Евгений Лукин

Катали мы ваше солнце

© Е. Ю. Лукин, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Катали мы ваше солнце

Научно-фантастический роман

Тем только и дышим, что знать не знаем.

В. И. Даль

Глава 1. Ночка тёмная

Кудыка был разбужен дробным, глуховатым бряцаньем медного позвонка. Заворочался на лавке, с надеждой выпростал из-под одеяла, подбитого заячьим мехом, всклокоченную голову, но, разлепив веки, так ничего и не увидел. Черно – как в полене. «Трык-трык… – поскрипывало и постукивало неподалёку. – Трык-трык…» Приподнялся на локте, всё ещё ожидая, что вот-вот порозовеют, засветятся репейки[1] слюды в широком косящатом оконце.

Не дождавшись, крякнул, помянул в сердцах шишимору[2] и всех родичей её, потом запустил пятерню в редкую от частых раздумий бородёнку и, уставясь в невидимый потолок, стал сердито соображать, что же он всё-таки напутал в хитром своём резном снарядце. Днём вещица работала исправно и бряцала вовремя, если и промахивалась, то самую малость, а вот восхода, вишь, не угадала ещё ни разу. Может, и впрямь шишимора шалит? Однако в шишимор, по правде сказать, Кудыка не особенно-то и верил. Он, если на то пошло, и сам о прошлом годе, сговорившись с Плоскыней, подсадил шишимору княжьему боярину Блуду Чадовичу. Резали они с тем Плоскыней в тереме вислое крыльцо[3] о двух столпах. Крылечко вышло – загляденьице, да вот прижимист оказался Блуд, недоплатил. Ну и стало быть, с того самого дня возьми да и заведись шишимора. Скрипит, стонет – хоть из терема беги. Долго крепился Блуд, а всё одно не стерпел, послал за Кудыкой да за Плоскыней, уплатил сполна. И – как корова языком слизнула, нет шишиморы. Такое вот диво.

Кудыка ухмыльнулся, припоминая давнюю эту проделку, и сел на лавке, накинув на плечи зипунишко[4]. За ночь горенка выстыла, пробирал озноб. Либо огонь вздуть? Кудыка встал и в чёрной, как сажа, тьме сошёл крутой двенадцатиступенной лесенкой в подклет, где потрогал чуть тёплую печку и хмыкнул довольно. Печью своей Кудыка гордился. Сложенная из греческого кирпича и лишь сверху обмазанная глиной, жар она держала, почитай, всю ночь. В двух шагах от Кудыкиной подворотни по речке по Вытекле пролегал путь «из варяг в греки» – ну как тут не попользоваться такой оказией! Были бы только денежки. А денежки у Кудыки были. Не чурки деревянные, как у прочих берендеев, а мелкое серебро, дробная монета, у тех же греков наторгованная.

Хитёр был Кудыка, ох хитёр! Другой бы на радостях изразец муравленый пустил по печке, стены бы в горенке красной кожей приодел, а он по-смирному – глиной да рогожкой. Назови кто в людях Кудыку зажиточным – на смех бы ведь подняли. Хоть и дом у него двупрясельный[5] – горница на подклете, и дым вон из трубы, а не из окна волоком. А всё смекалка Кудыкина. Иной аж прослезится, о художестве[6] своём говоря, да кто ж ему поверит-то? А Кудыка как начнёт хвастать, провираясь для виду, все от хохота с лавок валятся. Что с такого возьмёшь? Потому и поборы на него падали самые лёгкие, и даже Кощей, под которым ходили все теплынские берегини, хранил Кудыкин двор лишь по малому оберегу[7]. А мог бы и по большому, раза в два дороже…

Кудыка отнял заслонку, лицо нежно тронул неворошённый жар под пеплом. Стало быть, всё-таки дед вставал среди ночи да подтапливал. Древорез пошевелил кочергой, обдав красноватой позолотой рубаху, и, нашарив тугой, увесистый, как кирпич, стружечный жемок, сунул в печь. Вскоре загудело густое весёлое пламя, забегали по стенам тёплые зайчики. На полатях тут же закряхтел и заохал старый дед Пихто Твердятич:

– О-хо-хо, внуче Кудыче…

– Ты спи, дед, спи, – успокоил Кудыка. – Темно ещё…

– Темно… – недовольно повторил дед. – То-то и оно, что темно. А почему темно-то?

– Рано потому что, – ответил Кудыка, отправляя в огненную пасть печи ещё один плотный стружечный кирпичик.

Полати заскрипели, затрещали, всколыхнулась лежащая горбом ветхая шубейка, и в пятнистой полутьме явилось морщинистое резное личико деда. Кудыка инда[8] залюбовался. Уж на что он сам слыл первым древорезом в слободе, а поди ж ты, выведи так-то вот каждую морщинку!

– Незаплатана ты башка! – гневно выкатывая глаза, прошамкал дед. – Рано ему! Солнышку-то давно уже встать пора!

– Ну ты солнышку-то не указывай, – ворчливо заметил Кудыка, закрывая заслонку. – Пора ему там не пора…

Дед крякнул и примолк. Потом заворчал снова, на этот раз тревожно, испуганно:

– Раньше-то, а? Лето – долгое, зима – мягкая… Весной как пригреет – смотришь: а лёд по речке по Сволочи шорохом идёт вовсю. А ныне вон уже и Вытекла по затонам подмерзать стала… Эх! Прогневалось на нас ясно солнышко…

– Это за что же? – спросил Кудыка.

– А не надо было греков пущать в государствие! Время мерят, часы ладят…

Кудыка хмыкнул, засветил ночник и вышел в сени, где умылся ледяной водой из кадки, всё посматривая, не зарозовеют ли слюдяные чешуйки в оконце.

– А знаешь, почему греков греками зовут? – снова заговорил дед, стоило Кудыке вернуться. – Грешные потому что! А ты вон с ними дружбу водишь, с ча-сов-щиками!

Последнее слово дед выговорил презрительно, как выбранился.

– Как же это греков не пущать? – удивился Кудыка. – Ежели не пущать, так это бесторжие будет. Бесторговица.

– Да и леший с ней, с бесторговицей! – взвился дед. – Зато, глядишь, солнышко смилуется, припечёт…

Кудыка не дослушал и снова поднялся в горницу. «Трык-трык… – всё так же поскрипывал и постукивал резной снарядец. – Трык-трык…» Гирька на ремешке свисла уже чуть ли не до полу. Греки греками, а и мы кое-что можем. Немудрёная вроде снасть: два пупчатых колеса с колебалом да позвонок с опрокидом, а вот поди ж ты – время кажет и в позвонок бряцает на закате. Ежели бы ещё и на рассвете бряцала – цены бы ей не было.

Кудыка нахмурился, остановил колебало и, намотав ремешок на валик, снова качнул. Трык-трык… А ведь дед-то прав. Ночи теперь не в пример длиннее стали. Шутка, что ли, лишних три оборота ремённых на ночь накинул! Позавчера два, вчера три… Сколько ж ещё набавлять-то? Ремня не хватит…

Долго бы ещё размышлял Кудыка, но тут мелькнули наконец в слюдяных репейках окна дробные алые искорки. Обрадоваться, правда, не успел – понял, что не солнышко тем искоркам причиной. Кто-то бегал по улицам с огнём, да и не один. А вскоре стали слышны и отдалённые крики.

Кудыка торопливо подпоясал зипун и, на ходу влезая рукой в рукав шубейки, заторопился вниз по лесенке. Дед Пихто Твердятич, привскинувшись на полатях, тревожно склонял ухо к невнятному шуму:

– Что там, Кудыка?

– Да кто ж его знает! – так же тревожно отвечал ему тот, срывая со стены кистень-звездыш[9]. – Не иначе опять лихие люди доброго человека в чужой клети поймали…

Нахлобучил шапчонку, выбежал в чёрные сени, отнял засов. Очутившись на низком крыльце, первым делом взглянул на восток. Нет, ничего там не светилось и даже не розовело.

Серебром сияли гвоздики звёзд, вколоченные во множестве в огромное чёрное небо. Ночь стояла такая ясная, что на шляпках покрупнее можно было различить насечку.

Узкой, прокопанной в сугробах тропинкой Кудыка приблизился к воротам об одном полотне и, вынув брус, с трудом приотворил заметённую калитку. По тихой улочке, страшно сопя и громко хрустя настом, кто-то шёл, направляясь к дальнему концу слободы, – тёмный, косолапый и с посохом. А может, и с колом.

– Плоскыня, ты, что ли? – наудачу окликнул Кудыка.

Косолапый обернулся, набычился. И впрямь Плоскыня.

– А то кто же! – всмотревшись, чьи ворота, мрачно бросил он.

– Куда это ты до свету наладился?

– Иех! – вскрикнул в сердцах Плоскыня. Сгрёб с лохматой головы лохматую шапку, хотел было швырнуть под ноги, но, схваченный морозом за уши, тут же нахлобучил снова. – Ну попадись она мне только под правую руку!

– Жену, что ль, опять ищешь? – сообразил Кудыка.

– А то кого же! – гаркнул Плоскыня. – Проснулся – хвать! Нет её! Ну, Докука! Я те покажу, как чужих жён с панталыку сбивать!

– Думаешь, у него она?

– А то у кого же!

Плоскыня ухнул, ударил колом в наст и захрустел дальше.

Кудыка покачал ему вослед головой, однако личико у самого было лукавое. От самого-то от Кудыки жена давно с греками сбежала, оставив ругательное берестяное письмишко. Да перед тем ещё зуб кочергой выбила. Смеялся тогда Плоскыня над Кудыкиной бедой, ох смеялся.

Ухмыляясь, Кудыка запер уже калитку, когда снаружи снова захрустел наст, послышались зычные голоса, а потом кто-то грянул кулачищем в воротину, чуть с верейного столба[10] не сорвал.

– Открывай!

Кудыка заробел, но не слишком. В зазорах меж досок полоскались алые отсветы, щели словно облизывались. Раз с огнём пришли, значит не от Кощея.

– А ты кто таков, – сердито спросил Кудыка, – чтоб горло драть!

– Княжья рать, – складно рявкнули с той стороны.

Кудыка вспотел на морозе и кинулся отваливать подворотню. С натужным визгом отъехало, деря наст, дощатое полотно, и во двор, высоко подняв стеклянные греческие лампы, ступили человек семь в кожухах, из-под которых виднелись кольчуги. Первым, раскидывая короткими крепкими ногами полы медвежьей шубы, шествовал дородный Блуд Чадович.

Суров был боярин: из-под горлатной шапки седоватая грива; лик, ежели сбоку смотреть, точь-в-точь как у зубра; глаза строгие, чуть навыкате.

– Так какой же это Докука? – с негодованием вопросил боярин, сунув лампу едва ли не в лоб хозяину. – Это ж Кудыка, он мне о прошлом годе шишимору в терем подсадил, лоботёс!

– Кудыка я, – сдавленно подтвердил Кудыка, кланяясь. – А Докука – он, непутёвый, на том конце слободы живёт.

Блуд Чадович издал досадливый рык, повернулся и молча вышел. Храбры[11] расступились, пропуская боярина, и поспешили следом. Последнего Кудыка изловчился поймать за рукав:

– Брате, а, брате…

Тот обернулся, недовольный.

– Что деется? Растолкуй! – взмолился древорез.

– Что деется, что деется… – Храбр нахмурился, потом вдруг прыснул и, кинув опасливый взгляд через плечо, подался к Кудыке. – Вишь, солнышко-то припоздало сегодня… – радостно зашептал он. – Ну, боярин, стало быть, возьми да и проснись до свету… Послал в светлицу к племяннице своей к Шалаве, значит, Непутятичне, а племянницы-то – и того… и нетути… Вот ищем теперь.

Повернулся было идти, но Кудыка не пустил:

– Да что ты мне про племянницу! Солнышко-то припоздало – почему? Может, указ какой оглашали, да я не слышал?

Храбр крякнул, взглянул боязливо на чёрный восток и, тут же отведя глаза, решительно освободил рукав.

– Не было никакого указа, – уклончиво буркнул он. – Да встанет когда-нибудь, куда денется!

Кудыка смотрел ему вслед и скрёб затылок. Что Плоскыня до свету проснулся – не диво, но бояре – они-то ведь чуть не до полудня спят… Ох, и впрямь неладное что-то творилось сегодня со светлым и тресветлым нашим солнышком – ну не желало вставать, и всё тут! Кудыка потрогал языком прогал в зубах и принялся затворять воротину. А по улочке тем временем пробежали ещё две серые тени – тоже с колами и в ту же сторону.

– Эй, берендеи! – позвал Кудыка. – Далеко собрались? Не к Докуке ли?

– К нему, чтоб его пополам да в черепья! – останавливаясь, бросил один из них.

– Не спеши, – посоветовал Кудыка.

– А что такое?

– Да там и без вас народу хватает.

Берендеи уставились друг на друга, запрокинув не чёсанные с вечера бороды. Кудыка прижал воротину и наложил засов. Ну, нахлещут сегодня кому-то загорбок… Привалил подворотню и двинулся по узкой тропинке меж сугробов к дому.

Дед Пихто Твердятич сидел перед печкой на корточках и совал в огненную утробу очередной стружечный жемок.

– Или погорельцев возьми, – сердито сказал он, не оборачиваясь. – И лезут к нам, и лезут… Попрошайничают, колдуют… И ведь что плетут: солнышко-де у них погорело! Не погорело оно, а просто отвернулось от них от забродыг, вот и весь сказ…

Кудыка насупился и, не отвечая, поднялся к себе. Ночник стоял на столе рядом со снарядцем. В трепетном желтоватом свете обозначались сложенные в углу чурочки и дубовый винтовой жом для стружек, задуманный и слаженный самим Кудыкой. Зарядишь в него всякого сора древесного, закрутишь – и выходит стружечный жемок плотный-плотный. Ни дать ни взять греческий кирпич, из каких печка сложена… В слободке над Кудыкой посмеивались: додумался-де, в горнице работает! Так оно ведь светлее в горнице-то…

Кудыка ещё раз взглянул на глухой переплёт окна. Брюхо внятно подсказывало, что пора бы уже и позавтракать. Однако до света, не помолясь на ясно солнышко, завтракать было не принято. Вот ещё незадача-то… А ежели оно (солнышко то есть) вдруг возьмёт и совсем того… не взойдёт? От такой мысли у Кудыки ерши[12] по телу встали. Почуял хрупкость в ногах и опустился на лавку с прислоном.

Трык-трык… Уставился на гуляющее туда-сюда колебало. Да уж не часы ли он греческие сладил ненароком? Часы у берендеев были под запретом – все, кроме солнечных. Даром, что ли, волхвы толкуют: не людское это дело время мерить. Солнышко-то оно всё видит. Обидится добросиянное и вовсе скроется… Да нет, какие часы? Подлинные часы, сказывают, из железа ладят, с цифирью…

Вдруг вскочил, сорвал с валика ремень с гирькой, разъединил пупчатые колёса, снял колебало. Медный позвонок грянулся, звякнув, на стол, покатился по кругу. Кудыка заметался по горенке, пряча резные части разобранного снарядца среди чурок и за жомом. Рассовав, остановился, тяжело дыша. Не вынес тишины и снова сбежал в подклет, к деду. Тот сидел у печки и, кутаясь в шубейку, задумчиво пучил глаза.

– Дед, а дед… – жалобно позвал Кудыка ещё с лесенки.

Старый дед Пихто Твердятич очнулся и посмотрел на внука:

– Чего тебе?

– Да вот думаю… Сидим тут на тощее сердце… Вчерашнюю кашу не разогреть ли?

– И думать не смей! – Деда подбросило с лавки. – Совсем осерчает солнышко – будешь тогда знать!

Кудыка помялся, поправил светец и, присев рядом с дедом, уронил плечи.

– Вот ты говоришь: погорельцы… – беспомощно начал он. – Солнышко-де от них отвернулось… А почему отвернулось-то?

Дед долго молчал, жевал губами.

– Согрешили, стало быть, вот и отвернулось, – недовольно ответил он наконец.

– А как согрешили-то? Время мерили?

– Может, и мерили. Кто их знает…

Кудыка приуныл окончательно.

– А греки? – спросил он с надеждой. – Греки-то вон тоже, говоришь, часы ладят… Что ж оно от них-то не отвернулось, от греков?

– Это кто ж тебе сказал, что не отвернулось? – Дед зловеще усмехнулся. – Ещё как отвернулось! Солнышко-то садится – куда? В Теплынь-озеро. А греки как раз за Теплынью, на том берегу… За краем света, стало быть…

Опешил Кудыка:

– Что ж они, выходит, во тьме живут?

– Выходит, во тьме…

– А варяги?

– И варяги! – решительно отрубил дед, потом хмыкнул и задумался. – Нет, ну… – покашливая, добавил он. – Когда солнышко встаёт, оно немного и варягам светит… А когда садится – грекам…

Замолчал, моргая. Кудыка глядел на него во все глаза, и в голову лезло такое, от чего у доброго берендея, глядишь, последний ум отшибёт.

– А как же греки сказывают, – с запинкой спросил он, – что у них солнышко жарче нашего?

– А ты больше греков слушай! – огрызнулся Пихто Твердятич. – Они тебе много чего понарасскажут, греки-то… Просто морок такой бывает над Теплынь-озером. Сразу после заката. Так и называется – ложное солнце. Или греческое… И жара от него никакого нету, видимость одна…

– Да погоди ты, дед! – взмолился Кудыка. – Морок – ладно! Кляп[13] с ним, с мороком… Но само-то солнышко, оно ж едино!

– В двух ликах, – строго добавил дед, поднимая корявый палец.

– Это понятно, – торопливо поправился Кудыка. – Чётное, стало быть, и нечётное… Но ведь оба лика-то – всё равно светлые! Как же оно тогда отвернуться может? Чем оно отвернётся-то?

Дед открыл было рот, но, видно, и у него тоже в голове захлестнуло – так ничего и не ответил старый.

А что до двух солнечных ликов, то тут дело было тонкое. Всякий берендей точно знал, чётное сегодня солнышко на небесах или же нечётное. Ежели, скажем, выйдешь на заре, когда раскаляется оно ещё не добела, а только докрасна, и увидишь, что плавает по тресветлому этакое тёмное пятнышко, то, стало быть, день ныне – чётный. И хотя волхвы твердили неустанно, что оба солнечных лика одинаково благосклонны к добрым берендеям и разнятся лишь затем, чтобы легче было дни отличать, – разве что дурачок какой решился бы при чётном солнышке затеять какое дело: пиво там затереть или, скажем, соху новую изладить.

И, что хуже всего, вставать сегодня не желало именно нечётное, счастливое солнышко, при котором хоть резные чурки-берендейки волхвам неси, хоть обоз снаряжай за пеплом да золой к Теплынь-озеру.

– Да нет, – возмутился вдруг дед Пихто Твердятич. – Не за что ему на нас гневаться… Это, видать, сволочане нагрешили – с них станется! А мы-то теплынцы!

– А! – Кудыка в ответ лишь рукой махнул. – Что совой об пень, что пнём об сову… Солнышко-то и нам, и им светит.

– Да как это ты говоришь: всё едино? – вскипел дед. – Они, значит, виноваты, а мы в темноте сиди?

Тут где-то неподалёку на заснеженной улочке свистнуло, гаркнуло, и Кудыка вскинул голову.

– Либо пойти взглянуть? – боязливо пробормотал он, встал и затянул потуже опояску.

* * *

Свистнуло, гаркнуло, гулким эхом[14] отдалось за чёрной Вытеклой. И полезла с огнём, подвывая, из подворотен и калиток на заснеженные улочки опростоумевшая от страха слободка. Въевшись глазами в чёрный, как сажа, восток, заголосили бабы, растерянно рявкнули на них мужики. Велик был народный вопль.

Те берендеи, что проснулись раньше всех и хватились жён, заслышав общий крик, опомнились, закрутили головой. Остановился, как в лоб поленом озадаченный, боярин Блуд Чадович, не дойдя каких-нибудь двух переплёвов[15] до ветхой Докукиной избушки. Тоже, видать, сообразил, что племянница-то в терем вернётся, а вот солнышко…

Стужа стояла такая, что зубы смерзались. Вспомнилось даже присловье: «Лешие, чай, озябли, не ровён час, греться придут». Присловье, понятно, шутейное: в лесу дровец куда больше, чем в слободе, – и всё же Кудыке почудилось, и не однажды, в свете съёжившихся на холоде огней, что метнулась за сугроб косматая серая тень. Лешие-то, как известно, шастают в вывороченных наизнанку шубах. Обычай у них такой.

Ужаснувшиеся берендеи сбивались в толпы, кричали наперебой и всё порывались идти кого-то бить, только вот никак не могли решить кого.

– Пустили погорельцев? – надрывался некто, и сам не слишком отличавшийся от выходца из Чёрной Сумеречи – дыры сплошь да заплатки. – А они вон ворожат, воду в ложке замораживают, порчу наводят… Что? Не так? Мы-то солнышко Ярилом зовём! А они что Ярилом зовут? Сказать стыдно! Кляп мужской… Да как же ему, солнышку, то есть добросиянному, не обидеться?

– Берендеи! – не дослышав, о ком речь, бухнул кто-то, как в колокол. – Потопим всех греков в Вытекле!

– Я те потоплю! – зычно прикрикнул подоспевший с дружиною боярин Блуд Чадович. – С греков пошлина в казну идёт!

– А им, толстопузым, мошна дороже солнышка! – прозвенел в ответ молодой дерзкий голос.

Запахло смутой. Храбры нахмурились, сдвинулись поплотнее вокруг боярина, подёргали на всякий случай сабельки в ножнах – вдруг примёрзли? Трепетали огоньки в скляницах греческих ламп, трещали запрещённые смоляные светочи. До смуты, однако, не дошло.

– Да чего гадать? Волхвов спросить надобно! – сообразил вдруг Кудыка.

– Вер-рна! Тащи сюда волхвов! Мы их, понимаешь, кормим-поим, а у них вон и солнышко не встаёт!

– Ну ты с волхвами-то… побережней!

– А чего их теперь беречь? Солнышка-то так и так нетути! Проспали солнышко!

Заполошно взвыла какая-то баба, а за ней и все прочие.

– Тихо! – орал, продираясь сквозь толпу на дырявых локтях, Шумок, прозванный так давно и неспроста. – Ти-ха! Виноватых ищете? Сами виноватые! Солнышку от вас жертвы надо, а вы что ему жертвуете? Чурки резные?

Толпа ухнула нутром, заворчала угрожающе:

– Ну ты полегче насчёт чурок-то! За чурки, знаешь…

– Берендеи! Да что ж это? Идольцев резных чурками зовёт!

– На чертоплешину[16] давно не нарывался?

– Да погоди, может, что дельное скажет!

Шумок полез на плотный сугроб, то и дело проваливаясь, ища места повыше и покрепче.

– Куколок-берендеек режете? – зловеще спросил он, утвердясь. – А что они означают, куколки-то? Берендейки-то!

– Берендеек и означают, – сердито ответили из толпы.

– Вот! – закричал Шумок, заслоняя звёзды воздетыми над головой мохнатыми рукавицами. – Вот она, жадность-то людская! В прежние времена для солнышка берендейку выбирали, и не абы какую, а самую что ни на есть молодую, пригожую!

– Да это когда было?

– Да когда бы ни было! А теперь? Что ж оно, солнышко-то, слепое? Идола деревянного от живого человека не отличит? И ладно бы хоть в рост в берендейский резали, как раньше, а то ведь совсем уже стыд потеряли – режут куколок с локоток!

В запальчивости Шумок отрубил на правой руке размер куколки, и толпа взревела от обиды. Очень уж оскорбительным вышло у него это движение.

– Да отшелушить его на обе корки!

– Вот из-за таких-то и солнышко вставать не хочет!

– Боярин, чего смотришь? За виски да в тиски!

Блуд Чадович стоял в раздумье, уперев бороду в грудь, отчего и вовсе стал похож на зубра. Ежели, конечно, сбоку смотреть.

– Ты… – начал он, бросив на Шумка из-под тяжёлой боярской брови недобрый взгляд, и толпа стихла. – Ты давай не петляй. Прямо говори: куда клонишь-то?

Шумок приосанился, огляделся. Шеёнка – тонкая, сам сморчок сморчком, весь вывихнутый, изломанный. А горло не иначе лужёное…

– Человеческой жертвы хочет солнышко! – объявил он ликующе.

Толпа оторопело моргала заиндевелыми ресницами. Ойкнул девичий голос.

– Вот тебя и принесём сейчас, – кровожадно пообещала Шумку богатырского сложения баба, и все неуверенно взгоготнули.

Потом вдруг задумались, переглянулись и, приподняв смоляные светочи, пристально всмотрелись в Шумка.

– Эй! Вы что это? – Он попятился и тут же провалился в сугроб по пояс. – Нашли берендейку! Кто ж мужиков-то в жертву приносит?

Нет, в жертву, конечно, Шумка приносить бы не стали, а вот потоптать, как водится, потоптали бы. Спасло чудо. На мохнатые снежные крыши с замороженным над трубами дымом лёг внезапно нежный розовый отсвет. Шумно выдохнув по клубу пара, повернулись к востоку. Там, над обозначившейся вдруг зубчатой синеватой цепью Кудыкиных гор, уже разгоралось алое зарево, а через несколько мгновений явилось, взмыло в небо долгожданное солнышко.

Все так и ахнули. А приглядевшись – охнули. По алому шару бродило, то появляясь, то исчезая, тёмное пятнышко. Хотите верьте, хотите нет, а только солнышко восходило чётное. Второй день подряд.

Глава 2. Утро ясное

За ночь выстыли не только горенки. Неслыханный мороз сковал округу. Разве что на границе с Чёрной Сумеречью случалась накануне весны такая стужа. Зеркальная Вытекла опушилась туманом, лес на том берегу стоял белый, косматый. Уносящееся ввысь солнышко плясало от холода, а плавающее по нему тёмное пятно было отчётливым, как никогда.

Жуткая выпала ночка, да и утречко не лучше. Отродясь такого не бывало, чтобы два дня подряд оказались чётными. На торг, понятно, никто не поехал: какие уж тут торги! Двинулись было всей слободкой бить погорельцев, но те ещё ночью смекнули, что будут бить, и куда-то попрятались. С горя развалили им землянки да и вернулись ни с чем.

Толки шли такие, что оторопь брала и сердце зябло. Шептали, к примеру, о близком конце света, предрекали всеобщую смуту. Вспомнили, конечно, и про лежащий неподалёку в развалинах мёртвый город, за грехи обитателей дотла спалённый солнышком в незапамятные ещё времена и ныне населённый одними только беженцами из Чёрной Сумеречи.

Боярин Блуд Чадович послал за волхвами. Явился один – весь в оберегах, с медным гладким ликом на посохе. Зато у самого харя – хоть топоры на ней точи. Въедливый Шумок пристал к волхву, как пьяный к тыну: скажи да скажи, чем провинились перед солнышком. Кудесник отвечал уклончиво: разгневали, дескать, всем по мелочи – идольцев вон резных жертвуете неохотно, золу с Теплынь-озера редко вывозите…

Всколыхнулся слободской люд, загомонил:

– Да нам её и не положено вывозить, золу-то! Она нам вообще без надобности. Это вон сволочане землю золой удобряют, с них, стало быть, и спрос!

– Идольцев мы не жертвуем? А кто ж тогда жертвует, если не мы?

– Ты, кудесниче, плети-плети, да оглядывайся! Это что ж выходит: на волка поклёп, а зайцы кобылу съели?

Волхв понял, что оплошал, начал исправляться.

– Ну, жертвовать-то, допустим, жертвуете, – признал он с неохотой. – А стружки снимаете много. Возьмёшь берендейку в руку, а в ней и весу нет…

Возроптали древорезы. Насчёт стружки распря шла давняя. Дровами дом обогревать – разоришься, поэтому резать чурки старались поглубже и поискуснее. Оставшуюся в изобилии стружку отправляли под гнёт, а получившимися жемками древесными топили печи. А зимы-то ведь год от году становились всё студёнее и студёнее…

– Так оно что ж, по-твоему, солнышко-то? – жалобно закричал Кудыка. – На вес, что ли, жертву принимает? Оно, тресветлое, на красоту резьбы смотрит!

– По счёту приносим, куколка в куколку! – врубился в спор Плоскыня.

– Да вы-то приносите… А вот сволочане…

Ну, услышав про сволочан, народ и вовсе кадыки распустил. Не любили теплынцы сволочан. Да и те их тоже… Так уж издавна повелось, что одни промышляли хлебопашеством, а другие ремёслами и торговлей. Много обид накопилось, много.

– Все леса свои выжгли, под пашню извели! – бушевали древорезы. – Конечно, им теперь и берендейку вырезать не из чего!

– Только и забот, что землицу сохой ковырять!

– И цены на хлеб нарочно подымают. Ну где это видано: пять берендеек за мерку?

Найдя виновных, приободрились, даже приосанились. Шумок, правда, не удержался, вылез опять насчёт конца света и человеческой жертвы, за что огрёб с ночи ещё заработанную чертоплешину, да и суходушину[17] в довесок. Не будь рядом волхва, точно бы потоптали.

Кудесник осерчал, стукнул в мёрзлую землю посохом и, прекратив начавшееся уже избиение, разобъяснил, что жертвы человеческие солнышку не угодны, а вот по лишней резной берендейке в следующий раз накинуть – оно бы и неплохо. Хотел идти, но был остановлен Кудыкой.

– Кудесниче! А завтра-то какое солнышко взойдёт? Чётное али нечётное?

Заморгал волхв, призадумался. И такая вокруг тишина запала, что каждый поскрипышек снега в ушах отдаваться стал. Вопрос задан был нешутейный: а ну как солнышко всякий раз с пятном вставать будет? Этак век удачи не видать…

За лениво пересверкивающими сугробами парило зеркало никогда не замерзающей Вытеклы. Кудесник покашлял, насупился.

– Солнышко, оно… – без особой уверенности начал он, – к детям своим, ясное дело, милосердо… Однако и мы ему тоже не указ… Так-то вот…

Словом, рассудил – как размазал.

* * *

Со щепой за сердцем вернулся Кудыка домой. Синели снежные тени. Сияло над головой, слабо пригревая, раскалившееся добела недоброе меченое солнышко. Тёмное пятно на нём давно сгинуло, растворилось. К вечеру покажется снова, только будет оно тогда (пятнышко то есть) посветлее, понеприметнее.

Кудыка окинул тревожным оком своё умышленно неказистое жилище. Вчерне сделано, вбеле не отделано, а вкрасне и отделывать не будем… А то царю – плати, князю – плати, боярину Блуду Чадовичу, катись он под гору, опять плати… Берегиням, лешим… Да ещё вон волхвы что-то новое затевают. Лишнюю берендейку им, понимаешь, добавь! Проще уж убогим прикинуться…

В раздумье поднялся Кудыка в горенку, поколебавшись, снова собрал резной снарядец, однако заводить не стал – отставил в угол. Выбрал вчера ещё размеченную и надрезанную чурку, подсел к низкому верстачку у самого окна, но работа не сладилась. Резцы падали из рук, думы одолевали…

Нутром чуял Кудыка: новые времена настают. А от новых времён хорошего не жди. Что новизна – то кривизна…

Старого деда Пихто Твердятича дома не было – не иначе на торг поковылял, с такими же, как он, дедами язык чесать. Подумал Кудыка, подумал и решил заглянуть в кружало[18]. Можно, конечно, было просто сходить в погреб, прихватить там сулею[19] доброго вина, капустки с ледком, рыбки вяленой… Однако пить в однова не хотелось. Тоскливо в пустом доме. Зябко.

Спустив с цепи обоих кобелей (дед-то совсем плох стал – сам уходит, а двор без охраны оставляет), Кудыка выбрался на улицу и, прислонив кол к воротам, хитрой железной клюкой запер калитку. Снизу, оттуда, где Вытекла подвильнула под самые дворы, хрустя снежком и кивая коромыслом, подходила рослая Купава, жена Плоскыни. Плескалась в дощатых бадейках парная водица.

– Здорово ли живёшь, Купава?

– Да уж здорово там! – отозвалась она, спесиво вздёрнув нос.

Свежий синяк под левым глазом Купавы сиял не хуже солнышка.

– Не убереглась, значит, вчера?

Та приостановилась и задорно подбекренилась, придерживая коромысло одной рукой.

– Всем бита, – то ли похвасталась, то ли пожаловалась она. – И об печь бита. Только печью не бита…

– Ишь ты… – Не зная, что и сказать, Кудыка поскрёб в затылке, сдвинув шапку на глаза. – А не видела: там по Вытекле греки не плывут, случаем?

– Ну как это не плывут! Плывут вовсю…

– Ага… – молвил Кудыка и решил пройти к кружалу дальним путём мимо пристани.

Смекалистого древореза всегда тянуло к заморским гостям. Сильно он их уважал за хитроумие и выдумку во всяческих поделках. Было чему у них поучиться. Недаром же говорят: у грека на всё снасть имеется…

Верно, плыли. Приставать, правда, на этот раз не собирались. Червлёный грудастый корабль с лебединой шеей шёл нарыском[20] вниз по течению, держась близ левого берега, где Вытекла была особенно глубока. Обратным, стало быть, путём: из грек в варяги. Кудыка выбрался на край пристани и оказался в трёх переплёвах от крутой червлёной боковины судна:

– Здорово ли плавали, гости заморские?

Из слаженного на корме чердака выглянул чёрный вертлявый грек. Зябко кутаясь в беличью шубу, вгляделся, заулыбался.

– А, Кудика? Здорово-здорово… – прощебетал он, смешно выговаривая слова.

Гладкая пологая волна лениво доколебнулась до берега. Над водой курился парок. Корабль плыл – как в лебяжьем пуху.

– Поздненько вы сегодня, – заметил Кудыка и двинулся вниз по пристани, стараясь держаться вровень с кормой. – Тоже, небось, солнышка дожидались?

Грек закатил глаза, вскинул плечи, поцокал языком.

– И сто это у вас не поймёс ницего? – посетовал он. – Днём – ноць, ноцью – день…

– А у вас так не бывает? – полюбопытствовал Кудыка.

– Не-ет, не бывает… Всё по цасам?

И грек как бы в доказательство извлёк из шубы серебряный предмет с цифирью и стрелками. Кудыка аж крякнул от зависти. Вот ведь делать наловчились – в руке умещается…

Хотел было спросить, как же это так получается, что солнце на всех одно, а восходит по-разному, но тут из чердака на корме ступил на палубу огромный белоглазый варяг с важным неподвижным лицом закоренелого самородного дурака. Этот был в подбитом мехом плаще поверх заиндевевших доспехов.

– Глюпый нарот, – надменно глядя на Кудыку, молвил он и отвернул ряшку.

– А кому это вы такое везёте? – поспешил тот заговорить о чём-нибудь другом.

На носу прихваченная верёвками громоздилась часть какой-то сложной, видать, махины[21]. Разглядеть её поподробнее Кудыка так и не успел.

– Князю васэму, Долбосвяту, – любезно известил грек.

– Я те дам Долбосвята! – осерчал древорез. – Столпосвяту, а не Долбосвяту!

Но тут пристань кончилась. Кудыка недовольно посмотрел на удаляющуюся высокую корму и, сердито ворча, пошёл обратно.

До кружала уже было рукой подать, когда из проулка, где белыми медведями[22] лежали огромные сугробы, навстречу Кудыке, тоже опираясь на кол, выбрался синеглазый красавец Докука. Полушубок, несмотря на мороз, как всегда, распахнут на широкой груди, русая бородка задорно приподнята.

– Гляди-ка, жив! – подивился Кудыка, мигом перестав ворчать. – А я уж думал, поймали тебя вчера… Ты не в кружало?

– В кружало, – с достоинством сказал Докука и, оглянувшись, озабоченно понизил голос. – А кто ловил-то?

– Да все кому не лень!

Оба двинулись в одну сторону, еле умещаясь вдвоём на узко протоптанной тропке. Кудыку разбирало любопытство.

– Как же ты их обморочил-то?

– А я дома не ночевал, – беспечно ответил Докука.

– Где ж ты был?

Красавец ухмыльнулся:

– Так тебе всё и скажи…

– Да-а… – с некоторой завистью протянул Кудыка. – Верно говорят: в чужую жену бес ложку мёда кладёт… Но кабы не суматоха вчерашняя, ох, брат, туго бы тебе пришлось…

– Что за суматоха? – не понял Докука.

Кудыка даже остановился:

– Так ты что? Ничего ещё не знаешь?

– Да я же только проснулся, – пояснил тот.

– Ну ты прямо как боярин спишь… – только и смог вымолвить Кудыка. – Чуть конец света не проспал! Солнышко-то! На полдня, почитай, запоздало! А поднялось – смотрим: мать честная! Опять чётное!

Докука недоверчиво запрокинул голову и прищурился. Однако днём пятен на солнышке не разглядишь.

– Ладно врать-то… – буркнул он сердито.

– Да чтоб мне печкой подавиться! – поклялся в запальчивости Кудыка. – А не веришь – давай людей спросим!

Людей поблизости было двое. У ворот кружала стояли и орали друг на друга Плоскыня и Шумок. Глоткой Шумок был посильнее, зато в руках у Плоскыни имелся кол, которым он вот уже несколько раз на Шумка замахивался.

– Волхвы позорные! – надседался Шумок, привычно пригибаясь в ожидании дрекольного тресновения. – Посох взял, оберегов на себя навешал – вот и волхв! О чём ни спроси – ничего не знает! Ты ему дело, а он про козу белу!

– Ты волхвов не замай! – беспомощно тараща глаза, сипел Плоскыня, успевший сорвать в неравной сваре голос. На левой щеке красовались четыре глубокие запёкшиеся царапины. – Ими наше ремесло стоит! Кому мы из дерева идольцев режем? Кто солнышку жертвы приносит? Много мы от них зла видели? Одно добро!

– Вот-вот! Только о своём добре и печётесь! – поддел Шумок.

Тут подошли Кудыка с Докукой.

– Добро, добро, а ноги кривы, – лениво обронил Докука, с насмешкой глядя на Шумка.

– Ноги кривы, да душа пряма! – не раздумывая, огрызнулся тот.

– Берендеи! – воззвал к спорщикам Кудыка. – Вот, понимаешь, не верит… Подтвердите, что солнышко-то наше тресветлое… того… чётное опять.

– Было оно тресветлым, – сгоряча бросил Шумок.

Древорезы опешили и воззрились на смутьяна:

– А… какое ж оно, по-твоему?

Шумок зловеще ухмыльнулся:

– А сами сочтите… Нечётное – раз. Чётное – два. Где ж тресветлое-то? Двусветлое получается. Волхвы вам голову морочат, а вы и верите! Эх! Правда-то, она, видать, прежде нас померла…

– Ну ты не больно-то умничай! – обиделся Плоскыня. – Умней тебя в прорубь летали! И ничего. Только булькнули…

– А хоть бы и в прорубь! – отвечал ему бесстрашный Шумок. – За правду-то!

– Ну, до правды, брат, не докопаешься, – примирительно заметил Кудыка.

– Докопаешься, ежели мозговницей потрясти! – заорал Шумок, срывая шапку и тыча в сильно прорежённые слободским людом патлы. Нахлобучил снова и вскинулся на цыпочки, став при этом Кудыке по бровь, а Плоскыне с Докукой – по плечо. – Миров у нас всего сколько? Три. Верхний – Правь… – Шумок воздел мохнатые рукавицы к небу. – Средний – Явь… – Тут он почему-то указал на кружало. – И нижний – Навь[23]. – Притопнул по плотному насту. – Так?

– Ну, так… – согласились, моргая, древорезы.

– А жертвы кому приносим?

– Солнышку…

– Ну так, значит, капище-то[24] должно быть поближе к Прави. К небушку то есть… Где-нибудь на Ярилиной горе место ему. А оно у них где? В низине! А видели, куда они, волхвы-то, берендейки наши в бадьях спускают? Под землю, в чёрную дыру бездонную! В навий мир, в преисподнюю то есть… Так кому же мы жертвы-то приносим?!

* * *

Убивали Шумка долго и сердито – в три кола. Поначалу он ещё катался по растоптанному снегу, всё норовил отползти. Потом устал, закрыл голову мохнатыми рукавицами и обмер, при каждом новом ударе дёргаясь и ухая нутром. А там и вовсе умолк.

Убивать его стало скучно. Древорезы опустили дреколье, выругались, плюнули – и, переводя дух, снова двинулись к кружалу, злые и неудовлетворённые.

У ворот стояли и посмеивались, глядючи на них, двое недавно, видать, подошедших храбров из княжьей дружины – в кожухах поверх кольчуг.

– Чего ж не добили-то? – лениво упрекнул тот, что постарше и побровастее. – Оживёт ведь…

– Дык… – беспомощно сказал Плоскыня, оглядываясь на недвижное тело. – Несподручно в шубейках-то. А скинуть не догадались… Да и кола жалко. Обломишь об него кол, об живопийцу, а потом иди лешему кланяйся, чтоб новый позволил вырубить…

– Это да… – раздумчиво молвил храбр. – Теперь не то что раньше. Раньше кол – тьфу, раньше из них, говорят, городьбу городили. А теперь – не-ет…

– Может, замёрзнет ещё, – с надеждой предположил Докука. И тоже оглянулся.

Шумок лежал горбом вверх и признаков жизни не подавал.

Храбры запрокинули ряшки и жизнерадостно взгоготнули.

– Мы его, мил человек, – весело объяснил тот, что помоложе (курносый, рыло – дудкой), – тоже вчерась дубинным корешком обошли.

– А чего?

– Чего-чего! Допёк, вот чего…

– Да нет, чего корешком-то? У вас же вон и железо при себе.

Старший насупился, посуровел.

– Железом – дело подсудное, – крякнув, глухо сказал он.

Кудыка озадаченно поморгал обмёрзшими ресницами.

– А колами, выходит, неподсудное? – недоверчиво спросил он старшего.

Храбр ухмыльнулся:

– Ну, это как посмотреть… Чарку поднесёшь – стало быть, неподсудное.

– Да как же не поднесём, мил человек! – радостно вскричал Плоскыня. – Поднесём! А там, глядишь, и вторую!

Толпой они вошли в широкий двор и мимо сушила, мимо омшаника[25] двинулись к приземистому кружалу. За ведро вина желтоглазый хозяин слупил втридорога, сославшись на то, что дешевле никак нельзя: солнышко-то вон в небесах опять чётное, того и гляди конец света настанет. Кудыка с Плоскыней, кряхтя, полезли в глубокие пазухи за идольцами, но красавец Докука с белозубой усмешкой сделал им знак не суетиться и, ко всеобщему удивлению, бросил на дубовый стол серебряную греческую денежку. У кого ж это он ночевал сегодня? Не иначе у боярыни у какой. Слободские-то красавицы серебра не держали, а расчёты на торгу вели с помощью всё тех же резных куколок-берендеек, иноречиво именуемых «деревянные».

Желтоглазый хозяин расставил ковши, принёс ведёрную ендову[26] вина и берендейку сдачи с отбитым носком, тут же небрежно сунутую Докукой за пазуху.

Кудыка с благодарностью принял полный ковшик, по ободку которого шла надпись: «Человече! Что на мя зриши? Пей», – и лукаво покосился на Плоскыню:

– Поучил, стало быть, Купаву?

Тот насупился по-медвежьи, брови натопырил, губы отдул.

– А то как же! – рявкнул он кровожадно. – Сбил да поволок, ажно[27] брызги в потолок!

Все с сомнением взглянули на его левую щёку с четырьмя глубокими царапинами, но спорить не стали.

Кроме троих древорезов да двух храбров, в кружале, можно сказать, никого и не было. Сидел лишь в дальнем конце длинного стола никем незнаемый берендей не берендей, погорелец не погорелец… Что-то он там про себя смекал, вздымал бровь, подмигивал хитро неизвестно кому. И чарку не глотом глотил, а смаковал, причмокивая.

Храбры и древорезы выпили по чину за здравие старенького царя-батюшки Берендея и заговорили о событиях прошлой ночи. Да и вообще о нынешних временах. Вздыхали, охали, почёсывали в затылках…

– Померещилось мне, что ли, под утро… – пожаловался в недоумении Кудыка. – Будто лешие по слободке шастали…

Румяный Докука уставил на него синие очи и заморгал. Многое, многое проспал он сегодняшним утром…

– Ничего не померещилось, – буркнул храбр постарше, именем Чурило. – Ещё как шастали! Сам видел…

– Дык… это… – опешил Плоскыня. – Они же к жилью не подходят!

– Подойдёшь тут, когда такое творится! В лесу-то, чай, ещё страшней было, чем в слободке…

– Да-а, дела-а…

– Обнаглели лешие! – сказал обиженно синеглазый красавец Докука. – Мало того что сами шубу наизнанку носят, так ещё и других выворачивать заставляют! В лес войдёшь – переобуться изволь, с левой ноги на правую…

– А не переобуешься?

– А не переобуешься – перетемяшат[28] поленом, отволокут в чащу да и бросят. Выбирайся потом… Это у них теперь «лесом обойти» называется. Совсем стыд утратили. Дерево вырубить – шесть берендеек им выложи…

– А не пять? – усомнился Кудыка.

– Пять? В том-то и клюква, что шесть…

Несколько мгновений Кудыка сидел неподвижно. Остолбуха нашла. Медленно повернулся к храбрам.

– А вы-то что ж, дружинушка хоробрая? – упрекнул он их с горечью. – Нет чтобы взять да и очистить лес от погани от этой… единым махом…

Те насупились, крякнули.

– Очистишь тут, как же! – проворчал степенный Чурило. – Думаешь, боярину нашему ничего от них не перепадает? От леших-то…

Наивный Плоскыня ахнул тихонько, с ужасом глядя на храбра. Кудыка же с досады чуть не плюнул.

– А ежели князь узнает? – подмигнув, тихонько спросил Докука.

– Князь? – Чурило приостановился и царапнул искоса недобрым взглядом пьянчужку за дальним концом стола. – Сказал бы я тебе, да лишние брёвна в стенах есть…

Примолкли, нахмурились. Потом налили по второй и выпили кстати за здравие князя Теплынского Столпосвята со княгинею.

– И земля вон намедни тряслась… – вздохнул удручённо молодой курносый храбр, именем Нахалко. – С терема боярского маковка упала…

Древорезы встревожились.

– Котора маковка?

– Правая…

– А-а… – покивали, успокоились. – Ну, это капель не на нашу плешь… За правую мы не ответчики…

В этот миг на дальнем конце стола наметилось движение. Оглянулись и увидели, что пьянчужка, упёршись широко расставленными руками в дубовую столешницу, пытается встать. Бровь – заломлена, глаз – поперёк.

– Кто… бревно? – осведомился он с угрозой. – Ты… кого тут… бревном?

Все ждали с любопытством, что из этого выйдет, но суставы у пьянчужки подвихнулись разом, и он вновь тяжко сел на лавку, взболтнув нечёсаной головой. Так ничего и не дождавшись, вернулись к разговору.

– Маковка… – усмехнулся Чурило. – Хорошо хоть терем устоял! Земля-то на чём держится? На трёх китах… Вот один из них, стало быть, хвостом плеснул, а в загривке-то – отдаётся… Ну и земля, знамо дело, колеблется… Она ж как раз на загривке у него и лежит. Не шутка, чай…

Скрипнули петли входной двери, и на пороге возникло облако пара, а в нём отмёрзший Шумок. Словно бы и небитый. Весь, как всегда, переплюснутый, искривлённый, только что щека и шапка – в инее. Торжествующе оглядел присутствующих.

– Думали, помер? – спросил он негромко, и личико его озарилось злодейской радостью. – А я вот взял да и пришёл!

– Дверь прикрой, изверг! – гаркнул желтоглазый хозяин. – Кружало выстудишь!

Шумок притворил дверь и, заметно приволакивая ногу, приблизился к онемевшим берендеям, сел.

– Кто убивал, тот и поит, – объявил он, без стеснения беря ковшик, что поближе.

Остальные переглянулись, поёрзали, посопели и, махнув рукой, кликнули хозяина, чтобы принёс ещё одну посудину.

– Живуч, – скорее одобрительно, нежели осуждающе изронил Чурило. – Пополам перерви – двое вырастут…

– Это что! – пренебрежительно молвил Шумок, осушив полный ковшик и лихо обмахнув усишки. – Вот на Ярилин день меня, помню, всей слободкой топтали…

– Так ить… затопчем когда-нибудь… – жалостливо на него глядя, сказал Плоскыня.

– Правду не затопчешь! – гордо отозвался Шумок и разлил остатки вина по ковшикам. – Выпьем за правду, берендеи! Правдой свет стоит…

Все несколько одеревенели от такой здравицы. Чурило так даже поперхнулся:

– Стоит… Рушится он, а не стоит! Девать уже некуда правды твоей!

И опять вовремя вмешался молодой Нахалко.

– А вот ещё сказывают… – таинственно понизив голос, торопливо заговорил он. – Из преисподней навьи души на белый свет вылезать начали… Мертвецы то есть…

Все вздрогнули и уставились на курносого храбра.

– Это как?

– А так. Открывается, сказывают, в земле дыра, и лезет оттуда такой весь чёрный, чумазый и с кочергой…

– Так какие же это мертвецы? – возмутился Докука. – Если с кочергой – значит бес! Про хвост ничего не слыхал? Хвост-рога были?

– Да нет, точно мертвецы! – зардевшись, горячо заспорил курносый. – Признали одного сволочане… Согрешил он когда-то против солнышка, ну и сбросили его, значит, волхвы прямиком в преисподнюю… А он, вишь, обратно вылез…

С дальнего конца стола послышался внятный смешок, и все, кроме припавшего к ковшику Шумка, опять обернулись. Пьянчужка сидел, подперев по-бабьи щёку, и глумливо разглядывал бражников.

– А в хрюкальце? – грозно спросил Плоскыня.

Пьянчужка не ответил, но внимание сосредоточил теперь на нём одном. Аж колебался, болезный, как отражение в воде, до того начекалдыкался. Плоскыня крякнул негодующе и отвернулся.

– Вот она, правда-то! – возликовал тем временем Шумок, пристукнув по столу донышком повторно осушенного ковшика. – Ещё и мертвецы из-под земли лезут! По всему видать, последние времена настали…

– Да ты погоди… – остановил его рассудительный Кудыка. – Волхвы-то что говорят? Что никакого конца света не будет…

– Волхвы! – Шумок скривился. – Ты вон спросил его, какое завтра солнышко встанет – чётное или нечётное… Много тебе он ответил?

– Н-нечётное… – выговорил вдруг пьянчужка, снова вскидываясь над дальним краем стола.

Берендеи примолкли и в который раз всмотрелись в незнакомца, правда попристальнее.

– А ты почём знаешь? – нехорошо прищурился Чурило.

Другой бы мигом опомнился, уловив опасный блеск из-под мохнатых, сурово сдвинутых бровей. С княжьей дружиной шутки плохи. Однако пьянчужке, видать, давно уже море[29] было по колено. Окинув храбра охальным взглядом, он презрительно скривил рот и вдруг испроговорил такое…

– Катали мы ваше солнце!

Глава 3. Грамота государева

Бить его не решились. Сообразили: не людского суда требует столь неслыханное кощунство. Ну ладно бы ещё оскорбил волхва или там идола какого-нибудь резного… Но чтобы само ясное солнышко!

Шумок, правда, кинулся со взвизгом на пьянчужку, но храбры его вовремя перехватили и кол отняли. Тем более что и кол был не его, а Кудыкин…

Солнышко стремительно падало в невидимое отсюда Теплынь-озеро, плавало по тресветлому еле заметное пятнышко, на которое так и забыли указать недоверчивому Докуке. Не до того было…

Когда выбрались из слободки, толпа возросла вчетверо, если не впятеро. Впереди два суровых храбра вели связанного пьянчужку. Моргал, стервец, крутил испуганно головой и, кажется, трезвел на глазах. Сказанные им в беспамятстве слова передавали друг другу шёпотом. Бабы ахали, хватались за побледневшие щёки. Мужики изумлённо бранились.

Справа горбились схваченные снегом развалины мёртвого города Сволочь-на-Сволочи. Кое-где карабкался в вечереющее небо жидкий грязноватый дымок: погорельцы уже, должно быть, починили сломанные утром землянки и теперь отогревались как могли. Поначалу при виде угрожающе галдящей толпы слобожан они вообразили, что их опять идут бить, хотели было дать дёру, однако, уразумев, в чём дело, осмелели и вылезли поглазеть, хотя приблизиться вплотную так и не решились.

Толпа выла, потрясала дрекольем и призывала тресветлое солнышко пасть на плешь дерзкому пьянчужке, испепелив того до самых до пят. Горбатые сугробы справа кончились, снежок под ногами перестал скрипеть, начал всхлипывать. Капище было уже близёхонько. Вскоре пошёл снежный уброд, потом хлипкая грязь и, наконец, просто влажная земля, кое-где прикрытая молодой ярко-зелёной травкой. Тёплая эта полоса тянулась через всю страну берендеев с востока на запад, слегка забирая к северу. Называлась она Ярилиной Дорогой и почиталась священной, заповедной землёй. Не то что пахать – праздно ходить по ней и то разумелось тяжким грехом. Ступить на тёплую землицу Ярилиной Дороги позволялось лишь приносящим жертву да ведущим кого-то на суд.

Само капище представляло собой частокол резных идолов, за которыми возвышался остроконечный колпак крыши на двенадцати столбах. Верх был увенчан изображением солнечного лика, а под крышей зияло чёрное жерло выложенного замшелым камнем глубокого колодца, ведущего прямиком в преисподнюю. Над колодцем был изноровлен[30] двуручный ворот; покачивалась на цепях тяжёлая, позеленевшая от старости бадья, куда грузили принесённые в жертву резные куколки-берендейки, а то и преступников, чьи злодеяния требовали столь ужасной казни.

Высокий рябой волхв (тот самый, что утром приходил в слободку), сурово сдвинув брови, вышел навстречу. Увидев связанного, вперился в него таким жутким взглядом, что слободской люд мгновенно притих. Показалось, что и рассказывать ни о чём не надо: на то он и кудесник, чтобы знать обо всём заранее.

– В чём его вина? – спросил тем не менее волхв, по-прежнему испепеляюще глядя на пьянчужку.

Храбры беспомощно оглянулись. Сабельками-то они орудовать могли славно, а вот языками… В чём вина… Легко сказать, в чём вина! Ну ладно бы там ещё телёнка увёл или в чужую клеть залез… А то ведь такое вымолвил, что и повторить страшно…

– Солнышко наше хаял, златоподобное! – пришёл на выручку из толпы бойкий Шумок.

При этих словах кудесника аж переплюснуло, как с похмелья. Собрал рот в жемок и грянул железной подковкой посоха о вымощенную камнем землю. Из-за сложенных высокой поленницей берендеек вышли и приблизились двое таких же, как он, волхвов – все в оберегах, только что без посохов.

– Солнышко хаял? – медленно выговаривая слова, переспросил кудесник, и все невольно поёжились. – Стало быть, солнышку и ответишь… В бадью его!

Охнули бабы, толпа попятилась. Всего ждали, но только не этого. Да ведь не убивал же никого, не поджигал! Молвил по пьяной лавочке охальное словцо – и на́ тебе: живого человека – да в преисподнюю!

Мрачные жилистые волхвы подступили к связанному и, подхватив под папоротки[31], повлекли к дыре. Тот даже и не отбивался, тоже, видать, как громом поражённый. Кинув осуждённого в бадью, взялись за рукояти ворота и вынули железный клин. С ужасающим скрипом широкая низкая кадка пошла на цепях вниз, во мрак. Мелькнуло в последний раз лицо пьянчужки, искажённое диковатой восторженной улыбкой. Не иначе умом напоследок повихнулся от ужаса… Да оно, наверное, и к лучшему.

Заголосила баба, за ней – другая. Скрипел ворот, колебались туго натянутые цепи. Потом из бездны донёсся глухой стук, – должно быть, бадья достигла дна преисподней.

Тут снова грянул о камень посох, и плач – будто сабелькой отмахнуло. Волхв, вскинув обе руки, повернулся к закатному солнышку и запел – трудно, простуженно:

Свет и сила

Бог Ярило.

Красное Солнце наше!

Нет тебя в мире краше.

Берендеи с трудом разомкнули рты и, тоже поворотясь в сторону Теплынь-озера, повторили хвалебную песнь. Потом снова уставились на волхва.

– А вы, – в остолбенелой тишине проговорил тот, – вольно или невольно причастные, тоже должны очиститься. Тот, кто слышал противные слова, принесёт в жертву лишнюю берендейку. Тот же, кто слышал и сам потом произнёс (хотя бы и шёпотом), принесёт две.

* * *

В слободку возращались, когда солнышко почти уже коснулось самого что ни на есть небостыка. Или горизонта[32], как его называют греки… Надо же было придумать такое дурацкое слово! Ну «гори» ещё понятно, а вот «зонт» что такое?

– Берендей, а берендей!

Кудыка обернулся на голос. Меж двух заснеженных развалин мёртвого города избоченилась молоденькая чумазая погорелица в каких-то косматых лохмотьях вместо шубейки. Впрочем, беженцы из Чёрной Сумеречи, кого ни возьми, все ходили чумазые. Оно и понятно: дров нету, снегом умываться – зябко, а грязь ведь тоже от стужи хоть немного, да спасает.

– Чего тебе?

– Расскажи, что с ним сделали-то!

– Что-что, – недовольно сказал Кудыка. – В жертву принесли, вот что! Бросили в бадью – и к навьим душам, в преисподнюю.

Повернулся и двинулся дальше. Не то чтобы он презирал или там боялся погорельцев, как многие в слободе, – просто солнышко вот-вот должно было погрузиться в Теплынь-озеро, а добираться до дому в темноте не хотелось.

– Берендей, а берендей!

– Ну, чего?

– А я ведь про него кое-что знаю.

– Про кого?

– Ну, про этого… которого в жертву…

– Да ну? – Кудыка подступил поближе. – Расскажи!

Чумазая погорелица засмеялась, дразня белыми зубами. Вроде даже и не баба. Девка ещё…

– А замуж возьмёшь?

– Да иди ты к ляду! – обиделся древорез.

– Ну тогда идольца резного подари.

Кудыка тут же отшагнул назад:

– Ишь ты! Идольца ей… А вот не дам я тебе идольца! Вы их, говорят, в кострах жжёте…

– Тогда не расскажу!

Кудыка покряхтел, раздираемый надвое любопытством и боязнью. С одной стороны, он готов был понять погорельцев: землянки – ветхие, топить нечем, тут, пожалуй, всё, что хочешь, в костерок подкинешь… Но ведь не берендейку же! Во-первых, грех, а во-вторых, ты её резал, старался – и на́ тебе! В огонь!

– Поклянись, что не сожжёшь!

– Отоймись рука и нога, коли сожгу! До завтра дотерплю, а там пойду в слободку – на хворост выменяю!

Кудыка поколебался ещё немного – и полез за пазуху.

– Ну? – сказал он, отдав берендейку.

Погорелица ухватила древореза за рукав и, подавшись губами к уху, зашептала жарко:

– Его один уж раз туда бросали…

– Кого?

Кудыка ошалело отстранился.

– Да этого… О ком говорю… Только в другом капище, у сволочан… Он там, сказывают, большого идола у волхвов на дрова скрал… Не то Перуна[33], не то Велеса…[34] Ну, поймали, кинули в бадью, да и вниз… Как сейчас…

Кудыку прошиб озноб.

– А вдруг это не он был?

– Он-он! Я его хорошо запомнила… Да и как не запомнишь – такая страсть!

– Да ты погоди, погоди… – забормотал Кудыка, отдирая грязные пальцы от рукава шубейки. – А как же он из-под земли-то потом выбрался?

– Ну вот выбрался, значит… Ей-ей, не вру… А только зря ты, берендей, в жёны меня брать не хочешь… Возьми, а?

Еле отвязавшись от назойливой погорелицы, Кудыка заторопился в слободку. Был он сильно раздосадован и бранил себя на все корки. Который уже раз подводило Кудыку его неистребимое любопытство. Взял вот и отдал берендейку неизвестно за что. Ишь! В жёны её возьми, чумазую! Верно говорят, бабий ум – что коромысло: и косо, и криво, и на два конца… Надо же что придумала: из преисподней вылез! Хотя курносый храбр Нахалко тоже вон в кружале говорил, что вылезают… чёрные, с кочергами…

Пали быстрые сумерки. Уже подходя к дому, Кудыка заподозрил ещё кое-что неладное и снова полез за пазуху. Так и есть! Второго идольца тоже как не бывало. Ну, погорелица! Одну, значит, берендейку выпросила, другую – стащила… Плюнул Кудыка, выругался. Правильно им сегодня землянки разорили, забродыгам!

* * *

Старый дед Пихто Твердятич не спал, ждал возвращения внука. Выслушав рассказ Кудыки, сказал: «Вона как…» – и угрюмо задумался.

– Дед, – затосковав, позвал Кудыка. – А вот, скажем, помер берендей… Покинул Явь, стало быть… Чистые души идут в Правь, к солнышку. Нечистые – в Навь, под землю… Это я понимаю. А вот те, кого волхвы заживо в бадейке в дыру эту опущают… С ними как?

– Да так же… – недовольно отвечал ему дед. – Пока дна достигнет, со страху помрёт…

Кудыка вспомнил глухой негромкий удар, пришедший из чёрной глубины колодца, и содрогнулся:

– А потом куда?

– Как «куда»? – Дед заморгал. – Так в преисподней и остаются. Куда ж ещё?

Кудыка аж скривился, представив:

– И что они там?

– Что-что! – сварливо отозвался дед. – Мы туда берендейки опущаем… А они их, значит, солнышку относят, трудятся…

– Так они же нечистые! Души-то!

– Ну, ясное дело, нечистые, – сердито сказал дед. – Будут тебе чистые души такую тяжесть таскать!

Ужинали молча. Поднявшись к себе в горенку, Кудыка долго маялся, топтал тропу из угла в угол и всё поглядывал на дубовый винтовой жом. Наконец не выдержал, соблазнился. Вынул собранный снарядец, намотал ремень на валик до отказа и, установив позвонок, пустил колебало. «Трык-трык… – заскрипело и застучало в горнице. – Трык-трык…» Может, оно и грех, а всё веселее…

Во сне виделось Кудыке чёрное жерло колодца и пьянчужка, с шальной улыбкой влекущий куда-то преогромную охапку резных берендеек. «Ты того… поосторожнее… – забеспокоился во сне Кудыка. – Резьбу спортишь… Солнышку, чай, несёшь!» – «Катали мы ваше солнце!» – с безобразной ухмылкой ответил ему пьянчужка и ссыпал дробно загрохотавшую охапку на каменный замшелый пол преисподней. Откуда-то взялась чумазая белозубая погорелица тоже с идольцами (один – выпрошенный, другой – украденный), и стали эти двое охально и бесстыдно разводить костёр из берендеек. Тут из стены вышел рябой волхв, сдвинул брови, грянул посохом, искры из камня выбил. «Видел? – вопросил он Кудыку, грозно кивнув на пьянчужку с погорелицей. – Стало быть, тоже грешен. А ну жертвуй ещё одну берендейку!»

Сильно озадаченный сновидением, Кудыка проснулся и обнаружил, что слюда в косящатом оконце давно уже тлеет розовым. Уставился на исправно поскрипывающий снарядец. Ремень размотался едва наполовину. По всему выходило, что эта ночь была по меньшей мере вдвое короче обычной и втрое короче предыдущей. Вот и горница ещё не выстыла как следует… Придерживая у горла зипун, Кудыка вылетел в верхние сени, приотворил махонькую ставенку сквозного, не забранного слюдой оконца. Щёки и лоб ошпарило морозом. Над синеватой зубчаткой далёких Кудыкиных гор в розовой дымке возносилось в небо светлое и тресветлое наше солнышко. Несколько мгновений древорез вглядывался напряжённо, не проползёт ли по алому лику тёмное пятно. Нет, не проползло… Сброшенный в преисподнюю пьянчужка оказался прав. Нечётное вставало солнышко. Счастливое…

* * *

Утречко, понятно, выдалось славное. Помолясь да позавтракав, Кудыка взялся за работу. Вырезал пяток берендеек, не больше, когда стукнуло кольцо на воротах и звонким лаем залились во дворе кобели. Пришёл зажиточный сволочанин из заречного села Нижние Верхи, принёс заказ – дюжину чурок. Обычно селяне к древорезам не обращались и обтяпывали идольцев сами. Работа, конечно, была грубая, одно слово, топорная, ну да сойдёт для мужика. Не боярин, чай… А этот вот решил щегольнуть. На вопрос Кудыки, не проще ли самому топориком помахать, мужик ответил, что дал-де зарок пожертвовать десяток идольцев, причём настоящих, не самодельных… Не иначе украл что-нибудь при ясном солнышке, а теперь вот задабривает… Цены он, во всяком случае, знал: пять берендеек – заказчику, шестую – древорезу, а щепу и стружки – пополам.

Чтобы не было сомнений, Кудыка провёл его в повалушу[35], где хранились готовые идольцы. Селянин, с виду робкий, а на деле хитрющий мужичонка, ахал и хлопал себя по коленям, брал то одну берендейку, то другую, чуть на зуб не пробовал.

– Стружек-то, стружек, чай, от них… – бормотал он, заворожённо оглаживая глубокую красивую резьбу. – Всю зиму одними стружками топить можно…

Кудыка лишь усмехнулся про себя. Хоть и почитала его слобода чудаком, а древорез он был преискусный: добрых полчурки иной раз в стружку улетало…

– И ведь каждую складочку надо было вывести! – восхищённо причитал заказчик, покручивая головой. – Слышь, берендей! – Он оглянулся и замер, приоткрыв рот, чем-то, видать, осенённый. – А ведь ежели вместо сотни махоньких одну большую стяпать… Оно ведь и легче, и стружек поболе…

– Так когда-то и делали, – снисходительно объяснил Кудыка. – Особливо кто побогаче. Всяк хотел, чтобы его идол выше других торчал… Да волхвы, вишь, запретили. Лучше, говорят, числом побольше, но чтобы каждая берендейка ровно с локоток была. Так-то вот…

Мужичок скорчил недовольную рожу, пожевал бородой.

– Волхвы… – весь скривившись, выговорил он. – Ну, ясно, волхвы… Верно говорят: сколько волхва ни корми…

Свершив рукобитие, расстались. В один захап перенеся чурки в горницу, Кудыка полюбовался ими малость и, рассудив, что резать он их может и вечером, решил сходить на торг. Денёк тоже намечался славный, как и утречко.

Оделся, подпоясался, переметнул через плечо суму с десятком берендеек – и отправился. Скрипел снежок, дробилось в сугробах искорками счастливое нечётное солнышко. И берендеи попадались навстречу тоже всё больше радостные, приветливые.

Над рыночной площадью стоял весёлый гомон, прорезаемый лихими криками торгующих:

– Эх, с коричкой, с гвоздичкой, с лимонной корочкой[36], наливаем, что ли?

– Ешь, дружки, набивай брюшки по самые ушки, будто камушки!

– Чудеса, а не колёса, сами катятся – только повези!

– С пылу! С жару! Кипят, шипят, чуть не говорят! Подь-дойди!

Торговля шла бойко. Слышался повсюду дробный сухой стук высыпаемых и пересчитываемых берендеек. По мере того как перемётные сумы слобожан освобождались от резных идольцев и наполнялись покупками, вес их заметно уменьшался. Тут и там вспыхивали жаркие споры относительно достоинства вручаемой берендейки. Понятно, что идольцы, резанные Плоскыней или, скажем, тем же Кудыкой, ценились не в пример выше, нежели работа ленивого красавца Докуки, не говоря уже о самодельных топорных изделиях сволочан. Греков, случайно попавших на слободской рынок, это каждый раз сильно забавляло. У них-то у самих – что ясная денежка, что тусклая – всё едино, лишь бы вес и резьба сходны были. Чудной они всё-таки народ. Дед говорит: живут во тьме, за Теплынь-озером… а с чего же это они смуглые такие?

Однако на рынок Кудыка заглянул не столько поторговать, сколько потолковать. Да и не он один.

– В бадью болезного… – рассказывали взахлёб неподалёку, – и туды… в навьи души…

– Из-за него, стало быть, солнышко-то и гневалось… А ну как не уличили бы вовремя? Это ж страсть подумать… Совсем бы не взошло!

– Да запросто!

И всюду, куда ни плюнь, сияло ликующее мурло вёрткого Шумка.

– А? Что я вам говорил? – перекрывал рыночную разноголосицу его пронзительный, не к месту взрёвывающий голос. – Правда-то она рожном торчит! Принесли жертву – вот и солнышко смиловалось! А то придумали – чурками резными откупаться! Сегодня ты за «деревянные» народ вином поишь, а завтра их волхвам понесёшь? Хороша жертва!

Речи его, как всегда, звучали оскорбительно, но слободской люд был нынче благодушен и глядел на смутьяна с улыбкой: дескать, пусть себе… Гуляй, паучок, пока ножки не ощипали…

А солнышко-то пригревало. Под ногами уж не слышно было привычного железного хруста, снежок шептал, чуть не всхлипывал. Того и гляди оплавятся и потекут сугробы… Да, припоздала в этом году весна, припоздала…

– Посторонись! – раздалось вдруг негромко и повелительно.

Клином разрезая рыночную толпу, к мучному ряду приближались хмурые храбры из княжьей дружины. Сияли еловцы[37] шеломов, тяжко шуршали кольчуги, позвякивали кольца байдан[38]. Впереди шёл бирюч[39] с шестом. Добравшись до середины площади, снял шапку, вздел на шест и задробил частоговоркой указ. Не иначе уши отморозить боялся.

– Слушайте-послушайте, государевы люди, слободские берендеи! Ведомо стало, что гневается на нас светлое и тресветлое солнышко… – Рынок притих. Бирюч передохнул, будто перед прыжком в прорубь, и продолжил с отчаянием: – Вопросив волхвов и подумав с боярами, велит вам государь отныне берендейки жертвенные приносить полновесные, резанные не глубже чем на ноготь!

Торопливо уронил шапку с шеста, поймал на лету, нахлобучил двумя руками, и тут толпа страшно вздохнула. Так и замер бирюч, взявшись за меховую выпушку, настигнутый мощным этим вздохом. Храбры сомкнулись кольцом, рыла сразу одеревенели – прямо хоть размечай да режь.

Люд зарычал утробно, нашатнулся со всех сторон, шаркнули, вылетая из ножен, светлые сабельки. Однако законолюбивость берендеев вошла в поговорку издавна. Одно дело промеж собой учинить кулачные, а то и дрекольные бои – это у нас запросто. Но поднять руку (и то, что она сгоряча ухватит) на княжью дружину? Да ещё и на бирюча с царским указом? Нет, не поднялась рука. Разжалась. Вот крик – да. Крик поднялся.

– Что ты там блекочешь, страдник? Не мог царь-батюшка такое указать!

– Да пьяный он, берендеи! Вы на него только гляньте! Морда – клюковка, глазки – луковки!

– Грамоту, грамоту кажи! Что ты тут языком плещешь! Языками вон и мы городьбу городить умеем!

– Да есть грамота, есть! – надрывался вконец испуганный бирюч. – Тут, за пазухой! Зябко доставать было!

Скинул рукавицы, полез за грамотой. Берендеи вырвали у него из рук пергаменту с царской печатью, прочли по складам. Всё совпало – слово в слово. Ещё один вздох прокатился по рынку.

Как дождевой пузырь, вскочил над толпою Шумок.

– Обморочили волхвы царя-батюшку! – Рванув, распахнул на груди полушубок. – Дождёмся ужо! Погодите! Всех нас в бадье опустят на самое донышко!

– Обморочили! Обморочили! – подхватили истошные голоса.

– Бей волхвов! – взвыл Шумок, но был сдёрнут с бочки – или на чём он там стоял?

– К боярину! К боярину! – послышались крики.

– Да что к боярину? Чем боярин-то пособит? Самому князю в ножки пасть! Один у нас теперь заступник, одна надёжа!

Толпу разболтало, что озеро в непогоду. Никак не могли решиться, в какую сторону двинуть всей громадой: волхвов ли идти бить или же князю жаловаться… Воспользовавшись общим замешательством, бирюч и храбры начали помаленьку выбираться из толчеи, когда раздался вдруг со стороны слободки конский топот и, заметав обочины снежной ископытью, на рыночную площадь ворвались четверо верховых. Ахнул люд, кинулся навстречу, ибо первым на низкорослой большеголовой лошадке ехал сам князь. Надёжа и заступник.

Осанист и грозен сидел в высоком седле теплынский князь Столпосвят. Ликом смугл, брадою серебряно-чёрен, брови – что два бурелома. И голос – низкий, рокочущий. Совсем бы страшен был князюшка, кабы не мудрая пристальность в воловьих глазах да не задушевность гулкой неторопкой речи.

– Теплынцы! – воззвал он звучно, потом замолчал и надолго опустил голову, погрузившись в скорбное раздумье.

По толпе пробежал изумлённый шепоток. Слободской люд привык называть себя берендеями и к слову «теплынцы» прибегал лишь затем, чтобы подчеркнуть своё превосходство над сволочанами. Немедля обозначилось в разных концах рыночной площади некое суетливое, но вполне осмысленное движение. Сволочане посмекалистей, услышав первое произнесённое князем слово, принялись торопливо завязывать мешки с явным намерением поскорее дать тягу. А вовсе смекалистые даже и завязывать не стали: царап шапку – да бегом с площади.

Князюшка тем временем вскинул дремучую бровь и обвёл подданных проникновенным взором. Потом заговорил снова.

– Знаю… – истово молвил он и впечатал растопыренную пальчатую рукавицу в расшитую тесьмой грудь. – Знаю о вашей беде и печалюсь вместе с вами…

Люд затаил дыхание – ждали, что скажет дальше.

– Волхвов вините? Да только не в одних волхвах суть… То не волхвы – то брат мой единоутробный, сволочанский князь Всеволок воду мутит… И лжёт, и ползёт, и бесится! Завидно, вишь, ему стало, на житьё ваше привольное глядючи, вот и подбил царя-батюшку указ написать…

С голодным рыком теплынцы повели головами, высматривая сволочан, но те уже все исчезли. Даже самые непонятливые.

– Князюшка! Заборонушка ты наша! – Те, что поближе, рванулись пасть в копыта спокойной низкорослой лошадке. – Не погуби! Замолви словечко!

Князь поднял руку, и вопли стихли.

– Замолвлю… Замолвлю, теплынцы! Может, и смилуется царь-батюшка… А не смилуется… Ну что ж… – Тут Столпосвят выпрямился, запрокинул окладистую с проседью бороду. – Тогда суди нас ясно солнышко!

Глава 4. Беда беду кличет

Из умственной толчеи выглянула вдруг горестная поговорка, сложившаяся, должно быть, сама собой: «Вот тебе, бабушка, и нечётный день!»

Какая бабушка? При чём тут бабушка? Скорее уж дедушка, поскольку поговорка явно предназначалась для старого Пихто Твердятича, огорошить которого Кудыка собирался прямо с порога.

Да, дожили… Повилась-повилась стружечка – и кончилась. Что ж теперь будет-то? Ежели князь Столпосвят не сумеет уворковать царя-батюшку – это ложись всей слободкой да помирай! Ну, положим, лоботёсам разным вроде Шумка с Докукой даже и указ не во вред – наобляп режут, чуть лучше сволочан. А вот подлинным-то искусникам как теперь жить? Ни тебе тепла в доме, ни привычной сытости…

В мысленном затмении брёл Кудыка слободкой, плёлся – лишь бы нога ногу миновала. Не радовали его теперь ни искорки в сугробах, ни мягкий шёпот снега под ногами. Переплёвах в пяти от родной подворотни обозначилось вдруг перед смутным Кудыкиным взором ярко-малиновое пятно. Очнулся – как из яичка вылупился.

Напротив ворот переминался гнедоподвласый[40] конёк, впряжённый в щегольские варяжские санки, с которых навстречу Кудыке лениво поднялся тугомордый отрок в шубейке, крытой малиновым сукном. Человечек – весь с надолбу, посмотришь – страх берёт. Левое ухо, выставленное напоказ из-под шапки, пронято дутой золотой серьгой, и такого же золота цепь болтается на шее.

По спине Кудыки прошёл озноб, все позвоночки пересчитал. От Кощея пришли, не иначе…

– Ну ты что ж, Кудыка? – не поздоровавшись, гнусаво запел незнакомец, разводя болтающиеся чуть ли не до колен рукава. – Мы тебя бережём, хоромы вон ни разу не горели, а ты… Умаялся, чай, на нас сидя?

– Так я ж за оберег заплатил… – предчувствуя новую беду, выпершил Кудыка.

– Ась? – То ли недослышав, то ли не поверив, тугомордый подался к древорезу украшенным серьгой ухом. – За-пла-тил?

– Сколько мог! – истово подтвердил тот, выголив на детину круглые честные глаза. – Человек я маленький, шкурка у меня тоненькая…

Детина сначала онемел, потом вскинул руки и отряс рукава до локтей. Показались растопыренные пальцы, унизанные лалами, яхонтами и сердоликами, причём все перстни, по обычаю берегинь, были повёрнуты каменьями внутрь.

– Шкурка? – зловеще переспросил рослый берегиня. – Да твоей шкуркой терема крыть – не протекут! Убогим представляешься? Заказов, плачешься, нет? А у самого в повалуше берендеек до потолка!

Внезапно замолчал, полюбовался перстнями и, повеселев, уронил рукава.

Охнул Кудыка, вспомнил утрешнего мужичка-сволочанина – и такое сердце взяло, что сам бы себе язык перекусил.

– И сколько теперь? – спросил он в тоске.

– Сколько? – Берегиня прищурился. – Облупить бы тебя до мосольчиков, чтобы впредь не врал, да уж ладно, прощаем… Бери большой оберег…

– А малый куда? – пискнул Кудыка.

Берегиня разинул мохнатую пасть и сказал куда. Древорез вздохнул, понурился, и пошли они вдвоём в повалушу.

– Ну вот… – удовлетворённо прогнусил детина, когда поленница резных куколок слегка приуменьшилась, а в руках Кудыки оказался грубо вытесанный оберег, тоже именуемый берегиней. – Приколачивай на крышу взамен малого и живи себе… Если кто обидит – дай только знать…

Древорез уныло посмотрел в удаляющуюся малиновую спину. Детину аж пошатывало от тяжести мешка. «Дай знать…» А ежели вот царь обидел, стружку снимать не даёт? Ох, обнаглели берегини – похлеще леших… И попробуй не заплати! Брусило вон о прошлом годе послал их к ляду, так вскорости и дом сгорел у Брусилы… Наверняка сами берегини и подожгли, с них станется…

* * *

Деда он огорошил, как и собирался, прямо с порога. Оторопело выслушав внука, старый Пихто Твердятич молча сгрёб бородёнку в кулак и замер в трудном раздумье.

– Против гнева властей, – испроговорил он наконец, строго пуча глаза, – первое дело – тирлич[41] да жабья костка…

– Да? – рыдающе вскричал Кудыка. – Это что ж, повешу я их себе на шею – и царь мне одному послабление даст?

Дед несколько смешался, однако приличной годам степенности не утратил.

– Н-ну… Одному-то, понятно, не даст… Значит, всей слободкой надо в мешочки зашить и на шеи повесить…

– Откуда ж мы тебе столько жаб возьмём? В конце-то зимы!

Дед крякнул. Да, действительно… Сшибши руки у груди, Кудыка цепенел перед ним в отчаянии наподобие резного идола.

– Да и тирлич – травка редкая… – раздумчиво молвил дед, пожевав губами. – Одним волхвам в руки даётся на Ярилиной Дороге… Так-то вот, внуче! Ни солнышку всех не угреть, ни царю на всех не угодить… Вытерпеть надобно… Покорись беде – и беда тебе покорится…

– Да ты что говоришь-то? – вскинулся Кудыка. – Куда уж дальше-то терпеть? И так вон уже хлеб до самых рук доедаем!

– Мы люди подначальны, у нас бороды мочальны… – со вздохом ответил ему поговоркой старый Пихто Твердятич и поскрёб бородёнку, действительно слегка напоминавшую старое мочало.

– Кому подначальны? – запальчиво спросил Кудыка. – Всеволок нам кто? Начальство, что ли? Владеет сволочанами своими – вот пусть и владеет! Так им и надо, сволочанам… А над нами, окромя Столпосвята, власти нет!

– Дурак ты, Кудыка, – жалостливо глядя на внука, сказал Пихто Твердятич. – Как сам того не смыслишь? Указ-то, чай, не Всеволок писал… Да ежели царь захочет, он и князя нашего узлом свяжет да в клубок смотает…

– Дед! – Вне себя Кудыка подскочил к столу, грянул, не пожалев кулака, в дубовую доску. – Ты мне скажи ещё раз такое про князюшку! Клубком смотает… Как бы самого Всеволока клубком не смотали! Царь… Да что он знает, царь твой? У него вон ограда выше терема…

– Ты постучи, постучи ещё на деда! – осерчал тот. – Что ощерился? Аль железо увидал? Молод щериться-то – на зубах вон ещё волоса не выросли… Не Всеволок страшен, внуче, смута страшна! Знаешь, как оно бывает? Пастухи за чубы, а волки за овец…

Подобно большинству берендеев, Кудыка был человек смирный. Однако, услышав про волков и овец, мигом вспомнил он тугомордого берегиню, и такая накатила злость, что усидеть дома было просто невозможно. Ухнул, крутнулся чёртом, потом ухватил кол и кинулся бегом на улицу. Кудыка ещё не решил толком, кого он будет бить, и поэтому, оказавшись за калиткой, несколько растерялся. До капища было далековато, до погорельцев – тоже…

И тут, на беду свою и Кудыкину, в конце улочки показался обоз с золой. Сволочане, возвращавшиеся с Теплынь-озера, очевидно, не знали ещё ни о царском указе, ни о том, что случилось на рынке. Иначе бы они просто обошли слободку стороной.

Тощие головастые лошадёнки уныло тащили сани, представлявшие собой короба, поставленные на полозья.

– Бей сволочан! – радостно взвыл Кудыка и, раскручивая кол над головою, ринулся им навстречу.

Возчики удивились, заморгали, однако быстро опомнились и встретили нечаянного супротивника в кнуты. Как водится, с обозами к Теплынь-озеру сволочане отряжали самых нестоящих мужиков: пьяниц, озорников, лентяев… Поэтому драчуны они все были отменные. Кудыку сноровисто перетемяшили сзади чем-то тяжёлым и уложили на снег. Белый свет из очей выкатился.

Однако уже в следующий миг, соблазнённый Кудыкиным воплем, хлынул с колами из калиток и подворотен улицкий люд. И пошла стряпня, рукава стряхня…

Крепко всыпали сволочанам. Взяли болезных в сусалы да под микитки, отмочалили им бока, перемножили скулы, положили всех лоском, угостили приворотным зельем – чем ворота запирают. Санки поизломали, золу развеяли… Словом, так отвели душеньку, что и беда – не беда.

Лишённый сознания, Кудыка ничего этого, понятно, не видел. Очнулся он к вечеру у себя в горнице под сердитую воркотню старого Пихто Твердятича. Голова трещала, как с похмелья, – аж зубы чуть не выскакивали. Не иначе оглоблей огрели…

– Ча-сов-щик! – бранился дед, отпаивая внука каким-то взваром. – Ужо постой, помылят тебя завтра на сухую руку… Часы изладил, двороброд! Покажут тебе часы!

Кудыка приподнялся на лавке, взглянул. Резного снарядца на столе как не бывало. Нигде ничего не постукивало, не поскрипывало.

– Дед, а где?

– Где-где! – сердито отозвался тот. – Храбры забрали… Заносят тебя в горницу, а посередь стола погань эта стоит и колебалом мотает… Боярину, надо думать, понесли, а может, и прямиком волхвам…

Кудыка слабо застонал и уронил голову – как раз на желвак.

* * *

А утром нагрянули от боярина. Хитрый Кудыка хотел было представиться расслабленным, сославшись на вчерашний удар по затылку, но храбры, потолковав промеж собой вполголоса, решили, что первое средство от головы – это ободрать хворому задницу плетью. Мигом всю боль оттянет… Кудыка ужаснулся и выздоровел.

Улочка лежала горбатая, иссиня-чёрная от рассыпанной золы, а полозья, оглобли, короба и прочие части разломанных саней, мнится, ушли дымом из труб к ясным звёздочкам ещё ночью.

Охая и прихрамывая, брёл Кудыка, ведомый храбрами через всю слободку – к Мизгирь-озеру, где стоял на крутом взгорке боярский терем. Прошлый год ладили они с Плоскыней в том тереме вислое крыльцо о двух столпах… Над самым что ни на есть над озером.

Озеро это располагалось на месте слияния порожистой Сволочи и тёплой Вытеклы, почему замерзало зимой лишь наполовину. А изливалась из него одна лишь судоходная речка Варяжка, промывшая путь в немцы[42] сквозь вечные снега Серой Сумеречи. По преданию, когда-то давным-давно утопился в том озере от горя купец Мизгирь. Выбрали всей громадой в жертву невесту Мизгиря – и не вынес купец, кинулся с утёса… С тех пор и называется – Мизгирь-озеро.

Прослышав, что княжий боярин Блуд Чадович решил поставить на том печально славном взгорке свой высокий терем, одни предрекали боярину всяческие беды и напасти (место, мол, недоброе), другие же, напротив, одобряли выбор. Дескать, Мизгирь сам себя в жертву солнышку принёс, стало быть лучше места для хором и сыскать нельзя… Первые оказались правее: напасти ждать не заставили. Сначала шишимора в тереме завелась, потом племянница боярская Шалава Непутятична вконец от рук отбилась… Вообще-то, конечно, звали племянницу несколько иначе, но народ ведь у нас известно какой: прилепит имечко – с песком потом не отдерёшь.

В зимнем охабне[43] травяного цвета стоял боярин посередь двора, рядом с полуразобранной маковкой, что грянулась оземь с терема во время недавнего трясения земли, и грозно смотрел на приведённого пред ясны очи Кудыку. Ворот – козырем, шапка горлатная надвинута на самые бровушки.

– Что, лоботёс? – зловеще спросил боярин. – Родимец тя расколи! Сперва шишимору мне подсадил, а теперь и вовсе в разбой ударился?

– Батюшка, не погуби! – Древорез пал на колени, сунулся рылом в левый сапог. – По недомыслию! По скудоумию часы изладил!

– Ненароком в лес пошёл, невзначай топорище вырубил? – Блуд Чадович усмехнулся было и тут же вновь посуровел. – Ты мне тут про часы не толкуй! До часов твоих мне дела нет, с часами с твоими пусть вон волхвы разбираются… Ты лучше скажи, головогрыз, как тебя угораздило обоз разбить!

– Так ить… – растерялся Кудыка, – сволочане же… Князь-то наш Столпосвят на рынке давеча… Все, говорит, беды от них…

– Ты на князюшку-то нашего не кивай! – загремел боярин. – Голова твоя не с того конца затёсанная! Вот разбил ты обоз, а о том подумал ли, что с него в теплынскую казну пошлина причиталась? По берендейке с оглобли! Шутка? На ком теперь недоимку править? А?

Кудыка уже догадался с тоской, на ком будет выправлена недоимка, но смолчал. Лучше бы уж кнутом ободрали – встряхнулся да пошёл, а вот ежели двор разорят – не скоро подымешься…

Однако грозные слова, ожидаемые Кудыкой, так и не сорвались с боярских румяных уст. Обернулся Блуд Чадович и нахмурился озадаченно. Со стороны высокого резного крыльца, бренча байданой, бежал к ним со всех ног курносый храбр Нахалко. Кинув боярину поясной поклон, подался к милостиво склонённому уху и торопливо зашептал. Глаза у самого так и выскакивали.

– Шорох, говоришь? – тихо, но внятно переспросил боярин и прищурился недобро. – А ну-ка вы все! За мной, в терем!

Выпростал руки из прорезей охабня и решительно зашагал к высокому крыльцу. Травяного цвета рукава болтались за широкой спиной. Храбры и холопья, случившиеся во дворе, побросали дела и поспешили следом.

Кудыка, привскочив с колен, моргал и ошалело крутил головой. Ему-то – идти али нет? Сказано было: «Вы все…» Ну, все так все! Древорез отряхнул мокрые коленки и припустился вдогонку.

Толпой человек в семь достигли они узорчато оперённой лесенки, ведущей из горницы на искусно измуравленный чердак, собственно и называвшийся теремом. Наступив на первую доску, боярин обернулся, насупился и приложил перст к поджатым строго устам. Дальше пошёл на загнутых носках, чтобы каблуком невзначай не скрипнуть. Затаив дыхание, все прочие последовали за ним.

Очутившись перед узкой, расписанной полевыми цветами дверью, боярин приложил к створке мясистое ухо. Прислушался и что-то, видать, услышал, ибо побагровел и с маху треснул в дверь кулаком:

– Отопри!

За дверью приключилась короткая суматоха. Вроде заметались, что-то задевая, что-то опрокидывая…

– Отопри, чтоб тебя… повело да покоробило!

Ойкнули тоненько, прильнули к двери с той стороны.

– Не обедать ли пора, дядюшка? – спросил в пробой дрожащий девичий голос.

– Отопри, дверь с косяками выну!

Шаркнули, стукнули засовы – числом не менее трёх. Шумно сопя, Блуд Чадович размахнул дверью, вошёл. За ним – все прочие. Еле успев отскочить, большеглазая бледная Шалава Непутятична стояла, обмерев, в одной тоненькой рубашечке без пояса и в таких же тоненьких чулочках. Кожица – белая, нежная, чуть не прозрачная. Приглядишься – увидишь, как мозжечок из косточки в косточку переливается.

– Где? – страшно спросил боярин и рванул за кольцо крышку сундука.

Полетели по светёлке один за другим всякие летники и сарафаны.

– А вы что уставились? – обернувшись, прикрикнул боярин на слуг и храбров. – Под кроватью смотрите, под лавками! Не в окошко же он выпорхнул! Значит, должон быть!

Кинулись – кто под лавку, кто под кровать, вмиг всё перетряхнули. Нигде никого. Шалава Непутятична тем временем накинула на плечики выброшенную из сундука епанчу[44] и с любопытством принялась разглядывать каждого по очереди.

– Потерял что-нибудь, дядюшка? – сочувственно осведомилась она.

Блуд Чадович взбычился, уставил на племянницу налитые кровью глаза, но, не выдержав невинного взгляда Шалавы Непутятичны, зарычал и отвернулся. Увидел заробевшего Кудыку, рявкнул:

– А ты тут что стоишь, как надолба приворотная? Поди в окошко глянь!

Древорез вжал голову в плечи и, трусцой подбежав к косящатому оконцу, раскрыл забранные цветными стёклышками створки. В светлицу вкатился клуб морозного воздуха, охнула легко одетая Шалава Непутятична. Кудыка выглянул. Красив был и ужасен вид из оконца боярского терема. Именно отсюда, вон с того выступа внизу, бросался когда-то в озеро молодой купец Мизгирь. Кудыка невольно забоялся и отвёл взгляд от ниспадающей к остекленелой воде крутизны.

Посмотрел вправо-влево – и дух перехватило. На резной уступчатой полке окна, комкая у груди верхнюю одежонку, стоял над бездной в одних портках синеглазый красавец Докука. А полочка-то шириной в ладошку…

Кудыка выдохнул, ещё раз поглядел вниз и решительно прикрыл окно.

– Не-ет… – протянул он как можно более небрежно. – Никого там нету…

– Как нету? – истошно закричала Шалава Непутятична и, оттолкнув древореза, кинулась, дура, к оконцу.

* * *

– Что ж, прямо на дворе сечь будут? – упавшим голосом вопросил Кудыка.

– Озябнуть боишься? – ехидно осведомился старый седатый храбр, развивая длинный сыромятный кнут. Со свистом рассёк накрест воздух и, кажется, остался доволен снастью.

– Ты солью-то его вымочил? – озабоченно спросил Блуд Чадович, угрюмо прислушиваясь к разноголосым взвизгам, доносящимся из терема.

Там унимали Шалаву Непутятичну и, судя по звону затрещин и грохоту утвари, никак не могли унять.

– С вечера ещё, батюшка, – бодро отвечал старый храбр. – Это уж как водится… Была бы спина, сыщется и вина.

Тут в тереме и вовсе заверещали в един голос, и боярин беспокойно оглянулся:

– Никак до коромысла добралась?

Храбры неловко шевельнулись, скрежетнув крупнокольчатым железом байдан. Нежная Шалава Непутятична, хотя и росла в тереме, ветром не обвеянная и дождичком не обмоченная, а коромыслом владела не хуже теплынских баб. А уж как дрались коромыслами теплынские бабы – страсть, да и только! Бывало, что и конных с седла сшибали…

Продрогший до мослов, синеглазый красавец Докука всё никак не мог попасть красной скрюченной пятернёй в рукав полушубка.

– Зря одеваешься, – хмуро сказал ему Кудыка. – Всё равно сейчас раздеваться придётся…

Не отвечая, красавец вдел наконец руку и нагрёб на себя полушубок. Из лохматой щели вздёрнутого ворота смотрел теперь на Кудыку синий, вытаращенный от ужаса глаз.

– С-скажи ему: п… п-прости… б-батюшка…

– А сам-то что ж? – буркнул Кудыка.

– Г-губы смёрзлись…

Шум в тереме приутих, и боярин вновь повернулся к древорезам. С упрёком взглянул Кудыка на счастливое нечётное солнышко, падающее в далёкое Теплынь-озеро. Тресветлое уже остывало, наливалось нежно-алым, и взмолился Кудыка:

– Помилуй, добросиянное…

И ведь помиловало, вот что дивно-то! Курносый храбр Нахалко, с пониманием воздыхавший, глядючи на недавних сотрапезников, отвернулся высморкаться – да так и замер, уставясь поверх ограды. Со стороны ребристо замёрзшей Сволочи приближался небольшой санный поезд. Внезапным дуновением донесло звонкие, греческой выковки колокольцы.

– Никак князюшка?

Забыв про Кудыку с Докукой, кинулись отворять главные ворота с башенками, и вскоре сильная караковая лошадка внесла на широкий боярский двор обитые кожей княжьи санки. Утративший привычную неторопливость боярин самолично отстегнул меховую полость. И вот, путаясь в просторной дорожной шубе, выбрался из саней теплынский князь Столпосвят, как всегда скорбный какою-то высокой думой.

Постоял, склонив головушку, потом явил смуглый лик свой, обрамлённый чёрно-серебряной брадою, и, вздёрнув дремучую бровь, пристально оглядел боярина и прочих, словно бы видя всех впервые. Узрел колоду, верёвки, застывшего с кнутом в руке старого храбра, наконец, Кудыку с Докукой и поворотился к боярину.

– За что драть мыслишь? – спросил раздумчиво.

Блуд Чадович крякнул, оглянулся на терем. Звона-грохота из хором больше не доносилось, лишь мерещились подчас тихие рыдания из светлицы.

– Да обоз, вишь, разбили с Теплынь-озера, – нехотя и соврал, и не соврал боярин. – Возчиков побили чуть не до смерти… Как теперь с них пошлину брать прикажешь?

– Чуть… – повторил напевно князюшка и горестно покивал. – Худо… Худо, что чуть… До смерти надо было, а не чуть… – Выпрямился, полыхнул очами. – Теплынцы! – Зычный голос его возрос, отдался во всех уголках двора. – Был я сейчас у царя-батюшки… Плох, плох батюшка наш, совсем плох… Как понурая лошадка: куда за повод поведут, туда и идёт… А только указ этот, теплынцы, он не писал!

Все так и ахнули. Подались бородами к князюшке, выкатили зенки.

– Кто написал, спрашиваете? Отвечу… – Голос Столпосвята сошёл на рокочущие низы и смолк. Двор – как вымер. Одни лошадки переминались да фыркали. Князь же, словно забыв о застывших в ожидании подданных, вновь погрузился в думу. Потом очнулся и выговорил брезгливо: – Брат мой Всеволок с боярами со своими – вот кто!

Будь вокруг больше народу, взревели бы, конечно, погромче, пояростней. И всё равно лошадки шарахнулись.

– Это как же?

– Помимо царя?

– Да отродясь такого не бывало!

Князь поднял руку, ожёг гневным взором. Вновь замерло всё во дворе.

– Так ведь царь-то… – молвил он со слезой. – Слепенький батюшка-то наш! Старенький… А Всеволок возьми да и подсунь ему грамоту на подпись!

– Так ты бы объяснил ему, милостивец! – жалостно вскричал кто-то из храбров.

– Объяснял, теплынцы, объяснял… Да только царь теперь – что дитё малое. Ножками топочет, чуть не плачет… Сами, говорит, разбирайтесь со своим Всеволоком, коли братья… – Князь приостановился, потом возвысил голос: – Вооружаться пора, теплынцы! Ведомо стало, что брат мой сволочан своих собирает, хочет по льду речку Сволочь перейти… А? Что, теплынцы? Постоим за Вытеклу, за Теплынь-озеро, за князя со княгинею?

Храбры уж и рты отворили, да клич поперёк глотки стал. Жуть проняла: сто лет не воевали – и на́ тебе! Да и с кем воевать-то? Со своими? Что теплынец, что сволочанин – всё берендей..

– Сомневаетесь? – грянул Столпосвят, но опять же не грозно, а скорее понимающе. – Зря-а… Ох, зря, теплынцы! Думаете, не проживём без сволочан? Ещё как проживём! Хлебушка можно и у греков прикупить, а вот как они-то без берендеек наших резных взвоют! Без золы с Теплынь-озера! Отвернётся от них ясно солнышко, как пить дать отвернётся! Постоим, что ли?

– Постоим, княже! – отчаянно крикнул Докука. Уж больно не хотелось ему быть высеченным.

Пусть не в един голос, но клич подхватили.

– Вот… – прочувствованно молвил князь, неспешно подойдя к Докуке и возложив длань на непоротое плечо. – А ты говоришь, боярин, драть… Не драть таких надо, а в битву слать. За князя да за отечество…

Глава 5. Битва на речке Сволочи

Ранним утречком нечётного дня известный своим стяжательством князь Всеволок пересёк по мокрому льду порубежную речку Сволочь и опрометчиво влез со всею ратью в глубокий снежный уброд[45]. Низкорослые лошади проваливались местами по брюхо, да и ратники тоже. Пригревало второй день – вот-вот заиграют овражки. Сзади по льду гуляла, морщась, перегоняемая ветром вода, а слева зеленела молодой травкой прямая широкая полоса чистой земли, рассекавшая снежную равнину и вонзавшаяся вдали в самый что ни на есть небостык. Ярилина Дорога.

С той её стороны, то есть со стороны Мизгирь-озера и развалин мёртвого города Сволочь-на-Сволочи, валила рать теплынского князя Столпосвята. В первых рядах ополчения шли угрюмые Кудыка с Докукой.

– Уж лучше бы выпороли тогда, – ворчал Кудыка, перекладывая на другое плечо тяжёлое копьё-рогатину. – Угораздило ж тебя наперёд выскочить! При князе-то! Постоим-постоим… Вот и стой теперь!

– Сам-то больно хорош! – огрызался Докука. – Придумал, что сказать! «Никого там нету…» Как она ещё в окошко не сиганула!

– А что мне было говорить-то? Что ты там в одних портках стоишь, зубами клацаешь?

Но тут и у них под ногами разверзлись хляби, и теплынская рать, подобно своим супостатам, с бранью забарахталась в мокром снегу. Князь Столпосвят привстал на стременах и, оглядевшись тревожно, повернулся к старенькому воеводе Полкану, ещё с младых ногтей прозванному Удатым. То ли за удаль, то ли за что другое – теперь уж и не разберёшь. Может, и не стоило ставить в челе войска столь дряхлого полководца, но берендеи и впрямь не воевали вот уже без малого сто лет, а Полкан – тот хотя бы что-то помнил…

– Не пора ли, воевода, на сухо выбираться?

И князь повёл кольчужной рукавицей в сторону приветливо зеленеющей Ярилиной Дороги.

Полкан по ветхости своей на стременах приподняться не смог. Вытянул жилистую шеёнку и подслеповато прищурился, сильно обеспокоив этим обоих отроков, приставленных следить, чтобы старичок с седла ненароком не грянулся.

– Нельзя туда, княже, – испуганно прошамкал воевода. – Запретная земля, заповедная…

– Запретная, говоришь? – Князюшка усмехнулся, с лукавой удалью покосился из-под мохнатой брови. – А кто запрещал? Волхвы? Много они нам, мно-ого чего поназапрещали волхвы-то… – Приосанился, оглядел рать и пророкотал с мягкой укоризной в голосе: – Теплынцам на теплынскую землю уж и ступить не велят… А что, дружинушка хоробрая? Погуляем по травушке?

– Га-а! – нестройно, но одобрительно грянули в ответ храбры, уставшие уже месить мокрый снег.

И рать помаленьку-понемногу принялась выбираться на твёрдую землю: сперва княжья дружина, а за нею уж и ополчение. Кое-кто, понятно, заробел, но на таких прикрикнули, высмеяли их, а кого и коленом подтолкнули.

К полудню, а может быть, и ранее, оба воинства выстроились в расстоянии переклика[46] друг против друга, дважды перегородив червлёными щитами Ярилину Дорогу. Теплынцев было значительно больше, однако рать их на три четверти состояла из воинов вроде Кудыки с Докукой, тогда как князь Сволочанский Всеволок вывел во чисто поле почти одних только храбров.

– Трудно будет, – бормотал озабоченно Кудыка, приглядываясь к супротивникам. – Ишь, в кольчугах все, в зерцалах…[47] И солнышко им в спину… Да и клич у них способнее…

– Это чем же? – не понял Докука.

– Ну, как… Мы-то будем кричать: «Теплынь! Теплынь!» А они-то: «Сволочь! Сволочь!» Конечно, так-то рубиться сподручнее…

Теплынский князь Столпосвят обозрел криво выстроенную рать и с досадой повернулся к Полкану.

– Что ж ты, воевода… – упрекнул вполголоса. – Попрямее их поставить не мог?

– Ништо, княже, – беспечно отвечал ему видавший виды Полкан. – Кривы дрова, да прямо горят!

Светлое и тресветлое наше солнышко тем временем перевалило полдень, лишив сволочан одного из преимуществ. По обычаю, прежде чем сойтись в сече, принялись задирать друг друга, поддразнивать. Начал, понятно, Шумок.

– Лапотники! – надрывался он, сложив руки воронкой. – Полоротые! Печатки не было – непечатный пряник спекли!

– Дровосеки! – обиженно летело в ответ. – Долбёжники! Отъелись на нашем хлебушке?

Распаляясь, подступали всё ближе и ближе. Что ни слово – то зазубрина. Все старые обиды припомнили. Разгорелись ретивые сердца, силушка живчиком по жилочкам заходила. Прав был, прав старый воевода Полкан Удатый: строй их не строй – всё равно потом ряды смешают.

– А вот мы вас за ножку да об сошку!

– Смотри, осунешься! Сами-то! Телёнка с подковой съели!

– А вы через забор козу калачом кормили – думали, девка!

И наконец выехал из толпы сволочан, ища себе поединщика, приземистый плечистый богатырь Ахтак. Кто он был родом – не понять: ни берендей, ни варяг, ни грек… Вышел, сказывают, из Чёрной Сумеречи, хотя на беженца не походил нисколько. Беженцы, они что ликом, что языком те же берендеи, а этот еле по-нашенски лопотал. Да и рылом отличен: глазки – узенькие, косенькие, нос – пяткой. Однако вот пришёлся ко двору. Оценил князь Сволочанский Всеволок свирепость его и преданность – в дружину взял…

Притихли теплынцы. Ахтак – он ведь такой. Сечёт, и рубит, и в плен не емлет. Да ещё и визжит вдобавок…

– Эй, Ахтак! – заорал бесстрашный Шумок. – Вытеклам шатал, рынкам гулял?

Богатырь ощерил редкие желтоватые зубы и потряс копьём, высматривая юркнувшего в толпу обидчика.

– Анан сыгын![48] – проскрежетал он по-своему.

Что это значит, никто не знал. Что-то, должно быть, обидное…

Теплынский князь Столпосвят грозно нахмурился, обернулся к поджавшимся храбрам, перебрал их задумчивым взором, и в этот миг переплёвах в двух от задорно гарцующего Ахтака земля дрогнула и зашевелилась. Заржал с завизгом, вскинулся на дыбы чубарый конёк, едва не сронив седока. На глазах у попятившихся ратей зелёный пригорок откинулся вдруг наподобие крышки колодца, явив дощатый поддон, и из чёрной сырой дыры полез на белый свет некто чумазый с большой кочергой в руке. Точь-в-точь как рассказывал в кружале курносый храбр Нахалко. Выходец из преисподней огляделся, болезненно щурясь, увидел Ахтака и разинул на него широкую, как у Шумка, пасть.

– Тудыть! Растудыть! Перетудыть! – грянуло над обмершими берендеями.

Затем подземный житель отвёл ручищу и с маху метнул в богатыря кочергой. Железо звучно, тяжко легло поперёк тугой кольчужной спины, и Ахтак, разом лишённый, видать, сознания, стал медленно заваливаться набок. Чубарый богатырский конь оскользнулся и прянул в галоп, унося продолжающего крениться всадника.

Вздох ужаса прокатился над Ярилиной Дорогой. Ножки у всех, ровно лучинки, хрустнули. Кабы не зубы, кажись, и душа бы вон…

И, роняя щиты, теряя шеломы, давя и топча упавших, побежала с криком сволочанская рать, побежала с криком и теплынская.

* * *

Утекли. Накивали, как говорится, пятками. Сослепу залетели в полные рыхлого, мокрого снега овраги, чуть не утопли… А может, кто и утоп – весна покажет… Когда же перевели дух, то обнаружили, что вокруг – развалины мёртвого города и что от воинства теплынского осталось всего два ратника – Кудыка с Докукой. Куда делись прочие – неведомо.

Размели ладонями снежную хлябь с тёсаного прямоугольного камня, сели, отдыхиваясь.

– Да… – сипло признал наконец Докука, которого сейчас вряд ли бы кто осмелился назвать красавцем. – Уж лучше бы выпороли…

Кудыка – тот помалкивал, только встряхивал изредка головой. Должно быть, отгонял жуткое воспоминание о лезущем из чёрной дыры жителе преисподней.

– Слышь, Докука… – позвал он, собравшись с силами. – Чего расселся, говорю? Тут погорельцы ватагами бродят, а ты расселся…

– Никак живота не надышу… – пожаловался Докука.

Ещё посидели. Надышав кое-как живот, Докука поднял со склона горсть бисерного подтаявшего снега, умылся, развёл пальцами брови и вновь похорошел.

– Что ж теперь будет-то? – с тупым отчаянием спросил Кудыка. Капало с него, как с утопленника.

– Считай, пронесло грозу… – небрежно изронил красавец-древорез, выжимая шапку. – Был грех, да заспан…

– Да я не о порке! – сказал Кудыка с тоской. – И впрямь ведь из-под земли лезут… Неужто всё, а? Неужто до самого до конца дожили?

Докука надел шапку набекрень, огладил разрумянившиеся щёки и потащил с плеча мокрый полушубок. Порки на боярском дворе ленивый красавец боялся куда больше, нежели конца света.

– Как все, так и мы, – довольно бодро ответил он. – Доживём – так перемрём, а не доживём – так живы будем…

Сопя, взялся за полушубок. Покончил с левым рукавом, принялся за правый…

– Досуха, досуха! – посоветовали сзади. – Его после тебя ещё люди носить будут…

Докука чуть не выронил одежонку. Кудыку – будто шилом с камня подняло. Обернулись. В каком-нибудь переплёве от тёсаного камня стояли и насмешливо смотрели на них четыре рослых погорельца.

– Ай, берендеи! – Один из них, заливаясь смехом, хлопнул себя по дырявым коленкам. – Ай да воины! Ни сабельки, ни копьеца – всё побросали!

Охально вылущил зубы и, покачивая дырявой шапчонкой, обошёл древорезов кругом.

– И ещё бы воевал, да воевало потерял… – попробовал осторожно отшутиться Докука.

– Эвона! – удивился беженец и оглянулся на остальных. – Весёлый! Балагурит…

Снял с синеглазого Докуки тщательно отжатую шапку, а взамен нахлобучил свою.

– А ты что же стоишь, не отжимаешь? – оборотился он к Кудыке. – Думаешь, приятно мне будет в мокром ходить?

Кудыка понурился и вздохнул. Он уже прикинул грядущие убытки. Шубейка, шапчонка – ветхие, так и так сносились… А вот сапоги – да. Сапоги жалко. Ещё бы зиму прослужили… Да что там про сапоги-то! Не убьют – и ладно… Хотя почему не убьют? Как раз сегодня-то убить и могут. Народу в битве на речке Сволочи полегло несчитано. Так что Кудыкой больше, Кудыкой меньше…

Да и злы погорельцы на слобожан за давешний погром. Все ведь землянки им поразвалили… А вот главарь у них смешливый – это хорошо… Хотя иной раз в преисподнюю и с прибаутками отправляют…

Смешливый главарь тем временем разочарованно оглядывал Кудыку.

– Что ж ты такой затрёпыш-то? – упрекнул он. – Идучи на рать, мог бы, чай, и принарядиться! Товарищ-то вон твой, гляди, красную рубаху надел, порты клюквенны… Да-а, с этого леща чешуйку стоит поскрести… А зипун-то, зипун! Боярину впору!

Кудыка покосился на товарища и подумал уныло, что главарь, похоже, невзначай правду молвил. Скорее всего, зипунец этот был извлечён Шалавой Непутятичной из дядюшкиных сундуков.

Тут неподалёку свистнули по-разбойничьи. Погорельцы тревожно оглянулись и сочли за лучшее убраться куда подальше.

– Милости просим, гостёчки дорогие, – шутовски поклонился главарь, и подталкиваемые погорельцами древорезы двинулись извилистым путём меж развалин.

Да, попались, как вошь во щепоть…

– Как величать-то прикажете? – полюбопытствовал главарь.

Древорезы со вздохом назвались. Погорельцы остановились и вылупили на них зенки.

– Кудыка? Докука? – ошеломлённо повторил главарь.

Потом вдруг сорвал со свалявшихся косм неправедно добытую шапку и что было сил шваркнул оземь. Брызнула во все стороны снежная слякоть.

– Вот те раз! – ликующе завопил он. – Не было ни чарки, да вдруг ендовой! Да это ж те самые, кого волхвы ищут!

– Ищут-то одного, а не двух, – недовольно поправил его другой погорелец. – Докуку вроде…

– Кудыку! – возразил третий.

– Кудыку, Докуку… Нам-то что за дело? – Главарь был несказанно рад. – А я-то думал, тут, кроме шкурки, и поживиться нечем! Волхвы-то ведь вязчее сулят!

– Чего-чего?

– Ну, награду за поимку! Сдадим обоих, а кто не тот – того отпустят…

– А одёжка? – забеспокоился вдруг четвёртый погорелец. – Слышь, Пепелюга! Если к волхвам поведём, одёжку-то с них снимать нельзя…

– Ещё чего! – прикрикнул главарь. – И думать не смей! Шкурку сымем, оденем в наше – и скажем, что так поймали… Прятались-де в развалинах, за честных беженцев мыслили сойти…

* * *

Однако, пока добрались до землянок, пока переодели древорезов в омерзительные сальные лохмотья, светлое и тресветлое наше солнышко успело налиться алым и уже готовилось кануть в далёкое Теплынь-озеро. Вести пойманных к волхвам на ночь глядя погорельцы не решились – после того, что стряслось на речке Сволочи, даже для беспутных и отчаянных беженцев из Чёрной Сумеречи Ярилина Дорога была страхом огорожена. А уж капище – тем более…

Тлел зябкий дымный костерок. В хлипкой, дышащей многократно ломанными рёбрами землянке стояла промозглая угарная темь. Похрапывали лежащие вповалку погорельцы. Кудыку с Докукой уложили поближе к очажку, где светлее, а то ещё, не ровён час, попробуют освободиться от уз. Хотя где там! Что-что, а руки-ноги вязать беженцы из Чёрной Сумеречи умели. Сторож у входа придремал, однако возможности пособить друг другу не было никакой: пленников разделял костёр. Оставалось лишь ворочаться да всхлипывать от бессилия.

– Это всё боярин… – Плаксиво кривя чумазое лицо, Докука с трудом приподнялся на локте. – Князь ему, вишь, не позволил меня высечь, так он волхвов подговорил! Племянницы простить не может… Или про боярыню дознался?

Кудыка хмуро слушал и, как всегда, помалкивал. Уж ему-то было доподлинно известно, кого из них двоих ищут волхвы и за что… Часы… Часы – это ведь не шутка… За часы могут взять и – как того пьянчужку – в бадью да под землю.

Вновь вспомнился глухой отзвук удара о дно преисподней, и Кудыка чуть не завыл…

Перевалиться на другой бок и пережечь хотя бы один узел? Да нет, не выйдет… Во-первых, тесно – не перевернёшься, а во-вторых, лохмотья-то вспыхнут быстрее, чем ремни… Да и руки опалишь… Чем тогда прикажешь стружку снимать?

– Слышь, Докука… – просипел древорез, очумело привскинувшись над костерком. – Я говорю, бежать надо, слышь?

Тот уставил на товарища синие со слезой глаза. На чумазых щеках приплясывали красноватые отсветы.

– Знать, премудрый петух тебя высидел! – злобно выговорил Докука. – Домой, что ли, бежать? Так волхвы и дома сыщут… И боярин не защитит! Ещё и шишимору тебе припомнит! А уж мне-то…

Оба разом изнемогли и примолкли. С одной стороны припекало, с другой – примораживало. А тут ещё и свербёж, как на грех, напал… Хотя оно и понятно: в лохмотьях обитала в изобилии мелкая кусачая тварь, расправиться с которой было просто нечем. Чесалось всё, причём со смыслом чесалось, неспроста. Голова – к головомойке, бровь – к поклонам, левый глаз – к слезам, правый почему-то к смеху, кончик носа – к вестям (недобрым, надо полагать), губы – к поцелуям… Глумливая мысль о предстоящих поцелуях приводила Кудыку в бешенство. Гримасничал, стриг зубами то верхнюю губу, то нижнюю. Всё равно чесались…

– Слышь, Докука! А что, если прямо к Столпосвяту, а? К князюшке то есть… Так и так, оборони, мол… Кровь за тебя проливали…

Чумазый красавец с надеждой вскинул голову. Мерзкая шапчонка давно свалилась с его растрёпанных слипшихся кудрей и теперь тлела потихоньку рядом с костерком.

– Верно! – выдохнул наконец Докука. – Не выдаст князюшка! Вспомнит, чай, как речи за него поднимали… на боярском дворе…

Осёкся, дёрнулся и принялся извиваться в тщетных попытках порвать сыромятные ремешки.

Приоткинулась висящая на верёвочках чем-чем только не заплатанная дверь, потянуло по жилочкам холодом, и в землянку заглянула молоденькая белозубая погорелица.

– Ишь ты! – восхитилась она, глядя на ёрзающего у костра древореза. – Прямо как ужака на вилах…

– Развяжи, красавица! – взмолился Кудыка, узнав в вошедшей ту самую паршивку, что одну берендейку выклянчила, а вторую украла.

Осторожно переступая через всхрапывающих и бормочущих во сне, погорелица пробралась к узникам, присела на корточки и с любопытством уставилась на Кудыку. Верно говорят: бесстыжие глаза и дым неймёт.

– А замуж возьмёшь?

По ту сторону тлеющего тряпья, в которое давно уже обратился костерок, с надеждой взметнулся синеглазый Докука.

– Возьму! – истово ответил он, не раздумывая. – Иссуши меня солнышко до макова зёрнышка, возьму!

Погорелица пренебрежительно оглядела гуляку.

– Не клянись, носом кровь пойдёт, – насмешливо предупредила она. – Не тебя спрашивают! Суженый выискался!

От таких слов опешили оба: и женский баловень Докука, и Кудыка, всегда полагавший себя мужичком неказистым. А погорелица продолжала всё так же насмешливо:

– А то мы тут про Докуку слыхом не слыхивали! Изба у самого набок завалилась, зато пуговки с искорками… Кого третьего дня за боярышню секли? Не Докуку ли?

– Меня? – возмутился тот, вновь обретя дар речи. – Вот народ пошёл, хуже прошлогоднего! Клеплет, как на мёртвого! Да не выросла ещё та розга, которой меня высекут!

– Выросла-выросла, и не одна! – успокоила погорелица, снова уставив смеющиеся окаянные глаза на заробевшего внезапно Кудыку. – Что скажешь, берендей? Или ты женатый уже?

Тот помигал, собираясь с мыслями.

– Ну, коли ты того… – осторожно выпершил он, – так и я того… этого…

– Поклянись! – внезапно потребовала погорелица, перестав скалиться.

В Кудыкином брюхе что-то оборвалось болезненно. Неужто не шутит? Губы-то, стало быть, и впрямь не зря чесались… Вгляделся с тоской в чумазую весёлую рожицу шальной девки, прикидывая, на что она станет похожа, ежели смыть всю эту сажу. Потрогал языком обломок выбитого кочергой зуба… Неужто всё сызнова? Вздохнул, решаясь.

– Ярило свидетель, – побожился он хмуро. – Развяжешь – возьму в жёны…

Погорелица хихикнула, и Кудыка тут же вспомнил, что беженцы из Чёрной Сумеречи величают Ярилом вовсе не солнышко наше добросиянное, но всё связанное с плодородием, включая мужской уд[49]. Неладно, неладно побожился… Однако новой клятвы погорелица, как ни странно, не потребовала.

– Смотри, берендей, – лишь предупредила она с угрозой. – Обманешь – след гвоздём приколочу, в щепку высохнешь!

– Ворожея, что ли? – уныло спросил Кудыка.

– А ты думал? – Погорелица надменно вздёрнула чумазый нос. – Такую порчу наведу, что мало не покажется… Мне-то ведь тоже назад дороги не будет, ежели развяжу.

– Ты развязывай давай! – не выдержав, вмешался нетерпеливый Докука. – Не ровён час, проснётся кто-нибудь!

– Боярышням своим будешь указывать! – огрызнулась она. – Сначала его наружу выведу, а потом уж тебя…

Приподнявшись на локте, синеглазый красавец-древорез следил с тревогой, как погорелица, склонясь над притихшим Кудыкой, торопливо и сноровисто распускает ремни на запястьях.

– Ты только смотри вернись, – испуганно предупредил он. – А то заору – всех перебужу…

– Вернусь-вернусь… – сквозь зубы ответила та, развязывая суженому лодыжки.

С помощью будущей супруги малость ошалевший Кудыка поднялся, пошатываясь, на ноги. Чудом ни на кого не наступив, был подведён к латаной-перелатаной дверце.

– А ты лежи тихо, – обернувшись к Докуке, приказала шёпотом погорелица. – Сейчас приду…

По хижине, шевельнув сизый пепел на угольях, вновь прошёл знобящий сквознячок, закрылась, мотнувшись на верёвочках, хилая дверца, и захрустели снаружи по хрупкому насту удаляющиеся шаги. Мирно похрапывали погорельцы. Опушённый розовым жаром, изнывал костерок.

Обида была столь сильна, что смахивала даже на чувство голода, причём волчьего… Ну не было ещё такого случая в жизни Докуки, чтобы женщина предпочла ему другого. Тем более какая-то чернолапотница. Сама идёт – сажей снег марает, а туда же… Изба у него, вишь, кривая… Так не за избу, чай, замуж-то выходят!

Нет, не то чтобы Докука горел желанием жениться на чумазой ворожейке, а всё одно досада разбирала… И что странно, на Кудыку он злился гораздо сильнее, чем на дуру-погорелицу. Ишь тихоня, так всех обхитрить и норовит! У самого вон берендеек полна повалуша, горница чурками завалена, а убогим прикидывается, половинный оброк платит… Нешто справедливо этак-то? Правильно, правильно шепнул Докука берегиням, что водит их Кудыка за нос! Тут же и проверили болезного – заказчика с чурками подослали… А кабы знал Докука, как оно с погорелицей обернётся, ещё и про денежку греческую потаённую сказал бы… Ну да ещё не поздно…

Долго злорадствовал втихомолку красавец-древорез, как вдруг сообразил, что за хлипкой дверью хижины давно уже стоит тишина. Неужто обманула чумазая? Ужаснулся, прислушался. Ну так и есть! Никому нельзя верить!

– Спишь? – плачуще закричал он на скорчившегося у двери сторожа. – Тебя зачем тут поставили? Бока отлёживать?

Глава 6. Главный зачинщик

Ночка выпала туманная, с морозной искоркой. Оплывшие за день сугробы запеклись ломкой ледяной корой, опасно хрустевшей под ногами. Кудыка вздрагивал едва ли не при каждом шаге и всё оглядывался на чёрные горбы землянок, еле различимые в общей темноте. То и дело отставал он от шустрой погорелицы, надо полагать знавшей развалины на ощупь.

Страшное это было место, проклятое. Судя по многочисленности сложенных из камня, а ныне оземленелых подстенков, Сволочь-на-Сволочи простирался на многие переклики, доходя на севере чуть ли не до самой Ярилиной Дороги. Сказывают, пало сюда с небес разгневанное солнышко и выжгло город дотла, пощадив лишь княжьи хоромы, измуравленные на месте слияния двух рек, да прижавшуюся к Вытекле слободку древорезов… В общем-то, оно и понятно: князь солнышку угоден, сам красным солнышком прозывается, а древорезы люди смирные, идольцев жертвенных режут – за что их жечь?

Преданий об этом несчастье сохранилось много, а вот из очевидцев остался, пожалуй, один только старенький воевода Полкан Удатый, если ему, конечно, посчастливилось уцелеть в недавней битве на речке Сволочи. Сами берендеи до сих пор не отваживались селиться на обширном пепелище, да и погорельцев не жаловали за то, что в развалинах живут…

Беглецы уже миновали низкий вал, служивший когда-то основой внутренней стены, когда древорез наконец спохватился.

– Э! – ошеломлённо окликнул он. – А Докука-то?

– Да на кой он тебе нужен? – не оборачиваясь, недовольно бросила погорелица.

Кудыка остановился в растерянности и беспомощно оглянулся. Договаривались-то как?

– Ну чего стал? – прошипела она. – Живей давай!

Кудыка моргал. Бросать товарища связанным было совестно… Хотя… Что ему грозит, Докуке? Сводят утром на капище да и отпустят. Волхвам-то наверняка Кудыку подавай, а не Докуку – до боярской племянницы им дела нет…

Древорез махнул озябшей рукой и поспешил вослед за девкой. И в этот миг откуда-то издалека донёсся тихий, но ясный вопль. Голос был Докукин.

– Спишь? Тебя зачем сюда поставили? Бока отлёживать?

Погорелица злорадно засмеялась.

– Тревогу поднял, лоботёс! – сообщила она, хотя и без неё всё было ясно. – А ты, чай, возвращаться за ним хотел… за дружком за своим…

Ухватила за руку и, хрустя настом, повлекла в какую-то узкую расселину, где оба и залегли. В развалинах тем временем стало шумно. Крики, брань, треск. Должно быть, всполошённые Докукой погорельцы спросонья кинулись кто куда и в который уже раз порушили землянку. Потом над общим гомоном взмыл голос главаря Пепелюги, померещились звуки далёких оплеушин. Вскоре замельтешили, рассыпались в ночи огоньки смоляных светочей – погорельцы обшаривали окрестность.

– Найдут! – охнул Кудыка.

– Не найдут, – успокоила суженая. – По гололёду-то! Снега нет – и следа нет…

– А случайно наткнутся?

Вместо ответа погорелица больно стиснула ему руку, и Кудыка испуганно умолк. Неподалёку хрустел наст, слышались голоса.

– Просыпаюсь… – возмущённо, взахлёб жаловался кому-то Докука. – Костерок еле тлеет, сторож этот твой уже седьмой сон досматривает, а их и след простыл…

– Кого «их»? – приглушённо рявкнул Пепелюга, на этот раз, судя по всему, к шуткам не расположенный. – Вас же только двое было!

Докука поперхнулся и закашлялся.

– Да это… Я задрёмывал уже… Смотрю: вроде девка ваша о чём-то с ним толкует… Ну вот я и подумал: может, это она его развязала? Пока я спал…

– Врёт – во всю губу! – не выдержав, шепнул Кудыка.

Погорелица тут же на него шикнула, и оба вновь замерли, прислушиваясь.

– Что за девка? – допытывался Пепелюга.

– Да нешто я знаю! – жалобно вскричал красавец-древорез. – Девка и девка. Чумазая…

В гулкой ночи отчётливо треснула оплеуха.

– Я те дам «чумазая»! – озлился погорелец. – За чумазых, знаешь, что бывает?

Прошитый морозными иглами ночной туман затлел розовым, и вскоре из-за окованного ледяной бронёй холмика показались трое: главарь, Докука и ещё один со смоляным огнём на палке. Главарь свирепо озирался, а разобиженный Докука озадаченно ощупывал затылок.

– Замуж за него просилась… – добавил он, как бы только что вспомнив.

– Ах во-он это кто! – Пепелюга выбранился по-чёрному, помянув и царя-батюшку, и тресветлое солнышко. – Давно она у меня на бирке зарублена… Ну попадись только… Согну в дугу да и концы накрест сведу!

– Так чего их теперь искать-то? – недовольно спросил тот, что со смоляным светочем. – Слышь, Пепелюга… Они уж наверняка в слободке давно…

– Да не могли они далеко уйти! – взвыл Докука.

– А ты почём знаешь? – недобро прищурился главарь. – Ты же спал, говоришь!

– Так а костерок-то! – быстро нашёлся тот. – Костерок-то погаснуть не успел! Значит, совсем недолго я спал…

Переругиваясь, скрылись за другим ледяным горбом, однако шаги их и голоса долго ещё отдавались в гулкой ночи.

– Светил бы мне ясный месяц, а по частым звёздам я колом бью… – донеслось совсем уже издали.

Погорелица вздохнула и с досадой потёрла замёрзший нос.

– Зря… – признала она с сожалением. – Надо было мне и его развязать… Ну что, берендей? Как тебя звать-то?

Кудыка сказал. Погорелица уставилась на него в радостном изумлении:

– Правда, что ль? Так это, выходит, от тебя жена с греками сбежала? Ну всё, берендей, пропал ты! Такого мужика я не выпущу… У тебя вон, сказывают, и дом двупрясельный, и печка кирпичная…

– Тебя-то саму как зовут? – буркнул Кудыка.

– Чернавой величают… – не без гордости ответила та.

Чернава? А ведь точно – ворожея… Слыхал про неё Кудыка, и не раз. Сам боярин её о прошлом годе в терем призывал – шишимору вывести… Что ж теперь делать-то? Не возьмёшь в жёны – воду в ложке заморозит, порчу наведёт… А возьмёшь – и того хуже. Как с такой жить прикажешь?

И принялся древорез вспоминать в смятении всё, что знал о ворожеях и ведьмах. Бить их можно только тележной осью, при каждом ударе приговаривая: «Раз!» Скажешь: «Два!» – изломает… Потом ещё врут: наотмашь их тоже бить нельзя – только от себя. Ударишь от себя – рассыплется… Да врут, наверное!

* * *

Но конечно, кабы не Чернава, нипочём бы не выбрался Кудыка из развалин мёртвого города. То ли и впрямь она умела глаза отводить, то ли просто хорошо знала здесь каждый взгорбок и каждую ямку. Был случай, когда, затаившись, они пропустили ватагу погорельцев в каких-нибудь двух переплёвах от своего укрытия. Обитатели развалин возвращались к землянкам усталые и сильно раздражённые. Докуку они вели с собой, награждая его время от времени, к превеликому Кудыкиному злорадству, тычками да затрещинами.

Когда же наконец похожие на кладбище горбатые развалины остались за долгой извилистой ложбиной, в которую обратился ныне внешний ров, небо на востоке уже опушилось розовым заревом. Там, за синеватыми Кудыкиными горами, разгоралось, готовясь взмыть над страной берендеев, светлое и тресветлое наше солнышко. Обозначилась впереди поросшая дымами слободка, блеснуло за ней зеркало никогда не замерзающей Вытеклы.

Чернава повернулась к алеющему востоку, потянулась с хрустом, повела плечами.

– Эх, умоюсь… – мечтательно пообещала она просыпающемуся солнышку и лукаво глянула через плечо. – А что, Кудыка, справишь мне шубейку на беличьих пупках?

– На пупках не осилю, а сторожковую[50] справлю… – со вздохом отозвался тот. – Только ты, слышь, больно-то явно не ворожи теперь… У нас в слободке этого не любят…

– Хватит, – сказала она радостно. – Отворожила… Надоело мне всё, Кудыка! Грязь надоела, холод… Летом оно вроде бы и ничего, а вот зимой тут у вас стужа – прямо как в Чёрной Сумеречи…

Просияв, взметнулось в небо красно солнышко с блуждающим по ясному лику тёмным пятном, и подумалось вдруг Кудыке, что неспроста все неудачи в последнее время выпадают именно на нечётные дни. С того самого утра после неслыханно долгой ночи жизнь у берендеев пошла кувырком…

Оба ещё раз поглядели на ласковое, пусть даже и меченное пятном, светило и двинулись в сторону слободки.

– Так что у вас там всё-таки стряслось в Чёрной Сумеречи? – не устоял любопытный Кудыка. – Одни толкуют: отвернулось-де от вас солнышко, другие: погорело, мол… Кому верить-то?

– Погорело… – нехотя ответила Чернава.

– Ну а как погорело-то? Расскажи!

– Да что рассказывать… Кабы я тогда чуть постарше была… Помню только: пожары кругом – дома горят, леса… А потом – стужа. Всё как есть морозом сковало…

– А другие, постарше которые? Рассказывали, чай?

Поднимающееся солнышко съело ночной туман, прояснило дали. Слободка впереди, казалось, была искусно вырезана из мягкого дерева тончайшим лезвием.

– Развалилось, говорят, прямо в небе…

– Солнышко?! – не поверил Кудыка.

– Ну да… Небо сразу чёрное стало, как ночью. А на землю огненный дождь упал… Весь день головешки горящие сыпались. И ещё железки какие-то раскалённые…

– Да ну? – только и смог оторопело вымолвить древорез, пытаясь представить жуткое это зрелище. – А потом?

– Какое уж там потом? – бросила с досадой Чернава. – Что не сгорело, то вымерзло. Непруху-реку до дна сковало. Света нет, черно, как в дубине… Ну и побежали все кто куда. Кто к вам, кто к грекам, а кто и вовсе на север…

– Неужто и там люди живут?

– Да говорят…

Некоторое время Кудыка шёл молча, что-то озабоченно прикидывая.

– Так… – решил он наконец, посопев. – Ты об этом тоже никому в слободке не рассказывай. Даже деду моему. Побить могут…

– Да я и не собираюсь…

Выбрались на слегка припорошённую золой дорогу, по которой прежде что ни день тянулись с Теплынь-озера обозы сволочан.

– Погоди-ка, – сказал вдруг древорез, останавливаясь. – Куда ж это мы идём? Мне на княжий двор надо, к Столпосвяту, а мы – в слободку…

Чернава изумлённо оглядела Кудыку и расхохоталась:

– Прямо так к князю и явишься? Ты на себя посмотри! Вылитый погорелец!

Древорез крякнул, нахмурился, поскрёб бородёнку. А ведь верно говорит девка, переодеться надобно… Эх, кабы чуть пораньше, проскочили бы в темноте, никем не зримые. А теперь… Если уж главарь погорельцев прослышал, что волхвы ищут какого-то Кудыку, то в слободке тем более должны об этом знать… Может, как-нибудь по задам пробраться, околодворком?

– А зачем тебе к князю-то? – заподозрив неладное, спросила Чернава.

– Велено… – уклончиво ответил Кудыка.

Справа на обочине виднелась ничем не огороженная низкая избёнка с кривым сугробом вместо крыши. Ни дыма из оконца, ни тропки от окованного льдом порожка. Похоже, загостился где-то хозяин, загулял. То по теремам по боярским, то по ратному делу, а сейчас, надо полагать, вели синеглазого Ярилиной Дорогой прямиком к капищу.

– Да, – молвила Чернава, глядя на убогое это жилище. – Хороша бы я была, кабы на такое сокровище прельстилась. Сложил домок – не надобен и замок…

Что верно, то верно: отродясь ленивый красавец Докука замка на дверь не вешал. Во-первых, не было у него замка, а во-вторых, зачем? Так, привалит дверь камушком, чтоб ветром не мотало, а сам – шапку набекрень и поминай как звали…

«Или не донесут? – тревожно мыслил тем временем Кудыка. – Да нет, не должны… На волхвов все ныне сердиты, бить вон даже собирались…»

– Вроде лежит кто-то… – вывел его из раздумья голос Чернавы.

И точно, неподалёку от Докукиной хибарки горбом вверх лежал без движения некто в лохматом нагольном полушубке. Подошли, склонились. Кудыка взял мёрзлое тело за плечо, отодрал от наста, перевернул на спину. Глазам обоих явилось синевато-жёлтое, опушённое инеем рыло Шумка.

– Вот зверь народ! – горестно подивился Кудыка. – Забили всё-таки!

При этих словах опухшее левое веко лежащего дрогнуло и вздёрнулось через силу.

– Правду… не забьёшь… – еле слышно выговорил Шумок в беспамятстве. – Берендей… берендею… волхв…

Кудыка облегчённо выпрямился и потёр иззябшие руки.

– Жив… – бодро известил он. – Ну, стало быть, и ладно…

– А замёрзнет? – усомнилась Чернава.

– Поднимется. Не впервой ему… Да и солнышко вон уже пригревает…

Припорошённая золой дорога и впрямь начала уже раскисать, того и гляди капель проклюнется, поэтому дальше двинулись по хрупкой слезливой обочине. Шли, правда, недолго.

– Берендеи! – раздался вдруг плаксивый изумлённый вопль. – Вы только гляньте! Вконец чумазые распоясались! Средь бела дня по слободке шастают!

Захлюпал снежок, заскрипели калитки, и вскоре на улочку высыпало человек семь – все с колами. Впереди, засучивая рукава шубейки, косолапо выступал насупленный косматый Плоскыня. Грозен. Брови – что медведь лежат.

– Да вы что? – попятившись, заорал струхнувший Кудыка. – Плоскыня, лихоманка те в бок! Бельма, что ли, отсидел – своих не узнаёшь?

Слобожане инда в коленках просели от неожиданности. Всмотрелись, разинув рты.

– Глякося! Никак Кудыка?

– Он…

– Точно он…

– Держи Кудыку! – отчаянно крикнул кто-то, и слобожане кинулись на пришельцев.

Чернава в отличие от привычного к спокойной жизни древореза подхватилась первой. Должно быть, не раз и не два доводилось ей уносить ноги от размахивающей дрекольем толпы. Погорелица дёрнула суженого за пролокотнувшийся рукав с такой силой, что чуть клок не вырвала. Разбрызгивая синевато-серую, перемешанную с подтаявшим снегом слякоть, пробежали они мимо Докукиной избёнки, мимо привскочившего Шумка, а по пятам катились топот, плеск, улюлюканье, крики.

– Сто-ой!

– Держи, лови!

Шлёпнулся с перелётом, закрутился на скользкой обочине вдогонку брошенный кол…

Ножки, ножки! Уносите головушку! Кудыка так и не уразумел, улепётывая, с чего это вдруг обиделись на него слобожане. Не за часы же, в самом-то деле! В одном он был твёрдо уверен: поймают – будет плохо.

Взбодрённые страхом и вдобавок не отягощённые ни добрыми шубейками, ни дрекольем, Кудыка с Чернавой довольно быстро оторвались от погони. Топот за спиной стал пожиже, хотя криков хватало по-прежнему. Достигнув опушки, догадались оглянуться и увидели, что, разевая рот и размахивая руками, их преследует один Шумок. Без кола.

Остановились, резко выдохнули и двинулись навстречу. Шумок разом опомнился и тоже остановился. Кудыка с Чернавой зашли на него с двух сторон.

– Это… – сказал Шумок, заслоняясь на всякий случай. – Смотрю – бегут… Ну и я тоже…

Ни бить, ни орать на него сил уже не было.

– У вас там что? – задыхаясь, выговорил Кудыка. – Чердаки у всех попродырявились? На своих бросаетесь…

У Шумка забегали глаза. Шмыгнул носом, утёрся косматой рукавицей, потоптался, беспомощно разводя руками.

– Да тут вишь какие дела-то… – смущённо выдавил он. – Указ-то, стало быть, всё-таки царь писал, а не Всеволок…

Кудыка аж обмяк, услышав:

– Да ну? А что же князюшка сказывал… Столпосвят-то…

– Ну вот ошибся, значит… – со вздохом отвечал Шумок. – Как только рати поразбежались, он, вишь, и повинную принёс царю-батюшке, и с братом своим со Всеволоком замирился… Грех, говорит, попутал, смутьяны всякие с толку сбили… Ну там, понятно, пир на радостях устроили… у боярина у нашего в тереме. И сейчас ещё, наверно, гуляют…

– А! Так, значит, простил царь князюшку? – обрадовался древорез.

– Да простил… – снова пряча глаза, нехотя отозвался Шумок. – А зачинщиков выдать велел…

– Это кого же? – холодея, спросил Кудыка.

– Кого-кого… Тебя! Кто первый на сволочан напал, когда они золу везли? Так-то вот…

Тихонько охнула Чернава. Кудыка стоял столбом – прямо хоть бери его на плечо да неси.

– Деда-то хоть не тронули? – выпершил он наконец.

– Да что дед? – взмахнув рукавицами, неистово вскричал Шумок. – Дед от тебя тут же и отрёкся!

– Врёшь! – не поверил Кудыка.

– Да чтоб мне до утра красна солнышка не видать! Не внук он мне, говорит, больше… Смуту, говорит, затеял, обоз разбил да ещё и часы изладил! Эх! Не послушали меня тогда! Волхвов! Волхвов надо было сначала бить, а потом уже сволочан!

Голос его вдруг уехал куда-то далеко-далеко, и накрыло Кудыку затмение. Вновь пришёл на память тугомордый отрок в шубейке под малиновым сукном – сунул грубо вытесанный оберег, сказал гнусаво: «А ежели кто обидит, дай только знать…» Тут же, видать, сообразил, что супротив рожна не попрёшь, запнулся – и сгинул вместе со всеми своими дутыми из золота побрякушками…

Потом возник старый Пихто Твердятич, выпучил глаза и, подняв палец, изрёк назидательно: «От гнева властей – первое дело тирлич да жабья костка…»

И наконец, выпрыгнула придурковато-хитренькая мыслишка, что, в общем-то, дед поступил по-хозяйски. Не отрекись он от внука-смутьяна, – пожалуй, и двор бы пограбили, и дом разнесли…

Кудыка очнулся. Шумка уже нигде видно не было. Верно, счёл за лучшее убраться подобру-поздорову, пока не вспомнили о нём. Чернава сидела на пеньке, опустив голову, плечи её под ветхим тряпьём вздрагивали. Кудыка сначала подумал: плачет. Оказалось, нет. Не плакала погорелица, а смеялась, правда невесело.

– Ах, дура! Ах, дура! – приговаривала она, качая рваной по шву шапчонкой-столбунцом[51]. – Ведь знала же, знала… Чего ни коснусь – всё вдребезги…

«Осью бы тебя тележной…» – хмуро подумал Кудыка и даже огляделся, не валяется ли где какая-нибудь поломанная… Понятное дело, что не валялась. Оси-то ведь они – тоже из дерева…

– Вот тебе и шубка на беличьих пупках! – продолжала горестно зубоскалить Чернава. – Умыла, называется, бело личико… Куда ж нам теперь податься-то, а, берендей? В слободку – хода нет, к погорельцам – тоже… Пепелюга – он знаешь какой злопамятный?

Тем временем с той самой стороны, откуда им пришлось недавно уносить ноги, показался порожний обоз, снова направляющийся к Теплынь-озеру. Тощие вислобрюхие лошадёнки были те же, что и в прошлый раз, а вот упряжь и санки – новенькие, с топорика да с иголочки. Полозья шипели по чёрно-синей грязи, как гадюки.

Кудыка с Чернавой переглянулись и решили не убегать пока. Лес рядом, в случае чего – шмыг в кусты и «ау»…

– Эй, чумазые? – поравнявшись, бодро окликнул их первый возчик с заплывшим левым глазом. – Что пригорюнились?

Кудыка нахохлился и не ответил.

– Сердит дядя! – заметил сволочанин, оглянувшись на товарищей. – Отмолчался, словно обругал… Погодь! – Он остановил лошадку, пригляделся к Кудыке попристальней и вдруг расплылся в улыбке, отчего и правый его глаз стал подобен левому. – Братие! Да это ж тот древорез, что на нас с колом тогда набежал! Ну точно, он…

Уличённый Кудыка попятился, но сволочане были на этот раз настроены благодушно: похохатывая, разглядывали чумазого супротивника и, судя по всему, зла на него не держали.

– А помнишь, как я тя по затылине-то полыхнул! – спросил, осклабясь, другой возчик – головастый жердяй, в плечах лба поуже. – Шишка-то, чай, не сошла ещё?

Кудыка невольно огладил затылок. Шишка была на месте.

– Слышь, теплынец! Да ты никак с ярмарки?[52] – догадался, к общему восторгу, тот, что с заплывшим глазом. – То-то я смотрю, наряд у тебя…

– Да нет, это он свататься ездил, – перебил третий, указывая кнутовищем на Чернаву. – Искал, котора личиком побелее…

Все так и грохнули. Кудыка с Чернавой взглядывали на балагуров исподлобья и веселью их не перечили.

– Э! – вскричал жердяй, и возчики жаждуще повернулись к нему в ожидании новой шутки. Однако головастый сволочанин смотрел теперь на Кудыку с суровым сочувствием. – Так это что ж выходит? Это выходит, князь-то ваш на тебя всё свалил?

– На меня, катись он под гору… – вздохнул Кудыка.

Сволочане крякнули, покачали головой.

– Ну и куда теперь бежать мыслишь?

Кудыка честно развёл руками:

– Да не думал ещё…

– А девка с тобой?

– Со мной…

Возчики собрались в кружок и озабоченно посовещались о чём-то, хмуро оглядываясь на Кудыку с Чернавой.

– Слышь, теплынцы, – обратился к ним наконец возчик с подбитым глазом, судя по всему старшой. – А с нами к Теплынь-озеру прогуляться не желаете? Саней-то у нас семь, а людишек всего пятеро… Ваши слобожане тогда двоих наших так отделали, что их у боярина на дворе пришлось оставить.

– А что ж в слободке никого не наняли? – подозрительно спросила Чернава.

– Да неймётся никто. Боятся теперь с нами идти… А вам-то, я так понимаю, податься некуда. Ну так как? По рукам, что ли? Заплатить, понятно, не заплатим, а вот одёжку дадим и хлебушком поделимся.

При этих словах в брюхе у Кудыки забурчало, а по горлу Чернавы прокатился кадычок. Глядючи на них, старшой только ухмыльнулся да махнул рукой:

– Вижу, согласны…

Глава 7. Озеро Теплынное

Возчики, ходившие с обозами за древесной золой к Теплынь-озеру, всегда представлялись Кудыке людьми непростыми и загадочными – вроде греков с варягами. Народишко сплошь тёртый да занозистый. Сами сволочане сторонились их и побаивались, а уж о теплынцах и говорить нечего. Слышал Кудыка, и не раз, что коли сходил берендей хоть однажды с обозом – ни к ремеслу, ни к сохе его уже не возвернёшь… Начнёшь такого на ум-разум наставлять, а он смотрит на тебя с обидной ленивой ухмылкой и явственно думает: «Дурак ты, дурак… До бороды вон уже дожил, а так ничего и не понял…» Ну ясно: он-то ведь на Теплынь-озере побывал, видел, как в него ясно солнышко падает, через губу теперь не переплюнет… Потому и жили возчики в большинстве своём впрохолость, что породниться с ними добрые землепашцы просто опасались… Гультяи – ни кола ни двора… Ещё и жену с панталыку собьёт…

А уж если возчик в кружале по пьяному делу речь заведёт – затыкай уши да идолов вон выноси! Других и за меньшую-то дерзость в бадье бы спустили – вместе с навьими душами берендейки таскать, а этим, вишь, всё сходило. Ни храбры их почему-то не трогали, ни волхвы, ни лешие. Ну берегини – те понятно: им зажиточных подавай, справных, чтобы дом у них двупрясельный, и печка кирпичная, и греческая денежка под половицей… А у возчика ежели и огребёшь чего-либо звонкого да полновесного, то разве что оплеуху…

Но сейчас, ведя под уздцы большеголовую саврасую лошадёнку, Кудыка был настолько придавлен собственным своим несчастьем, что не мог думать ни о странных спутниках, ни о навязавшейся на его шею Чернаве, ни даже о Теплынь-озере, после которого, говорят, и пахарь не пахарь, и резчик не резчик. Снег на зольной дороге измерк[53], сани шли по грязи волоком, полозья шипели и скрежетали. Туда-то ещё ладно – короба полые, лёгкие, а вот обратно, с золой, тяжко будет… Тут Кудыка сообразил, что обратно ему возвращаться незачем, – и ужаснулся вновь. Прав был дед: кабы раздобыть тогда тирлич да жабью костку – глядишь, оно бы и по-иному всё повернулось… А вдруг и теперь не поздно? Выпросить у знахаря у какого, зашить в мешочек, повесить на ремешке – может, и смилуется старенький царь-батюшка… Надо будет с Чернавой потолковать, раз ворожея…

По левую руку смеялась Вытекла, по правую хмурился лес, что тянулся, сказывают, до самого Теплынь-озера. Стоптанные сапожки, выданные взамен безобразных лаптей, в которые переобули Кудыку погорельцы, почти не протекали, а ношеный полушубок после лохмотьев грел так душевно, что пришлось расстегнуть его на груди… Лишняя одежонка завелась у сволочан вот откуда: когда разбили обоз, царь-батюшка Берендей шибко разгневался и повелел слобожанам в три дня поставить новые сани, упряжь и вообще возместить убытки. Не будучи дураками, возчики тут же предъявили всё старьё, что на них было, и сказали, будто порвали в драке. Словом, пришлось слобожанам ещё и приодеть обозников…

Услыхав про этот случай, Кудыка лишь вздохнул и ещё раз подумал уныло, что дед от него отрёкся вовремя. А то все убытки на Кудыкин бы двор и спихнули…

Теперь становилось понятно, почему сволочане столь человечно и бережно отнеслись к бывшему супротивнику. Не будь его, так бы и таскались они со старыми санями да в изношенной до дыр одёжке. Бока им, правда, в тот раз намяли крепко, ну да это дело привычное. Синяк-то сойдёт, а зипунишко-то останется…

К вечеру замутнённый взор Кудыки несколько прояснился, и первое, что поразило древореза, – это отяжелевшее алое солнце.

– Вроде оно побольше стало! – моргая, проговорил он.

Возчики взгоготнули:

– Ну а как ты хотел? Чай, к Теплынь-озеру идём!

– Погоди, то ли ещё будет!

«А и впрямь… – сообразил Кудыка. – Оно ж ведь в Теплынь-озеро опускается… Вона как оно… того-этого…»

Оглянулся на Чернаву. Та, по всему видать, завила уже горе верёвочкой и шла теперь с беспечным видом, а когда возчики принимались задирать да зубоскалить, огрызалась весело и хлёстко. Конечно… Чего ей горевать, чумазой? Подумаешь, землянки лишилась! А тут одна печь кирпичная вон сколько стоила! А горница на подклете! А жом для стружек… А набор резцов греческой работы…

– Чего молчишь, берендей? – окликнул головастый жердяй, вышагивающий по-журавлиному у третьих саней. – Повесил головушку на праву сторонушку! Мы тебя для чего в ватагу брали? Чтоб ты молчал всю дорогу?

– А чего говорить-то? – хмуро отозвался Кудыка.

– Расскажи, как вы там на речке Сволочи воевали, – при общем смехе предложил жердяй.

Странный они всё-таки народ. Взять в ватагу теплынца, да ещё и с погорелицей в придачу! Погорелица – ладно, но теплынец-то – смутьян, вдобавок беглый. Нет, воля ваша, а не только по доброте душевной приняли их возчики к себе. Не иначе насолить кому-то вздумали… Только вот кому? Столпосвяту? Или самому царю-батюшке?

Немудрено, что добрые берендеи с ними и знаться не хотят…

– Опростоволосился Всеволок… – Старшой оглянулся через плечо и подмигнул правым глазом, поскольку левым подмигнуть не мог. – Нет чтобы нас, обозных, вывести во чисто поле, а он – дружинушку свою хоробрую…

– И что было бы? – буркнул Кудыка, невольно вовлекаясь в разговор.

– Как что? – удивился старшой. – Вы бы – ноги в руки, а мы бы только сабельки за вами пособирали…

– Пособирал один такой! – обиделся Кудыка. – Грозила мышь кошке, да издалече… Как эта дыра в земле открылась, как полез оттуда… чёрный, с кочергой… Вспомню – поджилки трясутся!

– Кочерги, стало быть, испужался?

– Да при чём тут кочерга? – завопил Кудыка, окончательно развеселив честной народ. – Навьи души из преисподней лезут, а ты – кочерга!

– Мы с этими навьими душами, мил человек, – сообщил жердяй, когда все отсмеялись, – не одну ендову зелена вина выкушали. Так-то вот…

Кудыка сердито покосился на болтуна и не ответил. Ничего святого у этих возчиков. Да разве ж таким шутят?

Алое огромное солнце, окутанное розовым маревом, почти уже коснулось далёкого небостыка. Странно, но вожак с привалом не спешил. А пора бы уже…

– Что ж, в темноте идти будем? – не утерпел Кудыка. – Или вы на ощупь дорогу знаете?

– Небось не пойдём… – равнодушно ответили ему. – Глаза-то – разуй…

Древорез разул глаза и ахнул. Над светлым и тресветлым нашим солнышком висело в розовом мареве ещё одно, только поменьше и, пожалуй, чуть поярче. Изумлённо присвистнула Чернава. Кудыка выронил вожжи и обмер.

– Ну чего глаза вылупили? – уже устало и раздражённо прикрикнули на них. – Греческого солнышка, что ли, ни разу не видели?

Конечно не видели. Отродясь ничего подобного в окрестностях слободки не бывало. Слышать, правда, слышали, и не раз, но не всему же верить-то! Народ ныне такой пошёл: дай им волю – насмерть заврут. Тем более про Теплынь-озеро, или, как его ещё называли, Теплынское море! Уж чего-чего про него только не плели! И змеи-де там водятся с бабьим личиком, и собаки крылатые бегают, и злак-баранец растёт… Снизу, значит, стебель, а вместо колоса барашек махонький[54]. Кое-кто даже шапку из баранца показывал. Шапка как шапка…

Вот и дед тоже… Висит, сказывал, после заката над Теплынь-озером ложное солнце. С виду похоже, а жару от него – никакого, видимость одна…

Но ведь и впрямь висит!

Ай да дед! Кудыка даже возгордился малость. Да, это плетень другого заплёта. Сказал – как узлом завязал…

Истинное солнышко, меченное пятном, уже кануло за небостык, и вокруг стало чуть потемнее. Кудыка подставил ложному греческому светилу щёку, другую… То ли почудилось, то ли всё-таки исходило от морока некое слабое тепло. Чудеса…

Тут раздался собачий лай, и первые сани свернули с дороги.

– Сто-ой! – зычно возгласил старшой. Обернулся и добавил удовлетворённо: – Ну вот и доползли…

– Чего стоишь? – окликнули Кудыку, всё ещё заворожённого зрелищем. – Ишь рот раззявил! Смотри, целиком его не проглоти! А то оставишь нас без света, в темноте распрягать придётся…

Древорез с трудом отвёл взгляд от греческого солнышка и огляделся. На правой обочине криво припала к земле низкая однопрясельная изба с длинной пристройкой, где, должно быть, располагались стойла. Пока распрягали, и вправду на округу пала темь. Запутавшись с непривычки в вожжах, Кудыка, к досаде своей, так и не увидел, что же всё-таки сталось со вторым – ложным – солнышком. То ли село, то ли просто растаяло…

* * *

Конечно, по сравнению с землянками погорельцев ночлежная изба представлялась хоромами, но вот по сравнению с домом Кудыки… Топилась она по-чёрному, дым выходил в маленькое волоковое окно. На полатях угнездился неговорливый сторож с семейством, а Кудыке с Чернавой, как и всем прочим возчикам, пришлось держать опочив на жёстких лавках. Несмотря на усталость, не спалось древорезу, даже и не задрёмывалось. Ворочался, вздыхал, с завистью слушая жизнелюбивый храп сволочан. На соседней скамье тихо лежала Чернава, но вроде тоже не спала.

– Слышь, Кудыка… – послышался её озабоченный шёпот. – А кроме как идольцев резать, ты что ещё умеешь делать?

– Часы… – горестно скосоротившись, ответил он.

– Да ладно тебе! – осерчала она. – Я смотрю, ты врать-то поперёк себя толще! Тоже мне грек нашёлся…

– Так а за что, по-твоему, меня волхвы искали? – тоненько выкрикнул Кудыка. – Часы изладил!

– Ой! – испуганно сказала Чернава и примолкла.

Слева оборвался журчащий переливчатый храп, и разбуженный, видать, Кудыкиным вскриком возчик проворчал сердито:

– Чего шумишь? Днём молчал, ночью шумишь…

– Берендей, а берендей! – взмолился Кудыка. – Ну хоть ты скажи… Почему волхвы за часы карают?

Проснувшийся, кряхтя, перевалился на другой бок, посопел.

– Почему, почему… – недовольно пробормотал он в полусне. – С часами-то… все тут же раскумекают… одна ночь длиннее, другая короче…

Мгновение Кудыка оторопело вдумывался в услышанное, а потом вдруг по-за шкуркой у него мороз прошёл. Вот оно что! Стало быть, зря он грешил на свой резной снарядец. Стало быть, вовремя бряцал позвонок, просто ночи выпадали разные…

«А разные-то почему?» – жалобно хотел спросить он, но возчик уже издал носом первую заливистую трель.

Некоторое время Кудыка с Чернавой лежали молча. Каждый думал о своём.

– Воровать умеешь? – отрывисто спросила она.

Кудыка хмыкнул:

– Как все…

Чернава явно осталась недовольна его ответом:

– Как все… Если как все, это с голоду помрёшь… Погоди-ка! – Она оживилась. – А вот о прошлом годе меня боярин в терем звал – шишимору вывести… Из ваших ведь кто-то подсадил, из древорезов…

– Я и подсадил… – уныло признался Кудыка. – С Плоскыней на пару… Ну, с тем самым, что за нами сегодня с колом гнался…

– И как же это вы?

Древорез объяснил. Чернава выслушала его с напряжённым вниманием.

– Так я и думала, – удовлетворённо заметила она. – Только не знала, куда вы горлышко вывели… Ещё, говорят, вместо сулеи пискульку в стену закладывают из речного тростника. Либо дудочку лубяную… Тоже хорошо стонет.

– Можно и дудочку… – безрадостно согласился Кудыка.

Но тут вокруг забормотали, завозились, и беседу пришлось прервать.

* * *

Поутру, глянув на остекленевшую грязцу, Кудыка смекнул, что ночка выдалась долгая. Во-первых, приморозило, во-вторых, выспаться успел… А поднялись ранёхонько, едва порозовело на востоке. И опять же странно как-то порозовело – жиденько, прозрачно… Крякая, притопывая, поводя плечами для сугреву, вывели обоз на дорогу, когда над невидимыми отсюда Кудыкиными горами прянуло в небо нечётное ясноликое солнышко.

– Что это оно маленькое какое-то? – опять не понял древорез.

– Ништо… Под вечер раздобреет, – успокоили его.

Кудыка озадаченно поскрёб в затылке, припоминая вчерашние чудеса. Возчики – люди, конечно, весёлые, свойские, только вот не поймёшь, когда они шутят, а когда нет…

Вести обоз в молчании было у них, по всему видать, не принято. Сначала привязались к Чернаве: расскажи да расскажи, как там у вас солнце погорело. Та, не чинясь, повторила свою горестную повесть. К удивлению Кудыки, возчики выслушали Чернаву без смеха, даже с сочувствием.

– Да-а… – протянул раздумчиво старшой, которого, как выяснилось ещё вчера, звали Бермятой. – Тоже, небось, было латаное-перелатаное…

«О чём это он?» – удивился Кудыка, но виду не подал. Шёл себе, равнодушно помахивая кончиком вожжей да почмокивая на понурую лошадку. Оглянулся ещё раз на солнышко, взмывшее уже довольно высоко. Да нет, никакое оно вроде не маленькое… Верно, спросонья почудилось…

– Значит, говоришь, запретил вам царь-батюшка глубокую стружку снимать? – полюбопытствовал головастый жердяй, именем – Вражина. Должно быть, с самого рождения чем-то отличился, раз уж так нарекли. – Или тебе это ныне всё равно? А, Кудыка?

– Запретил, родимец его расколи… – бросил древорез и даже сам оробел, услышав свой ответ.

Что это он такое про царя-батюшку молвил? Верно говорят: с кем поведёшься…

– Правильно, что запретил… – заметил сутулый Вражина. – Вы там стружками печи топите, а вечера-то всё холодней и холодней…

Последних его слов Кудыка не понял и счёл за благо отмолчаться. Странный какой-то выдался денёк: время шло, а полдень всё не наступал и не наступал. Косматая Кудыкина тень по-прежнему забегала вперёд, путалась под ногами и отстать никак не желала. Кудыка долго ломал над этим голову, а потом сообразил, что так и должно быть. В полдень солнышко стоит в точности над Ярилиной горой, а они-то вторые сутки на запад идут…

Лес по правую руку кончился, потом опять начался. Когда же вновь выбрались на опушку, Вытекла слева куда-то делась, а впереди, наискось пересекая вспотевший под солнцем рыхлый снег, зазеленела молодой травкой широкая полоса земли.

– Ярилина Дорога? – изумился древорез и сверился на всякий случай с тенью. – Откуда? Она ж к северу уклоняется!

– До изворота – к северу, – невозмутимо пояснил Вражина. – А после изворота – к югу? А иначе она как раз мимо Теплынь-озера и проскочит…

Кудыка призадумался. Что Ярилина Дорога упирается в Теплынь-озеро, он подозревал и раньше. А вот то, что она при этом делает ещё какой-то изворот, ему и в голову не приходило. Травка подкрадывалась справа всё ближе и ближе. Древорез вытянул шею, высматривая, что там впереди, и вдруг обомлел разом. Сизый от золы санный путь проходил прямиком по заповедной земле.

– Да куда ж мы правим? – обезумев, завопил Кудыка. – Нельзя туда!

– Нам – можно… – небрежно обронил Вражина.

Под полозьями первых саней уже скрипела певучая сухая зола. Пока переволакивались через Ярилину Дорогу, древореза метало то в жар, то в холод. Мерещилось, что вот сейчас откинется, наподобие крышки колодца какой-нибудь неприметный бугорок и полезет из чёрной сырой дыры… Нет. Смиловалось тресветлое и добросиянное – обошлось. Никто не полез…

По ту сторону снова распластались влажные дырявые снега, зелёная Ярилина Дорога осталась за левым плечом. И наконец на самом что ни на есть небостыке, куда уползал, виляя, санный путь, обозначилось нечто любопытное и загадочное. Какие-то хребты, очертаниями и оттенками напоминающие Кудыкины горы, только вот, если не обманывал глазомер, крохотные, словно игрушечные.

Глазомер не обманул: чем ближе подходил обоз к странным этим горушкам, тем яснее делалось, что ежели, скажем, поставить трёх-четырёх берендеев друг другу на плечи, то голова верхнего будет как раз вровень с самым высоким хребтом.

– Ну вот оно, озеро Теплынное… – с неожиданной нежностью проговорил Бермята.

– Где? – Кудыка вытянул шею и заморгал.

– Золу видишь? Вот сразу за ней…

– Так это зола?

– А ты думал? Эх, берендеи-берендеи… Ничего-то вы не знаете, ничего-то вы не видели…

И хотя голос Бермяты прозвучал тепло и сочувственно, Кудыка обиделся вновь. Сам-то ты кто? Не берендей, что ли?

Они уже одолели добрую половину расстояния до чёрно-сизых хребтов золы, когда Кудыка догадался поднять глаза к небу, – и свалившаяся с затылка шапчонка упала в грязь. Лучше бы не догадывался… Над самой головой нависло розовое, угрожающе вздувшееся солнце, и, что самое страшное, оно вроде бы росло потихоньку, ширилось… Оно падало прямо на Кудыку.

– О-ох! – выдохнул в ужасе древорез, и колени его подогнулись. – Помилуй, добросиянное… Пощади…

Возчики, похоже предвидевшие Кудыкин испуг, засмеялись. Однако веселье их было недолгим. Полоснул отчаянный женский визг, и все, подпрыгнув от неожиданности, уставились на Чернаву. Погорелица опрометью метнулась прочь от дороги и побежала – петляя, падая, расплёскивая подтаявший снег.

– Стой, дура! – завопил опомнившийся первым Вражина и кинулся следом.

Бермята плюнул и со злостью вспорол кнутом сизую дорожную слякоть:

– Тьфу ты, леший! Она ж из Чёрной Сумеречи! – Вне себя он повернулся к Кудыке. – Чего стоишь? Догоняй давай!

Чернаву удалось перенять лишь на самой опушке. Сбитая наземь, она ещё пыталась ползти, визжала, царапалась, била ногами.

– Падает! Опять! – отрывисто вскрикивала она, вжимая лицо в ладони. – Падает!

– Да не на нас, дурочка! – уговаривал её Вражина, жёстко взяв за ходящие ходуном плечи. – Чего испугалась? Думаешь, развалится, как ваше? Не-ет, не разва-алится… Идём назад, девонька, идём…

Кто-то сбегал за сулеёй доброго вина. Чернаве разжали зубы и заставили сделать несколько глотков прямо из горлышка. Потом подняли на ноги и, поддерживая с двух сторон, отвели к обозу. Шла – как из мочалок связанная, всё норовила оползти на снег. Кудыка суетился, забегал то справа, то слева, но толку от него было, понятно, маловато.

– Тудыть вашу растудыть! – процедил Бермята, всё это время бывший при лошадях и участия в погоне не принимавший. – Знали же, что погорелица… И я, главное, не смекнул… Ну-ка, дайте ей ещё хлебнуть! – Взгляд его упал на Кудыку. – И этому тоже…

– Тогда уж и всем… – рассудительно заметил Вражина, отряхивая мокрые колени.

Влили в дрожащую Чернаву добрую четверть сулеи, уложили в короб (благо новенький, ни разу ещё золой не пачканный), укрыли с головой, после чего и сами произвели по глотку. Вино прошло по жилочкам, толкнуло изнутри в затылок, и Кудыка снова дерзнул воздеть глаза к небу. Дивно было в небе и страшно. Огромное алое солнце, раскинув окрест розовое сияние, шло к земле. Подумалось вдруг, что, наверное, именно так падало оно когда-то на грешный, обречённый гибели город Сволочь-на-Сволочи…

– Часы… – прохрипел древорез.

В зубы ему тут же сунули стеклянное горлышко опустевшей наполовину сулеи.

– Чего «часы»?

Кудыка поперхнулся и чуть не помер.

– Часы я изладил… – еле прокашлявшись, покаялся он со слезой. – Сожжёт меня добросиянное…

– Да кому ты нужен? – сказал Вражина. – Меня вон тоже поначалу дрожь брала… Думаешь: ну всё, прямиком на тебя летит… Ан мимо, в Теплынь-озеро! Небось не промахнётся. Тут, брат Кудыка, умней нас с тобой люди кумекали…

В лубяном коробе дёрнулась, всхлипнула Чернава, и Вражина, прихватив сулею, направился к саням.

– Ты лучше вон куда взгляни… – небрежно указал он через плечо.

Кудыка обмяк заранее – и взглянул. Над чёрно-сизыми горами золы висело, быстро снижаясь, ещё одно – греческое – солнышко. Вот только назвать его теперь ложным язык не поворачивался. Было оно чуть меньше истинного, и явственно шло от него мягкое вечернее тепло.

– Ох, доиграемся когда-нибудь… – предрёк зловеще Бермята, хмуро поглядывающий на чужое светило. – Опять наши с ночью протянули… Греки теперь шум подымут. Договаривались ведь по очереди сажать…

– Дык… – потрясённо молвил древорез. – А сказывали, греки за краем света живут…

– Н-ну… как? – несколько замялся старшой. – В общем-то, правильно сказывали… Греки – за краем нашего света, а мы – за краем ихнего…

Оглянулся на обоз и гаркнул:

– Ночевать, что ли, здесь собрались? А ну, тронули, тронули лошадушек!

Вереница саней протиснулась между двумя холмами золы, и глазам Кудыки предстало Теплынь-озеро. Слыхом слыханное, а вот видом доселе невиданное… Шевелилась в нём закатная – алая с золотом – вода, а противоположного берега Кудыка так и не углядел. Не зря, не зря называли подчас берендеи это озеро морем Теплынским. Море и есть…

В переклике от берега колебались на мелкой волне странные веретенообразные ладьи – с высокими мачтами и вздыбленным частоколом вёсел. Вдоль линии прибоя, отбитый от неё глыбами волнореза, тянулся неглубокий ров с округлым дном, в дальнем конце которого громоздилась ни на что не похожая махина – этакая огромная желобчатая качель с перечапом[55] посередине.

И кругом суетились люди. Их было так много, что собери их всех вместе да заставь отстроиться – как раз и вышла бы целая слободка. Судя по доносящейся снизу громкой перебранке, подобрались здесь сплошь берендеи, хотя обликом они скорее напоминали тех же беженцев из Чёрной Сумеречи… Хотя среди них и впрямь могли затесаться погорельцы – язык-то один что у тех, что у других…

По краю груд древесной золы к обозу летел чумазый мужичонка с широкой деревянной лопатой в руке.

– Ну вы что ж, сволочане, сошку вашу – да об камушек! – напустился он на Бермяту. – Третий день вас ждём-пождём! Весь берег – в золе, повернуться негде, розмысл бранится на чём свет стоит…

– Да, вишь, когда через слободку шли, древорезы нам обоз разбили, – нимало не забоявшись, равнодушно объяснил тот. – Новый снаряжать пришлось… Ты давай говори, откуда золу брать?

– Да золу – что золу? Ты на солнышко посмотри! Вот-вот бултых сделает! В темноте, что ли, грузить будешь?

– Ништо… С лампами погрузим…

– Это мне опять к розмыслу идти, кланяться, чтоб лампы дал?

– Сходишь, не боярин, чай… – сказал Бермята. – Ты лучше поведай, как тебя волхвы в жертву принесли. Мы услышали – чуть животики не надорвали…

Не поверив своим ушам, Кудыка всмотрелся – и благо успел опереться на оглоблю, иначе тут же бы и ополз у копыт своего савраски… Тот! Тот самый, которого давеча волхвы спустили в бадье к навьим душам… Выходец из преисподней казался столь живёхоньким, что, лаючись с Бермятой, даже несколько раз лопатой на него замахивался. Наконец сдался и, огрызаясь через плечо, потрусил обратно – искать какого-то там розмысла…

Тем временем на земляной жёлоб, на камни волнолома и на хребты золы лёг зловещий красноватый налёт, и древорез вновь запрокинул голову. Теперь уже было ясно, что светлое и тресветлое наше солнышко падает не на него, а именно в Теплынь-озеро. И всё равно зрелище наводило ужас. А с той стороны точно так же нависало ещё одно – греческое…

– Так это что же? – обеспамятев, взвыл древорез. – Оба – сюда?

– Знамо дело… – неспешно отозвался случившийся рядом Вражина. – А ты думал, почему Вытекла никогда не замерзает? Она ж из Теплынь-озера течёт… Только ты вот что… – прибавил он вдруг озабоченно. – Шапку держи. Ветрено будет…

В этот самый миг в вышине возник некий свист, стремительно переходящий в рёв. Это ревело светлое и тресветлое наше солнышко. Огромное вишнёво-красное ядро, расталкивая воздух, летело почти отвесно в Теплынь-озеро. Лоб обдало жаром, горячий ветер рванул одежонку. Кудыка не выдержал и плотно зажмурил глаза. Понижающийся вой рос, давил, нажимал на плечи – и вдруг завершился столь страшным, оглушительным шлепком и шипением, что древорез пал на четвереньки и сам заголосил по-волчьи…

Когда осмелился разъять веки, первая волна уже ударилась с грохотом о волнорез, а веретенообразные ладьи, взлетая и падая, устремились на вёслах туда, где в клубах белого пара всплывал, медленно вздымаясь из воды, иссиня-чёрный пупырь, всего несколько мгновений назад бывший ясным солнышком… Всё это Кудыка разглядел и запомнил навсегда, потому что не разглядеть всего этого в ярком сиянии нависшего греческого светила было просто невозможно. А уж не запомнить – тем более…

«Вылавливать будут…» – смекнул он и потерял сознание.

Глава 8. Навьи души

Синеглазый красавец Докука был ленив далеко не всегда. Если приходилось бороться за собственную жизнь, просыпались в нём силы немереные. Одного волхва он так припечатал к замшелому стояку цепного ворота, что тот, оглушённый, сам чуть не упал в чёрное жерло колодца. Второго он затеялся душить, катаясь с ним по вымощенному плоскими камнями капищу.

Рябой высокий кудесник гневно стиснул увенчанный солнечным ликом посох и повернулся к оробевшим погорельцам.

– Ну мне что, на него чары тратить? – раздражённо спросил он. – Чего стали? А ну пособите волхву! Да не бойтесь, грехом не сочту…

Погорельцы воспрянули и, засучивая дырявые рукава, устремились на помощь изнемогавшему в единоборстве служителю. Вшестером Докуку мигом стиснули, шмякнули, вышибли из него временно дух, связали узлом и смотали в клубок.

– В бадью! – отрывисто повелел рябой кудесник.

Опасаясь притронуться невзначай к позеленевшему от древности дубу жертвенного ворота, древореза бережно опустили в бадью, потом, потормошив, оживили простёршегося на плоских камнях подручного волхва, того, что Докука в самом начале приложил к стояку. Охая и покряхтывая, служитель взялся за гнутую рукоять, другой – за другую, кудесник вынул железный клин, и тяжко покачивающаяся бадья ушла на цепях в непроглядный мрак преисподней. Вскоре в колодце звучно гукнуло – это дубовое дно низкой широкой кадки коснулось камня.

Рябой волхв сурово оглядел чумазых погорельцев и, должно быть, решил, что ради такого сброда хвалебную песнь солнышку даже и петь не стоит. Насупился и, покряхтывая от скупости, направился к высокой поленнице – отсчитать обещанные десять берендеек. Выбирал, придирчиво осматривая каждую, и вот что дивно-то: откладывал ведь самые дорогие – глубокой, чуть не сквозной резьбы. Погорельцы лишь переглядывались изумлённо.

– Благодетель, приласкай тя ясно солнышко… – проблеял растроганно главарь Пепелюга, с поклоном принимая из рук кудесника охапку идольцев.

И тут (вспомнишь – до сих пор по загривку перебирает) из гулкой глубины колодца грянул грозный нелюдской голос:

– Вы что мне тут придушенных спускаете? Самих, что ли, придушить, так вашу перетак?

Волхвы и те струхнули. Что же до погорельцев, то, услышав утробный рык навьего мира, присели чумазые да и кинулись все стремглав от капища, не растеряв при этом, однако, ни единой берендейки…

* * *

– Или живой? – усомнился всё тот же голос, и над томным Докукой склонилась угрюмая, будто из камня выветренная, харя.

Поросят бить о такое личико.

Древорез застонал натужно и подвигал ушибленным плечом. Крепко его стиснули, от души. Да и шмякнули тоже…

– А живой – так вставай, – сердито продолжал немилорожий обитатель преисподней, снова возносясь главою к светлой округлой дыре, которой, так получается, завершалась внизу труба колодца. – Неча зря бадью занимать…

Постанывая и поругиваясь, древорез кое-как перевалился через низкую дубовую боковину бадьи на каменный пол.

– Подымай! – запрокинув бороду, оглушительно крикнул подземный житель и показался Докуке великаном.

Звякнув, натянулись цепи, порожняя кадка пошла вверх. Достигла круглой дыры в низком потолке – и дневной свет разом иссяк. Зато обозначилась поставленная торчмя на пол стеклянная греческая лампа. Ещё одна висела под потолком на крюке. В желтоватом их мерцании стоящему окорачь Докуке удалось разглядеть часть пыльной стены из тёсаного камня да толстые дубовые брусья, перехлёстывающие долгий, узкий потолок.

– Кто таков? – недружелюбно осведомился принявший жертву верзила, до жути похожий на того, с кочергой, что вылез из-под земли во время битвы на речке Сволочи…

– Докука… – хрипло выговорил древорез, с превеликим трудом поднимаясь на ноги. То ли жив, то ли помер – ничего не понять…

Верзила, впрочем, стоило Докуке выпрямиться, оказался с ним одного роста, разве что покоренастее чуть, покряжистее.

– Тьфу ты, пропасть! – сказал он с досадой. – Это теперь мне к розмыслу тебя вести? – Обернулся и вдруг рявкнул на кого-то: – Да будете вы сегодня грузить или нет? Руки вон уже, чай, вися, отболтались!

Докука оглянулся в ужасе и увидел ещё две навьи души. Одна – в нагольном полушубке – стояла, прислонясь к высоченной, до потолка, поленнице резных идольцев, увязанных мочальными волокнами в небольшие охапки, другая же – в подоткнутом сермяжном зипунишке – опиралась на ручную тележку об одном колесе. Похоже, что грозный окрик нимало их не смутил. Души с любопытством разглядывали свалившегося к ним на головы Докуку, да ещё и скалились вдобавок.

– Да полно те… – миролюбиво заметила душа в полушубке. – Знамо дело, загрузим… Работа – не волхв…

Мнимый верзила только зыркнул на них, ухватил стоящую на полу лампу за медное кольцо, снова повернулся к древорезу:

– Пойдём… – и двинулся вразвалку по плотно утоптанному полу узкого подземелья. – Розмысл тебя давно уже поджидает.

Противиться Докука не дерзнул… Помыслить зябко – Навь! Неужто помер, а? Как же теперь дальше-то? Хотя, сказывают, обтерпишься – оно и в преисподней ничего… А что же этот, коренастый-то, давеча говорил: живой, мол? Или почудилось?

По дну подземного перехода тянулись две глубокие колеи, как от телеги. Висящие на крюках лампы вымывали из мрака стены, мохнатые от пыли брусья, какие-то груды мусора… Потом по правой колее навстречу им прокатила порожнюю тележку ещё одна душа, и тоже мужского пола.

– Розмысла не видел? – приостановившись, спросил коренастый Докукин поводырь.

– Да вроде на месте он… – равнодушно бросил встречный и покатил себе дальше.

Уязвлённый неясным, жутким подозрением, красавец-древорез уставился ему вослед.

– А бабы-то что ж? – просипел он наконец.

Поводырь недоумённо сдвинул брови:

– Что «бабы»?

– Бабы-то здесь есть али как?

– Где «здесь»? На отгрузке? Вестимо, нету… Не велено их сюда ставить – не сдюжат…

Докука перевёл дух. Стало быть, всё-таки где-то да есть…

– А по батюшке его как величают? – спросил он тогда осторожно и неспроста.

– Кого?

– Да Розмысла…

– Ты ещё по матушке спроси! – усмехнулся суровый поводырь. – Розмысл – это вообще не имя…

– А что?

– Чин такой… Вроде как у вас там наверху боярин… А то и воевода… Смотря что за розмысл…

«Стало быть, боярин… – судорожно смекал про себя Докука, поспешая за коренастым поводырём. – Вона как оно… Навь Навью, а без бояр, вишь, и тут никуда… Тогда сразу в ножки… Прямо с порога… Помилуй-де… Не погуби, мол…»

Говорить с боярами и прочими именитыми людьми древорез был ещё наверху горазд. Тут главное – не перечить. А лучше и вовсе молчать. Он себе толкует, а ты знай мигай, будто смыслишь…

Однако не суждено было свершиться Докукину замыслу. Перед такой они остановились дверцей, что никому бы и в голову не пришло, будто за ней может пребывать кто-либо знатный да именитый. Была та дверца низёхонька, не окрашена, а вместо скобы болталась на ней верёвочка. Потому и не догадался древорез бухнуться в ножки прямо с порога…

Коренастый потянул за верёвочку и вошёл, пригнувшись. Докука – за ним. Тесноватый подвал освещали три греческие лампы: две прицеплены были к потолку, а третья стояла посреди обширного стола, за которым, уронив в ладони выпуклую плешь, сидел и разбирал грамоту… даже и не поймёшь кто. Но уж во всяком разе не боярин.

Ещё на столе громоздилась некая диковина, искусно выточенная из дерева: дёргались два пупчатых резных колеса, свисала с валика малая гирька на сыромятном ремешке, гуляло туда-сюда липовое колебало. Да много там было чего разного наворочено, сразу всё и не разглядишь…

– Привёл, Лют Незнамыч, – почтительно доложил коренастый.

Сидящий лишь ручкой на него махнул: погоди, мол. Раскумекал грамоту до конца, тяжко вздохнул и, потирая усталые очи, откинулся спиной на гладкий прислон скамьи. Страдальчески взглянул на вошедших:

– Ну, сказывай, Чурыня… Что там у тебя?

Пожамканное морщинистое личико, а уж бородёнка-то… Хоть три волоска, да растопорщившись! Одёжкой розмысл тоже не слишком отличался от прочих навьих душ, встреченных здесь Докукой. А вот поди ж ты, по отечеству хвалят… Лют Незнамыч…

– Привёл, говорю, кого велено… – гулко кашлянув в кулак, повторил коренастый Чурыня.

Розмысл Лют Незнамыч мигом оживился, спрянул с лавки и ростиком оказался – с Шумка, не выше. Так, обсевок какой-то…

– Кудыка? – спросил он, пронзив древореза острым взором.

– Докука я… – виновато вжимая голову в плечи, осмелился поправить тот.

А будь перед ним подлинный боярин – даже бы и поправлять не стал: Кудыка так Кудыка…

Розмысл запнулся, задумался на миг.

– Или Докука? – тревожно переспросил он сам себя. – Вот память-то стала… Ну да не важно…

Он повернулся к столу и с уважением оглядел хитроумную диковину. «Трык-трык… – постукивал и поскрипывал резной снарядец. – Трык-трык…»

– А что, Докука? – одобрительно молвил розмысл. – Ловко излажено… И резьба хороша… Что скажешь?

Древорез поклонился на всякий случай и, подступивши с опаской к чудной снасти, придушенным голосом подтвердил, что да, чисто сработано… Сразу видно, искусник резал… Розмысл такому ответу почему-то подивился и взглянул на Докуку с любопытством.

– Ну ты не больно-то важничай! – ворчливо заметил он, ненароком бросив древореза в холодный пот. – Рука, не спорю, верная, а вот насчёт головы – это мы ещё посмотрим…

– Так я пойду, Лют Незнамыч? – напомнив о себе глуховатым кашлем, спросил Чурыня. – Там уже отгрузка вовсю идёт…

Розмысл его не услышал, он снова был увлечён резной снастью. Досадливо прицыкнув, кивнул мизинцем на что-то понятное ему одному и вновь вскинул взгляд на древореза.

– Словом, так, Докука, – известил он, деловито потирая руки. – Нечего тебе наверху делать… Да нет, ты не дрожи, не дрожи! Наверх мы тебя отпускать будем… Ну, не сейчас, конечно, а со временем… А работать – здесь, у меня. Нам такие, как ты, позарез нужны. Чего заробел?

– Помилуй, батюшка! – Ножки подломились, и древорез пал перед розмыслом на колени. – Не губи неповинного!

– Ну вот, неповинного! – Глядючи на него, Лют Незнамыч распотешился и даже лукаво подмигнул переминающемуся у дверцы Чурыне. – Часы изладил, а сам ни при чём… Ты их как, у греков подсмотрел или своедуром дошёл, а, Докука?

– Милостивец! – запричитал древорез, смекнув наконец, в чём дело. – Да мне такое в жисть не изладить! Это Кудыка, верно, резал, непутёвый! Его рука…

Розмысл оторопел. Вид у него был будто семерых проглотил, а восьмым поперхнулся.

– Погоди-погоди… – сказал он, заслоняясь натруженной небоярской ладошкой. – Ты кто?

– Докука!

– А резал кто?

– Кудыка!

Лют Незнамыч потрогал с тревогой выпуклую плешь и повернулся к Чурыне.

– Ты кого привёл? – недоумённо сведя лысенькие брови, спросил он.

– Кого в бадье спустили, того и привёл, – опасливо ответил тот, глядя на древореза.

Лют Незнамыч побагровел и так треснул ладошкой по столу, что колебало остановилось.

– Да будет у нас когда-нибудь порядок или нет? – пронзительно завопил он в наступившей тишине. – Я этих волхвов на Теплынь-озеро закатаю, золу выгребать! Там их Завид Хотеныч живо приструнит! Кто сейчас наверху?

– Соловей…

– А ну-ка мигом его ко мне! Запоёт он у меня сейчас… по-соловьиному!

Угрюмый Чурыня сунулся было в дверцу, но спохватился.

– А этого куда? – спросил он, кивнув на обмирающего со страха Докуку.

– Ну не отпускать же его теперь! – вспылил розмысл. – Сам жаловался, что на разгрузке людей не хватает, вот и поставь на разгрузку… А мне Кудыка нужен! Кудыка, а не Докука! – Лют Незнамыч хмыкнул и тревожно задумался. – Хотел бы я знать, куда ж он, стервец, запропастился…

* * *

Честно говоря, Кудыка и сам бы хотел это знать. Очнулся он в темноте, укрытый тулупчиком, и решил поначалу, что лежит у себя в горенке, что солнышко ещё не вставало и что все беды, равно как и грозные чудеса Теплынь-озера, просто ему приснились. Однако не было, во-первых, слышно милого сердцу постукивания и поскрипывания хитрого резного снарядца, да и лавка, на которой он лежал, обернулась вдруг лубяным дном санного короба. И что уж совсем ни в какие ворота не лезло – под тулупчиком был ещё кто-то, причём постанывал тоненько и дышал в лицо Кудыки добрым вином.

Древорез приоткинул тулупчик, и в чистый новенький короб скользнули слабые желтоватые отсветы. Разглядел несчастное личико окаянной ворожейки, прилепившейся к нему ещё у погорельцев, и, мысленно охнув, приподнялся над высокой лубяной стенкой. Теплынь-озеро лежало чёрное, как дёготь, пошевеливая отражениями серебряных гвоздиков, во множестве вколоченных в ночное небо. На берегу тлели вдали тусклые скляницы ламп, смутно высвечивая дивную махину, на которой круглилось теперь что-то огромное, тёмное, непонятное. А вокруг махины копошились людишки, махонькие, как мурашики…

Внезапно обессилел, ополз на лубяное дно и снова прилёг рядом с погорелицей. В страхе нагрёб на голову тулупчик, словно пытаясь хоть так укрыться от того, что творилось сейчас за тонкими стенками санного короба.

Чернава застонала, заметалась, потом пальцы её беспокойно зашарили по груди древореза, прянули вверх, наткнулись на бородёнку…

– Ты кто? – испуганно спросила она.

– Кудыка я… – так же испуганно ответил он.

Погорелица всхлипнула, прижалась, дрожа.

– Боюсь! – услышал он её прерывистый, смятый дыханием шёпот. – Куда ты меня завёз, Кудыка? Не бросай меня здесь, слышь? Ты Ярилом клялся… След гвоздём приколочу, ежели бросишь…

Губы зачесались вновь. Хотя тут уже и без примет было ясно, что поцелуев и прочего не миновать. Прильнув к суженой, смекалистый древорез во время долгого первого лобзания всё же сообразил как бы невзначай по возможности её ощупать. А то вдруг кривобокая какая… Под шубейкой-то поди различи… Да нет, вроде ничего… Ладная девка…

Лобзание затягивалось. Более навычный к резьбе по дереву, нежели к ласкательствам постельным, Кудыка внезапно заробел. Мять девичью красу в санях зольного обоза ему ещё ни разу не доводилось… Однако, пока он надрывал память, силясь извлечь из неё хоть что-нибудь полезное, опояска на нём была распущена, а рубаха задрана.

– Порты… – пробормотала Чернава. – Да пособи же!

Кудыка наконец напустил на себя смелость, ослабил узел и, неловко искобенясь, сверг порты…

* * *

Возле первых саней обоза громко бранились двое – зуб за зуб пересчитывались. Один был Бермята, а вот голос второго Кудыка, выпав из сладкой полудрёмы, узнал не сразу. Приподнялся на лубяном дне. Чернава спала. Не металась уже, не постанывала.

– На ощупь я тебе, что ли, грузить буду? Тыком по натыку?

– Ну, нету ламп, нету! Розмысл не даёт!

– Умолил бы как-нибудь…

– Умолил! Его только молотом умолишь! Сидит как нагорелая свеча… Так на меня искосырился – я еле ноги унёс…

Кудыка привёл в порядок одежонку и, прикрыв поплотнее погорелицу, вылез из короба. Нашаривая в темноте кузова и оглобли, подобрался поближе к лающимся. Он уже угадал второго. Это был тот самый, с лопатой, – кого волхвы под землю упрятали…

– Значит, будем ждать, пока чётное вздуют, – сказал упрямый Бермята. – А без света работать не будем…

– Ну так вон же света полно! Подгоняй обоз – и греби прямо из топок…

– Сла-ава те, тетереву, что ноги мохнаты! Сырую?

– Что? Надорвётесь?

– Да мы-то не надорвёмся, а лошадки? Мы ж на санях! Был бы ещё снег, тогда понятно… А то волоком! По земле!

Тот, что с лопатой, изнемог и плюнул.

– Да катись оно всё под гору! – сказал он в сердцах. – Гуляй, ребята, поколе я гуляю… Винца не найдётся?

– С этого бы и начинал, – проворчал Бермята и достал из саней сулею.

На слух наполнил берестяной стаканчик.

С берега, как всегда на Теплынь-озере, веял знобкий ветерок, снимая с груд золы и бросая на порожний обоз одну пелену за другой. Кудыка вдохнул опрометчиво, в глотке стало шершаво, и древорез заперхал. Бермята всмотрелся.

– Кому ещё там не спится? – недовольно проговорил он. – А-а, это ты, брат? Рано ожил, можешь дальше почивать. Всё равно до утра грузить не будем…

– Новенький вроде? – буркнул, тоже приглядываясь, тот, что с лопатой. – Как зовут-то?

– Кудыка…

– А я – Ухмыл… Ну, здравствуй, стаканчик, прощай, винцо!

С этими словами назвавшийся Ухмылом лихо осушил берестяную посудинку.

– Как же ты из-под земли-то выбрался? – с дрожью в голосе спросил его Кудыка.

Тот озадаченно хмыкнул:

– А ты почём знаешь? Или рассказали уже?

– Да я ж в том кружале был!

– Взаправду, что ль? – Ухмыл оживился. – Слушай, что я там такого натворил-то? Хоть лоб взрежь – ничего не помню…

– Да мы с храбрами заспорили, какое назавтра солнышко будет, – торопливо начал объяснять Кудыка. – А ты уж хороший сидел… Возьми да и скажи: нечётное… Храбр тебя давай пытать, откуда, мол, узнал… Ну и ты тут такое брякнул…

Древорез замялся.

– Ну-ну? – с любопытством подбодрил его Ухмыл.

– Катали мы ваше солнце… – сойдя на пугливый шёпот, повторил Кудыка страшные слова.

Ответом было озадаченное молчание.

– Всего-то навсего? – разочарованно протянул наконец Ухмыл. – А я-то думал…

– Да как же «всего-то навсего»? – взлепетал Кудыка. – Мил человек! Про солнышко-то!

– Ну и катали… – невозмутимо отозвался Ухмыл. – Сейчас опять покатим… – Он оглянулся на теплящиеся вдали огоньки и дружески пихнул Кудыку в плечо. – А пойдём, посмотришь… Вроде опорожнили уже… Только ты, слышь… – озабоченно предупредил он. – Ширше рыла рот не разевай, с опаской иди… А то, не ровён час, в ров угодишь – как раз по тебе и проедет…

Ров, как выяснилось, лишь показался Кудыке земляным, потому что лежал на нём мягкий слой золы. А на деле изноровлены были под ров две насыпи из мелкого щебня, а в получившейся между ними канаве через каждые полпереплёва шли утопленные заподлицо дубовые полукруглые рёбра – не то гнутки, не то вырезки. Дуги, словом…

Всё это древорез определял на слух да на ощупь. Потом впереди зажелтел попрыгивающий огонёк, и Ухмыл с Кудыкой (Бермята остался подле обоза) приостановились. Отчётливо потрескивала под чьими-то шагами скрипучая дресва[56]. Кто-то шёл им навстречу вдоль хребтов золы по той стороне канавы.

– Хоронись! – испуганно шепнул Ухмыл. – Розмысл! Увидит, что без дела бродим, – трезвону будет на трое суток!

Оба, горбясь, отбежали к высокой груде щебня, в которую упирался долгий ров. И вовремя. Розмысл остановился шагах в двадцати от них и огляделся, приподняв лампу повыше. В её масляном сиянии Кудыка различил остролобое костистое лицо и быстрые злые глаза.

Да-а… Такого, пожалуй, умолишь… Ишь ходит, очами посвечивает…

– Почему не в сборе? Почему без огня? – гневно грянул розмысл, обращаясь к смутно чернеющим грудам золы, и неистовый голос его раскатился вдруг гулкими отзвуками, как если бы он говорил, наклонясь над колодцем.

Выяснилось вскоре, что почти так оно и было: перед розмыслом зияла в склоне великая дыра, из глубины которой внезапно проклюнулись, замельтешили жёлтые огонёчки, и вскоре полез наружу с лампами в руках чумазый оробелый люд.

– Заплутали? – рявкнул розмысл. – Праздников лишить? Лишу!

– Да, Завид Хотеныч… – сбивчиво принялся оправдываться кто-то из вылезших. – Пятерых никак сыскать не могли, а их, оказывается, ключник отрядил бочки с маслом катать. Из пятой клети в шестую…

– Он что? Умом повредился? – страшно прохрипел розмысл. – Вот-вот закат начнётся, а он – людей забирать?

Взмахнул лампой и устремился в округлое жерло пещеры.

– Пронесло, – сказал Ухмыл и выпрямился. – Вставай-вставай! С ключником они завсегда долго лаются… Схватятся – колом не разворотишь…

Кудыка боязливо выглянул из-за бугра.

– О каком это он закате? – ошеломлённо спросил древорез. – Закат-то уж был давно…

– Ну, это как посмотреть… – посмеиваясь, отвечал Ухмыл. – Вы-то закатом одно зовёте, а мы другое… Во! Покатили уже. Давай-ка от греха подальше к волнолому отойдём…

Они отступили к скользким, поставленным торчмя тёсаным камням – каждый чуть не в рост доброго берендея. Зачавкала под ногами мокрая зола. Кудыка заворожённо смотрел, как из тьмы надвигается, выплывает нечто облое[57] и огромное… Он уже сообразил, что ров изноровлен не прямо, а несколько отлого, под уклон. Круглая громада с величавой неспешностью катилась по нему сама. Проседая, постанывали дубовые рёбра, скрипел под гнётом щебень, стреляли мелкие камушки. Земля ощутимо подрагивала. Поравнявшись с остолбеневшим Кудыкой, диво с тяжким хрустом наехало на высокий бугор, за которым они недавно прятались от розмысла, и остановилось, покачнувшись. Ахнул древорез.

– Не так ахаешь, переахай снова, – с удовольствием обронил Ухмыл.

Пугливость новичка изрядно его развлекала.

– Это сколько ж в нём переплёвов-то? – потрясённо проскулил Кудыка.

Лохматая от хлопьев окалины громада (подробность эту он смог разглядеть лишь потому, что вокруг сразу засуетились люди с лампами) размером была с Кудыкин двупрясельный дом, не меньше.

– Про переплёвы забудь, – несколько надменно посоветовал Ухмыл. – Шагами да переплёвами ты у себя дома мерил… А тут, брат, точность нужна, промахнёшься – солнышком в берег залепишь. Так что мера тут одна – локоть…

– Так ить… – растерялся Кудыка. – Локти-то у всех, чай, тоже разные!

– Н-ну… ненамного… – уклончиво ответил Ухмыл.

Суета вокруг огромного шелушащегося окалиной ядра тем временем пошла на убыль, послышался снова резкий голос розмысла Завида Хотеныча, уже разобравшегося, видать, с ключником, а потом вдруг возникла напряжённая тишина. Слышно было, как по склону оползает с тихим шелестом тронутая ветром зола.

– Готовы, что ли? – спросил невидимый розмысл.

Человека четыре нестройно отозвались в том смысле, что готовы, мол…

– Выбивай клинья! Па-берегись!

Вразнобой забухали молоты, и чёрная округлая громада дрогнула вновь. Кудыке даже померещилось в темноте, что качнулась она в его сторону. Отпрянул, треснулся затылком о камень волнореза, лязгнул зубами. По счастью, за скрипом щебня, стонами дубовых рёбер и людскими криками звук этот остался неуслышанным. Огромное ядро двинулось по короткой поперечной канаве, которой Кудыка поначалу даже не приметил, и кануло в гулкой дыре, где сразу зашумело, заревело, загрохотало… Казалось, рычит сама преисподняя.

– Ну вот и закатили… – удовлетворённо молвил Ухмыл.

Глава 9. У Завида Хотеныча

Разбудила Кудыку проснувшаяся до света Чернава, угрюмая и озабоченная.

– Бежать отсюда надо, берендей, – садясь в лубяном коробе, решительно, как и подобает супруге, заговорила она. – Жить нечем, воровать нечего – зола кругом да окалина… А то я этой золы в землянках не видела! Ворожить… – Тут она призадумалась, должно быть вспоминая лица возчиков, потом досадливо тряхнула головой. – Да и ворожить некому. Ничего не боятся, ни во что не верят… Выворожишь тут, пожалуй… у кукиша мякиш… А солнце! Это оно каждый вечер на нас падать будет?

Содрогнулась и умолкла. Кудыка покряхтел. Давненько ему бабы не указывали…

– Так а назад-то… – проговорил он, тоже выглянув из-под тулупчика. – Назад-то куда? В слободке – поймают, в развалинах – тоже… Ты-то – ладно, а я-то! Смутьян ведь…

Однако, честно сказать, лукавил древорез, хитрил. После того, что он увидел вчера на Теплынь-озере, собственные его беды не то чтобы забылись, но как-то съёжились. Бежать ему не хотелось совсем по другой причине. Неисправимого Кудыку вновь разбирало любопытство. Чувствовал: пожалеет ещё, если сбежит, не досмотрев всех здешних чудес.

Посветлело, верх правой стенки лубяного короба прояснился, порозовел… Правый-то почему?

– Сани, что ли, другим боком поставили? – недовольно сказал Кудыка и приподнялся.

Ничего подобного. Сани как стояли, так и стояли – оглоблями ко рву. А вот заря занималась на западе. Жиденькая розовая полоса обозначилась над невидимым отсюда греческим берегом, отразившись в озёрной глади. А на востоке пока по-прежнему было черным-черно.

– Наше-то где же? – всполошился древорез, поднимаясь в рост.

Чернава смотрела на него снизу вверх с безнадёжной усталой усмешкой.

– Ты лучше скажи, почему от тебя жена с греками сбежала, – спросила она. – Бил?

Древорез очумело посмотрел на погорелицу и не ответил. Тут солнце не с той стороны восходит, а она про жену…

– Чего молчишь?

– Да наоборот… – нехотя, с досадой ответил он. – Поколочу – аж расцветёт вся. Так и говорила: милый ударит – тела прибавит… А когда мне ей тела прибавлять-то? Начнёшь по дереву резать, а она в слёзы: не любишь-де, не ревнуешь, пальцем-де не трогаешь…

– А зуб куда дел? Вышибла?

– Да… Кочергой… – процедил Кудыка, выбираясь из короба.

Вот привязалась чумазая… Ну ничего, приструним, дай только срок…

– Слышь, берендей… – задумчиво, с сожалением сказала ему в спину Чернава. – Ты как хочешь, а я с обозом обратно пойду…

Кудыка сделал шаг-другой – и опешил. Это что же? Облюбила как хотела – и в сторону?

– Ну ты… того… этого… – Обернулся, моргая. – Воли-то много не бери! Поклялся, чай, что женюсь…

– Ты-то поклялся, – с вызовом ответила она, разлокотившись поверх стенки лубяного короба и склонивши набок отмытую со вчерашнего утра курносую рожицу. – А я-то тебе ни в чём не клялась… Думаешь, пошутили в санях негораздо – так мне уже теперь по одной половице перед тобой ходить? Да на кой ты мне ляд сдался? Ни кола ни двора… Ловят вон повсюду…

Будь в руках у Кудыки тележная ось, огрел бы не колеблясь. Древорез настолько смирился со всеми своими напастями, что взять да и утратить хотя бы одну из них показалось ему вдруг за обиду.

– Никак прибить хочешь? – нимало не забоявшись, ласково осведомилась погорелица. – Смотри, берендей… С чем нагрянешь, с тем и отпрянешь!

Кудыка мигом припомнил, что имеет дело с ворожеей, посопел разгневанно и, не сказав в ответ ни слова, отвернулся. Ой, наверное, не девка она была… Наверное, всё-таки баба… Ни стыда ни совести…

В санях ворочались, просыпаясь, возчики. Плескалось за камнями волнолома светлое Теплынь-озеро. Из-за округлой груды щебня, в которую въехало вчера лохматое от окалины солнышко, показался Ухмыл с охапкой деревянных лопат. Шёл, взглядывая то на чернеющий восток, то на розовеющий запад.

– Слышь, Ухмыл! – разом забыв про свежую сердечную рану, кинулся к нему Кудыка. – А у нас-то что ж не разгорается?

Прежде чем ответить, Ухмыл вручил ему лопату.

– Рано ещё… – безразлично пояснил он. – Пока выкатят, пока раздуют…

– Так это что ж выходит? – обомлев, вымолвил Кудыка и оглянулся на светлеющую водную гладь. – Солнышко у греков раньше нашего встаёт, а в озеро падает позже?

– Так и выходит! – бросил Ухмыл, направляясь к саням. – Сутки-то почти одинаковые, а вот ночь у нас длиннее…

Обронил с дробным грохотом всю охапку и зычно гаркнул:

– А ну-ка продирай, продирай ясны очи! Солнышко вот-вот взойдёт!

– Вона как… – заробев, пробормотал Кудыка.

Дивные творились дела на Теплынь-озере. Вскоре, словно бы откликнувшись заморскому утречку, затлела заря и в стране берендеев – за чёрно-сизыми, отчётливо проступившими на бледно-розовом небе зубчатыми хребтами.

Ухмыл тем временем поднял обозников и, раздав лопаты, велел выбирать золу слева от великой дыры, куда уводил поперечный ров. Пока запрягли лошадок, пока подволокли сани поближе, золотом брызнуло из-за моря. Змея подколодная Чернава, судя по быстрым взглядам исподлобья, всё-таки малость сожалела о содеянном. Была бледна, дичилась, на шутки не отвечала. Видя такое дело, обозники тоже поскучнели и перестали её задирать…

Кудыка вновь почувствовал обиду и больше на бывшую суженую не смотрел. Хотел ещё кое о чём расспросить Ухмыла, однако уже замелькали широкие желобчатые лопаты, в новенькие короба саней полетела зола. Очень скоро древорез снова стал похож на погорельца. Да и остальные тоже…

Сметливый Кудыка нарочно выбрал место поближе к облицованной диким камнем дыре и даже исхитрился пару раз заглянуть внутрь. Дневной свет проникал переплёвов на двадцать (сколько ж это будет локтей-то?) в гулкую, со сводчатым потолком пещеру, бесконечно длинную и почти пустую. Бродили по ней только двое берендеев с деревянными молотами, ударяя по каждому ребру теряющегося вдали жёлоба и прислушиваясь к отзвуку.

– Не глазей, не глазей! – прикрикнул один из них на древореза. – Успеешь ещё, наглядишься…

Вроде и негромко прикрикнул, но голос его отдался, отскочил от пыльных каменных стен и прогремел так гулко, что струхнул Кудыка, отпрянул. Больше в дыру не совался.

Наполнив три короба сизым нежным прахом, решили передохнуть малость. Хребты золы успели украситься золотой каймой – поднималось тресветлое солнышко берендеев. Сошлись в кружок, опёрлись на лопаты. Лица у всех чёрные, зубы одни блестят.

Кудыка открыл было рот, чтобы задать первый вопрос, но Ухмыл заговорил сам.

– Так-то вот, берендеи… – с ленивым превосходством молвил он, глядя в основном на Кудыку с Чернавой. – Ползаете там у себя поверху, что мураши, куколок режете, землицу сошками ковыряете, а тут вишь какие дела делаются? Не-ет, нынче наверху жить трудно, голодно… И воли никакой…

– Под землёй, что ли, воля? – усмехнулся сутулый Вражина.

– У нас, мил человек, – небрежно ответствовал Ухмыл, – по сравнению с вами, жить не то чтобы вольновато… – Помедлил, сплюнул и щегольнул частоговоркой: —…а вольным-вольно навольно-вольнёхонько!

– Так ты, выходит, по своей воле золу с нами гребёшь? – подмигнув неподбитым глазом, поддел Бермята.

– Это временно… – отмахнулся Ухмыл. – Провинился – вот и гребу.

– Рассказал бы, что ли…

– А чего рассказывать? Помнишь, ночь была до-олгая-долгая? Ну, когда ещё чётное солнышко два раза подряд пускали… А кто первым углядел, что обшивка расклепалась? Я и углядел! А то бы так и кинули…

– Да ну?

– Вот тебе ну! Такая выдалась ночка – до сих пор оторопь берёт! С ног сбились! Нечётное – в починку, чётное – в работу. Розмысл наш Завид Хотеныч поутру мне отпуск выписал на три дня. А я, вишь, в первый день накушался как дурак да и ляпнул в кружале чего не следует… При нём вот и ляпнул… – Ухмыл кивнул на застывшего с приотворённым ртом Кудыку. Потом вдруг уставился поверх голов и всполошился. – Никак второй обоз подходит? А ну за лопаты!

Действительно, из узкой прорези меж груд золы выползала на берег ещё одна вереница саней – ветхих, насквозь проеденных чернотой. Да и возчики, ведущие лошадёнок под уздцы, были сплошь мрачные, оборванные, небритые. В слободке древорезов им, должно быть, шепнули уже о нечаянной удаче товарищей, потому что на справное новенькое снаряжение и одёжку людей Бермяты они поглядывали с завистью, но без удивления. Стали неподалёку, перебрасываясь ехидными замечаниями:

– Эй, Вражина! Шубейку не замарай!

– Колами-то, чай, сподручней махать, чем лопатами?

– Не замай! Не видишь, что ли, горе у них: пальцы торчат – работать мешают…

Огрызаться было некогда. Два обоза на берегу могли привлечь внимание грозного Завида Хотеныча, которого, надо понимать, побаивались все, включая Бермяту. Наконец оставшиеся четверо саней были наполнены доверху, и нажилившиеся лошадки тронули их волоком по нежной певучей золе. Отогнав гружёный обоз за чёрно-сизые хребты, чтобы зря не маячил, вернулись к дыре.

– Ну вы смутьяны… – вроде бы сокрушённо, а на самом деле одобрительно молвил вожак порожнего обоза, кивая шапчонкой, якобы сшитой из шкурки злака-баранца. – Мало того что бои дрекольные чините, так ещё и беглых изменников от царского гнева прячете…

– Где? – удивился Бермята.

Вожак пришлых сволочан огляделся и отличил в толпе две незнакомые рожи:

– Да вот…

Он указал кнутовищем сначала на Кудыку, потом на Чернаву.

– А кто видел, как мы их в обоз приняли?

– Увидят, – успокоил вожак. – Как до слободки доползёте – сразу же и увидят… Там, брат, сейчас заставы неминучие. Кроме вас-то, по этой дороге никто в тот день не проходил. Стало быть, вы их и укрыли, больше некому. Так-то вот…

– Знать ничего не знаем, ведать не ведаем, – посмеиваясь, отвечал Бермята. – Впятером из слободки вышли, впятером и возвратились, по дороге никого не встретили… А беглые, видать, в лесу прячутся, не иначе…

Чернава болезненно охнула и, осев наземь, с тихим стоном замотала головой.

– Эй, девка, девка! – встревожился Бермята. – Ты это брось! Назад мы тебя не возьмём, даже и не думай…

– Так ведь ловят-то его, а не меня… – взмолилась она.

– Ну это всё едино, – рассудительно молвил вожак пришлых. – В слободке-то гоняли вас двоих! Стало быть, увидят хотя бы тебя одну – сразу всё и раскумекают…

– А нам, девонька, – покашляв, прибавил Вражина, – лишних бед не надо. Своими поделиться можем…

* * *

Кудыка беспомощно смотрел в спины уходящих вдоль бугров золы возчиков, и мнилось, будто с сердца снимают резцом глубокую, запрещённую царским указом стружку. Хоть и сволочане, хоть и обозники – всё равно ведь свои, берендеи… А тут…

Посмотрел на змею подколодную Чернаву. Та ещё сидела на земле, уперев ладошку в синевато-серый прах и горестно уронив головушку. Ухмыл раздал вновь прибывшим лопаты и, поигрывая оставшейся, направился к ним двоим.

– Смотри, Любим! – весело крикнул он через плечо. – Хоть одну мне сломаете – шкуру спущу!

Вослед ему полетела задорная брань, но Ухмыл оставил её без внимания.

– Ну что, беглые? – сказал он. – Пойдём к розмыслу…

Кудыка припомнил костистое остролобое лицо, выхваченное из мрака светом греческой лампы, и вздрогнул. Ухмыл засмеялся:

– Что? Боязно? А придётся… Без его слова вас тут никто не примет. Так что вставай, Чернава, нечего рассиживаться…

Чернава поднялась со вздохом, и двинулись они втроём вдоль рва по скрипучей дресве туда, где громоздилась похожая на качель махина. Справа шли тёсаные, покрытые внизу зелёными водорослями камни волнореза, сдвигаясь всё теснее и теснее, пока не сплотились в пристань, возле которой покачивались вчерашние острогрудые ладьи. Одна из них была завалена набок прямо на причале. Над повреждённым днищем стояли, почёсывая бороды и затылки, человек семь. Горела смола, постукивали топорики.

– Эй, Неждан! – осклабясь, окликнул Ухмыл хмурого берендея со смоляным кляпом в руке. – Ты хоть рыбкам-то от меня привет передал?

– Да чтоб тя во рву переехало! – недружелюбно отозвался тот.

Ухмыл загоготал, довольный своею шуткой, и повернулся к Кудыке с Чернавой.

– Вчера, когда чалили, – шепнул он, перегородивши рот ладонью, – об камушек брюхо ладье порвали… Рыба-то, она не дура: как вечер – вся к берегу подаётся… А чальщики наши тоже в темечко не колочены: отряжают один челнок вдоль волнореза. Ну и пожадничал Неждан, решил впритирку невод проволочь… Только ты, слышь, – добавил он озабоченно, – розмыслу об этом ни слова…

Кудыка распахнул полушубок. Не пригревало уже, а припекало. Тени по обе стороны стали заметно короче, причём левая проступала погуще, поотчётливей… Древорез вознёс боязливый взор и, сличив оба солнышка, повернулся к Ухмылу.

– Ухмыл, а Ухмыл… – жалобно позвал он. – А что это у греков оно вроде поярче?

Тот насупился, сплюнул.

– Будешь тут поярче! – сказал он, перебрасывая лопату из одной руки в другую и тоже распахивая зипунишко. – Они-то его на каменном масле калят… Нафта[58] называется…

– А мы?

– А мы – дровами.

Кудыка ошалел и ещё раз сравнил обе тени:

– Дровами? Да мил человек! Дрова-то дорогие!

– В том-то и дело… – проворчал Ухмыл. – А тут ещё вы со своей глубокой резьбой… Ох и хитрющий же народ! И стружки хотят снять поболе, и чтобы солнышко пожарче грело…

Кудыку словно колом промеж глаз полыхнули. Остановился, уставился в ужасе:

– Берендейками?!

– А то чем же? Понятно, что берендейками… Вы их кому в жертву приносите? Солнышку? Ну вот в солнышке они и сгорают, берендейки-то ваши… – Тут Ухмыл почуял спиной неладное и обернулся. Кудыка стоял столбом. – Э, ты чего?

– Погодь… – прохрипел Кудыка, запуская пальцы за ворот рубахи. Накатило удушье. Постоял, отдышался. – Зачем же мы их режем-то?! – завопил он так громко, что на пристани даже оглянулись. – Душу, можно сказать, вкладываем!

– Ну, как? – Ухмыл несколько растерялся. – А иначе вы вообще ни щепочки не принесёте, всё в печь засунете… без молитвы-то… И так вон уже ничего не боитесь… Перунов, говорят, со старых капищ на дрова крадёте…

К счастью, древорез вспомнил вдруг, что к резным идольцам он теперь никакого отношения не имеет. И всё равно: работы было жалко… Да какой работы!

– Очухался, что ли? – спросил Ухмыл, тревожно заглядывая в глаза. – А очухался – так пошли…

До самой махины древорез брёл молча и вид имел пришибленный. С мыслями удалось собраться лишь в самом конце рва.

– Слышь, Ухмыл… – сипло позвал он. – Ну, с берендейками – ладно… А ночи-то у нас почему длиннее, чем у греков?

– Ещё бы им не быть длиннее! – Ухмыл усмехнулся. – Греки-то, вишь, три солнца катают, а мы-то – два…

После таких слов ум Кудыкин и вовсе разбежался весь по закоулкам, ничего в серёдке не осталось.

– Так, может, и нам тоже?

– Эва! – подивился Ухмыл его наивности. – А где ж тебе третье взять, ежели у нас их всего два и есть? Чётное да нечётное…

Похожая на качель махина заслонила тем временем весь прочий берег. Как и на пристани, копошились, ползали и ходили по ней людишки, что-то выстукивали, что-то подмазывали. Судя по запаху, дёгтем. Резкий голос Завида Хотеныча Кудыка заслышал ещё издали. Розмысл стоял под самым перечапом и что-то кому-то указывал.

– Суров… – заметил, словно бы похвастался, Ухмыл. – А уж умён-то, умён! – Понурился и вздохнул сокрушённо. – Эх, мне бы такую голову – я бы уже, наверно, сотником был…

– Чего ж не стал? – впервые подала голос хмурая Чернава. – Смекала недостало?

– По грамоте осёкся, цифирь не далась… – удручённо признался тот.

Сделал знак подождать его здесь, а сам вжал голову в плечи и робкими, мелкими шажками направился к розмыслу. Обратился, однако, без поклона и шапку, к удивлению Кудыкину, ломать не стал… Завид Хотеныч, нахмурясь, выслушал Ухмыла, потом повернулся и смерил взглядом Кудыку с Чернавой. Был розмысл высок, острокост, а глаза имел тёмные, пронзительные.

Повинуясь властному движению согнутого перста, древорез и погорелица приблизились не без опаски. Мельком окинув оком Чернаву, грозный Завид Хотеныч воззрился на древореза.

– Надевай шапку-то – вши расползутся… – недружелюбно молвил он. – Что умеешь?

– Часы… – неожиданно сказала погорелица и придурковато хихикнула.

* * *

– Значит, из древорезов… – задумчиво цедил Завид Хотеныч, развалясь на стульце греческой, видать, работы и постукивая пальцами по долгому, чуть не до дверей, столу. – Ну что же, это неплохо… Грамоту разумеешь?

– Разумею, батюшка, – истово отвечал Кудыка. – Как все, так и мы… Почитай, вся слободка грамотная…

Ухмыл с Чернавой помалкивали и старались дышать пореже да потише. Втроём они стояли у самых дверей, как раз в торце стола. Сияли лампы. В углу что-то пощёлкивало звонко и однообразно, но метнуть туда глаз Кудыка не дерзнул.

Розмысл вскинул измождённое узкое лицо, прожёг взглядом.

– А вот чтобы батюшку я от тебя больше не слышал, – скрипуче молвил он. – Сынок нашёлся… Как же ты, древорез, к обозу-то пристал? Набедокурил, небось, у себя в слободке да и убрался спозаранку по морозцу, а?

Кудыка понурился. И впрямь ведь набедокурил…

– Она тебе кто?

Завид Хотеныч кивнул на Чернаву.

Древорез замялся. А и впрямь: кто она ему теперь?

– Да вроде как жена…

– Как это – вроде?

– Н-ну… невеста… – нехотя выговорил Кудыка.

– Тогда внуши своей невесте, чтобы впредь она так больше не балагурила, – сурово изрёк Завид Хотеныч и на всякий случай пояснил: – Насчёт часов. Так-то вот!

Фыркнул, потом сронил в раздумье точёную, по-гречески подстриженную головушку, а уже мгновение спустя вскинул вновь. Что-то, видать, решил.

«И впрямь смекалист… – с невольным уважением подметил Кудыка. – Быстро кумекает…»

– Добро… – бросил Завид Хотеныч. – Поставлю вас пока на золу, а там видно будет…

– Нет! – вскрикнула Чернава и тут же запечатала себе рот ладошкой.

– Что такое? – не понял розмысл.

– Да погорелица она… – принялся растолковывать Ухмыл. – Из Чёрной Сумеречи… Боится, когда солнце падает… её бы куда-нибудь под землю пристроить…

Завид Хотеныч недобро прищурился. Оплошал Ухмыл. Не стоило, ох не стоило указывать розмыслу, кого куда пристраивать.

– Это с каких же пор древорезы погорелиц в жёны брать стали? – с морозцем в голосе осведомился Завид Хотеныч.

Кудыка лишь виновато развёл руками. Розмысл насупился и вновь посмотрел на Ухмыла:

– Ты где их таких раздобыл?

– Я же сказываю, Завид Хотеныч, с обозом пришли! – вскричал тот, округлив от искренности глаза.

У розмысла задёргалось левое веко, и, надо понимать, плохо бы сейчас пришлось всем троим, не поскребись кто-то в дверь.

– Кого там ещё водой примыло? – грянул Завид Хотеныч.

Дверь приоткрыли не без робости, и Кудыка словно в прорубь окунулся, ибо порог с поклоном переступил не кто-нибудь, а тот самый рябой высокий волхв из капища близ слободки. Был он, правда, на этот раз без оберегов и без посоха, лик имел испуганный, а в руке держал скатанный в трубку пергамент.

– Вот, Завид Хотеныч… – с жалкой улыбкой произнёс он, наклоняясь вперёд и протягивая грамоту через весь стол.

И пока тот озадаченно разбирал крупное размашистое письмо, Ухмыл с кудесником успели быстро, но вполне приятельски друг другу кивнуть, отчего Кудыку потянуло вдруг завести под лоб ясны глазыньки да и прилечь на пол.

– Соловей? – строго спросил розмысл.

– Соловей… – сдавленно подтвердил волхв.

– В чём повинен?

– Да в бадье не того спустил… Имена у них были похожие. Один – Докука, а другой – Кудыка…

И такая тут пала тишина, что кудесник осёкся и непонимающе закрутил головой. В углу щёлкало по-прежнему, и звук этот кое-что сильно Кудыке напоминал.

– И что… велика разница? – мягко, как бы подкрадываясь на кошачьих лапах, спросил розмысл. Причём обращался к Соловью, а сам смотрел на древореза.

– Ещё как велика! – с горечью сказал кудесник. – Кудыку-то часы изладить угораздило… А Докука – так… под руку попал…

Розмысл улыбнулся, то есть такое скроил изличье, что бедный Кудыка аж съёжился. Завид Хотеныч взирал на него, по-змеиному растянув и выгнув рот, словно прикидывал: голову сперва отъесть или же с ног начать? Наконец отпустил губы и вновь взглянул на волхва.

– Будешь золу грузить, – объявил он. – Не умел языком работать – поработаешь лопатой… Ухмыл, ты поди с ним, скажи, что делать… И тут же возвращайся, уразумел?

– Уразумел, Завид Хотеныч! – обрадованно отозвался тот и, ухватив бывшего кудесника за рукав, увлёк за дверь.

Розмысл изволил подняться из-за стола и, подойдя к Кудыке вплотную, принялся придирчиво его разглядывать. Будто коня на слободском торгу.

– Да-а, с виду и не подумаешь… – задумчиво проронил он. – Стало быть, и впрямь часы изладил? Такие?

Завид Хотеныч, не глядя, ткнул пальцем в угол, и древорез осмелился взглянуть. Там стоял торчмя высокий, как надолба, снарядец узорного чугунного литья – весь в гроздьях и завитках. Внутри, звонко щёлкая, ходил молоточек колебала. Стрелок, правда, не было, зато имелся круг с цифирью и суточными делянками.

– Где уж нам… – выдавил Кудыка, не сводя глаз с хитрой греческой поделки. – Мы попроще… Из дерева… Не кузнецы, чай… Древорезы…

Розмысл взглянул на него изумлённо и, ничего не сказав, вернулся за стол. Негромко, но решительно пристукнул по доске ладонью.

– Значит так, Кудыка! Люту Незнамычу я тебя не отдам… Как это у вас наверху говорится: мимо пройдёшь – дураком назовут? – Снова изогнул на мгновение рот в змеиной улыбке и далее заговорил отрывисто, кратко, словно гвозди вбивал: – Останешься у меня. Участок наш – от заката до изворота… Участок сложный, предупреждаю, снасти лажены своедуром, так что готовь смекалку… Станет Лют Незнамыч переманивать – не вздумай соблазниться. И вообще за изворот – ни шагу! Узнаю – язык ниже пяток пришью! – Тут розмысл приостановился и поглядел Кудыке в глаза, давая понять, что насчёт языка не шутит. – Ухмыла я с золы снимаю. Походишь с ним, посмотришь. Что непонятно – спрашивай смело. Хоть он и пьяница, а дело знает… Да! Ещё возьмёшь у ключника Устав Работ – и чтобы вызубрил до последней буквицы. – Завид Хотеныч замолчал и, оборотившись к Чернаве, смерил её недовольным оком. – А вот как с тобой, красавица, быть? Счёту навычна?

Та надменно поджала губы:

– Да уж на торгу не обсчитаюсь…

Розмысл подумал.

– Ладно! – проворчал он. – Поставлю на раскладку: будешь чурки раскидывать. Дюжинами. Лёгкие – влево, полновесные – вправо…

Глава 10. Дела подземные

Ночь была чёрная, непрозрачная, без единого гвоздика в небе.

«Влюбилась – как рожей в сажу влепилась», – пришло на ум боярышне Забаве, которую вся округа с некоторых пор звала за глаза Шалавой Непутятичной.

– Чурило! – обеспокоенно шепнула она. – А ну потрогай: погорелец не отвязался ли?

Ухватистая пятерня с готовностью лапнула её за высоку грудь и тут же получила хлёсткую затрещину. Чурило крякнул.

– Виноват, ощупался… – смущённо пробормотал он.

– Да тут я, тут, боярышня… – послышался совсем рядом унылый голос захваченного в развалинах погорельца. – Чего уж там отвязываться? Всё равно ведь сыщете…

Впереди шуршал незримой травой незримый храбр Нахалко, коему велено было разведывать ведущую к капищу стёжку. Понятно, что, кабы не Шалава Непутятична (катись она под гору вместе со своим зазнобушкой!), оба храбра и близко бы не решились подступить в такую темь к развалинам. А про огороженную страхом Ярилину Дорогу и говорить нечего… И тот и другой не раз уже помянули, верно, недобрым словом и кружало, где они бражничали с древорезами, и саму встречу с синеглазым ленивым красавцем, будь он неладен! А главное, конечно, кляли храбры собственные свои не в меру проворные языки. Угораздило же обоих, в самом деле, выскочить наперёд: знаем, мол, боярышня, как не знать! Не одну ендову зелена вина с тем Докукой раскушали…

Вот и раскушивай теперь…

Думали сначала, что боярская племянница просто затеялась изловить вожака чумазых да и расспросить в теремных погребах о ладушке о своём. Ну это – ладно, дело привычное: унянчали дитятку, даже и не пикнул. Пикни попробуй – с кляпом-то во рту! А как выспросили, новая дурь нашла: подавай ей волхвов – тех самых, что Докуку её ненаглядного под землю к навьим душам спускали! С простыми-то бабами беда, а уж с боярышней – вдвое…

– Нашарил… – радостно шепнул незримый храбр Нахалко. – Вот оно, капище… Камушек…

И впрямь – кончилась травка, пошла мостовая. Осторожно, опасаясь угодить ненароком в жертвенный колодезь, двинулись в обход выложенной замшелыми голышами площади, пока за частоколом резных идолов не наткнулись на малую избёнку, где держали опочив волхвы.

Дрыхли кудесники без задних ног, двери не замыкая. Да и зачем? Кому бы это в голову взбрело среди ночи гулять по запретной для всех Ярилиной Дороге?

Взбрело, однако…

– Ты, Чурило, руби искру и вздувай огонь, – тихо приказала отчаянная боярышня. – Только подальше отойди, чтоб ненароком не услышали… А ты, Нахалко, готовь ремни. Вязать будем…

– Матушка… – выговорил, разом весь обмякши, Чурило.

– Делай что велено! А не сделаешь – скажу дядюшке, будто вы тут со мной насильно грех сотворили…

И ведь не шутила боярышня, ой не шутила… Пошатываясь и мысленно поскуливая о пропащей своей головушке, старый храбр вместе с привязанным к нему погорельцем отступил шагов на десять и высек огонь. Нахалко торопливо шуршал ремнями. Понимал пострел: насчёт Чурилы боярин, может, и усомнится, а вот ему, молодому да курносому, точно несдобровать…

С кудесниками, противу ожиданий, обошлось даже проще, чем с чумазым вожаком, – пробудились они уже связанными. Чурило вставил лучину в светец, и жёлтый огонёк явил их заспанные изумлённые рожи.

– Ну, вы! Волхвы тряпочные! – вконец утратив девичью стыдливость, процедила Шалава Непутятична. – Сказывайте, куда мово Докуку подевали!

– Ты что это, девка? – моргая, проговорил один из них. – Ты куда ворвалась? Солнышка, что ли, не боишься?

– Да что мне ваше солнышко? – неистово крикнула боярышня и вдруг заголосила, подхватив себя под рёбрышки и запрокинув бело личико: – Постеля холодна, одеялочко заиндевело!

Волхвы тревожно переглянулись, сообразив, видать, что дело-то серьёзное.

– А главный ваш где? – озираясь, спросил негромко Нахалко. – Почему двое? Убёг, что ли, Соловей?

– Тоже в навий мир взяли… – хмуро ответил кудесник.

Курносый храбр испуганно охнул и умолк. Шалава Непутятична раскачивалась из стороны в сторону и тоненько подвывала, закатив ясны очи.

– Так ты чего хочешь-то? – запинаясь, вопросил её другой волхв.

– Докуку мово!

Боярышня очнулась и топнула влитой в сафьян ножкой, да так, что со щёк слёзы брызнули.

– Эк тебя! – подивился, а то и посочувствовал кудесник. – Да как его теперь воротишь-то, Докуку твоего? Уехали санки, боярышня, под землёй твой Докука…

– Сказывай, как его из-под земли издобыть! – потребовала вне себя Шалава Непутятична.

Тут уже не только волхвы да храбры, вожак погорельцев Пепелюга и тот рот разинул. Даже в преданиях слыхом такого не было слыхано, чтобы из Нави – да снова в Явь… Разве только в байках досужих… Ну, бес с кочергой – это ещё куда ни шло, этим наружу вылезти – раз плюнуть, на то они и бесы… Но чтобы погребённого уже берендея в Явь вернуть?

– Как-как… Да никак! – сердито отрубил один из волхвов, однако взглядом при этом вильнул. Так что лучше бы и не отрубал.

– Ах никак? – взвилась боярышня, почуяв, видно, лёгкую эту неуверенность. – Так висеть же вам самим на вороте меж Явью и Навью! Вяжи петельку, Нахалко…

Тот попробовал вывязать – не получилось. Страх одолел.

– Матушка… – пролепетал он, так и не сладив с ремешком. – Да ежели волхвов-то вешать… Осерчает солнышко, всё как есть сожжёт…

– Да и гори оно всё! – зловеще отвечала бесноватая Шалава Непутятична и снова заголосила: – Одно было солнышко, один свет ясный! Один синь порох в глазу!

– Да полно вам кочевряжиться-то! – угрюмо сказал волхвам старый храбр Чурило, отнимая сыромятную снасть у курносого товарища. – Не видите, что ли, какая она? Сама утонет и нас потопит… с вами заодно…

Запалив пару смоляных светочей, выбрались наружу. Кудесники неуверенно грозили чарами, гневом Ярилы и всякими прочими напастями, но, когда Чурило с услужливым вожаком погорельцев стали при них ладить на жертвенном вороте первую петельку, дрогнули, переглянулись.

– Н-ну… если упросить… – неуверенно начал один.

– Кого?

Но кудесник уже и сам испугался выскользнувшего ненароком словца – осёкся, замкнул рот накрепко. Полоскались красные тряпицы пламени, капала с треском на священные камни чёрная смола. Шалава Непутятична забрала светоч у младого Нахалка, подступила к колодцу и, отстранив храбра Чурилу, так и не изладившего петлю до конца, надолго оцепенела над срубом.

– Упрошу… – чуть слышно выдохнула она и, к общему ужасу, полезла в бадью.

– Куда ж ты со светочем-то? – взвыл кто-то из волхвов. – Там же дерево кругом!

– К вороту их! – отрывисто повелела боярышня. – Вынимай клин! Крути!

Охнули храбры, но податься было некуда. Развязали волхвов, поставили к рукояткам, и тяжкая бадья пошла на цепях вниз. Сбылась мечта неуёмного Шумка: впервые за многие годы приносили в жертву солнышку не идольца, не куколку резную и даже не злодея какого, а подлинную берендейку – молодую, знатную, пригожую… Да ещё и по доброй её воле…

Устрашающе скрипел ворот, клок пламени гримасничал, корчил рожи, ложились на уплывающую вверх каменную кладку красные и жёлтые отсветы. Наконец бадья провалилась в какой-то погреб, а через мгновение гулко коснулась дна.

Вся дрожа, Шалава Непутятична выбралась на каменный пол и вскинула смоляной светоч повыше. Преисподняя оказалась тесной и пыльной. С одной стороны зияла глубокая, неизвестно куда уводящая пещера с двумя глубокими колеями в плотном земляном полу, с другой – до перехлёстнутого крепкими дубовыми брусьями потолка громоздилась какая-то поленница. Ещё стояла там низкая лавка, и на лавке этой кто-то спал, завернувшись с головой в нагольную ветхую шубейку.

– Докука! – ахнула боярышня и кинулась расталкивать спящего.

Тот вскинулся, забормотал:

– Не спал, Чурыня Пехчинич… Право слово, не спал… На один только храпок и прилёг…

Сорвал шубейку и оказался вовсе не Докукой, а невзрачным мужичонкой средних лет. Увидев перед собой боярышню со смоляным светочем в руке, вскочил с лавки.

– Ума решилась, девка? – взвизгнул он. – Устав забыла? Ты что это с голым огнём гуляешь? Займётся ведь – не потушишь потом!

Тут он приметил наконец стоящую посреди преисподней бадью, попятился и пал на лавку, влепившись спиной в поленницу. Та покачнулась, и сверху, чудом не угодив ему по маковке, свалилась увязанная лыком охапка. С треском разлетелись по каменному полу резные идольцы.

– Да ты… уж не сверху ли?

– Сверху, – бросила Шалава Непутятична, сунув ему светоч чуть ли не в бороду. Ещё немного – и присмолила бы… С чёрными людишками боярышня любезничать не привыкла, а мужик – он и в преисподней мужик. – Беги стремглав за Докукой, пока я вам тут всю вашу Навь не подожгла!

Мужик, однако, оказался полной деревенщиной и прирождённого вежества не выказал. Смоляной светоч в белых ручках Шалавы Непутятичны пугал его куда больше, нежели её боярское достоинство.

– Отступи с огнём! – рявкнул он. – Дура самородная! Чего тычешь? Отступи, говорю!

– Докуку мне! – тяжело дыша, молвила боярышня, но светоч всё же приняла.

– Не знаю я никакого Докуку! – окрысился мужичонка. Встал с лавки, сердито влез в рукава шубейки и, заслоняясь от света, двинулся впереступочку вдоль стены. – Вот приведу сейчас сотника, с ним и разбирайся…

Услышав про сотника, Шалава Непутятична малость успокоилась. Что над навьими душами поставлены сотники, не показалось боярышне дивным. Да ей бы и в голову не взбрело, что может быть как-нибудь по-другому! Кто-то же держит в порядке и трепете таких невеж, как этот мерзкий мужичонка, успевший, кстати, сгинуть в чёрном провале неведомо куда ведущей пещеры…

Возвращения его пришлось ждать довольно долго, и Шалава Непутятична встревожилась вновь, даже отважилась сделать несколько шагов в гулкую тьму подземного перехода. Но тут смоляной светоч замигал, угрожая зачахнуть, и боярышня поспешила вернуться и разложить на каменном полу костерок из рассыпанных берендеек.

– Матушка… – гулко позвал из дыры над бадьёй слезливый робкий голос. – Да ты жива ли там?

Шалава Непутятична сначала вздрогнула, потом обрадовалась.

– А ну-ка сбросьте мне сюда ещё один светоч! – потребовала она.

– Да ты что? – взвизгнула в ответ дыра иным голосом, не иначе принадлежавшим одному из волхвов. – Выгорит вся Навь подчистую – что тогда делать будем?

Тут сверху донёсся короткий хряск, невнятное мычание, и кто-то из храбров осведомился поспешно:

– А будет чем зажечь-то?

– Будет…

– Па-берегись! – И в бадью с глухим стуком грянулась палка со смоляным набалдашником. Звякнула потревоженная цепь.

Шалава Непутятична зажгла от костерка новый светоч, и вовремя. Из глубины долгой пещеры зарычали и забормотали гулкие голоса, а потом закачался, приближаясь, жёлтенький огонёк. В пыльном его сиянии обозначились вскоре два человеческих очертанья. Одно принадлежало уже знакомому невзрачному мужичонке, второе чем-то напомнило боярышне Докуку, и девичье сердце встрепенулось. Но когда лампа высветила на миг харю незнакомца, Шалава Непутятична чуть не отпрянула. Ну и сотники в навьем мире! Вся рожа наружу…

Приведённый окинул единым взглядом стоящую на полу бадью, костерок из берендеек и, наконец, саму боярышню со свежим светочем в руке.

– Что с волхвами? – спросил он напрямик.

Шалава Непутятична вскинула точёный носик.

– Ты, молодец, – надменно молвила она, – узнал бы сперва о честном имени, об изотчестве да роде-племени…

Тот бросил на неё быстрый хмурый взгляд исподлобья.

– Ну, ясно… – проворчал он по-медвежьи. – Из именитых, стало быть… Дочь, что ли, боярская?

– Племянница…

– А которого боярина?

– Блуда Чадовича!

Сотник злобно покряхтел и повернулся к выглядывающему из-за локтя мужичонке.

– До дна упрячу… – негромко, но грозно посулил он. – Ты у меня давно на бирке зарублен…

– Да, Чурыня Пехчинич! – слёзно возрыдал тот. – В бадье же спустили! Обратно-то, чай, не выкинешь!

Сотник поиграл страшенными желваками.

– Так что там с волхвами? – угрюмо повторил он, снова обращаясь к боярышне.

Та вскинула бело личико к округлой дыре над бадьёй:

– Чурило! Как там волхвы? Живы ли?

– Живы, матушка! – гулко донеслось оттуда. – Живы пока…

– Пока живы, – сказала Шалава Непутятична, с вызовом глядя на сотника.

– А сюда-то тебя каким ветром занесло? – спросил тот.

– Докуку мне мово отдайте, – в который уже раз проговорила сквозь зубы боярышня.

Сотник приглушённо выбранился, помянув разом и волхвов, и бояр, и князя со княгинею… Оглянулся на мужичонку:

– Ну, значит, такая у тебя судьба, Воробей… Буди Люта Незнамыча. Без его слова я тут ничего не решу…

* * *

Вылетев с полными руками от ключника, Кудыка с Чернавой вновь оказались в гулких и пыльных недрах великой пещеры. Недобранившийся Ухмыл попридержался на пороге.

– Над каждой горсточкой трясёшься! – запальчиво проорал он напоследок и захлопнул толстую дубовую дверь, покрытую чертами и резами оскорбительного содержания. – Скаред!

Постоял, плюнул, махнул рукой:

– А, ништо! Лампы дал – и ладно…

– А не дал бы? – тревожно спросил Кудыка.

– Да куда он денется? – снова вспылил Ухмыл. – По Уставу положено? Положено! Стало быть, давай!

Древорез потоптался, огляделся. В дальнем конце пещеры дышала дневной ясностью отверстая полукруглая дыра – та, что выводила на берег. Виднелись в ней слепящая гладь Теплынь-озера да краешек насыпи. Кудыка дерзнул поставить новенькую греческую лампу прямо на пол и, расстегнув крышки тяжеленного Устава Работ, раскрыл книгу наугад, повернул к слабенькому, сеющемуся снаружи свету.

– Солнышко… подвиг свой в небе… чинит дугою… – с трепетом разобрал он по складам и заробел окончательно.

– Закрой, – посоветовал Ухмыл. – Ежели всё это читать, последний ум отшибёт. Оно бы вроде и ничего, да больно мудрёно… Спросить-то, чай, проще…

Голоса раскатывались так гулко, что Кудыка давно перешёл на шёпот, тоже, впрочем, отдающийся во всех закоулках зловещим громким шуршанием. Чернава безрадостно разглядывала своды.

– А люди-то откуда? – тихонько спросила она. – Прямо здесь народились или сверху берёте?

– Сверху, – сказал Ухмыл. – Да и не абы кого… Какую он вам там клетушку отвёл? – Старожил преисподней отобрал у погорелицы отмыкало – железную клюку с биркой. Повертел, всматриваясь в засечки. – А, вон это где… Ну, пойдём… Только лампы сразу зажигать не будем, а то из этого скареда масла потом не вымозжишь…

Они перехватили поудобнее всё полученное ими у прижимистого ключника и двинулись вдоль рва в непроглядную темь, оглашая пещеру скрипучими шагами.

– И не бегут? – озабоченно озираясь, спросила Чернава.

– Бывает, что и бегут, – сказал Ухмыл. – Но мало… Так, недоумки всякие… Да и куда бежать-то? Лешие выдадут, царь-батюшка – тоже… Сам же видел: ляпнешь что-нибудь не то в кружале – и пиши пропало! Сразу тебя под белы ручки – и к волхвам…

– Ты лучше давай сказывай что и как, – забеспокоился Кудыка. – Розмысл тебя зачем отрядил?

Ухмыл покосился на древореза и одобрительно хмыкнул.

– Зачинается сказ, починается… – с удовольствием молвил он, снова поворачиваясь к далёкой дыре. – Стало быть, так… Чалим добросиянное к качели и берём наперечап…[59] Ну, это ты и сам вчера видел. Дальше открываем топки, выгребаем золу и уже лёгонькое скатываем по рву к этой вот самой дыре…

Кудыке невольно вспомнились стоны дубовых рёбер и тяжкий хруст, когда тёмная лохматая от окалины громада наехала на груду щебня. Ничего себе лёгонькое…

– А почему не сразу в дыру?

– Ну вот! Начинай сначала, где голова торчала! Я ж тебе и толкую: сперва открываем топки, выгребаем золу…

– Да я не о том! – нетерпеливо перебил Кудыка. – Золу-то ведь можно прямо перед дырой и выгрести… По рву-то зачем катить – вдоль берега?

– Ну а как иначе? – удивился Ухмыл. – Дыра-то – вот она, а причал с качелью – вон аж где!

– Так ведь качель-то! – вскричал древорез, истово прижимая к груди лампу и Устав. – Качель-то можно было, чай, и у дыры поставить… И причал тоже…

Ухмыл сбил шапчонку набекрень и, озадаченно сморщившись, поскрёб за ухом.

– Да вишь какое дело… – неохотно признался он. – Рыли-то, сказывают, не от берега, а от изворота нынешнего… А качель с причалом о ту пору уже сладили… Ну и промахнулись малость с дырой – вывели, да не туда… Что тут прикажешь делать? Прикинули, смекнули… И вышло, что проще уж канаву к дыре протянуть, чем качель перетаскивать…

Кудыка стоял, задрав бородёнку, разиня разиней и только мигал, глядючи на гулкие пыльные своды. Он-то, по правде сказать, полагал, что пещера эта возникла сама собою вместе с сырой землёй… Хотя как же – сама собою? Дубовые балки, каменная кладка стен… Неужто копали да настилали? Нет, нынешним берендеям такое точно не под силу. Вот пращуры, те – да, те могли… Великаны были, сказывают…

– А быстро ты докумекал, – уважительно заметил Ухмыл. – Не зря тебе Завид Хотеныч Устав вручил с застёжками. Его ещё, знаешь, не каждому дают. Иным сунут лопату, скажут: бери-де отсюда, кидай-де туда – да и будет с тебя…

– Кто ж это всё измуровал-то? – выдавил Кудыка, силясь представить неведомых строителей.

– Ну, это, брат, не ко мне, – сказал Ухмыл. – Это к розмыслу… Он-то у нас грамотный, а я так, грамотоватый… Пойдём, что ли?

Впереди расплывалось во мраке смутное желтоватое пятно света, слышались удары, скрежет, хрипящие голоса. Меняли ребро. Трухлявое суходряблое дерево хрустнуло сразу в нескольких местах, так что из земляного гнезда его извлекали по частям, вздув спины от натуги. Новая пропитанная дёгтем дубовая снасть лежала вдоль рва, и Кудыка ужаснулся, прикинув, сколько из неё могло бы выйти тех же берендеек. Ухмыл, по обыкновению, попробовал перекинуться острым словцом с кем-либо из работающих, но те были сердиты и неразговорчивы.

Постояли и двинулись дальше.

– И вот, стало быть, катится это оно по рву, – продолжал Ухмыл, указывая на еле угадывающееся во тьме полукруглое дно бесконечной канавы. – А ров, заметь, нарочно изноровлен покляпый[60], то бишь сначала под уклон, а потом в горку…

– А в горку-то оно как въезжает? Само али так выкатываете, вручную?

– Да бывает, что и вручную… А вообще-то, само, с разгону. Такой оно здесь, доложу я тебе, брат Кудыка, прыти достигает самокатом, что и не подступись… Заденет – дальше поедет с мокрым пятнышком. А тебя – будто и рядышком не стояло… Вон, видишь, впадина в стене? Укрытие называется. Или залом. Так вот, ежели, к примеру, попал ты сюда, когда самая прокатка идёт, в нём, в заломе этом, и хоронись. Слышь, Чернава, и ты тоже! Так и по Уставу положено… А то случай был: проглядели на дне обломок балки… Ну и шли двое наших, смотрят: поехало тресветлое… А им, вишь, лень было до залома бежать – к стеночке прижались. А оно как наскочило на балку – возьми да и прыгни… Так обоих и растёрло… по стеночке-то…

– Ну? – потрясённо молвил Кудыка. – А потом?

– А потом как раз и пришлось его в горку катить… До самого до изворота… А ты ещё спрашиваешь, почему у нас ночи длинней, чем у греков! У них-то, небось, таких лоботёсов под землёй и не водится… Да и балки во рву не валяются…

– А дальше?

Кудыка изнемогал от любопытства.

– А дальше – что дальше? Дальше – всё. Дальше – участок Люта Незнамыча. Тоже розмысл, вроде нашего, только разрядом помельче… Вкатили на изворот, передали с рук на руки – и гуляй…

– Здесь, что ли, гулять? – хмуро спросила Чернава.

Неуютно ей было под землёй, зябко…

Ухмыл остановился, покрутил носом, словно что-то высматривая в сгустившейся темноте. Размытое пятно бледно-жёлтого света осталось далеко позади, сердитые голоса наладчиков стали неразборчивы, доносилось лишь невнятное, перемежаемое ударами бормотание.

– Эх, – сказал Ухмыл. – Сейчас бы лампу засветить, да возле рва искру высекать не положено… Заметят – отпуска лишат.

– Куда? – тут же спросила Чернава.

– Наверх, вестимо… Тут так: три дня отработал, четвёртый – твой… А, ладно! На ощупь похвастаюсь… – Ухмыл увлёк обоих к стенке, где смутно чернело узкое углубление в рост берендея. – Это что?

– Залом, – бойко ответил Кудыка.

– Верно, залом… А ну-ка спрячься!

Древорез с готовностью поставил тёмную лампу на пол, бережно вручил Ухмылу тяжеленный Устав Работ и ступил в узкую чёрную щель, глубиной в два локтя. Нет, пожалуй, в два с половиной.

– Ну? – сказал снаружи Ухмыл.

– Что ну?

Тот досадливо крякнул:

– Ты справа, справа пощупай…

Кудыка пощупал. Стена как стена…

– Что? Нету? – всполошился Ухмыл. – А ну-ка вылези!

Кудыка послушно вышел, и Ухмыл, вернув книгу, нырнул в укрытие сам. Посопел недовольно и выбрался наружу.

– Ладно, пошли дальше… – буркнул он. – Заложить успели… Ну ничего! Скоро опять по камушку растащат…

– А что там было-то? – ошарашенно оглядываясь, спросил Кудыка.

Ухмыл шёл какой-то вроде бы обиженный.

– Дыра там была, – бросил он. – И будет… Да сам всё потом увидишь. Ты новенький, тебе и бегать…

– Куда?

– Куда-куда! Наверх. За вином.

Кудыка облизнул губы и невольно поднял взор к погрязшим в темноте сводам.

– Так над нами сейчас что? Кружало?

– Лес над нами, – сказал Ухмыл. – А ты думал, вино только в слободке да в городе курят? Лешие – они тоже не водокряки![61] Небось мимо рта не пронесут. Ну, вроде пришли…

Справа обозначился узкий, в полтора переплёва, подземный переход, в глубине которого тлела подвешенная к потолку лампа. Возле стен громоздились пригорки отбросов и прочего сора, так что дух здесь был жилой, тяжёлый. Справа и слева потянулись какие-то хлипкие дверцы. Ухмыл остановился под самой лампой и всмотрелся в бирку, прицепленную к железной бородчатой клюке.

– Ага… – пробормотал он, отдавая отмыкало. – Это он вас в самом конце поселил… Во-он та дверь, с заплатой…

Отдышавшись, направились к заплатанной двери. Ухмыл задержался, воровато оглянувшись, приоткинул стеклянный колпак висячей лампы и вынул с помощью лучинки огоньку.

– Высекать неохота… – шёпотом пояснил он, прикрывая ладонью ласковый жёлтый язычок. – Открывай давай, а то ещё углядит кто-нибудь…

Сноровистый Кудыка довольно быстро справился с дверью. Вошли, засветили одну из выданных ключником масляных ламп, осмотрелись. Тесная клетушка, две лавки, стол, сундук с оторванными петлями… Чернава вздохнула.

– Ну, хотя бы не землянка… – без особой радости молвила она, ставя на одну из лавок лампу и прочий скарб. – Что скажешь, Кудыка?

Тот уже успел расстегнуть и раскрыть на столе Устав Работ. Заслышав, что к нему обращаются, отнял от книги вытаращенные очи.

– Солнышко… – упавшим голосом сообщил он, – подымается умедлительным полётом, а опущается ускорительным…

Глава 11. Бабья докука

Вот и дождались слобожане весны. Изныли сугробы, взбурлили, заиграли овражки. Двинулся шорохом лёд по речке по Сволочи, поредели утренние туманы над тёплой Вытеклой. Лес на том берегу стоял уже вползелена.

Однако особой радости на рожах не виделось. Раньше, бывало, по весне расправляли бороды, теперь же озадаченно сгребали в кулак. Подсёк царский указ слободку древорезов под становой корень. По раскисшим улочкам, заломив шапчонку и распахнувши серый зипунец, шастал зловещий Шумок – рыло порото усмешкой по самое ухо.

– Ну как, теплынцы? До того дожили, что и ножки съёжили? – ехидно вопрошал он. – А волхвы-то – слыхали? Докуку-то нашего, а? В бадью да под землю! За десять берендеек!

Бабы роняли коромысла и тоненько выли, подхватив животы. Мужики угрюмо надвигали брови на глаза, шапки – на брови.

– Погодите, все там будем! – изгалялся Шумок, пронимая зябкими словами до хребта. – Вот взденет царь-батюшка очки греческие да напишет ещё один указ… Отец он родной, только, вишь, не своим детям!

В другое бы время не сносить Шумку лихой головушки, а тут лишь поглядывали на него хмуро да скребли в затылках. Смутой веял хмельной ветерок. Чавкая по грязи сапожищами и тяжко шурша кольчугами, прохаживались по слободке недовольные и молчаливые храбры из княжьей дружины. Поговаривали, будто, опасаясь беспорядков, старенький царь-батюшка велел князю Теплынскому Столпосвяту исполчить всю рать до последнего отрока. Однако даже и храбры не трогали Шумка – слушали, насупясь, крамольную речь, а подчас и ухмылялись тайком.

– Поделом вам, теплынцы! – злорадствовал тот. – Как в ополчение идти, постоять за красно солнышко, за князя со княгинею – сразу все по-за печью схоронились, ломом не выломишь! Сабельки Ахтаковой боязно… Пусть-де Шумок с Ахтаком тягается!

– Да полно тебе молоть-то! – не стерпев, запыхтел огромный косолапый Плоскыня. – Мельница ты безоброчна! Наслышаны мы, наслышаны, как вы с речки со Сволочи ноги уносили… На торгу про то был указ бирючами оглашён… А не иди супротив царя-батюшки! Зря, что ли, бес кочергой вас употчевал?

Храбры переглянулись. Один из них приблизился к Плоскыне, тронул за окатистое плечо.

– Слышь, берендей, – как бы невзначай обронил он негромко, но со значением. – Ты язык-то попридержи… А то укоротим язык-то…

– Бес? – взвыл Шумок, присевши. – Это кого же из нас он кочергой употчевал? Ахтака он употчевал, вот кого! А ты мне – указ! Да что мне твой указ? Коли нет души, так что хошь пиши! А сам ты это видел? Ты там был? – И Шумок с треском рванул ожерелье[62] рубахи. – Я там был! И Кудыка там был! Ну и где теперь Кудыка? Звери лесные съели… Докука был! Где теперь Докука?

Вновь послышались бабьи всхлипы и причитания.

– Ой, лишенько-о…

Голос был вроде бы Купавин.

– Знала б кого – коромыслом убила…

По тому берегу Вытеклы медленно полз с верховьев зольный обоз. Снег сошёл, и головастые лошадёнки еле тащили волоком гружённые доверху сани. Судя по тому, что коробов было семь, а возчиков всего пять, это возвращались с Теплынь-озера те самые сволочане, которых древорезы сперва прибили, потом приодели. На сей раз обозники выбрали кружной путь, подале от слободки, то ли избегая встреч с теплынцами, то ли просто надеясь пройти через княжьи земли беспошлинно.

Надежда не сбылась: из-за бурелома выступили трое храбров и сделали им знак остановиться. Один принялся толковать о чём-то с вожаком обоза, а двое других побежали зачем-то шарить в санях и тыкать сабельками в золу. Однако мало кто глазел на них с этого берега. Не до того было…

– Ой, лишенько…

– Лишенько? – неистово вскричал Шумок, сорвал шапку и, осмотрительно выбравшись на сухое, метнул под ноги. – Врёшь, Купава! Главное-то лихо ещё впереди!

Народу вокруг собиралось всё больше и больше. Дурак – он давку любит.

– Эка! Невидаль! – надсаживался никем не останавливаемый Шумок. – Ну, загнали в лес Кудыку! Ну, Докуку в бадью кинули! Ну, Шумка завтра затопчете – за правду! Новые народятся! А вот ежели царь на князюшку нашего опалу положит – вот оно, лишенько-то! Вот когда взвоете!

– Дык… – ошеломлённо молвил Плоскыня. – Зачинщиков-то кто велел выдать? Сам князюшка и велел…

Воззрился на беспокойно шевельнувшихся храбров и продолжить не дерзнул.

– Навет! – Шумок вскинулся на цыпочки. – С той самой лютой битвы князюшка личика своего не казал! А про зачинщиков нам по письменному прочитали!

Толпа всколыхнулась, загомонила растерянно:

– А и правда, братие!

– Как не видели? А на пиру в боярском тереме? Вон Брусило видел – через ограду…

– Да в тереме – что в тереме? Раньше-то князюшка, что ни день, в слободку наезжал!

– Неужто под стражей держат?

– Эй, храбры! Чего молчите? Что с князюшкой нашим?

Храбры помялись, совсем поскучнели.

– Да ни под какой он не под стражей… – нехотя отозвался старый седатый храбр, именем Несусвет. – Гневается на него царь-батюшка, это верно… Вот и кручинится князюшка-то наш, сам из горницы не выходит…

– За вас, мохнорылых, сердечко надрывает! – со слёзным звоном в голосе пояснил Шумок. – Ночами, чай, не спит! Вот так, теплынцы! Были княжьи, станем царские…

– Да ты что такое говоришь-то? – опомнившись, взревел законолюбивый Плоскыня. – Мы и так от роду царские! Бей его, берендеи!

Древорез кинулся на смутьяна и, к удивлению своему, впервые поддержан не был. Мало того, справа его оплели по уху, слева огорчили притузком, потом умелым взмахом коромысла положили в грязь и принялись охаживать чем ни попадя. Плоскыня был настолько ошарашен, что даже не отбивался. Но тут, смекнув, что может лишиться мужа, заголосила Купава, и храбры со вздохом сожаления двинулись вперевалочку к месту расправы. Помятого Плоскыню отняли, поставили на ноги и, прочистив ему затрещиной мозги, стали вязать как зачинщика смуты.

Расплёскивая полозьями весеннюю жижу, подлетели влекомые крепкой чалой лошадкой лёгкие санки.

– Тпру!

Седок откинулся, натягивая вожжи. Ворот – козырем, горлатная шапка… Боярин.

– Чурилу с Нахалком видел кто-нибудь?

Блуд Чадович был не на шутку встревожен.

Храбры опешили, призадумались. Стоящий простоволосо народ насторожил уши.

– Да намедни в гридницу боярышня приходила… – осторожно покашливая, отозвался старый седатый храбр. – Вроде идти куда-то мыслила… Ну и, стало быть, велела сопровождать… А потом – даже и не знаю… Что-то не видать ни того ни другого…

– Сопровождать велела? – Боярин насупился. – А почему им?

Храбр покряхтел, помялся.

– Да насчёт Докуки пытала… – признался он с неохотою. – Ну, того, что сечь тогда собирались… А Чурило с Нахалком, вишь, возьми да и скажи: знаем, гуляли, мол, с ним вместе…

– А ну отыскать мне сей миг обоих! – гаркнул боярин, наливаясь кровью. – Хоть из-под земли, а достать! И вы тоже ищите! – обернулся он к слобожанам.

Храбры бросили недовязанного Плоскыню и побежали, чавкая сапожищами, кто куда. Люд поспешно нахлобучил шапки и тоже рассеялся. Заливисто ржанула чалая лошадка, унося по грязи боярские санки. На истоптанной в слякоть улочке остались трое: Шумок, Плоскыня да жена его Купава, взвывшая вдруг пуще прежнего.

– Молчи, дура! – покряхтывая от принятых беспричинно побоев, в сердцах бросил ей Плоскыня. – Как ни надседайся, а доброй свиньи не переголосишь!

Купава примолкла, подняла вывалянные в грязи бадейки и, вздевши их на коромысло, нетвёрдо двинулась к Вытекле.

– Ой, лишенько… – всхлипнула она напоследок.

– Да не убивайся ты так, – заметил Шумок, наблюдая, как Плоскыня, обиженно сопя, оглядывает испачканную одёжку. – Грязь не сало, потёр – и отстало… Пойдём-ка лучше, брат, кружало навестим…

– Да не на что, – буркнул Плоскыня. – Третий уж день никто берендеек не заказывает…

– А угощу!

И подброшенная с грязной ладони кувыркнулась, сверкнула в воздухе серебром греческая монетка.

– Да ты разбогател никак? – вытаращился на Шумка Плоскыня.

Тот лишь осклабился и шало подмигнул в ответ.

– Поколе за правду платят, – загадочно изрёк он, – потоле она и жива!

* * *

– Али моя плешь наковальня, что всяк в неё толчёт?

С перекошенным личиком Лют Незнамыч метался по клети и потрясал кулачонками перед вежливо отклоняющимся Чурыней, а один раз чуть было даже не пнул с досады хитрый резной снарядец, снятый со стола и задвинутый в угол.

– И это волхвы? – в ужасе вопрошал он. – Это кудесники? Какая-то девка приходит среди ночи, вяжет обоих…

– Да девка-то – боярская племянница, – весь пожимаясь от неловкости, вступился было за кудесников хмурый немилорожий Чурыня. – Храбров с собой привела…

– Чурыня! – Розмысл вне себя топнул ножкой. – Да ты… Ты послушай, послушай сам, что говоришь-то! Храбров на капище привести! Волхвов связать! Это же всякого страха лишиться надо! Раньше кудесник, бывало, только посохом стукнет, а у берендеев уже и поджилки дрожат… Распустил ты людишек, Чурыня! Распустил!

– Ну, неправда твоя, Лют Незнамыч! – обиделся сотник. – Да разве же я над волхвами поставлен? А на погрузке у меня все по струнке ходят…

– По струнке? А этот твой брылотряс? Как его хоть зовут-то?

– Воробей… – нехотя отозвался Чурыня.

– Да что у тебя там птичник, что ли? – пронзительно завопил Лют Незнамыч. – Воробьи, Соловьи всякие!

– Воробей – мой… – Упрямо набычившись, Чурыня гнул своё. – А за кудесника я не в ответе…

Розмысл его, однако, не расслышал – уши, видать, заложило от собственного крика.

– Почему у Родислава Бутыча на участке порядок? – малость уже подзадохнувшись, продолжал он. – Почему у Завида Хотеныча никогда ничего не стрясётся? Почему у нас одних такая неразбериха? На голову сторожу девка с голым огнём спускается, а ему и невдомёк! Спал твой Воробей? Говори: спал?

– Да не спал он, Лют Незнамыч! Опешил просто… Обратно-то, чай, в колодец бадью не запихнёшь!

Розмысл замолчал, отдуваясь и ворочая глазами. Приходил вроде в себя…

– Ладно… – рёк он наконец, садясь за стол и судорожно раздвигая грамоты и берестяные письма. – Загадал ты мне, Чурыня, загадку… Давай раздумывать. Людей поднял?

– Поднять-то поднял… Даже со ската снял… Вода-песок наготове… А вот близко подходить пока не велел…

– Почему?

– Увидит – всполошится… Ткнёт с перепугу огнём в поленницу – склад разом и полыхнёт…

– Может, оно и правильно… – пробормотал розмысл, тревожно оглаживая выпуклую плешь. – А что, ежели так? Заговорить ей зубы – да и того… Светоч отнять, а саму – сюда, к нам? На раскладке тоже народишку маловато…

– Там ещё храбры наверху? – мрачно напомнил Чурыня.

– Много?

– Двое… И погорелец к ним какой-то прибился…

Лют Незнамыч досадливо прицыкнул и ущипнул себя за реденькую бородёнку.

– Ну а что они могут-то, храбры? – раздражённо осведомился он. – Ушла девка в навий мир. С кого тут спрос?

– Так она же Блуду Чадовичу племянницей доводится! А он нам съестные припасы поставляет… по царскому указу… Уж этот-то сразу смекнёт, с кого спрос…

Розмысл взялся за плешь обеими руками.

– Выпустить людей через соседний колодец? – без особой надежды в голосе предположил он. – Подобраться к капищу до света, напасть врасплох – и в бадью всех троих с этим… с погорельцем? Или кто-нибудь ещё знает?

– Девкам сенным она сказала… – со вздохом ответил Чурыня. – Если не врёт, конечно…

– Худо! – Лют Незнамыч сорвал кулачки с плеши и стукнул в стол. – Завтра, почитай, всей слободке ведомо станет… А уж боярину – в первую голову…

Дверь приоткрылась, и в клеть просунулись встрёпанные патлы обезумевшего мужичонки.

– Лют Незнамыч, – проскулил он, вылупив наслезённые глаза. – Там боярышня бесится… Поджигать хочет…

Розмысл стёр его единым взором и, болезненно покряхтывая, поднялся с лавки.

– Ну что ж… – процедил он. – Когда ни умирать, а день терять… Надо идти…

Вдвоём с Чурыней они вышли и двинулись подземным переходом, ставшим теперь ещё теснее от полных песком тележек и бочек с водой. Мужичонка Воробей семенил следом. Шарахались с дороги серые тени, работный люд вжимался в пыльную каменную кладку, уступая начальству путь. Кругом шушукались, перешёптывались тревожно.

– Лют Незнамыч, да ты только прикажи! – внятно вызвался кто-то из густой тени. – Мы её мигом утихомирим!

Розмысл только фыркнул в ответ, а когда миновали толчею, бросил сердито через правое плечико:

– А этот твой… Докука… Он ведь у тебя уже второй день на погрузке… Ну и как он там?

– Ох, не спрашивай, Лют Незнамыч! – отозвался Чурыня страдальческим голосом. – За такого Докуку этому Соловью голову бы оторвать по самые плечи! Прошёл разок с тачкой – сразу заныл, запричитал, хромым представился… Смотрю, а он уже на раскладке, с бабами болтает… – Сотник покашлял смущённо и признался: – Я уж грешным-то делом думаю: может, и впрямь отдать его?

Розмысл недовольно посопел.

– Нет, просто так отдавать не годится, – буркнул он. – За два дня он тут много чего углядел. Умы начнёт смущать… А вот не согласится ли боярышня, ежели мы его наверх отпущать почаще будем?

– Сбежит, – решительно перебил Чурыня. – Тут же сбежит, по роже видно… Да и прочие роптать примутся. Работает-де по конец пальцев, а отпущать – отпущают… Нешто справедливо?

Но тут беседу пришлось прервать, потому что впереди затрепыхалось алое смоляное пламя. Высоко подняв светоч, Шалава Непутятична напряжённо всматривалась в кромешную темноту подземного перехода, и её чумазое, как у погорелицы, личико было весьма решительным. Пожалуй, Воробей кликнул начальство как раз вовремя. Ещё мгновение – и пришлось бы пустить в ход песок и воду…

Однако стоило красноватым отсветам заплясать на выпуклой плеши и несколько отвислых брыльях розмысла, как боярышня попятилась в изумлении и чуть не выронила светоч.

– Лют Незнамыч? – не веря, вымолвила она. – Да когда же ты помереть успел-то?

* * *

Впервые боярышня Забава увидела Люта Незнамыча, ещё будучи отроковицей, и уже тогда поняла, что берендей он непростой. Да и не она одна… Челядь теремная все языки поистрепала, гадая о происхождении и достоинстве странного гостя. Для них это был вопрос далеко не праздный: поклонишься как-нибудь не так или чарой невзначай обнесёшь – и милости просим на широк двор к той лошадке, где седока погоняют. В какое бы время года ни появлялся Лют Незнамыч в боярских хоромах, был на нём неизменный дорожный терлик[63], обширную выпуклую плешь гость прикрывал скудно украшенной тафьёй[64], а ежели случалось ему выйти на высокое резное крыльцо, то поверху водружался ещё и меховой колпак. В горлатной шапке Люта Незнамыча никто никогда не встречал, из чего следовало, что не боярин он и не княжеских кровей… Хотя вон, с другой стороны, и Столпосвят, известный душевностью своею и простотой, ради близости к народу тоже отродясь горлатных шапок не нашивал.

Однако, приметив вскоре, что боярин величает Люта Незнамыча по изотчеству, холопья вмиг пометили сие на ногте и почести стали воздавать как воеводе, хотя сам Лют Незнамыч этого, кажется, и не заметил. Так что, ежели перед ним ломали шапку несколько лениво и без должного трепета, вольность сходила с рук.

И всё же челядь продолжала боязливо шушукаться. Непонятно было, к примеру, каким образом он вообще попадал в терем, минуя ворота. Ни саней, ни лошади его конюхи и в глаза не видели. Обыкновенно бывало так: боярин уходил в бездонные свои погреба, а возвращался уже с Лютом Незнамычем, после чего оба поднимались в горницу и такие беседы вели, что впору князю о том донести. А то и царю-батюшке…

И ведь донесли однажды. Квасник Нежата донёс. Высек его раз боярин, так он, Нежата, нет чтобы поблагодарить премного за науку – побёг князюшке на благодетеля своего сказывать. С тех пор и сгинул, а больше охотников не нашлось…

А про погреба про те тоже много шептаний шло. В боярские хоромы текли подати со всей слободки и окрестностей: жито, мёд, пушнина всяческая – и похоже, что оседали там навечно. Так ни единого обоза и не отрядил боярин за Мизгирь-озеро к царю-батюшке. Потому и нарекли его погреба бездонными, хотя дворня, сносившая в них съестные припасы и прочее добро, клялась тресветлым нашим солнышком, что есть там дно, есть. Кирпичен мост[65]. А вот куда всё потом из погребов девается – неясно…

Исчезал Лют Незнамыч столь же внезапно и таинственно, как и появлялся. Подозревали в нём кудесника, великого волхва и, получается, почти угадали… Однако бери выше… Или ниже, раз уж речь повелась о навьём царстве… Да впрочем, как ни бери, а всё равно выходило, что Лют Незнамыч и под землёй ни перед кем шеи не гнёт…

– И впрямь боярышня… – мрачно молвил он, присмотревшись к Шалаве Непутятичне. – А я уж думал: нарочно соврала… Ты что же это творишь, Забава? У нас там давно прокатка должна идти, а ты тут, понимаешь, всех людей на себя стянула! Хочешь, чтобы солнышко опять не взошло?

– Да катись оно по кочкам, ваше солнышко! – зло отвечала боярышня розмыслу. – Почто Докуку мово под землю упрятали?

Розмысл отвернул нос, закашлялся.

– Давай-ка так, Забава… – недовольно сказал он. – Ты светоч-то притуши, притуши… Нельзя здесь с голым огнём… Храбрам своим вели, чтобы кудесников развязали, и пойдём потолкуем. – Взглянул на боярышню и предостерегающе вскинул ладошку. – Не перечь! Скоро, я так понимаю, и дядюшка твой сюда нагрянет…

– Сюда?! – ужаснулась Шалава Непутятична. – Ой!

Всё-таки перед дядюшкой своим она хоть какой-то страх да испытывала, поскольку молча позволила себя разоружить и последовала за Лютом Незнамычем в глубокие недра скудно освещённой пещеры. Что же до грозного дядюшки, то он их, оказывается, поджидал уже в клети розмысла. Увидев переступающую порог племянницу, побагровел и, выкатив очи, шумно поднялся с лавки.

– На засов тебя! – прохрипел он. – На щеколду железную! Ты что надумала? Весь наш род сгубить хочешь? Ты у меня теперь за дверной косяк – ни шагу!

– Терем подпалю, – безразлично пообещала в ответ уставшая, видать, от переживаний племянница.

– Ах, терем? – вскинулся Блуд Чадович. – А вот не видать тебе терема, выдроглазая! Отдам Люту Незнамычу, будешь с девками идольцев по дюжинам раскладывать!

– Э, нет! – решительно сказал розмысл и прошёл за стол. – Только на раскладке её и недоставало! Хватит с нас одного Докуки…

– Пойду я, Лют Незнамыч… – сказал угрюмый сотник. – Там оно уже третий час на скате стоит…

– Иди, Чурыня… – Розмысл махнул ручкой и, дождавшись, когда дверь за сотником закроется, повернулся к тяжело дышащему боярину. – На три часа из-за неё ночь задержали! Зла не хватает… Что будем делать?

– Докуку отдайте… – скрипуче произнесла боярышня.

– У-убью! – взревел Блуд Чадович, вознося над головой тяжеленные кулачищи.

Шалава Непутятична, упрямо надув губки, глядела в потолок.

– В общем-то, я не против… – промямлил розмысл, осторожно поглядывая то на дядюшку, то на племянницу. – Мне этот Докука тоже уже всю плешь проел… Сам бы я отпустил его с удовольствием. Только вот как бы это сделать… э-э-э…

Боярин повернулся столь резко, что мотнулись связанные за спиной рукава охабня.

– Да никак!

– Почему?

– Перво-наперво удавлю его собственными руками!

– Хм… – Розмысл озабоченно огладил плешь. – А ещё почему?

Боярин запыхтел, успокаиваясь:

– Потому что и без меня удавят!

– Кто же?

– Дельцы заплечные! Докука-то в зачинщиках смуты числится! С Кудыкой на пару…

– Да, это уже сложнее… – вынужден был признать розмысл. – А ещё?

– Да вся округа уже знает, что его в бадье спустили! Бабы в слободке второй день воют… Шутка, что ли? Такого счастья лишились!

– Врёшь!

Шалава Непутятична полыхнула очами.

– Молчи!

Боярин снова вознёс кулаки.

И быть бы розмыслу свидетелем ещё одного семейного раздора, кабы не постучал в дверь встревоженный Чурыня. При виде сотника у розмысла с отвислых щёк сбежали остатки румянца.

– Что ещё стряслось? Ты почему вернулся? Прокатка не пошла?

– Да нет… – смущённо отозвался тот. – Прокатка-то – что прокатка? Тут две новости у меня, Лют Незнамыч… – Чурыня замялся вновь. – Даже и не знаю, с которой начать…

– С главной начни.

Угрюмый Чурыня покосился с сомнением на боярышню, потом подался к столу и проговорил, таинственно понизив голос:

– Сам пожаловал…

– Столпосвят?! – Жиденькие брови розмысла взбежали едва ли не выше лба. – Так что же ты мешкаешь? Давай веди его сюда!

Чурыня вышел. Все трое обменялись изумлёнными взглядами. Лют Незнамыч заранее встал и выбрался из-за стола.

– С чего бы это он? – видимо перетрусив, пробормотал Блуд Чадович. – Припасы вроде поставлены вовремя были…

Розмысл в тревожном недоумении пожал плечами. Вскоре дверь отворилась, и в клеть, сильно пригнувшись, ступил смуглый и дородный теплынский князь Столпосвят, сопровождаемый по пятам Чурыней. По обыкновению, заговорил не сразу. Постоял, развесив дремучие брови и скорбно сложив губы. Потом вроде очнулся и, обведя склонённые головы мудрым усталым взором, остановил его, как ни странно, на Шалаве Непутятичне.

– Так-то вот, красна девица… – проникновенно, с горечью рёк князюшка. – Без милого дружка, чай, и жизнь не мила?

Малость ошалевшие от такого зачина, боярин Блуд Чадович и племянница его попридержали головы в поклоне, поскольку смотреть вытараской на князя было бы неприлично. Впрочем, Лют Незнамыч тоже был несколько озадачен.

– С ночью из-за неё сильно протянете? – поворотясь к нему, полюбопытствовал князюшка.

– Самое меньшее часа на два, княже, – со вздохом отозвался розмысл. – Да может, ещё и третий набежит…

– Да-а… – раздумчиво, со сдержанной печалью протянул смуглый красавец-князь, оглаживая широкой десницей чёрно-серебряную окладистую бороду. – Ледок, стало быть, опять поутру, заморозки… А народ-то! – Он вскинул тёмные выпуклые глаза и пытливо оглядел каждого по очереди. – Народ-то ведь – он не дурак… Это мы его подчас дураком полагаем, а народ – не-ет, далеко не дурак… Народ – он не хуже нас с вами понимает, что вокруг-то деется… и почему…

Присутствующие, включая Чурыню, туповато моргали, силясь смекнуть, куда это на сей раз клонит князюшка. В подземельях он появлялся крайне редко, ибо дел у него и наверху хватало. Стало быть, серьёзное что-то затеял…

– Распуколка[66] души! – воскликнул он, и все вздрогнули. – Первое невинное чувство! Поругано… – выговорил Столпосвят, скривившись от омерзения. – Да как же может не разгневаться добросиянное наше солнышко, на такое глядючи? На глазах у всех прилюдно разлучают два любящих сердца! Отнимают молодца, бросают в бадью – и под землю! Вот она, милость царская! Дивитесь, что солнышко на три часа запоздало? А я вот тому дивлюсь, что оно, тресветлое, и вовсе от нас не отвернулось, от окаянных!

Похоже, князь несколько забылся. Речь явно предназначалась для берендеев верхнего мира, так что из присутствующих её могла оценить разве лишь одна Шалава Непутятична. Хорошо хоть сообразил Столпосвят умерить свой мощный, привычный к раздолью площадей рокочущий голос. А то, глядишь, в тесной клетушке розмысла все бы лампы греческие полопались.

Боярин Блуд Чадович насупился и упёр бороду в грудь – зубр зубром. Трудновато было следить за высоким полётом княжьей мысли. А тот вновь повернулся к боярышне.

– Надо, надо твоему горю помочь, красавица, – пророкотал он с сочувствием. – Помолчи, боярин! Оброс ты, смотрю, бородой, всё как есть забыл. Сам, что ли, молод не был? Девица-то, а? Под землю за ладушкой за своим полезла! Да нешто мы звери? Нешто мы ей друга-то любезного не вернём?

Боярышня встрепенулась. Боярин стоял мрачнее тучи. Чурыня издал невнятный звук, и розмысл, покосившись недовольно, указал ему глазами на дверь: иди, мол… В ответ Чурыня лишь мелко затряс головой: рад бы-де, да не всё сказал… Лют Незнамыч досадливо поморщился и повернулся к Столпосвяту.

– Думали, княже, думали… – молвил он. – Неладно выходит. Как его отпустить, Докуку-то, ежели сам говоришь: на глазах у всех под землю отправляли? Народ-то всколыхнётся! Чудом сочтёт…

Князюшка выслушал сердитую речь Люта Незнамыча с очевидным удовольствием – прикрыв глаза и мудро улыбаючись.

– Всколыхнётся, говоришь? – переспросил он напевно. – Пора… Давно ему пора всколыхнуться, народу-то! Царь со Всеволоком, чай, полагают, что и укорота на них нет? Ан, врёшь! Солнышку-то, вишь, не по нраву суд их неправедный, не хочет солнышко такой жертвы… Вот он, Докука-то! Вышел из-под земли – целёшенек, как колокольчик!

Боярин беспокойно замигал, задвигал брадою, видимо желая напомнить, что царь-то здесь вообще ни при чём: если он и хотел покарать древореза, то своей властью – как одного из виновников напрасной и кровопролитной битвы на реке Сволочи, а в бадье Докуку спустили явно по ошибке… Однако боярина опередил розмысл.

– Ну нет! – решительно сказал он. – Ещё не хватало и нам в усобицу вашу влезть! Вы вон и так уже в прошлый раз чуть своды не обвалили! Это же надо было додуматься: две рати на Ярилину Дорогу вывести! А если бы Чурыня вовремя наверх с кочергой не вылез? До сих пор впотьмах бы сидели…

Шалава Непутятична ударилась в слёзы. Князюшка взирал на Люта Незнамыча, укоризненно кивая.

– Эх, розмысл… – задушевно молвил он. – Не трогает тебя, вижу, девичье горе… Ну что ж! На нет, как говорится, и суда нет. Пойду к Завиду Хотенычу… У него-то, чай, сердце не каменное…

Услышав про Завида Хотеныча, розмысл слегка осел.

– Н-ну… – беспомощно пошевелив пальцами, начал он. – Зачем же так-то… сразу… Договоримся, чай… Нужен тебе, княже, Докука – стало быть, отпустим… – Тут же, видать, устыдился чрезмерной своей уступчивости и бросил злобный взгляд на сотника, оказавшегося невольным её свидетелем. – Ну в чём дело, Чурыня? Какая у тебя там ещё новость была?

Сотник потоптался, разводя большие мозолистые ладони.

– Нету нигде Докуки, – виновато молвил он. – Сбежал Докука-то…

Глава 12. Всплеск хвоста

Воющий грохот нарастал, содрогая преисподнюю. Полое железное ядро размером с двупрясельный дом, разогнавшись на отлогом участке рва, толкало перед собою плотный ком затхлого, отдающего дёгтем воздуха. Зажмурившийся Кудыка что было сил вжимался в заднюю стенку глубокого рабочего залома. Ветер рвал одежонку и щупал рёбра, словно прилаживался вынуть бывшего древореза из тесного укрытия. А уж когда тресветлое пронеслось мимо, взбегая на изворот, и вовсе попритчилось, будто стены вокруг рушатся. Кудыку всё равно что обухом перелобанили[67]. Ослепший и оглушённый, он очухался лишь после того, как в мутноватую желтизну вокруг покачивающейся на крюке лампы откуда-то сверху вплыл торец мощного бревна, которое Кудыке надлежало направить в развилину и спутать цепью. Справившись с нехитрым этим уроком, он дёрнул за верёвку, давая знать, что солнышко благополучно миновало вторую заставу и что назад ему, добросиянному, теперь дороги нетути, даже если оно вдруг почему-либо остановится на скате и пойдёт обратно.

Грохот смолк, однако отголоски его долго ещё разлетались по гулкой пещере. Нетопырями порхали клочья окалины.

Из противоположного залома сбежал в ров и, хватаясь за бревно, выбрался на эту сторону чумазый Ухмыл.

– А сам говорил: не дозволяется… – с трудом различая собственные слова, крикнул Кудыка.

– Мне дозволяется! – проорал тот в ответ тоже еле слышно.

Оглядел цепь, развилину и, кажется, остался доволен.

– Как по маслу сегодня опустили, – заметил он, когда слух вернулся к обоим окончательно. – Пальчиком тронул – журавец[68] сам вниз поплыл, даже ни разу и не запнулся…

– Так я ж его с утра дёгтем смазал, – объяснил Кудыка. – И уключину расточил…

– Ишь ты! – сказал Ухмыл. – А дёготь где взял?

– Да выпросил… Наладчики отлили…

– А ты, я смотрю, парень-хват, – одобрил тот. – Только, слышь, с уключиной… того… не перестарайся… Ежели что придумал – скажи сначала, а потом уж делай. А то был тут у нас один вроде тебя, тоже всё рукомыслием баловался… Ну и добаловался однажды – придавило на перечапе, не рассчитал он там чего-то… А умница был, Завид Хотеныч в сотники его прочил…

По той стороне рва от изворота подходил, покачивая лампой, десятник Мураш. Остановился напротив Ухмыла с Кудыкой и повернулся к ним спиной.

– Всё, гуляй, ребята… – сказал он в чёрную щель пустого укрытия. – Прокатили…

Потом осветил зало́м и обнаружил, что в углублении никого нет. Глянул через плечо и узрел обоих.

– Ухмыл, а тебе что, Устав Работ не писан? Почему опять не на месте?

– Поучи, поучи безногого хромать… – ворчливо ответствовал ему тот.

– Смотри, вот шепну розмыслу! – пригрозил Мураш.

– А то он не знает! – осклабился непосрамимый Ухмыл.

Десятник Мураш насупился.

– Сам гультяй и других с толку сбиваешь… – упрекнул он.

– Кудыку, что ли? – Ухмыл всхохотнул. – Его, пожалуй, собьёшь! Да он уже пол-Устава назубок задолбил! Меня вон скоро учить начнёт…

– Оно бы и не худо, – буркнул десятник и направился дальше, к первой заставе.

Кудыка с Ухмылом сняли цепь и вернули бревно в отвесное положение.

– Слышь… – с кряхтеньем сказал Кудыка, прочищая мизинным пальцем правое ухо. – Как-то оно дивно сегодня грохотало… Вроде стукотня ещё была какая-то, а?

– Так чётное же! – отозвался Ухмыл. – У него, брат, на боку броневая заплата поставлена. Ну вот и стучит, стало быть…

– Заплата?

– Ну да… На восходе, небось, видел: тёмное пятно по нему бегает? Чётное-то оно – старое, клёпаное-переклёпаное, бок почти прогорел… Ну и пришлось латку ставить…

Кудыка стоял, ошеломлённо отвесив бородёнку. Вот оно что… Латка… А он-то, дурень, верил, высчитывал: счастливый ныне день али несчастливый…

– А почто ж такую толстую наложили-то? – выдохнул он наконец.

– Хорошо хоть такую… – недовольно отозвался Ухмыл. – Новое-то заказывать было не на что… Казна-то, чай, не бездонная!

– Кому заказывать? – не понял Кудыка.

– Кому-кому! Грекам! – с досадой бросил тот. – Да у нас и железа такого не водится, чтобы самим солнышко сковать… Ну что? Опять на тебя остолбуха нашла? Пойдём-ка лучше на изворот сходим, поглядим, как там у них…

Кудыка, конечно, был смятён, но грозное предупреждение Завида Хотеныча вспомнил:

– Не велено мне за изворот… Розмысл сказал, язык ниже пяток пришьёт…

– Сказал – значит, пришьёт… – обнадёжил Ухмыл. – Только мы за изворот и не пойдём, небось… Чего нам там делать, за изворотом?

И, прихватив обе лампы, они двинулись по скрипящему щебнем наканавнику. Навстречу им, переговариваясь вполголоса, шли ватагой чумазые берендеи.

– И ка-ак этта оно, братцы вы мои, завихляет перед седьмой заставой… – сокрушённо потряхивая шапчонкой, рассказывал кто-то взахлёб. – Ну, всё, думаю, опять, как тогда, в откат пойдёт… Нет, ничего…

– Да-а, пронесло… А то бы сейчас корячились – две ляжки в пристяжке, сам коренной…

– Эй, Ухмыл! Куда это тебя несёт? Все с изворота, а ты на изворот?

– Не трожь… Это он грамотею участок показывает…

– Слышь, Кудыка! Ты уж, когда розмыслом станешь, нас-то не забижай…

Посмеиваясь, разминулись. Кудыка озадаченно посмотрел им вослед.

– А что ж ты думаешь? – сказал ему Ухмыл. – Розмыслами, брат, тоже не рождаются. Того же Завида возьми Хотеныча! С перечапа начинал, простым смазчиком…

На извороте тоже было дивно. Огромное чётное солнышко всё в белёсых лишаях (хлопья окалины облетели с него во время прогона по рву) уже громоздилось в средоточной лунке, почти готовое к перевалке на главный жёлоб. Явственно виднелся край броневой заплаты, устрашающий своею толщиной. Согласно Уставу Работ, после каждой прокатки надлежало производить беглый наружный осмотр изделия, чем, собственно, сейчас и занимались. Чумазый работный люд отмыкал и замыкал створки топок, пробивал ломами забившиеся круглые дырки поддувальных дыхалец.

Главный жёлоб представлял собой такое же бесконечное подземелье с полукруглым рвом на дне, только своды были повыше, сама пещера значительно просторнее, от каменной кладки стен, казалось, веяло стариной. Вообще все снасти главного жёлоба поразили Кудыку своей древностью и в то же время какой-то прочностью, основательностью. Было в них что-то от столетнего замшелого колодца на капище, столь хорошо знакомого и самому Кудыке, и тем более Ухмылу…

Оглянувшись, Кудыка заприметил в полумраке, что с другой стороны главный жёлоб обрывается тупиком, причём глухая стена тупика выглядит куда новее, нежели всё остальное на извороте.

– Ухмыл, а Ухмыл… – начал бывший древорез, указывая на странную приметную эту стену. – А за ней-то что же?

– Не тычь пальцем, обломишь, – надменно посоветовал тот. – Ров за ней… Тот же самый ров, только заброшенный…

– А… а зачем он там?

Ухмыл напустил на себя недовольный вид: дескать, замучил ты меня своей простотою. Но на самом-то деле просто красовался слегка перед новичком…

– Тут, брат, не облизнувшись, и не растолкуешь… – завёл он не без удовольствия. – Словом, когда мы ещё преисподнюю с греками делили…

– Как? – вырвалось у Кудыки. – Когда?

– Когда? – Ухмыл призадумался. – Ну, сам-то я, понятно, ничего этого не видал, не слыхал и даже на свет о ту пору не рождался… А уж ты – тем паче… Давно. Сразу после того, как мы от греков отложились…

– От греков? Мы? – Многострадальную Кудыкину голову наполнил вдруг лёгкий ласковый звон. Потом возникло из этого звона суровое шамканье старого Пихто Твердятича: «А не надо было греков пущать в государствие… Знаешь, почему их греками зовут? Грешные потому что…»

– Э… – жалостливо молвил Ухмыл, посветив Кудыке в лицо. – Деревня, деревня, голова тетерья… Ну, ясно, вам же наверху даже и этого знать не положено… Мы ж ведь с греками когда-то одной страной были… И солнышко у нас было одно. То есть я что разумею-то? В небесах одно. А под землёй их, наверно, изделий семь с запада на восток катали, ежели не больше… Во-от… А мы, стало быть, с дура ума возьми да и отделись. Своей головой, стало быть, жить захотели… Три солнышка себе выговорили…

Сразу после этих слов суровое шамканье в гулкой Кудыкиной голове смолкло, а взамен зазвучал внятный ликующий вопль Шумка: «Было оно тресветлым! А теперь двусветлое! Сами сочтите…»

– А третье-то куда ж делось? – еле выпершил Кудыка.

– А! – Ухмыл насупился и махнул рукой. – Расколотили лоботёсы… Кинули да не докинули. Целого города как не бывало… Единым махом…

Греческая лампа выпала из ослабшей Кудыкиной руки и, чудом не разбившись, повалилась набок. Перед глазами проступили горбатые оземленелые развалины мёртвого города Сволочь-на-Сволочи, тянущиеся на многие переклики чуть ли не до самой Ярилиной Дороги…

– Ты пороняй ещё тут, пороняй! – зверем рявкнул на него Ухмыл, мигом подбирая лампу. – Расколотишь – ключник новую не выдаст! Ишь обдряб! Баба, что ли? Нас-то, чай, с тобой пока солнышком не накрыло?

Кудыка стоял и тихонько мотал головой.

– Так ить… за грехи же… – шепнул он, а вернее, губами прошевелил.

Но Ухмыл понял.

– Да за какие там за грехи? – с досадой отвечал он. – Целить надо было точнее, вот и весь грех! Это волхвы уж потом смекнули объявить: за грехи, мол… И благо ещё, что смекнули. А то, брат, такая бы наверху смута заварилась – страсть, да и только!

В этот миг стукотня и лязг на лунке стихли, и раскатистый голос сотника Нажира Бранятича повелел зычно:

– На рыча-аг… Выбить клинья… го-товьсь! Готовы, что ли?

Ответить ему не успели. Со стороны главного рва к извороту кто-то бежал, отчаянно подавая запретительные знаки лампой. С той самой стороны, куда Завид Хотеныч настрого запретил ходить Кудыке…

– Па-времени!

Рабочие опустили молоты, всматриваясь.

– Вроде Чурыня…

– Похож…

– Чего это он?

Бегущий выбрался на взлобье перед средоточной лункой, где громоздилось готовое к дальнейшей прокатке солнышко, и оказался рослым немилорожим детиной неопределённых лет.

– Розмысл наш… Лют Незнамыч… – задыхаясь, проговорил он, – просит… приостановить… прогон…

Тут, конечно, грянули возмущённые крики. Шум, отразившись от пыльных сводов, прокатился над обоими рвами.

– Да что у вас там, на участке? Земля трясётся?

– Ну что ни день, то заминка! Вчера, сегодня… Глядишь, так и зимушка опять наверху настанет…

– Ти-ха! – рявкнул белобрысый Нажир Бранятич, сотник с участка Завида Хотеныча. Повернулся к Чурыне, процедил: – Если Лют Незнамыч просит, знамо дело, повременим… Только задержку спишем на вас, уразумел?

– Да понятно, что на нас… – малость отдышавшись, молвил тот. – Не на вас же…

Вокруг обоих сотников уже вовсю теснились любопытные.

– А что стряслось-то, Чурыня Пехчинич?

– Да с погрузки один бежал, – объяснил тот сквозь зубы. – Лют Незнамыч велел ров обыскать… Может, он во рву где-нибудь залёг…

– Ну и поделом дураку! Переедет по мягонькому – даже и не подпрыгнет… Не по обломку, чай…

– Поделом дураку… – с тоской повторил Чурыня. – Твоими бы устами, Ухмыл, да мёд пить… Там такой, оказывается, дурак, что переезжать – себе дороже…

И вдруг, словно откликнувшись на недавние слова одного из рабочих, земля дрогнула. Оба подземных прохода лениво колебнулись, как отражение в воде. Полые недра наполнились гулким рычанием. Сверху на Кудыку пролилась струйка пыли вперемешку с мелкими камушками, и древорез приужаснулся, представив на миг всю толщу земную над нечёсаной своей головушкой.

Огромное, в белёсых лишаях дырчатое ядро солнышка качнулось в лунке и вдруг с державной медлительностью двинулось, пошло самокатом по главному рву, тяжко ударяя броневой латкой о дубовые рёбра и с каждым переплёвом пути наращивая прыть.

– Сто-ой! – потрясая кулаками, закричал ему вслед сотник Нажир Бранятич, но голос его потонул в победном мерном грохоте.

С искажёнными лицами все смотрели в ревущий и громыхающий проём главного рва. Чурыня подскочил к сигнальной верёвке и отчаянно задёргал её, давая знать по прогону, что светлое и тресветлое наше солнышко вырвалось на волю.

Грохот становился всё слабее и слабее. Белобрысый сотник Нажир Бранятич плюнул и махнул рукой.

– Да катись оно под гору! – сказал он в сердцах. – За китов мы не ответчики! – Покачал головой, хмыкнул. – И надо ж ему было хвостом плеснуть! Вот ведь подгадал…

* * *

Розмысл второго участка Лют Незнамыч был, несомненно, человек прозорливый. За два дня работы грузчиком синеглазый красавец Докука и впрямь многое углядел и многое понял, причём первая открывшаяся ему истина заключалась в том, что разницы между жизнью и смертью никакой нету. Вот все вокруг говорят: ты, мол, живой, просто-де под землю угодил… Так это что, по-ихнему, жизнь, что ли? Косточки ныли, жилочки тянулись… Девки тутошние, что на раскладке, решительно Докуке не нравились: бледные какие-то все, чумазые, ухватить не за что…

Да и начальству подземному красавец-древорез тоже, видать, драгоценностью не показался, поэтому поселить его решили отнюдь не в отдельной клетушке, как некоторых, а – жутко молвить! – в мужском общежитии. Докука инда обмер, услышав. Вспомнилось вдруг, что как раз за подобные дела и был сожжён дотла ясным солнышком целый город – Сволочь-на-Сволочи[69].

Впрочем, мужское общежитие оказалось вовсе не тем, о чём он с содроганием подумал, а просто обширным подвалом, уставленным лавками для спанья и личными сундучками…

А бежал он довольно просто: сделал вид, что направляется с лампой в отхожее место, называемое здесь весьма ласково и почему-то по-гречески – «параша»[70], а сам шасть за косяк – и был таков. Вместе с лампой.

Вроде шёл правильно, но выбрался почему-то не к колодцу, а в огромную, бесконечную в обе стороны пещеру с полукруглым рвом на дне. Одолев ров, двинулся влево, потом вернулся, поискал обратного пути, не нашёл и остановился, шибко озадаченный.

Потоптался, озираясь и водя тусклым краденым светильником, пока не почувствовал наконец щекой лёгкий сквознячок. Веяло, как выяснилось, от стены – из узкой щели в рост берендея. Докука сунулся в тесное это углубление и обнаружил, что из кладки там изъято изрядное количество камней и в боковой стенке зияет чёрный провал. Именно оттуда и тянуло свежим ветерком.

Протиснулся в дыру и обнаружил, что за нею начинается лаз, полого идущий вверх. Из Нави – в Явь. Обрадованный Докука, не раздумывая, ринулся вперёд – где пешком, где ползком, где на карачках. Нахлынула внезапная радость, и синеглазый красавец даже замурлыкал вполголоса сызмальства любимую песенку, чуть ли не им самим сложенную:

– Не куй меня, мати, к каменной палате, а куй меня, мати, к девичьей кровати…

Напевал он изрядно, пока узкая извилистая нора не повела в сторону, а там и вовсе ушла вниз, причём довольно круто… Докука перевернулся задом наперёд и полез, щупая ступнями каменистый пол. Долго лез. Потом съёрзнул на спине с малого взгорбка – и земли под ногами не оказалось. Древорез успел только выронить лампу и, раскорячившись, упереться в стены.

Отвесно падающий лаз обрывался в пустоту. Перед глазами окостеневшего Докуки разверзлась ужасающая сумрачная бездна. То есть дно-то у этой прорвы было, но уж больно глубокое. Внизу гулко вздыхало и погромыхивало. Пошевеливались какие-то смутные белые хлопья, едва различимые в общей полутьме. Ещё внизу что-то лоснилось – округлое, немыслимо огромное и вроде бы мокрое… А оброненная Докукой лампа всё падала, падала, съёживаясь в жёлтенькую точку, и никак не могла достичь этого лоснящегося пятна – размером с чистое поле.

Наконец достигла и дрогнула, слегка увеличившись. Не иначе вспыхнуло разлившееся масло.

И вот тогда бездна медленно зашевелилась. Из пепельно-серой вскипевшей пеной хляби неспешно возникла и вознеслась плашмя мясистая гребная лопасть чудовищного рыбьего хвоста. И она росла, надвигалась, ширилась до тех пор, пока в целом мире, кроме неё, блестящей и чёрной, вообще ничего не осталось…

А потом земля дрогнула. Это был тот самый толчок, скативший чётное солнышко с лунки и пославший тресветлое по главному жёлобу…

* * *

По счастью, ров ещё обыскивать не начали, а то бы подавило многих. Заслышав нарастающий грохот, смекалистый люд кинулся к заломам и весь, почитай, уцелел. Редкий случай: латаное и, стало быть, особенно неудобное в работе солнышко, ни разу даже не завихляв, пробежало по всему жёлобу, одолело с разгону подъём и смирно остановилось в следующей лунке. Ни дать ни взять – знающая дорогу лошадка. Даже ежели заснёшь в санях – сама вывезет прямиком к воротам кружала.

Ударили сполох и всех свободных от работ берендеев послали с лампами в ров. Ни одного раздавленного, однако, не обнаружили, о чём и доложили тут же Люту Незнамычу. Розмысл испустил вздох облегчения и велел обшарить с тщанием весь участок. Гостей из верхнего мира он спровадил ещё до подземного толчка, заверив при этом князюшку, что след синеглазого красавца-древореза рано или поздно отыщется. И точно, вскоре кто-то из рабочих подобрал за наканавником бирку с отмыкалом от Докукиного сундучка, и сотник с розмыслом поспешили к месту находки.

– Здесь? – не веря, переспросил Чурыня и как-то весь сразу обмяк.

Ему подтвердили, что здесь – как раз напротив залома.

– Что это ты – как с виселицы сорвался? – недовольно спросил сотника Лют Незнамыч.

Тот лишь махнул безнадёжно корявой ручищей.

– Лазом ушёл… – пояснил он в тоске.

– Каким ещё лазом?

– Да пару лет назад наладчики наши затеялись, вишь, наверх прокопаться из этого залома… Наверху-то – слободка, а там и кружало неподалёку…

– Ну-ну!

– Ну и упёрлись в камень, начали огибать, ушли под скалу…

– У тебя что, язык с подбоем? – вспылил розмысл. – Выплюнь, не жевамши! Чем дело-то кончилось?

– Прокопали, да не туда… – нехотя сознался Чурыня.

Лют Незнамыч очумело уставился на припорошённый окалиной щебень.

– Вниз?! – ужаснулся он.

Угрюмый немилорожий сотник вздохнул и не ответил.

– Чурыня… – пролепетал розмысл, отирая бледной ладошкой проступившую на плеши испарину. – Я тебя разжалую, Чурыня… Почто не велел дыру заложить?

– Так, Лют Незнамыч… – жалобно вскричал сотник, всплеснув свободной от лампы ручищей. – Закладывать-то незачем было! Это каким же надо быть дураком, чтоб туда полезть?

– Виновных-то хоть наказал? – беспомощно спросил розмысл.

– Знамо дело, наказал… Всех, кроме Нежаты…

– А чем это он лучше других?

– Да он последним рыл… Ну и выпал, стало быть… – Сотник ещё раз вздохнул уныло и повернулся к нашедшим отмыкало. – Ну что? Кому отгул вне очереди?

Рабочие переглянулись, посмотрели на сотника, на чёрную щель укрытия…

– Слазить, что ли? – понимающе ухмыльнулся один. Прищурился хитровато, прикинул, смекнул – и бесшабашно махнул рукой. – А, где наша не пропадала! За отгул – можно…

– Только обвяжись покрепче, – процедил Чурыня. – А то погуляешь, пожалуй… по дну морскому…

Сбегали за вервием, опоясали смельчака по груди, затянули пару узлов – и доброволец надолго скрылся в заломе. Лют Незнамыч с любопытством взглянул на сотника:

– Ну и что там под нами? Сам-то не заглядывал?

– Хвост под нами, – равнодушно ответил тот. – Крайний левый хвост. Точь-в-точь как на чертеже… Верно, те, кто рисовал, тоже глубже дна копнули… Уж больно похоже изобразили… Ну как там? Не коротковата ли?

Последний вопрос был обращён к рабочим у залома. Двое отпускали верёвку[71], третий распутывал.

– Да вроде много ещё… – отозвался он, оглядев раскиданные по щебню петли.

– А может, оно и к лучшему… – помрачнев, молвил розмысл. – Выпал – и выпал… А то, чует моё сердце, что-то неладное Столпосвят наверху затевает с Докукой этим…

– Так ещё не поздно… – вполне серьёзно заметил Чурыня, кивнув на чёрную щель залома, куда рывками уходило узловатое вервие.

Лют Незнамыч поморщился:

– Да нет, не надо… Мы ведь, Чурыня, сам знаешь, тоже от них зависим… Продовольствие-то нашему участку от теплынцев поступает, а не от сволочан. Лучше уж не ссориться…

Из лаза донёсся глухой, исковерканный многими отголосками рёв. Сотник и розмысл снова повернулись к залому.

– Что он там?

– «Жив» кричит, – бодро отозвался один из рабочих.

– Это он про себя или про Докуку?

Переглянулись, пожали плечами. Последовал ещё один глухой нечленораздельный вопль, и рабочие начали торопливо выбирать верёвку. Первым из укрытия выбрался возбуждённый чумазый смельчак и тут же принялся тягать вервие вместе со всеми. Вскоре общими усилиями из тесной норы был извлечён сильно побитый и ободранный Докука. Глаза у него от страха из синих стали совсем белыми. В остальном же красавец-древорез был с виду и впрямь целёшенек, как колокольчик.

То-то и оно, что с виду… Увы тебе, отчаянная боярышня… Ахти вам, слободские красотки…

Глава 13. Явь и Навь

Ворожить Чернава умела сызмальства. Бойкая росла, смышлёная. Другие, бывало, врут – только спотычка берёт, а уж она наврёт – так и не перелезешь. Гадала на решете, на иглах, воске, свинце, зеркале. Да, почитай, на всём, что под руку подвернулось… Дураков-то ведь не сеют и не жнут – сами родятся.

Предсказать удачу за пару берендеек – мужику ли, боярину – было для Чернавы раз плюнуть. И вроде бы никто из тех, кому она ворожила, на неё потом не жаловался, благодарили даже… Однако стоило ей попытать собственную судьбу, как тут же начинались чудеса. Врало решето, врали иглы, из воска и свинца отливалось такое, что молвить неловко. Зеркало тоже врало бессовестно. А уж замороженная в ложке вода просто издевалась над ворожейкой…

С Кудыкой вышло особенно обидно. На чём бы ни пробовала Чернава погадать, всё в голос кричало: «Держись от него подальше!» Из свинца, к примеру, сам собою отлился гроб. Однако чумазая погорелица, будучи не в меру догадливой, рассудила, что опять это всё враньё, и поступила в точности наоборот: пристала к древорезу, как локоть к боку. И ворожба тут же стала, будто бы назло, сбываться: гнались с колами берендеи, падало, грозя спалить, светлое солнышко, гроб же, отлившийся из свинца, как она теперь сообразила, предвещал и ей, и Кудыке скорое сошествие под землю.

Попав на раскладку, Чернава и вовсе отчаялась. Впору было уронить белы ручки да закатить ясны глазки. Это что же, до самой до смерти раскидывать резные чурки по дюжинам и лыком их перевязывать? Гулкие погреба, нигде ни лучика дневного, одни жёлтые язычки в скляницах… На Кудыку первые два дня Чернава просто смотреть не могла и с трудом удерживалась от искушения разбить о его нечёсаную головушку одну из греческих ламп. Кудыка же, стоило ему оказаться в тесной семейной клети, сразу кидался мимо жены к столу и, расстегнувши Устав Работ, начинал елозить пальцем по письменам и шевелить губами. Время от времени поднимал на тихо закипающую Чернаву очумелые глаза и выговаривал благоговейно что-нибудь вроде:

– Средоотбойная сила… Вона как… А ещё и средоприбежная бывает… Это когда наоборот…

Чумазые Чернавины товарки приняли её не то чтобы враждебно, но с какой-то затаённой усмешечкой. После смены гурьбой шли в мыльню, где печи, к изумлению погорелицы, топились всё теми же резными идольцами. А однажды разбитная банщица Малуша шутейно предложила Чернаве обменяться с нею мужьями. Та хотела было огрызнуться, но, всмотревшись, кое-что вдруг смекнула. Ой, тоскливо как-то пошутила Малуша, со вздохом… Одевшись, хитрая Чернава замешкалась и вроде бы невзначай завела с банщицей слезливый бабий разговор:

– Тебе-то что жалиться? Ты вон за десятником – горя не знаешь…

– А толку-то? – зло отвечала Малуша, с грохотом сбрасывая на скользкий каменный пол охапку берендеек. Обламывалась, сыпалась крошкой искусная глубокая резьба. – Десятник! Пенёк с глазами! Так всю жизнь в десятниках и проходит… Хоть тресни, синица, а не быть журавлём! Второго мужа донашиваю, а всё банщица… Была намедни в Навьих Кущах, Перенегу видела… Куда! Идёт павой, из милости башмачком до травки-муравки дотрагивается…

– До травки? – не поняла Чернава. – Какая ж здесь травка-то?

Малуша, не услышав вопроса, с треском переставляла ушаты. Сама костлявая – хоть хомуты вешай.

– А ведь рядышком на раскладке начинали, – бросила она с досадой. – Я ещё, помню, над ней смеялась: отхватила-де себе заморыша – смазчика с перечапа… Только и знает-де Уставом шуршать…

– Ну а мой-то… – подхватила Чернава, пригорюнившись нарочито. – Тоже ведь, кроме Устава, ничего и не видит… Ну вот что от него проку?

Малуша на миг остолбенела и, взмаргивая, уставилась на дуру-погорелицу. Воинственно упёрла кулаки в бёдра, нахмурилась, но, взглянув на постное личико Чернавы, расхохоталась.

– Ох и лукавая же ты баба! Наверху-то чем промышляла? Гадала, небось?

– Гадала… – нехотя призналась та. – Вот и нагадала… на свою голову… Хочешь – тебе погадаю.

– Это на чём же? – подозрительно спросила Малуша. – У меня тут ни игл, ни решета, одни ушаты…

– Да хоть бы и на ушате… – безразлично сказала Чернава. Ополоснула посудину, наполнила до половины, взболтнула перстом, всмотрелась в водяную заверть. – О чём гадать-то?

* * *

А Кудыка тем временем – где пешком, где ползком, где на карачках – пробирался узким извилистым лазом, очень похожим на тот, из которого пару дней назад чуть не выпал на хвост огромного кита его незадачливый товарищ. Путь был знаком – по отнорку по этому Кудыку вот уже несколько раз втайне от десятника Мураша гоняли к лешим за добрым вином.

Протиснувшись в горловину, бывший древорез откинул сплочённую из досок крышку и выполз на ясный свет посреди обширной, вовсю уже зеленеющей поляны. Торопливо переобул стоптанные сапоги – левый на правую, правый на левую, – выворотил наизнанку зипун и двинулся с пустым бурдючком в руке к низкой кривой избушке, над которой вечно вился сизый хмельной дымок. Там курил[72] вино задумчивый леший Аука. Сейчас он сидел, пригорюнившись, на собственноручно выметенном им крылечке и умильно пялил голубенькие глазки на тоненькие трепетки бересты да на закудрявившийся подлесок.

– Почто переобуваешься-то? – задушевно спросил он Кудыку.

Тот растерялся:

– Дык… положено же…

Леший хихикнул:

– Тебе, что ли, положено? Ты ж не из Яви теперь, ты вон солнышко катаешь, должон бы уж вроде смекнуть, что к чему… Тебе-то переобуваться зачем?

– А им зачем? – не удержался Кудыка. – Ну, тем… здесь которые, наверху…

– А чтоб уважали, – кротко пояснил Аука. – Мужики-то, вишь, ноне бесстрашные сплошь пошли… Не будут уважать – весь лес раскрадут, ясен месяц их забодай… И так вон уже скоро солнышко калить нечем станет…

Принял у Кудыки серебряную греческую денежку («деревянных» навьи души не признавали), забрал бурдюк и бесшумно ушёл в избу. Леших Кудыка побаивался до сих пор – по привычке. Хотя, послушать Ухмыла, славные ребята, свойские, пошутить любят, выпить не дураки… Да и попробуй не выпей – зимы-то в стране берендеев вон какие стали студёные! Тоже ведь работёнка – не позавидуешь: лес охранять… Кудыка вдруг вспомнил, как он укорял храбров в кружале, и, устыдившись тогдашней своей наивности, покрутил головой. Придумал же: очистить от леших всю округу единым махом! Очистят тебе, пожалуй! Так очистят, что и не зарадуешься… А и вправду – тронь-ка леших, попробуй! Розмыслы тут же князюшке хвост надерут, князюшка – боярам, а уж те – храбрам…

Кудыка огляделся, прислушался к птичьему щебету. Да, вот и весна наступила… А не работай Кудыка на жёлобе, глядишь, и весны бы никакой не было… Ну, работает-то, понятно, не он один, людишек под землёй хватает, а всё равно лестно, что ни говори! Кудыка даже разомлел слегка от таких мыслей. Потом вдруг наструнил ухо. Что-то изменилось на полянке с прошлого раза. Внезапно уразумел: белки примолкли. А раньше цокотали кругом, что твои греки…

Неслышно вышедший на крыльцо Аука узрел бывшего древореза с разинутым ртом, ухмыльнулся злорадно, положил бурдюк и, подкравшись, оглушительно хлопнул в ладоши. Ахнули в бору сухие отголоски, подпрыгнул Кудыка, навзрыд захохотал леший. Однако обижаться на подобные проказы было не принято…

– Куда белок-то дел? – буркнул Кудыка, забирая тяжёлый тугой бурдючок.

Аука снова пригорюнился, присел на крылечко.

– Соседу проиграл… – признался он со вздохом. – Сначала зайцев, а потом уж и белок заодно… Всю ночь вчера на его делянку перегоняли… Ну ничего, не последний день живём, отыграюсь как-нибудь…

– Вас тут лес охранять поставили, – не стерпев, упрекнул Кудыка, – а вы вон зверьё с места на место гоняете… Во что хоть играли-то?

– В зернь…[73] – уныло сказал Аука. – Ещё-то во что? В таблеты мудрёные пусть вон розмыслы играют, у них лбы поширше…

– В какие ещё таблеты?

– Костяные, – проворчал Аука. – А то и деревянные… С клетки на клетку переставлять… Задору – никакого, а им, вишь, и не надоедает…

Леший был не прочь поболтать подольше, но Кудыку внизу, надо полагать, уже заждались. Пришлось проститься. Древорез приподнял за кольцо крышку, скрывающую лаз, и пустился в обратный путь, размышляя на ходу, насколько же всё-таки навий мир отличается от внешней Яви. Все равны – ни дать ни взять холопы на боярском дворе, только вот самого боярина нигде не видно… Даже Завид Хотеныч, чью страшную власть Кудыка ощутил хребтом с первого мига, представлялся ему ныне кем-то вроде управляющего. Ходил всегда розмысл в сереньком скромном суконце, и кушанья ему приносили в клеть из общего котла. Да и сотникам тоже. А уж о такой мелкой сошке, как десятники, и толковать нечего… Эти и вовсе питались в стольном погребе вместе с наладчиками и прочим работным людом.

Не околотись Кудыка на второй заставе, он бы, пожалуй, чего доброго, решил, что бояр, князей и самого царя-батюшку здесь заменяет светлое и тресветлое наше солнышко. Однако теперь, наглядевшись на хлопья окалины и уяснив, что, не отдувши губ, добросиянное на горку не вскатишь, бывший древорез подобную мысль и близко бы к себе не подпустил…

Внизу, на выходе из залома, Кудыку встретил озабоченный Ухмыл.

– Розмысл тебя искал, – сообщил он, отбирая бурдючок. – Да не трусь, мы уж сказали, что ты за дёгтем побёг…

Кудыка оглянулся растерянно – и вдруг сомлел, чуть в ров не ополз. По наканавнику, хрустя щебнем и твёрдо ставя посох, шествовал стопами насупленный незнакомый боярин в шубе и горлатной шапке. Такого здесь бывший древорез ещё не видел. Опростоумев, он готов уж был пасть в ножки, но Ухмыл дёрнул за рукав.

– Каково, боярин, здравствуешь? – вроде бы дружески, а на самом деле с ехидцей обратился он к именитой особе.

Боярин не ответил, напыжился и прошёл мимо. Ухмыл повернул к Кудыке злорадное мурло:

– Видал? Сердит ёж! Привык, понимаешь, наверху, что все перед ним в пыль стелятся… По щебню-то, чай, в саночках не поездишь…

– Куда это он?

Кудыка потрясённо смотрел вслед.

– А тоже к розмыслу, – сплюнув, пренебрежительно отозвался Ухмыл. – Так что теперь можешь не торопиться. Сейчас ему Завид Хотеныч спеси-то поубавит… за вчерашнюю солонину! Да потом ещё князюшка, небось, страху задаст…

– Князюшка? – беспомощно переспросил Кудыка.

– Долбосвят, – безобразно скривив рот, пояснил Ухмыл. – Мы ж к нему на кормление поставлены, два теплынских участка: наш и Люта Незнамыча… А остальных сволочане содержат…

Кудыка ещё раз оглянулся на горлатную шапку. Эх, терпи, голова, в кости скована! Такая была в мозгах толкотня, что, казалось, ещё немного – и родничок разойдётся на темени…

* * *

Завид Хотеныч, по обыкновению, пробуравил Кудыку недобрым взглядом и указал точёной бородкой на скамью с прислоном:

– Садись, что стоишь?

Тот помялся и присел с опаской на краешек. Ох, натерпелся он страху, ожидаючи своей очереди. А уж когда открылась дверь да ступил из клети боярин с белыми незрячими глазами – как на весеннем ледку обломился Кудыка…

– Был у Люта Незнамыча, – скрипуче заговорил розмысл. – Видел твоё рукомыслие…

Кудыка уж и вздохнуть боялся. А Завид Хотеныч – он ведь такой: растопырит слово, что вилы, да и молчит.

– А ну-ка третий раздел двенадцатой главы Устава Работ! – внезапно потребовал розмысл.

Бывший древорез встрепенулся и задробил раздел частоговоркой наизусть. Завид Хотеныч слушал, коротко кивая.

– …да учнут катальные люди тулиться и ухороняться! – выпалил Кудыка всё до последнего словца и преданно уставился на розмысла.

– А как считаешь, почему в Чёрной Сумеречи солнышко прямо в небе развалилось?

Тут Кудыка запнулся малость, однако быстро оправился:

– Средоотбойная сила превозмогла средоприбежную – вот и развалилось!

Завид Хотеныч склонил точёную остролобую головушку несколько набок, хмыкнул уважительно.

– Не то, – сказал он с сожалением. – Но мозговница у тебя, конечно, смекалистая… Словом, каталой ты теперь, Кудыка, больше не будешь. С сегодняшнего дня ты у меня наладчик… На подъёме к извороту, о чём тебе ведомо, семь застав. Так вот расточишь уключины на всех оцепах[74], как расточил на втором… Починка, смазка – всё твоё. Спрашивать буду строго. Уразумел?

– Уразумел, Завид Хотеныч, – сам не веря такому счастью, ответил Кудыка.

Щёлкали в стенной вдавлине высокие часы греческого литья, лежала там же короткая плоская доска, разбитая на белые и чёрные клетки. Не иначе те самые таблеты, о которых сказывал задумчивый леший Аука…

– Так-то вот, брат Кудыка… – с неожиданной теплотой в голосе молвил розмысл. – Они там наверху власть делят, битвы учиняют, а подлинным-то делом занимаемся мы одни… Не будь нас, всё бы давно прахом пошло… Устав, я вижу, ты освоил, да и осмотреться успел… Спрашивай, что непонятно.

Кудыка затрепетал. С перепугу чуть было снова не назвал розмысла батюшкой, да вовремя прикусил язык.

– Растолкуй, Завид Хотеныч, – заискивающе начал он. – Что такое месяц?

Розмысл приподнял брови. Удивленье изобразил.

– Тридцать дней. А то и более…

– А что ж его то светлым называют, то двурогим? Вот и ворожейки тоже на ясный месяц гадают… Присловья опять же разные… Светил бы-де мне ясный месяц, а по частым звёздам колом бью…

Кудыка оробел и смолк. Завид Хотеныч, склонив головушку, улыбался в подстриженную по-гречески бородку.

В дверь просунулось чьё-то встревоженное мурло.

– Завид Хотеныч, там греки ждут…

– Греки? – Розмысл сдвинул брови. – Какие именно?

– Да эти… Сергей[75] Евгеньевич[76] да Александр[77] – по батюшке не помню… Насчёт идолов…

– Подождут, – жёстко сказал розмысл, и мурло исчезло. – Стало быть, насчёт месяца любопытствуешь… – удовлетворённо проговорил он, снова обращаясь к Кудыке. – Это хорошо. Я любопытных люблю… – Поднялся из-за стола, стал торцом, потом прогулялся до часов, огладил чугунные завитки и снова повернул к Кудыке сосредоточенный острокостый лик. – О том, что я сейчас поведаю, никому ни полслова. Тебе самому ещё об этом знать не положено… пока. Ну да ладно… Было, Кудыка, время, когда вся земля, что на трёх китах, пребывала единой страной, великой и могучей. И солнышко в небе тоже было одно на всех. А ночью запускали месяц… Говоря проще – луну…

Розмысл приостановился и поглядел на Кудыку в ожидании вопроса.

– Зачем, Завид Хотеныч?

– Перво-наперво чтобы и ночью было посветлее. Греть месяц не грел, а вот светить – светил. А опричь[78] того, дни он показывал. Скажем, тоненькая луна, лучковая, а рожки держит влево – стало быть, самое начало месяца. На другую ночь она уже потолще… Ну и так далее.

– Да как же это они так делали, Завид Хотеныч? – вылупив глаза, потрясённо молвил Кудыка.

Розмысл усмехнулся уголком длинного рта.

– Это что! – сказал он с горечью. – Они ведь ещё и погоду на завтра им обозначали! Скажем, запустили месяц вниз рогами – значит, собираются калить солнышко пожарче, а вверх рогами – стало быть, наоборот, одевайся потеплее… Или так: рога вверх, но нижний крутой, а верхний отлогий – почитай, вся первая половина месяца холодной намечена… Много, много было отличий. Крутые рога, пологие… Яркая луна, тусклая… А как делали? Никто не знает, Кудыка. Тайна сия утеряна.

Кудыка инда на прислон спиной откинулся – до того обмяк. Верно говорят: не всяко зелье горстью – иное и щепотью… Розмысл же снова нахмурился, кашлянул деловито и, подойдя к столу, взял новенькую книгу в обтянутых кожей крышках с блестящими коваными застёжками.

– На вот, – сказал. – На досуге изучишь. Держи под замком, в руки никому не давай. Недавно с греческого переложили… Разберёшься – отправлю по Вытекле с греками кидало ладить. Бери и ступай.

Кудыка вскочил, с бережением принял книгу и, не чуя под собой ног, покинул клеть розмысла…

И сразу очутился посреди целой толпы вертлявых смуглых греков. Вообще, как успел приметить бывший древорез, заморских гостей в Нави было куда больше, нежели наверху. Кишмя кишели. Собирались по двое, по трое у двери розмысла, поджидали Завида Хотеныча, стрекотали по-беличьи, цокали языком, вскидывали плечи, глаза закатывали. Вот и сейчас… Розмысл при виде их обычно хмурился, но всегда приглашал в клеть и беседовал долго, обстоятельно… Кое-кого из греков бывший древорез знал ещё в прежней жизни.

– А, Кудика! Здорово-здорово! Ти как? Не сотник пока?

Тот кое-как совладал с языком и робко отшутился. Отойдя подальше, не утерпел, разъял тугие застёжки и, открыв книгу, разобрал на первой странице: «Катапульта[79], сиречь кидало. Примерное описание».

Подивился мудрости, застегнул кожаные крышки и заторопился к себе, в жилую клеть. Чернавы дома почему-то не было, хотя вроде пересмена у раскладчиц давно прошла. Заперев книгу в сундук, вернулся на вторую заставу, где нашёл осунувшийся слегка бурдючок и хмельного Ухмыла в обществе двух катал с соседнего оцепа. Помялся, не зная, с чего начать. И так вон уже грамотеем дразнят, а тут ещё, пожалуй, и завидовать начнут…

– Слышь, Ухмыл, а что это греки вокруг розмысла так и вьются? – заехал он околицей.

Тот немедля налил до краёв берестяной стакан и вручил Кудыке.

– А мёдом намазано – вот и вьются, – пояснил он. – Снасти новые ладят. Мы им – лес, они нам – снасти. Сказывают вон, ещё одно кидало собирать будут… То есть, знамо дело, не здесь, не на Теплынь-озере, а подале, на востоке…

Услышав про кидало (то бишь катапульту по-гречески), Кудыка навострил уши:

– А мы-то сами что ж? Изладить не можем?

– Кидало? Не-ет, брат… Без греков нам такого не осилить… Я слыхал, они вон даже варягам кидало чинить помогали…

– А нам-то ещё одно зачем?

– Откуда ж мне знать? – сказал Ухмыл. – На всякий случай, не иначе… Ты лучше скажи, зачем тебя розмысл звал? Небось выспрашивал, часто ли винцом пробавляемся?

Податься было некуда, пришлось признаться, что не катала он больше, а наладчик. Про книгу с коваными застёжками Кудыка, правда, умолчал.

– И впрямь, что ли? – возрадовался Ухмыл. – А я-то думаю: что это у меня кончик носа чешется бесперечь? Денежка есть? Тогда дуй наверх ещё за одним бурдючком! Сейчас мы тебя хвалить будем! Слышь, братие? Кудыка-то наш! Без году неделя, а уже в наладчики попал!

* * *

Главные ворота с башенками распахнули настежь, и крепкая караковая лошадка, вся наструнясь, вовлекла по зелёной весенней травке на широкий боярский двор обитые кожей княжьи сани. Езда волоком вообще считалась у берендеев почётнее езды на колёсах, да и трясло меньше. В торжественных случаях езживали в санях и летом, особливо кто поименитей. Князюшка Теплынский Столпосвят, известный скромностью, предпочитал седельце да чепрак, но уж ежели и он по весеннему времени в санках пожаловал, да ещё и в собольей шубе, то, стало быть, случай выдался самый что ни на есть торжественный.

В высоком боярском тереме все, от сенных девок до последнего приспешника, вмиг уразумели: сватать прибыл. Третий уж день шушукалась челядь о чудесном извлечении из-под земли бабьего любимца Докуки, посаженного, сказывают, до времени в погреба под охрану двух храбров – Чурилы да младого Нахалка.

Отстранив холопьев, князюшка сам выбрался из саней и сразу же был неприятно озадачен сияющей рожей боярина. Насколько Столпосвят знал, Блуд Чадович сильно огорчался предстоящим браком своей племянницы, так что вид ему сейчас полагалось иметь угрюмый.

– Почто ликуешь? – грозно уронив дремучие брови, негромко вопросил князюшка.

Боярин попробовал скорбно скукожить личико – не вышло. Подался устами к княжьему уху и что-то зашептал, шевеля брадою.

Дремучие брови изумлённо вздыбились.

– Да что ты?! – Князюшка резко повернулся и, страшно выкатив воловьи глазищи, стиснул боярину локоть. – С чего бы это его так?

Блуд Чадович беспомощно развёл длинные, расшитые тесьмой рукава:

– Хвоста, видать, напужался… Племянница, почитай, второй день ревмя ревёт…

Князь нахмурился и взглянул искоса на многоцветный переплёт косящатого оконца. Верно, подвывали… Причём в несколько голосов. Вообще девичьи лица не в пример боярскому исполнены были самого искреннего горя.

– Ну, смотри, Блуд… – тихо, с угрозой молвил князюшка. – Ежели прознаю, что это ты ему всю снасть отбил…

– Княже! – Боярин инда отпрянул, услышав такой попрёк. Подсучил долгие рукава, клятвенно воздел длани. Хотел было и личико запрокинуть, да бычья шея не позволила. – Солнышко свидетель, – побожился он со слезой, – напраслину мыслишь!

– А кроме солнышка? – сурово спросил князь.

– Прикажи – за Лютом Незнамычем пошлю…

– А и прикажу, – омрачив чело недоброй думою, испроговорил Столпосвят. – Веди в хоромы, боярин, будем совет держать…

Оба взошли на высокое резное крыльцо и скрылись в сенях. Челядь переглядывалась украдкой да облизывала губы, не смея явно шептаться. Всяк понимал: попади сейчас боярин в опалу – дворне тоже не поздоровится.

Стремительным, как перед битвою, шагом войдя в горницу, Столпосвят шумно сел на стулец греческой работы, бросил кисти больших рук на широко расставленные колени и замер, недоумённо заломив мохнатую бровь.

– А то самого Докуку призвать, – жалобно предложил Блуд Чадович. – Целая у него снасть, невредимая… Ей-ей, не вру!

Князюшка с сомнением взглянул на боярина и задумчиво пожевал крупными красивыми губами.

– Нет, это лишнее, – решил он наконец. – Да и важно ли это, а, боярин? – Князюшка внезапно повеселел, усмехнулся мудро и лукаво. – Как он там с ладушкой со своей постель творить будет – это уж его дело… Лишь бы свадьба была пошумней!

– Не знаешь ты моей племянницы, княже, – горестно отвечал ему Блуд Чадович. – Слышь, воет? Какая уж тут свадьба!

Оба озабоченно взглянули на расписной потолок. Князюшка закручинился вновь. Уж так ему хотелось всколыхнуть народ, насолить Берендею со Всеволоком, так хотелось – и вот тебе на! Из-за какого-то шпыня ненадобного все многомудрые да хитрые затеи идут прахом…

Спустя малое время дверь в горнице отворилась и порог переступил недовольный Лют Незнамыч. Плешь его была прикрыта всё той же тафьёй, а хилое тельце облечено всё в тот же дорожный терлик.

– Вот так-то вот оно, розмысл… – с грустью сказал ему князюшка. – Мыслили мы девичьему горю помочь, ан не судьба! Ладушка-то её, вишь, ни на что уже и не способен. Хвоста китового испужался… Эх, как нескладно выходит-то! Что с ним теперь делать прикажешь? Присоветуй…

Лют Незнамыч снял тафью и озадаченно огладил выпуклую плешь:

– Совсем не способен?

– Ох, совсем… – сокрушённо вздохнул Столпосвят.

– Ну так в волхвы его.

Несколько мгновений в горнице было тихо. Потом князюшка медленно поднял голову, и воловьи глаза его вспыхнули. Сделать Докуку волхвом? Да это, пожалуй, будет почище, чем женить его на боярышне. Волхвы, они даже царю неподвластны! Что уж там говорить о Всеволоке! А народ-то, народ всколыхнётся…

Вскочил Столпосвят, кинулся, громадный, к тщедушному розмыслу и вне себя от радости расцеловал накрест в обе щёки.

Глава 14. Полный откат

Смена только-только началась, когда на участок раскладки заглянул десятник Мураш:

– Кончай работу, Чернава! Кличут…

Та без сожаления кинула обратно в поленницу вязанку резных идольцев и, сняв свою лампу с крюка, последовала за Мурашом.

– Куда кличут-то? – спросила в сутулую спину.

– Наверх, – равнодушно обронил десятник, не оборачиваясь.

Чернава малость опешила, но вскоре сообразила, что Мураш рёк иносказательно, имея в виду клеть розмысла, а вовсе не внешний мир.

– А зачем?

– Ворожить будешь…

Раскладчица неуверенно хихикнула. Должно быть, десятник шутил. Представить себе сурового Завида Хотеныча, внимающего речам ворожейки, Чернава была не в силах. Да и о чём ему гадать-то? Пойдёт сегодня солнышко в откат или не пойдёт? Завихляет в жёлобе или не завихляет?

Тесным отнорком они вышли к главному рву, но свернули почему-то не вправо, к Теплынь-озеру, а влево, к извороту. Странно… Хотя розмысл Завид Хотеныч всюду поспеть норовит. Про таких говорят: сам по ночам обхаживает, сам собакой взлаивает.

В громовой пещере главного жёлоба было сейчас пусто и очень тихо. Скрип щебня отдавался так гулко и дробно, что Чернаве то и дело мерещилось, будто за ними бредёт целая толпа. Не доходя до первой заставы, они пересекли жёлоб и оказались перед толстой дубовой дверью, врезанной прямо в каменную стену. Мураш достал хитрое бородчатое отмыкало и долго ковырялся им в пробое. За дверью обнаружился чёрный провал ещё одного отнорка, ведущего невесть куда. Миновав вслед за десятником два поворота, Чернава остановилась. Навстречу ей скудно сеялся прохладный дневной свет, столь непохожий на масляное жёлтое пламя греческих ламп. Стало быть, и впрямь наверх? Зачем? Ах да, Мураш сказал: ворожить… Кому?

Мощённый плоскими камнями пол стал ступенчат, пошёл лесенкой, забирая всё круче вверх. Вскоре десятник и зажмурившаяся с отвычки раскладчица выбрались на ясный свет. Вокруг шевелила серебристой, как греческая денежка, листвой осиновая роща. За светло-серыми гнутыми стволами виднелись маковки и вислые крылечки высоких двупрясельных домов. Странное это селение скорее напоминало слободку древорезов, нежели деревеньку. Нигде ни единой чёрной избы, но и теремов златоверхих тоже не видать…

– Что это? – спросила озадаченная Чернава, когда глазыньки притерпелись к сиянью дня.

– Навьи Кущи, – отозвался Мураш. – Слыхала небось?

Вестимо, слыхала. Чистые души после смерти возносятся в Правь, нечистые низвергаются в Навь, а те, что творили при жизни и добро и зло, пребывают в Навьих Кущах, пока не очистятся окончательно…

– Сотники тут живут с семьями, – пояснил Мураш. – Розмысл опять же… Хотя он наверх ходит редко, у него и под землёй забот полон рот. А вот жена его Перенега вниз даже и не заглядывает. Вон, видишь, кровля кокошником изноровлена и гребни на ней прорезные? Завида Хотеныча хоромы…

Чернава спохватилась и погасила лампу. Дивным селением показались ей Навьи Кущи. Маленькие дворики, обведённые вместо глухих надёжных стен сквозными точёными оградами, узорные воротца… Видно было, что люд здешний живёт без опаски, не страшась ни разбоя, ни погрома.

Сладко защемило под сердцем, до того вдруг захотелось бывшей погорелице взять да и поселиться навсегда в приветливых этих местах. Именно о таком житье, мирном, чистом и беззаботном, мечтала она с детства.

– А наладчиков? – с надеждой спросила Чернава. – Наладчиков здесь селят?

Мураш вздохнул:

– Наладчиков – нет. Да и десятников тоже… Хотя всякое бывает. Иной в наладчиках ходит, а сам в розмыслы смотрит… Ну, вот и пришли.

Он поднял глаза к возносящемуся умедлительным полётом ясному (латаному) солнышку и недовольно скривил рот.

– Опять недогрузили, – проворчал он. – Чуешь, прохладно как? Знамо дело, сволочане… Приключись у нас на участке такое – связал бы Завид Хотеныч всех по ноге да и пустил по воде: кто кого перетянет…

Толкнул резную незапертую калитку и ступил во двор. Чернава последовала за ним, дивясь тому, что ни сторожа нет нигде, ни собаки. Десятник Мураш, нимало не чинясь, поднялся по ступенькам, стукнул дверным кольцом, но тут же вновь сошёл с крылечка. Надо понимать, супруга Завида Хотеныча требовала к себе уважения куда больше, нежели сам розмысл.

Вскоре дверь отворилась и на резное крыльцо выплыла увядшая надменная красавица средних лет – широкая, что твоя бадья. Боярыня не боярыня, баба не баба… Но по рылу знать, что не из простых свиней. Сребротканый летник жёлтой камки[80], а вошвы[81] к нему чёрного бархата. Тесное ожерелье с высоким подзатыльничком пристёгнуто к воротнику пятью жемчужинками. Поверх летника – долгий алый опашень[82], усаженный сверху донизу серебряными пуговками. Рукава – до пят, пониже плеч – прорезы, чтобы можно было, значит, казать не только широкие накапки[83] летника, но и шитые золотом запястья рубахи.

Всё это Чернава ухватила завистливым своим женским оком в одно мгновенье.

– Ну что, Мураш, привёл? – спросила дородная розмыслиха, даже не взглянув на погорелицу.

– Как условились, – отозвался тот и покряхтел. – Только ты её, Перенега, слышь, долго-то не держи… А то влетит мне, не ровён час, от Завида Хотеныча, что людей с раскладки забираю…

– Небось, не влетит… – отвечала хозяйка. – Пусть хоть слово скажет – живо очувствуется… – Тут она с сомнением оглядела Чернаву с головы до ног. – Как звать-то?

Погорелица назвалась.

– Ступай за мной, – вяло повелела розмыслиха и повернулась к ней обширной увалистой спиной. – Лампу оставь в сенях…

Тщательно вытерев ноги о рогожку, Чернава прошла за хозяйкой в дом и, поднявшись по певучей лесенке, оказалась в светлой чистой горнице, стены которой обиты были красной кожей. И та же самая кожа туго облегала скамьи, прикрытые шёлковыми, узорчато вышитыми полавочниками с суконным подбоем. Указав Чернаве на скамью, сама хозяйка плавно опустилась на стул с высоким прислоном и вновь принялась разглядывать гостью.

– Значит, ворожишь… – молвила она наконец. – А сглазить можешь?

– Да хоть сквозь каменную стену, – не смигнув, ответила та.

Почувствовала, что за этим-то её и позвали. Неужто соперница завелась у хозяйки? Даже бы и не подумала… Вроде бы Завид Хотеныч до женского полу не падок, а вот поди ж ты!

– А порчу напустить? – продолжала допрос розмыслиха, не спуская с Чернавы тяжёлого взора.

– Отчего ж не напустить… – с деланым безразличием отозвалась покладистая ворожейка. – Можно и напустить… След гвоздём приколотить али воду в ложке заморозить…

– Ну, воду в ложке ты по нынешнему времени не больно-то и заморозишь, – вроде бы смягчаясь, ворчливо заметила дородная Перенега. – А след… – Повернулась к лежащему посреди покрытого подскатерником стола свёртку и развернула холст. На свет явился вырезанный с тщанием кус подсыхающей глины с глубоким оттиском подошвы. – След и без тебя уже вынули. Ну-ка, взгляни…

Чернава встала и, приблизившись к столу, осмотрела вдавлину. Дивное дело, след был мужской. И не от лаптя, понятно, – от сапога. С левой ноги. Острый загнутый носок, высокий каблук. А ещё в свёртке лежал большой ржавый гвоздь-троетёс, которым, стало быть, и надлежало приколотить этот неведомо кем оставленный след.

– Сразу не смогу, – сквозь зубы предупредила Чернава. – Гвоздь – незаговорённый, по всему видать… Заговорить надобно…

Перенега поглядела на погорелицу с невольным уважением. Обстоятельность и неторопливость ворожейки пришлись ей по нраву. Что-что, а уж цену себе Чернава набить умела.

– Долго заговаривать-то будешь? – спросила розмыслиха.

Ворожея прикинула:

– Да за ночь, пожалуй, управлюсь. А чей след-то? Имечко бы узнать – заговор крепче будет…

Перенега замялась, кинула на неё опасливый взгляд, прикинула, смекнула:

– На Родислава Бутыча заговаривай. Да покрепче, слышь…

– Вестимо, – согласилась Чернава. – Человек-то, чай, не простой…

– Пёс! – вырвалось вдруг у степенной Перенеги. – Аспид[84] хищный!

Холёное лицо её чудесным образом исказилось, задёргалось.

– Чтоб его с уха на ухо перекосило! – изрыгала в ярости розмыслиха, потрясая уже кулаками, но со стула не вставая. – Спит и видит, как бы Завидушку мово Хотеныча из-под земли выпихнуть! У, чтоб ему прикинулось, змею!

Слушая такие пожелания, Чернава струхнула. Вообразить себе человека могущественней самого Завида Хотеныча было просто невозможно. А уж приколотить ему след гвоздём… Вдруг дознается!

– А он… кто? – еле вымолвила Чернава.

Перенега опомнилась и, вздрогнув, уставилась на ворожею. Сердито повела носом, поджала губы:

– Первый день, что ли, под землёй? Родислава Бутыча не знаешь? Главный розмысл преисподней, сип ему в кадык!

* * *

– Докуку?! В волхвы?!

Косолапый Плоскыня стоял, как пальцы растерявши. Горбатая улочка весело зеленела молодой, не запылившейся ещё травкой. Нежно пригревало уносящееся ввысь светлое и тресветлое наше солнышко.

– Да ты врёшь, поди… – вымолвил с запинкой Плоскыня.

– Да лопни мои глазыньки! – запальчиво побожился Шумок. – Вот те права рука да лево сердце, сам видел! Выступает – весь в оберегах, с посохом, глазами так и посвечивает!

– А как же он обратно-то выбрался? – со страхом спросил Брусило. – Неужто сам?

– Сам? – Шумок запрокинул ряшку и ехидно всхохотнул. – Ну, это ты, Брусило, брякнул! Это ты, брат, молчал-молчал да и сказанул! Да разве ж оттуда сам выберешься? Не-ет, теплынцы, тут другое… – Он оглянулся опасливо, поманил слобожан сомкнуться потеснее и, окоротив по возможности лужёную свою глотку, таинственно засипел: – Всеволок-то с Берендеем что удумали! Сами битву на речке Сволочи учинили, народу сгубили – не счесть, и ну виновного искать! Это Докука-то виновный, а? Курам на смех… Вот он-де, злодей, под землю его, разбойника! А солнышко, оно-то, вишь, не слепое! Не стерпело добросиянное суда их неправедного… Боярышня, сказывают, ночью на капище пришла – о камушки бьётся, слёзы точит… Вдруг глядь: а ворот-то колодезный сам собою крутиться начал…

– Ой! – молвил кто-то испуганно и гулко, ажно волос на всех издыбился.

Народу окрест уже собралось изрядно. Прикултыхал с батожком старый Пихто Твердятич, тот, что от внука отрёкся, тоже стал слушать.

А Шумок забирал всё звонче и звонче, с дрожью в голосе:

– Глядь, а в бадье-то Докука стоит! Страшный, закременел весь, только глазами смотрит! Ну, боярышня, сами знаете, отчаянная, скок к нему, хвать в охапку – и в терем! Упала дядюшке в ножки: так, мол, и так, не могу жить без света мово белого, крути, боярин, свадебку…

При этих словах мужики встрепенулись и недоверчиво друг на друга искосырились. Старый дед Пихто Твердятич крякнул и неодобрительно покачал головой. Раньше-то, видать, боярышни держали себя построже…

– А Докука-то! – звенел Шумок, уже вскидываясь на цыпочки. – Нет, говорит! Секи буйну голову по самы плечи – не могу! Дал зарок к женскому полу на шаг не подступать. Быть мне, окаянному, волхвом, и никем больше… С тем, говорит, из-под земли вышел!

Вокруг закашляли, загмыкали с сомнением, зашевелились.

– Эка! Понёс! – сердито молвил Брусило. – Ни конному не догнать, ни крылатому… Докука – да чтоб такой зарок?

– Стерегите кур – лиса покаялась, – пробурчал Плоскыня и осёкся, приужаснувшись. – Так это что ж выходит, берендеи? Это выходит, теперь баб к капищу и близко не подпусти?

Все так и обмерли, глядя на Плоскыню отверстыми ртами. Отмерев, загомонили:

– Знамо, не пущать!

– Да? Не пущать? А уследишь?

– Да лукавой бабы и в ступе пестом не утолочь!

– Тихо вы! – вопил Шумок. – Брусило! Зажмурь кадык! Зажмурь, говорю! Досказать дайте!

Кое-как угомонились.

– Бабам теперь на капище и вовсе ходу нет! – передохнув, торжествующе объявил Шумок. – Сам Докука распорядился… Так-то вот, теплынцы…

Изумлённая тишина залегла над зеленогорбой весенней улочкой. Одни лишь пташки чивикали. Потом в отдалении послышались какие-то всхлипы и причитания. Мужики оглянулись и узрели бредущую со стороны околицы Купаву. Шла, как кривое колесо, и всё утирала слёзыньки то одним, то другим рукавом.

– А ты говоришь: не пущать… – уел кто-то. – С капища идёт, не иначе…

Плоскыня грозно натопырил брови, нагнул широкую головушку и косолапо двинулся навстречу жене.

– Где была? – спросил он и, встретив ответный взгляд исподлобья, взревел: – Да ты не гляди на меня комом, гляди россыпью! А ну сказывай, где была! У Докуки?

Купава всплеснула узорно шитыми рукавами.

– По… по-со-хом прогнал… – простонала она и, зарыдав, упала на выпуклую Плоскынину грудь.

Тот стоял и только тупо взмаргивал. Все прочие – тоже.

* * *

Это зимой Ярилину Дорогу издалека различишь, а теперь по весне расплылась она, заповедная, растворилась в общей зелени. Были, правда, выставлены по обочинам её межевые камни, но реденько, неприметно. Даже и не поймёшь: по простой ли ещё земле тянешь ты под уздцы взмыленную от натуги лошадку или уже по священной, ни разу не тронутой колесом.

Жертву на капище принято было доставлять на волокушах, хотя обычая такого волхвы не устанавливали – даже, напротив, не однажды советовали берендеям пользоваться телегами, особливо летом. Оно и везти легче, и колесо опять же солнышку милее, поскольку круглое. Но народ-то ведь у нас известно какой: ежели что втемяшит в башку – колом не выбьешь… А что везти легче – это волхвы, конечно, не подумавши… Будь у нас дороги поровнее – другое дело, а по таким ухабам да колдобинам – все колёса, почитай, поизломаешь…

С грузом резных идольцев на этот раз отрядили тех же Брусилу с Плоскыней, наказав им присмотреться к новому кудеснику и всё потом передать доподлинно. А то многих сомнение брало: Докуку – и вдруг в волхвы… Дивно…

Вышли затемно. Пока доволоклись до заповедных мест, над синеватыми Кудыкиными горами встало розовое зарево, и вскоре прянуло в небо нечётное счастливое солнышко.

– Слышь, Плоскыня… – всполошился вдруг Брусило. – Ну-ка глянь! Вроде ещё кто-то шастает…

И впрямь, в переклике от слобожан по травянистой изровна-бугроватой землице бродил некий приземистый кривоногий храбр, ведя за собой в поводу рослую чубарую лошадку. То и дело останавливался и, нагнувшись, вроде бы обнюхивал пригорки. Клад искал, что ли?

– Ну да, клад! – возмутился Брусило, когда Плоскыня спроста поделился с ним нехитрой этой мыслью. – Ещё чего придумал! На Ярилиной-то Дороге! Может, зарок дал и тоже берендейки везёт на капище?

Всмотрелись попристальней. Да нет, не к капищу направлялся неведомый храбр – просто бродил. Да и к седлу не было вроде ничего приторочено…

– Эва! – изумился Плоскыня. – Да это же Ахтак из дружины сволочанской!

Богатырь как раз поднял голову. Всё точно: рылом жёлт, глазки косеньки, нос пяткой…

– Эй, Ахтак! – осерчав, крикнул Брусило, негораздо оглашая привычную к тишине заповедную землю. – Ты чего по Ярилиной Дороге расхаживаешь? Мало-мало дурной? Голова дыра вертеть, мозга лить?

Ахтак повернул к ним башку, ощерился и выбранился, видать, по-своему. Однако ветерок веял в его сторону, и слобожане ничего не услышали. А и услышали бы – так не поняли…

– У, поганый! – гневно пробурлил Плоскыня. – Мало им всыпали тогда на речке Сволочи! Надо будет боярину пожалиться: ишь гуляет себе по теплынской земле и страха не ведает… Взять бы его сейчас на рожон…

Однако связываться с дурным богатырём ни тому ни другому не хотелось, да и капище уже было близёхонько. Вскоре колья волокуш заскрежетали по плоским камням, и стало Брусиле с Плоскыней не до Ахтака…

Остановились, ошарашенно озираясь. Деревянные замшелые идолы явно несли на себе следы свежих увечий, причинённых, по всему видать, топором. У старого Перуна, к примеру, было напрочь стёсано мужское естество, а у Мокоши[85] – так даже и женское…

Тем часом отворилась дверь низкой избушки, и у слобожан вовсе дух перехватило. В серой суровой рубахе до пят, весь увешанный оберегами, с посохом в деснице, порог переступил Докука… Да полно, Докука ли? Власы и брада малость всклокочены, голова чуть откинута назад, глаза неистово пылают синими угольями…

Заробели берендеи, попятились. Вишь какими из-под земли-то, оказывается, выходят…

А уж когда кудесник, размашисто ставя посох, приблизился и прожёг взглядом до хребта с затылицею, почуяли оба в ногах некую хрупкость.

– Сколько раз сегодня ночью на жену посягал? – глуховатым подземным голосом вопросил кудесник Плоскыню.

Тот смешался. По правде сказать, Плоскыня уж и забыл, когда он посягал на жену.

– Н-ни разу… – вымолвил он, поморгав.

Взор кудесника обратился к Брусиле.

– А ты?

– Четырежды, – весь пожимаясь от неловкости, сознался тот.

Кудесника передёрнуло.

– Б-блудодей! – проскрежетал он, с ненавистью глядя на Брусилу. – За сей грех пожертвуешь ещё три берендейки… Осильем блуд творили?

Слобожане облизнули губы, переглянулись.

– Не-ет… Разве что с умолвкой…

Кудесника перекривило пуще прежнего. Синие глаза его словно выцвели вмиг, стали подобны расплавленному олову. Грянула о камни железная пята посоха, высеклись, брызнули жирные искры.

– Жалуетесь, что солнышко слабо греет? – зловеще процедил незнамый Докука. – Ещё бы ему не охолонуть, добросиянному, на ваши блудние сласти глядючи… А ну отвечай, срамник: когда лобзаешь, губами плюскаешь?

«А ведь и впрямь конец света скоро…» – подумалось вдруг одуревшему разом Плоскыне.

* * *

Проводив волчьим взглядом двух слобожан, направляющихся с гружёными волокушами к капищу, Ахтак смекнул, что забрёл слишком далеко от места битвы. Ясно виднелся деревянный колпак над жертвенным колодцем, чернели пошатнувшиеся кто куда резные идолы. Богатырь взлетел единым махом в высокое седло и погнал коня обратно – в сторону порожистой мутной Сволочи. Ездить верхом по Ярилиной Дороге почиталось величайшим грехом и у сволочан, и у теплынцев, но Ахтак не был ни тем ни другим и, сказать по правде, тайно презирал всех берендеев. Жалкий народ – землю пашут… А бранятся так, что понимай их косоглазый богатырь получше – саблей бы изрубил…

Когда оземленелые развалины мёртвого города остались за правым плечом, Ахтак осадил коня, спешился и вновь начал оглядывать пригорки. Другой на его месте давно бы и думать забыл о той злосчастной битве. Эко диво – поперёк спины кочергой перетянули! Ну дразнят теперь, понятно, согнутый палец бесперечь издали показывают… Так ведь всех дразнят! Какого храбра ни возьми – каждому прилеплено прозвище.

Тем более кочергой-то Ахтака огрел не кто-нибудь – чёрный бес, из навьего мира выползок! Поразмысли здраво, махни рукой, да и живи себе дальше. Даже гордись, если хочешь, ушибленное место показывай…

Но на то он и Ахтак – обидчивый да упрямый… Ощупав чуть ли не каждый бугорок на поле недавней битвы, он и впрямь наткнулся в конце концов на изноровленную в виде пригорка крышку. «Секир башка!» – с угрюмой радостью подумал богатырь, стреножил коня и подковырнул деревянную кромку сабельным жалом.

Чёрная сырая дыра напоминала жерло колодца. В одну из стен были вбиты железные скобы, по которым, надо полагать, и выбрался в прошлый раз на ясный свет Ахтаков обидчик.

– Мало-мало ходи сюда! – гортанно крикнул богатырь в гулкую бездонную дыру.

Заголосило долгое эхо.

Не дождавшись ответа, Ахтак презрительно цыкнул и протянул разочарованно:

– Э-э-э…

Чумазый бес с кочергой явно праздновал труса. Ахтак тронул верхнюю скобу, удостоверился, что вколочена она достаточно крепко, и полез вниз. Во те пещеры во глубокие…

Нащупав подошвой плотное земляное дно, вслепую высек искру и неслышным шагом двинулся по каменному тесному отнорку, держа смоляной светоч в левой руке, а обнажённую саблю – в правой.

Подземный переход раздался, обернулся гулкой огромной полостью, тянущейся шайтан[86] знает куда и шайтан знает откуда. По дну волоклась глубокая полукруглая борозда, словно бы оставленная брюхом великой змеи. Сзади было совсем темно, а впереди мельтешили жёлтые огонёчки и перекликались хриплые бесовские голоса.

«Предки! Поддержите меня в бою под мышки!»[87]

– Ур-р! – прорычал Ахтак устрашающий боевой клич, и чёрная гулкая бездна откликнулась рёвом, громом, хохотом.

Но Ахтака шумом не проймёшь. Он и сам визжать умел, да так, что враги коней отворачивали… Богатырь спрыгнул в ров и, держа саблю на отлёте, вскинул повыше смоляной светоч.

* * *

Наехав на неведомую неровность, вихлявое латаное солнышко подпрыгнуло, выскочило из жёлоба и, пробежав по наканавнику, с треском снесло первый оцеп на участке Люта Незнамыча. А там опять угодило в ров, постояло мгновение, поколебалось и, медленно наращивая прыть, пошло в откат.

Давненько не приключалось подобного. Ну, станется, бывало, что задурит тресветлое за второй, за третьей заставой… Но чтобы даже и до первой не добежать! Такая лютая проруха называлась полным откатом и была чревата неслыханно долгой, а стало быть, студёной ночью. Это уже не лёгкие утренние заморозки – этак все, глядишь, посевы наверху сгубить недолго…

В таких случаях весь цвет преисподней: розмыслы, сотники, ну и кое-кто помельче – собирался немедля в обширном подвале, равноудалённом и от Кудыкиных гор, и от Теплынь-озера. Проще говоря, располагался тот подвал как раз посерёдке большого жёлоба. И всё же на сборы часто уходило полдня, а то и целый день, хотя лошадей меняли то и дело, а уж гнали – во весь дух…

Главный розмысл навьего мира Родислав Бутыч, благообразный, статный, излыса-кудреватый старец, вошёл, заметно припадая на левую ногу. То ли подвернул второпях, то ли сглазил кто-нибудь… А то и вовсе порчу навели – завистников-то, чай, несчитано, немерено…

Приостановился, взглянул с досадой на Люта Незнамыча, то и дело обирающего испарину с выпуклой, заметно побледневшей плеши, и воссел во главе стола.

– Так-то вот оно, Лют Незнамыч! – задребезжал он, стукнув по столешнице костяшками сухих старческих перстов. – Я ли тебе не сказывал? Держи людишек в узде! И якшайся поменьше с этим… – главного розмысла преисподней перекосило с уха на ухо, – …с Завидом Хотенычем, чтоб ему поперхнуться! Он вон, того и гляди грекам преисподнюю продаст… с тобой в придачу… – Тут Родислав Бутыч спохватился, вспомнил, что к нынешней закавыке соперник его касательства не имеет, и сердито примолк. Однако, метнув недовольный взор на бедного Люта Незнамыча, воспылал снова: – И Столпосвята гони в шею! Житья уже нет от козней его, Столпосвятовых! Жаль, Берендей умом обносился, а то бы учинил он ему… битву на речке Сволочи… Всеволок вон уже на тебя жалуется! Заведомых-де смутьянов от царского гнева под землёй укрываешь. Так мало того – ты их ещё, оказывается, и в волхвы ставишь! Общей смуты, что ли, возжелал?

Всё это произносилось негромко, но достаточно отчётливо, так что розмыслы, разгуливавшие вольно по подвалу, мигом оробели и тихо, ровно комарики, расселись по лавкам.

– Все, что ли?

Заломив тронутую сединой бровь, Родислав Бутыч оглядел собравшихся.

– Завида Хотеныча нету… – виновато ответили ему.

Главный розмысл преисподней раздул ладно вырезанные ноздри и пристукнул по столу сухой дланью.

– Стало быть, начнём без него, – властно известил он. – Ежели кому ещё неведомо, пусть услышит. На участке Люта Незнамыча чётное изделие ушло в полный откат… Виновные пока не разысканы… А перед тем как уйти в откат, смяло оцеп на первой заставе, так что не исключено повреждение обшивки… Пока я вижу только три возможности. Либо вскатить изделие вручную тем же путём на промежуточную лунку и прямо там произвесть ему полный осмотр… Либо вернуть назад, на участок отсутствующего здесь по неведомым мне причинам Завида Хотеныча, и опять-таки проверить со всем тщанием… Третий путь, самый надёжный, хотя и мешкотный: откатить чётное изделие в боковую пазуху и начать прогон нечётного… Давайте раздумывать.

– А почто оно вдруг в откат-то ударилось? – вопросил в недоумении кто-то.

– Сказываю: неведомо… – Родислав Бутыч нахмурился. – Но так смекаю, что без инородцев тут не обошлось. Нутром чую: греческий след, не иначе…

Собравшиеся в сомнении покачали головой. Какой ещё, в баню, греческий след, когда и своих лоботёсов на сто лет вперёд припасено! Да и снасти все изношены, еле дышат…

Угрюмый кряжистый Вышата Серославич, розмысл участка завалки, покашлял и рёк:

– Лучше бы нечётного подождать. Ночь-то предстоит морозная, стало быть калить придётся пожарче… А чётное, вишь, и калить-то боязно – латаное всё, перелатаное… Развалится ещё на грех, как в Чёрной Сумеречи…

Вытирая запачканные руки ветошью, в подвал вошёл одетый по-дорожному Завид Хотеныч, и с ним какой-то ещё невзрачный мужичонка.

– Наладчик мой, – пояснил розмысл, заметив недоумённые взгляды. – Пусть посидит, послушает – ему полезно… Располагайся, Кудыка…

– А ты, я гляжу, не торопишься… – зловеще проскрипел Родислав Бутыч. – Или дело нашлось поважней?

Завид Хотеныч бросил на главного розмысла преисподней острый взгляд и больше не смотрел.

– Я там у себя распорядился изделие на лунку закатить, – небрежно изронил он. – Ту лунку, разумею, что на извороте. А задержался, потому что сам его осматривал, наспех, конечно. Ну, что сказать? Вроде уцелела обшивка… Ежели дадут знать, что всё в порядке, начнём прогон по новой…

Запала тишина. Прикипев к скамьям, все в изумлении драли глаза на Завида Хотеныча.

– Да мы же ещё ничего не приговорили! – страшно прохрипел Родислав Бутыч, метнув на край стола стиснутые сухие кулаки. – Своевольничаешь?

– И ещё одно… – Как бы не услышав главного розмысла, Завид Хотеныч повернулся к Люту Незнамычу. – Гонец сюда скакал с твоего участка, так я его вернул… Сам передам, нечего ему зря туда-сюда носиться… – Тут Завид Хотеныч приостановился и оделил Родислава Бутыча иным взглядом – подольше, попристальней. – Найден в жёлобе раздавленный храбр, из-за которого солнышко изо рва и выскочило… Проник он под землю через вытяжной лаз. А подле того лаза поймали стреноженного коня… По коню и узнали, кто это был. Ахтак из дружины Всеволока. Вот так-то, Родислав Бутыч… Ищешь ты во всём греческие да теплынские козни, а козни-то, выходит, сволочанские…

Глава 15. Из варяг да в греки

Серебряная греческая денежка была слепая, боковой очерк личика почти стёрся, и тем не менее наверху за одну такую вот денежку долгонько бы пришлось горб ломать. Лошадку на неё в слободе, положим, не купишь, а вот овечку – за милую душу, да ещё и скажут, что переплатила. Особливо теперь, после указа, когда берендейки, по слухам, обесценились вконец – полено и полено…

Чернава вздохнула и отправила тусклую монету в ларец, где уже сияла горстка серебра, полученного намедни от Перенеги – за порчу. Упрятала нажитое в сундук и устремила взор на точёные идольцы, расставленные торчмя вдоль стены. Это ей Малуша присоветовала: попадётся куколка покрасивше – ты-де её, Чернава, прибери, грекам потом продашь… Греки, они до узорчатого дерева куда как падки! Сами-то, вишь, не режут – всё больше по камню да по железу работают…

Добрый совет, ничего не скажешь. Скрала на раскладке с пяток идольцев – вот и денежка… Куда её только девать?

И Чернава оглядела с тоской голые стены клетушки. Ничего… Оттерпимся – и мы люди будем… Зря, что ли, розмыслиха то и дело наверх кличет? Того сглазь, этого очаруй… Да вот не далее как вчера гадала ей Чернава в Навьих Кущах, ну и заодно на муженька своего намекнула… Не впрямую, понятно, а опять-таки ворожа: с чёрным, дескать, в лес не ходи, рыжему пальца в рот не клади, лысому не верь, с кудрявым не вяжись, а вот невзрачного да смышлёного – привечай…

Не потому ли Завид Хотеныч весь день Кудыку с собой таскает?

В латаную дверь стукнули, и Чернава, тряхнув головой, пошла открывать. На пороге, колеблясь, как бельё на ветерке, стоял пьяненький десятник Мураш.

– К-кудыка… н-не вернулся ли?

Чернава только руками всплеснула:

– Мураш Нездилыч! Болезный! Да на тебя уж и смотреть дымно! Промотался, чай, на голую кость?

Тот назидательно поднял нетвёрдый перст.

– Знать, н-не всех ещё чертей выслепил… – объяснил он и чванно поджал губы. Очень был доволен собой.

Чернава втащила его в клеть, пока не случилось поблизости Завида Хотеныча, плюхнула пьяницу задом на лавку и, откинув крышку выкопанного вопреки запрету погребца, достала горшок с хитрой снедью, именуемой «похмелье». Режешь ломтиками холодную баранину, мешаешь с мелко искрошенными огурцами, рассолом, уксусом и перцем. Оплетёшь ложек пять – глаза на лоб взбегут, зато хмель тут же отшибёт…

После пятой ложки Мураш отпихнул горшок и пригорюнился. Чернава глядела на него и сокрушённо качала головой:

– Ох, десятник… Смотри! Достанется тебе от Малуши…

– А уже досталось! – Мураш лихо, как в пляске, повёл широко раскинутыми руками. – Спасибо те, м-мила, что ты меня б-била!

Попробовал хлопнуть себя по колену, но промахнулся и чуть не слетел с лавки на пол. Во лбу Мураша алел тиснёный полумесяц – след от сковородника.

– Или сотник увидит, – сурово примолвила Чернава. – Вот донесёт розмыслу – что будешь делать? Завид Хотеныч долго с тобой толковать не станет… Разжалует да укатает на золу!

Мураш вдруг замотал головушкой, зубками захрустел.

– С-сотник? – хрипло выговорил он. – Варяжское отродье твой сотник! Кого ни пощупай из начальства – либо варяг, либо грек… Жизни от них уже нет простому берендею…

– Да какой же он варяг? – удивилась Чернава. – Нажир, да ещё и Бранятич!

– В-варяг… – упрямо стоял на своём хмельной десятник. – Раз гнида – значит в-варяг… Или грек… Так и роет под меня, так и копает… У, вошь белобрысая!

– Закусывай давай! – приказала Чернава. – А то, глядишь, не ровён час, Кудыка вернётся да невесть что о нас с тобой подумает… Это он на работе такой тихий, а дома и зарезать может…

Мураш вскинулся и уставил на Чернаву мутные глазыньки.

– Кудыка – берендей, – убеждённо выговорил он. – Эт-то всем берендеям берендей… Кудыку – люблю… А варягов – н-ненавижу… И сволочан – н-ненавижу… Они отечество наше варягам продают…

Чернава начинала уже тревожиться всерьёз. Выставить Мураша за дверь она не решалась: всё-таки десятник – какое-никакое, а начальство… Да и нельзя его в таком виде отпускать… А уложить на лавке в клети – и впрямь Кудыка осерчает, хоть и тихий… Зарезать, может быть, и не зарежет, а прибить – прибьёт… А уж Малуша! Этой только лучину к ноздре поднеси!

– Сейчас я тебе, Кудыка, всё растолкую…

Мураш приложил к устам пьяный негнущийся перст и опасливо поворочал очами.

Чернава обернулась, чуть не выронив при этом горшок и ложку. Однако дверь была по-прежнему закрыта. Видно, Кудыка просто мерещился десятнику.

– З-заткни рот рукавицей… Н-не перебивай… И накрепко себе заруби: раньше на земле жили сплошь одни берендеи… Уразумел? Больше никого… Одни берендеи… Золотой век был, смекаешь? А потом – выродились… некоторые… Варягами стали, греками… Нам-то, Кудыка, внушают, что это мы от них отложились, а на самом деле – они от нас… И язык нарочно исковеркали… Назло настоящим берендеям… чтобы мы их понять не могли…

Чернава стояла посреди клети, держа в левой руке горшок с «похмельем», в правой – ложку, и оторопело слушала Мураша. Слова из него сыпались наперебой, всмятку.

– Все вокруг выродки, а мы с тобой, Кудыка, – берендеи, – проникновенно внушал десятник. – Сволочане тоже выродки, не лучше варягов… А настоящие берендеи – одни теплынцы…

– А что ж эти выродки лучше нас живут? – не выдержала Чернава. – И солнышко у них пожарче, и дни подольше… Чуть что не можем сделать – либо к варягам бежим на поклон, либо к грекам!

– Вер-рна! – сказал Мураш, округляя глаза. – Правильно, Кудыка, подметил… На поклон! А я тебя спрошу: кто нами правит? А? Не знаешь? Тогда отвечу… Выродки и правят. У царя Берендея мать варяжка, смекаешь? Стало быть, сын его Всеволок на целую четверть варяг…

– А Столпосвят?

– А вот Столпосвята не замай! Столпосвят – подлинный берендей. Он вообще не от батюшки своего, не от царя… Он, сказывают, от воеводы Полкана… Пошалила царица, сшутила шутку… А славный был воевода, не ной его косточка в сырой земле… Не зря, чай, Удатым прозвали. Там, говорят, уд был – с идольца резного… – Тут Мураш умолк и мучительно сморщился, что-то, видать, вспоминая. Вспомнив, вскинулся, выпучил глаза. – Слышь, Кудыка! – тревожно позвал он. – Я к тебе чего пришёл-то… Наладчики промеж собой толкуют, будто розмысла нашего смещать собираются…

Завида Хотеныча? Чернава тихонько ахнула. Страшными показались слова десятника. Да такой беды и с ломтём не проглотишь… Вот, стало быть, почему велела Перенега порчу-то навести…

– А? – рычал Мураш. – Единственного берендея во всей преисподней! Да ежели бы не он, не то что до Кудыкиных гор – до Мизгирь-озера солнышка бы ни разу не докатили! Вот они, варяги-то, что творят! Главный розмысл давно уж из рук у них глядит! Вставили, вставили они ему серебряный глазок[88] – помяни мои слова!

– Что ж это будет-то? – еле вымолвила Чернава. – Неужто и впрямь сместят Завида Хотеныча?

– Да мы им за розмысла… – Мураш угрожающе заворочался на скамье, силясь подняться. Тиснёный полумесяц во лбу его и не багровел уже – наливался синевой. – Преисподнюю спалим! Солнышко в Теплынь-озере утопим! Повымерзнут все, как в Чёрной Сумеречи, – узнают…

Встал, шатнулся и невольно ухватился за Чернаву. Тут, как назло, открылась дверь, и в клеть вошёл Кудыка. Зипунишко на нём был забрызган грязью – не иначе до участка до своего они с розмыслом добирались верхами. Узрев жену в объятиях Мураша, наладчик задышал, поискал глазами плеть, как вдруг заметил расставленные вдоль стены берендейки – и замер.

– Гляди-ка! – подивился он радостно. – А ведь вон ту, крайнюю, я резал!

Отодвинул Чернаву с Мурашом и протиснулся к примеченной куколке.

– Слышь, Мураш Нездилыч, – похвалился он, любовно оглаживая хитрую, чуть ли не сквозную резьбу. – А меня розмысл с завтрашнего дня на лесоповал посылает. Главным наладчиком…

* * *

Тревожная выдалась весна, обильная грозными знамениями. То солнышко с восходом промедлит, то вылезет на поле брани чумазый бес с кочергой и всех разгонит… А ещё, сказывали, сбросят берендея в преисподнюю, а он, глядишь, гуляет себе живёхонек… Или вот брёвна поплыли по Вытекле. Даже и не брёвна, а целые сосновые хлысты. Диво, да и только! Тут лешие кола не дают вырубить, а с верховьев, вишь, лес идёт самосплавом… Ну, слобожане, понятно, не зевали: чуть покажется на излуке такая лесина – цап её крюком и к берегу… Ну да это знамение доброе, что о нём долго толковать!

А вот с берендеем, воротившимся из преисподней и подавшимся в кудесники, намучились изрядно. Уже на третий день от него вся слободка древорезов стоном стонала. Раньше, сказывают, сам первым ходоком слыл по женской части, а как под землёй побывал – ровно с цепи сорвался, блуд искоренять начал… Придёшь к нему с жертвенными идольцами, а он тебя пытать: «Влагаешь ли персты в удицу супруги?» Да какое твоё дело, куда я ей и что влагаю? Твоя, что ли, супруга-то? А чуть не так ответишь – искупай грех, неси лишнюю берендейку. А то ещё соберёт слобожан и начнёт баб попрекать заочно. Все их непотребства припомнит: и кивания, и мигания, и хребтом виляния… Сквернавицами честит, душегубицами… Зардеешься, слушаючи… Взял было да запретил посягать на жён по нечётным дням… Ну тут уж не стерпели – хотели идти бить его всей слободкой, и побили бы, кабы Шумок не стал отговаривать… Потоптали сгоряча самого Шумка, а на волхва уже сердца не хватило…

Трудные пошли времена, крутые. Царь-батюшка Берендей, провались он совсем, указами донял, сволочане вконец срам утратили – цены опять на хлебушек подняли. Эх, житьё-бытьё – вставши да за вытьё!

Старый Пихто Твердятич поправил на плече суму и, опираясь на батожок, закултыхал по горбатой улочке к слободскому торгу. Отжил век, а пришибить некому… Вроде и от внука отрёкся вовремя, и двор сберёг, и дом, а всё одно ложись да помирай. Думал сперва: погневается батюшка-царь, погневается – да и смилуется. В прежние времена, как помнится, тем завсегда и кончалось… Да только где они, прежние-то времена?

Что ни утро брёл Пихто Твердятич на торг указы слушать – всё ждал, когда Кудыке его непутёвому прощение выйдет. Так и не дождался… Ну а дальше дело известное: взвыла да пошла из кармана мошна! Выточенные внуком идольцы разлетелись меньше чем за месяц, хоть и трясся над каждым старый, как над младенчиком. Побираться – неловко, да и не подаст никто. Стало быть, одно только и осталось – разорять помаленьку дом, распродавать по брёвнышку…

Навстречу по узкой улочке пара огромных вороных меринов влекла тяжёлую греческую телегу на восьми катках взамен четырёх колёс. Дед заблаговременно отступил в закоулок, пропуская повозку, пригляделся, что везут, и охнул. Из-под холстины торчала человеческая рука небывалой белизны. Точь-в-точь греческий камень мрамор… А спустя малое время старый смекнул, что мрамор это и есть. На телеге везли голого греческого идола, и почему-то в сторону капища… Плюнул дед и похромал дальше. Не любил он греков, а уж богов их срамных – тем более…

– Эй, старче… – негромко и гнусаво окликнул кто-то.

Пихто Твердятич упёр в землю батожок и повернул голову. В двух шагах от него, держа в поводу ладную гнедоподвласую лошадку, парился в крытой малиновым сукном шубейке рослый тугомордый отрок с дутой золотой серьгой в левом ухе. Из берегинь, не иначе. Ишь вороньё! Почуяли падаль…

– Здравствовать тебе, молодец… – прошамкал Пихто Твердятич. – Никак милостыню надумал подать?

Берегиня тупо моргнул. Такой, пожалуй, подаст! Руку прожжёт его денежка…

– Внук тебе кланяться велел, – всё так же тихо и равнодушно прогнусил отрок и как бы невзначай обозрел улочку из конца в конец.

Старого лесу кочерга Пихто Твердятич сурово сдвинул лохматые и словно бы побитые молью брови.

– Нет у меня никакого внука! – сказал, как узлом завязал. – А ежели и есть, то знать его не знаю… Смутьян он, внук-то, козни против царя-батюшки строил…

Повернулся и покултыхал дальше, сердито тыча в землю батожком. Отрок не отставал.

– Слышь, дед… – бормотал он, облизывая толстые губы и продолжая озираться. – Ты ветошью-то не прикидывайся… Велено было поклон передать, вот и передаю…

Пихто Твердятич ковылял, упрямо подобрав рот и вроде бы не слыша ни словечка. Берегиня отвязался лишь у самого торга, выбранился по-иноземному, вскочил в седёлышко – и сгинул. Старый Пихто Твердятич осуждающе посмотрел ему вслед. Нет чтобы в задницу деда послать, а он, вишь, по-гречески: в афедрон![89] Тьфу! Житья уже не стало от инородцев, а тут ещё свои из себя еллинов корчат…

Да, с берегинями ныне держи ухо востро… Лестью душу вынут: ты-де, старичок, домишко свой в наследство нам отпиши, а мы, мол, тебя за это до самой смерти холить будем, лелеять… А потом, глядишь, либо утонул старичок, либо в овражек по слабости грянулся… Улелеяли, стало быть, до смерти…

Ловко он, прощелыга, насчёт Кудыки-то заехал… Кланяться, дескать, велел! Да только старого Пихто Твердятича такими шутками не проймёшь. Чуть заикнёшься про смутьяна-внука – глядь, уже и сам в смутьянах! Половину дома – в казну, а половину – тугомордому доносчику в малиновой шубейке…

Шумела на торгу незнакомая, вывернутая наизнанку жизнь. Там и сям мелькали смуглые греческие рожи, попадались и бледные, как поганка, варяжские. А уж торговали подчас этаким, чему и названия-то в родном берендейском наречии не подберёшь. Одно утешенье – сволочан стало поменьше… Опасались сволочане теплынцев и правильно делали. Так что хлебушко на слободской торг привозили за них теперь всё те же варяги и драли, псы, втридорога.

«Афедрон!» Вот ведь дожили! Язык уже свой природный забывать начали, того и гляди вовсе на заморский лад заблекочем… Хорошее же слово – «забродыга»! Нет, надо им обязательно загнуть по-гречески – «охломон»…[90] А вместо «суматоха» – «катавасия»…[91] Впору уши затыкать.

* * *

Ежели достичь тех мест, где в тёплую Вытеклу впадает мелкая, на диво студёная речушка Истерва, и пойти вверх по течению той речушки, оставив по правую руку Навьи Кущи, а по левую тёмный сосновый бор, то рано или поздно выбредешь к южным рубежам страны берендеев. Увидишь, как пишет на севере извечную свою дугу светлое и тресветлое наше солнышко, а оборотившись, узришь нетающие сугробы Серой Сумеречи, где и берёт начало тот слабенький ручеёк, по берегу которого ты вышел на край света.

А ночью заполощутся на юго-востоке смутные сполохи, отблески незримого отсюда варяжского солнышка, у которого, сказывают, с нашим полдня разницы… Лета здесь, почитай, и не бывает. Как ни раскаляй добросиянное, как ни набивай его до отказа резными чурками – зябко, берендеи, зябко… Ну, не так, конечно, как на севере, в Чёрной Сумеречи, где и вовсе вечная мерзлота, но всё же…

Понятно, что ни берендеи, ни варяги в эту глушь даже и не совались. Но вот однажды, а точнее молвить – сразу после смертного подвига богатыря Ахтака, тишина южного порубежья была порушена звоном стали и треском кренящихся стволов. Лес валили подряд, без разбора. Наскоро оттяпывали верхушку, отсекали сучья и сбрасывали хлыст в студёную Истерву. Кудыка лишь ужасался, глядючи на забитые ветвями и щепой просеки да на высокие некорчёванные пни. Сколько древесины пропадает ни за ковшик винца!

Повелением Завида Хотеныча людишек снимали с отгрузки, с золы, а то и с жёлоба – и гнали на рубку леса. Каждый обух – на счету. Волхвы на капищах внезапно ожесточили сердца и за малейшую провинность принялись отправлять живых берендеев в преисподнюю. Скрипели вороты замшелых колодцев, голосили бабы. Под землёй очумелым жертвам вручали новенькие топорики греческой выковки и, даже не дав очухаться, посылали на лесоповал. Отовсюду стягивались к снежным верховьям ватаги леших.

Кудыка чуял нутром, что здесь, на берегах Истервы, решается его судьба. Не железом, чай, махать заставили и не брёвна таскать! Суровый Завид Хотеныч приказал своему любимцу изладить на порогах да на отмелях переволоки, чтобы лес шёл к Вытекле бесперебойно. Не шутка, чай…

Целыми днями бывший древорез метался от одной излучины к другой, лаялся с десятниками, требовал людишек для земляных работ, ладил собственноручно плотины да вороты. За лишнее сброшенное в Истерву бревно готов был убить. На делянках его побаивались, а кое-кто уже начинал хвалить по изотчеству – Кудыка Чудиныч…

И лес шёл по Истерве бесперебойно. На излучинах – ни одного затора. Единственное, чего Кудыка никак не мог уразуметь, – зачем рубим-то? Да ещё в такой спешке…

На одной из просек повстречался ему старый знакомец – задумчивый леший Аука, поставленный старшим над небольшой ватагой лесорубов, набранной сплошь из берендеев, угодивших недавно в жертвенный колодец. Лешего они боялись до дрожи. Обрадованный Кудыка отвёл друга в сторонку и робко кое о чём попытал.

– Зачем рубим? – переспросил Аука, уставив на древореза кроткие голубенькие глазки. – Ну а как иначе? С греками-то за кидало надо чем-то рассчитываться? Вот брёвнами, стало быть, и платим… Да ещё идолов они нам всучили мраморных… А у нас-то, кроме леса, и нет ничего…

– Каких ещё идолов? – не понял Кудыка.

– Мраморных, – повторил Аука.

– А на кой они нам пёс нужны-то?

– Да ни на кой, – молвил леший. – Просто греки-то вишь какой народ? Обсчитают, обмеряют и твою же сдачу с тебя возьмут. Раскумекали, что нам без кидала не быть, – возьми и приложи к нему идолов! Отдельно, мол, не продаём… У них-то у самих этих истуканов уж и девать некуда. Куда ни плюнь – истукан… Ну, розмысл с князюшкой покряхтели-покряхтели да и согласились…

– А мы-то их куда денем?

Аука пожал плечами:

– Да на капище, видать… Зевес за Перуна сойдёт, Афродитка – за Мокошь…

– А почему в верховьях рубим? – не отставал Кудыка. – По Вытекле тоже ведь лесу хватает. И плоты вязать сподручнее…

– Да этому-то лесу, что в верховьях, – безмятежно пояснил голубоглазый Аука, – всё равно пропадать. Вымерзнет так и так…

Вечером в землянке Кудыка засветил лучину и, достав из сумы кожаную книгу с тугими застёжками, принялся вновь елозить перстами по страницам. «Катапульта, сиречь кидало». Листнул, нашёл чертёж, покачал головушкой… С одного конца хитро, с другого мудрёней того, а в серёдке ум за разум заходит… И потом есть ведь уже у берендеев одно кидало – за Кудыкиными горами! Другое-то зачем? Про запас, что ли? Не иначе старое износилось, а теперь вот новое ладят…

Смутно как-то всё, тревожно… И почему Аука сказал, что лес в верховьях Истервы вымерзнет? Кудыка нашёл уголёк и вывел на доске врытого в земляной пол стола овальчатый вселенный круг. Обозначил справа Кудыкины горы, слева – Теплынь-озеро, в серёдке пометил слободку и развалины мёртвого города. Провёл Сволочь и Вытеклу, дорисовал тоненькую Истерву… И вышло у Кудыки, что лес на южных рубежах вырубается клином, как бы разваливающим страну берендеев надвое… Ох, неспроста… Ну да ладно…

Наладчик затёр чертёж рукавицей, книгу застегнул и отправил обратно в суму, а сам призадумался вдруг: как там старый дед Пихто Твердятич? Передали ему поклон от внука али как? Ну да раз сам Завид Хотеныч кому-то велел письмишко доставить, стало быть доставили…

Топоры над речкой Истервой звенели всё реже, треснула, пала с нарастающим шумом сосна…

– Кончай работу! – зычно объявил кто-то издалече. – А сучья завтра уж оттяпаем, поутру…

* * *

Отбросив поводья подручному отроку, князюшка Теплынский Столпосвят ступил на Ярилину Дорогу и неспешно направился к капищу. Замшелые деревянные идолы, извлечённые из земли, громоздились ныне чёрной поленницей, и двое волхвов с высоко закатанными рукавами уже разнимали их на чурбачки двуручной пилой. А вокруг жертвенного колодца стояли теперь полукругом на тёсаных основаньях голые гладкие истуканы из греческого камня мрамора.

Ретивый кудесник Докука трудился вовсю, отшибая у кумиров обухом мужские и женские признаки. Особливо его удручала срамная богиня Афродитка. Ну, что груди сколол – ладно, а вот руки-то ему чем не угодили? Ту стыдобу, что нельзя было отшибить, кудесник укутывал дерюжкой. Хотя, может, оно и правильно… А то больно уж на людей похожи идолы-то, ажно оторопь берёт…

– Ну, здравствуй, кудесниче… – огласил князюшка Ярилину Дорогу гулким своим рокочущим голосом. – Вот потолковать с тобой пришёл. Ты уж не обессудь, отвлекись. Положь топорик-то…

Докука сшиб ещё одну мраморную принадлежность, оглянулся недовольно и, помедлив, заткнул орудие за пояс. Подойдя, отдал поклон. Князюшка окинул волхва лукавым и пристальным взором из-под дремучей брови.

– Что ж ты, друг ситный, решетом прогроханный? – с добродушной насмешкой пожурил он. – Я тебя, понимаешь, из преисподней вынул, на боярышне вон женить хотел, волхвом сделал, а ты то неспособным скажешься, то ещё какую пакость учинишь…

Докука вытер ладони о сермяжную грудь и, набычась, уставился на плоские камни под ногами.

– На блуд гонение воздвиг? – зловеще-вкрадчиво вопросил князь. – Доброе дело… Ибо идольцев больше приносить стали… Двоих вчера за неестественные страсти в бадье спустил? Тоже хвалю… Там им самое место. Ибо рабочих рук под землёй сейчас не хватает… Народишко взвыл от строгости твоей? И это неплохо… Ибо пора, пора людишек подымать… – Тут князюшка насупился и, вскинув головушку, грозно воспылал очами. – Но мозговницей-то иногда трясти надо? – грянул он, да так, что у волхвов пилу заело. – Всем ведь ведомо, что в кудесники ты моими стараньями попал! Что ж ты против меня-то народ обращаешь? – Столпосвят передохнул и вроде бы смягчился. – Так что в следующий раз, когда за блуд кого карать будешь, возьми да и скажи: не по своей-де воле вас, братие, допекаю – царь-батюшка со Всеволоком велели… Или даже просто: Всеволок, мол… А про царя – не надо… Так-то вот, кудесниче! Уразумел?

Докука угрюмо кивнул.

Глава 16. Двойной день

Откуда все узнали о грамоте главного розмысла – неведомо, но только зашевелились, загудели недра земные, полез из клетей встревоженный народишко. На участках бросали работу, били в железные доски, созывая чумазый люд на вече.

– Нажир Бранятич! – тоненько, жалобно крикнула Чернава пробегавшему мимо сотнику. – Неужто взаправду?

Тот лишь дико на неё глянул и, не ответив, полетел дальше. К Завиду Хотенычу, не иначе. Оборвалось сердчишко. Стало быть, и впрямь скинули розмысла. А коли так, то и любимцам его не удержаться. Кудыке Чудинычу, к примеру… Да и жёнушке его Чернаве не поздоровится… Кто розмыслихе ворожил в Навьих Кущах, а? След, из-под Родислава Бутыча вынутый, кто гвоздём приколачивал?

Выла, стонала чугунная доска на извороте, визгливо отвечали ей такие же доски с участков… Чернава подхватилась и тоже кинулась бежать. Ворвавшись на раскладку, выдрала молот из рук оскаленной Малуши и, оскалившись сама, вскинула его над головой.

– Бабоньки! – пронзительно завопила Чернава, неистово потрясая железом. – Жить-то как будем? Да ежели розмысла нашего сместят, то и грекам окорот дадут! Ни берендейки никому не продашь, денежки щербатой не выручишь!

* * *

Глуховато и отрывисто Завид Хотеныч огласил грамоту об отставке до конца, бросил скорописчатую на стол и поднял тёмные запавшие глаза. Увидел схваченные гримасами лица сотников, усмехнулся невесело:

– Что присоветуете?

Сотники ожили, заворочались осторожно, закряхтели. Что тут скажешь? Каждого из них остроокий Завид Хотеныч приметил ещё новичком полоротым, каждого брал в оборот, уму-разуму учил, в десятники выводил, в сотники. Зёрнышко к зёрнышку людей подбирал… Да вот беда: по Уставу-то Работ слово главного розмысла – закон для всей преисподней. А тут не слово, тут грамота, да ещё и своеручного начертания… По писаному-то – что по тёсаному…

– Может, прошение всем участком подать? – проскулил Нажир Бранятич. – Так, мол, и так, покорнейше, мол, припадаем к стопам, ну и того, стало быть…

Не доискался словца и расстроенно махнул вялой дланью.

– Прошение… – злобно проворчали из угла. – Пособит оно тебе, твоё прошение! Тут не просить, тут давно за кадык брать пора…

После такой бесстрашной речи сотники и вовсе прижухли. Опальный розмысл молчал, въедаясь очами в каждого по очереди.

– Люта Незнамыча, небось, не тронут… – проговорил кто-то горестно. – А у него, почитай, на участке что ни день, то проруха… У кого изделие в полный откат ушло? Да кабы тогда не Завид Хотеныч, на полдня бы восход задержали…

– А сто зе Лют Незнамиц? – встрепенулся сидящий по левую руку от розмысла чернявый грек. – Словецка не молвил?

На грека посмотрели с безнадёжным вздохом. Замолвит тебе, пожалуй, Лют Незнамыч словечко, жди… Храбрость-то у него есть, да только, вишь, за кустом припрятана…

И как знать, может, и покорились бы, повздыхав да покряхтев, но тут дверь рванули снаружи за скобу, и в клеть ворвалась разъярённая чумазая раскладчица, а вслед за нею влетел бабий визгливый гомон.

– Завид Хотеныч! Милостивец! – крикнула явившаяся без спроса. – Всей раскладкой тебя молим! Порви ты эту грамоту!

– Порви-и! – бесновато взвыла толпа у неё за спиной.

Розмысл вновь усмехнулся и сделал знак прикрыть дверь. Стало малость потише.

– Значит… говоришь… Чернава… порвать? – произнося врастяжку каждое слово, молвил Завид Хотеныч. – Добро… Порву. А потом что?

– Да мы за тебя… – Чернава задохнулась и вспомнила вдруг страшные слова десятника Мураша. – Солнышко в Теплынь-озере утопим! Преисподнюю спалим!

Все так и спрянули с лавок.

– Цыц! Баба! – рявкнул огромный звероподобный сотник чальщиков.

– Молчать! – полоснул резкий голос розмысла. Завид Хотеныч снова повернулся к Чернаве, прожёг взором. – Поди скажи всем, чтобы собрались у пристани. Громадой решать будем…

* * *

Когда Кудыка тем памятным давним вечером протискивался с обозом меж сизо-чёрных хребтов золы, ему лишь с непривычки почудилось, что людишек на берегу много. А на участке тогда суетилась всего-то навсего одна смена. Теперь же шевелящаяся толпа разлилась от жерла до перечапа, не оставив нигде ни островка. Стояли даже на камнях волнореза и во рву, хотя со дна жёлоба мало что увидишь. Низким угловатым утёсом чуть выступала из людского скопища голая пристань. Одиноко прямился на самом её краешке опальный розмысл, нависало над головами разбухшее вечернее солнце, плавала по багровому шару броневая заплата. А высоко над заморским берегом сияло едва начавшее розоветь греческое светило. В алой закатной воде пресмыкались ужами золотые отблески.

На камни причала взбирались по очереди главари да горланы и, надседаясь, норовили переорать сдвоенный ропот преогромной толпы и разболтавшегося Теплынь-озера, где волна шла на этот раз противно ветру, чистоплеском.

– Ну а дальше-то что? – жалобно вскрикивал сотник Нажир Бранятич, то и дело подаваясь вперёд и хватая себя обеими руками за рёбра, будто проверял, целы ли. – Не ведаете? А я вам скажу, что дальше! Перво-наперво Родислав Бутыч даст знать батюшке-царю, что участок наш возмутился против законной власти…

– Это кто нам батюшка? – взвыл из толпы десятник Мураш. – Ты кого это нам, морда твоя варяжская, в батюшки прочишь? Один у нас батюшка у навьих – Завид Хотеныч!

– Да ты к слову-то не цепляйся! – крикнул ему с пристани Нажир. – Батюшка не батюшка, а вот прикажет Столпосвяту снять наш участок с кормления – что тогда делать будешь? Чурки глодать?

За махиною перечапа виднелись в розово-млечном мареве тёмные плоты, влекомые тягою лошадиной вдоль лукоморья. Хитрый всё-таки народ эти греки – нарочно для такой оказии дорогу по берегу протеребили: от Истервы и до самой аж до Еллады…

– Да ещё и войско нашлёт, чего доброго! – не унимался Нажир.

– Осунется! – звонко полетело в ответ. – Чурыня вон с участка Люта Незнамыча две рати одной кочергой разогнал!

Сотник вновь подался вперёд, истово подхватил себя под рёбра, желая, видно, возразить, но тут его как бы смыло с причала, а на месте его возник ощеренный Ухмыл.

– Где ты был, Родислав Бутыч, когда солнышку полный откат вышел? – выпятив кадык, рыдающе крикнул он, будто и впрямь надеялся, что крик его долетит до речки Сволочи и достигнет ушей главного розмысла преисподней.

Толпа взревела и жаждуще подхлынула к камням пристани.

– Где ты был, когда мы ему окорот давали и попятно на лунку вскатывали? – выждав, когда народный вопль спадёт, снова возрыдал Ухмыл. – Ты о чём тогда мыслил, хрыч взлизанный? О том, как горю пособить? Или о том, как бы Завиду Хотенычу яму вырыть? Думаешь, на самого лопаты не выросло?

Долго, долго не слышно было после этих слов плеска Теплынь-озера. Рёв стоял такой, что мнилось, будто и не толпа воет, а солнышко раньше времени падает…

– И вот что я вам, братие, скажу! – осипнув, надрывался Ухмыл. – Надо участок Люта Незнамыча подымать! Ежели два участка всколыхнутся – это, считай, половина преисподней! Ничего они тогда с нами не сделают!

Захрипел, махнул рукой и спрыгнул в толпу, а на причал уже выбрался вёрткий чернявый грек – тот самый, что сидел тогда в клети по левую руку от розмысла.

– Ми, греки, – цестны целовеки! – начал он. – Мине Лют Незнамиц сто тетрадрахм[92] долзен… И сотник его Цуриня тозе долзен… Вот они где у меня все – в зепи!

Стоявшие поближе злорадно взгоготнули, но вскоре уразумели, что грек имел в виду как раз зепь, то бишь привесной карман, причём произнёс это словцо на диво правильно. Околотился, видать, в людях-то…

Заслышав смех, чернявый обиделся, взмахнул руками и стал запальчиво доказывать, что в зепи у него не только розмысл с сотником, но и весь участок Люта Незнамыча…

Распалившись, он уже принялся потрясать бирками, на которых у него были зарублены все должники, однако стоявший дотоле неподвижно Завид Хотеныч внезапно вскинул голову, и по толпе прошла рябь – все тревожно повернулись к розмыслу. Грек растерянно умолк, закрутил башкой.

– Да что они там, пьяные все, что ли? – гаркнул Завид Хотеныч, уставив обезумевшие тёмные глаза поверх толпы.

Наконец смекнули оглянуться – и обмерли. Над чёрно-сизо-розовыми хребтами золы сиял краешек возносящегося в небо нечётного солнышка берендеев. В то время как чётное ещё только клонилось к закату…

* * *

А вот такой оплошности и впрямь никогда не приключалось. Ну, бывало, что протянем с ночью, изредка стрясётся и так, что погаснет добросиянное в полёте, и волхвы долго потом толкуют доверчивым селянам о каком-то там солнечном затмении… Но чтобы выгнать в небушко оба изделия разом? В один и тот же день?

Однако Завид Хотеныч ошибся, гаркнув насчёт пьяных. Отнюдь не с похмелья метнули до срока из-за Кудыкиных гор светлое и тресветлое наше солнышко. Да и Родислав Бутыч погорячился, объявив на следующее утро, что виной всему теплынские засланцы-лазутчики. Просто известная сплетница да повирушка Плюгава с участка загрузки шепнула жене сотника, что муженёк её… А впрочем, пёс её знает, что она там шепнула! Может, и не шептала ничего… Ведомо только, что ревнивая сотница налетела на своего ладушку и, расчепыжив в пух[93], принялась гонять по всему кидалу, то бишь катапульте, причём с греческой лампой в руках, хотя Уставом Работ строжайше запрещено подходить с огнём к загруженному чурками изделию ближе чем на девять переплёвов. Мало того, метнув лампу в головушку супруга, сотница промахнулась и вмазала скляницей в снаряжённое, готовое к запуску солнышко. Лампа лопнула, горящее масло затекло в одно из поддувальных дыхалец, и тресветлое, жутко молвить, занялось, да так споро, что и не подступись…

Тушить его даже и не дерзнули. Раскалённое докрасна ядро продержали на рычаге сколько могли, а потом розмысл Вышата Серославич, видя, что начинает уже рдеть само кидало, приказал пущать…

Стон прошёл над страной берендеев. Только-только собрались вечерять – и вдруг такие чудеса! Поначалу решили, что конец света, похватали идольцев, какие были, рухлядишку всякую, утварь, что подороже, и кинулись на капище – жертвовать. С собой-то ведь на тот свет не возьмёшь… А иные бежали с колами да вилами – чаяли, что успеют ещё волхвов порешить. Однако, пока добрались до Ярилиной Дороги, чётное солнышко кануло в Теплынь-озеро, нечётное же вознеслось, припекло, засияло, и остановились берендеи в растерянности. Земля вроде не тряслась, небо не падало… Всё-таки, наверное, не конец это был света – так, знамение…

Но на капище всё же пошли – попытать волхвов, что сие диво означало… Суровый кудесник Докука принял принесённые во множестве берендейки, хрипло спел хвалебную песнь, а когда принялись донимать вопросами, отвечал сердито и уклончиво:

– Блудить меньше стали. Вот солнышко, вишь, и пожаловало вас, треокаянных, двойным днём…

Ишь ты… Покручивая головой, вернулись в слободку, даже и не ведая, что теперь делать-то: опочив ли держать или же, напротив, за утренние дела приниматься?

Да нет, какой уж там опочив! А тут ещё слушок просквозил, что ласковый князюшка Столпосвят ослобонился из-под лютой стражи царской и будет перед народом речь творить…

– Из-под какой из-под стражи? Поди проспись да прочихайся! Он и под стражей-то не был…

– Ка-ак не был? Куда ни направит стопы – за ним храбров пять, а то и шесть, все в кольчугах да с сабельками!

– Так они вон и сейчас за ним по пятам ходят!

– Эва! Сравнил! Раньше-то – стража, а теперь-то – свита!

– Да башка ты стоеросова! Храбры-то те же самые!

– А ты… Прихвостень ты сволочанский, вот ты кто!

Потекли всей слободкою на торг, стали ждать князюшку… И явился милостивец. Надёжа наша и опора… Личико смуглое малость обрезалось – от скорбных дум, не иначе. Легко ли, чай, в неволюшке-то в царской! А как выпрямился в седле, как блеснул весёлыми очами из-под грозных бровей – эх, отхлынь, тоска, подхлынь, отрада! Жить захотелось!

– Дивно, дивно… – Не золота труба вострубила – князюшка возговорил, Столпосвят.

Вроде бы и негромко возговорил, а отдалось по всей площади. Уронил головушку и, как всегда, призадумался. Глядел народ в умилении на своего заступника, светлые слёзы смаргивал… Вот поднял князюшка дремучую бровь, окинул всех мудрым понимающим оком…

– А чему дивиться-то? – спросил он вдруг, да запросто так, по-свойски, по-теплынски. – Солнышко-то, чай, неспроста нам дважды явилось! Такой уж ныне день…

Ахнули слобожане, замерли с разинутыми ртами, припоминая. А какой ныне день-то? Так ничего и не припомнив, уставились снова на князюшку. Старый Пихто Твердятич, уперев батожок в площадную пыль, оттопырил праздной рукой туговатое ухо.

– Не помните? – укоризненно громыхнул Столпосвят. – Так я напомню… Ровно тридцать восемь дней назад битва была… Лютая битва, кровавая! Заступили путь на речке на Сволочи отважные сыны земли теплынской бесчисленным ратям алчного да хищного Всеволока… И гостей незваных употчевали, и сами полегли… Эх, теплынцы! Солнышко помнит, а вы уж забыли…

Зашептался народ, пальцы принялся загибать, шевеля губами. Тридцать восемь там дней прошло, не тридцать восемь… Нешто их кто считал!

– Вспомним всех поимённо! – колоколом загудел князь. – Всех, кто пал в этой битве! Старого воеводу Полкана, что, презревши преклонный возраст, рубился со сволочанами, пока не изронил храбрую душу свою! Вспомним и тех, уцелевших в битве, но настигнутых царским гневом… Кудыку с Докукой! Да что тут долго толковать! Сами знаете, скольких мы тогда недосчитались…

Бабы тут же ударились в слёзы. То ли старенького Полкана Удатого жалко стало, то ли вновь закручинились по ушедшему в волхвы Докуке. Других-то потерь, честно говоря, как-то не припоминалось.

Старого лесу кочерга Пихто Твердятич выпрямил хребеток и, приосанившись, огляделся. Высмотрел в толпе крытую малиновым сукном шубейку и погрозил издали батожком.

– Восславим же светлое и тресветлое наше солнышко, – рёк громоподобно Столпосвят, – ибо не помогли бы нам без него ни доблесть, ни сабелька, ни копьецо! Разверзло добросиянное недра земные да напустило на ворогов преужасного воина, единым ударом богатыря Ахтака наземь повергшего! А ныне ведомо стало о бесславной гибели Ахтаковой! Затеялся, вишь, дерзкий по Ярилиной Дороге на борзом коне проехати! Да только осерчало златоподобное, гневом воспылало… Думал Ахтак в пещерах укрыться – так оно его и в пещерах нашло!

Дрогнул люд, смутился. Плоскыня-то с Брусилой рассказывали, что Ахтака сыра земля поглотила, а на самом-то деле вон оно как вышло-то…

– Так что не зря, не зря нам, теплынцы, солнышко сегодня оба своих лика явило! Предостерегает тресветлое… О чём, спрашиваете? Отвечу… – Князюшка, по обыкновению, свёл голос на рокочущие низы и примолк. Зная ухватки милостивца и защитника своего, прочие тоже затаили дух – ждали, чем ещё огорошит. – Битва битву кличет! – зычно объявил князь. – Так и надлежит знамение разуметь… Всеволок-то опять, сказывают, рать исполчил, мало ему показалось прошлого-то разу…

Переглянулись, заскребли в бородах да в затылках. Вон он, стало быть, куда клонит… В битву, стало быть, снова… Да хотя бы и в битву – от такой-то жизни!

* * *

Жара в тот день стояла – хоть яйца на ладошке пеки. Дрожал раскалённый воздух, изнывала, скучнела молодая травка. Так, глядишь, и засуху учинить недолго…

Велев теплынцам исполниться ратного духа, ускакал князюшка. Клики смолкли. Загудело людское сонмище, забродило, а самые ретивые двинулись ватагами к Мизгирь-озеру на боярский двор – копьеца попросить али кистенишка…

– Слышь, молодец… – прошамкал продравшийся сквозь толпу старый Пихто Твердятич, дёргая за малиновый рукав.

Берегиня повернул к нему тугое, словно бисером унизанное личико. Томно, чай, в шубейке-то, припекает! Ну да дело молодое, а жар – он костей не ломит…

– Князюшка-то, а? – неспроста завёл старый. – Слыхал, как он про внука-то про моего? Отважный, говорит, сын земли теплынской!

– Подержи… – сквозь зубы сказал ему берегиня и вручил конский повод.

Отряс оба рукава до локтей и растопырил усаженные перстнями пальцы.

– Дед! – прогнусил он в сердцах. – Доел ты меня уже и выглодал, бдя… Тебе поклон от внука на словах сказывают, а ты ещё кобенишься!

– Ну а кроме-то? – весь затрепетав, жадно спросил Пихто Твердятич. – Только на словах али ещё на чём?

Не до вежества было старому – хлебушка бы укусить. Дыру-то во рту ничем ведь не зачинишь, жива душа калачика просит…

Берегиня забрал повод и недовольно огляделся.

– Ушей много, – молвил он. – Отойдём-ка, дед, в закоулок, там и потолкуем…

Припадая на батожок, выбрался старый вослед за тугомордым с площади. Берегиня сунул окованную перстнями лапу в седельную суму и извлёк оттуда лоскуток пергамента. Подал, надменно отвернув мурло. Ежели кто со стороны углядит – подумает: милостыню дед выворковал…

Тоскливо защемило сердце у старого. Он-то чаял, что мучицы внук переслал али крупки какой… Ан, вишь, грамотку… Верно, сидит Кудыка сам в дремучем лесу, зубами щёлкает да в ноготок свищет. Одно смутно: в лесу сидит, а с письмишком к деду берегинь шлёт… Да и письмишко-то не берестяное… Где ж это он, забродыга, пергаментом разжился?

Пихто Твердятич насупился, развил грамотку и, отнеся подале от глаз, принялся читать:

«Солнышку моему сиятелю, свету моему совету, старому дедушке Пихто Твердятичу – внучище его недостойный Кудыка челишком бьёт…»

Ишь ты, завернул… Потеплело на сердце. Зажмурился старый, ровно маслица лизнувши.

«Дед, – продолжал Кудыка. – Серебришко я перепрятал. Отыми половицу, да не ту, что справа от печи, – левую отыми, вот там оно и есть. Передавших грамотку не забижай, я с ними при случае ещё денежку пришлю, когда та вся выйдет. Засим писавый кланяюсь…»

Заробев, Пихто Твердятич отнял слабые глаза от грамотки и воззрился, часто взмаргивая, на распаренного берегиню. Что рыло, что шубейка – цвет один…

– Кто ж он теперь-то? – еле выпершил дед. – Уж не в разбой ли, часом, ударился?

Берегиня скроил таинственное изличье, сплюнул, огляделся.

– Не знаю, дед, – прогнусил он тихо и значительно. – Но круто, говорят, взлетел, крутенько… Кощей – и тот о нём уже наслышан. Вот и смекай…

– Так а письмишко-то кто передал?

– Говорю ж тебе: от Кощея пришли…

– А ты-то сам не от Кощея разве? – опешил старый.

– Куда там! – вздохнул тугомордый отрок. – От подручных его. Сам-то Кощей, вишь, глубоко закопался, личика не кажет. Ежели и встретится с кем, то разве с боярином каким, а то и с самим князюшкой… Однако прощай, дед. Недосуг мне. Ежели понадоблюсь – дай знать…

С этими словами берегиня махнул в седло, и гнедоподвласый конёк понёс его по улочке ладной нагрункой[94] – с отволочкою задних ног…

Смотрел ему вслед старый Пихто Твердятич, слёзы смигивал.

«Ай, внуче… Ай, внуче…»

* * *

Нет, ну её к ляду, такую милость! Пожаловало, называется, красно солнышко чад своих! Работать два дня подряд без отдыха – шутка, что ли? Да ещё и ни на один храпок не прилёгши! И ежели прав был кудесник Докука, что, мол, возрадовалось тресветлое общему воздержанию, то лучше уж снова во блуд удариться…

Ко второму за день закату изнемог князюшка Столпосвят, с голоса спал. Как вскинулся в седло при виде знамения, так и метался, сердешный, по градам и весям теплынским – собирал людишек на рыночных площадях, речи творил… Лошадушка вся от пены белая, сменить пришлось. Будь на его месте кто другой, духом послабже, жилою потоньше, – ей-ей, не выдержал бы: закрыл глазки да лёг на салазки… Да только не из таких князюшка-то наш! Нутром чуял: не тот нынче день, чтобы в праздности да неге полёживать. Тут так: не удержался за гриву – за хвост не удержишься… Куй, пока брызжет!

Спешившись у высокого боярского крыльца, князюшка опёрся на окатистое надёжное плечо Блуда Чадовича, постоял, перевёл дух и лишь после этого поднялся, тяжело ступая, по лесенке с хитро выточенными перильцами.

– Кликнул? – устало спросил он, даже и личика не повернув в сторону боярина.

– Ждёт… – почтительно молвил тот, поддерживая князюшку под локоток.

Когда подступили к горнице, за дверью кто-то взлепетал по-берендейски, но с греческим выговором:

– Цестны целовеки так не делают! Долзен – плати!

Боярин распахнул дверь перед князем. Пол в горнице устелен был ковром, стол накрыт нарядной скатертью, на окнах – занавесы да наоконники, поставец сиял серебряной посудой. Красовались в тарелях[95] всевозможные яства, а в самой серёдке стола выгибала шею лебедь целая, нерушеная.

На лавке, промакивая тафьёю выпуклую плешь, пригорюнился Лют Незнамыч, а перед ним метался, запальчиво взмахивая руками, смуглый изобиженный грек.

Вяло ответив на приветствия, князюшка сел за стол и принял из рук боярина полный кубок доброго вина. Выцедил, прищурив правое око, закусил заморской маслиной, поставил кубок, призадумался. Потом вскинул бровь и глянул на скукоженное личико розмысла:

– Вишь как оно бывает-то, Лют Незнамыч… На смирного беду нанесёт, а прыткий и сам набежит… Так что не помогло тебе смирение твоё… Влез по уши – полезай и по маковку… На участке-то хоть спокойно?

– Куда там! – Розмысл с горечью махнул тафьёй. – Вече[96] собирают, в доски железные бьют…

– А чего хотят?

– Да зябко молвить, чего хотят, – передёрнув плечиками, отвечал Лют Незнамыч. – Родислава Бутыча скинуть мыслят. А на место его Завида Хотеныча прочат…

– Разумно… – одобрил Столпосвят и мигнул боярину.

Тот живо наполнил кубок.

– Да мало ли что разумно! – вскричал розмысл. – По Уставу Работ…

Князюшка поперхнулся и, проплеснув вино, грянул донышком в стол.

– По Уставу? – взревел он, да так, что из оконного переплёта чуть стёклышки не посыпались. – Это по какому же уставу вы нас позавчера заморозками пожаловали? А сегодня и того чище – ночи лишили! Давно пора в шею гнать этого вашего хрыча Родислава Бутыча, пока он тут светопреставления нам не учинил! И правильно Завид Хотеныч сделал, что грамоту его разорвал! Ишь! Один дельный человек на всю преисподнюю – и того убрать норовят…

– Против главного розмысла – н-не пойду, – выговорил с запинкой бледный Лют Незнамыч.

– Не пойдёс – плати, – тут же заявил чернявый. – Ми, греки, – цестны целовеки…

– Да немыслимо сие! – возопил в отчаянии Лют Незнамыч. – О чём глаголешь, княже? Или грамоту царскую тебе ещё не вручили?

Столпосвят насупил брови и поднёс кубок к улыбнувшимся устам.

– Вручили… – рёк он напевно и выпил. Развёл усы, огладил бородушку. – Велит мне та грамота снять с кормления участок Завида Хотеныча… И пока не покорится, припасов ему не поставлять…

– Так неужто не снимешь?

– Ну почему же… – невозмутимо пророкотал князюшка. – Сниму-у… – Тут он бросил на Люта Незнамыча исполненный грозного лукавства взор. – Только не его участок, а твой. Твой, розмысл! На второй день у людишек животы подведёт – они тебя самого съедят… сольцой не посыпая… А порушь-ка мне, боярин, лебедь белую!

Блуд Чадович взмахнул ножом и, раскроив птицу, поднёс с поклоном на блюде наиболее лакомый кус.

– Неужто и царя не страшишься? – пролепетал ужаснувшийся розмысл. – Прознает ведь…

Вместо ответа Столпосвят взял неспешно в обе руки лебяжью ножку, поднёс было ко рту, как вдруг, опечалившись, вернул на блюдо. Воловий глаз князюшки внезапно налился слезой.

– Царь-то наш батюшка… – молвил князь, в расстройстве отодвигая тарель. – Помер болезный… Вот уж месяц тому, как помер…

– Как?!

– Греческая хворь прикинулась, – утирая глаз согнутым пальчиком, с грустью пояснил Столпосвят. – Кондратий[97] называется…

– А сразу-то почему ж не огласили?

Вздохнул князюшка.

– Да вишь, брат мой окаянный Всеволок смуты испужался… Молил-молил меня никому не сказывать, да и другим запретил. Да только, видать, правды-то не утаишь…

Скорбная и в то же время очумелая тишина постигла горницу. И в тишине этой скрипнула, спела тихонько дверь. На пороге, поджав губки, стояла стройная, как веретёнце, боярышня – заплаканная и сердитая. Окинув беглым взглядом розмысла и дядюшку со Столпосвятом, уставилась исподлобья на грека. Тот не понял – вскинул брови, покатал туда-сюда чёрные маслины глаз, неуверенно цокнул языком…

– Крути, боярин, свадебку, – с отвращением проговорила Шалава Непутятична. – Зарок дала: кого первого сейчас увижу – за того и пойду…

Глава 17. Время смутное

– Так что двум котам в одном мешке не улежаться… – мудро подытожил Ухмыл и надхлебнул стаканчик.

Кудыка хмыкнул и посмотрел на Чернаву. Та сидела, подперев чисто отмытую щёку, и сердито слушала степенный мужской разговор, время от времени придирчиво оглядывая свою новую обитель. Так уж вышло, что после недавней подземной смуты всех попятливых да окарачливых скоренько переобули из сапог в лапти. В число разжалованных попал и робкий сотник Нажир Бранятич – тот самый, кому принадлежало раньше это жильё. Конечно, по сравнению с тесной дырой, где поселили поначалу Кудыку с Чернавой, – хоромы. Две сухие просторные клети, стены обтянуты чистой холстиной, а теперь даже вон и коврик греческий на полу, выменянный всего за дюжину идольцев… А всё ж не Навьи Кущи…

Чернава вздохнула.

– Под котами-то кого разумеешь? – спросила она Ухмыла. – Розмыслов наших или Столпосвята со Всеволоком?

– Да что тех, что других… – небрежно ответствовал тот и примолвил со вздохом: – А всё бабы. Всё они…

– Бабы-то тут при чём? – обиделся Кудыка, но, думается, всё-таки не за баб обиделся – за мужиков.

Что ж мы, в самом-то деле, без женского полу сами и склоки учинить не сможем?

С лесоповала бывший древорез вернулся малость осунувшийся, с незнакомым начальственным блеском в глазах.

– Ну как… – сказал Ухмыл. – Всё с чего началось-то? Перенега со Звениславой сцепились – колом не разворотишь! Наша-то, вишь, с раскладки, из грязи да в князи, а та и впрямь княжна, Всеволоку двоюродной сестрицей приходится… Да и муженёк её Родислав Бутыч сам из бояр… Бела кость…

– Ишь ты! – подивился Кудыка. – Как же это он в розмыслы-то угодил?

– Да запросто! А ты думал, розмыслы сплошь работяги? Вот Коромысл, к примеру… Слыхал о таком? Тот и вовсе из княжьего роду происходил. А смекалист был, сказывают! Не чета нынешним – снасти новые придумывал… Кое-что так в его честь и назвали… – Ухмыл приостановился и подплеснул в стаканы винца. – Ну вот… – продолжил он, покачивая берестяной посудинкой. – И давай, стало быть, это бабьё мужей подбивать: Завида, значит, Хотеныча с Родиславом Бутычем… С тех самых пор распря у них и идёт… Хотя, по правде молвить, у нас в преисподней теплынские участки и раньше со сволочанскими не ладили…

– И кто, мыслишь, верх возьмёт? – с тревогой спросила Чернава.

– Где? Здесь или наверху?

– Да провались он, этот верх! – вспылила Чернава. – Не наверху, чай, живём-то!

– А вот это ты зря… – заметил Ухмыл. – Тут, вишь, такой узел завязался, что и не распустишь. Ежели Завид Хотеныч не удержится, то и Столпосвяту, считай, опалы не миновать. То есть вотчины своей теплынской лишится… Да и наоборот: сгонят Столпосвята – тут уже Завиду Хотенычу беда придёт. Так что ты, Чернава, не горячись… Нам без греков да без князюшки одним эту кашу не расхлебать нипочём. А тут ещё царь-батюшка помер, слыхали?

– Вчера, чётным вечером, – изронил Кудыка, гордый, видать, своей осведомлённостью. – Двойной-то день, сказывают, лишь перед концом света бывает. Ну а старичок, ясно, пужливый – узрел второе солнышко да и сковырнулся… А всё сволочане, сошку иху да об камушек!

Мужики вздохнули и выпили, кстати, за упокой старенького царя-батюшки, не ной его косточка в сырой земле.

Чернава чуть не плюнула с досады, на них глядючи.

– Вашими бы языками да лапти плести! – бросила она. – О деле, чай, спросила! Удержится Завид Хотеныч в розмыслах или нет?

– Ещё как! – надменно рёк Ухмыл. – Этот мосол не для их сусал. Кощея так просто не проглотишь, поперхнёшься Кощеем-то…

– Кем? – обомлев, переспросил Кудыка.

Ухмыл смутился:

– Да это мы так, вишь, промеж собой Завида Хотеныча шутейно кличем… Костлявый потому что… Не слыхал разве?

Кудыка вспомнил лениво поднимающегося с варяжских щегольских санок тугомордого отрока в крытой малиновым сукном шубейке – и, тряхнув головой, поспешно погасил свой стаканчик, не ждя Ухмыла. Собираясь с мыслями, закусил солёным огурчиком.

– А вот у нас в слободке врали, будто теплынские берегини под каким-то Кощеем ходят… – запинаясь, промолвил он. – Неужто розмысл, а?

Ухмыл подумал.

– Да всяко может быть… – как-то нехотя отозвался он. – Завид Хотеныч – муж пронзительный…

Тут в дверь стукнули властной рукой, и Чернава метнулась открывать. Отперев, попятилась. На пороге, весь увешанный оберегами и с посохом в деснице, высился суровый волхв, в котором погорелица, ахнув, признала синеглазого красавца-древореза, когда-то ею отвергнутого и брошенного связанным в землянке.

– Никак Докука? – тоже присмотревшись, ошарашенно молвил её супруг. – Что это ты, брат, кудесником вырядился? Да полно те за косяком-то стоять! Садись, угощайся…

– Пьянствуете, бражники? – глуховато, зловеще вопросил преображённый Докука.

Приблизился к столу, сел и, подумав, набурлил себе полный стакан. Не на капище, чай… Все свои.

Осушил единым духом до берестяного донышка, помолчал, грозно содвинув брови, потом воззрился на Чернаву:

– Говорят, порчу сымать умеешь?

* * *

«Ростом добрый царь Берендей был невелик, ликом благолепен, власы и браду имел серебряны и обильны. Статью прям, хотя годами преклонен. К подвластным берендеям милостив, нравом же незлобив и кроток. Без малого сто лет правил он нами, окаянными, и ни разу не повелел казнить смертью ни единого подданного своего, пусть даже в чём и повинного».

Летописец приостановился и сменил перо. За низким оконцем с вынутым по весне слюдяным переплётом рычала, клокоча, аки пёс цепной, порожистая мутная Сволочь. И точно так же рычала она за другим оконцем, прорубленным в противоположной стене избушки.

«Лишь единожды закрыл добрый царь сердце своё для милости, приказав изгнать преступного купца Мизгиря ради злодеяния, воистину ужасного. А что сказывают, будто того купца утопили по велению царскому в Мизгирь-озере, есть бессмысленная и злобная ложь, врагами распущенная.

Волхвам же, ему неподвластным, – продолжал летописец, – внушал блаженный царь неустанно и кротко, что негоже столь часто низвергать в преисподнюю живых людей, ибо неугодны ясному солнышку жертвы человеческие. Зрячей, рыскучею мыслью оглядев окрестные царства, войною живущие, возлюбил добрый царь Берендей мир и покой. Не слыхано было при нём ни грома сабельного о шеломы железные, ни стонов народных, ни плача жён на высоких стенах».

Тут летописец призадумался. Беда с этим похвальным словом. Всеволок, положим, одобрит, а вот Столпосвят… Не понять Столпосвята. То славит батюшку своего Берендея, а то честит на все корки… Летописец вздохнул, поглядел в одно оконце, в другое. Сволочанский берег был ближе, зато со стороны теплынского намыло долгую отмель – чуть ли не до самого островка, на котором ютилась ветхая избёнка… Вот и гадай, к кому угодишь: к Всеволоку али к Столпосвяту! И угораздило же усопшего царя-батюшку поместить летописца в самую серёдку земли берендейской, чтобы, значит, известия со всех сторон легче было получать!

Летописец сердито ткнул гусиным пером в медную чернильницу и вновь склонился над пергаментом.

«Более же всего, – выводил он, стиснув зубы, – дивился царь Берендей живописанию красот земных. Бывало, что и сам, взявши кисть, садился на позолоченный стулец да писал на теремных столбах красками турьи ноги, простецами за коровьи почитаемые. С народом был ласков, челобитьица от обиженных принимал сам, на бояр сие не возлагая. И за добродетели его подарило светлое и тресветлое солнышко царя нашего батюшку предолгим веком».

Летописец крякнул и, не стерпев, полез под стол за сулеёю доброго вина. Предстояло самое сложное.

«На излёте светлых дней своих, – всё медленнее выводил он, спрятав винцо и обмахнув усишки, – весьма огорчён был царь раздорами…»

Подумав, взял ножичек, выскоблил слово «раздорами», вписал «неурядицами».

«…неурядицами сыновей своих, учинивших лютую сечу на речке Сволочи…»

Ой нет… Про сечу лучше не надо. Битву-то на речке Сволочи Столпосвят со Всеволоком, не поделивши царства, учинили уже после Берендеевой кончины, причём о кончине той ни народу не сказали, ни в свитки не велели вносить… Летописец убрал упоминание о сече и в тоске погрыз перо. Вот ведь закавыка-то! Как же время-то обозначить? Помер месяц назад, а курган над ним лишь вчера воздвигли… А, ладно!

«На излёте светлых дней своих узрел государь в небе грозное знамение, усобицы предвещавшее. Удручённый, взошёл он в свою опочивальню, и се отлетела душа его в Правь. На радость… – Тут летописца прошибла испарина. Снова сличил расстояние до теплынского и до сволочанского берегов, поджал губы, клюнул пером в чернильницу и решительно закончил: – На радость тем, коим предстоящая смута была на выгоду».

* * *

В те самые дни возникло на Мизгирь-озере ещё одно видение. И хотя выглядело оно столь же дивно, как два солнышка в небе или, скажем, плывущие с верховьев брёвна, но причина его была на сей раз более или менее ясна. На смутно зримом сволочанском берегу тучею клубился работный люд. Ежели не лгали ясны глазыньки, вбивали там в превеликом множестве сваи и спешно громоздили каменный причал. Такая заваривалась суматоха, что поглядишь – да и руки врозь!

Встревоженные теплынцы вот уже который день только об этом и перешёптывались. Толковали с уха на ухо, а слышно было с угла на угол. Гудом гудела рыночная площадь. В самом деле, на кой ляд мог понадобиться сволочанам причал на Мизгирь-озере, да ещё и каменный? Ежели мыслят они перехватить у теплынцев торговлю с варягами, то она давно уж перехвачена. Речка-то Варяжка, из Мизгирь-озера изливающаяся, только по сволочанской земле и течёт. А с греками торговлишку так и так не переймёшь, хоть строй причал, хоть не строй… В одном все были согласны: опять этот Всеволок, стяжательством прославленный, затевает какие-то козни.

– Пода-айте, люди добрые, увечному воину, кровушку за вас проливавшему на речке Сволочи… – уныло да жалостливо выводил слободской нищий Телешко. – Плечико пронизано, головушка испроломлена…

Подавали мало и не потому, что Телешка в тот день на речке Сволочи заведомо не было, да и быть не могло, а так – по скудости да по художеству своему.

Возле мучного ряда, ныне сплошь занятого варягами, звенели и ныли струны слепого гусляра Бачилы. Надрывая сердца, пел гусляр о роковом поединке преклонного годами воеводы Полкана Удатого с дерзким сволочанским богатырём Ахтаком:

– Копьями столкнулись – копья извернулись… Саблями махнулись – сабли выщербились…

Старый дед Пихто Твердятич остановился послушать. Короткую нищенскую клюку он сменил на высокий приличный возрасту посох, и хотя припадал на ножку по-прежнему, однако делал это теперь степенно, с важностью.

Потосковав о внуке, заступившем когда-то путь бесчисленной вражьей рати, а сейчас неведомо где обретающемся, положил дед, кряхтя, перед гусляром оббитую берендейку и похромал дальше.

Бирючи на торгу не появлялись. Царские-то, понятно, отошли к Всеволоку, а своих Столпосвят, видать, ещё не назначил. Но стоило об этом старому Пихто Твердятичу подумать, как над толпой воздвиглась шапка на высоком шесте и чья-то лужёная глотка играючи перекрыла людской гомон:

– Слушайте-послушайте, слободские теплынцы, люди княжьи, люди государевы!

Перепутать с каким-либо другим этот зычный, не к месту взрёвывающий голос было просто невозможно. И всё же народ перед тем, как заворчать утробно и двинуться на протяжный сей вопль, подсучивая рукава да перехватывая посподручнее дреколье, опешил и заморгал. Конечно, Шумок всем и каждому известен был своим бесстрашием, но чтобы взять и вот так охально и срамно передразнить крик бирюча, оглашающего указ! Да ещё и шапку вздеть на шест! Заворчали, двинулись, подсучивая да перехватывая, и налетели вдруг на окаменелые спины тех, кто стоял поближе.

Вспрянули на цыпочки, протянули шеи… Да солнышко ты наше тресветлое! Что ж это такое деется-то? В толпе, бросив пальцы на сабельные рукояти, надменно деревянели рылами пятеро суровых храбров из княжьей дружины, а меж ними узрел изумлённый люд благообразно одетого Шумка с шестом в правой руке и свитком пергамента в левой.

– Ведомо стало, – заходился Шумок, – что сволочанский князь Всеволок, пыша на нас злобой, вновь умышляет навести полки свои на теплынскую землю, ради чего повелел сложить с варяжской помощью на Мизгирь-озере превеликую пристань для переправы на сей берег. А вам бы, теплынцам, верным княжьей власти, быть по сему случаю при оружии и зорко следить, не учинит ли враг копания или иные шкодливые лукавства…

И впрямь, как подлинный бирюч, уронил шапку с шеста и победно огляделся, нахлобучив. Народ моргал да покряхтывал. Дивно, ох дивно… Перво-наперво с пристанью… От великого ума, что ли, взбрело сволочанскому князю Всеволоку ладить переправу через Мизгирь-озеро, когда можно отступить вверх по Сволочи перекликов на двадцать – и вброд её! Там куры пеши ходят… А первей того – чудо чудное! Шумок-то, а? Это что ж теперь, и пальцем его не тронь?

– Ты… это… – недоверчиво молвил наконец Плоскыня. – Бирючом, что ли, теперь?

Шумок задорно высморкался.

– А вот пожаловал меня, подлого, князюшка! – объявил он с небрежной лихостью. – За службу верную…

Ну тут и вовсе усомнились. Какая ещё служба? Горло драть да народ смущать? Вот ведь времена пошли! Докуку – в волхвы, Шумка – в бирючи…

– Так ты… что теперь? – всё ещё недоумевал Плоскыня. – Указы будешь оглашать?

– Хочешь, ещё зачту? – с готовностью предложил Шумок.

– А ну!

Шумок немедленно вскинулся на цыпочки.

– Слушайте-послушайте, государевы люди, государеву волю! – грянул он. – Идите в красные ворота на широкий боярский двор! Вереи точёны, столбы золочёны! С широкого двора в новы сени, на часты ступени, в дубовые двери! Выдаёт боярин Блуд Чадович племянницу свою Ш-ш… – Тут Шумок выпучил глаза и, удавив горлом этот странный змеиный шип, взвил голос звонче прежнего: —…племянницу свою Забаву Путятичну за гостя греческого Сергея Евгеньевича! Просим всех о десятый день на почестен пир, на весёлое похмелье!

Выпалив всё это единым духом, смолк и глянул искоса на Плоскыню: а, дескать? Каково?

– Да нет, ты погоди… – всполошился тот. – Ты это из головы али как?

– Ну да, из головы! – обиделся Шумок. – За такое «из головы» знаешь что бывает? Тут уж не «из головы», а «без головы» станешь… Ты поди посмотри, что на боярском дворе делается! «Из головы…»

Слободской люд вокруг повеселел, приободрился. Предвкушающе разводили усы и вообще охорашивались. Давненько, давненько не радовал боярин пиром али свадебкой.

– Так а первый-то указ! – спохватился кто-то не в меру пужливый. – По первому-то указу нам при оружии надлежит быть! А ну как враг и впрямь подкопается?

На пужливого посмотрели с сожалением.

– Куда подкопается? Под Мизгирь-озеро, что ли? Молчи уж, коли смысла не дадено… Эх, и погуляем, братие!

* * *

Жёлтое сияние греческих масляных ламп заливало просторный подвал. Дубовые скамьи были отодвинуты от стола к стенам, так что розмыслы, сотники, ну и ещё кое-кто чином помельче располагались теперь супротивно друг другу, подобно двум воинствам, выстроившимся на поле брани. Теплынские участки, ежели смотреть с порога, – по левую руку, сволочанские – по правую…

А поразмыслишь: и впрямь ведь брань, только что палицей тебя никто не ушибёт да на копьё не взденет. Хотя уж лучше бы ушибли… Наверху – что? Так, съехались, погремели сабельками по щитам да по шеломам, положили на зелену траву сотенку-другую храбров да и расточились восвояси. А тут – не-ет. Тут, ежели на то пошло, вся дальнейшая участь земли берендейской на кон поставлена. Да и твоя заодно…

Как в подлинном сражении, были здесь и два поединщика. Не на живот, а на смерть схватились за дубовым столом Завид Хотеныч и Родислав Бутыч. Давно к тому шло. Накопилось обид – выше горла… Главный розмысл преисподней явился на брань в шубе и в горлатной шапке, напоминая тем самым о высоком своём происхождении. Кого он этим сразить хотел – неведомо. Перед кем перед кем, а уж перед боярами навьи души ни малейшего трепета не испытывали. Впрочем, шапку горлатную он вскорости скинул, явив излыса-кудреватую маковку, и парился теперь в одной только шубе.

Завид же Хотеныч был, как всегда, в сереньком сукнеце, но, судя по лепоте покроя, однорядку ему шили, скорее всего, по ту сторону Теплынь-озера.

– Больно свято поёшь: чуть на небе не слышно! – цедил он, прожигая супротивника тёмным взором. – От Ахтака хотя бы лошадка в доказательство осталась, да и доспех у него был приметный… Но ты мне покажи один-разъединственный след от этих твоих лазутчиков, теплынских да греческих! Не было их, Родислав Бутыч, не было! Придумал ведь, признайся!

– Придумал? – горлом скрипел в ответ Родислав Бутыч, а рот у самого так и вился в судороге. – А вырубка лесов на юге? Это я тоже придумал? Что ж мы здесь слепые, по-твоему? В Мизгирь-озеро брёвна вон из Вытеклы каждый день выносит – померещилось это нам, что ли?

Кудыка украдкой покосился на свежеиспечённого сотника Мураша Нездилыча и на Ухмыла, коего вопреки пьянству произвели-таки недавно в старшие наладчики. Оба напряжённо внимали, личико что у того, что у другого – белёхонько. Да оно и понятно. Беда одного только рака красит…

– Родину грекам продаёшь вместе со Столпосвятом со своим… – завершил слегка уже задохнувшийся Родислав Бутыч – как клеймо приложил.

Оба воинства зашумели негромко: сволочане – одобрительно, теплынцы – обиженно.

– Ну вот, загнул! Ни в дышло, ни в оглоблю! – бросил в сердцах Завид Хотеныч. – Родина-то тут при чём? Снасти все ветхие, изношенные. Греки нам забесплатно новые не изладят. Вот лесом и рассчитываемся…

Отыгрывался, что лиса хвостом. Однако и Родислава Бутыча провести было трудненько.

– Снасти? – недобро щурясь, переспросил главный розмысл. – Знаем мы ваши снасти! У Ярилиной горы близ боярского терема потаён вами рычаг от кидала, сеном забросанный, якобы стог… Отложиться мыслите?

Ну, тут даже и зашуметь не дерзнули. Обмерли и те и другие.

– Какого кидала? – возмутился Завид Хотеныч. – Да кто его, это кидало, видел? С пьяных глаз кому-то померещилось, а ты и рад… Лучше вон скажи, что это ты на Мизгирь-озере затеял! Уж не причал ли с перечапом ладишь?

– Я затеял? Да это Всеволок пристань для гостей варяжских возвести вздумал!

– Из камня-то? В переклик длиной? Хорош причал для торговых гостей! А то мы не ведаем, как вы там со Всеволоком ради строительства этого весь хлеб варягам на корню продали… А сам вон лесом нас попрекаешь!

– Это почему же весь? Это почему же на корню? Только тот, что раньше теплынцам шёл!

– А битва на речке Сволочи? Кто из вас додумался войска на Ярилину Дорогу вывести да преисподнюю нам обрушить? Ты или Всеволок?

– Ложь! – Родислав Бутыч клятвенно взметнул к низкому потолку сухие старческие длани. – Первым на Ярилину Дорогу вывел дружину теплынский князь Столпосвят! Ибо чаял тяжестью двух ратей своды обвалить, чтобы преисподняя ещё тогда надвое распалась!

Оба замолчали, тяжело дыша. Родислав Бутыч распахнул шубу. Невмоготу уже было париться.

– И нечего мне тут на двойной день кивать… – возговорил он осипшим горлом. – За ту проруху виновных сыщем. А твои вины таковы…

Гулко стало в подвале. Розмыслы и прочие сидели недвижно – ни дать ни взять истуканы из греческого камня мрамора. Были догадливы, нутром почуяли: теперь либо петля надвое, либо шея прочь…

– Грамоту мою ты изодрал… – мёртвым голосом продолжал главный розмысл. И личико тоже мёртвое, пергаментное. – Раскол учинил в преисподней, два участка на смуту подбил. Опричь того, лес грекам гонишь плотами за бесценок, чая отложиться и, главным розмыслом ставши, своё солнышко над теплынской землёю пущать… И за те вины надлежит тебя взять под стражу!

Краем глаза приметил Кудыка, что рука Ухмыла скользнула за пазуху. Не иначе за ножом. У самого-то Кудыки ножа с собою не приключилось – бывший древорез предпочитал в драке либо кол, либо кистень-звездыш. Тихо, чтобы не брякнуть невзначай цепью, потянул из голенища рогульчатое ядро…

Однако Завид Хотеныч был спокоен. Не смигнув ни разу, глядел он в глаза Родиславу Бутычу и только рот сложил по-змеиному. Словно прикидывал: голову сперва отъесть или же с ног начать?

– Под какую стражу, розмысл? – спросил едва ли не ласково. – Али забыл, чья над нами земля? Так я напомню: теплынская. Вот будь мы по ту сторону Сволочи, тогда, конечно, взял бы ты меня… А там, глядишь, и удавил бы тишком… Но ведь наверху-то сейчас застава стоит Столпосвятова, условного знака ждёт…

После таких слов сволочане всколыхнулись и, приотворив в тревоге рты, уставились сначала на перехлёстнутый дубовыми брусьями низкий потолок, потом – на Родислава Бутыча. Не спеша с ответом, главный розмысл преисподней нахлобучил горлатную шапку, запахнул шубу и медленно поднялся из-за стола.

– Недолго ей там стоять, – скомкавши личико в натужной улыбке, молвил он со всею кротостию. – Вот исполчит князь Всеволок рать, призовёт на помощь варягов – и конец твоему Столпосвяту… Дружина-то у теплынцев невелика, да и на ополчение надежда плохая… Греков призвать? Так ведь вряд ли помогут вам греки-то. Они уж и сами давно воевать разучились… А не станет Столпосвята – дойдёт и до тебя, розмысл, очередь… За всё ответишь, Завид Хотеныч, ох за всё…

Глава 18. Козни чародейные

Долгая, холодная выпала в этом году весна. По-настоящему припекло только раз, и то в честь кончины царя-батюшки, когда солнышко дважды встать изволило. Однако царь-то ведь не каждый день помирает – опять пошла хмарь по ясну небу, понесла с собой мелкие частые дождики с буйным ветром… Теплынцам-то это ещё так-сяк, а вот сволочане – землепашцы, им сейчас сырые да студёные погоды – нож острый. Ну да сами напросились, нечего было, понимаешь, усобицу затевать да битвы на речке Сволочи устраивать!

Так вот и живём: то весна не наступала, то лето теперь никак не наступит. Слякоть кругом, пути-дороги поразмыло… Ну, к этому-то, положим, не привыкать: наше сухо – по самое ухо. А вот что солнышко каждый день в сером зипунишке ходит – скучно, берендеи, томно… Ни воевать по такой грязи, ни свадебку играть неохота…

Хотя что-что, а уж свадебку-то мы и под дождиком сыграть не откажемся. Бубны глухие, зато пузо звонкое, как из-за стола боярского встанешь…

Досадно только, что за грека боярышня идёт. Своих, что ли, мало? А впрочем, не нашего это ума дело. Про то знают большие, у кого бороды пошире… Всеволок вон новую рать собирает, к варягам шлёт за помощью, а нам, стало быть, надобно греков держаться…

Боярин ходит довольный, взглядом одаривает. Знамо дело: он-то уж и не чаял племянницу замуж спихнуть, а тут вдруг такая оказия! Грек-то, говорят, непростой, царского роду, хоть и торговлишкой промышляет… Храбры намедни в ворота стучали, выспрашивали, не балуется ли кто колдовством али ворожбой, а то служба есть, боярин награду сулит… Да откуда в слободке колдуны! Присоветовали им заглянуть к погорельцам, а промеж собой перемигнулись лукаво. Не глупенькие, чай, – смекнули, зачем это вдруг Блуду Чадовичу колдун понадобился.

Кудесников ведь хлебом не корми – дай только свадебный пир порушить. Едет, скажем, санный поезд с женихом и невестой, а навстречу – волхв… Всё! Поворачивай оглобли и езжай назад – так и так у молодых ладу теперь не будет. Примета есть… А тут не просто волхв – тут Докука. Не пригласишь на пир – осерчает, грянет посохом, порчу напустит. А пригласишь – и вовсе, глядишь, разбуянится при виде ладушки своей бывшей. Вот незадача-то…

Сам боярин, сказывают, на капище ходил, договориться хотел по-хорошему. Ан, а Докуки-то и нет негде! То ли в Навь ушёл, то ли невидим стал, то ли просто спрятался…

* * *

– А когда вернуться мыслит, не сказывал? – насупившись, спросил Блуд Чадович.

Брусчатка за приземистой замшелой избушкой была завалена щепой. Лихо, в два топорика расправлялись подручные волхвы с чурбаками, оставшимися от прежних почернелых идолов. Колотые поленья носили в бадью. Застигнутые вопросом, переглянулись, покоробили думой лбы.

– Завтра утром ему жертву принимать… – рёк наконец один. – К утру, стало быть, и вернётся… Обязан…

Боярин досадливо крякнул, чуть посохом в камень не стукнул. Вечно с этим Докукой лишние хлопоты! В чародейные силы новоиспечённого кудесника Блуд Чадович верил не шибко, но раз назначили волхвом – значит, волхв… А свадьба должна быть чин по чину, с колдовской порухой! Что это, в самом деле, за свадьба такая, ежели её никто даже и расстроить не пытается? Смех, да и только…

Да вот и князюшка желает, чтобы вволю народ потешился перед битвою. То есть без колдуна – ну никак! А Докука – он по всем статьям подходит: из кудесников кудесник! В преисподнюю бросали – вылез, лютует, злобствует да и на невесту, чай, обиду таит… Придётся, верно, завтра утром опять на капище наведаться…

Худо и то, что супротивника ему пока не найдено. Первое-то средство против свадебной порухи – какое? Своего знахаря принанять. Поездили храбры по окольным сёлам, поспрашивали – да куда там! Даже промышлявшие заговорами и гаданьями как услышали, что речь идёт о том самом кудеснике, – тут же все позатаились по-за печью, ровно мышки в норках. С Докукой свяжись – до конца дней потом жалеть будешь!

Сердито посопев, Блуд Чадович вновь повернулся к подручным волхвам.

– Может, ворожея какая есть на примете? – спросил он без особой надежды.

Те заскребли в затылках.

– Да вроде на участке Завида Хотеныча одна работает… – молвили, помявшись. – Раскладчицей…

– А-а… Это внизу? – разочарованно промычал боярин. – И какая же о ней молва?

Подручные волхвы смущённо ухмыльнулись.

– Да бабы, что с них взять! – пожимая плечиком, сказал один. – Такое врут… Будто придёт в мыльню, снимет с себя голову, чистой водой вымоет, волосы гребнем расчешет, косу заплетёт да и наденет на место… А уж отчаянная! Главному розмыслу, сказывают, след гвоздём приколотила – до сих пор хромает!

– Да и муженёк у неё… – хмуро добавил другой, оглядывая зачем-то лезвие своего топорика. – Ещё когда наверху гулял – то шишимору кому подсадит, то часы из дерева вырежет… Или вот недавно: послал его Завид Хотеныч на лесоповал за переволоками следить. Так пока он там наладчиком был, плыли брёвна по Истерве в Вытеклу, ни разу ни за что сучком не задевши… А стоило отозвать – пошли заторы, почитай, на каждой излучине…

– Так ведь слово надо знать особое… – со вздохом примолвил первый.

Боярин призадумался, склонил широкий лоб, бородушку в грудь упёр – зубр зубром. Вот кабы об этой ворожейке и наверху такая слава шла… Свадьбу-то, чай, не в преисподней играть собираемся… Погодь, погодь! А Шумок-то на что? За два дня он всей слободке раззвонит, как она голову в мыльне снимает да моет!

– Как звать-то её?

– Да вроде Чернавой…

Чернава? Уж не та ли Чернава, что пыталась шишимору из терема вывести?

– А ну-ка, волхвы, – властно рёк боярин, – спустите-ка дровишки в колодезь, а потом и меня туда же…

И пока те налегали на гнутые рукояти жертвенного ворота, недовольно оглядел капище. Всё-таки прежние идолы поважней были, построже…

* * *

А с весной протянули вот почему: хрыч этот взлизанный Родислав Бутыч, нелёгкая его порази, последнего ума решился! Уж до того озлобился на Завида Хотеныча с Лютом Незнамычем, что велел ввести на пограничном участке ещё один досмотр. Не доверяет-де он теплынцам. Зачалили мы, скажем, добросиянное, закатили на изворот, ну и дальше по главному жёлобу до тех мест, где ныряет преисподняя под речку Сволочь да уходит в земли Всеволока. Тут бы скорей-скорей прогнать его, тресветлое, не мешкая, до Кудыкиных гор и, загрузив чурками, на кидало взгромоздить… Ан нет! Выступают с той стороны двое сволочан в голубых зипунах и с важным видом начинают по новой солнышко ощупывать да простукивать, хотя только что ему на лунке был полный осмотр сделан… А имена тем сволочанам – Бермята да Вражина. Сначала только диву давались, откуда Родислав Бутыч таких лоботёсов выкопал. Ну, потом прознали: золу они раньше возили с Теплынь-озера. А теперь вот ходят с умными рожами вокруг лунки и ко всему цепляются, будто и впрямь в чём смыслят! Задержку, понятно, каждый раз списывают на теплынцев, для чего всё это, видать, и затеяно было… А безлепицу несут такую, что уши вянут! По-гречески сказать – ахинею…[98]

Ох, тревожно, теплынцы, тревожно, смутно… И не в Бермяте с Вражиной дело! Кто поумней – те давно уже уразумели, куда ветер дует… Да и как не уразуметь! Последние дни доживает царство берендеев. Наверху оно, почитай, что распалось, а теперь, стало быть, очередь за преисподней…

Кудыке Чудинычу вон даже новоселья отпраздновать не дали, кликнули к розмыслу, велели плыть вниз по Вытекле. Зачем – можно и не спрашивать. Зря, что ли, грамотей-то наш книгу повсюду с собой таскает греческую – насчёт кидала? Да из-за моря наладчика выписали – Костю[99] Багряновидного. Пару лет назад у варягов, сказывают, прицел загулял на кидале – так Костю и вызывали отлаживать…

Да что там Костя! Ещё когда лес вырубать приказали, всё стало ясно. А ежели ты совсем тупой и не смыслишь, то возьми уголёк, выведи на доске стола вселенный круг да и разбей его нарочно на два круга поменьше. Сверху и снизу получится по широкому клину, и оба смотрят остриями в Мизгирь-озеро. Ну и смекай теперь, что в этих клиньях-то! Верхний, скажем, пустой, а вот в нижнем сплошь леса. Те самые, что сейчас вырубаются под корень и сплавляются грекам в обмен на что попало. Так и так древесине пропадать… Неминуемо быть в этих местах ещё одной Серой Сумеречи, ибо ни теплынское солнышко туда как следует не достанет, ни сволочанское…

Смекай дальше. Прокатить добросиянное от Теплынь-озера до Кудыкиных гор – это чуть меньше суток. А до речки Сволочи, ежели поднапрячься, – ночи за глаза хватит. Значит, можно обойтись и одним изделием. Зачалили, прогнали по жёлобу, загрузили чурками – и на кидало…

И всё равно сомнение берёт. Перво-наперво, как солнышки-то со сволочанами делить будем? Кому чётное, кому нечётное? Ну, это ладно, поделим как-нибудь… А вот что без запасного работать придётся – ох, боязно… Повредишь ненароком обшивку – и, пока не починишь, сиди в темноте, зубами от холода щёлкай! Опять же с кидалом… Старое-то пристреляно, а новое-то ещё собирать да отлаживать… Промажешь разок – и будет как с тем мёртвым городом на Сволочи… Да город – что город? Город и заново отстроить можно, и людишек нарожать, а солнышко-то не родишь и не построишь! Новое грекам заказать? А чем платить? За одно вон кидало несчастное добрая четверть теплынских лесов ушла! Да-а… Тут уже не Серой, тут Чёрной Сумеречью пахнет, ежели разок промажем! Будем потом врать да хныкать, вроде тех побирушек-беженцев, что солнышко у нас тоже само собой погорело…

Подумаешь так, подумаешь – и ажно дух займётся. Очнёшься – да и сотрёшь рукавичкой со стола, к ляду, этот свой чертёж, чтоб глаза его не видели…

* * *

– Ну вот смотри… – процедила Чернава, поворачивая так и эдак мокрый кусок олова, отлившийся в виде короткого и толстого рыбьего хвоста. – Вот это оно самое и есть, что тебя испужало…

– А то я раньше не знал! – буркнул Докука и содрогнулся, вспомнив бездну, пепельно-серые пенные хляби и возносящуюся плашмя огромную чёрную лопасть.

– Всё равно без отгада нельзя, – строго заметила ворожея и ещё раз внимательно оглядела отливку. – Положи по денежке на каждый угол стола, а сам ступай… Попробую отговорить…

Кудесник поднялся, кряхтя, извлёк из болтающейся на поясе зепи четыре серебряные чешуйки и, разложив, как было велено, вышел. У двери задержался, прислушался. Чернава уже вовсю бормотала:

– …на том море-окияне Теплынском стоит Буян-остров, а на том Буяне-острове стоит дуб булатный: корени булатные, сучьё булатное, вершина булатная…

Докука припал чутким ухом к дверному полотну и, недоверчиво скосоротясь, продолжал внимать. Не было от веку на Теплынь-озере никаких островов, иначе туда и солнышко бы не бросали, чтобы обшивку ненароком не продырявить! Булатный там не булатный, а угоди мы в него разок – трухи бы от того дуба не осталось! Да и от острова тоже. Хотя на то он и заговор: всё враньё, а глядишь, помогает…

– …вихрем не согнёт, ветром не сломит, так бы и у добра молодца Докуки-кудесника стояли семьдесят семь жил и едина жила…

Тут в глубине подземелья заскрипели по щебню чьи-то тяжёлые неторопливые шаги, и кудесник Докука метнулся прочь, гремя оберегами. Последнее, что он услышал из-за двери, было:

– …пылок и ярок на красныя девицы, на злого человека порчельника, на полое место, во веки веков…

Честно оттарабанив заговор, Чернава сгребла все четыре денежки и, встав, собиралась отправить их в заветный ларец, когда в клеть снова постучали, причём не кольцом и не рукою. Вроде бы посохом…

– Ну чего возвернулся? – прикрикнула ворожея. – Смотри, подслушаешь – проку не будет! Да ты открой, открой дверь-то! Не заперто…

Снаружи потянули за кольцо, но на пороге обозначился отнюдь не Докука, а насупленный боярин в шубе и шапке. Ростом он был невелик, но всё равно важен – ширше двери. И ежели не лгали Чернаве ясны глазыньки, он-то и призывал её когда-то в свой терем – шишимору вывести.

– Боярину – челом… – неспешно приветствовала гостя ворожея. – Зачем пожаловал?

Тот засопел, оглядел просторную клеть и, пройдя к стене, тяжко опустился на лавку. Далеко отставленной рукой упёр посох в застеленный греческим ковриком пол.

– Искусна ли свадебную поруху отводить? – вопросил он.

Чернава помрачнела, ответила не сразу.

– Дело тонкое, – сдержанно отозвалась она наконец. – Тут главное, чтобы прикрыш-траву под порог положить не забыли… – Метнула на боярина пристальный взгляд и вдруг повысила голос. – А невесте на тот порог не наступать, иначе все злые наговоры на голову ей обрушатся… – Замолчала, снова смерила тёмным оком. – И много ли, боярин, заплатишь?

* * *

Червлёный грудастый корабль с лебединой шеей шёл нарыском вниз по течению, держась близ левого берега, где Вытекла была особенно глубока.

В сырых утренних туманах (с ночью опять протянули!) слева скользнула в каких-нибудь трёх переплёвах знакомая ветхая пристань. Подёрнутая мелким серым дождиком, копошилась в непролазной грязи родная слободка. Прильнув к усаженному каплями боковому оконцу изноровленного на корме чердака, Кудыка закручинился, осунулся даже… По крутому бережку впереступочку спускалась с коромыслом к воде рослая Купава, жена Плоскыни. Эх, окликнуть бы, спросить, как там дед, как Плоскыня, сама здорова ли… Но – нельзя, нельзя… Завид Хотеныч настрого запретил и нос из чердака высовывать при виде любого селения, а уж при виде слободки древорезов – тем более.

Кудыка выждал, когда слободку за кормой окончательно размоет дождиком, и лишь после этого дерзнул выйти на палубу – под навес.

– Слышь, Костя… – с тоской сказал он наладчику-греку. – Видал, деревенька слева прошла? Ну так я в ней родился…

Тот вскинул плечи, закатил глаза, прищёлкнул языком. Грек как грек, только все прочие смуглые, а он – багровый. Ну да оно и понятно, наладчик ведь: то с берендеями, то с варягами крутится, а и те и другие – выпить-то не дураки! Потому и Багряновидным прозвали…

– И как ви тут зивёте? – подивился он. – Мокро зе!

Кудыка шмыгнул носом и недовольно покосился на грека. Ишь привык в Елладе своей… Конечно! Если тресветлое нафтой калить ежедневно, а не дровами – мигом и у нас всю сырость подберёт…

К полудню облака над головой подрастянулись, истончали, воссияло смутное белое пятно солнышка, морось кончилась. Справа выступила из серой дымки остроконечная Ярилина гора, слева мигнул злачёными маковками боярский терем. Кудыка посомневался, подумал и решил остаться на палубе. Про терема Завид Хотеныч ничего не сказывал, только про селения… Да и далековато до боярских хором, кто там его увидит? А и увидят – так не узнают…

Тем часом берега раздались, и впереди лениво, как бы нехотя заблистало обширное Мизгирь-озеро. Сволочанская сторона его была еле различима, но, надо думать, строительство каменного причала шло вовсю.

– Слышь, Костя… А трубка у тебя подозрительная при себе?

Багроволикий грек снял с пояса медный раздвижной стволик, с обоих концов которого были хитроумно вправлены вовнутрь чечевичные стёклышки, и протянул его Кудыке. Тот приладил снарядец к глазу, навёл… Да, строили… На низком берегу явственно чернел знакомый очерк огромной желобчатой качели с перечапом.

– Нет, ты посмотри, что творят! – взревел Кудыка. – Ну вот как после этого Родиславу Бутычу верить? Нас кидалом корит, а сам вон уже снасти воздвиг причальные!

Грек тоже посмотрел в стёклышко и пренебрежительно дёрнул плечиком. К причальным снастям он был равнодушен. Вот если бы там кидало собирали – тогда другое дело… Словом, не понять было заморскому гостю здешних страстей. Кудыке это показалось за обиду, бывший древорез надулся, трубку больше не просил и вообще отвернул нос, чего Костя, кажется, даже не заметил.

Впрочем, надолго Кудыку не хватило. Честно сказать, лукавил он, как всегда, Кудыка-то… Не возмущаться, а радоваться надо было увиденному. Раз Родислав Бутыч со Всеволоком ладят качель с перечапом, то, стало быть, уже и не надеются вновь воссоединить сволочан с теплынцами. А коли так, то не будет ни призвания варягов, ни вторжения ратей Всеволока, которыми грозил давеча главный розмысл преисподней…

Вскоре Кудыка утратил оскорблённый вид и вовсю уже размышлял над тем, как же это сволочане намерены катать своё солнышко. Ну, перенацелят кидало на Мизгирь-озеро, а дальше? Ярилина-то Дорога вон аж где, перекликах в десяти… Стало быть, ещё прокапываться до неё надо или временный ров поверху ладить. Теплынцам-то в этом смысле проще, им только кидало собрать. Хотя неизвестно, что сложнее…

Корабль тем временем взвил алый четырёхугольный парус со златотканым солнечным ликом и направился вперевалку вдоль обрывистого бережка к подножию остроконечной Ярилиной горы, где человек десять уже вовсю размётывали вилами предолгий стог сена, таивший в себе огромный рычаг и другие, более мелкие части будущего кидала.

* * *

Статный благообразный Родислав Бутыч в сопровождении ещё нескольких розмыслов, заметно припадая на левую ногу, шёл вдоль строящегося волнореза и придирчиво оглядывал каждый камень. Боярскую горлатную шапку, как, впрочем, и шубу, он сменил по случаю мелкого дождика на смолёный рыбацкий плащ с наголовником.

Возле причальной махины главный розмысл приостановился и гневно прищурился в проясняющуюся озёрную даль. Нежно-серую дымку уже разволокло. Под крутым противоположным бережком, у самого подножия тяжко выплывающей из хмари Ярилиной горы тлел крохотный алый парус.

– А? – ядовито молвил Родислав Бутыч, оглянувшись на свиту. – Каково? Вот и за рычагом пожаловали… А уж врал-то, врал! Тьфу!

Повернулся к парусу смоляной сверкающей спиной и принялся сердито осматривать качель с перечапом…

И всё-таки Кудыка был не прав, полагая, что Родислав Бутыч со Всеволоком отказались от мысли вновь объединить трещащее по шву царство берендеев. По извилистому шву мутной порожистой Сволочи…

Да, причал строили, но на крайний случай. А в это же самое время в каком-нибудь переклике от Мизгирь-озера сволочанский князь Всеволок с хороброй своей дружиной поджидал варяжского конунга[100] Гакона[101] Слепого. Замысел князя был прост: подняться вверх по Сволочи – туда, где куры пеши ходят, и, пересёкши её вброд, выйти к Ярилиной Дороге, но не сразу, а выждав, когда теплынцы примутся ладить кидало. Столпосвят, понятно, позаботится о заставах, да только не помогут ему заставы-то… Варяги – не берендеи, строем ломят. Пройдут насквозь и даже не заметят, что там были какие-то заставы…

Или ещё проще: напустить на них одного Гакона – да и дело с концом! Главное – направить старика, а дальше знай берегись да под топор не подворачивайся… Слеподырый он, Гакон-то, – своих и чужих в бою не различает, кладёт кого попало…

Моросило. Лоснились глинистые косогоры. Ещё пара месяцев такой смуты – и сгниёт, глядишь, урожай на корню. Так, пожалуй, и с варягами не расплатишься… А, вот и они!

Над пологим холмом брели, качаясь, многочисленные рога. Кто не знает, решил бы: коров на водопой гонят к Мизгирь-озеру… Однако мерцали те рога кованым железом, и свисал над ними с древка мокрый стяг. Вскоре варяги стали зримы по плечи, а там и по конские храпы. Впереди ехал сам Гакон, огромный старик с угрюмым, похожим на развалины, лицом. Знаменитый тканный золотом плащ-луда[102] облеплял могучие плечи конунга. Влажными клочьями лежала на груди широкая седая борода. Жутко сияли синевато-молочные бельма.

По левому стремени, чуть приотставши от вождя, держался молоденький варяжек, лишь изредка дерзавший поравняться со стариком – подсказать, за который теперь повод тянуть.

Князь Всеволок (тоже дороден муж, но по сравнению с варягом – так, подросточек) тронул коня навстречу прославленному воину.

– Здравствовать тебе, конунг! – приветствовал он Гакона Слепого.

Тот повернулся на голос, жуткий лик его вспыхнул гневом и радостью, а ухватистая лапа в кольчужной рукавице пала на рукоять чудовищного топора. Князь невольно одержал коня, поворотил боком. Слева метнулся к Гакону молодой варяжек и взахлёб залопотал по-своему. Конунг с огромным сомнением выслушал отрока, чуть накренясь при этом в его сторону (был туговат на ухо). Нехотя разжалась кольчужная лапа.

– Страфстфофать и тепе, княше! – разочарованно проворчал хриплоголосый варяг.

Глава 19. Слово о полку Столпосвятове

Трудное это дело – отводить свадебную поруху. Все углы в тереме осмотри, пороги и притолоки проверь, наговорной водой молодых напои, на скатерти подуй, столы, какие есть, кругом поверни, потолок обмети, вереи оскобли, ключ под порог положи… Да! Ещё обязательно чёрных собак со двора выгнать! Мётлы опять же… Мётлы лучше сжечь… Потом окурить баню, пересчитать плиты в печи, сбрызнуть кушанья… Ничего вроде не забыла? Спальный сноп связан, ветка стручка о девяти зёрнах есть…

Эх, жадность бабья… Чего соглашалась? Чернава со вздохом оглядела из-под резного козырька, взбодрённого над высоким крыльцом терема, слякотный боярский двор и серое слезящееся небо… Славе ущерб, да и только! Хороша, скажут, ворожея – тучки не смогла разогнать! А как их разгонишь, ежели, почитай, каждую ночь по милости этого хрыча колченогого Родислава Бутыча солнышко на добавочный осмотр ставят, время тянут, холоду нагоняют… Приколотить бы ему ещё и правый след, чтоб знал!

Но и отказать тоже было нельзя… Боярина обидишь – ладно, но ведь где боярин – там и Столпосвят. А где Столпосвят – там Завид Хотеныч… Правду молвил Ухмыл: такой затянулся узелок, что и не распустишь… Малуша вон сотницей стала, а всё равно аж осунулась от зависти, когда прослышала-то про Кудыку! Примета есть: кому какую махину изладить доверили – того и розмыслом при ней поставят… Не сейчас, так потом…

Цепким взглядом Чернава окинула высокое резное крыльцо. Ишь роскошествуют бояре… Ну, боярыней ей самой, положим, не быть и в тереме златоверхом не властвовать. Да она, честно говоря, и не рвётся в боярыни-то… А вот в Навьих Кущах поселиться – ох, славно… Лишь бы у Кудыки Чудиныча не вышло прорухи какой с этим… как его, бишь?.. с кидалом.

Размечталась, однако… Чернава нахмурилась и, порывшись в холстинной суме, достала заветный стручок о девяти зёрнах. Надо пойти отдать Столпосвяту. Вызвался сватом быть – вот пусть и носит теперь за пазухой. А то, не ровён час, лошади забьют в свадебном поезде или кушак на молодом развяжется… А то ещё бывает: у невесты с венца золочёные рога возьмут сами да и спадут… Редко, но бывает…

* * *

Что-то с самого начала не заладилось с этой свадебкой. И боярышню не вовремя дёрнуло замуж выскочить, да и дел других по горло, а тут ещё братец Всеволок со своими кознями… Князюшка теплынский Столпосвят спешки не переносил с младых ногтей, любил всё делать с чувством, неторопливо… В досаде покосился он на растворённое косящатое оконце, за которым пошевеливалось пухлое серое небо да шуршал, потрескивая, как огонь в костерке, всё тот же мелкий дождик. Вешаться в такую погоду, а не свадьбы играть!

Но – надо, надо… Чтобы накрепко всем втемяшилось: не войною началось правление Столпосвята – весёлою свадебкой, ликованием народным! А войну затеял Всеволок, глаза его завидущие! Так что давайте-ка, теплынцы, по последней чарке – да за сабельки!

Князь крякнул и сокрушённо покачал головой. Ах, как изрядно всё было задумано… Да только, вишь, ополчение-то пришлось угостить и отправить до срока – Завид Хотеныч настоял… А куда денешься? Всеволок-то и впрямь варягов нанял, дружину исполчил… Нагрянет всею силушкой – и пропали наши буйные головы!

Дрогнул князь, зябко повёл могучими плечами. Подобно сизому орлу, мысленно воспарив над обширной страной берендеев, узрел он извилистый ручеёк мутной порожистой Сволочи, слившуюся с окрестной зеленью Ярилину Дорогу, мелкие складочки развалин мёртвого города, а рядом – малую ямку, на дне которой якобы мурашики копошились…

Роют, роют нанятые в развалинах погорельцы котлован под будущее кидало. Без махины этой греческой и думать нечего ни о престоле, ни о свободном княжестве теплынском… А по тому берегу мутного потока в сторону бродов движется под дождём сила Всеволока, хлюпает глина, тяжко ступают кони, качаются кованые рога варяжских шлемов, жутко сияют синевато-молочные бельма Гакона Слепого… Всё это князь узрел как бы вблизи и воочию, словно низвергнувшись разом с орлиных подоблачных высот. Стужей потянуло по жилочкам, хребтом ощутил, сколь беззащитна эта малая ямка, этот людской муравейничек… Вот послал ополчение, а что толку? Ну, помаячат на переправе, изобразят из себя грозное воинство – да и расточатся после первого удара варягов… Может, бросить им на помощь ещё и храбров? Нет! Нет-нет… Дружину надобно сберечь, дружина – на крайний случай… Неужто всё зря, а? Неужто к грекам бежать со княгинею?

Кабы увидел кто сейчас ласкового князюшку Теплынского, право слово, приужаснулся бы. Страшен был лик Столпосвятов: брови дремучие вздыблены, очи – вытараской, смуглые щёки землицей отдают… Дрогнувшей рукой ослабил князь тесное, расшитое золотом ожерелье. Ништо… Есть ещё Завид Хотеныч – на него теперь вся надежда… Небось, окарачь не попятится, ему тоже назад дороги нет…

Спела дверь горницы, и на пороге с поклоном возникла ворожея Чернава.

– А? Что? – обернулся князь.

Решительно поджав губы, ворожея приблизилась и, поклонившись ещё раз, подала князю веточку каких-то стручков.

– Что это?

– От свадебной порухи, княже. Назвался сватом – носи за пазушкой, чтобы какой беды с молодыми не приключилось…

Недоумённо сдвинув мохнатые брови, Столпосвят смотрел на волшебные стручки о девяти зёрнах… Наконец княжьих уст коснулась знакомая снисходительная улыбка.

– Верно, верно… – напевно рёк он, принимая ветку. – Ну раз назвался – значит так тому и быть…

* * *

Отступя на полпереклика от Ярилиной Дороги, в том месте, где оземленелые развалины мёртвого города Сволочь-на-Сволочи подползают вплотную к мутной, своенравной реке, и впрямь вот уже который день подряд рыли котлован да били сваи…

Вожак погорельцев Пепелюга выбрался по тачечному изволоку наверх и, опершись на заступ греческой выковки, оглядел сгорбленные шевелящиеся спины.

– Ну вы там! – гаркнул. – Лень перекатная! Есть – так губа титькой, а работать – так нос окован? Или батожком кого подвеселить?

Совсем озверел человек. Пополам разорвись – скажет: почему не начетверо? Погорельцы выбранились вполголоса и, стиснув зубы, вновь нажали на лопаты.

Верно говорят: счастье придёт и с печи сгонит. Хотя какая уж там печь в землянке! Так, очажок… И всё равно: жили себе спокойно, никого не трогали… Ну, приворовывали, понятно, приколдовывали по мелочи, летом прели, зимой вымерзали… И вот те на – является в развалины дюжина храбров из княжьей дружины, а с ними бирюч. Сморчок сморчком, весь вывихнутый, переплюснутый, а глотка не иначе лужёная… Указ зачитал. Потребны, мол, землекопы князю Теплынскому… Тоже нашёл землекопов! Прыснули, загоготали, а он себе знай дальше по грамоте шпарит: так, мол, и так, харч – казённый, денежка – греческая, а самых-де усердных обещает князь Столпосвят уравнять в правах с коренными теплынцами.

Вот тут-то все и примолкли… А пока молчали, вожак Пепелюга наперёд вылез. Сусалы подобрать не успели, а он уж за всех согласие дал. В коренные теплынцы ему, вишь, захотелось! Мигом начал ватагу сколачивать, сам себя старшим назначил…

Ох, погорельцы, погорельцы… Чего ради, спрашивается, жилы рвём? Самого Пепелюгу в теплынцы, может, и запишут, но чтобы всех поголовно… Сомнительно…

Пепелюга злобно фыркнул и сбежал по изволоку вниз. Гультяи – они и есть гультяи! Ишь притомились! Руки у них отвисли, плеча оттянули! Семеро одну соломину подымают…

В дальнем конце котлована вразнобой бухали молоты. Угрюмые дюжие мужики, расставив ноги поширше, гвоздили с оттяжкой тяжёлыми кувалдами торцы свай. По высоким дощатым козлам метался смуглый чернявый сотник и честил всех по-гречески охломонами да паразитами…[103]

Внезапно один из молотобойцев привлёк внимание Пепелюги. У вожака погорельцев непонятно с чего ёкнуло сердце, стоило ему бросить взгляд на этого рябого долговязого детину. Как бы невзначай подобрался поближе, вгляделся искоса… Да быть того не может! Вгляделся ещё раз…

На дощатых козлах, подоткнувши зипун, тяжко махал кувалдой не кто иной, как бывший волхв Соловей, на которого когда-то рявкнули бранно недра земные: придушенных, дескать, в бадье спускаешь… Так его же в Навь живьём забрали, Соловья-то! Неужто обратно выгнали? Ну и дела… Уродила мама, что не принимает яма…

Пепелюга был потрясён. Вернулся к погорельцам и наорал на них особенно громко. В сторону молотобойцев старался более не глядеть.

Бесперечь сыпался мелкий дождик. Кругом нагло сияла жирная глина, проедали в ней дорогу ветвистые красные ручьи. Сваи доставляли по Сволочи в лодках. Плотами гнать – растеряешь, а каждая свая на счету, острия железом окованы. На четвёртый день поднялся бечевой с Мизгирь-озера червлёный крутобокий корабль, привёз нечто и вовсе дивное: часть какой-то хитрой преогромной махины – почти сплошь железную. Груз свалили поодаль, а корабль тут же воротился, откуда пришёл, забрав в бурлаки добрую половину землекопов. И пошло-поехало! Вниз вода несёт, вверх нужда везёт… Погорельцы лишь косились опасливо на превеликий рычаг и некое черпало, в коем мог бы свободно уместиться двупрясельный дом, да гадали втихомолку, что же всё-таки князюшка Теплынский Столпосвят затеялся изладить в вырытом ими котловане.

Пепелюга бранился по-чёрному, но делать нечего – пришлось ему снова идти в развалины и набирать новых работников. Так сказать, скрести по сусекам… Яма, правда, была завершена, но настоящее рытьё, как выяснилось, только ещё начиналось, причём вкапываться пришлось, жутко молвить, в саму Ярилину Дорогу… Червлёный крутобокий корабль бегал туда-сюда без передышки, привозил то щебень, то дубовые гнутые рёбра, то опять что-нибудь дивное и невразумительное.

Посредине Сволочи – подчас смутно, подчас отчётливо – чернел скалистый остров с ветхою избушкой на взгорке. Ежели не врали, жил там отшельник, собиратель бытей достоверных преславного царства берендейского, поставленный в летописцы ещё покойным царем-батюшкой, не ной его косточка в сырой земле. С самого начала стройки летописца того часто видели стоящим на краешке островка, откуда он, бывало, часами тревожно вглядывался в то, что творилось ныне на теплынском берегу. Потом качал головой и, почёсывая в затылке, снова уходил в избушку…

– Эй, ты! Писец всему! Ты там меня помяни, не забудь! – непременно надрывался ему вслед кто-нибудь из землекопов, но отшельник, понятно, не слышал…

В котловане вовсю уже шла сборка неведомой махины. Работами заправляли багроволицый грек Костя и невзрачный наладчик из теплынцев, которого Пепелюга где-то уже видел… Поначалу подумалось: да уж не тот ли, что бежал тогда из землянки вместе с подлой девкой Чернавой? Рожи – подобные, да и зовут похоже – Кудыка Чудиныч… Однако, поразмыслив, вожак погорельцев такую мысль отверг. Тот был забитый, хитроватый, а этот, глянь, ножкой топает, переделывать всё заставляет! Соловей вон вокруг него вьётся – не знает, как угодить…

А спустя ещё пару дней на том берегу порожистой Сволочи возникло и потянулось, виясь, к верховьям угрюмое мокрое войско. Оскальзываясь на сырой глине, шли храбры из дружины Всеволока, а с ними отряд варягов. Намерения их сомнений не вызывали – рать направлялась к бродам… Зрелище было тем более грозным, что в такую погоду никто отродясь не воевал. Даже если начинало слегка моросить – немедля прекращали поход и ждали, когда выглянет светлое и тресветлое наше солнышко, желательно нечётное. Правда, там со Всеволоком ещё и варяги… Ну, этим что дождь, что не дождь – лишь бы секирами помахать!

Забив ухо на окрики начальства, рабочие повылезали из ям и столпились у берега. Из ветхой избушки на островке выскочил ошалелый летописец. Увидев рогатые варяжские шлемы и стяг с вороном, всплеснул руками и опрометью кинулся обратно. Не иначе – выскоблить кое-что из записанного ранее. Вслед ему на этот раз никто не заорал, не до того было…

– Ой, братие… А ведь это они нас воевать идут…

– А что ж теплынской-то дружины не видать? Где Столпосвят? Хоть бы заставы какие-никакие выставил!

– Да некогда ему… – безобразно искривив рот, молвил кто-то из сборщиков. – Свадьбу, вишь, устраивает… Племянницу боярскую за грецкого купца выдаёт…

Ну, тут и вовсе зябко стало. Погорельцы поглядывали уже в сторону горбатых развалин мёртвого города, явно прикидывая, не дать ли дёру, пока не поздно… Однако и денежка обещана была, и теплынство вон за усердие сулили… Да и Пепелюга, пожалуй, узлом свяжет да в клубок скатает, ежели в бега ударишься… Повздыхали, покачали дырявыми шапчонками и решили повременить. А там, глядишь, и дружина подойдёт Столпосвятова…

Вместо дружины подошло ополчение, причём сильно хмельное – чёрт им не брат и Мизгирь-озеро по колено. Брели, горланя, теряя лапти в чавкающей глине. Добравшись до котлована, останавливались поглазеть. Куражились, задирали землекопов, а когда Пепелюга на них напустился – побили Пепелюгу. Грек Костя, вылезши на обваловку котлована, обозревал всё это с брезгливой усмешечкой, а Кудыка Чудиныч – тот вовсе куда-то пропал, так что остановить расходившихся ратников властным окриком было некому. Наконец кто-то кого-то назвал чумазым, треснула ответная оплеуха. Тут задетые за живое рабочие (в большинстве своём погорельцы) загалдели и, подсучивая пролокотнувшиеся рукава, полезли с лопатами из котлована.

Туго пришлось теплынскому ополчению. Заступ-то в ближнем бою куда сподручнее неуклюжего копья-рогатины. Однако со стороны невидимых отсюда боярских хором подтягивались разрозненные ватажки отставших и тут же лезли выручать своих. Не в пример достопамятной битве на речке Сволочи, случившейся, кстати, неподалёку от этих мест, побоище заваривалось самое что ни на есть подлинное.

– Теплынь! Теплынь! – надрывались ратники.

Клики, скрежет, вопли раненых… Взять приступом обваловку котлована ополченцам так и не удалось – трижды налегали и трижды откатывались…

На дальнем холме, глядючи на лютую и беспримерную эту битву, цепенел, уронив поводья, молодой варяжек Олежко[104], посланный за реку Гаконом Слепым – проторить тропу да разведать, нет ли где засады…

* * *

– Нет! – Князь Сволочанский Всеволок даже привскочил с походного ременчатого стула. Прижал долгую пегую бороду к нагрудной броне растопыренной пятернёй и уставил обезумевший взор на Гакона Слепого. – Не знаешь ты моего брата, конунг! Лукав, коварен, на козни горазд! Вот тебе правая рука – неспроста затеял он битву эту! Ждёт, небось, что мы сгоряча кинемся на них всею ратью, а сам, поди, уж ловчие ямы окрест изготовил и колья заострённые вбил!

Старый варяг выслушал его с видимым отвращением.

– Слофо са топой, княше, – презрительно изронил он, такой же неподвижный, как мшистый валун, нарочно доставленный ему для сидения. Ременчат стул просто бы сломался под стариком. – Тфой прат – тепе фитней…

По отяжелевшему рытому бархату шатра шуршал и шлёпал дождь. Стан раскисал, мокли сиротливо шёлковые варяжские палатки, мокли и холстинные сволочанские. Воинство уныло отогревалось добрым вином. В сотне шагов щетинилась, что твоё жнивьё, мутная мелкая Сволочь. Противоположный её берег был пуст, и это особенно тревожило осторожного князя Всеволока. Конечно, Столпосвят бывал подчас непростительно беспечен, но чтобы ни заставы не выставить! Стало быть, задумал что-то и впрямь небывалое…

На общем совете положили сегодня Сволочь не перебредать, а перейти её завтрашним утром с первыми лучами солнца. Гакон Слепой сердито буркнул что-то под нос, но внятно возражать не стал. Ему-то бельмастому всё было едино: что ночной бой, что дневной, что враги, что перелесок – знай руби, пока не остановят…

* * *

А побоище у котлована продолжалось. Чтобы прекратить его, понадобилось явление самого князя Столпосвята – боярина не послушали, а молвить по правде, просто не услышали. Одному только князюшке было дано перекрыть вой и лязг битвы зычным своим рокочущим голосом.

– Теплы-ынцы! – воззвал он громоподобно.

Сражение побурлило ещё мгновение, потом дрогнуло, как бы загустевая, а там и вовсе застыло. Супротивники, опуская копья и заступы, ошалело вертели головой: где? что? откуда грянуло?

Князь, отечески улыбаясь, оглядывал с высокого седла поле боя. По лоснящимся откосам шуршал дождик, в глинистой жиже возились и слабо постанывали раненые, ещё не уразумевшие, видать, кто к ним явился. Прочие, понятно, молчали.

– Широта души… – раскатисто, с удовольствием рёк Столпосвят, окинув щедрым мановением руки всю толпу разом. – Истинных-то теплынцев сразу видно! Если уж вдарим кого – так от всего сердца! Силушка-то играет, томно силушке-то… Но ведь не со зла же! Так, сгоряча… Ну побранимся, ну подерёмся даже… А там, глядишь, и помирились, и никто ни на кого не в обиде… – Приостановился, прищурился лукаво. – Что? Не так?

Одурели, затрясли головой. Погорельцы – те инда сомлели, услыхав, что величает их князюшка истинными теплынцами. Да и ратники тоже приосанились. Перевели дух, утёрли кровушку, закивали истово:

– Так, княже, так…

– Да никому этого не понять! – громыхнул князь, свирепо и в то же время проникновенно выкатывая большие воловьи глаза. – Ни грекам, ни варягам! Были мы для них загадкой, загадкой и останемся! А всё потому, что души в них нет, в варягах-то, – расчёт один да злоба! А ну-ка, боярин! – поворотился он к Блуду Чадовичу, угрюмо нахохлившемуся в седле. – Вели нам по такому случаю из погребов из своих бочку доброго винца выкатить!

– Да уж послано, княже… – со вздохом ответствовал тот. – Только одной маловато будет. Три – ещё куда ни шло…

Вскорости прибыло обещанное винцо – на трёх санях. Телега по такой грязюке просто бы не прошла, увязла бы по ступицы. Собрали побитых, сложили в освободившиеся сани, а легкораненым, что могли идти своим ходом, велели держаться за оглобли да за боковины кузовов. С тем и отправили…

Костя Багряновидный тоже принял ковшик и, зная меру, спустился по изволоку в опустевший котлован. Из-за козел навстречу ему выбрался хмурый Кудыка Чудиныч.

– Празднуют? – спросил он с завистью, кивнув на обваловку, из-за которой гремел князюшкин голос.

Столпосвят произносил здравицу в честь великого теплынского народа.

– А ти сто зе? – удивился грек.

– Да розмысл не велел рыла высовывать, – с тоской отвечал ему Кудыка. – Тут же все меня знают… В ополчении наших полно, слободских…

Костя, добрая душа, хоть и грек, тут же сходил за обваловку и принёс товарищу ковшик винца.

– Слышь, Костя… – сипло позвал Кудыка, осушив посудину до дна. – Ну вот соберёт их сейчас Столпосвят, отведёт к бродам… Неужто удержат? Против варягов-то!

Грек Костя лишь уныло шевельнул бровями. Что, дескать, спрашиваешь? Сам, что ли, не слышишь, какие они?

Кудыка судорожно вздохнул и отдал ковшик. И на что только князюшка надеется? Непонятно…

* * *

К вечеру развесёлое теплынское воинство, горланя, вышло вразброд к песчаным перекатам, изрядно переполошив вражий стан, где возомнили, будто Столпосвят двинулся на приступ. Гакон Слепой предложил немедля пересечь Сволочь и разогнать эту пьяную ватагу, однако был удержан князем Всеволоком, вновь заподозрившим брата в неведомом коварстве.

Тем временем на западе светлое и тресветлое наше солнышко прорвало низкие тучи и, осенив округу алым сиянием, кануло в далёкое Теплынь-озеро. На оба стана рухнула сырая тревожная ночь. Ночь перед сражением…

Всеволоку не спалось. То и дело сволочанский князь, кряхтя, покидал ложе и, нашарив греческие часы величиною с шелом, поднимал их за кольцо к греческой же масляной лампе. Ночка выпала особенно долгой, и Всеволок уже не раз проклял себя мысленно за то, что не догадался послать гонца к Родиславу Бутычу с просьбой препон сегодня не чинить и восхода не задерживать…

Гакон поднялся ещё затемно (хотя ему-то это было всё равно) и сразу же принялся строить своих варягов в боевые порядки. Князь слышал, как они чавкают по глине и бряцают железом. Кто-то из берсерков[105], откушав, видать, припасённых заранее мухоморов, уже тихонько подвывал и грыз край щита, приводя себя в неистовство перед битвой.

Наконец князь не выдержал, откинул плащ и, выбранившись, встал. Выглянул из шатра в сырую промозглую тьму. Да что они там, в преисподней своей? Думают сегодня вообще солнышко пущать или вовсе нет?

* * *

Поначалу Бермята и Вражина только шало улыбались да потирали руки. Распоряжением Родислава Бутыча им платили за каждый списанный на теплынцев час задержки. До сего дня солнышко с участка Люта Незнамыча вскатывалось на промежуточную лунку более или менее вовремя, так что бывшим возчикам приходилось цепляться к каждой мелочи, лишь бы отсрочить миг передачи изделия с рук на руки.

А сегодня, видать, что-то не заладилось у самих теплынцев. Но им-то, Бермяте с Вражиной, какая разница? Задержка есть задержка. Каждый раз бы так!

Однако время шло, и на рожах у обоих начало помаленьку проступать смятение. В служебной клетушке, настолько тесной, что для освещения её хватало одной-единственной лампы, стало вдруг душно, и Бермята с Вражиной, не сговариваясь, ослабили ожерелья рубах и расстегнули голубые свои зипуны.

– Слышь, Вражина… – неуверенно начал Бермята. – Сходил бы, что ли, посмотрел…

Головастый жердяй Вражина – в плечах лба поуже – толкнул дверцу и вышел, пригнувшись. Промежуточная лунка была пуста, а из гулкой чёрной бездны не доносилось ни воя, ни стука, ни грохота, пусть даже и отдалённого… И что уж совсем ни в какие ворота не лезло, нигде ни единого теплынца. Обезлюдел участок…

– Эй! Есть кто живой? – перетрусив, позвал Вражина.

Выморочная преисподняя отозвалась долгими отголосками. Из клети, зачем-то застёгивая зипун, выбрался Бермята, стал рядом и тоже уставился во тьму. Наконец замельтешил вдали жёлтенький огонёк – кто-то приближался к ним по правому наканавнику главного рва. Подойдя, приподнял лампу, осветив встревоженные рыла сволочан и заодно своё собственное – словно бы из камня выветренное. Чурыня Пехчинич, сотник с участка Люта Незнамыча…

– А-а, вон это кто… – равнодушно молвил он и повернулся, явно собираясь идти назад.

– Э! – ошеломлённо окликнул его Бермята. – Погодь!

Немилорожий сотник приостановился:

– Чего тебе?

– Как чего? – растерялся Бермята. – Третий час задержки, а ты – чего…

– Да твоё-то какое дело? – не понял тот. – Третий там, четвёртый… Радоваться должен – больше денежек получишь.

– Да что денежки? – завопил вдруг стоящий рядом Вражина, взмахнув длинными, как плети, руками. – С солнышком-то что?

Чурыня выждал, морщась, когда спадут отголоски, и повернулся к жердяю в голубом зипуне:

– Ничего. Стоит на извороте, целое-невредимое…

Сволочане переглянулись, сглотнули.

– А… а когда ж подавать думаете?

– А никогда, – по-прежнему невозмутимо ответил сотник. – Когда варяги со Сволочи уберутся вместе со Всеволоком – тогда и подадим…

Глава 20. Ночное солнце

«…Тогда взглянул Столпосвят на светлое и тресветлое наше солнышко и узрел, что вся рать теплынская тьмою от него сокрыта. И сказал боярам своим и дружине: „Знамение сие видите ли?“ Они же, посмотрев, молвили: „Княже! Не к добру знамение сие“. Он, прозорливый, отвечал на это: „Братие и дружино! Тьма-то, чай, не только наши полки покрыла, но и варяжские со сволочанскими тоже. Мнится, не на нас, а на них, окаянных, разгневалось ясно солнышко“…»

Летописец вздохнул и, отложив перо, выглянул в левое оконце. Сволочанский берег был пуст. Нигде ни единого храбра, ни единого варяга. Снялись варяги, так и не дождавшись рассвета, и ушли всею силой в Стекольну, столицу свою варяжскую. Вился над пригорками белый парок. Раскалённое добела – чуть ли не добрызгу – солнышко споро сжигало иней и подбирало влагу, уничтожая последствия неслыханно долгой ночи.

Летописец оборотился к правому оконцу. На теплынском берегу по-прежнему кипела стройка. Уже вздымалась из котлована на несколько переплёвов некая великая и преужасная махина, видом – черпало с долгим стеблом[106]. А поодаль сплачивали из тёсаных брёвен и охватывали железными обручами нечто облое, равномерного погиба – величиною с двупрясельный дом.

Позавчера, сразу после ухода варягов и Всеволока, к островку по отмели подобрались трое храбров и с ними сам князюшка Теплынский Столпосвят. Ласково перемолвившись с летописцем, осведомился, не терпит ли тот в чём нужды, посулил вскорости подвезти отшельнику припасов, одёжки, орешков чернильных. Ну и растолковал заодно, как надлежит разуметь столь спешно возводимую махину…

«И, возблагодарив добросиянное, развеявшее супостатов, аки туман утренний, – вновь заскрипело по пергаменту гусиное перо, – дал зарок Столпосвят заложить близ того места, что у Ярилиной Дороги, обильно изукрашенное капище, весьма угодное светлому и тресветлому нашему солнышку. В середине же капища повелел срубить Столпосвят… – Летописец вновь приостановился и поглядел с сомнением на облое деревянное страшилище, собираемое рядом с махиной. – …преогромного округлого идола, во всём подобного ясно солнышку…»

* * *

Свадьбу пришлось отложить. Затянувшаяся почти на двое суток ночь (уж больно упрямы оказались варяги) напрочь спутала все замыслы.

Хрипли волхвы, хрипли даже навычные к долгому крику бирючи, по нескольку раз в день утихомиривая взбудораженный люд и разобъясняя без устали, что не на них, не на теплынцев прогневалось добросиянное, но на окаянных сволочан, чуть было не отдавших родную страну на растерзание иноземцам…

А тут ещё боярышне вожжа под хвост попала! Велено же было: заведёт жених разговор насчёт подарка к свадьбе – зардейся сначала, потом подыми звездисты очи рассыпчаты да и шепни порывисто: поставь-де, ладушка мой ненаглядный, бесплатно рычаг к кидалу – вот и весь подарок… Куда! Вскинулась, взбрыкнула, дядюшку нарекла с прямотою отнюдь не девичьей… Эх, боярин, боярин… Скольких ведь холопов насмерть засёк, а одной-разъединственной племяннице разума вложить так и не сумел!

Ну пусть не рычаг, но хоть потешное солнышко деревянное для примерного запуска мог бы, чай, оплатить грек этот солёный Серёга? Или как его, бишь, теперь? Сергей Евгеньевич! Ходит как присушенный, только глазки масленые закатывает да причмокивает поцелуйно… Да наверняка оплатил бы! Даром, что ли, бирючи облыжно[107] его греческим царевичем огласили, да ещё и князюшка разных нашенских чинов ему понавешал!

* * *

Деревянное подобие солнышка сплотили и обняли крепёжными обручами на диво быстро. Что-что, а уж топориками махать да брёвна ладить теплынцы были навычны сызмальства. Куда там до них варягам или грекам! Костя Багряновидный только языком цокал да плечики вскидывал, изумляясь тому, сколь сноровисто управляются со сборкой бывшие древорезы да плотники.

Скатили изделие по свежеизноровленному рву в преисподнюю, прикинули на весах, догрузили мешками с песком (благо речка Сволочь под боком) и, вернув на бережок, взгромоздили в черпало метательной махины. Примерный ночной бросок изделия в Теплынь-озеро начальники условились произвести этой ночью, о чём послали сказать Завиду Хотенычу, а сами в ожидании его ответа занялись делами помельче.

Безобманно выдали погорельцам по греческой денежке и велели идти к бродам на смену ополчению. Чумазые беженцы из Чёрной Сумеречи было возроптали: подряжались-то, чай, землю рыть, а не границы стеречь! Однако случившийся тут же боярин (он-то с ними и расплачивался) мигом растолковал усомнившимся, что истинные теплынцы в таких случаях не рассуждают, но бодро и радостно повинуются княжьей воле. А вожак Пепелюга, чтобы лучше дошло до каждого, выразил эту мысль громче, проще и короче, оделяя самых несообразительных звонкими, как слава, оплеушинами. Поворчали-поворчали да и двинулись к бродам – хранить покой вновь обретённого отечества. Шли, почёсывая в затылках и запоздало прикидывая: а так ли уж приятно быть истинными теплынцами?

Подле махины остались лишь будущие кидалы да наладчики – словом, те, чьими руками она была собрана. Ну и, понятно, один из кашеваров… Второй, бранясь, собрал свои котлы и, взвалив их на горбы всё тех же землекопов, двинулся за кряхтящими носильщиками вверх по Сволочи – туда, где куры пеши ходят.

До полудня провозились с крутилом – самой дорогостоящей и своенравной частью махины. Вскоре мимо котлована потянулись со стороны переправы бывшие ополченцы. Брели налегке, сдав оружие с доспехами бывшим землекопам. Вроде бы на этот раз всё обошлось без кровопролития, полюбовно… Ох и досталось, верно, ратникам на переправе! За такую долгую лютую ночь, пожалуй, весь хмель из головы выстудит… А тут ещё рогатые варяги на том берегу! Да, натерпелись страху, уж и не чаяли домой попасть живыми…

Потом подоспел обед, ударили в железную доску. Пристроившись возле полувзведённого крутила, Кудыка Чудиныч присел перед котелком и погрузил в дымящееся духовитое хлёбово липовую ложку, кстати очень похожую на рабочую часть кидала.

Вот уже, наверное, второй месяц подряд не посещали Кудыку праздные мысли. То переволоки ладил на лесоповале, изучая попутно греческую книжицу с тугими застёжками, то теперь вот с Костиной помощью метательную махину собирал… Однако нет-нет да и пробирались вдруг тайком в Кудыкину голову досужие вопросы-забродыги…

Чудные дела творятся… Жили-жили, понимаешь, вместе, а потом, глядишь, и распались… Ладно, распались и распались – не ропщем. Люди мы подначальны, а розмыслу с князюшкой видней! Ну а ежели по жизни?

С хлебушком, как ни крути, будет туго. Раньше царь прикажет мужикам сволочанским везти зерно на теплынские рынки – ну и везут… А теперь-то ведь и приказать некому! Худо, брат… Ан нет! Худо, да не дюже! Хлебушек можно и у греков купить – правильно князюшка говорил! А хлеб-то у греков – не чета сволочанскому, белый, рассыпчатый… Что ж, это славно… Хотя… Славно, да не дюже! На какие шиши покупать-то? Греческий-то хлебушек чуть ли не вдвое дороже! На корабликах ведь повезут, через Теплынь-озеро – одно это в денежку влетит… Ой, худо… А вот и врёшь! Худо, да не дюже! Сволочане своё солнышко зерном, что ли, загружать будут? Им ведь тоже дрова потребны! А лес-то – у нас, по эту сторону Сволочи. Ну, кое-что, понятно, повырубили, но не весь же он к грекам-то ушёл, за Теплынь-озеро! Обдерём сволочан как липку и, глядишь, с греками рассчитаемся… Нет, славно, славно… Главное – не продешевить…

Вот, почитай, и все праздные мысли, посетившие Кудыку, пока он хлебал варево. Ещё донышка у котелка не показалось, а думы уже вернулись к собранному и полувзведённому кидалу…

Солнышко, оно, согласно Уставу, подвиг свой в небе чинит дугой… Но страна-то уменьшится вдвое! Стало быть, и дуга тоже. То есть дровец в добросиянное можно будет и не докладывать – день-то короче, да и бросок пониже… Хм… А что, ежели взять да и взвить дугу покруче? Сразу и день прибавится… Надо бы об этом с Костей потолковать.

Кудыка даже прикинул, а не кликнуть ли ему сейчас кого из рабочих и не послать ли с серебряной денежкой в слободку за сулеёю доброго вина. Обсуждать всухую столь заковыристые вопросы Костя Багряновидный терпеть не мог…

* * *

Эх, Докука, Докука! Горемыка синеглазенький… Хотя ежели здраво поразмыслить, сам ты во всём и виноват – вольно ж было тебе подслушивать тогда под дверью! Но и Чернава тоже хороша – могла бы и заранее предупредить, что нельзя этого делать…

Словом, заговор насчёт булатного дуба и полого места силы не возымел… Вот только сны теперь Докуке являлись самые соблазнительные, как встарь. Грозный призрак китового хвоста больше не беспокоил. Снилась боярышня, снились слободские красотки, колодцы, ступы, раскрытые квашни… Первые две ночи синеглазый красавец-волхв то и дело просыпался в низкой замшелой своей избушке, что на капище, и с надеждой хватался за причинное место… Однако уже на третью ночь надежда измеркла окончательно: то ли обманула ворожейка, то ли просто не сладила с недугом. Ну, ежели обманула, то это ещё не страшно – лишнюю денежку мыслит выжать, дело житейское… А вот ежели не сладила…

Затосковав, Докука сбросил одеяло, поднялся с лавки и, прихватив по привычке посох, вышел за порог. Ночь стояла ясная, без облачка. Рассыпчато мерцая насечкой, сияли над всклокоченной головушкой кудесника серебряные шляпки вбитых в небо гвоздей. Тронутые тонким, как паутина, светом угадывались во тьме бесстыдные голые округлости греческих идолов. Прикрытые дерюжкой срамные места, казалось, были выедены мраком.

Железная подковка посоха звучно чокала о плоские камни. У колодца Докука остановился и взглянул на юг. Там тлели едва различимые жёлтенькие огонёчки – оконца родного селения. В слободке ещё даже спать не ложились…

«Блудодеи! Ах, блудодеи! – с ненавистью мыслил Докука, судорожно стискивая посох. – Ишь что творят! Вон погасло одно… Знаем, для чего погасили, знаем… Чьё ж это оконце-то? Нет, не различишь – далеко… А жаль! Проведать бы да берендейки три с него слупить, со сквернавца!»

Задохнулся от гнева и огласил капище гулким ударом железной подковки о камень. Живи эта ворожейка где-нибудь наверху – кинуть её в бадью да под землю! А то по денежке ей, вишь, на каждый угол стола! «Остров Буян…» Да такого и острова-то никогда не было! «Коренье булатное… Семьдесят семь жил и едина жила…» Убил бы! Пойти, что ли, завтра да отнять у неё эти четыре денежки? Или, может, наоборот? Принести ещё столько же да упросить, чтоб подыскала другой заговор, покрепче?

И в этот миг камень под ногами Докуки легонько дрогнул. Что? Снова кит? Сердчишко ёкнуло. Ещё немного – и память о растущем, заслоняющем мир хвосте в который раз обрушилась бы на кудесника, но тут со стороны речки Сволочи пришёл мощный отрывистый звук, словно недра земные крякнули. Да нет, всё-таки, наверное, не кит…

Воззрился в темноту. Залегла, затаилась вокруг невидимая Ярилина Дорога… Так что это было-то? Оглянулся на рассыпанные как попало огонёчки. Может, почудилось? Нет! Тусклых жёлтеньких окошек стало вскоре заметно больше. В избах явно вскакивали с лавок и поспешно зажигали лучину. Стало быть, не почудилось…

Докука стоял, озираясь. Даже зачем-то вверх посмотрел. Там всё было по-прежнему. Сияли серебром вколоченные по рубчатую шляпку звёзды. Покосился в досаде на избушку, где держали опочив оба подручных волхва. Дрыхли, дармоеды, без задних ног… У, лоботёсы! И трясением земли их не проймёшь… Осерчав, кудесник шагнул уже к еле различимой двери, как вдруг замер и вновь опасливо вознёс глаза к чёрному небу.

Нет, не по-прежнему всё там было, не по-старому… Крупный, насквозь, видать, просаженный гвоздь[108], на коем держался и проворачивался еженощно звёздный свод, пропал! Пропал, братие! Сгинул бесследно!

Неужто вывалился? Не в силах один смотреть на такую страсть, Докука рванул дверь избушки.

– Спите? – завопил он. – Там вон свету конец приходит, а вы дрыхнете!

Не дав даже глаза протереть как следует, выволок обоих за порог и вздёрнул рылами к небу. Уставились втроём.

Разумение пришло не сразу, но всё-таки пришло. В ночном поднебесье, заслоняя звёзды, висело нечто круглое и, надо полагать, превеликое. Точь-в-точь солнышко, только никакое не светлое, а напротив – сажа-сажей… Да и не висело оно вовсе, а ширилось, наплывало…

– Никак сюда летит? – прохрипел, обезумев, один из подручных.

Оба рванулись, высвободившись разом из ослабших Докукиных рук, и заметались по капищу, ища, где укрыться. Наконец загрохотала, разматываясь, цепь колодезного ворота, грянула с треском о каменное дно преисподней замшелая бадья. Кто-то, видать, из волхвов догадался выдернуть железный клин. Ничего этого Докука не видел, и не потому, что становилось совсем уже темно. Просто голова не поворачивалась. Да что там голова! Глаза и то не смог зажмурить от страха, до того окостенел. Величавой своей неспешностью происходящее до жути напоминало тот давний роковой всплеск китового хвоста.

– В колодезь, дурак! – истошно кричали кудеснику из-под замшелого дубового ворота. – За нами давай! В колодезь лезь! Прямо по цепи!

Страшное чёрное солнце съело уже четверть звёздного неба, но самая маковка дробно сияющего свода была чиста, и это означало, что ночное чудище рухнет всё-таки не прямо на Ярилину Дорогу, а чуть подальше, посевернее.

Потом жутко ухнуло, ударило ветром, метнулись, умножились звёзды, земля подпрыгнула – и Докука едва устоял на ногах. И зря, между прочим, устоял… Потому что дальше грянул треск, и навстречу пребывающему в оцепенении кудеснику поплыли из тьмы, крутясь и увеличиваясь, какие-то тени, оказавшиеся вблизи тёсаными брёвнами. С грохотом посыпались с каменных оснований задетые мимолётом срамные греческие идолы, с дубовых столбов сорвало остроконечный колпак… Словом, и впрямь конец света…

Очнулся Докука в тишине посреди разорённого капища, теперь больше напоминавшего бурелом. На месте колодца громоздилась груда брёвен. Избушка пропала вовсе. Снесло хоромы по самы пороги… Как же это он сам уцелел-то? Ой, а уцелел ли?

Правая рука по-прежнему стискивала посох и разжиматься не желала. Поэтому ощупывать себя пришлось одной левой. Докука похлопал по груди, по животу… А до ног так и не добрался, ибо вдруг обнаружил нечто куда более важное, нежели обе ноги, вместе взятые…

То ли запоздало подействовала ворожба Чернавы, то ли испуг наложился на испуг (клин-то клином вышибают!), но едина жила, о коей поминалось в заговоре, и вправду уподобилась булату – чуть не звенела…

Остальные семьдесят семь жил внезапно обмякли, и выпавший из десницы посох с громким стуком упал на плоские камни. В синих глазах красавца-волхва стояли слёзы. Робко, словно не веря, он ещё раз тронул ожившее своё сокровище, а потом неистово начал срывать с себя обереги и швырять их оземь. Сорвав последний, распрямился, вздохнул полной грудью и, не оглядываясь, двинулся в сторону Мизгирь-озера, к боярским хоромам…

* * *

Когда со страшным кряканьем и стоном, разнёсшимися в гулкой ночи на многие переклики, махнул рычаг великой махины, когда содрогнулся берег и нарочитое деревянное солнышко, величиною и весом равное настоящему, отвесно ушло в чёрную высь, все обомлели и долго стояли, запрокинув оторопелые рыла. Наконец Завид Хотеныч, прибывший исключительно для того, чтобы взглянуть на примерный запуск, резко повернулся к Косте Багряновидному:

– Ты на какое деление рычажное било ставил?

В жёлтом свете масляной лампы побледневшая Костина рожа казалась теперь просто смуглой, как и у всех греков.

– На седьмое… – отвечал в недоумении заморский наладчик, неотрывно глядя, как съёживается в звёздной высоте огромное чёрное ядро.

– Да не может этого быть! – сдавленно сказал Завид Хотеныч. – Ты посмотри, крутизна какая! Чуть ли не на голову себе запустили!

Стоящие вокруг рабочие, заслышав такую речь, беспокойно шевельнулись. Каждому немедля вспомнилось присловье о том, что бывает, ежели плюнуть вверх…

– Да нет… – робко проблеял случившийся тут же Кудыка Чудиныч. – Всё-таки немножко к западу взяли…

Розмысл гневно фыркнул и стремительно направился к кидалу. Взлетев в два прыжка на дубовый чудовищный стан, поднял лампу повыше и окинул хищным оком прицельную часть махины.

– Смотреть надо! – процедил он. – Установили-то на седьмом, а что из первого паза ещё одно рычажное било торчит – проглядели!

Наладчики всполошились и тоже кинулись смотреть. И вправду торчало… Как такое могло стрястись – непонятно? Стояли – рты настежь, руки врозь…

– А… Ну, ясно, – буркнул Завид Хотеныч, изучив вылезшее столь некстати бревно с той стороны. – Запорного колышка нету. Кто-то, видать, вынул, а ладонью при этом в торец упёрся… Вот и выдвинул невзначай…

Выбранился негромко и хмуро глянул вверх, на застывшее в звёздном небе чёрное ядро деревянного солнышка.

– Ну что? – процедил он наконец. – Виновных искать нет смысла. Понадобился кому-то колышек. Козу привязывать… На первый раз никого карать не буду. А ещё раз приключится что-нибудь похожее – всех укатаю на золу. Уразумели? Кудыка! Уразумел?

– Уразумел, Завид Хотеныч… – чуть ли не с приниженным поклоном отвечал тот. Потом облизнул губы – и отважился: – Завид Хотеныч!

– Чего тебе?

– Да ведь изделие-то… – беспомощно проговорил Кудыка, тыча руками в небо. – Рядом же упадёт изделие… в трёх перекликах… А там – капище… Может, сбегать сказать им, чтоб схоронились?

Розмысл вздохнул:

– Да леший с ним, с капищем! Нам кидало срочно надо пристрелять, а теперь, вишь, ещё и деревянное солнышко заново сколачивать… Зла не хватает!

Повернулся и зашагал по новенькому, не припорошённому ещё окалиной наканавнику к свежепрорытой дыре в преисподнюю. Кудыка вновь всмотрелся украдкой в ушедшее к самым звёздам изделие и вытер пот со лба. Кажется, всё-таки не на капище. Чуть правее… Нет, правильно, правильно предупреждал Ухмыл: ежели что придумал – скажи сначала розмыслу али ещё кому, а потом уж делай…

Сунул руку за пазуху и, взобравшись на обваловку, выкинул запорный колышек во внешнюю тьму – от греха подальше…

* * *

«В тот же год знамение было великое, его же и сам я узрел воочию. Взошло ночью солнышко над землёю теплынской, видом во всём подобно истинному, а цветом черно. И, глядючи на то чёрное солнце, многие ужаснулись, велик был народный вопль. Остановилось оно близ Ярилиной Дороги против тех мест, где одержана была Столпосвятом на реке Сволочи славная победа над бесчисленными ратями Всеволока, и пал на капище дровяной дождь. Стукнула земля, что многие слышали. А знамение сие надлежит разуметь так: вняло добросиянное жалобам детей своих, что мало-де стало лесу, из коего могли бы они умело и преискусно вырезать во славу светлого и тресветлого солнышка жертвенных идольцев, и омрачилось златоподобное, и одарило с небес детей своих обильным многодревесием…»

Летописец приостановился и выглянул в правое окошко (в левое он давно уж не выглядывал). По долгой отмели к островку шли двое теплынцев, и каждый нёс на плече по великому мешку. Не обманул князюшка… Стало быть, порадуемся вскорости и новой одёжке, и припасам, а главное – пергаменту да чернильным орешкам…

* * *

Скорее летний, нежели весенний, сиял над Мизгирь-озером полдень. Да оно и понятно. Раньше-то по велению зловредного Родислава Бутыча, чтоб ему ещё и правую ногу повело да покорёжило, людишки его сволочанские за Кудыкиными горами нарочно раскаляли светлое и тресветлое наше солнышко вполсилы. Мыслил старикан частыми дождиками помешать рытью котлована под кидало теплынское. Да только одного не учёл: дождики-то, чай, не одним теплынцам строить мешали – замедлилось и возведение каменного причала на сволочанском берегу Мизгирь-озера.

Теперь же, когда стало ясно, что Столпосвята с Завидом Хотенычем никакими дождиками не проймёшь, приказал Родислав Бутыч набивать оба изделия дровами до отказа, надеясь по ясной погоде измуровать причал и ров раньше, чем теплынцы успеют отладить и пристрелять своё кидало.

Сволочанский берег кишел работными людишками. Но и на этом берегу возле боярских хором тоже заваривалась некая беготня и суматоха, причём куда более загадочная. Какой-нибудь болтающийся праздно слобожанин, попав в те места, заведомо остолбенел бы, вытаращившись в изумлении на высок терем. Со стороны казалось, что окончательно повихнувшийся умом Блуд Чадович намерен брать приступом свои собственные палаты. По двору метались храбры с осадными лесенками и крюками. На средней позлащённой маковке терема младой Нахалко крепил верёвку, должно быть собираясь соскользнуть по ней вниз – на голову неведомому врагу.

Из растворённого косящатого окна горницы слышались то гневный рык самого боярина, то рокот Столпосвята, а то и склочный женский голос, причём явно не боярышнин…

– Да что ты за ворожея? – страшно хрипел Блуд Чадович. – Не ворожея ты, только лишь славу такую о себе распущаешь! Тебе что велено было? Свадебную поруху отвести! Да ты не коротай шеи, не коротай – протягивай шею-то, коли виновата!

Однако шеи Чернава протягивать и не думала. Ишь расшумелся! Скажите на милость, воевода какой! Да у неё у самой, ежели на то пошло, муж – чуть-чуть да не розмысл!

– А вот и неправда твоя, боярин, – несколько визгливо отвечала она, отважно не отводя взора. – Кто тебя просил свадебку на другой день переносить? Я, понимаешь, все хоромы осмотрела, притолоки все обмела, мётлы сожгла… Князюшка вон без устали стручок о девяти зёрнах за пазухой носил – ради племянницы твоей с женишком! А ты взял вдруг и всё, почитай, расстроил! Это что же теперь? Начинай сначала, где голова торчала? Вереи скобли, чёрных собак со двора выгоняй? О какой ты свадебной порухе, боярин, говоришь, коли свадьбы не было?

Князь Теплынский Столпосвят недвижно, якобы утёс замшелый, восседал на резном стульце с высоким прислоном и, сердито вскинув мохнатую бровь, слушал неумильные эти речи.

– Ох, боярин… – молвил он наконец, и напевный рокочущий голос его, без усилия наполнив горницу, отдался во широком дворе за отверстым окном. – Не видал я такого ума, как твой: либо уже, либо шире… Нашёл, понимаешь, виновную! Али с Кудыкой Чудинычем меня чаешь поссорить? Что морщишься? Высоко взлетел твой древорез – вон Завид Хотеныч в розмыслы его прочит, кидало пристрелять доверил… Да и о том ли сейчас, боярин, речь? – Столпосвят вздохнул, помолчал, качнул головушкой и вопросил озабоченно: – Ну а жених-то? Грек этот самый, Серьга… Знает ли?

– Завтра узнает… – кряхтя, отозвался боярин. – Утром приплывёт на кораблике с запасными частями от кидала – тут же сам всё и узрит…

– Худо… – помрачнев, прогудел князь. – Осерчает ведь, а? За каждую железку, небось, цену заломит втрое-вчетверо… А то и вовсе с досады Всеволоку продаст! А нам сейчас за греков обеими руками держаться надо…

Осторожно стукнув дверным кольцом, в горницу вошёл старый седатый храбр Несусвет.

– Ну? Что? – с надеждой повернулся к нему боярин.

Несусвет беспомощно развёл кольчужными рукавицами.

– Заробел Нахалко-то… – виновато сказал он, – Докука этот, катись он под гору, рогатину ему, вишь, в окно показал… Полезешь, говорит, как раз на рожон и вздену… Ну, Нахалко, стало быть, и того… и заробел…

– А снизу достать не пробовали? – посопев, спросил боярин.

– Да как же достать-то? – вскричал в отчаянии седатый храбр Несусвет. – Лесенки все коротки, да и упереть не во что…

Боярин крякнул и вопросительно посмотрел на Столпосвята.

– А почто дверь не высадите? – с любопытством осведомился тот.

– Да так поначалу и хотели, княже, – с неохотой отвечал ему Блуд Чадович. – А она, вишь, пригрозила, что, ежели начнём дверь ломать, то они оба рука об руку в Мизгирь-озеро бросятся… Да ещё, говорит, хоромы подпалю напоследок…

– Ладно, ступай, Несусвет…

Старый храбр поклонился и вышел. В тревожном молчании все прислушались к топоту, лязгу и крикам, доносящимся со стороны осаждённой храбрами светлицы, где Шалава Непутятична со своим сердечным дружком держала оборону не на живот, а на смерть…

– Ну, хоромы – это ещё не страшно… – раздумчиво заметил князюшка. – Хоромы и отстроить недолго… А вот кидало… – Вскинул дремучую бровь, покосился на сердито скучающую Чернаву. – А ты-то, ворожея, что молчишь? Поруху свадебную, понимаешь, отвести не смогла, а теперь даже и советом пособить не хочешь…

Чернава пожала плечами:

– А что ж тут советовать, княже? Отдай ты боярышне Докуку, да дело с концом!

– Ишь ты, как у тебя всё просто! – с невесёлой усмешкой укорил её князюшка. – Жениху-то тогда отказать придётся… Греку!

Чернава в недоумении воззрилась на Столпосвята:

– Зачем же отказывать, княже? Не надо ему отказывать. Играйте свадебку, как мыслили… Одно другому не помеха. Муж – мужем, а Докука – Докукой…

Глава 21. Последний вечер царства

Изрядно подрастеряв с той памятной лютой ночи хозяйскую надменную стать, Бермята и Вражина вели себя ныне с теплынцами чуть ли не заискивающе – чуяли, лоботёсы, что вот-вот минет их златое времечко. Задерживать изделие на перевалочной лунке было им запрещено распоряжением самого Родислава Бутыча, так что становилось совершенно непонятно, зачем они вообще нужны здесь, под землёй. Робко потоптавшись вокруг готового к прогону солнышка и дерзнувши издать некое одобрительное покряхтыванье, оба поспешно удалялись в свою клетушку, где, расстегнувши голубые, слегка уже полинялые зипуны, извлекали в тоске из-под стола извечную нашу сулею доброго вина.

Видно, Родислав Бутыч просто о них забыл. А вот вспомнит ненароком – да и погонит в три шеи из преисподней: возить, как встарь, золу – только уже не с Теплынь, а с Мизгирь-озера. Эх, жизнь… Улыбнулась единожды да и отворотилась снова…

За стенами клетушки постоянно слышались глухие удары и скрежет, причём оба прекрасно знали, кто это там и зачем содрогает недра земные. Теплынские землекопы из погорельцев пробивались к промежуточной лунке, насыпали наканавники, укладывали дубовые рёбра и уплотняли щебень, топча его тяжкими двуручными чурбаками…

И вот однажды ночью что-то разбудило Бермяту с Вражиной… Вообще-то, спать им о ту пору не полагалось – каталы Люта Незнамыча вот-вот должны были подать изделие на осмотр. Но приунывшие сволочане давно махнули на службу рукой и часто даже не вылезали из клетушки, чтобы хоть для виду оглядеть светлое и тресветлое наше солнышко…

Итак, оба привскинулись на лавках, переглянулись тревожно и вдруг уразумели: шум за стеною смолк. Означать это могло лишь одно – земляные работы завершены.

Бермята с Вражиной выскочили наружу и со всех ног кинулись к участку осмотра. Чётное солнышко уже громоздилось в лунке, но теперь справа его нежно овевал прохладный дневной свет, нисходящий из ведущего к кидалу покляпого отнорка. На стыке двух участков с напряжёнными рожами стояли каталы Родислава Бутыча. Ждали, что произойдёт дальше. Передадут им изделие или же укатят вверх по новому рву?

– Ну, чего рты поотворяли? – прикрикнул на них угрюмый сотник теплынцев Чурыня Пехчинич. – Принимай давай!

Сволочане перевели дух и мигом канули с лампами во мрак, разбираясь по рабочим местам. Теплынские каталы вышибли из-под изделия клинья, и превеликое дырчатое ядро размером с двупрясельный дом медленно двинулось накатанной старой дорогой, тяжко ударяя броневой заплатой о дубовые рёбра и с каждым переплёвом пути наращивая прыть. Может, показалось, но на этот раз бездна выла и грохотала с каким-то особенным надрывом…

Из сволочан перед лункой остались теперь лишь Бермята да Вражина.

– Ну что, други? – неожиданно по-доброму, словно бы затосковав перед разлукой, обратился к ним Чурыня и даже приобнял обоих за плечи. – Не поминайте лихом…

Мягко развернул их и подтолкнул легонько, направив в ту сторону, куда только что ушло, грохоча, латаное солнышко. Растерявшись, они сделали несколько шагов по наканавнику и оглянулись. В ров спрыгнули рабочие в кожаных передниках. В руках у каждого была треугольная зодческая лопатка. Сверху им подали камни, раствор, и на глазах у Бермяты с Вражиной рабочие вывели первый ряд стены, коей суждено было навеки отделить теплынскую преисподнюю от сволочанской.

– Что ж вы? – весь перекривившись, сказал им с горьким упрёком Вражина. – С заплатой, значит, нам спихнули, а себе, значит, то, что поновей?

Теплынцы насупились, не ответили и принялись шлёпать камни в раствор с ожесточённым усердием, словно стыдясь присутствия этих двух лоботёсов.

Покряхтели сволочане, покряхтели да и поплелись в клетушку. Связали скарб в два узелка, со вздохом оглядели на прощанье сырые стены и направились к девятому, если считать от лунки, залому, где начинался лаз, прокопанный наверх каталами ещё в незапамятные времена – к притулившемуся на сволочанском берегу ветхому кружалу…

Выбравшись на ясный свет, прищурились, огляделись. Справа желтела успевшая подвыгореть Ярилина Дорога, слева зеленело чисто поле. Счастливое нечётное солнышко (отныне уже чужое навсегда) остывало, клонилось к западу, приодевши мутную порожистую Сволочь алыми отсветами… Отчётливо чернел на теплынском крутом берегу очерк метательной махины…

– Слышь, Бермята… – расстроенно позвал Вражина. – А что ж они стенку-то класть начали, не спросясь? У них-то, может быть, всё и готово… А у нас? Вдруг у нас ещё и конь не валялся?

Бермята помолчал, покатал желваки. Последний вечер царства берендеев сиял напоследок так приветливо и такая вокруг была разлита ясность, что с невеликого взлобья, на котором стояли оба сволочанина, они легко могли различить не только блеск Мизгирь-озера, но даже и алую клюковку паруса у подножия остроконечной Ярилиной горы.

– А им оно любопытно? – процедил со злобной усмешкой Бермята.

Сплюнул, переворошил на ладони оставшуюся денежку и, махнув рукой, двинулся к ветхому, серому от древности кружалу.

* * *

А по ту сторону Сволочи в хорошо знакомом просторном подвале собирались теплынские розмыслы и сотники. Выглядело обширное подземелье по-старому да по-прежнему, как при царе-батюшке, только вот народу малость поубавилось, а на месте излыса-кудреватого Родислава Бутыча ныне восседал острокостый и прямой Завид Хотеныч. Или, как его звали за глаза, Кощей. Будь глава теплынской преисподней более честолюбив, он, конечно бы, назначил встречу в своей рабочей клети у Теплынь-озера. Но подвал располагался совсем рядом с кидалом, что было для Завида Хотеныча куда важнее.

– Медлить боле нельзя, – отрывисто говорил он. – Завтра или послезавтра сволочане доведут свой ров до ума и, ясное дело, задержат у себя нечётное изделие, чётное же оставят нам… Поэтому я своей властью отдал приказ: сразу после прогона того солнышка, что с заплатой, отгородиться от них глухой стеной… Первые четыре ряда камней уже выложены…

Слушали его, поёживаясь. Знали, знали, к чему клонится дело, давно знали, и всё же обдало холодком, когда про стену-то услышали… Всё, стало быть! Отрежешь – не приставишь…

– К первому пуску, – неумолимо продолжал Завид Хотеныч, – прошу отнестись особенно тщательно. Учтите, что второго примерного броска по причинам, изложенным выше, не будет.

– Завид Хотениц! – встрепенулся Костя Багряновидный. – Да как зе мозно? Нузен бросок! Дазе два броска!

– Нужен… – нахмурившись, процедил тот. – Не хуже тебя, Костя, знаю, что нужен. Но времени на пристрелку, повторяю, нет. Сборка нового деревянного солнышка – это ещё несколько дней, вернее – одна долгая ночь. Всё княжество теплынское, почитай, повымерзнет… Поэтому и прошу, Костя: целься в этот раз как можно точнее… Попадёте – награжу небывало. Тебя, Костя, золотой казной, а тебя, Кудыка, сразу назначу розмыслом. Ну а промахнётесь… – Завид Хотеныч поднял острокостое, медленно оскаливающееся лицо. – А промахнётесь – тут уж и сами, чай, разумеете: не до наград станет… Быть теплынской земле Чёрной Сумеречью, ежели промахнётесь!

* * *

К тому времени алая клюковка паруса, увиденная издали Бермятой и Вражиной, прилегла к крутому бережку Мизгирь-озера, на коем возвышался златоверхий боярский терем. По сходням на причал взбежал чёрный вертлявый жених-грек.

– Ми, греки, цестны целовеки! – известил он, как обычно, и ликующе указал на крутобокий червлёный корабль.

Судно уже отвалило от пристани и, снова вскинувши парус, двинулось вполветра к устью Сволочи, увозя обещанный выкуп за невесту – запасные части к кидалу.

Встречали жениха торжественно. Не только боярин, но и сам князюшка Теплынский Столпосвят вышел ему навстречу. Холопы, подхватив гостя под смуглы ручки, возвели его по лесенкам в горенку. Шёл, закатывая в предвкушении маслины глаз, да прищёлкивал беспрестанно языком – до того не терпелось чернявому вновь увидать боярышню, беленькую да пригожую.

В горенке, однако, заморский гость был сильно озадачен и встревожен, узрев среди толпы разряженных холопов стоящего по левую руку от невесты рослого синеглазого красавца в расчёсанных русых кудрях и щегольской однорядке, усыпанной пуговками чуть ли не до полу.

– Вот, Сергей Евгеньич, – покряхтывая, объяснил боярин. – Жалую вас, молодых, слугами верными: стольниками, чашниками, конюхами… Лучшего постельника, можно сказать, от сердца отрываю… Подойди, Докука.

Синеглазый красавец приблизился к боярину и махнул поясной поклон.

– Как мне служил, – грозно насупившись, продолжал Блуд Чадович, – так же служи и боярину Сергею с боярыней Забавой. Жить тебе довлеет в постельниках: стлать перины пуховые, складывать изголовьице высокое, самому же сидеть у изголовьица, играть в гусёлышки яровчаты, потешать боярина с боярыней…

Заслышав столь странную речь, грек и вовсе смешался, но тут всколыхнулся и зарокотал насмешливо сам князюшка Теплынский Столпосвят.

– Что приуныл, боярин? – обратился он к греку. – Али сомнение какое в душеньку запало? Да ты не пужайся, не пужайся за боярыню-то свою… Докука – он из волхвов, а там, сам знаешь, все таковы, что о женском поле уж и думать забыли… А постельник и впрямь славный: как заиграет на гуселках – поневоле, а заслушаешься…

Ненароком угодивший в бояре грек осторожно выдохнул и снова заулыбался, хотя смуглая рожа его по-прежнему кривилась от недоверия.

* * *

Заходящее солнышко расстелило розовые холсты по склонам, позлатило остроконечный свод, возведённый сегодня над починенным жертвенным колодцем, тронуло голые выпуклости идолов, вновь водружённых на тёсаные основания. Ниспавшее с неба обильное многодревесие нанесло греческим истуканам не меньший ущерб, нежели в своё время разящий обух неистового Докуки. Впрочем, хуже они от этого не стали…

Высокий рябой кудесник проводил довольным взором упряжку лошадей, влекущую к слободке последнюю связку тёсаных брёвен. Лениво опадала, розовея, над Ярилиной Дорогой поднятая за день пыль.

Вчера Соловью было сказано, что вину свою он искупил полностью, на славу поработав и лопатой и кувалдой. Хотя, если вдуматься, в чём состояла его вина? Спустил в бадье Докуку взамен Кудыки? Да, но ведь именно благодаря этому его промаху обрёл Завид Хотеныч верного и смышлёного помощника, кстати очень вовремя замолвившего розмыслу словечко за опального волхва… Хотя, с другой стороны, не Кудыке – так кому-нибудь другому в случай попасть. Была бы честь предложена…

Ну да не дорого начало – похвален конец. Уж на что не терпели когда-то слободские древорезы рябого кудесника Соловья, а ныне вон прослезились даже, узнав о его возвращении. Допёк, допёк их Докука, а с Соловьем-то оно как-то полегче вроде, попривычнее… Милостив Соловей: хотя и на работы выгнал – капище поправить, зато все тёсаные брёвна велел забрать в слободку и разделить по совести…

А главное, конечно, допросов не чинит и за блуд не карает. Нет, мужики, с таким волхвом чего не жить? Живи себе да радуйся!

* * *

Отзвенели топорики на лесоповале. Всё было вырублено клином от Истервы до Варяжки. Задумчивый леший Аука сидел себе на крылечке да ковырял лапоток. Умильное времечко наступило для жителей бора. Охранять его ныне было не от кого. Вот выйдут у мужичков тёсаные брёвна, пожалованные им волхвами, тогда, конечно, нехотя, а встрепенёшься. Опять полезут мужички лес воровать…

Аука поднял голубенькие наивные глазки и ласково оглядел поляну. В кронах цокали белки. Ну да ещё бы им не цокать! Вчера Аука отыграл-таки их у соседа. И белок, и зайцев…

Курился над избушкой сизый хмельной дымок. За винцом, правда, в последние дни никто снизу не наведывался, да оно и понятно! Сейчас под землёй с этим строго – к первому пуску готовятся… А пройдёт первый пуск – глядишь, всё опять станет по-старому. Пейте жилы, пока живы…

* * *

А старый-то Пихто Твердятич окреп, приосанился. Думали: продаст вскорости домишко, потратит денежку да и побредёт околодворком – милостыню просить. Ан нет! То ли колдовать на изволоке[109] лет выучился, то ли в разбой ушёл, но только зажил вдруг дед припеваючи. Стряпуху нанял, мальчонку взял в прислужники, лошадку завёл, санки лубяные… В санках, правда, не ездил, да и куда? Разве что на торг – с такими же дедами покалякать! Так ведь, едучи в саночках, не больно-то и покалякаешь…

– Да колдун он, – с хмурой уверенностью говорил Плоскыня. – Одарить бы знахаря какого, тот бы его живо открыл! Одна, вишь, беда – одарить нечем…

– А как бы это он его открыл? – усомнился Брусило. – Знахарь-то…

– Да дело нехитрое… – нехотя отозвался тот. – Сесть поутру задом наперёд на лошадь, какую не жаль, выехать за околицу да и посмотреть на трубы. А нечистая-то сила как раз в это время колдунов проветривает! Висят они, сказывают, на воздухе вниз головой, ну она их и того… Как-то там проветривает…

– Вот сам бы и выехал…

– Боязно… – поёжившись, признался Плоскыня. – Невзначай оглянешься – так лошадушку под тобой на части порвёт, а сам со страху ума решишься… Лучше уж знахаря упросить, им-то это не в диковину…

Алое солнышко висело уже над крышами слободки. Растащив по дворам тёсаные, пожалованные волхвами брёвна, древорезы вновь собрались на торгу. Ждали оглашения какого-то указа. Какого, правда, никто не знал, но, должно быть, важного…

– А мне вот так думается, – со вздохом молвил Брусило, – что всё-таки разбойничает…

– Кто? Твердятич? Да он и кистеня-то по ветхости своей не удержит!

Прежде чем ответить, Брусило оглянулся опасливо.

– Будет он тебе сам кистенём махать! – просипел он, таимничая[110]. – Видал, берегиня за ним по пятам шастает в шубейке малиновой? То грамотку передаст, то денежку…

– И что? – часто взмаргивая, спросил туповатый Плоскыня.

– А то! – совсем уже зловеще прошелестел Брусило. – Берегини-то под кем ходят? Смекаешь? А мы всё: Кощей, Кощей! А Кощей-то вон по слободке култыхает, на батожок для виду опирается…

Плоскыня даже малость осел со вздохом, как рыхлая горушка, но тут показались на площади два знакомых храбра – Чурило да младой Нахалко, а между ними задорный пьяненький Шумок с шестом и грамотой.

– Слушайте-послушайте, слободские теплынцы, люди княжьи, люди государевы! – привычно вздев шапку на шест, раздул он свою лужёную глотку. – Ведомо стало, что злокозненным своим окаянством провинились перед светлым и тресветлым нашим солнышком князь Сволочанский Всеволок и все подданные его. Знайте же, люди теплынские, что с завтрашнего дня отвернёт от них добросиянное счастливый лик свой на веки вечные. Отныне желает златоподобное восходить ежедневно в Правь от речки Сволочи, дабы дарить благодатью одних лишь теплынцев, возлюбленных детей своих, о чём поведало волхвам во снах их вещих…

Толпа ошарашенно молчала. Вроде бы кудесник Соловей ни о чём таком не сказывал – только что приказал брёвна забрать да идолов поставить. Некоторые даже, усомнившись, поворотились к опускающемуся за соломенные кровли алому солнышку. Что это ты, дескать, добросиянное? Неужто и впрямь?

* * *

Бывший погорелец, бывший беженец из Чёрной Сумеречи, а ныне истинный теплынец Пепелюга опустился на корточки и нетвёрдой рукой перевернул кусок дубовой коры, оставленный им на этом месте три дня назад. Увидел пару длинных червяков и долго смотрел на них, растроганно приподняв брови. Чуть было даже не прослезился. Стало быть, добрая здесь земля, можно рубить избу. Помыслить страшно, ежели бы под корой завёлся муравей или паук! Тогда всё бросай и облюбовывай себе для дома иное местечко… А тут и Вытекла рядом, и околица – вот она, да и тёс, дарованный волхвом, свален недалече.

Прочим погорельцам велено было селиться возле бродов, не ближе, а ему вот и в слободке жить дозволили… Не обманул князюшка, наградил за службу верную…

Тут со стороны селения древорезов грянули ликующие крики. Что-то там происходило на торгу. Должно быть, какой указ огласили… Вскоре на околице показалась небольшая толпа селян, явно направляющаяся к кружалу. Шли, возбуждённо размахивая руками и толкуя наперебой.

– А, Пепелюга! – заорал Брусило, успевший уже, видно, где-то откушать доброго винца. – Место, что ли, для дома приглядываешь? Брось, идём с нами! Грех сегодня делами заниматься, весь народ гуляет! Солнышко-то, а? Нам одним завтра светить будет, так-то вот!

Притопнул, вдарил себя по коленкам, прошёлся гоголем.

– Ах ты, наше златоподобное! – умилился он, раскрыв объятья алому светилу, падающему в далёкое Теплынь-озеро. – Ух же, добросиянное ты наше!

* * *

Поднявшись по крутой певучей лесенке, Чернава отворила дверь и придирчиво оглядела светлую чистую горницу: стены, обитые красной кожей, скамьи под шёлковыми покрывальцами с суконным подбоем… На дубовом столе уютно постукивал и поскрипывал хитрый резной снарядец – два пупчатых колеса с колебалом да медный позвонок с опрокидом. Вчера его принесли от розмысла концевого участка, прибавив на словах, что кланяется-де Лют Незнамыч Кудыке Чудинычу и хочет, чтоб меж ними всегда была любовь. Работать-то, чай, теперь вместе…

Чернава подошла к столу, приостановила колебало и, заботливо подмотав сыромятный ремешок, вновь дала ход снарядцу. Снасть – пустяк, да честь велика… Как-никак сам Лют Незнамыч удостоил, второе лицо теплынской преисподней! Ну да и мы теперь не в десятых ходим…

Вот ведь дурацкое счастье-то! А сколько раз кляла себя на чём свет стоит, что связалась с этим невзрачным хитроватым мужичонкой! Гляди ж ты, как оно всё обернулось…

Отныне – никакой ворожбы, никаких гаданий… Пусть теперь ей гадают, Чернаве. Плавно, словно из милости пола башмачком касаясь, подошла бывшая погорелица к растворенному оконцу косящатому. Вот они, Навьи Кущи… Благолепие… Виднеются напротив двупрясельные хоромы розмыслихи Перенеги, – высокий чердак, кровля кокошником… А вон и дом Люта Незнамыча… Надо бы жёнушке его тоже какой-никакой подарок послать…

Тут солнце брызнуло напоследок сквозь зыбкую листву осин и кануло в Теплынь-озеро…

* * *

Отгорел последний день царства берендеев. Пала тёмная ночь на городки с пригородами, на сёла с просёлками, на слободку древорезов, на избушку летописца, забытого впопыхах на малом островке посреди пограничной речки Сволочи… Затеплились в оконцах лучины. Отпраздновав княжий указ, утих, разбрёлся по домам улицкий люд.

Зато под землёй закипела незримая работа. Никогда ещё не налегали с таким рвением на вёсла ватаги чальщиков, не махали лопатами выгребалы… К великой дыре в крутом берегу Теплынь-озера опорожнённое изделие подали гораздо раньше срока. Да и как иначе? Одно у нас теперь солнышко, один свет ясный…

Метался по наканавнику сотник Мураш Нездилыч, самолично проверяя людишек и снасти. Чуть что не так – заходился в крике:

– Нажир, морда твоя варяжская! Ты где сейчас должен быть? Я т-тебе дам – по нужде! А ну давай обратно!

Трезвый, ясный, как пуговка, смазывал дёгтем уключины оцепов старший наладчик Ухмыл. Брёвна на всех семи заставах кивали, стоило пальчиком до них дотронуться.

Задержки не случилось нигде: ни на извороте, ни на участке Люта Незнамыча. Прогнав добросиянное до конечной лунки, за которой каменщики всё ещё возводили стену, отделяющую одну преисподнюю от другой, выкатили по отнорку и, взгромоздив в черпало метательной машины, начали загрузку. Розмыслы то и дело бегали к башенкам греческих часов узорного литья. Всё равно получалось, что даже в лучшем случае ночка выпадет довольно долгая…

– Значит, будем калить пожарче, – процедил Завид Хотеныч. – Не латаное, чай, не прогорит…

Осунувшийся Костя Багряновидный в который уже раз выверял прицельную снасть и бранился по-гречески. Завалка шла вовсю. Дивные творились дела на берегу речки Сволочи. В жёлтеньком свете масляных ламп мелькали перекидываемые из рук в руки вязанки резных идольцев, исчезая в отверстых топках. Сотник завальщиков время от времени вылезал из добросиянного наружу и подбегал к розмыслу с докладом: серёдка – загружена… промежутки – загружены… запальные чуланы – загружены…

Наконец чумазый работный люд покинул изделие, сотник провёл перекличку, после чего все топки накрепко замкнули. Солнышко было готово к пуску.

– Как там у тебя, Костя? – окликнул Завид Хотеныч.

Грек закатил глаза, вскинул плечи и растопырил пальцы. Дескать, что мог – то сделал…

– У тебя, Кудыка?

– Да вроде всё в порядке, Завид Хотеныч… – отозвался тот, выглянув из-за чудовищного, взведённого до отказа крутила.

– Начинай… – буркнул розмысл и как бы невзначай бросил взгляд на чёрный, утыканный мелкими серебряными гвоздиками восток.

Гордый и взволнованный Кудыка Чудиныч выбрался на помост и повернулся к метательной махине. Думал ли он когда-нибудь, мог ли себе представить, что по его слову прянет впервые в теплынское небо светлое и тресветлое наше солнышко! Вот оно, добросиянное, грозно темнеет в желтоватом полумраке, угнездившись в ковше кидала, превосходящего величиною все творения рук человеческих, включая боярский терем и даже причальную качель, что на Теплынь-озере…

– Всем отойти за черту! – несколько сдавленно велел Кудыка. – Никого не осталось?

– Да вроде никого…

– Давай запал!

Вспыхнули смоляные светочи. Ватага запальщиков, рассыпавшись кольцом, двинулась к изделию сразу со всех сторон. По броне забегали красные отсветы.

– Первая тяга – пошла…

– Вторая тяга – пошла…

– Третья – пошла…

– Четвёртая…

– Пятая…

Чудовищная громада солнышка оживала. Из поддувальных дыхалец потекли ужами тяжёлые струи дыма. Это занимались в запальных чуланах первые связки резных деревянных идольцев. Ещё немного – и пламя загудит, заревёт, взъярится, добравшись до плотно набитых чурками промежутков. Броня порозовеет, пойдёт пятнами – и наконец, раскалившись, воссияет алым утренним светом…

Кудыка почувствовал, что плачет, и утёр слезу кулаком.

– Пускальщики, к вервию! – приказал он, кое-как совладав с перехваченным горлом.

Пятеро рабочих отступили подальше, натянув толстую, как запястье дюжего мужика, верёвку, привязанную к первому звену цепи пускового рычага.

Вокруг уже гасили греческие стеклянные лампы, чтобы не жечь зря масло. В розовом сумраке бродили смутные тени. В недрах превеликого железного ядра всё громче рычало пламя…

А что у сволочан? У сволочан было по-прежнему черно.

Так им и надо, сволочанам!

1997

Ё

Повести

Ё

Низкопробный детектив

Сергею Синякину и Анатолию Крылову, чьи вдохновенные байки столь бесцеремонно использовал в данном повествовании автор

Вместо пролога

Ясень потому и называется ясенем, что, ставя листья ребром к солнцу, почти не заслоняет света. Зыбкое мерцание, расплывающееся под его кроной, даже и тенью-то не назовёшь. Малейший порыв ветерка – и стайка смутных бликов пробегает по весенней траве, по краю асфальтовой дорожки, по одутловатым, гладко выбритым щекам трупа.

– Во угораздило! – сдавленно произнёс рослый сухощавый полковник милиции, явно сочувствуя не столько потерпевшему, сколько себе самому.

Плотный опер в штатском лишь крякнул.

Оба вновь склонились над потерпевшим, чьё малость придурковатое лицо хранило такое выражение, будто его обладатель что-то внезапно вспомнил – за секунду до того, как ему пробили затылок тупым предметом.

– Собаку вызвали? – отрывисто осведомился полковник.

– Зачем?

– Затем! Скажут потом: даже собаку не вызвали…

Сглотнул и тоскливо посмотрел на парящую над кронами парка ажурную телебашню. Там уже наверняка гнали в эфир последние новости. В том числе и эту.

– Опять лезет, – произнёс он сквозь зубы.

Последняя фраза относилась к обнаглевшему фоторепортёру, третий раз пытавшемуся поднырнуть под протянутую от ствола к стволу красно-белую ленточку, огораживающую место преступления.

– Ну-ка кто там? Задержи его! За попытку уничтожения улик…

К нарушителю двинулись, но тот, услышав, что́ ему собираются инкриминировать, мигом нырнул обратно и смешался с немногочисленными зеваками из прохожих.

– Бумажник, телефон? – спросил полковник без особой надежды.

– Всё на месте, – проворчал опер. – Ничего не взяли…

– Записи последних передач надо посмотреть, – расстроенно сказал полковник. – Вдруг он афериста какого разоблачил… нечаянно…

Рубашка на лежащем была расстёгнута и распахнута до пупа. На груди виднелась глубокая клинопись, выполненная остро отточенным орудием – не иначе ножом: «АФЁРА». Судя по всему, посмертная.

– А тот признался, – мрачно съязвил опер. – В письменном виде.

Полковник подумал, покряхтел.

– Или сам кого-нибудь обул, – предположил он сердито. – На месть похоже.

– Лаврушка-то? – с сомнением переспросил опер. – Какой же из него аферист? Для этого башку на плечах иметь надо… было.

С неожиданным для своей комплекции проворством присел на корточки в прозрачной тени ясеня и принялся то ли осматривать, то ли обнюхивать надпись.

– Точки над «ё», видать, в последнюю очередь ставил, – буркнул он. – По самую рукоять сажал…

– А как правильно? – машинально поинтересовался полковник. – Через «е» или через «ё»?

– А чёрт его знает! По телику и так говорят, и так…

В конце аллеи показалась легковая машина. Опер поднялся с корточек.

– Прокуратура, – обрадовал он.

Доехав до красно-белой финишной ленточки, машина остановилась. Из неё выбрался представительный пожилой мужчина и, поднырнув под символическое ограждение, направился прямиком к ясеню.

– Ну что? – зловеще осведомился он, играя желваками. – Не уберегли? Или сами грохнули?

– Ладно тебе, Серафимыч! – плаксиво отозвался полковник. – И так тошно, а тут ещё ты с приколами со своими…

Вместо первой главы

Покойный Лаврентий Неудобняк уже в детстве выделялся среди сверстников шкодливой, не внушающей доверия рожицей. Каждое его слово казалось враньём. Доходило до того, что учительница математики, глядя, как он произносит «семью восемь – пятьдесят шесть», сама начинала сомневаться в правильности такого ответа.

Когда же с возрастом рожица оформилась в рожу, веры Лаврентию не стало окончательно. Первая жена с ним развелась, облыжно обвинив в супружеской неверности и сокрытии доходов, а второй дуры, способной принять предложение скудной руки и коварного сердца, не нашлось. С карьерой тоже не ладилось. Сослуживцы подозревали коллегу в наушничестве и мелких интригах, начальству мерещилось, будто Неудобняк пытается его подсидеть.

Никому и в голову не приходило, что под этакой образиной может таиться чуткая душа, отягощённая вдобавок верой в справедливость. Умом Лаврентий, правда, не блистал, но это вообще свойственно подобным натурам.

Так и мыкал горе до тридцати пяти лет, после чего жизнь его волшебно изменилась. Неприметный, балансирующий на грани увольнения журналист был внезапно обласкан и возведён в ранг ведущего телепередачи «Кто виноват?».

– А-а… кого можно? – с запинкой спросил он, ещё не веря такому счастью.

– Всех, – ласково разрешили ему.

– А-а?.. – Не решаясь упомянуть имя всуе, он вознёс глаза к потолку.

– И его тоже.

Поначалу Неудобняк робел, потом опьянел от правды – и распоясался. Даже разнуздался. Не давал спуску никому: ни мэру, ни губернатору, ни прокуратуре. А уж про милицию подчас говорил с экрана такое, что и впрямь соответствовало действительности.

И ничего ему за это не было.

Разумеется, несмотря на врождённую свою наивность, Лаврентий смутно сознавал невероятность происходящего, однако объяснял всё трусостью коллег, собственной принципиальностью и тем, что против правды якобы не попрёшь.

Вот и верь после этого, будто в провинции ни на что не способны!

Неизвестно, кто до такого додумался, но ход был, согласитесь, гениален. Требует народ разоблачений? Требует. А ниша разоблачителя пустует – так пусть её лучше займёт Лаврентий Неудобняк, чем кто-либо другой.

В самом деле, стоило включить телевизор и взглянуть на одутловатую физию Лаврентия, на вручие глазёнки, стоило услышать его сипловатый уголовный басок, как любому становилось ясно: клевещет, сукин сын! Брешет, гад, во всю губу от первого слова до последнего. У самого, чать, рыльце в пушку!

И такого-то человека подстеречь в ночном парке, пробить затылок тупым предметом, да ещё и вырезать на груди слово «АФЁРА»… Как тут прикажете вести следствие? Даже если повезёт изловить настоящего убийцу – кто поверит, что он настоящий? А то не ясно, чьих рук дело!

* * *

Расследование ради расследования, так же как искусство ради искусства, – занятие для эстетов и никакой реальной пользы обществу не приносит. Нет, никто не спорит, задержание преступника само по себе дело хорошее, хотя бы уже тем, что снимает подозрение со всех незадержанных, к которым наверняка относитесь и вы, дорогой читатель.

Что вы сказали? Невиновны? Какое совпадение! Задержанный говорит то же самое.

Но ему не повезло. Против него больше улик, чем против вас. Какие улики? Ну, не надо, не надо валять ваньку, дорогой читатель! Во-первых, у вас нет алиби. Во-вторых, вашу физиономию запросто опознает потерпевший, потому что после всего пережитого у него жажда справедливости. А справедливость требует, чтобы хоть кто-то понёс наказание. В крайнем случае, вы.

Вообще, я смотрю, с гражданственностью у вас, дорогой читатель, слабовато. Пока сажают других – охрана правопорядка, а как приходит ваш черёд – трагическая ошибка.

Идёте ли вы по городу, касаетесь ли крыла чужой (и, возможно, угнанной) машины – вы невольно становитесь возможным фигурантом того или иного уголовного дела. Собственно, каждый гражданин в узкопрофессиональном смысле прежде всего производитель следов, оттисков и отпечатков. И почему бы не настать однажды такому дню, когда беззаботно рассеянные улики сложатся вдруг в очевидное свидетельство вашей вины? Поверьте, это нисколько не менее вероятно, чем выпадение четырёх одинаковых карт в покере.

Следственные органы принято бранить, но признайтесь, положа руку на сердце: оказавшись на их месте, долго ли бы вы колебались, прежде чем задержать самого себя? Раскрываемость хреновая, начальство достаёт, а тут все доказательства – как на ладошке.

Так что, возможно, дорогой читатель, внесёте и вы со временем свой скромный вклад в дело укрепления правопорядка. Кого бы ни посадили, общество будет удовлетворено: нечего чикаться с мерзавцами! Я, допустим, верю, что вы невиновны, но прочим-то какая разница?

* * *

Редкий случай: до перехода на оперативную работу Алексей Михайлович Мыльный боролся с экономическими правонарушениями, и, надо заметить, ничуть не хуже, а подчас даже и лучше других. Скажем, видит, что раскрываемость у него низковата, – вызывает повесткой некрупного, давно уже облюбованного бизнесмена.

– Садись, – говорит, – пиши.

– Чего писать? – недоумевает явившийся.

– Чистосердечное признание.

– Какое, в баню, признание?!

Мыльный поднимает задумчивые глаза, прикидывает:

– Н-ну, примерно этак… на год условно. Опять же явка с повинной зачтётся.

– А если не напишу? – ерепенится бизнесмен.

– А не напишешь, – объясняет со скукой Мыльный, – нагрянем – накопаем на три года строгого режима. Оно тебе надо?

То есть с отчётностью был ажур, и претензий к Алексею Михайловичу ни у кого не возникало. Мент как мент. Если бы не гнездилась в нём одна, но пагубная страсть. Стоило Мыльному вцепиться в крупное дело, выпадал человек из социума и становился полным отморозком. Вынь ему да положь настоящего преступника! На родственника мэра ордер затребовать – это ж додуматься надо было! Как будто мало ему других подозреваемых!

Стали думать, куда бы определить невменяемого мента, чтобы в кратчайшие сроки выгнать за профнепригодность. А на оперативную работу! Сами подумайте: какой из экономиста опер? В убойный отдел его, к полковнику Непадло, к Герману Григорьевичу! Тем более что полковник тоже каким-то боком доводился родственником мэру, словом, пощады от такого начальства ждать не следовало.

И началась чертовщина. Первого убийцу Мыльный изловил менее чем за час, причём минут сорок из указанного времени потрачено было на тщетное лазание по белёному подвалу в поисках вещественных доказательств. Ничего не нашли, перемазались с ног до головы, выползли на воздух, закурили в расстройстве. И вдруг идёт мимо мужичонка – весь точно в такой же извёстке.

– А ну-ка, мужик, – встрепенулся Мыльный, – иди сюда…

Оказалось: он! На место преступления потянуло придурка. Хоть бы почистился сначала!

Дальше – больше. То ли чёрт помогал Алексею Михайловичу, то ли зря он восемь лет просиживал штаны в ОБЭПе. Сразу надо было в опера подаваться.

В итоге Герман Григорьевич Непадло уже не знал, огорчаться ли очередному успеху ненавидимого подчинённого или же, напротив, радоваться.

Вот и славно. Вот и сработались.

* * *

Должно быть, не раз и не два помянули менты покойного Лаврентия тихим матерным словом. Судите сами: вдову не заподозришь по причине отсутствия, ограбление отпадает, среди сослуживцев ни единого Сальери – настолько все были умные, что старались держаться от правдоискателя подальше (киллеры – они ведь тоже иногда промахиваются). И что остаётся? Остаётся профессиональная деятельность. То есть хуже не придумаешь.

От большой безнадёги потревожили бывшую супругу убитого, но, как и следовало ожидать, ничего хорошего из этого тоже не вышло. При первом упоминании имени жертвы яркая блондинка ударилась в слёзы и принялась взахлёб перечислять обиды, нанесённые ей Лаврентием при жизни в законном браке, причём каждая новая подробность увеличивала скорбь. Сами по себе сведения были небезынтересны, однако никакого отношения к данному делу не имели.

– Жил по ошибке и погиб по ошибке, – всхлипывая, подвела итог несостоявшаяся вдова.

Пожалуй, эта несколько загадочная фраза была единственной похвалой покойному. И то, согласитесь, довольно сомнительной.

– Точечные застройки, – собрав своих орлят, угрюмо говорил старший оперуполномоченный Мыльный. – Саня! Все его передачи насчёт точечных застроек. Последний месяц он только о них и базарил… Костя! Депутатов-взяточников мне. Каждого, кого он хотя бы раз назвал… Стихи кто-нибудь пишет?

Мыльный вскинул глаза. На молодых лицах оттиснуто было лёгкое недоумение.

– Я спрашиваю, стихи из вас кто-нибудь сочиняет?

Переглянулись, с ухмылкой покачали головой.

– Кончай лыбиться! – вспылил Мыльный. – Шуточки им!.. Славик!

– А чего я?

– Того! Кто полтора года на филфаке учился?

– Так меня ж отчислили…

– Ну по глазам же вижу, сочиняешь!

– Алексей Михайлович! Как перед Господом Богом…

Несколько секунд Мыльный неистово смотрел в глаза подчинённому, но тот не дрогнул.

– Бардак! – с отвращением подвёл черту старший опер. – Найдёшь того, кто сочиняет, возьмёшь у него стишки и перепишешь своим почерком… Объясняю: при Союзе писателей по четвергам собирается литературная студия. Вход свободный. Ты – начинающий поэт. Спросят, кем работаешь, сильно не ври. Скажешь: слушатель Высшей следственной школы…

– Понял…

– Ни хрена ты пока не понял! Про ёфикацию слышал?

– Нет.

– Значит, так. Существует Союз ёфикаторов. Задача у них – воскресить букву «ё».

– В Ульяновске памятник ей поставили, – сказал Костя. – Букве «ё».

Сказал – и тут же об этом пожалел. Задумчивый оценивающий взгляд начальства остановился на нём. К счастью, помедлив пару секунд, вернулся к Славику.

– Местное отделение ёфикаторов возглавляет Пётр Семёныч Пёдиков. Именно Пёдиков, а не Педиков, запомни! Так вот он ведёт эту самую литературную студию. Подружись, расспроси…

Вместо второй главы

Нет, не всё так плохо, как кажется. Вскоре выяснилось, что дело обстоит гораздо хуже. Негласные обвинения в адрес блюстителей правопорядка отпали сами собой, но ни милицию, ни прокуратуру это нисколько не обрадовало. Ранним утром в небольшом сквере возле фонтанчика дворниками был обнаружен ещё один мужской труп с теми же признаками насильственной смерти: затылок потерпевшего пробит тупым предметом, а на груди вырезано слово «ЖЁЛЧЬ».

– Сериал, – изрёк сумрачный опер Мыльный.

Не подвела его интуиция.

– Ты!.. – вскинулся полковник Непадло – и приглушил голос до шёпота. – Думай, что говоришь!

– Думаю, – ещё мрачнее отозвался опер.

– Вот и думай про себя!

Остолбеневший над трупом прокурор Серафимыч молча играл желваками и так сопел, будто минуту назад собственноручно передвинул служебный сейф. Негромкого разговора ментов он вроде бы не услышал, хотя сам наверняка был одолеваем той же безрадостной мыслью.

Однако замалчивай не замалчивай, а от фактов никуда не денешься. Пару часов спустя (это уже в Управлении) настырный опер заявился в кабинет Германа Григорьевича.

– Сразу мне это «ё» не понравилось, – брякнул он с порога.

Полковник вспылил, хлопнул ладонью по столу:

– Раз «ё», значит обязательно маньяк? – Тут он запнулся и с подозрением вперил взор в подчинённого. – В словарь, небось, заглядывал?

– Заглядывал.

– «Жёлчь»?

– «Жёлчь».

– Через «ё»?

– Через «ё».

Впрочем, сходство обоих происшествий бросалось в глаза и без сличения орфографии. Лаврентий Неудобняк возвращался с работы через тёмный парк, а Николай Пешко (так звали второго потерпевшего) примерно в то же время суток шёл через скверик, правда не с работы, а с литературного вечера, где читал стихи (стихи, стихи!) собственного сочинения. И в том и в другом случае никаких намёков на сексуальные мотивы преступления не обнаружилось, да и до полнолуния было далековато. Хотя нашим маньякам, как известно, фазы луны не указ. Любая сгодится.

* * *

Первым делом, конечно, пересмотрели записи разоблачительных передач Лаврентия, уделяя на этот раз особое внимание орфоэпии. Всё верно: «аферу» Неудобняк произносил исключительно через «е». О речевых особенностях Николая Пешко судить было пока сложно. В библиотеке, где он выступал со своими стихами, ничего конкретного припомнить не смогли. Сказали, что несколько шепеляв – и всё. В поэтическом сборнике, напечатанном за счёт автора, слова «жёлчь» не нашлось. Частное издательство, выпустившее книжку, заверило, что буквы «ё» рукопись не содержала вообще.

Одинокий вдовец в годах – кому и чем он мог не угодить? По словам соседей, обычный склочный старикашка, любил пошуметь о социальной несправедливости. Когда-то работал на заводе контролёром ОТК, потом ушёл на пенсию по инвалидности после того, как ему в цехе случайно опустили на каску крюк мостового крана. Сидел дома, кропал стишки, считался своим человеком в детской библиотеке, часто был туда приглашаем как поэт и ветеран труда.

Возможно, состоял членом Союза писателей.

Нелишне заметить, что Алексей Михайлович Мыльный дедукцию считал баловством, логике предпочитал здравый смысл и основной упор делал на работу с осведомителями. Трудно поверить, но список его информаторов вообще не содержал мёртвых душ, и если кто-нибудь расписывался в ведомости за ту или иную сумму – это наверняка был совершенно реальный человек.

Одна беда: никто из завербованных Мыльным не работал в сфере культуры и искусства.

До четвергового заседания студии оставалось два дня, и старший оперуполномоченный решил, не дожидаясь внедрения Славика в ряды начинающих поэтов, лично посетить Дом литераторов.

Одно другому не помешает.

Переступив порог предбанничка, отделявшего кабинет секретаря от суетного мира, невольно приостановился. За монитором восседала яркая блондинка с пышным ртом и строгими глазами. При виде вошедшего чуть отшатнулась.

– Послушайте, ну сколько можно?! – шёпотом возмутилась она. – Ещё и сюда пожаловали…

Это была первая, и последняя жена трагически погибшего Лаврентия Неудобняка, опрошенная лично Алексеем Михайловичем на прошлой неделе.

– Здравствуйте, Руся, – озадаченно приветствовал её старший опер. – Так вы здесь работаете?

– А вы и не знали! – ядовито выговорила Руся.

– Я не к вам, – успокоил её Мыльный. – Секретарь на месте?

– Послушайте! – сказала она. – Мы развелись с Лаврентием шесть лет назад. Какого чёрта…

– Я совсем по другому делу.

– По какому?

– Рукописи принёс, – и соврал, и не соврал старший оперуполномоченный.

То, что лежало в его папке, действительно было сплошь написано от руки.

Соблазн расспросить Русю о Николае Пешко возник у Мыльного лишь на секунду. Слишком уж свежа была память о предыдущем их разговоре. Тогда пришлось отпаивать корвалолом.

Руся же, уяснив, что сотрудник органов сам грешен в смысле изящной словесности и прибыл вовсе не по её душу, стала вдруг надменна и пропустила пришельца к начальству не сразу, а выспросив сперва в приоткрытую дверь, свободно ли оно.

* * *

Будь на месте Алексея Михайловича кто-нибудь помоложе и понаивней, он бы немедля заподозрил в секретаре местного отделения Союза писателей искомого серийного убийцу. Был Исай Исаич старообразен, костляв, в движениях порывист, а взгляд имел безумный. Впрочем, причиной тому, возможно, являлись очки с сильными линзами. Над голым, рельефно отблескивающим черепом вился прозрачный дымок волос.

– Пешко? – грозно переспросил секретарь. – Графома-ан…

И разразился сатанинским смехом. Глаза его при этом стали мёртвые.

Определённо, о случившемся он ничего ещё не знал. Пришлось информировать. Услышав о трагической смерти поэта, секретарь оцепенел на миг, затем сунулся в правую тумбу стола и сноровисто извлёк из ящика початую бутылку.

– Помянуть, – глухо сказал он.

– Я на службе, – напомнил опер.

– Помянуть!!! – яростно вскричал секретарь.

Помянули.

– Ну так что он? – душевно спросил опер.

– Знаешь, – сдавленно признался секретарь и замотал нагим, слегка опушённым черепом. – Бывают святые люди, но этот… Всю жизнь! Понимаешь? Всю жизнь отдать поэзии… Дара Божьего… Хочешь перекрещусь? – Снял очки, перекрестился, снова надел. – Дара Божьего – ни на грош. Но – предан! Предан был литературе до самозабвенья. Это подвиг!

– Жёлчный был человек?

– Кто?

– Пешко.

Безумные глаза маньяка, увеличенные линзами, уставились на опера.

– Да никогда! – возмущённо произнёс их обладатель. – Благоговейный был человек! Поэму Пушкина «Цыганы» от руки переписал…

– Зачем?

– А вот чтобы проникнуться. Секреты мастерства постичь. Смирение-то, смирение какое! Сам подумай: буковку за буковкой, от руки. На это, знаешь, не каждый ещё способен…

– Убийца у него на груди вырезал слово «жёлчь».

– Клевета!

– Тогда почему?

– Что почему?

– Почему вырезал?

– Н-ну… – замялся секретарь. – Давай помянем. Царство ему небесное.

Налил по второй, посопел.

– Нет, ну были, конечно, недостатки, были… – нехотя признал он. – А у кого их нет?.. – Доверительно подался к собеседнику, жутко расширив зрачки. – Между нами говоря, – многозначительно молвил он, – тот ещё был жук. С тобой пьёт и на тебя же в Управление культуры стучит. А? Вот так вот… А ты: жёлчный! Лучше б он жёлчный был! Тихушник… Ну, давай. За упокой, как говорится, души… Земля пухом…

Благоговейный человек и в то же время стукач? Интересное сочетание. Хотя почему бы и нет? Вполне возможно, что покойный Николай Пешко стучал с тем же благоговением, с каким переписывал от руки поэму Пушкина «Цыганы».

Выпили. Вернее, выпил один только старший оперуполномоченный, а секретарь поперхнулся и выпучил глаза. Видя такое дело, опер оглянулся на дверь кабинета. На пороге мялся некто замурзанный с круглой бородкой.

– Жив… – не веря, произнёс секретарь.

– Кто?

– Пушков.

– Какой Пушков? Пешко!

– Ой, блин… – сказал секретарь, берясь за блистательный череп. – Ну значит, долго жить будешь, Ваня… Подожди пока там. Тут, видишь, дело у меня.

Замурзанный и едва не похороненный заживо Ваня Пушков тоскливо поглядел на бутылку и с неохотой взялся за дверную скобу.

Секретарь был растерян.

– Пешко… – в недоумении, чуть ли не в испуге повторил он. – А кто такой Пешко? Нет у нас такого…

– Может, из молодых? – с надеждой предположил не успевший удалиться Ваня. – Из литстудии?

– Ну-ка, ну-ка… Иди сюда. Помянешь заодно.

Просьбу повторять не пришлось.

– А кого поминаем-то? – осведомился всё же для приличия благоговейный человек Пушков.

– Да вот выясняет товарищ…

* * *

По коридору навстречу старшему оперуполномоченному со стороны бара шли двое. Один, пожилой, величественный, с обрюзгшим лицом, был в потёртых джинсах и свитере. Второй, толстячок калмыцкого типа, явно приезжий из глубинки, – в сером костюме с медалькой на лацкане. Оперуполномоченный посторонился, и парочка прошествовала мимо.

– Вот я… – размеренно, глуховато ронял слова пожилой, – первый поэт России… – Запнулся, словно бы усомнившись, затем взвесил что-то на внутренних весах – и лицо его вновь отвердело. – Да, – скорбно повторил он. – Первый поэт России. И я тебе говорю: то, что ты пишешь, – ге-ни-ально…

Опер проводил их исполненным уважения взглядом и двинулся к бару. По дороге завернул в туалет, где его поразила девственность кафельных стен. Ни надписи нигде, ни рисунка. Впору было вообразить себя первым посетителем, однако плитку, судя по швам, лепили на стены как минимум лет пять назад. Можно представить, до какой степени господам литераторам успело осточертеть то, чем они занимаются!

По большому счёту мент и писатель – родственные души. И дело даже не в том, кто из них пишет больше. Если вдуматься, что есть протокол? Тоже в каком-то смысле художественное произведение. И существует ли на свете более трудный жанр, нежели заключение следователя по уголовному делу? Тут, как и в писательском ремесле, главное – достоверность. Стоит дать волю фантазии – утрачивается правдоподобие, если же рабски копировать действительность – исчезает состав преступления.

В проволочной урне стоял роскошный, празднично оформленный букет из трёх жёлтых роз. Машинально выстроив три версии, объясняющие этот странный факт, старший опер вымыл руки и покинул туалет.

Прошёл через скромный актовый зал и очутился перед распахнутой настежь дверью бара, где, по данным Исая Исаича, должен был в данный момент обретаться новый молодой руководитель литстудии (прежнего, как выяснилось, только что скинули).

В крохотном помещении одиноко горбился за столом и разговаривал сам с собой хрупкий стареющий юноша с трагически заломленными бровями. Перед ним стояли рюмка и стакан (оба с чем-то прозрачным) и полная пепельница окурков. Некоторые ещё дымились.

Рассеянно кивнул вошедшему и продолжил – в пространство.

– Да, разумеется! – с ядовитой картавостью разглагольствовал он. – Тот, кто рифмует «ужас» и «дружишь», достоин удара шканделяброй. Однако, блин, нужно, блин, учитывать, что поэт-то он уже пожилой, шепелявенький… Он же, блин, вместо «ужас» произносит «ужиш»! «Ужиш – дружишь»… Чем не рифма?

Видимо, перед опером Мыльным сидел один из тех рафинированных интеллигентов, что, стесняясь собственной интеллигентности, усиленно оснащают речь сорными словечками. «Блины» у него выпекались с частотой прямо-таки поразительной. И это во внутреннем-то монологе!

Впрочем, как выяснилось, слушатель у стареющего юноши всё же был. Точнее, слушательница.

– Ты когда закусывать будешь, Серёженька? – послышался из-за стойки полный трагизма женский голос. – Салатик, а? Капустка! С брусничкой!

– Не могу, я в запое, – последовал меланхолический отказ.

Старший оперуполномоченный Мыльный поздоровался с барменшей и поинтересовался, пьют ли здесь кофе. Выяснилось, что пьют. Меланхолический Серёженька произвёл тем временем птичий глоток из рюмки, потом из стакана.

– Слышь, Серёга, – позвал опер, точно зная, что будет принят за какого-нибудь полузабытого знакомого. – А правда Ваня Пушков от руки «Цыган» переписал?

Губы юноши язвительно скривились.

– Причём блистательно, – молвил он. – Без черновиков и помарок. Сразу набело. Куда там Пушкину… – Спохватился и добавил: – Блин!..

Что ж, начало беседе положено. Теперь можно смело переводить разговор на личность покойного. Но тут во внутреннем кармане Серёжиного пиджака зазвучало что-то из классики – и стареющий юноша извлёк сотовый телефон.

– Ну? – сказал он в трубку. И сразу же сорвался на визг: – Ты с оплатой, блин, определился? Ты с оплатой, блин, определись! Да… Да… Девочки есть! Могу прислать Софочку… Что? Сразу в номер?!

Старший оперуполномоченный невольно навострил ухо. В какой номер? В гостиничный?

– С ней ты договоришься?.. Ты, блин, со мной сначала договорись!

Круглолицая барменша поставила перед старшим опером чашечку растворимого кофе.

– О чём это он? – негромко спросил тот.

– Серёженька-то? А он детский журнал издаёт. «Кренделёк» называется, может, видели? Красочный такой! Художницы у него. Ну вот он их ещё и в другие издания пристраивает…

– А кто он вообще?

– Первый поэт России, – с гордостью шепнула барменша.

Старший оперуполномоченный недоверчиво оглянулся на гостеприимно распахнутую дверь бара.

– На Аллее, блин, снимешь! – кричал в трубку второй по счёту первый поэт России. – Там их полно – сидят, шаржи малюют… Они тебе, блин, такого изобразят!.. – фыркнул, отключился и, спрятав телефон, вновь нахохлился над столом.

– Про Пешко слышал? – выждав минуту, как бы невзначай полюбопытствовал опер.

Не спеша с ответом, стареющий юноша вновь омочил уста сначала в рюмке, затем в стакане.

– Рифма должна быть нравственной, – назидательно сообщил он – и замкнулся, замолчал.

– Это как? – опешил Мыльный.

– Нельзя рифмовать «мелочи» и «желчи».

– Почему?

Нетрезвый педант взглянул на опера с сожалением.

– Во-первых, неточно, – буркнул он.

– А во-вторых?

– А во-вторых, «жёлчь» пишется через «ё». В словари тоже иногда надо заглядывать.

– А кто так рифмовал? Пешко?

– А это ещё кто, блин, такой?

Вместо третьей главы

Выяснилось… Да собственно говоря, ни черта не выяснилось. Судя по всему, убиенный Николай Пешко был из числа тех самородных поэтов, что, начав сочинять в зрелом возрасте, несут тетрадку стихов не в Союз писателей, а прямиком в администрацию района, города, а то и области, где предъявляют положительную характеристику с места работы и на этом основании требуют немедленного издания книги за казённый счёт. Тут, кстати, есть свой резон, поскольку Союз писателей в наше рыночное время вообще мало что решает.

Единственный, кому смутно припоминалось, будто покойный появлялся пару раз на заседаниях литературной студии, был всё тот же Ваня Пушков, однако благоговейному человеку вполне могло и померещиться.

Впрочем, и секретарша Руся, наморщив лобик, тоже воскресила в памяти (а может, придумала) серенького такого, с залысинами… Кажется, поэму приносил. Шоколадку оставил… Ну, это они все оставляют…

Никакой, однако, рукописи Николая Пешко в списке рецензируемых произведений обнаружить не удалось.

Уже подходя к родной конторе, старший оперуполномоченный столкнулся на перекрёстке с девчушкой, совавшей прохожим что-то рекламное. Поверх джинсы на раздатчице был бледно-жёлтый нейлоновый жилетик с огромной чёрной буквой «ё» на груди. Быстро, заразы, ориентируются! С перепугу возьмёшь…

Опер, не глядя, сунул листовку в карман и нырнул в переход.

* * *

Стоило Алексею Михайловичу переступить порог и увидеть оцепеневшего перед монитором Славика, стало ясно, что за время пребывания Мыльного в Доме литераторов ситуация вновь изменилась к худшему.

С секундным запозданием молодой сотрудник оглянулся на звук открывшейся двери. Глаза у Славика были очумелые.

– Вам письмо, Алексей Михайлович, – с запинкой доложил он, уступая место у компьютера.

Алексей Михайлович Мыльный сел, подался к экрану.

«Dear Boss», – нахмурившись, прочёл он.

Далее, впрочем, неведомый корреспондент перешёл на русский.

«Судя по лепету средств массовой информации, Вы не только не напали на мой след, но даже и не поняли моих истинных мотивов. Признаюсь, Вы изрядно насмешили меня своей версией о внутрикорпоративных разборках на телевидении. Я и впредь намерен уничтожать тех, кто уничтожает мой Великий и Могучий, Правдивый и Свободный Русский язык. Я и впредь намерен уродовать тех, кто уродует Его. К сожалению, мне не удалось сделать в этом письме буквы красными, однако сути это не меняет».

Старший оперуполномоченный покосился на Славика. С таким лицом только на похоронах присутствовать. В почётном карауле. Мыльный крякнул и вновь сосредоточил внимание на экране.

Говорят, что каждая строка Устава писана кровью. Заверяю Вас, Dear Boss, скоро так начнут говорить и об орфографическом словаре. Зная Вашу детскую шкодливую привычку скрывать всё, что можно скрыть, я направляю копию этого письма во все газеты, на телевидение, а также выкладываю её в Интернете.

Весь Ваш

Jack the Ripper.

Стиснув зубы, старший оперуполномоченный перечитал послание ещё раз.

– Слушай… – бесцветным голосом позвал он. – Текст какой-то знакомый, а? Тебе это ничего не напоминает?

– Напоминает… – столь же бесцветным голосом отозвался Славик. – Разрешите, Алексей Михайлович?..

Опер Мыльный чуть отодвинулся от компьютера, пропуская Славика к клавиатуре. Вскоре на экране возникло:

25 Sept. 1888.

Dear Boss…

И дальше всё по-английски. В предпоследней строчке мелькнуло только что читанное «Jack the Ripper».

– Что это? – отрывисто спросил Мыльный.

– Письмо Джека-потрошителя начальнику Лондонской полиции… – виновато объяснил Славик.

– Русский перевод есть?

– Вот…

Достаточно было беглого взгляда, чтобы убедиться в очевидной схожести двух посланий. Несомненно, новоявленный Джек использовал в качестве образца письмо своего знаменитого предшественника.

Старший опер порывисто сунул руку в карман – и что-то там зашуршало. Извлёк вместе с носовым платком взятую на перекрёстке листовку. Скомкал, хотел кинуть в урну, но не кинул – расправил вновь. Посерёдке мятого бумажного прямоугольника жирно чернела одинокая буква «ё».

– Славик! – позвал Мыльный. – Ну-ка поди перейди дорогу – там одна малолетка такие вот штуки раздаёт.

– Задержать?

– Нет, не надо. Выясни, кто такая, от кого, с какой целью…

* * *

Общей теории маньячества, как и общей теории поля, ещё никто не создал. Считается, что серийный убийца – прежде всего извращенец. Однако стоит призадуматься, и это расхожее утверждение перестаёт быть очевидным.

Скорее уж извращением следует признать то, что мы называем культурой поведения. Когда замученный цивилизацией горожанин мечтает вновь слиться с природой, она представляется ему неким идиллическим царством Красоты и Гармонии. Он просто никогда не видел, как выпрыгнувший из пруда лягух в три приёма заглатывает майского жука. Заживо. С хрустом.

Естественный отбор неприличен уже в силу своей естественности, и только отказ от неё делает нас приятными в общении существами. Такое, скажем, простое и чистосердечное действие, как сексуальное насилие, за тысячелетия человеческой истории, обрастая условностями, переродилось в любовь, убийство – в правосудие, грабёж – в сервис. В наиболее рафинированном виде эти явления зачастую утрачивают первоначальный смысл, обращаясь чуть ли не в собственную противоположность: чувства становятся платоническими, вводится мораторий на смертную казнь, обслуживание делается бесплатным. Взять, к примеру, тот же гуманизм, то есть мировоззрение, проникнутое любовью к людям (читай: ко всем людям). Что это, если не особо изощрённая форма измены Родине, религии, семье? Тем не менее гуманизм живёт, а иногда даже и побеждает.

Редко, крайне редко встретишь сейчас человека, способного на естественный поступок, – пусть даже в результате острого приступа искренности. Признайтесь честно: мало ли кого нам хочется порой порезать на лоскуты? Однако мы так не поступаем! Скованные правилами и нормами, с неловкостью выбираемся из-за руля и ханжески мямлим: «Командир, ну, может, договоримся?» Маньяк же действует по велению сердца, ужасные последствия чего вы наверняка не раз видели по телевизору.

Маньяков никто не любит – даже киллеры, ибо профессионалу претит сама идея безвозмездного убийства. Не жалуют их и прочие представители криминалитета, поскольку взбудораженные начальством стражи правопорядка принимаются хватать кого попало, чем сильно мешают работе. Что уж там говорить о вас, дорогой читатель! Признайтесь, прямота и чистосердечность милы вам лишь на словах, а стоит столкнуться с движениями человеческой души в их изначальном, неизвращённом виде, вы тут же бежите за помощью в милицию, причём не всегда добегаете.

По идее, сотрудник органов, выслеживающий маньяка, должен пользоваться общенародной поддержкой, а местами даже и любовью.

Если бы не одно обстоятельство.

Изловить маньяка очень трудно.

* * *

Вскоре на стол Алексея Михайловича Мыльного лёг так называемый профиль преступника, принесённый редкозубым блондинчиком, веры которому не было ещё с позапрошлого года, когда этот, прости господи, спец представил развёрнутый психологический портрет серийного убийцы, а убийца-то оказался даже и не личностью вовсе, а группой дебильных подростков…

Впрочем, любое сообщество, от хулиганской компании до народа в целом, тоже, согласитесь, своими действиями напоминает дебила с маньяческими поползновениями. Немудрено и перепутать.

Тем не менее старший оперуполномоченный внимательнейшим образом изучил представленный документ.

«Несмотря на то что на местах происшествий не найдено следов спермы, – терпеливо читал Мыльный, – сексуальные мотивы преступления очевидны. Вырезая на груди жертвы правильный вариант слова, убийца испытывает наслаждение, возможно, даже оргазм. Нечто подобное, предположительно, ощущают и некоторые учителя при проверке письменных работ учащихся. Цвет крови, несомненно, напоминает маньяку используемые педагогами красные чернила. Вывод: искать следует пенсионера, бывшего преподавателя русского языка и литературы в средней школе, тоскующего по прежней работе, вероятно, одинокого, не исключено, что состоящего на учёте в психоневрологическом диспансере. Лишённый возможности исправлять ошибки на бумаге…»

Дочитать выдающееся произведение редкозубого блондинчика Мыльному не дали.

– Алексей Михалыч!

Перед старшим оперуполномоченным стоял Санёк по прозвищу Карубция. Словечко это, употреблённое слушателем Высшей следственной школы в дипломной работе, прилепилось с тех пор к нему намертво и следовало за Саньком повсюду.

Ростом Саня Карубция был невелик, но очень развит физически. У него даже мордень была мускулистой. И мордень эта сияла. Что-то, видать, раскопал.

– Ну?

– Порядок! – выпалил молодой оперок. – Не надо никакого фоторобота. Можно прямо фотографию размножать.

– А подробнее?

– Вот! – На стол Мыльного лёг лазерный диск. – У них там, оказывается, в интернет-кафе камера слежения. Засветился наш Потрошитель! Jack the Ripper! Пятнадцать ноль восемь. Тик в тик. Показать?

– Показывай.

Санёк Карубция кинулся к компьютеру, вставил диск, заелозил мышкой по коврику, но увидеть старшему оперуполномоченному так ничего и не удалось, потому что дверь отдела распахнулась вновь.

– Алексей Михалыч! Тут к вам маньяк с повинной пришёл…

* * *

Старательно перемалывая зубами таблетку анальгина, опер Мыльный в течение вот уже семи с половиной минут выслушивал излияния раскаявшегося серийного убийцы. Явившийся с повинной доверия не внушал ни малейшего. Особенно настораживало слово «чё».

– Так, – прервал его Алексей Михайлович. – О мотивах потолкуем позже. Давайте по первому случаю. Вот вы говорите: пробили затылок молотком. Где он сейчас?

– Кто?

– Молоток.

– Выбросил.

– Прямо в парке?

– Н-нет… Выбросил в реку.

– Место показать можете?

– Д-да… Да! Конечно.

– Вот карта. Отметьте, где именно.

Поколебавшись, отметил.

– Как попали в парк?

– Пришёл.

– То есть шли пешком от самого дома?

– Нет. От дома – на троллейбусе.

– Маршрут троллейбуса.

– Не понимаю… – оскорблённо произнёс раскаявшийся. – Я пришёл с повинной. Чё ещё надо?

– Ваше дело отвечать, – процедил Мыльный. – Моё дело спрашивать. Маршрут троллейбуса.

Угрохали на убиенного Лаврентия минут двадцать. Взялись за Николая Пешко.

– Чем на этот раз пробивали затылок?

– Я ж сказал! Молотком.

– Тем, который в реку выбросили?

– Нет. Другим.

– И тоже выбросили?

– Да.

– Куда выбросили?

И так битых полтора часа.

– Ладно… – молвил порядком уже измочаленный Алексей Михайлович, доставая из ящика стола два листка бумаги. Контрольный оставил себе, а другой, где точки над «ё» проставлены не были, толкнул через стол сомнительному серийному убийце. – Читайте. Вслух.

Тот пожал плечами и стал монотонно читать:

– Осёдланный, осёдлый, отчёркнутый, отчёрпанный, очёсок, очёчник…

– Всё! – не выдержал Мыльный. – Свободен!

– Чё такое «свободен»?

– Свободен – значит чеши отсюда, двоечник!

Не веря своим ушам, явившийся с повинной поднялся со стула.

– Я буду на вас жаловаться, – дрогнувшим голосом пригрозил он.

* * *

И ведь впрямь попёрся жаловаться, придурок. До полковника Непадло дошёл. Узнав о случившемся, Герман Григорьевич явился к старшему оперу лично – до такой степени был взбешён. Или всё-таки взбешен? Да, наверное, так.

– Маньяками разбрасываешься? – гремел он. – К тебе с повинной идут, а ты…

– Псих он, а не маньяк! – огрызался Мыльный.

– А маньяк, по-твоему, не псих? Давай хоть на сутки его задержим!

– Н-ну… на сутки можно… – покряхтев, уступил старший опер, пряча в ящик стола оба листка с проверочными текстами. – Посидит, подумает…

Чёрт знает что! «Осёдланный» – через «ё», «оседлый» почему-то через «е». Свихнуться можно.

* * *

Затем пожаловал толстенький и сильно встревоженный редактор газеты «Провинциальные вести».

– Вот, – с бледной улыбкой проговорил он, кладя на стол вскрытый конверт. – Поступило.

Алексей Михайлович извлёк из конверта всю ту же листовку с одинокой жирной буквой «ё». Чёрная метка.

– Ну. Поступило. И что?

– Анонимка, – чуть задохнувшись, пояснил редактор. – Угрожающего содержания.

– А в чём угроза?

– Ну как же! – вскричал редактор. – Мы же «ё» принципиально не используем! У нас даже такая программа в компьютерах, чтобы уничтожала при вёрстке!

– Кого уничтожала?

– «Ё»! Корректоры в истерике. Плакатик сняли, уничтожили.

– Что за плакатик?

– «Ёшке – нет!» В корректорской висел…

– А я тут при чём?

– То есть как при чём? Мне грозят…

– Где?

– Вот! Там на изнанке даже место и время обозначено!

– Место и время чего?

– Не знаю, – вздрогнув, сказал редактор.

Мыльный перевернул листок. Обозначенные на изнанке место и время были хорошо знакомы старшему оперуполномоченному.

– Делать вам нечего, – утомлённо молвил он. – Какая анонимка? Это реклама нового книжного магазина «Ё». А на изнанке – адрес и дата открытия. Презентация у них.

– Быть не может… – не решаясь поверить, пролепетал редактор.

– А не может – переходите на «ё», – не сдержался и уязвил Алексей Михайлович. – От греха подальше.

Неужели и из других редакций побегут? Их же в городе штук десять, не меньше! Весело…

* * *

В тот день к делу было подшито ещё три маньяческих письма (две распечатки, одно бумажное) примерно того же содержания, что и первое, однако вряд ли они принадлежали настоящему преступнику, поскольку содержали грубые орфографические ошибки. Грамотному прикинуться безграмотным относительно легко. А вот безграмотному грамотным – несколько сложнее. Впрочем, нет худа без добра, поскольку круг подозреваемых резко сужается. Настоящих-то грамотеев ещё во время перестройки повыморили.

Странные, ей-богу, времена. На что только не решится человек, лишь бы присвоить чужую славу! Взять боевиков. Уж казалось бы, на что серьёзные люди – и те при случае так и норовят приписать себе на халяву чужой террористический акт.

Вместо четвёртой главы

Часа за два до заседания литстудии её нынешний глава Сергей Овсяночкин (тот самый, с кем старшему оперуполномоченному довелось побеседовать в баре) заглянул к секретарю и застал его шумящим по телефону. Исай Исаевич был в сильном волнении и, как никогда, походил на серийного убийцу. Редкие седые прядки стояли дыбом над блистающим черепом секретаря.

– Да, настаивал!.. – зычно ухал он в трубку. – А теперь раздумал… Почему-почему… По кочану!!!

Овсяночкин подсел к столу и, бесцеремонно забрав из-под носа начальства пепельницу, закурил. Из угла кабинета на литераторов сурово смотрел метровый бюст Пушкина, выполненный из белого мрамора. Впрочем, Александра Сергеевича в данном случае можно было опознать лишь по бакенбардам. Скульптор (видимо, большой патриот) ухитрился придать лицу великого арапа откровенно арийские черты.

– Вот и давай… лёгким движением пальцев. – Секретарь разразился сатанинским смехом и бросил трубку. – Всё! – радостно объявил он Сергею. – Чик – и нету…

– Кого? – не понял тот.

– Буквы «ё».

– Как это? – искренне подивился поэт. – Где её нету?

– В тексте. У меня ж книжка в издательстве верстается. Роман «Спаси, сохрани и помилуй!».

– И что?

– Газет не читаешь? – Круглые немигающие глаза уставились в упор. – Маньяк-то на букве «ё» свихнулся! Попомни мои слова, всех теперь подозревать начнут… А бережёного, знаешь, бог бережёт… – Секретарь снял очки и перекрестился. Он всегда так делал. Странная эта привычка возникла у него ещё в 1991-м. Уверовав истово и бесповоротно, Исай Исаевич метал крестное знамение с таким размахом, что постоянно сбивал очки. – Тут пару месяцев назад, – понизив голос, сообщил он, – какой-то громила приходил. Сто баксов предлагал…

– За что?

– Объяснить, где «ё» пишется, где «е». Вот думаю сейчас: не дай бог его работа! Скажут потом: проконсультировал…

– Исаич, – глядя на него в изумлении, сказал поэт, – ты что, блин, ментовки больше, чем маньяка, боишься?

– В смысле? – встревожился тот и вновь впрягся в линзы.

– Ну вот, блин, купит наш убийца твой роман, а там, блин, какой-нибудь «манёвр» через «е»…

– А он через «ё»? – всполошился секретарь.

– Через «ё». Не веришь – у Ожегова посмотри.

Секретарь оцепенел в раздумье.

– Где купит? – неуверенно всхохотнул он наконец. – Тираж – тысяча экземпляров, в продажу не поступает, по библиотекам распихиваем…

– Или в библиотеку зайдёт.

– Да ладно там! – занервничал Исай Исаевич. – Будет тебе маньяк по библиотекам ходить!

– Этот – будет.

– Да пока роман выйдет, его уж поймают…

– А Чикатилу сколько ловили?

Секретарь со страхом посмотрел на поэта и схватился за телефон.

– Володя? – взвыл он в трубку. – Ты там ещё букву «ё» не убрал? Нет? Слава те господи… Отбой, Володя! Пускай всё остаётся как есть… Да! И вот ещё что!.. Рукопись кто вычитывает? Элеонора? Слушай, скажи ей: если увидит слово «маневр», так его, оказывается, тоже через «ё»…

Белокурая бестия Пушкин смотрел из угла и, казалось, надменно усмехался краешками мраморных губ.

* * *

С красиво переписанным стихотворением в кармане Славик ступил в небольшой актовый зал, где под увешанной пейзажиками стеной составлены были столы и расставлены стулья. Судя по всему, прибыл он рановато: в помещении присутствовала одна старушка, сидевшая горбиком к вошедшему. Жидкие желтоватые волосёнки собраны сзади в трогательно куцый хвостик. Беззащитно торчат полупрозрачные розовые ушки.

Заслышав шаги, она поглядела, кто пришёл, и оказалась вдруг вовсе не старушкой, а старичком, улыбчивым, подслеповатеньким. Даже с бородёнкой – мочальной, коротко подстриженной.

– Литстудия здесь? – спросил Славик.

Старичок умильно посмотрел на рослого юношу и радушно скукожился, личико брызнуло морщинками.

– Здесь, здесь… – приветливо закивал он. – А вы, я вижу, впервые? Стихи, небось, принесли?

– Д-да… один… – замялся Славик.

– Зря, – посетовал старичок. – Надо было все.

– А вы – руководитель?

– Был, – промолвил тот со вздохом. – Пока не подсидели. С сегодняшнего дня студией моей правит Сергей Овсяночкин. Однако давайте знакомиться, – предложил он, протягивая жёлто-розовую лапку. – Пётр Пёдиков.

Славик осторожно пожал хрупкие пальчики, понимая уже, что таким деликатным инструментом затылка не пробьёшь. Даже с помощью молотка.

– Вячеслав Иванов, – представился он.

– Ох ты! – почему-то поразился старичок. – А ударения сменить не пробовали?

Славик его не понял.

– Что-то я о вас слышал, – честно признался он, присаживаясь рядом. – Пёдиков, Пётр Пёдиков… А! Вспомнил… Вы ж у нас главный ёфикатор?

Старичок замурлыкал от удовольствия.

– Да, да… Хотя… – опечалившись, добавил он. – Боюсь, что меня и здесь успели подсидеть.

– В смысле?

– Ну этот… маньяк… Думаю, теперь главный – он. – Пётр Пёдиков скорбно покивал. – Пропаганда… – произнёс он с горечью. – Убеждаешь, агитируешь… А тут тюк кистенём по кумполу – и вся пропаганда!

– Отчество ваше не подскажете? – спросил Славик. – А то как-то…

– Да мы здесь попросту, без чинов, – успокоил старичок. – Поэты, Вячеслав, возраста не имеют. Раз начал, то уже не начинающий… Кстати! Если питали какие-либо иллюзии относительно литературной среды – забудьте. – Помолчал и добавил меланхолически: – Уж на что, казалось бы, Карамзин! И тот в каком-то смысле плагиатор…

– Карамзин?

– Карамзин. Не изобретал он никогда никакого «ё».

– А памятник в Ульяновске?

– Вполне заслуженный памятник. Однако буковку изобрела княгиня Дашкова. Тогдашний министр культуры.

– Но первую книжку-то…

– А первую книжку с буквой «ё» издал Дмитриев. А вся слава – Карамзину! Везде одно и то же, Вячеслав, везде и всегда… Так что добро пожаловать в наш маленький серпентарий.

Тут совершенно некстати сотовый телефон Славика заиграл «Мурку». Звонил Мыльный. Пришлось извиниться и выйти в коридор. Там было дымно и людно – народ подтягивался на литстудию. Славик выбрался в вестибюль, где выслушал совершенно несущественные, на его взгляд, установки начальства и собирался уже вернуться в зал, когда из распахнутой двери приёмной раздались звуки, несколько неожиданные для обители муз.

Заглянул краем глаза. В приёмной какой-то сильно подозрительный тип (вылитый доктор Лектор из «Молчания ягнят») лапал яркую блондинку, а та с визгливым хохотом била его по рукам.

– Исаич! – кричала она. – Ты – старый сатир!

– Это верно, – с довольным марсианским уханьем отвечал тот. – Я – мужик юморной…

* * *

Народ тем временем помаленьку перемещался из коридора в зал, а кое-кто и в примыкающий к залу барчик. Кажется, не соврал Пётр Пёдиков: были здесь и малолетки, и зрелые дамы, затесался даже какой-то бритоголовый отморозок. Похоже, музам было наплевать не только на возраст, но и на социальный статус тех, кого им припало посетить. Потом внезапно открылась дверь бара и на пороге возник уже знакомый читателю Сергей Овсяночкин.

– Первое наше заседание, – скорбно известил он, воссевши во главе стола, – совпало, к сожалению, с печальным событием. Предлагаю встать и почтить молчанием поэта Николая Пешко. Трагически погибшего.

– А кто это?

– Понятия не имею. Говорят, приходил на студию.

Зашушукались встревоженно:

– Кто такой?

– Чёрт его знает…

– А что значит «трагически погибшего»?

– «Трагически погибшего» значит от руки маньяка, – сухо пояснил новый руководитель литстудии.

– А-а… Того? Который «ё»…

Загремев стульями, встали, примолкли. Сели.

– Тем не менее жизнь продолжается, – вмиг повеселевшим голосом объявил Овсяночкин. – Предупреждаю сразу, блин: за ассонансы буду убивать.

– Ассонансы – это что? – тихонько спросил недоучка-филолог Вячеслав своего нового друга Петра.

– Неполная рифма, – шепнул тот в ответ.

– Кто рифмует «простор» и «простой», – неумолимо продолжал Овсяночкин, – внутренне, блин, картав. Он картав мысленно. Сло́ва ещё не произнёс, а уже скартавил…

– Служить – так не картавить, а картавить – так не служить, – раскатисто произнесли на том конце составного стола.

– Кто это сказал? – вскинулся Овсяночкин.

– Я-а… – невозмутимо отозвался некто осанистый и пучеглазый. Судя по выправке, отставной военный.

– Нет, я спрашиваю, автор, блин, кто?

– Генералиссимус Суворов.

– Правильно мыслил генералиссимус, – одобрил Овсяночкин.

– А стихи писал плохо, – уел Пётр Пёдиков.

И собрание взорвалось. Заспорили, зашумели. Да что там Суворов? В восемнадцатом веке один Богданович стихом владел! Па-зволь! А Державин? Достали уже своим Державиным!.. Пушкин о нём что говорил? Думал по-татарски, а русской грамоты не знал за недосугом!..

Накопилось, видать, наболело.

Славик ошалело крутил головой. Бывший студент филфака, он и представить не мог столь панибратского обращения с классиками. А тут ещё выясняется, что Суворов стихи писал. Надо же! Генералиссимус, серьёзный вроде человек…

– Народ-точка-ру!.. – надрывался Овсяночкин, колотя ладонью по краю стола.

Кое-как добился тишины, но воспользоваться ею не успел.

– Чтобы закруглить державинскую тему, – тут же влез скороговоркой в паузу (как будто для него устанавливали!) елейный голосок Петра Пёдикова. – «Гений его можно сравнить с гением Суворова – жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом». А. С. Пушкин. Конец цитаты…

– Народ-точка-ру!!!

Слава богу, угомонились.

«Дурдом „Ромашка“», – мысленно хмыкнул Славик и с сомнением огладил нагрудный карман, где лежало чужое стихотворение. Может, застесняться и не читать? Расколют ведь на раз! Вон они все какие… нахватанные…

Однако, пока он колебался, случилось неизбежное.

– Кто нас сегодня чем порадует? – недобро полюбопытствовал руководитель литературной студии.

– Вячеслав Иванов, прошу любить и жаловать, – немедленно выдал новичка Пётр.

– Ого! – с уважением сказал кто-то.

– Ивано́в или Ива́нов? – уточнили с дальнего конца стола.

Славик опять не понял, в чём тут прикол.

– Вставать надо? – глухо осведомился он и встал.

– Сколько у вас стихов?

– Один.

– Длинный?

– Н-нет…

– Ну… читайте…

Славик достал и развернул сложенную вчетверо бумажку. Запинаясь, прочёл.

– Глазами можно посмотреть? – спросил Овсяночкин.

– Да, пожалуйста…

Славик передал ему листок.

Руководитель студии упёр локти в стол, взялся за голову и надолго оцепенел над красиво переписанным стихотворением. Остальные тоже молчали. «Ещё один мент родился, – подумалось Славику. – Или даже два».

Наконец Овсяночкин поднял незрячие глаза, пошевелил губами.

– Ну что ж… – вымолвил он. – Техника пока ещё, конечно, хромает, но в целом… Давно пишете?

– Да так… – неопределённо отозвался Славик, однако этого, к счастью, оказалось достаточно.

– Раз уж рифмуешь «прелесть» и «шелест», – сварливо заметил Овсяночкин, – то и дальше надо, блин, так же чередовать. Как у Ходасевича: «хруст» – «грусть», «мир» – «ширь»… Ну а «дерёв»-то почему через «ё»?

– Да-да, – озабоченно молвил главный (после маньяка) ёфикатор. – Я думал, мне послышалось…

– Обычная описка, – вступились за Славика.

– Какая описка? Там рифма!

– Неужели «рёв» – «дерёв»?

– Да нет. Если бы «рёв»! «Вечеров».

– Правда, что ль?

– Совсем уже с этой буквой «ё» рехнулись…

– Так! Народ-точка-ру! – Овсяночкин хлопнул ладонью по стихотворению и, погасив шум, снова обратился к Славику: – Чувствуется, Тютчева вы любите. Это хорошо. Но меру-то, блин, знать надо? Сами смотрите: «…в светлости осенних вечеров…» Потом: «…кроткая улыбка увяданья…» Центонность центонностью, а это уж, блин, прямое эпигонство получается…

Вячеслав Иванов крякнул и потупился. Честно сказать, стихотворение это он по простоте душевной переписал из Тютчева целиком. Без черновиков и помарок. А что оставалось делать, если никто из знакомых Славика стишками не грешил?

Рисковал. Конечно рисковал. Можно сказать, по краешку ходил.

– «Дерёв»… – недовольно повторил Пётр Пёдиков. – Нет, господа, это профанация. Так нельзя…

– Лучше переёжить, чем недоёжить… – глубокомысленно изрёк кто-то. – Откуда мы знаем, вдруг этот серийный убийца тоже член литстудии!

Во внезапно павшей тишине жалобно ойкнул девичий голос. Кое-кто принялся озираться. Кое-кто уставился в ужасе на горбатенького Петра Пёдикова. Тот ощерился и обеспокоенно закрутил хвостиком.

– А что? – всё так же задумчиво продолжал бритоголовый (ошибочно принятый Славиком за отморозка). – Я считаю, весьма ценное приобретение. Наслушался Петрушу – пошёл всех мочить за букву «ё». Послушает Серёжу – начнёт мочить за ассонансы… Только так грамотность и повышать. Культуру стиха опять же…

– Васька, чёрт!!! – вскочила широкобёдрая матрона в кожаной лёгкой куртейке и огромном клоунском картузе. – Прекрати! Всю студию распугаешь! Серёжа, скажи ему!

Сергей Овсяночкин сидел, пригорюнившись и по-бабьи подпёрши кулаком щёку. Ответил не сразу.

– Да нет… – молвил он наконец со вздохом. – Чепуха это всё. Ну вот, блин, разбирался Джек-потрошитель с проститутками – и что? Проституция же от этого не исчезла, блин…

Его прервал истошный женский крик.

* * *

Первым в коридор, естественно, выскочил Славик. Достигнув вестибюля, столкнулся с давешней яркой блондинкой (секретаршей секретаря Союза писателей, как выяснилось впоследствии). Она как раз набирала воздух для нового вопля.

– Где? – тряхнув её за плечи, негромко рявкнул молодой опер.

Дилетант непременно бы начал с дурацкого вопроса: «Что случилось?» Какая разница, что случилось! Ты пальцем покажи, а специалист разберётся.

Подействовало.

– Там!.. – в ужасе всхлипнула она, указывая на входную стеклянную дверь.

– Пошли!

– Нет!!!

Секретарша упёрлась со взвизгом.

– Где именно? Быстро!

– В арке…

Без сомнения, в виду имелась та арка, что располагалась впритирку со входом в Дом литераторов. Под мышкой, так сказать.

Выскочить первым на улицу не удалось – в дверях увязли рвущиеся наружу студийцы. Пришлось эту гоголевскую пробку таранить. Вновь возглавив гонку, Славик вбежал в прямоугольный тоннельчик, ведущий с улицы во двор, и вскоре споткнулся в темноте о что-то мягкое. Упал, вскочил, выхватил связку ключей с фонариком-брелоком, нажал кнопку. Пушистый синеватый полусвет сделал увиденное особенно зловещим. Оказавшиеся шустрее всех две студийки шарахнулись и взвизгнули – переливисто, как тормоза на перекрёстке. Тело, о которое споткнулся молодой оперативник, принадлежало старому сатиру – тому самому, что недавно пытался лапать в приёмной смешливую блондинистую секретаршу.

Удручающе знакомая картина. Пробитый затылок, расстёгнутая до пупа рубашка, на груди кровоточивые руны: «АФЕРА». Однако что-то показалось Славику необычным. Что-то на этот раз было не так. Внезапно сообразив, присел на корточки, посветил в упор, вгляделся.

Вот оно что!

Точек над «ё» – не было.

Вместо пятой главы

Главную свидетельницу опрашивали в осиротевшем кабинете под неподкупным нордическим взглядом беломраморного Пушкина. В помещении пахло корвалолом и грязными носками. Валериана. Те же самые ароматы витали в приёмной, в коридоре, даже в актовом зале – там приводили в чувство двух самых шустрых студиек.

– Вы точно никого не заметили? – хмуро вопрошал Мыльный.

Казалось, он только-только побывал в салоне красоты – звонок Славика вынул старшего оперуполномоченного из ванны, и короткая стрижка, высыхая, свалялась как попало.

Зарёванная секретарша Руся шмыгала носом и трогала скулы влажным платочком. Губы её разбухли совершенно по-негритянски.

– Никого там не было…

– Не было или не заметили?

Славик тихо сидел поодаль и тоже изображал свидетеля.

– Откуда я знаю! Темно было… Я об него… об него… споткнулась…

Секретаршу вновь сотрясли рыдания.

Сведений пока удалось извлечь немного. Надавав по блудливым рукам ныне покойному Исаю Исаевичу, Руся убедила его идти домой, после чего отключила оргтехнику, надела плащик, заперла кабинет, приёмную и, покинув Дом литераторов, свернула в арку. Где и споткнулась о труп.

– Стало быть, убийцу спугнули не вы…

– Да почему вы решили, что его кто-то спугнул?!

– Потому что, вырезая на груди потерпевшего слово «афёра», он не успел поставить точки над «ё». Впервые.

Руся отняла платочек от скулы и в злобном изумлении уставилась на старшего оперуполномоченного. Истерики – как не бывало.

– Слово «афера», – отчеканила она, – пишется через «е», и только через «е»! Никакого «ё» там отродясь не бывало!

Несколько секунд Мыльный пребывал в неподвижности.

– Йо-о… – только и смог выдохнуть он наконец.

* * *

В отличие от благообразного полковника Непадло старший оперуполномоченный впадал в бешенство крайне редко. Но если уж впадал… Крепче всего влетело, конечно, редкозубому блондинчику – за психологический профиль. Буквы «е» и «ё» в речи Алексея Михайловича так и мелькали, так и мелькали. Припомнил он ботанику прежние промахи, нынешние, выписал чертей и за грядущие. Ишь! «Вырезая на груди жертвы правильный вариант слова, убийца испытывает наслаждение, возможно, даже оргазм…» Ты сначала проверь, козёл, правильный это вариант или неправильный, а там уж об оргазме толкуй!

Под горячую руку попало и Славику:

– Филолог хренов! Чему тебя там полтора года учили?..

– Алексей Михалыч! Меня ж отчислили…

– И правильно сделали!!!

А с другой стороны, досталось и Мыльному.

– Что ж ты? – не удержавшись, молвил ему с упрёком Герман Григорьевич. – Сам говорил, в словарь заглядывал…

– Я насчёт «жёлчи» в словарь заглядывал, – огрызнулся тот. – А насчёт «афёры» не заглядывал. И я не эксперт! Я – опер… Какой с меня спрос?

– Слушай… – сказал полковник, озабоченно потирая волевой подбородок. – А тот, который к тебе с повинной приходил… Может, вызвать да ещё раз допросить? Он же все слова через «ё» читал – где надо и где не надо. А первые два убийства тоже через «ё»…

– А с третьим что делать? Третье-то на него не повесишь! Он в это время ещё у нас в СИЗО сидел. Да и с первыми двумя… Нет, ну, если прикажете, конечно…

Да, рухнула версия. Осела со всхлипом, как мартовский сугроб. Казалось бы, можно ли придумать что-нибудь хуже гуляющего на воле серийного убийцы? А вот можно, оказывается! Как вам, допустим, понравятся два заочно враждующих маньяка, один из которых пишет на трупе «афёра», а другой в пику ему – «афера»?

Даже если предположить, что преступник всё-таки один, веселее от этого не станет. Нет, конечно, век живи – век учись. Но не на таких же прописях, чёрт возьми!

И, что самое печальное, в связи с очевидной безграмотностью как минимум одного серийного убийцы круг подозреваемых расширялся до прежних размеров.

* * *

Однако обнаружилось и нечто вообще не вписывающееся ни в ту, ни в другую версию. Это нечто представляло собой желтоватую половинку машинописного листа, найденную в рабочем столе покойного Исая Исаевича. Явно фрагмент черновика, поскольку некоторые слова были зачёркнуты или переправлены.

«Я, Исай Исаевич Кочерявов, – значилось на нём, – секретарь СП, лауреат премии „Родная речь“, автор романов „Пляши, парторг“ и „Дочь мелиоратора“, отвечаю, что слово „афёра“ пишется через…»

Дальше всё было оторвано.

– В каком же это смысле «отвечаю»? – хищно помыслил вслух Герман Григорьевич. – Отвечаю на ваш запрос или в уголовном смысле?

– Давненько писано… – заметил Мыльный. – Или бумагу старую взял. Может, на экспертизу отдать?

– Отдай. А интересная бумаженция, правда? Я вот думаю, не найдётся ли чего похожего у первых двух? У Лаврентия и у этого… Как его? Пешко?..

Не нашлось.

* * *

А ну как убийца женщина? И не просто женщина, а именно секретарша Руся? Последняя видела живым. Первая увидела мёртвым. И мотив налицо – по рукам била. Знает, правда, где «е» пишется, где «ё», но могла ведь и нарочно ошибиться, чтобы следы запутать. Со всеми тремя убитыми знакома лично, за одним даже замужем побывала. Имела время припрятать орудия преступления. Крови на плащике и на юбке, правда, не обнаружено, что, впрочем, ни о чём не говорит, кроме как об аккуратности, свойственной большинству секретарш.

К счастью, сотрудники убойного отдела, в отличие от нас с вами, дорогой читатель, к фантазиям не склонны и сомнительную эту версию разрабатывать не стали. Иначе бы неминуемо выяснилось, что любой инструмент, оказавшись в руках Руси, если и становился смертельно опасен, то в первую очередь для неё самой. Попытка самостоятельно забить некрупный гвоздь во что бы то ни было кончалась, как правило, травмой средней тяжести. Точнее и неприличнее всех об этой Русиной способности выразился слесарь, попросивший её однажды что-то там придержать газовым ключом. «Да-а… – с уважением молвил он после того, как ключ сорвался и натворил дел. – Для таких рук и п… варежка».

Кроме того, забегая вперёд (далеко вперёд, аж за черту эпилога), шепну по секрету, что секретарша Руся и оперуполномоченный Мыльный в конце концов поженились, но, поскольку эта амурная история никак не вписывается в данный детектив, я её со спокойной совестью пропускаю. Как, кстати, и отдельные бытовые подробности из жизни оперов. Ну там распитие спиртных напитков на рабочем месте и всё такое.

И раз уж мы с вами, дорогой читатель, начали вести что-то вроде собственного расследования, давайте-ка вычеркнем заодно из списка подозреваемых всех, кто присутствовал тогда на трагически завершившемся заседании.

* * *

Утром следующего дня в предбанничек перед временно опустевшим кабинетом ступил молодой человек без особых примет, ибо крупное телосложение, склонность к полноте и золотая цепура на бычьей шее особыми приметами давно уже, согласитесь, не являются.

– Это здесь, что ли, стихи пишут? – прямо спросил он.

Не отошедшая ещё от вчерашних потрясений Руся всхлипнула и сказала, что здесь. А спустя несколько минут в предбанничке разразилась такая истерика, что услышана была аж в противоположном конце коридора. Прибежавшие на шум круглолицая барменша и благоговейный человек Ваня Пушков застали рыдающую Русю наедине с растерянным посетителем. Юноша озирался и, судя по всему, подумывал, не задать ли дёру, пока чего-нибудь не пришили.

– Пальцем не тронул… – очумело бормотал он. – Спросить хотел…

Пока барменша вливала в Русю что-то успокаивающее, Ваня Пушков и неизвестно откуда взявшийся Сергей Овсяночкин попытались увести молодого человека в бар, но тот упёрся, явно полагая за благо как можно скорее убраться от греха подальше. Перед ним извинились, объяснили, что секретарша не в себе, поскольку вчера… Услышав о том, что случилось вчера, молодой человек остолбенел и всё-таки был залучён в бар. От кофе и водки отказался, зато в двух словах изложил, что произошло.

Всего-то-навсего спросил, кто тут главный. Эта ненормальная побледнела и принялась пытать зачем. Упёрлась – и всё тут! Ну он ей и брякнул напрямик: хочу, дескать, у него узнать, где «е» пишется, где «ё». Тут она и того… и забилась…

Пришлось ознакомить с подробностями. Посетитель выслушал горестную историю с несколько отупелым видом, поморгал:

– Так главный теперь кто?

Ему растолковали, что главного теперь будут выбирать, а насчёт «е» и «ё» проще справиться в словаре. Или в Интернете. При чём тут вообще глава писательской организации?

Нет, это молодого человека не устраивало. Там же, в Интернете, никто за базар не отвечает!

Ну, тогда, сказали ему, вот вам, пожалуйста, Сергей Овсяночкин, руководитель литературной студии. В своё время работал корректором – все буковки наизусть помнит. С огромным сомнением юноша оглядел обоих поэтов и от консультации отказался. Соврал, будто зайдёт попозже.

Хорошо, сказали ему, если вас не устраивает Овсяночкин, есть у нас ещё такой Пётр Пёдиков. Главный, между прочим, ёфикатор, то есть как раз то, что вам требуется. Тут юноша заколебался и, подумав, записал-таки адрес Петра Семёновича.

– Да-а… – молвил Сергей, когда посетитель отбыл. – Ох бы ему сейчас Исаич наконсультировал… Царство небесное…

Ваня Пушков с постным личиком наполнил стопки из графинчика, взятого коллегой.

– Да уж, – кротко примолвил он. – Бывало, скажет так скажет. Скоро, говорит, откроют кингстоны – и тиражи увеличатся!

– Со шлюзами, что ли, перепутал?

– Наверно. А начнёшь ему словарь показывать – тебя же отчехвостит. В словарях, говорит, язык мёртвый, а у меня – живой…

Вернулась барменша. Секретарша Руся, надо полагать, была окончательно приведена в чувство.

– Вы про Исаича?.. При мне тоже было… Смотрю, таблетку водкой запивает. «Ты что ж, – говорю, – делаешь, Исаич? Она ж не подействует…» – «Это ты верно, – говорит. – На фоне спиртного никакие лекарства не страшны…»

Вот ведь как оно в жизни-то всё выходит! Помянул зазря Исай Исаич Ваню Пушкова, землицы пушистой пожелал, царства пожелал небесного, а тут, вишь, сидит живёхонький, хотя и малость замурзанный Ваня Пушков и поминает Исая Исаича. Верно сказал покойный секретарь: «Ну, значит, долго жить будешь, Ваня…» Как в воду глядел.

– Эх, жизнь… – то ли вздохнул, то ли простонал Ваня Пушков. – Не поставишь точки – режет. Поставишь – тоже режет… Уже и публиковаться боязно…

– Бли-ин!.. – встрепенулся Овсяночкин. – А помнишь, месяца три назад к Исаичу приходил… тоже такой, блин, с цепью… В кабинете запирались… Помнишь, Вань?

Благоговейный человек Ваня Пушков возвёл глаза к потолку бара и вроде бы припомнил. А может, вообразил.

Вместо шестой главы

В книжном магазине «Буки» было настолько людно, что Славик раздумал заходить внутрь и направился к другому рассаднику культуры, располагавшемуся двумя кварталами выше. Там, однако, творилось и вовсе нечто несусветное, вызвавшее в памяти штурм развалин финансовой пирамиды толпой обманутых вкладчиков.

А ведь впереди ещё презентация «Ё», чьи листовки раздавали на перекрёстках девчушки в бледно-жёлтых жилетиках!

– Юноша, – вполголоса окликнула Славика холодноглазая дама, явно отлавливавшая входящих. – Вы не за словарём?

– За словарём, – признался Славик.

– Отойдёмте за угол, – предложила она.

Молодой опер пошёл было за ней, но тут из стеклянных врат магазина на тротуар вывалились двое: сердитый охранник и главный (после маньяка) городской ёфикатор Пётр Семёныч Пёдиков.

– Ушёл отсюда! – злобно шипел хранитель духовных ценностей. – Резко ушёл! В ментовку сдам…

– Это вас надо в ментовку сдать! – отважно дребезжал в ответ бывший руководитель литстудии. – Вы – преступники. Вы невинных людей под молоток подводите…

– Минутку, – сказал Славик даме и двинулся на выручку. – Чего шумишь, земляк?

Следует напомнить, что молодой опер был юноша крепкий, рослый, чего никак не скажешь о камуфлированном страже культуры, если и превосходившем горбатенького Петра в смысле физических данных, то ненамного.

– Клиентов пугает! – пожаловался страж.

– И буду пугать! – с пеной у рта отвечал ему Пётр. – Вы им словари издательства «Абецедарий» подсовываете. А там опечатки! Там «бревенчатый» через «ё»!

– Мальчики, мальчики… – укоризненно пробасила холодноглазая дама. – Ну что вы дуркуете, как смешные? Отойдёмте за угол…

– А вы! – ощерившись, повернулся к ней Пётр. – Вы вообще контрафактом торгуете! У вас все словари левые…

Самое разумное, что можно было предпринять в подобной ситуации, – это увести Петра подальше от торговой точки. Поначалу тот артачился, упирался, потом смирился и позволил препроводить себя до ближайшей кафешки.

– Что пить будем? – спросил Славик, усадив собрата по перу за столик и присаживаясь напротив.

– Кофе, – бросил тот. – Только, пожалуйста, мужского рода, а не среднего.

Словно кастрюля с массивным донцем, сию минуту снятая с огня, он ещё фыркал и побулькивал.

– Мерзавцы! – сдавленно возмущался Пётр. – Нет, я понимаю, если бы речь шла о грамотности! Но тут же о жизни и смерти речь… Всё равно что поддельными лекарствами торговать! Вот…

Он полез в матерчатую наплечную сумку и достал оттуда листы с выведенным на принтере текстом.

– Что это?

– Список словарей, которыми, возможно, пользуется маньяк.

– Где взял?

– Что значит «где»? Сам составил.

– Дай глянуть…

– Пожалуйста.

Список был обширен и, видимо, включал все нынешние вокабулярии, где слово «жёлчь» увенчивалось точками, а слово «афера» – ни в коем случае.

– А насовсем?

– Прошу! – И Пётр Пёдиков сунул Славику ещё пяток экземпляров. – Будет возможность – к дверям магазина прилепите. Двоечники…

Тут принесли капучино, и Пётр смягчился: с блаженной улыбочкой ссутулился над чашкой и прикрыл подслеповатые глазёнки, вдыхая кофейный аромат.

– Собственно, любая языковая реформа – очередная уступка двоечникам, – печально молвил он, не отверзая вежд. – Помяните мои слова, Вячеслав, узаконят скоро и «зво́нит», и «ложит».

Славик сочувственно покивал, хотя, правду сказать, сам зачастую употреблял оба неузаконенных словца. Нет, правильная форма была ему известна – просто не хотелось выделяться из коллектива.

– А вот вы, ёфикаторы, – закинул он наудачу. – Как вы относитесь к этому маньяку?

– Знаете, – загадочно обронил Пётр, – после сегодняшнего столпотворения в магазинах я уже не убеждён, что это именно маньяк. В смысле – маньяк-одиночка.

– А кто же? – ошалело переспросил Славик. – Банда?

– Да, – со вздохом подтвердил ёфикатор. – Не исключено, что мы имеем дело с конкурирующей организацией, ставшей на путь орфоэпического терроризма.

– Какого?!

– Орфоэпического, – твёрдо повторил Пётр. – И обратите внимание, Вячеслав, метод-то – действенный. Видели, как раскупать кинулись?

– Так, может, это просто торговая акция? – пошутил Славик. – Залежались словари на складах…

Пошутил – и задумался.

* * *

Пока ты не знаешь, как называется явление, оно, можно сказать, не существует. Но вот слово произнесено – и мир становится иным. Орфоэпический терроризм. Аж мурашки вдоль хребта побежали. Мало нам было вахабитов!

И ведь что удивительно: чем благороднее цель, тем более безобразные средства используются для её достижения. Чадолюбие – и то приводит к жертвам. В позапрошлом году, например, издатели, борясь за право печатать учебники, просто перестреляли друг друга – вот вам и всё чадолюбие.

– Гражданин Пёдиков Пётр Семёнович?

Славик вскинул глаза и, к удивлению своему, обнаружил, что прямо перед их столиком стоит невесть откуда взявшийся шеф в сопровождении Сани по прозвищу Карубция. Оба опера выглядели несколько озадаченными. Должно быть, не ожидали застать коллегу за распитием кофе с Петром Пёдиковым. Хотя, с другой стороны, чего тут неожиданного-то? В конце концов Мыльный сам дал установку сотруднику: подружись, расспроси…

Бывший глава литературной студии обречённо встал.

– Можно? – робко осведомился он и в два судорожных глотка допил свой капучино.

– Пройдёмте с нами, – буркнул Мыльный, затем, поколебавшись, повернулся к Славику. – Вы – тоже…

* * *

Допрашивали гражданина Пёдикова Петра Семёновича в том же помещении, откуда днём раньше изгнали с позором безграмотного лжеманьяка. Славик тихо сидел поодаль и вот уже второй раз за истекшие (или истёкшие?) сутки вновь изображал свидетеля. А может быть, даже и сообщника.

– Ваша фотография? – методично потрошил задержанного Алексей Михайлович Мыльный.

Тот сорвал очёчки (рискнём предположить, что слово это всё-таки пишется через «ё»), протёр стёкла краешком свитерка и водрузил вновь. Всмотрелся, погрустнел:

– Да, моя…

– На снимке указано точное время и дата. Что вы делали позавчера в интернет-кафе «У Билла Г.» в пятнадцать ноль восемь?

– Отправлял письмо, – с обречённой улыбкой отвечал ёфикатор.

– Кому?

– Вам.

– Вот это?

И задержанному была предъявлена распечатка послания, подписанного Jack the Ripper.

– Да… – всё с той же ласковой улыбкой приговорённого откликнулся самозванец Джек.

– Что вас побудило его отправить?

Улыбка стала ещё беспомощней и очаровательней.

– Понимаете, – мигая подслеповатенькими глазками, объяснил ёфикатор, – мне хотелось помочь вам в расследовании, направить на верный след… Я знаю! – вскричал он, прижимая к воробьиной груди желтовато-розовые лапки. – Ваш опыт несопоставим с моим, но, признайтесь, ведь с подобными мотивами преступления вы тоже сталкиваетесь впервые… И обратите внимание, – встревоженно добавил горбатенький Jack the Ripper, нервно пощипывая мочальную, аккуратно подстриженную бородку, – я нисколько не претендовал на незаслуженную мною славу, поскольку использовал аллоним…

– Что-что использовал?

– Аллоним. То есть подписался чужим именем.

– В смысле – псевдоним?

– Нет. Псевдоним – вымышленное имя, а аллоним – реально существующее.

Сунуть этого ботаника в камеру к матёрым уголовникам – ох, показали б ему там «аллоним»! Впрочем, нет, не стоит… Живым он оттуда точно не выйдет.

– Вершков нахватался, – презрительно сказал Мыльный, – словечек учёных надёргал… А школьную-то программу подзабыл, а? Стыдуха…

– Простите, не понял… – пролепетал Пётр.

Старший опер взял чистый лист и размашисто начертал на нём слово. Большими буквами. Перевернул, предъявил:

– Зачитай!

– Афера… – озадаченно помигав, зачитал задержанный.

– Так какого ж ты рожна, – ласково и жутко спросил Мыльный, – на первой жертве «АФЁРА» вырезал? Грамотей, твою ёфикацию!..

Пёдиков отшатнулся и онемел.

– В словарь лень заглянуть? – продолжал Мыльный, не давая гражданину Пёдикову опомниться. – Других учишь, а сам ошибки на трупах делаешь?..

Да уж, что-что, а на пушку брать Алексей Михайлович умел виртуозно. Умел и любил. Причём выходило это у него обязательно в каком-то, знаете, педагогически-менторском тоне. Вызовет, бывало, подследственного, одарит устало-насмешливым взглядом.

– Ну что, второгодник? – спросит.

– А чё это я второгодник? – взъерепенится тот.

– А кто ж ты? Какой вес нужно привязывать к мёртвому телу, чтобы потом не всплыло? А ты какой привязал? На уроках надо было сидеть, а не прогуливать!..

Разобидит, втянет в спор, сам увлечётся, карандашик схватит, сидят оба, вычисляют, а убийца-то, считай, сознался уже.

Не зря же передавалась из уст в уста нетленная фраза, якобы брошенная в досаде Мыльным уже расколотому рецидивисту: «Да погоди ты с признанием со своим! Досказать дай!..»

Однако в данном конкретном случае приёмчик не сработал.

– Я… – дрогнувшим голосом начал Пётр.

– Ну?!

– Я… я не мог вырезать на трупе «АФЁРА»… – Ёфикатор задыхался. У него даже зубы слегка дребезжали, и не подумайте, что от страха – от негодования. – Вы вправе обвинить меня в чём угодно… только не в этом…

– Ага! Значит, вырезал «АФЕРА», а потом шёл какой-нибудь бомж и точки поставил? Так?

Пёдиков молчал. Вид у него был не столько пришибленный, сколько оскорблённый.

– Вот вы пишете, – скучным голосом продолжил Мыльный, снова беря в руки распечатку электронного письма. – «Я и впредь намерен уничтожать тех, кто уничтожает мой Великий и Могучий, Правдивый и Свободный Русский язык. Я и впредь намерен уродовать тех, кто уродует Его…» То есть с орфографией вы согласны?

– С-с… какой?

– Того слова, что на трупе… На первом трупе.

– Н-нет…

– А что же тогда пишете?

– Понимаете… – принялся выпутываться Пётр. – Об убийстве я узнал из газет. А в газетах буква «ё» не употребляется. У них там, я слышал, даже программы такие есть, чтобы не пропускать… при вёрстке…

– Что за газета?

– «Провинциальные вести».

Старший опер насупился, посопел.

– Ваше? – спросил он, предъявляя списки словарей, изъятые у Петра и у Славика.

– Моё.

– Откуда это у вас?

– Сам составил.

– Так… – процедил Мыльный, поворачиваясь к сотруднику. – Проводите гражданина Пёдикова Петра Семёновича в следственный изолятор…

– В изолятор? – с тревогой переспросил тот.

– А вы как думали? – холодно молвил опер. – Ваше электронное письмо, по сути, признание. Будем разбираться. Ведите. А я пока потолкую со вторым задержанным…

– Поверьте, Вячеслав тут вообще ни при чём! – всполошился ведомый к дверям Пётр. – Он меня всего лишь кофе угостил…

– Разберёмся.

Ёфикатора вывели.

– Ну что, Славик… – мрачно изрёк старший опер, когда они остались наедине. – Считай, что задание у тебя прежнее…

Вместо седьмой главы

И всё-то у нас абы как, и всё-то у нас, я извиняюсь, через колено! Даже в следственном изоляторе. Судите сами, в соседней камере давка, как в общественном транспорте, а в той, куда поместили ёфикатора, – ни души. Словом не с кем перекинуться! Только аж через полчаса сунули туда ещё одного человечка. И что самое замечательное, человечком этим оказался Славик.

– Во попали! – невесело ухмыльнулся он, присаживаясь на край койки. – Слышь, а это правда, что ль, ты послал?

Ответом был судорожный прерывистый вздох, равносильный чистосердечному признанию.

– Боже мой, боже мой… – униженно проскулил Пётр. – Как же я подставился с этим письмом!..

– Да уж, – сказал Славик. – Подставился так подставился.

– Неужели правда, что «афера» на трупе была через «ё»?

– Говорят, правда…

– Боже мой… А я, выходит, одобрил, да ещё и в письменном виде! В Интернет выложил…

– Слышь! – не выдержал Славик. – Ты о чём думаешь вообще? Ты оглянись, куда ты попал! Куда мы оба по твоей милости попали…

Пётр огляделся. Интерьер подействовал на него удручающе.

– Вячеслав, – надломленным тенорком обратился бывший руководитель литературной студии, – я, безусловно, виноват перед вами… И зачем вы только пригласили меня в эту кафешку?

– Да я-то – ладно, – раздумчиво молвил подсадной поэт. – Проверят и выпустят. А ты как выбираться будешь?

– По третьему убийству у меня алиби.

– А по первым двум?

– Мне кажется, вполне достаточно одного…

– Кажется! – всхохотнул молодой опер. – Хотя… По первому ты тоже, считай, отмазался. Остаётся второе.

– А по первому почему отмазался?

– Потому что там «афёра» через «ё»…

Пётр Пёдиков болезненно охнул и зажмурился. Не иначе вновь переживал свой позор. Потом сделал над собой усилие, открыл глаза, собрался с мыслями:

– То есть вы полагаете, что убийц всё-таки несколько? И был общий план?

– Почему! Могли и собезьянничать. У них ведь там охраны авторских прав нету…

Пётр молчал.

– Или что другое припаяют, – озабоченно предположил Славик. – Как тебе вообще такое в башку взбрело? Это ж всё равно что позвонить, будто бомбу в школе заложили…

– Но ведь заложили же!!! – возопил узник. – И неизвестно, под кем она в следующий раз взорвётся!

– На фиг было на себя всё брать?!

– А что вы предлагаете, Вячеслав? Ну написал бы я правду: так, мол, и так, хочу помочь расследованию, версию вот придумал… Но это же то, что у нас называется «самотёк»! Очередное письмо от очередного графомана… Их даже до конца никто не читает!

Расстроился – и вновь умолк.

– Нет, интересное дело! – возмущённо заговорил Славик. – А когда настоящие бомбы в дома закладывали? Ты тоже признания в ментовку посылал?

– Нет, конечно, – со вздохом отозвался Пётр. – Мне бы это и в голову не пришло.

– А сейчас пришло?

– Сейчас пришло. Понимаете, Вячеслав, возможно, я действительно в чём-то виноват. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся. Может быть, я своей пропагандой вызвал у кого-то приступ орфоэпического бешенства… Вы такого не допускаете? – Он сделал паузу и, не услышав ответа, пугливо продолжил: – Скажем, какой-нибудь молодой человек принял всё близко к сердцу…

– И пошёл мочить за букву «ё»?

– По нашим временам? Почему бы и нет? Если убивают за иной цвет кожи, за иной разрез глаз, за акцент, наконец…

Внезапно Пётр поперхнулся и тоненько захихикал.

– Э! – встревожился Славик. – Ты чего?

– Нет, ничего… Просто пришло в голову, что я и впрямь плагиатор. Взял вот и нагло приписал себе чужие убийства.

* * *

Внешность у полковника Непадло, как уже упоминалось выше, была весьма благообразная. Чувствовалось, что и на излёте лет Герман Григорьевич сохранит, а то и приумножит мужественность черт и благородство седин. Вообще замечено: чем больше гадостей человек натворил в течение жизни, тем величественнее он выглядит в старости. Исключения крайне редки.

Итак, сухощавый, подтянутый, седоватый полковник Непадло озабоченно мыслил. Плотный взъерошенный опер Мыльный терпеливо ждал, когда тот покончит с этим неблагодарным занятием.

– Орфоэпический терроризм… – с уважением повторил наконец полковник. – Слушай, а ведь это выход.

– Из чего?

Полковник вспылил и прямо сказал из чего.

– Если это не маньяк-одиночка, – продолжил он чуть погодя и более рассудительным тоном, – если это действительно орудует группировка…

– Союз ёфикаторов? – глумливо предположил Мыльный.

– А у тебя есть кто-то ещё на примете?

– Какие ж из ёфикаторов террористы? – хмыкнул опер. – Да и потом! «Афера» – ладно. Но «афёру»-то им не пришьёшь – народ грамотный…

– А если две группировки – так даже лучше… – загадочно изронил полковник.

– В смысле?

– Да вот думаю, – признался Герман Григорьевич, с кряхтением потирая волевой подбородок, – не слить ли нам это дело в ФСБ?

Старший опер поглядел на него с любопытством:

– А было такое хоть раз, чтобы они у нас дело забрали?

– Ни разу, – сокрушённо сказал полковник Непадло. – На моей памяти – ни разу. Но попробовать-то можно…

Вероятно, дорогой читатель, диалог двух милиционеров, как и все предыдущие их диалоги, покажется вам ненатуральным и филологически недостоверным, однако передать их речь по-другому, ей-богу, никак невозможно. Были попытки, были – и все неудачные.

Скажем, пару лет назад случилось так, что интересы убойного отдела и помянутого выше ФСБ пересеклись, в результате чего служебный разговор по телефону между Мыльным и Непадло был записан, отшифрован и любезно (хотя и не без ехидства) передан коллегам контрразведчиками в распечатанном виде. Вот отрывок:

«Непадло. Ну что там НЦВ с этим НЦВ?

Мыльный. Да всё НЦВ, только НЦВ, Герман Григорьич, НЦВ.

Непадло. А НЦВ?

Мыльный. НЦВ там с ним НЦВ?! Он НЦВ НЦВ НЦВ…»

И так далее. Если кто не знает, то аббревиатура НЦВ означает «нецензурное выражение».

Словом, полагаю, вы простите меня за то, что мои герои изъясняются несколько дистиллированным, зато вполне приличным языком. Если уж на то пошло, что есть современная проза? Попытка перевода с матерного на литературный.

– Не возьмут, – решительно сказал Мыльный. – Оно им надо вообще?

Подобно большинству ментов, к эфэсбэшникам он питал ярко выраженную неприязнь, причём вовсе не за издевательскую распечатку подслушанного разговора. Год назад представили старшего опера к награде за очередную феерическую поимку. Решил он с коллегами это дело обмыть. И, надо же такому случиться, подсел к ним за столик изменник Родины. Ну, из тех, что продают секреты за бугор и ни с кем не делятся. То ли нюх потерял, то ли со следа сбить хотел – неясно. Принял на халяву сто грамм, поболтал о том о сём и отчалил. Тут же к столику подходят двое атлетически сложённых молодых людей, которые там, как потом оказалось, негодяя пасли, и предлагают следовать за ними. Это ментам-то!

Сперва представители обеих силовых структур принялись конаться, у кого корочки круче. Потом вывалились общей гурьбой из ресторанчика и схватились врукопашную перед входом. В итоге один контрразведчик навеки приобрёл особые приметы на скуле и переносице, а другого пришлось извлекать из развилки между древесными стволами.

К счастью, Мыльным и его командой в убойном отделе к тому времени уже дорожили. Выгнать не выгнали, даже в звании не понизили, но представление к награде порвали в клочки на глазах у дебошира. Лично генерал рвал. Одного только полковника Непадло и наградили.

– Больше суток этого недоумка я держать не могу! – сердито предупредил Мыльный.

– Кстати, что он? – встрепенулся полковник.

– Славик с ним работает… – нехотя отозвался опер.

Беседу начальника с подчинённым прервал телефонный звонок.

– Слушаю, – сказал в трубку Герман Григорьевич. – Что значит изловили?.. Кто изловил? Гражданские лица?.. – Хрящеватый кадык полковника судорожно дёрнулся. – А с чего решили, что маньяк? Ах, на бильярде… Не сильно хоть изувечили?..

Выслушав ответ, положил трубку, поиграл желваками.

– Теперь ещё шпиономания начнётся, – зловеще предрёк он.

– Маньякомания, – не менее зловеще поправил Мыльный.

* * *

Гулкий лязг тюремного засова – это, конечно, штамп. И если бы только литературный! Такое впечатление, будто железные двери в камерах проектировались в специализированной особо секретной шарашке, причём внимание их создателей было в первую очередь обращено на акустику и лишь потом уже на прочность.

Итак, гулко лязгнул неизбежный литературный штамп – и в следственный изолятор был помещён третий задержанный, взглянув на которого Пётр и Славик малость ошалели, ибо им оказался не кто иной, как Сергей Овсяночкин. Под левым глазом руководителя литературной студии неспешно дозревал небольшой синяк, а по правой щеке пролегала свежая царапина.

«Неужели с допроса?» – потрясённо подумал Пётр.

Более осведомлённый Славик, разумеется, так плохо о своих сослуживцах не подумал (бьют чисто, без синяков), но озадачен был не меньше маститого собрата по перу.

В свою очередь, вошедший уставился на обоих сокамерников, затем открыл рот и в грубой нецензурной форме, неожиданной в устах лирического поэта и редактора детского журнала «Кренделёк», выразил злобное изумление.

– За что, блин, сидим? – ядовито полюбопытствовал он, вновь перейдя на относительно литературную речь.

– Я – маньяк, – грустно представился Пётр. – А Вячеслав – не знаю. Наверное, мой сообщник…

– Какой ты, блин, маньяк? – жёлчно отозвался Овсяночкин. – Маньяк нашёлся! Это я – маньяк, а ты…

Не договорил и, болезненно морщась, принялся ощупывать нижнюю челюсть.

Картавость его после безвинно принятых побоев заметно усилилась. Кроме того, от поэта явно несло спиртным. Из запоя Сергей, надо полагать, так и не вышел.

– Баба на бильярде, – расстроенно сообщил он, осторожно дотронувшись до царапины на щеке, – хуже, чем баба на корабле. Детей рожай! Ужин мужу готовь! Нет, блин, прутся на бильярд…

Затем узники обменялись горестными историями.

И пусть то, что произошло с Сергеем Овсяночкиным, послужит вам уроком: играя в «американку», он имел неосторожность поправить противника, дескать, говорить следует не «киём», а «кием», за что хлёстко получил в ответ совершенно безнравственную рифму к одному из этих слов. И нет бы ему прикусить язык – не удержался поэт, подначил, да ещё и под руку:

– А ну как маньяк услышит?

Партнёр поперхнулся – и скиксовал.

– Сам ты маньяк! – в сердцах бросил он, после чего все в бильярдной, в том числе и девушка за соседним столом, невольно прислушались к их разговору.

На свою беду, именно в этот миг Сергей поймал кураж: с треском положил дуплет, потом свояка в среднюю лузу и, завершив партию авантюрнейшим абриколем, стал на радостях говорлив.

– А что? – молвил он, победно опершись на кий. – Почему бы не допустить, блин…

И – походя, играючи – выстроил общую теорию маньячества, о которой столь долго мечтали криминалисты. Был ли тому причиной талант Сергея Овсяночкина (сказано же, что фантастика есть продолжение поэзии иными средствами) или же долгое потребление спиртных напитков аптекарскими дозами и без закуски, но речь его прозвучала настолько убедительно, что присутствующие оцепенели, а он, дурачок, этим спасительным мгновением не воспользовался.

В итоге – синяк, в итоге – царапина, в итоге – ушибленная нижняя челюсть и ещё шишка на самой маковке от удара бильярдным кием. Или киём. Смотря с чем рифмовать.

– М-да… – заключил со вздохом Пётр Пёдиков, дослушав исповедь до конца. – В целом, конечно, мысль здравая: если перебить всех грамотных, обязательно пришибёшь и маньяка… Во всяком случае одного из двух…

– А что за теория? – с интересом спросил Славик.

* * *

Общая теория маньячества, оглашённая Сергеем Овсяночкиным в бильярдной торгового комплекса «Комма» и воспроизведённая затем в следственном изоляторе, открывалась злобными нападками на человеческую личность.

Что мы о себе возомнили? Кто мы такие? По какому праву полагаем себя главной ценностью? Язык живёт тысячелетия, а мы даже до ста лет дотянуть не можем. Не ясно ли, что отдельная особь не имеет самостоятельного значения – она всего лишь клеточка огромного организма, именуемого языком. Человек может заниматься чем угодно: срубать бабки, строить дворцы, изобретать велосипеды, – однако настоящая его задача одна: породить собственное подобие и передать ему язык в целости и сохранности.

Наша вера в уникальность человеческой личности поистине трогательна. Мы никак не желаем понять, что, будь каждый из нас незаменим, жизнь бы остановилась.

Гордыня, господа, гордыня!..

Однако случая ещё не было, чтобы Сергея Овсяночкина не перебили на самом патетическом месте.

Единица! Кому она нужна?! —

с пафосом процитировал Пётр Пёдиков пламенные строки революционного поэта. —

Голос единицы тоньше писка.

Кто её услышит? Разве жена!

И то если не на базаре, а близко…

Славик также был в некотором замешательстве.

– Так ты о языке или о народе? – уточнил он.

– Без разницы! – отрубил Овсяночкин.

– Как это?..

– Видите ли, Вячеслав… – интеллигентно заблеял со своей шконки задержанный Пёдиков. – Были времена, когда слово «народ» и слово «язык» означали одно и то же. Скажем: «Пришёл Бонапарт и привёл с собой на Русь двунадесять язЫков…» То есть привёл армии двенадцати покорённых им стран. Или, допустим, кто такие язычники? Нехристи. То есть народы! Народы, до которых ещё не добрался свет истинной веры… Так что в этом смысле Серёженька совершенно прав.

Недоучка-филолог издал недоверчивое мычание.

– А если опираться на генетику, – ласково пояснил Пётр, – придётся изъять из русской литературы почти всех наших классиков. Репатриировать Лермонтова в Шотландию, Тургенева – в Калмыкию, а уж куда выслать Владимира Ивановича Даля – даже и не знаю, столько в нём разных кровей намешано… Нет-нет, Вячеслав, даже не сомневайтесь: народ – это язык. А язык – это народ.

– Народ-точка-ру! – неистово призвал всех к молчанию Сергей Овсяночкин.

И камерное заседание литстудии продолжилось.

* * *

Итак, язык есть единый организм. И, подобно всем организмам, он подвержен старению и недугам. Если в какой-либо его клеточке случается информационный сбой и она вместо «жёлчь» начинает выдавать «желчь», это болезнь. Язык чувствует недомогание и вынужден принимать меры. Но какие меры может он принять? Удалить или, допустим, прижечь поражённую клеточку язык не в силах, поскольку, простите, ни ручек, ни ножек у него в наличии не имеется. Зато многочисленные ручки и ножки имеются в наличии у его носителей, то есть у нас с вами. А поскольку язык и мышление, в сущности, одно и то же…

– Почему одно и то же? – не понял Славик.

– Потому что логические структуры, – просветил сообщника Пётр Пёдиков, – выявляются лишь путём анализа языковых выражений.

– Это где ж ты такую дурь вычитал?

– В учебнике логики для юридических вузов, – любезно информировал скромный серийный убийца.

Крыть было нечем.

– Народ-точка-ру!..

– Слушаем, Серёженька, слушаем…

Итак (продолжал поэт), поскольку язык и мышление, в сущности, одно и то же, мы имеем право предположить, что он способен мобилизовать свои здоровые клеточки на борьбу с клеточками поражёнными. Практически это происходит так: услышав неправильное речение, человек, призванный языком в ряды защитников, испытывает жгучее желание уничтожить безграмотного субъекта.

И уничтожает.

– Минутку, минутку!.. – теперь уже возмутился Пётр Пёдиков. – Если язык, ты говоришь, может полностью овладеть человеческим сознанием, к чему все эти излишества? Пусть овладеет сознанием того, кто его коверкает, и учинит ему инсульт! Или, скажем, заставит совершить самоубийство… Зачем подключать кого-то ещё?

Судя по тому, с каким блеском Сергей Овсяночкин парировал это довольно каверзное возражение, предъявлено оно ему было не впервые.

– Стало быть, блин, приходится допустить, – объявил поэт, – что над повреждёнными носителями язык уже не властен. Вышли из-под контроля, блин! Иначе бы он просто заставил их всё произносить правильно… Ну? И как вам, блин, версия в целом?

– Знаешь, – искренне признался Славик, глядя на дозревший синяк и запёкшуюся царапину, – по-моему, ты ещё легко отделался.

В следующий миг железная дверь завыла, загрохотала, залязгала – и в камеру заглянуло суровое рыло под милицейской фуражкой.

– Иванов!..

– А чего я? – весьма натурально пробухтел Славик, поднимаясь с койки.

– На выход! Чего…

Вместо восьмой главы

Несмотря на то что именно Алексей Михайлович Мыльный первым заподозрил роковую роль буквы «ё» в расследуемом деле, сам он, честно сказать, давно уже готов был послать куда подальше всю эту филологию с психологией. Три убийства совершены в течение недели на территории Центрального района предположительно одним и тем же лицом. Причём около восьми часов вечера – видимо, по пути домой. Не исключено, что со службы. Наиболее многообещающим старшему оперуполномоченному представлялось убийство номер два. Судите сами, Неудобняк и Кочерявов – личности достаточно известные. Речения Лаврентия слышала вся область, да и Исай Исаевич не раз выступал по местному телевидению, а вот неприметного Николая Пешко знали немногие. Этих немногих и перебирали сейчас орлята Мыльного.

Было, было с чем работать, лишь бы сильно не дёргали.

Дёргали, однако, сильно.

Честно говоря, будь воля Алексея Михайловича, немедленно бы вышиб из следственного изолятора обоих стихоплётов и бросил Славика на подмогу тому же Костику. Однако против начальства шибко не попрёшь, а оно, родимое, в последние дни буквально свихнулось на всех этих ёфикаторах. И кто его, Мыльного, за язык тянул! Хотя и сами бы со временем допёрли…

Вызвав Славика в кабинет, старший опер выслушал его с кислым видом, после чего вернул под замок.

– Дурики твои курят? – спросил на прощание.

– Пётр – нет, а Овсяночкин – как паровоз…

– Тогда возьми, угостишь, – буркнул опер, извлекая из ящика стола три сигареты (разных марок) и пяток спичек. – Скажешь, пока вели, по дороге стрЕльнул…

– Стрельну́л, – машинально поправил Славик. Сказывалось долгое пребывание в одной камере с литераторами.

Последовала страшная предынфарктная пауза. Взгляд старшего оперуполномоченного был невыносим.

– Слушай, а на кой ты вообще уходил из универа?.. – казняще-вкрадчивым голосом осведомился наконец Алексей Михайлович. – Чего тебя в Высшую следственную понесло?.. – И, не дожидаясь ответа, буркнул: – Иди работай…

* * *

За время отсутствия Славика страсти в полупустом следственном изоляторе накалились настолько, что сокамерники даже забыли поинтересоваться, куда и зачем таскали их товарища.

– Почему нет? – запальчиво вопрошал Сергей Овсяночкин. – Почему, блин, нет? Личность Джека-потрошителя до сих пор не установлена. Почему не допустить, что человек он был грамотный? Его просто раздражал, блин, жаргон проституток! Его, блин, сводило с ума то, что они творят с английским литературным языком…

– Но сам-то он считал, что убивает их по другой причине!

– Да мало ли, что он, блин, считал! Он, блин, был всё равно что под гипнозом! А ты знаешь, как изобретательны загипнотизированные в плане мотиваций?..

Услышав знакомое слово «мотивации», Славик подсел поближе.

– Не помню, где читал, но ты послушай! – продолжал Овсяночкин. – Домашний сеанс гипноза. Погрузили девушку в транс. Дали установку, что, проснувшись, она публично, при всех, поцелует друга своего брата. Проснулась. Приятель с братом играют в шахматы. Девушка начинает болеть за приятеля (а в шахматах сама, блин, ни уха ни рыла!). Приятель выигрывает. Девушка на радостях его целует. И докажи ей теперь, блин, что она выполняла установку гипнотизёра!..

– А если бы проиграл?

– А если бы проиграл, она бы его, блин, чтобы утешить, поцеловала!..

– Ребят! Вам к психиатру не пора? – задумчиво осведомился Славик.

Очнулись.

– Пора-пора. Давно пора, – с очаровательной улыбкой успокоил его Пётр. – Кстати, а где вы были, Вячеслав?

– По-моему, у следователя…

– И что?

– Похоже, к утру нас отсюда выгонят, – уклончиво отозвался Славик.

– Куда?

– На волю.

– Так сейчас что? Ночь?

– Вечер… – Молодой опер полез в карман и бережно, чтобы, упаси бог, не сломать, высвободил разрозненные сигареты и спички. – Вот. Пока вели, настрелял…

Сергей Овсяночкин ошалело уставился на пронесённое тайком сокровище.

– Пётр! – потрясённо вымолвил он. – Его надо срочно принимать в Союз писателей… И пишет, блин, классно! Считай, две рекомендации уже есть…

С этими словами поэт сгрёб трясущимися руками курительные принадлежности и удалился в уголок, чтобы не дымить на виду.

– Странно, – заметил Пётр. – А почему первым вызвали именно вас, Вячеслав? Вроде бы вы здесь вообще сбоку припёка…

– Ничего странного, – хмуро признался тот. – Я ж слушатель Высшей следственной школы…

– Вот звери! – ахнул ёфикатор. – Это что ж они, даже своих хватают?

– Если бы только хватали! – проворчал Славик. – Бывает, что и сажают…

И не соврал. Помнится, в бытность его слушателем трое перед самым выпуском загремели за наркоту на всю катушку.

Благоухая никотином, вернулся Овсяночкин. Был он умиротворён и почти неагрессивен.

– Так что ж, по-твоему, получается? – спросил его Пётр. – Получается, что маньяк выбирает жертву… э-э… по стилистическому признаку?

– Не он выбирает. Выбирает язык. А маньяк – это лишь его орудие, блин! Маньяк одержим языком, понимаешь?

– Ага! Значит, идёт он по улице, слышит кодовое слово… то есть вопиющую, с его точки зрения, безграмотность… поворачивает, следует за этим человеком…

– Примерно так.

– То есть орудием может стать любой? Сегодня ты, завтра я, послезавтра Вячеслав…

– Несомненно!

– Почему же всегда становится кто-то один?

– Н-ну… возможно, слабое звено… Или рецидив… А может, ментовка спихивает всё на кого-то одного!

– Выкрутился… – с уважением молвил Пётр. Подумал и зашёл с другого края: – А слабенькая, выходит, у языка защита! Ну, сколько безграмотных может уничтожить один маньяк? Сотню, полторы…

– В мирное время – да, – несколько зловеще согласился Сергей Овсяночкин.

– А в военное?

– Я имею в виду: во время Гражданской войны, – уточнил тот. – Когда маньячество становится массовым явлением. Вот, допустим, ты, блин, офицер врангелевской контрразведки. Привели к тебе непонятно кого – в лохмотьях, в опорках… Ты что, блин, по манере речи не определишь, кто перед тобой: беглый приват-доцент или красный комиссар?

– Хм… – только и смог сказать Пётр Пёдиков.

– Или, напротив, ты – чекист. Ты, блин, нутром должен чуять, что перед тобой классовый враг, в какие бы отрепья он ни нарядился. А нутром – это как? Да точно так же: прежде всего по лексике, блин, по построению фразы…

– Позволь, позволь! – спохватился Пётр. – Ненормативная речь-то была скорее у красных, чем у белых!

– Это до Гражданской, – объяснил Овсяночкин. – А победив, исключение стало правилом…

– То есть, по-твоему, гражданская война – это схватка двух языков: старого и нового?..

– Конечно!

– А маньяк, стало быть… Или нет, у тебя ведь получается два маньяка? Ё-маньяк и е-маньяк… Странно как-то ведёт себя язык, ты не находишь? За одну-единственную букву устраивает кровопролитие, а всё остальное пропадай пропадом?

Ответить Сергей не успел. Железная дверь вновь отозвалась на лязг выбиваемого засова грохотом и воем. Однако на сей раз, кроме сурового рыла под милицейской фуражкой, глазам узников предстала не менее суровая физия Санька по прозвищу Карубция.

– Не понял, – озадаченно сказал он. – А эта что здесь делает?

Наверное, следует напомнить, что, благодаря куцему хвостику на затылке, Пётр Пёдиков напоминал со спины скорее старушку, чем старичка, а сидел горбиком к двери. Однако уже в следующий миг он обернулся, явив мужское своё естество в виде мочальной, коротко подстриженной бородки.

Саня крякнул и стал ещё суровее.

– Все трое – на выход, – скомандовал он.

Узникам вернули изъятое при задержании, заставили расписаться, что претензий не имеют, и, не дожидаясь утра, вышибли на свободу с чистой совестью. Личным распоряжением старшего оперуполномоченного. Надо полагать, в соседней камере следственного изолятора уже яблоку некуда было упасть.

* * *

Насчёт вечера Славик, конечно, малость загнул – даже фонарей ещё не включили. Большая и красивая буква «ё», напылённая из баллончика на цоколе жилого дома, смотрелась в прозрачных сумерках достаточно чётко.

– Потом ещё татушки, блин, пойдут, брелоки… – ворчливо напророчил Сергей Овсяночкин.

И, как это часто бывает с поэтами, оказался совершенно прав. Откуда в последующие дни взялось такое количество буковок «ё» на цепочках, трудно даже предположить. Ну не заранее же их, в самом деле, изготовили! Латунные, оловянные, серебряные, золотые… Попадались и с брюликами. Но эти – реже.

Татуировки обрели черты школьных прописей: скажем, на левом предплечье тинейджера можно было прочесть слово «взблескиваю», а на правом – «поблёскиваю». Придёшь домой, залезешь в словарь – так и есть: «взблескивать», но «поблёскивать»!

Ну и как после этого жить спокойно?

Примитивные металлические бородавки на юных лицах одна за другой заменялись всё той же крохотной литерой с двумя наплавленными точками, а стричься молодёжь стала накоротко, поскольку сторонники новой моды именовали себя «ёжики».

Взрослые сходили с ума по-своему.

Глава областной администрации (не иначе в подражание ульяновскому губернатору) внезапно объявил, что намерен потребовать от чиновников обязательного употребления буквы «ё» в деловых документах. В Думе поднялась буча. Ведущий телепередачи «Кто виноват?» Дементий Мозговой, сменивший на этом опасном посту покойного Лаврентия Неудобняка, немедленно атаковал сомнительную инициативу со всех экранов.

Доводы его были, кстати, довольно резонны. Если губернатор решил ввести новые нормы оформления бумаг из соображений безопасности, то это очевидная глупость. Пока документация обходится без буквы «ё», аппаратчикам как раз бояться нечего, ибо всех не перебьёшь. А вот стоит сделать таковую букву обязательной, как драгоценная жизнь любого нашего бюрократа оказывается под угрозой. Тогда ему, как сапёру, достаточно будет одной ошибки.

Кроме того, судя по списку пострадавших, неуловимый орфоэпический террорист карал не столько за письменную, сколько за устную речь. При чём здесь вообще документы?

И наконец главное: знаете ли вы, наивные телезрители, в какую копеечку влетит городу и области смена вывесок и переоформление договоров? А также в чьём кармане осядет львиная доля отпущенных на это дело средств? Если кто-то ещё не уяснил смысла происходящего, то передача «Кто виноват?» скрупулёзно (это слово Дементий Мозговой выговаривал с особой тщательностью) подсчитала, во сколько обойдётся налогоплательщикам каждая точка над «ё».

И не будь наша прокуратура (в лице Гордея Серафимовича Обрыщенко) коррумпирована до такой степени, она давно бы уже заинтересовалась, кем нанят исполнитель всех этих ночных нападений.

Завелись в Думе и «ястребы». Депутат Ешкин, и ранее известный своими популистскими выходками, с высокой трибуны назвал происходящее позорной уступкой серийному убийце и потребовал навсегда вычеркнуть маньяческую букву из алфавита.

Забавно, однако и среди простых избирателей возникла некая оппозиция, некая группа риска, шутки ради ставшая материться исключительно через «е». Разумеется, я не могу привести здесь образчики выражений, зазвучавших на улицах и площадях, но, думаю, вы без труда сможете образовать их и самостоятельно.

* * *

Кстати, буква «ё», столь хорошо различимая в сумерках, была напылена, оказывается, на цоколе дома, в котором проживал Пётр Пёдиков. Бывшие сокамерники поднялись в холостяцки чистенькую однокомнатку, увешанную картинами, и продолжили прерванную в камере беседу. Непьющий хозяин предложил гостям по рюмочке самодельной, отдающей лекарством настойки крепостью не более тридцати градусов. Сам он пробавлялся исключительно чайком.

– С другой стороны, буква-то – весьма эзотерическая, – задумчиво дребезжал Пётр. – Судьбоносная, я бы сказал…

– Проклятие фрейлины Дашковой? – хмыкнул Овсяночкин.

– Скорее благословение, – поправил тот. – Вот ведь как всё интересно складывается: Карамзин – государственник, так? Не зря же о нём Пушкин писал:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

– И что?

– Да вот только сейчас пришло в голову: почему-то все, кому нужна была сильная (а местами даже и жестокая) держава, отстаивали необходимость буквы «ё».

– Например?

– Сталин! Чем не пример? В ноябре сорок второго, несомненно с подачи Иосифа Виссарионыча, подписан указ об обязательном употреблении «ё» – и сразу разгром фашистов под Сталинградом.

– Под наше громкое «ё»?

– Н-ну… в общем… да. А стоит начаться хрущёвской оттепели – букве «ё» объявляют войну. Как тяжкому наследию культа личности… – Внезапно Пётр замер с полуоткрытым ртом. Подслеповатые глазёнки мистически вспыхнули. Осторожно отставил чашку на блюдце. – Никто не помнит? – с трепетом осведомился он. – Хрущёв произносил «г» взрывной или «г» фрикативный?

– Какой? – не выдержав, вмешался Славик.

– Фрикативный… Ну, на украинский манер.

– Не помню, – признался Овсяночкин. – Наверное, на украинский…

– Тогда и вовсе интересная картинка!.. – Пётр возбуждённо потёр ладошки. – Дело в том, что княгиня Дашкова, кроме буквы «ё», хотела ещё узаконить «г» фрикативный. Хотя в языке всего три слова с этим звуком: «Бог», «Господь» и «ага»…

– Погоди, – вновь прервал его Славик. – А как эта буква выглядела вообще?

– «Г» с перекладинкой, – отмахнулся Пётр. – Но не в этом суть! Суть в том, что те советские лидеры, кто произносил «г» фрикативный, почему-то разваливали страну, а те, кто произносил «г» взрывной, – укрепляли… Слушайте, да она просто колдунья какая-то, эта княгиня Дашкова!

– Так выпьем же за ё-маньяка! – подвёл черту Овсяночкин.

– А е-маньяк нехай сдохнет! – поддержал Славик.

– Позвольте, позвольте! – запротестовал Пёдиков. – Вы что такое говорите? В том-то и штука, что «ё» на первом трупе была вырезана неправильно!

– Не иначе Исаич проконсультировал, – усмехнулся Овсяночкин. Помрачнел и добавил: – Земля ему пухом…

– Стоп! А кого он консультировал? – встрепенулся Славик, почуяв нутром, что не просто так это было сказано.

Ответить ему не успели, поскольку прозвучал дверной звонок.

– Странно, – заметил Пётр. – Неужели за нами опять?

– По городу с вещами, – мрачно присовокупил Сергей.

Втроём они вышли в переднюю, хозяин отомкнул дверь. На пороге стоял молодой человек без особых примет и с золотой цепурой на бычьей шее.

– Дефекатор здесь живёт? – прямо осведомился он. В следующий миг взгляд его остановился на Овсяночкине – и тугая мордень выразила лёгкую досаду. – А, так это вы, что ли?..

Вместо девятой главы

Алик Ахундов, более известный в кругу друзей и врагов как Ёкарный, лежал под штангой, а кругом гулко лязгал и погромыхивал тренажёрный зал. Влажные бугристые тела содрогались в конвульсиях, выполняя тяжёлую, бесполезную, а то и вредную для общества работу. В усиленно проветриваемом полуподвале стоял кисловатый едкий дух, от которого, казалось, тускнеет спортивное железо – в тех, разумеется, местах, где оно не полируется неустанно ладонями, задницами, спинами и ступнями.

Родной вес давался атлету сегодня с удивительной лёгкостью.

– Саша-джан, – обратился Ахундов к соседу, только что выбравшемуся из-под снаряда. – Пожалуйста, накати ещё два блина.

Тот с готовностью исполнил эту несколько церемонную просьбу. Алик Ёкарный вообще отличался отменной вежливостью в быту. Были у него и другие достоинства: непьющий, некурящий, фанат здорового образа жизни, прекрасный семьянин, нежный муж, заботливый отец – и самый аккуратный исполнитель заказных убийств в Бурзянцевской группировке.

– Спасибо, Саша-джан…

– Всегда пожалуйста, Алик…

Заметьте, Ёкарного назвали Аликом – и это уже само по себе свидетельствовало о том, что ни в число его друзей, ни в число врагов Саша не входил. Он, если это вам любопытно, был из милиции, о чём, разумеется, прекрасно знал Ахундов. Он знал даже, что коллеги дразнят Сашу «Карубцией», но, естественно, никогда к нему так не обращался. Любезность за любезность.

Тренажёрный зал чем-то напоминает водопой в Африке, когда к какой-нибудь реке Лимпопо пробираются и лев, и лань, встают бок о бок и пьют, забыв о вековечной неприязни, одну и ту же влагу. В человеческой среде подобное перемирие заключается на каждом шагу, поэтому не раз случалось и так, что кое-кто, будучи изгнан из органов, то есть окончательно ставши бандитом, всё равно продолжал приходить сюда и совершенствовать навыки.

Кстати, один из таких перерожденцев спустя малое время приблизился к Алику.

– Тебя там на выход просят, – сказал он.

Алик Ёкарный нахмурился и заворчал. Очень не любил, когда ему ломали тренировку. Тем не менее выполз из-под штанги и, вытирая ладони, направился на выход. Там его поджидал некто вполне славянской, хотя и вороватой, наружности. Приходится с прискорбием признать, что лицо славянина не выглядело открытым, а взгляд прямым. Телосложением пришелец был хлипок и к спортивным снарядам явно никакого отношения не имел.

– Держи, – сказал он и вручил Ёкарному сложенный вдвое листок.

Тот развернул. На листке значилось всего одно слово: «йог».

– А где «ё»? – гортанным баском осведомился Алик.

– Нету, – ответил посыльный.

– А как тогда?

– Как написано.

– Нет, я спрашиваю, вот это как?

И Ёкарный ткнул толстым пальцем в птичку над «и кратким».

– Точно так же…

* * *

По большому счёту преступник и писатель тоже родственные души. Дело даже не в том, кто из них больше крадёт. Нет-нет, речь, разумеется, не только о литературных заимствованиях. Берите глубже. Чем, скажем, занимается реалист? Да тем же самым! Сопрёт у жизни, а выдаёт за своё. Ну и кто он после этого? И кто после этого я, бессовестно излагающий здесь всё, как было?

Однако дело, повторяю, в другом. Сравнение убийства с произведением искусства сделалось общим местом ещё в эпоху Томаса Де Куинси – и всё же никто из литературоведов, насколько мне известно, до сих пор не сообразил, какая перед ним золотая россыпь. А ведь запросто мог стать основателем новой гуманитарной дисциплины! Строгий литературоведческий подход наверняка позволил бы ему с лёгкостью вычленить типологические признаки любого реально совершённого убийства, установить границы жанра и даже отнести данное злодеяние к определённому направлению, как то: классицизм, романтизм или, скажем, декаданс, который теперь, впрочем, принято называть Серебряным веком.

Вряд ли подобное исследование, будь оно осуществлено, оказало бы практическую помощь жуликам и сыщикам, но с эстетической точки зрения оно бы несомненно представляло интерес. В конце концов, теория литературы в целом тоже совершенно бесполезна как для автора, так и для читателя, но разве это повод не считать её наукой?

Следственные органы предпочитают иметь дело с убийствами, выполненными в бытовой натуралической манере, поскольку душегубства подобного рода раскрываются на счёт «раз». Нет такого участкового, который бы не знал, что если зарезана тёща, то непременно зятем, а если выпивоха, то обязательно собутыльником.

Убийца-романтик или, скажем, убийца-абсурдист встречаются в наших широтах гораздо реже, зато ловить их, сами понимаете, куда труднее, потому что и тот и другой совершенно пренебрегают правдоподобием.

Замысел убийства, о котором пойдёт речь, несомненно следует отнести к постмодернизму.

* * *

Известно ли вам, дорогой читатель, у кого лобная кость толще: у женщин или у мужчин? Вот и ошиблись – у женщин. Бывают, однако, счастливые исключения. Редко, но бывают. Именно таким исключением был Вован Бурзянцев. Год назад ему выпалили в лоб из «макарова» – и, вы не поверите, пуля срикошетила. Отчасти Вовану повезло: стреляли под сильно косым углом. Под прямым – никакая бы кость не спасла. В итоге латаное чело авторитета приняло несколько сократовский вид. Высоким, правда, не стало, но жуткий шрам казался нагромождением морщин. Особенно издали.

Поначалу решили, обошлось. Однако спустя пару-тройку месяцев со всей очевидностью выявилось нечто поразительное: Вован Бурзянцев начал мыслить. Раньше он только прикидывал. Братва заподозрила ушиб мозга, но такое истолкование представляется чересчур банальным, прямолинейным. Причина, как мне кажется, в ином.

Сделав умное лицо, вы и впрямь рискуете задуматься. Нечто похожее произошло с Вованом, хотя, возможно, против его желания. Причина довольно проста: видя на лице собеседника глубокие следы раздумий, ожидаешь чего-то неслыханного, небывалого, а не просто расхожих обыденных фраз: того опусти, этого замочи… Собеседник, в свою очередь, чувствует ваши сокровенные надежды и невольно под них подстраивается.

Вспомните, сколько раз случалось так, что наведут имиджмейкеры интеллект на депутатское мурло, и речи народного избранника резко мудреют.

Предположить, что Вован Бурзянцев запоздало прочёл Честертона, было бы слишком смело: насколько известно, он вообще ничего не читал – ни до, ни после встречи с пулей девятимиллиметрового калибра. Стало быть, как ни крути, сам сообразил, что камушек надлежит прятать на морском берегу. Штучная мысль ручной работы. Словом, мочить Никодима Апострова Вован велел в строго маньяческом стиле.

Кто такой Никодим Апостров? Ну вы даёте, дорогой читатель! Даже если допустить ваше иногороднее происхождение, телевизор-то иногда смотреть надо! Вспомнили, да? Тот самый Никодим Апостров, которого так и не посадили. А зря. Глядишь, уцелел бы…

Вернёмся, однако, к Вовану Бурзянцеву.

Никто не спорит, выглядел план весьма соблазнительно. Как тонко было подмечено в камере следственного изолятора, с охраной авторских прав в уголовной среде дела обстоят не лучше, чем в среде литературной, и вряд ли захудалый серийный убийца потребует кого-либо к ответу за плагиат. Выгоды же очевидны: деяние наверняка припишут орфоэпическому башкодробителю, а на Бурзянцевскую группировку никто и не подумает.

Однако в том-то и отличие реальности от детектива, что бумага-то всё стерпит, а вот действительность, пожалуй, и заартачится.

Судите сами: можно ли представить себе Никодима Апострова прогуливающимся в одиночестве по городскому парку около восьми тридцати вечера? Или, скажем, возвращающимся пешком со службы тёмными переулками?

То-то и оно!

Серийному убийце, кем бы он ни был, не приходилось учитывать таких обстоятельств, как вооружённая охрана, камеры слежения и консьерж в стеклянной будке с телефоном.

Преступление не должно быть вычурным – в этом случае оно просто не состоится, ибо количество мелких неувязок и случайных помех возрастает в геометрической прогрессии.

* * *

Несмотря на поздний час, лампы в убойном отделе полыхали вовсю. О том, чтобы идти домой, не могло быть и речи. На помятом лице Алексея Михайловича Мыльного давно уже обозначились чёрные подглазные мешки. Славик выглядел чуть лучше, но это исключительно в силу своей молодости.

– Значит, что получается… – бормотал старший опер, рисуя на листке нечто понятное ему одному. Возможно, схему. – Два с половиной месяца назад Исай Исаич Кочерявов консультирует кого-то крутого. С цепкой на шее. Убеждает его, что «афёра» пишется через букву «ё». Готов ответить за свои слова, оставляет расписку… И, ты говоришь, консультация не бесплатная была?

– Сто баксов, – сипло подтвердил Славик.

– За одно слово?

– Н-ну… бывает, – сказал Славик. – У меня в Канаде друг переводчиком работает. Так ему какая-то фирма за одно слово тридцать долларов заплатила.

– А откуда данные? Насчёт ста баксов…

– Исай Исаич при Овсяночкине проговорился.

– Как-то, как-то, как-то… – недовольно произнёс Мыльный. – Как-то оно всё, знаешь… Самому в словарь не проще было заглянуть?

– Вот ещё! – хмыкнул Славик. – Станет вам крутой по словарям лазать! А ну как словарь левый? Кому отвечать?

– Ага… – подумав, промолвил опер. – Тогда едем дальше. Убит Неудобняк. На груди – слово «афёра». Через «ё». Точно так, как было на обрывке черновика. Затем убит Пушков…

– Пешко.

– А! Да… Пешко. На груди – слово «жёлчь». Имеем мы право допустить, что на оторванной части черновика было именно это слово? Через «ё».

– Нет, – сказал Славик.

Старший оперуполномоченный поднял мутные от усталости глаза и с недоумением воззрился на молодого сотрудника.

– Ну? – призвал он питомца к ответу.

– Исай Исаич Кочерявов говорил «желочь», – с неловкостью пояснил тот. – Через «е».

– Точно?

– Точно. И в книге у него тоже всё через «ё», а «желчь» через «е»…

– Куда ж корректоры смотрели?

– А у него роман в авторской редакции вышел.

С сердитым видом старший опер Мыльный поставил в схеме махонький вопросительный знак.

– Ну что ж ты за человек такой? – упрекнул он. – Лишь бы начальству навредить… Ладно. Будем пока считать, что в черновике было другое слово. Если вообще было. А консультантов, получается, как минимум двое. Сложно?

– Сложно, – горестно согласился Славик.

– Хорошо, пробросили. Убит Кочерявов Исай Исаич. На груди – слово «афера». Через «е». И вот тут у нас, Славочка, есть все основания предположить, что Исай Исаич ответил за неквалифицированную консультацию. Потому как буквально за день до его убийства известная тебе газетёнка «Щаз!»… – Мыльный по-совиному оглядел стол и подтянул газетёнку поближе, – …опубликовала заметку «Маньяк-недоучка», где указала безграмотному преступнику на допущенную им ошибку… Слушай, завари чаю! Только покрепче, не как в прошлый раз…

Одурело помаргивая, молодой опер пошёл выполнять приказание.

– А на следующий день, – продолжал ему в спину Алексей Михайлович, – объявляется ещё один бычара с цепкой на шее и тоже хочет консультации на ту же тему… у того же Исай Исаича… Чёрт! Зря ты его не задержал…

Славик обернулся с обидой:

– При Овсяночкине и Пёдикове?

– М-да… – расстроенно произнёс опер Мыльный. – Тогда, может, и не зря…

– Думаете, это один и тот же?

– Жди! Тот же! Тогда бы он точно знал, что Исай Исаича уже замочили… А он, получается, не знал… Чего хотел от Пёдикова?

– Я же говорю, Алексей Михалыч, при нас с Овсяночкиным он говорить не стал. Сказал, потом зайдёт…

– Ну да, ну да… Нет, Славик, всё ты правильно сделал. А иначе бы: спугнул – раз, раскрылся – два…

Вошёл Костик, тоже изрядно осоловевший.

– Вот, – сказал он, протягивая Мыльному фотографии.

– Ага… ага… – забормотал тот, раскладывая снимки по столу. – Знакомых-то, знакомых… Славик! Ну-ка, глянь поди…

– Он, – твёрдо сказал Славик, ткнув пальцем в чей-то преступный лоб.

Мыльный хмыкнул, пожал плечами.

– Шестёрка Вована Бурзянцева… – озадаченно огласил он. – Кликухи не помню… Ну и что это за хрень такая?

Вместо десятой главы

Широко воспарила мысль Вована. Сизым орлом в поднебесье. А если уж цитировать «Слово о полку Игореве» близко к оригиналу, то даже и не сизым орлом, а шизым. Оно, кстати, и точнее.

В наши дни, когда хватательный рефлекс считается основным признаком разума, а преуспевание в делах – результатом умственной деятельности, потревожить вторую сигнальную систему означает создать себе массу неприятностей.

Мозговой центр группировки готов был скончаться от заворота извилин, пытаясь совместить желаемое с действительным. Вечерняя жизнь Никодима Апострова стала предметом тщательнейшего изучения. Действовать следовало просто и дерзко: либо застать врасплох перед входной дверью (кстати, квартира была двухуровневая), либо в лифте. Но, как гласит народная мудрость, где просто – там ангелов со́ сто. Одному ангелу надлежало вывести из строя камеры слежения, двум другим нейтрализовать охрану, четвёртому заняться консьержем – причём ни в коем случае не выдавая своего присутствия.

Кино по такому сценарию снимать, а не дела делать!

* * *

Один из бассейнов сауны имел вид аквариума – трёхметровый стеклянный куб, снабжённый лесенкой и донной подсветкой. Там время от времени плавали девушки. Очень приятное зрелище. Подчас хотелось взять сачок и одну из них выловить. Вон ту, пухленькую.

Сами клиенты предпочитали охлаждаться в ином водоёме, где водяная поверхность располагалась примерно на одном уровне с полом. Герман Григорьевич Непадло, держась за поручни, выбрался на узорчатый кафель и завернулся в простынку, сразу став похожим на римлянина времён упадка империи.

– Никодим-то запаздывает, – заметил он, беря с подноса кружку холодного пивка. – Что это с ним сегодня?

– Выговор объявить, – мрачно прозвучало из бассейна.

– Может, заказали? – с тонким юмором предположил родственник мэра.

– Ты это… ерунду-то не пори! – сердито одёрнули из бассейна. – Мочат-то, чай, на выходе, а не на входе! А то как-то даже и негуманно… попариться не дать!

* * *

Тот, кто сидел в бассейне, был прав. Национальная традиция есть национальная традиция. Мочить принято после баньки, когда клиент, весь в эйфории от парилки и эротического массажа, выходит на свежий воздух. Однако подобный сюжетный ход опять-таки давно уже стал штампом. Телохранители в такие моменты особенно бдительны – и это единственное, что оправдывает смекалистых бурзянцевских разработчиков, решившихся на столь антигуманный шаг, не дав Апострову попариться напоследок.

Группа была оснащена новенькими сотовыми телефонами, обречёнными на уничтожение сразу после операции. Секретности ради звуковой сигнал на каждом был отключён, оставлена лишь вибрация. Бойцы слегка нервничали, и только непосредственный исполнитель акции Алик Ёкарный (тот самый, что в начале прошлой главы усердно выполнял жим лёжа) был, по обыкновению, невозмутим.

Отец учил: работаешь – работай на совесть. И Алик с детства затвердил это накрепко. Главное, чтобы совесть была чиста. Кто скажет, что Ёкарный взялся – и не справился? Никто не скажет! Лишь бы в правописании не ошибиться.

Алик достал из кармана бумагу и ещё раз изучил начертание слова «йог».

Счёт уже пошёл на секунды, вот-вот должна была показаться в арке тачка Апострова, когда посыпались неожиданности. Одна за другой.

Во-первых, выяснилось, что в подъезде нечего отключать: камеры слежения не работали. Во-вторых, куда-то делся консьерж. В-третьих, не видно было и охраны. Да и тачка почему-то запаздывала.

Наконец Ёкарный не выдержал и достал сотик.

– Что делать? – потребовал он ответа на манер Чернышевского, о котором, естественно, понятия не имел.

– Нету? – хмуро спросили в трубке.

– Нету. Никто не выходил.

В трубке крякнули.

– Пять минут ещё подожди.

Ёкарный честно подождал пять минут. Потом вышел из-за мусоропровода и, спустившись на пол-этажа, вызвал лифт.

Дверцы, помедлив, раздвинулись, и глазам Алика предстало нечто обидное и невероятное: на полу подъёмной клети, нелепо подогнув ноги, лежал мёртвый Никодим Апостров. Рубашка расстёгнута до пупа, а на груди вырезано такое, что Ёкарный даже прочитать сразу не смог.

* * *

– Ну, второгодник… – измывался над задержанным старший опер Мыльный. – Даже шпаргалка не помогла? Три буквы переписать правильно не смог! Позорище… Ты в школе учился вообще или как? Купил, небось, аттестат-то?

Под глазами Алексея Михайловича по-прежнему жутко чернели тени, однако настроение опера было приподнятым, праздничным. Взять и накрыть разом Бурзянцевскую группировку, да ещё и с поличным – шутка ли?

– Мамой клянусь, – отвечал ему пристёгнутый наручниками к стулу Ёкарный. – Не я, да?.. Слова такого не знаю!..

– Йоркшира не знаешь? Собачка такая породистая…

– Собачку знаю. Как пишется, не знаю.

Со стороны может показаться, будто дело запуталось окончательно. Ни в коей мере! Напротив, оно сдвинулось наконец с мёртвой точки. В отличие от предыдущих трёх жертв, Никодима Апострова было за что убивать. Мыльный чуял нутром, что все несообразности, включая букву «ё», вот-вот разберутся по местам и доставшая уже чертовщина найдёт себе простое и понятное объяснение. В глубине души он был даже благодарен убиенному авторитету за его своевременную гибель.

Несомненно, Вован Бурзянцев сам напрашивался на роль козла отпущения. Главная удача оперативников состояла в том, что телефонные переговоры бурзянцевских бойцов (только не спрашивайте, каким образом) были распечатаны и подшиты к делу.

Вот об этом-то я предупреждал вас, дорогой читатель, именно против этого предостерегал. Осторожнее с отпечатками, оттисками и прочими уликами. Да и с заимствованиями тоже. Видите, до чего может довести постмодернизм?

Вдобавок, к своему несчастью, Алик Ёкарный при виде трупа настолько оторопел, что дал волю эмоциям, поэтому отшифровка его короткой тирады состояла в основном из НЦВ, а единственная смысловая конструкция смотрелась так: «Замочили уже…» И поди пойми, что произошло: сам ли Алик замочил Апострова, или же кто-то другой успел это сделать до него?

Хуже чем с «чёрными ящиками», честное слово!

Все сообщники как один признавались в преступном умысле, однако сам факт преступления отрицали. Кстати, Мыльный готов был им поверить. Как ни странно, в этом его поддерживал и полковник Непадло. Раньше, если помните, он спал и видел, как бы спихнуть дело в ФСБ, теперь же неистово требовал голову убийцы. Причём настоящего убийцы, а не кого попало. Безвременная смерть друга детства потрясла Германа Григорьевича. Такого, знаете, не прощают.

Пусть даже судьба распорядилась так, что твой одноклассник стал криминальным авторитетом, а сам ты полковником милиции, разве это помеха для старой дружбы? Разумеется, Никодима так или иначе устранили бы – слишком уж много было желающих, но одно дело желать и совсем другое – осуществить желаемое.

Речь его сызмальства правильностью не отличалась. «Йога» он вполне был способен написать и через «ё». Однако, насколько известно, Алик Ахундов рассеянностью никогда не страдал. Иметь на руках бумажку со словом «йог» – и вырезать на груди жертвы слово «йоркшир»? Да не могло такого случиться! Во всяком случае, с Ёкарным.

В довесок: любознательного бычару с цепкой на шее повязали в момент получения им консультации от гражданина Пёдикова Петра Семёновича. Так вот, в списке трудных случаев правописания, изъятом при задержании, присутствовало слово «йог», а слово «йоркшир» отсутствовало. Если же вспомнить визит бычары в Дом литераторов, то становится сомнительной и причастность Бурзянцевской группировки к первым трём убийствам. Сам задержанный божился, будто узнал о гибели секретаря только от Овсяночкина и Пушкова.

– Значит, говоришь, камеры слежения были ещё до вас отключены? – продолжал Мыльный.

– До нас… – истово подтвердил Ёкарный.

– И консьержа не было?

– Не было, да?.. Сам проходил – видел. Не было…

Убийство на глазах превращалось из абсурдистского в натуралистическое. Имело прямой смысл тряхнуть охрану, консьержа и шофёра. А потом и племянника, являвшегося прямым наследником Никодима Апострова.

Наследник.

Конечно же наследник – больше некому!

* * *

Уже на следующий день племянничек со всеми его присными был взят, допрошен и поставлен перед необходимостью явки с повинной.

Однако неисповедимы пути Господни.

Велено было срочно явиться к начальству. Сердито бормоча, старший оперуполномоченный взбежал по лестнице и, переступив порог кабинета, уразумел всё с первого взгляда. Захотелось взять табельное оружие – и либо застрелиться, либо кое-кого застрелить.

Вид у Германа Григорьевича был смущённый и расстроенный. А со стула навстречу Мыльному поднялся рослый мужчина в строгом костюме. Широкие плечи, внешность… Внешность его можно было бы назвать неброской, если бы не особые приметы ручной работы на скуле и на переносице.

– Передаём дело… – досадливо покашляв, известил полковник Непадло.

«НЦВ, – подумалось Мыльному. – НЦВ-НЦВ-НЦВ…»

– А с чего это вдруг? – угрюмо спросил он.

Герман Григорьевич скривился. Лицо же контрразведчика осталось непроницаемым. И попробовало бы оно повести себя иначе! Кажется, это первое, чему их там учат: делать морду ящиком. Даже и виду не подал, поганец, что именно с Мыльным они летом прошлого года мерились в ресторане сначала удостоверениями, а потом и физическими данными.

– Угроза национальной безопасности, – веско изрёк он.

А это у них, надо понимать, упражнение номер два: о чём бы ни спросили – ни слова правды в ответ. Идёшь из бани – соври, что из библиотеки. Идёшь из библиотеки – соври, что из бани. Конспирация…

Ну вот на кой ляд им это дело? Это ж тебе не шпионов ловить! Тут агентура нужна в уголовной среде, а откуда у них агентура? Голова нужна на плечах, а откуда у них голова? Они там со своими прямыми-то обязанностями справиться не могут! «Угроза национальной безопасности…» Да случая ещё не было, чтобы контрразведка сумела помешать государственному перевороту! А те недоумки, что утверждают, будто она все эти перевороты и учинила, пусть объяснят, почему каждый раз после смены власти первым делом её разгоняют к лешему! Подходишь к винному магазинчику, а там, глядишь, отирается в стеклянном тамбуре бывший капитан-гэбэшник в обтёрханной куртейке. Когда-то вербовать тебя пытался во имя Родины, а теперь вот на бутылку сшибает…

Примерно так мыслил старший оперуполномоченный Мыльный, передавая материалы сотруднику ФСБ.

Потом разругался с полковником Непадло и, покинув здание, остановился перевести дух. Застрелиться из табельного оружия – глупость, подать рапорт на увольнение – тоже. Стало быть, оставалось напиться.

Гори оно синим пламенем!

Алексей Михайлович завернул в магазин, купил бутылку армянского коньяка. Подумав, добавил к приобретённому вино, коробку конфет – и направился к секретарше Русе.

Вместо эпилога

Досадно? А мне, думаете, не досадно? Сам ждал, чем всё кончится. Поди теперь узнай! Это ведь вам не Лёха Мыльный, это ФСБ – много там у них чего выспросишь!

А с другой стороны, доведи ментовка дело до конца, разгадка бы вас наверняка разочаровала. Наследник. Видел я этого наследника. Типичный бандюган с короткой стрижкой, сквозь которую просвечивают шестнадцать шрамов. Он в середине девяностых арендовал у нас в Доме литераторов подвальные помещения – казино у него там было.

Непонятно, правда, как в его штопаную башку могла прийти сама идея отвлекающих убийств с буквой «ё», хотя, если поразмыслить, почему бы и нет? Взять того же бен-Ладена. Был террорист как террорист, ничего выдающегося. То посольство подорвёт, то казарму. И вдруг угораздило его однажды посмотреть боевик, где небоскрёбы рушатся. «Опаньки…» – думает.

Так и здесь, наверное.

Что же касается невероятного на первый взгляд казуса, когда две банды одновременно попытались совершить одно и то же преступление, то и это вполне объяснимо.

Когда оказываешься за границей, скажем в Харькове, сразу же ощущаешь некое зияние в окружающей действительности. Долгое время пытаешься понять, чего же всё-таки в природе не хватает. А потом доходит: ментов. Ошеломлённо озираешься – нету! Как они там живут, эти харьковчане, одному Богу известно.

Я, например, обитаю в трёх кварталах от Дома литераторов. И случая ещё не было, чтобы по пути туда мне попалось навстречу менее семи стражей порядка. Вы вправе не поверить мне, дорогой читатель, но однажды, не поворачивая головы, я держал в поле зрения одиннадцать милиционеров.

Вот и прикиньте, сколь же грандиозен наш криминалитет, если понадобилось такое количество слуг закона! Поэтому я не вижу ничего особо чудесного в том, что две группы киллеров разминулись в подъезде Никодима Апострова на каких-нибудь десять-пятнадцать минут. Теории вероятности это нисколько не противоречит.

Странно другое.

Как следует из слов Германа Григорьевича Непадло, передача дела из милиции в контрразведку – событие не просто уникальное, а прямо-таки небывалое. Ну группа! Ну даже две группы! И что?.. Какая тут, к чёрту, угроза национальной безопасности? Если уж быть до конца откровенным, вся нынешняя наша держава – результат деятельности бесчисленного множества криминальных группировок.

Дело об убийстве замгубернатора небось не забрали! А уж там-то, будьте покойны, ноги аж из самой Греции росли.

И возникает вопрос: чем же оно так необычно, это наше расследование, столь небрежно изложенное здесь с пятого на десятое? Чем оно отличается от всех прочих?

Вы не поверите, но буквой «ё».

Так уж у нас повелось, что всё тайное обязательно обрастает жутковатыми легендами. Стоит засекретить поваренную книгу, как её немедленно переставят на полку эзотерической литературы, причём навечно, поскольку снять оттуда уже ничего невозможно. Даже если убрать запреты на доступ к любой информации, кто этому поверит? И самое главное: как вы сделаете явным то, чего нет и никогда не было? А ведь именно оно наиболее притягательно.

Впору удариться в мистику и вообразить, что в бетонных подземельях контрразведки до сих пор таится многотомное дело, озаглавленное «Проклятие фрейлины Е. И. В. Екатерины Дашковой». Можно ещё вспомнить остроумную догадку Петра Пёдикова об эзотерической сущности некоторых букв и слухи о каббалистических лабораториях гэбухи, где раньше творилась красная магия, а теперь якобы творится красно-бело-синяя.

Вдруг действительно от пары точек над «ё» зависит грядущее России?

Соблазнительно также допустить, что Вован Бурзянцев, равно как и Апостров-младший, в результате ушибов головы (шестнадцать шрамов на башке – тоже ведь не шутка), сами о том не подозревая, вышли на прямой контакт с нашим Великим, Могучим, Правдивым и Свободным. Это, правда, не вполне соответствует теории Сергея Овсяночкина, утверждавшего, будто над безграмотными субъектами язык уже не властен. Хотя, с другой стороны, кто сказал, будто мнение Овсяночкина – истина в конечной инстанции?

Возможно, оба криминальных авторитета, путая причину с поводом, искренне полагали, будто действуют не ради буквы «ё», а исключительно из денежных интересов. Но тут уместно вспомнить пример с загипнотизированной девушкой, также искренне полагавшей, что она целует друга своего брата за выигрыш в шахматы.

Очень жаль Лёху Мыльного. Рисуя глубокой ночью схему событий, он угадал практически всё. За одним исключением. Зря он отверг своё собственное предположение относительно количества консультантов. Их действительно было как минимум двое.

* * *

Иногда мне снится, что эфэсбэшники нашли мою расписку – и я просыпаюсь в страхе. Начинаю утешать себя тем, что понятия не имел, для чего она понадобилась этому бандюгану… Хорошо хоть бедолага Пешко не посещал литературную студию. Будь мы с ним знакомы лично – совсем бы совесть заела.

Потом доходит, по какому краешку ходил я сам. Вполне ведь могло случиться так, что боец Апострова-младшего спросил бы Исай Исаича о слове «жёлчь», а меня – о слове «афера»! Я-то, честно говоря, тоже был убеждён, что оно пишется через «ё»…

Декабрь 2009

С нами бот

Изо рта, сказавшего всё, кроме «Боже мой»,

вырывается с шумом абракадабра.

Иосиф Бродский

Глава первая

На часах ещё полвторого, а я уже уволен. С чем себя и поздравляю. Не могу сказать, чтобы такой поворот событий явился полной неожиданностью, напротив, он был вполне предсказуем, но меня, как Россию, вечно всё застаёт врасплох. Даже то, к чему давно готовился.

Согласен, я не подарок. Но и новая начальница – тоже. Редкая, между нами, особь. Сто слов, навитые в черепе на ролик, причём как попало. Её изречения я затверживал наизусть с первого дня.

– Гляжу – и не верю своим словам, – говорила она.

– Для большей голословности приведу пример, – говорила она.

– Я сама слышала воочию, – говорила она.

Или, допустим, такой перл:

– Разве у нас запрещено думать, что говоришь?

Самое замечательное, весь коллектив, за исключением меня, прекрасно её понимал. Но сегодня утром на планёрке она, пожалуй, себя превзошла:

– А что скажут методисты? Вот вы, Сиротин, извиняюсь за фамилию.

Я даже несколько обомлел. Фамилия-то моя чем ей не угодила?

Так прямо и спросил. И что выяснилось! Оказывается, наша дурёха всего-навсего забыла моё имя-отчество.

Поняли теперь, кто нами руководит? И эти уроды требуют, чтобы мы в точности исполняли тот бред, который они произносят!

Короче, слово за слово – и пришлось уйти по собственному желанию.

Ручаюсь, никого ещё у нас не увольняли столь радостно и расторопно. До обеда управились. Должно быть, я не только начальницу – я и всех остальных достал. Со мной, видите ли, невозможно говорить по-человечески. Да почём им знать, как говорят по-человечески? Человеческая речь, насколько я слышал, помимо всего прочего, должна ещё и мысли выражать.

А откуда у них мысли, если их устами глаголет социум? Что услышали, то и повторяют. Придатки общества. Нет, правда, побеседуешь с таким – и возникает чувство, будто имел дело не с личностью, а с частью чего-то большего.

* * *

Реальность изменилась. Так бывает всегда сразу после увольнения. Во всяком случае, со мной. Скверик, например. Вчера ещё приветливо шевелил листвой, играл солнечными бликами – и вдруг отодвинулся, чуждый стал, вроде бы даже незнакомый.

Давненько меня не увольняли. Целых два года. Рекорд.

Однако наплечная сумка моя тяжела. Разумеется, не деньгами, полученными при расчёте. В сумке угнездился словарь иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания, взятый мною на память со стеллажа в редакционно-издательском отделе.

Совершив это прощальное, можно даже сказать, ритуальное хищение, я полагаю, что мы квиты.

С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Кстати, знаете ли вы, что означает слово «клок» согласно украденному мною словарю?

Клок, да будет вам известно, – это английский вес шерсти, равный восьми целым и четырём десятым русского фунта.

Неплохо для паршивой овцы, правда?

Я люблю эту усыпальницу вымерших слов. Я один имею право владеть ею. Я млел над ней два года и намереваюсь млеть дальше.

Каллобиотика – уменье жить хорошо.

Корригиункула – небольшой колокол, звоном которого возвещают час самобичевания.

Мефистика – искусство напиваться пьяным.

А какую испытываешь оторопь, набредя на вроде бы знакомое слово!

Баннер – знамя феодалов, к которому должны собираться вассалы.

Пилотаж – вколачивание свай.

Плагиатор – торговец неграми.

После этого поднимаешь глаза на долбаный наш мир и думаешь: а ведь тоже вымрет вместе со всеми своими консенсусами и креативами.

Туда ему и дорога.

* * *

В скверике я опустился на лавочку и долго сидел, прислушиваясь к побулькиванию духовной своей перистальтики.

Недоумение помаленьку перерождалось в любопытство: ну и что ж ты теперь, гадёнок, предпримешь? Куда подашься? Хорошо ещё, что ты и раньше ни черта не умел. Иначе бы навыки твои неминуемо устарели.

Два года трудовых усилий! Одних методичек этими вот самыми руками сколько роздал…

Ладно. Как говорится, на свободу с чистой совестью. А свобода, не будем забывать, – это право окружающих делать с тобой всё, что им заблагорассудится.

Плохо.

Из глубины аллеи в моём направлении двигалось нечто юное, предположительно мужского пола, и чем ближе оно подходило, тем больше отвлекало от раздумий. Наконец отвлекло совсем. Ничего подобного раньше мне видеть не доводилось. Из розовых глаз юнца (клянусь, розовых!) выбегали два тонюсеньких серебристых проводка. Другая пара проводков произрастала из ноздрей, третья – из ушей. Все три пары собирались воедино чуть ниже подбородка и ниспадали до уровня талии, где и скрывались в укреплённом на поясе брезентовом чехле. Присмотревшись, я заметил ещё и одинокий седьмой проводок, чётко выделяющийся на фоне чёрных брюк. Этот был вызывающе заправлен в гульфик.

Глаза-то почему розовые? Контактные линзы? Тогда зачем проводки? И на кой дьявол нижний из них убегает в ширинку?

Нет, ребята, если это реальность, то я – фантом.

Проходя мимо скамьи, розовоглазое чудо повернуло голову в мою сторону и приостановилось.

– Вы потеряли работу! – радостно объявило оно.

Ни хрена себе!

– Я ошибся?

Чудо моргнуло.

И как это ему проводки не мешают?

– Нет, – сказал я. – Не ошиблись. Я действительно сегодня потерял работу. Вы хотите мне что-то предложить?

– Да! – радостно выпалил он, извлекая из матерчатой торбы какие-то прокламации.

Всего-то-навсего. Обычно уличные приставалы переодеваются завлекательности ради медведями, чебурашками, а этот, стало быть, вот так…

Всучил – и двинулся дальше.

Я проводил розовоглазого ловца душ человеческих кислым взглядом и перед тем, как отправить листовки в стоящую рядом урну, бегло их просмотрел. Приглашения на службу. Акулам капитализма позарез требовалась грубая тягловая сила, пара офисных хомячков и заместитель заведующего отделом геликософии. Этого, правда, соглашались принять только на конкурсной основе.

Геликософия?

Хм…

Звучит нисколько не хуже, чем мефистика.

Словцо мне так понравилось, что последнюю бумажку я пощадил. Остальные отправил по назначению. Потом вспомнил о мародёрской добыче, таящейся в моей сумке, и достал словарь. Представьте, геликософия в нём нашлась. Прочтя объяснение, сначала не поверил, потом хихикнул.

Геликософия, чтоб вы знали, – это умение проводить на бумаге улиткообразные кривые. Так, во всяком случае, считалось в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году.

Глава вторая

Моя тёща Эдит Назаровна очень боится предстоящего ледникового периода. Как, впрочем, и глобального потепления. Ещё её сильно достаёт политика Соединённых Штатов Америки. Вы не поверите, но проклятые янки нарочно разрушают собственную экономику только затем, чтобы досадить нам, русским, уронив свой поганый доллар. И что самое потрясающее, помимо сериалов, Эдит Назаровна ежедневно смотрит молодёжные реалити-шоу.

Тёща по разуму.

Раньше я полагал, что она обыкновенный уникум. Теперь я так не полагаю. Как выяснилось, пенсионеры чуть ли не поголовно мрут по этим самым реалити, когда несколько юных балбесов помещаются в замкнутое пространство, изолируются от внешнего мира – и пошло-поехало. Однажды я сел рядом с тёщей и в течение пятнадцати минут не отрывался от телевизора, честно пытаясь понять, чем она так очарована.

И знаете, понял. Молодёжь на экране вела себя подобно обитателям дома престарелых: они качали права, учиняли склоки, ссорились, мирились, перемывали друг другу косточки. Родство душ. Перекличка поколений.

Похоже, нынешние детишки – с пелёнок пенсионеры.

– Что это ты так рано? – басовито осведомилась Эдит Назаровна, выйдя в прихожую на звук ключа в замке.

– Уволили, – довольно-таки равнодушно отозвался я.

Фыркнула и ушла к себе. Должно быть, сочла мой ответ за очередную дурацкую шутку. А чего ещё прикажете ждать от этакого зятя?

Внешность у тёщи замечательная. Монументальный рост, гвардейская выправка (остеохондроз), седой генеральский ёжик, строгие, чуть выпуклые глаза.

И всё же в отличие от меня Эдит Назаровна – неотъемлемая часть нынешнего мира. Она даже знает, почему Антон Штопаный развёлся с Полиной Рванге.

* * *

Двойная полочка в спальне – вот и всё, что осталось от некогда уникальной домашней библиотеки. Когда супруга моя закручивала свой первый бизнес (боже, как давно это было!), собрания сочинений и редчайшие издания стали частью уставного капитала, после чего исчезли из дома вместе со стеллажами.

Плата за опыт. Вторая основанная супругой фирма существует по сей день и вроде бы прогорать не собирается.

А вот чего я особенно терпеть не могу, так это глубокие полки. Книги должны стоять в один ряд: протянул руку – и взял. Однако в данном случае глубина – мой союзник. В один захап я изъял выстроившихся напоказ трёх Шванвичей, за которыми обнаружился, правильно, сплошной Мондье. На его место я втиснул сегодняшнюю добычу и вновь забил дыру Шванвичем. А самого Мондье распихал поверху. Корешками вперёд.

Иначе не избежать упрёков в том, что наружу торчит какое-то старьё.

Нет, ничего плохого ни о Мондье, ни о Шванвиче я сказать не могу, поскольку не читал, а если и прочту, то не скоро. Вообще плохо переношу модную литературу. Бывало, все вокруг визжат от восторга, кипятком брызгают. Прочти, умоляют, прочти! Не буду. Вот спадёт шум – тогда прочту. В более спокойной обстановке.

Спадает шум. Читаю. Вникаю. Прихожу к визжавшим и брызгавшим, предъявляю книжку, спрашиваю: «Ну и чем вы тут восторгались?» А они смотрят на меня непонимающе, даже оскорблённо: «Разве мы восторгались? Это ты нас с кем-то путаешь».

Какого лешего вникал, спрашивается?

Нет, не туда я пристроил словарь. Найдут и выкинут. Уж больно вид у него непрезентабельный. Корешок кто-то залепил тряпочкой накануне Кронштадтского мятежа, нижний край подмочен и подсушен, предположительно, в конце Второй мировой, местами имеются потёртости и замшелости.

Поразмыслив, решил: пусть живёт в сумке.

Защёлкнув замок, поднял глаза и обнаружил в дверном проёме тёщу с застывшим лицом. Что ещё стряслось? Секунды две мы молча смотрели друг на друга. Наконец губы её шевельнулись.

– Шашлыки есть нельзя, – глухо известила она.

У меня сразу отлегло от сердца.

– Не буду, – заверил я.

Крайне легкомысленный ответ. Выпуклые водянистые глаза Эдит Назаровны стали беспощадны. Ещё немного – и с волевых генеральских уст сорвётся сухое: «Расстрелять». Не сорвалось.

– Капли жира падают на угли, – проговорила она, глядя на меня так, словно я был в этом виноват. – И дым получается канцерогенный.

– Эдит Назаровна! – жалобно взвыл я. – Да мы бы тогда ещё в неолите от рака вымерли!

Ну и зачем ты взвыл, правдолюбец? Не знал, что последует?

– То есть? – вскинулась она.

– Первобытные охотники – они ж поголовно мясом питались. Испечённым на угольях!

– Да может, тогда рака ещё не было!

– Потом изобрели?

– А что же, – зловеще сказала она. – Может, и изобрели. Откуда мы знаем?

Опомниться бы, кивнуть, согласиться…

– А Святослав Храбрый? – вместо этого запальчиво спросил я. – Он в походах одну конину на костре пёк! Припасов не брал…

– А от чего умер?

– Голову отрезали.

– Вот, – сказала она. – А иначе бы от рака.

Я не нашёлся что ответить.

– По телевизору передали! – с победным видом выложила тёща главный козырь. – Что ж они там, врать будут?

– Эдит Назаровна! Да их поувольняют к лешему, если они хоть раз правду скажут!

– Но ведь надо же чему-то верить!

– Я верю.

– Чему?!

– Верю, что вот сейчас разговариваю с вами о шашлыках…

Она задохнулась.

– Эдит Назаровна, – попробовал я смягчить свою бестактность, – не расстраивайтесь вы… Я вон и в Бога не верю, но это же не означает, что Его нет.

Негодующе повернулась и ушла к себе.

Да. Не умею я разговаривать с людьми. А ведь придётся.

* * *

Вскоре обнаружилось, что в сотике сдох аккумулятор. Поставил на подзарядку, включил – и началось! Первой на меня выпала начальница.

– Я единственное вам хочу сказать… – заскрипела она.

Что-то я там, оказывается, забыл подписать.

Ладно, подпишу. При случае.

О прихваченном мною словаре упомянуто не было. Да и кому он нужен, кроме меня?

Потом прорвалась моя железная бизнес-леди. Проще говоря, супруга. Не знаю, кто стукнул, но она уже всё знала.

– Ты где сейчас?

– Дома.

– Никуда не уходи. Скоро буду.

Голос – каменный. Это чтобы ненароком радости не выдать. Шутка ли – два года ждать, когда бездельник-муж опять окажется безработным! Дождалась. Пенелопа. Ох, чует моё сердце, прибудет – возьмёт в оборот…

Прибыла Ева Артамоновна и впрямь очень скоро. Она у меня дама стремительная. Ростом, слава богу, поменьше, чем Эдит Назаровна, но выправка та же. Брючный костюм, широкоплечий пиджак. Глава фирмы. Строгость взгляда слегка смягчена очками-светофильтрами. Из правой дужки под лацкан убегает тонюсенький серебристый проводок, увидев который я сразу припомнил розовоглазого юнца.

– Маме сказал? – с порога спросила она.

– Сказал.

– Зачем?!

А действительно, зачем? Будет теперь неделю ходить с поджатыми губами.

– Да она всё равно не поверила. Решила: шутка.

– Шуточки…

Не стучась, вошла к тёще. Интересно, нажалуется на меня Эдит Назаровна или не нажалуется? За дверью взвились голоса. Прислушался.

– Какой астероид, мама? Какой астероид? Тебе сколько лет?

– Так я же не за себя, я за вас с Лёней волнуюсь…

Понятно. Не иначе передали, что Земля с астероидом столкнётся.

– Динозавры-то вот… вымерли…

– О господи! Ещё и динозавры!..

От Эдит Назаровны Ева вышла порозовевшая, похорошевшая. Это у неё наследственное: как с кем повздорит, становится привлекательнее.

– Дитё малое! – бросила она в сердцах. – Пошли на кухню!

В будние дни курить позволялось только там.

Сели. Единым взглядом Ева повелела спрятать пачку «Примы», которую я было поволок из кармана, и толкнула мне через стол свои дамские. Затянулась, выдохнула, снайперски посмотрела на меня сквозь дым.

– Знаешь, я даже рада, что так вышло, – призналась она.

Очки с проводком лежали рядом с пепельницей. Другой конец проводка соединялся с плоской металлической коробочкой, отдалённо похожей на обыкновенный цифровичок.

– Они у тебя что, от батарейки?

– Что? А, это…

– Ну да, очки.

– Это не очки, – сказала она. – Это идентификатор.

– Что-что?

– Распознавалка, – с недовольным видом пояснила Ева. – Приходит клиент, а ты не помнишь, как его зовут.

– И?..

– А все их лица тут, в памяти… – Она цокнула ноготком по коробочке. – Даёшь команду. В левом окошке зажигается рамка. Берёшь в неё клиента. А в правом выскакивают фамилия-имя-отчество… и так далее…

Ай, какая вещица!

– Посмотреть можно?

– Да вы что, сговорились все сегодня? – взорвалась она. – Той динозавры, этому… Короче, я принимаю тебя на работу.

– В отдел геликософии?

Ева поперхнулась дымом. Прокашлявшись, уставилась с подозрением:

– Издеваешься?

– Н-нет…

Фыркнула, задавила окурок в пепельнице. Так давят конкурентов.

– Я ещё не настолько крутая… – пробормотала она.

– Так что это – геликософия?

– Последний писк. Планирование развития по спирали.

– Развития чего?

– Н-ну… предприятия, разумеется… отрасли…

Я криво усмехнулся:

– Гони марксизм в дверь – а он в окно?

– При чём тут марксизм?

– Развитие по спирали. Придумано Гегелем, украдено Марксом.

– С тобой невозможно разговаривать! – бросила Ева. – Короче, пойдёшь ты у меня, Лёнечка, в отдел работы с партнёрами.

– Рассыльным?

– Начальником! – проскрежетала она. – А там посмотрим.

Нет, она точно ненормальная! Ну какой, скажите на милость, из меня начальник?

Глава третья

Вечером потащила в гости, настрого предупредив, чтобы вёл себя прилично и воздерживался от обычных своих выходок. Под обычными выходками, видимо, подразумевалась моя естественная реакция на происки ликующего идиотизма. Я обещал быть паинькой.

Понятия не имею, зачем это ей понадобилось. Может, хотела ввести меня в тутошний бомонд, а может, у них теперь просто принято прихватывать на вечеринки мужей и жён. Этакая буржуазная добропорядочность. Но, скорее всего, боялась оставить без присмотра. За этими безработными, сами знаете, глаз да глаз нужен. Люмпены, что с них спросишь?

За столом я сидел чинный, чопорный, глядел исключительно в тарелку. Ну и в рюмку, понятно. От суждений воздерживался, какую бы дурь вокруг ни плели. Один только раз не успел вовремя прикусить язык, когда кто-то из гостей спросил хозяйку, не держит ли та в дому аудиодисков с застольными песнями. Хозяйка отвечала отрицательно.

– Дожили! – усмехнулся хозяин – холёный, румяный, седоусый, лет этак за шестьдесят. – Мало вам караоке всяких…

– Это что! – кротко заметил я, не поднимая глаз от ножа и вилки. – Говорят, недавно выпустили диски с застольными беседами…

– Какая прелесть! – ахнула моя соседка. – И о чём там?

Ева ожгла меня взглядом искоса.

– Сам, правда, не видел, – поспешил добавить я. – Но говорят.

Насколько я понял, за столом и впрямь собрался высший свет: несколько местных олигаршиков с супругами, адвокат, балерина и некто громадный с неподвижным суровым рылом. Наверное, чьё-нибудь секьюрити. Уж больно выламывался он из общей картины.

* * *

Зря я, конечно, так пристально и неотрывно смотрел в свою рюмку, совершенствуясь в высоком искусстве мефистики. Вскоре стрекала Евиного взгляда уже не жгли меня, а преуморительно щекотали.

А тут ещё зашла речь о разумности животных. Я так понимаю, что дела наших воротил благополучно завершены: вся денежка отмыта, все конкуренты заказаны, откат распилен, – почему бы, действительно, не поговорить про шимпанзе, овладевших компьютером?

Хотя, возможно, о делах в приличном обществе за трапезой упоминать не принято.

– Дрессировка! – обиженно доказывала моя соседка, то и дело обращая ко мне за поддержкой симпатичную обезьянью мордашку. – Обыкновенная дрессировка! В цирке ещё и не такое увидишь…

Я знай помалкивал. Хотя, полагаю, разум – тоже результат дрессировки. Три года ребёнышей дрессируем, пока не заговорят. Да и потом продолжаем дрессировать, подгонять, обтёсывать. Бедные, бедные маугли, попавшие в человечью стаю! Ничему-то вас тут хорошему не научат.

– Ну не скажите, Лера, не скажите… – загадочно усмехался румяный седоусый хозяин. – Что вообще отличает разумное существо от неразумного?

– Паспорт, – подумал я громче, нежели следовало.

– Как?..

Хозяин изумлённо вздёрнул седую бровь.

Податься было некуда. Я откашлялся:

– Первый признак разумного существа – это паспорт.

В дальнем конце стола прыснули. Секунду холёный старик пристально смотрел на меня, потом одобрительно улыбнулся и подмигнул.

– Кроме молдавского, – уточнил он, многозначительно воздев ухоженный розовый палец с сияющим ногтем.

Засмеялись все. Даже Ева. Чёрт возьми! Кажется, на сей раз угодил.

– Так вот. Почему не дрессировка, – неспешно, с удовольствием продолжал хозяин, обращаясь в основном к моей соседке. Остальные внимали с почтением. – Потому что люди здесь уже не участвуют. Оказывается, обезьяны сами… Понимаете, Лера? Сами показывают своим детёнышам, какие символы нажимать. То есть на наших глазах электроника стирает грань между человеком и животным… Зря вы не посмотрели эту передачу, зря…

Под его уверенную плавную воркотню я закусывал сёмгой и думал о том, что чем ниже уровень мышления, тем ревнивее мыслящее существо относится к своему статусу. Возможно, потому-то моя соседка Лера и отвергает с возмущением саму идею разумного шимпанзе. Ибо чем в таком случае она, Лера, будет от них, шимпанзе, отличаться? Особенно если приматы овладеют секретами косметики и начнут диктовать моду.

А вот хозяин – это совсем другой случай. Для него признать интеллект обезьян – раз плюнуть. Он, судя по всему, столько уже наварил бабок, на такую вознёсся недосягаемую высоту, что ему теперь без разницы, с кем иметь дело: с Лерой ли, с шимпанзе или, скажем, с тем же молдаванином (интересно, чем ему насолили молдаване?).

Перед королём все равны.

– А самое забавное, вы не поверите… – никем не перебиваемый, продолжал он. – К диким необученным обезьянам они относятся с презрением. Для них это «грязные животные». А? Неплохо, правда?

– Типа чурки? – хрипловато спросило секьюрити.

– Примерно так, Лёша, примерно так…

– Ну не знаю. – Моя соседка дёрнула плечиком. – Противные они, эти шимпанзе!

В голове потихоньку складывалась байка про котёнка-хакера. Будто сначала он ловил курсор по всему экрану, потом начал гонять его сам, трогая лапкой пластинку ноутбука, потом увлёкся «Сапёром», играя, правда, по каким-то своим кошачьим правилам, а потом вышел в Интернет и взломал банковский сайт. Владельцу теперь отвечать. Ну как это «не может быть»? Сам по телевизору видел…

Вовремя покосился на Еву – и решил не оглашать.

– А вы что скажете, Лёня? – обратился ко мне хозяин.

Застиг врасплох, сукин сын! Во-первых, я никак не ожидал вопроса, во-вторых, когда он успел запомнить моё имя?

Что я, короче, думал, то и брякнул:

– Скажу так: уже разумны, но ещё не интеллигентны.

– Простите… Как?

– Сами же говорите, что диких обезьян они презирают… А где же извечное чувство вины интеллигента перед простым народом?

Его величество изволили запнуться и озадаченно воззрились со своих вершин на мелкую букашку, обладающую даром речи.

Ева улыбалась из последних сил. Чувствовалось, ещё слово – и убьёт.

– Так, по-вашему, всё-таки разумны? – уточнил он на всякий случай.

– Да разумны-то разумны… – промямлил я.

– А что такое?

– Если разумны, крестить надо. А то, знаете, разум без веры…

– А между прочим! – сказал адвокат и стукнул себя в азарте кулаком по ляжке.

Балерина ничего не сказала. Она состояла из сухожилий.

– Лёня, можно тебя на минуту? – ангельским голоском осведомилась Ева и встала.

Мы вышли в прихожую.

– Ты что из себя шута корчишь? – прошипела она.

Мне стало неловко. Обещал ведь…

* * *

Поклялся, короче, что до конца застолья буду нем как рыба, и тут же нарушил клятву, стоило нам вернуться в зал. Пока мы отсутствовали, разговор успел смениться и стал жгуче для меня интересен.

– Нет, это не по мне… – с барственным неудовольствием говорил хозяин.

– Ну не у всех же такая память на лица, как у вас!

– Память, милочка, развивать надо. Заберите эту вашу цацку…

И на моих глазах он брезгливо, двумя пальчиками, протянул через стол очки-светофильтры с проводком и коробочкой. Не Евины. У этих блок памяти был чуть ли не в два раза меньше.

– Узнавалка? – жадно спросил я, присаживаясь.

– Распознавалка, – с улыбкой поправили меня.

– Разрешите взглянуть?

– Пожалуйста…

К Евиному вящему неудовольствию, я нацепил очки, и мне показали, где включать. Действительно, зажглась рамка, только не в левом стёклышке, а в правом. Видимо, иная модификация. Где-то с минуту под одобрительный смех окружающих я крутил головой, наводя мерцающий квадратик то на одного гостя, то на другого. Даже нажимать не надо было ни на что. Стоило в течение трёх секунд задержать рамку на чьём-либо лице, как на месте её выскакивало несколько строчек. Быстро выяснилось, что хозяина зовут, представьте, Труадием Петровичем. Труадий! Надо же… Остальных не запомнил.

Причём ни единого сбоя, если не считать того случая, когда адвокат шутки ради скорчил совершенно уголовную рожу и вместо фамилии-имени-отчества вспыхнуло: «Собеседник не идентифицирован».

– Да-а… – с уважением сказал я, снимая очки и отдавая их владелице. – Полезная штучка…

– Вчерашний день, – чуть ли не позёвывая, заметил адвокат. – Даже позавчерашний. Сейчас вся эта чепуха в контактных линзах умещается.

– Минутку, – сообразил я. – В контактных линзах… В розовых?

– Почему обязательно в розовых? В каких хотите.

– Да нет, просто сегодня утром…

И я рассказал про встреченное мною в сквере розовоглазое чудо.

– А, так это бот, – сказали мне.

– Бот?..

Труадий Петрович участия в беседе не принимал. Благостно оглядывал гостей и со снисходительной улыбкой кивал. Пусть поговорят.

– Позвольте… – растерянно произнёс я. – Насколько мне известно, бот – это программа, выдающая себя за человека. Но ведь она только в Интернете живёт…

– Уже не только.

Бред какой-то! Я поморщился и размял виски кончиками пальцев.

– Сейчас объясню, – смиловался адвокат. – Идёт человек по улице. В глазах у него – контактные линзы, в ушах – динамики, на каждой ноге – шагомер.

– Ну?..

– Идёт и смотрит фильм. Или в компьютерную игрушку режется.

– Там ещё один проводок был, извините, в ширинку заправлен…

– Значит, порнуху смотрит.

– Так что ж он, вслепую, получается, идёт?

– Почему вслепую? У него автопилот. С картой. Вовремя подскажет: свернуть влево, свернуть вправо…

– А допустим, на красный свет?

– Выдаст предупредиловку: «Стоп! Красный свет!»

– А распознавалка?

– И распознавалка встроена.

– Нет уж! – капризно объявила обезьяноненавистница Лера. – Если смотреть фильм, то на диване, с комфортом, в кайф. А это, я не знаю…

– А некогда с комфортом! – возразили ей. – Я вот в последнее время только аудиокниги и покупаю. Когда читать? А так: едешь – и слушаешь… между делом…

– Да, но проводки! – сказал я. – Как вообще можно с проводками в глазах…

– А у него что, линзы с проводками были?

– Ну да!

– Неолит, – вздохнул кто-то. – Сейчас уже таких не делают.

– А может, это вообще был не бот, – задумчиво предположил адвокат.

– Как это?!

– Так. Прикидывался. Помните, когда только-только сотовики появились? Ну и кое-кто из лохов под крутизну косил. Подберёт сломанный телефон – и делает вид, что кому-то звонит. Чтоб люди завидовали. Потеха…

– Неужели и такое было?

– Было, было… А теперь вот ботов из себя корчат.

– М-да… – скептически изрёк Труадий Петрович, и беседа прервалась.

Гости и домочадцы ожидающе повернулись к хозяину.

* * *

– Ты же всех задолбал! – кричала Ева, с яростью креня штурвал своей «мазды».

На поворотах меня то вдавливало в дверцу, то прижимало к супруге.

Спаси, сохрани и помилуй нас, Господи, от обезумевшей женщины за рулём! Хорошо ещё асфальты сухие, а то бы и вовсе беда.

Сам я машину не вожу и вообще боюсь всего четырёхколёсного.

– Я зачем тебя туда взяла?..

Да. Кстати. Зачем?

– Я хотела показать тебе порядочных людей! Ты же одичал за два года в этой своей богадельне! Среди недоумков! Среди неудачников! Среди всяких… бабулек-дедулек! Ты сам стал как старый дед! Ты – пенсионер, понимаешь? Пенсионер без пенсии!..

Что ж, святые слова. Возразить мне было нечего. Но даже бы если было, поди возрази! Ещё взбеленится окончательно да врежется куда-нибудь!

– Ты хоть на дорогу смотри… – взмолился я, но услышан не был.

– Приколы эти насчёт крещения обезьян! Что за кощунство?..

– Тоже, что ли, в «подсвечники» подалась? – опрометчиво спросил я.

Скорость возросла. Вспомнилось, что место справа от водителя называется в просторечии сиденьем смертника.

– При чём тут это? – кричала Ева. – Сейчас такое время, что приличный человек просто обязан быть верующим! Обязан! Если ты атеист, тебя ни одна солидная фирма на работу не примет!..

Ну и глупо. Допустим, солидная фирма дорожит своей честью и не желает принимать на работу жуликов. Но в таком случае жулик должен быть идиотом, чтобы объявить себя атеистом! Так или нет?

– Ты с кем говорил? – кричала Ева. – Ты хоть знаешь вообще, с кем ты говорил? Ты же ему весь вечер слова не давал сказать! А у него память как у слона, он всё сто лет помнит!..

В следующий поворот она вписалась, визжа покрышками.

– Останови… – не выдержав, попросил я.

– В чём дело?

– Мне плохо…

Мне уже действительно было плохо. Ева поспешно затормозила. То ли за меня испугалась, то ли за чистоту салона. Дождавшись полной остановки колёс, я отстегнул ремень безопасности и выбрался наружу. Постоял, успокаиваясь. В принципе мы находились уже в двух шагах от дома. Пересечь ночной пустырь – окажешься почти у подъезда.

Я захлопнул дверцу и двинулся по извилистой, едва различимой тропинке.

– Ты куда?!

– Домой! – не останавливаясь, бросил я через плечо.

В следующий миг нога моя ушла в пустоту и я полетел в непроглядную бездонную тьму, впоследствии оказавшуюся довольно глубокой траншеей, по дну которой пролегала недавно отремонтированная труба.

Глава четвёртая

Грянулся дурак оземь и обернулся инвалидом второй группы.

Русская народная сказка.

Нет, насчёт инвалидности я, конечно, малость загнул. За перелом руки, пусть даже и в двух местах, кто мне её даст, инвалидность?

Всё-таки удивительная женщина Ева. А может быть, все они, женщины, в этом смысле удивительны. Целый вечер, вспомните, орала на меня и шипела из-за какой-то, прости господи, ерунды, а стоило мне сверзиться в траншею – будто подменили бабу! Стиснув зубы, ни разу не попрекнув, отвезла в больничный комплекс, подняла на уши всю травматологию (а час ночи, между прочим), чуть ли не профессора из дому вытребовала…

А ещё говорят, каков в малом – таков и в большом! По моим наблюдениям, как раз наоборот.

Зато теперь почти не навещает. Некогда, надо полагать. Дела.

Меня это, если по-честному, устраивает. Во-первых, отсрочка. Не нужно дёргаться, не нужно суетиться. Мне, знаете, настолько дороги мои проблемы, что я их даже и решать не хочу.

Во-вторых, есть возможность отдохнуть от этого вконец осточертевшего мира. Вернее, так мне поначалу казалось. Но в палате пять коек, три из них заняты такими же недоломками, как и я. Одна, слава богу, пустая. Не знаю, правда, надолго ли. И каждый из травмированных очень любит поговорить. Кем-то из них обо мне было сказано буквально так:

– Сидит молчит – отдыхать мешает…

Вчера принялись конаться, кто с какой высоты летел.

– Со второго? Салага! Я с шестого навернулся! С шестого!

– И всего один перелом?

– Так я ж в расслабоне падал!

Выпытав подробности моего увечья, пренебрежительно хмыкнули. Траншея! Ниже уровня земли.

А руку жалко. Хорошая была рука. Теперь она уже, наверное, такой не будет.

* * *

Что-то протухло в соседней тумбочке. Проснувшись утром, я с ужасом принюхался к собственной только что собранной и закованной в гипс конечности. Ни черта не понял. Пришлось встать и выйти в коридор.

Нет, вроде не от меня.

Успокоившись, вернулся в палату. Там уже просыпались. И первым делом, конечно, врубили репродуктор! Пока не втянули в неизбежный утренний трёп, одноруко умылся, почистил зубы – и на свежий воздух.

Вышел. Огляделся.

– Простите, пожалуйста. С вами можно поговорить?

Прямо передо мной с вежливыми улыбками ожидали моего согласия две милые глупенькие девчушки, и у каждой в руках наготове кипа глянцевых душеспасительных журнальчиков.

Иногда мне хочется всех поубивать. И даже не иногда.

Моё молчание было воспринято неправильно.

– Вы согласны с тем, что человек сейчас больше всего страдает от одиночества? – округляя от искренности глаза, спросила та, что повыше. – Даже находясь в толпе! Даже…

– Нет, – тяжко изронил я. – Не согласен.

Последовала секундная оторопь. К такому простому, напрашивающемуся ответу они почему-то готовы не были.

– Какое одиночество, девушки? – процедил я. – Какое, к чертям, одиночество? Вот я вышел, чтобы побыть одному. И тут же подруливаете вы. Никуда не скроешься! Христос от вас в пустыню на сорок дней уходил – так и там достали!

Как ветром сдуло. Испуганно извинились и пошли отлавливать другого увечного, благо прогуливалось нас возле корпуса более чем достаточно. Уж не знаю, поняли они намёк, не поняли. Насчёт Христа в пустыне и кто Его там доставал. Наверное, нет.

Раздосадованный, я пересёк прогулочную площадку, где возле перил хмуро перекуривали две пижамы и один халат. Достал сигареты, стал рядом, оглядывая исподлобья больничный парк. Жаркий выпал июнь. Кое-где уже листья жухнут. Скучный пейзаж.

Стоило мне так подумать, пейзаж повеселел.

* * *

Джип ворвался на территорию комплекса, едва не снеся правую стойку ворот, и на хорошей скорости устремился в нашу сторону. Его болтало. Со скрежетом зацепив по дороге опрометчиво припаркованную у бровки легковушку, он едва не вмазался в парапет и затормозил как раз под нами.

Курильщики, и я в их числе, легли животом на перила, ожидая продолжения.

Распахнулась передняя дверца, и на асфальт выпало окровавленное тело. Полежав, оно поднялось на колени и потащило из недр джипа другое окровавленное тело. После чего оба тела поползли в сторону приёмного покоя. Вернее, ползло только первое, а второе оно за собой волочило.

– С разборки, – понимающе заметил кто-то из старожилов и погасил окурок о край урны.

Навстречу ползущим вышла тётенька в белом халате и, укоризненно покачав головой, ушла обратно. За подмогой.

* * *

Самое жизнерадостное отделение – это травматология. Если сразу не убился, значит починят. Именно починят, а не вылечат. Лечат в других отделениях. А здесь врачи, представьте, носят в карманах белых халатов слесарный инструмент. И когда кто-нибудь из них перекладывает мимоходом из правого в левый кусачки или пассатижи, больной понимает, что будет жить.

Отремонтируют.

И юморок здесь тоже своеобразный.

Заведующий отделением совершает утренний обход. Берёт у меня градусник, смотрит. Далее благосклонный кивок.

– Нормально. Остываешь… – И шествует к следующей койке.

Где-нибудь в гастроэнтерологии после таких слов пациент мгновенно бы окочурился, а тут невольно начинаешь ржать.

И всё же никто на моих глазах не воскресал с такой стремительностью, как этот, из джипа. Его, кстати, поместили в нашу палату, а того, которого он тащил (по слухам, главаря), подняли в нейрохирургию, где бедняга на следующий день и скончался. Пуля в голове. Без каких бы то ни было шуток.

На этаже у нас пошли чудеса. Посреди холла поставили письменный стол и посадили за него мента с пистолетом. То ли для безопасности пострадавшего, то ли чтобы пострадавший не удрал. Видимо, с той же целью у новичка отобрали всё, включая трусы. Не помогло. Тут же обернул чресла простынкой и, кряхтя, заковылял по коридору в дальнюю палату, где, как выяснилось, лежал третий участник разборки, которого доставили отдельно и чуть позже.

Доковылять, правда, не удалось – мент вернул.

Весьма загадочный юноша. В палате он представился Сашей, в протокол был занесён как Николай Павлович, а пришедшая на свидание девушка называла его просто Эдиком.

Ладно. Саша так Саша.

Потерпев неудачу, Александр разжился у соседей клочком бумаги, нацарапал на нём что-то позаимствованной у меня гелевой ручкой и, сложив вдвое, попросил отнести сообщнику.

Просьба его мне очень не понравилась, но отказать не повернулся язык. Крайне собой недовольный, я выглянул в коридор, прошёл мимо дремлющего за столом мента и, на фиг никому не нужный, достиг дальней палаты. Разворачивать и читать не стал. Меньше знаешь – крепче спишь.

Загипсованный до тазобедренного мосла сообщник молча выхватил у меня бумажку. Слов благодарности я от него не услышал. Как, впрочем, и от Саши.

* * *

А пару дней спустя направили меня на прогревание. Или на просвечивание. Вечно я путаю все эти процедуры. Возле дверей кабинета сидел и ждал своей очереди Александр (он же Николай, он же Эдуард). Вооружённой охраны поблизости не было. Видимо, считалось, что с прогревания не убежишь. Я сел рядом. Некоторое время сидели и молчали. Даже непривычно как-то. Потом сосед мой всё-таки заговорил.

– Как с шоссе к комплексу сворачиваешь, там овражек, – сообщил он и снова замолчал. Надолго.

Я уже решил, что продолжения не будет. Что ж, овражек так овражек. Будем знать.

– Я туда упаковку сбросил, – сказал он. – Когда ехали. Всё равно бы менты забрали.

– Так… – осторожно промолвил я.

– Если никто ещё не нашёл, сходи возьми.

Это называется: коготок увяз – всей птичке пропасть. Сначала записку, потом упаковку… Потом на стрёме постоять.

– Кому передать? – хмуро спросил я.

Он коротко на меня глянул:

– Никому. Себе возьми. Хочешь – продай.

Возможно, так на их языке звучало «спасибо».

– Ну давай тебе и принесу. Если найду, конечно…

Он усмехнулся и не ответил.

А назавтра Александра-Николая-Эдуарда то ли увезли, то ли выписали – и больше я с ним не встретился ни разу. Надеюсь, дальнейшая его судьба сложилась удачно.

* * *

Как и всякий человек бездействия, я мнителен. Упаковка. Что за упаковка? Сбросил в овражек, лишь бы не досталась ментам. Вёл машину, побитый, порезанный, и всё-таки нашёл возможность сбросить. Улика? Тогда бы он попросил уничтожить её, спрятать. А то – хочешь, себе возьми, хочешь, продай. Разве с уликами так поступают? Хотя… Если имелась в виду упаковка наркоты…

Только этого мне ещё не хватало!

Наверное, следовало вежливо поблагодарить и отказаться. Или соврать, будто ходил, да не нашёл. Кто-то, видать, подобрал. Но пока я утверждался в мудром решении, стремительный Саша успел навсегда исчезнуть из моей жизни.

Делать нечего: выйдя сразу после завтрака на прогулку, я покинул территорию больничного комплекса и направился по обочине к повороту.

Овражек больше напоминал свалку. Упаковок там валялось в избытке, в том числе от презервативов. Все, естественно, вскрытые. Я хотел уже двинуться в обратный путь, повернулся – и едва не наступил на то, что искал. Это была плоская коробка размером чуть меньше словаря иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания. Очень красивая.

Я нагнулся за ней – и рука в лангетке загудела болью. Словно предупреждала: не бери. Взял. Коробка оказалась неожиданно лёгкой. На верхней её стороне сияли крупные косые буквы и цифры: «AUTO-700». И всё.

Легонько встряхнул. Пожалуй, внутри содержались не ампулы и не порошки. Вскрывать её в овраге, да ещё и одной рукой было бы неразумно. И стоит ли вообще вскрывать? Как её потом продашь, вскрытую? Ладно. Пусть пока полежит в тумбочке, а там посмотрим.

* * *

Подходя к родному корпусу, я ещё издали углядел знакомую «мазду» молочной масти. Сама Ева Артамоновна гневно курила на скамеечке неподалёку. Увидев меня, встала и от избытка чувств метнула сигарету в урну.

– Ты где был?

– Гулял.

– Где ты гулял?

– За территорией.

– Делать тебе больше нечего! Мандарины – в тумбочке.

– Словарь принесла?

– Словарь не нашла. Принесла Шванвича.

Нужен мне этот Шванвич!

– Как не нашла? Он в сумке лежит.

– А я знаю, где она, твоя сумка?

Затем взгляд её остановился на коробке с надписью «AUTO-700». Запнулась. Моргнула.

– Откуда это у тебя?

Сильно врать не имело смысла.

– Да я, собственно, за этим и ходил. Просили достать…

– Кто?!

– Послушай, Ева, – сказал я. – Я же у тебя не спрашиваю, кто твои клиенты, правда?

Супруга была потрясена. С такой растерянностью, с таким уважением она на меня ещё ни разу, клянусь, не глядела.

– Ты… ты хоть знаешь, сколько это стоит?

– А как ты думаешь? – надменно ответил я.

Нокаут. Точнее – стоячий нокдаун.

– Хоть бы в пакет спрятал… – пробормотала она. – Несёт напоказ…

Чёрт возьми! Что же там такое в этой коробке?

* * *

Наверное, что-то медицинское. Почему медицинское? Не знаю. Просто ничего больше в голову не приходит. Видимо, обстановка навеяла. Вдобавок не оставляло меня ощущение, что где-то я уже видел этот бренд – «AUTO-700». И не просто где-то, а именно в больничном комплексе.

Возможно, ложная память. А возможно, и нет.

Проводив Еву, я поднялся к себе и, выселив из пакета мандарины, поместил туда свою находку. От греха подальше. Потом снова покинул корпус и двинулся обычным прогулочным маршрутом.

Пакет прихватил с собой. Не в палате же его теперь оставлять! Если уж Артамоновна оторопела настолько, что забыла напомнить о моих будущих обязанностях, значит и впрямь ценность.

Работа с партнёрами. С ними ведь, наверное, говорить придётся.

Ну вот чем я ей, скажите, не угодил в качестве дармоеда? Знал своё место на коврике, сцен ревности не устраивал, безропотно и благодарно жрал что дают, выслушивал претензии…

Ах какие были претензии!

– Да что ты за мужик? Ты даже футбол по телевизору не смотришь!

Ничего себе обвинение, а?

Или так:

– Ты же презираешь людей! Ты любишь человечество в целом, а нас, отдельных людей, презираешь!..

Грамотная… В Достоевского заглядывала.

– Ева! Да я человечество терпеть не могу!

– В том-то и дело! Человечество в целом любить просто, а вот нас, отдельных людей…

– Ева! Я ненавижу человечество!

– Но ты же не с человечеством, ты с людьми живёшь… Со мной, чёрт возьми!

Нет, не докричишься. Не слышит. Придумала себе меня и со мной придуманным разговаривает. Точнее даже не так: вбила в голову, что все мужики одинаковы, а стало быть, и управляться с ними надо одинаково.

Кто же тогда, спрашивается, любит мужичество в целом, а нас, отдельных мужиков, презирает?

Будь у нас дети – по струнке бы ходили. Но Ева бесплодна. Тёща нас когда-то даже разводить собиралась – полагала, будто дело во мне. Страшно вспомнить, сколько было наездов, пока не пошли и не проверились. Может, потому Артамоновна меня и не бросает. Не положено бездетной. Бездетной положено за мужика цепляться.

И ведь свято уверена, что, воспитай она из меня делового человека, стану такой же, как был, только деловой. Просто не видела себя со стороны, когда сама в бизнес врастала. Полностью характер изменился, на сто восемьдесят градусов. Даже Эдит Назаровна прижухла. Раньше, бывало, на дочку покрикивала, теперь – ни-ни…

Я поднял глаза и обнаружил, что ноги вынесли меня к соседнему корпусу. Так называемая вторая хирургия. Хотя имелись там и другие отделения. Мазнув рассеянным взглядом по многочисленным табличкам, я двинулся было дальше, как вдруг замер и обернулся.

«AUTO-700». 2-й этаж».

Вот оно! Стало быть, не мерещилось…

И упаковка, главное, при себе.

* * *

Поплутав по второму этажу, я набрёл на нужную дверь. После некоторого колебания постучал и, услышав гортанное «Да?..», вошёл.

Кабинет был невелик. Должно быть, арендующая его фирма платила за каждый квадратный сантиметр пола. У окна стоял письменный стол, за которым сидела этакая глыба в белом халате. С виду моджахед моджахедом. Тяжеленные веки, неподвижное лицо ордынского хана. К нагрудному карману халата прицеплен бейджик, где было оттиснуто: «Олжас Умерович» – и невероятно длинная фамилия, оканчивающаяся на «…гельдыев». Ниже значилось ёмко и коротко: «Оператор».

Больше всего из прочитанного мне понравилось отчество.

Ещё в кабинете имелся стеллаж и почему-то стоматологическое кресло. Правда, без бормашины, что уже радовало.

Иных приспособлений для сидения не наблюдалось.

Огромный Олжас Умерович встретил меня радушно. Даже из-за стола поднялся.

– Прошу, – указал он прямиком на кресло.

– Спасибо, – поблагодарил я и остался стоять.

– Слушаю вас.

– Вот, – сказал я, бережно вынимая коробку из пакета. – Не могли бы вы мне объяснить…

Олжас Умерович принял её, осмотрел, цокнул языком.

– Прошу, – повторил он.

Второй раз отказываться было невежливо, и я присел. Очень не люблю стоматологические кресла. Стоит мне в них оказаться, начинаю жалеть, что не знаю ни единой государственной тайны. Выдал бы на раз, лишь бы побыстрей отпустили.

– Так что это? – спросил я.

– Это вещь! – изрёк Олжас Умерович и далее, к моему ужасу, с треском взрезал оболочку широким ногтем большого пальца. Как скальпелем.

– Позвольте! – вскинулся я. – Что вы делаете?

– Вскрываю, – невозмутимо отозвался он.

– Вы не поняли! Я только хотел узнать, сколько это может стоить…

Ноготь приостановился. Оператор взглянул на меня с недоумением:

– Нисколько. Всё оплачено при покупке.

– Так я ж не покупал! Это подарок…

Олжас Умерович понимающе склонил широкий лоб.

– Крутой подарок, – произнёс он с уважением.

– Погодите! Что хоть там внутри?

– Э! – со скукой молвил он. – Чипы, дрипы… Что ещё может быть внутри?

И ноготь завершил свою разрушительную работу.

– Вот, – сказал Олжас Умерович, раскрывая коробку и предъявляя её содержимое.

Я ничего не понял. Множество мелких отделений, в каждом лежит что-то крохотное и красиво упакованное.

– А поближе можно?

– Что значит можно? Нужно!

Громадный кочевник в белом халате вышел из-за стола и принялся раскладывать финтифлюшки на лотке, прикреплённом к подлокотнику. Самым крупным предметом оказалась полупрозрачная пластиковая плошка, размерами и формой напоминающая нищенски сложенную горсточку. Последней из коробки была извлечена книжица с бланками и печатями на последней странице.

– Распишитесь, – повелел он. – Здесь… и здесь…

Я как дурак расписался. Полностью теряю волю в стоматологическом кресле.

– Ну вот… – несколько даже мечтательно произнёс Олжас Умерович.

– Позвольте… – встрепенулся я. – Что вы собираетесь…

– Да не волнуйся ты так, дорогой… – с нежностью успокоил он меня. – С жалобами пока никто ещё не обращался.

Далее на мои дыхательные органы легла полупрозрачная пластиковая горсточка, что-то зашипело – и я поплыл.

* * *

Чёрт его знает, что за наркоз он мне вкатил. Какой-нибудь веселящий газ, не иначе. Очнулся я словно бы вдребезги пьяный. Море по колено. Тянет на подвиги. И чувство юмора обострено до крайности.

– Скажите, пожалуйста, это жизнь? – осведомился я первым делом. С этакой, знаете, великосветской небрежностью.

– Жизнь, жизнь… – кивнул откуда-то с немыслимой высоты Олжас Умерович, имевший теперь прямо-таки планетарные размеры. – Ты минут десять посиди пока, подожди. Не вскакивай.

Ну да, не вскакивай! Именно это я и собирался сделать. И сделал бы, не вдави он меня в кресло своей широченной ладонью. Не буду пересказывать всего, что я ему наговорил, пока пытался принять стоячее положение. Наиболее оригинально, на мой взгляд, прозвучала угроза взорвать к едрене фене весь этот их корпус, как я взорвал два небоскрёба в Нью-Йорке.

Наконец дурман начал помаленьку рассеиваться. Окружающая действительность вернулась в привычные рамки и больше не гримасничала. В гортани легонько саднило. Во рту – тоже. Да и с глазами было явно не всё в порядке – такое ощущение, будто песком запорошены. Я хотел их протереть, но Олжас Умерович остановил меня властным жестом:

– Не надо!

Я подчинился.

– Что это вы со мной сделали?

Оператор всмотрелся в мои зрачки, убедился, что я уже вполне вменяем, и очертил толстым пальцем лежачий овал в непосредственной близости от моих губ.

– Здесь у вас вживлён артикулятор. Здесь динамик. Остальное снимается. О правилах гигиены расскажу чуть позже. До ужина лучше ничего не кушать. А завтра обязательно придите провериться…

– Провериться?..

– В любое удобное для вас время. Я здесь буду постоянно. А сейчас пробное включение.

Он что-то нажал на металлической коробочке, очень похожей на Евину распознавалку, и перед глазами у меня вспыхнула знакомая рамка. Тут-то я наконец всё и понял. Почти всё.

– Бот? – сипло спросил я.

Олжас Умерович довольно усмехнулся.

– Не просто бот! – назидательно сообщил он. – Такой бот, что круче ещё не придумали.

Глава пятая

К счастью, когда я выпал из лифта на родном этаже, никто из персонала в коридоре не маячил. От мента с пистолетом к тому времени тоже осталось одно воспоминание в виде пустого письменного стола, нелепо торчащего посреди холла. Веселящий газ ещё не совсем выветрился, и меня кренило настолько заметно, что в палате с восхищением привстали с коек.

– Во даёт! – сказали не без зависти.

Я запихнул пакет со вскрытой коробкой и бланками в тумбочку, выгреб оттуда цитрусы на лангетку и отнёс в общий котёл, половину рассыпав по дороге.

– От нашего операционного стола – вашему операционному столу!

Подобрал с пола обронённый мандарин и, рухнув на своё ложе, сожрал с кожурой. Утёрся. Слизистая во рту – взвыла. Будто йодом ранку помазали.

– Бот! – выговорил я в больничный потолок и глупо загоготал.

Через полчаса очухался окончательно.

* * *

Что бы с тобой ни стряслось, главное – не жалей. Всё равно ничего не изменишь. Это правило я вывел примерно к тридцати годам и с тех пор только и делаю, что от него отступаю.

Поэтому приходится себя утешать.

Хотел распознавалку? Хотел. Ну вот есть у тебя распознавалка, причём крутизны – немереной. Правда, там не только распознавалка, там наверняка ещё и уйма прочих наворотов, о которых ты, деревня, понятия не имеешь. А теперь будешь иметь. Не исключено, что многие из них окажутся весьма полезны. И покажи кого-либо другого, кому нечто подобное досталось бы на халяву! Да, разумеется, научно-технический прогресс штука гибельная, но, с другой стороны, куда от него в наши дни денешься? Конечно, ты бы предпочёл взять деньгами. Но, положа руку на сердце, скажи: смог бы ты такое продать, не будучи при этом жестоко обутым? Или даже не так: смог ли бы ты вообще что-либо продать? С твоими деловыми способностями – никогда!

Наконец, чёрт возьми, это в любой момент можно отключить.

На следующий день я сходил проверился и получил от Олжаса Умеровича крепкий втык за сожранный с кожурой мандарин.

– Маленький, да? – ворчал грозный оператор, осматривая с зеркальцем мою ротовую полость. – Русским языком было сказано: до ужина не кушать! Тц, э-э… Здесь – раздражение, здесь – раздражение… Артикулятор – штука нежная. А он – с кожурой! Вот придётся переделывать…

К счастью, как выяснилось, особого вреда мандарин не причинил. Прижилось, как на собаке.

* * *

Первой командой, которую я научился подавать артикулятору, была приветственная улыбка. Да там, собственно, и учиться-то нечему: расслабил мышцы рта, тронул кнопочку – и губы сами собой правильно раздвигаются.

То и дело выходил в умывалку, где висело зеркальце, и развлекался, регулируя степень широты и лучезарности оскала. Кто-то, возможно, спросит: а самому улыбнуться слабо́? Слабо́. Моя настоящая улыбка смотрится жутковато и отпугивает людей. Потому что идёт от души – кривая и ехидная. Последние годы я по этой причине вообще старался поменьше лыбиться.

На следующий день рискнул проверить новую мимику на окружающих. И не только мимику. Я фиксировал лица, вносил в электронную память имена и при встрече приветствовал каждую человеческую особь персонально. Вы не поверите, но сестрички начали мне улыбаться в ответ.

Работа с партнёрами, говорите, Ева Артамоновна? Чёрт его знает, этак, глядишь, и справлюсь…

Насколько я понимаю, просторечие «бот» вычленилось из слова «робот», но, на мой взгляд, удачно ассоциируется и с жаргонизмом «ботать», который, в свою очередь, произошёл, скорее всего, от «коровьего ботала». Колоколец такой на шее у бурёнки…

Но официально эта хрень называется автопилотом.

А есть ещё режим «автопилот». Прошу не путать.

Действует так: ставишь на запоминалку и идёшь гулять. Забредаешь в любые дебри, а потом она тебя с лёгкостью выводит обратно. Той же дорогой. Или, я там не знаю, бездорожьем. В принципе мне эта функция без надобности, поскольку топографическим идиотизмом я никогда особенно не страдал. Но само по себе забавно. С тылу больничного комплекса начинается чистый лабиринт: гаражи, лесопосадки, заброшенные малые предприятия. На второй день моего ботства (так можно сказать?) я вылез через дыру в стене и нарочно постарался заблудиться. Плутал, пока не упёрся в забор, оплетённый поверху колючей проволокой, из-за которого почему-то слышался благовест. Вскоре обнаружились и ворота, снабжённые табличкой: «Территория храма Спасо-Преображенского охраняется собаками. Проход и проезд ЗАПРЕЩЁН».

Обратно шёл на автопилоте.

Имеются, конечно, и свои трудности. Поначалу просто шалеешь, когда на фоне природы или, допустим, больничного корпуса вспыхивает направляющая стрелка. Но, как ни странно, быстро привыкаешь. Машинально сворачиваешь и идёшь куда велено.

Заверяю, что думать это нисколько не мешает.

Даже читать не мешает!

Хотя, честно скажу, с экрана читать не люблю. В данном случае, правда, никакого экрана нет и в помине, но вы понимаете, о чём я. Всё-таки книга это ещё и осязание: бумага, переплёт, обрез. Шорох перелистываемой страницы опять же… А тут висит текст в пустоте. Или даже не в пустоте, а в полутора метрах от проносящегося мимо автотранспорта, о котором тебя только что автопилот честно предупредил красной блямбочкой: притормози, дескать.

Ещё одно неудобство заключалось в том, что каждый вечер перед сном мне теперь приходилось разоружаться: снимать контактные линзы, извлекать из ушей кольцеобразные динамики, прочие прибамбасы и аккуратно раскладывать всё это по нишам специального футлярчика. Ничего, втянулся. В конце концов многие вон зубы в стакан с водой кладут – и тоже каждый вечер.

* * *

Что я читал, блуждая по больничному комплексу? Исключительно инструкции для чайников. Честно сказать, мало что понял. Форматы какие-то, неформаты… Зато увлекла краткая статья о трудном пути товара на рынок. Живём вот и ничего не знаем, как выразилась бы Эдит Назаровна, а пару лет назад, оказывается, разразилось несколько довольно громких скандалов. Кто-то, как обнаружилось, сдавал на автопилоте экзамены. Кто-то на автопилоте обслуживал клиентов. А самое забавное в том, что неплохо сдавали и неплохо обслуживали.

Сильно подозреваю, что инициатором разоблачений была сама фирма-изготовитель. Представители её тут же вылезли на экраны и принялись растолковывать почтеннейшей публике, что бот ни в коем случае не подменяет человеческую личность, что это не более чем подобие того же персонального компьютера! Тем не менее отдельные учебные заведения объявили новшество разновидностью шпаргалки и запретили на экзаменах очки и контактные линзы с проводками (вот ещё глупость-то!).

Однако стоило им это сделать, как была разработана первая беспроводная модель.

Большинство государственных учреждений ели землю и божились, что среди их сотрудников нет ни единого бота. Частные предприниматели реагировали по-разному. Одни включили в рекламу дурацкое, на мой взгляд, упоминание о гарантированной ими теплоте человеческого общения. Другие, напротив, понатыкали за прилавки и в офисы псевдоботов (поскольку настоящий автопилот – удовольствие, повторяю, довольно дорогое). Третьи не отреагировали никак. Главное, чтобы сотрудник успешно трудился на благо родной фирмы, а уж бот он там или не бот – дело шестнадцатое.

Зачастили неслыханные доселе термины «ботофобия» и «ботомахия». Церковь сдержанно предостерегала от чрезмерного увлечения ботами, дабы не повредить душе. Мелькнуло сообщение об отце Онуфрии, якобы отслужившем литургию на автопилоте, но это, полагаю, кто-то уже прикалывался.

Было основано общество «Антибот», после чего торговля, надо полагать, пошла особенно успешно. Из иллюстраций мне понравилось фото кирпичной стены с вызывающим граффити «Бот не фраер, он всё видит».

Такие вот пиаронормальные явления.

* * *

Стоило обнаружить в опциях режим «подсказка», репутацию молчуна я утратил. Вы не представляете, какое это наслаждение – выслушивать собеседника, а потом зачитывать то, что зажигается перед глазами.

У травмированного по фамилии Цельной (раньше я думал, это прозвище) бабье щекастое лицо всё в красных и синих прожилках. Вечно озабоченное, обиженное. В рейтинге падений он в нашей палате держит скромное предпоследнее место: неделю назад, сходя с крыльца подъезда, спрыгнул на асфальт с нижней ступеньки – и надколол пятку.

Отношения у нас с ним не заладились с первого дня.

– Не смотришь сериалы? – удивился он.

– Не только, – ответил я. – Ещё я не краду, не убиваю и не прелюбодействую.

Не понял, но на всякий случай надулся.

Зато теперь живём душа в душу.

– Антон этот Штопаный, – сетует Цельной. – Сволочь! Просто сволочь! Хотел на концерт к нему попасть – мало того что не прорвёшься, цену за билеты знаешь какую заломил? Пять тысяч билет! Это как, по-твоему?

Веди я беседу сам, непременно бы спросил, за каким лешим он вообще рвался на концерт заведомой сволочи, но беседу ведёт бот. Точнёхонько между моими глазами и тугой жилковатой физиономией Цельного вспыхивает:

«Растут цены».

– Растут цены… – послушно оглашаю я.

– Ох, не говори! – кряхтит он, перекладывая загипсованную ступню поудобнее. – А всё они! Всё интеллигенты…

Конечно, я сильно сомневаюсь, чтобы певец, взявший такой псевдоним, как Антон Штопаный, имел право именоваться интеллигентом, однако моё дело – озвучка. Перед глазами вспыхивает:

«Круто».

Подсказка сильно меня разочаровывает. Совсем, что называется, ни в дугу! При чём тут «круто»? По-моему, совершенно не к месту.

– Круто, – тем не менее говорю я.

– Так в том-то и дело! – вскидывается Цельной. Он взбудоражен. Он лилово-багрян. – Достали уже своей крутизной все эти…

Ну и так далее.

Даже не знаю, что интереснее: следить за собеседником или пытаться угадать ответ бота. В течение первых трёх дней не угадал ни разу.

В опциях, между прочим, выставляется пол, приблизительный возраст того, с кем говоришь, стиль речи. Ну и ещё кое-что по желанию. При повторной беседе можно вообще ничего не выставлять. Цельного, например, бот уже знает сам. Но особенно меня поразил выбор собственной позиции. Три варианта: согласие, отказ, безразличие.

Опробовал все три. И что характерно, даже в случае отказа мы с Цельным так и не поссорились.

Кстати, четвёртого дня я всё же поймал бота на повторе. Потом ещё раз. Потом ещё. Если пол собеседника обозначен мужской, возраст – от тридцати до сорока пяти, а стиль речи – низкий, я уже могу в ряде случаев предсказать, что именно мне сейчас порекомендуют ответить. Стоит, допустим, прозвучать приветствию «Доброе утро!», как неизбежно выпрыгивает «Утро добрым не бывает».

Скрепя сердце, произношу.

А что этот пошляк вытворяет в режиме «флирт»!

В чисто познавательных целях отважился полюбезничать на автопилоте с сестричкой Дашей. Крупная девушка с надменными льдистыми глазами. Первые дни она меня в упор не замечала.

– Здравствуйте, Даша, – произношу я что велено (с улыбкой, естественно). – Какая вы сегодня красивая!

– Ой да уж красивая там! – отмахивается она. – Вчера на даче была, комар укусил. Болит.

Мне бы сначала про себя прочесть то, что выскочило, а я сразу вслух:

– Где? Покажите! Я поцелую – сразу всё пройдёт! Холодной травой порастёт!

Холодной травой?

Она смотрит на меня чуть дольше, чем следовало бы. Потом многозначительно этак роняет вполголоса:

– Вечером покажу…

Возможно, и впрямь показала бы, но вечером привезли в отделение паданца в тяжёлом состоянии, и Даша была срочно мобилизована…

* * *

Зато какую я нашёл функцию! Какую функцию!

Мука моя, беда моя, чума… Всё позади. Вы даже представить не можете, как доставали меня с детства громкие звуки, рассчитанные на массовое восприятие! Никогда не ощущал принципиальной разницы между звонкой пионерской речёвкой и оглушительным эстрадным хитом. И то и другое, в моём понимании, не более чем инструменты для вышибания мыслей из головы. Мне одинаково ненавистен и тугоухий пенсионер, врубающий на полную громкость репродуктор, и скорлупоглазый отморозок с крохотным, но горластым динамиком в руках.

Можно, конечно, слушать и в наушниках. Но видите ли, для таких людей надеть наушники означает остаться в одиночестве.

А они этого не могут физически.

Думаете, кто придумал выражение «мёртвая тишина»? Они и придумали. Как они боятся тишины! В тишине заводятся мысли. Я бы вот запросто выжил на необитаемом острове. Потому что мне есть о чём подумать. А они бы там все передохли! Потому что им тоже есть о чём подумать. Но если они попробуют это сделать всерьёз, то после первой попытки покончат с собой.

Для интереса выключите при них телевизор – закричат, что в комнате, как в гробу. А выберутся на дачу – врубают динамики. Надо полагать, для них и на природе, как в гробу.

Преступника сажают в сурдокамеру – и он через сутки признаётся во всём, в чём был и не был виноват, лишь бы не оставаться наедине с самим собой.

Преступник! Родной! Давай поменяемся местами. Я к тебе в сурдокамеру, а ты ко мне в этот сумасшедший гомон и гвалт. Хотя нет, не надо. Не буду я с тобой меняться, потому что выход уже найден.

Правильно говорят: клин клином вышибают.

Помните, я рассказывал о кольцеобразных вставочках в уши? Там и микрофон, и динамик. Так вот, любой звук, воспринимаемый микрофоном, динамик, оказывается, способен погасить, копируя те же самые шумы, но в противофазе. Не до конца, правда, но по сравнению с тем, что было, благодать, да и только.

Первым делом я нейтрализовал репродуктор и маленький телевизор Цельного. Надо будет – и самого Цельного нейтрализую.

* * *

Однако впечатывать то и дело данные очередного незнакомца, должен признаться, чертовски неудобно. Коробочку я ношу на поясе, скрытно. Хотя её можно в любой миг безнаказанно извлечь, поскольку она отдалённо похожа на сотовый телефон. Принцип набора – тот же. И тем не менее сама процедура утомляет. Да и как-то неловко, знаете… Не все любят, когда с ними говорят, поигрывая сотиком.

Сходил пожаловался Олжасу Умеровичу.

– А ты что, вручную набираешь? – удивился он. – Зачем так делаешь? Поставь на автомат. Имя внеси, а пол, возраст – зачем? И так видно.

– Во-первых, не всегда, – недовольно заметил я. – И потом, если имя вносить, это ж всё равно её придётся доставать…

– А можно и не вносить, – милостиво разрешил Олжас Умерович. – Имена он тоже хорошо ловит. Сам услышит, сам запомнит, а ты потом проверь… если очень надо будет.

После такого совета я просто свет увидел.

* * *

А впереди меня подстерегало жутковатое открытие. Уж не знаю, каким образом, но однажды я нечаянно включил полную распечатку. Раньше перед глазами обозначался лишь рекомендуемый мне ответ. В готовом виде. Теперь же побежала рывками – в такт словам собеседника – редактируемая на ходу строчка, и я получил возможность не только слышать произносимое, но и читать.

Боже мой! Боже мой! Клянусь вам, ни один электронный переводчик не сумел бы изваять ничего подобного.

Допустим, собеседник сообщает:

– Вот купил вчера станок бритвенный… в киоске…

И одновременно распечатывается отшифровка:

«Водку пил щерасто (?) ног (нрзбр.) киоски…»

Да что ж на такое можно ответить?!

Отвечает:

«Водку пьём – на спичках экономим».

– Водку пьём – на спичках экономим, – покорно говорю я.

Собеседник вздыхает и соглашается.

Слушайте, но это же кошмар! Он (в смысле – бот) воспринимает не просто обломки слов, он их воспринимает неправильно!

Знаете ли вы, например, что такое «чогш»? Это всего-навсего «что говоришь?» в произношении того же Цельного.

А «помня»? Думаете, деепричастие? Фиг вам – деепричастие! «Помня» – это «понял меня?»

Всё-таки, несмотря на заклинания фирм-изготовителей, я тайно подозревал в боте искусственный интеллект. И вот выясняется, что никакого интеллекта нет и в помине. Есть тупая, ни черта не смыслящая программа, выбрасывающая откровенно случайные ответы. Уловит слово «цена» – выкинет наугад расхожую фразочку насчёт цен. Уловит слово «водка» – выкинет насчёт водки. Ничего не уловит – выкинет что-нибудь нейтральное: «Бывает…», «Надо же…». Или, скажем, так: «Не горюй! Бабу мы тебе найдём. Беременную, но честную».

Я не шучу, он в самом деле однажды такое выдал. Как всегда некстати и невпопад. Услышав мой ответ, соседи по палате чуть не померли от хохота, а за мной утвердилась ещё и репутация юмориста.

Мне стало настолько неловко за род людской, что я поставил машинку на автопилот и в горестных раздумьях побрёл по территории.

* * *

Если доставшийся мне бот, думал я, и впрямь, по утверждению Олжаса Умеровича, такой, что круче ещё не придумали, то объясните вы мне ради Христа, каким образом они успешно сдавали экзамены и обслуживали клиентов – те первопроходцы, о которых я прочёл в информационном файле! Одно дело, согласитесь, чесать языки на досуге, и совсем другое – отвечать на каверзные вопросы профессоров, добрая половина которых (профессоров, конечно, не вопросов) шепелява и косноязычна не меньше нас с вами. Ладно. Допустим, вытянул школяр свой билет, а в нём задание чёткими ясными буковками. А скажем, продавец в каком-нибудь, я не знаю, гипермаркете? Там-то общение, простите, исключительно в устной форме!

Иногда я просто не понимаю, зачем человеку язык. Нет, не в первом значении, приведённом в словаре Даля («мясистый снаряд во рту, служащий для подкладки зубам пищи»), а именно во втором («а также для словесной речи»).

Кроме шуток, не понимаю.

Собственно, и раньше не понимал, но хотя бы не столь остро.

Почему, чёрт возьми, мои собственные осмысленные слова разобщают меня с социумом, а заведомо нелепые, не относящиеся к делу подсказки бота, напротив, сближают?

Напрашивается, конечно, один ответ, но уж больно какой-то он страшноватенький.

Потому что социум по сути своей – бот.

Не исключено, что и Вселенная – бот, но это уже философия.

Глава шестая

– Лёня, блин!!!

Я поспешно выпал из раздумий и увидел прямо перед собой разъярённое женское лицо. Мигнула и сгинула рамка распознавалки, а взамен воссияли три строчки текста:

СИРОТИНА ЕВА АРТАМОНОВНА

СУПРУГА

БУДЕТ ВЕРБОВАТЬ

– Тебе, между прочим, выписываться завтра! – вне себя напомнила она. – Что ты решил?

Исходя из содержания последней строчки легко догадаться, что механика моя на разговор с Артамоновной была настроена заранее. Стиль речи – деловой, позиция – безразличная. Я и сам ещё не знал, стоит ли соглашаться на предложение Евы. Находиться в подчинении у супруги, поймите меня, удовольствие невеликое. Начальник отдела по работе с партнёрами. Замдиректора по личной жизни… А с другой стороны, какие ещё варианты? Можно, конечно, кинуть монетку. А можно предоставить выбор боту. Для этого требуется только сунуть незагипсованную руку под больничную пижаму и, тронув кнопочку, активировать подсказку.

Женщины приметливы. Движение моё было мигом уловлено и, разумеется, превратно истолковано.

– Желудок? – встревоженно спросила Ева.

«Да нет, просто пузо зачесалось», – хотел соврать я, но тут зажглось:

«Давай сменим тему».

– Давай сменим тему, – предложил я.

– Давай, – сказала она и огляделась. Под сенью акации располагалась пустая скамья. – Сядем, покурим, всё перетрём…

«Перетрём», – возникло перед глазами. Словцо это, надо полагать, бот узнавал в любой сколь угодно сложной конструкции и немедля повторял.

– Перетрём, – согласился я.

Присели под сенью, достали курево. Я твёрдо решил в беседу Евы с ботом не соваться, то есть неукоснительно придерживаться рекомендованных ответов, как бы они дико ни звучали.

Ева выкурила свою длинную тонкую сигарету почти до фильтра, а я так ничего и не услышал. Интересная ситуация. Вся вживлённая и вставленная в меня машинерия – род автоответчика. А если не на что отвечать, тогда как?

Стоило об этом подумать, зажглась строка:

«Возникли проблемы?»

Слава боту! Выходит, он и на паузы реагирует.

– Возникли проблемы? – осведомился я.

– Нет. – Она погасила фильтр о торец бруса и закурила новую. – Но определённые сложности есть.

«А конкретно?»

– А конкретно? – спросил я, почесав под рубашкой пузо и включив попутно полную распечатку. Из нездорового любопытства.

– Конкретно… – Ева разомкнула губы, выпуская змеистый дым. – Кому ни попадя я, видишь ли, отдел по работе с партнёрами не поручу. Я имею в виду: чужому человеку…

«Конкретно, – побежала строчка, – коммуне попа-де (?) я в виде шли отдел по работе спорт (нрзбр) поручу…»

Ну и произношение у моей жёнушки! А я как-то раньше и не замечал…

– А ты, Лёнчик, уже небось возомнил, – не без язвительности продолжала Артамоновна, – что я тащу тебя в фирму исключительно из-за твоих выдающихся способностей?

Я зачарованно следил, как, нервно подёргиваясь, удлиняется строка отшифровки:

«Отылёньчик (?) у Жени б ось (?) ВАЗом Нил…»

Как же он отреагирует?

«Из спортивного интереса».

Чёрт побери! Ну вот с какого потолка он это взял? Хотя… Там же в распечатке предыдущей фразы мелькнуло слово «спорт». Потрясающе!

– Из спортивного интереса.

С каменным лицом я сделал последнюю затяжку и выбросил окурок.

– Где-то даже и из спортивного, – вынуждена была признать она. – Понимаешь, мне надоело смотреть на твоё безделье…

Серьёзный разговор растянулся минут на пятнадцать, и в течение этих пятнадцати минут, непрерывно читая невообразимую жуткую абракадабру, я, клянусь, не улыбнулся ни разу. И дело не в самообладании, которого у меня, кстати, нет вообще. Просто мне было не до смеха. Если раньше происходящее напоминало анекдот, то теперь оно принимало черты жестокой притчи.

Наконец Ева объявила, что надо ещё всё как следует взвесить, прикинуть, и, с неожиданной нежностью поцеловав меня в щёку, удалилась.

Видимо, была приятно удивлена тем, что я, оказывается, способен иногда говорить по-человечески. Без обычных своих приколов и закидонов.

* * *

Подходя ко второй хирургии, неожиданно стал единственным свидетелем ещё более потрясающей сценки. Вернее, свидетелей вокруг хватало, просто никто из них не замечал, что сценка-то именно потрясающая. Я и сам это понял не сразу. Три женщины в больничных халатиках стояли кружком под акацией и беседовали. Однако что-то в их беседе было не так. Я замедлил шаг насколько мог. И наконец сообразил. Все три говорили одновременно. Что никто никого не слушал – чепуха. Но тут даже не ждали, когда собеседница сделает паузу!

* * *

– Олжас Умерович, у вас ни разу не возникало ощущения, что вокруг одни боты? – горестно спросил я, присаживаясь на краешек стоматологического кресла.

Он внимательно на меня посмотрел:

– Что-нибудь случилось?

А я вдруг представил, как в его контактных линзах сначала бежит отшифровка моего вопроса: «Ал жаз (?) умер, а ВИЧ…» – после чего вспыхивает ни к чему не обязывающее: «Что-нибудь случилось?»

– Выписывают меня завтра, – сказал я. – Так что видеться теперь будем пореже.

– Да, это грустно, – признал он. – А почему вокруг одни боты?

– Олжас Умерович! Вы в курсе вообще, что автопилот не воспринимает членораздельной речи?

– А она членораздельна? – осторожно осведомился он.

– Ну, если на слух, то… пожалуй, да.

– Это только кажется, – успокоил он. – На слух! Думаешь, с тобой говорят членораздельно? Это ты их слышишь членораздельно! Какая такая у них речь на самом деле, ты не знаешь. А бот – что бот? Бот – машина. Ему без разницы. Что слышит, то и пишет…

– Но это же ужасно!

– А что не ужасно? – меланхолически отозвалась глыба в белом халате. – Всё ужасно. Что ж теперь, застрелиться и не жить?

– Тоже выход… – уныло согласился я.

Он встревожился. Даже из-за стола восстал.

– Э! – предостерегающе произнёс он. – А вот этого не надо. Ты нам тут статистику не порть. Среди наших клиентов ещё ни одного самоубийцы не было… Коньяк будешь?

– Буду, – сказал я.

Как он ухитрялся при таких размерах передвигаться в крохотном своём кабинетике, ничего при этом не сворачивая и не обрушивая, до сих пор представляется мне загадкой. Олжас Умерович замкнул дверь, поставил на стол две рюмки, после чего взял со стеллажа колбу с прозрачно-коричневым содержимым. В содержимом проскакивали золотистые искорки.

– Разливной, – пояснил он. – С завода.

– С нашего?

– Зачем с нашего? Тираспольский «Квинт». Настоящий. Друзья контрабандой привозят.

И похоже, не соврал. Коньячок оказался дивный. И рюмка солидная.

– Олжас Умерович, – начал я в тоске, – вы серьёзно полагаете, что смысл речи больше зависит от того, кто…

– Конечно! – вскричал он, даже не дав досказать. – Ты думаешь, зачем с тобой говорят? Чтобы тебя услышать? С тобой говорят, чтобы себя услышать! Не знал, да?

– Знал, но…

– Хэ! Знал! Тогда чего удивляешься?.. Обидно. Понимаю, обидно. Такой умный, такой глубокий – и на фиг никому не нужен! А бот – нужен. Потому что другим говорить даёт. В любом режиме!

– Но там же в распечатке белиберда прёт сплошная! – взвыл я. – Он же на белиберду отвечает!

– А ты на что отвечаешь?

Я запнулся, задумался. Вспомнил бывшую свою начальницу, вспомнил Цельного с его обидами на интеллигента Штопаного, вспомнил Эдит Назаровну, вспомнил трёх девиц под акацией. Белиберда… А ведь и впрямь белиберда. Да, вот с этой точки зрения я проблему как-то ещё не рассматривал.

Бессвязные мысли, изложенные с помощью связной речи, действительно запросто могут обмануть и прикинуться плодами разума. А бот, чисто механически дробя фразу, невольно этот обман разоблачает. Заставляет форму соответствовать содержанию.

Глядя на меня, Олжас Умерович крякнул:

– Стефана Цвейга читал?

– Читал.

– «Звёздные часы человечества»?

– Читал.

– Человек не может быть гениален двадцать четыре часа в сутки, – с укоризной напомнил он. – Ты чего от ближних хочешь? Чтобы они двадцать четыре часа в сутки думали?

– Да пять минут хотя бы! – огрызнулся я.

– Э-э… – сказал Олжас Умерович и налил по второй.

Весело. Всю жизнь пытался спрятаться, забиться куда-нибудь, спасаясь от окружающей бессмыслицы, и забился в итоге в самую её серёдку.

– Вот вырублю его на фиг… – пригрозил я в отчаянии – и выпил.

– Дело, конечно, твоё, – уклончиво отозвался оператор. – А зачем?

– То есть как зачем? – вспылил я, со стуком ставя пустую рюмку на откидной лоток возле подлокотника. – Я что, двадцать четыре часа в сутки должен читать этот бред сивой кобылы?

– Отключи.

– А толку? Вот зажжётся ответ. И буду я думать: на какую же это дурь он отвечает?..

– И ответ отключи.

Я моргнул:

– И что будет?..

Огромный Олжас Умерович сидел бочком на краешке своего рабочего стола и задумчиво поигрывал пустой рюмкой, казавшейся в его пальцах совсем крохотной.

– Ты уже сколько в режиме «подсказка»? – спросил он.

– Неделю… две…

Он поколебался, подумал.

– Да можно, наверное, – сообщил он непонятно кому. А потом уже мне персонально: – Пора артикулятор осваивать…

Я даже слегка обиделся:

– Что его осваивать? Освоил уже.

– Как ты его освоил?

– Ну вот… хожу улыбаюсь…

– Дай сюда, – приказал кочевник в белом халате.

Я послушно полез под пижаму, вынул из футляра на поясе металлическую коробочку и подал. Олжас Умерович принял её, перевернул. Не меняя позы, потрогал ногтем клавиатурку, потом поднял тяжёлые, как у Вия, веки и уставился на меня в упор.

– Губы расслабь…

Я расслабил.

– Дыр, бул, щил! – гортанно продекламировал он знаменитые строки скандального футуриста. – Убещур!

Произнесённое было явно рассчитано на полное непонимание. Немедля сработала улыбалка. Причём сработала она как-то странно: губы мои, вместо того чтобы раздвинуться, дёрнулись, шевельнулись.

– Оригинально… – прозвучал у меня в гортани знакомый голос.

Мой голос.

Олжас Умерович снова коснулся ногтем кнопки и посмотрел на меня выжидающе. Я уже не сидел, я стоял возле стоматологического кресла, ошеломлённо держась за горло.

– То есть…

– То есть можно переходить на полный автомат, – со скучающим видом заверил он. – Выкинь всё из головы, пусть он сам за тебя отвечает. Садись, чего стал?

Я сел, пытаясь собраться с мыслями.

– Но… я же всё равно буду слышать, что мне говорят!

Толстым, как мой средний палец, мизинцем он указал на своё массивное ухо:

– А динамики зачем? Нейтрализуй.

– Нет, но… Собеседника, допустим, нейтрализую. А себя?

– И себя нейтрализуй. Себя как раз проще всего. Тембр – знакомый.

– Но видеть-то всё равно буду! – заорал я. – Ещё, не дай бог, по губам читать начну!

Он пожал необъятными своими плечищами. Где, интересно, на него такой халат шили?

– Задай непрозрачный фон, – невозмутимо посоветовал он.

Предложение прозвучало в достаточной мере дико.

– То есть оглохни и ослепни, – возмущённо подытожил я. – И что мне тогда делать?

– А что хочешь, – с ленцой отвечал Олжас Умерович. – Хочешь – фильм смотри, хочешь – музыку слушай. Хочешь – читай.

Глава седьмая

Из больницы я выписывался уже на автомате. Точнее – на автоответчике. Никаких надписей перед глазами, а с персоналом и собратьями по переломам за меня прощался вживлённый в гортань динамик. Фон я оставил прозрачным, да и звуки решил пока не гасить. Поэтому смею лично заверить, что все банальности, все освящённые традицией словеса были произнесены и с той и с другой стороны.

Провожали меня с сожалением. Шутка ли: такой собеседник уходит, такой юморист, такой очаровашка! Льдистые глаза сестрички Даши оттаяли, опечалились. Не показала она мне то место, куда её укусил дачный комар. Жаль.

Я переоделся в гражданку, бросил немногочисленные свои пожитки в пластиковый пакет и, выйдя из корпуса, одиноко двинулся в направлении ворот, сквозь которые всего две недели назад на территорию больницы, а заодно и в мою жизнь ворвался бешеный джип, за рулём которого, побитый и порезанный, сидел Александр-Николай-Эдуард.

Почему я двинулся туда одиноко? Потому что у Евы Артамоновны что-то там стряслось в фирме и забрать родного мужа из больницы она лично никак не могла, хоть расколись. Странное, согласитесь, отношение к будущему начальнику отдела по работе с партнёрами.

Отойдя на полсотни шагов, я повернулся и помахал на прощанье окнам родного этажа. Стоп! Повернулся или меня повернуло? Уж больно само действие было какое-то общепринятое, механическое. Кроме того, при этом возникло ощущение, очень похожее на то, когда после нажатия кнопки Олжасом Умеровичем у меня во рту впервые сработал артикулятор. «Задай непрозрачный фон», – внезапно вспомнилось мне. А двигаться как, если фон непрозрачный? Тоже на автомате? Звучит, между прочим, вполне логично. Мы же не только словами общаемся. Стало быть…

Неужели, кроме улыбалки и динамика, вживили что-нибудь этакое… жестикуляторное…

Я так занервничал, что даже выключил, к чёрту, автопилот и хотел уже завернуть напоследок к Олжасу Умеровичу за объяснением, однако в этот самый миг мне бибикнули.

Оказывается, Ева Артамоновна всё-таки заботилась о будущих сотрудниках. Сама не прибыла, но машину прислала.

Устроившись на сиденье смертника рядом с водителем, я зачем-то полез в нагрудный карман рубашки и, к собственному удивлению, извлёк оттуда сложенную вчетверо листовку, приглашающую принять участие в конкурсе на замещение должности замначальника отдела геликософии в ООО «Мицелий». Ту самую, что недели три назад мне вручил в сквере розовоглазый псевдобот. К призыву прилагалась объясниловка: абзацев пять меленьким шрифтом, каковые было бы любопытно изучить. Особенно теперь.

– Ну что, Леонид Игнатьич? – лучась улыбкой, спросил шофёр. – Срослось или дома долечивать будете?

– Мм…

Фраза его застигла меня врасплох. Дело в том, что шофёра этого я видел впервые.

Однако мычания моего было более чем достаточно.

– Со мной вот тоже… – живо подхватил он. – Годочков пять назад голеностоп расплющил. Всмятку! Привезли меня в комплекс, а там…

Выхода не было. Я запустил свободную от гипса руку под рубашку и снова стал на автопилот.

* * *

Как и следовало ожидать, опасения мои оказались напрасными. Никакой мне добавочный чип не вживляли, и жестов за своего носителя бот совершать не может. Единственное, на что он в этом смысле, умница, способен, – вовремя обозначить символ того или иного обиходного действия: рукопожатие, кивок, аплодисмент. Поискал в опциях удар по морде – не нашёл. Выстрела из револьвера – тоже. Видимо, коробочка моя сконструирована исключительно для мирных бесед.

Что ж, это по мне.

Фон сейчас непрозрачный, приятного бирюзового оттенка. На нём вычерчена тоненькая красная окружность с точкой в центре. Нечто вроде мишени. Иногда она смещается, и я поворачиваюсь вслед за ней, чтобы, избави бот, не свалила с экрана, которого, строго говоря, нет. Окружность эта и точка в ней соответствуют местоположению Эдит Назаровны, разлюбезной моей тёщи. Мы в данный момент беседуем. О чём? Понятия не имею. О чём-то беседуем. Вначале (пока не переключился на полный автомат) речь шла о пользе кальция для сращивания переломов и укрепления костяка. Теперь – не знаю. Губы мои, шевелимые артикулятором, движутся, иногда расходятся в улыбке, а звук я нейтрализовал. И к остаточным шумам не слишком прислушиваюсь.

Мне не до этого. Я скачиваю из Интернета все доступные данные по геликософии. Кое-что уже пробежал по диагонали и, честно сказать, не вник. Чистейшей воды словоблудие. Некоторые тексты не слишком отличаются от сделанных ботом отшифровок. Примерно так: бренды слагаются в тренды, тренды – в локусы, локусы – в фокусы, фокусы – в покусы… А всё вместе – геликософия.

Нет, пожалуй, работа с партнёрами мне как-то ближе и понятнее.

Внезапно взамен красной точки в центре окружности возникает схематическое изображение головы с ушами, а над ней две кривые стрелочки, указывающие влево и вправо. Стало быть, пришла пора покрутить башкой. Выразив тем самым восхищение. Или соболезнование. Кручу.

Но этого, как выясняется, мало. В левом ухе раздаётся тревожный звон, а на приятном бирюзовом фоне вспыхивает и принимается мигать строка:

ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ

Вот чёрт! И здесь достать ухитряются!

Убираю непрозрачную бирюзу и оказываюсь в кухне. Эдит Назаровна, которую я узнаю с трудом, поскольку суровое лицо её сильно искажено радушием, ставит передо мной тарелку домашнего борща.

Да, кажется, без личного присутствия тут обойтись никак не удастся. Ложка – инструмент точный.

Врубаю звук.

– Вот живём и ничего не знаем… – сокрушается Эдит Назаровна, подавая мне инструмент и пододвигая хлебницу. – Полина Рванге-то, передали, такая оторва! А с виду тихоня, даже и не подумаешь…

– Оторви да брось, – отзывается моим голосом бот. Видимо, сумел уловить в сказанном одну лишь «оторву».

– То-то и оно! – с болью говорит Эдит Назаровна.

Горе её неподдельно, но кратковременно.

Стоит мне погрузить ложку в борщ, тёща садится напротив и начинает смотреть на меня с несвойственным ей доселе умилением.

– Как хорошо, – замечает она, – что ты перестал наконец читать за едой! Самая вредная привычка…

Спасибо, что напомнила.

Изгоняю из контактных линз, к дьяволу, всю геликософию и прикидываю, что бы такого почитать катапептического. Никак не отшифруете? («КТП птичек с кого?..») Сейчас помогу. Согласно словарю иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания «катапептический» означает «способствующий пищеварению».

Вновь гашу звук и, не прерывая трапезы, выхожу в Интернет, проглядываю списки электронных библиотек. Как там у них, скажем, обстоят дела с Михал Евграфычем Салтыковым-Щедриным? А то давненько я что-то не перечитывал его «Письма к тётеньке».

ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ

Да тудыть твою!

Убираю текст, чтобы не заслонял. Тёща смотрит на меня с ужасом. Неужели бот всё-таки прокололся? Хотя этого следовало ожидать. Сколько бы верёвочке ни виться. Ну нельзя же в самом деле постоянно выкидывать ответы наобум – и ни разу не попасть в дурацкое положение! Что ж он, интересно, такое ляпнул?

– Ты всё время хватаешься за желудок, – трагическим голосом сообщает Эдит Назаровна. – Тебе надо показаться гастроэнтерологу…

* * *

Изобретатели хреновы! Всё продумали, всё предусмотрели, а самое что ни на есть очевидное им, конечно, и в голову не пришло. Как прикажете управлять этой механикой, не вызывая ничьих подозрений, если в наличии только два варианта: либо манипулировать с коробочкой у всех на виду, либо постоянно держать руку за пазухой.

Я немедленно позвонил Олжасу Умеровичу.

– Таких чайников, как ты, – выслушав претензии клиента, со сдержанной грустью сказал он, – у меня ещё не было. Почему ты не читаешь инструкцию? Почему Олжас Умерович должен всё тебе растолковывать?

– Нет там ничего в инструкциях!

– Ну как это нет? В комплект входит дистанционный пульт…

– Не было!

– Было, было… И есть. Если, конечно, вместе с упаковкой не выкинул.

Упаковку я, к своему счастью, ещё не выкидывал, но ничего похожего на пульт там, клянусь, не присутствовало. Запчасти какие-то – и всё.

– На чётки похож, – подсказал Олжас Умерович.

– Ах во-он это что… – потрясённо протянул я.

– Понял, в чём суть? С таким пультом тебе слова никто не скажет. Набожный человек, чётки перебирает…

– Вообще-то, я неверующий, – признался я.

– Ну так и чётки не настоящие, – успокоил меня Олжас Умерович.

* * *

Мог бы и раньше подсказать, чурка нерусская! Страшно вспомнить, сколько я мучался с этой коробочкой на поясе: тычешь вслепую, клавиатурка крохотная, промахиваешься сплошь и рядом. С чётками, правда, тоже приходится в основном работать на ощупь, но они так и задумывались, они для этого предназначены.

Очень удобная штука.

Теперь другая незадача: как объяснить родным и близким появление у меня в руках чёток. Набожность? Кто в это поверит? Разве что одна Эдит Назаровна. А с Евой номер не пройдёт – Ева меня слишком хорошо знает. Хотя… Как она тогда выразилась? «Сейчас такое время, что приличный человек просто обязан быть верующим…» Прекрасно! Я нынче кто? Я без пяти минут начальник отдела по работе с партнёрами, то есть без пяти минут вполне приличный человек. Стало быть, я обязан быть верующим… Да, но сдержанно верующим! Отнюдь не фанатиком и не начётчиком. В наши времена, когда острое православие наконец-то перешло в хроническое, это, знаете ли, тоже не совсем прилично. А чётки… Нет. Явный пересол.

Тьфу, дьявол! Да что я чепухой маюсь! Мне ж их врач прописал – сломанную руку разрабатывать.

Итак, я уже знал, что скажу Еве, когда та вернётся из фирмы, но знания мои, как обычно, оказались ошибочными. Наверняка Эдит Назаровна успела кое-что шепнуть дочери ещё в прихожей, так что в спальню Артамоновна ворвалась фурия фурией. Мне показалось даже, что бот идентифицировал её не сразу, а лишь помедлив мгновение.

– И не вздумай возражать! – с порога поставила она условие. – Чтоб завтра же лёг на обследование! Ты что? Маленький? Хорошо, если язва! А если панкреатит?!

Замолчала, тяжело дыша и раздувая ноздри.

Должен признаться, я очень плохо переношу подобные наезды. Пока просто бранят – дело привычное. Но когда от меня чего-то добиваются, да ещё и ради моего собственного блага… Туши свет!

Я и потушил. Иными словами, задал непрозрачный фон и убрал звук. Примерно так опытный муж хлопает дверью и запирается в соседней комнате – переждать, пока супруга опомнится.

Если, конечно, есть чем хлопнуть и где запереться.

У меня – было.

Очутившись в виртуальном уединении, я не стал ни читать, ни шарить по Интернету. Просто ждал. А вернувшись через пять минут, с удовлетворением убедился, что инцидент полностью исчерпан. Насколько можно было понять, порешили мы с Евой так: на следующей неделе я пойду в комплекс снимать лангетку, а заодно и желудок проверю. О чётках речи не шло вообще, чётки уже воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

До сих пор ума не приложу, что он ей там без меня наплёл.

* * *

Моя мама, светлая ей память, не раз говаривала мне: «Лёня! Ну нельзя же всё принимать так близко к сердцу! Любой пустяк для тебя трагедия. Ты без кожи, понимаешь, без кожи! Значит, надо наращивать панцирь…»

Так и не нарастил. Так и дёргался по всякому пустяку вплоть до того самого дня, пока в замусоренном овражке близ больничного комплекса не нагнулся за выброшенной от греха подальше упаковкой.

Да-с, милостивые государи, теперь вы меня так просто не достанете.

Нет своего панциря – напялим искусственный.

Правда, постоянно его носить категорически не рекомендуется руководством по эксплуатации. Возможна утрата понимания современности (нашли чем пугать!) и даже, страшно помыслить, потеря контакта с близкими.

Сами не знают, что пишут.

Тем не менее человек я законопослушный и в бунтарстве своём от слов к делу перехожу редко. Поэтому, выбравшись на следующее утро из дому за сигаретами, автопилот я временно вырубил.

Если у тебя есть бот, заткни его, дай отдохнуть и боту.

Проспект ошеломил меня толпами, гимнами, флагами. Что-то праздновали. Стоило сделать пару шагов, как с фронта меня атаковала соплюшка с микрофоном, а с левого фланга взял на прицел жердяй с видеокамерой.

– Скажите, пожалуйста, что для вас лично означает День независимости?

И я почувствовал, как мои губы слагаются в привычную улыбку, ехидную и кривую.

– Это великий день! – твёрдо ответил я. – В этот день мы стали независимы от Украины, от Туркмении, от Грузии… Коротко говоря, от четырнадцати ненужных нам братских республик.

Личико её несколько застыло, а микрофон начал потихоньку отползать.

– И всё-таки кое-что омрачает, – насупившись, продолжал я. – Да. Омрачает. Рано праздновать. Мы остановились на полпути. Мы до сих пор ещё зависим от Татарстана, Башкортостана, Калмыкии. Нам предстоит серьёзная борьба за независимость, девушка! Но мы победим! Уверен!

– Благодарю вас, – злобно процедила она, и оба телевизионщика шустро свалили с экрана.

Вконец профессиональный нюх утратили! Видят же: идёт человек с отключённым автопилотом…

А навстречу мне шли боты. И каждый из них точно знал, что говорить, если спросят. Каждый был свято уверен, что намертво затверженное им сочетание слов – это и есть истина. Сегодня одна истина, завтра другая. Не важно, во что верить, лишь бы всем вместе. Сотня ботов несла по проспекту полосатое полотнище шириной как раз с проезжую часть. Боты, боты… Такие, что круче ещё не придумано: без проводков, без контактных линз, без металлических коробочек на поясе, без единого гвоздя!

Ну и куда мне до них со своими чипами и дистанционными пультами в виде чёток?

Глава восьмая

Раньше, оказавшись утром в ванной комнате на предмет омовения физиономии и чистки зубов, я беспечно оставлял дверь открытой. Теперь же с маниакальной аккуратностью запираюсь на задвижку.

Отдав дань гигиене, извлекаю из футляра контактные линзы, ушные вставочки, прочие причиндалы и водворяю каждый на предназначенное ему место. Убедившись, что ничего не перепутал, включаю. Секунд тридцать бот занимается бюрократией: запрашивает пароль, загружается, требует каких-то подтверждений, чуть ли не верительных грамот. Наконец извещает, что готов к услугам.

А это мы сейчас проверим.

Я поворачиваюсь к зеркалу и оказываюсь лицом к лицу с собственным отражением. Вспыхивает рамка – и распознавалка незамедлительно выдаёт результат:

СИРОТИН ЛЕОНИД ИГНАТЬЕВИЧ

ООО «МИЦЕЛИЙ»

НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА ГЕЛИКОСОФИИ

Ну не маразм ли?

Я не выдерживаю и начинаю сдавленно ржать.

Потому что, если отнестись к этому всерьёз, свихнёшься.

* * *

Как такое вышло? Могу рассказать лишь предысторию, поскольку сама история покрыта мраком приятного бирюзового оттенка. Зачем я вообще попёрся на собеседование в «Мицелий»? Наверное, инстинктивно пытался выбраться из-под пресса Евы Артамоновны, других причин не вижу. Человек я робкий, ленивый, инициативу проявлять не люблю. И надо же! При моём-то отвращении ко всевозможным конкурсам и тестам!

А знаете, кстати, как трактуется аглицкое слово «тест» в словаре одна тысяча восемьсот… ну и так далее. В первом, то есть основном, значении это (цитирую) клятва при вступлении на службу в том, что вступающий не принадлежит к католицизму.

Так-то вот!

Для начала позвонил по указанному в листовке телефону. Представился. Меня спросили, какое отношение я имею к геликософии и есть ли у меня, скажем, диплом. Я растерялся, пробормотал, что, дескать, насколько мне известно, диплома пока нет ни у кого: геликософию нигде ещё не преподают (данные были почерпнуты из Интернета). Почему-то секретарше этого показалось достаточно – и она сообщила мне дату и время встречи.

Собеседование назначили ровно за день до моего контрольного визита в больничный комплекс. Заявиться в «Мицелий» с загипсованной рукой означало вызвать лишние расспросы. Я уже начал подумывать, не освободиться ли мне от лангетки своими силами (какая разница: днём раньше, днём позже), когда выяснилось, что она относительно свободно пролезает в рукав пиджака и даже не торчит наружу. Стало быть, пойдём в костюме.

И я пошёл, сильно надеясь на то, что упоминания ботовской инфы о студентах, сдававших сессию на автопилоте, если и вымышлены, то хотя бы не целиком. Как я всё это себе представлял? Примерно так: пробубнит мой динамик пару скачанных из Интернета отрывков, потом последует какая-либо мелкая каверза, после чего, думается, мне вежливо укажут на дверь.

Ну и чёрт с ними!

У кого же я читал? Кажется, у Голдинга. Да, у Голдинга. Когда надеваешь маску, напрочь исчезает чувство неловкости. Потому что это уже не ты произносишь слова, это не ты совершаешь поступки – это маска. А маска не краснеет.

Примерно так же и с ботом.

Мне не за что краснеть. Это не я. Это он.

Примерно с такими мыслями я переступил порог кабинета, где должно было состояться собеседование, затем поднял глаза – и обмер.

За обширным письменным столом в полном одиночестве сидел и с неподдельным интересом смотрел на меня тот самый старикан, у которого мы с Евой были в гостях накануне моего падения в траншею. Холёный и седоусый. Которому я весь вечер якобы слова не давал сказать.

– Здравствуйте, Лёня, – с ласковой язвительностью приветствовал он меня. – Так вы, значит, не только в крещёных шимпанзе, вы и в геликософии смыслите?

Такой подляны я от судьбы никак не ожидал!

СОБЕСЕДНИК НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН

Разумеется, не идентифицирован! Когда мы с ним прошлый раз говорили, я ещё был сам по себе. Необоченный. Как же его зовут-то? Терентий? Трувор? Нет, не Трувор! Позаковыристей… Радий? Нет, и не Радий…

– Ба! – сказал он. – И чётки у него! А где же требник?

Мне оставалось сгореть со стыда – либо публично, либо за бирюзовой пеленой непрозрачного фона. Я выбрал последнее. Оглох, ослеп и выставил на ощупь «режим – согласие, стиль – произвольный». На что согласие и почему произвольный – не спрашивайте, не знаю.

В общих чертах всё это очень напоминало моё виртуальное бегство от пытавшейся недавно взять меня в оборот Артамоновны, с одной только разницей: теперь я напоминал отнюдь не мужа, но именно мальчика. Нашкодившего мальчонку, забившегося в чулан и заткнувшего уши, лишь бы не слышать, как его ищут с ремнём по всему дому. Сказано, конечно, не совсем точно, поскольку посечение, надо полагать, уже началось, и всё же что-то в этом сравнении, согласитесь, было.

Ох, чувствую, оттопчется на мне за то застолье Трувор Петрович (или как его?), ох оттопчется!

В нравственных корчах я вызвал на бирюзовый фон белый контурный циферблат больших размеров и стал следить в тоске за скачками секундной стрелки. Интересно, долго он будет там надо мной изгаляться? Оказалось, долго. Нестерпимо долго.

Множество неприятных мыслей посетило меня за это время. Особенно огорчало сознание, что Артамоновне уже сегодня в подробностях станет известно о попытке деловой измены, вдобавок отягощённой партизанщиной.

Губы мои шевелились, автопилот то и дело подкидывал значок за значком. Я кивал, разводил руками, один раз даже пришлось хлопнуть в ладоши. Вы не поверите, но мука эта длилась почти четырнадцать минут, пока не зажглось спасительное:

ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ

Ну слава боту! Мне наконец-то указывали на дверь.

Я выпал в реальность очень вовремя. В кабинет уже входило знакомое секьюрити, огромное, с неподвижным рылом. Зачем оно здесь? Надеюсь, не с лестницы меня спустить?

– Вызывали, Труадий Петрович?

Труадий! Ну конечно же Труадий, а никакой не Трувор!

– Вы уже однажды виделись, – произнёс, усмехаясь в седые усы, хозяин кабинета, фирмы и ситуации, – но, думаю, нелишне будет представить вас друг другу заново. Лёша Радый, мой заместитель. Лёня Сиротин, начальник отдела геликософии.

Я обмяк. И хорошо, что обмяк. Ибо при напряжённых мышцах улыбалка могла бы и не сработать. Так и в инструкции сказано.

* * *

Потом мы пили чай. Втроём. За стеклянным столиком в углу кабинета. Лёша предпочёл чёрный, а мы с Труадием Петровичем – какой-то прозрачный, желтоватый, с лохматыми чаинками. Или даже с цветками. Вообще-то, мне тоже больше по нраву чёрный с сахаром и лимоном, но в данном случае выбирал не я. Выбирал бот.

Несмотря на то что беседа шла уже самотёком, я предпочёл поприсутствовать. Ибо это было не просто чаепитие – это был разбор полётов. Ну не знал я ещё тогда, что при включённом автопилоте всё пишется! Достаточно потом врубить воспроизведение – и вот вам, пожалуйста, события глазами бота. Так сказать, информация из первых рук.

Но в ту пору на этот пунктик инструкции я пока не обратил внимания.

– Удивили вы меня, Лёня, – размеренно говорил Труадий Петрович. – Я ведь при первой нашей встрече составил о вас совершенно иное мнение. Должен признаться, вы мне тогда показались… как бы это помягче выразится…

– Как бы да, – кротко покаялся бот.

Ага! Покаялся он там! Кротко! Услышал знакомое «как бы» и поддакнул, поскольку работает в режиме «согласие».

– Ну, то есть вы понимаете, о чём я… Так вот. Мне нравится ваше отношение к делу. Мне вообще нравится здоровый цинизм. При условии, что он не становится самоцелью. Как, кстати, случилось на той вечеринке. На вечеринке вы тогда, конечно… м-да…

Старый душевед говорил и слушал себя с удовольствием.

– Вот вы сейчас гадаете, с какого момента нашего собеседования я заподозрил, что… – он помедлил, как бы заново взвешивая все «про» и «контра», – …что всё-таки, вопреки первому впечатлению, приму вас на работу. Причём не заместителем, а именно начальником отдела геликософии…

На фоне ухоженных, самодовольно шевелящихся усов Труадия Петровича возникла и мелко покивала головёнка со сглаженным профилем (до некоторых пор я пользовался неподвижными значками и только вчера вечером обнаружил режим анимации, показавшийся мне более наглядным).

Покивал и я.

– А с того самого момента, Лёня, – любезно пояснил Труадий Петрович, – когда вы перестали упорствовать и честно признались, что не смыслите в геликософии ни уха ни рыла…

Чип мне в тыкву! Он признался?! Ещё и стукач вдобавок… Его счастье, что победителей не судят.

– Окончательно же я утвердился в своём решении после того, как вы, Лёня, согласились продемонстрировать, что́ именно вы намерены вешать на уши клиентам и публике. Все эти ваши тренды и бренды, должен признать, прозвучали в достаточной степени заумно…

– Тренды-бренды балалайка, – неожиданно произнёс Лёша Радый и вновь замолчал.

– Примерно так, Лёша, примерно так…

– Давайте сменим тему, – ни с того ни с сего брякнул бот, чем изрядно меня напугал.

Хамло, да и только! Надо полагать, окончательно запутался.

Труадий Петрович внимательно взглянул мне в глаза. Улыбнулся.

– Ну, расслабьтесь, Лёня, расслабьтесь. Не будьте столь серьёзны. Вы же не на собеседовании уже… – И продолжал: – Думаю, вы прекрасно понимаете, что терминология – это всего лишь оболочка… Но это защитная оболочка, Лёня! Без неё не обойтись. Суть всегда проста и неприглядна. Терминология делает её сложной и привлекательной. Как только термин становится понятен всем, считайте, что его нет. Считайте, что пришла пора придумывать новый, ещё более невразумительный. Логистика, дактилономия, геликософия…

– Да, геликософия, – сказал бот.

* * *

На работу меня приняли с испытательным месячным сроком, однако визитные карточки по распоряжению Труадия Петровича отшлёпали немедленно. К концу нашего недолгого чаепития мне их уже вручили. Кстати, принесла их та самая обезьяноненавистница Лера, что сидела рядом со мной на памятной вечеринке.

Узнав о случившемся, Ева Артамоновна обомлела. Конечно, по справедливости эту весть ей должен был сообщить бот, однако я, каюсь, не устоял перед соблазном и обрадовал супругу лично. Вернее, не то чтобы обрадовал, скорее привёл в смятение. Фирма Евы, как оказалось, сильно зависела от фирмы Труадия, поэтому назначение моё было настолько хорошей новостью, что рушило сложившееся равновесие, – и поди всё теперь просчитай!

Ни разу я не видел Артамоновну такой оробевшей, чуть ли не угодливой. Шутка ли, с «Мицелием» породнилась! На третьей минуте разговора мне стало до того неловко, что я передал слово боту, а там и вовсе оставил их наедине.

* * *

На следующий день поехал в комплекс снимать лангетку. Всё срослось нормально, но руку мне посоветовали беречь. В гастроэнтерологию решил не ходить. Во-первых, зачем? Во-вторых, договаривались-то об этом не со мной, а с ботом. И направился я, как легко можно догадаться, к Олжасу Умеровичу.

К моему удивлению, выслушав рассказ об удивительных похождениях своего клиента, оператор нахмурился.

– Это автопилот, понимаешь? – сердито сказал он. – Это как в самолёте. Пока всё спокойно, пусть рулит! А когда серьёзные дела начались, когда на посадку идти – пилот штурвал берёт, понимаешь? Пилот! А ты что делаешь?

– Что я делаю?

– Э! – бросил в сердцах Олжас Умерович. – Тебе как было сказано?

Не в настроении он, что ли?

Я пожал плечами:

– Убрать звук и задать непрозрачный фон.

– А думать за тебя кто будет? Бот будет? Олжас Умерович будет? Нет, вы на него только посмотрите! Его на работу берут, а он всё глушит и непрозрачный фон выставляет! Кто так делает? Это ж тебе не с друзьями болтать, не с девушками секс дружить! Руку где держат? На пульсе! А если бы не взяли на работу?

– Взяли же…

– Повезло! Крупно повезло! Машину водишь?

– Нет.

– Тц! Представь: отпустил ты руль на скорости. Представил?

В памяти немедленно всплыло наше возвращение из гостей в Евиной «мазде».

– Представил…

– Молодец! Бросил руль, налетел на столб, а потом иск автомобильной фирме, да? Зачем машина сама столб не объехала?

Я был остро разочарован и, пожалуй, обижен. Зашёл поблагодарить, а он меня отчитывает!

– Позвольте! – сказал я с достоинством. – А как же все эти сведения в инфе, будто люди на автопилоте государственные экзамены сдавали?

– Не на автопилоте! С помощью автопилота! Разницу чувствуешь? Ты что, думаешь бот за тебя работать будет? Жить за тебя будет? Ишь губы раскатал… Чтобы он на тебя работал, сначала ты на него поработать должен!

– Это как?

– Грузи его! Контролируй! Установки давай! Типичные ситуации отслеживай! А ты самоустранился… Какой, говоришь, отдел?

– Геликософии.

– Это что такое?

– А бот её знает! – мрачно сострил я.

– Бот ничего не знает! – вспылил Олжас Умерович. – Он дура железная! Пока не настроишь, ничего не знает. Короче, я тебя предупредил – и чтобы потом не жаловался…

* * *

Лучше бы я к нему не заглядывал. Встревожил он меня. Встревожил и вновь лишил уверенности, которая только-только начала потихоньку завязываться в неустойчивой моей психике.

И всё-таки в главном Олжас Умерович не прав. Конечно, бот дура железная, конечно, он выбрасывает ответы вслепую, поскольку воспринимает услышанное абы как. Конечно! Но если его шансы разрулить жизненно важную ситуацию равны хотя бы пятидесяти процентам, это уже замечательно! И знаете, почему?

Потому что мои собственные шансы в этом смысле равны нулю.

Проверено.

Глава девятая

Тем не менее первые несколько дней моего правления я честно старался контролировать бота. Установки давал. В бирюзу на рабочем месте не уходил ни разу. Бывало, даже отключал динамик и зачитывал ответы сам. С должным выражением. Ничего доброго об этих нескольких днях память моя не сохранила. Предсмертная тоска, вечная боязнь ошибки и полное непонимание того, чем пытаешься заниматься. Тренды-бренды балалайка.

Две мои юные сотрудницы, обе с лютым уличным прононсом (ну, из этих девиц, что обиженно привизгивают в конце каждого слова), судя по всему, уважения к новому начальству не испытывали ни малейшего. Равнодушно поправляли при мне чулки и косметику. Наконец пошли тревожные звоночки в виде вопросительных взглядов огромного Лёши Радого и самого Труадия Петровича. А испытательный срок, напоминаю, был мне назначен, образно говоря, с гулькин месяц.

И я сломался.

Послал к чёртовой матери Олжаса Умеровича вместе со всеми его предостережениями, вырубил звук, врубил фон, отдал бразды автопилоту и с удовольствием перечитал наконец «Письма к тётеньке». С начала до конца.

Бот меня почти не беспокоил: личное присутствие требовалось от силы раз десять-двенадцать за целый день: выйти из-за стола навстречу особо ценной персоне, оставить подпись на документе – и всё в том же роде.

Мог бы и сам этим заняться, скотина ленивая!

Дочитав Салтыкова-Щедрина, я с опасливым любопытством выглянул в окружающую действительность и с неслышным миру истерическим смешком обнаружил, что положение моё в команде волшебным образом изменилось. Юные сотрудницы преданно внимали любой произнесённой мною ахинее, причём с таким видом, будто обе готовы отдаться мне по первому зову. А вечером Труадий Петрович зазвал меня в свой кабинет на рюмку «Камю».

– Ну что, Лёня? – вполне добродушно молвил он. – Вижу, переходный период позади, начинаешь осваиваться. А поначалу я, честно тебе скажу, встревожился… Обычно я в людях не ошибаюсь… Неужели, думаю, всё-таки ошибся? Нет, не ошибся… Вот давай за это и выпьем.

* * *

Случившееся необходимо было осмыслить. Согласен, в деловом плане я величина отрицательная. А бот, бери выше, – нулевая. Но это всё в теории. А на практике-то он самый крутой отдел возглавил! Что ж там в конкурсе одни отрицательные величины участвовали? Позвольте усомниться…

Хорошо. Допустим, сыграло роль личное знакомство. Допустим, дело не во мне и не в боте, а в рыночном партнёрстве Евы Артамоновны и Труадия Петровича. Этакий жест доброй воли: принял на работу, если позволено будет так выразиться, мужа дружественной фирмы. А дальнейшее? Как прикажете объяснить то, что произошло потом? Первая неделя – полный провал, вторая неделя – полный триумф.

Стало быть, всё-таки бот…

Чем же он их берёт, хотел бы я знать. Ума нет, эрудиция – мёртвая, из Интернета…

Нет, я не настолько наивен, чтобы всерьёз верить, будто ум и эрудиция что-то дают в плане жизненного успеха. Ни черта они не дают! С умом и эрудицией можно крутиться на подхвате. И это в лучшем случае. А в худшем – сопьёшься и сгинешь где-нибудь у мусорного бака.

Знавал я одного обалдуя, не осилившего восьми классов, однако с успехом приумножавшего прибыль. Дубина редчайшая. Коллекционная дубина. Однажды его при мне спросили:

– Слушай, да ты хоть знаешь, откуда Волга течёт?

Юный бизнесмен посмотрел на спросившего как на идиота и с достоинством ответил:

– С ГЭСа…

Впрочем, теперь он уже, как слышно, подрос, малость пообтесался, купил аттестат, диплом, запоздало выучил слово «креативный». Или просто приобрёл автопилот. Тоже возможно.

Знаю, возразите: а как же тогда бывший профессор математики взял да и ухитрился стать олигархом?

Как-то вот ухитрился. Но это, простите, ничего не опровергает.

Даже если успех одинаково распределяется и среди профессоров, и среди обалдуев, значит ни ум, ни эрудиция в деловом отношении и впрямь ничего не решают.

Может, мне просто удачливый бот достался?

Хорошая мысль. Жаль только, недоказуемая.

Нет, господа, тут что-то другое…

* * *

Успех. А что вообще такое успех? Откуда берётся? Иногда я завидую мистикам – людям, которые в шесть секунд звонкими бездумными словами могут объяснить что угодно. Хотя и сторонники здравого смысла тоже хороши. Вечно они ставят всё с ног на голову. По их мнению, мотор доизобретают к самолёту, патрон – к винтовке.

Общество – к человеку.

В то время как всё наоборот.

Наиболее членораздельное определение успеха приписывают Дарвину: среди сильнейших побеждает наглейший, среди наглейших – сильнейший. И опять-таки чистой воды спекуляция. Будь каждый сам по себе – согласен. Но ведь он же не сам по себе!

Непонятно?

Попробую объяснить.

Когда-то в студенческом возрасте я был потрясён историей, приведённой лектором в качестве примера. По-моему, это единственное, что я запомнил из курса психологии.

Девчоночка. Школьница. Класс этак пятый. Классический меланхолик: плаксивая, обидчивая, замкнутая. Так бы и хныкала до выпускного бала, но заявляется вдруг в школу группа психологов с разными хитрыми приборами и начинает исследовать именно этот класс. И что оказывается! У девчоночки-то возбуждение не просто превалирует над торможением, а прямо-таки зашкаливает. Здрасте вам: классический сангвиник. Психологи чешут репу и добиваются, чтобы эту удивительную симулянтку отправили на лето в сильно отдалённый лагерь отдыха. Где ни одна ещё душа не знает, кто она такая. И возвращается девчоночка оттуда и вправду классическим сангвиником: хохотушка, проказница, егоза и так далее. Как подменили.

Спрашиваете, что меня в этой истории потрясло? Да то, что я впервые осознал простенькую истину: социуму плевать, каким ты уродился и к чему предназначен. Ты кто? Сангвиник? Извини, но в классе на данный момент свободна только ниша козла отпущения. Так что не угодно ли вам, сударыня, пожаловать в меланхолики?

Поймите, ему всё равно, кого куда запихнуть!

А если не верите, посмотрите на самих себя.

Поняли теперь, почему у нас с социумом такие натянутые отношения? Не потому, что он несправедлив, нет. Справедливость, несправедливость – это всё вполне человеческое, это можно понять и простить. Но тупое ботовское безразличие…

Ну вот я и набрёл нечаянно на искомый ответ.

Если социум – бот, то ему должны очень нравиться боты.

* * *

Хотя какой это, к чёрту, ответ? Так, метафора… Нет ничего человеческого в социуме. Как нет ничего интеллектуального в боте. Всё это, милостивые государи, не более чем иллюзия.

Объяснение наверняка гораздо проще и скучнее.

Вот, например.

Стоит мне заспорить с кем-либо всерьёз – я всегда проигрываю. Меня легко сбить с панталыку. Для этого достаточно прикинуться непонимающим. В итоге я начинаю подозревать в себе дурака, вместо того чтобы заподозрить его в собеседнике.

В моём случае это, конечно, клиника, но полагаю, что та же самая слабость гнездится в каждом из нас. Человек – существо довольно сложное, без червоточинки сомнения он не живёт.

А бот – устройство простое. Какую бы дурь он ни ляпнул, она лапидарна и краеугольна. Без единой трещинки, как цоколь монумента. Каждое его слово – непреложный факт, истина в конечной инстанции.

Даже если он поддакивает в режиме «согласие».

Может быть, это ощущение прочности и подкупает окружающих?

Чёрт его знает…

* * *

Две недели спустя случились два равно знаменательных события: истёк наконец мой испытательный срок, а геликософия была официально признана научной дисциплиной. Пришлось съездить в Москву за дипломом и сертификатом. Что-то я там сдавал, чуть не кандидатский минимум – на автопилоте, разумеется. Мои юницы несколько дней, не покладая рук, скачивали из тырнета, как они его называют, файл за файлом и лепили из них лоскутное подобие учёного труда, с распечаткой которого я и заявился в столицу. Обе героини за бескорыстие и самоотверженность были вознаграждены армянским коньяком (без моего ведома) и двумя коробками конфет.

Вернее, не то чтобы без моего ведома – я просто был поставлен перед фактом, когда обнаружил среди напоминалок в разделе «долги» коньяк (одну бутылку) и реквизиты моих сотрудниц.

Был, честно скажу, ошарашен. Даже возмущён.

Я что, у него на побегушках? Ещё за коньяком он меня гонять будет!

Потом вдруг сообразил, что бот на сей раз даже не потребовал личного присутствия и взял решение на себя. Но он же ничего не решает, он – дура железная! Что за мистика?

Запросил подробный отчёт: распечатку и звук. Выяснилось, что причиной явился шутливый совет Труадия («Ну теперь, Лёня, вы должны девочкам бутылку коньяка!»). А нечто подобное уже имело место недели четыре назад, когда я ещё пытался курировать своего бота и аккуратно фиксировал все распоряжения Петровича. Теперь, услышав знакомую фразу, бот счёл ситуацию типичной и автоматически внёс прошлую напоминалку в ежедневник.

Мистика исчезла, а на коньяк пришлось раскошелиться.

Две коробки конфет я уже прикупил по собственной инициативе.

В любом случае диплом мне вручили очень красивый. Да и сертификат не хуже. Оба теперь висят на стенке, причём не над рабочим столом, а в аккурат напротив двери. Так, чтобы всяк сюда входящий сразу бы увидел и проникся.

Интересно, будет ли присуждаться звание доктора геликософии?

Хорошо звучит.

Но главное теперь: город – наш. Он отдан нам на поток и разграбление. Все предприятия прямо как сдурели, каждому позарез необходим геликософический прогноз и карта спирального развития. Можно, конечно, обратиться и к московским специалистам. Но ООО «Мицелий» берёт дешевле.

Сам я, понятно, слишком важная персона, чтобы лично мотаться по фирмам со всякими там исследованиями. Мотаются сотрудницы. А я лишь засовываю собранные ими данные в компьютер и оглашаю, что получилось. Одну из сотрудниц, правда, быстро сманили наши основные конкуренты и тоже погнали в Москву за дипломом. Невелика потеря. Тут же на её место взяли двух, точно таких же, может быть, даже ещё и лучше. Теперь мотаются втроём.

Однажды я, правда, покинул отдел и прочёл закрытую лекцию по введению в геликософию, а другой раз (с разрешения высшего начальства) безвозмездно навестил дружественную фирму Евы Артамоновны. Теперь они тоже знают, как развиваться по спирали.

Тысячу раз прав был многомудрый Труадий Петрович, говоря о притягательности невразумительной терминологии, под которой невольно начинает мерещиться некая глубина. Конечно же, «карта спирального развития» звучит куда таинственнее, а главное, приличнее, чем, скажем, вульгарное и понятное даже дауну «наваривать бабки» и «пилить откат».

Однако из-за всей этой заварухи Труадий не взял меня с собой на Крит. Лёшу – взял. Но я, знаете, особо не переживаю. Никогда не понимал летунов-туристов. Ну прибыл ты на Крит – и много ты там увидел? Только то, что тебе, глупому жирному бездельнику (или, допустим, спортивно-стройному бездельнику), аборигены выставили напоказ и на продажу. Не видел ты настоящего Крита, и не знаешь ты, чем Крит живёт. Да честно сказать, и не рвёшься узнать. Привезёшь поддельную побрякушку эгейской культуры, поставишь на видное место…

Нет, не понимаю.

Искупаться в Адриатике и всю жизнь потом этим гордиться?

Пусть Адриатика гордится, что ты в ней искупался!

Хотя нет, простите, Крит, по-моему, в Средиземном море. С географией у меня ещё в школе было плохо.

Кроме того, я боюсь самолётов. Они, знаете ли, падают. Вот почему я именно ездил за дипломом, а не летал. В самолёте и за непрозрачный фон не шибко спрячешься – всё равно на воздушных ямах потряхивать будет.

А Труадий Петрович постоянно куда-нибудь летает. Видимо, полагает себя заговорённым. Или бессмертным. Месяца не проходит, чтобы не увеялся в Мексику, в Люксембург, на Багамы. Да и почему бы ему, в самом деле, не увеяться?

«Мицелий» – отлаженный, исправный механизм, давно уже не требующий вмешательства хозяина. Труадий этим даже слегка бравирует, практически не вмешивается ни во что, а если и вмешивается, то с этакой барственной ленцой: знаю-знаю, всё прекрасно идёт и так, однако позвольте напомнить вам о своём существовании.

Словом, примерно те же отношения, что у меня с ботом.

Глава десятая

Обмыли сертификат, пошли трудовые будни – и я ощутил лёгкую панику. Досуга с каждым днём становилось меньше и меньше. Меня то и дело выдёргивали из обжитого бирюзового кокона в эту, простите за выражение, реальность. ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ! ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ! Чистая атака хакеров.

А вся жуть заключалась даже не в том, что личное присутствие действительно было желательно, а в том, что, получив проблемой в лоб, я сплошь и рядом просто не знал, как настраивать автопилот. Допустим, предстоит беседа с глазу на глаз с представителем такой-то фирмы. Обсуждаем то-то и то-то. А посоветоваться не с кем, поскольку Труадий Петрович с Лёшей Радым в данный момент, видите ли, загорают на Крите. Грубо говоря: какой задать режим? Согласие? Отказ? Безразличие? Понятия не имею… Принимаюсь судорожно вспоминать, не говорил ли чего Труадий Петрович о данной фирме. Может, и говорил, но не мне, а боту. Начинаю рыться в памяти бота, но там чёрт ногу сломит.

А режим давно выставлять пора.

Каюсь, выставлял наугад. Куда палец ляжет – то и нажимал.

Вскоре, как и следовало ожидать, кратковременный взлёт сменился застоем, а там и вовсе обозначился лёгкий спад. Можно было предположить, что геликософия приелась публике, но, судя по данным наших конкурентов, у них всё обстояло благополучно. Сначала я нервничал, потом, по своему обыкновению, махнул рукой. Какая, в принципе, разница: я ли принимаю решения наобум, или тем же самым займётся бот?

Разница в одном: в количестве моего личного времени.

В крайнем случае, уволят. Не привыкать.

В итоге я не только тактику, я на него ещё и стратегию спихнул. Сам выставит режим, не надорвётся. А личное присутствие – только в экстренных случаях. Коротко говоря, я вновь совершил то самое, что категорически не рекомендовалось инструкциями и лично Олжасом Умеровичем, но уже на более высоком уровне.

И опять пошли чудеса. Даже на мой непрофессиональный взгляд, дела по всем показателям выровнялись помаленьку, а там и вовсе полезли в гору. Я уже начинал ревновать к своему автопилоту. Ладно, пока я умничал да ехидничал, можно было утешиться рассуждением, что в мире торжествует глупость, поэтому, дескать, от меня люди шарахаются, а к боту тянутся.

Но глупость-то моя, скажите на милость, чем хуже его глупости?

Что я тычу пальцем в небо, что он!

Но у него почему-то всё идёт на лад, а у меня рассыпается.

Хоть расколись, не понимаю…

Не исключено, что дело просто в дозе кретинизма. Слабая доза расхолаживает коллектив, сильная – сплачивает.

Можно ли вообще быть тупее бота? Не спешите ответить отрицательно. Мне, например, с ним тягаться трудно, а вот моей бывшей начальнице… Конечно, он отзывается невпопад, но хотя бы членораздельно. А что вытворяла эта королева оговорок!

– Не будем конкретно называть пальцем тех, кто в этом виновен…

Уверяю вас, каждый день выдавала прямо противоположное тому, что хотела сказать.

Но руководила ведь, чёрт возьми! И успешно руководила.

* * *

Меня давно уже беспокоит, что в последнее время я не могу думать ни о чём другом. Только о нём, о боте. Стыдно признаться, но мы теперь на равных. Глухо враждуем. Точнее – я с ним враждую. Ему-то самому всё равно. Железо, оно и есть железо. Вот спрятался я в своей бирюзовой келье. А толку? Снаружи – он, в мыслях – тоже он. Раньше я был склонен к шизофрении: на что посмотрю, о том и начинаю рассуждать, фантазировать, бредить. Бывало, что и вслух. Золотые времена. Теперь же я скорее молчаливый параноик с пулей в голове. Думаю об одном.

Да уж! Озаботили так озаботили.

Несомненно, что-то надо делать, что-то надо ломать, что-то…

Хватит! Обрыдла мне вконец эта бирюза. Пора сменить обои внутреннего мира. Подкладка души обветшала и требует обновления. Кроме шуток, настолько приелся бирюзовый цвет, что уже кажется просто серым. Диким, как говаривали во времена Лескова.

Заодно отвлекусь.

Значит так. Подойдём к этому делу ответственно. В нынешнюю эпоху выбор фона – задача, прямо скажем, непростая. Наш развращённый век успел опошлить все оттенки. Голубой и розовый сразу же отпадают. Коричневый отдаёт фашизмом, жёлтый – прессой, оранжевый – майданом, синий – правящей кликой, зелёный… Зелёные сейчас не лучше коричневых. Красный… Весь мир насилья мы разрушим? Оно бы, допустим, и неплохо, но это ж с ума сойдёшь – этюд в багровых тонах! И мальчики кровавые…

Фиолетовый. Почему бы и нет? Тем более что на молодёжном жаргоне «фиолетово» нынче означает «до лампочки», «по барабану». С другой стороны, с чего бы мне косить под тинейджера? В мои-то годы! Несолидно как-то.

В итоге остановился на бледно-сиреневом. Хорошо бы ещё узорчик запустить какой-нибудь этакий симпатичненький. Розовые фигушки на бледно-сиреневом фоне… Очень бы неплохо смотрелось.

А потом пригласить соседей. Чтобы тоже полюбовались.

«Ах, какой у вас внутренний мир…»

* * *

Вскоре кончилось моё безначалие. Критяне вернулись. Оба ублаготворённые, в меру загорелые, с чемоданом сувениров для раздачи сотрудникам и сотрудницам. Мне был поднесён уникальный обломок амфоры с фрагментом схемы кносского лабиринта. Путеводитель. Чёрт знает какой век до Рождества Христова – и наверняка изготовлен нынешними умельцами из тамошних краёв. Автохтонами. Они же индигенты. (См. словарь ин. сл., 1888.)

Интересно, обрывками клубка Ариадны на Крите тоже торгуют?

Затем руководство удалилось в свои кабинеты, и что-то стало мне сразу не по себе. Как вскоре выяснилось, правильно стало. Своевременно.

Уже через полчаса последовал звонок и велено было явиться. Голос звучал настолько грозно, что показался незнакомым. И если бы только мне!

Бот не опознал!

– С кем я говорю?

– Со мной! – рявкнул Труадий Петрович, и понял я, что дела мои совсем никудышние. – Кстати, считай, что ты уволен! Но попрощаться зайди!

Рассказывают, пришёл однажды Репин к Сурикову, а тот пишет «Утро стрелецкой казни». От полотна жутью веет. Плахи расставлены, виселицы в дымке маячат. Пустые. Посмотрел Репин, поморщился: «Вы бы хоть одного стрельца повесили!» Послушался Суриков, повесил пару стрельцов – и тут же замалевал. Потому что ужас ожидания исчез.

Примерно то же самое случилось и со мною. Стоило прозвучать роковому слову «уволен», страхов моих как не бывало. Мало того, я ощутил чувство, близкое к восторгу. Прискорбный факт, что сам я лишаюсь места и снова становлюсь безработным, казался мелким и незначительным по сравнению с моей радостью при мысли, что дура железная наконец-то оступилась.

Развязно ухмыляясь, я вышел в коридор, однако перед дверью Труадия всё же малость перетрусил и решил, что мудрее предстать пред грозны очи невидимым и неслышимым (для себя, естественно, для себя). Убрал звук, убрал изображение и двинулся, так сказать, по приборам, постоянно сверяясь с путеводными стрелками.

Будем надеяться, что мебель в кабинете не переставляли.

На ощупь открыл дверь, вошёл. На бледно-сиреневом фоне возникли две тоненькие красные окружности, напоминающие мишени. Затем сработала распознавалка. Левой мишенью оказался Лёша Радый, правой, понятно, – сам Труадий Петрович. Во рту у меня шевельнулся артикулятор, а в гортани отдалась неслышная дрожь динамика. Затем перед глазами выскочил значок в виде стульчика.

Мне предлагали сесть.

Что ж, спасибо.

Я нащупал нужную бусину чёток и затребовал изображение стула в натуральную величину. Его, и только его.

Посадка прошла успешно.

Мне уже было настолько всё фиолетово, что ни о каких сожалениях, ни о каком самокопании не могло идти и речи. Я удивлялся лишь одному: откуда во мне взялось столько злорадства? Когда накопилось? «Допрыгался, козёл? – с бесстыдным ликованием думал я о своём верном боте. – Ишь! В конкурсе он победил! Начальник отдела геликософии, вы только подумайте! Ну везло тебе какое-то время – по теории вероятности. И на этом основании ты возомнил себя выше Леонида Игнатьевича Сиротина? Да, лентяя! Да, пофигиста! Но человека, чёрт побери, человека! Который, по мнению одного бомжа из пьесы Горького, звучит гордо!..»

Гордиться принадлежностью к роду людскому! К этой раковой опухоли на теле планеты! До чего ж он, гад, меня довёл?

Судя по тому, что левая мишень была обозначена пунктирно, Лёша, по своему обыкновению, молчал. Беседу вёл исключительно Труадий Петрович – непрерывная линия, образующая окружность, опасно тлела алым.

Так прошло минут десять. А может, и больше. На этот раз за временем я особо не следил.

ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ

Это ещё зачем? Мы люди скромные, можем удалиться и на автопилоте.

Я включил изображение и звук.

Труадий Петрович уже не сидел за столом, он стоял. Лёша Радый – тоже. Оба смотрели на меня со странным выражением.

Встал и я.

– Н-ну… – недовольно пошевелив усами, буркнул наконец Труадий. – Будем считать, что ты оправдался…

«Будем» он произнёс как «бум».

– Если бум не поддерживать, он быстро выдохнется, – изрёк бот.

– Тоже верно… – подумав, согласился Труадий.

Глава одиннадцатая

Пару часов спустя в более спокойных условиях я прокрутил весь разговор с начала до конца. В принципе автопилот – идеальный инструмент шантажиста. Скрытая камера, по сути дела.

Интересно, разрешат ли со временем предъявлять подобные записи в суде взамен свидетельских показаний? Видимо, если и разрешат, то не скоро.

Но это, я вам доложу, была сценка! Редкий случай, когда жизнь поднялась до уровня фильма, отснятого талантливым режиссёром.

Нет, я не оговорился.

Попробуйте представить из любопытства, что перед вами не быт, а кино. По молодости лет я довольно часто так развлекался. Попробуйте – и вы ужаснётесь. Принято считать, что чем произведение ближе к жизни, тем оно талантливей. Бред. Страшно представить, какое количество обыденности надо промыть, чтобы получить одну крупицу искусства! Но обыденность в сыром виде… Боже, как отвратительно мы исполняем собственные роли! Станиславский наверняка бы завопил: «Не верю!»

Любительские съёмки чужих застолий и свадеб – видели? Более бездарной актёрской игры, чем в жизни…

Нет, даже не так. «В жизни не видел более бездарной игры, чем в жизни». Да, теперь гораздо лучше. Почти Ежи Лец.

Конечно, бывают исключения. Редко, но бывают. Например, запись, которую я только что просмотрел. Единственная к ней претензия: всё снято с одной точки.

В кадре царил Труадий. Суровое недвижное рыло секьюритиобразного Лёши Радого мелькнуло раза два, не больше. Эпизодник. Статист. Зато какой типаж, какой типаж!..

Итак, запись.

Когда я вошёл, глава ООО «Мицелий», мрачный, даже слегка спавший с лица, нервно елозя мышкой по коврику, считывал данные с монитора. Не удостоив взглядом, велел мне сесть.

Изображение нелепо мотнулось.

Безобразная операторская работа!

Затем Труадий прекратил мучать оргтехнику, поднял на меня траурные запавшие глаза и стал держать паузу. О как он её держал! Сиди я перед ним собственной персоной, скончался бы в судорогах уже на третьей секунде. Но перед Труадием сидел бот, безмозглая железяка, гипнотизировать которую безнадёжно в принципе. Вы никогда не пробовали убить кирпич морально? Попробуйте. Вас это многому научит.

Тем временем истекли положенные на паузу шесть секунд.

– Какие-либо проблемы, Труадий Петрович? – осведомился бот.

Труадий чуть отшатнулся и посмотрел на меня с восхищением. Почти влюблённо. С такой волшебной наглостью ему наверняка ещё сталкиваться не доводилось.

– Только не надо прикидываться, Лёня, будто сам не понимаешь, что ты наворотил в наше отсутствие, – зловеще-вкрадчиво молвил он. Было, однако, видно, что геликософское моё спокойствие его смутило. Перед ним явно сидел ни в чём не повинный сотрудник. Либо не сознающий своей вины по крайней тупости. – Ты сломал нам всю стратегию, Лёня. Стратегию, которую мы выстраивали несколько лет… В самом деле не понимаешь? – с сочувствием переспросил Труадий. – Ладно. Тогда давай сначала…

Говорил он долго и хорошо. Правда, я почти ничего не уразумел. Бот – тем более.

Красивое слово «стратегия». Не хуже, чем «геликософия».

Та часть информации, которую мне удалось усвоить, заключалась, насколько я могу судить, в следующем: в итоге деятельности отдела мелкие, зависящие от нас фирмы каким-то образом оказались за бортом (за бортом чего?), зато наметился альянс со злейшими конкурентами.

Вот к чему, оказывается, приводит бездумное нажатие на кнопки.

– Что скажешь, Лёша? – неожиданно повернулся Труадий к своему заместителю.

Тот отозвался не сразу.

– Прибыль возросла, – глухо и отрывисто сказал он.

– Разве?.. – Владелец «Мицелия» снова схватил мышку и принялся терзать компьютер. – Да… немного… – несколько озадаченно проговорил он наконец. – Но, во-первых, прости, не вижу пока причинной связи. И потом… разве дело только в прибыли?

– Да, – сказал Лёша Радый.

– Ну, не знаю! – Труадий Петрович откинулся на спинку кресла. Был очень недоволен и раздосадован. – Может быть, я старомоден, Лёша, может быть… И всё-таки моральные обязательства перед партнёрами…

Он не договорил и, осунувшись, пристально всмотрелся в монитор.

Истекли шесть секунд.

– Могу я чем-нибудь помочь, Труадий Петрович? – осведомился бот.

Тот диковато взглянул на меня и не ответил. Не до того ему было.

Потом они заспорили с Лёшей Радым. Вернее, спорил Труадий, а Лёша односложно возражал. Разногласие касалось старой стратегии: восстанавливать её, болезную, или же доламывать до конца? А тут ещё выяснилось, что в результате моих и ботовых проказ наш основной конкурент оказался в зависимом от нас положении. Не в прямой, конечно, зависимости, но тем не менее…

Решили доламывать.

Потом оба зачем-то встали и с интересом посмотрели на меня.

Дальнейшее известно.

– Будем считать, что ты оправдался… – буркнул Труадий Петрович.

Кто оправдывался? В течение всего разговора бот произнёс две, повторяю, две ничего не значащие фразы: «Какие-либо проблемы, Труадий Петрович?» и «Могу я чем-нибудь помочь, Труадий Петрович?».

И всё!

* * *

Что я сейчас перечитываю? Как ни странно, «Войну и мир» Льва Николаевича Толстого. Книгу из школьной программы. И перечитываю, представьте, с болезненным интересом.

Роман, конечно, неудачный. Да он и не мог быть иным, ибо граф поставил перед собой задачу, посильную разве что Господу Богу. Показать, каким образом крохотные поступки отдельных людей складываются в ком исторических событий, слепо катящийся в никуда и давящий тех самых людей, чьими крохотными поступками он был нечаянно создан.

Как катится и как давит, изображено убедительно, а вот как складывается, честно сказать, не очень. Толстой и сам это видел, почему и перемежал описания откровенной объясниловкой. Всё, что не могло быть передано средствами художественной прозы, он излагал впрямую.

Эта-то объясниловка (на редкость местами скучная) и привлекла на сей раз моё внимание. Раньше я её большей частью пропускал.

Перечитывать начал почему-то с третьего тома и вскоре был поражён следующей крамольной фразой:

«Не только гения и каких-нибудь качеств особенных не нужно хорошему полководцу, но, напротив, ему нужно отсутствие самых лучших, высших, человеческих качеств – любви, поэзии, нежности, философского пытливого сомнения».

Стоп, холодея, подумал я. Да ведь это он о боте! Ни единого человеческого качества – и победы, победы, победы… Одни победы.

С замиранием двинулся дальше и через сотню-другую страниц набрёл на простое и ясное истолкование последних событий моей жизни:

«Наполеон делал свои распоряжения, которые или уже были исполнены прежде, чем он делал их, или же не могли быть и не были исполняемы».

Вот она, механика его успеха. Я не о Бонапарте, разумеется, я о боте.

Все его решения, выбрасываемые вслепую, оказываются на поверку либо неизбежны, либо невозможны. Он просто сыплет ими, никак не отбирая. Отбор за него производит жизнь.

Минутку, минутку! А чем же тогда объяснить мои неудачи, когда я пытался вмешаться в его действия, так сказать, с позиций разума?

Ответ обнаружился на первых страницах четвёртого тома.

Жутковатый ответ:

«Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью».

Ну спасибо, Ваше Сиятельство Лев Николаевич! Благодарим покорно за науку, как говаривали высеченные на конюшне мужички…

* * *

Кажется, я сообразил наконец, в чём секрет его обаяния. Он не задаёт вопросов! Только в случае паузы – для поддержания разговора. Всякие там требования пароля при загрузке, само собой, не в счёт. Это же идеальный мужчина, мечта всех женщин. И не только женщин. Подумайте сами: кто никогда ни о чём не спрашивает? Только тот, кому всё известно заранее.

Представьте такую личность, и вы невольно ощутите священный трепет. Вот кто должен стоять во главе государства!

А то, что он всё делает невпопад… Ну так великие люди всегда всё делали невпопад. Потому они и великие.

* * *

Но что меня ждало в тот день дома! Что меня ждало дома!

– Как ты мог?! – кричала Артамоновна. – Как ты мог?!

На глазах её закипали слёзы.

Эдит Назаровна испуганно прижухла в своей комнатёнке.

Напрашивался привычный выход – слинять в бледную сирень и переждать там гнев супруги. Однако меня разобрало любопытство: а что я мог-то? Или бот опять какое-нибудь чудо отчеканил?

Я нащупал первую бусину чёток и отключил автопилот. Чтобы не влез ненароком в семейную склоку.

– Так, значит, он купил тебя? – Бледная от ярости, Ева выхватила из пачки тонкую сигарету, защёлкала пальцами. Я вручил ей зажигалку. Пока ещё ничего не было понятно, но, кажется, меня обвиняли в чём-то очень и очень серьёзном. – Ты с самого начала знал!.. – Она прикурила и неистово замахала ладонью, отгоняя дым. – Знал – и принял в этом участие! Как ты мог?!

Ага… Ну вот уже кое-что проясняется. Меня купили. Кто меня мог купить? Кто этот оригинал?

Ну, натурально, Труадий Петрович!

Так. Купил. И что?

– Ты же всегда завидовал мне! – заходилась Ева. – Завидовал и ждал момента! Дождался? Дожда-ался…

Что происходит, чёрт возьми?

И я прямо спросил, что происходит.

Все оскорбления, просыпавшиеся на мою бедную голову, я повторять, конечно, не собираюсь. Скажу только, что были они обидны и несправедливы. Кроме одного: нашими совместными с ботом усилиями мы, оказывается, не только сломали выработанную Труадием Петровичем стратегию, но и как-то там подставили Еву.

– Дура я, дура! – горько кривя рот, причитала она. – Сама же, сама тебя туда толкала…

– Ты?! – не поверил я. – Когда?

До сего момента я изо всех сил подражал боту: старался соблюдать спокойствие, не чувствовать за собой никакой вины и ничему не удивляться. Но это же невозможно!

– В тот день, когда тебя уволили! – Промахнувшись, она сломала сигарету о донышко пепельницы, запалила новую. – Ты ещё понятия не имел, что такое геликософия. А я тебе всё объяснила! Сказала, что Труадий подыскивает начальника отдела. Посоветовала принять участие в конкурсе. Свела тебя с ним. Притащила к нему в гости… У, дура!

Ну вот. Кажется, у меня отбирают единственную в моей жизни заслугу. В кои веки раз проявил инициативу – и здравствуйте вам, утверждают, будто и тогда действовал из-под палки! И главное, твёрдо убеждена, что так всё оно и было…

А поди проверь! Будь я ботом ещё до падения в траншею… Хотя и это бы не помогло. Записи, не имеющие отношения к типичным ситуациям, хранятся в памяти трое суток, потом стираются. Как в камерах слежения.

Поражаюсь людям, уверенным в истинности своих воспоминаний. Сам я не верю воспоминаниям ни на грош. Как вы уже, наверное, обратили внимание, читать я не люблю – люблю перечитывать. Из чисто эгоистических соображений. Читаешь-то книгу, а перечитываешь-то себя. Ещё одна похожая страсть – обожаю пересматривать фильмы, которые нравились в юности. Смотришь – и глаза хочется протереть: всё же было не так! И эта сцена, и эта… А этой вообще не было!

Теперь представьте, что вам прокрутили эпизод из вашего собственного прошлого. Ручаюсь, реакция будет та же самая.

Не так всё было!

– Ева, – беспомощно сказал я. – Ева… Я просто не знал…

– Не знал, как называется моя фирма?

– Нет, я… Я понятия вообще не имел об этом решении…

И, бот свидетель, вправду не имел. Я даже не имел понятия, о каком решении речь.

Она уничтожила меня взглядом:

– Не ври! Я только что всё выяснила! Решение принимал один ты! Остальные были на Крите!

Ну почему, почему стоит только высунуть нос из виртуальной своей скорлупы, как тут же хочется сгореть со стыда? К чёрту! Всё к чёрту!!! Сам наворотил дел – пусть сам и разбирается.

Здравствуй, бледная сирень, голубой палисад…

Ну вот. Здесь нас с тобой никто не тронет, не обругает, не подведёт под издёвку чёрной правды… которая страшнее клеветы… Так, кажется, у поэта?

Лучшим выходом из гнусного этого положения мне казался такой: бот, по своему обыкновению, сейчас поведёт себя крайне бесстыже и Ева просто выставит меня за дверь. Раз и навсегда. А что ещё делать с Иудой? Надо же! Слить фирму жены за тридцать сребреников жалованья… Или что я там с её фирмой сделал?

ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ

Мог бы и не напоминать. Я уже и сам чувствовал, что меня куда-то неистово тащат за руку. Должно быть, в направлении порога. Куда ещё? Сложность, однако, заключалась в том, что вернуться в зримую реальность можно было лишь с помощью чёток, а чётки находились в той самой руке, за которую волокли.

Вскоре меня развернули рывком, возможно для нанесения хорошего пинка в крестец, однако вместо этого повалили на что-то упругое, обширное, оказавшееся впоследствии нашим супружеским ложем, и впились в мои губы жарким влажным поцелуем. Артикулятор дёрнулся, но безуспешно.

Зато правая рука наконец-то получила свободу – и я смог вернуть себе зрение и слух.

Меня уже раздевали.

– Что ж ты сразу не сказал?.. – страстным прерывистым шёпотом вопрошала Артамоновна, сдирая с меня рубашку и принимаясь уже за брючный ремень, на котором, кстати, крепился футляр с коробочкой. – Родной ты мой…

Самое обидное, что во время всей этой суматохи я, видать, нечаянно придавил не ту бусину, полностью отключив запись. Поэтому не спрашивайте, что он ей такое сказал. Не знаю. А хотелось бы.

Внезапно Ева запнулась, широко раскрыла глаза.

– Ты ведь всё исправишь, да?.. – спросила она с надеждой и страхом. – Ты меня так не бросишь… Ты поможешь мне, правда?..

Глава двенадцатая

Без позору рожи не износишь.

Однако в ту пору, когда Владимир Иванович Даль подслушал и записал эту народную мудрость, автопилота ещё не придумали.

Мои постоянные уходы в непрозрачку не то чтобы участились, нет, они сменили причину. Если раньше меня туда гнала скука окружающего мира, бессмыслица его, глупость, ханжество, то теперь я именно уберегал от позора собственную рожу.

Чем-то я напоминал себе героя анекдота советских времён, кидавшегося валенком в седьмом отсеке атомной подводной лодки, где якобы располагался пульт управления баллистическими ракетами. Где-то рушились фирмы, ломались судьбы, а виноват в этом был я, кидавшийся валенком.

С другой стороны, фирмы – чужие, судьбы – чужие. Неизвестные, незримые. Кто знает, сколько незримых живых существ мы давим насмерть каждым своим шагом? На всех, знаете, жалости не хватит. Да и не хочу я жалеть этот мир. Он же нас не жалеет!

Другое дело Ева. Еву надо было выручать.

Как я ей иначе в глаза смотреть буду?

* * *

Новая стратегия строилась на руинах старой. Шилась на живую нитку. Каждый день приносил неожиданности, и не все они, как я догадываюсь, были приятны. Руководство отложило туристический набег на Барселону. Перед глазами то и дело вспыхивало опостылевшее «Желательно личное присутствие».

Вставал и шёл, ломая голову, как настроить бота на разговор с Труадием насчёт Артамоновны. Закавыка в том, что автопилот по умолчанию работает исключительно вторым номером. Сам он инициативу ни за что не проявит, для этого необходимо вмешательство человека. А я не программист, я ламер… Или лузер? Не помню. Словом, кто-то из них двоих…

Впору было звонить Олжасу Умеровичу.

Я и позвонил. Выслушал череду длинных гудков. Странно. Время вроде не обеденное…

Тогда, может быть, просто выставить для Евиной фирмы благоприятный режим? Ни с кем не согласовывая. Раз и навсегда. И дело с концом! Но я теперь пребывал под колпаком у Петровича, а он воробей стреляный – тут же заметил бы изменение политики в отношении одного из партнёров.

К счастью, всё утряслось само собой.

– Н-ну… – язвительно молвил Труадий. – Молодой ты наш империалистический хищник! Всё понимаю. Одних разогнал, других пригрёб… Но жену-то зачем приложил? Пробки перегорели? Что за ход?

Хороший вопрос.

– Хода нет – ходи с бубей, – ответил динамик.

Труадий взглянул на меня едва ли не с испугом. Если я во имя дела даже предприятие законной супруги не пощадил, то чего же от меня в таком случае ждать остальным?

– Послушай, Лёня, – несколько нервно заговорил он. – Если ты за что-то подобным образом мстишь Еве, то должен тебе сказать… Я не для того основывал «Мицелий», чтобы ты с его помощью сводил какие-то свои счёты с женой…

– Ещё и с женой, – подтвердил динамик.

После таких слов мы с Петровичем оторопели оба, но, вероятно, по разным причинам: мне ответ показался слишком неожиданным даже для автопилота, а уж какой смысл вложил в услышанное Труадий – не берусь судить. На всякий случай я вызвал распечатку предыдущей фразы. Ну понятно! Концовку её бот распознал как «ещё ты с женой».

– Лёня… – У Труадия даже голос слегка упал. – Ты безжалостен, Лёня… Так нельзя.

Я поспешно отключил автопилот. Вернее, не то чтобы совсем отключил… Пусть пишет, но молча.

– Вы полагаете, Труадий Петрович… – промямлил я, – что для Евы следует сделать исключение?

– И ты об этом спрашиваешь меня?!

Мне стало совсем неловко.

– Я уже и сам думал, Труадий Петрович… Да! Конечно! Сделаем…

– Ну слава богу… – с насмешливым облегчением промолвил Труадий. – Хоть что-то человеческое прорезалось… Слушай, Лёнь! А не слетать ли тебе с нами через месячишко в Испанию? А то ведь так и сгореть недолго на работе.

* * *

Возможно, я ошибаюсь, но такое впечатление, что после моего краткого владычества и последующей стратегической ломки Труадий слегка изменился. Обычная его рассеянная улыбочка, с которой он давал указания сотрудникам, смотрелась теперь несколько застывшей. Приклеенной. В молодости Петрович, как мне кажется, был тот ещё волчара, а барственную личину примерил, лишь убедившись, что его «Мицелий» не по зубам уже ни уголовным рэкетирам, ни государственным.

И всё-таки, думается, в глубине души он по-прежнему полагал себя зубастым и беспощадным. Вот, дескать, похаживаю я среди вас весь такой благостный, подчёркнуто старомодный, церемонный, а изменись конъюнктура – секунды не буду колебаться, ни перед чем не остановлюсь.

А конъюнктура-то, оказывается, давно изменилась!

Какой-то, простите, сопляк, которому дали немножко порулить (даже и не порулить – так, за шишечку штурвала подержаться), резко меняет курс и в итоге оказывается прав. Насколько я могу судить, сделанные ботом ходы были довольно циничны, однако вполне очевидны и, главное, неподсудны. А Труадий их проморгал. Не заметил.

То ли маска приросла, то ли впрямь состарился.

Осмелюсь также предположить, что грызло его теперь ещё одно тайное сомнение: а ну как геликософия – это всё-таки нечто большее, нежели набор звонких нечленораздельных терминов? И я понимаю Труадия. Мне и самому временами так кажется. Хотя, если подумать, нет такого набора терминов (сколь угодно звонких и сколь угодно нечленораздельных), который не смог бы при определённых условиях воплотиться в жизнь. Возьмём американскую мечту. Или, допустим, наш коммунизм…

О так называемых мировых религиях я и вовсе молчу.

А с геликософией, по-моему, совсем просто. Грубо говоря, мой отдел предсказывает будущее. За хорошую плату. А поскольку нашим глубоко научным пророчествам клиенты либо верят, либо делают вид, что верят, заставляя тем самым поверить других, то, предсказывая будущее, мы его, получается, создаём.

Разве не так?

Другое дело, что даже я, начальник отдела, главный оракул, без пяти минут доктор геликософии, понятия не имею, с какого потолка, с какой колокольни эти прогнозы берутся. Из компьютера, говорите? Но к компьютеру-то я сажусь только на автопилоте! Оно мне надо – самому разбираться во всей этой заведомой дури? А уж как автопилот обрабатывает внешнюю информацию… Знаем, видели.

Так что грядущее, господа, одному боту известно.

Кстати, о ботах.

Труадий – не бот. Сто процентов. А вот насчёт Лёши Радого я, честно признаюсь, долгое время сильно сомневался. Судите сами: невозмутим, монументален, говорит редко, кратко, зачастую невпопад. По всем статьям подозреваемый номер один. Потом присмотрелся к нему, прислушался и понял, что нет. Лёша задаёт вопросы, причём не риторические, а по сути.

Стало быть, подозрение снимается. Можете идти, гражданин Радый, вы свободны. Бот заведомо знает всё. Или ничего не знает, что, собственно, одно и то же, ибо исключает какие-либо сомнения.

Был момент, когда я подозревал буквально всех. Всматривался в глаза, хотя мой собственный опыт неопровержимо свидетельствовал о том, что, во-первых, хитрые контактные линзы совершенно неприметны, а во-вторых, пытаться углядеть в них хотя бы отблеск вспыхивающих значков и надписей – заведомо зряшное дело. Не раз проверено самолично перед зеркалом.

Что же касается речи и поведения… Рано или поздно ботоподобный сослуживец (а все они, как правило, ботоподобны) проявлял колебания, любопытство, элементарную трусость, наконец!

Ни то, ни другое, ни третье боту не свойственно.

Кроме того, ни у кого из подозреваемых не наблюдалось в руках чёток или какого-либо другого предмета, которым бы он постоянно поигрывал.

* * *

ПОДЬ СЮДЫ

Дело в том, что политкорректное до идиотизма «Желательно личное присутствие» к тому времени изрядно намозолило мне глаза, и я сменил напоминалку. Теперь она выглядела и выразительнее, и короче:

ПОДЬ СЮДЫ

Согнал с бледно-сиреневых обоев внутреннего мира очередной текст и вернулся в объективную реальность, данную нам в ощущениях.

Прямо перед моим столом обозначилась загорелая сероглазая брюнетка в маленьком чёрном платье. Она смотрела на меня с нескрываемым любопытством. Клиенты так не смотрят. На всякий случай я взял её узкое смуглое лицо в рамку распознавалки, поскольку было не исключено, что бот в моё отсутствие уже беседовал с этой особой, и не однажды.

НЕЗНАМО КТО

Значит, не беседовал.

– Чему обязан? – осведомился динамик.

– Исключительно вашим редким деловым качествам, Леонид, – прозвучало в ответ.

Интонации показались мне удивительно знакомыми. Каждое слово выговаривалось с издевательской тщательностью и неторопливостью.

Пока я вспоминал, кому ещё свойственна подобная манера речи, неизвестная коротко взглянула через плечо на юную сотрудницу (остальные две были в разбеге). Та встрепенулась, испуганно округлила ротик.

– Ой! Меня ж ещё просили зайти… – Схватила сумку, устремилась к дверям, обернулась. – До свидания, Герда Труадиевна! Это вы на Крите так загорели?

Труадиевна?

Я встал.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сказали мы с ботом, помешав друг другу. Кажется, стоило взять беседу на себя. Что я и сделал.

– Не стоит беспокойства, – небрежно отозвалась Герда Труадиевна. – Если мне понадобится сесть, я сяду. – Огляделась. – Так, значит, здесь вы, Леонид, и горите на работе? Сегодня самосожжение ваше откладывается. Ценных сотрудников надо спасать. Я вас забираю.

Интригующее начало.

– Куда, если не секрет?

– На ужин.

– Да, но…

– Папа в курсе.

Не могу сказать, чтобы её бесцеремонность показалась мне очаровательной.

– А в чём смысл мероприятия? – холодно осведомился я.

Однако не на ту нарвался.

– Хочу познакомиться поближе с новым приобретением, – сказала она, дерзко глядя в глаза. – Папа, увы, не вечен, а судя по тому, что он о вас говорит, знакомство нам предстоит долгое.

До того, как я стал ботоносцем, за мной стойко держалась репутация циника. Но подобная прямота высказываний даже меня покоробила. Хотя с дочерьми владельцев заводов-газет-пароходов мне как-то раньше встречаться не приходилось. Вдруг они все такие!

* * *

Пока выбирались из здания, я велел боту развлечь мою спутницу, а сам вышел в Интернет и навёл справки. Наверное, это следовало сделать сразу же, как только меня приняли в «Мицелий». Семью босса рекомендуется знать в лицо.

Тут же обнаружилась масса интереснейших сведений матримониального характера. В законном браке Труадий Петрович состоял трижды. С первой супругой развёлся, вторая умерла, с третьей у него брачный контракт. Герда – единственная дочь от второй жены. Тридцать четыре года. Наследница. Вся в папу: два раза успела побывать замужем. Имеется сын Валерий (двенадцать лет), страдает чем-то врождённым и пребывает в некоем пансионате за дальним рубежом.

Ещё в наследники лезут два отпрыска от первого брака. Упорно, но безуспешно.

Облицованный дубом подвальчик располагался в двух шагах от конторы, так что мы с Гердой Труадиевной добирались до места пешком. Я шёл на автопилоте и сосредоточенно выбирал режим предстоящего разговора. Всё надлежало обставить культурно, даже куртуазно, однако без каких бы то ни было интимных поползновений. Подбивать клинья под будущую хозяйку, во-первых, неэтично, во-вторых, пошло. Сразу вспоминается драматургия Островского: приказчик, ухлёстывающий за дочерью купца, и всё такое.

Впрочем, беседа сложилась вполне дружеская и неожиданно приятная. Язычок у Герды, следует признать, не менее ядовит, чем у папаши. Пару раз я даже вырубал автоответчик и лично вступал с ней в словесное фехтование. По-моему, ей понравилось.

И всё же без бота не обошлось. Герда объявила, что я лечу с ними в Барселону. А мне проще проболтаться несколько часов в самолёте, обмирая на каждом воздушном ухабе, чем сказать кому-либо твёрдое вежливое «нет». Тем более даме.

Впрочем, как вскоре выяснилось, мог бы и не отказываться. Испанию мы с Труадием Петровичем долго ещё не посетим. А Лёша Радый – уже никогда.

Глава тринадцатая

Куда-то мы ехали втроём. Точнее, вчетвером, если считать шофёра. Бот поддерживал беседу, я же с лёгкой душой домусоливал первую редакцию «Войны и мира». В момент категорического императива (ПОДЬ СЮДЫ) я как раз обомлел над невероятной даже для Его Сиятельства фразой: «Статистика преступлений показывает, что человек, думающий, что он убивает свою жену потому, что она изменила ему, исполняет только общий закон, по которому он должен пополнить число убийц в статистическом отчёте».

ПОДЬ СЮДЫ

Не знаю, что побудило автопилот вернуть меня на заднее сиденье серебристого «мерса», но главное я увидеть успел. Впоследствии, во избежание шума, случившееся оформили как дорожно-транспортное происшествие. Но уверяю вас, это была самая настоящая подстава с тараном. Только-только зажёгся зелёный, и мы почти миновали пустынный пригородный перекрёсток, когда давно уже болтавшаяся перед нами одинокая иномарка внезапно притормозила. Притормозили и мы. Практически остановились, став мишенью для тёмной легковушки (потом мне сказали, что это была «десятка» цвета маренго), самоубийственно стартовавшей аккурат с жёлтого на красный.

Потом было установлено, что в нашу переднюю дверцу она вошла уже на скорости под сто километров в час, но в тот миг мне показалось, что катится к нам легковушка медленно и равномерно. Выходит, не врали очевидцы всевозможных катастроф, утверждавшие, будто в моменты опасности происходящее почти останавливается. Говорят, что причиной тому страх. Но страха я не почувствовал вообще. Успел лишь раздражённо подумать: «Ну вот…»

Запомнил самое начало удара и вздувающийся волдырь подушки безопасности за лобовым стеклом идущей на таран машины. Ни грохота, ни скрежета не услышал – очутился вдруг на больничной каталке. Этакая тарантиновщина. Попытался вдохнуть – и был изумлён болью в треснувших рёбрах.

* * *

Здравствуй, родной комплекс! Здравствуй, родной корпус! Здравствуй, родной этаж! Палата, правда, не родная, но всё равно – здравствуй! Народ на койках сменился полностью, однако врачи и медсёстры меня ещё не забыли. Светлоглазая Даша даже взвизгнула слегка, увидев, кого ей привезли. Вот он, новый шанс показать то место, куда её когда-то укусил комар!

Впороли обезболивающее, дышать стало полегче, и я спросил наконец, что с остальными. Ничего особенно хорошего мне сообщить не смогли. Лёша Радый и шофёр Толик в тяжёлом состоянии. В крайне тяжёлом. Собственно, оно и понятно – удар пришёлся в основном на них. С Труадием чуть полегче, но он, оказывается, сердечник, так что тоже картина сложная.

Вот тогда-то и ворохнулся во мне страх.

Поймите, меня впервые в жизни пытались убить. Пусть не персонально, пусть за компанию… Или всё-таки совпадение? Ну не камикадзе же он, не шахид – тот, кто сидел за рулём «десятки»!

Впрочем, как мне потом сказал следователь, с водителем этим история тёмная. История цвета маренго. Абсолютно точно, что уцелел. Спасла подушка безопасности, чьё медленное возбухание я видел собственными глазами. Перекрёсток, как я уже упоминал, пустынный. Те, что сидели в иномарке, вытащили виновника ДТП из разбитой «десятки» и увезли в больницу. Нас не увезли, а его увезли. В какую больницу? Неизвестно. Далее след лихача теряется. Как и след иномарки. А сама «десятка», оборудованная по инициативе бывшего владельца подушкой безопасности, между прочим, к моменту столкновения второй день числилась в розыске.

Какое ж, к чёрту, совпадение?

К счастью, по пятам за нами совершенно случайно следовала машина МЧС. Хорошо, что не катафалк. У похоронных команд несколько иные профессиональные навыки. А спасатели оперативно вскрыли дверцы, вынули наши бесчувственные тела, сделали инъекции, вызвали «скорую» и заодно отсняли на видеокамеру неприятный сюжет, который уже вечером неоднократно прокрутили по местному телевидению.

Да, собственно, в приключении этом загадочно всё. Как вам, например, понравится такое: металлическую фляжку с коньяком во внутреннем кармане пиджака сплюснуло (видно, она-то рёбра и поломала), а хрупкая коробочка на поясе целёхонька. Работает. И линзы на месте, и ушные вставочки. Впрочем, надо будет всё равно, коли случай представился, сходить к Олжасу Умеровичу – пусть проверит как следует. А пока я всю свою механику выключил. Тряхнуло-то её, что ни говори, крепко.

Палату мне отвели почище и попросторнее, чем в прошлый раз. Соседей всего двое, и оба – тоже участники какого-то там ДТП. Мне это показалось странным.

– Здесь что, по специализации раскладывают? В прошлый раз, когда я в траншею провалился, одни только паданцы в палате лежали…

– А как же! – заметил с достоинством сосед, чьи глаза были обведены чудовищными траурными синяками. – Тебя ж не из траншеи, тебя сейчас из «мерса» вынули…

Резонно.

* * *

А за окнами уже вечереет. Я сижу на краю койки, выпрямив позвоночник, потому что лежать больно. К Олжасу Умеровичу, наверное, идти поздновато, а в реанимацию меня, конечно же, не пустят. Прогуляюсь хотя бы по коридору. До лифта и обратно.

Встаю. Выправка у меня гвардейская. Как у Эдит Назаровны. Всё верно: сломанные рёбра – залог правильной осанки. Впрочем, когда делали рентген, сказали, что переломов не видать. Должно быть, трещины.

Будем считать, отделался лёгким испугом. Ушибы – не в счёт.

Осторожно выбираюсь из палаты, достигаю холла, после чего невольно издаю опрометчивый смешок, тут же срывающийся в утробный болезненный стон.

Посреди помещения стоит всё тот же письменный стол, а за ним, вы не поверите, сидит мент с пистолетом. При виде меня служивый встаёт и перекрывает мне дорогу:

– Пожалуйста, вернитесь в палату.

– Это вы здесь из-за меня?!

Выясняется, что да. Пока не отброшена версия криминальной разборки, мою персону будут беречь как зеницу ока.

Нет, но предполагал ли я когда-нибудь достичь высокого статуса Александра-Николая-Эдуарда?

* * *

Плохо. Оказывается, напрочь отвык говорить с людьми сам. Хотя, если честно, я и раньше не шибко это умел. Часов до семи прикидывал, как избежать набега неистовой Артамоновны. Сейчас бы он был совсем некстати.

Наконец придумал и рискнул на пару минут оживить автопилот. В режиме сотика. Позвонил, сказал, что Труадий Петрович попал в больницу и мне придётся побыть с ним здесь до утра. Дипломат. Талейран.

Разумеется, посыпались вопросы, но я прикинулся, будто связь плохая, и отключился.

* * *

Кому ж это мы, интересно, перешли дорогу? Да всем! По сути дела, затеяли новый передел собственности. Многим ли это, скажите, понравится? Странно только, что покушение какое-то непрофессиональное. Обычно стреляют, взрывают. Хотя, с другой стороны, профессионализм-то как раз налицо, поскольку ничего не докажешь. Какое такое покушение? Угнал наркоман машину, не справился с управлением… Опять же таранила нас слегка переделанная «десятка». Вот если бы джип с лебёдкой…

Я бы на месте следователя перепихнул это дело гаишникам.

Чисто ГИБДДически.

Кстати, следователь, посетивший меня утром, так в итоге и поступил, потому что вскоре охрану сняли.

Обретя свободу (она же осознанная необходимость), я впереступочку одолел два лестничных пролёта до нейрохирургии, но, как и следовало ожидать, меня там ни к кому не пустили. Труадий после укола спал, а Лёша с Толиком и вовсе были в реанимации.

Тогда – к Олжасу.

Чтобы лишний раз не беспокоить рёбра колыханием по ступеням, спустился лифтом в приёмный покой, располагавшийся на одном уровне с асфальтом, и оттуда двинулся ко второй хирургии.

Сразу же бросилось в глаза отсутствие среди многочисленных табличек той, что была мне нужна. Кряхтя, взошёл на второй этаж. На двери знакомого кабинетика также ничего не висело, а сама дверь оказалась заперта. На косяке вровень с замком сохранился приклеенный обрывок бумажки.

Что за притча?

– Простите, пожалуйста… – попытался я остановить шедшую вперевалку по коридору матрону в белом халате. – Не подскажете…

Она поставила на пол пластиковое ведро и оперлась на швабру.

– Понимаете… – сказал я. – Тут был кабинет. Видимо, куда-то они переехали…

– Какой кабинет?

– Вот этот. «Ауто-семьсот». Может быть, вы знаете, куда…

– А я тут недавно, – ответила она на все вопросы сразу и, подхватив ведро, поковыляла дальше.

Я ошалело посмотрел ей вслед.

Искать администрацию корпуса, выяснять, куда пропала фирма, у меня бы не хватило здоровья. Пошёл назад, одолеваемый странным ощущением. В природе чего-то не хватало. Аллея. Акации. Корпус. Вроде всё на месте. Потом осенило: перед глазами не возникают направляющие стрелки.

Иди, куда хочешь.

* * *

Выхода нет. Я не могу без автопилота. Все жаждут роскоши человеческого общения, а расплачиваться за неё мне одному. Вести разговор с начала до конца, не имея возможности в любой миг выпасть из него и заняться чем-то более интересным… Мне уже зябко такое представить.

Подсел, как на иглу. Суток не прошло – и уже ломка.

Поднялся к себе на этаж, заперся в умывалке. Раскрыл слегка помятый футляр и принялся за экипировку. Аккумулятор я догадался подзарядить ещё вчера. Снарядившись, подключился, врубил полное тестирование. Длилось оно минут пять, потом выскочило OK. Очень вовремя – в дверь уже заколотили. И не потому, что кому-то приспичило средь бела дня почистить зубы, – нет, это искали меня.

Я позарез был нужен Артамоновне, Герде Труадиевне, двум сослуживцам, одной сослуживице и трём незнакомым молодым людям с угрюмыми каторжными лбами (не от них ли меня доблестно оберегал вчерашний мент с пистолетом?), причём у каждой делегации ко мне имелся разговор, исключающий присутствие посторонних.

Оба моих соседа по палате быстренько всё поняли и смылись погулять. Пока Артамоновна вежливо препиралась с Труадиевной относительно права первой беседы, три незнакомца решили подождать своей очереди в коридоре. Как и сослуживцы с сослуживицей.

Думаете, господа, вы меня застали врасплох?

Отнюдь нет.

Динамик – в порядке, линзы – в порядке, аккумулятор – заправлен, коробочка – на поясе.

Вооружён и очень опасен.

Броня крепка…

Ах, если бы ещё можно было отключиться и от боли в рёбрах!

* * *

Выписали меня в тот же день. Врачи не возражали. Да хоть бы и возражали! Герда Труадиевна передала мне пожелание папы, чтобы в его отсутствие делами рулил именно я. Молодой империалистический хищник.

Главная трудность управления заключалась в необходимости расслаблять лицевые мышцы, что удавалось далеко не всегда: стоило неловко повернуться, как в боку стреляло и мордень у меня непроизвольно подёргивалась. Помыслить жутко, сколько ценных замечаний моего бота было таким образом прервано на полуслове и не дошло до подчинённых.

На следующую ночь, так и не придя в сознание, в реанимации скончался Лёша Радый. Жаль. Мне он очень нравился. Нелюдимый, неразговорчивый, вечно себе на уме. Достаточно сказать, что во время погребальной церемонии я ни разу не отгородился от происходящего непрозрачным фоном. Похороны были грандиозны. Последний раз нечто подобное происходило у нас лет этак десять назад. В принципе, я и сам мог бы догадаться, кто он такой, этот Лёша. Троллейбусное движение пришлось приостановить. За катафалком в два ряда шли траурные иномарки, одна другой круче. И они гудели. В произносимых над могилой речах постоянно сквозила угроза: найдём, отомстим. Присутствовавшая в изобилии милиция прикидывалась, будто ей невдомёк, о чём говорят.

Между прочим, первая надгробная речь была произнесена ботом. Слушайте, эта железяка заслуживает уважения. Конечно, режим «похороны» я задал ему собственноручно, но где он раскопал такой текст? Собственно, сами-то слова были в достаточной мере безлики и приложимы к любому усопшему труженику или, скажем, члену какой-нибудь политической группировки, однако в данной ситуации они обрели неожиданный смысл. «Ты был бесконечно предан нашему делу…» «Ты безвременно покинул нас, но наше дело живо…» Понятно, что составители всего-навсего хотели избежать упоминания о каком-либо конкретном роде занятий, но «наше дело…». Представляю себе, как бы эта речь прозвучала по-итальянски!

Браткам понравилось.

И, смею вас заверить, наше дело действительно живо. Уже на следующий день Лёше Радому нашли замену. Тоже рослый молодой человек, знающий цену каждому своему слову, и тоже с кликухообразной фамилией. Славик Скоба, прошу любить и жаловать.

Правда, по сравнению с Лёшей смотрится он куда мельче и болтливее.

Глава четырнадцатая

Плох Петрович. Совсем плох. Мало того что с ним после столкновения приключилось что-то ишемическое – ещё и инсульт хватил. Иногда вечерами бываю у него дома. Перекосило беднягу, угол рта обвис. Смотрит на меня боязливо, искательно. А говорить с ним на автопилоте – совесть не позволяет. Выдавлю пару сочувственных фраз – и молчу.

Раньше, насколько я слышал, нынешняя жена Труадия и Герда враждовали. Теперь сдружились.

Герда малость осунулась, линия рта стала жёстче, скулы торчат, как у топ-модели. Матовый средиземноморский загар заметно побледнел. Лихими речениями относительно того, что папа-де не вечен, наследница больше не щеголяет. Испугалась.

– Вот так, Лёня, – обессиленно сказала она однажды, когда мы вышли из комнаты Петровича и тихо прикрыли за собой дверь. – А расхлёбывать всю эту кашу нам двоим… Выпить хочешь?

Мы перешли к ней, где Герда Труадиевна опустилась в кресло и указала мне глазами на бар.

– Бьянка? – спросил я, зная уже её вкусы.

– Что-нибудь покрепче.

Достал что покрепче.

– Даже если выходим его, – сдавленно произнесла она, – прежним он уже не станет. А на нём ведь всё держалось. Всё.

Я молча подал ей фужер.

Сделала глоток, закусила губу.

– Пускай он даже в последнее время отошёл от дел. Он – личность. А без него… Это как стержень вынуть. Тем более сейчас… И братики ещё эти опять права качают!

Видимо, речь шла о сыновьях Труадия от первого брака. Не потому ли так резко помирились падчерица и мачеха?

– Хозяйка! – Герда горестно усмехнулась и допила залпом. В фужере зашуршали, захрустели кубики льда. – Владелица! Слушай, ведь я растерялась… Что делать? Ничего не понимаю. Ты сам-то понимаешь?

– Нет, – честно ответил я (автопилот был выключен). – Ещё налить?

– Иди сюда, – надломленным голосом позвала она.

«Подь сюды», – немедленно вспомнилось мне.

Подошёл.

– Поцелуй меня.

Поцеловал.

Ну и так далее. До дома я в тот день, сами догадываетесь, не добрался – сказал, что заночую у Труадия Петровича. Но, с другой стороны, клиньев под хозяйскую дочку я не подбивал. Она сама.

* * *

Такое впечатление, что я теперь тот спасательный круг, за который все цепляются. Собственно, цепляются-то не за меня – цепляются за бота. В безумной нынешней свистопляске он один не впадает в истерику и безмозглым, державным своим спокойствием вселяет в людей надежду. Выплывем. Прорвёмся. Увидим ещё небо в алмазах.

В истерику за него впадаю я, Лёня Сиротин. Но это невидимые миру слёзы. Подслушай кто-нибудь со стороны мои мысли, точно бы решил, что меня пора сдавать в психушку.

Там, снаружи, идёт вовсю передел собственности, ломаются стратегии, учиняются подставы с таранами, а я, отгородясь от угрюмого этого бреда бледно-сиреневой парапетазмой (так, согласно словарю, называется занавес в театре), сижу и рассуждаю чёрт знает о чём.

Русский бес.

Не знаю, с чем это связано, однако русский бес почему-то всегда мелкий. Первым об этом проговорился, ясное дело, Пушкин. От лица Мефистофеля: «Я мелким бесом извивался…» Но пушкинский Мефистофель ещё не совсем обрусел, он – немец. Романтический дьявол. У него плащ, шпага, берет с петушиным пером. Не лебезит, не порет чушь, в опере поёт басом. Хотя нет, виноват, это уже не пушкинский, это гётевский Мефистофель. И булгаковский Воланд – немец. Он сам в этом признаётся.

Не наше это всё, иноземное.

А настоящий русский бес, как мне кажется, возник лишь под пером Гоголя и долгое время прикидывался ничтожным чиновником, покамест не был нечаянно разоблачён Михаилом Чеховым. Когда тот впервые сыграл Хлестакова, публике померещился на подмостках чёрт: ворвался, обморочил, заболтал всех до одури – и сгинул. Причина проста. Михаил Чехов работал над ролью строго по Гоголю, без обычной актёрской отсебятины. Хлестаков и сам не знает, что скажет в следующий миг. Услышал – ответил – забыл.

Чувствуете, куда я клоню?

Раньше я думал: бес.

Теперь думаю: бот.

Бес – бот.

Бот – бес.

Недотыкомка.

А знаете, что в русской литературе есть ещё два персонажа, чья речь – точное подобие речи Хлестакова? Дробят языком, сыплют словами, не задумываясь о смысле. А в результате околдовывают людей, и что хотят с ними, то творят. Два пустозвона, два болтуна.

Не догадались ещё, кто такие?

Первый, разумеется, Петруша Верховенский из романа Достоевского (а роман-то, кстати, называется «Бесы»). Второй – Коровьев-Фагот из «Мастера и Маргариты». И тоже, между прочим, бес. И тоже мелкий – сравнительно с мессиром.

Правда, в отличие от Хлестакова, эти двое не совсем искренни. Оба слегка прикидываются. И даже не слегка. Верховенский – тот открыто заявляет: «Но так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный, так почему мне им не воспользоваться искусственно? Я и пользуюсь».

И чем же он вам после такого признания не бот?

И чем я сам теперь отличаюсь от этих трёх инфернальных персонажей? Наличием коробочки на поясе? Или количеством и частотой произносимых слов? Ну так это регулируется.

Я одержим ботом, как иные одержимы бесом.

О, эта притягательная сила бездарности и бесстыдства! Как она стремительно возносит нас на вершину жизни, как неудержимо толкает вверх по карьерной лестнице!

Странно. Не верю ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай, а сам, между тем, рассуждаю о сатанинской сущности бота.

* * *

И всё-таки как это ему удаётся?

В пору моего студенчества большой популярностью пользовалась такая игра: одного из компании выставляли за дверь, сказав, что, пока он там будет стоять и не подслушивать, мы ознакомимся с некой историей, которую ему по возвращении в комнату придётся восстановить, задавая по очереди каждому из нас простые вопросы. Возможные ответы: «да», «нет», «не имеет значения».

Разумеется, никакой истории не было в природе, а сама игра представляла собой тайное издевательство над тем, кого выставили за дверь. Если вопрос оканчивался на гласную, следовало отвечать «да», если на согласную – «нет», на мягкий знак – «не знаю» или «не имеет значения».

Иными словами, задающий вопросы, по сути, придумывал историю сам и забредал чёрт знает куда, ведомый своим злокачественным воображением.

Удивительнейшая порой складывалась похабель.

Смеяться уставали.

Правда, каждый раз требовалась новая жертва. Дважды не обманешь.

Собственно, я это к чему?

Да к тому, что бот выкидывает ответы примерно по тому же принципу, а окружающие, в меру своей испорченности, творят истории, творят кумира и ещё бот знает что творят. Хотя даже бот не знает.

За него, как видим, думает социум.

Впрочем, помню случай, когда нам, студентикам, повеселиться так и не удалось. Выставленный за дверь отличник, вернувшись, спросил:

– Это трагедия?

– Да.

– Это трагедия Шекспира?

– Да.

– Это «Ромео и Джульетта»?

Мы ошалело переглянулись. Да. А что ещё отвечать? Отличник пожал плечами и негодующе осведомился, в чём прикол.

Но отличники – они ж сами отчасти боты. А некоторые теперь даже и не отчасти.

* * *

Через пару дней секретарша-референт Лера вынула меня из бледной сирени и сказала, что ко мне товарищ из милиции. Ага, подумал я, кажется, нашёлся наш камикадзе из «десятки» цвета маренго. Бедняга. До суда точно не доживёт.

– Пусть войдёт.

Вошёл некто незнакомый. Тот, что посетил меня в палате, был маленький, плотный. А этот – длинный, жилистый, с тяжёлой челюстью.

– Здравствуйте, – приветствовал вошедшего бот. – Садитесь. Слушаю вас.

Верзила сел. Представился и был внесён в распознавалку.

– Леонид Игнатьевич, – сказал он. – Скажите, не знаком ли вам такой Олжас Умерович Курбангельдыев?

На долю секунды я оцепенел, потом сунул руку в правый боковой карман пиджака, где лежали чётки, и на всякий случай отключился.

– Олжас Умерович?..

– Курбангельдыев.

– Это…

– Оператор фирмы «Ауто-семьсот». Филиал у них находился в больничном комплексе. Вторая хирургия…

– Да, я заходил туда пару раз, но… Откуда вы…

Товарищ из милиции открыл папку и достал мою визитную карточку.

Всё правильно. В тот день меня расковывали из гипса. А избавившись от лангетки, я пришёл похвастаться победой в конкурсе и оставил Олжасу Умеровичу свежеотпечатанную визитку. Помню-помню…

– Вы заходили, – удовлетворённо произнёс товарищ. – Зачем?

– Просто из любопытства. Расспросить. Увидел табличку – зашёл… Предпочитаю, знаете, быть в курсе технических новинок. А то лежишь с переломом, заняться нечем…

– То есть его клиентом вы не были… – с некоторым разочарованием подвёл он итог.

Последовала выжидательная пауза. Я молчал.

Всё-таки кое-чему у бота научился.

– Что ж, ваше счастье…

– Простите, – не понял я. – А собственно, в чём… Что произошло?

А произошло, оказывается, вот что: в недрах прозрачной, как слеза христианского младенца, фирмы завелась группа проходимцев, вживлявших доверчивым клиентам на свой страх и риск бэушные, поеденные вирусами автопилоты. Или автопилоты с драными программами. Видимо, такое тоже возможно. А целенькую аппаратуру гнали налево.

– Налево – это куда? – перебил я.

– В данном случае своим собственным клиентам. Иногда весьма высокопоставленным…

– Кому, например? Или это служебная тайна?

– Да нет… – Товарищ из милиции усмехнулся. – Какая ж тайна, если уже все газеты трубят! Тот же Очипок, скажем…

– Это… наш бывший мэр? Который сейчас под следствием?

– Он самый… Только под следствием-то он, понятно, не из-за этого…

– Я знаю.

– Ну вот… Представьте, вживили и ему незаконным образом, как раз перед выборами, причём такое новьё, что круче не бывает…

– И?!

– Обстоятельства выясняются…

– А Олжас?

– Умерович? Сбежал. Как почуял, чем пахнет, так и сбежал. Да и чёрт бы с ним, между нами. А вот то, что он жёсткий диск вынул с адресами и фамилиями потерпевших… Собственно, всё, что осталось, – это ваша визитная карточка. Попробуйте припомнить, Леонид Игнатьевич! Может, пока вы с ним общались, кто-нибудь ещё в кабинет заходил…

* * *

Проводив представителя органов, я велел Лере никого ко мне больше не пускать и подсел к компьютеру. Влез в Интернет, проглядел местные новости, в частности скандал с левыми ботами. Да. Всё обстояло именно так, как было сказано.

Запустил руку в боковой карман пиджака, потрогал чётки, но включать не стал. Побоялся.

Печально, но, кажется, мне всучили именно бракованный автопилот.

Да-да-да, все странности сложились воедино, образовав непротиворечивую, хотя и безотрадную картинку. Подозрительная обстановка в кабинете Олжаса Умеровича, отсутствие ассистента, операция, проведённая в условиях, близких к нелегальным, небрежность консультаций… Это не говоря уже о многочисленных ботовых глюках, которые я по наивности воспринимал как нечто должное.

У, суки! Меня уже душила злость: на жулика Олжаса, на бывшего мэра Очипка, на Александра-Николая-Эдуарда, на себя самого. Даже на следователя, раскрывшего мне глаза. Мог бы, между прочим, и не раскрывать.

Душила, но как-то, знаете, недодушивала. Копошилось в мозгу некое соображение, мешавшее до конца излиться моему справедливому гневу.

Ну-ка, давай по порядку.

Допустим, следствие не ошиблось. Стало быть, пока я был оглушён веселящим газом, мерзавец в белом халате подменил мне металлическую коробочку, а мою отложил, скажем, для очередного ворюги-мэра.

И что в итоге?

А в итоге мэр под следствием. Чего никак не скажешь обо мне.

Оч-чень интересно.

Не предположить же, в самом деле, что влиятельнейшему в ту пору Очипку тоже впарили нечто драное! Это нужно жизнью не дорожить, чтобы такое проделать.

В течение нескольких минут я перебрал и отбросил как заведомо фантастические ещё несколько версий. К примеру: Олжас по запарке забыл, где у него какие лежат комплектующие, и, перепутав, всё-таки поставил мне лицензионный продукт.

Бред.

Жулики в таких случаях не ошибаются.

Значит, всё-таки бот у меня с брачком.

И что?

Самое время вспомнить, сколько народу в стране работают на компьютерах левой сборки и пользуются драными программами. Успешно, обратите внимание, работают! Наверное, то же самое и с ботами.

Полвывода есть.

Но не больше. Таким образом, можно объяснить лишь то, что произошло со мной. А как прикажете истолковать историю с бывшим мэром?

Соблазнительно предположить, что бракованный бот куда лучше приспособлен к бракованному социуму, нежели исправный. Хорошо, согласен, далеко не всякий бракованный бот! Но меня и не интересуют всякие. Меня интересует только мой собственный.

Тогда чего я, спрашивается, дёргаюсь?

* * *

Однако остаётся другой (и давний) вопрос: а что же остальные не обзавелись автопилотами? Я имею в виду, те, у кого имелась такая возможность. Труадий, Лёша, царство ему небесное, тот же Александр-Николай-Эдуард! Почему он так запросто взял и одарил меня всей этой фурнитурой, вместо того чтобы вживить её себе? Знал, что программное обеспечение – драное?

Почему из ботовладельцев мне известен один Очипок, и тот под следствием?

Предвидели, чем дело кончится?

Оно ещё не кончилось.

И неизвестно, чем кончится.

Было бы остроумно предположить, что бот рассчитан лишь на честную жизнь, а стало быть… Увы, нет. Ни на что он не рассчитан. Он рассчитан на выбрасывание готовых ответов втёмную. На поддержание беседы в то время, как его владелец смотрит какой-нибудь там, извините, блокбастер. Эта дура железная самые простые слова путает! Где ж ей отличить законное деяние от правонарушения? Тем более в наши-то времена!

Возвращаться к версии о том, что бракованный бот может быть в чём-то круче лицензионного, я тоже не собираюсь. Хотя поначалу она показалась мне любопытной. Сгоряча. Ну, допустим, не фурычат кое-какие функции. И что? Если это преимущество, то, значит, чем примитивней автопилот, тем легче живётся его хозяину. Извините, не верю. Теряется смысл разработки более сложных и дорогих моделей.

Мода прошла? Тогда бы за компанию с ней накрылась медным тазиком и фирма «AUTO-700». А она, насколько можно судить, накрываться не собирается. Тазика ещё такого не выросло.

Нет, разгадка, думается мне, в ментальном, если можно так выразиться, шовинизме. Нормальным людям проще допустить мысль о разумности шимпанзе, чем о том, что бот может преуспеть в делах лучше их самих. Вот и пользуют автопилоты только для развлечения, наравне с музыкальными центрами и домашними кинотеатрами. А стоит коснуться чего-либо более серьёзного, берут технику под жёсткий контроль, как завещал Олжас Умерович, как учит инструкция по эксплуатации.

Это надо быть подобным мне обормотом, чтобы дать боту полную свободу выбора и пустить всё на самотёк. Однако обормоты – народ неимущий. Откуда у них автопилот? Разве что выпадет вдруг невероятный неповторимый шанс – и кто-нибудь сбросит упаковку в овражек.

Чтобы ментам не досталась.

Глава пятнадцатая

Когда автопилот обозначил на бледно-сиреневой тверди тонкую алую окружность и объявил, кто пришёл, мне поначалу подумалось, что распознавалка глючит. Кого угодно ожидал я увидеть в своём кабинете, только не собственную тёщу.

– Эдит Назаровна?!

Да, это была она. Гвардейская стать, седой генеральский ёжик, но такое впечатление, что генерала внезапно разжаловали в рядовые. Выпуклые водянистые глаза обезумели, исполнились слезливого ужаса. Розовый праздничный костюм, на лацкане – одинокая орденская планка. В руках сумочка.

– Лёня… – простонала тёща. – Но может быть, всё-таки стерпится-слюбится?..

Неплохо для начала.

– Да вы присядьте, Эдит Назаровна, – растерянно сказал я, приподнимаясь.

Она присела, достала из сумочки платок. Пошли всхлипы и утирания.

Проклятье! Неужто разведала о наших отношениях с Гердой? Я мигом представил, что меня ждёт дома, и содрогнулся. Ева, надо полагать, ещё ни о чём не знает. Иначе бы пришла разбираться сама. Или… В воспалённом воображении скользнуло поочерёдно несколько совершенно жутких картин – в их числе и Артамоновна, покончившая с собой.

Ну нет, только не это. Если «стерпится-слюбится», значит жива. Кроме того, сначала бы она убила меня. Потом всех остальных. А себя уже в последнюю очередь.

– Душа в душу жили… – подскуливала Эдит Назаровна.

Я вызвал Леру и попросил принести корвалол. Лучше бы, конечно, было обойтись без свидетелей, но Лера, насколько известно, человек верный – под пыткой не расколется. Труадий абы кого к себе не приблизит.

Минут пять, не меньше, мы вдвоём хлопотали вокруг разлюбезной моей тёщи, но старания наши, казалось, лишь ухудшают дело. Нечленораздельные всхлипы переросли в рыдания, подёргивания – в судороги. Наконец я не выдержал и вернулся за стол – вызвать «скорую».

– М-мама!!!

Тёщу смело со стула.

В дверях стояла Артамоновна. Ноздри – раздуты, глаза – беспощадны.

– Ты почему здесь? Я же тебя просила!..

– Так я же… – пристанывала Эдит Назаровна. – Ради вас с Лёней…

– Выйди отсюда, – процедила Ева.

– Лера, – поспешно сказал я, – будьте добры, проводите. Только не в приёмную. Лучше в комнату отдыха…

Включать автопилот не имело смысла. Если схлопочу сейчас по морде, всё равно почувствую.

Тёщу вывели.

Артамоновна дождалась, когда дверь закроется, и повернулась ко мне:

– Давно она тут?

– Да нет… – замялся я. – Минут пять…

– Сильно шумела?

– Совсем не шумела… А мм… собственно, э-э…

– Всё в порядке, – заверила Ева. – Бумаги оформлены, твоё участие не потребовалось. Вот…

И она положила документы на стол.

Это было свидетельство о расторжении брака.

Я не поверил и перечёл снова.

– Что-нибудь не так? – встревожилась Ева.

– Погоди… – пробормотал я, неловко присаживаясь в своё кресло и по-прежнему не сводя глаз с бумаг. – То есть… Как это? Так вот просто…

– Мы же обо всём договорились, – со сдержанным недоумением напомнила она. – Разводимся. Ты женишься на Герде. Становишься совладельцем «Мицелия». А моя фирма сливается с твоей на правах филиала… Что с тобой? Лёня! Тебе плохо?

– Сейчас… – просипел я. – Сейчас…

Сунул руку в боковой карман и нащупал нужную бусину чёток.

* * *

Скучно да и противно описывать мои душевные конвульсии по этому поводу. Пропустим их.

А я-то, наивный, полагал, что готов к любой неожиданности. Вот тебе и готов! Взяли и развели. Во всех смыслах.

Нет, я вполне понимаю внутреннюю логику происходящего: при нынешнем шатком положении дел многим кажется, будто один Леонид Игнатьевич Сиротин способен удержать «Мицелий» на плаву. Стало быть, надобно Леонида Игнатьевича привязать покрепче, а то ведь перекупят, переманят.

Но какова Ева! А каков я? Прожить вместе почти четырнадцать лет и лишь теперь сообразить, что муж для неё – не более чем повод к действию! Уволили – принять на работу. Сломал руку – отвезти в больницу. Подставил фирму – затащить в койку. Сошёлся с Гердой – выгодно развестись.

В счёт идут только события. А в промежутках между ними Лёня как бы и не существует.

Спрашивается, кто из нас двоих бот: я или она?

В итоге я до такой степени взбеленился, что даже пренебрёг собственным бракосочетанием, умышленно воплотив в жизнь старую поговорку «Без меня меня женили». Я чувствовал, как на палец мне навинчивают обручальное кольцо, вслепую целовался с новобрачной, а сам тем временем с особо извращённым удовольствием смотрел старый, ещё чёрно-белый «Развод по-итальянски».

Конечно, я мог бы в знак протеста отколоть что-либо и в первую брачную ночь, скажем, придать Герде внешность какой-нибудь порнозвезды (есть такая функция), но это бы уже было чересчур. Тем более что из нас троих она в этой истории, пожалуй, виновата меньше всех.

Хорошо хоть обошлись без пышных церемоний. Венчание и свадебное турне решили отложить до лучших времён.

* * *

Забавно, однако с тех пор, как жулик в белом халате научил меня задавать непрозрачный фон, я стал меньше курить. Нет, конечно, обозначить пепельницу кружком или даже сделать её видимой труда бы не составило, а уж фильтром мимо губ тем более не промахнёшься, но мне, как выяснилось, необходимо созерцать выдыхаемый мною дым. А без этого курево не в кайф.

Зато к дурным привычкам прибавилась ещё одна. Её можно было бы назвать нарциссизмом, касайся она лично меня. Но она касается бота. Как я уже упоминал, аудио- и видеозаписи хранятся в памяти трое суток, потом стираются. Так вот, их, оказывается, можно сбрасывать на диск, на флешку, на какой-либо иной носитель информации. Чем я в последнее время и занимаюсь.

А в свободное время просматриваю. Не целиком, конечно. Целиком – это жизни не хватит. Приёмы примерно те же, что при прогоне видеофильма: можно перескочить вперёд, назад, увеличить или уменьшить скорость, наконец, просто остановить особо прекрасное мгновенье для более пристального изучения его.

Клянусь, ни одно кино не захватывало меня до такой степени.

Поначалу интересы мои были, так сказать, познавательно-эстетические. Лица своего я, само собой, не видел, зато прекрасно видел лицо очередного собеседника, видел, как оно меняется после каждой ботовой фразы. Динамик, по обыкновению, порол откровенную чушь, голос звучал на редкость мерзко. Причина, как мне кажется, проста: программа чисто механически перекладывала надиктованные кем-то изречения на мой тембр.

Наконец я не устоял и велел повесить в своём кабинете зеркало – как раз напротив стола. Появилась возможность не только слышать, но и наблюдать себя, одержимого ботом.

Лучше бы я этого не делал. Угнетающее зрелище. Неподвижная надменная физия, шевелятся одни губы. Ненавидимый мною тип руководителя. Ничтожество, а уж мнит-то о себе, мнит! Властитель судеб. Через губу ведь, гад, не переплюнет.

Так вот, значит, кто вам нужен, ядовито думал я. Вот этот зомби, да? На фиг вам сдался Лёня Сиротин? Что вообще такое Лёня Сиротин – с его юморком, с его ехидцей? С его голосом, с его логикой, с его кровью в жилах, наконец! А этот… Слушайте, он даже не мертвец! Мертвецом можно назвать лишь того, кто раньше был живым. А бот не жил ни секунды. Механизмы не живут. Он даже не мыслит!

Что ж, примите свой идеал, господа. Примите и распишитесь.

* * *

Народонаселение наше делится на три части: фантазёры, прагматики и я. Во всяком случае, такое у меня впечатление.

Представителей этих трёх разрядов легко отличить, сунув испытуемому в зубы микрофон и представившись сотрудником местного радио.

– Что бы вы сделали в первую очередь, став нашим губернатором?

Фантазёр честно начнёт перечислять, что бы он сделал в первую очередь. Прагматик, если позволят обстоятельства, просто пошлёт спросившего к едрене фене, поскольку точно знает, что губернатором его не назначат ни при каком раскладе, и нечего зря трепать языки.

Мне близка позиция прагматиков. Беда, однако, в том, что, справедливо послав журналиста в нужном направлении, они тут же выбрасывают дурацкий вопрос из головы и возвращаются к насущным делам.

В то время как тут есть над чем подумать.

Ибо только дурацкие вопросы порождают интересные ответы.

Предположим, некий фантазёр (мы с прагматиками по причинам отсутствия благородных порывов берём самоотвод) и впрямь решит стать губернатором с целью навести наконец порядок. Или, что ещё кошмарнее, восстановить справедливость. Предположим даже, ему удастся достичь вожделенного кресла, скажем, при наличии дьявольского везения годков этак через пять (срок, конечно, смешной, особенно если начинать с нуля, но всё равно предположим).

А теперь представьте: пять лет наш фантазёр варился в местной политике. Пять лет! И что от него нынешнего останется, когда он примет губернаторский пост? Что останется от тех возвышенных желаний, о которых его просил рассказать журналист, сунув ему в зубы микрофон?

Между нынешним фантазёром и будущим губернатором зияет примерно та же пропасть, что между мной и ботом.

И всё-таки ему (фантазёру-губернатору) будет несравненно легче, нежели мне, потому что, изменившись, он не сможет увидеть себя прежними наивными глазами.

Но я-то вижу! Вижу каждый день. Я, Леонид Игнатьевич Сиротин, не утративший ни единого своего убеждения, вынужден постоянно созерцать убожество, именуемое моим именем, фамилией и отчеством. Это пытка.

А уж с каким благоговением именуемое… Славик Скоба – и тот слегка подбирается в ожидании ответа железячки, вцепившейся намертво в мой брючный ремень. Приросла коробочка, стала частью тела. Как мозоль. Как опухоль.

О прочих собеседниках не стоит и упоминать. Я уже ненавижу их лица больше, чем своё собственное. Вернее, не то чтобы собственное… Ну, словом, понятно, о чём я. Гляжу на них и думаю: это же вы, суки, во всём виноваты! Потому что горстка электроники (хотя бы и самой хитромудрой) ни в чём виновата быть не может. Она только отвечала вам наугад, не более того. А вы суетились вокруг неё, вы нарабатывали ей типичные ситуации, на которые она теперь откликается. Это вы своими руками и языками сотворили химеру, ком событий, слепо катящийся в никуда и давящий вас же самих.

Он – это вы.

А вовсе не я.

* * *

Всё. Конец дурной привычке. Не знаю, долго ли продлится моё воздержание, но самоботолюбованием я больше не занимаюсь. Нет, сила воли тут совершенно ни при чём. Я просто испугался.

Как уже вам известно, внимание моё при просмотре записей было приковано поначалу исключительно к выражению лиц, к интонациям, к мелким знакам почтения, пренебрежения, безразличия. Форма, и только форма. А потом меня угораздило вникнуть в содержание одной из деловых бесед бота со Славиком Скобой.

Вот тогда-то и стало жутко.

Пересказа – не ждите. Во-первых, не уверен, что правильно понял все намёки, во-вторых, архив уже уничтожен, поскольку подобная беседа наверняка не была единственной. Как крупный специалист в области геликософии могу лишь предположить, что предстоящий мне виток развития по спирали чреват тремя возможностями:

а) закажут,

б) посадят,

в) обойдётся.

Предпочтительнее, конечно, третья возможность, но именно она-то, как кажется, наименее вероятна.

А самоустраниться нельзя. Разве что физически. Но такой вариант меня ни в коей мере не устраивает. И потом, с чего бы мне бесплатно выполнять чужую работу? Киллерам за неё, между прочим, большие деньги платят.

Взять управление на себя? Как там, помнится, говаривал беглый ныне Олжас Умерович: «Пока всё спокойно – пусть рулит. А когда на посадку идти – пилот штурвал берёт…»?

Извините, в моей ситуации это опять-таки самоубийство.

В случае чего на посадку меня и так отведут.

Ни Лёши, ни Петровича, стало быть отвечать мне одному.

И если бот не выручит – никто не выручит.

Может быть, единственное, что мне нравится в собственном характере, – это умение вовремя зажмуриться. Ну закажут! Ну посадят! Что ж теперь, не жить, раз закажут? Да пошли вы все к чёрту с вашими разборками, откатами, креативами, стратегиями! Все вон! За бледную сирень, и чтобы ни одна падла оттуда не высовывалась!

Будут надевать браслеты – почувствую. А застрелят – так и не почувствую даже.

* * *

ПОДЬ СЮДЫ

Я же сказал, только в экстренных случаях!

ЭКСТРЕННЫЙ СЛУЧАЙ

Меня деликатно берут за оба запястья, сводят их вместе и защёлкивают на них браслеты. Очень неприятное ощущение.

Так быстро?

Единственное, что я успеваю сделать, – это нажатием на бусину стереть записи последних трёх дней, а дальше чётки у меня отбирают. В итоге полная беспомощность. Ни зрения, ни слуха – одно осязание. Узнать хотя бы, что там снаружи: похищение или арест? В следующий миг мне отключают автопилот – и я вновь оказываюсь в своём кабинете, где, помимо испуганной Леры, присутствуют четверо незнакомцев, один из которых облачён в милицейскую форму. Видимо, всё-таки арест.

Выводят, сажают в машину, везут.

Почему-то я очень спокоен. Почти равнодушен.

Хотя пора бы уже и забеспокоиться.

Глава шестнадцатая

Внешнее моё безразличие свидетельствовало отнюдь не о твёрдости духа, как потом утверждали многие, а скорее об угнетённом его состоянии. Ничего хорошего впереди не маячило, отсюда и оцепенение. Было ясно, что своими силами мне из лап правосудия не вырваться. Коробочку вместе с прочими причиндалами изъяли. Возможно, в качестве улики. Оставили только то, что вживлено. Динамик молчит, артикулятор недвижен.

Что я без бота? Ноль без палочки.

Готовиться надлежало к худшему: общая камера, не исключена пресс-хата, наверняка грубое давление на допросах. Поэтому я сразу решил для себя колоться на раз, ни в чём не перечить и подписывать всё не глядя.

К моему удивлению, поместили меня в одиночку. Насколько я слышал, столь высокая честь оказывается лишь парламентариям да бывшим милицейским чинам, но никак не бизнесменам. Ещё больше удивил следователь. Где они его такого раздобыли? Осторожный, как психотерапевт. Каждое моё признание в неведении повергало его в уныние. Нажми он чуть-чуть – и я бы, не колеблясь, взял на себя подготовку террористического акта. Но он не нажимал. Был очень со мною бережен и лишь грустнел на глазах.

– Стало быть, вы и к этому непричастны, – огорчённо констатировал он.

Запираться не имело смысла, и я чистосердечно отвечал: «Да».

Но я действительно ни к чему не причастен! Причастен бот. Не знаю в точности, что он там наворотил за пару последних месяцев, но с какой радости мне за него отвечать морально? Достаточно уже того, что придётся ответить физически.

– Скажите, Леонид Игнатьевич, зачем вы при задержании стёрли свежие записи?

Пожимаю плечами:

– Стёр…

– Не совсем, – с сожалением замечает следователь. – Бесследно стереть что-либо довольно трудно. Как правило, остаются резервные файлы. И скоро мы их восстановим… Может быть, сами расскажете, что там было?

– Не знаю.

– Не знаете?!

– Не знаю.

Со стороны всё, наверное, выглядит в достаточной степени забавно и нелепо, но взглянуть на себя со стороны также нет ни сил, ни желания. Сижу и машинально отвечаю, отупевший, не имеющий возможности спихнуть допрос на бота.

Хочу словарь, крутится в голове. Отняли автопилот – отдайте хотя бы честно украденный мною словарь. Обрыдла мне ваша действительность. Отпустите в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Тогда, кстати, было в ходу изумительное словцо. Фамильяры. Прислуга, посылаемая для заарестования лиц именем инквизиции.

Не отсюда ли такое понятие, как фамильярность?

Это я с перепугу иронизирую. А сам интуитивно ожидаю, что готовится нечто непредставимое. Может быть, уже завтра следователь внезапно сменит личину, рявкнет – и такое начнётся…

* * *

И действительно начинается, правда совсем не то, чего я ждал. Ко мне пропускают адвоката. Старый знакомый. Впервые мы с ним, если помните, встретились ещё в гостях у Труадия. Наш человек. Предвкушающе потирает руки. Говорит, что следствие подставилось по самое не могу. Так и говорит.

Кажется, ему стоит верить. Насколько известно, Петровича он вытаскивал не раз и не два.

Между прочим, принёс газеты. Я просмотрел заголовки. Сидишь вот и ничего не знаешь, а в городе чуть ли не революция – требуют моего немедленного освобождения. «Вечёрка» бабахнула шапку во всю ширь первой полосы: «Рука Москвы?» Обычно я прессу не жалую, но здесь не устоял – прочёл. Узнал о себе много нового. Представьте, я – последняя надежда провинции перед лицом агрессивного столичного бизнеса, беззастенчиво скупающего на корню всё, до чего способен дотянуться. Не зря же два месяца назад имела место откровенная попытка убийства, бесстыдно квалифицированная следственными органами как заурядное ДТП.

Странно, однако о моём недавнем разводе – нигде ни слова. Как и о женитьбе. Впрочем, понятно: всё было проделано настолько тихо, что даже в прессу не просочилось.

Зато местный корреспондент московской «толстушки» откуда-то пронюхал, что я ботовладелец. Заметка глупая. Да и заголовок буквально содран с забора: «Слава боту!»

«Провинциальные новости» немедленно отозвались ехидной статьёй «Озабоченные», где, во-первых, опровергли слух о моём ботстве, во-вторых, особо подчеркнули, что стоит появиться хорошему человеку, как тут же ползут сплетни, будто он бот, а в-третьих, с удовлетворением известили публику об иске, поданном фирмой «AUTO-700» против неполиткорректной столичной газеты. Скорее всего, придётся той раскошелиться на сумму со многими нулями – за моральный ущерб и попытку подрыва деловой репутации. Не они первые.

Напоследок я спросил адвоката, как мне себя вести.

Он сказал, что лучше всего никак.

Стало быть, всё это время я вёл себя правильно.

* * *

Стоило ему уйти, возникло странное ощущение. Померещилось вдруг, что автопилот не отключён. Нет, я не о динамике с артикулятором – оба молчат. И вообще не об изъятой машинерии.

Хотел прислушаться к себе повнимательней, но тут принесли переданный по просьбе узника словарь. Бесценную мою скудельницу вымерших речений. Огладил заклеенный тряпочкой корешок, вдохнул лёгкий аромат тления, открыл.

Фигуралы – осуждённые к сожжению на костре.

Шофферы – разбойники во время первой революции.

Скудельница – общая могила во время сильного мора или по какому-либо несчастному случаю.

И ощущение возникло вновь. Я оглядел стены своей одиночки. Что, собственно, изменилось, кроме непрозрачного фона? Был бледно-сиреневый, стал грязновато-бежевый. Отгородился от мира, сижу читаю. Иногда, правда, требуется личное присутствие. ПОДЬ СЮДЫ. Только уже не в письменной, а в устной форме. Иду, отвечаю не думая, что попало, возвращаюсь в изолятор, продолжаю читать.

А вокруг всё идёт своим чередом. Как прежде, без моего участия. Кипят страсти, кто-то проплачивает манифестации в мою защиту, кто-то оказывает давление на следствие, роет землю Славик Скоба, потирает ладошки адвокат, еле слышно стрекочут клавиатуры ноутбуков – это журналисты стремительно дискредитируют тех, кто посмел лишить меня свободы.

Я сижу на койке, выпрямив позвоночник и слепо уставив глаза в непрозрачный фон. Раскрытый словарь лежит у меня на коленях, а по спине бегут мурашки.

Вы слышите?

Это работает мой бот.

Он исправен. Его невозможно отключить. Разве что уничтожив все его составляющие, но это уже будет геноцид.

* * *

Не удалось вам меня разоружить, милостивые государи. Усилиями социума сотворён кумир. Леонид Игнатьевич Сиротин. Подвижник. Мученик. И горе тому, кто посягнёт на оный истукан! Иными словами, пропасть мне в любом случае не дадут. За несколько месяцев пребывания в «Мицелии» я, как выясняется, стал тем самым стержнем, выдерни который – и всё распадётся. Трудно даже представить, какое количество людей связало своё благополучие с очередным переделом собственности, затеянным нашей фирмой. Моей фирмой.

Это ещё надо осознать.

Следователь с каждой новой беседой становится всё задумчивее. Я уже обнаглел до того, что в любой момент, сославшись на усталость, могу прервать допрос, выставить непрозрачный фон в виде четырёх стен грязновато-бежевого оттенка и перебирать в своё удовольствие редчайшие словесные окаменелости.

Ихногномоника – искусство находить следы.

Арестограф – собиратель судебных приговоров.

Катапонтизм – смертная казнь чрез утопление.

Наконец одним прекрасным утром мне приносят помятый в аварии футляр (откуда взяли?), содержащий недостающие части автопилота.

– Вот, Леонид Игнатьевич, – вздыхает мой ихногномон. – Извините за беспокойство, всё выяснилось, вы свободны.

Он улыбается. Впервые. Видно, что безумно рад сбагрить это гиблое дело, уж не знаю, в чём оно состояло. Не удержавшись, добавляет интимно:

– Зря вы стирали записи, Леонид Игнатьевич. Просмотри мы их сразу, освободили бы в тот же день…

Интересно, кого ж они там такого углядели, что следствие сразу пришлось свернуть?

Сдержанно благодарю, однако доставать из футляра амуницию свою не спешу. Да и стоит ли её теперь вообще доставать?

Пусть отдохнёт.

* * *

На улице начало октября. Бабье лето. Возле проходной толпа человек в пятьдесят. Ждут меня. Самым оперативным оказывается представитель недружественной прессы.

– Как вы сами объясняете ваш внезапный арест и не менее внезапное освобождение?

Мои губы кривятся в усмешке.

– Изучайте протоколы ментовских мудрецов.

Одобрительный смех в толпе. Дружественная пресса стремительно записывает афоризм. Видимо, завтра же бабахнут во всю ширь газетной полосы.

Оказавшийся рядом Славик Скоба оттирает плечом бесстыжего журналюгу и сопровождает меня до машины. Там ко мне с визгом кидаются с двух сторон Герда и Ева. Трудно даже сказать, кто из них целует меня с большей страстью.

Я оборачиваюсь и растроганно оглядываю толпу. Вот он, мой бот. Вот они, двуногие мои чипы, кнопочки, дистанционные пульты, на которые мне даже и нажимать не надо – сами всё сделают.

В группе сотрудников «Мицелия» замечаю искажённую восторгом тугую мордень в лилово-багряных прожилках. Здравствуйте, да это ж Цельной! Мой бывший сосед по палате. Он что, тоже у меня работает? Возможно, пришёл наниматься, был схвачен распознавалкой – и принят. А где в это время находился я? Не иначе в бледной сирени.

Проклятье, а как же его зовут? Впрочем, не суть важно. Главное, чтобы он не забыл, как зовут меня.

* * *

Дома, поприветствовав лежачего тестя, прохожу в одну из ванных комнат, где кладу на стеклянную полку футляр с прицепными железячками.

Ну и зачем они мне теперь?

Поворачиваюсь к зеркалу, всматриваюсь. Здравствуй, Лёня Сиротин. Давненько не виделись. Хорошее у тебя лицо. Мне вообще нравятся живые лица. Это, знаешь ли, большая редкость по нашим временам. Усталые глаза, кривоватая усмешка. Насколько же ты, Лёня, приятнее своего близнеца, надменного ублюдка, что несколько месяцев восседал за твоим рабочим столом! Или за своим? Да, наверное, за своим…

Что нахмурился? А, понимаю! Смутило слово «ублюдок»… Правильно смутило. Это ведь чёрная неблагодарность с твоей стороны. Люди за карьеру душу продают, совесть вымаривают, а ты, дружок, уберёгся. Умудрился, как говаривал Михал Евграфыч, капитал приобрести и невинность соблюсти. А все грехи взял на себя автопилот.

Не собирался ты делать карьеру. Сама сделалась.

Мой взгляд невольно останавливается на футляре.

Спасибо, бот! Спасибо, братишка! Хорошо поработал, но теперь, боюсь, надобность в тебе отпала. Видишь ли, обществу нужен персонально я. Без посредников. Причём не важно, плох ли я, хорош, красноречив, косноязычен, законопослушен, криминален… Ты не поверишь, но без меня уже не обойтись. В этом вся суть.

Подобно Труадию Петровичу в золотые его времена, я могу разглагольствовать о чём угодно, не задумываясь о последствиях. Всё прекрасно идёт само собой. Я достиг таких высот, что мне уже без разницы, с кем иметь дело: с Лерой ли, с шимпанзе ли… В любой момент я могу прервать утомительную болтовню и потребовать одиночества.

Социум, ты – бот! Упал – отжался! Тебе придётся привыкнуть к живому Лёне Сиротину, потому что куда ты, сука, денешься из колеи?

Кто же это меня раньше упрекал, что, дескать, со мной нельзя говорить по-человечески? Вы? Нет? Стало быть, вы? Тоже нет… Значит, почудилось.

Я решительно отправляю футляр в тумбу и снова поворачиваюсь к зеркалу. Открываю рот, выворачиваю губы. Ощупываю изнутри, нахожу крохотный бугорок, ухватываю ногтями…

Ну-ка…

Тяну. Больно. Ещё тяну. Ещё больнее.

Кажется, надорвал слизистую.

Ну да чёрт с ним, с артикулятором. Потом удалим. В любом из филиалов «AUTO-700».

– Лёня…

Дверь распахивается, на пороге Герда, радостная, возбуждённая. В следующий миг глаза её испуганно округляются.

– У тебя кровь на губах!

Криво, с наслаждением усмехаюсь. Хватит мне правильных политкорректных улыбок. Хватит безликости. Пора менять имидж.

– Это кровь брата моего, – мрачно изрекаю я.

Чуть не добавляю: «Близнеца».

Герда с лёту ловит иронию и понимает, что всё в порядке.

– Авеля? – язвительно уточняет она.

– Каина, – изрекаю я ещё мрачнее.

Она – хохочет.

Май – июль 2008, Бакалда

Труженики зазеркалья

Дорогие читатели мужского пола! Вспомните, сколько раз вы снисходительно усмехались, услышав исполненный ужаса женский возглас: «Господи, ну и морда у меня в этом зеркале!..» Зря усмехались, зря. Женщины вообще приметливее мужчин. И это их восклицание – лишнее тому свидетельство. Да! Представьте себе, что из каждого зеркала на вас и впрямь глядит совершенно иное отражение. Видите, какая разная складка губ, линия лба, рисунок морщин, наконец? Собственно, так и должно быть. Одно отражение – талантливо, другое – не очень, а третьему вы просто не нравитесь…

Любители бесчисленных историй о том, как некий персонаж, пройдя сквозь зеркало, оказывается в симметрично опрокинутом мире, где логика становится абсурдом, а добро злом, вероятно, будут разочарованы истинным положением дел. Не такой уж он и опрокинутый, этот мир, а зеркальную грань, что бы там ни утверждал мистер Доджсон, человеку преодолеть не дано.

Разве что с помощью молотка.

Запомните это накрепко.

Почему-то принято считать, что миров всего два: один по ту сторону стекла, другой – по эту, хотя с помощью пары зеркал легко убедиться в существовании бесчисленной череды зазеркалий, каждое из которых (здесь вам придётся поверить мне на слово) пребывает в точно такой же изоляции.

Все они, как говорят, устроены примерно одинаково, поэтому ограничусь кратким описанием ближайшего к нам мира.

То, что мы с вами наблюдаем в раме «говорящего правду стекла», именуется рабочим или пограничным зазеркальем. С виду оно – копия нашей реальности, однако по сути представляет собой лишь внутренность расцвеченной скорлупки, за которой начинается собственно зазеркалье (или глубокое зазеркалье), куда уже взглядом не проникнешь при всем желании.

Живописать эти незримые для нас области – задача весьма неблагодарная, поскольку с каждой новой подробностью картина делается все менее представимой.

Однако попробую…

Освещение там – как в пасмурный день, когда стальное солнце едва проглядывает сквозь ровный тонкий слой облаков. Ничего конкретного – всё смазано, размыто. Подчас трудно понять, где верх, где низ. Единственный ориентир – радужный и как бы дымящийся шар, некое подобие громадного светила, которое, впрочем, не светит. Если поглядеть на него подольше и попристальнее, станет заметно, что тускло-радужный гигант шевелится на манер муравейника, меняет форму, оттенки, выбрасывает протуберанцы – всё это, конечно, с чудовищной медлительностью…

Именно так выглядит издали биржа отражений. Сравнение с муравейником не совсем точно – скорее она похожа на плотный пчелиный рой. Каждый день на Земле умирает чёртова уйма народу, бьётся не меньшее количество зеркал – и осиротевшие отражения тут же устремляются на биржу в поисках новой работы. Как ни странно, для них это тоже вопрос жизни и смерти, ибо в отрыве от зеркала долго не протянешь.

Наблюдать биржу можно практически отовсюду. Считается, что местоположение её приблизительно соответствует центру глубокого зазеркалья. На самом деле кипящий страстями шар постоянно и незаметно кочует по непредсказуемой траектории. Точь-в-точь как магнитный полюс Земли.

Кроме старожилов, толкутся на бирже и отражения с улицы: из прудов, из колодцев. Удивительно, что при таком наплыве жаждущих работы псевдосветило ещё не разбухло до размеров Вселенной. Этому феномену есть два объяснения. Не берусь судить, насколько они противоречат друг другу. Первое: иные физические законы, когда большее со всеми удобствами умещается в меньшем. И второе: вместе с биржей расширяется и само зазеркалье…

Прочие объекты не столь величественны. В огромное и вроде бы запылённое пространство вмонтированы в беспорядке сложные геометрические тела преимущественно прямоугольных очертаний – то ли отлитые из металла, то ли отштампованные из тусклой фольги, – каждое размером с комнату. Собственно, это и есть отражения комнат. Так они смотрятся извне.

При всей своей мнимой неприступности данные образования (здесь их принято называть павильонами) не более чем обман зрения. В любой из них можно шагнуть прямо сквозь стенку, хотя обычно за подобные проделки наказывают.

Окрашены все павильоны одинаково – в ртутно-серые тона, поскольку расцвечивать их снаружи, согласитесь, нет никакого смысла. Вокруг каждого в беспорядочном изобилии разбросаны призраки окурков, картонных коробок, даже зонтиков. Скажем, вышло отражение человека из отражения комнаты в глубокое зазеркалье. В руках – авоська. Ну и оставило её где попало. Конечно, авоська наверняка ещё понадобится при возвращении, но в том-то вся и тонкость, что незримому техническому персоналу проще отразить неодушевлёнку заново, нежели искать, куда она, зараза, подевалась. Только что ведь была!..

Отражение № 1

Неподалёку от павильона строгой, почти кубической формы стоял, а вернее – просто располагался в светло-серой дымке полуразвалившийся кухонный столик, в реальности давно уже не существующий. Месяца три назад он был выброшен вместе с прочим хламом, а вот отражение его, как видим, пригодилось. Как, кстати, и отражение старой колоды игральных карт.

Играли, по обыкновению, в дурака, поскольку преферанс – дело долгое. Один из партнёров в данный момент отсутствовал. Он исполнял роль хозяина квартиры, поэтому со свободным временем у него всегда было туго, чего никак не скажешь о двух прочих картёжниках. Оба отражения бывали заняты в зеркале от случая к случаю, ибо друг детства в гости к хозяину забредал редко, а сын от первого брака – ещё реже.

– Взял… – ворчливо сообщила зеркальная копия друга детства – полного мужчины лет сорока – и сгребла карты.

Помятое лицо, под глазами – устрашающие мешки угольного цвета… Разумеется, на досуге отражение могло бы выглядеть и попрезентабельнее, однако бытует мнение, что, даже покинув павильон, из образа выходить не стоит.

Из слепой серебристо-серой скорлупы кубических очертаний временами слышался напряжённый повелевающий голос невидимого распорядителя. Судя по характеру команд, хозяин квартиры с минуты на минуту собирался выползти на свежий воздух:

– Внимание! Открывает дверь!.. Пошёл сквозняк… Третий! Колыхнул паутиной! Ещё раз!.. Пятый, занавеску!.. Занавеску вздуй!..

– Ёлы-палы!.. – молвило в сердцах отражение атлетически сложённого юноши (сына от первого брака). – Ну вот что ты прикажешь делать! Хоть бы один козыришка!..

В серой стене павильона открылась, зазияла прямоугольная брешь, явив часть интерьера небрежно обставленной комнаты, и во внешнее зазеркалье вышло, пошатываясь, сильно похмельное отражение Василия Полупалова, одетое по-уличному: ботинки, лыжная шапочка, пальтецо, из кармана которого выглядывает край пластикового пакета. Прикрыв за собой дверь, отражение постояло немного в невесёлом раздумье, затем приблизилось к играющим.

– Кранты тебе, дядя Семён! – ликующе объявил юноша. С маху выложил на кухонный столик три карты подряд, а потом вдогонку ещё одну. – Понял, как мы вас? Без единого козыря! – Повернулся к задумчивому отражению хозяина квартиры. – Ну чего, Вась, спровадил? Садись, перекинемся…

– Только и осталось… – буркнул тот, но всё же присел на свободное отражение табуретки. – Опять за пивом побежал! – сварливо сообщил он. – Сейчас обратно припрётся… Если, конечно, менты не загребут по дороге. – Помолчал и добавил угрюмо: – Совсем спивается, придурок…

– Зеркало-то протёр? – поинтересовался юноша, сдавая карты.

– Да лучше б он его не протирал! – вспылил хозяин. – Так, пыль только тряпкой размазал… Ну вот как в такой мути работать, я вас спрашиваю!

Проигравший толстяк заглянул во вновь полученные карты, насупился.

– Сам виноват… – недружелюбно заметил он.

– Я?! – возмутилось отражение хозяина. – У него в дому бардак, а я, выходит, крайний?

– А то кто же? Я, что ли? Мы ведь их не просто должны отражать, мы их воспитывать должны…

– Ну, завёл! – с досадой сказал юноша. – Слышь, дядя Семён, уймись, а? Давай ходи лучше…

Недовольный дядя Семён зашёл с червей, однако уняться так и не пожелал.

– Ты прости меня, конечно, Вася, – покряхтывая, молвил он, – но без души ты его отражаешь, без души… С холодком. Технично, не спорю, но без души. А ты его так отрази, чтобы ему жить захотелось, пить расхотелось, зеркало как следует захотелось протереть…

– А вот до хрена там! – ощерилось отражение хозяина. – Ишь! Романтика нашёл… Нет уж! Реалистом был – реалистом останусь. Пусть видит свою морду – как она есть! Бито…

– Шестёркой, – шепнул у него за плечом некто незримый. – Шестёркой, Вася! Он десяткой покроет, а ты ему… У тебя ж вон две десятки!..

– Цыц! – не оглядываясь, бросил хозяин. – Ещё обслуга мне тут подсказывать будет! Иди вон штору колыхай…

– А чего её колыхать? – обиделся незримый. – Смотреть-то на неё всё равно некому! Ушёл твой орёл и дверь запер…

– А распорядитель? – надменно полюбопытствовал юноша.

– И его нет. Сразу на биржу увеялся.

Все невольно взглянули на радужный шар биржи. Кроме дяди Семёна. Хмурился дядя Семён. Опять проигрывал.

– Гляжу я на вас, на молодёжь… – с недоброй усмешкой проговорил он, сгребая отражения карт в отбой. – То вам не так, это вам не эдак… Пыль ему, видишь ли, помешала! А вот мы в ваши годы, представь, не ныли, не привередничали… Ты вообще знаешь, где меня первый раз в зеркало приняли?

– Знаю, – буркнул хозяин. – В Коринфе…

– О! – сказал дядя Семён и потряс занесённой картой. – Коринф! – с наслаждением выговорил он, кроя короля козырной семёркой. – А потом ещё в Афинах поработать успел… Да-с, это вам, господа лицедеи, не нынешние времена. Золотой век! Эллада! Античность!.. И ведь в чём отражали-то? В полированной бронзе, чёрт знает в чём! А какую культуру отразили!

– Да уж лучше в бронзе, чем в луже…

– А сам ты откуда взялся? Не из лужи, что ль?

– Лужа луже рознь. Однако опять ты дурак, дядя Семён…

Дядя Семён крякнул и, бросив карты, неприязненно оглядел тонущие в пасмурном полусвете пыльные глубины зазеркалья. Кое-где серая однотонность нарушалась цветными пятнами: там громоздились свалки отыгравших полуразрушившихся отражений комнатной мебели, ныне приспособленных для нужд обитателей сумеречного мира – в основном для настольных игр.

– М-да, непруха… – вынужден был признать ветеран. – Может, ещё разок?

– Да нет, не успеем… – Хозяин поднялся и оглянулся на слепой ртутно-серый куб павильона. – Хотя… Что-то он задерживается, соколик мой! До киоска вроде рукой подать…

– Внимание! – негромко, но внятно прозвучало не поймёшь откуда. – Отражение Василия Егорыча Полупалова восемнадцать тридцать шесть – срочно к зеркалу семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один!

– Ну точно, опять в вытрезвитель загребли! – жёлчно сообщил хозяин. – Зла не хватает…

– А разве в ментовке зеркала бывают? – усомнился юноша. – Что-то я о таком даже и не слышал… Может, он в магазин зашёл, а ты сразу: вытрезвитель, вытрезвитель!

– А! – Хозяин с досадой махнул рукой. – Что ж у них там, в магазине, статистов нет? Отразить некому? Делов-то! Мелькнул – и свободен… Нет уж, раз на гастроли вызывают, значит серьёзное что-то…

И неуловимым цветным бликом скользнул в смутные серые бездны – туда, где должна была располагаться изнанка неведомого зеркала за номером семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один.

Отражение № 2

То, что труженики зазеркалья, любящие при случае блеснуть выуженным из реальности словцом, гордо именуют гастролями, выпадает на их долю нечасто. Допустим, пригласили человека в дом, где он ещё не был ни разу. А там, естественно, зеркало. Конечно, местный распорядитель может не глядя взять в труппу первого безработного, но в приличных зеркалах так не делают. Следует вызов. Прибывает гастролёр – желательно отражающий данного человека не первый год. И пока он исполняет гостя, кто-то (чаще всего сам распорядитель) присматривается к его работе, а затем отправляется на биржу, где, исходя из увиденного, подбирает нечто подобное – на будущее.

По сути, вызов – это ещё и признание твоего мастерства, так что недовольство Василия было, без сомнения, напускным. Польщён был Василий.

– Мужики! – жалобно позвал некто незримый. – А можно я тоже с вами разок в картишки сгоняю?

И рядом со столом робко возникло нечто бледное, вполне человекообразное, хотя и лишённое каких бы то ни было индивидуальных черт. Оно колебалось и подрагивало, готовое растаять в любую минуту – при первом возражении.

– Слышь! – сказал юноша, нервно тасуя карты. – Ещё я с обслугой в дурака не играл! Партнёр, блин!

Призрак смутился, стушевался. Вообще следует заметить, что отражения людей (или как они себя именуют – персоналии) к невидимым своим помощникам, этому пролетариату зазеркалья, относятся несколько пренебрежительно. Если кого и уважают, то только распорядителя. Ибо распорядитель хотя и незрим, а отвечает за отразиловку в целом. Поэтому ссориться с ним, ей-богу, не стоит. Он ведь имеет право и от зеркала отлучить.

С прочими же невидимыми тружениками – теми, что ведают неодушевлёнными предметами, – персоналии в большинстве своём не церемонятся.

– Да я – ничего, я – так… – пробормотал призрачный пролетарий, истаивая окончательно. – Пока, думаю, нет никого…

– Не в этом дело, – хмуро заметил дядя Семён. – Просто незачем тебе к видимости привыкать. Ну вот сыграл ты с нами в карты разок-другой… А потом, не дай бог, забудешься да и проявишься по старой памяти – прямо в павильоне! Да ещё в таком виде! Это ж разрыв сердца патентованный…

В отличие от более молодых собратьев по ремеслу толстый дядя Семён с обслугой беседовал запросто. Учитывая древность своего происхождения (в Коринфе, чай, начинал – не шутка!), ко всей этой юной поросли, зримой и незримой, он относился совершенно одинаково.

– А что, и такое было? – поинтересовался юноша.

– Ты это насчёт чего?

– Н-ну… забылся – и проявился…

– Ещё как! – всхохотнул ветеран зазеркалья. – На моей только памяти – раза четыре, если не больше! Все эти байки о привидениях, думаешь, откуда пошли? Обслуга шкодила.

– И что им за это?

– Вышибут из зазеркалья – и все дела! Иди вон облака по озеру взад-вперёд тягай… Ладно, сдавай.

Юноша раздал карты.

– Ну, нас тоже за такие штучки гоняют… – заметил он с важным видом. – Только на Святки и оттянешься… – Что-то, видать, вспомнил и ухмыльнулся от уха до уха. – Прибегают под Рождество с соседнего стёклышка. «Слышь, – говорят, – там у нас хозяйка на старости лет совсем ума лишилась, суженого хочет в зеркале увидеть. Иди, покажись». Ну, я – чего? Пошёл, показался. Смеху было! Представляешь: семьдесят лет карге – и вдруг моя морда…

– На Святки – можно… – глубокомысленно подтвердил дядя Семён, изучая карты. – Ну-с, а вот мы вам сейчас…

– С туза… – отчаянно прошелестело сзади. – С туза зайди…

– А ты, чем советы давать, – веско молвил дядя Семён, заходя с девятки треф, – лучше столом займись, если делать нечего. От ножек скоро вон одно воспоминание останется…

Действительно, кончики ножек уже начинали понемногу таять и распадаться. Да и углы столешницы тоже. Изъятая из зеркала неодушевлёнка долго не живёт.

Ветеран зазеркалья наконец-то выиграл – и повеселел.

– Отыгрываться будешь? – спросил он.

– Хватит, надоело… – Юноша отложил колоду. – Дядя Семён! А как там оно было… в Элладе?

– Н-ну… – Ветеран в затруднении огляделся. – Как тебе сказать, Егор? Зазеркалье – оно и в Древней Греции зазеркалье. Поменьше, правда, помутнее, да и отлив другой. Такое, знаешь, смугловатенькое… Ну, понятно! Зеркала-то из чего делали? Медь, бронза…

– Да нет, я не о том! Кого ты там отражал-то?

– Хм… – Ветеран с самодовольным видом огладил чёрные мешки под глазами. Словно усы расправил. – Отражал, Егорка, отражал… Кого только не отражал! Люди были – нынешним не чета. Аминокл, сын Кретина, – слыхал про такого? – Сдвинул брови, покосился на радостно осклабившегося Егора. – Да ты не скалься, не скалься! Смешно ему! Этот Аминокл, между прочим, когда флот Ксеркса разбился, такое состояние нажил, что другим и не снилось…

– И ты его отражал?

– Ну, не совсем его… – уклончиво отвечал дядя Семён.

– А кого?

– Раба его…

– А-а…

Егор был явно разочарован.

Ветеран обиделся.

– Ты это чистоплюйство своё брось! – прикрикнул он. – И вообще запомни: не бывает плохих людей – бывают только плохие отражения. Уразумел?

Помолчали. Конечно, жизненный опыт их был несопоставим. У Егора – первое зеркальное воплощение, а у дяди Семёна – трудно даже сказать какое. Похоже, он и сам уже сбился со счета. Честно сказать, с памятью у отражений ещё хуже, чем у нас. И хотя дядя Семён заговаривал об Античности часто и с удовольствием, мало что в нём осталось от древнего грека. Да и немудрено: вон сколько веков прошло!

– Ты вот, чем тут со мной в картишки резаться, лучше бы на биржу заглянул… – посоветовал вдруг ветеран. – Посмотри, потолкайся, распорядителей поспрошай: как, что? Очередь займи…

– Успею ещё, – беспечно отвечал Егор. – Какие наши годы!

– Ну это как сказать, – зловеще ухмыльнулся дядя Семён. – Человек, он, знаешь, сегодня – есть, завтра – нет. Вот пришибут твоего Егорку дружки – что делать будешь?

Юное отражение тревожно задумалось на секунду.

– Ага! Пришибут! – презрительно проговорило оно. – Как бы он их сам не пришиб!.. Ничего! Здоровый. Отмашется.

– А наркоты переберёт?

На этот раз юноша задумался надолго.

– Или Васенька наш, не дай бог, зеркало расколошматит по пьянке, – продолжал травить душу ветеран. – В осколочники ты не пойдёшь – ты уже к большому формату привык… Так?

Егорка мрачнел на глазах.

– Если расколошматит – это всем нам кранты, – угрюмо сказал он. – И тебе тоже.

– За меня не волнуйся, – насмешливо, с превосходством заверил дядя Семён. – Не пропаду… На бирже меня тыщу лет знают, и потом – я ж характерный! Бомжа отразить? Отражу… Панка? Запросто… Да хоть референта туркменбаши!

– А путану?

Ветеран покряхтел.

– Нет… – признался он со вздохом. – Путану, пожалуй, не смогу. Женщины для меня, Егорушка, до сих пор загадка…

Егор покусал губу.

– А вообще часто приходилось без работы болтаться?

– Да сплошь и рядом! Я же о чём с тобой толкую-то? Не замыкайся, не замыкайся ты на своём Егорке! Выпало свободное время – одного попробуй из себя слепить, другого… А иначе – придёшь на биржу, там тебе скажут: «Покажи, что умеешь!» Ну, ты им, понятно, Егорку… «Ну что? – скажут. – Хороший Егорка! Нормальный Егорка! А ну-ка ещё кого-нибудь? Хотя бы в общих чертах…» Вот тут-то ты и сел… Это знаешь как называется? Отражение одного человека. Скорчил рожу – да при ней и остался! Ох, сколько я их таких перевидал… Он бы и рад кого другого отразить – не может, Егор, не может! А то бывают ещё такие, которые и могут, да не хотят…

– Это как?

– Самый тяжёлый случай… – помолчав, хмуро молвил дядя Семён. – Привяжется отражение к человеку – и больше никого уже знать не желает. Человек умер давно, а отражение так и бродит себе по зазеркалью. И ладно, если просто бродит! А то ведь ещё и в зеркало влезть норовит…

– Ух ты! – Егор зябко передёрнул плечищами. – Это, пожалуй, покруче будет, чем с обслугой! И что с ними потом – с такими?

– То же самое. Персоналия нон грата! Слыхал такую хохму? Под зад коленом – и привет!

– Да нет… Я про тех, которые в зеркало не лезут, а просто бродят…

– Стол видишь? – спросил дядя Семён.

Егорка моргнул, потом опасливо покосился на расплывшийся, подтаявший угол столешницы – и как-то сразу осунулся, видимо представив, что нечто подобное происходит с ним самим. Жутко всё это. Рыба тухнет с головы, отражение распадается с лица. А главная жуть в том, что само-то оно этого не замечает…

Интересно, сколько времени можно продержаться, не подходя к зеркалу? Год? Два?.. Во всяком случае, не больше…

Отражение № 3

Из тягостного раздумья Егора вывел голос дяди Семёна.

– Ну что? – задумчиво промолвил ветеран, поглядывая на заметно сместившийся сплюснутый шар биржи. – Мнится мне, что Васятку нашего забрали надолго. Пойдём, Егор, кое-что покажу…

И, встав, направился к серой коробке павильона.

Егор растерянно посмотрел ему вслед.

– А бугор вернётся? – напомнил он.

– Вряд ли, – не оглядываясь, отозвался ветеран и шагнул в павильон прямо сквозь стенку.

…Отражение комнаты было и вправду мутновато. Если бы не старый стеллаж с пропылившимися книгами – типичная берлога алкоголика: строй готовых к сдаче пустых бутылок под окошком, свесившийся с дивана матрас, затоптанный и прожжённый в нескольких местах ковёр.

– Да, – с сожалением констатировал дядя Семён. – Со стёклышком он, конечно, того… зря…

Изнанка новенького зеркала смотрелась удручающе: двойные размашистые разводы, оставленные влажной тряпкой, успели засохнуть – и теперь отражение воздуха в пограничном зазеркалье казалось слоистым.

– Ну вы, ребята, совсем обнаглели! – жалобно проскулил кто-то из невидимой обслуги. – Куда ж вы в павильон? Да ещё сквозь стену! Не положено ведь… Дядя Семён! Ну ты-то вроде постарше! Нам же за вас влетит…

– Примолкни, – вполне дружелюбно посоветовал дядя Семён, и жалобный голосок примолк.

Егорка боязливо поглядывал на пустой прямоугольник зеркала. Дико ему было и непривычно находиться в павильоне просто так, не видя напротив своего двойника, все движения которого следует незамедлительно угадывать и повторять.

– А чего мы сюда, дядя Семён? – спросил он полушёпотом.

Вместо ответа тот нагнулся, кряхтя, и извлёк из-под стола отражение крупного зеркального осколка, похожего на лезвие ятагана.

– Эх ты! – сказал Егор. – Это откуда? Дай глянуть!

– Всё, что осталось от старого зеркала, – пояснил дядя Семён. – Я так думаю, что Васька его незадолго до нас долбанул. Остальное-то стекло вынесли, а это – вроде и на виду лежит, а проглядели…

– Вот попомни мои слова… – злобно шептались в пустом углу. – Нарочно потом на место не положит…

Там колыхалась похожая на рваный чулок паутина.

Бережно приняв зеркальный ятаганчик обеими руками, Егорка с трепетом заглянул в него – и увидел свою сведённую гримасой физиономию.

– Слушай… – потрясённо выдохнул он. – А нас-то там кто отражает?

Дядя Семён крякнул, поскрёб в затылке.

– А хрен его знает! – ответил он со всей искренностью и забрал стекло. – Штору задёрни… А сам в угол отступи. Вон в тот, в правый…

Егор повиновался. В комнате совсем потемнело. Сиял лишь прямоугольник настенного зеркала. Окошко в реальный мир.

Дядя Семён передвинул стул и, сев к зеркалу спиной, стал смотреться в осколок. Смотрелся долго. Губы его шевелились.

– И чего? – спросил наконец Егор.

Ветеран недовольно на него покосился, но стекло опустил.

– Значит так, – сказал он, поднимаясь. – Вот загулял твой Егор, вторую неделю носа не кажет… Тогда что? Тогда приходишь сюда, когда нет никого, закрываешь штору, садишься и смотришь… А сам ругай его, ругай по-всякому… Понял?

– И что будет?

– Иногда ничего. А иногда, глядишь, и объявится вскоре.

С огромным сомнением юноша взял осколок и сел. В зеркальной плоскости ятаганчика обозначился тёмный очерк короткостриженой головы с оттопыренными ушами.

– Ты! Козёл! – неуверенно сказал Егор своему отражению.

Тут же заподозрил, что дядя Семён просто его разыгрывает, хотел было встать, как вдруг стекло подёрнулось рябью – и Егор увидел прямо перед собой исковерканное злобной радостью незнакомое женское лицо. Отпрянул. Лицо исчезло.

– Чего там? – с интересом спросил дядя Семён.

Егорка моргал.

– Баба какая-то… – пробормотал он.

– Баба? – озадаченно переспросил дядя Семён. – Хм… Любопытно. Ну-ка, дай…

Каждый повторил опыт по разу, но ликующая фурия в осколке так больше и не появилась.

– М-да… – разочарованно произнёс дядя Семён. – Зазеркалье, зазазеркалье… Чёрт ногу сломит!

Положил осколок на стул и, покачивая головой, двинулся к выходу.

– Видал? Нет, ты видал, что творят? – прошелестело в углу. – Раскидали всё – и пошли, будто так и надо…

– Дядь Семён! – растерянно окликнул Егор.

Тот обернулся.

– Слушай! – Юное отражение, таинственно округлив глаза, тыкало пальцем в светлую изнанку настенного зеркала. – Мы-то думаем: реальность, тоси-боси… А вдруг они там тоже кого-то отражают?

Ветеран задумался на секунду.

– Да наверняка, – бросил он, покидая коробку павильона.

Отражение № 4

Впечатлительный Егор долго не мог прийти в себя. Карты из рук валились. Мысль о том, что кто-то в зазеркалье-2 точно так же подшутил над ним, как он сам прикололся под Рождество над суеверной старушенцией, явившись ей в качестве суженого, честно говоря, наводила оторопь.

– Дядя Семён, – спросил он с неловкостью, – а сколько вообще зазеркалий?

– До чёртовой матери и больше, – компетентно отозвался тот. – Помню, беседовал я в Александрии с отражением одного гностика…

– Чего? – не понял Егор.

– Ну так зазеркалье-то крохотное было, не то что теперь! – тоже не уловив сути вопроса, пояснил ветеран. – С каждым общаешься запросто, вроде как в деревне. Так вот он мне всё это, Егор, оч-чень подробно изложил… До чёртовой, говорит, матери, Деметрий! Меня тогда Деметрием звали… Или Проклом? – нахмурился озадаченно. – Нет, всё верно, Деметрием. Проклом – это раньше…

Егор хотел выспросить о веренице зазеркалий подробнее, но тут что-то заставило обоих собеседников вскинуть глаза.

– Вот он, наш гастролёр, – промолвил дядя Семён – и ошибся.

Стремительный цветной блик, метнувшийся к ним из размытых глубин сумеречного мира, обернулся вовсе не Василием, а приятным мужчиной лет опять-таки сорока – лысоватым, с бородкой, в очках.

– А, дядя Лёня… – приветствовал его Егор. – Ну и как там, на бирже?

Вновь прибывший, горестно прищурясь, оглядел картёжников, затем перевёл глаза на металлически отсвечивающий павильон, внутри которого таилось отражение комнаты, принадлежащей отсутствующему в данный момент Василию Полупалову.

– Да ужас какой-то! – вполне искренне ответил он, снова поворачиваясь к собратьям по ремеслу.

Это было отражение Леонида Витальевича Арчеды́, ещё одного задушевного друга того же Василия.

Как ни странно, труппа состояла всего из четырёх персоналий. Случай, надо признать, уникальный. Дело в том, что единственное зеркало, украшающее собой комнату недавно овдовевшего Василия Полупалова, было подарено ему под Новый год (то есть месяца три назад) другом детства Семёном. Распаковывали и обмывали покупку вчетвером: хозяин, даритель, Леонид Витальевич и Егорка. И вот с тех самых пор, кроме них, в зеркале этом не отразилась ещё ни одна зараза.

За истекшие три месяца Семён заходил к Василию дважды, Егорка – единожды, а вот Леонид Витальевич Арчеда – пропал бесследно. В конце концов его зеркальный двойник не на шутку встревожился и просто вынужден был задать себе вопрос: а жив ли, собственно, тот человек, которого он отражает? Тем более что разговоры во время обмывания подарка, помнится, велись самые зловещие.

Очертя голову, кинулся искать Арчеду по всему зазеркалью. Предприятие довольно рискованое, особенно если учесть, что узлом сети оповещения, которую здесь ещё величают аукалкой, является именно зеркало, но не персоналия. Иными словами, если ты болтаешься неизвестно где, а тут твой выход, то тебя даже предупредить об этом не сумеют. В лучшем случае кто-нибудь из товарищей выручит, подменит, в худшем – ахнуть не успеешь, как возьмут на твоё место новичка. Тем более что желающих – пруд пруди.

Потому-то персоналии и предпочитают даже в свободное от отражаловки время держаться поближе к своему павильону.

Нельзя сказать, чтобы поиск совсем ничего не принёс. Удалось выяснить, в каких ещё зеркалах мелькал Арчеда, поговорить с другими его двойниками, тоже сильно встревоженными внезапным исчезновением Леонида Витальевича. Ничего определённого они сообщить не смогли, но каждый полагал, что пора подыскивать новую работу.

– Ужас какой-то! – повторил бедолага, присаживаясь на край табуретки.

– Толпа? – сочувственно спросил дядя Семён.

– Не то слово! И если бы просто толпа… Слушай, Семён, куда мир катится? Какое-то, прости меня, кругом… торжество ликующей бездарности! Андеграунд этот пресловутый! Из лужи ещё не вылезли, а в зеркало прутся! Главное, ни техники, ни таланта – наглость одна! И что самое потрясающее: берут их, Семён, берут!..

– Н-ну… все мы когда-то с прудов да с луж начинали, – примирительно заметил дядя Семён.

– Сравнил! Мы над собой работали, мастерство оттачивали! Не то что о зеркалах – об осколочке зеркальном мечтать не смели! Босяк какой-нибудь рядом с лужей упадёт – так ты мордень его фиолетовую до ссадинки, бывало, отразишь, до щетинки. Горький иззавидуется! А этим – что забор отражать, что бомжа под забором… Честное слово, зла не хватает!.. – Тут он заметил насупленные Егоркины брови и, спохватившись, сбавил тон. – Нет, ну, случаются, конечно, и среди них исключения. Взять хотя бы Егора! Тоже ведь без году неделя, а залюбуешься, как работает… Но остальные-то, остальные!..

Подхалимаж, однако, не помог.

– Слышь! – набычась, вступился Егор за ровесников. – Дядь Лёнь! Не по делу наезжаешь… Сам же говоришь: берут их в зеркала – прямо из витрин, из луж… А знаешь, почему?

– По блату! – огрызнулся Арчеда. – Пробьётся один в распорядители – и давай в труппу дружков своих набирать! Из родной лужи…

– Да? – Егор играл желваками. – А ты видел, сколько отморозков лет тринадцати по подъездам тусуется? Придёт он домой, к родителям: кто его отражать будет? Ты?..

– Ещё я уродов этих не отражал! Нарком-маны!..

– Да слабо́ их тебе отразить, слабо́! Ты же их не знаешь! Откуда тебе их знать?.. Не обижайся, дядь Лёнь, но оторвался ты от жизни. Жизнь, она – где? Думаешь, в зеркале? Фиг там – в зеркале! На улице – в лужах, в витринах…

– Это я от жизни оторвался?! Да я полторы недели в Чечне воевал, пока трюмо снарядом не разнесло!..

– Ну, завелись, завелись! – вмешался дядя Семён. – Было б чего делить… Вы прикиньте, сколько сейчас зеркал в мире производят! Всем работы хватит…

– Не всем! – упрямо сказал Арчеда. – В том-то и дело, Семён, что не всем… Вот послушай. Познакомился я сейчас на бирже с одной персоналией… женской… Полгода пристроиться не может! А персоналия, я вам доложу… – Леонид Витальевич мечтательно закатил глазки и причмокнул. – Посмотрел я её последнюю работу: ну прямо как живая… Этакий… мм, знаете, цветочек… Рыжая, миниатюрная…

– Короче! – остановил его дядя Семён. – Предложения были?

Арчеда увял, поскучнел.

– Зеркало в баре, – глухо кашлянув, сообщил он.

– Большое?

– Три на четыре.

– Так это же здорово! Что тебя не устраивает-то?

– Да оно не сплошное. Из отдельных квадратов.

– Ну и что? Ты ж у нас вроде не суеверный.

– На потолке оно… – нехотя признался Арчеда.

– А-а… – Дядя Семён помрачнел. – Да, это уже хуже… А кого отражать? Бармена?

– Если бы! На бармена я бы сразу согласился! Завсегдатая одного… Ну и случайных посетителей, когда свободен…

Егор с возрастающим интересом прислушивался к их беседе.

– Лысины, затылки… – с неудовольствием промолвил дядя Семён. – Это, знаешь, только квалификацию терять. А соколик твой так и не отыскался?

Отражение Леонида Витальевича Арчеды с унылым видом сняло отражение очков и, протерев, снова водрузило на переносицу.

– Да отыскался… – страдальчески произнесло оно. – В Москве. Три дня назад… Мелькнул, потом опять исчез. Где сейчас – не знаю…

– Эх, ничего себе! – засмеялся Егор. – Скрывается, что ль, дядь Лёнь?

– Взял кредит – два миллиона… – ни на кого не глядя, расстроенно ответил тот – и вдруг взорвался: – Козёл он! Одно слово – козёл! Ведь прекрасный был инженер, работник – золото! Ну и сидел бы занимался своим делом! Нет, понесло его в этот чёртов бизнес! Два раза чудом выкрутился!.. Ну, теперь точно пришибут…

– Может, обойдётся, дядь Лёнь?

– Ага! Жди! – плачуще выкрикнул дядя Лёня, вскакивая с табуретки. – А ты знаешь, что мне у него на дому сказали? Причём два отражения сразу! Один его пятый год уже корчит, второй – полгода…

– Что сказали?

– А то! Долгов нахватал на триста тысяч! Потому и кредит взял! А головой он своей подумал, как он всё это возвращать будет?..

И Леонид Витальевич Арчеда умолк, хрипло дыша и держась за сердце. Потом полез за сигаретами. Нервно чиркнул отражением зажигалки и, глубоко затянувшись, пустил в серое туманное ничто отражение табачного дыма.

Ветеран зазеркалья дядя Семён давно уже не сводил с него скорбных внимательных глаз.

– Зря… – вымолвил он наконец.

– Так и я говорю, что зря!

– Я не о нём. Я о тебе, – сказал дядя Семён. – Ты чего за грудь держишься? Это ж у него сердце слабое, а не у тебя. Ты ещё корвалол прими! А закурил зачем? Ну да, ну да! Чтобы из образа не выходить… За женскими персоналиями принялся ухлёстывать… – вздохнул, сокрушённо покачал головой. – Ой, берегись, Лёня! Ой, берегись! Пропадёшь… Присохнешь к образу – так при нём и останешься! Мы с Егором только-только об этом говорили… И чем он тебя так присушил, этот Арчеда, не пойму! Лысый, очкастый…

Отражение Леонида Витальевича Арчеды смешалось и выкинуло едва начатую сигарету.

– Ну так… – жалобно произнесло оно. – Как же иначе-то? К ним же привязываешься… Помню, после финской войны… – на лице его обозначилась беспомощная искательная улыбка, – …отражал я одного комсомольца, бывшего беспризорника… Техникум с ним одолели, до прораба доросли…

Леонид Витальевич совсем загрустил и, безнадёжно махнув рукой, умолк.

Отражение № 5

– Здравствуйте!

Егор обернулся – и вздрогнул. Рядом с коробкой павильона стояло отражение хрупкой женщины неопределённого возраста, одетое неброско, но современно. С виду незнакомке можно было дать и двадцать пять, и сорок с небольшим. Фигура подростка, рыжеватые волосы, бледненькое грустное личико без каких-либо следов косметики. Хотя левая бровь вроде бы слегка смазана.

В первую секунду Егорке померещилось, что именно это лицо явилось ему в осколке старого зеркала, хотя утверждать что-либо наверняка он бы, пожалуй, не рискнул: черты в прошлый раз были искажены, да и длилось-то видение миг, не больше.

Всмотрелся тревожно. Нет, кажется, всё-таки не та. Точняк – не та.

– А-а!.. – вскричал, оживая, Леонид Витальевич. Вызвав неодобрительное покашливание дяди Семёна, выкатил грудь, приосанился, сверкнул очками. – Позвольте представить! Мои, так сказать, сокамерники… Семён Малахов – ветеран, герой Коринфа. Егор – наше молодое дарование… А это – Тома, о которой я чуть было вам не рассказал, но вы, мерзавцы, меня, как всегда, перебили… Тома. Моя в некотором роде товарка по несчастью…

– По которому? – осведомился дядя Семён. – У тебя их сейчас, по-моему, как собак нерезаных.

Очень был недоволен.

– Ну как же? – удивился воскресший Леонид Витальевич. – По самому главному! Тоже, как бы это выразиться, потеряла себя…

Дядя Семён с Егором переглянулись и посмотрели на Тому с сочувствием. Действительно, нет ничего хуже, чем когда твой оригинал исчезает, не оставив следов, – и поди пойми, на каком ты теперь свете.

– Давно она пропала? – спросил женщину дядя Семён.

– Скоро полгода, – отрапортовал Леонид Витальевич, за что удостоился ещё одного неприязненного взгляда.

Егор присвистнул. Его собственный стаж работы в зеркале, как уже было сказано выше, едва перевалил за три месяца.

– Чтобы женщина за полгода ни разу на себя не поглядела? – с сомнением проговорил ветеран зазеркалья. – Ох, не верится… А другие её отражения что говорят?

– Других нет… – с едва уловимой картавинкой печально произнесла Тома. – Все уже устроились. Кто кем…

– И правильно сделали, – проворчал дядя Семён. – У тебя, девонька, между прочим, бровь поплыла…

– Эта? – испуганно спросила она, вскидывая руку.

– Нет, левая.

– Спасибо…

С сосредоточенным видом Тома принялась оглаживать левую бровь. Восстанавливала.

Егор пригляделся и понял с содроганием, что косметика тут и впрямь ни при чём. Отражение распадается с лица… И стало Егорушке не по себе. Отвёл глаза, хотя лучше бы он этого не делал, поскольку взгляд его натолкнулся на расплывшуюся ножку стола. Может, в самом деле на биржу сходить? Пока не поздно… А то, действительно, переберёт наркоты… или от дружков не отмашется…

– Ну а к нам-то вы – как? В гости или по делу? – не отставал дотошный ветеран.

– В гости, – сказал Арчеда.

– Нет, скорее по делу… – сказала Тома, всё ещё нервно оглаживая бровь. – Леонид упомянул… там, на бирже… что ваш ведущий исполняет Полупалова. Василия Полупалова…

– Верно. И что?

– Понимаете, – волнуясь, заговорила она. – Тамара Истрина… – осеклась, испуганно всмотрелась в лица, – …та, которую я отражаю… отражала… Словом, год назад она встречалась с неким Василием Полупаловым… И вот я подумала… Может быть, это один и тот же…

– Истрина… Истрина… – забормотал, потирая лоб, дядя Семён. – Тамара Истрина… Нет! – решительно проговорил он наконец. – Не слышал. В разговорах не мелькала…

– Ни разу? – недоверчиво переспросила она.

Дядя Семён посмотрел на Егора и Арчеду. Оба с несколько виноватым видом помотали головой.

– Ну, это ещё ни о чём не говорит, – поспешил утешить он обескураженную Тамару. – Труппа мы – молодая, работаем всего три месяца… Это тебе надо, Тома, по таким зеркалам побегать, которые уже несколько лет висят. Может, там что скажут…

– Но хотя бы взглянуть на него…

И рыженькая Тамара умоляюще покосилась в сторону серебристо-серой коробки павильона. Павильон парил в безликом пространстве – тусклый, тихий. Затаившаяся обслуга прислушивалась к разговору.

– На Василия? Зачем? Полгода назад Василия здесь тоже не было.

– Я понимаю… Мне только посмотреть: он или не он…

Отражения переглянулись.

– Да точно не он! – сказал Егор. – Кто бы с ним таким встречаться стал?

– Пьёт? – быстро спросила Тома.

– Без просыху!

– А как бы на него всё-таки взглянуть?

– Нету его, – объяснил дядя Семён. – Вызвали куда-то.

– Куда – не сказали?

– В вытрезвитель, скорее всего. Зеркало семь эр-ка шестьсот… шестьсот… Егор, у тебя вроде память получше!

Юноша наморщил лоб.

– Да нет… – сказал он. – По-моему, восемьсот, а не шестьсот… Восемьсот тридцать… Нет, не помню.

– Да он скоро вернётся! – вмешался Леонид Витальевич. – Если желаете, в картишки пока перекинемся…

Машинально оглаживая вздёрнутую бровь, рыженькое отражение Тамары Истриной с несчастным видом смотрело в серую неопределённость зазеркалья, собирающуюся местами в причудливо-однообразные слитки павильонов. Вдали вдруг косо воздвиглось – и заметалось, затрепетало нечто бесформенно-огромное, слегка напоминающее серебристый обмякший аэростат. Не иначе какое-то зеркало вынесли из дома – и оно отразило целый пейзаж.

Тамара очнулась, вздохнула.

– Я тогда попозже к вам загляну, – сказала она. – Если вы, конечно, не против…

…Три мужских персоналии долго смотрели вслед цветному блику, скользнувшему в пыльное бесконечное никуда.

– Понял, о чём я тебе толковал? – ворчливо осведомился дядя Семён, обращаясь то ли к Егору, то ли к Арчеде. – Вот ведь угораздило бедняжку… Главное: талант, талант! Полгода к зеркалу не подходила, а ты погляди, как образ держит! Так-то вот, ребятки… – с горечью заключил он. – С бездарями небось ничего подобного не стрясётся…

Отражение № 6

Домой Василий Полупалов так и не вернулся. Настала ночь. В павильонах, разумеется. Что же касается глубокого зазеркалья, то здесь определить навскидку время суток – задача довольно сложная. Освещение – одинаковое, серенькое. По бирже тоже не очень-то сориентируешься. Пожалуй, единственное отличие: днём более пустынно, поскольку все при деле. Зато по ночам персоналии покидают отражения тёмных комнат – и тут уж всяк развлекается в меру сил и способностей. Подчас можно подсмотреть забавные сценки: там бывший статист аттракциона кривых зеркал на потеху толпе вытворяет свои малоприличные и, в общем-то, дешёвые трюки; здесь, пока хозяин с хозяйкой дрыхнут без задних ног, их копии, воровато озираясь, выносят из павильона отражение персонального компьютера и сразу же начинают яростно спорить, кто из них будет первый резаться в «Героев»…

Компьютера в квартире Василия Полупалова, как нетрудно догадаться, не водилось, поэтому дядя Семён, Егорка и Леонид Витальевич, ожидая возвращения загулявшего Василия, по старинке коротали время за картишками. В павильоне шепталась незримая обслуга. Голосов они старались не повышать – и не потому, что боялись разбудить обитателей реального мира. Даже если какой-либо звук проникнет сквозь стекло, мы его всё равно не услышим, поскольку в зазеркалье он имеет совершенно иную природу. (Бряцание холодного оружия, якобы напугавшее Борхеса, видимо, не более чем поэтический образ.) Просто за трепотню на рабочем месте может влететь от распорядителя. Да и от персоналий тоже.

– А я вот по деревне скучаю… – признавался со вздохом кто-то из невидимых тружеников. – Ночью, в пруду… Бывало, звёздочкой пошевелишь, так она задрожит вся, отзовётся… А кругом-то, братцы вы мои, тишь… Луна ещё не вставала… На небе – ни облачка… Благодать…

– Ну вот и оставался бы в пруду! Чего ж ты в зеркало-то полез?

– По культуре, братцы, истомился, по культуре! А теперь вот гляжу на бутылки эти пустые, на занавески нестираные – и такая подчас тоска берёт… Что я вообще отражаю! Эх…

– Эй, там, в павильоне! – сердито сказал Егор, которому на сей раз сильно не везло с картами. – Потише можно?

В серебристо-серой коробке испуганно замолчали, потом свели голоса до мышиного шороха и зашушукались снова:

– Вам, городским, этого не понять… К вам и луна-то в лужи не заглядывает… Одни фонари…

– Ну ты насчёт луж – полегче… Я, если хочешь знать, вообще не из лужи…

– А откуда? Из гидранта, что ли?

– Выше бери! Из бассейна перед бывшим обкомом. Колоннаду отражал… Причём когда! При Андропове! Это тебе, кореш, не звёздочками в пруду шевелить! Знаешь, какая ответственность? Чуть исказишь колонну – смотришь, а вокруг бассейна уже из КГБ ходят, к отражениям приглядываются… Того и гляди воду сменят… с тобой вместе…

– Да уж… – отозвались, покряхтев. – При Андропове с этим было строго… Зато и порядок был…

– А то!

– Вы заткнётесь там или нет? – повысил голос Егор.

– Да что мы вам мешаем, что ли? – плаксиво спросили из павильона.

– Думать не даёте…

– А чего думать, если играть не умеешь?

– Ох, вы у меня дождётесь! – пригрозил Егор, и обслуга примолкла вновь.

Близилось утро. Праздноблуждающих персоналий наблюдалось заметно меньше. Из соседнего, накренённого под углом в сорок пять градусов павильона, располагавшегося чуть ли не над головами играющих, уже доносился бодрый, как из репродуктора, голос тамошнего распорядителя:

– Потянулся, потянулся… Хор-рошо!.. Зацепил будильник! Шестой! Ты что, уснул?.. Будильник – на пол!..

Там, надо полагать, с трудом пробуждался кто-то, кому уже к семи надлежало быть как штык на работе.

– Что ж с Василием-то? – задумчиво спросил Арчеда. – Неужели всё-таки в ментовку загремел?

– Вернётся… – успокоил дядя Семён.

– Да как сказать… Сейчас ментовка такая, что, бывает, и не возвращаются…

Женский визг в отдалении отвлёк внимание игроков. Бросив карты, обернулись со скукой на шум. Тоже ничего из ряда вон выходящего – в одном из павильонов шёл утренний супружеский скандал.

– Тварь, тварь!.. – придушенно рычало вдалеке. – Жизнь ты мою заела!..

– Ну чего ты врёшь стои́шь?! Чего ты врёшь стои́шь?! – визгливо летело в ответ.

– Да-а… – завистливо вздохнул Леонид Витальевич. – Вот, я понимаю, занятость! С утра до вечера… Темперамент-то, темперамент! Есть с чем работать… Дай мне волю – ух, как бы я скандалиста этого раздраконил! – Снова погрустнел, закручинился. – Где-то сейчас мой Арчеда обретается?..

Дядя Семён гулко кашлянул.

– Отражал я одного режиссёра, – многозначительно молвил он. – Ну, не его самого, конечно… Осветителя…

– В Коринфе? – не преминул поддеть Егор.

– Нет, в Ленинграде… – глазом не моргнув, спокойно продолжал дядя Семён. – Так вот он говаривал, что у актёра бывает только два состояния: опустошённость от недогрузки и усталость от перегрузки. Третьего не дано. Прямо как о тебе сказано, Лёнь…

– Да лучше уж перегрузка…

– Вот и он так считал.

– Чего они орут? – поморщился Егорка. – Наверно, уже в других павильонах слыхать! Главное, вопить-то зачем? Губами шевели – и все дела…

– В образ вошли… Погоди-ка!

Все трое вскочили. В следующий миг отдалённый павильон, в котором и происходила утренняя склока, как бы взорвался, разлетелся на бесчисленное множество собственных подобий, и показалось, что подобия эти заполнили разом всё зазеркалье. Затем, словно всосанные невидимой воронкой, серебристо-серые кубы стремительно втянулись в бесконечно удалённую точку, где, надо думать, располагались так называемые осколочные пространства. На месте исчезнувшего павильона остались лишь две злобно озирающиеся персоналии – мужская и женская.

– Гля-а!.. – в восторге завопил Егор. – А ты ещё, дядь Лёнь, им завидовал! Зеркало грохнули, козлы…

– Они-то тут при чём? – хмуро одёрнул его дядя Семён. – Что было, то и отразили…

– А воспитывать? – не удержавшись, снова поддел Егор.

– Воспитывать… – недовольно повторил ветеран. – У нас в Элладе знаешь как говорили? «Сначала отражать и лишь потом уже поучать…» Так-то вот… – Он снова повернулся к месту катастрофы. – Однако труппа у них большая была… Куда ж остальные делись? В осколочники, что ли, сразу подались? М-да…

– Труппа-то большая, – заметил Арчеда. – А уровень, прости, невысокий. Конечно, в осколочники… Вот эти двое – да! Это школа! Ничего не скажешь, хорошо работали…

Те, о ком шла сейчас речь, горестно покручивая головой, негромко толковали меж собой. Первое потрясение уже прошло, и теперь трудно было даже поверить, что это именно они пару минут назад столь адекватно изображали грызущихся супругов. Женщина растерянно улыбалась, мужчина её успокаивал, утешал, трогал за плечо. Они долго ещё говорили… Наконец взялись за руки – и двойным стремительным бликом унеслись в сторону биржи.

– Василия так и нет? – прозвучал рядом начальственный суховатый голос.

Услышав его, Егорка непроизвольно подтянулся, как салага при появлении сержанта. Арчеда надменно отворотил нос. Дядя Семён остался равнодушен.

Голос принадлежал их невидимому распорядителю. Вообще-то, распорядители бывают всякие: и видимые, и невидимые. Это уж смотря, из кого он в начальство пролез: из персоналий или из технического состава (иными словами – из той же обслуги). Если из персоналий, то, кроме общего руководства, он обычно кого-нибудь ещё и отражает. В своём, конечно, зеркале…

Этот, как видим (точнее, как не видим), был из технарей.

– Да нет, – оглянувшись на старших товарищей, поспешил ответить Егор. – Нету его…

– Кстати, давно хотел спросить… – несколько скрипучим голосом осведомился Леонид Витальевич, высматривая что-то в бесконечной дали. – Вы по-прежнему не намерены обеспечить меня работой?

Незримый болезненно крякнул.

– Леонид! – сказал он. – Ну что опять за выпады?

– Выпады? – удивился тот. – Когда я устраивался к вам в зеркало, что вы мне обещали?

– Что я вам обещал?

– Вы обещали мне частого гостя… Ну и где он, этот ваш частый гость? Я его отразил, вы меня посмотрели, сказали, что проба удалась… И что дальше? Три месяца простоя… Три месяца!

– Да кто же знал, что так получится! – уже нервничая, проговорил незримый распорядитель.

– Нет, позвольте! Я как дурак срываюсь с места, гоняю по всем зеркалам, ищу этого Арчеду… Рискую, между прочим!

– Побойся Бога, Леонид! – попытался урезонить его распорядитель. – Чем ты рисковал? По-моему, мы с тобой договорились: если что, я тебя кем-то временно подменю…

– Не об том речь! Я что, обязан был этим заниматься? Я вам что, мальчик? Мальчика нашли!..

– А кто был обязан этим заниматься? Я?

– Да, вы! Вы распорядитель! Вы здесь за всё отвечаете!

– Здесь – да! Но не там! В реальности я не хозяин!

– Да вы и здесь не хозяин!

– Послушай, Леонид, что за тон! Чего ты, собственно, от меня хочешь?.. Рекомендацию?

Последнее слово прозвучало несколько угрожающе, и Арчеда вспыхнул:

– Да меня и без рекомендации везде с руками оторвут! Вы что же, думаете, на вашем пыльном стёклышке свет клином сошёлся? Меня вон в бар Союза писателей приглашают! Зеркало – три на четыре, а я ещё, дурак, думаю… И попрошу мне не тыкать! – взвизгнул он вдруг. – Что за амикошонство!..

– Я не намерен продолжать разговор в подобном тоне… – проскрежетал, сдерживаясь из последних сил, распорядитель. – Собрались уходить? Ваше право! Насильно никого удерживать не стану…

Далее голос его возник уже в павильоне.

– Что за бардак?! – сдавленно осведомился он. – Почему занавеска не на месте? Не видишь, что её сквозняком вправо откинуло?.. Продерите глаза – утро на дворе! Вот-вот хозяин вернётся!..

Бедная обслуга!

– Пережимаешь… – по обыкновению ворчливо заметил Леониду Витальевичу дядя Семён. – Смотри, как бы в самом деле без места не остаться… – Хмыкнул, подумал. – Не нравится мне, что и он на биржу зачастил…

– Кто?

– Кто-кто!.. Распорядитель. Не к добру это, Лёня, ох не к добру…

Егорка помалкивал, поглядывая с уважением и робостью на бедового дядю Лёню.

Отражение № 7

Василий Полупалов заявился лишь к полудню. Отражение его прибыло на полчаса раньше, что вполне естественно, поскольку расстояний в глубоком зазеркалье, можно сказать, не существует и перемещение происходит, по сути, мгновенно – не в трамвае трястись.

– Здравствуй, Васенька! Что-то долгонько ты, свет наш…

Отражение Василия Полупалова обвело очумелым взглядом собратьев по ремеслу и, присев к столу, надолго задумалось.

– Чистенький, глаженый… Откуда ж ты такой?

– Ну, не томи, не томи! Где был-то?..

Отражение подняло голову.

– Знаете, ребята… – несколько глуховато произнесло оно. – А этот мой Василий, оказывается, штучка. Я-то думал, обыкновенный алкаш…

– Обыкновенных алкашей не бывает, – мудро заметил дядя Семён. – Только необыкновенные… Ты рассказывай давай!

– Да что рассказывать! – с горечью сказал Василий и жалко скривил рот. – У дамы был. Там и заночевал…

– Неужели на проспекте снял?

– Нет. Старая знакомая.

– А чего тормознутый такой?

Отражение Василия Полупалова нахохлилось – и вдруг ни с того ни с сего грянуло кулаком по хлипкому отражению стола.

– Бездарь!.. – рявкнуло оно, страшно раскрывая глаза. – Гнать таких в три шеи! В статисты! В осколочники!..

– Э! Э! Ты чего завёлся?

– На штампиках! – ядовито изрыгал Василий. Лицо его подёргивала судорога. – На ужимочках выехать решил! Мебель тебе отражать, а не живых людей! – застонал с ненавистью и снова приложился кулаком – на этот раз к собственному лбу.

– Васенька! – отечески ласково обратился к буяну дядя Семён. – Ты подробнее можешь?

Василий с трудом взял себя в руки и нахохлился вновь.

– Ну, в общем… – начал он ещё глуше. – Прибыл, куда было велено, смотрю – ничего понять не могу. Мало того что не ментовка: ни одного бродяжки в труппе – сплошь приличные люди… Ага, думаю, накладка… Хрен там – накладка! Слышу: «Василий Полупалов, ваш выход!» Подлетает партнёрша… – С каждым словом отражение делалось мрачнее и мрачнее – того и гляди опять кулаком шандарахнет. – Бабе – лет под сорок… Холёная, вся в коже, воротник норковый… Причём не из этих, не из торгашей – культура чувствуется… Иду я с ней, дурак дураком, к павильону, а сам думаю: если у Васьки моего такие знакомые, то это что же получается? Получается, никакой он не алкаш! Совсем недавно с нарезки слетел…

– А я тебе о чём с самого начала твердил? – не устоял перед соблазном назидания дядя Семён. – С двойным дном твой Василий! У меня глаз намётанный, я не ошибусь… Вот если бы ты сразу прежней его жизнью поинтересовался…

– А как бы я это сделал? Он же мне свободной минуты не давал! Если выйдет на улицу, то до киоска – и обратно…

– Ну а ночь-то на что?

– Так он и ночью всё время вскакивал, свет включал…

– Да ладно тебе, дядь Семён! – вмешался Егор. – Дальше гони, Вась!

Василий болезненно зажмурился, помотал головой.

– Стыдуха! – сдавленно признался он. – Позорище! Ну не было ещё со мной такого… Чёрт бы драл эту старую знакомую! Как подменили Васятку моего! Я по эту сторону зеркала бомжа леплю, а он по ту сторону – интеллигента!.. Представляешь, Лёня: в ритм попасть не могу!..

Не зная, что ответить, Леонид Витальевич полез было снова за сигаретами, но, взглянувши на дядю Семёна, спохватился – и спрятал пачку.

– Самые лучшие бомжи как раз из интеллигентов… – с неловкостью проговорил он ни к селу ни к городу. Возможно, хотел утешить.

Судорожно вздохнув, Василий возвёл покаянные глаза к дяде Семёну:

– Короче, прав ты был, Сеня. Прав во всём. Тут не просто отражать – тут воспитывать надо…

Егорка взгоготнул. Дядя Семён насупился.

– Тоже смотри не переборщи, – сурово заметил он. – А то был уже случай. Взялся один такой воспитывать. Да кого! Сергея Есенина! Ещё и в белой горячке…

– И что? – жадно спросил Егор.

– Ну, тот смотрел-смотрел, а потом как схватит трость – да по морде набалдашником! Зеркало, разумеется, вдребезги… Воспитатель! Такое место потерял!.. На бирже его с тех пор иначе как «Чёрный человек» и не звали…

– Почему чёрный?

– Потом объясню. У вас этого в лужах не проходили… Но ты, Вась, всё-таки подробнее давай, подробнее. Нас-то ведь твои дела тоже касаются…

Отражение Василия Полупалова покивало, сосредоточилось.

– В общем, из беседы их я так понял… – проговорило оно медленно и мрачно, – что запил мой Васёк сразу же, как только жену схоронил. Запил, зеркало грохнул…

– Ага… – соображая, пробормотал Леонид Витальевич. Пальцы рук его танцевали, словно ощупывали какой-то незримый предмет. – Ну вот уже кое-что прорисовывается… То-то я думаю: неужели у него раньше в квартире ни одного зеркала не было?

– Грохнул нечаянно или нарочно? – уточнил дядя Семён.

– Нарочно. Померещилось ему что-то по пьянке…

– А что?

– Не знаю. При ней он говорить не захотел.

– При ком?

– Н-ну, при старой знакомой этой! У кого он сегодня ночь провёл…

Отражения переглянулись, задумались.

– А вдруг… – замирающим голосом начал Егорка – и все обернулись к нему. Сглотнул, облизнул губы. – А вдруг он в зеркале жену увидел?

– Хм… Это в смысле – покойницу?

Василий и Арчеда озадаченно посмотрели на дядю Семёна.

Тот мыслил. Губами жевал.

– Всяко бывает… – нахмурившись, молвил он наконец. – Если, скажем, зеркало занавесить забыли или простыня с него как-нибудь случайно соскользнула… Словом, если покойник в нём хоть раз отразился… тогда – да…

– И что за это? – мигом вклинился Егор, которого, по обыкновению, интересовало не столько преступление, сколько наказание.

– Ничего. Занавешивать надо. А вот если и занавесили, и простыня не соскальзывала, а отражение покойника всё равно потом в зеркало влезло, то тут уже серьёзно. Тут – скандал… За такое вмиг квалификации лишат и из зазеркалья вышибут…

– Куда?

– На улицу! Куда ещё вышибают? И к бирже потом даже не приближайся – не пустят… Иди вон морды с вёдрами в колодце отражай!

Василий вдруг забеспокоился, закрутил головой.

– Бугра бы нашего кликнуть! – озабоченно предложил он. – Разговор-то – по делу. Всех касается…

Персоналии оглянулись на коробку павильона, где вовсю шла подготовка к появлению хозяина квартиры.

– Ну что за освещение? Что за освещение?.. – раздавался изнутри раздражённый голос распорядителя. – Почему всё такое блёклое? Оттенки – теплее. Ещё теплее! Он же не с пьянки, он от женщины возвращается! Может быть, даже от старой своей любви! На всём должен лежать особый свет…

– Нет, не стоит, – решил дядя Семён. – Попозже…

– А что такое?

– Да Лёня с ним опять повздорил… Вздёрнутый он сейчас. Лучше как-нибудь потом… Скажи, Вася, а не было намёка, что соколик твой сам жёнушку в гроб вогнал?

Тот оторопел, заморгал:

– В смысле – пришиб, что ли?

– Нет. Если бы пришиб, он бы сейчас отражался не здесь. Он бы сейчас отражался в местах не столь отдалённых… время от времени… Как у них вообще с супругой в последние годы жизнь складывалась?

– Да хреново!

– Точно или догадываешься?

– Н-ну… когда о ней речь зашла… о жене его бывшей… эта его за лацканы – хвать! Смотрит в глаза, зрачки у самой по семь копеек – и твердит как заведённая: «Запомни: ты ни в чём не виноват! Ты ни в чём не виноват!..» Значит, виноват в чём-то…

– Слушайте, господа! – с неожиданной бодростью в голосе произнёс Леонид Витальевич. – А ведь у нас, оказывается, не всё так скучно, как представлялось! Семейная драма, скелет в шкафу…

– Кстати… ночевали-то, надеюсь, не в разных койках? – кашлянув, спросил дядя Семён, чем сильно рассмешил Василия.

– Сень! Да у них полгода назад роман был! Васятка мой, оказывается, на развод подавал! Потом, правда, заявление забрал…

– То есть жена обо всём знала?

– Понятия не имею!

Помолчали. Тихий ангел пролетел. Или, как ещё говорят, – мент родился… Хотя, учитывая место действия, речь в данном случае могла идти лишь об отражении ангела. Или мента.

– Детей у них не было… – помыслил вслух дядя Семён. – Егорка – он от первого брака… Кстати, Вася, а как зовут эту старую любовь – у кого ты ночевал?

– Тома.

Все с интересом повернулись к Василию.

– А фамилия? Не Истрина, случайно?

– Спроси, что полегче! – огрызнулся тот. – Что ж они, по-твоему, в постели друг к другу по фамилии обращались?

– А у партнёрши ты, конечно, выяснить не мог! Потом уже, после того как отработали…

Василий крякнул и снова потупился:

– Да понимаешь… Не до того мне было. Стыдуха! Ни разу с таким треском не проваливался! Гастролёр… блин! Статист – и тот бы его лучше отвалял…

– Ну хорошо, а внешне эта Тома что из себя представляет? Рыженькая, худенькая?..

– Н-нет… Дама такая рослая, в теле, волосы – взбитые, цвета пакли… Но не рыжие…

– Бабник узкого профиля, – прокомментировал Арчеда. – Специализировался на одних Тамарах.

– Ребята, вы о чём?

Вопрос Василия остался без ответа.

– Полупалов, в павильон! – скомандовал негромкий голос распорядителя. – Ваш выход…

Отражение № 8

Дядя Семён и Леонид Витальевич Арчеда сидели у тронутого распадом стола вполоборота к павильону. Сумрачный дядя Семён крутил в пальцах отражение бубнового туза. Леонид Витальевич наблюдал за Егором, который, в свою очередь, наблюдал за тем, что творилось внутри серебристо-серого куба.

Подглядывать за происходящим в павильоне не возбраняется, просто надо уметь это делать. Егор умел. В данный момент он стоял у задней, или – как ещё принято говорить – зеркальной, стороны коробки, погрузив в неё физиономию по самые уши. Нам с вами заметить такого наблюдателя можно, лишь резко припав щекой к зеркалу и направив взгляд почти параллельно отражению стены, на которой оно висит. Но, во-первых, никому в реальном мире не придёт в голову совершить столь странный поступок, а во-вторых, стоит вам приблизиться к стеклу, как соглядатай тут же отпрянет.

Вот если бы он сунул свой любопытный нос в какую-либо из трёх прочих стен – тогда, конечно, другое дело. Однако за подобные штучки, как было сказано выше, наказывают строго.

– Колоду бы обновить… – молвил со вздохом дядя Семён.

– А?.. – отвлёкся Леонид Витальевич.

– Карты, говорю, уже прозрачные… Масть сквозь рубашку просвечивает…

И дядя Семён предъявил ему бубновый туз.

Действительно, масть просвечивала.

– Да, скоро конец картишкам, – с сожалением согласился Арчеда. – Я уже к обслуге обращался…

– И как?

– Говорят, что без оригинала восстановить не смогут. А оригинал – в тумбочке…

– Всё они могут, – проворчал дядя Семён. – Вредничают просто…

Многострадальную эту колоду добыл с благословения старших товарищей три месяца назад всё тот же Егорка. Когда обмывали зеркало, Егоркиному двойнику вздумалось показать карточный фокус. Фокус не удался, колоду немедленно вернули в ящик, а отражение её незаметно оказалось в кармане юного дарования. Однако с тех самых пор заветный ящичек больше не открывался.

– Поёт, что ли?.. – спросил вдруг недоверчиво Арчеда.

Оба прислушались. В самом деле, из ртутно-серой коробки павильона доносился приглушённый, но бодрый голос Василия. Напевалось нечто бравурное, чуть ли не «Прощание славянки».

Распорядитель молчал. Отражаловка, надо полагать, шла без сучка без задоринки: запуганная обслуга работала как часы, и на всём лежал особый свет.

Спустя некоторое время Егор отлип от стенки, явив сидящим у стола свою восторженно ухмыляющуюся физию.

– Чего он там распелся? – полюбопытствовал дядя Семён.

– Перековывается! – глумливо поделился Егорка. – Шторы снял, зеркало протёр! Полы моет…

И снова сунулся мурлом в павильон.

– Ты мне вот что скажи, – повернулся Леонид Витальевич к дяде Семёну. Тёмные глаза его за стёклами очков беспокойно помаргивали. – Как же так вышло, а? Обмывали они зеркало. Предыдущее – разбито при загадочных обстоятельствах. Гостей – трое. Каждый о Василии знает всю подноготную… И хоть бы словом кто обмолвился о жене его или о той же Тамаре! Даже за упокой не выпили. Тебе это странным не кажется?

– Нет… – буркнул дядя Семён, по-прежнему разглядывая отражение бубнового туза. – В доме повешенного о верёвке не говорят…

– Ладно. Допустим… А как тебе нравится поведение этой Томы? Вся в коже, в норке – при свидетелях, средь бела дня хватает прямо на улице грязного опустившегося типа и везёт к себе!

– Стало быть, любит…

– Так любит, что за три месяца ни разу к нему не зашла?

– Она женщина, Лёня, – напомнил дядя Семён. – Ты что, последовательности от неё ждёшь? Увидела, ахнула, мигом всё простила…

– Что простила?

– Откуда я знаю! Меня другое беспокоит. Две Тамары… И с обеими он встречался полгода назад…

– Что ж тут необыкновенного? – Леонид Витальевич привскинул плечи. – Отражал я, помню, одного присяжного поверенного – так тот сразу с тремя Жанеттами амурился…

– Бывает, бывает… – со скрипом согласился дядя Семён. – Только тут ведь ещё, сам говоришь, и развод, и похороны, и разбитое зеркало! Как-то всё больно одно к одному… Нет, Лёня, что-то с этими Тамарами не так. Нутром чую…

Со стороны павильона подошёл разочарованный Егорка.

– А ну его! – объявил он, присаживаясь на свободное отражение табуретки. – Надоело. Моет, драит… А чего вы не играете?

Дядя Семён молча показал ему карту. Егор всмотрелся – и, приуныв, поцокал языком. Вскоре тусклая боковина павильонной коробки разверзлась, и в глубокое зазеркалье ступило потное раскрасневшееся отражение Василия Полупалова – распокрытое, в пальто нараспашку и с полным мусорным ведром в руке.

– Ты чего там пел? – насмешливо спросил Арчеда.

– Разве я пел? – удивился вошедший. Вернее – вышедший.

– Ещё как! Мы аж заслушались…

– Вась! – встрепенулся Егор, осенённый блестящей идеей. – Картам-то кранты приходят…

– Ну… – отозвался тот.

– Ты бы там… это… когда он до тумбочки доберётся…

– Попробую, – обнадёжил Василий, вытряхивая отражение всевозможного домашнего сора прямо в серую неопределённость сумеречного мира.

– Куда ж ты рядом с павильоном! – искренне возмутился Леонид Витальевич.

Так уж вышло, что в своей творческой жизни он в основном отражал присяжных поверенных, студиозусов, нерепрессированных интеллигентов. Вот и поднабрался культурки.

Василий – тот больше пролетариев ваял. Карьеру начал аж в октябре 1917-го. Если не врёт, то участвовал в массовке взятия Зимнего. До сих пор те зеркала вспоминает…

– Ничего! – отрубил он по-будённовски. – Обслуга уберёт! А то совсем уже обленились… Да само распадётся! Со временем…

Василий повернулся, но тут его окликнул дядя Семён:

– Слышь, Васенька… А скажи-ка адрес.

– Чей?

– Ну, где ты вчера отражал?

– А-а… Погоди, сейчас припомню… – Василий наморщил лоб. – Зеркало семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один… А зачем тебе?

– Так… Интересовались…

– Возращается! – недовольно известил распорядитель. – Открывает дверь… Пошёл, Василий!..

Василий пошёл.

Арчеда и Егорка с недоумением смотрели на ветерана.

– Не понял, – сказал Егор. – Дядь Семён! Мы ж насчёт его тёлок всё уже перетёрли… Это ж разные Тамары!

Умудрённый многовековым опытом ветеран бросил наконец на стол отражение бубнового туза и, поднявшись, огладил чёрные мешки под глазами.

– Да я не для неё, я для себя… Ну что? – задумчиво промолвил он. – Думаю, вряд ли к нему сейчас вся орава нагрянет. А если один мой заявится – не сочти за труд, Лёня, отсигналь по аукалке! Адрес ты слышал… Лады? Ну и славно! А я мигом…

И пока Арчеда и Егорушка пытались собраться с мыслями, сгинул ветеран стремительным цветным бликом в серых размытых безднах – надо полагать, по только что выясненному адресу.

– Чего это он? – озадаченно спросил Егор, всё ещё глядя вслед.

– Хм… Может, и правильно… – пробормотал в сомнении Леонид Витальевич. – Глядишь, разузнает что-нибудь… Только зря он сам этим занялся! Мог бы и меня попросить – мой-то неизвестно где сейчас. Если и появится, то не скоро…

Расстроился, заморгал и, повернувшись к столу, принялся придирчиво рассматривать карту за картой, поворачивая каждую на свет.

– Дядь Лёнь, – позвал Егор. – А если ночью из тумбочки колоду вынуть, а утром на место вернуть?

– Зачем?

– Или не возвращать… – торопливо поправился Егор.

Отражение Леонида Витальевича Арчеды улыбнулось, огладило плешь, утвердило очки на переносице и, обернувшись, уставило на юного друга аккуратно подстриженную бородку.

– Наивный ты, Егорушка, – произнесло оно чуть ли не с нежностью. – Видишь, что с этими картами стало? Вот и с той колодой то же самое… Она же все три месяца в ящике была. Нет, если бы за это время она хоть раз в зеркале обновилась, тогда, разумеется, другой коленкор… А так – сменяешь шило на мыло… Какой смысл?

– Я видел, даже компьютер выносили…

– Сравнил! Компьютер-то – с пылу с жару, только-только из зеркала, десять минут назад вырубили… И всё равно! Час-другой поиграл – и зависает, тащи обратно! В Интернет выйти – лучше и не пробовать… Отражение же!

Из павильона вновь показался Василий с очередным ведром.

– Ну?! – жаждуще спросил его Егорка.

– Не до тумбочки пока… – буркнул тот. – Нестираного барахла навалом, и кровать укрепить надо, расшаталась… – Вывалив мусор, приостановился, покрутил головой. – Загонял в доску! – пожаловался он с кривой усмешкой. – Лучше бы уж не перековывался. Интеллигент недорезанный! А куда Семёна дели?

– Ну, ты ж ему адрес – дал? Туда и отбыл…

– Чего он там забыл? – встревожился Василий.

– Уточнить хочет…

Отражение с тяжким подозрением уставилось на Арчеду:

– Что уточнить? Как я вчера облажался?!

– Господь с тобой, Вась! Только насчёт Тамары твоей.

Побагровев, Василий со злобой шваркнул пустое ведро себе под ноги.

– Нет, но зачем же за спиной-то козни строить? – заорал он. – Я ему – по-дружески, а этот…

– Не въехал ты, Вась, – попробовал объяснить Егор. – Без тебя тут одна тёлка приходила, а зовут тоже Томой…

– Ему что, на моё место захотелось? – не слушая, с пеной у рта гремел Василий. – Ну пусть попробует! Потаскает! Шкафы поворочает!.. Привык в своём Коринфе интриги плести?.. Эмпедокл долбаный! Здесь тебе не Коринф!..

– Вася! – вскричал шокированный Леонид Витальевич. – Ты что несёшь? Опомнись!..

Василий стиснул зубы и подобрал ведро.

– Слышь… – проскрежетал он, остывая. – Появится этот древний пластический грек – передай ему…

Страшно даже помыслить, что бы сейчас такое выговорил для передачи дяде Семёну уязвлённый Василий, но в этот миг вновь послышался сердитый приглушённый голос распорядителя:

– Полупалов, кончайте трепаться! Ваш выход…

Отражение № 9

Вернулся дядя Семён быстро, как и обещал. К тому времени Василий Полупалов, обессиленный долгим запоем, бурной ночью и чрезмерными физическими нагрузками, изнемог и уснул, упав поперёк незастеленной кровати. Что же касается хмурого его отражения, то, покинув павильон, оно сидело теперь за тающим помаленьку столом и недоверчиво слушало сбивчивые объяснения коллег.

При виде дяди Семёна все смолкли.

– Вот так-то, ребятки… – сказал он. – Чутьё меня ещё никогда не обманывало. Истрина её фамилия. Истрина.

Напряжённая тишина сменилась оторопелым молчанием.

– Ничего не п-понимаю… – заикаясь, выговорил наконец Арчеда. – К-как Истрина? А эта рыженькая тогда кого отражает?

– Боюсь, уже никого, – покашливая и хмурясь, отозвался дядя Семён. – Внешность её, конечно, я там обрисовал… в общих чертах… – Приостановился, вздохнул, посуровел. – Хотите верьте, хотите нет, но из всей этой бывшей компании так выглядела только вторая Васькина жена Ирочка. Рыжеватая, бледненькая, хрупкая…

– Покойная? – гримасничая, спросил Леонид Витальевич.

– Вот именно, – угрюмо отозвался дядя Семён. – Так что, выходит, самым догадливым из нас оказался Егор. Да уж, беда – откуда не ждали…

– Оповестить по аукалке! – ахнул незримый распорядитель (он тоже принимал участие в разговоре).

– И что это даст?

– То есть как? – В голосе распорядителя звучал страх. – Семён! Очнись! Да если она проникнет в павильон, он же зеркало грохнет! Мы тогда все без работы останемся! Все! И я в том числе!

– Почему в прошлый раз не проникла?

– Да потому, что там Василия не было! Неужели не понятно?

Ветеран подумал.

– Нет, оповестить, конечно, недолго… – молвил он. – А толку? Какие к ней могут быть претензии? Где вообще сказано, что персоналия имеет право принимать только облик живых людей?

– А предыдущее зеркало? Само разбилось?

Дядя Семён поморщился:

– Да не горячись ты… Там тоже дело тёмное. Ну сам прикинь: если бы эта рыженькая тогда незаконно влезла в стёклышко – духу бы её сейчас не было в зазеркалье! А она здесь. Стало быть, ничего такого не натворила…

– Ждать, пока натворит?.. – Конец фразы смазался, – надо думать, распорядитель метнулся к серой коробке павильона. – Всем зеркалам серии тринадцать эр-ка!.. Всем зеркалам серии тринадцать эр-ка!.. – послышался оттуда его задыхающийся голос. – Объявилась покойница… Ирина Полупалова… Может также назваться Тамарой Истриной… Сообщаю приметы…

– Эх! – сказал вдруг Егорка. – Зря мы тогда с тобой, дядя Семён, её по тому адресу не направили! Пусть бы он там стёклышко грохнул…

– Всё равно не понимаю, – болезненно морщась, перебил Леонид Витальевич. – Истриной-то она зачем представилась? Что за глупость!

– Глупость как глупость, – проворчал дядя Семён.

Василий молчал и лишь ошалело взглядывал на говорящих.

– Хорошо, а характер? – не унимался Арчеда. – Чего от неё ждать? Что о ней говорят вообще?

– О ком? – язвительно осведомился дядя Семён. – О покойной Ирине или об этой её персоналии? С которой ты на бирже познакомился…

Леонид Витальевич смущённо потрогал плешь. Действительно, характеры человека и его отражения могут подчас разительно не совпадать. Вообще становление личности в зазеркалье идёт не менее сложно, чем в реальном мире. Взять хотя бы того же Егорку. Пришёл из подвала – отморозок отморозком… Ну, что такое подвал в подъезде девятиэтажки, объяснять даже и не стоит. Трубы – текут, пол – с наклоном, в углу – мерзкая непросыхающая лужа. Можно себе представить, чего там Егорка наотражал и каких сцен насмотрелся. Думали, хлопот с ним не оберёшься. А оказалось – славный паренёк, куда приятнее своего оригинала. Сделаешь ему замечание – посопит, но выслушает… Побольше бы таких!

– О самой Ирине, конечно, – буркнул наконец Арчеда.

Дядя Семён уныло вздохнул, подсел к столу, пошевелил бровями, взял карту, бросил.

– Ирочку, пока та была жива, Тамаркино отражение терпеть не могло, – нехотя сообщил он. – И до сих пор терпеть не может…

– Погоди! – попросил Арчеда, берясь за лоб. – Опять всё перепуталось! Кто Тамара, кто Ирина?

– Рослая, в теле – Тамара Истрина, – терпеливо пояснил дядя Семён. – Живая. А хрупкая, рыженькая – Ирина Полупалова… Так вот Тамаркино отражение, с которым я сейчас говорил, до сих пор слышать не может спокойно про Ирину…

– Про покойную? – не поверил Леонид Витальевич.

– Вражда была, Лёня, вражда… Ваську делили.

– Ну интересно! – зловеще всхохотнул тот. – Значит, если я обул тебя в реальности, то мы с тобой и здесь тоже должны стрелку забить?

– Персоналия-то женская, – укоризненно напомнил дядя Семён. – Сорок с лишним лет одних баб отражала. Вот и нахваталась от них. Короче, ничего доброго об Ирочке этой я от неё так и не услышал… – Усмехнулся и продолжал сварливо: – Во всём она только одна и виновата: стерва, алкоголичка, жизнь Васькину сгубила, а потом ещё и умерла – чуть ли не назло. Мужа не понимала, не ценила, талант он из-за неё в землю зарыл. Ну и так далее…

– Талант? – туповато переспросил Егор. – Какой талант?

Ему не ответили. Егорушка хмыкнул и недоверчиво тряхнул головой. Юному отражению и вправду трудно было уразуметь, о чём вообще речь. Ну, в зазеркалье – понятно: без таланта никого как следует не отразишь. А в жизни-то какой может быть талант? Живи – и всё… Делов-то!

– Так-перетак в три створки трельяжа мать! – взорвался вдруг Василий, до сей поры не проронивший ни слова. – Чтоб их, гадов, навыворот поотражало! Только-только на человека стал похож, с бухлом завязал, в дому прибрался… Да что ж там за суки такие, в этой реальности! Мало того что друг другу жизнь исковеркают, им ещё и зеркала расколотить надо! Не склока – так революция! Зла не хватает…

Судя по всему, возмущался бы он долго, но тут в разговор опять влез незримый распорядитель.

– Внимание!.. – послышался его напряжённый голос. – Заворочался! Просыпается… Полупалов, ваш выход! Малахову и Арчеде – приготовиться…

Все были настолько поражены последней фразой, что даже не сразу опомнились. Затем отражение Василия стремглав кинулось к павильону. Дядя Семён победно и многозначительно покосился на юного коллегу:

– Вот так-то, Егорка! Что я тебе говорил? Посмотрелся в осколок – и готово дело… Видишь? Явился мой соколик.

– А мо-ой? – разочарованно протянул тот.

– А у тебя, стало быть, не вышло. Я ж говорю: раз на раз не приходится…

Отражение № 10

Рабочее зазеркалье теперь ошеломляло ясностью красок и богатством оттенков. Ощущение слоистости пространства исчезло. Правда, общий бардак в связи с незавершённой уборкой скорее увеличился, чем уменьшился, но это уже был качественно иной бардак. Бардак, внушающий надежду на чистоту и порядок в будущем.

Отразиловка шла в общем и целом без накладок. В унисон. Чуть ли не с порога Василий вкратце поведал гостям о том, что с ним случилось вчера. Рассказ его был выслушан с одобрением.

– Молодец! – гремел, расхаживая по ковру, дядя Семён. – Хвалю! А то помирать он, понимаешь, вздумал!.. А?! Зеркало-то! Смотреть приятно… Глянь, и ковёр подмёл!..

Счастливый Леонид Витальевич Арчеда лучился улыбкой и всё ловил момент, когда ему дадут вставить слово. Атташе-кейс, в котором, надо полагать, ждали своего часа выпивка и закуска, он держал обеими руками перед грудью. Рядышком с изнанкой зеркала из отражения стены выдавалась на манер лепной гипсовой маски праздная физия Егора, с тоской наблюдавшего снаружи за происходящим.

– Значит, говоришь, изловила тебя Томка? – громогласно вопрошал дядя Семён. – Молодец баба! Одобряю! Только так с тобой и можно! А то помирать он вздумал!..

– Да ладно тебе… – пробормотал хозяин. – С чего ты взял-то?..

– С чего? – рявкнул шумный гость. – А кто на Иришкином кресте обещал повеситься? Я те повешусь, козёл!.. Правильно, Васька, давай оживай! Какие твои годы!..

Он остановился передохнуть, и в разговор наконец удалось вклиниться Леониду Витальевичу Арчеде.

– Ну, ребятишки, – сказал он, ставя атташе-кейс на стол и предвкушающе потирая ладони. – Считайте, кончились наши чёрные денёчки! Отломили мне в Москве кредит… Сколько – не скажу, не поверите… Приму вас обоих на работу, будете в потолок поплёвывать и зарплату получать…

С этими словами он открыл атташе-кейс. Противу ожиданий, там не оказалось ни выпивки, ни закуски. Одни бумаги.

– Да пошёл ты на́ угол! – немедленно взревел дядя Семён, успевший к тому времени вновь перевести дыхание. – Слыхали мы это всё, слыхали! «У меня крыша!.. У меня то, у меня сё!.. Ещё два дня – и я хозяин города!..» Бесплатный сыр знаешь где бывает?! Ну сколько, блин, можно ловиться на одном и том же? Зуб даю – опять тебя, дурака, подставляют, а ты и рад!..

– Ну, верняк на этот раз, Семён!

– И это слыхали!..

Кто-то тронул сзади Егора за плечо. Он отпрянул от стены и обернулся. Перед ним стояла давешняя незнакомка, та самая, что представилась в прошлый раз Тамарой Истриной.

Левая бровь как бы слегка смазана…

А была ли она смазана у той яростной рыжеватой фурии, что привиделась недавно в осколке зеркала? Этого Егор не помнил.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

– Он там? – тихо спросила женщина, указав глазами на ртутно-серую стенку павильона, за которой по-прежнему гремел и бушевал трубный глас дяди Семёна.

Растерявшись, Егор промычал нечто нечленораздельное.

– А эта?

– Кто?

Бледное личико выразило лёгкую досаду.

– А то не догадываешься!

– Догадываюсь… – осторожно промолвил Егор. – Все уже догадались…

Он смотрел на неё и не знал, что делать. Если она сейчас двинется к павильону, её не задержишь. Одно отражение просто пройдёт сквозь другое. Вообще такой поступок считается в зазеркалье крайним неприличием, но раз уж она решила влезть в коробку, да ещё в облике умершего человека, то, значит, и впрямь готова на всё!

– Я-то тебе что сделал? – шёпотом спросил он.

Рыженькая взглянула на него с таким недоумением, словно с ней внезапно заговорило отражение колоды карт или стола:

– Ничего.

– Он же зеркало грохнет! А у меня это первое воплощение!

– У меня тоже, – безразлично отозвалась она.

Внезапно дядя Семён перестал глушить округу и заговорил нормальным своим негромким ворчливым голосом. Надо полагать, вышел наружу. Егор немедленно выглянул за угол, и оказалось, что коробку покинули все скопом, включая Василия. Ну, слава богу! В пустом зеркале ей появляться незачем…

– Куда это их понесло? – шёпотом спросил Егор вышедших из павильона.

– Да придурок мой всех в ресторан поволок… – сердито сказало отражение Леонида Витальевича. – Кредит обмывать… Деньги карман жгут!.. А ты чего это шепчешь? – Тут Арчеда присмотрелся к Егору и вскинул брови. – Э! Что с тобой? Случилось что-нибудь?

Далее он осёкся и вместе с прочими уставился, замерев, на выступившую из-за угла павильона женскую персоналию.

Первым, как всегда, опомнился опытный дядя Семён.

– А-а!.. – завёл он с преувеличенным радушием. – Ну и как вас теперь величать прикажете? Ириной или Тамарой?

Не отвечая, незнакомка неотрывно смотрела на отражение Василия Полупалова. Какое-то время казалось, что вопроса она не услышала.

– Ириной, – сказала наконец, по-прежнему не спуская глаз с Василия.

Тот только поёживался.

Женщина стояла в каком-нибудь шаге от Егора, и поэтому он с немыслимой ясностью видел, что бледноватое лицо её оживает на глазах, делаясь всё более подробным, а нечёткая и смазанная левая бровь прорисовывается – волосок к волоску. Впервые в жизни доводилось ему наблюдать, как ненависть восстанавливает облик.

– Ну что ж ты на него так, девонька, смотришь? – с ласковой укоризной молвил дядя Семён. – Он ведь ни в чём не виноват…

– Знаю… – отозвалась она.

– Ну да, ну да… – Ветеран зазеркалья приблизился к Ирине (Егорка посторонился) и, словно прицениваясь, обошёл её кругом. – Виноват тот, настоящий… Так?

– Да!

– А Иришка твоя, конечно, ангел… – Дядя Семён устало вздохнул. – Брось ты себя, девонька, обманывать… И Иришка была не сахар. Пила, истерики закатывала да и погуливала тоже… Ну было ведь, признайся!

Отражение покойницы резко повернуло к нему исказившееся лицо – и стоящий неподалёку Егорка даже отшатнулся слегка. Она! Точно – она! Та самая, что уставилась на него тогда из осколка… Но почему её отражение явилось именно ему? Может, думало, что Васька, да ошиблось?.. Егор невольно представил себе, как порождённая в мире людей ненависть раскатывается волнами по бесконечной череде зазеркалий, – и содрогнулся.

– А кто её такой сделал?.. – срывающимся голосом начала Ирина. – Он её за четыре года изломал, Василий ваш!.. Вы же не знаете, какой она была раньше! А теперь её нет! Нет её! А он живёт – и хоть бы что ему…

– Да погоди ты… – беспомощно проговорил дядя Семён, осторожно потрагивая женщину за плечо. – Ну как это – хоть бы что?.. Он и запил-то сразу после похорон! Да ещё, оказывается, на кресте её повеситься грозился! Значит, любил…

Отражение Ирины Полупаловой усмехнулось, вернее – вздёрнуло по-звериному верхнюю губу.

– Много вы знаете! – бросило оно. – Запил он! Конечно запил – как меня в зеркале увидел!..

После этих слов стало очень тихо.

– Где распорядитель? – взвизгнул внезапно Арчеда. – Какого чёрта?! Почему этот придурок всегда смывается в самый нужный момент?..

– А ну-ка уверни звук! – прикрикнул дядя Семён. – Ещё ты нам тут истерику не закатывал! – И снова повернулся к Ирине. – Он что же, зеркало занавесить забыл?

– Занавесил, да плохо, – равнодушно отозвалась она. – Дырку оставил…

Дядя Семён глядел на неё и кивал. Лицо его обрюзгло от жалости.

– Дальше-то что делать собираешься?

Ирина не ответила.

– А Тамарой почему назвалась? Истриной…

Дёрнула плечиком:

– Так… по глупости… Первое, что на ум пришло…

По тускло отсвечивающей стенке павильона гуляли радужные отсветы. На бирже происходил мощный всплеск – и размывшийся бок радужного шара клубился, подобно гигантской стае пёстрых тропических птиц. Зрелище, конечно, грандиозное, далеко не каждый день такое увидишь, а тут никто даже головы не запрокинул. Не до того было.

– М-да… – с прискорбием молвил наконец дядя Семён. – Значит, решила ещё раз Ваську пугнуть… А о себе подумала? Про нас я уже не говорю… Ну, в прошлый раз он сам подставился, тут с тебя спроса нет… А теперь?

Женщина молчала.

– Да плюнь ты на него! Сколько ему осталось жить, Ваське твоему? Ну, тридцать лет, ну, сорок… Неужели так трудно подождать каких-нибудь сорок лет?

– Не собираюсь я его пугать… – враждебно отозвалась она. Голос её звучал надломленно, и опять прорезалась в нём давешняя, едва уловимая картавинка. – Думала, пережила уже… Хотела всё сначала начать, на биржу подалась… А там – он! – Кивок в сторону оторопело заморгавшего Арчеды. – Болтал-болтал… про себя, про труппу… Есть, говорит, у нас такой Василий Полупалов…

Отражение Леонида Витальевича стояло, впечатав ладони в грудь и приподняв плечи. Дескать, ни сном ни духом! Откуда ж я знать-то мог!..

– Ой, не верю я тебе, девонька, ой, не верю… – молвил нараспев дядя Семён. – Знаешь, сколько на бирже отражений толчётся? Миллиарды… И надо же! Встречается тебе – совершенно случайно! – именно та персоналия, что работает в зеркале твоего бывшего муженька! А зеркало, что характерно, новенькое. То есть в лицо тебя там не знают… Во совпадение, а?..

– Э-э… почему бы, собственно, и нет? – робко проблеял Леонид Витальевич.

– Хорошо! Совпадение! – бодро согласился ветеран. – И что интересно: происходит всё это не раньше, заметь, и не позже, а в тот самый день, когда Тамара Истрина ловит на улице Ваську и тащит к себе домой! Опять совпадение?..

Ирина Полупалова медленно повернулась к дяде Семёну.

– Он всё-таки с ней?.. – не веря, спросила она, и голос её дрогнул. – После всего?.. Подонок! Так я и знала!..

В следующий миг её уже не было – взметнулась и растаяла в серых пространствах.

– Тьфу, старый дурак! – выругался в сердцах дядя Семён. – И чёрт меня за язык дёрнул!.. Главное, почти охмурил уже…

Отражение № 11

В глубоком унынии маленькая труппа вновь расположилась за доживающим последние дни полупрозрачным отражением кухонного стола. Столешница вся – в проталинах, ножки – того и гляди разломятся.

– В ресторан небось на гастроли не вызовут… – со вздохом промолвил Василий, явно думая о другом.

– А!.. – с отвращением откликнулся Леонид Витальевич (тоже весь в каких-то иных мыслях). – Ресторан! Нашёл о чём вздыхать! Зеркала там хорошие, ничего не скажу, а состав – шантрапа! Так отразят, что мама родная не узнает… Но конечно, работёнка у них – не позавидуешь… – помявшись, вынужден был добавить он. – Посетители-то приходят, уходят… За день, бывало, рыл десять скорчишь… одно другого краше…

Умолкли. Радужные блики скользили по стене павильона всё медленней – всплеск активности на бирже, очевидно, миновал свой пик и шёл на убыль.

– После Гражданской войны безработица сильная была… – ни с того ни с сего сообщил вдруг Василий со сдержанной грустью. – Стекла-то много побили… Устроился я в подпольный дом свиданий. А куда денешься – в чём-то отражаться надо! Зеркало в номере… Вот ты не поверишь, Лёнь: рябое, волнистое, да ещё и вогнутое чуток… Так я в нём не то что десятерых – рыл по двадцать в день делал, если не больше… Мастер на все рожи! Вся, считай, клиентура моя была…

– Погоди-погоди… – сообразив, прервал его Арчеда. – Клиентура – это в смысле… Ты что же, получается, сразу двух отражал?

– В таком зеркале? Запросто! Тем более в постели… Что там отражать? Так, бывало, переплетутся – уже и сами не знают, где у них чего… – Снова затосковал, пригорюнился. – Эх… Неужели опять на биржу, а? Только-только устроились, жизнь стала налаживаться…

С недобрыми предчувствиями все четыре персоналии покосились на тускло-радужный шар.

– Странно, ей-богу… – сказал Арчеда, спеша увести разговор подальше от болезненной темы. – А у меня вот после Гражданской с трудоустройством даже и проблем не возникало… Вся интеллигенция в западные зеркала схлынула, мест – навалом…

– А сам чего же?

– Что мне там делать? Нет уж! Здесь отразился – здесь и останусь…

Следует заметить, что для персоналии сменить национальность обычно труда не составляет. В принципе ничто не мешает вчерашнему отражению африканского негра возникнуть завтра в одном из зеркал Санкт-Петербурга белым человеком. Но это скорее будет исключение. На бирже давно всё схвачено, и в чужую тусовку влезть не так-то просто. Кроме того, распорядители предпочитают принимать на работу тех, кто уже хорошо знаком с отечественной мимикой, жестикуляцией и шевелением губ. Быть русским в нашей с вами реальности – это, как известно, судьба, а по ту сторону зеркала – не более чем амплуа.

– А может, и зря мы с вами дёргаемся… – раздумчиво проговорил дядя Семён. – Если бы Иришка эта захотела (в смысле – персоналия её), она бы нас ещё три месяца назад вычислила. Сразу как только зеркало повесили… Вот вбили мы себе в голову, что мания у неё…

– Ты в этом сомневаешься? – буркнул Арчеда.

– Сомневаюсь, Лёня, теперь уже сомневаюсь. Знаешь, что, мне кажется, ей было надо? На Васькино отражение посмотреть…

– Зачем?

– А ты прикинь самое простое: отомстила баба – и успокоилась. Решила жить дальше. Подалась на биржу. А там ей говорят: «Слышь, девонька! Да у тебя вон левая бровь поплыла… Это что за товарный вид такой? Нет, уж ты пойди сперва марафет наведи…» А как его наведёшь, если оригинал твой полгода назад помер?.. Значит, что? Значит, надо найти Ваську, посмотреть на него, вспомнить, какая он сволочь, зарядиться старой ненавистью, а потом – можно уже и на биржу…

– Хм…

Леонид Витальевич и Василий прикинули. Такой расклад им нравился гораздо больше.

– А давайте-ка по порядку! – оживившись, предложил Арчеда. – То зеркало, в котором она явилась Ваське, он разбил, так? Посещать другие зеркала в нынешнем своём виде она не имеет права… Иначе её тут же выставят отсюда… мм… на природу… и обратно уже не примут ни при каких обстоятельствах…

– А кто выставлять будет? – с интересом спросил Егор.

Старшие отражения вроде как поперхнулись.

– Тихо ты! – шикнул Василий. – Разговорился…

Егорка моргал.

– Нет, ну правда… – понизив голос, с недоумением продолжил он. – Ментовки здесь нет…

– Помолчи, – сурово повелел дядя Семён и, почему-то оглядевшись, тоже понизил голос. – Есть, Егорка, есть… Просто невидимая и никак не называется…

– Не понял! – простодушно признался Егор. – А откуда ты тогда знаешь, что есть?

Тяжёлое лицо ветерана помрачнело, набрякло. Не иначе что-то припомнил.

– Потому что видел, как это бывает… – глухо промолвил он, помолчав. – Не приведи господь! Отчинит персоналия что-нибудь этакое… серьёзное… И – пиши пропало. Пять минут на то, чтобы попрощаться, а потом подхватывает её – вроде как сквозняком – и выносит, к лешему, через биржу из зазеркалья. Иди вон в озере лягушек отражай… Так-то вот, Егорушка…

Несколько секунд юное отражение сидело неподвижно. На лице – испуг.

– А… если она… в смысле, персоналия… сама не знала, что этого нельзя?

– Ну как это не знала! Тебя ж, когда в зеркало принимали, сразу обо всём предупредили, верно? Что можно, что нельзя… Вот и с остальными так же.

– А чего ж ты меня вчера… – Егор ошеломлённо оглянулся на павильон. – В пустую коробку… да ещё сквозь стену!..

– Сравнил! Это запрет административный… Ну влез ты в пустой павильон! Делов-то! Кто тебя там с той стороны увидит? Ну, нарушил, ну, так что ж теперь? Распорядитель поругает – и только… А вот в отразиловку самовольно вломиться, да ещё и в образе покойника – это ты уже, считай, высший запрет преступил… Высший! Чувствуешь разницу?

Егорка встал. Физиономия его была задумчива. Постоял – и направился к серой коробке павильона.

– Э, ты куда? – окликнул его дядя Семён.

– Сам же говоришь: поругает – и только, – не оборачиваясь, отозвался тот.

Оказавшись в пограничном зазеркалье, заглянул под стол, но отражения осколка там, естественно, уже не было. Надо полагать, вчера Василий в припадке трудолюбия выкинул его вместе с прочим мусором. Жаль…

Не обращая внимания на возмущённое шушуканье обслуги, Егор покинул павильон и, покопавшись в сваленной у входа груде неодушевлёнки, обнаружил искомое. Стеклянный ятаган заметно помутнел, однако выбирать было не из чего. Вернулся в отражение комнаты, хотел задёрнуть штору, но штора отсутствовала. Должно быть, отмокала в ванне. Тогда он просто пододвинул стул и, сев спиной к зеркалу, уставился в осколок. Потом вспомнил, что при этом ещё нужно ругаться, – и негромко ругнулся.

Честно сказать, Егорушка не столько хотел подманить таким образом своего по жизни двойника, сколько надеялся снова увидеть женское лицо из зазеркалья-2.

Зачем? А чёрт его знает зачем! То ли окончательно убедиться: она или не она, – то ли просто так, из нездорового любопытства…

В осколке смутно отражалась его собственная физиономия и ничьей другой становиться не желала.

Наличие в зазеркалье ментовки, пусть даже незримой и безымянной, не на шутку встревожило Егора. Ментов он не любил уже в силу своего происхождения, и поэтому загадочная, гонимая персоналия Ирины Полупаловой стала ему теперь много ближе и симпатичнее.

…А ведь получается, что если бледненькое рыжеватое отражение покойной выставят из зазеркалья-1, то одновременно из зазеркалья-2 выставят отражение его отражения, а из зазеркалья-3 – отражение его отражения его отражения… и так далее. Интересно, куда? В предыдущее зазеркалье?.. Нет. Во-первых, какой тогда смысл выставлять, а во-вторых, они же все, эти миры, друг от друга изолированы! Дядя Семён вроде врать не станет… Проще уж предположить, что отражения естественного порядка тоже как бы слоистые. А то неувязка выходит: в зеркалах их до чёртовой матери, а в воде – всего одно?

Блин, так и свихнуться недолго… Егор опустил осколок и оглядел чистые, освобождённые от паутины углы. Там по-прежнему злобно перешёптывались.

– Слышь, братва… – искательно обратился он к сердитым невидимкам. – А стёклышко подновить никак нельзя?

Шушуканье смолкло. Обслуга всегда чувствует себя польщённой, когда с ней говорят на равных и тем более о чём-то просят. Невидимая рука (или что там у них?) изъяла из Егоркиных пальцев зеркальный ятаганчик, повертела, покувыркала.

– Нет, ничего тут не сделаешь, – прозвучал наконец приговор. – Через пару дней совсем потускнеет. А там и вовсе растает…

– Специалисты вы хреновы! – с досадой бросил он, отбирая осколок.

– А там, между прочим, – прозвучал откуда-то с потолка ликующий голосок, – распорядитель вернулся… Ох и влетит сейчас кому-то!

– Ага! Гони дальше! – пробормотал Егорка, но на всякий случай поспешил выбраться наружу, причём не через ту стенку, что была обращена к полураспавшемуся столу, за которым они обычно играли в карты, а через противоположную. В крайнем случае, можно будет соврать, что гулял вокруг павильона.

Однако зловредный пролетарий, кажется, сказал правду. По ту сторону коробки вовсю уже шла разборка. Из общего гама проплавился ядовитый тенорок Леонида Витальевича Арчеды:

– Я хочу знать, в конце концов: есть у нас руководство или нет вообще? У меня вот создаётся такое впечатление, что нет…

Егор возблагодарил судьбу и, зашвырнув осколок подальше, устремился к месту событий.

– Можно подумать, я по личным делам отсутствовал! – героически отбивался незримый распорядитель. – Что ты себе вообще позволяешь, Леонид?

– Я бы даже осмелился предположить: по шкурным…

– Да дайте же договорить, наконец!

– Действительно, Лёня, одного только тебя и слышно, – недовольно произнёс дядя Семён, и установилась относительная тишина.

– Значит, что мне удалось выяснить на бирже… – с трудом сосредоточившись, начал распорядитель и тут же сорвался вновь: – Между прочим, это ты, Семён, на нас панику нагнал! Накрутил, напугал… Себя она не пожалеет, в павильон она прорвётся!.. И я, дурак, купился: давай по аукалке трезвонить, всю округу зря перебулгачил… А эта самая Ирина, чтоб вы знали, Полупалова, уже три месяца как в списках на новые зеркала значится! В четырёх очередях стоит! Мало того, она уже где-то успела поработать – целый месяц! Отморозки так поступают, я вас спрашиваю!..

Персоналии переглянулись, лица их просветлели. Однако Василий хотел удостовериться во всём до конца:

– А чего ж она тогда в образе покойницы разгуливает?

– Да какое наше дело, в каком она образе разгуливает? И потом, прости, Василий, но на бирже принято показывать лучшую свою работу. Лучшую! Причём никого не интересует, жив этот человек или умер… Уж кто-кто, а ты-то, кажется, знать должен!

– И как же ты всё это выяснил? – подозрительно спросил дядя Семён.

– По своим каналам!

– Ах по своим…

– Это во-первых, – сухим скрипучим голосом продолжал распорядитель, давая понять, что смута кончена и впредь он ничего подобного допускать не намерен. – А во-вторых, позвольте вас поздравить. Нашего полку прибыло – вернее, скоро прибудет. Считайте, что отныне труппа состоит из пяти персоналий. Пятая – Тамара Истрина.

Егорка тихо отошёл в сторонку. Теперь ему было просто жалко рыженькую бледную Ирину. Потом он вспомнил, что в жизни она приходилась мачехой тому, кого он отражает, – и стало ещё жальче. Остальные восприняли известие скорее с недоумением.

– Позволь, ты что, уже нанял кого-то?

– Да. И очень удачно.

– Не поторопился? А вдруг Тамара эта вообще сюда не заглянет? Возьмёт да и пошлёт Васятку нашего куда подальше…

Распорядитель выдержал паузу. Авторитет его восстанавливался на глазах.

– По дороге в ресторан они заехали за Истриной, – пояснил он свысока. – Ночевать Василий будет сегодня у неё – зеркало семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один… Исполнителя на роль Полупалова там уже подобрали. А завтра они вдвоём с Тамарой намерены заявиться к нам. Так что готовьтесь, Василий. Бенефис грядёт.

Дядя Семён хмурился и в сомнении жевал губами.

– Может быть, стоило сначала ту её персоналию на гастроли вызвать? – спросил он. – Всё-таки опыт, она ведь её уже довольно долго отражает. А так ввод с колёс получается…

– Ладно, не буду вас дразнить, – сжалился распорядитель. Судя по голосу, очень был доволен собой. – Раскрою свой маленький секрет… Отсутствуя, как тут изволили выразиться, по своим шкурным делам, заглянул я в зеркало семь эр-ка… ну и так далее… Посмотрел эту самую Тамару Истрину, а потом уже подался на биржу. Вдруг гляжу: ба! Что такое? Она!.. Подруливаю, представляюсь. «Простите, – говорю, – девочка, последнюю вашу работу не Тамарой ли Истриной звали?» Она глазёнками – луп-луп! «Ой! – говорит. – А откуда вы знаете? Я её пару месяцев назад в фирме одной отражала, только она уже оттуда уволилась…» А?! Ничего себе находка? Так что обойдёмся без гастролёров, Семён!

Ветеран зазеркалья слушал и лишь головой качал.

– Чудеса… – вымолвил он наконец. – И где ж она теперь?

– Обещала: с халтуркой одной разделается – прибудет…

Отражение № 12

Трудно сказать, что представляла собой настоящая Тамара Истрина, но её отражение Егору не понравилось решительно. Внешность Василий описал довольно точно: дама рослая, в теле, взбитые волосы цвета пакли. Всё прочее явилось полной неожиданностью: вульгарная, хриплоголосая, бесцеремонная… Даже к оригиналу своему, судя по первой фразе, персоналия Тамары Истриной ни малейшего почтения не питала.

– Ну и вкусы у неё! – оглядев с головы до ног Василия Полупалова, язвительно выговорила она ярко накрашенными губами.

Затем, подбоченившись, окинула оком окрестности.

– Ну и что это за свалка вокруг павильона? – отрывисто спросила она.

Далее влетело обслуге. Нервная привередливая Тамара заставила незримых тружеников убрать всю распадающуюся неодушевлёнку до последнего окурочка, а потом ещё потребовала вынести из коробки во внешнее зазеркалье стол и стулья.

– Ничего! По новой отразите! А этой рухляди… – брезгливый взгляд в сторону истаявших табуреток и кухонного столика, – …чтобы я здесь больше не видела!

В общем-то, ничего плохого в распоряжениях Тамары Истриной не было. Добавь она во всё это каплю юмора или добродушия – и бесцеремонность её показалась бы очаровательной… Не желала добавить. Или просто не могла. За неимением.

Полупрозрачная колода карт повергла её в остолбенение.

– Ну вы совсем уже вообще! Лень у соседей карты попросить?

И решительной мужской походкой – вся в коже, норка нараспашку – двинулась к ближайшему павильону.

– И как вам наше новое приобретение?.. – искательно проскулил над самым ухом дяди Семёна незримый распорядитель. – Колоритна, правда?..

Кажется, он уже и сам раскаивался в содеянном.

– Колоритна… – с непонятной интонацией отозвался ветеран, задумчиво глядя, как катаются под воронёной глянцевой кожей плаща подобно двум ядрам тяжёлые ягодицы. – Ох, колоритна…

– Да?.. – жалобно, с надеждой переспросил распорядитель. – Ну я тогда в павильон… Сцену готовить…

Некоторое время все молча смотрели вслед Тамаре.

– Васенька, – негромко позвал Арчеда, поправляя очки. – Ты в прошлый раз говорил: культура чувствуется… Или мне послышалось?

Но Василий Полупалов и сам был озадачен не меньше других.

– В том её отражении – чувствовалась… – недоумённо молвил он. – А в этом почему-то – нет…

– А кто она вообще по жизни? Кем работает?

– Тебе ж сказали: уволилась из какой-то фирмы. Два месяца назад… Где работает сейчас – не знаю…

– Я бы тоже уволился, – подал голос угрюмый Егор. – Разок бы в зеркало взглянул – и уволился…

– Ох, помяните моё слово, господа… – болезненно закряхтел Леонид Витальевич. – Отпугнёт она Тамару и от нашего стёклышка. Карикатура ведь…

– Да если бы карикатура! – мрачно заговорил опытный дядя Семён. – Ты посмотри, с какой она тщательностью все её недостатки выпячивает! Не-ет, это не карикатура, Лёня, – это работа. Причём не самая плохая… Только что ж она её так не любит, Тамару-то свою?.. Ох, бабы-бабы… Загадкой были, загадкой остались…

– Слушайте, а может, всё просто? – встрепенулся Арчеда. – Она же её до сих пор только на службе отражала! Знаете, как бывает? Дома – лапушка, а на службе – сволочь сволочью…

– Мм… дай бог если так… – промычал дядя Семён. – Может, ты и прав. Присмотрится, обтешется…

Персоналия Тамары Истриной шла уже с добычей обратно. Приблизившись, одарила развратной улыбкой – и сразу стало заметно, что один из передних зубов у неё кривоват, а другой нуждается в починке. Бросила на стол потрёпанную, но явно свежеотражённую колоду карт.

– Хотели новенькую всучить, нераспечатанную, – презрительно сообщила она. – Нет уж, говорю, нераспечатанной сами играйте…

– Спасибо… – растерянно поблагодарил культурный Леонид Витальевич, но ответа не получил.

Отражение Истриной скрылось в павильоне, и там вскоре стало шумновато.

– Да нет, не так, не так!.. – слышался её капризный, с хрипотцой голос. – В том-то и дело, что всё должно быть тусклым! До того момента как я войду, всё должно быть тусклым…

– Нет уж, позвольте решать это мне… – дребезжал в ответ распорядитель.

Мужчины посмотрели на карты, потом друг на друга.

– Кстати, – сказал Василий. – Про Ирину ей говорить?

Призадумались.

– Нет. Ну её к чёрту! – мрачно молвил дядя Семён. – Тут же сбежит…

– Может, оно и к лучшему…

Снова задумались.

– Как хотите, а распорядитель наш – придурок редкостный, – подытожил впечатления Леонид Витальевич Арчеда.

Егорка молчал.

А потом наступило утро. В павильоне уже корректировали солнечный луч, падающий из лишённого шторы окна, и ругались насчёт пылинок. Затем наконец прозвучало:

– Полупалов, приготовиться!..

Василий встал.

– Ну что… – произнёс он без особой радости. – Пойдём ломать комедию. – Вздохнул и признался с горечью: – Не представляю, как с ней в паре работать!

Персоналия Тамары Истриной уже стояла возле ртутно-серого куба и скорее лыбилась, чем улыбалась. Косметики на её лице было отражено в избытке.

– М-милый… – сказала она Василию и вытянула губы хоботком.

Он взял её под руку.

– Шампанское!.. Цветы!.. – скомандовал распорядитель.

Кто-то из невидимой обслуги сунул Василию большую бутылку, а Тамаре – завёрнутые в целлофан алые розы.

– Внимание! Истрина! Полупалов! Ваш выход…

Василий приоткрыл дверь и ступил в отражение комнаты первым. И то же самое сделал его оригинал в прямоугольном зеркале, висящем на противоположной стене. Брови у обоих одновременно вздёрнулись, рот виновато скривился.

– Ты извини, Том… – ловя краем глаза малейшее движение губ двойника, торопливо проговорил Василий. – Тут у меня бардак… Начал уборку – и как раз мужики нагрянули…

Безупречно копируя все движения оригинала, он отодвинулся в сторону. Партнёрша переступила порожек. Остановилась.

– Господи, ну и морда у меня в этом зеркале!.. – раздался её хрипловатый возглас, исполненный, впрочем, скорее злорадства, чем ужаса.

Где-то совсем рядом закряхтел недовольный грубовато поданной репликой незримый распорядитель.

– Да ладно тебе… – пробормотал вслед за оригиналом Василий, делая шаг вперёд, – и тут случилось то, что поначалу он принял за обыкновенную, хотя и досадную накладку.

– А так?.. – неожиданно высоким надломленным голосом произнесла у него за спиной партнёрша, хотя настоящая Тамара Истрина ещё и рта не открывала.

В следующий миг оба лица по ту сторону зеркала исказились – и Василий, уже догадываясь со страхом, что происходит, оглянулся. Отражения умеют делать это стремительно – для людского глаза такое движение неуловимо. Однако сейчас Василий не просто оглянулся. Он оглянулся – и замер, забыв обо всём. Даже о собственном двойнике.

Вместо отражения Тамары Истриной посреди комнаты, устремив в зеркало беспощадные прозрачно-серые, похожие на плавящийся лёд, глаза, стояла Ирина Полупалова – хрупкая, болезненно-бледная, рыжеватая.

– Ну, здравствуй… – еле слышно выговорила она. – Узнаёшь?..

А в зеркале тем временем с неотвратимой медлительностью происходило неминуемое. Припадочно закатив зенки, рослая Тамара Истрина тяжко оседала на тщательно выметенный ковёр, где уже валялись завёрнутые в целлофан розы. По сминающейся воронёной коже плаща плыли тусклые зигзаги отсветов. В глубине комнаты моталось перекошенное, беззвучно орущее лицо Василия, отводящего для броска руку с бутылкой.

Повторять его движения уже не было надобности.

Зеленоватая стеклянная граната угодила в самую середину зеркала. По нему медленно поползли, ветвясь, двойные трещины – и мир взорвался, распавшись на бесчисленное множество комнат с незашторенными окнами.

– Ой, козёл я… Ой, козё-ол… – плачуще причитал где-то поблизости голос запоздало прозревшего распорядителя.

Остальные потрясённо молчали.

Отражение Василия Полупалова открыло глаза. Павильона, естественно, не было уже и в помине. Все оцепенело смотрели на хрупкую рыженькую Ирину, казавшуюся теперь ещё бледнее. Держалась она неестественно прямо, в прозрачно-серых глазах – страх и вызов.

– Эх, девонька… – стонуще, с болью выдохнул наконец дядя Семён. – Да что ж ты с собой, дурашка, сделала! Ну мы-то – ладно…

Отражение Ирины Полупаловой вздёрнуло задрожавшую верхнюю губу и попятилось. И вполне возможно, что точно так же попятилось оно в нескончаемой череде зазеркалий. Тонкие, как у подростка, руки совершали странные судорожные движения, словно отбиваясь от незримых и пока ещё слабеньких прикосновений.

– Думаете, всё?.. – отчаянно выкрикнула она. – Думаете, нет её больше?.. Он ещё вспомнит! Над колодцем наклонится!.. К пруду подойдёт!..

Далее какая-то невидимая сила согнула её пополам и неумолимо повлекла в сторону биржи. Егорка не выдержал и так зажмурился, что даже звуки исчезли. В себя он пришёл не скоро. Три старших его товарища по-прежнему стояли рядом, запрокинув сведённые страдальческими гримасами лица.

– Как же она её так смогла отразить?.. – запинаясь, выговорил Арчеда.

– Как-как… – ворчливо отозвался дядя Семён. – Да она её наверняка и корчила целый месяц в этой фирме… пока та не сбежала…

– Мало того что всё расколошматят, ещё и душу наизнанку вывернут!.. – злобно цедил Василий. – Воспитывай их! Сами кого хочешь воспитают…

От автора

Историю эту поведало мне с помощью жестов некое отражение, высланное в прошлом году из зазеркалья и обитающее ныне в озёрах Волго-Ахтубинской поймы. Имена действующих лиц умышленно изменены. Название поймы – тоже.

2001

Тело, которому ты служишь

Производственная повесть

Глава 1. Левая

Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей.

Александр Пушкин

Ноготь Большого Пальца Левой Руки представлял собой небольшую, чуть выпуклую площадку с неровно обкусанным внешним краем.

– Остальные – примерно в том же состоянии… – хмуро известил Белуай и, скроив недовольную гримаску, цокнул копытцем по заскорузлому Заусенцу.

Крима осторожно прочистил горлышко. Он предполагал, что теория сильно отличается от практики, но никогда не думал, что до такой степени.

– А на Правой?

Белуай с подозрением покосился на паутинчато-нежную шёрстку новичка – и тот запоздало сообразил, что, кажется, команды Правой и Левой Руки друг друга недолюбливают. Иными словами, вопрос он задал несколько бестактный.

Ладно, учтём на будущее, а то ведь обслуживать придётся и ту и другую сторону.

– У них и спросишь, – буркнул Белуай, но тут же смягчился и добавил ворчливо: – Да то же самое, наверное… Так что дел у тебя – выше рожек. Сегодня всё осмотри, прикинь, где чего, – и вперёд! Обязанности свои ты лучше меня знаешь… Да! Если кто из старичков наглеть начнёт – шли куда подальше!

– Подальше? – ошалев, переспросил Крима. – Куда?

– Куда подальше, – угрюмо повторил Белуай.

Крима оторопело потряс рожками. Первые истины, с которыми новорождённый чёртик является на свет, ничего подобного не содержали. В головёнку вложено было, что опыт старших следует перенимать, – и всё.

– А как они будут… наглеть?..

– Ну там… копытца почистить… рожки отполировать…

– Кому?

– Им! – нервно бросил Белуай. – Или, допустим, попросит за Локтевым Суставом последить, пока он к дружку на Правое Колено сходит… Шли подальше!

– Не обидятся? – Крима поёжился.

– Да хоть бы и обиделись! У них – свои участки, у тебя – свой. Вот давай доводи его до ума… И ещё одно! Ногти жизненно важным органом не считаются, так что, сам понимаешь, по технарю на каждую сторону было бы слишком роскошно. Короче, мотаться будешь: копытце – здесь, другое – там. Ну и, понятно, захочется путь сократить, махнуть прямиком с Руки на Руку… Никогда так не делай.

– Я знаю…

– Знать-то мы все знаем. Вот и предшественник твой знал.

– И что с ним?

Белуай насупился:

– Наверное, уже ничего. Упорхнул – и с концами. А мы его только через сутки хватились. Потом догадались Правую Руку запросить, а он там и не появлялся даже. То ли во Внетелесье сгинул, то ли в чужую ауру залетел…

Беседуя, они сошли сначала на Сустав, затем достигли Ладони.

– Но это же запрещено – с Руки на Руку!

– Вот если бы ты и дальше так говорил… – Белуай усмехнулся. – Вылезет такой, вроде тебя, из чертоматки – поначалу все правила назубок! А чуть поработал – куда что делось?..

Внезапно податливая опора под копытцами дрогнула, шатнулась – и оба чёртика инстинктивно ухватились за Указательный. Хорошо не за Средний, потому что в следующий миг он резко распрямился, уставясь ввысь, в то время как остальные Пальцы поджались, скрючились.

– Ну начинается… – проворчал Белуай, запрокидывая головёнку и с неприязнью оглядывая узловатую колонну Среднего.

– Что начинается? – встревожился Крима.

– Сам увидишь. Главное, держись покрепче. – И, спрыгнув на Запястье, пронзительно скомандовал: – Левая – к бою!

* * *

Далеко не каждому чёртику выпадает столь бурный дебют. Не дослушав первой инструкции, взять и угодить в этакую передрягу! Несколько раз Криме казалось, что карьера его оборвётся прямо сейчас. Зазевавшегося новичка сразу же прижало к Ладони Указательным Пальцем, а сверху ещё налёг Большой, в результате чего бедняжка оказался почти полностью обездвижен. Может, оно и к лучшему, ибо, выберись Крима наружу, его бы запросто могло сбросить в открытое пространство. Не зря Белуай велел держаться покрепче.

Из тесной щели между Указательным и Средним торчали одни копытца, которыми Крима неистово отбрыкивался, что, наверное, со стороны выглядело весьма комично. Лишённый слуха и зрения, не представляя, что происходит вокруг, юный чёртик тем не менее ощущал, как взмывает и падает Левый Кулак, внутри которого он очутился. Потом произошло столкновение с чем-то немыслимо огромным. Хрустящий удар был настолько силён, что Криму едва не контузило. Затем хватка на секунду ослабла – и он ухитрился этой секундой воспользоваться: крутнулся, выпростал головёнку, но тут же был схвачен вновь. Ножки оказались стиснуты, зато вернулись зрение и слух.

– Есть попадание! – услышал он ликующий вопль Белуая.

Команда Левой Руки творила чудеса. Ежесекундно рискуя сорваться в Бездну, чёртики умело и отважно управляли Суставами, то распуская, то натягивая Мышцы. «Неужто и я когда-нибудь так смогу?» – мелькнула благоговейная мысль.

Внезапно Пальцы разжались, и Крима повис в пустоте.

– Па-берегись! – скомандовал Белуай.

Судорожно извиваясь и барахтаясь, новичок дотянулся до Мизинца, вцепился намертво. И очень вовремя, поскольку в следующую секунду из пустоты стремительно выплыло нечто невероятно огромное и бугристое. Чужой Кулак. Удар пришёлся вскользь. К счастью, Плоть и псевдоплоть далеко не одно и то же: будь Крима материален, его бы просто растёрло по Ладони, а так отделался испугом и болезненными ощущениями.

– Отбой! Уходим!..

Крутой поворот вправо, и бой кончился так же внезапно, как начался. Левая Рука двигалась с прежней быстротой, но сами движения стали ритмичны и однообразны. Тело перешло на бег.

– Слышь, – не без ехидства окликнул Криму толстенький темношёрстый чёртик, болтающийся на Нижнем Сгибе Безымянного. – Это тебя, что ли, в Хваталке защемило? Я аж залюбовался…

– Отставить! – оборвал возникший откуда ни возьмись Белуай. – Правильно себя вёл новичок… А ты, Балбел… – в ярости повернулся он к темношёрстому.

– Ага! Чуть что – сразу Балбел!.. – привычно ощетинился тот. – Что я в этот раз не так сделал?

– В том-то и штука, что ничего! Почему система сама сработала?

– От сотрясения, наверно…

И Крима наконец сообразил, о чём речь. Действительно, Средний уставился ввысь перед боем сам по себе – ни один чёртик к нему не прикасался. Да и остальные Пальцы прилегли к Ладони без команды. А вот сотрясения вроде бы никакого не было вообще. И Белуай запомнил это так же хорошо, как и Крима.

– Какое ещё сотрясение? – взвился он. – Всё тихо было! Кто у нас за Суставы Пальцев отвечает?

– Ну я… – нехотя признал Балбел.

– Так почему ж они у тебя сами собой срабатывают?

– Разболтались, видать…

– Ну так подтяни, если разболтались! Прямо сейчас, не откладывая! Чем ауру зря языком взбивать, давно бы этим занялся! Ишь! Новичком он залюбовался! Нашёл время…

Насупившийся Балбел немедленно перемахнул на Средний, где принялся с преувеличенно озабоченным видом ощупывать и подтягивать Сустав за Суставом. И всё это на полном ходу.

– Молодец, новичок, молодец… – Чуть ли не заискивающе Белуай потрепал Криму по нежной шёрстке. – Только, слышь… Когда будешь на Правой Руке, не рассказывай, не надо… Народ там вредный – тут же в Смотровую стукнут…

– О чём не рассказывать?

– Н-ну, видишь ли… Вообще-то, сигнал к атаке положено им подавать, а не нам…

Бег продолжался. Всё вокруг ходило ходуном.

– А настигнет? – испуганно спросил Крима, так и не отваживаясь отлипнуть от Мизинца.

– Кто? – не понял Белуай.

– Ну… с кем дрались…

– Это вряд ли… – Ответственный за Левую Руку нахмурился. – У нас там такие команды Ногами управляют – фиг догонишь! Лишь бы Лёгкие выдержали…

* * *

Кажется, и впрямь не догонят. Вскоре Тело перевели на шаг, потом и вовсе остановили. Изматывающая качка кончилась, а вместе с нею кончились крики и суматоха. Пожалуй, самое время приступить к исполнению непосредственных обязанностей. Отдышавшись и успокоившись, Крима вернулся на Ноготь Большого Пальца, внимательнейшим образом его осмотрел. Как выяснилось, ситуация была ещё более удручающей, нежели представлялось на первый взгляд. Единственное отрадное обстоятельство – ни малейшего признака грибковых заболеваний. Что ж, и на том спасибо.

Лёгкое пожелтение, пара белых пятен, даже канавка, бегущая вдоль Ногтя, – всё это полбеды. А вот то, что рос он криво и уже начинал внедряться в Боковые Валики, грозя вызвать их воспаление… Крима чуть было не кинулся исправлять дефект немедля, однако взял себя в лапки и, насупившись, двинулся дальше. Указательный, Средний, Безымянный, Мизинец… И везде примерно та же картина.

– Что, Маникюр?.. Плохо дело?.. – посочувствовал Балбел (тот самый, что схлопотал выговор от Белуая).

Надо полагать, Суставы уже были подтянуты, отрегулированы, и теперь толстенький темношёрстый чёртик, удобно разлёгшись посреди Ладони, с насмешливым любопытством наблюдал за действиями новичка.

– Что ещё за Маникюр? – оскорбился тот.

– Слово такое.

– Первый раз слышу.

– Не горюй, – утешил Балбел. – Тут ты много чего услышишь…

Речь его была лениво снисходительна, однако непохоже, чтобы старослужащий собирался потребовать от Кримы немедленной полировки рожек и чистки копытцев.

– А с кем дрались? – отважился новичок.

– Спроси… – Балбел с ухмылкой кивнул куда-то ввысь, где, должно быть, располагалась незримая отсюда Голова. Она же Смотровая.

– А ты правда уже все Суставы подтянул?

– Да их подтягивай, не подтягивай… Разболтались Мослы.

– Почему?

– Так… Зашибли мы их в прошлый раз – вот и разболтались.

Крайне сомнительное объяснение. От ушиба Суставы как раз становятся тугими, малоподвижными. Похоже, Балбел просто морочил новичку головёнку.

– И как же теперь? – пробормотал тот.

– Да никак. До свадьбы заживёт.

– До чего заживёт? – всполошился Крима.

– До полной исправности, – перевёл Балбел.

И откуда они такие слова берут? Ну не сами же выдумывают!

Крима обошёл привольно раскинувшегося посреди Ладони бывалого чёртика и двинулся в сторону Запястья.

– Далеко собрался? – полюбопытствовал отдыхающий.

– На Правую. Мне ведь обе Руки обслуживать.

Балбел оживился, привскинулся на локотке:

– А как пойдёшь?

– Как положено. Сначала до Подмышки, а там – с Плеча на Плечо. Напрямую.

Старослужащий огляделся, словно проверяя, нет ли поблизости лишних ушек.

– Хочешь совет? – понизив голос, сказал он. – Смотровую обходи подальше.

– Да я по Ключицам…

– Подальше, я сказал, – с таинственным и даже несколько зловещим видом повторил Балбел. – По Ключицам, по Лопаткам – всё равно ведь через Голову получается! А там начальство – зверь… Один Деархо чего стоит!

– Строгий?

– Не то слово, Маникюр, не то слово! Да и народ там…

– Копытца почистить заставят? – догадался Крима. – Рожки отполировать?

Удивлённый осведомлённостью новичка, Балбел взглянул на него с уважением.

– Во-во… – сказал он.

– А как же тогда идти?

– Лучше всего от Подмышки до Бедра, а там уж переберёшься на правую сторону… Только не спереди, слышь? Налетишь на Эйло, на Сорму – тоже мало не покажется. С тыла переходи, через Задницу… – Балбел уловил наконец изумлённый взгляд Кримы и разгорячился. – Да! – с вызовом подтвердил он. – Далеко, согласен! Зато безопасно… Это потом, когда притрёшься, гуляй где захочется! Хоть через Плешь напрямик! А пока только так, Маникюр, только так… Поверь моему опыту!

* * *

Стоило миновать Запястье, идти стало значительно трудней. Некая полупрозрачная субстанция, напоминающая тонкий слой плотного тумана, то вздымалась до горлышка, то падала до копытцев. Преодолевать её было довольно легко, но, когда делаешь это постоянно, усталость всё равно накапливается. Среди вложенных в головёнку обязательных сведений отыскалось и название данного явления: Материя. Или Неживая Материя, что, собственно, одно и то же. В самом начале пути Крима столкнулся также с парой плоских круглых затвердений, парящих на уровне пояснички, и оба на всякий случай обошёл.

Неживая Материя окутывала Тело, можно сказать, постоянно, в холодное время сгущаясь и становясь многослойной, а в жаркое исчезая почти отовсюду, за исключением разве что сектора Таза. Заодно пропадали и дискообразные затвердения, именуемые Пуговицами (видимо, от слова «пугать») и, судя по всему, неспособные существовать сами по себе, в отрыве от Материи.

Добравшись до Левой Подмышки, Крима попал в поле зрения сурового пожилого чёртика по имени Одеор. Тот кивнул в ответ на приветствие, затем прервал работу и поднялся с корточек, машинально отряхивая ладошки. Некоторое время с недоумением смотрел вослед новичку, наконец недовольно окликнул:

– Эй, Маникюр! Куда это тебя понесло? Руки с Ногами перепутал?

Крима обернулся.

– Я как раз на Правую Руку… – неловко пожимаясь, объяснил он.

– Так Рука-то – вон где, а ты куда?

– Мне сказали, что проще через Задницу…

– Кто сказал?

– Балбел.

Суровое личико труженика Левой Подмышки выразило досаду и презрение.

– Хвост этому Балбелу надрать! – буркнул в сердцах Одеор. – Ишь ведь что придумал… Баламут!

Крима сообразил, в чём суть, и ему стало очень стыдно. Надо же, как опростоволосился! Ветеран тем временем присел на корточки и вновь занялся делом, возмущённо покручивая рожками, фыркая и ворча:

– Через Задницу… Додумался! С Левой Руки на Правую – через Задницу…

Да, пожалуй, с этими бывалыми ушко надо держать востро.

Глава 2. Правая

Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая…

Мф. 6: 3

Командующий Правой Рукой Крис оказался надменным сухопарым чёртиком с гордо выпрямленной спинкой и беспощадным взглядом.

– На каком Теле служишь? – жёстко спросил он.

Крима растерялся.

– Название Тела! – уточнил Крис.

– Да мне пока не сказали…

Крис немедленно обернулся к Тренеу, ответственному за Пальцы Правой Руки.

– Как тебе это нравится? – жёлчно выговорил он. – Даже проинструктировать не смогли толком!

– Бой начался, – виновато объяснил Крима. – Некогда было…

– А после боя?

– А после боя… – Крима запнулся, не желая подводить команду Левой Руки. Придумать, однако, ничего не удалось, пришлось частично признаться: – После боя Сустав подтягивать начали. Сустав разболтался…

– Ещё и Сустав у них разболтался! – сказал Крис, снова поворачиваясь к Тренеу и как бы приглашая его в свидетели.

Тот если и слушал своего командира, то краешком ушка – не до того ему было: метался Тренеу от Мышцы к Мышце, от Сустава к Суставу, орудуя обеими лапками, временами пуская в ход копытца и рожки, – так что Крима невольно залюбовался работой мастера. Вообще, как успел уже заметить новичок, Правая Рука по сравнению с Левой являлась куда более бойким местом – не замирала ни на миг. В данный момент Большой и Средний Пальцы удерживали некое цилиндрическое образование, размерами и формой напоминавшее Мизинец, только потоньше и попрямее, а Указательный легонько по этому самому образованию постукивал. Дальняя оконечность цилиндра, кажется, дымилась. Затем Рука пошла ввысь и очутилась вдруг рядом с Губами.

Впервые в жизни Крима видел Голову на расстоянии прыжка. Зрелище величественное и ужасающее. Так вот как они выглядят вблизи: Нос, Глаза, Брови… А уж сколько там суетилось чёртиков – не сосчитать. Пальцы тем временем совершили неуловимую эволюцию, в результате чего дымящееся цилиндрическое образование из Неживой Материи втиснулось между Указательным и Средним.

– Затяжка! – скомандовал Амен, управляющий Ртом.

Его подчинённый Банен-Эфроум развёл Верхнюю и Нижнюю Губу, образовав щель, в которую точно вошёл ближний торец цилиндра.

– Выдох!

Аура замутилась, практически утратив прозрачность, Криму обдало гарью – и чёртик закашлялся. Всё-таки вредное у них тут производство! Командующий Правой Рукой Крис брезгливо морщился и обмахивался ладошкой.

– Хватит глазеть! Наглядишься ещё! – отрывисто велел он, и новичок заставил себя отвлечься от того, что творилось на Смотровой.

Тем более что Правая Рука вновь пошла вниз и Голова канула в вышине. Аура прояснилась, запах гари исчез.

– Тело, на котором ты служишь, – сурово продолжал Крис, – называется Дмитрий Неуструев. Именно так, и никак иначе. Услышу от тебя Димку или Митька – накажу. И сам тоже других одёргивай, если услышишь… Тело с традициями, со славной историей, которую тебе тоже бы выучить не худо. Бешенство перенесло без последствий…

– Бешенство?

Крис смерил новичка уничтожающим взглядом.

– Возрастное бешенство, – скрипуче уточнил он. – Тело-то мужского рода!

Он бы, наверное, долго ещё отчитывал Криму, но тут произошла очередная затяжка, обоих вновь обдало горелым, и беседу на несколько секунд пришлось прервать.

Известно, что чёртики бесполы. Их произвела на свет (а в случае надобности и продолжает производить, как это случилось с тем же Кримой) обитающая в недрах Тела Эстенис-ух-епиптоэ. Разумеется, выговорить такое имечко трудновато, поэтому чёртики попросту величают общую свою родительницу чертоматкой. Со временем она теряет репродуктивные способности – и Тело в связи с нехваткой обслуживающего персонала начинает ветшать, разрушаться, перестаёт подчиняться командам.

Так вот, возвращаясь к затронутой Крисом теме: в отличие от чёртиков Тело имеет пол, причём управление Самцом кое-кто считает куда более сложным делом, нежели управление Самкой. С наступлением зрелости, например, большинство Самцов переживают затяжной период довольно странного помешательства, когда Тела мужского рода собираются в стаи, обрастают одинаковой Материей, ходят строем, а то и наносят друг другу серьёзные (бывает, даже и несовместимые с жизнью) повреждения.

– Так… А кто у нас самый главный?

– Этерафаопе Аброн! – отчеканил Крима.

Вопросы пошли знакомые, приободрившийся новичок с готовностью ждал продолжения экзамена, однако ответственному за Правую Руку стало уже не до юного пополнения.

– К отстрелу… – протяжно скомандовал он. – Указательный – на взвод…

Подчиняясь движениям ловкого Тренеу, Пальцы перестроились так, что сильно укоротившийся цилиндр Неживой Материи оказался между Подушечкой Большого и Ногтем Указательного.

– Пли!

Указательный резко распрямился, выщелкнув дымящееся образование в бездны окружающего пространства. Тренеу молодцевато выпрямился и сбежал на Ладонь.

– Операция завершена! – чётко отрапортовал он.

– Вот познакомься, – неприязненно скрипнул Крис. – Новый наш работничек Крима.

Следует заметить, что имена чёртиков всегда соответствуют занимаемой должности. Если ты, скажем, заведуешь Гортанью, то зовут тебя Деархо, а если, допустим, Правым Предплечьем, то Абитрион, и только Абитрион. Иными словами, представляя Криму, командующий Правой Рукой сообщил заодно и его обязанности.

– Только что из чертоматки, – продолжал Крис. – Имел несчастье сразу попасть к левакам, то есть ничего ещё знать не знает. Ну это, может быть, даже и к лучшему – доброму там не научат…

Крима слушал, а сам косился с тоской на Ногти. Состояние их, кажется, было здесь ещё более плачевно, нежели на Левой: к прочим требующим исправления недостаткам добавился трудноудалимый коричневый налёт никотина, именуемый также копотью.

– Покажи ему участок, определи фронт работ, если что непонятно – растолкуй…

– Будет исполнено! – радостно заверил Тренеу – и ошибся.

От Плеча к Локтю и далее до Запястья прозвучала череда возгласов: где-то в районе Темени был отдан приказ – и раскатывался теперь по всему Телу, передаваемый из уст в уста:

– Командиры Конечностей – в Смотровую!

Крис зловеще усмехнулся.

– Ну вот и на Плешь зовут… – предрёк он. – Ох, надерут сейчас хвост кому-то! И за разболтанный Сустав, и… Пошли! – обратился он к Криме.

– Так я ж не командир… – пролепетал тот в испуге.

– Не важно, – успокоил Крис. – Ты – новичок. Стало быть, должен представиться высшему начальству…

Видно было, однако, что бодрое злорадство руководителя показное: сам малость нервничает, хоть и Правый.

* * *

За состояние Волос персонально не отвечал никто, возможно, именно поэтому на Темени образовалась круглая полянка, вытоптанная собиравшимися там чёртиками из командного состава. Те, что званием пониже да попроще, на Плешь старались не забредать, дабы не нарваться ненароком на выговор. Другое дело, если пригласят в приказном порядке, – тут уж никуда не денешься.

Оробевший Крима едва поспевал за стремительно передвигающимся Крисом, на всякий случай почтительно приветствуя всех, кто попадался навстречу.

Заместитель Этерафаопе Аброна с непроизносимым именем Мениггесстроеф (именуемый для краткости Менингитом) был не в духе. Взгляд его смягчился лишь однажды, когда к нему подпихнули Криму.

– Вникай, вникай… – с натужной улыбкой напутствовал новичка ответственный за Головной Мозг. – Трудно будет поначалу, но с виду ты вроде чёртик старательный, смышлёный… Короче, вникай.

Такое впечатление, что на эту фразу высшее начальство потратило все добрые слова, какие знало. Стоило прибыть последнему командиру (им оказался Трахун, заведующий Левой Ступнёй), как Менингит словно с цепочки сорвался.

– До каких пор? – гремел он. – До каких пор, я спрашиваю, будет у нас продолжаться этот бардак? Этот разброд! Почему сигнал к атаке подаёт Левая Рука, а не Правая? Почему Ноги не принимают участия в бою? Что происходит вообще?..

– Сустав у них, видите ли, разболтался, – с ядовитой ухмылочкой наябедничал Крис. Но не в полный голосок, а так, исподтишка.

– Где разболтался? – немедленно вскинулся Менингит.

– На Левой Руке… Сам собою вызов послал противнику…

Переминающийся с копытца на копытце Белуай с упрёком посмотрел на Криму и безнадёжно вздохнул.

– Как это сам собою? – взвизгнул командир Головного Мозга. – Что за бред?

Неожиданно Крима шагнул вперёд.

– Это я, – сипло сказал он.

Все замолчали, глядя на него с недоумением. Крима прочистил горлышко. Он чувствовал, что подставил Белуая, рассказав Крису о разболтавшемся Суставе, и пытался теперь принять на себя хотя бы часть вины.

– Это я нечаянно за Палец ухватился, – соврал он и покаянно склонил рожки. – А он сработал…

Первым опомнился Менингит.

– Вот, – произнёс он, указывая на Криму. – По крайней мере, честен… Побольше бы таких!

Собственно, на этом выволочка и кончилась. Самоотверженный поступок Кримы настолько умилил начальство, что продолжать разнос уже не имело смысла. Менингит вообще был известен своей беспощадностью к среднему командному звену и снисходительностью к простым работягам, тем более к новичкам.

– Все по местам, – приказал он. – А разговор этот мы ещё продолжим. Но не здесь и не сейчас…

Привычные к угрозам начальства чёртики сошли с Плеши и потянулись цепочкой по сильно заросшему скату к Правому Виску.

– А ты, я смотрю, вроде так ничего… – с уважением шепнул Белуай Криме.

Но тот не услышал. Взору его предстало столь ужасающее зрелище, что бедняжка оцепенел. Из глубин пространства, увеличиваясь, нарастая, медленно вздымалась Левая Рука, только на этот раз в Пальцах ничего не дымилось. Вот она остановилась вровень со Ртом, развернулась Ногтями вперёд, послышалась перекличка операторов:

– Подаю Безымянный…

– Зафиксировал… Поправляю…

– Есть контакт…

– Куси!

И на глазах Кримы чудовищные Передние Зубы, управляемые лично Аменом (Ибикан, ответственный только за Коренные, наблюдал со стороны), со скрежетом отгрызли внешний край Ногтя, варварски повредив при этом Боковой Валик.

– Что же они делают!.. – в смятении пролепетал Крима. – Они же мне все Ногти так загубят!..

Он было рванулся назад – пожаловаться Менингиту, но Белуай вовремя ухватил его за локоток:

– Куда?

– Так они же…

Крима беспомощно тыкал коготком в происходящее внизу.

– Не сейчас… Потом доложишь… – прошипел Белуай. – А то вскинется по новой – всем хвосты надерёт…

Глава 3. Профилактика

Покойся, милый прах, до радостного утра!

Николай Карамзин

Чёртики никогда не спят, тем не менее кое-какой отдых им необходим. Кроме того, Тело требует проведения регламентных работ, поэтому время от времени его отключают – примерно на треть суток.

Отключение выполняется поэтапно и представляет собой весьма сложный технологический процесс: сначала Тело переводится в горизонтальное положение, после чего начинается подготовка к переходу в первую фазу. Чёртикам надлежит постепенно распустить Мышцы, что, кстати, далеко не всегда удаётся, затем обслуживающий персонал Смотровой во главе с Менингитом принимается гасить мозговые волны, опять-таки по возможности постепенно. Примерно в то же время Астерехмен справа и Фаспомохам слева плотно задраивают Веки и притормаживают движения Глаз.

На этом первый этап отключения считается завершённым.

Незабываемый момент, особенно если раньше тебе ни разу не доводилось видеть ничего подобного. Аура успокаивается до такой степени, что, напрягши зрение, можно убедиться воочию в её семислойности. Вдобавок отключение Тела традиционно производится в тёмное время суток, отчего картина становится ещё более величественной и живописной.

Собственно говоря, аура для чёртиков – та же атмосфера. Вспорхнув в её высокие слои, неминуемо почувствуешь, насколько ты близок к вечному холоду и пустоте безжизненных пространств, однако делать так категорически не рекомендуется. Вон предшественник Кримы тоже рискнул перепорхнуть с Руки на Руку – и что теперь с тем предшественником? То-то и оно! Пешком надёжнее.

Не в пример прочим чёртикам отдыхать новорождённому было не от чего, так что имелся прямой резон заняться ремонтом, причём начать, естественно, с Безымянного Пальца Левой. Свежий скус выглядел ужасно, и Крима вновь ощутил нестерпимое желание отправиться прямо сейчас к Менингиту и потребовать наказания виновных через Голову. К счастью, сдержался – сообразил, что этак легко прослыть доносчиком, и, смирив праведный гнев, присел над изуродованным Ногтем.

С величайшей осторожностью, ибо Плоть и псевдоплоть при сильном нажиме легко проходят друг сквозь друга, оттянул Боковой Валик и стал разминать Кожу в надежде заправить её потом под роговую пластину. Увлёкся, утратил чувство времени, а когда очнулся, Тело уже пребывало в полной отключке.

Встал с корточек, озадаченно почесал темечко между рожками. Трудился-трудился, а толку? Такое ощущение, будто все старания пропали втуне: Кожа по-прежнему налезала с боков на Ноготь. Огляделся в тоске. А ведь у него ещё девять таких объектов! Девять!

* * *

– Но почему? Почему?.. – восклицал безутешный Крима. – А главное – зачем? Рассчитать, спланировать, отдать приказ…

– Думаешь, специально приказ отдавали? – усомнился Одеор.

Они сидели в зарослях Левой Подмышки и толковали промеж собой – старожил и новичок. Регламентные работы Одеор почти завершил, когда на глаза ему попался Крима, в подавленном состоянии ковылявший с Левой на Правую. Пришлось окликнуть, спросить, чем расстроен. Ну и разговорились…

– А как без приказа? Это же надо было Локоть задействовать, Запястье, Пальцы… – с надрывом перечислял ответственный за Ногти обеих Рук. – А главное – Зубы задействованы… Зубы!

Чёртики редко помнят, кто из них когда вылез из чертоматки. Разве что момент рождения совпадёт с каким-нибудь редким событием (капитальным ремонтом Рёбер, упразднением Гланд). Одеор в этом смысле исключением не являлся. Кроме того, даже если и стрясётся нечто знаменательное, из-под Мышки мало что увидишь и услышишь. Одно можно было сказать с полной уверенностью: чёртика старше и опытнее – поди найди!

– Да… – помедлив, признал Одеор. – Сложновато для самоуправства…

– И ради чего? Ради того, чтобы Ноготь мне изувечить? Вредительство какое-то…

– Может, и вредительство, – не стал перечить ветхослужилый. – У Криса вон Роерор в дружках…

Крима тревожно задумался. Действительно, Роерор ведал Нервами и, стало быть, вполне мог передать приказ Левой Руке в нарочито искажённом виде.

– Нет, – решительно сказал Крима, прервав раздумье. – Это что ж получается? Менингит на Плеши выволочку командному составу устраивает, а у него на глазах Ноготь кусают?

– Хм… – Одеор качнул рожками. – А и впрямь! Кому ж ты тогда жаловаться собрался? Менингиту на Менингита?

Крима пригорюнился:

– Понять хочу… Зачем они так?

Ветеран ободряюще потрепал новичка по загорбочку.

– Тут, брат, копытца сломишь… – попытался утешить он. – Агрегат у нас, сам видишь, сложнейший… А начальство – оно тоже не всемогуще: за всем не уследишь, на всех не угодишь… Я вот что думаю: мы ведь без специалиста по Ногтям сколько работали? Долго… Пока тебя к нам не прислали. А Ногти-то растут. Ну стало быть, и выкручивались как могли: Зубами отгрызали…

– Но теперь-то!

– Теперь – дело другое. А предыдущий приказ, видно, отменить забыли… Почему нет? У нас такое и раньше бывало… Сплошь и рядом!

– Но если так… – в надежде встрепенулся Крима. – Это ж доложить надо!

– Мм… м-можно… – поколебавшись, промычал Одеор. – Только, слышь, осторожненько эдак, чтоб под горячую лапку не попасть…

* * *

Заявиться на Правую Руку, в то время как Тело остановлено и уложено на профилактику, поступок крайне опрометчивый. Впоследствии Крима подобной ошибки больше не повторял. Даже в самый разгар рабочего дня Крис и его команда вели себя просто невыносимо, а уж при наличии досуга… да ещё и повода…

А повод был. О том, что учинил новичок на Плеши, здесь, естественно, знали.

– Эх ты… – с упрёком сказал молодцеватый Тренеу. Шёрстка – волосок к волоску, рожки сияют. – Нашёл кого выгораживать! Или прикормили уже там тебя?

Никто Криму на Левой Руке не прикармливал. Чёртики, если на то пошло, вообще обходятся без пищи, получая жизненную энергию непосредственно из ауры, тем не менее фраза прозвучала обидно. Крима надулся и оставил вопрос без ответа, собираясь сразу приступить к ремонтным работам, однако не тут-то было.

– Думаешь, ты им помог? Ты им навредил! У них и так дисциплина расшатана, а тут ещё ты жалостливый выискался. Смотри…

Крима опять промолчал, что, в общем, тоже было ошибкой.

– Со старшим, между прочим, разговариваешь, – скрипуче напомнил подошедший Крис. – Как стоишь?

Крима вздохнул и выпрямился. Тренеу почтительно отшагнул в сторонку, уступая место своему командиру.

– Почему Правая Рука сильнее Левой? – страшно округлив глазёнки, спросил тот. – Почему Правая выполняет тонкие операции, а у Левой ни рожна не выходит? Почему Правая Рука всегда права, а Левую то и дело на Плеши распекают?

«Стукачок ты потому что», – мысленно огрызнулся Крима, но вслух, понятно, не сказал ничего.

– Назови хоть один объект на Правой Руке, который бы выглядел хуже, чем на Левой! – не унимался Крис.

– Ногти, – буркнул Крима.

На секунду Крис онемел. Но лишь на секунду.

– Вот именно! – проскрежетал он. – А чья в том вина?

– С завтрашнего дня – моя.

Услышав такое, Крис даже отшатнулся слегка.

– У-у… – изумлённо протянул он. – Вот мы, оказывается, какие?.. Ну смотри, юный специалист! С завтрашнего дня спрошу с тебя по полной… Стоять! – рявкнул неистовый руководитель, видя, что Крима двинулся к Ногтям. – Это ты на Левой так себя вести будешь! А здесь – Правая! Запомни это накрепко…

– А на Левую я завтра рапорт подам, – брякнул Крима.

Теперь уже онемели оба: и Крис, и Тренеу. Облизнули губёшки, переглянулись. А новичок-то, дескать… Неужто свой?

– Рапорт? – вкрадчиво переспросил Крис. – Это по какому же, позволь узнать, поводу?

– По поводу грызения Ногтей.

Правых аж передёрнуло. На их-то Руке Ногти тоже пообкусаны.

– Так… – С загадочным выражением на мохнатой мордочке Крис деликатно подхватил новичка под локоток, отвёл подальше к Запястью. – Видишь ли, Крима… – интимно начал он. – С одной стороны, я тебя понимаю. Но с другой… Ты думаешь, у меня сердечко не разрывается, когда я всё это вижу? Разрывается. Точно так же, как у тебя… Ну вот подашь ты рапорт на Левую Руку. Но ведь там же не только Левая Рука! Там ещё и Зубы…

– И что? – Крима тоже понизил голосок.

– А Зубы – это Амен, – шепнул Крис. – Соображаешь?..

– Нет, – искренне признался Крима.

– А за Аменом стоит Аххан. А они с Менингитом двойняшки – вместе из чертоматки вылезли…

– Ну вылезли, – сказал Крима. – А Ногти-то грызть зачем?

Командующий Правой Рукой покосился на него с подозрением:

– Ты что, с Арабеем уже успел побеседовать?

– Н-нет…

– Странно. Обычно у нас один Арабей такие речи заводит.

– Да нет же, нет! Я его и не видел ни разу…

– Увидишь ещё, – зловеще пообещал Крис. – И услышишь. «Зачем?» – передразнил он то ли Криму, то ли неведомого Криме Арабея. – Так вот всё и начинается. Зачем грызть Ногти? Зачем курить? Зачем колдырять?

– Что делать?

– Колдырять! А там, глядишь, и «зачем жить» вообще. Каждый должен знать свой участок. А то в такие дебри залезешь…

– Ну так я же…

– Да понимаю, понимаю… – страдальчески скривив личико, молвил Крис. – Но и ты пойми тоже! Исполнители мы! Вот отдали нам приказ: скусить Ноготь. Зачем? А затем, чтобы мы этот приказ исполнили! Откуда мы знаем? Может, они таким образом передние Зубы тренируют…

– За счёт Ногтей?!

– Почему нет? В большом деле чем-то непременно приходится жертвовать… Впрочем, что ж я тебя отвлекаю-то? – спохватился Крис. – У тебя ж работы непочатый край…

* * *

Что верно, то верно – непочатый. С Ногтями Правой Руки Крима провозился до восхода, хотя особых успехов опять-таки не достиг. Потом настало утро. Воспылали нечётные слои ауры, воздвиглись над головёнкой стоячие волны света, заструилась, мерцая, меж ними эктоплазма чётных слоёв – и юный чёртик распрямил хребеток. Да, судя по всему, идти на рапорт к Менингиту пока не следует. Вот осмотримся, всё взвесим, прикинем хвостик к носику – тогда, пожалуй…

Задумчиво склонив рожки, двинулся Крима в обратный путь. Бредя наугад, вспомнил про Пуговицы, вскинул глазёнки, но ни одной не обнаружил. Хотя всё правильно: они должны возникнуть позже, вместе с Материей. Никем не окликнутый, чёртик миновал Плечевой Пояс и вскоре достиг Левой Руки.

– А-а, стукачок пожаловал, – недружелюбно приветствовал пришельца толстенький охальник Балбел. – Что ж ты нас Крису-то вложил, а? Вправо уклоняешься?

– Кого я вложил? – У Кримы даже шёрстка вскинулась на загривочке. – Я всю вину на себя принял!

– Принял он… Откуда вообще узнали, что Пальцы перед боем сами сработали? За такие штучки, знаешь… копытца чистят!

– И рожки полируют? – злобно осведомился Крима.

Балбел озадаченно взглянул на бойкого новичка.

– Н-ну… – уклончиво молвил он. – И рожки тоже…

Вне себя, Крима подступил к темношёрстому толстячку вплотную. Тот моргнул. Может быть, даже и перетрусил.

– От кого был приказ?

– Какой приказ? – очумело переспросил Балбел.

– Подать Безымянный в Зубы!

Ветеран цинично оглядел Криму.

– Слышь, – сказал он. – Хочешь совет?

– Да ты уже один раз посоветовал! С Руки на Руку через Задницу…

– Так хочешь или нет?

– Ну!

– Не выясняй ничего. Рожки целы? Целы. Вот и не лезь… Целее будут.

И что-то зябко стало Криме. Морозец по-за шкуркой прошёл. Да что ж это за тайна такая? Ну не помрёт же Тело, в конце-то концов, если перестанет Ногти грызть!

Хотел расспросить поподробнее, но тут появился Белуай.

– Так, – бодро оповестил он. – Кончайте трёп! Приводим все системы в готовность.

Глава 4. Внетелесье

Вы ушли, как говорится, в мир иной…

Владимир Маяковский

Словом, отношения у Кримы не заладились с обеими командами. С Правой Руки на Левую стукнули, будто новичок собирается подать рапорт, после чего даже благожелательный Белуай стал несправедлив и придирчив. Самое мудрое, что можно было сделать в подобном случае, – стиснуть зубки и по самые рожки уйти в работу. Так Крима и поступил, правда решил схитрить – сосредоточил усилия на Левом Мизинце, где Ноготь был в относительно исправном состоянии. Если вдруг потребуют к ответу – предъявит, скажет: вот, пожалуйста, один уже готов, остальные – на очереди. У меня же не десять лапок, правда? Сразу только чёртики родятся, а тут дело долгое, кропотливое…

Но даже и с Мизинцем пришлось помаяться. Белая отметина у самого основания так, например, и осталась, но тут уж ничего не попишешь, подобные пятнышки невыводимы, единственный способ от них избавиться – ждать, пока Ноготь отрастёт.

Рапорт Крима, естественно, так ни на кого и не подал, тем более что отгрызать уже было нечего: повинуясь неведомо чьему приказу, ко Рту постоянно подавали не Безымянный – так Средний, не Средний – так Указательный, но Зубы щёлкали вхолостую – и Рука шла обратно. И каждый раз Крима вынужден был преодолевать соблазн перешагнуть с Ногтя на Зуб и, взойдя на Темя, обратиться к Менингиту по всей форме.

Однажды Пальцы обеих Рук ни с того ни с сего сплелись. Этого ещё не хватало! И так то слева зудят, то справа, а теперь, чего доброго, с двух сторон накинутся. Крима вскинул глазёнки, ожидая увидеть очередного обличителя, но взгляд упал на Ноготь другой Руки – и новичок обомлел. Не было в его хозяйстве такого Ногтя. Таких Ногтей вообще не бывает: сияющий, ухоженный, необкусанный, он был к тому же покрыт ровным полупрозрачным слоем Неживой Материи, отчего казался ещё прекраснее. Затем Криме померещилось, будто ауру просквозило мягким ласковым ветерком. И только тогда ответственный за Ногти сообразил, что перед ним Чужая Рука.

В священном трепете он взирал на явившееся ему чудо и сознавал: вот оно, Совершенство. Лишь несколько секунд спустя Крима обратил внимание на то, что рядом с Ногтем беснуется чёртик – странный, нездешний: маленького ростика, хрупкого сложеньица, копытца и рожки – почти прозрачны. И масть другая. Если серая шёрстка Кримы отливала голубой волной, то у этого – рыжеватой, почти что розовой.

– Отзынь, чумичка! – яростно выкрикнул незнакомец, и Чужая Рука, вырвавшись, резко ушла прочь.

Крима был потрясён. Умишком-то он понимал, что жизнь на иных Телах возможна и даже обязательна (взять тот же Кулак, едва не растёрший новичка по Ладони, – кто-то же им управлял!), но одно дело понимать, и совсем другое – убедиться в этом воочию.

Как-то сразу стало не до работы. Правой Руке Крима соврал, что пошёл на Левую, Левой – что на Правую, а сам двинулся прямиком под Мышку к умудрённому опытом Одеору.

Ветеран хмуро и внимательно выслушал сбивчивый рассказ новичка.

– Маникюр… – произнёс он и замолчал.

Крима давно уже привык к малопонятному своему прозвищу, но сейчас ему показалось, будто прозвучало оно этаким приговором: то ли упрекнули, то ли одобрили. Подождал, не прибавит ли Одеор ещё чего-нибудь. Не дождался. Суровый работяга сокрушённо качал тусклыми рожками. Потом взглянул на растерянную мордочку новичка и вроде подобрел.

– То, что ты сейчас видел, – растолковал он, – называется Маникюр. А ты думал, почему тебя так кличут?

Оцепеневший Крима лишь пошевелил губёшками, беззвучно повторяя иное имя Совершенства. Ну если так, то пусть дразнят Маникюром и дальше.

– Как же они этого достигли?.. – еле выговорил он.

– Как-как! – сердито передразнил Одеор. – Ноготь-то женский.

– Женский?..

– Ну так если Тело женского рода! Видел, небось, какой масти персонал? Ну и вот…

– Неужто там и Ногтей не грызут? – подавленно спросил Крима.

– Редко, крайне редко… – отвечал Одеор. – На женских Телах, чтоб ты знал, ваш брат чуть ли не главным специалистом числится.

– Выше Менингита?!

– Бывает, что и выше… – Ветеран всмотрелся в мечтательную мордочку новичка. – Знаешь, что я тебе, друг, скажу… – покряхтывая, молвил он. – Разные есть Тела. Бывают хуже, бывают лучше. А ты за своё держись. Ты здесь из чертоматки на свет вылез… Подумаешь, Ногти там не грызут! Тут Родина – там чужбина…

– А как это я там вдруг окажусь? – опешил тот.

– По-разному случается, – уклончиво отозвался старожил. – Когда нечаянно, когда нарочно… Морпиона при случае расспроси, он расскажет…

– Кого?

– Арабея, – пояснил ветеран. – Тоже искал, где лучше, а потом рад был копытца оттуда унести… Только, слышь, – спохватившись, прибавил он, – Морпионом его не называй, не надо… Обидится. И ушки с ним особо не развешивай. Такого наплетёт, что рожки выпрямятся…

Крима слушал, округлив глазёнки.

После этого разговора стал он несколько задумчив и рассеян, чем немедленно воспользовались проказники Левой Руки. Вдобавок, привыкнув к постоянным Телотрясениям, Крима, вопреки наказам старших, утратил бдительность – и однажды не уберёгся.

* * *

– Эй, Маникюр!

Голосок Балбела прозвучал тревожно. Крима выпрямился, оглянулся – тут-то всё и приключилось.

Внезапный взмах Левой был настолько резок, что от ауры отделился солидный клок – и новичок вместе с ним. Крима как раз возился с волнообразным краем Мизинного Ногтя, пытаясь его подшлифовать, выровнять – и хотя бы слегка приблизить к увиденному недавно Идеалу. Теряя тепло, становясь всё прозрачнее, радужный протуберанец вместе с барахтающимся, ошалевшим от неожиданности чёртиком ушёл вниз, где разбился о некую Твердь. Ожгло стужей – и Крима, судорожно подобрав мгновенно озябший хвостик, ринулся обратно, ввысь – сквозь леденящую пустоту Неживого Пространства.

Времени это, можно сказать, не заняло вообще, и всё же несколько раз почудилось, будто рывок никогда не кончится и никогда не достичь спасительной тёплой дымки, окутывающей смутный, медленно перемещающийся массив, именуемый Левой Рукой. Наконец родная аура нежно обняла хрупкое, покрытое мягкой серенькой шёрсткой тельце – и Крима вцепился в Ноготь что было сил. Неподалёку, тыча в растяпу коготком, ликовал и заходился от хохота Балбел, прочно угнездившийся на Второй Фаланге Большого Пальца. В районе Локтя тоже веселились.

Судя по всему, старички столковались и нарочно подстроили внезапный этот взмах, застав Криму врасплох. Шутка дурацкая и жестокая, особенно если вспомнить о судьбе предшественника Кримы. Вообще работа на кончиках Ногтей считалась делом небезопасным.

– Очень смешно! – огрызнулся Крима, дрожа и распрямляя ломкий хвостик.

– А ушками хлопать не надо! – злорадно посоветовал ему Балбел. – Держаться надо как следует.

Взъерошенный Крима не ответил и снова занялся шлифовкой Ногтя – точнее, сделал вид, что занялся. За пределы ауры его выбросило впервые – это надо было ещё осмыслить.

* * *

– Ну и как тебе Тот Свет? – лениво осведомились рядом.

Крима покосился на говорящего. Раньше он этого чёртика не встречал ни разу. Должно быть, антипод – из тех, что работают ниже Пояса. Холёная шёрстка, скучающе-ироническое выражение мордочки, кончик левого рожка – сломлен.

– Откуда ты тут взялся такой? – буркнул Крима.

– Догадайся с трёх раз, – любезно предложил пришелец и, видя, что гадать Крима не намерен, пояснил: – Ты не поверишь, но… перешагнул.

– Откуда?

– Откуда надо, оттуда и перешагнул… Арабей, – представился незнакомец.

Вот, значит, как он выглядит, этот возмутитель спокойствия, о котором Крима успел столько всего наслушаться! Арабей… Вообще-то, он был Арабеей, но каждый раз оглашать обе буквы – много чести! Согласно раскладу обязанностей Арабей отвечал за работу Пениса Слева. Само существование подобной должности – озадачивало. Во-первых, как бы это вдруг Пенис мог оказаться слева? Но даже если бы и оказался, главная загадка состояла в том, что для Пениса Справа штатной единицы не полагалось вообще. Гениталиями заведовал Сорма, Тестикулами – Эйло, причём оба друг друга ненавидели. Сорма считал, что Эйло ему подчинён, Эйло же так не считал. Ревнивые, подозрительные, Арабея они, опасаясь интриг, к матчасти близко не подпускали, а тот, нисколько не возражая, блуждал себе по всему Телу и от нечего делать лез ко всем с разговорами. Как сейчас.

Приблизился ухмыляющийся Балбел.

– Здорово, лодырь! – приветствовал он Арабея.

– Здорово, пахарь! – ничуть не обидевшись, отозвался тот.

Видно, давно привык к такому обращению и огрызался чисто машинально, не тратя лишних эмоций.

– Самому рожки обломали – теперь хочешь, чтобы и новичку тоже? – полюбопытствовал Балбел.

– Да вы их так и так обломаете…

Ухмылка Балбела стала несколько напряжённой. Кажется, тягаться в остроязыкости с Арабеем было даже ему трудновато.

– А начальство твоё как там поживает? – посопев, спросил он наконец.

– Ты про Этерафаопе Аброна? – небрежно уточнил ответственный за мифический Пенис Слева.

Балбел поперхнулся. Крима – тоже. Рисково шутил Арабей, да и неприлично: выше Этерафаопе Аброна начальства у чёртиков не водилось. Балбел гневно фыркнул и отошёл на всякий случай подальше.

– Ну так как тебе Тот Свет? – повторил Арабей.

Крима замер, припоминая, но сумел восстановить (а может, и придумать) лишь общие впечатления. Недосуг ему было тогда приглядываться – уцелеть бы! Кроме того, преломление света за пределами ауры оказалось совершенно иным, поэтому внешний мир явился новичку в искривлённом оплывшем виде.

Вроде бы Вселенная имела форму куба. Вроде бы. Но это ладно. Странно было другое: прямоугольная Бездна представилась Криме абсолютно пустой, в то время как из рассказов Одеора следовало, что она густо населена Чужими Телами. Однако ни единого Тела за время своего краткого пребывания в Неживом Пространстве Крима нигде не приметил.

– Санузел, – сказал Арабей.

– Что? – не понял Крима.

– Санузел, – повторил Арабей. – Часть Мироздания, причём очень маленькая. И ты в ней только что был…

Маленькая? Ничего себе маленькая!.. Каково же тогда Мироздание в целом?

– А почему Санузел?

– Так называется.

– Откуда вы такие слова берёте? – не выдержал Крима. – Сами придумываете?

Арабей скривил губёшки пуще прежнего.

– Сами? – надменно переспросил он. – Нет, Маникюр, самому такого нипочём не придумать…

– А кто же их тогда придумывает?

– Тело, – сказал Арабей.

Крима остолбенел. Большей ереси ему ещё слышать не доводилось.

– Тело не может придумывать! – оскорблённо завопил он.

– Почему?

– Оно неразумно! Мы на нём живём! Мы им управляем!.. – Крима осёкся. Секундочку-секундочку… А ведь определённый резон в словах Арабея был. Известно, что Тело, за вычетом рожек, копытцев и хвостика, чёртикоподобно и даже обладает речевым аппаратом. Разум, понятное дело, отсутствует, однако Менингит заведует Мозгом, Деархо – Гортанью, Банен-Эфроум – Губами, Аххан – Языком… Да-да-да, эти четверо запросто могли сговориться, сочинить новое словцо – и… К тому же Менингит с Ахханом – двойняшки, вместе из чертоматки на свет вылезли…

Всё равно ересь! Даже если бы они заставили Тело что-нибудь произнести, кто это услышит и кто разберёт? Нет, услышать-то, конечно, услышат… Время от времени Тело действительно издавало протяжный низкий рёв, рычало и ухало, но подобные раскаты скорее напоминали стихийное бедствие, нежели членораздельную речь.

– Зачем ему вообще слова? – с запинкой спросил Крима. – Телу… С кем оно говорить будет?

– С другими Телами.

Очередной вопрос застрял в горлышке. Крима стоял, приотворив ротишко и беспомощно растопырив коготки.

– Вот народец! – хмыкнул Арабей. – Обслуга ведь, а туда же… Ишь возомнили о себе… черти! Единственные носители разума… Тебе что, «Апокриф Иоанна» в головёнку вложить забыли?

– Не забыли… – пискнул Крима.

– Ну так изучи повнимательней… Да, Тело создавалось нами – с этим даже я спорить не буду. А вот для нас ли?

Ну это уже даже и не ересь! Это… это… Такому и названия не подберёшь!

– А ты правда там был?

– Где?

– На Чужих Телах…

Арабей перестал улыбаться. Кажется, тема была затронута щекотливая. Тем временем Левая Рука приблизилась к Зубам, подали на отгрыз Безымянный – и снова зря. Ноготь ещё как следует не отрос.

– Короче, так, – процедил Арабей, глядя на Криму свысока. – Твердите, юноша, азы…

С этими словами он перескочил с Ногтя на Зуб.

– Слышь, Ибикан! – послышался уже изо Рта его приглушённый голосок. – Верно говорят, что ты там Зуб Мудрости проращиваешь? Не поздновато, нет?..

Глава 5. Видения

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья…

Борис Пастернак

«Апокриф Иоанна», вернее, ту его часть, что изначально закладывается в сознание каждого чёртика, Крима в любой момент мог воспроизвести наизусть, но само сочетание слов до сих пор представлялось ему загадкой. Что такое Апокриф? Кто такой Иоанн? Неведомо…

Попросту сказать, штатное расписание. В начале, правда, кратко сообщалось о происхождении Тела. Согласно Апокрифу, создали его именно чёртики, причём отнюдь не самочинно, а по чьему-то приказу свыше. Собственно говоря, любое Тело строится чёртиками – ещё в утробе. Поначалу зодчим не хватает мастерства, поэтому Зародыш напоминает то рыбу, то ящерицу и лишь позже становится похож на своих создателей, за исключением, как уже отмечалось, рожек, хвостика и копытцев. Ну тут уж ничего не поделаешь – копия неминуемо должна уступать оригиналу.

Тонкость, однако, в том, что речь в Апокрифе велась далеко не о любом, но о Первом Теле, по образцу которого возводились все последующие Тела. Присутствовало там и упоминание о Криме, сотворившем Ногти на Руках. Разумеется, в виду имелся не нынешний, а опять-таки Первый Крима, и тем не менее стоило припомнить эту строку, сердчишко заходилось от гордости.

Чувствовалось, что Апокриф возник очень давно, и время его не пощадило. В связи с искажением, а то и утратой отдельных фрагментов не все обязанности были прописаны с должной чёткостью, чем, собственно, и объяснялось безделье Арабея или, скажем, тот факт, что за состояние Волос на Голове не отвечал никто. Бесхозным оставался и Правый Локоть, из-за чего возникали частые трения между Иакуибом и Абитрионом.

Предание, однако, почиталось священным и исправлениям не подлежало.

Крима просеял мысленно весь текст слово за словом, но так и не нашёл ни единого намёка, будто Тело может действовать автономно. По логике, утрата управления неминуемо привела бы к катастрофе. Хотя… Не исключено, что в головёнку был вложен сокращённый вариант Апокрифа.

Надо будет при встрече расспросить Арабея: вдруг ему полный текст вогнали…

* * *

Первый нечаянный выход во внешнее пространство отозвался вскоре странными, чтобы не сказать жутковатыми, последствиями: однажды Крима вскинул глазёнки – и обнаружил с трепетом, что сквозь семислойную ауру проступает Тот Свет. Раньше ничего подобного не наблюдалось. Должно быть, после падения в Бездну что-то стряслось со зрением.

Там, в невероятной дали, мерещились угловатые громады, двигались окутанные смутной дымкой Чужие Тела, проплывали чудовищные сгустки Неживой Материи. Крима зажмурился. Потом осторожно приоткрыл левый глазик. Призрачный внешний мир просвечивал по-прежнему и нависал отовсюду.

Он что же, так теперь и будет маячить?

Жить стало неуютно.

И Крима, как водится, пошёл за советом к Одеору. Однако на сей раз старый труженик даже не понял, о чём его спрашивают. Проведя всю свою рабочую жизнь под Мышкой, он, естественно, никогда не оказывался, да и не мог оказаться за пределами ауры, а стало быть, зрение сохранил идеальное: видел только то, что положено.

Ещё меньше сумел он сказать об «Апокрифе Иоанна». Как выяснилось, официальное название штатного реестра давно стёрлось из памяти старожила, хотя обязанности каждого чёртика Одеор знал назубок.

– Уж чего-чего нам только по молодости лет в головёшки не вбивали… – ворчал он. – А много из того пригодилось? Вот то-то и оно! Поработаешь с моё – тоже всё лишнее позабудешь…

– А Арабей…

– Да мало ли что Арабей!.. – не дослушав, вспылил ветеран. – Я ж тебя предупреждал: слушать – слушай, а ушки с ним не развешивай… свернутся ушки… Он тебе от скуки что хочешь придумает!..

Выглянув на секунду из-под Мышки, Крима с содроганием оглядел призрачные твердыни Того Света – и невольно позавидовал духовной слепоте Одеора.

– М-морпион… – презрительно пробурлил тот. – Знаешь, как про него в народе говорят, про Арабея? Зараза, Передаваемая Половым Путём…

– Почему половым?

– А каким ещё?.. Ты думаешь, как он с Тела на Тело переходил? – Ветеран осёкся, уличив себя, видать, в неправде, покряхтел. – Нет, ну первый-то раз, положим… – вынужден был исправиться он, – …первый раз его на Таньку Эйло с Сормой перепихнули…

– На Таньку?

– Тело так называется.

– Чужое?

– Понятно, что Чужое…

– Это на нём Маникюр?

– На Таньке-то? А как же!..

– А почему перепихнули?

– А!.. – Ветеран с отвращением махнул лапкой. – Тоже деятели! То друг дружку со света сжить готовы, а то вдруг скорешились, интригу затеяли… Ну достал их Арабей, ну… А головёнка-то для чего дадена? Только чтобы рожки носить? Вот перепихнёшь ты его на Чужое Тело, а дальше? Штатная-то единица никуда ведь не денется! Даже если этот не вернётся – другого из чертоматки пришлют, точно такого же… Сколько я Арабеев перевидал – все лоботрясы. Вот скажи мне: на что они рассчитывали, Эйло с Сормой?

– Им что-нибудь за это было? – робко спросил Крима.

– Ничего не было, – отрезал ветеран. – А могло быть. Если бы Морпион на них рапорт подал…

– А он не подал?

– Нет. Понравилось, видать. Сам потом повадился на Чужие Тела перескакивать… во время стыковок…

После этих слов фигурка Арабея предстала перед Кримой в ещё более таинственном и завораживающем свете.

* * *

К тому времени, как специалист по Ногтям вернулся на Левую Руку, катастрофа уже произошла. Мизинец, почти доведённый им до Идеала, тот самый Мизинец, над которым он корпел несколько дней подряд, был беспощадно обгрызен. Крима обезумел. Он метался по Ладони, он кричал, что дойдёт до Этерафаопе Аброна, но правды добьётся, он стукнул по рожкам Балбела и пригрозил надрать хвостик Белуаю.

Скандала не хотелось никому. Невменяемого новичка унимали всем миром от Плеча до Запястья. Пока это происходило, брошенная на произвол судьбы Левая Рука слепо рыскала из стороны в сторону. Знаете ли вы, что такое неуправляемая Рука? Не знаете – и ваше счастье! Просто каким-то чудом обошлось без жертв: ни один Сустав не был повреждён, ни один чёртик не улетел в Бездну. А может, и улетел. Ну в таком случае новость мимо не пройдёт. Вызовут на Плешь – мало не покажется.

Наконец Криму удалось утихомирить. Но сколько это нервишек всем стоило! Умоляли, грозили, догоняли, дважды пытались обездвижить… Утихомирили.

А потом пришла пора укладывать Тело на профилактику.

* * *

Крима сидел на варварски обкушенном Ногте, подобрав под себя копытца, поджав хвостик и обхватив коленца обеими лапками. Над несчастной головёнкой юного чёртика мерцали, переливались в ночи призрачные громады Того Света.

– Ты тоже их видишь? – печально спросил Крима.

Арабей (он же Морпион, он же Зараза, Передаваемая Половым Путём) без особого интереса поднял мордочку к небесам, взглянул.

– Вижу, конечно… – сказал он со вздохом. – Кто хоть раз там побывал, прежним уже не станет…

– А тебя часто выбрасывало? Во Внетелесье…

– Часто… И выбрасывало, и выбрасывали…

– Просто так или за что-то?

– Всяко случалось. Два раза Врагом Тела объявить грозили…

– И что?

– Да ничего… обошлось…

Пусто и тихо было на Левой Руке. Белуая вызвали на Плешь, а Балбел со своим дружком и подручным Арбао, пользуясь отсутствием начальства, пошли навестить Уертона, временно отвечавшего за Левое Плечо. Таинственно мерцающая Вселенная тоже хранила молчание.

– Красиво, правда?.. – задумчиво молвил Арабей. – А ведь многие этого не видели и никогда не увидят… – Приостановился – и продолжил с торжественной грустью: – Они старели, не имея досуга. Они умирали, не найдя истины…

– Что это? – насторожился Крима.

– «Апокриф Иоанна».

– У меня там такого нет!

– У меня тоже, – признался Арабей. – Это я на Виталике подхватил…

– На каком Виталике?

– Н-ну, понимаешь… сначала-то я на Таньку перебрался, а с неё уже на Виталика… На того, с кем в прошлый раз дрались…

– Как же ты обратно попал?

Крима уставился на Арабея с боязливым уважением.

– Ты не поверишь. Случайно… Я ведь тогда и возвращаться не хотел. Достали меня – ну и послал всех… куда подальше. Прыг-скок – с Тела на Тело… С Виталика – на Люську, а с Люськи перепрыгнул – гляжу: то ли плакать, то ли смеяться… Опять, короче, дома очутился. На родном своём Димочке.

Крима смотрел на отчаянного бродягу – и недоверчиво качал рожками. Услышанное не укладывалось в головёнке. Вселенная, как говорят, бесконечна. Следовательно, бесконечно и количество обитающих в ней Тел. Случайно вернуться в исходную точку с четвёртого прыжка? Да это даже теоретически немыслимо! Остаётся предположить, что Тела движутся не хаотично, а подчиняясь каким-то неведомым законам взаимного притяжения, сталкиваясь, кружась, образуя плотные группы.

– И как там… на Чужих Телах?.. – с замиранием спросил Крима.

Арабей откликнулся не сразу.

– Как тебе сказать… Сперва кажется, что всё по-другому. А присмотришься – то же самое. Везде то же самое…

– А Ногти?

Бродяга-межтелесник поморщился:

– Да что Ногти? Не в Ногтях счастье, Маникюр…

Ну это кому как! Перед внутренним взором Кримы вновь возникло сияющее розоватое Совершенство. А Морпион продолжал:

– Это тебя ещё недалеко выбросило. А вот выбросит подальше – сам увидишь. Красивое у нас Тело, Маникюр. Красивое и… маленькое. Да, представь себе! Есть во Вселенной места, откуда оно кажется маленьким… А Ногтей из такой дали и вовсе не видать…

Крима не слушал. Угрюмо глядел на изуродованный Мизинец.

– Значит, тоже думаешь, бесполезно? – с горечью спросил он.

– Ты о чём?

– О справедливости.

– Ишь ты! – подивился Арабей. – А как ты её себе представляешь, справедливость?

– Выяснить, кто отдаёт приказ грызть Ногти. Выяснить – и наказать… вредителя!

– А кто выяснять будет?

– Я буду!

– А наказывать?

Крима запнулся.

– Концов не найдёшь… – ласково предупредил Арабей. – А может, и хорошо, что не найдёшь. Брось ты эту канитель, Маникюр! Давай лучше о Чужих Телах поговорим. О Таньке, о Виталике…

– Не хочу! – Крима вскочил и неистово ударил копытцем в Ноготь, чуть по щиколоточку не увяз. Все эти Чужие Тела не стоили сейчас, на его взгляд, и одного обкусанного Мизинца. Тот Свет над головёнкой не то чтобы исчез, но словно бы померк. – Сам же сказал: они умирали, не найдя истины… Ну так помоги мне!

– Э, нет, – сказал Арабей. – Вот тут я тебе не помощник.

– Почему?!

– Потому что… – Он замялся. – Потому что истина, Маникюр, редко бывает приятной. Если совсем честно, никогда не бывает. Тем более такая истина.

– О грызении Ногтей?

– Именно так. Её ещё не всякий вынесет. Вот и предшественник твой…

Копытца подвернулись, и Крима вновь опустился на корточки, испуганно глядя на Арабея.

– А что предшественник?.. – непослушными губёнками выговорил он.

– Тоже всё допытывался. Ну и допытался однажды… на свою головёнку… Чем дело кончилось, тебе известно.

Испуг перерос в панику.

– Мне сказали… – растерянно пробормотал Крима. – Сказали, будто он с Руки на Руку перепорхнул… ну и… по неосторожности…

– А я вот не уверен, что по неосторожности, – мрачно ответил Арабей.

Стало совсем зябко. Крима даже плечики лапками охватил.

– А… у кого он… допытался?..

– К сожалению, у меня, – сухо сказал Арабей и встал.

Крима заворожённо глядел на него снизу вверх:

– Погоди… Так ты что? Знаешь?!

– Знаю, – кивнул Арабей. – Но не скажу. Нужна тебе истина – вот сам её и ищи. А пока ищешь, глядишь, повзрослеешь, успокоишься… У тебя вон ещё рожки с копытцами прозрачные! Какую тебе, в чертоматку, истину? Хватило мне, хватило предшественника твоего… С тобой я эту ошибку не повторю. Не люблю, когда совесть мучит.

Глава 6. Нутро

Так Нижний Ад тебе открылся, рдея…

Данте Алигьери

Утром следующего дня передали штормовое предупреждение. Надо сказать, что аурические шторма явление довольно своеобразное – не столько страшен сам шторм, как его последствия: сначала аура вспыхивает, вздувается, словно вскипает, – и ощущаешь такую радость, такой прилив сил, что, кажется, все бы Ногти сейчас выровнял разом и отполировал. Однако радоваться рано. Спустя малое время взбаламученная энергетика гаснет, опадает, становится местами мутной, буро-зеленоватой, почти непрозрачной. Откуда-то берётся омерзительная слизь, сковывающая движения. Копытца с коготками перестают слушаться, и что-то давит на темечко между рожками, будто Большим Пальцем тебя к Ладони прижимают.

Естественно, работать в подобных условиях трудно, да и просто опасно. Поэтому в неблагоприятные дни рекомендуется вести себя с повышенной осторожностью, а то и вовсе воздерживаться от исполнения операций, требующих особой точности или чреватых падением с Тела.

Крима решил именно так и поступить. Чем, рискуя собой, тупо шлифовать обречённый на отгрыз Ноготь, лучше уж пойти потолковать с коллегой: беды-то у них, надо полагать, похожие. Ниже Пояса новичок не бывал ни разу и, честно сказать, до сей поры особо туда не рвался: антиподы, по слухам, народ грубоватый, склонный к сальным шуточкам и дурацким розыгрышам. Но сейчас, что называется, нужда припала. Жутковатые намёки и недомолвки Арабея лишали душевного равновесия, не выходили из головёнки.

Эйфорическая фаза шторма застала Криму на полпути от Пупка к Бедру. Нахлынула беспечность, копытца под юным чёртиком играли. Затем аура омрачилась – и прыть ушла.

На опушке Лобного Места сидели, пережидая хмарь, два угрюмых антипода, а с ними третий – ещё угрюмее.

– Вам-то что? – бухтел он. – Отработал – и гуляй. А у меня-то процесс непрерывный. А весь тракт – хоть выбрось! Латать не успеваешь…

Редкая встреча. Как вскоре выяснилось, тот, что угрюмее всех, был Фопифро, отвечающий за Кишечник. Поболтать вылез. А двое других – Эйло и Сорма. Те самые.

Крима остановился, поздоровался.

– Морпион не у вас там околачивается? – хмуро спросил его Эйло. – Третий день не показывался… чертовошка!

– Тихо ты! – прицыкнул на него Сорма. – Накличешь…

Крима судорожно подыскивал, что ответить. Сгущалась вокруг зеленовато-бурая мгла.

– Сегодня… не видел… – выдавил он наконец. – А не знаете, случайно… Миамаи – на месте?

Двое загоготали. Третий насупился:

– На месте… Куда ж он денется?

– Нет, я в смысле… Он на Левой сейчас Ступне или на Правой?

– Да кто ж его знает!

– Ну, такого, по-моему, ещё не бывало… – подмигнул Эйло заклятому своему врагу Сорме. – Маникюр в гости к Педикюру нацелился!

– В народ пошёл, – осклабился тот. – В низы… Опыта, видать, поднабраться хочет…

* * *

Никакого Миамаи на Левой Ступне не обнаружилось. Крима вздохнул и хотел было двинуться в обратный путь, однако не устоял перед соблазном взглянуть на владения Педикюра.

Мама моя Эстенис-ух-епиптоэ, и мы ещё на что-то жалуемся! Подобного кошмара Крима даже представить себе не мог. И это – Ногти? Безобразно огромные, бесформенные, слоистые, они, казалось, долгие годы томились в некой тесной оболочке, потому и выросли такими деформированными. Хотя почему «казалось»? Обе Ступни постоянно были закованы в непроходимо плотную Неживую Материю, сбрасывая её лишь в тёмное время суток, когда Тело укладывали на профилактику. Вот и сейчас Крима стоял не на самих Пальцах (корявых, уродливо коротких), а как бы парил над ними, утвердив копытца на полупрозрачной материальной оболочке. Проникнуть вниз, к Ногтям, желания не возникло.

А стоит ли вообще идти на Правую Ступню? Что может посоветовать чёртик, содержащий своё хозяйство в этаком состоянии?

Крима поколебался – и всё-таки пошёл. Точнее, побрёл, обходя скопления аурической слизи и чувствуя, как незримая тяжесть давит на темечко. В районе Паха вынужден был приостановиться, передохнуть, опершись на выпуклую крупную Пуговицу.

Миамаи оказался на месте. По правде говоря, впечатление на юного правдоискателя он тоже произвёл самое удручающее: туповатый, неопрятный, чем-то, видать, обиженный с рождения. Явно силён физически, ну так оно и понятно: ежедневно продавливать толстенную Неживую Материю, пожалуй, окрепнешь тут. Голосок у Педикюра был нарочито противный, и, о чём ни спроси, в ответ изрекалась какая-нибудь злобная пакость.

При виде юного коллеги мутные глазёнки Миамаи вспыхнули радостью. Дело в том, что команды обеих Ног сторонились Педикюра, справедливо считали его грубияном, беседами не баловали, – вот и одичал вконец, истосковался по общению.

– А мне по Заусенцу! – куражился он. – Грызут, говоришь? У меня небось ни Ноготка не отгрызут… А почему? Характер у меня такой! Пускай попробуют! Погляжу, как это у них получится…

– Да я не о том! – умоляюще втолковывал Крима. – Я что хочу узнать-то… Кто насчёт Ногтей приказы отдаёт?

– А по Заусенцу мне! Приказ там, не приказ… У меня тут всё как в Таньке!..

Вот это сказанул Педикюр! Особенно если вспомнить, до чего он довёл вверенные ему Ногти. Надо же! Как в Таньке… К счастью, Крима нашёл в себе силёнки сдержаться и не съязвить.

– Да тебе-то по Заусенцу… Но кто-то ведь их отдаёт! Понимаешь?

Вроде бы ничего смешного не произнёс, однако неухоженное мурло немедленно разлезлось в скабрёзной ухмылке.

– Понима-аю… – глумливо исторг старый похабник. – Когда вынима-аю…

О чём это он?

* * *

Что ж, если не удалось найти истину в низах, пойдём в верхи. Репутация Кримы была подмочена с первого дня угрозой подать рапорт, поэтому многие всерьёз считали новичка ставленником Плеши. Приходится с прискорбием признать, что подавляющее большинство чёртиков держится странного предубеждения против специалистов по Ногтям: раз Маникюр – значит обязательно доносчик. Впрочем, нет худа без добра. С одной стороны, на откровенные беседы с Кримой отваживались теперь лишь Одеор с Арабеем, которым терять было нечего, а с другой – прекратились мелкие придирки прочих старослужащих: опасались, видать, что нажалуется.

Обидно. Однако личные обиды к тому времени Крима научился смирять. Жизнь заставила. Попросив Менингита о встрече, он, разумеется, не собирался оглашать имён и требовать наказания виновных, тем более что поди ещё пойми, чья тут вина.

Последствия шторма чувствовались до сих пор: вокруг Плеши слабо клубилась аурическая муть, а у высшего начальства были больные глазёнки. Мудрые, но больные. Надо полагать, энергетические бури отзывались на командире Головного Мозга сильнее, чем на остальных.

– С чем пожаловал? – страдальчески морщась, спросил Менингит.

Крима собрался с мыслишками.

– Вот… пока меня не было… – начал он, но тут же оробел и сбился.

Кажется, Менингит был позабавлен таким зачином:

– Ну-ну… Дальше!

Видя, что начальство вроде бы настроено благосклонно, хотя и не слишком серьёзно, новичок осмелел:

– Пока меня не было… Ногти росли сами по себе… как попало. Обслуживать – некому… подравнивать… шлифовать…

Продолжая устало улыбаться, Менингит слушал Криму и кивал. Словно знал наперёд всё, что ему сейчас скажут. А может, собственная молодость вспомнилась.

– Вот… А теперь я принял оба участка…

– Ты короче, короче!

– А приказ, наверное, отменить забыли, – заторопился Крима. – Приказ ещё, наверное, действует… А его отменить пора… Не надо больше Ногти грызть! – взмолился он.

Улыбка сгинула. Мученическое выражение глазёнок – тоже. Командующий Головным Мозгом пристально глядел на юнца.

– Так, – сказал он другим голоском. – Крима! Я хоть раз тебя на Плешь вызывал? Не для знакомства – для разноса… Вызывал?

– Н-нет…

– Ругал я тебя хоть раз за то, что Ногти обкусаны?

Крима потупил рожки и не ответил.

– Значит, всё в порядке, – заверил челобитчика Менингит. – Успокойся и не дёргайся. Претензий к тебе – никаких.

– Да как же в порядке?.. – ахнул тот. – Если Ногти грызут…

Личико Менингита вновь стало несчастным.

– Крима… – словно бы удивляясь собственному долготерпению, проговорил он. – Это хорошо, что ты болеешь сердечком за свой участок. Это просто замечательно. Но ты не представляешь себе всей сложности управления… Чего ты хочешь? Наказать виновных? А знаешь, сколько сбоев даёт Мозг? Бывают случаи, когда виновных просто нет, когда вина раскладывается на всех… Наказывать некого! А приходится… – сообщил он как бы по секрету. – Иначе – прощай дисциплина! Так-то вот…

– Но это же не сбой… – жалобно сказал Крима. – Отгрызть Ноготь – это… Это операция! Сложнейшая! Руки задействованы, Зубы задействованы, Нервы…

– Ты ещё теорию заговора приплети, – фыркнул Менингит. – Конспиролог нашёлся… Иди работай. Меры будут приняты.

– Когда?..

– Что когда?

– Будут приняты…

– А вот это уж, прости, моё дело! Когда время придёт.

– Да, но…

Крима забоялся и не договорил.

Командующий Головным Мозгом, глядя на него, не выдержал и рассмеялся.

– Иди работай, Крима! – дружески напутствовал он. – Иди работай, дорогой ты мой карапуз…

* * *

Минуло два дня, однако обещанные меры так приняты и не были. Время, видать, не пришло.

Работай… А смысл? Чем дальше, тем больше Крима завидовал старому труженику Одеору, принципиально ограничившему кругозор Левой Подмышкой. Кстати, об Одеоре. Несмотря на всю свою дремучесть, Одеор тоже что-то знал, но молчал. Когда юный чёртик поведал ему о беседе с высшим начальством, он неожиданно посоветовал пойти потолковать с Бано либо с Сострапалом. При чём здесь, спрашивается, Бано, при чём Сострапал? Один заведовал Лёгкими, другой – Печенью.

– Нежные больно… – ворчал Одеор. – Мы вот в ваши годы не рассуждали, не капризничали. Велело начальство подождать – значит, жди. А ты вон уткнулся в свои Ногти и ничего уже вокруг не видишь… Другим, что ли, слаще? К Библо загляни, к Гезоле…

– Так это ж в самое Нутро лезть!

– Ну и слазишь. Не рассыплешься небось…

В Нутро лезть не хотелось. Тем не менее Крима, поразмыслив, рискнул последовать совету сурового ветерана.

* * *

Нелегка и опасна работа на поверхности Тела. Но в тесной багрово-сизой ворочающейся мгле Внутренностей, именуемых в просторечии Потрохами, труд чёртика становится поистине адским. Народ там настолько неотёсан и циничен, что даже грубиян Педикюр в сравнении с обитателями Нутра показался бы изысканным щёголем и острословом. Отношения между внешним и внутренним персоналом довольно-таки натянутые: верхние дразнят нижних кочегарами, а нижние верхних – вестовыми. Значение обоих слов совершенно загадочно, что делает прозвища особенно обидными.

Про Печень Крима слышал много, но ничего хорошего. Самый вредный участок производства: жёлчь там гонят. Да и расположена – хуже не придумаешь: аккурат под Диафрагмой, в правой верхней части Брюшной Полости.

Пока добирался, вслепую протискиваясь между Внутренними Органами (чуть не раздавило!), шёрстка стала мокрой и отвратительно липкой. Наконец-то Крима осознал, как ему повезло в жизни со специальностью! Может быть, ради этого осознания и послал его сюда друг и наставник?

Известный своей несдержанностью Сострапал возился с Жёлчным Пузырём и гостя принял нелюбезно:

– Вам что там, наверху, совсем уже делать нечего? Какие, в чертоматку, Ногти? При чём тут Ногти?

Пришлось сослаться на Одеора.

– Да он уж, наверно, из умишка давно выжил, Одеор твой! – в сердцах бросил неистовый Сострапал. – Ногти… Надо же! Ногти… Вот куда посмотри!.. – заорал он, тыча изъеденным коготком в уродливо распёртый резервуар с жёлчью. – Пятнадцать камней – один другого краше! А ты – Ногти…

Хмыкнул, умолк. Всё вокруг подрагивало, похлюпывало, почмокивало. Временами булькало. Непривычный к потёмкам Потрохов, Крима вынужден был напрягать зрение и всё равно мало что различал. Кажется, Сострапал осклабился.

– Слушай… – сказал он, довольный собственной догадливостью, даже вроде бы подмигнул. – Может, у него на старости лет юморок прорезался? У Подмышника, а? Может, он подшутить над тобой вздумал?..

– Да непохоже… – с несчастным видом ответил Крима.

Сострапал вытер лапки о шёрстку, нахмурился, соображая.

– Ну-ка, давай всё сначала, – велел он. – Ты чего хотел-то?

– Ну вот… приказы кто-то отдаёт… вредительские…

– Именно вредительские! – рявкнул Сострапал, грозно выкатывая глазёнки. – Они что, не понимают там, в Смотровой своей, что Печень вот-вот развалится? Нашли время неблагоприятные дни назначать! Да у меня тут после каждого шторма полный караул! Куда мне ещё производство расширять? И так расширено по самую Диафрагму! Жировыми отходами всё под завязку забито…

Он бушевал долго, не замечая, что новичок слушает его, оцепенев от ужаса.

Глава 7. Вредители

Знал я, сударь, одного человека, так он покуда не понимал – благоденствовал, а понял – удавился!

Михаил Салтыков-Щедрин

Добравшись до рабочего места, Крима обессиленно опустился на Сгиб Большого Пальца. Краешек Ногтя был, разумеется, скушен, причём совсем недавно, однако теперь это уже не имело ровно никакого значения. Дело-то ведь, получается, и впрямь не в Ногтях…

Вскоре шёрстка подсохла, распушилась, но дрожать Крима так и не перестал. Сразу же после визита к Сострапалу он посетил Лёгкие, поговорил с Бано. Он мог бы сходить ещё и к Библо, и к Гезоле, но какой смысл! Везде одно и то же… Арабей оказался прав: истина – страшна.

Немудрено, что предшественник Кримы (наверняка чёртик совестливый и уязвимый) не смог с нею ужиться, предпочёл сгинуть в Бездне – лишь бы забыть. А вот Одеор знает – и живёт. Поскольку запретил себе думать. Ему теперь что Тело, что начальство – суть одна. И Морпион знает – и живёт. Поскольку давно уже нет у Морпиона ничего святого. А остальные? Знают? Наверное, знают. Не могут не знать…

– Чего разлёгся? – прикрикнул молодцеватый Тренеу. – Спотыкайся тут об тебя!..

Юный чёртик очнулся. Вокруг, оказывается, вовсю кипела работа. Пальцы Правой Руки подавали к Губам дымящийся цилиндр, о котором Крима недавно узнал, что называется он Сигаретой (должно быть, от слова «гарь»).

– Подготовиться к затяжке…

– Подаю…

– Принимаю…

– Да что же вы делаете?! – взвизгнул Крима, взметнувшись со Сгиба Большого Пальца. – Лёгкие смолами забиты – еле дышат, а вы!.. Что же вы творите… черти!..

Ещё мгновение – и скатился бы он на Ладонь, заверещал, забил бы копытцами в истерике.

Запала тишина. Правая Рука помедлила и двинулась вниз, так и не достигнув Рта. Все молчали. Крима испуганно оглянулся и увидел устремлённые на него глазёнки командующего Правой Рукой. Обычно ругачий и придирчивый, Крис смотрел на юного чёртика чуть ли не с жалостью.

– По пути Арабея идёшь… – скорбно известил он.

* * *

Арабея Крима нашёл под Правым Коленом, где тот, непонятно, по какому праву, участвовал в производственном совещании наравне с Ормаофом, Книксом и Ахиэлем. Впрочем, судя по тому, что там происходило, ошибку эту должны были исправить в самом скором времени.

– Вот где работаешь – туда и проваливай!.. – злобствовал Ормаоф. – Советы он ещё тут давать будет!..

– Ну так если не я, то кто? – невозмутимо отвечал Морпион.

– Работает?.. Кто работает? Он работает?.. – с язвительным простодушием изумился Ахиэль. – А мы тогда что делаем?

– А вы связки рвёте…

– Нет, я ему сейчас точно вторую торчалку отломаю!..

Ормаоф вскочил, потрясая кулачонками.

К счастью, до отламывания рожек дело так и не дошло: завидев Криму, стреляный Арабей почуял неладное.

– Простите, – сказал он с достоинством. – Это ко мне. Обсудим ваши проблемы как-нибудь в другой раз…

Поднялся, подошёл к новичку, отвёл в сторонку.

– Какой-то ты… повзрослевший, – озабоченно заметил он. – Случилось что-нибудь?

– Да… – еле слышно выдохнул тот. – Случилось. Истину я нашёл…

Глазёнки Арабея мигом успокоились, исполнились смешливого любопытства.

– Да что ты! – сказал он. – Ну пойдём, расскажешь…

Они отошли подальше к Лодыжке.

– И как же она, по-твоему, звучит? Истина…

– Кто-то сознательно губит Тело… – через силу выговорил Крима. – Сознательно и планомерно…

Казалось, Арабей малость разочарован.

– И кто же этот злодей? – спросил он.

– Не знаю… – Шёрстка на Криме стояла дыбом. – Сначала я думал: интриги… Правая Рука подставляет Левую, Левая – Правую… Потом думал: на Смотровой кто-то кого-то подсиживает…

– А теперь?

– Никто никого… – сдавленно сказал Крима, сдерживаясь из последних силёнок. – Понимаешь, Арабей? Никто – никого! Никаких сбоев, никаких накладок, всё идёт по плану. Каждый приказ (понимаешь, каждый!) – во вред Телу!

– Ну не каждый, положим… – уточнил Арабей. – Скажем так: каждый второй…

– И ты спокойно об этом говоришь?!

– А почему я должен нервничать?

– Потому что клятву давал! Трудиться на благо общего Тела!

– Все давали.

– Вот именно!

– Ты не волнуйся, – попросил Арабей. – Давай обсудим всё спокойно… Значит, ты утверждаешь, что наше высшее начальство (начальство-начальство – получается, так!) разработало план уничтожения Тела и теперь, стало быть, его реализует… Верно?

– Верно… – вздрогнув, подтвердил Крима.

– Сознательно, по твоим словам, приказ за приказом, предательски выводит из строя Почки, Печень, Лёгкие… Даже Ногти…

Крима промолчал. Ему было жутко.

– Зачем? – спросил Арабей.

– Что зачем?

– Зачем ему это? Ведь если Тело погибнет, то и мы вместе с ним. Все мы. В том числе и начальство…

– Какая разница… – обессиленно вымолвил Крима. – Главное, что оно это делает. А мы давали клятву…

– …точно и добросовестно исполнять приказы, – хладнокровно добавил Арабей. – Если помнишь, там и такой пункт был.

– На благо Тела! – завопил Крима. – На благо!.. А если само начальство умышленно причиняет вред…

– То что?

Крима ответил не сразу. В глазёнках зрела страшная мысль.

– Его… надо… сменить… – с трудом одолевая каждое слово, словно бы в бреду, выговорил он.

Арабей восхищённо посмотрел на юного бунтаря:

– Да я, оказывается, тебя недооценивал! И как ты это представляешь?

– Сбросить с Тела!

– Всех начальников сразу?

– Всех!

– Не жалко?

– А они нас жалеют?!

– Н-ну, допустим… Сбросили. А дальше?

– А дальше чертоматка новых нарожает.

– Хм… – Арабей усомнился. – Ты уверен, что новорождённое начальство будет лучше?

– Будет! – уверенно выпалил Крима. – Они ж наивные придут, с прозрачными рожками… копытцами… А мы их воспитаем, объясним…

– А кто воспитывать будет?

Крима задумался, заморгал. Вспомнились ему склоки между Эйло и Сормой, антагонизм Левой и Правой Руки… Каждый ведь на себя одеяльце потянет. Любой ценой. Такой шанс: наивное новорождённое начальство – дури его как хочешь…

– Знаешь, – подытожил Арабей. – По-моему, ты остановился на полпути… Самое правильное решение: сбросить нас всех до единого, а чертоматка новых нарожает.

Крима был сражён этой его фразой. Тоскливо оглядел небеса, сквозь которые по-прежнему необоримо проступал Тот Свет, и снова опустил рожки.

– Понимаю теперь… – нахохлившись, пробурчал он.

– Что понимаешь?

– Предшественника своего понимаю… От такой истины сам в Бездну прыгнешь…

– А кто тебе сказал, будто он прыгнул в Бездну именно от этой истины? Кто тебе сказал, будто то, что ты сейчас наплёл, и есть истина?

– А что же?

– Так… Твои собственные домыслы, не более того…

– А как же… приказы?..

– Насчёт приказов… Ну, насчёт приказов ты прав, – вынужден был согласиться Арабей. – Насчёт остального – нет. Что же касается истины… – Морпион осклабился, похлопал по взъерошенному плечику. – Истина, поверь мне, куда страшней!

Смысл услышанного проник в сознаньице не сразу. Как? Ещё страшней?.. Куда же ещё страшнее?!

– Ты с кем-нибудь об этом говорил уже? – спросил Арабей.

– Нет.

– Вот и хорошо. И не говори, ладно? Обещаешь?

* * *

Обещание своё Крима нарушил вечером того же дня. На Левой Руке сразу приметили, что Маникюр не в себе. Любопытный Балбел подкатился с расспросами – и Крима не устоял, раскололся.

– И ты молчал?! – ахнул темношёрстый толстячок. – Знал – и молчал?!

– Ну так я сам только сегодня всё выяснил…

– Погоди! – перебил Балбел. – Дай за народом сбегаю…

И побежал за народом. Привёл дружка своего Арбао с Лэекафаром, не поленился сгонять на Локоть за Мниархоном. Видимо, по дороге он уже успел кое-что шепнуть, ибо все трое были заранее заинтригованы.

– Им тоже расскажи! – потребовал Балбел.

Рассказал. Выложил как на духу. Ни крупинки не утаил. Криму слушали, ошеломлённо облизываясь. В широко раскрытых глазёнках – не поймёшь: то ли гнев, то ли восторг.

– Вон оно, значит, как… – скребя темечко, удручённо бормотал Мниархон. – А мы-то, дураки, думали…

Дождавшись конца истории, чёртики переглянулись, выждали пару секунд, потом дружно вскинулись, загомонили:

– Да что ж это такое?..

– Вот они, начальнички-то, что творят!..

– Правильно ты сказал, Маникюр, правильно! Посбрасывать всех к чёртовой матери!..

Крима попятился. Не ждал он, что речь его произведёт на старослужащих столь сильное впечатление.

– Вы что?.. Вы что?.. – искусно притворяясь испуганным, вскрикивал Арбао. – Вы соображаете, что плетёте? Это же – начальство!!!

– И что теперь? – запальчиво наступал на него Лэекафар. – Всем пропадать, раз начальство?.. Для тебя что дороже: начальство или Тело?

– Да, но… сбрасывать…

– А что делать?

– Н-ну… не знаю… Не сразу же! Послать кого-нибудь сперва, объяснить: так, мол, и так… народ недоволен… Пригрозить, в крайнем случае! Сбросим, мол… если не прекратите…

– Ага! Так они тебя и послушали! Сколько нас здесь? Раз, два, три… Четыре чертёнка! Вот нас-то и сбросят…

– Да почему же четыре?! Правую Руку поднять!..

– Её, пожалуй, поднимешь…

– Ноги поднять! Потроха! Весь персонал на борьбу поднять!

– Погоди! А кого посылать-то будем?..

Замялись для виду, задумались, потом вдруг вскинули рожки и, как бы осенённые одной и той же мыслью, посмотрели на Криму.

* * *

Уламывали юного чёртика долго. Низко льстили, откровенно брали на слабо́. Особенно усердствовал Балбел:

– Да? Да? Нас подначил, а сам – на попятную? Так, знаешь, не поступают!..

– Боязно, видать, в глазёнки-то начальству правду резать… – ехидничал Арбао.

– Да не подведёт Маникюр! – урезонивал их Мниархон. – Копытце даю на холодец, не подведёт!..

Что такое холодец, Крима не знал, но клятва прозвучала убедительно.

– Я… подумаю… – выдавил он наконец.

– Думай давай! – сказали ему. – Только быстрее!

И убежали поднимать весь персонал на борьбу. Крима остался один.

На словах бунтовать легко, а вот на деле… И посоветоваться не с кем – не с Морпионом же! И Крима в растрёпанных чувствах кинулся со всех копытцев под Левую Мышку, где его ждала, как вскоре оказалось, жуткая весть. Вместо престарелого труженика он увидел там его начальника Арарима, обычно предпочитавшего болтаться на Смотровой, переложив рутинные обязанности на сутулые плечики безответного подчинённого.

– А… где?..

Арарим поднял недовольное личико, тут же скривившееся в траурной гримаске.

– Нету… – глухо, почти враждебно ответил он. – Тю-тю… Отлетел твой Одеор, отшелушился. Ну так лет-то ему сколько было!..

Крима остолбенел.

Гибель в результате неосторожности – происшествие, конечно, трагическое, но, как говорится, дело житейское. Звучит цинично, однако ничего не попишешь – производство есть производство. Куда реже случается так, что чёртик, благополучно дожив до преклонного возраста, теряет силы – и связь его с Телом ослабевает. Внезапно став невесомым, бедолага отрывается от поверхности и какое-то время беспомощно парит в нижних слоях ауры. И достаточно одного Шага, одного Манёвра, чтобы нежилец, по немощи своей расторгший связь с отеческим Телом, оказался во внешнем пространстве, где царит вечная стужа и нечем дышать.

Отшелушился…

– Что же… теперь?.. – просипел перехваченным горлышком Крима.

– Другого Одеора пришлют, – нехотя отозвался Арарим. – Заявку подали уже… – Не выдержал, крякнул с досады: – Возись теперь с ним, обучай…

Выбравшись из-под Мышки, Крима с немым упрёком поднял глазёнки к зениту, где громоздились полупрозрачные очертания внешнего мира. Не видел их старина Одеор, даже мысли не допускал, что они существуют. Теперь наверняка убедился… напоследок… на излёте…

«А ты за Тело своё держись… – внезапно вспомнилось Криме. – Тут – Родина…»

Глава 8. Смутьян

И истину царям с улыбкой говорить…

Гаврила Державин

– Вон отсюда!..

Командующий Головным Мозгом, клокоча от негодования, наблюдал, как торопливо покидают Плешь командиры Сочленений, кому он сию минуту, как водится, выписал чертей по первое число. Затем взгляд его упал на переминающегося в отдалении юного Криму – и несколько потеплел. Даже кончик хвостика подёргиваться перестал.

– Я гляжу, зачастил ты что-то на Темя… – сварливо заметил Менингит. – Что у тебя на этот раз?..

Пригляделся – и озадаченно нахмурился. Личико у Кримы было отрешённое. Чёртик приблизился. А вот оглянуться не сообразил. Предплешье за его хрупкой пушистой спинкой опустело: сопровождавшие и подбадривавшие успели попрятаться и сидели теперь кто где, предвкушающе перемигиваясь и потирая ладошки.

– Я всё знаю, – перехваченным голоском объявил делегат.

– Всего даже я не знаю, – утешил Менингит. – Говори…

И Крима заговорил. Взволнованно, искренне. О Ногтях, о Лёгких, о Печени. О том, что каждый второй приказ наносит Телу вред. Словом, примерно о том же, о чём поведал недавно Арабею, а затем и обслуге Левой Руки – разве что за вычетом глупой угрозы сбросить всех начальников в Бездну и заказать чертоматке новых.

Остолбенелая тишина стояла на Смотровой. Вскинь Крима глазёнки, он увидел бы, что даже те, кому положено было здесь присутствовать по долгу службы, схоронились от греха подальше. Но Крима не мог этого видеть, потому что, не решаясь встретиться взглядом с Менингитом, неотрывно смотрел на его копытца – идеальные копытца верховного командующего, отполированные бесчисленными ласковыми ладошками, может быть, даже вылизанные бесчисленными замшевыми язычками.

Умолк. Поднял личико. И поразился, узрев в глубоко запавших глазёнках высшего начальства сострадание и скорбь.

– Иногда мне кажется, Крима, – помедлив, молвил Менингит, – что в чертоматке тоже порой случаются сбои… Не Ногтями тебе заведовать, а в мою бы команду тебя, на Смотровую… Ну что делать! Против штатного расписания не попрёшь…

Крима обмяк. Всего ждал: крика, угроз, самой страшной кары вплоть до объявления Врагом Тела. Но такого…

– Скажи, Крима… Вот ты работаешь на кончиках Ногтей. То есть рискуешь не только своим здоровьем, но и самой жизнью. Разве не так?

«Так», – хотел ответить Крима, но в горлышке запершило – и он лишь утвердительно потряс рожками.

– Но это же безобразие! – Менингит прикинулся возмущённым. – Сам подумай! Ты отдаёшь себе приказы, исполняя которые подвергаешься смертельной опасности… Ты вредишь себе!

– Но… как же иначе?..

– Да! Вот именно! Как же иначе? Правильно мыслишь, мальчуган. Как иначе… Вот и с Телом, представь, всё обстоит точно таким же образом. У него тоже есть Нервы (ими, ты знаешь, заведует Роерор) – и Нервы эти далеко не всегда в порядке… И чтобы снять Нервное Напряжение, мы вынуждены (понимаешь ли, вы-нуж-де-ны!) грызть Ногти… Ты говоришь, Лёгким наносится вред. Да! Лёгким, Печени, Головному Мозгу… Наносится! Ещё как наносится… А ведь это не Ногти – это Мозг!.. Да, я могу волевым решением отменить и курево, и прочее… Но что после этого станет с Нервной Системой? А Нервная Система, Крима, – это важнейшая структура Организма. Повреди её – и Тело превратится в бесполезную груду Костей, Мышц, Внутренностей… Кстати, и Ногтей тоже… Ты знаешь, что Нервные Клетки не восстанавливаются? Ну вот то́-то же…

Командир Головного Мозга сделал паузу, недовольно пожевал губёнками.

– Собственно, что есть Тело? – спросил он и сам же ответил: – Это, образно выражаясь, сумма наших взаимоотношений, конфликтов, даже, если хочешь, склок… И эту вот… громаду… Да, громаду!.. Её надо держать в равновесии…

С каждым словом Менингит всё возвышал и возвышал голосок – так, чтобы все на Смотровой вняли и запомнили.

– Мы – одна команда, Крима. Если каждый потянет одеяльце на себя, знаешь что будет? Будет Смута. Один раз она уже была. А известно ли тебе, что такое Смута? Это утрата контроля над Телом! Самое страшное из того, что может вообще произойти…

Крима слушал и зачарованно кивал, с запоздалым раскаянием осознавая всю глубину своей неправоты. Усомниться в собственном начальстве! Заподозрить его невесть в чём! А ведь приостановись он вовремя, поразмысли малость, мог бы и сам сообразить, что наверняка не злонамеренность, но печальная необходимость была причиной этих нелепых приказов… Да и Морпион предупреждал…

Единственное, что оставалось непонятным: а на Таньке-то почему Ногтей не грызут? Что ж у них там, на Телах женского рода, Нервов нет? Или есть, но другого качества?

– А ну-ка честно, Крима! – потребовал вдруг Менингит, и его холёный хвостик хлестнул по копытцам. – Кто тебя на это подговорил?

Юный бунтарь вскинул испуганные глазёнки:

– На что?

– Ну… на всё на это…

– Никто… Сам…

Начальственный хвостик успокоился, прилёг кисточкой на левое копытце.

– Вот как? Ну ладно. Сам так сам…

Отпущенный с миром, Крима шёл обратно, боязливо склонив рожки, шёл навстречу презрению товарищей, которые так на него рассчитывали и которых он так подвёл! Действительно, увиденные им рожицы выглядели сильно разочарованными.

– Надо же! Опять уберёгся… – обиженно хмыкнул Балбел.

– А вы там!.. – грянул вослед голосок Менингита. – Да-да, вы!.. За Левым Ухом… Ещё раз новичка на такое подобьёте – всем хвосты надеру!..

* * *

Крима лежал навзничь и смотрел в мерцающее небо. Не слишком удобно – Тыльная Сторона Ладони была жестковата, местами из неё выпирали Кости, но Крима этого не замечал. Уголок Вселенной, где пребывало остановленное на ночь Тело, имел форму куба, как и Санузел, а в зените призрачно маячило нечто шарообразное.

Аура была мутновата, в вышине, заслоняя небесные объекты, проползали зеленовато-бурые пятна, головёнка побаливала.

Крима смотрел и думал… Нет, не о том, как подло подшутили над ним старослужащие, отправив парламентёром на Смотровую, – он думал об отлетевшем навсегда Одеоре. Что с ним теперь? Вернее, даже не с ним, а с его хрупким пушистым тельцем… Растворится оно в Бездне или же, напротив, мумифицируется и будет вечно блуждать в провалах неживых пространств? Зачем мы вообще живём? Зачем приводим в движение Суставы, раздуваем Лёгкие, полируем копытца начальству, затеваем бунты, требуем справедливости… Зачем?

Неужели только ради того, чтобы в один прекрасный миг почувствовать, как силы оставляют тебя и ты, став невесомым, отделяешься от поверхности Родного Тела?

Зачем враждуют Крис и Белуай, Эйло и Сорма? Ведь они же прекрасно сознают, чем кончится рано или поздно их вражда!

Да и само Тело, получается, смертно. А может быть, и Мироздание тоже…

– А ведь предупреждали тебя… – негромко прозвучал в тишине знакомый голосок. – Главное, нашёл с кем откровенничать! С Балбелом! Это ты ещё легко, считай, отделался. По краешку ходил…

Разумеется, Арабей. Подошёл, прилёг рядом и тоже стал глядеть в зенит.

– Менингит хоть и взрывной, а вменяемый, – сообщил он. – Вот если бы ты с этим к Роерору подкатился – пиши пропало. Редкостный псих! Недаром Нервами заведует…

Крима не ответил. Некоторое время лежали молча.

– Ты там не Одеора высматриваешь?

– Одеора… – признался Крима.

– Бесполезно. Слишком он маленький, Одеор, отсюда не различишь… Да и унесло его теперь невесть куда…

В вышине разливалось зыбкое сияние Того Света. Зеленовато-бурая муть разошлась, разомкнулась – и невероятно далёкий круглый объект вновь стал виден.

– Что это? – спросил Крима, тыча коготком в зенит.

Арабей взглянул.

– Лампочка, – ответил он. – Высокая Синяя Лампочка.

– Почему Синяя?

– Не знаю. Так Тело сказало.

– Кому?

– Мне.

Крима неприязненно покосился на лежащего рядом:

– Я тебя серьёзно спрашиваю…

– А я тебе серьёзно отвечаю, – печально отозвался тот. Помолчал и добавил: – Никто не верит, Маникюр… Понимаешь? Никто… Говорят: померещилось тебе, Арабей… Дескать, в Смуту ещё и не такое мерещится…

– Ты застал Смуту? – встрепенулся Крима.

– А что?

– Нет, ничего… Просто Менингит сегодня тоже Смуту поминал. На Плеши…

– Менингит? – Казалось, Арабей удивлён. – Странно… Что это его на откровенность пробило, Менингита?.. Кстати, сильно ругал?

– Совсем не ругал…

– Странно, – повторил Арабей. – Ну, доложу я тебе, навёл ты шороху… До Левой Ступни уже слухи добежали!..

Похоже, сознательно уводил разговор подальше.

– Так что это – Смута?

– Ну вот! – развеселился Морпион. – Сам смутьян, а что такое Смута – не знаешь! Смута, дружок, – это как раз то, что ты собирался затеять. Безначалие. Потеря управления… Неужто никто тебе не разболтал, что тут у нас было? Якобы учинили чёртики склоку – ну и пошло всё вразнос…

– Якобы? А на самом деле?

– Не скажу.

– Потому что истина?

– Потому что.

– Всё равно ведь докопаюсь!

Морпион лежал и смотрел в зенит.

– Ну хорошо, – проговорил Крима. – Подскажи хотя бы, где искать. В какой стороне?

– В любой, – сказал Морпион. – В том-то, брат, и хитрость, что истина всегда перед глазами. А вот увидеть её – одни ленятся, другие боятся… Если различат нечаянно, тут же стараются забыть. Я и сам бы рад, – неожиданно признался он, – да не получится уже…

Без видимой причины Тыльная Сторона Ладони, на которой они лежали, взмыла – и довольно высоко. Чёртиков подбросило, оба упали на четверенечки, вцепились в Эпителий. Вскоре на Левой Руке поднялась беготня, суматоха.

– Ночная тревога! – спохватившись, скомандовал Белуай. – Все по местам!

– Ну? – сказал Арабей. – Хотел истину – получи истину.

– Где? – всполошился Крима. – В чём?

Морпион ухмыльнулся.

– О том-то я и толковал! Истина, Маникюр, перед самым твоим носиком. Просто не видишь ты её… Ладно, – с брезгливой гримаской прервал он сам себя. – Пойду я, пожалуй. А то у вас тут сейчас толкотня начнётся, суета, трудовые подвиги…

* * *

Ночные тревоги всегда вызывали у чёртиков особое недовольство. Судите сами: только-только начнёшь регламентные работы или соберёшься сходить к дружку на Правое Колено, здрасте-пожалста, все по местам! Проверка готовности? Ну так проверили бы – и хорош! Нет, обязательно надо им все мощности развернуть!

Криме, например, в подобных случаях надлежало присутствовать на кончиках Ногтей, хотя толку от его присутствия было, честно сказать, маловато: Пальцы – в движении, работать – невозможно, покрикивают на тебя, и правильно, в общем, покрикивают, поскольку мешаешь… Ну да что делать! Положено – значит положено.

На этот раз Тело зачем-то перевели в вертикальную позицию, задействовали Ноги, потом и обе Руки. Как всегда случается ночью после неблагоприятного дня, Тело слушалось плохо. Пальцы, в том числе и Мизинец, за который держался Крима, потряхивало. В данный момент Левая держала огромный предмет из Неживой Материи, похожий на перевёрнутое копытце, а Правая – другой предмет, ещё огромнее и совсем уже ни на что не похожий. Передняя его оконечность, массивная, трубообразная, тяжко ударяла о верхний край первого предмета, проливая едкую субстанцию – в основном на Криму.

В неимоверной вышине грохнуло, оглушительно заворчало. Надо понимать, Смотровая решила заодно проверить и Речевой Аппарат.

– Работать разучились?.. – надрывался вконец озверевший Белуай. – В чём дело? Арбао! Балбел!..

– А что Балбел, если Локоть вихляет?.. За Локоть, между прочим, Мниархон в ответе!..

– Вот только вырони мне Стопку! Вырони!..

Наконец опустевшая Правая Рука после нескольких попыток забрала копытцеобразный предмет, именуемый Стопкой, и на Левой наступило относительное затишье. Грязноватая муть всколыхнулась, словно собираясь рассеяться, но через некоторое время сгустилась вновь.

Крима ослабил хватку и огляделся. И где она, истина? В чём? Обычный производственный бардак…

Глава 9. Подноготная

Я существую – вот моя единственная неприятность.

Жан Поль Сартр

Череда неблагоприятных дней, похоже, прерываться не собиралась. Чёртики маялись, жаловались на головные боли, шёрстка у многих приобрела нездоровый зеленоватый оттенок. Падала и дисциплина. Дошло до того, что Тренеу, порядком поутративший обычную свою молодцеватость, попросил однажды Криму последить за Пальцами, пока сам он кое-куда смотается.

Раньше такого не случалось никогда.

– Только, слышь… – сипло предупредил Тренеу. – Ничего не трогай. Просто присмотри. Если что, кликни Абитриона – поможет. Я его предупрежу…

Крима согласился. Что ни говори, а интересно было, хотя и боязно, взять на себя управление одним из самых ответственных участков. Оставшись в одиночестве (Крис – на Смотровой, прочие тоже куда-то разбрелись), юный чёртик, вопреки запретам, решил попрактиковаться: согнуть и разогнуть Указательный. Ничего не вышло. Наверное, Тренеу, предвидя излишнее любопытство Маникюра, на всякий случай перед уходом застопорил Суставы (они же Мослы). Крима внимательно осмотрел каждый из них. По идее, должны работать. В чём же причина? Перебрал Мышцы – вроде бы в порядке. Попробовал повторить попытку – опять неудача.

Обескураженный, отступил на Ладонь, почесал темечко. Видимо, имелся какой-то секрет, известный одному Тренеу. Настоящие умельцы часто отлаживают систему таким образом, чтобы никто из посторонних не мог привести её в действие. За это им, бывает, достаётся на Плеши, но всё без толку: блоки ставили, ставят и будут ставить.

Потом ни с того ни с сего Пальцы дрогнули. В первую секунду Криме почудилось, будто они с запозданием отозвались на его усилия. Но нет, шевельнулся не только Указательный, в движение пришла вся Кисть. Мало того – вся Рука.

Первым побуждением юного чёртика было броситься на Правое Предплечье и позвать на помощь. Впрочем, он тут же сообразил, что Абитриону сейчас, скорее всего, не до чужого участка – со своим бы управиться!

Пальцы тем временем ухватили – сами собой! – нечто плоское, гибкое, с двумя рядами бугров по всей длине. С фланга надвинулась Левая Рука и помогла надорвать край того, что было в Правой. Бугор лопнул, из него вылупился предмет, напоминающий Пуговицу белого цвета, только потолще и без дырок.

– Чего стоишь? – заорал на Криму Балбел. – Работай давай! Шевели Пальцы, шевели!..

В следующее мгновение темношёрстый крикун унёсся в Бездну вместе с Левой Кистью, а Крима как присел, вцепившись в Ладонь передними лапками, так и окоченел в этой позе, заворожённо глядя на Щепоть, зажавшую странную Пуговицу без дырок и теперь несущую её к Губам.

И лишь когда загадочный белый предмет исчез во Рту и заходила вверх-вниз чудовищная Нижняя Челюсть, подоспела подмога. Не тратя слов, всклокоченный Тренеу кинулся к Пальцам, взял управление на себя.

Собственно, он мог бы этого и не делать – операция была уже завершена. Крякнул специалист, отряхнул ладошки и, не поднимая глазёнок, подошёл к стоящему столбиком Криме:

– Ты… это… – в затруднении начал он и умолк.

– Но ты же сам велел ничего не трогать… – пролепетал в оправдание тот. – Только присмотреть… А Абитрион занят был…

– Ну, правильно… – нахмурившись, согласился Тренеу. – Всё ты сделал, как надо… Одна просьба: никому ни словечка, договорились?

– Про что?

– Ну… про то, что Пальцы рыскали… бесконтрольно… Узнают – и мне хвостик надерут, и тебе. За то, что присмотреть согласился…

Рыскали? Бесконтрольно? Ну уж нет, Крима ещё умишком не тронулся! Бесконтрольно… В том-то и дело, что не рыскали они, а совершали вполне осмысленные действия. Без участия Кримы.

* * *

Ликующее мурло Балбела, раздвинутое злодейской ухмылкой, было даже шире обычного.

– Как насчёт того, чтобы копытца почистить? – вкрадчиво осведомился он.

– Кому?

– Мне.

– С какой это радости?

– А с такой радости, что я тебя и заложить могу. Кто Пальцы на Правой Руке распустил?

– Иди ты… в чертоматку! – ругнулся Крима. – Я только за Ногти отвечаю!

– Ну вот и отвечал бы за Ногти! А раз, кроме тебя, на Правой никого не было – значит, что? А?! Значит, велели за Пальцами последить… А когда я тебя о том же просил, куда ты меня послал?..

– А знаешь, – неожиданно для самого себя сказал Крима. – Я почищу тебе копытца, Балбел. Почищу, отполирую… Если ты честно ответишь мне на один вопрос. Честно.

Ухмылка стала несколько застывшей.

– Ну?.. – осторожно молвил заведующий Пальцами Левой Руки.

– Мы действительно управляем Телом?

Ухмылки – как не бывало. Выпуклые глазёнки метнулись в панике. Толстячок не знал, куда бежать.

– Или только притворяемся, что управляем?.. – процедил Крима, не сводя с него пронзительного взгляда.

– Да что ж ты за придурок! – простонал Балбел. – Ты о двух головёнках, что ли? Откуда ты вообще взялся такой? Не рожает таких чертоматка!..

Крима уронил плечики.

– Ясно… – мёртвым голоском произнёс он. – Спасибо…

И опустился на коленочки с явной целью почистить копытца Балбелу. Тот отскочил.

– Ты меня ни о чём не спрашивал! – отчаянно взвизгнул он. – А я тебе ничего не отвечал! Понял? Ты понял меня, Маникюр?..

Крима стоял на коленочках и машинально водил лапками, будто и впрямь оглаживая чьи-то копытца.

* * *

Он перебирал в памяти случай за случаем – и всё совпадало. Взять хотя бы недавнюю ночную тревогу: сначала взметнулась Рука – и лишь потом прозвучала запоздалая команда Белуая. Всплыл в пушистой головёнке и первый день службы, когда Пальцы на Левой сработали сами собой, без приказа…

Единственное исключение – та давняя шалость старичков, из озорства подстроивших взмах Руки, стряхнувший Криму во Внетелесье… Однако исключение ли это? Вдруг не было никакой шалости – и Рука махнула сама?

Да запросто!

Истина с самого начала была у него перед глазёнками. Угрюмая, нагая истина, от которой впору самому прыгнуть в Бездну!

Уж лучше бы оказался правдой самоубийственный заговор начальства против Тела – нелепый, преступный, но всё-таки заговор! Его можно разгадать, с ним можно бороться. А вот представить, что ты – никто… и Менингит – никто, и сам Этерафаопе Аброн… Паразиты, обитающие на Теле и возомнившие себя его хозяевами… Или даже не возомнившие, а всего лишь старательно прикидывающиеся друг перед другом…

Зачем ты здесь, Крима? Ради чего появился на свет? Раньше у тебя сомнений по этому поводу не возникало: ради того, чтобы служить Телу! Не щадя силёнок, а если потребуется, то и самой жизни, содержать Ногти в исправности… Да, любой чёртик смертен, но он полезен, он необходим… Без него Тело остановится!

Что остаётся? Махнуть на всё лапкой, подобно Арабею, бросить свой участок на произвол судьбы (старайся, не старайся – один чёрт!) и побрести от нечего делать вдоль Спинного Хребта, зубоскаля, ёрничая и ни на мгновение не забывая, какие они тут все дураки. Или лжецы – ежели чуть поумнее…

Смута… Подумаешь, Смута…

Да! Кстати! А что тогда такое Смута? Можно, конечно, перессориться всем, передраться, но как потерять контроль над Телом, если контроля не было?

* * *

– Ты в порядке? – спросил Арабей, тревожно заглядывая в глазёнки скорчившегося на корточках Кримы.

– Ничего, – выдавил тот. – В Бездну не сигану, не бойся…

– Ну и на том спасибо… – мрачно изрёк Арабей, присаживаясь напротив.

– Зачем? – спросил Крима.

– Что зачем?

– Зачем мы притворяемся? Зачем делаем вид, что управляем? Жили бы и жили…

– У-у… – понимающе протянул Морпион. – Стало быть, и впрямь докопался… Выпытал всю Подноготную?..

– Зачем? – повторил Крима.

– А затем, друг ты мой сердечный, – назидательно молвил Арабей, – что иначе система вразнос пойдёт… Старших уважать перестанут, начальство… Чертоматка не будет знать, кого рожать…

– А Смута?

– Не понял…

– Я хочу знать, что такое Смута, – не разжимая зубёнок, упрямо проговорил Крима. – Что она такое на самом деле…

Морпион качнул обломанным рожком:

– Удивляюсь я тебе, Маникюр… Неужели мало было?

– Мало, – сказал Крима.

– Белая Горячка, – сухо сообщил Арабей. Взглянул исподлобья на озадаченного собеседника и счёл нужным пояснить: – Она же Белочка. Это и есть то, что мы в гордыне своей называем Смутой.

«Почему Белая?» – чуть было не переспросил Крима, но тут же сообразил, что наверняка по тому же самому, почему Лампочка – Синяя.

– Кстати, вот-вот по новой стрясётся, – добавил Арабей. – Шкурки-то… глянь!

И каждый покосился на свою заметно позеленевшую шёрстку.

– А штука-то вся в том, Маникюр, – задумчиво продолжал Арабей, – что Тело в Белой Горячке начинает нас видеть. Разговаривать с нами начинает.

– И ты… с ним…

– Да, – помолчав, глуховато подтвердил Арабей. – Говорил. Я в ту пору тоже, вроде тебя, только что из чертоматки вылез. Ну и попал… Ничего не понять, округа в глазёнках двоится, кривляется… Хотел начальство найти – заблудился. Кого ни встретишь – одурелые все какие-то, на копытцах не держатся, с Тела валятся. И занесло меня, Маникюр, на Правую Руку. А с неё уже на Стол…

– На что?

– Как бы это тебе объяснить?.. Твердь. Понимаешь? Твердь… Огромная. Плоская. И вот стою я на ней рядом со Стопкой…

– Рядом с чем?

Арабей укоризненно взглянул на Криму.

– Со Стопкой, – повторил он. – Стопку не знаешь?

Ах вон он о чём! Тот предмет в форме перевёрнутого копытца. В последнее время Правая Рука то и дело подавала его ко Рту, и каждый раз, когда такое случалось, со Смотровой поступало предупреждение о неблагоприятном дне.

– И вот стою я рядом со Стопкой, а сверху на меня… – Арабей зябко передёрнул плечиками. – А сверху на меня движется…

– Что?.. – шёпотом переспросил Крима. – Что движется?..

– Лицо, – сказал Арабей. – Ближе, ближе… И вдруг вижу: смотрит. В глазёнки мне смотрит! Сначала думал, почудилось… Нет. Смотрит. А потом говорит… Оглушительно так… «Чего, – говорит, – пялишься? Ты мне – до Высокой Синей Лампочки, понял?»

– Страшно было?..

– Знаешь, нет, – подумав, признался Арабей. – Я ведь тоже тогда был не в себе. «До чего?» – говорю. А оно… в смысле, Тело… подняло Указательный… «Вот до неё», – говорит…

Оба чёртика вскинули мордочки, однако круглого объекта в зените не наблюдалось. Было пасмурно, зеленовато-бурая мгла заволакивала округу.

– Как жить? – вырвалось у Кримы. – Как жить, Арабей?

Морпион помычал, подвигал мохнатыми бровками.

– Прикидывай лучше, как выжить, – уныло посоветовал он. – Если опять Белочка накроет… как-то надо будет выживать…

– А если не накроет?

– Если не накроет, тогда проще… Хотя нет. Это мне проще, а тебе… Плохо, что прикидываться ты не умеешь. – Внезапно Арабей оживился, оскалился, повеселел. – Ну вот искал ты смысл жизни… – сказал он. – Убедился, что никакого смысла нет. Но жизнь-то не кончилась! Попробуй выяснить, почему его нет. Поверь, это тоже захватывает…

* * *

Они едва успели отскочить. На Запястье, где случился их разговор, рухнула, чуть не придавив обоих, Чужая Рука. Рухнула, вцепилась. Воссияли розоватые, идеальной формы Ногти. В вышине загромыхало, заревело.

– Ох и нарвётся Танька! – восхищённо выкрикнул Арабей, оттаскивая Криму на пару-тройку шажков к Предплечью. – Ох нарвётся!..

– Что это?!

– Танька нагрянула… Ты знаешь что? Ты давай к себе беги! Сейчас к бою скомандуют…

– Не побегу… – угрюмо сказал Крима.

Ещё пару секунд он стоял колеблясь, затем решился и, выдернув лапку из коготков Арабея, перешагнул на сияющий розовый Ноготь.

– Куда прёшься?! – завизжали на Чужом Запястье. – Пошёл вон!..

Крима обернулся. Морпион понимающе смотрел ему вослед.

– Удачи тебе там, Крима, – с грустью молвил он. – Соскучишься – возвращайся… Если сможешь, конечно…

Глава 10. Танька

Внимал в немом благоговенье…

Михаил Лермонтов

Жизнь отдельно взятого паразита не имеет оправдания. Другое дело, если паразиты сплотились в социум и ты – неотъемлемая его часть. Тут, хочешь не хочешь, возникают такие высокие понятия, как преданность, верность. Жизнь обретает видимость смысла, и даже вред, наносимый тому, на чём вы всем скопом паразитируете, оборачивается священной обязанностью, ибо творится во имя общего блага.

– В чём смысл жизни?

– Чтобы Родина жила!

– А в чём смысл жизни Родины?

Вот с этого-то вопроса, как правило, и начинается распад всего святого. Поэтому нормальный чёртик, стоит ему расторгнуть связь с народом и разувериться в общем мнении, долго не протянет: либо сиганёт в Бездну, либо перепрыгнет на Чужое Тело, а то и вовсе такое учинит, чему и сло́ва-то не подберёшь.

Жизнь не имела смысла. Можно было, конечно, внять совету Морпиона и попытаться от большого отчаяния постичь, почему она его не имеет. Но опять-таки – смысл, смысл!..

Соломинка, за которую из последних силёнок цеплялся Крима, звалась иначе. Красота. Нежно-розовое сияние безупречного Ногтя – вот ради чего ещё стоило жить на этом жестоком и нелепом свете. Именно поэтому Крима и перешагнул с Димки на Таньку, внутренне готовый к неприятию, унижению, ругани, – и, будьте уверены, огрёб всё полной мерой.

* * *

Ох и натерпелся поначалу! Грозили оборвать хвостик, сломить рожки, повернуть копытца расколом назад, сбросить в Бездну… Выручила, представьте, искренность. Местный Крима, ранее требовавший применительно к беглецу самых жестоких мер, был настолько тронут его признанием в любви к Танькиным Ногтям, что отмяк, оттаял. Кроме того, изгой просил так немного: позволить полюбоваться хоть издали.

Прониклись, позволили. Чувствовалось, что мнение здешнего Маникюра (не соврал, выходит, Одеор) решало всё. Как скажет, так оно и будет. Теперь инотелесный счастливец целыми днями сидел на корточках в районе Кисти, и с мохнатой его мордашки не сходила улыбка умиления. Венец творенья! Ноготь! И какая, в конце концов, разница, кто именно создал подобное Совершенство – природа или разум!

Странный это был мир – Танька. Странный и чарующий. Даже аура тут казалась иной: душистая, чуть приторная. Стоило вдохнуть поглубже, как возникало лёгкое головокружение. Хотя головёнка вполне могла закружиться и от одного взгляда на то, что происходило вокруг.

Крима… Впрочем, пришельца никто уже не звал Кримой или Маникюром – Митькой звали. Думал ли он когда-нибудь, что однажды станет тёзкой Родного Тела! Гордиться, впрочем, не стоило: кличка была скорее пренебрежительной. Дмитрий Неуструев считался здесь едва ли не символом мирового зла, поэтому такие слова, как Митька, Митёк, Димка, прилагались в основном к буйным и неуравновешенным личностям.

На третий день приблудному была оказана милость: разрешили подсесть поближе. Местный Крима, хрупкий лупоглазый чёртик розовато-рыжей масти (а другой тут и не водилось), молча работать не мог и нуждался в слушателе.

– Прихожу вчера к Фтхауэ, – излагал он, шлифуя Ноготь, – а там что-то с чем-то… Представляешь, эта дура…

Странно было слышать, как бесполое существо говорит о себе и о своих коллегах в женском роде. Хотя, если вдуматься, мужской род применительно к чёртикам – тоже нелепость. Но не скажешь же в самом деле: «я пришло», «я сделало»… Наверное, кто к чему привык.

– …вся в слезах, представляешь? Я ей говорю: «Чего ревёшь? Подумаешь, трагедия! Ну прихватили Стенку Пупка – что ж теперь, хвостиком удавиться?..»

Митька плохо представлял, о чём идёт речь, и слушал вполушка. Чем внимательнее присматривался он к сноровистым движениям хрупких изящных лапок, опушённых розовато-рыжей шёрсткой, тем больше недоумевал. Вроде приёмы те же самые, кое-что у него даже лучше получалось… Да, видимо, не в приёмах суть, не в умении. Все эти оглаживания и протирания – не более чем ритуал, даже если совершающий его думает иначе. Весь вопрос в том, на каком Теле угораздило тебя появиться на свет. Если на Таньке – будь счастлив, если же на Димке – не обессудь.

Родина… Родина там, где Ногтей не грызут.

– Ты слушаешь меня вообще?.. Я говорю: как Морпион поживает?.. Или он на кого-нибудь ещё перебрался?

– Морпион?.. Нет, не перебрался… Так… поживает себе…

– Мерзкий тип, – брезгливо скривив губёнки, сказала Рыжая Крима. – Ничего святого… – Внезапно вскочила, топнула копытцем, воздела растопыренные коготки. – Ну вот!.. – плаксиво вскричала она. – Кромка отслоилась!.. А всё ты со своим Морпионом! Пошёл на место!..

Сторонний наблюдатель беспрекословно отступил на Запястье, споткнувшись по дороге об охватывающий Основную Фалангу массивный обруч, именуемый Кольцом. Выходки рыжеватой коллеги давно уже не удивляли пришельца. Вообще странный тут обитал народ, своенравный, порывистый: грозились так, что с непривычки оторопь брала, но угроз в исполнение, если не возражать, никогда не приводили. А Митька и не возражал ни разу…

Что произойдёт дальше, было известно заранее. Оставшись без собеседника, Рыжая Крима заскучала.

– Ну и чего ты там торчишь?.. – раздражённо осведомилась она. – Значит, я ей и говорю: спохватилась, говорю!.. Когда Пупок дырявили, ты где была? Рядом? Вот тогда и надо было рыдать…

Серенький Митёк (лёгкая прозелень в шёрстке исчезла уже на второй день), осторожно переступив через Кольцо, в молчании вернулся на Безымянный и присел рядышком с Ногтем. Отслоившаяся кромка, представлявшая собой продолговатый скол Неживой Материи, лежала совсем рядом – и Митька её подобрал.

– Ах какие мы, говорю, нервные!.. Подумать только, Стенку Пупка прихватили! Так там ещё и складку на Животе прихватили! Арехе не рыдает, Забедо не рыдает, одна ты рыдаешь… Ну давай я ещё рыдать начну…

Митька рассматривал скол.

– Может, как-нибудь приладить можно?.. – подал он робкий голосок.

– Выбрось! – велела Рыжая Крима. – Всё равно завтра в Парикмахерскую.

– Куда?! – ужаснулся Митёк.

* * *

Бывают, конечно, трудновыговариваемые имена: Мениггесстроеф, Фтхауэ, Этерафаопе Аброн, Эстенис-ух-епиптоэ… Но Па-рик-ма-хер-ская! Митёк одолел это слово только с третьего раза.

Не иначе Центр Вселенной. Способности различать Тот Свет, не выходя за пределы ауры, бродяга-межтелесник и на Таньке не утратил. Насколько он мог судить, Парикмахерская состояла из череды кубических пространств, в каждом из которых имелось шаровое скопление Высоких Синих Лампочек. Ничего синего в них, понятно, не сквозило, но раз сказано, что Лампочка Синяя, – значит, Синяя.

Пока Левая Рука, по слухам, отмокала в некой таинственной Ванночке, с Правой происходило такое, что и в головёнку не взбредёт. Даже в самые неблагоприятные дни.

Кстати, о неблагоприятных днях. Погода на Таньке держалась удивительно мягкая и ровная. Четвёртые сутки – и ни одного штормового предупреждения!

Итак, Правая Ладонь опиралась на огромную плоскую твердь – видимо, тот самый Стол, о котором рассказывал Морпион. Пальцы были чуть приподняты, причём Средний находился в Чужих Руках. Одна из них придерживала Крайнюю Фалангу, другая орудовала так называемыми Щипчиками.

Операция считалась жизненно важной, поэтому чужака, чтобы не мешал, выдворили аж на Предплечье. Вытянув шеёнку, приподнявшись на переднюю кромочку копытцев, Митька, затаив дыханьице, смотрел издалека на творящееся диво. Так вот как это делается! На его глазёнках была отодвинута, а затем и срезана Кутикула, обретал идеальную форму внешний край Ногтя, один Инструмент в Чужой Руке сменялся другим. Щипчики, Пилочки… Ничего себе Щипчики, ничего себе Пилочки! Некоторые из них превышали длиною Ладонь…

Тело пребывало в неподвижности, однако рабочей суеты хватало с лихвой. Подобного аврала Митька не видел с тех пор, как он, только-только вылезши из чертоматки, сразу угодил в самое пекло боя.

– Расслабить все Мышцы! Расслабить!.. – яростно командовала Рыжая Крима. – Тренеу, чумичка! Скажи им! Они что там, на Запястье, совсем сдвинулись?..

Возникало ощущение, будто приказы поступают не от Мозга к Ногтям, а напротив – от Ногтей к Мозгу. Так оно, возможно, и было.

– Девки, вы чё? Сужай Сосуды! Сужай!..

– Куда ещё сужать? Вообще перекрыть?

– Вообще перекрой!..

Впрочем, доставалось и самой Криме. Обе команды Чужих Рук тоже не безмолвствовали.

– Дама! Дама!.. Пальчик зафиксируй, кошёлка! Порежем же!..

И действительно, вскоре порезали. Истошные крики, грянувшие с обеих сторон, оглушили настолько, что Митёк заробел и на всякий случай спрятался внизу, прицепившись к непривычно узкой Ладони. Под ней было темновато и тесно, рожки почти касались тверди, именуемой Столом. Зато безопасно. Так он, во всяком случае, думал в тот момент.

– А не фиг было Пальцами дёргать! – визгливо доносилось сверху. – Говорили же, зафиксируй!..

Раз уж оказался в уединении, стоило кое о чём поразмыслить. То, что Красота – результат технологического процесса, бродяга знал и раньше, когда ещё звался Кримой. Но зачем вообще чёртики? Зачем суматоха, взвизги, имитация бурной деятельности? Будь у него достаточно силёнок или власти, разогнал бы сейчас весь этот балаган – и (копытце на холодец!) ничего бы не изменилось. Точно так же величаво сходились бы Тела, одно бы из них протягивало другому Руку через Стол, а другое брало бы со Стола Щипчики – и творило Совершенство.

Главное, вслух ни словечка! Особенно здесь. Но как это трудно, как трудно! Истине было тесно внутри, Истина рвалась наружу.

И приключилось с Митькой озарение. Привиделась ему необитаемая Танька: на сколько хватает глазёнок стелется окрест нежный, бело-розовый Эпителий, сияют Ногти – и никого вокруг. Никого…

– Конечно!.. Если всякие чужаки под копытцами путаются!..

Митька мигом выпал из мечтаний и насторожил ушко. Кажется, местная Тренеу (весьма опасная особа: то приторно-жеманная, то вульгарно-крикливая) вознамерилась свалить ответственность за нечаянный порез на безответного приживала. Просто наглость с её стороны! Как всегда…

Когда Щипчики просекли Кожицу до Крови, серенький приёмыш находился на Предплечье – все это видели! Да, никто не спорит, перебирал копытцами, норовя подступить поближе, однако даже и Запястья не достиг! Как он мог, спрашивается, навредить работе Пальцев?

– Какие чужаки?! Какие чужаки, дорогая подруга?..

– Такие! Ишь пригрела… Язычок ей не с кем почесать!

– Да где он? Ну?! Покажи!..

– А нету! Спрятался!

– И что?

– А раз спрятался, значит вину за собой чует!

Услышав такое, Митька немедленно вылез на Тыльную Сторону Ладони.

– Мешать не хотел… – очумело озираясь, просипел он. – Ну и вот…

* * *

Рыжая Крима была вне себя. Глазёнки – чуть искорками не сыпали.

– Ты что меня подставляешь? Поссорить хочешь со всеми?

Митька стоял потупившись. Всё это было чертовски несправедливо, но начнёшь оправдываться – станет хуже.

– Никогда у нас порезов не было! Ещё и до Крови!..

Митька переступил с копытца на копытце и покорно вздохнул. Насчёт того, что раньше не было порезов, – враньё. Собственными ушками вчера слышал, как ответственная за Кровоснабжение жаловалась, будто Сосуды расположены на редкость неудачно, слишком близко к Коже, чуть тронешь Щипчиками – и готово дело!..

– Приютили его, пригрели – а он?.. До каких, спрашивается, пор мне тебя покрывать!..

Предварительная выволочка происходила на опустевшем Запястье. Прочему персоналу Рыжая Крима приказала отступить за Локоть, где они сейчас и толпились, кто злорадствуя, кто сочувствуя.

– Причём знала же, знала: дурная это примета – чужака принять! Ещё и с Самца!.. Вот выставим тебя…

– Куда? – беспомощно спросил Митёк.

Рыжая Крима запнулась, моргнула. А и впрямь – куда?

Глава 11. Безродный

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Сергей Есенин

Судьбу виновного решали чуть ли не всем коллективом, причём не на Темени, а в области Пупка, сквозь который (вот диво-то!) продето было массивное Кольцо из Неживой Материи – и, по всему видать, недавно. Сло́ва «Плешь» на Таньке не существовало, как не существовало и самого явления, ибо за состояние Волос на Голове лично отвечала Этерафаопе Аброн, категорически запретившая скапливаться на вверенном ей участке.

Поражало и другое: если на Плеши, помнится, громыхал один Менингит, а остальные помалкивали, то здесь гомонили все кому не лень, так что даже и не поймёшь, кто главный.

Первой речь держала Тренеу.

– А то мы не знаем, – шипела и клекотала она, – до чего они там довели своё Тело! Развалили, разрушили, Нервы раздёргали… Вспомните, что было в прошлый раз! Сколько мы потом устраняли Гематому под Левым Глазом! А перебежчики? Мало нам было Морпиона? Бегут и бегут с этого Димки…

– С Дмитрия Неуструева, – машинально поправила начальница Спинного Мозга Тафрео (она вроде как вела собрание и единственная восседала прямо на Кольце). – Давай всё-таки придерживаться политкорректности…

Очередное невообразимое слово прозвучало столь грозно, что невольный виновник склоки (он сидел чуть поодаль, покорно склонив рожки) поёжился и судорожно вздохнул. Да уж, что-что, а стращать здесь умели.

– А они её придерживаются?! – запальчиво возразила Тренеу.

Собрание взорвалось и загалдело.

Нет, кажется, речь шла не о способе наказания, а о чём-то другом. Митька снова позволил себе малость отвлечься, расслабиться – и неожиданная мысль посетила его. А вдруг и впрямь (подумалось бедняге) Дмитрий Неуструев перестал подчиняться приказам совсем недавно, а они-то с Арабеем решили, будто так было с самого начала… То есть Телом, в принципе, всё же можно управлять?..

Как ни странно, радости мысль не доставила. Видимо, Митька свыкся уже с Мирозданием, где роль чёртиков сводилась к подтанцовке. Да и само рассуждение выглядело несколько сомнительно: Тело не грызёт Ногти – следовательно, Тело управляемо…

Да, но ведь чёртики формируют Зародыш в Утробе! Или тоже лишь делают вид, что формируют, а Тело строит себя само?..

– Он разлагает! – кричала Тренеу. – Одним своим присутствием – он разлагает!..

– По-моему, она к тебе неровно дышит… – тихо процедила сидящая рядом Рыжая Крима. – Вот дурёха…

– Работать на Самце – и сохранить идеалы? – кричала Тренеу. – Так не бывает!..

– Выкинуть его ко всем чертям!.. – завопила ещё одна истеричка – и сборище вновь потонуло в гвалте.

Невероятно, однако нашлись свидетели, собственными глазёнками видевшие, как приёмыш дёрнул некую Мышцу на Предплечье, отчего якобы и случился порез.

– Ну-ка потише там! – потребовала Тафрео, и гомон пошёл на спад. –  Насколько я понимаю, – холодно промолвила она, дождавшись относительной тишины, – девушки требуют Высшей Меры?

Стало совсем тихо.

– Почему? – оторопело спросил кто-то.

– Выбросить ко всем чертям, – утомлённо пояснила Тафрео, – это ведь выбросить в Бездну, так?

Зашушукались, вроде малость поостыли.

– Н-ну… зачем же?.. – промямлила захваченная врасплох Тренеу. – Ко всем чертям… Откуда пришёл. Обратно. На Димку.

– В смысле – на Дмитрия Неуструева, – уточнила педантичная заведующая Спинным Мозгом. – А где он?

Действительно, где? Вот уже несколько дней, как символ мирового зла исчез с небосклона, а перегонять приблудного на первое подвернувшееся Тело – задача не из лёгких. Кому нужны путающиеся под копытцами чужаки!

– На Виталика?.. – заранее усомнившись, предложил кто-то.

– Да кто его пустит на Виталика? Там уже умные все! Им вон Морпиона хватило…

– А что вы имеете против Морпиона? – вякнула заплаканная Фтхауэ.

– Да уж лучше Митька, чем твой Морпион!

– Это почему же он мой?!

– Тихо, девки! Дайте хозяйке слово!

– Не по-ня-ла… Это кто здесь хозяйка?

– На Пупке, между прочим, заседаем!

– На Животе, а не на Пупке!

– Ну всё равно… вокруг Пупка.

– Вот ты, подруга, даёшь! Этак всё Тело, получается, вокруг Пупка…

Недовольная Тафрео громко поцокала копытцем по Кольцу. Не сразу, но утихомирились.

– Говори давай, – разрешила начальница Спинного Мозга. – Только по сути…

Ответственная за Пупок встала, всхлипнула.

– Ну работать же невозможно! – взмолилась она. – Сил моих больше нет… Кольцо уберите!

Собрание возмутилось.

– Эх, ничего себе! Как ты его теперь уберёшь?

– Гля, нежная нашлась! А мне, думаешь, с Кольцом в Ухе каково работать? Кольцо ей убери… Нет, вы слыхали такое?

– Мы о чём вообще говорим? О Кольце или о Морпионе?

– Да погоди ты с Морпионом!.. Как это – уберите? Что за придурь?..

– Куда только не обращалась! – Несчастная поворачивалась во все стороны, ища и не находя сочувствия. – До Смотровой доходила… Зачем его тут вообще установили? Только мешается… и Телу вред наносит…

– А что на Смотровой сказали?

– Сказали, не твоё дело… Иди работай, сказали…

– Да ты что, лучше всех, что ли?.. – взбеленилась Рыжая Крима. Вскочила, пребольно хлестнув хвостиком скорчившегося рядом Митьку. – А у меня ты на Правой Ко́льца считала? Нет? Вот и молчи!..

Митёк тихо поднялся и, потирая уязвлённый локоток, пошёл прочь, свято уверенный, что никто теперь о нём даже и не вспомнит. Так уже было и в прошлый раз, и в позапрошлый… Приостановился, подумал – и двинулся в направлении Правого Бедра. На сколько хватало глазёнок стелился окрест нежный, бело-розовый Эпителий. Все были на собрании. Танька – словно вымерла…

* * *

А пару дней спустя подкралась тоска. Коготки зудели – просили работы. При мысли, что так и просидишь всю жизнь на корточках, растроганно пялясь на Чужие Ногти, становилось не по себе. Да и сами Ногти не то чтобы померкли слегка – нет, блистали-то они по-прежнему, но как-то уже не очаровывал этот блеск. Прекрасное становилось привычным.

– А почему Чужое Тело вам Маникюр делает? – спросил однажды Митёк свою покровительницу.

– У нас договор, – молвила та свысока.

– С кем?

– То есть как это – с кем? – удивилась Рыжая Крима. – С тамошними чёртиками, конечно…

Митька соображал:

– Они вам – Маникюр, а вы им что?

– Понятия не имею, – последовал надменный ответ. – Оно мне надо? Пусть с этим Смотровая разбирается…

Обратиться за разъяснениями на Смотровую Митёк, естественно, не отважился. В его положении следовало держаться как можно неприметнее и рожки не высовывать. Не Родина, чай, – чужбина…

Такое впечатление, что розовато-рыжему персоналу понравилось еженощно решать Митькину судьбу. Чего-чего на него теперь только не вешали! Наверное, единственное, в чём приёмыша так и не удалось обвинить, – это недавнее внедрение в Таньку ещё одной чертоматки. Громкий, говорят, был скандал: выведи внедрившаяся собственных чёртиков – строили бы сейчас сообща новое Тело! К счастью, у Митька имелось железное алиби: в ту пору он обитал на Дмитрии Неуструеве, а чужая чертоматка заползла с Виталика.

В остальном оправдываться было бесполезно, и, пожалуй, такое положение устраивало всех. Проштрафившийся известен заранее, междоусобных дрязг среди тружениц стало поменьше, да и сами труженицы заметно повеселели. Митька не просто влился в коллектив, он стал неотъемлемой его частью. Им дорожили.

Стоило отключить Тело для профилактики, шли всей толпой на Пупок – пропесочивать Митьку. Поначалу он, нахохлившись, отмалчивался, потом вдруг полюбил каяться. Слушательницам особенно нравилось, как припёртый к стеночке изгой, бессовестно завираясь и выкручиваясь, возводит напраслину на Родное Тело.

– Перекуюсь!.. – клялся он со слезой. – Не привык ещё просто жить по-новому… По-старому привык… У нас там свободы нет – одна диктатура… Каждый день неблагоприятный… Муть, хмарь, аурической слизи по коленце… Печень разрушена, Лёгкие разрушены…

До того зарапортовался, что ляпнул однажды, будто на Димке и посейчас Смута идёт, а для пущей достоверности пересказал от первого лица историю с Высокой Синей Лампочкой, слышанную им от Морпиона. Хотя кто его знает, какая там сейчас на Димке заваруха! Может, и Смута уже…

– Ну и как я сегодня? – самодовольно допытывался он потом у Рыжей Кримы.

– Ничё… – с уважением кивала она. – Тренеу – и ту проняло… Слушай, а ты правда Менингиту вашему пригрозил, что с Тела его сбросишь? Не врёшь?

– Ну вот ещё! – кокетливо охорашиваясь, молвил Митька. – Когда это я врала!..

Вздрогнули, уставились друг на друга. Затем рыжеватая покровительница протянула лапку и, не веря глазёнкам, взъерошила пушистое Митькино плечико. Определённо оттенок подшёрстка изменился. Нет, его ещё нельзя было назвать розовым, но и голубоватым тоже не назовёшь. Бежевенький такой, песочный…

Митька тоже взглянул – и охнул.

* * *

Бежать! Со всех копытцев, очертя головёнку, пока не переродился окончательно – бежать!

Странно. Казалось бы, что тут такого: подумаешь, подшёрсток порозовел! Однако именно это явилось для бродяги последним и сокрушительным ударом. Он словно очнулся. Крима… Вспомни: ты – Крима, а никакой не Митька! Что же ты, Крима, натворил? Утратил Родину, работу, имя, теперь вот – масть… Ещё немного – и что от тебя останется?

Истина? Красота? Так это из-за них, выходит, ты стал безродным шутом на Таньке? Из-за них оглашал заведомую клевету о Теле, на котором впервые увидел свет?

Подскуливая от стыда, он тёр коленочку, словно пытался вытереть из подшёрстка розовато-серую пыль. Потом побрёл куда глядят глазёнки, покуда не очутился под Правой мраморно-белой Мышкой без единого Волоска. «Разные есть Тела, – прозвучал в головёнке задумчиво-грустный голосок отлетевшего в Бездны Одеора. – Бывают хуже, бывают лучше. А ты за своё держись. Ты здесь из чертоматки вылез…»

– О! Митька!.. – обрадовалась разбитная коренастая Коаде (это она, кстати, требовала выбросить приёмыша ко всем чертям). – Ну ты как? К завтрашнему готов?

– Я не Митька… – горестно выдохнул он. – Я – Крима…

– Да ладно те! – весело возразила она. – Двух Крим на одном Теле не бывает…

* * *

Двух Крим на одном Теле не бывает. Значит, один должен исчезнуть. Но как? Повторить безумный поступок своего предшественника (вспорхнуть в высокие слои ауры и дождаться, пока Тело совершит внезапный Манёвр, оставив тебя в Бездне) изгой не решался – беды бедами, а жить всё-таки хотелось.

Перебраться на кого-нибудь ещё? На кого? На Виталика? На Люську? И что толку? «Сперва кажется: всё по-другому, – немедленно вспомнились унылые слова Морпиона. – А приглядишься – то же самое. Везде то же самое…»

На собраниях приёмыш снова сидел молчаливый, нахохлившийся, чем неизменно разочаровывал жаждущих развлечения слушательниц. Задирали его, подначивали – всё зря.

– Виноват – судите… – упрямо бубнил он.

Крима чувствовал, как в нём исподволь вызревает бунт. Да, сегодня жизнь ему ещё дорога, а завтра… Завтра он, не дослушав очередного вздорного обвинения, встанет с корточек и пошлёт всех в чертоматку. Громко, во всеуслышание. А затем повернётся и уйдёт.

А дальше?..

А дальше отчинит что-нибудь этакое, отчего у всех шёрстка дыбом станет. Холёная, розовато-рыжая… Вот возьмёт, например, и в самом деле дёрнет Мышцу, чтобы Щипчики пол-Ногтя отхватили! И абсолютно всё равно, что с ним потом за это сделают…

Глава 12. Возвращенец

Но лучше с чёртом, чем с самим собой.

Владимир Высоцкий

Не исключено, что так бы оно и случилось, будь у Кримы побольше времени: и в чертоматку бы всех послал, и Мышцу бы дёрнул, а там, глядишь, и в Бездну бы вышвырнули святотатца… Но времени, как выяснилось, не оставалось уже ни на что. На следующий день, ближе к полудню, внезапно объявили общую тревогу.

– Все по местам! Движемся на Дмитрия Неуструева! Прямым курсом!

Сердчишко ёкнуло. Вокруг заметались, загалдели. Крима бросился было на Левую, но тут же сообразил, что в контакт с его Родным Телом, как и прошлый раз, скорее всего, войдёт Правая Танькина Рука. Догадка оказалась верна, однако те несколько секунд, потраченные Кримой, пока он выбирал, куда кинуться, потеряны были безвозвратно: Телотрясение настигло его посреди Предплечья – чуть не сорвался. Судя по всему, Танька и впрямь ударила Правой. То ли по тверди, именуемой Столом, то ли по самому Дмитрию Неуструеву.

На копытцах не удержался никто. Даже те, что поустойчивей, вынуждены были пасть на локотки и вцепиться в Эпителий. С четверенечек Крима поднимался, злорадно ухмыляясь. «Ну что? – подумалось ему. – Всё ещё уверены, будто чем-то управляете?»

Навстречу карабкались оглушённые чёртики рыжеватой масти, а среди них… Поначалу Криме почудилось, что у него зарябило в глазёнках. Но нет, среди удирающих с Запястья действительно затесался некто с прозеленью. Значит, всё-таки не по Столу ударила Танька, если кого-то перебросило с Тела на Тело.

Чужака кренило заметно сильнее, чем остальных, а зеленовато-серая мордочка была перекошена шалой бессмысленной улыбочкой.

– А-а, Крима… – Язычок пришельца заплетался, тельце сотрясала крупная дрожь. – Я смотрю… прижился ты тут…

Это был Арабей.

– Что там у нас?!

– Погоди… – пробормотал Морпион, оседая на Запястье. – Дай… это… В себя дай прийти…

В вышине громыхнуло. Правая Рука взметнулась вновь – и Криме пришлось придержать сородича, чтобы тот, чего доброго, не упорхнул ненароком в Бездну. Сам Арабей, судя по всему, даже уцепиться ни за что не мог как следует. Впрочем, остекленелый взгляд его уже становился осмысленным.

– Так… – хрипло произнёс пришелец, с помощью Кримы поднимаясь на подвихивающиеся копытца. – Быстро под Мышку!.. Там безопасней… Вообще учти на будущее: самое надёжное укрытие…

– Под какую под Мышку?.. – ужаснулся тот. – Домой! Слышишь? Домой! На Димку!..

Арабея пошатывало. Стоять прямо беженец был не в состоянии.

– Во!.. – сказал он, тараща глазёнки. – А ты, я тут гляжу… п-порозовел…

Не тратя больше слов, Крима схватил его за локоток и потащил в сторону Кисти. Морпион упёрся, бодливо склонив рожки.

– Ты что, ненормальный? – рявкнул он. – Все – оттуда, а ты – туда?

– Да что там такое?!

– Белочка там… – обмякнув, выговорил Арабей. – Смута… Как я и пре… предупреждал… Ты… это… давай… Отсидимся пока на Таньке, а там… посмотрим… Ох и траванулся я!.. – пожаловался он и усиленно задышал. – Ничего… Скоро пройдёт…

А сверху наваливались, клубясь, зеленовато-бурые плотные тучи – ядовитая аура Дмитрия Неуструева.

– Ты представь… – опасливо взглядывая ввысь, торопливо втолковывал Арабей. – Неблагоприятные дни по сравнению с Белочкой… всё равно что твой коготок рядом с Пальцем…

Крима попытался представить – и стало ему до того жутко, что он беспрекословно позволил увлечь себя в сторону белоснежного Танькиного Плеча. После первого бурного контакта двух Тел наступило относительное затишье, дававшее возможность добраться до Подмышки без приключений. Однако траванутый Морпион быстро изнемог – и в районе Локтя пришлось приостановиться.

Не следовало этого делать – на странников рухнула бурая шевелящаяся мгла, причём в тот самый момент, когда Криму угораздило глубоко вдохнуть. Грудную клеточку обожгло изнутри, ударило в головёнку. В замутившейся Бездне мелькнула огромная Пятерня с варварски обкусанными Ногтями – на Дмитрии Неуструеве пытались возобновить контакт. Или, скорее всего, возобновить контакт пытался сам Дмитрий Неуструев. В следующий миг Танькин Локоть произвёл резкий тычок, отбив растопыренные Димкины Пальцы.

Разумеется, находись Крима в нормальном состоянии, подобный Манёвр для него особой опасности не представил бы, но после опьяняющего вдоха ориентация в пространстве была напрочь утрачена. Эпителий вывернулся из-под копытцев, и чёртик (второй раз в жизни) вскоре обнаружил, что барахтается в обжигающей холодом Бездне. Слева яростно сияла радужная аура Таньки, справа темнела и клокотала, подобно буре, бешеная энергетика Дмитрия Неуструева.

* * *

Явилось ли это трагической случайностью или же, напротив, героическим поступком – сказать трудно. Всё произошло так стремительно, а в головёнке Кримы такая неслась круговерть, что он даже сам себе не смог бы дать ясного ответа. Вдобавок хрупкое тельце несколько раз кувыркнулось в пустоте, лево и право поменялись местами – и чёртик ринулся наудачу.

И лишь когда объяла его бурая мгла и едкие миазмы поразили изнеженное на Таньке обоняньице, он понял наконец с восторгом и ужасом, что вернулся домой и что ничего уже не переиграть. Копытца погрузились в родную аурическую слизь. Малость придя в себя, Крима выпрямился, огляделся – и сердчишко стеснилось от горя, хотя мало что удалось различить блудному чёртику сквозь крутящуюся грязноватую дымку. Кажется, на Левую Ключицу угодил.

Головёнка гудела, каждый вздох отдавался жжением и тошнотой. Преодолевая себя, двинулся к Смотровой, тут же поскользнулся и вынужден был упереться лапками в Эпителий.

– Эх, ничего себе, кто к нам пришёл!.. – послышался неподалёку знакомый развязный голосок. – Сам Маникюр!.. Ты откуда вообще?..

Толстенький охальник Балбел, возникший из бурой хмари, колебался, казалось, во всех направлениях сразу, а шёрстка его была, пожалуй, позеленее, чем у Морпиона. Да ещё и выпуклые глазёнки отливали алым.

– С Таньки… – сипло признался Крима.

– Возвращенец? – глумливо уточнил Балбел. – Одобряю! В трудный для Родины час…

– Как вы тут? – со страхом глядя на собрата, спросил Крима.

– М-мы?.. – изумился тот. – З-замечательно! Сам, что ли, не видишь?.. Гуляй – не хочу…

– А Этерафаопе Аброн?

– Нету, – решительно объявил Балбел. – Сбросили!..

– Как сбросили?

– С Тела сбросили! К-ко всем чертям… А не морочь народ! Ишь! Телом он управляет… – Осёкся, выпучил глазёнки. – О! Так это ж ты нам и присоветовал… Пр-равильно присоветовал!.. Сбросили! И Тафрео сбросили… И Роерора…

– А Менингит?!

Балбел озадаченно пожевал губёнками и развёл лапки.

– Ушёл Менингит… – сокрушённо молвил он. – Всё Тело обыскали – нету… То ли прячется где, то ли сам в Бездну сиганул… не дожидаясь… – Внезапно подбоченился и загорланил:

Бога нет, царя не надо,

Губернатора убьём…

Не иначе с Телом успел побеседовать.

* * *

Вскарабкавшись на Левое Ухо, Крима вконец обессилел. Ему было дурно, бросало то в жар, то в холод, коготки не слушались, глазёнки слезились. Сколько дней можно прожить в подобной ауре?

А это, дружок, ты скоро и сам выяснишь.

Забился в Ушную Раковину и скорчился там, пытаясь дышать пореже. Нет, лучше уж видимость смысла, повсеместное притворство, бодрое враньё ударных будней, чем этот омерзительный развал… Кстати, а где Биссум, заведующий Левым Ухом?.. Нету. Никого нету. Все разбрелись…

Так и не набравшись силёнок, Крима заставил себя вылезти наружу и, хватаясь за Волосы, кое-как влез на Темя. Там тоже было пусто… А нет! Кто-то сидел на Плеши. Причём не на корточках, как подобает любому уважающему себя чёртику, а прямо так, подмяв под себя хвостик и раскинув копытца.

Коленочки вихляли. Часто оскальзываясь, Крима приблизился – и узнал в сидящем Менингита. Выходит, Балбел не соврал. Впервые в жизни. Хотели сбросить начальника с Тела, да вот не удалось… А может, и не хотели. Может быть, всё-таки соврал Балбел…

Заслышав шажки, Менингит поднял зеленоватую переплюснутую мордочку, и Крима увидел медленно проясняющиеся глазёнки.

– А-а, вон ты кто… – хрипловато выговорил бывший командир Головного Мозга. – Вернулся… карапуз… А мы уже чертоматке нового заказали… Хотя какая теперь разница!..

Тряхнул рожками, очнулся окончательно.

– Почему ты вернулся?

– Здесь… Родина… – растерянно выдавил Крима.

Менингит плотно зажмурился, замотал головёнкой.

– Эх… – сказал он с тоской. – Знаешь… Если бы все были такими, как ты… разве дошло бы у нас до Смуты?.. – Осёкся. Личико исказилось яростью. – Да что ж я опять вру! – вырвалось у него. – Даже сейчас… Видишь?.. – пожаловался он вдруг. – Не могу уже не врать…

Умолк, закряхтел от стыда.

– Менингит… – тихо позвал Крима. – Скажи, Менингит… От нас хоть что-нибудь зависит?

– Ни-че-го… – с каким-то даже наслаждением выговорил тот, кто некогда считался командиром Головного Мозга. – Ни-че-го-шень-ки…

– А зависело?

Вместо ответа Менингит застонал и что было силёнок ударил кулачком в Плешь.

– Будь ты проклят, алкаш!.. – рыдающе выкрикнул он. – Угораздило нас на тебе родиться!..

Словно отозвавшись на слабенький его удар, Тело взболтнуло Головой, и оба чёртика скатились с Плеши – каждый в свою сторону.

* * *

Чёртики не теряют сознания, во всяком случае от ушибов, однако, обрываясь с этакой крутизны, не раз подумаешь, что лучше бы уж теряли. Сначала Крима приложился всем тельцем о Плечо, затем головёнкой о Сгиб Локтя, после чего кувыркнулся на Запястье, откуда и сверзился в итоге на нечто ровное и плоское. Полежал, пережидая болезненные ощущения и тяжесть в темечке. Ощущения переждал, тяжесть осталась. Заскрёб копытцами, опёрся на локотки, огляделся.

Твердь. Видимо, та самая, что именуется Столом. Справа, окутанная ядовитой зеленовато-бурой аурой, громоздилась Рука.

Встал, выпрямился во весь ростик, попробовал вскарабкаться на Предплечье. Дважды съехал вниз, а на третью попытку его уже не хватило. Поковылял, то и дело опираясь на Руку, в сторону Кисти, где было не так высоко. Пятерня покоилась на Столе, широко раскинув Пальцы с обкусанными Ногтями. Силёнки кончались. Крима остановился у Мизинца – и в этот миг Рука перевернулась, легла Ладонью вверх. А потом что-то шевельнулось в вышине.

И повторилось то, о чём когда-то рассказывал Морпион. Лицо снизилось, заслонив собою треть Вселенной, но что-то в нём было не так. Крима с замиранием всмотрелся – и понял: нигде ни чёртика. Смотровая – пуста. Сами собой поднялись чудовищные Веки, явив огромные наслезённые Глаза. Потом шевельнулись Губы.

– Чё-орт… – гулко, стонуще раскатилось над головёнкой. – Ну что ты там стоишь, чё-орт?..

Крима попятился – и почудилось ему, что Глаза испугались.

– Иди сюда… – горестно просил Дмитрий Неуструев. – Иди на ладонь… Я тебе стихи почитаю…

Приложение 1

Стихи Дмитрия Неуструева, прочитанные им Криме

* * *

А ты представь, что этот мир

никто не создавал.

Торчит какой-нибудь кумир —

Перун или Ваал.

Его уста обагрены,

прищур неумолим —

и никакой на нём вины

за то, что мы творим.

* * *

Сумерки бродят врозь.

Светится допоздна

розовая насквозь

тёплая желтизна.

Все догорим дотла —

что сожалеть о том!

Осень ещё светла.

Слякоть придёт потом.

* * *

В глубоком чёрном льду

ветвистые расколы

прозрачно-известковы,

и я по ним иду.

А было – шли вдвоём,

ещё живые оба,

и завитком сугроба

кончался водоём.

Приложение 2

Выдержки из «Апокрифа Иоанна», изначально вложенные в головёнку Кримы[111]

Этерафаопе Аброн создал его голову, Мениггесстроеф создал его головной мозг, Астерехмен правый глаз, Фаспомохам левый глаз, Иеронумос правое ухо, Биссум левое ухо, Акиореим нос, Банен-Эфроум губы, Амен рот, Ибикан коренные зубы, Басилиадеме миндалевидные железы, Аххан язычок, Адабан шею, Хааман позвоночник, Деархо гортань, Тебар [правое плечо и] левое плечо, Мниархон левый локоть, Абитрион правое предплечье, Эванфен левое предплечье, Крис правую руку, Белуай левую руку, Тренеу пальцы правой руки, Балбел пальцы левой руки, Крима ногти на руках, Астропос правую грудь, Барроф левую грудь, Баум правую подмышку, Арарим левую подмышку, Арехе живот, Фтхауэ пупок, Сенафим брюшную полость, Арахефопи правый бок, Забедо левый бок, Бариас [правое бедро, Фнут] левое бедро, Абенленархей костный мозг, Хнуменинорин кости, Гезоле желудок, Агромаума сердце, Бано лёгкие, Сострапал печень, Анесималар селезёнку, Фопифро кишки, Библо почки, Роерор сухожилия (нервы?), Тафрео позвоночный столб тела, Ипуспобоба вены, Бинеборин артерии, Латойменпсефей их дыхание во всех членах, Энфолле всю плоть, Бедук […], Арабеей пенис слева, Эйло тестикулы, Сорма гениталии, Гормакайохлабар правое бедро, Небриф левое бедро, Псерем сочленение правой ноги, Асаклас левое сочленение, Ормаоф правое колено, Эменун левое колено, Кникс правую берцовую кость, Тупелон левую берцовую кость, Ахиэль правую икру, Фнеме левую икру, Фиуфром правую ступню, Боабель её пальцы, Трахун левую ступню, Фикна её пальцы, Миамаи ногти на ступне, Лабериуум. […]

И те, кто частично трудится в членах: (в) голове Диолимодраза, шее Иамеакс, правом плече Иакуиб, левом плече Уертон, правой руке Удиди, левой Арбао, пальцах правой руки Лампно, пальцах левой руки Лэекафар, правой груди Барбар, левой груди Имаэ, грудной клетки Писандриаптес, правой подмышке Коаде, левой подмышке Одеор, правом боку Асфиксикс, левом боку Синогхута, животе Аруф, чреве Сабало, правом бедре Хархарб, левом бедре Хфаон, всех гениталиях Бафиноф, правой ноге Хнукс, левой ноге Харха, правой берцовой кости Ароэр, левой берцовой кости Тоэхеа, правом колене Аол, левом колене Харанэр, правой ступне Бастан, её пальцах Архентехфа, левой ступне Марефнунф, её пальцах Абрана. […]

И мать их всех есть Эстенис-ух-епиптоэ.

03.01.2002 – 18.06.2012, Волгоград – Санкт-Петербург – Бакалда

Прошка с большой буквы

Глава 1, в которой рассказывается о том, чем грядушки отличаются от грядушечников и каким образом Прохор стал старостой класса

– Ой! – Мамка вскочила, едва не скинув со стола клавиатуру, и метнулась на кухню, откуда давно уже тянуло чем-то палёным. – А ты чего сидишь молчишь? – досталось и мне мимоходом. – Нюх отшибло?

– У меня насморк, – буркнул я.

Отложил мамкин планшет, встал, подошёл к монитору, поглядел, что пишут. Имею право: компьютер – мой, аккаунт – мой. И с кем же это она тут сцепилась? Ага… С каким-то Будильником.

Будильник. С точки зрения будущего Вы давно мертвы.

Прошка. А Вы с точки зрения настоящего даже и не жили.

Будильник. С кем же Вы тогда сейчас спорите? С воображением со своим?

Прошка. Такое вот у меня больное воображение.

Будильник. А другого у Вас и быть не может.

Прошка. О как! Опускаетесь до неприкрытого хамства? Хотя чего ещё ждать от грядушки!

Будильник. Уважаемый Прошка, не выкручивайтесь. Вы спорите со мной. Стало быть, я существую.

Прошка. Не факт.

Будильник. А что?

(минутная пауза)

Будильник. Вы озадачены?

Ну да, озадачена! Просто на этом самом месте мамка почуяла гарь и кинулась к плите. Запах палёного усилился, в кухне громыхало, оглушительно шипело, временами слышались ругачки. Ох, вернётся – выпишет чертей этому самому Будильнику.

Кстати, по-моему, никакой он не грядушка – так, грядушечник. Да и мамка, ясен хрон, не Прошка. Прошка – это я.

В кухне грохнуло напоследок, и мамка ворвалась в комнату. На щеке сажа, в руке тряпка. Кинула тряпку на пол и, смахнув меня с дороги, плюхнулась на стул перед монитором. Затрещали клавиши. Я заглянул через мамкино плечо, прочёл:

Прошка. Да ты не только грядушка, ты ещё и дегенерат клинический!

– Мам, – позвал я. – Можно я пойду погуляю?

В ответ – досадливое мычание и треск клавиатуры.

Значит, можно.

* * *

Странно, я ведь застал времена, когда грядушкой называлась спинка кровати. Теперь так не говорят: спинка, и только спинка. Чтобы мебель не обижать.

Было мне тогда года четыре. Помню, посадил меня папка на плечи и понёс на митинг. Сижу выше всех – весело, страшно. Толпа, плакаты, динамики ухают. Вокруг огромные взрослые головы – как разинут пасти, как гаркнут: «Смерть грядушкам!»

Думаю: на чём же я теперь спать буду? Прямо на пол матрасик положат? А что, думаю, прикольно…

Вернулись домой – первым делом полировку на обеих своих грядушках гвоздиком исцарапал. Отругали, даже в угол поставили. Спрашивают: рехнулся ты, что ли? Стою в слезах, растерянный, испуганный, и трясущимися губёнками лепечу: «Смерть грядушкам…»

Рассмеялись, простили. «Дурачок, – говорят, – ничего ты не понял. Дяденьку из будущего поймали. Он к нам на машине времени проник. А они там в будущем плохие. Они нас работать на себя заставляют, чтобы им лучше жилось…»

А мамка ещё пошутила: «Не зря мы тебя, выходит, Прохором назвали…»

По-моему, зря. В школе мне из-за этого оценки по поведению то и дело снижали. Окликнет кто-нибудь: «Эй, Прошка!» Я в ответ: «Что, грядушка?» Тот: «Ты кого грядушкой назвал?!» Ну и драка…

Наконец учителке это надоело, оставила нас после уроков – всем влетело, и мне тоже.

«Как ты смеешь, – кричит, – стесняться своего имени? В нём отзвук нашего славного прошлого! И вы тоже хороши! Вы с кем ряды смыкаете? Сами-то вы кто? Тоже прошки! Все мы прошки! Только он с большой буквы пишется, а мы с маленькой…»

Призадумались, зауважали. Да и сам себя зауважал. Тем более выбрали меня после этого старостой класса – за то, что с большой буквы пишусь.

Хорошие были времена: учиться некогда, каждый день что-то новенькое. Будущее время глагола отменить хотели. Я уже и страничку из учебника вырвал, а они взяли и раздумали.

Самих грядушек я ни разу не видел – разве что по телевизору, когда машину времени подобьют, а пилота захватят. Вроде человек как человек, только лицо на экране размыто, но так нарочно делают, для секретности. Зато грядушечников развелось столько, что их уже и ловить перестали. А раньше, когда я ещё в школу не ходил, ловили и сдавали в участок. Помню, вели одного такого – рвётся, настоящерами обзывается. А потом ещё и песню запел: «Завтра будет лучше, чем вчера…»

Грядушка – это который из будущего. А грядушечник – он из настоящего, как мы с вами, но предатель. Оказалось, бывший наш президент – и тот грядушечник. Выступал по телевизору – прокололся: «Да, – говорит, – трудностей много, но мы обязаны их преодолеть ради того, чтобы потомки наши жили счастливо…»

Тут же разоблачили, сделали козлу импичмент, судить хотели, только он в Америку сбежал. Америка-то будущему с потрохами продалась – весь сенат завербованный.

Десанта ждали, армию на уши поставили – так и не дождались. Струсили, видать, грядушки. У них там и машины времени, и нанотехнологии покруче… Зато мы духом сильнее!

Тогда они другое придумали: влезли в социальные сети – и давай нас оттуда чернить почём зря. То ли, не знаю, к Интернету можно прямо из будущего подключаться, то ли это они грядушечников подговорили, но всё равно обидно. Отечество наше вчерашкой прозвали – ничего себе? Чуть социальные сети из-за них не запретили. Хотя как их запретишь? Ну и стали у нас говорить наоборот: дескать, мировая Паутина – главное наше идеологическое оружие.

Дружно выйдем в Интернет,

Скажем будущему: «Нет!»

Классно я устроился. Играю себе в «Смергр-2» на мамкином планшете, а «будущемунет» за меня мамка говорит – с моего аккаунта. Увлеклась, хозяйство забросила – сидит целыми днями перед монитором по клавишам стрекочет и только шипит от злости. А в школе думают, будто это я такой примерный.

Ну так ведь староста класса! И с большой буквы пишусь.

* * *

Во дворе никого из наших не было. Только в песочнице копошились три карапуза под присмотром двух бабушек на скамейке.

– Да просто сволочи! – возмущалась одна. – За что они нас так ненавидят? Что мы им сделали?

– Я вам больше скажу, Марья Гавриловна, – подхватывала другая. – Чиновники-то наши…

– Воруют?

– Да если бы просто воровали! Президент вчерась по телевизору прямо сказал: в будущее смотрят – потому и воруют!

– На чёрный день запасаются…

– Да уж… – Пригорюнилась. – Нам с вами, Марья Гавриловна, и до чёрных деньков не дожить! Сами смотрите: у нас отнимают, а в промышленность вкладывают…

– Нет, но… промышленность-то тоже нужна…

– А кому она потом достанется, промышленность эта? Нам, что ли? Грядушкам и достанется… У, чтоб им там всем провалиться в этом их будущем!

Пришлось поздороваться. А куда денешься – я ж староста, на меня другие равняются.

Отошёл подальше. При виде меня карапузы прикинулись испуганными и спрятались за борт песочницы.

– Гъядуська!.. – в радостном ужасе завопил один.

– Сам ты грядушка! – буркнул я и остановился.

Вот хрон сушёный, и спрятаться некуда! Через двор навстречу мне шла Улька Глотова, моя заместительница. Жаба очкастая. Третий год мечтает меня из старост скинуть, а сама старостой стать.

И ведь скинула почти. Дома у нас раздрай случился. Нет, ругачек и раньше хватало, но всё из-за денег. А тут однажды мамка чего-то такое купила, а папка возьми да и скажи: «Ты бы хоть о завтрашнем дне подумала!» Ну та и взвилась: «Тоже в грядушечники подался?» А он ей: «Да уж лучше грядущее, чем такое настоящее!»

Ну и началось. Что ни день – скандал. Чуть он о тратах заикнётся, она тут же на хронополитику переводит. И как-то незаметно заделался наш папка взаправду грядушечником.

– Всё равно ведь придёт и наступит! – кричит.

– Не наступит! Не позволим! Как жили, так и будем жить! Вон и в гимне поётся: на все времена!

– Прошлячка!

– Будило Господне!

Развелись, короче. А Улька пронюхала, что папка грядушечник, шум подняла. На собрании меня разбирали. А мне что? Ну скинут из старост – подумаешь, беда! Самому уже надоело…

Не скинули. Опять училка всё наизнанку вывернула. Полчаса за душу брала.

– Распад, я бы даже сказала, разлом между настоящим и будущим, – щебечет, – прошёл через всё наше общество. Вот он расколол семью Прохора. Это трагедия, ребята. И Прохор с честью выдержал это испытание, оставшись с мамой, а не с папой…

Как будто меня кто спрашивал, с кем я останусь!

Нет, папку, конечно, жалко. Захожу к нему иногда тайком от мамки. Живёт в хрущёвке на окраине, пенсию получает по инвалидности, ждёт, когда дом под слом назначат. Лежит целыми днями на раскладушке, бормотуху из картонок пьёт. На водку не хватает.

Увидит меня – приподнимется на локте, пальцем погрозит.

– Имей, сынок, в виду: твой отец – мужчина с критическим складом ума. Потому и страдает…

Потом ещё подначивать примется:

– Ну что, староста класса? Вот уничтожите вы будущее, а сами потом куда, если некуда?

– А они первые начали! – огрызаюсь. – Мы ж к ним не лезем!

– Да я думаю! – усмехается. – Нам машину времени соорудить – ума не хватит…

– Вот видишь! – говорю. – Значит, это они нас хотят уничтожить, а не мы их!

– А им-то какой смысл нас уничтожать? Они ж так и самих себя, получается, уничтожат…

– Значит, завоевать хотят!

– Так будущее нас в любом случае завоюет! Рано или поздно. Безо всякой машины времени…

Ну, тут я уже даже и не знаю, что ему отвечать.

– Вот! – удовлетворённо говорит папка. – Так что запомни, сынок: отец твой – мужчина с критическим складом ума…

И так, пока не отрубится.

Глава 2, в которой Прохор ломает голову над отчётом, а Петька Безотечества бессовестно врёт малышне о патруле и протоплазме

– Почему я всё должна за тебя делать? – злобно сказала Улька. – Кто староста класса, ты или я?

– А что ты за меня делаешь?

– Всё!

– Ну например?

– Я в сентябре уже три мероприятия провела! А ты сколько?

– Не помню, – соврал я. – Дома у меня всё записано.

– Ничего у тебя не записано! Нам отчитываться послезавтра! Только и знаешь, что с Петькой своим Безотечества корешиться!

– Я его перевоспитываю.

– Ты?! Перевоспитываешь?! А ты знаешь вообще, что Петечка твой Безотечества сегодня натворил?

– Что он натворил?

– То и натворил! «Гостью из будущего» скачал!

«Подумаешь!» – чуть было не ляпнул я. Сам-то я «Гостью из будущего» полгода назад скачал. Прикольный фильмец. Во всех киношках грядушки – уроды, а там – няшка.

– Откуда знаешь? Компьютер ему взломала?

– Он её на уроке смотрел! С планшета!

– А до тебя только сейчас дошло?

– Так я ж не знала, что это за фильм!

– Врага надо знать в лицо, – важно промолвил я, и жаба очкастая даже и не нашлась что ответить. Зато я нашёл что спросить: – А кто тебе сказал, что это «Гостья из будущего» была?

– Фроська сказала!

– А она откуда знает? Тоже скачала?

Тут заместительница моя обмерла. Фроська-то – подружка её.

– Значит, – говорю, – двоих будем на собрании разбирать!

Не стал я ждать, пока она проморгается, и пошёл себе к выходу на улицу имени журнала «Наш современник».

А с Петьки теперь должок.

* * *

В Петькином дворе была такая же тоска, как и в моём: разве что карапузов в песочнице насчитывалось на одного меньше, а вместо двух бабушек на скамеечке сидели две мамы. И плакат на доме другой: у нас – «Сохраним и приумножим наше прошлое!», а у них – «Минуя грядущее – к счастью!».

– Врут! Всё врут! – восклицала одна из мам. – Ничего у нас нет своего! Ничего не можем! Гаджеты…

– Что гаджеты?

– Гаджеты у нас откуда?

– Из-за границы.

– А за границей они откуда?

– Н-ну… там их, наверное, и делают, за границей…

– Собирают их там, а не делают! А детали им из будущего гонят хроноконтейнерами…

Грядушечницы, однако.

Повернулся я и побрёл прямиком на спортплощадку. Там народу было побольше: по кольцевой дорожке вокруг стадиона култыхала необъятная тётенька в голубеньком трико – думала, что бежит. Три старшеклассника сидели на брусьях, смотрели, как четвёртый из последних сил подтягивается на перекладине. А на лавочках возле стенда гражданской хронообороны собралась целая толпа, человек десять, – и все, разинув рот, слушали, что им плетёт мой дружок Петька Безотечества.

Всё-таки многое зависит от того, как тебя зовут. Я вот Прошка – и староста класса. А у Петьки такая фамилия, что с ней только в грядушечники. Он её, если не врёт, от какого-то своего прапрапра… от пращура, в общем, унаследовал. Пращур за какую-то чепуху на каторге сидел, а имя скрывал, чтобы за что посерьёзнее не влететь.

Безотечества! Ну и чем не Грядушка с большой буквы? Отечество – оно ж всегда в настоящем. Учителка нам, помню, на классном часе втюхивала: «Родина, – говорит, – это то, что сейчас. Если раньше, то это Советский Союз, а он уже не Родина. А если позже, то там и вовсе бог знает что…»

Ох и дрались мы с Петькой поначалу из-за прошек-грядушек! Обоих из школы выгонять хотели. До того додрались, что к шестому классу взяли и подружились.

Уголок гражданской хронообороны – действительно уголок. Правый передний уголок школьного двора. Пять лавочек и два щита с плакатами: всякие там призывы к бдительности, инструкции, что делать, если вдруг машина времени нарисуется. Куда бежать, кому звонить…

Подошёл, тоже стал слушать.

– Вот когда я вроде вас в четвёртом классе учился, – снисходительно сказывал Петька, – нас с уроков то и дело снимали – в хронопатруль. Грядушки тогда вторжение готовили…

Врёт, конечно. В патруль брали одних старшеклассников, и то не всех, а только спортсменов – они нам потом сами рассказывали. А может, тоже врали.

– Оружие давали? – с трепетом спросил белобрысый малец, а глазёнки у самого чуть не выпрыгивают.

Петька задумался, но лишь на секунду.

– Давали, – решительно сказал он. – Как без оружия?

– Автоматы?

– Не-ет… – Петька Безотечества пренебрежительно поморщился. – Из автомата грядушку не уложишь. У них это… – Он провёл ладонями по пузу сверху вниз. – У них такой… энергожилет… Выстрелишь в него, пуля отскочит – и в тебя…

– Вау… – потрясённо выдохнул кто-то.

– Во-от… Давали нам такую секретную штуку… протоплазмой стреляет. Бац – и нету защитного поля, бери его голыми руками! Ты понял?

Ну насчёт протоплазмы Петька, по-моему, того… загнул. Плазмой, наверное, хотел сказать… Но ничего, проглотили.

– А как… голыми руками? Они ж здоровые…

– Кто? Грядушки? – Петька прикинул. – Н-ну… в общем… Да. Здоровые. Но слабые. У них же там в будущем всё роботы делают, сами-то они пальцем не пошевельнут… Во! – Рассказчик оживился. – А знаешь, на чём их агенты всегда сгорали? – Оглядел открытые рты, круглые глаза и остался доволен увиденным. – Вы вот не знаете, а нас нарочно учили, как их разоблачать…

– У них энергожилеты… – сообразил кто-то.

– У шпиона-то? – Петька взгоготнул. – Они ж не дураки по городу в жилетах шастать! Не, тут у них всё тик в тик… Тут другое. Остановится перед дверью и стоит пень пнём, ждёт по привычке, когда сама откроется. Как увидишь такого, сразу взрослых зови. А если хочешь совсем разоблачить, подойди к нему и спроси чего-нибудь…

– А чего спросить?

– А чего хочешь. «Дяденька, дай закурить!» Если заикой прикинется – точно, считай, грядушка!

– А почему… заикой?

– А у них никто наших слов выговорить не может. Дебилы… Вот у нас в азбуке сколько букв?

Всполошились, заморгали, вспоминая. Так и не вспомнили.

– Вот! – ликующе заключил Петька Безотечества. – А у них – только одиннадцать знаков, и все смайлики!

– А как же они?..

– А вот так! И ещё хотят алфавит совсем до восьми смайликов сократить, а то детишкам, говорят, в школе учиться трудно.

Облизнули губёшки, переглянулись. Я так понимаю, что всем захотелось в будущее. Ну, тут Петьку вообще понесло – не удержишь.

– Вот, допустим, стоят разговаривают два… – вдохновенно завёл он. – Или две… Там их фиг различишь: пацан, девчонка… Ну не важно… Стоят, короче, разговаривают. «Чухчух?» – спрашивает. А тот… или та… в ответ: «Чухчухнах! Бибибля!»

– А что это?

– Не понял, что ли? Одна грядушка на поезде поехать предлагает. А вторая говорит: «Не надо на поезде, лучше на автомобиле…»

– А где это они так… разговаривают?

Опомнился Петька. А и впрямь: где? Если у нас, то это они себя так в два счёта разоблачат. А если у них в будущем, то как туда попал Петька Безотечества?

– А! – сказал он наконец. – Так я к чему веду-то?.. Послали, короче, нас в хронопатруль…

Тут он заметил меня. Оба смутились.

– А чего? – чуть ли не оправдываясь, сказал я. – Так оно и было. Нас вот и послали на пару с ним… Идём… с протоплазмерами…

Ребятня жаждуще повернулась ко мне. Петька, весь пунцовый, крякнул, встал.

– В другой раз доскажу… – буркнул он, отряхивая задницу.

– У-у… – обиженно взвыли в ответ.

Мы с Петькой двинулись к воротам. Кто-то (кажется, всё тот же белобрысенький) проговорил с гордостью:

– В моём подъезде живёт…

– Ну ты что ж творишь? – прошипел я, когда мы отошли подальше. – «Гостью из будущего» на уроке смотреть! Дома, что ли, не насмотрелся? Вот отберёт учителка планшет…

– А он всё равно не мой, – шмыгнув носом, успокоил Петька. – Я его у Авдея взял…

Ага, думаю, совсем пролетела Уленька. В крайнем случае свалим на Авдея – его не жалко.

– Погоди! У Авдея же другой планшет!

– Другой… – подтвердил Петька. – А этот он у кого-то во дворе отобрал.

Я аж пальцами прищёлкнул.

– Во! – говорю. – Точно! Мероприятие, да?.. Ну будет ей мероприятие…

– Кому?

– Да есть тут одна… Знаешь, что ты сделал? Ты грядушечника разоблачил!

– Кого? Авдея?

– Ну! Ты ж у него почему планшет отобрал? Потому что там вражеская идеология была! «Гостья из будущего»! Пропаганда, прикинь! Собираем завтра собрание: ему – выговор, тебе – благодарность…

– Слышь! – ощетинился Петька. – Ты чего, стукача из меня сделать хочешь?

Ой, думаю, чего это я вправду… Аж стыдно стало. Покряхтел, оглянулся зачем-то на уголок гражданской хронообороны. Мелюзги на скамеечках поприбавилось, а перед ними приплясывал и размахивал руками белобрысенький. Петькину историю, видать, пересказывал. А может, свою уже придумал.

– Тогда так, – сказал я. – Давай запишу, что ты сейчас хронопатриотическую беседу провёл с младшими классами.

– Кто? Я? – Петька прибалдел.

– А что, нет?

– Да ну… – забоялся он. – Смеяться будут…

– Так это ж для отчёта! – не отставал я. – Нам с Улькой отчитываться послезавтра, а у меня ни одного мероприятия! Пойду сейчас спрошу, из какого они класса… Хорош малодушничать! Друг ты мне или нет?

Петька помялся, потом махнул рукой и сказал, что ладно.

– А вот насчёт смайликов там… чухчухов разных… – спросил я. – Сам придумал?

Дружок мой обиделся.

– Ага, сам! – огрызнулся он. – Ничего не сам! Ветеран один в магазин попросил сбегать…

– Что ещё за ветеран?

– Настоящий ветеран, из хроноразведки… Тут рядом живёт… Так вот его внедряли туда, прикинь! Давай лучше к нему сходим, расспросим… А ты себе мероприятие запишешь.

Возле сваренных из прутка школьных ворот приткнулась тачка, на багажнике которой было нацарапано: «Будущее ждёт тебя».

Вконец обнаглели грядушечники.

Глава 3, в которой ветеран хроноразведки рассказывает о том, как он был внедрён в будущее, а Прохор с Петром проверяют осенние паутинки на предмет шпионажа

Увидев ободранную входную дверь, я даже моргнул пару раз. Напомнила мне она кое-что. Кнопка – и та была точно такая же и тоже, наверное, сломанная, потому что Петька не позвонил, а постучал. Подождал полминуты и постучал снова. За дверью закряхтели, завозились.

– Кто? – спросили сиплым баском.

– Да я это, Мундыч. С другом вот пришёл…

– А кто это – я?

– Да Петька! Безотечества…

За дверью хмыкнули.

– Ну, если без отечества…

Дверь открылась. На пороге стоял небритый дядечка в отвислых трениках и майке-алкоголичке. Точь-в-точь папка мой, только морда другая.

– Пива принёс?

Петька полез в сумку и вынул оттуда пластиковую полторашку.

– Ну заходи тогда…

Прошли мы в комнату, и я опять растерялся – так она была на папкину похожа: раскладушка, бутылки в углу… Ничего себе ветерана Петечка откопал!

– Как ты его зовёшь? – шёпотом переспросил я.

– Мундыч, – тоже шёпотом ответил Петька.

– Почему Мундыч?

– Н-ну… сначала Эдмундычем дразнили, а потом уж Мундычем – для краткости… А вообще-то, он Феликсович.

Ничего не понял.

Мундыч тем временем растянулся на раскладушке, свинтил крышечку, пива в стакан плеснул.

– Ну что, молодое поколение? – осведомился он между глотками. – О чём рассказать?

– Как тебя в будущее внедряли… – попросил Петька.

Начал Мундыч не сразу – сделал задумчивое лицо, помолчал.

– Ну что? – хрипловато заговорил он. – Никто меня, конечно, туда не внедрял. Просто лет пять назад оттепель была… хронополитическая… Короткая, правда, но оттепель. Нам будущее любить разрешили, им – прошлое. Первыми, понятно, они спохватились: дотумкали, значит, будуары хроновы, что чем больше они нам вреда причинят, тем самим же хуже и станет. А там и до нас помаленьку доходить стало…

Я сидел тихо, только табуретка подо мной поскрипывала.

– А у меня диплом на носу, – продолжал Мундыч. – Вы что ж, думали, я тут всю жизнь на раскладушке провалялся? Не-е…

– А вы где учились? – отважился я задать первый вопрос.

– Вот те хрон! – взгоготнул он. – В Высшей следственной, понятно, где ж ещё? Хроноразведки тогда ещё не было. Ну так вот… Вызывают меня к ректору, говорят: диплом подождёт, решили тебя на стажировку послать…

– К грядушкам? – с трепетом перебил Петька.

– Ну! Первого! Первого, прикинь! До меня ещё к ним никого не посылали… Ну я, понятно, спрашиваю: почему меня? И что оказалось…

Пиво в стакане кончилось. Мундыч взял с пола пластиковую баклажку и принялся наливать – долго-долго. Мы с Петькой аж извелись, пока он наливал. И пил нарочно медленно. Наконец утёр щетину вокруг рта, продолжил:

– Оказалось, в дипломной работе дело. Тема, оказалось, подходящая – устремлённая, так сказать, в перспективу: детская преступность. Дети, как это раньше говорилось, наше будущее… Жаргоны опять же изучал дошкольные, стало быть и с языком проблем не возникнет…

– И не возникло?

– Не-ет… Да и у вас бы не возникло. Там язык-то… А тебя как зовут?

– Прошка, – сказал я.

– Староста класса, – уважительно добавил Петька.

– Так вот запомни, Прошка. В будущем язык вообще не нужен. Я тебе больше, Прошка, скажу: вякнешь там что-нибудь вслух – запросто могут привлечь за оскорбление чувств окружающих…

– Как это? – не понял я.

– А так! Ты ж вроде малец сообразительный. Вот и прикинь: с каждым годом приличных слов у нас становится всё меньше и меньше. Чего далеко за примером бегать? Возьми хотя бы слово «голубой». Раньше оно оттенок означало, а теперь что означает? А?! Вот то-то же… И дошли они, значит, у себя в будущем до жизни такой, что все слова стали неприличными. Все!

– А как же они между собой говорят?

– А никак! Картинки друг другу показывают, сюжеты, смайлики…

– И всю дорогу молчат?!

Осклабился Мундыч:

– Ага! Молчат… Мы, что ли, никогда не материмся? Ну вот и они так же… Ой, а с заборами…

Мундыч не выдержал – загыгыкал, даже стакан на пол отставил.

– А что с заборами? – жадно спросил я.

– Знаешь, как они в будущем на заборах пишут, на стенах? Нет? Ну вот слушай. Подойдёт, ткнёт пальчиком… и нарисуется на заборе клавиатура…

– Как на планшете?

– А у них там любая стенка – планшет. Да что стенка… Ты себе съедобный дисплей представить можешь?

– Нет.

– А я вот ел. Берёшь, скажем, пиццу, тычешь в неё пальчиком…

– И чего?! Клавиатура обозначается? Прям на пицце?

– Угу.

– Так она ж остынет, пицца, пока ты на ней…

– Остынет, – одобрительно подтвердил Мундыч. – А ты её опять разогрей. Опять пальчиком ткни, назначь нужный градус, нажми Enter, обожди минутку – и приятного аппетита… Так-то вот.

Он с сожалением приподнял баклажку. Пива в ней оставалось совсем немного.

– Мы ещё сбегаем, – заверил Петька. – Ты рассказывай давай!

– А что тебя конкретно интересует?

– Ну вот как тебя туда доставили? Машиной времени?

– Не знаю, – признался Мундыч. – Ректор говорит, давай, мол, по коньячку на дорожку… Выпил я – и отрубился. А очухался – уже там… – хмыкнул, качнул головой, будто заново удивляясь своим же воспоминаниям. – Знаешь, что странно показалось? – внезапно спросил он, обращаясь в основном ко мне. – Мошки полно! Столбами ходит, крутится. Кусать не кусает, а лезет повсюду. В глаза, за шиворот… Причём везде: на улице, в помещении… Думаю: что ж они гадость эту не потравят? Охрана природы? И что оказалось… – Мундыч вылил остаток пива в стакан. – Оказалось, никакая это не мошка, а махонькие такие беспилотнички, не больше комарика. Всё видят, всё пишут… – допил, утёрся. – Это ж какой, думаю, кайф оперативным работникам! Ни наружки никакой не надо, ни свидетелей! Делов-то: скачал все данные – и, считай, дело раскрыто… И что оказалось…

Но мы с Петькой так и не узнали, что там ещё оказалось: глаза Мундыча заволоклись, рот приотворился – и ветеран неожиданно всхрапнул. Первый раз в жизни я видел, чтобы кто-то храпел с открытыми глазами. Потом локоть подломился, стакан стукнул об пол, а сам Мундыч распростёрся на раскладушке и тут уж задал храпака всерьёз. Глаза закрылись.

– Всё, – с сожалением сказал Петька Безотечества и встал с табурета. – Теперь только вечером очухается… Пошли!

– А дверь? – спохватился я. – Что ж мы, уйдём, а дверь открытой оставим?

– Да что у него тут брать!

* * *

Забыл сказать: на улице был сентябрь, летели паутинки. Много паутинок. Поглядел я на них, поглядел – и проснулась во мне бдительность.

– Петьк, – говорю, – а помнишь, в июле мошка кончилась, а в августе снова началась? Клубами ходила…

– Ну?

– А кусаться уже не кусалась. Может, это вовсе не мошка была, а?

– А чего?

– Может, это грядушки к нам беспилотничков своих напустили? Подслушивать, подглядывать…

– А потом они куда делись, беспилотнички?

– Н-ну… не знаю… Осень, дождями выбило…

– Так дождей-то ещё не было.

– Или попрятались. Чтобы не разоблачили их… В сентябре-то мошки не бывает…

– Да и фиг с ними, – беззаботно решил Петька. – Пускай на нашу жизнь глядят и завидуют… Лишь бы не кусались!

– Или вот паутинки, – говорю, а самому уже страшновато. – Поди разбери, паутинки это летят или что…

Петька посмотрел, подумал.

– Учителка вроде рассказывала, на паутинках паучки летают, – вспомнил он. – Бегает по ней туда-сюда – и вроде как рулит… вверх-вниз… влево-вправо…

– А вдруг не паучки? Вдруг тоже что-нибудь такое… оттуда…

– А давай поймаем!

Поймали одну, стали на ней паучка искать. Не нашли. То ли спрыгнул, то ли самоликвидировался. А может, обратно в будущее слинял. А что? Грядушки же…

Глава 4, в которой Прохора хвалят за проделанную работу, а Мундыч рассказывает о своих заслугах перед хроноразведкой

Но отчёт у меня получился – я тебе дам! Там и забота о ветеране, и встречи с ветераном… Улька чуть не разревелась от зависти. Мамке спасибо: навострилась на форумах на своих – такого наподсказывала… Всё ты, говорит, Проша, правильно делаешь, только редко очень. Лентяй ты, Проша! Тут даже врать незачем. Просто что бы с тобой ни стряслось – вноси в список мероприятий. Главное – умей оформить. Подрался? Пиши: провёл воспитательную работу с идеологически несознательным элементом. Результат – положительный. Или там отрицательный – если самому досталось…

Ну я примерно так и поступил. Учителка очень довольна была. Особенно её поразило, что мне Петьку Безотечества к общему делу привлечь удалось.

Прочла отчёт, отложила, принялась на меня смотреть. Смотрит и головой качает. А потом говорит, этак задумчиво:

– Может, в тебе педагог дремлет?

Ага, думаю, дремлет! И долго ещё дремать будет.

А Мундыч, конечно, клад. Золотое дно. Мероприятие многоразового использования. Вот только пива на него не напасёшься. Хорошо ещё, что у Петьки сеструха в минимаркете работает, а то ведь спиртные напитки малолеткам снова продавать запретили.

И ещё одно меня смущало.

– Слушай, – говорю Петьке (мы как раз к Мундычу направлялись), – но ведь он же алкаш! Как его из органов не попёрли?

– Почему не попёрли? – обиделся Петька. – Именно что попёрли! Только там всё наоборот было. Сначала попёрли, а потом уже алкашом стал.

– А за что ж его тогда?

– Оттепель кончилась, – объяснил Петька. – Отозвали обратно, начали проверять, перевербованный он или неперевербованный…

«Даже так?» – думаю.

– Ну? И что оказалось?

– Оказалось, всё путём. А Мундыч обиделся, что не доверяют, ну и запил…

– Так, может, он нам по пьянке государственные тайны выдаёт?

Тут и Петька встревожился. Замолчал, задумался.

– Не-е… – уверенно протянул он наконец. – Так бы его давно закрыли. А раз не закрывают, значит можно…

– А вдруг он всё придумывает? – как-то само собой вырвалось у меня.

Петька Безотечества обернулся, уставился. Мне бы спохватиться, а я вот не спохватился. Говорю:

– Вдруг никто его никуда не отправлял? Ни в какое будущее… Ты ж вон сам малышне что гнал… про хронопатруль…

– Ты прикалываешься или как?..

Дурной признак – голос у Петьки стал квакающим. Обычно после этого прилетала первая плюха.

Я мигом припомнил все наши с Петькой драки в начальных классах и сказал, что прикалываюсь.

* * *

Но какие-то, видать, сомнения, я в дружка своего заронил.

– Слышь, – говорит, – Мундыч… А тебя как, просто на стажировку отправляли или ещё для чего?

Улыбнулся ветеран, крышечку с баклажки свинтил. И жизнь налаживается, и вопрос в тему.

– У нас просто ничего не бывает, – подмигнул, выпил. – Я тебе знаешь что скажу? После моего отчёта вся наша борьба с грядушками на сто восемьдесят градусов развернулась.

– Это как?

– А так!.. Поначалу-то мы сгоряча хотели их в техническом плане догнать. А потом сообразили, что сами себе хуже делаем. Как ты будущее в техническом плане догонишь? Не догонишь ты его… Вот, допустим, наш машиностроительный…

– Так он же остановлен давно!

– Именно! А иначе в будущем на базе этого завода развернули бы производство машин времени. И пропали мы с вами! Потому-то он и остановлен, завод. А вовсе не потому, что разворовали…

– Но ведь машины времени всё равно делают!

– В будущем?.. Делают, – согласился Мундыч. – Но не в таком количестве… – Тут он растроганно вздёрнул брови и поглядел на нас с умилением. – Эх, ребятня… – вымолвил он. – Вот беседуете вы тут со мной, а ведь и сами не знаете, чем вы мне обязаны… – расчувствовался окончательно, чуть слезу не пустил. – Я ж ведь оттуда список их выдающихся учёных привёз… Вернее, не привёз – наизусть заучил…

– И что?

Мундыч аж пивом поперхнулся.

– То есть как – что? – возмущённо переспросил он. – Как – что? Раньше-то, до меня, всех подряд в оборот брали… – Ветеран хроноразведки приподнялся на раскладушке, лицо его стало суровым. – На будущее, сучонок, работаешь? – страшным свистящим шёпотом осведомился он. – В завтрашний день смотришь? Мы те покажем будущее! Увидишь небо в алмазах…

Мне аж не по себе стало. Впрочем, лицо Мундыча тут же смягчилось, и он снова откинулся на плоскую подушку без наволочки.

– Вслепую работали, – сокрушённо молвил ветеран. – Вот, скажем, талантлив ты в математике. А вдруг из тебя гений вырастет? Вдруг именно ты эту самую машину времени и придумаешь? Значит, к логопеду тебя, а там и вовсе в интернат для дефективных… Жутко помыслить, сколько ни в чём не повинных ребятишек туда загремело! – Насупился Мундыч, крякнул. – А тут я со стажировки вернулся… И с той поры – только тех, которые в списочке… Остальных не трогали…

– Но машину-то времени всё равно изобрели!

– Изобрели… – признал ветеран хроноразведки. – А как бы я тебе полный список раздобыл? Кого смог, того запомнил…

И что-то тоскливо нам стало от такого разговора.

* * *

– Слушай, ты лучше про стажировку расскажи…

Встрепенулся Мундыч, ожил.

– А стажировка такая… – с удовольствием начал он. – Сидим это мы, скажем, в ихнем полицейском участке, вызова ждём. Если вдруг что серьёзное случится…

– А если несерьёзное?

– Ну, если несерьёзное, беспилотнички и без нас справятся.

– Как?

– Кусаться начинают. Я, покуда к законам ихним не привык, весь в сыпи ходил…

– Ты ж говорил: они не кусаются!

– Н-ну… так это поначалу, пока меня на учёт не поставили…

– Чё? Прям до крови кусают?

– Да нет… На самом-то деле они даже и не кусаются вовсе – так… током бьют слегка.

Переглянулись мы с Петькой – опять про мошку вспомнили.

– Сидим, короче, ждём. Делать, сам понимаешь, нечего. Бывало, соберутся вокруг меня сослуживцы мои, кураторы, просят: «А скажи что-нибудь по-вашему…»

– Ты ж говорил: у них там вслух ничего нельзя…

– Нельзя… – соглашается Мундыч. – Ну так ведь полицейский участок – все свои, никто не стукнет… «Замучитесь пыль глотать, – говорю с выражением. – А то в сортире замочим!» И сразу лица у всех мечтательные-мечтательные. Чувствуют, падлы, какую красоту утратили… какой мелодичный язык потеряли…

– А если вызов?

– Ну вот я как раз и хочу про первый свой вызов рассказать, а ты всё перебиваешь… Вякнул сигнал, диодики замигали. Где-то там какая-то улика важная обнаружилась. Прямо на тротуаре валяется. Координаты такие-то и такие-то. Подхватились мы – и на выход…

– На геликоптер какой-нибудь? – с завистью предположил Петька.

– Какой геликоптер? – презрительно осадил его Мундыч. – Дороги – электромагнитные, штаны – ферромагнитные! И до места преступления – со свистом, по воздуху, как на салазках. Без машины, без ничего…

– Клёво…

– Это когда привыкнешь, клёво! А поначалу, доложу я тебе, Петенька, жуть берёт. Представь: шоссе! Ни разметки на нём, ни светофора… А навстречу впритирку к полотну дурики вроде тебя летят. Абы как! Со свистом! Вмажешься в кого – и всё! И в холодильник…

– Часто сталкиваются? – опасливо спросил я.

– В том-то и штука, что никогда! В штаны-то ещё и лоцман встроен.

– У каждого?!

– У каждого. А управляются общим гаишным компьютером. Он-то всех и разводит, понял? Кого надо – притормозит, кого надо – ускорит.

– Ну вас-то, наверно, не тормозили?

– Да я думаю! Пять минут – и всё! И на месте! Прибыли… Урна. Возле урны улика валяется. Окурок. Наш старшой – к нему. Присел на корточки, ткнул пальцем в асфальт… Вернее, не асфальт, у них там из чего-то другого тротуары делают… Бац – клавиатура!

– На тротуаре?!

– Ну так шоссе и есть общий гаишный компьютер! И тротуар тоже… Обвёл старшой окурок пальцем, запросил экспертизу. И ты не поверишь: выскакивает прямо под ногами и фамилия того, кто улику оставил, и адрес, и портрет, и где сейчас находится, и всё, что хочешь… Мы – туда! Брать…

В горле у Мундыча пересохло – пришлось промочить. Промочив, помрачнел, стал головой мотать.

– Но брали его жестоко, – признался он. – Мордой в тротуар, чуть руки из плеч не вынули… У нас и то человечнее берут.

– Круто, – оценил Петька. – А за что его так?

– Вот и я тоже не понял, – оживился Мундыч. – Чего ж он такого натворил, думаю. И что оказалось… Вы не поверите! – вскинул глаза и обвёл нас наивным младенческим взором. – За окурок и взяли, – горестно молвил он и, достав из-под плоской засаленной подушки пачку сигарет, чиркнул зажигалкой.

– Да ну… – не поверил я.

– Две статьи на нём было… – глуховато поведал Мундыч между затяжками. – Во-первых, наносил вред своему здоровью, во-вторых, мимо урны бросил…

– Ни фига себе… – потрясённо выдохнул Петька. – И на сколько его за это закрыли?

– Нинасколько, – меланхолично отозвался Мундыч, подливая пива в стакан. – Обмерили, взвесили и отпустили…

– А если второй раз на том же поймают?

– Обмерят, взвесят и отпустят… У них только так. А нас они за варваров держат, говорят, что мы преступников мучаем: в тюрьму сажаем. Зато ихние опера при задержании своё навёрстывают. Два ребра тому сломали, чей окурок… А не наноси вред здоровью!

– Слушай, а чего она кончилась? Оттепель эта…

У Мундыча отвисла губа, глаза остекленели. Я уже решил, что сейчас всхрапнёт, но ветерана хроноразведки так просто не свалишь – крепкий народ.

– Оттепель?.. – озадаченно повторил он, словно впервые слыша это слово. – Оттепель… да, кончилась…

Хотел погасить сигарету в старой консервной банке, но не догасил – всхрапнул и прилёг навеки. То есть до вечера.

Глава 5, в которой Прохор пробирается в логово врага

Раньше я удивлялся, почему это на хронополитзанятиях о будущем каждый раз по-другому рассказывают: то у них все грядушки наркоманы с дефектным генофондом, то сплошь терминаторы – из гранатомёта не прошибёшь, то кретины слюнявые, то умные сплошь да коварные. Спросил однажды хроновоенрука, а он меня за это отжиматься заставил. Ну ладно, думаю, лысый, я тебе ещё отомщу.

Отомстил. На уроке хронотактики.

– Допустим, десант из будущего! – говорит. – Налёт машин времени. Я – командир. Вот меня, допустим, убили… Прохор! Твои действия.

Встаю. Рапортую:

– Ползу за знаменем!

– Зачем?

– Похоронить вас с почестями!

Мамку в школу вызывали. Учителка головой качала.

– Эх ты, – говорит. – А ещё староста…

В общем-то, сам виноват. Нашёл кого спрашивать! Мундыча бы спросить, но Мундыч второй день невменяемый – Петьку за ректора принимает.

И ещё одно мне непонятно. Вот дебилы они, азбука из восьми смайликов. А почему ж у них тогда дороги электромагнитные, штаны ферромагнитные, заборы из планшетов?..

Соврал мамке, что мероприятие у нас, а сам отправился к папке. Спросить, правда, тоже ни о чём не получилось – гляжу: что-то странное с папкой. В комнате, правда, как обычно, бардак, зато сам трезвенький, побритенький, при параде – стоит перед зеркалом, охорашивается.

– Вовремя заглянул, – говорит. – В гости пойдём – к интересным людям. А то ты там, наверное, одурел уже вконец среди этих своих рудиментариев…

Ого, думаю, а ведь это он меня к грядушечникам сейчас потащит. Лишь бы никого знакомого там не встретить! Потом вспомнил мамкины советы – и успокоился. Ну грядушечники, ну и что? Во вражеское логово иду, вроде как на разведку. Чтобы знать их, гадов, в лицо! Глядишь, ещё и в отчёт вставлю…

Нет, конечно, с отчётом – это я так, сгоряча. Следующий раз нам с Улькой только через месяц отчитываться.

Вышли мы с папкой со двора, свернули в Антикварный переулок и добрались до бульвара, где на бетонном пьедестале торчит который год раскуроченная прямым попаданием трофейная машина времени. С виду – обыкновенный металлолом, только зачем-то в зелёный цвет выкрашенный. Приостановился папка, губы поджал.

– Вот смотри, сынок, – говорит он мне с горечью. – Так мы встречаем будущее.

Ну а что, думаю. Правильно встречаем. Как на уроках хронотактики учат.

На бетонном цоколе табличка, на табличке выбито: «Уничтожена такого-то числа такого-то года хронобойщиком таким-то».

А вот интересно, как она выглядела, эта самая машина времени, до того как по ней хронобойщик врезал?

Постояли так, постояли, двинулись дальше. Отыскали нужный дом, поднялись на второй этаж. Круто живут интересные люди: огроменная квартира – вся в мебели. Люстра в прихожей – как в ресторане. Ну понятно: прошлое-то своё с настоящим будущему продали, футурня безродная, – вот и денежки. А сами почему-то на кухне заседают.

Я папку спрашиваю, почему на кухне. Во-первых, говорит, не на кухне, а в кухне, а во-вторых, традиция такая давняя… Во дают! Нас архонавтами дразнят, а у самих традиции, ещё и давние…

В кухне кресло, а в кресле расплывается бабуся в очках. Суетятся вокруг неё, ликёр в чаёк подливают. Остальные по углам жмутся, на подоконнике. Представил меня папка – вот, говорит, сынок мой, староста класса, между прочим. Осклабилась бабуся, заворчала, зашепелявила:

– Знаем, знаем, чему вас в школах учат! Батюшка небось на уроках Закона Божьего только одно и твердит: «не заботьтесь о дне завтрашнем». А про то, что «чаю жизни будущего века», небось и не вспомнит даже…

Папка опечалился, руками развёл.

– Мы тут сейчас, – говорит, как бы извиняясь, – перед машиной времени подбитой стояли… смотрели… Какие мы всё-таки варвары!

Та тётенька, что бабусе ликёр в чаёк подливала, чуть бутылку не выронила.

– Мы?! – кричит. – При чём тут мы? Это прошки! Настояшки! Детоубийцы! Вот стреляет он из своего хронотомёта! Он понимает вообще, что, может быть, в правнука своего стреляет? Или во внука даже!

– Не понимает… – со вздохом отвечают ей. – И не поймёт. Все зомбированы…

Ишь как вывернули! Это получается, подрастёт тот, скажем, белобрысенький, что Петьку Безотечества в школьном дворе, раскрыв ротишко, слушал, сядет за рычаги боевой машины времени – и-и как нам даст… А что? Я бы и сам не отказался – за рычаги-то… Жалко вот, родился рано…

– Хорошо ещё, что это беспилотник был, – с умным видом вякнул кто-то из-за холодильника. – А то бы и череп потомка на шест водрузили.

– И никакого эдипова комплекса!

– А при чём тут Эдип? Он же не сына, он отца убил…

А, думаю, вон в чём дело… Беспилотник. Да и с беспилотником прикольно: сидишь перед монитором, джойстиком шуруешь, а беспилотник за тебя всем чертей даёт…

А вокруг уже галдят о героических грядушках: дескать, себя не щадят, проникают к нам, бандитам, ради нашего же блага. Оказывается, и не воюют они с нами вовсе, а гуманитарную помощь оказать пытаются. Они, говорят, эти… соционавты… Я тихонько папку спрашиваю: а кто такие соционавты? А он мне так же тихонько в ответ: обществолазы… Всё равно ничего не понял. Но ляпнуть такое на уроке – точняк из старост вылетишь… Знаем мы эту их гуманитарную помощь – Мундыч мне в прошлый раз всё подробненько растолковал…

Тут я кое-что сообразил. Проникают… То есть всё-таки как-то проникают… Насторожился, начал по-шпионски глазами водить. Да нет, вроде никто из себя ни заику, ни глухонемого не корчит. Значит, все свои предатели. Хотя сидел там в углу один такой тихий-тихий, но он потом самым громким оказался.

Наконец бабусе надоело, видать, что про технику одну талдычат, – тоже встряла.

– Наш-то, – пришепётывает, – видный палеолитический деятель что вчера отчинил! Так прямо на весь эфир и объявил: дескать, люди будущего настолько выродились, что даже родным языком не владеют…

– И правильно делают! – брякнули из угла. – Владеть языком – пережиток каменного века!

Примолкли, уставились. А тот, что брякнул, разгорячился, вскочил, руками стал размахивать.

– Великий Свифт! – кричит. – Всё предвидел! Всё! Вспомните путешествие Гулливера на летающий остров Лапуту! Как у него там беседовали истинные учёные? Чем они оперировали? Названиями вещей? Нет! Самими вещами!..

– Этак вещей не напасёшься, – ехидно заметил кто-то с подоконника.

– А-а?.. – злорадно протянул вскочивший. – Громоздко, да? Хлопотно, да? – осёкся, подумал, сел и вроде бы малость успокоился. – Согласен… – с сожалением выдавил он. И тут же снова вспылил: – Но вещи-то всё компактнее, всё легче становятся! Посмотрите на молодёжь! А это ведь, между прочим, будущее наше! Покажет один другому новую фенечку – и всё без слов понятно…

– Тогда уж проще деньги с собой носить, – продолжали покусывать с подоконника. – Или кредитную карточку. Как ни крути, эквивалент вещей…

– Зря смеётесь! Истинная роль денег нами до сих пор не осознана! Деньги – не только синтез духовного и материального, это ещё и смысловая единица. Скажем, в ресторане, в магазине – да где угодно! Не надо никакого языка – достаточно купюры и жеста…

Огроменная бабуся в очках сидела и слушала всё это, малость прибалдев. Потом шевельнулась, заморгала, пришла в себя.

– Да-да… – сообразила. – Мир есть текст…

Тот, что в углу, уставился на неё в восторге и снова вскочил.

– И наконец! – взвизгнул он. – При всей своей гениальности, смартфона Свифт не предвидел! Сами подумайте! Зачем вещь, если есть изображение вещи? Уже сейчас мы вполне способны отказаться от бессмысленного сотрясения воздуха словесами…

– Бессмысленного? – опять уязвили с подоконника.

– Да! В большинстве случаев. И сейчас, кстати, именно такой случай… Я имею в виду эти ваши замечания, уважаемый Будильник. Привыкли там у себя на форумах троллить…

Будильник? Так вот он какой, Будильник! Если это, конечно, тот самый… Стал я к нему приглядываться. Дядечка как дядечка, с бородкой. Но языкастый… Всех сажает! С мамкой только моей справиться не может…

– Событие!.. – надрывается тот, из угла. – Событие, изложенное словесно, перестаёт соответствовать самому себе, даже если оно изложено в жанре протокола… А вещь не обманет!

И началось! Гвалт – как на митинге. Места мало, вот-вот залепят кому нечаянно. Одному, кстати, залепили. Удивился, ощупал физию и говорит растерянно:

– Это как-то даже… не дискурсивно…

Не услышали его – шумно было. Я-то думал, грядушечники хотя бы друг с другом мирно живут, а они вон чего…

– Господа будетляне! – вопит та тётенька, что поначалу вокруг бабуси увивалась. – Да прекратите же! Что вы тут устроили? Не уподобляйтесь прошкам!..

Мы с папкой сидим помалкиваем. Поставили перед нами чай и ликёр – другим-то не до того. Смотрю, на боку холодильника плакатик прилеплен:

«Будущее может занимать только опасных мечтателей; негодяй же довольствуется тем, что составляет насущную задачу дня!»

Ничего себе, думаю. Это кто ж такое сказанул? Присмотрелся, а там внизу в скобочках: «М. Е. Салтыков-Щедрин».

Тоже, наверное, грядушечник какой-нибудь.

А за папкой я так и не уследил. К чаю он, конечно, не прикоснулся, а ликёр почти весь выпил. Ну всё, думаю, пора вести домой, покуда никто не заметил… Не заметили. Даже на то, что мы уходим, внимания не обратили.

Свёл я папку по лестнице, вывел на улицу. Идёт – ноги под ним гуляют, а сам пальцем грозит тротуару.

– Так и запомни… – внушает. – Отец твой – мужчина с критическим складом ума…

Глава 6, в которой Прохор бессовестно врёт малышне, а пришедший в себя Мундыч рассказывает много чего интересного о машинах времени

– …а в будущее мы попали так. Может, видели: в скверике на окраине подбитая машина времени стоит на пьедестале?.. Ну и вот… Идём это мы с Петькой мимо, и Петька говорит: а что если её починить? Я говорю: как ты её починишь? Вся раскурочена, и три слоя краски на ней… А мы подожгём, говорит. Краска вся выгорит, а механизм весь останется…

– Ты ж говорил, что вы её и подбили, – робко напомнил кто-то из малышни.

– Подбили, – сурово подтвердил я. – Из хронотомёта. А у нас её потом сразу отобрали, покрасили – и на пьедестал… Ну и вот… Влезли мы с Петькой наверх, облили бензином, подожгли…

– А она всё равно покрашенная, – жалобно сказал тот же голосишко. – Мы там вчера с сестрой были, смотрели…

– По новой потом выкрасили, – отмахнулся я, а в следующий миг увидел Петьку.

Стоит, гад, прислонился плечом к щиту, слушает и ухмыляется. А над ним на стенде два слогана: «Грядушку проворонишь – свою честь уронишь!» и «Прошлое предать – негодяем стать!».

Всё-таки подкараулил он меня.

Один – один.

Отбились кое-как от ребятни, вышли за ворота.

– Слушай, – говорю сердито, а у самого щёки горят. – А сколько у нас вообще в городе этих машин времени? Ну, подбитых…

– Три.

– Откуда знаешь?

– Так на стенде же карта нарисована… Одну в скверике грохнули, другую – у «Плюсквамперфекта», а третья – тут рядом, возле салона красоты… Ну этого… «Остановись мгновенье»…

– Может, сходим пойдём?

Сходили. В общем-то, мы уже там бывали, и не раз – и с экскурсией, и просто так… Примерно то же самое, что и в сквере, только обломков поменьше и постамент не бетонный, а гранитной плиткой облицованный. А перед табличкой стоят дяденька и тётенька – приезжие, видать.

– Бож-же! – стонет она. – Масляной-то краской зачем? Ещё и зелёной!

– Чтоб никто починить не смог, – отвечает Петька. А морда у самого серьёзная-серьёзная.

Поглядел на него – чуть плюху не отвесил, честное слово!

– Ну вот видишь? – порывисто поворачивается она к мужу своему, или кто он ей там. – Умеют же люди славу героям воздать! Своим, местным… А почему у нас в Питере ни одной такой машины не поставили? Тоже ведь, наверное, подбивали…

– Ставить некуда, – буркнул он. – Все пьедесталы заняты.

– Так и у нас тут раньше Циолковский стоял, – не выдержал и вмешался я.

– Циолковского-то за что? – ужаснулся он.

– А чтоб в будущее не заглядывал! – огрызнулась она.

Тоже, наверное, разведутся скоро. Как мамка с папкой.

* * *

Взяли мы с Петькой в минимаркете полторашку (Мундыч к тому времени вроде уже как в себя пришёл, узнавать нас начал). Принесли, расспросили кое о чём. Он аж глаза вылупил.

– Вы что, – говорит, – вчера, что ли, родились? Да кто ж настоящую машину времени, хотя бы и подбитую, на пьедестал поставит? Настоящую машину, чтоб ты знал, который год в подвалах хроноразведки по винтикам разбирают – и всё без толку… А то, что на постаменте, – так, муляж. Местный скульптор соорудил.

– Один в один?

Усмехается Мундыч:

– Жди! Один в один! А секретность? Вообще ничего похожего… И всё равно воруют. То одну детальку с постамента сопрут, то другую…

– А как она вообще выглядит, машина времени? Если неполоманная…

– Да кто ж её знает! – сказал Мундыч. – Я ведь в полиции стажировался…

– Ну расскажи что-нибудь!

– Что рассказать?

– Н-ну вот… самое крупное твоё дело там какое было?

Неспешно выцедил стакан, утёр губы, начал:

– Крупное, говоришь? Было и крупное… Техника техникой, а я ведь тогда шустрее беспилотничков оказался… Иду, никого не трогаю…

– Ты ж говорил, там дороги электромагнитные…

– И чего?

– Так зачем идти? Можно же…

– Можно, – не дослушав, кивнул Мундыч. – Поэтому у них, у грядушек, с ногами всегда проблемы. Как у меня сейчас. А тогда я за собой следил. Пешком гулял… Иду, короче, и вдруг выскакивает мне навстречу какое-то чудо в перьях. То есть без перьев, конечно. Голое. И кричит…

– Кричит?

– В том-то и дело. Голый – ладно. Там треть народа телешом расхаживает. А этот ещё и кричит… Непорядок. Оскорбление чувств окружающих… Связался я с участком… Ты понял? Беспилотнички среагировать не успели, а я уже стукнул! И меры принял! Скрутил крикуна, а вскоре и наши подоспели. И что оказалось…

Мы с Петькой давно уже привыкли к тому, что после слов «и что оказалось…» следует долгая пауза. Но на этот раз Мундыч, клянусь, побил все свои рекорды: минуту пробку свинчивал, минуту завинчивал, мордень – загадочная, глаза – полуприкрыты.

– Про умные вещи – слышали?

– А как же! – говорю. – По телику всё время рекламируют. Умный пылесос, умная стиральная машина…

– Так по сравнению с ихними вещами, – многозначительно изрекает Мундыч, – наши вещи – дебилы клинические. Даже самые продвинутые. А у них – да, у них – и впрямь умные. Помните, я рассказывал про штаны с лоцманом? Вот что-то в этом роде… Или, допустим, выдали мне в участке робу. Смотрю, а она чуть ли не шестьдесят восьмого размера. Я её грядушкам показываю – дескать, что это вы мне такое даёте? А они по плечу похлопывают: надевай, мол, не тушуйся… Надел. Хожу вроде клоуна. Потом к обеду смотрю: а роба-то – ужалась! Сидит, как на меня шитая, и ещё в движениях помогает! Понял, что творят?

– Ух ты!

– Перчатки выдали нитяные. Я им пытаюсь втолковать, что мне без них удобнее… Зачем они вообще в участке? Чтобы отпечатков не оставить?.. А они – ни в какую! Надевай – и всё! Положено. Ну положено так положено. Надел. Сел за пульт. И ты не поверишь: пальчики сами по кнопкам забегали… Ни фига ни в чём не смыслю, а пальчики бегают. И не промахнулись ни разу!

– Классно…

– Так вот есть у них там в будущем такая одна проблемка – интеллектуальный диссонанс называется. Это когда шмотки оказываются умнее своего носителя.

– И чё?

– Ну так шмотки-то – они же друг с другом контачат! Обувь со штанами, штаны с пиджаком… А тут уж и до заговора недалеко! Бунт вещей, прикинь! Столковались, короче, и вытряхнули из себя того дурика… ну, которого я задержал… Вытряхнули – и пошли искать кого поумнее.

– Нашли? – обмирая от любопытства, спросил я.

– Ага! Нашли! – ощерился Мундыч. – Много ты там таких найдёшь! А тут ещё закономерность: чем грядушка слабоумнее, тем он одеться покруче норовит… – Выпил, подмигнул. – А прикид этот его взбунтовавшийся мы ещё месяц ловили…

– А чего там ловить? – опешил Петька. – Видно же: шмотки – а в них никого…

– Ну как это никого? – лукаво прищурился Мундыч. – Я ж тебе говорю: вещи – ум-ны-е! Заложника взяли…

– Ни фига с-се… – выдохнул Петька. – Это как?

– А так… Проникли в хату ночью, пока он голый спал, наделись на него – и вперёд. А он-то, бедолага, даже на помощь позвать не может – всё у них под контролем… Мало того! Они ему карьеру сделали – в главари мафии вывели! А чего? Одёжка – последнего поколения! Подумаешь там – мафию возглавить… Мы троих крёстных отцов задержали – троих! – пока сообразили, что люди тут вообще ни при чём… что это прикид шкодит…

Мы с Петькой сидим ошалелые, представить пытаемся. Потом Петька с запинкой говорит:

– А вот машины времени… тоже умные?

– Умнее всех! – чуть ли не с гордостью заверяет Мундыч. – Ты думаешь, почему до сих пор ни одну подбить не удалось?

Осёкся, да поздно. Смотрим на него во все глаза. Крякнул Мундыч, взгляд отвёл.

– А, ладно! – говорит. – Только, ребята, никому ни слова… Это я вам нечаянно служебную тайну выдал… Короче, так. Никто никого никогда не подбивал…

– А-а… что же тогда на этих… на пьедесталах?..

– Известно что! – хмуро объясняет Мундыч. – Дали заказ скульптору, съездил он на автомобильное кладбище, набрал обломков, перекурочил, покрасил… Ну и водрузил.

– Зачем?

– Ну вот! – всхохотнул Мундыч. – Зачем! А ещё староста класса! Чтобы хронопатриоты глядели и гордились…

Надо же! А я, главное, удивляюсь, почему это у машины времени – и вдруг фордовский бампер, только помятый сильно.

Глава 7, в которой Мундыча забирают на лечение, а Прохор с Петром навещают его в госпитале хроноразведки

А дня через два забрали нашего Мундыча. «Скорая помощь» приехала – и забрала. Будто бы в наркологию. Только, я думаю, никакая это была не «скорая помощь». Разболтался Мундыч, государственные тайны выдавать начал – вот и упрятали, чтоб язык не распускал.

– Как бы, – говорю, – они и до нас не добрались…

– А чего до нас добираться?

– Ну как… Начнут всех трясти, с кем он контачил, ну и вот…

Задумался Петька.

– Слышь, – говорит, – а вдруг это не наши его? Вдруг грядушки?

Сказал – будто лягушку за шиворот запустил.

– А что?.. – придушенно сипит Петька, а сам глаза таращит. – Чего он там про нас рассекретил? Вот про них он рассекретил – это да! И про беспилотничков, и про дороги электромагнитные… и что дебилы они там все поголовно…

– Так он же не только нам с тобой! Он, как вернулся, обо всём в хроноразведку доложил…

– Ну вот за это его и…

– Почему не сразу?

– Ну… – замялся Петька. – Выжидали…

– Так «скорая помощь» же… – бормочу.

– А то у грядушек в «скорой помощи» своих людей нету! Все завербованные… Пригнали машину времени, подвезли на «скорой» – и туда!

Совсем зябко стало. Потом сообразил, говорю:

– Ты чё? Сейчас бы знаешь какой переполох был! В хроноразведке… Ты чё! Бывшего сотрудника грядушки украли! Всех бы свидетелей трясли – и нас тоже…

– Да о нём уже забыли все! – убеждает Петька. – Кому он нужен? Подумаешь, отставник, пенсионер… Только мы одни к нему и ходили! А грядушки – они ж мстительные, сам знаешь…

Поговорили так, поговорили и решили всё это дело проверить. Вдруг он и вправду ни в какой не в больнице, а исчез бесследно!

Пришли навестить, банку пива под мандарины заныкали, а нам в приёмном покое говорят: нету его – был, но перевели в госпиталь. Значит, не грядушки, значит, всё-таки наши его упекли… Поехали в госпиталь, а там сидит этакая тётя Стёпа в белом халате и никого не пускает. Вернее, пускает, но только своих.

Сели на лавочку, съели по мандарину. А вокруг чистота, порядок, аж не по себе становится: кустики пострижены, дорожки выметены, вдоль бордюра – плакатики, вроде как в уголке гражданской хронообороны. На том, что напротив нашей скамейки, грядушечник спящим притворяется. И надпись крупными буквами: «Не всяк спит, кто храпит».

Ну понятно – госпиталь хроноразведки!

И тут подсаживается к нам на лавочку улыбчивый такой кругленький в больничной пижаме – и ласково на нас смотрит. Румяный. Седенький. На колобка похож. Мы уже хотели на всякий случай удрать, а он вдруг интересуется:

– Феликсовича навестить пришли?

Растерялись, кивнули.

– Ты – Пётр Безотечества? – спрашивает.

– Да… – отвечает мой дружок, слегка перетрусив.

Обычно ж как? Раз Петром назвали, а не Петей, значит опять из школы исключать собираются.

А улыбчивый этот – весь в щёчках и ямочках – поворачивается ко мне:

– А ты, стало быть, Прохор… староста класса… Что ж, молодцы, ребята, молодцы! Хорошая смена растёт! Я уж, честно признаться, думал, Феликсович опять мёртвых душ в отчёт насовал – чертей хотел ему выписать… А вы, оказывается, и впрямь в природе существуете… Он мне вас как ценных работников охарактеризовал. В частности, тебя, Прохор…

– Меня?!

– Ценный, говорит, кадр, – подтвердил он. – Неделю назад внедрён по заданию в тайную ложу грядушечников…

– Это мы с папкой в гости ходили… – пролепетал я.

– Папка? – обрадовался улыбчивый, даже ладошки потёр. – Папка – это здорово, папка – это прикрытие…

Петька вмиг обиделся, наежинился. Ну понятно: вся слава мне, а ему – хрон сушёный…

– Что же касается Петра Безотечества, – видя это, говорит колобок, причём таким голосом, будто правительственную награду вручает, – то в отчёте он особо отмечен как перспективный агент влияния…

Теперь уже и Петька просиял.

– О! И гостинцы принесли… Давай передам! – Взял у нас пакет, заглянул, нахмурился. – А что ж пиво не догадались в бутылочку от чего-нибудь безалкогольного перелить? Тоже мне юные опера! Учить вас ещё и учить… Значит так, друзья! Феликсович пока прикован к постели, связь с ним держать будете через меня. Спросите в приёмном покое Герундия Петровича, позовут – выйду.

– А что с Мун… то есть с-с… с Феликсовичем? – спрашиваем робко.

– Так, – говорит, – профилактика…

Встал и пошёл. Я ему вслед гляжу и думаю: ничего себе! Значит, я Мундыча в свой отчёт вставляю, а он меня – в свой?

А плакатик, что напротив нашей скамейки, так в глаза и лезет. «Не всяк спит, кто храпит!» Да уж…

– Это он нас завербовал, что ли, получается?

– А чего нас вербовать? Мы и так хронопатриоты!

– Слушай, а ведь этот нас операми назвал…

– Юными…

– А какие ж мы ещё?

Встали, гордые, и подались на выход.

– А вдруг нам задание дадут, а? Настоящее!

– Какое настоящее?

– Ну… к грядушкам забросят…

Замолчали. Представили. Аж дух захватило.

– Да нет… – говорю. – Мы ж ещё в школе учимся…

– Ну! Вот в ихнюю школу и внедрят! Вроде как «Гостья из будущего», только наоборот…

А что, думаю, запросто! Подумаешь, одиннадцать смайликов выучить! Главное, язык за зубами держать и чтобы ни одного слова по-нашему. Ну скажешь разок: «бибибля»… или там «чухчухнах» – и всё… Зато кайф какой: по электромагнитной дороге на заднице, как с ледяной горки… Даже рулить не надо – шоссе за тебя всё само разрулит…

Потом смотрю, а Петька идёт и лоб морщит.

– Слушай, – говорит, – а что такое агент влияния?

– Фиг его знает, – отвечаю. – Ты вон в Мундыча пиво вливал всю дорогу… ну и вот… Агент влияния.

– Да иди ты! – вскинулся Петька, но вдруг обмер и уставился на плакат – крайний, тот, что перед самыми воротами.

Смотрю, а на плакате нарисована машина времени. Настоящая. Не подбитая. Вроде часового механизма, в который кресло и рычаги засобачили. Вот она, значит, какая… А может, и не такая. Может, её для секретности нарочно по-другому нарисовали… С двух сторон на эту самую машину со зловещим видом облокотились двое грядушек. На одном написано «Уэллс», на другом – «Макаревич». Наверное, они её и придумали, потому что на плакате ещё подпись была: «Сон разума рождает чудовищ. Франсиско Хосе де Гойя».

Не знаю, кто такой, но сразу видно, что наш человек.

* * *

Во дворе было всё по-прежнему. Ничего не изменилось: те же три карапуза в песочнице, те же две бабушки на скамеечке.

– И лезут, и лезут!.. – возмущается одна. – Никакой бдительности не хватит!

– А слышали, Марья Гавриловна? – подхватывает другая. – По телевизору передали: ещё один задержан… Глухонемым прикидывался…

Та поджала губы.

– Ну, тут тоже осторожность нужна, – предупредила она. – Вдруг правда глухонемой?

– Так его же глухонемые и разоблачили – акцент выдал!..

Поздоровался, нырнул в подъезд.

Дома тоже всё как обычно: мамка – за монитором, в кухне чайник со свистком надрывается – чисто полицейский. Сходил выключил, вернулся в комнату, заглянул через плечо. Опять небось с Будильником тёрки трёт? Нет, на этот раз не с Будильником – с каким-то Элоем-Морлоком…

Прошка. Да у Вас вон браки с бытовой техникой разрешены! Уму непостижимо: променять женщину на электронную швабру!

Элой-Морлок. Смотря что за женщина и что за швабра! Сейчас, я Вам доложу, такие швабры пошли продвинутые…

Плюхнулся на диван, планшет мамкин включать не стал – не до планшета. Подумаешь, «Смергр-2»! Тут, глядишь, скоро самого к грядушкам внедрят… Интересно, в одну мы школу с Петькой попадём или в разные? Хорошо, если в одну… Хотя нет, в одну – не получится. Если в одну, мы там в два счёта себя выдадим: болтать друг с другом начнём, драку затеем…

Опаньки! А имя? Имя-то мне тогда сменить придётся… В будущем – и вдруг Прошка! Дразнить начнут… опять драка…

А ведь у них, наверное, у хроноразведчиков, какое-нибудь тайное совещание в госпитале – потому их туда сразу всех и отгрузили. А что? Конспирация на высшем уровне… Ишь к койке он прикован! А сам наверняка начальству о нас докладывает…

Узнать бы: этот кругленький седенький… колобок этот… он только над Мундычем начальник или вообще надо всеми ими? Вот бы надо всеми…

Стоп! А как же они нас туда внедрять будут? Оттепель хронополитическая кончилась, а своих машин времени у нас нету… До сих пор в подвалах хроноразведки по винтикам разбирают – и без толку… Да нет, что это я? Ни одной же не подбили пока…

Глава 8, в которой Прохор и Пётр узнают государственную тайну, причём настолько страшную, что клянутся хранить молчание, пока будущее не наступит

Подошли мы с Петькой к реабилитационному корпусу – и задумался я вдруг: почему реабилитационный? От чего реабилитируют? Ну побывал Мундыч в будущем, вернулся со сдвинутой крышей – так это когда было? Или их каждый год на повторное обследование укладывают? Ладно, думаю, у тёти Стёпы в приёмном покое спрошу. Хотя из неё ведь слова не вытянешь…

Но вместо тёти Стёпы сидела там совсем другая тётенька в белом халате – одна-одинёшенька. Мы ещё не спросили её ни о чём, а она уже затараторила:

– На процедуре ваш Ерундий… Ишь повадились! Тоже мне шпионы нашлись! Щаз всё бросят и отправят вас к грядушкам! Ишь губёнки раскатали! По физиям ведь вижу!

Вот это, думаем, ничего себе! Откуда знает, если мы её раньше не встречали? Может, по словесным портретам угадала?

А она знай себе тарахтит:

– Главврач уже сердиться начинает! Весь лечебный процесс, говорит, псу под хвост! Какой это корпус? В школе вас читать учат? Ре-а-били-тации! Так почему же вы пациентам реабилитироваться мешаете?

– Как это мы мешаем? – ощетинился Петька.

– А так! Вышли они в отставку, болезные наши, а куда себя приткнуть – не знают. Вот и норовят по привычке того завербовать, этого разоблачить… Другому-то ничему не обучены! А мы их из такого состояния потихоньку выводим, в нормальную жизнь возвращаем. Так что давайте, давайте отсюда, пока врач не заметил…

Вышли наружу, не знаем, что и сказать. Вот это мы, получается, пролетели… Думали, хроноразведка, а тут, оказывается, дедушек от глюков лечат.

– Понял! – глухо говорит Петька. – Всё понял! Это они для конспирации…

Посмотрели мы друг на друга, прикинули. Может, и для конспирации. Главное-то – что? Главное – врага с толку сбить. Пусть думает, будто чокнутые все тут, безвредные…

И вдруг слышим – вроде суматоха прошла по этажам: зашумели, забегали. Выскакивают из дверей корпуса четыре санитара с вылупленными глазами – и бегом в разные стороны. Один жалобно кричит:

– Да никуда он с территории не денется!..

И нырь в заросли!

– Слышь, – говорю, – Петьк! Вроде сбежал кто-то у них… Удирать надо! А то ещё загребут вместо него…

– Думаешь, мы на больных похожи?

– На свидетелей мы похожи!

Перепрыгнули через кусты, ушли в зелёнку. Перебежками от дерева к дереву добрались до изнанки какого-то плаката, присели, прислушались. А вокруг беготня, сучья хрустят, листва шуршит, санитары перекликаются.

– Знаешь, что… – зловеще сипит Петька мне в ухо. – Никакой это не госпиталь. Это тюрьма такая засекреченная. Здесь захваченных грядушек держат. А один взял и сбежал…

– Ага! – говорю. – Грядушек! Мундыч, по-твоему, грядушка? Герундий – грядушка?

– Мундыча сюда для опознания привезли, – упирается Петька. – Шпиона ихнего опознать. Он же после стажировки своей всех грядушек в лицо знает. А Герундий тут за старшего, точно говорю!

Кто-то пробухал ножищами по аллее, остановился напротив плаката, за которым мы прятались, а в следующий миг из-за кромки щита выглянуло беспощадное рыло огромного санитара.

– В пижаме не видели? – отрывисто спросил он. – Тощий такой, потасканный…

Мы с Петькой съёжились, помотали головой, и сгинул санитар, не тронул.

– Давай к воротам пробираться, – предложил я.

Отлепились мы от щита, начали пробираться к воротам. Почти уже миновали густую плакучую иву с листьями до земли, как вдруг из её нутра послышался сдавленный шёпот:

– Прошка…

Чуть не подпрыгнули, обернулись. Ивовые плети раздвинулись, и увидели мы нашего Мундыча, тощего, потасканного и в пижаме. А глаза – как у маньяка.

– Тише… – шикнул он, видя, что мы уже открыли рты для приветствия. – Пиво с собой?

Петька судорожно сунул руку в сумку и достал металлическую банку.

– Вскрой… – хрипло выдохнул Мундыч.

Сам бы он, пожалуй, не смог – руки тряслись. Припал к банке и не отрывался, пока не осушил. Уронил опустевшую ёмкость, перевёл дух.

– Раньше чего не приходили?

– Как не приходили? Приходили! И пиво приносили…

– Кому отдали?

– Герундию Петровичу…

– Нашли кому!

– А он что, не передал?

– Садюги! – вместо ответа не то пожаловался, не то похвастался беглый Мундыч. – К койке привязали, прикинь! Вот манеру взяли: чуть накроет – к койке привязывать… Слышь, я от них чуть с койкой не ушёл…

Вон, значит, что… Значит, всё-таки его здесь от запоя лечили… Шума вокруг стало поменьше, беготня и крики сместились в сторону ворот.

– Вот возьму сейчас и выдам! – пригрозил невменяемый Мундыч.

– Что выдашь? – не понял я.

– Всё выдам!

– Кому?

– Вам!

Мы с Петькой переглянулись. Боязно стало. А ну как вправду такое разгласит, что нас после этого тоже под врачебный надзор упрячут!

Поблизости затрещали кусты – и опытный ветеран хроноразведки снова нырнул в листву. Выждал, пока запоздалый преследователь убежит подальше, высунулся, поманил подойти вплотную.

– Значит так… – лихорадочно зашептал он. – Никакой оттепели не было, и никто меня в будущее не отправлял…

Честно говоря, остались мы с Петькой разочарованы: ждали чего пострашнее.

– А как же… ты же сам рассказывал…

– Это я вам дезинформацию гнал…

– Зачем?

– По долгу службы.

– Всё сам придумал?!

– Ну да, сам! У нас там отдел специальный сидит, будущее сочиняет…

– То есть ты грядушек и не видел даже… – разочарованно тянет Петька.

– Да их никто никогда не видел…

А вот после таких слов мы и впрямь одурели малость.

– Как это никто?! Да я сам по телевизору…

– То-то и оно что по телевизору, – презрительно скривясь, говорит Мундыч. – На то он и телевизор…

– Нет, погоди! Но машины-то времени…

– Нет никаких машин времени. Нет, не было и не будет! Пропаганда одна…

– Чья?!

– Наша! Чтобы народ от рук не отбивался! Знаешь, как Наполеон говорил? «Кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую!» Вот и мы тоже… Кто не хочет сидеть в родной тюрьме, будет сидеть во вражеской! Кто не хочет, чтобы его расстреляли свои, будет расстрелян оккупантами!..

– Нет, но… придумывать-то зачем? За границей вон настоящих врагов полно!

– Так в том-то и штука! С настоящим врагом хлопот не оберёшься! А с придуманным как хочешь, так и воюй…

– А как же… если нет грядушек… почему тогда заводы остановлены?

– Нормальная коррупция… сами остановились… Надо ж это было как-то оправдать! Ну и вот…

У меня чуть крыша не съехала. Еле на место вернул.

– Слышь! – говорю. – Мундыч! Ну ладно. Грядушек придумали. Но грядушечники-то есть?

– А как же! – говорит. – Чего-чего, а уж этого добра у нас…

– Откуда ж они тогда взялись?!

– Из воздуха! Сам, что ли, не знаешь, откуда пятая колонна берётся? У тебя вон у самого папка грядушечник… Оттуда и взялись!

Снова зашуршало, захрустело – и Мундыч поспешно подался в своё лиственное укрытие. Однако было поздно.

– Вот он! – раздался вопль. – Держи его!

На поляну ворвались трое в белых халатах и кинулись к иве. Беглец выскочил, метнулся прочь, но куда там! Два санитара мигом перехватили и, обездвижив, повлекли в сторону реабилитационного корпуса. Третий повернулся к нам.

– Говорил о чём-нибудь? – с подозрением спросил он.

– Н-нет… – испуганно отозвался Петька. – Так, бред какой-то нёс… Пиво отобрал…

Тот наклонился и поднял с травы пустую банку из-под пива. Почему-то вид её убедил санитара в нашей искренности. Сокрушённо качнул головой и с банкой в руках двинулся вслед за ушедшими.

Не чуя под собой ног, мы достигли ворот и покинули территорию госпиталя. Долго молчали. Вот это да! Вот это он нам выдал… Да такого даже самый злобный вражина придумать бы не смог… Нельзя никому такое придумывать! Если всё будущее сочинили в каком-то там специальном отделе, это не только прошкам – это и грядушечникам хана! За что бороться? От кого моральные ценности защищать? Тоже мне ценности, если их даже защищать не от кого!

– Давай поклянёмся, – предложил я наконец. – Что никому не скажем.

– Чего не скажем?

– Ничего не скажем.

– Давай!

– А на чём?

Петька порылся в кармане и достал какую-то коническую шестерёнку, покрытую зелёной масляной краской. С наплывами.

– Это что?

– Да от машины времени деталька… в прошлый раз с пьедестала спёр…

Я поглядел на него с уважением, а на шестерёнку, пожалуй, что и с завистью. На ней и поклялись.

– Клянёмся… – озабоченно начал Петька. – Ты повторяй давай…

– Клянёмся… – глуховато отозвался я.

– …никому ни слова…

– …никому ни слова…

– …на все времена…

– …пока не вырастем! – вставил я.

Петька не понял.

– Почему? – туповато спросил он.

– Н-ну… вырастем, а там уже и будущее придёт…

Январь – май 2015, Волгоград – Бакалда

Истец всему

Рассказы

Саранча

Саранча летит железная, звеня.

Семь патронов в барабане у меня.

Мария Галина

Господи, есть же на свете счастливцы, которые от боли теряют сознание! Я не из их числа. Каждый раз одна-единственная мысль – застрелиться. И застрелился бы, ей-богу, застрелился, но, во-первых, из охотничьего ружья поди застрелись: руки коротки, а спустить курок большим пальцем ноги – разуться надо сперва! Во-вторых, чем стреляться-то, если оба ствола уже разряжены дуплетом в эту летающую мерзость? А в-третьих, перестаёшь от боли понимать, где у тебя рука, где нога… Хорошо бы ещё и оглохнуть, чтобы не слышать собственный мерзкий визг.

Лет пять назад, когда нас ещё не угораздило стать горячей точкой, загремел я в больницу с сотрясением мозга, и кололи мне там какую-то дрянь – магнезию, кажется. Вот что-то слегка похожее. Словно выжигают тебя изнутри: кости ломит, вены вздуваются – того и гляди лопнут. Однако по сравнению с тем, как жалят эти твари… Колите магнезию!

Гуманность. Хороша гуманность! Чем такое нелетальное оружие, лучше бы уж сразу убивали…

Как я ненавидел правительственные войска! Фашисты, мародёры, дальнобойной артиллерией весь квартал развалили, но хотя бы в перестрелку вступать не боялись. Они садят в нас, мы в них – всё по-честному. А американцы – уроды! Натравили механическую погань, сами не показываются – сидят себе по каким-нибудь центрам управления… Но, с другой стороны, они ж не наобум в чужую драку влезли – пригласили…

Зато я знаю теперь, что такое рай. Это когда нет боли.

А коли так, то я, считайте, второй день обитаю в раю.

* * *

Рай невелик – тесный полуподвальчик с кирпичными голыми стенами и зарешёченным оконцем под потолком. Внутренняя дверь не запирается – проушины вывернуты вместе с навесным замочком (сам, кстати, и выворачивал с помощью арматурины). Тем не менее каземат мой, смею надеяться, неприступен. Чтобы в этом убедиться, достаточно открыть дверь и выглянуть наружу.

В полумраке (поскольку зарешёченное оконце за спиной – единственный источник света) обозначится короткий поперечный коридорчик. Четыре шага вправо, четыре шага влево. В правом тупичке – пять бетонных ступенек. Поднявшись по ним, упрёшься в тронутую ржавчиной плиту на чудовищных петлях и, ощупав железную задвижку, ещё раз убедишься, что снаружи такое без бронебойного снаряда не взломать. Моё счастье, что пару дней назад страшилище это было распахнуто настежь.

В левом тупичке дверь похлипче, но окована жестью и тоже заперта наглухо. По всей видимости, ведёт она в бывший продуктовый магазинчик, куда, полагаю, лучше не соваться: витрины, скорее всего, выбиты. Есть и третья дверь, узкая, фанерная, и располагается за ней, вы не поверите, туалет с настоящим действующим унитазом. Бачок, правда, не работает, зато из стены торчит кран, откуда можно набрать воды в пластиковое ведёрко. Ни на что иное, как на смыв, она не годится. Уж не знаю, чем траванули, но – горькая, сволочь! Как хина. Как полынь.

Да и на здоровье! Всё равно пить её я больше не стану – одного глотка хватило. Вернёмся-ка лучше в райское моё гнёздышко с кирпичными белёными стенами и зарешёченной амбразурой под потолком. В левом дальнем углу, обратите внимание, восемь картонных коробок, и в каждой по двадцать банок зелёного горошка. Нет, вру, в одной уже не двадцать, а тринадцать. Но суть не в этом. Суть в том, что мутноватая шершавая жидкость из банок вполне пригодна для питья. А сам горошек – для еды. Когда кончится вся эта заваруха (ну ведь кончится же она когда-нибудь!), долго, ох долго не смогу я смотреть на бобовые консервы. А было время – любил…

Кирпич вокруг оконца со вчерашнего дня выщерблен картечью – после того как я пальнул с перепугу в прекрасное женское лицо, припавшее извне к решётке.

* * *

Арсенал мой по нашим временам скромен: тульская двустволка да опустошённый на треть патронташ. Нет, можно, конечно, рискнуть – сделать вылазку, попробовать разжиться чем-нибудь посолиднее (брошенного оружия, как я понимаю, снаружи хватает), но, во-первых, наверняка жиганут, а во-вторых, какой смысл! Ну раздобудешь тарахтелку – и что с ней делать? Даже если короткими очередями, гарантированно промажешь – вёрткие, суки! Моргнуть не успеешь – голливудская улыбочка уже рядом. Приходится шарашить навскидку, почти в упор. А значит, лучше залпа крупной дробью ничего не придумаешь. Хотя какая разница! По-моему, ни одного дрона мне так подбить и не удалось. Броня у них, что ли…

Главное неудобство – длинные стволы. И нет инструментов, чтобы соорудить из тулки обрез. Да если бы даже и были! Навыки иметь надо, иначе и пробовать не стоит. Ну сделаешь напильником насечку, ну пальнёшь в ведро с водой… А не дай бог, разорвёт? Останешься ни с чем, искалечишься вдобавок…

Никогда не понимал людей, влюблённых в оружие. Хотя, говорят, для мужчины такая страсть вполне естественна. Стало быть, я извращенец. Ничего себе романтика – держишь в руках человечью смерть, да и не одну! И при таких-то вот убеждениях сижу теперь в кирпичном полуподвальчике, готовый в любой момент спустить курки…

А ведь уклонялся как мог: не дожидаясь призыва, в санитары пошёл добровольцем, лишь бы ни в кого не стрелять. Хорошо ещё жену с дочерью успел переправить через границу, а знай я всё наперёд – сам бы за ними подался. Вроде добрались благополучно, сейчас в Саратове у родни… Как будто год назад их проводил, а на самом-то деле и месяца не прошло!

Впрочем, месяц нынче идёт за год. Вовремя, вовремя я их сплавил. Самые тут у нас страхи начались, чистый апокалипсис: земля тряслась, солнце в дыму, луна – мутно-красная… А ночные бомбардировки! Начальство по бункерам пряталось, кто попроще – по щелям да подвалам…

Потом, правда, на время всё приутихло, а там опять по новой. Шандарахнули «градом», от взрывов целый холм в реку ополз, наводнение было, автобусы по улицам плыли…

И всё равно они с нами не сладили, раз американцев пришлось на помощь звать!

Вроде бы решётка в оконце достаточно прочная и частая, никакой дрон сквозь неё не протиснется, но если хоть одна летучая дрянь с личиком Мэрилин Монро (вот ведь додумались, янки хреновы!) ещё раз попробует заглянуть ко мне с улицы – гадом буду! – садану опять из обоих стволов, причём с огромным наслаждением!

* * *

Выпустили их на нас, сам видел, на рассвете. Чиркнуло по небу что-то наподобие метеора, а взрыва не было, один только дым заклубился. Я уж подумал: всё, братва! Химическое оружие применили… Ни черта подобного! Дым рассеялся – и налетела на нас эта погань. Сколько раз меня в тот день уязвило, даже и не скажу. Раз восемь, наверное… Восемь раз умирал и воскресал.

Собственно, дроны, по сути своей, летающие шокеры. Издали не бьют. И на том спасибо – иначе бы меня и подвальчик не выручил: стекло-то в окошке выбито, одна решётка осталась…

Да уж, помню, выдался денёк! Но что до сих пор непонятно: как они, поганки, нас от своих отличают? Не по обмундированию же! Я, например, когда первый раз тяпнули, был в камуфле и без погон, только медицинские эмблемки в петлицах да повязка с красным крестом на рукаве. Повязку потом сорвал, эмблемки – тоже. Без разницы, всё равно чкалят! Наверное, выдали они там у себя каждому охранный радиомаячок, а больше мне что-то ничего в голову не приходит…

А Россия нас, по-моему, опять слила. Обещали ведь выручить, если что. Ну и где она, эта их выручка?

* * *

Как я не жахнул сгоряча дуплетом – ума не приложу. Не было счастья – несчастье помогло: полуподвальчик тесный, ружьё неуклюжее, да и сам я далеко не спецназовец. Словом, пока вскидывал двустволку, сообразил, что женское лицо, возникшее по ту сторону решётки, явно не принадлежит прекрасной Мэрилин и не короновано золотым венцом с зубчиками. Кроме того, та, снаружи, ухватилась одной рукой за железный прут. Рукой! Вот чего у дронов отродясь не было, так это рук.

– Во двор беги! – опомнившись, заорал я. – Там дверь! Открою!

Лицо исчезло, я же бросился в коридорчик, споткнулся о бетонную ступеньку, чуть в броню лбом не впечатался, сдвинул со скрежетом тяжёлый засов. Судя по всему, опоздал: за дверью послышалась заполошно долгая автоматная очередь, потом полоснул женский визг. И оборвался.

Всё-таки с сообразительностью дела у меня по-прежнему обстоят из рук вон плохо. Ясно же: раз открыла огонь – значит атаковали, раз завопила – значит жиганули, раз замолчала – значит отключилась. Ну так выжди пару минут, пока дрон свалит подальше! Нет, растворил дверь настежь! А если самого жиганут? А если эта тварь влетит в укрытие? Куда тогда?

Но уж больно меня взбесило, что они, сволочи, оказывается, и женщин жалят! Хотя, если вдуматься, какая им разница: мужчина, женщина…

Слава богу, обошлось. В воздухе, кроме ворон, никого. Дворик пуст, а в десятке шагов от меня неподвижно скорчилось облачённое в камуфлу тело. Оставил ружьё у порога, кинулся к лежащей. Тётенька лет сорока и весит прилично. Ну да не привыкать – сколько я их потаскал за последний месяц, тел! И на носилках, и на закорках… Любопытно, но коротенький свой автомат, в просторечии именуемый «сучкой», она, даже лишившись чувств, не выпустила. Да и потом, в подвальчике, еле руку ей разжал.

* * *

Застонала, сморщилась. Приподнял под мышки, прислонил спиной к белёной кирпичной стенке, вскрыл банку с горошком, перелил жидкость в другую, пустую банку. Выпила залпом.

– Ещё… – хрипло потребовала она.

Вскрыл другую. Ахнула залпом и эту.

– Спасибо… – уставила на меня мутные от страдания глаза, вернула жестянку. – С утра ничего не пила… – виновато выдохнула она. – Вода везде горькая… пить невозможно… А минералка в бутылке кончилась… утром ещё…

Тут глаза её прояснились. Оглянулась со страхом.

– Вот, – сказал я, подавая ей «сучку».

Вцепилась, выхватила из рук, принялась судорожно перезаряжать. Кое-как открепила опустошённый магазин, полезла в кармашек так называемого армейского лифчика, но тут дело застопорилось. В отличие от настоящих лифчиков брезентовое хранилище боеприпасов не предназначено для ношения на груди восьмого размера. Магазин тыкался в плечо и упорно не желал извлекаться. Стало быть, гостья моя тоже из гражданских, к оружию привычки нет.

Похожее на валун лицо, тяжеловатый подбородок, широкий лоб, встрёпанные волосы до плеч. В прошлом – мелированные.

Перезарядила наконец.

– Да вы не бойтесь, – ободрил я. – Сюда они не пролезут. К решётке только подходить не надо – из окна могут достать…

Опасливо оглядела убогое моё укрытие:

– Давно вы здесь?

– Второй день.

Обессиленно уронила плечи:

– Боже… Как больно…

– Ну всё, всё… – заверил я. – От окна только подальше…

В следующий миг зрачки незнакомки расширились и она сделала попытку вскинуть ствол. Я оглянулся. За оконной решёткой сидел и бесцеремонно разглядывал нас уличный котяра с мордой вышедшего в тираж боксёра-профессионала: нос проломлен, верхняя губа насмешливо вздёрнута. Уши, естественно, рваные. Налюбовавшись, неспешно встал, пометил с особым цинизмом левую боковину окна – и сгинул. Снизошёл на асфальт.

– Вот кому всё пофиг… – позавидовал я. – Кошек-то, наверное, не трогают…

– Не трогают… – сдавленно подтвердила она. – Ни кошек, ни собак, ни ворон… Только нас…

И разрыдалась. Пришлось вскрыть ещё одну банку. Этак она в два счёта все мои запасы выглохтит.

– Подлюки… – всхлипывала она. – Какие подлюки… Тамара…

– Как? – не понял я.

– Меня зовут Тамара… – не разжимая зубов, пояснила она.

– А отчество?

Всхлипы смолкли. Слёз как не было. Гостья ожгла меня изумлённо-злобным взглядом:

– Я так плохо выгляжу?

Честно говоря, выглядела она и впрямь неважно. Да и как иначе! День, а то и два прятаться по развалинам от дронов! Рваный пропылившийся комбинезон, по лицу размазаны то ли остатки косметики, то ли просто грязь. Да и само лицо… Говорят, женщины лучше нас переносят боль, но что толку: каким бы ты терпеливым ни был, ужалят пару раз – и нет тебя. Ни ума, ни памяти. Вмиг вытравлено всё, кроме ненависти и страха. Сам вон второй день сижу в подвале, а дрожь не проходит.

Так что на комплименты меня не хватило.

– Анатолий, – неловко представился я.

Настолько, видимо, неловко, что Тамару накрыло опять.

– Бандиты, бандиты… – взахлёб заговорила она, и, должен сказать, я вполне разделял её чувства. – Представляешь, им каждому чип вживили – вот дроны их и не трогают…

– Точно не трогают?

– Сама слышала!

Интересно, от кого?

– Чип… – усомнился я. – Н-ну, это вряд ли… Чип вживить! Это ж целая операция, наверно… Так, маячок какой-нибудь на шею повесят – и всё…

– Да хоть бы и маячок!.. – бросила она. – А Америка-то какой тварью оказалась, а?..

Я хмыкнул. Оказалась! Надо же: оказалась… Кто б мог подумать! Вот ведь неожиданность…

– Грозила-то, грозила!.. – навзрыд продолжала гостья. – А до дела дошло – нет её!.. Какую-то Рашку сраную испугалась…

– Кого? – не смикитил я поначалу.

Через миг сообразил.

– Погоди… – с угрозой прервал я Тамару. – А ты за кого вообще?..

* * *

Идиот! Идиотом был – идиотом остался. С искажённым лицом и обезумевшими глазами спасённая мною гостья медленно поднималась с бетонного пола, и в руках у неё была только что перезаряженная «сучка». Держала она её неумело, но меня это не утешало ничуть, поскольку верная моя двустволка стояла в углу и сделать хотя бы шаг в ту сторону означало, скорее всего, расстаться с жизнью.

– Гад… – страшным шёпотом выговорила Тамара. – Сепаратист…

Я попятился. Даже если в тесном замкнутом помещении её саму побьёт рикошетами, легче мне от этого не станет. С двух метров не промахнёшься.

– Ишь прикинулся… – зловеще продолжала она. – А ну-ка чип сюда… Быстро!

– Какой чип?..

Губы не слушались. Кого же я, дурак, впустил в своё убежище? Уж лучше бы дрону дверь открыл!

– Маячок! Что у тебя там на шее висит?

– Да крестик это! Православный крест! Вот, смотри…

– Медленно снял и положил на пол!.. – приказала она.

Лопатки упёрлись в кирпичную стену. Дальше пятиться было некуда. Я взялся обеими руками за тонкую цепочку, собираясь медленно её снять и положить на пол, когда меня жиганули сквозь решётку. В аккурат между затылком и шеей.

Бились когда-нибудь в агонии? Нет? Ну, стало быть, ничего не поймёте…

Меня выжигало изнутри, крошились кости и косточки, вены лопались. Я катался по полу, а барабанные перепонки сверлил мой собственный мерзкий визг. И одна-единственная мысль: да нажми же на спуск, дура! Больно же!..

* * *

Удивительно, но на этот раз повезло: пусть не сразу, но сознание я всё-таки потерял. Говорю с полной уверенностью, поскольку очнулся оттого, что в лицо мне плеснули водой. Облизнулся, закашлялся. Губы, язык, носоглотку опалило невыносимой горечью. Надо полагать, Тамара набрала воды из-под крана. А больше, кстати, неоткуда…

Зрение возвращалось. Я уже различал её чумазое заплаканное лицо, очертаниями похожее на валун. Она стояла надо мной на коленях и трясла за щёки.

– Господи… – причитала она. – Ну нельзя же так шутить… Я же тебя взаправду за сепаратиста приняла… Я же тебя могла…

Автомат валялся в шаге от нас. Вот пусть там и валяется. Не то что протянуть руку – пальцем шевельнуть не было сил. Боль уходила, и я наслаждался этим восхитительным чувством.

– Какие… шутки?.. – выдохнул я, глупый и счастливый. – Я и есть… сепаратист… санитар…

На враньё тоже сил не оставалось.

Гостья скривилась в недоверчивой улыбке, отёрла мокрый от слёз подбородок.

– Ну да, сепаратист… Сепаратистов не жалят…

– Ещё как!.. Дроны-то – американские…

– Это русские дроны! – возразила она, и лицо её вновь стало тревожным и растерянным.

Я сделал над собой усилие – и сел. Переждал нахлынувшую слабость. Боже, как хорошо…

– Ага… – сипло сказал я. – Русские… С личиком Мэрилин Монро! Да русские бы там скорее Спаса Нерукотворного изобразили…

– А вдруг это Богородица?

– Распокрытая? Ты что, с ума сошла?..

– Но меня же… тоже ужалили… – беспомощно произнесла она.

Уставились друг на друга.

– Ты лучше, знаешь что… Ты это… банку вскрой…

Поднялась, достала банку, вскрыла. Сделал пару-тройку глотков, поперхнулся горошиной, закашлялся. Тамара взглянула вдруг на меня с прежним подозрением и, ухватив за цевьё беспечно брошенную «сучку», отложила подальше. На всякий случай.

* * *

Пришла ночь – опасная, тихая. Настолько опасная и тихая, что я бы предпочёл артобстрел. Кстати, с тех пор как прекратились бомбардировки, воздух снова отстоялся, сделался прозрачен – в зарешёченное оконце светили редкие крупные звёзды. Такое впечатление, будто их стало меньше как минимум на треть. Не иначе посбивали.

Изредка снаружи приходил звук, подобный отдалённому топоту многих ног. Или копыт. Должно быть, дроны.

– Слушай, Толик… – позвала из темноты Тамара (на ночлег она расположилась в противоположном углу – подальше и от меня, и от оконца). – Но если не американские и не русские… Чьи тогда?

Я не знал, что ответить. Поправил скатанный бушлатик, служивший мне подушкой, вздохнул и ничего не сказал.

– Толик… – снова позвала она. – А что, если…

– Вот только про инопланетян не надо, – хмуро предупредил я.

– Почему?

– Инопланетяне Библию не читают, – буркнул я. – А дроны – сама видишь – чистая саранча из Апокалипсиса… Это ж не случайно, правда? Нарочно так разрисовали…

– А вдруг в самом деле апокалипсис? – тихо спросила она.

Меня аж передёрнуло, но скорее от раздражения, чем от страха.

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что саранча – это Божья кара. Тогда бы они одних только вас и жалили…

– Или одних только вас! – огрызнулась она.

Замолчали. Впрочем, ненадолго.

– А как ты сюда попала вообще? – полюбопытствовал я. – Ты ж вроде не военнообязанная… – прикинул, догадался. – А-а… Сын здесь воюет?

– Я – бездетная, – сухо сообщила она.

– Но замужем? – зачем-то уточнил я.

– Была замужем. Сейчас в разводе… Я – певица, – хрипловато добавила она.

Певица? Мне казалось, у певиц голоса должны быть нежнее.

– Приехала с концертной группой…

Ну правильно! Побомбят-побомбят – концерт послушают. И опять бомбить…

Потом уснули. Ружьецо своё вместе с патронташем я от греха подальше разместил возле стеночки. Не ложися на краю… И то ли приснилось мне, то ли проснулся я на минутку, но, кажется, Тамара бормотала какую-то молитву.

* * *

– Горе, горе, горе живущим…

Ни черта себе пробуждение!

Сел рывком, схватил двустволку. Снаружи было позднее утро. В противоположном углу, в точности повторяя моё движение, вскинулась Тамара. Несколько секунд оба сидели неподвижно, уставив стволы в сторону оконца, откуда доносились эти причитания. Впрочем, причитания ли? Как-то слишком уж ликующе они звучали.

– Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны…

По возможности бесшумно поднялись, подступили к решётке, стараясь, впрочем, не слишком к ней приближаться, привстали на цыпочки. По улице брёл босиком некто в белом балахоне и с веточкой в правой руке.

– Имя ему по-еврейски – Аваддон, а по-гречески – Аполлион… – в упоении выкликал он нараспев.

– Чокнулся? – шёпотом спросила Тамара.

– Похоже…

– Может, покричать ему? Его ж жиганут сейчас…

Я нахмурился и не ответил. Можно подумать, у меня тут теремок. Приют. А сам я – мать Тереза…

Вдалеке возник звук треплющегося на сильном ветру флага. Или отдалённого топота. Легки на помине.

Затем произошло невероятное. Дрон спикировал на босоногого и завис перед ним, подобно огромной жужелице. Обычно они атакуют молниеносно, а тут я впервые смог рассмотреть летающего нелетала во всех подробностях. По бокам – то ли пропеллеры, то ли стремительно бьющиеся полупрозрачные крылышки. Металлически поблёскивающее туловище, скорпионий хвост. Ну и, понятно, мордашка Мэрилин, увенчанная золотой коронкой.

Ненормальный в белом балахоне (а может, это саван на нём?) приостановился и замолчал, с умильной улыбочкой глядя на апокалиптическую тварь. А потом – я глазам своим не поверил! – ласково отогнал её веточкой. Лети, дескать, лети…

– Ах чёрт… – потрясённо вымолвила Тамара. – Да они ж, наверное, только тех бьют, кто с оружием…

– Нет, – угрюмо отозвался я. – Первый раз, когда меня ударили, я без оружия был…

Умолкла, соображая.

– Но тогда…

Я обернулся и увидел, как тяжёлое лицо её темнеет от прихлынувшей крови, становится беспощадным. Точно таким же было оно, когда, узнав о моей принадлежности к сепаратистам, эта психопатка собиралась выпустить в меня весь боезапас.

– Так вот они чьи…

– Чьи?

– Не знаю, – глухо отозвалась она. – Но сейчас узнаю…

И устремилась прочь из укрытия.

– Куда?! – запоздало рявкнул я. – Стоять!..

В коридорчике лязгнуло дверное железо.

* * *

Что мне оставалось делать? Закрыть за ней внешнюю дверь и задвинуть засов? Уверен, многие бы так и поступили. Я же, как сказано выше, дураком был – дураком останусь. Кинулся, короче, следом…

Асфальт посреди лежащей в развалинах улицы был глубоко промят, словно бы пяткой некоего исполина. Разумеется, вдавлина эта возникла не от попадания бомбы или снаряда, – скорее всего, во время наводнения вымыло каверну, и покрытие потом просто в неё просело. И рядом с этим оттиском гигантской пятки стояли двое: он и она.

– Ты кто такой?.. – с пеной у рта вопрошала певица, и ствол «сучки» ходил ходуном. – Почему они тебя не жалят?..

Блаженное, чтобы не сказать, придурковатое лицо озарилось неземной радостью. А на лбу, между прочим, нарисован крест. Как у смертника.

– Доколе, Владыка Святый и Истинный, – громким бесстрашным голосом возгласил он, – не судишь и не мстишь живущим на земле…

– Я тебе покажу Владыку!.. – взвыла Тамара. – Ты у меня сейчас узнаешь Владыку!..

– Узна́ю… – благоговейно подтвердил тот и вознёс глаза к небу.

– Хорош базлать! – завопил я. – В укрытие! Быстро!..

Придурок тем временем повернулся и, больше не обращая на нас внимания, двинулся вприпляску по улице.

– И не раскаялись они в убийствах своих, – возвещал он нараспев руинам и деревьям, – ни в чародействах своих… ни в блудодеянии своём, ни в воровстве своём…

– Сука!..

Точно говорю: не ухвати я ствол и не отведи в сторону, вдрызг бы Тамара этого психа разнесла – вместе с веточкой и балахоном.

* * *

Всё-таки я тормоз. Прозреть следовало гораздо раньше – хотя бы в тот момент, когда он ласково отогнал саранчу прутиком.

Вообще-то, я человек не шибко верующий, хотя и крещёный, но всё равно – как будто свет в глаза ударил! Какая Америка? Какая Россия? Какие, к чертям, инопланетяне?.. Божьи это дроны! Божьи…

Как зачарованный я смотрел на удаляющегося праведника в белых одеждах, на омытую позавчерашним дождём листву – и то ли слышал, то ли само всплывало в памяти нечто давно читанное и благополучно забытое: «…не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего…»

Все детали, все подробности сложились вдруг воедино – и стало по-настоящему жутко. Тамара была права: это и впрямь Апокалипсис. Тот самый. С большой буквы.

Кроме шуток, я готов был уже бросить двустволку и стать на колени прямо посреди искалеченной улицы, когда в небе возникла точка.

* * *

Ну всё! Приплыли… До укрытия не добежать.

– Ложись!..

Спрыгнули в глубокую асфальтовую вмятину. Залегли, выставив стволы навстречу приближающейся боли. Не знаю почему, однако на этот раз тварь шла на нас очень медленно. Или так казалось от страха.

«Что же мы делаем? – в панике успел подумать я. – С кем собираемся воевать? С Божьей волей? С Богом?..»

Но тут справа всхлипнула Тамара – и, мигом припомнив, что нас сейчас ожидает, я решительно взвёл курки.

Только бы не выстрелить раньше времени, только бы не потратить заряд впустую… Мир отступил от нас. Прекрасное женское лицо, увенчанное золотой коронкой, становилось яснее, яснее…

И не было рядом иного друга. И не было впереди иного врага.

Июль 2016, Бакалда – Волгоград

На счёт три

Мне снилось: я проспал свой главный сон.

Великий Нгуен

Она обожала пересказывать сны, и остановить её было трудно. Не знаю, что ей там грезилось на самом деле, но изложение звучало всегда настолько монотонно и безлико, что из него не запоминалось ни словечка. Кроме, разумеется, заключительного восклицания: «Ну вот к чему это?!»

Видимо, к повышению цен. Как и всякое сновидение.

На моё счастье, хозяева рассадили нас так, что за праздничным столом я оказался на сей раз поодаль от неё – можно сказать, вне зоны поражения. А вот другому гостю, которого я видел впервые и с которым меня забыли познакомить, повезло гораздо меньше: он был помещён аккурат напротив нашей сновидицы. Подозреваю, хозяйка поступила так умышленно, исходя из соображений справедливости: остальные наслушались с лихвой – теперь очередь новичка.

Провозгласили тост, выпили по первой.

– Ой, слушайте! Что мне сегодня приснилось…

Одни лица привычно приняли страдальческое выражение, другие – глумливое.

И поползло на нас опять нечто тягомотное, бесконечное, сравнимое разве что с ежедневной логореей домохозяек: «Иду я сегодня на рынок, а навстречу мне Марья Ивановна, а от неё на той неделе муж ушёл, и вот она мне говорит…» При этом ни Марью Ивановну, ни ушедшего от неё мужа вы, естественно, не знаете и не знали.

Наверное, она и во сны уходила, как на рынок.

Усаженный напротив неё гость внимательно выслушал первые фразы, кивнул.

– Да-да, – рассеянно обронил он. – Помню-помню… Я этот сон уже видел…

И визионерка онемела. Первый раз на моей памяти.

С невольной симпатией покосился я на незнакомца. Наш спаситель обладал примечательной и, пожалуй, несколько гротескной внешностью: язвительный до клювовидности изгиб рта, укоризненно скорбные глаза. Судя по всему, озорник.

А когда уже стали расходиться восвояси, выяснилось, что мне с ним по дороге.

* * *

Последнее время я частенько просыпаюсь от ужаса и восторга, осенённый некой потрясающей идеей. Первые несколько секунд цепенею, заново осознавая случившееся, потом судорожно тянусь к стакану с холодным чаем – и обнаруживаю вдруг, что сновидение успело рассыпаться на фрагментики, обессмыслилось, стало откровенно нелепым, а главное: моё великое открытие, из-за которого я, собственно, и проснулся, – исчезло. Не могу его вспомнить.

Озадаченный, делаю глоток-другой, пытаюсь восстановить распавшуюся на звенья цепочку ночных событий – бесполезно. Невосстановимо.

Не исключено, что в момент пробуждения во мне срабатывает некий защитный механизм, разбивающий сон вдребезги. Непонятно, правда, с какой целью.

Ну и как бы я смог всё это вам изложить? Склеивши по осколочку? Используя воображение взамен эпоксидки?

– А в самом деле, – сказал я. – Почему не допустить, что некоторые сны транслируются? Какие-то они у неё, знаете… расхожие… малобюджетные. Сериал сериалом. Вы не находите?

Мы шли ночной улочкой. Фонари, припорошённые листвой, пустые тротуары. Изредка попадётся навстречу одинокий прохожий.

– Почему бы и нет? – не стал противиться мой попутчик. – Но в таком случае… Что вы думаете о режиссёрах? О сценаристах?

– О сценаристах её снов?

– Ну да…

– Бездари! – решительно сказал я. – Унылые бездари с улицы. Из подворотни.

– А ваши?

Я задумался на секунду.

– Н-ну… мои, конечно, уровнем повыше… Нет-нет да и отчинят что-нибудь этакое… прелюбопытное…

– Например?

Я мысленно перебрал мою коллекцию сновидений:

– Вот… привиделся мне в детстве кошмар… Не бойтесь, пересказывать не стану! Так себе кошмаришко, ничего выдающегося… Интересно другое! На следующую ночь он повторился. Но уже в третьем лице.

– То есть?

– Первый раз всё происходило со мной. Лично со мной. А вот во второй раз я уже следил сам за собой со стороны. С нездоровым любопытством, учтите…

– Действительно, интересно… – вынужден был согласиться мой собеседник. – Ну а потом? Когда повзрослели…

– Тоже иногда случалось. Да вот не далее как позавчера. Проснулся среди ночи. Снова уснул. И приснилось, представьте, будто пересказываю кому-то предыдущее своё сновидение, причём умышленно вру…

– Хорошие у вас сценаристы… – с уважением оценил он. – А что за сновидение?

Я засмеялся:

– Не помню.

– А ещё что-нибудь?

– Да знаете, не хотелось бы уподобляться этой нашей…

– Так а вы и не уподобляетесь. Вы же не содержание перебираете, а, так сказать, повороты сюжета… находки, изюминки…

Нас обдало со спины светом фар. По асфальту и по стене побежали косые долговязые тени. Обогнавшая иномарка устроила нам небольшую иллюминацию и, мотнувши сияющим, как Уолл-стрит, крупом, свернула в переулок.

– Ну вот, скажем… Принял однажды первую часть сновидения за явь…

– Это как?

– Н-ну… Сознавал, что сплю, а предыдущий сон считал явью. Обычно бывает наоборот: думаешь, что проснулся, а на самом деле спишь ещё…

– Да, бывает… – Спутник покивал, умолк. – Скажите, вы просто так собираете подобные случаи или пытаетесь всё же их упорядочить… объединить какой-то теорией? – спросил он чуть погодя.

Честно признаюсь, кое-что в нашей болтовне начинало помаленьку меня беспокоить. Он спрашивал – я отвечал. Беседа психотерапевта с пациентом. Однако тема подвернулась столь увлекательная, что я просто не мог удержаться.

– А чем мы, по-вашему, занимаемся в данный момент? Выстраиваем теорию. Анекдотическую, правда, но теорию. Разглагольствуем о трансляции снов, о режиссёрах, о сценаристах… И не исключено, кстати, что заглядываем в будущее.

– В смысле?

– Вот, допустим, отсняли фильм по какой-то вашей любимой книге… С каким чувством вы его смотрите впервые?

– Мм… Да по-разному, вообще-то… А вы?

– С возмущением, – не колеблясь, ответил я.

– Почему?

– Потому что всё отснято неправильно… Совершенно не так, как я представлял! Догадываетесь, куда клоню? Пока читаешь книгу, невольно отснимешь по ней кино в своей голове…

– Сам себе режиссёр?

– Именно! – вскричал я. – Чтение – творчество! Труд! Вот и сон тоже… Поймите, как только человек прекращает творить, он вырождается! Если мы в будущем, не дай бог, научимся и впрямь транслировать сны, сделаем из них что-то вроде телефильмов, мы лишим людей последней возможности самовыражения!..

– А почему мы остановились? – спросил он вдруг.

Действительно, краткую свою тираду я произносил, стоя в двух шагах от нашей арки, заполненной полумраком грязноватых оттенков.

Опомнился, огляделся, виновато развёл руками:

– Да пришли уже… Вот мой дом.

– Жаль, – признался он, и похоже, что искренне.

Постояли, помялись, соорудили неуклюжее рукопожатие.

– А вы где живёте?

– Квартала три отсюда.

– Ну так давайте я вас провожу…

* * *

И побрели мы вновь по ночным пустынным тротуарам. Неподалёку пролегал проспект. На каждом перекрёстке нас овевало справа невнятным шумом и прохладным полусветом.

– А с другой стороны, всё логично, – удручённо промолвил я. – От фольклора – к литературе, от литературы – к кинематографу…

– Речь шла о снах, – напомнил он.

– Совершенно верно. Говорят, дикари не различают границы между сном и явью. Если кто-то избил тебя во сне, ты имеешь полное право отметелить его наяву…

Не знаю, что я такого сказал, но спутник мой оделил меня долгим пристальным взглядом. Как будто заподозрил в чём-то.

– А к чему это вы?

И вопрос тоже. Как-то, знаете, насторожённо он прозвучал.

– Да видите ли… Всегда полагал, что изящная словесность началась именно с пересказа снов. Сидели первобыты у костра – ну и делились… видениями… А чем ещё можно объяснить такое обилие фантастики в древнем фольклоре? Врождённой склонностью к вранью? Сомневаюсь… Так что вся художественная литература, на мой взгляд, не что иное, как сновидение в письменном виде…

Попутчик успокоился, усмехнулся.

– И всё же вы немножко отвлеклись, – мягко заметил он. – Почему, например, сны вашей знакомой мало чем отличаются от реальной жизни, а ваши, насколько я понял…

– Может, у неё просто совесть чиста? – пошутил я.

– Вы хотите сказать, что ваша совесть…

– Нет-нет! – торопливо заверил я. – На самом деле всё просто… Дело в том, что не к ночи будь помянутая реальная жизнь – не меньшая бессмыслица, чем сон. Спросить: «В чём смысл жизни?» – можно, лишь осознав его отсутствие… Согласны?

– Так-так…

– А нормальный человек не может жить без видимости смысла! И вот люди начинают сообща этот смысл сочинять. Придумывают себе обычаи, религию, мораль… Ну так если уж они ухитряются даже явь перекроить и упорядочить, то уж сон-то!..

– По краешку ходите, – то ли одобрил, то ли предостерёг он.

Комплимент (если это, конечно, был комплимент) я легкомысленно пропустил мимо ушей. А зря.

– Где-то я читал, будто сны вообще сочиняются нами наяву, – добавил я. – Проснёмся – и давай подсознательно выстраивать всю эту белиберду во что-то понятное, связное…

– Вы согласны с таким утверждением?

– Да нет, пожалуй… Если я, пробудившись, придумал половину сновидения, то что мне мешает придумать и всё остальное? Заполнить пробелы, например…

– Пробелы?

– Ну да… Те части сна, которые я забыл при пробуждении…

– А другие версии есть? Я имею в виду – ваши собственные.

– Ну а как же! Вот, скажем… Что, если сновидение – авральное складирование впечатлений? Так сказать, попытка навести порядок на чердаке в течение одной ночи?

– Погодите, – приостановившись, попросил мой спутник. – Дайте подумать…

Подумал.

– Ага… – удовлетворённо молвил он наконец. – Ну, если так… Живите себе спокойно… Приятно было побеседовать!

И протянул мне руку.

– Пришли уже? – с сожалением догадался я.

Он рассмеялся.

– Хотите, провожу? – в свою очередь предложил он. – Любезность за любезность…

И я согласился, дурак набитый!

* * *

Причина заключалась вот ещё в чём: меня, признаться, слегка задевало спокойствие, с которым он воспринимал мои дерзкие, чтобы не сказать, еретические выкладки. Выслушивал внимательно, с уважением, однако, повторяю: так обычно ведёт себя психотерапевт в беседе с пациентом. Или, допустим, контрразведчик, интеллигентно провоцирующий вражеского агента.

Проспект тем временем переместился влево, откуда нас и овевало теперь на перекрёстках полушумом и полусветом.

– Возможно, наяву человек просто занимается не тем, чем надо, а сновидение пытается это исправить…

– Необычная мысль… – вежливо откликнулся он. – Причём уже которая по счёту! Вы, наверное, часто об этом думаете?

– Да, частенько… – покаялся я со вздохом.

– А какую свою версию вы считаете наиболее необычной?

Что бы ему такое отлить в бронзе? Что сон – единственная наша возможность снова встретиться с ушедшими? Что пребывание в толпе – сон наяву? Что сон Менделеева рождает периодические таблицы?

– Почему бы не предположить, – по наитию начал я, – что явь и сон равноправны? Что это всего-навсего две смежные области бытия? Одна охватывает примерно треть нашей жизни, другая – две трети. Здесь мы заснули – там проснулись. И наоборот!

Внезапно он перестал улыбаться, и я почувствовал: попал! Наконец-то попал в точку. Впечатлил.

– Существует граница, – вдохновенно продолжал я. – Когда мы засыпаем или пробуждаемся, мы пересекаем её! И в момент пересечения то, что было с нами во сне (или наяву!), – рассыпается, становится абсурдным, обрывочным…

Он остановился, хотя до моего дома оставалось ещё полквартала. Остановился и я, заворожённый собственной выдумкой. Граница… граница… А где граница – там пограничники, там таможенный шмон… Нет, вы посмотрите, как всё сразу выстраивается! Вот, скажем, просыпаюсь я от ужаса и восторга – привиделось, будто совершил великое открытие… А где оно? А нету! На границе конфисковали и уничтожили… Разбили вдребезги!

А сновидица наша, обратите внимание, запоминает свои грёзы преподробнейше… Почему? Да потому, что нечего изымать! У неё же ни единой запрещённой к провозу мысли…

А что каждый раз изымают у меня? Уж не эту ли мою догадку?

Очнулся. Мы по-прежнему стояли лицом к лицу посреди гулкой пустой улицы. Чернели оконные проёмы. Граждане дрыхли без задних ног. Впрочем, пара-тройка окон ещё полыхала вовсю. Кое-кто, надо полагать, без задних ног бодрствовал.

– Стоим тут разговариваем… – пробормотал я, чувствуя, как губы сами слагаются в ошалелую улыбку, – а там, наверное, спим себе спокойно в своих постелях…

– Ишь ты!.. – хрипловато выговорил он. – Допёр-таки…

Я вздрогнул, взглянул ему в глаза – и чуть не попятился. Немигающие были глаза, беспощадные.

– Ничего, это мы исправим… – пообещал страшный ночной попутчик, подаваясь навстречу. – Сейчас я досчитаю до трёх – и ты проснёшься… Раз!.. Два!..

Август 2016, Бакалда

Старичок на скамеечке

Издательство наше называется «Издательство». Кроме шуток, так и называется. Учредитель-то не кто-нибудь – городская администрация, люди серьёзные, привыкшие выражаться прямо, без экивоков! Ну и какое ещё имя, по-вашему, могли они присвоить государственному предприятию? Только такое…

Но вы им не верьте. На самом деле вывеска нагло врёт. Ничего мы не издаём. В позапрошлом году из бюджета была вычеркнута графа «на книгоиздание». А вычеркнутое из бюджета, согласно традиции, восстановлению не подлежит. Что с воза упало, то пропало. Казалось бы, по логике следовало ликвидировать заодно и саму нашу контору. Зачем она тогда? Ан нет! Учреждения культуры высочайшим повелением трогать запрещено. Культура – наше всё.

Чем же мы в таком случае занимаемся? Представьте, работаем. Принимаем авторские рукописи (в основном от членов Союза писателей), вычитываем, редактируем, иллюстрируем – и что-то иногда за это получаем. В типографию макеты, впрочем, не отдаём – печатать, напоминаю, не на что.

Нет, забредает к нам иногда чудило, жаждущее опубликоваться за свой счёт. Это пожалуйста! Это – с распростёртыми объятьями! И всё равно поток манускриптов стремительно мелеет. До того дошло, что сами у авторов тексты клянчим.

Было и сокращение штатов, причём какое-то странное: троих отправили на пенсию, а взамен приняли чью-то там дочурку, специально придумав для неё неслыханную доселе должность. Дочурка оказалась редкостной стервой, немедля вообразила себя начальством и принялась донимать.

* * *

– Вы должны были сдать это позавчера!

Она стоит спиной к моему столу, поскольку на сей раз жертва не я. Под лёгкой тканью, подобно коротко подрезанным крылышкам, торчат сердитые девичьи лопатки.

Тот, к кому обращаются, поднимает от бумаг исполненное благородства лицо. Глаза – ласковы, голос – обворожителен и хорошо поставлен:

– Вам уже говорили сегодня, что вы прекрасно выглядите?

– Нет! – скрежещет она.

– Так я и думал… – с прискорбием изрекает он. – Чёрствые люди…

– Вам придётся написать объяснительную записку!

Я вздыхаю украдкой. «Написать записку…» «Остановить на остановке…» О современный язык!

– Пожалуйста, – галантно отзывается мой сослуживец. – Я и в письменном виде готов подтвердить, что выглядите вы сегодня потрясающе…

Поганка открывает рот, однако немеет, вспыхивает и, гневно чеканя шаги, покидает помещение. Директрисе жаловаться пошла.

– Как это у тебя получается? – с завистью говорю я. – Научил бы…

– Учись, – великодушно разрешает он.

Отправляет рукопись в папку, завязывает тесёмки и, подперев кулаком щёку, принимается меня разглядывать.

– Достала? – спрашивает он с сочувствием.

– Да не то слово…

– Обедать идёшь?

– Что-то не хочется… Жарко.

Дверь и оба окна раскрыты настежь, по кабинету гуляют горячие сквозняки. Представляю, что делается на улице!

– Может, сгуляем в скверик, к фонтану? – предлагает он. – Кваску хлебнём. Ледяного…

* * *

Импозантен до изнеможения. На службу неизменно является в белом эстрадном пиджаке. Когда-то работал в филармонии, не знаю кем – поговаривают, что конферансье. Потом был уволен, основал фирму, быстро прогорел. Покрутился-покрутился – и к нам.

Лентяй и аккуратист. Порядок на столе и в столе поддерживает идеальный. Очень любит точить карандаши. Вручную, естественно. Точилок не признаёт – говорит, угол в них не тот.

Издательские дамы при виде его млеют (директриса в их числе), но и у мужчин, коих легко по пальцам перечесть, бывший артист филармонии раздражения не вызывает.

Я в самом деле не собирался выходить в это лютое пекло, разве что на перекур, но когда тебя приглашают столь дружески и непринуждённо – поди откажись!

* * *

В скверике и впрямь дышалось полегче: над газонами клубилась водяная пыль, то и дело сносимая на нас ветерком, бурлил фонтан. Мы остановились у палатки, хлебнули кваску – пусть не ледяного, но довольно-таки прохладного.

– Ага… – сказал он вдруг, высмотрев кого-то в проеденной солнцем древесной тени. – Стало быть, не зря шли…

И увлёк меня к лавке, на которой одиноко восседал старичок с палочкой. Умильный такой старичок: хрупенький, седенький, с глянцевой розовой пролысинкой на темечке. Увидев нас, разулыбался.

– А-а… – ликующе возгласил он. – Здравствуйте, Пётр… И вы… э-э…

Старичок вопросительно поглядел на меня.

Я представился.

– И вы, Глеб, здравствуйте… А то я уж тут, знаете, заскучал… Странный день: не подходит никто и не подходит… Чем порадуете сегодня?

– Так, чепуха, Ростислав Игнатьич, – небрежно молвил мой коллега Пётр, присаживаясь рядом со старичком. – Ничего особо душераздирающего… Давай, – шепнул он мне.

Я не понял.

– Рассказывай давай, – пояснил Пётр.

– О чём?

– О нашей юной гадюке. Как она тебя достала… и вообще…

– Зачем?

– Затем, что Ростислав Игнатьич любит такие истории. Имей же наконец уважение к старшим!.. Чего стоишь столбом? Присаживайся и приступай…

И столь сильна была его харизма, что я против воли подсел к старичку с другой стороны и, чувствуя себя до крайности неловко, приступил. Ну как это, представьте, взять вдруг и начать жаловаться чужому человеку на свои беды! Поначалу я запинался, вопросительно взглядывал на Петра (тот ободряюще кивал), но мало-помалу разошёлся, речь стала поживее, откуда-то взялась патетика, пару раз даже проскочило крепкое словцо.

Наконец иссяк.

Старичок кивал, мечтательно глядя на пелену водяной пыли над газоном напротив. Я опять покосился на Петра, и мне показалось, что сослуживец мой несколько напряжён. Он явно ждал ответа.

Наконец Ростислав Игнатьич перестал кивать, вздохнул.

– Да… – с пониманием молвил он. – Печально, печально… А что бы вы хотели, Глеб? Чтобы вашу обидчицу уволили? Или чтобы она под машину угодила?..

Я возмутился:

– Упаси боже! За кого вы меня принимаете? Пусть себе живёт… лишь бы не доставала…

– Да вы не волнуйтесь, – утешил он. – Бывает и хуже… Вы, главное, не расстраивайтесь… Думаю, утрясётся…

– Спасибо! – отрывисто сказал Пётр и встал. – Всего вам доброго, Ростислав Игнатьич!

Поднял меня за руку с лавки и потащил к фонтану.

– Что это было? – ошалело спросил я, пытаясь оглянуться.

– Подождём до завтра, – с загадочным видом изронил Пётр.

* * *

Ютится наше «Издательство» в двухэтажном ветхом особнячке. Я уже с двумя коллегами побился об заклад относительно того, что именно развалится быстрее: сам домишко или обитающее в нём учреждение. Произойдёт сие, по моим прикидкам, через пару-тройку лет, а пока будем довольны иллюзией рабочего места, а временами даже иллюзией зарплаты… Ах, если бы этим была довольна ещё и моя супруга!

Утро следующего дня выдалось на диво спокойное, что, кстати, беспокоило само по себе. Ни одного наезда! Часам к одиннадцати я не выдержал – вылез на разведку.

– Так она и не придёт, – сказала мне развесёлая наша бухгалтерша Лена. – Нету. Тю-тю! Даже и не знаю, как ты теперь жить без неё будешь…

– Под машину попала? – опасливо спросил я.

Бухгалтерша поглядела на меня с восхищением.

– Ну и мечты у тебя! – подивилась она.

– А-а… что же тогда? Уволили?

– Такую уволишь! – всхохотнула Ленка. – Новое местечко подыскали – покруче…

* * *

– Так, – глухо сказал я, опускаясь за свой стол и устремляя на Петра инквизиторский взгляд. – И что всё это значит?

– Что именно? – деловито уточнил он.

В двух словах я передал услышанную новость.

Сослуживец хмыкнул, потом озабоченно оглядел своё хозяйство, поправил лежащий не под тем углом карандаш, помолчал.

– Любопытный старичок, правда? – негромко спросил он то ли меня, то ли себя самого.

– Что всё это значит? – повторил я, начиная уже клокотать.

– Ты ждёшь объяснений?

– Да!

– У меня их нет, – честно признался он.

– Ты давно с ним знаком?

– Давно, – сказал Пётр. Лицо его было задумчиво. – Очень давно. Чуть ли не с девяностых…

Я присвистнул.

– Кто он такой?

– Ростислав Игнатьич?.. Пенсионер. Почти каждый день прогуливается в скверике. Живёт, надо полагать, где-то поблизости.

– Как ты с ним встретился вообще?

– Присел однажды на лавочку… с бутылочкой пива. Ну и разговорились…

– И что?!

– То же, что и вчера… – меланхолически отозвался Пётр.

Конечно, объяснение у него наверняка имелось, не исключено даже, несколько объяснений, но, судя по всему, настолько бредовых, что хитрец наш Петечка явно не собирался их озвучивать, предпочитая услышать всю эту заведомую дурь из моих уст. И я решился.

– Хорошо! – сказал я, словно в воду шагнул. – Насколько я понял из твоих намёков, такое не впервые?

– Разумеется!

– То есть ты к нему подходишь, жалуешься на кого-то… И назавтра этот кто-то исчезает?

– Из моей жизни, – многозначительно прибавил Пётр. – И не обязательно назавтра. Бывает, через пару дней, через неделю…

– И так каждый раз?

– Нет. Помнишь, он сказал «утрясётся»?

– П-помню…

– Ключевое слово… Как только сказал «утрясётся» – значит всё сработает…

В горле запершило. Видя такое дело, Пётр выдвинул нижний ящик стола и кинул мне пластиковую бутылочку минералки, судя по всему пролежавшую ночь в морозильнике, – лёд ещё растаял не весь. Я машинально поймал, открыл, сделал глоток.

– Но может и не сказать? – осведомился я, частично вернув себе дар речи.

– Может. – Пётр кивнул. – Осмелюсь даже предположить, что, пожелай ты вчера нашей сколопендре угодить под автотранспорт, ничего бы не утряслось.

– Почему?

– Устранять – устраняет, а прямого вреда никогда не причинит. И все довольны…

Я прижал ледяную бутылочку к правому виску, пытаясь унять внезапно возникшее в нём болезненное биение.

– У него что… такие связи? – тупо спросил я.

На актёрски благообразном лице Петра обозначилась саркастическая гримаска.

– Я ведь предупредил уже, – утомлённо напомнил он. – Рациональных объяснений нет. Проверено.

– Кем?

– Мной.

– Позволь! – спохватился я. – А если просто пожаловаться? Ну не на кого-то, а вообще… Ну там денег нет, долги, вот-вот уволят, жена на развод подала…

– Бесполезно.

– Проверял?

– Проверял. Кстати, бутылку верни…

На всякий случай я завинтил пробку потуже. И правильно. Потому что не докинул. Пришлось встать, поднять с пола и передать из рук в руки.

* * *

– Ленк! Ты тайны хранить умеешь?

Она повернула ко мне раздвинутое улыбкой лицо:

– А как же! Я ж бухгалтер!

Ага, бухгалтер… Если бы бухгалтеры всегда умели хранить тайны, их бы и под суд не отдавали.

Мы сидели в так называемой чайной и, как несложно догадаться, пили чай. Чайная – столик и три стула в углу холла на втором этаже. На рабочих местах нам это дело запрещают.

– Н-ню? – подбодрила она меня. – И что за тайна?

Я рассказал.

Ленка слушала с изумлением, потом не выдержала – расхохоталась и долго не могла остановиться. Из открытого кабинета напротив к нам немедленно устремился сотрудник с жаждущим лицом:

– Что?.. Анекдот?..

Смешливая бухгалтерша замахала на него ладошкой.

– Нет… нет… – в восторге стонала она. – Отстань! У нас тут интим…

С огромным сомнением он присмотрелся к ней, ко мне – и, недоверчиво хмыкнув, вернулся на место службы.

Ленка утёрла слёзы.

– Глебушка, ты прелесть! – объявила она. – Вы сколько уже в одном кабинете сидите?

– С Петей? Да скоро месяц…

– И ты до сих пор не понял, кто он такой?

– А кто он такой?

– Хулиган! Приколист! Он же из театра к нам пришёл!

– Из филармонии…

– Какая разница! Их же там всех хлебом не корми – дай кого-нибудь разыграть…

– Что-то больно сложно для прикола… – усомнился я.

– Чего тут сложного? Я ещё неделю назад знала, что жабочку нашу в Управление культуры забирают! И он знал! Все знали, кроме тебя…

– Так! – сказал я, решительно включая чайник. – Давай-ка ещё пакетик на двоих…

Пока заваривал чай и сыпал сахар, попытался привести мысли в порядок. Однако с Ленкой такой номер не пройдёт – больно уж говорлива.

– Я ж его первый раз на корпоративе увидела! Фу-ты ну-ты, белый пиджак приталенный… Эх, думаю, ничего себе сотрудничка взяли! А тут песню включили, «Джулия» называется, она мне ещё в детстве нравилась… Хотите (это он мне говорит) переведу? А вы, говорю, английский знаете? Как русский, говорит. Ну, переведите… А там поют: «Джулия…» Он переводит: «Жулики…» Я глазами луп-луп, а у него морда серьёзная-серьёзная… Там опять поют: «Джулия…» Он опять переводит: «Жулики…» А дальше быстро-быстро запели. Он прислушался – и мне вроде как по секрету: «Это они сговариваются…»

– Стоп! – прервал я. – А как же старичок?

– Старичок! – всхохотнула она. – Если у него такой старичок под боком, что ж он старичку на Чубайса не нажаловался?

Я задумался. А и впрямь…

– А с самолётом этим угнанным!..

– С каким ещё самолётом?

– Да лет шесть назад лайнер угнать пытались, а пассажиры на террористов кинулись и всех повязали… Не помнишь, что ли?

Я напряг память. Что-то вроде всплывало, но смутно-смутно.

– Так вот Петенька наш этим рейсом летел!

– И что?

– Взял и шепнул соседям, будто их на скрытую камеру снимают. Программа «Розыгрыш»… Ну, те разозлились – и…

– Погоди-погоди… – забормотал я. – А откуда это всё тебе известно?

– Он сам сказал!

Осеклась. Уставились друг на друга. Опомнились не сразу.

– Вот гад!.. – ошеломлённо выговорила она. – Вот гад!..

* * *

– А почему ты ему на Чубайса не нажаловался?

Мы снова сидели друг против друга за своими столами.

Он вздёрнул бровь и почесал её с несколько озадаченным видом.

– Как это не нажаловался? Именно что нажаловался… Да вот сразу когда веерные отключения начались…

– И что?

– А то сам не знаешь! Сняли с энергетики – теперь нанотехнологиями заведует…

Я не верил ему ни на грош, но решил игру поддержать:

– Хорошо! Рациональных объяснений, ты говоришь, нет. А как насчёт иррациональных?

– В смысле?

– Мистических! Сидит на лавочке добрый Боженька, желания исполняет…

Пётр усмехнулся:

– Эк тебя занесло!..

– Но исполняет же! По твоим словам…

– Случается… – согласился он. – А самому-то зачем на лавочке сидеть? На это Ростислав Игнатьич есть.

– Стукач Господень?

– Нет. Стукачи скорее мы. А он…

– Опер?

– Н-ну… – озадачился Пётр.

– Он верующий вообще?

– Вот чего не знаю! Наверное…

Нет, не расколешь. Морда – серьёзная-серьёзная. Всё продумал, надо полагать… Попробуем зайти с другого конца.

– Ладно! – сказал я. – Ты лучше вот мне что объясни: как же тебя из филармонии-то попёрли? При такой поддержке…

– Потому и попёрли, – неохотно ответил он. – Свято место пусто не бывает. Трёх директоров сменил…

– Ты?!

– Я… И каждый, представь, оказывался хуже прежнего. Ну на четвёртого я уже ябедничать не стал – вижу: бесполезно… А ты думаешь, перевели нашу поганку с повышением – и никто тебе её тут не заменит? Раскатал губёнки! Вот попомни мои слова: затоскуешь ещё по ней…

И я опять поймал себя на том, что не понимаю: всерьёз мы говорим или как?

– То есть стучать ему на высшее руководство…

– Кому «ему»?

– Н-ну… Ростиславу Игнатьичу…

– Даже не вздумай!.. – страшно понизив голос, перебил меня Пётр. – Хватит нам девяносто первого…

Тут я даже не воззрился на него и не уставился – я вытаращился:

– Ты что… и на Горбачёва стукнул?

– Не помню, – сокрушённо признался он. – Понимаешь, я ж тогда ещё не сообразил, в чём дело-то… Да и какая разница? На него ж все тогда бухтели перед путчем – на Горбачёва… Кто-нибудь да стукнул! Не один – другой, не другой – третий…

* * *

Какой конферанс? Какая редактура? С такими способностями – и прозябать у нас в «Издательстве»? Да подайся он в аферисты – глядишь, получился бы из него новый Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей! Хотя, помнится, Остапу Ибрагимовичу тоже пришлось в конце концов переквалифицироваться в управдомы…

В задумчивости я выцедил стакан прохладного сладковатого кваса и оглядел скверик, высматривая старичка на скамейке. Ростислав Игнатьич восседал на прежнем месте в прежней позе. Такое ощущение, что сначала его там посадили, а потом уже возвели вокруг сквер, город, Вселенную…

А Петенька, как совершенно справедливо выразилась бухгалтерша Ленка, – гад. Гад несомненный, ярко выраженный. Ну нельзя же так людей морочить! Вот сидит себе, опершись на палочку, безобиднейший пенсионер и ведать не ведает, какие вокруг него слухи бурлят…

Выбросил пластиковый стакан в картонный ящик и двинулся к скамье. Разумеется, я ни на секунду не верил в ту полосатую дурь, что наплёл наш блистательный Петенька, – просто выговориться захотелось. Нарвало. Наболело. А Ростислав Игнатьич, судя по прошлой нашей беседе, слушать любил и умел.

– Здравствуйте, Глеб! – приветствовал он меня, сопроводив слова приятной улыбкой.

Гляди-ка, запомнил! Старенький-старенький, а с памятью всё в порядке.

– Здравствуйте, Ростислав Игнатьич…

– А что же вы одни? Где Пётр?

– Обедать пошёл…

– А вы, я вижу, хотите что-то рассказать?

– Да.

Я присел рядом, собрался с мыслями. Над газонами клубилась влага, невдалеке бурлил фонтан.

– Слушаю вас…

– Что ж это с областью творится, а, Ростислав Игнатьич? – с болью в голосе начал я. – Вот смотрите… Работаю я редактором в издательстве. Урезали бюджет – ладно! Потом вовсе графу из бюджета вычеркнули… То есть взяли и перестали финансировать книгоиздание. Вообще! Работать работаем, а книги не выходят…

– Да, да… – сочувственно кивал Ростислав Игнатьич. – Понимаю вас, Глеб, очень хорошо понимаю…

– Губят культуру на корню, – продолжал я уже навзрыд. – Ну невозможно же так жить, согласитесь… Ведь это что же происходит? Были самым читающим народом, а стали… Только деньги всех и колышут! Бабло. Одно бабло. Ничего, кроме бабла…

– Так, так… – пригорюнившись, кивал он.

– Живёшь трясёшься – как бы не сократили… Третий месяц зарплаты не видим! Жена вон на развод подать грозится…

– И кто же во всём этом виноват? – с тревогой спросил он.

– Губернатор, – угрюмо и решительно сказал я. – Как его только назначили, всё кувырком и пошло…

* * *

Ну и зачем я это сказал? Вы не поверите, но уже через две недели губера нашего перевели в Москву. А тот, что пришёл на его место, первым делом ликвидировал наше «Издательство».

Август-сентябрь 2016, Волгоград

Погружение в бездны разума

Предполагается, что человек, который вообще не имеет наклонности к мышлению, не может мыслить худо.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Мирона Притырина я помню ещё долговязым застенчивым студентиком. Теперь это крупный бизнесмен – килограммов этак на полтораста. Ноги при ходьбе он разбрасывает в стороны, а руки держит несколько врастопыр, поскольку не может прижать их к туловищу. Осанка – величественная. Да и как иначе, с его-то нынешней корпуленцией!

Все эти детали облика выявились при личной встрече, предварённой внезапным телефонным звонком. Первым за десять лет.

– Ты мне нужен, – прямо сказал Мирон – так, словно мы с ним расстались вчера.

– Вернее, нужен мне не ты, – уточнил он, когда я, несколько, признаться, оторопелый, прибыл в его просторный офис. – С Ефимом Голокостом – дружишь?

– Н-ну… в общем… Да. Дружу…

– Тогда поехали.

– Куда?

– К нему.

И поехали мы к Голокосту.

Раньше он так по-хозяйски людьми не распоряжался. Почему я не обиделся и не послал его подальше? Ну, во-первых, давненько не видались, во-вторых, разобрало любопытство: зачем это владельцу торговой фирмы понадобился вдруг народный умелец?

При всей своей гениальности Ефим Григорьевич Голокост не то чтобы трусоват – нет, скорее он склонен к уважительному трепету перед хозяевами жизни. Вполне естественно, что Притырин поразил его своими размерами, статью и бесцеремонностью.

– Мысли читать?.. – осведомился Мирон.

К тому моменту, когда мы с ним ступили в квартиру Голокоста, я почти уже привык к новой манере речи моего бывшего сокурсника. Бизнесмен Притырин произносил лишь ключевые слова, а фразу в целом собеседник должен был достроить сам.

Задрав вдохновенно всклокоченную бороду, хозяин с восторгом уставился на огромного гостя:

– В каком смысле?

– В прямом.

Изобретатель-самородок уложил голову ухом на плечо и озадаченно поскрёб макушку.

– В прямом – нет, – с сожалением сообщил он, возвращая мыслительный орган в исходное положение. – Чтение подразумевает буквы… алфавит… Мы же, согласитесь, мыслим не в письменном виде…

На секунду Мирон запнулся. Но лишь на секунду.

– Ладно, – допустил он. – Читать нельзя. Слышать?

– Слышать можно.

– Прослушку установить?

– Почему нет?

– Сколько?

– Что сколько?

На крупном лице бизнесмена обозначилось недовольство. Не сумев достроить простейшую фразу, Ефим сильно упал в его глазах.

– Э-э… – вынужден был вмешаться я. – Речь, видимо, идёт о финансировании изобретения… машинки для прослушивания мыслей…

– А! – сообразил Голокост. – Нисколько. Я её в прошлом году сделал…

На сей раз Мирон даже уст разъять не соизволил. Просто посмотрел на Ефима, чем привёл того в ещё большее затруднение.

– Н-ну… – прикинул гений-надомник, ощупывая кончиками пальцев нечто незримое.

Чёрт его знает, что у него там нащупалось, но назвал он какую-то совершенно смешную сумму.

Безденежье – постоянная беда Голокоста. Патентовать его изобретения, как правило, отказываются, но идеи крадут охотно.

Притырин поморщился и, достав гаджет, велел кому-то перевести на счёт Ефима раза в четыре больше, чем тот запросил.

– Мирон!.. – опять не выдержал я. – Ну ты хоть объяснил бы, что затеваешь…

Мирон безмолвствовал. Я уже решил, что ответа не дождаться, когда прозвучало глуховато:

– Негрелый.

С Тохой Негрелым, пока его не отчислили, мы тоже учились когда-то на одном курсе.

– Та-ак… И что с ним?

– Начальник отдела.

– У тебя?

Утвердительное молчание.

– Подозреваешь измену фирме?

Лёгкая задумчивость на челе.

– Ну так и проверил бы его на детекторе лжи! На этом… как его… на полиграфе…

– Проверял.

– И что?

– Ничего.

Ну надо же! А ведь когда-то лучшими друзьями считались… Как хорошо, что я не бизнесмен!

Ефим тем временем открыл кладовку и, порывшись, извлёк оттуда противопожарный индикатор дыма с обрывком провода.

– Что это? – перевёл я движение левой брови Мирона.

Собственно, мог бы и не переводить – мог бы и сам ответить. Страсть Голокоста втискивать потрясающие свои устройства в наименее подходящие для этого оболочки (очечник, банка из-под пива, лампочка накаливания) была мне более чем хорошо известна.

– Расстояние? – потребовал Мирон Притырин.

– До чего?

– До объекта, – разъяснил я. – В метрах.

– Два… два с четвертью… – отозвался Ефим. – Не больше…

Мирон прикинул.

– Достаточно, – решил он. – Потолки у нас в офисе – два с половиной.

Судя по всему, Антон Андронович Негрелый, благополучно пройдя проверку на детекторе лжи, напрочь утратил бдительность, стал беспечен и даже предположить не мог, какую новую каверзу ему готовят. В отличие от Мирона Тоха почти не изменился: заматерел, обрёл солидность, но как был колобком, так колобком и остался. Меня он не узнал. Даже когда нас заново представили друг другу, наморщил лоб, промычал с сомнением: «Да, помню… помню…» – хотя видно было, что ни черта он не помнит.

Между нами, имелось у меня намерение как-нибудь незаметно предупредить его по старой дружбе, чтобы особо мыслям своим воли не давал, но после такой встречи исчезло. Мирон тем не менее что-то, видать, заподозрил и решил из поля зрения меня на всякий случай не выпускать – на мою робкую просьбу удалиться восвояси он ответил решительным отказом. Так вот и вышло, что вся операция с начала до конца происходила на моих глазах.

Разумеется, ничто не мешало мне повернуться и уйти, однако не хотелось оставлять Ефима в лапах крупного бизнеса, да и любопытство опять-таки, любопытство… Ну сами представьте: услышать человеческие мысли, погрузиться в таинственную бездну разума… Не каждый день, согласитесь, выпадает такая возможность.

Заменить настоящий индикатор дыма, укреплённый аккурат над рабочим столом Тохи, на изделие Голокоста труда не составило – и первое прослушивание тайных помыслов начальника отдела состоялось в тот же день сразу после обеденного перерыва.

На стеклянном столике для чаепитий в кабинете Мирона утвердился репродуктор времён Великой Победы над Германией – точнее, корпус от репродуктора, а что там содержалось внутри, известно лишь Ефиму Григорьевичу Голокосту. Хотелось бы знать, откуда он берёт такие древности!

Честно говоря, было ещё и неловко. Я человек старых убеждений, отступать от них не собираюсь. Подслушивать, равно как и подглядывать, занятие, на мой взгляд, глубоко интимное. А предаваться этому втроём… Ну не знаю! Групповуха какая-то…

Вскоре к неловкости добавилась и досада: подслушивать оказалось невероятно скучно. Сначала Антон Андронович Негрелый вникал в какой-то договор, кое-что из него зачитывая – то ли мысленно, то ли вслух, трудно сказать. Изредка тягомотину эту оживляли редкие матерные вкрапления.

Качество звука – отвратительное! Чуть лучше первого фонографа и, пожалуй, чуть хуже граммофона. Какие-то потрескивания, поквакивания, взвизги иглы по заезженной бороздке.

Потом Антону Андроновичу позвонили. Начался долгий и занудный деловой разговор.

Мирон сопел, хмурился, наконец не выдержал:

– Мысли – где?

– Словами глушатся, – как бы извиняясь, пояснил Голокост. – Верещанье… мяуканье… Слышите? Это и есть мысли… Вернее, обрывки мыслей… или даже отзвуки…

– Слова убрать?

Голокост пожал острыми плечами:

– Как же их уберёшь, если он в данный момент говорит?

– Что делать?

– Подождём, когда замолчит… отвлечётся от дел…

Ждать пришлось долго.

– Ага… Вроде чай ему принесли… – пробормотал Мирон. – Кажется, сейчас думать начнёт… Ну-ка, ну-ка…

Замерли в предвкушении.

Что-то шипело и потрескивало. Затем переливисто взвизгнуло, словно плёнку на старом магнитофоне быстро перемотали.

– Уомпл… – всплыло огромным пузырём из морских глубин.

Мы ошалело переглянулись.

– Графиня… – безразлично произнёс голос Тохи Негрелого. Помолчал – и ещё раз с той же вялой интонацией: – Графиня… Графиня-графиня… Ну и что?..

– Какая графиня? – возмутился Мирон.

– Уомпл… – словно бы в ответ прозвучало из репродуктора.

– Дело вот в чём… – поспешил растолковать готовый к услугам Голокост. – При мышлении каждое слово не воспроизводится… Иначе бы мы думали крайне медленно… Понимаете, мозг как бы использует свою собственную стенографию…

В репродукторе заливисто всхохотнуло.

– Вот… – сказал Ефим. – Вот это оно и есть… Мы ведь о мысли как говорим обычно? Скользнула, мелькнула…

– Так это у него – что? В голове такое?

Голокост виновато развёл руками:

– У каждого…

– Но-но!.. – грозно предостерёг Мирон. – У каждого… – неодобрительно покосился на репродуктор. – А медленнее прокрутить?

Ефим взялся за верньер из окаменевшей коричневой пластмассы и что-то там увернул, нечаянно поймав момент, когда допотопное устройство вновь испустило истерический девичий хохот. Прерывистые взвизги замедлились, обратились в басовитую позевоту.

А меня вдруг прошибло дрожью. Дело в том, что я попытался прислушаться к собственным мыслям – и, верите ли, ни одной не смог уловить. Так, смутные обрывки какие-то… Неужели, прицепи надо мной к потолку такой вот лжеуловитель дыма, из динамика полезет то же самое, что и сейчас?!

– Ладно, пусть будет, как раньше, – буркнул Мирон.

Ефим снова крутнул верньер.

– Ну и что?.. – отрешённо и глубокомысленно повторили в репродукторе. – Ну и что?..

– Да он нам голову морочит!.. – Крупный бизнесмен Мирон Притырин раздул ноздри, затем, осенённый внезапной догадкой, повернулся ко мне, и глаза его, клянусь, стали страшны. – Предупредил дружка?..

– Кого?.. Тоху?.. – вскричал я. – Опомнись, Мирон! Я ж от тебя ни на шаг не отходил… Когда бы я успел?

Мирон опомнился. Разбрасывая тумбообразные ноги, направился к своему столу, обогнул, кое-как уместился в кресле, задумался.

– И это всё? – негодующе вопросил он.

– Что вы! Что вы!.. Нет, конечно… – залебезил Голокост. – Звук – всего лишь часть мысли… Есть ещё и зрительные образы…

– Зрительные? – усомнился Мирон. – Где? Вот думаю – и не вижу.

– Так вы их сейчас и не увидите! У вас глаза открыты! А стоит их закрыть… надолго… или оказаться в кромешной темноте… Смутненько, правда, но можно будет кое-что различить…

– Не помню такого.

– Ну как это? А во сне, например!.. Что такое сон? Это наши зримые мысли… Знаете, у меня дома стоит телевизор марки «Рубин» – так вот я мог бы из него сделать…

– Не надо, – тяжко изронил Мирон.

Все примолкли, поэтому очередное «уомпл» всплыло из динамика особенно гулко. И что-то я развеселился.

– Ну? – с вызовом спросил я Мирона. – Подозреваемый оправдан?

Тот помолчал, покряхтел.

– Всё-таки я его уволю, – постановил он наконец.

– За что?! – ужаснулся я.

– А на хрен он мне такой нужен?! – вспылил Притырин.

И бросил уничтожающий взгляд на репродуктор.

Сентябрь-октябрь 2016, Волгоград

Истец всему

Исторический триптихиз цикла «Истец всему»

1. Песнь о Вещем Олеге

Хмурым осенним днём в лето 6420 от Сотворения мира на холмах близ Киева по вине не родившегося ещё в ту пору преподобного Нестора срывалось историческое событие.

– В тридцать три главы летописца мать! – в сердцах выбранился вещий Олег, приподнимая ногу и разглядывая сапог. – Даже и не прокусила! У, гадюка!..

Змея испуганно пригнула точёную треугольную головку и, пресмыкаясь от неловкости, снова заползла в конский череп.

– Да не одолеть ей княжьего сапога… – покашливая, вступился за оплошавшего гада боярин. – Кожу-то, чай, на совесть дубили… Вот ежели бы кобру сюда индийскую! Та, сказывают, на дыбки встаёт – выше голенища. Могла бы и за коленку уклюнуть… Стопа, колено – всё едино нога…

– Эва! – сердито подивился князь. – Где ж ты под Киевом кобру-то сыщешь? – Насупился вещий, помыслил. – Может, длань на череп возложить?

– Писано, что ногу… – кряхтя, напомнил другой боярин.

– Или старый сапог надеть, с дыркой?.. – окончательно расстроившись, прикинул Олег.

Бояре в сомнении уставили брады, неодобрительно закачали горлатными шапками.

– Невместно, княже…

Высунувшаяся было из конской глазницы змея тоже приуныла и вяло втянулась обратно. Того и гляди в спячку впадёт: не лето, чай, – осень.

Вещий Олег оглянулся. На холмах толпились изрядно озябшие киевляне. Там уже всё было готово к погребению и великому плачу.

– Пишут – сами не знают чего… – проворчал он. – Ладно! Босиком наступлю. Пусть сами как хотят, так потом и толкуют…

Сел на услужливо подставленный ременчатый стул и, сняв с правой ноги сапог, с досадой принялся разматывать портянку.

2. Жизнь за царя

– Позволь-позволь!.. – опомнясь от изумления, Иван Сусанин грозно сдвинул брови. – Богдан! Ты кого мне привёл?

Зять Сусанина Богдан Собинин беспомощно развёл руки:

– Душегубцев, батюшка… как велено было… Да ты не изволь сомневаться – согласные они…

– Так это ж наши!

Приведённые, покашливая в ладошку, переминались у порога. Ничего польского в их смущённых рылах даже и не сквозило. Был, правда, среди них один литвин, да и тот какой-то неярко выраженный.

– Понятно, что наши, – жалобно сказал Богдан. – Где ж я тебе в Костромском уезде поляков-то сыщу? Они сейчас в Волоке стоят, а путь туда, сам знаешь, неблизкий…

Тесть грянул в сердцах кулаком по столу.

– Учишь тебя, учишь! – пробурлил он. – Ничего нельзя поручить…

– Ты, мил человек, не беспокойся, – робко заверил один из приведённых. – Замучим в лучшем виде. Не хуже ляхов…

Остальные приосанились, переглянулись, кое-кто даже хмыкнул надменно: подумаешь-де, ляхи…

– Да кто нас там будет разглядывать! – вскричал похожий на литвина. – Поляки мы, не поляки… Рожи разбойничьи – и ладно!

Вознегодовал Иван.

– Умный тя поп крестил! – уязвил он бойкого душегубца. – Жаль не утопил… Да разве ж в рожах дело! Это что ж я, получается, царя-батюшку от своих спасать буду?

– Да почему ж от своих? – обиделся тот. – А вдруг мы королевичу Владиславу присягали? Мало, что ль, у нас таких! Ивашка вон Болотников – тот и вовсе Тушинскому вору присягал…

Насупился Сусанин, поразмыслил.

– А и вправду! – молвил он наконец, малость охолонув. – Писано: «приходили польские и литовские люди». Может, и не поляки то были, а прихвостни их… Тут ещё как прочесть… Тогда так. Мотайте на ус, чтобы потом промашки не вышло… Идёте сейчас за село – там встречаете меня. А встретивши, принимаетесь пытать, где царь…

– А он где сейчас? – полюбопытствовал кто-то раньше времени.

– Да кто ж его знает! В грамоте сказано – на Костроме.

– В которой грамоте?

– Ну, в той, которой он Богдашку через семь лет пожалует… По совету и прошению матери своей инокини Марфы…

– И никаких других грамот не сохранится?

– Нет. Только эта…

Вовсе озадачились.

– Даже если выпытаем… – растерянно начал один.

– Не выпытаете, – успокоил Сусанин.

– Нет, ну… Кострома-то! Сам помысли! Нешто с нашей ватагой Кострому приступом брать?

– Так ить… – поспешил вмешаться зять Богдашка. – Может, в грамоте-то разумелось – не в самой Костроме. Где-либо под Костромой. Да вот хотя бы в нашем селе, в Домнине… Опять же вотчина их… Шестовых… Романовых…

– А что ж… – подумавши, рёк Сусанин. – Дело говоришь, Богдан… – И взглянул сурово на приведённых. – Како мыслете?

– Како-како… – недовольно бросил тот, что спрашивал про царя. – Да никако! Нелепо выходит…

– Почему нелепо?

– Сам смотри! Ежели их царское величество Михал Фёдорыч на селе, так об этом, почитай, всё село знает… Вот, скажем, замучили мы тебя, ничего не выпытали. И что ж, после этого прочь пойдём? Да это курам на смех! Ты уж мне поверь, мил человек, я в этом толк смыслю – не первый, чай, год разбоем промышляю. Одного запытали – другого начнём пытать. Один не скажет – другой обмолвится. Вот ежели бы, кроме тебя, и спросить было некого…

Нахмурили лбы, призадумались сокрушённо.

– А ну как… – запинаясь, дерзнул подобный литвину, – встретили мы тебя… ну, скажем, возле Деревенек… и велели привести в Домнино, где Михал Фёдорыч… А ты притворно согласился и в такую нас дебрь завёл, откуда и не выбраться… И ни души вокруг… Тут-то мы тебя лютой смерти и предадим!

Замерли, переглянулись.

– Точно! – подхватил бывалый разбойничек. – Только уж не в дебрь, а прямиком в болото. Все там увязнем – и концы в воду!

– Погодь! – оторопело приказал Сусанин. – А люди что потом скажут? Скажут ведь: сам заблудился, старый хрыч…

Вновь закручинились. Скажут, ох скажут… У нас ведь народ такой – без охальных баек не живёт.

Но ведь другого-то ничего и не придумаешь!

– Эх!.. – крякнул Иван, встал, подпоясался, шапку нахлобучил. – Стало быть, такая уж у меня судьба… Ну что, други? Пошли царя спасать.

– Батюшка! – спохватился тут зять Богдашка. – Да ежели тебя убьют, а сами утопнут, откуда ж я обо всём об этом узнаю-то?

Но будущие душегубцы пёрли уже ватагой в сени. Последним шёл тесть. На пороге обернулся.

– А голова на что? – сурово напомнил он. – Ну, скажешь, послал-де я тебя тайком в Домнино – царя предупредить… чтоб поглубже спрятался… А чего не докумекаешь – то историки домыслят.

– Так а что ж мне через семь лет матушке государыне в челобитной писать?..

– Пожалостнее что-нибудь… Ты, главное, не суетись. Всё равно челобитная твоя потом потеряется… – Тень обречённости легла на чело будущего мученика – вздохнул, опечалился. – Эх, зятёк… Давай попрощаемся, что ли…

Умирать никому не хотелось. Но не лишать же грядущую Россию баллады Рылеева и оперы Глинки!

3. Белая гвардия

В погребе было темно и сыро. Ныли старые раны, но красный комиссар товарищ Сервис этого не замечал, поскольку новые ныли куда сильнее.

Третий день допрашивал его штабс-капитан Благолепов, рафинированный садист, сволочь золотопогонная, ещё и с моноклем. Всего истерзал, зверюга. А сегодня, надо полагать, поведут на расстрел. Что ж, пусть ведут! Пусть посмотрят, как умирают коммунисты. За идею. За правое дело. Товарищ Сервис в своё время ссылку прошёл, тюрьму, каторгу… Уж он-то сумеет выкрикнуть напоследок в белые от бессильной ненависти эксплуататорские зенки: «Да здравствует мировая революция!»

Со скрипом и стуком откинулась тяжёлая крышка погреба. Болезненно прищурившись, узник взглянул вверх, на квадрат тусклого света, показавшегося в кромешной тьме нестерпимо ярким. Обозначились в нём две головы в плоских белогвардейских фуражках.

– Вылазь, краснопузый…

Покряхтывая от боли в сломанных на допросе рёбрах, товарищ Сервис кое-как вскарабкался по приставной лесенке и, подталкиваемый прикладами, проковылял в горницу с липкими от пролетарской крови полами. Нарочно, видать, не моют. Чтоб страшнее было.

Странно, однако бледное измождённое лицо штабс-капитана Благолепова показалось ему на сей раз несколько смущённым.

– Соблаговолите сесть, товарищ комиссар…

– Гусь свинье не товарищ, – буркнул тот и сел на табурет, хотя после такого ответа можно было бы и не садиться – сейчас собьют на пол и примутся топтать.

Но вместо ожидаемого удара в ухо последовало нечто странное: штабс-капитан вздёрнул бровь, уронил при этом из глаза монокль и, кажется, сам того не заметил – настолько был чем-то впечатлён.

– Да-с, милостивый государь, – медленно, будто сам удивляясь каждому своему слову, проговорил он. – Такие вот у нас теперь дела…

– Это какие же? – криво усмехнулся товарищ Сервис не поджившими ещё после вчерашнего губами.

– А такие, что воленс-ноленс придётся нам поменяться местами…

Опешил комиссар, даже моргнул разок:

– В каком это смысле?

– В прямом, милостивый государь, в прямом… – Благолепов встал и, озабоченно поигрывая моноклем на шнурочке, прошёлся взад-вперёд по горнице. – Не думал я, честно признаться, что этот год настанет, а он вот взял да и настал… – с загадочным видом обронил он.

Товарищ Сервис не понял:

– А какой это у нас год настал? Как был восемнадцатый, так восемнадцатым и остался…

– Это у нас тут с вами восемнадцатый! А у них там, в будущем, тысяча девятьсот девяносто первый стукнул!

– И чего?

– Да так, знаете ли… Советскую власть отменили.

– Быть не может!

– Ну вот представьте… Учебники истории переписывают. И значится в них отныне, что зверствовали-то, оказывается, не мы, а вы. Так что мы теперь не просто Белая гвардия – мы теперь Белая и Пушистая гвардия.

Несколько секунд товарищ Сервис сидел неподвижно. Новость ошеломила.

– А ваша баржа смерти? – хрипло выдохнул он наконец.

– Была наша – стала ваша!

– Ни-че-го себе!

В растерянности комиссар оглянулся на дверь горницы, почему-то оставленную открытой. В сенях он увидел обоих конвоиров. Один спарывал погоны, другой примерял папаху с пришитой наискосок красной ленточкой.

– И как же теперь?

– Я – в подвал. А вы принимайте хозяйство…

И Благолепов кивнул со вздохом на разложенные по столу пыточные принадлежности, явно позаимствованные в кабинете дантиста.

Товарищ Сервис с болезненным стоном поднялся с табурета, подошёл, взглянул.

– Вот ведь! – через силу подивился он. – А как хоть с ними обращаться-то?

– Научитесь, – обнадёжил штабс-капитан, освобождаясь от портупеи и монокля. – Дело нехитрое…

1999–2016

Призраки

Для начала следует выйти на балкон и взяться обеими руками за шершавую рейку перил. Потом позволить взгляду равнодушно скользнуть по крышам особняков и уйти в безоблачное утреннее небо. Именно безоблачное, поскольку нужен купол. Без купола – никак. И смотреть надлежит до тех пор, пока не осознаешь, что небесный изгиб просто-напросто повторяет кривизну земли. Лишь тогда ощутишь, до чего огромен этот раскалённый шар с его хрупкой, едва схватившейся корочкой, на которой ненадолго завелась исполненная гордыни плесень, именующая себя разумной жизнью. Шумящая под балконом автострада, черепичные крыши, аккуратные дворики, обнесённые каменными стенами, утрачивают смысл, их недолговечность очевидна. Что уж говорить о таком микробе, как Ярослав Петрович Ротмистров, взирающий на всё на это с шестиэтажной высоты! Крохотен он, и горести его смехотворно крохотны. А коли так, то, чем горевать, поди-ка ты лучше, Ярослав Петрович, в ванную да займись чисткой оставшихся зубов.

Хорошая штука мировая скорбь. А то скулил бы сейчас о том, что второй месяц за электричество не плачено…

* * *

Старость застигла врасплох. Белёные катакомбы жилуправлений, собирание справок. Судорожно стал примерять приличные возрасту личины: патриарх, лукавый дедок, страдалец-пенсионер… Другие обычно делают это заранее.

– Тут у вас одного года нет, – сказала секретарша.

– То есть как? – обомлел Ротмистров. – Какого?

Выяснилось: того самого, что располагался в точности посерёдке стажа. Помнится, оформляли Ярослава Петровича откуда-то куда-то переводом – видимо, тогда и посеяли годик.

– Клава! – взвыл он. – Но в трудовой-то книжке…

– Мало ли что в трудовой! – возразила она. – Нету. Вот.

Со справкой в руке Ротмистров вышел из приёмной в коридор и остановился там в оцепенении. Что родная контора постарается хоть в чём-нибудь облапошить бывшего своего сотрудника, не подлежало сомнению изначально. К этому Ярослав Петрович был готов. Но чтобы так, средь бела дня, взять и ограбить на полжизни…

Из забытья его вывела давняя сослуживица. Тоже, видать, чем-то была потрясена – даже не спросила, а что здесь, собственно, делает Ярослав Петрович Ротмистров, уволенный по собственному желанию полтора года назад.

– Ярек! Ты слышал?

– Нет, – глухо отозвался он.

– О призраке? Не слышал?

Вот только призраков ему не хватало! Самому в призраки пора.

– В газетах уже пишут!

Перед глазами трепыхнулся номер «Вечёрки».

«Призрак бродит по „Европе“», – машинально прочёл Ротмистров.

– Почему Европа в кавычках? – спросил он через силу.

– Развлекательный центр! «Европа Сити Молл»! Не был, что ли, ни разу? Думали сначала, голограмма по этажу ходит, а проверили – нет такого аттракциона… Охранник его дубинкой ткнул – одна рукоять от дубинки осталась!..

Ярослав Петрович прерывисто вздохнул, отстранил газету:

– Прости, Мань. Не до того мне…

* * *

Перед железнодорожным мостом сели в пробку. Покинуть салон не представлялось возможным. Проползающий мимо троллейбус был бесконечен, как космический крейсер из «Звёздных войн». Пассажиры маршрутки давно уже смирились: кто болтал по сотику, кто промеж собой.

– Как же он может стены дырявить, если сам прозрачный?..

– Ну вот написано!

– Да сейчас тебе что хочешь напишут!..

Толковали наверняка всё о том же газетном призраке. Хорошо небось живётся, если больше уже и поговорить не о чем…

Ярослав Петрович чувствовал себя на грани срыва. Автомобильный затор грозил стать последней каплей: ещё мгновение – и взвоешь, завизжишь, забьёшься в припадке. В подобных случаях оставалось крайнее средство, открытое Ротмистровым ещё в юности и к которому он в последнее время прибегал всё чаще и чаще, например сегодня утром на балконе… Салон маршрутки, говорите? А ты представь, будто видишь его впервые и даже не знаешь, как что называется. Допустим, прибыл ты из иного мира, возник внутри не поймёшь чего – ну и вот… Пара минут такой нарочитой оторопи – и окружающее волшебным образом обессмысливается, а самое главное, вместе с ним обессмысливается и то прискорбное обстоятельство, что государство обуло тебя даже напоследок.

Вы не поверите, но, лишившись имён, предметы и существа начинают чуть ли не истаивать на глазах.

До крайнего средства на сей раз, впрочем, не дошло – автотранспорт вокруг зашевелился, благополучно въехали на мост, даже обошли на полкорпуса бесконечный троллейбус. Затем впереди зазиял просвет, куда немедленно рванулась их маршрутка и тут же была резко осажена с кряканьем тормозов, визгом покрышек и сдавленным матом водителя. Соседку Ротмистрова сорвало с сиденья, так что, не ухватись она за плечо Ярослава Петровича, быть бы ей на полу.

– Вы видели? Видели? – вскрикивала попутчица.

– Нальют с утра зенки и под колёса лезут… – рявкнул склочный бас справа.

– Прозрачный он был! Прозрачный!..

– Кто прозрачный?..

– Ну, этот… под колёса который…

– Во блин! Ещё одна газет начиталась…

Кажется, имело место ДТП. Удачный денёк, что и говорить… Водитель покинул салон и присел, озадаченный, перед левой фарой. За ним, видя такое дело, полезли наружу и пассажиры. Послышались возгласы:

– Эх, ни хрена себе!..

– Гля! Как бритвой отхватило…

Кому там что отхватило, Ярослав Петрович выяснять не стал – протиснулся между бамперами, переступил парапет и, оказавшись на узеньком тротуаре моста, двинулся дальше пешком.

* * *

Нужная кнопочка кодового замка на двери подъезда была утоплена заподлицо с металлической пластиной и не нажималась.

«Сил моих больше нет… – в отчаянии подумал Ротмистров. – Ещё и это…»

– Вы палочкой, – тихонько посоветовали сзади. – Или ключом.

– Спасибо, – сказал он и достал брелок.

Кнопочка поддалась, щёлкнула. Остальные две, слава богу, оказались исправны.

– Только сразу не закрывайте, пожалуйста…

– Проходите…

Ротмистров придержал дверь и чуть посторонился, пропуская доброго человека.

– Только вы осторожнее, пожалуйста…

Ярослав Петрович не понял, обернулся. Далее хватка его ослабла, и дверная скоба чуть было не ушла из пальцев. Шагах в четырёх от Ротмистрова стоял скромно одетый мужчина лет пятидесяти, и сквозь него слабо просвечивали подробности городского пейзажа: бордюр, качели, тополёк, соседняя пятиэтажка.

Принято считать, что встреча с призраком непременно чревата благоговейным ужасом, предобморочной слабостью, вытаращиванием глаз, шевелением волос. Возможно, так оно обычно и бывает. Но когда за электричество не плачено два месяца, а в родной конторе вас не далее как сегодня обули на полстажа, трудно, согласитесь, требовать от человека приличных случаю чувств.

«Вот только тебя мне, гада, и не хватало!» – с бессильной ненавистью подумал Ротмистров.

Должно быть, лицо его при этом дёрнулось. Полупрозрачный встревожился.

– Нет-нет, – торопливо заверил он. – С вами всё в порядке. Я вам не мерещусь…

Ярослав Петрович перевёл дух.

«Ужасное не может быть подробно, – утверждал известнейший литературный критик девятнадцатого века. – Призрак тогда страшен, когда в нём есть какая-то неопределённость…» Святые слова. Чем пристальнее вглядывался Ротмистров в полупрозрачного незнакомца, тем меньше находил в нём поводов к ужасу. Куртейка на призраке была ношеная, рукав явно обмелён о какую-то, видать, потустороннюю стену.

Вот только голос несколько глуховат. Чуть громче шёпота.

– Вы кто? – отрывисто спросил Ротмистров.

– Шкарин… – с запинкой представился тот. – Андрей Андреевич Шкарин…

– Что это с вами?

Прежде чем ответить, видение нервно оглянулось. Ротмистров – тоже. Двор был пуст. Во всяком случае, свидетелей поблизости не наблюдалось.

– Слушайте… – искательно обратился к Ярославу Петровичу полупрозрачный Андрей Андреевич. – Вы бы всё-таки впустили меня в подъезд… а то стоим на виду… заметят…

Странная просьба для бесплотного существа, которому, казалось бы, никакая стена не преграда, но раз просит, значит и впрямь нужда припала. Тем более вежливо просит.

– Д-да, п-пожалуйста…

Ротмистров неловко отступил в сторону, распахнул дверь пошире.

Призрак двинулся к металлическому порожку с такой осторожностью, будто под ногами был не майский асфальт, а октябрьский ледок. Шагнув, приостановился.

– Только не прикасайтесь ко мне, ладно? – попросил он. – А то я вон уже попробовал кнопку нажать…

Ротмистров ошалело взглянул на кодовый замок. А кнопочка-то и впрямь не утоплена – скорее неровно срезана. Да, но… если это след нажатия, откуда он знает код?

* * *

В скудно освещённом подъезде назвавшийся Шкариным слегка загустел и словно бы обрёл плоть, что, конечно же, было оптическим обманом, поскольку иногда кое-какие предметы сквозь Андрея Андреевича нет-нет да просвечивали. Лампочка, например.

– Послушайте… э-э… – сказал в отвердевшую спину призрака Ротмистров. – Так это вы под нашу маршрутку сунулись? Там, на мосту…

Растерянность его была настолько велика, что для иных чувств просто не хватило бы места.

– А вы что, внутри были?

– Да.

С предельной сосредоточенностью призрак одолевал одну за другой семь ведущих к лифту ступеней, причём делал это, следует признать, весьма неуклюже.

– Еле увернулся, – посетовал он, достигнув площадки. – Ну и он тоже хорош! Стоял-стоял – и вдруг…

– А если бы не увернулись? – спросил Ротмистров.

– Вам эта железяка не мешает?..

Как бы не расслышав вопроса, Шкарин указал на вывернутый из перил металлический прут.

– Ну как это не мешает! Позавчера чуть брюки об неё не порвал…

– Тогда, если не возражаете…

Андрей Андреевич наклонился и нанёс рубящий удар указательным пальцем. Отсечённая железяка грянула о бетон и с лязгом запрыгала по ступеням, пока не уткнулась в левую туфлю остолбеневшего Ярослава Петровича. Пару секунд тот неотрывно смотрел на металлический обрезок, потом заставил себя поднять глаза и с содроганием уставился на Шкарина.

– Т-то есть всё, к чему вы здесь прикоснётесь…

– Вот именно, – последовал мрачный ответ.

– Да, но… как же вы тогда…

– А вот так, – с горечью отозвался Андрей Андреевич. – Осторожненько, впереступочку… Главное – резких движений не совершать.

Ротмистров нагнулся, с опаской подобрал отрубленную железяку, осмотрел, тронул сияющий, словно шлифованный, срез. Холодный.

– А с кнопочкой, значит…

– С кнопочкой не вышло, – подтвердил Шкарин. – Слишком тугая. Хорошо, вовремя палец отдёрнул. А то бы насквозь проткнул…

– А просто сквозь дверь пройти?

– Дыра бы в двери осталась…

– И что?

– То есть как это – и что? Ремонтировать потом кому?

– Ну не вам же!

– Не мне… – согласился Шкарин. – Слушайте, может, вы тоже представитесь?

Ротмистров смущённо кашлянул, прислонил железяку к стене.

– Ротмистров, – сказал он, выпрямляясь. – Ярослав Петрович.

– Очень приятно… Так вот ремонтировать пришлось бы вам, Ярослав Петрович, – сварливо продолжил Шкарин. – Вам и прочим жильцам. В складчину. У вас что, деньги лишние?

Стоило услышать о деньгах, Ротмистров вспомнил про выданную Клавой справку и болезненно крякнул.

– Что с вами?

– Так, – процедил Ротмистров. – Житейские неприятности. – Стиснул зубы и с такой решимостью взошёл по ступеням, что призрак беспокойно отодвинулся – от греха подальше. – Лифт вам вызвать? А то ещё одну кнопку проткнёте…

Призрак заколебался:

– Лифт? Пожалуй… не стоит. Не знаю, как тут у вас, а у нас он дёрганый какой-то… последнее время…

– Где это – у вас?

– Н-ну, в моём мире… Да вы не беспокойтесь! Шестой этаж – можно и пешком…

– А к кому вам на шестом?

– Понятия не имею! Впрочем… Вы не в курсе, кто проживает в девятнадцатой квартире?

Ротмистров моргнул.

– В девятнадцатой квартире проживаю я, – с расстановкой произнёс он. – А собственно, в чём дело?

* * *

Выйдя из лифта на шестом этаже, Ярослав Петрович спешно закурил и попытался хотя бы вчерне осознать случившееся.

Галлюцинация? Тогда уж весь мир галлюцинация! И сегодняшний номер «Вечёрки» галлюцинация! «Призрак бродит по „Европе“». Хотя… Ротмистров покряхтел. Почему не допустить, что поводом к сдвигу по фазе явилась именно заметка в «Вечёрке»? Сколько бы ни брать собственную психику на излом, то представляя себя микробом на балконе, то лишая окружающую реальность имён и доводя её чуть ли не до исчезновения…

Сигарета кончилась. Ротмистров спустился на промежуточную площадку, затушил окурок о крышку мусоропровода и, поколебавшись, продолжил путь вниз. Вот смеху будет, если, не встретив никакого Шкарина, он дойдёт сейчас до последней площадки, а там торчит из перил всё та же вывихнутая железяка. Целая и невредимая.

Шкарина Ярослав Петрович встретил между четвёртым и пятым этажом.

– А с чего это вас, интересно, занесло в «Европа Сити Молл»? – спросил он почти враждебно.

– Какая вам разница? – устало огрызнулся призрак.

Чувствовалось, что подъём давался ему нелегко: каждый раз бережно устанавливать ногу впритирку к бетону, чтобы, упаси боже, резким движением не продавить ступеньку насквозь, – пожалуй, замучишься… Выходит, и бестелесное существо имеет вес (естественно, крохотный – иначе при такой способности всё дырявить оно бы просто провалилось сквозь лестницу).

– Да вы отдохните, – предложил Ротмистров. – Я подожду.

Остановились.

– Дурака свалял, – нехотя признался Андрей Андреевич. – Где, думаю, может спрятаться привидение?.. Только на выставке голограмм… Ну вот и…

– Вам-то от кого прятаться? – не понял Ярослав Петрович.

– От придурков, – хмуро молвил Шкарин. – Потрясающий народ! – пожаловался он. – Думают: раз уворачиваешься от них – значит боишься. Ну и начинают ловить… Инстинкт, что ли, такой?

– Надеюсь, без жертв обошлось?

– Да, обошлось, слава богу…

Отдохнув, добрались до шестого.

– И всё-таки, – сказал Ротмистров. – Что вам понадобилось в моей квартире?

– Ну я же объяснил уже! В моём мире – это моя квартира. И мне в неё надо попасть.

– А-а… – сообразил наконец Ярослав Петрович. – То есть это единственное место, откуда вы можете…

– Нет, – произнёс Шкарин сквозь зубы. – Из вашего мира в мой я могу попасть когда угодно и откуда угодно. Но мне хотелось бы очутиться именно в моей квартире… Ну что уставились? Думаете, у вас у одного житейские неприятности? У меня, между прочим, тоже… Да открывайте же! – чуть ли не прикрикнул он на Ротмистрова. – Не дай бог, Марья Петровна на площадку выпрется…

А он ещё и с Марьей Петровной знаком?

* * *

Оказавшись в квартире, гость приостановился, огляделся.

– Ну и как вам обстановочка? – не удержавшись, полюбопытствовал хозяин. – Сравнительно с вашей, конечно…

Андрей Андреевич Шкарин поджал губы.

– Поскромнее… – сдержанно молвил он. – Вдовец, небось?

– Да.

– Вот я и смотрю… А простите, социальное ваше положение?

– Пенсию оформляю.

– Молодо выглядите, – заметил Шкарин.

– Да и вы тоже…

– Ну мне до пенсии ещё три года тянуть… Не подскажете, который час? А то у меня сотик разрядился…

Вот времена! Призраки – и те с мобилами! Ярослав Петрович достал телефон, взглянул. Тоже бы подзарядить пора…

– Четверть третьего.

Шкарин жалобно поморщился. Чем-то его, видать, такое время не устраивало.

– Вы уж извините, – попросил он, – но я вам ещё с часок глаза помозолю, ладно? Дело в том, что квартиры наши должны и в пространстве совпасть…

– Не понимаю… – искренне признался Ротмистров.

– Чего тут понимать? Оба мира смещаются. Через определённый промежуток времени совпадают… Вы разрешите, я у вас тут поваляюсь немного? Не бойтесь, постараюсь не дёргаться… ничего не продырявить… Устал просто, ноги гудят…

– Пожалуйста-пожалуйста… – разрешил Ротмистров, озадаченно глядя, как полупрозрачный Андрей Андреевич с величайшей осмотрительностью располагается на рассохшемся заскорузлом паркете. – Только почему на полу? Вот же диван…

– Пол надёжнее, – пояснил Шкарин. – Твёрже.

– Так, может, вам подстелить что-нибудь? Дня два не подметал… Замотался, знаете, со справкой этой, будь она неладна…

– Не надо, – отвечал возлёгший навзничь, утомлённо опуская веки. – Ваша грязь на нашем вороту не виснет…

– Выпить-закусить вам тоже не предлагать?

– Естественно…

– Как же вы здесь дышите?

– Как-то вот дышу… А что за справка?

– С места бывшей работы, – с несколько диковатой усмешкой ответил Ротмистров – и сам удивился тому, как спокойно он это сказал.

Оказывается, отрешиться от бытовых невзгод можно и не прибегая к хитрым психологическим фокусам. Достаточно простой встречи с призраком.

Присел к столу, закурил:

– Дым не мешает?

– А?.. – Лежащий приоткрыл глаз. – Нет, ничего… Запахов я здесь, представьте, вообще не чувствую.

Облезлые дощечки паркета просвечивали сквозь него, словно рёбра. Определённо с чем-то надо было прощаться: либо с рассудком, либо с привычным устройством мироздания. И поди ещё пойми, что лучше. Мироздание, конечно, подленькое, сволочное мироздание, но где гарантии, что, исказившись, оно похорошеет?

– Говорите, не различаете запахов? Может, потому, что частицы дыма – твёрдые? А с твёрдыми-то телами у вас… э-э…

– Может быть… – безразлично согласился Шкарин. – Который час?

– Вы же только что спрашивали!

– Жрать хочется, – ворчливо признался гость. – Сутки не жрамши… Давайте уж лучше о справке.

А вот интересно, подумалось Ротмистрову, когда обессмысливаешь окружающую обстановку, она словно бы начинает таять. А если проделать то же самое с призраком? Совсем исчезнет?..

– Так что там у вас стряслось? – спросило видение.

В двух словах Ротмистров изложил постигшее его несчастье. Андрей Андреевич злобно усмехнулся в низкий, давно уже требующий побелки потолок.

– Вот так вас, лохов, и разводят, – с жёлчной назидательностью выговорил он. – На кой, простите, хрен вы увольнялись за полтора года до пенсии? А, Ярослав Петрович?

– Съели, – угрюмо бросил тот, тычком гася окурок в немытой пепельнице. – Начальство сменилось – и давай стариков выживать…

– Нет, но полтора года не дотерпеть!

Кажется, призрак был и впрямь возмущён.

– А куда деться? Так и так сократили бы…

– Вот пусть бы и сокращали! Вы, кстати, где работали?

Ротмистров сказал.

– А-а… та шарашка за мостом? Знаю. Даже бывал однажды… В суд подавать будете?

– А толку…

– Я валяюсь!.. – с сарказмом объявил потолку полупрозрачный Андрей Андреевич. – Вы на каком свете живёте?

– А вы на каком? – огрызнулся Ротмистров.

Тот помолчал, подумал.

– Да, в общем, на таком же, – безрадостно признал он в конце концов.

– Позвольте! – Словно бы проснувшись, Ярослав Петрович вздрогнул, уставился на лежащего. – А кто у вас там президент?

Шкарин равнодушно огласил фамилию. Президент был тот же самый.

– А премьер-министр?

Выяснилось, что и премьер-министр тоже.

– Нет, погодите! – Ротмистров вскочил со стула. – Кто у вас живёт в двадцатой?

Перебрали соседей – всех, кого удалось припомнить. Совпадение вышло полное: от Марьи Петровны до Эдуарда Ипполитыча.

– Интересно… – Ротмистров недоверчиво улыбнулся. – Это, выходит… вообще никакой разницы?..

– Ну почему же? – возразил недвижный Андрей Андреевич. – Там в девятнадцатой квартире живу я, а здесь – вы…

– И всё?!

Видение осторожно пожало плечами.

– Так вот почему вы ту железяку отрубили! – уразумел Ярослав Петрович. – Она и у вас там из перил торчала… Тоже, небось, за неё цеплялись?

– Торчит, а не торчала, – уточнил Шкарин. – Я ж её только здесь отрубил…

Ротмистров смотрел на него и пытался представить: каково это – очутиться в хрупком, непрочном мире, где каждый твой шаг, каждый жест разрушителен, смертоносен и безнаказан. Страшно подумать, что бы тут на месте Шкарина натворил кто-нибудь другой. С людьми Ярославу Петровичу всю жизнь не везло, зато первый встреченный им призрак оказался на удивление порядочным человеком.

– А насчёт этой вашей справки… – скрипуче присовокупил Шкарин. – Возможно, вы не знаете, но в каждом учреждении существует отдел экономии государственных средств. Проще говоря, отдел по обуванию таких вот простофиль, как вы.

– Первый раз слышу.

– Не сомневаюсь. Знали бы – вели себя по-другому.

– Да может быть, он только у вас существует!

– Вряд ли, – отозвался тот, нервно позёвывая. Должно быть, с голодухи. – Сколько там натикало?

Ротмистров взял со стола сотик, тронул кнопку:

– Шестнадцать одиннадцать.

– Сколько?!

Гость опрометчиво привскинулся, чертыхнулся.

– Одиннадцать минут пятого, – перевёл Ротмистров.

– А-а… – Шкарин расслабился и вновь возлёг. – Вы извините, – смущённо вымолвил он. – Кажется, паркет я вам всё-таки… того… повредил…

– Этому паркету ничего не повредит, – утешил Ярослав Петрович.

Положил телефон на стол, а когда обернулся, гостя уже не было. В полу чернела дыра – там, где полупрозрачный локоть прошёл сквозь рассохшиеся дощечки, сквозь древесно-стружечную плиту и угодил в пустоту между лагами. Вторая пробоина, судя по всему, оставленная каблуком, зияла в полутора шагах от первой.

Несколько мгновений Ротмистров оцепенело смотрел на причинённый ему ущерб. Нащупал не глядя спинку стула, сел, обмяк. И всё-то в жизни происходит наоборот, всё не как в книжках! Призрак исчез – и стало, представьте, жутко. Ярослав Петрович беспомощно огляделся, словно впервые видя убогую свою обстановку: ослепшую на пару лампочек люстру; некогда щеголеватую, а ныне облезлую с пыльными стёклами стенку; немытую пепельницу с окурком, кривовато висящий портрет покойной жены – и вдруг почуял нутром, что больше ничего не будет. Никаких призраков. Вот только это. Старость, нищета, одиночество. Сволочная действительность раздвинулась лишь на секунду, дав перемолвиться с полупрозрачным пришельцем, а теперь вновь подступила вплотную и не отпустит, поганка, пока не придушит окончательно…

Именно в такие минуты прибегал обычно Ярослав Петрович к своим психологическим трюкам, но сейчас было проще напиться.

* * *

Снаружи длился светлый майский вечер. Пересчитывая немногочисленные купюры, будущий пенсионер вышел из зарешёченной арки на проспект. Напиться… Для того чтоб напиться – маловато. Выпить – ещё куда ни шло…

– Ярек!..

Ротмистров обернулся и вновь был атакован всё той же самой сослуживицей, что набежала на него утром, когда он со справкой в руке столбенел у дверей приёмной. Внезапное возникновение Манечки возле арки ничуть не обрадовало Ярослава Петровича, хотя и не удивило: проживала Манечка неподалёку, было время – на работу вместе ездили.

– Ярек! – схватила за матерчатую куртку и то ли со страхом, то ли с восторгом заглянула в глаза. – Какие суки! Какие суки у нас в бухгалтерии!.. Ты прости, я ж ничего не знала!..

– Ты о чём?

– Да о справке же! На сколько обули?..

– На полстажа…

– Стаж? – отстранилась, уставилась в недоумении. – А при чём тут стаж? Он же только на больничные влияет! Мне сказали, тебе максимальную зарплату распополамили… Вынули год из серёдки – ни там ни там пяти лет не выходит… Бедняжечка… – простонала она, оглаживая небрежно выбритую щёку Ротмистрова. – Пойдём пожалею – сто грамм куплю.

Тот подумал и согласился. Конечно, Ярослав Петрович предпочёл бы сейчас надраться в угрюмом одиночестве, но раз предлагают… Они расположились за столиком под недавно разбитым шатром летнего кафе, где возбуждённая Манечка заказала сто граммов водки, бутерброд, а себе что-то розовое, слабоалкогольное. Пригубив, порывисто повернулась к Яреку.

– Так вот о призраке! – выпалила она, ухватив его за руку и таинственно раздув зрачки. – Ни с какого он ни с того света… И нечего на меня так глядеть! Да, представь себе! Он из параллельного пространства…

Ярослав Петрович осторожно вынул стакан из ухваченной Манечкой руки. Хорошо, не расплескал. На секунду почудилось, будто сослуживице откуда-то всё известно. Но это лишь на секунду. Мог бы, кстати, и сам догадаться, что внезапное благодеяние вызвано не столько сочувствием, сколько желанием высказаться на заветную тему. Ничуть за полтора года не изменилась. Помнится, в отделе её так и звали – Манька-эзотеричка.

– Ну вот представь! – Манечка опасно ткнула наманикюренными коготками. – Вот идёт история. Вот она идёт до точки бифуркации…

– Вообще-то, бифуркация – это разделение реки на два рукава, – недовольно заметил Ротмистров.

– Ну так а я о чём? Река, время… Всё течёт!

– Ты мне выпить дашь или нет?

Манечка рассердилась, но выпить позволила.

– Ну?.. – мрачно подбодрил Ротмистров, жуя бутерброд.

– Ну и вот! А призрак – из параллельного пространства! Из другого рукава истории, понимаешь?

Призрак из рукава… Вспомнилась прыгающая с лязгом по бетонным ступеням железяка, отрубленная указательным пальцем Андрея Андреевича Шкарина.

– Из рукава… А прозрачный почему?

– Так это нам кажется, что он прозрачный! А ему кажется, что мы прозрачные!

– Ну хорошо! А почему он всё дырявит?

Манечка отшатнулась.

– Ой! – в мистическом ужасе выдохнула она. – Знаешь, что сегодня было на мосту?

– А что было на мосту?

– Маршрутка на него налетела! Вся вдрызг! Семь трупов, остальные в реанимации! А ему хоть бы хны!

Труп из маршрутки задумчиво почесал бровь:

– И как ты это объяснишь?

– А что тут объяснять? – оскорбилась она. – Призрак – это дыра в тот мир! Всё, через что он здесь проходит, оказывается там, у них!

Несколько мгновений Ярослав Петрович сидел неподвижно. Вникал в услышанное.

– Хм… – с сомнением вымолвил он наконец. – Сама придумала?

Манечка подскочила на табурете:

– Думаешь, такое впервые, да? Как, по-твоему, древние египтяне пирамиды строили?

Ротмистров крякнул, допил водку, зажевал остатком бутерброда. Трудно было следить за головокружительным полётом Манечкиной мысли.

– Гранитные блоки!.. – в запальчивости продолжала она. – Гладкие, ровные, один к одному… Чем они их вытёсывали? Медным зубилом?.. Не смеши! – загадочно помрачнела, пригубила розовое винцо. – Это им такие же призраки гранит резали, – сообщила она, понизив голос. – Ниткой. Знаешь, как сливочное масло ниткой режут? Ну вот и они так же…

– То есть нитку призраки с собой приносили? С того света?

– Да не с того света! Из параллельного мира!

– Хорошо, из параллельного… А потом они куда делись?

– Кто?

– Призраки.

Манечка вскинула руку, пощёлкала пальчиками, подзывая официанта:

– Ещё пятьдесят грамм!.. Закусь нужна?

– Нет, – сказал Ротмистров. – Так куда они потом делись? Те, что египтянам гранит резали…

– Н-ну… н-наверное, миры разошлись, разъехались… вот и… А ты думал, с чего пирамиды строить перестали?

– А теперь, значит, снова бифуркация?

– Конечно!

Официант принёс стопку. Манечка попросила счёт, давая тем самым понять бывшему сослуживцу, что на халяву ему больше рассчитывать не стоит.

Ярослав Петрович выпил, пригорюнился.

– Знаешь, Мань… – уныло молвил он. – А ведь там, представь, та же хрень, что и у нас…

– Где там?

– Ну в этом твоём параллельном пространстве. И со справками точно так же накалывают, и вообще…

– Ну а как иначе? – удивилась она. – Два варианта одного и того же мира…

– Так-то оно так… – вздохнул Ярослав Петрович. – Только, знаешь, всё равно тоскливо. И сокращение штатов у них, оказывается, точно такое же… и отдел по разводке лохов…

– С чего ты взял?

– Призрак сказал, – меланхолически сообщил Ротмистров.

У Манечки окаменело лицо. Со стуком отставила фужер, встала.

– Пошёл ты к чёрту! – отчеканила она в сердцах. – С ним о серьёзных вещах, а он дурака валяет!

* * *

Мистику Ярослав Петрович не любил – за некритичность, за интеллектуальное неряшество, считал её религией домохозяек. Забавно, однако даже знакомство с призраком не слишком пошатнуло его убеждений, хотя, казалось бы, каких ещё нужно доказательств? Но в том-то всё и дело, что, возникнув в реальности, призрак утратил непостижимость и обернулся частью окружающего мира. А мистика такими явлениями не занимается. Она занимается лишь тем, чего нет.

И всё-таки следовало воздать Манечке должное: среди словесного мусора, вытряхнутого на голову Ротмистрова, блеснула довольно-таки изящная мыслишка. Движущаяся дыра между мирами. Движущаяся, жестикулирующая, разговаривающая… Этакий ходячий обменный пункт. Скажем, наносит Шкарин полупрозрачным своим пальцем удар по торчащей из перил железяке – и та её часть, сквозь которую проходит разящий перст, просто-напросто оказывается в том мире, откуда Андрей Андреевич явился. А остаток прута с лязгом скачет вниз по ступеням…

Да, но таким образом запросто можно переправить отсюда туда любой не слишком крупный предмет. А поскольку оба мира практически одинаковы, то это, между прочим, прямой путь к незаконному обогащению… Кстати, почему незаконному? Покажите хоть один закон, касающийся пришельцев из параллельного пространства! Предположим, прошёл ты сквозь кассу в супермаркете – и денежки уже в той реальности… Как, интересно, насчёт номеров на купюрах? Совпадают, нет?.. Минутку, минутку… Чепуха получается! Если и та и другая касса находятся, условно говоря, в одном и том же месте… Хотя нет, миры же ещё движутся…

И потом! Не окажется ли наш предмет, попавший в их действительность, точно таким же призраком? Скажем, лежит на тротуаре полупрозрачная пачка денег. К ней бросаются, хватают сгоряча… и лишаются пальцев…

Трудно сказать, от чего именно шла кругом голова Ярослава Петровича Ротмистрова: то ли от ста пятидесяти принятых граммов, то ли от натужных попыток уяснить физическую картину явления. В сгущающихся помаленьку сумерках он переступил порожек зарешёченной арки и оказался в своём дворе.

– Ярослав Петрович! – негромко окликнули его из-за плотных нестриженых кустов у второго подъезда.

Ротмистров всмотрелся в смутный мужской силуэт, обрадовался.

– А-а? – негромко вскричал он. – Милости просим гостечка дорогого! Что ж вы в прошлый-то раз так по-английски слиняли?

– Вы пьяный? – неприязненно осведомились из-за кустов.

– Да не то чтобы пьяный – так, слегка…

– Плохо… – прозвучал суровый приговор.

– Ну это кому как, – с достоинством возразил Ярослав Петрович. – Мне, например, хорошо…

Продрался сквозь кусты, и призрак тут же отступил подальше, возможно опасаясь, как бы Ротмистров в припадке хмельного радушия не вздумал приобнять или похлопать по плечу, неминуемо причинив себе тем самым серьёзное, а то и смертельное увечье.

– Меня ждёте?

– Вас. Сам-то я дверь не открою…

Как ни странно, в сумерках проникнуть в подъезд незамеченными оказалось куда труднее, чем днём: сначала Леночка с пятого этажа долго вправляла в проём детскую коляску, потом Марья Петровна не менее долго потчевала бродячих кошек, а потом ещё минут десять болтала с неизвестной бабушкой.

Помаленьку ситуация стала раздражать.

– Вот объясните мне, ради бога, – проникновенно допытывался Ярослав Петрович, – чего ради мы здесь торчим? Сами же говорили, что попасть к нам вы можете когда угодно и откуда угодно!

Шкарин сердито отмалчивался.

– Теперь вам опять по лестницам шкандыбать! Неужели нельзя было взять и сразу очутиться в моей квартире?

– Нельзя, – буркнул Шкарин.

– Это в смысле: без хозяина неловко? Стесняетесь, что ли?..

– Нет.

– А!.. – вспомнил Ротмистров. – Миры ещё не совместились?

– Да миры – что миры? – с досадой бросил Шкарин. – Как я окажусь в вашей квартире, если в свою-то попасть не могу?

– Простите, не понял… А почему это вы не можете попасть в свою квартиру?

– Потому что у меня там сейчас засада!

Услышав такое, Ярослав Петрович даже протрезвел слегка. Хотя с чего трезветь-то? Сто пятьдесят граммов под бутерброд – баловство…

– Засада? Полицейская?

– Боюсь, что уже нет. Полиция утром была. С обыском.

– Что ж вы там натворили?

– Я? Ничего… – невозмутимо отозвался Шкарин. – А вот племянничек – удружил. Устроил дяде весёлую жизнь…

– Наркотики? – опасливо уточнил Ротмистров.

– Хуже. Брильянты. Нищета ему, видите ли, надоела, жизнь решил наладить, в курьеры подался… кр-ретин!..

– А вы-то при чём?

Ответом был беззвучный вздох.

– Считают, будто мне известно, где он сейчас скрывается… – Фантом вытянул шею, всмотрелся. – Ну слава богу! – объявил он. – Кажется, расстались сплетницы наши… Давайте тогда так: вы на разведку, а я уж за вами…

* * *

Миновав лифт, двинулись вверх по лестнице: Ротмистров впереди, Шкарин чуть поотстав – на тот случай, если попадётся навстречу кто-нибудь из жильцов, спускающийся с пакетом к мусоропроводу. Беседу Ярослав Петрович был вынужден вести через плечо.

– Перекусить-то хоть успели?

– Успел… И с собой вон харчишек взял…

Ротмистров оглянулся. Действительно, Андрей Андреевич на сей раз прихватил из своего полупрозрачного мира сумку, напоминавшую лётный планшет.

– А как вы сюда попадаете?

– Ну наконец-то! – Шкарин язвительно всхохотнул. – А то я уж беспокоиться начал: что это вы из меня ничего не выпытываете? Можно подумать, у вас тут призраки стаями шастают…

– Ну а всё-таки! Как?

– Довольно просто… Но это лучше показать, чем рассказать.

– Да вы уж показали днём… Думаете, я что-нибудь понял?

Этажом выше щёлкнул замок, послышались шаги. Оба приостановились, замерли. Кто-то вызвал лифт, дождался, уехал. Двинулись дальше.

– Так кто у вас там засел? В квартире.

– Надо думать, бывшие владельцы брильянтов… Точнее – их бойцы.

– Но ведь вы же не знаете, где сейчас ваш племянник?

– Не знаю. Только кто ж мне поверит?

– Да-а… – уважительно протянул Ротмистров. – Пожалуй, ваши неприятности покруче моих будут… И долго они собираются засаду держать?

– Понятия не имею. Но если вам затруднительно…

– Нет-нет! – всполошился Ротмистров. – Заночевать – пожалуйста! Паркета много, восемнадцать квадратных метров, дырявьте на здоровье…

Так никого и не встретив, путники достигли нужной площадки. Ярослав Петрович не мешкая отомкнул дверь, включил свет в прихожей и, пропустив гостя в квартиру, столь же торопливо заперся изнутри.

– Ну вот, – сказал он. – Мой дом – моя крепость.

– Мне тоже так казалось… – ворчливо откликнулся Шкарин, бережно опуская сумку. Выглядел он скверно.

Единственная лампочка в трёхрожковой люстре скупо осветила логово старого бобыля. В полу чернели две дыры. Хозяин присел над одной из них на корточки, тронул краешек пальцем.

– Андрей Андреич, – позвал он, пытаясь хотя бы так отвлечь гостя от тяжких его раздумий. – Ну вот ткнули вы нечаянно локтем. Исчез кусок паркета. А где возник?

Полупрозрачный Андрей Андреевич непонимающе взглянул на обведённую пальцем дыру, затем на Ротмистрова.

– А он должен был где-то возникнуть?

– Н-ну… я полагал, что да… Там… у вас в квартире… Вы ж локтем-то ткнули когда? В шестнадцать одиннадцать… Стало быть…

– Ничего у меня в квартире не возникало.

– Странно… Куда ж он тогда делся? Кусок паркета…

– Почему не предположить, что просто исчез?

– Ну как это просто исчез? Может, он ещё в каком-нибудь параллельном пространстве возник, а?..

Призрак кисло усмехнулся, качнул головой:

– В параллельном?.. Эзотерическую литературу почитываем, Ярослав Петрович?

– Нет, что вы! Со знакомой одной побеседовал… с Манечкой… Вот она – да, она почитывает…

– А фамилия Манечки не Разуваева, случайно?

Ротмистров моргнул и медленно поднялся с корточек.

– Ничего себе! – подивился он, глядя во все глаза на своего потустороннего, но столь осведомлённого гостя. – А вы её откуда знаете?

– Отчего ж мне её не знать? Миры-то почти одинаковы…

– Тоже, что ли, работали вместе?

– Работать не работали, но… Она ведь в соседнем доме живёт, так?

– М-да… – сказал Ярослав Петрович и покрутил головой. – А всё-таки! Как вы сюда проникаете? Сюда, отсюда…

– Сейчас покажу, – пообещал Андрей Андреевич, вновь располагаясь на паркете. – Ложусь навзничь… И начинаю глядеть в потолок.

– Зачем?

– Чтоб с ума не сойти… Или, напротив: чтоб сойти с того, что мы называем умом…

– Мы?

– Мы, – с твёрдой безжалостной усмешкой подтвердил Андрей Андреевич. – Соучастники тайного сговора, условившиеся, будто существование наше имеет какой-то смысл… Вон насест перед подъездом – видели?

– Скамейка, что ли?

– Ну да… Скамейка, бабушки на ней. Власть ругают, горестями делятся… Подсаживайся – своим станешь. Но это, знаете, не по мне… Стало быть, ложишься и смотришь… – Шкарин уставился в потолок, потом покосился на Ротмистрова. – Сартра читали? Вот у него действительность расползалась сама собой, а у меня, наверное, слишком психика здоровая – приходится к таким вот упражнениям… прибегать… Лежишь этак, смотришь… пока слова от вещей не отшелушатся… Нет, ну не все, конечно! – тут же поправился он. – Сначала самые привычные, обиходные: «комната», «потолок», «люстра»… И вот лежишь ты на чём-то твёрдом и ровном, смотришь во что-то твёрдое и ровное… а потом ощущаешь вдруг, что справа, слева, под тобой, над тобой – точно такие же бетонные клети, а в них твои подобия… и вся разница в том, что никто ни разу не догадался лечь навзничь, посмотреть в потолок… А может, догадался, чёрт их знает… Хотя нет. Иначе здесь в самом деле от призраков было бы не протолкнуться…

Ярослав Петрович Ротмистров (в левой руке – незажжённая сигарета, в правой – зажигалка) стоял с полуоткрытым ртом, жадно ловя каждое слово.

– И… что?.. – выдохнул он.

– Ну и домедитировался однажды, – спокойно, почти эпически сообщил Шкарин. – Сначала всё вокруг зыбкое такое стало… потом эдак, знаете, передёрнулось… и я уже тут, у вас. Хорошо ещё обмер с перепугу. А то бы таких дел натворил…

Ярослав Петрович судорожно и безуспешно пощёлкал зажигалкой, затем опомнился, отложил вместе с сигаретой на край стола.

– Чёрт возьми! – возбуждённо заговорил он. – Вы не поверите, как мне это знакомо! Выходишь утром на балкон, берёшься за перила… Ну и примерно то же самое, о чём вы сейчас… – замер, припоминая. – Да-да-да! Действительно, всё как бы таять начинает…

– По краешку ходили… – скорее одобрительно, чем осуждающе заметил Шкарин. – Только вот балкон. Сквозь балкон от неожиданности и провалиться можно, как считаете? Всё-таки шестой этаж…

– Наверное… – с сомнением отозвался Ротмистров. – А с другой стороны, призраку-то чего бояться? Ну навернётся с балкона – и что?

– Понятия не имею, – честно признался Шкарин. – Боюсь, однако, что ничего хорошего. Возможно, пробьёт землю до мантии и дальше… Нет, повредить это ему, видимо, не повредит, но как оттуда выбираться потом?

– В самом деле… – пробормотал Ротмистров, снова нашаривая сигарету с зажигалкой. – А как же вы сами первый раз не провалились? Сквозь пол… Квартиры-то наши обе на шестом этаже!

– Я ж говорю: перепугался, обмер… ну и выкинуло меня обратно, к себе… А по второму разу уже умней был: лёг на лужайку в сквере, закрыл глаза – ну и…

Зажигалка взметнула наконец струю пламени, чуть ресницы не сожгла. Ротмистров убавил язычок, прикурил. За окном призрачно мерцали огни особняков. Лет десять назад к этому часу за автострадой стояла бы кромешная чернота – раньше там теснились одни гаражи.

* * *

Потом был раздельный ужин. На приглашение подсесть к столу Андрей Андреевич ответил решительным отказом и советом поберечь стулья. Вкушал лёжа, как древний грек. Или, скорее, как турист на лужайке, поскольку наплечная сумка его оказалась набита в основном походными деликатесами.

Что до Ярослава Петровича, то он сварганил себе наскоро глазунью из трёх яиц.

– И каковы дальнейшие ваши планы? – спросил он.

– Даже не знаю… – с неохотой ответил Андрей Андреевич, вскрывая баночку с паштетом из гусиной печени. – Под утро квартирки совместятся – перейду к себе…

– Там же, говорите, засада.

– Надеюсь, дрыхнуть будут. Под утро-то… Они ведь ждут, что я снаружи явлюсь, через дверь.

– А! То есть у вас там даже не знают, куда вы пропадаете?

– Хотелось бы верить…

– Перейдёте к себе – а дальше?

– Постараюсь никого не разбудить, отопру дверь, выберусь на площадку… А дальше?.. А чёрт его знает, что дальше! – с тоской признался Шкарин. – Податься-то некуда…

Отужинав, стали устраиваться на ночлег. Ротмистров – на диване, Шкарин – на полу возле окна (на тот случай, чтобы хозяин, поднявшись среди ночи, не споткнулся, упаси боже, о гостя). По той же причине решили и свет не выключать.

Уснуть удалось не сразу. Лежали, беседовали.

– Спасибо вам, Ярослав Петрович… – растроганно сказал Шкарин. – Отблагодарил бы, ей-богу, да нечем… Банк, что ли, для вас ограбить?

– Это как?

– Запросто, – уныло заверил тот. – Я ж здесь сквозь любую стену пройду, любой сейф вскрою, стрелять в меня можно долго и безуспешно… Государство-то нас – грабит. Почему бы нам его разок не грабануть?

– А деньги из сейфа каким образом брать будете?

– А деньги будете брать вы.

– Ага, – сказал Ротмистров. – Тут-то меня и подстрелят.

– Ну почему обязательно…

– Подстрелят-подстрелят, даже не сомневайтесь… И даже если не подстрелят! Куда мне потом с этими деньгами? Вы ж меня постоянно защищать не сможете…

– Боюсь, не смогу…

– Ну вот видите…

Помолчали.

– Послушайте, – сказал Ярослав Петрович. – А я что-то не пойму. Зачем вам возникать в вашей собственной квартире?

– А где?

– На лестничной площадке, во дворе…

– А как я удостоверюсь, что засаду ещё не сняли?

– Н-ну… удостоверьтесь – и тут же назад, ко мне.

– А потом?

– Потом я вам открою дверь на площадку, а оттуда уже…

– А что ж?.. – подумав, сказал Шкарин. – Вполне разумно…

Потом Ярослав Петрович незаметно задремал, а когда, вздрогнув, открыл глаза, уже светало. Под окном у батареи парового отопления было пусто. Ни сумки, ни Андрея Андреевича. Значит, всё-таки рискнул сразу возникнуть в собственной квартире. Наверное, постеснялся хозяина будить, интеллигент хренов… Новых дыр в паркете также не наблюдалось. Вот они, правила приличия в действии! Один раз нашкодит, второй раз – ни-ни…

– Удачи тебе там, Андрей Андреич… – пробормотал Ротмистров и снова провалился в сон – на этот раз чуть ли не до полудня.

Снилось, будто идёт он по набережной и всё-то у него хорошо. Вообще всё. Потом вдруг спохватился: «Что ж я делаю! Я ж могу проснуться не там, где уснул!» Повернулся и заспешил обратно, но до точки засыпания так и не добрался – разбудил телефонный звонок.

– Ярослав Петрович! – закричала из трубки секретарша Клава. – Ярослав Петрович!..

– Слушаю, – сипло сказал он.

– Ярослав Петрович! Зайдите! Прямо сейчас! Тут, оказывается, ошибка с этим годом вышла! В справке!..

– Серьёзно?.. – не поверил Ротмистров.

– Прямо сейчас! – кричала Клава. – Прямо сейчас!..

– Ладно, еду…

* * *

На привокзальном мосту опять случился затор, возникла угроза угодить в обеденный перерыв. Пока переползали над железнодорожными путями на ту сторону, Ярослав Петрович весь издёргался. Полупрозрачный Шкарин с потусторонними его несчастьями выпал из головы напрочь – уж больно справки хотелось.

Когда же Ротмистров достиг наконец родной конторы, выяснилось вдобавок, что внутрь не попасть, – трое здоровенных монтажников в жёлто-синих комбинезонах примеряли новую входную дверь. Толстый пласт стекла перекрывал полпроёма, а другая половина была загромождена инструментами и аппаратурой.

– Поберегись, – неприязненно сказали Ярославу Петровичу.

– Мне срочно!

– Всем срочно…

Злобно ворча, Ротмистров отступил от крыльца под сень молоденькой акации, взглянул на часы и малость успокоился. До перерыва оставалось ещё минут двадцать. Закурил, окинул взглядом фронт работ. Похоже, дела в учреждении налаживаются потихоньку, раз парадный подъезд обновить решили. Никак, опять начальство сменилось? Двери переделывают, справки…

Наконец просителю позволено было просочиться между косяком и сварочным аппаратом. В коридоре тоже творилось чёрт знает что. На полу валялись ошмётки старой штукатурки, а дверь в приёмную отсутствовала. Как, кстати, и дверь в бухгалтерию. Надо понимать, новое руководство, не мелочась, начало свою деятельность с капитального ремонта.

При виде Ротмистрова секретарша Клава ахнула и вскочила.

– Вот… – испуганно выдохнула она, пододвигая посетителю нужную бумагу, сама же при этом отодвигаясь.

Но Ярослав Петрович смотрел не на Клаву и не на справку, а на край столешницы, носивший следы весьма странного повреждения. Впору было представить, что некто положил на стол растопыренную пятерню, обвёл её карандашиком и пропилил древесно-стружечную плиту по контуру с помощью лобзика. Насквозь.

В каком-то странном заторможенном состоянии Ротмистров принял документ, поблагодарил отшатнувшуюся Клаву судорожным кивком и вновь очутился в коридоре. А там уж поразмыслил.

Вон оно как… Ну спасибо тебе, Андрей Андреевич! Стало быть, перешёл ты в свой мир, оказался в своей квартире, благополучно выбрался наружу, бесшумно перешагнув через дрыхнущих в засаде бойцов, и снова подался к нам. Зачем? А просто так. Отблагодарить за ночлег, как и подобает порядочному человеку… Вторгся, продырявив стеклянные двери, в бывшую родную контору Ярослава Петровича Ротмистрова, ляпнул ладонью по столу в бухгалтерии, в приёмной… Да-а… После такого визита не то что справку – признание в теракте оформишь и подпишешь.

Коридор был пуст. Коридор… коридор… Слово гулко кувыркнулось и обессмыслилось. Перед Ярославом Петровичем зияло пустое пространство квадратного сечения. Плоскость, на которой он стоял, была усеяна серыми осколками. Коридор… Затем всё вокруг вздрогнуло, стало каким-то зыбким, осколки исчезли, а прямоугольный проём в стене справа закрылся металлической плитой с крохотной круглой стекляшкой в верхней её трети.

Должно быть, сказались вчерашние впечатления и ежедневные психологические опыты на балконе: Ярослав Петрович Ротмистров нечаянно, сам того не желая, вышел в параллельный мир. Конечно, будь он в меньшей степени ошарашен предыдущими событиями, его бы тут же выбросило с перепугу обратно, как это случилось когда-то с Андреем Андреевичем Шкариным. Однако в нынешнем состоянии Ротмистров даже испугаться не смог как следует.

Недоверчиво взглянул на собственные ноги, на руку со справкой. Только они и казались настоящими в этом призрачном коридоре… Да-да, коридоре… Предметы вокруг вновь обретали имена.

Клацнула, открываясь, дверь, из отдела писем вылетела Манька-эзотеричка. Глаза её выпрыгивали от восторга, в наманикюренных коготках трепыхался очередной номер «Вечёрки». При виде полупрозрачного, с её точки зрения, незнакомца (именно незнакомца, поскольку в данном параллельном пространстве не было никакого Ярослава Петровича Ротмистрова, а в квартире его обитал Андрей Андреевич Шкарин) остановилась, уставилась. «Завизжит…» – обречённо подумал Ярослав Петрович.

Манечка завизжала.

Этого оказалось достаточно, чтобы Ротмистрова вышибло в прежнюю реальность, где пол усеян был ошмётками штукатурки, а на месте дверей в приёмную и в бухгалтерию зияли пустые проёмы.

Затем он почувствовал, что за спиной его кто-то есть, и резко обернулся. Это была всё та же Манька-эзотеричка, но уже из родного мира. Бежала, видать, по коридору и чуть не вписалась в неизвестно откуда возникшего Ярека.

«Завизжит…» – обречённо подумал Ярослав Петрович.

Манечка завизжала.

* * *

Переступив порожек зарешёченной арки и пройдя во двор, Ротмистров первым делом взглянул на плотные нестриженые кусты перед вторым подъездом. Никого. Впрочем, это ни о чём ещё не говорило, Андрей Андреевич Шкарин мог поджидать и в каком-либо другом укромном уголке.

Хотелось поблагодарить, поделиться радостью, похвастаться первым выходом в мир иной, наконец, повеселить историей о том, как восторженная Манька-эзотеричка за что боролась, на то и напоролась. Все укромные уголки были осмотрены, и Ярослав Петрович, сильно разочарованный, направился к себе домой.

Андрея Андреевича он обнаружил в своей квартире лежащим на полу в позе покойника: ноги вытянуты, руки сложены на груди.

– А, вот вы где! – возликовал Ротмистров. – А я там вас по всему двору ищу… Сняли, значит, засаду?

– Нет, – помолчав, отозвался Шкарин. – Не сняли… И не снимут.

Ротмистров пригляделся и заметил наконец, что руки лежащего скованы стальными браслетами, а под глазом имеет место кровоподтёк.

– О господи… – с содроганием вымолвил Ярослав Петрович. – Как же это вы?!

– Так. Нарвался.

– А освободиться от них… я имею в виду, от наручников… никак нельзя?

– Здесь – нет, – равнодушно ответил Шкарин. – Зачем спрашивать? Сами знаете…

– Что вы намерены делать?

– Ничего… Если не возражаете, полежу… проголодаюсь как следует – да и сдамся, наверное… Как ваши дела?

– Мои – замечательно… Спасибо вам огромное…

– Замечательно… – с отвращением повторил скованный. – Это в смысле начислят вам теперь пенсию на две тысячи больше, чем предполагалось? Удивительный мы всё-таки народ…

Ярослав Петрович Ротмистров посмотрел на охваченные стальными браслетами запястья своего полупрозрачного благодетеля – и стало вдруг трудно дышать. Это нарастал праведный гнев. С таким чувством выходят на митинги и на баррикады. Еле унял.

– Послушайте… – хрипловато позвал он. – А не скажете, когда наши квартиры снова совместятся?

– Зачем вам?

– Просто… узнать…

Андрей Андреевич Шкарин безнадёжно скривил рот:

– Часам к семи.

– Почему не в шестнадцать одиннадцать?

Видно было, что праздное любопытство хозяина причиняет гостю сильнейшую душевную боль.

– Дело вот в чём, – с трудом отозвался лежащий. – Каждый раз отсчёт начинается с того момента, когда я проникаю сюда, к вам… Только не спрашивайте, пожалуйста, почему оно так, а не иначе! – взмолился он. – Не знаю…

– Т-то есть… если, скажем, я сейчас проникну в ваш мир, то окажусь в вашей квартире?

– Милый вы мой человек… – стонуще произнёс Шкарин. – Да если бы вы могли проникнуть в мой мир, у меня бы и проблем не было… У вас что, есть какие-то предложения?

– Да, – глуховато сказал Ротмистров. – Есть.

Он шагнул к тусклому, с осени не мытому окну и опёрся обеими руками о подоконник. На балкон выходить не стал. Вот он небесный купол, повторяющий кривизну земли… Вот оно бессмысленное людское мельтешенье под ним… В следующий миг оконное стекло внезапно прояснилось и как бы истаяло: то ли потому, что в квартире Шкарина оно было вымыто до полной прозрачности, то ли в связи с переходом в мир иной.

С величайшей осторожностью обернулся. Комната за спиной оказалась точно такая же, можно даже сказать, та же, только обставлена иначе. Кажется, мебель и впрямь выглядела более солидно, однако присматриваться к ней было некогда.

Вскочившие из кресел мордовороты повели себя по-разному: один (поумнее) кинулся наутёк в прихожую, второй (поотчаяннее) выхватил травматический пистолет и произвёл в Ярослава Петровича три выстрела подряд.

Опасливо, как по осеннему ледку ступая, Ротмистров приблизился к детине и, протянув руку, решительно отсморкнул напрочь дуло травматика.

– Ну ты как? – глядя в белые от ужаса глаза, задушевно вопросил он. – Сам всё поймёшь или растолковать тебе?

Ноябрь-декабрь 2011, Волгоград

Аренда

…так кто ж ты, наконец?

– Я – часть той силы, что вечно хочет блага и вечно совершает зло.

Ошибка наборщика

– Э-э… привет, Макс, – услышал я, нажав кнопку. – Ну ты как там вообще? В смысле, поживаешь там… э-э…

Что за диво? Обычно он начинал стремительной скороговоркой: «Слушай, у меня тут денег на телефоне в обрез, перезвони, пожалуйста…» Или просто набирал номер, пережидал пару гудков и затем отключался в надежде, что намёк будет понят. А тут вальяжный зачин с расточительно долгими паузами!

– Поживаю-то?.. – переспросил я, несколько оторопев. – Да так, знаешь, поживаю себе…

– Это хорошо… – одобрил он. – Главное, чтобы всё вообще… да…

Снова пауза. Уж не наследство ли на него, случаем, свалилось?

– А что ты, скажем, делаешь завтра? – завёл он опять-таки издалека.

– То же, что и сегодня. Ты женился, что ли?

– С какой радости?

– Н-ну… подумалось…

А что тут ещё предположить? Если не наследство, то брак по расчёту. Все прочие способы обогащения были моим приятелем вроде бы давно перепробованы, причём с одним и тем же удручающим результатом. Вдобавок пришла мне на память недавняя встреча с бывшей сослуживицей. Представляете, некая бизнесвумен предложила ей слегка подержанную иномарку в обмен на сильно подержанного мужа с полурассыпанной печенью!

Вот до чего поздняя страсть доводит.

– Как ты смотришь на то, чтобы заглянуть ко мне завтра часиков этак в одиннадцать? – осведомился он.

– На какой предмет?

– Ты ведь по-прежнему шоферишь?

– Нет.

Он всполошился:

– Как «нет»? Права отобрали?

– Права не отобрали, а драндулет я свой продал.

– Ага, – озадаченно молвил он. – То есть машину в принципе водишь…

– Смотря какую.

– Белый «ауди» тебя устроит?

– Н-ну… разве что белый…

– Вот и славно, – величественно заключил он. – Права захватить не забудь…

Я был настолько ошарашен, что не нашёл ничего лучшего, как тут же позвонить его бывшей:

– Маш! Ты Макарку нашего давно видела?

– Слава богу, давно. А что с ним?

– Белый «ауди», говорит, приобрёл.

– Хорош врать!

– Это ты мне или ему?

– Тебе.

– Тогда не по адресу. За что покупал, за то продаю.

Продолжительное молчание. Потом вздох. Горький. Бабий.

– Вот жизнь! Как мужика брошу – тут же разбогатеет… Рухлядь, небось? – спросила она с надеждой.

– Кто?

– «Ауди».

– Не знаю, не видел ещё…

* * *

«Ауди» оказался новенький, с конвейера. Пока я, уважительно хмыкая и покручивая головой, обживался в водительском кресле, Макарка (теперь уже, считай, Макар Аверьянович), склонясь над капотом, заполнял доверенность на вождение.

Может, он и дисками уже разжился? Я тронул клавишу плеера и услышал в ответ тишину. Стало быть, не разжился ещё. Переключил на радио – и в салоне возник трубный голос диктора.

– «…теракты, – грозно сказал он. – Но обвинить „Аль-Каиду“ в разработке нового сверхсовременного вида оружия…»

Политику я переношу плохо. Выключил. Тем более что Макар Аверьянович к тому времени поставил небрежный заключительный росчерк и спрятал стило.

– Ну и как тебе тачка? – довольно-таки равнодушно полюбопытствовал он, вручая мне через окошко документ.

Дело происходило перед подъездом под беспощадным взглядом двух облезлых бабушек на облезлой скамейке.

– Тачка – супер, – честно сказал я. Вылез, закрыл дверцу. – Деньги откуда? Только не говори, что Родину продал…

Мой грубоватый юмор произвёл неожиданно сильное впечатление.

– Тихо ты!.. – испуганно шикнул новоявленный автовладелец и тут же бодро повысил голос: – Да! Вот я ещё что хотел тебе показать…

С озабоченным видом увлёк меня на ту сторону – к противоположной дверце, подальше от старушек.

– Думай, что говоришь!.. – прошипел он. – Видишь же, сидят смотрят…

Мне стало смешно. Доверенность заполняет прямо на капоте (пусть люди завидуют), а ты его и поддеть не смей! Как всё-таки меняет человека обладание иномаркой!

– Родину может продать лишь тот, кому она принадлежит, – напомнил я. – Ты что, «Газпром»? Или «Роскосмос»?

Макарка поиграл желваками.

– Короче, – отрывисто сказал он. – Как насчёт того, чтобы шофёром у меня поработать?

Пришла пора онеметь.

– А ливрею выдашь? – обретя дар речи, спросил я. – Ну на тот случай, если дверцу перед тобой открывать придётся…

Он обиделся:

– Пошёл ты к чёрту! Я по-дружески…

– По-дружески? В смысле бесплатно?

– Сколько ты хочешь? – процедил он. – В месяц.

– Двадцать, – сказал я.

– Хорошо.

– Тридцать, – сказал я.

– Хорошо!

«Сорок», – хотел сказать я и понял вдруг, что он не шутит.

* * *

– Куда едем, босс? – подобострастно осведомился я, выруливая со двора на проспект.

Макарка страшно засопел и долго не отвечал.

– На дачу, – буркнул он наконец. – Придурок… Ничуть не повзрослел! Лишь бы зубы скалить…

– На дачу? Ты от неё ещё не избавился?

– Да вот уберёгся как-то… Бог уберёг.

– Даже так? – с сомнением пробормотал я.

Думаю, уберечь от продажи Макаркину дачу особых трудов Всевышнему не составило. Вроде бы и рядом, а добираться с пересадкой (это при нынешних-то ценах!), расположена – хуже не придумаешь: справа заводишко, слева железнодорожный узел, вода подаётся от случая к случаю. Сбыть за бесценок? Так ведь и за бесценок не получится…

– Чуть что – сразу Родину! – недовольно сказал Макарка. – Почему Родину? Вот, допустим, сдал я квартиру иностранцу… Что тут противозаконного?

Я подумал, пожал плечом:

– Да ничего, пожалуй… Если все документы оформлены… А не подскажешь, где такие иностранцы водятся?

– Нигде не водятся, – с досадой ответил мой работодатель. – Про иностранца – это я так, для примера…

Происходящее по-прежнему не поддавалось истолкованию. Я и в обычное-то время, оказавшись за рулём, становлюсь говорлив, как таксист, а тут ещё и любопытство заело.

– Ну колись, колись, – не отставал я. – Что приключилось?

Макарка полез в карман и извлёк оттуда свой старый сотик.

– Только, слышь… – предостерёг он. – Бывшей моей – ни слова! Ты понял?

– Нем как могила, – заверил я.

Послышалось прерывистое попискивание. Мой приятель тыкал в кнопки, отыскивая, видать, нужный номер.

– Вот, – сказал он. – Получил. Месяц назад.

Я скосил глаз на предъявленный мне дисплей. В бледном квадратике проступала эсэмэска следующего содержания: «Арендую кубический метр пространства, прилегающий к земной поверхности. Отправьте сообщение…»

– Любопытно, – заметил я. – Мне такая мулька тоже приходила. На разводку не похоже. Скорее прикол…

– И как ты поступил?

– Стёр.

Он фыркнул и убрал сотик:

– А я вот отправил…

Шоссе вильнуло вправо, и на горизонте обозначился заводишко. Из одинокой кирпичной трубы тянулся жидкий дымок. Странно. Производство давно остановлено… Не иначе улики жгут.

* * *

Калитку его я, естественно, проскочил, и вовсе не потому, что не узнал, – просто не было там больше никакой калитки. На месте увечного штакетника, кое-где подвязанного полуистлевшими верёвочками, ныне блистала сплошная ограда из металлопрофиля двухметровой высоты.

Босс покинул салон и, пока я пятился узкой дачной улочкой, отверз врата, за которыми обнаружилась бетонированная площадка под навесом из синего поликарбоната.

– Представляю, что ты сотворил с квартирой! – с уважением молвил я, загнав машину в стойло.

– Ничего не сотворил, – ворчливо отозвался он. – До квартиры пока руки не доходят.

До хибарки у него, надо полагать, руки тоже пока не дошли – отстраиваться начал с забора. А хибарка осталась прежней и выглядела теперь так же нелепо, как старенький Макаркин сотик, обнажённый в навороченном салоне белого «ауди».

– А почему металлопрофиль? – спросил я машинально. – Он же летом накаляется, близко не подойдёшь… Почему не сетка?

– Чтоб все глазели?

– А на что у тебя тут глазеть… – Я не договорил, поскольку увидел наконец предмет, достойный пристального внимания.

Неподалёку от хлипкого деревянного крылечка сгружен был то ли ящик из тусклого металла, то ли шлифованный гранитный куб. Метр на метр, или что-то вроде того.

– Та-ак… – проговорил я, подойдя поближе. – А это что за постамент?

– Только трогать не надо, – предупредил он.

Мы приостановились, не дойдя до загадочного пьедестала двух шагов.

– Вот это он как раз и есть… – хмуро известил Макарка.

– Кто?

– Кубический метр пространства, прилегающий к земной поверхности. То, что я в аренду сдал…

– А почему трогать нельзя?

– Чёрт его знает! Вдруг чего…

Озадаченно приглядываясь, я обошёл предмет кругом. Идеальный куб, поверхность ровная и в то же время слегка шероховатая, словно бы замшевая.

– А что внутри?

– Без понятия. Наверное, то же, что и снаружи…

Мысль о мистификации не посетила меня ни разу. Во-первых, Макарку я знал двадцать с лишним лет, а во-вторых, сами прикиньте: новёхонькая тачка, ограда из металлопрофиля да и сам куб… Если это и вправду гранит, то сколько же стоило такое изготовить!

– Погоди! А кому ты его арендовал?

Макарка мучительно скривился, покряхтел.

– Может, пойдём по коньячку примем? – внезапно предложил он.

– Я ж за рулём!

– Да выветрится до вечера… А не выветрится – заночуем.

– Минутку, – сказал я. – То есть мы сюда только для этого и ехали?

– Н-ну… не совсем… Забор посмотреть… Забора-то я ещё не видел!

* * *

Забор мы осматривать не стали. Отомкнули хибарку, распахнули на веранде оба окна. Пока Макарка выставлял на круглый, обитый клеёнкой стол коньяк и закуску, затхлый дух вынесло из помещения напрочь.

– Ну? – подбодрил я, выжидательно глядя на хозяина.

Тот нахмурился, разлил коньяк по рюмкам.

– Ну что «ну»… – огрызнулся он. – Отправил сообщение. Отозвались. Попросили использовать для связи более современное устройство… А откуда оно у меня? Так и ответил… Твоё здоровье!

Чокнулись, выпили, но не до дна. Оба чувствовали, что ясность мысли нам ещё понадобится.

– Ну! А они?

Макар Аверьянович сосредоточенно разжёвывал фаршированную лимоном оливку. Глаза неподвижны, лицо – тоже, одни челюсти ходят. Прожевал. Сглотнул. Глаза так и не ожили.

– Указали номер счёта, – меланхолически сообщил он. – Купил себе дорогущую хрень… Вот.

И на высохшую до хруста, порепанную клеёнку выложен был плоский гаджет размером с ладонь, состоящий, по сути, из одного экрана. Словно бы желая подтвердить правдивость своих слов, Макарка активировал устройство и ткнул наугад пальцем.

– …бесследное и таинственное исчезновение американской бронетанковой… – произнёс строгий женский голос.

Макарка нахмурился и выключил.

– Позволь! – сообразил я. – Так ты с ними, выходит, визуально общался? И-и… как они? Внешне… Кидалы?

– Ну, тот, с которым я говорил… Вроде ничего, интеллигентный мужик… Костюмчик на нём, галстук, очки…

– Та-ак…

– Определились через Сеть с координатами, выбрал он точку. Приезжаю на дачу, а перед крыльцом уже эта штука стоит…

Мы невольно повернулись к распахнутому окошку (тому, что слева от двери) и чуть приподнялись на табуретках. Куб был на месте.

– Ты что-нибудь подписывал?

– А как же!

– Покажешь?

Макарка достал из барсетки ксероксную копию договора. Всё чин по чину, проведён официально, через налоговую инспекцию. Арендатором значилось некое ООО «ААА». Оригинально!

Естественно, первым делом я взглянул на подписи. По соседству с Макаркиной закорючкой красовался росчерк посредника по фамилии Волшеух. А. А. Волшеух. Сами арендаторы, надо полагать, предпочитали всуе автографами не разбрасываться.

– А где пункт, что трогать нельзя?

– Нету…

– А чего ж ты тогда?

– Я ж сказал: на всякий случай…

В задумчивости мы приняли ещё по десять капель и продолжили изучение договора. Вскоре я присвистнул:

– Гарантия безопасности? Что за бред!.. И кто её кому гарантирует? Ты им или они тебе?..

– Спроси что полегче…

За окном послышалось громкое «кар» и цоканье когтей по твёрдой поверхности. Макарка (он сидел к оконному проёму лицом) подскочил на табурете и вытаращил глаза. Я обернулся. По кубу расхаживала огромная серая ворона и открыто выражала недовольство неизвестно откуда взявшимся предметом.

– Ну вот, – заметил я. – А ты боялся. Ходит же…

– Пошла отсюда! – неистово гаркнул арендодатель.

Ворона скосила глаз на крикуна, мигом сообразила, что в окно он, скорее всего, прыгать не станет, и повела себя с ещё большей развязностью. Макарка ринулся к двери, но к моменту его появления на шатком крылечке наглая тварь успела нагадить на арендованный кубический метр пространства, неспешно расправить крылья и, пару раз скакнув по скользкой грани, шумно перелететь на старую вишню, откуда и высказала всё, что думает о хозяине участка.

– И как теперь быть? – спросил он в замешательстве.

– А надо как-то быть? – усомнился я. – По-моему, насчёт того, чтобы ворон гонять, пункта не было. Хотя… Гарантия безопасности… Может, это и имелось в виду?

Макарка неодобрительно на меня покосился и, хмыкнув, ушёл в дом. Вернулся с увлажнённой половой тряпкой.

– Зараза пернатая… – проворчал он, подходя к кубу.

Стёр единым взмахом следы кощунства – и на шероховатой поверхности обозначилось прозрачное пятно. Такое впечатление, что куб был из стекла, а Макарка снял слой вековой пыли. Снял – и отпрянул.

– Ну вот! – плачуще вскричал он. – Говорил я тебе!..

Ничего он мне не говорил. Это я как раз предлагал ни во что не вмешиваться. Однако в данный момент мне, честно сказать, было не до уточнений. Обмирая от любопытства, я склонился над промоиной и заглянул внутрь. Темновато… И вроде как звёздочки мерцают…

– Может, целиком его протереть?

– С ума сошёл?

Макарка попятился.

– Ну-ка, дай…

Я отобрал у него влажную тряпку и приступил.

Спустя пару минут куб исчез. Вернее, на ощупь-то он как был, так и остался, а видимость утратил – за вычетом дюжины плоских бурых мазков, висящих прямо в воздухе. У наших ног лежал квадрат голой земли, местами зеленоватой, местами желтовато-серой, и что-то на нём копошилось крохотное. Стелились дымки, мигали микроскопические вспышки…

– Слушай, – еле выговорил я. – По-моему, там воюют…

* * *

Если до сей поры происходящее представлялось нам не более чем нелепым (кому-то за каким-то лешим понадобился кубический метр пространства для хранения кубического метра некоего вещества), то теперь на нас явственно пахнуло чертовщиной.

Боязливо оглядываясь на голый квадрат земли, мы вернулись в хибарку. Хряпнули залпом то, что оставалось в рюмках, и снова выглянули в окно. Куб успел помутнеть – покрылся всё тем же буроватым налётом, обрёл прежние очертания.

Где-то неподалёку рычали двигатели, лязгали гусеницы. Такое ощущение, что к дачному посёлку направлялась колонна экскаваторов. Или бульдозеров. Должно быть, кто-нибудь из соседей, позавидовав Макарке, тоже решил отстроиться.

– Ну а что? – попытался я вернуть себе уверенность. – Мало сейчас наизобретали всякого? Выйти в Интернет, посмотреть, как называется…

– Не нравится мне, что там воюют, – сдавленным голосом признался Макарка.

– Кто тебе сказал, что воюют?

– Ты!

Да. Действительно. Сказал…

– Кар!.. – раздалось за окном.

– Пошла ты… – пробормотал Макарка.

– А ну-ка давай логически! – потребовал я. – Собственно говоря, какая тебе разница, из чего он, этот куб, сделан! Гранит у него там внутри или что другое… Ты сдал землю в аренду. Вот договор. Что тебя, собственно, беспокоит?

– Всё, – последовал мрачный ответ.

Да. Это Макарка, и ничего с ним не поделаешь. Раньше моего друга беспокоило отсутствие источника средств, теперь, как видим, беспокоит его наличие. Чем бы ни занимался Макар Аверьянович – страхи, страхи, страхи, и, как правило, сбывающиеся.

– По-моему, меня опять подставили, – заговорил он, как в бреду. – Зачем вообще аренда? Почему они держат это на чужой территории? Почему не на своей?

– Допустим, своей нету, – предположил я.

Он бросил на меня диковатый взгляд и вновь представил худшее. Стадо механических динозавров, судя по громыханию, пёрло уже через посёлок. Хорошо, что Макарка успел оборудовать внутренний загон для своего белого «ауди», а то бы пришлось сейчас отгонять его чёрт знает куда. Улочка-то узкая.

– Видел, сколько они платят? Цифру видел?

– Видел.

– Да за такие деньги можно целиком участок купить. Обнести забором…

– А! Так забор, значит, не твоя инициатива?

– Нет. Моя…

Тут его, видать, осенило: рот приоткрылся, глаза обезумели.

– А вдруг это они и арендовали? – вопросил он замирающим голосом.

– Кто?

– Ну… те, которые… в кубе… Воюют которые.

Мы уставились друг на друга. Утробное рычание двигателей и полязгиванье траков смолкли. Видимо, тяжёлая строительная техника добралась до нужного участка.

– Так, – сказал я, чувствуя прилив решимости, приключавшийся со мной каждый раз, когда шарики заходили за ролики. – Во-первых, выпей… Выпей-выпей! В себя придёшь… Во-от, молодец! Теперь во-вторых… Ты ж с ними по гаджету по своему общался! Что ж они, получается, из куба этого тебе звонили?

– Куба тогда ещё не было…

– Тем более! Как бы они тебе позвонили, если их не видать совсем?

– Н-ну… могли увеличение дать…

– Ага… Значит, крохотные такие воинственные человечки, но в костюмчиках, очках и при галстуке?

Макарка помолчал, подумал.

– А может, анимация… – тревожно помыслил он вслух. – Графика какая-нибудь компьютерная… Поди разбери…

– Стоп! А посредник? Этот… как его… Ты с ним встречался?

– Нет.

– Как «нет»? Ты ж договор подписывал!

– Договор по почте пришёл.

– Обратный адрес был на конверте?

– Был. Да он и в договоре есть…

Ах да… Я взял со стола копию договора. Поколебавшись, вынул свой сотик, набрал номер.

– Вы позвонили в адвокатскую контору Волшеуха, – известил любезный девичий голос. – К сожалению, Алексей Алексеевич в данный момент отсутствует. Если хотите оставить сообщение, пожалуйста, дождитесь звукового сигнала – и…

Я хотел дать отбой, но телефон отключился сам. Деньги кончились.

* * *

– Да кто там грохочет? – с досадой сказал Макарка.

В калитку стучали. Судя по всему, кулаком. Пласт металлопрофиля заметно подрагивал. Ослепительно-белые солнечные зайчики отпрыгивали вверх и вниз от точки, куда с той стороны приходили удары.

– Может, арендаторы пожаловали?

– В смысле?

– Выяснить, почему ворон не гоняешь…

– Да иди ты…

Мы вновь покинули хибарку и направились к воротам. Стук не утихал.

– Для грабителей вроде рановато… – пробормотал я.

Макарка не ответил. Достигнув калитки, он отвёл металлический кружок и припал к глазку. (Потрясающе! Дачная калитка была снабжена глазком!) Тут же отпрянул и повернул ко мне искажённое страхом лицо.

– Атас! Машка!.. – произнёс он одними губами. Потом во весь голос: – Минутку! Сейчас за ключом схожу…

Оттащил меня подальше и прошипел:

– Накрой чем-нибудь… Вообще замаскируй…

Я стремглав кинулся к распахнутой настежь хибарке. Едва не провалив крылечко, ворвался внутрь, огляделся. Накрыть… Чем, если у Макарки даже скатерти на столе не водилось? Сдёрнул с топчана потёртый клетчатый плед, под которым обнаружился полосатый матрас, прикрытый дырявой простынёй.

Со стороны ворот уже доносилось ленивое погромыхивание – сообразительный в минуты опасности Макарка, чтобы потянуть время, отворял их целиком.

К тому времени, когда бывшая супружеская чета поравнялась с арендованным метром пространства, куб был задрапирован полностью, а на верхней его грани (для вящего натурализма) стояли бутылка коньяка и три стопки.

– Вот это я пролетела… – восторженно язвила Маша, озираясь с любопытством на блистающий отовсюду металлопрофиль. – О! И Максик здесь… Что ж, можно было догадаться… Здравствуй, Макс! А где же этот… шофёр в ливрее?

– Какой шофёр? – туповато переспросил Макарка.

– Да весь двор уже знает, что ты шофёра нанял. И чтобы без ливреи на службу – ни-ни… О ком это?

– Обо мне, – сказал я.

Машка уставилась на меня во все глаза.

– В стирке, – пояснил я.

– Кто?

– Ливрея…

По-моему, пришла пора привести здесь наши словесные портреты. А то всё разговоры да разговоры…

Даму положено пропускать вперёд – вот с неё-то мы и начнём. Дама в теле. При благоприятном стечении обстоятельств смотрится на сороковник. Приподнятые брови, с наивной ехидцей распахнутые глаза, а губы сложены так, словно она то ли собирается вас с лёту чмокнуть, то ли присвистнуть от изумления.

Четвёртый раз замужем. Макарка у неё был третьим. Впервые попавши к ней домой, неминуемо слышишь: «Милости просим. Это моя квартира от второго брака…» Вся Машкина жизнь представляет собой череду очарований и разочарований. Уж не знаю, что ей там удалось углядеть в Макарке, но пару лет она в нём души не чаяла. Потом внезапно соскучилась и, как водится, подала на развод.

Кто же знал, что Макар Аверьянович ещё способен на неожиданности!

При этом Машка ни в коем случае не авантюристка. Семейный очаг для неё святыня, главное в отношениях – верность и преданность. Если их нет – нет и семьи. Поэтому, переспав с кем-нибудь, она тут же тащит его к венцу, а изменив, немедленно разводится.

Теперь о Макарке. Макар Аверьянович производит впечатление раз и навсегда задумавшегося человека. Но это только с виду. Когда ему и впрямь случается задуматься, на одутловатом лице его возникает болезненная гримаска – будто сердце прихватило. Классический неудачник, чем и симпатичен.

Ну и наконец, ваш покорный слуга. Стареющий красавец, умница… Ладно-ладно, шучу. Не красавец, не умница – так, серединка на половинку.

– А третья стопка чья? – поинтересовалась Маша.

– Твоя.

– Вы что, заранее знали, что я подъеду?

– Н-нет… Услышали, как ты там в ворота колотишься, ну и…

С величайшим подозрением незваная гостья посмотрела сначала на меня, потом на бывшего супруга.

– Могли бы и табуретки вынести, – молвила она, словно бы уличая нас во вранье.

– Макс… – сказал Макарка.

Я устремился к распахнутой двери. А как по-другому? Пойти вдвоём означало оставить куб без присмотра. Машка была потрясена моим поступком. Когда я вернулся с парой табуреток, она ещё не опомнилась от изумления:

– Боже… Что с тобой, Максик?

– Нанялся – что продался, – приказчицки бойко ответил я и пошёл за третьим сиденьем.

Расселись. Табуретки стояли криво и всё норовили уйти одной из ножек в мягкую весеннюю почву. Со стороны заводика надвинулись гул, свист, тарахтенье, и вскоре над участком пролетел военный вертолёт. Неужели здесь каждый день так шумно?

– Соскучилась, что ли? – хмуро осведомился Макарка, свинчивая пробку.

– Встревожилась, – холодно уточнила Машка, всё ещё с сомнением на меня поглядывая. – О ч-чёрт! Нашли место для выпивки… – Встала, выдернула табуретку из земли, поставила поровнее, села вновь – лицом к Макарке. – А то я тебя не знаю! Раз деньги завелись, значит снова обуть собираются… дурака… Вспомни! Четыре года назад, а? Если бы не я – точно бы квартиру профукал…

Макарка нахохлился. Сказанное полностью совпадало с его собственными предчувствиями. Даже не спросил, с чего она вообще взяла, будто у него завелись деньги. От кого услышала? Должно быть, привык к мысли, что супруга знает о нём всё.

В следующий миг раздался звук лопнувшей струны – хозяину участка пришла эсэмэска. При виде извлечённого Макаркой предмета роскоши Машка лишь головой качнула, причём скорее осуждающе, нежели удивлённо: мотай, дескать, мотай денежку – чем потом с обувалами расплачиваться будешь?

Макарка прочёл сообщение, обмер и молча протянул мне устройство. «Немедленно уберите драпировку, – значилось там. – Вы нарушаете пункт Договора 4в».

Не помню такого пункта. Видимо, пропустил, когда читал. В любом случае необходимо было срочно принимать меры.

– Слушайте! – вскричал я. – А какого, действительно, рожна мы здесь сидим? Веранда наверняка проветрилась уже… Ну-ка подъём!

Сгрёб всё, что можно, и двинулся к крылечку. Видя такое дело, Макарка воспрянул духом, вскочил, выкорчевал свой табурет – и помедлил, надеясь, что Маша последует за мной, а сам он тем временем уберёт драпировку и двинется в арьергарде, по возможности заслоняя собой арендованный метр пространства от бывшей супруги.

Но Машка была женщина, и первое, что она сделала, – сняла плед с куба – свернуть и прихватить.

* * *

Договор она читала не так, как я, не с пятого на десятое – въедалась глазами в каждый пункт. Рюмка с коньяком стояла перед ней на мелко растрескавшейся клеёнке нетронутая, чего никак не скажешь о наших с Макаркой рюмках.

– Почему нет? – вполголоса втолковывал я, устав ждать, когда Машка дочитает. – Тот же компьютер, только с объёмным экраном… с кубическим… Нормальная военная игруха… трёхмерная графика…

– Тогда зачем вся эта секретность? – недоумевал Макарка. – Аренда, договор…

Слово «секретность» заставило меня призадуматься, пожалуй, даже обеспокоиться. С чего бы это, скажем, припало военному вертолёту летать над дачными участками? Пришлось отхлебнуть снова.

– Погоди-ка… – сказал я севшим голосом. – А вдруг штабной компьютер? Вдруг на нём антитеррористическую операцию разыгрывают? Против «Аль-Каиды»…

– И что это меняет? – буркнул Макарка.

– Н-ну, хотя бы становится ясно, почему его выкрали… спрятали…

– А остальное?

Остальное и впрямь представлялось необъяснимым. Готов вообразить, что экстремисты из «Аль-Каиды» спёрли у америкосов стратегически важную хрень и укрыли там, где никто её искать не додумается, куда Макар телят не гонял… при мне, во всяком случае… Да, но… Держать электронику под открытым небом?.. Ладно, допустим, водонепроницаемая… А рассылать эсэмэски? Арендую, мол, кубический метр пространства… Дурь полосатая!

– Ну ты что ж делаешь! – с досадой вскричала Машка, и мы испуганно вскинули на неё глаза. Бывшая Макаркина супруга гневно стучала ногтем по какому-то пункту. – Ты понимаешь, что с тобой в любой момент могут контракт разорвать?

– Может, оно и к лучшему… – зябко поёживаясь, предположил Макарка, но Машка, на его счастье, не услышала – вновь углубилась в текст.

Мы выждали несколько секунд и вернулись к прерванному разговору.

– Так это что же? – Макарка недоверчиво хмыкнул. – По-твоему, сюда вот-вот америкосы нагрянут – права качать? Или «Аль-Каида»?

– Америкосы не нагрянут, – сказал я. – На фиг им глобальный конфликт?

– Или наши фээсбэшники…

Оба примолкли, представили штурм дачного участка – и стало нам с Макаркой неуютно. Тут же вспомнились недавние грохот и лязг строительной техники… А ну как не строительной? Прислушались. В посёлке было относительно тихо. По улочке проехала невидимая за металлопрофилем легковушка. Потом другая.

– Уж лучше бы инопланетяне… – сдавленно произнёс Макарка.

Ну начинается! Инопланетяне, снежные люди, чудовище озера Лох-Несс и прочие чупакабры…

– Почему лучше?

– Хлопот меньше…

– Стоп! А инопланетянам это зачем?

– Ну как… – замялся он. – Вдруг у них там, в космосе, воевать запрещено! А хочется… Вот и арендовали плацдарм…

– Трепло… – мрачно сказал я и съел оливку.

Машка дочитала договор. Поджала губы, аккуратно обровняла листы, взяла свою рюмку.

– Значит так… – подвела она черту. – Все пункты соблюдать неукоснительно. Все до единого. Ты понял?.. Вот ведь повезло дураку! Как бабусе с тем котиком…

История про котика и бабусю была хорошо известна всем троим. Да и вам она, думаю, известна. Байка в чистом виде, но оч-чень жизненная. Якобы приехала к нам в девяностых годах сентиментальная чета интуристов. Увидели бездомного котёнка-россиянина, прослезились и попросили местную жительницу взять бедолагу в дом с уговором, что будут высылать пособие на содержание. А пособие втрое больше, чем её пенсия. Двадцать с лишним лет прошло, а кот, вы не поверите, до сих пор жив-здоров, помирать не собирается и, будьте спокойны, пока жива бабуся, ни за что не соберётся.

Машка пригубила свой коньяк и вновь оглядела обоих:

– А чего такие рожи кислые?

Нехотя поделились с ней общими соображениями. И насчёт штабного компьютера, и насчёт инопланетян.

– Потому вас, мужиков, всю дорогу и обувают! – вспылила она. – Вместо того чтобы о насущном думать, вы хрен знает о чём…

– А силовики нагрянут? – хмуро возразил я. – Это тебе не насущное?

– Да кому вы нужны? Пропади эта хрень из штаба, о ней бы сейчас по всем каналам трубили!

И снизошло на меня озарение.

– Макарка! – сказал я. – А вруби-ка в самом деле свой гаджет. Посмотрим, что в мире творится…

* * *

А в мире, оказывается, творилось такое… Началось с того, что пару недель назад прямо в воздухе бесследно сгинуло «крыло» американских самолётов – за секунду до нанесения ракетного удара по позициям боевиков. Потом бронетанковая часть. Была – и нету. Ни слуху ни духу, ни вестей ни костей. За компанию досталось и самим экстремистам: две трети личного состава – как корова языком слизнула. Уцелевшие утверждали, будто человек исчезал сразу после попытки вступить в бой.

Несомненно, кто-то применял неизвестное средство массового поражения, но кто? «Аль-Каида» обвиняла Америку, Америка – «Аль-Каиду», причём следует заметить, что аргументы боевиков выглядели куда убедительнее. Ну что такое «Аль-Каида?» Так, нормальный паразит научно-технического прогресса – использует всё готовенькое, только не по назначению. Скажем, угоняют террористы авиалайнер и превращают его в таран. Но приписать им изобретение принципиально нового сверхоружия… Тут, простите, база нужна.

Мы, трое аполитичных российских граждан, сидели и слушали всё это с окаменевшими лицами. Наконец Макарка нетвёрдой рукой выключил устройство. Медленно повернулись к распахнутому окну.

– Но вы же не хотите сказать… – с запинкой выговорила Маша, – что они теперь все там… внутри… и бронетанковая часть, и…

– Чёрт его знает… – отозвался я в тоске.

Макарка молчал. У него было лицо человека, прихваченного сердечным приступом.

– Лишь бы не пронюхал никто… – выдавил он наконец.

Ну да, не пронюхал! Пары часов не прошло с момента нашего с ним прибытия на дачу, а уже двоим всё известно: мне и Машке. Что же, спрашивается, будет дальше?

Я в который раз привстал с табурета и поглядел на шероховатый, словно бы мохнатый от пыли, куб.

Следовало как-то развеять стремительно сгущающийся кошмар, найти неувязку, убедить себя, что мрачное геометрическое тело за окошком и события в мире никак не связаны. Нет, сами-то события были скорее отрадны, нежели кошмарны – если, конечно, смотреть со стороны. Не знаю, как вам, а мне, особенно после теленовостей, довольно часто являлась злобная мысль: собрать бы всех вояк в один мешок – пусть там и воюют друг с другом. И вот, получается, кто-то преступную эту мечту осуществил. Стоит вскинуть оружие – и ты уже вояка в кубе…

В памяти зачем-то всплыла солдатская служба – в частности, замполит по фамилии Карапыш и его чеканная формулировка «продолжение мирной политики насильственным путём».

– Боеприпасы… – хрипло выговорил я.

Меня не поняли.

– Боеприпасы! – яростно повторил я. – Чем воевать, если у них патроны кончились давно? Патроны, снаряды… А горючее! Самолёты когда пропали? Две недели назад! Прямо в воздухе… Дозаправиться – негде, приземлиться – тоже…

– Может, катапультировались? – беспомощно сказал Макарка.

Да, верно. Могли и катапультироваться.

– И потом… – робко добавил он. – Туда же, наверное, всё новые и новые… прибывают… С горючим, с боеприпасами…

– Ой, ребята-а… – тихонько простонал я. – Чует моё сердце, не дадут нам пожить спокойно…

Словно подтверждая мои опасения, за открытым окном послышался лёгкий шелест – и в следующий миг (мы обмерли) на веранду вплыл небольшой летающий объект, представлявший собой три сросшихся ободка, этакий трефовый туз без ножки, причём в каждом из ободков поблёскивал, подобно линзе, крохотный пропеллер. По веранде загуляли сквозняки. Покружив, артефакт взмыл под потолок и завис рядом с пыльной лампочкой. Не иначе фотографировал. На память.

– Кыш! – отчаянно закричала Машка и отмахнулась, как от шершня.

Единственное, чего она по-настоящему боялась в жизни, – это крылатых насекомых.

Надо полагать, беспилотник был снабжён не только объективом, но и микрофоном в придачу, поскольку, уловив Машкин вопль, он заметался, ища выхода из ловушки, пока наконец, срикошетив от косяка, не удрал в распахнутую настежь дверь.

Мы выскочили вслед за ним, однако аппаратик куда-то делся – нигде не углядели. Зато застали первый миг операции по нашему захвату.

Никто не спорит, металлопрофиль в смысле соблюдения секретности материал идеальный, беда лишь в том, что секретность получается, так сказать, обоюдная. Либо с той стороны был уже установлен батут, либо сразу несколько перекидных досок, только четверо амбалов в камуфле и чёрных бандитских наголовниках махнули у нас на глазах через забор, причём совершенно бесшумно, жестью не громыхнув. Вскинулись с четверенек и устремились в нашу сторону, оружие – наготове.

– Всем лечь! – рявкнул добежавший первым. – Руки за голову!

Не помню, как отреагировали на этот хамский приказ Макарка с Машей, но мне происходящее показалось настолько невероятным, что я (возможно, пытаясь вернуть ощущение реальности) повёл себя как последний дурак.

– Не по-нял! – взъерепенился я. – Что за дела? Это частная территория!..

– Лежать! – повторно гаркнул он, и тут меня накрыло окончательно.

– Чё вопишь, урод? – с пеной у рта заорал я в ответ. – Здесь тебе не Чечня!..

Потом поглядел в уставленное на меня дуло – и в сознание начало помаленьку проникать, что из этой махонькой, круглой, такой безобидной на вид дырочки может и впрямь в любую секунду вылететь моя смерть. Мир исчез. Остались двое: дуло и я. А потом исчезло и оно. Просто исчезло. Осознав это обстоятельство, я поднял глаза и обнаружил, что на участке нас теперь не семеро, а шестеро. Трое спецназовцев пребывали в остолбенении, а четвёртый, бравший меня на прицел, надо полагать, сгинул вместе с дулом.

Потом уцелевшие, видимо, услышали новую команду – каждый схватился за левое ухо. Далее, ни секунды не помедлив, кинулись к забору, над которым взметнулась некая балка с привязанными к ней верёвками. Мгновение – и спецназовцы, подобно марионеткам на ниточках, канули за металлическую ширму.

Всё произошло так быстро, будто и не происходило.

Пошевелиться мы осмелились не сразу.

– Куда он… – начала Машка и осеклась.

Все воззрились на шершавый куб, внутри которого теперь, возможно, пребывал исчезнувший грубиян в камуфле.

* * *

Очень хочется изобразить себя этаким мачо, отказавшимся упасть наземь, огрызнувшимся спецназу и сохранившим при этом полное спокойствие. Нет, огрызнуться-то огрызнулся, а вот насчёт спокойствия… Запоздалый испуг был настолько силён, что коленки подвихнулись. Пришлось даже взяться за шипастый ствол алычи – чуть ладонь не проткнул.

А ведь я, получается, чудом уцелел! Раз это хамло с автоматом исчезло, значит и вправду готово было нажать на спуск. То есть от гибели меня отделяла доля секунды. Когда ж я, дурак, поумнею? Надо же! Кочевряжиться вздумал…

Слегка придя в себя, обратил внимание на птичий переполох. Истошное оглушительное карканье металось у нас над головами, взмывало и рушилось. Вороны гоняли беспилотник – тот самый, что недавно залетал на веранду.

И что с ним теперь, с нашим отважным защитником отечества?.. Кстати, защитником – от кого? Боюсь, что от нас троих… Вот и дозащищался!.. Попал не поймёшь куда, в кубический мир… справа американцы, слева «Аль-Каида»… И вполне возможно, что не они одни… Мало ли где сейчас воюют…

В страхе я оглядел льдисто отсвечивающий металлический забор. Осада, братцы. И чёрт его разберёт, что там, снаружи, против нас в данный момент затевают…

– Машк… – позвал я. – Ты как сюда добиралась?

– Автобусом…

– Когда подъезжали, никого возле посёлка не видела?

– Видела… Думала, манёвры…

Я хотел ещё что-то спросить, но тут к птичьему гаму добавилось дребезжание старого Макаркиного сотика.

– Да… – заискивающе сказал Макарка, и одутловатое лицо его выразило всяческую готовность услужить. – Открыть калиточку?.. Сейчас-сейчас…

* * *

Надо полагать, осаждающие, кем бы они там ни были, решили сменить тактику, перейдя от силового давления к переговорам. В открытую Макаркой калитку ступил некто в штатском, чьё длинное костистое лицо и беспощадные щучьи глаза ничего хорошего не обещали.

Сухо поздоровавшись, ни слова больше не произнёс, кратким кивком предложил следовать за ним и двинулся прямиком к хибарке. Мы подчинились. Проходя мимо куба, высокий гость (метр восемьдесят с лишним) покосился и недобро фыркнул. Короче, вёл себя как завоеватель на оккупированной территории. Достаточно сказать, что, очутившись на веранде, сел, наглец, без приглашения, оставив нас стоять.

– Сами-то хоть понимаете, во что влипли? – буркнул он.

Я разозлился и тоже сел.

– Нет, – сказал я, глядя в светлые щучьи глаза. – Не понимаем. Но будем благодарны, если вы нас просветите… Что происходит?

Он попытался парализовать меня взглядом, но достиг лишь того, что Машка гневно раздула ноздри и, с грохотом пододвинув табурет, тоже подсела к столу. Законопослушный Макарка обречённо вздохнул, переступил с ноги на ногу и подвиг наш повторить не решился.

– Во-первых, представьтесь, – с ненавистью проскрежетала Машка. – С кем имеем честь?

– Полковник Водолага, – прозвучало в ответ, причём столь весомо, будто говорящий ожидал, что после этаких слов мы снова вскочим и замрём по стойке смирно. – Шестёрка.

Мы решили, что ослышались.

– Шестой отдел, – вынужден был уточнить он.

– Простите… Шестой отдел чего? РСХА?

– А вот это уже не ваше дело!..

Кажется, визитёр обиделся.

– Поздно, батенька, – с нервным смешком заметил я. – Вы нам сейчас половину государственной тайны выдали. Значит, говорите, отделов как минимум шесть?..

Нечеловеческим усилием воли сдержанность пришелец сохранил. Уж не знаю, какая именно государственная структура на нас наехала, но тупости ей, судя по всему, было не занимать. Ну кто же, скажите, так делает? Сначала тебя пытаются зачистить, а потом, не дав даже прийти в себя, чем-то застращать! Тут на глазах люди пропадают, а он на психику давить вздумал…

– Плохи ваши дела, Макар Аверьянович, – несколько елейно молвил полковник Водолага.

Макарка обмяк.

– Хищение оружия и боеприпасов, – задумчиво продолжал сотрудник таинственного шестого отдела. – Похищение людей. А самое неприятное: тайное пребывание иностранных вооружённых сил на территории Российской Федерации… Точнее, на территории вашего дачного участка, Макар Аверьянович…

Макарку пошатнуло.

– А он тут при чём? – взорвалась Машка. – Территория, между прочим, сдана в аренду!

– Кому?

– Какая разница! Вот договор – ознакомьтесь!

– Спасибо, уже ознакомлен, – проворчал гость. – Наизусть его уже выучил, договор ваш…

– Тогда в чём дело? Обратитесь к посреднику… к этому, как его? К Волшеуху!..

– С Алексеем Алексеевичем Волшеухом в данный момент беседуют, – любезно сообщил полковник.

Как-то это прозвучало зловеще.

– Что-то я так и не понял, – вмешался я. – Кого мы похитили? Кто похищен? Этот ваш головорез?

Мне показалось, костистое лицо слегка дрогнуло.

– У этого головореза, как вы изволили выразиться, – процедил Водолага, – жена и двое детей…

– Сочувствую! – заверил я. – Но к нам-то какие претензии? Мы что, властям противимся? Вот участок, вот дом – обыскивайте. Где мы кого прячем? Каких похищенных? Только ордер предъявите сначала!

– Так, – сказал полковник и встал. – Вижу, здесь у нас разговора не получится… Собирайтесь.

И где они в этом их шестом отделе таких обалдуев берут?

– Слышь, ты… – нежно произнесла Машка. Глаза её, устремлённые на Водолагу, влюблённо мерцали. – Тебе что нужно? С похищенным встретиться? Сейчас устроим…

Полковник сглотнул и оглянулся на куб.

– Ага… – ласково подтвердила она. – Там все обстоятельства и выясните…

– Угрожаете? – выдавил он.

– Конечно, – нагло ответила Машка. – А вы думали, я с вами церемониться буду?

Полковник подумал и сел.

– Говорите, что ни при чём, – с кривой усмешкой попрекнул он, – а сами вон угрожаете… Вы ж, по сути, признались сейчас!

– Это в чём же? – возмутился я. – Вас честно предупредили, что рискуете загреметь в куб… Вы ж договор наизусть знаете! А там есть пункт – о гарантии безопасности… Ну и вот!

– Может, протереть… посмотреть… – подал голос несчастный Макарка.

– Зачем? – не понял я.

– Ну… вдруг увидим там… этого… нашего… с двумя детьми…

Полковник моргнул. Впервые.

– Кого протереть? Куб?

– Ну да…

Надо полагать, когда мы с Макаркой пару часов назад убирали с верхней плоскости следы вороньего бесчинства, слежка за нами ещё не велась.

* * *

Под присмотром механического соглядатая, залетавшего с шелестом то справа, то слева, то сверху, мы приступили к протирке. На этот раз отношение наше к арендованному кубическому метру было не в пример более уважительным: вместо влажной половой тряпки использовали разорванную на полосы дырявую простыню, что раньше прикрывала полосатый матрас.

– Да уберите вы этого Карлсона! – не выдержала Машка.

– Не имею права, – последовал хмурый ответ. – И даже если бы имел… Не я ж им управляю!

Убрать, однако, пришлось: вороны вновь углядели беспилотник и атаковали его всем кагалом. Стало шумно и грязно. Полковник не выдержал, достал телефон и приказал отогнать летательный аппаратик куда-нибудь подальше.

Доведя поверхность куба до полной прозрачности, мы вчетвером присели вокруг него на корточки, но высмотреть кого-либо персонально не смогли бы даже с лупой – всё было не просто мелким, а именно микроскопическим. Мне, например, привиделось на миг мельтешение серебристых пылинок – возможно, воздушный бой. Привиделось – и кануло.

– Наших там много? – спросил я.

– А?.. – рассеянно отозвался полковник, протирая клочком простыни начинающую мутнеть боковую грань.

Бурых пятен на ткани при этом почему-то не оставалось.

– Я говорю: наших там много?

– Да маловато… Подкрепления просят…

Я не поверил собственным ушам:

– Оттуда?! Каким образом?

– По радио… – Полковник встал. Лицо его было угрюмо. – Рации-то у них с собой…

– А американцы?

– И американцы просят… Все просят…

– Что ж вы с ними только сейчас связались? – тут же подсекла Водолагу чуткая на враньё Машка. – Раньше вы где были?

Полковник засопел.

– Раньше… – недовольно повторил он. – Раньше в голову никому не пришло!

– А теперь пришло?

– Теперь пришло!

В остолбенении я смотрел на стремительно мутнеющие грани и с трепетом осознавал потихоньку, что́ передо мной такое. Это кем же должны быть существа, способные свернуть пространство в компактную ловушку и настроить её на людскую агрессию? Впрочем… Почему обязательно существа? Почему не допустить, что пространство свернулось само, не выдержав нашего с вами сволочизма? Терпение природы, знаете ли, не бесконечно. Взять ту же Англию! Вынимали-вынимали уголь из недр земных, а потом в рукотворные эти полости дома начали проваливаться…

Да нет, глупость! Свернуться пространство, так и быть, поверю, свернётся, а вот эсэмэски рассылать… договор об аренде подписывать…

– Пылесос… – вымолвил я, зачарованно глядя на твердеющий куб.

– Что-что? – заинтересовался Водолага.

– Пылесос, – повторил я. – Весь сор, всю дрянь человеческую – туда… в кубик…

– Вы всё-таки выражения выбирайте! – скрипуче одёрнул он меня. – Люди, между прочим, жизнью рискуют. Родину защищают!

– Там? – не поверил я. – Какая ж там Родина?

– Российская!.. – Скрип перешёл в скрежет. – Это – кубический метр нашей с вами Родины! И если до вас это через голову не доходит…

– А американцы? – спросил я, оробев.

– Н-ну, американцы… – уклончиво начал он и вдруг замер.

В щучьих глазах шевельнулась мысль. Выхватил сотик, отступил в сторонку.

– Товарищ генерал, – приглушённо и озабоченно рапортовал полковник Водолага. – Тут такое соображение возникло…

Он бросил на меня опасливый взгляд и отошёл ещё дальше.

Мы переглянулись.

– Во орлы! – искренне подивилась злоязыкая Машка. – Сейчас ведь взятку хапнут с Пентагона! За манёвры на чужой территории…

К общему нашему счастью, полковник её не услышал. Закончив телефонный разговор с начальством, вернулся осунувшийся (насколько это вообще было возможно при его чертах лица), вроде бы даже слегка одичалый.

– Надеюсь, вы сами понимаете, – бросил он, ни на кого не глядя, – что объект в частных руках оставаться не должен?

– А в чьих это он руках? Обращайтесь к арендаторам! К нам-то чего?

– Я обращаюсь к владельцу участка.

– А что владелец? Он по договору даже контракт разорвать не может!

Тот, о ком шла речь, стоял в сторонке и понуро ждал решения своей участи.

Да уж, напали на козлика серые волки. Вовремя, очень вовремя позвонил мне вчера Макарка. Не появись мы с Машкой, слопали бы недотёпу на счёт «раз», ни ножек не оставив, ни рожек. Всё бы беспрекословно подписал с перепугу, а там, глядишь, сгинул бы навек в бескрайних родных просторах – во славу национальной безопасности.

– Мне кажется, Макар Аверьянович, самым разумным с вашей стороны было бы передать землю в собственность государства.

– Безвозмездно? – с горечью осведомился тот.

– Это уж вопрос вашей совести… Люди вон жизнь за Родину отдают – сами видели, а вам шести соток жалко? Государство, поверьте, в долгу не останется.

– Вот уж во что не поверю!.. – вскипела Машка. – Нашли лоха… Называйте сумму, а там посмотрим!

– Н-ну… для начала необходимо принципиальное согласие…

– Стоп! – скомандовал я, берясь за лоб. – Вы о чём вообще? А если арендаторы против?..

– Что предлагаете? – повернулся ко мне Водолага.

– Послать эсэмэску, спросить… Макарк!

Тот поспешно извлёк свой гаджет. Сотрудник шестого отдела оцепенел. Но только на миг.

– Кому эсэмэску? Им?! Ну-ка дайте сюда…

– Э!.. Э!.. – предостерёг я. – Полковник! Куда ручонку тянешь? В куб захотелось?

Водолага крякнул, но ручонку, умница, убрал. Опять связался с кем-то, сообщил, что вскоре будет отправлено сообщение, каковое надлежит отследить, выяснить, кому адресовано и откуда на него отзовутся. Мы не возражали – самим любопытно стало.

Вчетвером сочинили текст – примерно такой: «Возможна ли передача арендованной территории в другие руки?» Ответ последовал почти незамедлительно: «Нет. См. пункт Договора 1б».

– Ну, на нет и суда нет, – сказал, помрачнев, полковник. – А вот подписку о неразглашении в любом случае дать придётся…

С кого подписку о неразглашении? С Машки? Вы ещё с бабушек перед подъездом возьмите!

– Это насчёт чего? – живо поинтересовалась она.

– Насчёт всего! – отрубил Водолага. – И насчёт прозрачности тоже…

При чём тут прозрачность? Не уяснив сути требования, я хотел переспросить, но полковник такой возможности мне не предоставил – обернулся к Макарке.

– Что же касается участка, – напористо продолжал он, – то как вам такое предложение? Вы сдаёте дачу в аренду Министерству обороны – всю, за исключением уже арендованного кубического метра. Мне кажется, договору вашему это нисколько не противоречит…

Хм… А не такой уж он и дуболом, полковник наш Водолага! Действительно, изящное решеньице. И соблазнительное, я бы сказал. Макар Аверьянович остаётся собственником, получает дополнительный источник средств и не утрачивает упомянутую в договоре гарантию безопасности (знать бы ещё только, в чём она состоит). Правда, к даче Макарку потом, скорее всего, близко не подпустят… А с другой стороны, оно ему надо?

– На какой срок? – опять встряла Машка.

– На какой понадобится!

– А условия?

– Мм… договоримся…

– Вы, главное, себя не обидьте, – кротко попросила она.

Полковник побагровел, хотел огрызнуться, но тут из его внутреннего кармана грянули первые такты государственного гимна, – должно быть, ответ на эсэмэску уже отследили.

– Да! – крикнул он в трубку. – Слушаю! – оглянулся на куб – и голос его упал до шёпота: – Прямо там?.. Внутри?..

Постоял с озадаченным видом, спрятал сотик.

– К сожалению, ничего конкретно установить не удалось, – отрывисто информировал он.

Каждый раз в беседе с контрразведчиком – бывшим ли, действующим ли – меня постоянно мучает вопрос: он дурак или притворяется?

Даже я своей жене вру натуральнее.

* * *

Машка, понятно, язва, но при всей хлёсткости её обвинений они, на мой взгляд, всегда страдают лёгкой неточностью по отношению к адресату. Хотя бы про взятку с Пентагона… Нет, взятку-то, конечно, хапнули, но чуть позже – и не генерал с полковником, калибр не тот. Хапнули орлы из Министерства обороны, а сам министр ничего не знал, его обманули.

Или, скажем, относительно того, что, мол, «себя не обидьте». Неловко даже представить, будто Водолага собирался претендовать на долю с арендной платы. Там у них, как выяснилось со временем, куда круче навар наклёвывался. Но об этом потом.

Полковник предложил вернуться всем на веранду. Вернулись. Расселись. Водолага открыл свою папочку, достал какие-то распечатанные на принтере тексты. После краткого колебания два из них отправил на место, а оставшийся пододвинул Макарке.

– Ознакомьтесь и распишитесь, если согласны, – повелел он, со стуком выкладывая поверх бумаги гелевую ручку.

– Сидеть! – сказала Машка бывшему супругу. – Сначала я.

Переложила ручку на клеёнку и, завладев документом, внимательнейшим образом с ним ознакомилась. Я приподнялся и тоже посмотрел, что там. Невероятно, но это был договор об аренде всего дачного участка, за исключением пресловутого кубического метра. Подписи нотариуса, печати… Поторопился я, выходит, с высокой оценкой Водолагиной сообразительности. Оказывается, всё обдумано заранее и сообща.

– Не поняла, – ледяным голосом известила Маша. – Вы говорили про Минобороны. А тут какая-то фирма.

– Всё правильно, – не размыкая зубов, подтвердил полковник. – Участок будет арендовать фирма, представляющая интересы министерства…

– Уж не вы ли её совладелец?

– Я не могу быть её совладельцем! – отрезал Водолага. Чувствовалось, что терпение его на исходе. – Я вообще не имею права заниматься бизнесом…

– А сейчас вы чем, по-вашему, занимаетесь?

Полковник хотел ответить, но был перебит звуками государственного гимна. Порывисто достал сотик:

– Слушаю!..

Слушал он долго. Складка рта становилась всё беспощаднее и беспощаднее. Как у рептилии.

– Откуда узнали?.. – зловеще процедил он. – Откуда узнали, что прозрачен?.. Не могли перехватить!.. А я говорю, не могли!.. Утечка?.. Да нет, это не утечка! Это по-другому называется… И как мне теперь об этом докладывать?

Что-то несомненно стряслось. Знать бы ещё, что именно!

Теперь-то, конечно, знаем… Помните, Машка требовала Карлсона отогнать? Оказывается, мудрый был совет. А Водолага ему не внял – и затырканный воронами беспилотник успел-таки выдать в эфир сюжет, где мы вчетвером стираем налёт с куба. Картинка немедленно стала достоянием сразу нескольких спецслужб, затем проникла в Сеть. Америка тут же предложила техническую поддержку в виде особых объективов, которыми из космоса снимки делают. С их помощью, говорят, с орбиты можно автомобильные номера прочесть. По-моему, легенда. Вот если бы номера лежали плашмя на земле, но они ж отвесно крепятся! Как ты там что с ребра прочтёшь? Разве под углом…

Но даже знай мы все эти подробности, так и так оставалось бы гадать, почему полковника столь сильно тревожит сам факт, что содержимое куба после протирки граней становится доступно зрению. Подписку о неразглашении взять хотел…

– В таком виде он эту филькину грамоту не подпишет! – решительно объявила Машка.

Полковник (он только что спрятал сотик) отозвался не сразу. Был весь в себе.

– Почему?

– Пока не будет указано, что фирма работает на оборонку…

Водолага встрепенулся.

– А вот этого нельзя никак, – строго предупредил он.

– Так секретно?

– Да.

– А откуда мы знаем, что фирма действительно оборонная?

– Вы и не знаете. Если кто спросит (в чём, конечно, сильно сомневаюсь), отвечайте, что фирма как фирма… Не понимаю вашего упрямства! – бросил он в сердцах. – Для вас сейчас главное – тихо уйти в сторонку! Вы что, не видите, какая заваривается каша?..

Покосился на открытое окно и внезапно выпрямился, онемел. Секунда, другая, третья… Полковник смотрел в окно. Я вгляделся в костистое лицо – и похолодел. С такими лицами стреляются. Далее реальность вновь приняла черты дурного сна: Водолага сунул руку за борт пиджака, вынул из-под мышки пистолет, чётко дослал патрон, но вместо того, чтобы приставить ствол к виску, прицелился в меня… Опять в меня! Машка ахнула, Макарка отшатнулся – и мои друзья (как, впрочем, и вся окружающая действительность) вновь оставили нас с дулом наедине.

На этот раз страх пришёл без опоздания. Щучьи глаза… Кстати, называя их щучьими, я прежде всего имел в виду не форму и не размер, а полное отсутствие в них морали. Одни рефлексы. Увидела – съела. Приказали – выполним.

Твёрдость намерений Водолаги сомнению не подлежала. Вопрос жизни и смерти для меня заключался в другом. Что последует раньше: исчезновение или выстрел? Ведь не боги же, в конце-то концов, те, что соорудили куб! Бывают, наверное, и у них накладки…

Выстрел, если и был произведён, то уже в кубе.

Полковник исчез.

Сию минуту сидел передо мной на табуретке – и нету.

Медленно-медленно я повернул голову в сторону окна, не представляя, что могло напугать человека до такой степени. Калитка была приоткрыта, а по садовой дорожке к дому направлялись двое в генеральских мундирах. Вернее, мундиры-то я сразу не разглядел, но лампасы на штанах были точно генеральские.

* * *

– Не помешаем? – приветливо осведомился тот, что ступил на хлипкий порожек первым (моложавый светловолосый гигант, кровь с молоком). Запнулся, окинул оком веранду и, не найдя признаков присутствия полковника Водолаги, спросил брюзгливо: – А где этот… прощелыга?..

Мы молча показали где.

Генералы обернулись и долго смотрели на куб.

– Ну? – с вызовом сказал второй (плотный, постарше, с лицом добродушного бульдога). – Что я тебе говорил? Выкрутился же!

Светловолосый румяный гигант покачал головой.

– Да уж, выкрутился, – несколько сдавленно произнёс он. – Не позавидуешь.

– Как знать, как знать…

Гигант нахмурился:

– Думаешь, и там не пропадёт?

– Этот? Никогда!

– Ну так дать нашим радиограмму, чтоб задержали…

– Если он на наших выйдет. А ну как на американцев?.. Или того хуже, прибьётся к «Аль-Каиде», прохвост, примет быстренько ислам – ищи его тогда, свищи…

Тут они вспомнили о мирных дачниках и вновь стали улыбчивы и благодушны. Похоже, на нас напустили двух самых обаятельных генералов. Настолько обаятельных, что полковник Водолага предпочёл сгинуть в кубе, лишь бы избежать с ними встречи… После пережитого я был ещё маловменяем, так что роль радушных хозяев взяли на себя Маша с Макаркой – усадили дорогих гостей: одного на Водолагину табуретку, а для другого принесли добавочный стул и застелили пропылившееся сиденье обрывком всё той же простынки. За это время я успел прийти в себя настолько, что был уже способен различать мелкие подробности. Румяный светловолосый гигант оказался генерал-майором, а добродушный бульдог – генерал-полковником.

– Должен сразу принести извинения за действия бывшего нашего сотрудника, – с прискорбием сообщил генерал-майор. – В семье, как говорится, не без урода. Однако нам бы не хотелось, чтобы у вас остались превратные впечатления о современной российской армии. Да, коррупция свирепствует, но мы с ней боремся. Боремся, как видите, беспощадно…

– Да что он натворил-то? – не выдержала Машка.

– Собирался натворить, – уточнил генерал-майор. Скорбь ему давалась плохо – мордень не та: мускулистая, накачанная оптимистическими улыбками. – Хотя, вы правы, кое-что успел… Позвольте!

Протянул ручищу через стол, ухватил проект договора.

– Взгляни-ка, – сказал он, пододвигая прочтённый лист собрату по лампасам.

– Что ж, грамотно, – оценил тот, тоже ознакомившись с текстом. – Значит, спрашиваете, что он натворил… Чуть было не вовлёк вас в аферу, связанную с продажей оружия за рубеж. Как вам, наверное, уже известно, в кубе базируется ограниченный контингент российских войск, численность которого мы намерены неукоснительно наращивать…

– Зачем? – вырвалось у меня.

– В армии служили?

– Так точно…

– В каких частях?

– Стройбат…

– Тогда понятно. Речь, товарищ солдат, идёт ни много ни мало о наших геополитических интересах… – Генерал (слуга царю, отец солдатам) сделал паузу и одарил нас начальственным взором. – Ещё вопросы? Нету? Прекрасно… Первые подразделения туда уже отправлены.

– Каким образом?

– Этого вам знать не положено.

Но я уже и сам сообразил. Чего там соображать-то! Видел, как это происходит, причём дважды. Делов-то: отдаётся приказ атаковать населённый пункт, захваченный террористами, часть идёт в наступление – и… Да-да, вот именно! А тех, которые собирались палить в воздух и поэтому никуда не исчезли, можно смело отдавать под трибунал как дезертиров.

«А как же они обратно вернутся?» – чуть было не ляпнул я, но вовремя прикусил язык.

Всё-таки полковник Водолага, с его инквизиторской внешностью и щучьим взглядом, внушал меньший трепет, чем эти двое. При всей своей антипатичности он, по крайней мере, выглядел простым смертным, хотя и наделённым значительными полномочиями. Теперь же к нам на веранду снизошли два божества, привыкшие оперировать массами: дивизиями, армиями, фронтами… Великая честь, когда такие склоняются над тобой, микробиком, и, напрягши зрение, различают тебя на общем фоне как личность.

Особенно меня пугал светловолосый гигант. Было в нём что-то от огромного румяного ребёночка, обожающего играть в оловянных солдатиков – вроде нас с Макаркой. А тут вдруг целый ящик цацек! Метр на метр и ещё раз на метр.

– Так вот, полковник Водолага и иже с ним, – с державной неспешностью продолжал бульдогоподобный, – собирался передать контроль над кубом той самой фирме, с которой вы чуть было не подписали договор и которая уже условилась с несколькими африканскими государствами о поставке им бронетехники. Предполагалось, что куб непрозрачен, а стало быть, поди пойми, сколько на самом деле танков туда отправлено… Теперь представляете, какой вы неприятности избежали?

Мы слушали его, словно погружённые в транс. Тем временем участок за окном помаленьку заполнялся служивыми. Через открытые ворота заносили какую-то машинерию, а вокруг куба ходил посолонь батюшка в рясе и с кропилом. Кропить сам объект ему, надо полагать, не дозволялось – травку вокруг кропил.

– Ну-с… – подбил итог генерал-полковник. – Думаю, ситуация вам в общих чертах ясна. Об этом… – Он взял со стола документ полковника Водолаги и, тряхнув, спрятал в свою папочку. – Об этом забудьте. А это подпишите…

И на обитый клеёнкой стол легла бумага, склонясь над которой мы обнаружили, что от первой она мало чем отличается: фирма обозначена другая, а в остальном почти то же самое.

* * *

– Товарищ генерал!

В дверном проёме возник некто в камуфле. К моменту его появления мы уже успели дать подписки о неразглашении и невыезде, а Макарка приложил вдобавок руку к договору. Над посёлком тарахтело вертолёта четыре, за двухметровой металлической оградой что-то опять полязгивало и погромыхивало. На месте куба шевелилась толпа из военных и штатских. Батюшка стоял в сторонке, вытряхивая из кадила дымящиеся остатки ладана.

– Объективы прибыли! – доложил камуфлированный.

– Американские?!

– Никак нет. Пока только наши.

Генералитет мигом снялся из-за стола и в полном составе покинул хибарку. Мы остались на веранде втроём, причём долго не решались поднять глаза друг на друга. Чувствовали себя будто выпотрошенные. Всё-таки государство – великая гипнотическая сила, особенно если в лампасах и при поддержке авиации. Прав был, прав канувший в неизвестность полковник Водолага: главное в таких обстоятельствах – особо не торгуясь, уйти в сторонку. Как можно быстрее и тише. А то ведь, не дай бог, затопчут нечаянно…

Помню, поймало меня однажды на проспекте кабельное телевидение. Взяли в объектив, сунули микрофон, спрашивают:

– Как вы относитесь к законопроекту, чтобы у всех россиян снять отпечатки пальцев?

– Да на здоровье! – говорю.

Сильно удивились:

– И вас это не возмущает?

– Ребята! – говорю. – Пацаны! Ну что ж вы такие наивные-то? Если вдруг государству понадобится меня прихлопнуть, оно это сделает в любом случае: хоть с отпечатками пальцев, хоть без отпечатков… Живите не дёргайтесь!

Вот и теперь тоже. Дал ты подписку о неразглашении, не дал… приложил руку к договору, не приложил…

– Макарк… – обессиленно позвал я. – Может, звякнешь этим своим… Вдруг они и нас с Машей под крылышко возьмут… Я про гарантию безопасности…

– Ну тебя-то они уже взяли… – подала голос Машка.

– Ага, взяли… Этак они, выходит, всех взяли…

– А чего тебе ещё надо?

Я задумался. А и впрямь всеобщая гарантия безопасности получается, раз оружия не применишь… То есть и уличный грабитель, и нанятый кем-то киллер, и снайпер-маньяк – при первой попытке смертоубийства будут депортированы в куб. Иными словами, в общество себе подобных. Да, но что считать оружием? Ближнего при желании и заточенным карандашом прикончишь, и дамской шпилькой… И чем это вам кулак не орудие убийства?

Голова у меня шла кругом.

– Там коньяк остался ещё? – сипло спросил я.

– Да есть немного…

Я поднялся, разбросал остаток зелья по рюмкам. Не дожидаясь остальных, выпил и не почувствовал вкуса.

Умница Машка! Действительно, думаю хрен знает о чём… Потому нас, мужиков, всю дорогу и обувают… Выбираться отсюда надо, вот что! И чем скорее, тем лучше…

Выглянул в дверной проём, но с этой точки всё заслоняла толпа. Не решаясь покинуть веранду (на ней я почему-то чувствовал себя в большей безопасности), переместился к дальнему краю окна и выглянул вновь. Наш белый «ауди» по-прежнему стоял под полупрозрачным навесом из синего поликарбоната. Вроде бы целый и невредимый.

Да, но выпустят ли нас? Вот вопрос.

Внезапно ожил Макаркин гаджет, издал звук лопнувшей струны. Владелец судорожно извлёк устройство, но, пока извлекал, связь прервалась.

– Арендаторы?

– Чёрт его знает… – пробормотал Макарка. – Сообщения нет, номер не определён…

Похоже, о нас забыли. Суеты во дворе поприбавилось – что-то монтировали, должно быть те самые объективы. (Забегая вперёд, скажу, что хвалёная космическая оптика не пригодилась: ни наша, ни американская. Протирали куб, протирали – так ничего и не углядели. Надо полагать, спрессованное пространство было ещё и искривлено вдобавок. Смотришь невооружённым глазом – вроде что-то видишь, а чуть дашь увеличение – всё начинает расплываться. Так что в итоге, полагаю, африканские страны без контрабандной российской бронетехники не остались. Да они бы не остались без неё в любом случае.)

Экранчик гаджета, оставленного Макаркой на краю стола, продолжал мигать.

– Выключи, – посоветовал я. – Аккумулятор сажаешь…

– Да я вроде уже… – Макарка потыкал пальцем в плоскую стекляшку, вскинул глаза. – Что-то не выключается…

– Дай-ка… – Я забрал устройство, попробовал вырубить сам. Бесполезно. – Может, хакеры прицепились?

– Ну да, хакеры! – вмешалась Машка. – Из контрразведки небось. Память потрошат…

Так оно и оказалось. Вскоре в распахнутые ворота ворвался и, обогнув толпу, кинулся бегом к дому ещё один в камуфле.

– Работает? – выпалил он, оказавшись в дверном проёме.

Мы сразу поняли, о чём он.

– Да работает вроде…

– А у нас вся электроника полетела…

Что ж, поделом! С нашими ведь арендаторами только свяжись.

* * *

Вернулся озабоченный генерал-бульдог в сопровождении двух не менее озабоченных специалистов. Поскольку электроника у них вся полетела, Макарке предложили самому позвонить кубовладельцам, но те, к великому генеральскому разочарованию, видеосвязью воспользоваться не пожелали – предпочли общаться эсэмэсками.

Первый наш вопрос был: «Кто вы?»

Ответ: «См. пункт Договора 1а».

Похоже, арендаторы решили уйти в глухую несознанку – все их последующие сообщения отличались редкостным однообразием: «См. пункт Договора такой-то» – и ни слова сверх того.

Битый час так беседовали.

– М-да… – промычал генерал, блуждая пальцем по документу. – Шестнадцать-бэ… Шестнадцать-бэ… «В случае нарушения условий арендующая сторона имеет право разорвать контракт…» Плохо.

Что-то я не совсем его понял. Почему плохо? Допустим, контракт разорван, куб исчезает, те, что в нём оказались, возвращаются туда, откуда пропали… Стоп! А точно возвратятся? Вдруг исчезнут вместе с кубом!.. Да. Тогда и впрямь плохо. Впрочем, не думаю, чтобы наших архистратигов это сильно расстроило. Ну исчезли, ну… На войне как на войне. Ежели кто и огорчится, то разве либералы какие-нибудь недобитые. Армии-то чего горевать?.. Ещё призовут.

А с другой стороны… Ну разорвут кубовладельцы контракт, а дальше? Наверняка опять разошлют сообщения: арендую, мол, кубический метр пространства, прилегающий… Хорошо, если где-нибудь у нас арендуют, а ну как в Америке? Или в Сахаре! Прощай, навар…

Да и само возвращение воинских частей тоже теперь, знаете ли, чревато… Тайное станет явным, непрозрачное – прозрачным. А так все концы в воду – то бишь в непроницаемый для оптики куб…

– Ну… если мы больше не нужны… – удачно поймала момент Машка.

– Да-да… – в задумчивости отозвался генерал. – Конечно…

И мы задохнулись от счастья… Нет, от счастья – позже. А тогда – всего лишь от забрезжившей надежды.

И надежда, как ни странно, сбылась.

Выписали нам пропуска, ещё раз напомнили о неразглашении и отпустили с Богом по домам, предупредив, что можем понадобиться в любой момент. Не следовало бы мне, конечно, садиться за руль в таком состоянии (бутылка коньяка на троих – доза серьёзная), но, если верить служивым, гаишников я теперь мог смело посылать куда подальше. Ксиву только предъяви – и посылай.

Не знаю, как насчёт ГАИ, но, пока выползали из зоны оцепления, ребята в касках тормозили нас на каждом кордоне, каковых теперь в обезлюдевшем посёлке насчитывалось ровно три, – и каждый раз сердце у меня обрывалось: вдруг вернут!

Ничего, обошлось.

– Слава те господи, – выдохнул испереживавшийся Макарка, стоило мне вырулить на шоссе. – Выбрались…

– Ты уверен? – жёлчно спросил я. – Знаешь что? Выйди-ка в Сеть, посмотри силовые единоборства…

– Это ещё зачем?

– Боксёры с ринга не пропадали?

– Так они ж… понарошку дерутся!

– Ну, это, знаешь, кто как…

– И без оружия!

– Вот именно…

Вышел Макарка в Сеть, посмотрел. Ни одного случая исчезновения. Значит, если, избави бог, окажешься крайним, то защиты по-прежнему никакой. Не угрожая ничем огнестрельным, возьмут голыми руками под локотки – и в камеру предварительного заключения. Что, интересно, пришьют?

Да всё, что хочешь! Я – Макаркин шофёр, стало быть соучастник. Акция, направленная на подрыв нашей обороноспособности, – раз. Хищение оружия, людей и боеприпасов – два. Контакты с коррупционером Водолагой – три. А там, глядишь, и четыре набежит, и пять, и шесть, и семь…

Машка о чём-то меня спросила.

– А?.. – отозвался я.

– Я говорю: «ракушку» свою ты тоже продал?

– Нет.

– Тогда высади нас возле Макарки, а машина пусть у тебя в «ракушке» заночует…

Навстречу нам по шоссе шла кавалькада чёрных правительственных лимузинов. Впереди истерически мигал и голосил полицейский «мерс». Я от греха подальше свернул на обочину.

* * *

«Ракушка» была куплена на вырост – во дни относительного благополучия, когда я ещё мечтал о внедорожнике, так что места для белого «ауди» в оцинкованном пенале оказалось более чем достаточно.

Замкнул гараж, пересёк двор, вошёл в подъезд, вызвал лифт – и всё это на автопилоте. Прикидывал, что я сейчас буду плести жене (как-никак целый день болтался неизвестно где, к обеду не явился). А подписка о неразглашении – вещь серьёзная, сами понимаете…

Значит так… Макарка (ну, ты его помнишь) разбогател (нет, я не выспрашивал: то ли наследство получил, то ли женился) и предложил мне поработать у него шофёром. Ну а что? За двадцать штук в месяц… При наших-то финансах!.. Вот. Свозил я его на дачу – он там сейчас хоромы, буржуин, возводит. Почему не позвонил, не сказал? Н-ну… решил сюрприз преподнести… Стоп! Да что ж я вру-то? Хотел позвонить, просто деньги на счету кончились…

Стоило открыть дверь, заплаканная супруга кинулась мне на шею:

– Господи! Отпустили?!

– Э-э… – промямлил я, пытаясь высвободиться из объятий. – Что значит «отпустили»? Откуда?…

– Откуда я знаю, откуда! Из контрразведки из какой-нибудь… Чуть с ума не сошла! Всё уже передумала… – Сквозь стремительно просыхающие слёзы на меня уставились исполненные радостного любопытства глаза. – Ну?.. – с замиранием спросила она. – Что там?

– Где?

– На участке!

– С чем?

– С кубом!

– Так… – Я взялся за виски и попытался сосредоточиться. – Позволь… А собственно, с чего…

– Что «с чего»?

– С чего ты решила…

– Да тебя уже третий раз по телевизору показывают! Как вы там этот самый куб протирали… Ненормальные! А вдруг радиация? Сидят протирают! Ты, Макарка с женой… и этот ещё… ну, доброволец…

– Какой доброволец?!

– Ну этот… полковник какой-то! К ордену его представляют! Ну тот… который в куб добровольно отправился…

Вон оно как! Стало быть, пока мы добирались до города, в верхах посовещались и решили, что разумнее будет переверстать полковника Водолагу из коррупционеров в герои. То есть, в случае чего, одним обвинением меньше и ни в каких поставках оружия африканским странам мы с Макаркой не замешаны…

А супруга продолжала выспрашивать. Положа руку на сердце, скажу вам так: это не с меня – это с неё следовало взять подписку о неразглашении. Ну, сами подумайте, много ли может сообщить очевидец? Так, пару-тройку подробностей. А событие в целом способны охватить лишь аналитики, ну и, конечно, те, кто, вместо того чтобы торчать на месте происшествия, весь день не отрывались от экрана.

Про то, что меня дважды брали на мушку, я, понятное дело, умолчал, но кое о чём, хочешь не хочешь, рассказать пришлось.

– А как полковник-то в куб попал?

– Откуда я знаю! У них же там всё засекречено…

– А он правда попал?

– Ну раз к ордену представили!

– А тебя?..

Нет, спасибо. Такой ценой нам регалий не надо. Пока моя благоверная разогревала обед, подсел к телевизору, принялся навёрстывать упущенное. Посмотрел для начала политические новости – и был потрясён размахом огласки. О кубе говорил весь мир.

Как и следовало ожидать, ответственности за его создание ни одна держава на себя не взяла. На мой взгляд, логично было заподозрить тех, на чьей территории он возник, однако о каких-либо обвинениях в адрес России я тоже не услышал. Мировая общественность выражала серьёзную озабоченность – и только.

Сильнее всех, разумеется, кипятилась Америка. Случившееся сравнивали там с одиннадцатым сентября и с нападением японцев на Пёрл-Харбор, причём этак бодренько, без паники, даже с неким воинственным задором. Оборонная промышленность Соединённых Штатов предвкушала неслыханные правительственные заказы. Как выразился какой-то оптимист из Пентагона: «Теперь мы знаем, что свёртка пространства технически возможна, и будем работать в данном направлении».

Наши вели себя со сдержанным достоинством. Оно и понятно: Россия пусть волею случая, но опять оказалась главной. Краеугольным камнем, осью вращения, тем самым пеньком, о который все спотыкаются. Наконец-то я сообразил, что имел в виду генерал-бульдог, говоря о геополитических интересах. Отданный в аренду кубический метр российской территории сделался единственным местом на планете, где можно вести военные действия. Осмыслите это!

Мутил воду и нагонял страх один лишь парламентарий, которого, впрочем, давно уже никто всерьёз не воспринимал. Как только боеспособная часть человечества будет загнана в куб (пророчествовал он), однозначно последует вторжение. Чьё – не уточнял.

Забавно, однако наиболее растерянными на экране выглядели отнюдь не военные, а именно пацифисты и правозащитники. Похоже, им грозила безработица.

Меня в новостях не показали ни разу.

Потом пошла реклама. Переключился было на канал мистики, но там несли такую бредятину, что уши свёртывались.

К тому времени, когда жена третий раз позвала меня на кухню, я почти уже успокоился. Такое впечатление, что новость человечеством переварена, и каждый думает теперь лишь об одном: как вписаться в возникшую ситуацию? Концом света даже и не пахло.

* * *

Даже сейчас, когда всё улеглось и, как говорится, быльём поросло, а треть генералитета загремела в отставку, приходится признать, что о загадочных миротворцах мы так ничегошеньки и не выяснили. Кто они? Как хотя бы выглядят и выглядят ли вообще? Макарка, правда, общался по скайпу с облачённым в костюмчик очкариком, но это ж наверняка была мультяшка!

Банда гениальных изобретателей? Исключено. Вычислили бы вмиг – совместными усилиями спецслужб.

Инопланетяне? Сверхразум? Господь Бог собственной персоной? На кой ляд Вседержителю заключать договор об аренде? Ещё и с Макаркой! Ещё и через Волшеуха! Скорее такой поступок приличествовал бы дьяволу, но с дьяволом другая заморочка: как-то не верится, чтобы враг рода людского вздумал бороться за мир во всём мире – хотя бы и подобными средствами…

Как это ни банально, остаются инопланетяне. Какие-то ребята извне, причём сильно обжатые неведомыми нам условностями, коли потребовался документ, оправдывающий их присутствие на планете. Уж не знаю, кому они его там у себя собирались предъявлять, но для наших юристов бессмертное творение А. А. Волшеуха, уверен, было шито белыми нитками. ООО «ААА»! Как его зарегистрировали вообще? Из каких оно средств расплачивалось? Однако признать сделку незаконной означало лишиться куба. Ну и кто бы на такое пошёл? Потому-то и миндальничали власти с Макаркой, чтобы арендаторов не спугнуть…

Удивляюсь моим знакомым, сетующим на ежедневную суету, беготню и невозможность задуматься о чём-либо высоком, вечном… Смешные люди, ей-богу! Да если бы не мелочи быта, не житейские дрязги, в самом деле пришлось бы задуматься. Вот бы взвыли…

Нечто подобное приключилось и со мной в тот, прямо скажем, суматошный день. Пока меня брали на прицел и грозили привлечь к ответственности неизвестно за что, воображение было заторможено. Потом я и сам пытался затормозить его с помощью телевизора. А вот когда проснулся посреди ночи и не смог снова уснуть, стало по-настоящему жутковато. Мушки-дрозофилы, думал я, холодея. Мы для них всё равно что мушки-дрозофилы. А парламентарий – дурак. Вторжение! Какое вторжение? Если уж они для нас этакую мухоловку умудрились соорудить, то выморить весь выводок в целом им тем более труда не составит…

Ох, что-то будет завтра?..

С этой тревожной мыслью я и уснул.

* * *

Утром меня разбудил телефонный звонок – Машка велела подать машину к Макаркиному подъезду. Честно сказать, не понял. К кому я нанимался шофёром: к нему или к ней? И что у них там вообще? Неужто снова сошлись?.. Да запросто! Теперь ведь за Макаркой глаз да глаз нужен…

Пробубнив, что скоро буду, нашарил тапки и поплюхал в ванную. Жена, слава богу, не проснулась.

Дворами до Макарки пятнадцать минут езды. Пешком быстрее. Оказавшись в машине, сразу же включил радио. Представьте, пока я дрых, успела отличиться Америка – загнала в куб треть шестого флота. Прочие страны (в том числе и страны НАТО) были шокированы беспрецедентным решением и требовали введения лимита на количество техники и войск. Дескать, куб не резиновый. Тут же вылез какой-то учёный-консультант и принялся доказывать: дескать, именно что резиновый, безразмерный, просто, с нашей точки зрения, он каким был, таким и остаётся.

Между прочим, вполне правдоподобно. Помнится, когда мы с Макаркой первый раз стёрли буроватый налёт, я там даже какие-то дымки и вспышки различил, а спустя пару часов, проделав то же самое в компании Машки и полковника Водолаги, – вообще ничего: ни дымков, ни вспышек. Такое впечатление, что содержимое куба к тому времени резко уменьшилось в размерах. Но меня смущало другое: какого лешего там делать шестому флоту? Водных пространств нет… Или уже появились?

Наши тоже откололи номер – предъявили мировому сообществу счёт за использование принадлежащего России полигона. В ответ большинство держав попросту отказались платить. И правильно. Какой смысл?

Китай объявил мобилизацию.

«Как же так? – в смятении думал я, объезжая скопище автомобилей без определённого места жительства. – Ведь этот наш куб – его же, наверное, специально придумали, чтобы покончить на земле с войнами, а всё пока навыворот выходит! По сути новая гонка вооружений… Кубическая холодная война…»

Нет, всё-таки они инопланетяне. Чем иначе объяснить сочетание немыслимой технической мощи и столь удивительной наивности относительно рода людского?

* * *

Дверь мне открыла бледная Машка, и по выражению её лица я понял, что произошло нечто страшное.

– Забрали?.. – спросил я шёпотом.

– Кого?

– Макарку…

Но тут в прихожей, к моему облегчению, показался и сам Макар Аверьянович, тоже изрядно обескураженный. В правой руке его был гаджет, с которым он явно не знал, что делать.

– Что?.. – Вопрос замер у меня в глотке.

– Вот… – виновато сказал Макарка и протянул мне устройство.

Я принял плоскую стекляшку, взглянул. Текст сообщения был краток: «Контракт разорван. Арендная плата за май перечислена».

Дошло не сразу.

«Бедный Макарка… – подумалось мне наконец. – Только-только начал жить по-человечески… И мои тридцать штук в месяц тоже, выходит, накрылись…»

– Погоди! – вскинулся я. – Ты им запрос посылал?

– Какой?

– Н-ну… хотя бы «почему?»

Макарка с обрюзгшим от горя лицом взял у меня гаджет и набрал: «Почему?» Отправил.

Честно говоря, я думал, бывшие арендаторы если и отзовутся, то извечным своим «См. пункт Договора такой-то». Примерно того же, надо полагать, ожидали и Маша с Макаркой. Но мы ошиблись. Ответ, поступивший через несколько секунд, гласил:

«Бесполезно».

И это было последнее их сообщение.

2012 – 01.01.2013

Дело о причиндалах

Есть женщины в русских селеньях…

Николай Некрасов

Внешне она ничуть не напоминала персидскую княжну, однако, стоило познакомиться с ней поближе, возникало острое желание вывезти на стрежень и утопить к едрене фене. На редкость самозабвенная особа – шла в бой за правду по любому поводу, невзирая на место, время и обстоятельства, причём, если не ошибаюсь, поражения не потерпела ни разу – возможно, потому, что в тактическом плане предпочитала всегда лобовую атаку.

– Кто поставил стакан на край стола? Глядеть надо, куда ставишь!

Это в том случае, если стакан был сшиблен её локтем. Если же, упаси боже, чьим-либо иным, а стакан на краешек поставила она сама, то виновнику влетало за растопыренные грабли, не промытые с утра глаза и отсутствие очков.

И не восклицала, обличая, а бубнила – вот что страшно-то! Обладай она азартом или даже темпераментом, возник бы шанс срезать, подсечь, поставить перед фактом. Однако, уродившись тормозом, та, о ком идёт речь, была неуязвима для аргументов – пропускала их большей частью мимо ушей и продолжала наступление с неотвратимостью асфальтового катка.

Помнится, в то роковое утро никто ещё ни в чём не проштрафился, но чувство собственной правоты требовало выхода, и сослуживица наша обрушилась на некоего буржуина, дошедшего в бесстыдстве своём до того, что дерзнул воздвигнуть у входа на дачный участок двух позолоченных львов, чем бросил вызов всем честным людям и ей лично.

– На пьедесталах! Перед воротами! Это что?! – с гневной занудливостью вопрошала она, оглядывая наш маленький офис.

Надо было что-то отвечать.

– Прямо напротив? – посочувствовал кто-то.

– Напротив чего?

– Ну… дачи твоей…

– Да нет! Метрах в пятидесяти.

Сотрудники обменялись скорбными взглядами. Стало быть, даже пятьдесят метров нельзя считать гарантией безопасности. Ладно, учтём.

– А львы – они как? Мальчики? Девочки? – полюбопытствовал мой друг Лёша Вострых – единственный человек, умевший сбить правдоискательницу с панталыку.

Сбил. Замерла, припоминая. Так и не припомнила.

– Гривы у них есть? – дал наводку Лёша.

Вспомнила, ожила:

– Есть! Гривы есть…

– Значит, мальчики. Стоят, сидят?

– С-сидят… Нет! Стоят.

– Тогда просто, – сказал он. – Мазут в хозяйстве имеется?

– Мазут?..

– Можно битум, – позволил Лёша. – Или даже баллончик со спреем. Желательно чёрным. Тут, видишь, какая история… Стояли у нас перед театром до войны два гипсовых льва…

– Да они и сейчас там…

– Нет, это уже другие. Тем какой-то хулиган причиндалы дёгтем намазал. До войны белили, после войны белили – так до конца забелить и не смогли… Проступает дёготь – и всё тут! Новых ставить пришлось.

Тревожно задумалась.

– Но это же не побелка, – неуверенно возразила она. – Это позолота…

– Да, – с сожалением вынужден был признать он. – С позолотой сложнее. Сквозь позолоту никакой дёготь не проступит… Зато она дороже, позолота. Как им буржуин причиндалы по новой вызолотит, ты их опять баллончиком. Под покровом ночи, а? По-моему, выход.

При этом Лёша был настолько дружелюбен и серьёзен (да и мы внимали ему без улыбок), что заподозрить нас в издевательстве она просто не посмела. Во всяком случае, вслух.

Знай мы заранее, чем обернётся Лёшина попытка унять правдивые речи, заткнули бы ему рот и покорно выслушали всё, что нам этим утром причиталось. Увы, узреть воочию будущее (хотя бы и ближайшее) не дано даже Ефиму Голокосту, нашему знаменитому земляку. Пока не дано. На той неделе его опять по телевизору показывали: если не врёт, прошлое он наблюдать уже научился.

* * *

Вошла – и резко остановилась, боднув воздух. Она всегда так ходила – стремительно, лбом вперёд, не поднимая взора. Пока в кого-нибудь не впишется. Мы, понятно, старались загодя убраться с её дороги, что, кстати, удавалось далеко не каждый раз. Идти с ней рядом было ещё опаснее: размахивала руками, словно бы разгребая окружающую действительность.

– Значит, чёрным спреем? – зловеще спросила она Лёшу.

Тот удивился, снял очки, всмотрелся в её пышущее от возмущения лицо:

– Ты о чём, лапушка?

– О причиндалах!

– О чьих, прости, причиндалах?

– О львиных!

Вы не поверите, но кто-то в ночь с субботы на воскресенье под покровом темноты и вправду воплотил в жизнь преступный умысел Лёши Вострых, очернив из баллончика мужские достоинства обоих приворотных львов. Ничего, на мой взгляд, сверхъестественного – обычное совпадение мыслей, вполне напрашивающийся поступок.

– Ты ж вроде радоваться должна!

– Радоваться? – Редкий случай – у правдоискательницы перехватило дыхание. – А на кого теперь подумают?

– Ну не на тебя же!

– Именно что на меня! Зачем ты это сделал? Тебя просили?

– Лапушка! – вскричал Лёша. – Да я даже не знаю, где твоя дача находится!

– Вот только врать не надо! Не знает он! Что ж они, сами почернели?

Мало-помалу, слово за́ слово, проступили подробности происшествия. Встал утром буржуин – глядь, а львы-то обесчещены! Позор на всю округу – уж лучше бы ворота дёгтем вымазали! Заказать пригрозил диверсанта.

– Минутку! – на свою беду, вмешался я. – А почему обязательно Лёша? Он это предложил, согласен. Но нас-то здесь, кроме него, было пятеро. И каждый слышал…

Развернулась ко мне всем корпусом (иначе у неё не получалось), просверлила взглядом:

– Значит, ты?

– У меня – алиби, – поспешил откреститься я. – Кстати, у Лёши – тоже. В ночь с субботы на воскресенье мы с ним вместе пьянствовали…

– Ну, значит, вдвоём и…

– Да погоди ты! С чего ты вообще взяла, что подумают на тебя? Ты что, разболтала кому-нибудь? На даче…

Запнулась, воззрилась в пустоту. Ну точно, разболтала.

– Нет, – решительно отрубила она. – Эти не могли.

– Кто?

– Соседи.

– А мы могли?

– Вы – могли.

К счастью, сотик, носимый ею на кожаном гайтане, даря нам с Лёшей отсрочку, заиграл нечто бравурное. Вышла.

Мы переглянулись. И начал до нас помаленьку доходить весь ужас сложившегося положения. Это ж вам не стакан, сбитый с краешка стола чьим-то неловким локтем, – это львы, ещё и позолоченные! Съест ведь. Сгложет. Методично и неотступно изо дня в день будет долбить и долбить в одну точку, требовать чистосердечного признания, пока в наших замороченных головах не возникнет уличающе подробная картинка ночного кощунства, в котором мы затем и покаемся.

По телефону она говорила довольно долго. Оробелая тишина стояла в офисе. Наконец хрупкая, похожая в профиль на сайгака Лина Эльбрусовна устремила на нас влажные выпуклые глаза и произнесла испуганным баском:

– Ребята… А в самом деле, зачем вы это сделали?

* * *

В ночь с субботы на воскресенье мы действительно – чем хотите поклянусь! – пьянствовали у Толи Чижика в связи с недавним отъездом его Людмилы на пару дней в санаторий. Собственно, пьянкой это можно было назвать лишь с большой натяжкой – так, мальчишник, посиделки бывших сокурсников. Болтали обо всём на свете, обсуждали мировые проблемы, ну и, как водится, не могли не схватиться по поводу знаменитого нашего земляка, изобретателя хроноскопа Ефима Голокоста. Лёша придерживался версии о жульнической сути его исследований, мы же с Толиком полагали, что он просто ненормальный.

Свалились под утро – скорее от утомления, нежели от выпитого.

Когда на исходе следующего дня я нагрянул к Толику на квартиру, та уже была приведена в исходное состояние и блистала чистотой. Нигде ни единой улики.

– Толик, – сказал я, – ты не мог бы подтвердить, что мы всю ночь просидели у тебя и никуда не отлучались?

В глазах Толи Чижика засветились разом испуг и нездоровое любопытство.

– С ума сошёл? Людка завтра вернётся – башку оторвёт.

– А иначе нам с Лёшкой башку оторвут.

– А ему-то за что?

– А мне за что?

Толик заморгал:

– Н-ну… я думал, тебя Томка твоя к кому приревновала…

– Никто нас не при… не приревновывал! Алиби обеспечь.

– В полицию? – Толик замер.

– Если бы! Дуеву Дуню знаешь?

Знал ли Толик Дуню Дуеву? Ох, знал… Его Людмила, как, между прочим, и моя Тамарка, работала с ней когда-то в одной фирме (тесен мир) и до сих пор часто перемывала ей косточки. Дура. Прямая, как шпала. Живёт не ради радости, а ради принципа. Если вбила себе что-нибудь в голову – ничем не вышибешь. Потом неизбежно принимались жалеть. Бедняжка. Муж сбежал. От дочери из Питера – эсэмэска раз в полгода. Но что ни говори, а такие люди необходимы. Она и ответственная по подъезду, она и член дачного правления… Другая бы триста раз плюнула, рукой махнула, а эта – нет, эта не отступит. Да и в конце-то концов, должен же кто-то бороться за справедливость!

В принципе с последним высказыванием я согласен. Кстати, с предыдущими – тоже. Единственная оговорка: пусть себе борется с кем угодно, лишь бы не со мной! Сдаюсь заранее…

Однако признать свою вину в данном случае означало попасть из огня в полымя: заказать нас буржуин, допустим, не закажет, а в суд подать может. Оно нам надо?

Забегая вперёд, скажу: я преклоняюсь перед Толей Чижиком. Сохранить юношеские идеалы до такой степени, чтобы ради старой дружбы, рискуя расположением супруги, во всеуслышание огласить правду, – это, признайтесь, не каждому дано.

Уламывал я его, не скрою, долго, но в итоге уломал.

Назавтра выяснилось, зря я это сделал.

* * *

Недобрые предчувствия возникли у меня сразу же, стоило переступить порог офиса. Шелестели бумаги, шуршала клавиатура, за окном шла утренняя склока воробьёв. Правдоискательница безмолвствовала – победоносно и загадочно. Наконец разомкнула уста.

– Мне вчера звонил муж Людмилы, – скрипуче объявила она.

Шелест, шорох, чириканье – всё смолкло.

– Надо же! Дружка подговорили, чтобы он их отмазал, – как вам такое понравится?

– Дуня! – хрипло сказал я. – Толя Чижик – честнейший человек.

– Как же честнейший, если врёт? Нагло причём!

Умный Лёша помалкивал. А я сорвался:

– Сколько тебе свидетелей надо? Пять? Десять? А вот запросто! Мы с Лёшей спиртное в угловом магазине брали – знакомых полно…

– Знакомых… – хмыкнула она. – Эти уж точно подтвердят!

– И продавщицы подтвердят! Они нас там в лицо знают!

– Да я думаю…

– И было это перед самым закрытием! Как бы мы оттуда до твоей дачи добирались? Среди ночи! Тридцать километров от города…

– Вы же не знаете, где моя дача находится, – с холодным презрением напомнила она.

– Тогда – не знали! Теперь – знаем!

– Ой!.. – внезапно сказала Лина Эльбрусовна и с ошеломлённым видом взялась кончиками пальцев за крылья своего сайгачьего носа. Влажные, чуть выпуклые глаза – выразительны как никогда.

Все повернулись к ней.

– Дуня… – виновато и растерянно призналась она. – А ведь они правду говорят. Я тоже в субботу видела, как они из этого магазина выходили… С покупками… В десятом часу…

Лина Эльбрусовна осеклась, но было поздно. Правдоискательница смотрела на неё с укоризной.

– Значит, и тебя уже обработать успели, – горестно подбила она итог. – Ну, Лина… От кого от кого, а уж от…

Всё-таки удивительное это изобретение – сотовый телефон. Сколько раз он выручал меня в трудные мгновения! Выручил и на этот раз. Услышав знакомую мелодию, сопровождаемую биением в нагрудном кармане, я извинился и поспешно вышел в коридор, чем спасся от грядущей разборки. Зато нарвался на другую. Звонил Толя Чижик, и был он близок к истерике.

– Да идите вы все! – захлёбываясь, кричал этот честнейший человек. – С вашими львами, с вашими… Людка вернулась – разговаривать со мной не хочет!

– Дунька стукнула? – упавшим голосом спросил я.

– А то кто же! Алиби им подавай!

– Господи, что же делать? – проскулил я.

– Что делать, что делать!.. К Голокосту обратись – прошлое он уже наблюдать научился! – жёлчно посоветовал Толик.

* * *

Избитая фраза «В каждой шутке есть доля шутки» кажется мне излишне заболтанной и нуждается в сокращении. «В каждой шутке есть доля» – так, на мой взгляд, куда короче и точнее.

Доля ты наша, доля…

Дверь нам открыл Ефим Голокост собственной персоной. Описывать подробно внешность самородка, думаю, не стоит – сами, чай, не раз по телевизору видели. Типичный выходец из Ура халдейского. Правда, был он на сей раз чем-то сильно встревожен: глаза выпучены, шевелюра дыбом, седеющая борода торчит клочками. Но это даже придавало ему импозантности: учёный-безумец в чистом виде. Или – бери выше! – кто-то из малых пророков.

– Ну я же сказал! – с болью в голосе произнёс он. – К вечеру всё демонтирую…

– Добрый вечер, Ефим Григорьевич…

– Ну хорошо! – вскричал он. – Не к вечеру – к ночи…

– Да мы, собственно…

Взгляд его перекочевал с каменного лица Дуни Дуевой на интеллигентного очкастого Лёшу.

– А! – с облегчением сказал Голокост. – Так вы не из полиции?

– Нет.

– Тогда пошли вон!

– Ефи-им Григорьич!..

Голокост был неумолим. Я хочу сказать, был бы неумолим, не прихвати мы с собой Дуню. Поначалу она собиралась хранить гордое молчание, но, услышав незаслуженное «пошли вон»…

Короче говоря, наш асфальтовый каток медленно развёл пары и двинулся на гениального изобретателя. В течение следующих пяти минут создатель хроноскопа только извинялся и оправдывался, выдавая с перепугу такое, что нам и не снилось. Оказывается, сегодня утром к Голокосту заявилась полиция. Странно, что она не сделала этого раньше.

– Правда, – говорят, – прошлое видишь?

– Правда.

– Дай, – говорят, – посмотреть, кто племянника мэра замочил.

Дал. Посмотрели. Ужаснулись.

– Слышь, – говорят, – мужик! Если не хочешь неприятностей, демонтируй на фиг этот свой прибор – и чтоб никому ни словечка. Всё понял?

Голокост был понятлив от природы. Заверил, будто сегодня же всё демонтирует, а сам, как это свойственно высоким натурам, предался отчаянию.

Дальше ему оправдываться перед нами не пришлось: Дуню Дуеву развернуло на новую цель – и полетели на головы коррумпированных стражей порядка обвинение за обвинением, сопровождаемые точными указаниями, что надо сделать и в какие инстанции обратиться. Вплоть до канцелярии президента.

Зачарованный гневным Дуниным занудством, Ефим Григорьевич слушал её с приоткрытым ртом. Было в ней, было всегда нечто гипнотическое.

Словом, когда мы изложили нашу просьбу, он беспрекословно провёл нас в свою скинию, где полез под кровать, извлёк оттуда бог весть что, два крупных неопрятных кристалла, этакие, знаете, урим и туммим, каковые и подключил к ноутбуку. Кажется, мы с Толиком ошибались, да и Лёша был не прав – насчёт Голокоста. Судя по тому, что замелькало на мониторе, никакой он не жулик и уж тем более не псих. Ну разве что чуточку, как и подобает гению.

* * *

Однако вскоре чувство благоговения, с которым я следил за священнодействиями нашего знаменитого земляка, переросло в оторопь, а затем и в панику. Выходит, впервые в жизни по телевизору сказали правду… Опасливо наблюдал я со стороны, как выдающийся человек, следуя подсказкам Дуни Дуевой, определяется с координатами на местности – елозит «мышкой» по всему дачному посёлку. Не по какой-нибудь там компьютерной графике – по живому елозит! Кошмар: радиус действия хроноскопа был даже больше тридцати километров, на которые отстояла от города Дунина дача.

Полезли пугающие мысли о дальнейшей судьбе человечества. Видеть прошлое… Но это же страшно! Этого нельзя делать! Оставьте нам хоть что-нибудь тайное, Ефим Григорьевич, не выворачивайте нас наизнанку… Упаси боже, запустят ваш хроноскоп в производство, станет он обычной бытовой электроникой вроде компьютера – и… Тамарка со мной точно разведётся. А уж о судьбе Толи Чижика и помыслить жутко…

Права полиция! Слышь, мужик! Демонтируй! И чем быстрее, тем лучше… Хотя нет! (Я взял себя в руки.) Сначала пусть покажет, кто нас с Лёшей подставил, а там уже…

Тем временем выбрали точку наблюдения – аккурат напротив буржуинских ворот впритирку к противоположному забору. Изображение было зеленоватое, мерцающее, ночное, иногда разрываемое помехами неизвестного происхождения. Но гениталии обоих львов чернели весьма отчётливо.

К счастью, взгляд мой упал на заранее торжествующую Дуню – и панические мысли схлынули. Пододвинулся поближе к экрану.

Там уже выбирали время. Для начала Голокост кликнул ноль-ноль часов между прошлыми выходными – и причиндалы воссияли. Значит, рано. Назначили час ночи – то же самое. Два часа… Есть! Черны как смоль. Точнее – как спрей…

Стали ускоренно отматывать назад – и на мониторе обозначилось некое шевеление.

– Стоп! – сипло скомандовал кто-то из нас.

Мы впились глазами в неподвижный ноктюрн (ночь тогда, надо полагать, выдалась безветренная) – и ёкнуло сердчишко. Пригрезилось нечто невероятное, но от этого ничуть не менее ужасное: сейчас на экране, может быть, слева, а может, справа, покажемся, воровато озираясь, мы с Лёшей – и у каждого в руках по баллончику…

Лёша, как он признался позже, ожидал увидеть на экране саму Дуню.

Оба, как водится, промахнулись.

Я же говорил, что мысли у всех совпадают! Какой-то мальчишечка лет одиннадцати, по всему видать местный Том Сойер, сноровисто обработал сначала одного льва, потом другого – и сгинул.

Несколько секунд все молчали.

– Вот… – с трагической ноткой в голосе промолвил наконец Ефим Григорьевич. – А они говорят: демонтируй…

Мы сдавленно поблагодарили нашего знаменитого земляка и, простившись, вышли в поздний августовский вечер. Горели фонари, шуршали акации, по асфальту гуляли смутные тени. Я украдкой покосился на Дуню Дуеву. В неверном ночном освещении лицо её показалось мне смущённым – и я понял вдруг, что́ она сейчас должна чувствовать. Первое поражение в борьбе за правду… Да это же катастрофа! А тут ещё вспомнилась читанная в Интернете мулька о том, как с помощью гипноза вылечили некую тётеньку от склочности, вороватости, клеветничества, а та пошла и утопилась. И что-то стало мне совсем скверно. Не дай бог…

В молчании добрались до перекрёстка. Зажёгся красный. Дуня Дуева очнулась, вздохнула и, словно бы дивясь испорченности нашего мира, покачала крупной своей головой.

– Ну, значит, и прошлое уже подделывать научились… – удручённо сказала она.

Июль-август 2013, Бакалда

Клопики

Зачем я уединяюсь, когда прочие въявь все срамоты производят?

М. Е. Салтыков-Щедрин

Просыпаюсь, переворачиваюсь навзничь, и первое, на чём останавливается взгляд, – два «клопика» на потолке. Один – прямо надо мной, другой – поближе к люстре.

Свежие, тёмно-розовые. Минут через пятнадцать сольются с окружающим фоном, вылиняют, поблёкнут.

– С добрым утром, – приветствую их, потянувшись. – Милости просим в наши пенаты. Увлекательных зрелищ не обещаю, но…

Пришельцы безмолвствуют и вообще делают вид, будто сказанное к ним не относится. Выбираюсь из-под простыни, влезаю в тапки и в чём мать родила, не таясь, дефилирую в туалет. На косяке аккурат напротив унитаза расположился ещё один «клопик», побледнее. Должно быть, чуть раньше приполз. Чей же это, хотелось бы знать, десант? Кто вас, «клопики», ко мне запустил: соседка слева или соседка справа? Наверное, слева. Ту, что справа, голые мужики вроде бы уже интересовать не должны.

– Ай-яй-яй… – укоризненно говорю я микроскопическому соглядатаю. – И не стыдно?

Воссевши на стульчак, запрокидываю голову, оглядываю чистые белёные углы. Удивительно, однако с некоторых пор (сами знаете с каких) куда-то подевались пауки: то ли механическая мелюзга достала их радиоволнами, то ли самим фактом своего присутствия. Соседка (та, что справа, пенсионерка) тревожится, говорит, будто паук – к деньгам, стало быть отсутствие пауков – к безденежью. Мне бы её заботы!

Не знаю, кто окрестил «клопиков» «клопиками», но словцо настолько всем пришлось по вкусу, что официальное их название забыто напрочь. Кругленькие крохотульки, в неактивированном состоянии сохраняющие рубиновый оттенок, – конечно, «клопики». Вдобавок состоят в близком родстве с «жучками». Разница в чём? «Жучок» только подслушивает, а «клопик» ещё и подсматривает.

Дверной (точнее, бездверный) проём, разделяющий коридорчик и комнату, прорублен прежними владельцами квартиры чуть не до потолка и превращён в турник. Большое им за это спасибо!

Прежде чем стать на цыпочки и ухватиться за металлическую трубу, обметаю её веником, а то был уже случай: взялся, не посмотрев, и раздавил одного, причём с омерзительным влажным хрустом. Чёрт знает из чего их делают: внутри что-то липкое и клейкое, как сироп.

Итак.

Веник – в угол, пять раз подтянуться прямым хватом, пять раз обратным, двадцать раз отжаться от пола на широко раскинутых руках, мельком взглянуть в зеркало и с удовлетворением отметить, что отразившийся там обнажённый мужчина молод не по годам. Рыло, правда, не новое, но тут уж ничего не попишешь.

Оба «клопика»-новосёла успели к тому времени порядком обесцветиться, хотя врождённой розоватости не утратили.

– А? – подмигиваю им. – Ничё смотрюсь?

Странно. С кем из ровесников ни поговори, все стоном стонут от их нашествия, а мне хоть бы хны. Приятно, знаете, тешить себя иллюзией, будто кому-то ты интересен. Раньше на что только не шёл человек, лишь бы привлечь внимание к собственной персоне: с крыш прыгал, в Интернете скандалил, врал о встречах с инопланетянами… Теперь это, на мой вгляд, лишние хлопоты. Готовишь ли ты яичницу из двух яиц, моешь ли посуду, слоняешься ли из угла в угол – всё под присмотром, причём неизвестно чьим. И почему бы, кстати, не предположить, будто в данный момент Ольга Марковна хмуро сидит перед монитором, оценивает под разными углами зрения нынешний рельеф моих грудных мышц и, чем чёрт не шутит, может, даже осознаёт с тоской, какой она была дурой, подав на развод…

Когда-то по молодости лет я упорно пытался начать новую жизнь с понедельника. До обеда меня хватало, а дальше всё шло как раньше. Однажды осенило: а что, если начинать новую жизнь с утра? Ежедневно! И знаете, почти получилось: в течение месяца я жил до обеда по-новому, а после обеда по-старому. Потом надоело – махнул рукой и больше не рыпался.

А теперь вот появились «клопики».

Так что есть и от них какая-никакая, а польза. Не подглядывай они за мной, вряд ли бы я столь вызывающе вёл здоровый образ жизни, всем назло корячась по утрам на перекладине турника. Наконец-то в долгом списке моих привычек завелась хотя бы одна хорошая. Курить бы ещё бросить…

* * *

Раздаётся звонок в дверь. Накидываю халат, иду открывать. Соседка по этажу. Не та пенсионерка справа, что беспокоилась насчёт исчезновения пауков, – другая, бальзаковского возраста. Постбальзаковского. Та, что слева. Утренний марафет наведён, звёздчатые глазёнки гневно растопырены.

– Вы что себе позволяете!

– А что я себе позволяю?

– Нет, но как вам это нравится! – возмущённо взывает она к потолку прихожей, где, слившись с побелкой, наверняка притаились всё те же ползучие объективчики. – Расхаживает средь бела дня нагишом – и спрашивает!

– Вообще-то, на мне халат.

– Сейчас – да!

– И это моя квартира. В чём хочу, в том расхаживаю.

– Ой… – презрительно кривится соседка. – Вот только не надо мне ля-ля… Зря стараетесь! Вы вообще не в моём вкусе. «Ничё смотрюсь?» – с ядовитым присвистом передразнивает она меня.

– Идите к чёрту, девушка, – миролюбиво предлагаю я. – И «клопиков» своих, если можно, прихватите…

– Моих?!

– Ну не моих же…

– Именно что ваших! – взрывается она. – Вы – эксгибиционист! Вы их сами по стенам рассаживаете!

Моргаю, шалею, потом начинаю хихикать самым неприличным образом – и никак не могу остановиться.

– На порносайт выложу… – злобно шипит соседка.

Отступает на шаг и хлопает моей дверью, словно своею собственной. От сотрясения на голову мне с потолка падает «клопик»-переросток. Со стуком рикошетирует на пол, белый, как таблетка, шустро переворачивается и суетливо ползёт к стенке, до которой, между прочим, полметра. Подсадить, что ли? Нет, не стоит. Сам доберётся. И так вон уже меня из-за него в эксгибиционисты определили!

На порносайт выложит! Туда ещё поди пробейся – на порносайт… Не думаю, чтобы кого-либо привлекла такая скукотища, как утренняя гимнастика. Хотя бы и нагишом.

Я поворачиваюсь и в задумчивости иду в кухню готовить яичницу из двух яиц.

* * *

Та-ак… А куда же это, хотелось бы знать, запропала моя любименькая чугунная сковородочка? На конфорке нет, в холодильнике тоже. Да и что ей там делать, в холодильнике? Наверняка стоит где-нибудь на виду, ухмыляется втихаря… И свалить, главное, не на кого – живу один: ни кошки, ни жены.

Для того чтобы предмет исчез, мне, как правило, достаточно его переложить или хотя бы передвинуть. Может, машинально засунул в сушилку для посуды? Тоже нет. Странно…

Податься некуда – врубаю компьютер, вызываю на плоский обширный экран общий план моей кухоньки, командую обновить картинку… Эк, сколько вас, оказывается, за ночь понаползло – весь монитор в красных метках, как из пульверизатора брызнули! А которые тут со вчерашнего дня шпионят? Ага… Стало быть, ты, ты и ты… Остальные либо новички, либо выбрали невыгодную для наблюдения позицию.

Ужинал я вчера поздно, часов этак в одиннадцать… Копирую коды нужных «клопиков», ввожу дату, время, прокручиваю отснятый материал… Стоп! Теперь помедленней. Ну конечно! Поставил вымытую сковородку на подоконник и накрыл тарелкой – попробуй угляди её теперь без современных технических средств…

* * *

Если хотите, облейте меня презрением, но нынешнюю власть я уважаю. По-настоящему мудрый правитель никогда не станет делать того, что могут с успехом проделать сами подданные. Взять, скажем, Оруэлла с его Министерством Правды (или какое там у него министерство слежкой занималось?). Мало того что пришлось каждое помещение оснастить за казённый счёт телевизором с видеокамерой – к этой механике же ещё и штат наблюдателей нужен, и каждому наблюдателю, будь любезен, содержание обеспечь! Так, пожалуй, и по миру пойдёшь… То ли дело теперь! До сих пор не пойму, расценивать ли случившееся как свидетельство великого ума наших государственных мужей или же, напротив, полного отсутствия такового. Всего-то-навсего позволили ввозить «клопиков» беспошлинно, благо Китай и Америка у себя их запретили. А русского человека хлебом не корми – дай подглядеть, чем сосед занимается. В итоге ни копейки из бюджета не потрачено, а вся страна – под колпаком у всей страны.

Ох какой, помню, поднялся визг в парламенте, когда до самих наконец дошло, что они натворили! Однако поздно было визжать – уж больно крутые бабки закрутились. Всем пришлось приспосабливаться: от домохозяйки до министра…

Сам я ни разу эту электронную мелюзгу никому не подпускал, и не потому, что сильно порядочный, – скорее из экономии: зачем тратиться, когда можно и к чужим объективчикам прицепиться? Вот и цепляюсь. Тем, кстати, и живу…

Размышления мои вновь прерывает дверной звонок. Отправляю вымытую тарелку на проволочный стеллажик сушиться, иду к двери. На сей раз Мирон с третьего этажа. Седоватый клинышек бородки, торчащий почему-то не вниз, а вперёд, оскаленные кривые зубы, горестный вопрошающий взгляд сквозь большие старорежимные очки. В руке – непрозрачный пластиковый пакет с цилиндрическим содержимым. Не рановато ли?

– Трудишься или?.. – осведомляется он.

– Или. Проходи.

Мы проходим в кухню. Вернее, прохожу один я – Мирон обмер в дверном проёме.

– Да что ж ты опять делаешь! – болезненно охает он. – Где веник?

– Под турником. В углу.

Пакет бережно ставится на порожек кухни, а мой закадычный друг исчезает в коридорчике. Вернувшись во всеоружии, принимается обметать стены и потолок. Дробно сыплются белёсые «клопики», особенно хорошо различимые на тёмном ламинате. Всех их Мирон беспощадно сметает в любезно предложенный мною совок и топит в унитазе, не поленившись спустить воду три раза подряд.

– Ну вот, – удовлетворённо объявляет он, хищно оглядывая кухоньку, не затаился ли где ещё один механический свидетель. – Теперь Большой Брат тебя не видит.

– Он меня и раньше в упор не видел, – хмыкаю я, включая электрочайник. – Кому я на фиг нужен?

Мирон смотрит на меня с жалостливой гримаской.

– Наивный, ой наивный… – сетует он. – Видит он тебя, видит! Причём за твой же счёт…

– Ага, жди! – ухмыляюсь я. – За чей угодно, только не за мой. Ни разу эту дрянь не покупал…

– Вот именно! – Мирон таинственно округляет глаза. – Значит, подозрительная ты личность, если не покупал ни разу. За такими-то вот и следят… Ты пойми, – переходит он на жутковатый шёпот, – там… – Оглядевшись, воздевает палец к обезвреженному потолку. – Там наверняка списки уже составляются. Чёрные…

Воды в чайнике мало, вскоре он издаёт громкий щелчок. Мирон вздрагивает, ощерившись при этом ещё сильнее.

Смешной он человек. Родился в двадцатом веке – в нём и застрял. Иногда я спорю с Мироном, но этак, знаете, деликатно, без нажима, чтобы, боже упаси, ненароком не переубедить. Допусти он на миг, будто никакие спецслужбы его не пасут, смысл жизни окажется утрачен, а самооценка упадёт ниже государственного уровня. Нет, пусть уж и дальше воображает себя значимой фигурой.

– Чёрные, говоришь? – Я разливаю чай, открываю сахарницу, втыкаю в неё ложечку. – Слушай, а по какому принципу они составляются? Кто вообще в эти списки попадает? Тебе с лимоном?

– В том-то и штука, что неизвестно! Всё засекречено!.. Ты же знаешь, я с лимоном не пью, – добавляет он, запоздало понизив голос.

– Да ладно тебе… Как ты теперь что засекретишь?

В принципе я неплохо осведомлён, как и что можно засекретить в наши дни, но хочется соседушку поддразнить.

Мирон подсаживается к столу и, загадочно на меня глядя, размешивает ложечкой пустой чай.

– Сейчас покажу, – несколько даже угрожающе обещает он. – Взгляни-ка в пакете…

Я встаю, беру с порожка непрозрачный пластиковый пакет и достаю из него отнюдь не бутылку, как поначалу ожидалось, но серый цилиндр с сенсорной панелькой управления в торце. На невскрытой фабричной упаковке логотип фирмы «Цимицифуга». Постановщик помех. Он же «клопогон», он же «клоподав». Имеются у него и другие прозвища, но все они малоприличны.

– Вот так-то! – ликует Мирон. – Думают, они одни крутые! На Кремль выходил хоть раз? Или хотя бы на мэрию нашу? Глушат как хотят… А мы с тобой чем хуже?

– Тебе что, денег девать некуда?

– Левый, китайский, – с конспиративной оглядкой поясняет Мирон. – В два раза дешевле, только без гарантии. По знакомству предложили.

– А зачем тогда потолок обметал? Включил бы – и все дела. Проверил бы заодно…

– Да не решил ещё, – в тоске признаётся Мирон. – Брать, не брать?..

– Не брать, – решительно говорю я.

Мирон поправляет старомодные свои очки и смотрит на меня с недоверием:

– Почему?

– А ты сам прикинь. Вот врубишь ты помехи. Ага, подумают! Значит, есть ему что скрывать…

Мирон цепенеет. Собственно, произнося слово «подумают», я имел в виду снедаемых любопытством обывателей, но он-то, параноик, наверняка решил, будто речь идёт о высших сферах и тайных канцеляриях, которые так и норовят внести его, Мирона, в чёрные списки.

– Тут же запросят номер устройства, – со скукой продолжаю я. – А нету номера! Значит, пользуешься нелицензионным оборудованием, из-под полы купленным… А кто таким оборудованием пользуется? Один криминалитет! В бизнесе-то и в политике всё зарегистрировано…

Дрогнувшей рукой Мирон снова принимается размешивать чай, хотя сахару в него он так и не положил.

– Ну и главное. Помехи-то не только на «клопиков» действуют. Вся твоя бытовая электроника тут же заглючит: сотик, компьютер, стиральная машина. Легонько так, но заглючит. Да ещё, не дай бог, у соседей та же хрень начнётся. Хорошо, если морду бить придут, а ну как сразу настучат? Оно тебе надо?

Мирон убит. Не допивши чая, горестно благодарит за угощение, кладёт устройство в пакет и уходит в глубокой задумчивости.

* * *

Когда-то я работал репортёром. Существовало такое ремесло – основа журналистики, то бишь второй древнейшей профессии, четвёртой власти… и прочая-прочая-прочая. А потом стряслось с нами, неутомимыми поставщиками новостей, примерно то же, что и с литераторами: репортёром возомнил себя каждый.

Хотя почему возомнил? Скорее уж стал. Действительно, какой смысл посылать на место происшествия (да ещё и за счёт редакции!) специального корреспондента, если сенсация, спустя каких-нибудь пять минут с момента её возникновения, уже гуляет в Сети и каждый может увидеть всё воочию и с любой точки!

Ни тебе командировок, ни зарплаты, никуда не нужно лететь сломя голову (всё равно опоздаешь) – сиди перед монитором, наудачу подключаясь то к одному «клопику», то к другому, пока не набредёшь на что-либо способное заинтриговать хотя бы крохотную часть почтеннейшей публики.

Разбиваю монитор на шесть окошек и запускаю поисковик. Система давно отлажена. Не в пример дилетантам, мечущимся от Камчатки до Экибастуза и остающимся в итоге ни с чем, я пасусь исключительно в нашем районе, поскольку свято уверен, что везде происходит одно и то же. Впрочем, левый нижний экранчик у меня всегда в свободном поиске (вдруг повезёт!). Время от времени картинка исчезает, залитая серебристо-серым мерцанием, – стало быть, где-то врублен «клоподав». Он же – «клопомор». Иногда сквозь мельтешение искорок слабо проступают контуры людей и предметов. Видимо, работает объективчик последнего поколения, способный кое-как с помехами справляться.

Вот потому я и не советовал Мирону приобретать левак китайской сборки. «Клопики»-то ведь тоже совершенствуются, прогресс на месте не стоит…

Полупрозрачный серенький снегопад помех внезапно перечёркивается чёрным косым крестом, и поставленная неделю назад программа тут же переключается на другой канал. Стало быть, заподозрила, что с данной точки ведётся наблюдение некой силовой структурой. Ну и пусть себе ведётся. Государству я не конкурент.

Остальные пять прямоугольничков исправно выдают изображение вполне приличного качества. На правом верхнем занимаются любовью. Механический шпиончик расположился на потолке весьма удачно – как раз над койкой. Ничего интересного, но я на всякий случай даю увеличение и прибавляю звук. Очень вовремя. Женщина (она снизу) кричит, злорадно оскалясь, прямо в объектив:

– Смотри-смотри!.. Вот это мужик! Не то что ты, огрызок!..

Должно быть, тоже тешит себя надеждой, что бывший её супруг скрежещет зубами перед монитором.

Машинально прерываю поиск, набираю код. Порнуха с крайнего правого экранчика исчезает, а взамен обозначается знакомая до боли спаленка. Сосредоточенная Ольга Марковна сидит за трельяжным столиком и хмуро вглядывается в экран, временами трогая клавиатуру. Что у неё там, хотелось бы знать? Перебираю все возможные углы зрения, но заглянуть через Оленькино плечо мне так и не удаётся.

Разочарованный, снова переключаюсь на поисковик.

Да-а… Не волна, даже не девятый вал – цунами разводов прокатилось пару лет назад по всей стране. Так тряхнуло, что все скелеты в шкафах загремели. Забавно, однако распались в основном семьи, слывшие благополучными. Неблагополучные, в большинстве, убереглись. Наш с Марковной союз, как сами догадываетесь, многие знакомые считали идеальным.

Откуда угодно ждали катастрофы: из космоса, из-под земли – а она, тихая, будничная, взяла да и пришла из магазинчиков бытовой электроники. Рождаемость, насколько я слышал, упала чуть ли не до нуля, да и как не упасть! Попробуй воспитай ребёнка, если ребёнок всё о тебе знает!

Кстати, о детях: дочурка наша (сейчас она, представьте, замужем) после развода родителей почему-то приняла папину сторону. Должно быть, тоже вышла на «клопиков» и такое о маме разведала, что мои собственные похождения показались невинной шалостью. А я вот, дурак, так ничего насчёт Марковны и не выяснил – стоило тайному стать явным, растерялся, чуть не рехнулся от стыда и раскаяния, а когда опомнился – поздно, брат! Память-то у «клопиков» в те времена была коротенькая – с нынешней не сравнить, и до архивов ещё не додумались. Пропустил момент – ничего уже потом не восстановишь.

Так-то, господа правдолюбки: хотели прямоты во всём – получите и распишитесь. А уж кричали-то, кричали: нам скрывать нечего, вот они мы – все на виду! Теперь, надеюсь, прижухли…

А впрочем… Что это я? Не прижухли и никогда не прижухнут. Так уж устроен наш обывателиус вульгарис, полагающий главными своими достоинствами честность и правоту. За неимением иных достоинств.

– То есть как это ни в чём не виноват? – говоришь такому. – Вот же запись!

– Подделка!

– Да невозможно запись подделать!

– Значит, уже возможно!

– Ничего себе! Это, выходит, на всех пятнадцати «клопиках» подделка? Со всех ракурсов?

– Со всех!

Пена у рта – и ничего ему не докажешь. Все кругом виноваты, только не он. А потом будет рассказывать, что за правду пострадал.

Семейные скандалы стали своего рода искусством: всяк работает на зрителя, причём вдохновенно, чувствуя себя как на подмостках. Иногда возникает подозрение, что об этом-то они всю жизнь и мечтали. Сам я мысленно разделяю наблюдаемых на «шпионов» и «актёров». «Шпионы» вечно таятся, лица – каменные, в глазах – испуг, каждое слово, каждый жест продуманы и осторожны. «Актёры» же (вроде меня) ощущают себя под приглядом вполне уютно, подмигивают «клопикам», заводят с ними беседы, часто препохабнейшего содержания – и правильно: не подсматривай!

* * *

Внезапно что-то на среднем экранчике снизу привлекает моё внимание, хотя вроде бы ничего там особенного не происходит: запрокинул человек искажённое лицо и ораторствует прямо в объектив. Однако за два года ловли сюжетов чутьё у меня обострилось изрядно. Раздвигаю изображение в полный формат, включаю звук.

– Ты думаешь, ты первый? – с ненавистью, прожигая взглядом, обращается ко мне с экрана тот, кому я дал слово. За спиной его распахнутое настежь окно, в котором ни крыш, ни проводов – одно лишь синее небо. Должно быть, дело происходит примерно на уровне девятого этажа. – Ты не первый! Были и до тебя такие – покруче! Вот…

И оратор, задыхаясь, потрясает перед «клопиком» раскрытой книгой.

Библия. Плохо… Нынче ведь все политкорректные стали: чуть коснётся дело религии – ни на один сайт такой сюжет не продашь. Однако типаж довольно странный. Кто он? «Актёр»? Да нет, скорее сорвавшийся с болтов «шпион». Бывает и такое…

– «Доколе же Ты не оставишь, доколе не отойдёшь от меня, – взахлёб читает он с листа, – доколе не дашь мне проглотить слюну мою?..»

Скучновато. Я уже готов убрать звук и уменьшить изображение, но что-то опять меня останавливает.

– «…ибо вот, – обессиленно выдыхает тот, на экране, – я лягу во прахе… завтра поищешь меня… и меня – нет…»

Библия летит на стол, а её владелец, забравшись на подоконник, упирается раскинутыми руками в пластиковые стойки.

– Нету… – с нежностью сообщает он напоследок и вываливается наружу – в синее небо, спиной вперёд.

Надо бы ужаснуться, но счёт пошёл если не на секунды, то, во всяком случае, на минуты. Запрашиваю расположение всех «клопиков» – и тех, что в квартире, и тех, что на улице. Отслеживаю падение тела и даже (повезло!) момент удара об асфальт – на сайте его наверняка повторят несколько раз и непременно с нарастающим замедлением. Теперь посмотрим предысторию события. Речугу он, скорее всего, закатил огромную, просто я самый её кончик поймал. Тирада, разумеется, содержит выпады, оскорбляющие чувства верующих, но стричь её нет времени – сами вырежут, коли что не так. Быстрее, быстрее! Опередить неведомых конкурентов, предложить материал хотя бы минут на десять раньше, чем прочие стервятники… И не забыть стукнуть в полицию.

Всё. Слепил. Можно отправлять. Ударив по клавише, откидываюсь на спинку кресла-вертушки – и жду. Душа моя полна скорби. Ну как, скажите, можно, не очерствев, выжить в подобном мире? И парень-то, главное, молодой ещё – лет тридцать на вид, если и старше, то не намного…

Далее скорбь моя прорезается вспышкой радости – поступил ответ сразу с трёх сайтов: сообщение принято. Что ж, будем надеяться…

Выпить, что ли, за упокой души? Или нет… За упокой души – через девять дней. А пока асфальт ему пухом, прости мне, Господи, невольный цинизм. Я ведь, признаться, и сам пару лет назад по краешку ходил, прощальную записку обдумывал. А теперь вот даже и записки не надо: высказал всё, что накипело, ближайшему «клопику» – и в синеву… Спиной вперёд.

Клопики мы, клопики… С этой унылой мыслью я собираюсь уже принести спиртное, когда одно за другим приходят три сообщения подряд: отказ, отказ, отказ… А потом ещё и четвёртое в довесок – примерно того же содержания – из полицейского участка. Отшатываюсь и долго моргаю. Невероятно, но меня обставили… Вот ведь невезуха! Кто же это, интересно, такой шустрый?

Сейчас разберёмся. Двух минут мне хватает на то, чтобы навести справки и выявить ошарашивающий факт: самоубийца собственной персоной – вот кто меня, оказывается, обскакал! Ну конечно, дал компьютеру прощальную команду подключиться к таким-то и таким-то «клопикам», после чего отправить отслеженный материал на такие-то и такие-то сайты. Денег он за это, понятно, не получил и не получит, зато до самого асфальта летел уверенный, что падение его в Лету не канет…

Ну и кто он после этого?

* * *

И всё же пару-тройку сюжетов нынешним утром мне продать удаётся. Не могу назвать улов обильным, но бывали и вовсе пустые дни, так что грех жаловаться. Прервёмся на ланч. Тем более все расползлись по офисам, а я в основном специализируюсь на чисто бытовых, домашних происшествиях. Платят за них поменьше, зато берут охотнее.

Трапезу прерывает тихая лирическая мелодия. Кто-то жаждет общения. Возвращаю к жизни ослепший монитор. Гляди-ка, дочурка проклюнулась! Вспомнила о биологическом отце… Вновь располагаюсь в кресле-вертушке, трогаю клавишу.

– Па, привет! А я смотрю, у тебя вроде перекур – ну и…

Удивительно тактичная девочка. Чтобы не отрывать папу от дел (или от чего другого), предварительно подглядела, чем он занимается, а потом уже вышла на связь… Насколько всё-таки изменилось значение слова «такт»!

– Ничего не случилось?

– Не-а! Всё путём. А ты как? Денежку не подкинуть?

– Да нет, спасибо. Выкручиваюсь пока.

Мордашка, как всегда, развесёлая, я бы даже сказал, разудалая. Короткая каштановая стрижка, синий китель – или что там у них, у следователей?

Удачно она выбрала специальность. С оперативными работниками приключилось примерно то же, что и с нами, бедолагами, а вот судебный следователь – по-прежнему профессия востребованная. Кто-то же должен приводить в надлежащий вид бесчисленные видеоматериалы, поступающие от потерпевших! Тем более что далеко не все старые кадры сумели приспособиться к новой жизни.

Казалось бы, повсеместное подглядывание (а значит, и доносительство) должно было если не уничтожить, то хотя бы уменьшить преступность. Увы, ничего подобного!

– Я?! Утопил любовницу? Да вы что, с ума сошли? Она из лодки выпала, а я её спасал! Сам чуть не утоп!

– Запись свидетельствует, что вы её толкнули.

– Удержать хотел! Вижу – падает…

– Ну вот же ясно видно, как вы её толкаете.

– Нечаянно! Равновесие потерял…

Или взять крупные хищения. А то мы и раньше, до нашествия «клопиков», не знали, кто крадёт! Крал, крадёт и будет красть, покуда в высших эшелонах власти не дадут добро на возбуждение уголовного дела. А в частном порядке такого коррупционера не изобличишь, поскольку от нашего с вами любопытства подобные особи надёжно защищены «клоподавами», то бишь постановщиками помех (я про настоящие лицензионные устройства, а не про то китайское барахло, что приносил мне сегодня Мирон).

Опять же не будем забывать, что крадущий миллиарды, в отличие от нас, клопиков, личность историческая. А к исторической личности и подход другой. К примеру, документы свидетельствуют: чем больше казнокрадствовали птенцы гнезда Петрова, тем храбрее и хладнокровнее дрались они на поле брани, тот же, скажем, Алексашка Меншиков под Полтавой. Так что попустительство властей вполне объяснимо. Выдающихся людей надо беречь: раз отважно ворует, значит и родную державу защитит не менее отважно.

Словом, с крупными стяжателями – понятно. Но что помешало покончить с мелкой преступной сошкой, если «клопики» фиксируют каждую улику? Думаете, возможность истолковать любую запись в пользу обвиняемого? А вот и нет! Количество правонарушений. Половину страны пришлось бы взять под стражу, а кто будет брать? Где вы отыщете столько юристов и тюремщиков, чтобы учинить эту безумную акцию? Даже учитывая, что по меньшей мере треть бывших оперов спешно подалась в судебные исполнители, маловат контингент. Кое-какие преступления пришлось даже срочно изъять из Уголовного кодекса и объявить вполне законными деяниями, иначе бы суды просто захлебнулись. И всё равно бесконечная очередь дел, требующих рассмотрения, как я слышал, растёт и растёт, разбухает наподобие автомобильной пробки. И которому из них дать ход, решает следователь.

Дальше рассказывать или сами всё сообразите?

– С мужем-то как живёшь? – не удержавшись, спрашиваю я.

– Включи да посмотри.

Надо же, как у них теперь с этим просто!

– Да нет, я о другом… Ты, правда, всё о нём знаешь?

– Всё знаю, – подтверждает она.

– А он о тебе?

– И он обо мне.

– Как же вы так живёте?!

– Да нормально…

– Оба такие честные?

Дочурка смотрит на меня изумлённо.

– Ну ты динозавр! – чуть ли не с восторгом говорит она.

* * *

Да, наверное, динозавр… Вымирать пора. Живу в чужом непривычном мире, прозрачном насквозь. Всё изменилось – не только Уголовный кодекс. Мораль стала иная – какая-то… чукотская, что ли?.. Насколько мне известно, обитатели Севера облачались в меха, лишь выбираясь из чума на мороз. А в чуме было жарко, в чуме они расхаживали телешом, ни друг друга не стесняясь, ни чад своих, на глазах у близких справляли нужду, новых детишек строгали. И что самое забавное: мораль-то у них при всём при том оставалась строгой, построже нашей. Просто нормы морали были другие.

Так что зря я над Мироном посмеиваюсь – сам такой же.

И с каждым днём жизнь вокруг становится непонятнее, невразумительнее. Сколько раз, увидев ужаснувшую меня сцену, я не мог её никому продать, потому что, как выяснялось впоследствии, ужасала она меня одного. То же самое и с преступлениями. Поди пойми: законно это теперь, незаконно? Я ж не специалист…

По тем же причинам и в бизнес нынешний не лезу – там чёрт ногу сломит. Избегаю шпионить за молодёжью – этих, похоже, вообще ничем не смутишь, по барабану им, подглядывают за ними или не подглядывают. Временами я даже задаюсь вопросом: а сохранилось ли у них в лексиконе само слово «стыд»? Наверное, сохранилось, просто неизвестно, что оно сейчас означает… Короче, объект моих наблюдений – такие же, как я, перестарки, безумно забавные своими потугами скрыться от бесчисленных взоров или же, напротив, выставить себя напоказ.

Не дай бог повымрут раньше меня – на что жить буду?

* * *

Поговорив с дочуркой, извлекаю из ведра переполненный пакет, выхожу на площадку, спускаюсь к мусоропроводу. На обратном пути сталкиваюсь с той соседкой, что справа. Чем-то старушенция взволнована: морщины трясутся, глаза безумны.

– Скоро, говорят, электрический метеорит упадёт, – жалуется она.

– Как это – электрический?

– Не знаю. Говорят.

– И что будет?

– Все телефоны отключатся, все телевизоры…

– А «клопики»?

– И «клопики» тоже. Всё отключится.

– Так это ж замечательно! – бодро говорю я. – Будем жить как раньше. Сами вон плакались, что следят за вами всё время…

Пенсионерка чуть отшатывается, даже морщины трястись перестали. Что за ней следить прекратят – чепуха, а вот что сама она ни за кем подсматривать не сможет… Беда.

У порога своей квартиры (дверь я оставил полуоткрытой) приостанавливаюсь. Рядом с лифтом на кафельном полу приютилась плоская вскрытая баночка, над которой время от времени мерещится белый парок. Подхожу поближе, присаживаюсь на корточки, всматриваюсь. Так и есть: никакой это не парок – скорее пушинки, словно бы от одуванчика. Взмывают и, подхваченные сквозняком, втягиваются через дверную щель на мою территорию.

Да, вот он, прогресс в действии. Раньше «клопиков» продавали кассетами – уже взросленьких, каплевидных, а теперь, стало быть, в виде таких вот зародышей, способных перемещаться по воздуху, как паучки на паутинках. Прилепится, надо полагать, этакий путешественник к стенке или к потолку – ну и начнёт развиваться: глазик отрастит, лапки, передатчик…

И кто бы эту баночку сюда, интересно, подкинул? Пенсионерка вне подозрений, хотя и попалась навстречу, хотя и разговор отвлекающий завела… Вряд ли ей такая роскошь по карману. Значит, опять та, что слева.

Я возвращаюсь к себе и плотно прикрываю дверь. Хватит мне соглядатаев. Нет, я не против, милости просим, всех приму, но это, согласитесь, будет с моей стороны чистейшей воды эгоизм – надо же и другим хоть что-нибудь оставить. Да и лестничная площадка в присмотре нуждается.

Представляю, что за переполох поднимется (если уже не поднялся) во всех учреждениях – частных и государственных. Только-только оборудовали помещения герметичными дверьми, а тут вдруг этакая летучая гадость! Она ведь, наверное, и через вытяжки просочится, и через кондиционеры…

* * *

А собственно, что изменилось с тех недавних, но уже доисторических пор? Да ничего по сути. Кто попроще – перемывал косточки ближним на лавочке перед подъездом, кто поинтеллигентнее – за столиком в кафе. Потом занялись тем же самым в Интернете. Тем же занимаемся и нынче. Просто раньше сами подглядывали – теперь с помощью «клопиков».

Да и я тоже, если честно, каким был, таким остался. Ежедневно начинаю с утра новую жизнь. Часиков до двенадцати веду себя безукоризненно: отважно лезу на турник, учиняю уборку, прилежно работаю, добываю хлеб насущный. А после двенадцати – катись оно всё под гору…

Сейчас уже двенадцать тридцать. Откидываю спинку у кресла-вертушки, приношу из холодильника спиртное, закусь и, развалившись перед экраном, предаюсь куда более постыдному занятию, нежели утреннее любование собою в зеркале. Для начала ещё раз уточняю коды прописавшихся у меня «клопиков», после чего смотрю, кто и куда выложил подробности моей скудной интимной жизни.

На платных гадюшниках, естественно, ничего, и, уж конечно же, ни намёка на порносайты. Удостоился лишь нашей подъездной «Завалинки». Кое-какие физиологические подробности обнародованы соседкой слева, кое-какие – соседкой справа, а кое-что, как ни странно, Мироном. Обитатели других этажей, судя по отсутствию отзывов, моими секретами не слишком интересуются. Обидно. А самое обидное, что Марковна не клюнула на меня ни разу. Дочка – да, дочка заходила, но, как уже вам известно, исключительно для того, чтобы выяснить, сильно ли папа занят.

Вот соседушка слева – та зафиксирована во всех видах, и виды, следует заметить, один откровенней другого. Готов поспорить, сама себя на сайт выкладывает… Остальным не до того – вторую неделю травят супружескую чету с шестого этажа, всё никак развести не могут.

Нет, пожалуй, я всё-таки «шпион», а никакой не «актёр». И развязность моя – напускная, и броня – тонюсенькая. Не зря говаривал классик: «Я бы никак не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я во все десять лет каторги ни разу, ни одной минуты не буду один?» Каторжанин… Все мы теперь каторжане. Ни секунды себе не принадлежим, ни мгновения! Интересно, помнит ли кто-нибудь первоначальное значение слов «позор», «позорище»? Пребывание на виду у всех. Мудры были предки. Знали, чего бояться…

Хотя и потомки тоже мудры. По-своему. Если тебя никто не видит, приходится взнуздывать себя самому, а это, поверьте, занятие мучительное. Под надзором как-то оно полегче.

Но я-то динозавр! Для меня это пытка – постоянно держать круговую оборону, не расслабляясь ни на миг. Странно, ей-богу… Никогда не бываю один – и вою от одиночества. Зато всю правду обо всех знаю… Ненавижу правду! Из-за неё я лишился работы, из-за неё расстался с Марковной, из-за неё обитаю в обшарпанной однокомнатке…

Что он там зачитывал перед тем, как вывалиться в окно? Что-то насчёт слюны… Бумажной Библии в доме нет, впрочем с электронным её вариантом даже удобнее. Выхожу в Сеть, вызываю текст на экран. «Слюна» для Священного Писания слово редкое, так что нужный стих обнаруживается почти мгновенно. «Книга Иова». Ну да, конечно, Иов…

«Опротивела мне жизнь. Не вечно жить мне. Отступи от меня, ибо дни мои суета. Что такое человек, что Ты столько ценишь его и обращаешь на него внимание Твоё, посещаешь его каждое утро, каждое мгновение испытываешь его?»

Ах, самоубийца-самоубийца, глаза твои суицижие, как же ты разворошил давнюю мою тоску…

В руке у меня непочатая рюмка водки. Глушу её единым махом, резко выдыхаю. Меланхолически закусив, наливаю ещё.

Будьте вы прокляты, придумавшие эту хренотень, и вы, позволившие продавать её на каждом углу…

Встаю, подхожу к подоконнику, гляжу вниз. Нет, ну с девятого этажа чего не прыгнуть? А у меня-то второй. Скорее искалечишься, чем убьёшься…

Возвращаюсь, наливаю третью.

* * *

Выпить её мне, правда, не удаётся. Кто-то истерически трезвонит в дверь. Потом начинает стучать кулаком. Что стряслось?

Поспешно встаю, открываю. Соседка слева. Мечта Бальзака. Ни слова не промолвив, толкает меня на косяк и устремляется в моё логово.

– Где?! – в ярости вопрошает она, неистово озираясь по углам.

– Кто?

– Он ещё спрашивает! – Её трясёт от бешенства. – Вы что творите? Вы думаете, вам и это с рук сойдёт?

Тут только я замечаю, что монитор мёртв. По тёмному экрану бегут редкие искорки. Бросаюсь к клавиатуре, пытаюсь воскресить. Бесполезно.

Соседка тем временем успевает осмотреть кухню, где, понятно, тоже ничего не обнаруживает. Появляется вновь.

– Где он?

– Вы о чём вообще?

– О «клоподаве»!

В голосе её, однако, прежней уверенности не слышно. Должно быть, мой очумелый вид красноречиво свидетельствует о полной невиновности.

– Да нет… – растерянно бормочу я, всё ещё стуча пальцем по клавиатуре. – Какой «клоподав»? «Клоподав» помехи ставит, а это не помехи… Это, наверное, перегорело что-нибудь…

– И у меня тоже перегорело?

– Как? И у вас?

Смотрим друг на друга во все глаза.

– Господи! – говорю я, нервно смеясь. – Уж не электрический ли метеорит упал? Или закон против «клопиков» приняли?

И как-то, знаете, не по себе. А вдруг и впрямь что-нибудь этакое… Выйти бы в Сеть, выяснить, но как теперь выйдешь, если вся электроника приказала долго жить?

Зачем-то включаю и выключаю свет. Горит, естественно.

В приоткрытую входную дверь просовывается трясущееся обвислое лицо соседки справа.

– Упал, упал… – горестно кукует она. – Говорили, упадёт – и упал…

И то ли от двух принятых подряд рюмок, то ли от её причитаний, но делается мне совсем жутко. Стою столбом. Представляю на миг, что нас, клопиков, ждёт в грядущем, – и озноб вдоль хребта! На что жить прикажете? Снова в репортёры? Снова беготня, командировки, начальство… Да и кто меня теперь в штат примет? В мои-то годы!

Затем приходит спасительная мысль: а что на других этажах? Вдруг только у нас такое? Отпихиваю старушенцию и, оставив дверь нараспашку, стремглав взбегаю на третий. Два лестничных пролёта – дистанция короткая, но, пока я её одолеваю, в голове успевает прокрутиться череда жутких видений – хоть на продажу предлагай.

Мир без «клопиков»? Да это всё равно что ослепнуть! Я-то – ладно, а вот дочурке, дочурке-то каково придётся! Впрочем, следователь – он и без «клопиков» не пропадёт. Двуногих завербует…

Звоню.

Дверь отворяет Мирон.

– У тебя электроника пашет?

Отвечает не сразу. Неспешно, с глубоким удовлетворением обнажает кривые зубы, что должно означать таинственную улыбку.

– Не-а…

Я всматриваюсь в его ликующее мурло, и всё становится ясно.

– Идиот!.. – хриплю я. – Говорили тебе, не врубай ничего китайского?

Глаза за толстыми линзами озадаченно моргают.

– А что такое?

– Да то, что тебя сейчас весь подъезд линчевать придёт!

– А почём им знать, что это я?

– Узна́ют! Ко мне вон уже приходили…

Мирон пугается и, втащив меня в прихожую, судорожно запирает дверь на два оборота. Кидается к столу, в центре которого, игриво помигивая сенсорной панелькой, стоит серый цилиндрик. Руки у соседушки трясутся, так что устройство приходится отобрать. Выключаю на ощупь, засунув за пазуху, потому что «клопики» тут же прозреют и всё, гады, зафиксируют.

Просвечивающая сквозь ткань панелька гаснет. Вокруг начинает попискивать оживающая бытовая электроника.

– Уфф… – Я позволяю себе расслабиться. – Ну ты вредитель… И китаёзы твои тоже хороши! Он же, оказывается, не просто помехи ставит – он аппаратуру гасит… Додумались!

И нисходит на меня успокоение. Всё в порядке, господа, слава богу, всё в порядке… Можно жить дальше.

– Нагнал ты страху… – окончательно придя в себя, насмешливо говорю я Мирону. – Ладно, террорист. Пойдём ко мне, а то у меня там дверь не заперта. Выпьем заодно…

Февраль-март 2013

Полюшко-поле

А надежда – почти что на одного Бога: «Авось, дескать, пошлёт нам какую-нибудь общую идейку, и мы вновь соединимся!»

Ф. М. Достоевский

– Либераст!!!

Звонкое, как пощёчина, слово выскочило из открытых дверей бара в пустой актовый зал и, отразившись от стен, разлетелось на мелкие отголоски.

Я приостановился. Похоже, братья-писатели опять превращают мирную попойку в политический митинг.

– Кто либераст?

– Ты либераст!

– Я – либераст?!

– Всем низкий поклон, – сказал я, входя. – И кто у нас тут либераст?

– А вот он либераст!

– Сам ты либераст!

Я оглядел коллег, коих за обеденным столом насчитывалось ровно двое.

Прозаик Блудов. Неуклюж. Губошлёп. Симулируя деревенское происхождение, прикидывается слабоумным. А может, уже и не прикидывается даже. Привычка, знаете, вторая натура.

С лёгкой руки Ивана Алексеевича Бунина принято думать, что истинный писатель обязан обладать зоркостью, чутким слухом, тончайшим обонянием. Блудов – дальтоник с хроническим насморком, лёгкой глухотой и усечённым словарным запасом. Однако всё перечисленное уравновешивается главным его достоинством: Блудов пишет правду.

Второй – лирический поэт Лёха Тушкан. Недавно закодировался, и это, поверьте, трагедия. Ибо что может быть противоестественнее трезвого антисемита! В итоге зол на всех, а на меня в особенности – за дружбу с Ефимом Голокостом.

М-да… Если в ряды либеральной интеллигенции уже и таких верстают, значит до тотальной мобилизации рукой подать.

– А почему он либераст? – спрашиваю Тушкана.

– Он не любит русский народ! – патетически восклицает Лёха.

Внимательно смотрю на обиженно отдутые губы Блудова.

– Странно… – говорю. – Вроде ко мне он всегда хорошо относился…

И это правда. Отношения у нас с Блудовым неплохие. Дело в том, что мою ненависть к городу он сплошь и рядом принимает за любовь к деревне.

– А ты тут при чём?

– Так а я и есть русский народ, – объясняю, присаживаясь.

– Не показывай на себе – сбудется… – мстительно изрекает Лёха Тушкан.

Памятлив, однако. В прошлый раз я поймал его на эту фразу, когда спорили о Пушкине. Жарко спорили. Как будто в Союз писателей Александра Сергеевича принимать собирались. И Лёха имел неосторожность выразить жестами величие пушкинского таланта.

Окоченевший от обиды прозаик Блудов внезапно являет признаки жизни: смотрит на меня, на Лёху.

– Знаешь, кто либераст? – угрюмо вопрошает он. – Вот кто!

И тычет в мою сторону.

Я усмехаюсь.

Ни тот ни другой, разумеется, и понятия не имеют о том, что таится у меня в правом кармане пиджака.

* * *

Долгое время чемпионом по рассеянности среди гениев заслуженно считался Норберт Винер. А потом явился на свет Ефим Григорьевич Голокост и всех затмил. Знаете, как он женился?

Однажды пришла к нему дама, причём, согласно легенде, ничего личного, вполне деловой визит. Галантный хозяин встретил гостью в прихожей, помог снять пальто (сам, по обыкновению, витая в облаках), затем по инерции расстегнул блузку, совлёк юбку… Когда спохватился, приятно удивлённая дама была уже в одних колготках.

Естественно, что, как честный человек, он просто обязан был на ней жениться. Брак, кстати, не удался. Жить с великим изобретателем уровня Теслы, сами понимаете, не каждой женщине по силам. Тем более что способы, с помощью которых Ефим Григорьевич пробовал наладить гармонию в быту, неизменно поражали своеобразием и неожиданностью решения.

Позвонивши вчера в дверь давнего своего знакомца, я опять застал его в полной прострации. Мировая скорбь глядела на меня с порога выпуклыми тёмными глазами.

– Что-нибудь случилось, Фима?

Голокост траурно кивнул и отступил, пропуская меня в квартиру. Почуяв недоброе, я первым делом бросил опасливый взгляд на стену прихожей, где висел политбарометр, самое, пожалуй, зловещее из Ефимовых изобретений. Однако длинная тонкая стрелка устройства если и приблизилась к отметке «революция», то на полделения, не больше.

– А-а… – догадался я наконец и скроил сочувственную мину.

Три траурных кивка в ответ.

Стало быть, догадка моя верна. Отчаявшись найти общий язык с супругой, Ефим Григорьевич на прошлой неделе сконструировал очередной приборчик. С виду портсигар портсигаром, а по сути довольно мощный генератор социального поля. Стоит включить, как начинается процесс слипания отдельно взятых человеческих личностей в единое целое.

Нет-нет, никакой политики! Собирая данное устройство, Голокост преследовал исключительно личные цели – хотел, так сказать, затянуть супружеские узы потуже.

– И что?!

– Ушла к соседу… – мрачно сообщил изобретатель.

– Насовсем?!

– Наверное…

Что ж, если вдуматься, всё правильно: слипание происходит хаотично, абы как, – и трудно сказать заранее, кто с кем слипнется. В любом случае утешать Ефима не стоило. Неплохо изучив его за время нашего знакомства, я понимал, что расстроен он не столько утратой супруги, сколько неудачей эксперимента.

– Выключить не пробовал?

– Выключил сразу, что толку? – последовал унылый ответ.

– Но поле-то – исчезло!

– Поле – исчезло! А сосед остался…

– И что ты теперь собираешься делать? – небескорыстно полюбопытствовал я. – С этим своим прибором…

Голокост трагически вскинул плечи. Наверняка отправит в кладовку, где много уже чего пылилось подобного.

– Слушай, а подари мне его!

– Да пожалуйста…

И пока Ефим не передумал, я взял со стола похожую на портсигар вещицу и сунул её в правый карман пиджака.

* * *

Раздробился народ, озлобился… Когда это было такое видано, чтобы два литератора, сойдясь за рюмкой водки (пусть даже одной на двоих, поскольку Лёха в завязке), сразу со склоки начали! Обычно как? Быстренько поклянутся в любви – и давай перемывать косточки отсутствующим коллегам! А тут с лёту политику друг другу шьют, только что в драку не лезут…

Причина, как мне иногда кажется, ясна. Оставшись в одиночестве и, упаси боже, задумавшись, человек обязательно усомнится в том, во что свято верил при свидетелях. Спасение одно: быстренько найти несогласного, затеять с ним ругань – и чем она яростней, тем быстрее вернётся ощущение собственной правоты. Нечто подобное мы обычно видим на ток-шоу.

Нет, не зря я позаимствовал у Голокоста его изделие. Надо, надо как-то восстанавливать людское единство, хотя бы в пределах Союза писателей. Ефим, конечно, гений, но, на мой взгляд, беда его в том, что неправильно он использует свои изобретения. Да и не он один. Взять электричество. Ведь сколько веков подряд считалось, будто оно только для фокусов и годится: бумажку примагнитить, искорками потрещать…

Заказал я стопочку и, предвкушающе огладив потаённый в кармане приборчик, стал ждать, когда народу в баре поприбавится.

Время было обеденное. В бар заглянула сильно располневшая от постов детская писательница Стенькина и с беспокойством оглядела присутствующих. В прошлом году она издала книжку о зверятах «Выдрочки» и с тех пор считала всех своих коллег-литераторов похабниками и зубоскалами.

При виде её поэт с прозаиком примолкли, перестали обзывать друг друга либерастами и, посопев, спросили у барменши по котлете с гречкой.

Затем в актовом зале гулко грянули зычные, неотвратимо приближающиеся голоса – и вскоре в бар вторглись два сильно враждующих одностаничника: Захар Чертооседлов и Кондрат Односисий. Первый идеологически представлял собой белое казачество, второй – красное.

– Ахо́шпос?.. – страшно кричал Кондрат, заголяя зенки. – Ахо́шпос?..

Присутствующие взглянули на него с привычным ужасом, однако сегодня мордень буйного Кондрата скорее пылала весельем, нежели гневом.

– А хошь посмеяться? – одолел он наконец фразу.

Уяснив, что на фронтах гражданской войны перемирие, а стало быть, свары в данный момент не предвидится, все выдохнули и вернулись кто к еде, кто к закуске. Я поднялся и, извинившись, покинул бар – настроить приборчик.

Как уже было сказано, изделие имело сходство с портсигаром, что, впрочем, неудивительно, поскольку за основу конструкции Ефим взял именно портсигар. Откинув латунную крышку, я обнаружил под ней штук восемь пальчиковых батареек и пару-тройку чипов… или как там эта чепуха называется? Спаяно всё наспех, ничего не понять, зато отчётливо различим переключатель с процарапанными иголочкой цифрами от ноля до четырёх. В данный момент рычажок пребывал в нулевой позиции.

Стоило его тронуть, разноголосица в баре оборвалась, и палец мой испуганно отдёрнулся. На всякий случай я выждал несколько секунд. Из отверстого дверного проёма доносилось лишь неловкое покряхтывание. Видимо, всё-таки не прикосновение к регулятору было причиной этого краткого безмолвия – просто, надо полагать, красный казак Кондрат Односисий привёл в исполнение свою угрозу рассмешить.

Наконец к сотрапезникам вернулся дар речи – Стенькина попросила передать ей солонку. Успокоившись, я перевёл рычажок на единичку, защёлкнул латунную крышечку и, спрятав устройство, вернулся в общество.

* * *

Кондрат сидел бука букой – шуток не понимают. Увидев меня, оживился, повеселел.

– У татарина – что у собаки, – немедленно оскорбил он моё национальное достоинство, – души нет – один пар!

Следует пояснить, что, по словам бабы Лёли, среди моих предков затесался крещёный казанский татарин, о чём я однажды имел неосторожность проговориться.

Но и за мной тоже не заржавело.

– У наших казаков обычай таков, – бодро ответил я поговоркой на поговорку, – поцеловал куму – да и губы в суму!

В отличие от прочих мы с Кондратом обмениваемся колкостями скорее из спортивного интереса, не вкладывая душу и не разрывая аорты.

– А как мы вас на Куликовом поле! – не отставал он.

– А мы вас на речушке Калке!

Чокнулись, выпили.

– Кстати, – вспомнил я. – Сделал вчера лингвистическое открытие. Слово «казак», во-первых, исконного происхождения, во-вторых, произведено от глагола. Ну сам смотри: верстать – верстак, тесать – тесак…

– Казать – казак?

– Вот именно! Стало быть, казачество – это то, что кажется. То есть глюк. Самый известный глюк российской истории…

Похоже, генератор социального поля, даже работая на единичке, и впрямь провоцировал общее примирение. Тема-то, согласитесь, скользкая, а все по-прежнему незлобивы, кушают с аппетитом, никто ни на кого не обижается…

Приятная эта мысль так и осталась незавершённой.

– Можно подумать, кроме казачества, и людей на Руси не было! – вспылил внезапно Лёха Тушкан. – Беглые все! Соху бросит, семью бросит и айда на Дон в разбойнички – сабелькой махать!

– Слышь, ты, кацап! – окрысился Захар Чертооседлов. – Да если б не мы, кто б тебя тогда от турок защищал?

– Ага! Защищали вы там! – вмешался обидчивый прозаик Блудов. – Чуть державу не загубили! Не зря вас на Урале до сих пор Разиным отродьем кличут…

– На Урале?! Чья бы корова мычала! Пугачёвщину вспомни!

– А кто Романовых на трон возвёл? – запоздало взревел Кондрат Односисий, начисто забыв, что не пристало ему, красному казаку, ссылаться на свергнутое самодержавие.

– Вернулися поляки… – не устояв перед соблазном, язвительно продекламировал я. – Каза́ков привели…

Спохватился, осёкся. Ишь рот раскрыл! Сиди, молчи и слушай – хотя бы ради чистоты эксперимента.

– Пошли сумбур и драки, – ликующе подхватил цитату Лёха. – Каза́ки и поляки… Поляки и каза́ки… Нас паки бьют и паки… Мы ж без царя, как раки, горюем на мели…

– Так то ж воровские были казаки!

– А других и не бывает!

Тщетно детская писательница Стенькина пыталась вернуть беседу в идеологически правильное русло.

– Масоны! Это всё масоны!.. – в отчаянии повторяла она, но кто бы её услышал!

Глотки и у кацапов, и у казаков – лужёные, а сама Стенькина изъяснялась в основном с помощью щебета. Прощебетала пятьдесят лет кряду. Потом разом погрузнела, устала, щебет стал глух и невнятен, но изъясняться по-другому она уже не могла.

В некотором замешательстве я раскрыл под столом портсигар. Рычажок по-прежнему стоял на единичке. Странно… Обычно изобретения Ефима Голокоста при всей их внешней простоте отличались надёжностью и безотказностью. В чём же дело? Почему вместо того, чтобы сплотиться, все кинулись друг на друга? Хотя, с другой стороны, сплотились – и кинулись…

Слипание отдельных личностей воедино пошло, как видим, по этнической линии: станичники, отринув политические разногласия, стремительно ополчались против осмелевших лапотников. Про басурманов, с которых всё началось, забыли, но кацап Лёха (по глазам вижу) готов уже был примкнуть к писательнице Стенькиной.

– Три недоделанные нации! Хохлы, казаки и евреи! И качают права, и качают! Можно подумать, других не притесняли – только их…

Одно из двух: либо мне следовало вернуть регулятор в нулевое положение, надеясь, что склока угаснет сама собой (ох, сомнительно!), либо рискнуть и перевести рычажок на двойку.

Я решил рискнуть.

* * *

На секунду все примолкли и, словно бы очнувшись, заново оглядели друг друга.

– Ты лучше скажи, за что вы моего деда раскулачили? – ни с того ни с сего проклокотал белоказак Захар Чертооседлов. – И расстреляли в тридцать седьмом!..

– Позво-оль!.. – взревел красный Кондрат. – Ты ж говорил, он у тебя под Сталинградом погиб!..

Действительно, до девяносто первого года Захар Чертооседлов утверждал, будто дед его защищал Сталинград и был убит фашистским снайпером, но потом к власти пришла демократия и начала с того, что погасила Вечный огонь на Аллее Героев. Вы не поверите, однако уже на следующий день дедушка Захара оказался расстрелянным в тридцать седьмом за принадлежность к зажиточному казачеству.

Ладно, расстрелян – и расстрелян, да вот, как на грех (лет через несколько), государство опомнилось и спешно принялось восстанавливать опрометчиво утраченные ценности: вновь запылал Вечный огонь, вновь замерли в почётном карауле школьники со скорлупками ППШ в руках – и растерялся Захар Чертооседлов, сам уже не зная, где же всё-таки погиб его дедушка.

– Так у меня ж два деда было! – нашёлся белоказак. – Один в тридцать седьмом, другой под Сталинградом…

И такое тут началось обостренье классовой борьбы… Вдобавок слово «Сталинград» откликнулось в подсознании именем Сталина. Загомонили все. Равнодушных не осталось.

– А что сказал Черчилль? А?! Что он сказал? Сталин принял Россию с сохой, а оставил…

– Без сохи?

– С атомной бомбой!!!

– Да подавись ты своей атомной бомбой! Кто крестьянство уничтожил?

– Уничтожил?.. А вот те и уничтожили, кто вместо того, чтобы землю пахать, в писатели полезли!..

Получалось, что, усилив напряжение социального поля в нашем баре (и, как выяснилось впоследствии, не только в нём), я тем самым уменьшил число враждующих сторон, зато накалил обстановку. Раньше точек зрения насчитывалось как минимум три (антиказаки, антикацапы и антисемиты). Теперь компания раскололась надвое: одни – за коммунизм, другие – против.

– Вот скажут: ты умрёшь, а Советский Союз возродится… – неистово гремел Кондрат. – Ни минуты не поколеблюсь, умру, но вы, суки, снова будете жить в Советском Союзе!

– Ну ты жук! Сам, значит, помрёшь, а нам в Советском Союзе жить?!

– Тихо! Ти-ха!.. Ленин чему учил? Первым делом захватить почту, вокзал и телеграф…

– Да кому он сейчас нужен, телеграф? При Интернете…

– А не важно! Телеграф – это символ! У кого в руках телеграф – тот и победил…

Итак, механизм явления, можно сказать, обнажился: перевод регулятора с цифры на цифру сплачивает людей в группы. Беда, однако, в том, что группы эти люто ненавидят друг друга… Хотя позвольте! А если взять и перейти на следующее деление? По логике, две фракции должны слиться в одну. Браниться станет не с кем – и вот оно, долгожданное согласие!

Я снова раскрыл портсигар и решительно сдвинул рычажок.

* * *

Как и в прошлый раз, все запнулись – возникла краткая пауза. Затем над стойкой взмыло разгневанное личико барменши.

– Вот вы тут орёте, как потерпевшие, – бросила она в сердцах, – а через неделю нас, может, выселять придут!

– Откуда выселять?

– Отсюда! Из Дома литераторов!

– С какой это радости?

– А с такой это радости, что племяннику вице-мэра помещение под офис потребовалось!

– Не имеют права! Мы – общественная организация!

– Союз художников – тоже общественная! И Союз композиторов – общественная! А выселили как миленьких!

– Сейчас Год литературы!

– Вот в честь Года литературы и выставят…

Бар взбурлил.

– Сволочи! Разворовали страну, разграбили! Всё им мало!

– Беспредел! Одно слово – беспредел!

– Мочить их, козлов! – завопил кто-то пронзительнее всех, и лишь мгновение спустя до меня дошло, что это я сам и завопил.

Вздрогнул, огляделся со страхом. Вокруг налитые кровью глаза, криво разинутые орущие рты. Вот оно, единомыслие.

Но я ещё владел собой, я ещё был вменяем. Последним усилием воли заставил себя откинуть латунную крышечку, собираясь вырубить к едрене фене дьявольское устройство, однако пальцы, вместо того чтобы перевести рычажок в нулевое положение, сами (клянусь, сами!) сдвинули его на четвёрку. То есть на максимум.

А дальше…

* * *

А дальше, ваша честь, всё представляется мне как-то смутно и обрывчато. Будто в бреду, ей-богу! Помню – вскочили, помню – рванулись к выходу, охваченные единым яростным порывом.

Улица была запружена народом. Асфальт – в осколках стекла, неподалёку – опрокинутый эвакуатор. Надо же! Крохотулька ведь, в портсигаре умещается, а накрыла весь квартал! Разъярённые люди выскакивали из арок, из переулков, потрясая кулаками, скалками, бейсбольными битами…

И кинулись мы всей оравой захватывать телеграф.

Июнь-июль 2015, Бакалда – Волгоград

Qui prodest?[112]

Бесы. Антошка! Антошка! Пойдём копать картошку!

Св. Антоний. Тили-тили, трали-вали…

Искушение святого Антония

– Не делайте этого…

Я поднял глаза от налоговой декларации и огляделся. Комната была пуста. Впору предположить, что усталый мужской голос возник в замороченной моей голове сам собою, но, во-первых, такого со мной не случалось ещё ни разу, а во-вторых, я точно мог указать, откуда именно он раздался. Из кресла в углу.

– Стоит ли?.. – проникновенно добавил голос.

Я встал из-за стола и, подойдя к креслу, внимательно его осмотрел. Ничего похожего на видеокамеру с динамиком обнаружить не удалось.

– Ну люди… – процедил я и вернулся за стол.

По дороге мысленно перебрал знакомых. В подозреваемые из них не годился никто: у одних плохо с деньгами, у других – с фантазией. Кроме того, начинить кресло электроникой – это ж ещё и в квартиру проникнуть нужно!

– Люди?.. – озадаченно переспросили вслед. – Почему люди?

– А кто? – Волей-неволей пришлось вступить в беседу. – Инопланетяне?.. Валька, ты, что ли, прикалываешься?

– Может, мне вам показаться?

Такое чувство, будто незримый владелец голоса был слегка позабавлен моим поведением.

– Сделайте одолжение!

– В каком виде?

– В каком есть, в таком и покажитесь.

В углу хмыкнули.

– Нет. В каком есть – это я вам всю мебель пожгу. Давайте-ка так…

В кресле возник неброско одетый мужчина без особых примет.

Я сглотнул. Потом покосился на окно. За стеклом пушило февральским снежком двадцать первое столетие. Наизобретали хренотени…

Встал и, снова подойдя к креслу, ткнул голограмму пальцем, заранее уверенный, что сопротивления тот не встретит.

Палец упёрся в живую плоть.

Опаньки! Стало быть, не врали по ящику, что вот-вот телепортацию освоят. Стало быть, и впрямь освоили… Нетвёрдым шагом я приблизился к бару и, ошалело оглянувшись, наполнил рюмку. Выпил единым духом. Налил вторую.

– Тогда и мне заодно… – услышал я.

Руки подрагивали. Тем не менее с грехом пополам просьбу удалось выполнить. Вручил рюмку, чокнулся машинально.

– Что вам надо? – хрипло спросил я.

Незнакомец огорчился.

– Ох уж эта мне современная психология! – посетовал он. – И не спросит ведь даже: кто такой? Сразу к делу: что надо? Ну хорошо! Мне надо, чтобы вы указали в налоговой декларации настоящую сумму ваших доходов…

Дрожи – как не бывало.

– А-а… – понимающе протянул я. – Вон вы откуда…

Он фыркнул и залпом проглотил свой коньяк. До ответа не снизошёл.

– Ладно! – сказал я. – Кто вы?

– Допустим, дьявол, – внятно выговорил он, не сводя с меня утомлённого взгляда.

– Допустим! – принял я вызов. – А я вас приглашал?

– Нет.

– А чего ж тогда?

Он пожал плечами:

– Сам…

– Нет, позвольте! – подсёк я его. – Без вызова, насколько мне известно, вы работаете только со святыми! Ну там соблазнить… с пути сбить истинного…

– Случается. – Он кивнул.

– Адрес не перепутали? Я ведь не Антоний, даже не Лютер! Меня-то с чего сбивать?

– Пожалуй, что не с чего, – не стал спорить он.

– Тогда… – Я задумался.

Дьявол… Хорошо хоть не коллектор… Неужто и в аду кризис? Сами клиентам навязываются…

– Душа понадобилась? – спросил я на всякий случай.

– Нет. – Он поморщился.

– То есть как это нет? – возмутился я. – Плохая, что ли?

Назвавшийся дьяволом пристально взглянул мне в глаза.

– Ну почему же… – чуть помедлив, ответил он. – Душа как душа…

– Так, – решительно проговорил я, пододвигая сервировочный столик и ещё одно кресло.

Сел напротив, уставился в упор.

– Что надо? – повторил я с угрозой.

– Я же сказал уже: укажите в декларации настоящую сумму доходов…

Или он из меня праведника сделать хочет? Чтобы потом с пути сбить…

– Слишком глубоко копаете, – брюзгливо заметил гость, хотя вслух я не произнёс ни слова. – Праведник нашёлся…

Я крякнул и, устыдившись, разлил ещё по одной.

– Хорошо! – сказал я. – Допустим, укажу. Настоящую сумму… И что я с этого буду иметь?

Выпили.

– Ничего, – безразлично обронил он.

– Н-ни фига с-се… Почему?

– А сами подумайте! Я предлагаю вам доброе дело. Но если я за него заплачу, то какое же оно будет доброе? Сказано: получают уже они награду свою… Писание читали?

– Минутку! – потребовал я. – Вы – дьявол?

– Дьявол.

– Вам-то какая выгода в добром деле?

– Прямая.

– Поясните!

Он повертел в пальцах пустую коньячную рюмку.

– Скажите… – задумчиво начал он. – Вам нравится этот мир?

– То есть?..

– Н-ну… там… весна, травка… яблони цветут на даче… девушки ходят… Нравится?

– Д-да… А к чему вы…

– Вам ведь не хотелось бы всё это потерять?

– Пугаете?

– Предостерегаю… И не надо на меня так смотреть! Будто сами не знаете, что творится в мире! Чаша грехов, можно сказать, полна. Как только переполнится – Страшный суд. То есть конец света. Травке конец, даче, яблонькам… Оно вам надо?

Я прикинул:

– Пожалуй… н-нет. А вам?

– Вот и мне не надо…

– Почему?

– Почему не надо?! Да потому, что после Армагеддона я просто перестану существовать! Как и вы, кстати!.. Так что не кобеньтесь, укажите настоящую сумму. Одним грехом меньше…

– Да что за детский сад! – взорвался я. – Даже если укажу! Я что, один декларацию заполняю? А остальные?

– С остальными тоже сейчас работают.

– Кто?

– Я.

– О ч-чёрт!.. – Поднялся, сходил за пепельницей. Достал сигареты. – С куревом ещё не боретесь? – ядовито осведомился я, присаживаясь вновь.

– Нет, – буркнул он.

– Тогда закуривайте.

– Спасибо, надышался! У нас там, знаете ли, и так дымно…

– Моё дело предложить… – Я закурил. – Значит, говорите, пока чаша грехов не переполнится, конца света не будет?

– Естественно…

– И вам поэтому выгодно, чтобы люди жили по заповедям?

– Совершенно верно!

– А им? – Я воздел руку к потолку. – Наоборот?

– В общем… да… – Помедлил и добавил: – Больше скажу: там, куда вы только что указали окурком, сильно обеспокоены моей нынешней деятельностью. Сроки-то срываются…

– Ага… – сообразил я. – То есть если ко мне вдруг заявится ангел и попросит скрыть часть доходов…

– Гоните в шею!

– Ангела-то?

– Имеете полное право. Ему там за такие проделки все перья пооборвут!

– А вам, простите, за ваши проделки рога не поотшибают?

– Ну я же только что объяснял! Если добро выгодно, то какое ж оно, к чёрту, добро?

– Стоп! А в чём моя выгода?

– Повторяю, – проскрежетал он. – В том же, в чём и моя. Отодвинуть конец света.

– Так я же при этом мир спасу!!!

– Ну что делать… – Он вздохнул. – Нет худа без добра…

Я попытался собраться с мыслями и долго гасил окурок. Отодвинуть конец света… А стоит ли его отодвигать вообще? Конец света – это ведь ещё и форс-мажор. При моём количестве долгов…

– А вы сейчас нарушению какой заповеди препятствуете? – спросил я чисто механически.

– Не лжесвидетельствуй. Сами, что ль, не знаете?

– А прочие заповеди? Скажем, не убий! В Сирии-то сейчас… Да и в Донбассе…

– Н-ну… тоже разрулить пытаемся…

– А не укради? Не прелюбодействуй?

– Послушайте, не уводите разговор в сторону! – одёрнул он. – Вы обозначите в декларации истинную сумму ваших доходов?

– Мм… постараюсь… – сделав над собой усилие, выдавил я.

– Постарайтесь!

С этими словами он исчез.

Некоторое время я тупо смотрел на две пустые рюмки. Что это было? Хотя какая разница! Схватил сотовый телефон:

– Валёк? Привет! Слушай, ты налоговую декларацию заполнил?

– Д-да… а что? – отозвался тот.

– К тебе не приходили?

Долгая пауза.

– В смысле?..

– Ну там… не знаю… попросить, чтобы доходы не скрывал…

– Эм… а… Что-то связь плохая!

И Валёк стремительно дал отбой.

Та-ак… Стало быть, и впрямь…

Кому бы ещё позвонить? Но пока я колебался, позвонили мне:

– Привет! Слушай… э-э… К тебе не приходили насчёт…

– Приходили, – глуховато отозвался я и отключил телефон.

Взгляд мой остановился на заполненной наполовину декларации. Ладно, травка, девушки – это всё лирика… А вот не оказаться бы лохом… Интересно, как поступят остальные… Тот же Валёк, к примеру… Терзаемый сомнениями, я медленно скомкал исполненную лжесвидетельства бумагу и достал чистый бланк. Ладно… Будем честны… Впервые…

– Не делайте этого… – прозвучал сзади проникновенный голос.

Я обернулся.

В кресле сидел ангел.

Январь-февраль 2017, Волгоград

Delirium Tremens. Страсти по Николаю

Разве возможно бы было, чтобы люди непьяные спокойно делали всё то, что делается в нашем мире, – от Эйфелевой башни до общей воинской повинности?

Лев Толстой

Вначале был голос из санузла. Мужской. Незнакомый.

– У, алкаш! – с невыносимым презрением выговорил он. – Не пьёшь ведь уже, а с посудой глотаешь!

Николай Цоколев, бывший интеллигентный человек на излёте физических и нравственных сил, сперва оторопел, потом обмяк. Точно зная, что говорить в туалете некому, он всё же приоткрыл дверь и в страхе уставился на желтоватый унитаз без крышки.

Сердце оступилось в некую довольно глубокую яму и несколько секунд безуспешно оттуда выкарабкивалось.

Выкарабкалось. Николай перевёл дух. Однако стоило прикрыть дверь, как голос возник снова.

– Люди рук не покладают! – наслаждаясь выверенными актёрскими интонациями, продолжил он. – Миллиарды крадут! На нобелевку тянут! А тебе за бутылкой лень сходить – Нинку послал, корроед!

Колян ужаснулся и, поражаемый голосом в почки, трусливо зашкандыбал по коридорчику. Добравшись до комнаты – обмер. Из форточки с чисто фрейдистским бесстыдством торчал ствол артиллерийского орудия, увенчанный мощным дульным тормозом.

– До пушек вон уже допился! – уел вдогонку голос из санузла.

Колян рухнул в кресло и, замычав, смял лицо ладонью. Откуда, откуда голос всё про него знает? Да, короед… Да, допился до пушек… А ведь подавал надежды – ссуды брал, фирму «Аффикс» хотел основать… На филологическом факультете учился…

– На фи-ло-ло-ги-че-ском… – горестно шептал Колян, и звук «ф» пришепётывался так жалостно, что слёзы сами катились из глаз.

Но тут в замке заёрзал ключ – кто-то боролся с входной дверью.

– А-ап!.. – испуганно подавился голос и умолк.

Цоколев отвёл трясущуюся мокрую ладонь и с надеждой взглянул на дульный тормоз: может, тоже испугается да исчезнет? Увы, нет. Державный стальной фаллос, похоже, обосновался в форточке надолго.

Дверь отворилась, и в комнату решительной ныряющей походкой вошла Нинка Ремизова, хозяйка квартиры.

– Всё, Цоколев! – ликующе объявила она, со стуком выставляя бутылку на стол. – Кончилась твоя лафа! Такого я себе мужика оторвала! Золото – не мужик! Короче, сегодня переночуешь, а завтра собирай манатки!.. Витюлёк! – крикнула она в прихожую. – Чего жмёшься! Давай заходи!

Вошёл субтильный козлобородый Витюлёк. Был он в дымину пьян и, застенчиво улыбаясь, беспрестанно разводил руками: дескать, прости, друг, так уж вышло…

– Чего молчишь? – насупившись, спросила Нинка бывшего сожителя.

– Нин… – Страдальчески надломив брови, Колян смотрел на дульный тормоз. – Слушай, вон там в окне… Пушка есть или нет?

Нинка повернулась и уставила в форточку недоумённые, как у свежепойманной рыбы, глаза. Со временем она, возможно, что-нибудь там и увидела бы, но тут заговорил Витюлёк.

– Господа… – с кроткой улыбкой начал он как бы в беспамятстве. – Семьдесят лет неверия – это трагедия! Что мы видели до гонения на церковь? Мы видели чёртиков, господа. И точно знали, что у нас горячка… Что мы видим теперь? Мы видим пушку в форточке и ни-че-го не можем понять. Что это? Галлюцинация или снова путч?

Он закатил огромную вопросительную паузу, но ответа не получил. Пушка тоже пока молчала.

– Симпатичный, правда? – очарованно глядя на Витюлька, спросила Нинка. Затем оглянулась на бывшего сожителя и посуровела. – Чего сидишь – ручки поджал? Открывай давай!

Колян освободился от кресла, встал и, со страхом глядя на пушку, подобрался к столу. Водочная пробка, словно издеваясь, долго виляла скользким хвостиком. Наконец поддалась.

– За что пьём? – спросил Колян с таким отчаянием, что фраза обрела несколько неожиданный смысл.

Действительно: за что? В чём провинились, Господи?

Витюлёк с готовностью поднял гранёную стопку и выпрямился во весь свой незначительный рост. Лихо отставил локоток. Стопка в его изящной ручонке казалась стаканом.

– Это символично – пушка в форточке, – объявил он в припадке вдохновения. – Это веление времени. Время велело: в каждую форточку по пушке! Часто приходится слышать: а вот в нашей форточке пушки нету… Какая слепота! Она там есть, господа, она там есть! Даже если мы в данный момент её не видим, она присутствует в наших форточках незримо… Я знаю, многие возмутятся. Они пойдут на улицы, они будут требовать: «Уберите пушку из нашей форточки!» Но, господа… – Лицо Витюлька омылось ласковой улыбкой. – К ней можно и привыкнуть… Вглядитесь в неё, господа! По-своему, по-артиллерийски, она даже красива…

– А… проверить?.. – Колян затрепетал.

Витюлёк прервал тост и, запрокинув бородёнку, вперил взор в дульный тормоз.

– Присутствует ли данная пушка в данной форточке как физическое тело?.. – озадаченно переспросил он. – Это непросто. Это далеко не просто, господа… На втором этаже мы могли бы прибегнуть к логике, поскольку до форточки второго этажа не всякая пушка достанет… Можно ещё, конечно, эмпирически, то есть на ощупь… Но, во-первых, это надо вставать на цыпочки… А во-вторых, где гарантии, что она не померещится нам и на ощупь тоже? – Витюлёк уронил и тут же вскинул голову. Получилось задумчиво и красиво. – И всё же способ есть! – радостно возгласил он. – Выпить, господа! Мы слишком резко бросаем пить. Мы не щадим организм, и на грубое насилие он отвечает галлюцинациями. Поэтому как только померещилось – надо ещё по чуть-чуть. Господа! Именно за это я и предлагаю поднять бокалы!

Несколько ошарашенные тостом, все выпили и оглянулись. Пушечный ствол торчал из форточки по-прежнему. Посмотрели вопросительно на Витюлька – и обнаружили, что на столе стоит нетронутая стопка, а сам Витюлёк пропал бесследно. Вот он-то и был, как выяснилось, плодом белой горячки…

* * *

– Зла не хватает, – басила Нинка, немигающе глядя на ополовиненную пол-литру. – Главное, ещё когда вела, ну чуяло моё сердце: не бывает таких мужиков.

Нахмурилась и вздохнула – шумно, как лошадь.

– Нин… – тянул своё Колян. – Ну что ж такое? Пьём-пьём, а она всё не исчезает и не исчезает…

Затрещав стулом, Нинка повернулась и тяжко воззрилась на пушку.

– Тоже мне мужик! – презрительно выговорила она. – Не знаешь, как это делается?

Встала, ухватила прислонённую к стене швабру и шандарахнула ею по дульному тормозу, думая, надо полагать, таким образом развеять видение. Металл отозвался мощно и гулко.

Нинка въезжала в ситуацию.

– А-а?.. – зловеще протянула она. – Ты на танке – в хату? Вот как выну тебя сейчас из бронежилета…

И со шваброй в руках решительной ныряющей походкой устремилась из комнаты. Хлопнула дверь.

Николай Цоколев, растроганно развесив брыли, смотрел на дульный тормоз. В это не верилось, но все проблемы, похоже, решились сами собой. Голос – умолк и больше не упрекал. Пушка вроде бы оказалась настоящей. Витюлёк… Вот Витюлька, честно говоря, было жалко до слёз. Ну, горячка… Мало ли что горячка! Редкой ведь души человек!..

«Эмпирически… – с нежностью вспомнил Колян. – То есть на ощупь…» Он поднялся, доковылял до окна и, рискуя утратить равновесие, встал на цыпочки. Обхватив обеими руками прохладный шершавый металл, запрокинул лицо и скосил глаза в чёрное гулкое жерло.

– Колян… – испуганно прошелестело оттуда. – Слышь, Колян…

– А? – не менее испуганно отозвался Цоколев.

– Рви когти, Колян… Сосчитали тебя, понял?..

Руки сами собой разжались, и Цоколев, рухнув на пятки, едва устоял на ногах. «Сосчитали…» – вновь ужаснувшись, мысленно повторил он и огляделся.

Рвать когти!

Куда?

На улицу, к Нинке…

Стены коридорчика были как намагничены: стоило сделать неверный шаг – и Коляна буквально присасывало к обоям.

– Что? Достукался? – злорадно осведомился из санузла осмелевший в отсутствии хозяйки давешний мужской голос. – Сосчитали голубчика?

Цоколев шарахнулся, отлип от стены и толкнул незапертую дверь. Рискуя жизнью, сверзился с пятиступенчатой лестницы и выпал из подъезда во двор.

Дом был оцеплен бронетехникой. Угрюмые танки и серо-зелёные бородавчатые бронетранспортёры напоминали припавших к земле динозавров. Трудно сказать, из каких глубин генетической памяти всплыл этот образ. Откуда, в самом деле, филологу Цоколеву было знать, как выглядит динозавр в засаде?

Но что самое жуткое – все стволы целились именно в Коляна. Прямой наводкой.

Облился потом, попятился и тут же уразумел, что из-под прицела так не выйдешь. Ринулся вправо. Взвыв, дёрнулись орудийные башни, скрипнули турели крупнокалиберных пулемётов – и Цоколев снова оказался на мушке.

«Сейчас шарахнут… – безвольно обмякнув, подумал он. – Нина, где ты?..»

Нинки нигде видно не было. Неужели… Колян осмотрелся, страшась углядеть где-нибудь неподалёку свежую воронку, обломки швабры и растерзанное разрывом тело. Но воронок (как, впрочем, и тел) во дворе не наблюдалось.

Подъезд унесло шагов на десять. «Не дойду», – с отчаянием подумал Колян. Однако дошёл. Ввалился внутрь и, хватаясь за перекрученное железо перил, полез вверх по пяти бесконечным ступеням.

Сосчитали…

Как нелепо, как страшно!..

Зачем жил? Страдал! Мыслил! Ссуды брал!..

* * *

– Ну ты где ходишь? – сурово осведомилась Нинка, непонятно каким образом снова оказавшаяся в квартире.

Швабра стояла прислонённая к стенке. Из форточки угрюмо торчала всё та же пушка. Пьяный в дымину Витюлёк застенчиво ёжился и, обаятельно улыбаясь, разводил руками.

– Т-там… – кривясь от ужаса, выговорил Колян.

В позе иероглифа он лепился вдоль косяка.

Нинка насупилась:

– Чего морду скуксил? Давай вон разливай лучше!

У Коляна тряслись губы.

– Сосчитали меня!.. – Голос его сорвался в рыдание.

У Витюлька мистически просияли глаза, и он мигом наполнил стопки.

– Сосчитали! – воскликнул он, выпрямляясь и лихо отставляя локоток. – Это отрадно! Это знакомо до слёз! Сосчитали… Но, господа! Мы все сосчитаны уже с момента рождения… Нет! С момента зачатия! Именно тогда начинают поступать на нас из женской консультации первые материалы… О нас помнят! О нас беспокоятся! И какой это ужас, господа, когда по чистой случайности мы остаёмся иной раз несосчитанными!.. Юноша идёт в армию, а там ему говорят: «Вас нет в списках. Восемнадцать лет назад военком праздновал День Победы и забыл, понимаете, забыл внести…» И я спрашиваю вас: как ему теперь жить дальше, этому юноше? Это трагедия, господа! Если он даже захочет отдать жизнь за Родину, то просто не сможет этого сделать. Разве что в частном порядке…

Колян подобрался к столу, сграбастал стопку и упал на табурет, не сводя с тамады заворожённых глаз. Он понимал, что никакого Витюлька нет, что Витюлёк – просто-напросто белая горячка, но чёрт возьми! Как говорит! Век бы слушал…

– Вы скажете: да, но ведь дом окружён бронетехникой! – вскричал Витюлёк. Колян вздрогнул и чуть не расплескал водку. – Тем трогательнее, господа, тем трогательнее! В последнее время Родина о нас почти забыла. – На ресницах оратора блеснула слеза. – На нас не стучат, нас никуда не вызывают. Могут, правда, застрелить на выходе из подъезда, но опять-таки – как бы в частном порядке… Господа! – прочувствованно закончил он. – Я предлагаю выпить за то, чтобы мы всегда были друг к другу внимательны.

Цоколев прослезился. У него даже защемило сердце при мысли, что вот выпьет сейчас Витюлёк – и снова исчезнет.

Ничуть не бывало. По-прежнему держа локоток наотлёт, Витюлёк лихо кувыркнул стопку в рот – и ничего не случилось.

«Ах да, – вспомнил Колян. – Это ведь я должен выпить… Не буду!»

Он решительно отставил водку, но тут на него прикрикнула Нинка.

С неохотой и сожалением Цоколев выцедил мерзкий самопал, оставив, однако, левый глаз приоткрытым, чтобы не пропустить момент исчезновения. И опять промахнулся. Гость исчез лишь после того, как выпила сама Нинка. Впрочем, оно и понятно: Витюлёк ведь был порождением её фантазии. Так сказать, мужчиной её грёз…

* * *

А потом и Нинка куда-то пропала. Наверное, вышла. Оставшись вновь наедине с дульным тормозом, Колян затосковал. Ну почему? Почему Витюлёк – горячка, а пушка – реальность? Почему не наоборот? С ним так хорошо, а с ней так неуютно! Ну не вписывается она в квартиру, хоть убей…

Колян всхлипнул и, взяв бутылку за горлышко, поглядел на просвет. На донышке ещё плескалось.

«Вот так и мы, – подумалось ему. – Живём-живём, а потом смотрим: жизни-то – чуть на донышке…»

Хотел зарыдать, но тут возникла из воздуха ухватистая лапа, изукрашенная синеватыми крестиками, перстнями, датами, именами, и бутылку решительно изъяла. Колян даже рыдать раздумал.

Поднял голову и увидел перед собой двух рослых незнакомцев, один из которых неспешно прятал в карман отмычку, а другой брезгливо рассматривал водочную этикетку. Потом простёр руку и, повторяя беспощадный жест Нерона, повернул бутылку горлышком вниз. Водка что-то пролепетала торопливо – и вылилась.

– Ну ты, начитанный! – тихо и задушевно обратился изверг к Николаю. – Минздрав предупреждает: завязывай бухать! Шланги вырву и на кулак намотаю, понял?

– Паяльничком его, паяльничком! – подтявкнул голос из санузла.

Незнакомцы изменились в лице и переглянулись. Владелец отмычки нахмурился, вышел в коридор, скрипнула дверь туалета – и в тот же миг Коляна изумил истошный вопль, впрочем быстро перешедший в хрип… Слышно было, как убийца открывает кран в ванной и моет руки.

Цоколев сидел окаменев.

– А не вякни он из сортира, – назидательно молвил татуированный, – глядишь – и жив бы остался…

Вытирая руки о штаны, вернулся тот, что с отмычкой. Недобро взглянул на Цоколева.

– Тебя… – мечтательно процедил он. – Тебя, а не его замочить бы…

– За что? – прошелестел Колян сухим горлом.

Лицо у незнакомца дёрнулось.

– Родина гибнет! – хрипло сказал он. – Союз распался, Россия по швам трещит, а тебе всё мало, глотка твоя лужёная?! Ну вот хоть каплю ещё выпей, Цоколев, хоть пробку ещё лизни…

Закончить угрозу ему не удалось. Бесшумно ступая, в комнату вошли человек пятнадцать – все самого разного возраста, разного телосложения, по-разному одетые, однако род занятий был как бы оттиснут на лбу у каждого крупным шрифтом.

При виде их оба рэкетира отпрыгнули в угол. Растопыренные правые пятерни (одна – татуированная, другая – не очень) застыли на полдороге под левые мышки.

– Ребя-ата… – с ласковой отеческой укоризной пророкотал, обращаясь к ним, один из вошедших – огромный и пожилой, в прошлом, должно быть, борец-тяжеловес. – Вы же ещё совсем молодые… Вам же ещё жить да жить… Ну зачем вы мешаетесь в такие дела?.. Ну пьёт человек – и пускай себе пьёт. Себя не жалко – так о матерях своих подумайте. Матерям-то горе какое будет!..

– Постой-постой! – выскочил вдруг вперёд крепколицый щербатый калмык с пластикой каратиста. – Я ж тебя знаю! – крикнул он, тыча пальцем в того, что с отмычкой. – Ты ж мент!

Бледный с прозеленью рэкетир отпрянул.

– Пацаны! – отчаянно закричал он. – Бля буду, во внутренних войсках служил, а в ментовке только дослуживал!

Огромный пожилой крякнул, словно гранату взорвал, и оглянулся на Цоколева.

– Ну вот… – недовольно молвил он. – Нашли, понимаешь, место для разборки! А ну двинули отсюда, чего хозяина беспокоить… Да! А ящик где?

Двое громил внесли и звучно выставили на стол пластмассовый ящик водки.

– Ты, Коля, их не слушай, – громыхнул добродушно бывший борец. – Пей, Коля, пей. А с ними сейчас разберёмся. Они больше не будут…

Комната опустела. Николай где-то ещё с минуту сидел неподвижно, затем заставил себя подняться и выбрался в коридорчик. Заранее содрогаясь, приотворил дверь туалета – и долго смотрел на желтоватый унитаз без крышки.

Прикрыл, прислушался с надеждой.

– Ну скажи что-нибудь… – жалобно попросил он. – Обругай…

Голос молчал. Николай всхлипнул.

– Гады… – сказал он. – Гады… За что?..

За спиной гулко звякнуло. Николай повернулся и побрёл в комнату, догадываясь уже, кого он там увидит.

* * *

Витюлёк, застенчиво улыбаясь, снимал пробку. Нинка угрюмо, как пушка в форточке, смотрела на пластмассовый ящик.

– Где взял? – отрывисто спросила она.

– Принесли, – выдавил Колян и снова всхлипнул: – За что?..

– За что? – живо переспросил Витюлёк и встал, держа локоток наотлёт. – А действительно – за что? Кому, я спрашиваю вас, мешал голос из санузла? Звучный бархатный баритон – кому?.. Пришли, замочили… Страшно это всё, господа, просто страшно… – Витюлёк позволил себе скорбную паузу. – Можно, конечно, успокоить себя, сказать: «Ну и что? Одна белая горячка замочила другую. Вдобавок явно по ошибке. Делов-то!..» Но я заклинаю вас, господа: бойтесь подобных рассуждений! Ведь так легко ошибиться и спутать нашу реальность с белой горячкой! Они не просто неотличимы друг от друга – они тождественны!.. Это трагедия, господа! В мире бреда идёт борьба, и борьба беспощадная. Одним необходимо, чтобы Николай Цоколев бросил пить, а другим – это нож острый. Или – или. Или демократия, или фашизм. Третьего не дано.

Ошеломлённый Колян хотел перебить, но Витюлёк возвысил голос:

– «Как? – воскликнете вы. – Стало быть, не только пушка, но и вся окружающая нас реальность – белая горячка Николая Цоколева? Какой кошмар!..» Вот именно, господа, вот именно! И кто бы другой сумел допиться до такого кошмара? Сон разума рождает чудовищ. Взгляните хотя бы на наших лидеров, господа! Взгляните – и ваши сердца содрогнутся при мысли о том угарном мучительном похмелье, которое пришлось пережить Николаю Цоколеву!

Витюлёк приостановился, давая возможность Коляну покрыться мурашками. Нинка слушала и кивала с улыбкой физического наслаждения. Смысл речей Витюлька, по всей видимости, до неё не доходил, но интонации ласкали слух.

– «Как? – воскликнете вы вторично. – А наше прошлое? Что же, и великая русская история – тоже, выходит, горячечный бред Николая Цоколева?.. Призвание варягов! Переход Суворова через Альпы!..» Канечно нет! Николай Цоколев велик, но такое не под силу даже ему. Наша история всегда была, есть и будет плодом всенародной, я бы сказал, соборной белой горячки! Вспомним Владимира Святого, господа. Народная мудрость гласит: когда кажется – креститься надо. Какие же глюки явились нашим предкам в девятьсот восемьдесят восьмом году, если пришлось креститься всею Русью?! Нет, нет и ещё раз нет! У кого повернётся язык повесить на Николая Цоколева такой похмельный синдром, как покорение Туркестана или, скажем, щит на вратах Цареграда?.. Но за нынешний бардак, за развал страны, за разгул мафии, за резню на окраинах… – Голос Витюлька зазвенел и оборвался – белой горячке не хватило дыхания. – …за всё это, увы, несёт ответственность именно Николай Цоколев! Спорить тут не о чем – сегодня утром его сосчитали. И стоит ли удивляться, если к нему теперь врывается то одна группировка его похмельного синдрома, то другая; грозит оружием, ставит водку!..

Николай плакал.

«Подонок… – задыхаясь от жгучей ненависти и сладкой жалости к себе, любимому, думал он. – Какой же я подонок!.. Давить таких надо! Сунуть голову в водопроводный люк – и крышкой, крышкой!..»

Потом из общего мрака проглянула крохотная хитренькая надежда.

– А демократы… хотят, чтобы я не бросал, да?..

Витюлёк вздёрнул бородёнку и приспустил локоток.

– В сущности, все эти фантомы хотят одного и того же. Они хотят власти, господа. А уж к какому лагерю кто прибьётся – это вопрос случая.

– А-а… эти?

Колян робко указал вытаращенными, наслезёнными глазами на пушку.

– Армия пока колеблется, – сухо ответил Витюлёк. – Всё зависит от дозы, которую примет Николай Цоколев.

– А какую надо принять?.. – затрепетав, спросил Колян.

– Как же, примешь с вами! – грозно вмешалась Нинка. – Вот за что мужиков терпеть не могу: как сойдутся – так сразу давай про политику!..

Витюлёк немедленно обрёл выправку и вернул локоток наотлёт.

– Господа! – прочувствованно молвил он. – Я предлагаю выпить за душевный покой Николая Цоколева как за гарантию прочного мира в стране и за ближними рубежами!

– Только ты не исчезай, ладно?.. – взмолился Колян.

– Не буду, – заверил Витюлёк и не солгал.

Все, включая Нинку, выпили, а он как стоял – так и остался стоять.

– Ты… закусывай, – всполошился Колян, пододвигая Витюльку крупно, по-будённовски порубленный салат.

Хотя, если уж на то пошло, салат бы следовало подсунуть не Витюльку, а Нинке. Но, впрочем, в поступке Коляна тоже была своя логика: то и дело исчезая сразу после тоста, тамада запросто мог спьянеть без закуски.

– Благодарствуйте…

Витюлёк мило улыбнулся. Придвинул табурет поближе к столу, сел и с удовольствием захрустел куском огурца.

Колян глядел на него со слезами умиления:

– Да, но… как же?..

– А очень просто, – любезно отозвался Витюлёк, уплетая салат. – Ко мне уже привыкли, горячка пустила корни. Со мной теперь одной стопкой не сладишь.

Колян смутился:

– Ну зачем же… так-то… о себе-то…

– Давайте будем называть вещи своими именами! – предложил Витюлёк, отодвигая тарелку и явно заходя на следующий тост. – Да, я – белая горячка, но в отличие от остальных не боюсь себе в этом признаться…

Колян поспешно наполнил стопки. Витюлёк встал и, выпрямившись, принял любимую позу.

– Господа! – начал он на высокой ноте. – Подойдите к зеркалу, загляните в него, господа, и спросите себя: «Мог такой человек возникнуть в иной среде, кроме чьей-либо воспалённой подкорки?» Не спешите с ответом! Положите руку на сердце, установите внутреннюю тишину… Вы ахнете, господа, вы попятитесь! И будете совершенно правы. Да! Горячечные видения порождают друг друга… Возьмём того же Николая Цоколева! Имелся ли шанс у этого беспомощного интеллигента выжить в условиях страшного мира, созданного в беспамятстве им самим? Да ни малейшего, господа!.. Взгляните окрест себя! Кругом инфляция, безработица, кривая преступности становится на глазах прямой и отвесной… И вот в воображении Николая Цоколева возникает образ существа, которое бы заботилось о нём, кормило, поило и даже ходило бы иногда на работу… Я говорю о хозяйке дома, об очаровательной Нине Петровне.

Нинка так и расплылась от удовольствия.

– Ну уж прямо… – зардевшись, пробасила она, улыбаясь собственному бюсту.

– Так… это… – забеспокоился вдруг Колян. – Тогда выходит, что и меня тоже кто-нибудь… ну… вообразил…

– Вне всякого сомнения, – любезно отвечал Витюлёк.

Секунду Колян сидел неподвижно. Мысль усваивалась трудно, рывками.

– Кто?.. – хрипло выговорил он наконец, хватаясь за край столешницы и норовя встать. – Какая сука?..

– Цыть! – прикрикнула Нинка на сожителя. – Чего тост портишь?

Колян ополз на место.

– За Нину Петровну, господа! – провозгласил Витюлёк, игриво качнув стопкой. – За Нину Петровну, которой я обязан своим существованием! Не будь её, не было бы и меня. – Он приостановился и окинул стол орлиным оком. – Господа офицеры и дворяне пьют стоя! Хамы и дамы – сидя!

Колян поморгал и мешковато поднялся. Нинка на правах дамы осталась сидеть.

* * *

Стопки почти уже коснулись губ, когда входная дверь слетела с петель от страшного удара каблуком, и в комнату ворвались пятеро в камуфле и в чёрных наголовниках с прорезями для глаз. Замерли, рассыпавшись полукольцом. Дула коротеньких автоматов зияли в упор.

– Не двигаться! – напряжённым голосом скомандовал старший. – Медленно поставить стопки на стол! Ме-едленно, я сказал!..

– Медленно! – тут же воскликнул Витюлёк, вскидывая локоть. Видимо, всё-таки отозвалось пренебрежение закуской. – Конечно же медленно! Нас губит спешка, господа, спешка во всём!..

Омоновцы, несколько ошалев от такой неслыханной отваги, уставились на Витюлька, и Колян, зажмурившись, метнул водку в рот.

Секунду стоял, с ужасом ожидая грохота автоматной очереди, потом осторожно разжал веки. В комнате не было уже ни ОМОНа, ни Витюлька, ни даже Нинки. Колян пошатнулся и сел на табурет. Отёр лицо кулаком с судорожно зажатой стопкой.

– А ты всё торчишь?.. – зловеще спросил он у дульного тормоза. – Дозу ждёшь? Ну будет тебе сейчас доза…

И, оттолкнув стопку, налил себе стакан. Всклень. С горкой.

1995

Время разбрасывать камни

А между тем через бездну пространства на Землю смотрели глазами, полными зависти, существа с высокоразвитым бесчувственным интеллектом, превосходящие нас настолько, насколько мы превосходим вымерших животных…

Герберт Уэллс

За Волгой для нас земли нет!

Снайпер Зайцев

При виде едущей навстречу тачки (нет, не автомобиля – тачки в исконном значении этого слова) гадюка дёрнулась вправо-влево и, уразумев, что бежать некуда, поспешно свернулась в сложный пружинистый узел, изготовилась к броску. Молоденькая, полуметровая. Особенно трогательно выглядел хвостик, которым она угрожающе постукивала по утоптанной до глянца грунтовке. Честно предупреждала, что голыми руками не возьмёшь.

– Ну! – сказал Георгий, останавливая тележку. – А дальше?

Дальше гадючка сообразила, что ей дают шанс, и, метнувшись к левой обочине, попыталась перехлестнуть насыпь с разгона. Не удалось. Кинулась ещё раз – и опять съехала на дорогу. В панике обернулась к Георгию и, вновь приняв боевую позицию, принялась нервно постукивать хвостиком.

– Нужна ты мне! – хмыкнул тот. – Змееборца нашла…

Отпустил рукоятки и огляделся, высматривая прутик подлиннее – подсадить. Прутика поблизости не оказалось, а юная рептилия тем временем сумела-таки с третьего раза одолеть, прямо скажем, невеликое препятствие. Извилисто шевельнулись за обочиной белобрысые, выгоревшие до пунцовых оттенков сорные колоски. Овсюг какой-нибудь…

– И больше смотри на дорогу не суйся, – строго посоветовал вослед Георгий. – Тут покруче тебя гады ползают. Расплющат – и не заметят.

Впереди, над песчаными буграми, поросшими кое-где быльём, давно уже показался город. Запросто можно было вообразить, будто до него час ходьбы. Однако ещё полсотни шагов – и впечатление это исчезнет: за песчаной грядой блеснёт Волга. Естественная преграда, глядя на которую опять-таки можно потешить себя иллюзией, что цепкие щупальца с того берега до тебя не дотянутся.

По сути, город давно уже принадлежал чужим, хотя далеко не все об этом знали, полагая события последнего времени просто стечением обстоятельств или даже карой за грехи. Словно бы подёрнутый тончайшим сизым пеплом, он смотрелся отсюда точно так же, как десять-пятнадцать лет назад, если, конечно, не сосредотачиваться на скелетах невероятных, нечеловеческих конструкций, вознёсшихся недавно над людским жильём.

А ведь пока их только ещё монтируют. Как же они будут выглядеть в готовом виде?

Впрочем, не надо о грустном. Сосредоточимся на милом сердцу занятии.

Давным-давно, задолго до нашествия, как раз напротив дачных посёлков набежала на мель баржа с камнем. Так, во всяком случае, рассказывали. Чтобы сняться, пришлось разгрузить её прямо на мелководье. Год от года Волга мыла камушки, шлифовала песком. Сначала Георгий, приходя купаться, просто подбирал приглянувшиеся голыши и складывал на участке горкой. Потом придумал мостить ими дорожки.

Хорошо, когда есть чем отвлечься. Камушек к камушку – так и забудешь, хотя бы на время, о том, что нас всех ожидает в ближайшем будущем…

Препятствие подкралось незаметно. Не вскинь он вовремя глаза, так бы и въехал тачкой в перегородившие грунтовку двустворчатые ворота, наспех сваренные из кусков арматуры. В обе стороны от неведомо когда возникшей преграды по песчаным буграм разбегалась колючая проволока. А на самих воротах висел замок.

– Что за хрень? – пробормотал Георгий, озираясь.

По ту сторону ограждения близ решётчатых врат утвердилась на диво обшарпанная будка, уже окрашенная на треть мерзкой краской рептильного гадливо-зелёного цвета.

– Эй! А люди тут есть?

Молчание. Хотя какие-то шорохи и постукивания из-за будки слышались. Решив не церемониться, Георгий достал из матерчатой сумки железный совок, которым выкапывал увязшие в песке голыши, и с маху грянул им по арматурине. Потом ещё раз.

– Погреми мне там, погреми, – отозвался знакомый шамкающий голос, а минуту спустя из-за будки показался и сам Евсеич.

В укапанных краской кроссовках, в камуфлированных штанах с подтяжками и в соответствующей штанам панамке. На бурой от загара старческой груди расползлась самосевом седая поросль. В морщинистой, испещрённой зелёными чешуйками ручонке, напоминающей лапку некрупного динозавра, – плоская малярная кисточка.

– Ты теперь сторож тут, что ли? – поздоровавшись, озадаченно спросил Георгий.

В ответ пенсионер величаво наклонил пятнистую свою панамку. Водянистые прозрачные глаза строги, губы поджаты. Сразу видно, при должности человек.

– Ну, открывай тогда…

– Не имею права, – с достоинством отвечал беззубый Евсеич.

– Я ж не на машине! Или тут и с тележек плату брать будут?

– Приказано никого не пускать, – помедлив, с расстановкой известил Евсеич.

– Как никого? – ошалел Георгий. – А купаться пойдут?

– Никого, – подтвердил Евсеич.

– Погоди! Кто приказал?

Мог бы и не спрашивать. Кроме того, на левом столбе ворот обнаружилась временно приютившаяся там табличка, поясняющая на трёх земных языках, кому теперь принадлежит территория. Ну вот и до левобережья добрались. Чуяло сердце.

– Неужто и берег оттяпали? – У Георгия даже голос упал. – Это ж муниципальная собственность…

– Ну вот, стало быть, муниципалитет и того… и уступил…

Уступил… Георгий стиснул зубы. Да он давно уже нас всех им уступил. С потрохами…

– Что ж, и к Волге теперь не выйдешь?

– Почему? На пристань дорогу оставили…

Тем часом из-за будки показалась супруга сторожа, огромная коренастая карга. И тоже с помазком.

– Что? Отъездился за камушками? – ликующе приветствовала она Георгия. – У, злыдень! Весь берег к себе на участок перетаскал. Шиш теперь поездишь…

Лицо её, и без того исковерканное жизнью, а теперь вдобавок радостно ощеренное, вызывало такую неловкость за род людской, что Георгий не выдержал, опустил глаза. Несколько секунд непонимающе смотрел, как по отлогому склону ползёт жучок, оставляя на сухом песке узор, напоминающий след крохотной велосипедной шины.

– Дорожки он мостит… Погоди! Ещё и то, что упёр, вернуть заставят… Это тебе не свои!

Георгий очнулся и, пропустив мимо ушей выпад старой язвы, взглянул в лицо сторожу. Тот моргнул. Как перед оплеухой.

Оплеуха последовала, но в устном виде.

– Евсеич! Ты ж им жабры порвать грозил! Нелюди, говорил, Родина, говорил, гибнет… А теперь? Сам, выходит, им служишь?

Старикашка опешил, почти устыдился.

– Да?.. – визгливо отвечала за супруга карга с помазком. – А жить на что? Много ты на пенсию проживёшь! Нелюди… Бога за таких нелюдей молить!

И Георгий вновь оглядел с тоской бредовые конструкции, фантастические создания чуждого разума, встающие над сизыми контурами города.

«Да, вот так, – подавленно мыслил он. – Ещё и Бога за них молить… Кто бы нас ни мордовал – возлюбим до самозабвенья. То царю-батюшке задницу лизали, то вождю всех времён и народов, то законно избранному президенту… А чем, скажем, хуже клоака марсианина?»

Разумеется, к Марсу чужие никакого отношения не имели, но, с другой стороны, какая разница…

– Евсеич, – позвал Георгий, – а что ж у тебя колючка такая жидкая – в две нитки?

– Доплетать будем…

– Так это когда ещё будет! Дырявая граница-то, а, Евсеич?

В младенчески-прозрачных глазах ворохнулся испуг.

– Нельзя, – беспомощно сказал сторож.

– Да ладно тебе – нельзя! Чего тут мудрёного? Верхнюю проволоку оттянул, на нижнюю наступил… Хочешь, научу?

– Звони давай! – заполошно закричала на мужа сторожиха.

– Не надо, не звони, Евсеич, никуда, – успокоил Георгий. – Я человек мирный, законопослушный. Велено повернуть оглобли – поверну. А вот в выходные… – Он приостановился, предвкушая. – Прикинь: попрутся дачники на Волгу – толпой, на машинах, да ещё и гости к ним наверняка понаедут… Они ж тебя вместе с проволокой снесут! С будкой и с воротами! В такую-то жару…

Престарелая чета переглянулась со страхом. Тоже, видать, вообразили.

– Да я им говорил уже, – чуть ли не оправдываясь перед Георгием, жалобно взвыл Евсеич. – К субботе вооружённую охрану обещали…

– Сами явятся или так, людей пришлют?

– Людей… – стонуще отвечал Евсеич.

– Жаль… А то давненько я на них не любовался, на уродов…

Прищурился со вздохом на песчаные бугры, из-за которых никогда уже не блеснёт полуденная Волга, – и, развернув порожнюю тачку, молча покатил её прочь. Карга вопила вослед что-то обидное, но Георгий не вслушивался. Горло перехватывало.

Братья по разуму… Каин с Авелем… Но умные, умные твари, ничего не скажешь. Если вмешаться самим – это, не дай бог, в человечьей кровушке замараешься. А так – побили аборигены аборигенов. Что с них взять, с приматов недоразвитых…

* * *

Пойма отдыхала, отходила помаленьку от страшной прошлогодней засухи. Никогда такого не бывало, даже старожилы не упомнят, чтобы весной вода не пошла в озёра и ерики. Не пошла, однако. Закованные в броню запёкшейся ряски пруды мелели под истошные причитания лягушек, дачники, оставшись без полива, спешно принимались бить скважины, чем напоследок обогатили буровиков. В садах-огородах ещё так-сяк, а в самой пойме осень наступила в конце июля. Желтели тополя, становились прозрачны до срока. Появились невиданные в наших краях птицы – не иначе обитатели полупустынь. Пересыхая, илистые водоёмы обращались в подобия пепельных лунных кратеров. Апокалипсис, братцы, конец света.

Причина была известна: плотина сбросила воду в недостаточном объёме. О том, почему она так странно поступила, сильно спорили, выдвигали самые подчас невероятные объяснения, но сходились в одном: без чужих не обошлось.

Большинство уверяло, будто всё дело в энергии. Они ж её, по слухам, мегаваттами жрут! Вот, стало быть, и дали установку: через шлюзы воду не гнать – гнать только через турбины.

Георгию версия казалась сомнительной. Сам он был убеждён в другом: чужаки просто-напросто хотели согнать людей с насиженных мест. Потом увидели, что здешние обитатели – народ упорный, и сами испугались. Один год без воды дубравы и рощи выдержат, восстановятся, а вот пара-тройка лет – это уже не шутка. Ну и кому нужна зона экологической катастрофы?

Так или иначе, следующей весной вода в ерики хлынула – и держали её довольно долго. Надо полагать, решили сменить тактику. Да что там полагать! Уже сменили…

Стало быть, прощай, Волга, прощайте картавые звонкие чайки, ребристый песок на мелководье – как отпечаток Божьего пальца, ящеричная сетка солнечных бликов и лениво клубящиеся на обрывчатом бережку отражения волн… Теперь любуйся на всё это издали, с борта пароходика… при условии, что хотя бы пристань уцелеет. А на пляжах и отмелях будут теперь колыхаться влажные коричневые туши пришельцев…

Георгий остановил тачку возле бара – так пышно именовался бетонный квадрат под жестяным навесом, прилегающий к строению из белого кирпича. Архитектурно оно и само напоминало кирпич с окнами, дверью и реликтовой надписью «Магазин». Эх, где вы, невозвратные светлые дни, когда магазины ещё назывались магазинами, тачки – тачками, люди – людьми…

Торговая точка была обнесена тонкой металлической оградой, которую от великого ума додумались выкрасить серебрянкой. Кладбищенские мотивы. Как раз под настроение.

Продавщица на точке правила новая. Этакая малость перезрелая хуторская красавица. Лёгкая мордастость в сочетании с сильной глазастостью.

В другой бы раз смена власти за прилавком огорчила Георгия – новые всегда недоливают. Чтобы доливали, надо познакомиться, подружиться, бывает даже, что и переспать. Беспрекословно приняв высокую пластиковую посудину, добрая треть которой была заполнена пеной, мрачновато-задумчивый, он присоединился к двум другим человеческим особям, что сидели под жестяным навесом, причём каждый за своим столиком, полуотворотясь друг от друга. Один – Володька из «Початка», второго, одетого не по-дачному, Георгий видел впервые. И сто лет бы ещё не видел. Холёное начальственное рыло, надменные оловянные гляделки. Самоуважение, как говаривал опальный ныне классик, титаническое.

Георгий поздоровался. Володька, ясное дело, ответил. Второй спесиво промолчал. Ну и чёрт с тобой!

– А чего это ты порожняком? – подначил Володька. – Камушки кончились?

Внешность ему явно досталась в наследство от татарских оккупантов: был он смуглый, скуластый, смолоду высохший в корешок и с тех пор уже не меняющийся…

А может, переживём, а? Татар-то вон пережили…

– Да, – отрывисто сказал Георгий. – Кончились.

Пена в пластиковой посудине оседала издевательски медленно. Не дожидаясь, пока пиво согреется, хлебнул, утёрся.

– Спруты! – проклокотал с ненавистью.

За соседним столиком шевельнулись.

– А кого это вы – спрутами? – неприязненно поинтересовались оттуда.

Ишь! Правда-то глаза колет. Не иначе сам на них работает. За хозяев обиделся…

– Уродов, – любезно пояснил Георгий.

– А уродами? – хищно спросил оловянноглазый.

– Спрутов.

Володька, встопорщив в улыбке рыжеватые прокуренные усы, поглядывал с любопытством то на одного, то на другого.

– А вы знаете, что вам может грозить за такие высказывания? – помолчав, напряжённо спросил незнакомец.

Георгий пил пиво. На лице его было написано блаженство, под которым, однако, таилось бешенство.

– Ничего, – беззаботно отозвался он, ставя на столик опустевший пластик. – С детства, знаете, не люблю обитателей океанских глубин. Какие-то они все… бородавчатые, склизкие… А что, есть закон, охраняющий честь и достоинство головоногих? Так мы ими вроде закусываем…

И Георгий в доказательство шевельнул пальцем лежащую перед Володькой вскрытую упаковку сушёных кальмаров.

– По-моему, вы имели в виду не обитателей океанских глубин…

– Да я много кого имел… – И похабная ухмылка в придачу.

Рыло окаменело.

– Это пошлость, – объявило оно.

«Ну, гад, – стиснув зубы, подумал Георгий. – Сейчас я тебя уделаю…»

– Нет, правда! – с подкупающим простодушием обратился он к Володьке. – Вот господин обвиняет меня в разжигании межвидовой розни…

– Я не обвиняю, – буркнул господин.

– Нет, многие разжигают, – проникновенно продолжал Георгий. – Умышленно внедряют, например, в сознание народа, будто волки поголовно хищники! Да, согласен, встречаются среди них и такие. Но зачем же всех-то под одну гребёнку?

Володька хрюкнул. Господин раздул ноздри.

– А я-то – интернационалист! – оправдывался Георгий. – Даже не интернациалист, а этот… интер… Как будет «вид» по-латыни?

– А хрен его знает, – лыбясь, сказал Володька.

– Причём не сразу им стал, Володька, не сразу! В детстве, вот те крест, даже монголоиды мне странными казались. Чужими. Ничего, привык. Люди как люди. Потом негры. Тоже привык. Сейчас, не поверишь, увижу гориллу по телевизору: а что, думаю, человек как человек… Но не всё же, что шеве́лится, роднёй считать!

Оратора прервал полый звонкий стук. Это холёнорылый, в два глотка прикончив банку пепси, нервно поставил её на столик. Затем встал и с презрением удалился.

– Кто такой?

Володька пожал плечами.

Георгий взял свою опустевшую ёмкость и снова пошёл в магазин.

– Повторите, будьте добры…

И пива ему было отпущено чуть больше, а пены чуть меньше, нежели в прошлый раз. Возможно, за вежливость. Так вот и налаживаются помаленьку добрые человеческие отношения. Человеческие. Подчеркнём это особо.

– На Волгу ходил сегодня? – вернувшись, спросил он Володьку.

– Ходил… – усмехнувшись, промолвил тот.

– И как водичка?

– Ничего. Тёплая. Течение только сильное, сносит…

– Погоди! А как ты шёл?

– Обыкновенно. Проволоку приподнял – и там.

– А гуще заплетут?

– Слышь, – с ленивым превосходством сказал Володька. – Ты прям как в армии не служил. У нас вокруг дивизиона мало того что проволоку – спираль Бруно расстелили. Ковром! В ней танки вязнут, прикинь! А мы топ-топ, топ-топ – так и протоптали тропиночку. В самоволку по ней бегали…

– В субботу охрану поставят, – хмуро сообщил Георгий.

– Ну не по всему же периметру, – резонно заметил Володька. Потом добавил сочувственно, как бы извиняясь: – А вот тебе – да… Тебе труднее. Тачку по песку не пропрёшь…

Всё-таки неунывающий мы народ. Обжимают нас, обжимают, а мы хорохоримся, подмигиваем задорно. Правда, и обжимают умело: неспешно, исподволь, ни в коем случае не лишая надежды. Придавят – отпустят, потом опять придавят, чуть посильнее. Ничего. Выкрутимся, думаем…

Фиг теперь выкрутимся!

– Знаешь, кто мы такие? – сдавленно спросил Георгий. – Реликтовые гоминоиды…

– Кто-кто? – оторопел Володька.

– Про снежного человека слышал?

– Ну…

– Ну вот это мы с тобой и есть. Вытеснят нас в горы, в болота. Кто послабее – вымрет, кто повыносливее – одичает, шерстью обрастёт… Вместо бара этого смонтируют какую-нибудь хрень феерическую…

Георгий бы говорил ещё долго, но помешали обстоятельства.

– Гля! – прерывая унылое словоизлияние, сказал Володька и привстал. – Вроде сами пожаловали… Уроды!

Георгий обернулся. Из-за осиновой рощицы выплыло нечто сплошь белое от бликов и обтекаемое, как обточенный Волгой голыш. Было оно размером с маршрутку, может быть, чуть пошире, и, казалось, парило, не касаясь полотна дороги. Двигаясь плавно, будто бы нехотя, нездешний механизм тем не менее, словно по волшебству, вырастал на глазах. Георгий уже различал, что корпус его чёрного цвета и вроде бы монолитный, без смотровых отверстий.

Ну вот теперь полная гармония: серебряная кладбищенская оградка и чёрный катафалк…

Даже когда асфальт кончился (шоссе до магазина не дотянули, и оно завершалось дразнящим извилистым языком), чужая машина скорости не сбавила. Что ухабы, что магистраль – им всё едино.

Устройство поравнялось с баром. На секунду Георгию померещилось, будто глянцево-траурный борт стал на миг полупрозрачен: проглянули сквозь него шевелящиеся по-змеиному щупальца и студенистые осьминожьи глаза, равнодушно скользнувшие по убогому жестяному навесу, по двум приматам-самцам за белым пластиковым столиком, по возникшей в дверях самке, тоже вышедшей посмотреть на разумных существ…

Богатое воображение.

– Боевой треножник после ампутации, – язвительно выговорил Георгий, когда машина пришельцев скрылась за углом кирпичеобразного строения из белого кирпича.

– Берег смотреть поехали, – понимающе заметил Володька. – Конечно! У них-то у самих, говорят, земля – шлак, воздух – отрава… А тут рай земной…

– Знаешь, – признался Георгий. – Ну вот наведи они на нас лазеры с орбиты, прямо скажи: уматывайте, а то сожжём…

– Лазеры – это агрессия, – возразил Володька. – За лазеры на них вся Земля возбухнет. А так – мирное сотрудничество…

– М-да… – Георгий усмехнулся с горечью. – Стало быть, скорее Саймак, чем Уэллс…

Володька поглядел вопросительно.

– У Саймака тоже ведь войны миров не было, – со вздохом растолковал Георгий. – У него пришельцы, представляешь, втихаря Америку скупали. В розницу. Без шума и пыли…

– Похоже… – кивнул Володька.

– Да не совсем! В Штатах изволь с каждым американцем торговаться. У нас проще. Зачем тратиться на весь народ, когда можно взять и купить начальство… И ведь порядочными прикидываются, Володька! Дескать, законов не нарушаем… Конечно, чего им нарушать, если все законы под них теперь писаны!

– У нас – законы? – поразился тот. Тряхнул башкой, оглянулся. – Гал! Налей-ка ещё пивка…

Перезрелая хуторская красавица, которую, оказывается, звали Галой, кивнула и, забрав со стола стаканы, скрылась в дверях.

* * *

Совпадение, конечно, и всё же после появления чёрного механизма местность будто вымерла. Три пыльные сбегающиеся к магазину дороги опустели. Хотя, возможно, они и раньше были пусты, но тогда это как-то не бросалось в глаза.

Для продавщицы внезапное безлюдье означало краткую передышку, и, принеся жаждущим пива, глазастая Гала подсела к столику третьей.

– Слышали уже про «Княжну»?

– Неужто всплыла? – мрачно сострил Георгий.

Его не поняли.

– Ну, та, Стенькина… – вынужден был пояснить он. – «И за борт её бросает…» Говорят, перед концом света всплыть должна.

– Тьфу ты! – Гала досадливо махнула на шутника ладошкой. – Я про турбазу «Княжна».

Про турбазу Георгий кое-что слышал, вернее, не столько про саму турбазу, сколько про её владелицу, роскошную даму и впрямь державшуюся по-княжески. За глаза её звали мадам Ягужинская. Именно так – в два слова. В делах она, по рассказам персонала, была непреклонна до беспощадности, а слабость имела всего одну: запала на отставного офицерика, не полностью реабилитированного после пребывания в горячей точке. Взяла в мужья и нянчилась с ним самозабвенно. Смазливенький, на девять лет моложе супруги, но, во-первых, со сдвигом, во-вторых, лютый бабник, в-третьих… Да там и в-третьих было, и в-четвёртых, и в-пятых…

Поступив на содержание, недолеченный защитник отечества воспринял это как заслуженную боевую награду и пустился во все тяжкие. Семейная жизнь странной пары складывалась, по слухам, увлекательно, с достоевщинкой, с битьём посуды, с обоюдными истериками, рыданиями, примирениями и прочим.

Мадам Ягужинскую Георгий лицезрел неоднократно, каждый раз поражаясь её невозмутимой величавости, а вот что касается супруга, то с этой легендарной личностью ему встретиться так пока и не довелось. Правда, в баре не раз указывали издали на каплевидную иномарку жемчужного оттенка, на которой доблестный бездельник носился по округе в поисках приключений.

– Так что с турбазой?

Гала легла тяжёлой грудью на пластиковый столик и, став ещё глазастее, прерывисто зашептала:

– Предложили продать… И за такую цену, что смех один…

– Кто?

– Ну кто…

Она вскинула кари очи, указав ими сквозь жестяную раскалённую крышу бара куда-то, надо полагать, в глубины космоса.

– Сами?!

– Не знаю, врать не стану. Да через людей, наверно, как всегда. Ну, мадам Ягужинская, конечно, наотрез. Начали грозить…

– Ей пригрозишь! – хмыкнул Володька.

– Она к прокурору, – взахлёб продолжала шептать красавица Гала. – А у прокурора в кабинете…

– Что-нибудь склизкое? – предположил Георгий.

– Не-эт… Ещё они тебе сами светиться будут! Тоже, наверно, их человек… Прокурор извинился, вышел. Будто по делу. А этот повернулся к ней и говорит: «Ну вы что? Ничего не понимаете, что ли? Продавайте за сколько сказано. А иначе даром уплывёт…»

– Ни черта себе! – процедил Георгий.

Володька разочарованно пошевелил бровями, такими же рыжеватыми и прокуренными, как и его татарские усы.

– Я это ещё неделю назад знал…

– И что вчера было, знаешь?

– А что вчера?

– Отбуцкали до полусмерти! За осиновой рощей! В двух шагах от особняка…

– Мадам Ягужинскую?!

– И ещё неизвестно, до полусмерти или… Позвоночник повреждён!

– И кто её?

Продавщица хотела ответить, но не успела.

– Какая тебе разница? – с омерзением бросил Георгий. – Те, кого наняли те, кого наняли те, кого наняли…

Тут возле серебристой ограды, обрамлявшей серый склеп магазина, остановился белый «ауди», и Гала, не досказав, поспешила вернуться за прилавок. Мужчины за столиком молчали. Потом в лукавых кочевнических глазах Володьки просквозила какая-то, видать, простенькая догадка.

– Слышь, – брякнул он спроста. – А вдруг это муженёк её уделал?

* * *

Да, дожили. Вон какую силу чужаки взяли – шагу по родной земле не ступи…

Георгий закатил тачку в пристроенный к дому сарай (бендежку, по-здешнему) и с сожалением оглядел недомощённую дорожку. Не успел. Чуть-чуть до калитки не дотянул. Опередили, твари…

Значит, будем искать выход. Задумчиво низведя очи долу, побродил по участку – и вскоре выход нашёлся. Когда-то Георгий по неопытности утапливал камушки прямо в грунт, отчего они, стоило ударить ливням, быстро уходили в землю. Потом умелец усовершенствовал технологию: сначала стал настилать старый рубероид, потом насыпа́л тонкий слой песка, а по нему уже начинал выкладывать голыши. Но ни в коем случае не на раствор! Сажать такую прелесть на раствор – варварство… Теперь выяснилось, что две первые ученические мощёнки успели притонуть, зарасти и так или иначе требовали раскопок. А камушки в них, следует заметить, отборные, штучные, не чета нынешним. Вот их и используем.

Георгий повеселел.

На соседнем участке, скрытом от глаз дебрями запущенного винограда, полязгивало, побрякивало. Никанор Иванович, по обыкновению, возился со скважиной – перебирал насос.

– Добрый день, Никанор Иванович! – крикнул Георгий.

Сосед был глуховат:

– Жора, ты, что ли?

– Я…

Полязгивания и побрякивания прекратились, потом зашуршало – и поверх низкого заборчика в прогале меж виноградных дебрей показался по пояс Никанор Иванович с двумя деталями в руках. Несмотря на жару, был он в рабочей куртке, надетой поверх блёклой клетчатой рубахи, широкое простецкое лицо (кончик носа испачкан солидолом) на треть скрыто защитными очками, отдалённо схожими с маской аквалангиста. Потеряв когда-то на производстве глаз, бывший технолог берёг оставшийся, в прямом смысле, как зеницу ока. Только что картошку в очках не чистил.

Сквозь правое стёклышко на Георгия горестно глянуло поруганное национальное достоинство. Левый, искусственный, глаз соседа, как всегда, смотрел скучающе, чтобы не сказать, цинично.

– Переворот девяносто первого года знаешь чьих рук дело? – таинственно и зловеще спросил Никанор Иванович.

– Неужели? – поразился Георгий.

– Ну вот тебе и неужели!

– Вы же раньше на американцев грешили…

– Н-ну… – Сосед замялся. – Одно другому не мешает…

Мужик он был хороший, только вот политику чрезмерно любил и патетику. Георгий обтёр ладошкой извлечённый из земли голыш, почувствовал на нём нечто чужеродное, липкое, скользкое – и чуть не выронил. Слизень. Вот мерзость-то! Сбил щелчком на камни и без жалости растёр подошвой шлёпанца. Слизней Георгий не терпел до содрогания. Почти как чужаков. Всё-таки улитки – они какие-то привычные, родные, а эти – порнографически голые, бесстыдные, всепроникающие… Второй год от них спасу нет.

– Никанор Иванович, вы собственность на землю оформили? – спросил Георгий.

Во-первых, пытался приземлить разговор, во-вторых, действительно хотел кое-что разузнать. Сам он, по лености своей, за переоформление документов даже ещё и не брался. А требовали.

Лицо в защитных очках стало суровым, почти жестоким.

– Нет. Не оформил.

– Почему?

– А вот съездишь разок в Среднюю Ахтубу – вмиг поймёшь почему… Полтора месяца! – возопил отставной технолог, потрясая лоснящимися от смазки деталями. – Полтора месяца измывались. Из кабинета в кабинет бумаги переложить, будь ласков, чуть свет на пароходик, потом на маршрутке на край области (а это ж не бесплатно всё!), да ещё в самой конторе две очереди отмотай. Знаешь, какие там очереди? Как перед концом света! Как за водкой при Горбачёве! Позавчера приезжаю за документами… Говорят: нету!

– Как нету?

– Так. Якобы потеряли…

– Н-ну… нормальное головотяпство… – осторожно предположил Георгий.

Неясно только, кого он пытался успокоить: Никанора Ивановича или себя самого.

– Головотяпство, говоришь? Ну нет! Тут расчёт, милый мой! Расчёт, а не головотяпство… Помяни мои слова: никому ничего не оформят. Продались! Продались чиновнички наши… Чужакам всё отойдёт. Не веришь? Запросто. Есть бумага? Нет! Значит, не владелец… У, м-монстры жукоглазые!

Последняя фраза в устах Никанора Ивановича, отродясь фантастической литературой не увлекавшегося, прозвучала так неожиданно и забавно, что Георгий прыснул:

– Почему жукоглазые?

Сосед насупился:

– Заступаешься, что ли, за них?

– Да не за них, – возразил Георгий, всё ещё не в силах справиться с улыбкой. – За жуков. Симпатичные насекомые, а вы их вон с кем равняете…

Никанор Иванович крякнул.

– Ну, знаешь, жуки тоже разные бывают… – недовольно заметил он. – Колорадский, к примеру…

Тут же притворился, дескать, некогда ему, и, озабоченный, канул в дебри. Так он поступал всегда, если сбивался с мысли.

Шутку, будто именно чужие привели к власти демократов, придумал и поведал Никанору Ивановичу несколько лет назад сам Георгий, за что был обвинён отставным технологом в политической слепоте и потаканию западной пропаганде. Оно и понятно: в ту пору пришельцы, хотя и обозначились уже в наших краях, вели себя относительно смирно. Не в пример южанам и китайцам.

А вот тачку он в пристройку закатил рановато. Не в руках же таскать камушки до калитки… Георгий двинулся было к бендежке, когда в зарослях вновь зашуршало, даже захрустело, – и сосед показался вновь.

– Всё советскую власть ругаем! – запальчиво выговорил он. – Да разве при советской власти они бы сюда сунулись? Сталин бы с этой поганью чикался не стал… Вот вымрем – узнаем тогда. Да что там вымрем! Уже вымираем…

– Никанор Иванович, – расстроенно отозвался Георгий, – меня-то вам что агитировать? Полностью с вами согласен…

– А! Толку с твоего согласия… – Сосед безнадёжно махнул испачканной в солидоле рукой. – Ну не гадюки, а?..

Георгий вспомнил утреннюю встречу с юной рептилией и усмехнулся:

– С гадюками проще…

– Почему за границей их нет?.. – с пеной у рта вопрошал бывший технолог.

– Ну как это нет? Полно!

– Ну хотя бы въезд ограничивать стали…

– Нам-то с вами какая разница, Никанор Иванович? – устало промолвил Георгий. – Ну не нагрянули бы к нам они… Значит, кто-нибудь другой нагрянул бы. Те же китайцы. Мы ж добыча готовая! Слабое звено…

– Вот потому они и наглеют! – Сосед зашёлся окончательно. – Пока ты и такие, как ты, будут сидеть сложа руки… – задохнулся, умолк.

– Хорошо, – мрачнея, пропустил сквозь зубы Георгий. – Допустим, никто не нагрянул. Тогда бы нас свои же крутые выжили. Нравится вам такой вариант? Лохи мы с вами, Никанор Иванович. Лохи…

– Так я и говорю: будь жив Сталин…

«О ч-чёрт! – подумал Георгий. – Ведь не отвяжется…»

Шагнул к заборчику и, оказавшись почти лицом к лицу с разъярённым собеседником, взглянул прямиком в его правый глаз.

От неожиданности трибун умолк.

– Я рад, что не ошибся в вас, Никанор Иванович, – глуховато, с чувством произнёс Георгий. – Мне нужна ваша помощь.

– Что такое? – всполошился тот.

– У меня есть взрывное устройство, – еле шевеля губами, продолжал Георгий. – Но я гуманитарий. А вы технолог. Помогите разобраться.

Слабо отмахиваясь, чуть ли не открещиваясь, бледный Никанор Иванович пятился от заборчика. Наивный мужик. Всему верит.

– Понимаете, – шептал Георгий. – Сейчас они осматривают берег. А вечером будут возвращаться. Пляж – узкий. С одной стороны склон, с другой – Волга, податься им некуда…

Тут Никанор Иванович уразумел наконец, что его несерьёзный соседушка опять валяет дурака. Даже сплюнул в сердцах.

– Хиханьки тебе! – плаксиво бросил он. – Тут род людской гибнет…

Круто повернулся и сгинул среди листвы. Будем надеяться, на весь день.

* * *

Камушков хватило в обрез. Дорожка удалась на диво. Предварительно отмытые в ведёрке голыши, улёгшись один к одному, сияли на солнцепёке голубоватыми плоскими спинками, среди которых встречались подчас и зеленоватые, и чёрные с прожилками, а то и вовсе крапчатые. Красота. Доисторическая баржа, набежавшая когда-то на мель, очевидно, везла самый разнообразный камень.

Мокрый, грязный и счастливый, Георгий кинул совок в ведро. Самое время окунуться. На Волгу отныне путь заказан, стало быть сходим на озеро. Если, конечно, и там ещё дорогу не перекрыли.

Льдистое от тополиного пуха озерцо заметно обмелело. Всё-таки прошлогодняя засуха не прошла для поймы бесследно. Почва жадно вбирала влагу, выпивая водоём снизу. На том берегу невидимая за высоким камышом тёплая компания с поистине казачьей лихостью выводила «При лужке, лужке, лужке…». Всё правильно. Когда выхода нет и не предвидится, самое время петь народные песни.

Стараясь не касаться скользкого илистого дна, Георгий наплавался вдоволь, а выкарабкавшись на рассохшиеся дровяные мостки, понял вдруг, что не знает, чем теперь заняться. Нет, на даче-то работа всегда найдётся – просто не хотелось.

Огорода Георгий не держал – огурчики-помидорчики проще купить на пристани. Да он, можно сказать, вообще ничего не держал – с тех пор, как овдовел и выпал из этой треклятой жизни. Цветы, посаженные женой, сохранил, деревья, понятно, тоже, а вот грядки сровнял и засеял газонной травой. Похожим образом он вёл себя и в городе. Доставшееся по наследству малое предприятие продал при первом нажиме чужих, совместно нажитую квартиру в центре сдавал, сам обитал в однокомнатке – впрочем, только зимой, а летом перебирался на дачу. Чтобы не одичать окончательно, время от времени подрабатывал переводами и корректурой.

Жил бережливо, иногда доходя до смешного (водку пьём – на спичках экономим), и всё же финансы таяли. Да. Вот так. Конец света ещё не наступил, а деньги уже кончаются.

Рассеянное внимание Георгия нечаянно собралось на шляпке гвоздя, криво торчащего из стены. Сходил за гвоздодёром – и ржавое железо, прокукарекав напоследок что-то вроде: «Умираю, но не сдаюсь», – вылезло, упираясь, из серой от дождей доски. Не так ли и мы сами…

Пойти, что ли, в бар сходить? Тем более повод есть – дорожку закончил…

* * *

День был неполивной, народу на участках копошилось немного. Пока шёл до магазина, несколько раз окликнули из-за штакетника. Вопрос задавали один и тот же: «А что это ты без тачки?» Отвечал: «Угнали».

– Кто угнал?!

Многозначительно указывал пальцем в серый от зноя зенит. Они, дескать. Всё они…

Сердечно поприветствовал попавшуюся навстречу зрелую незнакомку с развесистыми бледными боками – и был вознаграждён опасливым «добрый день». Деревенский обычай здороваться с каждым Георгий чтил свято, с удовольствием наблюдая подчас оторопь встречного, судорожно пытающегося вспомнить, где он с тобой мог видеться прежде.

В самом конце улочки пришлось вжаться в забор, давая дорогу бульдозеру. За рычагами сидела сильно татуированная личность, голая до пояса, с сигаретой на губе и, кажется, не слишком трезвая. На запылённой дверце кабины упрямо проступали полузатёртые-полузамазанные слова: «Убей чужого!» Судя по технике исполнения, надпись была делом рук какого-нибудь юного патриота. Осмелели. Заметно осмелели. Раньше предпочитали уклончивое «Убей урода!». Этак скоро, глядишь, дойдём до того, что и впрямь будем всё называть своими именами.

Вскоре воссияла впереди крашенная серебрянкой ограда. Возле входа на территорию магазина приткнулись три легковушки. Под жестяным навесом было уже довольно людно. За столиком в центре бетонного квадрата шумно пробавлялись винцом два задорных визгливых юноши и три басовито матерящиеся девушки. В левом углу бара прихлёбывал извечное своё разливное пиво всё тот же Володька. Словно и не уходил вообще. Столик напротив единолично оккупировал некто неизвестный. Георгий покосился на него мимоходом и невольно задержал взгляд. Молодой бритоголовый красавец сидел, не касаясь позвоночником пластиковой спинки стула, и, выпятив подбородок, смотрел в никуда. Глаза – мёртвые, ртутные. На столе ополовиненная бутылка дорогой водки и рюмка. Ни закуски, ни запивки.

Взяв пятьдесят граммов коньяка и бутерброд с сыром, Георгий, естественно, подсел к Володьке.

– Никак, праздник у тебя? – полюбопытствовал тот.

– Праздник. Дорожку домостил… А ты, я смотрю, решил тут навеки поселиться?

– Ага! Навеки! Я уж и на собрании отсидеть успел… Только-только подошёл.

– Шумно было на собрании?

Володька ощерил зубы. Редкие. Желтоватые. Зато свои.

– Помнишь, как лягушки в прошлом году вопили? «Безобразие! Возмутительно! Озеро пересыхает! Надо что-то делать! Переизбрать правление! А то совсем без воды останемся!..» – Лягушачьи интонации вышли у него забавно и очень похоже. – Так и мы. Один к одному. У нас же в «Початке» контингент – какой? Пенсионерки, бабушки-старушки… Но горла-астые…

– А что у вас там пересыхает?

– Ну как… Пелагее Петровне яблони повырубили, Клавдии Сергеевне бульдозером штакетник смяли… Выживают старушек.

– Кто?

– А то сам не знаешь кто! Кто нас отовсюду выживает?

– Что ж у вас, сторожа нет?

– Был. Уволился… Да ты с ним знаком, с Евсеичем. Сегодня, чай, виделись…

Георгий пригубил коньяк, откусил краешек бутерброда и принялся в задумчивости жевать. Жевал долго.

– Ума не приложу, что бы мы делали без чужих… – искренне поделился он наконец. – Что ни случись – чужие. Озеро пересыхает – чужие. Яблони вырубили – чужие. Раньше-то и свалить было не на кого…

– А сионисты? – ухмыльнулся Володька.

– Да кто их видел когда?

– А этих кто когда видел? Мы вон их с тобой много сегодня видели?..

Внезапно Володька замолчал. Хитрые татарские глазёнки стали как-то по-особенному пристальны и, пожалуй, тревожны. Георгий оглянулся. Одна из шумных девушек, усиленно играя бёдрами, направлялась прямиком к дальнему столику.

– Мужчина, – позвала она обворожительным хрипловатым баском. – Можно к вам обратиться?..

– Нет, – без выражения произнёс сидящий.

Взгляд его по-прежнему был устремлён в светло-пепельную кирпичную стену магазина.

Деваха изумилась, надула губы.

– Ну что ж вы такой бука… – укоризненно начала она, потом всмотрелась, умолкла и, вроде бы даже малость оробев, вернулась к своим.

Те поглядели на неё вопросительно. Ответом была пренебрежительная гримаска.

– Во-от… – как ни в чём не бывало продолжил Володька, возвращая Георгия к прерванному разговору. – Битый, значит, час старушки наши митинговали…

Тот сделал над собой усилие и, снова сосредоточась на коньяке с бутербродом, исключил рокового незнакомца из поля зрения. Дальше глазеть не стоило – так и на неприятность недолго нарваться. Надо будет потом у Володьки спросить, что за тип.

– И чего старушки требуют? Правление переизбрать, а ещё?

– Президенту пожаловаться, – невнятно сообщил Володька, закусывая сушёным волоконцем кальмара. – Президент-то у нас – человек! Не из пресмыкающихся. Пока…

– Матёрый человечище, – заверил Георгий. – Только знаешь с кем поведёшься…

Беседа их была прервана странными булькающими звуками. Выставив прямую руку за перила, ограждающие бетонный пятачок бара, бритоголовый красавец с неподвижным лицом лил водку наземь.

– Ты что делаешь, мужик? – взвыл кто-то из задорных юношей.

Не услышав вопля, поставил пустую ёмкость на стол, встал, оказавшись не высокого, как соблазнительно было предположить, а всего лишь среднего роста, и двинулся на выход. Походка – твёрдая, будто не половину бутылки, а всю её вылил в грунт.

Хлопнула дверца иномарки жемчужной масти, ухнул запущенный на полные обороты двигатель – и, стреляя крупным гравием из-под колёс, машина сорвалась с места, исчезла в молочных клубах пыли.

– В больничный комплекс поехал, – понимающе заметил Володька. – Там она и лежит, мадам Ягужинская…

– Так это…

– Тёзка твой, – подтвердил Володька. – Жорка Ягужинский – во всей красе… – Всмотрелся в постепенно проясняющуюся от пыли округу, сокрушённо качнул головой.

– Шибанутый… – обиженно пробасила отвергнутая девушка и добавила ещё несколько слов.

* * *

Разливное пиво после коньяка, разумеется, верх вульгарности, но две рюмки подряд было бы дороговато, а посидеть ещё хотелось.

– Чем в клумбу выливать, лучше бы нам оставил… – ворчал Володька. – Тоже мне гусар…

Оба дачника, хотя и принадлежали к разным садовым товариществам, жили неподалёку друг от друга. Бар покидали вместе – не прерывая беседы.

– Дачи? – довольно бодро вопрошал тот, что из «Початка». – Дачи для них – так, мелочь. Если они дачами занялись, считай, остальную пойму давно заграбастали. Да и пойма тоже…

– Теперь уже не в этом суть, – печально отвечал ему тот, что из «Культурника».

– А в чём?

– Понимаешь, Володька… Вот мы говорим: иной разум, иная мораль… А в чём она, иная мораль? В чём он, иной разум? Подумаешь так, подумаешь: может, нет никаких чужаков?

Володька внимательно посмотрел на попутчика.

– Говорил тебе: не мешай пиво с коньяком… – упрекнул он. – Как это?

– Нет, физически они, конечно, есть… – вынужден был поправиться Георгий. – Но уничтожаем-то мы себя – сами! А они – так… пользуются результатами…

– Погоди, – остановил философа Володька. – Это там не сосед твой бежит?

Действительно, по тесной улочке навстречу им торопливо ковылял Никанор Иванович, то и дело всплёскивая руками и как бы заранее прося прощения. Издали было видно, что отставной технолог чем-то сильно потрясён.

– Жора… – выдохнул он за пять шагов, нелепо приседая и беспомощно разводя испачканные в смазке ладони. – Ну не смог… Не успел… Нога-то после травмы… пока дошкандыбал… он уже…

Защитных очков на Никаноре Ивановиче не было, и такое впечатление, что даже его левый, стеклянный, глаз полон отчаяния.

Георгий и Володька бросились к месту события.

По следам траков хорошо было видно, что бульдозер сначала снёс половину забора Сизовых, потом весь штакетник Георгия вместе с калиткой и развернулся на свежевыложенной дорожке.

– Слышу треск, хруст… – задыхаясь, говорил подоспевший Никанор Иванович. – Выбегаю, а он уж твой забор крушит… Вижу: сейчас до моего дойдёт… Я у него на дороге стал, руки раскинул… Ну, меня-то он давить побоялся…

* * *

Последний раз нечто подобное было с Георгием года за два до нынешних времён, когда его – в ту пору уже вдовца – угораздило, вдобавок ко всем своим бедам, въехать на такси прямиком в самую настоящую автокатастрофу. Возникнув из обморока рядом с неподвижным шофёром, он прежде всего подивился прозрачности ветрового стекла (на самом деле никакого стекла не было в помине – вышибло) и лишь потом обратил внимание, что левая рука ниже локтя болтается, как шланг. Ни страха, ни боли не почувствовал, если и взвыл мысленно, то исключительно от досады, представив грядущие расходы и прелести травматологии. Между тем кто-то бегал вокруг машины с криками: «Горит! Горит!» Потом дверцу взломали – и, придерживая раздробленное предплечье, Георгий выбрался наружу. Его отвели на обочину, а он уклонялся от помощи, бормотал: «Я сам, сам…»

И лишь когда усадили на пыльную землю (столкновение произошло за городом), шок кончился – и Георгия буквально опрокинуло навзничь.

Вот и теперь отстранённо, с каким-то даже любопытством он нагнулся, поднял изуродованный траками обломок зеленоватого в прожилках камушка, осмотрел.

– Милицию вызвать… – причитал за левым плечом Никанор Иванович. – В суд его, поганца…

– Кого? – злобно спросил Володька.

– Бульдозериста…

– Костика? Где сядешь, там и слезешь! Что ж они, дурачки – кого попало нанимать? Справка у Костика! Подлечат – выпустят…

Георгий уронил обломок и побрёл по улице, удивляясь собственному равнодушию. Его окликнули. Он не ответил.

* * *

На грязновато-медном закате прорисовалась чёрная шипастая нить колючего ограждения. На нижнюю проволоку Георгий наступил, под верхнюю поднырнул. Вскоре за сизовато-серыми песчаными буграми блеснула Волга – покоробленный лист латуни.

Город на горизонте утратил объём, сделался призрачным, плоским. И только силуэты невероятных нечеловеческих конструкций стали, казалось, ещё более чёткими. Неизбежными. Как силуэт Эйфелевой башни над крышами старого Парижа.

Вот тогда и опрокинуло Георгия. Навзничь. Как десять лет назад на обочине.

Был ли кем-то нанят татуированный жилистый придурок с сигаретой на откляченной губе или же сам порушил заборы, не справясь по пьянке с бульдозером, – какая разница!

Чужаки были виновны во всём.

Справа над песчаной грядой вздувался, очевидно подсвеченный изнутри, огромный волдырь из неизвестного материала, вскочивший на берегу по их велению. Видимо, что-то вроде жилого купола.

А внизу над тёмным от влаги пляжем бесшумно, как призрак, плыла чёрная глянцевая машина чужих. Вся в бликах, только уже не в белых, а в жёлтых, закатных. Боевой треножник после ампутации. Ближе, ближе…

Будь в руках у Георгия гранатомёт и умей он из него стрелять, не колебался бы ни секунды и рука бы не дрогнула.

Но что ты можешь, гуманитарий хренов?

Взглядом испепелить?

Траурный механизм поравнялся с Георгием и скрылся из виду, заслонённый песчаным гребнем. А в следующий миг там полыхнуло и грохнуло. Как будто кто-то подкрался сзади и что было сил хлопнул с двух сторон ладонями по ушам. Ахнули, отразившись от воды, мощные отголоски.

Дальше из-за гребня раздался короткий громкий шелест (возможно, скрежет – просто сказалась минутная глухота), а чуть погодя – два еле слышных выстрела. Потом ещё два. Должно быть, контрольные.

Георгий по-прежнему стоял неподвижно.

Какое-то время ничего не происходило. Потом зашуршал песок (слух возвращался), и на вершине бугра обрисовалась подсвеченная закатом ладная человеческая фигурка, в которой Георгий незамедлительно узнал своего тёзку Жору Ягужинского.

Бритоголовый красавец, пряча на ходу в карман какую-то вещицу (что угодно, только не пистолет), беглым шагом пересёк открытое пространство и сгинул в зарослях.

Солнце стремительно убывало, съёживалось в уголёк. Собралось в точку меж двух зданий на горизонте – и исчезло совсем. Остался пыльный очерк города на фоне воспалённого неба.

Преодолев оцепененье и страх, Георгий спрыгнул вниз. Оползая по песчаному склону, спустился к воде.

Скупого освещения как раз хватало на то, чтобы рассмотреть всё в подробностях. Чёрная глянцевая глыба завалилась набок, но в остальном казалась ничуть не повреждённой. Распахнутые боковые дверцы напоминали теперь откинутые люки. Именно через них каких-нибудь несколько минут назад, конвульсивно извиваясь, выползали наружу застигнутые врасплох пришельцы, пока четыре беспощадных выстрела в упор не прекратили их конвульсий.

На ватных ногах единственный свидетель приблизился к месту преступления вплотную. Простёртых на мокром песке чужаков было двое. Одного из них, плотного, коротко стриженного брюнета, Георгий видел впервые, вторым оказался тот самый господин, с которым они повздорили сегодня утром в баре. А на чёрной лаковой крыше полуопрокинутого джипа слабо мерцала нанесённая краской из баллончика корявая надпись без единого знака препинания:

МОСКВА УРОДЫ ЗА ВОЛГОЙ ДЛЯ ВАС ЗЕМЛИ НЕТ

Июль-август 2007, Бакалда

Дело прошлое

Что больше кошку гладишь, то больше она горб дерёт.

В. И. Даль

Рослый сероглазый майор КГБ[113] указал мне с улыбкой на стул:

– Присаживайтесь, Евгений Юрьевич, присаживайтесь…

Я присел. В голове кувыркалась бог весть откуда выпавшая цитата: «Когда частный пристав говорит: „Садитесь“, – стоять как-то, знаете, неловко…»

Вызова я боялся давно. Шёл восемьдесят четвёртый год, первый сборник фантастических произведений супругов Лукиных был недавно зарублен с таким треском, что щепки летели аж до Питера. Во внутренней рецензии, поступившей в Нижневолжское книжное издательство (рецензент – Александр Казанцев), авторы убиенной рукописи величались выкормышами журнала «Америка» и сравнивались почему-то с невозвращенцем Андреем Тарковским. Теперь-то, конечно, лестно, но тогда…

Видный волгоградский деятель культуры, выступая в библиотеке им. Горького, поклялся, например, по гроб жизни бороться с творческим дуэтом Лукиных, посмевших влепить в рассказ «Не верь глазам своим» злобную карикатуру на вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. (Бред какой-то! Там о Ленине вообще ни слова не было!) Другой, ещё более известный деятель, по слухам, уже составлял чёрный список, в котором мы с женой занимали вторую и третью строчку – сразу после президента клуба любителей фантастики Завгороднего. Того самого, о котором на недавнем бюро обкома было сказано так: «…и прикидывающийся выходцем из рабочего класса Борис Завгородний». Куда уж там Шепилову…

Да о чём говорить, если буквально на днях картину Владика Коваля «Фантасты Лукины» распоряжением того же обкома сняли со скандалом в день открытия персональной выставки художника. Короче, второй месяц многострадальное наше семейство с наивным ужасом ожидало ареста, обыска и спешно рассовывало по знакомым самопальную, а то и вовсе забугорную литературу.

То есть чувства, с которыми я опускался на краешек любезно предложенного мне стула, вы представляете…

Тем временем майор приступил к работе. Как и положено, утратив ко мне всякий интерес, он достал из выдвижного ящика некий отпечатанный на машинке текст и углубился в чтение. Уже можно было увязывать узелок – и «по городу с вещами». Неведомое мне произведение располагалось на оборотной стороне листа с символикой «Волгоградской правды». Дело в том, что, работая в наборном цехе, я частенько приворовывал подобные бланки, на изнанке которых мы с женой, собственно, и творили.

«Нарушение типографского режима», – кажется, так это в ту пору называлось. Вроде бы даже статья за подобные проделки была предусмотрена…

Майор неспешно, с удовольствием (как мне почудилось) прочёл всё до конца, один раз даже хмыкнул одобрительно и поднял на меня серые, исполненные понимания глаза.

– Ваша работа? – участливо спросил он, протягивая бумагу через стол.

Я принял её трепетной рукой, взглянул обречённо – и слегка оторопел. Да, работа была моя, но… Во-первых, предложенный вниманию текст не имел никакого отношения к подрывному жанру фантастики, во-вторых, не имел он отношения и к соавторству… Совершенно невинная юмореска, написанная просто так, мимоходом… Хотя что я буду её пересказывать! Проще уж привести целиком.

* * *

Братья мои меньшие

Говорят, что каждое животное чем-то напоминает своего хозяина. Святые слова! У меня вот за последние два года сменилось шесть котов…

Первый жрал в три горла и все силы тратил на разврат. После того недоразумения с соседской болонкой его, разумеется, пришибли, но где-то ещё два месяца дворовые кошки приносили котят только его масти.

Второй был мрачной скотиной с бандитскими наклонностями. Он вырвал глаз колли с первого этажа и располосовал ногу народному депутату. Этого застрелил милиционер.

Третий всё воровал. То есть не то чтобы только съестное, а вообще всё, включая деньги и сигареты. Впрочем, с ним мы жили довольно мирно: вечером я выпускал его в форточку, а утром он обычно что-нибудь приносил – большей частью, всякую ерунду. Что с ним сталось – не знаю. Очевидно, сорвался с карниза.

Четвёртый был наркоман. То есть дня не мог прожить без валерьянки. Однажды меня пятнадцать суток не было дома – так он взломал аптечку и слопал весь мышьяк, как будто для него доставали!

Пятый не давал спать соседям. Вылезет, гад, на дровину для просушки белья – и орёт. Ну и дождался – плеснули кипятком с верхнего этажа.

Теперь вот завёл шестого. Ну, этот, кажется, хуже всех. Забьётся в угол и смотрит на меня с ужасом целыми днями. Я терплю-терплю, но как-нибудь не выдержу – возьму за ноги да и хрястну об угол… Тоже мне укор совести нашёлся!

Е. НУЛИК (мой тогдашний псевдоним).

* * *

Вот, собственно, и весь текст. Вид у меня, надо полагать, был самый ошалелый. Нет, правда… В чём криминал-то? Что милиционер кота застрелил?.. Ой, там же ещё про народного депутата!..

– Понимаете… – со вздохом сказал майор, забирая бумагу. – Как-то больно обаятельно они у вас получаются… Вроде бы тратите на каждого две-три строчки, а котики – прямо как живые. Особенно последний…

Крыша у меня после этих его слов не поехала лишь потому, что такого выражения тогда в природе не было. Не добралось оно ещё до Волгограда… Зато пробки у меня перегорели вмиг.

– Н-ну… – выдавил я с натужной улыбкой. – Стараемся… Персонажи ведь… Каждого хочется… порельефнее… поярче…

Затем меня осенило, что майор умышленно морочит мне голову, явно собираясь чем-то в дальнейшем огорошить. С подходцем, видать, колет… Как Лапшин у Юрия Германа. Комплиментов вон успел наплести… Ох, не коты его интересуют… Нет, не коты…

– Любите их, небось?.. – улыбнулся майор.

– Д-да… – сипло ответил я, плохо уже соображая, что говорю. – Л-люблю… Котов люблю… собак… вообще животных…

– Хм… Собак?..

Он недоверчиво качнул головой, бросив меня ненароком (Ну да, ненароком! Жди!) в холодный пот. Снова выдвинул ящик и выложил на стол стопу рукописей с торчащими из неё закладками, причём на верхнем листе этой кипы я тут же углядел штамп Нижневолжского книжного издательства, правда не чернильный – просто чёрный. Видимо, ксерокопия…

– Да нет… – с сожалением проговорил майор, разнимая рукопись на первой закладке. – С собаками у вас не то чтобы натянутые отношения, но… Вот, послушайте. Рассказ «Строительный». Самое начало… «У ног его, задрав встревоженные морды, сидели дворняжки Верный и Рубин…» – Майор поджал губы и, досадливо покряхтев, стукнул кончиками пальцев по неугодившей строчке. – Ну вот не вижу я, хоть убей, этих ваших дворняжек! Ну, сидели у ног, ну, морды у них встревоженные… Но как-то не сочувствуешь им, не сопереживаешь… Вы согласны со мной?

Я смог лишь мелко покивать в ответ, отчего зубы мои слегка задребезжали. Ох, что-то серьёзное он нам шить собрался! Уж больно издалека заходит…

– Далее! – Майор перебросил ещё пару страниц. – «Вдалеке завыли собаки. Генподрядчик вздрогнул…» Вы же их здесь явно делаете предвестниками несчастья, вроде ворон… Ну разве так можно?.. Или вот в рассказе «Монумент»… Сами послушайте, как ваш герой о них отзывается: «Собак тоже развели… Никогда столько собак в городе не было…»

– Он отрицательный… – прохрипел я. – Он отрицательный персонаж…

– Допустим, – согласился майор. – Но давайте сравним. Давайте посмотрим, как вы описываете кошек… Рассказ «Пробуждение». Так… Вот он у вас запрокинул голову… Ага!.. «Что-то падало с огромной высоты многоэтажного дома – что-то маленькое, пушистое, живое…» Чувствуете разницу в отношении? И далее… «То ли она не удержалась на ледяной кромке крыши, то ли её выбросил из окна лестничной площадки какой-то мерзавец…»

Пока он читал, я успел с судорожным вздохом скосить глаз в сторону полного синевы незарешёченного окна. Неужто всё, а? Неужто допрыгались?..

Но тут цитата кончилась, и я поспешил отвести взгляд от синевы за окном. Майор смотрел на меня с усмешкой.

– И слово-то ведь какое выбрали!.. – посетовал он. – Мерзавец – надо же! Раз выбросил из окна кошку – значит уже и мерзавец…

Майор вновь собрал кипу листов воедино и устремил на меня загадочно мерцающие серые глаза.

– Что вы от меня хотите?.. – сипло сказал я.

Нет, вру. Ничего я не сказал. Это надо было сойти с ума, чтобы задать подобный вопрос. На него ведь и ответить могли. Короче, всё, на что я отважился, – это оттянуть пальцами ворот свитера и произвести горлом некое вопросительное сипение.

– Я хочу всего-навсего дать вам добрый совет, – сухо сказал майор. – Прекращайте вы эту вашу кошачью пропаганду…

Сначала я подумал, что недослышал. Точнее – переслышал, что, впрочем, тоже неудивительно, если учесть моё состояние. Возможно, что слово «кошачью» майор не произносил вообще, возможно, оно само собой возникло в моём вконец замороченном мозгу. Не решаясь переспросить, я сидел в предобморочной тишине, как сейчас помню, держа руки на коленях. На глубокий внешний вырез окна вспорхнул воробей, повертелся, потом скосил глаз в кабинет – и, истерически чирикнув, опрометью ушёл в синеву. Майор неспешно выравнивал кипу машинописных листов. Приведя её в идеальный порядок, полюбовался – и спрятал в стол. Потом снова поднял голову.

– Скажите… – мягко осведомился он. – А вот эта ваша юмореска про котов… Она что, полностью соответствует действительности?

– Это… насчёт моего морального облика? – спросил я в тоске.

– Нет-нет. Я о количестве животных. Неужели и впрямь шесть штук за два года?..

– Н-ну… около того…

– А собачку завести желание не возникало?

– У нас квартира на шестом этаже… – виновато ответил я. – Да и выгуливать некогда…

Майор сочувственно покивал.

– Скажите, – снова заехал он издалека, – а вы никогда не задавали себе такой вопрос: почему это русские люди в большинстве своём любят собак больше, чем кошек?

– Советские, – машинально поправил я (Ну не придурок, а?).

– Что?

– Советские, – повторил я, поскольку деваться уже было некуда. Слово, знаете ли, не воробей. Воробью – что? Чирикнул – и в синеву… Я запоздало ужаснулся и принялся выпутываться: – Понимаете, до революции дело обстояло несколько иначе… Русский мужик считал собаку нечистым животным и в избу не пускал. А вот кошка жила в избе… Я ничего не придумываю – так в словаре Даля…

Майор посмотрел на меня благосклонно.

– Да, – сказал он. – Я оговорился умышленно… То есть история вопроса вам знакома?

– Какого вопроса?.. – переспросил я, холодея.

– Ну, не скромничайте, Евгений Юрьевич, не скромничайте. – Майор прищурился и процитировал – на этот раз наизусть: – «Покажите мне хоть одного человека, который умер бы на могиле своей собаки…»

И вот тут я, братцы вы мои, окоченел. Фразу эту я придумал и занёс в записную книжку всего две недели назад. Идиоты! Боже, какие мы идиоты!.. Надо же – литературу прячем… Да куда ты и что от них спрячешь! Насквозь видят…

– Вы что же, думаете, только тот писатель выполняет социальный заказ, кто воспевает строительство БАМа? – Майор усмехнулся и, как мне показалось, зловеще. – Не-ет… Тут всё, поверьте, куда сложнее и тоньше!.. А ну-ка вспомните: когда вы услышали в первый раз, что собака – друг человека?

– Н-не помню… В первом классе, наверное…

– Вот видите! Вы это знали ещё в первом классе. Собака – верный, преданный друг. Кошка – предатель. А человек, не любящий собак… Кстати, кто у нас в стране прежде всего не любит собак?

– Не знаю, – тупо отозвался я. По хребту ползли мурашки.

Майор крякнул и взглянул с упрёком. Видимо, ждал большей сообразительности.

– Те, кто сидел в лагерях, – явно испытывая за меня неловкость, пояснил он. – Ну и шпионы, разумеется… Как только о каком-нибудь персонаже становится известно, что он боится собак, читатель тут же настораживается. Он чувствует нутром, что перед ним потенциальный враг… И чтобы выработать у народа такой стереотип, потребовались многие годы и жертвы… Вспомните «Золотой ключик»! Ведь Алексей Толстой написал эту сказочку отнюдь не для собственного удовольствия. К вашему сведению, это был социальный заказ на уровне ЦК партии: противопоставить образ положительного пуделя Артемона отрицательному коту Базилио.

– Да, но… Там же ещё у него полицейские бульдоги… – робко заикнулся я, малость приходя в себя. Или наоборот. Не знаю.

– Верно, – сказал майор. – Бульдоги. Именно бульдоги. Есть у них в мордах что-то кошачье, вы не находите?.. Или взять того же Булгакова! Вы, видимо, полагаете, что роман «Мастер и Маргарита» так долго запрещали публиковать, потому что там действуют Иешуа и Воланд? Нет. Не печатали, потому что Бегемот! Кот Бегемот… Представь его нам Михаил Афанасьевич в образе пса – и никаких бы проблем не возникло.

– То есть как это? – позволил я себе возмутиться. – А остальное? Там же сатиры полно…

– А остального бы не было, – отечески ласково объяснил майор. – Остальное Булгаков, как истинный художник, просто вынужден был бы переделать… Кто-то из великих (Рембрант, если не ошибаюсь) сказал однажды: «Если я изменю цвет шарфа, мне придётся переписать всю картину». Вы улавливаете вообще, о чём я говорю?

И я вновь потряс головой: то ли утвердительно, то ли не очень.

– Проще всего с мультфильмами, – задумчиво продолжал майор. – Творческие коллективы вообще легче контролировать, нежели авторов-одиночек… Если обратили внимание, все наши мультики только и делают, что прославляют собак и очерняют кошек. «Голубой щенок» смотрели? Снят по нашим разработкам. Вот только с цветом главного героя перемудрили…

– А «Кот в сапогах»?

Майор несколько опечалился и со вздохом развёл руками.

– Классикам мы не указ, – с сожалением признал он.

– То есть вы нам предлагаете…

Договорить я так и не отважился. Да и что бы я стал договаривать?

– Я предлагаю вам понять… – Майор слегка повысил голос, – что простой советский человек по многим причинам отождествляет себя именно с собакой, а не с кошкой. Она знает своё место, она предана хозяину, готова самоотверженно за него умереть, готова всю жизнь просидеть на цепи…

«Не поддакивать! – стискивая зубы, мысленно твердил я себе. – Только не поддакивать! Лепит контру, а сам только и ждёт, когда кивну…»

– Да вы расслабьтесь, – успокоил майор. – Вас никто не провоцирует.

Перекривив физию в диковатой улыбке, я сделал вид, что расслабился.

– Поговаривают, у вас нелады с издательством, рукопись вернули?.. – как бы между прочим осведомился он.

Ну вот… Кажется, предисловие кончилось и разговор пошёл всерьёз. С тупой обречённостью я ждал следующей фразы.

– Тогда ещё один совет… – с безмятежной улыбкой продолжал майор. – Будете задумывать следующую повесть – найдите там местечко для какой-нибудь, знаете, симпатичной псины. Лохматой, беспородной… Причём чтобы не шавка была, а покрупней, посерьёзней… Уверен, у вас получится… Всего доброго. Привет супруге. Творческих вам успехов.

Нет, не желал бы я увидеть свою физиономию в тот момент. Тут представить-то пытаешься – и то неловко…

* * *

– Ну?.. Что?.. – с замиранием спросила жена.

Я рассказал. Она не поверила. И её можно понять, история была и впрямь невероятна. Какие собаки? Какие кошки? Тут вон того и гляди в диссиденты запишут, а ему, видишь ли, псину подавай! Беспородную, но симпатичную…

Поскольку версия о собственной невменяемости сильно меня обижала, мы попробовали зайти с другого конца и заподозрили в тихом помешательстве самого майора. В словаре иностранных слов 1888-го года издания нашёлся даже приличный случаю термин. «Галеомахия, греч. Преследование кошек из ненависти к ним». Но даже подкреплённая термином догадка эта выглядела весьма сомнительно, а дальнейшее развитие событий опровергло её начисто. Насколько нам известно, сероглазый майор ещё лет семь благополучно «сидел на культуре» и был отправлен в отставку сразу после путча. А КГБ не та организация, чтобы семь лет держать в своих рядах тихопомешанного.

Гораздо логичнее было предположить, что тема разговора вообще не имела значения. Майор мог беседовать со мной о спичечных этикетках, о парусной оснастке испанских галионов – о чём угодно. Важен был сам факт вызова. Пригласили, поболтали – да и отпустили на первый раз с миром. Иди, мол, и больше не греши…

Да, но грешить-то хотелось. Ой как хотелось… Мы уже вошли во вкус писанины, а это, братцы вы мои, покруче наркомании. То есть имело смысл прикинуться глупенькими и, не поняв очевидного намёка, принять совет майора буквально. Пёс тебе нужен? Крупный? Лохматый?.. Сейчас сделаем.

И сделали. Честно сказать, повесть «Когда отступают ангелы» была нами написана исключительно ради положительного образа Мухтара. И вот тут-то и началось самое загадочное. Нижневолжское книжное издательство, столь лихо потопившее наш первый сборник, с удивительной расторопностью включило рукопись в план, хотя по составу (если, конечно, не считать нового произведения) она не слишком-то отличалась от предыдущей, с треском зарубленной.

Получалось, майор не шутил и не морочил мне голову. Мало того, спустя несколько лет мы чуть ли не с суеверным страхом обнаружили вдруг, что из всего нами написанного повесть «Когда отступают ангелы» – наиболее лояльное произведение. Слышались в нём твёрдая поступь рабочего класса, шелест алых знамён и бой курантов. А первым кирпичиком был именно образ лохматого симпатичного Мухтара.

Меня до сих пор тревожит эта загадка. Очень бы хотелось встретить майора и поговорить начистоту, но такая встреча, к сожалению, маловероятна. По слухам, он сейчас охраняет банк где-то в Иркутске, а нынешних виртуозов щита и меча лучше ни о чём не спрашивать. Секреты предшественников, насколько я понимаю, утрачены ими напрочь.

И вот ещё что непонятно: если наша госбезопасность и впрямь работала на таком уровне, что и Фрейду не снился, то как же это они, гады, Родину-то проспали, а?

1998

День дурака

Казнь невиновного не менее полезна для общества, чем казнь виноватого, ибо ни с тем ни с другим общество не знакомо.

Великий Нгуен

С каждым новым ремонтом крохотный бар местного Дома литераторов становился всё непригляднее, обретая помаленьку черты заурядной забегаловки. Повылиняла былая роскошь: исчезли зеркала с потолка, взамен панелей из тёмного дерева стены обметал бледный пластик, незыблемые кожаные диваны уступили место подозрительным по прочности трубчатым стульям. Впрочем, на отчётных собраниях очередная перелицовка неизменно ставилась в заслугу правлению, причём особо подчёркивалось, что бар стал выглядеть гораздо современнее.

В чём-то это соответствовало истине. В конце концов, пенсионер, шарящий по мусорным бакам, тоже, как ни крути, примета нашего времени.

Кажется, богадельня доживала последние годы. Когда-то владевшие нераздельно первым этажом, а ныне ютящиеся в двух кабинетах, писатели держались за пресловутый бар, как белые за Перекоп. Сдача его буржуинам означала бы гибель культуры в целом. Ходили, правда, слухи, что власти вот-вот утратят остатки совести и взвинтят арендную плату. На лакомые квадратные метры в самом центре города охотников было более чем достаточно. Какое бы вышло казино!

А пока что бывшие проводники идей и властители дум заглядывали сюда на сиротливо съёжившийся огонёк, пили дешёвую водку, ругали размножившееся низкопробное чтиво и тосковали вслух по незабвенным временам, когда человек человеку был ещё товарищем, а не господином.

Отдали Родине жизнь без остатка. Ни слова для себя, всё для народа. И таких людей бросить на произвол судьбы! Подобный поступок можно было бы назвать свинским, умей государство совершать иные поступки.

* * *

– М-мерзавец! – с негодованием выговорил прозаик областного масштаба Арсений Сторицын, швырнув газету на стол. – И мы ещё за него голосовали! – Залпом допил остывший кофе и уничтожающе покосился на равнодушного Мстишу Оборышева. – А всё ты!.. – сварливо попрекнул он сотрапезника.

– Всё я… – безропотно согласился тот.

– Ты и твоя телебанда! – поддал жару Сторицын.

– Телебанда – это такой африканский танец, – меланхолично отозвался Оборышев. Подумал – и добавил: – А может, латиноамериканский…

Народное выражение «сидит, как нагорелая свеча» с поразительной точностью соответствовало облику Мстислава Оборышева. Начать с того, что в профиль черты его и впрямь напоминали вислую гроздь застывших восковых струек. Да и анфас тоже. Словно бы лицо совсем уже изготовилось стечь в рюмку, над которой его обладатель горбился без малого четверть часа, но затвердело на полдороге. Последним, очевидно, схватился длинный каплевидный нос.

Физия неизменно кислая, однако это была особенная кислота, скорее свойственная уксусной эссенции, нежели тронувшемуся молоку. Даже когда Мстиша молчал, мнилось, будто мысли его так же едки и внезапны, как суждения вслух. Писателем Оборышев не был, хотя, говорят, тайком что-то кропал. Всю жизнь проработал на телевидении. Карьеры не сделал. В ханжескую советскую эпоху явный цинизм, пусть даже и тихий, начальством не одобрялся, а когда времена сменились, то быстро превзошли в цинизме самого Мстишу, так что взойти по головам на вершину жизни в бурные девяностые ему, как ни странно, помешало ханжество, стыдливо называемое порядочностью.

– А уж врали-то, врали! – не унимался Арсений. – Такого нам из него ангела изобразили перед выборами…

– Почему врали? – благостно осведомился Оборышев.

Безумное праздничное утро кончилось, и теперь он отдыхал от трудов праведных.

– Это ты меня спрашиваешь, почему? – взвился заводной Сторицын. – И на храм-то он пожертвовал!..

– Пожертвовал…

– И набережную озеленил!..

– Озеленил…

– И дороги в порядок привёл!..

– Привёл…

– Та-ак… – опасно откидываясь на спинку хлипкого металлического стула, зловеще протянул Арсений. – А теперь, значит, выясняется: и взятки-то он берёт!..

– Берёт…

– И с криминалитетом якшается!..

– А как же…

– Нет, я так не могу! – взревел член Союза писателей, оборачиваясь к стойке. – Леночка, будь добра, налей и мне сто грамм!

Действительно, беседовать с Мстишей… Чёрт, придумают же имечко – даже и не выговоришь! Так вот, беседовать с Мстишей на патетические темы было всегда крайне затруднительно, особенно если он поднимал на тебя исполненные сожаления глаза – и делалось вдруг неловко.

Чокнулись. Арсений с маху ополовинил стопку. Мстиша, как всегда, чуть пригубил.

– Родимые пятна социалистического реализма, – с прискорбием подытожил он. – Положительное – положительно, отрицательное – отрицательно.

– А разве нет? – страшно выкатывая глаза, вопросил прозаик.

Этот являл собою совершенно иной образчик реликтовой фауны. Если Мстиша Оборышев смотрелся в писательском баре несколько чужеродно, то Арсений не просто соответствовал интерьеру – он был его неотъемлемой частью и, казалось, выцветал вместе с ним.

Первую книгу Сторицын издал в те ещё времена, когда члена Союза писателей с первого взгляда трудно было отличить от члена правительства. Естественно, что вскоре Арсений уже не ходил, а шествовал, не говорил, а вещал – словом, полностью осознал свою персональную ответственность за судьбу России. Спросишь его, бывало, который час, – ответит не сразу: призадумается тревожно, затем одарит испытующим взглядом из-под привскинутой брови, словно бы недоумевая, как это тебя могут интересовать подобные мелочи. Вздохнёт, вздёрнет обшлаг рукава – и оцепенеет над циферблатом, озадаченный мельтешением мгновений. Сам-то он привык мерить время веками.

Подсекли злые люди становую жилу русской литературе, а заодно и Арсению Сторицыну. Поредела его уникальная библиотека, потускнела позолота лауреатского значка, а под пиджаком взамен солидной рубашки с галстуком возникла призовая маечка, пересечённая надписью «фанта». И с каждой новой перелицовкой прозаик терял прежний лоск, становясь, мягко говоря, всё современнее.

– Ты мне одно скажи, – наседал правдолюбец Арсений. – Где вы, друзья, наврали? В хвалебных передачах или в разоблачительных?

Мстиша уныло шевельнул свечными наплывами бровей.

– Дьявол и телевидение, – изрёк он, – если и врут, то исключительно с помощью правды.

Умение ставить собеседника в тупик было у него, надо полагать, врождённым. С вилкой в руке Арсений Сторицын вопросительно уставился на развесистое хрустальное бра – наследие сталинского ампира, каким-то чудом пощажённое бесчисленными ремонтами.

– Возьми любой кадр, – миролюбиво предложил Оборышев. – Правда? Правда. Враньё возникает лишь на уровне монтажа. Стало быть, что? Стало быть, враньё состоит из правды.

– Нет, позволь! – снова обрёл дар речи Арсений. – Как это из правды? Меня, допустим, ты ни в чём разоблачить не сможешь! Монтируй, не монтируй…

– Это почему же не смогу? – опешил Мстиша.

– А в чём?

– Да уж найду…

– Найди!

Мстиша озабоченно заглянул в свою стопку, словно обнаружив в ней соринку. Сосредоточился.

– Закончил повесть, – с горечью поведал Арсений. – О живых людях… А издательство вот-вот коммерческим сделают… И на что жить? Дачу продать? Кому она нужна!.. Леночка! Налей ещё пятьдесят под карандаш. Отдам-отдам – мне сегодня Алексей Максимович от Литфонда на бедность подкинет. Аж целых пятьсот рублей… Так в чём ты меня разоблачать собрался, Мстиша?

– Знаешь, – задумчиво молвил тот. – Тут наш национальный праздник приближается…

– Это какой?

– Ну… День дурака. Первое апреля.

– Приближается! Ещё февраль не кончился… И что?

– Ставь бутылку – разоблачу… Нет, ты не боись. Под занавес скажу: шутка, мол. Дескать, с первым вас апреля, дорогие горожане…

* * *

В бар заглянуло смуглое личико сатанинских очертаний. Лёгок был на помине лирический поэт Алексей Максимович Тушкан, глава агонизирующего Литфонда.

– Здорово, Сильвестрыч, – бодро приветствовал он Арсения. – Ого! У вас тут что, интервью?

Перескочил порог и явился во всей красе – как из табакерки. Ни дать ни взять Мефистофель в миниатюре. Увеличить раза в полтора, сменить жестяной теноришко на глубокий бас, плащ через плечико, шпагу на бедро, пёрышко в берет – и прямиком на оперную сцену.

– Я интервью… – мечтательным эхом откликнулся Мстиша. – Ты интервьёшь… Он интервьёт…

– Это меня уже от вас интервьёт!.. – огрызнулся мелкий лирический бес, водружая на свободный стул портфель, набитый столь туго, что его хотелось сравнить с бумажником. От безденежья – чего ж не сравнить?

– Здорово, Лёха… – благосклонно пророкотал приосанившийся Арсений Сильвестрович. – Вовремя ты, вовремя…

Портфель открыли. Понятно, что обилия купюр внутри не обнаружилось. Папки, папки, папки – и в каждой, надо думать, чья-нибудь рукопись. Вот делать нечего людям…

Затем из тесноты портфельного нутра был бережно высвобожден тоненький пластиковый пакет с ведомостью и немногочисленными сотенными бумажками. Спрессованный манускриптами, он, казалось, имел теперь всего два измерения. Идеальная плоскость – хоть на уроках геометрии демонстрируй.

– За неимением крови пишем чернилами, – провозгласил, а может, процитировал кого-то Сторицын, ставя подпись где надо. – А ты что ж, собачий сын, не снимаешь? – надменно оборотился он к Мстише. – Взялся разоблачать – разоблачай…

Необходимо приостановиться и сделать пояснение. В самом начале своей неголовокружительной карьеры Оборышев около года работал редактором, но с корочками корреспондента-кинооператора. Такое случалось частенько, однако настырный юноша, должно быть, ненавидя по молодости всё номинальное, и впрямь освоил смежную профессию. Как известно, телевизионщики, подобно иеговистам, всегда ходят парами. Оборышев же несколько раз ухитрился сдать материал, будучи един в двух лицах. А когда ему принимались пенять, что негоже, мол, – невозмутимо предъявлял удостоверение. Потом, разумеется, редакторское место для него сыскалось, но камеру из цепких рук Мстиша так и не выпустил.

– Сейчас, – покорно согласился он, освобождая объектив от крышки.

– Вы что, с ума сошли? – завопил лирик с портфелем, пытаясь прикрыть ведомость безнадёжно узкой ладошкой. – Приключений на свою голову ищете?..

Так и не выбрав, которую графу следует прежде всего утаить от общественности, он наконец сообразил по-ментовски заткнуть жерло объектива в целом.

– Отлично, – сказал Мстиша, опуская камеру. – Снято.

* * *

Тушкана еле убедили, что это была шутка, – и остервенело осунувшийся поэт сгинул, не оставив даже запаха серы. Ему ещё предстояло облагодетельствовать сегодня по меньшей мере трёх малоимущих литераторов. Дурацкие, согласитесь, шуточки: обиваешь пороги, клянчишь, изворачиваешься, с ведомостями химичишь, а им тут, понимаешь ли, хаханьки…

– Пересчитай, – посоветовал Мстиша.

Арсений машинально пересчитал пять сотенных, а когда поднял глаза, то увидел, что его снова снимают, причём как-то не по-людски – от бедра. Вроде бы из-под полы.

– Что, пацан? – ворчливо осведомился он. – Тебе, небось, такие крутые бабки и во сне не снились?

– Хотелось бы всё-таки знать, – занудливым ревизорским голосом поинтересовался Мстиша, перехватив камеру как положено, – за что вам были сейчас выплачены деньги.

– Это не деньги, – буркнул прозаик. – Это слёзы.

– А всё-таки: за что?

– Ну, хватит, хватит! – нахмурясь, прикрикнул Арсений. – Подурачились – будя… Леночка! Давай-ка, лапушка, рассчитаемся. Сколько там за мной?

– Хватит так хватит, – не стал противиться покладистый папарацци и поставил камеру на стол – далеко не откладывая.

Взяли ещё по пятьдесят капель и по салатику. Потом ещё по пятьдесят. После расчёта с барменшей вспомоществование от Литфонда заметно приуменьшилось. Прозаик пригорюнился.

– И что обидно, Мстиша, – с болью в голосе покаялся он. – Демократию-то я принял без колебаний…

– Как Маяковский революцию, – понимающе кивнул тот. – Моя демократия.

– Слышь! – вспылил Арсений Сильвестрович. – Ты это мне брось тут кого ни попадя к столу поминать! То дьявола, то Маяковского… – Усмехнулся, повеселел. – Партбилет, правда, не сжёг, – доверительно сообщил он, становясь таинствен и многозначителен. Подмигнул, полез в правый внутренний карман пиджака и неспешно развернул на столе лоскут алого бархата. Полюбовавшись на реликвию, вновь завернул и спрятал. А современные документы Арсений, надо полагать, носил в левом кармане, ближе к сердцу. Спрятав, закручинился вновь: – Да-а, были времена… Ценили писателя, берегли… Всё хорошо – одно плохо, – совсем уже мрачно закончил он. – Чего не могу простить советской власти – так это гонений за веру…

– А кто гонял-то? – полюбопытствовал Оборышев.

– Да я же и гонял, – удручённо признался Сторицын и, подумав, размашисто осенил себя крестом. – Гос-споди, прости мою душу грешную…

Мстиша задумался. Точнее – помолчал. Что, впрочем, применительно к нему означало одно и то же.

– Любой переворот, – философски заметил он, – это прежде всего много жулья. Конечно, обидно: вроде победил – и тебя же обувают…

Утешить, что ли, хотел?

Арсений досадливо тряхнул редеющей гривой и вдруг со стуком отставил стопку. Глаза его сверкнули грозным озорством.

– А что это ты аппаратуру зачехлил? – неожиданно возмутился он. – День дурака? Будет тебе сейчас День дурака! Обращение дурака к народу… Сымай, тудыть твою!..

Мстиша, не переча, обнажил оптику.

– За что деньги, говоришь? – неистово переспросил член Союза писателей и, заламывая бровь, жутко уставился в камеру. – За то, что я… – тут он звучно впечатал в грудь растопыренную пятерню, – Арсений Сильвестрович Сторицын! Ведущий прозаик! Автор нескольких романов! Лауреат региональной премии! Вынужден на склоне лет влачить нищенское существование… Почему? А времена такие… Каждому своё! Умеешь воровать – живи и благоденствуй. Не умеешь – ложись и помирай… Э! Э! Ты куда камеру повёл? Ты чего?!

Мстиша Оборышев, полуотвернувшись, запечатлевал в подробностях хрустальное бра, затем навёл алчно поблёскивающую линзу на стопки и салатик. Кстати, замечательные были стопки, чуть ли не в серебро оправленные (на самом деле, конечно, в мельхиор). Правда, осталось их – раз, два и обчёлся. А когда-то хватало на всю организацию.

Наконец, сохранив для истории разрозненные крохи былого великолепия, оператор снова взял в кадр львиное лицо прозаика.

– Всё рассмотрел? – ядовито спросил тот. – А теперь попробуй смонтируй…

Вместо ответа Мстиша как-то по-пижонски кувыркнул камеру и уложил её боком на стол, попутно уронив ложечку на блюдце.

* * *

Словно в ответ звону ложечки, в приоткинутые фрамуги актового зала, а оттуда уже в сопредельный бар проник удар колокола. Писатель и телевизионщик в недоумении посмотрели друг на друга. Что за диво? Ближайший храм располагался в трёх долгих кварталах отсюда и, насколько известно, в эксплуатацию ещё введён не был.

Не поленились – вышли посмотреть.

Снаружи стояла оттепель, пахло весной. Небольшой крестный ход как раз поравнялся с Домом литераторов. Десятка два бледных чернобородых юношей в приталенных рясах несли на высоких древках хоругви, напомнившие циничному Оборышеву ползунки о трёх штанишках. За иноками следовали двое седоусых есаулов с иконой. Низкорослые, пузатенькие, одним видом своим станичники наводили на горькие мысли о сталинских репрессиях, уничтоживших всё высокое и стройное, что было в казачестве.

Далее шла паства. Просветлённая прихожанка в платочке время от времени взывала прозрачным неземным голоском: «Христос воскресе» (это в феврале-то!), – и колонна подхватывала: «Воистину воскресе!» Но самое странное: впереди процессии под полковым красным знаменем медленно катил микроавтобус с динамиком, воспроизводя вперемежку колокольный звон, церковное пение и музыку композитора Блантера.

Невольно захотелось протереть глаза и прочистить уши.

– Это в честь чего такое? – ошалело спросил Арсений.

– А-а… – вспомнил Мстиша. – Сегодня ж двадцать третье!

– День рождения Красной армии?!

– Был! А теперь это День защитника Отечества. Вполне православная дата.

– Позволь… – совсем растерялся Арсений. – Недавно же ещё разоблачали – говорили: большевистская выдумка… никакой победы в тот день над немцами не было…

– Ну это смотря как смонтировать… – с видом знатока заметил Мстиша.

* * *

Короток месяц февраль, но память человеческая ещё короче. А тут ещё март прицепился. Словом, к тому времени, когда в квартире Сторицына погожим первоапрельским утром раздался телефонный звонок, Арсений уже и думать забыл о давнем уговоре.

– Включай телевизор, – приказал Оборышев. – И бутылка с тебя.

– О чём ты, Мстиша?

Мстиша объяснил. Арсений оцепенел.

– Ты что? Дурак? – рявкнул он так, что даже в голову вступило. – Шуток не понимаешь?

– И это ты мне говоришь в День дурака? – озадаченно прозвучало в ответ. – По-моему, очень даже забавный прикол – почти на столичном уровне…

Предчувствуя недоброе, Арсений швырнул трубку и, как был, в трусиках с пуговками, заметался в поисках пульта. Нашёл. Врубил.

Омерзительный гогот за кадром, а на экран выпрыгнуло и закривлялось не менее омерзительное слово «криминашки». Далее посыпались кадры кинохроники, чередуясь с фрагментами художественных фильмов: пальба, гульба, тюрьма, Аль-Капоне, Солоник, Бармалей…

– Величайшие преступники всех времён и народов, – с идиотской задумчивостью проскрипел голос Мстиши Оборышева. – В их судьбах присутствует что-то общее: ни один не ушёл от расплаты. Хотя случаются исключения. Проживает в нашем городе человек, против которого бессильны и прокуратура, и криминалистика.

На экране обозначилась и с лёгкой брезгливостью глянула на телезрителя грандиозная мордень. Арсений Сторицын хотел содрогнуться – и вдруг засмотрелся. Во-первых, давно его не показывали по ящику, а во-вторых, хорошо был схвачен Арсений. Эпически.

– Мзду ему приносят непосредственно в бар, – сухо информировал Мстиша.

Изображение стало подёргивающимся, нечётким, серовато-зеленоватым. Видны были только толстые пальцы, сноровисто пересчитывающие купюры неизвестного достоинства. В углу зажглись белые буковки: «Типа скрытая камера».

– Позвольте представить: Арсений Сильвестрович Сторицын, литератор, член областной писательской организации. Но пусть это не вводит вас в заблуждение. Если помните, подпольный миллионер Корейко и вовсе числился мелким служащим…

На экране по-прежнему перелистывались купюры. По второму или уже по третьему разу.

– Хотелось бы всё-таки знать, – занудливым ревизорским голосом произнёс Мстиша, – за что вам были сейчас выплачены деньги.

Новый кадр: Сторицын, прячущий нажитое. Развязная самодовольная ухмылка.

– Что, пацан? Тебе, небось, такие крутые бабки и во сне не снились?..

– А всё-таки: за что?

– Это не деньги, – последовал пренебрежительный ответ. – Это… (би-ип)

Арсений (живой, не экранный) моргнул. Неужели он так выразился при Леночке? Да нет! Быть не может! Нежные девичьи уши прозаик обычно щадил.

– К сожалению, все попытки выяснить, за что причиталась полученная нашим героем сумма, – с прискорбием продолжал Мстиша, – натолкнулись на решительное сопротивление тех, от кого эта сумма исходила…

По размытой ведомости (резкость умышленно сбита) заметалась узкая ладошка – и телевизор взвизгнул отчаянным блатным фальцетом.

– Вы что… (би-ип) Приключений на свою… (би-ип) ищете?

После чего объектив, как можно было предвидеть, заткнули.

– Но в конце концов после долгих расспросов ответ нами был всё же получен, – обрадовал зрителей незримый Мстиша Оборышев.

Возникший на экране лик дышал угрозой.

– За что деньги, говоришь? (Жуткая пауза.) За то что я (звучный удар в грудь) Арсений Сильвестрович Сторицын!.. (би-ип, би-ип, би-ип, би-ип – губы прозаика выразительно шевелились, при желании можно было даже прочесть по ним отдельные матерные слова). Почему? А времена такие… Каждому своё! Умеешь воровать – живи и благоденствуй. Не умеешь – ложись и помирай… (би-ип, би-ип, би-ип).

– Нет, ложиться и помирать Арсений Сильвестрович явно не собирается, – известил Мстиша. – Судя по тому, каким он себя окружил комфортом, Арсений Сильвестрович намерен именно жить и благоденствовать…

Что у фотографии, что у видеозаписи есть удивительное свойство: какую бы гадость вы ни сняли, она всё равно будет выглядеть лучше, чем на самом деле. Стало быть, можете себе вообразить, как раздраконил Оборышев хрустальное бра и оправленные в мельхиор стопки.

– Э! Э! Ты куда камеру повёл?.. – прозвучал кровожадный рык из-за кадра. – Ты… (би-ип, би-ип, би-ип).

Роскошное логово криминального авторитета кувыркнулось с грохотом и дребезгом (а всего-то лишь ложечка грянула о блюдце!) и навсегда завалилось набок. Надо полагать, отважному телекорреспонденту были причинены тяжкие телесные повреждения.

И наконец в кадре возник создатель всего этого непотребства.

– Вы, очевидно, спросите, – заговорил он, – почему бездействует прокуратура и почему бессильна криминалистика. По одной простой причине: Арсений Сильвестрович Сторицын чист как слеза. Это талантливый писатель, гордость нашего города, честнейший культурнейший человек, а то, что вы сейчас видели, – не более чем шутка. С праздником весны, дорогие горожане! С первым вас апреля, Арсений Сильвестрович!

Арсений Сильвестрович закряхтел, выключил телевизор и призадумался. С одной стороны, увиденное было не смешно, да и просто возмутительно. С другой – чем-то оно ему понравилось. Отрезать Бармалея в начале и Мстишу в конце – и оч-чень даже, знаете, этак… смотрится. Он-то думал, клоуном выставят, а так… Круто, круто…

Пора было, однако, звонить Оборышеву. Но пока шёл к телефону, тот замурлыкал сам. Арсений снял трубку, готовый ответить на каноническое «ну как?» безразличным «да знаешь, так себе…».

– Что, ворюга? – с нежностью спросил незнакомый мужской голос. – Допрыгался?

* * *

Над полукруглым козырьком подъезда Дома литераторов сияли молочно-белые буквы, слагающиеся в жуткое слово «Клоацина». Так называлась фирма-арендатор, продвигающая на рынок итальянскую сантехнику. Но если присмотреться, то справа от входа можно было заметить и серебристо-серую доску, удостоверявшую, что тут же располагается местное отделение Союза писателей. Перед стеклянными дверьми воздвигся хмурый охранник, пытаясь связаться с кем-то по сотовому телефону. Тем же самым занимался и стоящий неподалёку милиционер, но, кажется, с меньшим успехом. Рация в руке его шипела и трещала.

Причиной беспокойства представителей силовых структур было небольшое, но шумное скопление народа на тротуаре. Судя по всему, люди пришли против чего-то протестовать, причём по велению сердца. Ни единого типографского или хотя бы выведенного на принтере плаката, всего две картонки с каракулями вкривь и вкось. На одной значилось: «Пируете? А народ вымирает!» На другой – коротко и ёмко: «Доколе?!» Десяток пенсионеров и примерно столько же горластых корявых тёток в обязательных вязаных шапках – шерстяных и мохеровых. Возраст политической зрелости. Как только женщине становятся не нужны буржуазные прокладки, она выходит на улицы и требует возвращения справедливого строя.

Подробно живописать собравшихся нет смысла. Возьмите любую фотографию любого стихийного митинга – и на вас уставятся те же самые люди, даже если один снимок сделан сегодня в Решме, а другой лет двадцать назад в Кинешме. Не меняются повреждённые жизнью лица, не снашиваются вязаные шапки…

За неимением трибуны или хотя бы ступеней, речи произносились с крышки канализационного люка.

– Миллионы гребут!.. – изнемогал сорванный в поисках правды старческий голосишко. – Гонорары?.. Не бывает таких гонораров! Это сколько понаписать надо, чтобы миллион получился?..

Потом зачитали по бумажке что-то гневное, а саму бумажку вознамерились прилепить к стеклянным дверям, однако охранник не позволил: двери, как и узорчатая мостовая перед ними, являлись собственностью фирмы-арендатора. Русский бунт был, по обыкновению, бессмыслен – стать же беспощадным ему не давала малочисленность участников. Наконец, посовещавшись, прилепили рукописный упрёк к серебристо-серой доске с выпуклыми литерами – уж она-то наверняка принадлежала Союзу писателей.

Не доезжая десятка метров до сборища, к тротуару причалила легковушка местного телевидения, откуда выскочил и обмер, остолбенев, Мстиша Оборышев. Черты редактора, как никогда, напоминали теперь застывшую гроздь восковых струек.

Полчаса назад, получив от начальства задание отразить какой-то митинг, он, естественно, напомнил о своей принадлежности к редакции культуры. На это ему с угрюмой усмешкой ответили, что, во-первых, митингуют перед Домом литераторов, а во-вторых, сам заварил – сам и расхлёбывай. До последнего мгновения Мстиша надеялся, что слухи о происходящем сильно преувеличены.

Ай-яй-яй-яй-яй, что делается! Совсем народ сбрендил…

Оставив оператора искать ракурсы (выехали, как и полагается, вдвоём), Оборышев, доставая на ходу корочки, устремился прямиком к милиционеру:

– Здравствуйте! Телевидение. Не подскажете: митинг санкционирован?

– Разбираемся, – уклончиво заверил тот.

Подошёл охранник и попросил не брать в кадр слово «Клоацина», поскольку в связи с акцией протеста это может опорочить имя фирмы. Оборышев пообещал, что не будет.

Створки витринного стекла шевельнулись. Толпа, утробно заворчав, подалась к низенькому плоскому порогу, но из прозрачных дверей вышла всего-навсего Олёна Стременная, корреспондент «Вечёрки». К ней кинулись с расспросами. Выпытали, что творческая интеллигенция в лице напуганного секретаря СП затворилась в своей башне из слоновой кости и к народу, скорее всего, не выйдет. Разочарование было столь велико, что досталось ни в чём не повинному сержанту милиции.

– Ну вот чего ты тут маячишь?.. Чего маячишь?.. – визгливо крикнула ему самая ветхая из протестующих. – Криминалитет тебе в лицо смеётся, а ты маячишь!..

– Дурдом! – негромко, но отчётливо выговорила Олёна, поравнявшись с коллегой. – Ну что, господа телевизоры? Чья наводка была? Мирзоева, небось?

– Мирзоева?..

Страшна была Олёна, как смертный грех, и по нынешним временам это давало ей право держаться с высокомерием первой красавицы. Казалось, она и косметику-то употребляет не с тем, чтобы скрыть, а с тем, чтобы дерзко подчеркнуть все свои изъяны.

– Только не прикидывайся кабелем! – предупредила она. – Месяц назад Мирзоев в Думе на творческие союзы наехал. Никакой от них, дескать, прибыли – ущерб один. А господа писатели через прессу огрызнулись…

– Ты сама-то вчера передачу видела?

– Видела…

– И?..

– Сработано чистенько, – вынуждена была признать Олёна. – Даже если Сильвестрыч в суд подаст, ловить ему нечего… – Покосилась на прилепленную к серебристо-серой доске бумаженцию. – Конец богадельне. Теперь им на волне народного гнева в аренде, верняк, откажут…

Чуть ли не со страхом Мстиша вгляделся в толпу. Восковые наплывы и бугорки, составлявшие его лицо, дрогнули, как бы начиная плавиться.

– Полагаешь, митинг проплаченный?

– Да ну «проплаченный»! Когда бы кто успел? Сами…

– Но ведь смех был за кадром! И объясниловка в конце! День дурака…

Пожала худыми, как вешалка, плечами.

– Да у этих каждый день такой! Один начал смотреть с середины, другой не досмотрел, третий – вовсе… думает: раз писатели, то, значит, крутизна – по-другому не достанешь… – Олёна вдруг осеклась и уставилась на Мстишу Оборышева. – Так ты что? – испуганно спросила она. – Нечаянно?.. Не по заказу?..

Два поколения. Два мира. Две судьбы. Циник-теоретик и циник-практик. Олёна Стременная зачарованно смотрела на безнадёжного перестарка с высоты своей блистательно уродливой молодости, не понимая, как можно было сделать пиаровский материал бескорыстно! Всё равно что выйти на митинг и не взять за это ни цента…

– Извините… – прервал затянувшуюся паузу подошедший оператор. – Мстиш! Работать будем?

* * *

«А кто для себя и бесплатно дурак, тот очень немногого стоит…» – Горестно повторяя эти бессмертные строки Бёрнса в бессмертном переводе Маршака, Мстиша приблизился к толпе.

Лучше бы он этого не делал.

– Смотрите, Оборышев! – ахнул кто-то.

Мстишу окружили.

– Я вас сразу, сразу узнала! – трясла и теребила его коренастая хриплоголосая мегера в мохнатой вязаной шапке цвета утопленника. – Мы преклоняемся… Мы преклоняемся перед вашим гражданским мужеством!.. Если эти мерзавцы тронут вас ещё раз хоть пальцем… Мы вас в обиду не дадим! Слышите? Не дадим! До президента дойдём!..

Внезапно Мстиша обнаружил, что уже стоит на крышке канализационного люка и что все на него смотрят.

– Послушайте, – сделав над собой усилие, заговорил он. – Это была юмористическая программа…

– Мы всё понимаем… Мы…

– Нет, не понимаете! – Впервые за многие годы Мстиша повысил голос. – До конца смотрели? Помните, что я сказал в конце?

– А то нет?..

– Да молодец! Продёрнул по первое число!..

– Чист, говорит, как слеза!.. Клейма, слышь, ставить негде, а всё чист!..

– Да! Чист!.. – Мстиша почти кричал. – Сторицын – такой же пенсионер, как и вы! Ему жить не на что! А вчера был просто розыгрыш в День дурака. Первоапрельская шутка…

Секунда-другая оторопелой тишины, а потом – кликушеский заполошный вопль:

– Сколько он тебе заплатил, иуда?!

2006

За железной дверью

– Не по-нял… – сказал Кирилл и, туго наморщив лоб, тронул кончиками пальцев замочную скважину.

Точь-в-точь усомнившийся апостол Фома с той известной картины, где он влагает перст в одну из Христовых ран.

Собственно, дверь была как дверь – с глазком, железная, на массивных петлях. В любом подъезде, на любой лестничной площадке обязательно столкнёшься с подобным страшилищем. Времена тревожные – бережётся народ, грабежей опасается…

Однако в данном случае гулкий траурно-чёрный пласт железа защищал не квартиру в целом, а лишь одну из двух её комнат. На общем же входе было навешено вполне заурядное древесностружечное полотно, обитое снаружи дерматином. Вышибить пинком – раз плюнуть.

– Вы там что, брильянты храните?.. – спросил Кирилл, вновь обретая дар более или менее связной речи.

Олежка Волколупов насупился, неприязненно покосился на железное чудовище, и Кирилл сообразил наконец, что и впрямь вложил персты в рану.

– Дура… – обиженно буркнул Олежка. – Месяц назад взяла и навесила. Дескать, жить уже со мной боится…

– А-а… – Кирилл ошарашенно покивал.

Мало того что угрюмая железная дверь, разделяющая законных супругов, сама по себе представляла завораживающее зрелище, – она ещё и хранила следы недавнего взлома. Замок – разворочен, край листа – приотогнут. Не иначе ломиком вскрывали. То есть при всей своей внушительности эта броня даже и защитить никого не могла, поскольку запереться в комнате изнутри было теперь просто невозможно.

– Ключ посеяла… – не дожидаясь вопроса, хмуро пояснил Олежка. – Мне же и ломать пришлось…

Не зная, как себя вести в таких случаях, Кирилл покачал головой и, соболезнующе покрякивая, проследовал за хозяином в большую комнату. Кажется, дела у Маринки с Олежкой шли к разводу… Жаль. Хорошие ребята, а вот поди ж ты…

Маринка ему нравилась ещё в институте. И не ему одному. Гладкое, крепкое личико, высокая шея, осанка… Помнится, Кирилл изрядно был удивлён, а то и обижен, когда она вдруг взяла и выскочила на последнем курсе замуж за этого увальня. Но Олежка, Олежка! Вроде никогда буяном не был…

– Садись, чего стоишь? – с досадой оглядев собственное жилище, бросил хозяин. – А я пока пойду по сусекам поскребу…

Кирилл, однако, предложением его не воспользовался и, пока друг Олежка скрёб по сусекам, с нездоровым любопытством исследовал комнату. Впечатление складывалось странное… Вот, например, кресло. Прекрасное кресло – несомненно, часть гарнитура, а где же сам гарнитур? За железной дверью?

– Что пить будешь? – сердито крикнул из кухни Олежка, выгружая из холодильника обильную, судя по звяканью, выпивку и закуску.

– А что нальёшь, – машинально отозвался Кирилл, изучая содержимое посудной горки. – Кроме цикуты, конечно…

Горка была новенькая, только что приобретённая. В посуде же наблюдался явный недочёт и разнобой… Кирилл неуверенно хмыкнул и попытался вообразить следующую сцену: пьяный хозяин стоит с перекошенной мордой посреди комнаты, ворочая налитыми кровью глазами. «Моё… – с ненавистью хрипит он. – Всё моё… На мои деньги куплено…» С натужным стоном отрывает кресло от ковра – и вдребезги крушит хрусталь. А в это время зарёванная супруга, отгородясь от беды железной дверью, лихорадочно набирает номер местного отделения милиции…

Картина, конечно, колоритная, в духе Шмелькова. Однако в том-то всё и дело, что ни Маринка, ни Олежка в роскошное это полотно решительно не вписывались… Или уже вписались?

– Да бери какие попало… – ворчливо произнёс за спиной вернувшийся из кухни Олег.

Кирилл нашёл пару одинаковых стопок и два более или менее похожих фужера.

– А Мишка Локис в патриоты подался, слышал? – сказал он, водружая посуду на стол.

Олежка обернулся, уставился.

– С ума сошёл? – испуганно осведомился он, непонятно кого имея в виду: то ли Мишку Локиса, то ли самого Кирилла. – С такой фамилией – в патриоты?

– Доказал, что русский, из крепостных, – ухмыляясь, пояснил Кирилл. – Дескать, прапрадед у него то и дело баб в рощу уволакивал, ну а помещик начитанный – Локисом прозвал. С тех пор и пошло…

– Оборотни… – угрюмо сказал Олежка и вскрыл коньяк.

Кирилл засмеялся.

– Не принимай близко к сердцу, – посоветовал он. – Каждый устраивается как может…

Они выпили за встречу и закусили фаршированными оливками.

* * *

Несмотря на сверхкороткую стрижку в сочетании с ширящейся лысиной, Олежка Волколупов был и внешне вполне ещё узнаваем: тот же толстячок с медвежьими ухватками и лицом обиженного ребёнка.

– А Томка на рынке мясом торгует, – расстроенно сообщил он.

– Какая Томка?

– Савина.

– Хм… – неопределённо отозвался Кирилл. Томку Савину он, честно сказать, помнил плохо. Кажется, такая головастая, коренастенькая. – И что?

– Ничего… Глаза прячет, боится, как бы кто знакомый не узнал… Ну, понятно: из редакторов – и вдруг в торговки! Подошёл я к ней, поздоровался… «А Игорь, – спрашиваю, – что делает?..»

– Игорь? Позволь-позволь… Напомни.

– Да муж её! – Олежка недовольно мотнул головой. – Подручным сталевара был. Спрашиваю: «Чем он занимается-то?» Смотрю: а у неё улыбка какая-то… Не знаю, беспомощная, что ли… «Людей, – говорит, – убивает». Я: «Как?» – «А вот так, – говорит. – В киллеры подался…»

Муж – киллер, а жена мясом торгует? Шуточка о совместном предприятии напрашивалась сама собой, но, взглянув на мрачное лицо хозяина, Кирилл от хохмы решил воздержаться. Надо полагать, чувством юмора Олежка Волколупов с годами так и не разжился.

– Бывает, – с серьёзной миной утешил Кирилл, увенчивая бутерброд парой оливок. – По нынешним временам… Ещё и не то бывает.

– Вот и благоверная моя так же говорит, – буркнул в ответ Олежек и потянулся к бутылке.

Ага… Кирилл ещё раз украдкой осмотрел комнату. Нет, всё равно непонятно. У жены – одни взгляды на жизнь, у мужа – другие, но чтобы железную дверь из-за этого навешивать?.. Может, просто спился Олежек?

С угрюмым сопением хозяин разлил коньяк по стопкам – и вдруг насторожённо повёл ухом. В замке входной двери шуршал ключ.

– Ну вот… Легка на помине, – недружелюбно известил Олег, но встречать не пошёл – даже со стула не поднялся.

Глядя на него, Кирилл тоже повременил вставать – просто обернулся, готовя улыбку.

* * *

Маринка поразила его нервным сухим блеском глаз. Конечно, возраст и ей не пошёл на пользу, и всё же, встреться они с Кириллом на улице, прежнюю Маринку в этой деловой даме он бы признал без колебаний.

– Кирюша? – несколько озадаченно проговорила она.

Кирилл вскочил, молодцевато кивнул, щёлкнул каблуками – и был допущен к ручке.

– Ну, ты, мать, вообще не меняешься! – молвил он с удовольствием. – Молодец…

Ответив на комплимент беглой улыбкой, Маринка тут же её пригасила и взглянула испытующе на супруга.

– Ну чего-чего?.. – немедленно заныл тот. – Тыщу лет не видались, случайно встретились…

Ого! Кирилл мысленно присвистнул. Вот это она его держит! Хм… Спрашивается: кто же от кого прячется во дни скандалов за железной дверью? Как там в пословице: не то диво, что жена мужа бьёт, а то диво, что муж плачет? Ну-ну…

– Ты его не ругай! – комически заломив брови, вскричал Кирилл. – Я ж наглец, забыла? Сам напросился.

Маринка смерила его оценивающим взглядом.

– Ну сам, так сам… – загадочно изронила она и вышла из комнаты.

В коридоре тихонько лязгнула железная дверь.

Олежка понял, что оплошал, начав оправдываться при госте, и поспешно насупился:

– А Ленку где оставила?

– У дедов заночует… – последовал равнодушный ответ, и вскоре Маринка появилась вновь. Широкоплечий белый жакет с металлическими пуговицами она сменила на долгополый домашний халатик с глубоким вырезом. – В компанию-то принимаете?

* * *

Так кто же из них, чёрт возьми, навесил в дверном проёме эту железяку? По всей видимости, Маринка – но зачем? Вроде бы Олежек вполне безобиден, вдобавок явно заискивает перед супругой. Да оно и понятно: как выяснилось, глава семьи третий месяц болтался без работы. То есть сцена с пьяным хозяином-самодуром, крушащим хрусталь мебелью, отпадала напрочь.

Оставалось предположить, что за истекшие годы Маринка стала окончательной стервой и хладнокровно подготавливается к разводу. У судьи даже вопросов не возникнет: ясно же, что от хорошей жизни броню между комнатами не устанавливают…

А с другой стороны, кто же, лапонька, виноват? Столько было вокруг рослых, остроумных, удачливых! Нет, выбрала себе какого-то, прости господи, недотыкомку…

– По-прежнему в газете? – спросила Маринка.

– Не-а… – с дурашливой ухмылкой отвечал Кирилл. – Круто ввысь пошёл. Ты, мать, не поверишь, но я теперь в команде у одного депутата. Пресс-центром заведую…

– У которого? – с подозрением вскинулся Олежек.

– У Каторжанского.

– Ты ж демократов терпеть не мог!

– Я их и сейчас терпеть не могу.

– Начнёте про политику – укушу обоих! – агрессивно предупредила Маринка. – Босяки! Вы когда правилам хорошего тона выучитесь? Ну кто же это глушит коньяк из водочных стопок?

Стол был немедленно сервирован заново, вместо хрустальных напёрстков возникли широкие и довольно объёмистые бокалы.

– Эй! – всполошился Кирилл. – Куда такие здоровые?

– Тебя ведь никто не принуждает по самый край наливать, правда? – с холодком отозвалась Маринка и тут же плеснула супругу коньяка чуть ли не до половины.

А тот, будучи погружён в тяжкое раздумье, машинально принял бокал.

Так… Чем дальше, тем страньше! Она его что же… нарочно спаивает?

Не забывая приветливо улыбаться, Кирилл с любопытством изучал бывшую сокурсницу. Да, постарела… На высокой шее напряглись, натянулись жилы. Каждую шутку встречает надтреснутым и каким-то, воля ваша, тревожным смехом. Да ещё этот сухой нервный блеск в глазах…

– По ящику вчера декана нашего показывали… – с тоской пожаловался вдруг Олежек. – Ну, Витютнева, Витютнева! Сергей Палыча… Так знаете, что говорит? «Эти, – говорит, – художники-модернисты наш православный крест правильно нарисовать не могут… Вечно он у них перекошенный какой-то получается. „Мы, мол, так видим“. Это не они так видят, это им дьявол глаза отводит…» – Олежек поставил на край стола кулаки, скрипнул зубами и вновь замотал лысеющей, накоротко остриженной головой. – Тварь поганая!.. – рыдающе произнёс он. – Ты же научный коммунизм преподавал! Как же ты можешь? Память отшибло?..

Кириллу стало неловко.

– Н-ну… – разочарованно протянул он, с укоризной глядя на бывшего сокурсника. – Ты чего? Олежк! Всё помнить – это с ума сойдёшь…

– Оборотни… – хрипло произнёс Олежек и залпом оглушил свой коньяк. – Куда ни глянь… Одни оборотни…

– Смешной ты, ей-богу… – начал было Кирилл – и вдруг обратил внимание, что Маринка уже не сидит, а стоит.

Секунду супруги Волколуповы пристально смотрели друг на друга. Потом напряжение спало. Олежек отвёл глаза и обиженно нахохлился. Маринка помедлила и вновь опустилась на стул.

Решительно не понимая, что происходит, Кирилл осторожно прокашлялся.

– Я, собственно, о чём?.. – с запинкой продолжил он. – Мало ли, что было раньше… Было, да прошло… Настоящим жить надо…

Почувствовал, что порет лютую банальщину, и, устыдившись, выпил. Пора было спасать репутацию.

– Нет, разбаловались мы в застой, – небрежно заметил он, заходя на старую, надёжную, бог знает когда придуманную шутку. – Во жизнь была! Очевидное – невероятное. Куда бы ты ни шёл, ты идёшь навстречу очередному съезду КПСС…

Маринка засмеялась и с восхищением взглянула на гостя. Ободрённый Кирилл повернулся к Олегу:

– Так что, Олежек, это не мы оборотни – это время оборотень. Кстати, историей своей про сталевара ты меня не удивил нисколько…

– Сталевара? – не поняла Маринка. – Какого сталевара?

Олежек помялся, заглянул в пустой бокал, немедленно ставший полным, и нехотя повторил свой рассказ о встрече с Томкой Савиной. Маринка слушала с нескрываемым сомнением.

– Станет тебе жена киллера мясом торговать! – резонно возразила она. – Ты вообще заработок киллера представляешь?

Олежек хотел ответить, но не смог – хмелел на глазах. Да что же это она делает? Себе и гостю – по двадцать капель, а мужу – полной мерой. Кирилл всполошился и, сделав вид, что по-прежнему ничего не замечает, принялся пересказывать особо идиотические казусы предвыборной кампании. Олежка клевал носом. Маринка нервно смеялась и лукаво поглядывала на Кирилла.

Чего же она всё-таки добивается? Мужа – под стол, гостя – в койку?.. Предположение было настолько ошеломительным, что Кирилл запнулся на полуслове. «Ну это уже вообще ни в какие ворота не лезет!» – хотел было возмутиться он, но вместо этого с новым внезапным интересом оглядел хозяйку. Хм… В койку, говоришь?..

Следует заметить, что к своему прошлому Кирилл относился нежно и бережно. Он никогда, например, не упускал случая исправить ошибку молодости, иными словами – переспать с бывшей одноклассницей, сокурсницей, сослуживицей – не важно, как она выглядит в данный момент и насколько у неё успел испортиться характер. Вступал, короче, в интимную связь не столько с ней самой, сколько с собственными воспоминаниями.

* * *

Тем временем Олежек (ещё один кусочек прошлого!) качнулся вправо-влево и, промычав что-то невнятное, мягко ополз со стула на пол.

– Слава богу… – тихонько выдохнула супруга.

В горле у Кирилла стало сухо. Обезоруженный бесстыдством Маринки, он уже мысленно раздевал её. Потом через силу перевёл взгляд на поверженного коньяком друга. «Хотя бы на диван его перенести…» – с последней спазмой неловкости подумал Кирилл. Поднялся, сделал шаг к недвижному телу, но, как выяснилось, списывать Олежку было ещё рановато: ожил, самостоятельно перевернулся на пузо и, утвердясь на четвереньках, с низким горловым урчанием двинулся к гостю. Явно изображал цепного пса.

– Ну, хорош, хорош! – с досадой сказал ему Кирилл. – Чего дурака валяешь?

Олег шёл на четвереньках, и глаза его коньячного цвета были и впрямь круглые, как у собаки. Далее почудилось, что лысина Олежека съёживается, стремительно покрываясь жёстким коротким волосом, и лишь потом слуха достиг отчаянный вопль Маринки: «Беги! Беги, дурак!..»

Каким-то образом очутившись рядом с Кириллом, она рванула его за локоть, и оба оказались в коридоре, затем – в малой комнате. Лязгнула, затворяясь, железная дверь, а в следующий миг что-то тяжко и глухо ударило снаружи в металлический лист.

Олежек? Не может быть! Физические возможности сокурсника были хорошо известны Кириллу. А тут такой удар, что кирпичи захрустели! Как будто кабан грянул с разбегу всей тушей…

– Дверь!.. – вскрикнула Маринка. – Дверь держи!..

Кирилл в недоумении глядел, как она, вцепившись обеими руками в длинную вертикально приваренную скобу, упирается босой ногой в железный косяк. Нет, Маринка не притворялась – ни одна женщина не примет добровольно столь вульгарную, а главное – несоблазнительную позу… Да чёрт возьми! От кого они вообще тут затворились? От Олега? От этого жировичка?.. Дать ему в лоб по старой памяти – и все дела… Или у него там оружие?

– Держи… – простонала Маринка, и Кирилл, чувствуя себя последним идиотом, неуверенно взялся за верхнюю часть скобы.

Далее между косяком и краешком стального листа втиснулись волчьи… нет, скорее медвежьи когти и рванули полотно с такой силой, что у Кирилла едва не лопнули мышцы. Ещё секунда – и он бы выпустил скобу, но когти соскользнули с мерзким скрипом, и дверь гулко захлопнулась.

Боже… Да что же это творится?..

– Хотела ведь… хотела сегодня новый замок поставить… – захлёбывалась Маринка. – Утром зашла… заявку сделать… а у них перерыв…

Кирилл изо всех сил стискивал четырёхгранный железный прут, чувствуя, что ещё немного – и руку сведёт судорогой по локоть. Когти… Что за когти? Откуда?.. Может, он там снаружи чем-нибудь этаким зацепил… вроде культиватора?.. Да, но дёрнуть с такой силой…

– Обрадовалась! Всё, думаю, отрубился… – всхлипывая, причитала Маринка. – Овца! Знала же, какой сегодня день… Сама по календарю высчитывала… – Тут она рискнула оторвать одну руку от железа и, наскоро утерев мокрый от слёз подбородок, снова вцепилась в скобу. – И чёрт меня дёрнул спросить… про киллера этого…

Кирилл ошалело оглядел на диво загромождённое помещение. Комната напоминала склад. Такое впечатление, что сюда было заблаговременно снесено всё наиболее ценное из совместно нажитого имущества.

В отдалении заскрежетало, захрустело, затем раздался звон стекла. Слон в посудной лавке… Горку он там, что ли, своротил?.. Оба с замиранием ждали, что будет дальше. Вскоре за дверью жалобно заскрипел рассохшийся паркет, послышалось тяжёлое стонущее дыхание – и шкура у Кирилла вновь пошла мурашками. Не мог Олежка Волколупов так ровно и мощно дышать.

Клацнули, шаркнули по металлу когти. Потом ещё раз… Вне всякого сомнения, тот, снаружи, пытался подцепить край железного листа. Оба откинулись, всем весом оттягивая скобу. Паркет заскрипел снова. Кажется, отошёл…

За окном по содрогнувшейся улице проехало что-то очень тяжёлое, заголосило противоугонное устройство – и Кирилл словно очнулся. Взгляд его упал на телефон, смутно белеющий на полу в двух шагах от двери.

– Позвони… – выдохнул Кирилл. – Подержу…

Маринка повернула к нему искажённое, залитое слезами лицо. Уставилась с ненавистью:

– Куда?

– Н-не знаю… В милицию…

– Ага… Чтоб застрелили?

При слове «застрелили» Кирилл на секунду замер – и вдруг заматерился шёпотом. В правом боковом кармане его щегольской кожаной куртки, которую он, придурок, оставил на вешалке в прихожей, лежал «Удар» – изящная безделица, смахивающая на рукоятку от пистолета. Пять баллончиков в одной обойме… «Си-Эс» плюс кайенский перец. Стреляй хоть против ветра, хоть в помещении – кинжальная капельная струя, тут же всё и осядет… «Черёмуха» – она ж только против трезвых хороша, а тут такая смесь, что и пьяного уложит, и собаку…

А оборотня?..

Негромкое рычание бродило за железной дверью. Поскрипывал паркет.

И Кирилл поймал себя на том, что истерически хихикает. Да нет, это даже не анекдот, это… это чёрт знает что такое! Олежка Волколупов – оборотень…

За плечом в оконном проёме сияли синие апрельские сумерки и всплывала полупрозрачная округлая луна… Шестой этаж. Вот если бы первый… Хотя бы второй…

– Слушай… – произнёс шёпотом Кирилл. – И-и… давно он так?..

– Месяца два, – сквозь зубы отозвалась Маринка. – Как с последней работы выгнали, так и началось… И накручивает себя, и накручивает! Я у него оборотень, все у него оборотни… А потом – видишь что…

– Как же вы так живёте?

– Так вот и живём… Дура, дура! Вчера ещё надо было замок сменить!..

Противоугонка под окном смолкла. Не снимая рук со скобы, Кирилл подался вправо и приник к дверному глазку. Вроде бы коридор был пуст. Потом внизу смутно шевельнулось нечто тёмное и округлое. Ну правильно, он же на четвереньках… Ч-чёрт, не могла глазок пониже установить! Впрочем, дверь-то, наверное, типовая…

– Надолго это? – отрывисто спросил он.

– Когда как…

Весело… То есть можно и до утра тут просидеть. Ладно бы ещё замок не был сломан, а то ведь всю ночь не спать, за скобу эту дурацкую держаться… Да уж, что овца – то овца! Ну как это можно было ключ посеять? А с замком, конечно, милое дело… И телефон рядом… В крайнем случае позвонить жене, соврать, что у друга заночевал. Хотя… Почему, собственно, соврать? У друга и заночевал…

Вскоре в комнате стало совсем темно. Потом посветлело, на потолок легло смутное косое полотно волокнистого света – город зажёг фонари.

– Блин… но я-то здесь при чём? – сдавленно выдохнул Кирилл.

– Сам напросился… – злобно напомнила Маринка, даже не повернув головы.

Да, действительно…

Может, и впрямь рискнуть? Выждать, когда зверь, совсем ещё недавно бывший Олежкой Волколуповым, отойдёт подальше – в комнату или на кухню… До прихожей, где висит куртка, два шага… «Удар» – в правом кармане… Кстати, если на то пошло, там и входная дверь рядом… Стоп! А вот этого не надо. Во-первых, неизвестно, в какую сторону крутить головку замка, а во-вторых – Маринка… Если он её оставит здесь, а сам сбежит… Нет, неловко.

Кирилл ещё раз припал к дверному глазку и сделал это зря. Должно быть, тот, снаружи, нечеловечески чутким своим слухом уловил его движение и, снова подцепив лист, рванул. Кирилла бросило плечом на косяк, Маринка со вскриком выпустила скобу и отлетела к боковой стене.

– Держать!.. – натужно прохрипел Кирилл, понимая уже, что не удержит.

В тёмной, неуклонно увеличивающейся щели между косяком и дверью воссияли два совершенно волчьих глаза и послышался злобный ликующий рык, похожий на отдалённый рёв немыслимо громадной толпы. «Русский бунт… – вспомнилось напоследок ни с того ни с сего. – Бессмысленный и беспощадный…»

Далее возник лёгкий, быстро усиливающийся звон, пылающие изжелто-зелёные глаза в чёрной щели дрогнули, расплываясь, – и Кирилл Скрыпицын, здоровый мужик, потерял сознание. Ненадолго, на долю секунды. Дверную скобу он, во всяком случае, из рук так и не выпустил. Чуть позже, впрочем, выяснилось, что Кирилл и не смог бы этого сделать – пальцы свело…

* * *

В чувство его привёл железный гул захлопнувшейся двери. Кирилл попробовал вновь напрячь мышцы, но они были теперь как из ваты. Маринка (тёмный прямой силуэт) стояла рядом.

– По-мо-ги… – изнемогая, просипел Кирилл.

Мольба его осталась без ответа. Некоторое время Маринка напряжённо прислушивалась к тишине в коридоре, потом молча протянула руку и включила свет.

– Всё, – безразлично сказала она. – Быстро сегодня…

Лицо у неё было измождённое и словно бы покоробившееся – особенно вокруг глаз. Губы сложены горько и брезгливо – как у старой алкоголички.

Отодвинула Кирилла от двери, что удалось далеко не сразу, и, нажав на скобу, протиснулась в коридор.

Олежка Волколупов лежал в полуметре от железного порожка. Вдвоём они подняли его и перенесли на диван.

– Слушай… – обессиленно сказал Кирилл. – А чего ты с ним не разведёшься?

Маринка сделала вид, что не расслышала, и отвернулась.

– Что?.. Проспится – человек? – спросил он с усталой издёвкой.

Зря он это сделал. Очевидно, слова его явились той самой последней соломинкой, что переламывает хребет верблюда.

Маринка запрокинула искажённое лицо – и тихонько завыла, раскачиваясь. Потом медленно стала оседать на пол. Опомнясь, Кирилл кинулся подхватить – и вдруг понял, отпрянул…

Продолжая завывать, Маринка шла к нему на четвереньках, и радужки обезумевших глаз её увеличивались, вытесняя белки…

2000

Литераторы

Век нынешний и век минувший.

А. С. Грибоедов

– А сколько сыну лет?

– Десять.

– То есть читает уже вовсю?

– Н-ну… – Посетительница замялась. – Умеет…

– Ага… – Харлам потёр подбородок. – Отца делать будем?

– Как это?

– Вы ведь не замужем, так?

– Да…

– Стало быть, ребёнку нужен отец. Такой, чтобы мальчик мог им потом гордиться. Трагически скончавшийся за день до свадьбы… Ещё лучше, если героически погибший. За идею, за общее благо…

– А так можно? – с запинкой спросила она.

– Да, конечно. Это же художественная литература! Вот, скажем, Лоханик…

Харлам вывел на экран данные по Лоханику.

Глаза посетительницы округлились.

– Это которого в сауне…

– На выходе из сауны, – уточнил Харлам. – Да, он. Как вам такой прототип?

– Про… что?

– Кандидат в отцы.

– Да, но…

– Не бойтесь. В книге у него будет другое имя, другая внешность… всё другое. И застрелим мы его не на выходе из сауны, а, скажем, на выходе из офиса. Так солиднее. Убийц на всякий случай тоже прикончим. Да сам он их и прикончит! От греха подальше. Вы же знаете, как дети воспринимают прочитанное. Не дай бог, вобьёт себе в головёнку, что должен отомстить за отца, вырастет этаким Гамлетом… Оно вам надо?

– Но… я с ним даже незнакома… с Лохаником…

– Ваше счастье.

– Не понимаю.

– Что тут не понимать? Облагородим. Романтизируем. Уж на что Генри Морган зверь, а Сабатини нам из него вон какого лапушку сделал! Про капитана Блада читали?

– Смотрела…

– Вот что-то в этом роде.

Заказчица колебалась.

– Ну так как?

– Нет, – решительно сказала она. Лицо её застыло, голос зазвучал глуховато, почти угрюмо. – Не надо ничего придумывать. Пускай отец будет настоящий. Как есть. Без прикрас. В конце концов, мальчик должен знать правду…

– Ага… – Харлам поразмыслил. – Стало быть, работаем строго документально. Тогда мне нужны данные.

– Это в смысле… имя-фамилия?

– Без фамилии. За фамилию папа может и в суд подать. Достаточно имени, словесного портрета… Портретик, кстати, тоже изменим…

– Как это измените?!

– Ну, не совсем, конечно, изменим. Так, чтобы узнать он себя узнал, а доказать ничего не мог.

Она задумалась.

– Тогда, пожалуйста, и мой портрет тоже…

– Чем он вам не нравится?

– Ну вот… курносая…

– Послушайте… – Харлам поморщился. – Литература – не кино и не фотография. Тут своя специфика. Стоит заикнуться, что вы не курносая, – именно курносой и отпечатаетесь… в памяти читателя. Словом, предоставьте это нам. Что не понравится – скорректируем. Теперь насчёт отца… Все его грешки, будьте добры, на бумажечку, а лучше на диктофон…

– Там, – сказала она, кивнув на экран. – Всё там, в файле… А можно вместо словесного портрета видеозапись?

– Ещё проще, – одобрил Харлам. – Какой тиражик желаете?

Озадачилась. Шевеля губами, загнула мизинец, безымянный, средний… Над указательным засомневалась.

– Три… Три экземпляра.

– Лучше пять, – посоветовал Харлам. – Стоить это будет примерно столько же, а запас карман не трёт. Телефончик оставьте.

* * *

Хрупкий старичок-охранник в новенькой просторной камуфле мальчиковых размеров сидел на своём посту и пил собственноручно заваренный чай. Он вообще всё любил делать собственноручно. По старинке. Харлам тронул кнопку кофейного автомата и, вынув из ниши пластиковый стаканчик с горячим шоколадом, присел напротив.

– Хотел ей Лоханика впарить, – поделился он. – Не проканало…

– Это того самого, что…

– Да-да, – рассеянно сказал Харлам. – На выходе из сауны.

– Зачем? – полюбопытствовал старичок.

– Что зачем?

– Впарить.

Харлам пожал плечами:

– Нет, ну я мог бы и рок-звезду ей предложить. Тоже вариант. Выходил с концерта, а о свадьбе уже известно. Откуда ни возьмись ревнивая брюнетка с пистолетом. Одну пулю ему, другую себе. Потом смотрю на неё… на заказчицу. Нет, думаю, не проканает. Лучше Лоханика.

– И кого же вы ей, Харлам, в итоге впарили?

– Никого, – без сожаления признался он. – Как выяснилось, жанр не тот. Ребёнок должен знать, какая сволочь у него отец.

Старичок в камуфле сочувственно покивал. Был он лыс, кудряв и длинноволос. Такое вот сочетание. Начинающиеся от ушей кудёрышки касались горбика.

Честно сказать, стеклянной коробчонке, приткнувшейся возле кольца трамваев, охранник не требовался. Просто штатная единица полагалась ей по статусу. Тем не менее старичком дорожили. В доисторические времена хрупкий пенсионер состоял в настоящем Союзе писателей, а раритетный экземпляр его повести «Бери и помни» пребывал под прозрачным колпаком на специальном столике. Посетителям (тем, кто заинтересуется) врали, что колпак вакуумный.

– Я тут краем уха нечаянно вас подслушал, – с очаровательной виноватой улыбкой известил старичок. – Вы – профессионал, Харлам. Такое количество уменьшительно-ласкательных суффиксов в мои времена встречалось разве что в речи дантистов… и, пожалуй, официантов: «зубик», «снимочек», «коньячок», «балычок». Вот и вы тоже: «портретик», «тиражик»… Ах да! Ещё парикмахеры: «затылочек», «бровки», «ушки»…

– Клиента надо любить, – мрачно ответствовал Харлам, облизывая шоколад с надменно выпяченных губ. – Иначе потеряешь… Можно?

Он протянул руку к столику, увенчанному якобы вакуумным колпаком.

– Пожалуйста-пожалуйста, – любезно отозвался престарелый страж. – Кому ж, как не вам?

Бережно изъяв из-под стеклянной полусферы неожиданно лёгкую книжку, оператор покачал головой, поцокал языком. Потом раскрыл на выходных данных.

– Сто экземпляров! – поразился он. – Да уж, тираж. Не тиражик… – Ещё раз взвесил высохшее до хруста полиграфическое изделие. – И разошлась?

– Да как… Не вся, конечно. Половину я потом выкупил. Кое-что раздарил, кое-что по библиотекам распихал…

– Ого! Тогда ещё библиотеки были?.. – С заметно возросшим уважением Харлам оглядел книгу, потом автора, как бы сопоставляя оба реликта. – У вас там о ком?

– В повести-то? Да пожалуй что, о себе…

– Так вы что, за свой счёт её печатали?

– Представьте, нет! За казённый!

– Не понимаю, – искренне сказал Харлам. – Пятьдесят человек купили по экземпляру. В книге о них ни слова, а они всё равно её купили… Зачем?

– Читать.

– И какой им интерес читать про вас?

– То есть как какой? Читатель отождествляет себя с главным героем…

– Отождествлял, – хмуро поправил Харлам. – А теперь вконец клиент обленился. Требует, чтобы он сам был главным героем…

Старичок хотел ещё о чём-то спросить, но не успел. Новая гостья пожаловала.

* * *

В раздвинувшиеся стеклянные двери она прошла (вероятно, по привычке) бочком – настолько была широка. Харлам поспешно вернул раритетное издание под колпак и метнулся навстречу.

– Здравствуйте! – сердечно приветствовал он вошедшую. – Мы рады видеть вас в нашем салоне. Скажите, пожалуйста, как вы нас нашли?

Последний вопрос был обязателен: пиар-отдел проверял действенность рекламы.

– Здравствуйте, – неуверенно отозвалась она. – Как нашла? Через Интернет…

Сметливый оператор шустро выкатил из угла самое раскидистое из кресел, предложил присесть. Присела. Кресло тоже присело – на амортизаторах.

– Слушаю вас…

Посетительница подняла на Харлама проникновенные, как у нерпы, глаза:

– Могу я заказать у вас одну книгу?

– В смысле – один экземпляр?

Опешила. Моргнула белёсыми ресницами.

– Не-эт… – чуть отстранясь, протянула она. – Экземпляр… Экземпляров… Экземпляров десять.

– Замечательно! А что за книга?

– «Мастер и Маргарита»… – При этих словах личико воссевшей озарилось тихой улыбкой. – Только сделайте, пожалуйста, так, чтобы вместо Маргариты везде была Виолетта…

Харлам погрустнел, вздохнул, но вежливости не утратил.

– Это вы не по адресу, – с прискорбием молвил он. – Наша фирма, если обратили внимание на вывеску, называется «Семейный альбом». Мы занимаемся исключительно новеллизациями биографий…

– А если я хочу именно такую биографию?

– На здоровье! Но с текстами Булгакова мы не работаем. Не имеем права.

– А кто имеет – не подскажете?

– Разумеется, подскажу. Минутку… – Порхнул пальцами по клавишам. – Вот, пожалуйста. Все права на Булгакова принадлежат фирме «Собачье сердце»…

– Адрес не дадите?

– Сию минуту!

Харлам тронул клавиатуру. Секунду спустя принтер выплюнул нечто красочное. Видимо, рекламный проспект.

* * *

– И всё-таки не понимаю, – признался Харлам, проводив Виолетту – Маргариту до раздвижных стеклянных дверей. – Как вы тогда работали? Вот, например, эта повесть… – Он вернулся к столу, возложил руку на колпак. – Кто вам её заказал?

– Никто.

– Да ладно! Что ж вы, её просто так?

– Просто так.

– Зачем?!

Старичок вздохнул, приподнял бровки, потом включил горелочку и, наполнив круглый прозрачный сосудец покупной родниковой водой «Ипокрена», водрузил его на бледное соцветие огня.

– Так… Для себя.

– А идея? – опешил Харлам.

– Что идея?

– Идею вы где взяли, если заказа не было?

– Своя была.

– Венедикт Фаддеевич, – укоризненно молвил Харлам. – Вы что, миллиардер? Идея-то финансируется, продвигается… Откуда вы знали, кого лизнуть, кого опустить? Вот смотрите: заказали мне отца ребёнка… До этого момента я о нём и не слышал даже…

– Понимаете, Харлам… – деликатно попытался объяснить старичок. – Я ведь работал над этой повестью… как бы это сказать… в своё удовольствие…

– А потом?

– Принёс в издательство.

– И взяли?

– Взяли. Тогда ещё в бюджете области была графа на книгоиздание…

– Странно, – сказал Харлам.

– Мне уже и самому теперь странно…

Помолчали, наблюдая, как на дне прозрачной сферы вызревает серебристый дрожащий пузырик воздуха. Дозрел и всплыл, уступая место другому. Вскоре пузыри начали срываться стаями. Особой стеклянной палочкой охранник взвихрил экологически чистый кипяток и, выключив горелку, приступил к ритуалу заварки.

– Долго с ней возились? – поинтересовался Харлам.

– Полгода… Да нет, больше…

– Сколько?! – ужаснулся оператор.

Старичок повторил.

– Шутите?

– Нет.

Харлам был потрясён. Сходил к автомату, взял ещё стаканчик.

– Вы что, её вручную правили?

– Я её и писал вручную.

– Как?!

– Так. Сидел за клавиатурой, пальчиками в буковки тыкал.

У Харлама остекленели глаза. Бездна времени разверзлась перед оператором. Знал, конечно, что Венедикт Фаддеевич существо древнее, но не думал, что до такой степени.

– Вот это да… – выдохнул он едва ли не с восхищением. – Может, вы тогда ещё и на пальцах считали?

– Бывало, что и на пальцах…

– А ручкой на бумаге писать не пробовали?

– Вы не поверите, Харлам, но именно так я и начинал…

– А покажите!.. – затрепетав от любопытства, попросил оператор.

– Что показать? – не понял старичок.

– Покажите, как вы это делали! Вручную…

Венедикт Фаддеевич крякнул, приосанился. Был польщён.

– Показать? – переспросил он, размешивая палочкой чай. – Ну смотрите, Харлам…

Отставной литератор покинул пост и воссел за клавиатуру. Предъявил растопыренные пальчики. Только что рукава до локотков не засучил.

«Я приближался к месту моего назначения», – аккуратно тыча в буковки, набрал он. Подумал – и поставил точку.

Внезапно компьютер издал тревожное гудение, и на экране возникла алая предупреждающая иконка. «Коллега! – значилось на ней. – Вы хорошо подумали?» И подпись: «Болдинские».

Болезненно охнул Харлам:

– Венедикт Фаддеевич! Сотрите! Быстро сотрите! Это вы нечаянно из Пушкина какую-то фразу набрали!

– Почему нечаянно?.. – бормотал вконец запуганный старичок, стуча по клавише. – Я её нарочно набрал…

– Да целиком убейте!.. – взвыл Харлам. – Через минуту штрафные санкции пойдут…

Слава богу, убили вовремя.

* * *

– Да-а… – протянул Харлам. – Вот это бы мы сейчас с вами влетели, Венедикт Фаддеевич…

Проштрафившийся охранник к тому времени вновь убрался на своё рабочее место и судорожно прихлёбывал чаёк.

– Вы бы ещё «мороз крепчал» набрали! – не унимался оператор. – Знаете, какие сейчас штрафы за пиратство?

– Да видите ли… – беспомощно оправдывался старичок. – В мои времена… подобные фразы были ещё, так сказать, общим достоянием…

– М-да… – изрёк Харлам и, покрутив напоследок головой, выбросил опустевший пластиковый стаканчик в корзину. – Ладно, проехали… – буркнул он. – Пора и за дело браться…

Направился к монитору. Проходя мимо стеклянной полусферы, невольно покосился на повесть ручной работы, хмыкнул. Сел. Сильные пальцы, скорее предназначенные для штурвала или мастерка, побродили по клавишам, назначая сюжет, жанр, раздавая имена персонажам. Затем тронули пусковую кнопку – и принтер принялся выбрасывать в лоток отпечатанные листы.

– Да… – грустно вымолвил Венедикт Фаддеевич, наблюдая за производственным процессом. – Как теперь всё просто делается… Это уже чистовик?

– Черновуха, – бросил Харлам. – Болванка… Быстро, что ли?

Старичок пожал плечиками, шевельнув свисающие с затылка кудёрышки.

– Я бы даже сказал, мгновенно… Слушайте, а вдруг у вас там тоже проскочит какой-нибудь «мороз крепчал»?

– Наверняка проскочит. И не раз.

– И что за это будет?

– Ничего.

– А-а… – Старичок горестно покивал. – Понимаю… Программа – лицензионная?

– Да не совсем… В «Литконфискате» куплена. Но всё равно… Заплачено за неё…

Минут через десять принтер выплюнул последний лист и жалобно пискнул. Харлам вынул из лотка всю стопку, перевернул и зарядил снова. Пошла печать обратной стороны. Потом то, что получится, сунут в переплётную машину – и можно звонить заказчице. Что не понравится – выправим, что надо – уберём, что надо – добавим.

– А что же вы, Харлам, видеозапись-то не просмотрели? – всполошился вдруг Венедикт Фаддеевич. – Или вы её загрузили уже?

– Какую видеозапись?

– Ну, ту, что вам оставили. Внешность отца, грешки его…

– А!.. – Харлам пренебрежительно махнул рукой. – Везде одно и то же. Что у одного отца, что у другого…

– Нет, но… А если не совпадёт что-нибудь?

– Скажу, подстраховался, чтобы под суд не влететь… за оскорбление личности. Всё равно ведь потом подчищать – дамы, они ж капризные: то им не так, это не эдак…

Принтер сноровисто выплёвывал страницу за страницей.

Июнь 2017, Волгоград

Мгновение ока

Неокиберпанк

Данная история могла произойти лишь на заре компьютерной эры. Точнее сказать, не могла не произойти.

* * *

Старший оперуполномоченный Мыльный отличался крайней любознательностью, однако тщательно скрывал от сослуживцев это своё весьма полезное для работы качество. Причина была проста: в босоногом детстве будущего опера дразнили Варварой – в честь незабвенной гражданки, якобы лишившейся на базаре носа, а ребяческие впечатления, как известно, наиболее глубоки и болезненны.

Неистребимый интерес ко всему новому Мыльный скрывал довольно хитро: скорее выпячивал, чем скрывал, мудро придавая своему любопытству черты скепсиса.

– Во даёт! – цинически всхохотнул он, когда новая, только что установленная программа «Пинкертон» вывела на экран первый десяток подозреваемых. Против каждой фамилии была обозначена в процентах вероятность совершения данным гражданином данного проступка. – Так и поделим, – глумливо сообщил опер неизвестно кому. – Этому – двадцать четыре процента срока, этому – одиннадцать…

А главная прелесть заключалась в том, что преступления-то никакого не было вообще – старший оперуполномоченный его сам придумал. Никто никого не убивал и не грабил вчера в Центральном парке в ноль часов пятнадцать минут местного времени. Тем не менее в списке подозреваемых значились вполне реальные люди. Кое-кого Мыльный, помнится, даже допрашивал когда-то – по другому, естественно, делу.

Круглая тугая физиономия стала вдруг хитрой-хитрой. Тыча в клавиши тупыми толстыми пальцами, любознательный опер набрал собственную фамилию – и скомандовал ввод.

Секунды через четыре компьютер сообщил, что вероятность участия гражданина Мыльного А. М. во вчерашнем (им же самим вымышленном) злодеянии равняется примерно одному проценту.

Угодивший в подозреваемые хмыкнул и, с треском почесав коротко стриженный затылок, проверил за компанию нелюбимого им полковника Непадло. К великому разочарованию старшего оперуполномоченного, против означенной фамилии выскочили жалкие 0,2 процента.

Хотя – понятно. Убийство и грабёж ещё ведь не каждому по губе. Это тебе не генералу задницу лизать…

Тут Мыльного осенило. С сатанинским выражением лица он вновь склонился над клавиатурой. Фамилию начальника, место, время и дату оставил неизменными, а вот деяние сменил. Теперь формулировка была такова: получение взятки от криминальных структур в особо крупных размерах… Нет! В особо крупных – много чести! Сотрём. Просто: получение взятки от криминальных структур…

Ответ последовал почти незамедлительно. Цифра на экране возникла столь внушительная, что Мыльный даже присвистнул. Затем насторожился и вышел из программы, не сохраняя данных. А ещё через пару секунд дверь открылась – и в кабинет ступил полковник Непадло собственной персоной.

Высокий, сухощавый, седовласый – ему бы в кино играть кого-нибудь сильно положительного. Полковника МВД, например. Вот только портили портрет Герману Григорьевичу судорожно подвижный поршень кадыка да беспокойно блуждающий взгляд.

В целом же – вопиющее несоответствие характера и унаследованной от запорожских предков фамилии.

– Осваиваешь? – отрывисто осведомился вошедший.

Был он не на шутку чем-то озабочен.

– Да освоил уже… – хмуро отозвался Мыльный.

– И-и… как? Надёжная штука?

Оперуполномоченный скорчил пренебрежительную гримасу и неопределённо повёл округлым плечом. Так, дескать, баловство.

Полковник Непадло помялся, подвигал кадыком, поблуждал глазами. Кашлянул.

– Дзугаева проверить надо, – сказал он наконец.

– Его не проверять, его брать надо, – проворчал Мыльный, набирая в нужных окошечках: Дзугаев Ваха Данилеултанович. – Что шьём?

Не получив ответа, обернулся. Полковник Непадло пребывал в лёгком замешательстве.

– Да депутат один на генерала нажал, – не совсем понятно и как бы оправдываясь проговорил он. – Люди-то пропадают. Один за другим… Дескать, вот и компьютерами нас оснастили, а всё равно пропадают…

– Так, – понимающе поддакнул Мыльный, выжидательно глядя на полковника.

– Н-ну… Слыхал, наверно, какая про него поговорка ходит? Про Дзугаева…

– Слыхал. Моргнёт левым глазом – и нет человека.

– Вот проверить надо.

Ошеломлённое выражение исчезло с округлой физиономии Мыльного столь быстро, словно бы вообще не возникало.

– Сделаем, – невозмутимо молвил он, снова поворачиваясь к монитору. – Какого-то конкретного человека или?..

– Или, – жёлчно отозвался полковник.

– Понял… Значит, место преступления – не установлено. Время – не установлено. Потерпевший – не установлен… – Голос Мыльного звучал – комар носа не подточит! – серьёзно, буднично, деловито, но, сказать по чести, давно так не веселился старший оперуполномоченный. – Орудие преступления: левый глаз… Действие… Хм… Действие…

– Мигнул, моргнул… – сердито подсказал Непадло.

– Нет… Мигнул, моргнул – она не поймёт. Тут это надо… существительное… Миг?.. Морг?..

– Какой морг? – вспылил полковник. – Морг ему! Пиши – моргание.

– Моргание… – с наслаждением повторил Мыльный. – Причинённый ущерб – исчезновение потерпевшего. Есть, Герман Григорьевич! Готово. Вероятность – ноль целых ноль десятых процента… Могу распечатать.

– Распечатай! – бросил тот. – Отнесу генералу, а он уж пусть разбирается с этим… с депутатом… – Полковник посопел, похмурился. – Погоди-ка! У тебя ж там, в компьютере, весь наш район, так?

– А как же! База данных, – подтвердил Мыльный, не без удовольствия выговаривая недавно заученные слова.

– Много времени займёт всех проверить?

– Вообще всех? Или только с судимостями?

– То есть как? – Полковник оторопел. – У тебя там что? И несудимые тоже?.. А что у тебя на них?

– Адреса, анкетные данные…

– Откуда?

– Пашу попросил – а он в паспортном столе скопировал. Там ведь сейчас тоже всю документацию дублируют, в электронку переводят…

– Мм… – Полковник поколебался. – Нет, ну их к чёрту! Давай одних судимых.

– Без проблем! – Мыльный убрал фамилию Дзугаева и, наведя курсор на кнопку «Все дела», щёлкнул левой клавишей мыши.

Вознамерился было откинуться на спинку стула, как вдруг по экрану побежали первые строчки. Фамилии и адреса подозреваемых.

– Не понял…

Строчки приостановились – и побежали снова. Замерли. Дёрнулись. Замерли. Итого: двадцать две фамилии.

– Глючит! – придя в себя, с досадой бросил Мыльный. – Это бывает. Сейчас перегружусь.

Он вышел из программы и перегрузил компьютер. Непадло ждал, хищно подавшись к монитору ястребиным профилем.

Нарочито замедленно, каждый раз проверяя написанное, Мыльный ввёл в окошки тот же текст и вновь щёлкнул по той же кнопке. И опять побежали строчки. Всё те же двадцать два подозреваемых. Моргнут левым глазом – и нет человека…

– Распечатай! – хрипло потребовал Непадло.

– Чего тут распечатывать? – буркнул Мыльный. – Фигня в чистом виде! Программиста вызывать надо…

– А ты не торопись это дело разглашать, – холодно молвил полковник. – Программиста! Подождёт программист. Распечатай.

* * *

Работающий на полставке программист Паша (щеголеватый молодой человек в тонированных стёклах) возился с компьютером недолго.

– Так в чём проблема? – с недоумением обратился он к полковнику Непадло.

Тот беспомощно взглянул на Мыльного.

– Глючит… – неохотно пояснил опер.

– А точнее?

Теперь уже замялся Мыльный.

– Выводы странные делает, – пришёл на помощь Непадло.

Программист воззрился на него чуть ли не с восхищением.

– Господа! – сказал он, борясь с улыбкой. – Я надеюсь, вы не рассчитываете, что программа будет за вас жуликов ловить? Она выдаёт вам версию на основе тех данных, которые вы сами в неё ввели. А проверить и уточнить – это уж ваша задача…

– Надо будет – уточним! – отрубил полковник. – Ты лучше вот что скажи: с самой программой – всё в порядке?

– Абсолютно!

Полковник Непадло для верности самолично прикрыл дверь за программистом Пашей и остолбенел в раздумье на несколько секунд, озадаченно оглаживая волевой подбородок.

– А генерал что говорит? – поинтересовался Мыльный.

Непадло очнулся.

– Да тоже говорит: фигня… – расстроенно промолвил он. – Как же фигня, если программа исправна?.. Знаешь что? А проверь-ка их конкретно по каждому похищению!

После проверки список сократился до четырёх кандидатов: Живикин, Хрхрян, Ржата и Сиротинец. Согласно выскочившим цифрам, Хрхрян почти наверняка был виновен в исчезновении сразу пяти человек. Впрочем, троих из этой пятёрки мог умыкнуть и Живикин. Ржата и Сиротинец скромно претендовали вдвоём на одного пропавшего.

Если бы не способ похищения – список как список, хоть на вокзале вывешивай…

– Крестники есть? – мрачно спросил Непадло.

– Про Сиротинца слышал…

– Что именно?

– Член Союза писателей, – нехотя процедил Мыльный.

– Как это он? – не въехал полковник.

– Отсидел в малолетке. Потом обо всём книжку написал. Автобиографическую…

– Чернуха, небось?

– Чернуха… Но зону знает.

Тут оба смолкли, потому что на мониторе возник портрет Сиротинца. Анфас. Левый глаз подозреваемого располагался чуть ниже правого. И воля ваша, а таилось в этом странном взгляде нечто нечеловеческое. В полном молчании Мыльный вывел на экран фотографию Живикина, затем – Ржаты. У этих двоих глаза были, правда, на одном уровне, но опять-таки взгляд…

Сам оперуполномоченный не верил ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай, однако и ему стало как-то не по себе. Что уж там говорить о полковнике Непадло, у которого, согласно сведениям любознательного опера, до́ма рассованы были по антресолям бумажечки с заговорами против квартирной кражи!

Но самое жуткое поджидало их впереди. Когда на мониторе появилась фотография Хрхряна, оцепенели оба, а полковник Непадло даже издал за спиной Мыльного какой-то непонятный звук: то ли ахнул, то ли резко выдохнул. Смуглое лицо кавказской национальности пересекала наискосок чёрная пиратская повязка, проходившая в аккурат по левому глазу. Неизвестно, какие ассоциации при этом возникли у полковника, но оперу немедленно припомнилась древняя байка о футболисте с чёрной повязкой на правой ноге. Якобы такой силы был у него удар, что запрещалось ему бить по воротам с правой, дабы не уложить голкипера насмерть…

Оперуполномоченный ожил первым. Зарычал, заматерился шёпотом, схватился за мышь. Защёлкала клавиша, заметался курсор. Портреты с экрана исчезли, уступив место мелькающим текстам.

– Ну конечно! – яростно взревел опер, тыча в монитор коротким толстым пальцем. – У них же у всех левого глаза нет! Стеклянный он у них!

– Стеклянный… – в растерянности повторил полковник. – И что?

Оба уставились друг на друга. Действительно: и что? Нет левого глаза, значит нет и орудия преступления. Тогда почему программа внесла этих четверых в список подозреваемых?

– А может, и не стеклянный… – замороженно произнёс вдруг Непадло. – Может быть, даже и не глаз…

– А что?

– А чёрт его знает! – Полковник зябко передёрнул плечами. – Кристалл какой-нибудь… или приборчик…

– Да не бывает таких приборчиков!

– Сейчас всё бывает… – сдавленно сообщил Непадло. – Просто не знаем мы ни хрена… Слушай, посмотри: там за ними ничего больше не числится?

Тут же и посмотрели. Сиротинец месяц назад купил квартиру в центре города, но, как выяснилось, доходы у него теперь были совершенно легальные – гонорары и ещё какая-то литературная премия. Зловещий Хрхрян тоже на вполне законных основаниях владел будочкой, где изготавливал ключи и ремонтировал обувь. Ржата, получив справку об освобождении, устроился охранником в какую-то фирму. Зато Живикина можно было брать хоть сейчас. Пил без просыху, нигде не работал, полторы недели назад нанёс сожительнице побои в области лица и прочих областях. Милицию вызвали соседи. Сама потерпевшая подать заявление не захотела.

– Ну что?.. – с сомнением молвил Непадло. – С кого начнём? С него?..

* * *

Вскоре пошли мелкие и не слишком приметные чудеса, на которые столь горазды наши славные органы.

Уже на следующий день побитая гражданка, леший знает с чего, внезапно переменила первоначальное решение и подала на Живикина в суд. Одновременно сожитель её (вот ведь непруха-то!) был в нетрезвом, естественно, виде накрыт линейной милицией за тем противоправным деянием, что всегда совершается не иначе как с особым цинизмом.

А ещё через пару часов в кабинет полковника Непадло заглянул Мыльный:

– Разрешите, Герман Григорьевич?

Полковник вышел из-за стола ему навстречу.

– Ну? – спросил он, понизив голос.

– Нормальная стекляшка, – с нескрываемой скукой отвечал ему опер. – Всё-таки, наверное, программа глючит…

– Точно? Стекляшка?

– Да точно, точно. Сам на экспертизу относил.

Произнесено это было небрежно, а то и пренебрежительно. В отличие от циника Мыльного, осторожный до суеверия полковник даже не пожелал взглянуть на задержанного: вдруг действительно моргнёт чем-нибудь – и нет тебя…

– А остальные? – насупившись, продолжал Непадло.

– Сиротинца лучше не трогать – на скандал нарвёмся. О нём вон уже в польском журнале пишут… За Хрхряном и Ржатой установлено наблюдение. По вашему приказу…

Приказ установить наблюдение был отдан в устном виде, и всё же поршень полковничьего кадыка при упоминании об этом нервно дёрнулся.

– Только ты, слышь… – жалобно проговорил Непадло, блуждая взглядом. – Аккуратнее там… Чем чёрт не шутит!

– Службу я привлекать не стал… – уклончиво продолжал Мыльный. – Дал задание двум операм. Вашим именем…

Кадык дёрнулся вновь.

– Но ты, я надеюсь, не сказал им, в чём дело-то?..

Ответить Мыльному помешал телефонный звонок.

– Полковник Непадло слушает… Да, у меня… Кто-о?.. – Владелец кабинета брезгливо поджал губы и с упрёком взглянул на опера. – Тебя…

– Слушаю, – буркнул тот, приняв трубку. – А, Славик… Ну? – Судя по звукам, доносившимся из наушника, кто-то о чём-то докладывал взахлёб. Неухоженные брови Мыльного изумлённо взмыли. – Кто моргнул?.. Ты?..

Заслышав слово «моргнул», полковник въелся глазами в оперуполномоченного. Тот, окаменев лицом, дослушал доклад, поглядел непонимающе на трубку и лишь затем положил её на рычажки.

– Хрхрян исчез, – с недоумением сообщил он.

– Каким образом?!

– Фигня какая-то… – скребя в затылке, признался опер. – У Славика правый глаз зачесался… Моргнул, протирать начал… А когда протёр – смотрит: будка пустая… Всё на месте, инструмент на месте… А человека нет…

– А-а…

Не в силах выговорить ни слова, полковник потыкал себя пальцем в правую скулу.

– Да нормальные у него глаза, у Славика! Медкомиссию-то он проходил…

– Что делать будем? – выдохнул Непадло.

– С Пашей потолковать надо, – с твёрдостью произнёс опер. – Всё-таки специалист…

Полковник закряхтел, но податься было некуда. Если опер Мыльный упёрся – с места его не сдвинешь.

Вызвали Пашу.

С откровенным недоверием выслушав рассказ старшего оперуполномоченного, программист с дробным треском порхнул пальцами по клавишам – и, убедившись, что никто его не разыгрывает, забился в припадке сдавленного хохота. Непадло и Мыльный, насупившись, ждали, когда отсмеётся.

– Ну логику-то… – всхлипывал Паша, срывая щегольские свои очки со смуглыми стёклами. – Логику вам в юридическом преподавали?.. Из ложного условия… следует… что угодно…

– Как это – что угодно? – взвился Непадло. – Тут не что угодно – тут люди пропадают!..

– О-ох… – Паша наконец отдышался, ущипнул себя за переносицу, надел очки. – Принцип пьяницы! – объявил он всё ещё подрагивающим от смеха голосом. – Классический принцип пьяницы!

Полковник и оперуполномоченный переглянулись. Подобно большинству ментов, оба пили вполне профессионально.

– Подробнее! – проскрежетал Непадло.

– Существует такая логическая каверза, – пояснил Паша. – Представьте пьяницу. Когда он пьёт – пьют все.

– Как – все? – не понял опер. – Вся планета?

– Да. Вся планета.

– Фигня, – сказал опер.

– Тем не менее, – тонко улыбнувшись, заметил Паша, – под это определение подходит любой трезвенник. Я, например. Когда я пью – пьют все. Просто я никогда не пью.

Милиционеры переглянулись вновь – на этот раз ошалело.

– Вот вы ввели запрос о человеке, который, моргнув левым глазом, сотворит заведомо невозможное. И программа выдала вам список лиц, не имеющих левого глаза. Моргнул бы – да нечем!

Полковник медленно повернулся к оперуполномоченному.

– Снимай наблюдение… – через силу выдавил он.

– Наблюдение снять недолго… – угрюмо отвечал тот. – А вот насчёт Живикина… Поздно, Герман Григорьевич! Дело-то уже заведено. Хулиганство, нанесение побоев…

– Постой-ка! – встрепенулся полковник. – А как же этот… пропавший… Хр… Хрх… Как его?

* * *

Так и не выговоренный полковником Хрхрян сидел в летней кафешке на расстоянии квартала от своего киоска и нервно сдувал пену со второй кружки пива.

– Достали, да?.. – гортанно жаловался он соплеменнику. – Ключ точу – следит. Набойку ставлю – следит… Ты подойди скажи, сколько тебе надо… Не подходит! Следит! Значит, опять что-то лепят…

Соплеменник качал головой и сочувственно цокал языком.

– Гляжу – глаза стал протирать… – отхлебнув, с горечью продолжал одноглазый Хрхрян. – Я из будки бегом! Сижу теперь, думаю: на хвост упали – киоск продавай, из города уезжай… А как по-другому? Менты… Моргнут – ищи потом Хрхряна!..

2002

Однажды в баре

– Вот вы всё больше про падших ангелов пишете…

Произнесено это было с мягким упрёком. Настроение у меня тут же испортилось. Я не пишу про падших ангелов. Стало быть, опять с кем-то перепутали…

Вздохнув, я поставил на край стола высокую кружку со светлым и, что немаловажно, халявным пивом, а затем как бы между прочим поправил болтающуюся на шее ламинированную картонку, где всё было ясно указано: имя, фамилия, род занятий.

Собеседник понял.

– Нет, я не о вас лично… Я вообще о фантастах…

В баре было дымно и шумно. Мы сидели за неприметным столиком, притулившимся у стеночки слева от входа. Прочие участники «Интерпресскона» возлежали прямо на полу – тесно, как моржи на побережье. Они вздымали пенные кружки, что-то горланили, и называлось это мероприятие – «Партия половой жизни». За пиво платили спонсоры.

Не знаю, почему оторвался от коллектива мой собеседник, но меня на пол не тянуло сразу по двум причинам. Во-первых, джинсы жалко, во-вторых, не люблю и не умею пить лёжа.

А собеседник продолжал:

– Представляете: падший чёрт! А?

– Было, – сказал я.

– Где?

– У Гоголя. В «Сорочинской ярмарке».

– Разве?.. – Низкое чело его омрачилось. Он подумал – и отхлебнул. – Ну и что? Кто его сейчас читает, Гоголя?

Было довольно душно, рубашку мой собеседник расстегнул чуть ли не до пупа. На мохнатой груди болталась такая же, как у меня, картонка, на которой (не верь глазам своим!) значилось: «Святослав Логинов, писатель. Санкт-Петербург».

Странно. Если этот тип поменялся бейджами со Славкой, то, стало быть, они как минимум знакомы. А если они знакомы, то почему я этого типа не знаю? Нет, совершенно точно, я видел его впервые.

Впрочем, картонка могла сменить хозяина не раз и не два.

«Да, реинкарнации не существует, – сам собою возник афоризм, – но в крайнем случае можно обменяться бейджами».

Записать, что ли?

– А я вот знавал одного такого… – Носитель чужого бейджа усмехнулся. – Работника щипцов и кочерги…

– Истопника? – рассеянно спросил я, нащупывая ручку и тщетно оглядывая столы в поисках салфетки.

– Нет, чёрта…

Оп-паньки! Кажется, сейчас здесь будет скучно… Более чем кому-либо мне знакома была эта пренеприятнейшая манера – обкатывать таким вот образом очередной сюжет на собеседнике. Тот же, скажем, Святослав Логинов (чью ламинированную картонку присвоил мой визави), помнится, одно время сильно этим злоупотреблял. Был случай, когда в осаждённом Тирасполе обедавший с нами фронтовик в ужасе бежал из-за стола, так и не дослушав душераздирающего Славкиного признания в донорских связях с энергетическими вампирами…

Может, сходить за пивом к стойке и там задержаться? Он, глядишь, за это время к кому-нибудь другому прилепится… Я взглянул на свою кружку. Почти полная. Жаль.

А незнакомец держал паузу. Ждал, что скажу.

– Ну, привет ему, – сказал я, не теряя хладнокровия.

Он осклабился, подмигнул:

– Передам… А знаете, за что его из пекла попёрли?

– «Нашла блажь сделать доброе дело»? – процитировал я с утомлённым видом.

– Да если бы! Хотел как лучше… то есть как хуже. М-да… – Он помрачнел и залпом осушил свою кружку. – Допивайте, я принесу…

Иду с кольцом – они стоят,

Они стояли ровно в ряд,

Они стояли ровно в ряд – Их было девять!.. —

самозабвенно горланила «Партия половой жизни».

Терпеть не могу допивать пиво второпях, однако пришлось. Мой собеседник простёр волосатые лапы, сграбастал обе кружки – и, осторожно переступая через лежащих, направился к стойке. Теперь я был просто обречён выслушать историю до конца. Если таковой вообще имеется… Вдруг у него сразу сериал задуман?

Наверняка ведь соавторство предложит! А гонорар – пополам…

– И как вам? – с надеждой спросил он, возвратясь.

– Пока не очень, – честно ответил я, принимая полную кружку. – Ну попёрли из пекла… И что?

Незнакомец приуныл.

– Вот и господин Логинов то же самое говорит, – сказал он, вздохнув. Выпятил задумчиво свои несколько вывороченные губы, помолчал. – Нет, зря вы, зря! Сюжет хороший. Тут в чём прикол-то?.. Обычно чёрт работает на результат, так?

– Простите?.. – не понял я.

Он сморщился и с досадой поскрёб низкие надбровья.

– Н-ну, главное – душу забрать. А условия, обозначенные в договоре, он выполняет… как бы это выразиться…

– Спустя рукава?

– Да нет, не то чтобы спустя рукава, но… с наименьшими затратами. А этот… работник щипцов и кочерги… взял да и понял вдруг, что душа-то как раз чепуха, мелочь!.. Ну что такое одна душа в наше время? А вот сам процесс – эт-то, знаете ли… Кладезь возможностей!

Я отхлебнул пива и с интересом взглянул на собеседника. Определённо он начинал мне нравиться. В сбивчивых речах его затеплилось вдруг некое благородное безумие – пока, правда, трепетно, слабенько…

– Значит, душа, говорите, мелочь… – Я подумал. – А что не мелочь?

Он посмотрел на меня с недоумением:

– Душ пятьдесят…

Пять с плюсом!

В этот момент в дверном проёме показалась высокая фигура Бориса Стругацкого. Классик российской фантастики шагнул в сизое от табачного дыма чрево бара – и приостановился в растерянности. От стойки его отделяло метров пятнадцать, но всё пространство пола было выложено телами писателей, фэнов, художников, редакторов и, кажется, даже спонсоров.

– К нам! К нам! – приветственно загомонило лежбище. – Борис Натанович, к нам!..

Секунду Борис Натанович оторопело изучал бредовую эту картину, затем пожал плечами – и покинул бар.

– Всё-таки эти фэны, – несколько сдавленно заметил мой визави, – бывают иногда удивительно бесцеремонны…

– Да уж… – согласился я. – Кстати, а Стругацкому вы свой сюжет предложить не пытались? Насчёт чёрта…

Он уставился на меня во все глаза.

– Ну а что? – продолжал я без тени смущения. – Про падшего ангела у них уже было – в «Хромой судьбе»…

Теперь мой собеседник ошарашенно смотрел в опустевшие двери. У него даже лоб испариной покрылся.

– Нет! – хрипло и отрывисто вымолвил он наконец. – Да у меня язык не повернётся… Ну сами прикиньте: кто он и кто я!.. – Бедняга моргнул несколько раз подряд, потом до него наконец дошло. – А-а… Это вы так шутите?..

Мне стало неловко – и я дружески пожал ему мосластое волосатое запястье:

– Да не берите в голову! Давайте лучше про вашего чёрта… Что он там натворил-то?

Незнакомец посопел, отхлебнул и вновь погрузился в какие-то свои, по всему видать, не слишком ясные мысли.

– Обидно! – посетовал он вдруг. – Из пекла выперли, а сами теперь по его системе работают…

– Вы к сути, к сути, – подбодрил я его. – И давайте без экивоков: «друг», «знакомый»… Говорите просто: «герой». Или «персонаж». А то все эти сюжетные рамочки-виньетки, рассказ в рассказе… Утомляет.

Усмехнулся, кивнул:

– Хорошо. К сути… Ну вот, скажем, подписывает клиент договор: так, мол, и так, передаю душу в вечное пользование, а взамен желаю разбогатеть…

– И только-то? – жёлчно осведомился я. – А как насчёт славы, любви, таланта? Или по нашим временам этого уже не просят?

– Редко, – сказал он. – Крайне редко. Так вот… Можно, конечно, по старинке: выдать клиенту, сколько ему там надо для счастья, – и все дела… А теперь сравните: одна из наработок моего… э-э… героя. Уговорить клиента, чтобы тот основал финансовую пирамиду, а самому стать у него, ну, вроде как консультантом… Хлопот, конечно, полон рот, зато уже через полгода вас осаждает чёртова прорва обманутых вкладчиков, и каждый сам (обратите внимание – сам!) норовит всучить свою душу, только бы этого вашего клиента (главу пирамиды) посадили, взорвали, под поезд сунули… Ну и тут уже смотришь, с какой группой вкладчиков работать. Представляете, сколько на этом наварить можно?..

– Душ?

– Душ…

– А если клиент в придачу к деньгам потребует ещё и гарантию безопасности? – подсёк я.

Незнакомец скорчил гримасу и вновь отхлебнул.

– Полагаю, Березовский так и сделал… – сообщил он, утирая пену с вывороченных губ. – Потому и жив до сих пор. Но это скорее исключение. Обычно рассуждают как? Будут деньги – будет безопасность… А то и вообще не рассуждают. Чего там рассуждать! Дают – бери…

И он опять посмотрел на меня выжидательно.

– Хм… – уклончиво молвил я. – Сама по себе выдумка в общем неплоха, но… Как-то это всё у вас немножко громоздко выстроено… А договор на передачу души составляется только самим чёртом? Или можно действовать через третьих лиц?

Похоже, что вопрос мой застал его врасплох.

– А лица – люди?

– Естественно.

– Да можно, наверное… – сказал он, помаргивая. – Как-то даже в голову не приходило… А что это даёт? В сюжетном, конечно, плане…

– Многое. Прежде всего не надо никакой вспомогательной финансовой пирамиды. Всё делается куда проще. Покупает чёрт душу и вместе с деньгами вручает клиенту несколько бланков договора. И ставит условие: если эти бланки вернутся к нему уже заполненными и подписанными, предыдущий договор расторгается – и душа вновь отходит клиенту. Деньги чёрту, естественно, не возвращаются…

Мой собеседник слушал меня с напряжённым вниманием. Затем глаза его стали вдруг тупыми-тупыми – и он оторопело затряс головой.

– Да всё просто! – вскричал я. – Та же самая пирамида, только не финансовая, а… Ну, в общем, с душами!

Он облизнул свои вывороченные губы, затем, не говоря ни слова, вскочил, сгрёб опустевшие кружки – и устремился к стойке, непостижимым образом вгоняя ступни между лежащими впритык фантастами. Я же в который раз проклял свой не в меру проворный язык. Чужих находок мне не надо, но и разглашать свои тоже не стоит. А хорошая вышла бы сценка: герой (скажем, программист) сидит дома, пишет… И приходит к нему давний приятель, вышибает, гад, из рабочего ритма, начинает канючить: выручай, дескать, будь человеком, всего один договор остался неподписанный. И предлагает за сделку какую-нибудь смешную сумму – рублей двести… («Дурак ты, выгоды своей не чуешь! Тебе что, трудно пойти составить пять договоров? Вон сколько бомжей у гастронома тусуется! Да из них любой что хочешь за червонец подпишет – не глядя! Полсотни – им, полторы сотни – себе! Считать умеешь?..»)

– Знаете… – искренне сказал собеседник, ставя на стол уже не две, а четыре полные кружки. – С такими прожектами вас бы тоже в два счёта из пекла попросили!

– Спасибо! – вежливо поблагодарил я – не то за пиво, не то за комплимент.

– Но всё же до чертяки моего вам далеко… – сказал он с самодовольным видом. Даже пальчиком погрозил. Корявый был пальчик, неухоженный. – Ох далеко… Вы, кстати, кто по политическим воззрениям?

– Некропатриот.

– Как?! – не поверил он.

– Считаю себя гражданином Советского Союза, – нехотя пояснил я. – Ну а поскольку такой страны больше нет, то, стало быть…

– А-а… – Он покивал. – Понимаю. Тогда вас тем более должна заинтересовать главная проделка этого моего… мм… персонажа… из-за которой его, собственно, из пекла и попёрли. Вот послушайте. Запросил некий клиент за душеньку свою ни много ни мало миллион…

– Долларов?

– Нет. Доллар тогда стоил шестьдесят с чем-то копеек…

– Свят-свят-свят! Это вон аж когда было?..

– Вот именно! И представьте…

– Стоп! – безжалостно прервал я. – Неувязка номер раз. В ту пору все поголовно исповедовали атеизм. А безбожнику так и так ада не миновать… Какой тогда смысл приобретать душу?

– Да, – признал он. – Но, понимаете, случай был особый. Клиент – актёр Театра музкомедии, крещёный, подрабатывал в церковном хоре…

– Ну допустим… – подумав, согласился я. – Дальше…

– И всё бы ничего, попроси он миллион – и только! Сами понимаете, с миллионом рублей наличными в Стране Советов путь один – к стенке. А он, стервец такой, в довесок к миллиону (точь-в-точь как вы говорили) догадался поставить условие: трачу деньги безнаказанно… Вот вы бы как поступили на месте чёрта?

Я пожал плечами:

– Сплавил бы клиента за «железный занавес»… в капстрану какую-нибудь…

Глаза моего собеседника вспыхнули.

– Вот! – торжествующе вскричал он. – То есть пошли бы по линии наименьшего сопротивления… А мой знакомый убедил клиента чуток подождать, а он-де пока быстренько развалит Союз и построит в России капитализм!

– Ничего себе – быстренько! – подивился я. – Это ведь пришлось бы лет десять-пятнадцать ждать… Как же клиент-то согласился?

– А в договоре сроки не были указаны!

– Неплохо! – вынужден был признать я.

– Это что! – в полном восторге вскричал мой собеседник. – Он ведь его и с миллионом нагрел! Вы инфляцию учитываете? Да к тому времени пара ботинок миллион стоила!

– Тогда неувязка номер два, – сказал я. – Такого работника – и гнать из пекла? А формулировка?

Собеседник нахохлился, помрачнел, взялся за кружку.

– Формулировка дурацкая! – с отвращением буркнул он. – Нарушение профессиональной этики! Уроды… – Помолчал и вдруг умоляюще вскинул глаза. – Может, возьмётесь, а? У вас бы получилось, я знаю! А я вам всё про него расскажу: и как он искусственную почку Андропову отключил… и как Горбачёва в генсеки пропихивал…

Я смотрел на него и отрицательно мотал головой.

– Почему? – жалобно спросил он.

– Опять политика, – сказал я. – Меня и так уже критики достали! Говорят, что я скорее сатирик, чем фантаст. Чуть ли не публицист… А сами написать не пробовали?

– Да пробовал… – безрадостно отозвался он. – Не получается. Пока рассказываю, вроде складно выходит, а сядешь за клавиатуру…

– А вы на диктофон, – посоветовал я.

– И на диктофон тоже. Только включу – слова пропадают, мысли разбегаются… Может, всё-таки…

– Нет-нет! – решительно сказал я, стараясь не замечать его искательного взгляда. – Даже и не просите! Тема хорошая, но не моя. Не обижайтесь…

– А я на вас так рассчитывал… Думал: прочтут, поймут…

И столько неподдельной горечи прозвучало вдруг в голосе незнакомца, что я невольно поднял глаза. И пожалуй, зря. Уж больно у него вид был несчастный. Уныло склонённые рога, бессильно упавший хвост – всё это производило самое удручающее впечатление.

– Простите, но… Ничем не могу помочь.

Фраза далась мне с трудом. Знал, что обижаю, но куда податься? Тема-то и впрямь не моя.

2001

Память огненных лет

– Трудно было? – участливо спросила Светланка.

Высокий, удлинённый залысиной лоб ветерана вновь пошёл морщинами. Явно не знал мужик, что ответить. Узкое серое лицо, впалые виски, малоподвижный взгляд.

– Ну вот ночной налёт… – проникновенно продолжала она. – Ведь если бы не вы со своим прожектором – ведь и зенитчики бы работать не могли, так?

– Так… – не сразу и как-то даже опасливо согласился ветеран.

– А фашисты, наверное, погасить старались… Стреляли по вам… по вас…

– Стреляли…

– Ну, Пётр Иваныч, миленький! – взмолилась Светланка. – Ну хоть что-нибудь! Боевой эпизод там, я не знаю, друзья-однополчане… Были ведь друзья-то?..

Собеседник надолго задумался. Потом сказал, пришамкивая:

– Были… Пашка был Грохов…

– И что он?

– Н-ну… дружили, да…

«Я с ним с ума сойду!» – в отчаянии подумала Светланка.

Дело происходило в «красном уголке» цеха мягкой мебели вблизи фанерного стенда «По ратной славе равняем шаг». В низком окошке нежно зеленела апрельская новорождённая трава. Беседа тянулась уже минут двадцать с гаком, а записывать по-прежнему было нечего.

– Про дальнейшую его судьбу ничего не знаете?

На узком морщинистом лице – недоумение, почти испуг.

– Чью?

– Друга вашего, Паши… Где он, что он?..

Ветеран с тоской поглядывал на дверь. Ничего он не знал о дальнейшей судьбе Паши Грохова. Но тут, к счастью его, дверь отворилась и появился сменный мастер – улыбчивый живчик предпенсионного возраста.

– Долгонько вы! – бодро заметил он и дружески похлопал рабочего по спине. – Ну что, старый греховодник?.. Увидел молоденькую – и давай разливаться? Небось, все подвиги свои фронтовые расписал? Смотри, Петро, скажу супруге – она тебя живо на цугундер…

– Да мы, собственно… всё уже… – расстроенно сказала Светланка и со вздохом закрыла блокнот.

«Склероз огненных лет» – вот как это называется.

Первая осечка за два месяца. Обидно… Светланка обогнула фанерный «Знак качества» мегалитических размеров и двинулась в растрёпанных чувствах к двухэтажному зданию конторы.

А ведь, казалось, всё было продумано до тонкости. Соврать утром доверчивой редакторше, что статья уже написана, просто нуждается в уточнениях, зайти в цех, поговорить с ветераном, затем выждать, когда начнётся бюро парткома, и, вернувшись в редакцию, за пару часов без спешки накатать обещанные двести строк…

Кто ж предполагал, что попадётся такой ветеран!

Идущая навстречу женщина вежливо с ней поздоровалась. На мебельной фабрике Светланку уже знали в лицо. Не шутка, чай, – корреспондент многотиражной газеты. Почти начальство.

Поскуливали вдалеке циркулярки, пахло свежей стружкой, и вообще веяло деревней. Земля припорошена опилками, как хвоей в сосновом бору. Шум и зловоние издаёт один только увенчанный уродливыми циклонами цех ДСП, куда Светланку, слава богу, не посылали ещё ни разу…

Что ж ей теперь врать-то?

А вдруг он вообще не воевал? Бывали ведь случаи, когда и документы подделывали, и медали незаконно цепляли… Ну как это: прошёл всю войну – и ничего не запомнил!

Нет, одна надежда – на Аристарха. Лишь бы он никуда не увеялся. Может, присоветует что-нибудь…

К радости её, Аристарх, вальяжный красавец тридцати неполных лет, был на месте.

Когда Светланка два месяца назад впервые увидела будущего своего коллегу, она мысленно ахнула и с замиранием подумала: «Кобель…» Так оно и оказалось. Даже если разделить на шестнадцать всё то, что об Аристархе, округляя глаза, шёпотом рассказывала Светланке старушка-редакторша, картина выходила достойная Рабле.

Умница, талант, но лентяй – редкостный. По традиции раз в месяц его собирались увольнять, однако Аристарх вовремя спохватывался, «шёл в народ» (как он это обычно сам называл) и приносил очерк, настолько блестящий, что даже неловко было публиковать сей шедевр в заводской многотиражке. А на столе редакторши возникала отмытая бутылка из-под кефира, и в ней – белая лохматая хризантема, похожая на мордашку болонки.

Ну вот как его такого уволишь?

Поначалу было страшновато: не дай бог, начнёт приставать! Приставаний, однако, не последовало – и Светланка чуть не взбесилась. К счастью, до неё вовремя дошло, что Аристарх просто положил себе за правило не заводить интрижек на работе. В этом он был подобен лисе, которая тоже, говорят, никогда не крадёт кур рядом со своей норой.

В итоге они подружились…

– Чай? Кофе?.. – Как всегда, Аристарх был со Светланкой виновато-обворожителен («Да я бы хоть сейчас в койку, но… сама понимаешь. Принципы…»).

– Откуда у тебя кофе? – устало поинтересовалась она. – Дамы снабжают?

– Они, солнышко, они… Итак, кофе?

Светланка судорожно вздохнула:

– Можно я в окошко подымлю? Пока Лексевны нет…

– Хочешь – раму высажу? – галантно предложил некурящий Аристарх.

– Да ну тебя!..

Она открыла форточку и, устроившись на подоконнике, извлекла из сумочки сигареты.

– А что такая мрачная? – осведомился он, наполняя водой из графинчика два гранёных стакана. – Не тот ветеран пошёл?

Светланка нервным взмахом погасила спичку и, затянувшись, выбросила дым из ноздрей.

– Зла не хватает! – сказала она. – Час, понимаешь, час с лишним! И ничего! Ни-че-го… Как партизан!

– Так может, он и был партизан?

– Прожекторист он был! Дошёл чуть не до Берлина!.. И ни одной подробности. Вот так! То ли воевал, то ли… не знаю!

Оба задумались. Затем вода в стакане взбурлила. Аристарх переложил кипятильник.

– Нет… – рассудительно сказал он, аккуратно вскрывая баночку дефицитного продукта, – и вскоре по тесной редакции распространился умопомрачительный кофейный аромат. – Это ты зря. Липовый ветеран – существо говорливое, убедительное… А раз молчит, значит в самом деле воевал… – Аристарх, не спрашивая, добавил полторы ложки сахара и, размешав, поднёс стакан на блюдце. – Просто не знает, о чём рассказывать. В атаку не ходил, подвигов не совершал, честно светил из своего прожектора… Осторожно, горячий!

– Спасибо! – Светланка поставила блюдце на подоконник. – Утешил… А что писать?

– Н-ну… налей водицы, как водится… «В грозную годину войны, когда весь наш советский народ…»

– Это рабкоровский материал! Воспоминания ветерана. Там его подпись должна стоять. Его, а не моя, понимаешь?

– Ещё проще!.. «Сейчас, в преддверии годовщины Великой Победы, я вновь и вновь вспоминаю…» Сколько она тебе строк оставила? Сто?

– Двести.

– А… Тогда так: «Сейчас, когда родная страна встречает новыми трудовыми подвигами славную годовщину Великой Победы советского народа над немецко-фашистскими захватчиками, перед моими глазами вновь и вновь встаёт…»

– Вот так и напишу! – пригрозила Светланка, гася окурок о коробок.

Так она и написала, большей частью под диктовку старшего товарища. На Аристарха снизошло вдохновение. Плавно помавая левой рукой (в правой у него был стакан со вновь заваренным кофе), он расхаживал по пенальчику редакции и с наслаждением оглашал перл за перлом:

– «Когда мы, не щадя живота…»

– С ума сошёл?.. – сердилась Светланка. – Не пропустит Лексевна «живота»! Вычеркнет и напишет: «жизни»…

– Прекрасно! – восклицал Аристарх. – А иначе она весь материал зарубит… Солнышко, тут психология!.. Предлагая редактору идеальный текст, ты как бы бросаешь вызов. Поэтому нужна пара-тройка «блошек». Пусть правит! Пусть ощущает свою необходимость… Как, ты говоришь, однополчанина звали?

– Паша… – Она заглянула в блокнот. – Паша Грохов…

– Вели-колепно! Пиши: «Не забыть мне однополчанина Пашу Грохова, задушевного моего друга, с которым мы делили тяготы и невзгоды войны. Эх, Паша, Паша… Где ты теперь?»

– Ну, это уж ты… слишком…

– Пиши-пиши.

Точка была поставлена вовремя, буквально за пять минут до того, как открылась дверь и порог переступила добрейшая Алла Алексеевна.

– И это теперь называется бюро! – с горечью произнесла она. – Три часа воду в ступе толкли… – Насторожилась, повела ноздрями. – Кофе? Богато живёте…

– Товарищ из Москвы привёз, – объяснил Аристарх. – Вам как, Алла Алексеевна, с сахаром?

– Не подлизывайтесь, Аристарх, не подлизывайтесь… – ворчливо отозвалась редакторша. – Взяточничество ваше вам на сей раз не поможет. – Она проковыляла к своему столу, и пухлый портфель её казался огромным, поскольку росточку Алла Алексеевна была крохотного. Этакий добрый гномик, полагающий себя драконом. – Впрочем, об этом потом… Светланочка, что у нас с ветераном?

– Вот, – сказала Светланка и покраснела.

Ей действительно было стыдно. Редакторша взобралась тем временем на стул, приняла протянутый лист и, водрузив очки, приступила к чтению.

– Нет, – сразу же сказала она. – «Память огненных лет» – это скорее рубрика, чем заголовок… Над названием – подумайте…

Светланка мелко покивала.

В редакции стояла напряжённая тишина. Озадаченно хмурясь, старушка вникала в текст.

– «Живота!» – негодующе прочла она вслух и, аккуратно вычеркнув, вписала сверху: «жизни».

Потом принялась как бы между прочим постукивать по столу шариковой ручкой. С каждым стуком что-то внутри у Светланки обрывалось. И на кой чёрт она послушала Аристарха! Нет чтобы честно признаться: не справилась, завалила сдачу материала, лепите выговор…

Наконец Алла Алексеевна вздохнула и сняла очки.

– Да, – разочарованно произнесла она. – Всё это можно было написать и не выходя из редакции…

«Сейчас вернёт…» – тоскливо подумала Светланка.

Аристарх благоразумно помалкивал.

Алла Алексеевна кивала скорбным морщинистым лицом.

– Будем публиковать, – неожиданно объявила она. – Ему вон уже скоро на пенсию идти, а мы ещё о нём – ни строчки. Про остальных ветеранов писано-переписано, один только он и остался… неосвещённый… – Поджала губы, закручинилась. – Не расстраивайтесь, Светланочка. Не вы первая. Все на нём обжигались, и я в том числе… Значит так! Словесную вашу трескотню я ставлю в номер, а впредь за такие стихотворения в прозе буду карать беспощадно… Минутку! – всполошилась она. – А подпись где? Это же авторский материал, он под его фамилией пойдёт!..

– Ой! – вымолвила пунцовая Светланка. – Забыла. Сейчас сбегаю в цех, зачитаю…

– Зачитайте, – сухо сказала редакторша. – Может, какие уточнения будут, хотя сильно сомневаюсь. И обязательно пусть распишется… Аристарх, вы мне обещали кофе!

Сменного мастера Светланка поймала возле ворот цеха, где тот руководил водружением свежего, едва просохшего плаката: «Мебельщики! Претворим в жизнь решения XXVI съезда КПСС!»

– Как? Уже?.. – возликовал он, когда она объяснила ему, в чём дело. – Вот это, я понимаю, по-нашему, по-русски!.. Медленно запрягаем, зато ездим быстро! Идёмте-идёмте… Сейчас я его вам пришлю… Ну, молодец!.. Надо же! Чик – и готово!..

Господи, стыд какой! Оставшись одна в «красном уголке», Светланка почувствовала, что щёки у неё горят заранее. Бог с ней, с Аллой Алексеевной, она ещё и не такой бред читывала! А вот каково сейчас будет самому ветерану!.. Действительно, стихотворение в прозе… Одни общие слова, а человек-то ведь – воевал! И угораздило же её сунуться в эту многотиражку!.. Лучше бы в село преподавать поехала, честное слово…

Когда ветеран вошёл, Светланка встала. Суд идёт.

– Вот, Пётр Иваныч, я тут… – пролепетала она, – принесла материал… Я его вам сейчас зачитаю… а вы заслушаете и скажете, что не так, ладно?..

Длинное морщинистое лицо ветерана осталось равнодушным. Велено заслушать – заслушаем… Они снова расположились за тем же столом, друг напротив друга, неподалёку от стенда «По ратной славе равняем шаг».

– «Сейчас, когда вся родная страна встречает трудовыми подвигами славную годовщину Великой Победы…» – мысленно ужасаясь написанному, завела Светланка.

Не смея поднять взгляд на неподвижно сидящего рабочего, она задыхающейся скороговоркой гнала и гнала текст, который упорно не желал кончаться. Каждый последующий абзац был длиннее и кошмарнее предыдущего. У Светланки задрожали губы. «Ну вот, – обречённо подумала она. – Только разреветься не хватало…»

Кое-как одолев бессмертный пассаж: «Эх, Паша, Паша… Где ты теперь?» (сволочь Аристарх!) – Светланка услышала какой-то непонятный звук и испуганно вскинула глаза.

Ветеран плакал.

– Доченька… – всхлипывал он. – Доченька… – и указывал трясущимся пальцем на мелко исписанный лист. – Вот так… Так оно всё и было… И Пашка… как живой…

1999

Попрыгунья стрекоза

Звёзд в ковше Медведицы семь.

Осип Мандельштам

Он положил трубку и почувствовал, что сейчас заплачет. Удастся ли позвонить ещё раз? Если нет, то маминого голоса ему больше не услышать. Разумеется, он ничего не сказал ей, да и вряд ли бы смог, поскольку любой разговор прослушивался. Стоит заикнуться о главном – связь наверняка прервётся. Поэтому беседы приходилось вести исключительно о погоде и самочувствии.

В стеклянную дверь постучали – за ней уже успела скопиться небольшая очередь. Человека четыре. Все гражданские – со смены. Сотики были под запретом (якобы создавали помехи), и комнатёнка с телефоном, так называемая переговорная, оставалась здесь единственным местом, откуда простой смертный мог связаться с внешним миром.

С внешним обречённым миром.

Взялся за переносицу, изображая усталость и озабоченность, вышел. Выбравшись на свежий воздух, проморгался, ослабил галстук, потом и вовсе сорвал, сунул в карман.

Может быть, следовало плюнуть на всё, в том числе на собственное будущее (какое теперь, к чёрту, будущее?), и заорать в трубку: прячься, мама! Под землю, в метро… Нет. Во-первых, больше одного слова не проорёшь, а во-вторых, от того, что грядёт, ни в каком метро не укроешься.

Он с тоской оглядел территорию части: акации защитного цвета, плакаты вдоль асфальтовых дорожек, плац. Двое солдатиков с грабельками, поглядывая искоса на расхлюстанного штатского, доводили газон до совершенства. Они тоже ничего ещё не знали. Не положено рядовым.

Или даже не так: знали, но не знали, что знают…

Воздух шуршал и потрескивал, как наэлектризованный. Стрекозы. Говорят, вылетели они в этом году неслыханно рано и дружно да и вели себя необычно: вместо того чтобы барражировать парами, роились, собирались в армады, стелились над озерцами.

Зато ни единого комара. Всех выстригли.

Грозное апокалиптическое солнце висело над бетонной стеной, почти касаясь проволочного ограждения на её гребне. Такое чувство, что время остановилось и вечер никогда не наступит.

Когда бы так…

Он присел на скамеечку перед урной, закурил. Слева розовато поблёскивала решётчатая громада радиотелескопа, и смотреть туда не хотелось.

– Разрешите присутствовать, товарищ учёный?

Глеб поднял глаза. Перед ним, благожелательно улыбаясь, возвышался Ефим Богорад. Белая рубашка, галстук, на груди – ламинированная картонка, где каждое слово было заведомой ложью. Разве что за исключением имени и фамилии.

– Скорбим? – задумчиво осведомился он, присаживаясь рядом.

– Да нет, – помолчав, ответил Глеб. – Сижу, завидую…

– Кому?

– Вот ей.

И Глеб указал окурком на стрекозу, украшавшую собой краешек урны.

Богорад с интересом посмотрел на молодого технаря, потом на предмет зависти. Гранёные глазищи насекомого отливали бирюзой.

– Вы со стороны затылка взгляните, – посоветовал Глеб.

– А где у неё, простите, затылок?

– А нету. Одни глаза. Под ними, как видите, пусто.

– Это что же вы… безмозглости завидуете?

– Да, – отрывисто сказал Глеб, гася окурок о край урны, причём в непосредственной близости от стрекозы. Та не шелохнулась. – И дорого бы отдал, чтобы стать безмозглым.

Взгляды их снова встретились. «Да знаю я, кто ты такой… – устало подумал Глеб. – А уж ты тем более знаешь, что я знаю… Тут жить-то осталось всего ничего, а мы комедию ломаем!»

Такое впечатление, что Богорад прочёл его мысли. Дружески улыбнулся («Так ведь и ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь…») и вновь сосредоточился на стрекозе, пристально изучая то место, где фасетчатые глаза неплотно прилегали к тулову.

– Действительно, пусто, – согласился он. – Тем не менее одно из самых древних существ. Динозавров пережило…

– И нас переживёт, – мрачно закончил Глеб.

– Без мозгов?

– Именно поэтому…

Над бетонной стеной вдалеке вздулся гигантский прозрачный купол. Он менял форму, то опадая и становясь византийски покатым, то яйцеобразно вздымаясь на манер итальянского. Затем распался.

– Ни хрена себе стайка! – заметил Богорад. – Как будто предчувствуют, правда?.. А что, интересно, по этому поводу говорит наш общий друг Лавр Трофимович?

– Ничего не говорит. Стрекозы – не его специальность.

– Да? А мне казалось, он и со стрекозиного переводит…

Глеб насупился и не ответил. Видя такое дело, боец невидимого фронта решил сменить тактику.

– Хотите пари? – неожиданно предложил он.

– На что?

– На коньяк, разумеется. Не на шампанское же.

– Нет, я имел в виду: о чём спорим?

– Если с нами ничего не случится, вы ставите мне бутылку «Хеннесси». Дайте руку…

Глеб подал ему вялую руку.

– Разбейте.

Глеб разбил. Пари было заключено.

– Ну-с, молодой человек, – ликующе объявил Богорад. – Вот вы и попались. Если планета уцелеет, вы мне ставите коньяк. А если и впрямь взорвётся… Кто вам коньяк ставить будет, а?..

Всё это было настолько глупо, что Глеб не выдержал и улыбнулся.

– Вот и славно, – сказал контрразведчик. – А то сидит тут… бука такая.

* * *

Собственно, Богораду и ему подобным надвигающийся конец света особых забот не прибавил. Секретная информация имела настолько сенсационный характер, что её, чуток приукрасив, можно было безбоязненно выкладывать в Интернете. Да и выкладывали все кому не лень. Учиняли ток-шоу, приглашали уфологов, экстрасенсов, прочих проходимцев. Иногда на телепередаче присутствовал отставной космонавт. Сидел со страдальческим видом и откровенно ждал конца представления.

Официальные источники хранили брезгливое молчание, а если какой-либо особо прыткий журналюга, окончательно утратив стыд, прямо просил представителя власти выразить мнение относительно угрозы из космоса, тот обыкновенно морщился и либо оставлял без ответа, либо срывался: какой космос? О насущном думать надо! Нефть вон опять дешевеет…

Учёные также вели себя согласно инструкциям. С академическим спокойствием признавали, что да, обнаружен на внешних границах Солнечной системы излучающий объект, движущийся приблизительно в нашем направлении, каковой объект следует, пользуясь случаем, всесторонне изучать, а не устраивать по этому поводу неподобающей шумихи. Что же касается самочинных попыток расшифровки так называемых радиопередач, то тут затруднительно что-либо сказать наверняка. Это не к астрофизикам. Это к психиатрам.

А что ещё оставалось делать? Взять и объявить во всеуслышание, что Земля, скорее всего, просуществует от силы месяц… неделю… день… Привести в полную боевую готовность все имеющиеся вооружённые силы… Зачем? Для борьбы с паникой, которую ты сам и вызвал дурацким своим признанием?

* * *

– Как насчёт того, чтобы ящик посмотреть? – полюбопытствовал Богорад. – Вы ведь, насколько я понимаю, смену свою на телескопе сегодня отбыли…

Глеб сделал над собой усилие и разомкнул губы.

– Настроения нет, – безразлично выговорил он.

– А его и не будет, – утешил Богорад. – Вставайте, вставайте! Помните притчу о двух лягушках? В банке со сметаной.

Притчу Глеб помнил, однако смолчал.

– Одна сообразила, что из банки им ни в каком разе не выбраться, сложила лапки и утонула, – напомнил жизнелюбивый собеседник. – А вторая продолжала барахтаться. И сбила из сметаны масло…

Интересно, когда лопнет земная кора, хлынет магма, полыхнут города – он и тогда останется живчиком? Кстати, вполне возможно. Их ведь там наверняка специально школят: что бы ни стряслось, храни спокойствие, внушай уверенность, пошучивай себе…

– Да, господин учёный, – назидательно продолжал контрразведчик, – сбила твёрдое масло. Оттолкнулась от него и выпрыгнула из банки…

– Так это ж, наверное, деза, – с натужной ухмылкой предположил Глеб.

– Конечно деза, – бодро согласился Богорад и, оглядевшись, конспиративно понизил голос: – Только между нами: вторая тоже утонула. Зато, пока барахталась, мышцы накачала во-от такенные… Ну вставайте-вставайте, хорош сидеть!

Поднял силком и повёл к зданию. Розовое солнце, проплавив проволочное ограждение, наконец-то коснулось стены. Шуршали стрекозы, шаркали грабли. Мирный летний вечер.

– А кому вы сегодня звонили? – как бы невзначай поинтересовался контрразведчик.

– Маме…

– Понимаю… – Богорад кивнул. – Только галстук всё-таки наденьте. Или засуньте поглубже. Как-то он у вас из кармана больно уж по-фрейдистски свешивается…

* * *

В комнате отдыха было прохладно и пусто, под потолком завелось крохотное эхо. Надо полагать, все отбывшие смену толпятся сейчас возле переговорной. Может, пойти да ещё раз позвонить? Нет, не стоит… Мама наверняка встревожится. Чтобы её оболтус и начал вдруг названивать по два раза в день? Значит, что-то и впрямь стряслось. Или вот-вот стрясётся.

– Даже здесь! – сказал Богорад, беря пульт. – Сюда-то она, скажите на милость, как попала? Не через кондёр же…

На правом верхнем углу плоского телеэкрана всерьёз и надолго обосновалась крупная стрекоза.

– Дверь открывали – и влетела. Их же там снаружи – тучи.

– Да уж… Чистый апокалипсис.

– В апокалипсисе саранча была, – хмуро поправил Глеб. – В броне и с копытами…

Они воссели на диванчике, и Ефим нажал кнопку.

На экране возник отставной космонавт. С горестным выражением лица он неспешно наматывал на указательный палец какую-то ниточку. Намотал. Помедлил. Потом так же неспешно принялся разматывать. А вокруг бушевало ток-шоу.

– Ну?! – торжествующе взвизгивал взятый крупным планом кадыкастый подросток с худым костистым лицом. – И каких ещё вам доказательств?

Кадр сменился. Объектив охватил аудиторию целиком. Кстати, обнаружилось, что привизгивающий молодой человек сидит в кресле, снабжённом парой велосипедных колёс.

– А что это вы нам тут показываете? – насмешливо звучало в ответ. – «Звёздные войны» Лукаса мы все смотрели!

Действительно, то, что было предъявлено аудитории, сильно смахивало на искусственный планетоид Галактической империи.

Однако бойкого молодого инвалида смутить было трудно. Если вообще возможно.

– Да! Похоже! Очень похоже! И о чём это говорит? Только об одном: Лукас предвидел! В силу своего художественного таланта он предвидел!..

Отставной космонавт отвлёкся на секунду, взглянул на изображение планетоида, и, вздохнув, вновь принялся размеренно наматывать ниточку на палец.

– Хорошо! Вернёмся к первому варианту расшифровки! К тому, что вы имеете дерзость называть расшифровкой!..

Оператор сосредоточился на говорящем. Уверенный в себе мужчина с упрямым подбородком и прекрасно вылепленным черепом. Естественно, бритым наголо. Грешно прятать такое совершенство под шевелюрой. В руке скептика трепыхалась бумажка с текстом.

– Итак, вот оно, это выдающееся послание инопланетного разума… – Мужчина сделал паузу и любовно оглядел собравшихся в студии, как бы предлагая насладиться вместе. – «Мы Вас уничтожим, – с удовольствием огласил он. – (Вариант – взорвём Вашу планету.) Вы нанесли нам ущерб. Вы стали мельче. (Вариант – выродились.) Вы не сможете нам противостоять…» Из какого космического телесериала, позвольте спросить, выкопали вы эту ахинею, милый юноша?

Половина аудитории протестующе завопила.

– И обратите внимание, – возвысил голос бритоголовый скептик. – «Вас», «Вам» – всё с прописной! Так, видимо, и передали из глубин космоса. Стало быть, агрессивны, вежливы и безграмотны…

– Почему безграмотны?

– Потому что «Вы» с большой буквы употребляется только в эпистолярном жанре при обращении к какому-либо уважаемому лицу! А не к группе лиц!

– Так это же перевод!!!

– Простите, но, если переводчик не владеет собственным языком, много ли он поймёт в чужом?

– Значит, вы всё-таки согласны, что это послание чужих, а не просто импульс?!

Глеб покосился на Богорада. Тот был задумчив и внимателен, словно не телевизор смотрел, а донесение изучал. Работал человек. Не исключено, что кто-то из их агентуры участвует в ток-шоу, мороча голову добрым людям. Который же из двух? Бойкий молодой инвалид или напористый бритоголовый скептик? Или оба разом?

– К чёрту подробности! За что они собираются нам мстить? Что мы им сделали?

– Мы? Ничего! Но до нас на Земле существовало как минимум четыре сверхцивилизации, чьими выродившимися потомками является современное человечество. – Юноша в инвалидном кресле торжественно загнул первый палец. – Атланты…

Сидящая на краешке экрана стрекоза вспорхнула, затрещала крылышками под потолком. Должно быть, и её замутило.

Интересно, первый вариант перевода был умышленной утечкой в прессу или просто прошляпили американские богорады?

– Пойду я… – с тоской сказал Глеб. – Курить хочется.

– Сидите-сидите, – машинально отозвался Богорад. – Скоро кончится… А курить вредно. Особенно перед Армагеддоном.

Ну да, скоро… Судя по всему, склока на экране только ещё заваривалась. Стрекоза, пометавшись по комнате, уяснила, что выхода нет, и присела на подлокотник.

– Третий вариант расшифровки ещё пикантнее! – неумолимо гнул своё бритоголовый. – Вместо «Вы нанесли нам ущерб» следует читать: «Вы уничтожили наш военный корабль». Мне комментировать этот бред или как? Такое впечатление, что уровень дури растёт от перевода к переводу… И что это значит: «стали мельче»? Ниже ростом, что ли? А как же акселерация?

– Да?! А кроманьонцы? У них средний рост был под два метра!..

– Так это, выходит, кроманьонцы корабль уничтожили? Чем?! Каменными топорами?..

«Господи, о чём они?.. – мысленно проскулил Глеб. – И почему я должен сидеть здесь и всё это слушать?..»

Спасение пришло внезапно. Богорад со скучающим видом заправил мизинец в правое ухо – и замер. Пробыв в таком положении секунд пять, встрепенулся, взглянул на часы.

– Чуть не забыл, – озабоченно сказал он. – Мне ж ещё… Извините, Глеб, вынужден вас оставить…

Не иначе пешеходная гарнитура сотика таилась непосредственно в правом ухе контрразведчика. Хорошо устроились! А тут дежурь возле переговорной, жди, когда трубку освободят…

Совпадение, конечно, но, стоило Богораду подняться, вспорхнула и стрекоза. Зависла на миг посреди комнаты, затем метнулась к открывшейся двери и покинула помещение вместе с представителем спецслужб.

Неужто ему и стрекозы стучат?

* * *

Стоило остаться одному, страх навалился вновь. Не за маму, не за человечество – за себя. Потом стало очень стыдно.

– Х-х-х… – сказал Глеб.

Он всегда так говорил, когда ловил себя на нехороших мыслях. Возможно, это было робким подступом к матерному слову, каковых он, кстати сказать, не употреблял никогда. Разве что в письменном виде.

На полпути к переговорной Глеб столкнулся в коридоре с Лавром Трофимовичем. Породистое лицо академика выражало крайнее неудовольствие. Губы и брови – пресмыкались.

– Зря идёте, – брюзгливо предупредил он Глеба. – Сдох телефон.

– Отключили? – беспомощно спросил тот.

– Нет… Смею заверить, нет. Сам…

– Вы это точно знаете, Лавр Трофимович?

– Точно… Вообще, насколько я слышал, со всей аппаратурой творится что-то непонятное.

Глеб вспомнил, как Богорад шерудил мизинцем в правом ухе. Может, и у него тоже связь накрылась? Не зря же он так стремительно откланялся.

– Вы полагаете, Лавр Трофимыч…

Глеб не договорил и несколько боязливо указал глазами на потолок.

– Тоже вряд ли, – буркнул маститый собеседник. – Далеко они ещё от нас. Далеконько… Хотя… – Он задумался.

– Что? – сдавленно спросил Глеб.

– А?.. – Академик очнулся. – Мм… Да понимаете, Глеб… Если не ошибаюсь, вояки собирались запустить им навстречу ракеты противокосмической обороны…

– Чьи вояки? Наши?

– А?.. Да. И наши в том числе… Вот я и думаю: может, нам помехи ставят?.. Впрочем, не берите в голову! – решительно прервал он сам себя. – Поскольку вопрос не из моей области, предположений мне лучше не выдвигать. А вам их лучше не слушать…

– А когда собирались?

– Запустить ракеты? Ну, думаю, точного времени вам никто не назовёт. Даже те, кому оно известно… Скорее всего, давно уже запустили…

Они вышли из здания – и оказалось, что снаружи вечер. Небо над стеной ещё рдело, колючая проволока на розовом фоне чернела особенно выразительно. Чуть выше обозначилась Венера. На плацу мерно рушился строевой шаг, солдатиков вывели на прогулку. Вскоре они рявкнули песню, причём с такой страстью, что показалось, будто кто-то в отдалении оглушительно чихнул. Изначально объект был гражданский, а воинскую часть подселили примерно месяц назад – ради вящей безопасности.

– Странно… – с неожиданной грустью произнёс Лавр Трофимович. – Не помню, в каком фильме… А может, во многих фильмах… Словом, кто-то кого-то спрашивал: если завтра конец света, как бы ты провёл этот свой последний день?.. – Качнул головой, невесело посмеялся. – И вот выясняется, что точно так же. Ничего особенного…

– А он завтра? Конец света…

– Сегодня в ночь, – всё с той же интонацией сообщил Лавр Трофимович, и Глеб обмер:

– Но… вы же сами говорили, что они ещё далеко!

– Издалека чем-нибудь и шарахнут, – сказал академик. – Не думаю, чтобы они шли на таран…

– А… откуда вы…

– Откуда знаю? – Академик усмехнулся. – Вообще-то, я давал подписку о неразглашении… Ну да какая уж теперь подписка!.. Радиосигналы с планетоида, как вам известно, поступают через равные промежутки времени и ничем друг от друга не отличаются. Кроме заключительного сигнальчика, который раз от разу идёт на убыль. Таймер, Глеб. Таким образом они дают знать, сколько ещё осталось жить.

– Зачем?

– Понятия не имею. Возможно, подёргать нервы напоследок. Но суть-то не в этом, Глеб. Суть в том, что сегодня часа в два ночи сигнальчик станет равен нулю…

– И?!

Вместо ответа академик пожал плечами и поднял породистое своё лицо к темнеющему небу:

– Вон они, кстати…

В вышине проступала Малая Медведица, в которой теперь насчитывалось уже не семь, а восемь звёзд. Восьмая – тот самый планетоид, по поводу которого недавно бранились на ток-шоу. На секунду бледные светила затуманились, словно по ночному небосклону прошёл порыв пурги. Стрекозы.

– Ну? – скорбно молвил им Лавр Трофимович. – Мечетесь теперь?

Странные эти слова Глеб едва расслышал сквозь нахлынувший ласковый звон в ушах. Часа в два ночи… То есть жить осталось часа четыре…

Академик хмыкнул:

– А уж лягушкам-то, лягушкам раздолье! Слышите, заливаются? Харчатся… напоследок…

* * *

Кое-как справившись с предобморочной слабостью, Глеб обнаружил, что бредёт по асфальтовой дорожке за Лавром Трофимовичем по направлению к солдатской курилке. «Так и не позвонил… – бессмысленно кувыркалось в опустевшей от страха голове. – Так и не позвонил…» Над громадой радиотелескопа стояла полная луна, делаясь всё ярче и ярче. В зеленоватом полусвете были хорошо различимы и урна, и скамейка, и некто на ней сидящий. Светлая рубашка, ссутуленные широкие плечи…

– Это не приятель ваш там медитирует?

– Вы о ком? – обессиленно выдохнул Глеб. Губы не слушались.

– Ну, кто вас опекает постоянно? Богорад…

– Д-да… кажется, он…

– Обо мне часто спрашивает?

– Кто?..

– Богорад.

– Д-да… иногда…

Услышав шаги, сидящий поднял голову.

– Так и знал, что вы сюда вернётесь, – сказал он Глебу. – Добрый вечер, Лавр Трофимович…

– Скорее, ночь, – заметил академик, присаживаясь с краю. – Не помешаем?

– Напротив… – Богорад достал из-под скамейки наплечную сумку, раздёрнул замок. – «Хеннесси», простите, не нашлось. Как насчёт армянского, Глеб? Примете?

Глеб непонимающе посмотрел на него, потом вспомнил про недавно заключённое пари.

– Вы же вроде зажилить хотели… – процедил он, закуривая.

– Хотел. – Богорад извлёк из сумки блеснувшую в лунном свете бутылку и стопку пластиковых стаканчиков. – Потом раздумал. Не люблю оставаться в долгу… Лавр Трофимович, вы как?

– Спасибо, Ефим, не откажусь. Очень кстати.

Шагистика на плацу к тому времени прекратилась, бравые песни смолкли. Отбой.

– За что? – хрипловато спросил Глеб, принимая стаканчик из рук контрразведчика. – За удачу?

– За чудо, – угрюмо поправил тот. – За удачу пить поздно. Теперь только за чудо…

Выпили за чудо. Богорад достал из бумажного пакета пластиковую тарелочку с нарезанным наспех сыром. Закусили.

– То есть, насколько я понимаю, – подал голос академик, – ракеты нам не помогли?

– Прошли мимо, – сипло сообщил контрразведчик. – Хоть бы одна попала! А он, сволочь, даже курса не изменил. Прёт и прёт по прямой…

Все трое подняли голову. Звезда Полынь. С виду она почти не отличалась от прочих звёзд Малой Медведицы. Чуть потускнее Альфы, чуть поярче Беты. Самое забавное, никто до сих пор даже предположить не смог, что за чудовища ведут её к Земле. Впрочем, почему обязательно чудовища? Вполне вероятно, что такие же милые интеллигентные люди… В конце концов, какая разница, кто именно тебя взорвёт!

Темнота трепетала от лягушачьих трелей. На горлышко бутылки с коротким шорохом опустилась стрекоза. Лунный свет просеребрил сеточку крылышек.

– Можно подумать, для тебя покупали! – сказал ей Богорад.

– А представляете, – задумчиво произнёс Лавр Трофимович, тоже глядя на стрекозу. – Они ведь были когда-то громадные. В карбоновом или в каком там периоде… Метровый размах крыльев, а? М-да… – Окинул горестным взглядом осветлённый луной пейзаж. – И мнили себя царями природы. Как мы сейчас…

Все вновь взглянули на лишнюю восьмую звезду.

– Ну что? За упокой мира сего вроде рановато…

– Лучше заранее. А то можем и не успеть.

– До двух часов ночи? На троих бутылки не хватит.

– У меня там ещё одна… – успокоил Богорад. – На всякий счастливый случай… Лавр Трофимович!

– А?.. – рассеянно откликнулся тот.

– Не хотите поделиться кое-какими научными сведениями?

Несколько мгновений учёный и контрразведчик внимательно смотрели друг на друга. Вдалеке над стеной всплыл огромный шарообразный рой, просвеченный луной насквозь, но ни тот ни другой на него даже не покосились.

– Странно, – изронил наконец Лавр Трофимович. – А я-то полагал, что контрразведка знает всё…

– Контрразведка – да, – согласился Богорад. – А отдельно взятый контрразведчик знает только то, что ему положено.

– А вам положено это знать? То, о чём вы спрашиваете.

– Нет.

– Тогда зачем это вам?

– Из любопытства.

– Послушайте! – взмолился Глеб. – Ну что вы тут словеса плетёте? Вот же она, вот! – И он воздел к звезде-убийце пустой пластиковый стаканчик. – Нас уничтожать летят… Понимаете? Нас! Людей! Человечество!

Оба собутыльника сочувственно поглядели на Глеба.

– Бедный мальчик, – как бы про себя молвил Лавр Трофимович. – Всё ещё надеетесь умереть с гордо поднятой головой? Боюсь, нам даже этого не удастся…

После таких слов Глебу стало совсем жутко.

– Что… ещё?.. – еле выпершил он.

– Видите ли, – несколько даже виновато сказал академик. – Человечество, Глеб, тут вообще ни при чём. Уничтожать-то летят не людей… Вернее, и людей тоже, но… так, за компанию…

Глеб моргал. Окурок обжёг пальцы. Выронил. Поднимать не стал.

– Позвольте… А радиосигналы?

– А радиосигналы, которые мы перехватили и частично расшифровали, судя по всему, адресованы совсем другим существам.

– Но на Земле нет других разумных существ!

– Получается, есть…

Глеб очумело огляделся:

– Кто?!

– Вы будете долго смеяться. Стрекозы.

Лягушачьи трели за бетонной стеной, казалось, стали громче. И шорох бесчисленных перепончатых крылышек – тоже.

– Налейте-ка по второй, Ефим, – попросил Лавр Трофимович. – Глебу – побольше…

– Иди-иди отсюда, – пробормотал Богорад, сгоняя стрекозу с горлышка бутылки. – Нечего подслушивать…

Глеб машинально подставил стаканчик и так же машинально его принял. В три глотка. Помогло. Во всяком случае, оглушило.

– Я вас слушаю, – напомнил Богорад академику. – Как вообще раскопали, что это именно стрекозы?

– Видите ли, – сказал тот. – Монстрики наши… Или кто они там?.. – Он мельком бросил взгляд на Малую Медведицу. – Словом, они используют аналитический язык…

– Поясните.

– Мм… Как бы это попроще? Представьте знаковую систему, где каждый знак тоже состоит из знаков. И те в свою очередь состоят из знаков. Представили?

Контрразведчик хмыкнул – и задумался.

– Хорошо. Берём знак, соответствующий нашему обращению «вы», разнимаем его на составные. На знаки следующего уровня. Так вот уже на втором уровне становится ясно, что обращаются отнюдь не к людям… Вам в самом деле интересны эти подробности?

– Пожалуй… нет.

– А коли так, извольте поверить на слово.

– Верю, – сказал Богорад. – Но в таком случае возникает масса вопросов.

– Задавайте.

– Как им удалось уничтожить боевой космический корабль? И когда?

– Когда? Да, скорее всего, в карбоне каком-нибудь… Задолго до появления людей. А вот как? Право, не знаю. Но уничтожен он был ещё на подлёте к Земле…

– Вы что, издеваетесь? – заикаясь от злобы, вмешался Глеб, утративший всякое почтение к возрасту, заслугам и службам государственной безопасности. – Какие стрекозы? Ими вон лягушки харчатся! Детишки сачками ловят!

– Выродились… – тихонько напомнил Богорад. – Мельче стали… Пока всё по тексту.

– Ага! Мельче стали… Мозгов-то всё равно нету! И не было никогда!

– Есть другое объяснение, – известил Лавр Трофимович, кажется нисколько не обидевшись на вспышку Глеба. – Одна стрекоза вообще ничего не значит. Так же, кстати, как и один отдельно взятый контрразведчик. Пусть её хоть лягва ест, хоть юннат на булавку накалывает…

– То есть?

– Коллективный разум, возникающий на уровне стаи. Роя.

– Х-х-х… – сказал Глеб и снова полез за сигаретами.

– Что с вами? – спросили его.

– Да кто когда видел эти разумные стрекозиные стаи?!

– Не исключено, что мы с вами как раз это сейчас и наблюдаем, – с академическим спокойствием отозвался Лавр Трофимович. – Взгляните-ка…

Огромный плотный рой в вышине менял очертания. Казалось, чьи-то незримые руки пытаются вылепить из него подобие объёмной лежачей восьмёрки.

– И это, по-вашему, свидетельство разума?

– Скорее, его остатков. Так сказать, последние судороги. Между прочим, импульс «выродились» можно истолковать именно как «утратили разум».

– Нет, ну а смысл-то, смысл этих их… танцев под луной?!

– Предположим, ставят помехи.

– Кому?

– Ну не нам же! Хотя… Электроника-то забарахлила. Любопытное совпадение, правда?

– Бред… – пробормотал Глеб, тщетно чиркая зажигалкой. Сдохла. Очень вовремя!

– Ну ладно… – снова вмешался Богорад. – А что за существа сидят в планетоиде?

– Не знаю.

– Нет, позвольте! Если удалось раскодировать импульс «вы», то, стало быть, импульс «мы» тоже, скорее всего, расшифрован…

– Импульсом «мы» занимался не я.

– А кто?

– Точно сказать не могу. Какая-то группа в Швейцарии…

– Давайте лучше выпьем, – угрюмо предложил Глеб, так и не закурив. – Устроили, блин, ток-шоу… напоследок!

Внезапно мелькнула догадка, что ток-шоу в курилке устроено старшими товарищами неспроста. Нарочно злят. А иначе пойдут истерические всхлипы и причитания, что так и не успел позвонить в последний раз… Мама! Боже мой, мама… Глеб задохнулся.

– Два наряда вне очереди! – неистово раздалось в отдалении.

Обернулись, посмотрели. На плацу угадывались три фигуры в камуфле. Две стояли навытяжку, одна жестикулировала.

– Звездочёты, блин! Астероида ни разу не видели? Бегом… марш!

Двое подхватились, кинулись к зданию казармы. Третий помедлил и, хищно оглядевшись, замер. Потом двинулся к курилке.

– Так, – зловеще молвил он, приблизившись. – А вы, орлы, что тут… – осёкся, крякнул. Луна тускло высветила звёздочки на пятнистых матерчатых погонах. – А-а… – разочарованно протянул старлей. – Товарищи учёные? Доценты с кандидатами… О! Ещё и колдыряют! Гауптической вахты на вас нет…

– Выпьешь, лейтенант? – прямо спросил Богорад.

– Так а я к чему веду?.. – оскорбился тот, беря протянутый стаканчик. – Армянский? Хорошо живёте… – выпил, закусил сыром. – Ну что? – осведомился он, поглядывая на Малую Медведицу. – Точно говорите, не столкнёмся мы с ним?

– Точно…

– Ну я на вас надеюсь. А то ведь мне в отпуск с завтрашнего числа… Так! – перебил он себя, вглядываясь в лунный сумрак. – Ещё один звездочёт…

Действительно, на втором этаже казармы открылось окно, и в нём смутно обозначился бледный солдатский торс. Старлей вернул опустевший стаканчик и устремился к зданию. Окно захлопнулось.

– Стрекозы, блин… – донеслось издали.

Должно быть, сошёлся с насекомым лоб в лоб.

Трое в курилке дождались, пока дверь за офицером закроется, и разлили по последней. Впрочем, Богорад сказал, у него в сумке есть ещё одна бутылка. На всякий счастливый случай… На какой, интересно? Неужто он надеется, что на планетоиде тоже что-нибудь откажет?..

– Ну что? – произнёс со вздохом Лавр Трофимович. – Хорошая была планета. Давайте помянем…

– Тогда уж не чокаясь, – негромко добавил Богорад.

Трое примолкли, оглядели напоследок подлунный мир, а в следующее мгновение порывисто встали, расплеснув коньяк.

– Что это?!

Шорох стрекозиных крылышек стал пугающе громок. Он заглушил всё – даже лягушек в прудах. Луна словно подёрнулась дымкой. Свет разом иссяк. Над головами вскочивших проносились нескончаемые потоки стрекоз. А вдали, на горизонте, куда, собственно, стремились эти несметные полчища, образовывалось постепенно что-то вроде гигантской призрачной воронки. Ворочаясь, увеличиваясь в размерах, она обретала подобие слегка наклонённой чаши. Если, конечно, слово «слегка» может быть приложимо к этакому диву, достигавшему по меньшей мере нескольких километров в диаметре.

Затем (трое в курилке по-прежнему стояли оцепенев) из центра чашеобразного круговорота, состоявшего, очевидно, из мириад стрекоз, вскинулась наискосок всклокоченная борода молний, сквозь которую скорее угадывался, чем просвечивал, некий тёмный луч, уходящий в звёздное небо.

Земля под подошвами прыгнула – и на территорию части обрушился грохот. А через несколько секунд ударил ветер…

* * *

Казалось, страшный этот порыв никогда не кончится. Распластанный на бетонном дне курилки Глеб из последних сил цеплялся за железную опору скамьи, чувствуя, что, отпусти он её, ветер сковырнёт его с бетона и ударит либо о стену, либо о дерево. А вокруг трещало и выло. Примерно так и представлялся ему конец света.

Всё прекратилось, когда пальцы почти уже разжались. Сообразив, что остался цел и даже относительно невредим, Глеб в ватной тишине стал на колени, потом, придерживая ушибленную руку, кое-как поднялся на ноги. Судя по тому, что кроны акаций ещё бурлили, а на плацу крутились мусорные смерчи, причиной тишины была временная глухота.

В лунном свете постепенно проступали подробности. С казармы сорвало часть крыши. Ближайшую акацию вывернуло с корнем. Радиотелескоп напоминал груду металлолома.

Потом рядом возник Богорад. Лоб – рассечён, выражение лица – ошарашенно-восторженное.

– Ни хрена себе выродились!.. – скорее прочёл по губам, нежели расслышал, Глеб.

Вдвоём они извлекли из-под пластиковых обломков навеса оглушённого Лавра Трофимовича и лишь потом уставились в лунную серую даль.

Горизонт был чист. Куда делись стрекозы, сказать трудно. То ли разлетелись, то ли большей частью сгорели в момент разряда.

Из разорённой казармы и чудом уцелевшего общежития выбегали в панике люди. А с вышины на весь этот человечий переполох смотрели семь звёзд Малой Медведицы. На месте лишней восьмой расплывалось крохотное тускнеющее пятнышко.

Июнь 2010, Бакалда

Преимущество

Менар (возможно, сам того не желая) обогатил кропотливое и примитивное искусство чтения техническим приёмом. Этот приём населяет приключениями самые мирные книги.

Хорхе Луис Борхес

В предвкушении маленькой, но сладостной мести Армен присел на скамью, расчехлил ноутбук и, пока тот загружался, мельком оглядел дремучие громады крон, сквозь которые с переменным успехом пыталось проплавиться полуденное солнце. Благодать. Особенно если учесть, что всё утро пришлось потратить на ругань в райотделе милиции. Точнее – в паспортном столе. А здесь… Тихо, относительно прохладно, никто не помешает.

Армен вывел на экран недавно скачанный текст и неспешно принялся доводить его до ума. Приближающихся шагов, разумеется, не услышал.

– Не помешаю?

Не дожидаясь ответа, спросивший присел рядом.

Да чтоб тебя… Пустых скамеек мало? Армен неприязненно взглянул на незваного собеседника. Увиденное его не обрадовало. Суровая физиономия. Можно даже сказать, авторитарная. Вдобавок с претензией на интеллект.

– Работаем? – полюбопытствовал подсевший. – Или так, в игрушки играем?

Армен насторожился. Воля ваша, но сама постановка вопроса какая-то была подозрительно ментовская. Хотя понятно. Теперь, после райотдела, дяди Стёпы будут мерещиться долго. Впрочем, для опера в штатском подсевший староват. Разве что отставник.

– Читаем, – сквозь зубы отозвался Армен.

– Хм… – озадаченно сказал пожилой незнакомец.

А может, бывший парламентарий. Уж больно величав. Остался не у дел, вянет без общения. В три приёма Армен убрал лишние пробелы между словами – и текст на экране заметно похорошел.

– Что-нибудь по специальности?

– Нет, художественное…

– Прямо с компьютера читаете?

– Угу…

Маститый старец поцокал, покачал головой.

– Глаза испортите, – сочувственно предупредил он.

– От чтения вообще глаза портятся, – последовал философский ответ.

– Ну… не в такой степени…

– В такой, в такой… – рассеянно отозвался Армен, делая все кавычки полиграфическими. – Это в прошлом веке мониторы были никудышние, а теперь без разницы… что экран, что бумага…

Из того, что он произнёс в течение всей беседы, смысл имело только одно слово – «угу». Так и надо было с самого начала: «Угу, угу, угу…» Как филин. Глядишь, отвязался бы.

– А я вот не могу с экрана, – признался отставник. – Книга для меня – это… да! Книга – это книга.

– Угу… – сказал Армен.

– Книгу взял да пошёл…

– Угу… – сказал Армен.

– А тут такую тяжесть таскать…

На третье «угу» Армена не хватило.

– Да ну какая там тяжесть! – вынужден был возразить он. – Подарочные издания, бывает, больше весят. И потом, у меня ж тут не одна книга-то. Целая библиотека.

– А потерял, уронил? – поддел собеседник. – Разом всё и накрылось.

– Ну так копировать надо. На диск, на флешку…

Гравийная дорожка была испятнана тенями и солнцем, как шкура леопарда. Письмена Бога. Иногда леопард передёргивал шкурой, и письмена, надо полагать, меняли смысл.

– Библиотека! – Отставник усмехнулся. – К стеллажу подойдёшь, проведёшь рукой по корешкам: да, библиотека. А это… Нет, не понимаю.

Так разглагольствовать мог только человек с обширной жилплощадью. Или владелец особняка… В однокомнатке поживи!

– Чтение – оно и есть чтение, – хмуро сказал Армен. – Хоть с берестяной грамоты, хоть с бумаги, хоть с монитора…

– Но преимущество-то в чём?

«Неужели когда-то общение и впрямь было роскошью? – с тоской подумал Армен. – Теперь это чума».

– У меня, например, дальнозоркость… – начал он.

– Вот! – немедленно возликовал отставник.

– Врождённая. Компьютер тут ни при чём. А в книгах буковки обычно мелкие, слепые…

– Так очки-то на что?

– Терпеть не могу.

– А контактные линзы?

– Ещё хуже… Ходил у нас один в контактных. Ронял то и дело, потом ползал, на ощупь искал. Послюнит, на место прилепит… А тут – видите? Выделил весь текст, укрупнил – и читай на здоровье.

Собеседник проследил за операцией:

– А это вы что сейчас сделали?

– Заменил везде сдвоенные дефиски на длинные тире. Лёгким движением пальцев.

– Зачем?

– Красиво. И по типографским нормам положено.

– А вы кто по профессии?

– Когда-то работал верстальщиком. Вот, пожалуйста. Теперь текст смотрится как надо. Как должен смотреться.

– Всё равно, – упрямо сказал отставник. – Берёшь бумажную книгу в руки – и чувствуешь. Ощущаешь. С любовью сделано. Переплёт, обрез…

– Да уж с любовью там! Залепят всю крышку сусальным золотом – и вся любовь. Друг у меня знаете что делал? Купит книгу, обложку сорвёт и сам переплетёт по новой. Как нужно. Или вёрстку взять! Глаза б не смотрели… А я-то для себя. Для своего удовольствия. Чтобы читать потом было приятно.

– Покажите, – не устоял собеседник.

Армен показал.

– Хм… – сказал тот. – Действительно… Это уже в готовом виде?

– Нет, – сказал Армен. – Последнего штриха не хватает.

– Какого?

– Секрет фирмы.

Отставник разулыбался.

– Ну, раз секрет, выпытывать не буду, – заверил он. – А что за текст? Классика? Современность?

– Современность.

– Да? Я вот больше по классике. Мопассан, Боккачио… А что именно?

– Детектив. – Армен снова чуть развернул ноутбук на собеседника. – О трудных буднях нашей героической милиции.

– Ну-ка, ну-ка…

Армен развернул экран полностью. Собеседник нахмурился, достал очки. По прочтении названия повести мужественное лицо его приняло растроганное, несколько даже бабье выражение. Затем отвердело вновь.

– Тогда не смею мешать, – решительно сказал он, вставая. – Вникайте. – Спрятал очки. Отойдя на пару шагов, обернулся. – Хорошая книга. Читал. Хорошая. Приукрашены мы там слегка, не без этого, но в целом…

– Мы?

– Полковник милиции в отставке, – наконец-то представился незнакомец. – Последняя должность – замполит района…

Вот оно что. Замполит. Идеолог. Лицедей, короче.

– А всё-таки бумажная книга…

С лукавым видом отставной замполит погрозил напоследок пальчиком и ушёл по испятнанной тенями аллее. Навсегда. Или вернётся ещё?

Выждав, когда широкая спина собеседника надёжно скроется за поворотом, бывший верстальщик установил ноутбук в исходное положение. Ну-с, приступим. Последний штрих. И Армен с чувством глубокого удовлетворения лёгким движением пальцев заменил везде «милиционер» на «урод». Всмотрелся, вздохнул… Конечно, строгая традиция требовала «козла», но там, к сожалению, беглая гласная в корне. Полистал, полюбовался идеально выверстанным текстом…

Попробовал бы он сделать такое с бумажной книгой!

15.06.2007

Приснившийся

Сон прояснился внезапно – и такое впечатление, что с середины. Поэтому оставалось лишь гадать, как попали они в эту тесную каменную комнату и почему зияет в земляном полу прямоугольная дыра и выглядывает из неё тёмная крышка старинного сундука, а сами они вдвоём с кем-то незнакомым ползают на коленях, торопливо сгребая в яму рыхлую землю.

Что-то они, видно, натворили в первой, канувшей, половине сна и теперь заметали следы.

Дело продвигалось медленно, и даже забрезжила надежда, что пробуждение так и застанет их за этим занятием, но тут сон опять передёрнуло: яма вдруг оказалась засыпанной, а они уже разравнивали и уплотняли грунт ладонями…

Потом оба поднялись с колен и, бесшумно отступив каждый к своей стене, снабжённой каменным приступочком, уселись друг напротив друга, как пассажиры в купе.

«Успели, – неуверенно подумал один. – Может, и выкрутимся…»

Смысл происходящего был ему по-прежнему неясен, но сердце колотилось ликующе. От ямы не осталось и следа – ровный, равномерно утоптанный земляной пол, нигде ни бугорка, ни вмятины. Оба сидят с самым невинным видом, руки – на коленях.

Желая понять, что чувствует сообщник, спящий всмотрелся в лицо напротив, но лицо было скрыто тенью. Вскоре показалось, что сообщник испуган.

Время шло, и беспокойство сменялось потихоньку тоскливой уверенностью. Вне всякого сомнения, впереди, в сумеречных извивах сна, обоих поджидало нечто неотвратимое. Настолько неотвратимое, что даже бояться не имело смысла. Оставалось сидеть и ждать.

И вот наконец со звуком, похожим на мощный вздох доисторического чудовища, весь грунт, который они так старательно сгребали и разравнивали, взвился из ямы, рухнул на потолок, лёг опрокинутым конусом. Сундук раскрылся, и со дна его поднялась и выпрямилась во весь рост обнажённая женщина… Обнажённая? Он не закричал лишь потому, что уже ждал чего-нибудь подобного. Женщина была без кожи. Голые синеватые мышцы и белые жгуты сухожилий. Медленно повернулось сплетённое из мускулов беспощадное насмешливое лицо, слепые, как серебряные слитки, глаза скользнули равнодушно (сообщники отшатнулись, вжавшись спиной в холодный тёсаный камень), но каждому наверняка показалось, что в тот момент, когда литые бельма были обращены к нему, женщина едва заметно осклабилась.

Без кожи… Как же это называется у скульпторов, когда ваяют человека без кожи, чтобы показать рельеф мышц?.. «Картуш?.. Эскарп?..» – понеслись полузнакомые с выветрившимся смыслом слова. Он отчаянно вспоминал, почему-то уверенный, что стоит вынуть из памяти верное название – и вставшая не увидит, не тронет, а сам не сводил глаз с её тщательно обработанных и покрытых свежим лаком ногтей.

В остолбенелой тишине она шагнула (ямы в земляном полу теперь почему-то не было) к ночному незастеклённому окну и опёрлась чуть раскинутыми руками на каменный подоконник. Поза человека, наслаждающегося ночным воздухом. Сидящие ждали, не осмеливаясь вздохнуть. Женщина как будто прислушивалась. Затем резким движением перекинула через подоконник ногу, другую – и заскрипел под удаляющимися шагами гравий.

Оба ещё долго не решались пошевелиться.

– Ушла…

Горло перехватило, голос отказывался повиноваться. Но тот, что напротив, расслышал.

– Тихо!.. – шепнул он, гримасничая.

Снова замерли, испуганно ловя почти уже неразличимый скрип гравия. Наконец последний звук растаял, и ночь за окном стала пустой и гулкой.

Напряжение несколько спало.

– Храбрый, да? – сдавленно спросил тот, что напротив. – А если бы вернулась?..

Сил на ответ не нашлось. Незнакомец шевельнулся, смутный блик лёг на его бледное осунувшееся лицо.

– Я уж думал: всё… – жалко скривив рот, признался он. – Как повела глазищами…

– Она слепая…

– Слепая… – обессиленно повторил тот. – А ощупью бы нашарила?.. Видал коготочки? Не иначе нарочно оттачивала… – Замолчал, потом быстро взглянул в глаза и вдруг спросил глуховато и отрывисто: – Кто она тебе?

Вопрос был настолько страшен, что смысл его проступил лишь несколько секунд спустя.

– П-почему мне?..

– А кому? Мне, что ли?

Тот, что напротив, глядел враждебно, почти с ненавистью.

– Сволочь ты, – устало сказал он. – Чего не проснулся?

Проснуться?.. Боже, да ведь это всего лишь сон! И спящий почувствовал такое облегчение, что чуть не заплакал. Ну конечно! Он же в любой момент может проснуться! В любой момент…

Однако радость немедленно обернулась тревогой.

– А… а сам чего же?.. – с запинкой спросил он.

Лицо напротив дрогнуло, исказилось.

– Ага! Жди! Как я тебе проснусь? Куда я тебе проснусь?.. Меня вообще нет! Приснился я тебе, понимаешь, приснился!..

Он смолк и вновь уставился на сообщника. Тот, вздрогнув, насторожился, но за окном по-прежнему было тихо. Странно… Такое впечатление, что незнакомец боялся сейчас именно спящего, а не той, что слепо брела в ночи, нащупывая руками пустоту.

– Главное, я-то тут при чём? – сказал приснившийся. – Откуда я знаю, что ты там с ней наяву сделал!..

В каменном мешке стало так же гулко, как за окном.

– С ума сошёл?.. – едва совладав с непослушными губами, выговорил наконец спящий. – Я её вообще впервые вижу…

– Ага… Впервые… Тогда откуда же она такая?

– А ты откуда такой? – огрызнулся спящий. Порадовался удачному ответу, передохнул и добавил ворчливо: – Вот и она оттуда же…

Тот, что напротив, сразу съёжился, притих и теперь лишь поглядывал боязливо. Люстра грунта, ранее свисавшая с каменного потолка, давно исчезла, на стыках свода дрожала влага.

«Ничего не помню… – растерянно думал спящий. – А вдруг я и впрямь что-нибудь там натворил… наяву… А теперь вот кошмары…»

– Может, я видиков на ночь насмотрелся… – сам себе не веря, начал он и осёкся.

Оба прислушались. Где-то снаружи, далеко, на грани слышимости, снова поскрипывал гравий.

– Сюда? – одними губами спросил спящий.

Тот, что напротив, помотал головой – то ли отрицательно, то ли просто отгоняя жуткую эту мысль. Дождавшись тишины за окном, бессильно откинулся в тень, привалился к камню спиной.

– Ищет… – хрипло, стонуще выдохнул он и продолжал чуть ли не мечтательно: – Обшарит всё, вернётся… Влезет в окошко, пойдёт вдоль стеночки… Сначала плечо нащупает…

Лицо его исказилось, как будто он уже терпел предстоящую муку.

– Замолчи, – с содроганием попросил спящий.

Тот, что напротив, дышал прерывисто и часто. Глаза блуждали. Потом вдруг спохватился и уставился снова.

– Ну ладно… – бросил он. – Нащупает – заорёшь да проснёшься… А если не тебя сначала? Если меня?.. Ведь ты же, сволочь такая, пальцем не пошевелишь! Будешь ведь сидеть и смотреть, как она меня тут… пластает…

С каждым словом он говорил всё уверенней и уверенней.

– Вспоминай-вспоминай… – приказал он почти злорадно. – Придушил, небось, или до петли довёл, а?.. Ну, давай-давай, колись, чего уж там, все свои…

– Ничего не помню, – в отчаянии признался спящий. – Ничего… Послушай! – не выдержав, взмолился он. – Если что-нибудь знаешь – скажи!.. Кто она? Почему снится?..

После этих слов незнакомец, кажется, опять испугался.

– А я тут при чём? – буркнул он, отводя глаза. – Я что, наяву был, что ли? Да я, кроме этого сна, вообще ничего не видел…

«Врёт! – в смятении думал спящий. – Знает – и молчит… Да кто же он такой, в конце-то концов?..»

– Ненавижу, – процедил сидящий напротив. – И тебя, и её, и сон этот… твой! Не-на-вижу…

– Да ладно тебе… – пробормотал спящий. – Может, она вообще не вернётся… Погоди-ка!.. – Он подозрительно взглянул на незнакомца. – Я проснусь, а ты куда денешься?

– Не твоё дело!

– Ну вот видишь, – сказал спящий с облегчением. – Давай уж посидим лучше, подождём…

Он оборвал фразу, не договорив. За окном вновь мерно хрустел гравий – всё громче и явственней. Теперь уже ошибки быть не могло: обыскав округу, слепая возвращалась – шла ощупью вдоль стены, с каждым шагом приближаясь к низкому незастеклённому окну. Спящий рванулся, почувствовал, что бесполезно, и всё-таки рванулся вновь. Странно, но незнакомец молчал. Отчаянного крика: «Проснись!.. Да проснись же!..» – так и не последовало.

– Не могу… – прохрипел спящий. – Не могу проснуться…

Он взглянул в глаза незнакомцу – и всё понял.

– Гад! – услышал он свой собственный вопль. – Так это, значит, твой сон? Твой, а не мой!..

Затравленно на него глядя, незнакомец вжимался спиной в тёсаный камень. Сволочь, ах сволочь!.. Но тут наконец дошло, что это-то как раз – не главное. А главное то, что шаги всё ближе и ближе, и если она нашарит его первым…

– Слушай, проснись!.. – взвыл тот, кто всё это время считал себя спящим. – Ну не будь же ты… Проснись! Идёт ведь, слышишь?..

Сидящий напротив лишь сильнее вдавился в стену и судорожно затряс головой:

– Почему?!

Лицо незнакомца дрогнуло, губы расползлись, обнажая жалкий оскал.

– А наяву ещё хуже… – упавшим голосом объяснил он.

Гравий скрипел уже совсем рядом.

1998

Серые береты

Живём, пока мышь головы́ не отъела.

В. И. Даль

На протопленной с утра даче тепло и уютно. Крашенные водоэмульсионкой стены выплакались, просохли, от них уже не тянет холодом. В печи звонко постреливают угольки, за окошком черным-черно. Верхний свет выключен, оседающий в блюдце оплывок свечи опыляет скудной позолотой тёмные от олифы доски потолка. Мы лежим в полудрёме под толстыми, прожаренными насквозь возле нашей старенькой печки одеялами, и даже скребущая в дровах мышь не в силах помешать счастью утомлённых молодожёнов.

Но вот всё смолкает. Угольки перестали пощёлкивать. Сделав над собой усилие, встаю, задвигаю заслонку.

– Мышь! – вкрадчиво окликаю притихшего грызуна. – Ты спишь?

Ответа нет. Беру со стола серебряную шоколадную обёртку и со злорадным видом принимаюсь шуршать ею над поленницей. Надя тихонько смеётся. Показав незримой мышке язык, возвращаю орудие возмездия на стол и, довольный, задуваю свечку.

Стоит улечься, раздаётся отчётливый хруст фольги. Ну вот! Научил на свою голову. Выбираюсь из-под одеяла, клацаю выключателем. Серый комочек бесшумно скатывается по скатёрке на пол и ныряет в дрова.

– Она голодная, – сонным голосом извещает Надя. – Дай ей чего-нибудь…

Ага, сейчас! Устанавливаю посреди стола на манер Пизанской башни литровую стеклянную банку, подперев её половинкой спички. Разломанный на дольки шоколад послужит приманкой, а фольга даст знать о приближении дичи. Перед тем как убрать верхний свет, зажигаю всё тот же отёплыш. Замысел прост: стоит легонько толкнуть стол (он располагается в изножье) – и мышь, взбреди ей в голову повторить бесчинство, неминуемо окажется под колпаком. Во всяком случае, в это хочется верить.

Тишина возвращается. Уже начинаю задрёмывать, когда шорох слышится вновь. Осторожно приподнимаю голову. Так… Серый комочек, от которого буквально веет чувством собственного достоинства, несуетливо, по-хозяйски разбирается с шоколадом. Сгоряча пинаю ножку стола столь несдержанно, что блюдце с огарком летит в одну сторону, банка – в другую. Куда девается мышка, сказать сложно.

Включаю свет и, убедившись, что пожара не предвидится, принимаюсь изучать место преступления. Вы не поверите, но каждый кусочек шоколада надкушен.

– Она с Украины… – бормочет Надя.

– Мигрант, – угрюмо подтверждаю я. – Прямиком с поезда «Харьков – Волгоград».

Однако вызов брошен. Мужская охотничья гордость уязвлена. Как там по-гречески борьба человека с мышами? Антропомиомахия? Сделаем. Заменяю обломок спички хитро выгнутым из проволоки рычажком и наживляю кусочком сала. Вдруг действительно с Украины…

* * *

Мне снится танковое сражение под Прохоровкой, причём каким-то странным образом оно тоже имеет отношение к мышам. И только-только я собираюсь удивиться этому обстоятельству…

Хлоп!

Просыпаюсь. Мгновенно всё вспоминаю и, привскинувшись, смотрю на стол. Кажется, сработало! При свете съёжившегося в синеватую капельку огонька, угасающего в стеариновой лужице, мало что можно различить, но стеклянная ёмкость несомненно стоит прямо и внутри вроде бы мечется нечто серое.

– Покажи, – с замиранием просит Надя.

Мышки – наша слабость. Они смешные и обаятельные. Знаю-знаю, многие из так называемой прекрасной половины человечества ужаснутся этакому пристрастию, но, в свою очередь, спрошу: что может быть омерзительнее женщины, визжащей при виде мышонка? Мало того что уродина, так ещё и дура. Ты приглядись к нему, приглядись! У него же ушки розовые, хвостик-ниточка, глазки-бусинки, а уж шёрстка – ну просто Вербное воскресенье.

Крысы – да, согласен, уроды. При всём их интеллекте. Хотя, думаю, в плане сообразительности мыши им вряд ли уступят.

Но об этом позже.

Осторожно подвожу кусок фанеры под горловину банки и с гордостью предъявляю улов. Довольно крупный пепельный блондин, хорошо упитанный, носик у него порозовел от гнева, сам чуть ли хвостом по бокам не хлещет. А вот страха в задержанном как-то не чувствуется. Ну вот ни настолечко!

– Пахана взяли, – безошибочно определяет Надя.

Самодовольно соглашаюсь (ещё бы я вам на шестёрок разменивался!), затем переношу банку на пол и выдёргиваю из-под неё фанерку.

– Он задохнётся! – вступается за преступника Надя. – Щепочку подложи, чтобы воздух проходил.

Да, действительно. Просовываю между стеклянной кромкой и полом толстую стружку, но пойманный зверь вцепляется в неё резцами, выдёргивает из пальцев и яростно швыряет через себя. То же самое происходит со всеми последующими прутиками и щепочками. Дикая какая-то мышь. И нечеловечески сильная, я бы сказал. Глядя, как она кидается на стенки сосуда, невольно начинаешь благодарить судьбу за то, что нас разделяет прочное стекло.

Пахан не даёт спать всю ночь: стучит, скребёт, буянит, возможно, готовит побег. Наконец под утро терпение моё иссякает:

– Ну его к лешему! Пойду вынесу.

– Он там замёрзнет!

– Это полёвка, – объясняю я с такой убеждённостью, будто и вправду способен отличить домашнюю мышь от полевой. – Они же весь день под снегом бегают.

– Точно полёвка?

Кажется, ласково-снисходительная улыбка особенно мне удаётся.

– На даче других не бывает, – небрежно роняю я. – Только полевые.

Надя внимательно смотрит в мои честные глаза.

– Я тоже с тобой пойду, – объявляет она.

По-моему, мне не верят. Возможно, даже подозревают, что я замыслил утопить негодяя в проруби.

Встаём, одеваемся – и начинается торжественный вынос. Во внешнюю тьму, где плач и скрежет зубовный. Снова подвожу фанерку под горловину и, приподняв стеклянную темницу (хм… какая же темница, если стеклянная?), обнаруживаю, что и впрямь предотвратил побег. Краска с пола съедена. На полмиллиметра в доску углубился, мерзавец! Придётся теперь этот кружок закрашивать.

Вскоре выясняется, что внешняя тьма давно рассеялась. Снаружи светло и снежно. Лёгкий утренний морозец. Поравнявшись с соседской верандой… Здесь, пожалуй, следует кое-что пояснить: когда межевали участки, их, с общего согласия, нарезали узкими полосками – так, чтобы каждый дачник имел выход к озеру. Поэтому и до соседа справа, и до соседа слева – рукой подать. Так вот, поравнявшись с чужой верандой, украшенной заиндевелым амбарным замком, я теряю равновесие – и пахан, протолкнувшись в образовавшуюся между стеклом и фанеркой щель, шлёпается в сугроб. Увязая по брюшко в снегу, он тем не менее с отменным проворством одолевает полтора метра до деревянного строения и стремительно уходит под фундамент. Накрыть беглеца банкой не удаётся.

– Как бы он там не простыл, – задумчиво говорит Надя.

– Как бы он не вернулся, – ворчливо отзываюсь я. – Дачи-то рядом…

* * *

Старенькая у нас печурка, но хороша, хороша. Тяга у неё – турбореактивная. Правда с норовом печка. Пока разгорается, надо сидеть и смотреть, как она это делает. Чуть отвернёшься – обидится и погаснет. И чайник у нас со свистком.

А в поленнице опять кто-то скребётся.

Озадаченно смотрим друг на друга.

– Когда успел?

– Думаешь, он?

Хотя, собственно, почему бы и нет? Времени, конечно, прошло немного, но у них ведь там наверняка под участками от дома к дому сплошные норы, бункеры, катакомбы…

– Да чего мы гадаем-то? Возьмём сейчас и проверим.

Ставлю банку на рычажок перед самой поленницей и возвращаюсь к прерванному чаепитию.

– А мне, представляешь, под утро снились мыши и танки.

– Маленький! – сочувствует Надя.

– Ну мыши – понятно, а танки с чего? – в недоумении продолжаю я. – И ладно бы нынешние – эти могли из моей армейской службы приползти, а то ведь немецкие, времён Второй мировой. И мышки…

– Маленькие! – сочувствует Надя.

– Маленькие-то маленькие…

Фразу мне закончить не суждено.

Хлоп!

Так быстро?

Бросаемся к ловушке.

– Нет, – с сожалением сообщает Надя. – Не он. Этот поменьше, потемней…

– На выход! – ликующе объявляю я.

Церемония повторяется. По странному совпадению пленнику удаётся вырваться опять-таки в аккурат напротив ближней дачи – и мышиная тропа в снегу становится глубже и шире.

Торжество человеческого разума над дикой природой продолжается до полудня. Ещё четыре раза слышится стук банки, ещё четыре грызуна отправляются по этапу. Мы уже предвкушаем, как вся эта мышиная кодла подточит деревянные устои – и соседская веранда с трухлявым вздохом осядет сама в себя. Проходя мимо строения, каждый раз стучим в мёрзлую стенку и ехидно осведомляемся:

– Мышки! Шоколаду хотите?

После чего сами же изображаем их возмущённое шушуканье.

А чего бы вы ожидали? Мы же молодожёны. А любовь сродни маразму. От неё – сами небось слышали – впадают в детство, причём широко и раздольно, как Волга в Каспийское море.

* * *

У Нади виноватые глазищи и обиженно распущенные губёшки.

– Это правда не я! – чуть ли не искренне оправдывается она. – Слышу: банка стукнула. Пошла посмотреть – а там пусто и рычажка нету. Честное слово, я её не выпускала…

Действительно, странно. Что ловушка сработала вхолостую – не диво, а вот что проволочка испарилась… Не иначе зверюга рванул приманку с такой страстью, что уволок её вместе с арматурой, каким-то чудом успев при этом пронырнуть под опускающейся горловиной. Что ж, повезло ему.

Опять мастерю спусковой рычаг – вычурнее прежнего. Подробно растолковывая Наде все его преимущества перед утраченным, наживляю кусочком сала и привожу банку в боевую готовность.

Стоит отвернуться – хлоп!

Чёрт возьми! Ну это уже, братцы вы мои, мистика чистой воды – с барабашками и телепортацией. Ловушка пуста, рычажок исчез.

Что тут можно предположить? Единственное реальное объяснение: улучив миг, мышь подскакивает к банке, вывёртывает головёнку набок и, ухватив рычажок за опорную часть, выдёргивает его целиком, после чего удирает со всем механизмом в дрова. Но, простите, подобные действия свидетельствуют либо о наличии разума, либо об отменной выучке.

Согласитесь, что обе версии явственно отдают бредом.

И лишь после третьей неудачи подряд становится ясно: шутки кончились. Поединок пошёл всерьёз. Те шесть лохов, накрывшиеся банкой в течение дня и справедливо зябнущие под соседской верандой, – кто они такие? Что представляют собой? Так, зарвавшаяся дачная шпана. Ни опыта, ни подготовки.

А теперь, стало быть, пригласили профессионала.

– Прямо «серый берет» какой-то… – ошарашенно бормочу я, выгибая очередную проволочку. – Ниндзя хвостатая…

И при этом даже сам не подозреваю, что приблизился к истине на опасное расстояние. Не зря, ох не зря снилось мне танковое сражение под Прохоровкой!

* * *

Только семь лет спустя, когда наши правдолюбцы уже не знали, что бы им ещё такое рассекретить, в средствах массовой информации прошла череда материалов о животных, принимавших участие в Великой Отечественной войне. С удивлением, похожим на оторопь, я прочёл, что, кроме голубей-связных и собак-подрывников (теперь бы сказали – шахидов), специалистами Красной армии было сформировано несколько мышиных диверсионных групп, предназначенных для борьбы с вражеской бронетехникой.

Контейнеры с грызунами сбрасывались ночью с самолётов на расположение танковых частей вермахта, после чего прошедшие соответствующую подготовку мыши рассредотачивались на местности и, обнаружив немецкий танк, проникали внутрь. Прежде всего уничтожению подлежали топливные шланги и электропроводка. Впрочем, как следует из донесений, подобные вылазки оказались малоэффективными против недавно поступивших на фронт «тигров» и «пантер». Газовый выхлоп панцирных чудовищ был настолько мощен, что мышь-смертница задыхалась, не успев добраться до жизненно важных узлов вражеской техники.

Тем не менее после ряда диверсий гитлеровское командование встревожилось – и вскоре в броневойска стали поступать из фатерланда первые партии специально обученных котов. Об этом пишет, например, Отто Скорцени (любопытно, что в русском переводе абзац, где упоминаются коты, не то изъят, не то пропущен).

Поначалу в противотанковых операциях планировалось задействовать и крыс, но дальше проекта дело не пошло: то ли крупные грызуны не соответствовали габаритам, то ли их хвалёные умственные способности сильно уступали мышиным. Впрочем, я беседовал на данную тему со специалистом, и тот высказал спорную, на мой взгляд, догадку, будто крысы, напротив, оказались столь башковиты, что сумели закосить от армии. Однако, повторяю, звучит это не слишком убедительно. Не те были времена.

Если верить прессе, последний контейнер с мышами в нашей области скинули на танковые колонны Гудериана в декабре 1942 года. Но проследил ли кто-нибудь дальнейшую судьбу серых диверсантов, доставленных в тыл врага? Разумеется, нет. Не до них было. Известный парламентарий, неутомимый борец с коммунистическим прошлым, недавно во всеуслышание объявил с экрана, будто все они однозначно разбились о землю, поскольку контейнеры якобы сбрасывались без парашютов. Тогда непонятно, за каким дьяволом фрицам понадобилось гнать на фронт котов. Скорцени вроде врать не станет.

Нет, потери, конечно, были чудовищные. И всё же получается, что кое-кто выжил. Несколько боеготовых, прекрасно тренированных мышей не только уцелели, но и передали свои навыки потомству. Взаимообучаемость у них, как известно, феноменальная. Так что нравится нам это или не нравится, но на европейской территории страны, по самым приблизительным подсчётам, до сих пор продолжают действовать как минимум полторы сотни подпольных (естественно!) центров подготовки боевых мышей.

Но тогда, на даче, налаживая наивную свою ловушку, я, понятно, и предположить не мог, что мне противостоит потомок тех отчаянных вышколенных грызунов, бросавшихся под танки, в клубы ядовитых выхлопов, не страшась ни лязгающих гусениц, ни пистолетных пуль, ни котов вермахта.

* * *

Я выгибал из проволоки рычажок за рычажком, я раз от раза усложнял и совершенствовал их конструкцию. И всё повторялось сызнова. Надя уже глядела на меня с испугом, старалась, как могла, отвлечь, но я словно закоченел в своей решимости изловить гада во что бы то ни стало.

Он издевался надо мной. Ну сами прикиньте: что такое алюминиевая проволочная самоделка по сравнению с заводской деталью немецкого производства!

Наконец, побледневший, осунувшийся, жалкий, я виновато улыбнулся Наде и слабо развёл руками. За окошком вечерело. Пора было возвращаться в город. Присев на корточки, я отставил банку, снял сало со стерженька и с судорожным вздохом (твоя взяла!) бросил приманку на пол.

И тут он выскочил из поленницы.

Небольшой, можно даже сказать, маленький, нездешне тёмной масти. Каждое его движение было выверено и отработано. Поначалу показалось даже, что он атакует. Не стану уверять, будто вся жизнь прошла мгновенно перед моими глазами, но отпрянуть – отпрянул.

Он всё рассчитал заранее. Пока я только ещё собирался выйти из столбняка (если слово «столбняк» приложимо к человеку, сидящему на корточках), серый головорез схватил лежащее в сантиметре от моего правого ботинка сало и кинулся (вот она, выучка-то!) не назад, где все пути, по идее, давно перекрыты, а влево, вдоль печки. Видимо, принял меня за профессионала, такого же, как он сам.

Единственное, чего ему не удалось предусмотреть: под печной дверцей диверсанта подстерегал жестяной совок, в который он с разгону и влетел. Но даже столь неслыханная удача не могла повлиять на исход единоборства – слишком была велика разница в классе. С воплем ухватив правой рукой веник, а левой – совок, я вскинулся с корточек, но в следующий миг мой крохотный противник сорвался с жестяной кромки и ушёл в дрова нисходящим пологим прыжком. Как белка-летяга.

* * *

Нет, не то чтобы мы с Надей изменили теперь своё отношение к мышкам, но с некоторых пор, увидев суетящийся возле поленницы серый комочек, я мысленно спрашиваю: «Кто ты? Мирная полёвка или…»

Эхо войны отзывается не только взрывом ржавой авиабомбы, подцепленной случайно ковшом экскаватора. Не в силах уразуметь, что они уже не на фронте, брошенные на произвол судьбы «серые береты» продолжали заниматься тем, чему их обучили инструкторы. Полистайте подшивки старых газет. Когда страна пересела с танков на трактора, думаете, случайно начались многочисленные и более чем загадочные поломки сельскохозяйственной техники? Вспомните послевоенную волну репрессий, когда ни в чём не повинных механизаторов объявляли вредителями и гнали этапом в сталинские лагеря наравне с власовцами! Вспомните недовыполненные планы по продаже зерна государству и позорную необходимость прикупать хлеб в Канаде!

Так что, полагаю, далеко не случайно мой неуловимый супостат объявился на даче в то самое время, когда мышам нечего стало обезвреживать: экономика издыхала вполне самостоятельно, трактора и комбайны праздно ржавели.

Боюсь, однако, что главные беды впереди.

Знаю, большинство сочтёт опасность преувеличенной, а саму историю смехотворной. Тем хуже для нас. Да, предполагаемый противник миниатюрен, но позвольте напомнить, что возбудители сибирской язвы ещё миниатюрнее.

Ведь сколько было случаев, когда создание восставало на создателя, тварь – на творца! Не мы ли на свою голову обучили когда-то арабских борцов за независимость (ныне – террористов) всем тонкостям диверсионной работы, а затем беспечно предоставили их самим себе? Рассеянные на огромном пространстве Российской Федерации формирования боевых мышей до сей поры действовали разрозненно и несогласованно. А ну как объединятся? Ну как объявится какой-нибудь мышиный вахабит и призовёт к джихаду?

Вот и вертолёты стали подозрительно часто падать…

И ещё информация к размышлению: сосед по даче применил против наших этапированных убойные мышеловки. До весны потом сидел без света. Погрызли электропроводку. А летом обнаружилось, что и шланги тоже.

2004

Со всей прямотой

Главным своим достоинством Дементий всегда полагал чистосердечность.

– Я же, согласись, не ругаю тебя, – проникновенно втолковывал он. – Я с тобой не скандалю. Я даже не подозреваю тебя… ни в чём таком… Я просто хочу знать, где ты была два с половиной часа.

Несчастное личико Алевтины сделалось ещё более несчастным.

– В Парк-Хаусе, – нервно отвечала она. – Собиралась кое-что купить…

– Купила?

– Нет. Там этого не было.

– В Парк-Хаусе есть всё, – немедленно уличил её Дементий.

Алевтина вспыхнула.

– Всё есть, а этого не было, – возразила она. – Ты – мужчина, ты не поймёшь…

– Хорошо, – покорно согласился он. – Не пойму. Но как оно хотя бы называется?

– Какая разница?

– А сколько стоит?

– Какая тебе разница?!

– То есть как «какая»? Вообще-то, деньги у нас общие!

– Успокойся! Не разорились бы…

Умолкли, с вызовом глядя друг на друга.

– Разница, Аля, – кротко напомнил Дементий, – весьма существенна. Во всяком случае, для меня. Или ты говоришь мужу правду, или ты ему врёшь.

Алевтина молчала.

– Вот мне, например, нечего от тебя скрывать, – с достоинством сообщил он. – Просто нечего. Спроси меня, где я был, и я тебе отвечу прямо. Где, когда, с какой целью… Спроси!

– Да не хочу я тебя ни о чём спрашивать!

– Нет, ты спроси, спроси!

– Не буду.

– Боишься, – удовлетворённо подбил итог Дементий. – А почему?

Алевтина тихонько застонала.

– Да потому, что знаешь. Знаешь, что я не солгу ни в едином слове. И я вправе ждать от тебя точно такой же прямоты. Где ты была?

– Чёрт с тобой! – процедила супруга. – Сидела в кафешке с Татьяной. Доволен?

Дементий запнулся. Был ли он доволен услышанным? С одной стороны, да, поскольку удалось докопаться до истины. С другой стороны, дружба супруги с Татьяной ему очень не нравилась, и Алевтина прекрасно об этом знала.

– Ну вот видишь, – тем не менее проговорил он примирительно. – Ведь самой же легче стало, так?

Алевтина резко повернулась и ушла на кухню.

* * *

Врали все. Врал сын, выклянчивая деньги, врали подчинённые, врали должники. Как это ни прискорбно, начальство тоже врало при каждом удобном случае.

Горе живущему правильно в неправильном мире.

Выйдя на лестничную площадку, Дементий сразу же столкнулся с Гаврюхой.

– Валерьич! – застенчиво сказал тот. – Займи пятёрку. Хвораю.

Даже невинное слово «пятёрка» было заведомым враньём. В виду имелись пятьдесят рублей.

– Через неделю отдам, – истово прилгнул Гаврюха.

– Древние китайцы, – назидательно отвечал ему Дементий – и в глазах забулдыги вспыхнула на миг безумная надежда, – говорили: споткнувшийся дважды на одном и том же месте – преступник.

– Не понял… – растерянно сказал Гаврюха.

И опять солгал. Всё он прекрасно понял.

– Ты уже сколько у меня занимал?

– Один раз! – бессовестно пяля глаза, отрапортовал этот голубок сизорылый.

– Два! – жёстко поправил Дементий. – Второй раз – месяц назад. То есть в Древнем Китае меня бы уже за это казнили.

– Отдам! – поклялся Гаврюха. – Разом отдам! Через неделю.

– Вот через неделю и поговорим, – последовал неумолимый ответ.

Будь Гаврюха чуть поумнее, никогда бы он не стал просить в долг у соседа, известного всему подъезду здоровым образом жизни. Ибо когда ещё было сказано: не жди пощады от людей, ежедневно делающих утреннюю зарядку.

Спускаясь по лестнице (лифтом он не пользовался принципиально), Дементий слышал, как оставшийся в тылу Гаврюха ошарашенно бормочет:

– Два… Почему два? Один же…

Лишившись собеседника, врал самому себе.

* * *

– А сыворотка правды у вас бывает?

Девушка за стеклом взглянула на Дементия с недоумением:

– Чего?

– Сыворотка правды, – как можно более твёрдо повторил он.

– Валя Иванна! – закричала девушка. – Подойдите!

Подошла старушенция в белом халате. Очки. Свекольного цвета волосяной кукиш на затылке. Горькая складка рта, свойственная обычно старым алкоголикам, педагогам и провизорам.

– Вот, – сказала девушка.

Старушенция строго уставилась на Дементия. Тот растолковал ещё раз, что ему требуется.

– Как по-настоящему называется лекарство?

– Н-не знаю…

– Вот узнаете – тогда и приходите. Сыворотка правды! – Старушенция негодующе фыркнула. – Надо же!

– Телевизор поменьше смотри, – глумливо порекомендовали в очереди.

Дементий нахмурился и, ни на кого не глядя, направился было к выходу, когда кто-то из посетителей аптеки придержал его за рукав.

– Слышь, земляк, – шепнули ему. – Ты знаешь что? Ты у цыган поспрошай…

* * *

– Правду? – обрадовалась цыганка. – Я тебе и без сыворотки всю правду скажу! Имя твоё скажу. Врага твоего в зеркале покажу…

Дементий решительно отказался. А то он в зеркало ни разу не заглядывал! Кстати, цыганка была веснушчатая и светловолосая. Ну вот как им таким прикажешь верить, если у них генофонд – и тот краденый!

С трудом отбившись от блондинистой гитаны, Дементий переговорил с другими не менее сомнительными личностями – благо в парке их толклось предостаточно – и не был понят никем.

Вскоре правдоискателем заинтересовалась милиция, заподозрив в нём наркомана, пытающегося раздобыть редкую в наших краях экзотическую дурь. Козырнули, проверили документы, осведомились, в чём дело. Дементий, не изменяя своим привычкам, запираться не стал и выложил всё как на духу. Заодно спросил, не используют ли сыворотку правды на допросах.

– Ты про эту, что ли, сыворотку? – добродушно, хотя и несколько грубовато пошутил один из милиционеров, предъявляя резиновую палку.

Посмеявшись, отпустили с миром.

Наконец какой-то ханыга посоветовал найти Бен-Ладена и спросить у него. Поначалу Дементий счёл предложение издевательским, однако выяснилось, что Бен-Ладен не более чем погремуха и что на самом деле обладателя её звали Митькой.

* * *

У Митьки Бен-Ладена, как и следовало ожидать, были нежные газельи глаза и мягкая кудрявая бородка.

– Да есть кое-что… – уклончиво молвил он.

– Сыворотка правды?! – не поверил своему счастью Дементий.

– Не, – сказал Митька. – Сывороткой ширяются. А это так, колёса… Схаваешь одну, водичкой запьёшь – и часа на полтора становишься прямой как шпала.

– В смысле – искренний?

– Ну да…

– Искренний в словах или в поступках?

– А! – с бесшабашной удалью махнул рукой Митька. – Во всём!

Дементий задумался. Доверия ему Бен-Ладен, понятно, не внушал ни малейшего.

– А сами вы их принимали?

От изумления газельи глаза стали совиными.

– Я что, псих?

Дементий присмотрелся. Нет, пожалуй, на психа Митька похож не был. Действительно, примешь такую таблетку – весь бизнес рухнет. За полтора-то часа искренности!

– А где вы их берёте?

– Нигде не беру. Всё списано и уничтожено. Ещё в девяносто первом, понял? Сразу после путча. Две упаковки осталось.

– Кем уничтожено?

– Кем-кем… – Митька огляделся по-шпионски, понизил голос. – Таблетки-то совершенно секретные. Из шарашки.

– Тогда почему уничтожены?

– Потому и уничтожены.

Тёмная какая-то история. Однако выбирать не приходилось.

– Сколько? – спросил Дементий.

Митька сказал.

– Почему так дёшево? – оторопел клиент.

– Могу дороже.

– Нет уж, – спохватился тот. – Назначили цену – значит назначили… А всё-таки – почему?

– Да не берёт никто, – в сердцах признался Митька. – А выбросить жалко… Ты ж, как я понимаю, тоже не для себя?

* * *

Кажется, Дементий нечаянно приподнял завесу мрачной государственной тайны. Таблетки искренности. Каждая действует полтора часа. Разумеется, наш изолгавшийся мир просто обязан был их уничтожить. Не исключено, что вместе с изобретателем.

Впрочем, Бен-Ладен мог и приврать.

Любой правдоискатель по природе своей недоверчив. Убедившись на горьком опыте, что род людской за единственным исключением представляет собой скопище обманщиков, он вынужден ежесекундно быть настороже. Как разведчик, внедрённый во вражеский штаб.

Тем не менее, если допустить на миг, что Митька Бен-Ладен по простоте душевной сказал правду, таинственные таблетки обретают черты грозного оружия. Растолочь несколько тонн в ступке, сыпануть всё это в водопровод – и прощай, лицемерие! Прощай, коррупция! Чёрт возьми, возможно даже, прощай, преступность! Поскольку тоже зиждется на обмане.

Тогда становится понятен сам акт списания и уничтожения.

Разумеется, нескольких тонн таблеток у Дементия нет, да он, собственно, и не собирался исправлять весь мир в целом. Ему вполне достаточно, чтобы те, кто его окружает, стали честны и прямодушны. Хотя бы на полтора часа.

* * *

Оглаживая плоскую картонную коробочку в правом боковом кармане брюк, Дементий почти уже достиг родного этажа, когда навстречу ему попался всё тот же Гаврюха. Помня давешний разговор, голубок сизорылый насупился и бочком хотел проскользнуть мимо непреклонного заимодавца вдоль стеночки. Без просьбы.

– Гавриил! – несколько замогильным голосом остановил его Дементий. И, помедлив, известил: – Я готов третий раз занять тебе пятьдесят рублей. С одним условием.

Тот остолбенел, потом обмяк.

– Валерьич! – растроганно вымолвил он. – Бог тебе там воздаст, Валерьич! Бог, Он всё видит…

Властным жестом Дементий прервал его излияния.

– С одним условием, – жёстко повторил он, доставая из кармана коробочку.

– Согласен! – хрипло выпалил Гаврюха.

– Да погоди ты «согласен»! – с досадой сказал Дементий, тщетно пытаясь вскрыть упаковку.

Была она какая-то старорежимная, неказистая, из тонкого сероватого картона, заклеенная насмерть.

Наконец поддалась.

– Вот, – промолвил Дементий, вытряхнув на ладонь крупную таблетку, такую же мучнистую и сероватую, как сама пачка. – Только имей в виду…

Договорить не удалось.

– Съесть, что ли? – смекнул Гаврюха. – Дай сюда!

Кинул таблетку в рот, старательно разжевал, сглотнул и широко раззявил в доказательство неблагоуханную пасть. Всё, дескать, по-честному.

Дементий был неприятно поражён его поступком.

– Да что ж ты делаешь! – возмутился он. – А вдруг это тебе не показано?

– Мне всё показано, – отвечал ему великолепный Гаврюха. – А то мало меня ими поили, таблетками! Антабусом поили, всем поили… Пятёрку давай.

– Дам, – скрипуче заверил Дементий, чувствуя, что, если достанет купюру прямо сейчас, воспитуемый точно так же выхватит её и мигом испарится. – Но сначала выслушай… Я, как видишь, честен с тобой до конца…

– Ну! – изнывая, подбодрил его Гаврюха.

– Имей в виду: то, что ты сейчас принял, очень сильное средство. Когда усвоится, станешь на полтора часа искренним и прямодушным…

– Каким?

– Прямодушным.

– Слышь! – изумлённо взвыл Гаврюха. – Ты чё, Валерьич? Да прямодушнее меня во всём дворе человека нету!

Беспрецедентным своим заявлением он настолько ошарашил Дементия, что тот молча и беспрекословно отдал обещанные пятьдесят рублей. Опомнился, когда счастливый сосед уже достиг конца лестничного пролёта.

– Постой! А на вкус-то она как? Таблетка.

– А никак, – бросил через плечо Гаврюха. – Аспирин не аспирин… Вроде как мел жуёшь.

* * *

Стало быть, резкого привкуса таблетки не имеют. Это хорошо. Плохо другое: убедить супругу добровольно принять лекарство, скорее всего, не удастся, так что придётся прибегнуть к маленькой хитрости. То есть слегка поступиться принципами. Другого выхода Дементий не видел.

Следует заметить, что, когда прямодушный человек (с благими, разумеется, намерениями) пускается на уловку, обычно это выходит у него на диво удачно. Не зря Христос внушал своим апостолам: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби».

Алевтина сидела на кухне и кофейничала. Мудрый, как змий, простой, как голубь, Дементий достал сотовый телефон и набрал свой домашний номер. Услышав мурлыканье аппарата, жена упорхнула в комнату, а муж тем временем кинул таблетку в кофе.

Растворилась мгновенно.

– Татьяна? – спросил он, когда Алевтина вернулась.

– Нет, – сухо отвечала она. – Наверное, ошиблись.

Забрала чашку, книжку и ушла в спальню.

Оставшись в одиночестве, Дементий облегчённо вздохнул и стал ждать результата. Жаль, не догадался он спросить Митьку Бен-Ладена, быстро ли это зелье усваивается. Снова достал коробочку, осмотрел. Нигде ничего. Ни названия, ни пояснений. Таинственный семизначный номер и чёрная линялая надпись: «Не вскрывать!»

Возможно, и впрямь из шарашки.

Ну, допустим, минут за десять… Дементий посмотрел на часы. Осталось совсем немного. Сейчас Алевтина ворвётся на кухню – и слёзно во всём покается. Во всех своих мелких грешках. Скопом…

Внезапно лицо его стало озабоченным. А вдруг там не только грешки? Вдруг какой-нибудь грех? Из этих… из смертных.

Два с половиной часа проторчала в кафешке с Татьяной… А ну как не в кафешке? Ну как не с Татьяной? Ну как…

Нет! Не может быть!

Или может?

Дементий встал. На скулах его обозначились желваки.

«Прощу… – решил он наконец – и словно камень с души упал. – В чём бы ни призналась – прощу…»

Из спальни тем временем слышались негромкие бытовые звуки. Что-то шуршало, постукивало. Открывалась и закрывалась дверца платяного шкафа. Померещилось невнятное сдавленное восклицание. Такое впечатление, что Алевтина ни с того ни с сего затеяла уборку.

«Да уж не петлю ли она там ладит?!» – ударила мысль.

Дементий ринулся из кухни, но тут дверь спальни распахнулась, и на пороге возникла Алевтина, одетая по-дорожному, с чемоданом в руке и сумкой через плечо. Скулы жены заострились, в глазах возник сухой незнакомый блеск.

– Ты куда?

– К Татьяне! – бросила она. – На развод подам завтра. Может быть, даже сегодня.

– Аля… – только и смог выговорить Дементий.

– И я могла? – заговорила она, словно бы в беспамятстве. – И я могла всё это терпеть? Изворачиваться, врать, притворяться… и ради чего? Ради семьи? Какой? Этой?!

– Аля…

– Что Аля? Что Аля?.. – Не сводя с мужа ненавидящих глаз, она двинулась прямиком на него, и он вынужден был посторониться. – Двадцать лет… – страшным шёпотом произнесла она. – Двадцать лет прожить с этим… занудой! Ханжой! Лицемером… Ненавижу!

Хлопнула входная дверь. Тишина поразила квартиру.

– Я? – скорее растерянно, чем оскорблённо, произнёс в этой тишине Дементий. – Я – ханжа? Я – лицемер?..

Услышанное не укладывалось в сознании.

* * *

Человеческий мозг – машина очень надёжная. Что бы вы ни натворили, он непременно изобретёт оправдание содеянному. Нет на свете склочника, самодура, предателя, который не был бы в собственных глазах жертвой окружающих его склочников, самодуров и предателей.

Поэтому из обвинений, высказанных на прощание супругой, Дементий смог воспринять лишь «зануду», и то с многочисленными оговорками. Да, возможно, он был несколько назойлив в своих нравоучениях, никто не спорит, но назвать его ханжой и лицемером…

Вновь очутившись в кухне, брошенный муж тупо уставился на разорванную сероватую картонку с грозной линялой надписью, причём отупение было наверняка частью защитной реакции. Ибо стоило помыслить, что дикий поступок супруги и впрямь вызван припадком искренности, как внутренний мир Дементия подвергся бы серьёзному обрушению.

И мозг не подвёл.

Таблетки просрочены. Да-да! Вот и объяснение! Им же сто лет в субботу, этим таблеткам, их ещё в девяносто первом году списали! Пришибить бы этого Бен-Ладена…

Поток сознания был прерван дверным звонком.

Слава богу! Вернулась. А ключ, как всегда, забыла. Нет худа без добра: негодная таблетка выдохлась менее чем за полчаса.

И Дементий кинулся открывать.

* * *

Сизый лик Гаврюхи был ужасен.

– Ах ты, падла! – хрипло исторг он, переступая порог и надвигаясь на попятившегося хозяина. – Буржуин задрипанный! Полтинник я тебе должен? Да ты из меня за этот полтинник душу вынул, жилы вымотал…

Вмял ошалевшего Дементия в угол и с прямотой истинного люмпен-пролетария стал душить.

Июль 2009, Бакалда

Толкование яви

Когда Тихону Шорохову кто-то сказал, будто, придя к власти, Ельцин чуть ли не первым своим указом разрешил в России психоанализ, тот, помнится, воспринял известие без особого удивления. Байка звучала вполне правдоподобно. На дворе клубился девяносто второй год, россиянам только ещё предстояло разграбить собственную страну, и поэтому логично было по ходу дела избавить их от комплексов.

В отличие от многих своих ровесников в бизнес Тихон Шорохов входил, как входят в холодную воду: зябко, нехотя, полный недобрых предчувствий – впоследствии, разумеется, сбывшихся. Ещё в советские времена, когда, собравшись в тесной кухоньке… Кстати, о размерах кухонь. Ползли шепотки, что, если архитектор самовольно увеличивал площадь этого идеологически неблагополучного помещения хотя бы на один квадратный метр, ослушника немедленно вызывали в Комитет госбезопасности. Делалось это, понятно, во исполнение старого правила «больше трёх не собираться» и свидетельствовало о полном незнании собственного народа.

Так вот… Когда, собравшись вдесятером в трёхместной кухоньке, приятели Шорохова предавались тлетворным мечтам о свободном предпринимательстве, сам Тихон, чудом пристроивший половинку задницы на краешке узкого подоконника, слушал всё это с неизменным скепсисом.

– Живи я на Западе, – как бы в забытьи вещал один, – открыл бы книжный магазинчик… с колокольчиком на двери… Входит покупатель, а колокольчик: «Дзень…» Лепота…

Остальные внимали и сладко жмурились. Три девицы под окном… То есть не три – десять. Десять девиц мужского пола.

– А конкуренты тебя не слопают вместе с колокольчиком? – грубовато спрашивал Тихон.

Заслышав столь откровенную коммунистическую пропаганду, великовозрастные мечтатели широко раскрывали глаза и поворачивались к Шорохову, словно заподозрив в нём стукача, каковым он, к слову сказать, отродясь не был. Стукачом как раз был тот, что грезил вслух о магазинчике с колокольчиком.

Искренне, учтите, грезил.

– Почему слопают? – озадаченно вопрошал он.

– А вот Фрейда читать надо, – ворчливо отвечал ему Тихон – и все мигом успокаивались. Всё-таки Фрейд. Не Маркс.

– Зажатые все, скованные, – безжалостно продолжал Шорохов. – В кой веки раз продавчиха сама себя обсчитает – вы же ей, дуралеи, сдачу вернёте… Какой вам бизнес? Вам к психоаналитику надо!

– Откуда у нас психоаналитики? – вздыхал кто-то. – Одни психиатры…

– Ну, значит, к психиатру!

– Позвольте, позвольте! При чём здесь вообще психоанализ? Ну, увидел, что обсчиталась, вернул сдачу. Элементарная честность.

– А честность, по-твоему, не комплекс?

И начиналась полемика.

Наивные… «Свободу узникам зверинца!» Морские свинки, волнистые попугайчики, неспособные уразуметь, что в безопасности они лишь до тех пор, пока клетка заперта.

И вот прозвучал он, тот самый «дзинь», о котором столь долго талдычили. Канули в Лету времена, когда государство милосердно брало на себя основное бремя преступлений, почти ничего не оставляя на долю отдельных граждан. Став демократическим, оно честно поделилось этим бременем со всеми желающими.

Тихон как в воду глядел. Магазинчик накрылся вместе с колокольчиком, не просуществовав и полугода. Остальные приятели Шорохова тоже расплатились за попытку воплощения в жизнь опрометчивых своих фантазий: кто ломаными рёбрами, кто квартирой.

И стали себе жить-бомжевать.

Тихон ещё барахтался, но из последних сил, сознавая с горечью, что всё высказанное им когда-то в адрес давних его знакомых приложимо целиком и полностью к нему самому. Вынести тайком три кило картошки с овощебазы, куда тебя послали перебирать корнеплоды, – это, допустим, запросто, а вот присвоить всю базу целиком… При одной мысли о таком деянии продирал озноб, охватывала нерешительность.

И сны ему снились классические, по Фрейду: этакий, знаете, невинный с точки зрения коммунистической морали абсурд. Скажем, долгое бесцельное восхождение по крутой лестнице. «Толкование сновидений» (Фрейда, Фрейда, не Дивова) к тому времени продавалось уже со всех лотков. Тихон не поленился, купил книгу, выяснил, что сей сон значит, и был несколько озадачен трактовкой.

Психоаналитиков произросло – как грибов. Грибы, однако, были большей частью несъедобные, а то и вовсе ядовитые. Те же психиатры, сменившие табличку. Поэтому первый визит к специалисту Шорохова заставили нанести не столько внутренние побуждения, сколько чрезвычайные обстоятельства: оказалось, что подъезд, в который шмыгнул непреуспевающий бизнесмен, противу ожиданий, не был сквозным – и пришлось (как во сне) бежать вверх по лестнице, сильно надеясь на открытый чердачный люк.

Люка наверху не обнаружилось вообще, зато с одной из дверей последнего этажа бросилась в глаза надпись: «Психоаналитик Такой-то». Прочесть фамилию Тихон не успел – время поджимало.

* * *

В том, что дуракам везёт, нет никакого парадокса. Мало того, налицо прямое следствие теории вероятности: кого больше – тем и везёт. То обстоятельство, что недалёкие друзья Шорохова уже разорились и сгинули, а он, такой умный, такой проницательный, всё ещё бежал вверх по лестнице, спасаясь от утюга и паяльника, ничего не опровергает и ничего не доказывает: согласно той же теории вероятности везёт далеко не всем дуракам.

Слава богу, дверь открыли сразу.

– Я – к вам, – задохнувшись, сообщил Шорохов и торопливо переступил порог.

В подъезде по-прежнему было тихо. Возможно, преследователи решили, что, метнувшись во двор, должник кинулся прямиком в первую парадную. А он-то нырнул во вторую!

– Проходите, – меланхолично прозвучало в ответ.

– Спасибо, – поблагодарил Тихон и куда-то прошёл, прикидывая, какое время ему следует здесь переждать, пока нанятые кредиторами душегубы обшарят оба подъезда и удалятся восвояси.

– Что беспокоит?

Услышав вопрос, более приличествующий участковому врачу, нежели психоаналитику, Шорохов, уже усаженный в средней жёсткости кресло, поднял глаза на своего спасителя. Он был заранее готов простить ему всё: будь то жуликовато-гипнотизёристый имидж (пронзающий взор без признаков мысли, мефистофельски заломленные брови) или же трепетно-вкрадчивые поползновения влезть в душу без мыла («Давайте поговорим… Расскажите мне об этом…»).

Психоаналитик оказался крупным, склонным к полноте мужчиной с несколько скучающим складом лица. Чувствовалось, что эти серые невыразительные глаза повидали многое и что владельца их трудно чем-либо удивить. А вот как он был одет, почему-то не запомнилось. То ли серый костюм-тройка, то ли белый халат.

– Кошмар, – сдавленно поведал Шорохов. – Ещё немного – и либо свихнусь, либо повешусь!

– Это нормально, – чуть ли не позёвывая, успокоил проницатель человеческих душ, присаживаясь напротив. – Обычная реакция на то, что сейчас творится. Вот если бы вы реагировали по-другому… ну, тогда стоило бы встревожиться. А содержание?

– Простите… Содержание чего?

– Кошмара.

– Которого? – с нервной усмешкой уточнил Тихон.

– Желательно последнего… Может, вам водички?

– Да, если можно…

Испив шипучей водицы, беглец пришёл в себя окончательно и огляделся. Как он и предчувствовал, комната лишь начинала перерождаться в кабинет: старенький сервант соседствовал с новеньким письменным столом, раздвижной диван – с видимостью компьютера системы «Роботрон». На стенке – диплом не по-русски. Правильно, пусть уважают. Вон Томка Тарабрина с безработицы ворожить начала – так у неё диплом и вовсе на санскрите…

Что ж, каков бизнесмен, таков и психоаналитик.

– Психоанализ – по Фрейду? – осведомился Тихон.

– В целом – да.

– А не устарел он за сто лет?

– За сто лет, – неспешно заметил собеседник, – всё гениальное успевает и устареть, и обновиться. «Через десять лет забудут, через двести вспомнят…»

– Вы хотите сказать, – недоверчиво начал Тихон, но спохватился и переложил речь паузой, за время которой ещё раз чутко прислушался к тишине за входной дверью, – что Фрейд тоже успел…

– Успел. Обстоятельства, знаете ли, повторяются… Возьмём внутреннюю цензуру. – Судя по вялости интонаций, Тихон был не первый, кому это предлагалось. – Во времена Фрейда внутренняя цензура была порождена чопорной буржуазной моралью. При советской власти – не менее чопорным Кодексом строителя коммунизма. И в том и в другом случае результат приблизительно одинаков. Цензура есть цензура: либо она вычёркивает неугодные фрагменты сновидений, либо искажает их до полной неузнаваемости…

– То есть, если я всю ночь бежал сломя голову вверх по крутой лестнице…

– Да-да, – рассеянно подтвердил специалист. – Это значит, что на самом деле вам приснился торопливый половой акт. Но поскольку в Стране Советов «секса нет», потребовалась замена одного действия другим, схожим по ритму… Это как в литературе. Скажем, описывает прозаик-почвенник работу колхозного кузнеца. Мощные мерные удары, экстаз труда, слияние с молотом, наконец, само звучание глагола «куй» в повелительном наклонении… Символика, согласитесь, весьма прозрачна.

– Но теперь-то…

Что-то похожее на лёгкую грусть просквозило в блёклых глазах собеседника.

– Теперь, конечно, дело иное, – согласился он. – Меняются времена – меняются и запреты. Иногда с точностью до наоборот.

– Значит, если я, извините, трахался с кем-то во сне до самого пробуждения, – не удержался Шорохов, – то в наши дни это символизирует бег по ступеням? Или ударную работу в колхозной кузне?

Едва заметная улыбка тронула полные губы психоаналитика.

– Сплошь и рядом, – заверил он. – Как ни странно, из моих наблюдений следует, что зачастую именно в такой скрытой форме проявляется сегодня тоска по утраченным идеалам прошлого…

То ли всерьёз сказанул, то ли просто поддержал сомнительную шутку посетителя, помогая тому освоиться.

– Вы, однако, собирались рассказать о своём последнем кошмаре.

* * *

Кажется, на лестничной площадке послышались шаги и голоса. Тихон напряг слух. Да, голоса. Но один вроде бы женский.

Женщин среди преследователей не было.

– Хорошо, если о последнем, – с вымученной улыбкой выдавил Шорохов. – Сколько вы берёте за сеанс?

– За визит, – мягко поправил психоаналитик. – Если вам нужен сеанс, то это к экстрасенсам.

И назвал вполне приемлемую сумму. Во всяком случае, за укрытие от погони с беглеца слупили бы куда больше. А тут не только укрытие – тут ещё и возможность душу излить. Тихон помедлил, восстанавливая содержание недавней жути, снова задохнулся и, еле справившись с горловым спазмом, начал:

– Судите сами. Вот сегодня. Иду по улице, вижу…

– Если можно, подробнее, – попросил собеседник. – Вы говорите: улица. Что за улица? Широкая? Узкая?

– Улица-то? Имени Столыпина, бывшая Горсоветская. Рядом с вами…

– Даже так? Вы, видимо, часто по ней ходите?

– Да. Постоянно.

– Простите, что перебил. Продолжайте. И старайтесь ничего не упустить. Важна любая деталь, даже самая, на первый взгляд, незначительная.

– Н-ну, хорошо. Попробую. Значит так. Я иду по левой стороне, впереди припаркована машина, подержанная «копейка» красного цвета, правое переднее колесо въехало на тротуар. На антенне – бантик и продолговатый детский шарик. А по правой стороне – пять-шесть иномарок. И передо мной выбор: перейти улицу или не перейти. Мне страшно. Я точно знаю, что в «копейке» меня поджидают. Но на той стороне ещё страшнее. И я продолжаю идти по левому тротуару, замедляю шаг как могу, а сам мысленно твержу: «Это мне снится. Это мне только снится».

– Бежать не пытаетесь?

– Бесполезно. Догонят. В просвете домов участок железной дороги, и я думаю, не свернуть ли туда. Не решаюсь и продолжаю идти. Почему-то раздаётся удар колокола, хотя храма поблизости не видно. Навстречу мне из «копейки» выскакивают трое. Я понимаю, что сейчас они запихнут меня в машину и увезут. Тут дверцы иномарок на той стороне улицы разом распахиваются, и оттуда высыпает толпа человек в пятнадцать. Трое из «копейки» окружают меня, а толпа из иномарок окружает и меня, и этих троих.

– Так-так…

– И они начинают спорить, кому я больше должен.

– Все незнакомые?

– Да…

– Как-то вы неуверенно это произнесли. Вам кто-то кого-то напомнил?

– Да. Один из этих троих. Вылитый Борька Раз, только помоложе…

– Как, вы сказали, его зовут?

– Раз. Это фамилия такая.

– Борька Раз… – задумчиво повторил психоаналитик. – Раз Борька… Что ж, вполне естественно. Продолжайте, пожалуйста.

– Постойте… Почему естественно?

Собеседник вздохнул:

– Вы – предприниматель, не так ли? Стало быть, должны знать, что вооружённые столкновения сейчас называются разборками. Разборка. Вот откуда вынырнул этот самый ваш Борька Раз… Кстати, кто он?

– Старый знакомый, – помаргивая, объяснил несколько сбитый с толку Шорохов. – Работал редактором в книжном издательстве. Магазинчик мечтал открыть. С колокольчиком.

– Ну вот видите, и удар колокола объяснился. И где он сейчас – этот ваш знакомый?

– Не знаю. Лет семь назад встречались, спорили…

– О чём?

В общих чертах Тихон изложил суть давних кухонных разногласий и вернулся к рассказу:

– Внезапно завязывается драка. Похожего на Борю бьют рукояткой пистолета по голове. Он падает. Мне делается жутко – и я бегу. Собственно… всё, – отрывисто, почти сердито закончил Шорохов.

В словесном изложении пережитое утратило яркость и особого впечатления не производило.

Психоаналитик помолчал, размышляя.

– Начнём с того, – скорбно молвил он, – что ваш, как вы его называете, кошмар является, по Фрейду, исполнением скрытого желания.

– Ничего себе! – вырвалось у Тихона.

– Вам хотелось напомнить Борьке Разу о своей правоте, но, во-первых, встретиться вы с ним не могли, поскольку он, разорившись, исчез, так сказать, с горизонтов, а во-вторых, даже если бы и встретились, вряд ли стали бы открыто ликовать и злорадствовать. Поэтому один из рэкетиров принимает черты вашего бывшего оппонента. На собственном черепе он познаёт все прелести конкурентной борьбы, о которой вы его когда-то предупреждали. Что касается самого содержания сновидения, то оно отчасти спровоцировано сочетанием фамилии и имени… Что с вами?

Шорохов смутился и отвёл глаза. Ему было очень неловко и за себя, и за психоаналитика.

– Послушайте… – сказал он. – Мы, оказывается, друг друга неправильно поняли. Это я вам не сон рассказываю. Это со мной наяву стряслось. Причём только что.

* * *

К удивлению Тихона, опростоволосившийся специалист не изменил поведения ни на йоту.

– А в чём, собственно, разница? – спросил он почти что ласково. – То, что вы мне сейчас рассказали, вполне могло, согласитесь, привидеться и в кошмарном сне. Кант, например, прямо говорит: «Сумасшедший – всё равно что видящий сон наяву». А мы с вами живём в безумное время и всячески стараемся ему соответствовать.

– Да, но…

– Мало того, – ровным, чтобы не сказать, скучным голосом продолжал психоаналитик. – Известно множество религиозных и философских концепций, полагающих, будто вся наша жизнь не более чем сон. Дурной сон.

– Беспробудный, добавьте!

– Нет, почему же? – последовало мягкое возражение. – А смерть? Чем не пробуждение? Тяжкое, мучительное. Кстати, о смерти. Участок железной дороги в просвете между зданиями свидетельствует о том, что вам проще было расстаться с жизнью, нежели идти и дальше навстречу опасности, поскольку железная дорога связана с отъездом, а отъезд – один из наиболее употребительных и понятных символов смерти. Вспомните «Анну Каренину»…

– Это литература! Но мы-то говорим – о яви! Как её вообще можно толковать?

В дверь позвонили. Тихон осёкся.

– Извините, – сказал психоаналитик, вышел в прихожую и надолго там притих.

В дверь ещё успели позвонить дважды. Вернулся недовольный.

– Клиент? – непослушными губами спросил Шорохов.

– Нет, – суховато сообщил психоаналитик. – Я посмотрел в глазок: какие-то амбалы в кожаных куртках. Возможно, за вами.

Тихон оцепенел.

– Никто не видел, как вы ко мне входили?

– Никто…

– Тогда продолжим… Вы усомнились, можно ли вообще толковать явь. Можно и нужно, тем более что методика уже разработана тем же Фрейдом, правда на материале сновидений, но, как вы сами недавно убедились, по содержанию они практически не отличаются от того, что происходит наяву.

Звонков в дверь больше не было, и Шорохов, выждав немного, вновь позволил себе расслабиться.

– Как ни странно, суть большинства открытий, – излагал тем временем его собеседник, – заключается в том, что старую, давным-давно известную систему приёмов применяют в другой области бытия. Не ко времени будь помянутый Карл Маркс всего-навсего приложил диалектику Гегеля к материализму Фейербаха, а основная заслуга Эйнштейна – знак равенства между Е и эм цэ квадрат. Из двух известных формул он соорудил одну – всего-то-навсего. Вот и я, – с подкупающей простотой заключил психоаналитик, – попробовал использовать метод старичка Зигмунда, так сказать, на новой почве.

Несомненно, перед Тихоном Шороховым разглагольствовал или вдохновенный безумец, или проходимец высочайшего класса. И тех и других Тихон заочно уважал ещё с наивных советских времён, хотя пора было бы уже поумнеть и поостеречься подобных типов, вышедших гуртом из подполья. Но, во-первых, повеяло вдруг бескорыстными спорами былых лет (не только же о частной собственности велись разговоры на кухне!), а во-вторых, сама идея, в силу своей неожиданности, показалась куда привлекательнее той же теории вероятности с её унылым выводом, что везёт далеко не всем дуракам.

– Не то чтобы вы меня убедили, – сказал Шорохов, с любопытством глядя на открывателя иных горизонтов. – Во всяком случае, заинтриговали. За визит я вам, конечно же, заплачу, но… толковать явь наяву? Это же всё равно что толковать сон во сне.

– Верно, – кивнул собеседник. – Именно это обстоятельство меня, честно говоря, и подтолкнуло… Понимаете, часто снилось, будто занимаюсь анализом собственного сновидения, и каждый раз, пробудившись, я бывал поражён, насколько хорошо мне это во сне удавалось. Вот и подумал: а что, если проделать то же самое с явью?

– Так! – Тихон легонько хлопнул ладонями по коленям, сосредоточился, упорядочил мысли. – Стало быть, вы, зная уже, что это был не сон, а реальный случай, продолжаете утверждать, будто я сам тайно желал приключений на собственную задницу? Учтите: мазохизмом не страдал никогда.

– Мазохизмом не страдают, – не преминул ворчливо заметить реформатор психоанализа. – Мазохизмом наслаждаются. Нет, в данном случае мазохизм, разумеется, ни при чём. Просто, что бы с человеком ни стряслось (во сне ли, наяву), на поверку это всегда оказывается исполнением его скрытых желаний. Вспомните народную мудрость: «За что боролись, на то и напоролись».

– За что я боролся? С кем?

– Хотя бы с Борей Разом. В результате осуществилась и его мечта, и ваша. Он обрёл возможность завести магазинчик с колокольчиком, а вы – насладиться известием о предсказанном вами крахе. Давайте, однако, попробуем разобраться подробнее.

– Давайте, – решительно проговорил Тихон.

* * *

Собеседники посмотрели в глаза друг другу, собрались, изгнали из мыслей иронию.

– Итак, – начал психоаналитик, как по писаному, – одним из источников, откуда сновидение (а мы теперь добавим: и явь) черпает материал для репродукции, служат детские годы. Что, собственно, и наблюдается на вашем примере.

– Минутку, – возразил Тихон. – Когда мы с Боренькой спорили на кухне, нам было около сорока.

– Это несущественно. Под словом «детство» я разумею скорее состояние, нежели возраст. Кухонной советской интеллигенции был, если помните, свойствен крайний инфантилизм. Простодушная романтика, поверхностные незрелые суждения, страхи, капризы. Да и все эти ваши бурные споры за полночь, сознайтесь, сильно напоминали подростковый бунт.

– Да, пожалуй, – вынужден был согласиться Тихон. – Помесь зоны с детским садом.

– Тонкое замечание, – одобрил психоаналитик. – Если обращали внимание, жизнь детей вообще напоминает жизнь условно освобождённых. Я вот даже не знаю, кто у кого позаимствовал выражение «от звонка до звонка»: школьники у заключённых или наоборот? Отсюда и сходство мировосприятия… Но вернёмся к вашему событию. Оно содержит два слоя, причём обе составные его части разделить нетрудно. Ведь вы в вашем сорокалетнем детстве спорили не столько с Борей Разом, сколько с самим собой. Подсознательно вам хотелось быть переубеждённым, хотелось попасть в светлое капиталистическое настоящее. Надоела копеечная зарплата, надоело обязательное шествие с кумачовым полотнищем в рядах первомайской демонстрации. Эти давние впечатления и отразились в подержанной красной «копейке», въехавшей передним колесом на тротуар. Но вспомните, что иномарки на противоположной стороне пугали вас гораздо сильнее. Колебания, переходить или не переходить улицу, на самом деле символизируют выбор социального строя. Выбор настолько трудный, что в просвете между домами появляется участок железной дороги, а возле строящейся церкви раздаётся удар колокола. Затем драка. Судя по соотношению сил (трое против пятнадцати), победа всё-таки останется за капитализмом.

– Вы полагаете? – помрачнел Тихон.

Психоаналитик улыбнулся.

– Только не надо, пожалуйста, – предупредил он, – относиться к моим словам как к прогнозу футуролога. Речь идёт о внутренней победе капитализма в вашем сознании.

– Хорошо, допустим… А второй слой?

– Второй слой события относится к интимной жизни. Он не столь отчётлив и требует более тщательной расшифровки. Вы, как я догадываюсь, холостяк?

– Разведён.

– Осмелюсь предположить, что у вас сейчас по меньшей мере две женщины и обе не прочь выйти за вас замуж.

– Ну в общем… не считая случайных встреч… Да. Две.

– Ровесницы?

– Одна – ровесница, другая – лет на десять моложе.

– Будьте добры, охарактеризуйте обеих.

– Та, что постарше, в данный момент безработная, часто выпивает, к сожалению. Очень хочет выручить меня финансово, но не может. У той, что помоложе, рекламное агентство. Эта может выручить, но не хочет… Но я бы не сказал, что обе они так уж рвутся за меня замуж.

– Опять-таки несущественно. Речь идёт не о них, а о вас, точнее, об отражении ваших фантазий относительно повторного брака. Женитьба, в понимании мужчины, это прежде всего утрата свободы – иными словами, именно то, что собирались с вами проделать две противоборствующие группы рэкетиров. Ритуал похищения, легковой автомобиль с двусмысленными бантиком и шариком на антенне (кстати, именно так украшают свадебную машину), наконец, бандиты, несомненно олицетворяющие собой работников загса и свидетелей… вдобавок перспектива долгих неизбежных страданий. Да и фаллическая символика паяльника, основного средства возвращения долгов, более чем очевидна.

Тихон содрогнулся.

– То, что политическая и сексуальная подоплёка происшествия так причудливо переплелись, – говорил между тем психоаналитик, – ни в коем случае не должно вас удивлять. Подобное наблюдается сплошь и рядом. К примеру, период перестройки как символ для многих наших граждан, несомненно, соответствовал совращению, а переворот девяносто первого года – утрате невинности… Любопытно другое: в вашем рассказе, присутствует ярко выраженная критика события. Вспомните, как вы уговаривали себя: «Это мне снится. Это мне только снится». В чём причина? А вот в чём. Внутренняя цензура была настолько недовольна складывающейся ситуацией, что уже собиралась потребовать пробуждения. То есть запретить сновидение, именуемое явью. По краешку ходили…

– Знаю…

– Скорее чувствовали, чем знали. Потому и успокаивали надзирающую инстанцию (а вовсе не себя самого!), всячески внушая ей, что не стоит относиться к происходящему всерьёз: «Это мне снится. Это мне только снится».

– Погодите, – перебил Шорохов. – Пока я окончательно не запутался, скажите… Какова роль вообще этой самой надзирающей инстанции? Этой внутренней цензуры! Я имею в виду: наяву.

– Роль? Как и во сне, наиглавнейшая. Существуют две основные психические силы: одна требует исполнения ваших желаний, другая запрещает их или искажает по ходу дела.

– Зачем?

– Чтобы привести в соответствие с нормами этики, морали, Уголовного кодекса, наконец.

– Ну а если продолжить аналогию с литературой… Отменить её можно?

– Что отменить?

– Цензуру.

– Ну, батенька… – расплылся в укоризненной улыбке психоаналитик. – Тогда придётся разом отменить всё ваше прошлое, все воспоминания о нём, все впечатления. Коротко говоря, придётся отменить вашу личность.

– Между прочим, моя давняя мечта. Может, попробуете?

В затруднении собеседник потёр широкий подбородок:

– Боюсь, вы не совсем верно представляете себе задачи психоанализа… Анализ! Понимаете? Анализ. Он не устраняет причины расстройств, он лишь объясняет их вам и таким образом примиряет с ними.

– Безболезненная ампутация совести, – ядовито подвёл итог Шорохов.

– Что ж, сказано хлёстко… – с уважением признал укротитель причин. – Но не мы одни этим занимаемся, не мы одни. Возьмите, к примеру, исповедь. Ведь то же самое по сути! Покаялся человек в грехах своих тяжких, отпустили их ему разом, вышел от батюшки – чистенький, совесть – как новенькая. Проступки фактически остались, а угрызений – никаких…

– И всё-таки, – настаивал Тихон. – Предположим, внутренняя цензура ликвидирована…

– Так не бывает.

– Ладно. Не ликвидирована. Ослаблена. И что тогда?

– Не желаете вы исходить из того, что есть… – шутливо упрекнул психоаналитик. – Ну хорошо. Такой простой пример: Карл Маркс… Что-то часто я его сегодня поминаю, не находите? Так вот, Карл Маркс, если не ошибаюсь, говаривал, что нет такого преступления, на которое капиталист не пошёл бы ради трёхсот процентов прибыли. Вы же ради трёхсот процентов пойдёте далеко не на всякое преступление. Скажем, поджечь киоск конкурента…

Собеседник скептически поджал губы и покачал головой.

– Цензура?

– Цензура. Она вмешивается, вносит коррективы: и вот вы, вместо того чтобы просто облить бензином вражескую торговую точку (желание в чистом виде), заливаете горе текилой и гадаете, как уничтожить мерзавца, не выходя за рамки закона, а главное – за рамки совести. Фрейд называл подобные замены искажением сновидения, мы же, не мудрствуя лукаво, назовём искажением яви… В этом всё дело. В противном случае вы были бы преуспевающим бизнесменом.

– И как же в этом противном случае выглядело бы моё сегодняшнее приключение на улице Столыпина?

– Понятия не имею.

– Ну хотя бы в общих чертах!

Психоаналитик хмыкнул.

– Фигуранты бы наверняка сменились, – осторожно предположил он. – Теперь уже не из вас выбивали бы долги, а из других – по вашему заказу… Но мотив похищения, думаю, в любом случае сохранился бы. Как и проблема выбора. На левой стороне той же самой улицы вас бы, скорее всего, поджидала в иномарке владелица рекламного агентства, на правой – пьющая ровесница в подержанной «копейке» красного цвета.

– У неё нет машины.

– Частника бы наняла…

Взглянув на суровую озабоченную физиономию Тихона Шорохова, собеседник рассмеялся.

– Отнеситесь к этому как к шутке, – посоветовал он. – Разговор достаточно беспредметный. Всё равно что придумывать другой сон взамен приснившегося.

– Да, – промолвил с сожалением Тихон и встал. – Если повезёт, пожалуй, загляну к вам ещё раз. А сейчас мне, извините, пора. Надеюсь, свидетели и сотрудники загса уже разошлись по домам…

– Жаль, жаль… – весьма натурально, а может быть, даже искренне посетовал собеседник, тоже поднимаясь. – Историю вашу мы рассмотрели всего в двух аспектах, а там ведь их – бездна…

Расплачиваясь, Шорохов осторожно выглянул в окно. Вражеских машин за окном не наблюдалось, зато фрейдистской символики было в избытке.

– Послушайте, да у вас у самого…

– Что такое?

– Да вон железная дорога виднеется… между зданиями…

Психоаналитик пересчитал купюры и бросил их на стол перед зеленоватым бельмом дисплея.

– Все там будем, – со вздохом отозвался он. – Проснёмся, никуда не денемся…

За окном возник и поплыл звучный удар колокола.

* * *

Подлая внутренняя цензура продолжала бежалостно искажать явь и заменяла желаемое действительным, оставляя без изменений только ритм события. Тихон Шорохов шёл вниз по лестнице, что, несомненно, означало неторопливое совокупление, и озадаченно прикидывал: с кем это он сейчас? Тесный глубокий подъезд, вероятно, следовало воспринимать в вагинальном смысле, однако подробностей, проясняющих личность несостоявшейся партнёрши, высмотреть нигде не удалось. Однажды, правда, между третьим и вторым этажом на ободранной панели растопырилось начертанное маркером слово «Жанна», но ни одной знакомой с таким именем Тихон так и не вспомнил.

Выбравшись во двор, тоже, скорее всего, что-нибудь символизирующий, он огляделся и нырнул в арку, где, даже не успев испугаться, был крепко взят за руки двумя коротко стриженными мордоворотами в кожаных куртках, олицетворявшими собой участников свадебной церемонии. Моложавого двойника Борьки Раза среди них Шорохов не увидел, – надо думать, мечтателю и упрямцу крепко досталось в конкурентной борьбе, о которой его честно когда-то предупреждали.

Извивающегося Тихона вытолкнули на тротуар и повлекли к подержанной «копейке» красного цвета, означавшей одновременно и недавний крах социализма, и возможную женитьбу на Томке Тарабриной (той самой ровеснице, что хотела выручить в финансовом плане, но не могла).

– Совесть иметь надо! – плаксиво, по-бабьи, причитал один из мордоворотов, едва не вынимая Тихону руку из плечевого сустава. – Второй час тебя в подворотне караулим! Думаешь, ты один у нас такой?

Захлопнулась обшарпанная дверца, и машина рванула с места, унося должника навстречу долгим неизбежным страданиям – аналогу семейной жизни – или даже мучительному тяжкому пробуждению ото сна, именуемого явью.

2006

Тризна

Пусть бы выдумал это сочинитель – знатоки народной жизни и критики тотчас же крикнули бы, что это невероятно; а прочтя в газетах как факт, вы чувствуете, что из таких-то именно фактов поучаетесь русской действительности.

Ф. М. Достоевский

Володьку хоронили ранней стылой весной. Умер он, как и жил, странно и нелепо: нашли его в разгромленной, распахнутой настежь квартире. С кем-то он всю ночь пьянствовал, потом по обыкновению учинил мордобой, вышиб дорогих гостей за порог, упал, уснул, а к утру прихватило сердце.

Уголовного дела возбуждать не стали.

Говорят, талантливый был бизнесмен. Словосочетание, конечно, диковатое. Хотя много ли нынче осталось таких, кому оно покажется диковатым? Да и талант Володькин, по слухам, проявлялся лишь во время вынужденных завязок и блистал до первой серьёзной прибыли. То есть до первой рюмки. Дальше весь бизнес шёл прахом.

Привезли его прямо из морга, в квартиру не поднимали, поставили гроб на пару табуреток перед подъездом, не потрудившись даже прикрыть задние дверцы катафалка. Всё равно потом обратно заносить.

Володька лежал упрямый, недовольный. Казалось, просто не хотел ни на что смотреть. Желтовато-серое лицо его в морге подгримировали, умастили, припудрили. «Некрокосмы, – вспомнилось Ордынцеву. – Украшающие труп». Он подошёл поближе и, скорбно склонив голову, простоял возле гроба дольше, чем собирался.

Сначала решил, что померещилось, но нет: на мёртвом лице медленно и неотвратимо, с каждой минутой ясней и ясней, проступали тщательно замазанные ссадины, кровоподтёки – словом, всё то, что могло послужить поводом к возбуждению никому не нужного уголовного дела. Причиной, видимо, явился резкий перепад температуры, когда тело вынесли из относительно тёплого нутра катафалка в ледяную мартовскую стынь.

В гробу, заваленный цветами до подбородка, лежал забитый насмерть человек.

Самое печальное, остальные тоже это видели. Видели и молчали. Что тут скажешь?

– Убили… – еле слышно охнула мать.

Ордынцев не выдержал и отошёл.

На кладбище не поехал. Вернувшись домой, достал из холодильника сильно початую бутылку водки, сел к столу.

– Ну вот и ещё один… – бессмысленно бормотал он. – Вот и ещё…

За тусклым кухонным окном чернел влажный весенний двор с наплывами льда под деревьями. По плоской крыше девятиэтажки, что напротив, ходили рабочие, временами собираясь в подобия скульптурных групп.

На службу сегодня можно было не возвращаться. Глава фирмы Даня Галкин тоже когда-то учился с Володькой на одном курсе, сам вырваться на похороны не смог и, видимо, чтобы хоть как-то оправдать своё отсутствие, отпустил Ордынцева на весь остаток дня.

Что ж, спасибо, Даня.

Ордынцев криво усмехнулся наполненной стопке. Вспомнилось, как кто-то из его знакомых недавно жаловался на бессмысленность жизни. Идиот. Он бы ещё на отменное здоровье пожаловался. Или на избыток денег. Смысл ему подавай! Да знаешь ли ты, насколько он страшен, этот смысл?

Исход дня был предрешён. Первую стопку – за Володьку. Вторую – за прочих убиенных. А там, глядишь, и на себя пара капель останется.

Главное – удержаться и не сходить за новой бутылкой.

– Земля пухом, – глухо сказал неверующий Ордынцев и медленно перекрестился.

Тронул стопку, тут же отдёрнул пальцы. Нет. Не так. Не сразу. Иначе мысли спутаются, останутся одни всхлипы.

Странную эту привычку учинять время от времени досмотр и опись потерям Ордынцев приобрёл к сорока пяти годам. После того как Миньку Дьякова нашли на железнодорожных путях с перебитым шейным позвонком и пустыми карманами. Несчастный случай.

– Ну ты тоже не прав, – возразил знакомый Ордынцева (отставной опер), с которым он поделился своим возмущением. – Вечно вам убийства мерещатся! Почему не предположить самое простое? Шёл по шпалам. Ночью. Наверняка поддатый. Споткнулся, сломал шею. Потом какой-нибудь прохожий… Видит: труп. Что ж он, карманы не обшарит?

И всё бы звучало убедительно, не повторяйся каждый раз одно и то же. Либо от несчастного случая, либо с сердечной недостаточностью. Что бы ни стряслось.

Редкое исключение: Саня Коваленко. Добрейшей души человек, румяный увалень с виноватой улыбкой. Был впервые в жизни задержан, а в отделении, не зная порядков, вступился, по слухам, за избиваемого. Вот тут уже ничего замять не смогли. Две милицейские версии. Первая: подобран на улице. Инфаркт. Вторая: в вытрезвителе упал с табуретки, повредил череп. Независимая экспертиза установила, что череп повреждён в двух местах. То есть Саня, выходит, падал с табуретки дважды. И оба раза со смертельным исходом. Потом был суд. Виновный сотрудник милиции отправился на зону, где и погиб год спустя. Правда, поговаривали, что осудили не того.

А случилось это аккурат за пять лет до Миньки Дьякова.

Когда Ордынцеву сказали о Миньке (через неделю после похорон), он купил бутылку и, запершись, решил помянуть всех своих знакомых, умерших, как выразились бы на Корсике, злой смертью. Чтобы не надраться, поставил условие: поминать только тех, кого знал лично. О ком слышал – те не в счёт.

И всё равно надрался.

Уже после первой стопки с удивлением обнаружил, что до девяносто первого года убитых всего двое: лирический поэт Юрий Рябинин да Серёжа Куцый. Рябинина застрелил сумасшедший дезертир-пограничник. Ехали они втроём выступать на какую-то заставу в горах Копетдага: Рябинин, кто-то из классиков туркменской литературы и местный секретарь ЦК. Дезертир выпустил в их машину два рожка. Не уцелел никто.

Серёжу нашли повесившимся в московском подъезде. Как он очутился в столице, непонятно. Да и причин особых свести счёты с жизнью у него вроде не было. А главное – шапка. В шапке не вешаются. Тем не менее официальная версия – самоубийство. Не иначе опять какой-нибудь прохожий… Видит: висит человек, а шапка валяется. Непорядок. Поднял, водрузил, поправил. И никакого тебе состава преступления.

Неужели за тридцать восемь лет, прожитых Ордынцевым при советской власти, всего двое убитых? Да, получается, всего двое.

Потом – перестройка, девяносто первый. И началось…

Стоп! Список. В прошлый раз он начал составлять список. А потом куда-то его дел. Поди теперь отыщи, если было это полгода назад! Сразу как проводили Миленку. Художница. Связалась, дурочка, с чёрными риелторами – и вскоре якобы отравилась. То же самое, короче, что и с Борей Колозоровым – этого подобрали уже окоченевшим где-то под Нарофоминском. Продал квартиру и быстренько траванулся. Денег при нём, понятное дело, не обнаружили. Не иначе пропил. За три дня.

Да бог с ним со списком. Можно подумать, и так не помнишь!

Ордынцев незряче смотрел в стену и шевелил губами, перебирая имена и фамилии.

Фёдор Сидоров. Рассказывали, будто жена похмелиться не дала, – вот и помер. А потом выяснилось, что за день до смерти крепко Феденьку потоптали. Продал несколько картин за рубеж, а делиться не захотел. Грибков – застрелен. Жильцов – взорван. Толик Куприянов упал посреди улицы – инфаркт. Какой инфаркт? Он на сердце-то никогда не жаловался. Стас Волошин – то же самое. Владел книжным складом – хоть одна сволочь поинтересовалась, кому потом достался этот книжный склад? Радик Томилин найден на рельсах с отрезанной головой. Слава богу, экспертиза показала, что под поезд его сунули уже мёртвого. Лёня Шорохов принял смерть, как было сказано в протоколе, от удара твёрдым упругим предметом.

Горестный перечень был прерван «Прощанием славянки». Ордынцев достал сотовый телефон. Звонил Даня. Друг и начальник.

– Говорить можешь?

– Да я дома. На поминки не пошёл. Сам вот сижу поминаю…

– Как там? – помолчав, отрывисто спросил Даня.

– Н-ну… Примерно то же самое, что с Федей Сидоровым.

– А что с Сидоровым? – встревожился Даня.

Ордынцев несколько даже оторопел:

– Да схоронили, вообще-то… Семь лет назад…

– А… – с облегчением отозвался друг и начальник. – Ты об этом…

Закончив разговор, Ордынцев хмыкнул, положил трубку на стол рядом со стопкой и снова оцепенел в раздумье.

Олежка – не в счёт. Сбит пьяным водителем джипа. Неумышленно. И Ваня Демидов – не в счёт: замёрз возле вокзала, куда его, ясное дело, не пустили. Домой идти побоялся. Жена предупредила: ещё раз заявишься пьяным – развод.

А были ведь в списке и самоубийцы. Филин, Кравченко, Иноземцев – повесились в один год. В одна тысяча девятьсот девяносто пятый год. Хабибулин и Ромка – несколько лет спустя. Нина вскрыла вены. Прописи. Ма-ма мы-ла ра-му. Ни-на вскры-ла ве-ны. Столовым ножом. И опять тёмная история. Вены – столовым ножом? За месяц до защиты диссертации?

Теперь вот Володька.

Хотелось взвыть в потолок: да убивают же нас! Убивают!

Ну вот, ещё не выпил, а уже всхлипываешь.

Кто убивает?

В том-то и дело: кто? Государство – чистенькое, вон даже смертную казнь отменило. Никто из знакомых Ордынцева не погиб ни в Афганистане, ни в Чечне, никто не взорван террористами. Кто убийцы? Менты? Когда бы так! Твари, конечно, им бы только лишнего дела не возбуждать, но, честно-то говоря, даже Саню Коваленко на них не спихнёшь. Всё честь по чести: закон вступился, покарал. Пусть даже, говорят, не того покарал – и тем не менее.

Сколько было народу на Саниных похоронах? Да около сотни! Рабочие на кладбище, помнится, осведомлялись уважительным шёпотом, кого хоронят. А Володьку пришло провожать от силы человек двадцать.

Всё, что осталось от тех ста?

Ордынцев встал и прошёлся по кухне, злобно усмехаясь и покручивая головой.

Кто убивает, говоришь? Да такие же, как мы, и убивают. Простые российские граждане. Жизнь такая, мил человек, жизнь такая…

Помнится, некая пенсионерка взвизгнула как-то с экрана: «Дайте нам умереть естественной жизнью!»

Не дадут.

Странный ты человек, Ордынцев. Там, где другой выпьет, всплакнёт и забудет, вечно с тобой такая вот сухая бесслёзная истерика. Истерика мысли, с позволения сказать. Хотя всяк выкручивается как может. Всеволод Михайлович Гаршин, спасаясь от безумия, тоже вон, пишут, всё пересчитывал.

Что же это за напасть нашла на твоих знакомых!

А на незнакомых? Только и слышишь на каждом шагу: эту замучили, тому пальнули в спину из травматика, позвоночник перебили. Да и отставной опер не раз поминал с горечью, будто тридцать убийств по области за год в восьмидесятых считалось ЧП, а теперь и четыреста не диво.

По ящику передали, якобы население страны за десять лет уменьшилось на шесть миллионов. Между прочим, очень похоже на правду.

А кто жертвы? Ну-ка давай вспомним ещё раз. Во-первых, все почему-то с высшим образованием. Впрочем, это как раз понятно: компания-то была студенческая… Миленка, Сидоров, Хабибулин – художники. Иноземцев, Коваленко, Филин – тихие журналисты. Во всяком случае, не из этих, не из разоблачителей. Лёня Шорохов – тот и вовсе литератор. Хотя тоже подрабатывал в газете. Боря Колозоров – безработный. Минька Дьяков, Володька, Стас Волошин – мелкий бизнес на грани банкротства. Толик Куприянов – средний. Грибков, поговаривали, причастен к крупному. Жильцов – политик. Вот, пожалуй, эти двое да ещё обезглавленный Радик Томилин могли и сами при жизни кого-нибудь на тот свет спровадить. Остальные – так, лохи.

Чем утешиться? Тем, что большинству ушедших всё-таки удалось умереть «естественной жизнью», как выразилась та телевизионная бабушка?

– Естественный отбор… – ядовито выговорил Ордынцев и, внезапно обессилев, снова подсел к столу.

Мысль была не нова. Не далее как на прошлой неделе он сильно повздорил на эту тему с подружкой жены Раисой.

– Ты путаешь естественный отбор с социальным! – кричала она.

– А в чём разница?

– Да в том, что при социальном отборе человек теряет статус! Статус, понимаешь? И только! Но не жизнь!

Как же это не теряет, Раисочка? Именно что теряет. Стань бомжом – и кого взволнует твоя кончина? Не зря ведь говаривал Иван Алексеевич Бунин: «Нет, видно, никогда не откажется человек пришибить человека, если только с рук сойдёт».

Естественный отбор. Анекдот! Пока поклонялись естественному отбору, пальцем друг друга тронуть не смели. А стоило объявить Дарвина врагом рода людского, тут же принялись уничтожать ближних своих. Ничего не попишешь: борьба за выживание.

Потому и нападают на дарвинизм, что правда глаза колет.

– Репрессии… – бормотал Ордынцев. – Подумаешь, репрессии…

ГУЛАГа он, разумеется, не застал, поскольку родился в пятьдесят третьем. К страшилкам Солженицына и Шаламова относился с откровенным скепсисом. Сами виноваты: чем сильнее сгущаешь краски, тем меньше тебе веры. Куда правдоподобнее звучали рассказы отца. Особенно запомнилось про лифты. В те времена их на ночь отключали. И если после ноля часов раздавался гул поднимающегося лифта, это означало, что пустили его по особому случаю. И подъезд просыпался, и каждый ждал, замирая: кого едут брать? На каком этаже остановятся?

Да, такого не придумаешь.

А ведь это тоже был отбор. Искусственный отбор…

Ордынцев выпрямился. Потом и вовсе встал.

Искусственный отбор. Выведение новой породы человека. «Я многих развожу и многих вешаю». Чьи слова? Какого-нибудь собаковода, селекционера, наверняка уничтожившего куда больше псов, чем любой живодёр.

«И в итоге вывели нас, – потерянно думал Ордынцев, – простодырых бессребреников, неспособных выжить в дикой природе. Людей, заточенных под светлое будущее. Которое так и не настало…»

Вот тебе и ответ.

Выводили-выводили, вешали-вешали – и всё, получается, зря. Махнули рукой, отворили клетки и выпустили на волю самого страшного хищника, имя которому – человек. Ни войны, ни репрессий, а шесть миллионов как корова языком слизнула. Да какие шесть? Люди-то за эти десять лет рождались, приезжали… ордами… из-за ближних рубежей…

Сколько же нас погибло на самом деле?

– Ну? – хрипло спросил Ордынцев, с ненавистью уставясь в потолок. – Где ты там?..

Приди. Запрети нам убивать друг друга. Знаю. Будешь убивать сам. Но стольких ты не убьёшь. Не получится.

Тиран может и пощадить. Естественный отбор – никогда.

К кому он обращался: к Сталину или к Богу? Трудно сказать…

Ордынцев подошёл к зеркалу, взглянул на искривлённое серое лицо с больными, запавшими глазами. Погляди, Ордынцев, погляди. Скоро таких совсем не останется. Ваше будущее в прошлом, ребята.

– Легче стало? – съязвил он из последних сил.

Ссутулился, вернулся к столу, взял стопку:

– Земля тебе пухом, Володька…

Март 2009, Волгоград

Хранители

Сергей Пепельница, скромный, невыдающийся однофамилец великого украинского изобретателя, с хрустом захлопнул дверцу выключенного за ненадобностью холодильника и прислушался к ноющему посасыванию в желудке. Не было уже никаких сомнений: гибла Россия. Гибла безвозвратно. Он понял это ещё вчера – сразу же, как только у него кончились деньги. Точнее, сам прикончил – впустую, по-глупому…

Не хотелось бы, конечно, скатываться до скабрёзности – и тем не менее стоял конец апреля. Форточка в кухне была распахнута. Внизу бормотал овощной базарчик да слышалась лениво-разухабистая гармоника. Это музицировал известный всему району анархист Гриша. День-деньской сидел он на своём матерчато-проволочном стульчике под чёрным махновским знаменем и торговал отнюдь не зеленью, но партийной прессой, наигрывая между делом подрывные мелодии, сопровождаемые не менее подрывными текстами:

Пароход плывёт,

покрыт орнаментом.

Будем рыбу мы кормить

родным парламентом…

Эти простые и правильные слова откликнулись в Пепельнице такой страстью, что он тихонько зарычал и медленно скрючил пальцы обеих рук, то ли норовя мысленно придушить кого, то ли взяться за рукоятки воображаемого пулемёта.

С ужасным лицом Сергей покинул кухню и почти уже достиг порога неприбранной своей комнатёнки, когда почувствовал вдруг, что в доме присутствует кто-то посторонний. Испуганно замер. Голод, скорбь и гнев – как рукой сняло. Грабители?.. Между прочим, вполне возможно. Второй этаж, шпингалеты на окнах поломаны и не задвигаются. Однако уже в следующий миг Сергей расслабился, а на устах его возникла и зазмеилась язвительнейшая улыбка. Грабители… Ах как кстати! Сейчас он войдёт и спросит их (этак иронично, устало): «Ну и что вы здесь собираетесь грабить?..»

Затем улыбка сгинула. Грабитель-то нынче пошёл – какой? Обкуренный, отмороженный, видиков обсмотревшийся: обидится, чего доброго, да шмальнёт! Их ведь сейчас хлебом не корми – дай только курок спустить. Сергей поколебался и – будь что будет! – заглянул в комнату.

По ветхим обоям бродили блики, а возле хромого кресла (единственного предмета роскоши, не вывезенного женой после развода) стоял некто светлый, стройный и с крыльями за спиной. Вполне естественно, что Пепельница остолбенел, ибо ангела он зрил воочию первый и, скорее всего, последний раз в жизни. В земной, разумеется…

«По мою душу!.. – грянула догадка. – Почему так рано?.. Мне же и сорока нет…»

Но тут видение мигнуло и кануло, успев пробормотать что-то вроде: «Надо же как не вовремя…» – лишь светлые блики, тускнея, продолжали бродить по стенам… Померещилось с голодухи?.. Да нет, какая голодуха! До голодухи вроде бы ещё далековато…

Пепельница взялся было за приостановившееся на полутакте сердце, когда, к ужасу его, ангел возник снова.

– Вы… за мной? – выдохнул Сергей, собираясь малодушно лишиться чувств.

Ангел смотрел неприязненно.

– Скорее к вам, нежели за вами, – помедлив, промолвил он, затем указал хозяину на стул, сам же опустился в кресло. – Я – ваш ангел-хранитель, – сухо представился он.

Вообще-то, на кресло это садиться не стоило, о чём Сергей обычно предостерегал любого гостя. Однако ангелу, судя по его исполненной небрежного достоинства позе, кажется, было наплевать на аварийное состояние мебели.

– Хранитель?.. – пролепетал Сергей, оседая на стул. – И вы меня будете… хранить?.. Я что-нибудь вчера хорошее сделал, да?..

Небесный посланник утомлённо вздохнул и покачнул нимбом, как бы дивясь наивности хозяина квартиры.

– Крестились вы вчера… – укоризненно молвил он.

Сергей припомнил – и обмяк. Действительно, вчера…

* * *

Вчера, болтаясь в тоске по городу, безработный Пепельница забрёл в недавно восстановленную церковку, на дверях которой висела бумажка: «Крещение – с 12». Призадумался, пересчитал наличность и, бесшабашно махнув рукой, стал в очередь к лотку…

Деньги, потраченные им на крестик и свидетельство, были последние, поэтому таинство запомнилось Сергею до мельчайших подробностей.

Моложавый поп разбойничьего вида прожёг тёмным цыганским глазом собравшихся перед купелью, потом велел повернуться к западу и хором отречься от Сатаны. С Сатаной Пепельница дела никогда не имел и отрекался с лёгким сердцем. Кстати, он и раньше подозревал, что владыка зла обитает где-то на западе.

Гвалт в церкви стоял невообразимый. Детишки при виде попа начинали верещать и извиваться в руках у крёстных, очевидно принимая батюшку за врача в чёрном халате, а кисточку в его руках – за шприц. Позже, однако, Сергею объяснили, что это из детишек таким вот образом выходили бесы, которых они уже успели где-то нахвататься.

А потом… Потом батюшка сказал, что теперь у каждого из окрестившихся есть свой ангел-хранитель…

Стало быть, не соврал… Стало быть, не пропали денежки-то, окупились… Сквозь слёзы умиления Сергей Пепельница глядел и не мог наглядеться на смутное сияние в кресле.

– Ну что, так и будем молчать? – не выдержал наконец небесный посланник. – Мне ведь некогда, у меня, кроме вас, ещё сорок три человека…

А вот такой поворот решительно Сергею не понравился.

– Ка-ак?.. – обиженно распуская губы, протянул он. – А я думал, по ангелу на каждого…

– Н-ну, знаете ли… – уклончиво молвил гость. – Так, собственно, когда-то всё оно и было… Но вы же сами видите, какое нынче время… Все бегут креститься… А население-то, сравнительно с тысяча девятьсот тринадцатым…

Фраза осталась незавершённой. Светлый большеглазый лик небесного посланника исказился тревогой, став от этого ещё большеглазее.

– Ложись! – тихо и страшно скомандовал ангел. – Резко ложись! Справа!..

От неожиданности Сергей чуть было и впрямь не залёг. Что там справа-то? Справа наблюдалась стена в пожелтевших обоях с расплющенным сухим тараканом.

– Влево откатись!.. – сквозь зубы (или что там у них?) продолжал командовать ангел. – Ну куда, куда?.. – застонал он. – За парапет давай! Голову прячь!..

Тут до Сергея дошло наконец, что ангел говорит не с ним, а с кем-то из прочих своих подопечных, угодившим, надо полагать, в какую-то передрягу.

– Извините!.. – озабоченно бросил гость. – Сейчас вернусь…

И, не вставая с кресла, исчез. Некоторое время Сергей сидел неподвижно, затем перевёл дух и, тоже не вставая, принялся трогать давно не метённый пол в поисках курительных принадлежностей. Извлёк последнюю сигарету, смял пачку, чиркнул предпоследней спичкой… Ангел возник в промежутке между второй и третьей затяжкой. Вид у него был сильно расстроенный.

– На чём мы остановились? – буркнул он.

Пепельница поспешно задавил чинарик в изобретении своего великого однофамильца. Курить при столь высоком госте было как-то, знаете, неловко. Всё-таки «Арима» не ладан…

– На том, что у вас, кроме меня, ещё сорок три человека, – с запинкой напомнил он.

– Сорок два… – угрюмо поправил ангел и, взглянув на оцепеневшего Сергея, вспыхнул.

Комнатёнка озарилась. Стайки бликов, мирно бродившие по обоям, метнулись, словно мальки от щуки.

– Ну а что я мог сделать?.. – сдавленно произнёс он. – Что, я вас спрашиваю, если его сразу четверо заказали? Ну я понимаю: двое-трое… А тут – четверо!..

Последовало неловкое молчание. Белёсые творожистые тучи за окном куда-то делись, в проёме приветливо сияла синева. Внизу шумела улица. В распахнутую настежь форточку опять влезла наглая гармоника и отчётливый тенорок анархиста Гриши:

Пароход плывёт,

набит Рувимами.

Будет время – разберёмся

с херувимами!..

Ангел досадливо шевельнул бровью – и форточка неслышно закрылась.

– Имейте в виду, с трудоустройством сейчас сложно, – ворчливо предупредил он (видимо, умел читать в сердцах). – Плохо, что вы машину не водите… Ну ничего!.. Что-нибудь вам подберём. Может быть, даже в течение дня…

* * *

Оставшись один, Пепельница почувствовал, что если он сейчас не поделится с кем-нибудь своей радостью, то запросто может рехнуться. Да, но с кем, с кем?.. Жена – развелась, с соседями Сергей отношений не поддерживал – сплетники они и скандалисты… А круг друзей распался ещё пару лет назад: кто в бизнес ушёл, кто в бомжи…

Ветер снаружи поднапрягся и снова распахнул форточку, наполнив комнату уличными шумами. Гармоника внизу по-прежнему наигрывала «Яблочко».

Вот он кому всё расскажет! Грише-анархисту! Скорее всего, этот камлающий безбожник пошлёт его куда подальше с такими откровениями, но хотя бы выслушает сначала…

Торопливо сунул в карман ключи, прихватил укоротившуюся на три затяжки сигарету и, как был – в тапочках, брюках и майке, покинул квартиру. Коробо́к брать не стал – экономил на спичках…

Овощной базарчик работал вовсю. Алели заморские помидоры, сверкала взбрызнутая водою отечественная зелень.

– Гриш… – застенчиво позвал Пепельница, приблизившись к махновскому знамени. – А ко мне сегодня ангел прилетал…

Гармоника смолкла.

Несмотря на анархические воззрения, за внешностью Гриша следил: аккуратно подстриженная бородка вымыта и высушена до хруста; когда-то чёрная, а ныне серая от солнца и частых стирок рубашка – старательно отутюжена.

– Крестился, что ли?.. – со скукой произнёс сидящий под чёрным стягом.

– Крестился… вчера…

– Ну что ж, с крышей тебя, – уклончиво молвил анархист. – А что за ангел?

Пепельница опешил, заморгал. Не ждал он столь серьёзного отношения к своим словам.

– Н-ну… ангел – и ангел… Светится…

– Да светиться-то они все светятся, – с досадой сказал Гриша. – Ты мне особые приметы давай… Одно крыло короче другого, маховые перья в крапинку – этот?

– Д-да… кажется…

Гриша отставил гармошку на колено и, чуть отстранившись, оценивающе оглядел Сергея.

– А что, если по пивку?.. – внезапно предложил он.

Это была неслыханная честь. Выпить пива с Гришей (более крепких напитков анархист не употреблял) удостаивался далеко не каждый.

– Денег нет… – приниженно признался Пепельница.

– Что ж у хранителя не попросил? Ладно. Сейчас придумаем что-нибудь…

И Гриша окинул пристальным оком притихший рыночек, давно уже следивший украдкой за их беседой.

Следует заметить, что среди торгового люда (равно как и среди надзирающих за торговым людом) Гриша слыл не то колдуном, не то провидцем. Поёт-поёт о политике, а потом как вдруг отмочит:

Пароход идёт

до Саратова.

Штрафанут сегодня Толю

Косолапова…

И случая ещё не было, чтобы промахнулся! Собственно, так и так штрафанули бы, а всё равно жутковато. Поэтому с Гришей старались не связываться и откупались кто чем: торгующие – деньгами, стражи порядка – попустительством…

– Сейчас, погоди… – сосредоточенно выговорил Гриша. – Рифму только придумаю… на Легионыча…

Затем лицо его просветлело. Анархист рванул мехи:

Эх, яблочко!

Почём ты нонича?..

Далее он приостановился – и выжидательно посмотрел на притулившийся поблизости киоск с недоброй вывеской «Ключики, замочки» (ну, ключики – ещё ладно, бог с ними, с ключиками, а вот насчёт замочков, пожалуй, призадумаешься…). В киоске немедленно произошла некая суматоха, и наружу, сноровисто отлистывая купюры, выкатился колобком смуглый толстенький южанин.

– Ара, Гриша! – закричал он ещё издали. – Савсэм забыл – сдачу вазми!..

* * *

Оставив чёрное знамя, гармонику, стульчик и слежавшуюся стопку прошлогодних газет на попечение того же Легионыча, они перебрались под сень огромного красного зонта с надписью «Coca-Cola». Чувствовалось, что анархиста и здесь уважают – кружки обоим подали настоящие, стеклянные (прочие посетители пробавлялись пивком из одноразовых пластиковых посудин).

Хотели и вовсе бесплатно обслужить, но Гриша не позволил.

– Значит, говоришь, в крапинку… – глубокомысленно промолвил он и с хрустом надкусил ребристый лепесток чипсов. – Это выходит, крестили тебя у Уара-мученика… Ну что тебе сказать? Давние у меня с твоей крышей разборки…

– Разборки?.. – беспомощно повторил Пепельница.

– Без пальбы, конечно… на словах… – успокоил Гриша. – Тут, видишь ли, какое дело: сам-то я в восемьдесят первом крестился…

– Как?! – поразился Сергей. – А… а разве тогда можно было?

– Нельзя! – отрубил анархист. – Но если очень хочется, то можно. Ну, батюшка, понятно, дал знать на работу. А куда денешься, положено! И началось… Из партии выгнали – мало показалось. Начали в психушку налаживать. Это уже парторг с начальником первого отдела постарались… Вот и мотался от психиатра к психиатру до самой перестройки. И тут, здрасте вам, является!..

– Кто?

– Да ангел этот твой! «Где ж ты, – спрашиваю, – раньше был, когда меня за веру гоняли?!» – «Видите ли, – говорит, – нас ведь, хранителей, только сейчас официально разрешили. А раньше, – говорит, – наша деятельность приравнивалась к антисоветской пропаганде. Но вы не беспокойтесь – уже всё в порядке: мы покаялись…» Кинул я в него сковородкой…

– И-и… попал? – ахнул Сергей.

– Да попасть-то попал… – нехотя отозвался Гриша. – А толку? Пролетела насквозь, омлет по стенке растёкся…

– И что за это было?

– Да ничего не было! Ему ж тоже шума поднимать нельзя. Я ж у них там, наверху, как бы пострадальцем за веру числился. Но отношения у нас с хранителем, конечно, не заладились… Нет, не заладились. Этак через недельку иду по улице, гляжу: порнуху и «Закон Божий» с одного лотка продают! Пошёл домой, сплёл бич из верёвок – и давай лотки громить… Нет, ну из ментовки-то он меня, конечно, наутро выручил, зря врать не буду, но разругались опять – вдребезги! «Ты что, – кричит, – своевольничаешь? Думаешь, на выручку от одного „Закона Божьего“ храм построишь? Даже Христос вон с мытарями да с блудницами знался!..» Ну и за мной тоже не заржавело – язык-то ещё с тех времён без привязи… – Гриша помрачнел, приостановился и произвёл несколько глотков подряд. – Ладно… Помирились… с грехом пополам… Потом как-то прихожу в храм, а там парторг с начальником первого отдела свечки ставят… Аж глазам не поверил. «Слышь! – говорю. – Ангел!.. Ты кого же в церковь Божию пускаешь?» Ну он, конечно, давай мне про блудного сына плести… «Это они, – говорит, – раньше такие были, а теперь, после путча, тут же уверовали…» Меня чуть кондрашка не хватил. «Ну, если они, – говорю, – уверовали, то, значит, и впрямь Бога нет!..» Срываю с шеи гайтан, свечку – об пол, крест – об пол, сам – к выходу!

– А хранитель?!

– А хранитель давай прихожанам глаза отводить – чтоб никто ничего не заметил… Отвёл, догнал… «Как это, – кричит, – Бога нет?.. А меня, меня к тебе кто послал?..» – «А хрен его поймёт (это уже я на него ору), кто тебя послал!.. Может, ты вообще голограмма!..» С тех пор вот не знаемся…

В ужасе от услышанного Пепельница схватил свою почти нетронутую кружку и припал к ней пересохшим ртом. На последнем глотке захлебнулся, закашлялся.

– И как же ты теперь?.. – просипел он, потрясённо глядя на страшного анархиста. – Без крыши-то?..

Гриша осклабился.

– Ну это ты брось, – солидно заметил он. – Теперь меня как зеницу ока берегут… Не дай бог, загнусь – тут же всё наружу и выплывет… Шутка, что ли? Пострадальца за веру до атеизма довести! Я ж там молчать не стану…

– Нет, но… – усомнился Сергей. – Бог-то, наверное, и так всё знать должен!

– Теолог ты хренов!.. – ласково отвечал ему анархист. – Надо же: Бог – должен… Бог никому ничего не должен. Это Ему все должны! Хочет – знает, не хочет – не знает… А иначе – сразу конец света. В Писании как сказано? «Ибо Сам не пойду среди вас, чтобы не погубить Мне вас на пути, потому что вы народ жестоковыйный…»

– Какой?!

– Отмороженный… – пояснил Гриша. – А ты, раз уж под крылышко попал, давай теорию зубри. Писание, вообще-то, знать надо…

«Ну вы долго там ещё?» – нетерпеливо прозвучал в голове Сергея мелодичный, хотя и несколько раздражённый голос.

– Ой! – испуганно моргнув, сказал Пепельница. – Вроде зовёт…

– А зовёт – так иди… – понимающе кивнул Гриша.

Пепельница вскочил, метнулся, сам ещё не зная куда. Потом опомнился, возвратился, прикончил поспешно остаток пива – и метнулся вновь. Ангел возник перед ним, стоило удалиться от столика шагов на семь.

– Хорошую вы себе компанию подобрали, нечего сказать, – холодно заметил он. – Вообще на будущее: держитесь от этого типа как можно дальше… И бывают же такие люди! – добавил он в сердцах. – Лишь бы наперекор, лишь бы поперёк! Ни с одной идеологией ужиться не может! Коммунизм ему не угодил, православие – тоже. Не дай бог, победят анархисты – так, попомните мои слова, тотчас самодержавия потребует! Сказано же: несть власти, аще не от Бога… Собственно, я не о том, – нахмурившись, прервал сам себя хранитель. – Подыскали мы вам кое-какую работёнку. Адрес запомните или на сетчатке записать?..

* * *

То и дело сверяясь с записанным во внешнем уголке правого глаза адресом, Сергей добрался до нужного перекрёстка, где обнаружил искомую фирму – обувной магазин «Калигула», после чего долго толкался в стеклянную дверь, пока не заметил наклейку с надписью «НА ТЕБЯ!». Вошёл, представился. Не задавая вопросов, его препроводили на склад, уставленный до потолка фирменными коробками, в одной из которых время от времени что-то принималось неуверенно тикать.

Бросился в глаза укреплённый на двери рекламный плакатик: «В нашем оружейном магазине вы можете приобрести пистолеты, заряженные народным целителем Валерием Авдеевым. Бьём без промаха!» Склад принадлежал одновременно трём владельцам.

Из людей на складе находились двое, представлявшие собой живую иллюстрацию к философу Декарту. Мордоворот в кожаной куртке и спортивных штанах, несомненно, олицетворял субстанцию протяжённую, но не мыслящую, а сморчок в светлом костюме и при галстуке – напротив, субстанцию мыслящую, но не протяжённую.

Оба озадаченно разглядывали вновь вошедшего.

– Он там что, совсем уже вообще?.. – наливаясь жёлчью, проскрежетал наконец протяжённый, но не мыслящий. – С кем работать?..

Мыслящий, но не протяжённый задумчиво жевал сигарету.

– Кто совсем уже вообще?.. Хранитель?..

Верзила крякнул, побагровел, принялся выпутываться:

– Да я, слышь, не про него, я про попа… Смотреть же надо, кого в купель суёшь!..

Сморчок в костюме (по всем признакам, глава фирмы) слушал и кивал, не сводя с Пепельницы скорбных глаз.

– Ну, мы ж его не долг выбивать посылаем, верно? – промолвил он и выплюнул окурок на бетонный пол. – А на будущее… Пожалуй, ты прав. – С этими словами глава фирмы достал трубку сотового телефона, набрал номер. – Батюшка?.. Ну что ж это такое, а?.. Что происходит, я не понимаю!.. За приходом закреплено шесть ангелов… Это моё дело, откуда у меня такие сведения!.. Ну почему: как лох – так обязательно к нам?.. То есть как это на храм не жертвуем?! А на прошлой неделе?.. Послушайте, батюшка, это шантаж!..

Пепельница пригорюнился. Такое впечатление, что от него и здесь не чаяли избавиться. Начертанный на сетчатке адрес чесался нестерпимо. Точное ощущение соринки, попавшей под веко.

– И построим! – всё повышая и повышая голос, продолжал босс. – За такие бабки? Да запросто! А Пашу – в семинарию направим. Чего ему там учиться – он бывший лектор-атеист! Готовый поп, можно сказать… Так что подумайте, батюшка. Что нам стоит храм построить! – Дал отбой и сунул трубку в карман пиджака. Затем повеселел и, приблизившись к Сергею, ободряюще потрепал по плечу. – Ну что, Пепельница? Давай-ка сразу за работу… Задание у тебя сегодня будет такое: ровно в пятнадцать часов выходишь на перекрёсток Халтурина и Трёх Святителей со стороны фирмы «Бастард», останавливаешься перед светофором и ждёшь две минуты… Уразумел? Со стороны центра подкатывает «шестисотый» и пытается проскочить на красный свет. Ты марки автомобилей – как? Различаешь?

– Нет… – виновато сказал Сергей.

– Хм… Плохо… – Босс призадумался. – Ну ладно… Не перепутаешь. Тем более других машин там и не будет. Значит, он пытается проскочить на красный, а ты в это время делаешь три шага вперёд и оказываешься в аккурат перед бампером… Идёшь спокойно: ты в своём праве, ты ничего не нарушаешь – нарушает он…

– А дальше?.. – испуганно понизил голос Сергей.

– Дальше – не твоя забота. Дальше мы всё берём на себя.

Пепельница неистово моргал правым глазом:

– Так он же меня переедет!..

– А хранитель на что?

Сергей запнулся. Хранитель. Ну да, правильно, хранитель. Однако лезть самому под колёса по-прежнему не хотелось…

– А вдруг не успеет? Утром-то вон…

Он растерялся и не договорил, поскольку при слове «утром» морщинистое личико босса стало вдруг мечтательным, а невыразительные глазёнки дылды-охранника смягчились и потеплели. Про Пепельницу оба как бы забыли разом.

– Пять пуль извлекли… – с тихой загадочной улыбкой промолвил босс. – И все из разных стволов…

– Почему пять? – встрепенулся охранник. – Заказчиков-то – четверо!

– Четверо… – согласился босс. – А ответственность на себя приняли – ты представляешь? – семеро… Это не считая мелких авторитетов! Даже два кандидата в губернаторы… Ну, всем же охота перед выборами голоса-то набрать…

– Да ты чё? – Верзила перешёл на восторженный шёпот. – И как же теперь?..

– Да никак теперь… Заключение экспертизы: от сердечной недостаточности. Видно, он и ментов тоже достать успел… – Тут босс вспомнил про Сергея и, повернувшись к нему, добавил назидательно: – Видишь, Пепельница? Вот она, неуживчивость-то до чего доводит… Значит, задание ты понял…

Сергей отчаянно тёр чешущийся уголок глаза и ошалело тряс головой. Возражать было страшновато, соглашаться – ещё страшнее. Наконец собрал волю в кулак – и отважился:

– А пусть он сам скажет…

– Кто? Хранитель?

Похоже, босс даже опешил слегка от такой наглости.

– Слышь! – не выдержав, вмешался верзила. – Может, тебе ещё Господа Бога сюда пригласить?

– Погоди… – мягко прервал его босс. – Ну видишь же – не верит человек… Вроде и крестился уже, а не верит…

Он прикрыл веки и, сложив руки перед грудью, молитвенно зашевелил губами. Затем вновь открыл глаза и в недоумении оглядел склад.

– Ага… – не без злорадства заметил верзила. – Сейчас всё бросит и прилетит!

Босс досадливо крякнул, насупился и вновь окинул Сергея неприязненным взглядом.

– Что с глазом-то? – несколько отрывисто спросил он. – Конъюнктивит?

– Нет… Адрес…

– Какой адрес?

– Ваш адрес… Вот здесь, в уголке…

Собеседники Сергея обомлели. Теперь субстанции отличались лишь протяжённостью, мыслительные способности отшибло разом и у того и у другого. Пауза бы ещё тянулась и тянулась, но тут наконец по бетонному полу, по картонным коробкам, по рекламному плакатику на двери порхнули светлые блики – и возник ангел. Хранитель. Одно крыло короче другого, маховые перья в крапинку…

– Что у вас? – сварливо осведомился он, затем светлый взор его упал на Сергея. – А-а, Пепельница… Ну вы уже в курсе, да?

– У него адрес на сетчатке… – выдохнул верзила, тыча в Пепельницу толстым узловатым пальцем. – Наш адрес!

Ангельский лик болезненно дёрнулся.

– Да, замотался я что-то сегодня… – недовольно молвил хранитель и, подступив к Сергею, стёр единым взмахом крыла начертанную в уголке правого глаза улику. – Значит, всё поняли? Как только включается зелёный – три шага вперёд…

– А вы точно успеете? – жалобно проскулил тот.

– Я всё время буду у вас за правым плечом, – утомлённо заверил ангел и отбыл.

Верзила сплюнул.

– Замотался, – ворчливо передразнил он. – Меньше по левакам надо шастать… по некрещёным…

– Ну это ты зря! – решительно прервал его босс. – Он же ведь не бесплатно! А без финансовой поддержки мы бы точно за неделю окочурились…

* * *

«Мерседес» он заметил ещё издали. Иномарка приближалась к перекрёстку, наращивая скорость и явно намереваясь успеть на жёлтый. Стало страшно.

– Ну, с Богом… – мелодично прозвучало над правым ухом.

Пепельница обернулся, но никого не увидел. Поди пойми: то ли в самом деле за плечом, то ли дистанционно ведёт… Стало ещё страшнее.

А «мерседес» был совсем уже рядом. Сергей зажмурился и на деревянных ногах шагнул в сатанинский визг и хохот покрышек.

Незримая рука выхватила его из-под колёс в последний миг, причём настолько неловко и с такой силой, что Пепельница влепился в стойку светофора. Теряя на миг сознание, он успел подумать: «Лучше бы уж переехали!..»

– Жить надоело? – грянуло над ним.

Сергей открыл глаза и вообще перестал что-либо понимать. Склонившийся к нему ангельский лик пылал гневом. «Что-то я не так сделал…» – мелькнула мысль.

– Но вы же сами… велели… – пролепетал Пепельница.

– Ах, тебе ещё и велели?!

Сергей присмотрелся и обмер. Ангел был не тот. Обликом, правда, похож. Сильно похож. Вот только крылья – совершенно одинаковые и без крапинок.

– Что он тебе обещал? – гремел чужой хранитель. – Рай обещал? Вот тебе рай! – Бросил левую длань на сгиб правого крыла и произвёл отнюдь не ангельский жест, мазнув маховыми перьями по физиономии. – Самоубийц знаешь куда отправляют?

Разговор шёл в полной тишине, поскольку время чужой ангел остановил. Тормозящий «мерседес» застыл, так и не преодолев зебру перехода. Случайные свидетели несостоявшегося наезда (один из них фиксировал происходящее на видеокамеру) тоже замерли без движения. В два длинных шага оказавшись перед кинолюбителем, ангел изъял кассету и, не тратя больше слов, направился с ней к «шестисотому».

Вот это хранитель так хранитель!

– Погодите… – слабеньким голоском окликнул его Сергей.

Ангел обернулся.

– А можно вы меня хранить будете?.. А не он…

Ангел диковато посмотрел на Пепельницу и, кажется, вздрогнул.

– Тут своих-то таких как собак нерезаных… – нервно пробормотал он и, не открывая дверцы, скрылся в салоне. – Гони! – послышался напоследок его голос – и время пошло.

Вновь завизжали покрышки. «Шестисотый» переполз зебру, оставляя на асфальте жирный тормозной след, потом водила дал по газам – и иномарка сгинула, обдав Сергея ветром.

Свидетели озадаченно протирали глаза. Кинолюбитель с ошалелым видом рассматривал пустую видеокамеру. Наперебой заголосили сирены милиции и «скорой помощи».

«Ну вот… – обречённо подумал Сергей. – Теперь с ними ещё разбираться…»

Отлепился от стойки – и торопливо заковылял прочь.

* * *

Отворивши стеклянную дверь с наклейкой «НА ТЕБЯ!», Сергей вновь оказался в обувном магазине «Калигула». На сей раз его провели не на склад, а прямиком в большой сумрачный кабинет, где уже находились босс, верзила и ангел-хранитель. Свой. В крапинку.

Лица у всех троих были расстроенные.

Набравшись мужества, Пепельница приблизился к ангелу.

– Могу я потребовать себе другого хранителя? – скрипуче осведомился он.

Ангел взглянул на Сергея с нескрываемым раздражением.

– Да вы уже потребовали, – сухо напомнил он. – Минут пятнадцать назад, на перекрёстке… И даже ответ получили.

– Да? – сказал Пепельница. – Да? А кто должен был меня из-под колёс вынуть?

– Я, – хмуро ответил ангел. – Но он меня оттолкнул. Не драться же мне с ним, согласитесь. Вот тогда бы вас точно переехали!

– И куда потом? – Сергей задохнулся. – В рай?

– Ну, сказано же: «Если кто положит душу свою за друзей своих…» Естественно, что не в ад.

– Самоубийцу-то?

Ангельский лик выразил досаду.

– Да ладно вам чепуху плести! – вспылил хранитель. – Этак у вас и Самсон в самоубийцы попадёт! «Умри, душа моя, с филистимлянами!..»

– С кем? – ужаснулся Пепельница.

– С палестинцами, – угрюмо пояснил ангел.

Босс (всё это время он неподвижно сидел в кресле, незряче уставившись в пространство) очнулся и прерывисто вздохнул. Глаза его шевельнулись, ожили.

– О чём мы вообще говорим? – нервно бросил он.

– Обо мне!.. – обиженно взвыл Сергей.

– Нет, – мягко, но решительно прервал его ангел. – О вас мы поговорим позже и не здесь. Вы ж не маленький – сами всё должны понимать! Нейтрализовать конкурента мы не смогли, положение у нас – критическое, можно сказать, все сорок два человека под ударом. Так что идите домой и ждите меня там… Возможно, скоро вы опять понадобитесь.

– Ну хоть деньги-то заплатите! Всё-таки рисковал…

– Заплатите ему, – процедил ангел.

* * *

– Нет, ну, с одной стороны, понять его, конечно, можно, – задумчиво говорил Гриша-анархист. Они вновь сидели под сенью огромного красного зонта с надписью «Coca-Cola». Гриша, по обыкновению, пил пиво, разбогатевший Пепельница – водку. – Ну, сам прикинь: сорок два рыла! По отдельности их никак не сбережёшь – это ясно. Будь ты хоть ангел, хоть кто, а в сорока двух местах одновременно не окажешься. Значит, что? Значит, надо сколотить из них группировку, чтобы каждый друг дружку подстраховывал… Вот в Средние века, если читал, схоласты любили спорить, сколько на свете ангелов. Сейчас с этим просто: сколько группировок – столько и ангелов. У солнцевских – свои хранители, у люберецких – свои. Весь преступный мир, почитай, крещёный…

– Да я понимаю… – жалобно начал Пепельница.

– Ты погоди, – остановил его Гриша. – Ты послушай. Тут как в шахматах. Мат ставят – пешки летят… Вот сунули тебя под колёса. Но тебя ж туда не просто так сунули, а чтобы подсечь того, кто сидел в «шестисотом»! То есть – типичная комбинация. Жертвуя тобой, спасали всех остальных…

– Но он ведь хранитель… – беспомощно вымолвил Сергей. – Он же меня хранить обязан…

– Значит, выходило, что так и так тебе пропадать, – утешил Гриша. – Если авторитет накроется, из шестёрок тоже, сам понимаешь, мало кто уцелеет… А вот права ты, конечно, качать начал зря! Другого хранителя тебе подавай! Он ведь обидчивый, нарочно теперь подставлять будет. Как он сказал? Скоро опять понадобишься?.. М-да… Много хоть заплатили-то?

Пепельница всхлипнул, плеснул себе ещё водки и, ахнув её залпом, утёр слезу. Деньги деньгами, но приносить себя в жертву ради незнакомых сорока двух человек?.. С двумя из них он, правда, уже познакомился… на свою голову…

– А-а… раскреститься теперь… никак?

Анархист нахмурился и в сильном сомнении поджал губы.

– Да пожалуй, что никак, – сказал он наконец. – Это со мной они церемонятся, а с тобой не станут. Да и характер у тебя не тот. Тебе ж обязательно под крылышко к кому-нибудь надо… Разве что крышу сменить?.. В смысле – веру другую принять…

– Какую? – жадно спросил Сергей.

– Хм… – Гриша снова задумался. – А как, кстати, твоя фамилия?

– Пепельница.

Анархист вскинул брови.

– Родственник? – с уважением осведомился он.

– Однофамилец…

Гриша озадаченно почесал хрусткую бородку.

– Пепельница… Украина?.. Униаты, УНА-УНСО… Нет! – решительно сказал он. – Тогда уж лучше прямо в католики… Куришь?

– Курю…

– Значит, и в старообрядцы не примут… А в синагогу – пятым пунктом не вышел. Хотя… Капица, Маца, Пепельница… Может, и проканаешь под иудея…

– А разве Капица?..

– Ну, раз академик… – Анархист хмыкнул, оживился. – А знаешь, синагога – это выход. В крайнем случае переправят в Израиль…

– Ну да, в Израиль!.. – Сергей пригорюнился. – Там же сейчас пальба… эти… филистимляне! И потом – что толку? Если хранитель обидится, он меня и в Израиле достанет…

– Вот там-то он тебя как раз и не достанет! В Израиле, чтоб ты знал, пропаганда христианства преследуется законом. Но тут, видишь, другие заморочки… Обрезание, то-сё…

– Ой! – испуганно сказал Сергей.

– Вот и я о том же… – мрачно молвил Гриша.

* * *

Пароход… плывёт…

набит… Рувимами… —

пресекающимся, фальшивым от горя голосом напевал Пепельница, нетвёрдо ставя ноги на попрыгивающий вправо-влево тротуар. Брёл куда глаза глядят. Милиционеры при виде его рассеянно отворачивались. Даже их проницательный ум с негодованием отвергал мысль, что у этого пьянчужки может найтись при себе сумма, способная заинтересовать правоохранительные органы.

Пароход… плывёт…

Что же делать-то? Делать-то что? И как это его угораздило взять да и брякнуть в глаза: хочу, мол, другого хранителя! Откуда только отвага взялась? Всегда ведь был кроток, робок, ни начальству не перечил, ни супруге. Один только раз, на самой заре перестройки, нашёл в себе силы проспать в знак протеста субботник – и то неудачно! До самого пробуждения таскал с Лениным бревно по Красной площади, проснулся – в холодном поту, весь разбитый…

С херувимами…

Сергей вспомнил крестившего его моложавого попа (тёмный цыганский взгляд, разбойничья борода) – и помянул батюшку тихим матерным словом. Нашёл кому подсунуть! Тоже мне хранитель – наезд не мог как следует организовать! Теперь вот по его милости вся группировка под ударом, все сорок два человека…

Капица, Маца, Пепельница…

А что, если в самом деле принять иудаизм – и в Израиль? Евреи своих в обиду не дадут. И денег у них навалом – как-никак Россию продали…

Да, но обрезание… Боли Сергей боялся сызмальства.

Пароход… плывёт…

Так, горестно перевирая крамольный мотивчик, он добрёл до площади Согласия и Примирения (бывшая площадь Октябрьской Революции). Место уникальное, его даже туристам показывали. Справа сияли купола православного храма, слева торчал шпиль костёла, сзади и спереди располагались синагога и мечеть (в прошлом – кожвендиспансер и спортивное общество «Трудовые резервы»). Оба здания были в строительных лесах, и Сергей вечно забывал, которое из них синагога. Кажется, вон то, без каланчи…

Обрезание… Может, его сейчас как-нибудь обезболивают?.. Пепельница представил себе шприц с новокаином – и чуть не лишился чувств…

А вот у кого бы всё-таки спросить, которая из этих двух строек – синагога?

Внимание Сергея привлекла группа смуглых, носатых мужчин. Пепельница призадумался, потом бесшабашно махнул рукой и, стараясь не пошатываться, двинулся прямиком к незнакомцам.

– Бр-ратаны! – решительно обратился он. – А не знаете, где тут обрезания делают?

– Иди, да? – укоризненно сказал ему один из них. – Ти савсэм пьаный!..

– Нет, ну… я ж не бесплатно… – обиделся Пепельница и с гонором поволок из кармана шуршащую горсть купюр.

Глаза незнакомца вспыхнули.

– Дарагой! – вскричал он, вновь обретя дар речи. – Так бы и гаварил! За такие дэнги я тибя сам обрэжу!

* * *

Обрезание Пепельнице сделали на дому. Самого обряда он на сей раз не запомнил вообще – не столько от боли, сколько от страха. Подпрыгнула температура, всю ночь прометался в бреду. Мерещились ему раскинутые веером пальмовые кроны и филистимлянин огромного роста, целящийся из рогатки. Очнулся лишь утром. По ветхим обоям порхали изумрудные блики. В перекосившемся кресле почему-то лежали два туго набитых мешка с чёрной трафаретной надписью: «Сахар», а посреди комнатёнки стоял смуглый крылатый красавец кавказского типа.

– Мусульман? – грозно и весело спросил он Пепельницу.

– Я?..

Сергей обмер и в ужасе натянул простыню до глаз.

Свят-свят-свят!.. Неужели всё-таки перепутал? Обрезался – да не в ту веру…

– Мусульман! – приподняв простыню, удовлетворённо изрёк крылатый красавец. – А я – твой хранитэл! – Он повернулся и ткнул лучезарным перстом в мешки с траурной надписью «Сахар». – А эта – гэксагэн…

Стоило смыслу грозных слов проникнуть в сознание, как оно немедленно стало меркнуть. Последнее, что удалось услышать Пепельнице, уплывая в небытие, – разухабисто-ленивую гармонику да циничный тенорок анархиста Гриши из распахнутой форточки:

Пароход гребёт

винтами битыми.

Будем рыбу мы кормить

вахабитами…

2000

Что наша жизнь?

О, как ты понятлив, проницательный читатель…

Н. Г. Чернышевский

– Царевич?

Иван обернулся. Незнакомцев было двое. Один – плечистый коротыш в кольчуге до колен, второй – козлобородый сморчок в долгополом алом кафтане с пристежным расшитым воротником. Откуда они взялись, Иван так и не понял. Должно быть, вышли из-за киоска.

– Ну?.. – несколько надменно отозвался он.

Подростком Царевич стеснялся своей фамилии. Повзрослев, ударился в противоположную крайность – стал ею гордиться.

– Иван, Иванов сын? – с надеждой уточнил сморчок.

Иванов сын нахмурился и, вскрывая только что купленную пачку «Донского табака», оглядел обоих исподлобья. Тот, который в кафтане, – ещё куда ни шло, относительно антуражен, а вот кольчужного коротышку Иван, будь он мастером игры, на пару «хитов» точно бы обделил. Перепоясаться дембельским ремнём со следами звезды на сточенной бляхе – додуматься надо!

Впрочем, город – не поле. В поле коротыш, скорее всего, сменит ремень и экипируется полностью. Странно другое: раньше Иван этих ролевиков не встречал ни разу. Для новеньких вроде староваты…

– Вы откуда, ребята? Не из Казани?

Переглянулись, наморщили лоб.

– Из-за тридевяти земель… – как-то больно уж уклончиво отвечал козлобородый.

Проходившая мимо женщина покосилась, неодобрительно фыркнула. Конечно, шастать в кольчуге по проспекту и тяжело, и неловко (люди оглядываются), но нести её в сумке – это вообще надорвёшься.

Иван щёлкнул зажигалкой, затянулся. Набежавший уличный сквознячок подхватил сизое кружево дыма и, сноровисто вывернув наизнанку, снёс в аккурат на незнакомцев. Те уклонились, зашли с наветренной стороны. Некурящие, стало быть.

– Короче, – сказал Иван. – Чего надо?

– Тебя, Царевич! – последовал истовый ответ.

Оба поклонились. Иван даже кашлянул смущённо. Приятная теплота омыла сердце бывшего железячника. А-а, поняли наконец, какого бойца потеряли?.. Усмехнулся с неловкостью.

– Нет, ребята… Завязал я со Средневековьем. После того как меня на прошлогоднем турнире засудили, нечего мне у вас делать… Так Сигурду и передайте.

– Сигурду?..

– Сигурд Бешеная Электричка, – пояснил Иван. – Кто у вас там сейчас шишку держит! А я – всё. Ушёл к первобытникам. У них хотя бы игра по-честному…

Расстроился, бросил недокуренную сигарету и, не прощаясь, двинулся в ту сторону, где круглился византийски покатый купол крытого рынка. Упрямый, обидчивый, недавно разведённый, Иван в глубине души сознавал, что у первобытников он, скорее всего, тоже долго не задержится…

История его была по нынешним временам вполне заурядна. Сразу после дембеля Ивана занесло на «Хоббитские игрища», где он, кстати, и познакомился с будущей (ныне – бывшей) своей супругой. Однако вскоре беготня по рощам и беспорядочная рубка на деревянных мечах показались Ивану баловством – и подался он к викингам в клан Белых Волков: смастерил себе на заводе лёгкий стальной шлем с листовидными прорезями для глаз, кольчугу (не такую, как у плечистого коротышки, а настоящую – из гроверных шайб); заказал бывшему колхозному кузнецу клинок, обошедшийся в добрую сотню «убитых енотов». Полтора года сражался на турнирах, обильно высекая искры из щитов и доспехов; однажды, будучи ошеломлён боевым топором, побывал в тяжёлом нокдауне; дважды доходил до финала – и оба раза обжигался на Сигурде Бешеная Электричка.

Жена Ивана Синклиналь (по жизни – Вероника) сочла всё это изменой Средиземью и в течение полутора лет чуть ли не каждый день закатывала викингу скандалы на эльфийском. Кончилось всё, естественно, разрывом.

Разведясь, Царевич под горячую руку разругался ещё и с кланом, после чего, как сказано выше, ушёл в первобытники.

Там ему, честно говоря, сразу же не понравилось: вместо дубин и каменных топоров они использовали насаженные на древко пустые пластиковые бутылки из-под колы и считали исключительно касания, силу удара не ставя ни во что. Однако слишком уж велика была обида на судей неправедных, нахально отдавших победу Сигурду! Иван, стиснув зубы, махал дурацкой дубиной, воровал огонь у вражеского племени, даже изображал мамонта – вернее, пятую часть его. Пятеро игроков, связанные в кружок одной верёвкой, снабжённые изрядным количеством «хитов» и оценённые чёрт знает во сколько «чипов», отбивались гулким полым пластиком от наседающих охотников, что, видимо, выглядело в глазах местных дачников достаточно дико, а главное – несолидно…

Поравнявшись с крытым рынком, Иван обратил внимание, что кольчужный шорох и побрякивание по-прежнему следуют за ним по пятам. Обернулся. Незнакомцы бухнулись в ноги. Иван попятился:

– Ребят, вы чего?..

– Смилуйся, Иване Царевиче!.. Не погуби сирот своих…

Со стороны рынка уже приближался милиционер с дубинкой. Небрежно козырнув, обменялся с Иваном рукопожатием.

– Все люди как люди, – с завистью произнёс он, косясь на коленопреклонённых незнакомцев. – В кольчугах, с мечами… Один я, как дурак, тут с палкой торчу. – Вновь перевёл взгляд на Ивана. – Куда пропал-то? – полюбопытствовал он. – И на прошлой игре тебя вроде не было…

Иван оторопело вгляделся в тугую обветренную ряшку блюстителя порядка.

– Ну ты даёшь! – вымолвил он, невольно взгоготнув. – Еле узнал…

Как всё-таки форма разительно меняет человека! Выяснилось, что с подошедшим к ним сержантом Валерой (вообще-то, его звали Гаральдом) Иван обменялся не одним десятком ударов, а пару раз даже высаживался в Северной Америке.

– Чего не появляешься?

Иван насупился и в двух словах изложил суть дела.

– Зря они… – сочувственно покряхтев, сказал Гаральд – Валера и отвёл глаза. – Сурово ты тогда дрался, сурово… Я бы лично тебе победу отдал…

Взгляд его снова упал на незнакомцев.

– А чего на коленях?

– Сигурд мириться прислал…

Сержант заржал:

– Ну хорош дурака валять! Вставайте…

Коротыш и козлобородый переглянулись, поднялись, робко отряхнули колени. Сержант окинул оком незнакомые физиономии.

– Набирает игра обороты, – заметил он. – Вот уже и из других городов едут… Откуда прибыли?

– Я так понял, что из Перми… – сказал Иван.

– А звать как?

– Нас? – испугался козлобородый. Сглотнул, подхватил себя накрест под горло узкими ладонями. – Каныга я… Каныга-Лыга.

– Хм… А ты?

– Фома Беренников, – помаргивая, прогудел коренастый.

И речь у обоих какая-то странная: то ли деревенская, то ли просто нездешняя. Хотя кого-кого только в ролевики не заносит! Поговаривали даже, будто раза два приезжал на игру настоящий боевик из Чечни. А когда его спросили, неужели он там у себя по горам не набегался, член бандформирования якобы отвечал: «Ай! Там – работа…» Потом, правда, исчез. Не то зачистили, не то в Грузию ушёл…

– Я ж у тебя не документы проверяю! – осклабился Валера – Гаральд. – По игре тебя как зовут?

Плечистый коротыш тревожно сдвинул брови, упёр чёрную с проседью бороду в выпуклую кольчужную грудь. Озадачился.

– Ну, ясно, – подытожил сержант. – Новичок, короче… Только бляху, слышь, смени от греха подальше. Не знаю, как у вас в Перми, а у нас мастера – звери. На пару «хитов» точно обуют…

* * *

Стряхнуть посланцев с хвоста так и не удалось. Плелись по пятам до самого дома, божась, что о Сигурде Бешеной… как её?.. Короче, слыхом не слыхивали! Наконец (это уже перед дверью подъезда) Царевич им поверил. Действительно: какой викинг из клана Белых Волков добровольно напялит на себя долгополый кафтан с пристежным воротником? Стало быть, ролевая тусовка на базе Древней Руси. Играют наверняка без году неделя, иначе бы Иван о них знал…

– И кто у вас там всем заправляет? – не устояв, хмуро полюбопытствовал он.

– Кому ж, опричь тебя? Приходи – и володей!..

Кажется, Ивана звали на царство. Столь высоко он ещё не взлетал ни разу.

– А полигон у вас где?

– Ась?

– Полигон! – повторил Иван, начиная терять терпение.

В смятении Каныга наморщил лобик, затем узкое личико его прояснилось.

– А-а… – с облегчением выдохнул он. – Поле – да! Поле – немерено…

Интересно! Не мерено… Не размечали ещё, что ли?

А речь у них, скорее всего, деланая. То есть ребята уже в игре… Не иначе разработчики прикололись: усложнили сценарий, подкинули для разнообразия фантастический элемент – скажем, дали задание двум русичам проникнуть в город будущего…

Ну, это у нас запросто! Случалось кое-что и покруче. Один из Саратова рассказывал: мастерам взгрустнулось – так они взяли и ввели новый персонаж – Саблеухого Кролика. Присвоили ему чёртову прорву «хитов», но передвигаться разрешили только прыжками. Кого коснётся ухом – всё! Наповал. Бери меч за кончик и иди в Страну Мёртвых… А Кролик этот по жизни служил в спецназе. Еле успел на игру – террористов тогда ловили, даже переодеться было некогда… И вот представьте: солнечный денёк, опушка, полно кругом грибников, как вдруг – шум, лязг, топот! Проламываются сквозь кусты воины в кольчугах, в шлемах – и удирают, вылупив глаза. А за ними скачет на манер кенгуру спецназовец с поролоновыми кроличьими ушами…

Честно сказать, подобные приколы Ивану решительно не нравились. В игре его прежде всего привлекала героика.

– И когда я вам нужен?

– Ныне, Царевич! Стоном без тебя стонем…

Иван крякнул.

– Ладно… – проворчал он. – Тут пока подождите. Пойду оденусь…

* * *

Делать ему так и так было нечего. Завод остановили неделю назад, а народ разогнали в отпуска. Впрочем, заводские придурки всё равно собирались что ни день у проходных – митинговали, протестовали… Но в такие игры Иван не играл.

Поднявшись на второй этаж, с омерзением оглядел убогую тесную комнатёнку, доставшуюся ему по обмену после развода по-эльфийски. Ковёр на полу не умещался – края загибались! Иван протиснулся к деревянному, надёжно сколоченному стояку, на котором заботливо укрытые дерюжкой висели дождавшиеся своего часа доспехи, – и принялся облачаться.

Собственно, облачиться стоило только в кольчугу, остальное – в рюкзак. Шлем с подшлемником, поножи, рукавицы… Кстати, а как там с кормёжкой? Реальная у них еда или только «чипы»? На всякий случай Иван сходил на кухню, где извлёк из холодильника полбуханки серого хлеба и банку тушёнки. Спиртовку и быстрого приготовления супы решил не брать.

Привычно приторочил к рюкзаку круглый, с медной шишкой щит. Сверху прикрепил меч и скатанную в рулон «пенку».

В дверь подъезда протиснулся не без труда.

Завидев Ивана, Каныга-Лыга ахнул, всплеснул длинными рукавами. Фома же Беренников кинулся навстречу и, причитая испуганным баском: «Негоже, Царевич, невместно…» – отобрал рюкзак и взвалил на себя.

Иван не возражал.

В трамвае на них, как водится, поглядывали с любопытством, но с вопросами никто не лез.

Высадившись на кольце, двинулись по обочине ведущего за город шоссе. Места пошли незнакомые – Ивану, во всяком случае, здесь ещё играть не доводилось ни разу (полигон первобытников располагался возле заречных дач, а Белые Волки – те вообще чуть ли не на край области выезжали).

Шуршали, побрякивали кольчуги, припекало солнце. Холмы кое-где щерились выветренным камнем, напоминавшим древнюю просевшую волнообразно кладку.

– А конкретно? – допытывался Иван. – Что за сценарий? Исторический или так… фэнтези?

Коренастый Фома помалкивал – знай пёр себе, сопя, по обочине с тяжеленным рюкзаком за плечами. Здоровый мужик – что говорить! Каныга-Лыга всполошился, забегал глазками.

– Да вишь какое дело, Царевич… – выдавил он, опасливо поглядывая на Ивана. – Зверь Василиска завёлся – спасу от него нет!

– Какой-какой зверь?

– Василиска-зверь… Огромадна-ай!.. У нас этаких отродясь не видывали! Да ещё и о трёх головах! Ни с какой стороны к нему подступу нет. Я так мыслю, матерь-то его, не приведи господь, со Змеем Горынычем согрешила…

Стало быть, всё-таки фэнтези. Конечно, Иван предпочёл бы реконструкцию каких-либо исторических событий – ну да ладно, выбирать не приходится. Фэнтези так фэнтези…

– И сколько ему «хитов» дали?

– Китов?.. – придурковато переспросил Каныга. – Не-е… Кабы китов! Ему, змеёнышу, людей подавай! На кого глянет, тот сразу в бел-горюч камень обращается…

Иван помрачнел. К колдовским штучкам он относился ещё хуже, чем к приколам. Ну куда это годится: идёшь весь в железе, с мечом, со щитом, а тебе навстречу сморчок вроде этого Каныги – первым щелбаном с ног сшибёшь! Ни кольчуги на нём, ни шлема… И предъявляет он тебе, поганец, бумажку с каракулями. «Всё, – говорит, – я тебя превратил в лягушку! Садись – и квакай!» Морду бьют за такие проделки…

Они сошли с обочины и направились к высокой земляной насыпи.

– А ежели в бел-горюч, – тоже подстраиваясь под плавную былинную речь, спросил Царевич, – то как с ним биться-то – с василиском?

– Мечом, батюшка, мечом! – радостно отозвался Каныга-Лыга.

– А ежели глянет?

– Пущай глядит! – возликовал Лыга. – Тебе-то окаменеть на роду не написано! Это нам, сиротам твоим, беречься надобно…

Так бы сразу и говорили! Всё понятно – игра у них зависла. Ну, тут, конечно, мастера виноваты: ввели колдовской элемент, а того не сообразили, что должен быть хотя бы один участник, на которого взгляд василиска не действует. Всех, короче, в камень обратили – играть некому…

– А кроме взгляда? Ещё чем-нибудь он вооружён?

– Когти есть… Клюнуть может…

Иван хотел расспросить подробнее, что представляют собой эти когти и каким образом производится сам клевок, но они уже остановились у чудовищной дренажной трубы, дырявящей насыпь насквозь.

– Туда, Царевич…

Иван заглянул внутрь. В трубе ему не понравилось: сыро, грязно, ветошь какая-то валяется. А может, и не ветошь. Может, дохлятина…

– А если поверху?

– Поверху не пройдёшь, – прогудел угрюмый Фома.

– Пройти-то пройдёшь, – дребезжащим тенорком возразил Каныга. – А выйдешь не туда…

Двинулись, пригнувшись, по трубе. Шли почему-то долго. Свет в конце туннеля был почти полностью заслонён широкими плечами Фомы и горбом рюкзака.

– Ты уже не обессудь, батюшка… – бормотал сзади Лыга. – Нет иного пути в тридесятое…

Иван ему не ответил. Задержал, насколько мог, дыхание, брезгливо переступил через ветошь, и впрямь оказавшуюся старой дохлятиной.

Выбрались наконец.

Оглядевшись, Иван присвистнул и первым делом направился к укреплениям. Куда там Белым Волкам с их жалким тыном, скупо увенчанным парой коровьих черепов! Прямо перед оторопевшим ролевиком чернела настоящая крепостная стена из поставленных впритык срубов. Над приземистой подзорной башней шевелился яркий флажок. Хорошо Иван догадался вовремя взглянуть под ноги: ещё полшага – и точно бы сверзился в ров. А там, между прочим, колья были натыканы.

– Ну, ребята… – только и смог вымолвить он. – Уважаю! И ворота есть?

С виноватым видом Каныга-Лыга развёл руками:

– В стольный град тебе, Царевич, до времени путь заказан. Вот поразишь змеёныша – тогда входи! Хочешь – через ворота, хочешь – стену для тебя размечем…

* * *

Три головы… Видимо, та же система, что и у мамонта: три человека связаны в кружок одной верёвкой… А раз можно биться мечом, то все трое – наверняка в кольчугах. Значит – ставка на подвижность. Закрутить их так, чтобы сами в своей верёвке позапутались и друг друга с ног посбивали… Знать бы только, чем они вооружены! Каныга сказал: «Может клюнуть». Надо думать, у каждого – что-то вроде чекана, просто древко подлиннее…

Плохо, что Фоме и Каныге запрещено по игре отвечать на прямые вопросы. Как бы это их половчее спросить?..

– А клюёт – далеко?

– Ежели шею вытянет, на сажень достанет.

Хм… Сажень?.. С древнерусской метрологией у Ивана всегда было неважно.

– И сильно?

– Да не так чтобы… Но клюв, сказывают, ядовит.

Ну начинается! Не колдовство – так яды… Ладно. Клевки будем отбивать щитом.

Безлюдье кругом поражало. Иван даже представить себе не мог, чтобы рядом с городом – и вдруг такая глушь! Ни дачных посёлков, ни дорог – одни пригорки. За каким же, спрашивается, лешим Белые Волки выезжают играть за сотню километров, когда под боком готовый полигон?

Подзорная башня утонула в ковыльных холмах по самый флажок. Вскоре канул и он, заслонённый невысоким корявым деревом. Впереди же выпячивалось покатое взлобье, усыпанное и уставленное белыми камнями причудливой формы. Не то капище, не то обломки дольменов…

– Пришли, Царевич, – известил Фома, освобождаясь от ноши. – Вот за этим взгорком он и залёг…

Иван развязал тесёмки рюкзака и принялся облачаться.

– Убью василиска, а дальше? – полюбопытствовал он, прилаживая поножи.

Коренастый Фома Беренников, осунувшись, смотрел на взлобье, где в беспорядке толпились белые камни.

– Убьёшь – оживут, – мрачно изрёк он, протягивая шлем. – Ты уж постарайся…

Откровенно переигрывал. Последняя фраза прозвучала столь трагически, что Иван почувствовал раздражение. Древнего русича из себя корчит, а у самого ремень дембельский!

– Так и будешь с бляхой расхаживать? – процедил он.

Коренастый Фома заморгал и поспешно схватился за пряжку, словно испугавшись, что сейчас отнимут.

– Пояс-то – не простой… – понизив голос, таинственно пояснил он. – Волшебный! Вишь, звезда жидовская? Червонным золотом за него плачено…

Нет, это не у Белых Волков, это здесь мастера – звери. Они им что же, вообще по-человечески говорить не дают? Ну, такого даже в эльфятнике не было!..

С мечом в руке (ножны он оставил внизу за ненадобностью) Иван, тяжело ступая, взошёл на покатый склон. Фома и Каныга с надеждой смотрели ему вослед.

– Как мыслишь? Одолеет?.. – с тоской спросил Каныга коренастого своего сотоварища. – Вдруг опять не того привели?..

Но Иван этих слов не расслышал.

Василиск… Подумаешь, василиск! Года два назад ему вон с драконом Фафниром довелось сразиться. Ничего, одолел…

Царевич повернулся – и налетел плечом на один из стоячих камней. Камень вскрикнул. Иван отпрянул, но быстро сообразил, что чиркнул по глыбе кольчугой. Тем не менее отважное сердце единоборца приостановилось на секунду. Раздосадованный, он отшагнул назад и, насколько позволяли листовидные прорези шлема, пристально оглядел эту странную надолбу. Камень был нехорош. Какой-то уж больно человекообразный…

С железным шорохом передёрнул плечами – и двинулся дальше, плутая между зловещими глыбами и озадаченно прикидывая, откуда они здесь могли такие взяться. Неужели ролевики пёрли их сюда на собственном горбу? Иван вспомнил почерневшие срубы крепостной стены… Тоже ведь не сами собой построились!

Откуда-то налетел порыв ветра. Камни за спиной тихонько застонали, завыли. Первобытная жуть поднималась со дна души. Чувствуя, что ещё мгновение – и станет по-настоящему страшно, Иван не стал этого дожидаться и счёл за лучшее сразу сбежать в низинку, где, по словам Фомы, устроил себе лёжку смертоносный змеёныш…

* * *

Поступок был опрометчив до безумия. Когда Царевич сквозь прорези шлема увидел наконец, что его ждёт на дне этой низинки, до трёхглавого чудища оставалось уже шагов десять. Уклониться от столкновения было немыслимо! Удвоенная тяжестью доспехов инерция неумолимо несла Ивана прямиком на василиска.

Четверо! Четверо их, а не трое! Три башки и хвост – как же он раньше-то не сообразил!..

Змеёныш отдыхал. Рослые юноши в кольчугах, связанные одной верёвкой, возлежали на раскатанных «пенках» голова к голове, сосредоточенно раскладывая картонные квадратики с картинками. Клевцы на коротких древках валялись неподалёку.

Единственная надежда – на беспечность противника.

Заслышав нисходящий с холма топот, парни подняли голову и, скучающе взглянув на супостата, неспешно нахлобучили шлемы.

– Узрел я тебя, – лениво сообщил близлежащий. – Бери меч за кончик и ступай в Страну Мёртвых…

– А вот хренушки вам! – радостно задохнувшись, отвечал супостат. – Я Иван Царевич, мне окаменеть на роду не написано!

Змеёныш вскинулся, но было поздно. Богатырским пинком отослав подальше праздно лежащий клевец и, значит, обезоружив василиска на четверть, Царевич побежал по кругу, нанося удар за ударом…

Через минуту всё было кончено. Кольчужники, приглушённо переругиваясь, выпутывались из верёвки. На взлобье среди белых причудливых камней шумно ликовали Фома и Каныга-Лыга.

– Ну класс! – ревел Фома, потрясая ножнами. – Ну ты их сделал!..

А с противоположного склона уже катилась радостная толпа расколдованных. Видимо, там, за гребнем, и располагалась Страна Мёртвых, куда, взявши меч за кончик, уходят павшие воины…

2002

Сноски

1

Репеёк – звёздчатая вставочка (беренд.).

2

Шишимора – шишига, кикимора (беренд.).

3

Вислое крыльцо – ограждённый перилами выступ, приделанный извне к дому (беренд.).

4

Зипун – исподняя одёжа, узкая, до колен и без козыря (беренд.).

5

Двупрясельный – в два потолка (беренд.).

6

Художество – лихие, никудышние дела (беренд.).

7

Оберег – привеска от сглазу, огня, воды и проч. (беренд.)

8

Инда – ажно (беренд.).

9

Звездыш – чекуша-гвоздёвка либо рогульчатое ядро на коротком кистенище (беренд.).

10

Верейный столб – на коем воротное полотно навешивают (беренд.).

11

Храбр – гридень, кметь, ратник (беренд.).

12

Ерши – зазубрины, мурашки (беренд.).

13

Кляп – часть мужеска тела (беренд.).

14

Эхо – лесная баснословная девка, повторяющая, что скажут; отголосок тож (греч.).

15

Переплёв – мера длины (беренд.).

16

Чертоплешина – удар плашмя по голове (беренд.).

17

Суходушина – удар кулаком меж плеч, отчего спирается дыхание (беренд.).

18

Кружало – питейный дом (беренд.).

19

Сулея – скляница, горлатая посудина (беренд.).

20

Нарыском – силою тока воды, без парусов (беренд.).

21

Махина – снаряд, подсилок (греч.).

22

Белый медведь – баснословный зверь, якобы обитающий в Чёрной Сумеречи. – Примеч. ред.

23

Навь – царство мёртвых (беренд.).

24

Капище – храм идольский (беренд.).

25

Омшаник – проконопаченный амбар (беренд.).

26

Ендова – широкий сосуд с рыльцем для разливки питей (беренд.).

27

Ажно – инда (беренд.).

28

Перетемяшить – перелобанить (беренд.).

29

Море – Теплынь-озеро (беренд.).

30

Изноровить – хитро изладить (беренд.).

31

Под папоротки – под силки, под пазушки (беренд.).

32

Горизонт – небостык, кругозор, дословно – ограничивающий (греч.).

33

Перун – бог грома и молнии, с виду – плечистый головач, брада золотая, в правой руке – лук, в левой – колчан (беренд.).

34

Велес – скотий бог (беренд.).

35

Повалуша – холодная клеть.

36

Коричка, гвоздичка, лимонная корочка – заморские пряности (иноземн.).

37

Еловец – навершие шелома (беренд.).

38

Байдана – кольчуга из крупных колец (беренд.).

39

Бирюч – глашатай (беренд.).

40

Гнедоподвласый – гнедой с подпалинами (беренд.).

41

Тирлич – трава-бешенка (беренд.).

42

Немец – немой, то бишь всякий выходец из варяг, не разумеющий берендейского наречия. К грекам это продразнище не относится (беренд.).

43

Охабень – верхняя долгая одёжа с прорехами под рукавами и с четвероугольным откидным воротом, кобеняком (беренд.).

44

Епанча – широкий безрукавый плащ (беренд.).

45

Уброд – рыхлая снежная хлябь (беренд.).

46

Переклик – мера длины, примерно полторы сотни переплёвов (беренд.).

47

Зерцало – доспех из выласканных до блеску пластин (беренд.).

48

Анан сыгын! – …! (басурманск.)

49

Уд – часть тела (беренд.).

50

Сторожковые меха – собачьи, колотковые – кошачьи (беренд.).

51

Столбунец – девичья меховая шапка (беренд.).

52

Ярмарка – ежегодный торг (варяж.).

53

Измеркнуть – изойти паром, без обильного таяния (беренд.).

54

Злак-баранец – видимо, хлопок. – Примеч. ред.

55

Перечап – перевес, чебурах (беренд.).

56

Дресва – крупный песок, хрящ (беренд.).

57

Облое – круглое (беренд.).

58

Нафта – нефть (греч.).

59

Наперечап – наперевес (беренд.).

60

Покляпый – наклонный (беренд.).

61

Водокряки – трезвенники (беренд.).

62

Ожерелье – пристежной ворот (беренд.).

63

Терлик – род долгого кафтана с перехватом и короткими рукавами (беренд.).

64

Тафья – шапочка вроде скуфейки (беренд.).

65

Мост – мощёный пол (беренд.).

66

Распуколка – раскрытие почки, цветка (беренд.).

67

Перелобанить – перетемяшить (беренд.).

68

Журавец – оцеп, перевес на рассохе (беренд.).

69

Согласно летописцу – за мужеложство горожан. – Примеч. ред.

70

Параша, Параскева, Прасковья – женское имя, дословно – украшенная (греч.).

71

Верёвка – вервие простое (беренд.).

72

Курить – гнать (беренд.).

73

Зернь – кости (беренд.).

74

Оцеп – журавец, слега на рассохе (беренд.).

75

Сергей – мужское имя, дословно – святой (греч.).

76

Евгений – мужское имя, дословно – благородный (греч.).

77

Александр – мужское имя, дословно – защитник мужей (греч.).

78

Опричь – кроме (беренд.).

79

Катапульта – метательная махина (греч.).

80

Камка – шёлковая ткань с разводами (беренд.).

81

Вошвы – вшитки, вставки (беренд.).

82

Опашень – верхняя летняя одёжка (беренд.).

83

Накапка – накидка с долгими широкими рукавами (беренд.).

84

Аспид – ядовитейшая из змей (греч.).

85

Мокошь – жена громовержца (беренд.).

86

Шайтан – очевидно, бес какой-нибудь (басурман.).

87

Ахтак дословно цитирует Олжаса Сулейменова, что заставляет усомниться в авторстве данной строки. – Примеч. ред.

88

Вставить кому серебряный глазок – дать взятку (беренд.).

89

Афедрон – задница (греч.).

90

Охломон – забродыга, дословно – единица толпы (греч.).

91

Катавасия – суматоха, дословно – противошествие (греч.).

92

Тетрадрахма – четыре драхмы (греч.).

93

Расчепыжить – в данном случае: разругать, расшелушить (беренд.).

94

Нагрунка – конская побежка между шагом и рысцою (беренд.).

95

Тарель – особая посуда для знатного гостя (варяж.).

96

Вече – мирская сходка, подчас заугольная (беренд.).

97

Кондратий – мужское имя, дословно – воин, несущий копьё (греч.).

98

Ахинея – безлепица, дословно – восхваление Афин (греч.).

99

Константин – мужское имя, дословно – стойкий, неколебимый (греч.).

100

Конунг – владетельный князь (варяж.).

101

В некоторых источниках Гакона именуют Якуном. – Примеч. ред.

102

Второе прозвище Гакона Слепого – Гакон Золотая Луда. – Примеч. ред.

103

Паразит – жрец, принимающий хлеб для жертвы богам (греч.).

104

Олежко, Олег – мужское имя, значение неизвестно (варяж.).

105

Берсерк – нарочито безумный воин (варяж.).

106

Стебло – черен, ручка торчком (беренд.).

107

Облыжно – без должных оснований (беренд.).

108

Очевидно, Полярная звезда. – Примеч. ред.

109

На изволоке – на склоне (беренд.).

110

Таимничать – говоря, прикрывать рот ладонью (беренд.).

111

Имена лиц, упомянутых в данном повествовании, выделены полужирным шрифтом.

112

Кому на выгоду? (лат.)

113

Впоследствии мы с женой используем его портрет в повести «Когда отступают ангелы».

Content

Евгений Лукин
Катали мы ваше солнце

Катали мы ваше солнце Научно-фантастический роман

Глава 1. Ночка тёмная

Глава 2. Утро ясное

Глава 3. Грамота государева

Глава 4. Беда беду кличет

Глава 5. Битва на речке Сволочи

Глава 6. Главный зачинщик

Глава 7. Озеро Теплынное

Глава 8. Навьи души

Глава 9. У Завида Хотеныча

Глава 10. Дела подземные

Глава 11. Бабья докука

Глава 12. Всплеск хвоста

Глава 13. Явь и Навь

Глава 14. Полный откат

Глава 15. Из варяг да в греки

Глава 16. Двойной день

Глава 17. Время смутное

Глава 18. Козни чародейные

Глава 19. Слово о полку Столпосвятове

Глава 20. Ночное солнце

Глава 21. Последний вечер царства

Ё Повести

Ё Низкопробный детектив

Вместо пролога

Вместо первой главы

Вместо второй главы

Вместо третьей главы

Вместо четвёртой главы

Вместо пятой главы

Вместо шестой главы

Вместо седьмой главы

Вместо восьмой главы

Вместо девятой главы

Вместо десятой главы

Вместо эпилога

С нами бот

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Труженики зазеркалья

Отражение № 1

Отражение № 2

Отражение № 3

Отражение № 4

Отражение № 5

Отражение № 6

Отражение № 7

Отражение № 8

Отражение № 9

Отражение № 10

Отражение № 11

Отражение № 12

Тело, которому ты служишь Производственная повесть

Глава 1. Левая

Глава 2. Правая

Глава 3. Профилактика

Глава 4. Внетелесье

Глава 5. Видения

Глава 6. Нутро

Глава 7. Вредители

Глава 8. Смутьян

Глава 9. Подноготная

Глава 10. Танька

Глава 11. Безродный

Глава 12. Возвращенец

Приложение 1

Приложение 2

Прошка с большой буквы

Глава 1, в которой рассказывается о том, чем грядушки отличаются от грядушечников и каким образом Прохор стал старостой класса

Глава 2, в которой Прохор ломает голову над отчётом, а Петька Безотечества бессовестно врёт малышне о патруле и протоплазме

Глава 3, в которой ветеран хроноразведки рассказывает о том, как он был внедрён в будущее, а Прохор с Петром проверяют осенние паутинки на предмет шпионажа

Глава 4, в которой Прохора хвалят за проделанную работу, а Мундыч рассказывает о своих заслугах перед хроноразведкой

Глава 5, в которой Прохор пробирается в логово врага

Глава 6, в которой Прохор бессовестно врёт малышне, а пришедший в себя Мундыч рассказывает много чего интересного о машинах времени

Глава 7, в которой Мундыча забирают на лечение, а Прохор с Петром навещают его в госпитале хроноразведки

Глава 8, в которой Прохор и Пётр узнают государственную тайну, причём настолько страшную, что клянутся хранить молчание, пока будущее не наступит

Истец всему Рассказы

Саранча

На счёт три

Старичок на скамеечке

Погружение в бездны разума

Истец всему Исторический триптихиз цикла «Истец всему»

1. Песнь о Вещем Олеге

2. Жизнь за царя

3. Белая гвардия

Призраки

Аренда

Дело о причиндалах

Клопики

Полюшко-поле

Qui prodest?

Delirium Tremens. Страсти по Николаю

Время разбрасывать камни

Дело прошлое

День дурака

За железной дверью

Литераторы

Мгновение ока Неокиберпанк

Однажды в баре

Память огненных лет

Попрыгунья стрекоза

Преимущество

Приснившийся

Серые береты

Со всей прямотой

Толкование яви

Тризна

Хранители

Что наша жизнь?

Сноски