Рыкова Елена Н.

Дважды кажется окажется

Елена Рыкова

Дважды кажется окажется

Посвящение

Моей маме, а также

Саше и Ксюше, которые ничего не боятся

Рисунки Юлии Биленко

© Е. Н. Рыкова, 2021

© Ю. С. Биленко, 2021

© ООО «Издательство «Абрикос», 2022

Эпиграф

Вода, если угодно, это сгущённая форма времени.

Ежели мы будем следовать Книге с большой буквы,

то вспомним, что там сказано:

«и Дух Божий носился над водою».

Если Он носился над водою, то значит, отражался в ней.

Он конечно же есть Время, да?

Или Гений времени, или Дух его.

И поскольку Он отражается в воде,

рано или поздно H2O им и становится.

Вспомните все эти морщины на воде,

складки, волны, их повторяемость…

Особенно когда вода – серенького цвета,

то есть того именно цвета, какого и должно быть,

наверное, время.

Если можно себе представить время,

то скорее всего оно выглядит как вода.

Соломон Волков.

Диалоги с Иосифом Бродским

Глава 1

По эту сторону

1

Марта постояла перед дверью. Вдавила звонок. На лестничной площадке пахло мусоропроводом.

– Кто?

– Баб Мен, это я, – сказала в замочную скважину.

Бабушка всполошилась, сняла цепочку, крутила замки. Прижала к груди. Марта знала, что так будет: испугается, обрадуется, обнимет, задаст тысячу вопросов, не слушая ответов.

В прихожей рядком стояла обувь. Из пещеры большой комнаты бубнил телевизор. Марта вдруг поняла, что стала новой. А бабушка и квартира остались старыми. Надо к ним привыкать. Это будет болезненно – как натягивать сапоги, которые малы на пару размеров.

– Ты уезжаешь куда-то? – В углу лежала собранная сумка.

– Куда-то? За тобой, а не куда-то! Сегодняшним поездом! В Крыму землетрясение, диктор вон с утра, – кивок на телевизор, – без конца говорит, кадры страшные показывают, а я до лагеря дозвониться не могу, до Катеньки – не могу, Полиночке звонить бесполезно… Что мне было делать? – Бабушка подняла фартук к лицу.

Катенькой она звала маму Мартиных подруг – Тинки и Лизки Мишаевых. А Полиночкой – Полину Олеговну, Сонину маму. Этим июнем девочки все вместе уехали в спортивный лагерь «Агарес» под Гурзуфом, даже не представляя, какие приключения ждут их на берегу Чёрного моря.

– Вещи твои где? – спросила бабушка сквозь фартук.

– Какие вещи? Под завалами остались. Наш корпус рухнул! – Марта не знала, зачем это сказала: она не была в «Агаресе» после землетрясения и не видела, что случилось с лагерем. И сразу же пожалела, что присочинила: бабушка побледнела, поток её вопросов усилился.

Кто-нибудь погиб? Кто и как пострадал? Как ты добралась? Ты в порядке? Ссадин-то сколько, царапин! Нам нужно к врачу! Проверить на сотрясение! Остальные вернулись? Соня? А как же Соня? В больнице?! Но слава богу – нашлась!!! Где Тина и Лиза? Ты голодная? Спать хочешь? Чего хочешь? Тебе отдохнуть надо! И так до бесконечности.

Марта мыла руки: всё как всегда, под зеркалом – стеклянная полочка, на ней – стакан с зубными щётками, бабушкин крем для рук, Мартина мазь от аллергии. На ванне – перекидная скамеечка из деревянных реек. Шторка с пузатым олимпийским мишкой, мочалки на крючке, полосатое полотенце. Она опустилась на край ванны, уставилась в стену. Долго сидела так, не думая ни о чём. Только обрывки фраз, звон подстаканников из поезда, что-то далёкое, тонкое, как свист.

Из одежды уцелели лишь вещи, что были на ней. Пропали любимые лосины, жёлтый свитер, ракетка для настольного тенниса. Много чего. Пижама. Заколки. Две пары джинсов.

Когда Марта вышла, бабушка готовила.

– Болтанку будешь? – крикнула. Болтанкой она яичницу называла, с ветчиной и помидорами. Такую, которую перемешивать надо.

Кухня была маленькая: столик под окном, слева – раковина с плитой, справа – облезлый гарнитур бирюзового цвета. Мартина табуретка всегда стояла между шкафом и столом. Этот тесный уютный угол был её местом с самого детства.

– Баб Мен, – Марта села, – нам нужно поговорить.

2

Вообще, бабушку звали Ольга Владимировна. Маленькой Марта кричала ей после ванны, или после прогулки, или со сна:

– Баба, мена! – «я» в конце у неё не выходило, звучало жёстким «а», получалось с акцентом.

Это было требование вытереть полотенцем, раздеть с улицы, обнять. Бабушка ворчала, передразнивая:

– «Баба – мена»! Ишь какая деловая! – но беспрекословно выполняла.

Так и пошло. Бабушка была у Марты баб Меной. Окружала заботой, ставила банки, заговаривала ссадины. От головной боли носила браслет из белых камушков на запястье. Готовила – пальцы свои съешь. Бусики всякие любила и серёжки, с моря привозила плоскую гальку и хранила в шкатулках.

Баб Мена. Нежное прозвище. Сейчас оно упало между ними, как роза или золотая монета. А может – и как отвратительная жаба[1].

Марта глянула на чёрно-белую фотографию в буфете. Выцветшая, с грубым сгибом наискосок. Родители. На маме ситцевое платье, папа в футболке, Марта всегда представляла, что в оранжевой. У обоих длинные худые руки, чёлки, и они обнимают друг друга, переплетясь этими руками, как два кузнечика. А сзади какое-то поле.

Марта видела их летом: лежащими без движения в дорожной пыли. Причёски другие, и лица там были как маски. Без улыбок, без притяжения, как на фото. Но вот он, папин «крест» из носогубной складки и ямочки на подбородке; мамин нос, ключицы. Здесь увидеть это было легко. Там ей даже в голову не пришло, кто перед ней.

– Ты же знаешь, – сказала Марта бабушкиной спине, которая дважды была перетянута тесёмками фартука и оттого напоминала упаковку торта «Графские развалины», – что мои родители живы. Ты врала мне всё это время про аварию.

Баб Мена окаменела.

– И не думай отпираться, – добавила Марта, прежде чем она успела что-то ответить, – я встретила их. С ними случилось… несчастье. Но они живы.

– Боже ж можешь, – бабушка больше не перемешивала яичницу, – да что ты говоришь такое?! Я в той аварии сына потеря…

– Что я говорю?! – Марта вскочила. – У меня ещё и брат есть, баб Мен. Цабраном зовут, не знала? Ну скажи, что не знала! Соври ещё раз!

Бабушка сняла сковородку с огня, перекинула через плечо полотенце, которое использовала как прихватку, и присела.

– В руки возьми себя, – неожиданно холодно приказала она.

Марта крутила фенечки на запястье. Сейчас главное – не зареветь.

3

Марта сдвинула вбок стёклышко буфета, вынула оттуда фотографию. Бабушка взглянула сердито, но не остановила.

Она заговорила ровно, в глаза смотреть избегала. Девочка села обратно на табуретку. Поначалу шло всё знакомое: вступительная часть была выучена ею наизусть. Сын баб-Менин, Серёженька, рос красивым и умным. В институте, на третьем курсе, пошёл в поход, влюбился.

Марта дёргала себя за губу. Совершенно ясно вдруг стало теперь, почему бабушка никогда не брала её на кладбище – «мала ещё, что тебе расстраиваться» – и почему за эти годы ни разу ничего не было слышно о каких-либо родственниках. Ну хоть о каком бы захудалом племяннике или дяде.

Дальше в версии, которую Марта знала всю жизнь, была свадьба, скорое её появление на свет и гибель родителей: «КамАЗ» по встречной, они оба на мотоцикле.

В этот раз бабушкин рассказ повернул в другую сторону:

– Уходить он стал. Пропадать. Про твою мать я ничего не знала: кто она, семья какая, где учится. Я удерживать пыталась, запрещать. Да какой уж… он взрослый был. После института я их и не видела вовсе. Так, напишет раз в год, что жив-здоров. Да и всё. И что ты у них родилась, я тоже не знала. А шесть лет спустя звонок в дверь. Я открываю: Серёженька. А на нём сзади обезьянкой – ты. Руками-ногами его обхватила, хохочешь. Годика три тебе было.

Марта представила себя въезжающей в эту квартиру на спине отца:

– Я, наверное, думала, что в гости пришла.

– Уж не знаю, что он тебе сказал, не знаю, родная, – бабушка накрыла Мартину руку своей. Марта спрятала ладони под мышками.

Дальше она слушала не шевелясь. На голубей смотрела, они к кормушке прилетели. Клевали плесневелую горбуху.

– У меня шкатулка была. С ракушками. Ею мы тебя и отвлекли. Там ещё камушки тебе понравились очень.

Один голубь, потемнее, оторвался от трапезы и клюнул соседа в темечко. Тот всплеснул крыльями, чуть не сорвался, выпялил на обидчика круглый глаз.

– Он говорил странные вещи. «Мама, – сказал, – только ты мне помочь можешь». Утверждал, что тебе опасность угрожает.

Баб Мена замолчала, потом вдруг сморщилась, заговорила сломавшимся голосом, уже сквозь слёзы:

– Приютить попросил. Ну а как я сыну откажу? Как внучку не обогрею? А уходил когда, уже в дверях, вдруг шепчет: «Только скажи ей, что сирота она. Так лучше будет». И побежал по лестнице, даже лифта ждать не стал.

Клюнутый голубь грудью теснил нахала к краю. Наконец тот сдался, расправил крылья, улетел. Победитель довольно затопал к горбушке.

– Он поцеловал меня?

– А? – бабушка рассеянно вскинулась, будто разбуженная.

– Ну, на прощание.

– Кажется… не помню. Рюкзачок был. Документы, смена одежды. Фотография.

Марта хотела спросить, куда поцеловал, но бабушка ответила, что не помнит, смысла уточнять не было.

– С тех пор ни весточки. Тебе сказала, как велел: что родители погибли. Ничего больше я не знала. Про твоего брата Серёженька не сказал.

– Осторожней, баб Мен! А то дважды кажется соврамши окажешься!

– Клянусь – не сказал! – Она накренилась, говорила что-то ещё, но Марта уже не слушала, убрали звук. Сердце набухло, заполнило тело, и всё оно было – Цабран. – Марта! – бабушка почти кричала. – Не терзай меня, ответь!

Девочка посмотрела в баб-Менино лицо, круглое и бледное, и ей впервые стало её жалко:

– Я не расслышала вопрос. Прости.

– Ты сказала, живы, но какое-то несчастье. Что случилось?

Марта растерялась. Она почему-то совсем не ожидала такого вопроса. Как рассказать бабушке, с её чайным грибом в банке, с Москвой, клонящейся к августу, с голубями этими, о той стороне[2], о разломах[3], об ифритах[4] и скогсрах[5]? Что сама Марта – человек только наполовину, по папе? А мама у неё – марид[6], дух воздуха?

– Я не знаю, баб Мен. Они… болеют, или что-то вроде того.

4

В последнюю неделю было столько забот, что участковый Григорий Вырин не успевал думать о своей собаке Хорте, погибшей при спасении детей в спортивном лагере во время землетрясения.

Иногда приходила Рэна, у которой останавливалась мать пропавшей Сони Гамаюновой. Вздыхала горестно, но Григорий делал вид, что не замечает. Рэна же не могла долго кручиниться – быстро переключалась на чудесное Сонино возвращение в мир живых. Так и говорила: ушла девочка, глубоко опустилась, корни дала, земля её к себе манила, а мать отобрала. Вернула и теперь никому не отдаст.

Вырин отмахивался. Девочка скиталась в лесах. Они плохо искали.

Он был полностью занят последствиями: тридцать два погибших, сто пятьдесят восемь раненых, разрушена половина города. Вырин почти не спал, не брал выходных, и воспоминания о Хорте размылись, ушли.

Дни стояли прекрасные. Море тёплое.

Григорий ужинал, сидел за пластмассовым столом во внутреннем дворике. Его дом почти не пострадал: пара разбитых окон не в счёт. Краснел дрожащий на ветру плющ. Вырин отнёс тарелки в раковину. Потом вернулся, поднял Хортину миску, которая так и стояла нетронутая у крыльца – вода в ней стала зелёная. Вымыл её под уличным краном, тщательно вытер и убрал в буфет, в нижний ящик.

Полина, Соня… а ведь права Рэна, было что-то чудесное в этой истории. Одни концы не сходились с другими. Ну заблудилась, ну плутала. А борозды от пяток на лугу? Они выглядели так, словно девочку тащили. А потерявшая на поляне след Хорта? А кофта, которую рыбаки нашли в море? Вырин снял фуражку с гвоздя, закрыл на щеколду дверь и вышел из дома.

На улице было так хорошо, что захотелось искупаться. Но Григорий сдержал порыв и повернул вверх, к лесу. Через полчаса он был на поляне, где жили Рэна и Полина, когда тронувшаяся от горя мать твердила, что её дочка превратилась в молодую берёзку.

На земле отчётливо виднелись следы кострища и палатки. Вырин двинулся к краю поляны. Берёзы не было.

– Выкопал кто-то, – сказал он сам себе, прекрасно понимая, что это неправда. Место, где стояло дерево, заросло травой. И трава эта была высокая и уже немного пожухлая. Она росла всё лето.

Лёгкое потявкивание заставило его прийти в себя. Слева темнел ельник. Вырин пригляделся к чёрным стволам: между ними что-то шевелилось.

– Иди сюда, малыш! – Он присел на корточки и протянул вперёд руку. – Не бойся!

Толстый и пушистый, словно птенец, бело-коричневый щенок выбежал из леса. Смешно переваливаясь с одной короткой лапы на другую, он вихлял задом, а зад этот вихлял хвостом, похожим на небольшой факел. Щенок подошёл к Вырину и ткнулся мордой в его руку, слюняво потёршись о ладонь.

Вслед за щенком из леса вышла нечёсаная дворняга.

5

Соня снова стояла на поляне. Тело одеревенело. Руки-ноги затекли. Светила луна.

Всё было другим: воздух, ветер, море вдалеке шумело иначе. Она оглянулась – вокруг никого.

Неужели снова одна? Потерялась? Соне стало трудно дышать. Этого просто не может быть.

– Мама! – отчаянно крикнула она. – Мама!!!

Она кинулась к сосне, в которую вросла Вера. Но скогсры там не было. Дерево было свободно. На какую-то секунду Соня почувствовала, как счастливо оно дышит.

Соня не понимала, почему она снова оказалась здесь. Она ведь так хорошо помнила, как мама нашла её, как они шли в лагерь, как встретили Рэну, мамину подругу, громкую, сразу занимающую всё пространство вокруг. Она помнила, как все радовались в «Агаресе», столовку, какого-то повара, большого и потного, машину скорой помощи, которую садовник Ван-Иван старомодно назвал каретой. Потом, когда они уже были в больнице в Симферополе, пугающе тряхнуло, кто-то прокричал: «Землетрясение!» – и мама больно сжала её руку, а глаза у неё были круглые. Но оно погудело вдалеке, только лишь немного покачало. Дорожки под кипарисами пролило дождём.

Всё это было, Соня точно помнила, не могло же присниться, так почему снова поляна? И почему она ужасно, пугающе одна?

Она бросилась вниз с холма:

– Мама! Мама!

– Соня.

Девочка обернулась. Позади кто-то стоял. Она шагнула навстречу:

– Кто ты?

Сначала Соне показалось, что перед ней большая птица, вроде грифона. Но, присмотревшись, она поняла, что это огромная, почти в человеческий рост, книга, которая стоит на птичьих лапах. Сверху же переплёт венчала кошачья голова, треугольные уши с чёрными кисточками. Белые полосы спускались от уголков глаз к подбородку. Золотая обложка была приоткрыта, и шелестящие внутри страницы походили на крылья.

– Ты сама видишь, кто я, – ответило существо.

Голос у него был красивый.

– Очень… приятно, – сбивчиво промямлила Соня.

– Нужно, чтобы ты прочла одну страницу. – Книга повернулась к ней спиной. Луна светила ярко, и Соня увидела на раскрытом развороте:

Четвёртого десятого

Приползут тэ восемь ноль,

И почернеет белое,

Изменит всё кругом.

Из гибели воздвиглись вдруг

Сто улиц в городах,

А звания геройские —

Из медленного льда.

Как пьяная вода во сне

Он высится над входом,

И выльется ему в ладонь

Зелёная бутыль.

Он вынесет со дна реки

Нелёгкие слова,

И статуя молочная

Засучит рукава.

В музее гений времени

Найдёте объяснение,

И чувство единения

Откроет в точку путь.

Комната за комнатой,

Лестница за лестницей,

Рощица за рощицей,

Задержав дыхание,

Тихо и легко.

Прилетела птаха.

И ушли на дно

Ветер-камень-глина,

И закрылся глаз.

Сердце не со мной,

Сердце не с тобой,

Сердце далеко[7].

– Ничего не понятно, – призналась Соня.

– Сейчас и не должно быть, – ответило существо. – Просто запомни. Придёт час, и ты сможешь помочь. А теперь посмотри вот туда.

Соня послушно оглянулась. Лоб сразу же взмок, стало душно: вдали, у моря, лежал огромный, с гору, медведь. Бока его вздымались.

– Маленькая моя, я здесь, – мама теребила её за плечо, – ты звала меня.

Соня открыла глаза: потолок больницы, длинные лампы, шорохи и стоны, духота. Полина не отходила от неё, ночевала тут же, на полу.

– Мама, мне показалось, что я обратно на поляне, там. – Соня моргала медленно, страх уходил из неё. – Я познакомилась с Книгой. Такой странный сон.

– Спи, спи. – Полина гладила дочку по голове. – Жарко-то как. Из-за землетрясения все палаты переполнены. Врач сказал, выпишет нас после обеда. Вот и отлично. Вот и хорошо. Ты уже окрепла. Домой поедем.

6

Марта проснулась от тяжёлого чувства, ловила пустоту ртом. Что случилось? Почему мне так плохо? Вспомнила: Цабран.

Он – там. Я – тут.

Марта поклялась старухе Зейнеп, что больше не приедет в Крым. Они с Цабраном были близнецами-двусторонниками. Находясь в одной географической точке, но по разным сторонам, они могли открывать разломы между мирами. А это грозило катастрофой. Все беды, которые случились в «Агаресе», даже землетрясение, – это их вина.

Если бы им было разрешено видеться хотя бы изредка! Она смогла бы найти утешение в ожидании. Старалась бы запомнить каждую секунду – как смотрит, что говорит, – чтобы наполнить себя до следующего раза. Чтобы были силы считать дни.

Но клятва Зейнеп была подобна смерти.

Старик Ахвал обещал найти по ту сторону настоящую әфсенүләр китабы[8]. Обещал забрать их силы и сделать обычными детьми. Обещал, что они будут жить и взрослеть вместе – как и положено близнецам. На одной стороне. А на какой – теперь это было вовсе не важно. Найдёт ли Марту старик здесь?

Она тихонько открыла дверь. Поблёскивала в лунном свете отполированная стенка, а в ней – сервиз, фужеры, слоники из дымчатого камня. Ковёр, который висел над диваном, украшали ходики и перекидной календарь с петухами.

Марта прошмыгнула в туалет. Посмотрела на свои распухшие от аллергии руки. Проклятый диатез. Глянула в зеркало. В темноте батарей, крючков и полотенец мелькнуло бледное лицо, чёлка, испуганные глаза. Марта разом вспотела. Попробовала унять тревогу: представила, что запихивает её обратно в грудь. В животе жгло.

Через время прошло. Захотелось пойти и лечь в кровать. Во сне она по нему хотя бы не скучала.

Глава 2

По ту сторону

1

Ахвал остановил крокодила километра за три до города. Велел Цабрану слезть. Щёлкнул пальцами, и Тимсах, отряхиваясь, будто вылез из воды, начал уменьшаться. Он фыркал, переступал с лапы на лапу – и вот уже был размером с таксу, меньше, меньше. Через пару минут на месте крокодила стояла толстоногая ящерица.

– А дышится здесь тяжелее, чем там, – Ахвал обращался к мальчику, зная, что тот его слышит, хоть и не может ответить.

Уменьшенный Тимсах забрался старику на ладонь.

Прошло два дня, как Ахвал подчинил тело Цабрана своей воле, но мальчик всё не мог к этому привыкнуть.

Тело его могло двигаться, шагать, есть, сидеть и спать только по приказу Ахвала. Сам же он был заперт внутри своей головы, в маленькой комнате с жёсткой кроватью, деревянной дверью и большим окном. Он не мог даже подать сигнал о помощи, потому что, сколько ни кричал, сколько ни стучал в стены своей камеры, внешний, «большой» Цабран никак не реагировал.

Это было оглушительно. Цабран чувствовал себя микробом. Он и был им – внутри огромного тела, которое больше ему не подчинялось. Он никак не мог совладать с этой новой реальностью: потерять себя – в буквальном смысле этого слова – оказалось до неожиданного легко. Его тело, гибкое и подвижное, которому он сажал занозы и разбивал коленки, которое он любил – местами – и которое ненавидел – например, уши, – стало его тюрьмой.

А он, настоящий Цабран, был теперь микроскопический, слабый. Он не мог упасть в траву рядом с родителями или пуститься на поиски Бугу, который так и остался по ту сторону. А Марта? Где она теперь? Ахвал обещал, что они сгоняют в Чатыр-Даг и вернутся. Старик обманул всех.

– Что тебе нужно? – крикнул Цабран. Стены комнаты поглотили его крик.

Его огромное тело не открыло рта.

– Иди за мной, – приказал Ахвал.

Через полтора часа они дошли до Агареса. Стемнело. Мелькнула школа, футбольная площадка перед ней.

Ночной вокзал отсвечивал витражами. Ахвал направился к кассам. Тело Цабрана машинально ускорило шаг. Странное ощущение: оно будто онемело и разрослось, превратилось в огромный ком ваты вокруг его каморки. Мальчик прилип к окну.

Булочная «Свежий буглет» была закрыта деревянными ставнями. Они уходили в глубь вокзала: мальчик и старик с крокодилом в кармане.

Впереди замаячила зеркальная стена, к которой он притащил Марту в день, когда сестра впервые оказалась по эту сторону. Именно здесь они обнаружили, насколько похожи.

– Марта! – изо всех сил заорал Цабран, представляя, что смотрит в зеркало: в реальности его тело уходило от стены всё дальше и дальше. – Помоги мне!!!!

– Два билета до Москови, пожалуйста, – старик наклонился к окошку кассы. – В одну сторону.

Ночной поезд уже стоял на перроне – Ахвал явно знал расписание. Похоже, у него был план.

Они оказались в купе вдвоём. Когда поезд тронулся, старик сказал:

– Ложись и спи.

Поезд неспешно полз вдоль моря, по спящим крымским долинам, как длинная змея. Поезд полз, а высоко над ним летел ястреб.

2

За день Ахвал выпускал Тимсаха три раза – погулять по столику купе, полакомиться мясными ошмётками из кармана. Цабран смотрел, как миниатюрный крокодил топает по серо-зелёной скользкой поверхности, принюхиваясь к запахам поезда: солярка, кислые ковры и влажное бельё, жареная курица – откуда-то из вагонного хвоста.

Когда проводник приносил звенящие стаканы с чаем в ажурных подстаканниках, старик убирал питомца в карман. Цабран, пока тело по приказу насыщалось и по приказу спало, маялся от безделья в своей тюрьме.

Комнату он изучил досконально, каждый её замусоленный уголок. Пытался корябать паркет, бился в стекло, но основное время проводил у двери – по виду деревянной, но не так чтобы массивной. Он бы даже сказал, хлипкая была дверь. Ручка на ней внушала надежду. Значит, её можно открыть, значит, она куда-то ведёт. Он дёргал эту ручку, заглядывал в щель между полом и нижней притолокой, даже попытался снять с петель. Безрезультатно.

Ныли плечи и руки, но, стоило Цабрану напомнить себе, что вся эта комната существует у него в голове и на самом деле ни плеч, ни рук у него тут нет, боль проходила.

На вторую ночь в поезде ему пришла в голову идея. «Это ведь только кажется, что вокруг стены, на самом деле – это границы сознания старика, которыми он меня удерживает».

Надо попробовать подвинуть эти стены. Сидя в кромешной темноте на кровати, Цабран понял ещё одну вещь: он может менять комнату по своему разумению. Когда глаза привыкли, он сполз на пол: из матраса торчала небольшая пружина. Цабран потянул на себя, выкрутил, порезался и тут же мысленно залечил себе палец. Он поднялся на ноги, взвесил добычу в руке. Пружина была податливой на ощупь.

Цабран направился к двери. Комната уже не была такой тёмной: стены засветились изнутри. Цабран представил, что пружина – это ключ, подходящий к двери. И вставил её в замочную скважину.

Дверь скрипнула, чуть-чуть приподнялась. Цабран навалился всей своей тяжестью – всей силой воли. И ухнул вперёд.

Его ликование тут же сменилось отчаянием: он вошёл в такую же комнату, только без окна. По всему периметру – от пола и до потолка – тянулись книжные стеллажи.

Цабран оббежал её – на это ушло меньше минуты. Никакой следующей двери, отверстия или хотя бы трубы типа воздуховода. Подёргал за полки, некоторые из них подались вперёд, ему на голову повалились тяжёлые, как кирпичи, фолианты. Тупик. Он просто открыл дверь во вторую комнату своей тюрьмы.

3

Мальчик походил кругами. Как лев в клетке. Вспомнил Бугу, грустно улыбнулся.

– Отчаиваться не стоит, – сказал сам себе вслух. – У меня получилось взломать дверь, уже хорошо.

Начал с того, что тщательно ощупал все стены. Они были из странного полупрозрачного материала, постоянно переливались – будто за немытыми окнами ходили люди. Поверхность ровная и крепкая. Сломать или процарапать не получалось.

Цабран сел на пол меж разбросанных книг. Они были в красноватых обложках, без названий на корешках. Он безучастно полистал одну, другую. Какие-то исторические романы и учебники: одна полна легенд, в другой географические данные… Всё это не имело отношения ни к нему, ни к тому, как найти выход отсюда.

Цабран начал обратно расставлять книги на стеллажи. Аккуратно, один корешок к другому. За эти три дня он устал от безделья, руки радовались работе.

Одни книги были обычными, другие – тёплыми, будто внутри билось живое сердце. Он заглядывал в эти, тёплые. Но там тоже не встречалось ничего интересного: краткие наблюдения за природой, человеком, животными. Таблицы, списки. Иногда попадались рисунки.

«Что это за место? – подумал он, заставив книгами первый стеллаж. – Если продолжение меня, то здесь должны быть мои любимые книги. Или книги про меня. Может быть, воспоминания? Но тут ничего этого нет. Все книги – чужие, они не знакомы мне».

Он услышал скрежет в соседней комнате и вздрогнул. Выглянул в дверь. Окно было по-прежнему зашторено: тело всё ещё спало. В углу комнаты что-то появилось. Цабран ахнул: это был книжный шкаф! Тот самый, из его детской. Тёмного дерева, с раскрывающимися дверцами снизу и полками сверху.

На полках стояли его любимые книги, но были и новые: в зелёных обложках, без надписей. Цабран схватил первую. Описание его городка. Подробное и обстоятельное. Цабран сел в кожаное кресло, которое появилось за шкафом. Когда он дошёл до середины книги (читалось легче и быстрее, чем обычно), то был уже совершенно уверен, что читает свои собственные воспоминания об Агаресе.

– Если эта комната – моя голова, – он снова говорил с собой вслух, – не может ли быть такого, что, открыв дверь, я попал в голову Ахвала? И книги там на стеллажах – его?

Он вернулся в красную комнату. Схватил книгу с пола – и вдруг обжёгся, отдёрнул руку. Цабран снял футболку, обернул руку тканью.

– Тебе не горячо, тебе не горячо, а очень даже холодно, – бормотал, пока тащил книгу на свою «половину». – Ух, какая ледяная!

Она потухла, как только он переступил порог. Пустые страницы. Ни одной буквы. Ни одного рисунка. Цабран со злости запулил её в стену. Книга улетела в соседнюю комнату и раскрылась.

И тогда мальчик разглядел мелкий убористый почерк – в красной комнате содержимое проявилось. Книга была написана от руки.

4

Поссорившись с братьями, я бежал в далёкую пустыню. День я носился по ней пламенем. Ночью наступил холод. Он задувал меня. Я добрался до окрестных гор и заполз в пещеру, приняв облик старика: огню не за что было цепляться среди камней.

Вскоре я услышал шипение из дальнего угла. Там было гнездо: две маленькие змеи только что вылупились из яиц и извивались среди скорлупы. Я взял змеёнышей в руки и попытался выпить их силы.

Они перестали шипеть и свились в клубок, прикрыв прозрачные глаза. Грелись от моей руки. Их новорожденная чешуя была мягкой, как замша. Это остановило меня. Секунду я медлил.

Что-то изменилось. Я оглянулся, ожидая нападения со спины.

Рука отяжелела. Посмотрел вниз: две бледные девочки спали на ней вместо змеёнышей. Я подхватил детей второй рукой и прижал к себе. Внутренний огонь потянулся к ним. От новорожденных шла сила. Это было сладкое, горькое чувство, похожее на благодарность. Младенцы спали у моей груди: теперь мы в безопасности. С тобой.

Мои слуги вошли в пещеру. Я впервые понял, что могу питаться не только болью человека. Не меньшую сытость даёт любовь.

Я смотрел на их лица: круглые, со щёлочками глаз. Сквозь кожу просвечивали тонкие вены. Они напоминали мне птенцов без оперения. Им нужно было молоко. Если они будут жить, выживу и я.

Я обернулся на Тимсаха. Чтобы общаться со слугой, мне не нужно открывать рта.

Прими другое обличье, сказал ему я.

Через мгновение передо мной стояла тощая корова.

– Ты будешь Ламией. – Я провёл по лицу младенца ото лба, через нос и к подбородку. – А тебя будут звать, – обратился я к её сестре, – Селенит.

5

Девочки росли быстрее, чем человеческие дети. Маленькие, бусинами, пальцы. Тонкие шеи. Мягкие, с перетяжками, ручки и ножки.

Поначалу они не умели контролировать свои превращения. Засыпали и становились змейками. Чуть реже – человеческими оставались их головы, остальное покрывалось чешуёй. Иногда из них получалось что-то вроде ящерок – перепончатые лапки, пятнистые тела, серые хвосты.

Молока стало мало. Ястреб, мой второй слуга, носил им птиц и мышей. Я разводил костры. Селенит лакомилась горячими зажаренными тушками, Ламия предпочитала сырое. Ей нравилось тепло уходящей жизни, и Ястреб старался приносить самое свежее, только что задушенное.

Первое, что я создал, была одежда. Девочки ходили голыми, а по ночам в пустыне дул ветер. Однажды я вышел из пещеры на рассвете. Красное солнце поднималось из-за бурунов. Я протянул к нему руку и взял хитон. Я подумал, что нужно два, и солнце дало второй. Я вернулся в пещеру с одеждой. Девочки ещё спали. Мои слуги смотрели на меня, я не двигался.

Я устал. Клянусь огнём, я вынул эти хитоны из небытия.

Эта точка внутри, горящий золотой круг. Я снова вышел наружу и создал покрывало. Взял песок, чтобы оно было тяжелее. Накрыл Ламию и Селенит. Согревшись, они превратились из змей в девочек, не просыпаясь.

Курносые носы, полупрозрачные веки, открытые во сне рты. Я подумал, что им нужно жилище.

6

Первое было похоже на пещеру. Полукруглое, обмазанное глиной. В крыше я оставил дыру, чтобы уходил дым от костра. Девочки спали у стены. Я сплю раз в несколько дней. Погружаюсь в темноту, где нет ни силы, ни огня. Надеюсь, я уйду туда тогда, когда перестану существовать здесь.

Когда девочки начали ходить и говорить, слуга сказал мне, что им нужны сверстники для игр. Чтобы сюда пришли люди, нужно больше жилищ. Чтобы люди здесь жили, им нужны деревья и земля. Они будут питать нас, а девочки будут играть с их детьми.

Я создавал круглые дома. В каждом оставил круг неба, чтобы разжечь огонь.

С почвой было сложнее. Песок не превращался в землю под моими руками. Я мучился несколько недель и понял: нельзя создать то, что создаёт само. Земля родит росток. Дерево родит плод. У меня получилось соткать одежду, потому что вещи не были живыми. Но я не мог сотворить жизнь.

В город пришёл первый человек. Ша был худ и скрючен. За ним пришла такая же худая собака. Один её бок зарос колтунами, другой облысел. Под кожей торчали острые рёбра. Собака улыбалась, вывалив красный язык. Ша называл её Другом.

Я велел Ястребу накормить их. Вечером, протянув грязные руки к огню, Ша рассказал, что за ближайшей грядой скал есть селение. Ша жил там, но жил бедно. Люди не любили его, а он не любил людей. Я сказал ему: оставайся.

Была одна из тех ночей, когда мне следовало отдохнуть. Я ушёл в пустующее жилище и очнулся от крика Селенит. Голос у неё с рождения был низкий. В отличие от сестры, Селенит редко плакала и почти никогда не кричала.

Я выскочил из жилища и увидел Ламию, наклонившуюся над Другом. Заметив меня, девочка рванула в дом, но я уже обратился огнём и преградил ей путь. Ламия испугалась и окаменела. Селенит потрогала сестру: маленькая детская головка, длинная змеиная шея. Глаза посерели и застыли. Она решила, что Ламия умерла, и тоже стала каменной.

Горло у собаки было разорвано, песок под ней быстро темнел. Мои слуги жаждали закончить то, что начала Ламия. Я услышал странный булькающий звук за спиной и обернулся. У входа в пещеру стоял Ша, глаза его выкатились из орбит, впалая грудь вздымалась под рваным хитоном. Я принял облик старика и шагнул к нему. Ша попятился, споткнулся о булыжник и упал; копошился, как жук, который не может перевернуться со спины, но наконец встал на колени.

– Хозяин! – бормотал Ша. – Кровавый Ваал и его змеи! – Шепелявый рот жевал слова, тряслась нижняя губа.

Ша не печалился о смерти Друга. Девочки, оттаяв, нырнули в жилище и тихо сидели там.

– Приведи в мой город людей, – приказал я человеку. – За это я сотворю тебе одежду. Будешь моим жрецом.

7

Вскоре город был населён. Люди нашли источник, возделали землю, развели скот. Они пригнали овец, и овцы, перемещаясь, поднимали вокруг себя пыль подобно песчаной буре. Я создавал людям орудия труда, жилища и одежду, и они почитали меня. Я научился питаться их радостью.

Они показали, как делать из глины кирпичи, и дома, которые я продолжал создавать (это стало любимым занятием), приобрели другую форму. Теперь у них появились углы и прямые линии. Один из людей, Урук, подал идею: прокопать к возделанной земле канавы, по которым потечёт из подземного источника вода. Три месяца работали мы с ним и его семьёй, и скоро вода текла не только к полям, но и по улицам моего города. Людям нужна вода. Из неё они берут силы, как я из них.

Я полюбил сидеть на круглой площади. Рассказывал людям истории, которых знал тысячи, а они слушали. Несли фрукты и овощи. Мне не нужна еда, но я принимал дары: благодарность давала силы.

Слуги забыли, что такое голод: я давал им щедрые куски. Люди с моей помощью возделывали земли, охотились и тоже жили сытно. Настолько, что у них появилось свободное время. Они начали рисовать.

Сначала изображения были примитивными: круги, кресты, звёзды. Они складывались в орнаменты. Позже из этих рисунков стали получаться фигуры. Любимым сюжетом был я, мой крокодил и ястреб, девочки. Люди рисовали на стенах, на полах и на сводах жилищ. Самые умелые раскрашивали посуду, вставляя в глину блестящие камушки на место змеиных глаз.

Всё это не нравилось Ша: он носил теперь белые одежды, но лицом был тёмен по-прежнему. Он говорил, что люди забывают, что я их Бог.

– Бог должен быть кровавым, – шептал он шепелявым ртом, так как голос к старости почти ушёл из него. – Бог должен требовать жертв. Они должны бояться тебя, и тогда ты станешь великим.

Я слушал его молча. Я мог сжечь и его, и всех обитателей города. Мог обрушиться на них карающим пламенем, убить скот, отобрать детей, сжечь урожай и разрушить дома. Я мог сделать так, чтобы меня боялись. Но я хотел сидеть на площади и рассказывать сказки. Мне было дорого то, что я создал. Ибо, оборачиваясь назад и глядя вперёд, никогда я не был так счастлив.

Ша жил в большом зиккурате – как называли люди мои ступенчатые дома, – ел вдоволь, имел десять жён и много одежды. Но не простил людей за своё нищее прошлое. Теперь он не любил их ещё сильнее.

Как червяк точит здоровое дерево, так и власть точит душу человека, и она становится проеденной и пустой.

8

К Москови прибыли рано утром. Тело Цабрана сидело у окна за столиком, повернув голову вбок. Мальчик из своей тюрьмы смотрел на мелькающие пейзажи.

Он никогда не был в Москови, только слышал, что столица стоит на семи холмах и пяти морях. Они слишком мало общались с Мартой – сестра не успела рассказать ему, какой этот город по ту сторону. Сказала только, что там он называется Москва.

Поезд поворачивал на мост, чьи тонкие жучьи лапки уходили в воду. Город стоял в утренней дымке. Улицы прорезали его, как ручейки талый снег, ранние почтовые катера бороздили воду, оставляли пенные хвосты. Вода была всюду – синяя, тёмная, совсем другого оттенка, чем море в Агаресе. Пешеходные и сухопутные улицы карабкались на холмы, которые возвышались над городом огромными буквами «Л» – Цабран насчитал четыре возвышенности, остальное тонуло в тумане.

В холмах были прорыты глубокие ниши, украшенные барельефами и башенками. Под встроенными в природные скалы замками торчали разноцветные крыши обычных домов – серые, зелёные, красные.

Поезд вывернулся длинной гусеницей, и город ушёл вбок. Теперь в окно их купе было видно только море, одно из пяти, окружавших Московь.

– Впечатляет, не правда ли? – спросил у него старик.

Состав сбавил ход, заскрежетал. Цабран представил, как из-под колёс сейчас выползает пар и клубится вниз, чтобы повиснуть над водой.

Вокзал жил утренней жизнью. Над широким зданием размашисто висели пузатые буквы. Пассажиры с вмятинами от подушек на небритых щеках вываливались из вагонов, таща за собой чемоданы.

Витрина киоска «Пресса» пестрела заголовками: «В Крыму древний Медведь поднялся из воды», «Сенсация: пробуждение ифрита», «Восстание Медведя: что это было и чего ждать дальше?».

Бросились врассыпную носильщики. Юркой цокающей поступью, немного наискосок, торопились к вновь прибывшим бездомные собаки в надежде на кусок.

9

На привокзальной площади лежал рваный туман. Оплёванная брусчатка была еле видна под вчерашним мусором. Скребли мётлами дворники-мариды. Этот звук, похожий на дыхание умирающего, плыл по переулкам.

Величие города, представшего Цабрану из поезда, смазалось хрустящими под ногами бумажками и облезлыми фасадами. Московь была прекрасна со стороны, а изнутри – меж жерновов и шестерёнок – являла собой унылое зрелище.

Они остановились у киоска, и Ахвал купил мальчику булочку с изюмом. Заспанная продавщица куталась в расходящуюся на груди вязаную кофту, оттягивала рукава, чтобы спрятать пальцы. От стаканчика поднимался пар, соединяясь с туманом. Тело Цабрана глотало чай и жевало булку, уставившись в стену. Поверх дыр в штукатурке (до своего нынешнего зелёного здание было жёлтым) шла надпись: «Цинизм – защита». И ниже: «Сентиментальность – надежда».

Горячую книгу Цабран положил на прикроватный столик: с наступлением утра страницы стали пустыми. Ему не терпелось снова взяться за чтение. Мальчик то и дело оглядывался на книгу, проводил по холодной обложке, вспоминая ночной жар и красочные картины. Никогда его так не тянуло читать.

Площадь осталась позади, они свернули в один из переулков. Их обогнал косматый старик в рубашке, воротничок которой свисал серым трупиком с обеих сторон его гусиной шеи. Уперев плечо в замусоленную верёвку, старик тянул по переулку телегу с окосевшими колёсами, на которой стояла лодка.

Узкую улочку пересекла вода: Цабран услышал запах гнили и крики птиц. На углу обнаружилась трамвайная остановка. Ахвал изучил расписание на качающейся картонке.

– Наш сорок пятый «А» будет через шесть минут. – Он глянул на циферблат башни на том берегу. – Сядь, подожди.

Тело Цабрана послушно опустилось на хлипкую скамейку. Ахвал присел рядом. Было по-утреннему зябко, с воды обдувало злым ветром. Чайка с драным хвостом, поймав воздушный поток, парила на одном месте. Клюв у неё был жёлтый, головка крысиная, с мелкими глазками.

Глава 3

По эту сторону

1

Рэна пришла провожать их к поезду. Сидели на выщербленной скамейке.

– Ну ладно куру не желаешь, яйки хоть возьми, – уговаривала она Полину, пряча в тряпичную сумку жареную курицу, завёрнутую в газету.

– Говорю ж тебе, меня от запахов еды в дороге тошнит, – отмахивалась от неё мама.

– Ты что, с мозгами поссорилась? Двое суток трястись, вы там с голоду помрёте. О себе не думаешь, хоть о ребёнке подумай!

Соня улыбнулась, глянула себе под ноги. Скамейку наискосок закрывала тень от козырька вокзала, а вот ноги торчали на солнце, пряжка на сандалиях раскалилась и жгла.

– Не двое суток, а день и две ночи, – поправила её Полина. – В поезде есть вагон-ресторан.

– Не смеши мои нервы! Что там за ресторан, дадут тощий суп – и сиди хлебай! У тебя что, есть миллион, чтобы так себя вести? Предлагают – не берёт, спрашивают – ресторан…

– Рэночка, ну не обижайся. Спасибо тебе! – Полина прильнула к её боку. Тут же отпрянула – жарко.

– Торт хоть возьмите, – смягчилась та. – Диточка, возьми, твоя мама меня не слушает.

Полина еле заметно кивнула.

– Спасибо. – Соня поставила торт на колени. Коробка была немного приплющена, в жирных пятнах от крема.

– Расскажи лучше, что с домом? – попросила мама. – Сильно пострадал? Как там улица ваша?

– А шо там страдать – трещина пошла, из ЖЭКа приходили, замазали, сетку какую-то прилепили. Сказали, закрасят. Жить будем, Полиночка, не переживай. Жить будем. Туристы вон разъезжаются – испугалися. А что бояться-то? Уже всё случилось. Два снаряда в одну воронку не падают.

Со свистом и тихим постукиванием к перрону подошёл состав.

– У Гришеньки-то Хорта издохла. Дитё из-под завалов вытащила, а саму придавило…

Полина опустила голову: знаю-знаю.

– Хорошая была собака. Защитница.

– Так я что говорю: щенину подобрал! Окрас – ну вылитая она! Хортой и назвал. Я ему: нельзя так, чтоб два раза одной кличкой. А он мне: не могу иначе, Рэночка, Хорта она, и всё тут. И дворняга какая-то к ним прибилась. Щенина, говорит, с ней расставаться отказалась. Ишь ты!

– Ну это же отлично! – Мама обрадовалась. – Григорию будет чем заняться. Здорово, что он не один! Сонечка, пойдём.

Соня вскочила со скамейки, потянула за лямку сумку.

– Не торопись вперёд меня, – нежно отпихнула её Рэна, – донесу вам багаж до порога вагона.

Она легко закинула их «багаж» на плечо:

– Что ж вы так бедно живёте – на двоих одна сумка? – и вдруг схватила Сонину голову огромными руками, прижала к груди, всхлипнула. – До сих пор от вашей истории в обмороке лежу. Счастье-то какое, что ты нашлась! Счастье-то!

2

Жара спадала по мере того, как они приближались к Москве. Соня поджала колени к подбородку, смотрела в окно. Ей нравилось покачивание поезда, бегущие мимо поля. Иногда, прямо возле рельс, возникали дома с огородами: покосившийся сарай, парник, натянутый на палки. Растительность уже поменялась: кудрявая и бурная южная сменилась на прямоволосую среднерусскую. Тополя, берёзки.

Утром, когда они остановились на какой-то платформе, вагон окружили бабушки, показывали в окна корзинки с пирожками, печёную картошку. Мама купила лукошко малины и несколько гроздей лесных орехов. Поезд тронулся дальше, Соня посмотрела на часы: семь утра. Это во сколько ж надо встать, чтобы всё приготовить и поспеть на станцию…

После этой остановки был целый день. Сухой горячий ковёр под ногами, деревянные перила вдоль окон, солнечные лучи, бегущие за поездом. К вечеру Соня устала, спала наяву. В купе вошла мама с чаем и пакетом с едой из вагона-ресторана на локте.

– Ну что, одна ночка осталась, а утром уж дома будем, – нежно сказала она.

Мама теперь всегда была тихой, ласковой, вглядывалась в лицо. Соня сердилась, когда замечала это вот мамино скрываемое волнение, слёзы за радостной улыбкой, краткое прикосновение к руке. «Но ведь она такое пережила», – тут же одёргивала себя. Соня пропала на три долгих недели, а потом нашлась. Жаль, что сама почти ничего не помнит.

Глаза моргали медленно. Всё вокруг поплыло. Яркий внезапный сон показал ей статую мужчины, сделанную из воды. Не ледяную – вода была живой, она лилась, струилась и переливалась, и статуя от этого шаталась из стороны в сторону, как пьяная. Соня поняла, что спит сидя, и вскинулась, испугавшись, что упадёт.

Перед ней стоял Кот-Книга.

– Здравствуй, – сказал он.

– Здравствуйте, – ответила Соня. – Как вас зовут?

Теперь, при свете ламп, было заметно, что существо очень старое. Над глазами нависали брови, отчего морда имела вид суровый и мудрый. Кот-Книга не ответил на Сонин вопрос, а лишь зевнул, обнажив жёлтые клыки. Девочка попыталась прочесть название на переплёте, но слова были ей непонятны. Точки, закорючки, что-то вроде арабской вязи.

– Извините, а про что вы? – робко спросила девочка. – Ну, вы Книга – о чём? Что в вас написано?

– Всё. – Кот-Книга повернулся к ней спиной, зашелестели страницы. Строки замелькали у Сони перед глазами. Веды, Коран, Трипитака, Библия, Танах…[9] Все книги мира, все его истории проносились перед ней. Истина и ложь, добро и зло, главное и второстепенное. И то, что было вначале. Слово.

– Смотри, – сказал Кот-Книга и исчез.

Соня посмотрела.

Каким-то образом она оказалась в другом поезде. Столик купе был не серебристо-глянцевый, как у них с мамой, а болотный. Напротив сидел незнакомый старик, а по столу косолапо топал маленький крокодил. Соня вздрогнула: старик смотрел прямо на неё. Нет, не на неё, а мимо. Она была воздух, мелькнувшая тень, невеличка, и старик её не видел. Кто-то ещё был рядом. Девочка повернула голову и заморгала:

– Марта? – но тут же сообразила, что ошиблась.

Не Марта, а похожий на неё мальчик.

– Эй! С тобой всё в порядке? – Соня заглянула ему в лицо и увидела, что глаза у того игрушечные, неживые, будто две прозрачные пуговицы.

3

Когда гадалка – смуглая такая, бородавчатая – сказала Тиме Соловью: «Око в битве лютой потеряешь, а вослед в рать многочисленную вступишь, покои охранять», он, как сейчас помнил, подумал: «Не, ну глаз – это вполне, дерусь много в последнее время. А чтоб в войско какое пойти – нетушки, это ты, баба, брешешь».

Но, как это часто бывает с предсказаниями, оно сбылось полностью. Правда, совсем не так.

Зря он, конечно, к Илюше тогда под Киевом полез. Распетушился, бывает. Но когда тот приволок его в град престольный, Тима обнаружил себя на ступенях не царских палат, а совсем иной организации. Пока ему наконечник из глаза вынимали да говорили что-то, так больно было, что Соловей ничего не соображал. Суть вроде состояла в том, что на нашей же земле есть другой мир, будто бы за стенкой. Однако за тем, чтобы никто за эту стенку не заглядывал, следить надо. Если уж кто проделал дыру да шагнул, таких наказывать, а дыры эти заделывать побыстрее, потому что вызывали они «беды лихие». И за этим за всем целая рать следила, точнее – тайная организация.

В общем, эти, ответственные за миропорядок, смекнули, что он свистом стенку между мирами укрепляет. Туда, в мир тот, попасть при помощи звука можно было: споёшь как-то по-особенному – и дыра в воздухе, иди по другую сторону. А у Соловья способность наоборот обнаружилась: он свистел – разломы от этого затягивались, дыры зарастали.

Под конец встречи глаз ему перевязали, выдали мешок с ушными затычками и сообщили, что вместо казни отныне он у них на службе. Ну, насчёт казни – это они погорячились, прикончить его не так просто, а вот про службу Соловей вдруг подумал: «А почему бы и нет? Это может оказаться забавным». Тима любил веселиться.

И, надо сказать, восемь столетий спустя Соловья всё устраивало: Общество по Охране Равновесия, или ОпОРа, перебросило его в столицу, которая теперь находилась в Москве, некогда захудалом городишке, обеспечило жильём, платило неплохо и, в общем и целом, было не очень требовательно. Официально он числился в отделе по контролю за существами, страдающими лунатизмом, на деле же в основном лодырничал.

Двадцатый век выдался затейлив. За свою не так чтоб короткую жизнь Тима не мог припомнить ничего подобного: декадами время тянулось однообразно, наматывалось на планету серой лентой, повторяющимися волнами. Лошади, дилижансы, сточные канавы, ночная тьма, лучины, керосиновые лампы.

И вдруг – бадабум! Большой взрыв прогресса! Конечно, всё началось чуть раньше, когда одарённый и наглый юнец по имени Бенджамин Франклин[10] изобрёл электричество. Однако эти опыты ограничились лишь тем, что он бил током зазевавшихся друзей и хохотал. А потом и вовсе отвлёкся на дела, которые казались ему тогда более важными[11]. Соловей его не винил – сам как-то наступил на эти грабли, пару десятков лет наслаждался безграничной властью, строил дворцы, пока не понял, как это скучно, да ещё и кучу времени отнимает. Пришлось тогда устроить небольшой спектакль и слинять. Вспомнить стыдно. Но речь не об этом.

Как бы то ни было, факт остаётся фактом: именно двадцатое столетие изменило Землю до неузнаваемости. Города засияли ночными фонарями, витринами, вывесками. По улицам помчались автомобили, автобусы, трамваи. В небе появились самолёты, в домах – холодильники и центральное отопление.

Но человек на этом не останавливался – он захотел освоить космос, опуститься в глубины океана. И, что не менее важно, – изобрёл кинематограф. Соловей до сих пор не мог привыкнуть: движущиеся люди на экране вызывали у него дрожь восторга. А радио? А мультики? А соковыжималки? Это ж чудо расчудесное!

Но вместе с соковыжималками пришли подводные лодки; вместе с трамваями – танки; вместе с кинематографом – атомные бомбы. Прав был писатель: «Если не смеяться над двадцатым веком – надо застрелиться. Но долго смеяться тоже нельзя – взвоешь от горя»[12].

Для Тимы новый век стартовал не зимой 1901 года, а летом 1914-го – когда началась война, которую люди развязали, чтобы испытать технические новинки для массового истребления. Он был тогда в Сараево, заращивал несанкционированно открытый разлом, который и вызвал нарушение баланса: какой-то идиот с тонкими усиками по фамилии Принцип пробрался с той стороны на эту и убил австрийского эрцгерцога[13]. Надо сказать, усы стали для нынешнего века бичом: последние лет девяносто любое большое зло имело у себя под носом растительность разной степени убогости. Поэтому Тима брился тщательно и не позволял щетине отрасти хотя бы на миллиметр.

Опоровцы пытались исправить косяк и остановить грядущий ужас. Но людям слишком сильно хотелось опробовать свои убийственные игрушки. Кто застрелил бедного эрцгерцога, оказалось совершенно непринципиальным.

А ведь это было только начало: впереди мир ждала вторая война.

Впрочем, ОпОРа процветала. Все эти события требовали расширения штата и дополнительного финансирования. По стране открывались филиалы организации. Если в начале девятисотых опоровцы следили за порядком только из Москвы и Санкт-Петербурга, то к пятидесятым годам подразделения появились во всех крупных городах. Специальные отделы вербовали всё новых и новых агентов. Было введено правило: если сотрудник уходит на пенсию, он должен найти и обучить человека себе на замену.

Технический прогресс тоже не обошёл ОпОРу стороной: транспортный цех постоянно приобретал автомобили, которые год от года становились всё более навороченными, складские развлекались закупками телефонов и новомодных вычислительных машин. На крыше в главном офисе стоял даже казённый вертолёт.

По стране протянулись провода мгновенной связи, полетели почтовые самолёты.

4

Соловей стоял в пустом дворе. Жара разогнала всех по дачам. Пыльный московский август. Тима оглядел унылый пейзаж и негромко продекламировал:

– Нас мало – юных, окрылённых, не задохнувшихся в пыли, ещё простых, ещё влюблённых в улыбку детскую земли. – Высохшая лужа как раз корчила лыбящуюся рожу всеми трещинами. – Мы только шорох в старых парках, мы только птицы, мы живём в очарованья пятен ярких, в чередованьи звуковом. – Соловей поджал ногу и ловко пропрыгал нарисованные на асфальте классики. – Мы только мутный цвет миндальный, мы только первопутный снег, оттенок тонкий, отзвук дальний. – Он крутанулся на месте и перескочил из одной тени тополя в другую. – Но мы пришли в зловещий век[14].

Сверился с бумажкой: первый подъезд, пятая квартира. Здесь проживал его старый знакомый Плутовский. Барыга.

К «лицам, страдающим лунатизмом» прилипло точное прозвище: телевизоры. Хотя о таких, как этот Плутовский, ещё во времена царя Гороха знали. Разломы они не открывали. Никакого вреда не наносили. Но когда засыпали, попадали на ту сторону. Там – только смотреть могли, ни на что не влияли.

В основном телевизорами были кошки да совы. Но в последнее время среди них стало всё больше людей. А там, где в дело вмешивается человек, всё рано или поздно идёт наперекосяк.

Кто-то из них и сообразил, что сны про ту сторону приносят удачу. Что именно после них на работе дают надбавку; на отлично сдаётся сессия; отыскивается давно потерянная вещь. Телевизоры поняли, что выносят из своих снов на коже и на одежде какие-то частицы, которые творят бытовую магию: посыпал пару пылинок на пол – тот чист; добавил в стиральную машину – бельё гладить не надо.

Они были совершенно правы.

Та сторона была основной. А наша – отражением.

Физики с нашей стороны знали только про Стандартную модель и четыре фундаментальные силы: гравитацию, электромагнитную силу и две ядерные, сильную и слабую.

Без гравитации мир вообще не смог бы собраться во что-то путное, одни газы бы туда-сюда летали. Ну, как на Юпитере или Сатурне.

Без электромагнитных сил твёрдые тела не были бы твёрдыми, а жидкие – жидкими, одним медузам было бы раздолье. Правда, совершенно непонятно, где бы они обитали, вода-то тоже бы исчезла. К тому же не существовало бы света.

Без сильных ядерных сил у тел не было бы массы, что, конечно, вполне устроило бы некоторых особ женского пола.

Без слабых – не светило бы Солнце, что вряд ли кого-либо устроило бы, разве только вампиров.

В общем, Стандартная модель объясняла все материальные процессы. Кроме тээм – тёмной материи, хоть её-то во Вселенной было в пять раз больше всего остального.

Тээм учёным была непонятна, принцип её работы не изучен. Она не входила ни в какую модель, о ней не писали в энциклопедиях, её не проходили на уроках физики. Учебники о тёмной материи умалчивали, школьники не отвечали на вопросы о ней на викторинах и олимпиадах.

Это невидимое, игнорируемое всеми научными трактатами вещество просто витало по миру без всякого объяснения.

Но объяснение, конечно, было: просто тээм была с той стороны.

Там ею было пропитано всё. Именно тёмная материя создавала новое.

Поэтому всё начиналось на той стороне. А здесь пожинали последствия, и последствия эти были наполнены смыслом далеко не всегда. Честно говоря, чаще всего то, что творится здесь, было вообще непонятно. Иногда Соловью казалось, что эта сторона лишена самого главного: логики.

Однако частицы тээм всё-таки проникали сюда. Попадая на эту сторону, они поначалу сохраняли свою генерирующую силу. Поэтому их можно было использовать как удобрения. Или для починки электроприборов. А также – для хорошего настроения, мелкой или большой удачи (в зависимости от дозы), как любовный эликсир, в качестве витаминов или даже лекарств.

Но срок годности был недолгим. Местный воздух губителен. Пару недель, ну месяцок при правильном хранении – и тээм становилась бесполезной.

Телевизоры наловчились тащить её из снов – спали в специальных липких костюмах, а потом соскабливали с них её частицы. Пока ОпОРа догадалась учредить специальный отдел по контролю за их безобразиями, у этих малых давно всё было в порядке – и с деньгами, и со здоровьем, и с везучестью.

5

Соловей оглянулся. Входить через дверь было рискованно: наверняка тээм обсыпана. С его намерениями лучше не соваться: либо об порог споткнёшься, либо отвалившимся косяком по затылку получишь. Стоило попробовать через окно. Но не хотелось.

Пока он размышлял, ковыряя мыском туфли мясистый куст травы, из подъезда появился сам Плутовский. Шёл прямо Тиме навстречу.

– А, Соловей, – кивнул он. – Как дела?

– Как сажа бела. – Тима удивлённо прищёлкнул пальцами. – Что, и удирать от меня не будешь?

– Не-а. – Плутовский сел на лавку у подъезда, уставился на свои немытые ноги.

– Карманы выверни. – Соловей стоял над ним. – Кепку сними.

Плутовский протянул ему три пакетика с чёрным порошком. Тима глянул их на свет:

– Вась, ты не заболел? Ты же знаешь, что за хранение и распространение я тебя обязан…

Василий был человек незлой и нежадный. Соловью нравилось скакать за ним по адресам, выискивать в Москве зоны особой бытовой радости. Но вот взять его с поличным не удавалось: при Плутовском никогда ничего не находили. Четыре раза штрафами отделался, и всё. С телевизорами всегда так: везучие как черти.

– Я, Соловушка, сны перестал видеть, – Василий посмотрел на Тиму снизу вверх, прищурив один глаз, – а у меня долгов по горло и покупателей очередь. Эти вот последние. – Он поднялся. – Завтра уж бесполезны будут. Пошли.

Соловей какое-то время стоял на месте, наблюдая, как ссутуленный Плутовский идёт сдаваться.

– Подождь. – Он догнал его у входа в арку. – Как так – сны перестал видеть? Ты уверен?

– Совсем. – Плутовский шаркал шлёпками. Треники отвисли, щека мята и грязна от щетины. – Я уж и так сплю, и эдак. Не пускают меня больше туда. Заслонку кто-то поставил.

– Да какую заслонку? И давно так?

– Недели полторы. Как Медведь по ту сторону ожил. Ифрит тот огромный. Тыщу лет вроде спал, и вдруг…

Ох уж эти ифриты! Тима предпочитал с ними больше не связываться.

– Про землетрясение в Крыму слыхал?

– Видел в новостях.

– Нам куда? – Плутовский махнул рукой. – Направо? Налево? Ты на машине? Или в когтях меня начальству принесёшь?

– На вот. – Тима протянул Василию изъятые пакетики. Гоняться за Плутовским, когда он в силе, увлекательно. Бить лежачего – неинтересно. – Когда у них срок истекает, говоришь? На сегодня тебе хватит. И от меня спрятаться, и от тех, кому ты там должен. Ну, чё застыл? Бери-бери.

6

Соловей любил видеосалоны. Сколько там бурлило в людях, особенно на вечерних сеансах!

Зрители впитывали волшебный мир кинематографа без остатка. Учили фразы. Айл би бэк[15]. Тренировали карате за гаражами, мастерили нунчаки из скалок для теста, наматывали на лоб никому уже не нужные пионерские галстуки.

Поначалу фильмы шли на английском. Рядом с тумбочкой, где телик был водружён на видик, стоял кто-нибудь в клетчатых брюках и переводил, не всегда успевая и почти всегда пропуская самое главное. Позже появились кассеты с «прищепочным переводом»: за всех героев – женщин, мужчин, детей – говорил гнусавый голос.

А эти афиши с расписанием сеансов! Портреты Шварценеггера и Сталлоне – украшение стен! Искусственные цветы по бокам от телевизора, небольшого, с рябым изображением – с задних рядов ничего не разглядишь. А названия фильмов? «Пальцы Брюса», «1000 глаз ниндзя», «Видеопришельцы», «Красная жара».

В конце восьмидесятых видеосалоны росли как грибы, и Соловей таскался везде, но потом остановился на десятке любимых. В приоритете были птичьи названия.

«Орлёнок» находился в подвале. Тима изучил расписание и решил пойти на «Коммандос» – он обожал сцену, где Арнольд (идеальный торс, несколько царапин, спасённая дочка на одной руке) встречает полковника, который со своей армией прибыл ему на подмогу.

– Оставил нам что-то? – спрашивает полковник.

– Только трупы, – отвечает Арнольд, не снимая тёмных очков.

Эта сцена была эпиграфом ко всей мировой истории. Именно таким видел человек добро – массовым убийцей, серийником без жалости и пощады, – и в этом смысле двадцатый век ничего не изменил. Лишь жирно подчеркнул в нужных местах эту непреложную истину.

В полутёмном зале стояло около двадцати потрёпанных стульев. На стене висел Брюс Ли, за белую батарею заткнуты какие-то тряпки, вокруг телевизора пизанскими башнями возвышались стопки кассет.

Тима сел на последний ряд. Фильм он знал наизусть: где наезжает крупный план, где вступает музыка. Мужики на сеанс собрались хмурые, выучившие каждую деталь, но жаждущие вновь испытать эйфорию от кадра, в котором Шварц несёт на плече бревно. Картинка приелась, но они не сдавались. Возвращались и возвращались на место испытанного счастья, наполняя тесный подвал запахами застарелых сигарет и кожаных курток.

Соловью надо было подумать. Когда скудный свет выключили, он прикрыл глаза. Проснувшийся Медведь. Он же был слугой Балама. Тиме всё это не нравилось.

На экране началась перестрелка. Кто-то в зале с бульканьем задохал. Тима недовольно клюнул кашлявшего взглядом. Ручка двери, на которую в темноте падали отблески телика, была похожа на крючковатый нос. Два глаза, две кривые отколупины краски, съехавшие от «носа» вбок, смотрели на Соловья укоризненно и строго.

Он отвернулся. «Орлёнок» не приносил сегодня должного удовольствия.

7

– Знакомое выражение лица. – Майя Пролетова, подружка и по совместительству скогсра, дух леса, смотрела на Марту в упор. – Ты планируешь глупость.

Марта щипала верхнюю губу. Каждый новый день отдалял её от того последнего раза, когда она видела Цабрана, и она ненавидела утра, которые означали это движение вперёд, движение от него.

– Скажешь тоже. – Она выдавила из себя улыбку. – Да я ваще не знаю, что делать. Какой там «планируешь»!

Посередине двора стояла паутинка. Её перекладины когда-то были синими, зелёными и красными, но сейчас облезли, преобладал ржавый цвет. Когда Марте было восемь, она съела упаковку «Московского картофеля» и полезла наверх. Жирные пальцы соскользнули, она грохнулась и сломала левое запястье. Она тогда так же прижимала его к себе, как Майка сейчас. Когда случилось землетрясение и из моря поднялся Медведь, Рыжая сильно обожгла руку об огненный хлыст Балама. Запястье почернело, стало похоже на сгоревшее полено. Ахвал исцелил Майку, но она всё равно иногда качала руку, как младенца, особенно когда сильно задумывалась.

Пасмурно, но жарко: высоченный длинный дом воткнут в ватное небо. Слоняясь в ожидании школы и хоть каких-нибудь событий, Майя часто приходила к Марте во двор, и они просто сидели на заборчике, уставившись на вытоптанное поле.

– Я волнуюсь за Цабрана, – сказала Марта.

– Покажь.

Марта нехотя вытянула руку. Костяшки пальцев – в корке от лопнувших пузырей диатеза. Рыжая взяла её ладонь. Марту накрыла слабость. Так было каждый раз, когда подруга заговаривала ей аллергию.

– Ну просто… просто, – Марта пыталась подобрать слова, – мы так расстались… будто на пять минут, а вышло вон как. Ахвал обещал достать книгу, обещал лишить нас сил, что мы будем вместе, а потом это всё с Зейнеп произошло… и она так резко выгнала меня из Крыма, и я ей пообещала, что не вернусь. Что мне теперь делать? Как ты думаешь, старик найдёт меня тут?

– Да что думать. – Рыжая прикрыла глаза и покачивалась. – Книгу найдёт – и сразу к нам!

– Май, ты вообще, что ли, не рубишь? Они с Цабраном по ту сторону! Как он сразу к нам, если я уехала, а значит, все разломы закрыты?! Это им надо там в Московь переться, меня оттуда искать, чтобы, ну… мы с Цабраном рядом оказались. Открывать, чтобы я смогла перейти. Опять, короче, эта свистопляска…

Рыжая молча выпустила её ладонь. На месте корок появилась новая кожа.

– Спасибо, – удручённо сказала Марта.

Майя ничего не ответила.

У подъезда остановилась жёлтая машина с шашечками, и оттуда, словно цыганский табор, вывалилось семейство Мишаевых: Тинка, Лизка и тётя Катя.

– Эу! – Рыжая замахала руками.

Марта не двинулась: как сидела нога на ногу, так и осталась. Она смотрела, как Тинка всплеснула косой, Лизка надевает рюкзак, который таксист подал ей из багажника. Сёстры Мишаевы полетели к ним через двор, оставив маму стоять с вещами.

Тинка повисла на Майе, левой рукой притянув к себе Марту.

– Вам многое надо нам рассказать. – Лизка всклокочила Рыжей волосы. – Но, чёрт возьми, как я рада вас видеть! Когда столовка сгорела, мы думали, уж всё…

– Заткнись, Лизон, – оборвала её сестра. – На, вещички твои, – она протянула Марте сумку. – Ты уж извини, если чего не хватает. Но главное, глянь: ракетка на месте! В целости и сохранности!

– Спасибо, девули. – Марта взяла сумку. Та была заляпанная, порванная в двух местах и полупустая, но такая родная. – Я уж со всем этим попрощалась.

– Только с поезда, прикиньте! Пока Тинку там подлечивали, пока то да сё… – Лизка будто её не слышала.

– На меня, ну… навес упал. Крыльцо главного корпуса. Крыша его, – вставила Тинка.

Майка поднесла руки к лицу, смотрела на неё во все глаза.

– А Бугу её вытащил, – радостно добавила Лизка.

– Девочки! – позвала Мишаевых тётя Катя.

– Ладно. – Тинка потянула сестру за рукав. – Мама со всех своих работ к нам сорвалась. Она ж, как из института сократили, то в обменнике сутки через трое, то в палатке. Отовсюду хрен отпросишься.

– Мама теперь за нас трясётся, – шепнула Лизка, делая глазами круги.

– Все теперь за всех трясутся, – сказала Марта.

Тинка внезапно чмокнула её в щёку:

– Ты не представляешь, как…

– Увидимся теперь?

– Конечно!

– Всё хорошо. Всё будет хорошо! Ведь правда? – Лизка спрашивала у них всех.

8

Комната, в которую заселила Соловья контора и которую он называл Гнездом, находилась под Калининским мостом, между двумя его опорами. Вела в неё неприметная лестница с набережной Тараса Шевченко. Вернее сказать, это была не комната, а комнатища: огромное помещение с круглым окном, вырубленным в стене метрах в трёх над полом. Напротив окна окаменелым эвкалиптом росла колонна, и Соловей устроил себе на ней спальное место: натаскал палок, веток, положил матрас. Засыпая, он смотрел на воду: слева торчала гостиница «Украина», справа, через реку, белел Дом Советов. Или Дом Сов, как называл его Столас.

Гнездо было Тиминым местом силы, Столас – его душой. Это было пренелепейшее существо: голова кота, тело совы. Совокот или котосов – как больше нравится. Соловью нравилось «ворокот»: он предпочитал думать, что у Столаса тело воробья. Огромный такой, жирный воробушек – перья в стороны, походка вразвалочку. Щекастая морда часто высовывалась оттуда, где быть её совсем не должно: он таскал к себе под потолок всё, что плохо лежало. Столас свил несуразное подобие улья из старых Тиминых футболок и отодранного от кресла подлокотника, и, если в доме что-то пропадало – ложки, часы, скрепки, браслеты, – Соловей знал, что лезть надо туда.

Ворокот вынул голову из-под крыла, когда Соловей вошёл.

– Сколько раз я тебе говорил не хлопать этой чёртовой дверью! – сварливо промурлыкал он. – Поворачивать ручку. Взялся и опускаешь, взялся и – опускаешь… так ничего хлопать не будет.

Тима засовывал ключи в верхний ящик комода, не отрывая глаза от двери:

– Всё-таки эта морда меня определённо пугает. Нет, ты посмотри: вот пасть, два сучка – зенки, а эта закорючка – нос. Уставился.

– Парейдолия, – завёл Столас, – зрительная иллюзия, заставляющая замечать осмысленные изображения там, где их нет: в облаках, на бытовых предметах, в складках одежды, на обоях или на коре деревьев. Часто возникает в инициальных стадиях острых психозов, сопровождающихся помрачением сознания.

– Опять «Советской энциклопедии» начитался? – Соловей снял уличную повязку с глаза, из мягкой коричневой кожи, дорогую и солидную, и надел домашнюю, в мелкий турецкий огурец.

Столас слетел с насеста, перепрыгивая с одной книжной полки на другую. Стеллаж был Тиминой гордостью, он сколотил его собственными руками: в какой-то момент складывать книги на пол стало неудобно. Книжные полки улетали ввысь, под восьмиметровый потолок, уютно обвивая круглое окно.

– «Психология переживания», автор Фёдор Василюк! – продекламировал Столас. – Издательство МГУ, тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год.

– Господи! – Соловей закатил глаз.

– Ну а чем мне ещё заниматься, – Столас развёл крыльями, – мышей ловить? Тим, я серьёзно, ты везде видишь эти рожи. Это ненормально! Я за тебя переживаю.

– Крючки туда прибью, куртки повешу. – Соловей включил телик на кухне.

Это было ритуалом уюта: жизнь Гнезда подсвечивалась голубым экраном. Сложно объяснить, почему чудеса прогресса радовали Тиму гораздо больше привычных – магии тээм, гигантских медведей-ифритов, – но факт оставался фактом: от гудения стиральной машины или автомобильных гудков сердце восторженно замирало в груди.

Когда Соловей притащил и водрузил телевизор на угловую тумбу, Столас поначалу шутил («Что за “Чёрный квадрат”?»), вскоре ворчал («Выключи балаболку, котелок от неё кипит!»), ну а потом смирился.

Красный чайник приветливо улыбался Тиме курносой физиономией. Зашумел успокаивающе. Соловей сел на стул, положил на табуретку ноги, машинально почесал впорхнувшему на колени Столасу за ухом. Он не услышал урчания ворокота из-за победного марша заставки новостей, под который скакали лошади, но рука почувствовала вибрацию. Тима потянулся и переключил большим пальцем ноги. Коней сменил Цой в красноватом дыму:

«Песен, ещё не написанных, сколько, скажи, кукушка, пропой…»[16]

– Ну что, как там Плутовский? – щурясь от удовольствия, спросил ворокот.

Обеденный стол был сложен из широких сосновых досок. Он смахивал на столярный, казалось, будто не хватает рубанка на дальнем конце. Грубый, истыканный вилками и исцарапанный ножами – Тима его очень любил.

Но ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж, он любил стену из стеклоблоков, которая отделяла кухню от библиотеки. Эти стеклоблоки он целый месяц таскал один за одним из заброшенного детского садика, а потом ещё дольше выкладывал, и теперь они, бутылочно-зелёные и мутно-белые, отбрасывали цветные пятна на пол, когда в круглое окно светило солнце. За годы обитания в Гнезде его незамысловатая обстановка стала Соловью дороже дворцов, палат и расписных изб, в которых приходилось живать раньше.

– Знаешь, странная штука, – ответил Тима задумчиво, – он перестал видеть сны.

«В городе мне жить или на выселках…»[17]

– Че-го? – Жёлтые глаза Столаса разделяли иголки вертикальных зрачков.

– «…камнем лежать или гореть звездой, звездо-ой…»[18]

– Соловей подпевал, тихо присвистывая, машинально дотронувшись до предплечья. Там, под жёсткой тканью джинсовки, пряталась его звезда – шестиконечная, вытатуированная в допотопные времена. – Прикинь? Ох, чует моя задница, всё это не к до…

Он не договорил: в дверь оглушительно постучали и тут же замок сам собой провернулся. В Гнездо вошёл и встал ровно между колонн высокий мужчина в приталенном пиджаке и начищенных ботинках. Кожа его отливала синим. Под мышкой торчала папка.

Пришедшего звали Валерием Гасионовым, он был Тиминым начальником, что немало забавляло Столаса. Гасиончика они знали давно, и в момент знакомства он был совсем не таким напыщенным павианом. Хорошо, что ворокот нафокусничал с Тиминой внешностью, плюс глаз этот выбитый – синелицему дуралею и в голову не приходило, кто перед ним. Соловью всё это доставляло невероятное удовольствие – и камуфляж, и игры в подчинялки.

– Валерий… э-э-э… Гаврилович. – Соловей сбросил с коленей ворокота, довольный, что не оговорился – они со Столасом звали его Гориллычем. – Какая неожиданность! Попьёте чайку? Мы как раз кипятим.

– Спасибо, нет. – Гасионов смерил взглядом протянутую руку, но не пошевелился. – Я при исполнении.

Столас, приняв облик простой совы, взлетел на железные шкафчики, которые Тима притащил с пожарной станции, и самозабвенно начал вылизываться. Строил из себя безмозглое животное, а сам навострил уши.

Гасионов сделал два размашистых шага и хлопнул папкой по столу. Засвистел чайник, Тима снял его с огня.

– Соловей Тимофей Иванович, – Валерий Гаврилович был вылитая горилла, когда двигал губами, – ты снимаешься с оперативной работы.

Столас перестал выкусывать воздух между пальцами и покосился на Тиму.

– Э-э-э-э, – начал было Соловей, уменьшая ширину улыбки. Гасионов перебил его:

– Новое задание. Наш отставной по Крыму Демерджи доложил об экстраординарной активности. По его данным, в Гурзуфе появились неучтённые близнецы-двусторонники, открывшие несколько разломов, вследствие которых случилось землетрясение. Мы запросили информацию у нашего действующего сотрудника, Ахвала Букрябова, но оказалось, что его нет на месте. Езжай, встреться с этим Демерджи, осмотри местность. Выясни, где Ахвал. Если информация верна, близнецов надо найти и поставить на учёт.

– Также мне нужно уплотнить перегородку? – Тима открыл папку. Кипа документов с голубыми подписями и печатями. Он никогда не понимал официального языка, не мог за этими длинными, неповоротливыми, как пеликаны, словами уловить суть. Наверняка это был приказ о командировке, адрес следования и прочая лабудень.

– Именно так, – подтвердил Гасионов.

– Что ж, возьму на всякий случай побольше затычек.

9

Когда за Валерием Гавриловичем закрылась дверь, они посмотрели друг на друга и прыснули.

– Нет, ты видел?! – воскликнул Столас. – Руки тебе не подал!

Тима хохотал так, что пропал звук. Только изредка крякал.

– Соловей Тимофей ибн Иван, – задребезжал ворокот высоким голосом. – Я, ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ НАЧАЛЬНИК, поручаю тебе сверхсекретное задание. Почти ТАКОЕ ЖЕ ВАЖНОЕ, как я, но не настолько. Где мои бумажечки? – Столас сделал вид, что роется в подмышке. – Вот она, папочка, моя прелесть… – Он замахал крыльями, словно ронял что-то невидимое, и тут же сам свалился со стола.

Соловей утирал слёзы:

– А ботинки его? В них можно смотреться, как в зеркало.

– Гориллыч всегда любил блестящее. – Взъерошенный ворокот с усилием поднимался по ножке стола, забыв, что умеет летать.

– Какой же идиот! – Тима наконец отдышался. – Он ведь и раньше всё карьеру строил, выслуживался, мечтал над другими возвышаться… и лил, лил свой елей. Ладно, пойду собираться.

– Полетишь? – Столас уже расхаживал туда-сюда по обеденному столу. – На своих двоих?

– Конечно! Начальство ж приказало! Поезда я ненавижу, накатался. И тем более самолёты. Сам поэтому.

– Увидишь своего старого друга водяного, спроси его про мой подарок, – промурлыкал ворокот.

– Угу, – бросил Соловей через плечо. – Ты остаёшься на хозяйстве.

– А то. Корма побольше насыпь мне.

Это было ещё одно несомненное достоинство работы в конторе: в подвале на Ленивке работала неплохая лавка, в которой можно было запастись «для хозяйства». Столас ещё до перестройки подсел на сухой кошачий корм, утверждая, что тот полезен для его желудка. Приходилось закупать его центнерами.

– А то ты не в курсе, где его брать, – передразнил Тима.

Ворокот был жутким неряхой. Соловей знал, что в его отсутствие пол исчезнет под книгами и объедками, кресло обрастёт вываленной из ящиков одеждой, кухня больше всего будет похожа на голливудскую экранизацию «Федориного горя». Вишенкой на торте станет засохшая лужа чего-нибудь сладкого с вросшей в неё навеки кошачьей шерстью.

– Насыпь, говорю.

Тима с горкой наполнил миску. Выложил дорожку на столе (Столас тут же принялся за еду), достал пиалушку и сыпанул туда. Подумал ещё и опрокинул коробку прямо на кухонную столешницу.

– Что-то ты сегодня расщедрился, – заметил Столас с набитым ртом.

– Мало ли сколько я там пробуду, – буркнул Соловей. – Ты это, не набрасывайся сразу. Растягивай. Пузо вон какое. Скоро летать разучишься.

– С чемоданом поедешь? – Ворокот проигнорировал замечание насчёт фигуры.

– Издеваешься? Его нести неудобно. – Соловей кидал вещи в рюкзак.

– Слушай, ты не устал играться в этого своего агента ОпОРы? Ну что за работа – телевизоров ловить, разломы заращивать? Санитар леса нашёлся.

– Ага, а жить мы где будем? И на что?

– Ну перестань!

– Сам перестань. Зачем сейчас этот разговор? Сто раз обсуждали – мне нравится. Место официальное. Прикрытие – идеальное. Контора, между прочим, твоё мироустройство охраняет.

– Чёй-то оно моё? – возмутился ворокот.

Соловей смерил его самым холодным из всех своих одноглазых взглядов.

– Скучно мне. А давай изобретём что-нибудь. – Столас закидывал шарики корма в пасть. – Что я, зря, что ли, энциклопедии читаю? И станем миллиардерами.

– Дай угадаю: скатерть-самобранку.

– Старьё! Ну, например, такие телефоны, чтобы с собой носить. Ты же любишь технику всякую. Радиотрубки типа рации. Всего-то делов – поставь по городу несколько вышек, чтобы они волну ловили. Мобильниками назовём.

– Почему мобильниками? – Соловей застёгивал у рюкзака пасть.

– Ну как. Есть автомобили, а это будут телефономобили. К розетке не привязаны. Или не, давай ещё лучше: сделаем такую радиоволну, чтобы все эти мобильники были соединены. И они будут работать, как видеофоны в «Алисе Селезнёвой»[19]. А ещё там будет такая телефонная книжка, общая, туда каждый сам – хопа! – свою фотографию вставит и сведения какие-нибудь.

– Какие?

– Ну, как встал утром, что поел… Тарелочку – раз, и щёлкнул.

– Чем – щёлкнул?

– Значит, мы в телефоны фотоаппараты встроим…

– И видеомагнитофон, и плеер, и будильник, и фонарик, и компас, и шагомер?

– Такое ощущение, что ты не веришь в меня, – нахохлился Столас. – В Крым летишь – всем написал: ребята, я в Гурзуф. Кино в видеосалоне посмотрел – впечатлением делишься. Как тебе, понравилось, нет.

– Звучит отлично. Один вопрос: каким макаром ты их заставишь?

– Что – заставишь?

– Самим на себя капать. Да ещё и прилагать фотодоказательства.

– Никто заставлять не будет! Люди сами захотят. Вот увидишь. Это социум. Общение, олух! Так и назовём: телефонная книга. Нет. Подожди. Справочник лиц. Справочник жизней. Книга жизни!

– Называй тогда уж в честь себя. И помодней. На западный манер. – Соловей закинул рюкзак на плечо и направился к двери.

– У тебя иногда проскальзывают гениальные идеи! – Столас хрумкнул своими кошачьими чипсами, и фонтан крошек полетел на стол. – А как будет по-английски «ухать»? Hoot?

– Зачем тебе?

– Я же сова.

– Где ж ты ухаешь? Ты мяукаешь и трепешься.

– Хорошо, тогда Twitter.

– Звучит как корм для канарейки.

– Кот-Книга. Птица-Книга. Книгоморда.

– Ты же не зоомагазин открываешь. И потом, «морда» – это неизящно. Назови лучше «Самодонос». Stolas Self Complain. Сокращённо – SS. А, как тебе?

– Придумал! Книга лиц! Face-book! Или, может, живой журнал? Соловушка, разбогатеем, пошлём твою ОпОРу куда подальше!

– Опять понеслась. – Тима вспоминал, не забыл ли чего.

На улице было свежо. Небо большое. Дул ветер. Вышла луна. Есть легенда, что на её поверхности отобразилось, как Каин убил Авеля. Якобы можно разглядеть две фигуры: живую и мёртвую, которую убийца держит на вытянутых руках. Соловей ничего такого не видел. Луна склонялась над ним грустным женским лицом.

Гасиончик занимал должность всего несколько лет, хотя в конторе числился давно – мотался по другим отделам. Вряд ли он копался в бумажках и знал о том, что Тима часто летал в Крым и старый Демерджи был его давним знакомым. Последний раз начальство командировало его туда девять лет назад. Тогда ему было приказано не просто зарастить разлом, а сделать это в определённый момент. Речь шла о двух младенцах, которых следовало разлучить: одного, мальчика, отправить по ту сторону, девочку же оставить тут.

Тима радовался, что увидит старика водяного. Демерджи был одним из немногих, кому он доверял.

Соловей поставил сумку на асфальт, разулся, поприседал. Снял одежду, удостоверившись, что его никто не видит. Аккуратно сложил всё в сумку. От ветра побежали мурашки, он принялся разминаться интенсивнее: нужно было вспотеть, немного устать, но не замёрзнуть.

Кровь потекла по венам быстрее, он сделал последний наклон, выпрастывая перья.

Утолщались и уменьшались ноги: съёживалась кожа, прорастали когти. Неприятно, но он привык. Через боль проскакивало наслаждение. Тоска по небу, сидевшая внутри, заглушаемая насущными делами и шумом города, обнажалась, перерастала в зуд.

Шутки шутками, а может, Столас прав и пора на покой? В разные эпохи Тима побывал вождём, разбойником, винтиком системы, и все эти ипостаси рано или поздно забивались делами, бытом, обязанностями… которые, как куча мусора, заслоняли свет. Может, и стоило сделать глубокий вдох, отлететь в сторону? Он тряхнул головой. Мостовая стала полукруглой – это включилось птичье зрение.

Соловей усилием воли удерживал себя на земле ещё несколько мгновений, ждал, когда превращение закончится. Густые перья покрыли всё тело, и сделалось тепло, почти жарко.

Как только отрос хвост, он поднял рюкзак с асфальта – ловко подцепил клювом сразу обе лямки – и взлетел почти без разгона.

Глава 4

По ту сторону

1

Речной трамвайчик привёз их в Китай-город. Тротуары, к которым из воды вели склизкие ступени, были вымощены брусчаткой. Через канал – от дома до дома – перекинуты красно-золотые ворота с тремя черепичными крышами, скаты которых загнуты наверх. На кончиках крыш щерились драконы, улыбались толстогубые рыбы.

Керамические коты в витринах монотонно махали лапами, красные бумажные фонарики мигали, как ёлочные гирлянды. Старик с мальчиком свернули вправо, вглубь: воздух тут был плотным из-за запахов еды, за заляпанным стеклом на крюках висели копчёные утиные туши, коричневые и пупырчатые. Цабран услышал рычание. Оно шло из-под пола каморки. Это урчал желудок его огромного тела. «Я голоден, – догадался он и сразу же подумал: – Вот бы упасть в обморок на улице! Это привлечёт внимание!»

– Надо тебя покормить. – Старик будто прочитал его мысли. А может, в животе бурлило слишком громко.

Он сел по-турецки, прислонился к замызганной стене какой-то забегаловки. Достал из шальвар голубое блюдце с отколотым краем. Покопался в другом кармане и кинул туда монетку в один богат.

– Чем богаты, тем и рады, – скаламбурил Ахвал, – садись рядом.

Ноги тела подогнулись.

Старик начал рассказывать тихо, но голос его был слышен, он прорывался сквозь гвалт воробьёв, купавшихся в пыли, сквозь звяканье водных автобусов, сквозь разговоры людей и маридов:

– Всю жизнь провёл в седле могущественный хан Гирей. Неутомим и ненасытен был он в кровавых набегах. Прошло двадцать лет царствования хана, всё он имел, что может желать человек, не было только у него наследника.

Первые слушатели, мама и сын лет четырёх, остановились возле них. Из пакета у женщины торчал батон хлеба, и Цабран вновь услышал рычание своего живота.

– Однажды хан выходил из дворца, – Ахвал голосом притягивал людей. – Его остановил старец, похожий на дервиша, и сказал: «Государь! Я хочу помочь тебе избавиться от горя». Гирей грозно посмотрел на ничтожного смертного, осмелившегося остановить хана, но старик не смутился. Гирей приказал ему явиться вечером во дворец. Никто не знал, о чём они говорили наедине. Слугам было велено к полуночи приготовить двух осёдланных коней, и ровно в двенадцать часов дервиш и хан выехали за город и поскакали к глухому ущелью, известному под именем Тёмного. Въехав в ущелье и сойдя с лошади, дервиш сказал: «Хан, ты имеешь ещё время раздумать и возвратиться домой. Решай!» – «Делай со мной всё, что надо», – ответил хан. Дервиш повёл его в тёмную расщелину. Некоторое время спустя хан выскочил оттуда бледный, трясущийся. Вслед за ним из пещеры вырвались дым и багровое пламя. Не переводя духа, хан вскочил на коня и что было силы рванул повод…

Вокруг них уже была толпа. Цабран давно заметил, что в Москови было намного больше людей по сравнению с его родным городом: если в Агаресе в основном жили мариды, то в столице людей и маридов было примерно поровну.

Двое мужчин вынесли раскладные табуретки из соседней лавки, расположились на них и покуривали. Остальные просто стояли и слушали. Некоторые мариды несильно подлетали над землёй. Увлечённые рассказом старика, они даже не замечали этого. Цабран видел их лица: они будто спали с открытыми глазами.

– Девять месяцев спустя жена хана родила сына. На лице ребёнка лежал красный отсвет, словно оно было опалено огнём. С детских лет в мальчике открылся ужасный характер. Его могли упросить не капризничать, только пообещав показать казнь. – Цабрану показалось, что Ахвал улыбнулся. – Хан это видел и радовался: сын рос таким, каким он хотел видеть его, – человеком без сердца.

Первые монеты посыпались в блюдце. Люди, отдавшие Ахвалу свои богаты, сразу отходили, чтобы уступить место новым слушателям.

– Наступило время умирать хану. Он призвал к себе юношу и рассказал ему историю его рождения. Закончил старый хан так: «Я добыл тебе жизнь. Своей кровью я скрепил договор с могучими духами. Когда ты вступишь на престол, то в полночь должен обязательно отправиться в Тёмное ущелье, чтобы поблагодарить дервиша. И скажешь ему, что ты хочешь иметь, но только что-то одно, самое-самое главное для тебя. Обдумай хорошенько, что ты намерен попросить, чтобы быть довольным всю свою жизнь». Умер отец. В полночь молодой хан вскочил на коня и помчался к пещере. У входа его встретил дервиш. «Ты приехал благодарить меня? – спросил дервиш. – Я знаю твоё желание. Ты хочешь, чтобы весь свет трепетал перед тобой, чтобы имя твоё пугало людей». – «Ты угадал», – ответил молодой хан, боясь взглянуть в глаза старика, горевшие зловещим огнём. «Я дам тебе столько золота, что ты сможешь вооружить огромную армию, какой нет ни у одного царя на свете. Взгляни вон туда, на Чатыр-Даг. Видишь трещину у подножия? Доберись до неё, отбрось несколько лопат земли, и под ней найдёшь неистощимую россыпь золота. Оно – твоё. Золото это будет служить тебе». Сказав это, старик исчез. Молодой хан нашёл трещину у подножия Чатыр-Дага, разгрёб землю возле неё и действительно открыл там золотую россыпь. Набив перемётные сумки, он возвратился к себе во дворец.

Когда Ахвал говорил за кого-то, рассказывая свою притчу, голос у него становился чужим. По-особому, с хрипотцой и злостью, гаркал у него хан Гирей, сильно и грубо – молодой хан. Но когда Ахвал говорил за дервиша, голоса он не менял.

– …и с той поры забыл о покое молодой хан. Задумал он устроить набег на страны, лежащие к северу от Крыма. Его несметная конница двинулась в поход. Задрожала земля под десятками тысяч копыт. Запылали селения, полилась кровь, от стонов и криков людей содрогнулось небо. Бесконечные колонны пленных потянулись по пыльным дорогам. В числе пленниц была женщина, имевшая двенадцатилетнюю дочь. Когда воины хана нагрянули в их деревню, её дочь спряталась. Теперь несчастная мать мучилась мыслью, что дочь умрёт от голода на пепелище деревни или будет растерзана зверями. Но девочка не погибла. Она пошла по следам разбойничьей орды. В Крыму девочка узнала, что пленников угнали в горные селения у Чатыр-Дага. Она направилась туда, надеясь разыскать мать.

Женщина, та самая – с сыном и батоном, крепче обняла своего ребёнка. Вокруг повисла тишина: голуби перестали курлыкать, а маленькие волны – биться о ступеньки.

– Несколько дней спустя, во время сильной грозы хан возвращался от золотой россыпи с сумками, полными золота, – продолжал старик после небольшой паузы. – Он проскакал мимо девочки, укрывшейся под деревом у дороги, и в этот момент из сумки выпал слиток. Девочка окликнула хана и подняла золото, чтобы отдать владельцу. «Господин! – сказала девочка. – У тебя много золота. Дай мне хоть маленький кусочек. Я выкуплю из неволи мою мать». – «Как ты осмелилась сказать мне это, дерзкая?» – с яростью воскликнул хан, и его плеть со свистом, словно сабля, упала на девочку. Страшно вскрикнула девочка, падая на землю, – так вскрикнула, что небо откликнулось ей раскатами грома. Угрожающе засверкали молнии.

Люди вокруг ахнули. Даже курящие неподалёку мужчины забыли о своих трубках.

– Хан спрыгнул с коня, оттолкнул носком сапога лежавшую без чувств девочку и жадно схватил потерянный кусок золота. Капли крови ребёнка, брызнувшие на это золото, обагрили пальцы хана. И кто знает, которая из этих капель оказалась той последней, что переполнила чашу…

Ахвал строго оглядел толпу, будто искал хана среди слушавших.

– Положил хан окровавленное золото в сумку, и показалось ему, что мало он взял в этот раз из россыпи. Повернул коня и под завывание ветра, грохот грома и сверканье молний поскакал обратно к Чатыр-Дагу. Только разгрёб хан землю и протянул руки к золотым слиткам, как раздался гром. Задрожала земля. Из чёрных туч ударила молния и испепелила злодея. Ещё раз ударила молния – и обрушился склон горы, погребая под собой дьяволово золотое гнездо. И с той поры не стало в Крыму золота, с той поры кончился ханский род. Тело последнего хана долго искали, но не нашли[20].

Люди некоторое время стояли молча, потом разом встрепенулись, заохали. Посыпались в блюдце монеты и купюры. Маленький мальчик высвободился из объятий матери, сглотнул:

– А что стало с девочкой? Она не умерла?

Видно было, что старик думает, как ответить. Но не мальчику он говорил, а Цабрану:

– То особая была девочка. Встала она, нашла у подножия Чатыр-Дага два золотых слитка и выкупила мать из рабства.

Мальчик просиял.

– Как же хорошо! Ну слава богу, – мама тянула его за руку. – Пойдём, Олежек, нам с тобой обедать пора.

– И нам с тобой обедать пора. – Ахвал подмигнул Цабрану, выгребая мелочь из блюдца.

– У меня пообедаете, – над ними стояла полная женщина в клетчатом пиджаке и короткой юбке.

2

Сагиба, или Татьяна Евгеньевна Сагибова, была директором детского сада. Cад располагался по адресу: аллея Покоя, 26/1, и в нём действительно было очень спокойно. Воспитатели не кричали на детей. Дети не дрались. Нянечки улыбались. Сагиба дырявила шпильками бахилы, носила мощное тело на длинных ногах и смотрела на родителей строгим взглядом. За годы её правления в этом маленьком государстве оно переименовалось в «Центр развития ребёнка “Оранжерея”», и название ему очень подходило. Татьяна Евгеньевна считала, что дети – цветы нашей жизни.

«Оранжерея» была смешанного типа: в неё принимали и людей, и маридов. Сюда хотели попасть. Случались сумасшедшие мамаши, менявшие квартиру, чтобы жить поближе. Серьёзные папы, по древней традиции привыкшие все вопросы решать богатами, перед Татьяной Евгеньевной тушевались, забывая подготовленные речи. Сагиба взяток не брала. Она журила за пухлые конверты, тыкая дарителей носом, как котят в лужу.

Деньги в саду были. Ремонт – недавний. Диваны – кожаные. Кровати в спальнях – двухъярусные. Игрушки – новые. Физрук – призёр первенства мира по плаванию. Учительница музыки – лауреат международных премий.

В саду никогда не пахло щами и варёным луком. Утром по вестибюлю плыл запах кардамона и свежей выпечки. Он вызывал повышенное слюноотделение у всех без исключения.

Родители не держали на Сагибову зла за строгость. Татьяна Евгеньевна отвечала им взаимностью: помнила все имена, знала наизусть телефоны и профессии. Была в курсе, у кого из детей аллергия, кто не спит днём, кому на карате по вторникам.

Татьяна Евгеньевна была жизнетворящим веществом, гением места. Этот детский сад стал одним из лучших в Москови – потому что его любила она.

Ахвал с Цабраном прошли за Татьяной Евгеньевной в кабинет. Огромное окно выходило в ботанический сад, который Сагиба отбила для своей «Оранжереи». В нём росли диковинные цветы, был огород с целебными травами, стояла изящная теплица для тропических пальм. В искусственном пруду плавали золотые рыбки. Именно тут, а не на убогих детских площадках с облезлыми горками гуляли её дети[21].

Татьяна Евгеньевна жестом предложила гостям садиться. Подняла трубку:

– Сима, принеси мне две обеденные порции. Пожалуйста.

– Рад видеть тебя, Сагибушка, – старик был ласков.

Татьяна Евгеньевна не улыбнулась. Положив трубку, она в упор посмотрела на Ахвала:

– Или тебе не нужна человеческая еда? Ты ведь другим питаешься, Агарес. Заварушку в Крыму ты устроил? И не говори мне, что ты тут случайно. Чего хочешь?

– Так давно не виделись, а ты не рада, – расстроенно сказал старик. – Рассказала бы, как живёшь.

– Заклятие бессловесности? – Сагиба внимательно всматривалась в Цабрана.

– Покорности, – улыбнулся Ахвал.

Дверь в кабинет распахнулась, спиной вперёд вошла улыбчивая женщина с подносом в руках.

– Приятного аппетита, – она поставила обед на стол и вытерла руки о цветастый передник. – Сегодня борщец и мясные биточки с подливой.

– Спасибо, Сима, – поблагодарила Сагиба.

Ахвал подождал, пока Сима уйдёт, и приказал:

– Ешь.

Цабран набросился на еду.

Некоторое время они молчали, слушая, как стучит ложка.

– Имей в виду, Агарес, своих детей я в обиду не дам.

– Не дашь, не дашь, – легко согласился старик, – костьми ляжешь, до последней силы защищать будешь. Что я, не знаю вашего брата? Любишь ты это место, тут каждый уголок об этом шепчет. Не трону я его. Не бойся. Ответь мне только, где Волак. Искусно он прячется, но я знаю, что он в Москови.

– Не думаешь же ты, что он тут, у меня?

– У тебя его нет. Уже. Долго ты его прятала, однако ушёл он недавно. Вот ты мне и скажи – куда.

Сагиба вдруг расслабилась, посмотрела на старика почти мирно.

– Волак такой же, как ты, а совсем иной. Знаешь ты, и знает он, что беззащитен перед любым, кто его может отыскать, и поэтому поднаторел в умении играть в прятки. Ты можешь сжечь меня и моё место дотла, но я не скажу тебе ничего просто потому, что не знаю.

Ахвал поднялся. Он говорил по-прежнему ласково:

– Зря ты решила, Сагибушка, что я пришёл угрожать тебе.

– Ты прав. – Татьяна Евгеньевна тоже встала. – Мы давно не виделись. Скажи мне просто и кратко: нужно мне тревожиться за подопечных?

– Встань, – приказал Ахвал Цабрану. – Иди за мной. До встречи, Сагиба. Спасибо за гостеприимство и обед. Если понадобишься – знаю теперь, где искать тебя.

Цабран устремился за стариком.

– Заклятие покорности, – шептал мальчик, сидя на кровати в своей каморке, – заклятие покорности.

3

Цабран видел, что Ахвал плохо знает город. Муравьиная суета Москови сбивала его с толку. К тому же эта сторона истощала его: кожа старика посерела, он выглядел больным.

К вечеру они добрались до вершины одного из холмов. Отсюда можно было оглядеть город. Старик был зол после встречи с Сагибой, и мальчик ощущал это: дверь в соседнюю каморку пылала ярче, чем раньше.

Они медленно шли по узкому тротуару. Изредка их обгоняли машины. Цабран глазел на круглые окна жилищ, вырытых прямо в холме: на этой высоте жили преимущественно мариды. Цабран прекрасно отличал их от людей, ведь мама и бабушка у него были духами воздуха. Он видел их прозрачную кожу, тонкую кость, лёгкость. И сейчас ему казалось, что там, за окнами, мариды готовят на кухне, танцуют под граммофон и замирают в воздухе, читая книги.

Подойдя к одной из дверей на самом верху холма, Ахвал вынул из шальвар ключи.

Это было очень странное жилище. Больше всего оно походило на дворцовый зал: огромное, с высоким сводом. По центру, словно геометрически точный лес, торчали деревянные колонны. Они отгораживали четырёхугольник в середине, заставленный сосудами и вазами.

Всё остальное пространство тоже было плотно заставлено. Скатанные в трубы персидские ковры соседствовали тут с атласными диванами, подушки – с зелёным сукном массивных дубовых столов. Вдоль одной из стен плотно, один к другому, стояло штук пятнадцать буфетов со стеклянными дверцами, набитых посудой.

Ахвал провёл пальцем по спинке ближайшего кресла:

– Давно он тут не был. Опасается сюда часто ходить, боится сокровищницу свою выдать. Клянусь огнём, он пожалел о том, что мне когда-то показал… склад-дворец свой. – Старик неприятно хихикнул и пошёл вглубь.

Стены украшали панели из тёмного дерева с вкраплением драгоценных камней. Деревянный пол, то тут, то там выглядывавший из-под хлама, был собран из разноцветных пластин.

Ахвал с силой потянул на себя груду одежды, громоздившейся в углу почти до потолка. Какое-то время он с усердием археолога раскапывал то, что находилось под мантиями, фраками, сюртуками и жилетами.

Наконец старик закончил и отступил назад, как художник, любующийся своей картиной. Перед ним возвышался табурет из слоновой кости, к которому вели украшенные орнаментом ступени. По бокам каждой стояли небольшие скульптуры львов. Возле табурета тоже были львы, крылатые и побольше. Ахвал поднялся, по пути подобрав трухлявый, изъеденный червями посох.

– Ну, добро пожаловать в пещеру джинна, – старик уселся на трон.

Тимсах, выпущенный Ахвалом, шастал туда-сюда по залу.

– Налюбовался? Теперь ложись и спи, – старик посохом показал Цабрану на первый попавшийся диван. – Сегодня был длинный день.

В эту ночь мальчик довольно быстро почувствовал, что старик впал в состояние, которое у ифритов подобно сну. Как только это произошло, он схватил книгу и кинулся в пылающую дверь. Он не ошибся: слова в книге снова появились.

4

Так полюбил я мой город, что захотелось для него не просто счастья и не просто охраны. Я слышал, что на Земле обитают гении места, присутствие которых давало безопасность и уют. Даже сухая земля вокруг них расцветала розами. А заброшенное жилище преображалось и сверкало чистотой и порядком.

Я знал, что гениев места нельзя пленить и держать в неволе: тогда они превращали жизнь окружающих в хаос. Знал я также, что найти их сложно – только если они сами тебя не отыщут.

Действовать нужно было осторожно, и я воззвал к Волаку, самому лучшему из моих братьев.

Брат, сколько я его помню, всегда выглядел грустным ребёнком с серыми крыльями. Слуга, двуглавый дракон Гор, был при нём неотступно, охраняя беззащитность брата.

Умение же его состояло в том, чтобы указывать место, где хранятся сокровища. Если кто задавал вопрос Волаку, и задавал его верно, он отвечал правдиво. А слабостью его был страх перед змеями.

Волак явился на мой зов. Я задал ему вопрос, и, не в силах противиться природе своей, он указал мне, где жила одна из тех, кто мне нужен. Брат тут же хотел покинуть меня: находиться рядом с девочками было для него настоящей мукой. Но, пленённый лёгкостью, с которой могу получать желаемое при помощи его способности, я захватил Волака и поставил Ламию охранять его, а сам отправился на поиски той, что называла себя Сагибой.

5

Я долго взбирался в гору. Дороги почти не было, и, если бы не указания брата, я бы усомнился в правильности пути. На вершине узкая тропа перестала петлять. Я оказался на зелёном плато, спрятанном между двумя скалами.

Здесь и стояла деревня, которую жизнетворила Сагиба. Я шагал по земле и ощущал её жир. Злое, колючее чувство заползло в меня: зависть.

Посередине плато темнело озеро. Горные реки спускались в долину. Трава на пастбищах была толстой и сочной.

Я подходил к деревне и уже знал, что дети здесь рождаются здоровыми, люди живут долго и умирают благословенной смертью – во сне. Я знал, что летом их не мучает иссушающая жара, а зимой они не страдают от холода. Деревня была спрятана от чужих глаз, и никто не принёс бы сюда беды и разорения. Кроме меня.

Сагиба встречала у первого дома. То была красивая женщина со смоляными волосами. Я шёл по долине великими огненными шагами, и Тимсах, огромный, как буйвол, следовал за мной. Люди деревни попрятались в свои жилища.

– Пойдём, Ваал! – позвала Сагиба.

Она привела меня в свой дом. Колючее чувство росло, я был едок и зол, как дым от елового костра. Мне хотелось сжечь всё, что я видел вокруг, забрать Сагибу и поселить её в моём городе. Из последних сил я сдерживался.

– Как ты нашёл меня? – спросила Сагиба.

– Волак указал место, – ответил я. – Я пришёл за тобой, Сагиба. Иди за мной по доброй воле, и я не спалю эту деревню.

– Видимо, плохо ты понимаешь то, что называешь доброй волей, – покачала головой Сагиба.

– Ты не оставляешь мне выбора, – вспылил я.

– Знаешь ли, – продолжала она спокойно, – что я могу отнять у твоего места душу? Там, где сейчас живут люди, будут ходить по пескам ветры.

Я повторил:

– Иди за мной по доброй воле. Учи моих дочерей, а потом возвращайся сюда. Я не стану трогать твою деревню.

6

Так я заполучил гения места. Я думал, что девочки, проведя три года у неё в ученицах, постигнут мастерство и наш город начнёт процветать так же, как деревня на горном плато.

Первым делом Сагиба велела отпустить Волака. В месте, где есть пленники, не может быть счастья, сказала она. Я не хотел этого делать, однако выполнил её просьбу.

Следующим её требованием было избавиться от Ша.

– Этот человек с чёрной душой всегда будет хотеть разрушить то, что ты создал.

Второе оказалось сложнее. Ша был первым жителем города, и его изгнание я видел недобрым знаком. Я отказал.

Но главное – Сагиба невзлюбила девочек. Вечером возле костра она сказала:

– Бергсры и сами гении места. Если они любят, город будет цвести. Зачем ты позвал меня? Зачем заставил бросить людей, которых хранила, если у тебя есть змеи?

– Я хотел, чтобы ты учила их.

– Мне нечему учить бергср.

Брезгливо смотрела она на Ламию и Селенит, будто те были червями, которых следовало раздавить.

Тем вечером я понял, что Сагиба никогда не полюбит мой город. Сердце её билось здесь, но силы давало деревне, по которой тосковало.

Она пропала раньше чем через год, не выполнив уговора. Гнев не всколыхнулся во мне – я уже знал, что она бесполезна. Нет ничего тоскливее, чем смотреть в потухшие глаза гения места, разлучённого со своей землёй. Когда Сагиба ушла, я испытал облегчение.

Но уговор есть уговор, и я отправился в горы, чтобы сжечь её деревушку. Однако она уже была разрушена кем-то другим. Место умерло без защиты Сагибы. Я счёл, что мы квиты, и не стал её искать.

7

Первыми в город пришли торговцы. Они зашли караваном и принесли льняные юбки, диковинную посуду, ожерелья из речных ракушек и круглого светящегося камня, похожего на луну. Селенит взяла бусы и не смогла выпустить. Всё перекатывала и перекатывала между пальцами, и глаза её стали светиться так же, как камни.

Торговцы привезли пластины и шлемы. Пластины были сделаны из сверкающего металла и надевались на грудь и на спину, стягивались между собой кожаными ремнями. Шлемы, украшенные перьями, водружались на голову вместо круглых, похожих на лепёшки, шапок из овечьей шерсти.

Торговцы привезли мечи.

Когда они ушли, Урук сказал, что это ненадолго. Торговцы расскажут, что люди в моём городе живут хорошо и сытно, что у них есть время рисовать, и скоро здесь будут воины. Их предводители разрешат им разграбить дома и зиккураты, а жителей сделают рабами. Я ответил Уруку, что этого не произойдёт, пока я здесь. Но человек не поверил мне. Он собрал мужчин и начал возводить стену вокруг жилищ.

В один из вечеров пришёл Ша.

– Урук не послушал тебя, – сказал он, – потому что забыл, кто ты такой. Сегодня он собрал самых сильных, чтобы построить стену, а завтра пойдёт на тебя войной. О великий Ваал, человек – единственное животное, которое может укусить кормящую его руку.

Злость вспыхнула во мне, и я обратился в огонь.

8

Я ринулся на край города, чтобы убить Урука. Но пока я летел, гнев мой превратился в тлеющие угли.

Стену Урук строил из белой глины. Вместе с сыновьями он смастерил хлипкие конструкции из брёвен и прутьев, на которые залезал, чтобы класть кирпичи повыше. Когда я осел на песок, Урук стоял на самой высокой ступени своей ненадёжной лестницы и держал в руке мастерок. Услышав шум, он обернулся, вытерев пот грязной ладонью, отчего на лице его осталась белая полоса.

– Ты ослушался меня, – сказал я трескучим голосом.

– Есть вещи важнее приказов богов. – Он повернулся ко мне спиной и начал спускаться. Была середина дня, стояла жара, и я знал, как тяжело переносят её люди, особенно без воды. Урук был гол, не считая набедренной повязки. Я заметил, что он устал и голоден, но страха в нём не было.

– И что же это? – прогремел я.

– Защита нашего города, я уже говорил тебе. – Он наклонил голову. – Жги. Но обещай, что достроишь стену. Они придут, Ваал, придут скоро. И тогда здесь снова будет пустыня. Всё, что сделал ты, всё, что сделал я, умрёт.

Ламия и Селенит играли неподалёку с сыном Урука Бильгой. Это был худой, медно-рыжий мальчик. Бильга строил фигуры из сломанных кирпичей, а девочки кидали палки и сбивали их.

– Не надо, – врезалась в меня Ламия, обвила бедро.

Селенит тараторила взволнованно, басовитым низким голоском:

– Ты сам учишь нас не трогать людей. Охотьтесь, говоришь ты, но на диких зверей и птиц. Это Ша снова приходил к тебе?

Угли превратились в пепел.

На рассвете я пришёл к Уруку, чтобы помочь со стеной. Неподалёку от города, у скал, мы устроили каменоломню. Своей огненной плетью я отрезáл от горы гигантские кирпичи, во много раз больше любых людских жилищ. Плеть входила в камень как в масло. Я сам переносил плиты. Ни один человек не смог бы даже приподнять их. Ни одно животное не сдвинуло бы с места. Я клал свои гигантские кирпичи рядами и наслаждался точностью: они прилегали друг к другу настолько плотно, что травинка не проросла бы между.

Урука и сыновей я научил вытёсывать кирпичи поменьше. Создал для этого кирки и пилы. Их блоки выходили не такими ровными, размером не могли тягаться с моими, но всё равно были внушительны. Люди поднимали их к стене при помощи волов и телег, которые я сотворил.

Жители были воодушевлены. Работа горела у нас в руках. Трудился с братьями и Бильга, хоть ему не было ещё и десяти лет.

9

Девочки росли разными. Ламия начала ходить с охотниками, едва достигнув моего плеча. Она стала смуглая, юркая и бесстрашно-жестокая, пугала даже взрослых мужчин. Один только Бильга не боялся.

Селенит же была бледной, круглолицей. Она редко улыбалась, но в эти мгновения от неё шёл рассеянный, холодный свет. Селенит любила дом, детей, животных и украшения. Одной особенно тёплой весной она начала выходить со мной на рассвете и смотреть, как я создаю вещи. Она вдохновенно училась, но у неё не получалось сотворить ни одной перины, ни одной набедренной повязки.

Девочки считали меня своим отцом. Селенит удивляло, почему я горяч, а она – холодна. Почему моё – пламя, её – камень. Почему я превращаюсь в огонь, она – в змею. В ней не было хищной злобы сестры, это место занимала грусть. И грусть часто разливалась так широко, что затапливала не только саму Селенит, но и её подруг-прислужниц. Часто я слышал, как они плачут вместе, но никогда не мог понять причины этих слёз. Всё у них было: и дом, и еда, и молодость, и красота. Казалось, что плачут они, заранее горюя о потерях, которые их ждут. Была ли Селенит провидицей? Могла ли заглянуть за завесу грядущего? Я не знал.

Много времени проводила она среди животных. Любила гулять под луной. Быки и овцы боялись её змеиного обличья, но шли к ней, когда она превращалась в девушку.

Однажды – это было поздно вечером, и я возвращался с площади – Селенит подошла ко мне, и лицо её светилось серебряным светом:

– Пойдём.

Она повела меня за стену. Мы вышли из городских ворот и направились к пещере, в которой я нашёл их.

– Смотри, – сказала Селенит, показав туда, где когда-то было их гнездо.

В дальнем углу пещеры стояло странное существо. Сначала мне показалось, что это козёл. Но существо вдруг дёргано задвигалось и упало, покатившись мне под ноги. Среди косм я разглядел хищную морду льва и отшатнулся.

– Не бойся, – радостно лепетала Селенит. – Он хороший. Отец! Я сделала его!

10

Чудовище, сотворённое Селенит, оказалось преданным слугой. Везде и всегда оно было готово встать на защиту сестёр. Состояло оно из головы льва и пяти козлиных ног, которые торчали из этой головы во все стороны. Не знаю, хотела ли Селенит, чтобы внешность её питомца получилась именно такой, или это была случайность, но она не видела в нём ни уродства, ни необычности. Меня же больше всего потрясло то, что Селенит смогла создать жизнь, тогда как я ограничивался кирпичами и кирками. Перемещалось чудовище боком, крутясь, как небольшое солнце. Селенит назвала его Буэр.

Люди боялись чудовища, и бóльшую часть времени я был спокоен: страх – верная защита. Девочки мои хорошели день за днём. Им нужен был охранник.

Но я стал замечать, что дети кидаются в чудовище булыжниками, а взрослые не едят принесённую с охоты добычу. Однажды брошенный камень рассёк Селенит щёку. На бледной фарфоровой коже появилась красная полоска. Она не дёрнулась, не вскричала от боли, а с удивлением потрогала царапину, посмотрела на свои окровавленные пальцы. Тогда я превратил Буэра в большую собаку – менять ему внешность было мне под силу.

Собака тоже может защитить, но её не будут сторониться люди.

Селенит ничего не сказала мне, но я понял её недовольство. Она бесконечно рисовала Буэра в его первозданном виде, показывала своим верным подругам-служительницам. Лишённые возможности видеть чудовище вживую, люди быстро забывали, какой ужас оно вызывало. Косматая морда Буэра в солнцеподобной гриве стала появляться на вазах и барельефах.

Селенит снова вставала на рассвете и снова тренировалась. Вскоре ей удалось сделать вторую собаку, названную Хортой, и быка, чьи рога были похожи на серебристый месяц, отчего девочки назвали его Небесным. Колючее, как чертополох, чувство росло во мне: я завидовал своей девочке. Чтобы как-то избавиться от него, я решил быть соучастником создания жизни – вдохнул в зверей немного огня, и глаза их стали красными.

В одну из зим наступил голод. Из-за невиданных холодов помёрзли посевы. Охотники раз за разом возвращались с пустыми руками. Запасы города заканчивались. Урук рассказал, что в окрестностях появился вор, портивший капканы и силки. Ламия и Бильга вызвались его изловить.

Они сплели большую сеть из овечьей шерсти, взяли луки и ушли за стену. Два дня и две ночи не было их, и я начал беспокоиться, посылал слуг на поиски. На третий день они пришли сами. За собой вели человека. Я пригляделся: это был мальчик не старше самого Бильги. Звали его Энкубой.

Ламия рассказала, что они поймали Энкубу в сеть и тащили за собой. Но Бильга захотел сразиться. Если Энкуба окажется сильнее, он его отпустит.

Они долго дрались, пока не пошла у Бильги кровь ушами. Тогда Энкуба поднялся из пыли и предложил Бильге свою дружбу.

– Мы равны друг другу, – сказал он. – Ты выпустил меня из сети, но я всё равно пойду с тобой, уже не как пленник, а как друг. И для тебя будет моя сила и моя добрая воля.

Я смотрел на них и видел, как прочна их связь. Мы редко пускали чужеземцев в город, но Энкуба поселился в доме Урука. Много лет дружил он с Бильгой, и остались они неразлучны даже тогда, когда умер Урук и старшие сыновья, а у Бильги отросла огненная борода, которую он заплетал во множество косиц.

Глава 5

По эту сторону

1

По книге расползались тёмные пятнышки, похожие на леопардовую расцветку, только зелёные. Марта выцепила её с полки. На обложке три небольших рисунка: пантера, медведь на воздушном шаре, толстый человечек. «Маугли», «Винни-Пух и все-все-все», «Малыш и Карлсон».

Она раскрыла книгу на первой странице, провела указательным пальцем сверху вниз.

«Издательство “Правда”, 1985».

– Ну раз «Правда», так и скажи мне правду, – попросила Марта.

– Ты со мной? – тут же откликнулась из кухни бабушка. Она с самого утра кулинарила, ставила какие-то эксперименты.

– Не!

Бабушка с возвращения Марты похудела: ушла даже её молочно-лунная бледность. Она старалась угодить внучке и побольше выведать про случившееся в «Агаресе», что почему-то раздражало.

– Всё ли в порядке с Цабраном? – прошептала Марта в книгу. Переплёт пах орехами и сахарной ватой. – Страница пятьдесят восемь, ммм… ну давай восемнадцатая строка снизу.

Открыла, отсчитала: «Багира его услышала, и этот крик, сказавший ей, что Маугли жив, придал ей силы».

«Уже хорошо», – прочитанная строчка действительно придала ей силы.

– Найдёт ли меня в Москве Ахвал? – снова шёпотом в переплёт. – Страница сто сорок один, первая сверху.

На сто сорок первой был рисунок: Маугли и Багира идут по следу. Пантера поджала лапу, у мальчика кинжал, растрёпанные волосы. Первая строчка была под картинкой, внизу страницы: «Я тоже, – сказала Багира, спрятавшись за скалой. – Я жду, поставив колючку острым концом на камень. Она скользит: на камне осталась царапина. Скажи, что у тебя, Маленький Брат»[22].

«Значит, надо ждать», – она уставилась в окно и вздрогнула от трели телефона.

– Алло? – Красный провод сам привычно накручивался на палец.

– Марта, это ты? – глухой голос Яртышникова.

– Кто там? – крикнула бабушка поверх чайника.

– Василий Викторович! – так же громко ответила Марта.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил Яртышников. – Пришла в себя?

Голос его был резкий, как обычно. Несмотря на красочные рассказы Мишаевых о том, как после землетрясения растрогавшийся Василий Викторович хромал меж рядов спящих спортсменов и целовал их в макушки, Марта не могла себе представить старшего тренера хоть в сколько-нибудь сентиментальном настроении.

– Хорошо, спасибо, – вежливо ответила она, удержавшись от вопроса: «А вы чего звоните?»

– Тут такое дело… э-э-э. – Яртышников перелистывал что-то, Марта слышала шуршание бумаги. – Я всех сегодня обзваниваю. Двадцать пятого августа отборочные на открытое первенство России. Так что, если ты уже готова, приходи на тренировку. Завтра в десять. По утрам будем заниматься, пока школы нет. Придёшь?

– Хорошо. Приду.

– У меня на тебя ставки, Веснова. Ты в прошлый раз в финал прошла. – Василий Викторович повеселел.

– И последний вопрос, – обратилась Марта к книге, положив трубку. – Добыл ли Ахвал заклинание, сможем ли мы с Цабраном жить вместе? Ну, положим, пятьсот один, девятнадцатая строка снизу.

Она долго боялась открывать, тянула, разглядывала рисунки. Наконец решилась: «А Пух всё думал, как же этот дедушка выглядит. И ему пришло в голову, что вдруг они сейчас охотятся как раз на двух дедушек, и интересно, если они поймают этих дедушек, можно ли будет взять хоть одного домой и держать его у себя, и что, интересно, скажет по этому поводу Кристофер Робин. А следы всё шли и шли перед ними…»[23]

2

Даже пятно цвета шоколада – будто кто-то опрокинул чашку с какао – у новой Хорты было таким же, как у старой. В доме с первого же дня она стала спать на угловом диване в кухне – там же, где спала прежняя. Вырин сказал себе, что это совпадение. Чует собачий запах.

Дворняга же в дом почти не заходила, жила во дворе. Ела мало. Спала под грушей. Иногда подходила к забору, ставила на него передние лапы. На прогулках с поводка не рвалась, но всё время рыскала носом по земле. Искала кого-то, ждала. Григорий назвал её Бобиком, потому что это был он, мальчик. Дворняга сразу стала отзываться на кличку, смотрела с благодарностью, но от нежностей отказывалась: я не твоя, я хозяина жду.

Вырин понимал, что её ожидание может растянуться на годы, а может оказаться напрасным: хозяин не придёт никогда. Он развесил объявления «Нашлась собака».

Часто захаживала Рэна. Она скучала по Полине, но особенно – по своей спасительной роли в её судьбе, и приходила к Григорию поговорить об этом. Разговоры её шли по кругу, перескакивая с одной обмусоленной детали на другую. Вырин терпел по настроению: если, например, дождик и Хорта ластится к ногам, будто бы даже светясь от радости, что он рядом, то ему бывало жалко Рэну, он слушал сочувственно, кивал в нужных местах, задавал правильные вопросы.

А когда сдавливала духота, из-под фуражки по вискам тёк пот, а рубашка липла к спине, он мог на неё и гаркнуть, и прогнать восвояси, и посоветовать захлопнуть шарманку: много раз слышано, наизусть выучено. Рэна обижалась, кричала, уходила навсегда, чтобы вернуться назавтра – с тортиком или самодельными пельмешками, бросаешь которые в кипяток, и они кружатся в вихре горошин чёрного перца и лаврового листа. Пельмени Вырин любил, его организм заглатывал их, не дожёвывая, глаза сами собой закрывались от удовольствия, язык бесстыдно причмокивал. Ел и чувствовал себя виноватым, что намедни нашумел.

3

Рыжая позвонила в дверь, когда Марта заканчивала втыкать змееподобные лебединые шеи в эклеры. Только что испечённые, со свежим заварным кремом, они пахли обещанием нежно растаять во рту. Это было особенно прекрасно в сочетании с запахом кофе, который бабушка варила в джезве на плите.

Марта обожала крем. Бабушка готовила его в ковшике на водяной бане и в уже готовый, но горячий вмешивала слиток сливочного масла. Марта любила смотреть, как масло размягчается и тает под бабушкиной вилкой, как крем становится от него нежного бледно-жёлтого цвета.

Масло теперь было в универсаме всегда. Ещё пару лет назад баб Мена шла туда к семи, а Марту просила подходить к девяти – чтобы встать в разные места очереди. На руки давали по три упаковки и пару килограммов гречки. Делая вид, что незнакомы, они получали в два раза больше. Маленькой Марте нравилось стоять в очередях: люди в них шутили, угощали друг друга бутербродами и яблоками, пили горячий чай из термоса. Для неё это было приключением.

Потом крему следовало отправиться в холодильник. И уже холодным, студенистым, цвета луны, столовыми ложками они перекладывали его в кондитерские мешки, чтобы наполнять эклеры, только что выпеченные в духовке.

– Обалдеть. – Пролетова вымыла руки и присела на табуретку, и это её полушёпотом «обалдеть» вышло ценнее любых громких восторгов.

– Угощайся, милая, – баб Мена отвернулась от плиты, протянула Майе блюдце. – Ты новая Мартина подружка?

– Ага. – Рыжая осторожно переложила эклерного лебедя с тёмно-синего блюда себе, на зелёное. – Мы в лагере познакомились.

– Бедные мои, – услышав слово «лагерь», бабушка вновь завела пластинку. – Что вам пришлось пережить! Что пришлось! Где ж ты была во время землетрясения этого?

Вопрос застал Майку на половине лебедя.

– Мы вместе с Мартой были, – сказала она.

Баба Мена налила себе кофе в маленькую чашечку, присела с краю.

– Хорошо сегодня получились, а? – скромно спросила она.

– Ага. – Марта оторвала лебедю голову, зачерпывала крем длинной шеей и откусывала по маленькому кусочку. – Давно ты их не готовила.

– Да вот что-то вспомнила, рецепт-то хороший. – Бабушка посмотрела в окно. – Так, значит, вы были вместе? А почему не в лагере?

– Баб Мен, спасибо за эклеры, мы пойдём, – сказала Марта, вставая. Она схватила Рыжую за рукав и потянула к выходу. Та с сожалением отдёрнула руку от третьего пирожного.

– Как, уже? Я думала, мы посидим, кофе попьём… не спеша… поболтаем… – Бабушка выглядела расстроенной.

Майка глянула на подругу: ей явно хотелось того же самого.

– Да мы просто погулять ещё хотели, до темноты. – Марта была непреклонна. – И кстати, нам завтра на тренировку с утра. Тебе Яртышников звонил?

4

За поликлиникой тянулся до Ясенево Битцевский лесопарк, по-простому – Битца, со своей Лысой горой, туманами, низинами, легендами и тайнами. Из года в год про Битцу говорили, что тут бродят маньяки. Но люди всё равно её любили: гуляли с собаками, гоняли на велосипедах, ходили на свидания.

Обжитые дорожки были вечно грязные. Урны забиты мусором. Скамейки медленно разлагались под дождями. А чуть отступишь в сторону – и по соснам скачут белки, на полянах растёт мята, горланят птицы.

Небо над Битцей было с закруглёнными краями, как над морем, и именно здесь, особенно если встать рядом с покатым валуном на Лысой горе, его хотелось называть куполом.

– Офигенные твоя бабушка пироженки стряпает! – сказала Майя. – Мой папа из десертов только бутерброд с маслом и сахаром умеет.

– Баб Мена сама рецепты выдумывает. У неё ещё капустный пирог знаешь какой? Зашатаешься! И лимонный…

– Зови меня в гости почаще!

– Ты же скогсра вроде, – сказала Марта. – Ты должна вешней росой питаться, листиками, там, веточками…

– Ты меня с гусеницами, походу, путаешь. Я сладенькое люблю. Но самое вкусное, что ела, – это ветчина в банках, которую в третьем классе гуманитаркой давали, помнишь? Американцы, что ли.

Марта кивнула.

– Она ещё в таком бульоне плавала, ммм… На белый хлеб кладёшь, ветчина его сразу пропитывает…

– Май, перестань. От пуза же наелись, а из-за твоих кулинарных мечтаний снова жрать хочется.

Лесопарк начинался с большого поля. Тропинка быстро брала под горку, как бы забавляясь с ними, призывая сбежать вниз. Мимо потянулись первые деревья, поворот с вечной лужей, выдернутые из земли и больше никогда не закопанные отопительные трубы, заброшенный железнодорожный мост.

Марта бывала здесь летом гораздо реже, чем зимой. Зимой же, как только выпадал снег, они с бабушкой вставали на лыжи и шли в лес прямо от дома. У Марты не было настоящих, но были бежевые, пластмассовые, которые привязывались к сапогам, немногим их длиннее. На них можно было рассекать по снегу, как на коньках по льду, а вот по лыжне идти скучно. Бабушка же любила как положено, с палками, и Марта часто обгоняла её, потом ждала, наматывала круги, каталась с самых крутых горок. Там, внизу, текла мелкая речка Чертановка, которая почему-то никогда не замерзала.

Сейчас они спускались к ней как раз по одной из горок.

– Так, ну здесь, наверное, можно, – оглянулась Рыжая.

– Слишком много баб Мена расспрашивает про Крым, не кажется тебе? – Марта присела к воде.

– Да ладно, она просто переволновалась, – отмахнулась Майя. – В чём ты её подозреваешь?

Марта дёргала верхнюю губу.

– Ну а как так получилось, что её сын по ту сторону жил? Со всей своей семьёй? Кроме меня.

– Она ж тебе рассказала. Она и сама не знает.

– Ой, глупости! Не верю ни единому слову! Враньё, в том-то и дело, Май!

– Слушай, – Рыжая обнималась с кривенькой берёзкой, нашла же такую, – я сочувствую тебе – жуть. Честно! Понятия не имею, как вела бы себя на твоём месте, ну, узнав это всё. Да и ваще. Родители – там, парализованные. Брат – тоже там, да ещё и клятва эта… не видеться. Но это ж не значит, что надо всех во лжи подозревать или в чём похуже. А, Мартын?

Марта смотрела на воду. Отвечать ей не хотелось.

– Давай, что ль, тренироваться? – поняв это, предложила Майя.

– Давай, – согласилась Марта. – А как? Ты меня учить обещала.

– Да я сама толком не знаю, – сказала Рыжая. – У меня ж другое: чувства, внушения, общая память. Деревья. А у тебя воздух.

– Мы когда с Цабраном по ту сторону гуляли, там девочка на пляже воду в воронку заворачивала, – вспомнила Марта, – играла так.

– Отличное начало, – кивнула Рыжая. – Попробуй.

– Да как? Смеёшься?

– Ну просто представь. Оживи своё воспоминание.

Марта попробовала «оживить». Но фокус с той маленькой девочки сползал, яркий образ создать не получалось. Это помнилось ей мазком на фоне счастья: Цабран был рядом, они шли на тайный пляж. И там купались, на камнях лежали, болтали о ерунде.

– Не получается, – она разочарованно посмотрела на подругу.

– Это потому, что ты не стараешься, – парировала Пролетова.

Марта уткнула подбородок в колени. «Фигня какая-то, – уныло подумала она. – Вон трубы облезлые, вон на кусте бумажка какая-то, а я – марид, типа. Волшебное существо, наевшееся эклеров, ага. Да вот даже когда осенью по улице идёшь и ветер в лицо дует, а ты его так… отводишь от себя, отводишь – и то больше верится. Или когда дождя капли кругом себя водишь, мягко так, осторожно…»

– Веснова! – прошептала Майка. – Зырь!

Рыжая показывала на тропинку. Маленькой струйкой, похожей на птичий косяк в миниатюре, с земли поднимались иголки, шишки и гнилые листья. Запахло влажной прелостью.

Марта моргнула, и всё упало.

– Не останавливайся, – воодушевлённо сказала Рыжая. – Продолжай! Это ты, Веснова. Ты!

5

Соловей постучал в калитку:

– Гости! Открывай!

Она появилась на крыльце не сразу. Древесная вся, пальцы сучками, вены корнями. Морщины вдоль и поперёк – в крестики-нолики играть можно. Глаза хитрые, яркие. У этой точно хвост лисий, он готов был поспорить.

– Тима Соловей, – он протянул правую руку поверх калитки. Левая держала рюкзак. – Московское отделение ОпОРы. Прям из столицы к вам. А вы, стало быть, Зейнеп?

Старуха молча кивнула: проходи. Шла за ним следом, шаркая юбкой.

– Соловей, говоришь? – кивнула на его глаз. – Неужели?

– Тот самый. – Тима поставил рюкзак у двери. – Где тут у тебя сесть можно, бабушка? И чайку я бы попил. Устал. Давно не летал на такие дальние расстояния.

– Спохватились, значит, – проворчала старуха. – Где ж вы были, а, когда тут всё в тартарары летело? Разве ж разломы устранять – это не ваше дело?

– Согласен. – Соловей осмотрел хижину, которая вся состояла из одной комнаты, и без приглашения плюхнулся возле печки на подушки. – Вот, кстати, у меня вопрос: местный сотрудник ОпОРы Ахвал Букрябов не твой друг? Его бы позвать к нашему разговору.

Зейнеп стояла посреди огромной комнаты, пучки трав свисали к ней с балок потолка. Рот прятался в складках морщин, и наливать чай гостю она не торопилась.

– Остался Ахвал по ту сторону, так же, как и Балам, поднявший Урсу.

Знакомые всё лица. Тима присвистнул:

– На волоске вы тут были, да, от катастрофы-то?

Лицо старухи стало корой: по-видимому, она считала, что произошедшее и было настоящей катастрофой.

– Давай так, – Соловей блаженно вытянул ноги, – ты мне всё расскажешь, потом я посплю, а ночью мы с тобой пойдём по местам разломов. Окей? Договорились? И можно без чая. Ладно уж. Обойдусь.

6

Плутовский ждал покупательницу у подъезда. Идея обсыпаться тээм и выйти к Соловью в жалком виде сработала на все сто: последняя порция товара осталась при нём. Тээм в пакетиках была совсем свежая, полтора месяца вполне себе рабочая точно.

Она появилась из глубины двора. Обычная московская пенсионерка: кофта, юбка, чёрные кожаные туфли на стоптанном каблуке.

– У меня мало времени, – кивнула ему быстро, без приветствия.

Плутовский пожал плечами: и не таких видали. Достал пакетики.

– Это всё? – Она была разочарована.

– Что есть. – Он невесело хмыкнул. – И если ты… вы ею фиалки удобрять собираетесь, поторопитесь. Цигель-цигель, ай-лю-лю.

– Сколько у меня времени? – спросила покупательница.

– Месяц-полтора. Максимум, – честно ответил он. – А то и меньше.

Она порывисто вздохнула. С сомнением, но всё же взяла.

– Я даже не уверена в рецептуре… – начала, но осеклась.

Щёлкнула застёжкой на сумке, протянула ему свёрток:

– Как договаривались.

Плутовский развернул. Две розоватые пачки купюр, перетянутые резиночками, и новенький загранпаспорт. В восторге покрутил его в руках: такого документа он прежде не держал, выдавать их только начали. Разломил на первой странице, полюбовался на свою фотографию, на имя-фамилию.

– Спасибо, порадовала! – Но его слова подхватило эхо уже пустой подворотни.

7

Тучи опустились близко к домам. Тяжело заморосило. Марта с Майей вышли из Битцы. Мимо них торопились люди. В квартирах включали свет, хоть был ещё не вечер. Наполненные жёлтым квадраты окон оттеняли серость снаружи, делали её более чёткой, графичной.

– А кроме эклеров и ветчины, ты что любишь? – спросила Марта.

– Кроме? Пюре, если его с молоком и маслом мнут. И салат из морковки с яблоком, как его папа делает. А у тебя когда день рождения?

– Двадцатого марта.

Рыжая вытаращила глаза:

– Ничего себе! И у меня!

– Прикол. Значит, мы с тобой и с Цабраном родились в один день.

Девочки не спешили. Ни Марта, ни Майя не боялись дождя. Рыжая, наоборот, посвежела под набирающим силу ливнем, как поставленный в вазу тюльпан. Волосы её распушились. Щёки раскраснелись. Она подставляла лицо дождю, улыбалась.

Марта же смотрела вниз. Асфальт быстро стал мокрым, в нём отражались деревья. Их стволы и ветки росли как бы наоборот в этой большой тонкой луже, растёкшейся по всему тротуару, Марта шагала, глядела на отражения – сквозь воду, мимо асфальта, и ей казалось, будто она смотрит на них из земли, а они бегут следом за ней. Запахло червяками.

– Ты играла когда-нибудь в игру «представь, что там, в окне»? – спросила Майка.

– А как же.

– Вот то, например, окно, – Рыжая ткнула на угловой квадрат, наполовину зашторенный прозрачным тюлем, – это кухня. В ней, значит, стоит круглый стол, а над ним – абажур.

– Шутишь, – хмыкнула Марта, – этот дом один в один как наш. В нём кухни по восемь метров. Какой там круглый стол?

– Хорошо, тогда это большая комната, – не сдавалась Рыжая, – и живёт там семья: мама и два сына. Вот сейчас она как раз пришла с работы, а сыновья со двора, они моют руки, а мама им быстро – макароны к наготовленным с утра котлетам, из кухни тащит в гостиную, под этот абажур.

– А вон там, – Марта показала на освещённое голубоватым светом окно, – телевизор смотрят.

– Ага, – согласилась Майя, – последние известия. Напусти на них порыв ветра, открой форточку.

– Да ну тебя, – отмахнулась Марта.

– В этом окне детская. Виден кусок обоев, на них – самолётики.

– Да ничё это не самолётики. Травинки такие. Колосок.

– Ага, а почему я тогда крылья вижу? И хвост?

– Это дивные птицы, я поняла! Сирин, Алконост!

– Всё равно детская. И там, значит, сидит девочка, ей лет пять. У неё есть маленький столик и три стульчика. На столике круглые пионы, розовые на чёрном, а на стульчиках – красные ягоды и листья. Она посадила двух кукол и старого мишку, ещё от мамы ей достался, и поит их воображаемым чаем из пластмассовой посуды.

– Да ты профи в этой игре, – Марта уважительно посмотрела на подругу.

– Ага.

– Ладно. – Марта немного завелась. Ей тоже захотелось увидеть картинку и описать так же подробно, как Рыжая.

Она выбирала окно. Квадратные сменились прямоугольными.

– Вот то! – почти крикнула.

Старые рамы, облупившиеся, хлипкие, двойные. Форточка открыта внутрь. Свет жёлтый, но еле пробивается сквозь плотные шторы – что-то бежевое с золотым.

– Там живёт старушка. Недавно она потеряла мужа. Он умер в такой вот день: конец лета и дождь. Поэтому сегодня она зашторила окно: не хочет видеть, не хочет вспоминать. С тех пор как он умер, она ничего не трогала и не меняла. В шкафу висят его пиджаки. На верхней полке в прихожей – его каракулевая шапка и шарф. В буфете – гранёный стакан в серебряном подстаканнике. А возле кресла, на лампе, так и висят его очки. Запах в квартире тоже их, общий. Но вот запах постепенно выветривается. Старушка сегодня решила почитать, взяла Ахматову, но сосредоточиться на стихах не может. Она сидит в его кресле, смотрит в стену и думает именно об этом: его запах, он уходит. Совсем.

– Март.

– А?

– Это очень грустно. Ты как, норм?

Она улыбнулась:

– Норм, норм.

Они уже стояли возле подъезда.

– До завтра? – вопросительно сказала Пролетова.

– Угу. – Марта открыла тяжёлую дверь. – Пока, Май. Спокойной тебе ночи. Папе привет.

8

К местам разломов выдвинулись по темноте. К этому времени Зейнеп уже всё рассказала. И про Балама, и про теннисистку Соню, и про девочку Марту, которую она отправила в Москву – подальше от брата.

– А свой московский адресок тебе девочка Марта не дала? – Соловей шёл вслед за старухой по тропинке.

– Специально знать этого не стала, чтобы поведать никому не могла.

Старуха остановилась, что-то погладила в траве. Соловей присмотрелся: два больших плоских камня.

– Родители их, – вздохнула Зейнеп. – Балам зло сотворил. Камнями обратил.

– Ифрит? Камнями? – Соловей скривил бровь над выколотым глазом. – Они мертвы?

– Тёплые камни, живые, – гладила Зейнеп.

Тима покорно ждал, не торопил старуху. Через пару минут двинулись дальше.

– Здесь, – скогсра остановилась. – Первый раз они сошлись, думаю.

– Думаешь или точно? – Соловей протянул Зейнеп ушные затычки.

– К тису нам ещё надо сходить, возможно, – ответила старуха. – К месту, где росло дерево, в котором заточён Балам был.

Тима огляделся. Детская площадка: качели заржавели, у карусели нет половины сидушек, по краям трава. Соловью по пояс.

Он подошёл к карусели. Присмотрелся. Следы разлома были повсюду. Карусель эта была и тут, и там. Тима слегка толкнул ближайшую сидушку. Раздался скрип.

– То есть ещё и звук, – сказал он вслух, – усиливал.

Он знал эти вибрации. Именно такие истончали мембрану, позволяя двусторонникам проникать за барабанную перепонку.

– Свистулька у неё была, – вспомнила старуха. – То ли птица, то ли рыба, не разберёшь.

Так вот кому подарок ворокота достался.

– Знакомая финтифлюшка. – Соловей посмотрел на Зейнеп. – Ваша двусторонница была весьма подготовлена, бабушка. И оказалась в Крыму так кстати – как раз там, где по ту сторону жил её брат.

– Прикипела я к ней, – Зейнеп уселась на качели и одну за другой вставляла затычки в уши, – потому и верю. Случайно она. А свистулька у неё с рождения была. Отцовская, что ли.

Песочница посреди этой темени белела беззубой пастью, длинным носом вверх от неё тянулась вытоптанная тропка, по обе стороны от которой лежали пустыми глазницами камни. Детская площадка скалилась на него. Соловей отвернулся:

– Готова?

Зейнеп кивнула.

Он начал свистеть тихо, чтобы предупредить зверей. Животные во все времена отлично его понимали.

Подождал немного, дал им время укрыться. От тишины заложило уши. В Тиме росло предвкушение. Оно накатывало постепенно, неудержимое, как цунами. Он вобрал в лёгкие побольше воздуха и начал. Свист повис над детской площадкой, как выпущенный на волю невидимый монстр, и бросился крушить всё вокруг. Полетели ветки, накренилась карусель, закрутился смерчем проросший корнями песок в песочнице, застонал вдали лес. Краем глаза Соловей увидел, что старуха сползла с качелей, которые теперь опасно раскачивались, будто готовились срубить чью-то голову с плеч, и легла на землю.

Следы разлома зарастали, как ссадины на ускоренной съёмке, оставляя рубцы. Но и эти рубцы быстро исчезали один за другим. Два мира, склеившиеся здесь своими мембранами, медленно отрезало друг от друга лезвие его свиста.

9

Тима закончил и глянул на старуху: та лежала на животе под остановившимися качелями. Голова неестественно свёрнута. Безжизненное лицо таращилось на него. Тима перекрестил перед собой руки, стараясь попасть в поле её зрения: всё! Я досвистел! Затычки можно вынимать! Зейнеп не мигала.

– Ты вообще жива? – проворчал он. Остро не хватало Столаса. Этот дурень мог бы сейчас сесть ей на плечо, ласково куснуть за ухо и пробурчать какую-нибудь остроту.

– Аааарх!!! – она дёрнулась так внезапно, что Тима отскочил, больно ударившись о поверженную карусельку.

Зейнеп открыла и закрыла рот, разминая лицо.

– Дни мои как скогсры сочтены. Скоро, совсем скоро стану я деревом и успокоюсь.

– Да ладно тебе, бабуль. Ещё всех нас переживёшь.

– Тебя переживёшь, – прошелестела она. – Помоги мне подняться. Другие разломы зарастить надо.

Они побывали возле тиса, в развалинах спортивного лагеря, около Медведь-горы. Двусторонники знатно наследили на полуострове.

Рассвет встречали на скамейке под листьями-опахалами. Перед ними лежал галечный пляж. Камушки в утреннем свете казались стальными. Соль и брызги долетали до лиц. Соловей крылами размахнул руки, ногу широко закинул на ногу, дышал ровно и спокойно.

– А теперь давай-ка отправимся к этому вашему, который в речке живёт, – попросил он.

10

В нос ударил знакомый запах раздевалки: резина и застарелый пот. Верхний свет был не включён, и Марта решила, что пришла первой. Она щёлкнула выключателем – жёлтые лампы, мигая, загорались на потолке. Железные шкафчики по стенам, длинные деревянные скамейки. На одной из них сидела Соня.

– Ой, – вздрогнула Марта. – Извини.

– Привет, – обрадовалась та.

– Ты шептала что-то. Стихи учишь? – Марта села рядом.

– Не, так. Ерунда.

Ещё недавно, в начале лета, они были лучшими подругами. Потом Соня пропала. А Марта встретила Майю и Цабрана.

Палящая радость и неловкость. Марта срочно соображала, что бы ещё сказать. Но Соня вдруг наклонилась и положила голову ей на плечо. Марта осторожно, отвыкшей рукой, обняла её в ответ. Сразу же промелькнуло: страшилки, которые они рассказывали друг другу в «Агаресе», волна кудрявых волос – Соня спрыгивает с подоконника, переполох, поиски, липкое чувство вины.

– Хотела бы я, чтобы всего этого не было, – прошептала Соня.

Марта промолчала. А хотела ли она? Всё, что она пережила за последние месяцы, было так же полно острым счастьем, как и болью. Случившееся стало неотделимой частью её самой, и она уже не представляла свою жизнь без этого.

– Ты чего тут сидишь в темноте? – спросила Марта.

– Яртышников позвонил вчера, сказал на тренировку приходить, – ответила Соня. – Вот, пришла. И чё-та рано. В зал идти одной неохота. Ну, ты понимаешь, все теперь на меня глазеть будут… расспрашивать… а я ж ничего не помню.

– Вот прям вообще? Ничего?

– Сны только какие-то. Обрывки. – Соня отстранилась, принялась натягивать кроссовки. – Они мне и до сих пор снятся. Ты снилась.

– Да? – Марта тоже начала переодеваться.

– Странный сон такой… ты в поезде едешь, но будто ты – это не ты вовсе, а мальчик. А рядом с тобой старик в купе, у него крокодил маленький по столу ползает…

– Мальчик? – Марта застряла посередине футболки. – Тебе приснился похожий на меня мальчик?

Дверь отлетела к стене: Ребрикова открыла её ногой.

– Хэллоу!

За Светкиной спиной маячили Мишаевы.

– Привет! Ты как? – протянула Марта.

Ей было жаль, что Ребрикова прервала их с Соней разговор.

– Девули, сегодня даже Лилька придёт! – Тина кинула рюкзак на скамейку и сразу же стянула кофту. – Вроде ничо у неё всё там, зажило.

– Мартышон, ты только подумай, мы все пострадавшие! – Лизка надувала пузырь из жвачки. – Вы с Рыжей то ли в столовке, то ли не в столовке, – хитрый взгляд, – на Тинку навес грохнулся, Светку с температурой еле из палаты вытащили, Лилька обожглась… Сонька вообще пропала!

– Одна ты – как с гуся вода! – Тинка дала сестре шуточный подзатыльник. – Предлагаю обнуление! Забыли это страшное лето. С чистого листа. Жизнь, осень, настольный теннис.

– Как с чистого?! Сдурела? – Лизка протирала ракетку, раздувая ноздри. – Нам Веснова ещё не рассказала ничего.

Майка вошла в раздевалку вместе с Лилей Бессмертной. Ребрикова с Мишаевыми набросились на Лильку – та вытянула им правую руку, демонстрировала затянувшиеся ожоги.

– Но больнее всего в груди было, – польщённая вниманием, говорила она. – Там вот прям как огнём дышишь.

– Май, пойдём, я тебя с Соней познакомлю, – Марта потянула Рыжую за руку.

– Да мы виделись, тогда, перед грозой, мельком, – скороговоркой пробормотала Майка.

– Сонь, это Майя, – сказала Марта. – Подруга моя.

– Виделись вроде бы, – подтвердила Соня и неуверенно протянула руку.

Рыжая пожала её и посмотрела на Соню задумчиво.

– Какая ты… интересная, – сказала вслух.

Она собиралась добавить что-то ещё, но её перебила Лизка:

– Мартыш, можно тебя, это, на пару слов?

Они отошли к шкафчикам. Лизка мялась.

– Чего тебе? Говори, – поторопила её Марта.

– Тут такое дело, – Мишаева-младшая отвела глаза. – Ты не возражаешь, если я, это, с Тимаевым попробую? Ты, помнишь, говорила, что разочаровалась. А он мне вроде как тоже нравится… – Она ковырнула краску на дверце.

Женя Тимаев был из боксёрской секции. Марта влюбилась в него сразу, как только они приехали в «Агарес». Да только он сподличал, заложил их Яртышникову, когда они ночью из лагеря убегали. Еле выпутались тогда.

– Да чё ты у меня разрешения спрашиваешь-то? – нахмурилась Марта. – Я тут ваще не при делах.

– Ну, ты на него явно запала. А ты моя подруга, ну вот я…

– Ой, да ладно! Это так было, ерунда. Нещитово, как ты говоришь. – Марта старалась, чтобы прозвучало искренне, улыбнулась широко. – Конечно, я не возражаю. А что, у вас было чё?

– Ну, просто, – Лизка сильнее смутилась, – мы когда в главном корпусе все вместе ночевали, после землетрясения… А я Тинку ждала, её перевязывали… ну, и мне показалось, что… ну, в общем… может, и не показалось… – Она совсем сбилась и сказала тихо-тихо: – Он такой хороший!

Тут открылась дверь, которая вела в зал. В проёме стоял Мишка Холмов.

– Девáчки, – произнёс он, выламываясь, перекрикивая дружный визг и Светкин бас: «Холмов, это женская раздевалка!» – В связи с тем, что в силу обстоятельств у нас в лагере не было прощального костра и последней ночи, мы посовещались и решили устроить вам помазание сегодня, в день первой тренировки.

Несколько тюбиков зубной пасты, уже открытых, были засунуты в щель между дверью и косяком. Там орудовал Сухофруктов, пока Мишка толкал речь.

– Больше не мешаю вам! – Холмов галантно поклонился и с размаху хлопнул дверью.

Тюбики, раздавленные ударом, утопили раздевалку в мятном и зеленовато-белом.

11

Яртышников скакал туда-сюда вдоль шеренги спортсменов, забывая про костыли. Его загипсованная нога торчала вперёд перевёрнутой буквой «Г». Девочки, кое-как оттёршие зубную пасту, старались не улыбаться.

Группа по настольному теннису и их тренеры – старший, Василий Викторович, и младший, Пашуля, – встретились первый раз после Крыма.

– До начала учебного года осталось всего ничего, – говорил Яртышников. – А в сентябре мы уже не сможем интенсивно тренироваться. Первенство России же, как я многим уже сообщил, состоится в начале октября, а отборочные на него – вообще через пять дней. Поэтому, несмотря ни на что, – он кивнул Пашуле, левая рука которого болталась на перевязи, – мы должны начать готовиться уже сейчас.

Вытертый тысячами кроссовок, когда-то оранжевый пол, стеклянная стена, отделяющая спортивный зал от коридора, ведущего в бассейн, зелёные теннисные столы на тонких алюминиевых ножках, с низкими и широкими парусами, равномерный стук, линия столов от линии столов отделена огромной сеткой, похожей на мухоловочную, чтобы мячики не перелетали, – Марта и подумать не могла, как скучала по всему этому.

Новички-семилетки разминались на первой линии, все в одинаковых голубых футболках. Приседали и поднимались, вытянув руки перед собой. Сёстры Мишаевы на том конце строя – Марта была уверена – шёпотом разрабатывали план мести Холмову и мальчишкам.

– Пролетова, – Яртышников, чуть подпрыгнув на месте, остановился напротив Рыжей. – Рад видеть тебя в Москве. Ты подаёшь большие надежды.

Марта скосила глаза на Соню: как она отреагирует, ведь, как правило, фраза про большие надежды доставалась ей. Но та стояла отстранённо, думая о чём-то своём. Пашуля распределял теннисистов по парам:

– Сухофруктов – Холмов, Мишаева-старшая с Ребриковой, Пролетова – Мишаева-младшая, Веснова, а ты вставай с Гамаюновой.

Они направились к столам, по дороге Марта разминала правое плечо. Поравнявшись с Тиной, тихо спросила:

– А что, Лизка и вправду по Тимаеву теперь сохнет?

Та кивнула и так же тихо буркнула:

– Названивает ему и песни ставит, прикинь. Ай джаст кол ту сэй ай лав ю[24] и прочую дребедень.

– А он что?

– Что-что, слушает. Трубку не кладёт.

– Но он же не знает, кто ему звонит, да?

– Не-а, не знает. Лизка молчит, как рыба об лёд. – Тинка завернула к своему столу.

Марта была рада, что её поставили с Соней: ей хотелось выспросить про сон. Она подала. Соня отвечала накатами. Несколько минут они наслаждались скоростью перекидываемых мячиков и собственной ловкостью. Яртышников прокричал первое задание:

– Качаем справа налево. На третий-четвёртый мяч – открываем!

Марта перешла на нижнее вращение. Она целила Соне в правую сторону стола, а сама отвечала срезкой слева. Именно это и называлось «качать»: медленный, неторопливый обмен возле сетки. Чтобы «открыть», или начать нападение, нужно было перейти в удар. Но если просто ударить по мячу, он полетит в сетку. Чтобы вытянуть его, приподнять, нужно было повернуть кисть ладонью вверх и поймать мячик на ракетку, подержать его доли секунды, как яйцо на сковородке, и быстро перекрутить, направив руку резко вперёд.

Обычно такой удар получался несильным, и выиграть за счёт него можно было, только застав соперника врасплох: послать мяч в неожиданное место.

– Сопливая! – улыбнулась Соня, когда мячик задел сетку и мелко-мелко запрыгал на её стороне: очко было за Мартой. Но они не играли на счёт.

– Как ты думаешь, в этом твоём сне мальчик со стариком – они в Москву ехали? – спросила наконец Марта.

– Не знаю, – честно ответила Соня.

Поезд, старик с крокодилом, Цабран – с чего бы Соне всё это снилось? Она ведь даже не знала, что у Марты есть брат-близнец, и никогда не встречалась с Ахвалом. А вдруг её сон вещий? Вдруг они действительно едут по ту сторону в Московь? Марта улыбнулась:

– Слушай, а ты после тренировки чем-нибудь занята?

– Не знаю. Ничем.

– Пошли со мной и с Пролетовой в Битцу? Поболтаем?

– За меня мама теперь постоянно волнуется, если я задерживаюсь… – засомневалась Соня.

– Мы ненадолго. – Марта снова подала. – Полчасика, и всё.

12

Они сидели на берегу часов шесть. Ну, или Тиме так показалось. Его клонило в сон, он то и дело заваливался на Зейнеп, но старуха отталкивала его:

– Здесь ли, Демерджи?

Вода была пустой.

Соловей встал на колени, умылся, обжёгшись холодом горной реки.

– Слушай, а он вообще отсюда когда-нибудь вылезает? Ну, позвонить, там, отчёт составить. Как он в центр о происшествиях докладывал?

– Журчание воды всё скажет, – ответила старуха.

– Ой, да ладно тебе, бабуль. – Тима набрал ладони и смочил шею, то место, где начинают расти волосы. По телу побежали мурашки. – Какое журчание? Ты упырей из центрального отдела видела?

Зейнеп глянула на него неуверенно.

– Они простых-то слов не понимают. Вот ты знаешь, что означает, к примеру, ну… «осуществить волеизъявление»?

Старуха помотала головой.

– А это всего-навсего «захотеть и сделать». У них там всё так. Букв в документах много, а ни одного нормального слова. А ты говоришь – журчание. Ха! Наш Демерджи – опоровец, а значит, умел по их тарабарско-канцелярскому… изъясняться по сути, – он вывел последние два слова пальцем в воздухе.

– То-то я ваших инструкций не понимаю, их такой, как ты, писал. – Старуха отвернулась.

– Я сам их не понимаю. – Тима поднялся. – Если гора не идёт к Магомету… ладно, пошли!

– Куда?! – засеменила за ним Зейнеп. – Ждать надо! Сьоры никогда быстро не приходят. Поступишь, как не принято, – обидится! Ничего не скажет!

– Он старый солдат, – Соловей говорил с ней через плечо. Понял, что продолжение «и не знает слов любви» тут не подходит, и выдал глупое: – Своим не откажет.

Они шли против течения речки. Старухе, чтобы поспевать, пришлось разбудить своё лисье проворство.

Соловей озирался по сторонам. Гора брала резко вверх. Из зелёного склона росли они. Грибы с человеческими лицами. А сверху, там, над облаками, торчал этот, сфинкс, истукан с острова Пасхи, индейский идол, языческий тотем. Местные видели в нём женскую голову, Катенькой называли, но этот крючковатый нос, эти поджатые губы в дугах складок, этот отвратительный нарост на затылке… бррр.

– Тут фильм снимали[25], – вдруг сказала старуха, – недалеко. Камень вон там, на нём актриса танцевала. Красивая.

Тима глянул на неё, скривив бровь. Вот уж не думал, что это засохшее дерево интересуется кинематографом.

– Я в кино ходила, – оправдывалась Зейнеп. – Я кино люблю.

– Какая интересная история, бабуль! – Он рыскал по кустам.

– Туда туристы ходят…

– Значит, мы не пойдём. Водяные живут в безлюдных местах, вдали от народных троп… А, вот смотри-ка!

Соловей отвалил камень – лысую голову со складчатым лицом, которая протестующе уставилась в небо. Маленькие кустарники закряхтели, вырванные с корнями, в дыру, которая оказалась под камнем, посыпалась земля.

– Как ты… – Старуха не договорила, потому что Тима уже забурился по пояс.

– Чуйка у меня, бабуль. – Он улыбнулся и исчез. Зейнеп ничего не оставалось, кроме как полезть за ним.

Это была чистая правда. Свист был не единственным талантом Соловья: он умел находить тайники и убежища. Стоило сосредоточиться, как его начинало вести. Тащило, как на поводке.

Они оказались в большой пещере. Журчала подземная река. Соловей пожалел, что не взял с собой фонарь. Он слепо жмурился после яркого света. В углу – если у пещеры вообще могут быть углы – угадывались какие-то тряпки. А вот впереди стоял вполне себе настоящий книжный шкаф. Рядом – вырубленный в скале стол и что-то наподобие стула. Когда Тима разглядел на столе бежевый бок дискового телефона, он почти не удивился. Поднял трубку: гудки. Схватил за провод – тот уходил в стену. Соловей присвистнул.

Зейнеп вдруг бросилась к воде.

Демерджи лежал на берегу, лицом вниз. Старуха перевернула его и отшатнулась: бледная кожа водяного была покрыта язвами. Тима разглядел пузыри, наполненные жёлтой жидкостью. Сьора был сильно обожжён.

– Дышит?

– Да, – старуха приложила ухо к груди Демерджи. – Но сознания нет. Кто мог сделать такое, Соловей?

– Ну бабуль, – хмуро ответил Тима, – ну чё ты как маленькая? Ясно кто.

Глава 6

По ту сторону

1

Без пищи, по ту сторону, с проклятой иглой близнеца в спине. Балам ослабел, часто впадал в забытьё, не мог даже покуситься на побег: теперь его хозяином был Цабран.

Время, которое он провёл в рабстве у Царя, было худшим за тысячи лет. С тех пор он ненавидел кому-либо подчиняться.

В подземельях Чатыр-Дага темно и тихо, поэтому он сразу услышал звук.

Кто-то идёт, сказал ему слуга. Слышу, ответил он.

Они со слугой были в разных камерах, но могли общаться мысленно.

Кто-то ползёт, уточнил слуга.

И Балам понял, что слуга прав. По мокрому каменному полу ползла змея.

Когда она встала на хвост напротив его клетки, он уже знал, что за гостья наведалась в тюрьму. «Как ты нашла меня и как оказалась по ту сторону?» – хотел спросить Балам, но без приказа мальчика он не мог даже говорить. Ламия стояла неподвижно и любовалась. Наконец она заговорила:

– Я девять лет прожила здесь, Балам. Уже и не знаю, где мой дом: этот мир, тот мир. Вот и вернулась, так сказать, домой, когда близнецы открыли разлом возле столовой. Там, знаешь ли, голод мой сильнее. И это сводит с ума. Здесь я свободнее. Ну и потом, мне нужен был ты.

Он повернулся к ней спиной, показывая иглу.

– Знаю. Смекалистый мальчуган. Но всё хуже, чем думаешь: хозяин твой сейчас в полном подчинении у Агареса. Мальчишка прочитал заклятие покорности, думая, что спасёт этим своих родителей. Так что, как только понадобишься ты брату своему Ваалу – будешь служить ему.

Он стоял не двигаясь, поражённый этой новостью.

Агарес злее и беспощаднее всех твоих братьев, сказал слуга. Поэтому я не удивлён.

– Ребёнок, если не ошибаюсь? – спросила вдруг Ламия. – Может избавить тебя от Цабрана. Но, конечно, если вынет иголку добровольно.

Змея приведёт ребёнка, спасёт тебя, и мы будем обязаны ей по закону долга, сказал слуга.

Знаю, ответил он, но это единственный выход.

Балам посмотрел Ламии в глаза и с трудом кивнул.

2

Утром Ахвал велел Цабрану постирать свою одежду. Между набитыми фарфором и хрусталём буфетами нашлась едва заметная дверь в ванную комнату. Там стояло колченогое позолоченное корыто с куском хозяйственного мыла. В остальном же комната оказалась похожа на ванную у Цабрана дома – в отличие от зала, царской роскоши здесь не наблюдалось.

Из крана долго текла ржавая вода. Цабран смотрел на неё и думал о том, что успел прочитать ночью. Так вот, значит, кем была Сагиба. Вот откуда старик знал её.

А в Москови ему нужен Волак. Зачем он вновь понадобился? Какое сокровище ищет Ахвал на этот раз? Или лучше звать его Агаресом? Или Ваалом?

Как вообще можно пленить собственного брата? Видимо, подчинение и контроль были излюбленными методами старика. «Это именно то, что ты вынужден делать, когда не можешь получить любовь и доверие», – подумал мальчик. Его тело натирало мылом футболку. Мыло оставляло на ткани серые следы, которые слегка пенились под нагревшейся струёй воды.

Цабран вспомнил Марту. Вернее сказать, он не забывал её. Марта поселилась внутри, была на дне любой его печали.

Если он сейчас в Москови, а Марта вернулась в Москву, получается, что они опять по разные стороны, но рядом друг с другом. Возможно, если они окажутся на одной улице или в одном доме, им снова удастся открыть разлом, она увидит его и поможет. Или наоборот – Ахвал пленит и её? Интересно, скучает ли по нему Марта?

Когда он увидел сестру впервые, то понял, почему в нём всю жизнь жила тоска. В любой момент, с самого раннего детства, Цабран мог почувствовать внезапный прилив грусти, «скучание по кому-то или чему-то, не знаю, по чему». Родители частенько заставали его ревущим, спрашивали: «Почему ты плачешь?» – а он отвечал, размазывая сопли: «Не зна-аю».

– Дай сюда, – в ванную вошёл Ахвал. Он прислонил футболку Цабрана к кафельной стене, медленно, как утюгом, разгладил её ладонью сверху вниз. Футболка высохла на глазах. – Теперь прими душ, – приказал старик.

Тело Цабрана послушно залезло в ванну, перешагнув через холодный бортик, зашторило мутную занавеску. Ахвал снова был не в духе. Злость исходила от старика, словно жар от печки.

«Заклятие покорности, – думал мальчик, пока тело стояло под горячими струями. – Может быть, Сагиба мне поможет?»

3

Холм окутывало плотное облако, верхушка его была похожа на многоэтажный дом с вынесенными наружу лестницами. Старик и мальчик вышли на улицу. Город ещё спал. Из какого-то окна пахло кофе и сырниками. Тянуло сигаретами.

Внизу, под облаком, угадывался парк: зелёное море, сверху кажущееся таким плотным, будто по нему можно ходить. Футболка напиталась висевшими в воздухе каплями, запахла хозяйственным мылом, наваристым свиным бульоном и чем-то горьким. Мальчик понял, что очень голоден, раз улавливает съестные оттенки в этом в общем-то отвратительном запахе.

На пару богатов Ахвал купил горячего чаю и каши в стеклянной кафешке у входа в парк, который был ещё закрыт. Сквозь кружевную решётку виднелись кусты, подстриженные в форме голов с разными причёсками – каре, кудри, под горшок, – и высаженная цветами надпись «Головинский сад»[26] на пригорке. Худой черноволосый подросток одиноко катал на скейте по площадке перед воротами. Старик остановился, чтобы Цабран мог поесть, – от овсянки стало тяжело и тепло.

Старик не знал, где искать. Они кружили по улицам, катались на водных трамвайчиках по каналам, опустились даже к подземной железной дороге, по которой сновали синие поезда, похожие на земляных червей. Ахвал вглядывался в барельефы на домах, памятники, купола церквей. Силы его быстро уходили.

Цабран устал от мельтешения улиц и лиц, отошёл от окна, сел с ногами на кровать. Дверь, отделявшая его комнатку от комнаты с книгами, злобно горела красным.

– Мне надо рассказать сказку на площади, – услышал он далёкий голос старика.

Цабран вздохнул: опять будет это представление, опять куда-то тащиться и слушать муть. Зато есть надежда, что старик соберёт денег и накормит его: голод к обеду снова давал о себе знать.

Но что-то произошло. Они никуда не двигались. Книга засветилась на прикроватном столике. Мальчик осторожно, чтобы не обжечься, отнёс её в комнату Ахвала – так и есть, текст в ней снова появился. Такого никогда не случалось днём. Ошеломлённый, Цабран подошёл к окну: его тело стояло рядом со стариком на оживлённой улице, мимо сновали прохожие. Сам же Ахвал сполз по стене дома и, казалось, задремал. Люди и мариды спешили мимо – никому не было до них дела. Только один пацан, по виду чуть старше Цабрана, в кожаной жилетке и с косой чёлкой, подмигнул ему.

4

Стена вокруг города стояла, но никто не приходил. Вскоре после того, как я помиловал Урука, из города исчез Ша, и я вспомнил слова Сагибы. Первое время мы закрывали городские ворота, но это было неудобно: туда-сюда ходили пахари и пастухи, прибывали, покачивая горбами, верблюжьи караваны. В такие дни на площади бурлила рыночная жизнь. Иногда вместе с торговцами в город приезжали уличные артисты. Мои девочки любили их представления.

Они запирались только в тёмные часы. Стража спала на специальных лежанках. Я любил гулять по стене ночью. Смотреть, как с одной стороны простираются пастбища и поля, с другой – обросший зеленью город, – пустыня отползла назад и виднелась теперь лишь на горизонте.

Дома и улицы лежали в тишине и покое. Вдали, рядом с горами, стояли наши зиккураты: мой и девочек. Клянусь огнём, это были величественные здания.

Я строил их так же, как стену: в основания легли три исполинские плиты. Создать такие не смог бы ни один человек. Наши жилища были ступенчатыми и сужались кверху. Чтобы моим девочкам было удобнее, под зиккуратами я сотворил сеть множественных тоннелей – по ним Селенит и Ламия ползали змеями.

Ночью линии становятся чёткими. Серебряный свет луны очерчивал город целиком. Я любовался своим творением. Гордость насыщала меня.

Со временем стена начала ветшать. Она зарастала вьюнами, кое-где обрушилась. Городские ворота больше не затворялись. Вокруг бродили козы, ели траву, бекали на прохожих, не поднимая головы.

Первым войско увидел примчавшийся с охоты Бильга.

– Их много, шлемы горят на солнце, они прячутся в пустыне, как в складках хитона!

Сложно было закрыть вросшие в землю ворота. Я послал двадцать мужчин откапывать створки. Остальные бросились к сараям, в которых хранились доспехи и оружие – по совету Урука я многие годы скупал их у торговцев. Мужчины взобрались на стену. Это были пекари, пахари и учителя. Никто из них не умел воевать.

Самых сильных – охотников – Бильга поместил возле ворот.

– Сможешь помочь нам? – спросил он.

Я усмехнулся. Это они, люди, будут помогать мне.

Слуги расположились над воротами. Девочкам я велел сидеть в зиккурате, но они не послушали меня. Ламия стояла рядом с Бильгой и Энкубой, вооружённая луком, а Селенит вышла вместе с Буэром, Хортой и Небесным быком.

Ша знал, что сила моя – огонь, и поэтому войско катило бочки с водой. Увидев это, я не сдержал улыбки. Вода была не страшна мне.

Они подошли на расстояние стрелы и к вечеру остановились. Разбили лагерь, разожгли костры. Было с ними несколько слонов – животных в наших краях редких. Мои люди испугались их сильнее творений Селенит.

– Они нападут ночью, – сказал Бильга.

Мало кто спал, когда войско построилось в клин и началось наступление, похожее на шёпот. Люди варили смолу и кипятили воду.

Я спрыгнул со стены и оседлал Тимсаха. Ястреб опустился на плечо.

Я злился и рос от своего гнева. Не на воинов, которые шли на город в своём незнании, а на Ша, которому дал кров и белые одежды. Я мог поклясться огнём, что он прячется за спинами воинов, отсиживается в самом дальнем шатре, тянет напиток из половинки кокоса.

Я давно не насыщался кровью и знал, что лучше не начинать.

Тимсах переступал с лапы на лапу, Ястреб впился острыми когтями: оба жаждали крови, все эти годы томясь по сытости, которой я им не дозволял. Когда первая полоса шлемов приблизилась, я сказал им: можно.

Я не помню себя в бою. Память не фиксирует детали. Я становлюсь огнём и перестаю думать. Мною движет жар и жажда, я действую по наитию, ничего не просчитывая, но делаюсь хитрее любого человека. Выпустив свою натуру наружу, мне трудно её сдержать. Она уходит в загул, неподвластная никому сила, в которой плавится любая другая жизнь.

Я опомнился тогда, когда дошёл до дальней палаты, где прятался наивный Ша. Но его уже не было: чёрный пепел оседал на песок.

5

Три дня и три ночи горожане радовались победе. Но я заметил, что люди, стоявшие на стенах, теперь боялись меня.

Слухи разнеслись по всей пустыне и дальше. Люди говорили, что то был не бой, а божья кара. Пламя слизало войско, не оставив даже костей. Огонь лился с самых небес, а землю сотрясали толчки такой силы, что посмевшие бежать падали, ломая хребты. Обезумевшие от боли слоны раскидывали бивнями воинов и наступали на упавших. Люди говорили, что боги разгневались на Ша. И теперь прокляты его потомки в десяти коленах.

Отныне никто не нападал на город. Но с этих пор что-то изменилось в моём народе. Люди по-прежнему приходили на площадь слушать мои рассказы, но делали это не из желания, а из страха. Они начали сочинять про меня и девочек страшные сказки, которые рассказывали детям на ночь. Каждый, кто увидел меня в битве, подумал: он может так и со мной, моим домом и моей семьёй. Люди забыли, кто создал им эти дома, кто возвёл стену и кто защитил их от врага, они смотрели на меня и видели только всепоглощающий огонь, и лица их перекашивались, а губы тряслись.

С тех пор ничто не было так, как раньше. Но настоящая беда пришла, когда Ламия полюбила Бильгу. С детства были они вместе, росли бок о бок, и вечной казалась их дружба, но тут Бильга сказал:

– Твой отец – огненный кровавый бог, не знающий пощады. Я не возьму тебя.

Ни один мужчина в городе не посмел бы сказать «нет» моей девочке, а он отказал. Ламия окаменела. Её человеческая душа умерла, осталась только змеиная. В гневе она взяла у сестры быка и наслала на Бильгу. Энкуба встал плечом к плечу с другом.

Вдвоём они умертвили создание Селенит в нелёгкой схватке. Я следил, чтобы в неё никто не вмешивался. Я думал, что Ламия увидит упорство и несговорчивость Бильги, успокоится и сможет усмирить себя. Но случилось наоборот. Ночью, исподтишка она убила Энкубу – самое дорогое, что было у Бильги.

Энкуба не смог поднять на неё меч: много раз они ходили на охоту, ели вместе и спали рядом.

Горе разразилось в городе. Люди любили Энкубу, восхищались его смелостью и благородством. Они оплакивали своего героя. Похороны Энкубы окончательно сделали нас кровавыми чудовищами. Пришлось вспомнить слова Ша: только страх сопутствует настоящей власти.

Тогда я собрал на площади самых богатых и влиятельных из людей и объявил новые правила: жизнь моя и девочек отныне будет проходить в зиккуратах. Я отберу два десятка юношей, которые станут прислуживать нам во дворцах. А дабы питаться, нам, как и любым богам, нужны жертвоприношения. Я предложил знати выбрать четырёх жрецов, которые будут кормить нас по очереди. Тимсах и Ястреб отныне могли насыщаться так, как им заблагорассудится.

Я говорил и видел, как растёт их ужас. Когда я закончил, купол страха полностью защищал девочек. Править городом я поставил Бильгу, чтобы показать, что справедливость не чужда мне.

6

Бильга был убит горем. После смерти Энкубы он ушёл в пустыню и скитался там сорок дней. В пустыне он понял, что путь каждого человека лежит к смерти. И ничто – ни сила, ни красота, ни богатство – не может изменить это.

Когда он вернулся, борода его была уже не такой рыжей, а вокруг глаз чернело. Ему сказали, что Ваал сделал его главой города, но Бильге это было не нужно. Не имея возможности отомстить Ламии, которую я охранял, Бильга собрал отряд из самых сильных мужчин и увёл их за собой.

Годы шли. Люди передавали из уст в уста мифы о его странствиях, меняли детали и подробности, но главное было неизменно: Бильга стал великим воином и покорителем неизведанного.

Но не было у него ни любви, ни друга.

Не выздоровела после случившегося и Ламия: стала убегать из зиккурата и нападать на людей по ночам. Чем меньше и беззащитнее человек, тем большее удовольствие она получала от охоты.

В один день пришла весть о смерти Бильги. Я боялся за Ламию, как она примет это известие, ведь она так любила его. Селенит вызвалась сообщить ей. Ламия скользко улыбнулась и прошипела: «Он получил то, что заслужил».

Больше всех в заточении страдала Селенит. Я запретил ей покидать зиккурат, но по ночам она превращалась в ящерицу и гуляла по городу, никем не узнанная.

Днём же Селенит редко покидала помещения, и кожа у неё стала бледно-зелёная, а вся любовь уместилась в Буэре, Хорте и камнях. Всякие приносили горняки драгоценности по моему приказу: белые, прозрачные, лунные, красные. Только смарагда[27] она не любила. Пятилась от него, закрывала лицо.

Моя власть росла, хоть я больше не появлялся среди жителей города.

Шли годы, менялись поколения, люди научились писать клинышками на глиняных табличках. Они постепенно забывали наш истинный облик. Мастера по камню теперь изображали меня с головой Небесного быка и крыльями Ястреба. Ламии же придавали черты Буэра: львиную морду и тело козла. Селенит рисовали плачущей, в окружении невиданных питомцев, со змеями в руках. Память о ней была самой доброй. Люди грустили по «хорошей, любящей богине».

Они теперь сами строили дома, сами орошали почву. Я более ни в чём не помогал им. Я больше не любил их. На площади меж зиккуратов люди поставили капища и сами приносили младенцев. Они могли отдавать нам баранов или телят, но выбирали собственных детей. Это была изысканная пища.

Город стал называться Баальбеком – в мою честь.

7

Он пришёл в начале весны. Поселился у одного пахаря на окраине. Скоро по городу поползли слухи, что он такой же, как я. Когда разговоры дошли до моих покоев, я впервые за долгие годы покинул дом.

Он сидел на своём медведе, сложив ноги крест-накрест.

– Приветствую тебя, Балам! – произнёс я. Это был один из моих братьев.

– Ну, здравствуй, Агарес, – назвал он меня глубинным именем, и, услышав его впервые за сотни лет, я вздрогнул. – Хорошо у тебя тут! Какое хозяйство развёл!

– Зачем ты здесь? – спросил я, потому что знал, что ифрит не придёт к ифриту просто так.

– Где твоё гостеприимство? – изумился он. – Напои меня, накорми. Покажи город. Потом потолкуем.

Несколько дней мы пировали, пригласив священнослужителей и высшую знать Баальбека. Девочки сидели по бокам от меня, Хорта и Буэр – у их ног. Люди, отвыкшие от нашего облика, робели, теряли дар речи. Я мог предсказать без особого труда, что жрецы, оказавшиеся у нас на пиру, приобретут потом небывалое уважение и почёт в народе, будут считаться мудрецами.

Когда Балам пресытился, наступила пятая ночь. Своды главного зала зиккурата были очень высокими, и медведь брата увеличился до размеров гигантского слона. Он спал, а Балам привалился к его боку.

– Мы собираем армию, – вальяжно сообщил он. – Хотим поработить их всех, – он кивнул на спящий за окном город. – А потом доить, как они сами доят коз. Я пришёл сказать, чтобы ты примкнул к нам.

Я скрестил руки на груди.

– С чего ты взял, что я захочу этого? Жители Баальбека любят меня. Здесь живут мои дочери.

Балам рассмеялся:

– Я ничего не смыслю в любви, брат. Зато я хорошо понимаю, что такое страх. Эти люди замирают от ужаса, лишь тебя завидев. Как им и надлежит.

Я молчал.

– И мы оба прекрасно знаем, что змеи тебе не дочери, – продолжал он. – Ифриты вышли из огня. Ламия и Селенит – бергсры, духи гор. Однако из них получатся хорошие воины. Бери их с собой.

– Девочки не будут помогать, – уверенно сказал я.

– Тогда давай попробуем их заставить.

Тень промелькнула за колоннами, я посмотрел туда и увидел, что дальняя стена зала шевелится. Сотни ящерок убегали во все стороны. Я понял, что дочери всё слышали.

– Послушай, – Балам протягивал мне мешочек из воловьей кожи, – тут смарагдовые ожерелья. Бергсры их боятся. Надень змеям эти бусы на шею, пока они спят, а когда станут камушками у них глаза, собери в шкатулку. Без глаз они будут кроткими и покорными.

Я снова молчал.

– Зачем сидишь ты в своём зиккурате? Ты мог бы властвовать огнём по всей земле. – В его руке была шкатулка с изображением солнца на деревянной крышке.

– Как много ты знаешь, – заметил я, – обо мне и дочерях.

– Мы давно следим за тобой, брат, – ифрит склонил голову. – Не думал же ты, что о Баальбеке никто не узнает? О городе, который нельзя завоевать, потому что в нём живёт Бог, сжигающий всякого, кто осмелится напасть на него?

Разъярённый, я не взял ни ожерелья, ни шкатулку и отказался следовать за Баламом. Брат уехал на медведе ни с чем – увести силой он бы меня не смог.

Пока шёл наш с Баламом разговор, змеи уползли подземными ходами. Буэр и Хорта исчезли вместе с ними. В разорённой спальне Селенит всё было вверх дном: бергсры собирались в спешке. Долго, очень долго мы прожили одной семьёй, а теперь, покидая меня, они не оставили даже записки. Неужели девочки подумали, что я способен принять предложение брата? Я вышел на балкон и посмотрел вдаль.

Я мог поклясться огнём, что Балам вернётся, и вернётся не один. Уже не первый раз ссорился я с братьями, отказываясь разводить людей как скот. Ифриты полагали, что так они будут благоденствовать и получать вечное насыщение. Но я знал гораздо больше. Человек чахнет в неволе. Перестаёт любить, радоваться и плодиться. Его жизненная сила становится невкусной. Одно дело – добровольные жертвы, и совсем другое – рабское принуждение.

К тому же за последние несколько веков люди заручились поддержкой духов воды и воздуха. Это означало, что война, если её развязать, будет кровопролитной, а победа – не такой лёгкой, как казалось моим братьям.

Мне не надо было собираться. Ястреб быстро увеличился до размеров двора меж зиккуратами. Мы с Тимсахом забрались на него. Отлетев от города на небольшое расстояние, я решил обернуться. Он стоял в утренней мгле. Поднялся ветер, улицы заметало песком, люди не выходили из домов. На центральной площади одиноко торчали капища, украшенные когда-то величественными, а теперь обветшалыми статуями богу огня и двум женщинам-змеям. Таким я и запомнил Баальбек: пустым и омертвевшим.

8

Нелегко найти камень среди других камней, ящерицу среди скал. Я долго искал их, скитался по миру, питался чем придётся.

Единственное, что утешало меня в то время, – танец огня. Как ползёт он по сухой траве красной ломаной линией, как оставляет за собой чёрное. Как краснеют в нём деревья. Шишки становятся похожи на ажурные цветы. А потом сереют, рассыпаются в сухое, бездушное. Древесный узор на стене горящего дома никогда доселе не был так красив. Раскалённый, жарко-красный, он дышал моим дыханием, он потрескивал и пел. Я смотрел на это, и слушал, и успокаивался.

После года тщетных поисков я наткнулся на Балама, и гнев вспыхнул во мне: он был виноват в том, что я потерял девочек.

Брат так и не смог собрать армию: ифриты не умели объединяться надолго. Они скитались по Земле поодиночке, питались и жгли, неся разрушение то в одно место, то в другое, и нигде не задерживались.

Я был могущественнее, и ни он, ни слуги его не смогли противостоять мне. Долго держал я его в пещере прикованным к стене и заливал водой. Гнев со временем угас, пытка наскучила.

Я отпустил Балама. Он грозился отомстить и проклинал, но мне было всё равно. Уныние овладело мной.

Однажды на рассвете я увидел солнечный луч. От луча засверкала роса. Зажглись закрытые цветы. Я вспомнил, что когда-то давно умел создавать вещи, и протянул руку к лучу. Ничего не случилось. Я не стал слабее. Наоборот, на страхе и боли силы мои росли. Но это были другие силы. Они могли только разрушать. Горечь переполняла меня. Я вырастил девочек, а они ушли. Исчезли без следа. Я хотел найти их, но они этого не хотели.

Всесильный Бог, огненный Ваал, не мог отыскать двух маленьких змей, которых когда-то любил.

Я зацепился за слово «когда-то». Вспомнил, что чувствовал любовь только в Баальбеке – городе, который сразу после того, как я его покинул, был захвачен и разграблен.

На берегу озера стояло небольшое селение. Крытые соломой крыши, жертвенный алтарь. Два пересекающихся треугольника в его основании образовывали звезду. Такой орнамент очень нравился Селенит, её прислужницы иногда вписывали в центр фигуры её портреты.

«Прощай, моя дочь. Клянусь огнём, я отпускаю тебя». Я дотронулся до звезды, как если бы это было её лицо, и тут же воронка сильного смерча закрутила меня. Я вспыхнул пламенем, но звезда держала и куда-то несла. Я пытался вырваться, но ощутил бессилие. Меня крутило, кидало из стороны в сторону, переворачивало кверху головой. Не знаю, сколько времени это продолжалось, но закончилось так же внезапно, как и началось: я упал на камни.

Человек в царских одеждах протянул мне руку. На плече у него сидела сова с кошачьей головой.

9

Царь был в равной степени твёрд и справедлив. Лицо – острым перевёрнутым треугольником, глаза – быстрая смена жестокости и веселья. Он знал языки животных, умел управлять погодой особым свистом.

Семьдесят один год служил я ему в обмен на достойную еду и способность творить, которую он мне вернул. И семьдесят один ифрит был призван к нему, и у каждого из нас был сосуд, где нам надлежало пребывать. Мой был деревянным ковчегом. Крышка его задвигалась, сверху надевались железные обручи.

Служили Царю и Волак, и Балам. Оба они помогали ему вершить над людьми суды: первый был справедлив, второй умел видеть события будущего. Волак относился к службе спокойно, Балам же тяготился неволей.

Благодаря им Царь прослыл мудрецом.

Гор, двуглавый дракон Волака, подружился с питомцем Царя, они постоянно курлыкали вместе.

Меня братья по-прежнему боялись, избегали смотреть в глаза, хотя и был я таким же пленником, как они.

Неведомая доселе сила заключалась в печати, которую Царь носил на пальце. На ней был изображён уроборос – змея, поедающая свой хвост. Он обвивал шестиконечную звезду.

Печать подчинила нас. Поместила в сосуды. Держала взаперти. Сила её была стенами, толщину которых я не мог пробить. Колодцем, глубину которого я не мог постичь. Льдом, который сковывал не воду – огонь.

Все годы, что служил я Царю, гнев мой тлел углями, а гордость спала. Бессилие стало частым спутником моих дней. Как и другие братья, я не мог покидать сосуд по своей воле. Но в хорошие дни Царь дозволял мне сидеть на площади.

Я рассказывал людям истории. Научился не только говорить, но и создавать картинки в головах. Я начал сам придумывать сказки. Клянусь огнём, у меня хорошо получалось.

Гасиону, одному из моих братьев, нравилось слушать их, и он часто приходил на площадь. Свет, который исходил от него, не был похож на сияние пламени. Это было нечто холодное, неживое. Гасион не умел творить, но был хорошим подражальщиком. Он восхищался моими умениями, лебезил перед Царём. Брату нравились красивые вещи, и Царь разрешал ему собирать коллекцию. В ней была посуда, бронзовые статуэтки, предметы одежды. Гасион любил хорошо одеваться, это скрашивало его выдающуюся некрасивость. Отношения, которые сложились между нами, отдалённо напоминали дружбу, что была между Бильгой и Энкубой.

Когда нужно было, чтобы я трудился, Царь вызывал меня для строительства. Зиккураты Баальбека прославили меня как искусного мастера.

Я создавал инструменты для людей и учил братьев работать в каменоломне. Разрезал плетью гигантские плиты и переносил их туда, куда было указано. Гасион научился копировать мои движения. Его блоки получались чуть меньше, но в точности он преуспел: стыки были такими же ровными, как и мои. Казалось, он единственный из всех ифритов не испытывал никакой подавленности, находясь на службе. Гасион любил говорить о работе, украшал свой сосуд камнями, ему нравилось считать Царя хозяином. Было ощущение, что он находится здесь не по принуждению, а по собственной воле.

Холм, который мы возводили, больше походил на гору[28]. На ней надлежало стоять дворцу и храму.

Я не знал тогда, что с храма Царь начнёт эру забвения, в которой ифриты, бергсры и другие духи сначала будут объявлены нечистью, а потом забыты.

Питомца Царя называли Птицей-Книгой. Почему? Он знал больше, чем кто-либо встречавшийся мне.

Птица-Книга была диковинна.

Тучное её тело покрывали перья, но не серые, как у Ястреба, а совиные, пуховые, цвета влажной глины. Лапы были птичьими, а вот голова, несмотря на то что могла крутиться на совиный манер, – кошачьей. Оперение у шеи плавно переходило в шерсть, рябь становилась кошачьими полосами, такими, какие есть у всякой кошки – будь то бездомная ворюга или царственный хищник размером чуть поменьше буйвола.

Она фыркала и примяукивала, когда говорила, любила ездить у Гора на спине, вылизывалась, как кошка, во время сна прятала голову под крыло, как сова, уносила себе в гнездо всё блестящее. Не знаю, как попала она к Царю, но тот обожал её. Охрана вокруг библиотеки, где жила Птица-Книга, была самой надёжной в городе.

Я ничего не знал про моих девочек. Ни одного слуха не донеслось о женщинах-змеях, никто не сочинял про них сказаний или песен, не пугал ими своих детей.

То были мирные, сонные годы.

Но Царь был человеком, и однажды он умер.

10

После смерти Царя началась та война, к которой призывал Балам ещё в Баальбеке. Перстень-печать и Птица-Книга бесследно исчезли, но их обессиливающая магия какое-то время ещё держала меня и братьев внутри сосудов.

Люди хотели, чтобы мы продолжили служить им так же, как служили Царю. Но никто из них не был в равной степени жестоким и справедливым. Никто не мог подумать ни о чём шире собственного удовольствия. Каждый из тех, кто овладевал сосудом, думал только о себе. Приказы людей были эгоистичны, часто глупы и злы, они вносили хаос в мир, который и без того стал путаным и тёмным. Один приказывал ифриту, чтобы тот убил врага его, второй – чтобы пал в руинах целый город, третий думал об обогащении.

Шли годы, и крепла огненная сила. Вскоре, даже находясь в сосудах, мы смогли давать отпор: исполняли лишь три желания. Людям и они выходили боком. Ифритов гневала необходимость подчиняться существам глупым и слабым, и братья использовали любой шанс, чтобы отомстить своим «хозяевам».

Если человек желал быть большим и мощным, ифрит посылал ему килограммы лишнего жира. Если хотел уважения среди равных себе – превращал в макаку. Требовал несметных богатств – получал сундуки затонувших шхун, да только вместе с дном морским. Мечтал о вечной жизни – становился камнем у подножия скалы.

Настал день, когда магия царской печати стала лишь памятью. Братья вырвались из сосудов, и Землю накрыли огонь и тьма.

Уставшие от рабства, мы жаждали мести. Братья без труда захватывали города и селения, делая их своими кормушками. Людей же разводили как скот. Мясо никогда не нужно было нам для насыщения. А вот жизненная сила, особенно отнятая при сожжении…

Воздух наполняли стоны и дым со сладким запахом. Люди пытались искупить вину, поклоняться нам, нести дары, заключить худой мир – но было поздно.

Лишь Волак и Гасион не участвовали в войне. Исчезли неведомо куда, как только сосуды отпустили их.

Однажды, в смутное это время, на меня напал Балам. Он пришёл, когда рядом не было ни Ястреба, ни Тимсаха. Балам со слугами думали напасть с трёх сторон и пленить меня, как когда-то пленил его я. Но его огненный хлыст не был мне помехой. С каждым его ударом я становился сильнее, забирал его огонь. Наконец, схватка надоела мне. Лениво, небрежно и без всякого усилия я подпрыгнул и отрубил одну из его голов – бычью. Поднялся столб чёрного дыма. Я знал, что голова со временем снова отрастёт, но оскорбление, которое я нанёс, было непереносимым. Израненный, Балам уполз восвояси, и слуги, поджав хвосты, последовали за ним.

Война длилась долго. Мы были беспощадны не только к людям, но и к духам леса и воды. Очень уж сладки были их силы, свежа, сочна и мощна энергия, которую мы получали, сжигая скогср и сьор.

Но пришли новые жрецы. С ними была Птица-Книга. Жрецы знали заклинания. Лесные и водные духи помогали им. После краткого противостояния бессилие вновь овладело нами. Ифриты были помещены в сосуды – в лампы, в вазы, в камни и в деревья. За последними Птица-Книга поставила наблюдать скогср. Я же, усмирённый её заклинаниями, вновь оказался в своём ковчеге. На этот раз – под толщей воды.

11

Не только вода давила на сосуд. Урса, медведь Балама, окаменелый и обездвиженный, будто мстя за своего хозяина, положил на него свою морду и лапы. Я и слуги мои поначалу метались, пытаясь выбраться из заточения, но вскоре все трое впали в страшную слабость, похожую и на сон, и на равнодушие, и на крепкую верёвку.

Мы лежали в полной темноте, на глубине, море двигало над нами свои воды. Изредка прорывались в ковчег звуки. Они потрясали и пугали, подобно громкому крику птицы.

Время мы не мерили. Никогда я так не хотел стать простым человеком и умереть. Смерть недоступной мечтой преследовала меня, и я задавал и задавал себе один и тот же вопрос: почему иным она дана, а я её лишён? Почему тысячам повезло погибнуть в моём прекрасном огне, а меня не берут ни голод, ни заточение? Бессмертие казалось мне огромной несправедливостью, и гнев рос, хоть огонь мой еле тлел и был почти потушен.

Время было серого, непрозрачного цвета. Оно ложилось нам на головы, как вода – всеми своими морщинами и складками, и давило, давило, давило.

Иногда я развлекал себя и слуг, воображая картины мира наверху. Я старался представить, какими стали люди без своих богов. В рассказах свирепствовали войны, смерть и болезни.

Изредка я вспоминал Баальбек. Его улицы и канавы, по которым текла вода. Дома с покатыми крышами. Его площадь с капищами. Первых людей, пришедших в город. Мгновение, в котором я понял, что могу создавать. День, когда я нашёл девочек в пещере.

12

Медленно моргнув, Ахвал поднялся. Цабран с сожалением смотрел, как текст исчезает из книги абзац за абзацем.

– Надо найти нам место, где я смогу говорить, – сказал Ахвал то ли мальчику, то ли Тимсаху у себя в кармане. Он даже не заметил своей временной отключки.

«Что случилось с тобой? – мысленно спросил Ахвала мальчик. – Почему сейчас ты такой… жалкий? Ты был мощным, ты умел создавать из ничего вещи, люди поклонялись тебе как богу…»

«Хотя, – тут же одёрнул он себя, – мне повезло, что всё так, как есть. Будь он сильным, как раньше, у меня не было бы ни одного шанса сбежать. Но нельзя расслабляться: в схватке с Баламом и Урсой Ахвал смог набрать мощи и дать отпор. В этом старике хранится много секретов».

Они шли по одной из окраин, мимо порта – отсюда холмы Москови видны со стороны. Один из центральных венчали зубцы стен Детинца[29], где-то там была и Красивая площадь. Солнце бликовало на луковицах церквей.

У воды торчали ржавые портовые краны, похожие на травоядных динозавров. Вдоль причала стояли грузовые контейнеры, от которых слоями отходила краска. Море прибивало к парапету пенную муть. Здания, возвышавшиеся над всей этой портовой грязью, были красивыми, но тоже обшарпанными – будто люди, живущие в них, вдруг потеряли память и перестали за ними следить.

С рынка несло смесью запахов: тухлятина, половая тряпка, сырая рыба, морепродукты, жаренные в масле. Само здание, судя по всему, раньше было ангаром для ремонта кораблей: они с Ахвалом прошли через огромные ворота, рельсы от которых тянулись к воде. Ими давно не пользовались: рельсы вросли в асфальт, между шпал торчали одуваны.

Старик пошёл в глубь рынка, и тело Цабрана едва поспевало за ним: дорогу преграждали то грузчики с тележками (фиолетовые щупальца осьминогов свисали с них присосками вверх), то торговки зеленью с большими корзинами, то рассеянные покупатели.

Наконец Ахвал нашёл место: в дальнем углу, там, где жарилась и шкварилась еда, где пили кофе владельцы чайных лавок и перекусывали те, кто пришёл на рынок купить свежую рыбу на ужин.

Ахвал не спеша прошествовал к стене и сел на пол. Взгляды были обращены на него. Спектакль начинался. Цабран присел за один из пластмассовых столиков – туда, куда шёпотом приказал Ахвал. Он с тоской смотрел на старика: не вырваться, не сбежать из его лап. Какой-то подросток – рок-группа на футболке: раскрашенные рожи, «My own war» написано как бы кровью, которая стекает вниз, – подмигнул ему.

Цабрана пронзило: он уже видел этого пацана! Кожаная жилетка, скейт под мышкой, косая чёлка… это же он подмигивал ему там, на улице. И он же – точно он! – катался утром возле парка.

Парень отодвинул соседний стул и плюхнулся рядом.

– Ну, здорова, – сказал он, глядя Цабрану прямо в глаза. – И как ты так умудрился?

Старик как ни в чём не бывало начал рассказывать. Загипнотизированные его голосом люди собирались вокруг.

Цабран забегал туда-сюда вдоль окна своей каморки. «Он со мной? Или не со мной? Мне это кажется?»

Сердце колотилось.

– Заклятие покорности, да? – продолжал чернявый. – Его ж самому вслух прочитать надо. Как тебя угораздило?

Тело Цабрана сидело на пластмассовом стуле, не меняя выражения лица.

– Да не боись ты, – ответил парень маленькому, мечущемуся взаперти Цабрану. – Старик меня не может видеть. Как и слуги его. Меня только ты видишь. Я Волак, кстати. Приятно познакомиться.

Глава 7

По эту сторону

1

Гурзуф уже проснулся. Ранняя жара будила отдыхающих, гнала на пляж.

– Есть у тебя куда его положить, бабуль? – Пока несли Демерджи через лес и прыгали из портала в портал в деревьях, которые показывала Зейнеп, Соловей сто раз пожалел, что они это затеяли: сьоре нужна была вода. На воздухе его кожа стала тонкой, как папиросная бумага. Ожоги смахивали на трупные пятна. Дышал он еле-еле: будто внутри него кто-то сводил и разводил меха аккордеона, только без музыки. – Ванна?

– Бочка, – старуха кивнула на ту, что стояла под ливневым жёлобом.

– Так, ты это, давай, – они осторожно положили Демерджи под навес, увитый виноградом, – поливай его. А я пока наполню временное жилище.

– Не надо, – Зейнеп напряжённо вглядывалась в лицо сьоры. – Там вода дождевая.

Соловей глянул внутрь: поверхность затянула зелёная ряска.

– Да, невелика квартирка. Э-эх! – Он поднатужился: руки и ноги дрожали от усталости, шутка ли – тащить на себе водяного. Бочка опрокинулась на бок, по двору разлилась лужа, намочив лежанку под навесом.

– Ты что творишь, демон? – закричала Зейнеп.

– Спокойно, бабуль, – Соловей уже подкатывал «временное жилище» к колодцу. – Там грязь была. Он бы от тухлятины задохнулся.

Старуха стояла молча, уперев руки в пояс. Демерджи шевельнулся.

– Бочонок твой отдраить надо для начала, – сказал, распрямляясь, Тима. – Стенки скользкие. Развела болото. Щёточка есть какая-нибудь?

– Крылья дал тебе Господь, а разума не дал, – проворчала старуха, но за щёткой пошла. – Ты думаешь, сьоры в болотах не живут? Им там курорт. Они воду сами очищают, они на то и водяные, дурья ты башка. Мы б сейчас его сразу опустили, а теперь ещё отсрочка, пока наполнять.

– Не подумал, – сознался Соловей. Он уже чистил стенки щёткой, которую протянула ему старуха: смешной такой, похожей на половую, только в два раза меньше. – Ну, я, знаешь, решил, что больным стерильные условия нужны.

– Стерильные? – старуха не знала этого слова.

– Чистота и отсутствие микробов! Ох и натерпелся я, пока его тащил! Каждую секунду боялся, что лыжи склеит.

– Лыжи? – снова не поняла Зейнеп.

– Не важно. Я твою бочку мигом наполню. Или давай знаешь как: сразу его туда положим, а я сверху лить буду.

– Тоже верно, всё ему полегче.

Демерджи съёжился, стал пугающе лёгкий. Когда Тима закончил драить стенки, они осторожно положили его на дно бочки, Соловей поднимал из колодца ведро за ведром, поливал его, стараясь, чтобы струя не попадала на ожоги. Но сьора не уворачивался. Не открывая глаз, он подставлял больные места льющейся воде, а когда она дошла до плеч, погрузил туда голову и замер.

– Бабуль! – позвал Тима Зейнеп, которая ушла в дом возиться со снадобьями. – Не умер он?

Старуха вылетела на улицу, перегнулась через борт.

– Спит, – сказала успокоенно. – Измотался. Пущай отдыхает.

– Ну вот и мне дай поспать где-нибудь до вечера. – Соловей вылил последнее ведро и для верности укрепил бочку со всех сторон камнями. – А ночью полечу домой, отчитаться мне надо.

– Жёрдочка сойдёт? – старуха хитро блеснула глазами.

– Нет уж. – Тима разогнул спину. – Устал как грузчик.

– Идём. – В доме она указала ему на подушки у стены: – Вон там располагайся. А я про завтрак похлопочу. Проголодался ты, наверное?

– Волка бы съел!

– Сейчас состряпаю.

Старуха поставила на плиту чугунную сковородку. Достала из корзины свежих яиц, сыр. Помидоры кольцами порезала, положила на сковороду, яйца разбила об край, натёртым сыром посыпала сверху. Закукарекал вскипевший чайник.

– Вот тебе и завтрак, – она развернулась от плиты с подносом в руках.

Соловей спал. Голова его на каждом выдохе обрастала перьями, рот становился клювом.

– Куда ж я ему яиц-то, он сам птица, – смущённо пробормотала старуха и вышла с подносом во двор, чтобы не мешать.

2

Мишаева-младшая смотрела в зеркало с выражением крайнего страдания на лице.

– Да блин, Лизон, ты уже всех достала! – Тинка с иглой в руках стояла у неё за спиной и раздувала ноздри. – Тебе ж вон Майя сказала, она потом поворожит – и ничего больно не будет!

Рыжая дремала, закинув ноги на письменный стол.

– Ну ладно, ладно, давай.

Лизка нагнула голову, подставляя сестре ухо. Та проворно воткнула иголку в синюю точку, поставленную шариковой ручкой.

– Стоп, стоп, Тин, не надо! – Лизка вскочила со стула, держась за ухо. – Всё, всё, я щаз успокоюсь.

– Как тебе первые дырки-то прокалывали? – спросила Марта. Они с Сонькой сидели на полу и листали «Ровесник», Гамаюнова бубнила про себя какой-то стишок.

– Не помню, – жалостливо ответила Лизка из прихожей. – Мне года не было.

– А зачем тебе ещё? – поинтересовалась Соня.

– Хочу! Чтобы в правом три, в левом – две. Асимметрично хочу.

– Госпади, это же сколько мне мучиться! – Тинка закатила глаза.

– Лиз, ну реально, – поддержала Марта. – Уже полдня у вас сидим, а это только первая дырка.

– Может, вы в «Детский мир» съездите? – предложила Сонька. – Там пистолетом прокалывают.

– Да ей мама не разрешает, – буркнула Тина. Она снова смочила ватку спиртом и протирала иглу.

Лиза, бледная, с прямой спиной и сжатыми губами, вернулась в комнату и села на стул перед зеркалом.

– Дырявь, – прошептала она.

– Ну прям Жанна д’Арк, – тоже шёпотом сказала Марта.

– Может, вы подержите её, чем ржать-то? – устало спросила Тинка.

Марта с Соней немедленно повалились друг на друга и сделали вид, что спят.

– Щучки, – сказала Тина беззлобно и повернулась к сестре.

Но стоило ей только прикоснуться иглой к уху, как Лизка снова вскочила и выбежала в прихожую.

– Фсё, – Мишаева-старшая чеканила слова, – сил моих нет. Чего ты боишься? Чего тут бóльного? – она уже кричала, разбудив Майю. – А? Смотри!!!

Она приблизила лицо к зеркалу и со злостью воткнула иголку себе в ухо, надавила, продела насквозь и вытащила с другой стороны.

– Серёжку! – скомандовала вернувшейся сестре.

Лизка протянула подготовленное для себя золотое колечко. Тинка вставила его в ухо быстро и зло.

– Вот! Делов на три секунды! – крикнула она и хлопнула дверью.

– А она тоже хотела третью дырку? – неуверенно спросила в тишине Рыжая.

Лизка побежала на кухню за сестрой. Оттуда послышались приглушённые звуки ссоры и падения чего-то тяжёлого на пол.

– Арбуз кокнули, – прокомментировала Соня.

– Видели? – Майка протянула им со стола листочки бумаги. – Интересно, кому она?

Марта узнала Лизин почерк.

Ты ворвался в мою жизнь,

Всё в ней перевернув.

И сердце украл,

Его не вернув.

Лежу по ночам

И думаю лишь:

Стремительный взгляд,

Куда ты летишь?

Соня зашлась в тихом хохоте.

– Тш! – шикнула на неё Марта. – На! – она вернула листки Рыжей. – Спрячь куда-нить. Лизон узнает если – огребём.

– А кому это, кому? – шептала Майка, засовывая стихи под какой-то учебник.

– Может, ей в школе кто нравится? – предположила Соня.

– Не знаю. – Марта встала. – Что-то притихли они там. Щаз весь арбуз без нас съедят.

3

Соловей распахнул дверь.

– Вот прям как стою, так бы и упал лицом в пол! – сказал он. – Столас! Ты где, бандит?

На книжных полках пошебуршало.

Тима бросил на комод ключи. Доплёлся до кресла в «библиотеке».

Столас спорхнул ему на колени, покрутился, устраиваясь, заурчал:

– Ну как?

– А! – Тима почесал ворокота за ухом. Тот зевнул со звуком скрипучей двери. – Что ты тут делал? Изобрёл свой рожабук?

– Приходилось беречь энергию. Ты мне оставил очень мало еды.

Соловей оглядел Гнездо. Тряпки повсюду, на полу валяются книги. Кухонные створки распахнуты, в отсеке с печеньями – перевёрнутые банки. Как и ожидалось.

– Убираться будешь сам, – сказал он.

– Опять двадцать пять, – нахохлился Столас. – Мои лапки, – он сунул одну, куриную, Соловью под нос, – не приспособлены для грубой работы. Вот когда мы жили во дворце…

– Ой, не начинай! – перебил Тима.

– Что там Букрябов Ахвал? – Столас послушно сменил тему.

– Старуха скогсра говорит, остался на той стороне вместе с мальчиком-двусторонником. Я там всё зарастил, так что им теперь в ближайшее время не выбраться.

Столас на миг перестал урчать, но под ласки подставлялся: тёрся об руку лбом, подсовывал для поглаживаний уши и подбородок.

– Ничего хорошего, да? – спросил Соловей.

– Сам знаешь, – промурлыкал Столас, не открывая глаз.

– Балам, Ахвал. Самые опасные ифриты начали выкидывать коленца.

– А я тебе говорил, кольцо не выбрасывай.

– А! – Соловей отмахнулся. – Без него разберёмся.

– Ну посмотрим, посмотрим. А девочка? Второй двусторонник?

– Уехала в Москву. Надо её навестить.

– Правильно-правильно, – ворокот задрал голову, давая почесать грудь. – Если я прав, то старик ифрит уже по ту сторону в Москови. Вместе с мальчиком. А это значит, что…

– …жди и тут разломов, – закончил за него Тима. – Смотри, урчалку натрёшь.

Он спихнул Столаса с колен. Тот, чтобы не упасть, неуклюже распустил крылья.

– Ноги затекли. – Соловей прошёл на кухню и полез за чашкой.

– Расстроился, что я про кольцо вспомнил? – ворокот заискивающе скакал позади. – Мне вот тоже до сих пор обидно, если хочешь знать. Как тебе что-то дарить, если ты всё теряешь?

– Я не терял твоё кольцо. И не выкидывал. Я его уничтожил. Столько власти – это слишком опасно.

– Бу-бу-бу бэ-бэ-бэ, – Столас передразнил его, скривив рот вбок. – Вот и пожинаешь теперь плоды всю оставшуюся жизнь… Скитаешься, разбойничаешь, глаз выкололи, в конторе этой мерзкой служишь… всё твоё добро Гасиончик по ту сторону утащил… А так… сидели б щаз на золотом насесте, ели б финики…

– Не нужно мне добро это, сам знаешь. Вот Гнездо – другое дело. Гнездо я люблю.

– Ты странный – жуть. Юродивый. – Ворокот любовно смотрел на своё искажённое отражение в стене из стеклоблоков.

На полке было пусто, лишь что-то блеснуло в глубине. Тима дотянулся, уколол палец, достал на ладонь. Небольшой тёмно-синий осколок.

– Ты что, разбил мою любимую чашку? – Он поймал себя на том, что копирует интонацию Зейнеп.

– Случайность, – Столас прижал уши. – Не надо было её на край ставить. Я потом прибрал.

– На край чего? Она за закрытой дверцей стояла!

– Я дверцу открыл, она сразу на меня – бах! Еле успел увернуться, так бы она мне голову проломила. Ты её специально на самый край поставил, чтобы как ловушка. Мина замедленного действия.

Соловей уставился в стену. С кафельного фартука на него смотрела морда: два скола плитки – насмешливые глаза, волнистая трещинка – рот.

– Что-то ещё там в Крыму случилось, что тебя беспокоит. – Столас расхаживал по обеденному столу как ни в чём не бывало.

Соловей вздохнул.

– Демерджи кто-то сильно искалечил, – сказал Тима, – кто-то из ифритов.

Столас перепрыгнул на столешницу и по-совиному вывернул голову, заглянув Соловью в глаза своими жёлтыми кошачьими:

– И ты думаешь о том же, что и я.

– Должна контора об этом знать, как считаешь? – спросил Тима.

4

Громыхнула калитка, залаял Бобик, Вырин понял: Рэна. Он курил на кухне, поглаживая Хорту, он устал за день и хотел побыть один. Как бы объяснить ей, чтобы ходила пореже? Сейчас за спиной послышатся её шаркающие шаги. Ну, может, хоть чего-нибудь вкусненького принесёт, в холодильнике шаром покати. Вырин напрягся в ожидании, не оборачиваясь.

Рэна не появлялась. Тишина. Он посмотрел на Хорту. Собака ответила ему тревожным взглядом, спрыгнула с кухонного диванчика. Она очень быстро росла, была уже размером с небольшого медвежонка.

Вместе они вышли во двор. Поднялся сильный ветер. Лампа раскачивалась над крыльцом. Глаза Хорты в темноте отливали красным. Вырин мельком подумал, что у той, первой Хорты были точно такие же.

– Рэна? – негромко позвал он.

Никто не ответил.

Ему захотелось, чтобы Хорта пошла вперёд, но она стояла на крыльце неподвижно. Григорий спустился по ступенькам во двор. Он был небольшим: посередине – груша, под ней – обеденный стол, три стула. Вытоптано, выжжено. Сбоку сарай.

Рэна застыла возле калитки. Ветер колыхал её сарафан, хлопала юбка. Жидкие волосы собраны в хвост, в руках – сумка (очевидно, с гостинцами). На лице горели красные губы. Перед ней стоял Бобик и вилял хвостом.

– Рэна, что? – спросил Григорий.

Она показала пальцем. Уличный фонарь светил Вырину во двор, делая шерсть собак серебристой. Тень Бобика падала на косую стену сарая. Григорий проследил взглядом: то, что должно было быть собачьим абрисом, топорщилось и мерцало, чудовищно искажаясь. Будто бы Бобик был не дворнягой, а львом. Львом с торчащими из головы во все стороны козлиными ногами.

Хорта подошла к Бобику и потёрлась носом о его нос. Они всегда так делали: нежность, несвойственная собакам. Вырин моргнул, и тень исчезла.

5

С первой же минуты Соловей понял, что время неподходящее: дверь в кабинет Гасиончика приоткрыта, секретарша Леночка растрёпана и будто бы не в себе.

– Могу я пройти к Валерию Гавриловичу?

Леночка пролепетала не ему, а плану эвакуации при пожаре, висящему на стене:

– Присядьте. Подождите.

Соловей послушно присел. Люди, сновавшие мимо него прямиком в кабинет, разрешения у Леночки не спрашивали. Под мышками у них сплошь торчали папки на тесёмках, а из кабинета, стоило им зайти, нёсся взволнованный разговор на повышенных тонах.

Тима прикрыл глаза, наслаждаясь этим словосочетанием. Повышенные тона. Обалдеть. Можно же было подумать просто: крик. Ор. Нет же, он подумал вот так. Как из инструкции номер шесть дефис эн восемь. «ОпОРа захватила мой разум. Гаврилович, Гаврилович, Гаврилович. Никаких горилл, Тима, ладно?»

На улице с утра лил дождь, Москва отдавала жестяным привкусом. Ливень посбивал первые жёлтые листья. Из окна приёмной виднелась будка постового на перекрёстке, похожая на стакан в подстаканнике, вся в пыльных подтёках.

– Тимофей? – На пороге стоял Гасионов, отливая синюшной кожей. – Заходи.

В кабинете были закрыты все окна, и оттого духота. На столе разбросаны те самые папки. Тесёмки развязаны, и оттуда, как из-под пол банных халатов, нижним бельём торчали служебные записки, схемы, какие-то списки. Соловей заметил чертёж: что-то типа множества бочек, соединённых трубами сверху и снизу. Гасиончик быстро прикрыл его рукой.

– Я отчёт принёс, – Тима вытащил из внутреннего кармана джинсовки сложенный вчетверо листок.

Гасионов посмотрел на него непонимающе.

– О поездке, – уточнил Тима. – В Крым. Мне теперь нужно поставить девочку-двусторонника, оставшуюся тут, на учёт.

– А, – вспомнил Гасиончик. – Да, конечно. Положи вот сюда.

Соловей кинул листок на стол. Он сразу же затерялся среди других бумаг.

– Что-то ещё? – спросил Гасионов. Он явно торопился.

– Да. – Тима подавил раздражение. – Там, в Гурзуфе… пропал наш сотрудник, которого вы мне велели отыскать. Местная скогсра утверждает, что после землетрясения он остался на той стороне. Разломы я зарастил, несмотря на это.

– Правильно, – кивнул Гасионов. – Ты действовал согласно инструкции. Кто пропал, напомни?

– Ахвал Букрябов. – Соловей не без удовольствия смотрел, как вытягивается у Гасионова лицо. Он прекрасно помнил, как много лет назад его нынешний босс пресмыкался перед Ахвалом, как заискивал и трепетал перед его силой.

Но сейчас Гасиончику явно было не до него. Валерий Гаврилович быстро взял себя в руки.

– Соловей, – вдруг спросил он, – скажи, как давно ты контактировал с кем-нибудь из телевизоров?

– Э-э-э… с неделю назад. С Плутовским.

– Ты не заметил в его поведении ничего необычного?

Тима вспомнил расстроенного, помятого Плутовского, пытавшегося отдать ему последние пакетики с тээм.

– Ну, вообще-то… – начал он.

– Что? Да? Тоже? – Гасионов по-обезьяньи напрыгнул на него. – Он видит сны? Скажи мне!

– Нет. Перестал.

– Я так и знал. – Гасиончик в отчаянии упал в кожаное кресло. – Так и знал. Они все перестали. И мы не понимаем почему. В резервуарах срок годности истекает… Она же разряжается… портала не хватает, чтобы перезарядить, – бубнил Гасионов, прикрыв синей рукой глаза. – И потом, перезаряженная, она не такая, как свежая. Это всё равно что размороженная рыба… Нас ждёт политический кризис! – вдруг рявкнул он.

Тима навострил уши. Слушал.

– Соловей, ты иди, иди, – Гасиончик опомнился. – За отчёт спасибо. Изучу. Если что новое узнаешь по телевизорам – сразу сообщи.

Осторожно, чтобы не улыбнуться его деловому тону, Соловей шагнул назад. В приёмной всё же не удержался, опустил голову, хмыкнул в воротник. Леночка глянула на него удивлённо.

В Гнездо Тима пошёл пешком. Даже ливень не мог заставить его спуститься в метро, в это сырое подземелье, где жили шиншиллы. Брр.

Дождь что-то разошёлся. Бил по асфальту, надувал пузыри. Джинсовка отяжелела. В голове плавало два слова: «резервуары» и «портал». Осторожно, боясь растерять, Соловей нёс их Столасу.

6

Как лечить ожоги у скогср, Зейнеп знала. Для этого даже записи не нужны – алоэ, календула, настойка из сухих цветков липы. Ромашка, шалфей, чистотел – от воспаления. Настой подорожника и заживляющий заговор.

Но вот что делать с водяными? Она копалась в своей врачевательной тетрадке. Слишком мало знала она про сьор, про их травмы и здоровье, а уж таких обожжённых ни разу не видела.

Демерджи же в воде – примочку не сделаешь, компресс не наложишь, бинтом не забинтуешь. Череда? Капустный лист?

С утра она сходила на базар, купила у рыбаков свежей рыбы. Демерджи не ел и не открывал глаз. Она перемолола рыбу в пюре, забрала немного в кондитерский шприц и выдавливала ему в рот. Сьора, не жуя, сглатывал.

Ожоги его на вид стали немного получше – вероятно, помогала вода, кто его знает, сколько времени он лежал на берегу своей подземной речки и сох.

Она запомнила слова Соловья о стерильности и теперь старалась следить за этим: меняла, доливала из колодца.

Её крючковатый палец полз по строчкам. Это не это, и это тоже – не то. И вдруг.

Барсучий или медвежий жир.

Палец уткнулся в рисунок: деревянная пиала, а в ней – нечто белое, похожее на заварной крем. Жир не сушил и не стягивал кожу, не смывался водой.

Тут же она вспомнила, что на рынке, рядом с мёдом (вафли пчелиных сот на лотке), стоял какой-то тёмный человек (его прилавок украшали лосиные рога), продававший шкурки, копыта и что-то похожее. Память её не подвела: это действительно оказался медвежий жир, закатанный в банку, как солёные огурцы.

Купив две на следующее же утро, едва открылся рынок, – она постаралась не соприкасаться с тёмным человеком руками, не поднимать глаз и поменьше говорить – противен он был ей, противен, – Зейнеп принесла медвежий жир домой и, откупорив его обычным консервным ножом, щедро намазала Демерджи все больные места.

Это было трудно. Он не сопротивлялся, но и не помогал. А надо было осмотреть всё тело.

– Кто ж тебя так? – спрашивала Зейнеп, ворочая водяного в бочке. – А? Скажи.

Но сьора по-прежнему не открывал глаз.

7

От Ахвала не было никаких вестей. Выходит, обманул Сонькин сон. Никакой не вещий он был. Так, совпадение.

Её желание видеть брата зарубцевалось, лежало внутри. Нельзя хотеть того, чего нет. Стремиться к тому, что невозможно. В раздевалке она положила чехол с ракеткой на скамейку, сняла с шеи ключ от шкафчика.

Марта выиграла отборочный турнир. Такого не случалось никогда. Душевная боль сделала её сильней в теннисе. Страдания перемалывались в спортивную злость и таким образом выходили наружу. Становилось легче. Марта сняла футболку, вытерла ею лицо и подмышки. Соня заняла второе место, Майя – восьмое, Лизка – пятое. Вылетела только Тина. «Больно хотелось», – сказала она и не приняла никаких утешений.

– Так что ты решила? – Лизка открывала соседний шкаф.

Марта хотела было уточнить, насчёт чего, но по нарочно равнодушному тону поняла, что та снова про Тимаева.

На выходных у них в спорткомплексе было первенство по боксу в нижнем весе. Марта с девчонками пошли поддержать ребят, с которыми были вместе в лагере. Встретили синхронисток[30] Асю и Тасю Морозовых – те приехали аж из Филей. Пока Тася ходила в туалет, Ася по секрету разболтала им, что сестра рассталась с Женькой Тимаевым, но хочет помириться. Вот они и притащились «типа болеть». Лизка очень расстроилась из-за этого «рассталась» – значит, между ними что-то было, по крайней мере, эта худющая рыбина Морозова так считала.

Женя боксировал с хлюпеньким мальчиком. Его шорты нелепо задирались, являя зрителю белые трусы. Судья наклонился и перекрестил руки. Он что-то говорил боксёрам, свистел. Потом поставил их по бокам от себя и поднял Женину руку вверх. На скуле у Тимаева наливался небольшой синяк.

Женя получил тёмную медаль. Бронза. Взял её в руки, не снимая боксёрских перчаток. Рассматривал. Девочки похлопали, попрощались с Морозовыми и направились к дверям. Но Тимаев догнал их, пропихиваясь сквозь толпу.

– Веснова! – крикнул он. – Можно тебя?

Как бы билось её сердце в июне!

Лизка ускорилась, чтобы побыстрее исчезнуть. Марта с Тимаевым отошли от стеклянных дверей, в которые вытекали люди.

– Чего?

Женя всё ещё держал медальку в руке.

– Хотел сказать. Хотел посвятить. Тебе. Свою победу тебе.

– Ты бронзу взял.

– Да. Своё третье место.

– Поздравляю. – Тут Марте стало его жалко. – Спасибо. Большое. Славно.

– Давай, может, в кино сходим? Как-нибудь.

Честно говоря, Марта растерялась. Да, ей было не до него, да, он нравился Лизе, и да – наябедничал тогда Василию Викторовичу. Но белёсые брови и улыбка остались на месте, а ещё Женя радовался третьему месту – и радость эту пытался разделить с ней. Было дико приятно, что уж там: Лизка звонит ему и ставит любимые кассеты, Тася ехала через весь город мириться, а он вот стоит перед ней с медалью, в зелёных своих шортах.

– Март! – Лизка больно ткнула её под ребро, вырывая из воспоминаний. – Ну так что? Пойдёшь с ним?

Марта села на скамейку. Лизка рядом, сгорбилась.

– Я… ты знаешь что, – сказала Мишаева-младшая. – Ты иди, если хочешь. Он тебя позвал, не меня, всё по-честному.

Про кино на выходных они вроде договорились, но за прошедшие два дня Женя не позвонил.

– Не, – Марта мотнула головой. – Никуда я с ним не пойду. Не расстраивайся ты так.

Марта положила красную, натёртую ракеткой ладонь Лизе на колено, но та резко вскочила, схватила полотенце и почти бегом направилась в душевые

8

Девочки привыкли собираться в Битце. Не торопясь, вечер за вечером, они рассказали друг другу всё: Марта и Майя – про Балама и Медведя, Соня – обрывочные воспоминания о том, как была деревом, Мишаевы – про пожар в столовке и обрушившийся навес. Тина винилась перед Соней за глупое пари и страшилки. Соня, конечно же, просила её не расстраиваться.

Марта часто говорила про Цабрана, перебирала детали. Девочки устали от повторений одного и того же, но виду не показывали. Понимали, что Марте важно оживлять его в разговорах.

Ближе к первому сентября зарядили дожди. Арбузные развалы возле метро сменились старушками с гладиолусами, началась школа. Седьмой класс. Формально седьмой, а фактически шестой – четвёртый-то они пропустили, скакнули сразу из третьего в пятый. Два года назад Марта сильно удивилась этому, а потом привыкла, приняла как должное. Ей отчего-то показалось, что так они быстрее закончат школу. Хотя классов тоже сделали одиннадцать, это почему-то не смущало. Всё равно раньше, раз пропущен целый год.

В Битце тренировали её силу. Марта подцепила в себе, поняла: оно работает, если думать о Цабране. Её тоска по нему была колодцем, из которого можно черпать невидимым ковшиком. Ковшик – на спорт, ковшик – на маридские фокусы. Особенно хорошо получалось с жидкостями: она уже умела не только закручивать воды Чертановки в воронки, но и «лепить» всякие фигуры: морскую звезду, ровный, правильный шар, похожий на Землю в миниатюре.

Девочки были в восторге. Марта опасалась, что Соня с Майкой будут ревновать друг к другу, но они, наоборот, сдружились так быстро, что ревновала иногда Марта. Рыжая часто говорила, что они с Соней похожи – ведь Гамаюнова столько дней пробыла берёзкой, что теперь почти скогсра.

Соне продолжали сниться сны. Очень яркие и реалистичные: она могла дотронуться в них до любого предмета и запомнить, какой он на ощупь. Первой осенило Майку: Соне снилась та сторона!

Например, город Агарес. Соня называла детали, которые помнила Марта, в точности описала зоосад, главную площадь, вокзал. Снилась ей и Московь.

Соня говорила, что столица в её снах намного круче и красивее. Город действительно стоит на семи холмах и окружён пятью морями – а не как у нас, когда всё это просто слова. Ну ладно, холмы ещё можно обнаружить, взбираясь в горку на Таганке или в Китай-городе, а моря? Вот где моря? Что это за ерунда вообще – порт пяти морей?

Теперь ясно, что всё идёт с той стороны – там моря настоящие, город стоит на воде и холмы о-го-го. В нескольких, как в высотных зданиях, жили люди, а в одном, Боровицком, был внутри лифт – он вёл прямо к Красной площади, которая там называлась Красивой. А ещё к Соне в этих снах приходило странное существо – говорящая книга. Девочки заворожённо слушали. Марта всё время спрашивала, не снился ли ей Цабран.

Но её брата Соня больше не видела.

9

Птичьи названия поднимали Соловью настроение. Крылатское. Парк «Сокольники». Воробьёвы горы.

Горы были лучшие. Он обожал стоять там. На реку смотреть, на кольцо «Лужников», на торчащий вдали Кремль, на только что достроившееся здание Академии наук с золотыми параллелепипедами последних этажей, похожими на мозги. Несколько лет назад тут был пляж – прямо под холмом, на котором стоит МГУ, – и Соловью нравилось наблюдать за копошением полуголых людей.

Университет, с его шпилями и ампирским величием, ему тоже нравился, хотя старый деревянный дворец[31] был привычнее и уютнее. Жаль, что его французы сожгли. Роскошь всегда манит тех, кому хочется эту роскошь спалить. Поэтому Тима совершенно не жалел о потерянном, ни в первый, царский, раз, ни во второй – когда пришлось сдать Илюше всё награбленное.

Он больше не хотел привлекать внимание. Его устраивал статус инкогнито. Кому нужны самодельные стеллажи в Гнезде? Они были ценностью только для него.

Вон Гасиончик наворовался, и что? Прячет украденное добро по ту сторону, пользоваться не может, боится. Вдруг отнимут? Ковры, колонны, статуи, диваны веками пылятся в его сокровищнице. Какой в этом смысл?

С Воробьёвых было удобно искать. Здесь быстрее включалась тяга, находились иголки в стогах сена. Ради этого Тима пришёл сюда и сегодня.

Сентябрьский ветер трепал замёрзшую невесту, сдувал и платье, и фату на жениха. На перилах смотровой площадки зябко ссутулился кудрявый парень в наушниках: чёрная дужка ободком приглаживала вихры, провод тянулся к плееру на поясе. Слева от него стоял натянутый на мольберт холст с румяными куклами в русских народных сарафанах и бабами на самовар: и те и другие были наколоты на булавки. Справа на раскладных стульчиках были выложены мундиры, ордена, фуражки с ремешками в виде золотых косиц, папахи. Его подельник спал, положив руки и голову на товар.

По небу ходили тучи, быстро-быстро. Тима снова пожалел, что Столас так не любит вылезать из Гнезда. Ворчит всё, ворчит, золотые насесты вспоминает, а сам ни одно место не любил так сильно.

Сосредоточиться: Крым, Аю-Даг, детская площадка… Где ты, девочка-двусторонник?

По мосту ехали машины. Торчали островерхие высотки – близнецы Университета: гостиница «Украина» неожиданно соседствовала с Останкинской башней, здание МИДа[32] возвышалось над городом ступенчатой скалой.

И вдруг позвало. Поманило. Соловей остался на месте, а взгляд его понёсся по улицам, лавируя между домами и деревьями. Для равновесия он облокотился на парапет и не шевелился: чтобы не упустить след, не потерять ниточку. Ниточка вилась долго, закружилась голова. Юго-запад Москвы, какой-то парк… серо-синие дома, похожие на раскрытые книги, со стеклянными перешейками переходов…

Наконец он довольно распрямился, зацепив когтем название:

– Соловьиный проезд. Прекрасно!

Лет пятнадцать назад, когда улица появилась в Москве, Тима вообразил, что она названа в честь него, но Столас тут же развеял его горделивые думы: проезд тянулся в Ясенево вдоль Битцевского парка, откуда по весне неслись соловьиные трели. Ну ничего, ничего, всё равно замечательно.

Через час он уже стоял там. Сзади – куцые новостройки с ободранными балконами, заколоченный магазин. Спереди – тёмно-зелёное, густое, влажное. Он шагнул с асфальта на размокшую тропинку, и та чавкнула.

10

– А вы знали, что, если тяжело кому-нить в глаза смотреть, нужно в переносицу уставиться, а человеку будет казаться, что в глаза?

– Зачем вообще смотреть кому-то в глаза, если это тяжело?

– Ну не знаю, завучихе какой-нибудь… Или вон Рыжая, она ж если вперится, люди сразу к ней привязываются и делают то, что она хочет. Может, ей это не всегда нужно. Так что – переносица!

– Блин, девули, у меня такой насморк, будто внутрь головы бетон залили!

Девочки шагали по пасмурному лесу к реке, к своему обычному месту. Они его приспособили под себя: Мишаевы притаранили с хоженых троп лавку, Майка с Мартой соорудили между двух деревьев что-то типа навеса из плёнки и старого зонта. Можно было сидеть даже в дождь.

– Ты сегодня какая-то рассеянная, – сказала Марта Соне, которая не участвовала в общей болтовне. – И зачем ты это собираешь вообще?

Соня крутила в руках трансформаторные пластины, похожие на букву «Ш». Или заглавную «Е».

– Не знаю. Нравятся.

– У, скамеечку нашу всё равно залило, – сказала Тинка впереди.

– Март, может, высушишь? – обернулась к ней Рыжая.

– Что значит – высушишь? Курткой своей вам протереть? – съязвила Марта.

– Не, ветерочком подуй.

– А что, идея. – Лизка сняла поролоновые наушники, щёлкнула плеером. Walkman. Мишаевы им очень гордились. Он был у них один на двоих.

Две маленькие воздушные лошадки, контуры которых обозначала лишь оседающая на них влага, проскакали по лавке, сдувая капли.

– Неэффективно, Веснова, – хмыкнула Майка.

– Они ещё и критикуют! – возмутилась Марта. Лошадки развернулись, превратившись в улиток. Улитки поползли по скамейке, прижимаясь к ней всем пузом, со звуком пылесоса.

– Другое дело, – Лизка плюхнулась первой. – Ну так чё, на Майкла Джексона-то идём сегодня?

После их разговора Мишаева-младшая вела себя как обычно. По-прежнему искажала Мартино имя на все уменьшительные лады, грозилась обыграть на первенстве России. О Жене больше не вспоминали. Марта не решалась спросить у Тины, продолжаются ли музыкальные звонки.

– Да какой смысл? Билеты как «Мерседес» стоят.

– И нигде не продаются, – добавила Марта.

– Всё равно надо пойти, потолкаться, вдруг повезёт. Ну блин, девули, такое раз в жизни бывает. Дёрти Дай-а-на, о! – И Лизка опустила подбородок, держась за невидимую шляпу на голове.

– Я с тобой. На стадион зайцами проберёмся. Май, может, ты заворожишь какого-нибудь милиционера и он нас пропустит? – спросила Соня.

– Кстати, это идея! – Тина просительно взглянула на Рыжую.

– Посмотрим, – Майка сомневалась.

– Решено! – подытожила Лизка. – В семь на «Спортивной»?

– Зачем там? Давайте у нас на районе. Встретимся да вместе поедем.

– У, это значит, уже надо домой. Принарядиться же ещё, ну и поесть.

– Пусть Сонька какой-нить один свой сон расскажет, и пойдём.

– Ну что я вам, телевизор, что ли? Развлекать вас всякими байками. – Соня повесила рюкзак на сучок молодого клёна – они всегда использовали деревце как вешалку.

– Телевизор-телевизор! – засмеялась Лизка. – Передача «Сонины сны».

– Не, лучше «Сны Сони».

– Ещё лучше «Соня, которая видит сны про ту сторону», – предложила Рыжая.

– Не, Май, длинно и коряво.

– Да идите вы, – беззлобно отмахнулась Соня. – Только и знаете, что ржать.

– А для чего ещё ты нам нужна? – Тина запустила пятерню в Сонины кудри, с силой прижала её голову себе к плечу. Гамаюнова вырвалась.

– Слышь, а чего ты там бубнишь всё время? Песню какую-то?

Соня замялась:

– Это, помните того Кота-Книгу по ту сторону? Он мне в первую нашу встречу один стих в себе показал.

– В себе показал?

– Ага. Строчки на одной из его страниц написаны были. Совсем-совсем непонятные. Я их сразу запомнила, тоже странно. Я стихи с трудом учу всегда.

– И ты теперь этим стихом непогоду отгоняешь?

– Не, – Соня грызла заусенец, – я его чем больше на языке верчу, тем больше мне кажется, что это шифр какой-то. Головоломка.

– Прочти, – попросила Марта.

– Да он длинный.

– Ну начни хотя бы.

– «Четвёртого десятого, – промямлила Соня, уверенная, что Мишаевы опять будут смеяться. – Приползут тэ восемь ноль, и почернеет белое, изменит всё кругом…»

– Белиберда какая-то.

– На мрачное пророчество из сказки похоже.

– Ну, четвёртое десятое – это дата, – вдруг сказала Рыжая. – Четвёртое октября. А всё остальное неясно.

Соня благодарно просияла.

– Я совершенно случайно услышал ваш разговор, – из-за деревьев на них надвигался мужчина с кожаной повязкой на одном глазу. – И это всё поразительно, просто поразительно. Позвольте представиться, Тимофей…

Но договорить он не успел. Майка выскочила вперёд, загораживая остальных, и, вперив в него свой взгляд, прошипела:

– Ты. Ничего. Не слышал. И сейчас. Пройдёшь. Мимо.

Мужчина улыбнулся:

– А вот и юная скогсра. Не стоит стараться, на меня не действуют ваши штучки-дрючки. А ты, значит, та самая девочка, которая была берёзой, – он посмотрел на Соню. – Все в сборе. Замечательно.

11

Он развалился на скамейке, согнав с неё испуганных Мишаевых. Сощурился единственным глазом, и по виду был очень доволен собой.

Марта стояла молча. Два небольших смерча поднимались за ней из речки.

– Ух ты! – восхитился незнакомец. – Понятно, почему за тобой разломы заращивать так непросто было.

Девочки стояли полукругом, как маленькие ощерившиеся лисята. Марта ликовала, несмотря на испуг: появление этого человека было словно луч ушедшего лета. Что-то начиналось.

– Так о чём я. – Он положил ногу на ногу. – Тима. Тима Соловей.

– Соловей-разбойник, что ль? – Лизка уставилась на пиратскую повязку.

Незнакомец улыбнулся, заострился его похожий на клюв нос.

– Сотрудник ОпОРы, – он достал из джинсовки красную корочку, ткнул Марте в нос своей фотографией с сиреневой печатью. «Организация по Охране Равновесия», – успела прочесть она. – Заращивал за Весновой и её братом разломы в Крыму. Захотел познакомиться лично. А вы тут всей компанией. Что вы так стоите? Про ОпОРу не слышали?

Марта мотнула головой.

– Что, честно-пречестно? Ну, это такая контора, мы… ну как бы равновесие охраняем. Следим, чтобы никто с этой стороны на ту не шастал. А вы, смотрю, все там побывали.

– Как это вы так… смотрите? – спросила Тинка.

– Глаз намётан. Ладно, шучу-шучу, мне ваша подружка Зейнеп всё рассказала.

Девочки не двигались. Марта подумала, а не метнуть ли в него смерчами. Просто так. На всякий случай.

– Что значит – заращивали? – спросила Рыжая.

– Там, где вы туда-сюда ходили, остались в пространстве следы. Будто двери закрытые. А я делаю так, чтобы они исчезали.

– Как вы это делаете?

– Свистом. Звук разломы открывает, он же их и закрывает.

– Ну точно, он Соловей-разбойник, девули, – Тинка глянула на остальных.

– Слушайте, ну что вы, в самом деле. Я как на допросе тут сижу. Лампы в глаза только не хватает. – Тима поднял руку, тыкая себя в макушку указательным пальцем, и прошептал одними губами: «Хороший парень!»

Рыжая улыбнулась.

– Улыбка скогсры – знак чудесный, – тут же сказал он.

Рыжая перестала улыбаться.

– Зачем вы нас искали? Что вы знаете о моём брате? – решилась Марта.

– Слушай, я… – Соловей наклонился вперёд, но Марта отпрянула. Смерчи стали выше, угрожающе наклонились. – Ну пульни, пульни, если тебе так хочется, – вдруг легко разрешил он.

Марта опустила глаза.

– Я встречал таких, как ты, пару раз, – Соловей смотрел на Марту. – Я знаю, как вам, двусторонникам, сложно в разлуке. Вот. Хотел сказать тебе, что в ОпОРе есть такой препарат, не помню, как называется, я его «Забывын» зову, он снизит твою тоску. Я мог бы тебе его достать…

– Где мой брат? Вы что-нибудь о нём знаете? Что с моими родителями?

– Брат твой остался на той стороне. Родители так и лежат, где лежали.

– Тоже мне новости, – фыркнула, но осеклась Лизка.

– В общем, это, – Соловей продолжал неуверенно, будто виновато, – мне на учёт тебя поставить надо. Это ничего страшного, просто раз в три месяца навещать буду, проверять, не открываешь ли ты разломов, не свистишь ли в свистульку. Она ведь у тебя?

Марта стояла не двигаясь. Всё её ликование прошло. На учёт. Как в милиции. Что ж, чего-то подобного следовало ожидать.

– Первое время, наверное, даже чаще придётся. Мало ли что, знаешь. – Соловей достал из внутреннего кармана блокнот, раскрыл на последней странице. – На вот, распишись.

Ручку тоже протянул. Снова моросил дождь.

– А насчёт таблеточек подумай. Реально легче станет.

– Это каким, интересно, образом? – спросила Рыжая, потому что Марта молчала.

– Забудет всё… со временем. – Соловей глянул на скогсру. – Марта, поверь, так лучше. И адресок там запиши свой, пожалуйста.

– Нет уж, – Марта выводила адрес в блокноте. – Ничего забывать я не хочу.

12

– Как же неудобно, что ты не любишь вылезать из Гнезда. – Соловей рылся в шкафчиках. – Сегодня тебя реально не хватало.

– Ты сам представь, как бы это выглядело. – Столас слетел со стеклоблоков Соловью на плечо. – Я говорящая сова с кошачьей мордой, ты не забыл?

– Смешная отмазка! Никто не смотрит дальше своего носа. Ты же знаешь, люди на редкость ненаблюдательный вид. Особенно теперь, когда перестали верить в чудеса. Максимум, что могло произойти, – это какая-нибудь девочка решила бы, что ты милая игрушка.

– И упала бы в обморок.

– Да говорю тебе: не видят в упор. Они и в лужи-то смотрятся, чтобы разглядеть своё отражение, и больше ничего. К тому же ты умеешь превращаться в обычную сову, забыл?

– Не начинай. Я это ненавижу. Столько усилий на банальное притворство.

– Ради Гасиончика стараешься же.

– Не ради Гасиончика, а ради тебя, куриная башка! Который век миф о твоей смерти поддерживать приходится. И всё исключительно из-за чьей-то прихоти.

– Я построил храм, как ты просил? Построил! А дальше всё, нетушки. «Нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свобо-о-ды»[33]. Где же он? Я помню, был.

– Что ты ищешь, кстати? – Столас разглядывал вываленную из шкафчиков кучу: мантию, лошадиное седло, кольчугу, спортивный костюм с лампасами и мотоциклетный шлем.

– Те-ле-фон! – продекламировал Тима. – Мне в конторе выдавали. Бежевый, с красным проводом. Точь-в-точь как у Демерджи.

– Уверен? Никогда ничего подобного у нас не видел. – Столас упорхнул на стеллажи.

– Его вместе с инструкциями дают.

– И кому ты собрался звонить? – Ворокот добрался до своего насеста, где из тряпок и прочего барахла было сплетено что-то типа улья: округлое, с дыркой-входом посередине.

– Гасиончику и собрался.

– Так сходи в контору, – голос Столаса звучал гулко.

– Неохота. Атмосфера там в последнее время не ахти. И чего они все так разволновались, что телевизоры перестали видеть сны про ту сторону?

– Я же объяснял, птичья ты голова. – Ворокот тяжело пролетел сзади. – Всю ту тёмную материю, что ты и другие конфисковывали у телевизоров, ваши ушлые начальнички хранили у себя в резервуарах и использовали для собственной удачи. А теперь им – шиш. Кормушка опустела.

– Будто ты что-то понимаешь. – Соловей был по пояс внутри очередного шкафа. Оттуда летели журналы. – Ты всего лишь говорящая сова с мордой кота.

– Кстати, не отыскался ли у водяного мой подарок тебе на дэрэ? Ахвал не возвращал, случайно? Впрочем, откуда ж. Он у близнецов, верно? – Аккуратно, лапкой, Столас открыл дверцу ближайшего к кухне шкафчика, стараясь, чтобы она не скрипнула. Из перьев у него торчал красный провод, перемотанный изолентой в нескольких местах.

– Не знаю, – соврал Тима.

Зыркнув на Соловья и убедившись, что тот не смотрит, Столас клювом достал телефон из-под крыла, засунул внутрь, на полку, и прикрыл дверцу.

– В этом посмотри, – сразу же ткнул лапкой. – А вдруг.

– Смотрел уже. Я с него начал.

Дверь шкафчика поехала вправо, и оттуда упал телефон, корпус которого раскололся по шву на две части.

– У меня есть изолента. Я щаз, – Столас уже летел к своему улью.

Соловей сел на пол. Подумал и воткнул провод в розетку. В трубке загудело.

– Не надо, и так работает! – Тима уже крутил диск, придерживая второй рукой расколотый корпус. – Леночка, здравствуй! Валерия Гавриловича можно? Это Тима Соловей. Да-да, жду. Валерий Гориллыч? Добрый день! Соловей. Я нашёл последнего работающего телевизора. Нет-нет, вполне уверен… как? Подслушал разговор, она как раз рассказывала про сон. К тому же я заметил на ней остатки тээм. Да-да, это она. Женщина. Вернее, девочка. Записывайте: София Га…

Птичья лапа неуклюже наступила на бежевую клавишу сброса. Запиликали короткие гудки.

– Алло! Валерий Гориллыч! Алло! – Соловей подул в трубку.

– Ты что, совсем идиот?! – зашипел на него Столас.

13

– Так, а теперь объясни мне, что это было, – холодно сказал Соловей. – И я, так уж и быть, забуду, что ты спёр мой телефон.

– Какой ты безмозглый, диву даюсь, – Столас запрыгнул Тиме на колени. – Вообще два и два сложить не можешь? Если она – последний телевизор, что они с ней сделают, если заграбастают?

– Я тебя не понимаю.

– Они же её на куски порежут в попытках выяснить, почему другие сны не видят, а она видит и как через неё добыть тээм, чтобы наполнить свои резервуары.

– И, хочешь сказать, ты пожалел девочку?

– При чём тут это? Прежде чем сдавать её этому идиоту, стоило поразмыслить, что с ней вообще делать. Про тээм она не подозревает, с той стороны её не таскает, законы не нарушает…

– Тебе её жалко. Тебе, мудрому и равнодушному Столасу, жалко девочку, которую ты даже не знаешь.

– …к тому же это необычная девочка. Она была берёзкой. Потом стала видеть сны. А все остальные перестали. Прошло каких-то несколько недель – и Гасиончик кричит про политический переворот. Если бы ты не был такой тупой канарейкой, ты бы пригласил её в гости и хорошенько расспросил, чтобы узнать, что происходит…

– Ты пожалел её, признай, котяра.

– …а не подавал Горилле на серебряном блюдечке. С чего вдруг в тебе проснулась потребность выслужиться перед высоким начальством?

– Пожалел.

– Ну хорошо-хорошо! Она ещё ребёнок, понял? А для них она даже не живое существо – так, биологический материал.

– Ха! Я знал! Знал! На старости лет ты дрогнул! Гранитный камушек в груди размяк. Совоподобная тряпка! Кот Леопольд! «Ребя-а-а-та, давайте жить дружно». И чё? Какой план?

Столас уставился на Соловья, шевеля усами.

– Бесишь. Ручку кусну, можно?

Тима нехотя протянул ворокоту ладонь. Тот начал осторожно её покусывать, урча и прикрыв глаза. Столасу так лучше всего думалось.

– Фамилию ты договорить не успел, но они всё равно её найдут. Свяжись с её мамой.

– А может, – задумчиво сказал Соловей, – телевизоры завтра снова начнут видеть сны, всё вернётся на круги своя и про неё забудут. Эй, не увлекайся! – он дёрнулся, рассматривая два глубоких следа от клыков на пальце.

– На это я бы не надеялся. – Столас потёрся о Тимину ладонь плоским лбом и снова вцепился в неё зубами.

Глава 8

По ту сторону

1

Сезон заканчивался. По утрам после ночного ливня было прохладно, над пляжем стоял купол воздуха. Туристов становилось всё меньше. Детская площадка пустовала. Ламия приняла скромный облик: тёмные очки, соломенная шляпа. Присела на край песочницы.

– Что ты строишь?

– Замок! – ответила девочка. – Это башни, – она показала на три куличика. – А это – главное здание с залом для бала. А я ров рою.

Она копала совком канавку вокруг своего сооружения.

– Здорово! – восхитилась Ламия. – Принести тебе ракушек с пляжа для украшения?

– Да! – обрадовалась девочка. – Я и сама хотела, но мне родители сказали никуда не уходить.

– А они где?

– Мама пошла сумку на пляж собирать. Сказала, наверное, распогодится. А папа – в магазин, мне за мороженым.

– Сегодня ночью сильно лило. – Ламия протянула тонкую руку к формочкам, взяла одну, ромашку. – Ты не испугалась?

– Я только грозы боюсь. – Девочка копала ров и не поднимала головы. Из-под оранжевой панамки торчали две жиденькие косички, перевязанные красными резинками. – А если просто дождь – нормально. А мама мне сказала не говорить ни с кем незнакомым.

– Тогда давай познакомимся. – Ламия перебирала формочки. У неё в руках уже было четыре штуки: ромашка, божья коровка, грузовик и морская звезда. – Меня зовут Мия. А тебя?

– Катя! – Девочка требовательно глянула на неё. – Ну как, ты пойдёшь мне за ракушками?

2

Первые дни Волак просто ходил рядом и говорил без умолку:

– Мы с Сагибой сбежали от него на эту сторону. Попадись мы ему, он бы и нас такой же макарониной сделал. Прости-прости, обидеть не хотел. Давным-давно это было. На этом месте только небо, вода и холмы. Чистая природа. Сокровище, а не место. Ну и Сагиба – ты же знаешь Сагибу? Она обалденная, гений! Это сейчас она устала, только на свой детский садик фигарит. А тогда – э-ге-гей! Потихоньку-полегоньку, то-сё. И вышел этот крутецкий город. Лифт внутри Боровицкого холма видал? О, брат, это что-то. А раньше знаешь как его называли? Ведьмина горка. Ну… это мы с Сагибой там накуролесили один раз. Вот и пошли сплетни. А про Георгия Победоносца слышал? – Волак тыкнул себя во впалую грудь. – Это мы с Гором[34] в шутку помахались, а люди легенду сочинили. Ну, с драконом моим. Он спит щаз. Пойдём, я тебе покажу! Ах да, забыл, ты по своей воле никуда идти не можешь…

Однако вскоре Цабран действительно увидел Гора. Он лежал на набережной, вздымая свои красные бока, в переулке, который почему-то назывался Курсовым. Ахвал, измождённый бесплодными поисками, решился спросить у жителей города про дракона, и первый же рассказал ему, где тот спит. Когда они подходили к набережной, Волак в возбуждении катался вокруг на скейте:

– Я же могу исполнять желания и находить сокровища, вот мы когда с Сагибой сюда сбежали, я сразу же загадал: чтобы старикан-брат ни меня, ни моего дракончика не нашёл. Не может он нас узнать, даже если будет смотреть в упор. Гор мой спит, уже восемьдесят шестой год пошёл, ну, у него случается такое.

Прохожие сновали мимо дракона, не обращая на него внимания. Для них он был привычной частью пейзажа. Выше по улице стояли обыкновенные здания, слева, как продолжение водного канала, – огромный бассейн[35]. Он был полон людей и маридов: после недели дождей пришло бабье лето.

Ахвал остановился, рассматривая дракона. Обошёл его с одной стороны, с другой. Цабран из своей каморки увидел, что одна из голов Гора улыбается во сне.

– Странно, – наконец пожал плечами старик, – обычный дом[36]. Ну химеры, ну барельефы.

Он подошёл и дёрнул Гора за чешую на лапе: Цабран понял, что старик попытался открыть несуществующую дверь.

– Клянусь огнём, была б у меня моя сила… – Он опустил голову. За недели, проведённые на этой стороне, Ахвал совсем потух. Казалось, что он больше не может раздуть даже маленького костерка. И сам вот-вот раскрошится на угли.

Волак хохотал.

Когда старик отключался, Цабран продолжал читать.

3

Сначала хлынула вода. Она обожгла холодом. Потом ослепил свет. Оглушили голоса и звуки. Я задохнулся от свежего воздуха и понял, что спасён.

Радости или благодарности не было. Всё, что осталось у меня, – гнев. Я вылетел на свободу и жёг. Огонь рвался, меня выворачивало огнём. И чем больше я жёг, тем сильнее становился.

Когда я иссяк, вокруг всё было черно. Только небо, ночное, серебряное, висело как бездонное ведро. Я насытился. И только тогда глянул на своих спасителей: то были две бергсры, обратившиеся в камень, чтобы защититься. Когда воздух вокруг них остыл, когда перестали летать искры, они ожили.

Если бы нутром своим я не знал, кто они, клянусь огнём, я никогда бы не распознал в этих женщинах-змеях Ламию и Селенит. Лица их за эти годы изменились почти полностью.

Мы стояли молча друг против друга. Я протянул к ним руки. Глотка пересохла, ковчег отнял у меня голос. Но теперь он возвращался, он шёл ко мне из глубин, хриплый, властный, похожий на треск костра.

Много сотен лет я провёл в тюрьме, и это были невнятные, мутные годы. А теперь стоял возле них, молчал, и эти мгновения были ярче, объёмнее и больше всего моего заточения.

– Девочки!

Они кинулись ко мне в объятья. Холодные, как лунный камень.

4

Мир изменился. Люди передвигались в железных механизмах, которые называли автомобилями. Дома строили из новых материалов, смешивая их невиданным способом. В окна вставляли прозрачный песок, который называли стеклом. Дома теперь состояли из многих этажей. Иногда их было больше десяти. Страной, в которой оказался я, правили последователи человека, чья мумия лежала в зиккурате на главной площади главного города – Москвы.

Это был хороший знак.

Но случилось ужасное. Мы перестали быть богами в этом мире. Сначала нас превратили в демонов. Боялись по-прежнему, но стали приписывать нам зло, хитрость, ложь и тьму. Потом всё сделалось ещё хуже: про нас забыли.

Забыли не только ифритов, но и скогср, сьор. Бергср. Росло людское забвение. Вскоре люди поверили, что это они правят миром.

Всё магическое, некогда могущественное и сильное, теперь вынуждено было просто выживать, а выживая – скрываться. Ибо не было оружия против нас сильнее, чем неверие.

Сёстры поселили меня в пещере Чатыр-Дага. Я спросил их, как им удалось открыть ковчег. Они показали книгу, которую Селенит нашла в чертогах горы. Девочки называли её әфсенүләр китабы. В ней было заклинание по вызволению ифрита. Но Селенит поняла, что составлено оно неточно, и доработала его. Они совершили множество попыток освободить меня, однако ничего не получалось. Пока, наконец, в один прекрасный день, вернее, ночь она не поняла, в чём ошибка.

– Правильные звуки, правильные слова встали на нужные места, и ты освободился, отец, – сказала Селенит, и последнее слово грело меня ещё несколько часов.

Я сразу узнал книгу, которая была у сестёр. Она была моей. Я записывал в неё заклинания со слов Птицы-Книги, когда служил Царю. Было в ней много полезного: как обратить человека в камень; как приручить ифрита; как подчинить себе волю и тело любого; как притвориться другим существом; как учинить землетрясение; как говорить ложь, выдавая её за правду.

Птица-Книга говорила запутанно и витиевато, записывал я по вечерам, когда оставался один. Поэтому заклинания действительно были неточными, как увидела проницательная Селенит. Она всегда была умной девочкой.

После смерти Царя некоторые из моих братьев узнали про әфсенүләр китабы, среди них был и Балам. Никто из них её не видел, но каждый мечтал заполучить. Обросла легендами әфсенүләр китабы, ходили про неё слухи невероятные, будто заклинания её всесильны. Столас отнял её, когда заключал меня в ковчег, и больше я ничего не знал о её судьбе. И вот теперь әфсенүләр китабы оказалась у бергср.

Жили они в пещере уже давно. Хорта и Буэр охраняли их жильё. Когда размял я всё своё существо, я уселся на камень перед входом и задал самый главный вопрос:

– Вы пропали тысячи лет назад. Я искал вас и не смог найти. Вы не хотели больше иметь со мной ничего общего. Отчего же сейчас вы не только отыскали меня, но и спасли? Зачем я нужен вам?

5

Много лет сердце Селенит было недоступно ни для кого, кроме сестры и Хорты с Буэром. Но однажды она полюбила человека.

Это чудо, случившееся с ней, стало слишком тяжёлой ношей для её избранника. Он впал в глубокий сон. Селенит приходила к нему в больницу каждую ночь. Сидела возле с полуночи до шести утра. Она хотела давать ему жизнь и силы, но её любовь только отнимала. С каждым днём возлюбленный становился слабее. Он был с нею, но поплатился за это жизнью.

От их связи родился мальчик.

Услышав, я не поверил: у бергср не бывает сыновей, только дочери. Веками было так, и веками не случалось исключений. Селенит назвала младенца Сергеем. Возлюбленный её ушёл в царство мёртвых, и вся боль по нему, вся её любовь сосредоточилась в ребёнке.

Мальчик стал предметом раздора сестёр, конкурентом, которого Ламия не смогла обойти. Он был для Селенит важнее всех на свете, и Ламия, до того не отличавшаяся спокойным характером и дружелюбием, потеряла покой. Сестра, став матерью, запрещала ей охотиться на детей, и Ламия ушла в горы, скиталась, дичала и ожесточалась.

Плохая слава закрепилась за бергсрами – не любили их ни сьоры, ни скогсры. Ходили между ними сказания, что все бергсры обратились в камни века назад. Удобно было в это верить.

Селенит, которая жила в городе, чтобы растить сына, хотела дружить с людьми, но те не принимали её. Приветливые поначалу, они отдалялись, узнав о тех её привычках, которые были не в силах понять.

Ламия же, скрываясь в пещерах, голодная выходила к горным селениям, воровала птицу, скот, а иногда – помня о запрете сестры, но не в силах себя сдерживать – и ребёнка. Она сторонилась других духов и, если подозревала опасность, уходила в глубь горы и превращалась в камень.

Двадцать лет сёстры не общались, но Селенит понадобилась помощь сестры, когда сын заболел тем же недугом, что и она. Сергей влюбился, и избранницей его стала Юна, девушка-марид, дух воздуха. Союз марида и человека запрещён, но тут дело обстояло серьёзнее: речь шла о союзе марида и единственного мужчины, рождённого бергсрой.

Приставы, посланные Моррой, подземной судьёй, пришли за Сергеем и Юной. Они хотели, чтобы влюблённые расстались. Юна должна была покинуть страну навсегда, жить за тысячи километров, через океан. Селенит боялась, что ни она сама, ни Хорта с Буэром не смогут защитить сына и его невесту.

Ей пришлось объединиться с Ламией. Три года они вместе с молодыми скрывались в темноте пещер Чатыр-Дага.

Там Юна родила близнецов, девочку и мальчика.

6

Катя собиралась провести с родителями у моря весь сентябрь. Ламия познакомилась с ними на пляже. Мама – тоненькая, со следами недосыпа на лице. Папа немного старше. Родители совсем не знали, что делать с дочерью. Они говорили ей чистить зубы, самой следить за своими вещами и быть вежливой со взрослыми, обтирали полотенцем после купания, кормили арбузом, который тёк по рукам и капал с локтей, однако не играли и не разговаривали.

Мама при любом удобном случае утыкалась в книжку, чаще – дремала под широкополой шляпой. Папа подолгу плавал в остывающем море, уходя далеко за буйки.

Оба были рады новой знакомой. Мия гуляла с Катей вдоль берега, находила для неё диковинные раковины. Родителям казалось, что эта добрая женщина готова целыми днями возиться с их неугомонной дочерью. Вечерами они иногда заговаривали о ней.

– Бедная, – говорила мама. – Такая красивая и такая одинокая. Наверное, она очень хочет своих детей, а не получается.

– Ты заметила, какая она бледная? – спрашивал папа.

– Она сказала, ей нельзя загорать. Очень чувствительная кожа. Ну ты же знаешь таких людей – они не бывают загорелыми. Либо белые, либо красные, третьего не дано.

– И с глазами у неё что-то странное, – продолжал папа, – будто раздражение вокруг.

– Вот это и есть аллергия на солнце. Так она проявляется.

Но больше всех Мию полюбила Катя. Та умела столько разных штук! Родители бы никогда не поверили! Один раз, когда сидели прямо у кромки волн, Миины ноги превратились в русалочий хвост. В другой раз на её тихий свист собрались ящерки. Забегали, засуетились и сложились в бьющееся сердце. С большой буквой «К» внутри.

Как-то вечером папа принёс маме букет из пяти бледных роз на коротких кривых стебельках и пригласил на свидание.

– А Катя? – спросила мама.

– Мы попросим Мию посидеть с ней часок-другой, – сказал папа. – Не думаю, что она будет против.

– Ну что ты, – смутилась мама. – Это неудобно.

– Удобно-удобно, – напирал папа. – Ты сама говорила: она души не чает в нашей девочке.

7

Волак повернулся к Цабрану и сказал:

– А загадай желание, чтобы мы поболтали. А то я тебе про себя всё рассказал, а ты мне – ничего. Ну, представь, что мы разговариваем, а? Вдруг сработает? Или ты совсем инвалидный?

Цабран разозлился. Поначалу он надеялся, что Волак сможет ему помочь. Потом не без удовольствия слушал его байки про сотворение Москови, про участие Волака во всех без исключения городских мифах. Потом он утомился, устал, разочаровался. Скис.

– Как ты достал, ей-богу! – вслух сказал Цабран, но для проформы представил, что Волак сидит в кресле рядом с его кроватью.

Хлопок – и чернявый появился.

– Сработало! – Он вскочил и осмотрелся. – Говорю же, я могу исполнять желания! О, о, это чертоги твоего разума, да? Здесь он тебя держит?

Он сделал полукруг по каморке, повесил скейт на вдруг появившийся на стене крючок, посмотрел в окно:

– Класс!

Увидел дверь:

– А там что?

– Это Ахвала. Агареса. Ваала. У него так много имён. Как ты его называешь?

– Стариканом! – Волак засмеялся, демонстрируя россыпь мелких прыщей на подбородке.

– Ну, в общем, это его часть. Можно так сказать.

– Ты серьёзно? Это мозг старикана? – Волак покрутил ручку. – Ой! Жжётся!

– Если он не в отключке, тут закрыто.

– Обалдеть! – Волак ещё раз прошёлся по комнатке. – И так странно слышать твой голос. Я привык, что ты немой. Н-да, скудненько тут у тебя. А что за книжка?

Он плюхнулся в кресло и, не дожидаясь ответа, задал следующий вопрос:

– Давай, рассказывай, кто ты такой и зачем ты старикану?

8

Они шли по коридорам и залам. Ламия показывала Кате статуи ифритов, колонны и Царя. По полу и стенам бежали ящерки.

– Какой у тебя странный дом, – испуганно говорила Катя.

– Тебе страшно? – спрашивала Ламия.

Но девочка мотала головой. Они подошли к двери в стене, за которой начиналась лестница в подвал. Катя сильно сжимала руку Ламии, но спускалась. Наконец она не выдержала и спросила:

– А нам обязательно туда идти?

Ламия тепло улыбнулась:

– Помнишь, я обещала познакомить тебя с моим другом?

– Помню. И он живёт там?

– Ему нужна помощь. И только ты сможешь ему помочь. А после этого мы пойдём погуляем, я обещаю.

Катя горестно вздохнула. В подвале вдоль стен тянулись пустые клетки. В дальней, опустив голову, сгорбившись, сидел худой мужчина со странной причёской.

– Добрый вечер! – поздоровалась Катя. Мужчина не ответил.

– Он не может говорить, – объяснила Ламия.

– Почему?

Ламия показала. Из спины грустного мужчины торчал значок с незабудкой, воткнутый прямо в кожу всей иголкой.

– Ох! – вскрикнула Катя. – Ему, наверное, очень больно.

– Очень, – согласилась Ламия, – и поэтому он не может сказать ни слова.

– Что же делать? Это же твой друг! Почему ты не можешь вытащить из него иголку?

– Не могу, – грустно созналась Ламия, – только ты это можешь. Ты особенная. Ты ведь хочешь помочь моему другу?

– Очень! Твои друзья – мои друзья, мы ведь говорили.

– Дотянешься?

– Я попробую. – Катя неуверенно протянула руку сквозь прутья решётки.

Её пальцы зацепились за значок, и она потянула его на себя. Ей удалось ухватиться за незабудку, и Катя вынула значок полностью.

– Мия, я вытянула, – обернулась она, но увидела, что Ламия отступила назад. Вместо ног у неё снова был хвост, но на этот раз Катя разглядела, что он вовсе не русалочий. Он змеиный.

– Ах-ха! – выдохнул мужчина, и Катя отпрянула от решётки. Его высокая причёска была вовсе не причёской, а двумя лишними головами, бычьей и коровьей, торчащими из человеческой. На его теле засветились татуировки. Они были словно маленькие ручейки, по которым потекла лава. Ящерки на стенах заволновались.

Мужчина прошёл сквозь прутья, и те оплавились, будто были мягкими восковыми свечами. Он кинулся к другой клетке и освободил ястреба.

– Дай, пожалуйста, – он протянул руку.

Катя послушно положила на неё значок.

– Мальчишка. Поганец, – Балам рассматривал незабудку. – Подлец. Ты у меня поплатишься. Спасибо, – он поднял красные глаза на Ламию. – Спасение. А заодно и сытный ужин!

Он плотоядно оглядел Катю с ног до головы.

9

Всё время, пока Цабран говорил, Волак еле сдерживался, чтобы не перебить: он прямо-таки елозил в кресле, хватал себя за локти и двигал глазами.

– Ха! – вскричал он, как только Цабран сделал паузу. – Я знаю-знаю-знаю, зачем он снова меня ищет.

– Ну и зачем? – скучно спросил Цабран.

– Он хочет, чтобы я указал ему, где Книга. А потом, по её заклинаниям, принести вас с сестрой в жертву в зиккурате.

– Где?

– Стоит у нас один такой на Красивой площади. Новодел последнего века. Зря Сагибушка из «Оранжереи» нос не кажет, говорил я ей. Построили, в общем. Ничего, конечно, страшного – у нас там грибница. Гриб там растёт один, большой, центральный. А вокруг остальные, поменьше. Торговля кипит! Из соседних городов за нашими грибами приезжают!

– Волак, – терпеливо попросил Цабран, – ты не мог бы выражаться яснее?

– Старикан зиккураты очень любил. Там ему поклонялись. Они для него имеют магическое значение. Это здание такое.

– Да знаю я, что такое зиккураты! Почему в жертву? Почему нас?

– Ну сам посуди: он сейчас бессилен и забыт. А был богом. Страшным, великим Ваалом! Он хочет вернуть себе величие, ясен пень. Ну а вы, вы необычные, разломы открываете. Если вас правильно в правильном месте чикнуть, высвободится столько энергии, что на десятерых богов хватит.

– Опять двадцать пять. – Цабран сел на кровать. – То есть хочет он от нас примерно того же, что и Балам?

– Угу. – Волак взял с тумбочки книжку и вертел её в руках. – Только братец мой Балам всегда был намного тупее старикана. Поэтому его Медведь морду из моря высунул и сразу же обратно рухнул. Так что это, говоришь, за книженция?

– Она оттуда. С его половины. В ней появляется текст, когда Ахвал засыпает. Это как бы история про его жизнь.

– Мемуары, значит. – Волак насмешливо листал книгу. Страницы были пусты. – И что пишут? А про меня там есть?

– Есть, есть. Ну вот, я оттуда про зиккураты знаю. Ну и вообще – уже теперь про многое. Две бергсры ему как дочери были.

– Этих помню. Неприятные создания. Когда старикан меня взаперти держал, они клетку охраняли. – Волак высунул язык. – Слушай, так долистай в следующий раз до момента, где он тебя обхитрил, позырь, вдруг там обратное заклинание указано? Расподчиняющее тебя.

– А ты его не знаешь? – без надежды спросил Цабран.

– Не-а, это только Птица-Книга знает.

Цабран уже собрался спросить, где живёт эта Птица-Книга, но Волак вдруг грациозно прыгнул и зажал ему рот.

– Тссс! – зашипел он. – Больше никаких вопросов! Я сам не в курсах, но, когда задают правильный вопрос, где найти сокровище, в меня будто кто другой вселяется – и вуаля! Вываливаю любые сведения помимо воли! Кто его знает, откуда они берутся, но точно не из моей башки. И, черти, всегда точные, как часы! Птица эта для тебя в твоём положении сто пудов сокровище. А ты под заклятием покорности у самого злобного ифрита всех времён и народов, который за такую инфу жизнь любого своего слуги отдал бы. Не говоря уж о наших. Так что не надо тебе этого знать. И мне заодно тоже.

– Но я так никогда от него не вырвусь! Его мемуары нельзя читать с конца. Только подряд. Я пробовал. Где остановился, там и продолжаешь. Иначе никак.

– Я что-нибудь придумаю. – Волак подошёл к окну. – Забавно будет тебя вытащить, позлить старикана. Неохота как-то, чтобы он богом становился. Помню я его всесильным. Так, как сейчас, лучше, поверь.

– Верю.

– Ты пока читай дальше. Авось узнаешь что важное. А теперь пожелай-ка больше меня не видеть. Выпусти.

10

– Нет, – сказала Ламия, – эта девочка – моя добыча. Мой ужин. Ты ищи себе свой.

Она водрузила Катю на спину и быстро поползла наверх. На улице поставила девочку на землю. У Кати трясся подбородок, но она не плакала.

– Беги! – шепнула Ламия.

– А ты? – спросила девочка.

– Он меня не тронет, не бойся.

– Но я не знаю, куда бежать.

– Вон там огни, видишь? Беги на них. Там скажи людям, что потерялась, и назови ваш адрес. Ты помнишь адрес?

Катя кивнула:

– Абрикосовая, семнадцать.

– Умница! А теперь быстро!

Девочка кинулась в кусты. Ламия развернулась, чтобы возвратиться, но Балам уже был у неё за спиной.

– Личная привязанность?

– Это тебя не касается, – ответила змея.

– И действительно. – Он не стал спорить. – Мне нужно перекусить и вновь заняться Урсой. Я хочу отомстить мальчишке.

– Я спасла тебя. Ты что, не знаешь закона? – голос Ламии слегка дрогнул. – Если ты не вернёшь долг, станешь червём. Сначала мы займёмся моими делами.

– И чего же ты хочешь?

– Убить сестру и её сына.

Глава 9

По эту сторону

1

К вечеру беспробудно лило. Они уцепились друг за друга. Ржали над причёской Лизки: налаченная чёлка под дождём засахарилась и прилипла ко лбу. Соня пришла с мамой. Прошептала:

– Она меня одну не отпустила.

– Да ладно, чё ты, – так же шёпотом ответила ей Тинка. И громче: – Полина Олеговна! Тоже любите Майкла нашего Джексона?

– Билеты, билеты! Кому лишний билетик? – кричали справа.

Полина пробралась к куцему мужичку с пакетом на голове, спросила у него цену, вернулась к девочкам:

– Восемь тыщ. У меня столько нет!

– Давайте попробуем подойти к стадиону! – Марта пыталась разжевать рифлёный кубик жвачки, которым её угостила Тинка. Как ластик на вкус.

– Только не отпускайте друг друга!

Они пробирались между сложенных палаток, штабелей голых манекенов, железных скелетов чего-то непонятного – то ли ларьков, то ли доисторических ящеров. Днём на площади работал вещевой рынок, «Лужа». Папа Мишки Холмова тут торговал, челночил в Турцию и обратно. У Мишки были самые модные шмотки, и жил он среди гор одежды: их квартира была перевалочным пунктом. Вечером «Лужа» пересыхала, по асфальту, как перекати-поле, скакал мусор.

Сегодня мусор втаптывался в грязь: по площади текли люди, огибая статую Ильича, как вода большую корягу. Тина на вытянутой руке держала зонт, который не спасал – все давно были мокрые. Марта почти ничего не видела: локти, спины, мокрые лица. Кордон милиции, кони. На конях тоже милиция. Ей хотелось, чтобы не пихали и вообще поменьше трогали. Мысленно она всех от себя отдувала.

В какой-то момент идти дальше стало невозможно. Толпа напирала со всех сторон, сжимала бока, отдавливала ноги. Чуть-чуть качалась общими, пугающими качками.

– Прям как очередь в «Макдоналдс»! – восхищённо сказала Лизка.

– Да ладно, – возразила Тинка. – Там все как-то организованно стоят.

– Девочки, зачем мы туда идём?! У нас билетов нет! – крикнула откуда-то сзади Полина.

– Рыжая, давай, уговори кого-нибудь, чтобы нас пустили, – попросила Лизка.

– Кого? – зашипела Майка. – Мне нужен контакт. Глаза в глаза. А мы ещё до стадиона не дошли.

Впереди зашевелилось и загудело. Толпа радостно закричала, понесла. Марта еле удержалась на ногах, руки подруг дрыгались и вырывались из её ладоней, будто мокрые рыбы.

– Что происходит? – спросила она, но не услышала свой голос.

– Менты открыли ворота и впускают всех бесплатно! – крикнул ей прямо в ухо, дотронувшись губами до мочки, какой-то парень.

В ворота они почти вбежали – и по-настоящему побежали, не отпуская рук, от ворот к стадиону. У каждого входа на трибуны молниеносно образовывалась толкучка, хлопали плащи, хрустели спицы зонтов. По лестнице, ведущей к трибунам, они вместе со всеми понеслись наверх, перескакивая ступеньки.

– Сюда! – повлекла за собой Тинка.

Они юркнули в тёмную щель, пересекли серый коридор, толкнули дверь, и – о чудо! Под ними колыхалось море зонтов: синее, чёрное, клетчатое, цветочки, цветочки, цветочки. Совсем внизу блестящим пятачком – сцена, по которой на четвереньках ползали люди с тряпками.

– Отличный обзор! – радовалась Тинка. – Даже не очень высоко!

– Это ты? – спросила Соня у Майи.

– Что – я?

– Ну, сделала так, чтобы ворота открыли?

– Не, ты что. Я же не ведьма. Я так не умею. Случайность! Счастливая случайность!

Почти сразу на сцену вывалили муравьишки с гитарами. Марта усиленно искала среди них Майкла Джексона. Лизка достала из рюкзака огромный бинокль болотного цвета:

– Дедушкин полевой!

Заиграли.

– Незнакомая какая-то песня, – сказала Тина, прислушиваясь к какофонии.

– А какой из них он? – спросила Полина.

Ей никто не ответил. Со сцены запела женщина:

– Ай ноу вот ай вонт, энд ай вонт ит нау, ай вонт ю, энд ай эм миста Вэйн!

Мужчина басом что-то подбубнивал в ответ. Это был дуэт.

– Разогрев! – поняла Тина. – Это ж тоже известная группа, как её?

– «Калчубит»![37] – сказала Лизка, улыбаясь широко и гордо.

2

Отыграли, и сцена опустела. Дождь лил и лил, не усиливался и не ослабевал. Люди начинали волноваться, но не расходились.

Внизу под ними женщина в насквозь промокшем платке с пионами вдруг заходила плечами и громко запела:

Майкла Джексона любила,

Слушать на концерт ходила!

За мои послушечки

Влетели колотушечки.

Я хотела позабыть,

Но не забывается!

Ой, рубашечка бела

Часто вспоминается!

– Пошли домашние заготовки, – сказала Лизка. – Но надо не так:

Майкла Джексона любила,

На концерт к нему рвалась

Сквозь кордоны и дебилов,

Даже чёлка удалась!

Я неслась, как на свиданку,

Думала: как хорошо!

А он устроил мне подлянку —

Просто взял и не пришёл.

– Скажи, ты на ходу сочинила, – не поверила Марта.

– А то!

– Ну ты поэт!

Через полчаса они окончательно замёрзли. Полина достала из сумочки еду и термос.

– Спасибо, мам! – Соня взяла завёрнутый в фольгу бутерброд.

– Теперь ты рада, что я пошла с тобой?

Девочки эхом благодарили Полину, хватали с колбасой и с сыром, по очереди дули на дымящуюся крышечку термоса.

– Ну точно вам говорю, это не он сам приехал, а его двойник. – Сёстры Мишаевы давно стояли обнявшись, греясь друг об друга.

– Ага, два.

– Четыре!

– И они теперь спорят, кому в эту дождину на сцену выходить. Первый говорит: я не пойду, у меня грим смоется. Второй ему: я тоже, я поскользнусь там вообще, а у меня недавно растяжение было. Третий такой: мне нельзя на холоде петь, голос сорву.

– А четвёртый ему: у нас фонограмма, забыл? Окей, ребза, давайте на комано-могано!

Тут включились прожектора, по стадиону заходили синие и красные лучи. Публика оживилась. На сцену вышли музыканты и полотёры.

Металлический компьютерный голос сказал: «Ladies and gentlemen, please welcome – Michael Jаckson!!!»[38]

Потемнело, прожектора заметались быстрее, и вдруг, будто из-под земли, на сцене появился он. В золотых трусах и золотых подтяжках. Он сделал пару движений, лягнул воздух ногой, и что-то будто разбилось, звякнуло синтезаторским звуком.

– Джэм! – выкрикнул он женским голосом, по бокам от сцены выстрелили вверх жёлтые снопы искр.

И все завизжали.

3

Слушали, танцевали, орали песни, по очереди смотрели в дедушкин полевой бинокль. Согрелись.

– Март, – Соня тронула её за рукав. – Мне надо тебе кое-что рассказать.

– Цабран? – сразу догадалась Марта. – Снова снился?

Соня кивнула.

– Рассказывай. – Она отвела взгляд от сцены и всмотрелась в Сонино встревоженное лицо.

– Там было это существо-книга. Опять. – Соня придвинулась к ней и говорила почти в ухо: – Я думаю, твой брат в беде. Этот старик, он что-то с ним сделал. Что-то такое сотворил, что он как кукла. Старик говорит ему, и тот всё делает.

– Не может быть! Ахвал нам помогал! Он Майкину руку вылечил!

– Может, это не Ахвал? А другой какой старик с крокодилом?

– Ага. Их таких много. Сотни. Тысячи. – Марта дёргала себя за губу. – А что было во сне? Расскажи всё в точности.

– Они были на рыбном рынке на окраине, и старик прошёл так вперёд, а Цабран… он даже головы повернуть без его приказа не может. – Соня достала из кармана куртки трансформаторные пластины, которые подобрала в Битце, и крутила их. – Тот ему говорит: иди, – и он тогда идёт. А потом он сказал: сядь. И Цабран сел на стул.

– Подожди. – Марта не могла отвести взгляд от Сониных рук. Пластины будто шептали ей: ш-ш-ш-ш-ш-ш, тише, тише. – Они были на рыбном рынке на окраине чего?

– Москови. Москвы. – Соня запнулась. – Март, мне кажется, эта… книга показывает мне твоего брата не просто так. А чтобы я тебе рассказывала. Или, не знаю… помогла как-то. Чем-то…

– Эй, – Рыжая ткнула её локтем, – смотри. Соловей-разбойник.

В нижнем ряду действительно стоял их давешний знакомый и жестикулировал. Отчаявшись привлечь внимание, он кинулся наверх, распихивая зрителей.

– Соня! – кричал он. – Ты срочно должна пойти со мной! Тут опасно!

– Кто вы? Что вы такое говорите? – накинулась на него Полина.

– Поздно. – Соловей крепко схватил Соню за запястье и потащил влево. Марта глянула направо, туда, куда одноглазый смотрел секунду назад. Мужчина с синим лицом и очень узкими глазами пробирался по ряду к ним. Его сопровождали двое в чёрных костюмах.

Соня, Соловей и Полина выскочили в проход. Одноглазый побежал было вниз, но оттуда поднимались трое. Он дёрнулся к верхнему выходу, но и там уже торчали чёрные костюмы.

Дальнейшее произошло очень быстро: одним движением одноглазый вскинул Соню на плечи, а потом размахнулся так, будто собирался ударить ближайшего к нему амбала по ушам, но вместо этого руки его превратились в крылья со скоростью зонтов-автоматов. Немного наклонился и кивнул Полине – та залезла ему на спину. Вместо носа у одноглазого торчал жёлтый клюв. Он сделал несколько шагов, пошатнулся под тяжестью своих пассажиров и неуклюже взлетел.

Марта с ужасом увидела, что один из амбалов достал пистолет, но человек с синим лицом опустил его руку, отрицательно помотал головой. Беглецы стремительно исчезали в тёмном, обложенном тучами небе.

Она глянула вокруг, ожидая криков, паники, удивления, ведь на глазах у кучи народа человек только что превратился в птицу и улетел с мамой и дочкой на закорках. Но все смотрели на сцену, где переодевшийся в золотой костюм Майкл пытался изобразить лунную походку, но скользил по лужам, а тучный мужчина заботливо подкладывал тряпку под его лакированные ботинки.

Никто ничего не заметил. Даже сёстры Мишаевы в упоении пихались из-за бинокля. Только Рыжая вцепилась ей в руку и потрясённо шептала:

– Они исчезли, будто их и не было. Все эти чёрные пиджаки. Просто испарились, и всё!

4

Тима сразу нырнул в облака – погода была подходящая для ухода от погони. Серый туман залеплял глаза, крылья намокли, стали тяжёлыми, две его пассажирки тоже. «Своя ноша не тянет», – подумал Соловей и сам себе удивился.

Можно было оглядеться по сторонам. Пустой, темнеющий купол. Под ними – вата, волны. Никого. Кажется, никого. Тут недалеко. Недолго.

В Гнездо возвращаться нельзя, понятное дело. Поэтому он летел в Скворечник. Дом стоял в переулке между трёх прудов. Песочного цвета и сам шершавый, как песок. С маленькими северными окнами, похожими на слипшиеся бойницы. Сверху, на одном из углов, на тонкой ножке торчала башенка с острой треугольной крышей[39].

Тусклая лампа с налипшими комьями пыли осветила квадратную комнату с необычайно высоким потолком. В ней почти ничего не было – плита, раковина, диван, покосившийся шкаф. Соловей дёрнул створки, достал два проеденных молью пледа:

– Грейтесь, вы все мокрые.

Он походил по комнате. Так, и где этот старый дурак? Давно уже тут должен быть!

Полина заматывала Соню в плед:

– Кто вы такой?

– Мам, он к нам днём в Битцу приходил, сказал, что из какой-то конторы, «Фундамент» или что-то типа того. Ему Марту на учёт поставить надо было.

Тима смотрел на Полинины руки.

– Вы нас похитили? – спросила Полина спокойно.

– Ничего подобного, – фыркнул Соловей, – можете идти на все четыре стороны хоть сейчас, пожалуйста! Только будет так же, как на стадионе.

– Почему они приходили за Соней? – Полина посмотрела ему в глаза. – Из-за колдовства, что совершила над ней та древесная ведьма в Крыму?

– Она не ведьма, мам, она Майкина мама.

– Они хотят ставить над ней какие-то опыты? Из-за того, что она была деревом? Но откуда они узнали? Это КГБ, да? Я боялась чего-то подобного…

В окно постучали. Тима повернул щеколду. Влетел Столас – обычной совой (умница, сообразил, чтобы не шокировать гостей) и с рюкзаком в лапах.

– Ну наконец-то! Где тебя носило? Слежки не было?

Столас повертел глазами, что означало: не могу ответить, притворяюсь обыкновенной птицей. Соловей достал из рюкзака телефон и чайник.

– Всё почти так, как вы думаете, но совсем не так. Я Тима. Тима Соловей. А это Столас, мой давний друг.

Соня оторвалась от маминого бока и присела на корточки перед ворокотом.

– Наконец-то я узнала ваше имя, – сказала она.

5

Народ со стадиона выпускали порциями. Выходили очень медленно, несмотря на то что дождь так и не закончился. Конная милиция не давала спуститься в метро, выстроилась в линейку, пришлось брести до соседней станции. Марта задубела так, что уже не чувствовала ни рук, ни ног. У Тинки давно смылась вся тоналка, посинели прыщи на лбу.

Сёстры Мишаевы им и верили, и не верили. Но факт есть факт: Соня исчезла с концерта вместе с мамой, а они этого даже не заметили.

– Так, и что делать, девули? – спросила Лизка. Ей явно хотелось поговорить про концерт, обсудить наряды, песни и четырёх накачанных парней в чёрном на подтанцовках, но случившееся с Гамаюновыми не давало ей болтать о такой чепухе. Смыло всё впечатление. Она шла расстроенная и растерянная.

Марта тоже была растеряна. Похитил или спас? Ночной город смотрел на них пустыми окнами.

– Этот одноглазый, он точно не злой? – по Тинкиному тону было слышно, что она понимает, как глупо звучит её вопрос.

– Точно, – ответила Рыжая. – Я такие вещи чувствую.

Марта подумала про Ахвала и про то, что успела рассказать ей Соня, но промолчала. Старика они тоже не считали злым и верили, что он им помогает. А Соня сказала, он поработил Цабрана, заставляет подчиняться. Неужели правда?

– Давайте завтра в Битце всё обсудим после уроков и тренировки, – предложила она. – Сейчас что-то совсем голова не соображает.

Они шаркали вместе с толпой. Люди вокруг были возбуждены. Девушки впереди обсуждали красавцев танцоров, и Мишаева-младшая прислушивалась к их разговору.

– Хорошо, что она вместе с мамой, – сказала Тина. – Ох уж эта Гамаюнова, опять приключения на нашу голову.

– Ну, сложно сказать, что на нашу, – парировала Майка. – Что они хотели, интересно? Эти, с синюшным предводителем.

– Может, он замёрз просто?

– Не, говорю тебе, у него лицо было синее. Естественный такой цвет кожи!

Тинка смотрела с сомнением.

– То есть то, что Соньку с мамой унёс со стадиона крылатый мужик, тебя не смущает, а синяя кожа чувака, пытавшегося их схватить, – это любопытно, да?

Они вошли в метро. Длинные эскалаторы тянули вниз фанатов, особо стойкие горланили песни. Звуки гулко стукались о полукруглый потолок.

– Вы родителям говорить будете?

Марта задумалась. Со дня её возвращения из лагеря что-то надломилось в её отношениях с бабушкой, и представить, что она рассказывает ей о крылатом мужике, было трудно.

– Если только как-то подпричесав историю. – Тинка устало плюхнулась на деревянную скамейку. Зря – в тоннеле уже гудел поезд.

– Может, сообщить надо куда? – неуверенно спросила Лиза.

– Ты что, сдурела? Эти пиджаки, они ж явно из органов были. И потом, что мы сообщим?

– Ну, о похищении.

– Подожди, – сказала Майка. – Может, они найдутся ещё. Может, он их домой понёс. Давайте все вопросы до завтра оставим.

Перед ними остановился сине-серый вагон со стрелками на дверях, похожими на заглавную букву «Х», страдающую рахитом. Марта вошла внутрь и уселась на мягкое коричневое сиденье, почувствовав, как оно выпускает под ней воздух.

– Май, может, ты своей маме хотя бы расскажешь? Вдруг она этого Соловья знает?

– Да откуда? – Рыжая перекрикивала звук поезда.

Мишаевы смотрели одобрительно. Логика Марты им была понятна: Майкина мама Вера – скогсра, дух леса, красивая женщина с дуплом на спине и изящным коровьим хвостом. Одноглазый с крыльями и клювом вполне мог оказаться из той же сказочной категории.

– Вы думаете, мы всех… фриков знаем? – догадалась Майка. – Да мы живём коммуной скогср и с людьми-то толком не общаемся!

Мишаевы не моргали.

– Я исключение! – Рыжая нависла над ними, уцепившись за верхний поручень, – она старалась лишний раз не садиться: её лисий хвост недавно прорезался и болел.

– Ну он же птица! А птицы живут в лесах, – сказала Тинка.

– А также в полях, городах, садах и парках.

– Ладно, – сдалась Майя. – Я спрошу. Только её сейчас дома нет: как осень началась, она ушла в лес.

6

– Подождите. – Полина непонимающе уставилась на них. – Вы хотите сказать, что весь сыр-бор – из-за каких-то снов?

– Не из-за каких-то, а э-ге-гей каких важных. – Пятнадцать минут знакомства, и Столас не выдержал, встряхнулся, выдал свою кошачью морду. – Телевизоры – единственные, кто переходит на ту сторону, не нарушая равновесия. Они приносят сюда тёмную материю. Да и вообще – много всяких поручений выполняют. А сейчас это всё сломалось.

– Ты мне ничего не говорила, – Полина обратилась к дочери.

– Ну как не говорила, мам? – Был уже почти час ночи, глаза слипались, Соня высохла, согрелась и уже почти ничего не соображала. – В больнице я тебе рассказывала, помнишь? И в поезде.

– А, – Полина смутилась. – Я думала, что это…

– Просто сны, – закончил за неё Соловей. Он всё это время стоял в углу, скрестив руки. – И вас сложно в этом винить. Ребёнок такое пережил, конечно, ему будет сниться что-то, что-то беспокоить…

– Ну хорошо. – Полина осторожно переложила голову засыпающей Сони себе на колени. Покрутила затёкшую руку. – Ну положим, она осталась одна. Вы говорите, там какие-то резервуары с этой… тёмной материей. Как Соня в одиночку им такое количество натаскает? Что они с ней сделали бы, если б поймали? Если поймают?

Столас, за неимением полок, ходил туда-сюда по полу. Он развёл крылья, как бы пожимая несуществующими плечами, и Полина улыбнулась.

– Мы не знаем. В том-то и дело. Но сочувствия ни к ней, ни к вам они бы не испытывали.

– И вы, значит, спасли нас только поэтому? Из сочувствия?

Столас откашлялся. Получилось нечто среднее между мяуканьем и карканьем.

– Понимаете, Полина, – начал он тоном институтского профессора, – так бывает всегда: телевизоры перестают видеть сны перед большими потрясениями. Примета такая: это как ласточки летают низко перед дождём.

Соловей изогнул бровь над выколотым глазом, но промолчал.

– Летом в Крыму подруга вашей дочери с братом часто открывали разломы, не трудясь закрывать их обратно. Тогда как во всём мире это регламентированная процедура, выполняемая только спецслужбами в определённых случаях и обязательно – с соблюдением режима и норм. Марта и Цабран не виноваты. Марта жила по эту сторону с бабушкой и думала, что одна во всём мире. Цабрану повезло больше: он рос по ту сторону с родителями.

Он замолчал. Зевнул арбузной пастью, изогнул шею, чтобы вылизать перья на груди.

– Пожалуйста, дальше, – попросила Полина.

– Как я уже сказал, так бывает всегда: если часто открывать разломы, сначала это ведёт к разрушительным последствиям, в нашем случае – к землетрясению в Крыму. Специальные службы их заращивают и последствия устраняют. Потом телевизоры перестают видеть сны. А потом случается нечто большее – война, эпидемия, переворот…

– Что значит всегда? Ведь телевизоры – это что-то недавнее…

– Недавнее – это их прозвище. Те, кого мы сейчас называем телевизорами, существовали с начала времён.

– То есть ты хочешь сказать, что революция, Первая мировая, фашисты… – Полина побледнела.

Столас кивнул и подхватил:

– …вспышка холеры в Одессе в августе семидесятого… Недаром многие народы считают близнецов посланцами преисподней и дурным знамением.

– Но ведь Соня продолжает видеть сны! Может, в этот раз обойдётся?

– Соня не родилась телевизором, она им стала. Пока действовала магия скогсры, с этой стороны она выглядела как дерево, с той – как девочка. В этом спящем, замороженном состоянии она была в двух мирах одновременно. Её дар – это последствие травмы.

– Откуда ты всё это знаешь? – снова не выдержал Соловей.

– Я много читаю, – скромно потупился Столас.

– Ну какой же враль, вы посмотрите!

Ворокот тихо мяукнул:

– Ой, не начинай! Скажи, ты не знал про все эти последствия, не был, например, в Сараево в четырнадцатом году…

– Знал я про «все эти последствия», – сквозь зубы передразнил Тима. – Что ж ты меня за курицу-то держишь? Меня тема снов очень даже интересует!

– Тимочка, ну ты приглядись. – Столас на всякий случай отскакал подальше. – Что ты видишь? Сову? Или, скажем, кота? А что ты знаешь о телевизорах?

– Ах ты гад, – наступал Тима, – ты сам телевизор! И ты молчал всё это время! Морочил мне голову!

– Должны же у нас быть секреты друг от друга… Ну а про катаклизмы – это же элементарно, Ватсон…

Пролетевший мимо ботинок заставил его прижать уши:

– Сложил два и два просто. Снов нет – жди беды, вот и всё, вот и всё.

– Прекратите! – приказала Полина. – Соню разбудите!

Оба пристыженно притихли. Столас вспорхнул с окна, взял зубами Тимин ботинок, поднёс ему, положил на безопасном расстоянии, подпихнул лапкой.

– Столас, но ведь ОпОРа должна сейчас пытаться предотвратить… ну, то, что грядёт? Это же их работа, верно? – в наступившей тишине спросила Полина.

– Я не знаю, – ворокот снова развёл крылья, – чего они хотят: предотвратить или, наоборот, устроить. В том-то всё и дело.

7

Ожоги зарубцевались. Зейнеп привыкла к режиму: смазывала, кормила, меняла воду. Она старалась меньше смотреть на старого сьору, лицо и грудь которого были в чёрных рытвинах. Глаза и нос еле угадывались под рубцами, рот был перекошен ожогом. Волосы с одной стороны головы сгорели полностью, рубцы на их месте были такие плотные, что Зейнеп было ясно: шевелюры здесь больше не будет. Демерджи был изуродован навсегда, и с этим ничего не поделать.

Отдыхать она ходила в лес. Слушала деревья. Ей нравилось, что они снова начали говорить и болтали о всяких пустяках: что земля слишком сухая, что они мечтают о зиме, которая начинается с солёного ветра, что ближе к горам объявилось наглое семейство молодых лис, а людей стало меньше, и это хорошо. Скоро можно будет сбросить листья и отдохнуть.

Иногда Зейнеп врастала в какую-нибудь сосну и спала, но недолго: нужно было возвращаться к своему подопечному.

У неё было две версии, кто это сделал. Первая – Балам. Демерджи пострадал во время схватки с Урсой, в тот самый день, когда случилось землетрясение.

– Да, скорее всего, что так, – бормотала старуха.

Вторая версия – Ахвал.

Из ожогов сьоры сочилась жестокость. Когда Зейнеп прикасалась к ним, смазывая, её будто било током – даже через медвежий жир. Если это сделал Ахвал, как могла она упустить такое? Как удалось ему таить в себе эту злобу от неё?

– Но ты ведь никогда не верила ему до конца и всегда опасалась, – шептала она сама себе и горестно кивала.

Зайдя в калитку, старуха сразу увидела бледную руку, вцепившуюся в край бочки. Она бросилась к Демерджи. Тот смотрел на неё уцелевшим глазом, второй был подёрнут белой пеленой.

– Ты ли, Зейнеп? – спросил он слабо, из-под воды.

– Я, мой хороший, – улыбнулась старая скогсра.

8

На тренировку Соня не пришла. По Мишаевым было видно, что они надеялись. Марта иллюзий не испытывала, она сразу поняла: дело серьёзное. Как и Рыжая.

К Мартиному стыду, волнение за Цабрана перекрывало волнение за Соню. За ночь оно сильно выросло, торчало огромным айсбергом из груди. Она злилась на подругу, что та так не вовремя исчезла, – расспросить бы её сейчас поподробней. Может быть, можно вычислить, в каком Цабран районе Москови, поехать туда, взять свистульку… А обещание Зейнеп? Ну что же делать, если брат в беде! Придётся его нарушить.

– Гамаюнова где? – весело спросил Холмов. – Опять в лесах пропала?

Он настукивал мячик, быстро крутя ракеткой.

– Ты дебил совсем так шутить? – зашипела Лизка. – Мозг вообще есть у тебя?

– Ладно, Лизон, – Майка потянула её к столу. – Чё ты ему отвечаешь вообще? Не обращай внимания на умалишённых.

Лизка глянула на старшую сестру, которая уже разминалась с Ребриковой. На лице Мишаевой-младшей ясно читалось желание сообщить тренерам о произошедшем на концерте. Но Тинка, перекидываясь со Светкой справа направо, болтала о Майкле Джексоне.

– Везуха! – сказала Ребрикова. – А я чё-та даже пробовать не стала. Подумала, бабок нет, всё равно не прокатит.

– Надо было тебе с нами ехать, – покровительственно говорила Тинка. Ни дать ни взять царица мира, уверенно держащая удачу за хвост.

Марту поставили с Лилькой Бессмертной.

– А мне он что-то и не нравится особо, – сказала Лилька. – Писклявый, рука между ног всё время…

Марта хмыкнула.

– Мы зато с мамой на «Южку»[40] ездили, – Лиля раззадорилась, – шмоток накупили! Топик в горошек, костюм спортивный, джинсы и кроссы, шорты ещё, но они не в счёт – там вроде хорошо сидели, а дома оказались уродством невозможным. Врезаются, кривые какие-то. Сестре двоюродной подарю, у неё днюха скоро.

Поездка на рынок была, безусловно, большим событием. «Черкизон»[41] был огромным – отдельный город со своими законами и микроклиматом. Марта с бабушкой туда только один раз ездили – за пуховиками. Были ещё «Горбушка» и Митино, но на «Горбушку» только за плеером или кассеткой какой, а Митино далеко.

Ближе всего к дому была «Южка», которая начиналась прямо от метро: торговали на клеёнках, на дощатых ящиках, с раскладных столиков, из полосатых палаток. Когда нужно было что-то померить, продавщицы кидали поверх луж и грязи картонку. Зеркала тоже были приклеены на картонки, их раскрывали как книги, в них мелькало нечёткое, убегающее отражение ног в клетчатых джинсах, куртки с большими карманами (рукава длинноваты, но сойдёт), тракторов[42] на платформе.

Чем больше было купленного в штуках, тем лучше. Поэтому Марта выпрашивала у бабушки всякую всячину: резинки для волос, блокнотики, набор ободков, носки, трусы. Всё это ради того, чтобы дома пересчитать улов: юбка, блузка, колготки плюс мелочовка – мне купили пятнадцать вещей!

– Здорово как, – искренне сказала она Лильке. – Покажешь потом? А насчёт концерта – ты ничего не потеряла. Фейерверки только в начале красивые… и появился он как из-под земли… И танцует, конечно, офигенно…

Она подала, но Лиля пропустила мяч. Марта подняла глаза и увидела, что Бессмертная смотрит не на стол, а куда-то за спину. Марта обернулась. У раздевалок стоял павиан с концерта, тот, что с синим лицом. Яртышников уже ковылял к нему, скривив губы. Василий Викторович не любил, когда тренировки прерывают.

9

Гулять ходили в ближайший парк-пятачок, но собаки тянули Вырина из города, в поля. У Григория обычно не было на это времени. Только один раз за эти два месяца сходил он с ними к спортивному лагерю, где псы поносились вокруг старой детской площадки, повалялись на спине в траве.

Хорта уже была размером с Бобика, и в городе Вырин не спускал их с поводков. Кроме той ночи, когда Рэне привиделось чудище, Бобик больше никак себя не скомпрометировал. Это был мирный, воспитанный пёс. Закапывал в дальнем углу двора кости. Охранял дом: тявкал что есть мочи на любого прохожего. Вырин за это покрикивал на него – Бобик поджимал хвост и уши.

Стояло бабье лето. Дверь в здание почты нараспашку. Оттуда слышался знакомый голос:

– Сейчас я сделаю вам скандал, и вам будет весело!

Вырин заглянул внутрь.

Рэна стояла посреди пыльного помещения, прижимая что-то к груди. Девушка за стойкой смотрела растерянно: она не хотела, чтобы ей делали скандал.

– Открытку прислала моя жилка, – Рэна шагнула к нему, – а они помяли! Помяли, изверги! В ящик руку сунула – уже мято было.

Она протянула Григорию карточку: мост, река, по реке кораблик, над мостом – белый, как широкоплечий мужчина в пиджаке, Дом Советов. Надпись справа сверху: «Москва». Вырин перевернул. «Дорогая Рэна! – писала Полина. – Спасибо за твои письма! У нас всё хорошо…»

– Эу-эу, – Рэна вырвала открытку из рук Вырина. – Ишь куда полез! Личная переписка!

Григорий улыбнулся.

– А где помяли, Рэна?

– Как где? Как где? – закудахтала она. – Вот это ты не видишь?

Сгиб шёл по Дому Советов.

– Пополам была сломана, уж я отглаживала её, под прессом держала… Теперь почти незаметно, правда?

Григорий спросил у девушки за стойкой:

– Как вас зовут?

– Татьяна, – робко ответила она.

– Татьяна не могла помять твою открытку, – сказал он. – Идём, Рэн, не шуми тут.

– Ну, раз милиция говорит, – огладила себя по бокам давно успокоившаяся Рэна. Она была довольна, что встретила Григория, что ей так удачно удалось показать ему Полинину открытку, означавшую, что та пишет, не забывает. – Идём, – взяла она его под руку. – Погуляю с тобой и твоими собачками. Попроменадюсь.

10

Девочки шли по тропинке. Ветер рвал лицо, от него болел лоб. Марта закуталась в шарф по уши: до начала октября принципиально не носила шапки. Она шевелила губами: волновалась, не сказала ли синелицему чего лишнего.

Он представился Валерием Гавриловичем, уверял, что из милиции. Поговорить хотел только с Мартой, смотрел на неё пристально, и отблеск в глазах был красный, как у Балама. Расспрашивал про Соню. Сказал, её с мамой похитил опасный преступник, показывал фотографию одноглазого.

Марта отвечала коротко: да, вчера вместе ходили на концерт. Нет, ничего не видела. Наверное, Соня с мамой ушли со стадиона пораньше, чтобы потом не толкаться в толпе.

– Они теперь за тобой следить небось будут, – сказала шедшая рядом Рыжая.

– Девули, а вдруг мы всё неправильно делаем? – не выдержала Лизка. – Дело-то серьёзное! Вдруг он правда преступник, а мы его покрываем и Соньку подвергаем большой опасности?

– Слушай, да этот Гаврилыч сам на стадионе был. Положим, Марта бы ему рассказала, что видела. И что? Он тоже это видел. Он небось думает, что Веснова знает, где Соловей их спрятал, – сказала Рыжая.

– А Веснова не знает, – сказала Марта.

– Да что тебе не ясно-то? – возмутилась Тинка. – Никакие они не милиция. Тут осторожно надо, Марта права. Самим надо.

– Самим? – не отставала Мишаева-младшая. – Что самим? Куда ты пойдёшь? Что вы вообще собираетесь делать? Вы как хотите, а я считаю, что хотя бы маме надо сказать!

– Март! – Рыжая сняла с клёна-вешалки болтавшийся на ветке клочок бумаги.

– «Девочки, прошу вас, не волнуйтесь, – прочитала Марта. – С нами всё в порядке. Мы в безопасности. Не ищите нас. Надеюсь, через пару дней всё наладится. Полина».

Они помолчали.

– И что, ты думаешь, это она? – с сомнением спросила Лизка.

– Почерк вроде похож. Тут ещё приписка: «Привет, девули! Мы в таком отпадном месте, улёт! Всё дело, оказывается, в моих снах! Не грустите! Вернусь, всё расскажу в подробностях!»

Тинка заглянула Марте через плечо:

– Это точно Сонька писала. Всё кругленькое, аккуратное. И восклицательные знаки везде.

– И «девули».

– Соня знала, что мы подойдём к клёну, – сказала Майка.

– Но и одноглазый про это место знает, – не сдавалась Лизка.

– По крайней мере, они живы. – Марта задумчиво опустилась на скамейку.

– Но что делать? Делать-то мы что будем? А, Мартышон?

– Лиз, да не знаю я. Ничего я не знаю.

Марта услышала хлопанье крыльев и подняла голову. На секунду ей показалось, что на облетевшей берёзе на другом берегу Чертановки сидит большая сова и смотрит на неё любопытными жёлтыми глазами, наклонив голову. Марта моргнула, и видение исчезло.

Глава 10

По ту сторону

1

– Я хочу, чтобы ты посмотрел на моих внуков, – сказала Селенит.

Мы ушли внутрь горы. Девочки превратились в маленьких ящерок, я – в пламя. Мы долго бежали по узкому, вырубленному в камне тоннелю, пока не достигли зала с высоким сводом. Свод подпирали колонны из сталактитов и сталагмитов. Посередине темнело озеро. Высоко над зеркалом воды зияло отверстие. Сквозь него падал солнечный луч. В луче колыхались белые тарелки кувшинок.

Сбоку виднелось жилище. Из него вышли молодой мужчина и две женщины. Все трое были очень красивы. Женщины неслышно подлетали над землёй – это были мариды. Мужчина же крепко стоял на земле, и по широкому лицу, высоким скулам и бледной коже я узнал в нём сына Селенит.

Клянусь огнём, эти существа казались видениями. Я замер.

– Познакомься, – сказала Ламия, – Сергей, Юна и Карина, мать Юны.

Убранство жилища тоже поразило меня: в нём было несколько помещений, называемых комнатами. В первой они готовили (еду приносили женщины-змеи), во второй спала Карина, в третьей – молодые супруги с детьми.

Кровати не лежали на земле, а стояли на диковинных ножках, в углу трапезной вместо костра находилась плита, греющая пищу при помощи газа, баллоны с которым тоже приносили бергсры.

Тонкая простыня отделяла кухню от спальни супругов. Юна подобрала её рукой и наклонилась, приглашая внутрь.

Близнецы сидели у стены, под коврами. На одном из гобеленов я различил единорога, стоящего на задних ногах. Передние копыта угрожающе подняты, пасть раскрыта. Единорога окружал невысокий забор.

Похожий заборчик отделял близнецов от остального пространства жилица. Они посмотрели на меня одинаковыми глазами: синими, со светлыми прожилками – словно спицы в велосипедном колесе. Ручки и ножки в младенческих перетяжках, над трусиками нависали пухлые животики. Я открыл рот, чтобы сказать, что это обыкновенные дети – в меру аппетитные, в меру симпатичные, но Селенит опередила меня:

– Посмотри на мальчика.

Освещение было скудным, и я усилил своё собственное пламя. Глаза младенцев расширились, но клянусь огнём, они не испугались. Воздух вокруг внука Селенит – а который из детей мальчик, угадывалось сразу – шёл рябью, переливался. Перед ним лежала деревянная игрушка: палка с приделанной основой, на которую нужно нанизывать кольца. Ближайшее к ребёнку кольцо вначале показалось мне изъеденным насекомыми. Но это было не так: оно распадалось на мелкие песчинки, которые тянулись к мальчику как к магниту. То же самое творилось и с ковром: за спиной младенца он расплёлся на тонкие нити, которые прилипали к его затылку.

– Так происходит со всеми вещами, – сказала Селенит. – Живым же рядом с ним больно. Кроме его сестры.

2

Когда мы выбрались из пещеры, Селенит рассказала ещё кое-что.

«Приставов Морры не обмануть. Они нашли нас здесь почти сразу. Их не могут остановить ни Хорта, ни Буэр. Мы тоже бессильны перед ними. Чтобы они не тронули Сергея, я заключила с ними сделку. Когда близнецам исполнится три года, я должна отдать Морре одного».

Я ничего не сказал ей, не посмотрел в лицо. Селенит начала оправдываться: «У меня не было выбора: иначе она забрала бы всех. Юна с Сергеем нарушили закон природы, но Морра не убила их. Она попросила себе мальчика. Я согласилась, я была уверена, что за три года придумаю выход. Но времени ушла ровно половина, а у меня нет ни одной идеи. Поэтому я выпустила тебя из ковчега. Ты знаешь закон. Спасённый ифрит обязан вернуть долг. Иначе ты станешь червём. Придумай, как защитить моего внука». Продолжая молчать, я оставил Селенит. Ноги несли меня куда глаза глядят. Я знал, что Морру не обмануть – каждого возьмёт она себе в нужное время. Ей нельзя давать обещаний. Армия Морры состояла из душ, отошедших ей в результате подобных сделок.

Очередная угроза нависла надо мной: если не верну долг бергсрам, стану склизкой бессильной тварью. Селенит спасла мне жизнь, но связала обязательством, которое было не слабее ковчега, что держал нас со слугами под водой.

Была и ещё одна мысль, которая тревожила: близнецы. Мало чего боялся я за свою долгую жизнь. Службу пережил большую и заточение, призывал смерть, был богом и демоном, но никогда никого не боялся. День, когда я нашёл в пещере своих девочек, был очень похож на сегодняшний: этих близнецов тоже скрывала гора, и они были такого же возраста, как Ламия и Селенит, ну, может, немного постарше. Но если тогда я почувствовал силу и свет, то сейчас холод и оторопь пронзили меня. Я должен был себе признаться: это был страх.

Я боялся этих созданий. Пухлые и беззащитные сидели они в манеже, с медовой кожей, голубыми глазами, а я боялся.

Конечно, я знал, что дети, родившиеся одновременно из одной утробы, испокон веков считались несущими особую силу. Часто шаманы приносили их в жертву новорожденными – дабы у народа был урожай и мягкая зима. Нередко, когда близнецы вырастали, вставали во главе людей и городов. Вражда близнецов всегда заканчивалась войной.

Но эти – эти были существами особой природы. Они были полумаридами, на четверть бергсрами: умение управлять ветром в них будет сочетаться с умением менять внешность и становиться камнем. Была в них и человеческая кровь, а это означало, что они смогут укусить руку, дающую им пищу. Что, несмотря на законы и правила, они поступят так, как им будет нужно.

Внуки Селенит разрушат всё. Они смогут подняться против Морры и выйти победителями. Их силы раскроются непредсказуемым образом. Лет через двадцать их уже никто не остановит. А может быть, и намного раньше.

3

Так думал я, когда встретился глазами со старым сьорой, духом воды, жившим в реке, на берегу которой я сидел в раздумьях уже какое-то время. Звали его Демерджи. Он сразу узнал во мне ифрита, хотя я был в облике старика. Демерджи оказался непростым сьорой. Он был агентом некоей организации, называющей себя ОпОРой. Я сообщил водяному, что недавно освободился из многолетнего заточения и не знаю, чем себя теперь занять. Он знал, что такие, как мы, были названы демонами и сильно ослабли.

– Чтобы за тобой не началась охота, – сказал Демерджи, – надо стать человеком. Слиться с толпой. А мы дадим тебе защиту.

И он рассказал то, что потрясло меня сильнее истории Селенит.

Миров не один, а два. На этом же месте, но в параллельных потоках воздуха существовал второй. Более того, тот мир – основной, первоначальный, и населён он в основном маридами и людьми. Все события двух миров связаны: то, что происходило там, всегда получало отклик тут.

Никто не умел и не имел права перемещаться между мирами, жители каждого из миров не подозревали о существовании другого. Это и было задачей ОпОРы: охранять это неведение и следить, чтобы не было открытых дверей между нашим миром и миром тем, потому что двери эти (Демерджи называл их разломами) и существа, пользующиеся этими дверьми, вносили хаос и беспорядок в течение жизни.

Конечно, я ему не поверил. Я существовал много веков и ни разу не слышал о другом мире. Но Демерджи решил, что я буду очень ценен, если вступлю в ряды общины-организации. И поэтому он показал мне.

Открывать разломы нельзя, повторил он уже в сотый раз, но нам, высшим чинам ОпОРы, известен относительно безопасный алгоритм.

Только тёмное время суток. Разлом обязательно должен возникнуть между камней. Края его надо укрепить специальным звуком. Находиться на той стороне можно не дольше десяти минут.

4

Уже наступила ночь. Я долго шёл. Там есть гора, тоже Демерджи, под ней – долина, в которой тысячи лет назад была великая битва. Камни, которыми когда-то стали воины, так и остались стоять, подпирая небосвод. Я шёл между ними, старый сьора плыл.

Он вынырнул возле двух камней. Начал визжать. Я пригнулся к земле, пытаясь укрыться от этого звука. Демерджи, не переставая кричать, достал что-то из своих сонных, прозрачных одежд и поднёс ко рту. Визг его прекратился, начался свист. Я посмотрел на него и увидел, что он дует в деревянную свистульку. Вскоре Демерджи нырнул в воду и уже оттуда сказал:

– Смотри меж камней.

Я посмотрел. Ткань ночи волновалась, как вокруг внука Селенит.

– Шагни, – сказал сьора. – Десять минут.

Я послушал его и шагнул.

Я почувствовал, что меняю облик. Я стал красным бездымным пламенем. Мне показалось, что больше я не могу принимать чужое обличье. Непривычно и неуютно было утратить умение, которое было с тобой всю жизнь. Я сосредоточился и с большим усилием всё же вернул себе облик старика.

По ту сторонувсё действительно было другим. Воздух – слаще. Ветер – мягче. Луна – больше. Тутона приобрела редкий, зеленоватый оттенок.

Вместо камней долина была полна застывших воинов. Немного дал мне старый сьора времени, и все те минуты ходил я среди них, всматривался в лица.

Я вернулся обратно. Демерджи ждал в реке.

– Я не тороплю, – сказал сьора. – Приходи в любой момент. Если ты согласишься, я дам тебе защиту и инструкции.

5

Демерджи не обманул. Кров был мне не нужен (хотя в городке, который назывался Гурзуф, у меня появилось жильё совсем рядом с морем; оно пустовало), а вот защита, фамилия и «легальное положение», как говорил старый сьора, были «обеспечены в полной мере».

На окраине Гурзуфа жила скогсра по имени Зейнеп, семья которой знала про ту сторону. Она не была сотрудником ОпОРы, однако опоровцы привлекали её к разным делам.

Демерджи знал, что Зейнеп стара и недоверчива. Как и все скогсры, она не любила ифритов и считала, что бергсры исчезли много веков назад. Соседний, родственный ей род Таллемай держал в заточении Балама, превратив его в тис.

Зейнеп верила, что под лапами окаменевшего Урсы лежит ковчег с Жы-жем – кровожадным ифритом. Про Жы-жа ходили легенды. Духи леса и воды не помнили ифрита страшнее. Он жёг, истреблял и убивал всё на своём пути, но особенно страдали от Жы-жа скогсры: он похищал и поедал их детей.

На самом же деле не было никакого Жы-жа. Образ его был соткан из злодеяний моих братьев. Была в нём и толика моего гнева. Дети скогср насыщали нас быстрее и слаще всего. Старался я не пользоваться этим способом, но изредка всё же прибегал к нему.

У скогср общая память, и, юные, они могут помнить то, что случилось с их прабабками, поэтому образ мой и моих братьев внушал им страх и отвращение.

Но Демерджи убедил Зейнеп, что некоторые из нас могут принимать сторону добра. Путём несложного заклинания (и тут я заподозрил, что водяной знает Птицу-Книгу) он внушил ей, будто знакомы мы давно, с юности.

Следом за этим Демерджи перешёл на ту сторону и исправил название городка, который там стоял на месте спортивного лагеря рядом с Гурзуфом. Теперь и тот и другой носили одно из моих имён – Агарес. Это должно было убедить Зейнеп и всех остальных, что я живу на полуострове давно. Именно тогда я впервые понял, как связаны оба мира: буквы на главном здании лагеря поменялись здесь на моих глазах, так же, как и память людей

Я изучил устав ОпОРы. Это была увесистая брошюра. Каждый день ходил я к Демерджи. Задачей было узнавать все признаки разломов.

Совсем скоро я почувствовал, что голод, поселившийся во мне за время долгого заточения, уходит благодаря лагерю. Теперь он назывался моим именем, и приезжавшие дети поклонялись и приносили мне жертвы, сами того не зная. Боль от их травм и радость их побед насыщали меня.

Я снова стал ходить на площадь и рассказывать истории. Новые люди интересовали меня. Их техника и хищный взгляд на природу потрясали. Человек больше не преклонялся перед стихиями. Он считал себя победившим леса и моря, штормы и ветры. Не было суеверного страха, который раньше вёл людей к их богам, человек стал царём природы, центром мироздания. Казалось, что дерево, камень, вода и огонь служат теперь ему, что созданы они для того, чтобы жилище человека было тёплым и удобным, чтобы вечерами в нём был свет, чтобы машины и поезда перевозили его на другой конец света по малейшему желанию.

Большинство людей не добывали еду, её можно было покупать за деньги в магазинах. Работать они ходили в конторы, и что делали там – неизвестно. Но одно в человеке осталось неизменным: он по-прежнему стремился к роскоши и власти, попирая на своём пути любовь и сострадание.

6

Так прошёл год. Я редко виделся с бергсрами, редко навещал их пещеру в Чатыр-Даге. Тягостно было рядом с ними, знал я, что ничем не могу помочь, а времени остаётся всё меньше. Приходя, я каждый раз отмечал изменения к худшему: видел, как тускнеет рассудок Ламии, как ослабевающей Селенит всё сложнее и сложнее удерживать её от безрассудств, которые привлекли бы нежелательное внимание.

Я полюбил «Агарес». Это было красивое место. На закате нам с Тимсахом нравилось сидеть возле моря и смотреть на Аю-Даг – так называли гору, в которую превратился Урса. Она была нам напоминанием о том, что и мы до сих пор могли быть пленниками. Но долг Селенит тяготил, висел гильотиной над нашими головами.

В остальном же, когда удавалось не думать об этом, я опять любил жизнь: людей на площади, сияние детей, небо над головой. Снова захотелось создавать. Я много смотрел на новые дома и поверил, что у меня получится построить такие. Или подобные таким. Я вспоминал своих человеческих друзей: Урука, Бильгу, даже Ша.

Я хотел быть для людей богом – сильным и недоступным, величественным и мужественным. Пару раз пытался показать людям свою магию, но они решили, что я простой уличный циркач, жонглирующий огнём. В такие вечера я собирал гораздо больше звонких монет, чем когда рассказывал истории, но это было всё, на что оказалась способна вера нынешнего человека в чудо.

Тогда я решил идти проверенным путём страха. Уничтожая их жилища, я выбирал ветхие, деревянные – те, что легче горят. Я ждал, когда кто-то появится на углу улицы, и эффектно поджигал дом: обращался в пламя, обвивал крышу.

Люди решали, что это обычный пожар. Первый раз в газетах написали про взрыв газа, во второй – про непотушенную сигарету.

Я понял, насколько сильным стало людское забвение. И я не смогу воскресить в одиночку память и веру в нас. Что бы ни видели люди – не верили своим глазам.

Селенит сказала, что, если я не спасу мальчика, стану червём. Без умения создавать и без веры людей я им и был: безымянным стариком, уличным жонглёром, шутом. Дети отдавали мне свои силы в лагере, но дети не знали, кто я. Люди слушали мои истории, и всё же я оставался для них никем. Пустым местом, ничтожеством, тлёй.

Это было главным отличием нового человека от того, к которому я привык. И я совершенно не понимал, что делать.

7

К концу первого года моей службы в ОпОРе Демерджи ушёл на пенсию.

За всё время моей непыльной работы в Крыму не было открыто ни одного разлома, как и в прошлые десятилетия, – если, конечно, не считать тренировочных, которые делал сам Демерджи для того, чтобы я вынюхал и вычислил их местонахождение.

Мне неинтересно было работать в ОпОРе: скуку вызывали их заботы и проблемы, мысли всё время уходили в сторону мечты создавать. Но положение, которое давала мне организация в этом новом мире, было очень удобным – по крайней мере, до тех пор, пока не верну назад своё величие.

Для того чтобы «вступить в должность», которую занимал Демерджи, нужно было отправиться в Москву – город с зиккуратами – и познакомиться со своим «начальством».

В Москве меня встретил некто Валерий Гасионов, в котором я не без удивления узнал своего брата Гасиона. Меня он тоже узнал, склонил голову в почтении. Вместо вступительных испытаний мы пустились в воспоминания о давних временах.

После смерти Царя Гасион стал единственным ифритом, который согласился служить людям добровольно. Спустя века он занимал в ОпОРе большую должность. Его раздувало от гордости. Государственные дела стали его личными. Гасион рьяно охранял тех, кого называл «первыми лицами». Он так и сказал мне, чванливо развалившись в кресле:

– Они наверху, а я помогаю им там держаться. Мир и порядок – вот мой приоритет, брат. Вот моя власть. Я дёргаю за верёвочки, а верёвочки ведут к резервуарам.

Я спросил его, что такое резервуары, но Гасион не ответил. Тогда я задал другой вопрос:

– Где же твой дух огня?

– Царь приучил меня служить. Я чи-нов-ник, – отстучал он по подлокотнику. – Люблю сосуды.

Гасион открыл разлом и показал мне город, который лежал по ту сторону. Красота его сразила: вода, которую я недолюбливал, тамбыла бесподобна. Город стоял на холмах, был извилист улицами, изморщинен каналами, и пока Гасион хвастался им с хозяйской гордостью, я напитывался новой мечтой: создать место столь же прекрасное, каждый человек в котором верил бы в меня, почитал и боялся. Сам же я буду жить в главном зиккурате.

Целую ночь гуляли мы с ним по улицам Москови. Под утро Гасион показал свою тайную квартиру в одном из холмов. Брат никогда не жил в ней. Квартира была хранилищем его богатств. Веками синелицый ифрит тащил сюда всё, что привлекало внимание, – как сорока в гнездо.

Тут были вазы, колонны и даже настенные панели, украденные из царского дворца, – не знаю, как Гасион сумел сохранить их. Коллекция посуды, одежда разных эпох – в основном мантии, много мантий. Мебель всех оттенков золота, скатанные ковры, картины. Но главное – тут стоял трон Царя. Ступени, львы, два буйвола, служащие спинкой, – сохранилось всё, даже его посох.

Это была настоящая пещера джинна, святая святых синелицего.

Веками ифрит копил своё сокровище. Но какой смысл в том, чтобы обладать богатством, о котором никто не знает?

Каким же жгучим было желание показать его хоть кому-нибудь, если он повёл сюда меня! Встреча с братом ослабила бдительность, и Гасион решил, что может позволить себе хвастовство, о котором долго мечтал.

Я подобострастно восхищался, что делало его всё более довольным и расслабленным. Когда же Гасион отвернулся к окну и предложил полюбоваться видом, я втопил ключ, что висел на ключнице, в свою огненную плеть – тот немного оплавился, оставив на рукоятке кнута чёткий отпечаток. Позже я изготовил его дубликат.

Когда я вновь стану богом, все эти вещи будут стоять в моём зиккурате в доказательство моего величия.

На одной из улиц Москови я почувствовал знакомое присутствие. Я остановился, вспоминая, где и когда испытывал подобное, и вдруг пролетело, ударило в голове: горное плато, уютная деревушка.

– А ты стал слаб, Ваал, – Сагиба стояла за спиной.

Она была права: тутя чувствовал себя много слабее, чем на своей стороне.

– Давно ты здесь? – спросил я, обернувшись и оглядев её.

– Давненько, – она улыбнулась. – Эта сторонаснилась мне всю жизнь. Ещё в детстве я научилась собирать здесь пыль, приносившую удачу там. В твоём городе я перестала видеть свои сны. После того как я сбежала от тебя и обнаружила свою деревню разрушенной, я долго скиталась по земле без любимого места. Как-то раз случайно встретила твоего брата, Волака. Он захотел отблагодарить меня за освобождение от тебя и предложил свои услуги. Ифриты не любят быть в долгу. Я сказала, что хочу попасть сюда. Волак удивился: он не знал, что существует ещё одна сторона. Но твой брат исполняет любые желания, и стоило мне загадать своё, в руке у него появилось вот это.

Сагиба показала свистульку, очень похожу на ту, что была у Демерджи.

– Волак любопытен. Когда я открыла разлом, он решил перейти со мной. С тех пор мы тут. – Она убрала свистульку в карман. – Прячемся от тебя.

– Что ж ты меня не боишься? – спросил я.

– Да чего мне бояться: слаб ты стал, Агарес. Я вижу. Не место тебе тут. А мне – самое оно. Пыль и здесьприносит мне удачу. А ты возвращайся на ту сторону. И брата своего не ищи.

Шорох платья – и исчезла в калитке.

– С кем ты говорил? – спросил догнавший меня Гасион.

– Да так, ни с кем, – ответил я. Всё увидела Сагиба, всё поняла. Много веков назад я был такой силы, что ей пришлось найти путь в другой мир, чтобы укрыться от меня. А сейчас – кто я? Жалкий старик? Ифрит, в которого никто не верит?

Вернувшись в Крым, я с благодарностью и положенным почтением принял «все атрибуты должности». Это были книги, «контакты центра» и свистулька. Отдавая её, старый водяной сказал:

– Мне подарил её один мудрец. «Ничто так не растлевает душу, как вседозволенность и власть», – говорил он. Береги её. Используй редко. Помни слова мудреца.

Когда взял я в руки эту свистульку, похожую на птицу и на рыбу одновременно, когда почувствовал в ладони её приятную тяжесть, я понял, как вернуть долг бергсрам.

8

С Демерджи я не обмолвился ни словом про Ламию и Селенит.

И теперь я шёл к ним в пещеру для важного разговора.

Селенит глянула хмуро, безумие и голод прятались в глазах Ламии. Кисло пахло в их пещере – так пахнет отчаяние.

Я не знал, как сказать им, что задумал: боялся слуг Морры, которые, как известно, живут повсюду в тени, боялся агентов Демерджи, которые могли быть в любом струящемся ручейке. Ни пещера, ни площадка перед ней не подходили для разговора. Как горько в тот момент я жалел, что не могу общаться с Селенит так же безмолвно, как со своими слугами.

Наконец я придумал способ. Ястреб охотился, я призвал его. Велел ему вырасти. Мы взобрались на него и взмыли ввысь.

Так я рассказал Селенит свой план. Она с сыном и его семьёй должны уйти на ту сторону и не возвращаться. Власть Морры кончалась там, её приставы не достанут мальчика на той стороне. Она приняла его спокойно, с учётом того, что ей и её семье предстояло навеки покинуть наш мир и шагнуть туда, где ждала неизвестность. Отчаяние бергсры было настолько велико, что она готова была схватиться за соломинку, которую предлагал я.

Решили мы так: я не буду присутствовать при их переходе, чтобы не привлекать внимания. Переход сделают возле Урсы, прямо на берегу, ночью, убедившись, что вокруг никого. Свистульку уговорились оставить в крайней кабинке для переодеваний на пляже.

9

В ночь перехода я понял, что мне не хватает доверия. Две престарелые бергсры, которым я отдал свистульку, уже давно не были моими девочками. Они вызволили меня из ковчега и теперь считали себя вправе взять любое. Свистулька же вызывала чувство, сходное с привязанностью: она могла открывать разломы, а это означало власть. С ней я чувствовал себя особенным.

Мне позарез было нужно, чтобы бергсры оставили её на этой стороне. Я послал Тимсаха следить за ними. Возможно, именно он привёл на своём хвосте сотрудников ОпОРы. Или они знали про бергср и близнецов с самого начала.

Как бы то ни было, случилось следующее: Селенит с семьёй пришла к Урсе около полуночи. Сергей, хмурясь, нёс на руках спящего мальчика, Карина с Юной стояли рядом. Селенит держала за руку внучку. Хорта и Буэр оглядывались по сторонам, щетинились в темноту.

Бергсра засвистела, и воздух начал переливаться лиловым, багровым, синим. Селенит жестом показала сыну: иди. Но тот сомневался. Осознание необратимости происходящего и страх перед неизвестным нахлынули на всё семейство. Они медлили.

– Скорее же! – прикрикнула Селенит. Её гнал совсем другой страх – страх перед тёмными преследователями, не знавшими пощады.

Карина послушала её первой. Шагнув за лиловую плёнку, она протянула руки к дочери:

– Всё хорошо! Тут всё то же самое! Идите!

Юна перешла вслед за матерью. Сергей ушёл на ту сторонууже уверенно, следовать за женой ему было гораздо легче. Постепенно они переходили все: за Ламией перебежал Буэр. Мальчик так и не проснулся. Но отец его успел крикнуть:

– Он стал другим! Мне не больно его нести!

Когда к разлому приблизились Селенит с внучкой, откуда-то издалека раздался свист. Он заращивал проход: ещё какое-то время она могла видеть семью в фиолетовой дымке, но мгновение – и всё. Селенит с криком пихнула в разлом девочку, но та лишь пробежала несколько шагов вперёд и упала на колени, захныкав.

Разлом затянулся. Свист испугал Хорту – прижав уши, она кинулась прочь по тёмному пляжу. Селенит попыталась дунуть в свистульку, но это не помогло: те, кто закрыл разлом, не дав им с девочкой перейти, приближались. Когда они вышли из тени, Тимсах из своего укрытия увидел молодого мужчину, один глаз которого был скрыт под кожаной повязкой, и птицу с кошачьей головой.

10

Селенит исчезла так же быстро, как и тогда, из Баальбека. Девочка исчезла вместе с ней. Хорта же, оставшись без хозяйки, плутала по Гурзуфу, пока её наконец не подобрал молодой участковый по фамилии Вырин. Встретив их вместе на выгуле, я посоветовал ему именно эту кличку – Хорта сразу завиляла хвостом. В облике огромной лохматой собаки Хорта была заурядна, и я решил не препятствовать их с Выриным дружбе, всё же пристально приглядывая за ней.

Одноглазого свистуна, присланного из Москвы, звали Тима Соловей. Я сразу смекнул, что он выполнял «приказ из центра». А значит, нельзя было сообщать ему о моей связи с семьёй Селенит. Более того, по ходу нашего разговора я выяснил, что он не имеет никакого представления о том, что на ту сторонуушли бергсра, два марида и сверхсильный близнец. Птица-Книга, сидевшая у него на плече, смотрела на меня мутным взглядом, сужая вертикальные зрачки от южного солнца. Она ничем не выдала нашего знакомства, и я решил последовать её примеру, гадая, узнала она меня или нет.

Я-то, конечно, её узнал. Сложно было поверить, чтобы на земле жило ещё одно такое же диковинное существо. Пока Соловей нехотя заполнял формуляры ОпОРы о том, что произошло на пляже, Птица-Книга болтала о закатах, Луне и приливах, продолжая коситься на меня. Я сидел смиренно, охотно помогая Тиме справляться с бумажками.

– А свистулька Демерджи? – спросил вдруг он.

– Исчезла, – сказал я, покосившись на Птицу-Книгу. Только тут я внезапно понял, что именно за ней она прилетела в Крым. – Не ведаю где.

– Ну что ж, – ответил за Соловья его «питомец». – Обезвредим. – Птица-Книга протянула скатанный в трубочку листок. – Говори это заклинание сорок дней на месте бывшего разлома, и свистулька станет бесполезной игрушкой. Разломы открывать она больше не сможет, если только не попадёт в руки двустороннику.

Я был поражён, что за утерю такого важного артефакта они не наказали меня. Соловей даже не внёс этого в формуляры.

Через пару дней я провожал их на вокзале в Симферополе. Соловей выглядел скучным человеком, и только единственный глаз выдавал в нём пирата: мгновение – и глуповатая простота сменялась холодной безжалостностью. Птица-Книга, превратившись в обычную сову, послушно сидела в клетке, и я про себя удивлялся той власти, какую имел над ней этот простак. Парочка уже зашла в вагон и стояла в тамбуре – Тима вчитывался в билет, стараясь разобрать номер купе, когда Птица-Книга обернулась ко мне, и на миг её круглая голова стала кошачьей.

– Было интересно посмотреть на тебя, Ваал, – сказала она, – мы ещё свидимся.

Глава 11

По эту сторону

1

После Битцы Марта побежала домой. Стоит ли рассказать бабушке про то, что незнакомец унёс Соню с мамой? Про Сонины сны? Про синелицего?

Полина в записке просила никому ничего не говорить. Но вдруг её и правда заставили?

Соня уверена, что Цабран в беде. Но может, ей показалось? Это же был сон, в конце концов. Может, Ахвал приехал в Московь и ищет район, где живёт Марта, чтобы они снова смогли открыть разлом и встретиться?

А Цабран такой вялый ну просто потому, что грустит по ней и по родителям. А вдруг Ахвал нашёл-таки книгу и их избавление уже близко?

Почему в записке Соня сказала, что это всё из-за её снов? Вдруг эти в чёрных пиджаках тоже ищут Цабрана?

Вопросов было слишком много.

– Баб Мен! – Она вбежала на кухню, ещё не уверенная, что именно расскажет бабушке, а о чём умолчит, но сразу же отшатнулась, стукнувшись о буфет. Затренькали стёкла.

По всей кухне были разложены камни, внутри каждого крутилось что-то дымчатое. Свет синий, смурной, а вместо бабушки на длинном змеином хвосте стояла бергсра и низким колокольным голосом произносила непонятные, страшные слова над кастрюлей.

Мартино замешательство длилось всего несколько секунд. Она вспомнила, как говорил Ахвал: «У тебя смарагдовы очи». Хлопнула форточка, заметались шторы. Бергсра в испуге обернулась.

– Что ты сделала с баб Меной, гадина?! – закричала Марта и бросилась на чудище, стараясь поймать её взгляд.

Бергсра тоже бросилась на неё. Зазвенел упавший на пол половник, разбилась тарелка. Марта пыталась напустить на неё ветер, смерч, пыталась смотреть в глаза, но бергсра, продолжая кричать, крепко схватила её и давила, давила. Марта почувствовала, как немеют, каменеют руки и ноги. И вдруг различила слова:

– Всё хорошо, спокойно, спокойно, деточка моя, милая, малышка, не бойся, это я. Прости, что напугала тебя.

Она посмотрела вверх и увидела круглое бабушкино лицо, поняла, что прижимается к её фартуку. Хвоста уже не было: из-под привычного халата торчали бабушкины ноги в клетчатых тапочках.

– Я… я… мне показалось! – пробормотала она и разрыдалась.

Баб Мена выпустила Марту из объятий.

– Сядь, – мягко сказала она. – Думаю, пришло нам время поговорить по душам.

2

Рассказ Селенит

(окончание)

…в ту ночь перейти на ту сторону должны были мы все. Я держала тебя на руках. Но что-то случилось, разлом закрылся раньше времени, и мы с тобой остались здесь. Я испугалась, что это тени Морры пришли за нами. Я бежала с тобой, бросив Хорту, и мы несколько месяцев скитались.

В конце концов мы осели в Москве, и я начала растить тебя как обыкновенного ребёнка – мне казалось это правильным и безопасным.

Я уже жила среди людей, когда Серёжа был маленьким, но тогда у меня не получилось влиться до конца. Теперь я старалась учитывать свои ошибки.

Я освоилась в городе. Отвары, камни и простые заклинания всегда помогали мне. Обвести кого надо вокруг пальца, уговорить, запудрить мозги – так я достала нужные нам для жизни вещи, документы, даже нашу квартиру. Мне не нужны были деньги – еду и одежду я умела создавать сама, – но со временем я оформила и пенсию, и надбавки, и пособие на ребёнка. Мирная, тихая жизнь пришлась мне по душе.

Вы с Цабраном родились 20 марта[43], в день весеннего равноденствия, когда тьмы и света в мире становится поровну. Вы были моим бесценным сокровищем, сердцем, которое билось не в моей груди, а снаружи. Я потеряла сына и внука, и вся моя любовь досталась тебе.

Не верь страшным сказкам о том, что бергсры питаются маленькими детьми. Пища людей вполне подходила мне для пропитания, я искренне полюбила готовить.

Я всегда тянулась к людям, но они меня боялись. Прожив тысячи лет, я наконец-то поняла, что для того, чтобы дружить с ними, надо просто стать такой же. Сначала мне трудно было постоянно удерживать человеческий облик, но потом я привыкла.

В день, когда тебе исполнилось три года, тени Морры пришли за Цабраном. Был конец марта, снег ещё лежал в нашем дворе, и я увидела на нём их следы. Я ответила им, что мальчика больше нет в этом мире. Они кинулись искать его среди теней, но там тоже не нашли. К вечеру явилась сама Морра. Думаю, у жителей нашего дома в тот день было плохое настроение и тяжесть на сердце.

Она вползла к нам, заполнив все комнаты своими невидимыми щупальцами, и ты заплакала. Я была тверда: мальчик ушёл в другой мир, где у Морры не было власти. Ушли и его родители. Я сказала ей, что считаю наш договор аннулированым: у неё нет Цабрана, у меня – сына. Морра была бессильна, потому что понимала, что я права. Она испарилась, и в квартире ещё несколько дней висел запах тоски, хоть я без конца проветривала.

Все эти годы, пока ты росла, я пыталась найти способ открыть разлом и воссоединиться с семьёй. Свистулька Ахвала, которая осталась у меня, больше не действовала. Заговоры не помогали. Я искала пути, читала. У меня не было никакой надежды, и я не хотела давать её тебе. Ты росла обычной девочкой, не проявляя ни сущности бергсры, ни способностей маридов, а когда ты задала мне вопрос про родителей, я решила сказать, что они погибли. Прости меня за это, душа моя, но тогда казалось – так лучше.

Ты уже ходила во второй класс, когда в одном из древних фолиантов мне попалась фраза, вернувшая надежду. Звучала она так: «А когда будет каждому по двенадцать, те близнецы, в ком смешались либо земля и воздух, либо камень и вода, либо вода и камень, либо земля и камень, либо воздух и земля, шагать начинают». Сначала я не обратила на неё никакого внимания: шагать люди начинают ближе к году, а не когда «каждому по двенадцать».

А потом подумала: а вдруг? Вдруг это именно то, на что я надеюсь? Вдруг тут имеется в виду – шагать между мирами? Вдруг именно такие близнецы, как вы с Цабраном, сможете открыть разлом, когда вам исполнится двенадцать лет?

Я подарила тебе свистульку, сказала, что она отцовская. Жизнь шла своим чередом, я ждала, когда тебе исполнится двенадцать, решив в любом случае съездить с тобой в Крым. Ничего не зная, не понимая точных техник, я рассуждала так: если случится чудо, ты откроешь разлом, и мы сможем воссоединиться с нашей семьёй. Если нет – просто отдохнём на море. Я по-прежнему ничего не говорила тебе, чтобы не волновать, не внушать ложных надежд. Ты была простым ребёнком, и я делала многое для того, чтобы у тебя было счастливое детство. Ведь ты единственная у меня осталась.

Когда весной ты пришла домой и сказала, что вы с группой по настольному теннису едете в спортивный лагерь рядом с Гурзуфом, я подумала, что так даже лучше. Ты любишь своих подруг, у тебя так ладно получается играть в этот теннис, и я решила дать тебе этим насладиться. Если бы нам удалось перейти на ту сторону, ты бы их больше не увидела.

Я поехала вслед за тобой. Я твёрдо решила, что открою тебе правду о нашей семье, только если ты увидишь родителей и брата. Поэтому я следовала за тобой тайно, а в Крыму поселилась в пещерах Чатыр-Дага, как девять с половиной лет назад.

Поначалу я была всё время рядом. К счастью, я не забыла, как превращаться в змей и маленьких ящериц.

Почти сразу после нашего прибытия в Крым я начала чувствовать, что всё получится. Ты загорала на южном солнце, воздух вокруг тебя колебался, и я видела, как в тебе просыпаются силы. Через неделю я почти уверилась, что тебе удастся открыть разлом. Но я и предположить не могла, чем это обернётся.

Первый раз это случилось в лесу, когда вы пошли в поход. Я была рядом, свернулась ужом в корнях тиса. Лопнула плёнка между мирами, и – о чудо – я увидела своего внука впервые за много лет. Он был так похож на тебя! Потрясённая, я не успела принять человеческий облик и броситься к Цабрану, видение исчезло. Василий Викторович скомандовал вам собирать палатки, и вы ушли из леса в лагерь. А я осталась, чтобы поискать следы разлома.

Вдруг старый тис начал плавиться и тлеть, пока не рассыпался на горящие головешки, оставив вместо себя чёрную воронку. Я смотрела и не верила глазам: передо мной стоял Балам. Я уползла с этого места в надежде, что он не заметил меня.

На следующий день я узнала, что пропала Соня. Я испугалась, что это дело рук Балама, и позвонила тебе, чтобы выяснить подробности. Мне нужно было при этом разыграть, что я дома, в Москве, и кажется, у меня это получилось.

Я всё ещё надеялась, что нам удастся перейти на ту сторону, я даже убедила себя, что освобождение Балама никак не связано с разломом. Если бы я знала, что случится дальше, я бы забрала тебя из лагеря в тот же день, клянусь!

Когда ты открыла разлом во второй раз, случилась ещё бóльшая беда. Я снова была рядом и следила за тобой, превратившись в ящерку. На этот раз плёнка лопнула в отдалении, у тебя за спиной, и ты не видела того, что видела я: Цабрана, Серёжу и Юну, которые, разомлев от жары и в блаженной задумчивости, молча шли по тропинке. Внезапно и сын, и невестка упали на землю, замерев, перестав шевелиться, а потрясённый Цабран побежал за помощью. Я бросилась к сыну, но нашла на его месте камень.

Зато меня ждала встреча: Ламия, моя сестра, перешла на эту сторону. Я была рада ей, но отчаяние от того, что случилось на моих глазах с Сергеем и Юной, затмевало радость. Мы отправились с ней в Чатыр-Даг, в нашу пещеру. Тогда я поняла, что разломы нельзя открывать без последствий, но ещё надеялась всё исправить.

Я ждала, что Ламия расскажет о годах, прожитых без нас по ту сторону. Но, к моему великому разочарованию, оказалось, что сестра покинула семью сына практически сразу после их перехода и жила отдельно, охотясь на животных и иногда – на людей. Она говорила невнятно, скрывала от меня правду. Из её путаного рассказа я поняла, что Серёжа с Юной, потеряв дочь, решили поступить так же, как поступила я: они скрыли от сына, что у него была сестра. Думаю, что, как и я, они хотели уберечь его от горя.

Ламия же, проявляя свою дикую природу по ту сторону всё больше и больше, вскоре была вынуждена уйти от них, потому что они не разделяли её страсти и пытались как-то сдерживать её. За девять с половиной лет, проведённых по ту сторону, остатки разума покинули её.

Она начала часто пропадать. Однажды Ламия пропала на целую ночь, и тогда я испугалась, что она может причинить зло кому-нибудь из лагеря, твоим подругам или даже тебе. Вернувшись, она утверждала, что встретила Ахвала, который вступил в союз со скогсрой и пытался убить её, но я не поверила. Не мог старый ифрит взять в сообщники духа леса – это было невозможно, противоречило всякой логике. Я поняла, что разум Ламии повреждён сильнее, чем я думала. К тому же она стала очень опасна.

То, что я сделала, причинило мне сильную боль, но поверь, душа моя, я должна была так поступить: у меня не было другого выхода. Я приковала сестру в пещере, чтобы она не смогла никому навредить.

Это было огромной ошибкой.

Я горевала по сыну. Я была опустошена и растеряна. Почти десять лет я тосковала по нему, а когда увидела – в это же мгновение он обратился в камень. Я ходила к нему. Я пыталась найти нужное заклинание в әфсенүләр китабы, которую переписала, улучшив заклинания, и привезла с собой, но всё было тщетно. Я перестала следить за тобой и не знала, что происходит в лагере. Это было очередной ошибкой.

В тот день я поддалась отчаянию и змеёй лежала на камне, которым стал мой сын. Когда я вернулась в пещеру, Ламии уже не было, вещи перерыты, әфсенүләр китабы исчезла. Цепи были заговорённые, но ей удалось обмануть мои заклинания. Теперь в Ламии кипел гнев на меня и мою семью. Я поняла, что не будет от неё пощады ни Сергею, ни вам с Цабраном. Своей глупостью и опрометчивостью я превратила родную сестру в кровного врага.

Не помню, сколько часов пролежала я на холодном полу пещеры. Я проклинала свою идею отправить тебя в Крым и последовать за тобой и мечтала вернуться в то время, когда мы тихо жили в Москве, как обычные люди. Я думала, что увижу сына, что верну тебе родителей, что сделаю тебя счастливой. Но вышло так, что я сотворила необратимое зло.

Я очнулась оттого, что ощутила подземные толчки. Землетрясение! Я кинулась в лагерь. Обернувшись ящерицей, я металась от корпуса к корпусу в тщетной попытке найти тебя. К вечеру, когда всё окончилось, я услышала от кого-то из ребят, что ты могла быть в сгоревшей столовой. Я испугалась, что потеряла и тебя. Я почувствовала, что схожу с ума. Я осталась в лагере на ночь, надеясь получить какие-то новости. И на этот раз мои надежды сбылись! Я услышала, как Василий Викторович говорит Тине и Лизе, что ты жива, что мама твоей новой подруги везёт тебя в Москву.

В Москву! Перед глазами встала картина: ты возвращаешься домой, а меня нет.

Я бросилась в пещеру за вещами, потом в аэропорт и еле успела тебя опередить. Поэтому ты видела мою сумку в коридоре в день своего возвращения: я зашла в квартиру за десять минут до тебя.

Марта, это вся моя история, всё, что я могу тебе рассказать.

Сможешь ли ты простить меня?

3

Баб Мена замолчала. Марта сидела каменная. Она видела по лицу бабушки, что та готова ко всему. И вряд ли она понимала, какое облегчение испытала внучка, наконец-то услышав правду.

Марта тряслась мелкой дрожью, глупая улыбка выплыла на лицо. Она закрыла глаза, и слёзы потекли сами.

Бабушка тоже заплакала.

– Марта, я, кажется, отыскала способ, – сказала она, всхлипывая, – для него не нужно открывать разлом. Мне только надо найти Хорту и Буэра. Когда-то я вдохнула в них жизнь и, думаю, смогу забрать её и отдать твоим родителям.

– Но так нельзя, – растерянно прошептала Марта. – Хорта и Бугу такие хорошие. И потом, Мишаевы говорили, что Хорта погибла.

– Хорту не так просто убить. Упавший потолок не причинит ей большого вреда, – отозвалась баб Мена. – И да. Они хорошие. Но это единственный способ. По крайней мере, другого я не знаю. И ехать нужно прямо сейчас. Когда ты вошла на кухню, ты застала меня за приготовлением зелья. В нём есть один редкий ингредиент. Я его еле достала. Плата была несложной – пришлось опоить кое-кого травяным отваром, чтобы он сделал один документ, загранпаспорт… – Бабушка тряхнула головой. – Не важно, не важно! Проблема в том, что этот ингредиент больше не достать. А тот, что я добавила в зелье, испортится через три дня.

– Я не могу, – удивилась Марта. – Я тоже хотела тебе кое-что сообщить. Соня рассказала мне, что видит сны. Ей снится та сторона. Она говорит, что Цабран в беде. И он в Москве, ну то есть в Москови, по ту сторону. А сразу же после этого на неё напали какие-то странные типы в чёрных костюмах.

– В какой беде Цабран? – насторожилась бабушка.

– Она говорит, его похитил Ахвал.

Баб Мена выпрямилась на табуретке.

– Я не очень верю, – сказала Марта. – Ахвал помогал нам. Он… Ребрикову спас, когда на неё Ламия напала. Балама усмирил, Урсу. Благодаря ему всё, в общем, хорошо закончилось. Могло же быть хуже. Намного хуже. И он растил тебя как дочь, ты же сама только что рассказала.

– Он хочет вернуть себе могущество, – сказала баб Мена, – чтобы снова стать богом. Это единственное, что он когда-либо любил. Не меня, не Ламию – а власть и трепет, преклонение и страх.

– Когда мы расставались, Ахвал обещал найти книгу заклинаний. Он сказал, там есть подходящее, чтобы лишить нас с Цабраном особенных сил, чтобы мы стали простыми людьми и смогли жить вместе, по любую из сторон.

Бабушка смотрела на неё с жалостью:

– Марта, такого заклинания нет. Вы с Цабраном никогда не будете простыми людьми. А вот настоящую книгу он действительно ищет. Он задумал принести вас обоих в жертву в зиккурате на Красной площади.

– То есть он спас нас от Балама только для того, чтобы самому сделать то же самое? Как такое может быть? Разве на Красной площади есть зиккурат?

– Мавзолей Ленина построен в форме зиккурата. Звали его Владимир Ильич. Инициалы – В. И. Л. Вил, или Ваал. Длинные очереди, чтобы увидеть мумию. Все эти люди, входившие в мавзолей, сами не зная того, поклонялись огненному богу Ваалу в его ритуальном храме. У Ахвала там намоленное место.

– Почему ты так уверена?

– Я уже думала про это. Лучше места для старика не найти во всём мире.

– Но…

– Марта, послушай меня. Теперь нам тем более надо уехать. Ахвал ничего не сможет совершить без тебя, даже перейти на нашу сторону. Единственное, что мы сейчас можем сделать для Цабрана, – это держаться подальше от Москвы. Пока старик не заполучит тебя, он не тронет твоего брата. Мы завтра же едем в Крым. Я почти уверена, что смогу спасти твоих родителей. И когда мы будем вместе, вчетвером, мы что-нибудь придумаем. Я обещаю.

4

В комнатах всё вверх дном. Собранная баб-Менина сумка лежала у двери. Бабушка переливала сваренную кашицу из кастрюли в бутылочки. Марта поняла, что она всё давно решила.

– А ты не можешь меня здесь оставить, а сама поехать? – робко спросила она. – Я у Майки поживу.

– И речи быть не может! Оставить тебя одну в городе, где по ту сторону бродит Ахвал? Марта, ты понимаешь, что это слишком опасно?

– Но дело не только в этом! Соня! Они с мамой пропали! Их унёс одноглазый и крылатый! Потом школа, учёба, теннис…

– Школа – не смеши меня!

– Но…

– Марта, я не пойму, – бабушка резко обернулась к ней, глянула с упрёком. – Ты что, не хочешь спасти своих родителей? Впервые у нас появился шанс! Если только этот проныра Плутовский не обманул и продал то, что надо.

– Кто?

– Не важно. – Баб Мена на секунду задумалась, глядя в стену. – Я уже купила билеты. Вылет завтра утром. Иди собери вещи.

5

Высовывать клюв наружу мог только Столас. Они так договорились. Ворокот приносил им еду и одежду.

Сколько предстоит сидеть взаперти, не представлял никто. В первый день Соня с мамой вымыли полы, вытерли везде пыль. На этом дела закончились. Соня видела, что Соловей мается. Он с трудом переносил клетку. Она тоже. Только мама с виду была всем довольна. Из рухляди, валявшейся в шкафу, она смастерила куколку в голубом платьице и повесила над дверью под одобрительное хмыканье Столаса.

Мама с Соловьём, судя по всему, хорошо поладили. В какой-то степени он исполнил её мечту: посадить Соню в четыре стены, где она была бы в безопасности. После Крыма она ощущала это в маме каждую секунду. Когда собиралась в школу, на тренировку или погулять с девочками, мама смотрела на неё с такой тоской в глазах, что было ясно: единственное её желание – встать у двери и никуда не пустить. Они обе сильно страдали от маминой тревоги и обе ничего не могли с ней поделать. Поэтому мама была благодарна Соловью не только за их спасение на стадионе, но и за Скворечник, где Соня всегда была при ней.

Всё это раздражало Соню даже сильнее сидения взаперти. Единственным, кто скрашивал ей это унылое время, был Столас. Она как-то сразу поняла, что маме и Соловью не стоит говорить о том, что они общаются во сне, ей нравилось, что у них с ворокотом есть этот маленький секрет.

Наяву Столас оказался намного забавнее. С ним можно было болтать, он постоянно шутил и хулиганил, любил, когда ему чешут подбородок. В снах шутовской наряд спадал, как луковая шелуха, и Столас становился молчаливым истуканом, которого Соня побаивалась. Ворокот рассказал ей про тёмную материю, втихаря дал маленькую баночку из-под зелёнки и научил соскребать с себя тээм трансформаторными пластинами, которые нашлись у неё в кармане.

– Удача лишней не бывает! – подмигивал он.

Столас всё время намурлыкивал стихи и обожал читать энциклопедии. Он захватил парочку из Гнезда. Однажды, когда Соня в унынии валялась на диване, разглядывая потолок (Соловей утверждал, что трещины в штукатурке складываются там в какую-то зловещую морду, но Соня, хоть убей, не видела), Столас подлетел к ней с увесистым талмудом в клюве:

– Скучаешь? Почитай!

Он выплюнул книжку, и та раскрылась на страничке с фотографией тонущего корабля в окружении льдин.

– Это не монтаж? «Титаник», что ли?

– Заинтересовалась! – обрадовался ворокот.

Соня подняла энциклопедию. Не «Титаник». Пароход «Челюскин». Ниже была ещё одна фотография: самолёт на лыжах, вокруг него – закутанные в тряпки люди. И подпись: «Лётчикам приходилось садиться прямо на льдины, которые постепенно трескались».

Она сама не заметила, как зачиталась. За ужином, который приготовила мама, Соня вовсю рассказывала, как «Челюскин» застрял в арктических льдах, как он затонул и при кораблекрушении погиб только один человек – завхоз по фамилии Могилевич («Надо было сменить фамилию», – мяукнул ворокот), как пассажиры успели устроить зимовку, как их в этой ледяной пустыне искали и нашли пилоты – и вывезли всех! Последним – капитана. Владимира Ивановича Воронина.

– Птичья фамилия! – Соловей поднял вверх вилку.

– Ради этих лётчиков учредили звание Героя Советского Союза! – Соня увлечённо продолжала: – И теперь около сотни улиц и проспектов в городах России, Украины и Белоруссии названы в честь челюскинцев, прикиньте? Но самое поразительное – знаете, отчего затонул корабль?

Она обвела их восторженным взглядом, ожидая вопроса. Полина послушно спросила:

– И отчего?

– Раздавлен сжатием! Представляете? Льдины давили, давили на его бока, пока один борт не лопнул.

– То есть можно сказать, что «Челюскин» погиб от медленного льда? – уточнил Столас.

6

– Идём! – Кот-Книга потёрся о Сонину руку.

Они шли по земле, и вокруг них был воздух и простор.

– Столас! В том стихе, что ты мне показал, говорится о пароходе «Челюскин»? Вот это четверостишие: «Из гибели воздвиглись вдруг сто улиц в городах, а звания геройские – из медленного льда». Это ведь про него? Он утонул из-за медленного льда, ты сам мне подсказал, а если бы не его гибель, в честь челюскинцев не назвали бы улицы и, может быть, звания Героя СССР тоже бы не было. Я верно говорю? Я разгадала?

Кот-Книга шагал вперёд.

– Ты же специально подсунул мне энциклопедию, раскрытую именно на этой странице?

Он даже не обернулся.

– Но всё равно я не понимаю, что это даёт… «Челюскин»… четвёртое октября… уже скоро, кстати.

Несколько снов подряд они брели по плешивой пустыне. Вдалеке торчало нечто вроде огромной ванны, выложенной изнутри осколками. Шли долго. Дул ветер, не было ни холодно, ни жарко. Соня с трудом переставляла ноги: воздух казался тяжёлым и вязким, плотнее воды. Кот-Книга бежал трусцой, пружинисто, легко. Часто обгонял её, останавливался и ждал. Наконец они приблизились к «ванне». Соня задрала голову: огромное корыто нависало над ней, как многоэтажный дом. Посередине темнела дыра.

– Зачем тут зеркала? – спросила она.

– Это то Место, из которого идут лучи, – объяснил Столас, но всё равно было непонятно. – Миллиарды лучей. И ты есть на конце одного из них. Те, которые попадают на мембрану, преломляются. Но бóльшая часть светит прямо.

– А что там за темнота посередине?

– Это не темнота. Это дверь. Это дно. Это начало.

7

За короткую ночь перед вылетом Марте почти не удалось поспать. Она вертелась на кровати, в голове больно роились мысли – будто кто-то медленно вкручивал шурупы в виски. Родство с существами, которых она считала чудовищами, почему-то не пугало: пожирать маленьких детей её никогда не тянуло. Бергсры, мариды, скогсры и сьоры, в конце концов, мало чем отличались от людей. У каждого из них была свободная воля и право выбора.

Умение превращаться в змей и ящерок даже привлекало: когда Марта подумала, что, может быть, в будущем бабушка научит её этому, она улыбнулась. А вот в том, что Цабран в беде, она уверилась окончательно. Один, по ту сторону, потерявший родителей, Бугу, её, порабощённый злобным ифритом, – при одной мысли о брате перехватывало горло.

Она старалась думать и о родителях, о том, что бабушка права: чтобы Ахвал не смог открыть разломы в Москве, ей нужно убраться подальше. Родителей она видела только один раз – парализованными, будто спящими. Их никогда не было у неё, и она привыкла думать, что это родители Цабрана. Ей было сложно поверить, что они и её родители тоже, что её папа – баб-Менин сын, которого она любит и по которому тосковала девять лет. Может быть, так же сильно, как сама Марта по Цабрану.

Если есть хоть малейший шанс на их спасение, им надо воспользоваться. Если у бабушки всё получится, у неё будут живые, настоящие мама и папа. Она сможет их обнять. И вместе они придумают, как вызволить Цабрана, обязательно придумают. Во всё это поверить было труднее, чем в умение превращаться в ящерок.

Здание аэропорта походило на огромную буфетную полку со стеклянными дверцами. Народу внутри было мало: кто-то спал на полосатых тюках, кто-то сонно смотрел на табло, цифры на котором щёлкали и крутились, меняясь раз в минуту. Круглые часы показывали без пяти шесть. Они встали в небольшую очередь к стойке регистрации.

После бессонной ночи болела кожа, лямки рюкзака натирали плечи. Через стекло Марта смотрела на голубой толстомордый автобус, который пригорюнился у входа. «Аэрофлот» и крылатые серп и молот на белой полоске сбоку. Такие же, странные и крылатые, они были на огромном плакате над стойками: улыбающаяся стюардесса, белокурые волосы, букетик роз в руках, показывает на широкий пляж у себя за спиной. Над пляжем возвышаются панельные дома – ну прям как у них в Чертаново. И надпись: «Самолётами “Аэрофлота” – на курорты Крыма и Кавказа».

«Да уж», – обречённо подумала Марта.

– Баб Мен, – спросила она негромко, стараясь, чтобы люди спереди и сзади не услышали, – а почему, если я и бергсра тоже, ну, частично… Почему у меня смарагдовы очи, как сказал Ахвал? Ну, изумрудные. Такие, что бергср побеждают. Это ведь из-за меня Ламия ослепла.

Бабушка была сосредоточенна, паспорт и свидетельство о рождении были у неё в руках, в шершавом пакете: теперь Марта знала, что ей не доставило бы сложностей превратиться в змею или ящерку и попасть на самолёт без всех этих формальностей, но также и то, насколько бабушке важно вести себя как люди и соблюдать правила. Баб Мена отвлеклась на секунду, глянула внучке в лицо:

– Что я могу сказать, душа моя? Ты необычная девочка. Вы с братом весьма необычны.

После слов «вы с братом» Марте захотелось задать следующий вопрос: если им всё удастся, они откаменят родителей, спасут Цабрана, справятся с Ахвалом, то что дальше? Как они будут жить, если им с братом нельзя находиться по одну сторону?

Но она не стала его задавать, а просто подвинулась ещё на один шажок в очереди.

Они поставили на ленту бабушкину сумку, Мартин рюкзак сдавать не стали.

– Это ручная кладь, – сказала баб Мена, и девушка в пиджаке болотно-военного цвета приклеила на его лямку длинную бумажку, свёрнутую каплей. В голосе бабушки была неприкрытая гордость оттого, что она умеет к месту пользоваться современными словечками.

Сумка поехала девушке за спину, повернула, плюхнувшись на бок, и исчезла за шторкой из чёрной резиновой лапши.

Тёмные, просторные внутренности аэропорта съедали их. Несколько поворотов, лестница, и вот уже вдали видны кабинки паспортного контроля. После них нельзя будет повернуть назад, никто не выпустит. Бабушка подошла первой, просунула в щель документы. Сонный милиционер вглядывался в её лицо белёсыми глазами. Марта отступила на шаг. Он повертел в руках печать, но передумал её ставить.

– Паспорт-то у вас не заграничный, – как бы оправдываясь, сказал он. – Никак не разберусь с этими правилами. Проходите.

Бабушка ушла за турникет.

– А что за свидетельство? – крикнул милиционер ей вдогонку. – С вами ещё кто-то есть?

Но Марта этого уже не слышала. Изо всех сил она бежала по скользкому залу вылета к эскалатору вниз.

8

Она бежала, и всё рябило в глазах. Казалось, что бабушка догоняет её, даже послышались окрики, звук бьющегося стекла. «Она разбила банки с зельем», – с ужасом обернулась Марта. От резкого движения закололо в боку. В зале вылета по-прежнему царила полусонная тишина. Её никто не преследовал.

Марта увидела, что толстомордый автобус закрыл двери и поднакренился уезжать. Она рванула к нему:

– Извините, вы до города?

Села на сиденье у окна, жёсткое и неудобное. В автобусе пахло соляркой, железнодорожным вокзалом, а вовсе не аэро-портом. Лицо горело от бега, на носу и над губой выступил пот, шея была мокрой, как после душа. «Зелье действует всего три дня. Хоть бы она летела, не стала возвращаться за мной».

– Бабушка, – шептала Марта, прикрыв глаза, пока автобус выруливал к трассе, – езжай в Крым, спаси моих родителей, умоляю. Обо мне не беспокойся, мне нужно быть здесь, я должна, я должна…

…из открытого окна дует, и Татьяна Сергеевна, физичка, что-то бубнит за кафедрой, глаз не видно из-за отблесков очков, но подбородок задран вверх: она всегда смотрит в потолок, когда класс её не слушает. Марте скучно, она без сменки, в огромных бабушкиных сапогах из змеиной кожи, она поднимает руку:

– Можно выйти?

В коридоре ещё холоднее, гулко и темно, как в пещере, и сапоги уже не сапоги, это её голые ноги, вернее – хвост.

– Порезалась? – спрашивает она у Оли Междус.

Оля Междус, одноклассница, сидит на корточках в углу пещеры и плачет.

– Нет, это гранатовый сок, – отвечает она.

– Гранатовый сок, гранатовый сок, – множество ящерок эхом разносят звук по стенам.

– У меня умер брат.

– Брат? – удивляется Марта, и что-то шевелится в голове. – У меня тоже был брат, – с сомнением говорит она, – кажется… Но он куда-то делся. Его сейчас нет.

– Тебе кажется? – злится Оля. – А это точно? Дважды кажется окажется – вот что это всё!

Смутные воспоминания – без лица, имени и голоса – что-то вроде плесневелых дачных журналов. Брат… где-то он был. А может, не было? Я всё придумала? Нет, что-то было. Тоже умер? Он просто ушёл. Нет, уехал в другую страну. Улетел, сам так решил. Ему не захотелось быть здесь, с нами, со мной, он не любил этот город, нас не любил, никого не любил. Он выбрал что-то другое. Да-да, он всё сделал сам. Его нет, его забыли, потому что он сам забыл раньше остальных.

И ужасное детское горе разлилось по всему сну.

– Смотри, у меня питомцы, – Оля раскрывает походный рюкзак зелёного пыльного цвета, а там, как в аквариуме, плавают длинные серые рыбы. Угри. Оля любит их. А брат никого не любил. Как страшно.

– У меня тоже был питомец, – отвечает Марта. – Он светился. Его звали Бугу.

Ой нет, это же не у меня, не у меня, это у брата был питомец, какое же было у брата имя? Какое лицо? Какой голос? Она силится вспомнить, видит белую футболку, вот ворот, из ворота растёт шея, длинная, тонкая, она тянется и тянется, и, чтобы увидеть лицо, нужно задрать голову. Но вместо лица – блин, плоский, стёртый. Ничто. Пустота.

– Приехали, – сказал кто-то чужой, и Марта проснулась из глубокого и муторного, укачанная недолгой поездкой, с тошнотой у горла и именем: Цабран.

9

В метро утешала, баюкала себя: он ведь не такой, он лучше, вспоминала, как переживал за маму с папой, как плыли до буруна. Но сон бился внутри холодиной: есть вещи пострашнее, чем ифрит, поработивший разум. Когда яркое и жизнетворящее отвергается по собственной воле и выбору. Когда настоящее обесценивается, а ложное начинает казаться счастьем. Когда берегут пустоту, отказываясь от истинного. И в рюкзаках плавают рыбы.

Марта не могла вытянуть из этого неприятного, с привкусом солёного железа, ощущения какие-то конкретные мысли – оно просто плавало в ней, меняясь и постепенно выветриваясь. Окно, будто позволившее ей заглянуть в чью-то чужую, утраченную при жизни жизнь, закрывалось, наверх выползали и устанавливались образы Цабрана. Она вдыхала всё глубже. Сон уходил и быстро забывался.

По Красной площади бегали стаи бродячих собак. Люди шли с разным напором: то угрюмо, каким-то даже военным шагом, то туристической рассеянной трусцой. В арке возле Исторического музея курили на перерыве двойники Ленина, Сталина и Ельцина. Погода стояла то осенняя, то летняя. Когда облака уходили, небо было ярко-синим.

Умытая брусчатка делала площадь полукруглой. Впереди возвышался собор Василия Блаженного, похожий на пряничный домик с кремовыми и зефирными куполами. Марта двинулась к мавзолею.

Зиккурат, как назвала его бабушка. Она задрала голову: на граните буквы «ЛЕНИН». Бабушка никогда не водила её внутрь, мумии ВИЛа Марта не видела. Что ж, теперь понятно почему. Здание было угрюмым, ступенчатым, оканчивалось трибуной. Марта видела его тысячи раз – и вживую, и на фотографиях, но оно никогда не цепляло её взгляда, не шло ни в какое сравнение с курантами, музеем, собором, ГУМом, который величественно тянулся позади. Мавзолей наводил на неё уныние. Она пришла сюда в надежде, что Ахвал привёл Цабрана по ту сторону к месту своего храма, стояла и ничего не чувствовала. Свистулька лежала в кармане простым куском дерева.

Ей захотелось есть, но всё было закрыто и враждебно: негде купить даже оцелофаненную булку. Она дождалась открытия ГУМа, выпила компоту в унылом кафе под облупившимися сводами. На дне стакана плавали три бледно-розовых ягоды. Кассирша с утра пораньше не смогла справиться с кассовой лентой, и та, жужжа, размоталась по всему залу. Марта решила съездить в Тушино.

«Где-то на окраине, у воды», – сказала Соня. Других идей у Марты не было.

10

Место, к которому они приходили, было одно, но каждый раз менялось. Поверхность, по которой шли, – тоже: иногда по песку, иногда по траве, иногда по ровной, утоптанной дороге, а однажды будто даже по воде.

Сегодня Место было похоже на тарелку инопланетян, обклеенную стёклышками. Перед ней стоял полосатый дом с круглым окном, на очень длинной ноге, обвитой лестницей.

– Зачем мы сюда ходим? – спросила Соня.

Кот-Книга не ответил. Дул ветер, в глаза летел песок, и он щурился. Соня пригляделась: тарелку покрывали не зеркала, а их оборотная сторона. Кажется, на физике им говорили, что это называется амальгама. Никаких лучей, исходящих из них, она не видела.

– В Месте нет сил, которые действуют в наших мирах. Ни четырёх, ни пятой, – сказал вдруг Столас. – И близнецы тут тоже потеряют свои суперспособности.

– Это смерть? – спросила Соня. Она смотрела в тёмную дыру в центре тарелки.

– А разве она есть? – удивился Столас.

– Ну конечно! – сказала Соня и засомневалась.

– И ты видела её? – он повернул к ней свою седую морду.

Соня колебалась с ответом. Однажды у них на лестничной клетке умерла соседка, пару лет назад щенка у Васьки Кулагина сбила машина, но она отчего-то понимала, что Столас ждёт не этих примеров.

– Ты видела, чтобы кто-то дышащий закончился навсегда? – уточнил Кот-Книга.

Соня молчала.

– В Месте не работают ни четыре, ни пятая, – повторил он. – Но что же тогда? Уйти можно, но вернуться нельзя. Рискнувшие подавали знаки, но послания преломляются о законы наших миров. Мы получаем их в сломанном виде. Как посылки, внутри которых разбитая посуда.

– А как туда уйти? – спросила Соня.

11

Марта вошла в парк около заброшенного дома. Купила два масленых пирожка с мясом у продавщицы в белом фартуке. Небо расшторилось, под ногами сусальным золотом горела листва, стало полегче, посолнечней.

На бетонных плитах, уходивших в воду, летом был пляж. Сейчас река была тёмного, холодного цвета, вдали волновались на ветру листья кувшинки. Марта почувствовала чужой взгляд и обернулась: на раскладной табуретке под кустами сидела старушка.

Пару секунд Марта колебалась: заговорить или не заговорить, и не слишком ли это подозрительное совпадение – встретить кого-то на этом пустынном берегу.

По старушкиному лицу расплывалось родимое пятно, она смотрела рассеянно, по-детски восторженно и на Марту, и на плиты, и на воду, и на кувшинки, и казалась кем-то забытым одушевлённым предметом. Марта пошла дальше.

Тропинка огибала затянутый ряской пруд. Название летнего кафе «Ласточкино гнездо» напомнило о Крыме и брошенной баб Мене, неприятно кольнуло. Марта попыталась сосредоточиться на Цабране и на своей тяге к нему. Она выпускала мысленные щупальца вперёд и вокруг, представляла себя идущей по минному полю с металлоискателем, воссоздавала в голове образ радара, маяка – всё бесполезно. Брат не звал её.

Марта дошла до пустынного пляжа со стройкой на другом берегу: краны и огромные, с дом, горы песка лежали в негустом тумане. Марта расшнуровала ботинки, сняла носки. Песок был ледяным и склизким. Она зачерпнула пятернёй: зернистый.

– Цабран!!! – крикнула изо всех сил, прижавшись к камню, к воздуху, к своей тоске.

Вышло глупо. Испугались в зарослях птицы, заплакала где-то, как младенец, кошка. Марта отмыла, как могла, ноги, обулась. Холодные ступни в тёплых ботинках казались чужими.

Впереди виднелось что-то огороженное сеткой, затянутой мокрым брезентом, исчёрканным вандалами. Куча наваленных друг на друга предметов. Марта зацепилась руками за верх сетки, подтянулась. Перед глазами маячила надпись: «Солнце моё, взгляни на меня»[44], написанная чёрным фломиком. Внутри оказались грибы-песочницы (мухоморы, судя по расцветке шляпок), садовые гномы, облезлые Винни-Пухи и Пятачки – сваленные в кучу украшения детских площадок. Помойка сказочных персонажей. У Буратино вместо руки торчала арматура. На один глаз налип коричневый, растёкшийся лист.

Марта спрыгнула на асфальт, прочла ещё одну надпись: «Дай Бог сгореть советам, провалиться депутатам».

12

К вечеру бессмысленность побега от бабушки была налицо. Она шла от метро домой, голодная и злая, кляня себя, что вместо того, чтобы спасать родителей, целый день бесцельно прошлялась по городу. Та уверенность, что нашла на неё утром – что благодаря своей исключительности она сможет отыскать и спасти брата, – вечером казалась редкой глупостью.

Как могла она убежать от баб Мены? Сердце замирало по мере приближения к дому, ноги не шли: вдруг она зайдёт в квартиру, а бабушка на кухне, в фартуке? Выйдет в коридор и скажет: «Где ты была весь день?» – а Марта спросит: «Бабушка, почему ты не в Крыму?» – «Я не смогла оставить тебя здесь одну», – ответит бабушка. «А как же мои родители?» – «Всё, – заплачет бабушка, – твои родители теперь навечно камни».

На лавке у подъезда сидела Рыжая. Руки в карманах куртки, голова в плечи втянута – по всему видно, долго сидит.

– Привет, – поздоровалась Марта.

Майка посмотрела в глаза подруге.

– Завтра первый день первенства России, – только и сказала она. – Ты пропустила последнюю тренировку.

– Давно ждёшь? – спросила Марта.

– С пяти, – буркнула Рыжая. – Трудно было предупредить, что не придёшь? И где ты была? Веснова, что ты за подруга вообще!

Марта молчала.

– Вот! – Майя вытянула вперёд правую руку.

На Майкиной ладони слабым белым горела одна из линий. Та самая, которая вспыхнула во время землетрясения, когда Марта, Цабран и Майя соединили руки, что дало им силы противостоять Баламу. Так выглядит оживлённое ночное шоссе из иллюминатора самолёта. Левую руку она снова прижимала к груди, будто та опять обожжена.

– С самого утра так, – сказала Майка. – Я подумала, ты в беде.

Марта достала свою руку из кармана. Её линия тоже мерцала. А она и не заметила.

– Поднимешься? – спросила она. – Чаю попьём. Я жуть голодная.

Есть большая разница между просто пустой квартирой и квартирой, в которой затаился чужак.

– Баб Мен? – Марта с замиранием сердца включила в коридоре свет.

На кухне было тихо. Никаких запахов еды.

– Кто здесь? – тревожно и звонко спросила Рыжая из-за её спины.

Они обе услышали, как в большой комнате скрипнул диван. Резко зазвонил телефон.

– Алло? – неуверенно спросила Марта в трубку.

– Это ты? Привет! – говорил чей-то знакомый голос, но Марта не могла понять чей. – Прости, что я не позвонил, я что-то… ну в общем, я дебил!

Женька Тимаев!

В тишине квартиры послышались шаги.

– Помоги нам, – прошептала Марта, перебивая поток его сумбурных извинений.

– Здравствуйте, девочки, – человек с синим лицом нажал на клавишу сброса, в трубке запищали короткие гудки.

«Бежим!» – закричал Майкин голос у Марты в голове. Девочки синхронно развернулись. В проёме входной двери стояли двое в пиджаках.

Глава 12

По ту сторону

1

В последние дни они вообще не выходили из захламлённой роскошью квартиры.

Старик исхудал и полулежал на троне-табуретке в забытьи, водрузив ноги на одного из крылатых львов. Цабран не читал дальше книгу: то, что он узнал, потрясло его слишком сильно. Значит, он был потомком бергср. И, в какой-то степени, правнуком самого Ахвала. Они должны были перейти все вместе, но кто-то вовремя закрыл разлом. Видимо, Марта так же неугодна на этой стороне, как он на той.

Но почему родители ничего ему не сказали? Первые воспоминания были о маме. В детстве она постоянно носила Цабрана на руках. Говорила: «Какое же это счастье – дотрагиваться до тебя, обнимать». А глаза грустные-грустные. Или ему теперь, из сегодняшнего дня, так про глаза кажется?

А Бугу? Почему он был уверен, что Бугу купили ему на мышьем рынке? Судя по воспоминаниям Ахвала, Бугу был с его семьёй всегда, и сотворила его Селенит. Их с Мартой бабушка, с которой сестра всё это время жила в Москве. Цабран попытался вспомнить день, когда они с папой пошли выбирать домашнее животное. Он всю жизнь был уверен, что было именно так: года в три он попросил у родителей питомца, отец отвёл его на рынок, там он ткнул в Бугу и отказался без него уходить.

Цабран напрягался, пытаясь восстановить детали, пока не понял, что помнит не сам поход на мыший, а папин рассказ. Родители не хотели говорить ему ни о сестре, ни о бабушке-бергсре и поэтому сочинили байку о покупке Бугу.

Тело Цабрана, не получавшее никаких приказов уже довольно давно, сидело на нижней ступени трона. Слуги старика лежали возле него. Погружённый в размышления, дорвавшийся до тайны собственного рождения, мальчик не думал о том, что, если огонь ифрита совсем погаснет в этой странной сокровищнице, его ждёт смерть от голода и жажды.

2

Утром кто-то застучал в одно из высоких прямоугольных окон. Окна, кстати, были совершенно обычными: створки, форточки, батарея под подоконником. И не скажешь, что сокровищница. Цабран испуганно посмотрел: это был Волак. Раздетый по пояс, с тощими серыми крыльями, торчащими из лопаток, он просунул длинную руку в открытую створку и, раскачиваясь, пытался повернуть ручку. Наконец ему это удалось, и чернявый ввалился внутрь.

– Фуф! – воскликнул Волак, развязывая рукава чёрной кофты, которая висела у него на талии, и накидывая её на себя. Его небольшие крылья уже сложились каким-то диковинным способом на спине и стали совсем незаметны под одеждой. – Еле тебя нашёл! Ух ты, ничего себе! – присвистнул он, оглядываясь вокруг.

Цабран был жутко рад его видеть.

Сначала медленно, а потом вприпрыжку Волак оббежал весь зал. Что-то равнодушно обходил («семидесятые были очень скучными!»), что-то осторожно трогал («красивая штучка!»), у ваз, тех, что были огорожены колоннами, остановился и надул щёки:

– Домики наши! Узнаю-узнаю. Чьё всё это? – спросил он, прекрасно зная, что Цабран не может ответить. – Впрочем, не подсказывай! Угадывается почерк ещё одного моего братишки… Ох и затейливые они у меня! Смотри-ка, он даже половицы из дворца спёр!

Волак наклонился и погладил деревянные пластины на полу. Потом оглядел спящего Ахвала и Цабрана у подножия трона.

– И чё ему ещё надо? На месте Царя, – хихикнул он. – Слушай, если серьёзно, времени у тебя совсем немного. У старика что-то пошло не так, и он тебя тут голодом морит. А я ни напоить, ни накормить не могу, как понимаешь. Ну-ка, пригласи меня в свою каморку!

Не успел Цабран это захотеть, как Волак уже развалился в его кресле возле кровати.

– Узнал чё новенькое? – он кивнул на книгу, но ответить Цабрану не дал. – А я достал тебе, зырь! Тёмная материя! Сагибушка, золотце, дала. Обратного заклинания она не знает, но я и не надеялся, а вот тээм как-то собирает, навострилась. Говорит, ещё на той стороне научилась. Гений места, что ещё скажешь.

Волак тряс перед его носом тремя небольшими свёртками, наподобие тех, в которых пенсионерки продают семечки.

– Что это? – не понял Цабран.

– Это, брателло, спасение твоё, – расплылся в улыбке Волак. – Штуковина такая. В больших дозах оно, это… удачу приносит. Большую удачу.

Цабран заглянул в один из кульков. В нём что-то едва заметно переливалось. Будто вечерний воздух.

– И что с этим делать?

– Не знаю, – снова ухмыльнулся Волак. – Попробуй внутрь.

Цабран опять начинал беситься. Как ни старался он быть благодарным Волаку, каждое его движение, тембр голоса, каждое слово раздражали.

– Так что? – ещё раз спросил Волак. – Прочитал что новенькое?

– Нет, – хмуро ответил Цабран. И еле выдавил из себя: – Спасибо. За кульки.

3

Он долго смотрел внутрь свёртка. Маленький тёмный космос. В конце концов, он ничего не теряет. Речь идёт уже не о том, чтобы спастись от Ахвала, а о том, чтобы в принципе спастись.

«Наверное, стоит выпить», – подумал Цабран. Он внутри своей головы. У него нет тела. Он даже голода толком не чувствует. Просто понимает, что три дня ничего не есть – это как-то нехорошо. Если проглотить сейчас содержимое кулька своим тутошним, воображаемым ртом, ничего плохого не случится, даже если это отрава.

«Да и зачем ему меня травить? А Сагиба хотела бы – ещё в детском садике отравила бы».

Он закрыл глаза и залпом выпил. У субстанции не было ни вкуса, ни запаха. Сел на кровать и стал ждать. «Пусть мне повезёт».

И как только он подумал, мысль вспенилась, как волна. Цабран поднялся на её гребне, увидел свою каморку сверху. Руки и ноги его начали расти, голова закружилась от странного чувства: будто он вдевает себя в собственное тело. Тело, резиновое, неподатливое, нелепый космический скафандр, оказалось ему как раз.

На секунду он почувствовал его тяжесть, усталость от долгого сидения без движения, напряжённость затёкших мышц, крепость костей, боль в висках – всё то, о чём он успел забыть, от чего отвык. Ему захотелось шевельнуть головой, огромной, непривычно тяжёлой, но от попытки стало темно и слабо, и он упал в обморок.

4

Все дни, пока Балам насыщался – в городе и в лесу, – Ламия сидела возле них. Юна и Сергей. Племянник со своей женой. Сын Селенит. Отец проклятой девчонки, лишившей её глаз. Они лежали в траве. Поначалу их охраняли, но после всей этой беготни с Урсой ситуация изменилась. Мариды либо спали на посту, либо просто уходили по своим делам. Вчера и вовсе никто не явился. Ламия серебряной змейкой дежурила в траве.

Она знала, что Селенит не бросит сына. Сестра перевернёт все библиотеки, отыщет все нужные ингредиенты, из-под земли достанет тех, кто сможет ей помочь, пойдёт на любые жертвы, заключит любые сделки. Но вернётся сюда с планом спасения.

Ламия не собиралась оставлять сестре жизнь. Селенит должна умереть, как умер предавший её Бильга. Но сначала сестра увидит, как умирает самый дорогой ей человек, – так же, как смотрел Бильга на смерть Энкубы.

Мечты об этом были сладки настолько, что Ламия не чувствовала голода. Пока Балам пропадал, она подползала к Сергею и, шипя, разговаривала с ним.

5

Монолог Ламии

Привет, Серёжа, скучал? Тётушка твоя приползла, вернулась к тебе, хоть вы и вышшшшшвырнули меня, отказались знаться. Ну ничего, ничччччего, и ты, и мать твоя получите по заслугам, скоро, очень скоро…

Жёнушка в траве лежит, недвижная, бессильная, красивая, как идол, как статуя богам. О, мы были когда-то богами, пока старик всё не испортил. Нам поклонялись, нас боялись. Сестра моя научилась создавать жизнь… Нет, не тебя, дорогой племянник, она сотворила прекрасных, божественных существ. Буэра, Небесного быка, Хорту. Они завораживали, они восхищали. Они всегда стояли на нашшшей стороне, на нашшшей защщщщите, бык погиб за меня, а тут вдруг Хорта, она… напала, защищая каких-то людишшшшшек…[45] Предательница, предательница. Предали, все меня предали. Ну ничего, ничего.

Старик схватил, хотел отдать скогсре – смекнул, что она иссохнет, если убьёт. У него планы на близнецов, племянничек, на Цабрана и на Марту, и думал он, что если от одной из нас, своих приёмных дочерей, чужими руками избавится, то со второй легче справится. Ахвал думал, я встану за твоих деток, защщищать буду… ну, со стариком мы ещё разберёмсссся, разберёмсссся. Вместе с Баламом разберёмся, у нас обоих на него зуб имеется.

А я что, я просто хотела есть. Этот голод… вам не понять меня. Он скручивает изнутри, он ломает кости, он иглами протыкает желудок. Сестра пыталась приучить меня есть человеческую еду – моя глупая, слабовольная сестра. Она всегда раболепно унижалась перед ними… перед этими людишшшшками. А это всё равно что рыбак заискивал бы перед рыбами и хотел стать рыбой.

Глупые, слабые, с короткой хрупкой жизнью – редко кто может пережить хотя бы один век, – не умеющие менять форму, ничего не смыслящие в камнях… Что нашла она в них? Почему запретила мне охотиться, встала на их сторону?

Мне никто не может запретить охотиться! Человеческие дети, сладкие, ароматные, манящие. Катя? Катя – исключение. Шшшшш! Не смей говорить про неё! Катя сказала, что я ей друг, мне никто так не говорил. Даже Бильга… будь он проклят, как я любила его!

Но сестра… Селенит… Лунное имя, лунное создание, тебе ведь жена и близнецов родила в день весеннего солнцестояния, всё в честь неё, всё ради неё… Эти цепи! Как жгли они, как лила я слёзы! Родная сестра. Как могла она приковать меня в пещере, как могла она, рождённая со мной в одном гнезде, променять меня… меня! На всех вас!

А дочь твоя? Ты знаешь, племянничек, что старик науськал её против родной бабки? Нет, нет, не против Селенит, конечно, нет, против меня, меня. Глаза у неё изумрудные, знаешь ты, что нам, бергсрам, это смерть, лишила она меня моих глаз, науськал её старик, чтоб его, будь он проклят. Я-то её не хотела трогать, Серёженька, кровинушку мою, родненькую… когда гналась за ними от Демерджи, по Долине Привидений, я так была голодна, так голодна! Но хотела я детёныша скогсры, рыжую девочку, Марту я бы не тронула, клянусь тебе, клянуссссь… Я из лагеря другое дитя утащила – тонконогое, никому не нужное, уже и не дитя почти, длинное, не такое сладкое, но что поделать… Что поделать…[46]

Если бы не Балам, он спас меня, дал мне новые глаза…

Ну да, да, я показала ему её… дочь твою. Но она же сильная, племянничек, она справилась, а меня злость жгла огромная… что ты от меня ожидал? Доброты? Всепрощения? Нет, Серёженька, я дух древний, ничего про прощение не знаю. Меня бьют – я в ответ бью.

Ты меня из дома своего изгнал, жжжжёнушка твоя меня не любила, всё морщщщщилась. Ну конечно, конечно. Она же марид. Существо высшего порядка. Как же! Такая же тварь, как я! Вы меня выгнали, и вы получили по заслугам. Лежите теперь камнями, пыль вас покрывает, дожди моют. Ну лежите, лежите. А я подожжжжжду. Сестра за вами придёт. Я чую, чую. И тогда мы с Баламом убьём её. И её убьём, Серёженька, и вас. Вы все получите по заслугам, всссе, вссссе…

6

Цабран очнулся в своей каморке. К его досаде, он снова был заперт. Старик вяло ходил по залу, лавируя между пыльной мебелью. Протянул ему стакан с водой:

– Пей!

Налил ещё. Посмотрел на своих слуг.

– Мне нужно поесть. Вам тоже.

Пошатываясь, он направился к выходу. Ястреб и Тимсах – за ним. Хлопнула входная дверь. Цабран остался один. Он смотрел на два кулька у себя на тумбочке. Момент был самый подходящий. Да и какой смысл медлить? Если у него получится во второй раз, он сможет убежать прямо сейчас.

Мальчик залпом проглотил вторую дозу. Всё повторилось: чувство мгновенного роста, «примерки» собственного тела. И вот он уже сидит на нижней ступеньке трона. На этот раз Цабран был осторожен. Головой решил не вертеть. Попробовал пошевелить мизинцем.

Левая рука лежала на статуе льва, так что он мог её видеть, скосив глаза. Усилие, ещё одно. Цабран изо всех сил направлял мысленный приказ мизинцу: дёрнись! Хоть чуть-чуть! «Наверное, это похоже на то, как человек после анестезии пытается заставить двигаться ещё ничего не чувствующие ноги», – подумал он. Тут же понял, что отвлёкся: какая анестезия?! Никаких лишних мыслей! Только мизинец! Двигайся, пожалуйста! Ну пожалуйста!

Палец чуть дёрнулся. Потом явственно приподнялся.

– Ура! – закричал Цабран, и тут же всё потемнело.

7

Старик со слугами вернулся к вечеру. С ними, протиснувшись в дверь, Волак. Ахвал принёс буглет, кусок сыра и яблоко. Положил на ступеньку рядом с Цабраном:

– Ешь.

Тело мальчика послушно принялось за еду.

– Не могу понять – ты притворяешься или по-прежнему кукла матерчатая? – гадал Волак. – Глаза стеклянные, пожалуй, такое не сыграешь. Что, не вышло? Или ты не пробовал мои кульки? Слушай, там на диване шляпа такая прикольная лежит, можно я возьму?

Старик чувствовал себя немного лучше. Тимсах и Ястреб тоже. Вскоре Ахвал вскарабкался на трон, что-то бормоча себе под нос и играясь с посохом. Через несколько минут Волак объявил:

– Отрубился! Ну давай, пробуй, ты чего сидишь-то?

Цабран внутри своей каморки заметался. Ему стало страшно. «Я так и не узнал, чего на самом деле хотел от меня Ахвал. Вдруг Волак не прав? – вдруг сообразил он. – Я не дочитал его книгу. А ведь у меня был шанс. Просидел тут, страдая фигнёй». Он вскочил. Он был уверен, что с третьим свёртком получится. Он понял как, ухватил. В момент, когда завладеваешь своим телом, надо зафиксироваться. Щёлкнуть мысленным шпингалетом. Повернуть замок. Застегнуть молнию и завязать шнурки. На этот раз выйдет.

А значит, пылающая дверь в сознание Ахвала – это в последний раз.

Может, надо выпить третью порцию мерцающей субстанции, держа книгу в руках, и тогда он унесёт воспоминания старика с собой? А вдруг выгорит?

Цабран схватил кулёк и бросился в комнату Ахвала. Книга лежала на полу, между стеллажами. Мальчик засунул её за резинку шорт. Книга привычно обожгла. Руки слегка тряслись. Цабран опрокинул содержимое кулька в рот, но немного промахнулся – потекло по подбородку, попало на футболку.

– Чёрт! – выругался он, увидев несколько капель на обложке книги.

И в этот момент всё задвигалось.

8

Цабран сглупил: не стоило пить тээм на «половине» Ахвала. Часть удачи, которую приносила субстанция, досталась ифриту. Со стеллажей посыпались книги. Цабран рванул в свою каморку, крепко захлопнув дверь в разум старика.

– Ах ты маленькая, мерзкая крыса! – заскрежетало вокруг. Цабран зажал уши, но это не помогло. – Ты думаешь, я не знаю, что ты тут шпионишь? Клянусь огнём, ты у меня поплатишься!

Цабран уже был у окна. Его тело по-прежнему бездвижно сидело на ступеньке. Волак присел напротив:

– Скучно. Дай я хоть косичку тебе заплету. Волосы отросли, как у девчонки. Нет, я лучше сделаю тебе массаж! Ты же весь небось затёк! – Он снял с головы фетровую шляпу с заломанными полями и нахлобучил её на Цабрана. – Слушай, а тебе идёт!

– Подглядываешь, выведываешь! – кричали стены.

«Пожалуйста, пожалуйста, пусть кулёк подействует, пусть подействует, быстрее, быстрее», – думал Цабран. Он свернулся в комок и обхватил голову.

Дверь на сторону Ахвала загорелась. Сквозь щель просунулась паучья лапа, сделанная из пламени, искр и дыма. Ещё одна сверху разламывала пылающие доски. Цабран попытался мысленно захлопнуть, потушить, запереться, но от паники и страха ничего не получалось. Он вытащил из-за пояса книгу и кинул её в пламя проёма. Щепки полетели в разные стороны, дверь развалилась, и Цабран увидел его. Паучье тело венчала человеческая голова с развороченной острыми зубами челюстью. Сбоку, как уродливые наросты – в точности как у Балама, – торчали лягушачья и кошачья головы. Всё это клубилось, искрилось и горело, меняло форму, перетекало в пламя. И орало. Дико, страшно орало.

Древнейшее обличье старика. Ваал. Вил.

Уродец проворно подбежал к окну. Цабран подумал, что паук собирается острой, как заточенная ходуля, лапищей перерезать ему горло, съёжился и закричал. Но пламенеющий монстр смотрел не на него.

Волак, всё это время разминавший плечи застывшего тела Цабрана, как раз заглянул ему в лицо:

– Ну как? Получше? Эх, жаль, нельзя тебе фломиком усы нарисовать, старикан может что-то не то подумать!

– Ну здравствуй, братец! – прошипел паук. – Клянусь огнём, я рад тебя видеть.

И тут маленький Цабран начал расти. Исчезла каморка, завалился на бок и сгинул паук, быстро, как руку в перчатку, Цабран вдел себя в своё тело. Оно снова показалось огромным, как корабль или самолёт. Мальчик мысленно застегнул воображаемые молнии, будто тело было космическим скафандром. Почувствовал, облегчённо и уверенно, что на этот раз вернулся навсегда.

– Нам хана! – закричал он своим настоящим, не воображаемым ртом (вышел пересохший шёпот). – Тикаем отсюда! Он увидел тебя моими глазами!

У Волака отпала челюсть.

– Через окно! – Пацан снял кофту и расправил крылья.

Цабрану показалось, что мимо пронеслась шаровая молния. Ястреб ухнул на подоконник позади них. У подножия трона мерзко заворочался Тимсах. Не спеша и застенчиво улыбаясь, по ступеням сошёл старик. Ахвал светился от счастья.

9

Волак посмотрел в окно. Цабран узнал этот отсутствующий взгляд. С таким выражением лица старик безмолвно общался со своими слугами. Волак звал дракона.

– Волак! Дорогой! Как я рад тебя видеть! И как вовремя! – мягко сказал старик.

Волак ударил. Длинный огненный хлыст появился у него в руке. Старик не стал уворачиваться, слуги его не двинулись. Он по-прежнему выглядел слабо и немощно, но борода, уже много дней висевшая свалянной паклей, заблестела и побелела, как прежде. Волак ударил второй раз и в отчаянии посмотрел в окно. Ястреб увеличился и загораживал теперь весь оконный проём. Он угрожающе расправил крылья.

– Братец, не переусердствуй, я ведь могу и Балама кликнуть, – миролюбиво сказал старик. – Теперь я его хозяин.

Цабран сидел не двигаясь и лихорадочно соображал. Успел ли старик понять, что он скинул с себя заклятие покорности? Раз он хвастает про Балама – значит, нет.

Волак ударил в третий раз. Во все стороны полетели какие-то осколки, перья рассечённых плетью подушек. Атласный диван в углу треснул пополам и сложился как книжка. Борода старика заплелась в толстую косу. Руки его снова стали крепкими. Пигментные пятна, похожие на чёрную золу, сошли с них. Следы от плётки исчезали с его кожи быстрее, чем росчерк самолёта с чистого неба. С каждым ударом брата он набирался сил – как тогда, в первой схватке с Баламом, о которой Цабран читал в книге воспоминаний.

Волак часто дышал. Цабран хотел крикнуть приятелю, чтобы тот остановился, но тело его, ещё не обжитое после долгой разлуки, свело судорогой. Разом заболели мышцы, желудок болезненно заскрежетал. Мальчик отчаянно сдерживал порыв согнуться пополам, старался, чтобы на лицо не выползла гримаса боли. Впрочем, на него никто не смотрел.

– Ну ладно. – Ахвал поймал плётку Волака. Та намоталась старику на предплечье, после чего он ловко дёрнул её на себя, вырывая из рук брата рукоятку. – Позабавились, и хватит.

Волак стоял перед ним бледный. Расковырянные прыщи ярко горели на щеках. Впалая безволосая грудь часто и тяжело вздымалась: дышал он с присвистом. С крыльев то и дело падали перья и превращались в пепел, не долетая до пола.

Судорога прошла, оставив после себя головокружение и слабость. Цабран старался поглубже дышать, так было легче. Больше всего на свете ему хотелось убежать. Он сдерживал себя как мог.

– Дорогой брат, – вежливо обратился Ахвал к Волаку, который опустил голову, как поверженный солдат. – Открой, где моё сокровище. Расскажи-ка мне всё, что известно тебе о порталах. А заодно скажи, где такой в Москови и где резервуары.

10

Балам и По сидели на берегу моря. Смотрели издалека на вздымающиеся бока Медведя, на мощное исполинское тело. Голова и плечи Урсы уходили под воду. Его снова охраняли.

Это случилось опять, как и в прошлый раз, сказал слуга. Ваал в битве отнимал у тебя силы, когда ты дрался с ним. Я это чувствовал. Именно так он и выигрывает.

Да, согласился он. Старик знает какой-то способ.

Нам нужно разбудить Урсу, сказал слуга. Тогда мы сможем его одолеть.

Балам зевнул. Ему было легче по эту сторону, но здесь он чувствовал себя слабее. Он откинулся назад, опёрся локтями на пляжную гальку, глядя на волны.

А зачем, вдруг спросил он.

Слуга с удивлением воззрился на него.

Долгие годы мы сами были в плену, сказал он. То тис, то Чатыр-Даг. Скогсре Вере мы отомстили. А старик и мальчишка… они подождут. Нужно тут оглядеться. Подумать, что мы можем. Что нам даёт свобода.

Но Урса… начал слуга.

Если мы попробуем поднять Медведя, они снова схватят нас. Они явно сильнее, они знают больше. Нам нужно затаиться. Понаблюдать. И выступить только тогда, когда будем уверены в своей силе.

А Ламия, спросил слуга. Ты должен ей месть. Если не отдашь – силы будут уходить в дыру невозвращённого долга.

Знаю, знаю, лениво отмахнулся Балам. Что-нибудь придумаем. Позабавимся. Она ведь бабка тем близнецам. Разузнать бы про них побольше.

Слуга ничего ему не ответил. На пляж спускались люди и несколько маридов. Балам с По приготовились к ужину.

11

– Тебе чё, сокровищ недостаточно?! – Волак обвёл руками зал. – Какие порталы? Я думал, ты Книгу ищешь. В местных шкафах не смотрел? Гасион тут, походу, всё барахло мира собрал, это ведь его квартирка, правильно я угадал? Мне Книга, кстати, тоже бы пригодилась. Вывести шиншилл из метро хочу, знаешь ли, замучили, гады. Давай вместе поищем?

Договорить Волак не успел: зрачки у него закатились под лоб, глаза стали дымчато-серыми. Он резко расправил крылья, неестественно закинул голову назад и немного подлетел.

– Наш мир держится на четырёх фундаментальных силах – электромагнитной, слабой и сильной ядерной и гравитации, – заговорил он густым древним голосом, совсем чужим. – Без них не было бы ни нашей Вселенной, ни её законов. Но есть и пятая сила – тёмная материя. Она содержит в себе энергию создания, она наполняет любого человека и любое животное дыханием, делает живое живым. За то, чтобы между этими пятью силами сохранялся баланс, отвечают порталы. Это постоянно открытые разломы между нашим миром и его отражением, миром по ту сторону. Силы через эти порталы переливаются и смешиваются в правильной пропорции. Порталов тоже пять: огонь, вода, земля, воздух и лес. Они расположены на разных континентах. Их местонахождение секретно. Портал воды находится в Москови, в подвалах Дома Сов. Возле него стоят резервуары с тёмной материей, что является нарушением международных норм по охране равновесия.

Волак рухнул на пол и шумно вдохнул: пока рапортовал, дышать не было времени.

– Чё?! – снова сказал он. По всему было видно, чернявый и сам минуту назад был не в курсе.

– Дом Сов? – спросил Ахвал.

– Подожди-подожди, это ещё не всё, – затараторил Волак, и его снова затошнило чужим голосом и чужими словами. – Порталы нельзя закрывать. Возле них опасно находиться долго. Порталы необходимо охранять. Для этого по всему миру с обеих сторон были созданы организации по охране равновесия, одной из которых является ОпОРа, отвечающая за портал в Москови.

– Так, значит, Дом Сов? – ещё раз спросил Ахвал.

– Дом-корабль на набережной Краснопресненского канала[47], – уныло сказал Волак.

– Ну что ж, думаю, нам туда, – сказал старик.

– Я думал, ты Книгу ищешь. Чтобы близнецов в зиккурате на Красивой площади красиво кокнуть, – пробормотал Волак.

– Зиккурат там, конечно, восхитителен, как и твоя игра слов, – Ахвал вдруг приподнялся на огненном хвосте. – Но только зачем мне он? Брат мой, неужели ты отстал от жизни? Кому нужны эти доисторические методы типа приношения в жертву, когда есть тёмная материя?!? Посмотри на мальца! Он смог разрушить заклятие покорности при помощи нескольких песчинок тээм! Только представь, что могу сделать я… с парой десятков бочек!

Сердце Цабрана упало. Значит, старик догадался.

– Ты же слышал меня, – Волак не поднимал головы, – резервуары охраняются.

– Для этого мне и нужны близнецы. – Старик вдруг подмигнул Цабрану. – Ах, разобрался б я с тобой насчёт копания в моих мозгах, да времени нет.

– Отпусти меня, брат, – попросил Волак. – Я всё сделал. Для чего бы тебе ни были нужны порталы, я всё рассказал.

Ахвал подошёл к Волаку и ласково взял его за подбородок.

– Клянусь огнём, я тебя отпущу, – мягко сказал он. – Позже.

Он кивнул Ястребу. Тот клювом открыл окно. В него тут же влетел дракон, двуглавый, в красной чешуе, размером с небольшую крысу. Он осторожно сел на голое плечо Волака, стараясь не поцарапать хозяина когтями, и закурлыкал, как голубь, пуская из обеих пастей огоньки.

– Гор, – нежно, сокрушённо прошептал Волак, – Горыныч. Проснулся-таки.

– А теперь, – Ахвал снова подмигнул Цабрану, – пора призвать твою сестру. Ну, братец, где моё сокровище? Ты открыл, а теперь исполни желание: пусть Марта Веснова окажется в Доме Сов по ту сторону одновременно с нами.

Глава 13

По эту сторону

1

Полина. Женщина с райской птицей в фамилии. Соловей наблюдал слухом, взглядом, нюхом. Наблюдал, прикрыв глаза и отвернувшись.

Вот она собрала нерасчёсанные кудри наверх в подобие пучка – и эта линия на шее, откуда начинают расти волосы. Вот она стирает в тазике их с Соней бельё, погружая прозрачные руки в пену. Вот её шаги по паркету. Цепочка, а на ней кулон: маленький лук, маленькая стрела.

Неужели случилось? Неужели впервые, за всю его не сказать чтоб короткую жизнь… Что бы там ни судачили про семьсот жён и триста наложниц, Тима был не так чтоб опытен в любовных делах. Сразиться с врагом, разлом зарастить, храм построить – пожалуйста, а вот это вот всё – увольте.

Он не знал, о чём с ней говорить. Бескрайний океан срочных к обсуждению со Столасом тем при Полине иссякал до скудного ручейка.

Тима терялся, когда она приближалась; тянуло сказать: «Хорошая погода, не правда ли?» Он останавливал себя от этой глупости буквально на краю, уже открыв рот. «Мы пятый день взаперти, какая погода, идиот?»

Когда он смотрел на неё, то чувствовал себя преступником, не имеющим права на взгляды. Когда Полина смотрела на него – каждое движение становилось неуклюжим. Потрескавшиеся стены Скворечника скалились издевательскими рожами, и, что бы Соловей ни делал, всё валилось из рук.

Как это ни удивительно, но дела находились. Например, починить телефон. Как только они со Столасом воткнули его в розетку, тот зазвонил.

– Соловей? Ты? – скрипел в трубке голос Зейнеп.

Ворокот рядом вращал глазами: какого чёрта ты снял трубку? Вдруг это Гасиончик? Тима отмахнулся.

– Я, бабуль, я. Случилось что?

– Сьора, Демерджи, – шелестела старуха.

– А? Что? – гадал Соловей, и все обитатели Скворечника собрались вокруг него. Слушали с любопытством. Тима старался не смотреть Полине в глаза, это мешало сосредоточиться. – Водяной, что ль, твой ожил?

– Водяной? Какой водяной? – спросила Соня у Столаса.

Тима шикнул на них максимально выразительно. Отвернулся, замотавшись в провод. В трубке щёлкало, дул ветер и шумели деревья.

– Так, и что говорит? – Он жестом показал, что нужна ручка. Ворокот тут же притащил синюю шариковую, и Тима записал прямо на ладони. – Ага. Ага. Понял. Да. Да. Отпускай. Да.

Он положил трубку. Столас вытянул ладонь Соловья себе под нос. Изучал накаляканные закорючки.

– Ни слова не понимаю, – фыркнул наконец он.

– Есть новости. – Соловей поднялся. – Водяного пытал Ахвал. Не Балам.

– Ну это, положим, не новость, – заметил Столас.

– Ифрит сбрендил. Зейнеп говорит, Ахвал «хочет вернуть себе былое величие». Богом стать. Как будто людям не наплевать на Бога. Старик безнадёжно отстал от времени. Единственное, чему они сейчас верят, – это телевизор.

– Что ты хочешь, он последние пару тысяч лет просидел в бочке под водой.

– Слушай дальше. Пытал с особым пристрастием. Хотел знать, где проживает сотрудник ОпОРы по фамилии Соловей со своим питомцем: совой с головой кота, – Тима выразительно посмотрел на Столаса. – А заодно и мстил за анонимный донос, из-за которого семья родственных ему бергср перешла на ту сторону не полностью.

Полина и Соня непонимающе переглянулись.

– Враньё, – отмахнулся ворокот, – плевать ему и на бергср, и на их семью.

– Водяной адрес Гнезда не выдал. Хотя я оставил ему свои контакты девять лет назад – на всякий пожарный. А про донос вообще ничего не знал, и тогда Букрябов спросил его про некие резервуары, приносящие власть…

– Ох, лучше б он ему про Гнездо рассказал. – Ворокот грустно икнул. – Я б с Ахвалом побеседовал с удовольствием.

– Демерджи – старый опоровец, – вздохнул Тима. – Своих даже под пытками не выдаст. Он и про резервуары ничего не сказал. Ляпнул только, что они где-то в Москве. А точного места не назвал.

– Все дороги ведут в Москву-у-у…

Соловей выдержал паузу.

– Ахвалу не назвал, а Зейнеп назвал. Они в подвалах Дома Советов.

2

Если бы не надо было нести рюкзак, Селенит обернулась бы змеёй и добралась до камней намного быстрей. В человеческом обличье на это ушло полдня, и Селенит не могла избавиться от мысли, что везде теряет время. Срок действия зелья на исходе, а ведь требовалось ещё призвать Хорту и Буэра. Помимо этого, надо было торопиться назад в Москву – она очень волновалась за Марту. Приземлившись, Селенит сразу же позвонила внучке из аэропорта, но дома никто не отвечал. Гудки в трубке звучали заунывно и безжизненно, за ними чувствовалась пугающая пустота.

Вот уже детская площадка, немного повыше по тропинке и они. Селенит опустилась между камней. Сняла рюкзак, достала три термоса, наполненных кашицей. Помимо тёмной материи – тээм, как называл её Плутовский, – там было всё, о чём она читала и знала: левзея, корень цикория, лимонник, элеутерококк[48].

Ей всегда помогали камни: снимали боль, избавляли от бессонницы, указывали грядущее. Камни же пророчили ей одиночество и много слёз. Селенит отплакала их ещё в юности.

При помощи трав ей удалось создать Буэра, быка и Хорту, но тогда помог Ахвал, который был в зените своей силы. В этот раз ей предстояло не просто создать живое и не просто оживить камни – ей предстояло перелить две жизни из одних сосудов в другие, и новым ингредиентом в рецепте была тээм.

Она погладила один из камней, левый, – сына. Вдруг поняла, что всё получится, и предчувствие скорой встречи наполнило её счастьем. Перехватило дыхание. Селенит сняла руку с камня, закрыла глаза и позвала: «Буэр! Хорта! Придите ко мне! Я здесь!»

3

Без Соловья справиться с перемещением сьоры было намного сложней. Пришлось попариться, чтобы водрузить бочку на тачку. Демерджи просил докатить его до любого пресного водоёма и отпустить там. Море не подходило, оно было слишком солёным для его заживающих ран. Пресный водоём – это значит, надо идти в горы. Вверх.

Зейнеп еле катила тачку перед собой. Пот щипал в бороздах морщин вокруг глаз. Демерджи внутри покорно стукался то об одну стенку, то об другую. «Спит там, наверное, шельма», – зло подумала старуха.

– Прошу прощения, вам помочь? – её догнал милиционер с двумя собаками.

Зейнеп оглядела его и молча отступила от тачки. Молодой человек взялся за ручки, толкнул, колесо тут же попало в рытвину. Он поднатужился, подприсел.

– Что вы там везёте-то? Труп? – пошутил он.

– Отчего ж труп? – Старуха улыбнулась. Милиционер был добрый, круглый, лысый. – Иначе что ж духи мне б тебя послали?

Собаки завиляли хвостами.

– Твои? – спросила Зейнеп.

– Мои, чьи ж ещё. Гриша, – он протянул руку. – Григорий.

– Так мы виделись с тобой, Григорий. У лагеря детского. В день, когда девочка нашлась. Помню я тебя и собаку твою, вот эту, шоколадную.

– Точно! – Григорий тоже вспомнил. Дорога пошла ровнее, и тачка катилась легче.

– А вот этой, второй, дворовой, не было у тебя.

– Честно говоря, и той, с которой вы меня тогда видели, тоже больше нет. Она погибла во время землетрясения. А это новая. Щенок.

– Ой ли? – Старуха с трудом ковыляла рядом. – А вторая-то у тебя похожа на псину мальчонки того, Цабрана.

– Вторая сама к нам прибилась. Чья она, говоришь?

Григорий не закончил. Обе собаки внезапно встали в охотничью стойку, вытянули вверх хвосты и напряглись, шевеля ушами. Шоколадная поворачивала голову, прислушивалась. И тут дворняга рванула. Шоколадная за ней.

– Куда? – удивился Григорий. – Стоять! Стоп! Стоп! Ко мне!

Зейнеп почувствовала, как вновь пробуждается в ней лисье. Она подобрала юбку и кинулась за собаками.

4

Лиза наматывала круги по комнате, собиралась на первенство. И это ей надо было взять, и то. И блокнотик на всякий случай.

– Лизон, харэ каруселить, тошнит от тебя уже. – Тина лежала на своей кровати ногами на стенку.

– Ты точно со мной не хочешь? – Лизка запихивала в боковой карман маленькое полотенце.

– Что я там забыла-то?

– Ну, поболеть за сестру, за подружек…

– И порыдать, что с отборочных вылетела? Нет уж, спасибо.

– Ну как хошь. Лежи тут и жалей себя, дело твоё.

– Да чё мне себя жалеть, у меня позади всё. Себя пожалей лучше, вон вся зелёная.

В дверь позвонили.

– Мама кого-то ждёт? – спросила Тинка. Лиза пожала плечами.

– Девочки, к вам! – крикнула мама из коридора, и тут же в комнату влетел запыхавшийся Тимаев.

Тинка крутанулась на кровати и со стуком поставила ноги на пол.

– Привет, – зыркнула она на сестру, – ты как нас нашёл?

– Со вчерашнего дня ищу… – Одной рукой Тимаев опёрся о косяк, другую прижал к груди. Лицо его пылало, он долго бежал. – У Сливина взял номер Яртышникова, он мне ваш адрес давать не хотел. «Девочек перед соревнованиями нельзя беспокоить», – довольно похоже передразнил он Василия Викторовича.

Лизка расстёгивала и застёгивала обратно молнию на сумке.

– Но потом дал? – уточнила Тина.

– Потом дал. – Женя отдышался окончательно. – Слушайте, вы же это, с Мартой дружите?

– Если тебе нужна Веснова, то она тут не живёт, – сказала Тина недобро.

– Нет. Не в этом дело. – Он как был в ботинках, так и прошёл в комнату, сел на стул. Рванул с шеи шарф, оставив на коже красную полосу. – Там это. Случилось что-то с ней. И, по-моему, с её подругой Пролетовой.

И Тимаев посмотрел на Лизку.

5

На всю комнату горела одна тусклая лампочка. Поспать почти не удалось, хотя тут стояли кровати со всем необходимым: подушка, одеяло. Даже чистое бельё. Комната какая-то странная, с железным полом и стенами, отчего у Марты появилось ощущение, что они под землёй. Когда она закрывала глаза, казалось, что стены обиты мягкими желтоватыми панелями.

– Мы в психушке, – сказала она Майке.

По их подсчётам, было уже утро, ближе к одиннадцати часам. Рыжая встала, прошлась к двери.

– У них план какой, интересно? Голодом нас заморить?

И тут же в ответ на её слова заскрежетал замок. Вошёл человек с подносом. Это был молодой мужчина на редкость незапоминающейся внешности: весь как будто подтёрт ластиком. Одет в белую футболку и треники. На одежде не было никаких опознавательных знаков, но по тому, как он рублено двигался, Марта решила, что он военный.

Он поставил поднос на откидной железный столик между кроватями и улыбнулся Марте.

– Расскажи нам, – попросил он слишком высоким голосом. – Мы же знаем, что тебе известно, где девочка-телевизор.

Оттого, что он говорил про себя во множественном числе, по рукам поползли неприятные мурашки. Внезапно Рыжая прыгнула на него со своей кровати. Он легко скинул её обратно, медленно шагнул и, всё ещё улыбаясь, схватил Майку за шиворот, чуть-чуть накрутив на кулак её кофту. Марта с ужасом увидела, что он заносит руку для пощёчины. Но Рыжая уже смотрела ему в глаза. Квадратная клешня остановилась в миллиметре от Майкиной щеки. И пошла обратно, залепив затрещину ему самому. Амбал удивлённо отступил от Рыжей и снова получил оплеуху своей же рукой. Его безликое лицо съёжилось.

Он метнулся к двери, но по дороге схлопотал ещё одну пощёчину. Девочки посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Кто на меня с клешнёй пойдёт, тот сам этой клешнёй и получит! – отсмеявшись, торжественно произнесла Майя.

– Посмотрим, что там он принёс. – Марта схватила с подноса бутерброд с сыром.

6

Синелицый пришёл ближе к обеду. Выглядел Валерий Гаврилович не очень: его и без того некрасивое лицо было искажено какой-то мучительной гримасой, словно у него болели зубы или срочно нужно в туалет.

– Марта! – Ей показалось, что синелицый сейчас заплачет. – Скажи нам, где Соня, и мы вас отпустим, честное слово, отпустим.

– Это вообще-то преступление – нас здесь держать, – выпалила Рыжая. – За такое в тюрьму сажают.

Гасионов гневно зыркнул на Майку и перевёл взгляд на Марту:

– Вы не понимаете, что ли?

– У нас сегодня первый день первенства России! – вдруг вспомнила Марта. – Мы знаете сколько для него тренировались? Всё лето! Так что да, мы не понимаем, почему вы нас похитили и держите в железной коробке!

– На кону судьба страны! – его голос вдруг сорвался на писк. Марте снова стало смешно.

Валерий Гаврилович заходил по комнате, вертя галстуком. Состояние у него было расхлябанное.

– Нам нужно узнать, как она работает, – снова пропищал он. Попробовал откашляться, чтобы исправить положение. – Почему она видит сны. Нам нужно, чтобы она научила наших штатных телевизоров, и тогда мы её тоже отпустим, тоже отпустим, мы не хотим ей зла, и вам не хотим.

– Вы так про неё, будто Соня пылесос или стиральная машина, – сказала Марта.

– А она живая девочка! – подхватила Рыжая. – Как вы, интересно, узнаете, как она работает? Она инструкцию по эксплуатации в кармане не носит!

– Вам что, непонятно? – Гасионов попятился к двери. – На тээм весь государственный строй держится! У нас три этажа телевизоров, и они изо дня в день, изо дня в день… Чтобы этот, Самый, обсыпáлся, и кардиналы его… серые… Всё держалось! А теперь рухнуло! Вы в окно вообще смотрите? Руцкой с Хасбулатовым…

Синелицый трясущейся рукой нащупал ручку, прошмыгнул в щель. Опять заскрежетали замки.

– Какое окно, нет здесь никаких окон. Это ты его обработала? – спросила Марта.

– Не-а, – ответила Майка. – Это он сам такой.

– Странный товарищ.

– Угу.

– Вот что, Пролетова. Пора нам отсюда тикать.

Рыжая вытянула руку:

– Сверка ладоней.

Линии блёкло светились. Девочки соединили их, получился недостроенный знак.

– Не хватает руки Цабрана, – грустно сказала Марта.

– Так, не кукситься! – Рыжая пружинисто вскочила. – Мартыш, я теперь чувствую связь с этим, бледным, который на меня замахнулся. Скогсры умеют подавлять своих врагов. Глюки всякие насылать, залезать в мозг. Зовут его, например, Витя, он из Перми приехал. Боится меня теперь – жуть. С ним никогда такого не было, чтоб он сам себе пощёчин надавал.

– Такое в принципе мало с кем случается, – заметила Марта.

– И я думаю, что Витя удивится себе ещё раз. Когда поможет нам сбежать.

7

Собаки радостно ставили лапы на плечи Селенит, лизали в лицо. Она чесала их за ушами, целовала, в глазах стояли слёзы. Они быстро поняли её настроение, опустили носы.

– У меня мало времени, – прошептала она им.

Они послушно легли возле камней – Хорта возле Сергея, Буэр возле Юны. Смотрели на Селенит влажными глазами.

– Я не хочу никого убивать, – сказала она, но голос прозвучал незнакомо и жалко. – Вы единственные на Земле, кто получил своё дыхание от меня. Вы прожили долгие хорошие жизни.

Хорта отвернулась от Селенит, склонила голову набок. Буэр тихонько поскуливал, а Селенит слышала: «Цабран, хозяин-мальчик, неужели я его больше не увижу?»

Она сосредоточенно обмазывала камни кашицей. Надо было это сделать тщательно: чтобы ни одной пустоты. Собаки взволнованно ёрзали. Селенит растила в себе главный ингредиент – любовь. Она должна быть без примесей, правильной консистенции и максимальной дозировки. Тогда сработает.

Бергсра закончила с кашицей и приказала:

– Дотроньтесь до камней. Вы должны прикасаться к ним.

Буэр покорно положил косматую голову на камень Юны. Хорта вскочила, взвыла по новому хозяину. Вырин – простой человек, плакала она, он одинок, он не сможет без меня.

– Хорта, милая, ляг. Положи лапу вот сюда, – попросила Селенит.

«Если она взбунтуется, оживлю только Серёжу», – сразу же решила она. Но Хорта успокоилась. Легла и закрыла глаза. Камни, натёртые зельем, поблёскивали на солнце. Селенит дотронулась до них и потянула жизнь из собак. «Из существ дышащих в бездвижные, но тёплые сосуды при дороге».

8

Она поняла, что работает, увидела, как заребрило вокруг камней, изменилось. Попыталась усилить громкость, но ей мешала жалость к собакам, острое нежелание отнимать у них жизни стояло прочной заслонкой, мешало успеху. Заслонку надо было убрать, но как?

Селенит продолжила тянуть. Вдруг сквозь ребристое и мерцающее она увидела Ламию. Та суетилась.

– Пошло, пошло! – кричала она кому-то. – Сестра ворожит по ту сторону! Сейчас откроется разлом, сейчас пройдём! Ищи!

Серёжа и Юна в заколдованном состоянии находились по обе стороны сразу, здесь они были камни, там – люди. Точно так же, как Соня Гамаюнова, когда была берёзой. Селенит вдруг испугалась, что Ламия каким-нибудь образом сможет уцепиться за сына и перейдёт с той стороны на эту. Но останавливаться было нельзя, иначе ничего не получится. Про намерения сестры она подумает позже. Селенит постаралась ускориться.

– Хватайся за них! – снова услышала она голос Ламии. – Ты за парня, я за девку!

Мелькнуло узкое лицо, крысиный хвост, и Селенит похолодела: сестра была в сговоре с Баламом. Если они перейдут сюда, у неё нет шансов. Особенно без Буэра и Хорты.

Все эти страхи нужно было вымести из головы. Селенит закричала. Мощный поток её любви нёсся, как цунами, смывая всё на своём пути, но жалость к собакам по-прежнему еле различимо мерцала где-то на дне души. Однако тягу теперь было не остановить. Она услышала, как её собственная кожа сменяется от напряжения чешуёй. Болели мышцы рук. Камни засветились. Она увидела лицо сестры. Ламия торжествующе смотрела ей в глаза. Она была почти тут. Сзади неё, ухватившись за оживающие руки сына, горел красным пламенем Балам, ненавистный, древний их враг.

«Как ты могла, – подумала Селенит с мольбой, потому что говорить не могла, – объединиться с ним, пойти против своей семьи!»

Что-то рухнуло во взгляде сестры. Ещё секунду смотрели они друг другу в глаза, и Селенит увидела, как липкий, тихий овальный ужас распускается глубоко в зрачках Ламии.

Селенит поняла. Её жалость защитила Буэра и Хорту как купол. Но зелье, которым были обмазаны камни, и ворожба бергсры уже создали необходимую тягу. Чтобы дать две жизни, нужно забрать две жизни. Наткнувшись на незримый купол над собаками и не сумев его пробить, тяга перекинулась на Ламию и Балама.

Селенит увидела пещеру, в которой родилась вместе с сестрой, улицы Урука, сухие от ветров, окровавленное лицо Ламии над телом Друга, рыжую бороду Бильги, тысячи ящерок, цепь в Чатыр-Даге, Серёжу, близнецов, окрашенных горькой ревностью, и вдруг – проблеск, луч: маленькая девочка в песочнице, на пляже, у кромки моря, её рука в руке Ламии… неужели сестра любила какого-то ребёнка?!

– Проща… – шепнула Ламия. Посеревшие губы не сумели договорить слово. Сестра окаменела. Камень в доли секунды превратился в песок, и Ламия рассыпалась. Вспыхнул последним пламенем Балам. Ифрит даже не смог испугаться, настолько сильна была его вера в собственное бессмертие. Огонь стал чёрным дымом. В это же мгновение По превратился в пепел и потух вдалеке Урса, Медведь.

9

Зейнеп нагнала Хорту и Буэра довольно быстро. Милиционер сильно отстал. Старуха увидела, как радуются собаки бергсре. Это была не та, которую привёл к ней летом Ахвал. Другая, её сестра. Скогсра остановилась поодаль, наблюдала. Бергсра сидела на земле возле тёплых камней. Когда собаки понурили головы и легли возле своей настоящей хозяйки, Зейнеп всё поняла.

Добежал милиционер, потный, в красно-зелёных пятнах, крикнул:

– Хорта! – но голос не послушался, не хватило воздуха. Григорий дышал сипло, он был не бегун.

Зейнеп рукой остановила его:

– Смотри!

Бергсра положила руки на камни и начала раскачиваться. Заходил, запереливался вокруг воздух. Хорта уронила голову, глаза её закатились. Григорий рванул было снова, но старуха его удержала. Засветились камни. Свет расходился от них кругами. Бергсра вдруг закричала и покрылась змеиной чешуёй. Милиционер отступил на шаг.

– Сейчас рванёт! – потянул он старуху за рукав.

Они попятились, не отводя от бергсры глаз.

– Лечь бы на землю лучше, – заметила Зейнеп.

Камни внезапно втянули свет обратно, будто кто-то надул и лопнул пузырь из жвачки. Всё стихло. Ничего не шевелилось, даже вскинутые ветром волосы. Громкий хлопок сменил тишину, и время намоталось назад. Звук раскидал собак и бергсру в разные стороны. Разорвавшиеся на мелкие осколки камни посыпались дождём. Зейнеп прикрыла затылок руками. И снова наступила тишина, гудящая, как рой пчёл. Сквозь этот рой пробивались лучи. Голоса. Лай.

Первым несмело встал Григорий. Бергсра снова была без чешуи. Она протягивала руки кому-то в траве. С земли неуверенно поднялись молодой человек и девушка. Первый оглядел себя и с криком «Мама!» кинулся обнимать бергсру. Собаки кружили вокруг и радостно тявкали.

10

К брошенной бочке возвращались долго. Зейнеп еле шла. Тишину прервал Григорий:

– Странная какая кличка – Буэр.

– Будто Хорта не странная. – Зейнеп глянула на собаку. Та радостно шла за ними. Милиционер Григорий тоже на неё поглядывал, и тоже радостно.

– Ну это я сам придумал, – гордо сказал он. – Прочёл где-то, что так собак звали, стерегущих… то ли рай, то ли ад. Забыл!

– Ой ли сам, – усомнилась Зейнеп.

– Бабушка, – Григорий поскрёб лысину, – если эта странная… женщина… смогла… расколдовать сына, то что же получается, и дочь Полины Гамаюновой действительно берёзой была? Зря я её сумасшедшей считал?

– Поверил, – улыбнулась старуха. – Наконец. Пора тебе. Уж столько ты видал. Чуешь? Бергсра сына вернула, и всё на места встало. Хоть Соловей зарастил разломы, а оставался неуют маленький, струйка тонкая, что не всё на месте. Когда какое-то существо живое застревает между мирами, тут оно тебе камень, там – человек али марид, ну вот как Соня застряла: по эту сторону берёзкой была, по ту – девочкой стояла, застывшая… Это как нога, которую в закрывающуюся дверь сунули, чтобы не дать ей захлопнуться, разумеешь? Щель вокруг этих камней оставалась. А сейчас всё на месте. Даже Медведь – и тот погас. Ушёл навеки его огонь, спокойно теперь стало. А собаки живёхоньки.

Григорий не ответил, но видно было, что он ничего не понимает.

– Чудо, что они тебе Хорту оставили, – добавила старуха. – Их ведь она.

– Их, их, – тут Григорий согласился. – Мне кажется, это она сама так решила. Да, Хорт? – он оглянулся на собаку.

Та улыбалась ему всей своей щенячьей мордой.

– А вот и бочка. Поможешь?

– Давай. Куда ты её, кстати?

– Да к любой ближайшей речке.

– Как тебе удалось так быстро бежать за собаками? Сейчас вон еле ноги переставляешь. – Они даже не заметили, как перешли на «ты».

– Собрала последние силы.

К реке снова шли медленно и молча. На берегу встали.

– Ну а теперь сними крышку да наклони, – попросила старуха.

Григорий послушался. Бледный водяной скользнул в воду, упал на дно и тут же всплыл, посмотрел на них сиреневыми глазами.

– Спасибо, – сказал он и уплыл, вихляя двумя рыбьими хвостами.

– Прощай, родной, – ответила Зейнеп.

– Н-да, – пробормотал Григорий. – Теперь я точно многое видал.

– И ты прощай, – старуха погладила Хорту. – И тебе спасибо. Устала я.

– Да. Не за что. Пойду. Пожалуй. – Григорий некоторое время пятился, потом развернулся и зашагал прочь.

Им с Хортой многое надо было рассказать Рэне.

Старуха смотрела вслед долго, пока ноги не одеревенели. Нестерпимо захотелось спать. Зейнеп подумала было прилечь прямо здесь, на траву, но поняла, что не может больше пошевелиться. Она глянула вниз, чувствуя, как срастаются две её ноги в одну. Но под юбкой этого не было видно, ткань её цветасто плескалась на ветру.

От спины с треском отделился позвоночник, резким молодым стволом потянулся к небу. Ствол обрастал ветками, ветки обрастали листьями. Мысли Зейнеп уходили, уступали место шелесту, подземному росту, особому слуху. Над старухиным лицом, которое уже вжималось в растущий ствол (разглаживались черты, кожа перенимала рисунок коры), зашумела крона. Последним усилием Зейнеп подняла к ней руки, будто пыталась потрогать новую причёску. На толстых суках, которыми они тут же стали, набухли и лопнули бутоны. Она стояла вся в белом цвету, как в дымке свадебного платья. Несколько минут, и лепестки облетели. Из земли, по жилам, потянуло соки. Соки наливались в небольшие яблоки, и те тяжелели и краснели.

«Ну что ж. Хорошее место, у реки».

Зейнеп улыбнулась и выдохнула последнее дыхание.

11

– То есть Ахвал попытается напасть на Дом Советов с той стороны, чтобы добраться до резервуаров тээм? – Соловей уставился на Столаса.

Ворокот сидел на подоконнике:

– Для этого ему нужен Цабран, тот ведь хозяин Балама. Он и Марту планирует перетащить туда, чтобы уж напасть так напасть.

– Видел я её в действии, сильная девочка. А уж в умелых руках, да двое таких… Н-да. Представляю, как это аукнется здесь.

– Подождите, – встряла Полина, – но ведь должен же быть способ это как-то остановить?

– Да какой? Что мы отсюда-то сделать можем? Разломы я создавать не умею, не через портал же идти. Туда фиг проберёшься. Знать бы ещё, когда старик это всё планирует.

– Завтра, – внезапно сказала Соня. Все обитатели Скворечника посмотрели на неё. – Это будет завтра, четвёртого октября.

Повисла тишина. Только коготки Столаса по подоконнику.

– Откуда ты знаешь? – наконец спросила Полина.

– Я видела. Во сне своём видела. – Соня покраснела. – Там непонятно всё было, а сейчас я поняла.

– Думаю, девочка права. – Столас выглядывал в окно. – Напряжённо как-то на улице. Нет никого. А иногда бегают туда-сюда как подорванные.

Соловей расхаживал по Скворечнику.

– Пойти туда с утра? – Он вопросительно посмотрел на ворокота. – И действовать по обстоятельствам? Там Гнездо недалеко, если что – спрятаться можно.

– Прекрасный план, – язвительно сказал Столас. – Слабоумие и отвага.

– И убежище на случай отступления, прошу заметить!

– Мы останемся тут. – Полина обняла Соню.

– Да-да, конечно, – поспешно согласился Соловей. – Вам нужно беречь себя.

И пока они долго смотрели друг другу в глаза, Соня и ворокот обменялись взглядами совсем иного значения.

12

К квартире Весновой отчего-то поднимались по лестнице. Тине очень хотелось высмеять Тимаева, сказать, какой он идиот и зря всполошился, что всё в норме, но она молчала. С её подругами в последнее время случалось слишком много мистических неприятностей и сказочных проблем. Поэтому она просто хмуро шла вперёд. А сладкая парочка плелась позади.

– Лиз, – тихо сказал Женя, – это ты мне музыку по телефону ставишь?

Мишаева-младшая споткнулась. Поправила сумку.

– Я понял, когда ваш адрес… и номер искал, – объяснил Тимаев. – У меня определитель стоит. Хорошие песни. Спасибо. Мне приятно.

Лизка обиделась, вспыхнула:

– Да с чего ты взял?! Не я вовсе…

– Ну не Тина же, – Женя широко улыбнулся, заглянул в лицо. – Давай понесу, кстати.

Лиза, по-прежнему красная, послушно отдала свою котомку.

– Дверь приоткрыта! – прошептала Тинка.

Тимаев перекинул ремень Лизкиной сумки через голову и ринулся вперёд.

– Есть кто? – негромко позвал он в щель.

– Входи, – сказала Тина.

В квартире никого не было. Они обошли все комнаты. На полу в прихожей валялся телефон. Провод вырван из сети.

– Сначала Соня, теперь Марта и Майка. – Лизка присела на корточки. – Что делать будем?

– И бабушки её нет, главное. – Тина оглядывала кухню. – Тут пару дней никто не готовил.

– Сумасшедший дом какой-то, – вздохнула Лизка. – Я сейчас выигрывать первенство России должна была!

Тинка скептически глянула на сестру:

– Может, и хорошо, что его отменили из-за беспорядков. А то тебе, боюсь, было бы больно падать с незаслуженно намечтанного пьедестала.

– А что там, кстати, происходит, в центре? – спросил Тимаев. – Что за беспорядки опять?

– Депутаты Ельцина изгнать пытаются.

– Они вроде как в Доме Советов засели. И там вокруг толпы протестующих.

– А, – понял Женька, – путч, что ли, очередной?

– Марта, душа моя, ты дома? Почему у тебя дверь нараспашку? – раздалось вдруг из коридора.

– Ну слава богу! – выдохнула Тинка. – Хоть баб Мена объявилась!

Девочки и Тимаев высыпали из кухни прямиком в слюнявые лобызания Бугу. Баб Мена снимала дорожный плащ, глядя на разбитый телефон. Она была не одна. Рядом с ней стоял молодой мужчина, который держал за руку красивую сероглазую женщину в веснушках.

Сёстры Мишаевы, не переглядываясь, поняли, что перед ними – родители Марты и её брата.

13

Они оба были худые и бледные, родители Весновой. Юна и Сергей. Серая сухая кожа, растерянные глаза. Тина смотрела на них как на призраков. Всю жизнь Мишаева-старшая относилась к Марте по-особенному. Она сама ни за что не призналась бы себе в этом, но Тине было ужасно жаль подругу, потому что та была сиротой. Даже в настольный теннис поддаваться хотелось. А тут вдруг родители – и сразу два. Что случилось, как баб Мене удалось? В любом случае чудо же! А Весновой, как назло, нет. Умеет она вляпаться не вовремя.

– Боже ж можешь, это я виновата, я! – бабушка шагала туда-сюда по большой комнате, отчего сервиз в серванте позвякивал. Бугу ходил за ней хвостом, нервно семеня лапами. – Как я могла улететь, оставить её тут одну! Надо было догнать, надо было поменять билет!

– Ты спасала нас, – утешал Сергей.

– Да-да, вы просто поймите, уже завтра зелье стало бы никуда не годным, и… как жаль, что иногда невозможно раздвоиться… Как я могла её упустить! Надо было, чтобы она первая на паспортный контроль шла…

– Все мы наломали дров, – тихо сказала Юна. Она с укором посмотрела на мужа, как бы говоря: какой смысл в спасении, если пропали наши близнецы?

– Мам, давай подумаем, где Марта может быть, – Сергей виновато отвёл взгляд от жены.

– Что ж я время теряю! – бабушка потопала на кухню. – Вы же голодные! Давайте накормлю вас.

– Мы в самолёте перекусили, – возразила Юна. – Гораздо важнее сейчас найти Марту и Цабрана.

Сёстры Мишаевы бросились помогать баб Мене. Им очень хотелось быть полезными. И чтобы их не прогнали, дали послушать. Лиза налила чайник, Тинка доставала чашки и ложки из буфета.

– Ещё раз всё в точности повтори, что ты слышал, когда она звонила, – попросил Тимаева Сергей.

– «Помоги нам», – сказала, – ответил Женя, – а потом щёлкнуло, и мне показалось, что я слышал голос Майи, ну, её подруги. И какой-то мужской…

– Тебе показалось или ты точно слышал? – Сергей стоял возле холодильника, нагруженный свёртками с колбасой и сыром, которые доставала баб Мена.

– На стол это всё, на стол, – подсказала ему она. – Колбасу порежь.

Юна скривилась так, будто именно колбаса стояла между ней и её детьми.

– Точно слышал, – кивнул Женька. – Кажется.

– Хорошо. – Сергей задумчиво жевал бутерброд. – Значит, Марту с подругой кто-то забрал. А Цабран остался на той стороне…

– Чего ж хорошего-то! – осадила его баб Мена.

– Слушайте, это наверняка связано с Соней, – несмело встряла Лиза. – Её с мамой утащил с концерта какой-то одноглазый… кагэбэшник.

– Он приходил в Битцу! – подхватила Тина. – Вычислил место, где мы обычно сидим!

– А синелицый, который гнался за одноглазым, потом заявился на тренировку! – Лиза перебила сестру. – Он допрашивал Марту!

Юна побледнела ещё сильней и схватилась за край стола, словно удерживала себя, чтобы не упасть в обморок.

– Это по-любому кто-то из них, – уверенно сказал Тимаев, хотя по его растерянному виду было видно, что он ничего не понимает.

Все вдруг уставились на него. Женька смутился и стал крутить колёсико у радио, которое стояло на буфете.

– Ох беда-беда-беда, – снова запричитала баб Мена. – Где-то ты сейчас, моя девочка, совсем одна. И с братом тебе не увидеться, и ему сюда не перейти, сразу же ведь катаклизмы начинаются.

– …в центре города слышится стрельба… – взволнованно говорил по радио журналист. – Сотни людей стягиваются к Дому Советов, разбивают тут палатки, жгут костры. Многие вооружены… грохот… я настойчиво рекомендую жителям Москвы оставаться в эти неспокойные дни дома… – голос звучал гулко, как из консервной банки.

– Катаклизмы, говоришь, – Сергей глянул на мать. – Мне кажется, что наши дети всё-таки нашли друг друга и открыли разлом.

Он кивнул на радио, которое захлебнулось шипением и затихло, Женька продолжал с остервенением крутить колёсико. Даже уши покраснели.

– Думаешь, одно с другим связано? – с сомнением смотрела на мужа Юна.

– Вы бы видели, что они в лагере устроили, – шепнула Лизка.

– Они не видели, душа моя, – обернулась к ней баб Мена, – потому что окаменели, как только мои внуки очередной разлом открыли.

– Решено, – Сергей поднялся. – Едем к Дому Советов. Мам, дай нам какое-нибудь пальто или куртку. Чтобы Юна не замёрзла.

Бугу радостно гавкнул, глядя на него.

– Он что-то чувствует, – обрадовалась баб Мена. – Значит, нам точно туда.

Бугу ещё раз тявкнул.

– Мы тоже едем! – твёрдо сказала Тина.

Бабушка и родители уже суетились в коридоре и не обратили внимания на её слова.

– Во дела! – Женька подмигнул Лизе.

Та смутилась и еле слышно спросила:

– Ты с нами?

– Мне родители под страхом смерти соваться в центр запретили, а тут такое дело. Конечно, я с вами!

– Ой. Тогда, может, не надо? А то тебе достанется из-за нас ещё…

– Там опасно, слышала? Кто вас с сестрой защищать будет, а? Кто, если не я? – Женька выпятил грудь и сделал несколько боксёрских движений в воздухе. Хук слева. Хук справа. Апперкот.

14

Они снова шли. Место на этот раз выглядело как дерево, верхушка его уходила в небо. В дупле горел огонь. Они не подходили близко.

– У каждого на луче есть точка спасения, – произнёс Кот-Книга.

Соня заворожённо смотрела на огонь внутри дерева.

– Как это возможно? – спросила она.

– Ты должна покинуть Скворечник сегодня на рассвете, – сказал Столас, не поворачивая к Соне своей седой головы. – Я собрал тебе рюкзак. Он в шкафу на нижней полке. Ты должна успеть показать близнецам дорогу в Место. Ты понимаешь, Соня?

– Но, если они уйдут, они уйдут навсегда, – растерялась Соня. – А я даже не буду знать, выжили они или… ну…

– Мы уже говорили с тобой. Смерти нет. Есть вещи пострашнее. Когда яркое и жизнетворящее отвергается по собственной воле и выбору. Когда ценное обесценивается, а ложное начинает казаться счастьем. Когда берегут пустоту, отказываясь от истинного. Ты хорошо помнишь стихотворение?

Соня кивнула.

– Но как я сбегу? Мама спит очень чутко. Она всегда меня караулит!

– У тебя достаточно тээм в пузырьке из-под зелёнки. Используй половину. Оставшаяся половина пригодится тебе позже.

– Стихотворение – это дорога к Месту, верно? Я так и не разгадала его.

Кот-Книга не ответил.

– В рюкзаке инструкция, карта и брошюрка. А теперь просыпайся!

Соня открыла глаза.

Глава 14

Обе стороны

1

С этой стороны

Круглые часы на стене показывали 5:30 утра. В Скворечнике все спали. Соня встала с дивана, стараясь не разбудить маму. Высыпала на ладонь половину тээм, подумала и растёрла ею лицо и руки. Мама перевернулась на другой бок. Соня замерла. Глянула на Столаса, который спал на окне, но тот сунул голову под крыло и не шевелился. Соня постояла с минуту, а потом осторожно пошла к шкафу. Рюкзак лежал на обещанном месте.

Ключ оказался в замочной скважине. Когда Соня приоткрыла дверь, та скрипнула и сбила куколку, которую мама повесила над косяком. Соня поймала её и сунула в боковой карман рюкзака. В Скворечнике никто не проснулся.

На улице было непривычно после стольких дней заточения. В отдалении были слышны выстрелы, но Соня отмахнулась: не может быть. Хлопки двигателей машин, петарды – что угодно. Она заглянула в рюкзак. Там была незнакомая синяя куртка, фонарик, ручка, стопка бутербродов, бутылка «Боржоми», тонкая книжица и циркуль, завёрнутый в листочек в клетку. Куртку Соня напялила с благодарностью: на улице было холодно. Листочек развернула и прочитала: «Спустись в метро. Езжай до станции “Площадь Революции”. Найди инженера, которому нужен этот предмет. Войди в дверь. Спустись по ступенькам. Используй вторую часть тээм. Сядь в подъехавший поезд и выйди на первой остановке. Пока едешь – читай».

Метро только открылось. Пустой поезд с громыханием довёз её до «Площади Революции». Он быстро скрылся в тоннеле, и Соня осталась одна в гулкой тишине безлюдной платформы.

– Эу? – осторожно позвала она.

Что это за инженер, которому она должна отдать циркуль? И как она его узнает?

На станции никого не было. Соня прислонилась к стенке и ждала, от скуки разглядывая скульптуры в арках. Вон у той крестьянки с птицами гребни у петухов аж блестят, натёрли охотники за удачей. Она пощупала пузырёк с тээм, который лежал в кармане. А напротив птичницы мужик в кепке сидит на снопе… сена, что ли? И колосок в руке держит, любуется. Он, наверное, этот, мельник? Хлебодел? Можно так сказать?

Да это же статуи людей разных профессий!

Соня побежала по платформе, вглядываясь в лица, пытаясь отгадать, кто есть кто. Революционный рабочий, очень похожий на Ленина, матрос, спортсменка, футболист, пограничник с собакой, морда которой аж истончилась от прикосновений: Соня знала от двоюродной сестры, что среди студентов существует поверье, будто этот пёс приносит удачу на экзаменах, и поэтому во время сессий к нему выстраивались очереди из желающих погладить. Кто же из них инженер?

Соня подошла к статуе, которая изображала голого по пояс мужчину с каким-то сложным инструментом в руках. Кто он, интересно? Похож на шахтёра. Вряд ли инженер.

Она обернулась и сразу же поняла, что нашла нужную скульптуру. Молодой человек сидел на стопке книг и задумчиво смотрел на чертёж. В одной руке у него была шестерёнка, а вот другая оказалась пуста, хотя, судя по сложенным пальцам, там должно было быть что-то, чем он «чертил» на листе.

Соня вытащила из кармана циркуль и с бухающим сердцем полезла на постамент. Сунула циркуль статуе в руку. Он входил с трудом, девочка надавила, чуть повернула, ещё раз надавила. Пальцы инженера вдруг щёлкнули со звуком открывающегося замка, и статуя вместе с Соней отъехала вбок, обнаруживая за собой проход. Соня проворно спрыгнула, залезла внутрь и побежала вниз по ступенькам.

2

С той стороны

Ахвал вёл их на огненных верёвках. Цабрану жгло шею, но при этом холодно было так, что он подносил к верёвке руки – погреть. Рядом с ним тащились Волак и Гор. Тимсах и Ястреб шли конвоем по сторонам. Утро было раннее. Тем не менее, когда они подходили к мосту, вокруг образовалась небольшая толпа – уж больно диковинный вид имела вся процессия.

Ахвал взошёл на мост и взмахом огненной плети подсёк и уронил фонари, перекрыв автомобильное движение. Люди и мариды охнули и посторонились. Цабран задрал голову: на крышах домов виднелись силуэты зевак.

Перед ними возвышалось здание Дома Сов, действительно похожее на корабль. Колоннаду главного входа украшали скульптуры. Старик остановился. Начался мелкий осенний дождь.

– Зови Балама! – приказал старик.

Цабран неуверенно позвал:

– Балам, призываю тебя ко мне!

– Что-то не так, – Ахвал повернулся к нему, раздувая ноздри. – Как ты снял моё заклятие? Никому до этого не удавалось…

– Балама твоего нет больше! Сбежал он! Выкуси!

Ахвал побелел.

– Волак, где Балам? – спросил он.

Чернявый вновь заговорил чужим голосом:

– Ифрит Балам и слуги его, По и Урса, мертвы.

– Мертвы?! Как это возможно?! – заорал Ахвал. – Клянусь огнём, ифриты бессмертны!

Волак стоял перед ним опустив голову.

– Ладно. Ладно, – старик в волнении наматывал круги по мосту. – Зови сестру! – приказал он Цабрану, натянув поводок.

Цабран окаменел.

– Ты не услышал? – уточнил Ахвал.

– Я не умею, – с вызовом сказал Цабран.

Тимсах повернул к нему плоскую морду и неприятно клацнул зубами.

Старик подошёл к мальчику и впился когтями в запястье:

– Зови!

Цабран изогнулся от боли. Он зажмурился, чтобы не смотреть Ахвалу в глаза, и старался не произносить ни звука. Мысленно же закричал: «Марта, если ты рядом, не смей соваться на эту сторону, слышишь?! Не смей! Ему только этого и надо! Умоляю тебя!»

Волак сделал вид, что кашляет в кулак, а сам пробурчал:

– Паря, сделай, что он хочет, этот безумец тебя искалечит!

Гор, который теперь был размером с небольшой легковой автомобиль, пыхнул огнём на Ахвала, и тот отпрянул от мальчика. Ястреб тут же спикировал на ту голову дракона, которая позволила себе дерзость, и клюнул её. Гор заскулил.

– Ты же дракон, хватит перед ними пресмыкаться! – выпалил Цабран. – Волак! Прикажи ему!

Старик ударил с размаху.

3

С этой стороны

Рано-рано утром Рыжая подошла к зарешеченному окошку, позвала тихо:

– Витя-а-а! Ви-тя-а-а!

Что-то трепещущее было в её голосе, манящее, сладкое и приказывающее. Марта еле сдержалась, чтобы не подойти и не взять Майку за руку, хотя обращались не к ней.

Через минуту белобрысый Витя из Перми уже мельтешил в коридоре. Дверь распахнулась, и он шагнул внутрь, морщась от боли, будто наступал босыми ногами на хвойные иглы и шишки.

Рыжая поймала его взгляд, и Витя перестал моргать. Марта вспомнила, что Пролетова проделала с ней один раз такое в спортивном лагере, – пренеприятнейшее ощущение.

– Доброе утро, – Майя мурлыкала всё тем же русалочьим голосом. – Как ты спал? Кошмары не мучили?

– Было… немного, – неуверенно ответил Витя.

– Это потому, что помогаешь злодеям держать невинных детей в заточении, – пропела Рыжая.

Витя из Перми выглядел так, будто сейчас расплачется.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказала юная скогсра, – у тебя есть шанс нам помочь. Скоро придёт Гасионов и прикажет отпустить нас. Ты можешь порадовать его и сделать это пораньше.

Витя остолбенел. Видимо, это оказался слишком большой и сложный кусок информации, который Рыжая попыталась засунуть ему в голову целиком и сразу. Майка поняла, что поторопилась. Не сводя глаз с Вити, скомандовала подруге:

– В дверь!

Марта рванула.

– А ты, Витенька, постой тут пока, – приказала она здоровяку, – посмотри, что тут да как. Подумай о своём поведении, – и тоже рванула.

Захлопнули, начали нервно искать засов. К счастью, большая железная щеколда нашлась быстро – торчала чуть выше их роста. Девочки заперли Витю и кинулись искать выход.

Помещение больше всего напоминало больницу. Перед ними был тусклый коридор с выцветшим линолеумом. По обе стороны тянулись двери. Куда бежать – непонятно. Из их камеры послышались глухие удары.

– Направо! – ткнула Марта, и они понеслись со всех ног.

Очень скоро поняли, что бегут не в ту сторону: впереди явно был тупик.

– Обратно! – шепнула, запыхавшись, Майя и развернулась.

– Погоди, – Марта остановила подругу.

Коридор действительно оканчивался тупиком, но помещение, в которое они попали, выглядело странно. Оно было огромным: больше актового зала у них в школе. По всей противоположной стене, от пола до потолка, тянулись ряды лампочек, кнопок и рычажков, как в кабине самолёта. Слева, вдоль уходившей в темень стены, торчали какие-то бочки, похожие на простые дачные с дождевой водой, что стоят у стоков домов. Только чёрного цвета.

Правой же стены… не было вообще. Вместо неё переливалась плотная, непрозрачная «нефтяная плёнка», от которой шёл жар, как от разогретой духовки.

– Что это за место? – прошептала Майка.

– Явно ничего хорошего, – сказала Марта. – Ты права, тут выхода нет.

Они бросились назад. Бегом мимо «своей» двери, так что аж заложило уши. Поворот, ещё один.

– Мне кажется, мы бежим по кругу, – запыхалась Рыжая. – Сейчас вернёмся в зал без стены.

Но за следующим поворотом оказался лифт. Внутри – одна-единственная кнопка. Девочки нажали и взялись за руки. Лифт быстро пошёл наверх. И тут Марту тряхнуло: она услышала зов. Цабран по ту сторону был рядом и что-то кричал ей. Что – не разобрать. Она сунула руку в карман, к свистульке, и ощутила в ней жизнь.

Двери лифта открылись в пыльное помещение типа подсобки. За столом спал охранник. От скрежетания он вздрогнул, но Рыжая быстро сориентировалась.

– Спи, спи, – снова «включила» она свой околдовывающий голос и погладила его по голове. Легко-легко. Охранник счастливо улыбнулся во сне. Щека его растекалась по липкой на вид поверхности стола.

Девочки на цыпочках прошли к двери, наполовину зашторенной белой занавеской, и приоткрыли её. Они оказались в холле какого-то большого здания. Ряд широких стеклянных дверей был перекрыт баррикадой из мебели. Столы, стулья, диваны с ободранной обивкой были свалены друг на друга так, будто гигантский ребёнок поиграл в кукольный домик и забыл прибраться.

На полу спали люди. То тут, то там виднелись груды одеял и каких-то тряпок. На проходной сидел ещё один охранник. Он не спал – крутил ручку радио. Радио шипело и будто смеялось над ним.

– Дёру! – Майка быстро оценила ситуацию.

До охранника было шагов двадцать. Они бросились к дверям, скрипя кедами по серому кафелю. Цабран снова закричал, и на этот раз Марта разобрала слова: «Не смей соваться сюда, слышишь! Не делай того, что хочет старик!» Она впитала в себя крик и дунула. Столы и диваны разлетелись в стороны, освобождая им проход к двери. Девочки ринулись туда, налегли на ручку и вывалились на улицу – под кудахтанье охранника позади.

Они не сбавили темпа. Глазеть по сторонам было некогда. По лестнице вниз. Небольшая асфальтовая площадка и ещё ступени. Марта бежала вперёд. Она точно знала куда. К Цабрану. В глаза и нос лез дым от костров. Справа и слева стояли покосившиеся палатки, сновали туда-сюда невыспавшиеся люди. У некоторых было оружие. Охранник не рискнул преследовать их. Девочки оглянулись. Сзади возвышался Дом Советов, похожий на широкоплечего великана в белом пиджаке, с маленькой головой. Часы на здании показывали шесть утра.

– Так вот, значит, в каких подвалах мы побывали, – сказала Рыжая. – Ты куда?

Марта бежала к мосту, на ходу свистя изо всей силы.

Разлом открылся сразу же. Марта развернулась к подруге:

– Я слышу Цабрана, Май. Я должна ему помочь.

– Хорошо, – кивнула Рыжая, – идём. Вон она, та сторона, за тобой, я вижу.

– Там слишком опасно, – сказала Марта. – Я не пущу тебя.

– Как будто я спрашиваю твоего разрешения!

– Не будь дубиной!

– Сама не будь!

– Попробуй выяснить, что здесь происходит, и найти Соню. – Марта неожиданно сильно толкнула её. Рыжая полетела назад, едва успев подставить руки, больно ударилась хвостом о мостовую, содрала кожу на ладонях.

– Вот гадюка! – Когда она вскочила, чтобы в ярости накинуться на подругу, ни разлома, ни Марты уже не было.

4

Соня оказалась на станции метро, которая располагалась гораздо глубже «Площади Революции». В остальном платформа была очень похожа на ту, что сверху, – те же арки, и тоже скульптуры в них. Но рассматривать статуи у Сони не было времени: на станции стоял поезд, и люди в форме в спешном порядке грузили туда детей. Она спряталась за колонну и обсыпалась второй порцией тээм. С жалостью глянула на пузырёк: теперь он был пуст.

Нужно попасть на поезд. Но выходить из укрытия всё равно страшно. Вдруг в ней признают чужую и схватят? Она наблюдала. Дети были примерно её возраста. Они кучковались группками, у каждой группы была табличка. И… каждая группа была одинаково одета. Вот та – в красные плащи, эта – в жёлтые, а вот эта – в синие куртки. Точно такие, как на ней.

– Министерские, заходим! – гаркнул военный рядом с ней, и «её» группа в синих куртках двинулась. Соня обошла его за спиной и, пригнув голову, пристроилась в хвост.

В вагоне на неё никто не обращал внимания. Бледная девочка рядом спросила парня с заспанным лицом:

– Что, совсем всё, да?

– Отец говорит, сегодня городу крышка, – почти весело сказал он. – Танки, бронетехника. Будут бить по Дому Советов!

– Настоящая война, – испуганно сказала девочка.

– Не дрейфь. В бункере отсидимся. Отец сказал, там целый подземный город. «Раменки-43»[49].

– А родители? Почему мама не поехала? – девочка чуть не плакала.

Мальчик поколебался с секунду, но сразу же напустил на себя уверенность:

– Потом приедут!

Соня достала из рюкзака брошюрку и опустила глаза. Она разволновалась, руки тряслись. Судя по всему, обитатели Скворечника многое пропустили. Поезд тронулся. Книжка, которую подсунул ей Столас, оказалась биографией какого-то академика Чечулина, который, судя по фотографии на первой странице, страдал косоглазием.

Это было скучно, занудно и блёкло, страницы жёлтые, шрифт мелкий, и сосредоточиться на неинтересной жизни академика никак не получалось. Соня просто листала. Вокруг неё болтали дети, будто не замечая, что среди них новенькая, и вскоре она убедилась, что все они – дети чиновников, депутатов и прочих важных шишек, которых везут в безопасное место от «событий в Москве».

На одной из страниц Соня увидела фотографию Дома Советов и рядом – очень похожий на него, но всё же отличающийся рисунок здания. Она постаралась сосредоточиться: «Здание Дома Советов, построенное в 1981 году, было возведено по проекту Дмитрия Чечулина, который тот разработал для штаб-квартиры “Аэрофлота” в далёком 1934 году. Изначально предполагалось, что штаб-квартира “Аэрофлота” будет размещена на площади Белорусского вокзала, но эти планы не удалось осуществить. Годы спустя Чечулин позаимствует композицию Дома Советов с овальной башней именно из этих чертежей».

«Так, и что? – подумала Соня. – Что это мне даёт? Разве что 1981-й – это год рождения Марты. Ну и Цабрана, конечно». Она вздохнула и, по-прежнему ничего не понимая, принялась читать дальше.

«По проекту главный вход в здание венчал портик, напоминающий триумфальную арку. Наверху предполагалось установить семь скульптур лётчиков, спасших пассажиров затонувшего ледокола “Челюскин”. Скульптурный стилобат здания был решён в виде киля корабля, нос и корма которого завершаются крупной групповой скульптурой»[50].

Соня ещё раз глянула на рисунок здания: ну точно, оно было похоже на большой корабль! И снова «Челюскин». Это точно не могло быть совпадением, надо думать…

Поезд затормозил. Остановок в этом секретном метро не объявляли. Дети подняли головы, но никто не выходил: на платформе толпились люди, которые, наоборот, начали штурмовать двери, как только те открылись. Началась суматоха, и Соня, помня инструкцию, незаметно вышла.

5

С той стороны

Марта не удержалась и рухнула на колени. Мост ходил ходуном. Она сразу почувствовала: Цабран рядом. И улыбнулась, не поднимая головы.

– Марта! – услышала она голос брата. – Я же просил тебя!

Звук удара, и голос перешёл в хрип.

Марта бросилась вперёд. Она тянула из реки по обе стороны моста и знала, что сзади неё поднимаются две скрученные из воды огромные змеи. Вокруг кричали люди. Марта не обращала внимания на суету. Перед ней развалился Тимсах. На крокодиле восседал Ахвал.

– Здравствуй, Марта! – он говорил ласково, улыбался. – Давай поговорим, я всё тебе объясню.

Добрый старик, который помогал летом. Марта опешила, приостановилась. И тут же шее стало жгуче больно. Она выгнулась, схватилась, обожгла руки. Ахвал воспользовался её замешательством и накинул на неё огненный ошейник. Она закричала, и две водяные змеи набросились на старика.

– Пусть остановятся, или я сверну тебе шею, – всё так же ласково сказал тот. – Тебе или ему.

Он потянул за поводок, и Цабран, худой, измождённый, выбежал вперёд крокодила и упал перед Мартой.

Водные змеи замерли в нескольких сантиметрах от старика.

– Поднимайся, – Марта вцепилась в брата. – Обопрись на меня. Давай.

– Зачем ты пришла? – прошептал Цабран. – Он хочет добраться до резервуаров, чтобы стать богом.

– До резервуаров?

– С тёмной материей. Это какая-то чудотворная штуковина.

До тех бочек в подвале с мерцающей стеной, поняла Марта.

– Всё-таки до чего же ты полезен, Волак, – говорил Ахвал. – Вот и наша девочка с нами. А каких чудищ она научилась делать, ты посмотри!

Старик внимательно разглядывал оскалившиеся морды змей.

– И марид, и бергсра, – сказал он. – Что же, а братец твой так сможет? Давай попробуем, а, Цабран?

Из-за Тимсаха выполз двуглавый дракон. Марта не удержалась и открыла рот: никогда ещё она не встречала драконов. Он был в точности таким, как на иллюстрациях к детским сказкам: две головы на длинных шеях, перепончатые кожаные крылья, медная чешуя.

На драконе сидел худой черноволосый мальчик в таком же огненном ошейнике, как на ней с братом. Он с волнением смотрел вперёд – на здание Дома Советов, которое по эту сторону походило на огромный корабль с трубой, мачтой и наядой на корме.

Ахвал вдруг вычихнул небольшой рой мух с блестящими металлическими брюшками. Они взмыли вверх, похожие на подвижную чешую. Поводки Марты и Цабрана натянулись, подкидывая их в воздух. Марта задохнулась от боли, напрягла мышцы и удержалась в воздухе. Скосив глаза на Цабрана, она постаралась балансировать так, чтобы ошейник не касался её шеи, а лежал на высоком вороте свитера. Свитер сразу же начал тлеть, неприятно прилипал к ключицам. Марта поморщилась: на секунду ей показалось, что в голову заползает большой паук.

– Тяните из воды змей! – зашипел паук. Исторгнутые мухи жужжали над его головой. Марта ослепла от боли, руки её зачертили узоры в воздухе, вены натянулись, как проволоки.

– Прости, – прошептала она. – Прости меня. Я так хотела тебя увидеть…

Но Цабран не слышал её. Голова мальчика безвольно свисала вбок, руками он взмахивал пугающе синхронно с сестрой. Из воды поднимались четыре чудовища, скрученные, серебристые.

Паук вытянулся, вобрал в себя крокодила, оброс поганчатыми головами. Его вывернутые, покрытые жёсткой щетиной лапы клацали по мостовой, тянулись к перилам, ползли, хватали, протыкали.

– Гор, – одна из них ткнула дракона в грудь, – сожги Дом. Мне нужен только подвал.

Кожа под ошейником была уже вся обожжена. Она горела, болела, чесалась. Водные змеи забирали Мартину силу.

Последнее, что увидела она, перед тем как потерять сознание, – Ястреб, став комком плоти и перьев, присасывается к телу паука, превращается в его косматые жвалы.

6

С этой стороны

Рыжей срочно захотелось в лес. Её накрыла такая ярость, что справиться с ней в городе она просто не могла. Ей нужна была земля, и корни, и деревья. Прислониться к корявому стволу, выкричаться в чаще, может быть даже – врасти. Ослепшая, она бежала вперёд.

Её крепко схватили и потащили вбок.

Майка вывернулась: её держал, обхватив за пояс, какой-то мужик с мясистым носом. Лицо было красным, с большими порами, будто изъеденная жучками кора.

– Отпусти!!! – Она ударила его пяткой по ноге, затылком – в грудь. Мужик разжал руки:

– Сдурела?! Я тебе жизнь спас!

На мост вползали танки. И ещё какие-то бронированные военные машины, похожие на доисторических носорогов.

– Что за фигня?! – Она обернулась к мужику, но тот уже улепётывал к ступенькам, ведущим с моста на набережную, вместе с парой десятков таких же, как он, пыльных и грузных, в джинсовках и камуфляже.

Ухнуло огромно: первый ползучий гад выстрелил. Мир завыл, затопотал. Сотни рук вели железом по стеклу, сотни церквей звонили в колокола. Падали камни кому-то на голову. Танк выстрелил ещё раз. Рыжую отбросило вбок. «Марта! – подумала она. – Они возникли тут сразу же, как Веснова сбежала туда».

В верхних этажах Дома Советов появилась чёрная дыра. Рядом надувался серый пузырь. Оттуда послышались хлопки – будто кто-то быстро-быстро хлещет ремнём по деревяшке.

«Чёрт, это ж стреляют по мосту». И Майка, пригибаясь, бросилась спускаться.

– Пролетова! – на тротуаре стояли сёстры Мишаевы и отчаянно махали руками. Она кинулась к ним. Тинка сжала её так крепко, что стало больно рёбрам.

– А Марта? Марта где? – за Мишаевыми маячила баб Мена.

Майка растерялась: всю осень Марта относилась к бабушке с дурацкой подозрительностью. Что она знала? Чего не знала? Про брата? Про ту сторону?

– Полиночка! – Баб Мена вдруг отвлеклась от неё, смотрела Рыжей за спину.

Снова раздался танковый залп. И ещё один. Автоматные очереди.

Сонина мама в сопровождении одноглазого карабкалась в какое-то техническое помещение под мостом. Баб-Менин возглас она не услышала. За ними бросился пацан. Майка не без удивления узнала: Тимаев. А этот откуда здесь?

Соловей обернулся. На плече у него сидела большая сова.

7

С той стороны

– Марта! Марта! Марта! – кто-то тормошил её. Она открыла глаза. – Где вход в подвал? Где резервуары?

Пахло гарью. Слышались крики и уханье. С сознанием вернулась боль. Они были на ступенях, у самого входа. Дракон с подростком на закорках испепелял верхние этажи. Водные змеи расчистили вестибюль – всё вокруг было мокрым, как после ливня, даже внутри. Двери разбиты, окна тоже. На асфальте валялись брошенные автоматы, хлам из сломанной мебели, который вынесло из здания водой. Статуи на колоннах смотрели на Марту осуждающе. А вокруг них и на них сидели совы – сотни сов. Они сердито гукали. С неба падали пепел и перья.

– Марта! – Паучьи лапы, натянутый поводок. Она провела ладонью по лицу – пот и гарь. Глянула на Цабрана: тот тоже пришёл в себя. Его взгляд взметнул в ней силы. Нежное, бегущее, радостное «я рядом». Марта улыбнулась. Она вдруг осознала спокойно и ясно: Ахвал не сможет победить их. Никто не сможет.

– Я была в подвале только на той стороне, – ответила она старику.

– Так открой разлом, – мерзко проскрежетал он.

– Я открываю разломы, только когда брат по ту сторону. Сейчас он здесь, рядом со мной. – Марта взяла Цабрана за руку. Тот крепко её сжал.

Ей стало тепло. И это было её личное тепло, которое она не собиралась никому отдавать. Марта теперь понимала, как брать себе.

Старик погано запищал. Марта смотрела на него с отвращением. Она больше не боялась его. Он был дряхл. Они с Цабраном – молоды. Он ничего не мог отнять у них.

– ВОЛАК! – заорал Ахвал.

Дракон оторвался от здания неохотно, спускался, разгоняя горячий воздух. Марте казалось, что её обдувает огромным феном.

– Веди нас! – приказал Агарес.

«Омерзительный и немощный», – подумала Марта, хотя ифрит был огромен. Мало кто, увидев паука в этот момент, подумал бы то же, что и она. Но Марта зацепилась за эти слова и повторяла их раз за разом. «Омерзительный и немощный. Омерзительный. Немощный». Спина его потрескалась и тлела. «Морщины! – торжествующе решила Марта. – Морщины. Он старик. Как был стариком на площади, так и остался им».

Гор уменьшился до размеров большой собаки, чтобы войти в Дом Сов. Волак тащился за ним. Ахвал дёрнул за поводки, и Марта сбилась со своих мыслей: на секунду показалось, что ей оторвало голову.

8

С этой стороны

Это было очень странное помещение: высоченные потолки, бесконечные полки книг, круглое окно. Огромное гнездо на одной из колонн. Компания тоже подобралась странная: Полина Олеговна, одноглазый со своей птицей, Мишаевы, Тимаев, Бугу, бабушка Марты и парочка незнакомых взрослых.

Все разом накинулись друг на друга и загалдели. Где мы? Что вы здесь делаете? Как вы тут оказались? Голова шла кругом. Майе снова захотелось в лес. Во рту пересохло. Она силилась понять, что за незнакомцы были с баб Меной. Неужели…

– Я помню тебя, – поверх гомона вдруг прозвучал голос Мартиной бабушки. Все затихли. – И тебя, – она смотрела на одноглазого. – Вы были на пляже девять лет назад. Это вы не пустили нас с внучкой туда.

– Поймите меня правильно, э-э-э… Ольга Владимировна. – Соловей, отступая, сверился со своим блокнотиком. – Я работаю в ОпОРе. Это… не важно! У меня был приказ, так что ничего личного! Кто-то написал донос, к нему и вопросы.

– Я. – Столас впрыгнул на стол. Он принялся расхаживать туда-сюда и добавил приятным баритоном, как диктор телевидения: – Донос написал я.

У Мишаевых и Тимаева отвисли челюсти.

– И теперь ты объяснишь мне всё. – Майка с ужасом увидела, что лицо баб Мены стало каменным, а ладони медленно покрываются змеиной чешуёй. Мартина бабушка была бергсрой!

– Ольга Владимировна… – охнула и присела на стул Полина, но баб Мена не обратила на неё внимания. Она опёрлась на стол, и из рукавов куртки выползли четыре ящерки, которые угрожающе окружили Столаса. Тот боязливо поджал лапку, глянул на Соловья.

– Подождите-подождите! – влез между ними Тима. – Давайте выслушаем его! Этот пройдоха ничего просто так не делает!

Ворокот вспорхнул одноглазому на плечо.

– Селенит, – он смотрел на баб Мену в упор, – ты же видишь, что происходит каждый раз, когда они встречаются. Выгляни на улицу.

Будто в подтверждение его слов снаружи громыхнуло так, что загудели стены.

– Мне нужно было разлучить близнецов, чтобы они дожили до сегодняшнего дня, – просто сказал Столас. – Потому что именно сегодня их точка спасения. И Соня им её покажет.

– Где Соня? Она из-за тебя сбежала? Ах ты мерзавец! – теперь уже Полина накинулась на ворокота. Одноглазый ловил её руки.

Столас же ловко спрыгнул с его плеча, схватил графин с водой, наполнил стакан и протянул Майе:

– На. Попей.

– Скажи, это родители Марты? – тихо спросила она, кивая на мужчину и женщину, которые потерянно стояли у книжных полок. Мужчина был в расстёгнутом женском пуховике, натянутом на футболку, женщина – в старомодном пальто, которое было ей явно велико. Они выглядели пробудившимися от глубокого сна.

Столас наклонил кошачью голову.

Майка осторожно вошла в мысли Мартиной мамы. Медленно произносила про себя её имя, по буквам: «Ю-н-а». На «эн» мягко отталкивалась языком от нёба. Шла по имени, как по канату. Мама близнецов ничего не понимала. Она волновалась, но неуверенно: у неё были дети, они пропали. Где её дети? Были ли? Или приснились? Воспоминание о Цабране – сильнее, выпуклее, крепче. Марта болталась у Юны в мыслях плоской фигурой из картона, которая прижималась к спине брата.

Мама близнецов наконец посмотрела на неё.

– Ваши дети на той стороне, – сказала Майя. – Они оба живы. Марта открыла разлом, когда почувствовала Цабрана рядом. Я хотела с ней, но она отпихнула меня.

Она говорила, а мысленно, по контакту-канату, транслировала Юне образ дочери: её веснушки, длинные ноги, улыбку, фенечки на руках. Голос и смех. «Бери её себе, бери». Глаза женщины наполнились слезами.

– Ей нужна помощь? – тормошил Рыжую Тимаев. – Что нам делать? Что?

– Снимать штаны и бегать, – еле слышно сказала Тина.

Лизка сидела напротив бледная. Майка моргнула, мысленно отпустила Юну.

– Соня в подвале, – голос Столаса перекрывал все остальные. – Думаю, что твои внуки там же, – он обращался к баб Мене.

– Бугу, сможешь взять след? – спросила Мартина бабушка.

На улице снова бахнуло.

9

Соня подождала, пока уедет поезд.

Платформа пустовала. От сквозняка из тоннеля подлетала и падала газета. Было тихо, если не считать далёкого звука – где-то наверху стрекотал кузнечик.

Она поднялась по широким каменным ступеням в техническое помещение. Трубы, холодильники. В конце помещения она нашла узкую лестницу. Следующий этаж был похож на гостиничный коридор: вспухший линолеум, двери. Вдали слышались голоса. Соня осторожно пошла вперёд.

Коридор оканчивался большим холлом. Сбоку стояли какие-то бочки. Соня юркнула туда. Перед ней был проход, затянутый «нефтяной плёнкой». Амбалы в пиджаках – те самые, со стадиона, – стояли к Соне спиной. Они выстроились в цепочку и то ли охраняли проход, то ли ждали, что оттуда вот-вот кто-то появится. С ними был и синелицый. Они тихо переговаривались. Соня расслышала только:

– …к резервуарам не подпускать…

Минут двадцать ничего не происходило. Соня упёрлась лбом в одну из бочек и почти заснула. Табличка «Осторожно! Химические отходы!» отпечаталась у неё на лбу. Она провела пальцами по неглубоким следам на коже и улыбнулась. «Жаль, никто не видит». Мысль вернула её в самое начало. Именно это она подумала, стоя на лугу возле лагеря в вихре светлячков. И сразу же напал Балам. Соня замерла: будто приманенная её мыслями, из «нефтяной жижи» вылетела жирная муха. А за ней – вылезла паучья лапа. Одна. Вторая. Третья. Запахло палёной курицей.

Лапы поддерживали вытянутое плешивое тело, будто собранное из нескольких существ. Старческое лицо с паучьим жвалом вместо рта поросло большими родинками, похожими на поганки: они торчали по всей голове. Спины амбалов в пиджаках напряглись. Они отступили на шаг и вскинули оружие. Синелицый вышел вперёд.

– Брат, – начал он, и Соня ахнула, тут же испугавшись, что наделала шуму. Паук тащил за собой Цабрана и Марту. Вымазанные сажей верёвки были обмотаны вокруг одной из лап и оканчивались удавками на шеях близнецов. Соня прижала руку ко рту. Марта подняла голову и сразу же увидела её. Они встретились глазами, и Веснова внезапно подмигнула – так, будто выигрывала партию в теннис. Цабрана она держала за руку.

Сквозь плёнку прошёл темноволосый мальчик, чуть постарше Весновых, тоже на верёвке. На плече у него сидела красная крыса.

Паук повернулся к синелицему. Вместо глаз темнели глубокие рытвины.

– Ты не добьёшься того, что хочешь, поверь, – синелицый молитвенно сложил руки. – Оглянись вокруг! Ты что, не видишь, что происходит? Долгие годы резервуары тёмной материи обслуживали действующую власть, моё начальство сидело в Кремле и правило страной только благодаря тээм! Но теперь… она просрочена, телевизоры с лета не видят сны. И сразу же всё развалилось, настолько шаткой была приносимая ею удача! Там танки на улице! Брат, тээм не сделает тебя ни Царём, ни Богом! А испорченная может и вовсе убить…

Паук захихикал:

– Жаль, ты не видел меня на троне!

Синелицый побледнел, стал фиолетовым.

– Ещё шаг, и мы будем стрелять! – рявкнул один из пиджаков.

«Марта, пригнись!» – умоляла Соня про себя.

– Но как ты… – возглас синелицего потонул в громких хлопках.

Соня оглохла. В помещении стало дымно. Она почти ничего не могла различить, щипало глаза. Когда вернулся слух, послышались неприятные чавкающие звуки. Крышка с крайней бочки снялась и пролетела над ней, воткнувшись в стену. Толстое паучье тело оседлало бочку, брезгливо скинуло с лапы верёвки-поводки. Марта и Цабран, получив свободу, стояли спокойно, не двигались. Они даже не потрудились снять удавки с шей. Близнецы не сводили глаз с Агареса и что-то шептали.

– Она просрочена, – простонал синелицый. Голос его звучал откуда-то сверху. Соня задрала голову и пожалела: сморщенный и больше похожий на обезьяну, чем на человека, он был приколот какими-то шипами к стене и облеплен мухами. Пиджаков в холле больше не было, и Соня старалась не думать, что за тёмные полосы тянутся и исчезают за «нефтяной плёнкой». Паук зашипел, жвало треснуло в безумной улыбке.

– Я снова буду Богом! – Что-то неприятно хрустнуло. Туша протискивалась в бочку. – Агаресом! Вельзевулом! Великим Ваалом!

Крышки с остальных бочек разлетелись в разные стороны. Голова паука деформировалась, лицо стало одним огромным носом. Поганки лопались гноем.

– Хозяином! Будете служить мне! – прокряхтел он и исчез в бочке.

Повисла тишина, и в ней Соня различила шёпот близнецов.

– Омерзительный. И немощный. Омерзительный. И немощный, – повторяли они.

В бочке шипело, будто туда налили «Кока-колу».

Он вылетел большой облезлой сарделькой и нырнул во вторую. Там забурлило кипятком.

– …любовь матери как ветерок в жару, как пригрев солнца в осенний день, – смешным высоким голосом вдруг затараторил Агарес оттуда, – как ветерок, как пригрев солнца в жару. Агахахаха, – зажёванная, сломанная кассета.

Бледный подросток с крысой на плече сел в угол, поджал ноги и еле заметно покачивался.

Из бульканья пузырей появилось нечто рогатое, огнедышащее и исчезло в третьей бочке. Поверхность её мгновенно затянулась льдом. По помещению, смешиваясь с запахом гари, полз смрад.

– Омерзительный. И немощный. Омерзительный. И немощный, – исступлённо повторяли близнецы. Их голоса били как колокол.

Агарес выскочил из третьей бочки.

– Клянусь огнём, попляшете, – его голос старел, – огнём клянусь, огнём… на углях, на угольках…

Соня не знала, сколько это длилось: старик нырял из одной бочки в другую, каждый раз меняясь. Близнецы не сводили с него глаз. Подросток с крысой качался из стороны в сторону. Синелицый издал последний хрип. Соня зажала руками уши и зажмурилась. Ей хотелось бежать. Шагать в коридор. Поднять ногу и опустить. Потом другую. Медленно и трудно. Преодолевая магнитную тягу, жар от «нефтяной плёнки», плотность тухлого воздуха.

– Пригрев ветерок ветерок пригрев соняаааааа, – рассыпалось эхо по стенам, – соняяяааа сонеееечка иди сюда солнце осенний день пригрев любовь матери соняяяааа…

Оно большое, бородатое, в коросте. Поднималось из последней бочки. Раздувалось, висело. Оно уже вобрало в себя крокодила, ястреба, пиджаков и синелицего. Теперь оно хотело Соню, подростка и близнецов. Сначала их. Потом всех.

– Вил, – шипели угли. – Ваал.

Бочки вдруг лопнули. Полились звёзды.

Оно заполнило собой всё. Оно хотело вечного огня и вечной ночи. Но микроскопические светлые точки разъедали его с краю. Оно ужаснулось, когда увидело, попыталось стряхнуть. Но было поздно. Мгновение – и теперь оно разваливалось на куски, как испорченный в духовке пирог. Рой светлячков оцепил грузное зло и разъедал его, как ржавчину.

– Сказали ж тебе, идиот, что тээм просрочена, – чернявый подросток встал во весь рост.

Оно треснуло в груди. Туша порвалась, как рубашка, которая мала. Стало холодно и свежо, будто кто-то распахнул форточки, дал волю сквозняку. Оно удивлённо съёживалось. Задыхалось. Горело. Замерзало. Слепло. Корчилось. Умирало.

Соня тоже встала. Это были ЕЁ светлячки.

– Сбылась другая твоя мечта, не меньшая, чем стать богом, – произнёс Волак, – сладкое небытие, где нет ни силы, ни огня.

Крыса на его плече торжествующе шевельнулась, и Соня увидела, что это двуглавый дракон.

10

Стало легко. Радостно. Хотелось прыгать. Всё сияло чистотой. Соня пригляделась и поняла, что это звёзды из разбитых бочек тянутся к разлому, медленно залетают в него и исчезают.

Звёзды, светлячки. Она была счастлива. Счастье обтекало её, оно было тёплым, блаженным, как сладкая патока, как лучший сон. Чумазые близнецы опустились на пол. Она села между ними и обняла их. Они несмело смеялись, звенели.

– Дай пять, пацан! – горланил Волак.

Гор ласково переливался чешуёй, похожей на медные монеты. Цабран поднял руку, и Волак хлопнул по ней.

– Вы просто о-фи-ген-ные, хочу я вам сказать. – У него от эмоций слюни летели в разные стороны. – Вы, вы… сила! Просите что хотите!

Чернявый сложился в шутовском поклоне. Звёзды текли сквозь него.

– Аттракцион неслыханной щедрости! Любое желание!

– Пусть наши родители окажутся здесь прямо сейчас. Живые и здоровые, – сказал Цабран.

– И бабушка, – добавила Марта.

– И мама, – встряла Соня.

– И Бугу, – вспомнил Цабран.

– И Столас! – крикнула Соня.

– Да не вопрос! Немедленно будет сделано!

Они снова рассмеялись. Четверной смех закрутился в маленький смерч. И, поймав в себя несколько звёзд, пополз в коридор.

– Что это? Осторожней! Берегитесь! – послышались оттуда знакомые голоса.

Волак сделал плавное движение рукой, как будто приглашал посмотреть представление и приоткрывал занавес. Отступил вбок.

Перед ними стояли все, кто был загадан. И баб Мена, и Полина, и Бугу, и Столас, и главное – родители! Да ещё Рыжая, сёстры Мишаевы, Тимаев и Соловей в придачу.

Глава 15

Место

1

Гор спрыгнул на пол и мгновенно вырос до размера буйвола, загораживая Волака. Марта с удивлением поняла, что дракон скалится на бабушку.

– Твоя… наша бабушка вместе с Ахвалом и своей сестрой однажды пленили их и держали в клетке, – шепнул ей Цабран. – Я прочитал… в одной книге! – поспешно добавил он, отвечая на Мартин недоумённый взгляд.

– Спокойно-спокойно-спокойно, – Соловей встал между ними. – Я сегодня прям миротворец какой-то! – буркнул он Столасу.

– Как в старые добрые времена, – буркнул ворокот в ответ.

– Слишком много старых знакомых для одного места, – процедил Волак, поглаживая Гора. – Змея – приспешница преставившегося. Царь со своей Книгой.

Ворокот слетел с плеча одноглазого к горке чёрного пепла, что высилась у бочек.

– Вот мы и свиделись, – невесело сказал он. – Бедный глупый Ваал.

– Я охраняла твою клетку, прости. – Селенит не сводила глаз с одной из соколиных голов Гора. – Это было ошибкой, которую я понимала уже тогда. Я давно не приспешница Ахвала.

Тут Бугу не выдержал и, буксуя когтями по линолеуму, бросился к Цабрану. Напряжение спало. Облизанный питомцем, Цабран вскочил и кинулся к родителям, Полина – к Соне, баб Мена – к Марте. Чернявый потрепал дракона, уткнулся ему в шею.

– Ну привет, двухголовый, – прищурился ворокот. С трудом размахивая крыльями, Столас держался в воздухе на уровне левой головы Гора. – Я скучал.

Соловей сдержанно кивнул Волаку.

Марта стояла посреди радостной суеты и чувствовала себя каменным изваянием. Баб Мена с нажимом гладила её по голове. Лизка осторожно отогнула ворот её прожжённого свитера и тихо охнула. Марта поморщилась.

– Что у вас произошло?

Даже Тимаев был тут, мелькал.

Цабран обнимался с мамой, спрятал голову у неё в подмышке. Папа смотрел на него, и морщинки у глаз расходились к вискам птичьими лапками.

Марта была никем для всех троих. Забытый близнец. Пустое место. Так странно это всё. Ожившая фотография из буфета. Как будто сказка стала былью. Или болью.

Девочка не заметила, что Юна уже некоторое время смотрит на неё. Сергей тоже.

Цабран оторвался от матери, подошёл к Марте, взял её за обе руки. Мост, большой и широкий, протянулся от неё к родителям. Она шмыгнула и в этот же момент оказалась в клубке объятий: мама, папа, бабушка, брат и влажное потявкивание – Бугу забурился в самый центр, лизал в щёку.

– Не хотелось бы прерывать ваши лобызания, но времени у нас немного. – Столас верхом на Горе расхаживал между группками обнимающихся, как военачальник. – София, я для чего тебя сюда посылал? Цабран не может быть тут. Марта – там. Вы ничего не чувствуете?

Его последний вопрос прозвучал слишком громко, и все они сразу почувствовали. Звёзды улетели в портал. Тени удлинились. Воздуха стало меньше. В углах, куда вообще не доставал свет, кто-то копошился.

– У меня грудь будто заложило, – Тимаев посмотрел на Лизу.

– А у меня горло заболело, – охотно ответила она.

Все замолчали. Юна прижала к себе близнецов. Бугу крутил головой. Шаги. Там, вдалеке. Копошение в углах усилилось. Оттуда слышался шёпот, фырканье, тихий треск – будто кто-то медленно рвал футболку.

– Морра, – продолжал Столас. – Мальчик вернулся сюда, и она идёт за ним. Она ещё летом поняла, что он жив, – когда Цабран заглядывал на эту сторону. С этих пор она пристально следила за тобой, Селенит. И ждала.

– Уходите через портал! – прошептала баб Мена. – Бугу, ты с ними!

– Я без тебя не пойду! – Марта вцепилась ей в руку.

– Я должна остаться, душа моя. У неё со мной договор. Не с вами. Надо это завершить.

– Уходят только Весновы. Четверо, – сказал Столас. – И Соня. Она знает путь. Больше никому нельзя. Мы не можем нарушить баланс ещё сильнее.

– Но я… – начала Соня.

– Я же не могу быть там, – зло сказала Марта. – Не пойду никуда без бабушки!

– Соня знает путь, – невозмутимо повторил воро-кот.

– Соня не идёт! – крикнула Полина, и в углу кто-то захихикал.

Тимаев встал к темноте лицом, защищая Мишаевых. В руках у него откуда-то взялся кусок арматуры. Соловей достал из карманов ушные затычки и спешно их пересчитывал.

– Идите! – Баб Мена медленно вставала на толстый змеиный хвост. Волак брезгливо поморщился. – Мы увидимся! Серёжа, я нашла вас через столько лет… Вы живы… это счастье! Пусть это будет не зря. Юна, послушай меня! Уведи близнецов! Времени нет!

Тени сгущались. Бугу тихо гавкнул. То, что поднималось по лестнице, уже шло по коридору.

– Соня идёт с Весновыми, – сказал Столас. – Иначе погибнут все. Марта, у тебя, случайно, нет свистульки? Ну, такой, то ли рыба, то ли птичка?

– Она всегда со мной.

– Я так и знал! – Столас уставился на Соловья.

– Не строй из себя удивлённого, – сказал тот. – Могу поспорить, ты всё это спланировал ещё в тот день, когда подарил её мне.

– Да как ты можешь? – театрально удивился ворокот. – Подозревать меня незнамо в чём! Марта, верни.

– Что значит «верни»? – Марта оторвала взгляд от бабушки. – Она моя! От папы досталась!

Сергей растерянно покачал головой.

– Это наша свистулька. Мой подарок этому остолопу на день рождения, – Столас показал крылом на Тиму. – Никогда не прощу, что ты просто так взял и отдал её водяному!

– Ну извини, – крякнул Соловей, – шастать между мирами – слишком большой соблазн. Я подумал, что у Демерджи она будет в большей безопасности, чем у меня.

– Жаль только, что водяной отдал её Ваалу, Ваал – бергсре, а бергсра – двустороннику. И вот это твоё «я подумал» привело нас сюда. – Столас фыркнул.

– И не делай вид, что не наслаждаешься! Ты знал, что я не люблю такие «подарки». Вот и заварил всё это! Жаль, долго ждать пришлось, а?

– Может, вы прекратите ссориться? – Полина посмотрела на Соловья, ища поддержки. Тот сразу потупился, изменился в лице.

– Я вытащу Соню, – сказал он одними губами. – Что бы ни случилось. Ребят, вот, возьмите! – он протянул Тимаеву и Мишаевым затычки на раскрытой ладони.

Марта неохотно достала свистульку из кармана.

– Спасибо! – ворокот ловко схватил её лапкой. – Она тебе больше не понадобится, поверь.

Полина, всё это время обнимавшая дочь, расцепила руки. Она была почти в обмороке.

– Мам, всё будет в порядке! – Соня чмокнула её в щёку, но Полина никак не среагировала.

Юна тащила Марту и Цабрана к порталу.

Баб Мена отступила. Последнее, что Марта увидела, – как Селенит, Гор со Столасом на спине, Соловей и Волак встали плечом к плечу. Спиной к ним, защищая Полину и девочек. Лицом к коридору. Как только бабушка и чернявый заткнули уши, Тима начал свистеть.

2

Здание по ту сторону было пустым и гулким. Повсюду разруха – будто цунами прошло. Водяные змеи Цабрана и Марты хорошо постарались. Они шли молча, в обнимку, хромая. Бугу трусил впереди. Здесь он принял своё исконное обличье – льва с торчащими во все стороны козлиными ногами, – катился и светился, что было очень кстати: коридоры не освещались.

У Марты заложило нос, отчаяние клокотало внутри.

– Она сказала правду? Она найдёт нас? – выдавила она из себя.

Родители не ответили. Ей никто не отвечал. Тогда она вырвалась из объятий Юны, схватила Соню за руку:

– Куда ты знаешь путь? Что вообще ты знаешь? Куда мы идём?

– Марта, успокойся, слышишь? Соня хочет помочь! – Рыжая пыталась посмотреть ей в глаза.

– А ты здесь откуда? – Она оглядела изменившуюся подругу: лисий хвост, еловые ветви из спины. – Птичка же сказала: уйти можно только нам!

– Ну вот ещё, – фыркнула Майка. – Буду я его слушать! Один раз ты от меня избавилась, второй не получится! Как я тебя брошу? Я так и знала, что ты тут истерику устроишь!

– Девочки, не кричите, – попросил Сергей.

– Я очень неуютно себя чувствую, – Юна озиралась. – Давайте попробуем найти выход на улицу.

С этим все молчаливо согласились.

– Я точно не знаю, – Соня поравнялась с Мартой, отвечая на её давешний вопрос. – Но у меня же всегда были эти сны.

– То есть это он? Вот этот вот… питомец одноглазого? И есть Книга с кошачьей головой из твоих снов?

– Ну. Прикинь. Когда Тима принёс нас в своё логово, я сразу его узнала. Хоть он наяву и строит из себя дурачка такого, юмориста, а у меня во снах всегда был серьёзным. И очень усталым.

– И что же он тебе про нас говорил? – спросил Цабран.

– Всё то же самое. – Соня покосилась на него. – Что ты там не можешь, Марта – тут. Что всегда будут люди… или кто пострашнее, которые захотят, ну… воспользоваться вашей силой. Вы для обоих миров, ну, как ходячие бомбы. Причём атомные.

– Подожди, ну вот сейчас же Цабран был там, мама с папой его обнимали, и ничего. Ничего же? – Марта посмотрела сначала на Сергея, потом на Юну.

– Мне больно дотрагиваться до Цабрана на той стороне, – Сергей опустил глаза.

– Как будто кожу сдирают, – подтвердила Соня. – Я тоже чувствовала.

– А на этой стороне вам плохо от меня? – спросила Марта.

Ей снова никто не ответил.

– Так. Отойдите все. – Она замедлила шаг. – Отдельно от вас пойду. Май, это что, тебе и в Гурзуфе тогда фигово было, когда мы после Медведя в дом Зейнеп шли, а ты терпела?

– Фигово не было, – ответила Рыжая. – Странно было. Я рядом с тобой на этой стороне деревенею. Мысли становятся не человеческие, а будто… я в сосну превращаюсь. Я тогда вообще не заметила, только сейчас вот.

– Мне не больно. – Цабран взял её за руку. – Мне рядом с тобой хорошо всегда.

– Я знаю. – Марта посмотрела на брата и улыбнулась.

– Что же нам делать? – тихо спросил Сергей. – Соня, ты знаешь?

– Серёж, может быть, Столас, – поинтересовалась Юна, – и есть әфсенүләр китабы? Из которой у твоей мамы в тетрадке было несколько заклинаний?

– Да не, – отмахнулся Сергей, – әфсенүләр китабы – это ж книга, а не живое существо.

– Так и Соня говорит, что ей снилась книга, – возразила Юна.

Они посмотрели друг на друга.

– Лестница наверх, – сказал Сергей.

3

В вестибюле было полно сов. Когда Весновы, Пролетова и Гамаюнова вылезли из подвала, птицы захлопали крыльями, надулись шарами. Совы восседали на сломанных столах и шкафах, пялились круглыми жёлтыми глазами и вразнобой ухали, кто баритоном, кто фальцетом. Эхо вторило их взволнованным «ууху!».

– Выйдем! – Сергей показал на двери.

Верхние этажи Дома Сов почернели и медленно тлели. Хорошо, что у Гора не хватило времени на выполнение приказа Ахвала сжечь здание дотла. Нижние этажи не сгорели, потому что насквозь пропитались водой из-за атаки близнецов. Статуи лётчиков на колоннах были все в копоти и смотрели на их компанию с осуждением.

– Надеюсь, в пожаре никто не погиб, – Марта увидела скамейку и села ото всех подальше. Не хотела причинять боль никому, включая Бугу. Этому, впрочем, всё было нипочём: он тёрся около них с Цабраном и не собирался отставать. Здание ступенями сужалось, будто у ледокола было четыре палубы.

– Тут тоже никого, – заметила Рыжая. – Куда это все делись, интересно?

– Ахвал устроил… светопреставление, – Марта закрыла глаза, – не без нашей помощи…

Родители тревожно посмотрели на неё.

– Всё в порядке. – Марта будто прочитала их мысли. Однако тут же заболели все ожоги и ссадины.

– Соня, расскажи, куда ты должна нас отвести, – попросил Цабран. Он присел рядом с сестрой.

– Подожди, – Марта остановила уже открывшую рот Гамаюнову. – Сначала я скажу. Вот. Значит. Это. Скажу один раз и навсегда. – Она сглотнула. – В общем. Я всю свою жизнь думала, что мои родители умерли. И я не знала, что у меня есть брат. Видеть вас… знать, что вы есть… это даже не счастье… это… ну как вселенная, что ли. Все эти месяцы, что прошли с лета… я так скучала по тебе. – Дальше говорить она уже не могла.

Брат осторожно, чтобы не задеть ожоги на шее, обнял её.

– Дай я договорю. – Марта отстранилась, улыбнулась. Слёзы оставляли белые следы на её чумазом лице. – Я хочу только одного – быть с мамой, папой, бабушкой и братом. Всё равно где.

Бугу заметал хвостом, навалился.

– И с тобой, и с тобой, конечно, – Марта запустила пятерню ему в гриву. – Существо ты… повышенной косматости.

– Соня, ты знаешь такое место? – резко спросила Юна. Она опустилась перед Мартой, подвинув Бугу, и положила голову на колени дочери.

– Я видела его много раз, – ответила девочка.

4

Соня сняла рюкзак и достала оттуда листочек с инструкциями Столаса.

– Вот! – Она перевернула его и по памяти написала стихотворение. – Смотрите:

Четвёртого десятого

Приползут тэ восемь ноль,

И почернеет белое,

Изменит всё кругом.

Из гибели воздвиглись вдруг

Сто улиц в городах,

А звания геройские —

Из медленного льда.

Как пьяная вода во сне

Он высится над входом,

И выльется ему в ладонь

Зелёная бутыль.

Он вынесет со дна реки

Нелёгкие слова,

И статуя молочная

Засучит рукава.

В музее гений времени

Найдёте объяснение,

И чувство единения

Откроет в точку путь.

Комната за комнатой,

Лестница за лестницей,

Рощица за рощицей,

Задержав дыхание,

Тихо и легко.

Прилетела птаха.

И ушли на дно

Ветер-камень-глина,

И закрылся глаз.

Сердце не со мной,

Сердце не с тобой,

Сердце далеко.

– Это должно нас привести.

– Этот… Кот-Книга так сказал? – спросил Сергей, вчитываясь в строчки.

– Не уверена, что он это говорил впрямую, – смутилась Соня, – но всё, что он мне показывал, все эти сны, они были про то Место, где Цабран и Марта смогут жить вместе, не причиняя никому вреда. Первое четверостишие – про дату. Четвёртого десятого – это сегодня.

– Нам он сказал, что сегодня их точка спасения. Знать бы ещё, что это означает.

– В стихотворении есть про какую-то точку: «И чувство единения откроет в точку путь».

– А что такое тэ восемь ноль? И какое белое должно почернеть? – спросила Юна.

– Не знаю. Пока не разгадала. Может быть, это станет ясно попозже. – Соня помолчала. – Дальше, смотрите: второе четверостишие – про Дом Советов, а вернее – про Дом Сов, потому что здесь он, как видите, построен в виде корабля и посвящён челюскинцам.

Она кивнула на здание.

– Ну, и в нём полно сов.

– Почему оно про Дом Сов? Непонятно вообще. – Рыжая задрала голову.

– Мне Столас брошюру подсунул. Здание по первоначальному плану и по ту сторону должны были построить в форме корабля, а вернее – парохода «Челюскин». Я сразу поняла, ведь всё, что там кажется, здесь…

– …оказывается, – закончила фразу Майя.

– Я знаю! – Сергей схватил жену за рукав. Юна даже вскрикнула от неожиданности. Глаза его радостно горели догадкой. – Белый дом почернел от пожара! Вот какое белое должно почернеть! А «Т-80» – это модель танков. Во всяком случае, очень похоже!

– А кто такие челюскинцы? – спросил Цабран.

Соня с жаром заговорила:

– Был пароход такой, «Челюскин», он затонул. Смотрите: «Из гибели воздвиглись вдруг сто улиц в городах» – это из его гибели, потому что в честь челюскинцев названа куча улиц, площадей и проспектов, я читала. Дальше: «а звания геройские – из медленного льда». Дело в том, что «Челюскин» затонул оттого, что на него медленно-медленно со всех сторон давили льдины. Но люди успели сойти с корабля, и их спасли семь лётчиков. В честь них в 1934 году учредили звание Героя Советского Союза!

– Как ты всё это понимаешь вообще? – Марта дёргала себя за губу.

– Это было легко. Мне Столас подсказывал.

– А семь лётчиков – вот они, – Сергей поднял голову, – стоят на каждой колонне триумфальной арки над входом.

– Да, – согласилась Соня.

– Так, смотри, – Юна заглядывала ей через плечо, – тут написано: «Как пьяная вода во сне он высится над входом». Это про них, про скульптуры. Только при чём тут пьяная вода? Не понимаю.

– Мне однажды снилась статуя, сделанная из воды, которая шаталась, как пьяная, – вспомнила Соня.

Цабран вскочил со скамейки и подбежал к самой первой скульптуре.

– У них внизу таблички с фамилиями! – крикнул он.

– Ну и как это нам поможет? – спросила Рыжая.

Сергей тем временем громко читал:

– Ляпидевский А. В. Следующий: Леваневский С. А. Дальше… ага: Молоков В. С. Смотрим четвёртого: Каманин Н. П. Кто у нас там пятый? Слепнёв М. Т. Что-то всё не то… Водопьянов М. В. А вот это, кажется, наш товарищ!

– Водопьянов! Пьяная вода!

Все, кроме Марты, сгрудились под статуей шестого лётчика. Он был в лётном шлеме и лётной куртке, на которой виднелась звезда Героя. Водопьянов М. В. стоял подбоченясь, одну руку уперев в талию, а вторую вытянув вперёд, как будто что-то увлечённо рассказывал.

– И что дальше? – Цабран силился заглянуть в листочек.

– «И выльется ему в ладонь зелёная бутыль», – прочитала Соня. – Элементарно, Ватсон! – Она снова сняла рюкзак и достала «Боржоми». – Надо залезть туда и вылить ему на ладонь.

– Легко сказать. – Сергей, глядя наверх, прищурился.

– Серёж, ты не забыл, что я марид? – Юна чмокнула мужа в щёку. – Давай сюда свою бутылку, – попросила она Соню.

Юна взяла «Боржоми» и подлетела к руке Водопьянова, ловко откупорила и вылила всё содержимое на ладонь. Секунду статуя не двигалась, но потом сложила руки рыбкой над головой и, описав внушительную дугу, нырнула в реку.

– Ничего себе! – крикнули Цабран и Майя одновременно.

Соня не теряла серьёзности.

– «Он вынесет со дна реки нелёгкие слова, и статуя молочная засучит рукава», – прочитала она дальше.

– Молоков! – Сергей вернулся к третьему лётчику.

Из реки послышался нарастающий шум, и статуя Водопьянова впрыгнула обратно на свой пьедестал. Не меняя выражения лица, лётчик застыл в прежней позе.

– У него лежит что-то на ладони! – крикнула всё ещё висевшая в воздухе Юна. – Тяжёлое! Похоже на медаль Героя, только очень большую! – Она держала в руках увесистую звезду. – Да, так и есть. Тут надпись!

– У них у всех медали на груди, кроме Молокова. – Цабран с Бугу ещё раз пробежались туда-сюда, разглядывая статуи.

– Юна, вон там у Молокова на рубашке след, – сказал Сергей. – Тебе надо водрузить медаль туда.

– Действительно, нелёгкие слова. – Юна с медалью в руках еле держалась в воздухе.

Стоило ей прислонить тяжеленную звезду к груди Молокова, как та сразу же прилипла к статуе, будто примагнитилась. Лётчик слегка шевельнулся и двумя ловкими движениями засучил рукава.

– Тут надпись! – Юна смотрела на правое запястье статуи. – «20.03.1981. Три руки. Точка спасения». Ваш день рождения, дети. И снова точка спасения. – Она опустилась вниз.

– И мой, – сказала Майка. – Я родилась в один день с вашими близнецами.

– Значит, теперь нужно найти некую точку спасения, – пробормотал Сергей. – Соня, что там у тебя дальше в стихе?

– «В музее гений времени найдёте объяснение, и чувство единения откроет в точку путь».

– Тут же есть музей, – осенило Юну. – Мы ходили туда с маленьким Цабраном, помнишь? Когда в восемьдесят пятом ездили в отпуск в Московь.

– Значит, пойдёмте внутрь, – вздохнул Сергей.

Бугу покатился первым.

5

Вывеска так и гласила: «Музей времени».

– Закрыто! – Цабран подёргал ручку.

– Отойди-ка, – приказала Марта.

Цабран отступил в сторону, и поток воздуха выбил дверь.

Музей был небольшой. После короткого коридора они оказались в просторном круглом помещении со множеством витрин. Но из центра зала тянулись две ширмы, разбивающие его по секторам: одна длинная, почти до стены, вторая покороче.

Они быстро распределились и принялись вглядываться в витрины.

– А что мы ищем? – спросил Цабран.

– Что-то связанное с нами? – голос Майки звучал неуверенно.

– Я не знаю, – честно сказала Соня. – Но это должно быть как со статуями: когда мы это увидим, сразу поймём.

Но на этот раз понятного было мало. Они бесцельно слонялись меж витрин, елозя по экспонатам бессмысленными взглядами.

В одной круглой колбе были какие-то механизмы. В другой – разновидности старинных часов.

– Может, что-то связанное с весенним равноденствием? – предположил Сергей. – Двадцатое марта – это ж не только день рождения наших детей.

– Но на руке у Молокова был указан год, – возразила Юна.

– Тысяча девятьсот восемьдесят первый не только год их рождения, – заметил Сергей. – Это ещё и год окончания строительства Дома Сов. Я видел над главным входом.

– Витрины как колонны. – Цабран задрал голову. Марта вслед за ним – тоже.

– Они оканчиваются гигантскими шестерёнками, – сказала она.

– Которые сцеплены между собой, – продолжил Цабран.

Круглый потолок зала, верхушки колонн и три тяжёлые люстры выглядели как единый механизм.

– Это часы! – воскликнули они вместе.

– Точно! – Сергей смотрел под ноги. Плитка повторяла рисунок потолка.

– Значит, ширмы – это стрелки! – догадалась Рыжая.

– И показывают они девять часов! – Соня бросилась к стене, на которую «указывала» короткая ширма.

– Вы родились в девять вечера, – пробормотала Юна, глядя на Марту.

– Я тоже, – ошарашенно прошептала Майя.

– Тут фотография! – крикнула Соня. – Точно такая же, как была у меня в энциклопедии. Снова челюскинцы!

Они сгрудились вокруг маленького чёрно-белого снимка. Бугу светился и поскуливал от возбуждения. Самолёт с лыжами вместо шасси. На льду. Закутанные люди вокруг.

– Ну и что это должно означать?

– Что нам дальше-то делать?

– Фотография точно такая, как у тебя в книжке, Сонь? – Они задавали друг другу вопросы, бурчали. Гудели как улей.

И только Рыжая обратила внимание на прикрученную к стене табличку возле фотографии.

– Смотрите! – её звонкий голос перебил многоголосый гул.

Пальцем с обгрызенным ногтем она тыкала в надпись.

– «Точка спасения»!

– «В каждой жизни, в каждой судьбе есть день и час, который называется точкой спасения, или гением времени, – прочитала Марта вслух. – Главное – успеть в неё попасть и правильно воспользоваться. Характерным примером является судьба капитана “Челюскина” В. И. Воронина. Пять месяцев пароход дрейфовал, два месяца стоял на льдинах разбитый после гибели корабля лагерь. Нашедшие пассажиров самолёты вывозили людей в течение нескольких недель. Последним место стоянки покинул Воронин. Как истинный капитан судна, он считал такое поведение своим долгом. Сильная буря обрушилась на место лагеря всего через два часа после вылета самолёта с Ворониным на борту, уничтожив льды, на которых так долго жили люди».

– У каждого на луче есть точка спасения, – вспомнила Соня.

– Смотрите, за табличкой будто горит что-то, – заметила Марта, – лампочка, что ли.

– А давайте-ка её открутим, – предложил Сергей.

Под табличкой обнаружились отпечатки трёх ладоней. Линии на них мерцали.

Марте, Цабрану и Майе не надо было ничего объяснять. Они глянули на свои руки, где точно так же светились линии. И прислонили их к стене.

– Ну вот, а ты хотела оставить меня там! – Рыжая торжествующе глянула на подругу.

– Ничего я не…

Сзади что-то заскрежетало. Одна из шестерёнок, казавшаяся просто рисунком на полу, тяжело сдвинулась вбок. Юна осторожно подошла к краю образовавшегося отверстия и глянула вниз.

– Что там? – спросил Сергей.

Юна пожала плечами:

– Кажется, стрела подъёмного крана. И темно.

– Соня, есть в твоём стихе про стрелу крана?

Соня помотала головой.

– Да какая разница! Ясно же – нам туда! – фыркнул Цабран.

– Я спущусь и проверю. – Юна, не дожидаясь возражений Сергея, слетела вниз. – Тут дверь в полу! – вскоре крикнула она под раздавшийся скрежет и скрип. – А за ней внизу комната. В ней стул и цветок.

Цабран уже спускался по стреле крана. Марта не задумываясь полезла за братом. За ними, пропустив Рыжую вперёд, последовали Сергей и Бугу. Соня осталась одна. Девочка немного подумала и достала из бокового кармана рюкзака синюю куколку, которую сделала мама. Она положила её на пол, рядом с открывшимся проходом, а потом села на пол и свесила ноги в дыру.

6

…в следующей комнате не было ничего, кроме большой ванны и двери, которая снова находилась в полу. Они без труда открыли её и спустились ещё ниже – на этот раз вместо стрелы подъёмного крана перед ними была лестница.

Ещё одна комната. Похоже на гостиную: лампа, телевизор на комоде, картины на стене и мольберт. В углу, кверху корнями, росла берёза. Очередная лестница была винтовой, она изгибалась вбок и внутрь под каким-то нереально крутым углом. Они вздохнули и полезли вниз, хотя ни у кого уже не было уверенности, что движутся именно вниз, а не вбок и не вверх, например.

Последние ступени уходили в густую траву. Оглядевшись, Марта поняла, что они на потолке. Под ними стояли диван, торшер и несколько стульев.

– А нам точно сюда надо? – Сергей тяжело дышал.

Соня кивнула:

– «Комната за комнатой, лестница за лестницей» – это здесь.

По стремянке они спустились из окна помещения внутрь новой комнаты. Это было похоже на столовую: посередине стоял круглый стол. Стулья, обтянутые полосатой тканью, окружали его. На противоположном окне была решётка, за ней виднелись плотные джунгли. Очередная лестница оказалась верёвочной и, изгибаясь, поднималась наверх.

Им не было ни жарко, ни холодно, но очень скоро каждый из них почувствовал, что двигаться становится всё тяжелее. Воздух был странным – то ли разрежённым, как в горах, то ли спёртым, как в подводной лодке. Разговоры прекратились. В какой-то момент Марта глянула на Рыжую и ужаснулась: Майя будто бы постарела лет над двадцать, из спины её густел лес, лисий хвост был весь в колтунах и репейниках. Она перевела взгляд на маму и увидела, что та почти утратила свой облик и походила скорее на облако, чем на человека. Рядом с трудом двигалась Соня: руки её покрылись берёзовой корой, колени еле сгибались.

– Глянь! – шепнул ей Цабран.

Зал, сквозь который они продирались, был похож на библиотеку: по стенам от пола до потолка тянулись стеллажи, забитые книгами. Тусклое освещение шло от огромного окна. За ним была вода. Две огромные медузы, похожие на золотые люстры с бахромой, вальяжно проплывали мимо. Марта замерла, потрясённая, но тут же получила горячий пинок в спину: Бугу, который стал красным пламенем, торопил её.

Комнаты, залы и помещения кончились. Теперь они продирались сквозь лес. Земля под ногами была чёрной, деревья постоянно менялись – то хвойные, то лиственные, то какие-то тропические, с жирными листьями. Дул ветерок, не приносивший облегчения. Марта попыталась поднять голову, чтобы посмотреть, есть ли над ними небо, но не сумела.

– Я больше не могу. – Кажется, они все давно уже ползли.

Рыжая упала на землю. Всё её лицо покрылось еловыми чешуйками.

– Я останусь с ней, – Соня опустилась рядом. Выглядела она не лучше: кудри на голове уже стали берёзовыми листьями.

– Тут озеро, – сказала Юна. Она была далеко впереди. Путешествие в Место давалось ей легче всех. – Оно как будто покрыто зеркалами.

– Пришли, – слабо улыбнулась Соня.

– Но мы не пойдём без вас! – отчаянно прошептала Марта.

– Нам туда нельзя, – сказала Соня. – Только родители, Бугу и вы. Мне нужно вернуться к маме. Майе тоже.

– Я нырну, – говорила издалека Юна. – Я умею дышать под водой. Не беспокойся, Серёжа.

– Майя, – попросил Цабран, – пойдём с нами.

Рыжая ничего не ответила: говорить ей было тяжело.

– Нам туда нельзя, – повторила Соня.

– Я боюсь. – Марта заплакала. – Оттуда ведь не возвращаются? А как же бабушка…

Соня промолчала. Предстоящая необратимость нависла над ними. Они поняли, что не увидятся. Миры по обе стороны от барабанной перепонки были связаны между собой. Место, куда уходили близнецы, отрывало их от всего. Это была неизвестность, которая разделяла навсегда.

– На дне – глаз, – услышали они голос вынырнувшей из озера Юны. – В зрачке – пещера. Там скалы. Кажется, глаз скоро закроется.

– Это дверь. Каждый видит своё, – поняла Соня.

– Серёж, тебе придётся задержать дыхание, – говорила Юна, – дети, они и так смогут, как я. Бугу, ты пройдёшь?

Бугу поскуливал.

– Идите, – сказала Соня. – Я побуду с Майей.

– Но как вы выберетесь отсюда? – размазывая слёзы, спросила Марта.

– Полежим – и назад. – Соня слабо улыбнулась.

– Дети, быстрее! Поднимается ветер, и он меня тревожит! – торопил Сергей. Лицо его потемнело, он весь будто высох и шёл буграми.

– Это смерть? – спросил вдруг Цабран.

Соня покачала головой:

– Это Место. Вам нужно успеть. Иначе всё зря.

Марта распрямилась. Она внезапно поняла, что только они с Цабраном не поменялись. Разве что стали ещё больше похожими друг на друга.

– Прощай. – Она поцеловала Рыжую в чешуйчатую щёку.

– Прощайте. – Цабран тоже поцеловал. Воздух вокруг Весновых шёл серебряными нитями.

– Прощай, – Марта сжала Сонину руку. И добавила куда-то вбок и наверх: – Прощай, баб Мен!

Близнецы догнали родителей. Сергей бессильно опёрся о Цабрана. Марта держалась поодаль, чтобы родителям было не больно. Они и так выглядели слишком истощёнными и измученными. Бугу «вкатился» между ними, как горячее сердце.

– Ну что, на счёт «три»? – предложил Цабран.

Юна кивнула.

– Раз… два… – начал Сергей.

Марта обернулась. Соня приподнялась на локте, еле заметно кивнула. Голова Рыжей лежала у неё на коленях. Пролетова и Гамаюнова. Её девочки. Сёстры Мишаевы, баб Мена, Женька Тимаев, хмурая осенняя Москва, Битца, стеклянные панели спорткомплекса, ковёр над кроватью, позвякивающий буфет, её табуретка в кухонном закутке. Прошлая жизнь затягивалась тонкой плёнкой.

– Три! – прошептала она и посмотрела на воду, на её морщины и складки. Озеро было непрозрачным, как наваристый бульон. Ровные, повторяющиеся волны смятым шёлковым шарфом.

Первым прыгнул Бугу, и вода озарилась. Юна опустилась легко. За ней нырнул Сергей.

– Солдатиком или рыбкой? – спросил Марту Цабран.

– За руки, – ответила она, протягивая ему ту, светящуюся синими линиями.

Они шагнули вместе, одинаково вздёрнув плечами. Всплеска слышно не было. Ветер сразу утих.

– Задержав дыхание. Тихо и легко, – прошептала Соня и закрыла глаза.

7

Соня не знала, сколько они лежали, она не считала время. Время превратилось в воду, оно омывало её серыми жемчужными волнами, и его нельзя было подсчитать. Оно не шло куда-то, оно рябилось, оно волновалось, оно было совершенно спокойно. Оно было, и его не было. Время было точным.

Она не думала о том, что они так и останутся здесь, на странной земле, рядом с Местом. Она вообще ни о чём не думала. Корни её погружались в почву, голову окутывал сон – мокрым полотенцем, компрессом, она улыбалась: всё сделала, выполнила.

А что сделала? Что выполнила? Она уже не помнила.

Она не могла ни закрыть глаза, ни моргнуть, ни пошевелиться. «Я должна поднять Майю и куда-то идти». Но куда? Она не помнила, куда и зачем.

Сквозь расщелины она увидела шевеление. Рядом с ними опустилась то ли птица, то ли рыба в царской короне. Чёрная, как ворон, с шестиконечной звездой на одном крыле. Между перьев торчала рыбья чешуя. Птица схватила девочек игольчатыми лапами и вытянула из земли, как морковь. Куда-то поднялись. Полетели.

Стихи звучали в её голове как песня:

Комната за комнатой,

Лестница за лестницей,

Рощица за рощицей,

Задержав дыхание,

Тихо и легко.

Прилетела птаха.

И ушли на дно

Ветер-камень-глина,

И закрылся глаз.

В комнате с большой ванной она вспомнила, что её зовут Соня. Когда они вылезли в музейный зал через разверстую пасть шестерёнки, она уже была обыкновенной девочкой. Рыжая рядом по-лисьи отряхивалась, свежая и бодрая, как ни в чём не бывало.

– Пошли, – сказал Соловей. – Мама ждёт. Она волнуется. Еле нашёл вас. Умница, что сообразила, – он показывал ей на синюю куколку.

Эпилог

1

(давным-давно, до всех событий)

лаз жутко болел, хоть его и крепко перевязали. Соловей с трудом залетел в Гнездо, свой несуразный дом на дереве.

– С днём рожденья, с днём ро… ужас-переужас, кто тебя так? – Из кучи награбленного добра вылетел Столас и сочувственно округлил зенки.

Тима не ответил. Водрузился на насест и смотрел на темнеющий лес.

– Эй, – ворокот примостился рядом, – а у меня для тебя подарок есть.

– Опять? – устало спросил Соловей.

– Ты не рад как будто, – сразу же насупился Столас.

Тима молчал. Он чертовски устал.

– Вот, – ворокот что-то протягивал.

Тима взял. Это была деревянная свистулька. Изображала то ли птицу, то ли рыбу, не поймёшь.

– На меня похожа, – пробормотал Соловей.

– А то, – Столас выпятил грудь от гордости. – Я старался. Это портрет. Смотри не потеряй, как кольцо. А то я сделаю вывод, что ты не бережёшь мои подарки.

– Спасибо. – Тима слабо улыбнулся. У него сильно болел выколотый глаз.

2

(1993 год, после всех событий)

Поехать на осенние каникулы в Гурзуф было хорошей идеей. Купаться уже нельзя, но не беда. Тут всё зелено, а в Москве уже – голо. И воздух тёплый. Остановились у Рэны, конечно.

Соня проснулась первой, выбралась из-под маминого бока. Осторожно обошла раскладушку, на которой спала Рыжая, глянула в окно. Часы на аптеке показывали шесть. Улочка пустовала. Соня залезла под занавеску. На деревянном полу было приятно стоять босиком. Нравился солоноватый сквозняк из форточки, невесомые поглаживания тюля.

На углу, возле домика с большим деревянным балконом, появились Соловей со Столасом. Значит, уже успели прогуляться. Соня прислушалась: внизу позвякивали блюдца. Она сгребла с табуретки свою одежду и, натягивая её на ходу, спустилась.

Рэна наполняла вазу для растрёпанных астр.

– Проснулась, жаворобушек мой, – проворковала она, не поворачиваясь от раковины.

Соня схватила персик.

– Твои ещё спят, пусть спят, а я тоже птичка ранняя, кашу вот поставила, молоко уж подходит.

– Всем доброе утро! – гаркнул Соловей, и Рэна подскочила.

– Где вы были? – Соня смотрела на Столаса, который ради душевного спокойствия Рэны притворялся совой.

– Чуть палец себе не хрястнула! Думала, вы спите. – Рэна поставила на стол тарелку с толсто нарезанным сыром.

– Навещали старую знакомую, – сказал Тима. – А её дома нет. И, судя по всему, давненько. Где Полина? – Он тоже потянулся к персикам. – Не проснулась ещё? Сонь, гляди, череп! – Тима тыкал в тарелку, которую поставила перед ней Рэна. Они с Соловьём играли теперь в эту игру постоянно: везде искали смешные рожи. Глазунья действительно была очень похожа на череп.

Луга неровно поднимались вверх, рябились волнами. Кто-то вдалеке жёг листья. По тропинке бежала собака, Соня подумала: Бугу! Невесомыми привидениями мелькнули рядом близнецы. Рыжая выглядывала кого-то в пожухлой траве. Тоже их? Старую скогсру?

За собакой шёл участковый – это была Хорта. Она бросилась к Полине. От вихляния хвоста собачью попу сносило вбок. Хорта поддела носом Полинину руку, лизнула в ладонь.

– Здравствуйте! – Вырин улыбался весь, даже фуражкой. – Очень рад! А вы – Сонин папа?

– Я не волшебник, а только учусь, но позвольте вам сказать, что дружба помогает нам делать настоящие чудеса![51] Тима Соловей, – одноглазый протянул Григорию руку.

– Ах, ну да, вы ж её одна растили… я вспомнил… ваши показания, – участковый краснел с каждым новым словом.

– Придёте к нам на ужин? Рэна очень старается, даже гулять с нами не пошла, – Соня сменила тему.

Рыжая была непривычно тихой. Уход Цабрана и Марты она перенесла тяжелее всех, хоть и непрестанно твердила, что всё в порядке. Соня видела, что Майя то и дело поглядывает на свою ладонь, будто проверяя, не светятся ли линии. Все эти недели в Москве они ходили к баб Мене почти каждый день. Селенит не плакала, говорила, что слёзы по сыну и внукам давным-давно все вылила, добавляла с грустной улыбкой, что счастлива, раз с Серёжей свиделась. Перед самым их отъездом в Гурзуф древняя бергсра пропала: забежав к ней в последний раз, девочки обнаружили пустую квартиру и распахнутую дверь. Так исчез последний островок, напоминавший им о Марте.

Они любили гадать, что же произошло у резервуаров, как Соловей, Волак и Селенит справились с Моррой и её тенями. Им никто ничего не рассказывал. Мишаевы уверяли, что не помнят, Лизка при этом косилась на Тимаева, который частенько теперь ошивался вместе с ними в Битце. А Соловей и Полина просто меняли тему, и девочки в конце концов поняли, что все они дали какой-то обет.

Это не мешало Майке и Соне «восстанавливать сцену в деталях», в стиле модных боевиков. Они придумывали и смеялись, приписывая Тимаеву небывалую храбрость и подвиги, а Гору – комичную роль дракона-непутёхи, который, случайно поскользнувшись, перебил хвостом всех врагов. Вздыхали: жаль, они не пообщались с Волаком как следует. Интересный пацан. После схватки они с драконом ушли домой – через портал на ту сторону.

Но сегодня Пролетова была явно не в духе, и приставать к ней с болтовнёй Соня не решилась. Мама держала одноглазого за руку. Тоже мне, голубки.

Лес начался реденьким ельником и плотнел по мере того, как они погружались внутрь. Столас сел Соне на плечо, потёрся плоской кошачьей мордой об ухо. Возле речки посветлело, поднялся ветер, ходила ходуном трава. Рыжая подошла к одинокой яблоньке-дичке, сорвала красный плод. Полина и Соловей расстилали скатерть, готовились к задуманному пикнику. Соня подошла было к Майке, но та нахмурилась, оттолкнула взглядом.

Они со Столасом выкинули какую-то тряпку, похожую на цветастую юбку, что лежала у ствола, и устроились у яблони в корнях. Река переливалась на осеннем солнце.

Соня не видела больше снов. Тима зарастил разлом, открытый Мартой на мосту в день обстрела Дома Советов, и после этого телевизоры – штатные и внештатные – вернулись к своим способностям. Все, кроме Сони. Всё вообще возвращалось на круги своя. Жизнь налаживалась.

Соня прикрыла глаза.

– Гамаюнова, – Майя легонько дотронулась до её руки. – Я ухожу. За мной мама пришла.

Соня выпрямилась. «Как? Куда?» – пронеслось в голове, но вслух ничего не сказала. Она посмотрела на подругу. «И ты». Рыжей не требовалось слов.

– Мы решили, что я какое-то время поживу в лесу.

К ним подошла Полина. Она смотрела на деревья. Соня проследила за маминым взглядом и увидела Веру. Та прижималась к стволу, её красные волосы сливались с октябрьской листвой. Полина еле заметно кивнула. Вера ответила ей тем же.

– Я скучаю по близнецам, – просто сказала Майя. – И всегда буду.

Соня обняла колени. Яблоня оплетала её корнями, как старуха – высохшими руками.

Рыжая отступала назад, не сводя с неё глаз.

«Они не вернутся».

«Я вернусь, сестра. Не грусти. Времени нет».

Приложение

В мире много легенд. Издревле человек видел в стихиях нечто большее, чем просто дождь или пожар. Многие легенды схожи между собой. Языческие боги веками кочевали из народа в народ, меняя имена. Им поклонялись, их боялись, им приносили жертвы. Их забывали. Из них выросли мои герои.

Я не претендую на историческую правду, глубокое знание мифологии, единственно верную версию. Всё, что я брала из открытых источников, я использовала так и только так, как мне было удобно. Заранее снимаю с себя полномочия фольклориста и лавры историка. Я сказочница. И знаю только то, что ничего не знаю.

Но они – они существуют.

1. В книге представлены все одушевлённые стихии (или части природы): глина, земля (человек), вода (сьора), воздух (марид), огонь (ифрит), камень (бергсра), лес (скогсра).

2. И ифриты, и мариды, и скогсры, и сьоры, и бергсры взяты как мифологическая основа. Их поведение и характер в книге не совпадают с поведением и характером классических фольклорных персонажей.

3. Бергсра – сказочное существо, дух гор. Выглядит как привлекательная женщина в змеиной шкуре. Как вариант: умеет превращаться в ящерицу. Очень ценит драгоценные камни. Аналог в русской литературе – Хозяйка Медной горы, малахитовая девка.

4. Скогсра – сказочное существо, дух леса. Выглядит как девушка с коровьим или лисьим хвостом. Всегда очень привлекательна, имеет длинные рыжие или русые волосы и древесную или дуплистую спину. Нападая, заставляет людей причинять самим себе вред. Аналог в славянском фольклоре – леший, берегиня.

5. Ифриты – это особо сильные джинны. Это «огонь», они дышат огнём и отлично владеют боевой магией. Когда нужно кого-то убить или что-то разрушить – это работа для ифритов. В арабском языке фраза «ифрит из джиннов» означает что-то вроде «сильнейший из сильных». Ифриты, по легенде, могут принимать вид человека, животного или растения. По некоторым легендам – питаются людьми, по некоторым другим – силой людей.

6. Сьора – сказочное существо, дух воды. Бесцветный, безголосый. Почти бестелесный. Аналог в славянском фольклоре – водяной.

7. Марид – разновидность джиннов. В отличие от ифритов (которые сделаны из огня), мариды сделаны из воздуха и умеют летать. Управляют воздушными стихиями: ветрами, ураганами и т. д. По мифологии, мариды очень вредные и враждебные по отношению к людям, даже хуже ифритов. Но я вопреки этому сделала их добрыми.

8. Соломон – царь иудейский, сын Давида, во время правления которого был построен Иерусалимский храм. Персонаж множества легенд, в которых выступает как мудрейший из людей, справедливый судья и обладатель сокровищ, которые не найдены до сих пор. Соломону часто приписывают магические качества – умение разговаривать со зверями, управлять джиннами. Согласно Третьей книге Царств, у Соломона было семьсот жён и триста наложниц. Соломон считается автором ветхозаветных книг: Екклесиаста, Песни песней Соломона, Притчей Соломоновых. Его именем названа Книга Премудрости Соломона, входящая в состав Ветхого Завета в православии и католицизме. Тем не менее существование Соломона как реального исторического персонажа до сих пор не доказано и является предметом дискуссий.

9. Соловей-разбойник – сложный мифологический образ, в котором есть черты птицы и человека. Согласно сказаниям, Соловей тридцать лет не пропускал никого по прямой дороге в Киев, оглушая всех своим свистом. По одной из версий, его победил Илья Муромец, поразив в правый глаз, привёз в Киев и казнил. По другой версии, Соловей являлся помощником Ильи в бою. Академик Ягич объяснял происхождение образа Соловья из легенд о Соломоне. Согласно восточной гипотезе, образ разбойника произошёл от иранской птицы Симург.

10. Симург – волшебная птица, персонаж иранских легенд. В его образе просматривается аналогия с гигантской птицей Рух, Фениксом и божественной птицей Гарудой. Согласно некоторым мифам, Симург был свидетелем троекратной гибели мира и знает всё обо всех эпохах, прошедших и будущих. В суфизме Симург символизирует совершенного человека, обладающего знанием божественной сущности. Иногда он выступал орудием судьбы, ему приписывали бессмертие.

11. Царственная птица Симург произошла от другой мифологической птицы Сэнмурв, которая изображается фантастическим крылатым существом, покрытым рыбьей чешуёй (что символизировало его господство на земле, в воздухе и в воде). Его яркое оперение затмевало блеск фазана и павлина.

12. Тима Соловей сочетает в себе все эти легенды. Он в меру умён, в меру весел, в меру легкомыслен и обладает мудростью, которую могут постичь лишь немногие. Его истинный облик открывается в Месте, куда он спускается, чтобы вытащить Соню и Майю. Им он является как Сэнмурв, но одноглазым (Соловей-разбойник) и с короной на голове (Соломон). Тима – бессмертная сущность мира, которая в каждую из эпох является её отражением: Царём, разбойником, номенклатурщиком. Столас прекрасно знает, кто его неразлучный спутник, и поэтому свистулька, которую он изготавливает как «портрет друга», являет собой то ли птицу, то ли рыбу.

13. Столас – тридцать шестой дух Гоэтии, который имеет облик ворона (а, конечно, не воробья) и совы. Столас – один из немногих демонов, информации о котором практически нет в Гоэтии. Скудность источников объясняется тем, что он крайне не любит быть на виду и всячески избегает излишнего внимания к своей персоне. Столас – затворник, которого можно назвать учёным-отшельником. Таково классическое определение этого существа. Однако я сильно расширила его полномочия, изменила внешность. Столас в моей книге не является ифритом, а в список джиннов-демонов занесён по ошибке (те, кто составлял список Гоэтии, ошибочно отнесли его к джиннам, так как решили, что он находился на службе у Соломона). Столас не служит Соловью. Внимательный читатель заметит, что в самом начале указано: ворокот является Тиминой душой. Столас – это Книга, в которой написано всё. Именно он является Книгой Премудрости Соломона, Песнью песней и Псалмами. Столас – это время, вселенная, мир.

14. Женской ипостасью птицы Симург является Хумай, или волшебная птица Гамаюн. От Хумай произошло древнейшее женское божество тюркских народов – богиня Умай, покровительница материнства и детей. В честь неё над входом в жилище подвешивали куколку, сшитую из синей материи. Именно такую делает из тряпья в Скворечнике Полина Гамаюнова. Полина носит на шее медальон – лук со стрелой, который также является символом Умай. «Хумай» переводится с санскрита как «из жертвы созданный». Она может жертвовать и дарить счастье. Из «жертвы» был создан и ведический «царь птиц», великий Гаруда. Таким образом, обе эти птицы, Хумай и Симург, восходят к одной – к Гаруде, а Полина и Соловей являются половинками одного целого.

15. Гоэтия – первая часть знаменитой магической книги «Ключ царя Соломона», содержащая описание семидесяти двух джиннов-ифритов (в христианской традиции – демонов), которыми, по легенде, царь Соломон управлял с помощью магического кольца.

16. Агарес – второй ифрит в Гоэтии. Согласно описанию, это учтивый старец. Он едет верхом на крокодиле, с ястребом-тетеревятником на запястье, которого он то отпускает, то призывает обратно. Весьма кроток при появлении. Агарес обучает всем языкам, включая языки прошлого, может вызывать землетрясения.

17. Ваал – первый ифрит в Гоэтии. Тело его напоминает бесформенную массу, из которой торчит множество паучьих лапок. Помимо человеческой, у него ещё две огромные головы: справа – лягушачья, а слева – кошачья. Он может появляться и не в столь отвратительном облике. По мнению оккультистов, Ваал является ранним прообразом единого верховного божества. Его культ процветал у финикийцев и семитов, а в некоторых языках его имя стало синонимом слову «бог». Буквально слово «ваал» означает «хозяин, владыка». Почитался в Финикии, Ханаане и Сирии как громовержец, бог плодородия, вод, войны, неба, солнца и прочего. Одной из ипостасей Ваала является Вельзевул (Баал-Зевув), демон – «повелитель мух». Культ Ваала как бога сопровождался кровавыми жертвоприношениями, жертвами в которых часто являлись дети до семи лет. Ваал нередко изображался исполином с головой быка. По некоторым исследованиям, именно Ваал стал основным историческим «антагонистом» Яхве – ветхозаветного бога. Сначала предали забвению его имя (его буквально не разрешалось произносить), а в Средние века сделали демоном.

18. Ахвал – «земное» имя старика, сочетает в себе имена Агарес и Ваал. В моей книге два этих ифрита являются одним и тем же существом.

19. Селенит – воплощение древнегреческой богини Луны Селены. Также известна как Мена. Богиня Луны существовала в каждом языческом культе на Земле, и почти везде ей приписывались родственные отношения с богом огня, Солнца, громовержцем – Гелиосом, Зевсом, Ваалом. Где-то она являлась ему дочерью, где-то женой, где-то сестрой. Вавилонскими, египетскими именами этой богини были Астарот и Иштар. Издревле она считалась двуликой. Одна её часть покровительствовала семье и плодородию, другая – охоте и завоеваниям (Артемида, Диана). В книге раздвоение этого образа представлено сёстрами – Селенит и Ламией. Богиня Луны изображалась очень по-разному: то на колеснице, запряжённой львами, то в виде химеры (смесь змеи и льва). Богиня Иштар часто изображалась с ужами в руках.

20. Ламия – общеупотребительное латинское слово, обозначающее ведьму; персонаж греческой мифологии, распространившийся в позднейших культурах. У Ламии нет ног – она ходит на змеином хвосте. По преданию, злобный падший дух, сошедший с ума, поедавший живых младенцев.

21. Днём богини Луны Селены считается день весеннего равноденствия, 20 марта. День рождения близнецов и Майи.

22. История любви Селенит – переработка мифа о Селене и Эндимионе. Согласно этой легенде, принц Эндимион попросил у Зевса дар вечной молодости – и получил желаемое, вот только насладиться этой молодостью не смог. Юноша погрузился в вечный сон. Жизнь его текла на ложе в пещере карийской горы Латмос. Там Селена и увидела идеальное лицо спящего и с тех пор еженощно спускалась к возлюбленному, осыпая тело поцелуями. Странный союз породил 50 дочерей, по числу лунных недель, и невиданной красоты сына Нарцисса.

23. Отсылкой к Нарциссу является судьба Сергея. Нарцисс был превращён в цветок, Сергей – в камень.

24. Согласно одной из легенд, богиня Луны создала Немейского льва, что является отсылкой к Бугу. В эпосе о Гильгамеше богиня Иштар создала Небесного быка (чудовищный бык Гугаланна), чтобы отомстить Гильгамешу, отвергнувшему её.

25. Истории Бильги, его отца Урука и его друга Энкубы являются переработкой шумерского эпоса о Гильгамеше. Этот эпос – одно из старейших литературных произведений в мире, самое крупное произведение, написанное клинописью, одно из величайших произведений литературы Древнего Востока. Эпос создавался на аккадском языке на основании шумерских сказаний на протяжении полутора тысяч лет.

26. Развалины города Баальбек, названного в честь Ваала, находятся в современном Ливане в долине Бекаа. Достоверно известно, что в этом городе поклонялись Ваалу и Иштар. Баальбек известен тем, что многие сохранившиеся строения (включая стену вокруг города) имеют в своём основании так называемую мегалитическую кладку. Для такого строительства характерны огромные плиты (весом до полутора тысяч тонн), вырезанные из скал с миллиметровой точностью. Учёные до сих пор не могут объяснить, как строились здания в Баальбеке, по одной из версий (наряду со сверхразвитой цивилизацией и инопланетянами), их строили джинны. Примечательно, что мегалитическая кладка найдена и в недрах Храмовой горы, на которой, предположительно, стояли дворец и Храм Соломона.

27. В воспоминаниях Ахвала Баальбек описан довольно точно – и три зиккурата, и стена, и система подземных переходов, о предназначении которых учёные гадают до сих пор.

28. Зиккурат – ступенчатое сооружение, типичное для шумерской, ассирийской, вавилонской архитектуры. Не до конца выяснено, с какой целью возводились зиккураты. По одной из версий археологов, зиккураты были обсерваториями или башнями, «в которых жрецы бога Ваала могли скрыться ночью от жары и москитов».

29. Одним из символов богини Луны Иштар была шестиконечная звезда. В Баальбеке сохранились изображения богини, расположенные внутри этой звезды. Ветхозаветный Яхве присвоил себе многое из символики сверженных им языческих богов. В частности, шестиконечная звезда стала известна как «звезда Давида» или «звезда Соломона» и даже изображена на флаге Израиля.

30. По одной из версий, печать царя Соломона – знаменитый перстень-печатка, дававший царю власть над джиннами и возможность разговаривать с животными, – выглядела как кольцо с шестиконечной звездой (два наложенных друг на друга треугольника), обведённой кругом. В некоторых вариантах вместо круга был уроборос – змея, поглощающая саму себя с хвоста. По другим версиям, звезда была восьмиконечной, и на перстне присутствовали четыре драгоценных камня – олицетворения стихий, которыми также повелевал Соломон.

31. Гасион – одиннадцатый ифрит в Гоэтии. Похож на бабуина, а также – на яркое, голубоватое существо с узкими глазами и ртом. Носит длинную мантию. Гасиону соответствует понятие «ксенофил», или «иной». Он не способен создать что-то новое. Гасион лишает сознание пластичности, умаляет значение вдохновения, сводя мир к механистичной картине. Под властью этого демона человек абсолютизирует ценность опыта, отвергает всё новое и необычное, втискивая его в прокрустово ложе старых шаблонов.

32. В сокровищнице Гасиона, находящейся по ту сторону, в Москови, воспроизведены некоторые детали дворца царя Соломона, в частности – настенные и напольные панели из кедра и трон царя.

33. Балам – пятьдесят первый ифрит в Гоэтии. Согласно описанию, у него три головы – бычья, баранья, человеческая – и крысиный хвост. На плече у него сидит ястреб, едет Балам верхом на разъярённом медведе.

34. Волак – шестьдесят второй ифрит в Гоэтии. Появляется в облике ребёнка с крыльями ангела, верхом на двуглавом драконе. Даёт правдивые ответы о скрытых сокровищах. Не любит змей. Волак с удовольствием делится своей силой с теми, кто достоин его. Двигается стремительно и любит открытые пространства и возвышенности (степи, моря, холмы).

35. Гор – имя двуглавого дракона Волака является сокращением от Горыныча, славянского трёхголового аналога дракона.

36. По ту сторону Гор спит на месте дома Перцовой, потому что это готическое здание по форме своей чем-то напоминает спящего дракона. К тому же в народе оно называется домом с химерами.

37. По ту сторону Москва (Московь) действительно стоит на семи холмах и пяти морях. Семью холмами являются: Боровицкий, Сретенский, Тверской, Трёхгорный, Швивая горка (Таганский), Введенские горы (Лефортовский) и Воробьёвы горы. На самом же деле точно неизвестно, какими конкретно холмами считались те самые семь, потому что есть ещё: Ивановская горка, Чертольский и Ваганьковский холмы.

38. Пятью «московскими» морями являются Чёрное море, Белое море, Каспийское море, Азовское море и Балтийское море.

39. Летоисчисление города Москвы идёт от Ипатьевской летописи 1147 года. Вот цитата из неё: «И шед Святослав, и взя люди Голядь, верх Поротве, и так ополонишася дружина Святославля. И прислав Гюрги рече: “Приди ко мне, брате, в Московь”». Именно отсюда взято название столицы по ту сторону.

40. «Москва» – самый большой открытый плавательный бассейн в СССР и один из крупнейших в мире. Был построен в 1958–1960 годах по проекту архитектора Дмитрия Чечулина на месте взорванного в 1931-м храма Христа Спасителя и на фундаменте недостроенного Дома Советов. Располагался на берегу Москвы-реки. Бассейн был закрыт 15 сентября 1994 года, а на его месте восстановили храм.

41. По проекту того же самого Дмитрия Чечулина строился Дом Советов, ныне Белый дом. Только изначально чертежи здания предназначались не для Дома правительства, а для Центрального дома «Аэрофлота», который не был построен. ЦДА планировалось возвести на площади Белорусского вокзала. По проекту, это должен был быть дом-корабль: здание венчал портик, напоминающий триумфальную арку. Наверху должны были быть установлены семь скульптур лётчиков, спасших пассажиров затонувшего ледокола «Челюскин». Скульптурный стилобат здания был решён в виде киля корабля. В ЦДА должны были размещаться все учреждения «Аэрофлота», в том числе и музей с экспериментальными лабораториями. Однако реализовать проект не удалось: накануне войны было принято решение о реконструкции площади вокзала, и здание-корабль в эти планы не вписывалось.

42. Гибель ледокола «Челюскин» и чудесное спасение почти всех (кроме одного) его пассажиров потрясло в 1934 году весь СССР. Судно застряло в арктических льдах, льды начали медленно сжиматься, из-за чего треснула обшивка. Но капитан и команда успели просчитать гибель корабля и вынесли на льдины всё необходимое для зимовки, успев эвакуировать людей. Челюскинцы разбили на льдинах лагерь и прожили в нём два месяца, в течение которых лётчики искали их. В результате спасательной операции все пассажиры «Челюскина» были спасены семью пилотами, в честь подвига которых было учреждено звание Героя Советского Союза.

43. Грибница в мавзолее в мире по ту сторону – отсылка к передаче Сергея Курёхина и Сергея Шолохова «Ленин – гриб», в которой авторы утверждали, что Ленин был заядлым «грибником-наркоманом», употреблял галлюциногенные грибы и сам в результате превратился в гриб. Сюжет носил псевдонаучный характер – создавалась иллюзия некоего логического рассуждения. Эффект правдоподобности достигался путём манипуляций – подтасовки фактов и сбивчивого изложения.

44. У статуи инженера на станции метро «Площадь Революции» действительно нет циркуля в руках.

Примечания

1

В сказке Шарля Перро «Подарки феи» фея наделила двух девушек дарами: у воспитанной и кроткой при каждом сказанном слове изо рта падала то роза, то золотая монета. У грубой и неблагодарной – жаба или змея.

2

Мир по ту сторону – другой, параллельный нашему мир, о котором идёт речь в первой книге про Марту Веснову «Однажды кажется окажется».

3

Разломами в книге «Однажды кажется окажется» называются проходы между мирами – нашим и миром по ту сторону.

4

Ифрит – джинн, созданный из огня.

5

Скогсра – лесной дух, может быть только женского пола. Скогсрами являются Мартина подруга Майя и её мама Вера.

6

Марид – джинн, созданный из воздуха.

7

Сильно искажённая лирика песни В. Бутусова «Из реки».

8

Книга заклинаний (татарск.).

9

Перечислены священные книги основных религий мира.

10

Это случилось в 1748 году.

11

Бенджамин Франклин – один из отцов-основателей Соединённых Штатов Америки (США). Единственный, чья подпись стоит на трёх основных документах, образовавших это государство, – Декларации независимости, Конституции и Версальском мирном договоре. Его портрет украшает стодолларовую купюру с 1914 года.

12

Цитата из книги «Три товарища» Эриха Марии Ремарка.

13

28 июня 1914 года в Сараево боснийский националист Гаврила Принцип убил австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу, что послужило формальной причиной для начала Первой мировой войны.

14

Стихотворение В. Набокова.

15

«I’ll be back» – знаменитая фраза Терминатора, героя Арнольда Шварценеггера, из фильмов «Терминатор» и «Терминатор-2» (режиссёр Джеймс Кэмерон).

16

Песня группы «Кино» «Кукушка».

17

Песня группы «Кино» «Кукушка».

18

Песня группы «Кино» «Кукушка».

19

Главная героиня серии книг Кира Булычёва.

20

Отрывок из книги «Легенды Крыма» (искажённый и сокращённый).

21

Центр развития ребёнка «Оранжерея» на нашей стороне является Аптекарским огородом на проспекте Мира.

22

Отрывки из «Книги джунглей» Р. Киплинга.

23

Отрывок из книги «Винни-Пух и все-все-все» А. Милна.

24

Имеется в виду песня Стиви Уандера I just called to say I love you.

25

В районе горы Демерджи Леонид Гайдай снимал свою «Кавказскую пленницу».

26

По нашу сторону парк соответствует парку «Лефортово», изначально называвшемуся Головинский сад. А холм – Лефортовскому холму.

27

Смарагд – изумруд (устар.).

28

Речь идёт о Храмовой горе в Иерусалиме.

29

Детинец – старое название Кремля. Именно так по ту сторону он и называется.

30

Имеется в виду синхронное плавание.

31

В XV веке на Воробьёвых горах был построен деревянный дворец, ставший царской загородной резиденцией. Дворец сжёг Наполеон в 1812 году.

32

МИД – Министерство иностранных дел.

33

Строка из песни Ю. Энтина «Песня друзей» к мультфильму «Бременские музыканты».

34

Гор – сокращённое от Горыныча.

35

Имеется в виду бассейн на месте храма Христа Спасителя, существовавший до 15 сентября 1994 года.

36

Гор по ту сторону спит на месте «дома с химерами», или дома Перцовой, построенного в 1907 году (поэтому 86 лет).

37

Имеется в виду группа Culture Beat и песня Мr. Vain. 15 сентября 1993 года она выступала на разогреве у Майкла Джексона на концерте в Москве.

38

Леди и джентльмены, поприветствуйте – Майкл Джексон! (англ.)

39

Имеется в виду «Дом со скворечником» Эрнста-Рихарда Нирнзее в Трёхпрудном переулке.

40

«Южкой» подростки называли вещевой рынок, открывшийся в начале девяностых на метро «Южная».

41

Черкизовский рынок. Вещевые рынки появились в Москве после указа Бориса Ельцина о свободной торговле, подписанного в январе 1992 года.

42

Тракторами назывались грубые ботинки военного типа.

43

В день весеннего равноденствия количество тёмных часов в сутках равно количеству светлых часов. Считается, что в этот день природа замирает на несколько часов, балансируя между тьмой и светом, зимой и весной. А потом пробуждается. У некоторых народов символом дня весеннего равноденствия была богиня Луны Селена, одно из имён которой – Мена.

44

Строка из песни Виктора Цоя «Кукушка».

45

Речь идёт о событиях первой книги «Однажды кажется окажется», когда Хорта защитила Полину и Соню от нападения Ламии.

46

Речь идёт о событиях первой книги «Однажды кажется окажется», когда Ламия гналась за Зейнеп, Мартой и Майей по Долине Привидений и когда она напала на Свету Ребрикову.

47

На нашей стороне соответствует Белому дому, в 1993 году называвшемуся Домом Советов.

48

Растения, возвращающие жизненную силу.

49

В 1992 году в американском журнале Time вышла статья, в которой авторы, ссылаясь на анонимный источник в КГБ, утверждали, что под пустырём московского района Раменки находится подземный город-бункер «Раменки-43», в котором 15 тысяч человек могут прожить 30 лет. С тех пор информация не была ни подтверждена, ни опровергнута, однако прочно вошла в городские мифы.

50

Отрывок из статьи РБК «От Советов – к Правительству: история Белого дома в Москве».

51

Цитата из фильма «Золушка» 1947 года по сценарию Е. Шварца.

Content

Рыкова Елена Н. Дважды кажется окажется

Елена Рыкова Дважды кажется окажется

Эпиграф

Глава 1 По эту сторону

Глава 2 По ту сторону

Глава 3 По эту сторону

Глава 4 По ту сторону

Глава 5 По эту сторону

Глава 6 По ту сторону

Глава 7 По эту сторону

Глава 8 По ту сторону

Глава 9 По эту сторону

Глава 10 По ту сторону

Глава 11 По эту сторону

Глава 12 По ту сторону

Глава 13 По эту сторону

Глава 14 Обе стороны

Глава 15 Место

Эпилог

Приложение

Примечания