку».

– Чё ты на ступеньках сидишь? – спросила её Зина из секции по игре в городки. В лагере Зину не любили, называли недоспортом. Спортсмен не имеет права быть толстым, пусть даже твоя дисциплина – битой по фигурам швырять.

– А чё ты всё на асфальт кидаешь? – передразнила Марта. – До урны дойти слабо?

Зина сидела на лавке и ела конфеты, фантики разноцветными бабочками разлетались вокруг неё.

– Хочу и кидаю, – огрызнулась Зина.

– Вот и я – хочу и сижу, – ответила Марта.

На этом разговор был окончен. Марта раскрыла книгу. Она хотела отыскать описание Хозяйки Медной горы – бергсры, как назвала её ночью Зейнеп. Ничего не найдя в содержании, она листала книгу, искала наобум.

«Девка небольшого росту… Из себя ладная… Коса ссиза-чёрная и не как у наших девок болтается, а ровно как прилипла к спине. На конце ленты не то красные, не то зелёные.

Сквозь светеют, тонко этак позванивают, будто листовая медь»[49].

Марта вспомнила окаменелую голову женщины на скале возле Демерджи. У неё не было никакой косы – волосы были собраны в пучок. Да и про рост вряд ли можно было сказать, что небольшой. Если голова такого размера, то это метров пятнадцать выходит. А то и больше, так трудно сообразить.

«Одежда у Хозяйки из особого материала (камень, а на глаз как шёлк, хоть рукой погладить), отливает то медью, то алмазной сыпью. Её красота и богатство – красота драгоценных камней и металлов рудника».

«Вместо рук-ног – лапы у неё зелёные стали, хвост высунулся, по хребтине до половины чёрная полоска, а голова человечья».

Несколько ящерок выползли из щелей крыльца и грелись на солнце около её ног.

Зина, доев конфеты, ушла, оставив после себя свинарник.

Самое интересное Марта нашла в примечаниях в конце: «Хозяйка Медной горы (Каменная девка) – персонаж легенд уральских горняков Гумёшевского рудника, получившая известность в сборнике сказов „Малахитовая шкатулка“ П. П. Бажова. Горный дух и дух-хранитель ценных минералов. В фольклоре представлялась как прекрасная девушка в платье из „шёлкового малахита“ или ящерица с короной».

Было около пяти часов вечера, когда Марта встала, чтобы вернуть «Малахитовую шкатулку» в библиотеку. Дверь не открылась, как и в первый раз. Отверстие для ручки было расхлябанное и широкое, внутри виднелась пакля трухлявого дерева. Девочка крутила её долго, пока вдруг ручка не начала крутиться сама – кто-то дёргал её изнутри. Марта испугалась: отчего-то стало ясно, что это не вальяжная, постоянно засыпающая Алла Павловна.

Когда дверь наконец распахнулась, на неё вывалился – короткие шорты, рваная футболка, серая капля рюкзака за плечами – Цабран, мальчик с детской площадки.

– Это ты! – Он протянул ей руку. – Ты! Ты!

Глава 12

Бугу

1

Цабран втащил её внутрь. Марта оглянулась в поисках Аллы Павловны, но не увидела библиотеки. Это был жилой дом: запах жарящихся котлет, ряд обуви под лавкой, корзинки на крючках, книжный шкаф.

– Что там хлопает? – бодро спросили с кухни.

– Ба, всё в порядке, это я! – крикнул мальчик. – Пошли! – тихо сказал он, и Марта шагнула на улицу.

Здания и деревья стояли на своих местах. Но они были чужие. И воздух был другим. Не лучше, не хуже – просто другой. Марта пошатнулась.

– Ага! – Цабран обрадовался, схватив её под локоть. – У меня так же было. Крутит?

– Голова. – Марта закрыла глаза. По рукам, по ногам запрыгали, запóлзали мелкие насекомые.

Цабран усадил её на скамейку.

– И мурашки? – спросил он. – Пальцы покалывает?

– Ага, точно.

Чтобы поймать, утешить свою голову, Марта посмотрела вниз, на ноги. Её белые кроссовки – февральское снежное утро, следы прохожих, похожие на цепочку муравьёв, бабушка с рынка, запорошенная, тоже белая: они в пакете. Марта вспомнила, как кроссовки пахли резиной, спортивным залом, в котором ещё не были, скрипом и стуком мячиков, – когда, свежие, новые, холодные, она прижимала их розовыми подошвами к щекам. «Всем миром собирали тебе на тапки», – довольно говорила бабушка, и обе они были счастливы в то утро.

– Всем другим миром, – сказала Марта вслух.

Фантики конфет, которые накидала Зинка, шевелились. Яркие и разные – коричневые, оранжевые, жёлтые – бабочки сидели на асфальте. Семь маленьких ящерок подняли на неё глаза и улыбнулись: у каждой было красивое девичье лицо бледно-зелёного цвета, а на головах – чешуйчатые короны с тремя зубьями. Их шкурки переливались на солнце, как драгоценные камни.

– Пчух! – Цабран щёлкнул пальцами, и разноцветье рассыпалось – бабочки упорхнули вверх, ящерицы скользнули в щели крыльца, – словно резкий резвый ливень смыл нарисованную мелками картинку.

– У них лица. – Марта показала на рассохшиеся ступеньки.

– У девок-азовок? – спросил Цабран. – Шутишь?

Марта услышала цоканье копыт и машинально повернула голову на звук, ожидая, что из-за угла «библиотеки» вот-вот появится пони. Но оттуда выскочило шерстяное мохнатое колесо с копытами. Двигалось оно проворно, боком, и светилось, как абажур. Когда колесо остановилось в нескольких шагах от скамейки, свечение погасло. Марта разглядела посередине львиную морду с нечёсаной гривой в репейниках и колтунах. Это и был лев, состоящий из одной головы, из которой торчали козлиные ноги – одна вверх, две в стороны, ещё на двух он стоял, подозрительно принюхиваясь. Только вот сзади у него, прямо из затылка, свисал обычный собачий хвост. Дворняжий такой, замызганный.

– Бугу! – крикнул мальчик. – Не бойся, иди сюда. Это… как тебя зовут?

– Марта.

– Это Марта, Бугу! Та странная девчонка!

Лев накренился вбок и, несильно засветившись, сделал ещё одно колесо, переступив на ноги, которые только что были сверху.

– Что это за существо? – одними губами спросила Марта.

– Я его на мышьем рынке щенком купил, – беззаботно объяснил Цабран. – Родители хотели кого попроще, но я как увидел… Он дух огня. Вообще-то по родословной его зовут Буэр, я зову его Бугу – мне так больше нравится. Он попал ко мне злющий, людей и маридов боялся, видимо, досталось ему от кого-то, сейчас привязался ко мне, стал добрющий. Ты не бойся, духи огня – они не злые, ну, вернее, они разные бывают.

– Ага. Не бойся.

Существо ткнулось Марте в колени, начало носом подлезать под руку, требуя, чтобы его погладили. Пахло от него костром и мокрым ковром. Марта сидела на скамейке и одновременно с этим покоряла Эверест. Она шла по канату над бездной и спрыгивала по ту сторону. Она переплывала Марианскую впадину, Бермудский треугольник, спускалась к центру Земли, падала с Ниагарского водопада, ползла по Сахаре, цепляясь за песок.

– Я в другом мире, так?

Цабран прищурил глаза:

– Боюсь напугать тебя своим ответом ещё сильнее.

– Очень видно, да?

– Как простыня на ветру трясёшься.

– У нас говорят: осиновый лист.

– Как осиновый лист на ветру трясёшься.

– Ты меня похитил, да?

– Охота была. – Цабран откинулся на спинку скамейки. – Ты меня тогда притянула, а я тебя – сейчас. Вот прям спецом: лапща поел и притянул.

– Магические зёрна какие-то?

– Суп. С макаронами и свёклой.

– Я тебя не притягивала, если что.

– Ври. – Он весело смотрел на неё.

– Да что ты несёшь?

– Я твой зов услышал. Протяжный такой, грустный. Как если бы ты пела: «Мне так печально, приди-и-и-и!» – но без слов.

Марта вспомнила, как она ушла с пляжа на детскую площадку, своё одиночество по Соне. Она положила ладонь на запястье мальчика и снова закрыла глаза: замелькало и поехало, закрутило и не отпустило. Сцепилось. Она услышала звон колокольчика к отправлению, отдалённый шум стучащих колёс.

– Так где я? – ещё раз спросила она.

– У меня дома, – ответил мальчик. – И я думаю, ты действительно из другого мира.

2

Он потащил её за руку на главную аллею лагеря. Голова всё ещё кружилась – белые кроссовки, истоптанные копытцами Бугу, проваливались в кроличьи дыры.

Башня с часами, киоск с газетами, суета – административный корпус мало поменялся, но сомнений не было: это был вокзал. Барельеф со стариком, который восседал на крокодиле, был на месте, правда, старик был в чёрной кепке, которая выделялась на светлом фоне. Юные носильщики в белой форме (обтягивающие майки с дырками у ворота, похожие на ту, что была на Цабране; короткие шальвары в бледно-серую полоску) сидели вдоль дороги на месте статуй пионеров, готовые предложить свои услуги отъезжающим пассажирам. Девочка слева читала книжку. Мальчик рядом с ней чистил ногти и болтал ногой.

– А что ты делал в библиотеке? Когда на меня вывалился, – спросила она у Цабрана.

– В библиотеке? В какой такой библиотеке? – удивился он.

– Вон в той! – Марта ткнула пальцем. Домик ещё виднелся в конце улицы. Внезапно она поняла, что они на улице, а улица эта, вероятно, находится в небольшом городе. И никакого спортивного лагеря.

– Но это не библиотека, а мой дом. Я в нём живу. После того, что произошло с моими родителями, один. Бабушка вот вчера приехала только. Она мамина мама. – Мальчик хмыкнул. – Как и ты, Бугу боится.

– Не боюсь я твоего Бугу.

Марта побежала к стадиону. На его месте за высокой прозрачной стеной стоял зелёный шатёр с надписью «Террариум» и нарисованной змеёй: она была синяя, в бледную крапинку, в точности как лавки, что обрамляли футбольное поле.

– Тут зоологический сад начинается, – объяснил Цабран. – Вон там, – он ткнул пальцем в выносные туалеты, которые стояли для нужд спортсменов у стадиона, – видишь, кассы и главный вход. Городок у нас небольшой, мы в самом центре: там – вокзал, тут – зоопарк, туда – институт, а сюда – театр. Если хочешь, покажу.

Вместо туалетов действительно тянулся ряд голубых кабинок-касс, с окошками в уютных кудрявых шторках, а за ними – большие стеклянные ворота, видимо, вход в зоологический сад.

– Так не бывает! Это я представляла, что административный корпус – вокзал, когда шла по аллее в первый раз. Скамейки на стадионе всегда казались мне похожими на змей, фантики – на бабочек, а вон то дерево – на старика с восемью руками!

Они оба посмотрели на яблоню, которая так и осталась деревом. Листья её еле слышно шелестели. Дупло, в которое Зейнеп сказала им с Рыжей класть записки, тоже было на месте.

– Угу, – самодовольно сказал Цабран, – я именно так и думал. Ты из другого мира. И как-то умеешь попадать в этот. Но миры наши очень похожи.

– Однажды кажется окажется, – удивлённо прошептала Марта. – Мир отображений! Тут всё по-настоящему!

Не закончив свою мысль, Марта вдруг вцепилась Цабрану в плечо, не сводя глаз с девочки в плетёной, как корзинка, юбке, которая покупала мороженое.

– Ау! Больно!

– Ты видишь это?! – Она не обращала внимания на то, что Цабран пытается вырваться.

– Да что, что? Отпусти меня уже!

– На ноги её посмотри, – шипела Марта.

– Туфли. Помпоны. Что?

– Ты издеваешься надо мной, да? Какие помпоны, – ей почти удавалось орать шепотом, – она в метре над асфальтом висит!

– Да что тут такого?!! – удивительно похоже копируя её, зашипел Цабран. – Скажи ещё, ты летать не умеешь! Скажи ещё, ты не марид!

Они стояли на аллее, вцепившись друг в друга, уставившись глаза в глаза, и местные жители, кто в красном котелке, кто в чёрном лифчике, кто в барабане вместо юбки, но все – плывущие сантиметрах в тридцати над землёй, обтекали их, как река камень.

– Марид?! По-твоему, я знаю, кто это?

– Мы мариды, ну… джинны воздуха, ветрами управляем и всё такое… А ты тогда кто?

– Я – человек, не заметно? Слыхал о таких? Или у вас тут про нас только в сказках и легендах пишут?

– Не, ну почему же. Про людей я знаю прекрасно. Собственно, я сам… ну, не чисто марид. У меня мама – джинн, а папа – человек. Так что я полумарид, во. Летать могу, но для этого нужно приложить много усилий. Чаще всего я просто ленюсь.

– Ну слава богу, хоть что-то ты знаешь! – Марта наигранно закатила глаза. – Летаете, значит. И как бы не обращаете на это внимания? Как бы это норма? Офигеть как прикольно!

– Серьёзно? – удивился Цабран. – Тебе только это нравится?

– Тут всё сдвинулось на шажок в сторону. Почему вот ты штаны по уши натянул и футболку рваную напялил?

– Это тиррап называется. Фасон такой. Сейчас модно. У вас, вижу, другая мода совсем.

– У нас в Москве мода, а тут спортивный лагерь, – огрызнулась Марта. – Надел что удобно и побежал.

– Меня другое волнует. – Цабран наконец высвободился из её хватких рук и оглядел Марту с ног до головы. – Почему тут ты стала так похожа на меня? В своём мире ты была другая. А как сюда перешла – поменялась. Мы теперь как две травинки на лугу.

– У нас говорят – как две капли воды.

– Как две капли воды на лугу.

– Без луга.

– Как две капли воды без луга. Бежим!

Они понеслись за Бугу на вокзал: питомец Цабрана катился боком и светился, прокладывая путь сквозь толпу. Забавно цокали его копыта по асфальту. Вместо лестницы и коридоров, что были в административном корпусе, здание в обе стороны было пустым и прекрасным: огромный зал с витражами и высокими потолками. Впереди, у его дальней стенки, тянулись ряды касс, над ними висело расписание поездов. По полу, выложенному плиткой сочного зелёного цвета с растительными узорами, со звуком жужжащих мух катились за путешествующими чемоданы на колёсиках.

Пахло соляркой и только что испечённым хлебом: справа, украшенный ветвистыми колоннами, стоял стеклянный ларёк с надписью: «Булочная-кафе „Свежий булгет“». Два мойщика стёкол в ярких сиреневых комбинезонах висели в воздухе и мыли витражи длиннющими швабрами. Перемещаясь, они оставляли за собой ветряной хвост – будто летали на сдувающихся воздушных шариках.

– Полюбуйся! – Цабран указал ей на зеркальную стену слева от входа.

Несмотря на события последних дней, которые вымывали почву из-под ног, как морской прибой выносит из-под ступней крупинки песка, Марта с уверенностью могла сказать, что более странного чувства она не испытывала ни разу в жизни. Из зеркала на неё смотрела другая девочка. При этом совершенно очевидно, что это была она, Марта Веснова, двенадцати лет от роду и ста сорока пяти сантиметров от земли, – вон коленка разбитая зелёнкой намазана.

Первое, что ударило: глаза. Из синих они стали зелёными, изумрудно-болотными, под цвет вокзальной плитки. Само лицо перестало быть узким – появились довольно широкие скулы. Волосы из русых стали белыми с проблеском золота. Чёлка, два хвостика за ушами, и ни одной веснушки. Цабран стоял рядом – абсолютно такой же, как она, только без хвостиков и в дурацких шортах. Ни Майя, ни Зейнеп, ни белуговидный Демерджи, ни страшное существо, чуть не убившее их внутри дерева-перехода, ни ящерицы с человеческими лицами, ни Бугу, ни летающие девочки – ничто не повергло её в такую глубокую растерянность, как собственное, но такое чужое отражение в зеркале. Всё остальное казалось сказкой, а это – угрюмой, неисправимой реальностью.

– Боже мой, боже мой, что делать? – Она вытянула вперёд руки. Те вроде не изменились: чёрные каёмки на больших на месте, обгрызыш ногтя на безымянном на месте, заусенец на левом указательном на месте. – Цабран! Я так не хочу. Я стала урод.

– Мне кажется, всё тебе вернётся, когда по ту сторону вернёшься, не дрейфь, – обиженно сказал он. – И почему сразу урод? Мне ты так больше нравишься.

– Курносая и белобрысая? Ты небось колдун какой-то. Да? Да? Верни мне лицо, говорю!

Цабран хмыкнул:

– А ты его не теряй! Жарко-то как! Побежали купаться!

3

На широком и плоском, как подошва, пляже было много народу. Марта мельком увидела, как девочка лет трёх, в плавках в малинку, подлетела над волнами и играется: закручивает пальчиком прибой в небольшую воронку. Рядом двое подростков наперегонки скользили по воде, а потом с хохотом проваливались в море уже там, где им было по шею.

– Я тут не купаюсь, – Цабран тянул её куда-то вбок, – у меня секретное место есть.

С видом знатоков они прошли мимо и упёрлись в острую скалу, напоминавшую парусник. Её огибала такая узкая тропка, что Бугу остался ждать у валуна, со щенячьей тоской проводив их глазами. Цабран пошёл первым, протянув Марте руку. Она сделала шаг, и несколько камушков полетело вниз из-под кроссовок. Странное чувство возникло у неё от прикосновения его ладони. Оно было похоже на усталость от долгого труда. Как если бы она собирала пазл из тысячи кусочков и вот наконец положила на место последний.

Девочка шла осторожно, хваталась за выступы, чтобы не упасть. Цабран еле заметно подлетал, ему не терпелось показать ей своё место. Марта глянула вниз и залюбовалась: перед ней лежала бухта, со всех сторон защищённая горами. Небольшая полоска берега была песчаной, почти белого цвета. Над ней стеной нависала скала, на которой каким-то чудом то тут, то там росли, цепляясь корнями, сосны.

А вода… вода – одно волшебство! Всего лишь за углом, на городском пляже, она была светло-салатовой, мутноватой. А тут – глубокого манящего цвета, который менялся от бирюзового до синего из-за небольших волн.

Цабран, зависнув в воздухе, мягко спустился с выступа:

– Сигай!

Марта прыгнула ему в руки.

– Я ни с кем в жизни столько не обнималась, сколько с тобой, – легко призналась она, несильно отталкивая его и подходя к морю.

Марте не страшно было это сказать: она знала, что Цабран не смутится до остолбенения, не замкнётся и не подумает «что-то не то». Она очень хорошо понимала этого мальчика, не знала, почему так, но чувство к нему было давним и длинным. Кажется, сначала родилось оно, а потом только – сама Марта.

– Красиво? – Цабран стянул футболку через голову. Он смотрел на неё так, будто сотворил это место.

– Обалденно! – Марта оглядывала бухту.

– Я эту бухту никому не показывал! – гордо сказал он. – А по ту сторону есть такая?

– Не знаю, – ответила Марта. – Я, кроме пляжа в лагере, ничего не знаю. Нас же не пускают никуда. В «Агаресе» всё огорожено, только у берега бултыхаться можно.

– В «Агаресе»? – переспросил он. – Наш городок тоже Агарес!

– Ну а у нас не город. Лагерь.

Горизонт висел между скалами натянутой верёвкой, море полоскалось на нём, как тёмно-синее платье. Мальчик побежал в волны. Марта поспешно сняла шорты, оставшись в трусах и футболке, и тоже ринулась в воду.

Глубина начиналась сразу в нескольких шагах от берега, вода была тёплой и лёгкой, она пузырилась и выталкивала её тело наверх.

– Айда до тех скал? – показал Цабран торчащие из волн зубья вдали. Марта кивнула.

Они быстро поплыли, соревнуясь в кроле, и скоро улеглись на горячие камни, которые впивались им в спины ракушками. Марта не могла открыть глаз от солнца: она чувствовала, как оно обжигает кожу, как быстро высыхает прилипшая к телу футболка.

Время от времени до лица долетали солёные брызги.

Они долго пролежали там, загорали и болтали о всякой ерунде медленно и лениво, пока жара не стала невыносимой, и тогда одновременно, на счёт три, нырнули обратно в воду. Плыть назад было почему-то тяжелее, хотя волны подгоняли их, давая подзатыльники. Выбравшись на берег, они ещё какое-то время постояли у кромки моря, наслаждаясь жарким воздухом и прохладной водой.

– Ну как тебе здесь купаться? – спросил Цабран. – Отличается от твоего мира?

– Как и всё остальное, – ответила Марта. – Вроде бы так же, а на деле – по-другому. Ощущения чужие, непривычные.

– Но приятные? – Он немного расстроился от слова «чужие».

– Очень приятные!

Мальчик посмотрел на тень от скалы, которая успела наползти на пляж, пока они плавали.

Он подошёл к своей одежде и начал одеваться:

– Теперь пойдём. Я покажу тебе самое главное.

4

Дорожка шла по холмам над местом, где по ту сторону был лагерь, а тут стоял городок Агарес. Несильный ветер обдувал их, Марте даже стало прохладно в ещё не высохшей футболке. Она остановилась оглядеться и ахнула. Вместо Аю-Дага на горизонте виднелся громадный медведь. Он лежал на берегу, поджав под себя задние лапы, передние и голова уходили в воду. Сквозь бока его – даже издалека было видно – то тут, то там вырывалось пламя.

– Мариды – джинны воздуха. – Цабран сорвал травинку, завязал её в узелок. – Люди у нас тут тоже живут. А раньше жили ифриты. Это тоже джинны…

– …но сделанные из огня, – Марта не отрывала глаз от медведя-великана, – про этих знаю.

– Про Запертого тоже слышала, значит?

– Жы-ж. – Марта произнесла это имя, стараясь поразить Цабрана. Зыркнула на него и поняла, что ей это удалось.

– Да уж, – удивлённо усмехнулся мальчик, – нас им с детства пугают.

– Вас тоже?

– А кого ещё?

– Моя подружка-скогсра боится его как огня. – Марта снова глянула на него. Но тот факт, что у неё в друзьях ходит лесной дух, Цабрана не поразил. Видимо, скогсры обитали тут и от маридов не скрывались.

– Понимаю. Он на детей лесных духов особую охоту вёл. Были они ему… по вкусу. Ну, так говорится в легендах.

– А этот? Давно не шевелился? – Марта показала на медведя.

– Давно. Легион маридов охраняет его постоянно, – ответил Цабран. – Мы зовём его «последний ифрит». Урса. Медведь. Он замер много тысяч лет назад. Мы к нему на экскурсии ходим. Ладно. Пойдём. Мои родители так и лежат там, так и не могут двинуться с места, – рассказывал Цабран, пока они шли. – Старейшины говорят, что, если попробовать силой оторвать их от земли, может случиться худшее.

Она сразу поняла, куда они идут. На том самом месте, где Цабран носился в день их первой встречи, где старуха Зейнеп опускалась на одно колено, лежали не камни, а два обездвиженных человека – мужчина и женщина в обтягивающих костюмах.

Два марида, одетые в форму, похожую на милицейскую, чуть-чуть выдвинулись вперёд, чтобы преградить им путь, но, увидев Цабрана с Бугу, расступились.

– Добрый вечер, – поздоровался мальчик. – Без изменений?

Мариды мрачно кивнули.

Женщина лежала на спине, раскинув руки. Мужчина упал на живот, неудобно подвернув плечо. Марта присела, заглянула ему в лицо. Заметила бороздку на подбородке, точно повторявшую носогубную складку. Марта погладила его по голове. Она была тёплая, но твёрдая, как камень.

– Они замерли, совсем как Медведь, – прошептал мальчик.

– Какая красивая у тебя мама.

– Да, – согласился он, – они у меня самые лучшие. Честное слово. Я должен был показать их тебе. Не понимаю почему, но у меня чувство, что это очень важно – чтобы ты их увидела.

– Я знаю почему, – выпрямилась Марта. – Потому что я догадываюсь, кто это сделал.

5

Вода в озере была такой светлой, что чайки на ней казались тёмными. С холма, на котором стояли Цабран с Мартой, оно было похоже на тарелку с супом, посыпанным зеленью.

– А у нас на этом месте луг, – сказала Марта и присела. Бугу тут же привалился к ней тяжёлой горячей головой. – Трава колышется. Как волны.

Цабран сел рядом. Они одинаково вытянули руки, положив локти на колени, и оба заметили это. Внизу, на берегу озера, мальчишки привязывали к кряжистому дереву тарзанку. Солнце, уже закатное, освещало загнутые концы веток. Наступила тишина, голубая и тёплая. Чётко, будто у уха, были слышны голоса ребят. Деревья по бокам озера стояли в вечерней синьке, как в аквариуме.

– Значит, на моих родителей напал ифрит, освободившийся из тысячелетнего заточения в твоём мире?

Марта молчала.

– Но зачем? Почему на них? – Она заметила, что Цабран чуть не плачет. – И как он перемещается между мирами?

– Слушай, ну если у нас с тобой это получается, то уж для ифрита это точно не проблема. Но теперь… когда мы знаем, что с ними случилось, это даёт надежду, правда? Может, от магии ифритов у вас тут есть… лечение какое-то?

– Мы их тысячи лет не видели, – мальчик резко вытер глаза, – но, может быть, ты права. Я скажу лекарям.

Цабран снял со спины рюкзак, растянул его горлышко. Достал чёрный футляр, похожий на очечник. Вытянул из него ручку, нажал круглую матовую кнопку, и футляр раскрылся, оказавшись овальным столиком с четырьмя ножками. Мальчик согнал Бугу, который сидел между ними, и воткнул столик в землю – ножки у того были острые, как колышки, и ввинчивались ручками сверху.

Цабран достал кружевную скатерть, похожую на тонкий блин, и накрыл столик. Марта решила помочь: в рюкзаке оказался холщовый мешок, а в нём – хлеб, сыр, ветчина и большой помидор.

– У нас такие «бычье сердце» называют, – сказала она.

– А у нас – «кулак кузнеца».

Цабран разрезал помидор перочинным ножиком на несколько мясистых кусков, посыпал крупной солью из спичечного коробка, сделал бутерброды. Хлеб был свежим, с твёрдой корочкой. Ветчина нарезана тонко. Марта подняла её двумя пальцами, смотрела сквозь кусок на закатное солнце.

– Какой ты хозяйственный!

– Плюсы жизни с бабушкой.

– Спасибо, я, честно говоря, очень голодная.

– Не за что. А что у вас ещё как называется? Что такое Москва? Ты сказала, когда про моду болтали.

– Столица нашей страны. Главный город. Я там живу. А тут – так, в спортивном лагере на три смены.

– А. У нас, значит, Москва – это Московь.

– Так, теперь я спрашиваю. А лошади у вас есть?

Цабран улыбнулся с полным ртом:

– Есть.

– А телевизоры? А видаки?

– Видаки? А что это такое?

– Ну, такая техника. Кнопку нажимаешь, и он вжик – штуковину вверх выкидывает, туда видеокассету вставляешь, рукой жмёшь, она вниз уезжает. А на кассете фильм записан или клипы. Смотришь. Или можно записать на неё с телевизора всё что угодно. Сериальчик какой.

– У нас есть телекторы на стену. Это очень похоже на то, что ты описываешь.

Мальчишки внизу приладили к верёвке толстый обломок ветки. Самый щуплый, вихрастый, разогнался, впрыгнул на тарзанку ногами и в последний миг, когда надо срываться в воду, подался вперёд, отпустил. Но не нырнул – полетел, чуть-чуть пришагивая ногами, до другого берега.

– А вот такое у вас есть? – Цабран протянул ей на ладони кубик жвачки.

– А вот такое у нас прям один в один! – обрадовалась Марта.

Она развернула жвачку, чтобы посмотреть, какой внутри вкладыш. Рисунок изображал толстого вислоухого мальчика, который держал на вытянутом указательном пальце такую же полненькую овальноголовую девочку. Девочка расправила руки, и на её пухлых пальчиках были нарисованы листочки и цветочки.

– «Любовь – это поддерживать её, даже если она зацвела», – прочитала Марта. – И такую же ерунду всегда пишут.

– Дай сюда, я собираю. – Цабран увидел, что она хочет смять вкладыш.

Но Марта смотрела на картинку.

– О боже! – вскочила она, опрокинув столик. – Что я поняла!

– Что? Марта? Что? – Цабран поспешно собирал вещи.

– Соня! – Она возбуждённо уставилась на него. – Вот как её найти можно! Пролезть в этот мир, к тебе, и посмотреть на дерево, возле которого её мама живёт на поляне!

– Подожди-подожди, – растерянно остановил её Цабран, – я сейчас вообще не понимаю, о чём ты.

– У нас в начале смены из лагеря пропала девочка, – начала терпеливо объяснять ему Марта, – и Майя, моя подруга-скогсра, говорит, что это дело рук ифрита. А Полина Олеговна считает, что Соня деревом стала. Берёзкой. Так вот, я и подумала: твои родители в моём мире – камни; Урса – гора; может, и Соня действительно – дерево? Тогда с этой стороны мы её увидим.

– Может, – согласился Цабран. – Далеко эта поляна?

Они почти бежали по тропинке, ведущей к Агаресу.

– Далеко, кажется. Я даже не знаю точно где. Надо у Мишаевых спросить – они там были. Это подруги мои тоже. А сейчас мне в лагерь нужно. Ну, который там. А то Яртышников убьёт. Это тренер мой.

Ей внезапно захотелось забраться под одеяло и рассказать обо всём третьей палате.

– Да уж. Нам бы ещё понять, как тебя вернуть.

– Это точно.

– Слушай. – Цабран запыхался. – Это… если ваш ифрит вырвался, вдруг и наш… тоже… сейчас оживёт? – Мальчик глянул на спящего медведя вдали.

– Типун тебе на язык! – Марта махнула рукой.

– У нас говорят: мешок с мукой тебе на горло.

– Мешок с мукой тебе на язык.

Дети остановились, на секунду представив, как встаёт над водой гигантский медведь, как стряхивает с себя море, как поднимает морду к небу, как ревёт – оглушительно и страшно, как огонь вырывается у него из ноздрей. Видение было таким ярким в Мартиной голове, что ей пришлось усилием воли его «выключить».

– Ужас, – тихо сказал Цабран.

Они постояли ещё немного и пошли дальше.

И уже не увидели, как шевельнулся в этот момент, вздрогнув всем своим колоссальным телом, Урса, Медведь.

6

Медвежий рык вырвал Зейнеп из глубокого, блаженного сна, в который она провалилась после нескольких бессонных ночей. Не было в том сне ни образов, ни видений – одна лишь темнота. Пока не зазвучал он – утробный. Шёл он по дну моря, дрожал в земле. Закричали так долго молчавшие деревья, и в крике их был многовековой ужас.

Старуха открыла глаза. В испуге, в страшном испуге подошла она к окну и глянула на небо. Серым косяком мимо её дома летели птицы.

Она слышала ветер, слышала землю: Урса просыпается, шептал ей вечерний воздух. Он шевельнулся, шевельнулся, шевельнулся, закричали деревья.

«Надо, чтобы старик возвращался, – думала она, – долго он возится со своими ловушками. Пусть поймает бергсру, окружит огнём, окаменеет она, чтобы защититься, и тогда я пущу в неё корни. Корни врастут в камень, разорвут на части. Одну из двух достаточно убить, чтобы разлом между мирами закрылся и всё вернулось на круги своя».

Горькие морщинки легли между бровей. Знала она, какая плата ждёт её за убийство. Магия уйдёт из неё надолго, высохнет сотворившая преступление рука. Нарушение правил самой природы никогда не проходило для скогср бесследно. Поэтому они и предпочитали обращать своих врагов в растения, многие годы держать в заточении. Однако же не убивать.

Но у неё не было выбора.

Мир вокруг рушился быстрее, чем Зейнеп ожидала.

7

Он и слуга его подняли головы, посмотрели за горизонт. Они чувствовали это оба: кто-то разбудил огонь, что был в Медведе спящим.

Кто он, что может делать подобное, спросил его слуга.

Не знаю, ответил он, но кто бы он ни был, он нам большой друг.

Ты чувствуешь силу? Урса оживает. Он зарычал, он вздрогнул. Он хочет на свободу, и он голоден, сказал слуга.

Нам нужна книга, нам нужна юная скогсра, нам нужен тот, кто пробудил Урсу. Найди его мне, сказал он.

Но кого искать, спросил слуга.

Найди. Мне всё равно как, сказал он.

Глава 13

Ламия

1

Когда дети спускались к городку, уже темнело. Цабран то и дело поглядывал на неё, Марта перекладывала из руки в руку библиотечную книжку, которую так и таскала весь день.

– Давай ещё раз, – снова сказала Марта. – Когда твои родители окаменели, что ты делал, чтобы попасть туда, к нам? Может, движения какие руками? Или бегал по кругу? Или думал о чём?

– Ни о чём я не думал! Говорю ж, я свист услышал. Возникло такое чувство… – Цабран не договорил и замолк.

– Какое? – подгоняла его Марта. У них обоих не было часов, и у неё появилось нехорошее предчувствие, что она уже опоздала на ужин, а это значило, что ей влетит по полной. Очень хотелось попасть в лагерь, но было совершенно не ясно, как это сделать.

– Марта! Я понял только что! Это чувство – это ты! Я ощутил, что ты близко, и просто… пришёл.

– Я понимаю, о чём ты! – Марта села на ободранную сидушку карусели. Подбежал Бугу, начал лизать её ладони между пальцами. Шершавый язык горячо щекотал. Марта потрепала его по гриве. – Ты когда рядом, у меня возникает такое ощущение, что всё правильно, что ли. Что так и должно быть.

– Именно.

– Но сейчас-то мы по одну сторону. Как нам сделать так, чтобы я попала в свой мир?

Цабран выглядел растерянно:

– Ну, на крайняк останешься тут. Я тебя с бабушкой познакомлю. Родителей моих вылечим. Здесь же неплохо, а?

– Не-не-не-не! Ты в своём уме? Если из «Агареса» вторая девочка пропадёт, они ж с ума сойдут! Майка, Мишаевы! И потом, у меня тоже бабушка есть! Ты давай это, даже не думай так! Мы должны меня вернуть, и всё тут.

– Ну ладно, ладно. – Цабран расстроенно прокрутил карусельку. Она грустно, заунывно заскрипела.

– Мерзкий звук какой! – скривилась Марта. – Подожди! Я тогда то же самое подумала…

Она начала копаться в карманах шорт.

– …и потом… – Девочка держала на раскрытой ладони деревянную птичку. – А кто его знает, вдруг?

Марта поднесла свистульку к губами и дунула. Протяжная, тихая мелодия разлилась в вечернем воздухе. Она дула ещё и ещё, не переставая.

– Во-о-о-от, именно этот свист я и слышал! – закричал Цабран. – Воздух вибрирует! Получилось!!!

Но Марта ничего не видела. Она даже не сразу поняла, что каруселька, на которой она так и сидела, крутится сама собой.

– Завтра всё по плану? – Цабран, сообразив, что она сейчас исчезнет, быстро затараторил: – На этой площадке в десять тридцать?

– Ага! – ответила Марта. – Бухта твоя прекрасна! Спасибо за перекус!

– Свистульку завтра не забудь! – Мальчик помахал ей, и Марта улыбнулась.

Каждый раз, делая круг, она смотрела на него.

2

Карусель остановилась, замолкла.

Цабрана с Бугу нигде не было. На месте медведя торчала гора, её привычные склоны, поросшие кудрявой зеленью. Она была дома.

«Так и знала, что у нас получится!» Марта спрятала птичку в карман, вскочила и понеслась в лагерь. Голова снова кружилась. Не разобрать – то ли от карусели, то ли от перехода.

Первым делом она бросилась к стенду «Ими гордится лагерь». В густеющих сумерках, меж фотографий лучших спортсменов и тренеров, явственно виднелось отражение – её. Родное, привычное лицо – веснушки и нос, губы и глаза. Марта радостно постучала по стеклу, еле сдержалась, чтобы не поцеловать.

Солнце уже закатилось куда-то за медведя, и в темноте белели статуи пионеров. Они не шевелились, никому не предлагали донести чемодан, не продавали с лотка мороженое, и Марта почувствовала облегчение. Чудеса чудесами, дом домом.

Вот только на месте Цабрана зияла дыра – как будто у неё вынули часть органов, как будто сердце теперь бьётся чуть тише. Марта поёжилась от этого нового ощущения: непривычно. Ещё утром она была целая, а теперь в ней словно не хватало запчастей.

Странно. Голодно.

Она рванула было к столовке, но вовремя заметила, что у входа, на лавке, сидит Яртышников. Марта, не сбавляя темпа, свернула с главной аллеи на тропинку и оббежала здание с другой стороны. Там она немного постояла в тени, чтобы отдышаться, а потом распрямилась и медленно прошагала мимо Василия Викторовича к корпусам, делая вид, что идёт с ужина.

– Веснова! – Он вытянул ноги и недобро окликнул её. – Ты где была?

Марта растерялась. Она прекрасно понимала, что, если стоять и молчать, тренер решит: вот сейчас она сочиняет какое-нибудь враньё. Надо было говорить, выпалить сразу что угодно, пусть ерунду, но уверенным тоном. «Но я так не могу, – отчаянно подумала она, – не умею, и всё». Она продолжала стоять молча, чувствуя, что краснеет, и радуясь, что уже стемнело – Яртышников не увидит её пунцовых щёк.

– На ужине она была, где ж ещё? – Ребрикова обняла её сзади за плечи.

– Странно, почему же я тебя не видел? – не обратив внимания на Свету, Василий Викторович продолжал смотреть на Марту.

– Я в библиотеке задержалась, помните, вы разрешили? – Марта показала Яртышникову книгу Бажова, которую сжимала в руках. – Засиделась там. Пришла поздно.

– Да она за нашим столом была, – задорно сказала Светка. – Веснова просто с Мишаевыми и Пролетовой обычно сидит, а сегодня – у нас, на месте Лильки. Вот вы и не заметили.

Тренер молчал, с сомнением поглядывая на них.

– Ну, мы пойдём? – спросила Ребрикова, уводя Марту за плечи. – Скоро отбой, а нам ещё постирать надо, то да сё.

Яртышников нехотя кивнул.

Когда они отошли на безопасное расстояние, Марта шепнула:

– Спасибо!

– Должна мне будешь. – Светка шмыгнула носом. – Колись, вы с Пролетовой реально за ворота ночью шляли? А сейчас где была?

– Никуда мы не шляли. Придурок этот Тимаев.

– Н-да, нестандартный способ ухаживать, – Света мельком глянула на Марту, – небось теперь репу[50] чешет.

– Пусть что хочет, то и чешет, – хмуро сказала Марта. – Тебе девчонки про нашу идею праздник замутить сказали? Насчёт пикника завтра договорилась?

– А то! Яртышников дал добро. Фур-Фурчик с нами пойдёт, приготовит всё.

– Отличненько, – подмигнула Марта. – А Лилька там как?

– Лильку в больнице оставили. Алина Михайловна настояла. Ожоги у неё сильные, цветами какими-то обожглась. Родителям теперь напишут. Пашуля с ней там. Пока не возвращался.

– Родителям и так и так бы написали.

– Да уж, несчастливая в этом году смена. Ты не сказала, где сегодня-то была.

– В библиотеке, говорю ж! Слушай! – Марта остановилась. – Я вспомнила. Мне обратно надо. Дело одно. Это… спасибо ещё раз! Я мигом!

И, бросив Светку на пороге третьего корпуса в полной растерянности, она побежала к яблоне, похожей на восьмирукого старика.

3

Марта лежала и ждала, когда в корпусе всё затихнет, чтобы рассказать им. Не спать было трудно. Одеяло приятно давило, из форточки доносился дурманящий запах вафель и нагретой хвои. Старое дерево вынимало корни из земли и отряхивало их медленно, задумчиво, Лиля кричала где-то очень далеко, а на морских волнах плавали арбузные корки. «Это бергсра, – говорил Цабран, – видишь змеиные хвосты?»

– Эй! – шепнула Пролетова ей в ухо. – Заснула, что ль?

Марта вскинулась, стукнувшись о Рыжую лбом.

– Не, не, я не сплю. Пригрелась под одеялом.

– Записку в дупло сунула? – спросила Тинка со своей кровати.

– Ага. Пришлось от «Малахитовой шкатулки» библиотечный кармашек оторвать, а то писать не на чем было.

Майка оперлась о стену и отскочила, осторожно потрогав копчик.

– Фур-Фур в столовке задел кастрюлей с супом, хвост так болит теперь, – пожаловалась она. – Всё-таки он такой неуклюжий со своим пузом.

– Со мной такое произошло! – перебила её Марта.

– Знаем мы, что с тобой произошло, Мартыфулька: ты подметала дорожки, а Бессмертная обо что-то обожглась, – протянула Лизка, – и вы с Пашулей её в медкорпус тащили. Не видела, кстати, обо что она так?

– Не-а. Я когда пришла, она уже задыхалась. Это было страшно, – вдруг вспомнила Марта.

– А сильно у неё распухло? – спросила Тина. – По лагерю такие слухи ходят…

– Я только на руках волдыри видела, – призналась Марта, – больше ничего. Слушайте, у меня сейчас чувство, что это всё сто лет назад случилось. А рассказать я хотела не об этом совсем.

– Та-ак, – насторожилась Майка, – о чём? Хорошие новости или плохие?

– Короче, – Марта взяла книжку с тумбочки и покрутила ей, – пошла я сегодня в библиотеку, почитать про Хозяйку Медной горы. Она такая же, как скогсры, да? Только дух гор?

Пролетова осторожно легла на бок:

– Говорят, что у бергср каменное сердце. И что они младенцев едят.

– Ну в общем. Я полистала, почитала. Ничего там про младенцев нет. Встала с крыльца книгу сдать, а дверь не открывается. Ручка сломана. Крутила я её, вертела, а потом она сама вдруг задёргалась, открылась, а там – этот мальчишка с площадки. Ну, Цабран, я рассказывала. – Марта посмотрела на Мишаевых.

Тина вылезла из кровати и забралась на подоконник спиной к улице, чтобы быть поближе к Марте и Майке. Лизка села Рыжей в ноги, на одеяло.

– Он меня внутрь втащил. А там уже нет библиотеки. Нет Аллы Павловны. Дом жилой, и пахнет котлетами.

– Подожди, – Лизка поджала ноги, – так не бывает, Мартуль.

– Залезай уж. – Майка откинула край одеяла, и Мишаева благодарно накрылась.

– А что-нибудь из того, что случилось с нами в «Агаресе», бывает? – парировала Марта.

– Такие, как Рыжая, например, – поддержала Тинка, – бывают?

Майка снова потрогала копчик:

– Скорей бы уж вырос он, что ли. Болючий, как чёрт!

– Лисьим.

– Ага. Хотя у мамы он коровий, и ничего так смотрится.

– Ну тогда у тебя наследственность. Бурёночка наша!

– И куда ты его прятать будешь? – спросила Тинка. – Никакого настольного тенниса, одни бальные танцы.

– Вы меня слушать будете? – прикрикнула Марта. – Мы оказались по ту сторону какой-то перегородки, на том же месте, но в другой реальности. Наш мир… Ну или как сказать… наш воздух, пространство наше… там есть разлом. Попадаешь в этот разлом – и ты по ту сторону. Ну, как будто, не знаю… за барабанной перепонкой.

– То есть словно вы корове в ухо пролезли, как Крошечка-Хаврошечка?

– Ага, но только очень большой корове, размером с Землю. Не при скогсрах с прорезавшимся хвостом будет сказано.

Рыжая фыркнула.

Марта медленно посмотрела на них троих по очереди. Убедилась: верят. В этом, обычном мире с громким стрекотом цикад не было больше никого, кроме её девочек, кто после такой фразы не отослал бы её в медкабинет на укольчики. Она продолжила говорить и говорила долго, пока не рассказала всё: и про летающих девочек, и про Урсу, и про окаменевших людей. Единственным, о чём она умолчала, было то самое чувство к Цабрану, которым она была поражена настолько, что не могла даже облечь в слова. Ну как объяснить им, как выразить эту пустоту, которая теперь была в ней?

Полная луна взобралась на небо, страдальчески смотрела, изогнув бровь, и тоже слушала.

– И что, там прям всё-всё другое? – спросила Лизка.

– Воздух другой. Ощущения все такие… чужие. Но многие вещи на местах. Сдвинуто только немного. Вбок как бы.

Марта помолчала. Они не перебивали её молчание. Ждали.

– Девочки, – прошептала она, – я сейчас странное скажу, но у меня такое ощущение, что там – всё настоящее. А у нас – все как бы притворяются. Камни, деревья, облака делают вид, что волшебства нет.

– У нас про это забыли, – неожиданно сказала Тинка.

– Или нет, не притворяются даже, – продолжала Марта, – будто наш мир – это отражение того. Как фотография и её негатив.

– Я ни разу в жизни не видела ифрита. Ну, не превращённого в тис, – сказала Рыжая. – Урса точно не Балам? Может, это всё один и тот же, просто имён много.

– Нет, Цабран сказал, медведь тысячу лет лежит. Мариды охраняют его. Никуда он не сбежал. А Балам сбежал. И потом, он там, а Балам – тут. Ты же сама говорила, что он у нас в лагере.

– И про маридов я тоже только слышала. Что, правда летают?

– Двое, как на воздушной подушке, в трёх метрах от земли висели и окна мыли. А видела б ты, как мальчишки с тарзанки через озеро прыгали! Цабран тоже умеет. Он, правда, полумарид – у него папа человек.

– Обалдеть! Чудеса же, Веснова! Мне бы посмотреть! Вот же ж. Кому-то всё, кому-то – ничего, – проворчала Майка. – Пока ты по другим мирам гуляла, я картошку чистила да тарелки на кухне драила. Марья Стасьевна, кстати, мировая тётка. Я Петю в перерыве покормила – он уже совсем выздоровел. Даже дал погладить себя по пёрышкам. Клювом пощёлкивал – будто грецкие орехи колол.

– А как ты попала туда? – спросила Тинка. – Как прошла в этот разлом? Ну закрылась дверь в библиотеку, ну открылась – что случилось-то?

– Не знаю, – ответила Марта, – это всё Цабран. Он сказал: «Я тебя притянул». А как – сам тоже не знает.

– А вернулась ты как сюда?

– Разлом, через который Цабран к нам в первый раз попал. Карусель на детской площадке. Мы вычислили, что вроде помогает моя свистулька. – Марта показала на птичку, которая лежала у неё на тумбочке рядом с резинкой для волос.

– То есть он тебя притянул, – Рыжая почесала в волосах, – магнитом своим внутренним. Думаю, это не с каждым встречным-поперечным случается. Ты, видно, какая-то особенная.

«Для него – особенная», – подумала Марта, но вслух ничего не сказала.

– Подожди! – закричала Тина. – Ты говоришь, его родители действительно камни?

– Вот именно! – Они смотрели друг другу в глаза, пронзённые одной и той же мыслью.

– Мне надо было возвращаться в лагерь, чтобы Яртышников не хватился. Но мы завтра все вместе пойдём в лес, к Полине Олеговне. Мы договорились с Цабраном: в пол-одиннадцатого я вытащу его сюда у площадки. Я написала об этом Зейнеп. Мы снова откроем разлом, чтобы попасть на ту сторону.

– И, девули, тогда мы поймём, – торжественно сказала Тина, – что случилось с Соней.

4

– Привёл. – Ахвал ждал её у калитки.

Змея толщиной с бревно извивалась у него на поводке. Зейнеп пригляделась: поводок был соткан из изумрудов да чёрного дыма. Не было у бергсры шансов вырваться.

– Волочи её во двор, – сказала она тихо.

– Ты хочешь осквернить жильё своё? – удивился старик. – Никогда не сможешь ты жить тут, коли совершишь то, что задумала.

Зейнеп кратко кивнула:

– Обожди, – спешно накинула платок на плечи, закрыла дверь, набросила на прутья калитки скрученную проволоку.

Дом чернел им вслед провалами окон.

Солнце давно село. Они шли почти на ощупь, и казалось, что корова Ахвала немного светится в темноте своими белыми боками.

Виноградники при городе вскоре кончились, начался древостой, предгорье. Старик остановился:

– Здесь. Держать её буду.

Зейнеп посмотрела на него, просьбу свою вкладывая в этот взгляд. Ахвал мотнул головой:

– Нельзя мне. Привык я другим питаться, но коли попробую это снова… не надо тебе знать, что случиться может. Ты сделаешь – одна ты кару понесёшь; я сделаю – другие наказаны будут. Главное хочу спросить: уверена ты?

– Вместе с Баламом появились, двое их. Бергсры тысячи лет спали, тысячи лет никто их не видел, а тут… Отвечай, каменная, от смешанного ты союза?

Змея замотала плоской головой, начала извиваться на поводке: жёг он её. Раскрылась змеиная пасть, как бутон, показалось оттуда женское лицо, красивое, с бледной кожей, будто из мрамора вырезанное.

– Тимсах! – Ахвал в волнении метнул на корову красный взгляд – та задрожала, как в падучей, и вдруг отряхнулась, как собака, вылезшая из воды. Стекла с неё и расплескалась, обжигая траву, коровья шкура, вытянулась морда, стали короткими и толстыми лапы. Зейнеп закуталась в платок: холодно спине и ногам, несмотря на жар. Сколько ни видела она это превращение, каждый раз сковывала её оторопь, подступала тошнота и слабость: рядом со стариком стоял крокодил чудовищных размеров – несколько человек без труда могли поместиться на его широкой спине. Его стальная чешуя переливалась. Он был готов броситься на бергсру в любую секунду.

– За что? – Змея затрепетала, не спуская глаз с Тимсаха. – Я не сделала ничего плохого. Я просто голодна!

– Давай! – крикнул старик Зейнеп. – Делай что хотела!

– Пусть на вопрос мой ответит сначала, – сказала старуха. Понимала она про себя, что длит момент, тянет специально. Не хотелось ей лишать бергсру жизни, не хотелось становиться убийцей.

Бергсра высвободила из-под чешуи тонкие руки и схватилась за поводок. Ожоги расползлись по её бледно-зелёной коже бугристыми пятнами, она закричала – страшно, пронзительно – так звучит камнепад, так ухает по ущельям эхо пропавших в горах, – но поводок не отпустила.

– Быстрее! – заорал Ахвал. Он взмахнул рукой – будто щёлкнул невидимой плетью, и круг огня занялся, разгорелся вокруг них. Затрещали сухие ветки.

– Пусть ответит на вопрос! – упрямо повторила старуха. От боли кричали в огне деревья, с укором, сгорая, смотрели на скогсру, связавшуюся с ифритом. – Дитя ты смешанного союза?

– Смешанного?! – Бергсра отпустила поводок, поняла, что из кругового пламени не уйти ей. – Я Ламия, не узнаёшь ты меня, Ахвал?

– Родились вы с сестрой от человека и бергсры? – Жар, исходивший от старика, плавил Зейнеп кожу, но ещё сильнее были сомнения, поднявшиеся у неё в душе. Откуда бергсра эта знает Ахвала? Почему он делает вид, что не слышит её вопросов? Кого привёл он ей? Силу, открывшую разлом и выпустившую Балама, или своего врага? Не хочет ли старик воспользоваться её простодушием?

– Я Ламия, дух гор. – Бергсра гордо поднялась на хвосте, насколько позволял ей поводок. – В предках у меня не было никогда людей! Спроси у друга своего, знает он это!

Ахвал внезапно опустил руку. Круговое пламя угасло. Тимсах клацнул челюстями, и развеялся, превратился в ветер поводок, что был на бергсре, упали на землю зелёные камни. Та ощерилась, помахала им рукой и рассыпалась на множество ящерок. Они мгновенно юркнули в траву, исчезнув без следа: шуршание; тишина. Зейнеп моргнула, глянула на крокодила, но на месте чудища снова стояла корова с сонными глазами.

– Это не тот близнец, которого ищешь ты, – предугадав её вопрос, обернулся к ней старик. – Отпустил я её, чтобы тебя от убийства уберечь.

– Но, Ахвал, – голоса не было у Зейнеп, собирала она его по иссохшему горлу, как сухой хворост, – знаешь ты, кто такие бергсры. Как опасны они. Надо было пленить её, обратить в…

Старик жестом остановил её, и старуха замолкла.

5

Обратный путь домой был долог, очень долог. Лицо Зейнеп горело, она потрогала его: лоб и щёки шелушились, лопнувшая кожа скатывалась под пальцами. Казалось, одно только намерение убить сожгло её.

Деревья шелестели вокруг, но она утратила дар их понимать. Так бывало у неё – в моменты большого напряжения сил. Она не ведала, что именно говорят деревья, но казалось ей, что шепчут они одно и то же: не убила, не убила, хорошо, что не убила.

Ей хотелось, чтобы её кто-то утешил. Ибо неспокойно было на душе у Зейнеп, ох как неспокойно.

Перед калиткой она остановилась, посмотрела в небо.

– Скажи мне, что я сделала всё верно, – попросила она, но сама не знала кого.

Зейнеп вошла во двор, и наклонилась ей в приветствии почтовая яблоня. Показалось, что говорит она: «Загляни».

Старуха проковыляла к дереву, оперлась о корявый ствол, сунула руку в узкое дупло. Там лежала бумажка. Зейнеп зацепила её двумя пальцами, потянула на себя – оторванный кармашек от библиотечной книги.

«Я знаю, где моя подруга Соня. Нужна твоя помощь. Встретимся завтра в 10:30 на детской площадке. Марта».

Глава 14

Вера

1

Они взяли из столовки три голубых скатерти. Марья Стасьевна напекла ватрушек, дала им фруктов и воды, отрядила Фур-Фура для помощи. Подарков особо никто не нёс: у ребят не было денег, а в лагере – магазинов.

– Мартулёш, зацени. – Лизка сунула что-то Марте в руку, когда вся группа с котомками шла мимо статуй к воротам.

На вырванном из тетрадки в клеточку листке было стихотворение.

– Состоит из трёх частей, – тоном искусствоведа объяснила Лиза. – В первой содержится скрытый намёк на Светкины конопушки, во второй имеется в виду то, что она меня всегда обыгрывает. Третья, заключительная часть полностью посвящена нашей дружбе. Акцент я везде поставила на третью строку.

Стихи были такими:

Яркая, как солнышко,

Лёгкая, как пёрышко,

Всем нам даришь свет.

В теннисе умелая,

Необычно смелая,

Будь такой сто лет!

И во всей округе

Нет такой подруги,

Лучше просто нет!

– Как тебе? Это подарок!

– Да я уж поняла. Здорово, чё.

Лизка просияла. Марта думала о другом. У детской площадки ей надо будет каким-то образом отстать от процессии, позвать Цабрана и вытащить его сюда. План был замечательный, непонятно только – как его провернуть.

Когда они вышли на тропинку, Марта замедлила шаг. Рыжая поравнялась с Василием Викторовичем и задорно болтала, пристально, не моргая, глядя ему в глаза.

– Веснова. Плетёшься, – обогнал её Пашуля. Он вернулся в «Агарес» утром и выглядел не очень: кожа серая, глаза в тёмных ободках. Лилю из больницы пока не отпустили, но чувствовала она себя уже лучше: ожога лёгких не обнаружили. К ней туда приехали родители – оказалось, что они отдыхали где-то неподалёку. Они собирались забрать её после выписки домой.

– Шнурок развязался, – Марта снимала сумку с плеча, – я догоню.

– Завязывай. – Пашуля с сомнением глянул на её кроссовки.

Марта присела, поправила шнурок. Пашуля молча ждал, что-то высматривал над кустами. Она достала из нагрудного кармана свистульку и дунула изо всех сил. Звук получился громкий и резкий.

– Господи, Веснова! – Пашуля подскочил на месте. – Ты с ума сошла? Я всю ночь на ногах, только тебя с твоими шутками не хватало!

– Простите! – Марта попыталась мысленно изо всех сил крикнуть: «Цабран!» – Так захотелось свистануть!

– «Свистануть»! – передразнил её Пашуля. – Ладно, пошли.

Возле леса, прямо над морем, колыхался зелёным луг. Он был словно создан для пикников. У воды, спуская лохматые ветви к заброшенному пляжу, стояла одинокая ель. Луг был ровным, трава на нём – будто подстриженной. Как раз для бадминтона, который взяли с собой ребята. Море несильно волновалось, рябило полосками с белой пеной, как на пузе у ястреба Пети. Ребята расстилали скатерти, искали камни поувесистее, чтобы положить их на пляшущие углы.

– Воланчик улетать будет, – расстраивался Беспалов.

– Хлебушек, хлебушек давайте порежу, – суетился Фур-Фур.

Ребрикова отошла к лесу и, отвернувшись, красила губы помадой. Тренеры разрешили сменить спортивную форму на приличную одежду, и на Светке было полосатое платье-размахайка, которое плескалось на ветру. Она была взволнованна и рада, что в честь неё затеялось такое мероприятие, но Марта видела: именинница очень бледна и еле держится на ногах. Как Светка ни пыталась это скрыть, у неё была сильная простуда, и чувствовала она себя паршиво. Но Ребрикова скорее бы умерла, чем осталась лежать в палате в такой день.

Марта косилась на тропинку. Ни Цабрана, ни Зейнеп – только лагерные. Она представляла себе, как мальчик ходит сейчас на площадке по ту сторону – от качелей до заросшей травой песочницы. Как плюхнулся на землю и расстроенно ворчит Бугу, вывалив на сторону львиный язык.

Когда всё было готово, тренеры и дети расселись вокруг трёх скатертей. На минутку замолчали, слушали шум моря. Светка сдерживала кашель. Майя смотрела на волны, сделав из ладони козырёк.

Лёша Боякин вытащил из кармана брюк набор из трёх мячиков STIGA и сказал, глядя Свете в глаза:

– Самой красивой женщине в группе.

Тина с Лизкой глянули друг на друга и прыснули. Миша Холмов и Саша Сухофруктов принесли в полосатом пакете с чёрным силуэтом женщины в шляпе и надписью «Marianna» пропавшую пару дней назад ребриковскую футболку. Они где-то взяли краски и облили её из разных баночек.

– Абстракция, – объяснил Мишка.

– А мы-то думали, что ватерполисты этой футболкой пол у себя моют, – сказала Катя Письменова.

Своё стихотворение Мишаева-младшая читать постеснялась. Перед застольем она тихонько попросила Василия Викторовича подарить его Свете вместо неё. После первого стакана газировки Яртышников достал из пиджака Лизкину бумажку, посмотрел в неё, помолчал и торжественно прочёл:

Яркая, как солнышко,

Крепкая, как зёрнышко,

Всем нам даришь свет.

Ну и так далее. Лиза шепнула Марте в ухо:

– Я в шоке. Какое зёрнышко?

Ребриковой очень понравилось. Она растроганно благодарила Лизку, через скатерть жала руку, не знала, как ещё выразить теплоту чувств. Глаза её горели, как при температуре.

Ватрушки пошли на ура. После пира (еда закончилась быстро) Яртышников сказал, что им с Пашулей надо отойти на пару часов – в лагере общее собрание персонала – и они оставляют их на попечение Фур-Фура, а потом вернутся.

Теннисисты с трудом сдерживали довольные улыбки.

– Василий Викторович, почему зёрнышко? – спросила Лизка, когда они уже уходили. У неё оставалась надежда, что он неправильно прочитал.

– Она пятнадцать кило отжимает, какое же она пёрышко? – снисходительно похлопал Яртышников её по плечу. – Пришлось переделать твою… «поэзию».

Настоящее веселье началось после ухода тренеров. Сухофруктов с Боякиным взялись за бадминтон. Фур-Фур достал из-за пазухи чёрный приёмник, вытянул из него глянцевую антенну, заиграла музыка.

Холмов с Беспаловым спустились по камням вниз – купаться. Фур-Фур ходил туда-сюда как тигр в клетке, но лезть в воду за ними не хотел, лишь нервно кричал, чтобы далеко не заплывали. Ребята его не слышали: они то ныряли под волны, то подпрыгивали и катились на них до самого берега.

– Девули, пойдёмте, – сказала Тинка.

2

В просветах между деревьями они заметили мельтешение на поляне. Туда-сюда сновали возбуждённые люди. Девочки вышли из-за сосны: у молодой берёзы стоял участковый с собакой, растерянно уставившись в землю, за ним высилось трое мужиков. Сонина мама кричала и ругалась, размахивая какой-то тряпкой, – Рэна, взмокшая и красная, тщетно пыталась поймать её в свои белые руки. Марта пригляделась, и сердце упало: на куске ткани в руках Полины Олеговны мелькал замызганный розовый бант, вытянутые полустёртые уши Минни-Маус. Это была Сонина кофта.

– …не утонула она! – Полина Олеговна собрала тряпку в кулак. Грязными макаронинами повисли рукава. – Вы мне не верите – не верьте! И ты не веришь, я знаю, кто тебя просил?!.

Она со всей силы отпихнула Рэну.

– Рыбаки в море одёжку нашли, – сказал кто-то за девочками. Марта обернулась: в тени хвои стояла старуха Зейнеп. А рядом с ней, поглаживая облезлую дворнягу с завернувшимся ухом, – Цабран.

Марта кинулась к ним. Мишаевы с любопытством смотрели и на мальчика, и на старуху.

– Полина Олеговна, я ничего не утверждаю, – уже не в первый раз начал Вырин. Его лысина виновато блестела на солнце. – Всё, что я прошу, – это подтвердить, что данная кофта принадлежала вашей дочери.

– Принадлежит! Я не знаю, как она попала в воду, улетела, унесло, но она принадлежала и принадлежит Соне, это я ей подарила!

– В таком случае мне нужно, чтобы вы подписали протокол. Пройдёмте…

– Я никуда не пойду! – снова закричала Сонина мама.

– Значит, сработало со свистулькой? – шёпотом спросила Марта у мальчика.

– Ага! – так же шёпотом ответил Цабран и улыбнулся. – Бугу такой нелепый тут!

– Юная скогсра где? – спросила её старуха.

Рыжей действительно не было рядом. Во всей этой суете Марта не заметила, что Майя куда-то пропала.

– Это Тина и Лиза Мишаевы. А это Цабран, – Марта представила старухе друзей. – Майка тоже с нами была. Отошла вот только что. Я сейчас посмотрю.

Девочки разглядывали Цабрана с большим любопытством, а Тина даже сказала:

– Так вот ты какой, – и Марта была благодарна ей за то, что Мишаева-старшая не продолжила: «северный олень». По Тинкиному лицу было заметно, что ей стоило больших усилий сдержаться.

– Я здесь, – сказала Рыжая откуда-то из-за её спины.

Голос у неё был надтреснутый, нервный. Она без приветствия обратилась к старухе:

– Бабушка Зейнеп, взгляни вон на ту сосну.

Некоторое время старуха всматривалась, потом сказала:

– Вижу.

Порыв ветра заглушил её слово: заскрипели, закачались деревья.

– И как я в первый раз не заметила? – сокрушалась Майка. – Я же была здесь, когда по следу Балама шла. Слепая дура!

– Что видите, что? – не удержалась Марта. – Полина Олеговна говорила, что Соня в берёзку превратилась, не в сосну. Вон в ту, наверное. – Она показала на единственную берёзу на поляне.

– Я не про Соню, – оборвала её Майя. – Я про маму свою.

3

Рыжая увидела среди своих незнакомого мальчика и на секунду отвлеклась. Протянула Цабрану руку:

– Майя, очень приятно.

Тот качнулся с пяток на носки. Аккуратно, как хрупкую модель кораблика, взял её ладонь.

Зейнеп не хотела привлекать внимание людей. Им пришлось долго ждать, прячась за деревьями. Марта косилась то на старуху, то на Цабрана, то на девочек. Необъяснимое охватывало её: подруги с настольного тенниса, духи леса, мальчик из другого мира. С каждым из них она чувствовала родство, нутряную связь. Но при этом между собой они были несочетаемы, как обитатели разных планет. Было так странно видеть Мишаевых рядом с Зейнеп, а Цабрана рядом с Майей. Так же странно, как если бы в жару начался снегопад или, наоборот, посреди московской зимы стояли на улице зелёные пальмы.

Тинка с Лизкой начали беспокоиться, что их хватятся на дне рождения Ребриковой, Рыжая не сводила глаз с сосны. Глаза её светились, губы ходили ходуном, и Марта снова уловила волны беспокойства, шедшие от Пролетовой.

Наконец все с поляны ушли – и зеваки, и Рэна, и Вырин с Хортой, уговоривший-таки Полину пойти в участок. Теперь там хлюпала на ветру палатка и перекатывались бумажки – брошенный кем-то мусор.

Старуха выждала ещё немного и двинулась к сосне. Девочки с Цабраном осторожно пошли за ней. Приблизившись к дереву, Зейнеп погладила кору. Она долго принюхивалась, прислушивалась, постукивала по стволу, покачивала головой.

– Не уверена я. – Она повернулась к Майе. – Умеют скогсры в деревья врастать, когда опасность какая или риск, но почему не отпустила её сосна? Есть в этом дереве жизнь особая, сильная, но не скогсра это, нет. Иная магия, боюсь.

– Я чувствую маму, – сказала Рыжая, чуть не плача. – Ты должна мне верить! Вы все должны мне верить, поняли?

Они сконфуженно молчали.

– Так давайте проверим! – Марта глянула на Цабрана. – А?

Она достала деревянную птичку. Дети и старуха недоумённо переглянулись. Все они чувствовали себя не в своей тарелке: и Мишаевы, которым уже второй человек с обезоруживающей уверенностью говорил, что люди превращаются в деревья; и Зейнеп, которая услышала вдруг, почуяла, потемнела; и даже Бугу, которому, по-видимому, было непривычно в собачьем обличье.

Марта же дудела, и птичка тренькала, булькала, звук переливался. Через пару минут девочка выдохлась, опустила свистульку, посмотрела вокруг.

– Ну? – спросила она Цабрана. – В этот раз, по-моему, не сработало.

– И что делать? – Тот испугался. – Как я домой вернусь?

И тут Бугу завертел хвостом, залаял, кинулся к засохшей сосне на другом конце поляны.

– Бугу! Ты куда? – помчался за ним Цабран. И тут же закричал: – Марта! Иди сюда быстро!

Марта уже и сама бежала за Цабраном, к Бугу, который теперь остановился и радостно потявкивал: в проломе развалившегося ствола фиолетовыми разводами рябила тонкая плёнка – словно кто-то надул огромный мыльный пузырь.

– Пора на ту сторону, – сказала она и шагнула насквозь.

4

Как и в прошлый раз, всё осталось на местах, только немного сдвинулось: краски стали ярче, ветер – сильнее, воздух – другим. Голова снова кружилась. Марта оглянулась: из пузыря появлялись её друзья. Первыми, конечно, прыгнули Цабран с Бугу, за ними последовала Майя, по очереди из разлома появились сёстры Мишаевы, и последней перебралась Зейнеп.

У всех были потерянные, неуловимо изменившиеся лица. Это были те же люди, но будто слепленные другим скульптором. Лизка пошатнулась и присела на корточки.

Больше всех изменилась Пролетова. Рыжие волосы, как живые змеи, шевелились сами, подлетали над головой. Из Майкиной спины выросли, пробив аккуратные дырочки в футболке, изящные сосновые лапы с мягкими иглами. Пахло от неё смолой и скошенной травой. Из-под джинсовой юбки торчал пушистый хвост.

– Лисий! – обрадовалась Пролетова. – Ура! А вы вообще себя видели? – спросила она у Марты с Цабраном. – У вас одно лицо на двоих.

Бугу в своём настоящем виде подкатился к Рыжей. Пролетова рассмеялась, но не испугалась. Погладила по львиной гриве. Бугу загорелся, как маленькая звёздочка, сильнее завилял хвостом.

Старуха Зейнеп почти вся покрылась корой. Снизу, как у Пролетовой, из-под юбки торчал лисий хвост, сзади – мох, цветы, маленькие ёлочки – всё это росло на согнутой спине. Лицо её потемнело. Она вышла на поляну, на которой по эту сторону не было никакой палатки – лишь тени от деревьев бегали по ней. Марта помогла Лизке подняться. Она услышала, как охнула, как бросилась мимо неё Майка – будто отрез оранжевой шёлковой ткани хлопнул, метнулся сбоку.

Женщина висела на сосне. Ноги её не касались земли. Спина вросла в кору, и в местах соприкосновения с деревом кожа шла пузырями. На лице женщины была испарина, глаз она не открывала, дышала тяжело. А рядом, будто играя в «морская фигура замри», стояла теннисистка Соня Гамаюнова, изогнувшись и растопырив руки на манер «Девочки на шаре»[51]. Щиколотки у неё были перевязаны тряпичным бинтом, по виду сделанным из футболки.

Тина уже была рядом с Соней. Та будто спала стоя.

– Мама, мамочка! – тихо приговаривала Рыжая, осторожно, трясущимися руками притрагиваясь к женщине.

– Смотри! – Лизка подошла к сестре и ткнула её в бок, показывая вниз. Марта тоже опустила глаза. Сонины босые ноги. Видны были ступни и часть пальцев. Только самих пальцев не было – вместо них бледные змеи уходили в землю.

– Корни пустила, – озабоченно сказала Зейнеп. Старуха мрачнела на глазах. Она обернулась к Марте: – Так вот вы кто.

– Кто – мы? – удивилась Марта.

Она была счастлива, что её догадка оказалась верной и они нашли не только Соню, но и Майкину маму. Хотелось верить, что теперь всё наладится и Зейнеп вылечит их, расколдует – как угодно. Ей казалось, что старуха, Майка, Мишаевы – все должны быть ей благодарны.

Но слова скогсры звучали враждебно. Зейнеп была не рада – она была зла. И Марта не понимала почему. Старуха шагнула по направлению к ней, в каждом её жесте была угроза. Девочке показалось, что та сейчас ударит её или скажет что-то колюще-режущее, обидное, несправедливое. Захотелось съёжиться, прикрыть голову руками, пропасть.

– Остановись! – Они обернулись на властный голос.

На поляну выполз огромный, размером с буйвола, крокодил. На нём, одетый в вышитый золотом халат и тюбетейку, восседал Ахвал.

– Как на барельефе в главном корпусе, – прошептала Лизка.

5

На крокодиле было седло, поводья и большой медный колокольчик. Он водил головой, раскрывая пасть размером со шкаф. Цвета он был болотного, скорее серого, чем зелёного, по спине тянулись три чёрные полоски шипов. Ахвал сделал детям знак, чтобы они оставались на месте, проворно спрыгнул с крокодила, похлопал его по морде и привязал к дереву.

Марта бросилась обнимать Ахвала. Настроение улучшилось, при виде старика ей стало намного спокойнее. Сёстры Мишаевы стояли около Гамаюновой, будто тоже превратились в деревья.

Но старик даже не улыбнулся. Он подошёл к Зейнеп, которая, увидев его, опустила занесённую руку. По эту сторону поднимался сильный ветер.

– Ты знал, – сказала старуха сухо.

– Не здесь, – ответил Ахвал, – и не сейчас.

Девочки и Цабран ничего не понимали.

Старик огляделся: деревья кренились, колебались, сорвалась где-то в выси и упала на поляну большая ветка.

– Нам нужно назад, – сказал он, – и быстро!

– Я не уйду от мамы! – завизжала Рыжая.

– Быстро! – Ахвал схватил Пролетову за плечо. Он с силой тащил её к крокодилу. – Зейнеп, собери остальных!

Старуха взяла за руки Мишаевых. Марта уставилась на Цабрана. Тот в смятении щипал себя за верхнюю губу. Он тоже понял: оба они, и старуха, и старик, винили в чём-то именно его и Марту.

Тина не хотела оставлять Соню, но ничего не сказала. Она поплелась за Зейнеп, ко всё ещё открытому, мерцающему на ветру разлому. Старик отвязывал крокодила, крепко держа Пролетову. Справившись с поводьями, он подвёл Рыжую к пузырю, пропустил вперёд Зейнеп и Мишаевых, жестом показал Марте, что ждёт её.

Марта не шелохнулась. Мысль о том, что ей придётся расстаться с Цабраном, была непереносимой. Чем больше времени они проводили вместе, тем сложнее было представить, что можно существовать врозь.

– Мальчик и его дух огня должны остаться здесь, – строго сказал Ахвал.

– Нет, – коротко ответила Марта.

Воздух вокруг детей закручивался в воронки небольших смерчей. Ахвала сдувало с ног. Тюбетейку его давно сорвало, халат размахивал полами, шальвары облепили ноги. Борода, похожая на белый дым, растрепалась. Цабран с Мартой стояли посреди поляны, как в тихий солнечный день. Одежда не трепыхалась на них, волос не касался даже лёгкий ветерок.

– Мы просто не хотим расставаться, – спокойным стальным тоном сказал Цабран.

Старик попытался шагнуть к ним. Три смерча, вспенивая траву, не спеша поползли к ифриту. Бугу, которого непогода не трогала, оскалился и встал перед детьми.

– Марта, послушай меня! – Ветер закручивал слова Ахвала в воронки. – Если ты сейчас не уйдёшь отсюда, Соня погибнет! Вера тоже! Прекрати! Брату твоему нельзя к нам! Идём со мной, и я всё тебе объясню! Только остановись, прошу! Дай спасти их!

– Мне надо идти. – Марта повернулась к Цабрану.

– Тебе надо идти. – Он был ей как безжизненное эхо. – Иди.

Цабран отпустил её руку. И Марта пошла.

6

Девочка выпала на траву, услышав позади хлопок. Ей показалось, что она бежит, продираясь сквозь чащу, и сосновые лапы царапают ей плечи и лицо. Только спустя несколько мгновений она поняла, что это Зейнеп набросилась на неё и колотит своими ветвистыми руками.

– Стоп! – Ахвал оттащил старуху от девочки. – Тебе нельзя сейчас тратить силы. Ты исцелить Веру должна. Иначе некому будет.

Зейнеп обмякла.

– Не знает она ничего, – продолжал старик уже спокойнее, – не понимает про себя.

– Не верю, – старуха отдувалась, – тебе не верю, ей не верю. Балам, Ламия, Урса – столько бед, и утверждаешь ты…

– Да. То была случайность. Утверждаю, – сказал Ахвал.

Старуха отошла от Марты, но смотрела по-прежнему враждебно.

– Вызволишь Веру, она вызволит девочку, и потом мы… решим проблему ту, о которой толкуешь, – продолжил Ахвал.

Зейнеп отвернулась.

Ветер тут тоже был сильный, но какой-то… нормальный. Марта посмотрела на девочек, на пятнистую корову и заплакала. Не царапины и не позорные побои были этому причиной, а Цабран. Мир без него показался обезвоженным, выцветшим.

Только сейчас они заметили Рэну, которая, горестно охая, собирала в траве мусор.

– Уважаемая! – крикнул старик, потянув корову за кольцо. – Полина Гамаюнова где, не подскажешь?

– Ещё один?! Нашёлся тут! – мгновенно взъярилась на него женщина. Она быстро подошла к ним, уставилась Ахвалу в лицо. – Тоже глазеть притаранились! Чужому горю радоваться? Всё, нету тут никакой Полины Гамаюновой, собираем манатки!

– А где она, не подскажешь? – мягко гнул своё старик. – У меня новости для неё хорошие. Многие дни она эти новости ждала.

– Что за новости такие? – напряжённо спросила женщина.

– Жива её дочь, – посмотрев ей в глаза, ответил Ахвал, – не утонула.

– В участок она пошла протокол подписывать, пока я тут сворачиваюсь, – пробормотала Рэна.

Но тут же взяла себя в руки и двинулась на старика в атаку:

– Ты смотри у меня, пустослов, ложную надежду ей не сели! Она и так натерпелась, а теперь эту кофту сети поймали! Жива, говоришь?

– Жива, жива, – повторил Ахвал.

– Так где ж она тады?! – Рэна покрутила головой. – Девахи с тобой всё разные, смотрю, старые знакомые, а ни одна не Соня!

– Добрый день! – поздоровалась Тинка.

– Здрасьте, – тихо сказала Марта.

– Мы в лагерь спешим, – добавила Лиза.

– Отведи меня к ней, – приказал женщине Ахвал, – пойдём.

Она хотела было что-то возразить, но сгорбилась и кивнула.

– Рэна, – протянула она ему большую руку. – Лицо у тебя примелькавшееся. Видела я тебя где уже?

– Может, и видела, – согласился старик. – Девочки, идёмте.

7

Скоро они стояли на краю луга. Пикник подходил к концу, ребята собирали посуду и сворачивали скатерти.

– С твоей мамой будет всё хорошо, – сказал Пролетовой Ахвал. – С Соней тоже, – он обращался к Тине.

– Возьми, – старик протянул Марте птичку-свистульку, – ты обронила. А нам нужно идти, как можно быстрее Полину звать.

– Дедушка, – от рыданий заложило нос, и Марта не узнала свой гнусавый голос, – ты обещал всё объяснить. Ты сказал, что он – мой бра…

– Потом, – перебил её Ахвал, – я приду вечером. Я обещаю.

И, подгоняя свою корову – скромный пастух в старой одежде, – Ахвал не спеша побрёл по тропинке. Рэна, обмахиваясь широкой юбкой, последовала за ним.

– Ох, пропаду я из-за веры своей-то людям, – услышали девочки её причитания.

– Я вообще ничего не понимаю, – прошептала Марта им вслед.

– Брат твой? Мартыш, я так и знала, – сказала Лизка.

Глава 15

Лиза

1

Старуха старалась усмирить свой гнев. Врал ей старик или нет, в одном он был прав: сначала нужно поставить всё на места, а потом – решить проблему с близнецами. Если она убьёт одного из них сейчас, силы оставят её, она не сможет излечить Веру, а Вера не сможет превратить Соню обратно в девочку.

Таллемайю надо было спасти. Соню надо было спасти. А потом – разобраться с собственными чувствами. Ахвал сказал, что ни Марта, ни Цабран не знают, что творят. Могло ли быть так?

Если это так – какая то была горькая ирония! Неужели они открыли разлом, только чтобы соединиться? Прошли не вдоль, не поперёк – насквозь. И эта их тяга нарушила порядок. Высвободила Балама. Разбудила бергср. И чуть не оживила Урсу. Неужели всё зло, произошедшее в последние дни, было лишь из-за того, что брат и сестра захотели быть вместе?

Зейнеп скривилась от душевной боли. Знала она, знала в глубине души, что тут Ахвал не солгал: не ведали дети, какой силой владеют. Всё надо было отложить сейчас: и тревогу свою, и неверие.

Ей нужно было вернуть скогсру. Отделить её от сосны. Не терять ни секунды.

Она подошла к дереву и внимательно его осмотрела. Теперь, когда старуха знала, где именно сосна поглотила Веру, ей был явственно виден силуэт на оплывшем стволе. Один за другим из многочисленных карманов юбки Зейнеп вынула пузырьки, тюбики и баночки, будто была художником и собиралась писать пейзаж. Последней, из самого глубокого, переднего кармана, появилась алюминиевая миска. Старуха поставила её на пенёк, начала смешивать жидкости. Пальцы на руках у неё сгибались как в одну, так и в другую сторону и были похожи на насекомых-палочников. Она растолкла в ступке корешок, добавила пыли из серой заплывшей банки, растёрла между ладонями, дунула на сосну. Порошок заблестел, как блестит на закате море, осел на кору.

– Тяжёлая предстоит работа, – сказала Зейнеп сама себе и снова принялась возиться в миске.

Ветер по эту сторону утихал.

2

Ветер по ту сторону утихал.

Цабран постоял недолго и сел на землю: слои сухих рыжих иголок делали её мягкой, как ковёр. Бугу привалился горячим боком, и мальчик потрепал его за гриву. Он старался не смотреть на Веру. Та не открывала глаз. Лицо её было розовым и блестело от пота, как при высокой температуре.

Соня по сравнению с ней выглядела просто спящей.

Цабран чувствовал себя так, будто его ударили подушкой и перья теперь летали внутри головы.

Лес в этом месте был хвойный, но вдалеке, у кромки моря, яркой синевой прорезающей сосны, виднелись цветущие кусты кизила. Мелкие цветки плотно облепили ветки, издалека казалось, что кусты в жёлтом пенопласте.

Жарко было даже в тени.

Вера. Соня. Марта. Худенькая девочка, которая, когда волнуется, переступает с пятки на носок – прямо как он сам.

«Старик прав, она моя сестра», – вспомнил мальчик. И тут же – как точка через тире – он вспомнил ещё кое-что.

3

Её работу прервал резкий крик. Молодая женщина – мама одеревеневшей девочки – в ужасе кинулась к ней.

– Что вы себе позволяете? Что вы творите? – Она осеклась, увидев, что Зейнеп мажет зельем сосну и не трогает берёзу.

– Спокойно, милая, – сказала она, – дочь твою хочу спасти.

– Но Соня не в это дерево превратилась, она…

– Берёзкой стала, знаю, знаю, – перебила её Зейнеп.

– Так вы верите мне? – удивилась женщина.

– Верю, как не верить. Своими глазами видела. Я – Зейнеп.

– Полина. – Женщина неуверенно пожала ей руку.

– Послушай. Присядь. Хотя б на траву, – вмешался старик. – А мы попытаемся тебе всё объяснить.

– Не хочу я сидеть! – резко оборвала его Полина.

Зейнеп улыбнулась.

– Хорошо, хорошо, – согласился Ахвал, – я просто тебе сказать попробую. На твою дочь напал злодей. И одна… ведьма, пытаясь её спасти, превратила Соню в берёзу. Злодей хотел убить ведьму. Но её укрыла сосна. – Он погладил ствол. – Однако злодей сильно обжёг и дерево, и ведьму. Теперь она страдает внутри него.

– Дочь твою отколдовать не могу я, – сказала Зейнеп, – только она может. – Старуха показала на сосну. – А вот ведьму вылечить – в силах моих.

– Ты нужна нам, – продолжил старик. – Рядом с берёзой будь. Любовью её питай. Это самое главное.

Полина отошла к краю поляны.

– Всё кружится… – сказала она тихо, и её стошнило.

Ахвал протянул бутылку с водой.

– Дыши, – посоветовала старуха, – вот так, так, хорошо. Пей.

Полина послушно подняла голову, чтобы сделать глоток, и остолбенела. На секунду вместо деревьев она увидела Соню и Веру: девочка спала, а молодая женщина была обожжена и изуродована. Бутылка выскользнула из её рук. Она подбежала к деревьям и остановилась между берёзой и сосной. Тени от них, не подчиняясь никаким законам физики, образовывали на земле крест.

– Хорошо, что ты поливала, – сказала Зейнеп.

– Я знала, – прошептала Полина, – я слышала её. Мне никто не верил, а я слышала её.

4

Ребята зашли в лагерь, обливаясь потом. Шпарило солнце. От мокрой одежды шёл пар. Каждый что-то нёс. Кто скатерть, кто пакет с приборами. Светка была уставшая, но довольная. На площадке для транспорта под платанами стояла машина скорой помощи. Опять.

– Что ещё случилось? – проворчал Холмов. – Мы местной больничке прям план делаем.

На поперечной аллее кучей колёс и спиц лежали сваленные велосипеды. Дети, не сговариваясь, пошли к медкабинету.

– Скатерти в столовую сдайте! – заволновался Фур-Фур.

У входа на стадион, опершись о корявое дерево, стоял Ван-Иван. Смотрел вниз, тихонько качал головой, вздыхал. Марта подошла к нему. Он глянул на неё, расстроенно сплюнул:

– Паренёк из секции велосипедов. Симпотный такой, мне ещё лейки носил. Иван тоже. Фамилию и не знаю даже. Упал на дороге-то. И что только ему под колесо попало, гадость какая. На скорости всей.

– Так это ж Подгорный небось. Наш чемпион.

Садовник замолк. Марта сжалась от предчувствия того, что сейчас услышит.

– Проволокло его. А они ж ездят – для лёгкости трусы, майка. Голые почти. Хоть в шлемах, прости господи. Пока крутился и так и этак – всю кожу содрало. Асфальт шершавый на трассе. Они попа`дали там из-за него, но остальные ничего. Только его одного принесли – не узнать.

Вдали послышались голоса.

– Ты это, – остановил её Ван-Иван, – не ходи туда.

Но было поздно: санитары несли Подгорного на носилках по главной аллее. Он был уже перевязан и держался молодцом: рядом шли ребята из его группы, все в синяках и кровоподтёках, шутили. Он им что-то отвечал. Мальчик улыбался, чтобы показать друзьям, что с ним всё в порядке.

За носилками шли, тихо переговариваясь, тренеры. Яртышников увидел Марту, подошёл, положил руку ей на плечо, глянул в глаза.

– Да, – сказал он. – Велосипедный спорт – травмоопасный спорт. Но нам нечего прохлаждаться. И так всё утро пропустили. Марш на тренировку!

5

– Разминка!

Застучали мячики. Марта подала.

Тоска по Цабрану вошла обратно в свои берега. Почему Зейнеп, такая дружелюбная поначалу, кинулась на неё с кулаками? Почему Ахвал просил её остановиться? Она же просто стояла на месте, держала Цабрана за руку и ничего не делала.

Или делала?

Они с Лизкой быстро перекидывались накатами справа направо, по диагонали. Марте нравилось разминаться: здесь никто не пытается тебя обхитрить. Поэтому мячик мог держаться на столе долго-долго. Можно не думать. Потому что даже думать о том, сколько всего произошло за последние два дня, было странно. И играть в теннис было странно. Будто делаешь какие-то непонятные движения из прошлой жизни.

– Боже. Боже. Боже, – говорила Лизка каждый раз, когда махала ракеткой, – как это всё переварить?! А Подгорный? Видела? Он всё содрал. Всё. Восставший из ада. Фредди[52]. Мы в ужастике, Мартулёш. А Соня? А Майкина мама? – Мишаева понизила тон.

– Ладно тебе, прекрати.

– А как им всем больно, представляешь?

– Перестань!

– Ну хоть Михална сказала, что Подгорный несильно поранился, «содран только верхний слой». И то слава богу!

Марту передёрнуло от этой фразы. Она неловко отбила накат и попала в сетку, подошла к столу сбоку и пропихнула шарик на Лизкину сторону, чтобы та подобрала. Марта слышала, что Рыжая с Тинкой за соседним столом справа о чём-то тихо говорят. Холмов и Сухофруктов слева – тоже. Мерный гул разговоров заглушал стук мячиков.

– Так, я смотрю, вы не можете успокоиться, – вышагивал Яртышников по проходу. – Всем построиться!

Марта аккуратно положила мячик под ракетку и встала в строй.

– Болтаете? – Василий Викторович ходил туда-сюда. – Значит, нагрузка у вас слишком лёгкая, раз болтать можете. Пятнадцать отжиманий, челночный бег – десять раз, десять выпрыгиваний из приседаний. Десять подходов. Начали! С ними по-хорошему, день рождения с ними празднуй, а они халтурят. – Яртышников смотрел на секундомер. – Правило тренировки забыли? Рот на замок! А если Павел Николаевич вам разрешает разговаривать, значит, и Павел Николаевич будет наказан.

Лизка закончила отжиматься, прыжком вскочила на ноги, понеслась от стенки к стенке. Пробежав зал туда-сюда десять раз, она остановилась и, не сбивая дыхания, стала приседать рядом с Пролетовой.

– Майка! – говорила она на выдохе, опускаясь вниз, потом выпрыгивала, вытягивая вверх руки. И когда снова шла вниз: – С чего ему так злиться, что мы велосипедиста обсуждаем?

– С чего? – не поняла Пролетова.

– Ты, – прыжок, – на Пашулю, – прыжок, – думаешь, – прыжок, – а это, – прыжок, – Яртышников, – прыжок, – всё, – прыжок, – наделал. – Лизка снова побежала.

Отжиматься тоже легли рядом.

– Ты думаешь, что Василий Викторович?.. – прошептала Пролетова, опускаясь на дрожащих руках к полу.

– Он. – Выдох. – Ифрит. – Выдох. – И Цабрана родителей тоже он. – Выдох. – Он боится, что мы догадаемся. – Выдох.

– Мишаева, ты там болтаешь или мне кажется? Испепелю! – закричал Яртышников с другого конца зала. Он мерил скорость забега Сухофруктова.

Девочки переглянулись и больше не сказали ни слова до конца тренировки.

6

В палате Тинка сразу же упала на кровать.

– Ощущаю себя пустым мешком, – отдувалась Лиза.

– Как вы? – спросила Марта.

– Девули, такое странное чувство. – Мишаева-старшая уставилась в потолок. – Мы нашли Соню! Это же счастье! Но счастья нет. По типу когда долго болел зуб, а сейчас вот отпустило. И должно быть хорошо. А ты устала настолько, что тебе просто всё равно.

– Они её отдеревенят? Как думаете? – спросила Лизка. – И маму твою. А, Пролетова?

Майка горестно молчала.

– Что же там всё-таки произошло? – почувствовав её настроение, мягко спросила Мишаева-старшая.

– Моя мама контролировала Балама, – ещё раз начала объяснять Рыжая, – держала его в плену в виде тиса. Он вырвался, и она бросилась сюда – за ним. А Соня, наверное, просто оказалась рядом. Видимо, пошла к воротам именно тогда, когда у них схватка была где-то неподалёку… И мама обратила её в дерево. Спрятала, чтобы потом превратить обратно. Это дело плёвое для взрослой скогсры, только магии на него много тратится.

– Сейчас Зейнеп вылечит её. Старик же говорил! Всё будет хорошо, вот увидишь! – сказала Лиза.

– И даже не скажешь никому, – продолжала Тинка, – не пойдёшь же к Яртышникову – мол, наша Соня стала деревцем, не верите – сходите в другой мир, убедитесь.

– Сестра твоя, между прочим, считает, что Яртышников и есть Балам. – Майка попыталась расчесать свои волосы массажной щёткой.

– Да ладно? – Тинка выпучила глаза. – То Пашуля, то Василий Викторович? Вы, девоньки, определитесь.

– Это что, из-за твоей поэзии, да? Он пёрышко на зёрнышко поменял, и ты его сразу в злыдни записала?

– Ты дурочка, что ли? – Лиза обвела их тревожным взглядом. – Что ифрит может любой облик принимать, мы знаем. А Яртышников злой какой в последнее время, заметили? Как подменили, а?

– На детской площадке, когда я впервые Цабрана встретила, он меня застукал, – внезапно поддержала её Марта. – Вдруг он следил за мной? И сейчас. Говорить нам о Подгорном на тренировке не давал. Может, это он его, того… он так злорадно мне на улице сказал, что велосипедный спорт – опасный… он почти радовался тому, что Ваня упал.

– Подгорный-то ему зачем?

– Да откуда я знаю!

– Ифриты могут людей калечить, они так силы из них пьют, – задумчиво сказала Майя.

– Ты дело говоришь, Мартынка, – мрачно согласилась Лиза. – Яртышников всегда был строгий, но справедливый. А сейчас – орёт на нас чуть что. От справедливости и следа нет. Я раньше думала, это Сонино исчезновение его так изменило, переживает он. Теперь вот думаю: а может, наоборот? Надо снова придумать план. И следить за ним. Как говорила Зейнеп – загнать его в треугольник? Ты вообще как сама-то, нормально?

– Ничего, – Марта легла лицом к стене, – устала только.

– Прикольно у тебя по ту сторону внешность поменялась! Глаза такие зеленющие стали!

Тинка резко сменила тему:

– А ты знала, что у тебя есть брат-близнец? Что-то ты ни разу нам о нём до этого не рассказывала.

Марта ничего не ответила.

7

Вечерело. Полина смотрела, как колдует над сосной Зейнеп. Впервые за долгие дни у неё появилась надежда… Слишком много, слишком тяжело. Голова кружилась. Старуха, которая сама была похожа на ожившее дерево, объяснила, что на них напало – на Соню и на Веру – существо типа джинна, только назвала она его каким-то неизвестным словом, Полина не запомнила.

– Кто-то приходил и потом, – сказала Полина, – меня спасла Хорта, собака участкового.

– Кто приходил? – спросил Ахвал. – Что ты видела? Опиши.

– Тень густую, как чернила, – Полина попыталась найти самые точные слова, – и ещё она шипела… я слышала слова: «Отдай её мне». Она приближалась и шипела-шипела-шипела, как змея. Было очень страшно. Даже не страх, а ужас, словно тебя сковало льдом или…

– Парализовало? – помогла старая скогсра. Она втирала в оплывшую кору сосны мазь, похожую на овсяную кашу, и напряжённо слушала.

– Да, – согласилась Полина, – я даже крикнуть не смогла. Горло свело. С трудом пропищала как-то… и собака… Она словно увидела её всю. Не тень, а ту, что была тенью. Хорта вцепилась ей в горло. Или мне так показалось, что в горло: Хорта висела высоко над землёй, и из пасти у неё шёл дым, будто она проглотила головешку из костра.

– Нападавшая была женщиной? – спросил старик.

– Да. Потом она захохотала, но тоже шипя, по-змеиному, и рассыпалась…

– На сотни маленьких ящерок? – закончил за неё Ахвал.

– Как вы догадались? – устало спросила Полина.

– Не надо было нам отпускать её, Ахвал, – хмуро сказала Зейнеп.

– В сговоре она с Баламом. Иначе откуда знает, что берёза есть ребёнок на самом деле? – закончил старик озабоченно. – Очень плохо.

– О ком вы говорите? Это кто-то другой был? Не этот ваш джинн? – спросила Полина.

Они не ответили ей. Старик за ниточку вытянул из глубокого кармана шальвар небольшой зелёный камушек и протянул Полине:

– Наденешь дочери на шею, когда Вера вернёт её. Кто носит смарагд[53], к тому не приближаются змеи и скорпионы.

Полина послушно взяла камень.

– Смарагд зелен, чист, весел и нежен, и когда смотришь на него долго, то светлеет сердце [54], – сказал Ахвал.

– С охранником повезло тебе, – заметила старая скогсра, – не простая то собака. Подобно Буэру она, что у Цабрана в питомцах. – Она глянула на старика.

– Так вы говорите, только эта… Вера может… отколдовать Соню? – ещё раз уточнила Полина.

Странно и нелепо: она теперь верила в ведьм и джиннов. Но если колдовство поможет им с Соней вернуться к обычной жизни, к простым московским будням, начинающимся с раннего подъёма и дороги в школу, к скучной работе бухгалтера, к тренировкам по настольному теннису три раза в неделю и к контрольным по математике – то во что ещё верить, если не в него?

Эти дни, безвозвратно ушедшие в прошлое, за границу несбыточного счастья, снова замаячили перед Полиной, и если они вернутся благодаря древесным ведьмам и сказочным собакам – ей было всё равно. Кто угодно – лишь бы Соня превратилась из берёзы обратно в девочку.

– Так, – старуха опустила черепашьи веки, – потому не мешай мне.

Полина не могла усидеть на месте и периодически вскакивала, чтобы поцеловать берёзку. Она видела дерево, а губы прикасались к Сониной коленке, щеке, локтю или ко лбу. Старую скогсру это отвлекало, но она не останавливала мать.

– Любовь всему живому на пользу идёт.

Какое-то время они молчали. Полина вдруг поняла, что старуха старается и так и этак и что она недовольна результатом. Она сразу же испугалась, что у Зейнеп ничего не получится, и отчаяние накрыло её плотной волной. Захотелось плакать и кричать одновременно. Старуха сказала:

– Не справиться мне одной. Подмогу надо звать. Не пугайся, милая. Сейчас много таких, как я, сюда явится.

Зейнеп развела в пиале густую жидкость, похожую на холодный кофе. Потом раскинула руки и начала раскачиваться. Шелест побежал по кронам деревьев. Из кустов, из дупел, из расщелин появились древесные ведьмы. Беззвучно начали подходить они к Вере, окружать сосну, протягивая к ней руки. Шёпот их сплетался в густую косу ровного звука, непохожего на шум моря вдалеке, непохожего на шум травы, непохожего на ветер, свистящий в горах. Жидкость в пиале у Зейнеп начала куриться, лёгкий прозрачный дымок с медовым запахом обнял сосну, а Полина почувствовала, что засыпает и падает одновременно.

Глава 16

Света

1

Яичницу бабушка готовила так: лук, помидоры, сыр. Покрошить ветчину – если есть. Четыре яйца – и хорошо перемешать. Болтанкой называла. Марта сидела на подоконнике палаты номер три, и в голове у неё была бабушкина болтанка.

Пролетова заснула быстро – утомилась. Хотя за ужином храбрилась, что спать не будет, пойдёт в лес к маме. Мишаевы тоже посапывали: Тина на боку, Лизка – на спине, раскинув руки, будто декламировала стихи, в «позе Есенина», как они между собой смеялись. Это и хорошо. Завтра кросс перед завтраком и тренировка с утра.

«Брату твоему нельзя к нам!»

Брат.

Что ты помнишь, Веснова? Кто ты такая? Марта пыталась думать. Ничего не получалось. Воспоминания начинались с бабушки. Их квартира, на стенке ковёр, на кухне кактус. Лучи солнца на старом паркете. Бабушкины руки моют ей голову. Поцелуй в макушку: «Как вкусно пахнет моя девочка!» Кукла-неваляшка, красно-белая, круглая, с круглыми глазами в чёрных ресницах, похожими на цветы. У левого краска смазалась, бабушка говорила: «Чихнула, когда ресницы красила» – и смеялась. Ничего не было и никого, кроме бабушки. Это она в раннем детстве держала Марту на руках после дневного сна, и Марта прижималась головой к шее; она грела на ночь молоко и заставляла опускать ноги в тазик с горячей водой – чтобы не простудиться после прогулки. На ванне лежала перекидная скамеечка из деревянных реек, от неё на попе оставались полосы. Грязные после зимы окна, вышитая подушка у изголовья: по кругу бегут олени, под ними – ёлочки. И никакого брата.

Марта выпрямила спину, невидящим взглядом уставилась на стенд «Ими гордится лагерь».

– Если Цабран – мой брат-близнец, то его папа и мама – мои папа и мама, – прошептала она. Мысль была настолько важной, что её просто надо было проговорить вслух.

Это её родители – родители, о которых она с детства ничего не знала, – лежат сейчас там, в придорожной пыли! Она спрыгнула с подоконника.

2

На дорожке стояла Ребрикова.

– Свет? – неуверенно протянула Марта. – Ты что тут делаешь?

Ребрикова повернула к ней блестящее лицо. Глаза её были закрыты. Она немного постояла, словно раздумывая, откликнуться ли на зов, а потом уверенно зашагала прочь. Пижама прилипла к Мартиной спине. Она в два прыжка догнала Свету.

– Ты куда направилась? – Марта дотронулась до горячей руки.

«Да у неё температура под сорок!»

Ребрикова не вырывалась, но твёрдо шла вперёд, и Марта не помешала бы ей, даже если бы повисла у неё на плечах. Девочка в недоумении остановилась около стадиона и испуганно смотрела вслед странно вышагивающей Свете.

«Кто-то идёт Светкиным телом вместо неё самой».

Взмокшую спину прохладил ветерок. Лагерь вокруг спал. Марте было страшно от тишины. Стараясь не попадать в жёлтые лужи фонарей, она пошла за Светой. Центральная аллея вскоре сменилась узкой тропой. Ломаной походкой Светка приблизилась к той самой дыре в заборе, через которую Марта убегала из «Агареса».

Девочка с ужасом увидела, что в дыре кто-то шевелится. Она быстро присела за угол ближайшего корпуса. Серпантином, разматывающейся рулеткой поднималось из дыры толстое змеиное тело с насаженной на него женской головой. Чёрные жгуты волос хищно извивались. Женщина-змея медленно закрутилась в кольца вокруг Ребриковой – та послушно стояла на месте – и потянула. Света неловко, как гуттаперчевая кукла, сложилась и исчезла в дыре.

Марта вскочила на ноги. Сердце стучало – не вздохнуть.

«Вот он – Балам! Именно это случилось и с Соней!»

Несколько мгновений она металась туда-сюда, не зная, к кому бежать за помощью. Внезапно её пронзило: если она упустит ифрита из виду, то никогда не узнает, что стало со Светкой.

«А вдруг он убивает её прямо сейчас?»

Она подбежала к забору. Уцепившись за крошащиеся края пролома, Марта наклонилась и пролезла в густую темноту. Её сразу же резко схватили, крепко зажав рот.

3

– Тихо! – прошептал кто-то ей в самое ухо. Державший поставил Марту на ноги, и она смогла обернуться. Это был старик Ахвал. Ничего не осталось в его облике от добродушного нищего на площади – сейчас он напоминал ястреба.

– Увидишь её – в глаза смотри. Смарагдовые очи у тебя. Когда крикну, вот это под яблоки подставишь. – Он протянул Марте деревянную шкатулку, скреплённую железными скобами. – Быстрее!

За пределами «Агареса» было намного темнее, но глаза быстро привыкли. Марта не успела перевести дыхание, ничего не поняла: всё происходило слишком быстро.

Старик уже бежал по широкой колее змеиного следа.

Они неслись под гору, вздымая пыль. Вот уже впереди показалось море, но ни Светки, ни чудовища, которое её утащило, не было видно нигде. Внезапно Ахвал остановился, и Марта, уже впавшая в отчаяние, заметила, что сухой ломкий кустарник при входе на пляж шевелится. Ахвал выломал у него передние ветки, и Марта выронила шкатулку. Женщина-змея, неестественно широко раскрыв рот, заглатывала Ребрикову целиком, как удав, делая шаркающие движения челюстью вверх по ногам девочки. Цветастые кеды и полосатые носки уже исчезли в отвратительной глотке.

Марта загребла полную пригоршню гальки и кинула змее в лицо. Та дёрнулась, увидев её. Марта бросилась вперёд, что-то яростно крича. Она не могла отвести взгляд от глаз чудовища. Где-то на задворках сознания, под страхом и тошнотой, она с удивлением поняла, что змея плачет. Потоки слёз лились из её глаз на Светины колени.

Ахвал оказался у чудовища за спиной. Вспыхнув красным бездымным пламенем, он крикнул:

– Сейчас! – и воздух запылал непонятными, грозными словами. Как удавку, старик накинул на змеиную шею толстую цепочку с большим тёмным камнем и тут же ударил её по затылку так, что загорелись волосы. Она взвыла, впившись в Светины икры клыками, и Марта бросилась – не раздумывая, подчинившись какому-то инстинкту, – выставив руки к лицу с огромной пастью. Два тяжёлых камушка упали Марте на ладони. Змея закричала от боли: вместо глаз шипели чёрные круглые лунки.

Марта в панике озиралась. На её счастье, металлическая скоба на упавшей шкатулке блеснула в лунном луче. Марта схватила её, бросила камни туда, задвинула простой засов. Ахвал махнул рукой – и на траве вспыхнуло огненное кольцо. Марта метнулась к Ребриковой, схватила её за плечи и вытянула из пасти чудовища. Старик же, оставляя на чешуе женщины-чудища ожоги, оттащил змею от девочек за хвост и, развернувшись, кинул её в огонь.

Безглазая, с обгоревшими клочьями волос, змея зубами сорвала цепочку с шеи и вдруг захохотала пронзительным, тонким смехом. Она закидывала голову, выпуская из себя скрипучие звуки, словно не могла их сдержать. Её толстое тело посерело, отяжелело, плитой легло на огонь – один чёрный дым остался. И в ту же секунду рассыпалось на тысячу осколков, которые зашевелились в траве и бросились к Марте. Ахвал закрыл девочек, маленькие ящерки отпрянули и, слепо тыкаясь в стволы деревьев, находя щели в пляжной гальке, просочились в камни, растворились в темноте. Исчезли. Только шипела потушенная трава.

Марта осторожно положила голову Ребриковой себе на колени:

– Света! Светка! Ну давай! Очнись!

Ребрикова была вялая, горячая и тяжёлая, как человек в глубоком сне. Ноги почти до колен были покрыты вязкой прозрачной слизью. На коже виднелись красные точки и две борозды от клыков, которые оставила змея, когда Ахвал тянул её за хвост.

– Что с ней? Она отравила её, да? Убила?

Ахвал прижал два костлявых пальца к Светиной шее. Огонь ушёл из него, старик снова принял человеческий вид. Он снял с себя золотой халат:

– Быстрее! Оботри ей ноги.

Марта схватила халат, переползла к Светиным ногам, попыталась, сдерживая рвотные позывы, отчистить их от густой, соплеподобной слизи. Ткань была жёсткая, впитывала плохо. Старик достал из шальвар склянку, вынул зубами пробку. Запахло розами. Из спичечного коробка взял щепотку каких-то песчинок и добавил в масло. Взболтал, жидкость запенилась.

– Смажь укусы ей, – он протянул Марте пузырёк, – лекарства не жалей.

Марта послушно принялась втирать масляную жидкость в раны от клыков, нашла все красные точки, которые посчитала следами зубов. Старик разводил порошок в бутылке молока, которая оказалась в одном из карманов его шальвар.

– Открой ей рот! – скомандовал он.

Марта разжала Светины челюсти – это не потребовало усилий, Ребрикова вся была мягкая и податливая, как зефир. Ахвал влил несколько капель девочке в рот. Подождал и влил ещё несколько. Так продолжалось минут десять, пока жидкость в бутылке не уменьшилась наполовину.

Ребрикова не приходила в себя, но начала сильно потеть. Пот струйками тёк из-под волос на лоб, всё её тело было в крупных каплях. Вдруг она часто задышала. Марта, вытиравшая ей лоб, почувствовала, что Ребрикова перестала быть такой горячей.

Ахвал искал что-то в траве. Наконец он вернулся, держа в руке цепочку с камнем.

– Смарагд – единственная верная защита от Ламии, – сказал он, – дивный камень. Смешанный с розовым маслом, толчёный смарагд врачует укусы ядовитых гадов. Смешанный с молоком верблюжьим, выводит он яд из человека испариной. Если держать смарагд перед змеёй, то польётся из глаз её вода и будет литься до тех пор, пока не потеряет она глаза свои[55].

Света зашевелилась.

– Надень ей на шею, и Ламия больше не сможет её выманить, и подругам своим дай. – Он протянул Марте цепочку и несколько камней поменьше на простых шнурках.

Марта осторожно застегнула цепочку у Ребриковой на шее, мельком удивившись, что замок не сломан: старик успел так быстро починить её или она была волшебная?

– Ламия? Это разве не Балам был?

Старик покачал головой:

– То бергсра была. Древняя, как сам Чатыр-Даг. Алчна, хищна. В тёмные времена похищала она у матерей детей. И сейчас снова взялась за своё. Мне мать Сони рассказала. Ламия к берёзе тоже приходила, напасть хотела, да собака-помощник защитила. Я, как это понял, взял толчёный изумруд, молоко да розовое масло, пошёл к лагерю. Знал, что она может кого-нибудь из детей выманить. Кто послабей. Хворает кто, али родители любовью не балуют.

– Точно. Я же читала про бергср. Светка сопливилась и кашляла в последнее время. – Марта рассматривала тёмно-зелёные камни с ломаными гранями, поднеся их к лицу. – А почему их всего три?

– Подругам твоим. Сёстрам и юной скогсре.

– А мне? Не полагается?

Старик улыбнулся:

– Тебя глаза защищают. Смарагдовы очи. Цвета они у тебя редкого. Это они Ламию рыдать заставили. Без тебя я бы не справился. Бергсры – существа горные, в камни, в змей да ящериц оборачиваться умеют, – продолжал он, поймав Мартин недоумённый взгляд.

Марта посмотрела на шкатулку. На деревянной крышке был выжжен узор: солнце, а вместо лучей по кругу – козлиные ноги. Бугу. На засове поблёскивал небольшой изумруд. Она протянула шкатулку старику – что-то тяжело покатилось внутри, и, хотя вокруг было тихо, Марте послышался крик боли.

– Ламия тогда беспомощна, когда лишена глаз. – Старик заткнул шкатулку за пояс. – Вот и сейчас найдёт она пещеру какую поукромнее да и заснёт там. А Балам – он страшнее Ламии. Балам любого огня, камня или воды страшнее.

Глава 17

Марта

1

Ребрикова проснулась, когда Марта накрывала её одеялом.

– Веснова, ты? Что надо? – сонно спросила она.

– Спи, Светка, спи, – шепнула Марта. – Я ж тебе подарок-то не подарила. Вот пришла. Камушек дарю. С днём рождения! Ты его носи, главное. Не снимай.

Ребрикова оглядела потолок палаты, потрескавшийся подоконник и занавески на окне. Ей снился липкий кошмар, из которого она долго не могла вынырнуть, тяжёлый, горячечный, похожий на бред, и Веснова со своим зелёным камушком тут, на берегу яви, показалась продолжением сна. Света закрыла глаза и снова заснула – чтобы на этот раз ничего не увидеть до самого утра.

Марта постояла у её кровати. Тихо прошла в свою палату. Мишаевы и Рыжая безмятежно спали. Она заботливо разложила изумруды по тумбочкам, оставив одну-единственную записку у Пролетовой: «Носить!»

Старик с коровой ждал её возле стенда.

– Ты обещал мне всё объяснить, – потребовала Марта.

Ахвал жестом показал ей на скамейку. Девочка послушно присела.

– Там, на поляне, ты сказал: «брату твоему нельзя с нами», – тихо продолжила Марта, – а ещё ты сказал: «остановись».

Старик опустился рядом с ней. Носком остроносого ботинка он вытолкнул из-под скамейки сухую палку и нарисовал на гравии дорожки несколько волнистых линий.

– Вода, – ткнул палкой.

Продолжил одну из линий, которая превратилась в дерево с полукруглой кроной:

– Лес.

Рядом схематично – рывок вверх, рывок вниз – он изобразил гору:

– Камень.

Возле горы закрутил в воронку смерч:

– Воздух.

И чуть поодаль, отдельно от общего рисунка, старик нарисовал два перекрещённых бревна, от которых тянулись вверх три извивающихся языка:

– Огонь. – Он поднял на Марту глаза. – И вы. Люди. Глина. Земля. – Он провёл под рисунком ровную черту. – Шесть материй, которые всегда сосуществовали рядом и редко перекрещивались. – В его тёмных глазах появились крошечные огоньки, и Марта вновь уловила укор. Так смотрела на неё Зейнеп после перехода на ту сторону – как на виновную.

Однако старик не высказал никакого упрёка. Он спокойно продолжал:

– Ты видела уже скогср. Духов леса.

– Ну, получается, что и сьор с бергсрами я тоже видела. Духов воды и камня, – сказала Марта. Она уже порядком подустала от этих сказок: и Майя, и Зейнеп рассказали достаточно. Единственное, что интересовало её, – это Цабран. И ей хотелось торопить старика с его мифами.

– Да и ифритов, – улыбнулся Ахвал.

– Тебя ведь на самом деле зовут Агарес? – спросила она. – Это ты изображён на барельефе главного корпуса?

– Я. – Старик откинулся на спинку скамейки.

– То есть ифриты не все злые, так?

– Выходит, что так.

– А чем же ты питаешься, если не человеческой болью? Майка говорила про вас такое… а ещё она говорила, что лес с огнём никогда не объединится, а вы вон с Зейнеп не разлей вода…

– Не всё знает твоя подруга. Далеко не всё. Юна она слишком.

– Так расскажи мне! – Марта повысила голос. – Только не сказки эти про духов – знаю, знаю, верю! Расскажи мне, откуда у меня брат? И что это за мир, в котором он живёт?

– Тут по порядку надо. – Старик стёр свои рисунки, подняв облачко пыли. – У всего есть начало своё. И у мира нашего есть начало. Оно – там. Всё, что происходит здесь, есть лишь отображение. Всё, что кажется здесь, там – не кажется. Здание отбрасывает облик свой на землю. Человек в воде отражается. Наш мир – тень того, изначального.

– И это я там почувствовала, хорошо так поняла. То есть мы всего лишь чьи-то копии? – спросила Марта. – И где-то там живёт такая же, как я, девочка, и это она решает, что делать, куда бежать, что есть и когда спать, а я лишь повторяю за ней, как кукла-марионетка?

– Нет, – Ахвал покачал головой, – не так всё просто и буквально. Разные люди и духи обитают что тут, что там. Многого я и сам не ведаю. Небольшие жизни все походят друг на друга. Люди схожи с каплями дождя, что бегут по стеклу: одна от другой неотличима. Там, думаю я, живут подобные подругам твоим сёстры Мишаевы и другие люди, подобные знакомым и друзьям твоим. Но тебя это не касается. Ты одна.

Марта вжалась в скамейку, в животе заурчало.

– События большие там всегда имеют отклик тут, – говорил старик, – если начнётся там война – то случится она и в этом мире. Если возникнет по ту сторону неизлечимая болезнь, то придёт она так или иначе сюда. Но и хорошее совпадает тоже.

– Почему я такая одна? – перебила девочка.

– Марта, – Ахвал поморщился, – ты не совсем человек. Лишь скогсры могут сочетаться с людьми браком, ибо рождаются у них только девочки. Остальные материи держат себя в чистоте. Огонь сожжёт дерево. Воду нельзя мешать с камнем. Воздух… не соединишь с глиной. Но твоим родителям это удалось. Ничего не знаю я, предполагать только могу. Но один из них – человек, другой – марид. Джинн воздуха. Браки такие не просто запрещены – они невозможны. Не знаю, что сделали они, чтобы быть вместе. Но цена невозможного всегда огромна.

– Точно! – спохватилась Марта. – Мне же Цабран это говорил!

Это всегда было в ней. Воздух – холодный, горячий, свежий – был ей другом. Ленивая духота в летний день сменялась спасительным ветерком от мысли: «Вот бы сейчас подуло». Осенние порывы, вонзающие иглы ливня в лицо, утешались, успокаивались, стоило ей выйти на улицу. А метель зимой заходилась в протяжном своём нытье, только когда Марта сидела на подоконнике, в тепле и уюте настольной лампы, с книжкой и чашкой чая. В детстве она играла в игру: представляла, что управляет потоками снежинок, которые кружились за окном. Она могла долго всматриваться в них, и через какое-то время казалось, что они вьются в косице ею придуманного танца.

– Я полумарид, как и брат, – сказала она спокойно, – логично.

– Это ещё не всё, что ты должна знать. – Старик вновь посмотрел на неё. – Миры, тот и этот, существуют параллельно. И ходу туда или обратно нет. Если ты рождён тут – ты всю жизнь проживёшь тут. Если там – то только там.

– Но как же…

– Только близнецы от смешанного союза могут открыть проход, Марта. Каждый раз, когда открывается разлом, связь между мирами нарушается. Близнец, живущий здесь, причиняет зло – большое или малое – миру по ту сторону; близнец, живущий там, – разрушительную силу по эту сторону имеет.

2

Он услышал, как что-то зашуршало в траве возле сарая с садовыми инструментами, а вскоре и увидел, как к покосившейся двери чулана бегут ящерицы.

Балам довольно смотрел, как они, напрыгивая друг на друга, образовывают живой холм. Холм поднимался выше и выше, пока наконец не собрался в женщину в тёмных очках и зелёной шляпе.

– Балам.

– Почему так долго? Ты принесла книгу? – Он не откликнулся на приветствие.

Ламия попыталась сунуть руку в карман юбки, но пошатнулась. Со второй попытки ей это удалось. Она протянула ему брошюру, скатанную в трубочку и перевязанную двумя тесёмками.

– Это точно она? – он смотрел с сомнением.

– Разверни, – сказала Ламия, – это она. Другой у нас нет. Моя сестра, Селенит, ходила за ней в чертоги Чатыр-Дага. Я сама не знала, где она.

– Допустим. – Он убрал свиток в карман джинсов, не разворачивая. – Я о другом хотел поговорить. Кажется, я сказал тебе, что отдам ребёнка или двух после того, как ты принесёшь мне әфсенүләр китабы. Почему ты ослушалась меня?

Бергсра молчала, её била крупная дрожь. Он видел, что из-под очков у неё текут две тёмные струйки. Это были не слёзы. Кровь.

– Я думала, никого не будет, никто не узнает, – бергсра говорила тихо, но голос её был полон ярости. – Ахвал напал на меня.

– Ахвал, говоришь… узнал он тебя? – Он почувствовал, как холод продирается сквозь языки пламени, еле сдерживаемые человеческим обликом. Страх? Неужели он всё ещё боится старика?

Ламия сняла очки. На месте глаз были чёрные провалы.

– О да. Он меня узнал. Не сомневайся. Это уже второе его нападение, Балам. Сегодня я еле ушла. Он охраняет этот лагерь и скоро придёт за тобой, будь уверен. Он всегда за тобой приходит. Мы оба это знаем.

– На этот раз мы ещё посмотрим. – Он прикоснулся к свитку в кармане. – Ребрикова была моей добычей.

– Я почуяла, что ты пил из неё силы, – сказала бергсра и вдруг осела на землю. – Старик обвешал детей смарагдами и лишил меня глаз.

– Вот сейчас мы и проверим, ту ли книгу ты принесла мне. – Он оскалился. – Встань сюда и обратись в камень, Ламия.

Бергсра с усилием поднялась. Тело её увеличилось в объёме и посерело, она стала похожа на памятник самой себе. Очки она так и держала в руке, а на месте глаз статуи зияли дыры – словно скульптор не закончил свою работу.

Он снял тесёмки с брошюры и расправил на ладонях. Страницы, которые долгое время были свёрнутыми, не слушались.

Он помнил это заклинание почти наизусть. Но всё же листал әфсенүләр китабы. Нужно было проверить, нужно было убедиться, что эта старая плутовка не врёт.

На ней и проверим, сказал слуга, всё это время стоявший поодаль.

Да, на ней и проверим, согласился он, не отрывая взгляда от книги.

Наконец он нашёл. Заклинание было посередине брошюры – на странице поблёскивали маленькие железные скобы, которые скрепляли книжицу. Огонь, загоревшийся у него в зрачках, освещал әфсенүләр китабы, ему было видно каждое слово. Он начал читать.

Вскоре вокруг Ламии занялось пламя, пламенем стал и сам он, приняв своё истинное обличье. Брошюра не горела у него в руках.

Бычья и баранья головы продолжали читать заклинание, нагнетая звук, похожий на ветер в печной трубе. Крысиный его хвост щёлкнул, выбивая искры, и две из них – тёмно-красные – влетели женщине в глазницы.

Если бы в этот момент кто-то из спортсменов или тренеров выглянул в окно, он бы увидел горящий сарай и бросился его тушить и вызывать пожарных. Но день только начинался, даже солнце ещё не приступило к восходу. Вокруг все спали.

Бергсра держала себя в камне, пока пламя вокруг не затихло. Она знала, что в огне ифрита нельзя обретать плоть. Но когда всё закончилось и на земле остались только чёрные дымящиеся следы, она схватилась за лицо и закричала от боли.

– Тихо, – он опять принял человеческий облик, – смотри же.

Она открыла глаза – красные угли, что дал ей он. Они горели на её лице, обжигая плоть, но одновременно с этим давая зрение и силы.

– Теперь, – он любовался своей работой, – пришло время освободить Урсу.

Ламия оглядывалась по сторонам, она была довольна.

– Даже голод прошёл, – прошипела она и обернулась к нему. – Медведю много сил нужно. Знаешь ли ты, Балам, где их взять?

Он не собирался говорить ей про дитёныша-скогсру.

– Знаешь ли ты, – продолжала она, – что в этом лагере живёт существо, которое может дать тебе эти силы?

Она говорит про Пролетову, спросил слуга.

– Я видела сегодня ночью девочку намного сильнее тебя или меня, – говорила Ламия, – она напала на меня вместе с Ахвалом. Без неё старик бы не справился.

Бергсра не стала бы называть скогсру сильнейшим существом, напряжённо возразил он.

– Прекрасно ты знаешь, – сказал он, – что большие силы видны издалека. Нет тут такого ребёнка, и не знаю, зачем ты мне лгать пытаешься.

– Я не лгу, я благодарю. – Бергсра выпрямилась. – Попроси своего слугу посадить нас на спину и взлететь в небо.

Делай, что она говорит, сказал он слуге.

Слуга повиновался.

– Ты не разглядел эту силу по той же причине, что мы не видим противоположный берег у моря, – говорила Ламия, пока они поднимались над деревьями, над корпусами лагеря и всё выше, выше, – по этой же причине ты не можешь увидеть весь город, стоя на центральной площади. Сила эта очень большая. И она – вокруг, а мы – внутри неё. Посмотри вниз.

Он посмотрел.

«Агарес», пляж, близлежащий луг и даже кромка леса переливались, как масляное пятно на солнце.

– Лагерь – эпицентр. Всё время после того, как ты перестал быть тисом, ты не покидал поля действия её силы.

Ты видел когда-нибудь такое, господин, спросил слуга.

Видел, но очень давно, подумал он, но ответил: нет.

Он вглядывался в золотую точку – источник силы. Девочка, о которой говорила Ламия, не спала сейчас в своей палате. Она сидела на скамейке у третьего корпуса рядом с таким же ифритом, как он.

3

Марта медленно усваивала сказанное Ахвалом. Он же тем временем продолжал:

– Это вы нарушили природный баланс. Я верю, Марта, что не специально вы сотворили это, а по незнанию. Но всё же я спрошу: был ли злой умысел в поступках твоих? Кто надоумил тебя приехать в Крым?

– Надоумил? – Марта хихикнула, и вышло совсем глупо. – Яртышников! Как и всю группу. «Едем летом в „Агарес“», – сказал он. Все и обрадовались, и бабушка разрешила. Ахвал, – её пронзила страшная догадка, – что произошло в первый раз, когда был открыт разлом?

– Балам вышел из своего тиса, – спокойно ответил старик.

– Но как?! – воскликнула Марта. – Я ведь увидела Цабрана впервые на детской площадке, неделю спустя!

– Значит, это была не первая ваша встреча. Вспомни, гуляли ли вы в начале смены в лесу? Свистела ли ты там в свою свистульку?

– Да, поход у нас был, двухдневный, – растерянно сказала Марта. – Но как это может быть? Ты пытаешься заставить меня поверить, что главное зло – я? Но ведь это невозможно.

Стало ясно, за что на неё злилась Зейнеп. «Господи, – подумала Марта, – а вдруг старая скогсра считает, что мы с Цабраном всё это специально?»

– То есть, – она медленно начала загибать пальцы, – в день, когда освободился Балам, Цабран как-то проник по эту сторону, так? Где-то возле меня.

– Видимо, – согласился старик.

– Балам высвободился и напал на Соню и Веру, – продолжила Марта, – а потом – на родителей Цабрана? В смысле, на наших родителей?

Ахвал молчал.

– Марта, – мягко сказал он, – Балам проникнуть по ту сторону не может. Боюсь, что родители ваши – твоих рук дело.

Марта замотала головой:

– Я никого в камень не превращала, ясно? Что за бред?

– Попробуй вспомнить, о чём ты думала, когда сидела на детской площадке? – спросил старик. – Перед тем, как встретить Цабрана?

– Помню прекрасно! – воскликнула Марта. – Прекрасно! О тебе я думала! О той истории, что ты на Пятачке рассказал. Как женщины бежали от Топал-бея и превратились в… ой. Господи! – Она схватилась за голову. – Мы должны всё исправить! А потом – меня надо убить!

– Шутишь ты, а желающие уже есть, – невесело улыбнулся Ахвал.

– А в третий раз? Когда я по ту сторону была?

– Урса, Медведь, шевельнулся. Близок он теперь к пробуждению. Счёт идёт на часы.

– Мы оба тогда подумали: как это было бы страшно, если бы он ожил. И сразу показалось, что он шевельнулся. Значит, не показалось.

Она задрала голову и посмотрела на небо. Звёзды на нём уже бледнели. Приближалось утро. Заканчивалась синяя ночь.

– Не так-то легко осознать, что всё это – Соня, Майкина мама, родители… это из-за меня, – сказала она тихо. Ахвал терпеливо слушал. – Но знаешь, что самое страшное? Что для меня это совсем не самое страшное. Вот я говорю про них, а сама думаю: да гори оно всё огнём, главное – быть рядом с Цабраном. Ахвал, скажи, что будет, если я по ту сторону уйду?

– Конец всему будет. Сначала там, потом здесь, – ответил Ахвал. – Будешь ты долго и мучительно смотреть, как всё вокруг тебя погибает, а потом – погибнешь сама и брат твой.

– Но должен же быть какой-то выход!

– Исправить всё нужно в предстоящие сутки, права ты в этом, – сказал старик, – а потом уехать тебе обратно в Москву. Как были вы на расстоянии, так никому зла не было.

«Только я не выживу на расстоянии, – подумала Марта, – а так хороший план, конечно». Вслух сказала:

– Пусть лучше Зейнеп меня убьёт. Она ж хотела.

– Никто тебя не убьёт, – возразил старик, – есть ещё один вариант. Но неточный он и опасный. Это книга.

– Книга?

– Да. Не знаю я, правда то али нет, но слышал я, что по ту сторону есть книга, әфсенүләр китабы. И в ней заклинание нужное: всякой силы тебя навеки лишает. Если достать книгу да отобрать у вас с Цабраном силу, станете вы простыми близнецами и сможете жить хоть по ту, хоть по эту сторону. Легенда гласит, что спрятана она во Дворце тысячи комнат, что по эту сторону зовётся Чатыр-Даг. Есть и тут копия әфсенүләр китабы, но знаю я, многие заклинания искажены в ней. И боюсь, что то, главное, сил лишающее, неверно в тутошней записано.

Марта вскочила со скамейки.

– Что ж ты раньше не сказал! Идём к библиотеке! – Она почти кричала. – В ней по ту сторону дом Цабрана. И он наверняка сейчас спит дома. Я открою разлом, ты пойдёшь и достанешь мне эту книгу. А потом ты лишишь меня нафиг всех этих дурацких сил!

– Но сначала мы вернём родителей твоих и вновь заточим Балама, – согласился Ахвал. – Если мне повезёт.

Они шли быстро, Марта немного запыхалась. Наконец в темноте забелела куцая библиотека «Агареса». Марта достала свистульку и засвистела.

– Сказать я хочу, что то легенды только, – говорил Ахвал. Ему на плечо внезапно опустился ястреб. Старик достал из кармана шальвар мясо, аккуратно нарезанное кубиками, и машинально сунул птице в клюв. – Не обещаю я, что достать әфсенүләр китабы смогу.

Он дотронулся до воздуха и повёл рукой сверху вниз, как если бы отдирал со стены старые обои. Марта увидела ленту струящегося золотистого воздуха. Шагнув в разлом, он потянул Тимсаха за поводья. Корова нехотя, переступая с ноги на ногу и на ходу превращаясь в аллигатора, последовала за хозяином.

– Спасибо. – Перейдя на ту сторону, Ахвал обернулся. Черты его лица снова заострились, стали птичьими, крючковатый нос почти доставал до верхней губы. – Что пустила меня сюда.

4

На рассвете Полина проснулась оттого, что кто-то столкнул её с кровати. По поляне плыл утренний туман. Но никакой кровати не было – она спала на земле. Затёк левый бок, иглами кололо руку.

Её разбудило оживление вокруг: древесные ведьмы перешёптывались и шебуршали в рассветной полутьме, разгоняя туман.

Полина попыталась отгадать, радостная это суета или горестная, и по лицам их, по вздёргиванию рук определила: ждут чего-то. Вслед за ними она посмотрела на сосну.

Старуха Зейнеп отошла от дерева, и Полина увидела, что оплывшая часть ствола пульсирует, будто под корой бьётся большое сердце.

– Давай, давай, девочка, – сказала старуха.

Дерево заходило ходуном, кора пошла тонкими трещинами, стала похожа на деревенскую дорогу во время жары. Кто-то изнутри проделал в коре маленькую дырочку. Полина пригляделась: оттуда, извиваясь, выползал белый опарыш с розовой панцирной головкой.

Мгновенно пришло воспоминание, как жила в детстве у бабушки в старом деревянном доме, дальняя комната которого была обклеена обоями. Горький запах проволглого белья, цвет стен – серый, с вкраплениями мелких розовых цветов, и постоянное шуршание. Обои выгибались изнутри фасолевыми зёрнышками, зёрнышки собирались неаккуратными кучами, похожими на жужжащий живот пластмассового пупса. И звук этот, и натяжение обоев сводили Полину с ума до тех пор, пока однажды они не прорвались под самым потолком и из дыры не посыпались осы.

Зейнеп бросилась к сосне, принялась расковыривать кору, откидывала её кусками на траву. Куски падали, стукаясь друг о друга, как скорлупа яйца гигантской птицы. Полина увидела, что это не опарыш, а палец. Под корой оказалась рыжая женщина в лохмотьях грязной одежды, свисавшей с неё клочьями.

Безжизненным телом упала она на руки Зейнеп. Скогсры обрадованно зашелестели. Зейнеп собрала из воздуха пыльцу, дунула Вере в лицо.

Древесные ведьмы встали кружком, каждая хотела прикоснуться. По жилам их, похожим на корни, тёк к раненой скогсре сок. Они отдавали ей свои силы, и ожоги покрывались рубцами и заживали.

Вера открыла глаза, и Зейнеп осторожно поставила её на ноги. Сквозь истлевшую футболку молодой скогсры было видно дупло у неё на спине.

– Одежду принеси ей, – тихо попросила Полину старуха. – Спасибо, сёстры.

Она поклонилась ведьмам. Полуженщины-полудеревья молча поклонились в ответ и начали медленно расходиться. Вскоре они стали неразличимы в лесу: как ни вглядывалась Полина в сосны, как ни прислушивалась к шелесту ветра в ветках, больше не могла она различить их говора. Полина сбегала в палатку, судорожно отыскала в своём рюкзаке юбку и футболку, вернулась, протянула Вере. Та была бледна и слаба.

– Ты мать девочки, – сказала она, одеваясь.

– Ты сделала с ней это? Ты превратила её в дерево? – сухо спросила Полина.

– Я шла по следу Балама, – Вера посмотрела на Зейнеп, – он утащил девочку в лес. Пил её. Девочка умирала. Я обратила её, чтобы спасти. Сосна предложила мне укрыться, я вступила в неё. Но Балам опалил меня своим огнём, и, обожжённая, я не смогла отделиться от дерева. Ифрит сбежал. Это моя вина.

– Не кори себя. Другие тут постарались. – Старуха говорила устало; кожа её посерела, под глазами были глубокие круги. – Тебе пить сейчас нужно.

– Мне нужна вода, – согласилась Вера, – много воды. После того, как я напьюсь, смогу вернуть девочку.

– У палатки стоит ведро. – Сердце у Полины стучало в ушах: Вера произнесла фразу, услышать которую она уже не надеялась в последние недели. «Смогу вернуть девочку». – Я сейчас принесу воды.

5

Марта немного постояла возле библиотеки. Сложное, неприятное чувство добавилось ко всему остальному: выражение лица Ахвала в тот момент, когда он переступил по ту сторону…

«Правду ли он сказал? Правильно ли я сделала, пустив его туда? Хочет ли он помочь мне и всем нам?» – Марта понимала, что никто не ответит ей теперь на эти вопросы, даже Зейнеп.

«Я превратила в камень собственных родителей, – подумала она, – не потому ли это произошло, что до событий последних дней я и знать не знала об их существовании? Может ли быть такое, что я подсознательно всю свою жизнь злилась на них? И вот так вылилась моя злость?»

Предрассветный воздух был прохладным и влажным. Без Ахвала, от которого исходило тепло, как от костра, она сразу же замёрзла.

«Но Цабран-то их знал. Он жил в любви, в родном доме, он сказал мне, что его родители – лучшие на Земле. Почему они выкинули меня, но оставили его? Почему? За что?»

Она заплакала. Зло вытирая слёзы, направилась к третьему корпусу, чеканя шаг.

«А вдруг меня похитили? Прям когда я младенцем была? – От этой мысли Марта остановилась. – Из-за этих вот всех штук, связанных с разломами? А они искали меня, искали. Но в том мире! Они же не знают, что есть этот! Они не виноваты, точняк! Они сами всю жизнь по мне страдают!»

Она даже улыбнулась сквозь слёзы. От оправдания, которое так ловко придумалось родителям, стало гораздо легче.

– Веснова! – раздался от столовки знакомый голос. – Ты почему не спишь? До подъёма три часа.

Марта вздрогнула от неожиданности и обернулась, пытаясь разглядеть говорившего. Голос-то был знакомый, но вот тон… тон был совсем новый, непривычный.

– Я… – растерялась она, – не спится. Решила вот прогуляться. Ранняя зарядка, – украдкой утёрла последние слёзы.

– Есть у меня предчувствие, что ты получишь два кросса в наказание за свою раннюю зарядку, – ответил он.

– Да хоть три. – Марта удивилась своей внезапной смелости.

– Так, – он подошёл к ней вплотную, выйдя из тени здания, и Марта в ужасе отпрянула, – ты пойдёшь со мной.

Она ничего не ответила, только судорожно вздохнула, собравшись бежать со всех ног. Но куда, куда?

– Со мной, я сказал. – Он щёлкнул крысиным хвостом, и огонь отрезал девочке все пути.

6

Цабрана разбудил стук. Нехотя он открыл один глаз и увидел перед собой червяков. Стук вырвал его из глубокого сна, и Цабран медленно соображал, где он, что произошло, наводил фокус. Наконец понял: не червяки – высокий ворс прикроватного коврика. А стук, его разбудивший, был звуком падающего тела. Его собственного, падающего с кровати тела. Потирая ушибленный лоб, он подошёл к окну.

На улице было серо: то ли уже светало, то ли ещё нет. Цабран глянул на ходики на стене: полчетвёртого. Угораздило же проснуться в такую рань. Он направился было в туалет, расправляя резинку на трусах, но застыл как вкопанный: вспомнил, что случилось днём.

Поляна. Одеревеневшая девочка. Вросшая в сосну, как выжженный портрет на коре, женщина. Сильный ветер. Маленькие смерчи, гуляющие по поляне.

Марта. Марта. Марта. Марта. Его сестра.

Но как так получилось?

Почему ни родители, ни бабуля ни разу в жизни не вспоминали о ней? Почему у них в доме нет ни одной её фотографии? Ни одной записи о том, что у него есть сестра-близнец?

Получается, они вычеркнули её. Забыли. И всю жизнь делали вид, что счастливы, что нет и не было у них никакой дочери.

Цабран тряхнул головой: только не его добрые, отзывчивые, мировые предки.

Но тогда что случилось? Что?

Мысли прервали старик и его крокодил, внезапно появившиеся ниоткуда.

Старик был тот самый, что утащил Марту по ту сторону, и аллигатор был тот самый – сомневаться тут не приходилось. Хотя старик стоял к окну Цабрана спиной и не мог его видеть, мальчик на всякий случай отступил вглубь и вбок, спрятавшись за штору.

Из укрытия Цабрану было видно, что старик погладил своего питомца и, кажется, что-то ему прошептал. Крокодил начал быстро расти и вскоре стал размером с автомобиль. Старик уцепился за верёвку, свисавшую со спины аллигатора, и, качнувшись, взобрался на него верхом. Тут же оба вспыхнули, превратившись в огненных призраков, и в огне этом Цабран разглядел на плече у старика большую хищную птицу. Крокодил приподнялся над землёй и, перебирая толстыми лапами в воздухе, на огромной скорости ринулся вправо, к центральной площади Агареса, но быстро свернул. Цабран подскочил к окну, упёрся в него носом, но уже не смог разглядеть ни старика, ни крокодила: всё произошло мгновенно, они появились и исчезли за секунду, как видение.

Мальчик сильнее прижался к стеклу, вглядываясь в то место, где возник старик. Наконец он увидел, что искал: висящий в воздухе огромный мыльный пузырь.

Цабран на ходу содрал со спинки стула свою одежду и выскочил на улицу – нужно было успеть в разлом, пока тот не закрылся. Ему необходимо снова увидеть Марту.

Бугу, спавший в коридоре и разбуженный топотом его ног, преданно последовал за хозяином.

7

Вера пила долго. Вода текла по её подбородку и футболке. Пила и Зейнеп. Полине казалось, что они утоляют жажду целую вечность, тянут, и сейчас Вера рассмеётся ей в лицо и скажет, что не станет расколдовывать никакую девочку. Она не спускала со скогср глаз, боялась их и дико злилась, готовилась угрожать, кричать и требовать.

Наконец Вера вытерла рот и поднялась на ноги. Положила руку Полине на макушку – на свалявшиеся, нечёсаные, давно не мытые волосы:

– Тише, – и гул в голове действительно стал тише, приглушённее.

Вера подошла к берёзе и дотронулась до неё, тут же отпрянув.

– Что? – взволнованно закричала Полина.

– Тише, – повторила за Верой Зейнеп. – Смотри.

Полина в гневе уставилась на деревце. Она злилась, понимая, что скогсры обманывают её. Сейчас-сейчас они примутся хохотать. Ведьмы же. Что ещё с них взять. Вдруг она заметила, что белая кора розовеет, а чёрные отметины исчезают. Внезапно опали все листья, разом, как если бы из небольшой тучи за секунду вылился зелёный ливень. Потом отвалились ветки. Все ветки, кроме двух, самых толстых. Полина смотрела не отрываясь: да, кора разглаживалась, грубая древесина менялась на нежную кожу.

Всё дерево при этом съёживалось, уменьшаясь в размерах, а ствол над оставшимися ветками утолщался. Вскоре на этом месте можно было явственно различить лицо. Как первые ростки весной, начали пробиваться сквозь чёрно-белую кору жгутики кудряшек.

Полина сморгнула: перед ней стояла её дочь Соня и крепко спала. Но и это продолжалось недолго.

Ноги девочки начали подёргиваться. Через несколько мгновений она вдруг с силой вынула ступню из земли. Белёсые змеи корней торчали у неё из пятки и между пальцами. Они шевелились, как живые, но деревенели на глазах, иссыхали и, наконец, отвалились. Соня опустила руки, открыла глаза:

– Мама! Я так хочу есть!

Полина обняла дочь, ощущая, как Соня, твёрдая на ощупь – словно ствол дерева, – теплеет, слабеет и обмякает у неё в руках.

– Хорошо, что я тебя поливала, как хорошо, что я поливала, – говорила Полина.

– Мама, – Соня обняла её в ответ, – я так ждала, когда ты приедешь… дни считала. И ты здесь! Это сон? А что, смена в «Агаресе» уже кончилась?

Девочка попыталась отстраниться, но пошатнулась:

– Голова кружится. И почему у меня такие грязные ноги?

– В больницу девочку надо, – сказала Зейнеп, присаживаясь на пенёк. – Но сначала в лагерь.

Полина целовала дочь – в нос, в лоб, в щёки, в глаза. Отстранилась, посмотрела на Веру, одними губами прошептала:

– Спасибо!

– И мне нужно в лагерь, – сказала Вера. Она опять побледнела и держалась за обгоревший бок. – Я чувствую, там Майя. Я волнуюсь за дочь.

– Подождите, – Полина посмотрела на Зейнеп, – что мы скажем? Как мы объясним всем, что Соня нашлась? Никто же не поверит мне… нам.

– Скажем, лес её забрал, – старуха, поскрипывая, поднялась, – поиграл-поиграл да и вернул.

Они медленно направились к «Агаресу»: усталая Зейнеп, покачивающаяся от слабости Вера, потрясённая случившимся Полина и Соня, которая ступала так, будто заново училась ходить.

8

Раннее утро было душным: пáрило, как перед грозой. В лесу пахло смолой и нагретой хвоей.

– Уф, Григорий, обожди, запыхалась я, – Рэна остановилась, уткнув руки в боки, – ноги не идут, спина яки кол калёный. Ах, дурья башка. И ты тоже! – Она гневно глянула на Вырина. – Отпустить нашу жилку с каким-то бандитом! Морок на меня навёл, колдун! Теперь и она пропала!

– Только из уважения к тебе иду. – Участковый был порядком утомлён всей этой историей. – Никуда она не делась, зуб дам. Опять под берёзкой спит, хоть ты тресни.

– Хорошо бы так, – проворчала Рэна, – хорошо бы так.

– Если так, – процедил Вырин, – клянусь тебе, я прослежу, чтобы её упекли в психушку. Всех измаяла: себя измаяла, тебя измаяла, меня измаяла, Хорта вон и та похудела. Никого не слушает, устраивает тут… цирк… с огненными кольцами…

Участковый вдруг осёкся: Хорта, радостно притявкнув и завиляв хвостом, побежала вперёд. По тропинке к воротам лагеря шла целая процессия. Старуха, какая-то женщина в длинной юбке, Полина с девочкой…

Охнув, Рэна обогнала Вырина. Она мгновенно забыла о своей усталости и немощи: глаза горели, жидкие волосы сбились за уши. Вырвав девочку из объятий этой сумасшедшей Гамаюновой, Рэна закружилась, хохоча и пританцовывая:

– Отмолила, отмолила! – С необыкновенной для такого грузного тела лёгкостью она подлетела к Григорию с бледной Соней на руках. – Дитё нашлось. Слава тебе, Господи и заступники! На небе, на земле и под землёю! Духи и хозяева! Свят-свят-свят! Нашлась! Живая! Родимая!

– Рэна, милая, отдай её мне. – Полина волновалась.

Рэна нехотя поставила девочку на землю. Та сразу прижалась к матери.

– Как вы её нашли? – спросил Вырин. Сердце у него тоже зашлось от радости, что и говорить – не железное.

– В лесу блуждала, – ответила за Полину старуха, – обезвожена она, изголодала. В больницу её нужно.

– А вы кто, простите? – поинтересовался участковый. Старуху и рыжую женщину со следами ожогов на руках он видел впервые и не помнил, чтобы среди добровольцев-поисковиков были такие, – уж больно запоминающиеся обе.

– Мы её искали, – неуверенно ответила женщина, – все эти… недели. Я Вера.

– Очень приятно, – холодно сказал Вырин. Скакнувшая радость отчего-то прошла, и настроение у него вдруг ухудшилось.

– Хорошо, что Соня ходила на курсы юных натуралистов, – поддержала женщину Полина. – Она заблудилась, не знала, как выйти к лагерю, но скудное пропитание и воду себе добывала.

– Поисковые отряды несколько раз прочёсывали этот квадрат. – Вырин пытался осадить Хорту, которая старалась лизнуть его прямо в лицо. – А как же берёза? Та, возле которой вахта была?

– От горя она помутнела за берёзу, неужели не ясно? – Рэна вытирала глаза передником. – Что ты пристал, Фома неверующий? В лагерь идём, дитё казать да в скорую звонить.

– Как ты заблудилась? – не обращая внимания на Рэну, спросил Григорий у Сони. Та действительно была сильно истощена и еле стояла на ногах.

– Я… не помню. – Девочка опустила глаза.

– Да у неё сейчас обморок случится! – Рэна снова бесцеремонно подхватила Соню на руки.

Видно было, что – была б её воля – схватила б и Полину.

– Пойдёмте, – наконец согласился Григорий, – ребёнку нужна медицинская помощь.

Глава 18

Василий Викторович

1

Рыжая проснулась оттого, что волосы напекло. Некоторое время она не хотела открывать глаза, дремала в солнечной неге, потом села, посмотрела в окно.

На тумбочке лежал небольшой изумруд на шнурке и записка: «Носить!» Рыжая сжала в руке камень. Мартин почерк. Сдёрнула одеяло с кровати Весновой – та была пуста.

– Девули, подъём! – Майя затормошила Мишаевых. – Марта пропала! Её в койке нет!

– Чё ты мельтешишь с утра пораньше? – Лизка перевернулась на другой бок. – Может, она в тубзике[56].

Тина сонно рассматривала изумруд на своей тумбочке. В дверь постучали.

– Девочки, вы не можете за Нюшей сбегать? – В коридоре стояла Катя Письменова. – А то Светка что-то совсем разболелась: горячая, и сыпь какая-то… на кросс перед завтраком сегодня точно не встанет.

– Нет её в тубзике. – Рыжая не обратила внимания на Катю.

– Кого? – спросила Письменова.

– Марты!

– Опять? – Девочка поднесла руки ко рту. – Какой кошмар. Вы слышали что-нибудь ночью?

– Нет. Как убитые спали. Устали вчера очень. – Тинка снимала ночнушку.

– Надо бежать к тренерам, – Катин голос дрожал. – Май, ты давай к Яртышникову, а я к Нюше.

– Да ладно, иди со Светкой посиди. Может, ей надо чё. – Лизка наскоро завязывала на затылке хвост. – Я в медкорпус сбегаю. А ты, Пролет, метнись к тренерам. Туалеты только проверь на всякий случай.

Майя замялась:

– Помнишь, ты вчера говорила, что у тебя некоторые сомнения. – Она покосилась на Катю. Та непонимающе уставилась на неё.

– Пролетова, беги, – сказала Лиза. – Но не к старшему… найди Пашулю.

– Ой, у вас тоже камушки, – заметила Письменова.

– Тоже – как у кого? – уточнила Тинка.

– У Светки на шее такой же. – Катя окончательно растерялась. – Странно, откуда взялся? Вчера вечером вроде не было.

Девочки переглянулись.

– Беги, Пролетова, – тихо повторила Лизка, надевая на шею шнурок с изумрудом.

2

Пашули в корпусе не оказалось.

Рыжая помнила, что говорила ей Зейнеп. Старуха велела не приближаться самой к Баламу.

«Если вычислишь его, за помощью к нам иди».

«Одной не справиться тебе».

«Но с другой стороны, – думала Майя, – это же неточно. Просто Лизка предположила, что ифрит превратился именно в Яртышникова. И пусть в её словах была логика, всё же это может быть так, а может быть иначе. Кто может проверить это, если не я? А когда точно вызнаю, сразу к Зейнеп с Ахвалом».

Майя добежала до палаты Василия Викторовича. Постояла. Подышала. Потом вздохнула и постучала:

– Можно?

– Кто там? Заходите! – услышала она крик Яртышникова.

Рыжая просунула в проём голову.

– Пролетова? Заходи. Заходи вся.

Майя протиснулась внутрь, прикрыла дверь, стараясь не хлопать. У Яртышникова была точно такая же палата, как у них с девочками, только жил он в ней один. Слева у стены стояла убранная кровать и шкаф, а справа – два стола, заставленные баночками, чашками, пробирками и инструментами. Отовсюду выглядывали, торчали, понуро свисали, сыпали лепестками растения – в основном цветы. Василий Викторович, в смешном фартуке и перчатках, стоял у второго стола. По всему его виду было ясно, что он уже давно на ногах. Он только что оторвался от клубня какого-то цветка, который разрезал небольшим ножичком, похожим на скальпель. Рядом лежала раскрытая тетрадка с ручкой посередине.

– Что ты хотела? – спросил он.

Рыжая молча уставилась на нож.

«Он. И есть. Балам», – слышала она голос Лизки.

Яртышников наклонился над препарируемым цветком:

– Я ботанику люблю, Пролетова. Понимаешь? Хобби. Не всё же за мячиками для вас бегать да подрезку показывать!

Майя сделала два шага вперёд и заглянула Яртышникову через плечо.

– Разрезаете что-то?

– Я тут в лесу нашёл цветок. Мне кажется, это новый вид орхидеи. Новый вид! Его в окрестностях нашего лагеря полно. Вот, хочу убедиться на сто процентов. А времени катастрофически нет. Гамаюнова, Бессмертная – ужасная смена, как никогда. Вот, перепроверяю свои измерения, чтобы отвлечься от этого всего.

Рыжая с ужасом наблюдала, как Яртышников разрезает клубень.

«Сам он вылез из тиса, а теперь небось ещё какого ифрита в растениях ищет».

– Я даже отослать заявку в госкомиссию по испытанию и охране селекционных достижений не успеваю, – бормотал тренер, осторожно продолжая свою ювелирную работу. – Если повезёт и это действительно новый вид, я уже и название придумал…

«Это точно он».

– Видишь? – продолжал Василий Викторович. – У самого ствола на срезе улыбка с опущенными уголками, а клубни с глазками. Я почти уверен, что прав.

Он аккуратно положил скальпель рядом с клубнем, снял перчатку с правой руки и начал писать, проговаривая слова:

– Меж-до-уз-лия ко-рот-кие…

Но Майя не слушала его: она вдруг увидела, что орнамент на линолеуме образует треугольник и Василий Викторович стоит как раз в центре одного из таких узоров.

«Только попав в треугольник, Балам скажет правду».

Её словно облили кипятком изнутри. Тяжело стало даже дышать. «Или сейчас, или никогда». Она зажала изумруд в кулак и выпалила:

– Василий Викторович, вы – Балам?

Вышла скороговорка: василийвикторовичвыбалам?

Яртышников молчал. Он закончил писать, надел обратно перчатку и продолжал ковыряться в клубне орхидеи, похожем на две небольших картошки.

– Да-да. Если я прав, назову его своим именем, – почти прошептал тренер. – Какие у него цветочки, а? Каждый похож на щенка с обожжённым чубчиком, правда?

Майя облизала губы.

– Что ты там говорила? – Василий Викторович хищно на неё посмотрел.

– Я… Ребриковой там плохо, температура. – Рыжая сказала первое, что пришло ей в голову.

– На кросс сможет прийти? – Яртышников отстранился от стола, закрыл тетрадку, осторожно положил клубень в крышку от банки, а скальпель кинул в раковину.

– Не думаю, – ответила Майя.

«Он сказал: „Да-да“, – неслось у неё в голове. – Это он что-то сделал с Мартой. Блин, блин, блин![57] Что делать? К Ахвалу? К Зейнеп? К маме? Я даже не знаю, пришла ли она в себя!»

– Ладно тебе, что ты такая потерянная? – Яртышников снимал фартук. – Ну простудилась Света, с кем не бывает. Врач её посмотрит, микстуру выпишет, завтра будет на ногах. Спортсмены не болеют! Пойдём!

И он крепко схватил её за плечо.

3

– Душно-то как! – сказал Яртышников, когда они вышли на улицу. – Гроза скоро, как считаешь, Пролетова?

Майя лихорадочно соображала, но ничего не могла придумать. Внезапно она осталась наедине с Баламом, без помощи и поддержки, и растерялась. Она чувствовала себя такой бессильной, что совершенно забыла, как без труда обдурила тренеров, чтобы её взяли в «Агарес», в начале смены, как легко удалось ей надавить на Яртышникова в то утро, когда Тимаев накапал на них с Мартой.

Она тщетно пыталась залезть ему в голову. Ничего не получалось, и от этого паника накрывала ещё сильней. Она не сразу заметила, что все куда-то бегут. Василий Викторович неожиданно отпустил её плечо и тоже побежал.

На главной аллее быстро собирались люди. Какая-то радостная весть разносилась по всему лагерю, и из корпусов, со стадиона, из тренировочных ангаров текли спортсмены и тренеры. Майя постояла немного, прислушиваясь к своим ощущениям. Вдруг из самого центра толпы, из рук, голов и вскриков, к ней потянулась радуга. Она переливалась на солнце, протыкая июльскую духоту.

Майка бросилась вперёд, распихивая людей. Кто-то схватил её:

– Пролетова, слышала? Гамаюнова нашлась! – Мишка Холмов взволнованно вытягивал шею, пытаясь разглядеть Соню.

– Пустите! Пустите! У меня там мама! – Майка отчаянно пихалась, пытаясь продраться к Вере.

Она поднырнула Рэне под руку, уткнулась матери в грудь. Золотой купол опустился на них, отделил от остальных людей.

– Как ты? – спросили они друг у друга одновременно. – Сейчас хорошо! – ответили тоже одновременно и рассмеялись.

Вера двумя руками прижала голову Майи к себе.

Вокруг колыхалась радость: что-то кричал Пашуля, прорвавшиеся сквозь толпу Тинка и Лиза тихонько стояли возле Полины, которая боязливо обнимала худую кудрявую девочку, защищая её от всеобщего внимания. Рыжая заметила лысого участкового, старуху Зейнеп, Карла Степановича, целующего и встряхивающего Ван-Ивана так, будто это они вдвоём нашли Соню.

– Майя, – незнамо как оказавшийся в толпе Цабран дотронулся до её руки. – Где Марта?

– Как ты попал сюда? – удивилась она шёпотом.

– Долго рассказывать, – отмахнулся мальчик. – Послушай! Я с раннего утра тут. И нигде её нет. Я же… ну как бы… чувствую её. Я сначала поговорить с ней хотел – вспомнил одну вещь, очень важную! А теперь беспокоюсь! Понимаешь? Она пропала, Май!

– Я знаю. – Рыжая подняла глаза на маму. Вера взволнованно слушала сбивчивую речь Цабрана. – Я тоже это чувствую.

4

– Запеканочки вот, – суетился Фур-Фур, поливая белый творожный куб жидкой сметаной, – и какао? Или, может, чаю?

– Можно просто воды? – попросила Соня.

– Всё можно, дорогая.

Соня посмотрела на маму. Весь лагерь набился в столовую и не сводил с девочки глаз.

– Восьмое чудо света, нет, ну восьмое чудо! – восторженно шептал Карл Степанович.

– Позвонил, – Вырин на входе снимал фуражку, – карета будет.

– Сонька, ты у нас прям Золушка, – восхитился Мишка, – из замухрышек в принцессы! Центр вселенной! И карета за тобой приедет! Полина Олеговна, я ж любя, – поймал он строгий взгляд Гамаюновой-старшей. Соня улыбнулась.

Каждое Сонино движение – как она ходит, как открывает рот и кладёт туда маленький кусок запеканки – казалось Полине чудом. Она боялась, что это счастье временно, что сейчас с Соней что-нибудь случится и её снова отнимут. Ей хотелось отгонять всех этих назойливых людей от дочери, как отгоняет чужаков от слепых щенков только что родившая собака.

– Что ж вы все просто так сидите, давайте завтракать, – всплеснул руками Фур-Фур.

Спортсмены благодарно загалдели, рассаживаясь по своим столикам. Зазвякали тарелки, застучали ложки. Осоловелый от радости Пашуля сидел возле Полины и улыбался. «Нашлась, нашлась!», «надо же, скиталась по лесу», «и как так можно заблудиться?» – обрывки фраз мячиками для настольного тенниса скакали от стола к столу.

«Сама дошла до ворот», «две борозды от пяток», «её волочили», «на поляне след обрывается» – всё это забылось мгновенно, смылось радостью, тем, что вот она, Соня Гамаюнова, сидит за столом, в грязной ночнушке и накинутой поверх маминой кофте, живая и здоровая, жуёт кусок белого хлеба, тихонько пьёт воду. Потерялась, потерялась, просто потерялась. Не было никого – страшного, непостижимо злого, – кто утащил её в лес насильно. Она вернулась. Она просто заблудилась. Всё хорошо.

Майя почти ничего не ела. На месте Весновой сидел Цабран.

– Что ты хотел ей сказать? – наклонилась она к мальчику.

– Ну… – Цабран смутился, – я не уверен… и хотел ей…

– Говори, – приказным тоном перебила его Рыжая.

– В день, когда мы встретились на детской площадке, – послушно начал Цабран, – я не впервые оказался тут у вас. Был ещё один раз, за неделю до этого. Я слышал Мартину свистульку и на несколько минут переместился сюда. Просто не понял тогда.

Майя непонимающе смотрела на него.

– И что тут такого важного? – спросила она.

– Понимаешь, мы тогда с мамой по лесу шли… – смутился Цабран. – И она мне вдруг рассказала историю, как однажды из дерева… ну, злой дух вырвался и начал на людей нападать. Ну, я ей ещё сказал, что уже не маленький таким сказками верить. А сам подумал, что это… ну, как-то страшновато звучит. В этот момент я свистульку и услышал. Голова закружилась. И мама пропала. Но я просто подумал, что потерялся, вернулся к тому месту, где мы разошлись, покричал, мама откликнулась, ну, я и пошёл на её голос.

Рыжая ахнула. До неё начало доходить.

Цабран угрюмо кивнул.

– Ты хочешь сказать, что это вы… ты… его из тиса… своими мыслями?..

Мальчик не успел ответить: Ван-Иван широко распахнул дверь в столовую, из-за густоты эмоций не рассчитав силы и хлопнув ею об стену:

– Скорая уж приехала!

Полина облегчённо подхватила Соню и, сопровождаемая свитой спортсменов и тренеров, вышла из столовой. В проём двери было видно, что со стороны моря на лагерь наползают фиолетовые тучи. Небо над водой было серого цвета – там уже шёл дождь. Майка с Цабраном поднялись вслед за остальными.

– Ребят, – Фур-Фур поймал их у самого выхода, – вы не поможете мне?

– Но мы попрощаться хотим, – возразила Рыжая.

– Пожалуйста, – повар казался очень расстроенным, – такой день, а у меня там… как назло…

Майя смотрела на мамину удаляющуюся спину. Хорта и Бугу, который тут снова был дворнягой, радостно встретили людей на улице и побежали вслед за толпой.

– Что там у вас? – нехотя спросил Цабран. – Чем помочь?

– Я даже не знаю, как сказать, – замялся Фур-Фур, переходя на шепот, – это касается вашей подруги Марты.

– Так что ж вы молчали? – Майя чуть не закричала. – Где она? Что с ней?

Глава 19

Балам

1

Фур-Фур проверил, что в столовой никого не осталось, закрыл входную дверь.

– Скоро ливанёт, – глянул он в окно, – небо темнее моря стало. А Петя улетел куда-то. Жду вот.

– Петя – это ястреб его, – быстро объяснила Майя. Цабран странно на неё посмотрел.

– Где Марта? – спросил мальчик.

– Пойдёмте в кухню, – Фур-Фур показал рукой.

Большие железные плиты были выключены. Алюминиевые кастрюли и чугунные сковородки разложены на стеллажах. По помещению плыл пряный сладкий запах, глубоко под которым Майя унюхала гниль. Тут, как и в обеденном зале, не было никого.

Майя заметила на зелёном кафеле тёмное пятно и мельком подумала, что кто-то плеснул компотом. Но тут ей показалось, что оно растёт и расширяется. Цабран это тоже увидел. Мальчик потянулся к пятну и быстро отдёрнул руку.

– Горячо, – он обернулся к Майе.

– Горячо, – Фур-Фур открыл дверь в кладовку.

Там, под полками, в углу, сидела Марта. Руки и ноги у неё были связаны, во рту кляп, но глаза кричали: «Бегите!»

2

Цабран с Рыжей бросились к ней. Увидев брата и скогсру, она дико испугалась: значит, и они в беде! Но в то же время Марта была рада, что теперь не одна, и ничего не могла поделать с этим чувством.

Цабран выхватил из кармана перочинный ножик, перерезал верёвки, которыми она была связана, вынул кляп. Дышать стало легче.

– Он похитил меня… – откашлявшись, прошептала Марта, с ужасом наблюдая, как красное пламя проглатывает стены столовой, заключая их троих в кольцо. Вдруг огненная плётка прошла сквозь огонь и щёлкнула рядом с ними. Рыжая инстинктивно выставила вперёд руку, пытаясь защититься.

– Майя! – в ужасе крикнула Марта: Пролетова загорелась, как дерево. Цабран сорвал с себя футболку, пытался сбить огонь, а Марта, измученная, оцепеневшая, в ужасе сидела и не двигалась. Рыжая кричала.

– Не стоит скогсрам прикасаться к ифритовому пламени, – услышали они голос Фур-Фура. – Я давно понял, кто ты. Рыжеволосая, яркоглазая. А уверился, когда задел прорезавшийся хвост кастрюлей. Когда тебя прислали в столовую.

Он двигался от двери, и ястреб Петя, первый слуга, сидел у него на плече. Не останавливаясь, Фур-Фур вошёл в огонь, который стеной окружал детей, и вышел, оказавшись с ними лицом к лицу. Одежда на нём – вечная белая футболка, обтягивавшая толстый живот, синие джинсы – вспыхнула, почернела и осыпалась на пол.

Следом начала плавиться кожа, загорелись волосы. Марта почувствовала тошнотворный запах горящего жира. С ужасом смотрела она на белоснежную улыбку Фур-Фура в месиве пузырей и ожогов. Он не катался по полу, пытаясь сбить огонь, – он наслаждался. Кажется, Марта закричала, и Майка с Цабраном тоже кричали рядом. Куски плоти обвалились на пол, догорали там и оставляли шипящие дыры на линолеуме. Марта увидела, что под лицом доброго толстяка у Фур-Фура есть ещё одно, совсем другое.

Он брезгливо потряс головой, вытерся смуглой рукой – его большой нос стал тонким и острым, круглые глаза сузились.

– Жирдяй, в оболочке которого мне приходилось ходить, остался в прошлом! – голос тоже изменился.

Фур-Фур, или существо, которое от него осталось, странно повело головой, будто кто-то невидимый дал ему пощёчину. Сначала Марте показалось, что у него растут толстые рога, но потом она увидела на «рогах» глаза, ноздри и рты. Две новые головы – бычья и баранья – выросли у него за ушами. Бычья фыркала, будто вынырнув из воды, баранья открыла чёрный рот, показав ряд тупых, как табуретки, жёлтых зубов, и заблеяла. Балам отряхнулся, окончательно избавившись от того, что было Фур-Фуром, обнажил худое зататуированное тело.

Ифрит усмехнулся и внезапно поклонился им.

– Так, значит, это вам я обязан своим освобождением! – с фальшивым почтением сказал он. – Близнецы-полулюди, открывшие проход по ту сторону! Мне следовало догадаться. Ну что же, спасибо, спасибо!

Всё вокруг горело, и дым лез в нос и в рот, но Марте было холодно, как в подземелье, от взгляда ифрита. Его глазницы без белков и радужной оболочки – просто разрез в темноту – высасывали из неё силы. Веснова с трудом заставила себя отвести глаза: Цабран уже давно звал её, и даже схватил за подбородок, чтобы отвернуть её лицо от Балама.

Мальчик поднял Марту с пола и теперь обнимал обеих девочек. Пролетова тихо выла, как раненый зверёк. Балам оскалился, облизнул коричневые губы.

– Вы сослужили отличную службу нам со слугой, – Балам показал на ястреба, – но это только начало. Сослу´жите ещё.

Цабран зарычал и бросился вперёд, но Марта поймала его за локоть. Рука соскользнула – мальчик был мокрым от жара, который плавил воздух.

– Дети в этом лагере щедро кормили нас с Петей, которого на самом деле зовут По, всё лето, – продолжал Балам, не обращая внимания на Цабрана. – Но вы… вас двоих и тебя, юная скогсра, я оставил на десерт второму моему слуге. Давай, Веснова, доставай свою свистульку.

– Марта, – сказал Цабран, – не смей.

– Делай с нами что хочешь, – Марта горделиво выпрямилась, – но на ту сторону я тебя не пущу!

– Ты даже не представляешь, Веснова, – ифрит цокнул зубами, – как огромна твоя с братом сила, особенно когда вы вместе. Урсе хватит. А вот с юной скогсрой можно и распрощаться.

Балам, нарочно пошатываясь, пританцовывая, поднёс руку к губам, послал Майе воздушный поцелуй. Огненный мячик, похожий на шаровую молнию, соскользнул с его ладони и медленно поплыл к Рыжей.

– Марта, даже не думай, – простонала Пролетова. Сожжённую руку она прижимала к груди. – Не свисти.

Цабран спрятал скогсру за спину, встав между ней и шаром. Но шар, будто самонаводящаяся ракета, плавно облетел мальчика, не задев на нём ни волоска, и повис перед Майкиным лицом. Она замерла, боясь пошевелиться.

– Одно резкое движение, – насмешливо сказал Балам, – и твоя подруга сгорит заживо у тебя на глазах. Да что там движение… посчитаем-ка до пяти… Раз, два, три…

Марта потянула свистульку из кармана. Деревянная птичка запуталась в подкладке, пальцы скользили.

– Подожди! – крикнула она.

Марте наконец удалось схватить птицу за хвост, вывернув карман.

– Тебе это нужно? Бери!

Балам покачал головами:

– Ключ твой, получеловек. Тебе и свистеть.

3

Шагнув в разлом, они оказались на газоне перед небольшим жилым домом. По ту сторону тоже собиралась гроза. Темнота висела над застывшим Урсой, оттеняя кровавое небо вокруг.

Огненное кольцо, в котором ифрит держал детей, расширилось, а По, которого они раньше называли Петей, спустился с плеча ифрита на землю и стал расти. Пламя вырывалось у него между перьями.

Скоро ястреб достиг такого размера, что дети и Балам могли сесть на него верхом.

– На птицу! – приказал ифрит. Кожа его нагревалась изнутри, сквозь татуировки на груди лился багровый свет.

Цабран и девочки не шелохнулись.

– На птицу, или скогсра сгорит как полено, – повторил Балам.

Он схватил Марту поперёк тела и кинул её на По. Она замахала руками в воздухе, чтобы не свалиться и не удариться, и ухватилась за тёплые перья ястреба. Вопреки её ожиданиям, По не был обжигающе горячим. Ястреб щёлкнул клювом, издав гадкий писк. Со спины По Марта увидела, что огненное кольцо сужается. Она нагнулась и дала руку Рыжей:

– Быстрее!

Пролетова упёрлась кедом птице в бок и села рядом с Мартой, протянув руку Цабрану. Последним, не касаясь детей, впрыгнул ифрит. По развернул крылья, поводя головой.

Горячий воздух заходил вокруг. Они вцепились друг в друга и в перья на спине. По поднял их в воздух и направился к Урсе.

Майка и Цабран слабели от близости к ифриту. Очень скоро они стали похожи на пустые мешки. Марта чувствовала черноту внутри у обоих. Отчаяние, но не её собственное, а подруги и брата, захлёстывало. Казалось, оно заливается через уши, вползает в глаза. У них не было сил сопротивляться Баламу.

Лететь было недалеко. Вскоре По опустился метрах в ста от Урсы, подальше от воды. Марта увидела, как засуетились молодые мариды, стоявшие в карауле Медведя, как забегали они туда-сюда, как в спешке начали стягиваться к пологому боку Урсы. Наконец один из них, в закрученных усах и с залысинами, вылетел вперёд и выкрикнул:

– Что вы хотите от нас?

– От вас? – Балам спрыгнул с ястреба и вальяжной походкой направился к маридам. – Я пришёл за Урсой. Вы можете убираться.

Никто из маридов не шелохнулся. Ещё плотнее они сбились в толпу, которая мало напоминала отряд, готовый отразить нападение. Балам хлыстнул хвостом, поджигая вокруг себя траву:

– Бегите, пока вам дают шанс.

– Кто бы вы ни были, – мужчина в закрученных усах вытянул шею, – я прошу вас мирно удалиться. Иначе мы будем вынуждены защищаться. – Он сделал движение рукой, и небольшой смерч возник возле его ноги, раскручиваясь и разрастаясь.

Ифрит усмехнулся. Бычья голова долго посмотрела на По.

Ястреб отряхнулся, огненная волна пошла по его перьям. Дети в спешке спрыгнули на землю. Вокруг них тут же вспыхнул красный огонь. Кольцо сомкнулось мгновенно, пламя за считаные секунды стало выше их голов. Пройти сквозь него они не могли. Марта постаралась держаться по центру – там было не так жарко. Она крепко схватила Цабрана и Майку за руки, притянула к себе:

– Нам нельзя сдаваться, слышите! Майя!

Рыжая, покачиваясь, как лунатик, приоткрыла глаза.

– Зейнеп только что спасла твою маму! Она ждёт тебя у нас. Ты не можешь её бросить сейчас! Не можешь просто! Слышишь?! Соберись!

Майка начала оседать на землю, но Марта поймала её и встряхнула:

– Цабран!

Мальчик попытался помочь. Было видно, что это стоит ему невероятных усилий. Он крепче сжал Мартину ладонь, отвечая на её призыв, а другой, свободной рукой приобнял Рыжую, не решившись взять её за обожжённую руку.

– Мы должны что-нибудь придумать! – Марта не показывала друзьям, что ей самой жгуче страшно.

Им ничего не было видно – только пламя, только его удушающий жар. Но было слышно: стоны, крики, довольное пришепётывание Балама и шорох крыльев По.

Огонь вдруг снизился, стал по колено. Марта прерывисто вздохнула: земля вокруг была усеяна обгоревшими телами маридов. Мертвы они были или тяжело ранены, девочка не успела понять: перед ней встал Балам. Из-за пояса бордовых шальвар он достал скрученную в трубочку брошюру и не спеша расправил её в руках. Бычья и баранья головы сыто пофыркивали.

– Урсе коэлыме… – начал читать он без всяких вступлений.

– Что ты собираешься делать? – Марта перебила его, крича изо всех сил. Ей хотелось тянуть время. Ветер усиливался, на море начинался шторм, зигзаги молний сверкали на небе и били в воду.

Балам замолчал. Потом сказал:

– Для высвобождения ифриту нужны силы двух маридов или одного ребёнка. Для такого воина, как Урса, – он перевёл взгляд на массивный медвежий бок, – нужно намного больше. Әфсенүләр китабы говорит: шесть маридов, или двенадцать скогср, или пятнадцать сьор. Но вы! Вы! Я любуюсь. Медведю хватит с лихвой.

Он продолжил читать.

Марта кричала что-то ещё, старалась сбить его, но ифрит больше не обращал на неё внимания.

Звуки, которые издавал Балам, перестали походить на голос. Это был гул горящего жилища.

В воздухе образовались два дымных кольца, одно в другом. В них появились письмена, которые поползли друг к другу, начали срастаться и в точности повторили контур Урсы. Три небольших облачка отделились от внешнего кольца и приняли форму пятиконечных звёзд. В центре каждой из трёх звёзд образовалось по воронке, которые щупальцами стали вытягиваться вперёд: одна к Майе, одна к Марте, одна к Цабрану. Четвёртая воронка появилась из обрисованного контура медведя. И потянулась, вывернутая широкой стороной, к Урсе.

Марта почувствовала, как слабеют руки. Заболели мышцы. Из центра груди тянулась, пропадая в воронке, коричневая лента, похожая на порванную плёнку аудиокассеты. Захотелось спать. Лечь под одеяло, дома или в лагере, в их палате, смотреть на тени на потолке. Можно и тут, на вытоптанную в траве тропинку. Моргалось всё медленнее. Рыжая рядом снова начала оседать на землю. «Как глупо, нелепо и скучно», – подумала Марта.

4

Полина помогла Соне залезть в скорую и сама забралась следом.

– Так хочется спать, мама, – призналась девочка.

– Ты ложись на носилки, а я руку твою держать буду, – сказала она.

– И я ж с вами, можно? – Рэна вскарабкалась в машину и плюхнулась рядом с Полиной. Та благодарно кивнула. – Подсказать что али помочь. Не брошу я тебя, жилка, на дитё твоё не налюбовалась ещё.

Она подмигнула Соне. Девочка улыбнулась ей в ответ. Соня уже прилегла на носилки и теперь смотрела на ребят, которые столпились возле скорой.

– Как же всё-таки хорошо, Гамаюнова, что ты нашлась, – сказал Лёша Боякин.

– Это точно, – поддакнул Саша Сухофруктов.

– Представляете, а я ничего не помню. – Соня по-прежнему улыбалась, но теперь уже мальчишкам.

Немолодой врач вылез с пассажирского сиденья и хмуро пробурчал, закрывая задние двери:

– Провожающим просьба отойти!

– Увидимся в Москве? На тренировках? – выкрикнул Лёша.

Соня помахала им рукой.

Спортсмены постояли ещё некоторое время у ворот, смотрели сначала, как исчезает вдали машина, потом рассеянно пялились на оседающие клубы выхлопных газов.

– Чудеса, – покачал головой Ван-Иван.

– Хорошо, когда чудеса такие, – подтвердил Яртышников. Он задрал голову: «Агарес» обложило тучами со всех сторон. – Пойдёмте-ка в корпуса.

Бело-синяя молния ослепила Василия Викторовича. Буквально через секунду раздался оглушительный треск, словно кто-то рвал ткань небес пополам.

Казалось, вокруг него закричали все разом и разом куда-то побежали.

– Столовка! – орал кто-то впереди, Василий Викторович не узнавал голос. – Молния ударила в столовку!

Вскоре он увидел и сам: здание столовой, стоявшее справа от ворот, полыхало так, будто его облили бензином. Урчали, трещали и плевались доски, летели снопы искр. Яртышников подбежал к двери, но не смог повернуть ручку: та уже оплыла.

– Есть кто там? – закричал он, пытаясь заглянуть в окна. – Вызывайте пожарных!

Две большие собаки – овчарка участкового и какая-то дворняга – с лаем бегали вокруг.

С диким, нечеловеческим криком к зданию кинулась рыжая женщина – та самая, которая пришла с Полиной и Соней из леса. Старуха и ещё несколько человек удерживали её.

Начавшийся ливень совершенно не мешал огню. Пламя было яростным. Дождь лишь прибивал чёрный дым к земле.

– Слава богу, все Гамаюновых провожать пошли, – взволнованно сказала Алла Павловна.

– А ну, посторонись! – Ван-Иван подтянул к горящему зданию шланг. Струя воды упёрлась в стену, но не сбивала огонь.

– В столовой точно не осталось никого из детей? – спросил Яртышников у Марии Стасьевны, которая прибежала на шум и, как и все, теперь мокла под ливнем, кутаясь в голубую спортивную кофту.

– По расписанию не должно было быть. Фёдор Фёдорович вот не знаю где, – не очень уверенно сказала она, поправляя причёску, которая наплывала на лоб. Русые кудри распускались под дождём, становились похожими на проволоку.

Громыхнуло. Ливень усилился, и спортсмены отбежали от столовой, столпились под козырьком у административного корпуса. Яртышников высматривал своих:

– Письменова, Холмов, Беспалов, Мишаевы… где Ребрикова?

– В палате лежит, плохо ей! – крикнул кто-то из мальчишек.

– Тина, где Веснова с Пролетовой?

Вдруг без всяких объяснений он понял, что женщина, которая всё ещё кричала около столовой, была Майкиной мамой.

Мишаева-старшая выглядела растерянно:

– Не знаю, Василий Викторович! Веснову я с утра не видела, а Пролетова только что здесь была! – Её слова заглушил раскат близкого грома.

5

Смутно, как с той стороны, Марта услышала, что кто-то выкрикивает её имя. Она сделала усилие и прислушалась: не показалось ли?

– Марта! – кричали издалека снова и снова.

Рыжая, уже лежавшая на земле, медленно поднялась на ноги и начала крутить головой. Вскоре обе они смотрели в одну сторону – на дальнюю оконечность Медведя, туда, где виднелся его хвост. Голос нёсся оттуда. Марта почувствовала, как земля вздрагивает от тяжёлой поступи.

– Кто-то зовёт тебя, – тихо сказал Цабран, который еле стоял на ногах.

– Это Ахвал, – ответила Марта, вглядываясь, – это Агарес.

Первое, что она увидела, была серо-зелёная лапа с чёрными треугольниками когтей, которые впивались в землю при каждом шаге. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Тимсахом. Его вертикальные зрачки казались тонкими разрезами на радужной оболочке, и из разрезов этих, как кровь из раны, хлестала ярость.

Верхом на аллигаторе, с ястребом на плече, сидел старик.

– Ваши имена! – крикнул он. – Это три весенних месяца! Попробуйте соединить руки!

Балам метнул на старика встревоженный взгляд, и Марте показалось, что она увидела в нём страх. Но читать ифрит не перестал: заклинание нельзя прерывать.

Молния ударила где-то совсем близко, за ней последовал оглушительный раскат грома.

Агарес спрыгнул с крокодила.

– Җир тетрәү, җир салкыну![58] – выкрикнул старик, и Земля вздрогнула, будто была огромным животным, пытающимся скинуть насекомых со своей спины.

Балам, не переставя трескуче читать заклинание, бросился на Агареса.

– Соберитесь, – прошептала Марта, – протяните руки.

Они приблизили правые ладони.

– Нет, нет, надо наложить, – Майя вдруг что-то сообразила, – чтобы не пальцы, а только ладони соприкасались.

Ладонь Цабрана оказалась стык в стык с Мартиной, а Рыжая, немного подумав, положила свою, не обожжённую, им на пальцы, так, чтобы её линии были продолжением линий Цабрана.

– Не шевелитесь! Всё верно, верно…

Линии задвигались, собираясь в знак. Знак походил на римскую цифру два, только верхняя и нижняя чёрточки были выгнуты, как полумесяцы. Он засветился бледно-зелёным светом. Они почувствовали, как из земли, наполняя их от ступней до макушек, идёт сила.

И уходит в воронки.

6

Яртышников хотел что-то сказать, но тут тряхнуло первый раз.

– Все с крыльца! – Вырин бросился к административному корпусу, но было поздно: земля сотряслась ещё раз, намного сильнее.

Бетонный навес, под который набились дети, обрушился на них, как размокшее от воды печенье. Тинку ударило по голове так, что она упала на колени, сразу почувствовав, что разбила оба.

– Лиза! – заорала она, но грохот, крик и треск вокруг стояли такие, что она не слышала себя. В рот быстро забилась пыль, и Тина, опустив голову, начала её сплёвывать. Она почти ничего не видела, лишь чувствовала: вокруг копошатся, толкаются, пытаются выбраться.

Она плюнула на руки и протёрла глаза. Мощные колонны крыльца задержали падение крыши, которая раскололась на несколько частей. Сама Тинка сидела под своеобразной бетонной горкой, которую с одной стороны подпирал полуразрушенный каркас колонны. Она осталась одна. Землю всё ещё трясло, надо было выбираться: плита могла упасть и накрыть её в любой момент. Подтягивая одну ногу за другой, она поползла на пыльный просвет, в котором косил дождь, наливая под бетон лужу с грязной по краям пеной.

Стало темно: щель закрыла чья-то огромная морда. Тина почувствовала горячее дыхание и одновременно с этим услышала визгливый крик. Кто-то кричал на самой высокой, неприятной ноте. Время от времени крик прерывался – на рыдания или на глоток воздуха:

– Она там! Она там! – Пауза. – Её завалило! Нет! – Пауза. – Нет! Достань её! Она там! – Пауза. – Мы стояли рядом!

Собака продиралась к Тине, а Тина – к собаке. Наконец она крепко обняла пса за шею, вцепилась в шерсть, которая пахла мокрым палёным ковром. Её сразу потянуло вперёд: собака пятилась. «Какая сильная!» – с равнодушным удивлением подумала Тина. Она почувствовала горячий язык: пёс лизал её в щёку.

Ливень застучал по макушке, и Тина повернулась к небу лицом, увидела над собой фиолетовые тучи. Множество рук – ей показалось, штук сорок, – схватили её со всех сторон. Она смотрела на свои ноги: длинные, как шнурки, они всё тянулись и тянулись из бетонной щели и никак не заканчивались. «Вымахала, дылда», – проскочил в голове мамин голос. Наконец показались красные кеды, которые от грязи были теперь коричневыми.

Рук стало меньше, и Тинка поняла, что осталось одно объятие: Лиза. Сестра обнимала её и раскачивалась. Говорить она не могла – выходило лишь отрывистое «а-а-а», потом она сглатывала, и снова: «а-а-а». Лизкины слёзы тоже падали ей на лицо, но, в отличие от дождя, они были тёплые. Собака – Тинка теперь понимала, что это была дворняга Цабрана, – стояла рядом недолго: увидев что-то, она сорвалась с места быстрым галопом.

Снова сильно тряхнуло, и крыша крыльца рухнула окончательно.

7

Урса выпустил столпы огня сквозь рёбра. Туловище его напряглось, он упёрся лапами в дно и потянул из-под воды голову. Уши, похожие на два рваных паруса затонувших кораблей, появились первыми. Вскоре показалась и вся морда – в бахроме выдранных с корнями водорослей, обросшая ракушками, будто покрытая розовыми блямбами экземы. Медведь вскинулся, косо разинул пасть. Нити жёлтой слюны тянулись от нижних зубов к верхним. Глаза его слабо загорелись красным – так заходится огонь в стылой, давно не топленной печи.

Волны ударили о берег. В воде показались белёсые сьоры. Сквозь огненную пелену, не отрывая руки от ладоней Цабрана и Майи, Марта смотрела, как Медведь, словно в замедленной съёмке, встаёт на задние лапы, поднимает облезлую морду. Булыжники и комья грязи летели с его шкуры вниз. Урса зарычал, и Марта на мгновение оглохла.

Несколько смерчей появились над бушующим морем. Тёмная серая вода закручивалась в воронки, которые приближались к Урсе. Марта увидела, что над каждой из них летит марид. Управляя ветром и воздухом, мариды поднимали из моря смерчи, чтобы обрушить на Медведя и потушить его огонь. Сьоры заговаривали воду. Агарес, ловко отскочив от Балама, тоже направил свою силу против Медведя.

Урса пошатнулся. Несколько водных вихрей ударило его в бок, и Медведь чуть было не упал, сбивая огромными лапами тех маридов, которые подлетели слишком близко.

Но тут Балам ударил Агареса в спину хвостом, и старик рухнул.

Увидев, что хозяин повержен, Тимсах взревел и начал меняться. Шея вытянулась, вокруг головы возник перепончатый воротник, унизанный иглами. Чешуя его теперь отливала стальным блеском, а на конце массивного хвоста появился похожий на молот нарост. Лапы тоже удлинились, Тимсах рос, всё больше походя на огнедышащего дракона.

Волна накрыла задние лапы Медведя: морские хозяева поднимали шторм, нагоняли ветер. Вода с шипением разбивалась об окружавший детей огонь. Магия сьор была слишком слаба против магии Балама.

Урса снова взревел: выпустив столп огня из пасти, Тимсах впился зубами в его бок, одновременно с этим нанося удары хвостом. Игольчатый воротник аллигатора вонзался в Медведя, вырывал клочья скомкавшейся шерсти, оставлял на его теле огненные борозды. Крокодил увеличился до огромных размеров, но всё равно был раза в четыре меньше Урсы.

Ястребы Балама и Агареса бились в воздухе.

Поверх шума и ужаса Марта слышала трескучий голос ифрита, который продолжал читать заклинание.

– Это мы даём Урсе силу! – крикнул вдруг Цабран.

8

Земля пружинила под ногами, подбрасывала вверх, и Яртышников, упав, с ужасом смотрел, как складываются вокруг жилые корпуса – словно сильная рука невидимого младенца разбрасывает детские кубики. Бетон, из которого были построены здания, стал хрупким, как фанера. Василий Викторович поднялся, пробежал пару шагов, но снова упал.

К третьему корпусу бежал Пашуля.

– Света! Света-а!!! – орал он, но ливень и ветер уносили его слова куда-то вбок.

С дорожек смыло хвойные иглы. Вымазавшись в коричневой глинистой грязи, Яртышников всё же встал. Мимо промчалась собака участкового.

Позже мозг Василия Викторовича милосердно стёр память об этом дне. Но однажды, много лет спустя, уже будучи на пенсии, он попал в грозу и, отчаявшись найти укрытие, смиренно подставил дождю лицо. В этот самый миг он вспомнил, что собака, нёсшаяся в третий корпус на космической скорости, пылала: шерсть её искрилась, из пасти вылетало пламя. «Она загорелась из-за пожара в столовой», – подумал Василий Викторович, и мысль эта, отвергнутая как глупость, мгновенно была забыта.

Собака впрыгнула в окно с разбегу. Распахнутая рама задребезжала, из неё посыпалось стекло. Яртышников, оскальзываясь, бежал по мокрой траве. Вокруг трясло, как в самолёте во время турбулентности.

В окне появилась Ребрикова: щёки её горели, веки опухли.

– Василий Викторович… – успела сказать она, и всё пошатнулось вбок. На стене появилась глубокая трещина.

– Давай, давай! – Пашуля помогал ей перелезть через подоконник. Хорта толкала сзади. Боковым зрением Василий Викторович увидел, что корпус начал складываться со стороны подъезда, изрыгая из себя столпы бетонной пыли.

Они не могли друг друга подбадривать или что-то говорить – они молча тянули девочку из окна. Наконец она тяжело упала на них. Яртышников услышал за собой грохот и треск и быстро перевернулся так, чтобы Ребрикова оказалась на земле под ним. На спину ему летели ошмётки, доски и осколки. На ногу упал бетонный куб, и Василий Викторович сразу понял: перелом. Пыль забивала ноздри, было нечем дышать. Но дождь быстро превращал её в грязь, которая потоками текла вокруг них.

– Ты как?

Ребрикова в испуге смотрела на него:

– Собака успела выпрыгнуть?

– Я не видел, – честно ответил Яртышников. Боль от сломанной ноги была такой сильной, что он застонал.

– Нет, – Пашуля прикрывал голову, – собака осталась в палате.

9

Цабран был прав. Сила, проходившая по ним, как по проводам, поступала Урсе. С ней и сьоры, и мариды, и крокодил Агареса были ему нипочём.

– Нам надо выбраться из огненного круга!

Медведь с размаху ударил Тимсаха по голове, схватил его лапами поперёк туловища и поднял в воздух, пытаясь разорвать пополам. Глаза Урсы горели уже ярким, красным, сильным.

– Представь, что ты летишь! – крикнул Цабран Марте. – Крылья за своей спиной представь!

Марта попыталась сосредоточиться, но это было сложно. Она ощутила, что что-то изменилось: Балам, поставивший ногу на спину Агареса, молча и торжествующе смотрел на Урсу.

Он закончил читать.

Медведь откинул Тимсаха в кусты, словно надоевшую игрушку. Он распрямился и, сытый, победно заревел. Балам засмеялся. Бросив Агареса и детей, он кинулся вперёд, чтобы оседлать своего второго слугу. Урса наклонился, протянул к нему лапу и посадил себе на загривок.

Марта в ужасе застыла. Всё было кончено. Воссоединившись, слуга и хозяин теперь сожгут их и всё вокруг, испепелят и ту, и эту стороны… ей показалось, или…

Медведь, стоявший на задних лапах, сделал неуверенный шаг назад, как если бы кто-то потянул его за невидимый поводок. Он оступился, как будто напоролся на острые камни в воде, неуклюже взмахнул передними лапами – и вдруг с оглушительным грохотом упал почти на то же место, где пролежал все эти тысячи лет, подняв огромную волну, ушедшую к горизонту. Глаза его закатились, голова медленно начала погружаться под воду. Десятки сьор осторожно подплыли к нему и принялись ворожить.

– Ты ошибся, Балам! – громом прозвучал голос Агареса. Он, целый и невредимый, снова восседал на Тимсахе. – Ненастоящая книга у тебя! Всего лишь отражение, бывшее там. Истинная әфсенүләр китабы по эту сторону находится. Искажённым заклинанием, тенью истинного, нельзя Медведя поднять!

– НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ! Ты! Ты! Ты! – Не в силах от ярости вымолвить больше ничего, Балам кубарем скатился со спины обмякшего Медведя и кинулся на Агареса. Марта заметила довольную улыбку на лице старика: теперь они с Тимсахом были явно сильнее.

– Марта, прошу тебя, – Цабран не замечал происходящего вокруг, – не отвлекайся. Ты должна полететь! Закрой глаза!

Марта на этот раз попыталась сосредоточиться по-настоящему. Сила, невиданная сила шла из земли, ах, если бы только можно было её удержать! Марта представила, что ажурные крылья, как в сказках про фей, растут у неё из спины. Розовые, полупрозрачные. Стрекозьи. Она мысленно задвигала этими крыльями, одновременно стремясь макушкой вверх. Открыла глаза, посмотрела назад: крыльев не было.

– Отлично! – радовался Цабран. – Получилось!

Она увидела, что висит сантиметрах в двадцати над землёй, а Цабран с Пролетовой вытянули свои руки вверх, чтобы не разбить знак. Цабран подлетел к ней.

– Теперь бери Майю под мышки! – командовал он. – Быстрее, пока не прошло!

Схватив Рыжую с двух сторон, они приподнялись над огненным кольцом Балама. Марта чувствовала, что она на пределе. Они разорвали знак, силы уходили, Пролетова казалась неимоверно тяжёлой.

– Сейчас уроню! – запаниковала Марта. Она видела внизу, под своими ногами, магическое кольцо огня: оно, как живое, тянулось к ним, не хотело отпускать. Воронки гигантскими комарами присосались к её груди. Она слабела с каждой секундой. Рука Майи выскальзывала из её руки.

– Ты не можешь упасть! – говорил Цабран. – Ты просто не можешь!

– Отпускайте! Я прыгну! – закричала Майя.

Марта разжала руки. «Она падает прямо в огонь. Она сейчас сгорит», – успела подумать девочка, теряя сознание.

Она очнулась на земле. Ливень, не попадавший внутрь огненного кольца, теперь хлестал по лицу. Майка и Цабран были рядом, тревожно смотрели на неё.

– Как тебе удалось перепрыгнуть? Ты падала в огонь…

– Она такой кувырок в воздухе сделала! – восхищённо кричал Цабран. – И на ноги! Жаль, ты не видела! Ты как?

– Нормально.

Они обернулись: ифритово пламя клубилось поодаль. Сверху летели искры и головешки, над ними дрались ястребы Балама и Агареса, впиваясь когтями и клювами друг другу в огненное нутро.

Магические воронки, поискав детей хоботками и не найдя, растворились в воздухе. Голова Медведя уже исчезла под толщей воды. Уши его двумя треугольниками ещё торчали какое-то время, но потом пропали и они. Урса не спеша, как засыпающее животное, подобрал под себя задние лапы и окончательно застыл.

– Быстрее! – командовал Цабран. – У кого-нибудь есть булавка?

– Что? – спросила Марта. – С ума спятил?!

– Есть или нет? Некогда объяснять!!!

– Вот, – Марта сняла с груди значок с незабудкой, который приколола ещё в первый день смены, – только это.

– Отлично! – обрадовался Цабран. Он ловко вывернул у значка иголку и побежал к Баламу и Агаресу.

Жар исходил от дерущихся ифритов, но Цабран продолжал двигаться вперёд. Дышать стало невозможно, он прикрыл лицо рукой и немного отвернулся. Кожа на запястье сразу же обгорела и полопалась, футболка плавилась, прилипая к телу, ссадины на коленях запеклись чёрными корками.

Агарес, увидев Цабрана, схватил Балама и быстро развернул его к мальчику спиной.

– Давай! – пророкотал старик.

Цабран прыгнул вперёд и, размахнувшись, воткнул иголку от значка Баламу в спину.

– Стоп! – закричал он, обжигая горячим воздухом горло.

Всё остановилось.

Глава 20

Агарес

1

Балам застыл. Было видно, что он не может пошевелиться. Только налитые краснотой зрачки продолжали яростно вращаться. Агарес, до этого крепко державший ифрита, разжал руки.

Марта, охнув, бросилась к лежавшему на земле Цабрану: тот теперь выглядел не лучше Пролетовой, рука обожжена, на лице нет бровей и ресниц – сгорели.

– Я в порядке, в порядке. – Мальчик не открывал глаз. – Балам, птице своей скажи застыть, а потом сам замри снова, – добавил он совсем другим тоном.

Тут же к ним на траву опустился израненный ястреб Агареса. По, замерший на лету, остался висеть в воздухе, что выглядело очень странно. Марта удивлённо посмотрела на Цабрана.

– Я теперь его царь и господин, – прошептал мальчик.

– Есть такое древнее поверье, – объяснил старик, – если воткнуть в джинна иглу любую, то станет он во всём воткнувшему повиноваться, а сам эту иглу вынуть из себя не сможет. Власть воткнувшего закончится только тогда, когда джинн хитростью заставит вытащить иголку невинного ребёнка.

– Мне мама рассказывала, – сказал Цабран.

– Так это что же? Всё позади? – спросила Майя. Она присела на землю рядом с Цабраном.

Марта огляделась: дождь продолжал поливать их, но, кажется, заканчивался. Сьоры исчезли, видимо, ушли на глубину. Уцелевшие мариды помогали подняться раненым. Поодаль лежало несколько тел; кто-то уже успел накрыть им лица.

– Давайте-ка я вам помогу. – Агарес не ответил на Майкин вопрос. – Огонь – моя стихия. Обжигать я умею. Излечивать могу тоже.

Старик положил руки на макушки Пролетовой и Цабрана.

– Тепло, – улыбнулся Цабран.

Марта смотрела, как из ладоней Агареса льётся и обволакивает её друзей нечто, похожее на тюлевые занавески. Бело-молочное, невесомое, оно переливалось и прилипало к их ожогам и ранам.

– Щекотно, – вдруг захихикала Майя.

Рука её посерела, а затем порозовела. Раскрыв рот, Марта наблюдала, как кисть Рыжей набирает плоть из воздуха, становясь такой, как была прежде. Мгновение – и рука больше не была похожа на опалённую ветку дерева.

Ожоги Цабрана – обычные, в отличие от ожогов Пролетовой, пузыри – тоже заживали, зарубцовывались и исчезали на глазах. Отросли заново брови и ресницы. Даже со ссадин на коленках отвалились корки, обнаружив под собой чистую, здоровую кожу.

Агарес оторвал ладони от их затылков, и перламутровая субстанция опала на землю вокруг Цабрана и Майи. Теперь она выглядела просто пеной, как если бы на этом месте кто-то помыл голову шампунем.

– Как неделю отдыхала! – Рыжая вскочила с травы.

– И я! – поддакнул Цабран, восхищённо глядя на Майю. – Ощущение такое… чистое! И ничего не болит! Спасибо, Ахвал!

Мальчик тоже поднялся, взял Марту за обе руки.

– Что дальше? – спросила она, не отводя глаз от брата.

– Дальше, – старик понял, что вопрос адресован ему, – заточим мы Балама в темницу древнюю, что в Чатыр-Даге. Он теперь на одной стороне со своим повелителем быть должен. Цабран, на Тимсаха забраться надо тебе. А вам, девочки, на ту сторону пора. Марта, сможешь ты ненадолго расстаться с близнецом своим?

– Ну если только ненадолго, – без улыбки согласилась девочка.

2

Всё закончилось так же внезапно, как и началось: гроза отодвинулась и, больше не опасная, изредка посверкивала молниями вдалеке. Земля перестала уходить из-под ног. Моросил дождик, но тучи редели, обнажая то тут, то там ярко-синее небо.

Вскоре застенчиво, нежно засветило солнце. Море что-то успокоенно шептало вдалеке. Листва искрилась в лучах.

Стало тихо.

Из-за поваленных статуй главная аллея казалась шире, а ворота – ýже. Они были немного погнуты и расходились в стороны, как сломанная пряжка на штанах.

У спортивного ангара частично обвалилась крыша, остальные дома были полностью разрушены. Остался стоять только главный корпус.

Яртышников, опираясь на палку и волоча ногу, прихромал к тому, что осталось от столовой. Огонь превратил здание в гору почерневшего хлама, который ещё дымился. В воздухе стоял сильный запах гари.

Тренер с трудом присел на скамейку. Чтобы не застонать, посмотрел на чёрную балку, торчавшую возле останков здания, и попытался сфокусировать взгляд.

– Вы пересчитали своих?

От неожиданности Василий Викторович вздрогнул – нога отозвалась пульсирующей болью. Рядом с ним стояла старуха.

– Нет Весновой и Пролетовой. – Он мельком глянул ей в лицо и опустил глаза: голень быстро распухала, надо бы разрезать джинсы.

– Они могли быть в столовой? – спросила старуха.

– Могли, – признался Яртышников. – Мишаевы видели Пролетову именно там.

– А Веснову? – ему показалось, что голос её зазвучал резче.

– Веснову никто с утра не видел.

Старуха помолчала.

То, что Яртышников посчитал обгоревшей балкой, вдруг зашевелилось. Пепел, тёмный, как ночь, и белый, как седые волосы, полетел вниз, и Василий Викторович увидел бледное лицо и рыжие пряди. Молодая женщина не была обугленной, просто вся покрылась гарью от пожара и долгое время не шевелилась. Теперь она обернулась и посмотрела ему в глаза пронзительно-зелено.

– Как думаешь ты, может Майя Пролетова находиться сейчас в каком другом месте? – снова заговорила старуха.

– Он знает не больше нас, – ответила за Яртышникова женщина, – даже меньше. Майи больше нет в этом мире. Я знаю.

В разрежённом, неподвижном воздухе послышался звук сирен: к «Агаресу» подъезжали первые скорые.

3

– На крокодила.

Цабран пригляделся: седло на Тимсахе было двойным. Сиденья располагались одно за другим, у каждого была высокая перепончатая спинка.

Ахвал легко взял его за талию и посадил на Тимсаха. Тот вдруг разволновался, стал переступать с лапы на лапу. Старик вскочил в седло перед Цабраном и пришпорил крокодила.

– Я мигом! – Мальчик обернулся, взглянул сначала на Марту, потом – на Майю. – Балам, ты следуешь за нами. И слуге своему прикажи!

Ифрит покорно встал рядом с крокодилом. По опустился хозяину на плечо.

– Марта, нельзя вам тут больше. Иди, – вместо прощания сказал старик.

Девочка нехотя достала свистульку. Последнее, что увидел Цабран, – как они обе исчезли в разломе.

Крокодил сразу взял скорость. Он проворно лавировал между кустами, поворачивая хвост то вправо, то влево. Ветер бил Цабрану в лицо, и он спрятался за спину старика, смотрел по сторонам. Деревья слились в тёмно-зелёную полоску. Балам, оседлав По, летел рядом: мальчик то и дело поглядывал на него, проверял, не сбежит ли. Он очень гордился собой, что вспомнил про древнее поверье с иголкой, однако до конца в него не верил: вдруг выйдет осечка, вдруг ифрит перехитрит его.

– Мне совершенно непонятно, – Цабран заговорил громко, чтобы Ахвал его услышал, – невероятная, невообразимая мощь – и так легко попадает в подчинение, при помощи какой-то иголки!

– Таковы правила, – ответил старик, – самые сильные всегда имеют слабые места.

Он помолчал, сосредоточенно правя поводьями, но через некоторое время спросил:

– Скогсра и девочка. Спасла их Зейнеп?

Говорил он звучно, полнокровно, и ветер не уносил его слов. Цабрану же, чтобы ответить, снова пришлось кричать:

– Да! Я видел их сегодня утром! Старуха привела их в лагерь! Ахвал! А как же мои родители?

Но старик ничего не ответил.

Цабрану показалось, что Тимсах только разогнался, как они остановились. Местность вокруг была новая, незнакомая. Первым слез Ахвал, протянул руки и снял мальчика. Возле Тимсаха, мягко прошелестев крыльями, опустился По.

Они стояли перед длинным дворцом – таким, что Цабрану не хватало взгляда ни вправо, ни влево – увидеть, где он заканчивается. Посередине выделялась прямоугольная часть здания с симметричными ризалитами[59], от которой расходились ряды бесконечных колонн. Дворец был плоским, как огромная коробка, расшитая бисером. Этажей во дворце было немного – Цабран насчитал от четырёх до шести в разных крыльях.

– Чатыр-Даг, – сказал Ахвал. – Дворец тысячи комнат. Войдём с Мраморного входа.

4

Девочки шагнули по эту сторону и обомлели.

Аю-Даг, немного деформированный (это, наверное, было заметно только им двоим), лежал на прежнем месте, но всё вокруг было разрушено: лодочная станция, палаточный городок. Множество деревьев было выкорчевано из земли, их разлапистые корни торчали к небу. То тут, то там возвышались горы мусора: трубы, проволока, неровные сломы стен, ошмётки обоев, тряпки.

В воздухе стояла бетонная пыль.

– Здесь-то что произошло? – спросила Майка.

– Землетрясение, – ответила Марта. Боль от расставания с Цабраном на этот раз была такой сильной, что она всё видела немного размыто. – Всё как говорил Ахвал: события – по ту сторону, последствия – по эту.

«Моя настоящая жизнь – там, рядом с ним. А это – какой-то мультфильм».

Они медленно пошли в город.

– А куда мы идём? – сообразила Марта. – До «Агареса» полночи плестись, транспорт общественный сейчас вряд ли ходит.

– Прикинь, нас там потеряли. – Рыжая побледнела. – Если тут трясло вовсю, вдруг и там что разрушилось…

– Как там твоя мама? А Соня? Я, когда в кладовке связанная сидела, поняла по гулу и гомону, что Гамаюнова вернулась в лагерь.

– Ага, вернулась, и мама моя.

– Крутяк! Вот бы обнять Соньку. Так соскучилась по ней!

– И я по маме. Слушай, если они нас потеряли, могут они…

– …думать, что мы погибли? – закончила за Рыжую Марта.

– Бедная мама! – Пролетова чуть не плакала.

– Спокойно, Май, спокойно. Ты же жива. И даже здорова. Чудом каким-то, заметь. Мама твоя скоро об этом узнает, и всё будет в порядке.

Холодок пробежал у девочки по спине: Ахвал обещал достать книгу, обещал лишить их сил, обещал, что Марта сможет жить по ту сторону вместе с Цабраном, но как вернуть родителей, которые стали камнями по её вине?

По её вине.

По её вине.

По её.

«А если они навсегда теперь такие? Это получается, что я – убийца? У Пролетовой действительно будет всё в порядке. У меня – никогда».

Машины скорой помощи дежурили на всех перекрёстках города. Спасатели с собаками уже начали раскапывать завалы.

Девочки шли мимо. Они старались не вглядываться в то, что происходило по сторонам, боясь краем глаза ухватить что-нибудь страшное, непоправимое. Сейчас они были не в состоянии принять чужое горе.

– Я поняла, – сказала Майя, – пойдём домой к Зейнеп. Скогсры обычно чувствуют, если кто чужой в их жилище проникает. Мы через окно залезем, старухе ёкнется, она ринется домой. А тут мы. Надеюсь, мама где-то рядом с ней.

– А не сработает – в дерево записку сунем, – добавила Марта. – Пошли.

Про себя подумала: «Мы всё расскажем Зейнеп, и она поймёт, что я ничего не знала».

– Так, значит, ты человек только наполовину, – Рыжая искоса глянула на неё, – как и я.

– Вот такие вот новости. – Марта подумала, не признаться ли Пролетовой в том, что вся эта «заварушка» случилась из-за них с Цабраном, но поняла, что сейчас ей не хватит ни сил, ни духу.

– Ты знаешь, как раз перед тем, как Фур-Фур запер нас в столовке, Цабран сказал мне странную вещь… – Майка начала сама.

– Ну?

– Он вспомнил, что в день, когда Балам освободился, он уже был тут. И слышал твою свистульку. А главное – он думал в тот момент про сказку, которую ему мама рассказала. И сказка была про злого духа, вылезшего из дерева.

– Слушай, я всё равно не понимаю, как Фур-Фур оказался Баламом? – Марта сменила тему. – Он вселился в нашего добряка?

– Нет, – ответила Рыжая, – ифриты умеют брать подручные материалы: глину, навоз, камни – и лепить из них тела. Он превратился в нашего добряка. А настоящего добряка мы никогда и не знали.

– То есть ты хочешь сказать, что…

– Думаю, Балам убил Фёдора Фёдыча Баелова, да.

Они помолчали.

– Фур-Фур, кто бы мог подумать? – вздохнула Марта. – Бездомных животных подкармливал, с Ребриковой дружил. А на самом деле – силы из неё сосал, вот что она болеть начала.

– Никого он не подкармливал, кроме своего По.

– А Светку Ламии отдал.

Рыжая удивлённо посмотрела на подругу.

– Ну, бергсре. Мы с Ахвалом отбили её прошлой ночью.

– Ничего себе, ты не говорила.

– А когда мне было? Мы не виделись с тех пор. А когда свиделись, было как-то не до этого: Балам поджёг столовую, похитил нас и оживил Медведь-гору, помнишь?

Пролетова хмыкнула.

5

Массивные деревянные двери, закруглённые сверху, напоминали вход в пещеру. Ахвал достал из кармана шальвар ключ и вставил его в скважину, бормоча себе под нос что-то непонятное. На секунду пламя вырвалось из него, и он сам стал пламенем. Цабран моргнул.

Двери, скрипнув, будто от досады, открылись.

Цабран высунулся из-за спины старика. В темноте ему показалось, что пол дворца живой. Одна за другой в комнатах зажигались люстры. Цабран увидел, что на полу шевелятся сотни, а может быть, тысячи девок-азовок. Он вслушался в их шебуршание, похожее на песню:

– …гости гости у нас гости…

Ящерки разбегались под ногами, как серые волны. Несколько девок-азовок ловко вскарабкались Цабрану на спину, начали нашёптывать:

– …хороший хороший какой хороший…

Он в панике закрутился, пытаясь скинуть их с плеч, вытащить из головы.

– Оставьте мальчика! – эхо от голоса Ахвала разошлось по бесконечным анфиладам. Ящерки схлынули с Цабрана, отбежали и собрались в круг, обратив к ним тревожные бледно-серые лица. Губы их непрестанно шевелились.

Тимсах вполз на пузе в Мраморный зал, выпуская из пасти дым, и сестрёнки, заголосив: «дух огня дух огня бежим бежим дух огня бежим», спрятались в щелях. За крокодилом последовал Балам. По вновь уменьшился и теперь сидел у него на плече.

Пленённый ифрит шагал тяжело, неестественно вывернув ступни, видно было, что всё его существо против подчинения Цабрану. Мальчику всё сильнее было не по себе от роли повелителя. Он понимал, что они выиграли схватку благодаря фальшивому заклинанию и его смекалке, – но, втыкая иголку Баламу в спину, он совершенно не подумал, что держать ифрита в своей власти – задача совсем не простая.

Ахвал обернулся к крокодилу, приказал:

– Останься тут. Охраняй вход, – и, обращаясь к Цабрану, шепнул: – Нам нужно через Галерею Сказок в Дворцовый зал.

В зале, который Ахвал назвал Галереей Сказок, было полутемно. Потолок тут был не таким высоким, как в холле, а колонны, расположенные по углам, напоминали слившиеся сталактиты и сталагмиты[60]. На стенах каменные волны имитировали драпированные занавески. На полу лежала истлевшая ковровая дорожка, которая вела к выходу. А по бокам стояли причудливейшие статуи.

Одна изображала голову старика в шапке, похожей на корону. Голова стояла на паучьих ногах, вместо правого уха у неё была кошачья голова, вместо левого – лягушачья. Другая – лев на задних лапах, но с гусиной головой – была ещё омерзительней. Молодой человек с огромным – больше тела – ухом, ворон с саблей, лысый старик с шестью глазами на плечах, статуя с красивым накачанным торсом, но с виноградной гроздью вместо головы – все они были необъяснимо притягательны и отвратительны одновременно. Цабрану захотелось уменьшиться, чтобы Ахвал положил его в один из своих карманов, и там заснуть. Но он продолжал идти вперёд, не выказывая ничего: ни страха, ни любопытства.

– Семьдесят два, – негромко сказал Ахвал. – Тут собраны все ифриты. Столас, Феникс, Аим, Элегос…

Старик остановился напротив статуи юноши с тремя головами и крысиным хвостом, который оседлал медведя. Хвост статуи был изогнут, и на нём сидела каменная птица.

Цабран наклонился к медной табличке:

– Балам трёхголовый, пятьдесят первый ифрит. Едет на разъярённом Медведе; даёт правильные ответы насчёт событий прошлого, настоящего и будущего; может делать людей невидимыми.

Он разогнулся и глянул в лицо «своего» ифрита. Оно было уже далеко не так молодо, как на памятнике. Морщины избороздили щёки, злобные складки застыли между бровями и вокруг губ. Балам смотрел на свою статую не отрываясь, и Цабрану показалось, что яростная сила вновь клокочет в ифрите.

– Давайте поторопимся, – испуганно попросил мальчик.

Балам открыл рот.

– Прикажи молчать ему, – поспешно сказал старик.

– Ты не должен ничего говорить, Балам. – Цабран постарался, чтобы его голос звучал уверенно. Но кого он обманывал: каждую секунду он ждал, что ифрит извернётся и вынет из себя иголку; что По подлетит сзади и вытащит её клювом; что она выпадет сама.

Балам снова подчинился и не вымолвил ни слова.

– Идём, – сказал Ахвал.

Цабран последовал за стариком. После зала со статуями он чувствовал, как что-то злое, тёмное окружило его и сжало в кольцо. Ему стало душно и захотелось бежать из Чатыр-Дага. «Ничего. Я ещё потерплю. Немного, но потерплю», – утешал себя мальчик.

Дворцовый зал поражал своими размерами: потолки были такими высокими, что сводов не видно. С трёх сторон на высоте примерно третьего этажа торчали резные балконы.

Посередине зала стояли два трона. На них восседали фигуры короля и королевы. Вокруг располагалась свита: фрейлины и пажи, вырезанные из камня так натурально, что Цабран совсем бы не удивился, если бы они вдруг ожили.

– Этот зал посвящён памяти великого Царя, который смог объединить все стихии – воздух, камень, воду, огонь – под своим началом, – сказал Ахвал. – Все, кроме земли.

Цабран не понял его слов, но уточнить не решился.

Они прошли дальше, во влажную темень анфилады позади тронов, туда, где вдоль стен тянулись бесчисленные ниши, в которых тоже должны были стоять статуи. Но ниши были пусты. Лишь в одной обнаружилась массивная железная дверь, которую с усилием открыл Ахвал. Сразу за дверью начинались ступени. Проход был выдолбленным в скале: стены из грубого камня и бесконечная лестница вниз. Старик втолкнул Балама в проём и начал спускаться за ним.

– Скользко здесь, по стенам натекло, осторожнее, – сказал он Цабрану, – смотри под ноги.

Они долго шли вниз, и с каждой ступенькой становилось всё темнее и темнее. Наконец лестница закончилась. Ахвал снял со стены факел, и тот сам загорелся у него в руках.

В подземелье было холодно. Теперь они шли по длинному каменному коридору с зарешеченными камерами по обе стороны. Цабран вглядывался во мрак: в глубине виднелись лавки, выдолбленные из камня, цепи и кое-где – груды тряпья. Но каморки были пусты. Наконец Ахвал остановился возле одной, загремел ключами. Сдвинув вбок ржавые прутья, сказал:

– Прикажи ему зайти в камеру. Слуга должен остаться с нами.

– Балам, войди. По пусть сядет мне на запястье. – Мальчик вытянул левую руку.

Ифрит медленно зашёл внутрь своей тюрьмы. Ахвал нажал кнопку в стене, и решётка задвинулась обратно, запирая Балама внутри.

«Дай мне сказать!» – болью отозвался в голове Цабрана отчаянный, безмолвный крик.

– Говори, Балам, – вслух согласился мальчик.

– Знаешь ты теперь, что даю я правильные ответы насчёт событий будущего, – быстро и яростно проговорил Балам. – Так вот, услышь меня: не ведаешь ты, с кем связался. Через не…

Ахвал вдавил палец в стену, и между Баламом и решёткой упала стена воды. Ифрит бросился вперёд, на мгновение вода превратилась в пар, ржавых прутьев коснулся огонь, но бурный поток вновь обрушился на Балама. Вскрикнув от боли, шипя чёрным дымом, ифрит отполз назад.

– Подземелье Чатыр-Дага много сотен лет тюрьмой было, – объяснил старик, – для всех тут есть камеры, и для ифритов тоже.

– Что он хотел сказать? Почему ты не дал ему договорить? – Мальчик еле сдерживался. Он готов был наброситься на старика с кулаками.

– Балам, Баламут, – расшатывая имя языком, как молочный зуб, еле слышно пропел Ахвал, – хаос всегда с него начинается. Если дозревает до изменения мир и порядок должен быть нарушен, то нарушит его Балам. Важно ли то, что хотел сказать он? Важнее твоих родителей спасти. – Старик дотронулся до скрученной брошюры, что была заткнута за пояс.

– Но ты сказал, что это подделка. – Цабран сник, злость мгновенно улетучилась. Старик был прав: родители важнее всего. Он на миг забыл про них, а Ахвал помнил. – И Урса потому упал, что заклинания с ошибками.

– С ошибками, да не все, – ответил старик. – Сложные самые нельзя из этой книги прочесть. А простые, слух кому вернуть али зрение, воду в лёд превратить али камень в человека, – с этим она справится. Пойдём. Надо заключить По в камеру на другом конце коридора да к твоим папе и маме спешить.

6

Марта подтянулась и перекинула ноги через подоконник, немного запутавшись в занавесках.

– Хватайся! – дала Пролетовой руку.

Домик Зейнеп устоял. Его спасло то, что он был широкий, коренастый, одноэтажный. Уцелел и колодец возле ограды. А вот сама ограда покосилась, и обрушился тент, похоронив под собой виноградные лозы.

Увидев в кухонном уголке чайник на плите и блюдо, накрытое кружевной салфеткой, Марта поняла, что дико голодна.

– Вообще не помню, когда в последний раз ела. В прошлой жизни, наверно, – промурлыкала она, ковыряясь с плитой. – Чай будешь?

– Ага. – Майка уселась на пол возле печки. – Как тут всё-таки уютно! Чувствую себя почти дома.

– Долго нам ждать, как думаешь? – Марте удалось зажечь конфорку, и теперь она заглядывала под салфетку. – О, пирожки какие-то.

– Надеюсь, они без магических травок, – хмыкнула Рыжая.

Марта уже откусила сколько могла и с трудом пережёвывала.

– С яблоками! – неразборчиво промямлила она.

Чайник засвистел и одновременно с этим в дверях появились Вера с Зейнеп.

– Мама! – Майка бросилась им навстречу.

Вера стиснула дочь, прикоснулась губами к виску. Её пятнистый коровий хвост с мягкими ворсинками нежно обнял Рыжую за талию. Марта подумала, что он даже красивее лисьего.

– Жива, жива, – шептала Вера. Она отстранила Майю, посмотрела в глаза. Пролетова по-детски улыбалась. – Но тебя не было на свете, я чувствовала, я была уверена, что ты… Как это возможно? – Поверх Майкиной головы она посмотрела на Зейнеп.

– Долгая история то, – сказала старуха. – С этого началась, этим и закончится. Почуяли мы, что в дом проник кто-то, и воспользовались порталом ближним, древесным, – объяснила она девочкам. – А до того в лагере были. Потеряли там вас: разрушений много, столовая сгорела.

Вера с Майей опустились на подушки. Пролетова положила голову маме на колени, совсем как в той легенде про живые скалы, которую когда-то, очень давно, рассказывал старик на площади.

– Позвонить надо в «Агарес», – сказала Вера. – Нехорошо, что люди тревожатся.

– На площади телефон ближайший. В доме моём нет его. Как вы попали сюда? – спросила Зейнеп.

И девочки рассказали.

Вера слушала удивлённо, Зейнеп – хмуро. Марта старалась не перебивать Майю, но выходило плохо. В итоге они тараторили наперебой.

– Я одного не поняла, – сказала под конец Марта, – того, что Ахвал сказал про наши имена. И что потом произошло, как мы руки соединили, линии вдруг загорелись, и эта мощь… которая пошла из земли. Что это было?

Рыжая пожала плечами:

– Я только нутром, что ли, это ощутила, а словами объяснить не могу.

– Я думаю, цабраном четвёртый месяц по ту сторону величают, – вдруг сказала старуха. – Марта, Цабран, Майя. Март, апрель, май. Древняя магия имён. Ваши руки скрещённые весенний знак Близнецов[61] пробудили. Тройственный, потому как трое вас, как и месяцев. Ваша дружба всегда будет вам щитом.

Девочки переглянулись.

Вера задумчиво гладила дочь по рыжим волосам:

– Наш род Таллемай издревле был в ответе за Балама. Мы силой не давали ему принять облик человека, животного или пламени. Я всегда чувствовала между нами волосок. Я была на одном конце этого волоска, Балам – на другом. Вдруг кто-то порвал этот волосок. И всё пропало: и связь, и внутреннее знание, где он находится, и понимание того, что он хочет и как может поступить. Исчезло, словно ты смотрел телевизор и внезапно выключили электричество во всём доме. Ты поняла, что случилось, Зейнеп?

Старуха не ответила ей. Марта вжалась в подушки.

– Иссохлись вы, нужно вам любви друг от друга набраться, – вместо этого сказала она. – А нам с Мартой поговорить надо. Во дворе, возле старой яблони.

7

– Послушай, Зейнеп, я знаю, что ты скажешь, но клянусь тебе, я просто приехала сюда в спортивный лагерь. – Марта начала сразу же, как только они вышли на улицу. Солнце село, пока они рассказывали о своих приключениях, и на дворе стояла непроглядная тьма.

Зейнеп не ответила ей, в темноте Марта потеряла старуху. Почти на ощупь она пошла к выбеленному стволу яблони.

– Потому что первенство России в сентябре, – неуверенно продолжила она, – вот Яртышников и решил нас в «Агарес», на море… Я никогда не знала своих родителей, не знала, что у меня есть брат. Да я вообще ничего не знала!

Она почувствовала, как что-то склизкое и холодное обвило её лодыжку, вскрикнула и тут же упала, больно ударившись затылком. В голове зазвенело. Такое же склизкое заползло и на вторую ногу, ещё одно тянулось поперёк живота, ещё два обкрутились вокруг рук. В темноте Марта чувствовала себя слепой. Но чутьём поняла: это корни. Медленное, холодное, тошнотворное движение – скручивало и сжимало шею.

– Подожди! – прохрипела она, пытаясь отодрать руки от земли, – ничего не получалось. – Я ни в чём не виновата… я не хотела!

– Не важно, хотела или не хотела ты, – откуда-то раздался голос старухи. – Ты – зло, и ты – вина всему, и знаешь ты это. Не должно быть таких ни здесь, ни там. Не должно случившееся повториться.

– Ахвал. – Шею сдавливало всё сильнее, пропадал голос. – Обещал…

Хватка ослабла. Корни на мгновение перестали давить на живот.

– Что обещал старик тебе? Говори.

– Он сказал, – Марта болезненно закашлялась, чувствуя, что сдирает об корень-удавку кожу на подбородке, – по ту сторону есть книга… она лишит нас с братом сил… мы станем обычные, как все. А пока… я могу уехать, подальше. Когда я жила в Москве, ничего не творилось, обещаю…

– Что тут происходит? Зейнеп?

Марта с трудом свернула голову вбок: в ярком, словно огромный слиток золота, проёме двери стояла Вера. Пролетова уже бросилась к подруге – Марта чувствовала на себе руки Рыжей, выдирающие корни, освобождающие её от пут.

Увидела она и старуху: та стояла на нижней ступеньке крыльца, держа правую руку перед собой. Когти её превратились в зелёные жгуты, которые, закручиваясь и извиваясь, словно длинная проволока, тянулись вниз и уходили в землю. По посеревшему лицу Зейнеп текли слёзы.

8

В административном корпусе толком никто не спал. Тренеры притащили из других зданий матрасы – кто сколько смог достать – и свалили кучами на пол. Дети лежали везде: в холле возле телика, в коридорах, в кабинете Карла Степановича и в бухгалтерии.

Тинка увидела, что Лиза машет ей из угла холла. Стараясь не наступить на лежащих, она пробралась к сестре. Та сидела на полосатом матрасе без простыни. Она подвинулась, и Мишаева-старшая плюхнулась рядом.

– Где ты, блин, была? – зашипела на неё Лизка.

– А как ты, блин, думаешь? – язвительно передразнила сестру Тина. Голова у неё была перевязана, на обоих коленях – большие квадратные пластыри. – В медкабинет очередь как в Мавзолей.

– Кошмар, – прошептала Лизка. – А сейчас-то как?

– Нормал. Чайник[62] раскалывается немного, жить можно.

– Давай знаешь что, ложись. Я рядом посижу.

Тинка решила не спорить. Голова кружилась, лежать было намного легче, чем сидеть или стоять. Она закрыла глаза, и матрас с сидящей на нём Лизкой завертелся вместе с ней.

– Погиб кто-то, не знаешь? – спросила она сестру.

– Собака участкового, – ответила Лизка. – Больше не слышала ни о ком.

Сёстры замолчали, и молчание их тут же наполнилось шебуршанием, покашливанием, стонами и шёпотом засыпающих вокруг спортсменов. Лиза погладила Тинкину руку.

– Утром автобусы обещали прислать, – сказала она, – а там и в Москву.

Тина повернулась на бок, легла так, чтобы виден был вход в зал – не пропустить Марту с Майкой. Сухофруктов говорил возле медкабинета, что пропал ещё Фур-Фур со своим ястребом. Все использовали именно эти слова: «пропали», «пропал». Эта мягкая подмена оставляла надежду. Ну а что? Никто же не видел, как они погибли, – значит, могут быть живы. Да Веснову вообще никто с утра не видел, может, Рыжая пошла её искать, а сейчас… есть какие-то причины… обстоятельства, почему они задержались. Но скоро они вернутся, войдут в двери, сядут на рваный матрас и всё расскажут.

Часам к двум ночи стало прохладно, и девочки крепче прижались друг к другу. Лизка, обессиленная, заснула полусидя. Тина лежала около самой стены, то проваливаясь в вёрткие сны, то выныривая обратно.

Иногда, чтобы меньше кружилась голова, она ложилась на спину и смотрела в потолок. Марта рассказывала, что по ту сторону здесь находится вокзал и ночные поезда с тихим постукиванием прибывают к перронам. Тина представила, что она в палате номер три и Марта спит рядом, а там – у окна и наискосок – сопит Рыжая, со своими спутанными волосами цвета бабьего лета, древесной чешуйчатой спиной и режущимся, словно зуб мудрости, лисьим хвостом на копчике. Картинка получилась такой яркой, что Тине захотелось протянуть руку, дотронуться до Майкиных волос. Она пошевелилась, в голове кольнула острая боль, и видение растворилось в воздухе.

К ним, хромая, подошёл Яртышников. Правая нога его, от ступни до колена, была закатана в гипс. Тинка закрыла глаза. Он наклонился и погладил по волосам сначала её, потом Лизу. Рука была шершавой и горячей.

– С симферопольского вокзала звонила мама Майи. Сказала, что это она забрала девочек сразу после землетрясения. Ночным поездом везёт в Москву, – прохрипел Василий Викторович. Силы у него кончились, от нервов пропал голос. – Они живые. Живы-ые.

Тинка не пошевелилась. Почему-то ей не хотелось открывать глаза, что-то отвечать Василию Викторовичу, делить с ним свою радость. Она сделала вид, что спит.

Погладив их ещё раз, старший тренер отошёл на середину холла, неуклюже осел в кресло, вытянул загипсованную ногу. Тина лежала, плакала, улыбалась, стараясь не разбудить Лизку, вытирая слёзы воротником футболки.

Из своего угла ей было видно, что Мишка Холмов раздобыл какую-то тряпку и побежал мочить её, чтобы сделать влажный компресс Василию Викторовичу на лоб.

9

Марта оглядела купе. Коричневые мягкие полки, свёрнутые матрасы с подушками посередине, серебристый столик под окном, занавески лёгкие, в цветочек. Как любила она раньше ездить на поездах!

Поморщившись – корни кое-где содрали кожу, ссадины заунывно болели, – она села за столик у окна, сложив ладони вместе и сунув между коленями. Полусонный вокзал шумел сдержанно. Сквозь занавески проглядывали размытые пятна фонарей.

Она поклялась Зейнеп не приезжать больше в Крым, пока «Ахвал не решит проблему». Она поклялась, что не будет пытаться увидеться с Цабраном. Чтобы не нарушать порядка, им надо держаться подальше – в разных мирах, в тысяче километров друг от друга. Да будет тишь и благодать. Всем остальным.

Девочка прерывисто вздохнула и немного отодвинула занавеску.

Зейнеп осталась у здания вокзала. Марта всмотрелась в последний раз: жилетка, длинная юбка, яркие голубые глаза. Старуха стояла не двигаясь, словно вековое дерево.

– Март, – Рыжая, чем-то звякнув, задвинула дверь купе, – мы с мамой считаем, что ты ни в чём не виновата. Ты ничего не знала. И не умела управлять своими силами. Имей в виду просто.

Марта ничего не ответила. Не поворачивая головы, она продолжала смотреть в окно. Поезд застонал, фыркнул, и перрон вместе со скамейками, стендами с расписанием и долговязыми фонарями поехал назад.

10

Охранников-маридов возле родителей не было, видимо, все были подняты по тревоге. Цабран без труда нашёл их в траве, опустился на колени возле мамы. Поцеловал её в лоб.

– Мам, я сестру встретил! – шепнул он. – Нам так о многом надо поговорить!

Ахвал листал брошюру, подыскивая подходящее заклинание.

– Вот, – ткнул старик пальцем, – встань между ними. С этого момента. Читай!

Цабран нерешительно взял книгу. Он волновался. Глянул на Урсу. Замерший Медведь был отсюда отлично виден.

– Ахвал, может, ты? Я боюсь, вдруг что не то у меня получится.

– Ты должен, – старик покачал головой, – только ты любовью своею можешь.

Мальчик посмотрел на строки. Слова были корявые, непонятные. Не выговоришь.

– Мне темно, – взглянул он на Ахвала.

Старик вздохнул, щёлкнул пальцами и обратился в пламя. Оно осветило брошюрку, Цабрана, его застывших родителей, траву, кусты, тропинку и всё вокруг.

Цабран вздохнул и начал читать:

– Мин. – Он запнулся. – Мин вәгъдә бирергә буйсыну…

Он читал долго, две сложные страницы, стараясь произнести всё правильно и не сбиться. А когда закончил, посмотрел на родителей. Ничего не произошло.

Сердце стукнулось изнутри – одиноко, гулко, и Цабрану показалось, что он сидит на длинном шёлковом языке. Он попытался зацепиться за что-то, но соскользнул по языку вниз, в какую-то глубокую яму.

– Ахвал! – крикнул он, падая.

Но старика нигде не было. Мальчик долго летел вниз, но приземлился мягко, ничем не ударившись. Цабран оказался в маленькой комнате: книжный шкаф, кровать, тумбочка, небольшое окошко. Ничего не понимая, он подошёл к окну. Выглянув, он увидел тропинку, луну, своих окаменевших родителей и Ахвала, который из пламени снова стал человеком.

– Ты внутри головы своей, – спокойно объяснил старик. – Отныне только смотреть ты можешь, но не управлять своим телом. Никогда не читай из книги то, значения чего понять сам не можешь.

Цабрану захотелось закричать, но он не смог.

– Если в джинна иголку воткнуть достаточно, то с половинчатыми сложнее, – говорил тем временем Ахвал. – Сами они должны произнести заклинание. Без насилия и добровольно. Что ж, теперь ты мой. Осталась лишь сестра твоя да её медиатор. Но тут не волнуюсь я: придёт она, как только узнает, что беда с тобой приключилась. Придёт, даже если всё вокруг разрушит. Правду я говорю? Правду. И ты знаешь. Залезай на Тимсаха.

Крокодил, елозя плоским пузом по траве, подполз ближе.

Мальчик попытался сопротивляться, но руки и ноги его, невероятно большие и неуклюжие, расположенные теперь как бы с внешней стороны, стали совсем чужими. Огромное тело его полезло на крокодила, а сам он, маленький и бессильный, опустился на пол, запертый в каморке внутри своей головы.

Продолжение следует…

Краткий словарик подросткового сленга 1990-х гг

Блин; ядрёны макароны – ругательство-присказка, ничего конкретно не обозначающее.

Быренько – быстро.

Говнюк – плохой человек, здесь: предатель, подлец.

До фигищи – очень много.

Дрейфить; ссыковать – бояться.

Зачипатый – самый лучший, хороший, классный.

Зыкинско – отлично, клёво, круто, супер, классно и т. п. Более поздний аналог – зачётно.

Зырить – смотреть.

Камон (от англ. come on) – здесь: да ладно тебе.

Кора – шутка, прикол, радость.

Корефан, кореш – друг, приятель.

Кофейник; репа; чайник – голова.

Лажовый – плохой, паршивый. Синоним – хреновый, фиговый.

Лафа – удовольствие.

Летс го (от англ. let’s go) – пойдём.

Музон – музыка.

Нещитово – не в счёт, не считается.

Плиз (от англ. рlease) – пожалуйста.

Потряс – потрясающе.

Походу – скорее всего, наверное.

По чесноку – по-честному.

Ребза, ребзя – ребята, парни.

Репа – см. Кофейник.

Ссыковать – см. Дрейфить.

Сэнкую (от англ. thank you) – спасибо, благодарю.

Тубзик – туалет.

Чайник – см. Кофейник.

Щаз – сейчас.

Ядрёны макароны – см. Блин.

Пояснения от автора

1. В Крыму находится большое количество скал и камней, напоминающих по силуэтам людей, животных, корабли и лодки. Именно поэтому тут ходит множество легенд о том, как люди превратились в скалы, как корабли стали камнями, о живых горах и живых камнях. Данные легенды взяты за основу историй в этой книге.

2. В книге представлены все одушевлённые стихии (или части природы): глина, земля (человек), вода (сьора), воздух (марид), огонь (ифрит), камень (бергсра), лес (скогсра).

3. И ифриты, и мариды, и скогсры, и сьоры, и бергсры взяты как мифологическая основа. Их поведение и характер в книге не совпадают с поведением и характером классических фольклорных персонажей.

4. Ифрит – разновидность джиннов, сверхъестественное существо. Ифриты – это особо сильные джинны. Слово «джинн» в переводе означает «невидимый» или «недоступный глазу». Ифриты – это «огонь», они дышат огнём и отлично владеют боевой магией. Когда нужно кого-то убить или что-то разрушить – это работа для ифритов. В арабском языке фраза «ифрит из джиннов» означает что-то вроде «сильнейший из сильных». Ифриты, по легенде, могут принимать вид человека, животного или растения. По некоторым легендам – питаются людьми, по некоторым другим – силой людей. Именно поэтому Балам устраивал несчастные случаи в лагере – чтобы набираться сил.

5. Тис ягодный – красное дерево, произрастающее, в частности, в Крыму. Тис растёт очень медленно и может существовать тысячелетиями. Одним из старейших в Европе считается Фортингэльский тис, под сенью которого, согласно легенде, прошли детские годы Понтия Пилата[63]. Ягодный тис – растение полностью ядовитое. При попадании семян в пищу человека смерть наступает либо в течение первого часа, либо в течение первых двух суток после отравления. Именно в это дерево силой своего магического убеждения превратили Таллемайи Балама и удерживали долгие столетия – оно прекрасно отражало его суть.

6. Таллемайя переводится как «сосновая Мария» – это род скогсры Майи Пролетовой. Именно поэтому её и зовут Майя (сокращённо от Таллемайя), поэтому у неё чешуйки еловой шишки на спине (такой вид древесной спины) – Таллемайи хвойные.

7. Балам – пятьдесят первый ифрит в Гоэтии[64]. Согласно описанию, у него три головы – бычья, баранья, человеческая – и крысиный хвост. На плече у него сидит ястреб, едет Балам верхом на разъярённом медведе.

8. Гамаюнова – фамилия Сони происходит от названия птицы Гамаюн; по славянской мифологии, это вещая птица, посланник бога Велеса, его глашатай, поющий людям божественные гимны и предвещающий будущее тем, кто умеет слышать тайное. Гамаюн всё на свете знает о происхождении земли и неба, богов и героев, людей и чудовищ, птиц и зверей. Соня, превращённая в дерево и пробывшая в таком состоянии несколько недель, возвращается в наш мир другой. Она побывала за гранью и вернулась, ей теперь дано видеть большее. Само слово «гамаюн» происходит от «гамаюнить» – баюкать (очевидно, потому, что легенды о птице служили также сказками детям на ночь). Именно поэтому Полина поёт Соне колыбельную, утешая её.

9. Агарес – второй ифрит в Гоэтии. Согласно описанию, это учтивый старец. Он едет верхом на крокодиле, с ястребом-тетеревятником на запястье, которого он то отпускает, то призывает обратно. Весьма кроток при появлении. Агарес обучает всем языкам, включая языки прошлого, может вызывать землетрясения.

10. Спортивный лагерь «Агарес» не имеет никакого отношения к знаменитому «Артеку». Это несуществующее, придуманное место.

11. Скогсра, или Таллемайя, или хульдра, или хюльдра, – сказочное существо, выглядит как девушка с коровьим или лисьим хвостом; персонаж скандинавского фольклора. Всегда очень привлекательна, имеет длинные рыжие или русые волосы и древесную или дуплистую спину. Нападая, заставляет людей причинять самим себе вред. Навсегда устанавливает связь со своей жертвой (является ей, знает, где она находится, может подавлять её волю и управлять жертвой и её состоянием). Вместо ногтей – когти. Аналог в славянском фольклоре – леший, берегиня.

12. Вера – имя мамы Майи происходит от испанского verano – «лето».

13. Вырин – фамилия участкового совпадает с фамилией Самсона Вырина из повести А. С. Пушкина «Станционный смотритель». Фамилия происходит от слова «Вырий», или «Ирий», – в восточнославянской и восточнопольской мифологии древнее название рая. Этимологическая реконструкция слова позволяет связать Ирий с древнейшими славянскими представлениями о потустороннем мире, который находится под землёй или за морем, куда путь лежит через воду, в частности через омут, водоворот. Реконструкция Ирия как «того света», куда попадают души умерших, тесно связана с мотивом зимовки там птиц и змей, которые, согласно славянским верованиям, являются обычным воплощением душ умерших.

14. Хорта – кличка собаки участкового происходит от породы гончих собак, которые, по славянской мифологии, сопровождали Чернобога. Огненные собаки хорты с красными пастями также охраняли вход в иной мир. В моей сказке овчарка по кличке Хорта является духом огня, таким же, как Бугу и Тимсах. Она встаёт на защиту Сони и Полины, когда на них нападает Ламия, не дав бергсре убить девочку (не пустив её в иной мир). Хорта также спасает Свету Ребрикову – ещё одну жертву Ламии – во время землетрясения.

15. Сон Полины про дерево, в кроне которого птицы, а в корнях – звери и змеи, является буквальным описанием райского мирового дерева и обозначает, что Соня находится между мирами. Змеи и птицы издревле считаются медиаторами (посредниками) между мирами.

16. Фамилии Марты и Майи обозначают весну на разных языках: на русском и на болгарском.

17. Сьора – дух воды, бесцветный, безголосый; персонаж скандинавского фольклора. Почти бестелесный. Аналог в славянском фольклоре – водяной.

18. Демерджи – гора в Крыму, около которой протекает одноимённая река.

19. Фур-Фур – тридцать четвёртый ифрит в Гоэтии. Таким образом, на первый взгляд невинная кличка Балама, которую ему дают в лагере, сразу же выдаёт его с головой.

20. Аю-Даг – гора на побережье Крыма, формой напоминающая лежащего медведя с опущенной в воду головой. Она действительно является потухшим вулканом – лакколитом. Про неё сочинено много легенд о том, что когда-то это был живой медведь.

21. Цабран – значение этого имени неизвестно, я сама придумала, что означает оно «апрель», потому что мне нравится звучание. Имена Марта, Цабран и Майя составляют весенний цикл – пробуждение природы, когда из мёртвого «ничто» рождается жизнь, вызывая вечное удивление человека.

22. Бугу – кличка питомца Цабрана означает «апрель» по-киргизски.

23. Жы-ж – в белорусском фольклоре злобный дух огня, который постоянно расхаживает под землёй, испуская из себя пламя. Образ взят из сказки А. Н. Толстого «Иван-царевич и Алая-Алица».

24. Интерьер дома старухи Зейнеп – описание традиционного жилища крымских татар.

25. Тимсах – по-татарски «крокодил».

26. Джинны – духи в арабской мифологии. В доисламскую эпоху джинны почитались как боги. Согласно вероучению ислама, джинны были созданы из чистого бездымного пламени, они не воспринимаемы ни одним из пяти основных чувств человека, живут параллельно с людьми, но появились раньше них. Согласно арабской мифологии, существует четыре вида джиннов: ифрит, гуль, марид, сила.

27. Долина Привидений – возле горы Демерджи находится уникальное природное образование, называющееся Долиной Привидений. Скалы в этом месте напоминают силуэты людей и животных, самая известная из которых – «голова Екатерины».

28. Бергсра – сказочное существо, дух гор; персонаж скандинавского фольклора. Выглядит как привлекательная женщина в змеиной шкуре. Как вариант: умеет превращаться в ящерицу. Очень ценит драгоценные камни. Аналог в русской литературе – Хозяйка Медной горы, малахитовая девка.

29. Ламия – общеупотребительное латинское слово, обозначающее ведьму; персонаж греческой мифологии, распространившийся в позднейших культурах. У Ламии нет ног – она ходит на змеином хвосте. По преданию, злобный падший дух, сошедший с ума, поедавший живых младенцев.

30. Ясенец, или неопалимая купина, – одно из самых ядовитых растений Крыма. Имеет резкий запах стоматологического кабинета и очень красивые цветы. Если к растению поднести горящую спичку, прямо в воздухе можно увидеть вспышку красного пламени и чёрный дым. Это сгорают невидимые летучие ядовитые соединения. К растению нельзя прикасаться и нюхать его, это может привести к ожогу лёгких. Особенно опасны цветы и коробочки с семенами. В момент прикосновения человек ничего не чувствует, но через 12 часов кожа краснеет и покрывается волдырями. Именно ясенцем обжигает Балам Лилю. Но так как его ясенец необычный, он вырастил его сам своей ифритовой магией за считаные секунды, то и отравляющий эффект на Лилю он произвёл мгновенно, а не через 12 часов.

31. Девки-азовки – персонажи уральского фольклора, духи места и стражи кладов горы. Известны по описанию, сделанному П. П. Бажовым в 1936 году. В книге «Однажды кажется окажется» девками-азовками называют всех ящерок по ту сторону, потому что их мордочки напоминают человеческие лица.

32. Буэр – именно так зовут Бугу по родословной. Буэр – десятый ифрит в Гоэтии, и он имеет более чем одну форму. Наиболее известной его формой является кентавр. Однако он также может принимать форму существа с головой льва, стоящей на пяти лошадиных или козлиных ногах. Много знает про целебные свойства трав.

33. Марид – разновидность джиннов, сверхъестественное существо. В отличие от ифритов (которые сделаны из огня), мариды сделаны из воздуха и умеют летать. Управляют воздушными стихиями: ветрами, ураганами и т. д. По мифологии, мариды очень вредные и враждебные по отношению к людям, даже хуже ифритов. Но я вопреки этому сделала их добрыми.

34. Смарагд – изумруд. Его чудесные свойства и способность отгонять змей взяты для этой книги из повести А. И. Куприна «Суламифь».

35. Чатыр-Даг (Шатёр-гора) – гора в Крыму, которая иногда называется горой тысячи комнат. В ней находятся одни из самых больших в Европе пещер: Мраморная, Галерея Сказок, Дворцовый зал, Мамонтовая, а также дикие пещеры. В данной книге в Галерее Сказок по ту сторону стоят статуи всех семидесяти двух ифритов Гоэтии.

36. Землетрясение в Крыму в 1993 году – вымышленное.

37. Поверье, что, воткнув в джинна иголку, можно стать его хозяином, действительно существует. По преданию, джинн сам не может вынуть из себя иголку и будет подчиняться человеку, её воткнувшему, до тех пор, пока хитростью не уговорит кого-либо её вынуть.

38. Мир по ту сторону существует. Я знаю.

Примечания

1

Древостой – древесный массив, образующий лес.

2

Зырить – смотреть.

3

Лажовый – плохой, паршивый. Синоним – хреновый, фиговый.

4

Компания STIGA – ведущий производитель инвентаря для настольного тенниса.

5

Комано-могано (варианты: камано-маргано, каманэ-маганэ, каманэ-марганэ) – в сочетании с последующим выражением «камень, ножницы, бумага – цу-е-фа / су-е-фа!» – детская присказка, под которую определялась очерёдность участников в каком-либо деле. Это называется не «считаться», а «скидываться».

6

Зыкинско – отлично, клёво, круто, супер, классно и т. п. Более поздний аналог – зачётно.

7

ОФП – общая физическая подготовка.

8

Нещитово – не в счёт, не считается.

9

Дрейфить; ссыковать – бояться.

10

Герой книги Р. Брэдбери «Вино из одуванчиков».

11

До фигищи – очень много.

12

Советский фильм 1984 года режиссёра Павла Арсенова, снятый по мотивам повести Кира Булычёва «Сто лет тому вперёд» (1977).

13

Зачипатый – самый лучший, хороший, классный.

14

Ребза, ребзя – ребята, парни.

15

Диорит – магматическая горная порода.

16

Неточная цитата колыбельной песни из популярного отечественного мультфильма «Умка» (1969) по мотивам одноимённого произведения Ю. Яковлева. Сценарий мультфильма и текст песни тоже созданы этим писателем.

17

Джан – уважительное обращение на Востоке.

18

Бей (татарск.) – господин.

19

Баклава – то же, что пахлава.

20

Отрывок из книги «Легенды Крыма» (искажённый и сокращённый).

21

Кора – шутка, прикол, радость.

22

Ссыковать – см. Дрейфить.

23

Походу – скорее всего, наверное.

24

«Санта-Барбара» – знаменитый американский телесериал, популярный в 80-90-х гг. прошлого века. Это была первая мыльная опера, транслировавшаяся на территории бывшего Советского Союза. В России показ начался за полтора года до описываемых событий – в январе 1992-го. Действие сериала разворачивается в одноимённом городке (штат Калифорния).

25

По чесноку – по-честному.

26

Мифический царь Мидас обладал роковым даром: всё, к чему он прикасался, превращалось в золото.

27

Приди (татарск.).

28

Персонажи книги Р. Киплинга «Книга джунглей». Тигровый питон Каа гипнотизировал бандерлогов – обезьян, а когда они становились беззащитными под его чарами – съедал.

29

Пергидроль – 30 %-ный водный раствор перекиси водорода, стабилизированный добавлением фосфатов натрия. В прошлом веке, когда в нашей стране трудно было достать профессиональные средства для окрашивания волос, немало женщин пользовались этим составом для осветления, хотя волосы от этого, конечно, портились и разрушались.

30

Быренько – быстро.

31

Лафа – удовольствие.

32

Корефан, кореш – друг, приятель.

33

Скоп – запас.

34

Кекеш – ватрушка, эчпочмак – татарские треугольные пирожки с мясом и картошкой.

35

Щаз – сейчас.

36

Плиз (от англ. рlease) – пожалуйста.

37

Летс го (от англ. let’s go) – пойдём.

38

Музон – музыка.

39

«Аладдин» – полнометражный мультфильм студии «Дисней» 1992 года.

40

«Медной горы Хозяйка» – один из сказов сборника П. П. Бажова «Малахитовая шкатулка».

41

Дерево, откройся! Не закрывайся! (татарск.)

42

Книга заклинаний (татарск.).

43

Сэнкую (от англ. thank you) – спасибо, благодарю.

44

Камон (от англ. come on) – здесь: да ладно тебе.

45

Говнюк – плохой человек, здесь: предатель, подлец.

46

Ядрёны макароны – ругательство-присказка, ничего конкретно не обозначающее.

47

Кофейник; репа; чайник – голова.

48

Потряс – потрясающе.

49

Цитаты из сборника сказов П. П. Бажова «Малахитовая шкатулка».

50

Репа; кофейник; чайник – голова.

51

«Девочка на шаре» – картина знаменитого художника XX века Пабло Пикассо (1881–1973).

52

Фредди Крюгер – маньяк-убийца, главный отрицательный персонаж фильмов ужасов «Кошмар на улице Вязов», первый из которых вышел в США 1984 году. В России в конце 80-х – начале 90-х годов прошлого века эти фильмы появились в переводах на видеокассетах.

53

Смарагд – изумруд.

54

Неточная цитата из повести А. Куприна «Суламифь».

55

Неточная цитата из повести А. Куприна «Суламифь».

56

Тубзик – туалет.

57

Блин; ядрёны макароны – ругательство-присказка, ничего конкретно не обозначающее.

58

Землетрясение! (татарск.)

59

Ризалит – часть здания, выступающая за основную линию фасада по всей высоте здания. Обычно ризалиты расположены симметрично относительно центральной оси фасада.

60

Такие соединения называются сталагнатами.

61

Имеется в виду символ зодиакального знака Близнецы (22 мая – 21 июня) – принято изображать в виде знака .

62

Чайник; репа; кофейник – голова.

63

Понтий Пилат – римский префект Иудеи c 26 по 36 год н. э., известен тем, что именно он судил Иисуса Христа. Согласно Евангелию, Пилат трижды отказывался предать Христа смерти, однако, когда не смог противостоять синедриону, «взял воды и умыл руки перед народом», использовав, таким образом, старинный иудейский обычай, символизировавший невиновность в пролитии крови (отсюда выражение «умыть руки»).

64

Гоэтия – первая часть знаменитой магической книги «Ключ царя Соломона», содержащая описание семидесяти двух джиннов-ифритов (в христианской традиции – демонов), которыми, по легенде, царь Соломон управлял с помощью магического кольца.

Content

Елена Рыкова
Однажды кажется окажется

Глава 1 Соня

Глава 2 Полина

Глава 3 Рэна

Глава 4 Ахвал

Глава 5 Цабран

Глава 6 Петя

Глава 7 Зейнеп

Глава 8 Майя

Глава 9 Демерджи

Глава 10 Тина

Глава 11 Алла Павловна

Глава 12 Бугу

Глава 13 Ламия

Глава 14 Вера

Глава 15 Лиза

Глава 16 Света

Глава 17 Марта

Глава 18 Василий Викторович

Глава 19 Балам

Глава 20 Агарес

Краткий словарик подросткового сленга 1990-х гг

Пояснения от автора

Примечания