Елена Мусатова

Золотое сердце

© Елена Мусатова, 2020

© Екатерина Волжина, 2020

© ООО «Издательство «Абрикос», 2021

© ООО «Абрикос Паблишинг», 2020

I

Близилось Рождество. Ночами яркие звезды, как свечи, горели в небе. На пригорке стояла деревушка – соломенные крыши изб казались заснеженными стогами. Дом Мартына Гавриловича видно было издалека, он возвышался над снежными заносами и гордо посматривал на соседей, словно не считая их за ровню. Тесовую крышу венчал петушок, окошки в кружевных наличниках сверкали стеклами, крыльцо с высокой лестницей украшали витые столбики-колонки.

Задняя дверь отворилась, и во двор вышел хозяин – Мартын Гаврилович. Перед праздником он всегда собственноручно колол свинью, а в помощники приглашал дальнего родственника. И в этот раз Мартын Гаврилович ловко управился со своим делом, проследил, чтобы помощник собрал кровь в чашку, и похлопал свинью по жирному боку.

– Пудов десять будет.

Жена Мартына, кутаясь в шаль из козьего пуха, тоже вышла во двор. С первого взгляда было заметно, что Прасковья на сносях. У Мартына с Прасковьей подрастало пятеро детей, и все девочки, что несказанно огорчало отца, мечтавшего о сыне. Мартын очень любил своих дочек, но они улетят из родительского гнезда, будут хозяйничать в чужих избах, а на родном корню должен остаться наследник. Мартын даже расщедрился в церкви на самую толстую свечку и сделал подарок батюшке: принес ему старого петуха.

– Мартынушко, ты Степановну позови, – сказала Прасковья, – мне одной не управиться. Она бы и колбасы начинила. Помнится, Степановна лучшей мастерицей в деревне была. Небось не позабыла еще, как делается.

Степановной звали старушку, жившую на краю деревни в такой низкой избушке, что окошки едва не касались земли. Кормить Степановну было некому, и она нанималась к соседям на поденную работу, какая была ей по силам. Но основной доход ей приносила колода засаленных карт. Их Степановна раскидывала перед любопытными девками и вдовами, а еще разгадывала сны и, щуря подслеповатые глаза, смотрела на воду, пытаясь увидеть образы и знаки.

– Степановна, давно ли стала ворожить? – посмеивались над ней соседки.

– Будешь ворожить, коли нечего в рот положить, – беззлобно ворчала старушка.

Жила она раньше с дочерью, внуком и его женой. Но дочь и внук с невесткой в одночасье умерли, заболев неизвестной болезнью. Старуха отвезла на погост три неструганых гроба, пришла в опустевшую избу и заплакала. Думала, что и ей осталось недолго мучиться на этом свете, но тут из люльки, подвешенной к потолку, донеслось попискивание. Внуков сынок Николаша давал знать, что он-то жив и хочет есть.

Принялась Степановна выхаживать младенца. Ребенок был слабым и худым, все кунежился[1]. Несколько раз он всерьез собирался отправиться вслед за родителями, тогда Степановна шла в церковь, ставила свечку Николаю Угоднику – правнукову небесному покровителю – и горячо молилась. Мальчик выздоравливал. Николаша был отрадой для старой бабки – синеглазый, светловолосый, с ямочками на щеках, появлявшимися от приветливой улыбки.

– Как солнышко он для меня, – говорила Степановна, – хмурый день с ним веселее кажется.

В деревне видели, как старуха выбивается из сил, пытаясь прокормить себя и ребенка. Весной, как только появлялась молодая зелень, Степановна брала мешок и шла на луг, под завязку набивала мешок крапивой, снытью, щавелем, а дома варила из этого похлебку. Мартын не раз хотел ей помочь: то кусок сала отрежет, то отложит ковригу хлеба, не с лебедой, как приладилась печь старуха из-за нехватки муки, а белого, пшеничного. Однажды, расщедрившись, налил в кувшинчик меду. Но всякий раз нападала на Мартына вражья сила и мешала отдать гостинцы: кусок сала вырастал в его глазах до невероятных размеров, и казалось Мартыну, что у самого ничего не останется, если он это отдаст. Коврига была слишком сладка для голодранцев, вдруг у них с непривычки к белому хлебу разболятся животы. Ну а мед – на что он им? Чай не пьют, сырую воду хлебают.

А Степановна спокойно жила, ни у кого ничего не просила и ничего не ждала. Мало того, Прасковья иной раз завидовала старухе: надо же, бабка как ни пойдет в лес, корзину белых грибов тащит, а она с дочками третьего дня едва с десяток набрала.

– Соседка-то наша – колдунья, – втолковывала Прасковья мужу. – У нее две курицы – и каждый день несутся, а у нас стадо – и яичницы пожарить не из чего.

Конечно, Прасковья преувеличивала. У них с мужем хозяйство было полная чаша. Не только по праздникам стояла на столе жирная куриная лапша. А с ярмарки привозил Мартын любимым дочкам наряды и сладости, каких в деревне не видывали.

* * *

Степановна пришла по первому зову. Она рассчитывала к празднику получить немного мяса. Привела с собой и Николашу. Уцепившись за бабкин подол, он ковылял на слабеньких ножках. Старуха сняла с мальчонки шаль, усадила возле теплой печки.

– Погрейся, родимый, – сказала она, – на улице мороз крепкий. Вон как за личико тебя куснул.

– Мешать не будет? – недовольно спросила Прасковья.

– Нельзя несмышленышу одному в избе сидеть. Домишко мой замело снегом, солнышко в окошко заглянуть не может. Днем темень, и ночью темень, лучину жгу. Я дитя с огнем не оставлю. Он у меня смирный, не пикнет, вот хлебушка погрызет, зубки-то молоденькие.

Старуха посмотрела, не предложит ли хозяйка мальчику кусок хлеба, но, так и не дождавшись, достала из кармана и протянула внуку замусоленную корку.

Чтобы дочки не мешали, Прасковья отправила их к тетке, жившей в этой же деревне. Поняв, что помощников не будет, Степановна только вздохнула. Рассиживаться и лясы точить было некогда. Она без промедления принялась за работу. На печку поставила вариться свиные ножки и голову, перемыла и начинила кишки гречневой и пшенной кашей, смешанной с кровью и жареным луком, пересыпала пласты сала крупной солью.

Обедали постными щами, вареной картошкой и квашеными огурцами.

– Гляди-ка, – покачала головой Прасковья, – Николаша твой мал да удал, третью картошку в рот тянет.

Мальчик, поняв, что говорят о нем, испуганно отдернул ручонку, протянутую было к чугунку.

– Ешь, не робей, – приободрила его Степановна. – Хоть по миру иди, – пожаловалась она Прасковье, – может, добрые люди подали бы чего. У меня в погребе одни огурцы да капуста, картошку только на семена берегу. Напали мыши, всю сгрызли.

– Подадут, жди, – усмехнулась Прасковья, – народ жадный стал, зимой снега не выпросишь. А ты иль девкам на женихов гадать перестала? Совсем дохода нет?

Старушка промолчала и отложила в сторону надкусанный огурец.

День прошел в хлопотах. Было заметно, что Степановна устала, она охала и терла рукой спину. Вечером, когда старушка собиралась уходить и закутывала внучонка в дырявую шаль, Прасковья сунула ей кусочек сальца величиной с ладонь.

– Тебе за труды.

– Видать, невелики труды мои были, – вздохнула Степановна, быстро заморгала, будто в глаз ей попала соринка, потом положила сало в карман фартука, взяла Николашу за руку и ушла в темную морозную ночь.

Было слышно, как скрипит снег под ее валенками.

– Ишь ты, даже не поблагодарила, – обиделась Прасковья.

– Ты бы, того, побольше отрезала, – заметил Мартын.

– У самих пять душ есть просят да шестой наготове. На весь мир пирога не испечешь, рубахи не сошьешь, да и картошек они на три дня вперед наелись.

* * *

На следующий день, в сочельник, в доме Мартына колбаса шкварчала на сковородке. В сенях в большой чашке стыл холодец, в дубовом бочонке под гнетом лежало сало, разделанные куски мяса были прикрыты чистой рогожкой. В углу валялось свиное рыло, им Прасковья брезговала и всегда отдавала собакам.

– Ой, ой, какие запахи, – ныли дочки, вернувшиеся от тетки. – А мы должны зерна есть, да и то после звезды.

– Ах вы мои ненаглядные! – проговорила Прасковья. – Проголодались? Подождите маленько, скоро разговеемся. Попостимся хорошенько, и Господь к нам за это милостив будет.

Наконец в небе появилась первая звездочка. Вся семья села за стол для вкушения сочива. Прасковья поставила перед домочадцами чугунок с вареными пшеничными зернами, куда она добавила сушеные яблоки, орехи и мед.

– Вкуснота, сладкота, – приговаривали дочки, отправляя сочиво в рот.

– Ты калитку хорошо запер? – спросила у мужа Прасковья. – А то сейчас колядовщики саранчой налетят. Уж такие настырные! Хотя у меня две лепешки медовые подгорели, можно отдать. Иль Степановне завтра отнести, пускай Николашка полакомится.

– Да запер, не беспокойся, – отмахнулся Мартын. – А все ж Степановну мы обидели.

– Поменьше о пустяках думай, – ответила жена, – их двое всего, наварят каши с салом, куда как наедятся. На месяц хватит!

– Да уж, на месяц, ты б еще «на год» сказала.

Прасковья собралась было заговорить о бережливости, чтоб и дочки послушали материнские наставления, но тут дверь распахнулась, и в избу ввалилась женщина. Клубы пара тотчас окутали ее, и супруги поначалу не могли понять, кто из деревенских решил их навестить. Ходили к Мартыну с Прасковьей неохотно, только по большой надобности. Острые на язык бабы говаривали: «Ох и проголодалась я, будто у Парашки на беседе побывала».

Домочадцы во все глаза смотрели на гостью. Но это была не деревенская кумушка, а самая грязная и оборванная нищенка, которую только можно было себе представить. Одежда лохмотьями, глаза, обведенные черными кругами, лихорадочно блестят. Женщина была простоволоса, обеими руками она прижимала к груди небольшой сверток, замотанный в платок. Нищенка едва шевелила замерзшими губами.

– А ты говоришь, запер, – с досадой сказала Прасковья мужу.

– Подайте Христа ради, – взмолилась женщина и, переложив сверток в правую руку, левую протянула вперед.

Прасковья, опасаясь дурного глаза, особенно теперь, когда была на сносях, велела мужу гнать несчастную прочь.

– Это прямо дух нечистый, – прошептала она на ухо Мартыну, – собаки голоса не подали, шагов на крылечке не было слышно, дверь не скрипнула.

Мартын нехотя встал из-за стола. Женщина, поняв по его мрачному лицу, что ей ничего не дадут, рухнула на колени:

– Не гоните, миленькие. Дайте хоть переночевать у порога. Соломки пук бросьте, мне хватит. Страшно на улицу выходить, метель поднялась такая, что в двух шагах ничего не видно. Кабы до смерти меня не закружила.

Но Мартын уже ухватил нищенку за худое плечо.

– Хорошо, хорошо, уйду сейчас, – продолжала она. – Но вы хоть поесть мне дайте. Когда в желудке пусто, ноги идти не хотят, подгибаются, а перед глазами туман стоит. Пока до вас добрела, ветер со мной играл: то в один сугроб закинет, то в другой. Еле выкарабкалась. Да и боюсь, руки от голода совсем ослабнут, и я но́шу свою драгоценную потеряю.

Женщина схватила руку Мартына, прижала к потрескавшимся губам:

– Не губи невинную душу.

Видя нерешительность мужа, который медлил вытолкать нищенку, Прасковья велела:

– Что смотришь? Вон ее! Носит их на нашу голову. Нищая! Мы каждый кусок хлеба по́том зарабатываем, а она пришла на готовенькое. Накорми ее, напои, спать уложи. Завтра она шубу мою новую попросит, так что – выложить? Пусть в батрачки нанимается, а то на дармовщинку желающих много.

Нищенка тяжело дышала.

– Да в церковь же вы ходите! Меня не жалеете, дитя пожалейте! Как мне с ним возвращаться на ветер, в непроглядную тьму?

Словно в подтверждение ее слов, из свертка, который она прижимала к груди, послышался слабый плач.

– Вас как зайцев в лесу, один умрет – десять народятся. – Прасковья решительно поднялась.

– Хозяйка, у тебя ж самой дите будет, – заплакала нищенка, – дай хоть яичек, молочка налей, кашки в ладонь положи.

– А ну пошла вон.

– Да у тебя в сенях много чего сложено. Я без спросу не взяла. И сало там, и холодец.

– Ишь ты, честная какая, не взяла. И как рассмотреть впотьмах все успела. – Прасковья, выпятив живот, медленно наступала на женщину. – Что стоишь как колода? – прикрикнула она на мужа. – Пусть возвращается откуда пришла!

В четыре руки они вытолкали нищенку из избы, согнали с крылечка и выбросили за калитку.

– Хоть рыло свиное отдайте, я его погрызу! – крикнула та, оказавшись на улице и оборачиваясь к дому.

Метель взлохматила ее волосы, потянула за подол ветхого платьица. Ветер подхватил снег, развернул его непроглядной пеленой, укутал женщину, скрыл от глаз.

– Вот еще, – отозвалась Прасковья, собственноручно задвигая засов на калитке, – рыло ей понадобилось, самим пригодится.

– Пригодится, – донесся до нее звенящий голос. – Не пожалей потом!

– Негодная, еще угрожать мне будешь! – разозлилась Прасковья.

Нищенка не отвечала, слышался только вой метели. Во дворе, словно опомнившись, залаяли собаки.

Мартын и Прасковья вернулись в избу. Было тепло, но Прасковья озябла и накинула на плечи шаль.

– Принесла ее нелегкая, – ворчала она. – Водой святой умыться бы надо, уж больно глаза черны у этой гольтепы[2].

Она взяла бутыль, стоявшую у коника[3], плеснула воды на ладонь, обтерла лицо и помочила глаза.

– А ты стал как пень, – повернулась она к мужу, – руки, что ль, у тебя отсохли? Надо было сразу ее вытолкать. А то развели разговоры.

Мартын молчал. Он сидел у стола, подперев голову рукой.

– Иль мы не русские, – наконец произнес он. – Наступает великий праздник, Рождество. Его добром встречать надо, а мы куска пожалели. Сначала Степановну обидели, теперь человека с дитем в метель выгнали. Куда она пойдет? Дорогу замело, ветер с ног сбивает. На нашей совести грех будет, Прасковья, если с ней что случится.

– Ну давай, догоняй. Отдай ей все. И холодца в карман навали, и колбас на руку навесь. Пусть наедается. А мы с голоду помирать будем.

Но Мартын, не слушая жену, качал головой и повторял:

– Не по-людски это. И колядовать к нам не ходят. Вроде не самые бедные, а соседи сроду на огонек не заглянут.

Прасковья подошла к мужу, обняла:

– Добрый ты у меня, Мартынушко, всяк тебя облапошить старается. Ну кому ты поверил? Думаешь, и вправду баба эта голодная? Да у нее полный мешок сухарей спрятан. Она нарочно глаза углем намазала и тряпье надела. И разве можно в такую пропасть с младенчиком выходить? Взяла у кого-нибудь, чтоб людей разжалобить, чтоб ей куски послаще подавали. У нее дом краше нашего, сундуки, набитые добром, в ряд стоят.

– Может, ты и права, – ответил Мартын, – а все ж не по-людски.

– Ох, спать пора, заговорились мы что-то, – спохватилась Прасковья, – дочки вон уже храпака дают. Пойдем и мы, любезный, на перинку.

* * *

Утром метель улеглась. Снег сверкал и искрился. В синем небе застыло холодное солнце. Далеко был слышен в морозном воздухе звон церковных колоколов. Мартын с семейством отправился в церковь в соседнее село. Тропинки замело, все то и дело проваливались по колено. Только Прасковья, по причине своего положения, кряхтела и жаловалась, а дочки, нарядные, краснощекие, в шалях с кистями, в белых новых валенках, с радостным визгом падали в пушистый снег, отряхивались и снова падали.

На обратном пути, уже подходя к дому, Мартын увидел мужиков, стоявших у его тесовых ворот. Те, заметив хозяев, молча расступились. Вчерашняя метель намела высокие сугробы, и из одного торчала худая нога в чуне[4].

– Никак кто помер? – испугался Мартын, стаскивая с головы шапку.

– Нищая вечером по деревне ходила, да недалеко от вашего дома ушла, – ответил один из мужиков.

– У нас она не была, – сказала Прасковья.

– А люди видели, что была.

– Это кто такой востроглазый?

– Степановна, соседка твоя.

– Врет старая! Вот как мне за доброту отплатила!

– От Степановны никто лишнего слова не слышал, зазря она ни разу на человека не сказала. Мы, Мартын, могилку выкопаем, человек все же. Останется на улице – собаки порвут. Ты хоть на водку дай.

– Как же, как же, на водку и по рублю на брата, – зачастил Мартын. – И закуски наберу.

Будто озноб пробрал его до кости, залез за барашковый воротник, и ледяные руки сжали сердце – не вздохнуть. Мартын вошел в избу, утирая шапкой лицо.

– Что ты? – удивилась Прасковья. – Переполошился, как малое дитя.

– Мы в смерти повинны, – покачал головой муж. – Грех-то какой. Невинную душу загубили. Чем мы лучше разбойников?

– Эх, еловая твоя голова, – разозлилась Прасковья. – Дочерей по миру пустить – вот грех. Ты же добренький – готов все сундуки вытряхнуть, нищим раздать. Ну, хватай, бери. Чей сундук тебе открыть? Дунькин? На! – Прасковья откинула кованую крышку и принялась выкидывать из сундука шали, куски полотна, бусы, праздничные атласные кофты, шерстяные юбки. – Нищих-то много. Это дочерей пять, а побирушек не пересчитаешь. Обуй, одень эту голытьбу, они же потом первые над тобой посмеются. И не забудь: у нас еще золотые монеты припрятаны. Куска лишнего недоедали – накопили. Ты их тоже отдай, душа добрая. Может, в раю для тебя местечко приготовят.

– Эх, – взревел Мартын, – не была бы ты на сносях, сейчас бы взял плеть да отхлестал по спине. Нет в тебе жалости!

– Зато в тебе с избытком, так через край и плещется. Ни о ком у тебя заботы нет – ни о жене, ни о дочках. – Прасковья все больше распалялась. Щеки ее раскраснелись, волосы растрепались, и Мартын уже не рад был, что затеял этот разговор, как вдруг Прасковья охнула, схватилась за живот и поплелась к кровати. – Прихватило что-то, неужто началось? Да рановато вроде. Это ты меня, Мартын, своим упрямством довел. Ох, тяжелехонько. Ой-ой! – завопила вдруг Прасковья во все горло. – Моченьки нету терпеть. Посылай, Мартын, за повитухой.

Повитуха пришла скоро. С собой привела внучку и тут же, выторговав у Мартына кусок сала с прослойкой, завернула его в тряпицу и отослала девчушку домой.

– Я помираю, чуть со светом белым не расстанусь, а она о чем думает, – попеняла старухе Прасковья. – Неужто я бы тебя обманула?

– И-и, милая, – улыбнулась повитуха, разматывая шаль и снимая одежу, – ты баба на обещанья щедрая, хоть лопатой греби, а как отдавать – и с наперстком не приходи. Я у тебя ума набралась, как-никак, пятерых приняла.

Повитуха подошла к роженице.

– Не волнуйся, сердечная, – ласково сказала она, – чай не первого ждешь, давай я тебе живот разомну, вот так, ляг поудобней.

К утру следующего дня на свет появился ребеночек.

– Вот и хорошо, вот и ладненько, – приговаривала старушка, принимая на руки младенца и заворачивая в кусок полотна.

– Парень? – спросил Мартын. Предвкушая радостную весть, он заглянул за ситцевую занавеску.

– Вот я тебе! – замахнулась на него полотенцем повитуха. – Девка.

– Врешь! Сын у меня!

– Говорю, девка! На! – Старуха сунула ему в лицо красного вопящего младенца.

– Ты, видать, смеяться надо мной вздумала, – рассердился Мартын, – поросенка вместо дитя подаешь.

Повитуха ткнула свой острый нос в сверток и только теперь рассмотрела маленький свиной пятачок.

– А-а-а-а, люди добрые! – завопила повитуха, роняя ребенка на лежанку. – Сколько родов приняла, а ввек не видала, чтобы баба порося рожала.

Повитуха схватила в охапку свою одежу и бросилась к двери.

– Стой, – Мартын еле успел ухватить ее за руку, – мяса отрежу, полсвиньи отдам, только не рассказывай никому. Мало тебе? – в отчаянии крикнул он. – Денег дам, рубль хочешь? Ну, тогда десять, четвертной не пожалею.

– Что с тобой, милый, – вроде как с сожалением проговорила старушка, – да во всем мире столько денег не наберется, чтобы я молчала.

* * *

С высокого крыльца Мартын видел, как повитуха побежала к Авдотье – самой большой сплетнице на деревне. Через какое-то время они выскочили на улицу уже вдвоем. Авдотья спешила так, что на ходу вдевала руки в рукава старенького тулупчика. Бабы бежали от одной избы к другой.

– Эх! – Мартын с досадой стукнул кулаком по резным перилам. – У людей горе, а им, сорокам, забава. Всю деревню оповестили.

С тяжелым сердцем он вошел в дом. Красавицы дочки, с нормальными вздернутыми носиками, не поросячьими, сбились у печки, круглыми от ужаса глазами смотрели на отца.

Мартын отдернул занавеску, за которой лежала несчастная заплаканная Прасковья.

– А-а, теперь плачешь, слезы льешь?.. Небось сейчас бы нищенке все отдала! Вот тебе твоя жадность. Рыло свиное пожалела, голодного человека с дитем малым из дома выгнала, на смерть лютую. Всю жизнь теперь свиной пятак перед глазами стоять будет.

– Мартынушко, ежели я и виновата, разве ж со зла? О вас, родненьких, заботилась. Что же делать теперь? На улицу со стыда не выйдешь.

Мартыну стало жалко Прасковью, хотел он ее утешить, сказать доброе слово, как вдруг она, приподнявшись, жарко зашептала:

– Утопи, выбрось в прорубь, пока никто не видел. Людям скажем: умер младенец, а повитуха сослепу не разглядела.

Спеленатый младенец лежал у ног Прасковьи, куда его и бросила повитуха. Мартын осторожно поднял тугой сверток. Щечки у ребенка были круглые, пятачок розовый, а вытянутое рыльце покрыто пушком. Длинные темные ресницы дрогнули, и открылись чистой голубизны глаза. В горле у Мартына защипало, он бережно положил дочку в люльку.

– Ну нет, женушка, хватит с меня, еще один грех на душу не возьму. Наша вина – сами ее искупать будем.

– Как? Хоть неделю в церкви на коленях стой – пятак не отвалится…

Соседки, прежде не поднимавшиеся на крылечко Мартыновой избы, вдруг повалили в нее толпой. За какой-то день перебывала чуть ли не вся деревня. Напрасно Мартын запирал калитку. Бабы кричали и стучались до тех пор, пока хозяин не выходил их урезонивать. Досужие кумушки проявляли чудеса ловкости и изворотливости. Как ручей обтекает камень, так и они просачивались мимо хозяина. Протянув какой-нибудь пустячок Прасковье, соседки тут же кидались к люльке и с детским восторгом восклицали:

– И вправду свинья!

Некуда было деться от ехидных взоров, злых слов, брошенных в спину.

Дочери ревмя ревели, приходя с улицы.

– Нас ребята задразнили, хрюшками называют, – рыдали они на пять голосов. – Как завидят, сразу хрюкать начинают. А Макарка хвост свиной принес. А то, говорит, у вашей сестрицы пятачок есть, а хвоста небось нет.

Прасковья молчала.

* * *

Девочку окрестили по имени святой Маланьи. Крестной матерью взяли Степановну, хоть она и была стара летами, а отцом – священника. Больше никто не согласился. Имя девочки скоро все позабыли, даже мать с сестрами называли ее Хрюшкой. Только отец ласково говорил дочке: «Поросенушка ты моя, Поросенушка» – и щекотал заскорузлым пальцем бархатный подбородочек.

– В руки мне ее брать тошно, – жаловалась Прасковья. – Гляну на рыло свиное – и с души воротит, так и вышвырнула бы в хлев, пускай в нем хрюкает.

К груди она дочку не прикладывала, хотя молока было много, кормила из рожка. Младенца ждала бы неминуемая гибель, если бы не отец. Он подходил к люльке, ласково агукал Малаше, потом кричал жене:

– Ты девку кормила? Чего она как голодная губами шлепает?

– Пропасть ее возьми, – злилась Прасковья, – ест за семерых, а сама тощая. Куда все проваливается?

Но мужу не перечила и давала ребенку рожок.

Мартын смастерил дочке погремушку, Малаша играла ею, смеясь и похрюкивая от удовольствия, пока мать не заругалась:

– Мартын, уйми свиное рыло, аж голова разболелась от ее треска.

Прасковья обращала внимание на дочь, лишь когда хотела больно шлепнуть ее или ущипнуть.

– У, лихоманка тебя возьми. Свинья, она и есть свинья. И поди ж ты, не болеет ничем. Вон у Кузякиных сын позавчера помер, а этой хоть бы хны.

– Прасковья, не смей зла своему ребенку желать, какой родилась, такой и будем принимать, – рявкнул Мартын. – Дочь она наша!

– Тебе, может, и дочь, а мне никто. Чужого ребенка больше любила бы, чем вурдалака этого. У, ведьма проклятая. Всю кровь мою выпила.

– Вот что. – Мартын встал из-за стола, за которым стругал ложку, и решительным взглядом обвел домочадцев. – Слушай и ты, жена, и вы, дочери мои любимые. Всегда я с вами ласков был, прихоти-капризы исполнял, но если Малашу обижать будете, то берегитесь. Рука у меня тяжелая, попадете под горячую – сами не рады будете.

– Папенька, родненький, – заплакали дочки, – неужто из-за Хрюшки ты на нас осерчаешь?

– Тебя как звать? – Мартын схватил за плечи старшую дочку.

– Дунькой, ты забыл, что ли?

– А тебя? – спросил вторую.

– Лукерьей вроде окрестили.

– Ну а твое имя, третья дочь, какое?

– Совсем сдурел, – встряла Прасковья, – помешался со своей свиньей. Нюрка она.

– Ах, Нюрка! Всех, стало быть, помнишь. Так почему же Малашу вы Хрюшкой зовете? Она такое же дитя, как и все.

– Тьфу, – сплюнула жена, – да ты на рыло ее посмотри…

– Молчи! Маланья ее величают, зарубите себе на носу. Тебе, жена, она дочь, а вам, дочки любимые, – сестра родная. Еще раз услышу – не обижайтесь.

– «Величают», – передразнила его Прасковья, – ишь, барыня какая, слова ей, гадюке, не скажи.

Но при Мартыне дочку больше не обижала.

Малаше от отцова заступничества толку было мало. Он то в поле, то по хозяйству управляется, сестры и рады – изгаляются, как хотят. Мать иной раз и подбавит. Играла Малаша щепочкой, представляла себе, что это знатная барышня, заворачивала ее в тряпочку, вроде как наряжала. Приметили сестры – выбросили щепочку в печь. Принесла мать в избу охапку соломы, Малаша соломинок надергала, смастерила себе другую куколку – соломенную. Повесила ей на шею веточку – получилось коромысло, на него из бересты крохотные ведерки прикрепила. Сидит с куколкой в уголочке и тихонько в кулачок прыскает, смешно ей, как барышня за водой идет, покачивается.

– Что мусоришь? Никакой помощи от тебя нету, только баловаться умеешь, – заругалась мать и бросила куколку в печку.

К чему ни потянется сердце девочки – обязательно отнимут, засмеют или обругают. В избе Малаше отвели уголок около коника. На нем она спала, здесь же и играла, плакала, когда приходилось особенно тяжело.

Для пяти дочерей стояли пять кованых сундуков, в них собиралось приданое. Отец с матерью с ярмарки привозили своим ненаглядным доченькам подарки: цветастые шали, отрезы на юбки, бусы. Все складывали в сундуки.

– Малаше когда приданое начнем собирать? – спросил однажды Мартын. – Пора бы.

Прасковья усмехнулась:

– Думаешь, найдется дурачок, который замуж ее возьмет? А если хряк какой и встретится, то ему приданое без надобности – будут на пару в лесу под дубом желуди грызть.

Сестры расхохотались, особенно старалась старшая Дунька. Малаша, сидевшая за прялкой, ничего не ответила, только слезы скатились по щекам.

Хотя мать постоянно попрекала ее куском хлеба, из всех сестер Малаша была самая работящая. Уже с пяти лет выучилась прясть. Как утром сядет за прялку, лишь за обедом, пока ложкой стучит, отдохнет. Вечером сестры спать улягутся, а Малаша все работает. Напрядет шерсти, потом принимается носки вязать, варежки.

– Была бы хорошая, я б в ней души не чаяла, – рассказывала Прасковья соседкам у колодца. – На работу бедовая, все в ее руках так и горит. Избу подметет, посуду перемоет, прядет хорошо, будто большая: ниточка ровненькая идет, без единого узелочка. А вот не лежит моя душа к ней, и ничего мне от этой Хрюшки не надо.

– Потому душа твоя не лежит, – вступила в разговор Степановна, – что Малаша – чистый ангел. Ее мать родная клянет да ругает, а она ни разу про вас дурного слова не сказала. Прибежит ко мне, сядет у ног и в колени носом уткнется. Спрошу: «Малаша, откуда у тебя синяк на щеке?» – «Упала», – скажет. Смиренная у тебя дочь, Прасковья. Любит она вас, хоть вы этого и не заслуживаете.

– Ишь ты, – подбоченилась Прасковья, – туда же себе, одной ногой в могиле, а других судишь. Иль сама без греха? Ты гадать бросила только потому, что сослепу пики с червями путать начала. Подрастет Хрюшка, я знаешь за кого ее сосватаю? За Николашку твоего. Вот пара хороша будет – свинья да блажной.

– Эх, – вздохнула Степановна, – сердце твое коростой покрылось, не пробиться к нему.

Мартын Гаврилович был мужик грамотный, умел читать, писал, правда, коряво, но если кому прошение нужно было составить – обращались к нему. Решил обучить грамоте дочерей. Зиму с ними бился, только младшенькая читала складно и скребла гусиным перышком по бумаге, выводя красивые, ровные буквы.

– Нам грамота ни к чему, – заявили старшие дочери. – Пусть Малашка-свиняшка старается, глядишь, пропитание себе заработает.

* * *

Малаше было лет двенадцать, когда в избу Мартына пришла странница. После смерти женщины и ребенка Мартын строго-настрого запретил жене гнать побирушек, да и Прасковья не посмела бы этого сделать, так сильно на нее подействовала история со свиным рылом.

Но хотя нищих во все годы было много и по деревне они ходили, дом Мартына Гавриловича будто не замечали. Дело было зимой. Однажды ранним вечером залаяли собаки, возвещая приход чужого человека. Прасковья вышла отворить калитку – перед ней стояла невысокая старушка с круглым приветливым лицом. Тихо падал снег, тулупчик странницы и платок на голове были белыми. Старушка до земли поклонилась хозяйке:

– Мир дому твоему. Позволь, любезная, побыть у тебя немного.

Прасковья окинула старушку оценивающим взглядом – одежда у той была ветхая, но опрятная – и согласилась. Не то чтобы она старалась угодить мужу, а больше хотела прищемить языки деревенских кумушек, которые никак не забывали давнюю историю. Да и слово «немного», сказанное старухой, предполагало, что та пробудет у них вечерок, не больше.

В избе странница сразу пристроилась возле Малаши, сидевшей со своей прялкой на конике.

– Рукодельная ты, красавица.

Малаша зарделась, а сестры захохотали. Старушка покачала головой:

– Ох, я будто не в избе, а в стойле оказалась. Так и слышится, будто лошади ржут.

Прасковья сдвинула красивые черные брови.

– Ты, бабка, думай, что говоришь, а то мигом на улицу отправишься.

– Мороз к вечеру крепчает, – ответила странница, – боюсь, кабы до смерти не замерзнуть.

Прасковья стиснула зубы от этого неприкрытого намека и прикрикнула на дочерей, чтобы те успокоились.

– Ты отложи прялку, красавица, отдохни, а я тебе что-то покажу, – сказала странница. Из своего мешка она достала маленькую котомочку. – Здесь у меня всякие лоскутки собраны. Посмотри сама. Есть парчовый, ситцевый, кусок рогожки и миткаля, ленточка кисеи, шелковый1. Какой лоскуток вытянешь, такой у тебя муж будет.

Сестры прислушались. Прасковья, хлопотавшая у печки, заметила:

– На Святках гадать надо было, сейчас ни к чему.

– Жизнь будущую никогда не поздно узнать.

К старушке подскочила старшая Дунька, без спросу запустила руку в котомку и вытащила рогожку с тремя деревянными пуговками.

– Фу, – скривилась она.

– Правильно, – кивнула старушка, – купила ты себе судьбу с довеском.

Дунька не поняла, о чем говорит странница, и надулась. Лушка достала криво обрезанный миткаль.

– Нетвердо твой муж на ногах стоять будет, – пояснила старушка.

У Нюрки был цветной лоскуток, но мокрый – видно, снег попал в котомку и растаял, у Феклы в руках оказалась красная ткань, Акульке попался грязный кусок шерстяной материи с обтрепанными краями.

– Разобрали вы свою судьбу, – сказала странница и обратилась к Малаше: – Теперь твоя очередь, деточка.

Сестры засмеялись, Прасковья хмыкнула. Малаша вытащила лоскуток ярко-голубого ситца с белыми и красными горошинами.

– Жених у тебя будет простой парень, такой же деревенский, как ты. – Старушка погладила девочку по голове. – Хорош собой, статен, высок. Жить вы с ним будете душа в душу.

Когда домочадцы вновь занялись своими делами, странница наклонилась к Малаше и зашептала ей на ухо:

– Придет и твоя пора, станешь красавицей, хоть сейчас в это не можешь поверить. Но наступит время, когда от бед и несчастий ты подумаешь, что Господь тебя оставил. В отчаяние впадешь, в уныние, жить не захочешь, а перетерпишь – и все пройдет.

Старушка встала, зачерпнула ковшиком водицы в ведре, плеснула себе на руку:

– Видишь, стекла вода – не оставила следа, так и беды твои уйдут. Ты только слова мои запомни, они тебя в трудную минуту поддержат.

Вечером странница рассказывала, как ходила по святым местам, какие чудеса видела. Даже соседи собрались ее послушать. Сестры ворчали: «Набилось народу, дышать нечем». Разошлись люди за полночь, да и то потому, что Прасковья, зевнув, заметила, мол, не пора ли огонь тушить. Спать гостья легла на лавку, укрылась своим тулупчиком и так начала насвистывать курносым носиком, что к Прасковье всю ночь не шел сон. Утром старушка, к великой досаде хозяйки, и не собиралась уходить. С удовольствием почаевничала, побеседовала с Мартыном о приметах на погоду, рассказала, что видела в соседних деревнях и что делается в городе, потом опять подсела к Малаше. Та больше не пряла, а вязала носки. Спицы мелькали в ее руках и тихонько постукивали.

– Ловкая ты, посмотрю. А платки вязать умеешь?

– Нет, бабушка. У нас и мастериц таких нет, не у кого поучиться.

– Хочешь, я тебя научу? Платки тонкие, ажурные, в колечко протянуть можно, называются «зимние узоры». С таким мастерством ты никогда нуждаться не будешь, на кусок хлеба заработаешь.

– Что за узоры такие? – удивилась Малаша.

– Ночью кто-то в мягких валенках ходил вокруг избы. Так и слышалось: скрип да скрип. То был батюшка Морозушко. Дыхнет старик на окошко, и расцветают на нем ледяные цветы.

Малаша отложила спицы, подскочила к окну и воскликнула:

– Тятя, матушка, сестрицы, глядите, и правда, стеклышко диковинными узорами разрисовано! Красота какая!

Прасковья и головы не повернула, сестры будто не услышали, лишь Мартын отозвался:

– Поросенушка ты моя, Поросенушка. Чистая у тебя душа, каждой малости радуется.

Странница достала из своего мешка деревянные спицы и клубок пушистых тонких ниток.

– Смотри, как я буду делать, примечай. С трех петелек начну, тремя петельками закончу.

Вяжет, а Малаша запоминает. Потом сама попробовала, поначалу сбивалась, но скоро так навострилась, что спицы мелькают. Распускаются под ее руками диковинные цветы, переплетаются ветви причудливых растений.

Прасковье дела нет, что дочку доходному ремеслу учат, гремит у печи ухватами и ворчит себе под нос:

– Впустить просят ненадолго, а потом не выгонишь.

Малаше стыдно за мать, а старушка знай нахваливает работу девочки.

– Ты и меня обойдешь. Клубок свой и спицы тебе оставляю. А мне пора, и так надолго загостилась. Негоже терпенье хозяев испытывать. То, о чем я говорила тебе, деточка, помни. Сердце в узде держи, воли ему не давай, чувства-то далеко завести могут. Всегда и во всем на Бога надейся да на Матерь Его Пречистую. И еще заступники у нас есть – святые угодники.

Ушла старушка, и в доме вроде как опустело. Принялась Малаша за работу. Через неделю был у нее готов платок, красоты необычайной. Сестры увидали, начали каждая к себе тянуть.

Парча – плотная узорчатая шелковая ткань с переплетающимися золотыми или серебряными нитями; миткаль – неотделанный ситец; кисея – легкая прозрачная ткань.

– Давай сюда платок, Хрюшка, – велит Дунька, – мне скоро замуж выходить.

– Вот еще, – фыркнула Лушка, – замуж те выходят, у кого женихи есть.

– Да неужто у тебя есть?

– А то, мне платок и нужен, форсить в нем буду.

– Не бывать такого, чтобы младшая вперед старшей отчий дом покидала, – сказала Дунька да как шлепнет Лушку по щеке.

Та в долгу не осталась и залепила сестре хорошую оплеуху. Как две собаки сцепились. Кусаются, царапают друг дружку. Младшим сестрам платок тоже понравился, подняли они рев и крик.

– Белены вы, что ль, объелись? – крикнула Прасковья, растаскивая дочерей.

– Мамочка, – плачут дочки, – это все Хрюшка противная виновата, она платок связала, а мы его поделить не можем.

Малаша испугалась, что из-за нее раздор вышел.

– Я матушке хотела подарок сделать.

Взяла Прасковья невесомое пуховое чудо, встряхнула и против воли улыбнулась. Но принять его не могла: от мысли, что Хрюшкины руки его касались, становилось гадко на душе. Прасковья скомкала платок и бросила в сундук.

– Не плачьте, доченьки, Хрюшка вам еще навяжет, будете по праздникам наряжаться.

* * *

Пришло время сестрам выходить замуж. Что ни вечер – у сундуков крутятся, новые юбки меряют, побрякушки перебирают, в зеркальца карманные смотрятся, налюбоваться на себя не могут. В праздник разоденутся, будто с картинки, а женихов нет. Позубоскалить вроде каждый рад, а с серьезными намерениями никто не подходит. Свахи в дом Мартына дороги не знают. Похуже и победней девки замужем, детей нянчат, а эти даром что раскрасавицы, пары никак не подберут. Девка – товар скоропортящийся, сегодня не продашь, завтра никто не позарится. Дунька уже считалась староватой, Лушка наступала ей на пятки.

Болит голова у Прасковьи, как дочерей распихать, – на достаток не смотрит, хоть какой бы женишок попался. Свахе рубль совала, подарки делала, да все без толку.

Сестры готовы Малашу на куски порвать:

– Из-за этого свиного рыла мы в девках должны оставаться.

Что ни день, в доме ругань, скандалы, драки. Прасковья долго думала и решила Малашку с рук сбыть. Ей уже шестнадцать исполнилось. Уйдет из дома, глядишь, сестрам дорогу к замужеству освободит. А то и правда, кому такую образину видеть охота.

* * *

Старуха Степановна несколько лет как умерла, Николаша остался один. Поначалу приходили соседки, топили печь, варили щи. Разносолов на столе, конечно, не было, но и с голоду паренек не помирал. Когда наступала горячая пора, батрачил у мужиков за кусок хлеба. Но соседки появлялись все реже, у каждой было много своих забот, случалось, по нескольку дней Николаша сидел не евши. Бросили парнишку на произвол судьбы: живи как знаешь. Николаша, как молодое деревце, тянулся к солнышку. Был он очень худым и высоким, нескладным. Издалека видно было, как он идет по деревенской улице, размахивая руками. Бабы смеялись:

– Никак у мельника мельница убежала!

Одежда у Николаши ветхая, даже нищий побрезговал бы ее надевать. Штаны такие короткие, что едва прикрывали ноги ниже колен, а рубаха на спине и локтях протерлась до дыр. Зимой он натягивал куцый бабкин тулуп. Был Николаша совсем без хитринки. Придет к нему сосед:

– Я у тебя скамейку видел хорошую, одолжи, гости пришли, а сажать их некуда.

Николаша и рад угодить. Скоро унесли бабкин сундук, зеркальце в резной раме, ведерный чугун и старое решето. Однажды Николаша вернулся с поденной работы и увидел, что кто-то забрал стол, единственный кувшин, обгрызенные деревянные ложки и миску. Вздохнул и полез на печку. Только печь и осталась в избушке.

Николаша нанимался пасти скот, кормился по домам. Хозяйки знали, что он любому куску рад, и порой потчевали пастушка прокисшими щами. Николаша только вздохнет и начнет работать ложкой.

На лицо он был приятный, глаза голубые, распахнутые, чистые, как весеннее небо, улыбка ласковая, застенчивая. Но девушки в его сторону не смотрели: всегда он был чумазый, будто вместо чугуна в печку ставили. Однажды, услышав гармонь, Николаша пришел на деревенские танцы. Его встретили смехом, так же и проводили. Больше он к молодежи не подходил, на девушек не заглядывался: что зря сердце рвать.

За него Прасковья и решила отдать Малашу, зазвала в гости:

– Заходи, соседушка, вроде рядом живем, а не знаемся.

Николаше недосуг раздумывать, с чего это прижимистая Прасковья расщедрилась: на стол поставила всякой снеди, сальца нарезала, лапши наварила, яичницы нажарила. У парня глаза разбежались. Пока он с голодухи за обе щеки наворачивал, Прасковья начала издалека подъезжать. Простоват был парень, а тут сообразил и заупрямился.

– Нет, – говорит, – я человек, а не хряк. Жениться на Малашке не буду.

– Так и она человек! – в сердцах крикнула Прасковья.

– Может, и так, – соглашался Николаша, – да рыло у нее все ж свиное. У тебя еще пять дочерей, с любой хоть сегодня под венец.

Прасковья не жадничала, пять рублей сулила, десять, даже четвертной – Николаша ни в какую. Ни на корову обещанную не позарился, ни на овец.

– Дурья твоя башка, – разозлилась Прасковья, – будешь как сыр в масле кататься, каждый день лапшу есть. Малашка такая жена будет, что только лежи на печи да ешь калачи. Тебе ничего делать не надо – сама со всем справится.

Принесла Прасковья вина, начала потчевать парня, налила ему чарочку, другую. Вина Николаша сроду не пробовал, сразу захмелел, а Прасковья подливает и подливает. И до того допился Николаша, что глянет на Малашку, а она ему красавицей кажется. Нос у нее, правда, не так чтобы курносый, но и не сказать, что совсем гадкий.

Утром Николаша еще протрезветь не успел, а его обвенчали с Хрюшкой. Лишь к вечеру он очнулся от похмелья. Поднял больную голову, а две белые руки ему ковшик с водой подают. Попил парень холодной колодезной водицы, рукавом утерся, хотел добрую душу поблагодарить, а перед ним свиное рыло.

– Я теперь жена твоя, здесь жить буду, – проговорила Малаша. – Ты прости меня, муж мой любезный, не посмела я матери ослушаться.

– Жена? Ты?! – в ужасе закричал Николаша, ухватил себя за волосы, закачался из стороны в сторону, заплакал. – Не посмела, говоришь, а меня обмануть посмела? Да как я людям на глаза теперь покажусь? Взял себе женушку из свиной закуты.

Выскочил Николаша из избы. Где был, что делал, не помнит. Вернулся домой лишь под утро, когда туман над рекой поднимался. В избе на полу Хрюшка сидит, мужа ждет. Клонится Хрюшкина голова на грудь, а русая коса змеей по полу ползет. Обозлился Николаша. В жизни ни одного живого существа не обидел, даже мухи не пришиб – жалел, а тут будто кто в него вселился. Схватил жену за косу, начал по хате таскать, по бокам охаживать. Молчит Хрюшка, ни звука не издала, только губы в кровь искусала. Лишь когда устал, отпустил Николаша женину косу, залез на печку, Хрюшкой же истопленную, потянулся, зевнул и захрапел.

Малаша опять у печки на пол земляной опустилась, кончиком косы утирала слезы, а они бежали, как весенние ручьи. Только и было утешение, что вспомнить слова странницы и терпеливо ждать по ее совету, когда минуют дни бед и несчастий.

Солнышко расстелило на чисто выскобленном полу золотую дорожку, а Николаша едва глаза продрал. Повел носом – запах странный, давно позабытый, вроде съестным пахнет, как при бабке Степановне. Свесил Николаша голову с печи, и дыхание у него перехватило: ходит по избе лебедушка стройная, в талии тонкая, в бедрах тяжелая, руки белые по локоть обнажены, коса русая, тугая до самых колен падает. Красавица!

– Ты кто, девушка, милая? – спрашивает Николаша, а сам думает: «Видать, сильно я вчера перебрал, что сон дурной мне про Хрюшку приснился».

Повернулась лебедушка, и все очарование исчезло. Смотрела на парня Хрюшка, один глаз заплыл, под другим багрово-фиолетовый синяк, на руках и шее синие пятна.

– Кто ж тебя так обидел? – ужаснулся Николаша. – Хоть и похожа ты на свинью, а все ж крещеный человек.

– Ты, родимый, – ласково ответила Малаша. – Кашки я сварила, поел бы. Беда, стола нет, поставить некуда, сейчас на печку подам.

Стыдно стало Николаше, потупил глаза, а жена печально усмехнулась:

– У родителей жила – хорошего не видала, теперь совсем не увижу.

– Ты прости меня, Малаша, не со зла я, по глупости. Никогда тебя больше не обижу. Перед Богом и людьми ты мне жена.

* * *

Прасковья дочери не выделила и куска рогожи. Пожалела и полотно, которое та наткала. Вещи, что по настоянию Мартына собирала в приданое Малаше, раскидала по сундукам старших дочерей. Ни платьев ей не отдала, ни платков. «Мне пятерых еще замуж выдавать, им нужнее, а Хрюшку пускай теперь муженек наряжает». Но Мартын младшенькую не оставил. Вместе с Николашей они сколотили стол и скамьи, подправили изгородь. Мартын привел козочку, пяток курочек, принес несколько мешков зерна.

Прасковья только шипела:

– Все готов этой уродине отнести.

Мартын цыкал на жену.

– Дочь она мне, – говорил он, – такая же любимая, как и остальные. – И так смотрел из-под кустистых седых бровей, что у Прасковьи пропадала всякая охота спорить.

Напрасно Малашины сестры надеялись, что женихи к ним рекой потекут. Даже скудного ручейка не получилось.

Деревенские кумушки развлекались тем, что, встретив Прасковью, заводили разговор:

– Парашк, а Парашк, говорят, у тебя больно наливка хороша.

– А кто ее пил? – спрашивала Прасковья.

– Николашка-пастух пробовал. На чем настаивала?

Прасковья старалась пройти мимо, но товарки не уступали дорогу:

– Девок замуж когда отдашь? Дуньке давно за двадцать, молодой парень ее уже не возьмет.

– Разборчива больно Дуняша, – отвечала Прасковья, – со всей округи к ней сваты едут, да всем отказывает.

– Кто отказывает? Жених? Значит, наливаешь мало, – хохотали кумушки.

Сестры, раньше вымещавшие свое зло на Малаше, начали ругаться друг с дружкой. Отцу с матерью хоть из дома беги. Наконец монеты, что Мартын хранил на дне сундука, сделали свое дело.

Распихали кое-как девок. Женихи оказались неказисты, но сестры и таким были рады. Дунька пошла за вдовца с тремя детьми, Лушке достался хромой, Нюрке хоть молодой, но пьяница, Фекла вышла за рыжего да конопатого, пятой, Акульке, хуже всех пришлось: достался ей муж беззубый и на один глаз кривой. Прасковье хоть на улицу нос не показывай, за водой к колодцу ходила чуть рассветет, иначе обступят ее соседки и потешаются:

– Ох, Парашк, в каком царстве-государстве ты для своих дочек женихов искала? Один краше другого, не налюбуешься на них, не насмотришься.

Молчит Прасковья. Когда-то она была бойкая на язык, в спорах ее не переговоришь, а теперь не знает, как ответить.

Было время, шел Мартын по деревне развернув плечи, мужики победнее перед ним шапку снимали, кланялись:

– Доброго денечка, Мартын Гаврилович.

Мартын порой мимо пройдет, не ответив. Теперь не узнать его. Нет былой стати, сгорбился и поседел.

Малаша на пересуды внимания не обращала: люди языками почесали и забыли, а ей жить. Пока Николаша пас коров, собирала по пригоркам ягоды и отправляла мужа с полными корзинами с утра на базар в город, а сама оставалась стеречь стадо. Малаша делала мужу наказы, и тот исправно приносил отрезы ткани, нужные для хозяйства вещи.

Когда Николаша был маленький, бабка сажала его в корыто и терла вместо мочалки своей натруженной рукой. Но после ее смерти паренек мылся только летом в речке. Одежду свою он тоже не стирал – боялся, что развалится, если ее потереть, а смены не было. Волосы он стриг себе сам, криво кромсая пряди большими ножницами. Поэтому похож Николаша был скорее на чучело, что ставят в огородах, чем на человека. Но теперь о нем было кому позаботиться. Впервые за долгое время Николаша вновь купался в корыте, его кудри были подстрижены и тщательно расчесаны. Оказалось, что они не грязно-серые, а цвета созревшей пшеницы, и васильковые глаза паренька засияли еще ярче. Малаша сшила мужу рубаху в синий горошек с красными ластовицами, новые штаны. Тут-то и разглядели деревенские, что Николаша стройный и красивый, с широкими плечами.

Малаша пошла по домам и сказала хозяйкам, что Николай у них больше столоваться не будет, ему жена похлебку варит, а пусть, как в других деревнях заведено, платят деньгами или зерном с нового урожая. Бабы пошумели, покричали, мол, какая-то Малашка-свиняшка нам указывать будет, но потом успокоились и согласились. Земли у Николаши не было, вот Малаша и занялась шитьем. Работала она споро, аккуратно, люди ей заказы несли. Из маленьких лоскутков-остаточков Малаша смастерила для себя пестрое одеяло, половички, на окошках появились занавесочки, избушка стала уютной. Жили Николаша с Малашей тихо, спокойно, без ссор и скандалов. Николаша даже по-своему полюбил жену, до того она была добра, незлобива. Он знал, что в полдень она непременно принесет ему перекусить на пастбище, а вечером его будет ждать теплый ужин. Малаша все делала с улыбкой. Оттого, видать, у нее и пустые щи объеденными получались, а хлеб пышным, ноздреватым и не черствел долго.

* * *

Прошло лето, осень миновала, наступила зима. Прасковья Малашу не привечала, и та не ходила в отчий дом, но Мартын чуть не каждый вечер сидел в гостях у дочки. Он учил Николашу вырезать посуду, плести лапти. Зимние вечера быстро бежали за разговорами. Мартын обещал выделить земли, чтобы молодым было с чего кормиться. И все шло бы хорошо, если б не Малашины сестры-завистницы. Им было обидно, что Хрюшка, над которой они смеялись, в такое уважение вошла. Муж-красавец готов с нее пылинки сдувать. И злились сестры на мать, что не их она за Николашу отдала.

Сами сестры со своими мужьями так ругались и дрались, что деревенские посмотреть и послушать приходили. Иной мужичок бежит, торопится и кричит:

– Не началось?

Ему машут:

– Скорее! Уже горшки бьют, сейчас Нюрка выскочит.

– А синяк у нее на правом глазу, – скажет один.

– Нет, на левом, – перечит другой.

И ждут себе, когда зареванная Нюрка, кляня мужа и всю его родню, выбежит из дому.

На Святках деревенские собирались в избах, сегодня в одной, завтра в другой. Незамужние парни и девушки веселились, пели, играли, а те, кто постарше, развлекались разговорами. Малаша с мужем никуда не ходили, а сестры старались не пропускать посиделки. Особенно их любила Лушка. На святочных вечерах старики вспоминали истории, от которых у слушателей мороз пробирал по спине. Народу в избу набивалось много, хозяева побогаче зажигали свечу, те, кто победней, ставили на стол плошку с маслом и фитильком. Углы избы тонули в темноте, слушатели ловили каждое слово рассказчика.

После очередной истории про колдунов и ведьм старик Дорофей сказал:

– Прадед мой дожил до глубоких лет и знал много удивительных вещей. Кое-чему и меня научил. Хотите, я вам покажу волков?

– Хотим, хотим! – закричали все.

Старик усмехнулся, встал с лавки и вышел в сени. Там что-то загремело.

– Сейчас волки набегут! – закричала Лушка и взяла ухват, чтобы защищаться.

Другие похватали все, что попало под руку: кочергу, рубе́ль1, которым в деревне катали белье, сковородки, вытащили топор из-под лавки. Лушкин муж выкинул курочку из лукошка и надел его на голову.

Вошел дед Дорофей, обвел взглядом односельчан, усмехнулся.

– Показывай своих волков! – крикнули мужики, а бабы завизжали от страха.

– Каких вам волков, когда здесь полна изба дураков. – Старик хлопнул себя ладонью по коленям и расхохотался.

В один из таких вечеров Лушка и поведала бабам, которые посмеивались над ее кривым мужем, что Малашка не просто так вышла замуж за Николашу, а приворожила его!

– Врешь ты все, – сказали соседки, – все знают, что привороженные ругаются да дерутся, а Малашка с мужем по деревне идут – ручки крендельком, грубого слова друг другу не скажут.

– Так это на людях, – не унимается Лушка. – Вы ж не знаете, что в ее избе творится.

– А то ты знаешь! Была ты там хоть раз?

– Не была, – честно сказала Лушка, – и ни за что не пойду, хоть двумя калачами меня маните. Потому как старушка-нищенка, которая у нас жила, на самом деле Малашку не вязать учила, это так, для отвода глаз.

– А чему? – ахнули бабы.

– Колдовству! И книгу ей подарила, толстую, с картинками. Что в ней было написано, не знаю, потому что порядочной женщине грамота ни к чему. А Малашка-свиняшка ее каждый день читала, все страницы замусолила. Раз ночью я проснулась, гляжу, сидит Малашка на своем конике, в руках держит книгу раскрытую и похрюкивает. А из книги прямо столб разноцветного пламени поднимается. Я со страху, что дом сгорит, без памяти на подушку так и упала. Утром встала, все как обычно, следов огня нигде нет. А Малашка по дому хлопочет, будто ничего и не было. Она хитрая да подлая, всегда умела притворяться.

Лушка так часто говорила о ведьме Малашке, что деревенские, поначалу не верившие ее болтовне, постепенно начали понимать: а ведь и правда, во всем виновата ведьма. Иначе невозможно было найти разумное объяснение многим странным вещам.

Корова пала – ведьма порчу наслала, лиса кур поворовала – опять она виновата, ребенок заболел – не иначе как от дурного глаза. Одна баба вспомнила, что надела юбку, которую сшила Малаша, и тут же подвернула ногу. Другая уверяла, что под одеялом, выстеганным Хрюшкой, ей снятся дурные сны.

Весной, когда речушка разлилась и затопила лужок, кузнец едва не потонул в месте, где ему было по колено. Причем сам кузнец утверждал, что кто-то тянул его за ногу, не давая ступить шагу, и хрюкал. И хотя кузнец был в таком состоянии, когда ноги сами выписывают кренделя, все ему поверили. А кому еще хрюкать, как не Малашке? Все чаще в избах заводили разговоры, что нужно наказать ведьму, иначе она всю деревню со свету сживет.

Малаша жила и не ведала, какая гроза на нее надвигается. С удовольствием хозяйничала в своей избушке, любая работа в ее руках спорилась. Курочки квохтали во дворе, козочка принесла приплод, отец обещал телку дать. Все было хорошо и ладно в ее семье. Мартын Гаврилович, как и обещал, отрезал дочери кусок земли, вместе с Николашей вспахал и засеял поле. По весне работы в деревне много, но бабы всегда найдут время посудачить.

Однажды у колодца собралась целая толпа молодых девушек и взрослых женщин. Все слушали речи полуслепой Степаниды.

– Не спалось мне минувшей ночью, дай, думаю, выйду на воздух, подышу. Смотрю, а из Николашкиной трубы вылетел огненный шар и рассыпался искрами и вроде как фигура человеческая появилась.

Старуха помолчала и добавила:

– На метле.

Недосуг сплетницам думать, что Николашина изба от Степанидиной вовсе не видна. Одна разумная женщина подхватила полные ведра и сказала:

– Старая, а врешь. Малашка, может, и со свиным рылом уродилась, да в этом ее вины нет. А сердце у нее доброе, жалостливое, никому она плохого не сделала и не пожелала. Ты, Степанида, пореже бы к наливке прикладывалась, тогда и ночью ничего не чудилось бы. А вам, бабоньки, либо делать нечего, глупости слушаете.

И пошла по своим делам, а Степанида горестно вздохнула:

– Видали? И ее Малашка околдовала. Ох сильна ведьма, ох сильна. А меня хоть пытайте, вот вам крест, видела, как есть видела, вот как тебя, Ивановна, сейчас вижу, – божилась Степанида и тыкала пальцем в подошедшего деда Дорофея.

– У, карга старая, – проворчал старик, встреченный дружным хохотом. – Мужика от бабы в двух шагах не отличишь, а туда ж себе: видела.

Над Степанидой хоть и смеялись, но словам ее поверили и пересказывали эту байку друг другу на все лады.

Сестры совсем рассвирепели. Будь их воля, выгнали бы ненавистную Малашку из деревни, прочь с глаз. Поначалу наговаривала одна Лушка, теперь к ней присоединились и остальные четверо.

– Свои клеветать не будут, – решили деревенские, – значит, правда.

* * *

Настала летняя сенокосная пора. Мужики взяли в руки косы, бабы ворошили сено и сгребали его в копны. Дела всем хватало. Однажды туча нависла над деревней. В избах зажгли лампадки перед образами. Стемнело, в небе засверкало, земля качнулась от грома.

– Светопреставление, – сказал Николаша, заходя в дом с улицы, – дождь стоит стеной, в двух шагах ничего не видно. Кабы посевы не смыл.

В окно что-то ударило, раз, другой, потом заколотило сильно и часто.

– Град, – ахнула Малаша, – вот оно, горе.

Всю ночь бушевала гроза. В небе громыхало и трещало, метались молнии. Утром, когда деревенские подсчитывали убытки, выяснилось, что непогода наделала много бед, но самое страшное – град выбил несколько полей ржи, оставив семьи без урожая. Вечером Николаша пришел в избу и сел у стола.

– Говорят, ведьма грозу наслала, – сказал он.

– Люди доверчивы, как дети. Не повелевает человек ни солнцем, ни ветром, не может он вызвать бурю и дождь.

– Говорят, если не выгнать ведьму, она не успокоится – уничтожит деревню, – продолжал Николаша.

– Жаль мне того человека, на кого по глупости направлен людской гнев.

– Себя пожалей, Малашка, это ведь тебя ведьмой называют.

– Меня? Но почему?

– Потому что сестры твои языками как метлами метут, напраслину возводят. А мать твоя, Прасковья, ни одним словом не заступилась. Уходить надо, Малашка. Житья не дадут, да и обещали ночью петуха красного подпустить. Собирайся.

– Что собирать-то, Николенька? Мало мы нажили. Образок со стены сниму, пряжу пушистую в корзину положу, одежу кое-какую, полотна кусок. Чугунок с картошками захвачу да половину ковриги. А больше ничего на себе не унесем. За курочками и козочками отец присмотрит.

Николаша обвел взглядом избу. В горле засаднило. Здесь жили его родители, сколько сказок рассказала ему на печке бабушка Анисья Степановна. Все про королей и королевишен. Бывало, спрашивает ее Николаша: «Бабушка, а я тоже на королевишне женюсь?» – «На самой распрекрасной». Женился. А теперь из-за свиного рыла придется всего лишиться. Вот ухват, вроде вещь незамысловатая, а и его оставить жалко. А сундук новый, а плошки, ложки? Ведь только стала изба походить на настоящий дом. И половичок на полу появился, и полотенце расшитое у божницы. И что же, все бросить? Вскипело сердце у Николаши. До того ему горько стало, больно, обидно. Всегда он был нищим, голью перекатной, только обжился, а у него последнее отнимают.

Когда стемнело, Малаша с Николашей тихонько покинули избу и прошли огородами. Звезды высыпали горохом на небо. Пел соловей, летняя ночь дышала теплом и пахла травами. Малаша остановилась и обернулась посмотреть на деревню. Соломенные крыши изб едва можно было различить в темноте.

– Господи, хорошо-то как. Не ошибся ли ты, Коленька? Может, зря мы уходим? Не могут люди с нами так поступить, они же не звери дикие.

Только договорила Малаша, как над их избой взвился в небо огненный столб. Рассыпались искры, жарко занялся деревянный домишко.

– Подожгли-таки!

– Горит моя избушка, – чуть не заплакал Николаша. – В землю вросшая, покосившаяся, но такая родная и близкая сердцу. Осенью хотел новой соломы на крышу положить, угол подправить, венцы заменить. Жил бы я в ней долго и счастливо, если б не повстречалась на пути ты, рыло свиное. Опоила, обманула, женила обманом.

С самого детства Малаша слышала «Хрюшка», «Малашка-свиняшка», казалось, привыкла к обидным прозвищам, но от слов, произнесенных любимым мужем, полились из глаз горячие слезы.

«Зачем я на свет родилась? – думала Малаша. – Неужели лишь для того, чтобы терпеть поношения?»

– Крыша рухнула, и ночь, как назло, тихая, ни дуновения, видать, одна моя избушка и сгорит! – сказал Николаша.

Будто кто подслушал его слова. Подул ветерок, сначала слабый, еле заметный, но с каждым мгновением он становился крепче, резче и, набрав силу, подхватил сноп искр и швырнул их на соломенные крыши соседних изб. Раздался визг баб, плач детей, слышался рев скотины. И среди всей этой кутерьмы Маланья с Николашей различили слова:

– Ведьма напустила, ведьма!

В свете разгорающегося пожара, осветившего деревню подобно огромному факелу, было видно, как огонь словно на ходулях шагает от избы к избе.

– Забегали, – сказал Николаша, – пускай на себе почувствуют, каково это – без крыши над головой остаться.

Малаша вздохнула. Зла на деревенских она не держала.

Рубе́ль – деревянная доска с поперечными желобками. В старину выстиранное белье гладили с помощью скалки и рубеля. Для этого влажное белье наматывали на скалку и катали по столу, прижимая сверху рубелём. В результате ткань расправлялась.

II

Далеко позади осталась деревня, уже не слышны были крики погорельцев, ночь светлела. Облака на востоке зарозовели, предвещая скорый восход солнца. По прохладе идти было легко и приятно. Но Малаша передвигала ноги как больная, словно оглохла и ослепла. Она видела только мужнину спину, маячившую впереди, и шла за этой спиной. Малаша и раньше не раз думала, что ее жизнь копейки ломаной не стоит, а теперь и вовсе пала духом. Понимала: исчезни она, умри – все только вздохнут с облегчением, а первый – Николаша. Жену себе он сразу бы нашел, красивую, такую, что и приласкать захочется. Один отец по-своему любил Малашу, от матери она слова доброго за все годы не дождалась, а уж, казалось бы, как хотела ей угодить. Сестры же так и старались ужалить побольней.

Когда переходили речку по горбатому мостику, Малаша остановилась, посмотрела вниз, подумала: не прекратить ли сейчас все мучения? От воды поднимается туман, цапля застыла в зарослях камыша, соловьи свистят и пощелкивают в ивняке, издалека доносится пение кукушки. Утро было таким чистым, добрым и безмятежным, что мрачные мысли сами собой исчезли, и она зашагала вслед за мужем.

– Пойдем в лес, – предложил Николаша. – Ночи сейчас теплые, не замерзнем, а пропитание себе как-нибудь да отыщем.

– В наш лес идти нельзя. Мал он, за сутки обойти можно, не заблудишься в нем, не спрячешься, на одном конце аукнешься, а на другом отзовутся. Говорил мне отец, что в пятидесяти верстах от нашей деревни есть дремучий, густой лес. Тянется он далеко-далеко. Перед ним течет река, волки переплывают ее, воруют овец у крестьян и так же вплавь возвращаются со своей ношей обратно. Вот где можно укрыться, никогда нас там не найдут.

– Да ты что, Малашка! Не пойду я к волкам на съедение.

– Для нас сейчас, муж мой родимый, люди страшнее зверей. Узнают, что мы спаслись, не успокоятся, пока совсем не погубят. Да и не тронут нас волки, не бойся.

Шли весь день, лишь в самый зной остановились, чтобы перекусить и отдохнуть в тени деревьев. На ночлег устроились на лугу. Малаша нарвала травы, чтобы было мягче лежать.

– Эх, – сказал Николаша, – была у меня маленькая избенка, да своя, а теперь и головы приклонить негде. Как же так получилось, Малашка, что никому мы на белом свете не нужны?

– Друг дружке нужны. Ты оступишься – я тебя поддержу, я споткнусь – ты мне руку протянешь. Вместе все преодолеем.

К вечеру следующего дня Малаша с Николашей вышли к дальнему лесу. В сумерках он казался темным и мрачным, дубы на опушке таинственно шумели.

– Будто сказки рассказывают, – улыбнулась Малаша, – прислушайся.

– А чему ты радуешься, женушка? Не тому ли, что, как зайцы, под кустом жить будем, как лисы, пропитание себе вынюхивать? Небо звездное красивое, не спорю, так огнями и сияет, да одеяло из него неважное, греет плохо. Тут плакать надо, а она улыбается! Еще и пузо с голодухи все песни перепело! Эх!

Николаша махнул рукой и в досаде отвернулся от жены. Деваться было некуда, пришлось ложиться спать под дубами. Неподалеку текла река, от нее тянуло холодом и сыростью, всю ночь Николаша промаялся, не мог уснуть. Ему чудились странные звуки, чьи-то голоса, слышался хруст ветвей под чужими ногами.

Наконец встало солнце, прорезало лучами лес, проснулся он, наполнился птичьим пением, от реки пополз белый туман.

– Кажется, что жизнь только начинается, – сказала Малаша, – будто и не было ничего: ни злобы людской, ни поджога. Тихо тут, спокойно. Одни мы на целом свете.

Прижалась робко Малаша к мужу, он ее за плечи приобнял, в волосы лицом уткнулся. Пахнут тяжелые косы медовыми травами. Жалко стало Николаше жену. Знал ведь, какое сердце у нее золотое, душа беззлобная, а сколько ей, бедной, терпеть приходится.

Солнышко уже поднялось высоко. Николаша подложил руку под голову и, пригревшись на теплом пригорке, задремал.

Малаша принялась искать место для ночлега. В чащу побоялась заходить: лес глухой, незнакомый, ступишь не туда – и дороги назад не найдешь. На высоком берегу реки, на песчаниковом откосе, она увидела что-то вроде норы. Заглянула – там пещерка небольшая, но высокая. С воды к ней не подберешься, от леса можно ступеньки сделать, чтобы было удобнее спускаться. Малаша начала обустраивать новое жилище. Натаскала травы и мха, выстелила пол, в уголок поставила образок, совсем стало похоже на дом. Сухо внутри, тепло и уютно.

– Теперь и ночевать можно, – сказала Малаша.

Ей очень хотелось есть, но еда, взятая из дома, давно закончилась. Малаша нашла родничок, зачерпнула воды рукой, попила.

– Малашка, Малашка, ты где? – послышался крик Николаши.

– Спустись к речке, я здесь!

Малаша заторопилась навстречу мужу.

– Перекусить бы, Малашка.

– Сама об этом думала, здесь мы с голоду не помрем, но приноровиться надо пищу находить. Ягод в лесу много, но только ими сыт не будешь, огонька бы добыть.

– Так у меня кремешок имеется и ножик стальной. Мигом костерок разожгу.

Так он и сделал. В чугунке накипятили воды, заварили душистый чабрец вместо чая. Сытости от него никакой, но хоть согрелись. Ночью от реки шел холод, сквозь сон Малаша слышала, как тяжело всплескивает рыба.

* * *

Стали молодые в пещерке жить-поживать. Малаше дел с раннего утра до позднего вечера хватает. Корзину, что принесла с собой, она берегла и поначалу собирала ягоды в фартук, но потом сплела лукошко из молодой лозы, смастерила кубарь, закинула его в реку – утром была рыба на ушицу. Николаша ел и морщился: невкусно, несолено, одна юшка1, ни крупинки не плавает, ни картофелинки. Забыл, как с голодухи от каждого ветерка качался. Помнились ему Маланьины пироги с рыбой, яйцами, борщи наваристые, картошка, на сале жаренная. Глянет на скудный обед, брюхо голодное бурчит, а из сердца злоба поднимается. И кажется ему, что одна Малаша во всех его бедах виновата: и женила на себе обманом, и из деревни из-за нее уйти пришлось. Ворчит Николаша:

– Ягодами да корнями питаться – так и ноги протянуть недолго.

Малаша сплела что-то вроде двери, глиной обмазала, чтоб ветер в пещерку не задувал, дождик не лил. Целый день бродит она по лесу, ягоды ищет, грибы собирает, то яиц птичьих принесет, то корней свиным носом накопает. Придет с добычей, а нос в грязи. Глянет Николаша на жену, разозлится – хрюшка, она и есть хрюшка, вечно чумазая. Маланья по привычке ничего не отвечала, подойдет к реке, лицо ополоснет – опять чистая. Да только краше она от этого не становилась.

Всего через несколько дней надоела Николаше лесная жизнь.

Если раньше в его душе жила нежность к Малаше, благодарность за ее заботу, ласку, уступчивость, то теперь этих чувств не осталось и в помине. Но даже против воли продолжал Николаша любоваться статной фигурой жены. Идет она – словно лебедушка плывет. Ни одного резкого движения не сделает, будто танцует. Утром любил Николаша проснуться пораньше и смотреть, как жена расчесывает волосы. Шелковыми волнами падали они к коленям, солнце золотило их, и Малаша становилась похожа на сказочную златоволосую принцессу, о которой когда-то рассказывала Николаше Анисья Степановна. «Не было бы бабы краше, – иной раз думал Николаша, – если бы не свиное рыло. Глаза у Малашки серые, лучистые, огромные, ресницы густые, окружили очи, как камыш на озере, брови черные, будто кто их кистью специально нарисовал. Кожа белая, молочная, а на щеках румянец нежный-нежный». В такие минуты хотелось ему сказать жене ласковое слово, но тут она поворачивала голову – и, ах, свиное рыло, мерзкое, отвратительное, так и лезло в глаза. Плюнет Николаша с досады и лишь кулаки покрепче сожмет. Маланья его мук вроде и не замечает – то песенку веселую споет, то историю занятную расскажет.

Дни Николаша, по обыкновению, проводил на нагретом солнцем пригорке: то спал, то рассматривал облака над головой. Вставал, когда Малаша приносила из леса ягоды или варила похлебку.

– Долго так не протянешь, – жаловался Николаша, – пузо к спине прилипло. Ягоды хоть горстями в рот кидай – никакой сытости.

– Рыба сегодня крупная попалась, – говорила Малаша, – я ее глиной обмазала и в углях запекла. Сейчас славно как наедимся!

Однажды Малаша ушла в лес, и ее не было особенно долго. Уже солнце покатилось к земле, а она все не возвращалась. Николаша подкинул в полузатухший костерок веток и накипятил воды с луговыми травами. Он пил уже третью кружку, когда из лесу вышла Малаша. Она улыбалась, в одной руке несла полное лукошко, другой прижимала к груди что-то завернутое в тряпицу.

Юшка – жидкая часть блюда, навар (нар. – разг.).

– Ты где гуляла? – выкрикнул Николаша. – Я уж думал, бросила меня одного, не вернешься больше.

– Собираю я сегодня ягоды, одну за другой кладу в лукошко, а полянки чем дальше, тем лучше попадаются. Ягоды крупные, душистые, ветерок лицо овевает, птички песни поют, пахнет ромашками и душистыми травами. До того хорошо, забыла я про все на свете. Очнулась: лукошко полнехонько, а где нахожусь, сама не знаю. То солнышко над головой стояло, а теперь спряталось за деревьями. Решила я, что заблудилась. Куда идти, и не представляю. Испугалась сильно, думаю, как же я своего Николеньку одного оставлю. Страху натерпелась! Уж мысленно с тобой попрощалась, муж мой милый, думала, больше не увидимся. Смотрю: ветка на дереве сломана, на сук другого лоскуток привязан. Пошла я по этим вехам, передо мной землянка, прямо как грибок из земли выросла. Сразу ее вроде и не разглядишь. Сверху еловые лапы навалены. Дверца маленькая, только согнувшись можно войти. Хотела постучать, да заробела, мало ли кто в землянке живет. А тут дверка отворилась, и мне навстречу выходит старушка. Маленькая такая, худенькая, а лицо словно светится добротой. И сама чистенькая, благообразная, будто не в земле живет, а в хоромах. К ней, видать, и грязь не липнет. Я недавно в лесу, а платье уже истрепалось, испачкалось, а на старушке одежда без единого пятнышка. Обрадовалась она мне.

«Я о тебе наслышана, – говорит. – Наконец свиделись».

«Откуда ты меня, бабушка, знаешь?» – спрашиваю.

«А что ж ты думаешь, если я в лесу живу, то и новостей никаких не ведаю? Птицы о тебе песенку спели, бабочки на крылышках новость принесли. Ко мне все ходят: и волки серые, и зайцы трусливые, и змеи ползучие. Никто меня не обижает. Все они Божьи твари. Чего их бояться?»

«Как зовут тебя, бабушка?» – спрашиваю.

«Минадорой».

«А я Малаша».

«Мне, – говорит, – и это известно».

Усадила она меня на пенек, стала расспрашивать о житье-бытье. Все я ей рассказала без утайки: и про то, что ведьмой меня в деревне посчитали, и про то, что избу сожгли. А глаза у нее пронзительные, внимательные, ничего от них не скроешь, может, и утаила бы что, да не получится.

«Трудно – крепись, – сказала мне старушка. – Бог терпеливых любит».

Дала она мне ковригу хлеба, горячую, будто из печки. Сказала, что хлеб поддержит наши силы, посоветовала силки на зайцев ставить, прочной нити для этого отмотала, солицы горсточку в карман насыпала, чтоб похлебка вкусней была. Засиделась я у нее, уходить не хотелось. Маленькая землянка у Минадоры, но до того уютная! В уголке печурка из камней сложена, на ней чайничек закопченный стоит. Вместо стола пенек приспособлен, у стены топчан пестрым одеялом застлан. Вот и все убранство. Пошла я назад – и не заблудилась, ноги сами домой привели.

– Молодец, – похвалил жену Николаша, отламывая добрый кусок хлеба и посыпая его солью, – сегодня хоть поедим по-человечески.

– Бабушка Минадора еще кое-что мне сказала, – тихо молвила Маланья и смущенно зарделась. – А я, глупая, о том и не догадывалась.

– Да надоела ты со своей старухой. Лучше еще к ней сходи, может, опять чем разживешься.

– Не велела она часто приходить. Только по великой надобности, если, говорит, совсем невтерпеж будет.

– А мне каждый день невтерпеж, – промычал Николаша с набитым ртом, чуть не подавился, закашлялся.

– Не желает старушка с людьми встречаться. В тиши и уединении жить хочет. Люди-то ее ищут, вешки ставят, а она от них прячется.

– Чего им от нее надо?

– Совета просят в разных житейских делах. По ее молитвам Господь людям помогает.

– Что ж ты про свое рыло у нее не спросила? Пусть бы тебя вылечила.

– У меня не болезнь, Николенька, сам ты это хорошо знаешь. Ни травами, ни притирками, ни лекарствами мне не поможешь. А старица Минадора не знахарка. Не лечит – молитвами пособляет. Да и дорогу, боюсь, второй раз не найду.

– Эх, Малашка, Малашка, выпало счастье, а ты рот разинула да и проворонила его.

Промолчала Маланья. Может, и блеснули в ее глазах слезы, но Николаша их не заметил.

* * *

Шли дни. Малаша ловила кубарем рыбу – в реке ее водилось вдоволь. Николаша ставил силки на зайцев и куропаток. Однажды Малаша, вернувшись из леса, увидела, что он налепил плошек из глины, которую набрал в реке.

– Когда бабушка моя Степановна была жива, – начал рассказывать Николаша, – мы с ней часто ходили через речку к дальним родственникам. И вот что любопытно: та деревня славилась гончарами, а в нашей этим ремеслом никто не занимался, да еще и смеялись над соседями, называли их горшколяпами. Был там старичок Егор Дмитриевич. Жил один и меня привечал. Я любил смотреть, как он горшки делает. Вымесит глину, как тесто на блины месят, чтоб ни одной крупинки не осталось, бросит кусок-зачинок на круг, глядишь, кубан[5] готов. Он и мне давал пробовать. Мои горшки хоть и кривые были, а бабке надолго хватило. А сегодня я подумал: дай наделаю мисок и плошек. Пригодятся в хозяйстве, правда ведь, жена?

Маланья рада, что Николаша себе занятие нашел. Видела: он приуныл совсем, а за делом, глядишь, повеселеет. Николай и впрямь будто ожил: насушил в тенечке вылепленные чашки, плошки, поставил их в костер обжигать. Много, конечно, полопалось, без убытка гончарного ремесла не бывает, но и уцелело достаточно. Было из чего водицы испить.

Малаша вечерами вязала. Сядет под кустик, птицы над головой поют, бабочки крылышками лицо овевают – хорошо. Оторвет от работы взгляд, посмотрит на пригорок, желтый, белый, синий от цветущих трав, на речку, на облака, отражающиеся в прозрачной воде, на ивы, склонившиеся над ней, и вздохнет – благодать.

– Скучаю я по родной деревне, – сказал как-то Николаша. – Живем как звери лесные, словом перекинуться не с кем.

– Я дома, бывало, рано поднималась, – улыбнулась Малаша. – Любила утро, когда еще жара дневного нет. Застилает туман низину, сам как густое молоко, а из него только верхушки деревьев торчат. Над речкой тоже туман клубами вьется, а рыба в воде плещется, будто радостно ей отчего-то. Поднимется солнце, зарозовеет туман, потом зазолотится. Коровы замычат, гуси загогочут, наполнится деревня звуками. По первости я здесь просыпалась и удивлялась, почему так тихо вокруг: ни лая собак, ни крика соседок, вечно они что-то поделить не могли, а потом вспомню, что я в лесу, и так становится спокойно на сердце.

К людям Малашу не тянуло. От них видела она только плохое, а в лесу все было ей по душе. Не тосковала она ни по сестрам своим, назвавшим ее ведьмою, ни по соседям, вынудившим уйти из деревни. А вот родителей увидеть хотелось. Отца Малаша очень любила, да и мать тоже, хотя и побаивалась ее.

Пока не стемнеет и глаза не перестанут различать петли, ковыряла Малаша спицами. Рождалось под ее пальцами кружевное белое чудо. Распускались на платке диковинные узоры. Глянет на них Малаша – и кажется ей, будто она снова в доме родительском перед заиндевевшим окошком стоит. Довязала платок, в речке выстирала, на кустике высушила. Не платок – загляденье, глаз от него не оторвешь. Не простой крестьянке носить – только купеческой дочери.

Малаша мужу наказывает:

– Говорила мне старица Минадора, что неподалеку отсюда есть город. Ты, Николаша, завтра встань пораньше, по кромке леса пойдешь, с Божьей помощью дорогу найдешь. А я за тебя молиться буду, чтоб не заблудился. Выйдешь на большак[6], глядишь, встретится добрая душа, будет тебе попутчиком, не то придется одному топать. Все примечай, на солнышко посматривай, оно тебе подскажет, как назад вернуться. Придешь в город – сразу ступай на базарную площадь, платок дорогой, цену за него прошу хорошую, будут бабы ее сбавлять, ты их не слушай, на уговоры не поддавайся. На вырученные деньги купи ниток на два платка, в один карман насыпь солицы, возьми мешочек проса, будем в похлебку для сытости добавлять, да хлеба ржаного три ковриги.

Утром положил Николаша платок в корзину, за пазуху сунул запеченную рыбу, пошел дорогу искать. И будто кто его из лесу вывел – сразу попал на тракт[7]. Мимо мужики в город ехали, Николашу с собой взяли. На базаре народу много, гвалт, смех, шутки, ругань. Торговцы стараются перекричать друг друга, хватают покупателей за одежду и за руки. Николаша стал в сторонке, достал из корзины пуховый платок, встряхнул его, на руке раскинул – молчит, товар не расхваливает, никому не предлагает. А покупательницы как мухи на мед слетелись. Девушки, молодые женщины так и вертятся вокруг, каждой хочется чу́дную красоту по дешевке заполучить. Видят: парень простоватый, решили его облапошить.

– Сколько спрашиваешь?

Николаша цену назвал, покупательницы скривились, будто уксуса хлебнули.

– Больно дорого, не стоит платок этого. Да мы лучше покупали – столько не платили. Разве ж это платок?! Одни дырки.

– Дырки? – говорит Николаша. – А ну давай кольцо.

Протянула ему молодайка свое обручальное колечко, Николаша весь платок сквозь него и протянул.

– Не смотри, что здесь дырок много, в любой мороз тебя согреет, от злого ветра защитит.

– Сбавь цену.

Но Николаша не соглашается, видит, какими жадными глазами покупательницы смотрят на кружевное чудо и от Николаши не отходят, словно он их на привязи держит.

По базару шел купец с красавицей дочкой, высматривал для нее новые наряды. Росла она без матери, вот и баловал ее отец сверх всякой меры. Хороша была купеческая дочка. Черноглазая, чернобровая, белокожая, глаза с поволокой, коса ниже пояса. Шла она и головы ни на кого не поворачивала, все ей казалось скучным и глупым, а Николашу вмиг приметила. Хоть и в старенькой одежде парень, а видный: высокий, широкоплечий, стройный, глаза синие, улыбчивые. Остановилась она возле Николаши, делает вид, что товар рассматривает, а на самом деле украдкой на него глядит.

– Купи, папенька, мне этот платок, – просит она отца.

Улыбнулся купец: в сундуках любимой доченьки каких платков не лежало, из дальних стран привезенных, с золотой каймой, шелковой бахромкой, расшитых серебром и золотом. Но спорить не стал, спросил цену, а Николаша, засмотревшись на девушку, вдвое меньше назвал. Купил купец дочери подарок, пошли они дальше, красавица оглянулась на парня, увидела, что он вслед ей смотрит, зарделась и еще милей стала. Николаша столбом застыл, деньги в руке сжимает, про себя шепчет: «Почему к одним Господь милостлив, пряниками их оделяет, а мне одни объедки достаются? Ведь найдется молодец, женится на такой красавице, будет у него любимая жена, будут мед пить, блины с маслом есть, на пуховой перинке почивать, а я с Хрюшкой всю жизнь промучаюсь, на рыло ее гадкое смотреть буду».

И как подумал Николаша, что опять надо в лес возвращаться, в пещерку, где ни стола, ни лавки, а вместо перины охапка травы, горько ему стало, обидно, даже слезы на глазах закипели. Пошел он по базару, а вокруг одни соблазны: торговки кренделями, булками, маковками прельщают, леденцы на прилавке всех цветов, здесь лимонад продают, там чай с баранками предлагают.

– Купи, красавец, себе новую рубаху, не нарядный ты что-то, такого девки любить не будут, – смеется одна торговка. – Или побираться собрался? В такой рубахе тебе хорошо подадут: одни лохмотья.

Оглядел себя Николаша: и вправду – нищета нищетой. Забыл женины наказы, взял новую ситцевую рубаху, к ней порты, старые у него порвались, да еще пряник печатный, булку медовую, и как раз на две ковриги хлеба осталось. Уже базар затих, и торговки складывали в корзины остатки нераспроданного товара, когда вспомнил Николаша про наказ жены.

– А ну ее, – махнул он рукой, – еще указывать будет, что мне делать. Я над нею хозяин, пусть еще спасибо скажет, если назад вернусь.

А куда ему еще идти, кому он нужен? Привык уже Николаша к заботе. На обратной дороге с попутчиками не повезло, пришлось одному шагать. Стемнело, а лес еще на горизонте не показался. Идет Николаша, а внутри будто червяк точит. Заедает парня совесть. Понимает он, что жену беречь надо, что с виду она гадкая, да сердцем золотая, но с собой ничего поделать не может. Словно вражья сила его разжигает.

Николаша лег под деревом у дороги и кое-как промаялся до утра. Была бы рядом Малашка, приободрила бы словом, а одному показалось тяжело и страшно. Утром сверился по солнцу и опять отправился в путь. Пока до лесу дотопал, и пряник, и булку, и половину ковриги хлеба уплел. Пришел к пещерке, там рыбья уха для него наварена. Малаша сама есть не села, мужа дожидалась.

– Что ж долго так?! – воскликнула она. – Переволновалась я. Платок-то продал?

– Все мысли у тебя о платке! Не спросила, как я дошел, здоров ли. В чужом месте был, не у родных в гостях, там знаешь как ухо востро держать надо! – крикнул Николаша. И протянул ей ковригу и оставшуюся половину: – На, ешь.

– Вот и хорошо, вот и ладненько, – проговорила Малашка, – ушицы с хлебушком похлебаем, насытимся.

– Ты ревешь либо? – удивился Николаша, заметив слезинку, стекавшую по жениной щеке.

– Да нет, милый, дождик сегодня шел, с деревьев влагой капнуло.

Николаша уже и тому рад, что Малаша про его обновки словечка не сказала, будто не заметила.

* * *

У Малаши в корзинке лежали несколько клубков грубой шерсти, из нее она и связала мужу теплые носки.

– Быстро лето закончится, пролетит – не заметим, уже дни короче стали, ночи прохладней, дело к осени движется, а у тебя теплого ничего нет.

– А ты как? – спросил Николаша.

– Мне не холодно, – кротко ответила жена.

– А тебя ничем не проймешь, – взъелся вдруг Николаша. – И не холодно тебе, и не голодно. У меня брюхо к спине присохло, а ты с каждым днем толще становишься. – И ткнул жену в бок.

– Ох, – испугалась Малаша, – нельзя меня толкать.

– Или ты стеклянная, расколешься? Подумаешь, барыня какая.

– Верно говоришь, не стеклянная и не расколюсь, но и не барыня, ребеночек у меня будет, – засветившись от счастья, ответила Малаша.

– Что-о-о-о?

– Разве я не мужнина жена? Чего мне стесняться?

– Самим жить негде, есть нечего, а ты рожать вздумала, – не унимается Николаша.

– Я мха набрала, будет постелька малышу, заверну его в твою старую рубаху, хорошо, что ты ее не выбросил, назад принес, а еды хватит, не беспокойся. Ягод, грибов, орехов насушим, рыбы вдоволь, зайцев ты вон как хорошо навострился ловить. Голодать не придется. Жаль, солицы ты не купил, с ней любая еда вкуснее.

– Попрекаешь!

– Не переживай, муж мой родимый, – пыталась утешить его Малаша. – Если думаешь, что свинью рожу´, так не будет этого. За грех родительский я своим уродством расплачиваюсь.

* * *

Ушло лето. Молодые березки навесили на себя золотые монетки, вода в реке не ласкала руки теплом, когда наклонялась Малаша умыть лицо, а обдавала холодом. Трава по утрам белела от ночного заморозка. Золотистый ковер на земле с каждым днем становился все краше. Из опавших листьев на каждом шагу торчали шляпки грибов.

Грибная похлебка уже настолько опротивела Николаше, что он даже ее духа переносить не мог. Николаша понимал, что нужно возвращаться к людям. Наивность Малашки, которая с непонятным упрямством, словно белка, делала запасы на зиму, злила Николашу. Неужели она всерьез думает, что можно перезимовать в тесной пещерке, без печки, укрываясь только мхом и сухой травой, питаясь сушеными орехами, ягодами, грибами?

Однажды утром, ежась от холода, Николаша сказал:

– Зимой в лесу если с голоду не помрешь, то непременно замерзнешь. И сами погибнем, и ребенка погубим. Не выживет он. Уж на что я к лишениям привычен, а и то здесь жить не могу. А ты хочешь дитя на верную смерть оставить.

– Я его к себе покрепче прижму, мхом обложу.

– Неразумная ты, как ударит мороз, затрещат деревья – в лед превратимся. Уходить нам надо, Малашка. Мир велик, людей в нем много и худых, и добрых. Наймемся в работники, руки есть – значит, не пропадем. Тяжело на хозяина спину гнуть, а еще хуже – своего угла не иметь. Я, когда на людей батрачил, рубахи новой себе не купил, вот как «щедро» платили. Но нам с людьми нужно жить. Пропадем мы здесь.

– Вот ты, миленький, и отправляйся, тебе все дороги открыты, а мне никуда пути нет. В родной деревне за ведьму посчитали, сестры родные в колдовстве обвинили, а чего же от чужих ждать? Наверняка вилами заколют.

Маланья помолчала и, не сдержавшись, добавила:

– Просила я тебя, Николаша: купи ниток мне пушистых на дорогие платки. Сколько уже навязала бы на продажу. Можно было бы и себе что-то теплое купить, и ребеночку. А ты… прельстился чернобровой красавицей.

– Не все ж на твою образину смотреть! Я, стало быть, на базар, а ты – колдовать, иначе откуда про купеческую дочку прознала?

– Сердце-вещун подсказало.

– Ну и сердечко у тебя, разговорчивое какое, мое почему-то помалкивает.

– Это потому, муж мой, – прошептала Малаша, – что я тебя люблю, а ты меня нет.

Но Николаша не расслышал тихих слов.

С деревьев облетели листья, кусты топорщили жесткие голые ветки, солнце пряталось за облаками и тучами. Ветер становился все злей, залетал по-хозяйски в пещерку, пробирал до костей, пытался задуть костерок, заботливо сохраняемый Малашей. Неуютно стало в лесу. Деревья стонали и качались, будто старухи на похоронах. Ранние сумерки, поздние рассветы, короткие дни наводили тоску и уныние.

– Ох, горюшко, – проговорил однажды Николаша, выходя из пещерки, – холод до костей пробирает. – И поспешил вернуться к горящему костерку.

Малаша, скорчившись, сидела в уголке. С утра она была странно молчалива и вроде как испуганна.

– Началось, кажется, – процедила Малаша сквозь стиснутые зубы.

– Ох, Малашка, – переполошился Николаша, – что делать-то, подскажи. Очень больно?

– Очень, миленький, но я потерплю. Ты иди за старицей, она поможет.

– Как я тебя одну оставлю? Лес большой, вдруг заблужусь. Эх, глупая ты, Малашка, говорил же тебе: пойдем к людям.

– Ты слушай меня, Николенька, тогда не заблудишься. Иди прямо до орешника, от него возьмешь влево, там до кривой сосны недалеко. От сосны ступай к осиннику, в нем старицу отыщешь. Поторапливайся, Николаша.

Николаша сделал, как наказала ему жена, и вскоре вышел к лесной хижине, едва видной над землей. Он отворил дверцу и, согнувшись в три погибели, заглянул внутрь. Теплым духом истопленной печи пахнуло на него. В землянке было чистенько и уютно. В углу образа освещала лампада, топчан застелен пестрым одеялом, в крохотной печурке горели березовые дрова, да что-то булькало в чугунке.

– Заходи, милый друг, чего нос суешь, – сказала хозяйка, мешавшая большой ложкой варево.

Николаша с любопытством рассматривал старицу Минадору. Была она и впрямь, как Малаша говорила, светлая, чистенькая, голова повязана беленьким платочком. Глаза лучистые, внимательные, так и смотрят в душу, ничего от них не утаишь. Минадора отложила ложку, взяла с топчана узелок.

– Проходи пока к огоньку, погрейся, – предложила она. – Видишь, какую я себе хатенку сложила, и все сама. Никто не помогал. Как ласточка-касаточка трудилась, гнездышко себе строила. Камни с речки на спине таскала, глиной их обмазала, печечку смастерила. Без дела на пригорочке не лежала, травинку не кусала, на жару не жаловалась, от оводов и мух надоедливых не отмахивалась. Зато есть у меня свое жилище, пусть маленькое, да теплое. И от ветра защищает, и от дождя укрыться можно, и зимой не замерзну.

«Никак Малашка на меня нажаловалась», – подумал Николаша, но вслух ничего не сказал. Старица, пристально взглянув на него, прищурилась:

– Ретивое у тебя сердце, в узде его не удержишь. Добрая у тебя душа, но впустил в себя зло, вот и ест оно тебя изнутри, как ржа железо. Придет время – остынет головушка, тогда и поймешь, миленький, что держал в руках слиток золота, да потерял.

Николаша даже на руки себе глянул, так убедительно говорила старушка, но, конечно же, никакого слитка не увидел.

– Пойдем скорей, – сказал он, – а то сынок без нас родится.

Старица наклонилась, взяла березовое полено, лежавшее у печки, бросила его на пол.

– Катись, катись, сыночек, – запричитала она, – не ушибись только.

«Старуха-то не в себе, – решил Николаша, – такая же блажная, как моя жена».

Подняла Минадора на Николашу мудрые глаза, вздохнула:

– Пошли, пора уже.

После тепла хатки ветер показался еще студеней. А старице будто и не холодно, идет себе и не ежится, даже щеки от быстрой ходьбы раскраснелись.

Из пещерки не доносилось ни звука – их встретила могильная тишина.

– Не померла ли жена моя? – испугался Николаша.

Минадора отбросила плетеную дверь и даже руками всплеснула, так она рассердилась. Малаша, посиневшая от холода, лежала на каменном полу, костерок погас, только угли слабо тлели.

– Ты что же хворосту не натаскал, огонь не поддержал? – накинулась старушка на Николашу. – Давай-ка за работу, да побыстрей.

Со старицей Николаша опасался спорить – так строго она говорила. Он скоро вернулся с охапкой хвороста, раздул огонь, подложил в него веточек, и тепло наполнило тесную пещерку. Малаша застонала.

– Тяжко тебе, болезная, – ласково проговорила старица, – потерпи, потерпи маленько. Зато знаешь какой сынок у тебя родится – красавец, умница, в старости помощник будет.

– Может, дочка, – слабо улыбнулась Малаша.

– Что ты, милая, сынок у тебя, – ободрила ее старица.

Чтобы роды прошли легче, она расплела косу Малаши. Потом поставила чугунок с водой на огонь и, достав из узелка кусок холста, расстелила его на коленях.

Николаша выскочил из пещерки, сел на берегу реки. Он смотрел на серую воду и не чувствовал холодного ветра. Но вдруг неповоротливые облака в небе разошлись, обнажив кусочек синего неба, солнце направило яркий луч на землю. Осенний день сразу стал радостным, послышался плач, и плакала не Малашка. Голосочек был тоненький, слабый.

– Поздравляю тебя, любезный, с первенцем.

Из пещерки вышла Минадора и протянула Николаше что-то завернутое в старую рубаху. Он поднялся и нерешительно смотрел на старуху.

– Держи сыночка.

Николаша принял на руки туго спеленатое существо, глянул на личико новорожденного.

– Нос у него, не рыло, не переживай, – сказала старушка. – О жене лучше позаботься, худо ей. Я вам полотна оставила, малышу на пеленки, да хлебушка принесла, пусть Малашенька силы подкрепит. Эх, Коля, – старица заглянула в глаза Николаше, – ты б приласкал ее, слово доброе сказал. Ты ведь муж ей.

– Обманом женили, – ответил Николаша.

– Вот оно что, – вздохнула старушка. – Не пробиться к твоему сердцу. Ты прощай, мил человек, не увидимся мы с тобой больше, и помочь тебе я не в силах. Выбрал ты путь-дорожку не прямую, извилистую, но и она приведет тебя куда надо, правда не скоро.

Сказала так старица и вдруг запищала высоким, не своим голоском:

– Темно, темно, не видят глазоньки, подайте, люди добрые! – И добавила грубо, неласково: – Грызите его, собаки, хватайте, рвите.

Николаша онемел от неожиданности. «Точно не в себе, совсем старуха из ума выжила», – подумал он.

Минадора глянула на Николашу пронзительными светлыми глазами, опустила голову и побрела восвояси. Николаша держал сына на руках, и странное, незнакомое чувство наполняло его сердце. В груди стало горячо, глаза защипало. Теперь в его жизни был родной, нежно любимый человек, посапывавший крохотным курносым носиком. Беззащитная кровиночка ненаглядная. Николаша заглянул в пещерку.

– Малашк, пойдем к людям, сыночка спасать нужно, погибнет он здесь.

– А с людьми я погибну. – Малаша тяжело дышала. – Они для меня хуже зверей диких, разорвут, камнями закидают, и ты, муж милый, не заступишься. В деревню назад хода нет, она, наверное, дотла сгорела. Да и не в чем мне идти, осталась одна исподняя рубаха, платье я до дыр износила, нельзя на люди в нем показываться. Никто на белом свете нас не примет. И теперь я понимаю, что та нищенка чувствовала, которой мои родители куска хлеба пожалели. Да мне все равно легче, чем ей. Не одна ведь я на белом свете, рядом ты – муж мой любимый. Не пропадем мы все вместе. – Малаша взяла сыночка на руки, прижала его к себе.

– Ума ты либо лишилась! – крикнул Николаша. – Оставаться здесь вздумала!

– Купил бы, как я тогда просила, ниток на платки, глядишь, сейчас и топор бы у нас был, а с ним быстро шалашик какой выстроили, перезимо-вали бы.

– Опять попрекаешь! Ты бы в ноги мне кланялась, что тебя терплю. Спасибо хоть сына родила, а не свинью.

Николаша понимал, что не прав, что нужно найти добрые слова для Малашки, приободрить ее, но в груди клокотала злоба, и он не мог с ней совладать, так и рвалась она бранными словами наружу.

– Вот мое решительное слово: сам уйду и ребенка заберу. Найду место, где нас приютят, молочком отпоят. Не бойся, я сыночка своего в беде не оставлю. Со мной ему всяко лучше будет, чем здесь оставаться.

– Ступай, муж мой милый, удерживать тебя не стану, силком в сердце не влезешь. Дай я только ребеночка в полотно заверну, что старица принесла, чтобы не замерз он в дальней дороге, да прощусь с дитем.

Николаша вышел из пещерки, а у самого кошки на сердце скребут: легко разве у матери ребенка отбирать? Тяжко на душе, муторно… И сейчас он запоздало корил себя, что не соорудил за лето такую же уютную и теплую землянку, как у старицы.

– Держи, Николаша. – Маланья, шатаясь, вышла из пещерки и протянула мужу сверток. – Прощай, мой свет, свидимся в этом мире – хорошо, нет – стало быть, судьба такая.

– А по мне, век тебя не знать! – крикнул в сердцах Николаша, схватил спеленатого сына и побежал прочь.

– Ты сыночку личико не открывай, – прокричала ему вслед Малашка, – не тревожь спящего.

Он даже не обернулся.

Серые сумерки опускались на лес, посыпалась снежная крупа. Морозец крепчал, руки коченели от холода, стыло дыхание.

– Держись, сыночек, – приговаривал Николаша, крепче прижимая к себе ребенка, – сейчас выйдем на дорогу.

Но куда бы он ни поворачивал, не было выхода из леса: деревья стояли частоколом, растопыривали кривые узловатые ветки. Страшно ему стало, закружил он по лесу, как чумной. Смеркалось быстро, и все враждебней, неприветливей становился лес. Завевала метель, ветер свистел. Николаша уже и рад бы вернуться назад, но не находил дороги. Там, в пещерке, хотя бы горел костерок, можно было погреться. Орехи, Малашкой насушенные, погрызтьможно, да и грибная похлебка всегда наготове. И самое главное – душа живая, Маланья, пусть со свиным рылом, но своя, родная, близкая. Сколько любви, заботы, нежности видел от нее Николаша. И вдруг понял он, что бросил свою жену, Богом ему данную, на произвол судьбы, и содрогнулся от содеянного. Когда друг за дружку они держались, все легче было, а теперь… Страшно одному, горько. Сильно забилось сердце Николаши, а ребеночек не подавал голоса.

– Жив ты, сынок? – спросил Николаша и хотел отбросить пеленку с личика, но вдруг совсем рядом услышал волчий вой и в ужасе бросился бежать, споткнулся о кривой древесный корень, упал и выронил сверток из рук.

– Ох, сыночек, ушиб я тебя! – воскликнул Николаша встревоженно. – Да не до смерти ли? Ты и не заплакал.

Николаша подхватил ребенка, отбросил с его личика край пеленки и увидел деревяшку.

– А-а-а! – закричал он. – Обманула, проклятая, сына себе оставила, полено вместо него положила!

Между деревьями засветились голубые огоньки, и волчий вой повторился где-то совсем близко. Темные кусты шевелились, как живые, и показалось Николаше, что слышит он голоса:

– Бросил сына, жену сгубил, иди на корм волкам.

Парень словно обезумел, кинулся бежать, упал, кубарем под горку скатился, об острые камни кожу ободрал и рубаху с портами, те самые, что на базаре в городе купил, порвал. Еле-еле встал Николаша, а в лесу уже совсем темно, не увидел он отвесной кручи, сделал шаг и без дыхания упал прямо на краю проезжей дороги.

III

Некому было подкинуть хворосту в огонь, и он погас, даже угольков не осталось, чтобы разжечь снова. Плетеная дверь не защищала от ветра, снежная крупа залетала внутрь. Малаша сгорбилась, прижимая к холодной груди младенца.

– Думал муж: отдам я ему тебя, детонька моя ненаглядная. Куда бы понес он тебя, сыночек? Сам не знает, в какую сторону податься, где голову приклонить. Давно он с людьми не жил, позабыл, видать, какие они злобные. А без тебя, кровинушка моя, почернело бы от боли материнское сердце. Эх, было нас двое, и осталось двое.

Малашино бормотание перемежалось горячими молитвами, скоро уже и слов нельзя было разобрать – непослушные замерзшие губы еле шевелились. Снег заметал подол исподней рубашки, а Малаше стало вдруг жарко.

– Будто лето наступило, – рассмеялась она, – солнышко голову припекает. Что это, отчего снег теплый?

Ветер перебирал и гладил распущенные косы, дул на обнаженные руки и ноги.

– А верно, умираю я! – воскликнула Малаша. – Так хорошо и спокойно мне никогда не было. Никто не клянет, не ругает, свиным рылом не обзывает, ребеночек у груди посапывает, маленький, родненький. Увидеть бы еще раз солнышко, полюбоваться на него, да не переживем мы холодной ночи. Сейчас закроем, сынок, глазки и уснем навеки…

Но младенец громко закричал.

– Что ты, маленький, – всполошилась Малаша, – есть захотел? Сейчас покормлю тебя, молочка-то у меня маленько есть. Давай-ка я тебе колыбельную спою. Ай-люли, ай-люли, приплывали корабли, корабли точеные, мачты золоченые.

Малаша, закрыв глаза, укачивала на руках сына.

– Вот ты где! – послышалось вдруг.

Плетеная дверка отодвинулась в сторону, и в пещеру заглянула незнакомая старушка, укутанная в большую шаль. Она ласково улыбалась:

– Думала, не найду тебя. Хорошо, сынок твой голос подал, а потом и ты песенку запела. Ну, поднимайся, милая, спешить надо. Ночь скоро наступит, а то дороги назад не отыщем.

– Ты кто, бабушка, и как здесь оказалась? Откуда взялась?

– Откудова? Из деревни Оттудова! Слыхала про такую? У нас не пашут, не сеют, а муку мелют, живем не тужим, лишь бы не было хуже. Да что ж ты сидишь, родненькая, и минуточки лишней у нас нет, до дома-то далече.

– До какого дома, бабушка?

– До моего. Ты теперь со мной жить будешь. Мне матушка Минадора велела тебя взять. Я сегодня к ней пришла совета просить, а она и говорит: «Хочешь от напасти избавиться – забери к себе молодую женщину с ребенком». Я живу одна, родных никого, думаю: а чего не взять? На старости лет все веселее. Да и тяжело мне, старой, по дому управляться. Иной раз неохота печку истопить, козочку подоить, немочь нападает. Вылезай из своей темницы, милая, выходи на белый свет.

– Сейчас, бабушка, только образок в лукошко положу, он у меня в уголке стоит.

– Собирай, собирай вещички, всякая тряпица в дело пойдет, мы, чай, не богатеи. Что это у тебя? Чугунок? Бери и его.

– Вот кормилицы мои – спицы, мне их странница подарила.

– Тоже пригодятся.

Малаша, шатаясь, вышла из пещерки.

– Ой, на тебе и платья нет, одна рубаха, а лапти-то совсем износились, замерзнешь до смерти, пока дойдем.

– Не холодно мне, бабушка, дотронься до руки – чуешь, какая горячая?

– Да у тебя жар! – воскликнула старушка. – Ты уж, доченька, соберись с силами – путь у нас неблизкий. Накинь платок мой теплый на плечи – он тебя мигом согреет, хлебушка пожуй горбушку, я в дорогу брала, да не съела. Ребеночка я в своей корзинке понесу. Что к себе прижимаешь? Не бойся, не отниму. Я наказ матушки Минадоры не нарушу. Ее все почитают. Идем, нужно до темноты успеть. Я и днем едва вижу, а ночью и вовсе дороги не найду.

Старушка подхватила младенца и бодро зашагала, опираясь на суковатую палку. Малаша взяла свое лукошко с нехитрым скарбом. Хотя хлеб придал силы, она еле-еле передвигала ноги, едва не падая от усталости.

– Сейчас на большак выйдем, полегче идти станет, – сказала старуха, – а там и до дома недалеко. Ты, милая, поосторожней, здесь спуск крутой, оступишься – все кости переломаешь.

– Ой, бабушка, стонет кто-то! – воскликнула Малаша, когда они вышли на проезжую дорогу.

Старуха прислушалась. Было тихо.

– Показалось тебе, ветер воет. Он иной раз, как человек, плачет и жалуется. Нечего стоять, милая, и так до ночи не поспеем.

Маланья послушалась старуху и зашагала по дороге, удаляясь от места, где без чувств лежал Николаша.

Стемнело. Путь был долог, и Малаша совсем выбилась из сил, лукошко казалось ей очень тяжелым. Старуха же, напротив, двигалась быстро, хоть и несла младенца.

– Деточка, пригорок видишь?

Малаша присмотрелась. Действительно, в темноте на пригорке приветливо светились окошки домов.

– Добрались, стало быть. Избушка моя – самая крайняя.

Но, пока до нее дошли, у Малаши перед глазами поплыли огненные круги. Едва переступив порог, она упала на пол – не было сил ни встать, ни пошевелиться.

– Экая ты горемычная, умаялась, – вздохнула старуха. – Ты ползи, ползи, милая, на студеном полу нельзя тебе лежать, на печку карабкайся, я сейчас ее истоплю, на горячих кирпичах отогреешься.

Старушка зажгла лучину и вышла за дровами. Малаша взяла ребенка на руки и прошептала:

– Теперь, сыночек, у чужого человека жить будем. Все с оглядкой на хозяйку делать нужно, своей воли не иметь.

Старуха скоро вернулась с охапкой дров, бросила их у печки и стряхнула с одежды мокрый снег.

– Вовремя пришли, – сказала она, – снег так хлопьями и валит, света белого не видно. Чуть бы задержались – и дороги не отыскали бы. Это мы молитвами матушки Минадоры благополучно добрались.

Старуха захлопотала у печки, огонь охватил дрова, и скоро тепло наполнило низенькую избушку. Малаша на лежанке чувствовала, как выходит из ее измученного тела холод. Глаза слипались, и она уронила голову на пук соломы, прикрытый куском вылинявшего ситца. Рядом сладко посапывал сыночек.

– Болезная моя. – Хозяйка укрыла Малашу и ребенка пестрым одеялом. – Вот и хорошо, вот и ладненько, – довольно проговорила она, – теперь и мне на покой пора.

* * *

Малаша проснулась затемно. Лежанка еще сохраняла тепло. Ребеночек, спокойно спавший всю ночь, завозился и закряхтел.

Хозяйка уже встала, зажгла лучину.

– Сейчас чайку липового с медком попьем – любую хворь как рукой снимет. Тебе, Малаша, болеть нельзя, у тебя дитя малое, за ним уход нужен.

Вчерашнее ненастье сменилось чудесным ясным днем. Выпавший за ночь снег прикрыл землю. Солнечный лучик заглянул в крохотное мутное оконце. «Я-то в тепле, – подумала Малаша, – а как там мой муж, не замерз ли насмерть в лесу, нашел ли дорогу к людям? Эх, Коленька, Коленька, злая доля нам досталась». И тяжело вздохнула.

Малаша оглядела избушку. Видно было, что в ней давненько никто не убирал. Черными от сажи лоскутами свисала с потолка паутина, оплетая стены и печку, на полу валялся сор, даже стол был черен и грязен. В отгороженном уголке трясла бородкой козочка. В старом лукошке на соломе сидела хохлатая курочка. Худая облезлая кошка мяукала и терлась об ноги хозяйки, выпрашивая угощение.

– Иди ты, пропасть, погибели на тебя нет, – ругнулась старуха, но кошку ласково погладила. – Кошек обижать нельзя, – объяснила она Малаше, – их, говорят, сама Матерь Божия любила. Малаша, слезай с лежанки, самоварчик поспел, да лепешки я давеча пекла, где же они, никак мыши сгрызли?

Старуха поискала у печки и наконец поставила на стол миску с темными лепешками.

– Пшеничные, – похвасталась она.

Малаша, взглянув на руки старухи, поняла, почему пшеничные лепешки, обычно белые и румяные, кажутся черными. И как ни была голодна, от угощения отказалась.

Живя дома, с родителями, Малаша была приучена к чистоте. Чашки, плошки перемыты, стол и пол выскоблены до желтизны, образа в белых вышитых рушниках. Даже в пещерке у нее было чище, чем здесь. Хозяйка нацедила в кружку чай, подала Малаше, и только теперь та увидела глаза старухи – на каждом по бельму.

– Ой, бабушка, – воскликнула она, – что это у тебя с глазками?

– Болеют, ничего почти и не вижу, так, уголком одним. И боюсь, детонька, как бы вовсе не ослепнуть. Что мне тогда делать? Родных нет, заботиться обо мне некому. И слов нет, милая, как я рада, что матушка Минадора меня к тебе направила.

– Бабушка, как же ты в лес ходила?

– А я всюду хожу, пока Бог миловал, не блудила. Маленько вижу, мне и хватает.

Малаша с удовольствием прихлебывала душистый липовый чай.

– Медок бери, – угощала ее старуха, – мед силу дает. Коли не хочешь лепешек, хлебушком угостись.

Старуха помолчала, но, не выдержав, спросила с любопытством:

– Малашк, а ты сына небось нагуляла?

– От мужа родила.

– Где муж-то?

– Лучшей доли искать пошел.

– Бросил, стало быть. Но ты не переживай, я ни тебя, ни сынка твоего не обижу.

* * *

Со старухой Малаше и вправду жилось неплохо. Да и Андреевна, как велела называть себя хозяйка, полюбила свою постоялицу. Та вставала рано и принималась за дела: топила печь, доила козочку, варила кашу. Навела порядок в крохотной избушке, смела паутину, выскоблила стол и лавки, перемыла чугунки и миски, побелила печь.

– Я теперь чисто барыня, – радовалась Андреевна, – за водой не хожу, дрова не ношу, на лавке сижу да хлеб жую.

Прежде чем выйти во двор, Малаша закутывалась в большую старухину шаль, чтобы никто не заметил, что на ней, кроме рубахи, ничего нет. Она радовалась, что избушка стоит на отшибе. Рядом был колодец, к которому, кроме Андреевны, никто не ходил, так что Малаша с сыном были надежно укрыты от чужих глаз.

Андреевна отдала Малаше свою старую юбку и кофту, чтобы та переделала их для себя. Но вещи были такими ветхими, что ткань ползла под иголкой. Старуха вздохнула и вытащила из сундука кусок полотна.

– Вот тебе на обновы, да ребятенку рубашонок нашей.

Малаша не знала, как благодарить Андреевну. Тихо проходили дни, пробегали вечера в крохотной избушке. Всем здесь хватало места: и хозяйке, и Малаше с сыном, и старой облезлой кошке.

Однажды Андреевна, выходившая по какой-то надобности во двор, вернулась мрачная и задумчивая. Она плюхнулась на лавку и долго сидела, уставившись невидящим взглядом перед собой:

– Матушка Минадора говорила, что, если я тебя возьму, Малашенька, от большой беды избавлюсь.

– Для тебя, бабушка, я всегда рада постараться, чем смогу, помогу.

– А беда у меня страшная, детонька. Разговор я давно начать хотела, но остерегалась, духу не хватало. А теперь тянуть некуда, признаваться пора. Знак я сегодня получила, к вечеру гостей жду, и таких гостей, что на край света бы от них сбежала, да не могу. Избушка моя, как ты и сама заметила, стоит в отдалении от других, прямо у дороги. По ней крестьяне едут пеньку, сало, зерно продавать, да и побогаче кто – торговые люди, купцы. Деньги иной раз с собой большие везут. Но с некоторых пор появились в наших краях лихие разбойники. Встречают они темной ночью запоздавших путников и грабят их. Мужики хотели разбойников подкараулить, да где там. Шестеро вышли на троих, с кольями, вилами, но разбойники двоих сразу жизни лишили, трое убежать смогли, а шестого повесили потом на дереве у дороги. Страшно было: дерево скрипит, ветер покойника раскачивает, а мужики снять его боялись. Так что ты думаешь? Сбросило потом дерево листву-то. Уж второй год стоит голое. Вроде ни души, ни разума в нем нет, но и ему мерзки дела душегубов. Присмотрели разбойники, Малашенька, мою избушку, отдыхают здесь, порой ночуют. После всех злодейств пируют, друг перед дружкой хвастают. А мне пригрозили: скажешь кому, что мы здесь останавливаемся, не жить тебе. Вот и стала я молчаливой пособницей. Они награбленное добро иной раз у меня оставляют, потом к себе в лесную избу везут. Страх-то какой, Малашенька. У меня на сердце прямо мельничный жернов лежит, тяжести неимоверной. Думаешь, мужики наши деревенские ни о чем не догадываются? Не слепые ведь они, не глухие. В деревне тайн друг от друга нет. Но каждый за себя боится. Со своим горем я и ходила к матушке Минадоре, спрашивала у нее совета.

– Бабушка Андреевна, боязно как, – прошептала Малаша. – Уж и не знаю, чем помочь тебе.

– У старицы слово зря не пропадает.

Андреевна подошла к красному углу и закрыла образа рушниками.

– Чтобы святые лица нечестивцев не видели, – объяснила она Малаше. – Сегодня придут. Щи варить этим нехристям буду. Пост на дворе, а они скоромное едят, басурманы.

Старушка положила кусок свинины в чугун, налила воды, поставила в печь.

– Ты, дочка, лицо-то в платок закутай. Без стыда разбойники, без совести, еще сотворят чего.

Доиграла розовыми и лиловыми красками заря, на густо синеющем небосклоне появились первые звезды. Малаша качала люльку, напевая колыбельную песенку, когда в окошко трижды стукнули.

– Принесла-таки нелегкая, – проворчала старуха и нехотя направилась к двери.

В избу, едва освещенную лучиной, вошли трое мужчин. Они остановились на пороге и уставились на молодую женщину. Малаша дрожащими руками прижимала сыночка к груди.

– Это еще кто? – спросил один разбойник, поворачиваясь к старухе. – Продать нас захотела?

– Ишь, храбрецы какие, – ответила Андреевна, – бабы испугались. Племянница это моя, с дитем неразумным.

– Ты ж говорила, родных у тебя нет.

– Верно, нет, – только Малаша да сыночек ее.

– Малаша, говоришь. – Разбойник провел ладонью по обвислым усам. – Темно, бабка, у тебя в избе, не разглядишь племянницу. Чего лучину жжешь, свечи жалеешь? Этого добра у нас навалом, полный воз свечей добыли.

– Гы-ы-ы! – загоготал второй разбойник. – Думали, поживимся, а в возу одни свечи и лежали.

– Пусть племянница твоя нам есть подает, – велел первый разбойник.

Малаша догадалась, что он – главный.

Разбойники развалились на лавке и принялись обсуждать свои дела, ничуть не стесняясь чужих ушей. Малаша даже боялась взглянуть в их сторону. Главарь был огромного роста, рыжий, руки как лопаты. Второй разбойник, невысокий, но кряжистый, так и зыркал черными глазами. Третий, угрюмый, насупленный, чем-то похожий на волка, смотрел исподлобья.

– Чего лицо прячет? – указал он на Малашу. – Гости пришли, хозяйка во всей красе предстать должна.

– Не хозяйка она, – вступилась было Андреевна, – такая же гостья, как и вы. Только она званая, а вы – нет. А коли не угодила я вам, вот Бог, а вот порог. Через порог переступите да в лес идите. В своей избе что хотите, то воротите, а в мою глаз не кажите!

– Разговорилась ты не к добру, – сказал главарь. – Раньше все больше помалкивала. Ты, старуха, помни: сам сгину, а тебя за собой потащу, и племянницу твою с дитем не пожалею.

– Эх, соловья баснями не кормят, – подмигнул второй, черноглазый. – Щами у тебя вкусно пахнет, Андреевна, подавай на стол. А еще лучше – пусть молодка нас уважит. Подкрепиться надо перед делом. Купец на постоялом дворе не остановился, к женушке молодой торопится. С большими деньгами поедет. Легкая добыча. Дождется купчишку другая жена – холодная могила. Так крепко обнимет, что ни вздохнуть, ни охнуть. Ставь бутыль на стол. Погуляем.

– Молодайка, подавай, – велел главарь.

Малаша замерла у люльки.

– Или ты оглохла?

Разбойники сняли шапки и полушубки, сели за стол.

На ватных ногах Малаша подошла к печке. «Кабы не увидали, что я уродина, – подумала она и поправила платок, закрывавший нос, – убьют ведь. Что тогда с моим сыночком станет…» И подхватила ухватом ведерный чугун со щами.

– Не стесняйся, молодайка, – подал голос третий разбойник и криво усмехнулся.

– Бабка, муж ейный где?

– На заработки уехал.

– Стало быть, вдовушка соломенная, – хихикнул черноглазый и вдруг, подскочив к Малаше, сорвал с нее платок.

Малаша от неожиданности хрюкнула, не выпуская ухвата, взмахнула руками, пытаясь закрыть лицо, чугун взлетел вверх, опрокинулся, и огненное варево вылилось на голову разбойника.

– А-а-а-а! – заорал он, стряхивая со лба куски капусты и вытирая рукавом лицо. – Ошпарила! Ой, больно! Погубило меня свиное рыло! Сбылось предсказание!

Ноги у разбойника подкосились, и он рухнул на пол.

Главарь во все глаза смотрел на Малашино лицо, а сам дрожащей рукой шарил за пазухой.

– Где же ты, крестик мой, – бормотал он. – Защити меня от свиного рыла! Да я же своими руками его снял! – вспомнил разбойник. – Берегись! Так просто я тебе не дамся!

«Убьет он меня», – подумала Малаша и со страху, сама не понимая, что делает, нахлобучила главарю пустой чугун на голову. Он дернулся и медленно сполз под лавку.

Третий разбойник, со злыми глазами, отскочил к стене и, размахивая ножом, закричал:

– Врешь, вражья сила, не возьмешь! Подходи, морда свиная, сейчас рыло твое на пятачки порублю.

– Свят, свят, свят, спаси и сохрани. – Андреевна упала на колени и, мелко крестясь, бухалась лбом в земляной пол.

От старухи помощи ждать не приходилось. Малаша стояла посреди избы с ухватом в руках.

Из колыбельки послышался плач.

– Так у тебя же ребятенок есть! – оживился разбойник. – Люблю деточек. Бывало, возьмешь такого мальца на руки, мать сразу на все готова, лишь бы он жив остался, все кольца, серьги сама снимет, из потайного уголка золотишко достанет. Сейчас посмотрю на твое отродье, – сказал он, с ухмылкой поигрывая острым ножом. – Давно я с младенцами не играл.

От страха за сына Малаша обезумела, с ухватом наперевес она бросилась на дюжего мужика и пригвоздила его шею к стене. Рожки ухвата плотно вошли в шов между бревнами. Разбойник вцепился в них, стараясь освободиться. Малаша чувствовала, что слабеет, из последних сил она удерживала ручку ухвата, но тут Андреевна перестала молиться, шустро вскочила на ноги и здоровенным рубелём, которым раскатывала белье, несколько раз огрела разбойника по голове. Тот охнул, обмяк, повиснув на стене, как пришпиленная бабочка.

– Ну, племянница, ну ты сильна, – сказала Андреевна, обводя глазами избушку. – С тремя мужиками справилась. Слыхала я, что есть бой-бабы, но до сих пор таких не видала. Держи рубель, карауль их. В случае чего колоти – не жалей, а я за помощью побегу.

– Спасите, люди добрые! – завопила Андреевна, выскакивая во двор. – Убивают, режут! – И, подумав, добавила: – Горим!

Скоро со всей деревни к ее дому стали сбегаться мужики с вилами и топорами. Они быстро скрутили разбойников.

– Андреевна, благодарить тебя завтра будем, – молвил староста Никита Ефремович, – а сегодня эту нечисть своему суду предадим.

Разбойников увели, избушка опустела. Малаша подняла чугун, положила на место рубель, вытерла стол и лавку, села у люльки и начала тихонько ее качать, напевая колыбельную. Голос ее дрожал.

– Малашк, чегой-то наши незваные гости испугались? – спросила Андреевна. – Аж до крика, всё про свиное рыло болтали.

– Эх, бабушка, не разглядели твои больные глазки, что у меня вместо носа свиной пятак.

– Да как же это?! – ахнула Андреевна. – Она взяла лучину, поднесла к лицу Малаши, сощурилась: – Плохо вижу. Вроде обычный нос, правда, великоват немного и ноздри вывернуты. Но ты меня прости, Малашенька, для тебя это беда, а для всех нас – благо. Если б не твой нос, мы бы с этими нелюдями не справились. Я вот еще что тебе скажу: нельзя в пост скоромное есть. Попросили бы картошек, небось так не ошпарились бы. А то щей захотели, пожирней.

И старуха захихикала.

– Ой, Малашк, – зевнула она во весь беззубый рот, – наволновалась я сегодня, пора на боковую.

Старуха полезла на печку, Малаша, прикрывшись овчиной, легла на коник. Но заснуть не могла. Сынок мирно посапывал в люльке, сверчок стрекотал за печкой, мыши шуршали в подполе, сладко мурлыкала, свернувшись клубочком, облезлая кошка. Овчина под Малашиной щекой намокла от слез. «Даже разбойники, на что лихие люди, и то меня испугались, – говорила себе Малаша. – Уродина я, как есть уродина. Не зря Николаша от меня сбежал, гадко ему было рыло мое свиное каждый день перед собой видеть. Придут завтра мужики старуху благодарить да и утопят меня в полынье».

Малаша поднялась с коника, пригнулась к окошку. Вгляделась в ночное небо, усеянное звездами, там в золотой колыбельке плыл тонкий новорожденный месяц.

«Хорош белый свет, – вздохнула Малаша, – сколько ни смотри на него, не налюбуешься. Всем на нем места хватает: и пташке, и букашке, – только не мне. Таких, как я, по ярмаркам возить надо, народу на потеху выставлять. Ох горько, ох тяжко на сердце».

* * *

– Чего ни свет ни заря пришли, еще и не рассвело толком, пускай поспит. Намаялась она вчера, – разбудил Малашу громкий шепот Андреевны.

– Дак мы с благодарностью, – тоже шепотом отвечал кто-то.

Малаша испуганно встала. У двери, сняв шапки, толклись два мужика – один постарше, другой помоложе.

– Будьте здоровы, Маланья…

– Мартыновна, – машинально подсказала она.

Мужики низко поклонились.

– Примите нашу благодарность, – начал мужик постарше, но вдруг запнулся и уставился на Малашу.

Он помотал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение, протер кулаками глаза. Его спутник, раскрыв рот, повторял бессмысленно:

– Гы, гы.

– Садитесь, гости дорогие, в ногах правды нет. – Андреевна услужливо смахнула с лавки соринки. – Пожалуйста, Никита Ефремович, Илья Никитич, уж не откажитесь чайку испить. Самоварчик быстро поспеет.

– Андреевна, – прохрипел Никита Ефремович, а сам все косится на Малашу, – у тебя не оборотень ли живет? Где это видано, чтоб у бабы свиное рыло было?

– Эх вы, – укоризненно покачала головой старуха, – она такой на свет появилась. Вот если кто без стыда и совести родится – это ничего, вы не удивляетесь, а Малаша – золотой человек, ну, имеет небольшой недостаток, что ж такого.

Видя, что ее слова не возымели действия и гости по-прежнему с опаской смотрят на молодую женщину, старуха сурово сказала:

– Малашку в обиду не дам. Мне ее сама матушка Минадора послала. Да если б не Малашка и не ее свиное рыло, думаете, испугались бы разбойники? Они ж как дети малые стали, листочки осиновые так не трясутся, как они дрожали.

Мужики осторожно присели на лавку. Малаша украдкой рассматривала их. Сразу было видно, что это отец и сын. Только у отца борода поседела, а у сына была спелого пшеничного цвета. Одеты мужики были справно, что говорило об их достатке: новые зипуны1, белые валенки.

– Мы, Фекла Андреевна, пришли постоялицу твою благодарить, – прокашлявшись, начал Никита Ефремович. – Одна с тремя басурманами управилась. Весь край в страхе держали.

– Эх, Никита Ефремович! – На глазах Андреевны показались слезы, она утирала их концами платка. – А что мне вытерпеть пришлось, вам того не ведомо.

– Вижу, что не бесовской злой волею она у тебя оказалась, а Провидением Божьим.

Никита Ефремович повернулся к молодой женщине:

– Небось несладко в жизни приходилось?

– Всякое бывало, – кротко ответила та, качая люльку.

– В нашей деревне тебя, Маланья Мартыновна, никто не обидит. Живи без боязни. Сыночек-то крещеный?

– Нет, Митяшей зову, а не крестила еще.

– Непорядок. Завтра же поедем в церковь, я крестным буду.

Отец с сыном встали, поклонились в пояс.

– Прощевайте, – сказал Никита Ефремович, – простите, если от дел оторвали.

Илья Никитич, пряча глаза, выскочил вслед за отцом из избы.

Не успела захлопнуться за ними дверь, как в дом ручейком потянулись женщины. Им хотелось из уст самой хозяйки узнать о событиях прошедшей ночи. А поскольку приходили они не с пустыми руками, а несли угощение – яйца, молоко в кувшинчике, сметанку, пироги, Андреевна встречала каждую приветливо и пребывала в самом наилучшем расположении духа. Как раз вскипел самовар, гостьи угощались чаем и слушали Андреевну. Усевшись на лавку, она размахивала руками, надувала щеки, выпучивала глаза, живописуя вчерашнюю сцену. Но почему-то страшное в ее изложении становилось смешным, и соседки покатывались со смеху, глядя, как она вываливает набок язык и делано падает в обморок. Несмотря на годы, Андреевна ловко скакала по избе с ухватом наперевес, поддевала пустой чугун, показывала, как разбойник снимает капусту с ушей. Малаша тоже тихонько смеялась. Женщины посматривали на нее не с жадным любопытством, к чему Малаша давно притерпелась, а скорее с жалостью, сочувствием.

Только к вечеру опустела изба. Андреевна, довольная прошедшим днем, зевнула и полезла на печку.

– Ну все, Малашка, – сказала она, – теперь я спокойна, деревенские тебя приняли. Даже если я помру, из дому не выгонят, будет у тебя свой угол. Люди у нас хорошие, честные. Языками почесать, конечно, любят, не без этого. Только один гаденький мужичок имеется, Гришаня, от него так и жди пакости. Но если староста Никита Ефремович с тобой породниться захотел, то и Гришани нечего бояться. Родители-то у него хорошие, братья все как один работу ломят, а он непонятно в кого уродился. Мужики над ним смеются. В прошлом году он себе новые пиджак и порты купил, жениться надумал. А настали Святки, пошел в карты играть, в одних подштанниках домой воротился.

– А женитьба как же? – спросила Малаша.

– Да никак. Ни один отец за него свою дочку не отдаст. То, что трудиться не любит, – половина беды. Гришаня у нас вроде дурачка, только злобный очень, на любую гадость способен. Родители сами бы рады его в примаки отправить, невестки что ни день на него жалуются: то тесто на пол вывалит, то в похлебку горсть соли сыпанет. И все с ухмылкой, я, мол, не нарочно. Начнут его кулаками учить – он от злости еще отчаянней становится. Хотели за него Ма́рфушку, соседку мою, сосватать, а она родителям говорит: завтра же в реке меня ищите. Они и отступились. Ты, Малашк, Гришане поперек ничего не говори, он мстительный: если кого невзлюбит, поедом заест, а за тебя заступиться некому. Любую напраслину сочинит, люди хоть и знают его, все равно поверят, потому как у человека естество такое – плохому верить.

Стали дальше жить-поживать да добра наживать. Деревенские избушку Андреевны теперь стороной не обходили – она любила послушать пересуды, а еще больше сама поболтать. Малаша хлопотала по хозяйству, все в ее руках так и горело. Иной раз старуха ее пожалеет:

– Присядь, отдохни немного.

– Я, когда пряду, отдыхаю, – смеялась Малаша.

За доброту, кротость, незлобивость полюбили в деревне молодую женщину. Рассуждала она разумно, писать умела не хуже своего кума – старосты Никиты Ефремовича, помогала составлять прошения. «Грамотная», – с уважением отзывались о ней.

Уродство Малаши тоже перестало бросаться в глаза. Величали молодую женщину не иначе как Маланьей Мартыновной и почитали как избавительницу деревни от бед. Когда женщины увидели, как Малаша вяжет платки, то начали приводить ей на выучку своих дочерей.

По припорошенным снегом дорожкам пришли зимние праздники. После веселого Рождества наступили святочные дни. Девки и бабы с радостью забросили надоевшую работу и, вытащив из сундуков заботливо сберегаемые наряды, с головой окунулись в гулянья. В избах не жужжали прялки, не денькали спицы, иглы не взметались над полотном. Малаша, привыкшая к каждодневному труду, заскучала. Утром, продышав дырочку в окошке, она смотрела на чужое веселье. Засыпанная снегом деревенька стряхнула с себя сонное оцепенение. В каждом дворе для катания с гор готовили ледянки, для чего плетушки обмазывали навозом, обливали водой и выставляли на мороз. Крутой склон к речке до темноты звенел ребячьими голосами. Малышня прыгала в плетушки и с визгом неслась вниз. Парни и девки чинно усаживались на перевернутые скамьи, но, в отличие от ребятни, не старались быстрей вскочить, когда скамья заваливалась набок, и долго барахтались в пушистом снегу. А когда наконец поднимались, щеки девушек горели багровым румянцем.

От чужой праздничной суеты Малаше становилось грустно.

– Никогда я радости не знала, – шептала она, – в родной деревне на улице лишний раз старалась не показываться, и здесь так же.

В такие дни изба казалась особенно темной, давила низким потолком. А за дверью горел огнями, сверкал, искрился ясный морозный день.

Однажды, когда Малаша, как обычно, сидела у окошка, в сенях послышалось топанье, дверь скрипнула, и на пороге появилась соседская дочка Марфушка. Ее глаза радостно сияли, на щеках рдел румянец, ноги в новых валенках так и приплясывали.

– Андреевна, – крикнула она, – глянь, какие валенки мне батюшка свалял и шаль новую купил!

– Ишь, зубоскалка, – проворчала старуха, – я тебя еле вижу, где уж твои обновы разглядывать.

– А я думала, ты, бабуль, прозрела, – с деланым простодушием произнесла девушка. – Уж так ты хорошо про разбойников рассказывала, вот я и решила, что к тебе со страху зрение воротилось.

– Э, балаболка. – Андреевна махнула рукой и отвернулась к печке, всем видом показывая, что разговор окончен. Потом не выдержала и ехидно сказала: – Жаль, тебя за Гришаню не отдали, уж он научил бы тебя уму-разуму.

Марфушка звонко расхохоталась, будто колокольчик зазвенел, она ничуть не обиделась.

– Вот ты какая, Андреевна, я за тебя порадоваться пришла, а ты на меня сердишься. Да я, собственно, к Маланье Мартыновне.

Малаша до сих пор не могла привыкнуть, что деревенские называют ее уважительно, по имени-отчеству. Наученная прежней жизнью не ждать ничего хорошего, она обеспокоенно посмотрела на Марфушу.

– Никита Ефремович крестнику привет шлет и спрашивает, отчего ты в избе сидишь, на улицу носа не кажешь.

– Да я… – растерялась Малаша.

– Пойдем на санках покатаемся.

– Верно, – поддакнула Андреевна, – иди, хоть воздуху свежего дохнешь. Будешь старая, тогда и насидишься дома. За Митяшей я присмотрю.

– У меня, кроме твоей шали, и одежды верхней нету, бабушка.

– Зипун мой бери. Если маловат немного – не беда, зато не соскочит.

Малаша мигом оделась и прыгнула в старухины подшитые валенки.

– Чего латаные надеваешь? – заметила Андреевна. – Вон на печке новые лежат, нечего их беречь, форси.

Марфушка вихрем вылетела из избы, она торопилась к горке, боясь, как бы ее жених не начал кататься с другой. Мороз хватал за щеки, нос, сверкающая пыль дрожала в воздухе. Деревья, кусты оделись в белые кружева, крыши изб едва поднимались над сугробами.

Снег пел под валенками, и хорошо, весело было Малаше бежать вслед за Марфушкой, вдыхать свежий холодный воздух, от которого стыло дыхание, щуриться от яркого солнечного света и знать, что никто криками, бранью, злобными насмешками не прогонит ее с общего веселья.

Зипун – старинная верхняя крестьянская одежда в виде кафтана, без воротника, из грубого сукна, обычно яркого цвета, отделанная контрастными шнурами по швам.

IV

Упав с кручи, Николаша сильно расшибся и лежал без памяти на краю дороги. На его счастье, мимо проезжал купец. Услышав слабый стон, купец велел кучеру остановиться.

– Померещилось тебе, батюшка, – лениво отвечал кучер, даже не потрудившись обернуться. – Место здесь гиблое, лес кругом, того и жди беды, да и лихие люди озоруют. Воля твоя, а нам не останавливаться надо, а, наоборот, коней стегануть, чтоб быстрей бежали.

Кучер уже было занес кнут, но хозяин грозно прикрикнул:

– Делай, что велено.

– Как скажешь, батюшка, – покорно вздохнул кучер, натягивая вожжи. – Только темень такая, хоть глаз выколи, говорил тебе, надо было на постоялом дворе переночевать.

– «Гаврил, гаврил», – передразнил его хозяин. – Чего расселся, иди.

– Кто, я? – удивился кучер. – Мне, что ли, идти?

– Экий ты непонятливый, – купец начал сердиться, – кому еще.

Кучер, кряхтя, слез с облучка и, недовольно бурча, поплелся в темноту.

– Нашел! – раздался вскоре его радостный крик. – Кажись, опоздали мы с помощью, нехай тут остается. Хотя прикопать бы надо, а то звери до утра обгложут.

– Тебя долго ждать? Как помирать соберусь, тебя непременно за смертью пошлю.

– Эх, купец-батюшка, чего за ней посылать, она у каждого за плечами стоит.

Кучер подхватил лежащего под мышки.

– Кожа да кости, – сообщил он хозяину, – весу как в ягненке.

Николаша слабо застонал.

– Жив! Жив! Стонет – стало быть, душа еще не отлетела. А сам-то в одной рубашонке. Как бы не ты, помер бы на дороге.

– Неси его в повозку, – велел купец.

Кучер дотащил свою ношу до повозки и устроил в ногах купца.

– Сейчас прикрою его, беднягу.

Кучер накинул на Николашу овчину, сел на облучок и тронул лошадей.

– Доброе у тебя сердце, Арсентий Петрович. Ой доброе. Любой другой мимо бы проехал, нипочем не остановился бы. Золотой ты человек, еще бы за труды мне на водку дал…

В эту минуту повозка попала в рытвину, отчего ее сильно тряхнуло. Николаша опять застонал.

– Ты поаккуратней, а то до смерти человека растрясешь.

– Это, батюшка, тебе не город, мостовых нет, фонари не горят. Вон один месяц и освещает путь-дорожку. А я думаю, довезем мы нашего горемыку в целости и сохранности. Коли была бы ему судьба помереть, мы б завтра утром, как и намеревались, в путь тронулись. А к утру он непременно замерз бы. По этой дороге, хоть она и короче, ездить не любят. Разбойники тут шалят. Про них чего только не рассказывают, волосы дыбом встают. Говорят, они нечистому продались, оттого даже ружья их не берут. Вроде разбойников и немного, а кажется, будто сотня. Страх они напускают, а он первый враг. Тебе нужно за ружье хвататься, а страх по рукам-ногам вяжет.

Возница бубнил не столько развлекая, сколько пугая своего хозяина. Месяц спрятался за тучкой, стало совсем темно. Кучер, боясь сбиться с пути, пустил лошадей шагом.

– Поскорей бы снег выпал, – вздохнул купец, – светлей бы стало. Без снега земля холодная, студеная, как ни укрывайся – все зябко.

– Вот и я об этом, – обернулся кучер, – для сугреву на водку бы дать надо.

– Получишь, получишь, – уверил его купец, – только до дома довези.

К дому подъехали уже глубокой ночью.

Купец велел кучеру разбудить слуг и позаботиться о раненом. Николашу на руках вынесли из повозки, он едва дышал.

Навстречу хозяину вышла кухарка:

– Арсентий Петрович, намерзлись небось, чайку горячего попейте. У меня самоварчик пыхтит, вас дожидается. – Она помогла купцу раздеться.

– Что Катюша?

– Ждала да и заснула.

– Нет, батюшка, не заснула, – послышался звонкий взволнованный голос, – приехал, миленький, а я как волновалась, чтоб в дороге не заблудились, за путников молитву читала.

Купеческая дочка, закутанная в легкий пуховый платок, сбежала вниз по лестнице и повисла у отца на шее.

– Да чего ж ты переживала, глупая?

– Как не переживать, дороги неспокойные.

– А я думал, дочка не спит, подарков дожидается.

– Все привез, что заказывала?

– Лучшее выбирал.

– Я, батюшка, было прилегла, но такой сон страшный приснился. Вроде как наяву, сижу я у окошка, прилетел ко мне голубь сизокрылый, ласковый такой, воркует, крошки с руки подбирает. Вдруг змея выползла, и не знаю, откуда взялась, обвила голубя, он рвется освободиться, а змея все крепче его душит. Тут я и проснулась.

Купец погладил дочку по голове:

– Пустое, не думай об этом. Видать, жарко натопили сегодня, душно в комнате. Ленты я тебе привез шелковые, они змеями и показались. Иди спать, не стой на холодном полу.

– Ах, батюшка, с тобой рядом ничего не страшно, – вздохнула Катюша и направилась в светлицу.

Купец велел разбудить Агашку. Та пришла заспанная, с растрепанной косицей, уставилась желто-зелеными глазами на хозяина.

– Парня я на дороге подобрал, еле дышит, ты о нем позаботься, отварами своими отпои.

– Отварами, говоришь. А стоит ли, батюшка? Зачем он тебе? Сам не знаешь, на радость или горе он нам послан. Что он делал на той дороге, как там оказался? Может, плохой это человек, а ты его в свой дом привез. Эх, Арсентий Петрович, добрым быть тоже с оглядкой надо.

– Рассуждай поменьше. Даже если и вправду под овечьей личиной волк скрывается, за свои дела он сам отвечать будет. И смотри, не балуй у меня.

Агашка прошла в тесную каморку рядом с кухней, куда на лавку положили Николашу. Подняв свечу повыше, внимательно разглядывала парня.

– Вид-то у тебя и впрямь голубиный, смирный, еле дышишь. Но чует мое сердце, беду ты в этот дом принесешь. Напоила бы я тебя отварами, красавчик, к утру бы преставился. Никто и не узнал бы, отчего помер. Но раз хозяин велел тебя выходить, пускай по его воле будет. Лишь бы после не пожалел. Эх, никто меня не слушает.

Агашка пошла в кухню, разворошила кочергой угли в печи, подложила сухие березовые поленья и, когда огонь разгорелся, поставила чайник.

– У, полуночница. – Кухарка, только что улегшаяся на лавку, приподняла голову. – Самой не спится, и другим спать не даешь.

Но Агашка, будто не слыша, занималась делом. Она принесла из своего сундука мешочек с травами и, что-то нашептывая, бросала их в закипевшую ключом воду.

– Колдовка, – пробормотала кухарка и, повернувшись на другой бок, засопела носом.

* * *

В купеческом доме Агашка имела особое положение, считала себя чуть ли не хозяйкой, любила раздавать указания слугам. Купец Агашку не жаловал: она перечила ему, редко ходила в церковь и ругалась с кухаркой, отчего та сердилась, обижалась и портила блюда. Купец давно бы выгнал опостылевшую девку, но каждый раз его останавливала мысль о покойной жене. Именно она привела с собой в дом мужа девочку лет восьми, Агафью. Та была пуглива и молчалива, слушалась лишь молодую купчиху. Жена купца умерла во время родов, успела лишь поцеловать горячими губами лобик новорожденной дочурки, потом перевела взгляд на свою воспитанницу, прошептала лишь одно слово: «Агаша» – и навсегда закрыла глаза. Агашка взяла на себя заботу о ребенке, никого к нему не подпускала и так ловко управлялась со своими обязанностями, что все удивлялись – лучшей няньки нельзя было и сыскать. Она готова была за свою маленькую хозяйку отдать жизнь, но и Катюша полюбила девку, доверяла ей свои тайны и дня не могла без нее прожить. Каждое лето Агашка уходила на месяц к тетке в деревню. Возвращалась оттуда с мешком, набитым разными травами.

– Как же я соскучилась по тебе, милая! – бросалась ей на шею Катюша.

Была Агашка высока, мосласта, черные жесткие волосы всегда были спутаны и топорщились, пряди выбивались из косы, больше похожей на мочало. За смуглое, неумытое лицо остальные слуги называли ее чумичкой. Агашка почти всегда была хмурой и неприветливой, а когда улыбалась, кучер Силантьич плевался и говорил: «Чисто кобыла». Парни на нее не глядели, да и сама она ими не интересовалась.

Однажды зимним вечером, когда тусклый серый день, не успев начаться, закончился, на кухне под пение самовара собрался народ. Пришел кучер, работники, кухарка напекла блинов, и после сытной еды заговорили, как часто водится в таких случаях, о разных неведомых вещах.

Наконец в разговор вступил кучер Силантьич. Его всегда слушали с удовольствием. Кучер много ездил с купцом, часто ночевал на постоялых дворах, где узнавал невероятные истории.

– Да-а, – протянул он, – одному все по́том и кровью дается, а другому с неба падает. Но, прямо сказать, не за просто так.

– А за что? – выдохнули слушатели.

– А вот за что, – кучер обвел взглядом сидящих, – за душу бессмертную. Вот ты, Прошка, станешь золото на то, что у кобылы из-под хвоста падает, менять?

– Что я, дурак, что ли?

– Другие тоже вроде не дураки, но в погоне за богатством соглашаются продать душу свою лукавому. Жил в нашей деревне мужик. Первая жена у него померла, оставив маленьких деточек, решил мужик жениться в другой раз. Нашел себе молодайку. Красавица на загляденье: лицо белое, глаза черные, сама сдобная, как плюшка, так и хочется укусить. А того не подумал дурень, отчего она с такой красотой за вдовца замуж идти согласилась. Про ту Акульку шла нехорошая слава, будто она в дружбе сами знаете с кем. Но Тимофей, так звали мужика, чужих пересудов слушать не пожелал. Первое время не мог он на свою женушку нарадоваться. Все дела у нее переделаны: нитки напрядены, полотно наткано, рубахи нашиты, а сама вроде и не устает никогда. Дивился Тимофей, что корова одна, а молока, сметаны, масла столько, что самим хватало, еще и на продажу оставалось. Но однажды настал день, когда сия тайна была раскрыта. Отец Тимофея маялся ногами и лежал на печке. В доме было пусто, сам хозяин ушел по делам, ребятишек невестка куда-то услала. Дед закрыл глаза, намереваясь соснуть часочек-другой. Тут в избу влетела веселая невестка. Она заглянула на печку, увидела, что дед спит, подошла к столу, расставила на нем все кувшины и кубаны, какие только были в доме, и опять убежала. Старик открыл глаза, увидел посуду на столе, не поленился, слез с печки и убрал ее. Не успел он опять улечься на свое теплое местечко, как с потолка полило молоко, да так густо – даже лужи на полу натекли. Дед сразу смекнул, что к чему. Испугался и ждет, что дальше будет. Тут, неизвестно откуда, набежали черные кошки и все молоко до последней капельки вылакали. Вернулась в избу невестка, увидела пустые кувшины, как пошла деда костерить на все корки. Но с той поры он до самой смерти молока на дух не переносил. Как подумает, откуда оно берется, тошно ему делалось.

На всех рассказ кучера произвел большое впечатление, Дуська со страху теснее прижималась к Прошке. Агашка усмехнулась:

– Подумаешь, невидаль, молоко с потолка полилось, а я вот летаю ночами.

Она закрыла глаза и, раскинув руки, закачалась из стороны в сторону. Присутствующим вдруг показалось, что Агашка и впрямь сейчас поднимется к потолку.

– Хорошо летать, свободно, земля к себе не тянет, ни стен нет, ни преград. Видела, как Дуська с Прошкой в уголке милуются, а ключница в кладовой колбасу хозяйскую поедает.

– Врешь, врешь! – взвизгнула ключница. – Сроду подобного не делала. У-у-у, сила нечистая, вот тебе, вот тебе! – Она сложила пальцы в кукиш и ткнула в нос Агашке.

– А свеча у тебя отчего упала? Это я ее рукой толкнула.

Ключница так и застыла с открытым ртом и протянутым кукишем. Она и правда частенько заходила в кладовую, чтобы полакомиться чем-нибудь вкусненьким. А недостаток потом списывала на мышей. Но откуда Агашка могла знать, что у нее упала свеча? Ключница беспокойно заерзала, да и всем стало вдруг неуютно.

Агашка ударила себя рукой по колену.

– Ну и доверчивы! Вы как детки неразумные, любой сказочке поверите.

Все неожиданно вспомнили, что пора на боковую, и поспешили разойтись. Через пару недель Дуську срочно выдали замуж за Прошку, а на Агашку стали посматривать косо.

Только с Катюшей была Агашка добра и ласкова. Иной раз доставала из кармана потертые и засаленные от частого употребления карты и, послюнявив пальцы, раскидывала их перед своей любимицей.

– Свет мой Катенька, не печалься, все-то будет у моей ластоньки, придет и любовь большая, бурная, как река весной. Подхватит, унесет в райские долины. Вот рядом вижу соперницу, захочет она у тебя, красавица моя, счастье похитить, но я с нею справлюсь. У меня для таких дел много чего наготовлено.

Катя распахивала черные глаза, мечтательно вглядываясь куда-то поверх головы няньки, и огонек свечи отражался в ее зрачках.

* * *

Агашка славилась своим умением составлять сборы, делать лечебные мази, отвары. Она выговаривала грыжу, снимала зубную боль, лечила золотуху и прочие телесные недуги. Часто ее просили помочь при любовной тоске, беспокойном сердце, бессоннице. Агашка лечила старую кухарку, когда у той болел зуб, кучера с нечесаной свалявшейся бородой, по которой сразу было видно, что подавали на обед. Еще обращался к девке за помощью Семка, работавший у купца в лавке. Он пытался было поухаживать за Агашкой, но не рассчитал силенок и был ею бит. Потом, пряча глаза от слуг, Семка объяснял, что якобы оступился на лестнице, ушибся, оттого и получил синяк под глазом, а если Агашка что и говорит, то непременно врет. Приходили к Агашке слуги из других купеческих домов. За работу она всегда что-то брала: нарядную пуговицу, платочек, калач. Все подарки складывала в сундук и держала его на замке.

…Наступило утро, золотой рассвет вплыл в каморку, за стеной кухарка, растопив печь, гремела посудой. Давно пора было тушить оплывшую свечу, но Агашка совсем забыла про нее. Она сидела рядом со спящим парнем и не могла оторвать от него завороженного взгляда. Парень был худ, но, даже несмотря на это, красив. Светлые, отросшие до плеч волосы спутались, пряди прилипли к влажному лбу. Агашка вытащила гребенку из косы и дотронулась до льняных кудрей, дивясь их шелковистости, провела пальцем по густым бровям, мягкой бородке. Парень вздохнул, открыл глаза, и Агашка едва не вскрикнула от удивления: до того чисты и сини они оказались, будто оторвались кусочки неба и окунулись в них.

– Где я? – хрипло спросил парень.

– У добрых людей. – Агашка успокаивающе погладила его по голове и медлила убрать руку. – Не волнуйся, мил человек, нельзя тебе волноваться, и говорить поменьше надо – силы береги. Звать-то тебя как?

– Николаем.

– Сейчас я тебе, Николенька, целебного чайку налью.

Агашка подхватила парня под мышки, приподняла, подложила под спину высокие подушки, чтобы удобнее было сидеть, сбегала на кухню за отваром. Пока больной пил, Агашка бережно поддерживала его голову. Волна нежности захлестнула ее, а сердце стучало так, словно хотело вырваться из груди.

Теперь Агашке некогда было часами сидеть в Катиной светелке, вести пустые разговоры, гадать на женихов и перебирать колечки да сережки. Она выхаживала Николашу. Ей доставляло невыразимое удовольствие умывать парня, стричь ему волосы. Золотистую прядку с затылка она спрятала на груди. Хорошо было вдвоем с Николашей, будто одни на целом свете. Когда Николаша с улыбкой благодарил свою хожалку[8], та смущалась и краснела. Агашка сделала выговор кухарке за то, что якобы та недостаточно маслит кашу и варит жидкие щи.

Николаша, к великому сожалению Агашки, поправлялся быстро, он уже обходился без ее помощи, даже иной раз с досадой отталкивал ее руку:

– Что ты меня все умывать лезешь? Я тебе не дитя.

– Не дитя, – соглашалась Агашка, но опять тянулась к парню то с гребенкой – причесать его мягкие кудри, то с полотенцем – утереть лицо, то старалась подставить свое плечо, чтобы он опирался, когда ходит по комнате. На каждого, кто заглядывал в каморку и мешал их уединению, Агашка взирала как на злого вора, отнимавшего у нее самое дорогое. Даже Катюша, в которой Агашка прежде души не чаяла, теперь сердила свою любимую няньку. По простоте душевной Катя предлагала свою помощь, на что Агашка отвечала резким отказом.

– Агашенька, – шепнула раз Катя, – ведь это тот самый парень, который папеньке платок пуховый за бесценок продал. Мне он уже тогда по сердцу пришелся.

Агашка сделала вид, что не расслышала.

* * *

Однажды ключница с кухаркой сидели в кухне, попивали чаек вприкуску с сахаром и ели медовые пряники.

– Агашка-то втюрилась, – заявила ключница.

– Что ты такое говоришь, Осиповна, – поперхнулась кухарка, – уж скорей я поверю, что печка в пляс пошла.

– Говорю тебе, втюрилась. – Ключница с шумом втянула в себя кипяток и крякнула от удовольствия.

Медовые пряники исчезали с невероятной быстротой. Кухарка предусмотрительно положила парочку рядом со своей чашкой «на потом».

– Ты раньше видала, чтоб она причесывалась? – прищурилась ключница.

– Нет.

– Вчера идет, коса причесана, лента синяя вплетена, патлы сальные не висят, а в субботу она знаешь куда ходила?

– Куда? – Кухарка вытаращила заплывшие жиром глазки и даже привстала, что не помешало ей прикрыть ладонью пряники, за которыми было потянулась ключница.

– В баню, – разочарованно вздохнула ключница и нацедила еще чашку чая.

– Да она только на Пасху и Рождество мылась.

– Вот и я говорю, втюрилась. Кофту новую сатиновую с рюшками из сундука достала, юбку, тоже ненадеванную, шерстяную, ботинки. Новехонькие. Скрипят. У нее в сундуке всего припасено.

– В кого втюрилась-то? – Кухарка деловито дожевывала пряник. – В Силантьича, что ли? Так он староват. Семка в ее сторону и головы не повернет, больше подходящих женихов у нас нет. Разве что у соседей приглядела!

– Скажешь тоже. Она из дальних краев себе птичку приветила – Кольку приблудного. Может, он вор или душегуб, а у нас на дверях даже запоров нет. Ты ложки серебряные подальше убирай.

– В Кольку, в Кольку! – заволновалась кухарка. – То-то она мне говорит, щи, мол, у тебя не жирные, каша не масленая, блины сухие. Ах ты…

Агашке не было дела до их пересудов, не замечала она многозначительных взглядов, усмешек. Теперь для нее было важно лишь то, что сказал Николаша, как посмотрел.

– Агашенька, – ласково пеняла Катюша, – совсем ты меня позабыла, зайди вечерком, мне с тобой поговорить надо.

– Некогда, – отвечала Агашка на ходу, – Арсентий Петрович велели Коленьку выхаживать. Полегчает ему, тогда и приду.

Невдомек было ей, что купеческая дочка, за которую она еще недавно по капле готова была кровь отдать, стала ее соперницей в любви.

* * *

Задумавшись, Николаша сидел у окошка. Розовый рассвет зажигал огнями глубокие снега. Столбом поднимался дым из труб, деревья качали посеребренными ветвями, на них тоже вспыхивали огоньки. Ясное синее небо дышало холодом. Пряничная розовость восхода сменилась золотом. Но вот солнце встало, исчезли чудесные оттенки, Николаша вздохнул и отошел от окна. Сколько он себя помнил, всегда мечтал о такой жизни, какую вел у купца. Спал на мягком, укрывался легким теплым одеялом, комната была жарко натоплена, ел сытно, чай пил с сахаром, но почему-то не было радости. Он просыпался затемно и лежал, думал, вспоминал. Приходила Агашка. Чтобы не вступать с ней в разговор, притворялся спящим, но чувствовал, что она стоит рядом и смотрит на него, слышал ее дыхание. Иной раз, не выдержав, открывал глаза и видел ее горящий взгляд, от которого становилось не по себе. Когда Николаша благодарил Агашку за заботу, ее лицо начинало пылать, хоть спичку об него зажигай. Мыслями Николаша снова и снова возвращался в лес, в продуваемую всеми ветрами пещерку, видел дрожащую, посиневшую от холода жену, порвавшую единственное платье на пеленки сыну. Каждый вечер он в мыслях вновь кружил по лесу, не находя выхода, и ужасался, понимая, что потерял самых дорогих людей.

«Разве я лучше убийцы? – думал Николаша. – Только что нож в сердце не всадил, а ведь на верную смерть обрек их обоих. Нет мне прощения».

Не знал Николаша ни радости, ни покоя. Прежняя злость на жену, отравлявшая его жизнь, ушла, утекла талой весенней водой. Во сне Малаша иногда приходила к нему, и Николаша снова видел серые глаза, тугие русые косы, слышал знакомый голос.

«Малашка, Малашка, жива ты хоть?» – кричал он, протягивал руку, но образ исчезал в белесом тумане.

Николаша просыпался в слезах и опять думал о ней. «Трудилась день-деньской, вечерами платок вязала, пальцы себе колола, надеялась денег выручить, приданое малышу приготовить, а я… На красавицу загляделся, на черные глаза польстился», – шептал Николаша. Горечь наполняла его сердце.

Теперь эта красавица что ни день заходит, да Николаше на нее и смотреть не хочется. И еще повадилась купеческая дочка тот самый платок на плечи накидывать, а Николаше от этого еще хуже на сердце становится. Из-за платка Николаша на вопросы купеческой дочки отвечал невпопад, а ей казалось, что он влюбился и от робости глаза отводит.

Негде Николаше было укрыться от настырных девушек.

– Коля, слаб ты еще, полежи, – каждую минуту беспокоилась Агашка.

– Надо папеньке сказать, чтоб работу тебе полегче подыскал, – не отставала в заботе Катя.

– Вы меня как младенца пеленками свейте и в люльку положите, – рассердился однажды Николай, встал с лавки и ушел жить к кучеру.

* * *

Сосульки, бахромой свисавшие с крыши, закапали на солнышке. От воробьиного щебета можно было оглохнуть. Наступила весна. Николай все больше времени проводил во дворе, помогал кучеру, слугам.

Купец Николашей был доволен.

– Ну, Коля, какие у тебя мысли? – спросил он его однажды. – Чем дальше собираешься заниматься?

– Сам не знаю, Арсентий Петрович, дома у меня своего нету, возвращаться некуда. Летом к кому-нибудь наймусь, а там видно будет. Работы не боюсь, себя прокормлю, а больше мне заботиться не о ком.

– Хочу тебя, Николай, в лавку определить, – сказал купец. – Парень ты сметливый, обходительный, да и собой хорош. Такие покупательницам нравятся.

Но Николаша заупрямился.

– Не буду я, купец-батюшка, день-деньской в потемках сидеть, капризным барышням кланяться. Не по нутру мне это. Отпусти ты меня лучше по деревням и селам, маленьким поселочкам. Дай короб с товарами – девок, баб, ребятишек ихних хочу порадовать. Соскучился в городе, не по мне такая жизнь. Сердце на простор просится.

Купец поразмыслил.

– Добро, дам тебе товару, обманешь – на твоей совести, вернешься – хорошо заплачу, не обижу.

– Да я и так, Арсентий Петрович, у вас в долгу.

– Повременил бы, подождал бы, пока снег стает.

– Не могу, батюшка, тянет на волю, томно мне здесь, тяжело.

Через пару дней после этого разговора, на рассвете, Николаша с коробом за плечами вышел из купеческого дома и пустился в путь. Он даже не оглянулся на высокое окошко, где за занавеской прятала заплаканное личико Катюша. Внизу, в каморке за кухней, рыдала Агашка.

Николай не чувствовал тяжести короба. Ноги сами несли его прочь из города. Весеннее небо рябило в глазах, деревья казались лиловыми, птичий щебет оглушал. Высоко в небе дрожал и трепетал певец всех трудяг и путников – жаворонок.

– Прилетел, родимый, весну почуял, – ласково сказал Николаша, глядя вверх на маленький комочек. – Снег еще лежит, а ты уже торопишься, весну приближаешь. Маленькая вроде птичка, а радости от нее сколько.

Николаша поправил ремни, больно врезавшиеся в плечи, и, повеселев, зашагал дальше. Он шел куда глаза глядят, часто заворачивал в глухие деревеньки, перебирался с бугорка на бугорок, с пригорка на пригорочек, заходил в дома, раскладывал перед девками цветастые отрезы, шелковые ленты, яркие пуговицы, тесьму, дешевые брошки, колечки, серьги, зеркальца в оправе из завитушек. Девки охали, ахали, рассматривая товар, хвастались друг перед другом, покупали охотно копеечные вещицы. Николаша в кармане носил слипшиеся леденцы, и если в какой избе были маленькие ребятишки, обязательно наделял их лакомством.

– Хороший ты человек, – говорили хозяева Николаше, – добрый.

«Знали бы вы, какой я добрый, – думал Николаша, – жену с дитем малым сгубил».

Гнала нечистая совесть Николашу по дорогам и бездорожью, нигде задержаться не мог. Зима ли назад возвратится, метелью заметет, дождь ли захнычет, солнце ли светит, Николаша – в пути. Только ночью и отдыхал. Когда пришли теплые ночи, перестал проситься на постой в душные избы, под кусточком ляжет, руку под голову положит и слушает пение соловья-искусника. Много дум Николаша передумал, не раз вспомнил слова матушки Минадоры о золотом самородке, который держал в руках.

Три года ходил Николаша с коробом за плечами. Распродаст товар, вернется к купцу, нового товара наберет, ночь отдохнет – и снова в путь. Мерил Николаша шагами сельские дороги, осенью и весной вытягивал ноги из грязи, едва не теряя лаптей, летом тонул по щиколотку в пыли, а зимой проваливался в снег чуть ли не по пояс.

Как-то раз – дело было весной, когда уже и зима ушла, но еще и тепло настоящее не наступило, – Николаша, весь промокший под мелким дождиком, вышел к деревеньке. Серые домики жались друг к дружке на пригорке. В крайней избе, куда было постучал Николаша, на печи лежала одна старуха.

– К чему мне ленты с тесьмой, – заругалась она на коробейника, – иди к соседям, там молодка живет, она до побрякушек большая охотница.

Николаша пошел дальше. В избе, на которую указала старуха, после яркого дня было полутемно. Наконец Николаша разглядел молодую женщину, качавшую в люльке ребенка, и двух мальчиков, игравших с кошкой на полу.

– Сынок, – попросила хозяйка чернявого мальчишечку, – сбегай к тете Фекле, скажи, коробейник пришел, пусть ко мне поторопится.

– Митенька, – обратилась она к мальчику со светлыми волосиками, – позвал бы мамку, может, она что себе присмотрела бы.

– Нету ее, – ответил мальчик, тиская кошку, – она крестному помогать ушла, бабку Андреевну могу позвать.

– Ее-то зачем, – повела плечом красивая молодайка, – она дальше своего носа ничего не видит.

Дверь хлопнула, и скоро в тесной избе нельзя было повернуться. Набежавшие девки и молодые бабы мигом расхватали товары – вплетали в волосы цветные ленты, гляделись в зеркальца, прикладывали к платью тесьму, вымеряя, сколько нужно взять, навешивали на шею яркие бусы.

Пока продолжалась вся эта кутерьма, Николаша не отводил взгляда от мальчонки, оттертого в угол вместе с кошкой. Он был чистенький, аккуратненький, ладный, любо-дорого посмотреть. Так бы взял в руки и тискал, как ту кошку. «И у меня сын такой мог бы быть», – вздохнул про себя Николаша и протянул пареньку нитку разноцветных бус.

Мальчик недоверчиво взял их, повертел, перебирая камешки, и поднял на Николашу чистой синевы глаза.

– Нравятся? – спросил Николаша.

– Ага.

– Тяте скажи, пускай приходит, мамке подарок сделает, подешевле отдам.

– Нету у меня тяти, – вздохнул Митя, – у всех ребят есть, а у меня нет. Еще у Прокошки тяти нет, но он утонул прошлым летом, а я своего и не видал ни разу. Мамка говорит, он на заработки ушел и не вернулся.

– Лет-то тебе сколько?

Малыш долго думал над этим трудным вопросом, смешно морщил лоб, приставлял палец к носу, чесал, как взрослый, в затылке, пока хозяйка, смеясь, не подсказала:

– Четвертый ему.

У Николаши дрогнуло сердце. И возраст подходил под его сына. Николаша пошарил в коробе, достал бусы из зеленых камешков и серьги к ним, протянул мальчугану:

– Бери, не бойся. Раз нет у тебя папки, значит, некому мамке подарки дарить.

– Ничего, – успокоил его паренек, – я, когда вырасту, всего-всего ей накуплю. У меня мамка знаешь какая красивая!

Хозяйка хмыкнула на слова мальчугана, а девки прыснули со смеху, но Николаша не обратил на это внимания.

– Пока вырастешь да зарабатывать начнешь, много воды утечет. На-ка мамке отдай, пускай порадуется. – И вложил в теплую маленькую ладошку украшение.

– Ой, дяденька, спасибо. Как тебя звать-величать?

– Николаем.

– Надо же, и тятю моего так зовут. Я теперь, дяденька, тебя в молитовках поминать стану.

– Поминай, Митя, молитва детская доходчива.

* * *

Гроза отгремела, ливень сменился неторопливым дождиком. Катюша открыла окошко, вдохнула воздух, освежающие капли дождя упали ей на лицо.

«Как долго Николеньки нет, – думала девушка, – несколько месяцев он в отлучке, не случилось ли что, не заболел ли в дороге. – Вздохнув, она подперла голову рукой. – И что он с этим коробом ходит, мается? От судьбы да любви не убежишь. Давно признался бы папеньке, что влюблен в меня. Ну, посердился бы отец, пошумел, поругался, не без этого. Потом непременно бы смилостивился. Поплакала бы я на отцовской груди, сердце бы его и растаяло. Ох, какой Николенька стеснительный, прямо досада берет».

Катюша отошла от окошка. Томная скука, когда все валится из рук, напала на нее. Читать не хотелось, модный роман, не раскрытый, валялся на постели, вышивать шелком, колоть иглой пальцы, тоже не было желания. Тучи, выплакавшие все слезы, поредели, в просвет проглянуло солнце, и все вокруг засверкало. Сияющие тонкие нити дождя спускались с неба, блестела листва деревьев и крыши домов, в воздухе чувствовался запах свежести. Невозможно было в такие минуты усидеть в душной полутемной комнате, и Катя спустилась в сад. Не обращая внимания на промокшую юбку, облепившую стройные ноги, пошла напрямик по влажной траве. Звонко рассмеявшись, сама не зная чему, Катя наломала охапку душистой сирени и спрятала раскрасневшееся лицо в мокрых кистях.

Только в юности можно так остро чувствовать, быть счастливым от пустяка. С возрастом ощущения притупятся. Спрячет дородная купчиха поредевшую косу под платок, став матерью семейства, и лишь весной, вдохнув запах сирени, вспомнит свою первую несчастную любовь, и глаза ее затуманятся.

Катюша вернулась к дому, уже взошла на крылечко, когда калитка распахнулась. Купеческая дочка ахнула и выронила букет.

Девятнадцатая весна превратила ребенка в очаровательную красавицу. Катя была свежа, как умытое дождем утро, и, облитая солнечным светом, сама светилась от счастья. Николаша застыл. Его сердце замерло, дыхание перехватило. Он будто впервые увидел эту девушку, ее сияющие черные глаза, нежно розовеющие щеки. И вдруг некстати подумал о своей линялой рубахе, о лаптях, измазанных грязью, портах с заплатами и, застеснявшись, потупился.

– Здравствуйте, Екатерина Арсентьевна, – глухо произнес он.

– Здравствуй, Коля, отчего так долго не возвращался, позабыл нас совсем. Может, обидели мы тебя?

– Что вы, Екатерина Арсентьевна, в вашем доме я только добро и ласку видел. Арсентий Петрович у себя? Надо ему отчет дать.

– Ты лишь о делах беспокоишься, – притворно рассердилась Катя, – отдохни с дороги. Я велю баньку растопить. Попарься, пообедай, потом расскажешь, где был, что видел, небось много чего насмотрелся.

– Всякое бывало, – пожал плечами Николаша.

– Колька явился! – Со стороны огорода, с пучком петрушки и укропа в руках, подошла Агашка. – Отощал ты что-то, раньше посправней был. Иди на кухню, поешь, в дороге небось один хлеб жевал.

– Ничего, я привычный, – усмехнулся Николаша.

Агашка вдруг поняла, что она лишняя. Катя и Николай, не замечая ее, смотрели друг на друга. Агашка влетела на кухню, швырнула зелень на стол.

– Чего он от нее глаз не отводит, – пробормотала она, стукнув кулаком по дверному косяку, – неужто я не хороша?!

Она поднялась в светлицу хозяйки. Из кладовой высунулись две головы: вытянутая – ключницы и круглая – кухарки.

– Совсем сдурела, – сказала ключница, – у меня бы спросила, хороша она или нет. Я б врать не стала. Такой образиной только детей пугать. Чумичка она и есть.

Кухарка согласно кивнула.

Агашка вошла в светлицу. Машинально взяла роман, положила его на столик, оправила покрывало на постели, присела перед трехстворчатым зеркалом на стульчик, обтянутый бархатом. Она вглядывалась в свое отражение, мучительно пытаясь понять, чем же не понравилась парню. В эту минуту на лестнице послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и в светлицу влетела Катенька. Она закружилась по комнате, потом подскочила к Агашке и, радостно хохоча, обхватила ее за плечи.

– Агашенька, миленькая, он любит меня, любит! Ах, какая я счастливая!

Агашка не ответила. Она смотрела в зеркало, правдивое до боли. Лишь теперь, когда к ее темному лицу прижалась розовая щечка Катюши, Агашка осознала, насколько сама она дурна. До сих пор Агашка и не подозревала, что у нее такие желтые кошачьи глаза с редкими белесыми ресницами, некрасивый рот и впалые щеки, а волосы жесткие, заплетенные в худосочную косицу. Она хотела было оттолкнуть купеческую дочку и ужаснулась, увидев свои грубые пальцы с обкусанными ногтями рядом с беленькими холеными пальчиками хозяйки. Агашка вскочила и бросилась вон из комнаты. Громыхая башмаками, она сбежала вниз по лестнице и кинулась в сад, чтобы в укромном уголке выплакать свое горе.

Две любопытные головы высунулись теперь уже из кухни и понимающе переглянулись.

Спустился вечер, в доме зажгли огонь, но Агашка все не могла подняться с сырой земли. В ее разбитом сердце чернела, свивалась змеиным клубком ненависть.

«Мне не достанется, но и Катька на него пускай не рассчитывает», – решила она.

Месяц показался в небе, в окнах не видно было света, когда она наконец нашла в себе силы вернуться в дом. Двери уже были заперты, и пришлось долго стучать.

– Где шляешься, полуночница, – бубнила ключница, открывая дверь, – пожалуюсь купцу-батюшке, что ты ночами пропадаешь.

– Рот закрой, – огрызнулась Агашка и ухватила ключницу за нос, так что у той слезы выступили на глазах. – Надоела ты мне. Подглядываешь, сплетничаешь. Берегись, со мной лучше не связывайся, не то пожалеешь.

Войдя в свою каморку, Агашка сняла кофту с рюшками, новую юбку, башмаки, достала свое старое платье и надела его. Потом легла на сундук, закрыла глаза, но заснуть так и не смогла.

* * *

Купец определил Николашу в лавку в помощь Семке. Теперь он стоял за прилавком в косоворотке, подпоясанный шелковым шнуром с кистями, суконном жилете, широких креповых штанах и в скрипучих сапогах. Покупательницы быстро оценили расторопность и обходительность красивого приказчика и осаждали лавку, причем требовали, чтобы их обслуживал не Семка со смазанными маслом волосиками, а Николай. Но чаще других забегала Катюша. Она облокачивалась на прилавок и, заглядывая в глаза Николаше, заводила разговор. То просила показать тесьму, то кружева, то стеклярус. Но Николашу эти хлопоты только радовали. С каждым днем он становился смелей, пытался шутить, тем более что его шутки, казалось, очень нравились купеческой дочке – иначе почему она так радостно заливалась смехом? Уже все слуги судачили об отношениях приказчика и молоденькой хозяйки, а купец, как и все отцы молоденьких дочек, ничего не замечал.

– Что ты здесь вертишься? – ласково говорил он Катюше, заставая ее в лавке.

Неизвестно, как долго длилось бы его неведение, если бы однажды в кабинет хозяина бочком не протиснулась Агашка. Она робко остановилась на пороге, словно решая важный вопрос, стоит ли двигаться дальше и не лучше ли, пока еще не поздно, пойти на попятную.

Купец неприязненно посмотрел на нее. Агашка похудела, стала темней лицом, волосы она теперь покрывала платком, отчего стала похожа на старуху.

– Простите, Арсентий Петрович, что помешала. Но дело у меня очень важное. Гневаться потом будете, сейчас выслушайте.

– Говори, да побыстрей.

– Все вам некогда, Арсентий Петрович, оттого и не видите, что под самым носом творится.

Агашка переминалась с ноги на ногу и посматривала на хозяина.

– Что замолкла, продолжай, – велел купец, поднимая голову от счетов, – но учти, наведешь на кого напраслину – выгоню из дома.

– Ты не меня гони, батюшка, избавься от человека вероломного, подлого, которого ты от гибели спас. Пригрел змею на груди, теперь она тебя в самое сердце ужалить хочет. Мало ему твоей милости, на дочку твою, как кот на сметану, смотрит и облизывается. Лицо у него ангельское, голос ласковый, ишь, глазками голубенькими так и играет, а…

Не успела Агашка договорить – купец стукнул кулаком по столу.

– Это ты про Николая?

– Да Николай ли он? Он так назвался, а ты поверил.

– Не смей про него плохого говорить! Он у меня три года с коробом ходил, за каждую копеечку отчитался. Прочь иди, негодная!

– Сдались ему твои копейки, – фыркнула Агашка, – он твое богатство со всеми потрохами заграбастать хочет. Слишком ты ему доверяешь, батюшка. Ну ладно. Колька хороший, а Агашка, всю жизнь верой-правдой служившая, – плохая. Жены твоей покойной верной помощницей была, Катеньку на этих руках вынянчила, все секреты ее девичьи хранила. А теперь – вон Агашку! И за что? За то, что правду сказала, глаза тебе на дурного человека раскрыла! Не пожалей потом, батюшка. Когда беда случится, вспомни меня.

– Убирайся! – крикнул купец и так ударил кулаком по столу, что бумаги, лежащие на нем, посыпались на пол.

Агашка усмехнулась, презрительно хмыкнула и, крутанув юбкой, пошла к двери. Потом обернулась и сказала:

– А кавалер-то женатый. Порасспрашивай Кольку, какая дама у его сердца лежит.

– Ах ты дрянь! – Купец схватил огромное пресс-папье и уже собирался метнуть его в девку, но она захлопнула за собой дверь.

Агашка, рассчитывавшая, что Николай будет с позором изгнан, ошиблась. В тот же день приказчик был вызван к хозяину для серьезного разговора. На обвинения Николаша со слезами обиды в голосе воскликнул:

– Купец-батюшка, разве я могу своего благодетеля обмануть, дом его осквернить?! Я на Катерину Арсентьевну лишний раз и взглянуть боюсь, и помыслов худых у меня в голове никогда не было. Плохой человек тебе на меня напраслину наговорил.

– Любит тебя дочка?

– Не могу знать, Арсентий Петрович, таких разговоров я с барышней не вел.

– Эх, Коля, – подобрел купец, – нравишься ты мне, и работник хороший, честный, и сердце у тебя доброе. Сына у меня нет, дело передать некому, а тебе бы в самый раз. Как ты на это смотришь?

Николаша опустил глаза.

– Не могу я, Арсентий Петрович, я вроде как… женат.

– Что? – удивился купец. – Как это женат? А жена твоя где?

– Сам не знаю, расстались мы с ней, потеряли друг друга.

– Что ж ты молчишь? Поладней придумать хочешь? Эх, права была Агашка!

– Арсентий Петрович, сердце мое перед вами как на ладони. Ничего я не замышляю, планов каверзных не строю, а история моя долгая да странная, поверить в нее трудно.

– Торопиться некуда, рассказывай.

Заходящее солнце вызолотило комнату, когда Николаша закончил свое повествование.

– Стало быть, не знаешь, живы твои, нет ли, – растроганно проговорил купец, вытирая слезы.

– Не знаю. Теперь сами посудите, Арсентий Петрович, могу ли я в отношении вашей дочери планы строить.

– Да-а-а, – протянул купец, – понимаю, какая нелегкая тебя три года подряд заставляла короб на плечах таскать. Мы, дружок, вот что сделаем. Бери-ка ты Силантьича и поезжай к тому месту, где тебя нашли. Походи по окрестным деревням, поспрашивай, поброди по лесу, может, избушку старицы отыщешь.

Наутро Николаша отправился в путь.

* * *

– Приехали. – Силантьич остановил лошадей под отвесной кручей. – Вот с этой высоты ты летел. Здесь мы тебя и подобрали.

– Высоко, – Николаша задрал голову, – как только кости целы остались.

– Видать, Господь уберег.

Силантьич чувствовал себя с Николашей неуютно, не знал, как к нему обращаться. Сказать по-простому «Колька» вроде неудобно, вдруг этот Колька завтра хозяином станет, а называть по имени-отчеству – чести много, может быть, и не поженятся они еще с купеческой дочкой.

До темноты ходил по лесу Николаша, но не отыскал ни пещерки, ни избушки старицы Минадоры.

На ночлег остановились в ближайшей деревне. Расторопная хозяйка быстренько поджарила яичницу и затеяла печь гречневые блины, ее муж, рыжеусый мужичок, с радостью достал бутыль. Хозяйка недовольно покосилась, но промолчала. Хозяин плеснул содержимое бутыли в кружки. Николаша пить отказался.

– Я на всю жизнь выучен, – сказал он. – Однажды попробовал, так потом не рад был.

– Правильно, – кивнул рыжеусый хозяин. – Знаете сказку про добрую и худую долю? Нет? Сейчас я вам расскажу. Повстречались раз по дороге добрая и худая доля и заспорили, кто из них сильнее. Решили свою силу на одном парне проверить. Был он из бедняков, сирота, нанимался в работники, своего угла не имел. Где работал, там и жил. Вот привела добрая доля парня к хорошему хозяину, а у того была дочка – раскрасавица. Женихов у девушки много, а она возьми и влюбись в нашего горемыку. Девка была упрямая: если что вбила себе в голову, нипочем ее не переубедишь. Отец дочку свою единственную без ума любил, выдал ее замуж за работника. Выделил земли, помог дом построить, глядишь, вчерашний голодранец уже богачом стал, сам работников нанимает. В доме всего полно, лапша куриная на столе чуть ли не каждый день, рыба, хлеб черный не пекут, только пшеничный.

– Чего увлекся, дурень, – перебила мужа хозяйка. – Он как начнет про еду говорить, не остановится, до утра перебирать будет, – объяснила она гостям и поставила на стол стопку блинков. – Вот и тебе блины со сметанкой, кушай, гостей угощай да похваливать не забывай.

– Ну да. – Хозяин с готовностью ухватил блин, свернул его вчетверо, окунул в жирную сметану и отправил в рот. – Опять же ребятишки пошли, все хорошенькие, румяненькие, как молодые яблочки. Жизнь как масло, гладкая да сытная, катайся себе вволю. Добрая доля своей силой перед худой хвастает, а та усмехнулась, взяла вот такую бутыль, как у нас на столе, и отнесла парню в дом. Тот налил себе чарочку. Что такое? На вкус гадко, на дух мерзко, а пить так и хочется. После первой чарочки стало парню весело, начали ноги кренделя выписывать, после второй – взгрустнулось, обиды прежние вспомнились, плакать захотелось, после третьей решил свою удаль молодецкую показать, а после четвертой-пятой глянул, а в доме у него сидит чудище: лицо зеленое, пупырчатое, глаза жабьи, и блеет по-овечьи. Парень не испугался, ухватил чудище за волосы, начал по полу таскать, по бокам охаживать. Визжит чудище, вырывается, пощады просит. Тут дети чудищевы набежали. Пищат по-мышиному, кричат по-совиному, сами такие же, как мать, зеленые, отвратительные. Похватал парень чудищевых деток и вместе с чудищем во двор вышвырнул. А тут изо всех щелей полезла нечисть. Выскочил парень из хаты, подпер дверь да и запалил дом с четырех сторон. Горит дом, чудище с детками кричит, волосы на себе рвет.

«Ты что наделала?!» – говорит добрая доля худой.

«Я только на стол поставила, а пил-то он сам», – отвечает худая доля.

– Вот так-то, – закончил мужик, приглаживая рыжие усенки, – давайте-ка выпьем, чтоб нам не встречалась худая доля, а только добрая.

– Сиди уж, – хозяйка решительно отняла кружку у мужа. – Вы, гости дорогие, по какой надобности в нашу деревню пожаловали?

– Старицу ищем, Минадору, – объяснил Николаша.

– О, вспомнили. Ее второй год как нет. Померла. Уж как мы горевали, как горевали.

– В вашем лесу еще женщина жила. Может, слышали?

– Все может быть, – пожала плечами хозяйка. – Лес наш большой, спрятаться в нем немудрено, но про нее я не слыхала.

– Говорят, – осторожно начал Николаша, – была в ваших краях женщина со свиным носом.

– Враки. Надо же такое выдумать. Со свиным носом – скажете тоже. Смеетесь, что ли, надо мной?

– Дак, женушка, – начал объяснять порядком окосевший муж, – помнишь, старик Никодимыч рассказывал, будто ему зять говорил, что племянница сестры мужа его двоюродной тетки клялась-божилась, будто в какой-то деревне была девка как девка, да морда у нее свиная.

– Конечно, – подбоченилась хозяйка, – вы как соберетесь с Никодимычем да с его зятем, так вам не только морда свиная привидится, а и что-нибудь и похлеще!

Видя, что хозяйка обиделась, Николаша попытался отшутиться, но та дулась до следующего утра и даже не попрощалась, когда Николаша с Силантьичем отправились дальше.

Много деревень объехали кучер с Николашей, но никто не слыхал про Малашу. Наоборот, лишь только заведет Николай разговор про свиной нос, либо на смех поднимали, либо чуяли какой подвох, обижались. Погода, как назло, испортилась, зарядили дожди, дороги развезло, и Силантьич недовольно ворчал, когда повозка скользила и норовила перевернуться. Наконец дорога, до этого прямая, сделала крюк и, извиваясь, поползла вверх, где на пригорке жались друг к другу избушки, крытые соломой.

– Тяжело вверх подниматься, – буркнул кучер, – хватит, может? Все узнал, что хотел? Целую неделю ездим, на отдых пора.

Николаша сидел задумавшись, мелко сеял дождик, на полях мокло жнивье, откуда-то прилетел ветерок, не теплый, а по-осеннему пронзительно-холодный. Николаша подумал, что еще одно лето миновало, а о Малаше ни слуху ни духу. Видать, и правда нет ее уже на этой земле, и сыночка, которого всего минутку и подержал на руках, тоже.

Он вздохнул и махнул рукой:

– Поворачивай домой, нечего больше искать.

Знал бы он, что в крайней убогой избушке сидит Малаша, с тоской поглядывая на дорогу, а маленький мальчик играет у ее ног…

V

Агашка попала в немилость. Вчерашняя любовь хозяйской дочки сменилась презрением. Катюша, прежде и дня не проводившая без своей нянюшки, теперь не смотрела в ее сторону. Все слуги только и говорили о скорой свадьбе Кольки-найденыша и купеческой дочки. Но купец решил отложить венчание до следующей осени и, как дочка ни упрашивала отца приблизить ее счастье, оставался непреклонным. Из дома Агашку не гнали, но она вдруг стала всем мешать, даже ключница осмелела и покрикивала на нее. Сама Агашка будто не замечала нападок. За стол с работниками не садилась, ела она что-то в своей каморке или голодала, никто не знал. Часто по ночам крадучись выбиралась из дома и возвращалась лишь под утро. Купец выговаривал Агашке, что оставляет калитку открытой.

– А если плохой человек про это прознает?! – кричал он. – Еще обворует нас.

Агашка молчала, наклонив голову, но ночные похождения не прекратила.

Однажды Семка выследил ее и растрезвонил всем, что Агашка ходит на кладбище.

– Я только до кладбищенских ворот дошел, – рассказывал Семка, – а она не побоялась прямо на погост идти. Луна светит круглая, все видно как днем, кресты белеют, памятники могильные тень отбрасывают, страшно – жуть, а Агашка топает себе, как по проспекту.

После этого сообщения слуги остерегались задевать Агашку обидными словами, а ключница с кухаркой даже тайком плевали ей вслед, всякий раз попадая на истрепанный подол старого платья.

Быстро бежало время. Наступила зима.

Однажды Николаша сидел один в лавке. Только что он отпустил последнюю покупательницу, взявшую несколько метров ситца, и теперь смотрел в окно, за которым медленно кружили хлопья снега. Катюша заглянула утром всего на минутку. Она была хороша в новой пушистой шубке и шапке.

– Ах, дел у меня сегодня много, – смеясь, сообщила девушка, играя тонкими черными бровями, – придет модистка, надо же платья новые шить, а то в старых перед мужем показываться стыдно.

Резко развернулась и убежала.

Вечерело, пора было тушить огонь и запирать лавку, но дверь отворилась, и вошла женщина.

– Чего изволите? – привычно начал Николаша, но, вглядевшись, осекся.

– Что на меня слова тратить? – криво усмехнулась Агашка. – Недостойна я их.

– Что тебе?

– Неласковый ты, Коля, сердитый. Забыл, как я тебя выходила, отварами выпоила.

Николай молчал. Агашка выглядела жалко, согнулась, как старуха. На ней была черная тужурка, голова замотана в темный платок, в руках – узелок с вещами. Глаза у Агашки были темные, больные. Она вздохнула, оглядела наваленные на прилавок куски материи, мотки кружев, тесьмы, стекляруса, коробки с пуговицами, дешевыми бусами, сережками. Казалось, хочет что-то сказать, но не решается.

– Карты я раскинула, увидела, что ты женат, Коленька, а при живой жене еще раз под венец идти – грех.

– Почему при живой? Померла она, я ж сколько ее искал. Не могла она без следа исчезнуть, человек ведь, не иголка. Да и не считай мои грехи, Агашка, о своих думай.

– Я тебе помочь хочу, только добра желаю. Арсентий Петрович напрасно тебе велел деревеньки объездить. Их как бус на пригорках рассыпано. Ты в одну заглянул, а пяток в стороне оставил. Сам подумай, женишься на Кате, а жена прознает да и придет сюда. Позор какой! На весь город ославит. А еще хуже за двоеженство в Сибирь угодить. Но я для тебя, Коленька, еще раз расстаралась. Знал бы ты, чего мне это стоило.

Агашка горестно покачала головой и всхлипнула. Ее глаза блеснули.

– Что ты раньше молчала? Говори скорей, жива ли моя Малашка?

– Обрадовался. Стало быть, у самого сердца твоя жена. Эх, Коля, называют меня колдовкой. Вот Семка подсмотрел, что я на кладбище по ночам хожу. А я могилку одну навещаю, до утра рядышком сижу, плачу, боль свою выплескиваю. Жила на соседней улице бабушка, добрая, ласковая, но и строгая, на путь истинный всех наставляла. Мне она говорила: «Твой дом, Агашка, – мир большой, крыша – небо, а греть тебя солнышко красное будет». Не верила я ей, смеялась. Я с детства к той бабушке бегала, она меня в травах учила разбираться. Всякие они бывают, можно ими вылечить, а можно покалечить. Есть одна травка, с виду неприметная, к земле-матушке так и льнет, над нечистой силой огромную власть имеет. Найти ее нелегко, и не всякая травница про нее знает. Называют ее «прозора». Потому как потрешь ею глаза – и сразу начинаешь видеть то, что другим людям неведомо. Чтоб достать эту травку, нужно много перетерпеть. Давно я хотела ее отыскать, да ни в одном лесу поблизости она не растет. Пришлось мне далеко уходить, в старый, дремучий лес. Называется он – Муравьиный. Не оттого, что муравьев там много, а в старые времена прятался в нем разбойник по прозвищу Муравей. Ох, сколько страху я, Коля, натерпелась. Леший за деревом встанет и хохочет, а филин ему вторит, медведь ветки ломает, волк воет. Весь лес я на коленях облазила, отыскала один-единственный стебелек и тебе его принесла. И если, Коля, хочешь узнать судьбу своей жены, сделай, как я скажу.

Николаша внимательно слушал, Агашка продолжала.

– На Ивана Купалу пойти тебе надо в тот самый дремучий лес. Найдешь полянку, где цветет папоротник. Ровно в полночь заухает филин, ты по сторонам не оборачивайся, смотри на папоротник, на нем появится маленький огонечек. Он нужен тем, кто клады ищет, тебе без надобности. Гляди на огонек, а сам моей травкой хорошенько три глаза, и сразу все тебе откроется. Если жива твоя жена, увидишь ее как наяву, ну а если мертвая, тоже узнаешь.

– Что-то я не слыхал о такой травке. Прозора, скажешь тоже. Знаю я, что липовый цвет нужно пить при простуде, подорожник к ране прикладывают, чтобы кровь остановить, чабрец успокоит, сон даст хороший. Можно ли тебе верить, Агашка?

– Это ты как хочешь. Ну ладно, пойду.

– Давай сюда траву! – крикнул Николаша.

– Держи, Коля. – Агашка достала из-за пазухи помятый высохший стебелек. – Береги его. До купальской ночи еще долго, не потеряй. Теперь слушай, как до того леса добираться. Двигаться нужно непременно пешком, и версты подъехать запрещается. Выйдешь из дома с первыми лучами солнца, ступай на восток, сначала по большаку, а как увидишь развилку, сворачивай налево. По правую сторону на ручье будет стоять мельница, иди мимо по тропинке. Встретится кто на пути – не разговаривай, как бы ни приставали. Как дойдешь до черной березы, осмотрись, отдохни немного. В корнях березы – родничок небольшой, попей водицы. А потом торопись к лесу, он от березы хорошо виден, да только не скоро ты будешь на месте, лишь к позднему вечеру. Иди в самую глубь. Начнет тебя лес пугать, а ты не бойся, будет неведомая сила прочь гнать, а ты не поддавайся. Перетерпишь – все твоим глазам откроется, струсишь – возвращайся к купцу, женись на его дочке и живи в ладу и согласии, если совесть тебе позволит. А я ухожу, Коля. Нет мне житья в купеческом доме. Вот она, людская благодарность. Я Катюшу любила больше жизни, больше солнышка ясного, и на́ тебе, получила за преданность. Я ж ее от позора хотела уберечь.

Агашка опустила голову, постояла, нерешительно переминаясь.

– Пойду, что ли? – полувопросительно сказала она, словно ожидая, что Николай ее остановит. Но он коротко ответил:

– Ступай.

Агашка тихо закрыла за собой дверь, и вдруг послышался ее визгливый смех.

– Ума лишилась, – покачал головой Николаша и спрятал на груди помятый стебелек.

* * *

Агашка исчезла, в купеческом доме о ней больше не вспоминали. Ключница с кухаркой наконец добрались до ее сундука, но были разочарованы: внутри лежали засохшие куски калача, старые поношенные башмаки да сломанный гребень. Поживиться было нечем.

Настало лето.

– Что-то ты, Коленька, рассеянный стал, – частенько выговаривала жениху Катюша, – уж не присмотрел ли себе другую.

Николай вымученно улыбался и пытался отшучиваться. Накануне праздника Ивана Купалы он отпросился у купца на несколько дней и отправился в Муравьиный лес. Ранним утром, лишь только зарозовел восток, вышел из дома.

По утренней прохладе идти было легко и приятно. Но скоро поднялось солнце, раскалив воздух, тучи насекомых набросились на Николашу. Он терпеливо утирал пот с лица шапкой и шел вперед. Сначала по пыльной дороге, потом по тропкам, поднимался на пригорки, спускался вниз, перепрыгивал маленькие ручейки, переходил вброд небольшие речушки. Вот и мельница, и черная береза. Много верст отшагал, пока не пришел к лесу, про который говорила Агашка.

На опушке росли старые замшелые дубы, Николаша помедлил немного и ступил под их сень.

Днем лес радостный: порхают бабочки, кивают лиловыми головками колокольчики, птицы поют на все голоса. Но когда наступает вечер, становится мрачным, суровым. Николаша дотемна отыскал полянку, где, растопырив резные изумрудные листья, в изобилии рос папоротник.

– Надо ждать, – прошептал он и уселся на поваленное дерево.

Утомленный долгой дорогой, Николаша задремывал, но тут же пробуждался, боясь, что пропустит время цветения. Высоко над головой, в просвете между крон, замерцали звезды. Вдруг громко заухал филин. По спине у Николая пробежал озноб. В темноте слабо-слабо засветился красноватый огонек. Он разгорался, будто кто нарочно раздувал пламя затухающего костра.

– Что за чудо? – прошептал Николаша.

Цветок словно приподнимался над папоротником, висел в воздухе. Николаша завороженно смотрел на него, наконец, очнувшись, вытащил из-за пазухи засохшую былинку, которая вдруг превратилась в упругий, будто только что сорванный стебелек с мягкими листьями. От травы шел сильный странный запах. Николаша закашлялся и торопливо принялся натирать глаза. Огонек папоротника побледнел.

– Хочу узнать, живы ли мои жена и сын! – крикнул он.

Лес, до того молчаливый, вдруг зашумел вершинами деревьев, затрещал упавшими на землю сучьями. Рядом раздались чьи-то голоса.

– Ты смотри, какой любопытный, пришел, когда не звали, нашел, что мы скрывали, а теперь ногой топает, по бокам себя хлопает, хочет, чтоб мы его приветили, на вопрос ответили.

– Кто здесь? – испугался Николаша. – Кто со мной разговаривает?

– А ты разве нас не видишь? – захохотал кто-то. – Дурень, знал бы ты, чем глаза натер.

– Сейчас догадается, – хихикал другой голос, – дай подую, чтоб огонек разгорелся.

Сияющая звездочка над папоротником уже была слаба, словно хотела исчезнуть в темноте, но вдруг вспыхнула таким ярким светом, что Николаша почувствовал боль в глазах.

– Ой, что это? – закричал он. – Жжет как, сил нет терпеть. Водицы бы мне промыть глаза, что же Агашка наделала, ослепила!

– Догадался, догадался! – хохотал кто-то, и внезапно все стихло.

Николаша упал на землю, темнота обступила его.

Когда Николаша очнулся, глаза все еще болели.

– Негодная, негодная Агашка, – заплакал он, – что же мне теперь делать? Ничего не вижу. Куда я пойду, как из леса выберусь?

Он встал на четвереньки и пополз, но, куда бы ни поворачивал, везде натыкался на стволы деревьев.

– Заколдованный лес, – бормотал Николаша, – видать, не выйду я отсюда.

– А ты куда собрался, болезный? – услышал он над головой насмешливый голос. – Иль ноги у тебя отсохли, что ты на карачках елозишь?

– Ох, вот счастье-то, – обрадовался Николаша, – видно, Господь послал тебя мне на помощь, братец. Ноги-то у меня здоровые и крепкие, а глазоньки ослепли. Промыть бы их чистой водицей надо, совсем ничего не вижу, будто в черную кисею меня завернули. Братец, нет ли здесь ручейка поблизости?

– Ручейка нет, а болотце есть.

– Вода в нем, верно, гнилая.

– Ты ее через рубашку процедишь.

– Братец, дай мне свою руку, отведи скорей к болоту, мо́чи нет, как глаза жжет.

Николаша поднялся.

– Пойдем, – дернул его за рукав неведомый спутник.

– Ох, потише, очень быстро ты идешь, – попросил Николаша.

Он поминутно натыкался на стволы, бился о них головой, упал, расквасив нос.

– Кровь потекла, – пожаловался он попутчику, почувствовав солоноватый привкус на губах.

– О тебе забочусь, – ответил спутник, – сейчас промоешь глаза, глядишь, полегчает. Вот и болотце.

– Запах от него плохой, как бы хуже не сделать, – засомневался было Николаша.

– Ты еще привередничать будешь, смотри какой разборчивый! То слезно просил: отведи да отведи, а теперь и вода гнилая, и запах плох. Подожди, пиджак на тебе справный, давай помогу снять, и сапоги стаскивай, почти новенькие, не пропадать же им. А теперь получай! – От сильного пинка Николаша упал в болото, погрузился в него с головой, но тут же вскочил и с ужасом ощутил, что дно под ногами податливое, нельзя на него опереться.

– Братец, братец, ты же не хочешь моей смерти, правда? Ты пошутил, хотя нехорошо над попавшим в беду смеяться, но я на тебя не в обиде, подай мне руку, братец, вытащи отсюда.

Ответом была тишина. Николаше стало страшно.

– Господи, – взмолился он, – много грехов на моей совести, не дай погибнуть, не искупив их.

Николаша повернулся, беспорядочно шлепая руками по воде, стараясь удержаться на ее поверхности, рванулся туда, где, как он полагал, был берег, и угодил в осоку, росшую по краю болота. Острые листья порезали лицо, но Николаша даже не почувствовал боли, так рад был своему спасению. Он ухватился за осоку и, подтянувшись, выполз на берег.

Долго лежал, набираясь сил. Коварный попутчик не подавал голоса – видно, ушел, чему Николаша был только рад.

«Вдруг он вернется? – всполошился Николаша. – Надо же, злодей какой, увидит, что я спасся, чего доброго, убьет. Я ж теперь, как дите малое, беспомощный. Пойду, куда ноги понесут, повезет – встречу доброго человека, не повезет – попаду на корм диким зверям».

Лес звенел птичьими голосами. Но странный, непонятный звук беспокоил Николашу. Он прислушался и различил слабое хныканье.

– Кто здесь? – крикнул Николаша. – Кто плачет?

Ответа не было, но хныканье прекратилось, и раздалось мычание, сменившееся поскуливанием.

Николаша, осторожно ступая, двигался на звук.

«Да человек ли это?» – засомневался было он, но тут натолкнулся на дерево и, пошарив руками по растрескавшейся коре, нащупал детскую головку и тряпку, прикрывавшую половину лица.

– Тебе рот, что ли, завязали? – спросил он.

Поскуливание стало громче.

– Болтал, верно, много. Сейчас я тебя освобожу, потерпи маленько.

Николаша с трудом развязал узел платка, стягивавшего ребенку рот.

– Ой, дяденька, спасибо тебе, – послышался тоненький дрожащий голосок. – Я уже с жизнью прощался, комары до крови закусали. Стоял да плакал.

– Кто тебя связал, сынок?

– Гришаня, дяденька.

– Какой такой Гришаня?

– Он в нашей деревне живет, за мамкой моей ухаживает, а я ему мешаю. Не нравится он мне. Пойдем, говорит, Митяй, в лес за пряниками. Я и поверил, так пряничков захотелось! Я их только издали ел. Сосед жевал, а я облизывался. А Гришаня завел меня в чащу, к дереву привязал и ушел. Да еще насмехался. Жди, говорит, пока с неба тебе пряники не посыплются. А еще сказал: у меня, мол, свои дети народятся, я лишний рот кормить не буду. Ты, дяденька, развязывай мои руки-ноги скорей, а то, не ровен час, Гришаня захочет проверить, что со мной стало, назад воротится, и мне, и тебе достанется.

– Наверное, это Гришаня меня в болото толкнул, еле выбрался, – сказал Николаша, нащупывая узлы веревки и тщетно пытаясь их развязать.

– Чего ты возишься, дяденька, давай быстрей! Страшно мне чего-то стало.

– Не могу я быстрей, деточка, слепой я, все на ощупь приходится делать.

– Совсем слепой, дяденька?

– Совсем, Митя.

– Откуда ты узнал, что меня Митей зовут?

– Да ты сам только что сказал!

– А тебя, дядя, как звать?

– Нашел время знакомства устраивать. Николай я.

– Ой, слышишь свист, Гришаня это, пропали мы, дяденька.

Но Николаше наконец удалось развязать тугой узел, и веревки упали на землю.

– Идем, дяденька, – прошептал мальчик, – нужно быстрей прятаться.

В Николашину руку легла маленькая ладошка. Мальчик потянул своего старшего товарища в кусты малинника.

– Точно он, Гришаня.

Послышался крик:

– Ну-ка выходи, малец, я тебя все равно поймаю, хуже будет.

Митя прижался к Николаше всем тельцем и дрожал.

Поняв, что угрозами ничего не добьешься, Гришаня заговорил ласково.

– Митенька, сынок, я знаю, что ты не мог далеко уйти, ножки у тебя маленькие, слабые. Я с тобой поиграл, хотел проверить, храбрый ли ты парень, сможешь ли один в лесу остаться, а ты вон какой бедовый. Где прячешься? Верно, в малиннике сидишь. Сейчас я тебя найду-у! Жди меня-а!

Ветви затрещали, и тут же донесся вопль Гришани:

– Медведь! Медведь! Ой-ой-ой! Спасите!

Голос его удалялся.

– Кабы нас медведь не съел, – пробормотал Николаша.

– Не было тут никакого медведя. Гришаня на одну ветку наступил, другую сломал, сам себя испугался, да еще на старый пень наткнулся, видать, он ему медведем и показался.

– Чудной лес, – прошептал Николаша, – сначала обидит, потом заступится. Не знаешь, чего от него ждать.

– Нам тоже уходить надо, дяденька. Я следить буду, чтобы Гришаня нас не поймал.

– Ты осторожней иди, парень, – попросил Николаша, – непривычно мне без глаз.

– Дяденька, – спросил по пути мальчик, – откуда ты в лесу взялся?

– Пришел по своей надобности, – вздохнул Николаша.

– Как же ты слепой добирался? Или провожал кто?

– Никто не провожал, Митенька, я тогда еще был зрячий.

– Вот оно что, – как взрослый, протянул мальчик, – сразу, стало быть, ослеп. А я помню тебя, дяденька, ты к нам в деревню с коробом приходил, еще мамке моей бусы с сережками подарил. Она потом знаешь как плакала! Никто мне, говорит, подарки не делал. И бусы, и сережки носила.

Николаша почему-то вспомнил Малашку.

– Какая у тебя мамка?

– Красивая. У нее брови черные, стрелами, ресницы длинные, глаза серые-серые и косы в две моих руки.

– А нос? – дрогнувшим голосом проговорил Николаша, ему на мгновение показалось, что речь идет о Малаше.

– Нос как нос, – ответил мальчик, – обыкновенный.

– Вспомнил я тебя, Митя, – обрадовался Николаша, – ты с кошкой играл.

– Ага, это Мурка наша, она добрая, залезет ко мне на печку, свернется клубочком и начнет мурлыкать, на весь дом слышно. Тут ямка, не споткнись, дяденька. А давай я тебе палку сломаю, будешь ею дорогу нащупывать.

* * *

С палкой идти стало легче. За разговорами не заметили, как выбрались из леса, свернули на проселочную дорогу.

– А вот и деревенька наша на пригорке! – радостно воскликнул Митя. – Сейчас огородами к дому крестного проберемся, у него пятеро сыновей, все крепкие, здоровые, он Гришаню не боится.

Но чем ближе путники подходили к деревне, тем неувереннее становился мальчик.

– Что-то места незнакомые, не моя это деревня, дяденька. Дома другие, и рощицы нету.

– Заблудились, что ли?

– Не зна-а-а-а-ю.

– Реветь собрался, богатырь? – усмехнулся Николаша. – Слыхал поговорку, что слезами горю не поможешь? Сейчас зайдем в первую избу, спросим, как до твоей деревни добираться. Как она называется?

– Оладушкино. Мамка, бывало, оладушки печет, а сама приговаривает: «Запомни, сынок, деревенька наша называется Оладушкино».

Но путников ждало разочарование. В первой же избе им сказали, что про Оладушкино здесь и слыхом не слыхали. А на просьбу проголодавшихся людей дать им хоть что-нибудь перекусить хозяйка ответила, что обед давно съеден, а вечерять она еще не готовила, и налила в ковшик лишь колодезной водицы. Напившись, Николаша с Митей вышли из негостеприимного дома.

– Есть охота, – проговорил мальчик, – с утра маковой росинки во рту не было. Хоть бы картошечки пожевать или хлебушка кусочек.

– Эх, были бы на мне пиджак с сапогами, обменяли бы сейчас на кусок хлеба. Но ничего, есть еще рубаха нарядная, с поясом шелковым, штаны вот только поистрепал, пока на коленях по лесу елозил.

– Ты что, дяденька, а сам-то как без рубахи останешься?

– Мне другую дадут, похуже.

На улице не было ни души, крестьяне еще не вернулись с поля.

У крайней избы, почти по самую крышу скрытой в зарослях крапивы и бурьяна, Митя увидел старуху. Она сидела на завалинке, опираясь дрожащей рукой на клюку. Седые пряди выбивались из-под криво завязанного платка. Лицо старухи было в таких глубоких морщинах, будто их кто специально вы`резал острым ножом. Старуха трясла головой и что-то бормотала. Митя подвел к ней Николашу.

– Бабушка, – жалобно попросил он, – дай нам хлебушка. Мы заблудились, дороги не найдем.

– Куда шли-то? – спросила старуха.

– В Оладушкино. Здесь недалеко деревенька.

Старуха молчала, пустым взглядом уставившись перед собой.

Митя нерешительно переминался с ноги на ногу.

– Бабушка, – повторил он, – купи у дяди рубаху с портами, совсем новенькие.

– А он голяком дальше отправится?

– Нет, бабушка, если есть у тебя старая одежда, дай взамен, и хлебушка в придачу. Есть очень хочется, ноги не идут.

Мальчик захныкал.

– Ладно. – Старуха кряхтя поднялась, всем телом наваливаясь на клюку.

– Кто тебя так согнул, бабушка? – удивленно воскликнул мальчик, увидев, что спина старухи совершенно не разгибается.

– Годы, годы, деточка. Они кого хочешь скрючат. Пойдем в избу. А ты чего, малец, своего отца за руку тянешь?

– Слепой он, – ответил Митя.

– А-а-а, – протянула старуха, и мальчику показалось, что ее бесцветные губы растянулись в ухмылке. – Ты пригнись, – посоветовала старуха Николаше, – дверь у меня низкая, башку в лепешку расшибешь.

Внутри было чисто, рушники, расшитые цветами и птицами, висели на стене, лежанка застлана пестрым одеялом.

– Садитесь, что ли, – проскрипела старуха.

Николаша, пошарив рукой, осторожно опустился на лавку. Митя пристроился рядом.

– Кашу сегодня варила. – Старуха вытянула ухватом чугунок из печи, поставила его на стол. Брякнула выщербленные стертые ложки, нарезала хлеб, налила в кружку квас.

– Ешьте.

Подперев морщинистое лицо рукой, старуха смотрела, как едят ее гости. Митя едва не давился, с жадностью глотая куски плохо выпеченной ковриги, Николаша медленно подносил ложку ко рту.

– Отварчик у меня хороший есть, – сказала старуха, – попей.

Она сунула Николаше в руки ковшик, проследила, чтобы он сделал несколько глотков, и повернулась к Мите:

– Звать тебя как?

– Митя.

– Ешь. Кто хорошо ест, тот хорошо работает.

– Какие из нас работники, – подал голос Николаша. – Митя мал, а у меня глаз нет.

– Это не беда, что глаз нет, зато силы в избытке. А у меня глаза зоркие, а силенок совсем не осталось. Стол качается, лавка рассохлась, помочь некому. Вы вот что, гости дорогие, оставайтесь у меня ночевать. Уже смеркается, да и устали вы. Завтра спозаранку тронетесь, я покажу, как поскорей до Оладушкина добраться.

Старуха усмехнулась.

– Верно, – согласился Николаша, – много верст мы сегодня отмерили, ноги уже не слушаются.

– Дядь Коль, – заныл мальчик, теребя Николашу за край рубахи, – пора нам, мамка моя волноваться будет.

– Весь я как мочало, – вяло отмахнулся Николаша, – ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Прилягу на лавку, отдохну, утром пойдем, Митенька.

– Ложись, – оживилась старуха, – а утром я тебе свеженького отварчику приготовлю, сил он прибавляет. – Старуха хихикнула в кулак.

– Дядь Коль, – Митя прижался губами к уху Николаши.

– Чего тебе, сынок?

– Не нравится мне здесь, боязно отчего-то. Пойдем, солнце еще не садилось, кто в такую рань спать укладывается? Когда мы пришли, старуха едва не помирала, а сейчас повеселела, разве что не приплясывает.

– Не могу, – сонно ответил Николаша, – глаза слипаются, ноги будто колоды тяжелые, двинуть ими не могу.

Николаша не успел договорить, как его голова со стуком упала на лавку.

– Иди ко мне, мальчик, – ласково произнесла старуха и длинными цепкими пальцами ухватила Митю за рукав.

* * *

Сквозь сон Николаша услышал, как поют петухи, приподнялся и сел.

– Митя, – позвал он.

– Удрал пацаненок, – бодрым голосом ответила старуха. – Ночью слышу, дверь скрипнула. Бросил он тебя.

– Не может быть, – не поверил Николаша.

– По мамке, видать, соскучился. А на что ты ему, слепой, обуза, с тобой долго добираться, один он мигом до дома родного добежит, я ему еще вечером дорогу указала.

– Да он заблудиться может, маленький ведь.

– Маленький, да удаленький, – неожиданно зло проговорила старуха, – ишь, как за палец тяпнул. – Попей отварчику, милок.

Николаша послушно взял протянутый ему ковшик, сделал глоток, другой и закашлялся.

– Гадость какая. Вкус горький, полынный.

– Лекарство твое, сердечный.

– Идти мне надо.

– Куда ты пойдешь, слепой? Оставайся у меня.

– Совестно мне на твоей шее сидеть, объедать тебя, старую.

– Об этом не беспокойся, – хохотнула бабка. – Посмотрел бы на себя: голова, как у деда столетнего, трясется, спина колесом, а у меня силушка в жилах кипит, на волю просится, все дела переделаю. Ух! Пойду в лес. Дров запасти к зиме надо. Березовых дровишек напилю, наколю, а ты сиди, милый, не скучай.

Напевая, старуха достала из-за печки пилу, топор, моток веревок, чтоб перевязывать дрова, и отправилась по делам.

Как в тумане прошел для Николаши день. К вечеру, когда старуха, бодрая и веселая, вернулась домой, он совсем обессилел и тяжело дышал.

– Что ты, милый, – притворно-сочувственно спросила старуха, – или плохо тебе?

– Будто нечистые весь день воду на мне возили, – едва ответил Николаша, – ни рукой, ни ногой пошевелить не могу.

– То ли завтра будет.

– Бабушка, я у тебя второй день живу, а как звать-величать тебя, и не спросил.

– Деревенские дуралеи называют меня старуха Загребуха, а для тебя я буду Авдотья Федоровна.

– Бабка Дуня, значит.

– Какая я тебе бабка! Женщина я в летах, но еще крепкая, вон какую поленницу высокую сложила. У меня кулак железный, голой рукой гвозди забивать могу!

На Николашу навалилась немочь. Днем, когда старухи Загребухи не было дома, с ним творилось что-то странное. Пот заливал незрячие глаза, спина болела, руки саднило, ноги ныли. На спине, плечах появлялись синяки, кожа была содрана. Когда хозяйка возвращалась, Николаша уже еле языком ворочал от усталости.

– Умаялся, – с ехидцей вздыхала старуха, ставила перед парнем миску с кашей, к которой тот едва притрагивался.

Николаша уже и сам не понимал, на каком свете находится. Короткие ночи, в отличие от долгих беспросветных дней, имели цвет и краски: часто снилась крохотная избушка, где жили они с Маланьей.

«Коля, Коля», – Малаша словно силилась о чем-то предупредить мужа, но когтистая лапа закрывала ей рот, и Николаша видел полные ужаса безмолвные серые глаза.

Каждое утро Николаша покорно пил отвар, и им овладевало странное оцепенение. Но однажды старуха слишком поспешно ткнула ковшик парню в руки и тут же вылетела из избы, не заметив, что ковшик взбрыкнул, как живой, и загромыхал по столу, расплескивая варево.

– Бабушка, Авдотья Федоровна, – слабым голосом позвал Николаша, – питье разлилось.

В избе было тихо и пусто.

Николаша ощупью отыскал ведро с водой, зачерпнул ладонью и вдоволь напился.

«Ох, – словно очнулся он, – да что со мной? Сколько дней я у старухи вот так сижу колодой на лавке?»

Вдруг он почувствовал сильный удар в плечо, от которого едва не упал на пол.

– Кто дерется? – воскликнул он.

Но было тихо.

«Неужто нет никого? – удивился Николаша. – Господи, помилуй, спаси и сохрани». Он перекрестился и почувствовал, что сонное оцепенение, мутившее его разум, понемногу уходит. Пошарив вокруг, нащупал дверь, отворил ее и вышел из избы.

– Темно, – посетовал Николаша, – только и чувствую, что ветерок лицо овевает. Был бы Митя рядом, он помог бы мне отсюда уйти. Эх, Митя, Митя, зачем ты меня одного бросил!

– Дяденька, дяденька, – послышался звонкий голосок, – здесь ты, дяденька! Вот радость-то. Я в щелочку тебя вижу.

– Митя, ты где?

– В сарайчике с козами заперт. Иди прямо, не бойся.

Николаша двинулся на голос, скоро руки его натолкнулись на неструганую дверь. Нащупав засов, Николаша отодвинул его и почувствовал, как кто-то маленький и худенький обхватил его колени.

– Ой, миленький, дядечка, жив, а мне старуха сказала, что ты давно помер. Я все плакал по тебе.

– Совсем ты невесомый стал, как пушинка.

– Так старуха меня съесть обещала. Вот, говорит, к осени раздобреешь на дармовых харчах, я тебя в печке зажарю. Я знаешь как растолстеть боялся.

Митя продолжал:

– Что она с тобой сделала, дяденька? Худой ты, оброс, борода вон какая длинная. Сам как старик, и в волосах белые прядки появились. Одежда истрепалась, порвалась, будто ты не в избе сидел, а работал дни напролет.

– Митенька, – спросил Николаша, – ты молитовки знаешь?

– Конечно, меня мамка научила. Мы с ней утром и вечером читали.

– Ты читай, какие помнишь, и пойдем отсюда поскорей, плохое здесь место.

Мальчик взял слепого за руку, повел по дороге, громко произнося слова молитвы. Чем дольше вслушивался в них Николаша, тем больше силы ощущал в себе. Вот и спина его вновь разогнулась, плечи расправились.

– Ой, – Митя вдруг остановился, будто споткнулся, – а вот и старуха наша домой возвращается. Сама на себя не похожа. Она в последнее время помолодела. А теперь еле плетется, одной ногой за другую цепляется.

Старуха поравнялась с путниками, бросила в их сторону ненавидящий бессильный взгляд и, наваливаясь всем телом на клюку, пошаркала дальше.

– Гля-ко, руки у нее снова затряслись, – проговорил Митя. – Она ж целый сарай дровами набила, на себе из леса огромные вязанки таскала, крышу избы перекрыла, трубу подмазала, крыльцо починила, забор поставила, колодец выкопала, потом наниматься на работы стала, сегодня подряжалась избу одному мужику ставить. Я сам слышал, как они договаривались. Мужик ей говорит: куда тебе, старая, работать, тебя ж бревном пришибет. А она хохочет, ты, мол, найми, потом посмотришь, хороший ли из меня работник получится.

– Вот вражья сила, – подивился Николаша, – чего только не придумает, крещеному человеку глаз да глаз нужен.

Утомленные путники присели отдохнуть под деревом.

– Осень уже, – проговорил Митя, окидывая взглядом сжатые поля, желто-красные рощи. Летучая паутина липла к лицу и одежде.

– Значит, последние теплые деньки, – загрустил Николаша, – надо куда-то на зиму прибиваться.

– Так ведь до деревни моей, Оладушкино, совсем недалеко, – встрепенулся Митя, – помнишь, старуха говорила…

– Это она нарочно, чтобы мы сразу не ушли, а утром она уже силу над нами взяла. Не знала она никакого Оладушкина.

Митя горестно вздохнул.

– Мамка-то моя, – прошептал он.

– Ждет тебя мамка. – Николаша погладил нечесаные волосы мальчика, вытер мокрые щеки. – Каждый вечер ждет. Вот, думает, сейчас сыночек в окошко стукнет. Коли угодно будет Господу, то мы в своих странствиях на твою деревеньку набредем.

– Дядя Коля, ты мне все «сынок» да «сынок». Можно я тебя тятей называть буду?

– Можно, Митенька.

Николаша прижал к груди худенькое, кожа да кости, тельце и почувствовал, как торопливо бьется испуганное сердечко.

– Куда мы теперь, тятя?

– Пойдем христарадничать. Добрые люди подадут, худые прогонят, иного пути у нас нет.

* * *

Жизнь бездомных тяжела. Только летом получают они гостеприимный приют под звездным шатром, ласково баюкает их ночь. Но теплые дни уходят быстро, стынет земля, и трава уже не служит мягкой постелькой. Мите сердобольные люди подарили одежонку со своего плеча. Теперь мальчик вышагивал в подвязанном веревкой армяке, полы которого свисали до земли, а рукава пришлось хорошенько закатать. Большие, не по размеру, лапти едва не падали с ног. Но как Митя ни кутался в свой армячишко, дрожал от холода, особенно по утрам, когда трава была белой от мороза. Николаша тоже нещадно мерз. Наконец в одной деревне ему дали старые лапти, идти стало легче. «Эх, Митя, – думал порой Николаша, – недолго нам с тобой бродить по этой земле. Первый же снегопад укроет теплым одеялом, под ним и согреемся».

На ночлег оборванцев пускали неохотно. Если хозяйка оказывалась добросердечной женщиной, то старалась сунуть путникам пару картофелин и кусок хлеба да и выпроводить их подобру-поздорову. Редко кто сам предлагал остаться переночевать, чаще отказывали, оправдываясь теснотой. Тогда Митя падал перед хозяевами на коленочки и, заглядывая им в глаза, молил, чтоб не выгоняли в стужу и холод. И соломенная подстилка в хлеву казалась царским ложем. Митя с Николашей за время своего странствия усвоили, что если избу окружает плетень, то можно смело заходить в нее, но ежели вокруг просторной пятистенки поставлен тесовый забор, лучше не стучаться в ворота, а то и ноги не унесешь.

Ветер, дувший в лицо, принес первые снежинки. Они опускались на грязь и тут же таяли.

– Ой, тятя, как бы лапти мне не потерять, – переживал Митя, с трудом вытягивая ногу из дорожной размазни.

– Нищую братию сразу узнаешь, – послышался позади путников бодрый голос. – Куда направляетесь, добры молодцы?

Николашу и Митю догнала каурая лошадка, запряженная в телегу. Она косилась на мальчика темным глазом и хлопала огромными ресницами.

В телеге сидел мужчина.

– Но! Но! – лениво покрикивал он, но лошадка не убыстряла шаг.

– Дядя, твоего коника можно погладить? – спросил Митя.

– Гладь сколько хочешь, – разрешил мужик и предложил: – Садитесь, подвезу. Куда путь держите?

– А куда глаза смотрят, туда и идем. Ты, дяденька, лошадку останови, – попросил Митя.

– Ничего, на ходу запрыгнете, не баре.

– Нельзя на ходу, тятя мой слепой, ему все с осторожностью делать надо.

– Слепой? – Мужик натянул поводья и бросил жалостливый взгляд на Николашу.

Он подождал, пока путники усядутся, и тронул лошадку.

– Зима скоро, а ты, брат, в летнем, – обернулся мужик к Николаше. – Одна рубашонка, эдак и заболеть недолго.

– В чем горе застало, в том и хожу, – ответил тот.

– Дяденька, а ты не слышал про такую деревеньку, Оладушкино? – спросил мальчик. – Там мамка моя живет.

– Не-а, про Оладушкино не слыхал, а вот Блиновка есть, верстах в пятнадцати отсюда. Тебе не туда надо?

– Нет, дяденька, нам бы в Оладушкино.

– Говорю тебе, нет в наших краях такой деревни, видать, вы издалека. Заблудились, что ли?

– Ага, – кивнул Митя, и в его голосе послышались слезы.

– Ну вот, теперь реветь будешь, иль на улице сырости мало?

– Не дойдем мы до мамки, – прошептал Митя и заплакал.

– А поехали со мной на заимку, – вдруг предложил мужик. – Мне как раз кашевар нужен. Мы с товарищем подрядились на зиму лес валить. Сами целый день топорами тюкаем да пилами дзынькаем, а на хозяйстве оставить некого. Вернемся вечером голодные, уставшие, а дома дел невпроворот – печку топи, щи вари, воду принеси. Плохо, без помощника не управимся. А без сытости трудяге радости нет.

– Какой из меня кашевар, – Николаша обреченно махнул рукой. – Слепой я.

– Э, браток, пацаненок тебе твой и поможет. За водичкой сходите, дровишки когда сами наколете, когда мы, печку растопите да и кашки со щами наварите. Мы с товарищем люди не придирчивые, лишь бы горячо было, а что крупа на зубах захрустит – беда невелика. И знаешь что, браток, нам как раз такой, как ты, и нужен. В прошлом году был у нас помощник уж такой востроглазый, такой приметливый, что мигом углядел, куда мы денежки вырученные припрятываем, да и сбежал с ними. Он, дурень, думал, что по лесу как по деревне гулять можно, три дня блудил, а мы за ним следом. Пока догнали, он уж половины ума со страху решился и деньги где-то бросил. Сам не попользовался и нас в убыток ввел. А у тебя мальчонка-то, сразу видно, смышленый, он тебе, если что надо, пособит.

– Я такой, дяденька! – радостно воскликнул малыш. – Я мамке всегда помогал и бабушке Андреевне тоже.

– Тебя звать как? – обратился мужик к Николаше.

– Николаем.

– А меня Митя.

– А тебя не спрашивают, – смеясь, щелкнул мальчика по конопатому носу мужик и добавил: – На тебя сынок похож, глаза такие же. А меня Оглоблей все кличут.

Митя так и прыснул со смеху.

– Это прозвище, – объяснил мужик, – вообще-то при крещении Яковом нарекли. Надумал, браток? Ты ж посинел от холода, а с мальца твоего армяк чуть не падает, кто вам такую рвань только дал.

– Соглашайся, тятя, – прильнул к Николаше Митя, – в тепле будем жить, никто нас куском попрекать не станет, не прогонит, собак на нас не спустит.

– Поехали, – кивнул Николаша, – нищие как кошки: погладят, приласкают – они рады, а пинка дадут – не жалуются. Да и устали мы дороги шагами мерить.

Митя весело болтал ногами, свесив их за борт телеги.

Заимка, на которой предстояло жить Николаше и Мите, стояла в глубоком лесу и своим видом напоминала крепость. Окошки маленькие, но не подслеповатые, как глаза старухи (такие были обычно в деревенских избах), а зоркие, настороженные. Из слухового окошка открывался хороший обзор, а прочную дубовую дверь не смогли бы выбить и десяток солдат.

– Видал хоромы? – кивнул на сруб Оглобля.

– Видал, – буркнул Николаша.

– Ты прости, браток, – примирительно молвил Оглобля, – забыл я о твоей беде.

Он принялся выгружать из телеги мешки с припасами на зиму, бочки с огурцами и квашеной капустой.

– Эй, Колода, помоги! – крикнул он. – Глянь, какого я кашевара привез.

Дубовая дверь отворилась, из дома вышел мужик в фартуке. Митя переводил взгляд с одного своего нового знакомого на другого и дивился, до чего же они не похожи. Оглобля был худ, высок и сутул. Колода – низок, кряжист, как дуб, его толстые ноги в сапогах крепко упирались в землю. Из-под шапки Оглобли выбивались жидкие белесые волосики, а козлиная бороденка, редкая и тщательно причесанная, едва доходила до груди. Волосы Колоды были курчавыми, смоляными, из-под густых бровей весело смотрели черные глаза.

– Хор-р-рошо, – пророкотал Колода, – будем кашу горячую есть.

– И малец в придачу. – Оглобля принялся носить мешки в дом. – Помощник. Кашевар-то наш слепой.

– Ну что ж, браток, здоро́во, – сказал Колода, беря руку Николаши и пожимая ее.

Николаша почувствовал, как защипало в невидящих глазах. В родной деревне мужики с ним никогда за руку не здоровались – брезговали, у купца работники сначала считали его ниже себя, потом начали кланяться, как будущему хозяину, но руки опять же не протягивали.

– Заходи в дом, обвыкайся, начинай хозяйничать.

Наступила зима.

– Хорошо-то как в лесу, – говорил Митя, – налюбоваться не могу. Снег огоньками горит, как камнями самоцветными.

На белом пушистом одеяле тут и там появлялись следы.

– Ты, Митя, следы различай, – учил мальчика Колода, – вот два длинных отпечатка спереди и два коротких сзади. Сразу видно – заяц бежал. А это лисий след. Если увидишь вроде как собачью лапу, но крупнее, берегись, по сторонам оглядывайся, потому как волк рядом.

Утром, лишь только скудный зимний рассвет проникал в окошко, Оглобля с Колодой отправлялись рубить лес. Стук их топоров разносился далеко. Митя выбегал за дверь и слышал: тюк-тюк.

– Трудятся дяди, – говорил мальчик, – и нам негоже без дела сидеть.

Бездельничать было некогда. За водой ходили к Громовому роднику, бьющему из-под корней старого дуба. Колода рассказывал, что раньше никакого источника и в помине не было. Но однажды во время сильной грозы в дуб ударила молния, ее отметина до сих пор видна на коре, и появился родничок. По пути за водой Митя любовался на всяких зверушек. То, распушив хвост по стволу ели, взметнется белка, то заяц-беляк мелькнет за кустом, а следом за ним огоньком пыхнет лисица, или косуля проскачет по рыхлому снегу, утопая в нем по самое брюшко. Деревья, словно яблоками, увешаны красногрудыми снегирями, где-то выбивает дробь дятел, насвистывают зимние напевы хохлатые свиристели, дрозды сидят на рябинах.

– Красота какая, тятя! – восклицал Митя, вертя головой. – Вот жалко, что ты не видишь.

Путь с ведрами, полными ледяной воды, поначалу был для Николаши настоящим испытанием. Не раз он оступался, падал, опрокидывая на себя воду, и возвращался в избушку с заиндевевшими усами и бородой и в колом стоявшей одежде. Постепенно Николаша изучил дорогу, ему уже не приходилось ходить за водой по нескольку раз за день.

– Тятя, ты как будто с глазами, – удивлялся Митя, – и не спотыкнешься.

– Привыкать надо, деточка, – вздыхал Николаша, – без дела нельзя сидеть.

Потом принимались за уборку: талой снеговой водой мыли чугунки, плошки и ложки, перетряхивали соломенную подстилку и одеяла, в конце недели устраивали постирушку, чистые рубахи и порты развешивали на кустах. Печь растапливали во второй половине дня. Николаша насыпал в чугунок с кипящей водой крупу, крошил лучку, наливал масло и ставил в печь. Через некоторое время Митя начинал втягивать воздух носом.

– Ох, как пахнет, – говорил он, – не готово ли, тятя?

– Сейчас глянем. – Николаша ухватом вытаскивал чугунок. – Покраснела? – спрашивал он Митю.

– Не-а, – разочарованно говорил мальчик, – пускай еще немного постоит, упреет.

Но только к приходу уставших дровосеков каша упревала до красноватой корочки.

Оглобля с Колодой снимали полушубки, стаскивали насквозь пропотевшие рубахи, переодевались в сухое. Николаша ставил чугунок на стол, Митя раскладывал ложки.

– Это тебе, дядя Оглобля, это тебе, дядя Колода.

– Яковом меня зовут, – в который раз напоминал Оглобля, а Колода, которого звали Трифон, усмехался и зачерпывал кашу.

Частенько дровосеки приносили зайца или куропатку, тогда на следующий день ели мясные щи. Квашеная капуста стояла в бочке в сенях, там же были и огурцы. Житье в лесной избушке было сытное и теплое. Оглобля с Колодой привозили в санях напиленные кругляши, Николаша приспособился колоть их, Митя складывал дрова в поленницу. Когда набиралось достаточно дров, их грузили в сани, и Оглобля уезжал к заказчику. Назад возвращался всегда с подарками. Митя непременно получал леденец или пряник, которые принимал с горящими от радости глазами. Однажды Оглобля привез ворох одежды.

– Скидывай свою рвань, – велел он и протянул мальчугану шубенку, валенки, шапку.

Николаша получил зипун и сапоги. Вещи были ношеные, но крепкие, добротные.

После ужина каждый занимался своим делом. Оглобля забирался на печь и начинал насвистывать носом.

– Сверчка пересвистит, – говорил Колода, поглядывая на товарища. – И сколько человек спать может.

– Да я и не сплю, – тут же доносилось с печки, – так просто, кемарю.

Свечи жалели, в черепок наливали масло, вставляли фитилек, и огонек коптушки освещал дом. Углы наполнялись густым непроницаемым мраком. И когда Колода начинал свои рассказы о домовых, леших и русалках, Митя, несмотря на то что изба была жарко натоплена, чувствовал холод на спине. За окошком порой слышалось похрапывание, а утром на снегу обнаруживали следы лося.

* * *

Зима прошла быстро. Солнце подтопило снег, он покрылся тонкой корочкой, следы зверей пропали.

– Теплом дохнуло, – сказал однажды Оглобля, – пора домой возвращаться. Скоро пахать, сеять.

– Дядя Оглобля, а вы с дядей Колодой нарочно такой огромный домище выстроили? – спросил Митя. – В нем полдеревни разместить можно.

Колода крякнул, намотал кучерявую прядь волос на палец, еще раз крякнул. Николаше почудилось, что сейчас он скажет, подобно Оглобле: «Не Колода я, а Трифон».

Но тот ответил по-другому.

– Мы этот дом не строили, Митяй. Мы обычные люди, разве вдвоем могли бы такую крепость осилить? Ты глянь, бревна какие толстые, в лапу сложенные1, изба пять раз по сто лет простоит, вреда ей никакого не будет. И полы настелены, как у барина в хоромах. Мы бы себе слепили избушку – печка да топчан, а большего нам и не надо.

– Кто же тогда строил? – не унимается Митя.

– Жили-были в одной деревне, в какой не знаю, а врать не умею, три парня. В старину про таких говорили – богатыри. Но у богатырей сердца добрые, они всегда сирот, убогих защищают, эти же сердца имели черные. В драках первыми были. Обязательно кого-нибудь покалечат. С одного удара быка валили. С ними связываться боялись. Плечи – косая сажень, грудь колесом, а в голове, видать, одна мякина. В поле работать парням не хотелось, решили они промышлять разбоем. Собрались под калиновым мосточком, обсуждают, как им дальше быть. На свою беду, мимо шел путник с котомочкой за плечами, они его схватили и ножом в грудь ударили, да поживиться нечем было: в котомке лишь кусок хлеба лежал. Тело в ручей бросили. А как свершили злое дело, поначалу испугались, думали, сейчас над ними гром небесный грянет и поразит их. Но ничего такого не произошло, зато появился человек. Вроде на дороге никого не было, а он тут как тут. Глаза у него такие, что заглянуть в них боязно.

«Что приуныли, молодцы, или испугались?» – смеется он.

Наши-то ребята и вправду струсили.

«Вы будто баба, что мыша увидела, – скривил губы незнакомец, – только что не визжите со страху. Да не тряситесь вы как листья осиновые, я вас не выдам, наоборот, помогу».

Дурни, а как их еще назвать, сели на траву, еще влажную от пролитой невинной крови, рты раскрыли и слушают.

«Перво-наперво, – учит их незнакомец, – нужно крещеные имена забыть, потом со мной договор заключить, вы мне – свои души, я вам – удачу и силу немереную».

Тут парни догадались, что незнакомец их обманывает.

«Куда ж нам еще силы, – расхохотался один, – я тебя сейчас заломаю».

Он схватил незнакомца, а тот, не гляди что худой и костистый, отбросил парня от себя, как пушинку. Кинулись на него все трое. Он их играючи раскидал и посмеивается.

«Откуда у тебя сила такая?» – спрашивают парни.

«И у вас такая же будет, – обещает незнакомец, – но прежде заключите со мной договор. Я вам силу, вы мне – души. Они вам все равно ни к чему».

Глупые парни и согласились. Незнакомец достал из своей кожаной сумки перо, бумагу, чернильницу, быстро и ловко написал договор, парни обмакнули пальцы в кровь только что загубленного ими человека и поставили отпечатки на бумаге.

Один из способов соединения бревен по углам деревянного сруба, когда концы бревен не выступают по краям, называется соединением «в лапу».

«Кто ты будешь, благодетель?»

«Да вы ж меня знаете, в церковь хоть редко, но ходили, там меня и видели, жалели. Еще предостеречь вас хочу, молодцы, бойтесь свиного рыла».

Незнакомец, договорив эти слова, исчез, только ветер по траве пробежал. Дурни долго голову ломали, как это они в церкви незнакомца видели, и вспомнили: в сцене Страшного суда нечистый с точно такой же хитрой рожей шевелил кочергой поленья под котлом с кипящей смолой. Поняли парни, кому свои души продали, но не испугались, а стали друг перед другом силой бахвалиться. В родную деревню не вернулись. Поставили в лесу избу, вековые дубы с корнем выворачивали. Начали своим поганым ремеслом заниматься, грабили, убивали. На них крестьяне с вилами, кольями выходили, солдаты поймать пытались, но они словно заговоренные были. И впрямь нечистый этим разбойникам помогал. В болото их раз загнали, там и с проводником не пройдешь, а они шлеп-шлеп по кочкам – и сбежали. В кольцо брали – мышь бы не выскользнула, а они, как вода сквозь пальцы, просочились.

– Дядя Колода, разбойники сюда не придут? – испуганно проговорил Митя.

– Не бойся, сынок. Сбылось предсказание, погубило их свиное рыло. Как они его увидели, лишились своей силы, тут-то их и скрутили.

– Дядя, а откуда ты все про договор и незнакомца знаешь? – не отставал Митя.

– Эх, Митяй, я же и был тем человеком, с которого они свой разбой начали. Только они думали, что убили меня, а на самом деле ранили. Хорошо, крестьяне по мосточку домой возвращались, увидели меня, вытащили из воды, знахарь-старик всю зиму травами отпаивал, выходил. Ох, Оглобля-то десятый сон видит, – спохватился Колода, – пора и нам на боковую.

Митя улегся на лавку и, прикрывшись шубейкой, новыми глазами осмотрел избу.

– Ты, Митяй, – сонно произнес Колода, – запоминай, как до заимки добираться, может, пригодится когда.

Наконец последние дрова были отвезены заказчику, и дровосеки вернулись за Николашей и Митей. Они погрузили в сани свои пожитки, Колода долго чесал в затылке, решая, оставить или забрать икону Николая Угодника, украшавшую красный угол.

– Пускай здесь будет, – наконец сказал он, – с иконой дом обжитым становится, а вдруг забредет сюда путник, как же в доме без иконы?

– Дядя, а телега твоя здесь останется? – заволновался Митя. – Неужто в лесу ее бросишь?

– За телегой я попозже приеду, верхом, когда снег стает и дорога просохнет.

– Ты верхом, а телега что, сама пойдет?

– Эх, иной раз до чего же ты бестолков бываешь, – ответил Колода. – Лошадь я в телегу запрягу, назад с телегой и ворочусь.

– А-а-а, – протянул Митя.

– Вот тебе за труды, браток. – Оглобля вложил в руку Николаши серебряный рубль. – Летом вы с мальцом на пропитание заработаете, а на зиму, глядишь, за эти деньги вас на постой возьмут. Но если не получится – милости просим сюда, на будущий год мы опять дрова рубить подрядимся.

– Бывай, Коля, – Колода похлопал Николашу по плечу, – если нужда случится, приходи в нашу Осиновку, в моем доме для вас всегда угол найдется.

* * *

Сани умчались, разметывая рыхлый снег, Николаша с Митей вновь оказались одни на проселочной дороге.

– Тятя, ты деньги получше спрячь, – заволновался Митя.

– Я в узелок завяжу и на шнурочке на шею повешу, – решил Николаша, – так целей будут, никто не украдет.

От теплого весеннего дыхания проторенные зимние дороги ослабели, раскисли, потекли. Чуть оступишься – сразу провалишься по колено в пропитанный влагой снег. Мутные ручьи проделывали в нем русла и, шумно лопоча, мчались вниз с пригорков. Поля медленно, словно нехотя снимали с себя шубы, солнце пригревало истосковавшуюся по теплу землю. Обильно и ярко зацвели подснежники, синими озерцами разлились заросли пролесок. Митяша сорвал цветок.

– Тятя, точно как твои глаза. Будто в небе искупались.

Но тут же Мите взгрустнулось.

– Мы с ребятами весной всегда гусиный лук собирали, мать-и-мачеху рвали. Моя мамка точно как теплая сторона листка, добрая. Наверное, я ее никогда больше не увижу.

– Опять плачешь, сынок. – Николаша вытер со щек мальчика слезинки. – Крепись, не может быть, чтобы мы твоей родной деревни не нашли, ведь не под землю же она провалилась.

– Никогда мы в Оладушкино не попадем, – заревел мальчик в голос.

– Ты вспомни получше, не перепутал ли, часом, название.

– Да нет! Я оладушки страсть как люблю, мне их мамка часто пекла.

Идти по рыхлому снегу было тяжело. Солнце пригревало, и в зипунах было жарко. Николаша распахнул верхнюю одежду.

– И я расстегнусь, – обрадовался Митя.

– Нельзя, сынок. Весеннее тепло обманчиво. Простудишься – что делать будем? Ты посмотри своими острыми глазками по сторонам, нет ли какого жилья поблизости. В сапогах вода хлюпает, просушить бы.

– Есть, есть, тятя. Вон дымок поднимается.

Путники радостно зашагали по раскисшей дороге к домику, прилепившемуся к подножию крутого склона. Разлившаяся речушка плескалась чуть ли не у самого порога.

– Ой, – озадаченно произнес Митя, – на жилье это не похоже.

– Дым-то идет?

– Дым идет.

– Значит, тепло, обогреемся, а большего нам и не нужно.

Мальчик приоткрыл вкривь и вкось сколоченную дверь. Она горестно скрипнула. Избенка, топившаяся по-черному, была полна едкого дыма. После яркого солнечного дня темнота внутри показалась мрачной.

– Хозяева, впустите, пожалуйста, – робко попросил мальчик.

С вороха соломы, сваленного у стены, поднялась взлохмаченная фигура в балахоне.

– Кто там? – недовольно взвизгнул женский голос.

– Позвольте у вас погреться, – попросил Митя.

– Ты один? – спросил теперь уже мужской голос.

– С тятей.

– Дальше идите. Самим притулиться негде, – заголосила баба.

– Цыц, негодная, – прикрикнул мужик, – или забыла, с чего все началось? Проходи, паренек, – ласково обратился он к Мите, – и тятю своего веди.

В чугунке на печке что-то булькало. Митя вздохнул, отвел жадный взгляд от чугунка, опустился на лавку. Рядом присел Николаша. Избушка была крохотная и низкая, без окон. Выпрямиться взрослому человеку в ней было невозможно. Гнилая солома, наваленная на балки, свисала клоками. В потолке было проделано отверстие для выхода дыма, но он стелился по полу. Митя украдкой разглядывал хозяйку. Платье на ней дырявое, голова повязана рваным платком, лицо грязное, лоснится от сажи и копоти. Хозяин – худой мужчина с седой головой.

– Тятя, зря мы сюда пришли, – шепнул Николаше Митя, покрепче прижимаясь к названому отцу.

– Что ты бормочешь, мальчик? – Шаркая ногами, хозяйка подошла ближе, ощупала Митин подбитый мехом зипун, оценивающе прищелкивая языком.

Потом повернулась к Николаше и воскликнула:

– Колька, ты, что ли? Эх, жизнь-то тебя потрепала! В золотые кудри белые пряди вплела!

– Кто это? Кто меня знает? – заволновался Николаша. – Голос будто знакомый.

– Еще бы не знакомый, – хохотнула старуха. – Теща я твоя, милок. Вот и свиделись нежданно-негаданно.

– Коля? – спросил старик, словно не веря.

Он подошел к Николаю, обнял его, со слезами расцеловал.

– Что с тобой случилось?

– Много чего, отец. Коли есть желание послушать – расскажу. История моя странная да горькая. Ослеп я, хорошо, Митю встретил, он моими глазами стал. Сам хоть мал, а смышленый, бойкий. Пропал бы я без него.

– Ой беда, ой беда! – почему-то радостно заголосила старуха.

– Придвинься, Коля, к печке, и мальчик пускай садится, погрейтесь, – предложил старик. – Сейчас картошечка сварится, покушаем.

– Зипуны снимайте, я их просушу, – захлопотала хозяйка, – и обувку стаскивайте, совсем мокрая.

– Не разувайтесь, – сказал Мартын, – пол холодный, лучше ноги к огню протяните.

Прасковья ловко стянула с гостей верхнюю одежду.

– Малашкин, что ль, сын? – спросил Мартын. – Слышал, тятей тебя называет.

– Да нет, чужой паренек, деревню его ищем. Может, ты слыхал, Оладушкино. Должна быть где-то в этих краях. Случайно мы повстречались да с тех пор друг за дружку держимся. Надо мне мальца его мамке передать.

– А мою маму тоже Малашей зовут, – встрял Митя.

– Значит, спаслись вы тогда, Коля. А я думал…

– Да. Загодя ушли. Видели, как изба наша загорелась.

– Что ж Малаша?

– Померла. – Николаше не хотелось бередить прошлое, он опустил голову, горло будто кто сжал железными клещами – не вздохнуть.

– Вот как… – Мартын потер глаза.

– От твоей избы, Колечка, полдеревни занялось, – сообщила Прасковья, – и девок наших, Лушки и Дуньки, избы сгорели.

– За дело: они на Малашу напраслину плели, ведьмой ее объявили, – сурово сказал Мартын. – Дочки родные, лелеянные, – вздохнул он, – а оказалось – змеи подколодные. А нас огонь обошел.

– Да только своего дома мы все равно лишились, – влезла в разговор Прасковья. – Пришли к нам эти две дурынды жить с мужьями и детишками. Вот, говорят, на том свете ад есть, а мы и на этом в нем побывали. Лушка с Дунькой хозяйство сразу разделили. Стоят у печки, готовят, и каждая следит, чтобы другая у нее что-нибудь не стянула. Чуть что не так – визг: ты у меня масло выгребла, а ты у меня блин съела. Ладно бы только они. Мужья тоже между собой дерутся, и ребятишки, глядя на родителей, свару устраивают.

– Нам в родном доме места не хватило, – опечалился Мартын. – Не так сели, не то сказали. И что ты думаешь, Коля, выгнали они нас. А изба была – красавица. Как вспомню, сердце щемит, этими руками каждая досточка вытесана, каждый гвоздик вбит, ставеньки узорные вырезаны, крылечко со столбиками, эх…

– На кровати перина, – пустилась в воспоминания и Прасковья, – да пух, не перья. Подушки до потолка друг на дружке лежали, пуза выпятив, а подзор какой был кружевной, Малашка вязала, все соседки завидовали. Ох, Коля, всю жизнь мы с отцом каждую копеечку откладывали, чтобы дочек получше нарядить, чтобы ели послаще, тяжелой работой их не занимали, для этого у нас Малашка была, она и в поле, она и дома. А дочки вон как отплатили. Вытолкали из родного дома: не смейте, говорят, сюда возвращаться. Мы было к другим дочкам собрались, но и они от ворот поворот дали. Мол, сами у чужих живут. Ни одна мать с отцом не приютила!

Прасковья громко заплакала, но глаза ее были сухие. Митя заметил, как хозяйка вертит и ощупывает одежду, которую так и не повесила сушиться.

– Была бы Малаша жива, – вздохнул Мартын, – она нас бы не оставила. Вот ведь сердце было золотое, цены мы дочери своей не знали. Чистая душа.

Прасковья прислонилась к плечу мужа и всхлипнула:

– Чище не бывает.

– Каждый день плачем, злую судьбу ругаем, – сказал Мартын.

– Слезами умываемся, горем вместо полотенца утираемся, – поддакнула Прасковья.

После скудного ужина, состоявшего только из сухой несоленой картошки, хозяева улеглись на солому, Николаше с Митей прилечь было негде, так они и уснули, сидя на лавке.

– Тятя, тятя. – Николаша проснулся оттого, что мальчик теребил его за плечо. – Пойдем скорей отсюда.

– К чему спешка? – сонно спросил Николаша. – Или уже утро? Еще немного отдохнем.

– Ой, тише, как бы старуха не проснулась, тогда нам несдобровать.

Крадучись они вышли из лачуги. Погода резко изменилась. Если вчера пригревало весеннее солнышко, то сегодня моросил дождь, съедавший последний снег.

– Осторожно, тятя, ног не замочи, – предупредил Николашу Митя, – лужа здесь разлилась.

– Зипуны-то мы не захватили. Придется назад ворочаться. Холодно на ветру.

– Нет у нас больше зипунов, – чуть не заплакал Митя. – Неловко сидя дремать, я ночью заворочался и проснулся. Смотрю, бабка тоже не спит, зажгла лучину, подхватила мою шубейку да твой зипун и ушла куда-то. Через некоторое время возвращается, веселая, в руках узелок, пахнет от него съестным, а одежи нашей и в помине нет.

– На еду обменяла, – догадался Николаша. – Хитрая моя теща и на всякие проделки готовая. Но она ж для нас старалась, Митенька, чтоб утром мы встали и подкрепились перед дорогой.

– Ох, тятя, ты слушай. Старуха долго тебе в лицо смотрела, потом взяла нож, я чуть было не закричал от страха! А она срезала веревку, на которой у тебя рубль висел, и денежку забрала.

Николаша ощупал шею.

– Надо было прятать получше. А я ворот рубахи расстегнул, веревочка и выскочила. Ох, подлая душа, последние деньги украла. Давай вернемся, я из нее наши кровные вытрясу.

– Что ты, тятя! Старуха злая, руки у нее цепкие, жилистые, прибьет тебя и меня не пожалеет. А старик не заступится, видно, что он ее побаивается. Нельзя нам назад.

Николаша поднял мальчика на руки, прижал к себе:

– Родненький мой, пока я жив, ни за что тебя не оставлю. Что, испугался за меня?

– Испугался, миленький, я тебя знаешь как люблю? Как мамку мою. Тебе бы с ней познакомиться, ты бы ей понравился.

– Пойдем дальше, ну их, эти деньги, – сказал Николаша, опуская Митю на землю, – добрых людей в мире много, не все же такие, как моя теща.

VI

Снова зашагали наши путники по сельским дорогам. Весна, долго находившаяся в полудреме, вдруг встрепенулась, очнулась и взялась за работу. Солнышко припекало, холодный ветер сменился теплым, березки развесили сережки, нежно-зеленым пушком покрылись деревья, запели соловьи, а вслед за ними затосковала кукушка.

– Скоро под кустом спать можно будет, – радовался Николаша, – не придется на постой проситься.

– Какой дом богатый на пригорке стоит, – сказал раз Митя. – Крыша железом крыта, блестит, и петушок деревянный на коньке. Давай зайдем, неужто хозяева для нас куска хлеба пожалеют?

Пригорок был крут, пока поднялись на него, запыхались. Высокая изба пряталась от чужих взоров за новым тесовым забором. Митя постучал в ворота.

– Подайте, люди добрые, Христа ради, – привычно нараспев загово-рил он.

Ворота распахнулись. Скрипя сапогами, вышел хозяин, видно было, что его оторвали от трапезы.

– Подать, говоришь? – икнув, спросил он.

– Христа ради, – заробел Митя. – Пожалейте меня маленького и тятеньку моего слепого. – Мальчик протянул ладошку.

Хозяин еще двигал челюстями, его подбородок блестел от жира. Ситцевая рубаха едва не лопалась на круто выступающем животе.

– Лодыри, – неожиданно заругался мужчина, – ходите тут, побираетесь. Куски выпрашиваете. А как куски эти достаются, подумали? Я себе шею чуть ярмом не перетер, рубаху поменять недосуг, а вы на дармовщину явились!

– Прости, хозяин, – смиренно сказал Николаша, – мы дальше пойдем.

– Да ладно, не серчай, слепаня, – примирительно заговорил мужик. – А хочешь, я прямо сейчас тебя излечу? Мигом слепота пропадет. Бывало, нищие по деревне идут, то на одну ногу припадают, то на другую, сами скрюченные, думаешь, в чем только душа держится. А я слово заветное скажу – они про все болезни забывают. Так бегут, что ноги колесом крутятся.

– Хорошо бы! – обрадовался Николаша. – Я бы тебе в ножки поклонился. Ты прости, добрый человек, я поначалу о тебе худо подумал. Говори скорей свое слово.

– Вот оно: хватай да кусай! – хохотнул хозяин. – Собачки у меня живут чудесные, лучше всякого лекаря калек лечат. Давно в нашей деревне болезные не появлялись, не над кем потешиться было!

Хозяин свистнул. Послышалось злобное рычание. Митя потянул Николашу за собой, но не успел тот сделать и пары шагов, как почувствовал резкую боль в ноге. Николаша разозлился. И хотя устал от долгой дороги, вдруг ощутил в себе прежнюю силу.

– Подлый ты человек! Меня, слепого, и ребенка малого собаками травишь! – Он сильным пинком отшвырнул от себя пса. Послышался жалобный визг.

– Ой, тятенька, спаси меня! – заверещал Митя. – Больно, больно!

Николаша бросился на крик, нащупал другую собаку, ухватил ее за холку, оторвал от мальчика и отбросил в сторону.

– Сыночек, – чуть не плача проговорил Николаша, – сильно она тебя покусала?

– Ты что наделал, негодный! – закричал хозяин. – Ты знаешь, сколько я за этих собак заплатил? Теперь все до копеечки мне отработаешь.

– Подходи ближе, – ответил Николаша, – я с тобой рассчитаюсь. Если денег ждешь, то нет их у меня, теща выкрала. Если справедливости хочешь, сейчас получишь ее.

– Вот тебе, вот! Получай, слепой! – На Николая посыпались удары палки.

– Ты что делаешь? Я же перед тобой беззащитный!

– Потому и бью, что беззащитный, – хохотнул мужик.

– Тятенька, тятенька, – плакал Митя. – Пропали мы с тобой.

– Как же ты по земле ходишь, злобой до самой макушки набитый? Плачет земля, поди. – В Николаше от злости сила как будто удесятерилась. Он поймал палку, опустившуюся на его плечо, вырвал ее из рук мужика, несколько раз махнул ею перед собой и почувствовал, как попал во что-то мягкое.

– Держи! – крикнул Николаша, нанося удары в ответ. – Это тебе пока грошики от меня, сейчас целковыми платить буду.

Мужик испуганно охнул, отступая.

– Да точно ли ты слепой? Сейчас братьев позову, с ними ты не управишься. Как окружим тебя со всех сторон – побегай-ка. Надо же, собачек моих под бугор кинул, меня обидел! А ты догони меня, слепой, догони.

Послышался звук торопливых шагов, где-то скулили собаки.

– Митя, сынок, как ты?

– Ох, тятенька, – отозвался слабый голос, – покусала меня собака, встать не могу. Как дальше-то пойдем?

– Я тебя понесу. – Николаша поднял мальчика на руки. – Что ж ты, Митенька, весу воробьиного. Ты глазками смотри, путь мне подсказывай.

– Ловко ты с дядькой расправился, будто зрячим стал. Хороший ты у меня, только не плачь, чего плачешь?

Теплая ладошка легла на щеку Николаши.

– Тебя, сынок, жалко.

– Тятя, впереди лес, может, тот, где мы с дядей Оглоблей и дядей Колодой жили. Ты иди прямо, дорога здесь ровная, а мне чего-то спать хочется, закрою глазки.

– Митя, Митенька, не спи, – просил Николаша, но мальчик не отвечал.

Николаша нес свою драгоценную ношу и боялся споткнуться.

– Люди, кто-нибудь, помогите! – кричал он – Господи, куда идти-то? Вот доля моя тяжкая. К дому бы какому прибиться, да боязно. Вдруг опять собак спустят.

Но никто не отвечал ему.

– Митя, очнись!

Мальчик молчал. Николаша подул ему в лицо.

– Плохо тебе, родненький?

– Тятя, – наконец раздался еле слышный голосок.

– Очнулся, Митяша?

– Ой, тятя, мы ведь почти у самого леса. Как же ты дошел?

– Господь, видать, помог.

– Да, лес этот. Узнаю его.

– Теперь жилище наше отыскать бы. Глазоньками смотри, Митенька.

* * *

Наконец путники вышли на поляну, где была заимка. Из трубы поднимался дымок.

– Печку кто-то топит, – обрадовался мальчик. – Видать, кашку варит. Может быть, дядя Оглобля с дядей Колодой вернулись?

– Вряд ли, – с сомнением покачал головой Николаша, – они сейчас в поле от зари до зари трудятся. Чужой человек это. Заимка ведь не куплена, кому нужно, тот и останавливается. Лишь бы человек добрый попался, не прогнал.

Плечом Николаша открыл дверь. Митя огляделся. Через маленькие окошки свет ровными дорожками проникал в дом. Печь действительно топилась. Рядом стояла женщина, опершись на ухват, и смотрела на уголья, мигающие красными и оранжевыми огоньками.

– Здравствуйте, люди добрые, – сказал Николаша, входя, – не гоните нас, бедных путников, дайте передохнуть немного.

Женщина выпрямилась, ухват, громыхнув, упал на пол.

– Коля! Ты ли это?

– Неужто опять знакомца встретил, – удивился Николаша, – до чего же мир тесен. Ты кто?

– Агашка я, Коленька. Что с тобой случилось, милый человек?

– А то ты не знаешь, – злость вскипела в Николаше, – встретилась бы ты мне раньше, змея подколодная. Дала травку, «прозора» называется, глаза после нее огнем жгло, ослеп я.

– Ох, Коленька, так ее чары быстро проходят, ты давно прозреть должен. Не навсегда же ты зрение потерял.

– Год уже ничего не вижу. Хорошо, малец мне помогает, да и он, видать, скоро меня покинет. Собака его покусала.

Агашка торопливо подошла к Николаше, взяла мальчика из его рук, уложила на лавку, на которую был постелен тюфяк. Митя вскрикнул.

– Ты что делаешь, Агашка! Не тронь мальца! Ему сегодня знаешь как досталось!

– Знаю, Коленька. Плечико я ему вправила, вывихнуто было, теперь кровь надо остановить, не то истечет весь.

– Так чего ждешь?

– Травы мне нужны, они в этом лесу растут.

– Ох, Агашка, можно ли тебе доверять! Изведешь Митеньку.

– Зачем так плохо обо мне думаешь? Разве не я тебя спасла?

– Так сходи и принеси что надо, чего медлишь.

– Ты ж только ослеп, а со слухом у тебя вроде все в порядке, – усмехнулась Агашка. – Слышишь, цепь брякает? На цепи я с ошейником сижу, как собака. Цепь длинная, во двор выхожу, а дальше – нет. Но здесь поблизости нужные мне травы не растут. Так что иди, миленький, в лес, я тебе аукать буду, на мой голос возвратишься. Поторапливайся, Коля, плохо твоему мальчику.

Трижды ходил Николаша в лес и приносил охапки, но лишь на третий раз из вороха травы Агашка выбрала нужную. Она промыла Мите раны, положила на них листочки, остановила кровь.

– Чего он молчит, – заволновался Николаша, – без чувств, что ли?

– Спит, – объяснила Агашка, – это хорошо, сейчас для него сон – лучшее лекарство. Потом я его отварчиком попою. Ты не переживай, раны у него не глубокие, испугался больше. На тебя похож. Сын, что ли?

– Какой там сын, – махнул рукой Николаша. – Просто мальчик, горе с ним вместе мыкаем. А дороже сына он мне стал.

Агашка усмехнулась.

– Поешь, Коля, – пригласила она гостя, – у меня похлебка готова.

– Не хочу, пусть Митя поест.

– Всем хватит, и тебе, и Мите твоему, и мне. Добрые люди полмешка пшена здесь оставили, я его варю, а то с голоду бы померла давно. Только хлеба не пекла. Есть ржи немного, на крайний случай берегу.

– Ничего, я привычный.

Николаша зачерпнул ложкой варево, цепь опять брякнула.

– Агашка, кто ж тебя привязал? Ты ж человек, а не пес, чтобы дом сторожить.

– Сейчас все я тебе расскажу, миленький. Ты похлебку кушай, а сам слушай. Расскажу, что со мной случилось, когда я ушла от купца. Из лавки после разговора с тобой выскочила, как в тумане блудила, где была, что делала – не помню. Узел со своими пожитками где-то оставила. Домов в городе много, а ни в одном меня не ждали. Ходила я по улицам дотемна, в окна заглядывала, смотрела, как люди в теплых комнатах чай пьют, смеются, разговаривают, – хорошо им, уютно. Хотела было к кому в услужение наняться или переночевать напроситься – прогнали. Очнулась на мосту: река замерзшая, ночь, звезды светят, холодно. И так одиноко мне стало, оперлась я на перила моста и заплакала в голос.

«Сдурела, что ли, девка? Иль жизнь тебе не мила?» – кто-то схватил меня за руку.

Оглянулась – стоит передо мною мужичок, не старый, но уже и не молодой. И как же я рада была живую душу увидеть! Заплакала пуще прежнего, а он похлопал меня по плечу и сказал: «Будет, будет, хорошая».

Вот, Коля, хорошей назвал. Я слова такого сроду не слыхала. Купец в грош не ставил, слуги, которых я во время болезней выхаживала, вслед плевались, да и Катюша – вроде любила меня, но ведь только о себе и думала. Привязал меня Григорий Федотович, так того мужичка звали, ласковым словом крепче каната. Позаботился обо мне, пристроил к старухе угол снимать. Посадил меня на паперти милостыню просить. Постыло было мне, здоровой и крепкой, руку за копейками протягивать. И ругали меня, и попрекали, другие нищие били, пытаясь с места согнать. А я все терпела. Не смела Григорию Федотовичу перечить. Боязно мне было. С восьми лет я в доме купца, сама по себе никогда не жила, и с чего начать, не знала. Да и привыкла каждый день на церковный порог усаживаться. Иной раз и метель, и дождь, а для меня – благодать. Колокола звонят, люди крестятся, старушки с узелками идут, ребятишки нарядные смеются. Сам Григорий Федотович из деревни раз в месяц только в город и наезжал. Ох и ждала я его приезда, все думала, вдруг он опять меня «хорошей» назовет. На себя даже копеечку боялась потратить, впроголодь жила, лишь бы ему, родимому, денежки отдать, чтоб он меня похвалил.

Время шло. Этой зимой возле церкви, где я сидела на паперти, остановился свадебный поезд. Вышла невеста в белом подвенечном платье, кружевном, как морозец на стекле, черные волосы спрятаны под прозрачную фату. Красота необыкновенная. Глаза сияют, щеки румяные, на плечи легкая шубка накинута. Катюша! Обрадовалась я, когда ее увидела. Сколько всего пережила, передумала, плохое позабыла. А жених у Катюши щеголь, сразу видно, не из купцов, усики тоненькие закручены, и он их так рукой в белой перчатке приглаживает, будто на купцовы денежки острит. Такому любое наследство по плечу, все промотает. Катя меня тоже сразу узнала. Я к ней было подалась, а она оттопырила презрительно губку, жениху сказала: «Подай этой» – и мимо прошла. И платье кружевное ручкой придержала, чтобы подол об мои лохмотья не испачкать.

Вот, Коля, я «этой» стала. На руках ее баюкала, на ночь волосы расчесывала, косу заплетала, сказочки рассказывала, девичьи секреты хранила. Заслужила благодарность! И так мне гадко стало, что впору в голос взвыть. Что же, думаю, я, молодая, здоровая, не калека, и милостыню прошу. У меня в деревне тетка живет, пойду к ней, буду работать, ни от кого подачки ждать не стану. Григорий Федотович приехал, я ему свои мысли рассказала. Он сначала вроде рассердился, потом подобрел, мне, говорит, тоже в ту сторону идти надо, я тебя провожу. Я ему верила, плохого не ждала. Привел меня на эту заимку и на цепь посадил, ошейник замкнул, ключ себе в карман сунул. Да еще смеялся: «Охраняй, Агашка, избу. Если что не так, гавкай во весь голос, моя деревня недалеко стоит, я услышу и мигом прибегу». Страшный он человек, Коля. С виду-то завалящий и вроде как дурачок, но злобы и хитрости в нем – ничем не измерить.

– Когда он назад будет?

– Редко он приходит. На позатой неделе был. Луку мне принес, масла постного, мучки ржаной. Травы накосил. В бочку воды наносил, а она уже протухла, такую и пью. Теперь, может, месяц не появится, может, меньше. Вот такова моя история. Сколько я в одиночестве о жизни своей прежней передумала – не рассказать. Много я неправедного сделала. Искупить бы свою вину, но, чувствую, уже не успею. Долго я на этой цепи не выдержу.

Увидев, что Николаша от усталости едва не засыпает за столом, Агашка уложила его на лавку, сама вышла во двор, села на крылечко и долго смотрела на лес, постепенно тонувший в сумерках. Над полянкой появились звезды, месяц уселся на макушке ели. Агашка зябко повела плечами и вернулась в дом.

* * *

Митя поправлялся быстро.

– Тетя Агаша, – говорил он, – давай я тебе пособлять буду.

– Светлая твоя головушка, – улыбалась Агашка и гладила мальчика по льняным кудрям. – Что ж ты синеглазый такой?

– Мамка говорит, что весь в тятю.

– Сама вижу. Эх, перепутались ваши пути-дорожки. Шагаете по одной, а думаете, что по разным, – непонятно заговорила Агашка. – Могла бы я кое-что прояснить, да всему свое время.

Не один раз Николаша пробовал разбить цепь, стуча по ней камнем.

– Был бы я зрячий, справился бы, – говорил он.

– Крепкая она, – отвечала Агашка, – разбойники ее для себя ковали, простому человеку эту цепь не разорвать, ключик нужен.

Митя с Николашей опять ходили за водой к Громовому ручью, достали из-под печки пилу и топор, начали готовить дрова. Агашка весь день проводила в избе, часто пела грустные песни.

Когда Николаша вечером укладывался спать, он чувствовал, что на слепые глаза ложится что-то влажное и пахучее, отчего уходили боль и резь.

– Одного не пойму, Агашка, за какой надобностью тебя здесь оставили? Ведь не для того, чтоб заимку от чужих людей охранять? Она для всех: кто забредет сюда, тот в ней и переночует.

– Эх, Коля. Однажды заболел у Григория Федотовича зуб, я ему помогла, в другой раз пожаловался, что ухо стреляет, сделала ему примочку, прошло. Потом приехал, говорит, спать не могу. И опять я расстаралась, приготовила сонный настой. С тех пор так и повелось. Говорила уже, что траву Григорий Федотович накосил. Я ее просушила, в стожок собрала. Теперь в ступке перетираю, делаю сборы разные, сонные, для смягчения злых сердец. Приходит Григорий Федотович и хвастается, кого он моими сборами опоил и сколько денег у сонных людей украл. Ездит он по постоялым дворам. Вид у него как у дурачка деревенского, никто от него плохого не ждет. Но не прост Григорий Федотович, ох не прост. А в последний раз велел приготовить сбор из приворотных трав. На лицо он дурной, нравом нехороший, видать, никто за него замуж идти не хочет. Вот и решил, что я ему в дурном деле помогу. Я и приготовила, вот, в мешочек насыпала. Да травка-то обычная, мягкая муравка, что у порога растет. Не буду больше в злых делах помощницей. А там что хочет, то со мной пусть и делает.

– Эх, Агашка, Агашка, что ж судьба тебя невзлюбила! – сказал Николаша.

– А я не жалуюсь, Коля. Вот тебя нежданно-негаданно повстречала. Я о тебе забочусь, ты обо мне. Большего и не надо. Тепло теперь у меня на сердце, спокойно.

* * *

– Завтра в путь отправляйтесь, – сказала однажды Агашка. – Не надо вам здесь оставаться. Не ровен час этому извергу на глаза попадетесь. Придет он скоро, сердце мое чует.

– Мы без тебя не пойдем, – сказал Николаша. – Сам заставлю этого негодника цепь отпереть.

– Тебе, Коля, сыночка спасать надо, а не об Агашке думать. Я свою тропинку отшагала. А у вас с Митей путь длинный.

Агашка заштопала одежду бедных странников, выстирала ее, высушила, из остатков ржаной муки напекла пирогов с ягодами – подорожников, сложила их в холщовую сумку.

– Ну, вот и все, – она присела на лавку, – утром уходите. Митяша окреп, дорогу выдержит.

– Я сейчас еще раз попробую цепь разбить.

– Спать ложитесь, завтрашний день свои заботы принесет и покажет, что делать надо.

Но утром небо, до того лишь хмурившееся, разразилось такими потоками дождя, что о путешествии не могло быть и речи. Ветер гнул деревья, ливень бил в окошки.

– Будто кто стучит, о плохом предупреждает, – проговорила Агашка, – беда будет. Завтра хоть дождь, хоть снег – все равно уходите.

Вечером началась гроза. Голубые всполохи за окном на миг освещали избу.

Гром трещал, будто рвали на куски полотно. Вдруг распахнулась дверь и на пороге, озаряемый вспышками молний, появился мужчина. Митя вскрикнул, Агашка охнула, Николаша привстал с лавки.

– Ты смотри, я тебя, Агашка, дом караулить от незваных гостей оставил, а ты устроила тут постоялый двор. И за проживание, верно, денег не берешь. Нехорошо, Агашка, нехорошо.

– Ты не серчай, Григорий Федотович, – проговорила Агашка, – люди мимо шли, огонек увидали, переночевать попросились. Утром уйдут.

– А куда они шли-то, Агашка? Здесь же ни путей, ни дорог, глухомань. Врешь ты все!

Голос Агашки дрожал, и Николаша понял, что она боится. Слышно было, как гость шаркает сапогами по полу, садится на лавку.

– Все сделала, как велел? – грубо спросил он.

– Конечно, Григорий Федотович, приготовила приворотный порошок. Силы невиданной, любая строптивица ласковой станет, только о тебе, благодетель, будет мечтать.

На плечо Николаши опустилась рука.

– Я думал, ты в болоте давно сгинул, а ты живучий. Заговоренный либо?

– Так это ты, злодей?! – воскликнул Николаша – То-то голос знакомый. Я с тобой рассчитаюсь.

– Напугал! Помалкивай тут. Я тебе в долг не давал, чтобы со мной рассчитываться.

Гришаня наклонился к Мите, ухватил его за подбородок.

– Митенька, запомни: нельзя от меня убежать. Я всегда по следам ходить буду, везде тебя отыщу. Мир большой, лес густой, а стоило мне шаг ступить – сразу на тебя наткнулся. Судьба, она вона где – в моем кулаке.

– Кашки не изволите покушать? – спросила Агашка.

– Небось сухая, немасленая.

– Кончилось масло, да я сныти покрошила, с ней куда как духовито и вкусно получается.

– Ты, Агашка, на лошадь похожа, и потому корм лошадиный тебе нравится. У меня хлеба припасено да сальца кусок, не буду я твою кашу пустую есть.

Гришаня достал из-за пазухи еду, завернутую в тряпицу, ткнул Николашу в бок.

– Не хочешь? – И хохотнул: – Да я и не предлагаю.

А потом обратился к Мите:

– Чего ж домой не вернулся тогда? Я тебя караулил.

– Я, дядя Гриша, деревни своей не нашел. Никто про Оладушкино не слыхал.

– Оладушкино? Да, эту деревню отыскать непросто. А вот Блиновка здесь поблизости. Прямо на краю деревни живет красавица, то ли вдовица, то ли брошенка, я на ней женюсь. Изба у нее справная, и сама работница хоть куда. Опять же сам староста у нее в кумовьях. Какое прошение составить – к ней бегут, за советом – тоже. По деревне идет – засмотришься, воду несет – ведра не качнутся. Заживем мы с ней славно. А то смеются надо мной в деревне, обидными словами обзывают, говорят, что дурак, ни на что не годен. А в чем моя дурость? Денежки-то в моем кармане позванивают. Слыхали? – Гришаня побренчал целковыми. – Соседи спину на полях гнут, пот рукавом утирают, а я чайку попью с хорошим человеком – и утром с прибылью. Ну и кто из нас дурак? – Гришаня захохотал.

– Так ты людей сонным зельем опаиваешь и грабишь! А теперь на несчастную женщину глаз свой подлый положил. – Николай в гневе сжал кулаки.

– Ты, слепаня, кричи, да меру знай. Забыл, как в болоте купался? – Но голос Гришани дрогнул, и Николаша догадался, что тот его побаивается.

Гришаня взял мешочки с сонным и приворотным порошками, положил за пазуху.

Дождь бил по крыше, гремел гром. Агашка поставила на стол самовар.

– Утром все вместе в Митину деревню отправимся, – сказал Николаша. – Цепь разомкни. Агашку мы здесь не оставим.

– Размечтались. – Гришаня с шумом отхлебнул чаю из чашки. – Мне этот малец без надобности, свои деточки появятся, лишний рот кормить резону нету. Вот заявитесь вы к моей зазнобе, все как на духу расскажете – она и замуж за меня не пойдет. Я утра ждать не буду, прямо сейчас в путь отправлюсь. Гроза, а дрова под навесом сухие, быстро займутся, жарко. Никто на поджог не подумает, все решат, что молнией запалило.

– Ты что удумал? – Николаша шагнул на голос, сгреб Гришаню за ворот рубахи и с силой тряхнул.

Зубы Гришани клацнули.

– Да в тебе весу три пуда, а туда ж себе, грозишься. Ворона под кустом тебя испугается, а не я.

Николаша отвесил Гришане затрещину, отчего тот, упав на пол, перекувырнулся через голову и подкатился к порогу. Что-то звякнуло.

– Ну все, разозлили вы меня. – Гришаня резво вскочил на ноги и прыгнул к двери. – Попросили бы, в ножки бы покланялись, я, может, и простил бы вас. А теперь – накажу по своему разумению. А ты, сопляк, знай, – Гришаня обратился к Мите, – Блиновка твоя деревня называется, а не Оладушкино, и женюсь я на твоей матери. А чтоб она сговорчивей была, Агашка мне приворотного порошка приготовила.

– Врешь ты все! – крикнул Митя. – Никогда мамка за тебя замуж не пойдет. Безвредный этот порошок, Агашка сама сказала, что травы-муравы в него намешала. Не получится у тебя мамку околдовать. Правда ведь, тетя Агаша?

Митя повернулся к Агашке и увидел ее белое от страха лицо.

– Правда? – повторил Гришаня. – Выходит, предала ты меня. Я ж тебя спас тогда на мосту, заботился о тебе, работу давал, чтоб с голоду не померла.

– Спасибо, родимый, – буркнула Агашка, – от твоей заботы собакой на цепи вою.

– А ты полай, полай, тогда прощу. Ну? Давай! Ав-ав-ав, тяф-тяф.

– Вот и видно, что ты пес шелудивый, – усмехнулся Николаша. Он шагнул вперед, но Гришаня успел выскочить за дверь. Николаша ударил дверь плечом, но она, сбитая из дубовых досок, даже не дрогнула.

– Поленом подпер, теперь жди беды, – сказала Агашка, – не выпустит он нас живых.

– Дымом запахло, – сказал, потягивая носом, Митя. – Видать, молния в дерево попала.

В окошке показался и тут же спрятался огненный язык.

– Дрова поджег, что под навесом сохли, – ахнула Агашка. – Сжечь нас решил!

– Ой, мамочка, мамочка, – запричитал Митя, – как умирать-то не хочется!

Николаша тщетно пытался выбить дверь.

– Григорий Федотович, выпусти! Пожалей ты нас, горемычных! – крикнула Агашка.

Ей никто не отвечал. Дым наполнял избу.

Агашка упала на колени перед иконой Николая Угодника, прижала руки к груди и зашептала:

– Батюшка, святый угодниче Божий, помоги нам избегнуть злой участи. А если суждено погибнуть – дай силы достойно встретить последние минуты.

Агашка несколько раз ткнулась лбом в пол, отвешивая поклоны.

– Ой, обо что я ударилась, – проговорила она, потирая ушибленный лоб.

– Мы сейчас сгорим, а ты об ушибах думаешь, – сказал Николаша.

Митя прижимался к названому отцу.

– Нет, подожди, Коля, погибать. Угол темный. Сколько раз я пол здесь намывала, а ничего не видела. Кольцо железное. Об него я лбом и ударилась.

Агашка быстро вскочила с колен, взяла со стола нож, поддела им кольцо.

– Крышка тяжелая, помоги, Коля, поднять.

Николаша рванул за кольцо, и Агашка ахнула.

– Ход потайной. Видать, разбойники себе для отступления выкопали. Ступеньки вниз ведут, холодом тянет. Быстрей, лезьте в него, а то задохнетесь здесь.

– А ты как же, Агаша? – спросил Николаша.

– Меня крепко цепь держит, не вырваться. Ты ж сам сколько раз ее разбить пытался. Судьба у меня такая, неласковая. Короткая моя жизнь была и безрадостная. Но оттого, что помогу вам спастись, – на душе светло и весело. Бегите. Помни, Коленька, не навсегда ты ослеп, вернется к тебе зрение непременно. Прости меня за все.

– И ты меня прости, Агашка.

– Все, уходи. Дай я тебя на прощание поцелую.

Николаша почувствовал сухие горячие губы на лбу, слезы со щек Агашки капнули на его лицо.

– Бедная, бедная Агашка, – прошептал Николаша.

– Гришаня рублик потерял, когда к двери кувыркнулся, – крикнул Митя, – блестит на полу. Сейчас, тятенька, подберу его.

Но на досках поблескивал не целковый, а ключ.

– Скорей, Митя, – кричали Николаша и Агашка.

– Агашка, миленькая, не плачь, – закричал Митя, – не помрешь ты! Смотри, что нашел. Наклонись ко мне.

Мальчик быстро и ловко разомкнул замок на ошейнике, цепь упала, и Агашка вскрикнула от радости.

Она подхватила Митю на руки, быстро сбежала по ступенькам.

Николаша шагнул осторожно, чтобы не споткнуться, захлопнул крышку, и все оказались в темноте.

– Никакого просвета, – шепнула Агашка. Она опустила мальчика на землю и крепко взяла его за руку. – Как в преисподней.

– Я уж сколько времени так живу, – сказал Николаша.

Он чувствовал, как босых ног касается что-то холодное, скользкое, вытянув руку, нащупал шершавые стропила.

– Долго еще, тятя? – спросил Митя.

– Не знаю, сынок. Длинный ход разбойники вырыли. Видать, и вправду у них сила заговоренная была. Ой!

Николаша вскрикнул, наступив на острый корень.

– Ногу проткнул, – пожаловался он, хромая.

Наконец в лицо пахнуло свежим воздухом.

– Выход! – Митя отпустил руку Агашки и выскочил в проем. – Ой, хорошо-то как, дождь закончился, свежестью пахнет, тихо, спокойно, ветерок даже листвы не колышет, а звезды как горох на небо высыпали.

– Ты, Митяй, лучше осмотрись, куда нам идти, где Блиновку твою искать. Эх, как же мог ты ошибиться…

– Так если б мамка только блины пекла, я в жизни бы не перепутал. А она – то блины, то оладушки… И каждый раз говорила: «Запомни, сынок…»

– А сметанки или медку к блинам давала?

– Иной раз и давала.

– Удивительно, Митя, что ты деревню Сметанкино или Медовую искать не начал.

Мальчик засмеялся, Агашка хмыкнула.

Решили до утра переночевать в стожке сена, а как рассветет, отправляться в Блиновку.

VII

Лес коварен. Поманит веселой зеленью и закружит, обманет – не отпустит. Встречались в нем веселые, пестрые от разнотравья душистые полянки, над которыми порхали бабочки и гудели шмели, попадались грибные и ягодные места, заросли орешника, но были и места гиблые. Не приведи Господь зайти в болото, где росли чахлые ели и кривые березы. А если повезет и минуешь его, то непременно попадешь в мертвый лес, где уныло скрипят обгоревшие черные деревья.

Год прошел с тех пор, как ушел Митя с соседскими ребятишками в лес и не вернулся. Старики говорили, завел аука мальчонку в непроходимую чащу и бросил. Так бывает: услышит заблудившийся человек ауканье, решит, что человек рядом и спасенье близко, а сам, наоборот, все глубже и глубже заходит и назад уже дороги никогда не найдет. Может, леший утащил или водяной на дно болота уволок. Кто знает… Старики качали седыми головами: не жди, Малашка, своего сына. Не вернется он. Живи дальше.

Малаша с детства знала, что белые волосы и глубокие морщины означают мудрость и каждое слово стариков имеет большую ценность. Но не могла поверить в то, что ее сына больше нет на земле.

– Сердце мое чует, что жив Митяша и придет домой, – говорила она. – Однажды, весной, когда лопочут ручьи, или осенью, когда птицы соберутся в теплые края, зимой ли, когда тропинки будут запорошены, или красным летом, прибежит Митя и скажет: «Мамка, мамка, как же я по тебе соскучился!» Обнимет меня, уткнется, как обычно, в колени, только светленький затылок с завитушками виден, потом повернет личико, «родненькая моя» скажет. А я ему отвечу: «Как вырос ты, Митенька! Что так долго искал дорожку к родному дому?»

– На чудо надеется, – вздыхали жалостливо деревенские. – Кабы ума от горя не решилась.

Когда Малаша хлопотала по дому, то каждую минутку подбегала к окошку, чтобы глянуть, не идет ли сынок. Ночью спала плохо, вскакивала и выходила за дверь, чутко вслушиваясь в звуки и шорохи. Когда ходила помогать куму или подвизалась на поденную работу, вдруг все бросала и торопилась на большак. Возвращалась молчаливая и понурая.

– Ты чего, Малашка? – спрашивали ее.

– Показалось, что голос Митеньки услышала, – отвечала Малаша и продолжала начатое дело.

Андреевна, как могла, поддерживала свою постоялицу. Но она совсем одряхлела, окончательно ослепла и по большей части лежала на печке.

– Малашка, Малашка, – говорила она, – годы мои преклонные. Спасибо тебе, милая, что не собираю я куски по соседям, потому что заработать ничего уже не могу, а живу в сытости и тепле.

Однажды, когда Малаша ушла к куму, а Андреевна, по своему обыкновению, лежала на печке, явился Гришаня. Не обращая внимания на старуху, Гришаня прошелся по избе, осмотрел тарелки в поставце, проверил чугунок, лизнул кашу, покопался в сундуке.

– Хорошо! – сказал он, довольный. – Изба у тебя, Андреевна, низковата, но мне прям по росту. Главное – никто здесь больше не живет. А то у нас и притулиться негде. Братьев трое, все женаты, с детьми. И каждый угол занят. На печке – спят, на полатях[9] – тоже, на лавках – отец с матерью. Старших ребятишек на сундуки кладем. Не повернешься. Мне у порога стелют. Жену привести некуда. Свой дом строить хлопотно, да и дорого, денежки у меня есть, да не про эту честь. Вот женюсь на Малашке, приду сюда. И не примаком стану, а настоящим хозяином! Малашка будет по дому хлопотать, мне щи варить, а я ей пальцем указывать. Мастеру обязательно кровать закажу. Я не как вы, деревенщины: где пук соломы бросил – там и постель. Я человек, можно сказать, городской, каждый месяц в город мотаюсь, ихние порядки знаю. Там все на кроватях спят, перина мяконькая, подушки пухом набитые.

Гришаня расхаживал по избе, скрипел новенькими сапогами.

– Размечтался! Не пойдет Малашка за тебя. Она хоть и со свиным рылом, а умная, дельная. Да и муж у нее есть.

– Его кто-нибудь видел? И попомни мои слова, Андреевна, никто и не увидит. Потому как его сроду не было. Какой дурак на свином рыле женится?

– Ты ж собрался!

– Так то я! Сама Малашка статная, если без носа рассматривать, то красавица. Изба опять же. Одно плохо – ты, старая, мешаешься. Ты на том свете себе еще угол не присмотрела? Пора! Нажилась ты, Андревна, дай другим пожить.

Гришаня ушел, оставив дверь открытой, а у Андреевны не было сил встать и закрыть ее. Когда Малаша вечером вернулась домой, изба выстыла, ветер нанес снега на порог, замерзшая Андреевна лежала на холодной печке и кашляла.

С того дня старуха не оправилась. Как ни старалась Малаша, как ни отпаивала ее чаем из липового цвета, Андреевна не выздоравливала. В конце зимы Малаша осталась одна. Изба давила пустотой. Малаша искала себе работу у соседей, часто ночевать уходила к Марфушке и душой отдыхала в ее шумном доме.

Однажды на улице ей встретился Гришаня, стоял на тропинке и улыбался, Малаша хотела было прошмыгнуть мимо, но Гришаня ухватил ее за рукав.

– Да куда ж ты все бежишь. От счастья своего не скроешься.

– От какого счастья? – не поняла Малаша.

– Ты зачем старуху к себе домой ночевать зовешь? Боишься одна оставаться? За чем же дело стало? Только крикни – сразу приду.

Малаша побежала к подруге, у которой на руках заходился криком очередной младенец.

– И никто у меня не ночует, никакую старуху я не приглашаю, с чего он взял.

– Стало быть, следит за тобой, милая, – подумав, ответила Марфушка. – Гришаня, всем известно, гадкий человечишка. Вроде дурачок, а присмотришься – хитрости в нем много. И подлости. Видать, заглядывает к тебе в окошко. Но странно, что он старуху видит. Не Андреевна ли с того света о тебе заботится?

Марфушка положила малыша в люльку, принялась ее качать. Маленькая дочка и старший сынок Марфуши играли у печки.

– Ой, ребятишки, – всплеснула руками Малаша, – я же вам пирожка принесла, да в своих разговорах и позабыла отдать. – Достала из-за пазухи завернутые в тряпицу пироги с пшенной кашей и принялась наделять ими детишек. Те жадно похватали угощение, начали есть. Малаша перегладила сорванцов по русым головенкам, перецеловала их конопатые щечки. – Марфушк, рубахи поизносились, пора новые шить, полотно-то есть?

– Зама`шное1 только. Да платить за работу нечем, – вздохнула Марфа.

– Неужто я с тебя деньги потребую, – Малаша укоризненно взглянула на соседку. – Для кого мне копить? Сына нет, мужа нет. У тебя в избе базар, у меня – тишина могильная, иной раз кажется мне, что оглохла. Только и звуков, что сверчок за печкой поет. Тебе поспать некогда, а у меня с вечера до утра долго-долго время тянется, да сон не идет. Встану посреди ночи и молюсь, за мужа, за Митеньку.

– Видать, твоя молитва тебя и спасает, – рассудительно заметила Марфушка. – Ты дверь на ночь-то запираешь?

– Да с тех пор, как разбойников не стало, в нашей деревне никто и не запирается. Разве могу я показать, что своим соседям не доверяю?

– А ты запирайся. Засов небось есть.

– Есть, хороший, крепкий. Андреевна еще ставила.

– Я тебе своего Трезорку отдам, все равно мне его кормить нечем. Он у тебя вместо колокольчика будет. Мигом оповестит, коли кто чужой к дому подошел.

С собакой дело и вправду лучше пошло. Несколько раз Малаша слышала, как Трезор, хрипя от ярости, бросается на кого-то. Ухаживания Гришани прекратились, да и сам он на время исчез из деревни.

* * *

Март по лютости не уступал февралю. Морозы сменялись метелями, ветер заносил снегом окошки, пробирался сквозь любую щелочку. В такую погоду, как ни топи печь, все мигом выдувает, холодно. Малаша закуталась в Андреевнину шаль, села у окна.

– Тяжело путнику в такую непогоду, – прошептала она.

Сквозь вой ветра доносилось слабое постукивание, оно становилось все настойчивей.

– Заснул, что ли, Трезор? Кто-то пришел, а он молчит. – Малаша подивилась тому, что пес ни разу не тявкнул.

Она подошла к двери.

– Кто там?

– Открой, голубушка, – послышался дребезжащий голосок.

Не раздумывая, Малаша отодвинула засов и отворила дверь. На пороге стояла сгорбленная фигурка, закутанная в пуховый платок.

– Впусти переночевать, милая. Место не пролежу, лавку не просижу. Не нужна мне перина, соломы дашь – и на том спасибо. А я тебя повеселю, сказочку расскажу. Все тебе поведаю, о чем сама ведаю.

– Заходи, бабушка, – радушно пригласила Малаша, – садись поближе к печке, погрейся, сейчас я тебе чайку налью, у меня и пирог с кашей есть.

– Пирог, говоришь, – странница размотала платок и стряхнула с него снег, – это хорошо, давно я пирожков не едала, коли косточку дадут – ее глодала, чаще бранным словом угощали, злыми собаками пугали. Тяжко нам, путникам, приходится, но и добрых людей в мире много водится.

Старушка села у печки, приложив озябшие ладони к ее теплому боку. Свет лучины падал прямо на ее лицо, и Малаша невольно вскрикнула от ужаса. Лицо странницы было покрыто гноящимися язвами, глаза слезились, губы запеклись.

– Испугалась, деточка, – пытливо вгляделась в молодую женщину старуха, – не выгоняй меня на холод, хорошо у тебя, теплышко. Нет, – продолжала она, – ты не выгонишь, не посмеешь, метку-то за грех матери до сих пор на лице носишь.

Малаша провела рукой по лицу, дотронулась до своего уродливого носа.

– Иди, бабушка, к столу, – пригласила она. – Поешь, а я пока воды поставлю согреть, искупаться тебе надо, рубаха твоя стирки и починки требует.

– Побрезговали мною твои односельчане, – пожаловалась старушка, – никто не пустил: ты, говорят, заразная, а у нас деточки малые. Велели на край деревни идти, сказали, что там одинокая женщина живет.

– Правда, никого у меня нет, – прошептала Малаша, – ни мужа, ни сына.

Она поставила чугун с водой в печь и, когда вода согрелась, наполнила корыто.

– Раздевайся, бабушка, искупаю тебя. Небось давно не мылась.

– Ох, давно, деточка, летом иной раз в речке поплескаюсь, какое мне еще купание. Вши меня замучили, всю искусали.

– Я твои вещи на мороз вынесу, мою рубаху наденешь.

Зама́шным в старину называли домотканый холст, сделанный из волокна конопли.

Странным показалось Малаше то, что вода после купания старухи была прозрачной, будто никто в ней и не мылся, и мыла как был целый кусок, так и остался. Старушка, довольная, порозовевшая, переодетая в Малашину рубаху, села за стол к пыхтящему самовару.

– Хороши у тебя пироги, Малашенька, – похвалила она хозяйку.

– Сына каждый день жду, потому и пеку. Самой-то есть не больно хочется. Потом ребятишкам раздаю.

– Милостынею себя спасешь. – Старушка поднесла очередной пирог к беззубому рту.

Но сколько пирогов ни брала странница, их не становилось меньше.

После ужина старушка потянулась и зевнула, прикрыв рот ладошкой.

– Заморилась, спать хочется, куда положишь-то меня?

– Полезай на печку, бабушка, на теплых кирпичах косточки погреешь.

– Да ты что говоришь-то? – возмутилась старушка. – У тебя же там дед с внучком спят. Дед сопит, а внучок посапывает, слышь, как в четыре ноздри наигрывают.

– Не хочешь на печку – на сундук положу, на перинку мяконькую.

– Ума ты, что ли, лишилась? Ты же с мужем там спишь!

– С каким мужем? – оторопело переспросила Малаша.

– Замуж-то ты выходила? За красивого, высокого, кучерявого. Он на перинке и почивает.

– На лавку ложись, бабуля.

– На лавку сама ложись, отдохни маленько, сердечко-то измаялось, истерзалось. Последнее испытание тебе предстоит, потерпи еще, за твою доброту, за то, что прокаженную приветила, снимется с тебя проклятие.

Старушка погладила Малашу по голове, и на молодую женщину снизошел такой покой, какого она не испытывала давным-давно, с тех самых пор, как могла приклонить голову на доброе плечо своего отца. Тихая радость объяла Малашу, она засмеялась, укладываясь на лавку, закрыла глаза и сквозь сомкнутые ресницы увидела странную картину. Старушка распрямилась, ее лицо очистилось и стало светлым, словно сияющим. Лицо менялось, и Малаша сама не могла понять, кто перед ней: то ли странница, учившая ее вязать кружевные платки, то ли старица Минадора, спасшая ее в трудную минуту. Сон овладел молодой женщиной, впервые за долгое время она спала крепко и без тревог.

Голодная корова мычала в хлеву, куры, не получившие зернышко, жаловались петуху. Пышный хвост петуха переливался, гребень яростно рдел, и хозяйке непременно досталось бы, войди она в эту минуту в курятник. Но хозяйка продолжала безмятежно спать, пока солнце не послало свой лучик разбудить нерадивую.

– Ой, что это я припозднилась, – вскочила Малаша, – сроду так поздно не поднималась.

Изба была пуста, вчерашней гостьи и след простыл.

– Видать, не решилась меня будить, не попрощавшись ушла, – посетовала Малаша.

Она накормила животных, села было за прялку, но не было сил даже на эту простую работу. Испарина покрывала лоб, сердце часто билось, грудь теснило, все тело болело. Малаша опять прилегла. В сенях загрохотало.

«Марфуша пришла, – догадалась Малаша, – она без музыки ни разу еще не заявилась, обязательно что-нибудь да опрокинет».

Действительно, в избу вошла Марфушка.

– Малашка, ты чего на лавке чисто барыня разлеглась, болеть, что ли, задумала? Не наше это крестьянское дело. А я полотна на рубахи ребятенкам принесла.

– Я здорова, – вяло ответила Малаша, присаживаясь на лавке.

– Ой, что у тебя с лицом? – испугалась Марфушка.

Малаша дотронулась до щеки.

– А что с ним?

– В зеркало-то посмотри.

– Нет у меня зеркала, не на что любоваться, никогда я в него не смотрюсь.

– Да лицо у тебя все в язвах. И руки тоже. Неужто ты прокаженную к себе в дом пустила? Ей все от ворот поворот дали, а ты… Эх, дуреха. За свою доброту страдаешь. Заразилась ты, видать, от нее.

– Ты иди, Марфуша, – слабым голосом проговорила Малаша. – Вдруг на тебя болезнь перекинется. Ступай.

– Ох, Малашка, Малашка, – чуть не заплакала Марфушка, – очень уж у тебя сердце жалостливое, всех привечаешь, даже кого и не надо бы.

Всхлипывая, соседка ушла, а Малаша так и не смогла встать с лавки. Ее свиной пятачок невыносимо чесался, и стоило большого труда сдержаться и не изодрать его в кровь. Опять сон навалился на Малашу, будто и не спала она всю ночь.

Приснился ей родительский дом. Зимний яркий день. Сквозь морозные узоры на окнах в избу проникают золотые солнечные лучи. Раскрасневшаяся мать печет гречневые блины. Горка блинов растет, мать перетапливает масло, наливает его в миску, ставит на стол.

– Девки, налетайте, – весело говорит она.

Сестры подбегают, рассаживаются вокруг стола, мать будто и не замечает, что Малаша так и не вышла из своего уголка.

– Поросенушка, – отец ласково поворачивается к младшенькой, – или тебе особое приглашение нужно?

Мать и сестры недовольны тем, что Малаша сидит с ними за одним столом, но, побаиваясь отца, молчат. Малаша робко берет блин и, по примеру других, окунает его в миску с топленым маслом.

Малаша открывает глаза, давно наступило утро, даже в избе слышен беспокойный птичий гам. Вновь тяжелый сон овладевает ею.

…Ватага деревенских мальчишек и девчонок с гиканьем и визгом мчится за ней по пятам. Все вокруг прыгает: и пруд, и мостик через ручей, и сама земля, по которой дробно стучат ее босые пятки. Малаша понимает, что, если упадет или замедлит бег, преследователи налетят и начнут сечь крапивой. Навстречу идет Лушка. Малаша птицей летит к сестре, надеясь на ее защиту. Но Лушка, хмыкнув, выставляет ногу, чтобы Малаша упала. Не помня себя, Малаша перескакивает через это неожиданное препятствие и мчится дальше. Зато огненно-рыжий Оська, возглавляющий ватагу, не заметив Лушкиной ноги, спотыкается и кубарем катится на землю, на него падают другие ребята. Они поднимаются и с досады хлещут друг друга крапивой, припасенной для Малаши, достается и Лушке…

Лунный серебристый свет наполнил избу. Малаша с трудом поднялась, тело ныло и болело, как после непосильной работы. Достала из печки уголек, зажгла лучину, подбросила на жар дров и присела на пол у печки. Новая картина прежней жизни появилась перед ее глазами.

…Старшей, Дуньке, мать подарила зеркальце. Напевая, Дунька ходила по горнице, держа его в вытянутой руке. Дунька сводила черные, будто нарисованные брови, хлопала длинными ресницами, улыбалась алыми губками.

– Красавица, – сказала мать.

Все сестры наперебой стали вырывать у Дуньки зеркальце и смотреться в него. В избе началась веселая кутерьма.

Малаше интересно было узнать, что это за зеркало такое.

– Дай и мне, – робко попросила она сестру.

Дунька остановилась.

– На рыло свое взглянуть захотела? – усмехнулась она. – Давай, полюбуйся.

Малаша почувствовала подвох и хотела уже отказаться от своей затеи.

– Девки, держи ее, – скомандовала Дунька и поднесла зеркало к Малашиному лицу.

– На, гляди на рыло свое свиное, тобою только детей непослушных стращать.

Малаша билась в руках сестер, тщетно пытаясь вырваться, зеркало издевалось и дразнило ее, показывая поросячий пятачок.

– Неправда, неправда, я не такая! – в отчаянии закричала Малаша.

– У, Хрюшка, – заругалась мать. – Не такая, а какая? Нечего на зеркало пенять, коли рожа свиная.

Малаша забилась в уголок и тряслась от рыданий. То, что она столь уродлива, стало для нее открытием. Так и проплакала до вечера, пока не вернулся отец. И за все это время никто ее не утешил, не сказал доброго словечка, даже к столу не позвали.

– Дочурочка, – отец поднял Малашу на руки, прижал к себе, – о чем моя ненаглядная плакала?

– По тебе скучала, – не выдала сестер с матерью Малаша и уткнулась свиным рыльцем в отцово плечо.

…Малаша очнулась оттого, что пятачок будто горел, зуд становился невыносимым.

– Вот еще напасть, – прошептала Малаша. Она не выдержала, тронула пальцами нос и ощутила шершавые засохшие струпья. Малаша слегка почесала кожу, и вдруг та подалась и начала слезать лоскутом, как после ожога. Пятачок упал под ноги. С ужасом Малаша рассматривала свиное рыло.

– Да что же это?! – воскликнула Малаша. – Раньше хоть свиной нос, да был, а теперь никакого нет. Вовсе на улицу не выйдешь!

В голове у нее помутилось, стены избы качнулись и начали падать на нее, зажженная лучина превратилась во множество мерцающих огоньков, и все исчезло в темноте.

Кто-то долго и упорно стучал. Малаша с трудом поднялась на ноги, отодвинула засов.

– Малашка, жива ты? – в избу осторожно заглянула Марфушка. – Три дня не показываешься. Уж я вечером и кулаком, и ногой в дверь била, а ты не открываешь. Ну, думаю, может, спит. Решила, если утром тебя не увижу, придется соседей на помощь звать, дверь ломать. За хозяйство свое не волнуйся, я курочек кормлю, коровушку дою. Вот, молочка тебе принесла, попей, милая.

Малаша с удивлением огляделась. Ей казалось, что во время болезни она постоянно лежала, но изба была чисто убрана, печь натоплена, на столе стоял чугунок с кашей.

– Тебе хоть полегчало?

Марфушка подошла к окошку, раздвинула занавески, повернулась к подруге и ахнула.

– Что с тобой, Малашка, случилось? Ты куда свое свиное рыло дела? Иль студень из него сварила?

– Марфушка, всегда была ты мне доброй соседкой. Не выдавай меня, милая. Не говори никому, что пятачок мой отвалился. У каждого человека хоть какой нос, да есть. У кого длинный, у кого курносый, и только я – безносая. Ой, боюсь, скажут, что я ведьма! Выгонят из деревни. К кому Митенька мой воротится? Я лицо так в платок замотаю, что никто не догадается, что у меня рыла больше нет.

– Малашка, ты что говоришь-то? Есть у тебя нос, маленький, уточкой!

– Не может быть! – Малаша ощупывала лицо.

– Что за чудо такое? Где пятак твой? Ты его оторвала либо? Куда дела?

– Сам отвалился. На пол упал.

– Может, за печку закатился? Надо его найти и сжечь, чтоб он к твоему лицу второй раз не прилепился.

Но свиного пятачка не было ни под печкой, ни за печкой. Вместе они проверили углы, посмотрели под лавкой, даже отодвинули сундук.

– Видать, тот, кто тебе его дал, – рассудительно заметила Марфушка, – теперь его назад взял.

– Поверить не могу, – сквозь слезы говорила Малаша и трогала нос. Он был непривычно маленьким и гладким.

– Не оторви, – волновалась Марфушка, – а то вон оно у тебя как получается! То один нос, то другой. Сейчас я тебе зеркальце принесу, полюбуешься!

Словно ветер выдул Марфу из хаты. Малаша гладила непривычно маленький носик и наклонялась к ведру с водой, чтобы увидеть свое отражение.

«Была бы я поначалу такой, Николаша меня бы не бросил, – подумала она, – вся жизнь по-другому бы сложилась. Соседи как поедут в город, надо попросить их, чтоб не маленькое зеркальце, а настоящее, большое купили», – решила Малаша и откинула крышку сундука, чтобы пересчитать деньги, вырученные за поденную работу. Но вместо крошечного узелка с медяками она увидела продолговатый сверток.

Малаша развернула его – внутри плотно прижимались друг к другу золотые монеты.

– Ах, вот ведь чудо! И кто мог их в мой сундук положить? Надо бы хозяина поискать и назад ему возвратить.

Но за последние несколько дней, кроме старушки-нищенки и Марфушки, у которой сроду за душой не было ни гроша, в избу никто не заходил.

«Кто-то добрый мне подарок сделал, – с грустью подумала Малаша, – а я не рада. Пока нет со мной сыночка моего родненького, мужа любимого, нет и веселья на сердце».

* * *

Деревенские новый Малашин облик приняли поначалу с враждебным недоверием, подозревая колдовство. Но Марфушка, сопоставив некоторые события, сделала вывод, что Малашу отблагодарила прокаженная. Марфушка заглянула в каждую избу и всем хозяевам говорила одно и то же:

– Вы нищенку видели?

– Да уж не слепые, – отвечали хозяева.

– Выгнали?

– Как ее не гнать, коли она заразная?

– А Малашка приветила, искупала, накормила, напоила, спать уложила. Старушка та оказалась не простая, а волшебная. Она самые заветные желания исполняет.

Теперь все в деревне жалели, что не впустили старуху.

Скоро никто не вспоминал, что вместо маленького аккуратного носика у Малаши был когда-то свиной пятак. А Малаша терпеливо ждала, когда исполнятся слова странницы и ее муж с сыном снова будут дома. Но время шло, пробежала весна, наступило лето, Малаша, по обыкновению, лишь только стемнеет, прилаживала лучину у окошка для заблудившихся странников и ночь напролет чутко прислушивалась к каждому шороху и звуку. Постепенно молодая женщина начала терять надежду, ей казалось, что уже ничто не изменится в ее судьбе.

«Я-то раньше думала, что все мои несчастья от свиного носа, – не раз говорила она себе, – сейчас его нет, но и счастье меня искать устало. По другим путям-дорожкам бродит, в мою избушку не заглядывает».

Приходил Гришаня, обещал скоро прислать сватов.

– Ты что меня перед всей деревней позоришь? – рассердилась Малаша. – Думаешь, совсем у меня заступы нет? Вот пожалуюсь куму! Сколько раз тебе говорила: мужа я домой скоро жду.

– Скоро? – ухмыльнулся Гришаня.

Малаша кивнула.

– Ты здесь шестой год живешь. Почему твоего мужа никто не видел?

– Далеко он ушел.

– Из той дали и пути назад нету, еще никто не возвратился. И малец твой там же, – хохотнул Гришаня. – Помни, Малашка, если я чего захочу – не отступлюсь. Все мне в тебе нравится: изба справная, и на человека ты сейчас похожа стала. Половину деревни обшиваешь да обвязываешь. За работу только берешь мало. Теперь я сам расчет вести стану. Скоро ты только обо мне думать будешь, сама в гости пригласишь.

– Я и так день и ночь тебя поминаю, да все плохим словом.

– Смелая ты, Малашка!

– Убирайся, а то Трезора с цепи спущу!

Малаша хотела было уйти ночевать к Марфушке, но у той и так изба была набита людьми, как бочка огурцами. Прошло несколько дней. Вечером дрожащей рукой Малаша зажгла огонек, а сомнения не давали покоя: правильно ли она делает, не даст ли знак худому человеку.

«Господь и Его Пречистая Мать мне заступники», – решила наконец Малаша и легла спать.

Но задремать не получилось, чувства будто обострились, был слышен каждый шорох, скрип. Перевалило за полночь. В деревне залаяли собаки, возвещая приход чужого человека.

К ним присоединился Трезор, и тут в дверь постучали.

– Хозяева, не прогоните усталых путников, откройте!

Малаша оцепенела, узнав голос.

– Кто там? – спросила она, задрожав.

– Я бы вас не потревожил, под кустом переночевал бы, но со мной маленький мальчик, он очень устал.

Малаша непослушными руками с трудом отодвинула засов. Высокий плечистый мужчина вошел в избу. За ним протиснулась женщина, она держала на руках спящего мальчика.

– Дозволь хоть на лавке, хоть у порога до утра посидеть, – попросил странник. – Ищем мы деревню Блиновку. Эх, сколько дорог истоптали, сапоги изорвали, сколько людей встретили добрых и злых, а до дома никак не дойдем.

Малаша взяла лучину с окошка, поднесла к лицу молодого мужчины. Его глаза были закрыты.

– Это и есть Блиновка. Проходите, милые путники, не стойте у порога. Будет вам и постель, и еда.

Ребенок на руках женщины завозился, проснулся и повернул голову. Малаша без чувств упала на пол.

– Мамочка, мамочка, что ты так долго не открываешь глаза, жива ли? Только нашел я тебя, порадоваться бы, а ты как мертвая лежишь. Вставай, мамочка, миленькая. Ненаглядная ты моя.

– Сыночек, родненький. Сколько дней и ночей тебя ждала, лучинушку на ночь оставляла, чтоб не заблудился, нашел свой дом.

– Огонек нам и помог, – сказала женщина глухим голосом. Она сидела на лавке рядом с Николашей, положив руки на колени. – Все избы темные, боязно было постучаться. Разбудишь хозяев, а они спросонья не добрым словом, а палкой встретят. А раз свет есть в окошке, значит, не спят. Вот мы к тебе и постучались.

Малаша не выпускала сына из рук, целовала его в макушечку, нос и щеки.

– Но вот еще, – важно отстранился от нее Митя, – что ты как с маленьким. Мы, мамка, едва не заблудились. Не признал я свою Блиновку. В потемках все деревни друг на друга похожи.

– Митя, помнится, ты говорил, что мамку твою Маланьей зовут? – спросил Николаша мальчика.

– Правильно, – сказал мальчик.

– А по батюшке?

– Нет у меня сейчас ни батюшки, ни матушки, зови по имени, – ответила Малаша.

– Мама, а где бабулечка моя любимая? – спросил Митя.

– Не дождалась она тебя, простудилась сильно этой зимой да померла. До последнего дня о тебе спрашивала, увидеть хотела.

– Мамочка, а я его тятей зову, – мальчик указал на Николашу. – Знаешь, сколько раз он мне жизнь спасал! Он слепой, мамочка, совсем-совсем ничего не видит. И ногу проткнул, когда мы шли.

– Правда слепой? – ахнула Малаша.

– Правда.

– Подойди ко мне, хозяйка, – попросил Николаша. – Голос твой душу мне бередит, знакомым кажется.

Он провел рукой по мягким волосам, ощупал гладкий высокий лоб, но, когда рука коснулась маленького носика, испуганно отдернул руку.

– Прости, перепутал тебя с другой.

– А это Агашка, – продолжал Митя, – хорошая она. Ее Гришаня на цепь посадил. Злой он, погубить нас хотел. А еще сказал, что на тебе женится! Не бывать тому, правда, мамочка?

Малаша засмеялась.

– Сейчас накормлю вас, путники мои драгоценные. Самовар ставить не буду, его долго дожидаться, в чугунке есть кипяток, да каша пшеничная с ужина осталась, всем хватит.

Агашка молчала. Она поглядывала на молодую женщину. Та быстро двигалась по избе, накрыла на стол, пригласила гостей.

– Пирожки! – воскликнул Митя. – Ох, мамочка, как же я мечтал твоих пирожков поесть.

Все сели за стол. Агашка робко тянулась к куску, словно боялась, что ее ударят по руке. Николаша молча жевал, только Митя успевал и пирог есть, и кашу глотать, и вволю болтать.

После еды Малаша предложила всем лечь спать. Утро придет, новых забот принесет.

* * *

Утро принесло Гришаню.

Он по-хозяйски вошел в избу, но увидел Николашу с Агашкой и Митю.

– Вы? Неужто с того света на огонек заглянули? Петухи пропели, пора вам назад возвращаться.

– Эх, – Гришаня обернулся к Малаше, – а ты не простая, с закавыкой. Добрый человек людей в гости приглашает, а ты кого позвала? Под лавку загляни, может, у них не ноги, а копыта козлиные?

Малаша не могла понять, о чем говорит Гришаня. Видно было, что он испугался, губы его побелели и тряслись.

Николаша поднялся и пошел на голос.

– Ах ты подлец, – проговорил он, хватая Гришаню, – сейчас всю душу из тебя вытрясу. За все ответишь, негодный ты человек.

Гришаня извивался, брыкался, но не мог вырваться из крепких объятий.

– Сам попался, сам попался! – кричал он в ответ. – Ты думаешь, в воде не тонешь и в огне не горишь? Вот я деревню подниму, всем расскажу, что ты ребенка со своей подельницей украл, чтоб вам милостыню богаче подавали, а сам слепым прикидываешься, чтобы легче грабить было.

– Дрянь ты, не человек. – Николаша приподнял Гришаню и хорошенько тряхнул. – Тебя суду предать надо.

– Требую, требую суда, – тут же ухватился за эту мысль Гришаня. – Пускай народ меня судит.

– Нужно старосту позвать, – решила Малаша, – хоть и раннее время, да ничего, он до свету встает. Митенька, сбегай за крестным, и пусть сыновей своих прихватит.

– Зачем их, – струсил Гришаня, – они молодые, горячие, сначала в лоб стукнут, а потом вину искать будут. У них кулаки пудовые. Начнут размахивать – пришибут ненароком. Позови стариков, они думают долго, да судят справедливо.

Никита Ефремович с тремя сыновьями – двое были в отъезде – пришли быстро. Степенно уселись за стол. В маленькой избушке сразу стало тесно.

– Ну, кума, говори, как дело было, – начал Никита Ефремович, – пока мы шли, Митяня нам кое-что рассказал.

– Наврал! – завопил Гришаня. – Я сам все объясню.

Но староста на Гришаню не посмотрел.

– Давайте я свое слово скажу, – вызвалась Агашка. – Зовут меня Агафья Степановна Федоткина, жила в доме купца Арсентия Петровича Берсенева в городе Сольске. Я свидетельствую против этого человека, – Агашка указала на Гришаню, – что он обманом завлек меня на заимку, посадил на цепь, видите, шея до крови стерта, и заставлял составлять сонные и приворотные сборы. Много раз он хвастал при мне, что на постоялом дворе подсыпа́л сонный сбор в чай путникам и потом обирал их до нитки. В последний раз потребовал, чтобы я сделала для него приворотное зелье, говорил, что хочет жениться на женщине, то ли вдовице, то ли брошенке.

– Врет! Врет! – Гришаня скулил от страха. – Ты меня столько лет знаешь, Никита Ефремович, неужто поверишь ей?

– Потому и поверю, что знаю, – кивнул староста.

– Я тоже кратко скажу, – поднялся Николаша. – История моя долгая, к этому делу не относится. Но на всю жизнь я запомнил голос человека, который меня, слепого, толкнул в болото на верную смерть.

– Дайте и я скажу! – крикнул Митя. – Пришел он к нам в избу и говорит: что сидишь, пойдем в лес, там старик по тропинке шел, полную корзину пряников нес, за корень запнулся да все рассыпал. Мамка твоя корзину набрала, донести сил не хватает. Поспешим на помощь, досыта пряниками наедимся. Я и побежал. Так Гришаня меня к дереву привязал, рот платком закрыл, чтоб я крикнуть не мог, и ушел. А еще сжечь он нас всех хотел. А мы сбежать ухитрились.

Никита Ефремович почесал затылок.

– Да, – сказал он, – знали мы в деревне, что ты, Гриша, ничтожный человечишка, а ты, стало быть, еще и преступник. В город тебя отправим, пускай там разбираются, самосуда, как в прошлый раз, чинить не будем. Ты, Маланья, не бойся, мы тебя в обиду не дадим.

– Я свое отбоялась, – кротко ответила Малаша. – Теперь меня муж родимый защищать станет, хоть слепой, а все равно надежда моя и опора.

– Да какой он ей муж, – загнусавил Гришаня, – эдак каждого встречного-поперечного мужем назвать можно. И не совестно?

– Муж? – удивился староста, с сомнением поглядывая на Николашу. – Где ж он столько лет скрывался-то? Слепому от родного порога лишний шаг сделать трудно, а он, видать, далеко уходил.

– На заработках был. Долго я его ждала. Уже не чаяла свидеться, думала, судьба навек разлучила.

– Коли на заработки, небось что-нибудь да заработал, – не унимался староста.

– Конечно, – кивнула Малаша, – и хорошо ему платили. Место попалось выгодное, никак он его упустить не мог. Да сам, кум, смотри.

Малаша подошла к сундуку и, отбросив крышку, вытащила из потайного места несколько золотых рублей.

– Вот, – она гордо протянула монеты старосте. Тот попробовал одну на зуб и, убедившись, что золото настоящее, уважительно посмотрел на Николашу. – Не всегда Николай слепым был, недавно с ним эта беда случилась, пока назад шел, оттого так долго и добирался.

Наконец староста с сыновьями ушли, уводя с собой Гришаню. Малаша облегченно вздохнула.

– Мама, – радостно прижался к ней Митя, – ты сегодня никуда не ходи, побудь со мной.

– Хорошо, сынок.

– Малаша, ты зачем меня мужем объявила? – спросил Николаша.

– Как еще тебя назвать? Разве могу я деревенским сказать, что чужого человека приветила? Куда ты пойдешь, слепой, с больной ногой? Оставайтесь с Агафьей. Я работать в три раза больше стану, ночей недосплю, но вас всех прокормлю.

– Так-то ты права. Но я свою Малашку со свиным носом больше ни на кого не променяю. Я ее два раза предавал, больше не стану. Дороже нее никого у моего сердца нету. Что нога болит – это ты правду сказала. Подлечусь маленько и уйду. А на шее твоей сидеть не буду, не подумай, я хоть и слепой, а мужскую работу выполню. И косить могу, и дрова колоть. Мне милость не нужна, на свое пропитание сам заработаю.

Малаша опустила голову.

– Правильно, мама! Пусть у нас живет. Он не бездельник. За все берется. Мы вместе трудиться будем, я тяте всегда помощником был, – сказал Митя.

– Спасибо за приглашение, Маланья, – поклонилась Агашка. – Но ни минуточки лишней не могу у тебя остаться. Пора мне. Проводи до околицы.

Малаша шла с Агашкой по деревенской улице, обе неловко молчали.

Наконец они остановились.

– Ты куда теперь, Агаша? – спросила Малаша.

– Мир велик, на какую дорожку ступлю, та и правильная. Не хочу к одному месту сердцем прикипать. Могла бы к тетке направиться, она примет, знаю. Но пойду по Руси-матушке. Сердце мое, глупое, никак не успокоится, ноет и саднит. Не для меня золотые кудри, синие глаза. Боль свою хочу в долгой дороге утишить. А тебе, Малаша, на прощание дам травы.

Агашка вынула из-за пазухи полотняный мешочек.

– Когда Коля спать ложился, я ему на глаза клала тряпочки, смоченные в отваре. И ты продолжай, скоро воротится к нему зрение, узнает он тебя.

– Как ты догадалась, Агаша?

– Тут и гадать нечего, видны вы оба, как две горошинки на ладони. А что не поверил он тебе – не обижайся, ему тяжело пришлось.

Агашка зашагала по пыльной дороге. Встречные деревенские с любопытством посматривали на нее. Но Агашка ни на кого не обращала внимания. Облака загораживали солнце, чтобы ей не так жарко было идти. Малаша долго смотрела ей вслед.

* * *

Николаша остался жить в маленькой избушке на краю деревни. И казалось ему, что наконец-то обрел он свой родной дом. Хотя он знал, что у хозяйки обыкновенный, не свиной нос, ему чудилось, что живет у своей жены. Тот же голос, звук шагов, смех, присказки и прибаутки.

– Что ты маешься? – спросила раз Малаша.

– По жене скучаю, – ответил Николаша. – Хоть одним глазком бы ее увидеть и прощения попросить.

– Или ты ее обидел?

Николаша покаянно кивнул:

– Хуже. Я ее в беде оставил одну-одинешеньку. Думал, сына спасаю, а сам обоих потерял.

– Расскажи, Коля.

– Неохота раны бередить.

– Расскажи, вот увидишь, тебе легче станет.

Вечерело, когда он закончил рассказ. В доме было так тихо, что Николаше почудилось, будто он один.

– Малаша, ты здесь?

– Ага.

– А чего молчишь?

– Не знаю, что сказать. Любил ты ее, Коля?

– Любил, – с чувством ответил Николай. – Жаль, понял это не сразу. Обиды какие-то копил, злобу в сердце взращивал. А должен был бы теще в ножки поклониться за то, что она меня на Малашке женила. У нее же душа, – Николаша запнулся, подбирая слова, – как солнце, каждого обогреть старалась. Она не то что не говорила плохого слова – даже не мыслила. Ко всякому с открытым сердцем подходила, а всякий ее обидеть старался. Она и слова доброго в своей жизни не слыхала. Обзывали ее кто по глупости, кто по злобе. Потерял я свое золото.

– Я не про жену, про купеческую дочку спрашиваю, – мягко поправилась Малаша.

– А-а, про нее. Да чего про нее спрашивать-то? Не по мне она была. Гордая, спесивая. А любовь эта – просто блажь. Лестно мне показалось, что меня, без роду и племени, сироту горемычную, красавица купчиха полюбила. Вроде как я в своих глазах поднялся, ее достоин стал. Красивая она, слов нет. Глаза черные, коса в руку толщиной, а Малашка моя со свиным рылом мне все равно дороже. Пока рядом с купеческой дочкой был – вроде и чувства какие-то в душе появлялись, а расстался – и позабыл, ни разу о ней не подумал.

– Мама, дай хлебушка, мы с Егоркой с дядей Ильей в ночное пойдем, – в избу вприпрыжку влетел Митя.

Малаша быстренько собрала в узелок еду, отдала сыну.

– Хороший у тебя мальчишка, – вздохнул Николаша, – добрый, ласковый.

– И у тебя хороший, – ответила Малаша. – А давай, Коля, я тебе свою историю расскажу. Она у меня тоже интересная.

Чтобы не терять зря время, Малаша села за прялку и начала:

– К Рождеству Мартын Гаврилович всегда собственноручно колол свинью…

Зажглись и погасли звезды, месяц проплыл по небу – закончилась короткая летняя ночь.

– Вот и утро, – Малаша поднялась с лавки, – новый день начинается.

– И жизнь новая у нас начинается, – глухо произнес Николаша. – Не прогонишь ты меня, Малаша? Я ж тебя сразу по голосу узнал, а потом нос пощупал и себе не поверил.

– Как же тебя прогнать, – изумленно воскликнула Малаша, – когда ты мне всего на земле дороже?

– Сама видишь, я хоть и слепой, но тебе не обуза.

– Ах, Коленька, да если б ты только на печке лежал, я и тогда была бы тебе рада.

– Малаша, прости меня за все. – От стыда Николаша низко опустил голову, из глаз текли слезы.

– Что ты, Коленька, лицо прячешь? Не сдерживай чувств, пускай душа слезами очистится.

– Хоть бы мне на тебя взглянуть, да на Митяшу, сыночка моего родненького. Надо же, не знал, кем он мне приходится, а всем сердцем к мальцу привязался. Ох, как же я перед вами виноват…

– Ты провинился, ты вину и искупил, сына от погибели спас, меня – от позора.

– Глаза щиплет, от слез, что ли, – пожаловался Николаша, – прямо жжет, как тогда в лесу от огня папоротника.

– Давай я тебе глаза отваром промою. – Малаша достала кувшин с настоем травы, что дала ей Агашка.

– Ой, еще больней стало, мо́чи нет, – сквозь стиснутые зубы простонал Николаша, – будто ножом режет.

Слезы еще обильней потекли из его глаз.

– Вроде отпустило, – наконец сказал Николаша, – полегчало маленько.

Он раскрыл глаза, зажмурился и снова раскрыл.

– Малашка!

– Что ты, Николенька?

– Свет. То все темно вокруг было, а теперь свет появился. Будто кто пелену с моих глаз снял. Пятна какие-то яркие. Одно розовое.

– Это кофта моя, Коля.

– А юбка, неужто синяя?

– Да, – радостно засмеялась Малаша. – Коля, к тебе зрение вернулось?

– Вижу, я снова вижу. Господи, вот радость! – Николаша поднялся с лавки, подошел к жене, дотронулся до шелковистых волос, еще не спрятанных под косынку.

– Малашка?

– Что, Коля?

– Какая же ты красивая. Правду мне бабка Степановна пророчила, что на королевишне женюсь, на лебедушке белокрылой.

Малаша смущенно отвернула лицо.

– Не прячься, милая, дай хоть полюбуюсь на тебя. Взгляни мне в глаза, скажи, простила ли.

– Я на тебя никогда зла не держала.

– Подарочек мой носишь, – Николаша дотронулся до зеленых камешков на шее жены.

– Как надела, ни разу не сняла, будто знала, что от тебя они. Вон и сынок домой бежит, торопится, – сказала Малаша, бросая взгляд в окно.

– А что ж он говорил, что нос у тебя обычный? Митя только начал о своей матери рассказывать, я сразу на тебя подумал.

Малаша, покачав головой, взглянула на мужа.

– Любит Митенька меня, вот и не видел никакого изъяна. Он про мой нос и не спросил даже, будто всю жизнь такой курносый и был. Сердце у него чистое, плохого не замечает.

Николаша понурил голову.

– Мамка, тятя! – Мальчик влетел в хату, повис на шее у матери. – Как весело было! Крестный дал на лошадке покататься.

– Сынок, а у нас радость. Тятя твой прозрел.

– Ой, правда, миленький?

Митя подскочил к отцу, обнял его за колени. Николаша поднял сына, прижал к груди.

– Митенька, наконец-то я на тебя посмотреть могу. Синеглазый ты какой.

– Чего ж ты плачешь, тятя, радоваться надо, а ты плачешь.

– Эх, сыночек, у нас, взрослых, так бывает, плачем мы от счастья.

– Смешные вы, взрослые, – пожал плечами мальчик.

* * *

Начало осени было таким теплым, что порою казалось, будто опять вернулось лето. Счастье поселилось в маленькой избушке. Встав до свету, Малаша принималась за нескончаемые домашние дела. Но как ни старалась, обязательно то чугунком громыхнет, то ложку уронит. Николаша тут же просыпался.

– Уже на ногах, милая. Никогда ты не отдыхаешь. Что ж меня не будишь?

– Устал ты вчера, поспи немного.

– Добрая ты, Малашенька, всю работу готова на себя взвалить.

– Я привыкшая, сколько лет одна да одна.

– Но теперь-то мы вместе.

Солнце зажигало огни на траве, горела натянутая на былинки паутина, сверкали корзинки пастушьей сумки, все просыпалось. Медленно сбрасывали с себя дрему ракиты, росшие по берегам речушки, да и сама речка словно начинала убыстрять свое до того медленное течение. Раннее утро в деревне – благодать.

Малаша гладила спящего сыночка по светлой головушке:

– Митяша, мы с папой пойдем, крестный твой звал, помочь ему надо.

– Ладно, мам. – Мальчик переворачивался на спину, и Николаша с нежностью глядел на бессильно раскинутые ручонки, зарозовевшие щечки, сбитые худые коленки, высунувшиеся из-под одеяла.

– Малашка, – не раз говорил Николаша, – не налюбуюсь я на сыночка. Какая ж ты молодец, что сына сберегла.

– Это ты его спас, Коля. Не дал злому человеку его погубить, сам слепой был, а до дому довел. Я в избе сидела, и всех дел у меня было – на дорогу смотреть да ждать. А вы с Митей сколько всего пережили. Как вспомню об этом – сердце от боли заходится.

Вернувшись с работы, Николаша, какой бы ни был уставший, сажал Митю на колено и качал его, а то изображал лошадку, взгромоздив седока себе на шею.

Малаша часто вспоминала своих родителей и беспокоилась о них.

– Мы в тепле, сытости, – горевала она, – а мои отец с матерью живут впроголодь, в ветхой лачуге. Найти бы их, я б им ноги мыла, с ложечки кормила. Сама бы недоедала, недосыпала, лишь бы им было хорошо.

И в теплый ясный день печалилась Малаша, а уж когда зарядили дожди, заунывные и долгие, как панихида, Малаша и вовсе пала духом.

– Где вас искать, родные мои, – говорила она, – хоть бы весточку какую подали.

Весенний дождь благодатный, летний – живительный, осенний – нагоняет тоску да раскиселивает дороги. Небо – как порванные вылинявшие тряпки, висят тучи лохмотьями, с деревьев облетают последние, потемневшие листья. Неуютно и холодно. В такие дни хорошо сидеть у печки, вспоминать летние теплые деньки, заниматься домашними делами.

Митя прижимался курносым носиком к оконному стеклу и огорченно говорил:

– Ну вот, теперь на улицу не выйдешь, с ребятами не побегаешь.

– Ничего, сынок, скоро зима, снежок выпадет, укроет пригорки, куда как хорошо будет с горочки катиться, – утешал его Николаша.

Однажды Митя смотрел, как потоки дождя бегут по стеклу, и вздыхал от скуки.

– Кто-то идет, – вдруг крикнул он, – сгорбленный, еле ноги передвигает! Тятя, босиком мужик-то. Вон, голую ногу из грязи вытянул. Помнишь, как мы с тобой горе мыкали? Давай его к себе позовем, пускай обогреется.

– Зови, – согласилась мать. – Как раз сейчас обедать будем.

Митя выскочил за дверь и уж было собрался позвать странника, но тут же зажал рот обеими руками, чтобы ни один звук не вырвался наружу, и заскочил назад в избу.

– Запирай дверь скорее, тятя, миленький. Это же тот старик нехороший, а следом, верно, и старуха идет.

– Что ты переполошился? Какой старик?

– Его старуха нашу одежду продала и рубль у тебя с шеи срезала. Забыл, что ли?

– Отец, – ахнула Малаша. – Почему же он один, неужто с матерью беда стряслась?

Она выскочила за дверь, не обращая внимания на дождик, замахала руками страннику.

– Сюда, сюда! – закричала она.

Старик вместо того, чтобы ускорить шаг, остановился. Спина его согнулась еще сильней, видно было, что он задыхается от кашля. Наконец он оправился и так же медленно пошел к Малашиному дому.

Она во все глаза смотрела на отца. Жалость охватила ее душу, даже слезы выступили на глазах. Разве мог здоровый, сильный мужчина за несколько лет превратиться в дряхлого старика? Малаша узнавала и не узнавала отца. Он действительно был бос, а штаны с рубахой, никак не подходящие для этого времени года, едва-едва прикрывали тело.

– Мир дому твоему, – сказал Мартын, приближаясь и кланяясь хозяйке в пояс. – Позволь, добрая душа, в хлеву у вас переночевать. Хоть ночь в тепле и под крышей проведу. Недолго мне осталось ноги из грязи вытягивать, пожалей меня, хозяйка.

– Отец, – воскликнула Малаша, – неужто ты меня не узнаёшь?! Ведь я твоя дочь.

– Слабы глаза мои стали, – пробормотал старик, щурясь. – Какая ж ты мне дочка? Не Лушка ты и не Дунька, не Феклушка, не Акулька и не Нюрка. Думал, с добрым сердцем меня позвала, а ты насмехаешься. Эх! – Старик махнул рукой и хотел было уйти, но Малаша схватила его за рукав.

– Разве не было у тебя еще одной дочки?

– Померла она, – повесил голову старик, – уж как я по ней плакал! Была бы жива, я под чужими порогами бы не спал, как пес приблудный.

– Посмотри на меня, отец.

Мартын прищурился. Он видел перед собой красивое лицо. Глаза большие, серые, с длинными ресницами, и брови знакомые – вразлет, да нос-то чужой.

– Не узнаёшь? Это же я, Малаша. Нет у меня больше свиного пятачка. Заходи, отец, в избу, я тебе все расскажу.

– Малашенька, – вскричал Мартын, – дочка моя ненаглядная! Жива, жива родненькая. А мать-то… Ох, ох, горе, горе.

Дождь прекратился. Ветер подхватил полегчавшие выплаканные тучки и метнул их в сторону, солнце тут же выглянуло в просвет, и вдруг на небе показался кусочек радуги. Унылый серый день сразу стал ярким и сияющим.

Митя выскочил босиком на порог.

– Радуга-дуга, – весело напевал он, из других изб тоже высыпали ребятишки и начали месить грязь.

– Простудишься, – заругалась Малаша, – беги сейчас же в дом!

– Ничего, не простудится, – сказал Мартын, – радуга и летом веселит, а осенью и подавно счастьем сердце наполняет. Пускай мальчонка порадуется. Детские годы проходят быстро. Малаша, твой сынок?

– Мой.

– Признал я его, приходил к нам с Колькой. Да что ж Колька говорил, что ты померла?

– Заходи, отец, не стой на пороге, отдохни, поешь, все тебе объясню.

– Как судьба человеком крутит, – задумчиво проговорил Мартын, выслушав рассказ дочери, – будто пылинкой на ветру, куда захочет, туда и унесет.

– На судьбу мне грех жаловаться, – кротко улыбнулась Малаша, – в доме всего у меня вдоволь, сыночек на радость растет, муж любит, и ты, отец, теперь рядом со мной.

– Мать-то, – заплакал Мартын, – увидела бы тебя такой, в ногах бы валялась, прощения просила. Ох, знала бы она, что родного внучка́ обобрала.

– Расскажи, отец, что с ней случилось.

– Когда твои Коля с Митей ушли, мы и не слыхали, проснулись только к полудню. Смотрю, а Парашка узелок развязала, а в нем кусок свиного окорока и половина пшеничной ковриги. Я ее спрашиваю, откуда, мол, взяла, а она похохатывает. «Там, – говорит, – и взяла, где сейчас нету. Колька, видать, Малашку извел, вот я его и наказала, зипуны-то его и мальца продала». – «Ты что наделала! – говорю. – Они ж замерзнут. А мальчонка маленький совсем, не ровен час заболеет!» – «Ничего, они днем под весенним солнышком погреются. Так еще подарочек от Кольки получила, – похвасталась Парашка и показала серебряный рубль, – у Кольки на шее был. Я его срезала осторожненько, он и не почуял».

«Греховодница ты, жена, – говорю я ей. – Двух горемык обобрала: слепого и мало́го. Ведь нам с тобой легче живется, чем им. У нас крыша над головой есть, картошка в погребе, а они голодные, промокшие, уставшие. Вот куда они пошли? Подлая ты душа, и никакой урок впрок тебе не идет».

«Хоть как обзови, а мне хорошо и весело!» – смеется Парашка, а сама окорок кусает и хлебом заедает.

«Эх, жена, – говорю я, – за твой грех Малашка уродиной стала, а ты никак не уймешься, или гнева Господнего не боишься?»

«Чего мне его бояться. Или это грех – у зятя рубль позаимствовать? А я ему как помогала! Когда женился, четвертной сулила».

«Так ведь сулила, не дала».

«Ну и пускай Господь меня накажет, коли я такая плохая».

И вот веришь, Малашенька, дочка моя ненаглядная, речушка вышла из берегов, подхватила наш домишко и смыла его. Я сам еле выбрался, а Парашка…

Мартын опустил голову. Из его глаз капнули скудные слезы.

– Жалко мне ее, дочка. Сколько лет мы вместе прожили.

– Не плачь, отец, теперь я буду о тебе заботиться. – Малаша обняла отца.

Прошло время. Мартын оправился, прежняя сила к нему, конечно, не вернулась, но и на печи без дела он не лежал. Вместе с Николашей они начали ставить пятистенку, на золотые монеты прикупили земли. Мартын лично ходил на ярмарку за лошадью. Через год в новом доме висела люлька, где, улыбаясь, лежала сероглазая девчушка. Митя с радостью качал колыбельку и пел сестренке песенки.

– Вот ведь сердце золотое, – вздыхал Мартын, глядя на дочь. – Жаль, мать так и не поняла, какую великую радость послал ей Господь.

Примечания

1

Кунежиться – капризничать по нездоровью (диал.).

2

Гольтепа – голытьба, беднота (прост.).

3

Коник – лавка, скамья в крестьянской избе возле двери или печи в виде длинного ящика с крышкой.

4

Чуни – лапти из пеньковой веревки (нар. – разг.).

5

Кубан – глиняный кувшин с носиком и ручкой.

6

Большак – большая грунтовая дорога.

7

Тракт – большая наезженная дорога.

8

Сиделку.

9

Полати – широкая лежанка, располагавшаяся в избах под потолком между печью и противоположной ей стеной.

Content

Елена Мусатова
Золотое сердце

Примечания