Чернокнижники

Елена Леонидовна Мусатова

© Елена Леонидовна Мусатова, 2024

ISBN 978-5-0064-4881-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дивноград

— Морока, ты Морока, ни радости от тебя, ни прока.

— Что ты, Нежланушка, ругаешься, Мороку обидными словами бьешь. Иль Морока для тебя не расстаралась?

— Дождешься от тебя старания. Вся ты высушенная, будто суховеем выжжена. Молодая вроде баба, а как старая кобыла мосластая. Только и плюнуть на тебя.

Из угла раздался тихий всхлип и шепот:

— Сказывают, в княжеских покоях радость великая — княжич народился, по локоть в серебре, по колено в золоте. Пир закатили-и-и, чего ты не пошел на него? Всех угощали, на улицы бочки с вином выкатывали, хлеб выносили. Сам наелся бы и мне кусок за пазухой принес. Есть охота, силушки нету терпеть.

— А я не люблю чужого веселья, горько мне от него, полынно, сколько вином не заливай. Ой!

— Чего ты, Нежланушко, опять головой стукнулся?

— Темень в избенке, не вижу ничего, ой, больно, ну жди теперь шишака на лбу. А все ты, Морока непутевая. Иль лучину зажечь лень?

— Где взять-то ее? За так никто не даст, а купить не на что.

— Дверь открой, светлей станет.

— Так ведь холодно, Нежланушко, мороз.

— Будто здесь теплее.

— Хоть какие стены, а защищают, а двери расхлябишь, сразу лютую злобу Морозову почувствуешь. Безжалостный он, превратит в сосульку, лишь к весне оттаешь. Нам бы хвороста пук, печку затопили бы, воды нагрели, горяченького похлебали.

— А я от ненависти горю. Была б у меня заветная книга, я бы князя, княгиню и их княжича извел. Сам бы в тереме поселился, на мягкие перинки улегся бы, под одеяло пуховое.

— Тише, что твой глупый язык несет? Услышат твои неразумные слова — укоротят.

— Кто, Морока, нас с тобой услышит? Даже мышей в нашей избушке нет. Удрали на хлебные места, а то бы я их сам поел.

— Тьфу, гадость какая.

— Разве? Отъевшаяся жирная мышь для тебя плохая еда, иль курица, клюющая червяков, лучше? Дура ты, баба.

Из угла послышался тяжелый вздох:

— Пойду работу поищу, к вечеру кусок хлеба будет. Только б не свалиться от голода, лапти давай сюда.

— Босиком отправляйся, продал я лапти за глоток хмельного вина. Тошно мне на тебя, грязную и худую Мороку, смотреть. Выпил вина и легче стало.

— Зря ругаешь меня, Нежлан. Бабе что нужно — молока кружку да хлеба горбушку, тогда щечки покруглеют и тело побелеет.

— Тебя хоть купай в молоке, как была головешка, так и останешься.

— Зачем тогда от матери и отца меня увез, слова какие на ушко шептал. Тело мое белое на твоей плеточке осталось, коса тяжелая на твою руку намоталась…

Дверь, скрипнув, отворилась, яркий свет морозного дня наполнил крохотную, черную от сажи избушку, с грязной лавкой и скособоченным столом. Печь была холодная. В углу на лавке свернулась калачиком исхудавшая женщина. Была она и впрямь некрасива: маленькие глазки, белесые бровки, нос казался слишком крупным из-за впалых щек.

Грязной рукой женщина поправила платок и взглянула на мужа. Тот сидел у стола, наклонив голову.

— Кто к нам? — испуганно проговорила женщина.

— Эй, Нежлан, — раздался бодрый зычный голос, — здесь ли ты живешь-проживаешь, в норе лисьей?

Вошедший остановился в дверях. Это был высокий крепкий старик в богатой шубе на куньем меху. Седые спутанные волосы спускались по расшитому сукну чуть ли не до пояса. Незнакомец даже не снял шапки. Он бросил насмешливый взгляд на Мороку, отчего у той перехватило дыхание.

— С женой у печки греешься, Нежланушко? — спросил старик, входя, но, не закрывая за собой двери. — Ох, житье-бытье у тебя неказистое, и печь холодная и жена голодная.

Нежлан с удивлением смотрел на незваного гостя.

— Иль не узнал? — довольно спросил тот, оглаживая белую, тщательно расчесанную бороду.

— Неужто ты? — Нежлан приподнялся, — видать судьба тебя полюбила, а меня, как и прежде, за пасынка держит. А помнится, мы с тобой на пару горе мыкали.

Гость довольно хохотнул, вошел в тесную избу, брезгливо протер лавку ладонью и сел. Морока боязливо отодвинулась, вжавшись в промерзший угол. Она хлопала мелкими глазками с белесыми редкими ресницами, простужено шмыгала носом.

— Давно ль мы с тобой, Лютый, лебеду ели, а нынче ты прямо боярин. Чего пожаловал, богатством похвастаться?

Гость хохотнул.

— Что у тебя, Нежланушка, день белый избенку освещает? Дверь затвори, холоду-то холоду.

— А затворю, — ехидно осклабился Нежлан, довольный, что хоть чем-то задел гостя, — красы твоей не увижу.

— Обнищал ты, брат, и на лучину денег нет. — Эй, ты, в углу!

От резкого оклика Морока вздрогнула. — На, бери деньгу, иди поесть купи и лучину не забудь.

— Дровишек принеси, Морока, хоть один денек за всю зиму погреемся, — сказал Нежлан.

— Э, брат, негостеприимный ты, — хмыкнул Лютый. — Я к тебе надолго прибыл. Дело у меня здесь есть, ох, какое важное дело.

Глаза Лютого заблестели, он пошарил в кармане, вытащил монету, швырнул на пол.

Морока покорно подняла ее.

— Что грязи у тебя, аж, с души воротит. Стол когда мыла?

— Скребла анадысь, — пролепетала Морока, попятилась к двери, выскочила на улицу и стремглав помчалась босиком по обжигающему холодом снегу.

— Ты где такую чудищу сыскал, в каких дебрях лесных, а может из болота выловил? — ухмыльнулся Лютый.

— Мне хороша, — хмыкнул Нежлан.

— А я в Дивноград к Красе Ненаглядной пожаловал.

— Ха, врешь ты все. Как мог ты с боярыней-раскрасавицей шашни завести, коли она из терема не выглядывает, когда у окна сидит и то платком закрывается. Тишина что пес цепной около женушки.

— Допустил глупый боярин умельца одного, чтоб красками на доске Красу Ненаглядную написал. Не дождался муженек парсуны, не смог молодчик с ней расстаться, сбежал от боярина, даже на богатую плату не польстился. Так и помер, парсуну к груди прижимая.

— Не от того помер ли, что с тобой, Лютый, повстречался?

Старик хмыкнул, достал из-за пазухи досточку, завернутую в шелковую тряпицу.

— На, полюбуйся, а то отыскал себе пугало безглазое, дымом прокопченное.

Шелк легко соскользнул с доски, и у Нежлана перехватило дыхание, до того прекрасно было лицо, изображенное на дереве.

— И впрямь Краса Ненаглядная, так бы и любовался, день и ночь — сутки прочь. Вот счастье Тишине привалило.

— Из наших она, из кудесниц, — довольно ухмыльнулся Лютый. — А краса ее не простая, со всех деревенских девок собрана. Мать чародейка черной кошкой оборачивалась, в те избы, где девки народились бегала, красоту их выпивала, чтоб дочке единственной передать. Эх, Нежлан, как увидел я эту парсуну, спать перестал. Много лет я землю русскую сапогами пинаю, скольких девок-молодиц повидал, ни одна с Красой Ненаглядной не сравнится. Чую я, томится она в тереме с боярином, кудри б его пшеничные повыдергивала бы, глаза васильковые повыцарапывала, ее темное сердце по мне тоскует.

— Врешь ты все, чтоб такая красавица и на твою старую образину позарилась, — сплюнул Нежлан. — Брови у тебя, как кусты инеем схваченные, глаза в ямах сидят, нос горбом изогнулся. Не верю тебе, с мужем Краса Ненаглядная душа в душу живет.

— На что ей моя красота, у нее своей хватает. Нет в ней души, каменная она до чувств, только мамку свою привечает, а сама ненавистью полна. Вот и развлекается Краса Ненаглядная, что жалуется на слуг. Тишина горячий, женушку свою слушает, наказывает крепко. А слуги под плетьми орут да боярина проклинают. Ночью я к молодице в боярский терем отправлюсь.

— Давай, — ухмыльнулся Нежлан, — Тишина твою голову богатырским мечом снесет.

Лютый не успел ответить — вернулась Морока. Она положила на стол ковригу, сбросила у печи вязанку дров, вытащила из кармана пук лучины. Морока растерла занемевшие пальцы, затопила печь и, опустившись перед огнем на колени, грела руки.

Дым повалил в избу, Лютый закашлял.

— Горшок в печку поставь, — велел Нежлан, — похлебки какой навари. — Да в ноги благодетелю нашему кланяйся, если б не он, к утру замерзли бы.

С воем Морока обхватила сафьяновые сапоги Лютого, тычась мокрым носом в дорогую кожу.

— Уйди, белоглазая, — заругался старик, отталкивая женщину ногой, — все сапоги обслюнявила.

Нежлан жевал хлеб и злорадно усмехался.

Морока боязливо подошла к столу, поймала взгляд мужа, вопросительно подняла белесые брови, и отломила кусок от ковриги. От печи шло тепло, вода в котелке булькала, Мороку разморило, она сидела в уголке, сытая, довольная, глаза слипались, и обрывки разговора мужа со странным гостем доносились словно издалека.

— Не стало покоя на Руси, — говорил Лютый, — земля пятки жжет. Киевский князь Владимир велел Перунова идола сбросить в реку, киевлян креститься заставил, иначе, говорит, врагами моими будете. То много жен имел, наложниц, а теперь, по вере своей добродетельным стал. Ох, не забыть, как оттолкнула его прелестная Рогнеда. — Не стану, — сказала, — сыну рабыни ноги обмывать. Так он отца ее и братьев убил и дивную Рогнеду в жены взял. Я думал, отомстит непокорная красавица безродному, а оно вон как получилось, полюбила его Рогнеда.

— Все ты знаешь, — буркнул Нежлан, — будто сам там был.

— Я при дворе ее отца Рогволда жил. Сидел однажды в своей башне, мутное небо вдруг разъяснилось, а звезды, словно кровью налитые дрожат, упала одна звезда, вторая, третья… Суров был князь Рогволд, молчун, только мечом и разговаривал. Не посмел я ему видение рассказать.

— Ты да не посмел, — хохотнул Нежлан, — видать веский у тебя был довод, чтобы не посметь.

— Одна у меня голова, — косо глянул Лютый, — отрубишь, назад не приставишь. Так и получилось, что погибли князь с сыновьями. Зато книга теперь у меня.

— Какая книга? — встрепенулся Нежлан.

— Та самая, что чародей наш писал. Прятал ее старый Рогволд не под семью — под семьюдесятью замками. А я чуял, как просится она ко мне.

Нежлан всхрапнул и повалился на лавку, но, тут же очнулся, сел и принялся тереть сонные глаза.

— Сомлел? — усмехнулся Лютый, — ишь как тебя с дармового хлеба и тепла разморило. Ты ложись рядом со своей Морокой, спи.

— Ложился бы и ты, Лютый.

— Сон от меня бежит. Будет у меня сегодня свидание с Красой Ненаглядной. Зимние ночи долгие и до утра каждая минуточка драгоценная — моя.

Лютый дунул на лучину, в избушке стало темно, лишь угольки светились в печи.

Морока поворачивалась то на один бок, то на другой, пока не свалилась с лавки. Охнув, она раскрыла глаза и… оцепенела от страха. Было светло как днем. Чудовищный огненный змей с косматой гривой и горящими глазами едва помещался в крохотной избенке. Морока почувствовала невыносимый жар, исходящий от него, ее спина взмокла. Змей скреб мощными лапами земляной пол, морщил отвратительную морду, скалил желтые зубы. Мороке казалось, что еще мгновение, и она задохнется. Дверь сама собой распахнулась, змея обдало холодом, полетели огненные искры, змей засвистел и исчез в ночи.

Избушка, только что дышавшая жаром, выстыла, Морока была не в силах пошевелиться. На улице завывала метель, снег летел в лицо женщине, наконец, она встала и захлопнула дверь.

Утром Лютый как ни в чем не бывало спал на лавке, приоткрыв рот.

Рука старика свесилась до земли. Морока осторожно взяла его ладонь. На пальце тускло светился перстень. Морока завистливо вздохнула, но, увидев желтые загибающиеся ногти, с отвращением отбросила руку. Лютый раскрыл мутные глаза. Морока замерла. Но старик повернулся к стене и опять захрапел, седые спутанные волосы свешивались на грязный пол.

Морока, присев на корточки, едва не проткнула взглядом спину Лютого.

— Чего уставилась? — грубо окликнул ее Нежлан. С утра он был не в духе. И хотя в избе было натоплено, в печи стоял горшок с кашей, Нежлан цеплялся к жене. Краса Ненаглядная не выходила у него из головы.

— Смотрю, как у него получается, что сейчас он человек, а ночью совсем другое, — простодушно объяснила Морока.

— Вот глупая.

— Опять обижаешь меня, горемычную. А ты, муженек, спал ночью сном беспробудным и не видел, как дружок твой огненным змеем обернулся…

Храп прекратился. С ужасом поглядывая на Лютого, Нежлан зашипел на Мороку, пребольно ухватил ее за руку и выволок за дверь.

— Узнает Лютый, что ты его тайну раскрыла, и двух раз вздохнуть не успеешь. Как куренку шею тебе свернет, а то еще хуже, волком обернется и на куски разорвет, косточки обгложет.

Женщина была так напугана, что даже не чувствовала, как снег жжет босые ноги. Нежлан посмотрел на мелкие глупые глазки, синюшные губы, темное лицо и плюнул с досады:

— За что ты мне досталась, чудища.

Морока опустила голову, сморщила лицо и хлюпнула носом.

— Слушай, Морока, глазки у тебя маленькие да зоркие. Есть у Лютого тайная книга, очень она мне нужна. Приглядись, куда он ее прячет.

Время шло. Морока начала привыкать к превращениям Лютого, иной раз, услышав в избе шум, глаз не открывала и головы с лавки не поднимала. Примиряло и то, что каждый день, палец о палец не ударяя, получала денежку и шла в лавку за товаром. Старый вытертый зипун Морока стелила на лавку, а себе купила ношеный, но еще крепкий суконный, теперь носила лапти, ее щеки покруглели — хлеба ели вволю.

Зимние дни короткие, но их тоже нужно чем-то занять. Нежлан и Лютый проводили время в разговорах.

— Помнишь, как мы с тобой по городам, селеньицам ходили? — спрашивал Лютый и растягивал тонкие губы, что означало улыбку.

Нежлан усмехался.

— Ты хоть постарше был, а я совсем еще мальчишечка. Бывало ветер, дождь или снег, дядечка не разрешает в избе пересидеть, гнал нас куда-то. Ноги собьешь, в животе пусто, силенок лишний шаг сделать нет, а он плеточкой подбадривает. Каждое заклинаньице собирали, поверья в самых глухих местах искали.

— Дядечка, — повторил Лютый. — Хитрый был, свое имя так и не назвал. Боялся, что мы в неурочный час его произнесем. Бывало, приговаривал: в урочный час сказать, в неурочный помолчать. Все знания, что мы для него добывали, записывал. Помнишь, мы шли по болоту, а он увидел, как гадюки на камушке греются?

Нежлан содрогнулся от этого воспоминания.

— А помнишь, как с них кожу содрал? Ты тогда еще чувствительный был, плакал сильно. Это сейчас, как вижу, твое сердце ни слезы, ни просьбы не затронут. Ты ж не знаешь продолжения.

— Откуда мне его знать? — угрюмо спросил Нежлан, — когда вы меня в незнакомой деревне у чужих людей больного и голодного бросили.

— Эх, Нежлан, — не бросили мы тебя, а оставили у добрых хозяев, чтоб ты отдохнул от тяжелой дороги, отъелся, набрался сил. Хотели вернуться, а назад пути не нашли, очень по тебе горевали. — И Лютый захохотал. Нежлан с ненавистью смотрел на него.

— Помнишь, как дядечка от нас свои знания скрывал? Бывало, спросишь его о чем, начнет врать, выкручиваться, а сам заклинаний на целую книгу накопил.

— Я только и научился, что личину менять, — сказал Нежлан.

— У меня знаний поболе. Уж как я старался, каждый взгляд дядечки ловил и выучился кое-чему. Мы пришли в город, поселились в каком-то доме, я и печку топил, и пол мел, и похлебку варил, а дядечка только перышком скреб. Ту кожу змеиную он вымочил, высушил и ею обтянул книгу. Однажды дядечка не заметил меня, лежавшего в ворохе тряпья на полатях, и раскрыл ее. Дух мой захватило! Золотой свет лился со страниц, я вскрикнул от восторга, дядечка захлопнул книгу, и с того мгновения мое сердце было отдано ей. Ничего не мог с собой поделать, так и крутился возле старика, ночью не спал, мечтал опять увидеть чудесный свет. Однажды под утро я задремал, а когда проснулся, увидел, что старик сбежал. Книгу он унес с собой. Мир велик и казалось, она навсегда для меня потеряна. Но скоро я почувствовал, что не только я ищу ее, но и она тянется ко мне. Я и к Рогволду пришел только из-за нее.

Лютый усмехнулся. Морока поставила на стол горшок с похлебкой, старик взял новую ложку, купленную для него, и принялся неопрятно есть, прядь седых волос опустилась в похлебку.

— Кабы от тебя книга не сбежала, — сказал Нежлан.

Лютый качнул головой. — Я ее так запрятал, что не вырвется.

В Дивнограде было неспокойно, разговоры об огненном шаре, летающем ночью по городу, смущали людей. Говорили, что это знак к войне, неурожаю и страшному голоду, от которого ни единая душа не спасется, к болезням и мору.

— И куда его нелегкая носит, — всякий раз, когда Лютого не оказывалось в избе заводила нескончаемую песню Морока. — Я думаю, он с неба звезды таскает, из них золотые монеты и отливает. То-то в последнее время звезд на небе мало. Ох, а ну как их совсем не останется, и месяц тоже пропадет. Дождемся конца света, дождемся.

Морока плакала и причитала, будто ей уже пришла пора помирать

— Звезды, — ухмыльнулся Нежлан, услышав глупые рассуждения жены. — Нашел себе Лютый звездочку, такую ясненькую, такую красивенькую, глаз не оторвать. К Красе Ненаглядной ночами летает.

— А! — Морока выпучила глаза. — А! Краса Ненаглядная, добродетельная женушка. От солнца светлого и то лик свой распрекрасный прячет. Ни один мужчина, кроме самого боярина Тишины на женскую половину не ступает. Белы пальчики веретеном не колет, ниткой не трет, ни ткать, ни прясть не мастерица. Ей лишь бы с утра до вечера белиться и румяниться, красой своей любоваться.

— Язык прищеми, чтоб нигде ни звука. Поняла?

— Как же не понять, Нежланушка, поняла, все поняла. Ох, денежку Лютого пойду потрачу.

Морока обмотала ноги онучами, повязала лапти, накинула зипун и юркнула за дверь.

Над Дивноградом занималось утро. Морока вдохнула свежий морозный воздух. Она направлялась в лавку и никак не могла сообразить, почему ноги привели к боярскому терему. Кружевной терем, покрытый инеем, был красив. Зажигались и гасли снежные звезды на затейливых завитушках, украшавших чело.

— Какая жизнь хорошая у неверных жен, — завистливо бубнила женщина себе под нос. — А тут слова поперек не скажешь.

На крыльцо вышла служанка и, позевывая, принялась обметать метлой снег.

— Чего рот раскрыла, — крикнула она Мороке.

— Да вот стою, любуюсь на хоромы ваши, — медовым голоском пропела женщина, мелкие глазки простодушно распахнулись. — Спит, небось, почивает на перинке Краса Ненаглядная.

— Тебе что за дело? — служанка еще раз сладко зевнула. — Шла б отсюда, пока метлой не получила.

— А ты меня не гони, не гони, милая, разве я с плохими мыслями пришла. Жалко мне вас, вдруг полыхнет ночью терем, ох, сгорит свечечкой, ох, ох. Ничего не останется, ни петушка на крыше, ни ставенок, ни крылечка.

— Язык твой поганый, — заругалась служанка, — что б ему, как у гадюки раздвоиться, чтоб тебе своими словами подавиться, чтоб твоя изба первая сгорела.

— А моя сгорит, большой беды не будет — хихикнула Морока, — плетень глиной обмазанный — вот моя изба. Летом новую поставим.

— Иди, заботница, мы за своим добром смотрим, ни одна искорка не упадет. Слуга всю ночь караулит, ведра с водой наготове держит.

— А как же змей огненный? От него искры так и сыплются. Каждую ночь к хозяйке твоей Красе Ненаглядной летает. Глупые люди думают, что это шар. А нет! Змей! Глянешь, вроде почтенный человек: в летах, при шубе, в сапогах, деньги дает. А приглядишься — морда — фу, лапы — во, с когтями…

Морока приплясывала от возбуждения.

Вдруг кто-то крепко и жестко ухватил ее за руку, чуть выше локтя. Женщина испуганно взвизгнула, икнула.

— Вот ты где, — прошипел над ухом голос мужа, — сейчас прямо ухвачу тебя за космы да оттаскаю на потеху всему Дивнограду. Узнает Лютый, что ты тут болтала, что тогда?

Служанка перестала мести крыльцо и с любопытством наблюдала за ссорой мужа и жены.

— Ты жену мою не слушай, не в себе она, порченная, все ей мерещится, кричит дурным голосом.

— Ага, кивнула служанка, — оно сразу видно, не в уме, не в уме.

Но хитро заблестевшие глазки насторожили Нежлана.

— Скажешь кому, горло перегрызу, — попробовал он припугнуть женщину.

— Ах ты, удавленник поганый, — заверещала та, поднимая метлу и кидаясь на Нежлана. — Я служанка боярина, а ты, змеиный выкормыш, мне угрожаешь. Да чтоб тебя, поганца, перуновой стрелой убило, что б тебе в лесу с лешим до смерти загулять.

Крик поднялся до самого верха терема. Окошко приоткрылось, и одним глазком любопытная красавица выглянула наружу. Тут же мужская рука решительно захлопнула ставень. Но краткого мгновения Нежлану было достаточно, чтобы увидеть соболиную бровь Красы Ненаглядной.

В избушке было тихо. Лютый спал на лавке. Морока быстро затопила печь, юркнула в свой угол, закрыла лицо платком и, сжавшись, сидела, боясь дохнуть. Время шло. Морока слышала, как улегся Нежлан, потом встал Лютый, потянувшись, завыл по-волчьи.

— Ох, не по себе мне, беду чую, уже не за спиной, а передо мной она. Поостеречься нужно.

Морока услышала фырканье, и, приоткрыв один глаз, увидела ставшую уже привычной картину. Огненный змей свивал и развивал хвост, тянул в истоме шею, горящие капли падали с гривы и гасли на холодном земляном полу. Морока заметила, что стол начал тлеть, но не посмела двинуться с места, и лишь, когда змей свистнул, ударом сильной когтистой лапы распахнул дверь и улетел, вскочила и начала тушить чадившее дерево.

Стояла глухая беззвездная ночь. Спал Дивноград. Но вдруг яркие искры взметнулись в небо.

Терем боярина Тишины осветило, словно днем, раздались крики, огненная лента обвилась вокруг верхушки.

Дивноград проснулся. В избах зажигали огонь, горожане, наспех накинув на плечи одежду, торопились к боярскому терему. Ведра с ледяной колодезной водой передавали из рук в руки. Но хотя терем и заливало заревом, пожар погасили быстро.

— Муженек, ну и ночка сегодня, — подивилась Морока, глядя в крохотное окошко, — прямо в нашу избушку розовый колобок катится.

Дверь приоткрылась, светящийся шар прокатился мимо изумленной Мороки и прыгнул на лавку. Муж и жена остолбенели с приоткрытыми ртами.

На лавке, тяжело дыша, лежал Лютый. Морока захлопнула дверь, подошла к старику.

— Да что с тобой, батюшка, — с притворной жалостью всплеснула она руками, — от тебя ж ровно половина осталась, глаза запали, щеки провалились.

— Тишина не спал, меня караулил, — захрипел Лютый. — И Краса Ненаглядная, подлая, не сказала мне, что меч у него богатырский непростой, заговоренный. Не смог я против него устоять. Уж хвостом огненным Тишину хлестал, до костей прожигал, когтями рвал, зубами грыз, а осилил он меня, порубил. Дай мне, Морока, водицы ледяной, чтоб жар внутри потушить, а не то дотла сгорю. Сила моя огненная на меня же и оборотилась.

Морока перехватила злобный взгляд мужа, подошла к печке, где стоял чугун с крутым кипятком, зачерпнула ковшиком кипяток и подала Лютому. Тот приподнял голову, дрожащей рукой принял ковшик и сделал большой глоток. Из его груди вырвался хрип, на губах появилась пена, глаза выражали невыносимую муку. Лютый рванул ворот рубахи, желтыми когтями царапая грудь, из-под пальцев потекли струйки темной крови.

Рана на груди увеличивалась, Лютый запустил в нее руку и достал какой-то предмет.

— Книга, — ахнула Морока.

— Вот где ты ее прятал! — крикнул Нежлан. — А я, дурень, в каждый уголок заглянул, в чугунке искал, печку проверял.

Морока вдруг вырвала книгу из слабых пальцев Лютого, швырнула под лавку и со злобным удовольствием уставилась на постояльца. Он засипел, протянул руки и обмяк.

— Помер, — довольно произнесла Морока, — наконец-то избавились от него, жалко только, что больше никто денежек мне давать не будет.

— Да с этой книгой — захохотал Нежлан, хлопая жену по плечу, — мы с тобой, как князья заживем.

— У него же перстнями пальцы унизаны, — всполошилась Морока, — шуба богатая, сапоги сафьяновые, надо все поснимать, что сами наденем, а что продадим.

— Сослепу тебе мерещится, баба, — ухмыльнулся Нежлан, — про какое богатство ты говоришь, он же нищий.

И впрямь, поднеся лучину ближе к телу, Морока увидела, что на лавке лежит бедно одетый старик. Посиневшие босые ноги высовывались из драных штанов. Нежлан хохотнул:

— Лютый всегда умел туману напустить.

Ближе к утру Нежлан, взяв старика за ноги, уволок его из избы.

— Кабы, не увидел тебя кто, — волновалась Морока.

— Не увидят. Сон перед рассветом самый крепкий.

Нежлан вернулся скоро, довольный стряхнул снег с тулупа и, не раздеваясь, сел у стола.

— Не терпится мне в книгу заглянуть.

Он достал ее из-под лавки, долго гладил и нюхал холодную черную обложку, наконец, щелкнул медными застежками. Пергаментные страницы зашелестели, переворачиваясь, золотистые линии появились на них.

Наутро Дивноград гудел. Спозаранку жители собрались возле терема боярина Тишины. Угол обгорел, окошко закоптилось. Сам терем был пуст. Больше никто не видел ни боярина Тишины, ни красавицы молодой жены, ни верной горбатой мамки Красы Ненаглядной.

— Тошно мне, гадко, с души так и воротит. Как вспомню Лютого, по спине холод пробегает, — жаловалась Морока.

— Тошно тебе по другой причине, баба, а не додумалась, вон на роже твоей все написано.

Морока потупилась, засмущалась.

— Додумалась я, муженек, да тебе сказать боялась. Мне теперь покой нужен, еды бы какой…

Но Нежлан не отвечал на просьбы жены. Он сидел на лавке, уткнув нос в книгу, медленно перелистывал желтые страницы.

— Фу, — плевалась Морока, — опять с эдакой пакостью обнимаешься, мне до нее и дотронуться гадко. Кожа-то ядовитая, гадючья. И ведь грамоте ты не обучен, ничего не поймешь. Зачем в нее заглядываешь?

Нежлан поднял мутные глаза.

— С этой книгой грамота без надобности. Она сама подскажет, как быть. Не я читаю книгу, а она меня, прямо чувствую, будто в самом сердце копается, потаенные мысли перебирает, подсказывает, какую страницу открыть, да как написанное распознать. Для меня каждое слово понятно.

Однажды Нежлан сунул книгу за пазуху, надел тулуп и ушел. Весь день ждала его Морока.

Она отыскала засохший кусок хлеба и грызла его.

Утром взяла решето и отправилась стучать в дома добрых жителей Дивнограда. Многие жалели несчастную, она была безответна, тиха и жалка. Морока принесла в свою избенку целое решето обглоданных кусков, кувшин молока и даже вязанку дров. Затопила печь, накрошила в молоко хлеба, наелась, разомлела и сладко, как в детстве, заснула. Самой себе боялась признаться, как хорошо жить одной. К концу третьего дня Морока, укладываясь спать, решила, что Нежлан больше не появится и, хрюкнув от удовольствия, протянула:

— До чего же хорошо без Нежлана, сытно и спокойно.

— Верны твои слова, — послышался глухой голос.

Волосы под платком Мороки зашевелились.

— Хто? Хто говорит? Лютый, ты что ли вернулся? Пожалей меня, несчастную, ведь я не со зла.

— А ты меня жалела? — продолжал голос.

— Да я ж не хотела. Это все муж мой, его и наказывай.

— А я думал, ты и впрямь смелая. — Дверь начала медленно приоткрываться, Морока застыв от ужаса следила за ней, и в избу вошел… Нежлан. Он сел на лавку, скинул зипун, шапку, припорошенную снегом.

— Принес я деревце, совсем молоденькое, тоненькое. Плакало, когда я его ножом острым срезал. Ты, говорит, меня один раз уже загубил, опять покоя не даешь.

— Иной раз посмотрю на тебя, Нежлан, даром, что ты мой муж, и со страху замираю. Зачем ты увел меня от моих родителей? Были они мне слабой, но опорой, хоть головой приклониться к ним я могла, словом перемолвиться. Я ж совсем молоденькая была, а ты старше моего отца. Опутал словами, а я поверила. Нет в тебе жалости.

— Погоди, и в тебе жалости не будет. Да и зачем она. Брюхо им не набьешь, на плечи вместо шубы не накинешь. Из деревца сделаю дудочку, песни наигрывать.

— Плачет что ли деревце твое, стонет как человек.

Нежлан, орудовавший ножом, усмехнулся:

— Стружку собери, в печь брось. — Я думал, ты здесь с голоду помираешь, а ты, гля-ко, сколько кусков набрала. Небось, каждому в ухо пела, что, мол, бросил Нежлан меня горемычную. С радости, что от меня избавились, расщедрились люди. Ты мне своих благодетелей по именам назови, я потом с каждым расквитаюсь.

Нежлан недобро посматривал на жену. Скоро дудочка была готова. Нежлан поднес ее к губам, дунул, раздался такой тоскливый страдальческий и пронзительный крик, что Морока прижав руки к ушам, упала без чувств на пол.

— Что это? Что со мной было? — пробормотала она, придя в себя. — Будто смерть за спиной стояла, сердце едва не разорвалось.

Нежлан хмыкнул.

— От крика этого все цепенеют, памяти лишаются. С утра ступай в лавку. Дунешь в дудку, купец свалится, а ты не зевай, хватай все да в мешок кидай.

— А ну как я сама свалюсь.

— Тому, кто дудит, ничего не бывает.

Хоть и робела Морока, но наутро голод выгнал ее из избушки. Вернулась веселая, довольная, сбросила на пол увесистый мешок.

— Вот, Нежланушка, сделала, как ты велел. Всего нагребла. Торопилась, боялась, купец очнется. Глянул бы ты на него. Ха-ха-ха. Глаза выпучил, рот разинул, я его за нос потянула, он и не почувствовал. Мы теперь каждый день, как князья кушать станем, пряники вином запивать. А дудочка только поначалу страшно кричит, в этот раз я ее почти и не слышала.

— Зло прилипчивое. Молодец ты у меня, Морока, хорошая жена.

Весь вечер довольная Морока шила себе новую юбку. Нежлан опять уткнулся в книгу. Огонь не зажигали, свет со страниц освещал избушку ярче лучины.

С тех пор, как только купцы отпирали лавки, Морока отправлялась на промысел. Еды стало вволю.

— Эй, Морока некрещеная, — сказал как-то купец Дорофей, — разъясни мне, отчего как зайдешь ты ко мне в лавку, немочь меня охватывает, отдышаться не могу, и что-нибудь да пропадет. Вот вчера куска полотна не досчитался, и материя узорная золотом расшитая, из дальних заморских стран привезенная прямо на глазах исчезла. Ну, ведь не сметана это, кошка не слизала.

— А я что, — забубнила Морока и на всякий случай залилась слезами, — я чего, мимо иду, на лавку, чтоб ей прямо сегодня со всеми заморскими тканями сгореть, даже не гляжу.

— Ты зачем такие вещи говоришь, Перун тебя убей, топай мимо, чтоб даже близко духу твоего поганого не было.

Морока фыркнула, и, поудобней перехватив мешок, затрусила к своей избе. В мешке уже лежали коврига хлеба, бутыль вина, свиной окорок и сушеная рыба.

— Ишь, — жаловалась вечером Морока мужу, раздирая заморскую ткань на платки, — к лавке, говорит, не подходи. А теперь подойду, все, до последней ниточки вынесу. Ох, до чего ж у меня платок хорош, прямо золотом так и играет, загляденье, надеть бы его, чтоб соседки от зависти поумирали, да боюсь, Дорофей мигом ткань признает.

Нежлан оторвался от книги:

— Не бойся, непутевая, скоро он у тебя грязищей покроется, все узоры спрячутся, сам Дорофей не догадается.

Морока обиженно надула губы. Теперь, когда еды стало вволю, ее щеки покруглели, а Нежлан, занятый только книгой, забывал о еде. В бороде и на висках у него появились грязно-серые пряди.

— Дудка твоя, муженек, что-то ослабла. Анадысь, еле успела из лавки выскочить.

— Ты? Ты до сих пор дудишь? — Нежлан хлопнул ладонью по лбу. — Вот бестолковая. Повадилась! Извела дудку. Щеки наела, жаль от еды тело, а не ум прибавляется. Дудка с каждым разом силу теряет, все слабей и слабей ее голосок становится. Я думал, ты раз дунешь, другой, а ты… Давай сюда дудку, мне она для важного дела нужна.

Дни сменялись ночью, Нежлан, ничего не замечая, сидел за чтением. За дверью чистые ручьи, лопоча, сбегали по улице, полая вода стояла у самого порога. Припасы заканчивались, Мороке мучительно хотелось есть, но заводить разговор о еде с Нежланом она не решалась, тот словно оглох и ослеп. Когда Морока звала его похлебать горяченького, Нежлан поднимал покрасневшие глаза, одними губами почти беззвучно спрашивал чего ей надо и, даже не выслушав ответа, снова опускал взгляд в книгу. Щеки его ввалились, волосы сальными прядями ложились на плечи, сизая борода поредела.

От голода Морока осмелела, углядев, что муж прячет дудку под пуком соломы, на котором спал, стянула ее и еще пару раз ходила в лавку, торопилась сгрести в мешок все, что лежало у купца на столе, потому что действие дудочки и впрямь становилось все более кратким, и Морока едва не попалась.

Однажды вечером, когда Морока, зевая, улеглась в своем уголке, Нежлан вдруг очнулся. Он посмотрел на жену ясным взглядом и прошептал:

— Сегодня.

— Что сегодня?

— Пора пришла.

— Чего ты муженек загадками говоришь, — еще раз зевнула Морока, стараясь укрыться под куцым одеялом, но либо ноги, либо плечи оказывались наружи. — Не пойму, о чем речь ведешь.

— Скоро. Стану князем. Всех, кто поносил меня, на площади прилюдно выпорю и из города выгоню. Лучшего коня себе выберу, шубу, соболем подбитую. Красавицы для меня плясать будут.

Морока захихикала.

— Куда тебе! Видел бы себя, пузо бы надорвал от смеха. Космы ниже плеч, глаза чуть не выскочат, рубаха дыра на дыре, а на ногах даже лаптей нет. И в князи! Они на золоте едят, мед пьют, печи топят. А тут лета ждать надо, чтобы вволю погреться.

Морока приуныла.

— Три капли крови молодого княжича, да его сердце и печень, растертые в ступке, вот и все, что мне нужно.

— Ты чего удумал? Со своей книжкой и вовсе из ума выжил. Я тебе не помощница. Я сама дитя под сердцем ношу, на злое дело не соглашусь.

Нежлан, уставившись перед собой, молчал, потом медленно заговорил.

— В полночь подойдешь к княжескому терему. Стукнешь в дверь, спросят тебя кто, ты ответишь, что по важному делу от братца княжеского прибыла. Откроет дверь служанка, дунешь в дудку и беги в светлицу княжескую. Хватай княжича и ко мне неси.

Морока схватилась за грудь.

— Ох, ох! Что ты говоришь! Зачем заставляешь Мороку плохое делать? Да я и не управлюсь. Дитя заверещит, мамки проснуться, ухватят бедную Мороку за волосы, будут таскать, по бокам бить.

— А дудка тебе зачем? Заиграешь, они и остолбенеют. Умрет дудка если трижды в день в нее дунуть, так что береги ее. А коли не будет другого выхода, пускай пропадает, ее дело мне помочь, а потом я и без нее обойдусь.

— Нежланушка, милый, тяжело мне бегать, лишний шаг сделать неохота. Нет во мне прежней прыти.

— Молчи, Морока. Делай, как я сказал.

Нежлан, смежил веки, прислонился к стене. Тень падала на восковое лицо, грудь не вздымалась, и Мороке почудилось, что муж мертв. Она испуганно ерзала по лавке, не смея дотронуться до желтой руки, но Нежлан вдруг открыл глаза, пошарил под пуком соломы, вытащил дудочку, протянул Мороке.

— Пора. Ступай. А я тебе помогу.

Морока покорно вышла из избушки. Пока добрела до княжеского терема, несколько раз упала, вымазавшись в грязи от макушки до пяток. В темноте едва угадывались очертания домов. Но вдруг ее глаза стали зорче, темнота расступилась, княжеский терем был как на ладони.

Женщина достала дудочку, стукнула в дверь.

— Спят глупые слуги, боку на бок поворачиваются. Наконец-то одна недоля завозилась, глаза трет, шлепает босиком по полу.

Дверь отворилась, из нее высунулся нос служанки.

— Чего тебе? Иль беда какая случилась?

— Ага, беда сама в терем пришла.

Морока поднесла дудку к губам, пробежала пальцами по дырочкам, раздался тоскливый крик. Служанка вскрикнула, схватилась за сердце, выронила свечу, которую тут же подхватила Морока, и рухнула на пол.

— Торопиться надо, — прошептала Морока, — пособляй мне, муженек.

Тут же ее тело, налилось силой, стало гибким, упругим. Морока втянула в себя воздух, усмехнулась:

— Много палат у князя, да меня не проведешь, чую, куда идти.

Дверь под рукой Мороки не скрипнула, когда она вошла на половину княгини. Огонек свечи светил ровно, молодая мать склонилась над колыбелькой. Такая любовь и нежность были написаны на ее лице, что Морока на мгновение залюбовалась и остановилась. Но тут, будто кто-то ударил ее в спину, поторапливая. Княгиня открыла глаза и испуганно дернулась, пытаясь прикрыть телом ребенка. Морока дунула в дудку, молодая женщина сползла на пол.

Желтые глаза Мороки с вертикальными зрачками светились. Она подскочила к колыбельке, выхватила из нее спеленатого младенца, прижала его к себе и, делая большие прыжки, ринулась вон из княжеской опочивальни. Она не заботилась о том, чтобы ступать тихо, ноги сами опускались на дощатый пол по-кошачьи мягко, неслышно. Морока вмиг долетела до двери, но не успела открыть ее, как служанка, снопом валявшаяся у порога, схватила за край юбки и завыла. Гортанный крик до смерти напуганной женщины вырывался из ее горла. Проснулись и зашумели слуги, они выбегали сонные, всклоченные. Морока, охваченная ужасом, переложила младенца на одну руку, другой поднесла дудочку к губам. Но звук получился сиплым, не громким. Слуги отшатнулись, замешкавшись на мгновение. Женщина вырвала юбку из пальцев служанки, выскочила на улицу и помчалась, не замечая ни луж, ни начавшегося густого мокрого снега.

Нежлан с нетерпением ждал жену. Горела свеча, неслыханная трата для нищих, на столе был расстелен золотоузорчатый платок Мороки.

— Долго ходила, да всех перебудила, переполошила. Но мне лишь бы успеть, а там никто не будет страшен.

Нежлан грубо и резко выхватил младенца из рук жены, развернул пленки, малыш не заплакал — крепко спал.

Нежлан поводил ножом около розовых щечек младенца. Огонек свечи плясал, дикие тени прыгали по стенам, искажали и без того неприятное лицо Нежлана. Волосы зашевелились на голове Мороки. Она заметила, что страницы гадючьей книги сами собой переворачиваются, и на них огнями вспыхивают какие-то знаки и буквы.

Нежлан трижды поднял нож, выкрикивая страшные непонятные слова, помертвевшая Морока в ужасе зажмурилась и мычала, мотая головой, горячий пот тек по ее лицу. И в тот миг, когда Нежлан был готов опустить нож, дверь дрогнула под мощным ударом, распахнулась, князь со слугами вбежали в крохотную избенку, схватили Нежлана, вывернув ему руки, отчего тот заскулил и заплакал. Он плюнул в лицо младенца и сказал непонятное. Князь швырнул колдуна слугам.

— Сынок, — он бережно поднял ребенка, и тот заплакал. От слюны кожа на лице малыша покрылась красными пятнами и пошла пузырями, как от ожога. Князь прижал сына к груди, закрыл своей одеждой.

— Вяжите колдуна, Могута, Дубыня, Усыня, и жену его тоже хватайте.

— Меня-то, меня за что? — всполошилась Морока.

— Заодно она с ним, вместе противную думу обдумывали.

— Дудка, дудка, — закричал Нежлан, выпучивая глаза.

Морока резво выхватила ее из кармана, поднесла к губам, но вырвался только шипение.

— Испортила! Меня погубила!

— Ты на дуде играть вздумала, может, еще в пляс пустишься? — Дубыня отнял дудочку, бросил на пол и раздавил сапогом.

Морока заметила, что гадючья книга, вдруг погасла, скукожилась, стала похожа на лоскут старой потертой кожи, соскользнула со стола на истоптанный пол и слилась с ним цветом. Когда Нежлана выводили из избушки, он наступил на лоскут, и тот словно прилип к подошве. Морока хотела было подивиться, но ее схватили, потащили из избенки, и женщине недосуг было размышлять о книжке, впору беспокоиться о себе.

С казнью не медлили. Возмущение жителей было так велико, что они просили князя отдать злобных колдунов им на растерзание. Нежлана решено было сжечь. Князь велел привести Мороку в свои покои и объявил ей великую милость: изгнать ее из города. Морока не оценила доброту князя, упала перед ним на колени.

— Прости меня, князь! У меня дитя будет. Где я голову преклоню, куда ребенка положу? Разреши остаться в избушке. Меня не жалей, ребенка моего помилуй. Как пес верный у дверей сяду, как кошка ластиться буду, все для тебя, князь, и для сына твоего сделаю, не гони меня. Добрые люди в Дивнограде хлебушка кусочек дадут, а большего Мороке несчастной и не надобно. Доброта сильней мести. Ведь и ты сам по сыночку своему плакал. И мне хочется, чтоб мой ребенок не под кустом на белый свет появился, а в доме своем, не по углам с нищей матерью мыкался, а пусть в бедности, но в своей избенке жил. Прояви милосердие, князь.

Мелкие блеклые глазки молили о пощаде, слезы текли по конопатым щекам, но князь был непреклонен.

— Нет тебе прощения, поди вон.

Двое дюжих дружинников подхватили Мороку под руки и потащили к городской стене, ворота открыли, Мороку вышвырнули. Женщина упала в остатки серого снега. Она кричала, била руками по земле, и каталась по грязи.

— Ой, ой, что мне делать, ой, куда же мне идти. Родители далеко, я их не отыщу. Впереди лес, там звери злые, позади город, там люди жестокие, нигде пристанища нету. А ты, князь, — Морока повернула опухшее от слез лицо к городу, — думаешь, Мороку выгнал — добро поступил, жестокий ты. Ведь я исправиться хотела, по-новому жизнь начать. Но помни, немилосердный, не будет тебе жизни, а жена твоя, красавица княгиня чернобровая, без крова останется, дом ее — в лесу с дикими зверями. Ведь Нежлан сам по себе никто. Книга гадючья — вот что силу имеет. Оставили бы меня в городе, я бы рассказала о ней, а теперь помолчу. Вы от этой книги горя вволю нахлебаетесь. Еще посмотрим, кто кого наказал.

Долго плакала Морока, наконец, с трудом поднялась и побрела по дороге.

Кобыляевка

— Вот круговерть, света белого не видно, снег лицо исколол, а мороз так за нос хватал, так хватал, думал — откусит. Глянь, Худоба, цел нос — то, я его и не чую.

— На месте, отец, только цветистый, маком полыхает.

— Эх, — дед Докука скинул зипун, — и понесло меня в такую невзгоду по гостям шататься.

— К кому ходил, отец?

— Знамо к кому, к Кривде.

Худоба при этих словах опустил глаза, на щеках выступил румянец.

— Чего, говорит, Докука, гостя дорогого ждешь? А сама глазом так и посверкивает. Я ей отвечаю, кому гость, а кому в горле кость, тебе, милая, от моего да в пятеро. Нам самим есть нечего, куда гостей-то. Звенислава смехом заливается, а Уродушка согнулась коромыслом, исподлобья смотрит, пальцами паучьими шевелит.

— А дядька Петель что?

— У него одна забота: с печки на лавку, с лавки на печку.

Худоба сел за стол, взял острый нож, деревянную заготовку и принялся стругать.

Опять послышался вой ветра.

— Ткут две работницы Метель да Вьюга белоснежные ковры, чтобы землю-матушку потеплее укрыть, деревья в новые одежды нарядить. Как улягутся спать под еловый пень, пойдем лес рубить, надо поле готовить, со старого едва-едва зерна собрали. Не хватит зернышка до следующего урожая, придется на поклон к Хвату идти, мы его позапрошлый год куда как хорошо выручили, небось, добро не забыл, не откажет, — сказал старый отец.

— Не откажет — на шее веревку завяжет. Может, еще кого попросим, а то ты Хвата не знаешь, да жену его, Сороку. Она хлеб печеный в укладку прячет и по кусочку домочадцам выдает.

— А чего лишний-то лопать? — Бороденка Докуки задорно топорщилась. — Беречь надо хлебушек, каждое зернышко считать. — Докука зевнул, крякнул, глаза его осоловели.

— А давай, Худоба, баиньки уляжемся.

— Не, ковшик начал, чуток поработаю, ручку резную сделаю, по краешку узор пущу.

— Для Звениславы стараешься?

Худоба промолчал.

— Для нее, — кивнул Докука, вытягиваясь на лавке.

— Слышь, отец, объясни мне, непонятливому, отчего на дядьку Петеля и тетку Кривду лишний раз взглянуть неохота, а от Звениславы глаз не отведешь.

— Так и Кривда в свое время хороша была, хоть и одноглазая, тело у нее было литое, лицо белое. Это сейчас зубы через один — об Петеля обломала, когда его грызла, сама черная, от работы высохшая. А хохотала как. На одном конце деревни смехом зальется, на другом слышно. Жизнь наша в нужде и лишениях, с такого житья-бытья не раздобреешь. Да и Петель на одно мастак — на печи лежать, еще Уродушку себе на спину посадили, а она ножки вытянула, прихохатывает. Ты как хочешь, сынок, а я спать буду. Ветер вроде утих, поутру работать отправимся.

Утро было морозное, ясное. От ледяного воздуха заходилось дыхание. В стылом небе светило холодное солнце, морозная пыль горела в его лучах, сверкал свежий снег.

Докука запряг каурую смирную лошадку, отец с сыном сели в розвальни и поехали к лесу. Без устали Худоба и Докука валили лес. Дед тяжело дышал, утирал шапкой взмокшее лицо, часто останавливался и радовался, видя, как ладно и ловко работает сын. Топор, сверкнув, взлетал в воздух и врезался в толстый ствол, дерево шаталось, осыпая снег с ветвей, падало. Худоба обрубал сучья, стаскивал их в кучу. Докука сел на поваленный ствол.

— Уморился я что-то, сынок, — пожаловался он.

— Отдохни, отец, годы твои не молодые, я за двоих потружусь.

— Присядь и ты, сынок, хлебушка пожуем.

— Да и впрямь, на сегодня немало сделали, пора и перекусить.

Худоба опустился на ствол рядом с отцом. Тот достал из-за пазухи тряпицу, в которую был завернут кусок.

— Теплый хлебушек. От тела моего грелся.

Дед Докука разломил кусок надвое, большую часть отдал сыну, свою мигом прожевал, хлопнул себя по животу и недоуменно сказал:

— Я не понял, сынок, мы уже поели или только собираемся, хлеба нет, стало быть, поели, а в животе пусто.

Худоба усмехнулся, дожевывая хлеб.

— Э-э-э-э — вдруг затянул Докука.

— Что ты, отец, — всполошился Худоба, — чисто баран бекаешь.

— Мо-мо…

— Теперь замычал. Да что такое? Иль кто на тебя болезнь напустил?

— Ты глянь туда, сынок, думал я, врут люди, сказки-побасенки рассказывают про Зимушку, Деда Мороза, а он сам к нам пожаловал. Слыхал я от старых людей, — Докука вытянул шейку и шептал на ухо сыну, — что, коли ласково попросишь о чем Деда Мороза, он тебе всяких подарков даст.

Худоба поднял голову. Между двух заснеженных елей стоял высокий худой старик. Белые волосы спускались на плечи, седая борода доставала до пояса. Старик был в полотняной рубахе, меховой тужурке и лаптях.

— Вот дураки мы, в розвальнях приехали, — горевал Докука, — маловаты они. Ладно, подарки сложим, сами пешком пойдем. А знамо дело, попросили бы сани у Хвата, с ним, конечно, делиться бы пришлось, но и сани большие.

Старик сделал шаг вперед, Докука испуганно ойкнул и прижался к Худобе, старик подошел ближе, Докука застучал зубами.

— Мир вам, добрые люди, — тихим голосом произнес старик, — дозвольте посидеть с вами, передохнуть с дороги, издалека я.

— Из каких же лесов, Морозушко, — подвигаясь и, делая рукой приглашающий жест, спросил Докука. — Где твой ледяной терем, хоть одним глазком на него посмотреть. А правду люди говорят, что у тебя там и лавки, и ложки с мисками — изо льда, и печка ледяная, а топишь ты ее ледяными дровами, так, что по избе не жар, а холод идет, и на голову не сажа, а иней сыпется. А дозволь спросить, чего тебе вчера Вьюга с Метелью шубу не соткали, елкам и то богатые платья приготовили, а ты как мужик бедный в полотняной рубахе ходишь, да в старых лаптях. Сапоги самоцветными каменьями расшитые где оставил?

— Чего молчишь, Морозушко, а позволь узнать, что ты ешь, — не унимался Докука, — небось, снежки жуешь и сосулькой закусываешь.

— Ем я, что подадут. Вчера дала мне добрая душа ковригу белого хлебушка. Сегодня праздник большой, можно вкусным побаловаться.

— Да что ты, — обрадовался Докука, — то-то я думаю, чего мне работать неохота.

Худоба хмыкнул.

— Тихой была прошедшая ночь, даже вьюга примолкла. Все живое замерло и ожидало чуда. И оно свершилось. — Голос старика был ровен. — Царь родился на земле.

— Какой такой царь? Мы про царей ничего не слыхали. А-а-а, понял, видать вашего морозного племени княжич народился, над метелями и вьюгой поставленный.

— Отец, хватит расспросов. Иль ты не понял, тот это гость, которого Кривда обещала.

Докука всплеснул руками.

— А в избе печь натоплена, надо бы выстудить, а то растает гостек наш.

Старик улыбнулся.

— Ошибся ты, не из морозного я княжества, а из русского, хожу по тропкам путанным, по дорогам проторенным, где остановлюсь, там и переночую. Чувствую, последняя ваша деревня на пути, никуда больше не уйду, здесь и закончатся мои дни.

— Оставайся, мил человек, — с радостью согласился Докука, уже запамятовавший о том, что еще вчера не хотел пускать гостя в избу. — Пойдем с нами, расскажешь про царя нового, небось, многое повидал, много знаешь. Звать тебя как?

— Данила, что означает — мой судья — Бог.

— Во как, — Докука пожал плечами, — странное имя, впервые такое слышу.

Короткий зимний день уходил. Солнце скрылось за верхушками елей, на мгновение набросив на них золотую кисею. Засинел снег, мороз крепчал.

— Тишина, — молвил Худоба.

При этом слове старик вздрогнул и закрыл лицо рукой.

— Что с тобой, Данила, мил человек, — участливо спросил Докука, гладя старика по плечу, — поехали домой, кашки поедим да и побеседуем.

Быстро смеркалось.

Кривда достала горшок из печи, брякнула на стол.

— Я уж думала, с голоду помру, — недовольно забурчала Уродушка, выползая из своего угла.

Звенислава пряла, пальцы быстро и ловко скручивали нить, веретено жужжало.

— А ты б с сестрицей рядом пристроилась, за работой время быстрей бежит, Звенислава его и не замечает, — съехидничал Петель, спрыгивая с печи.

Уродушка надулась, но за стол села.

— А ты чего, доченька, — Кривда ласково посмотрела на Звениславу, — иди, поешь, личико-то побледнело, хоть бы сходила на улицу, воздухом подышала. Все трудишься.

— Пускай пристынет, — откликнулась девушка, — ты пока хлеб режешь, я еще напряду.

— Хлебушка мало осталось, — вздохнула Кривда, — на кашу налегайте.

Уродушка зачерпнула ложкой кашу и довольно зачавкала.

— Звенислава, торопись за стол, — заволновался Петель, — от тебя одни косточки остались, а Урода глянь как за челюстями работает.

— Попрекаити! — загундосила Уродушка.

Она быстро сжевала свой кусок хлеба и потянулась за другим.

— Руку убери, — рявкнул Петель, — а Звенислава что, пускай голодной остается?

— А мне есть неохота, — улыбнулась девушка, садясь за стол.

— Подкрепись, милая, а то смеха твоего не слышно стало и песен больше не поешь.

— Зато Притоптыш вчера под окошком распевал, женишок, — ухмыльнулась Уродушка, — да песни нехорошие. Надо Худобе сказать, пускай ему кости переломает.

— Не смей, — прикрикнул Петель и стукнул кулаком по столу, — Худоба парень горячий, еще сотворит чего с пылкого сердца. Одно дело на игрищах силой меряться, а другое — с дурачком связываться. Это его подучил кто-то. Притоптыш головой слаб, сам бы не додумался.

Щеки Уродушки залились краской.

— Ни у отца Хвата, ни у матери Сороки ума не взял, — вздохнула Кривда, выбирая остатки каши.

Когда горшок опустел, Петель опять полез на лежанку, Уродушка вернулась в уголок, Звенислава взяла веретено, рядом пристроилась Кривда.

— Вдвоем веселее, — сказала она.

Дверь распахнулась.

— Ох, и темень у вас, ничего с солнца не видно.

Звенислава подняла радостные глаза, — Худоба пришел.

Парень был высок и статен, чтобы войти, ему пришлось согнуться.

— У, кашей пахнет, — сказал он, стягивая шапку и причесывая пятерней густые светлые волосы.

— Припоздал, — сыто мурлыкнул Петель, — всю дочиста вылизали.

— А я и не хочу. Вот веришь, дед, встретили мы в лесу гостя дорогого, как твоя жена и обещала. Привели его в избу и вот уже седмицу ковригу из его котомки едим. Вроде нарежем куски, а коврига все не кончается. Как такое может быть?

— А у нас по-другому, — пожаловалась Кривда, — не успею ножа в руки взять, а хлеба уже нету.

Худоба сел на лавку рядом со Звениславой. Девушка опустила длинные ресницы, ее щеки покраснели.

— А я подарочек принес тебе, Звенислава.

— Какой?

— Вот, венец с камушками. Кузнецу воз дров отдал, он меня и отблагодарил. В помощники звал. С твоей силой, говорит, только в кузне работать.

Звенислава надела на русую головку венец. Ее чуть зеленоватые глаза блестели, на щеках появился румянец. Она встала, горделиво приподняв голову. Худоба любовался девушкой.

— Прямо княгиньюшка, — причмокнул Петель.

— Куда там, княгиньюшка, — плевалась Уродушка. — Девка крестьянская.

— Верно, — согласилась Кривда. — Чтобы стать княгиньюшкой, надо ею родиться.

— Так это я и есть! — Уродушка вышла из уголка. Была она согнутая, со всклоченными волосам, не заплетенными в косу. — Сама знаю, что заколдованная. Вот бы молодец какой меня от чар освободил! Как там в сказках говорится: поцеловал в уста сахарные, и колдовство рассеялось. — Уродушка выпуклыми глазами так уставилась на Худобу, что он от стеснения опустил голову. Уста у Уродушки были совсем не сахарные.

— Сидела б, Урода, в своем углу, — сказал Петель, — ты, конечно, не так чтобы красавица, но зато по злобе и ненависти тебе равных нет.

— Княгиньюшка уже давно родилась, ждет своего князя. А тебе, Худоба, одно могу сказать: не быть тому князем, кто станет боярином.

— Ох, тетка Кривда, — рассмеялся Худоба, — любишь ты сказки рассказывать. Слушать тебя любопытно, да за разговором не нужно о работе забывать. У Звениславы вон сколько напрядено, а ты и разочка нитью веретена не обвила.

— Ишь, приглядывать за мной вздумал, — от возмущения Кривда подпрыгнула на лавке, ее единственный глаз загорелся травяной зеленью. — Вот погоди, обовьет тебя Погибель по рукам и ногам, попробуй, вырвись. И запомни, зовут меня Правда.

— Кому ты правду сказала, — смеялся Худоба.

Петель свесил лохматую голову с печи.

— Вот понимаешь, Худоба, как пакость ляпнет — непременно сбудется, а хорошему, хоть целый день про него долдонить станет — нипочем не исполниться.

— Лежал бы ты, Петель, не сердил добрых людей. У самого даже имени человеческого нет, а жене каждое слово поперек говорит.

— Все из-за вашего вражьего бабьего племени, — разгорячился дядька Петель, спрыгивая с печки. Он подтянул порты, шумно вытер нос рукавом.

— А ведь меня при рождении Удальцом назвали. Маменька хотела, чтобы я ух каким удалым парнем вырос. Была у нас старуха соседка, вреднющая, и всегда знала, что в каждом доме делается. Было мне от роду всего несколько годков, вышел я по осени из избы, глянул на небо, а там караван гусей летит и еле слышно курлычет. Тихо, все вокруг замерло, березки золотыми листочками усыпаны, воздух прохладный. И так мне стало грустно, тоскливо, лето ушло, зима на подходе.

— Улетели петель гуси-лебеди, — говорю. Всего-то «теперь» и «петель» перепутал.

А эта змеиш-ша услыхала, смех подняла, на всю деревню опозорила. Так и остался я Петелем. А был бы Удальцом, я б на тебе, Кривда, в жизни не женился бы.

— Пора мне, — сказа Худоба, — дядя Петель, тетка Кривда, приходите к нам сказы дедушки Данила послушать. Говорит он, будто реченька журчит, ни на одном слове не споткнется, а ты будто наяву все видишь.

— Что за гость у вас чудной, Худоба, вся деревня о нем языками полощет.

— Старец Данила сам все расскажет.

Худоба нагнул голову, чтобы пройти в низкую дверь, Звенислава отложила веретено, слетела с лавки.

— Подожди.

Она подошла к парню и тихонько проговорила.

— У меня тоже для тебя подарочек есть — колечко.

Девушка достала из кармана тонкий кружочек. Худоба начал натягивать его на палец.

— Маловато колечко. Но ничего, налезло.

Кольцо так плотно обхватило сустав, что снять его было нельзя.

— До самой смерти буду твой подарочек носить, Звениславушка.

До работы Кривда так и не дотронулась. Она сладко потянулась.

— Надо козочку завесть. Коровка теленочка скоро принесет, от козочки козлят бы дождались, что сами поели, что продали бы.

Глаз Кривды слабо тлел голубым огоньком, второй был перевязан чистой тряпицей.

— Как ты ее заведешь, — хихикнул Петель — из соломки скрутишь?

Уродушка хохотнула.

— Сейчас увидишь. Кис-кис, — позвала тетка старую кошку, с клоками свалявшейся шерсти. Та подошла, втягивая голову в плечи, но хозяйка неожиданно взяла кошку на колени и принялась гладить. Животное несколько раз дернулось, как от боли, но ласка была так приятна, что скоро послышалось громкое мурлыканье.

— А ну, пошла вон, — вдруг прикрикнула Кривда, сбрасывая кошку с колен. В ее руке осталась кошачья шерсть.

— Линяет, пакостница. — Дрым-дарым-дарым-дарым, — весело запела Кривда, пятерней прошлась по губам, подскочила к кудели, надергала шерсти, потом взяла старый половичок, вытянула из него красную нить, подобрала с пола несколько куриных перышек, отыскала под лавкой косточку, все замотала в клубок.

— Дрым-дарым-дарым-дарыра, — пела Кривда, — вот так клубочек, вот так красавец, за красную ниточку приведу я козочку славненькую.

Кривда опять «заиграла» на губах и прошлась кругом по избе. Ее юбка вздыбилась колоколом. Вихрем вырвало веретено из пальцев Звениславы, взлохматило космы Уродушки.

— Ой, мама, — расхохоталась Звенислава.

— Чего дерешься, обижаешь меня, несчастную, — заныла Уродушка.

— Избу снесешь, полоумная, — засипел Петель, но вдруг соскочил с печи, ударил голыми пятками по земляному полу, ловко прошелся шлепками по груди и коленям и начал выделывать такие коленца, что Звенислава не выдержала, встала, подняв голову, и пошла лебедушкой, мелко перебирая ногами.

— И-и-и, — распалилась Кривда, щеки ее рдели, глаз сверкал, вместе с Петелем она начала плясать вприсядку, потом Кривда завертелась на одном месте, а Петель на корточках, выбрасывая ноги, пошел вокруг стола. Кривда докружилась до зипуна, схватила его и вылетела на мороз. Дверь захлопнулась, Петель со Звениславой остановились.

— Ну, мать твоя, — ахнул отец, — кого хочешь плясать заставит. — А по молодости была прямо огонь. Потому я на ней и женился, даром что одноглазая.

Ноги Сороки спешили впереди своей хозяйки, и несколько раз впопыхах сворачивали загодя, отчего тело, укутанное в теплый платок, плюхалось в снег. Сорока охала, с трудом вставала, и продолжала свой путь.

— Вот я тебе покажу косточку, я те дам клубочек, — шипела Сорока. Она хлопнула себя руками по бокам, смахнула снежный сугробик с носа уточкой и припустила во весь дух.

Баба влетела в темную избу, ее ноги от волнения продолжали перебирать, и Сорока хорошенько стукнулась лбом об печку.

— Аж звон пошел, — крякнул Петель, — остановись, полоумная, печку свернешь.

— Бе-е-е-е, — подала голосок маленькая козочка.

— Что это? — с деланным удивлением спросила Сорока, потирая ушибленный лоб, — никак у вас корова козочку принесла, вот чудо, какого в деревне сроду не видывали.

Кривда презрительно оттопырила губу, но молчала, зная, что переспорить Сороку ей все равно не удастся. Тетка сидела на лавке и пряла толстую узловатую нить. Звенислава же ничего не замечала, широко раскрыв мечтательные глаза, она уставилась на черную от копоти стенку и улыбалась.

— Звенислава, — гаркнула гостья ей над ухом, — мой вчерась к вам заходил?

— Худоба заходил, но не вчера, а накануне, — безмятежно ответила девушка.

— А моего иль не видала?

— Не-а.

— А-а, вот отчего глазки-то ослепли. Сходи, Звенислава, к бабке Ненастье, пускай горького зелья тебе даст, от любовной пагубы вмиг очухаешься.

— Хворья, — повернулась Сорока к тетке Кривде, — что ж твоя козочка на мою похожа, вот тютя в тютю.

— Кис-кис, — послышалось из угла. Уродушка, не терпевшая кошку, тишком пинавшая ее, вдруг захотела погладить животное.

— Вот так да! — вытаращила глазенки Сорока, — о-хо-хо, шерсть того же цвету — непонятного.

— Змеиш-а-а, — донеслось с печки, — тебе, уроде, только на болоте под корягой прятаться.

— Матушка, — Уродушка выползла из своего угла, ногой отшвырнула кошку, — в длинных паучьих пальцах держала старенький половичок. — Что ты все на голой лавке сидишь, на, подстели, помягче будет.

Глаз Кривды едва не вылез из века.

— Ну-ка, Урода страхолюдная, давай сюда половик. А-а, — раскричалась Сорока, — ниточка красненькая, та самая. Что моему дураку сказала, на погибель сделано да? Вот сейчас я тебе этим половиком по шее, по шее.

— Иди, кикимора, — вскочила Кривда — я твоего уж сколько дней не видала.

— Говори, Урода, ты в этом гадючьем болоте одна честная душонка, приходил мой?

— Не-а, — закивала Уродушка.

— Змеиш-ш-а, — опять донеслось с печки, — вот как есть змеиш-ш-ш-а.

— Ах, ты! Значит, не отдашь козочку по-хорошему, ну погоди, я тебе еще покажу, — Сорока вылетела из избы и помчалась по тропинке восвояси.

— Покажет, — передразнила ее Кривда, захлопывая дверь, — а мы и смотреть

Худоба и дед Данила отдыхали после тяжелой работы. Посыпал снег. Худоба поежился.

— Не замерз ты, дедушка?

— Не боюсь я ни холода, ни жары, ни голода. Только боль в сердце чувствую.

— Убил что ль кого? — ахнул Худоба.

— Может и убил, не знаю. Вот послушай, что со мной произошло много лет назад.

Проезжал я во главе княжеской дружины по селениям, собирал полюдье. В одном местечке увидели мы непорядок: собрались люди, кричат, волнуются. Присмотрелся — тащат мужики женщину, простоволосую, а на руках ее крохотная девочка красоты неописуемой, синеглазая, белолицая, и вся кутерьма ее вроде и не касается.

— Что такое случилось, — спросил я мужиков, — иль смуту против князя затеяли?

— Нет, боярин, — ответили мужики, — колдовку с ее дитем казнить хотим.

— Виновата женщина — накажите ее, но дитя не трогайте, я ее от вас увезу.

Так девочка оказалась у меня.

Поселил ее в своем тереме, все для нее одной старался, яства заморские покупал, украшения драгоценные дарил, а она отворачивалась и плакала. Зашла к нам однажды переночевать горбатая старуха да так и осталась. Девочка привязалась к ней, ожила, развеселилась. Время шло, расцветала девочка, росла, глаза такой синевой манили — сердце останавливалось. И не видел я, как старуха за моей спиной начала заправлять всеми делами в тереме. До того дошло, что отдам я слугам приказ, а они к старухе бежали, спрашивали, как исполнить.

Пришло время, исполнилось красавице семнадцать лет, и я на ней женился, не смог никому отдать. Мало радости я знал. Редко своими ласками одаривала меня молодая жена, все чаще издали позволяла собой любоваться, а тут вдруг подобрела, своими ручками белыми чару вина вечером подносила. Изопью его и бревном под скамью качусь. Рассказал мне верный слуга, что бывает у молодой жены по ночам страшный гость.

Не поверил я ему. К вечеру, как обычно, вошла женушка распрекрасная ко мне, так и ластится, похохатывает, чару вина подносит. Глаза синие, прозрачные как два чистых озера. Взял я чашу, сделал вид, что пью, а сам зелье тайком под стол плеснул. Потом завалился будто пьяный на лавку, захрапел — стены задрожали. Расхохоталась жена, ударила торжествующе в ладони, убежала на свою половину.

— Вот, смотри, — старик сбросил рубаху. Его спина была в синих шрамах, тянувшихся от плеч, до пояса. — Видишь, как меня враг бил, а я его без жалости рубил мечом.

Старик замолчал, переводя дух. На его груди сиял золотой крест, украшенный самоцветными камнями.

— Что это у тебя? — полюбопытствовал Худоба.

— Крест святой, моя защита и опора. Княгиня Марья Потаповна своими ручками в дар поднесла.

— Что ты с женой сделал? — осторожно спросил парень.

Старик натянул рубаху, накинул тужурку на плечи.

— Взмолилась она, просила не губить, на колени упала. Из глаз синих реки слез лились, сказала, что носит под сердцем моего ребенка. Сколько лет мы с ней прожили, ни разу она не понесла. А тут… Ушли мы из города, все бросили, служанка горбатая отправилась с нами в путь. Жили, где придется, подаяние просили, чужими кусками кормились. А куда шли — сами не знали. И рад был бы я остановиться, но не мог. Однажды, уже была осень, очутились в лесу. И я подумал, хорошо бы здесь срубить избу и жить вдали от людей. Жена остановилась, упала передо мной на колени, а в глазах — мука смертная.

— Время мое подошло, дитя скоро на свет появится.

— Что ж, говорю, коли мое дитя в чреве твоем — родится оно зарей ясной, коли твоего полюбовника — ночью глухой.

Ветер рвал листья с деревьев, натягивал тучи на небо, стало зябко, служанка укрыла свою любимицу платком, а она стонала, кричала. Старуха расплела ей косы, сняла с шеи ожерелье из самоцветных камней, с пальцев перстни, завязала все в узелок. Ночью началась гроза, мы сидели под дубом, дождь хлестал, перуновы стрелы бело-синим освещали лес. И вдруг, в одно мгновение все стихло. Замолк дождь, улегся ветер, казалось, все звуки в мире исчезли. Жена моя ненаглядная разорвала тишину истошным криком и родила дочь — Ночь Глухую.

Я глянул на дитя и ахнул. Довелось мне видеть новорожденных младенцев, красных, с приплюснутыми носами и распухшими лицами, а девочка, еще и дня не прожившая, уже была красива. Черные ресницы ложились до середины нежных белых щечек, соболями тянулись к вискам ровные брови, пухлые губы алели лепестками мака. Как зачарованный смотрел я на дитя, не мог отвести взгляда.

Лицо жены осунулось, посерело, как дымка, укутавшая лес, потеряло прежнюю колдовскую привлекательность.

— Отдала я дочери свою красоту, — прохрипела жена, — пускай растет на слезы парням молодым, на позор старикам, а мужам достойным несет горе.

— Ну, нет, — крикнул я, — будет Ночь Глухая уродлива как сердце ее матери.

— Ах ты, косматый, — заругалась старуха, — чтоб ты словом своим подавился, чтоб оно тебе поперек горла костью встало, чтоб тебя, удавленника, леший за бороду таскал.

И вдруг дивное личико ребенка скукожилось, сморщилось и стало таким отвратительным, будто это было отродье оборотня.

— Проклятый, — лязгнула зубами та, которую я называл любимой, — жаль я верной мамки не слушала, давно надо было тебя отравить и в сырой погреб сбросить.

Лицо ее вытянулось, как у лошади, кожа стала темная и сморщенная, глаза уже не светились бездонной синью неба, а двумя темными омутами обещали погибель.

Поднял я меч свой, охнула от страха неверная женушка, да и застыла, уставилась на меня пустыми глазами.

— Что ж ты, подлый, жену до смерти напугал? — разохалась старая служанка.

— Все племя ваше колдовское извести надо, и ты к последней минуточке готовься, о делах своих мерзкий подумай.

И вдруг старуха расхохоталась, ее подбородок колыхался. Она выпрямилась и уставилась на меня, не мигая, за ее спиной что-то шуршало, поскрипывало, и развернулись черные блестящие крылья. С мерзкой усмешкой служанка смотрела на меня, и было видно, что наслаждается моим страхом. Когтистой лапой старуха подхватила узелок и новорожденную девочку и взлетела. Я выхватил меч и рубанул по одному крылу, оно хрупнуло, но ворон, заваливаясь на бок, скрылся за дальними елями. Кажется мне, Худоба, что это тот самый лес, и деревушка ваша на пригорке. Здесь я был много лет назад. Круг замкнулся. Может быть, живет где-то здесь старая горбатая женщина с молодой девушкой?

— Нет, старик Данила, я про таких не слыхивал.

Настала пора сева. Худоба вспахал свое поле, помог Петелю. Хват, ставший добрым и услужливым, дал парню в долг зерна. По деревне опять прошел слух, что в лесу видели лешачиху, а с ней молодого лешака. Мужики, наткнувшиеся на них, говорили, что лешачиха очень похожа на бабу, носит обтрепанное платье, косы у нее длинные, на голове платок. Женщина на лицо приятная, но кричит громко визгливым голосом, от которого закладывает уши, хочется бежать и больше никогда в лес не возвращаться. Лешачонок — высоконький и худой, волосы у него до пояса, как мочало, лицо покрыто рыбьей чешуей. Он не визжит, а бегает быстрей зайца.

— К чему бы это? — гадали в деревне. В былые годы, когда лешачонок был маленьким, редко-редко лешачиха показывалась людям на глаза, а теперь они не прячутся, будто хотят выйти, но боятся.

— Не к добру, — решили деревенские, — надо ждать беды.

Дождь сыпал и сыпал, затягивая лес и деревеньку серой дымкой.

— Тять, чего ты меня Худобой назвал. Был бы я Умныш, или Надежа, а то Удалец, куда как хорошо. Скажут ребята Худоба, мне и обидно.

— Сынок, это ты сейчас еле в избушке помещаешься. А родился, чисто холодянка, думал — оборотень. Рот от одного уха до другого, ручки, ножки как паучьи лапки, тронуть страшно, а голосок-то, к уху ладонь приложишь и то не услышишь. Мать твоя, Красава, все богатырей рожала, крепких, краснощеких, крикливых, а они и году, бывало, не проживут. Надорвала она, бедняжечка, свою душеньку, по каждому сколько слез пролила. А тебя родила, глянула и сомлела. Что ж худ, говорит, Худоба, да и только, мышь громче пищит, видать и он не жилец. Но старая повитуха сказала другое слово:

— Худоба твой, хоть с виду квелый, а дух в нем богатырский чуется, смотри, за жизнь как своими лягушачьими лапками цепляется. Будет он сильный и крепкий. Долгие года твоему Худобе предназначены. Вот так сынок. Ты глянь в окошко, торопится твоя красавица.

По тропке с кувшином в руках бежала тоненькая девушка. Она вошла в избушку, зеленоватые глаза радостно сияли, щеки пылали.

— Вот молочка парного вам принесла.

Девушка поставила кувшин на стол, села на лавку рядом с Худобой.

— Что Кривда-Правда поделывает? — спросил Докука.

— Позевывает, да с тятей поругивается. Дядя Докука, а ты знаешь, почему мамку Кривдой-Правдой зовут.

— Бабку твою, Звенислава, звали Правдой. Что она скажет, то и будет. Бывало, соберусь в лес за грибами, возьму большую корзину. Встретиться она мне, ужака, на пути.

— Куда навострился? — запоет ласково, а у самой глаза прямо зеленым огнем полыхают. — Зачем тебе большая корзина, взял бы лучше маленькое лукошко.

И верно, только на лукошко и соберу грибов. Жене моей Красаве, когда та по умершим детям плакала, говорила:

— Седьмой у тебя куда как хорош будет. Так и исполнилось.

Рассказывала бабка, что дар ей достался от вещей птицы.

— Знаю я поляну в лесу, куда прилетает вещая птица, где гнездо вьет. Родится у меня дочка, отнесу ее на полянку, будет она всем будущее предсказывать, к ней народ со всех городов и весей потянется. Но вышло по-другому. Не угадала Правда своей судьбы. Было у нее трое сыновей, но им передать свой дар она не могла. Наконец, родилась дочка, а Правдушка померла при родах. Но мужу успела шепнуть, куда дитя надобно отнести. Если дед твой покойный врал, то и я, Звенислава, обманываю. Помню было у него зелено вино, крепкое, слезу вышибало, пока мы его допили, дед твой все тайны поведал. Сравнялся твоей матери годик, завернул ее отец в пеленки, положил в корзину и пошел через болото в самую глухую чащу. Страху натерпелся, пока с кочки на кочку перепрыгивал, думал, сгинет с дитем в черной воде. Но переправился благополучно, нашел кривую сосну, о которой Правда ему говорила, положил дочку под нее, рядом рассыпал хлебные крошки, что брал с собой и стал ждать. Наступили сумерки, вдруг на землю опустилась птица. От нее разливалось зарево как от пожара, казалось, деревья вокруг загорятся. Птица увидала хлебные крошки и начала жадно клевать. Насытившись, она довольно, словно горлица заворковала и, подойдя к ребенку, принялась нежно клювиком трогать носик, щечки. Эх, быть бы твоей матери, Звенислава, вещуньей, но и во младенческую пору характер у нее был скверным. Выпростала ручонку из пеленок да как ухватит птицу за перышки на груди. Птица всполошилась, закричала, хотела было вырваться, но куда там, мать не смотри, что маленькая, вцепилась крепко, птица и клюнула ее прямо в глазик. Как поднялся крик на весь лес! Дед подхватил ребенка, бросил в корзинку, по болоту шлеп, шлеп, да домой. Так и осталась твоя мать на один глаз кривой. Вот и зовут ее с тех пор Кривда — Правда. И когда она кривду, а когда правду говорит, сроду не разберешь.

— Враки это, — сказал Худоба.

— Может и враки, — согласился дед Докука, — петух у них был задиристый, на всех кидался, он Кривде глаз и выклевал.

— Ой, закончился дождик, — крикнула Звенислава, — радуга-дуга над речкой изогнулась. Водицу пьет, значит, будут еще дожди.

— Как распогодится, будем косить около леса. Трава хорошая, густая, — сказал Худоба.

Звенислава попрощалась с дедом Докукой и резво побежала по тропинке, за ней торопился Худоба. Девушка обернулась, расхохоталась и припустила вниз по склону.

— Звенислава-а-а! — кричал Худоба ей вслед.

— Худоба-а-а! — вторила ему девушка.

Молодые люди остановились и разгоряченные, краснощекие смотрели друг на друга.

Худоба протянул руку и погладил Звениславу по щеке, заправил выбившуюся прядь волос под платок.

— Уродушка идет, — вздрогнула Звенислава и отошла от парня, — видать по мне соскучилась.

— И мгновеньица побыть вдвоем не даст, — нахмурился Худоба, резко повернулся и зашагал к дому.

Звенислава подбежала к сестре.

— Пойдем домой, Уродушка.

Худоба со стариком Данилой пришли на берег речки Еловой. Утренний туман поднимался над медленной водой.

— Готов ли ты, парень? — спросил старик

— Не знаю, боязно мне в твою веру переходить, я ж тогда один против всей деревни окажусь.

— Один? Да за тобой целое войско встанет, никакой неприятель не страшен.

Худоба поднялся.

— Вон лес темнеет дремучий, живут в нем дикие звери, птицы всякие, но их не надо бояться, а страшно повстречаться с лешим, он напугает до беспамятства и заведет в глухую чащу. Речка Еловая тоже с тайнами. В лунный вечер к ней и не приходи — русалки защекочут, они знамо при луне на камнях сидят, греются, волосы у них длинные, шелковистые с водой сливаются. А то водяной ухватит, на дно затянет. В поле пойдешь — полудницы бойся, в полдень, когда солнце над головой работать нельзя, рассердится она и накажет. Куда ни кинь взор — везде духи живут, каждому по-своему надо кланяться, а не угодишь — со свету сживут, иль напугают до полусмерти, иль в убыток введут.

Старик мудро усмехнулся.

— Еще раз спрашиваю — готов ли ты, Худоба?

— Готов, дедушка, готов, желаю быть в православной вере.

Старик завел парня в реку, обрызгал водой, произнес нужные слова и перекрестил своим нательным крестом.

— Имя тебе будет Иван, что значит «помилованный Богом».

— Что ж я теперь Худобой не буду?

— Будешь ты Иван Худоба. Вот тебе крестик на шею, никогда его не снимай. А теперь посмотри по сторонам, что видишь Иван Худоба?

С удивлением Худоба обвел взглядом окрестности.

— Божий мир вижу, радость в нем разливается, вот речка блестит, лес, утренним солнцем озаренный, все сверкает и новому дню радуется. И духи мне больше не страшны. Чего же бояться, дед Данила?

— Бога бойся и своих грехов.

— Грехов бойся, — передразнила Уродушка, наблюдавшая за стариком и парнем из-за кустов. Ее сердце давно тосковало по Худобе. Она вздрагивала каждый раз, когда он входил в их избу, не могла оторвать от него взгляда. Худоба был солнцем, а она головкой подсолнечника. Уродушка видела, что Худоба любуется Звениславой и от безответной любви исходила злобой и ненавистью. Ей хотелось погубить сестрицу, заманить к старому болоту и толкнуть в тухлую стоячую воду, завести в чащу леса и бросить. Каких только казней не выдумывала Уродушка. И вместе с тем боялась что-то совершить. Не будет Звениславы, кто станет кормить ее, горемычную?

Ворон, сидевший на ветке, слетел вниз, опустился рядом с Уродушкой.

— Кыш, кыш, — замахала та руками.

— Тише, дитятко родимое, — человеческим голосом вдруг проговорил ворон.

Уродушка икнула, закатила глаза и начала заваливаться на бок.

— Успокойся, Ночь Глухая, напугала я тебя, сердечную, — каркала птица.

Уродушка хотела бежать, но ноги словно отсохли. Девушка приоткрыла левый глаз, увидела сморщенную и сгорбленную старушку в черном платке.

— Откуда ты взялась, старая, я и вправду думала, что ворон заговорил.

— Внученька, — темная рука опустилась на спутанные волосы, — ишь, как подлый богатырь детоньку мою ненаглядную изуродовал. Подними личико. Я же нянюшка твоя верная, Немочь Черная. Сначала матушку твою пестовала, а после ее смерти хотела тебя под крылышко взять, да злые люди тебя украли, обманом унесли, в свою избу прокопченную, темную да низкую поселили. Иди ко мне, положи голову на мои колени, чтоб я косы твои причесала, а то некому за тобой поухаживать, — сказала старуха и протянула сморщенные руки к девушке.

— Еще чего! — недовольно взвизгнула та, — будешь своими корявыми пальцами до меня дотрагиваться! Фу!

— Вылитая мать. Та тоже строптива была не в меру.

Уродушка про свою мать слышать ничего не желала, ей хотелось поговорить про Худобу, но старуха отмахнулась.

— Не умеет он своей силой пользоваться, простоват, навсегда таким останется, не заглядывайся на него, милая, я тебе другого женишка подыщу.

— Хочу, чтоб Худоба Звеньке не достался, а то все ей, конопатой да белобрысой.

— Эта девка рабыней тебе служить должна, ножки мыть и эту водицу пить. Кто она и кто ты. Ее удел — в поле спину гнуть, пот со лба утирать, а тебе — в княжеском тереме сидеть, да служанками помыкать. Ты посмотри, что Кривда на дне укладки прячет, под полотном, платьем праздничным. Обманули тебя, а ты, сердечко кристальное, поверила дурным людям, родителями их называла, великую честь оказывала. О, — старуха прислушалась, — уходят. Я этому старику давно бы глаза выклевала, да крест, что у него на груди, подойти мешает. Ничего, есть в деревне нужный человек, он верную службу и сослужит. А ты мне поверь, детонька, я твою судьбу счастливо устрою.

Старуха завертелась на одном месте, укрывшись с головой шалью, оборотилась вороном с одним крылом, и заваливаясь на бок, улетела.

Сладко пахло разогретыми солнцем высокими травами, ожидавшими косцов, спела земляника, ветер качал ромашки на лугу. Безмятежен и ласков был начинающийся летний день. Речка Еловая замерла от жары. Только оводы не спали, облепили обнаженные по локоть руки девушки.

— Проклятущие, — заругалась она, вскочила и затрусила к родительскому дому.

В избе было пусто, Звенислава с матерью ушли полоть просо, Петель похрапывал на печи. Уродушка зло глянула на отца, взяла ведро с водой и поставила под лежанку, а сама подскочила к укладке — большому деревянному ящику, стоявшему у стены. Она выкинула на пол расшитое тесьмой и бусами платье, которое Кривда надевала лишь по большим праздникам, височные кольца, завернутые в тряпицу, и на дне увидела узелок из неотбеленного полотна. Уродушка развязала узелок и ахнула в восхищении — в ее руках был гладкая, мягкая ткань с замысловатыми узорами, видно было, что привезли ее из-за далекого моря.

— Так золотые ниточки и играют, — девушка бережно откинула край красивой материи — и ей открылось целое богатство — ожерелье из самоцветных камней, перстни-жуковенья. Уродушка взяла перстенек, подошла к окошку, камень, пронизанный солнечным светлым лучом, засверкал, наполнив избу синими всполохами.

— Горим! — завопил спросонья Петель, кувыркнулся с лежанки и опрокинул ведро.

— Вот ведь косорукая воду подставила, — заругался дядька, — грязищи теперь будет пока просохнет. Все пакостишь, Урода,

Уродушка даже не повернула головы, любуясь перстнем.

— Отыскала, — крякнул Петель, — оно, может, и к лучшему.

— А вы с Кривдой скрыть от меня мое же богатство и хотели, — надменно сказала Уродушка, не удостаивая отца взглядом.

— С Кривдой, стало быть, быстро ты ее матерью звать перестала.

— У меня другая мать, не чета вашему роду-племени.

— А что ж она тебя не поила, не кормила, ночи над тобой не досыпала? Петель плюнул с досады и пошел во двор.

Звенислава с матерью вернулись под вечер. У Уродушки живот подвело с голоду.

— Ох, — Кривда отерла пот со лба, — все поле пропололи, думали там и помрем. А ты, доченька, и поесть не приготовила, дай хоть воды попью.

Кривда подошла к пустому ведру,

— И воды нет, я ж утром сама к колодцу ходила. Ах, растяпа, воду опрокинула, что ж ты, Уродушка, такая ленивая, мы бьемся, бьемся, а ты будто назло делаешь.

Уродушка даже не ответила. Она сидела в своем уголке и что-то перебирала.

— Кривда, — Петель вошел в избу, — нашла она узелок.

— Нашла так нашла, — Кривда села на лавку, вытянула уставшие ноги.

Звенислава молча взяла ведро и отправилась к колодцу.

— Пускай Урода криворукая идет, — крикнул ей вдогонку Петель.

— Я? — свысока произнесла Уродушка, — ты, дед, себя что ль не помнишь, кого работать заставить хочешь?

— Уморились, сил нет, — прошептала Кривда, — думала, полудница ударит, но в самую жару под кустиком пересидели, ягодок покушали.

— А мне почему не принесли? — спросила Уродушка.

— Много ягод на лугу, иди да ешь, боярыня, — огрызнулась Кривда, — Расскажу, как мы тебя нашли, мне скрывать нечего. Только водички хлебну, в горле пересохло.

Уродушка едва могла дождаться, пока Звенислава принесет воды, Кривда зачерпнула ковшиком, жадно выпила, вытерла рот.

— Сколько раз я себя корила: зачем мы в тот день с Петелем решили пойти длинной дорогой через лес. Но правда и то, что стоял чудесный осенний денек. Лес светился, пронизанный солнцем, листья тихо сыпались с деревьев, легкая паутина падала на лицо. Изба у нас была тесная и темная, кроме нас в ней жили еще и Петелевы родители. Некогда нам было переговорить друг с другом, побыть рядышком. Мы шли по тропинке и радовались осенней тишине.

— Вот тогда ты и сказала, — напомнил Петель.

— Что я сказала?

— Чует мое сердце, что если мы пойдем по этой тропинке, то найдем то, что изменит нашу жизнь.

— Нашли? — жадно вытянула шею Уродушка.

— А то как же! — воскликнул Петель и хлопнул руками себя по бокам. — Лежал на краю тропинки на увядшей траве сверток. И сразу бы мне подумать, почему трава поникла, да пройти мимо. А я как увидел дорогую ткань, сразу ухватил сверток, а из него раздался плач младенца. Ты, Урода, там была.

— Откинули мы край ткани, — продолжала Кривда, — и ахнули, — до того младенец был гадок и уродлив, что захотелось отбросить сверток в ближайшие кусты и никогда больше не вспоминать о находке. Но тут ребенок раскрыл огромную и жадную пасть и завыл. — Так завыл, что мое сердце материнское не выдержало. Ведь меня саму ждала дома крохотная дочка. И я подумала, ведь этот уродец тоже чей-то ребенок, — мать позаботилась, завернула его в пеленки и красивую ткань, положила у тропинки, чтобы прохожие нашли его и подобрали. И так мне жалко стало брошенное дитя, что я подумала, подберу Уродушку да буду растить ее вместе с родной доченькой. Ни одного перстенька, даже в голодный год не продали, сберегли. Но почему-то получилось, что сиротка брошенная села нам с отцом на шею, да еще нас и погоняла. Не работала, по дому не помогала, только лучшие куски за столом себе требовала.

Уродушка вспыхнула и прижала к груди узорчатую ткань.

— Мои родители важные люди, — прошипела она, гневно посматривая на Кривду и Петеля, — вы должны радоваться, что выпала честь меня воспитывать.

Петель сплюнул, резко махнул рукой, будто говоря: да ну тебя и улегся на печь.

Кривда вытянулась на лавке, подложила руку под голову и закрыла глаза, Звенислава полезла на полати, чтобы отдохнуть. В избе стало тихо, Уродушка обиженно надула губы.

Худоба и старик Данила сидели на берегу реки Еловой. Уходил хлопотливый день, солнце садилось.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — сказал старик Данила. — Мои слова, возможно, изменят твою жизнь. Придется покинуть свой дом, может быть, погибнуть, не выполнив предназначенного. Готов ли ты, Иван Худоба?

Худоба пожал плечами?

— Не знаю, — честно ответил он. — Куда как просто сказать: да. Но из своей деревни я только два раза на ярмарку в город ездил и до того мне там показалось шумно, народу много, все кричат, толкаются. Рад был, когда дома оказался, и до того деревенька наша показалась мне милой, ласковой, как матушка родная, что даже Хвата и жену его болтливую Сороку я готов был обнять и расцеловать.

— Эх, Иван Худоба, не видишь ты дальше своего носа, оглянись, мир велик и так хорош, что душу за него положить не жалко.

— Как же не жалко, — воскликнул парень, — еще как жалко!

— И я был таким же горячим. — проговорил старик. — После того, как умерла моя жена, я много лет ходил по родной земле и не мог остановиться. Когда разбивал до крови ступни, просился в избу и отлеживался несколько дней. Однажды в своих странствиях я пришел на берег реки. Долго сидел на нем, смотрел на тихую воду. Сзади послышался шорох и рядом со мной на траву опустился человек. Какой-то он был странный, несуразный, очень худой, заросший волосами, с тусклыми, почти бесцветными глазами и проваленным ртом.

— Вырвался на часочек, — бормотал человек. — Хоть подышать. — Он зачерпнул горстью воды, вылил себе на голову, потом наклонился и начал нюхать землю, смял в пальцах былинку, лег на спину и уставился на облака.

— Бывало, часы бегут, а я их и не замечаю, а теперь каждою секундочкой дорожу.

Его ноги были тонкие, высохшие в жерди, а пальцы на стопе длинные и кривые. Шло время, тень от большого камня, что стоял позади, приближалась к нам.

— Ползет, ползет, — заверещал человек, отодвигаясь от тени. — Вот что, подлая, наделала. Я всего-то просил пожить подольше, чтоб не думать, что следующий день может стать последним. А она обещала, смеялась, подмигивала золотом со страниц. А я поверил! Да как было не поверить, если я сам ее создал, если своей рукой вписывал в нее все заклинания, которые только мог найти. А она… Предала!

Человек посмотрел на меня.

— Ее нужно уничтожить!

— Кого? — спросил я.

— Книгу. Черную. В гадючьей обложке. Она тебе всего наобещает, будет манить золотыми буковками, а ты не слушай!

Я смотрел на человека и понимал, что он болен. Но он вдруг крепко схватил меня за руку.

— Смотри!

И я увидел благообразного старика с густой бородой и тщательно расчесанными волосами. Он был отдаленно похож на моего собеседника.

— Угадал, — шептал тот, сжимая мое запястье, — это я. Был я.

Старик записывал что-то в книгу, обмакивая перо в чернила и усмехался. Вдруг буквы замерцали и начали светиться, старик отшатнулся, упал со своего стула. Книга медленно переворачивала страницы. Потом я увидел ее в богатых палатах. Я видел, как за нее убивали, предавали, ее воровали. А она с каждым разом становилась все толще, а свет страниц — ярче.

— В силу входит, — шептал старик, — Смеется над людьми, крутит ими как хочет. На что у меня голова за десятерых работала, да и то сплоховал. А как было ей не поверить, когда нужное заклинание само на ее страницах появилось? Смотри дальше…

Теперь я увидел князя Дмитрия Степановича, он перелистывал страницы, а дальше произошло такое, что и выговорить не могу. А если скажу, ты решишь, что я это придумал!

— Меня в камень засунула, — бормотал старик, — чтоб бессмертным стал, как и просил. В камне течение моей жизни останавливается. Раз в год ровно на час я могу выйти. И если это бессмертие, то оно хуже смерти.

Тень от камня наползала на старика, но вдруг он вскочил и втолкнул меня в нее. Я даже не понял, что случилось, меня словно замотали в плотную пелену, огромная сила потащила к камню. Старик на тонких ногах неловко убегал. И я подумал, что мне пришел конец. Но невидимые руки ощупали меня и отшвырнули прочь. Тень быстро удлинялась, старик оборачивался, видел ее и визжал. Тень схватила его и легла на свое место. Она сливалась с сумерками, река была спокойна. Вот тогда я и погубил свой меч. Я начал рубить камень, но лишь сломал лезвие.

Я сел около камня и привалился к нему боком.

— Спасибо тебе, — послышался шепот, — и прости. Ты только книгу уничтожь или она погубит тьму народа.

В своих странствиях я спрашивал людей о книге, но никто про нее и не слышал. Но недавно она начала мне сниться. Вижу я черный переплет, страницы с золотистыми буквами. Книга насмешничает, говорит, что вырвалась из плена и если я хочу, то могу прийти за ней, дорогу она укажет. И будто наяву слышу голос: я вас всех изведу.

Старик взглянул на парня.

— Корм коровке на зиму пора запасать, — сказал Худоба, — В поле работать нужно, отца старого обихаживать, по осени свежей соломы на крышу хочу настелить, плетень подправить. Как уберем урожай, зашлю сватов к Звениславе. А там деточки пойдут, сыночки да дочки. Мне только поворачивайся: девчонкам на бусы заработать, мальчишкам на сапоги. Хочу, чтоб все крепко и ладно было в моем хозяйстве, жена чтоб радовала, деточки здоровенькими росли. До того ли, чтоб по свету шастать, книжку какую разыскивать. Не пойду я никуда, не сердись, дед Данила. Тебе что-то приснилось, а я должен все бросить. Мне и здесь хорошо, весело. Вечером после работы возьму балалайку, трону струны, прибежит моя красавица с подружками и давай плясать. Разве смогу я бросить свою любимую? Посмотри на поле! Зерно спеет, колос наливается, будем с хлебом. Хвату долг отдадим, себе на пропитание останется.

Худоба почесал в затылке и счастливыми глазами смотрел на старика.

Зима тянется долго, лето пролетает быстро. Девки и бабы от усталости едва не падали в поле, но, когда вечерело, девушки высыпали на улицу, чтобы петь и плясать под балалайку. Кривда не могла усидеть дома, каждый вечер провожала Звениславу к старому поваленному дереву, где собиралась молодежь, и от множества ног образовался вытоптанный пятачок.

Повеяло долгожданной прохладой, в избах гасли огни, люди, наработавшиеся за день, укладывались спать. Звенислава подошла к матери.

— Пора домой что ли, вставать рано.

— Я провожу, — подскочил Худоба.

Девушка залилась смехом.

— Да мы не боимся и не заблудимся.

Худоба почувствовал, как горячо становится щекам.

— Вдруг собака, — промямлил он.

— А то, — подбодрила парня Кривда и сверкнула в темноте зеленью глаза, — не смотри, что пес старый, шелудивый, злой он, того и гляди — загрызет! Ох, хотели мядку, да получили ядку.

Звенислава расхохоталась, было, над шуткой матери, но внезапно замолчала.

— Что это? — испуганно спросила девушка. Все подняли головы. В черном небе исчезли звезды, лишь был виден странный отсвет похожий на буквы.

— Книга, — прошептал Худоба, — все как говорил старик Данила.

— О чем ты? — спросила Звенислава.

— Да так, — отмахнулся Худоба, — глупость ляпнул.

Не топор кормит мужика, а работа, издавна говорили люди. Откуковала кукушка и налился тяжелый колос, обещавший сытую зиму. В избах поставили первые снопы, вобравшие в себя теплый дух полей, чтобы смолоть муку и спечь хлеб первого урожая.

Непосильная работа высушила девушек и их матерей, лица мужчин от солнца стали коричневыми, но светились радостью: дожди шли тихие, благодатные, изредка гневался Перун, метал молнии из черных туч и хохотал так, что избы ходили ходуном. Но после ненастья все расцветало и дышало свежестью, растения наполнялись силой и тянулись к солнцу, а радуга светилась в чистом небе и вдоволь пила водицы из реки Еловой. Хорошо было в деревне.

Худоба заходил в избу якобы к дядьке Петелю, чтобы переговорить с ним, а сам не мог отвести счастливых глаз от Звениславы. Девушка, прежде болтавшая с парнем без умолку, вдруг начала смущаться, краснеть и давиться словами. Уродушка внимательно наблюдала за ними из своего угла, хмурила мохнатые брови и все ниже клонилась под тяжестью горба. Однажды Кривда откинула крышку укладки и вытащила кокошник, расшитый речным жемчугом.

— Примерь-ка, дочка.

Звенислава покраснела и спрятала лицо в ладонях.

— Не смущайся, — ласково сказала Кривда, — люба ты Худобе, по осени свадьбу сыграем. Этот кокошник еще твоя бабка расшивать начала. Я на него жемчужинок добавила, камушков самоцветных, ленту красную пришила и фату прозрачную.

Уродушка задыхалась от зависти и злости. Все были так увлечены предстоящей свадьбой, что не замечали, как Уродушка повадилась сбегать из дома. Она выходила за околицу и направлялась к дубу, растущему недалеко от Кобыляевки. Деревенские побаивались этого высокого крепкого дерева. Многие видели, как Перун не однажды наказывал его и швырял огненные стрелы в ствол в три обхвата. Они разбивались о твердую кору, оставляя на ней длинные обожженные полосы.

Уродушка садилась на траву у корней дуба и ждала, когда черный ворон с одним крылом, прятавшийся в ветвях, кубарем свалится на нее. Ворон оборачивался старухой, она устраивалась рядом с Уродушкой, клала ее голову себе на колени и принималась расчесывать жесткие спутанные волосы.

— Эх, загубил красоту моей ненаглядной, — бормотала старуха, — но ничего, придет время, сумею я ее вернуть.

Уродушка жаловалась на Петеля и Кривду, рассказывала, как обижает ее Звенислава, а старуха охала, ахала и ругала родителей своей любимицы.

Наступили первые осенины. В домах погасили старый огонь и добывали новый, выбивая его кремнем. Старый огонь устал светить, ослабел, часто затухал, от нового ждали яркости, чтоб не подвел зимой, в лютые морозы давал тепло, прогонял болезни и беды. Работы в поле были закончены, начиналась пора свадеб. Однажды Уродушка прибежала к дубу и завыла.

Она каталась по земле, плевалась, вырывала с корнем траву. Лишь когда осипла, успокоилась и принялась размазывать слезы по грязному лицу.

— Вот тебе пряничек, — старуха достала из кармана фартука замусоленный кусок черствого пирога. — Тебя, бедненькую, небось, в черном теле держат, есть не дают, обижают.

— Еще как! — взвизгнула девушка, — довели сегодня до слез, и никто не подошел, не утешил. Звенька замуж собралась за Худобу!

Действительно, Худоба заслал сватов, было оговорено время свадьбы и с утра молодые девушки собрались в избе Петеля и Кривды на девичник. Сам Петель, вздохнув, отправился погостить к родственникам.

— Ни тебе на печи полежать, ни похлебки навернуть, — жаловался он, но при этом счастливо блестел мокрыми от слез глазами.

Молодые девушки причитали, пели печальные песни, но тут же заходились смехом, начинали возню и игры. Предстоящая свадьба наполняла сердце Звениславы щемящей радостью, но приходилось наклонять голову и прикрывать радостные глаза длинными ресницами, чтобы никто не заметил ее ликования. Как говорили старухи, знавшие все обычаи, в день накануне свадьбы непременно нужно лить обильные слезы, чтобы не осталось их на семейную жизнь. Но Звенислава верила, что с Худобой она будет жить хорошо и ладно.

Уродушка сидела как сверчок за печкой и без остановки бормотала. Никто не вслушивался в ее монотонный голос, а зря, потому что сулила Уродушка своей названной сестрице болезнь и беды. Девушки увели Звениславу в баню, а Уродушка, поняв, что не может больше терпеть чужого веселья, выскочила из избы, даже не обув лаптей, и побежала по утоптанной тропинке.

И теперь она лежала на коленях старухи, и та утешала свою любимицу.

— Не плачь, Ночь Глухая, — говорила она. — Пускай выходит глупая девка за этого дурня. Нарожают детишек, значит, работников у тебя больше будет. Я тебе хорошего женишка найду, богатого.

— Сама ты дурень, старая, — гундосила Уродушка, время от времени подвывая с повизгиванием. — Худоба лучше всех парней в округе, статен, высок, лицом приятен, силой не обижен. Изба у него справная, стол новый недавно смастерил, для зеркала резную оправу сделал. Как наденет рубаху с красными ластовицами — взгляда от него не могу отвести. А он на Звеньке женится! Хочу, чтоб свадьба расстроилась!

— Раз хочешь, значит, исполнится, — утешила свою любимицу Немочь Черная. — Я и сама люблю над людьми покуражиться, чтоб до конца жизни в них пальцем тыкали. Память людская крепка, не разорвешь, в землю не закопаешь, один раз человека опозоришь, а след за его детьми и внуками потянется. Вот и Звеньку мы на такое посмешище выставим, что лучше б ей о свадьбе и не думать. Возьми, детонька, этот сухой листочек и сделай, как я тебе скажу, — старуха зашептала Уродушке на ухо.

Утром изба Петеля опять наполнилась молодыми девушками, все в разноцветных сарафанах с шелковыми лентами, вплетенными в косы. Девушки наряжали Звениславу, надели на нее белую рубаху и красный сарафан, расшитый золотыми нитями, кокошник, закрыли лицо фатой. Все действия девушки сопровождали пением. Звенислава то краснела, то бледнела, ей было весело оттого, что уходит к любимому человеку, но вместе с тем девушка с грустью думала о предстоящем расставании с отцом и матерью. В деревне Звенислава всегда считалась одной из первых красавиц, но в день своей свадьбы она была особенно хороша. Кривда хлопотала, накрывала на стол угощение для жениха, его родных и друзей, вытирала слезы, причитала, что скоро опустеет родительское гнездышко. В честь важного события она и сама принарядилась, достала из укладки новую юбку и кофту, голову повязала цветастым платком.

— Вот, — ляпнула Кривда неожиданно, — хотели сладенького мядку, а получили горького ядку.

Ее единственный глаз полыхнул такой зеленью, что отблеск упал на окна, девушки взвизгнули, Петель замахал на жену руками, Звенислава безмятежно рассматривала себя в маленькое зеркальце, даже не заметив происходящего. Во время краткой суматохи Уродушка улучила время, подошла к сестрице, обняла ее и заглянула в глаза.

— Рада ты, Звенислава?

— Да, — прошептала девушка, — так рада, что сердце заходится. — Ах, Уродушка, и тебе пожелала бы я суженого, чтобы всю жизнь с ним рядом идти, все беды делить и радоваться вместе, детей растить, старых родителей обихаживать. Да только…

Девушка осеклась.

— Что замолчала? — загундосила Уродушка и скривилась, — Для такой как я не найдется суженого, хочешь сказать. Да я не в обиде, лишь бы ты, моя сестричка, была счастлива. Выпей водицы, в горле небось от волнения пересохло.

Уродушка протянула Звениславе чашку с водой, та взяла ее, отхлебнула, хотела было отставить в сторону, но Уродушка удержала ее руку.

— Брезгуешь, все, что я не подам от себя откидываешь. Зачем тогда сестрицей зовешь?

И Звенислава, чтобы не портить такой радостный день распрями, допила воду, опустила ослабевшую руку, чашка упала на пол и раскололась на две половинки.

— Чума болотная, вечно мешаешься, — зашипела Кривда на Уродушку.

Та фыркнула и полезла за печку.

Кривда подобрала осколки, бросила их в ушат и напевно проговорила:

— К радости бьется посуда.

Все знали, что разбитая посуда к бедам, поэтому и старались предупредить их упоминанием счастья.

— Едут, едут, — крикнула одна девушка.

Все прильнули к окнам, свадебный поезд остановился у избы. В телегах, празднично убранных узорными тканями и цветастыми самоткаными коврами, сидел жених с дружками. Гривы коней были заплетены в косицы и украшены цветными кистями. Мигом собралась толпа мужиков и баб, поднялся смех, раздались веселые крики. В руках баб застучали ложки, заговорили сухими голосами трещотки, пастух заиграл на дудочке. Худоба соскочил с телеги и приосанился. Парень не отводил взгляда от окошка, в которое, он был уверен, смотрит на него любимая Звенислава. Худоба помог выйти из телеги своему отцу Докуке. Глаза старика искрились, а редкая растительность на голове стояла дыбом и светилась на солнце как пух одуванчика. Докука подергивал плечом и постукивал о землю ногой, словно уже готовился пуститься в пляс. Вперед вышла приглашенная певунья со своими дочерьми. Благообразная женщина средних лет в праздничной одежде красивым сильным голосом затянула песню, все замерли, слушая ее.

Уже стояли во дворе сколоченные столы, покрытые новым полотном. К вечеру, когда бабы подоят коров, подтянутся гости, каждый со своим угощением и начнется пир на всю деревню.

Подружки Звениславы высыпали в сени и на улицу, заслонили собой дверь.

— Ох, да заберем сокровище ваше! — пела женщина.

— Не заберешь! — хохотали девушки.

— Ох, да возьмем за белы руки и отведем в избу другую, — продолжала певунья.

— Не отведешь, — покатывались со смеху девушки.

Друзья Худобы все как один высокие ладные парни сыпали шуточками и прибауточками, стараясь оттеснить девушек от двери. Но те брали количеством и громкими голосами. Как только не мучили бедных парней, заставили выпить ведро воды, переколоть кучу дров, отгадать загадки.

Звенислава с тревогой глядела на улицу.

— Уродушка, что там делается, что творится? — спросила девушка.

— Тебя замуж отдать хотят, — ответила ей сестрица, позевывая.

— За кого?

Уродушка фыркнула и прошипела: — А то не знаешь, вечно овечкой прикидываешься. За Худобу, кого еще. Ишь, белобрысая да курносая, самого красивого парня в округе захомутала. И за что тебе такое счастье!

Уродушка плевалась и со злости шлепнула кошку, свернувшуюся клубочком на лавке. Та от неожиданности подскочила и вцепилась когтями в лицо девушки. Уродушка взвыла, из глубоких царапин потекла кровь.

— Так и я знаю, что за Худобу меня просватали. Но его здесь нет! Стоит перед избой страшный человек, толстый как боров, руки у него огромные, живот ведерный, вместо глаз щелочки. Сестрица, почему у всех гостей морды свиные и копыта на ногах? Кто на мне жениться хочет? Страшно мне, милая! Где мои мать с отцом, пускай бы защитили меня.

— Вон оно что! — воскликнула Уродушка, размазывая кровь по щекам. — Не обманула Немочь Черная! Слушай, сестрица моя ненаглядная. Поверь мне, любезная, всем сердцем поверь. Лучшей сестрицы я для себя и пожелать не могу. И теперь я говорю тебе, Звенислава: беги, беги, что есть мочи, потому что вижу — вершится страшное колдовство, пришел тебя сватать леший из леса. Беги, сестрица любимая, а я тебе помогу.

В сенях послышалась возня. Звенислава застыла от страха, на ее бледном лбу показались капельки пота. Уродушка злорадствовала и потирала руки.

— Так тебе, так, проклятущая, — шептала она.

— Прислушайся, кто меня клянет и плохими словами ругает? — спросила Звенислава.

— Родичи твои будущие. Они без проклятий дня не живут, и дети у тебя родятся, станут игошами, будут честных людей пугать.

— Нет, нет, — шептала Звенислава.

— Да, да, — радовалась Уродушка. — Не видать тебе, подлая, счастья.

В сенях слышался визг, смех, что-то упало и покатилось по полу, загремело и наконец, под веселые крики девушек и женщин двери распахнулись и в избу ввалились молодые парни. От них пахло солнцем и луговыми травами, парни шутили и били друг друга по плечу, вперед вышел Худоба.

— Звенислава, — тихо сказал он.

— Ты кто? — девушка в ужасе закрыла лицо фатой, — зачем ты пришел, не знаешь разве, что сердце свое я отдала другому. Как ты гадок, возвращайся в свое темное жилище, зачем нарушаешь мой покой?

От неожиданности Худоба отступил на шаг назад, тишина повисла в избе, слышно было как жужжат мухи.

— Звенислава! — повторил Худоба и протянул к девушке руки. — Ты, верно, переволновалась перед этим днем, не спала всю ночь, вот и не признала меня.

— Уходи! — отпрянула от жениха невеста, — и гостей своих забери, думаешь, я испугалась вас?

— Дочка, — ошеломленная Кривда хотела подойти к дочери, но та замахала руками, будто лишилась рассудка.

— Кто ты? Прочь поди! Зачем вы меня окружаете? Чего вы от меня хотите? Какие отвратительные у вас лица, как пахнет от вас прелым лесом и тиной, вы, верно, сидите в болоте?

Голос Звениславы дрожал от страха и отвращения. Она почувствовала, как корявые жесткие пальцы схватили ее ладонь и потянули вперед. Повернув голову Звенислава увидела единственное знакомое и родное лицо среди окружавших ее звериных морд.

— Почему ты в крови, Уродушка? — проговорила девушка.

— Они меня изранили, — плачущим голосом ответила ей сестрица. — Слушайся меня, родненькая, бежим отсюда!

Уродушка, никогда не утруждавшая себя работой, всегда жаловалась, что силушки у нее, как у воробья в коленках, вдруг раскидала в стороны парней, отвесила оплеухи девушкам, одну дернула за косу, другую ущипнула за нос и, крепко держа за руку ошеломленную, ничего не понимающую испуганную Звениславу, во всю прыть понеслась к лесу.

Первым опомнился Петель.

— Кривда, а куда наша дочка убежала, сегодня же свадьба у нее.

— Это все Урода натворила, пригрели змеиш-шу, а она в самое сердце ужалила.

— А дочка твоя совсем без ума? — заговорили бабы, — куда кинулась, куда понеслась? Шальная девка, опозорила и парня, и свою семью. Тьфу, устроили свадебку! Сколько лет на свете живем, такого не видали.

Изба быстро опустела.

— Тетка Кривда, что случилось со Звениславой? — спросил Худоба, — где моя невеста?

— Кабы мне знать! — завыла несчастная женщина, вытирая слезы, стекавшие из единственного глаза, — я б ей на помощь пришла. Ох, опустилось горе черное на наши головы, долго-долго ждать нам солнечного лучика. Хотели мядку — получили ядку!

И как это обычно бывало, глаз Кривды полыхнул зеленью, это значило, что слова ее непременно сбудутся.

Подружки Звениславы хотели было вернуть девушку, заторопились следом, но вдруг подул такой сильный ветер, что повалял их как щепочки, поднялась пыль, на несколько мгновений девушки ослепли, а когда ветер стих и пыль улеглась, ни Звениславы, ни Уродушки не было видно.

В деревне спорили, одни говорили, что Звенислава бежала к дороге, где ее уже ждала богатая повозка с новым женихом, другие утверждали, что девушки устремились в лес. Третьи были уверены, что Звенислава утонула в реке Еловой и потянула за собой Уродушку на дно.

— Никто ее не ждал! — кричала Кривда, и слезы лились из единственного глаза, — не было у нее жениха кроме Худобы! Каждую минуточку она у нас на глазах была, ни с кем чужим сроду словом не перемолвилась.

Петель и Кривда ходили вдоль берега, смотрели, не прибило ли тело течением. Худоба садился в лодку и длинным багром шарил по дну.

— У девки ума как у курицы, — говорили старики, — чем коса длиннее, тем девка умом беднее. Она сначала за водой пойдет, лишь потом ведро возьмет. Звенислава видать слишком порадовалась, вот и померещилось ей дурное. Но в беде молодых девушек нельзя оставлять. Будем искать в лесу.

Мужики, растянувшись цепочкой, уходили в лес, звонили в колокольчик, чтобы звук был далеко слышен, но только спугнули лешачонка с лешачихой. И если на лешачихе были обрывки одежды, прикрывавшие голое тело, то ее сын, молодой лешак с длинными до пояса волосами, был одет в сплетенную из травы рубаху. Леший и лешачиха так визжали, улепетывая от мужиков, что те зажали уши и предпочли вглубь леса не заходить. Мужики ходили к дальнему болоту, нашли шелковую ленту и кусок фаты. И в деревне начали говорить: умалишенная Звенислава погубила себя и несчастную Уродушку. Все забыли, какая вредная была Уродушка, как старалась напакостить всем, кто встречался ей на пути, грубила старикам, обижала детей, отказывалась трудиться и пренебрегала своими родителями. Помнили только, как бежала Уродушка со Звениславой и кровь текла по ее щекам.

— Сроду такого безобразия в нашей Кобыляевке не случалось, — говорили старухи, — не к добру это, ох, не к добру.

В деревне решили, что нет больше на свете ни Звениславы, ни Уродушки. Поиски прекратили, только Худоба с раннего утра уходил в лес и до позднего вечера искал и звал свою невесту.

Петель с Кривдой как-то сразу постарели от горя, согнулись, старались реже ходить по улице, пробирались в избу огородами. За водой к колодцу Кривда бегала по темну, лишь только забрезжит рассвет, чтобы не встречать своих злых на язык и любопытных товарок. Вечера проводили вдвоем, плакались на свою разбитую жизнь. Часто заходил Худоба, садился на лавку, и, опустив голову, молчал.

— Никогда не поверю, что Звенислава сама от свадьбы отказалась, — в который раз говорила Кривда, — ведь она только по тебе сохла. Что произошло, пока мы были на улице, а дочка с Уродой подлой в избе, кто знает.

Все вздыхали, Кривда начинала рыдать в голос как по покойнику, Петель опускал голову, и капля слезы повисала на его носу.

В деревне горе переносят на ногах, за тяжелой работой. Наступили вторые осенины. Крестьяне славили землю-матушку за хороший урожай. Ходили на берег реки Еловой, приносили с собой овсяный кисель, хлеб, пели песни. Звениславу выкинули из головы, считали ее навсегда пропавшей. Впереди было много свадеб.

— Вот и прав ты был, старик Данила, — сказал однажды вечером Худоба. — Не надо было мне жениться, а лучше б отправиться на поиски черной книги. Опять она вчера буковками в небе сверкала. Если б я сразу ушел, Звенислава осталась бы жива.

— Ты, Иван Худоба, не жди теплого времени. Бери запасные лапти, надевай зипун и ступай. Много испытаний предстоит тебе. Книга сама указала, в какой стороне ее искать. Если встретишь кого на пути, позови с собой. Одному тяжко. Вдвоем дорога покажется веселей, и из беды друг дружку всегда выручить можно. А мы с Докукой будем тебя дожидаться.

Ранним утром старик Данила вышел проводить Худобу.

— Иди, Господь с тобой и что бы не случилось, пока не найдешь книгу и не уничтожишь ее, домой не возвращайся.

Худоба кивнул, обнял старика, ощутил тепло его тела, почувствовал ставший родным запах седых волос и зашагал по дороге. Парень шел и шел, как вдруг позади него раздался крик:

— Стой, Худоба, стой!

Его догоняла лошадь, запряженная в телегу, от быстрой езды лошадь хрипела и смотрела полубезумным взглядом.

— Тпру! — закричал возница, натягивая вожжи, — назад тебе надо Худоба, — беда у нас стряслась! Старика Данилу убили.

Худоба запрыгнул на телегу.

— Как же так? — спрашивал он поминутно, — что случилось.

— Сам не понял, — отвечал возница, — нашли старика за околицей, прямо у дороги. А кто грех такой на душу взял, не ведаю.

Скоро приехали в деревню.

— Идут, — сказал возница, — сейчас все тебе расскажут. Ты слазь с телеги, Худоба, мне по своим делам ехать надо

Толпа окружила парня, десятки глаз смотрели на него. Заплаканная Кривда прижимала к единственному глазу платочек, дядька Петель хлюпал носом и низко опускал голову, словно стыдился чего-то.

— Сынок, — дед Докука, припадая на ногу, вышел из толпы и обнял сына. Он был в одной линялой рубахе, латанной на локтях.

— Отец, ты бы зипун надел, прохладно.

— Не до него сейчас, горе-то у нас какое, сынок.

— Горе, — взвизгнула Сорока, и по своей привычке уперла руки в крутые бока. Она была как обычно неопрятна, в грязном переднике и юбке с таким обтрепанным подолом, что ее пора было пустить на тряпки. Но душегрея на Сороке была новая, недавно привезенная с ярмарки. — Ах ты, старый дурень, твой сын и накликал это горе, прилетело оно черной тучей, затмило ясно солнышко, стихли песни и смех. Свершилось убийство! Сами кусты на той дороге обагрились невинной кровью, деревья поникли. Старик хоть и не нашей веры был, но никого не обидел, ласков был со всеми, муху не прибил. Грех лег на всю деревню, нам теперь его долго на своих плечах нести неурожаем, голодом, морами. Ах ты, негодный! И сын у тебя скверный, вырастил убийцу на нашу голову.

Худоба не мог понять о ком идет речь.

— Товарищи мои, что случилось со стариком Данилой?

— А то не знаешь! — вперед тяжело выступил Хват. Его глаза в красных прожилках смотрели из-под набрякших век, — вы вдвоем шли по дороге. Не так разве, Худоба!

— Так.

— Старик Данила провожал тебя, как рассказал твой отец Докука.

— Все правильно.

— Так кто его кроме тебя убить мог?

— Не знаю, — простодушно развел руками парень. — И, правда, никого поблизости я не заметил.

— Да потому и не заметил, что никого не было. Двое вы были, теперь один мертв, сам подумай, кто злое дело сотворил.

Худоба вдруг понял, что все, кто сейчас смотрел на него, верили в его виновность. И сам Хват, и Сорока, и бабка Ненастье. Парень мял шапку в руках, беспомощно озирался, словно ища поддержки. Но его вчерашние дружки, с которыми играли в детстве, бились на кулаках, пасли коней, которые, казалось, всегда готовы были помочь и поддержать, смотрели с отчуждением и неприязнью. В стороне, как изгои, стояли Кривда с Петелем, на их лицах тоже было написано сомнение.

— Что ж ты за человек такой, Худоба, — продолжал Хват с яростью, — Врешь в глаза всей деревне. Я ж с детства видел, как ты рос, не думал, что нутро у тебя гнилое. И скажу теперь, не зря ты за умалишенную Звениславу сватался, оба вы, — Хват хотел выплюнуть злое слово, но Худоба схватил его за ворот рубахи и притянул к себе. Тут же на парня накинулись мужики, заломили за спину руки и скрутили веревкой. Хват судорожно стягивал рубаху у горла.

— Судить тебя будем завтра, а пока в сарае у меня под замком посидишь, — сказал Хват.

Деревенские загалдели. Бабы, еще вчера шутили с Худобой, угощали его молоком и щами, заказывали вырезать оправу для зеркальца или браслет, сегодня накинулись с криками и воплями, царапали, рвали одежду, хватали за уши и волосы. Парень даже не пытался отмахнуться от них. Он с трудом мог осознать, что его, так любившего и почитавшего старика Данилу, обвинили в убийстве.

— Мой сын не виноват! — дребезжал Докука, стараясь слабыми руками защитить парня.

— Не виноват? — ярился Хват, — а где крест старика, усыпанный драгоценными камнями? Огромных деньжищ стоит. Он деда убил, крест забрал.

— Так обыщите! — крикнул Худоба. — Что ж вы меня и в убийстве, и в воровстве обвинили? Почему так легко у вас все происходит? И откуда ты, Хват, про крест знаешь? Ты ж его не мог видеть.

Все напряженно примолкли, бабы отпустили Худобу и уставились на Хвата. Его губы тряслись, борода ходила ходуном, а глаза были так выпучены, что всем стало страшно.

— Видел! Видел! Он сам мне показывал, когда говорило своей вере.

— Врешь! Никогда старик Данила свой крест чужим глазам не доверял.

— Убийца! — закричала горластая Сорока, перекрывая голос Худобы.

— Убийца! — вторил ей дрожавший от возбуждения Хват.

— Убийца, убийца, — неслось со всех сторон.

Худобу бросили в сарай на клок сена, захлопнули дверь, и парень услышал, как со скрежетом в замке повернулся ключ. Котомка отвязалась и потерялась по пути, теперь у парня не было ни куска хлеба, ни глотка воды. Сквозь просветы между досок внутрь проникал солнечный луч, пискнув, пробежала мышка. Время шло, лишь однажды кто-то подошел к двери и сказал:

— Убийца, погибель на твою душу.

Несколько раз наведывался Хват, проверял, не сбежал ли Худоба. Но стены сарайчика были крепки, а дверь заперта на замок, и Хват потешался над парнем, обзывал его, расписывал грядущие мучения.

— Смолой тебя обмажем, в перьях куриных обваляем, наденем хомут на шею и проведем по всем окружным деревням, чтоб каждый человек, каждая собака знали, что ты убийца. Живи потом, как знаешь, скрывайся в лесу, все будут плевать тебе вслед. Никогда у тебя не будет своего угла, семьи, как пес безродный будешь скулить у чужого порога, редко когда кинут тебе хлеба кусок, чаще будешь получать пинки и оплеухи.

Долго длилась бессонная ночь.

— Иван Худоба. Говорил я тебе не возвращаться, что ж ты меня не послушал?

Парень повернулся и, напрягая глаза, увидел в темноте светлую фигуру. Белые волосы стекали по сгорбленным плечам,

— Старик Данила! Жив ты, что ж они сказали, что я тебя убил. Пойдем к ним, скажешь, что это не так!

— На этой земле меня больше нет, Худоба. Но я вернулся, чтобы путь твой не прервался. Найди черную книгу, иначе зло умножится. Дверь открыта. Деревня дремлет, беги в лес. Ступай, друг мой. Господь с тобою.

Худоба протер шапкой мокрое от слез лицо.

— Дай я тебя обниму.

— Ступай, не трать время.

Дорога, освещаемая месяцем, была хорошо видна. От быстрой ходьбы парень согрелся, изо рта шел пар. Лес безмолвной полосой чернел впереди. Даже бывалые охотники, знавшие его как собственною избу, не отправились бы в него затемно. Всякие рассказы ходили о лесе. Иной раз грибники или собиратели ягод блудили в нем по несколько дней, бывало, совсем не возвращались домой. А рассказы о лешачихе и ее сыне и вовсе могли напугать кого угодно. И Худоба чувствовал, как сердце его покрывается ледяной коркой, едва бьется, замирает от страха. Но парень вошел в лес и, отводя тяжелые низкие ветви, направился в самую глубь.

В дорогу

Звенислава слышала позади себя крики и топот.

— Скорей, — подначивала ее Уродушка, — а то догонят.

Девушки скрылись в лесу.

— Сестрица, — лепетала Звенислава, — что случилось, где мои родители, где мой жених?

— А нету, — Уродушка резко остановилась и развела руками: — нету у тебя ни родителей, ни дома родного, ни жениха любимого. Всех ты опозорила, на смех выставила. За Худобу теперь ни одна порядочная девка не пойдет, а тебя отец вожжами вокруг избы гонять будет, учить уму-разуму. Замуж тебе, Звенька, не выйти. Ну, где это видано, чтоб невеста от жениха улепетывала, кляня его самого и всю его родню на чем свет стоит.

— Уродушка, — прошептала Звенислава, — что же я наделала, теперь как пелена сходит с моих глаз. Но ведь я сама видела вокруг свиные морды, они хрюкали и зубоскалили, угрожали.

Уродушка дернула плечом:

— Это от угару. Так бывает.

Звенислава заплакала. Вот бы все оказалось сном, открыть бы глаза поутру и понять, что ничего не случилось, свадьба состоялась, вокруг любимые и родные люди. Девушки брели по лесу, под ногами стелился мох, кричала птица, падали пожелтевшие листья. Кроны деревьев смыкались над головой, оставляя клочки синего неба.

Звениславе стало страшно. Нужно было возвращаться домой, но девушки зашли глубоко в чащу, и Звенислава не знала, как выбраться. Уродушка же, напротив, шагала решительно, будто бывала здесь не однажды. И действительно, девушки скоро вышли на небольшую круглую полянку.

Посреди стояла вросшая в землю избушка, скособоченная, черная от времени. Того и гляди завалится на бок. Крыша гнилая и покрыта мхом. Рядом с избушкой у маленького костерка сидела горбатая старуха и что-то варила в котелке. Старуха сыпала в бульон крупу, кромсала лук, зачерпывала варево ложкой, дула, вытянув тонкие бледные губы, пробовала и, довольно кивнув, продолжала мешать.

— А-а, Ночь Глухая! — весело сказала она, улыбаясь и разгоняя морщины по бокам лица, покрытого коричневыми пятнами. Всклоченные седые волосы выбивались из-под темного платка. — Пришла, а эту чего привела? На что она нам нужна.

— Сама за мной увязалась, — забубнила Уродушка недовольно. — Приставучая.

— Ты кто? — спросила Звенислава старуху.

— Нянька ейная. Уж сколько лет свою ненаглядушку не видала. Украли подлые люди мою детоньку, только-только я на минуточку отвернулась. — Старуха всхлипнула и шмыгнула носом. Затем поднялась, деловито отряхнула руки, принесла из избушки две миски и ложки, налила похлебки, одну подала Уродушке, другую поставила себе на колени. Звенислава проголодалась и опустила глаза, не желая, чтобы это заметили. С утра в волнении перед свадьбой есть не хотелось, но теперь девушка чувствовала, как от слабости дрожат ноги. Уродушка и ее нянька не обращали внимания на Звениславу, дули на обжигающее варево, втягивали его с хлюпаньем и громко чмокали. Девушка в красивом свадебном наряде села на пенек. Быстро заканчивался осенний день, вечерний холод пробежал по ногам, ветер колыхнул верхушки деревьев.

Уродушка сыто потянулась.

— Не вернусь к этим деревенщинам в темную избу, — сказала она, — с тобой останусь. Но ты должна хорошо обо мне заботиться!

— Ах, ты, моя ненаглядная, — Немочь Черная протянула морщинистую руку к темному лицу Уродушки, но та взвизгнула:

— Не тронь меня, старая! Фу, какая ты гадкая!

— Строптивица, — заулыбалась Немочь Черная. — Вылитая мать. Уж до чего та капризна была! Я, как тебя потеряла, просидела все эти годы с болотником среди лягушек да гадюк. До чего ж там сыро, темно. И сам болотник препротивный! Толстый, колышется, как студень. Руки у него длинные и хвост как у тритона. Завтракали водицей темной, на обед ели рыбешку сырую, на ужин жевали осоку. Намучалась я за эти годы, отощала. Одно веселило, как пойдем с болотником шутить, пузыри пускать, кочки обманные расставлять, чтоб путник на нее ступил, да в болотную жижу провалился. Вот мы хохотали, как он руками машет, на помощь зовет, плачет и с жизнью прощается. Потом кое-как выкарабкается и поплетется восвояси мокрый, грязный. Всю ношу, что на себе тащил, растеряет. Вечерам кости кидали. Я навострилась старика обыгрывать, он на один глаз слеповат, вторым ничего не видит, на одно ухо глуховат, другим ничего не слышит, руки у него трясутся, вот и получал от меня шелбаны. Я один раз стукну, а второй раз пристукну, на третий у него шишака на лбу вылезала. Красивая, сине-зеленая. Вместо лучины у нас была, в темноте хорошо подсвечивала. Поэтому больше трех раз он со мной за вечер не играл. Так и миновало восемнадцать лет. Задумал Болотник жениться. Ты, говорит, за мной не ухаживаешь, порты мои не стираешь, щи не варишь, настоящую жену мне надо. Хотела, было, тебя, моя ненаглядная, за него отдать…

При этих словах Уродушка вскочила и с визгом вцепилась старухе в волосы, но та легко оторвала скрюченные пальцы от своей косицы:

— Успокойся, моя милая, я и сама подумала, нечего тебе в том болоте делать, я тебя за князя выдам замуж, есть у меня такой на примете. А к болотнику мы эту отправим, — старуха кивнула в сторону Звениславы. — она и в платье свадебном как раз. Погуляем у болотника на пиру, комаров наедимся, оставим молодых одних, да и отправимся в путь-дорожку. Она у нас дальняя. Надо нам к одному чудесному озеру поспеть.

Уродушка захихикала, искоса поглядывая на сестру.

— Болотница, болотница! За Худобу замуж собиралась, вот тебе, вот, вот!

Уродушка сложила пальцы кукишем и ткнула их в нос Звениславе.

Девушка, задрожав всем телом, поднялась с пенька.

— Хорошенькая, — причмокнула старуха, с одобрением рассматривая Звениславу, — свеженькая, молоденькая, как ромашечка на лугу. Глаза в половину лица, коса в руку, носик пряменький. Болотник мне за нее перстенек с камушком подарит. Ну что, милая, понравился тебе мой отварчик?

— Какой отварчик? — спросила Звенислава.

— А тот самый, что моя внученька тебе своими ручками поднесла. Ночь Глухая, а узелок со своим приданым ты не захватила?

— Было мне время об этом думать!

Звенислава медленно попятилась. Ее ноги, обутые в новенькие сапожки, неслышно ступали по опавшим листьям.

Когда девушка была на краю полянки, раздался сердитый окрик старухи:

— Ты куда собралась, негодница? Ишь, смелая какая, ночь приходит, вся нечисть в лесу оживает, лешачонок с лешачихой на охоту выйдут, поймают тебя да и съедят, косточки дочиста обглодают.

— Пусть так! — крикнула Звенислава, — все лучше, чем к болотнику в жены идти.

— Держи ее! — завопила Уродушка и ринулась вдогонку, но Звенислава уже мчала по лесу. Кусты хватали ее за подол расшитого красивыми узорами праздничного платья, кокошник с самоцветными камушками, зацепился за ветку и остался на ней, покачивая височными кольцами, ожерелье порвалось и бусы посыпались на землю. Звенислава задыхалась от быстрого бега. Над головой послышался злорадное карканье, в просвете между деревьями, заваливаясь на бок, летела огромная черная птица с одним крылом. Видно было, как ей тяжело, птица надсадно крикнула, и кубарем свалилась в ельник. Звенислава охнула и побежала дальше. Наконец, девушка обессилела и упала, лес водил хоровод, деревья запели странную песню, все стало черным, будто наступила ночь.

— Матушка, жива она? — слышался тихий голос.

— Жива, сынок, сейчас водицей ее побрызгаем, небось, полегчает.

Звенислава раскрыла глаза. Она лежала на сухом сене, еще хранившем летний аромат. Над девушкой склонилось доброе лицо немолодой, но еще красивой женщины.

— От кого ты так мчалась, милая? — спросила она.

Звенислава приподнялась на локтях и огляделась. Она находилась в маленькой избушке, сплетенной из ивовых веток и обмазанных глиной. Крышей служили еловые лапы, наваленные друг на друга. За стеной слышался тревожный шум деревьев, завыл волк, девушка встрепенулась.

— Не бойся, — проговорила женщина, — ничего нам лесные звери не сделают, они нас жалеют. Сейчас лучинушку зажгу, это мы с сыночком привычные, в темноте видим хорошо, а тебе придется глаза напрягать.

Маленький огонек слегка разогнал тьму.

Женщина протянула Звениславе горсть орехов, сушеных ягод и яблок. Потом налила в деревянную кружку отвар. Звенислава с удовольствием поела.

— Сынок, выходи, поздоровайся с нашей гостьей. Ты его не пугайся, и не думай, что он заразный. Я сколько лет рядом с ним живу, у меня кожа чистая, а у сыночка…

Из темного угла вышел худой и высокий юноша, Его руки, лицо, босые ноги были покрыты ороговевшими чешуйками, как пластинами. Юноша взглянул на Звениславу, закрыл лицо руками и попятился в свой уголок.

— Дикой, — вздохнув, сказала женщина, — мы людей редко видим. Да и боятся нас они, бегут сломя голову, кричат, руками машут.

— И не мудрено, — улыбнулась Звенислава, — ведь все в округе уверены, что вы лешачиха с лешачонком.

— Вот оно что. Как звать тебя, милая?

— Звениславой родители нарекли.

— По-старому значит. Нового имени у тебя нет?

— Нет.

— Я Марфа, а сынка своего Игнатом назвалаРасскажи, что с тобой произошло, как в нашу глушь попала, а мы послушаем. .

Давно догорела лучина, а Звенислава все продолжала свое повествование.

— Дивные дела творятся в мире, — сказала Марфа, — себе я помочь не сумела и тебе не смогу.

Утром встали рано, с первыми лучами солнца. Отправились к роднику, умылись, попили воды, поели корешков и отправились собирать ягоды шиповника, а то ударит их мороз, станут они мягкие и безвкусные. Терновые ягоды и рябина, напротив, дожидались холодных ночей, чтобы показать свою сладость. Игнатушка все еще дичился, Звенислава с любопытством посматривала на парня, но чаще прятала взгляд: его одежда была сплетена из травы и, порой, в прорехи виднелось голое тело. На Марфе было подобие платья, от ветхости оно расползалось на швах, подол обтрепался, а сама ткань была настолько замызгана, что трудно было судить о первоначально цвете.

— Сегодня с нами побудешь, отдохнешь немного, а завтра Игнат тебя до деревни проводит. Как она называется?

— Кобыляевка.

Днем сидели в мазанке и разговаривали. Марфе интересно было узнать, как живут люди, о чем говорят, что делают.

— Не раз я хотела к какой-нибудь деревне прибиться, — думала, небось, не прогонят меня с ребенком. Но ошиблась, как увидели люди моего сыночка, камнями грозились закидать, собак на нас спускались, гнали так, что боялась сердце разорвется. А здесь мы под защитой леса, чуть что — волки выйдут на подмогу, лисы, а то и сам Медведь приплетется на косолапых лапах.

Ночью спали неспокойно. В груди Звениславы ныло и саднило, словно там образовалась рана. Лишь к утру девушка заснула, Марфа решила ее не будить, пусть отдохнет, горемычная. С Игнатушкой они отправились проверять силки, что ставили на зайцев, вернулись взволнованные, запыхавшиеся.

— Еле спаслись, — сказала Марфа уже проснувшейся Звениславе, — вышли на нас люди, кричали, топорами размахивали, испугали. Ты пока не уходи, а то не ровен час на них наткнешься. К обеду отправишься домой, мы с Игнатом тебя проводим.

Но ближе к полудню около избушки раздался неприятный голос:

— Люди добрые, люди добрые, отворитеся, отопритеся! А ты, дуреха, думала, что убежала от меня. Я тихонечко, маленечко, шажок за шажком и догнала тебя, ретивую.

— Немочь Черная, — ахнула Звенислава. — Нашла меня.

— Конечно, нашла, — каркала старуха, будто услышала слова Звениславы, — я носом повела, воздух понюхала и учуяла твой запах. Иди ко мне, милая, куда тебе теперь деваться. Эх, потеряла ты кокошник. Сколько жемчуга на него пошло, камушек разноцветных, а ты, рот раззявила, помчалась, как угорелая.

Звенислава и Марфа вышли из плетневой мазанки. На полянке, усыпанной желтыми листьями, на пеньке сидела Немочь Черная, и была она похожа на добрую деревенскую бабушку с морщинистым лицом, в аккуратном платочке, юбке с тремя цветными заплатами, теплой тужурке. Позади, согнувшись, стояла Уродушка, ее лицо непроизвольно подергивалось, отчего казалось, что девушка кривляется. Уродушка водила скрюченными пальцами в воздухе, будто что-то писала и качалась из стороны в сторону.

— Кто это? — шепотом спросила Марфа Звениславу.

— Уродушка, сестрица моя названная, — тихо ответила девушка. — Болезная она.

Игнатушка в недоумении остановился поодаль от старухи.

— А это что за чудовище? — Немочь Черная кивнула на паренька и сморщилась, отчего еще больше стала похожа на милую бабушку. — Фу, гадость какая, — уродился таким или заколдовали? Весь в струпьях, как в рыбьей чешуе, взять бы нож да тебя почистить.

Марфа горестно кивнула:

— Заколдовали.

— На Синьозеро ему надо, чтоб искупался в прозрачной воде, все уроки и призоры вмиг отступили бы. Мы с Ноченькой Глухой туда тоже отправимся.

Марфа стояла в растерянности.

— Никогда я не слыхала про такое озеро, есть ли оно на свете? Не хочется мне уходить, мир велик и страшен, не знаешь, на какой тропинке споткнешься, упадешь да нос расквасишь.

— Дело твое, сиди в лесу, здесь уж точно сынок твой от беды не избавится. Дорога до Синьозеро долгая и тяжелая, но вместе шагать будет легче. Где ты мне поможешь, где я поддержки попрошу. За тебя зацеплюсь, глядишь, до цели добегу и радость мою, Ночь Глухую, куда надо приведу. А что не слыхал никто про Синьозеро, не удивительно. Я сама про него случайно узнала. Третьего дня болотнику на кон поставить было нечего, и он поставил ТАЙНУ. Ну и проиграл, конечно. Вот я над ним хохотала!

— Когда ты пойдешь к Синьозеру, бабушка? — спросила Марфа.

— Видал? — хихикнула старуха, не понятно к кому обращаясь. — Только что нос воротила, волчком посматривала, а теперь «бабушка». Ох, люблю я вас таких. Как прутья вы гибкие, что угодно сплести можно. Всегда пригодитесь. Отправимся в путь прямо сейчас. Ждать нечего. Путь, ох, как далек. К зиме бы управиться.

Уродушка яростно закивала, Игнатушка недоуменно озирался.

— Мне и здесь хорошо, — сказал он.

— Ты себя в зеркало не видел, пархатый. От тебя все шарахаться будут, всю жизнь придется по лесу скитаться.

Звенислава обняла Марфу на прощание, подошла к Уродушке, постояла минутку, не зная, что сказать.

— Ну, я пошла, — молвила девушка.

— Куда собралась? — взвизгнула Уродушка.

— Домой, в родную Кобыляевку, матушка с тятей простят, Худобе расскажу, что вы с Немочью Черной меня на посмешище выставили. Прощай, сестрица моя названная, не сердись, если чем обидели. Да и мы тебя плохим словом постараемся не вспоминать.

Уродушка завыла:

— Не хочу, чтоб Звенька уходила, чтоб ее Худоба замуж брал!

— Ну вас, девки, — добродушно сказала Немочь Черная. — Пускай уходит Звенислава, но перед дорожкой надо бы взварчику испить. Совсем она измаялась, ослабела, не дойдет до дома. Подкрепись, милая и на сестрицу свою названную не держи зла. Она тебя любит, но выразить свою любовь не умеет. Ты прости нас.

Столько доброты, раскаяния было в голосе старухи, что Звенислава, было шагнувшая прочь, остановилась.

К поясу старухи были привязаны разные предметы, поэтому она стучала и бренчала, как скоморох на ярмарке. Был тут и котелок, ложка, кружка, полотняные мешочки с крупами и травами.

Старуха быстро соорудила костерок, подождала, когда огонь разгорится, воткнула две палки в землю, сделала поперечину и подвесила на крюке котелок. Игнатушка был послан за водицей, а Немочь Черная разбирала множество узелков.

— Сейчас взвару попьем, чтоб силы прибавил.

Прошедшие события почти лишили Звениславу сил, хотелось согреться, подкрепиться. Кружка у старухи была одна, поэтому пили по очереди. Первой была Уродушка. Она медленно, наслаждаясь не столько напитком, сколько чужим ожиданием, смаковала каждый глоток, заводила глаза к небу, охала и ахала.

Игнатушка от питья отказался:

— Не привычный я к горячему, мне и холодная водица хороша.

Марфа с удовольствием выпила пару кружек, Немочь Черная усмехалась, время от времени ложкой помешивала взвар, долила воды, подсыпала щепотку сухой травки, перемолотой в порошок, ее рука дрогнула. Вода окрасилось в зеленый цвет, старуха сморщилась, зачерпнула кружкой напиток и протянула Звениславе.

— Не пей, — неожиданно сказал Игнатушка. — у всех был темный цвет, а у тебя зеленый.

— Тьфу, дурак, — отмахнулась старуха, — этот еще вкусней, — и так ласково заулыбалась, что невозможно было подумать, что Немочь Черная хочет нанести Звениславе вред.

От варева шел успокаивающий аромат, Звенислава покорно приняла кружку. Пар поднимался от поверхности еще булькающей воды, девушка поднесла кружку к губам, и неожиданно почувствовала, что питье холодное, почти ледяное.

— Что за чудо такое, — удивилась Звенислава, — на костре варилось, а будто в леднике ночь простояло. Девушка сделала глоток, второй, допила отвар и почувствовала, что ее окутывает плотная серая как густой туман пелена. Стало тяжело дышать, Звенислава заволновалась, закашляла, хотела освободиться от пелены, попробовала ее сорвать, но только тщетно царапала лицо и шею.

— Держите ее, — послышался издалека знакомый голос, но девушка не могла понять чей, — она изуродует себя

— Пускай, — радостно гундосил кто-то в ответ. — А то все друг другу вторят: красавица, красавица. Какая из нее красавица, если уши лопухами торчат.

Лес был серым и мутным, как за стеной ливня, звуки то становились глуше, то слышались отчетливо и ясно. У Звениславы кружилась голова, она села на землю и уткнула лицо в согнутые колени.

— Обвыкнется, — старуха выплеснула остатки варева на землю, сняла котелок, вытерла его пуком травы и подвесила на пояс, кружку сунула в карман.

— Ты зачем это сделала? — Игнатушка подошел к старухе и схватил ее за плечи.

— Ну-ка, лешак, уберись, — старуха легко оторвала руки парня от себя, толкнула его с совсем не старческой немощью, отчего Игнатушка кубарем полетел на землю, перекувыркнулся и сел, раскинув ноги и ошалело поглядывая на Немочь Черную.

— Мне в дороге раба нужна бессловесная и безотказная, чтоб ела мало, спала одним глазком, а трудилась за троих. Моя ненаглядушка Ночь Глухая в пути уморится, кто ее на спине понесет? Спать ляжем, кто от зверей лесных охранять станет?

— Ты что натворила, девчонка не в себе! — рассердилась Марфа, — Сейчас возьму кол, да настучу тебе по спине.

— Попробуй. Твой пытался, до сих пор не поднялся. А Звенька сама пила, я не заставляла, она один раз моего отварчика отведала, ума лишилась, свадьба расстроилась. Зачем второй раз руку протянула? А я тебе скажу — дураков учить надо. Не поняла с первого раза, что со мной лучше не связываться, небось, теперь дойдет. Скажи мне лучше, кто ты такая, и так нюхну и эдак, пробивается знакомый запах, но до того он слаб, что не разберу.

— Да так, просто человек.

— Просто, — скривилась старуха. — Простых людей не бывает, во всяком случае, я таких не встречала. Тебе, милая, со мной ссорится не след. Только я к Синьозеру дорогу знаю, и тебя с сынком доведу.

— Неужто, и мой сыночек вылечится? — взволнованно спросила Марфа.

— Коли дойдешь до Синьозера, выздоровеет, а будешь в лесу сидеть, горькую судьбу свою оплакивать, ныть да жаловаться, так ничего хорошего в твоей жизни не случится.

Решили тут же отправляться в путь. Немочь Черная велела захватить с собой теплую одежду. Марфа и Игнатушка взяли лисьи шубы, которые сами шили из высушенных на солнце шкур, натянули на ноги меховые сапоги.

— А Звенислава как будет? — спросил Игнатушка, — ведь она в одном сарафанчике.

— О себе думай, — буркнула Немочь Черная. Она была в теплом зипуне, такой же надела и Уродушка. — Или своей заботы мало? О девчонке я позабочусь, не волнуйся.

Все тронулись в путь. Немочь Черная шагала бодро. Она сломила суковатую палку и разводила ею ветви деревьев, сбивала высокую траву, смело лезла в заросли старой жгучей крапивы. Старуха ворчала, бормотала себе под нос, иной раз останавливалась, крутилась на месте, что-то вынюхивала.

Из леса вышли только к вечеру.

— Дальше не пойдем, здесь переночуем, — решила Немочь Черная

Звенислава с Игнатушкой набрали хворосту, разожгли костер, наломали веток и соорудили шатер. Девушка нарвала травы и выстелила постель и принялась готовить еду.

— Хорошо с рабой, — посмеивалась старуха и потирала темные ладони с искривленными пальцами.

Немочь Черная достала мешочек с крупой, начали варить кашу. Была она немасляная, несоленая, но все ели с удовольствием, на дне котелка остались несколько ложек, их разрешили выгрести Звениславе.

— Когда она опять хорошей станет? — спросил Игнатушка старуху.

— Никогда, — вытирая рот, ответила та. — Может быть, и оправилась со временем, получшела, но я много порошка сыпанула, рука дрогнула. Так и будет дурочкой. Зато работница хорошая. Самое ценное в работнике — молчание, чтоб не пререкался. Хозяин лучше знает, что ему, дураку, надо. Работника баловать нельзя, а то он еще подумает, что равен господину. Но чаще нужно ему рассказывать, как хорошо он живет: солнышко его греет, свежий воздух бодрит, травушка-муравушка мягкую постельку готовит.

Звенислава как издалека слышала приказы и покорно их выполняла. Туман вокруг не рассеивался, солнце мутным пятном проглядывало сквозь него, изредка чувствовался освежающий ветер. Такие мгновения Звенислава любила, становилось легче дышать и казалось, еще один порыв ветра и туман порвет в клочья. Но ветер стихал, опять становилось душно. Резкий и громкий голос старухи словно будил девушку и даже невыносимо устав, она поднималась и выполняла, все, что велела ей Немочь Черная.

Ночью, когда все легли спать, уставшие после утомительного дня, старуха смотрела на звезды, что-то шептала, загибала пальцы. В свете догорающего костерка она чертила на земле круги, прямые и изогнутые линии, мерила расстояние пядью. Наконец встала, потерла спину, хлопнула в ладоши.

— Теперь с пути не собьемся, — довольно сказала старуха и завалилась на боковую. Скоро послышался ее храп, Уродушка подскочила, разбуженная громким неприятным звуком, стукнула старуху по носу, отчего та хрюкнула и притихла. Все спали.

Лес пах осенью, холодное утро оставило на траве белую холстинку, листья медленно опускались на землю. Худоба забрел в чащу, где росли старые липы, потом миновал ельник, перепрыгнул через ручеек, вышел к болоту. Черная вода пошла пузырями, что-то косматое и страшное показалось из нее, Худоба кинулся бежать, и остановился лишь, когда оказался в самой глуши. Приходилось продираться через молодую поросль, кусты, переходить через овраги. На ветке Худоба вдруг увидел яркое пятно, это был кокошник с праздничными лентами, расшитый жемчугом и цветными камушками.

— Звениславин, — прошептал парень и прижал кокошник к лицу, ему казалось, что он чувствует слабый запах любимой.

— Что ж ты наделала, милая, — дрогнувшим голосом проговорил парень и закричал в отчаянии:

— Где ты, любимая? Где ты?

От тишины звенело в ушах.

Лес жил по своим законам. Захочет — отпустит, не захочет — нашлет диких зверей, они разорвут на клочки. А то устроит встречу с лешим или другой нечистью. С детства Худоба слышал сказки о старухах, заманивающих к себе путников, об избушках, передвигавшихся сами по себе. А на деле, каждый, кто попадал в лес, чувствовал себя беспомощным, опасность ждала за каждым кустом. Деваться было некуда и Худоба упорно пробирался между близко растущих стволов, от которых пахло сыростью.

Редкие кусты были покрыты ягодами. Шиповник за каждую брал плату: исцарапанные руки и порванную одежду, терновые ягоды парень и сам есть не стал, до того они были кислы и долго вязали рот.

Лучи закатного солнце едва пробивались сквозь желтую листву. Наконец, деревья расступились, и парень вышел на поляну всю в желтых и красных листьях. Посреди стоял нарядный терем. Он был высок и ладен, на коньке крыши виднелся петушок. Три окошка в нарядных ставенках смотрели на Худобу. Стоял странный запах, чувствовался в нем ромашковый ветерок летнего луга, душистый хмель, которым старухи набивали подушки, чтобы лучше спать и что-то незнакомое, взбадривающее кровь.

Худоба, как ни был уставшим и голодным, почувствовал в себе силы, приосанился, сделал шаг к терему. Солнечные лучи превратились в разноцветные шары, медленно опускавшиеся на землю, от соприкосновения со стеблями травы они лопались, разбрасывая яркие разноцветные брызги. Деревья, покрытые золотом листвы, сияли.

На крыльце показалась девушка в вышитой длинной рубахе, она молча посмотрела на Худобу, легко, почти не касаясь босыми ножками земли, сбежала по ступенькам и неожиданно быстро оказалась около парня. Девушка кружила вокруг него, чутко принюхивалась, и Худоба видел ее блестящие глаза то синие, то зеленые, то желтые.

Девушка протянула Худобе руку, и он в ответ подал свою.

— Хочешь в мой чудесный терем? — прозвенел нежный голоск.

— Да.

— Скажи еще раз.

— Я хочу к тебе в гости, впусти меня.

Девушка засмеялась и захлопала в ладоши.

Удивительным было то, что Худоба не мог понять, как выглядит девушка. В глазах все мелькало, радужные пятна сливались в круги и делали мир необычным и ярким. Девушка провела парня в горницу, усадила за стол, покрытый богатой расшитой скатертью и села напротив.

— Ешь, пей, уставший путник.

На столе стояли яства, свернувшаяся кольцом щука, запеченый молочный поросенок, пироги и другая снедь.

— А то зелена вина выпей, — хозяйка взяла в руки кувшин.

Худоба хорошо различал предметы, но сама девушка словно расплывалась, она была как туман, что тает под лучами солнца.

Терем был красив, стол богат, но Худоба чувствовал себя неуютно, сердце ныло. И хотя парень не прочь был подкрепиться, не торопился протягивать руку к еде. Девушка сидела напротив, на лицо падала тень, и нельзя было сказать, насколько она хороша или дурна.

— Ешь, — настойчиво сказала она.

Худоба медлил, протянул руку к хлебу да так и застыл.

— Ешь, — повторила девушка.

Парень неожиданно вспомнил рассказы Кривды про девиц, завлекающих путников.

— Не хочу, — сказал он, — передумал. Ты лучше скажи, не встречала ли мою невесту Звениславу?

Девушка издала странный звук, будто хотела сдержать рычание.

— Хозяйка, чего изволишь, — неожиданно в горницу проскользнул худой паренек. Его Худоба хорошо разглядел, паренек был одет в одежду не по росту, отчего рукава кафтанчика были закатаны и собирались у локтей толстыми валиками, видно было, что это доставляет пареньку неудобства.

— Чайку на мухоморах поставить или водицей заговоренной гостя потчевать будешь? — спросил паренек.

От его звонкого молодого голоса рассеялся туман, Худоба огляделся, он сидел не в богатом тереме, а в низкой темной избе, с клочьями мха, выбивавшегося между бревен. Стоял затхлый запах неухоженного жилища, на земляном полу валялся сор, а в темном закутке прятался кто-то огромный и черный, чувствовалось его смрадное дыхание.

— Игоша, — рокочущим низким голосом проговорило существо, — что ж ты наделал, окаянный, рассеял мои чары, не дал натешиться, наиграться.

— Какой я тебе игоша, — храбро сказал паренек и резво прыгнул к двери, — я человек рожденный, мамкой выкормленный, ветрами выращенный.

— Ах, ты, — проговорило существо, протягивая невероятно длинную черную руку к пареньку.

Но тот ловко вывернулся и выскочил за дверь.

— Ох, — послышался стон, — ох, томно мне, тяжко, не поигралась я, не поласкалась, страхом не напиталась. Поел бы ты моего угощения — не очнулся бы.

Худоба неотрывно смотрел на черную руку, лежащую на полу. Пальцы с длинными желтыми когтями, загнутыми внутрь шевелились, словно намеревались схватить жертву. Худоба встал и шагнул к двери.

— Спасибо, хозяйка за хлеб-соль, но лучше есть свой.

— Куда ж ты, милый, — раздался шепот, тень в углу стала гуще, — хоть я и не потешилась вдосталь, зато наемся.

— Еще чего! Зубы об меня не обломай, язык от удовольствия не проглоти! — бодро крикнул Худоба, одним скачком достиг двери, но рука метнулась, обхватила его за ноги и дернула. Чудовищная сила ударила Худобу об стену и швырнула в подпол. Парень без чувств упал на сырую землю.

— Эй, — раздавался тихий голос. — Жив ли ты?

Худоба приподнял голову, вытер ладонью мокрый липкий лоб. В подпол заглядывал паренек. Лучина в его руке трещала и рассыпала искры.

— Дай попить, во рту пересохло.

— Не могу, хозяйка рассердится.

— А ты тихонечко, пока она спит.

— Никогда я не сплю, дурень, коли глаза прикрыты и в избе тишина, так ты, деревенщина уже подумал, что я задремала. Хочешь пить, проси у меня, — послышался глухой голос.

— Дай водицы.

— Не дам.

— Корку хлеба.

— Нет у меня ничего. Сама корешки да орехи ем, да вас, путников глупых.

— Отпусти меня.

— Чего ж не отпустить, это запросто, назови мое имя да ступай на все стороны. Сейчас вечереет, как первый луч солнца заглянет в окошко, скажешь, как меня зовут. Ошибешься, съем тебя. Кисни пока, бойся сильней. Люблю, когда страхом пахнет.

Худоба положил голову на согнутые колени. Дневная усталость, волнение от встречи с неведомым черным существом лишили его сил, глаза слипались. Время от времени парень открывал глаза и выкрикивал:

— Снегура, Красава, Первуха.

Хозяйка поначалу отвечала, затем примолкла.

— Забава!

Молчание.

Худоба задремал. Ему снилась знакомая избушка, ведра с водой на лавке, тарелки в поставце. Что-то веселое рассказывал Петель, раздавался переливчатый смех Звениславы. Появилась Кривда, полыхая единственным зеленым глазом.

— Погибель, вот как тебя зовут! Погибель ты. Обхватишь по рукам и ногам и вздоха не дашь сделать, погубишь.

Над головой раздался вой и стук, дверь хлопнула с такой силой, что земля качнулась. Худобе на голову посыпалась труха.

— Эй, давай руку, вытащу тебя, — в проеме показалась голова паренька. Он ловко вытянул Худобу.

— Убежала хозяйка, как поняла, что жертва сорвалась, так взбесилась. Ух, слышишь, буря поднялась, это она в лесу лютует. Нам бы с тобой надо улепетывать отсюда, а то, не ровен час, вернется, передумает да нас обоих и съест. Но сначала «тешиться» будет — к груди прижимать, а сила у нее — на троих мужиков хватит. И пока все кости не переломает, не успокоится.

Паренек выскочил из избушки.

Худоба заторопился вслед, но, случайно бросив взгляд на стол, остановился. На грубых, давно не мытых досках, рядом с грязными мисками с остатками пригоревшей каши, плесневыми кусками хлеба и обгрызенными ложками лежало тоненькое колечко из желтого металла. Радужные волны плыли по его поверхности.

— Никогда такой красоты не видел, — прошептал парень, взял кольцо, и оно само скользнуло на палец.

— Скорее, — послышался взволнованный крик, — воротится Погибель и тогда ни тебе не вырваться, ни мне не сдобровать.

Худоба хотел снять колечко, но оно плотно обхватило сустав.

— Поторапливайся, — паренек вернулся в избушку, схватил Худобу за руку и потащил в лес. — Не бойся, я тропинки знаю, убежим.

На краю полянки Худоба обернулся: теперь избушка Погибели не напоминала терем, она была без окон, с выбеленным черепом на коньке.

Лес шумел, ветер клонил деревья, и листья сыпались густым желтым и багряным дождем. На землю падали опустевшие птичьи гнезда, кто-то стонал и выл.

— Ты, видать, ей приглянулся, — неожиданно хихикнул паренек, — ишь, как лютует. Обиделась теперь, что мы от нее сбежали.

Шли долго, уворачивались от отломленных бурей сучьев, не оглядывались, боялись, что увидят позади Погибель. Паренек тяжело дышал, Худоба чувствовал, что ноги начинают подгибаться, уже которые сутки он был без еды. К ночи буря утихла, спали на ветке ели, усевшись на нее как куры на насесте. Лишь только посветлело, слезли, размяли затекшие руки и ноги, и припустили рысью.

— Никуда не денетесь, дуралеи, — послышался позади глухой голос, — никто не ушел от Погибели, обовью по рукам и ногам, изведу тоской, измучаю, натешусь вволю, все силы выпью и брошу. Лучше б тебе, парень, сразу смерти в глаза посмотреть, потому что теперь будешь жить и оглядываться, а я всегда позади стоять буду.

— Ты ж обещала, что отпустишь! — крикнул Худоба.

— Не могу, понравился ты мне, обещание свое назад забрала, а взамен колечко подарила. Раз надел ты его на палец, значит, согласился моим навеки быть. А колечко всегда знать мне даст, где ты. Из-под земли тебя достану, милый, и уж тогда вволю натешусь.

Спутник Худобы сел под куст, вытер потный лоб. Худоба пристроился рядом.

— Еле убежали, — сказал паренек, тяжело дыша. — Ты кому отвечал-то, деревня?

— С Погибелью разговаривал, игоша.

— Какой я тебе игоша!

— А какой я тебе деревня!

— Иль ты из столицы к нам прибыл в драных лаптях, да старом зипуне, который верно еще твой дед носил да не доносил, отец им брезговал для тебя берег, чтоб ты в нем гусей стерег. А ты в него нарядился, да в белый свет пустился.

— Обыкновенный зипун и лапти как лапти. Ты-то не краше меня.

Паренек искоса глянул на Худобу, тот почесал голову, и кольцо радугой засветилось на пальце.

— Постой-ка, деревня, — паренек взял руку своего спутника, — ты где колечко то подобрал? Украл?

Худоба замялся, не знал, что ответить. Ему было стыдно, впервые в своей жизни он взял чужое.

— Да у кого украл? Неужто у самой Погибели? Ты смотри, как играет. Я в детстве видел, как солнышко лучами перебирает. То одним цветом сияет, то другим.

Паренек приподнялся и отвесил своему спутнику хорошую оплеуху.

— Чего дерешься? — завопил Худоба.

— А ты чего воруешь, деревня?

— Оно на столе лежало, я только посмотреть взял.

— И что, само на палец вскочило? У, отесывать тебя надо, жил в своей деревне, дальше околицы не выходил и, небось, думал, что мир прост и светел.

— А то как же, — ответил Худоба. — Поутру всходит солнце, греет каждого человека, доброго ли дурного, золотит колос, тяжелит траву на лугу, потом наступает ночь, звезды высыпают на небо, значит, пора отдохнуть от дневных трудов. Когда идет дождь, мать земля напивается благодатной влагой, ручьи становятся полноводными, все расцветает и благоухает. Хорошо жить на земле!

— Ты, верно, думаешь, что увидал чужую рубаху, можно надеть, нашел лапти — быстрей обувать, эдак и вор рассуждает. А я тебе говорю: не твое — не тронь. Мир бывает разным, добрым и худым, светлым и темным. Не знаешь, каким боком обернется и что от него ждать. То, что ты кольцо взял — полбеды, как взял, так и назад бы положил, а что на палец надел — это беда. Теперь Погибель за тобой идти будет, на пятки наступать.

— Да что она мне сделает? — храбрился Худоба.

— Погубит. Снимай кольцо, выбросим его в овраг, чтоб Погибель тебя не нашла.

Но кольцо так плотно сидело на пальце, что его нельзя было ни сдвинуть, ни повернуть.

— Пора в путь, — сказал паренек, — чем дальше от этого места, тем лучше.

Позади раздался шорох, длинная черная рука вынырнула из сухой травы и крепко ухватила его за щиколотку.

— Тебя никто не отпускал, игоша, мне без слуги не обойтись.

Парень побелел от страха, даже веснушки на его курносом носу стали не ярко-рыжими, а светло-коричневыми.

— Спаси, дружище! Век тебе благодарен буду, братцем назову.

Рядом росла старая ветла, молния расколола ее ствол прямо посередине, отчего он казался раздвоенным. Напрягая силы, Худоба оттянул одну половину, и велел игоше пролезть посередине. Рука Погибели оказалась в расщелине, Худоба отпустил ствол, он вернулся на свое место и крепко защемил руку.

Послышись рев и визг, кто-то высокий и черный с белым звериным черепом выл, грыз собственную руку, стараясь освободиться. Парни кинулись бежать. Наконец, лес остался позади. Воздух был прохладен и свеж, в лицо летела легкая паутина.

— Хорошо как! — вздохнул паренек, — тебя как зовут, деревня?

— Иван Худоба, а еще раз назовешь деревней, на кулаках биться будем.

— Не сердись, ты теперь братец мой названный, от Погибели меня спас, глядишь, и я тебе пригожусь когда-нибудь. А я Блаженя. Матушка, бывало, говорила, ах, ты мой Блаженя, строптивый да упрямый. И по головушке гладила ласково. Как сейчас помню, горит лучина, в мазанке нашей тепло от очага, уютно, хорошо. Матушка посмотрит на меня и заплачет:

— Эх, Блаженя, Блаженя, тяжкая тебе досталась доля, я помру, кто тебе похлебки наварит, никто не приветит, будут гнать ото всюду. А ты, сынок, уходи. Мир большой, глядишь, встретится добрый человек. Так и остался я сиротой семи лет. Матушка под конец совсем слаба стала, лежала на топчане да стонала. Все говорила, что за злые дела расплачивается. Но не могла она ничего плохого сотворить, добрая была и ласковая.

Так-то Иван Худоба. Померла матушка, сплел я из лозы для нее домовину, да и похоронил, а сам, как она и велела, отправился в путь. В мазанке моей хлеб на стенах не рос, печурка сама не топилась, а крыша такая худая была, что сквозь нее небо виднелось. Бывало, дождь идет, а я дверь открываю, чтоб вода за порог выливалась. Холодно мне было и голодно. Годами я был мал. Ходил с нищими, каликами перехожими, и последний кусок у меня изо рта вырывали, и били часто. Оттого я росточка слабенького, что в страшной нужде рос. Зато сейчас ничего не боюсь и нигде не пропаду, есть ноги, руки, кусок заработаю и дальше пойду. И веришь ли, Иван Худоба, еще не встретил я места, где хотелось бы навсегда остаться. Так и тянет меня в путь. Вот только у Погибели задержался. Завлекла меня в свой терем, да увидела, что взять с меня нечего, слабенький я да щупленький, со мной не потешишься, один раз к груди прижмешь — сразу все косточки переломаешь. Ни красоты во мне, ни силы, одна смекалка. Сделала меня Погибель своим слугой. Хотел бежать, так ты сам видел ее длиннющие руки, такими с того света достать можно. Скажи мое имя, говорит, тогда сама отпущу. Откуда ж я знал, что она Погибель, все имена девичьи перебрал, старые и новые, да ни одно не подошло. Если б не ты, Иван Худоба, навеки вечные там остался.

Парни бодро шли по тропинке, на бугорке показалась деревенька, решено было направиться к ней.

Деревенька Выдумка была на загляденье. Все дома ладные, крепкие, многие с тесовыми крышами, на коньке каждой избы сидел петушок и поворачивал голову по ветру.

— Здравствуйте, люди добрые, — обратился Блаженя к бабам у колодца, — подскажите, где уставшим путникам можно отдохнуть, похлебки отведать, кашкой угоститься.

— Идите к Затеване, он страсть как любит путников, как появится в деревне странник, Затеваня его первым приглашает. Ногу он зашиб, ждет, пока заживет. Ступайте, в избу смело входите, Затеваня никого не прогоняет, кормит вдосталь и поит.

Животы у парней заурчали, а ноги сами понесли к самой высокой избе в деревне. По обе ее стороны были приделаны небольшие ветряные мельницы, от них шли какие-то досточки, колесики, цепи. Все двигалось, скрипело, вертелось, работало. Дом ходил ходуном. Он сам был похож на хитрый механизм. Худоба с Блаженей хотели было открыть калитку, но это оказалось делом нелегким, двум парням пришлось приложить усилие, чтобы калитка сдвинулась с места.

— Молодцы, крепкие ребята, — послышался одобрительный голос, — с высокого крылечка, опираясь на палку, спустился мужичок. Был он невысокого роста, не широк в плечах, с золотистой курчавой бородкой, маленькие голубенькие глазки смотрели весело и с хитрецой.

— Сказали, что всех гостей встречаешь с радостью, а в калитку не войдешь, — посетовал Блаженя.

— Эх, ребята, — мужичок простовато почесал затылок, но его глаза лукаво засветились. — Вы сейчас мне целую бочку воды из колодца вытащили.

— Это как?

— Да вот так! Сидел я как-то зимним вечерком, лапти плел да думу думал: а чего люди друг к другу шасть да шасть и проку от их хождения нету. И подумал я — непорядок без смысла бегать, ибо во всем должен быть смысл.

И мужичок поднял вверх корявый палец. — Вот и смастерил штукенцию, калитка открывается — ведерко водой наполняется и вверх поднимается. Верите, народу в моей избе меньше не стало. Тогда я бочку подвесил, теперь редко кто заходит, зато сразу по несколько человек. Если бабы — то пяток, ребятишек — десяток.

А вот вроде мельницы механизм. Видите, ветер крылья вращает, топор на дрова опускается, колет их, другой механизм поленницу складывает. С того края дома другая мельница, та для стирки приспособлена. Крылья крутятся, хитрый механизм в действие приводят, он вертится, воду мешает, белье плюхает. Я гляну, как бабы в ручье белье колотят, сердце кровью обливается. Это ж столько усилий понапрасну! Пускай вместо стирки делом занимается: читать, писать учится, полотенца вышивает, пироги печет. Ну, проходите, ребяты, чем богаты, тем и рады, гостей я люблю, а за то, что бочку водой наполнили — спасибо великое.

Изба Затевани была просторной. Семья готовилась обедать и за столом уже сидели пять ребятишек — мал маламеньше. Мать, поприветствовал гостей, поставила на стол большой чугун с грибными щами, порезала ковригу хлеба и каждому раздала по куску. После щей следовала хорошо промасленная пшенная каша. От сытного обеда парней разморило, ребятишки убежали на улицу, жена Затевани отправилась хлопотать во двор, а сам хозяин из-за больной ноги вынужден был остаться дома.

— Хоть с вами поговорю, — сказал Затеваня, — а то в последнее время мало кто ко мне в гости заходит. В минувший месяц никого и не было.

— Так бочку отцепи! — воскликнул Блаженя, — сразу толпой нагрянут.

— Не могу, иначе опять без смысла получится, а хочется, чтоб во всем был смысл и порядок. Наш мужик глуп и ленив, увидит у кого-то хорошее, обязательно обхает и дураком выставит. Надо мной в деревне как только не смеются, не потешаются, говорят, что ума я на сто лет вперед лишился. И что любопытно, живет такой мужичишко, с хлеба на квас перебивается, жена у него неопрятная, дети неприсмотренные, а туда ж — на меня пальцем указывает и так хохочет, что за живот, в котором у него ничего кроме водицы не плескается, держится. Жил у меня зимой в избе теленочек. Думаю, непорядок, полы мои тесовые испачкает, копытцами выбьет. Связала моя жена ему носочки, а чтоб чистоту поддерживать, я ему под хвост кузовок подвесил. И куда как красота получилась. Ведь как на ярмарку ходили, смотрели, сколько воды натаскали! А потом меня же по всем окружным деревенькам на смех поднимали. Или затеяла жена тесто месить, кулачит его кулачит, времени сколько уходит, сил. Я вот что придумал, усажу ее прясть, к ноге привязал еще одну штукенцию. Жена прядет, ногой качает, штукенция тесто месит. Два дела за раз делаются. Куда как здорово! Вот думаю, как бы устроить, чтоб телега без лошади ехала, пироги сами в печку прыгали и через положенное время из нее выскакивали. Или чтоб печка сама топилась. У меня и ребятишки каждый со своей придумкой. То игрушку выстругают, то еще что сообразят. А чем вы, гости дорогие промышляете?

Блаженя с Худобой переглянулись и сказали, что путешествуют по свету, себя хотят показать и других посмотреть.

— И это хорошо, это ладненько. А я думаю, почему человек ноги бьет, или на телеге трясется. Что первое тяжко, что второе нелегко. Задеру голову, посмотрю, как в небе птицы резвятся и думаю: не может быть, чтоб человек летать не научился.

Затеваня рассказал парням, как над его деревней Выдумка время от времени пролетает трехголовый змей. Брюхо у него бледное, как поганка, тело темное и крылья перепончатые. Каждый раз, когда змей появлялся в небе, Затеваня брал линейку, карандаш, прищуривал левый глаз и старался высчитать длину тела змея, хвоста и размах крыльев. Когда соседи резали корову или быка, покупал шкуры, вымачивал их, растягивал и долго сшивал. И если бы не неудачное падение с крылечка, Затеваня исполнил бы свою мечту и полетел бы аки птица. Ему страсть как хотелось испробовать свое изобретение, он даже подговаривал жену прокатиться с ветерком до родной матушки, но та, обычно покладистая и послушная, неожиданно воспротивилась, шумела и для вескости своего слова взяла в руку рубель, которым катала белье.

Затеваня не мог дождаться, когда сможет воспарить над землей. Но нога болела, пришлось даже привязать к ней дощечку и при ходьбе опираться на палку.

Вечером долго сидели во дворе, пили чай из самовара, настоянный на липовом сухом цвете, ели пироги с гречневой кашей, грибами и луком и говорили за жизнь. Давно стемнело, стало холодно, но такие яркие, сияющие звезды высыпали на небо, что уходить не хотелось.

— Часто я думаю, вот бы до звезды долететь и посмотреть, а как там люди живут, — мечтательно сказал Затеваня.

— С чего ты взял, что там кто-то живет? — удивился Блаженя.

— Вот и глянуть бы хоть одним глазком. Почему одна белая, а другая, желтая? Есть ли там реки да горы?

От такой глупости Худоба даже крякнул:

— Какие реки с горами! — воскликнул он, — она ж ма-аленькая!

— Отсюда маленькая, потому что издалека, — объяснил Затеваня.

Небо на горизонте полыхнуло заревом.

— Вроде зарница, а вроде и нет, — Затеваня протер глаза, — да странная, я такую никогда не видал. Зарница мигнет и погаснет, а здесь что-то еще. И на пожар не похоже, будто буквы написаны.

— Черную книгу открыли. Говорят, что из-за нее будут теперь глад и моры, — сказал Худоба. — Теперь и мне в ту сторону надо.

— Это хорошо, — Затеваня потер руки и даже в темноте было видно, как поблескивают хитростью его глаза. — Заодно, мою задумку проверите.

Худоба спал неспокойно, то и дело вскакивал, ему казалось, что Затеваня сейчас приспособит какой-нибудь механизм, а как иначе, ведь и во сне должен быть смысл, негоже на кровати лежать и бездельничать. Блаженя, в отличие от своего товарища, сладко посапывал, и на его молодом еще безбородом лице появлялась улыбка.

Утром что-то затрезвонило, забило в пустую бочку.

— Раньше встал — больше сделал, — крикнул Затеваня, стремглав соскакивая с кровати и хватая две палки, лежавшие на полу, чтобы опереться на них.

Ребятишки как горох ссыпались с полатей и стали рядком друг за дружкой. Жена Затевани, охая и ахая, скувыркнулась с высокой перины и радостно воскликнула:

— Успела!

Худоба с Блаженей с удивлением смотрели на чудную семейку и начинали подозревать, что деревенские не напрасно стучат себе по лбу при виде Затевани.

— Советую поторопиться, — Затеваня лукаво взглянул на парней. — В моей избе никому послабления нет: ни гостям, ни хозяевам.

Парни не успели переспросить, что он имеет в виду, как им на головы вылился ушат ледяной воды.

— Раньше встанешь, больше сделаешь! — повторил Затеваня, поднимая заскорузлый палец.

Парни было заругались, но Затеваня прикрикнул:

— Я хозяин, мои и правила!

Пришлось снимать мокрую одежду, рубахи и порты хотели было развесить у печки на просушку, но Затеваня бросил их в угол.

— На тряпки пойдут. Вы парни молодые, в таком рванье даже по миру стыдно ходить. Поди, не нищие, не побираетесь. Жена моя, не занятая стиркой, да замесом теста, начала больше ткать, прясть да шить. Веришь ли, сундуки ломятся, десять жизней проживу — поносить не успею.

И парни получили по новенькой рубахе с косым воротом и красными ластовицами, порты из шерстяной теплой материи и зипуны. Блаженя не мог налюбоваться на новую одежду.

— Никогда я таким красивым не был, — говорил он, оглаживая себя по бокам. — Я, бывало, мыкаюсь от одной деревни до другой, кто-нибудь даст рубаху, да такую старую, что под пальцами расползается. И простирнуть боялся. А теперь я прямо боярин.

— Пора идти, — Затеваня даже подпрыгивал от нетерпения. — Позавтракаете — и в путь.

Когда парни вышли во двор, Затеваня допрыгал до сарайчика и велел парням взять оттуда что-то большое, непонятное, продолговатое.

— Вот, — сказал он, — приспособление для быстрой ходьбы. На рейки натянул бычьи шкуры, хотел сам испробовал, да ногу зашиб.

— А не потому ли зашиб, что испробовал? — подозрительно спросил Блаженя.

Но Затеваня так искренне отказывался, бил себя кулаком в грудь и даже клялся больной ногой, что пришлось ему поверить на слово.

Худоба с неудовольствием слушал Затеваню, ему не хотелось привязывать к своей спине непонятную штукенцию, как называл крылья Затеваня. Но тот с жаром начал рассказывать, что благодаря крыльям шаг станет длиннее и до места можно добраться в считанные минуты.

— До какого такого места? — поинтересовался Блаженя, — сами не знаем, куда идем.

— Разве вы не к Феодосии направляетесь? Сегодня и ветер попутный. Феодосия единственная из женского полу, с кем можно перемолвиться словом. Брови не чернит, щеки свеклой не мажет, вечерами читает. Думаю, про вашу книжку она тоже подскажет. Живет в одной деревне с моей тещей. Издалека я взял жену, отсюда верст сто пятьдесят будет. Пешком не дойдешь, на телеге не торопясь — дня три-четыре, а на крыльях вмиг добежите. Ветерок хорош, будет вам в помощь.

— Может лучше на телеге? Мы никуда не торопимся, — сказал Блаженя.

Затеваня даже задохнулся от возмущения.

— Иль у тебя телега имеется? Да где ж ты ее спрятал? А?

— Нет у меня ничего. Свою дай. Я отдам. Вот честное слово.

— Вижу, что честный, жаль, что не местный. Телегу заберешь, назад как вернешь?

— Дык, — развел руками Блаженя.

— Вот и помалкивай, дыкалка.

Затеваня помог Худобе затянуть ремни на груди, расписывал, как резво поможет ЭТО бежать.

— Один бежит, второй сзади его подталкивает, а потом как подожмете ноги, как…

— Что как? — рявкнул Блаженя, — Полетим что ли? Мы тебе не птицы. Твое крыло отвалиться, мы не то что ногу, башку отшибем.

Затеваня опять принялся убеждать парней в безопасности крыльев, говорил, что никто никуда не полетит, а нужны они только, чтоб быстрей идти. Но вдруг он затих и уставился на калитку. Та легко отворилась, бочка тут же наполнилась водой, и кто-то большой, темный, со звериным белым черепом и черной гривой блестящих волос вошел во двор.

— По вашу душу? — задрожал Затеваня. — На человека не похоже. Кто это?

— Погибель! — ахнул Худоба. — Нашла!

— Да куда ж я от тебя денусь? — пророкотала Погибель, глаза ее заполыхали желтым и зеленым, — колечко-то на пальце носишь, оно радужный свет в воздухе оставляет. Что днем хорошо видно, что ночью. Иду себе да иду. Торопиться некуда, знаю, что настигну. Тоскую я по тебе, извелась вся, так и хочется обнять тебя, в глаза твои синие заглянуть, голос твой услышать. Зачем ты меня покинул, милый? Руку отгрызть пришлось, обидели вы меня, окаянные.

Погибель протянула парню руку с отгрызенной кистью, видна была белая кость.

— Ребяты! Огородами бегите! Друг за дружку ухватитесь, шаги шире делайте, там местность под уклон!

Худоба и Блаженя помчались со всех ног по огороду, боялись упасть на осклизлой и неубранной ботве. Под горку бежали так быстро, что ног не чувствовали и вдруг увидели перед собой небо. Впереди отвесно падала круча. Худоба закрыл глаза, Блаженя вцепился ему в спину и жалобно скулил. Когда земля под ногами закончилась и парни ожидали, что кубарем полетят с высоты, крылья подняли их и понесли. Сзади послышался отчаянный визг Погибели.

Небо опустилось, словно хотело улечься на землю и отдохнуть, солнце выплывает на небосвод и скоро торопится восвояси. Все живое торопится укрыться от грядущих морозов и ледяных ветров. Начинается тяжелое время для путников.

— Лучше нет места, чем на печке, — бормотала Немочь Черная, вытягивая ногу из осенней грязи. — Бывало, ляжешь на теплые кирпичи, согреешься, и если есть какая хвороба, печка-хозяюшка к утру все выгонит.

Еды не было, приходилось идти на голодный желудок. Если Марфа с Игнатушкой привыкли к скудному питанию и довольствовались ягодами шиповника и рябины, хотя они и вязали рот горечью, то Уродушка ныла непрестанно.

— Кривда и то меня каждый день кормила, — жаловалась она. — То пирожка испечет, то кашки наварит, похлебки горяченькой. Я при ней в теле была, а сейчас кожа да кости. И зачем я тебя, старую балаболку, послушала.

И Уродушка кидалась на старуху с кулаками. Та отводила скрюченные руки девушки от своего лица и ласково улыбалась, отчего морщины расходились лучами и казалось, что Немочь Черная добрая и заботливая бабушка. Но Уродушка не унималась, и когда в очередной раз вцепилась в старуху, сорвала платок с ее седой головы и со смехом хотела было отодрать за длинную тощую косицу, та крепко схватила девушку за руку, дернула на себя и прошептала:

— Иль, ты, дуреха, забыла, как меня зовут? Прицеплюсь к тебе, будешь в падучей биться. Иль ты думаешь, я за тобой смотрю от любви великой? Поначалу и правда полюбила я тебя. А теперь так ты мне надоела, что охота тебя в навозную кучу бросить, там твое место. Совиные глаза Уродушки захлопали, она непонимающе огляделась по сторонам. Звенислава сидела, устало опершись спиной о дерево, все происходящее ее совсем не занимало. Девушка смотрела пустым взглядом перед собой и молчала. Немочь Черная сняла с нее хорошие добротные сапоги, натянула их на свои ноги, а взамен отдала старые истоптанные башмаки, которые называла ходоками. Они не защищали ни от сырости, ни от холода.

— Звенька, Звенька, — кинулась было Уродушкак девушке, — Она меня обижает.

— Была у меня сестрица, — проговорила Звенислава, — да предала меня.

— Дурочка, дурочка, — завыла Уродушка и затравлено посмотрела на Немочь Черную.

Но та хлопотала у костерка и опять была похожа на добрую бабушку.

Крупы в бесчисленных мешочках, развешанных на поясе старухи, закончились, хотя та расходовала еду экономно. Сначала ела сама, затем приглашала Уродушку, а вылизать остатки из котелка дозволялось Марфе и Игнатушке. Звенислава есть не просила. Казалось, все чувства в ней умерли, она не боялась ветра, не старалась укрыться от дождя, покорно шла в дырявых башмаках по покрытой первым заморозком земле. Девушка часто замирала и смотрела перед собой, не шевелясь, но как только ей давали задание, отправлялась выполнять его в то же мгновение. Когда Уродушка уставала, девушка тащила ее на спине. Грузная старуха тоже хотела забраться Звениславе на закорки, но та упала под тяжестью и даже березовая хворостина не могла ее поднять. Марфа не выдержала издевательств над бедной девушкой и закричала:

— Оставь ее сейчас же, гадкая старуха. Не смей обижать беззащитное создание, а не то…

— А не то что? — повернулась к ней Немочь Черная, — и глумливо расхохоталась. — Тебе ли, лешачиха безродная, меня пугать! Ты рядом идешь, пока я этого хочу, а то брошу ночью в чужом месте, и сынок твой на веки вечные останется уродом. Никто с ним из одной чашки есть не станет, ни в одном селении его не примут, отовсюду выгонят. Или сама не заметишь, как подмешаю тебе в питье травку свою чародейскую и станешь ты как Звенька, дура дурой.

Марфе до слез было жалко Звениславу. Красивый свадебный сарафан девушки, отделанный широкой лентой и расшитый диковинными цветами, обтрепался, давно нечесаная коса свалялась. Всякий раз, пока старуха отвлекалась на беседу с Уродушкой, Марфа садилась рядом со Звениславой, распутывала ее волосы, обмывала лицо, потом снимала с себя жесткую, плохо выделанную шубу и накидывала на плечи девушки. Звенислава никак не реагировала на заботу. Казалось, ей было безразлично, сидит ли она близко к костру или далеко, сухи ее ноги или измазаны в грязи.

— Милая, милая, — Марфа обнимала несчастную и прижимала к себе, — ты как мертвая, ледяная

Девушка покорно выполняла все, что велела ей старуха. Игнатушка помогал Звениславе, чтобы меньше работы ложилось на ее плечи.

Однажды остановились на ночь в неказистой избушке, где жила одинокая женщина с маленьким ребенком. Больше никто не захотел пустить путников на постой. Всех пугал Игнатушка. Как только люди видели его лицо и руки, покрытые язвами и наростами, кричали, чтоб скорей уходил, спускали собак, а потом окуривали место, где стоял парень. Но женщина пригласила путников в свое жилище.

— Проходите, — сказала она, вяло махнув рукой.

Печь не топилась, и в избушке было неуютно, ухваты, горшки сиротливо стояли у стены, паук оплетал их паутиной. На печи под пестрым одеялом лежал ребенок, он был вял и молчалив. Хозяйка погладила малыша по русой головушке и вытерла слезы с глаз.

— Не ест, не пьет третий день, — сказала женщина, — волью ему немного водицы в рот, он проглотит. Чую, помрет, а тогда и мне не жить.

— Тебя как звать? — спросила Немочь Черная.

— Прасковья.

— Новую веру, стало быть, приняла.

Старуха зло смотрела из-под седых кустистых бровей.

— Дурная, дурная, — ругалась и плевалась она. — Помогла тебе новая вера, вылечила сына? А сходила бы к идолу, принесла бы жертву, ребенок на следующее утро по тропинке сам побежал бы.

— Неправда твоя, — спокойно ответила женщина. — Разве раньше дети у нас не помирали? Разве не резали мы кур и баранов, не собирали овощей и зерна, чтобы задобрить идола? И что, иль град нас стороной обошел, или молния не била в нашу землю, иль дождем урожай не смывало или солнцем не палило?

— Когда помрет твой сын, кому спасибо скажешь? Богу своему? — ярилась старуха.

— Прошу я сил выстоять и вытерпеть, укрепить меня в трудную минуту, послать доброго человека, который поможет мне в беде.

Старуха рассчитывала отдохнуть в избушке пару деньков, от долгой ходьбы у нее на ноге вскочила мозоль и доставляла не столько боли, сколько неудобств. Уродушка, большую часть пути преспокойно ехавшая на спине Звениславы, только кривлялась, показывала старухе язык и вполголоса желала ей полностью покрыться струпьями и мозолями.

Осенний дождик время от времени поливал путников, он был холоден и неприятен, Уродушка злилась, верещала и кричала, что старуха хочет ее уморить долгой дорогой. Отдых требовался всем.

В избушке пробыли два дня. Вечером топили печь, в котелке заваривали кипятком обжаренную ржаную муку и ели с удовольствием. Игнатушка с непривычки не мог понять, каково это на вкус. Долгие годы его питанием были ягоды, да коренья, он с трудом привыкал к новой пище и часто маялся животом. Марфа ела жадно, а Звенислава едва подносила ложку ко рту. Девушка сильно исхудала, руки ее теперь напоминали тонкие веточки, а щеки запали.

— Кабы не переломилась, — бормотала Немочь Черная, поглядывая на несчастную — Многовато отвара я ей дала. Без рабы в дороге плохо.

Звенислава прислонилась к теплому боку печки. Туман перед глазами не рассеивался, звуки доносились будто издалека. Хотелось схватить серую пелену и сдернуть, девушка даже пыталась это сделать, но безуспешно.

— Ручонками как сучит, — хихикнула Уродушка, — верно от женихов отбивается.

Тонкий непрекращающийся звук тревожил Звениславу, кто-то отчаянно и тихо плакал.

— Сыночек мой родненький, помирает, — проговорила женщина.

— Богу своему помолись, да святым его, — ехидно сказала Немочь Черная.

Хозяйка гладила ребенка по голове и не отвечала. Мальчик лишь постанывал.

Сев в уголок, старуха перебирала травы, которые носила на поясе. Звенислава слышала ее монотонное бормотание:

— Вот редкая травка, растет на болотах в самых непроходимых местах. Ее болотнику волк принес на своей шкуре, ни один человек ее достать не сможет, потому что утонет в черной трясине. Если эту травку бросить в воду, дать трижды кипнуть, а теплым отваром на заре напоить болезного, то он непременно выздоровеет.

Старуха отложила пучок травы в сторону, Звенислава протянула руку, взяла его и сунула запазуху. Утром собирались в путь.

— Хорошо как в доме жить, — вздохнул Игнатушка, — тепло, сверчок всю ночь песенку пел, так спалось хорошо, сладко, не вставал бы.

Но Немочь Черная сердито зыркнула на парня и пообещала, что если он будет лениться, чудесное Синьозеро отпылает без него и на веки вечные останется он в язвах, струпьях и рыбьей чешуе.

Звенислава подошла к хозяйке, сунула ей в ладонь пучок травы и что-то прошептала на ухо.

— Странные вы люди, — ответила женщина, ее глаза были красны и опухли от слез, — но я верю, что не напрасно вы пришли к моему бедному жилищу. — А ты, юноша, хоть и плох лицом и телом, но я вижу доброту твоего сердца. Ты молодой человек и стыдно тебе должно быть ходить в рубахе, сплетенной из травы и веток. Похож ты в ней не на человека, а на нечисть лесную. Возьми одежду моего покойного мужа. Она тебе хоть и велика будет, но это не беда, рукава подвернешь, штаны повыше натянешь, а кафтан лишь бы не мал был. а Шли долго, Немочь Черная поминутно охала, хваталась за сердце и грузно оседала на землю.

— Плохо мне, — стонала она и по бледному лицу с посиневшими, вытянутыми в нитку губами, было видно, что старуха не лжет и не притворяется, — будто дело доброе сделала. Силы убыли.

Звенислава покорно несла Уродушку на спине, а та, обхватив шею девушки руками, била ее пятками по бокам и хохотала:

— Резвей, резвей, моя лошадка.

— Хватит! — вдруг крикнула Марфа, — слезай сейчас же, сама здоровая как кобыла, на бедняжку насела, у нее ноги сейчас подломятся. Девчонка и так еле идет, насквозь светится. Ты-то вдоволь ешь, а ей ложка каши не каждый день перепадает.

Игнатушка схватил Уродушку за шиворот и стянул со Звениславы.

Уродушка шлепнулась в грязь, сузила совиные глаза и загундосила:

— Да мы вас бросим, сами идите к Синьозеру!

— И бросайте, — крикнула Марфа, — куда вы без нас, болезные. Ты со скрюченными руками ни к работе, ни к чему не приучена, куска хлеба себе не заработаешь. Да бабка твоя старая, задыхается, шаг делает — подумает, второй ступит — медлит.

Уродушка насупилась, хотела было нажаловаться Немочи Черной, но та со свистом втягивала в себя воздух, словно его не хватало. Когда Уродушка начала слишком приставать к старухе, чтобы она образумила Марфу с Игнатушкой и наказала Звениславу, Немочь Черная размахнулась и отвесила девушке такую оплеуху, что та опрокинулась навзничь.

— Не до тебя! — из последних сил крикнула старуха, — тяжко мне, помираю, так и кажется, что помогла кому- то.

Уродушка всхлипывала от ярости и грозилась кулаком, Марфа, вдруг ощутившая свою силу, с усмешкой посматривала на нее. Звенислава шагала все с таким же отстраненным лицом.

Все устали. От дальней дороги ныли ноги, хотелось есть.

— Хорошо Звеньке, — гудела Урордушка, — ее ничем не прошибешь, ни на голод не жалуется, ни на усталость.

Впереди показался город. Его окружал высокий плотный частокол из заостренных сверху бревен.

— Вы кто? — крикнул стражник. — Времена неспокойные, вороги набеги совершают, надо обороняться.

— Мы бедные, несчастные люди, ходим по городам и селеньицам для потехи, — вдруг заскулила Немочь Черная,

— Как называется ваш город? — спросила Уродушка.

— Это Светлоград, — неожиданно ответила Марфа.

Часть стены из частокола со скрипом и скрежетом приподнялась, и путники вошли в город.

— Есть хочу, — заныла Уродушка. — Что ж я такая несчастная, да горше моей судьбинушки ни у кого не-ет.

— Ты моя милая, хорошая деточка, — заговорила Немочь Черная, опять ставшая доброй и ласковой, — не реви, сейчас будет тебе и каравай пшеничный, и рыбка, и бусики купим, чтоб душенька черная твоя порадовалась.

Старуха встрепенулась, словно сбрасывая с себя недомогание, потерла щеки, чтобы они зарозовели и крикнула:

— Подходи, честной народ, есть у нас для вас диковинка, из дальних стран привезенная, человек-рыба. Вместо кожи покрыт чешуей. Выловили мы его в синем море золотыми сетями, везли сюда в бочке с водой, чтоб не задохнулся. Идите, смотрите, денежки платите!

— Ох, ты, мох ты, — закричал плюгавый нищий в драном кафтанчике. Он ударил себя по коленям и застыл, растопырив руки. — Да у меня таких товарищей, в струпьях и коросте под мостом через речку пяток сидит. И никто за их просмотр денежек не платит. Непорядок!

Старуха пошла красными пятнами, Игнатушка спрятался за спину матери.

— У нас урода есть, — уже менее решительно сказала Немочь Черная. — Гляди-ко до чего страшна. Деньги давай.

При этих словах Уродушка зашипела и принялась щипать старуху. Та вяло отбивалась рукой.

— У меня жена не краше, — продолжал кривляться нищий, — не разберешь, где ухо, а где нос. А ну, уходите отсюда, пока я своих товарищей не позвал. Они кто с палкой, кто с камнем, кто голыми руками, так вас отдубасят, что впредь города будете обходить за версту.

Немочь Черная насупилась. Она была страшна, когда заколдовала Звениславу, ее боялись Марфа и Игнатушка, но перед нахальным нищим и его способными на разные пакости товарищами, она оказалась бессильна и выглядела сейчас смешно и нелепо. Мимо шли люди, некоторые толкали ее, чтоб не стояла на дороге, Немочь Черная тряслась от бессилия и злости.

— Вот я тебя! — старуха хотела было щелкнуть мужичка по лбу, но тот ловко увернулся и захохотал.

Начал собираться народ. Немочь Черная сердито поглядывала на всех, потом решила разжалобить окружающих, скроила самую жалобную рожу и заканючила, вытягивая ладонь горсткой:

— Подайте, люди добрые!

Нищий ударил старуху по руке. — Здесь я попрошайничаю и никого чужого не допущу. От избушки сапожника до часовенки — моя вотчина. Хочешь заработать, топай до того дома, там моя жена распоряжается. Ох, и жалка она, ох, и больна, не хуже этого уродика струпьями покрыта. Одно плохо — рука у нее тяжелая, колотит меня через день да и то только потому, что если меня каждый день колотить, я и с места не поднимусь. Так что не советовал бы я тебе с ней связываться.

И нищий захохотал.

Вокруг собралась толпа. Все улюлюкали, смеялись, показывали на путников пальцами. Марфа от стыда опустила голову, Игнатушка тихо стоял в сторонке.

— Ступай под свой мост, нищий, — вдруг проговорила Звенислава ровным слабым голосом, — там твоя жена животом мается, да захвати по пути лекаря, торопись, а то беда будет.

Девушка вытянулась как струна, ее словно затянутые пленкой тусклые глаза смотрели в одну точку.

— Прозорливая, — зашептались люди и начали быстро собираться вокруг Звениславы.

— Что ты всех домочадцев загнобила, никто твоих колец не брал, — Звенислава обратилась к дородной женщине, — сорочье гнездо проверьте на тополе.

Женщина затрясла толстыми щеками, охнула, кинулась было бежать, но остановилась, сунула Звениславе в холодную руку монетку, после чего поспешила восвояси.

— Сынок мой болеет, — посетовала бедно одетая старушка, — выздоровеет ли?

Сквозь пелену девушка видела полные слез старые глаза.

— Выздоровеет, если пропаришь его в бане на трех зорях. — И девушка опустила в карман старушки, полученную от женщины монету.

К Звениславе повалили люди. Один хотел узнать, кто увел со двора лошадь, другому требовался совет, за которого из двух женихов отдавать дочку, третий сетовал на обилие мышей в амбаре. Звенислава четко и коротко отвечала, если переспрашивали — замолкала, не повторяла. Деньги брала и тут же передавала нуждающимся. Заметив это, Немочь Черная взяла дело в свои хваткие руки: начала принимать монетки и складывать в свой бездонный карман, зорко смотреть, чтобы никто не лез напролом, так как это тоже стоило денег.

— Дайте я узнаю, дайте, — расталкивала любопытных Уродушка, — ишь, скрытная какая, я и не знала о ее прозорливости.

— У этих заколдованных бывает, — пробормотала Немочь Черная. — Находит на них озарение, да скоро и сходит. И думаю, лучше ее не спрашивать, а то ляпнет что-нибудь, будущее определит и ничего изменить будет нельзя. Она сейчас между небом и землей. Потому и видит то, что нам недоступно.

— Как же так, — бормотала Марфа, — сколько дней вместе, а не знали, что Звенислава прозорливая. Скажи мне, деточка, скажи…

Марфа пыталась ухватить девушку за рукав, но ее грубо отшвырнули в сторону.

— Посадничьи люди! — послышалось в толпе, народ нехотя расступился и несколько мужчин в богатых кафтанах, отделанных мехом, спешились с коней и подошли к путникам.

Посадник ждал странников в палатах. Высокие своды расписаны цветами и листьями, в стрельчатые окна заглядывает золотистый осенний день. Теплый луч лежит на дубовых досках пола. На столе, покрытом парчовой скатертью, блюда с едой: запеченая рыба, куриная жирная лапша, вареное мясо, пироги с кашей и яблоки.

— Садитесь, гости дорогие, отведайте нашей скромной пищи.

Все радостно плюхнулись на скамью и принялись жадно есть. Только Звенислава едва-едва подносила кусок ко рту.

— Ешь, — шипела на нее Немочь Черная, — а то свалишься от слабости. Куда мне такая раба доходящая.

Уродушка едва не подавилась рыбной костью и долго кашляла, пока старуха не стукнула ее хорошенько по спине. От удара Уродушка выпучила и без того большие глаза, хотела было взвизгнуть, но передумала и вцепилась темными зубами в кусок мяса.

— Ешьте, гости дорогие, — повторил посадник, — набирайтесь сил.

Он не принимал участия в общем пиршестве, сумрачно смотрел из-под поседелых густых бровей на странников.

— Куда путь держите? — спросил он.

— А вот это не твое дело, — сказала Немочь Черная и вытерла ладонью жирный подбородок, — я тебе не служанка, чтоб ответ держать.

Посадник побелел и стиснул зубы. Марфа искоса взглянула на него и низко склонилась над столом.

— Сыночек, — тихонько сказала она Игнатушке, — ты много не ешь, — а то живот скрутит. Тебе нельзя. Лучше пирожок за пазуху сунь, будет что вечерком куснуть.

— Был у нас князь, — сказал посадник, — да пропал тому как восемнадцать лет назад. Верный боярин князя Дубыня теперь всеми командует, пальцем нам указывает. Поселился в Камнеграде, решил, что за высокой стеной его не достанут. Первый год ждали, думали, вернется князь, второй, третий, а потом начали бояре роптать. Погиб князь, зачем понапрасну для него место греть, а коли не погиб — так еще хуже, бросил свое княжество на произвол судьбы, гнать такого надо. Вон! Вон!

Немочь Черна, чавкая, старательно обгладывала косточку.

— А тебя как звать, добрый хозяин?

— Некрасом нарекли.

— А от нас чего надо?

— Доложили мне, что предсказываете вы будущее. Жив ли князь?

— Жив, — ответила Звенислава, — да все равно что мертв.

— Как это?

Марфа вздрогнула и закрыла глаза рукой.

Но девушка замолчала. Она сидела, наклонив голову, и жевала хлебную корку. Солнечный луч упал из окна на ее волосы и вызолотил их. Ресницы казались обсыпанными золотистым порошком. Лицо девушки было бледным, на нем выделялись брови вразлет, а чуть зеленоватые глаза тускло светились.

Хрупкая красота Звениславы завораживала, даже Уродушка не могла отвести от нее глаз. Все замерли. За окном ветер нагнал тучи, солнечный луч погас, Звенислава стала обычной сильно исхудавшей девушкой.

Некрас тряхнул головой, словно сбросил с себя наваждение.

— Где он?

Звенислава молчала. Она вяло пережевывала хлеб.

— Говори, где князь.

Девушка не отвечала, пелена на глазах стала плотнее, свет едва-едва пробивался сквозь нее и погас.

— Теперь ничего не скажет, хоть прибей, — старуха с невероятной быстротой съедала мясо и кидала косточки себе под ноги, — видишь, глаза тусклые как у покойницы.

— Про князя молчит, а про черную книгу что ей известно?

Марфа опять вздрогнула.

Немочь Черная замерла на мгновение:

— А про нее я расскажу. Не лез бы ты, посадник, к ней. Уж на что я женщина хитрая и много чего знающая, и то с ней не свяжусь. За то, что накормил нас, дам совет: хочешь жить — забудь про книгу.

— Глупости мелешь, старуха. Она выполнит любое желание!

— Плату она берет неподъемную. Посмеется иль опозорит, иль жизни лишит, — неожиданно сказала Звенислава и опять замолчала.

— Говори, говори, где искать книгу! — Некрас подскочил к девушке и начал трясти ее за плечи. Голова Звениславы моталась из стороны в сторону.

— Ты что делаешь! — Игнатушка хотел было оторвать посадника от девушки, но тот грубо оттолкнул юношу. Парень упал на пол.

— Не смей! — на защиту сына бросилась Марфа, но тут же примостилась рядом с ним.

Но Игнатушка мгновенно подпрыгнул, встал на ноги, оторвал посадника от девушки, взял его в охапку, поднял на вытянутых руках, покрутил и бросил на пол.

— Мамку мою не смей обижать!

— Мальчик-то не простой, — ухмыльнулась старуха. — Небось, в лесу с медведями и волками боролся.

— Уроды струпьями покрытые, старухи, будете мне мешать. На лопату вас! — посадник тяжело поднялся, за шиворот вытащил Уродушку из-за стола и швырнул к стене. Немочь Черная хотела было сама убраться, сохранив свое достоинство, но посадник вырвал из-под нее скамью, отчего старуха шмякнулась на пол.

— Не прощу, — зашипела она и затрясла головой. Седые пряди выбились из-под темного платка.

Хозяин как обезумел:

— Прозорливая, найди мне книгу, я буду князем! Я достоин этого!

Игнатушка сделал к нему шаг.

— Ты, пархатый, не подходи!

С низенького столика Некрас схватил колотушку и запустил в бронзовый гонг, привезенный купцами из-за дальних морей. Раздался долгий, чистый звук, прибежали слуги.

— На лопату этих! — приказал посадник, — а девку в темницу волоките, пускай посидит, от голода, холода да мышей вмиг прозорливость воротится.

Слуги похватали всех, заломили им руки за спину и поволокли за собой.

— Матушка, — жалобно спросил Игнатушка, — что за наказание такое, лопата?

Всех, кроме Звениславы, привели на площадь. Большой колокол на церкви отбивал удары, горожане торопились на его голос.

Посреди площади установили странный механизм.

— На виселицу не похоже, — обнадежила Немочь Черная Уродушку.

Та хлюпала носом и повизгивала от страха. Марфа держалась спокойно, но лицо по-прежнему прятала под низко повязанным платком.

— Народ честной! — зычно крикнул Некрас, и люди, собравшиеся на площади, примолкли, — сегодня в наш город прокрались враги. Не спасли ни высокие стены, ни стража у ворот. Враг меняет личину, стараясь обмануть нас, чтобы… чтобы…

Некрас на мгновение замолчал и смотрел покрасневшими от напряжения глазами на людей. Чтобы что? Что могли сделать старуха, горбатая девушка, худенький паренек, покрытый струпьями, и женщина? Какую опасность они представляли для города?

— Они собирали сведения о нас, считали людей, дома, смотрели, есть ли нам чем обороняться, — наконец нашелся посадник. — Они хотят казаться слабыми и убогими, чтобы обмануть нас, помочь врагу проникнуть в Светлоград. Сегодня мы подвергаем их позорному изгнанию.

— Лопата! — послышался ликующий крик в толпе.

Боярин взмахнул рукой, слуги схватили Немочь Черную и бросили ее на лопату. Она была похожа на ту, на которой сажают хлеб в печь, но шире и, на другой стороне длинной ручки была приделана железная вогнутая емкость, похожая на таз. Раздался звук, будто что-то катится, и огромное чугунное ядро с высоты упало в таз. Лопата резко поднялась, с тонким визгом, вытянув руки и ноги, старуха полетела через стену, окружающую город.

— Хорошо первая пошла! — довольно цокнул языком Некрас.

Раздались радостные крики и вопли. Следом за старухой в полет отправилась Уродушка, затем Игнатушка и только потом Марфа.

Полет проходил нормально, во всяком случае, никто не пострадал, упав в приготовленный стог сена.

— Подлец, как есть подлец, — бушевала Немочь Черная, грозила кулаком и кричала: — чтоб тебе встретить черную книгу и подавиться ею на веки вечные. Чтоб она тебе такого насоветовала, что сроду не расхлебаешь!

Старуха принялась проверять не потеряла ли она во время полета своих травок, и не нашла самой ценной, той, которая излечивает любые болезни.

— Негодная девка, — взъярилась старуха, — обокрала, отдала мою траву больному мальчишке. Была бы Звенька рядом, все космы ей повыдергивала бы. То-то я думаю, чего мне так муторно на душе, сама не своя, будто добро сделала. Жизнь чужую спасти — дело серьезное, ни для кого бесследно не проходит.

— Пойдем, Уродушка, деточка моя, наш путь продолжается, — сказала старуха, сползая со стожка.

— Как же Звенислава? — спросила Марфа.

— А что такое? — обернулась Немочь Черная.

— Разве не должны мы ее спасти?

— Вот уж не знаю, кто ее спасет. Работать она больше не может, сама еле ноги передвигает. Заступаться мне за нее не резон, потому как толку от нее не будет. Пускай посадник делает с ней, что хочет. Да только жить ей осталось не долго. Ты ее глаза видела? Она на том свете себе место приглядывает.

— Ты ее извела! — воскликнула Марфа.

Немочь Черная и не посмотрела на женщину.

— Пойдем, — кинула она Уродушке и затрусила по тропинке. — Вы с нами?

— Надо спасать Звениславу, — сказал Игнатушка.

— Ее судьба не в твоих руках, — ответила старуха, — ты сначала о себе позаботься, стань человеком, от которого не будут шарахаться люди. Вернешься красивый, сильный и спасай кого хочешь.

— И правда, сынок, — сказала Марфа, — в город нам не пробраться, частокол высок, стража не впустит, хоть век под стенами сиди, ничего не поделаешь. Мы непременно вернемся и поможем Звениславе.

Немочь Черная вдруг хлопнула себя по лбу с такой силой, что искры полетели из-под ладони.

— Подарочек, подарочек доброму хозяину не оставила! За гостеприимство обязательно нужно поблагодарить, по своим силам и разумению.

Старуха остановилась, достала один из бесчисленных мешочков с травами, положила сухой пучок на землю, вытащила из кармана выпуклое стеклышко, поймала им солнечный луч, немного подождала и травинки загорелись. Тонкая сизая струйка поднялась в небо, и начала изгибаться закручиваться, образовывая красивые, но вместе с тем страшные круги синего, лилового и багряного цвета. Росла и набухала туча, в ее потемневшем чреве рокотало и грохотало, вспыхивали огни молний.

Путники отправились в дорогу, и если старуха с Уродушкой шагали бодро и весело, то Марфа с Игнатушкой постоянно оборачивались на город. Черная туча нанизалась на островерхий посадничий терем.

Ветер нес Худобу и Блаженю над землей. От страха и восхищения замирало в груди. Внизу багряным и золотым были расцвечены леса и рощи, блестела речка, изгибавшаяся меж холмов, маленькие домики с крохотными людьми были рассыпаны вдоль ее берегов. Смеркалось, ветер начал стихать и опустил путников на землю. Те, оказавшись на твердой почве, поторопились развязать узлы и избавиться от крыльев.

— Вот ведь Затеваня, — заругался Блаженя, — заставил полетать.

Крылья упали, словно лишенные жизненных сил, трепетали и подергивались в последних судорогах.

Блаженя и Худоба заторопился от них прочь, опасаясь, что они поднимутся, приклеятся к спине так крепко, что только с кожей можно будет отодрать.

Впереди была деревенька. Луна всходила, освещая приземистые избы. Коротко и отрывисто собака из ближнего двора возвестила о непрошеных гостях, ей ответила вторая и скоро вся округа наполнилась громким лаем.

— Кто посеред ночи добрых людей беспокоит? — из темноты вышли мужики. В руках они держали пучки лучин, освещавших их заросшие лица.

Худоба и Блаженя струхнули и ответили как можно более ласковым и добрым голосом:

— Мы бедные путники, сбились с дороги, ищем ночлега.

— А почему вы на крыльях летели, а не ножками шли? И куда путь держали?

Парни переглянулись, подозревая, что ответ «за черной книгой» деревенских не устроит.

— В город, — нашелся Блаженя.

— Как называется тот город? — не унимались деревенские.

Парни приуныли, ответить им было нечего. Но тут они заметили, что мужики были не топорами и вилами, а с бочонками, лукошками, полными свеклы, грибов, в руках держали забитую птицу.

— Э-э, — сказал Блаженя, — вы не на ярмарку на ночь глядя собрались?

— Да мы увидели, что летит по небу кто-то, думали, Змей Горыныч опять пожаловал, вот принесли на обмен. Мы поначалу его боялись, с топорами или с палицей на него выходили. А потом глянули, от топора на его чешуе и следочка нету, палицу он лапой раздавил и не заметил, а сам добрый, обходительный, поговорит, выслушает и платит хорошо — золотом и самоцветными камнями. Мы и подумали: а чего с ним ругаться? У нас вся деревня от него кормится. Только просим, чтоб заранее огнем отплевался. Змей нам все болото высушил.

— Это мои гости, — вдруг послышался веселый девичий голос, — я их с утра жду. Говорила я вам, что попутным ветерком ко мне путников принесет, а вы не верили, смеялись, называли меня дурной.

— Раз к Феодосии, то мы не против, — сказали мужики, — она девица хоть и молодая, но разумная, рука у нее крепкая, как у мужика, с ней связываться боязно. Книжки опять же читает, зверей приваживает, зимой в сани волков запрягает. Зайцы ей морковку с капустой выращивают, медведь мед носит, лиса за прялкой сидит. Вот у нас какая Феодосия! Да еще и княгиньюшка.

Девушка звонко расхохоталась.

— Шутят. Все наврали, кроме того, что я буду княгиней. Вот уже и мазь почти готова. Идемте ко мне, путники. Сегодня на окошко два голубка садились, крылышками махали, я и поняла, что ко мне гости.

Худоба и Блаженя потопали вслед за девушкой. Девушка набросила на плечо белое полотенце, и парни топали за светлым пятном. Подошли к добротному высокому дому. Его окна приветливо светились.

— Родители ждут или муж? — спросил Блаженя.

— Одна живу, — сказала девушка, — сирота я. С малых лет сама по себе. Сначала плакала да на судьбу жаловалась, а потом решила: а чего мне слезы лить. Разве мне хуже, чем другим? Соседка научила хлеб печь. Говорит: будешь хлеб сажать, когда небо побелеет. А я знай себе дрова подкидываю, да на улицу бегаю, смотрю, не побелело ли небо? Оно как синим было так и осталось. Значит, думаю, плохо топлю, надо жарче. Всю поленницу извела. Соседка увидела, что из моей трубы дым валит, прибежала, кричит: ты что делаешь, избу спалишь. Я ей говорю: хлеб надо в печь сажать, а небо не белое. Вот она мне и объяснила, что в печке небо смотреть надо.

Феодосия рассмеялась и пригласила всех в избу. Внутри было тепло и уютно. На дощатом полу — пестрые половички, печка — в голубых цветах и листьях, на скамье — ведра с водой. Ухват, хлебная лопата притаились за печкой. В кованом светце горела лучина.

Феодосия предложила гостям сесть за стол, ухватом вытащила чугун наваристых щей, поставила на стол.

— Угощайтесь, гости дорогие, небось, проголодались.

— Небось, — кивнул Блаженя, хватая ложку и уписывая щи за обе щеки.

— А что ж, хозяюшка, иль одной тебе не страшно?

— Я и не одна, — просто ответила Феодосия, — Есть у меня пес, живет уж десяток лет рядом, не уходит. Злой, я ему есть даю, а он за руку меня кусает. Не прогнать его, а чувствую — не к добру он. Силой я не обижена, чужих людей к себе не пускаю. Чего мне бояться.

— Не обижена силой, говоришь, — усмехнулся Блаженя, — у девки силы, как и ума — с наперсток.

Феодосия вспыхнула щеками, подсела к столу.

— Давай на руках бороться. Кто кого?

Блаженя ударил себя по коленкам, закатил глаза, показывая, что подобной глупости сроду не слыхал, но согласился. Он поставил руку, согнутую в локте, на стол, Феодосия крепко ухватила его ладонь, и не успел парень моргнуть, как его рука оказалась прижата к столешнице.

— Товарища на помощь зови, — усмехнулась Феодосия.

Худоба, смеясь, присоединился к Блажене, но в одно мгновение девушка справилась с двумя парнями.

— Вот теперь подумайте, боюсь я кого или нет. Плохого человека за версту чую, близко к дому не подпущу, а вас, оголодавших пареньков, чего не приветить, вы мне как братья.

Но спать парней Феодосия отправила на сенник, дала с собой одеяла и добавила:

— Нет у меня в избе мужеского духу, и пока замуж не выйду — не будет. Я вас не боюсь, а соседей в грех вводить обо мне судачить, не хочу.

Утром Феодосия расспросила парней о том, куда они путь держат, в приотворенную дверь пробрался старый пес. В его шерсти были видны седые волоски, пес рычал и смотрел человечьими злыми глазами.

— Я про него давеча говорила, — бесовское отродье. Откуда взялся, сама не знаю, поселился у меня, всех окрестных собак распугал, к избе чужой человек подойти боится — порвет. Охраняет меня, да по привычке и на меня кидается.

Пес зарычал.

— На вас злится, — засмеялась Феодосия.

Худоба рассказал девушке о цели своего путешествия. Но о черной книге она ничего не слышала и советом помочь не могла.

Пес, было улегшийся под столом, выполз, зарычал и желтыми глазами смотрел на парней.

— Чего он? — испугался Блаженя.

Феодосия хотела потрепать пса по холке, но отдернула руку.

— Он знает про книгу, — вдруг сказала Феодосия, указывая на пса. — Поведет вас.

— С таким страшно в дорогу отправляться, — поежился Блаженя, — загрызет ночью, пускай дома остается.

Но пес увязался за парнями.

Худоба и Блаженя продвигались через густой лес. Местность была болотистая, сырая. Когда-то проложили здесь бревна и ветки — гать. Со временем путь заглох. Бревна без должного пригляда тонули в болоте, гнили, передвижение по ним становилось опасным. Худоба и Блаженя шли осторожно, с опаской наступали на черные осклизлые ветки, иной раз проваливались в мутную болотную жижу по колено, помогали друг дружке, подставляли плечо. Пес бежал впереди. Время от времени оглядывался, скалил зубы и рычал, словно был недоволен, что парни медлят.

— Так и кажется, — говорил Худоба, — что загрыз бы он нас сию минуту, но не может, мы ему нужны.

— Найдем книгу, загрызет, — согласился Блаженя. — Таких ненавистных глаз даже у Погибели не было.

— Нашел кого вспомнить на ночь глядя, — вздрогнул Худоба.

В лесу было тихо, вдруг ветер качнул облысевшие верхушки деревьев, раздался странный звук, будто тронули струну, кто-то застонал.

— Слышал? Слышал? — всполошился Блаженя.

Худоба остановился. Стало сумрачно: тучи закрыли небо, заморосил дождик. Пес обернулся на замешкавшихся парней и зарычал.

— Недоволен, что мы остановились, — догадался Блаженя.

Пес в два прыжка сильных ног подскочил к парню и, хотел было вцепиться ему в лодыжку, но поскользнулся на мокром дереве и полетел в воду. Он с головой погрузился в жижу, выстуженную осенью, вынырнул и бешеными глазами смотрел на парней. Блаженя быстро и ловко ухватил его за шкирку. Мокрый, худой пес с поджатым хвостом выглядел жалко, Блаженя опустил его на бревно рядом с собой, и тот злобно цапнул парня за руку, отряхнулся и побежал вперед, поминутно оборачиваясь, словно проверяя, идут ли за ним. Блаженя поднял руку, на кисти сочились кровью следы зубов.

— Я же его спас, — недоуменно сказал парень, — вытащил из болота, а он…

Опять раздался стон. Парни повернули головы, невдалеке к ним спиной стояла девушка.

— Звенислава! — крикнул Худоба. — Блаженя, это же моя невеста. Сердце чуяло, что она жива. Даже родители поверили в ее гибель, но только не я. Жива, любимая моя!

Девушка остановилась, заглохли звуки, струи дождя так и не достигли земли, остановившись в воздухе. Замер пес, и Блаженя стоял с открытым ртом. Девушка встряхнула длинными светлыми волосами, и сделала шаг в чащу. Тут же все пришло в движение. Шелестел дождь, рычал пес, Блаженя жаловался и дул на рану, а Худоба бежал за девушкой, но догнать ее не мог. Мокрые ветки били его по лицу, ноги скользили на опавшей листве.

— Стой, друг, — кричал сзади Блаженя, — это же Манила! Заманит тебя в чащу и бросит или в плохое место приведет.

— Звенислава! — звал Худоба, — не уходи! Не могу я тебя опять потерять. Обернись, любимая!

Деревья раздвинулись, и парень очутился на берегу маленького озерца. Дождь перестал шептать, выглянуло солнце. Мокрые ветки блестели в его теплом свете. Худоба озирался, не понимая, куда исчезла девушка. Он присел на поваленное бревно, осеннее слабое солнце пригревало, и такая дремота напала на парня, что он закрыл глаза, но вдруг услышал тихий смех. Перед Худобой неожиданно, словно из воздуха появилась девушка. Ее глаза были зелены, а полные губы полуоткрыты, черные брови ровными дугами пролегли на белом лице. Жемчуга перевивали пряди темных волос. Голые плечи девушки смущали парня, но он не мог отвернуться от красавицы.

— Ты звал не меня, — сказала девушка, — бежал за другой.

— Я бежал за своей любимой!

— Но ведь это не я.

— Да, не ты. У нее светлые волосы и ласковые глаза.

— Ищешь любимую, а бежишь за мной.

— Ты совсем замерзла, даже губы посинели. Разве купаются в озере в такую холодную пору? Иди, я согрею тебя, дам тебе свой зипун.

Девушка протянула руку парню, и он ухватил за ледяную ладонь.

— Дай разотру твои холодные пальцы. Как ты хороша! Глаза у тебя как звезды, не нагляделся бы.

— Жених мой, когда я была жива, мне говорил такие же слова, — сказала девушка и с силой дернула парня на себя. Только теперь он разглядел, что перед ним не юная красавица, а распухшая, посиневшая утопленница с полуразложившимся лицом. Она раскрыла черный рот и проговорила:

— Иди ко мне, мы будем жить в этом озере, любить друг друга, греться ночами в лунном свете, танцевать на глади воды. Мне тоскливо одной, скрась мои долгие дни и бессонные ночи.

— Еще чего! — закричал Худоба, стараясь вырваться, — отпусти! У меня невеста есть, настоящая, живая!

— Если другая в твоем сердце, зачем на меня засмотрелся? Ты такой же, как мой бывший жених. Он ведь бросил меня. И ты предашь свою любимую, забудешь ее.

— Неправда! — крикнул Худоба, — я не смогу забыть Звениславу. Скорее луна станет солнцем, чем я откажусь от нее.

— Врешь! Ты уже сделал выбор, — шипела утопленница, жемчуга в ее спутанных мокрых волосах, стали ракушками.

— Худоба! Ты чего, иль купаться вздумал.

Рука Блажени ухватила парня за зипун и потянула. Почувствовав, что жертва пытается скрыться, утопленница вскрикнула, и Блаженя заметил ее.

— Кто это, Худоба? Рыбу что ль ловить собрался? Ой, да это девка! Утопленница! Страшно-то как! Побежали, Худоба.

С трудом Худобе удалось вырваться из рук утопленницы, парни побежали, было, прочь, но, поняв, что никто не гонится за ними, остановились и невольно обернулись на озеро. Под слоем воды, как под прозрачным стеклом лежала девушка. Листья кувшинок окружали ее, темные волосы, перевитые жемчугом, обрамляли бледное лицо. Девушка опять была прекрасна, казалось, она спит под водой.

— Хороша, — вздохнул Блаженя, — чего ж она удумала, в озере топиться?

— Жених, говорит, бросил.

— Зря. Ни один жених этого не стоит.

Парни ушли с полянки.

— Никогда за Манилой не иди, — поучал друга Блаженя. — Она кем хочешь обернется, чтоб тебя в чащу заманить и в беду ввергнуть. Хорошо, что я вовремя прибежал.

— Сказала, что я забуду свою Звениславу. Никогда этому не бывать! — горячо воскликнул Худоба. — Каждую минутку о ней думаю.

Вечером грелись у костра, рука у Блажени болела, и он сердился на пса. Тот положил большую голову на лапы и время от времени открывал злые с желтизной глаза.

Шли долго, не один день провели в пути, дождь сменялся ледяной крошкой, она больно секла лица, ветер сбивал с ног. В деревнях, где останавливались на ночлег, старушки жалели паренька, делали примочки из лекарственных трав, перевязывали ладонь мягкой ветошью. Рана ныла, и Блаженя с укоризной посматривал на пса, а иной раз отвешивал зазевавшемуся животному пинок. Тот бесился от невозможности кинуться на парня и загрызть его, лишь кусал его за лапти.

— Ребятки, — спрашивали хозяева, — собачка ваша не бешеная ли?

Парни отнекивались, говорили, что у пса была трудная жизнь, а охотник он хороший и сторож неплохой. Но к утру обязательно оказывалось, что сторож ночью душил кур, да так тихо пробирался в сарайчик, что никакого шума не было слышно. Сытый и довольный он покидал место пиршества и дожидался парней у околицы. Худоба и Блаженя бежали к околице со всех ног, сопровождаемые проклятиями хозяев, которые их поили, кормили, лечили, а они вона как отблагодарили. Пес смотрел на это действо и рычал, показывая желтые клыки. Парням надоело с драками и руганью покидать деревни, они решили сами искать книгу и избавиться от пса. Но тот и не думал уходить, Худоба с Блаженей пробовали прогнать его палкой, но пес ухватил ее зубами и перекусил. Убегать от него не было смысла, пес делал пару прыжков и нагонял парней. Он хватал за одежду и рвал ее. Зипуны Блажени и Худобы были порезаны на ленты, одна бахрома.

— Не избавимся мы от него, — печалился Блаженя.

— Придет время, сам убежит, — надеялся Худоба.

Выпал первый снег. День был таким ярким, что все тени стали синими. Худоба вспомнил, как радовался первому снегу в детстве, как отец Докука выходил во двор «надышаться», потому что этот снег пахнет по-особенному. Еще смотрел, как он лег на землю, ровно ли, не успел ли кто пробежать по нему, а если успел, то какие следы оставил. Худоба обязательно зачерпывал ладошкой снег, отправлял его в рот и загадывал желание. На парня навалилась тоска, и сияющий день потемнел, радость исчезла, будто ее никогда не было в жизни. Как поживает старый отец, не обижает ли его Хват? Вдруг Звенислава вернулась? Или правы были деревенские, когда говорили, что она погибла в лесу? Звенислава! Звенислава! Парню хотелось кричать любимое имя, чтобы мир, оказавшийся огромным и неприветливым, отозвался и сказал, где его суженая.

— Когда в путь отправляешься, сердце дома не оставляй, — усмехнулся Блаженя, — иначе изведешь себя. Вижу, как ты маешься. Вот я — свободный человек, никто меня нигде не ждет, не оплакивает. Зато возвращаться некуда и не к кому, нет у меня ни дома родного, ни камушка у речки, куда бы я в радости побежал, ни укромного местечка, где свое горе мог бы выплакать.

Молодое, безусое лицо Блажени опечалилось, мелкие глазки под белесыми ресничками наполнились влагой. Паренек шмыгнул носом и неловко улыбнулся.

Пес рыкнул, поторапливая парней, и повел их по дороге в город. Она постепенно превращалась в грязное месиво. Изрядно протертые от долгого пути лапти намокли, норовили соскочить и остаться в очередной грязной луже.

Наконец, пришли к Камнеграду. Высокая каменная стена окружала город.

— С добрым помыслом иль со злым? — спросил стражник, позевывая.

— С добрым, — откликнулись Блаженя и Худоба.

— Тогда заходите. Посадник вас ждет.

— Хорошо охраняется город, хоть отряд проведи, никто не заметит, — усмехнулся Худоба.

— Велено всех пускать, — ответил старик и опять захрапел.

Отворилась тяжелая дубовая дверь, и парни прошли в город.

Пес, тщательно что-то вынюхивая, вел парней по улочкам. Они были кривы и несуразны. Дома строились в беспорядке, рядом с высокими богатыми теремами ютились бедные избушки, крытые соломой. Много было каменных домов с маленькими, криво посаженными окнами. По улицам ходили куры, выискивая упавшее зернышко. Ворота одного дома открылись, и женщина выплеснула ведро с нечистотами прямо на улицу, окатив пса вонючей жижей. Блаженя и Худоба злорадно усмехнулись при виде того, как пес подпрыгнул на мощных лапах и кинулся на дверь, захлопнувшуюся перед его носом, оставляя на ней длинные царапины от когтей. Пес выл, требуя отмщения, и оно пришло. Хозяин, дюжий мужик с плетью в руке так перетянул ею пса, что тот поджал хвост и, истекая злобой, потрусил дальше. Наконец, пришли к боярскому терему. Окошки были маленькие и забраны решетками, дверь прочная. На крыльцо вышел мальчишка, он впустил гостей в дом и проводил их в покои боярина. Пес тоже хотел войти, но набежали слуги и прогнали его со двора. Худоба с удивлением видел, что пес, которого он побаивался, напрасно ярился, никто не обращал внимания на его глаза, горевшие злобой, слуги пинками проводили его с крыльца, вытолкали за дубовые ворота и закрыли их.

Парней отвели в палату боярина.

— День добрый, бедные странники, — сказал тот, указывая рукой на скамью. Парни присели.

— Вижу, что долго ходили вы по земле, сотни дорог истоптали, платье порвали, наверное, многое видели и слышали. Всех странников я к себе приглашаю, чтобы узнать, что нового на земле.

— Да мы не так давно из дома, — простодушно развел руками Худоба, — я после вторых осенин вышел, потом Блаженя ко мне присоединился.

— Все равно, рассказывайте.

Боярин хлопнул в ладоши, вошел слуга с подносом, на котором стояло блюдо с вареным мясом и половинчатая коврига. Слуга поставил поднос на стол, покрытый льняной скатертью, быстро и тихо метнулся прочь из комнаты и принес вина.

Парни жадно принялись за еду.

Боярин был худ и изможден. Редкие волосы прилипли к черепу. Веки набрякли, а глаза казались больными от бессонницы.

— Когда-то я звался Дубыней. Был широк в плечах и высок ростом. А теперь кажется, что одежду шили на кого-то другого. И помимо телесной немощи, страдаю я от угнетения духа. Странные дела творятся в княжестве. Месяц над городом, теперь получившем название Ливнеград, идет дождь.

— Не удивительно, — ответил Худоба с набитым ртом, — как только открывают черную книгу, начинается сплошное безобразие. Это мне старик Данила говорил.

— Черную книгу? — воскликнул Дубыня. — Не мог ее никто открыть, много лет находится она под замком в глубоком подземелье. Нет хода туда ни человеку, ни мыши. С чего ты взял, юнец, что книгу читали?

— Так на небе огненные письмена появились, — простодушно ответил Блаженя, — вот этими глазами видел! — и он ткнул растопыренными пальцами себе в глаза.

— Молнии это.

— Нет, молния прямой стрелой летит или змеей крутится, а то буквы были.

Дубыня провел рукой по лицу.

— Восемнадцать лет нет моей душе покоя. Я увидел черную книгу в одну из самых горьких минут своей жизни, — проговорил боярин. — Только что свершилась казнь над страшным колдуном, все вернулись в терем, княгиня Марья Потаповна ворковала над сыночком, чудом спасшимся от рук злого чародея. Рядом суетился старый лекарь, протирал кожу младенца каким-то снадобьем. На рассвете я отправился на половину князя, зная, что он сейчас один.

Дубыня закрыл глаза рукой. — По княжеским покоям металось трехголовое чудовище. Дракон бил крыльями в перепонках и царапал черными когтями доски пола с такой силой, что летела стружка. Он взвыл, из пастей вырвался дым и за ним потоки огня, мне опалило бороду и волосы. Я отшатнулся, загорелась скатерть на столе, запылали дорогие заморские ткани, развешанные для красоты на стенах, тлел пол. На полу валялась раскрытая книга, та самая, по которой читал заклинания казненный колдун, когда хотел убить княжича. Я взял книгу, сунул за пазуху, и с тех пор ее стерегу. Пойдем со мной, покажу что-то.

Дубыня открыл ключом маленькую дверку, занавешенную дорогой тканью, чтобы пройти пришлось низко согнуть голову. Боярин зажег свечу и первым шагнул в подземелье. Каменные ступени спускались все ниже, проход был узок, стены подпирали бока. Потолок не давал выпрямиться, двигаться с согнутой головой было неудобно и неприятно. Худобе казалось, что ему не хватает воздуха, Блаженя несколько раз судорожно вдохнул, ему тоже было не по себе.

— Здесь как в могиле, — попытался усмехнуться Худоба, — его голос дрожал и прозвучал жалко и испуганно, как у маленького ребенка.

— Это и есть могила, — спокойно ответил Дубыня. — Для колдовской книги. Сейчас вы увидите, что она цела и невредима и поплатитесь за свою ложь. Чем меньше людей будет знать о ее существовании, тем лучше.

— Мы будем сопротивляться, — неуверенно сказал Блаженя.

— Паренек, тебе годов сколько отроду?

— Девятнадцатый пошел.

— Сколько врагов ты загубил, сколько дней и ночей покой родной земли охранял, сколько сапог истрепал, прогоняя с нее врага? Молчишь. Усы еще не выросли, а вместо бороды три тонких волосинки. Дрался ты только с курами в детстве, когда мать просила одну поймать, чтоб наварить лапши. Товарищ твой только от сохи, он меча не то, что в руках не держал, не видал ни разу. Тягаться со мной — пустая затея, я стар, но еще силен.

Все оказались в небольшом подземелье, посреди которого стоял кованый ларь. Дубыня прилепил свечу к стене, открыл ларь одним ключом, вытащил ларец, открыл его замок другим ключом, из него достал небольшой ларчик, открыл третьим ключом, откинул крышку и ахнул: — Пусто!

Дубыня посмотрел на парней и повторил:

— Пусто.

Блаженя и Худоба молчали. Дубыня сел на край ларя и опустил голову на руку.

— Не уберег, — проговорил он, — как же так? Сейчас весь терем перетрясу, каждого самолично допрошу, никому нет веры, ни боярам, ни слугам, ни старухе ключнице. Обманули меня, обманули! Сколько мучений я принял из-за этой книги! Поначалу держал ее в своих покоях, но она день и ночь тревожила меня, мысли так и лезли в голову. Меня страстно тянуло к ней, так хотелось дотронуться до черного переплета! Иной раз книга казалась мне живой. Бывало, проснусь среди ночи, а она замками щелкнет и раскроется. Страницы сами собой перелистываются и светятся. В такие минуты я ее кидал в ларь, запирал и бежал из своего терема прочь. До утра по улицам ходил, в ледяной реке купался, чтобы потушить огонь в жилах, в церкви на коленях часами молился. А возвращался домой, и все начиналось заново. Однажды, когда мне было совсем невыносимо, я взял свой булатный клинок и хотел вонзить его в книгу, чтобы разрезать на кусочки, раскидать их на перекрестках дорог. Но она стала как каменная, ни царапинки на ней не осталось. Я бросал ее в печь — она вырывалась из огня и опять призывно шелестела страницами. Я не знал, как извести ее. И тогда я спрятал ее здесь, под землей, за тремя замками. Думаете, легче стало? Куда там! Иной раз такая тоска брала, что просил я своего слугу связать меня, чтобы не мог я в этот ход спуститься. И только недавно меня отпустило. Несколько месяцев я не думаю о книге. Решил уже, что справился с нею, а вон как вышло… Обманула меня, победила.

Ключи на поясе ношу, никому не доверяю… Совсем никому, кроме Усыни. Он мой любимый младший товарищ всегда был. Был! Да как он посмел! Предал!

— Нет, не предал, — послышался спокойный голос, все повернули головы, на лестнице стоял невысокий крепкий мужчина средних лет с черной густой бородой и длинными усами. В полутьме его глаза казались черными.

— Думаешь, спрятался под землей и никто тебя не найдет и про книгу не узнает? Глупец, глупец, ты всегда был слишком самоуверен. Ты стережешь место князя восемнадцать лет, понимая, что ни его самого, ни его сына — наследника нет в живых.

— Неправда!

— Правда, сам знаешь! Ты это делаешь не по доброте и не из верности, а лишь для того, чтобы самому властвовать. А кто ты такой? Ты не выше своих товарищей! Ты сам поставил себя на это место и требуешь, чтобы мы подчинились.

— Вот она, власть, — с тоской проговорил Дубыня, по-прежнему не вставая с ларя, — никому нельзя верить, ни другу, с которым в битвах бились, ни старой служанке, которая сказки тебе в детстве рассказывала, ни сыну родному, ни брату. Все ждут, когда споткнешься, оступишься, рука ослабеет или нога подвернется. И они не упустят мгновения, ударят в спину. Книгу зачем взял, ты же сам видел, как я мучаюсь, как по полу катаюсь и ремень грызу, потому что сил нет противиться искушению. Изведет она тебя. Погубит.

— Не пугай меня, Дубыня, — Усыня встал рядом с боярином, Худоба и Блаженя подпирали спинами стену, словно хотели просочиться сквозь нее. Воск свечи капал Блажене на волосы, но тот даже не замечал этого. — И открыл, и прочитал, уже сколько времени ношу ее на своей груди, потому что ни в ларце, ни в глубоком подземелье ее не спрячешь, все равно она вырвется на свободу. И должен тебе сказать, что жжет она мое тело немилосердно, кажется, сердце от боли разорвется. Я ее и в тряпки заматывал, не помогло. Да только теперь не выпущу из рук, моя она. Ни одна женщина не была мне так мила, как эта книга.

— Друг мой бывший, товарищ верный, что хочешь сделать со мной?

— А что с тобой делать, коли ты на пути каждый раз оказываешься? Разве не я самый достойный для княжения?

— Не знаю, жив князь или нет, но долгие годы я берег княжество от распрей и междоусобиц. Думаешь, ты один такой, достойный. Сейчас многие захотят власти. И что будет тогда, Усыня?

— Да ничего не будет! Для того я за тобой подглядывал, ключи у тебя брал, пока ты спал, каждого шороха пугался, книжку из ларя доставал, а обложка у нее гадючья, холодная да скользкая, до того погано было, с души воротило. Разве для этого я терпел, чтобы проиграть? Не-ет, Дубыня, закончились твои мгновеньица, последние секундочки на белом свете доживаешь. Это подземелье твоей могилой станет. И еще горше для тебя, что с собой молодых парней уведешь, они, небось, рук еще ни в чьей крови не замарали, кулаком никого не ударили, песни пели, на девушек заглядывались, а из-за тебя нитка их жизни порвется.

— Почему ты просто не запер дверь? Зачем спускался сюда?

— Вот именно: просто. Подземелье глубокое, своды каменные, никто ваших криков и стонов не услышал бы, так и померли б здесь. Да только высказаться мне хотелось, так хотелось, в груди слова клокотали, наружу просились, чтобы ты перед смертью узнал, как я тебя, Дубыня, презираю и ненавижу. Ты мог бы стать моим лучшим другом, наставником, я бы обращался бы к тебе за всяким советом, окружил бы тебя заботой, сидел бы ты за столом от меня по правую руку, и уважение со всех сторон рекой текло бы к тебе. Но ты сам отказался от этой чести, тебе князь, сбежавший из трусости, дороже стал, чем я, твой верный друг. Видишь, на что твои подлость и неумность меня толкнули!

Дубыня встал, чтобы принять удар, откинул спутанные волосы со лба, видно было, как на его лбу вздулись вены, мешки под глазами казались почти черными. Усыня усмехнулся, поднял меч и немного помедлил, понимая, что беззащитная жертва никуда не денется, но в это мгновение острый кинжал, который Дубыня носил на поясе, проткнул его тело. Усыня ахнул, захлебнулся кровью и опустил меч на старика.

Свеча погасла, наступила темнота, Худоба схватил за руку Блаженю.

Дубыня захрипел и затих. Слышалось тяжелое дыхание Усыни, он застонал, вскрикнул, и в подземелье наступила тишина.

— Ой, что это? — испуганно пискнул Блаженя. Что-то холодное и скользкое прыгнуло в его руки. — Да это же проклятая книга, Худоба. Прямо приклеилась к ладоням, не стряхнуть!

— Вот и наша жизнь закончилась. Как скоро!

— В таких подземельях обязательно потайной ход бывает. Уж, я-то знаю! Сколько рассказов об этом переслушал.

Принялись ощупывать стены. Но сколько не толкали их, стены не двигались. Худоба с Блаженей несколько раз обошли подземелье по кругу, жались к холодным камням, страшась мертвых тел, раскинувшихся на полу.

— Худоба, сердце от страха как овечий хвост трясется, — пожаловался Блаженя, — назад ходу нет и выйти отсюда не можем.

— Давай на коленочках ползать, — предложил Худоба, — может быть, камень небольшой, потайной ход как-никак.

На лестнице послышалось движение, раздались голоса, бледно-желтый луч осветил проход.

— Сейчас слуги бояриновы увидят нас рядом с убитыми, скажут, что мы во всем и виноваты, казнят прилюдно на площади, — Блаженя всхлипнул от досады. Но в это мгновение пальцы Худобы нащупали выступ, парень толкнул плечом камень, и он медленно повернулся вокруг своей оси.

— Быстрее, — сказал Худоба и со всей прытью, на которую только был способен, нырнул в черный проход. Блаженя резво последовал за ним, не забыв вернуть камень на место.

Если ход в подземелье был низок и узок, что доставляло неудобство при спуске, то теперь парни оказались в лисьей норе, где можно было передвигаться только на четвереньках. Блаженя вздыхал и жаловался, Худоба, стиснув зубы, молчал. Вдруг в лазе посветлело, голубые, зеленоватые, розовые волны легли на стены.

— Друг мой, — прошептал Блаженя, — я глубоко убежден, что мы уже померли и находимся не на этом свете. Ты посмотри, какая красота вокруг.

— Эх, игоша ты, игоша, — ругнулся Худоба, — ползешь по норе, пузом камушки собираешь, носом в землю тычешься, да еще и радуешься. Это кольцо Погибели на моем пальце заиграло красками.

— К чему бы это? — дрожащим голоском спросил Блаженя.

— Думаю к тому, что на выходе мы прямо в ее лапы попадем, помнишь, какие они хваткие да длинные. И назад ходу нет и вперед лезть неохота. Лег бы да помер. А может оно и к лучшему, Блаженя, устроимся здесь, сухо нам, спокойно, глаза закроем да и распрощаемся с этой жизнью. Что мы в ней хорошего видели?

Но Блаженя на это предложение взвыл:

— Ты что удумал, дурачина, я здесь не останусь. Меня эта книга сейчас так припекла, что дым пошел. На-ко бери ее себе и оставайся здесь, если захочешь. А я вот что тебе скажу: глуп тот, кто с этой чернотой связывается. Сейчас ей нужно выйти на белый свет. Поспеши, Худоба, если не хочешь, чтоб она меня окончательно зажарила.

Парни заторопились, вскоре они почувствовали прохладу, вышли на открытую местность. Темная ночь с множеством сверкающих звезд опустилась на землю. Стыло дыхание, Худоба растер ладони, кто-то черный и высокий приблизился к парню, положил пудовую руку ему на плечо и глухим голосом проговорил:

— Вот и дождалась я тебя, милый. Запал ты мне в сердце, единственный, кто смог от меня уйти. Не наигралась я, не натешилась, не прижала тебя к своей груди. Не убегай больше, страдает мертвое сердце без тебя, по кольцу всегда тебя узнаю.

Худоба повернул голову и увидел звериный белый череп с оскаленными зубами.

— Да как мне от тебя, Погибели, избавиться, — крикнул парень, вывернулся из-под неподъемной руки и побежал, не видя дороги. Разноцветные круги света, излучаемые кольцом, ложились на землю. Позади слышалось дыхание Блажени, он не отставал от своего товарища. Парни увидели мостик, кое-как слепленный из гнилых бревнышек, взлетели на него. Бревно вырвалось из общей связки и упало в ледяную воду быстрой реки вместе с Блаженей и Худобой.

— Чтоб ты провалилась, Погибель, — крикнул Блаженя, — никакого от тебя спасения.

— Будто ушат бездонный над городом опрокинули. Мокрота кругом. Днем и ночью грохочет, молнии так и сверкают. И, поди ж ты, сыро не сыро, а то там вспыхнет, то тут, хорошо сразу дождиком и зальет. Вчерась горшколяп горел, позавчорось у старого деда, что валенки валяет, из-под крыши полыхнуло, третьего дня купца Тимофея Гавриловича чуть громом не пришибло. Вода на улицах по колено. В частоколе вокруг города ходы прорубали, чтоб она стекла, так не сходит! В избах кто на полати перебрался, кто на чердак, сидим как куры на насесте, только что не кудахчем, телушек на крыши заволокли, свиньи в корытах плавают, куры в ушатах. Уж и молебен против этого дождя служили, а никакого проку. Вот что колдуны с простым народом делают! Хотели на время дождя из города уйти, не смогли, ворота разбухли, не открываются. Думали, через стену перелезем, куда там! Она скользкая стала, лестницу не приставишь, сколько ни пытались вскарабкаться, назад падали. Люди уже были готовы на лопату садиться, а там механизм поломался, никак не починят. Поговаривают, что ты во всем виновата, прозорливица, и посадник скоро прикажет тебя казнить. Вот это дело хорошее, любопытное. Все от мала до велика соберутся на площади. Жизнь у нас тихая и спокойная, хорошо, когда кому-нибудь соседи драчливые попадутся или женушка скандальная, хоть какое веселье, а так со скуки зеваешь, зеваешь, пока муха в рот не залетит, плюнешь с досады и спать отправишься.

Звенислава сидела на холодном каменном полу. Она не знала, сколько дней и ночей провела в подземной тюрьме.

Однажды в темницу вошел Некрас. Слуги держали в руках пучки горящих лучин. Некрас, тяжело дыша, смотрел на девушку.

— Ну что, прозорливая. — Дождь, наверное, никогда не прекратиться, тебяне затопило только из-за того, что сидишь ты в каменном мешке. Мы все двери законопатили, чтоб ни одна капля не просочилась, если надо кому выйти, по лестнице ползаем через верхнее окно. На лодках по улицам плывем, когда сие чудо было видано? Колдунья! Что ж ты мне ничего не сказала, буду ли я князем.

— Не стать псу волком, его дело хвостом вилять да хозяину служить.

— Ах, ты, — заругался Некрас, — Я еще думал, казнить тебя или нет, хотел спрятать тебя, пустить слух, что ты померла. Но теперь не пощажу!

Утром Звениславу вынесли из клетки, положили в лодку, и привезли к месту казни. Дождь продолжал лить. Он был тяжелый и холодный. Ливнеград оправдывал свое новое название. На улицах были сооружены деревянные высокие настилы, по которым бегали жители города, вода доходила до окон изб. На крышах сидели насквозь промокшие и замерзшие люди. Многие жестоко болели и надрывались бухающим кашлем. Для казни мастера за одну ночь сколотили помост, на него и поставили Звениславу. На мгновение к девушке вернулось сознание. Она ясными глазами обвела собравшихся:

— Люди, за что вы так со мной? Жила я с отцом, матерью, радовалась солнышку, доила корову, полола просо. Замуж собралась, так сестрица названная меня околдовала, в лес увела, со старой бабкой травами опоили, разума лишили. И теперь не пью, не ем, то ли сплю, то ли бодрствую, сама не знаю, еще жива или уже померла. На сердце мне камень положили да снять забыли. А вы, люди добрые, казнить решили.

По толпе прошел смущенный вздох.

Люди загалдели.

— Тихо! — крикнул посадник и обвел всех взглядом. Под дождем мех на его богатой шапке намок и выглядел жалко. Вода ручьями стекала с красиво расшитого кафтана. — Тихо! — повторил он, — дуреха нищенка рот раскрыла, а вы, разумные горожане, уши развесили. Я вам говорю — это колдунья. Не смотрите на ее жалкий вид, не слушайте ее, все обман. Мы погубим колдунью ее же оружием, утопим в воде, которую она наслала и избавимся от злого наваждения.

Дождь лил. Кто-то ударил в ладоши, одобряя решение посадника. Всем хотелось сухого тепла печи, уюта в доме. Люди хлопали, разбивали ладонями водяные потоки, мелкие брызги летели в стороны.

Слуги посадили Звениславу в мешок, палач взял иглу с суровой ниткой, зашил верх мешка, сделал узелок и перекусил нить зубами. Выполнив работу, он усмехнулся, поклонился зрителям и пинком отправил мешок с девушкой в воду.

Смолкли крики и разговоры, казалось, был слышен удар каждой капли дождя, пузыри образовывались на поверхности воды и ровные, гладкие плыли навстречу друг другу, сталкивались и вновь расходились.

И вдруг послышался визг женщин и крики ребятишек. Над городом, раскрыв черные перепончатые крылья, летел дракон. Видно было его бледное брюхо покрытое пластинами. Мощный хвост ходил из стороны в сторону. На длинных змеиных шеях с кожистыми выростами сидели вытянутые головы. Отвратительные пасти были приоткрыты, и с острых клыков капала пена. Левая шея изогнулась, голова опустилась к плачущим от ужаса людям, из пасти вырвался огонь, опаливший лица тех, кто находился рядом. Все кинулись бежать, кто-то валился с настила, оказывался в ледяной воде и торопился уйти, разгребая воду руками, другие спасались по крышам, соскальзывали с мокрых досок и тоже падали в воду. Некрас прыгнул в лодку, слуги заработали веслами, через несколько мгновений площадь опустела. Дракон опустился низко над водой, едва не касаясь ее поверхности животом, вытянул лапу с черным загнутым когтем, подцепил мешок, и поднялся в небо, разбивая мощными взмахами огромных крыльев тучу и рассеивая ее по ветру. Впервые за долгое время над городом показалось солнце, дождь прекратился.

Звенислава открыла глаза.

— Очнулась! — старенькое доброе лицо склонилось над девушкой. — Раз глазки распахнула, значит, жива будешь. А теперь, душенька моя, открывай ротик.

Звенислава послушно выполнила просьбу и ей на язык упала пахучая капля, от которой тепло побежало по жилам, а в голове прояснилось.

— Дмитрий Степанович, разожги хворост, — попросила старушка, повернув голову.

Длинная волна пламени прилетела сбоку и подожгла сучья, сложенные в очаге. Старушка повесила на крюк котелок с водой.

Звенислава лежала на топчане, на охапке сена, покрытом куском холстины. Оборванный сарафан заменило простое шерстяное платье, волосы расплетены и тщательно расчесаны, босые ноги намазаны густой желтоватой мазью.

— Чтобы не болели, — объяснила старушка. — Они у тебя сбитые были, в ссадинах, кровавых мозолях. Очень плохая ты к нам попала, почти мертвая.

Девушка повернула голову, осматриваясь. В двух шагах от нее на когтистых лапах лежала огромная голова дракона, две другие были спрятаны под сложенные крылья.

Звенислава закрыла глаза, ожидая, что страшное видение исчезнет.

— Не пугайся Дмитрия Степановича, — сказала старуха, — если б не он, утонула бы ты в Ливнеграде. До чего же глупые и невежественные люди, решили тебя казнить позорной смертью. Хорошо, что он летел поблизости. А так как у Дмитрия Степановича три головы, то слышит и видит он не как обычные люди, а гораздо лучше.

Тебя как зовут, милая?

— Звенислава.

— А я Варвара Петровна, а с Дмитрием Степановичем ты уже познакомилась.

— Некрас велел казнить меня, — слабым голосом проговорила Звенислава.

Дракон приподнял голову.

Звенислава с опаской посматривала на него и вжималась в стену, сложенную из камня.

— Не пугайся, Дмитрий Степанович добрейшей души создание, — сказала старушка, подошла к дракону и погладила его по выростам на спине, — а что три головы имеет, подумаешь. Вот иной раз встретится красавец, а подлец. А тут наоборот, собой дурен, но сердце золотое.

— Некрас, — повторил дракон, — теплая волна жара, полыхавшего внутри него, обдала девушку. — Расскажи все.

— Он хотел, чтоб я сказала, где находится книга в черном переплете. А мне откуда об этом было знать? Я про нее и не слыхала.

— Вот как, — дракон выплюнул сгусток пламени и солома, на которой лежала Звенислава начала тлеть. — Чернокнижником захотел стать.

Старушка быстро схватила кувшин с водой и загасила огонь.

— Дмитрий Степанович, — мы тебе не цыплята, чтоб нас зажаривать, и кур палить сегодня не надо, — недовольно сказала старушка, — на стенку дыши. Я и так из-за тебя без бровей и ресниц хожу, да с красным лицом, как после бани.

— Прошу прощения, — сконфуженно проговорил дракон, прикрывая глаза плотными кожистыми веками. Он тяжело дышал. Пар вырывался из ноздрей. В комнате было жарко.

— Дышать нечем, — сказала Варвара Петровна и вытащила пук сена, закрывавшего проем окна. — Дмитрий Степаныч, ты либо перенервничал сегодня, — очень уж горячий. В прошлые дни от тебя такого жару не было.

Старушка поила Звениславу травами и давала растертый порошок. От резкого и сильного запаха трав туман в голове рассеивался. Постепенно пелена на глазах, через которую она долго смотрела на мир, истончилась, стала похожа на кисею и однажды утром исчезла. Предметы приобрели четкие очертания, серые и черные круги больше не плыли перед глазами. Появлялись и силы. Звенислава уже не чувствовала тяжести рук и ног, начала вставать, сначала держалась за стенку, но скоро опора ей не требовалась. Девушка выходила из комнаты и спускалась по каменной лестнице. Через маленькие окошки пробивались тонкие, словно истощенные долгой зимой лучи солнца, они освещали каменные шершавые стены и стертые ступени.

— Тебе помог волшебный камень алатырь, растущий из матери сырой земли и впитывающий в себя ее силу, — рассказывала Варвара Петровна. — Она так велика, что никакое колдовство не устоит против. Дмитрий Степанович летал за камнем за тридевять земель, обменял у старой ворожеи на золотой самородок. Я растирала камень в ступке в мельчайший порошок, смешивала с родниковой водой и давала тебе. Сначала по капле, потом по две, затем по три, а когда зелье закончилось, ты выздоровела.

— Спасибо вам, — тихо сказала Звенислава. — Давно я здесь?

— Да уж порядочно. Ты как оказалась в Светлограде? — любопытствовала болтливая старушка.

Звенислава вздохнула и начала рассказывать. Вечера были долгими, в очаге горел огонь, и за разговором время бежало чуть быстрей, чем обычно.

— До чего ж горька у тебя судьба, — Варвара Петровна вытерла слезы. — Нам с Дмитрием Степановичем тоже есть чем поделиться, но, может быть, он сам расскажет.

— Как звали женщину с мальчиком, которые жили в лесу? — спросил дракон.

— Марфа и Игнатушка.

— Точно ли Марфа?

— Марфа.

— Какая она была, а мальчик?

— Обычная женщина, еще не очень старая. Мальчик, вернее, юноша, высокий, стройный и… уродливый.

Дракон вздохнул, и, закрыв глаза, положил голову на лапы. Другие головы спали, по обыкновению спрятавшись под крылья.

Дракон жил в высокой сторожевой башне, сложенной из камня. Рядом с ней виднелись останки каких-то сооружений, каменные плиты указывали на захоронения. Под самой крышей — комната со сводчатым потолком и деревянным полусгнившим полом, в стенах — ниши. В одной складывали хворост, в другой хранили продукты и посуду. Несколько высоких узких окон затыкали пуками соломы, чтобы не выпускать тепло. Прочная деревянная дверь закрывалась на засов. Дверь была широкая, через нее дракон на своих корявых, неловких лапах, плотно сложив крылья, протискивался на лестницу, где выломал часть стены. Этим проломом он пользовался, когда нужно было улететь. Ветер, врывавшийся в башню через пролом, проникал в жилую комнату, отчего пол был ледяным и приходилось обувать валенки. Из-за холода спать на полу было невозможно, и места для сна устраивали на топчанах. Днем Варвара Петровна вынимала солому из одного окна, и яркое зимнее солнце заглядывало внутрь. Как только становилось прохладно, дракон дышал жаром, отчего щеки Звениславы и старушки розовели. Пили травяной настой, еда была вкусная и сытная. Дракон приносил туши куропаток, зайцев. Старушка варила похлебку, зажаривала куски мяса на углях. По осени, когда крестьяне собрали и обмолотили урожай, дракон на золото выменял несколько мешков пшеницы. И, хотя крестьяне проклинали чудо-юдо и грозили ему вслед кулаком, от золота не отказывались и дрались друг с другом за право торговать. Золото старушка и дракон летом намывали в ручье в лесу. Варвара Петровна молола зерно на ручной мельничке и варила кашу. Воду носили из ручейка, протекавшего недалеко от башни.

Когда Звенислава окрепла, начала выходить на прогулку. Часто шел снег. Холмы были молчаливы и прекрасны, синие тени полосами ложились на сверкающее под солнцем полотно, тронутое следами животных. Под тяжестью снега темно-зеленые ели опускали ветви. Звенислава боялась движением или звуком своего голоса нарушить тишину и покой. Она протоптала тропочку и скрипела башмаками по ней. За неимением зимней одежды девушка заворачивалась в теплый хозяйский платок, такого большого размера, что он почти полностью скрывал ее.

— Зачем тебе три головы, — спросила однажды Звенислава дракона, — разговариваешь одной, ешь тоже.

— Для устрашения, — дракон зевнул, широко открыв пасть, в ее глубине, как в печи, полыхал огонь, девушку обдало жаром. — Чудо-юдо само по себе существо пугающее, а с тремя головами и подавно. Но теперь я слышу в три раза больше, вижу все, что происходит вокруг, много знаю. Ты не поверишь, когда-то и я был человеком. Я был князем, и все в моем княжестве шло ладком да мирком. Хоть и отличали меня молодые годы, дружина была храбра и готова постоять за меня, старые бояре оказывали помощь советом. Я верил им, больше, чем себе. Была у меня любимая жена красавица Марья Потаповна. Жестокий колдун чародейством проник в мой терем, украл сына и хотел его погубить. Я чудом успел спасти младенца. Колдуна казнили, и именно тогда я узнал о черной книге.

— Той самой, о которой говорил Некрас? — прошептала Звенислава.

Дракон опустил голову, что означало согласие.

— Уже наступила весна, но зима-старуха решила вернуться на денек. Падал снег. День был хмур и уныл. Огромный костер заполыхал быстро и жарко, колдун, привязанный к столбу, жалобно завизжал и завыл. Дрова трещали, словно дома в очаге, полетели искры. Зрелище было отвратительным, люди на площади замерли. Я вдруг увидел, как что-то ползет от места казни и не мог понять, что это. С той минуты мои мысли были заняты этой странной вещью или живым существом. Я указал боярину Дубыне, и он принес мне… книгу в переплете из кожи гадюки.

— Она черная, — сказал Дубыня.

— И что?

— Она черная.

Дубыня не умел хорошо говорить, больше помалкивал, как деревенщина. Я выхватил книгу из его рук.

— Каждый, кто читает черную книгу, становится чернокнижником.

Я махнул рукой, чтобы Дубыня убирался прочь.

Вечером, когда все было позади, и ковш зеленого вина примирил меня с тяжестью власти, я вновь вернулся к книге. Ее холодная скользкая обложка перестала быть неприятной. Я перелистывал страницы, вглядывался в затейливую вязь букв и не понимал ни слова. Вдруг я почувствовал, что книга перестала быть отстраненной и холодной, она отозвалась на мое присутствие. Теперь она была так прекрасна, что дух захватывало. Буквы ожили, сложились в слова и замерцали.

— Назови свою мечту, — прошептала книга. — Спроси меня, и я расскажу, как ее осуществить.

— Я хочу могущественным, чтобы враги трепетали, лишь услышав мое имя, а друзья признавали мое величие. Чтоб каждый, увидев меня, дрожал, чтобы я все замечал и все слышал, и ни одно слово в трех верстах не ускользало от моего слуха.

Книга с радостью ухватилась за мои слова, пергаментные страницы перелистнулись, золотые буквы засветились ярче. Я прочитал заклинание. Было томно, казалось, сердце клещами вырывают из груди, не хватало воздуха, жилы вздувались на лице и шее. В полночь, когда мир спал, я выполнил все, что велела мне книга. Той самой рукой, какой накладывал на себя крест, я писал странные слова, смысл которых не понимал, чертил чудные знаки. С тем же жаром, с каким я читал молитвы в церкви, теперь произносил непонятные заклинания. Я осознавал, что вступил в сделку с кем-то страшным и темным, но не мог остановиться, до того мне хотелось величия. Я был молод, и княжить мне было нелегко. Я тихонько обещал себе, что все исправлю, построю церковь и принесу богатые пожертвования. Я примирился со своей совестью и в нетерпении ждал. Сначала ничего не происходило, я по-прежнему сидел в тереме, с женской половины слышалась колыбельная, кувшин с квасом стоял на столе на случай, если мне захочется пить, лунный свет расстелил на половицах голубоватую дорожку. За окном темнела ночь. Захотелось спать, чтобы смахнуть с себя сон, я мотнул головой раз, другой, третий, и мне почудилось, что теперь у меня три головы. Я мотнул еще раз, чтобы сбросить с себя наваждение, но от движения мои шеи стали толще и длиннее, они вытянулись зелеными змеями, и я упал без памяти. Когда очнулся, заря разливалась за окном, комната наполнялась ее уютным светом, печь остыла за ночь, и в покоях было свежо. В городе просыпался хлопотливый люд, жизнь продолжалась, но не у меня. Я видел и понимал, кем я стал. Я изгибал шеи и рассматривал огромные крылья, царапал пол острыми твердыми как железо когтями. И я подумал о жене, сыне, что будет с ними? Как бояре поступят, узнав, что князь превратился в дракона? Не велят ли они рубить меня топорами и закидывать огненными стрелами? И я закричал от горя и отчаяния. Звук вырвался разом из трех глоток и потряс терем. Внутри меня клокотало и жгло, в животе было настоящее пекло, я открыл все три пасти и выдохнул пламя. Деревянный терем загорелся в одно мгновение, я вышиб окно, разворотил стену и выбрался наружу. Терем пылал, а на женской половине были моя жена и сын! Я хотел крикнуть им: «Бегите, спасайтесь», но новые языки пламени вырвались из трех пастей. Бояре, слуги уже опомнились и бросились на меня с мечами, топорами, вилами, и, хотя кожистые пластины были прочны, я почувствовал боль и метнулся по городу. От моего дыхания загорались дома, я застревал в узких улочках и хвостом сбивал крыши, валил заборы. Вопли, визг, крики ужаса, все смешалось, мне было страшно, больно и горько. И вдруг, я сумел расправить крылья и полетел над городом. Сделал круг и увидел свою жену, она стояла посреди площади с ребенком на руках, укутанным в одеяло, ее волосы были прикрыты платком. Вокруг все горело, люди кричали, бегали, а она прижимала к себе сына, и не шевелилась. Я изогнул шею и прошептал: Марья, Марья, я люблю тебя». Мое дыхание опалило ее длинные пушистые ресницы и соболиные брови. Она закричала и бросилась бежать, мгновенно потерявшись среди мечущихся людей. Кто-то тащил багор, кто-то рубил тлеющий забор, все старались спасти родных и хоть какое имущество. Я поднялся в небо и улетел. Несколько дней метался по княжеству, наводя ужас на людей, поджигая города и селения, внутри все клокотало, и жар уничтожил бы меня, если б я не изрыгал его. Я умирал от боли и отчаяния. И наконец, улетев далеко, нашел эту заброшенную башню. Она стала моим убежищем на долгие годы. Я лежал несколько дней, изучая трещинки на стене, обессилел от голода, и плакал, сначала от злобы и отчаяния, потом от боли из-за моей разрушенной жизни. Ведь я был еще молод, все жизнь впереди, и, думаю, он могла бы быть прекрасной.

Дракон говорил медленно, время от времени замолкал и закрывал глаза, положив голову на когтистую лапу. Его черные веки подрагивали, ноздри шевелились, он был отвратителен. Но как только открывал больные, с красными прожилками глаза, отвращение уходило и сменялось сочувствием к горькой судьбе князя.

— Дмитрий Степанович, — сказала Варвара Петровна, — не волнуйся так, зачем рассказывать начал, опять все заново переживаешь.

— Через несколько дней я прилетел к родному городу, издалека несло гарью, увидел пепелище. Мальчишки и нищие сновали между обгорелых бревен, искали что-то стоящее, дрались за находку. От многих домов остались только печи, сложенные из камня. Они стояли закопченные и одинокие. Из одной печи шел дым, кто-то варил в ней похлебку.

— Чудо-юдо, — закричали мальчишки и побежали прятаться. Они были милыми и чумазыми, складывали в сумки найденное добро и готовились защищать его от меня. Но мне не нужны были платки, навечно пропахшие гарью, лопнувшие кувшины, мелкие монеты, и прочие сокровища, меня привлекла женщина, топившая печь. Видно было, что женщина стара, ее плечи поникли, а голова горестно тряслась. Я узнал свою кормилицу, няньку, потом ключницу Варвару Петровну.

Старушка кивнула и вытерла слезы.

— Я тоже его узнала, по глазам.

— С тех пор мы живем в этой башне. Но теперь у меня есть надежда. Вот смотри…

Дмитрий Степанович когтем вытащил из-под соломенного тюфяка сложенный вчетверо пожелтевший лист.

— Этот пергамент мне дала та самая ворожея, которая помогла спасти тебя. Здесь начертана карта удивительного и прекрасного небесного мира. Звезды, что светят нам ночью, указывают на предстоящие события. Среди этих холмов лежит Синьозеро. Сейчас оно под толстым слоем льда и снега, мертво и молчаливо. Но завтра утром случится великое чудо, которое происходит раз в триста лет. Пять небесных светил выстроятся в линию, их свет станет единым лучом небывалой силы, он проникнет внутрь озера, и на дне зародится пламя, которое растопит лед и снег, вырвется наружу синими языками и смешаются воздух, огонь и вода. Не будет ни неба, ни озера, все превратится в синее пламя. Если окунуться в него, то любое колдовство исчезнет. Главное — не боятся. На рассвете я полечу к озеру и стану человеком. Ведь я не стар, найду своих жену и сыночка, верю, что они не пропали, отыщу оставшихся верных друзей, а неверных изгоню. Мы вместе отстроим Дивноград, и он станет краше прежнего. Еще есть время жить и стать счастливым.

Глаза дракона мягко светились, голос дрожал от волнения, он сделал знак Варваре Петровне вытащить пук соломы из одного окна, высунул в него голову и выдохнул длинный язык пламени, растопивший верхний слой снега.

Дракон положил голову на лапы и, можно было подумать, что он спит, если бы не два маленьких ручейка, потекшие от его головы. Старушка задула лучины, Звенислава улеглась на свою душистую постель, все готовились ко сну.

Но тут в дверь снизу застучали.

Ледяная вода обручами обхватила грудь так, что и вздохнуть невозможно.

— Держись за книгу, — крикнул Блаженя, — она же не тонет.

Парни вдвоем ухватились за толстый фолиант, но гадючья обложка стала скользкой, и пальцы едва могли уцепиться за нее. Книга спокойно плыла по волнам, словно понимая, еще чуть-чуть и два глупца замерзнут до смерти.

Луна проложила серебристую дорожку на черной воде, от холода захватывало дух.

— Вот и все, — едва шевелил замерзшими губами Худоба, — прощай, Блаженя, хорошим ты был другом. Не сумел я наказ старика Данилы выполнить.

— Погоди помирать, товарищ мой верный, — прошептал Блаженя, — терпи, помощь к нам идет.

Худоба повернул голову, на фоне темно-синего неба выделялась светлая фигура в лодочке. Кто-то высокий и стройный, стоя, греб веслом. В лунном голубоватом свете Худоба видел молодую девушку, ее светящиеся светлые волосы были прихвачены венцом. Она наклонилась, протянула тонкую, но крепкую руку и помогла парням залезть в лодку.

— Ты кто? — спросил Блаженя, стуча зубами.

— С него еще вода не стекла, а он вопросы задает, — насмешливо ответила девушка, — обсохни сначала, любопыта. Вот держи, согрейся.

Из складок своего широкого, расшитого узорами платья, она достала огонек и подала Блажене.

— Бери, не бойся. Он тебя мигом высушит.

Блаженя протянул открытую ладонь, и в нее упала искорка. Паренек зачарованно смотрел на светящийся огонек, от которого шло тепло, словно от жарко натопленной печки и не заметил, как веревка на зипуне ослабла, и книга шлепнулась на дно лодки. Она, словно живая, поползла к бортику и уже хотела перевалиться через него, как девушка быстро подняла весло и ударом вернула ее на место.

Книга раскрылась, зашелестев страницами.

— Околдовать меня хочешь, — рассмеялась девушка, — я древней тебя буду.

Отблеск золотых букв лег на лица парней, девушка сурово посмотрела на книгу.

— Да ты, я вижу, не уймешься, — сказала она, подняла весло и так огрела книгу, что от нее посыпались искры.

— Не надо, не бей, — воскликнул Блаженя и протянул руку для защиты.

— Поддался ей уже, — насмешливо сказала девушка, — твоя ноша, сам решай, что с ней делать. Я ее успокоила на время. Не хочу, чтоб она по моей реке плавала.

Блаженя сунул книгу за пазуху.

Стояла тихая холодная ночь. Огонек на ладони Блажени сыпал искрами и согревал теплом.

— Кто ты, девушка? — спросил Блаженя. — Теперь обсох, можно ведь вопрос задать?

— И тогда можно было. Да у тебя губы от холода едва шевелились.

Девушка помолчала,

— Люди зовут меня Берегиней.

Что за чудо! Встретить саму Берегиню! Худоба был уверен, что она живет только в сказках, которые рассказывают своим внучатам старушки.

— Почему вас преследуют?

— Кто? — удивился Худоба.

— Пес бежит по берегу, боится упустить из вида, Погибель бредет по пятам. Страшная она, сами не знаем из какого мира. Не из людского, но и к нашему миру не причастна. Сверну-ка я в протоку, здесь они вас не достанут.

Девушка неторопливо взмахивала веслом. Худобе казалось, что сквозь ее одежду видны очертания берега реки.

Было слышно, как с тихим всплеском весло погружается в воду.

— А что нас ждет, можешь сказать? — спросил Блаженя.

— Могу, — ответила девушка. — Но не буду, придет время, все узнаете сами.

Берег был близок. Девушка становилась все прозрачней, и вдруг парни оказались в воде. Исчезла лодочка и прекрасная перевозчица.

— Только высохнуть успели, — пожаловался Блаженя, — и вот опять! Сейчас-то мы и потонем.

Но тепло, полученное от чудесного огонька Берегини, сохранялось в телах парней, и холод не чувствовался.

— Блаженя, хочешь верь, хочешь нет, а я ногами землю достаю, — сказал Худоба.

— Ваня, друг мой, побредем к берегу.

Ночь светлела, два насквозь мокрых парня выбрались из воды.

— Ты смотри, какая подлая штуковина, — воскликнул Блаженя, — я думал, книженция по обыкновению будет меня жечь, хоть согреюсь, а она холоднищая, как лягушка, чуть сердце не остановится. Давай так, сначала я ее поношу, потом ты, а то мне одному с ней не справиться.

Блаженя протянул Худобе книгу, но либо тот не удержал ее, либо обложка были слишком скользкой, книга упала на землю и раскрылась. Медленно перелистывались страницы, покрытые странными письменами. Казалось, книга красуется, показывает себя, пергамент шуршал, буквы образовывали непонятную вязь.

— Блаженя, а Блаженя?

— Чего тебе, Худоба?

— А мы теперь с тобой чернокнижники?

— С чего взял?

— Книжку черную читаем.

— Мне удивительно, что Дубыня говорил, будто ее уничтожить нельзя, — вдруг сказал Блаженя, — но, если она отвечает на ЛЮБОЙ вопрос, может лучше спросить ее? Эй, гадючья кожа: как от тебя избавиться?

Страницы завертелись быстрей и остановились. Золотом горели красивые буквы с завитушками, их отблеск лег на небо.

— Ответила! — радостно воскликнул Худоба, — читай скорей, Блаженя!

— Ээээ, — вяло протянул парень, — сам читай.

— Да я не умею!

— И я не умею.

— Как это? А вопрос зачем задавал? Ее ведь во второй раз не спросишь!

— Дык, я и не думал, что она ответит, с боярами разговаривала, а я кто? Нищий оборванец безродный.

Блаженя досадливо почесал в затылке. Что делать, парни не знали. Буквы погасли, страницы замерли. Книга замолчала, словно потеряла интерес к парням. Блаженя опять запихнул ее за пазуху.

— Давай, что ль, костер разожжем, — сказал он, — вон сколько сучьев на берегу валяется. Так и сделали. Худоба высек кремнем искорку, сырое дерево долго не хотело разгораться. Наконец, затеплился слабый огонек. Парни подставляли руки и ноги, сушили мокрую одежду.

— Избавились мы от вонючего пса и Погибели, — сказал Блаженя, вытянувшись на земле. На его мальчишеском лице, покрытом побледневшими веснушками, появилась улыбка, глаза светились хитринкой.

— Обманули мы их, — радовался парень. — А я вот, Худоба, что думаю, однажды наше путешествие закончится, и надо будет жить дальше. Я девушку хорошую найду, женюсь. Буду пахать землю, растить урожай, любить жену, деточки пойдут. Старшенькую девочку назову как мамку мою. Хорошо мы заживем! Жены ненаглядные, деточки любимые.

Парни замолчали, костер теперь горел ярко, и не сразу стали заметны два приближающихся злых огня.

— Чтоб ты провалился, проклятущий. Что от тебя, что от Погибели, не спасешься, но теперь я тебя не боюсь! — воскликнул Блаженя, — помню, как тебя нечистотами облили, да вдоль хребта плеткой вытянули. — Пропади ты в пропасть навеки.

Парень схватил головешку и запустил ею в темноту.

— Ты чего? — удивился Худоба.

— Никакого спасу от него нет, — заругался Блаженя, — Опять этот пес пришел.

От костра шел жар, но спины мерзли. Парни крутились и вертелись, но усталость взяла свое, оба заснули. Их разбудило серое, промозглое утро, костер еще тлел. Блаженя опять начал собирать сучья. Хотелось есть. Пес лежал, свернувшись калачиком.

Худоба посмотрел на свое кольцо, оно было тусклым и темным.

— Отстала Погибель. Надолго ли?

— Обидел ты ее, — хихикнул Блаженя, — не дал наиграться, натешиться.

Пес неожиданно присмирел, наверное, почувствовал силу двух рослых парней, уже не кидался на них, хрипя и роняя капли пены с клыков. Теперь он вилял хвостом и даже заглядывал в глаза.

— Что с ним? — удивлялся Блаженя, — подобрел. Мне иногда кажется, что никакой это не пес, а заколдованный человек. Небось, тоже книжку расспросить хочет, как ему снова человеком стать.

И тут случилось неожиданное. Фолиант выскользнул из-за пазухи паренька, лег у ног и раскрылся. Пергаментные страницы зашуршали, появились золотые буквы. Пес замер, напряженно вглядываясь в них.

— Мне кажется, — сказал Худоба озадаченно, — что ему-то как раз все понятно, его, видать, в отличие от нас, грамоте учили.

Буквы погасли, книга захлопнулась, медные застежки клацнули, пес, заскулив, упал на землю и начал кататься. Он скалил зубы, словно смеялся.

— Ума не приложу, Блаженя, по какой дороге двинуться. Нужно возвращаться домой. Пойдем за псом. Он, наверняка, вернется к Феодосии, она подскажет, как до Затевани добраться, а там и дома недалеко. Выкопаем глубокий погреб, положим в него книгу, завалим камнями, и сверху еще крупных камней принесем, чтоб никто не смог до нее добраться.

— Так-то ты правильно говоришь, друг, да не забывай, что Дубыня эту пакость тоже в каменном мешке держал, в трех ларцах, за тремя замками.

— Его друг предал! Но ведь мы никогда друг друга не предадим, верно, Блаженя?

— Верно, Иван Худоба! Всегда вместе будем и голову за товарища положим. Одна беда, нас теперь везде разыскивают. Представь, спустились слуги в подземелье, а там двое убитых и от нас никаких следов. Теперь все углы осмотрели, обнюхали, потайной ход отыскали, на дорогах стражу выставили, нам надо хорониться, от деревень и городов дальше держаться.

Вновь друзья отправились в путь. Блаженя жаловался, что книга тяжелая, как увесистый булыжник. Худоба хотел ее понести, но паренек отказывался.

— Веришь ли, не могу с ней расстаться. Будто сразу чего не хватает, сердце саднит, душа томится, невыносимая тоска нападает.

Ветер нес снежную крупу, и она царапала лицо, приходилось сильно наклонять голову. Впереди было чистое поле, ни деревца, ни кустика, ни человеческого жилища. Худоба шагал по стылой земле, а перед его глазами стояла Звенислава. Он несколько раз споткнулся, едва не упал. Со Звениславой они вместе катались с горки, играли, пасли гусей и бегали наперегонки Он помнил ее светлые, выгоревшие на солнце волосы, зеленоватые глаза, заливистый смех, румянец на щеках и торчащие в стороны ушки. Потом смешная быстронога девчонка выросла, и Худоба сам не заметил, как она превратилась в красавицу. Только смеялась по-прежнему звонко, да зеленели ее глаза. Худоба не мог смириться с потерей невесты. Как получилось, что он был рядом и упустил Звениславу? Вдруг она осталась жива, и пришла в деревню, а он по свету ходит? Но тут же вспоминал, как долго искали девушку, как постепенно исчезала надежда увидеть ее. Потом думал о том, что его объявили убийцей, а значит, возвращаться нельзя. Пес залаял. Худоба поднял голову, недалеко стоял плетеный из прутьев амбар. Видно было, что он заброшен, дверь висела на одной петле, часть соломы с крыши сползла, оголив жерди. Но все же, это было хоть плохонькое, но укрытие.

Внутри было пусто.

— Плохой у нас будет ночлег, — стучал зубами Худоба.

— Кабы к утру до смерти не замерзнуть, — поддакнул Блаженя и отвел глаза.

Книга, доставлявшая ему неудобства, вдруг стала приятно-теплой. И если Худоба от холода едва мог выговорить пару слов, то Блаженя горел от странного, незнакомого чувства. Паренек то и дело лез за пазуху, чтобы пощупать книгу. Ее обложка перестала быть скользкой, она стала теплой и мягкой, как кожа человека. Худоба выломал несколько прутьев из стены и разжег костерок. Пес подполз ближе и, положив большую голову на лапы, смотрел на огонь. От тепла Худобу разморило, он наклонил голову и задремал. Блаженя ерзал, не мог усидеть на месте, книга волновала его, наконец, паренек вытащил ее из-за пазухи и положил на землю рядом с собой. «Небось, не убежит» — подумал он. Без книги стало легче, Блаженя тоже, было, закрыл глаза, но вдруг ему на плечо легла легкая рука. Парень вздрогнул и обернулся. Позади стояла девушка. Одета она была легко и странно, будто прибыла из чужих земель: в пестром кафтане и шароварах. Темные волосы волнами легли по обе стороны лица. Ее глаза, огромные и блестящие смотрели на Блаженю. Он стушевался. Еще ни разу ни одна особа женского пола кроме матери не дотрагивалась до него. Была еще Погибель, которая отвешивала ему пинки, но можно ли считать ее настоящей женщиной Блаженя не знал.

И теперь перед ним была белолицая красавица, не чета деревенским девчонкам с румянцем во всю щеку.

— Ты кто? — проблеял Блаженя и от волнения шмыгнул носом.

— Нес меня у своей груди и не узнал. Это же я, — голос девушки зачаровывал.

— Отойди, — отшатнулся паренек, — все про тебя, подлую, знаю. Сколько горя ты людям принесла!

Глаза девушки погасли. Она отступила на шаг.

— Я слышала, как стучит твое честное, доброе сердце, у тебя на груди я чувствовала себя под защитой. Если бы ты знал, сколько мне пришлось вынести, не я причиняла людям горе, это они мучили меня и клеветали.

Девушка спрятала лицо в узких ладонях. Блаженя смотрел на нее и чувствовал щемящую жалость. Не могла прекрасная девушка обманывать его!

— Ты спрашивал, как можно меня уничтожить, — продолжала девушка, убирая руки от лица, — я ответила, а ты не понял.

Костер едва горел, но девушка не сливалась с полутьмой, оставалась ярким пятном. Мрак не стер белизны ее кожи и сияющих глаз. Она словно светилась изнутри. — С книгой и правда ничего нельзя поделать, но когда я вновь становлюсь человеком, я смертна.

Блаженя молчал, в голове его мутилось, сарай исчезал и снова появлялся, его стены покачивались, дымок от костра завивался замысловатыми узорами.

— Я в твоей власти, Блаженя, — сказала книга. — Можешь отдать меня ему, и девушка мотнула головой в сторону спящего Худобы, — он давно меня ищет, чтобы погубить.

— А вот и врешь! — воскликнул Блаженя. — Это мой лучший друг. Он, знаешь, как мне помогал.

Девушка кивнула.

— Ты ни разу не видел его спящим. Почему? Все просто: ночью он становится собой. Смотри!

Блаженя взглянул на Худобу. Он так согнулся, что спина казалась горбатой. Девушка носком туфельки ткнула парня, отчего он упал на бок и Блаженя увидел уродливое лицо с длинными зубами, не помещавшимися во рту.

— Да это не он, не Худоба! У моего друга открытая улыбка, прямой взгляд.

Книга молчала и с грустно улыбалась.

— Тяжело поверить, понимаю. У меня больше нет сил бороться с ним, пусть сегодня все закончится, и он погубит меня. Острый носок заморской туфельки с силой ударил Худобу под ребра, отчего парень, вскрикнув, подскочил.

— Ты чего, Блаженя, драться со мной решил?

Паренек выхватил из костра тлеющую головешку и кинулся на Худобу. Пес проснулся, зарычал и вонзил зубы в ногу Блажени.

— Околдовала она тебя, — говорил тихий голос, — ох, Блаженя, тяжел наш путь. Видать, уже не мы от книги, а она от нас избавиться хочет. Ты мне расскажи, дружище, что видел? Глаза у тебя были, как оловянные пуговицы. Глянь, как меня головешкой огрел, зипун прожег, голову зашиб. Ох, Блаженя, Блаженя. Бросить бы эту книжку в сарае, пускай валяется на холоде и ветре.

— Нельзя, ты что! — воскликнул паренек, — в сарае, скажешь тоже! Мы до конца с ней должны быть.

Худоба вздохнул. Теперь он понял, почему так быстро удалось отыскать книгу, это она их вела, двух деревенщин, простофиль, которые должны были вынести ее из Камнеграда. И что теперь? Худоба не знал ответа. Остаток ночи провели беспокойно. Пес был на строже, и открывал глаза, наблюдая за парнями, Блаженя всхлипывал, а Худоба то засыпал от усталости, то вскакивал и не мог понять, где он и почему здесь находится.

Когда наступило серое утро, Худоба глянул на Блаженю и ахнул:

— Да что с тобой?

— Что?

— В глазах такая тоска, что впору разрыдаться. Как у пойманного зверя.

— Пойдем, — ответил Блаженя, — страшная эта книга, как она мне всю душу перевернула, как я поверил, что ты мой враг. Тяжелая у нас ноша, Худоба, но перекладывать ее на чужие плечи нельзя.

Блаженя хотел поднять книгу с земли и по привычке сунуть за пазуху, но ее нигде не было. Погас костерок, парни ползали на коленях по холодной земле и ощупывали каждую пядь.

Пес таращил бессмысленные глаза и поскуливал.

— Что вылупился, дуралей? — гаркнул на него Блаженя, — ищи книжку, идти пора, еще одну ночь в этом сарае я не переживу.

Пес зарычал, принялся нюхать землю, по которой только что елозили парни, схватил что-то в зубы и поднес Блажене.

Медленно набирала книга цвет, наконец, блеснули медные застежки, а на гадючьей коже появился рисунок.

— Ты смотри, как глаза отводит, — поразился Блаженя, засовывая книгу за пазуху и, перевязывая зипун веревкой.

Вечером старались прибиться к какому-нибудь дому и просились на ночлег. Весть о том, что разыскиваются два преступника, бежала впереди парней. В первой же деревне друзей едва не схватили. Блаженя отбивался от наседавших мужиков: — Нас не двое, а трое, — кричал он возмущенно и веснушки искрами зажигались на его круглом мальчишеском лице.

— Нас не двое, а трое, мы с собакой, — вопил парень, а пес тщательно мел хвостом и умильно заглядывал мужикам в глаза.

— Это хоть да, — сказали мужики после долгого раздумья, — три оно не два, хотя пес за одного вроде как не считается.

— Наш умный, как человек, — продолжал доказывать Блаженя, Худоба согласно кивал.

Мужики начали спорить, кому везти всех в город, чтобы выяснить трое их или двое, но лошадь давать никто не хотел и решили так: деваться путникам некуда, придут в другую деревню, а в ней уж пусть решают, считать пса за одного или нет.

Мужики сразу повеселели и подсказали парням, где переночевать.

Худоба и Блаженя пришли в бедную избенку. Хозяева, люди средних лет, уже жили одни, распихав своих девчонок по чужим семьям. Хозяйка, много лет гнувшаяся на большую семью и не видевшая отдыха, вдруг заскучала и что ни вечер, отправлялась к кумушкам на беседу. Супруг старался не отставать от жены, брал балалайку и шел туда, где горела лучина, слышались пение и смех, и хозяева привечали гостей.

— Не пойдешь! — грозно сказала жена, стянула с мужа порты, оставив его лишь в длинной застиранной рубахе. — Сиди дома, старик, а на позор себя выставляешь.

Жена бросила мужнину одежду в кованый ящик, закрыла на замок и спрятала ключ в карман.

— На какой позор, миленькая? — заюлил супруг.

— Кто вчера с парнями молодыми на кулачки бился? Ты их кулачком, а они тебя кулаком!

Хозяин повесил голову, словно почувствовал себя виноватым, но как только за женой захлопнулась дверь, резво вскочил на ноги и бросился к укладке, где супруга хранила свои юбки и рубахи.

— Неужто бабью одежу наденешь? — изумился Худоба.

— И, милай, — нараспев произнес мужичок, наряжаясь в юбку и рубаху с вышивкой, — повеселиться захочешь, еще не то придумаешь.

Старик ухватил балалаечку с нарисованными на ней красными цветами, провел рукой по струнам, топнул ногой и выскочил из избы.

Блаженя с Худобой начали укладываться спать.

— Худоба, а я придумал, что нам дальше делать, — сказал Блаженя.

— Что?

— Я тоже девушкой обряжусь, вон у хозяйки сколько юбок, платков, придется взять на время, когда-нибудь верну. Ищут на дорогах двух парней, а мы будем братцем и сестрицей.

Блаженя, не мешкая, ухватил старый латаный сарафан и потертый платок.

Девица из него получилась миленькая, свеженькая, круглолицая с веселыми глазками. Ее немного портили несколько длинных белесых волосков на подбородке, но Блаженя, набравшись духа, выдернул их.

— Видел бы ты себя! — покатился со смеху Худоба.

Теперь друзей принимали охотно, Блаженя рассказывал всем, что они болезные брат с сестрой, ходят от селения к селению, ищут пропитание. Хозяева верили, сытно кормили несчастных, давали куски с собой в дорогу. Пес тоже стал вести себя тихо и спокойно, не бедокурил, не воровал кур, смирно поедал, что бросят, караулил у двери.

— А кажется мне, — сказал как-то Худоба, устроившись на лавке в крестьянской избе, — что неспроста этот нечистый подобрел. Думаю, что злости в нем не убавилось, но теперь мы несем его книгу. И идем мы не туда, куда сами хотим, а куда он поведет. И чую я, его путь лежит вовсе не в сторону Феодосии.

Ударили морозы. Снег усыпал землю и больше не таял, установился санный путь. Многие возницы жалели «молодайку» и подвозили парней, пес тоже украдкой забирался в сани и ехал, но как только путь расходился с его представлением, куда необходимо двигаться, он соскакивал и громко лаял, зовя парней за собой.

Худоба сбился со счета дням, деревни и города остались позади, шли по заснеженным лесам, спускались в овраги, утопая в снегу, переправлялись через замерзшие реки. Блаженя не жаловался, но Худоба видел, что его светлые глаза наливались темнотой, веснушки едва виднелись на бледной коже.

Если ночь заставала в лесу, искали поваленные стволы, клали их друг на друга и поджигали. Стволы медленно тлели и давали равномерное тепло, которого хватало до утра.

Наконец, далеко впереди показались холмы. Пес перестал приветливо махать хвостом, рычал и норовил укусить за руку.

— Понял, что деться нам некуда, — сказал Худоба, — вот дьявольское отродье. Зря мы за ним шли, чужая местность, незнакомая. У нас поля да перелески, а здесь одни камни да холмы. В какую такую глухомань он нас загнал!

Пес повернул голову к парням, и они могли бы поклясться, что он смеется.

— Пойдем назад, — сказал Блаженя, — пусть этот смердящий пес топает по своим делам, а мы отправимся по своим.

И парни, не обращая внимания на лай пса, хотели было повернуть обратно, но тут посыпал густой снег. Худоба хотел что-то сказать, но снег залепил рот. Парни обхватили друг друга руками и пытались выстоять на ветру, но их ноги подкосились, и они упали в наметенный сугроб. Снегопад прекратился через пару часов. Курносый веснушчатый нос высунулся из сугроба, Блаженя встал, стряхнул с себя снег, подал руку товарищу.

— Худоба, может пса нашего с головой занесло, и он не выкарабкается? — с надеждой спросил паренек.

Но тот с глухим ворчанием показался из ближнего сугроба.

— Ты посмотри, Худоба, какая красота вокруг! — воскликнул Блаженя, вдыхая полной грудью чистый воздух. — Ели зеленеют, склоны засыпаны снегом, и он горит на солнце, будто кто просыпал самоцветные камни.

Блаженя раскинул руки, его зипун распахнулся, книга выскользнула и упала в сугроб. Блаженя испуганно ойкнул и руками начал раскидывать снег, Худоба помогал ему, но тщетно.

— Я с детства знаю, если что по зиме уронишь, только весной найти можно, — сказал Худоба.

Парни понимали, что хитрая книга до весны уползет и спрячется. Пес зарычал, злобно взглянул на растяпу Блаженю и принялся копать лапами так усердно, что снег летел в стороны. Пес погрузился в сугроб с головой и вынырнул уже с книгой.

— Ишь какой, — только и сказал Блаженя. Он спрятал книгу, плотно запахнул зипун. Морозный воздух щекотал ноздри, солнце садилось.

— Как я любил зимой смотреть на закаты, — сказал Худоба. — Нарочно на улицу бегал. Небо розовое, как пряник, мне отец как-то с ярмарки привозил, и до того мирно, тихо вокруг, что плакать хочется. Эге-гей! Э-ге-гей, — крикнул парень от души. Его голос вызвал колебания воздуха.

Пес, забравшийся на высокий холм, стоял на снежном козырьке, осматривал окрестности. От громкого звука козырек обрушился и, вздымая облаками снежную пыль, полетел вниз.

— Бежим! — закричал Худоба, — пока пес не выбрался.

Идти по глубокому снегу было тяжело. Друзья двигались, где ползком, где катком. Темнело.

— Куда дальше? — спросил запыхавшийся Блаженя.

Луна медленно поднималась над склоном, заливая округу сумеречным светом. Впереди появился язык пламени и пропал.

— Смотри! — крикнул Худоба, — огонь! Значит, там живут люди, есть очаг, еда, теплая постель.

— Я в этом не так уверен, — пробормотал Блаженя. — Теперь мне кажется, что встреча с людьми не всегда к добру, а собака не обязательно друг человека.

И словно в ответ на его слова раздался тоскливый вой, полный ненависти и отчаяния.

— Он? — спросил Блаженя.

— Ага. Бессмертный. Как книга, в воде не тонет, в огне не горит. Даже если нас ждет злой и страшный людоед, я выберу его. Так что вперед, Блаженя.

Дважды друзья едва не полетели вниз со склона, с трудом удержались на ногах, луна светила прилежно, но путники видели лишь мерцающие таинственным светом высокие сугробы. Впереди просматривалась темная башня. Ее окна опять озарились языком пламени.

— Что они там делают? — удивился Худоба.

— Да что хотят! Лишь бы подальше от этого пса. Мы ему зачем-то нужны, знать бы зачем. Будь уверен, потом он нас живыми не выпустит.

Наконец парни оказались у двери башни и постучали.

— Кого привела к нам это ночь? — послышался тонкий голосок.

Худоба вздрогнул, а Блаженя ответил:

— Добрых людей, милая, а если у вас найдется постель и кусок хлеба, то — наидобрейших!

Дверь отворилась, перед друзьями с лучиной в руке стояла тоненькая девушка. Она охнула и осела, будто кто ее ударил сзади по коленям.

— Звенислава! Звенислава! — крикнул Худоба, подхватывая девушку. — Глаза мои не врут ли? Неужто я нашел тебя, любимая! Больше я тебя не потеряю, из своих рук не выпущу! Навеки будем вместе!

Лес был огромен, конца-края не видно. Немочь Черная остановилась, всем телом оперлась на клюку, почти повисла на ней, видно было, что устала. К концу дня выдохлись все. Наступали сумерки. Серый день сгущался, становился темнее, подул ветер и принес снежную крупу, она ударила по лицам, рукам без рукавиц.

— Надо идти, надо, — наконец старуха сползла с палки и переставила ее. — В лесу обычно есть избушка для охотников, повезет — набредем на нее, не повезет — заблукаем до смерти. Ишь, как метель разыгралась. Спала бы себе в норе, так нет, вышла на волюшку.

Старуха что-то крикнула на непонятном языке, погрозила клюкой, но метель не унималась, казалось, она стала злее, сбивала с ног. Все вошли в лес, дороги не было, Немочь Черная проваливалась в снег по колено и ругалась. Среди деревьев метель не чувствовала себя столь вольготно, как на открытой местности, но все же доставляла много неудобств. Стемнело. Немочь Черная велела всем стать в кружок и прижаться друг к дружке. Метель била в спины, заметала по пояс.

— Я так долго не выдержу, — заплакала Уродушка, — ни рук, ни ног не чувствую. Куда ты нас завела, бабка старая?

И вдруг девушка вцепилась в шубу Марфы.

— Отдай! Ишь, нацепила на себя теплую одежу, а я в зипуне мерзну!

Марфа оторвала от себя скрюченные пальцы.

— Уймись!

— Тогда пусть пархатый свою шубу отдает! Снимай сейчас же, уродик. На что она тебе? Тебя никакое озеро не вылечит!

— Да и тебе не поможет. Нет такого волшебства, чтоб из тебя подлость и дурь выбить.

Игнатушка молчал. Он не знал, как нужно отвечать на нападки.

— Да замолчите все, — пыталась перекричала вой ветра старуха. Ее платок, выбившиеся волосы и даже брови были в снегу. — И ты утихни, негодная. Нельзя нам ссориться, ссоры много сил забирают, а их надо беречь.

Все опять прижались друг к дружке. Метель затихла внезапно. На очистившемся небе замерцали звезды, мороз крепчал.

— Пойдем, — махнула рукой Немочь Черная.

— Куда? — взвизгнула Уродушка.

Старуха остановилась и, выпростав из платка ухо, прислушалась, потом повела носом.

— Есть жилье, — наконец, сказала она, — только не пойму, куда двигаться надо.

Уродушка заверещала. Старуха подняла клюку и огрела Уродушку по спине.

— Замолчи, глупая! Разве можно так шуметь. Мало ли кто услышит.

Немочь Черная полезла через сугробы..

— Дым, — обернулась она к своим спутникам. — Чую, что место плохое, но до утра, может быть, протянем.

Шли долго, наконец, обессилив, увидели огонек, мерцающий среди деревьев. Скоро вышли к избушке. Маленькие оконца светятся, крыша покрыта снегом, из трубы поднимается дымок.

— Ох, плохой запах, ох, плохой, — бормотала старуха.

Было видно, что она недовольна. Но остальным вид избушки показался довольно приветливым. Чем замерзать в лесу, лучше провести ночку в тепле с добрыми или не очень хозяевами.

Под окном были сложены какие-то доски. Игнатушка пригляделся.

— Мама, — ахнул он, — это же человек. — Насквозь замерзший.

Марфа вздрогнула, Немочь Черная отшатнулась.

— Уходить надо, — едва шепнула она.

Все, кроме Уродушки, отступили. Снег скрипнул под ногами. В тишине звук показался слишком громким.

— Не пойду никуда, — вдруг завизжала Уродушка. — Есть хочу, отогреться хочу, на печке полежать.

— Молчи, молчи, — зашипела Немочь Черная и попыталась закрыть девушке рот рукой. Дверь отворилась, на пороге появился человек. Он был невысокого роста, широкий настолько, что почти закрывал свет, шедший из избы.

— А я думаю, кто под окнами скрипит да вопит. А это вы пришли. Это хорошо. Люблю гостей. А то иной раз бегаешь за вами по лесу, не знаешь, как в гости зазвать, а вы сами значит. Проходите, любезные. Мы с братцем путникам всегда рады.

Выбора не было, все вошли в избу, протискиваясь мимо хозяина.

— Молодая дурная, молодой дурной, — говорил он, — немолодая и не дурная, — а когда шла Немочь Черная, прижал ее к дверному косяку, втянул воздух и прошипел — а это совсем дурная, с прокисшей начинкой. Тьфу, тьфу!

Изба была низкая, прокопченная с грязной липкой лавкой. Немочь Черная, было, уселась на нее, но второй хозяин так цыкнул на старуху, что она слетела с лавки и быстро спряталась в углу, куда почти не доходил свет лучины.

В печке что-то булькало. Хозяевами были два невысоких крепких человека с темными лицами. Головы как волосатый шар, из которого торчали толстые носы и блестели глаза.

— Сами пришли, — сказал первый, — добрые люди всегда стараются помочь хозяевам.

— Мы на одну ноченьку только, — масляным голоском заговорила старуха, — поутру в путь отправимся.

— У вас теперь один путь, — усмехнулся один хозяин. — Последний. И мы вас в него отправим, когда похлебку доедим.

— Эй, ты, — повернулся он к Игнатушке, — ты человек или рыба? Вроде на двух ногах и на суше — человек, а чешуей как рыба покрыт. Но ничего, мы тебя почистим, — и человек повертел в корявых пальцах нож.

— Звать-то вас как? — спросила Немочь Черная. — Как к хозяевам обращаться?

— Ты, бабка, последние мозги отморозила, — захохотали хозяева, — кто ж нас позовет? От нас шарахаются и убегают, а мы в догонялки играем. Весело!

Один хозяин откинул печную заслонку, взяв за раскаленное железо голой рукой, запахло горелым мясом. Ухватом вытащил чугун и поставил его на стол. Уродушка потянула носом:

— Похлебочка, — и ткнула острым локтем старуху в бок: — Бабка, попроси у них еды.

— Молчи, молчи, глупая, — прошипела Немочь Черная, — сиди в углу, прячься в его темноту, дыши еле-еле, чтоб ни звука они услышали. Пусть насытятся, осоловеют и заснут, тогда будем думать, что делать, а сейчас я и ума не приложу.

— А сейчас мы будем есть, — сказал второй хозяин. — Если гости хотят присоединиться, — просим.

От земляного пола шел холод, от печи — жар, Немочь Черная вытирала концами платка капли пота с лица, мешки под ее глазами набухли и потемнели.

— Что ж такое, — прошептала старуха, — чего костлявая к нам сегодня привязалась?

— Не побрезгуете? — хохотнул один хозяин и выловил из похлебки кусок мяса.

— Есть хочу, живот к спине прилип от голода! — вдруг взвизгнула Уродушка и выпрыгнула из угла, старуха едва успела ухватить ее за юбку.

— С ума сошла, не смей!

— Хорошая девушка, — усмехнулся один хозяин, — нашего племени.

— Дуреха, — пыталась образумить девушку Немочь Черная, — вернись.

Но Уродушка уже сидела за столом и хлебала из чугунка. Трещала лучина, со свистом дышала Немочь Черная, сопели хозяева и мычала от удовольствия Уродушка. Игнатушка и Марфа тесно прижались друг к другу.

— Ох, придется доброе дело сделать, — маялась старуха, — иной раз хочешь не хочешь, а кому-нибудь добро и причинишь. Если б могла, улизнула бы отсюда, вас бы на потеху хозяевам оставила, да Мороз своей властью меня на привязи держит. Дверь раскроешь, он так обнимет, что сердце в груди остановится. Ждет нас за дверью.

Словно в подтверждении ее слов за окном послышались неторопливые шаги, заскрипел снег. Кто-то стукнул в окошко, и в избе будто стало холоднее.

— Сейчас поедим, начнем веселиться, — сказал один хозяин, — в жмурки играть. Я топор возьму, мой товарищ косу, завяжем глаза и будем косить да рубить, рубить да косить. А вы прячьтесь. Коли до тех пор, пока нас сон сморит, не поймаем вас, ваше счастье, а иначе уж извиняйте. Мы хозяева, что скажем, то и делать нужно.

Хозяева с Уродушкой вновь принялись за еду.

— Ешьте, пейте, на нас смотреть не смейте, — шептала Немочь Черная. Из мешочка, что висел у нее на шее, старуха достала единственную травинку и бросила ее на грязный пол перед собой.

Один хозяин отложил ложку и принюхался.

— Эй, бабка, — что делаешь?

— К игре готовлюсь, пятки смазываю, чтоб по избе шустрей бегать.

— И то верно, — усмехнулся хозяин, — да и засов ты не откроешь, заветное слово надо знать.

— Заветное слово, — передразнила его старуха, — да у меня разрыв-трава есть, любой замок откроет.

— Чего опять говоришь, бабка?

— Кушай, любезный, куда мы от вас денемся.

Старуха со злобой взглянула на Марфу и Игнатушку.

— Не хочу, а вас спасу. Это у нас бывает, невольным добром называется.

Из печи выскочил уголек и подкатился к ногам старухи. Немочь Черная бросила на него травинку и та загорелась с таким треском, что Марфа вздрогнула: вдруг хозяева услышат и рассердятся. Но те хлебали варево и не видели, как сизый дым стелется по полу, поднимаясь все выше, пока изба не оказалась полностью заполнена им, как низина предрассветным сизым туманом. Слышалось чавканье, стук ложек о дно чугунка, довольное сопение.

— Наелся, — произнес мужской голос. — Теперь веселиться буду. Сначала старуху погоняю, потом пархатого, а тетку напоследок для утехи оставлю. Она хоть и не молодка, но сойдет.

— Вот скажи, — раздался второй голос — и чего по лесу одни старухи шастают? Хоть бы хорошенькая и молоденькая пришла.

Что-то гундосила Уродушка.

— Так во всех деревнях в округе про наши проделки известно. Хоть этих поймали, а то пришлось бы за зайцами бегать, их варить.

Игнатушка с Марфой от этих разговоров боялись лишний раз пошевелиться. Сизый дым осел на пол, тонкой кисеей покрыл предметы и людей. Хозяева лениво поднялись и полезли за печку — искать топор и косу, а когда обернулись, увидели, что на лавке сидит женщина.

— Вот те на! — воскликнул один, — А ты говорил, что никто путный к нам не заглянет.

Уродушка пришла в угол к Марфе и Игнатушке.

— Чего расселись? Подвиньтеся!

Уродушка открыла рот с редкими темными зубами, и волна смрада окатила Марфу с сыном.

Хозяева между тем стояли перед женщиной, видно было, что она молода и хороша собой, в богатом платье и с кокошником на волосах. Женщина светилась, будто под ее платьем тлел костер. Но цвет холодный, голубоватый, как от полной луны.

В избушке стало тихо. Марфа и Игнатушка боялись дышать, Уродушка громко сглотнула.

И вдруг мужчины опустились на пол, встав на четвереньки, они подняли мохнатые головы прямо к жердям на потолке, с которых свисали куски сена и завыли.

— Что ты делаешь? — хрипел один хозяин.

— Отпусти, — просил другой.

Женщина подняла голубоватую руку, пошевелила ею, и хозяева потянулись вслед за рукой, поднялись на цыпочки и с глухим ударом упали на пол. Громыхнул ухват, опрокинулись ведра с водой, чугун брякнулся со стола. Марфа с Игнатушкой и Уродушка тряслись от страха. Уйти из избушки они не могли, но оставаться в ней было невыносимо.

— Сил нет терпеть, — закричал один из хозяев, — не могу больше.

— Не время сегодня, обманный свет, нельзя ему верить, — отвечал второй.

Тогда первый взял косу и начал махать перед собой, острое лезвие пропороло насквозь светящийся силуэт, и он дрогнул, согнулся пополам, будто ему стало больно.

— Вот тебе! — кричали хозяева. Они ухватили топор и бросили его в женщину. Но топор пролетел сквозь облако сиреневого дыма и воткнулся в стену. Раздался отчаянный крик Немощи Черной.

— Погубили!

Хозяева обрадовались, но силуэт появился вновь, теперь он светился еще ярче.

— Обманула дуралеев, — хохотала Немочь Черная.

Свет резал глаза, от него стало неспокойно, томно. Марфа с Игнатушкой вцепились друг в друга.

— Иди сюда, — прошипел голос Немочи Черной.

Игнатушка завертел головой.

— Ты где, бабушка?

— Старая коза твоя бабушка, выползай из угла.

— Не пущу, — Марфа закрыла сына руками. — Знаю твою подлую натуру, обманешь.

— Не до того сейчас, помощь мне требуется, сама не справлюсь, Урода вон, от страха без чувств повалилась.

Марфа повернула голову, оскалив зубы и приоткрыв рот, рядом лежала Уродушка, ее незакрытые глаза были тусклы.

— Жива она? — спросила Марфа.

— Жива, да не помощница. Выходи, пархатый. Лезь в укладку.

Игнатушка, поднялся и еле успел увернуться от летящего топора. Он подошел к большому деревянному ящику, открыл крышку, вытащил две тяжелые волчьи шубы, швырнул их на пол.

Хозяева подняли шубы, надели их и выскочили за дверь, лязгнул тяжелый засов. Снаружи раздался волчий вой.

— Все, справилась.

Свет погас, светящийся силуэт рассеялся, Немочь Черная дышала со свистом. Ее лицо было серое, уставшее.

— Отдохнуть надо, спать, спать, — прошептала старуха и завалилась на лавку. Марфа с Игнатушкой выползли из угла, зажгли новую лучину. Им невыносимо хотелось есть. Марфа принялась шарить по избе в поисках съестного, но нашла только ушат обглоданных костей. От них шел смрад.

— Выкинуть надо, а то здесь совсем нечем дышать, — сказала Марфа Игнатушке.

Тот взял ушат, распахнул дверь, и свежесть мороза наполнила избу.

— Дверь закрой! — рявкнула Уродушка, она уже пришла в себя.

— Не надо, — перечила Марфа, дай свежим воздухом дыхнуть.

Игнатушка вышел из избы, ночь заканчивалась, глубокие белые снега укрывали лес. Под окошком, где вчера слышался скрип, не было видно следов. Игнатушка выкинул кости, потом вместе с матерью набрали в ведра и чугунки снега.

В избе снег растопили, умылись, выпили кипятка. За печкой нашли мешочек с крупой, наварили каши.

Уродушка была молчалива, не визжала и не плевалась, прятала глаза и, можно было подумать, что ей стыдно.

Весь следующий день и ночь провели в избушке. Немочь Черная немного отдохнула и срывалась на своей прежней любимице.

— Похлебка хозяйская понравилась? Змеево отродье. Мать у тебя другая была, гордая. Нет в тебе силы, мешок ты без костей, тьфу.

Марфа смотрела в окошко и видела, как два волка вьются меж елей.

— Ждут нас, — сказала женщина, — выйдем, тут же порвут.

— Не порвут, — тяжело усмехнулась старуха, — им главное в избушку попасть. Но нет, пусть навечно остаются волками.

Немочь Черная взяла со стола нож и повертела в пальцах.

— Хороший ножик, острый. Он нашим хозяевам и нужен. Перекувыркнутся через него — опять будут людьми. Да только я его унесу.

Старуха нашла кожаный чехол, и повесила нож себе на пояс.

Утром Немочь Черная велела Игнатушке забрать остатки крупы, хозяевам она теперь была без надобности, и долго переживала, что самой нести крупу тяжело, а Игнатке пархатому ее доверить не может. Вдруг он тайком будет ее поедать в пути.

От обиды Игнатушка чуть не заплакал.

— Что ты такое говоришь, бабушка?

— Бяяябушка, — проблеяла старуха, передразнивая паренька, и добавила, что минуточки нельзя терять, надо двигаться дальше. Но она так ослабела от колдовства, что ноги не слушаются, и все будут нести ее по очереди. Игнатушка вышел из избы и, стараясь не смотреть на полуприкрытые снегом страшные запасы хозяев, нашел санки. В них постелили все тряпки, что отыскали в избе, старуха легла на них и вытянула ноги. Уродушка хотела было пристроиться рядом, но Марфа выгнала ее.

— Не могу идти, — кривлялась Уродушка, — у меня тоже ножки болят.

— Болят ножки! — рявкнула Марфа, — так оставайся здесь и лечи их.

Уродушка пыталась было отнять у Игнатушки шубу и меховые сапоги, но Марфа сказала, что теперь точно, наглая девица будет сидеть в избе и ждать хозяев. А скоро научится как и они оборачиваться волками, тем и добывать себе пропитание. Уродушка было завизжала, но заступиться за нее было некому. Игнатушка потащил сани, Марфа пошла следом, последней брела Уродушка, от злобы и ненависти она плевала на лисью шубу Марфы. Волки из-за ели следили за ними холодными глазами, но напасть не решались.

К вечеру пришли в деревню, на постой попросились в небольшую избушку. Хозяева, хотя и сетовали, что им тесно, путников пожалели, впустили, накормили и уложили спать. Уродушка выпросила себе место на печке, и троим ребятишкам пришлось укладываться на лавке.

— Что поделаешь, — вздохнул хозяин, — они странники. Мы дома сидим, в тепле и сытости, а люди ноги бьют, небось, на богомолье отправились?

— На богомолье, а как же, — закивала Немочь Черная и заулыбалась, покрывшись добрыми морщинами.

Даже Игнатушку не выгнали из-за струпьев, покрывавших лицо и руки, а уложили на солому у двери. Марфа пристроилась рядом на конике. Она старалась всячески поддерживать сына, шептала ему на ухо ободряющие слова, брала за руку, гладила по спине. Паренек с благодарностью и ласковой улыбкой принимал ее заботу.

Утром хозяйка встала рано и пекла хлеб. Она стучала печной заслонкой, деревянной хлебной лопатой, чем раздражала Уродушку. Та морщилась и ворчала, что ей мешают спать. Хозяйка старалась бесшумно двигаться, но даже ее легкие ловкие движения злили Уродушку, и она извертелась на печке. Но когда запахло свежим хлебом, Уродушка первая скатилась с горячих кирпичей и прыгнула к столу раньше хозяев и их троих деточек. Ноздреватая коврига уже отдыхала под холщевым полотенцем. Хлеб резал хозяин. Каждый получил по куску.

— Не наелась, — заныла Уродушка, — дай еще.

— С радостью бы, — объяснил хозяин, — но год для нас тяжелый, хлеба осталось мало, нужно до нового урожая дотянуть. Вы и так четыре лишних рта на нас свалились. Не взыщи, болезная, больше хлеба нету. Нам этой ковриги на неделю хватит. Вы к другому дому прибьетесь, где посытней будет, а нам никто просто так хлеба не даст. А в долг просить — отдавать нечем.

После еды хозяйка завернула ковригу в чистую тряпицу и спрятала в деревянный ящик, где хранила свои вещи.

Уродушка еще поныла немного и успокоилась. День был солнечным, детишки убежали на улицу, хозяин отправился на скотный двор, хозяйка выскочила на минуту в сени. Марфа и Игнатушка тихо разговаривали.

— Пора нам, — масляным голоском сказала Немочь Черная, кланяясь в пояс вошедшей хозяйке. — Спасибо за хлеб, благодарствуем за соль. Пусть годы ваши продлятся, а благополучие всегда будет с вами. Уродушка стояла, странно согнувшись, и ее горб казался еще больше.

— Тяжело мужа ослушаться, — прошептала хозяйка, — верно он сказал: впроголодь живем. Но я открою укладку и дам вам еще по куску, сама есть не стану.

— Что ты, — сурово остановила ее Немочь Черная, — разве можно мужу поперек идти, даже не думай.

Старуха опять села в санки и даже подобрала прутик, чтобы подгонять Игнатушку, если вдруг ей покажется, что парень бежит недостаточно резво. Но Марфа сказала, что он ей не слуга и дальше не повезет. Старуха отдохнула, отъелась, силы у нее прибавились, пусть топает сама. Все четверо стояли и смотрели друг на друга. Марфа понимала: они с Игнатушкой сами не найдут дорогу к Синьозеру, но и Немочь Черная знала, что вдвоем с Уродушкой они не справятся. Пришлось вылезать из санок.

Когда вышли за околицу, Уродушка расхохоталась. Немочь Черная захихикала и достала из-под платка, прикрывавшего горб девушки, ковригу.

— Ишь, по скибочке нам дать хотела, — а мы все забрали! Нам меньше не надо!

— Что вы наделали! — воскликнула Марфа. — Детей на голод обрекли!

— Что мне за дело до чужих детей, — оттопырила губу старуха, — о них пускай родители заботятся.

— Вы идите по дорожке, мы вас догоним, — слабым голосом произнесла Марфа, — голова закружилась, постою тут немного.

— Долго не прохлаждайся, — старуха была недовольна, — нам без вас в дальний путь пускаться не неохота. Мы женщины слабые, нам поддержка нужна, защита, чтоб никто не обидел. А с этим пугалом, коростой покрытым, — старуха мотнула головой в сторону Игнатушки, — ничего не страшно.

— Игнатушка, — прошептала Марфа, когда старуха и горбунья отошли на некоторое расстояние, — возьми мой перстень. Мне подарил его твой отец. На этот перстень семья будет есть хлеба вволю весь год. Отнеси им его, ничего не объясняй, положи на стол и беги, что есть мочи. Нельзя у детей последний кусок хлеба отбирать.

Ковригу Немочь Черная с Уродушкой решили растянуть на несколько дней. Старуха пальцем проводила линии, рассчитывая, как лучше ее порезать. Марфе с сыном не предложили.

— Разве вы будете есть ворованное? — хохотала старуха.

Но сунув по куску в рот, Немочь Черная и Уродушка начали плеваться и кричать:

— Ой, горечь какая! Ой, есть невозможно.

Они отдали хлеб Марфе и Игнатушке.

— Ешь, сынок, — сказала Марфа, — мы за него хорошо заплатили.

Шли долго. Иногда удавалось подъехать. Но скоро пришлось уйти от наторенных дорог. Ясными ночами старуха смотрела на звезды и что-то шептала, словно проверяла, не сбилась ли с пути. Марфа и Игнатушка искали хворост для костра, разжигали и поддерживали огонь, варили кашу, Игнатушка ловил зайцев, так что с голоду не умирали.

Каждый раз, садясь обедать, старуха втягивала носом ароматный парок, идущий от котелка, и говорила пареньку:

— Помогу тебе, доведу до Синьозера, искупаешься и каким красавцем станешь, ух! Все девчонки твои будут.

Игнатушка смущался, опускал голову, чтобы не было заметно его красных щек. Старуха ела жадно, с чавканьем, потом пальцем выбирала каждый кусочек жира, оставшийся в котелке. Редко радовала хорошая погода.

— Держись, сынок, — ободряла сына Марфа, — сейчас нам трудно, метель с ног сбивает, грозится здесь захоронить, но потом, когда очистится твое лицо и тело, мы будем вспоминать все препятствия с улыбкой.

— Да обхохочетесь, — тут же встряла старуха, — уж поверь мне, смеяться будете с утра до ночи.

Марфа промолчала. Она не то чтобы боялась Немочи Черной, но понимая, что та может сотворить любую подлость, старалась с ней меньше разговаривать.

Но старуха не унималась:

— Ух, какие мы гордые, молчим, не отвечаем. Посмотрю я, в каком кармане ты потом свою гордость искать будешь.

— Вот и холмы, — сказала однажды Немочь Черная, — дошли.

— Никогда не думал, что такая красота на земле бывает, — Игнатушка провел рукой по длинным волнистым волосам, достававшим до пояса. Каждый вечер Марфа с Игнатушкой разбирали пряди, чтоб они не свалялись и не запутались. Марфа залюбовалась стройной фигурой сына с широкими плечами. Парень повернул к матери лицо, покрытое коростой. Красные струпья сочились гноем и сукровицей.

— Искупаются наши деточки в синих водах, — сказала Немочь Черная, — станут такими красивыми, что воду с лица пить можно. Давай, Марфа, поженим их, чтоб рука об руку всю жизнь рядом шли. Я приданое хорошее за Ночью Глухой дам.

Марфа вспыхнула.

— Где же ты его возьмешь, старуха? Иль отнимешь у какой сиротки? Может быть, похорошеет Уродушка, и горб с ее спины исчезнет. И многое я могла бы ей простить и забыть. Но похлебку и хлеб не забуду никогда!

Старуха надулась и ничего не ответила.

Наконец, пришли к заснеженному озеру. Застыло синее небо, ярко светило холодное солнце.

— Матушка, — прошептал Игнатушка, — неужели я скоро буду здоров?

— И люди больше не будут нас бояться и гнать прочь, — ответила Марфа. Улыбаясь, она смотрела на озеро, ветер шевелил пряди ее волос, выбившиеся из-под платка. — Теперь все изменится, сынок.

Немочь Черная перевернула свой котелок и уселась на него.

— Не погни, — капризно оттопырила губу Уродушка, — а то хлебово не в чем варить будет. Старуха будто не слышала ее.

— Это древнее озеро, и утром оно засияет.

— Я стану красивой? — с надеждой спросила Уродушка.

— Да.

— И замуж за Худобу выйду?

— Дался тебе этот оборванец! — в сердцах воскликнула старуха, — за князя пойдешь! Не за того, о котором я поначалу думала, еще не знаю, за какого. Но судьбу твою устою, поверь.

— Хочу за Худобу! — завизжала Уродушка и по своему обыкновению вцепилась старухе в волосы.

Та легко оторвала от себя скрюченные пальцы и прошипела:

— Успокойся, милая, а то останешься на бережку, привязанная к той ели, пока я буду купаться в синем огне. Мать твою я сильно любила, а ты — ее дочь, и я буду о тебе заботиться, но берегись, чтобы я не рассердилась! А ты уже не раз давала мне повод для недовольства.

Уродушка струхнула, поискала глазами, куда бы ей приткнуться, чтобы согнувшись жаловаться на несчастную жизнь.

— Не могу дождаться, — пробормотала Марфа, — я в нем тоже искупаюсь.

— Конечно, — кивнула старуха, — а иначе, зачем мы в такую даль шли, сколько всего вытерпели.

Ночь была звездная. Таинственный свет наполнил округу, лег на лапы старых елей, холмы казались уснувшими великанами в снежных шапках. Было тихо, озеро молчало, будто крепко спало, но чувствовалось, что в нем происходит какое-то движение.

— Горячего охота, все нутро проморозилось, — сказала Немочь Черная.

— Не мешало бы похлебать чего, — подтвердила Уродушка.

— Игнатушка, сынок, — голос старухи будто окунули в масло, поболтали и отдали ей, — набери сучьев, костерок разожжем, а то до утра до сосулек заледенеем.

Паренек, топавший от холода ногами и дувший на руки, с готовностью выполнил просьбу старухи. Та ловко очистила местечко для костра от снега, сложила сучья — толстые под низ, веточки сверху, чиркнула кремнем, и скоро на поленьях заплясал огонек. Немочь Черная набрала в котелок снега и поставила его в огонь. Потом достала из-под своих бесчисленных

юбок остатки трав, бросила их в воду, что-то шепча, дождалась, когда вода закипит ключом. Старуха осторожно вытянула котелок, сунула его в сугроб остывать, зачерпнула кружечкой душистый напиток и протянула Игнатушке.

— Тебе первому, за то, что сучья собирал.

— Сама пей первая, старуха, — сказала Марфа, — видала я, что твои взвары с людьми делают.

Немочь Черная вздохнула и с удовольствием выпила горячий отвар. Вытерла губы и с насмешкой посмотрела на Марфу. Потом старуха достала ложку, хорошенько перемешала содержимое котелка, зачерпнула и предложила Игнатушке.

Вторая кружка предназначалась Марфе.

— Вот и ладненько, — удовлетворенно потерла руки старуха и ногой опрокинула котелок.

— Ты что наделала? — Кинулась на нее Уродушка и обиженно завыла, — так узварчику хотело-ось! В горле пересохло!

— Ты, глупая, доверяй мне. Если я тебе питья не налила, значит, оно не впрок. Смотри, что с любителями на дармовщинку полакомиться происходит.

Марфа и Игнатушка осоловели, глаза их закрылись, и мать с сыном упали в снежный сугроб.

— Заснули, — покивала Немочь Черная, — теперь до утра носом сопеть будут. — Ишь, Марфой она назвалась. Иль ты, убогая, думала, что я тебя не признаю, красавицу княгиньюшку Марью Потаповну. Оставайся со своим уродцем, никто ему княжеского звания не даст, никто не поверит, что он княжий сын. Пусто место, но скоро его займут.

Старуха ткнула носком башмака Марфу, плюнула на Игнатушку.

На свет костра откуда-то прибежал пес, остановился невдалеке, с ненавистью поглядывая на горбунью и старуху. Та цыкнула на пса, отчего он злобно оскалил зубы и зарычал. Пес подскочил к старухе и сорвал с ее пояса ножик в кожаном чехле. Немочь Черная засипела от страха и, хотела было по привычке закричать «Игнатка», но вспомнила, что паренек крепко спит. Пес отбежал на несколько шагов, поднял голову к небу, где сияли звезды размером с голубиное яйцо, и завыл. И небо откликнулось, сине-зеленая сияющая лента протянулась от одного края до другого, ели на ее фоне казались вырезанными из бархата. Снег на Синьозере сверкал, будто звезды упали на него. Небо становилось ниже, Уродушка протянула руку, и всполох лег в ладонь. Пес заскулил, побежал на берег озера и в волнении ходил из стороны в сторону.

— Неспроста, — сказала Немочь Черная и бросила на собаку недовольный взгляд. Но заниматься псом было некогда, потому что весь окружающий мир заполыхал. Непонятно было, где озеро, а где небо, ленты огня метались, старуха с горбуньей, пес были охвачены этим сиянием. Марфа с Игнатушкой мирно спали в сторонке, отсвет ложился на их лица, щеки матери и сына зарозовели. Во сне они улыбались. И случилось чудо: озеро полыхнуло синим пламенем, оно достало до неба, берег пылал, обдавая жаром. Не стало ни воды, ни земли, ни неба — только синий пожар, от которого было тяжело дышать.

— Пора! — крикнула Немочь Черная и толкнула Уродушку в пламя. Та завизжала, уцепилась за старуху.

— Я лучше на всю жизнь горбатой страхолюдиной останусь, чем туда войду, — кричала несчастная.

— Да оставайся, пропадай, — ответила старуха, оттолкнула руку девушки, вошла в синее пламя и исчезла в нем.

Пес взвизгнул и прыгнул в бушующую синь. Уродушка вдруг поняла, что еще немного и все закончится, заторопилась, споткнулась, упала, резво поднялась и побежала в огонь, отливающий бирюзовыми, лазоревыми, сапфировыми, небесными оттенками.

— Хочу красоту, густые волосы, губки коралловые, очи синие, — торопливо шептала девушка.

Огонь только что обдававший жаром, стал холодным, стоило девушке войти в него. Голубые языки пламени лизали ее лицо, руки, одежду. Плечи Уродушки развернулись, спина выпрямилась, ноги стали сильными и стройными, волосы густыми и длинными, на щеках появился румянец. Пламя бушевало, клубы голубого дыма стелились по земле, поднимались вверх. Где-то недалеко слышался визг собаки, кряхтенье Немочи Черной. Языки пламени становились короче, дым рассеялся, над головой показалось рассветное небо, Уродушка поторопилась выйти на берег. Она подносила руки к глазам и не могла налюбоваться на чистую кожу, длинные холеные пальцы и досадовала, что не может увидеть свое лицо. Из затухающего синего пламени вышла дородная высокая женщина с темными быстрыми глазами и полными щеками.

— Ты ли Немочь Черная? — спросила Уродушка.

Та расхохоталась, уперев полные руки в крутые бока.

— Хороша, — улыбнулась она, глядя на Уродушку. — А только мать краше была. Эх, нет второй такой на земле. Но ничего, я постараюсь, все равно за князя пойдешь.

— Не пойду, не пойду, не пойду, — взвизгнула Уродушка и затопала ногами, — я за Худобу хочу.

— Дурой в озеро вошла, дурой и вышла, — с сожалением сказала Немочь Черная. — Ты либо себе ума не просила? Нет? А зря. Красота как маков цвет в поле увянет, а ум остался бы и до конца дней тебя бы кормил.

— Сынок вставай! Утро уже, сейчас заполыхает Синьозеро, ох, чуть не проспали!

Марфа растолкала сына. Игнатушка поднял голову, огляделся.

— Снег стаял, озеро безо льда. Почему так все изменилось?

— Да потому, Марья Потаповна, что завалилась ты не вовремя на боковую. Так крепко заснула, что и разбудить мы тебя не могли, Озеро заполыхало, мы и толкали, и щипали, и за твой нос уточкой тянули, да все напрасно. Мастерица ты спать!

— Ты почему называешь меня Марьей Потаповной?

— А ты Немочь Черную обмануть захотела? — торжествующе воскликнула дородная женщина, упиваясь своей властью. — Иль решила, что я старая и памяти у меня совсем нету. Да я с первого взгляда тебя узнала, княгиньюшка. Самое время тебе пойти в Камнеград и заявить права на княжение. Вот бояре обрадуются, когда твой чешуйчатый править будет. На вилы подымут отродье, выгонят.

Марфа подошла к Немочи Черной и неожиданно отвесила ей такую оплеуху, что женщина упала навзничь.

— Теперь и я тебя узнала подлая мамка Красы Ненаглядной. Ты Тишину загубила, Звениславу на смерть оставила, какие еще преступления совершила? Хорошо, что ты помолодела, дождешься суда, когда привяжут тебя к кобыльему хвосту да в чистое поле пустят. За колдовство свое полностью расплатишься, старая хворья. А это что за красавица рядом с тобой, неужто Уродушка?

— Не Уродушка, а Венцеслава, — гнусавым голосом проговорила девушка.

— Вот как, Венцеслава! А гундосишь как Уродушка.

Немочь Черная от такого напора всегда спокойной Марфы немного струхнула, взяла свою питомицу за руку и повела ее по дороге.

— Сами проспали, а кто-то виноват, — гудела старуха. Уродушка несколько раз обернулась, торжествующе захохотала и показала матери и сыну язык.

Марфа смотрела им вслед.

— Мама, это правда, что я княжеский сын?

— Правда, сынок.

— Ты никогда не говорила.

— Сынок, я так надеялась на огонь Синьозера. Старуха нарочно нас опоила, чтобы ты не избавился от болезни. Можно ли быть такой подлой? Ведь мы ее до самого озера довели, сколько в пути помогали, а она расплатилась неблагодарностью.

Марфа заплакала. Игнатушка, молодой и стройный как тополек, гладил мать по волосам и старался утешить.

— Видать не настрадались мы еще. Пойдем, сынок, по этой дороге. Мир велик, а Бог милосерден. Будем уповать на то, что пошлет он нам добрых людей.

— Это и есть твоя невеста? — удивился Блаженя. — Ну и дела, неужели только за этим нас сюда гнал хрипатый пес.

Звенислава открыла глаза и засмеялась:

— Худоба! Может быть, ты мне снишься? — Не чаяла тебя увидеть. Ох, сколько мне всего тебе надо рассказать, и то, почему я со свадьбы убежала, и как здесь оказалась.

— У нас целая жизнь впереди, — улыбнулся парень — говорить нам — не наговориться.

Звенислава заперла дверь и провела парней наверх в большую комнату.

Варвара Петровна встретила гостей радушно.

— Смотрю я на тебя и не пойму, то ли ты девка, то ли паренек, — сказала старушка, обращаясь к Блажене.

Тот покраснел, быстро скинул платок и стянул юбку.

Варвара Петровна разлила по мискам похлебку, оставшуюся от ужина, дала ложки, и друзья, даже не скинув верхней одежды, принялись с жадностью есть.

— Какие вы оборванные, что за злоба ваши зипуны на ленты порезала?

Блаженя махнул рукой, показывая, что потом расскажет. Насытившись, парни отставили миски в сторону. Блаженя сыто вытянулся на соломенном тюфяке, а Худоба подсел к Звениславе. Влюбленные не могли отвести друг от друга глаза. Худоба баюкал руку девушки в своей ладони, трогал ее лицо и волосы.

— Эх, Звенислава, — говорил он, — как мне хочется прижать тебя груди крепко-крепко, чтоб больше никуда ты от меня не убежала.

Звенислава опускала голову и улыбалась.

— Уютная у вас избушка, но странная, — сказал Блаженя, обводя взглядом помещение. — Находится под самой крышей, окон много, то, что просторная — хорошо, никто друг у друга на носу не сидит. Но что это за черная куча свалена у стены? Сил не хватило убрать? Так мы поможем, поутру с Худобой весь хлам выкинем.

Куча пошевелилась, вдруг толстая змея с большой головой мгновенно оказалась около паренька. Тот попятился, уперся спиной в стену и тоненьким голоском запищал: — Помогите!

Звенислава и Варвара Петровна расхохотались.

— Не бойся, — сказала девушка, — это дракон трехголовый, очень добрый, его Дмитрием Степанычем зовут.

Дмитрий Степаныч зевнул, распахнув огромную пасть, Худоба невольно заглянул в нее и почувствовал жар пламени, бушевавшего внутри дракона.

— В окошко выдохни, — недовольно сказала Варвара Петровна, — спасу от тебя нет, — вот и паренька опалил.

Действительно, Худоба лишился бровей и ресниц, а его лицо зарозовело.

— Ты смотри как хорошо! — воскликнул Блаженя, — и печку топить не надобно.

Старушка вытащила пук соломы из окна, дракон высунул голову и с наслаждением изрыгнул пламя.

— Значит, на свет этого огня мы брели, — пробормотал Блаженя. — А ты, уважаемый, летать умеешь?

Дракон молчал, а Варвара Петровна живо ответила: — А как же. Крылья распахнет и летит.

— Худоба, хорошо-то как! — воскликнул паренек, — теперь не придется ноги бить, сядем на чудо-юдо трехголовое и отправимся куда захотим!

— Нет, — сказал дракон и прикрыл глаза.

— Почему это?

Утром я искупаюсь в Синьозере и стану человеком.

— Синьозеро, — проговорила Звенислава, — только теперь вспомнила, туда Уродушка с Немочью Черной направлялась.

— Уродушка? — удивился Худоба.

— Ну да, мы вместе шли, ох, милый, сколько всего мне надо тебе рассказать.

— Успеется, — проворчала Варвара Петровна, — ночь на дворе, спать пора.

Все примолкли. Блаженя снял свой истрепанный зипун, книга в переплете из гадючьей кожи неожиданно шлепнулась к его ногам и замерла, будто сама испугалась этого.

— Что это? — спросил дракон.

— Да так, безделица, книжонка.

— Кажется, я ее видел. Это она превратила меня в чудовище.

Дракон вытянул лапу и, зацепив книгу когтем, подтянул ее к себе, лизнул языком обложку, сморщился и сплюнул.

— Колдовская подлая книга сама приползла ко мне. Не чаял я этого дождаться.

Дракон с нажимом провел когтем по обложке, но на ней не осталось даже царапины.

— Сопротивляешься, думаешь, ничего с тобой сделать невозможно, я по листочкам тебя изорву на мелкие кусочки.

Но раскрыть книгу не получилось.

— Да ничего с ней не сделаешь! — воскликнул Блаженя. — Мы с Худобой решили понапрасну не ломать голову и узнать из первых, так сказать, уст как ее уничтожить.

— Неужели она ответила? — удивился дракон.

— А то как же? — такие красивые завитушки нам рисовала, хоть на рубахе вышивай, да все золотом, с искорками.

— И что нужно сделать?

— А мы откуда знаем, — Блаженя пожал плечами, — ни я, ни Худоба читать не умеем.

— То есть, ты хочешь сказать, — вкрадчиво произнесла Варвара Петровна, — что вы, два деревенских дурачка, раскрыли книгу, задали ей вопрос, и она вам ответила. А что ответила — не знаете.

— Именно так, — кивнул Блаженя.

— Ах ты, дуралей, — Варвара Петровна тряпкой, которой протирала котелок, шлепнула Блаженю по шее. — Ты что наделал! Из-за этой треклятой книги мой любимый князь стал драконом, его жена с сыночком сгинули невесть где, сколько бед она принесла, не сосчитаешь, а теперь и еще принесет!

— Не ругайся, старая нянька, — устало сказал дракон, — книга посмеялась над ними. Если б ей было надо, она влезла бы в сердце, в мыслях нарисовала бы ясную картину.

— Так и я нарисую. Я, знаешь, какой памятливый, каждую завитушку запомнил.

Спать уже было ни к чему, поэтому Блажене был выдан уголек и белая тряпочка. Парень долго корпел, высунув язык, наконец, закончил работу и положил тряпочку перед носом Дмитрия Степановича.

— Неправильно нарисовал, — крикнул Худоба, — здесь завитушка в другую сторону смотрит. И здесь ошибся, и здесь. Да что с тобой, Блаженя?

Худоба принялся исправлять написанное, но Блаженя вдруг кинулся на него.

— Не смей, — кричал он, — чего лезешь?

Худоба удивленно отбивался от товарища.

— Я знаю, как уничтожить книгу, — Блаженя тяжело дышал и держался за грудь. — Она становится человеком и в такие моменты смертна.

— Кто тебе сказал? — спросил Худоба.

— Она сама.

— Когда?

— Там, в сарае. Видел бы ты Худоба, как она хороша! Ласковая. Ни одна женщина кроме матери не смотрела на меня с такой любовью.

Блаженя тяжело дышал.

— Мне нужно на воздух выйти, — пробормотал он и направился к двери. Но драконий хвост обхватил его ноги.

— Оставь книгу и иди.

— Не могу, — прошептал паренек, — и без нее умру, и с ней жизни нету.

Худоба поправил написанное, положил тряпицу перед мордой дракона и тот принялся читать.

— Если бросить книгу в огненное чрево дракона, долгий жар погубит ее и испепелит самого дракона.

— Нет, — прошептала Варвара Петровна.

— Нет, — сказала Звенислава.

Парни молчали.

— Да, — произнес дракон сквозь слезы — да! Меня с детства учили, что в трудную минуту князь должен положить свою жизнь за других. Я не знаю, живы мои жена и сын, и уже не успею этого узнать. Мне многое хотелось бы свершить и исправить. Мне хотелось бы прожить долгую жизнь и получить свою частичку счастья. Но я выбираю смерть. Звенислава, я обращаюсь к тебе, если встретишь моего сына, передай ему кольцо, оно непростое, заговоренное, дурной человек не сможет его надеть. И если мой сын не будет достоин княжества, пусть правит другой.

И вдруг книга вырвалась из-под зипуна Блажени, раскрыла страницы, затрепетала ими и поднялась в воздух.

— Не уходи! — крикнул паренек, запуская в книгу лаптем. Его руки дрожали, глаза закатились. Он схватил книгу, упавшую к его ногам, и прижал к груди.

— Не надо, — прошептал Блаженя жалобно, — не убивайте ее. Она так дорога моему сердцу. Ничего в моей коротенькой жизни хорошего не было, мало я знал материнской любви, зато вдоволь получал оплеух и бранных слов. А она любит меня!

— Ты же сам говорил, что жжет! — крикнул Худоба.

— Нет, друг, я только теперь понял, как она меня любит. Я буду ее верным смотрителем, оставьте ее мне.

— Отдай, — велел дракон.

— Нет!

— Деревенщина безголовая! Мало она народу погубила? Ты следующим хочешь стать?

— Да пусть она делает со мной все, что угодно, пусть жжет, душит, убивает, не расстанусь с ней. — Блаженя всхлипнул.

Варвара Петровна подошла к парню и с так огрела поварешкой по затылку, что Блаженя завалился на бок. Книга выскользнула из его пальцев и дракон слизнул ее.

Казалось, что все закончено, но пасть дракона вдруг раскрылась, будто кто-то с силой разжимал его зубы, книга вырвалась наружу и заскакала по полу, оставляя на стертых камнях золотые искры. Дракон опять придавил ее тяжелой лапой и велел старушке: — Принеси цепь, что лежит под лестницей, да побыстрей.

Князь обратился к Худобе:

— Ты крепкий парень, перетяни мне цепью две морды, а потом, когда книга окажется в моем животе — и третью, чтоб я не мог их открыть. А сами уходите, прошу вас.

Книга рвалась из-под тяжелой лапы, трещала обложка, но дракон держал крепко. Худоба затянул цепь на двух мордах. Князь хотел было опять слизнуть книгу, но она выскользнула из-под его языка и полетела к окну.

Пук соломы, закрывавший окно, неожиданно выпал, струя морозного воздуха ворвалась душное затхлое помещение. Книга почти освободилась, ей осталось сделать всего один взмах желтыми страницами. Звенислава схватила кочергу, которой Варвара Петровна шевелила угли в очаге и, размахнувшись, ударила по книге. Та шлепнулась на пол, бессильно распахнув тусклые листы.

Дракон вытянул шею, слизнул книгу и завыл, так тоскливо, обреченно, что у всех замерло сердце. Блаженя кинулся на Худобу.

— Не надо, не губи ее. Видел бы ты, Худоба, как она хороша! Отдай ее мне и лучшего хранителя нельзя даже представить! Я уйду в самые глухие леса, поселюсь на краю света, никто меня там не найдет!

Худоба отбивался одной рукой, другой держал цепь, обернутую вокруг пасти дракона.

Звенислава и Варвара Петровна хватали Блаженю за руки, но он вдруг стал необычно силен, раскидал женщин и кинулся на друга.

— Эх, — вздохнула Варвара Петровна, — ну как доказать человеку, что он заблуждается и неправ?

Старушка взяла одно полено, потом другое, взвесила на руке, выбрала то, что потяжелее и оглушила им Блаженю. Парень осел на пол, завращал глазами и замычал. Звенислава с Варварой Петровной подхватили его под мышки вытащили из помещения.

Худоба туго перетянул морду дракона цепью. Полные муки глаза, смотрели на него. Дракон заметался по комнате, забил хвостом, оставлял на камнях следы своих когтей. Его бока западали и надувались от бушующего внутри тела пламени. Худоба выскочил на лестницу, дверь захлопнулась, лязгнул засов. Слышно было, как огромное тело ударяется о стены, катается по полу. Протяжный стон был так тосклив, что все закрыли уши руками.

— Зачем вы так? Зачем? — в отчаянии шептал Блаженя, — Погубили мою ненаглядную. Отдали бы мне, я б с нее пылинки сдувал, чужим глазам не позволил бы ее тронуть…

— Смотрите, — Звенислава подошла к пролому в стене, через который дракон выбирался наружу. Вся окрестность была хорошо видна. Синее пламя взметнулось на горизонте, оно разлилось по небу и казалось, что рассвет непривычно синего цвета. Синьозеро полыхало.

Только к вечеру, когда давно все стихло, осмелились войти в комнату.

Солома в окнах сгорела, красноватые лучи закатного солнца наполнили помещение.

Стены закоптились, пол был усыпан пеплом, лежали обгоревшие кости. Блаженя нагнулся, подобрал что-то.

— Медные застежки, — с горечью сказал он, — все, что осталось… Парень вытер слезы с глаз. Варвара Петровна набрала в пригоршню пепел, размяла пальцами.

— Моего мальчика больше нет.

Варвара Петровна подошла к окну и развеяла горсть пепла. Ветер подхватил его, понес на холмы.

— Переночуем сегодня в комнатке под лестницей. Там холодно, но много сена и можно разжечь очаг, а утром уходите. И ты, Звенислава, иди. Твой жених позаботится о тебе. Дело вы свое выполнили — книжку уничтожили, а я хочу остаться одна. Свои последние дни я проведу здесь.

На рассвете Худоба, Блаженя и Звенислава покинули башню. На душе у них было тяжело. Блаженя молчал. Казалось, его обычная веселость сгорела вместе с книгой. Паренек поминутно жаловался на тяжесть в груди. Путники утопали в снегу по колено, не зная, в какую сторону двигаться, помогали друг другу перебраться через снежные барханы, укрывались от ветра под ветвями елей.

Неожиданно вышли на дорогу и сами этому удивились. Оказывается, где-то здесь жили люди, хотя никаких деревушек поблизости не было видно. Куда вела дорога, было неизвестно. Но если Синьозеро лежало на севере, то было решено двигаться в противоположном направлении. Позади послышалось пение, перемежавшееся громким смехом.

— На удивление знакомый голос, — поморщился Блаженя.

— Звенислава, видишь ту ель у дороги, что свесила лапы до самой земли, спрячься под ней и не выходи, пока я не дам тебе знака, — велел Худоба.

Скоро на дороге появился мужчина молодцеватого вида. Он был высок, с темными волосами, падавшими на плечи, и полностью обнажен. На каждом шагу он останавливался, подносил руку к желтым, горящим глазам и хохотал. Мужчина замедлил шаг и уставился на парней.

— А, старые знакомые, два деревенских дурачка, Худоба да Блаженя. Нашлись! Да куда бы вы делись. Каждый ваш шаг заранее просчитать можно. Тьфу! — Мужчина со злобой плюнул под ноги парням. Они были так ошеломлены, что не могли сказать ни слова. — Вас вокруг пальца обвести — большого ума не надо. А я вас вел, где окриком, где лаской, потому что вы нужны мне были.

— Откуда ты такой нарядный? — напевно проговорил Блаженя, обходя мужчину. — Смотри-ка! И сапоги, и кафтан, и рубашка тонкая золотом шитая.

— Дурак! Нет на мне ни кафтана, ни сапог, да разве в том беда? Гол я, потому что родился заново. Пусть моя нагота заботит тех, кто поедет по этой дороге, потому что им придется меня обуть, одеть, накормить, дать с собой денег. Вчера на рассвете я искупался в Синьозре. И колдовство рассеялось. Я сам наложил его на себя, а снять не мог. Когда все ждали, что я на их глазах превращусь в факел, книжечка спасла меня. И второй раз помогла — указала путь. Давно нет князя в нашем княжестве, все ждут его. Вот он я!

Мужчина выпятил худую грудь, через кожу видны были ребра. Он взглянул на рослого плечистого парня и зарычал.

— До сих пор по-человечески говорить не можешь, — засмеялся Худоба. — Так и будешь рычать да выть?

— Вот те на! — воскликнул Блаженя и заулыбался, — ты да князь. А помнится, я тебе пинки отвешивал да на хвост становился, чтоб ты скулил.

— Книгу мою отдай.

— Чего?

— Книгу, говорю, мою отдай. Ту, что я позволил тебе нести.

— Ты либо думаешь, что мы для тебя ее караулили?

— А как же? Я ведь вас направлял, чтоб с пути не сбились. А то где бы я вас потом искал. Довел почти до места, а когда вы в башне скрылись, некогда мне было вас ждать, торопился, бежал всю ночь, до крови стер лапы! Стар я был, боялся, что каждый день для меня — последний. Но успел! Видишь, какой стал! — Мужчина протянул руку. Худоба плюнул в нее.

Ветер принес хлопья пепла.

— Нет больше твоей книги!

— Врешь, ничего нельзя с ней сделать. Многие пытались.

— Можно! Она сама подсказала способ, сгорела в пасти дракона.

— Врешь! Врешь! — повторял мужчина. Он так вытаращил глаза, что казалось, они сейчас выпадут и покатятся тусклыми шариками по дороге.

— Не врем, — сказал Блаженя и достал из кармана медные застежки. — Нет ее на этом свете. Не засияет золотыми буковками, не зашелестит страницами.

— Что вы наделали, окаянные! Дурни деревенские, такое чудо загубили!

— Вот и видно, что дурачина это ты, — сказал Блаженя. — Книга это очень нехорошая, от нее одни беды, у меня до сих пор сердце болит без нее. И на душе тоска, ничего не мило. Даже солнышко не радует. Разве ты не знаешь, что каждого, кто ее открывает, она не прощает, он умрет раньше времени мучительной смертью.

Худоба уставился на своего друга.

— Что ты такое говоришь, Блаженя? Откуда знаешь?

Паренек кивнул, слезы стояли в мелких глазках.

— Она мне на ушко прошептала.

— Ведь мы тоже ее открывали. Неужто, и нас ждет смерть?

— Да что ты знаешь о смерти! — закричал мужчина. — Ты смотрел в ее глаза? Все мы смертны, и те, кто не прикасался к книге, тоже умрут. Но до этого времени я был бы могущественней князя, все желания мои выполнялись бы. И я нашел бы способ жить если не вечно, то очень долго, даже если все вокруг подарили бы мне для этого свои жизни.

Мужчина взмахнул рукой. Парни только теперь увидели, что он держал нож.

— Умри!

Но Блаженя с хохотом увернулся. Он смеялся и кричал:

— Глаза-то не потеряй, сердитый, сейчас вывалятся!

Он был верткий как ящерица и заставлял своего противника крутиться на месте, нелепо размахивая ножом. Казалось, обнаженный мужчина исполняет глупый непристойный танец. Наконец, Блажене надоела эта кутерьма, он сбил с ног мужчину, легко выхватил нож и приставил к его груди.

— Твоя жизнь короче, чем ты предполагал. Последняя минуточка, считай мгновеньица.

Случилось неожиданное, голос мужчины подобрел:

— Что ж у тебя, паренек, нос как воробьями поклеванный, глазки мелкие, голубые, не Морока ли твоя мать?

— Что тебе за дело до нее?

— Отец я твой, Нежлан. Сынок, сыночек. Долго тебя искал, к плохим людям попал, сам с ними стал плохим и злым. А теперь, найдя тебя, родненький, я изменюсь, все пойдет по-другому.

— Не верь ему, — крикнул Худоба. — Блаженя, он лжец. Неужели ты думаешь, что он только сейчас понял, кто ты, он всегда это знал с первой встречи и ненавидел тебя.

— Отец, — заулыбался Блаженя, поднимаясь и помогая мужчине встать. — Как я по тебе скучал, мы с мамкой часто о тебе говорили. Был бы ты рядом, я бы не побирался, ты б меня драться учил, а то знаешь, сколько меня били!

Голубые глаза паренька поплыли слезами, он всхлипнул, размазал влагу по щекам. — Тятя, тятя, как же я рад, что тебя встретил!

— А уж как я рад! — взревел Нежлан, вырывал у парня нож и вонзил его в грудь собственного сына. — Пропади ты, не уберег мою книгу.

Блаженя стоял еще мгновение. — Помнишь, как на болоте я не дал тебе утонуть? Думал, пса спасаю, а оказалось отца. Ты еще меня цапнул пребольно, ладонь долго болела, до сих пор следы от зубов остались. А ты, вон как, тятя…

Блаженя упал.

Худоба вскрикнул в ужасе.

— Да как ты этого голубя безобидного убил? Как ты мог? Неужели тебе его не жалко?

Нежлан, ухмыляясь, сказал:

— Милок, а ты муху убьешь, тебе ее жалко?

— Это же твой сын!

Нежлан захохотал, запрокидывая голову, Худоба ударил его кулаком в подбородок так сильно, что тот упал и перекувыркнулся.

— И нож тебе не поможет, потому что мои руки страшнее твоего ножа. Худоба ударил Нежлана еще и еще. Но тот смеялся, растирая кровь по лицу.

— Что ты со мной сделаешь, деревенщина? У тебя же крест на груди православный. Разве ты можешь другого человека убить?

— Врага могу.

— Да разве я твой враг? Тебе я что сделал? Друга убил, да и не друг он был тебе вовсе. Так, по пути вам было.

Худоба обрушил пудовый кулак на голову Нежлана, тот упал и не мог встать.

Он лежал, дрыгая тощими ногами, и поскуливал, как пес. Худоба подошел к Блажене, опустился перед ним на колени и заплакал:

— Друг ты мой любимый, Блаженя! Как же так? Детство у тебя было битое да ругательствами усыпанное. А юности ты и повидать не успел.

С неожиданно прытью Нежлан взлетел на ноги, будто кто невидимый дернул его за волосы, и воткнул нож в спину Худобы. Звенислава вскрикнула, и хотела было побежать к любимому, но кто-то зажал ее рот крепкой ладонью. Худоба медленно и удивленно обернулся, получил еще один удар в грудь и упал с открытыми невидящими глазами.

Нежлан поднял голову к синему небу, с которого все также сыпался пепел и завыл, как собака, возвещающая несчастья.

Звенислава пошатнулась, снова тяжкая немочь окутала ее, зеленые ветви ели казались размазанными, странный запах касался ноздрей.

Возвращение

— Очнись, милая.

— Где он?

— Ты про кого?

— Убийца.

— Он ушел, пора и нам трогаться в путь. Идем в мой бедный домик.

— Никуда не пойду, — Звенислава стряхнула со своего плеча сухую, почти невесомую руку. Рядом с ней стояла женщина. Она была стара, высока и худа, сгорблена как много повидавшая ветла.

— Зачем ты меня удержала? Я хотела помочь любимому.

— Любимому? — спросила старуха. — Вот это похвально, одна беда — сейчас здесь лежало бы три мертвых тела, а не два.

— Пускай!

Звенислава подбежала к Худобе и опустилась на колени рядом с ним.

Старуха усмехаясь наблюдала за девушкой, присела на корточки рядом со Звениславой.

— Когда-то и я бежала к любимому, широко распахнув глаза. А он бросил меня. Сказал, что я колдунья и смеялся, когда я проходила мимо по улице нашего селения. А я не была колдуньей! Книги, что остались после матери и бабки, я хранила на дне сундука и ни разу не заглянула в них. Я хотела быть обычной девчонкой, любить, стать женой и матерью и состариться, окруженной заботой большой семьи. Сначала я плакала, а когда закончились слезы, в пустое сердце вошла ненависть. И я отомстила! Прочитала колдовские книги, и в тот момент, когда мой бывший жених со своей молодой женой ехали на празднично убранной телеге, лошади понесли. Все говорили, что виновата я, а я смеялась им в лицо. Теперь меня презирали, гнали от домов и боялись. Потому что, если я останавливалась около дома, где меня обидели, хозяева знали — будет беда! А их глупые дочки прибегали ко мне гадать на женихов, просить зелье, чтобы их грех никто не заметил. И я помогала, а как же. Они платили мне, и в моем сундуке полно денег. Я их не трачу. Ем мало, одежду ношу, пока не протрется, юбка вся в заплатах.

— Что мне за дело до тебя, до твоей старой юбки, — сказала Звенислава, — мой любимый умер.

— Он бы все равно тебя бросил. Через год, два, три.

— Неправда!

— Правда, милая. Так всегда бывает. Но если он тебе дорог, предлагаю сделку. У меня с давних времен остались две бутылочки. Их мне завещала родная бабка, она была из рода первых колдунов, которые еще знали тайны земли. Сейчас таких почти не осталось. В одной бутылочке — мертвая вода, заживляет раны, во второй — живая. Ты вновь увидишь своего возлюбленного живым и невредимым.

Звенислава повернула голову к старухе. Та смотрела водянистыми глазами, они ничего не выражали, ни надежды, ни радости и казались изготовленными из мутного стекла. От времени оно треснуло, на поверхности появились пятнышки и прожилки. Старуха улыбнулась, и рот провалился.

— Какая твоя плата, Брошенная Невеста?

— Что за дело тебе до этого? Любая плата хороша для тебя, ведь твой любимый будет жить. И если ты не поторопишься, и на дымящую кровь слетятся вороны, то оживлять будет некого.

— Идем, — Звенислава встала на ноги. — Скорее.

Домик стоял на самом краю маленького озерца, оно лежало под снегом, и синие тени елей, окружавших его, прочертили ровные линии на его поверхности.

— Я чувствую, что силы уходят. А мне так нужно время, чтобы дождаться. И я стану не Брошенной, а Дождавшейся Невестой. Он вернется, непременно.

Домик раскачивался, уныло скрипя, доски трещали при каждом порыве ветра.

— Кто вернется? — спросила Звенислава. — Ты же сама сказала, что твой любимый погиб.

Старуха посмотрела на девушку и, приблизив губы к ее уху, прошептала:

— Жених. Не тот, так другой. Кто-то непременно придет. Нужно только ждать.

Брошенная невеста залезла в ящик в углу, выкинула из него старую юбки и стоптанные башмаки, бусы из стекляшек, съеденные молью меховые сапожки, полинявший платок, круглое зеркальце, и, наконец, достала две маленькие бутылочки из толстого стекла, заткнутые пробками.

Старуха потрясла бутылочками, посмотрела их на свет и с сожалением сказала:

— Э, милая, а водица-то испарилась. На твое счастье не вся. Но на двоих не хватит. Так что думай, кого спасать будешь. Оба молодые красивые парни, оба достойны жить. Одного ты любила, второго нет, но разве это повод сказать, что он должен умереть. И какой бы выбор ты не сделала, будь хоть много раз права, он будет мучить тебя до конца жизни. Ты всегда будешь оплакивать второго.

— Что ты хочешь взамен? — спросила Звенислава.

— Взамен я возьму твою молодость, а ты станешь старухой. Ненадолго, поверь мне. Согласна?

Звенислава заплакала.

— Твоя жертва велика. И ты можешь отказаться, пускай все идет своим чередом, мы похороним парней, ты вернешься домой, я умру от старости. Никто тебя не осудит. Никто. Но как насчет тебя? Жизнь возлюбленного останется на твоей совести. Выдержишь ли ты такую ношу?

Звенислава стояла, уставив взгляд на бутылочки в руке старухи. За окном солнце рассыпало лучи, снег вспыхивал, и небо радовало синью. Вот и дракон мечтал о счастье, а все, что от него осталось — горсти пепла и сгоревшие кости.

— Я согласна.

— И еще, — добавила Брошенная Невеста, — вряд ли он вспомнит о тебе. Как будто ничего не было. А если вдруг тебе захочется рассказать ему свою историю, то он не поверит и будет смеяться над выжившей из ума старухой.

Звенислава толкнула дверь. Она обернулась к старухе.

— Не верю тебе. От старости ты стала выдумщицей. Никогда Худоба меня не забудет.

Брошенная невеста расхохоталась:

— Вот дуреха. Если здесь есть выдумщица, то ты! Глупая и легковерная. Если он вспомнит тебя, а этого никогда не случится, колдовство рассеется, и ты опять станешь молодой.

Звенислава вернулась на дорогу. Солнце спряталось, подул ветер, и снег заметал убитых. Худоба положил голову на руку, Блаженя смотрел в небо. Удивление так и осталось на его лице. Девушка раскупорила одну бутылочку. Мертвая вода напоминала болотную жижу, от нее тянуло сыростью, прелой листвой, гниющим деревом, добавлялся неприятный сладковатый запах. Звенислава распахнула зипун на Худобе, разорвала рубаху и перевернула флакон над синюшной раной с кусками запекшейся крови. Рана тут же затянулась, кожа стала однородного воскового цвета. Звенислава взяла второй флакон и вылила его на грудь парня. Худоба резко вдохнул, сел и замотал головой.

— Угораздило же меня лечь здесь спать, — сказал он. — Ох, в груди болит, мочи нет.

Худоба посмотрел на Звениславу.

— Бабушка-старушка, кто ты? Откуда взялась?

— Я бедная странница. Иду своим нелегким путем.

— Что здесь произошло? Где мой верный товарищ Блаженя?

Парень обвел взглядом дорогу.

— Вспомнил! Отец убил несчастного сына! — Худоба поднялся, подошел к мертвому Блажене, наклонился над ним. — Куда делся этот подлый человек?

— Давно ушел.

— Он и на меня с ножом кинулся, я еще чувствую боль!

— Оглушил он тебя просто.

Худоба вытер слезы, набежавшие на глаза, оттащил друга с дороги, расчистил от снега небольшую площадку, положил Блаженю, начал собирать камни и сооружать из них могильный холм. Звенислава по мере сил помогала.

— Бабушка, ты старенькая, куда тебе тяжесть такую носить, отдохни, — сказал парень. — Я не могу своего друга оставить на растерзание хищным птицам.

Когда холм был готов, Худоба перекрестился, и долго стоял, понурив голову.

Потом повернулся и зашагал прочь.

— Мой любимый жив и здоров, — прошептала Звенислава, глядя ему в спину, — отчего же так больно?

Она опустила голову и заметила на дороге в грязном снегу два колечка. Они соскользнули с пальцев мертвого Худобы. Звенислава наклонилась, подняла их. Одно она сама подарила своему возлюбленному, другое было ей незнакомо, разноцветные всполохи бежали по его поверхности. Звенислава положила кольца в карман.

Марфа с Игнатушкой брели по дороге.

— Доброго дня, добрые люди, — навстречу им вышла старая женщина.

— Нет в нем ничего доброго, — Марфа плакала, не переставая. Ее лицо опухло, веки набрякли, а глаза покраснели.

— Не от Синьозера идете? — спросила старушка.

— Тоже хотела помолодеть, бабушка? — Марфа всхлипнула, — поздно, отполыхало Синьозеро.

Звенислава подошла к Игнатушке:

— Паренек, неужто, тебе не помогла чудесная вода?

— Напоила нас Немочь Черная сонным напитком, мы и проспали, — ответила Марфа за сына. — Сама с Уродушкой вдоволь накупалась. Старуха помолодела, уродина красавицей синеокой стала.

— Вот как. Вы теперь куда, странники милые?

— Сами не знаем. Дома у нас нет, родни тоже. Пойдем по одной дорожке, свернем на другую, где не прогонят, там остановимся, переночуем. Скоро весна, за ней придет лето, можно будет на отшибе какой-нибудь деревеньки поселиться, домик саманный построить, чтобы своим видом людей не смущать. Ты здесь живешь, бабушка?

— Нет, милая, случаем в этих краях оказалась, возвращаться некуда. Нет у меня больше ни дома, ни родителей, ни человека любимого.

— Если хочешь, пойдем вместе. Нам все равно, в какую сторону направляться.

Без Марфы, услужливого работящего Игнатушки было тяжело. Немочь Черная даром что помолодела в водах Синьозера, спотыкалась на каждом шагу, кляла злую судьбу.

— Сюда иди, отсюда иди, — бурчала она, — были бы у меня два крыла, мигом долетели бы.

Вдруг старуха остановилась. На ее моложавом гладком лицо появилось озадаченное выражение, она словно к чему-то прислушивалась.

— Бабк, ты чего? — грубо спросила Уродушка.

— Что-то чешется у меня за спиной, взгляни, деточка.

Уродушка зашла со спины и скривилась:

— Совсем ты горбатая! Фу!

— Не фукай, дуреха! Все обновилось в чудесных водах, отросло мое крыло, отрубленное подлым Тишиной.

Ткань на спине затрещала и повисла лоскутами. Два смоляных крыла с блестящими перьями развернулись за спиной старухи.

— Вот тебе, Тишина, вот тебе! — расхохоталась Немочь и тыкала кому-то невидимому кукиш. — Тебя и на свете уже нет, а я опять летаю.

Крылья приподняли старуху над землей, и она покачнулась, болтая в воздухе ногами. Один башмак соскочил, но Немочь Черная не заметила этого.

— Бабушка, почему ты сама не захотела стать красавицей?

— А чем я плоха? — хохотнула женщина. — Ждешь правды, изволь, скажу, да нос потом не вороти. Первое, с чем я не расстанусь — крылья. Горбом они сложены на моей спине. Какая с ними красота? А второе — не хочу я на виду оставаться. Красавицей будешь ты, а я рядышком пристроюсь и потихоньку-помаленьку все приберу к своим рукам. Исподтишка буду властвовать. Не боярину будут кланяться, а мне, не его об услуге просить, а мне денежную мзду отстегивать. Будут опять дрязги, склоки, ругань, зависть, ненависть. Все как я люблю.

Да только когда придет черед расплачиваться, не меня к кобыльему хвосту привяжут, а тебя, красавица, чтоб твое белое тело по кочкам трепало. А я себе новую усладу найду, на мой век гордецов хватит. Да каждого гордеца ждет ушат ледяной воды, который выльется ему за шиворот в недобрый час.

Старуха расхохоталась, ее полные щеки колыхались, Уродушка насупилась.

Кто-то, насвистывая, двигался по дороге. Старуха сложила крылья, вновь обретя огромный горб, накинула шаль на плечи, чтобы не видно было порванного платья на спине. Путник подошел ближе. Это был высокий худой мужчина с бородой двумя сосульками достававшей до груди. На нем была шуба, сшитая из шкур, на голове — кунья шапка, на ногах — сапоги. Но руки выглядывали из рукавов, шапка едва прикрывала затылок, а из разрезанных носках сапог торчали длинные пальцы с черными ногтями.

— Ох, — старуха даже присела — откуда в этих краях такой красавец? Наверное, это князь. Вот беда, свиту свою потерял где-то.

Мужчина злобно взглянул на женщину и вдруг ухмыльнулся, его глаза вспыхнули желтым цветом.

— Князь я, правильно догадалась.

— А что ж у тебя одежонка не по росту? — продолжала насмехаться старуха.

— А какая попалась, — хохотнул мужчина, — ничего, только ступил на дорогу, все, что нужно будет. Острый зубик мне поможет.

И он погладил нож, висевший на его шее.

— Так это ты, вор! Ножичек мой украл! Пес! По глазам наглым тебя узнала!

— Помолчала бы, старуха, и никому про это не говори!

— Тебя как звать-то, пес?

— Нежлан, и не смейся мне тут.

— Куда направляешься?

— В Камнеград иду. Да прежде в одну деревеньку заглянуть надо. Невеста там у меня.

— Невеста? — лицо Немочи Черной недовольно вытянулось. — А чем тебе моя внученька не невеста? Глянь, какая красавица.

Старуха указала на Уродушку. Та сморщилась от отвращения, Нежлан ей не понравился.

— На что мне твоя красавица, ишь, как губы поджимает, гордая, спесивая. Меня другая красавица ждет. Рука у нее крепкая, глаза ясные, голос то речкой течет, то ручейком журчит. За весь день не присядет — трудится. Я к ней в дом попал, когда она еще девчонкой была. Видел, каково ей приходится, да она чем ей тяжелей, тем поет звонче. Сколько лет от нее женихов отваживал, для себя берег. Теперь самое время жениться!

— Работать, говоришь, любит, значит, хорошая служанка из нее выйдет.

— Молчи, старая, — Нежлан замахнулся. — Будет моя любимая княгиней, а я сам стану князем.

— Не дури, — прикрикнула на него Немочь Черная. — Тебя бояре не признают. Думаешь, вот явишься и тебя сразу княжить поставят. Э, нет! Куда лезешь без роду и племени? Набегут слуги, плетьми тебя выпорют, пинками вышвырнут.

Колдун затрясся, жилы на его лбу вздулись, глаза закатились, он становился выше ростом, шире в плечах, изменились черты лица.

— Батюшки, — ахнула Немочь Черная, — вылитый князь Дмитрий Степанович. — Только глаза, как у старого пса, желтые остались. А в остальном — в двух шагах не различишь. А не боишься, безродный, что твой обман раскроется. У князя жена осталась и сын.

— Ничего я не боюсь и никого. Даже, если живы и придут, скажу — не знаю, кто это, в подземелье самозванцев велю бросить! Кому поверят, как сама думаешь, старуха? Жаль, книгу я упустил. Думал — простофили деревенские будут за ней присматривать, а они вона как! С ней мне легче было бы, подсказала бы, на путь правильный повернула, а теперь все самому думать надо, не на кого понадеяться.

Нежлан махнул рукой и зашагал по дороге. Немочь Черная семенила за ним следом, Уродушка шла последней.

— Стойте, стойте, — послышался крик, — подождите меня, — вместе идти веселее.

Уродушка обернулась и взвизгнула от радости:

— Худоба! Откуда ты?

Она бросилась парню на шею и подогнула ноги.

— Узнаешь меня, Худоба? Ведь это я, Уродушка. Была Уродушка, а стала Венцеслава!

— Ночь Глухая, — поправила ее Немочь Черная.

Уродушка, словно не слышала старуху, повторила:

— Имя у меня другое и сама я другая. Нравлюсь тебе, Худоба?

— Как такая красота и не понравится. — Худоба обнял девушку.

— Только бы зиму перетерпеть, — говорила Марфа, — летом и отогреемся, и отъедимся и в тепле отоспимся.

Шли медленно, дорога перебиралась с горки на горку, оказавшись на возвышении, путники остановились и осмотрелись. Ясный день уходящей зимы был пронизан ярким солнцем, лазурное небо поднялось высоко над холмами, зеленели ели. Солнце слепило глаза, и окружающий мир казался пестрым и радостным. Деревья были сизыми с лиловым оттенком. Грязный снег на дороге подтаивал.

— Мы сюда другим путем шли, — сказал Игнатушка. — Места незнакомые.

Вечерело, нужно было думать о ночлеге. Впереди светился огонек.

Уже стемнело, когда путники увидели небольшой шалаш, сложенный из сухих веток.

На фоне темнеющего неба выделялся силуэт высокой женщины. Она была в черной одежде, платок, низко надвинутый на лоб, закрывал лицо.

— Здравствуй, хозяюшка, — поклонилась на правах старшей Звенислава, — если есть место в твоем жилище, впусти ночку переночевать, если нет — пойдем дальше.

Женщина протянула длинную руку, сунула ее в карман Звениславы, вытащила радужное кольцо.

— Откуда оно у тебя, зачем подобрала его?

— Злой человек убил того, кому оно принадлежало.

— Неужели мой жених погиб?

Женщина затрясла головой, платок соскользнул, и голый звериный череп с черной блестящей гривой предстал глазам путников. Они отшатнулись.

— О каком женихе ты говоришь? — ахнула Марфа, — ты и на человека не похожа.

Погибель положила руку на плечо Звениславы, другую прятала за спиной. Девушка почувствовала, как от тяжести подогнулись колени. Она охнула.

— Не вздумай убежать, рука у меня одна, но длинная, достану тебя, хоть бы и из-под земли. Мой любимый смелый и находчивый. Он не испугался меня и единственный смог угадать мое имя. Кого обниму железной рукой, прижму к груди?

Погибель замолчала, опустила голову, потом посмотрела черными провалами глаз на Звениславу. Та все еще стояла на коленях, придавленная тяжелой рукой.

— Старуха, неси кольцо в своем кармане, отдай его тому, кто сам согласится его надеть. Тоскливо мне одной. А теперь, когда умер любимый, все равно мне, кто будет рядом. Погибель убрала руку, повернулась и растворилась в вечерних сумерках.

Игнатушка заглянул в шалаш, выстроенный Погибелью, и решил, что переночевать в нем можно. Пол выстлан еловыми ветками, крыша над головой есть, что еще нужно уставшим путникам? Перед шалашом Игнатушка развел костер, затем набрал камней, нагрел их в огне и отнес в шалаш. Стало тепло. И хотя к утру камни остыли и все продрогли, спали хорошо.

Еще вчера стояла зима, а утром солнце светило ярко, по-весеннему, из ближайших кустов доносилось оживленное теньканье птиц. Ветер разметал облака, и небо было синим.

Решили, что надо двигаться дальше. Если ноги переставлять, хоть куда-нибудь придешь. Дорога казалась бесконечной, снег раскис и ноги скользили. Лапти промокли, было неуютно. Дорога до Синьозера была тяжела и долга, но желание исцелиться давало путникам силы. Теперь, когда их постигло разочарование, все почувствовали слабость и еле брели. Звенислава и Марфа поминутно останавливались, чтобы отдышаться. Когда солнце указало на то, что половина дня миновала, Звенислава оглянулась назад и поняла, что прошли совсем немного.

— Так мы и до лета не выберемся, — посетовала она.

— Хочется идти, когда знаешь, куда, — сказала Марфа, — а по мне, лучше лечь да помереть, да и есть охота, сил нет.

Все стояли на дороге, тяжело дыша, женщины совсем приуныли, опустили головы и прятали слезы.

— Смотрите, — сказала Звенислава, вытягивая руку, — что это?

Со склона холма мчалась лодка с парусом. Ветер надувал полотнище. Человек, стоявший в лодке, поднял руку и закричал:

— Еге-гей!

— Эй! — радостно откликнулся Игнатушка.

Снег летел из-под лодки.

— Ох, — Марфа приложила руку к груди, — да что же это делается? На лодке по снегу… Расскажу кому — засмеют, вруньей назовут. Перемутился белый свет.

Лодка выкатилась на дорогу, едва не сбив Игнатушку, и обдала путников водой из подтаявшей лужи.

— Ох-хо! — все так же радостно кричал мужик, — тпруу, родимая.

Только Звенислава хотела сказать, что лодка не лошадь, сама не остановится, как та внезапно прекратила ход и застыла на дороге. Парус опал.

— Ну, — сказал мужичок в лодке и погладил курчавую бороду.

— Что «ну»? — переспросила Марфа.

— Каковы мои снежные сани?

— Лодка это.

— Правильно, догадливая. — Голубые глазки мужичка самодовольно поблескивали. — Я долго думу думал, как зимой можно быстро передвигаться, да так, чтоб не одному, а всем семейством, допустим. И докумекал: нужно лодку поставить на лыжи и парус приделать. Да еще у меня хитринка одна есть, на всякий случай, я ее, правда, еще не опробовал. Ну, садитесь, путнички, до самого крылечка довезу. Здесь у меня и коврига для вас припасена, Феодосия сказала, что проголодались вы, устали. Эх, хорошая она девушка. Вот счастье тому, кто ее в жены возьмет.

— Да кто ты есть? — спросила Марфа. — Неужто, мы к незнакомцу в лодку сядем? Ты прости, добрый человек, никому мы больше доверять не можем. Очень нас обманули.

— Да разве я незнакомый? — удивился мужичок и даже завертел головой от обиды. — Меня по всей нашей округе знают. Я же Затеваня! А за вами послала Феодосия. Прилетела ко мне сизая голубка, а лапка ее берестой обернута, на той бересте написано срочно прибыть в дальние края и забрать молодого князя с матушкой, оказавшихся в беде. И направление нацарапано, куда ехать.

Звенислава посмотрела на Игнатушку. Неужели этот мальчишка в лаптях и старой одежде, со спутанными длинными волосамии есть сын Дмитрия Степановича? Но тут же оценила его высокий рост, стать, разворот плеч. Да и его мать не была похожа на бедную крестьянку, держалась с достоинством, ее лицо, изможденное и худое, еще было красиво, и Звенислава помнила, с какой смелостью Марфа разговаривала с Немочью Черной.

— Мы не знаем Феодосию, — сказала Марфа, — можно ли ей верить?

— Можно ли верить Феодосии? — Затеваня развел руки в недоумении и повторил — Можно ли верить Феодосии? Да только ей и можно верить. Умнейшая девушка, скажу вам, с ней одной я и советовался по поводу своей задумки. Садитесь, други мои, и вперед.

Марфа со Звениславой осторожно забрались в лодку. Дно было устлано сеном и сидеть было удобно.

Затеваня повернулся к женщинам и подмигнул голубым глазом.

— Эх, были у меня крылья, на них можно было далеко-далеко улететь. Дал двум парням их поносить, на время, конечно, а они их мне так и не вернули.

— Почему это? — спросила Звенислава.

Мужичок пожал плечами.

— Сам удивляюсь.

— А живы хоть те парни? — с насмешкой спросила Марфа.

— Да кто их знает. Улетели как дикие гуси в дальние края. Вот думаю, может быть, весной назад возвратятся. Эй, тебя как звать, княжий сын?

— Игнатом.

— Ты, Игнат, важное дело выполняй. Навались на лодку и сдвинь ее с места. Всем она хороша, да только разгон ей требуется. Здесь дорога как раз под горочку пойдет, когда наберем скорость, запрыгивай внутрь.

Игнатушка сделал, как сказал Затеваня, широкие полозья легко скользили по подтаявшему снегу.

— Эге-гей, — хохотал Затеваня, — с ветерком, хорошо-то как!

Но тут все увидели, что дорога делает крутой поворот, а впереди открывается отвесная круча. Марфа со Звениславой обхватили друг друга руками и закричали.

— Орите, бабоньки, орите, — сказал Затеваня, — да несильно, — ибо на этот случай есть у меня другая задумка.

Мужичок повернул деревянный рычаг, из бортиков лодки выпали заглушки и развернулись большие крылья, покрытые кусками дранки. Лодка качнулась вправо, потом влево.

— Убьемся! — зарыдали женщины.

— Все помрем, — успокоил их Затеваня, — но не сегодня. Мастеру нужно доверять. Ишь вы какие, разве я для того чертежи рисовал, считал, пальцы загибал, чтоб вы тут слезами лодочку мою заливали.

Крылья поймали ветер, замахали, и лодка поднялась на высоту. Затеваня довольно крякнул. Марфа и Звенислава перестали плакать, выглянули было за борт лодки, но тут же стали смотреть в пол перед собой.

— Ох, страшно, земля маленькая, горы низенькие, домики крошечные. А ну как провалится дно, а ну как высыплемся мы как горошины, — начала, было, Марфа, но Затеваня перебил ее.

— Не бойтесь, бабоньки, раз Затеваня сказал, что все будет хорошо, значит так и будет!

Летели долго. Солнце начало клониться к закату, стало холодней.

К вечеру женщины заплакали, просили спуститься вниз, чтобы передохнуть.

— Неужто, здесь спать будем? — со слезами спрашивала Марфа, — задремим крепенько, кувырком вывалимся.

— Нельзя останавливаться, — утверждал Затеваня, — вас потом в лодку ни калачом, ни мятным пряником не заманишь.

Это было правдой. Время от времени лодка накренялась на один бок и женщины поднимали истошный крик, цепляясь за борта. Им казалось, что они падают с высоты.

— Ночью на землю опускаться нельзя, — пояснил Затеваня, — в небе все дороги свободны, а на земле нужно каждый миг на чеку быть.

Марфа и Звенислава прижались тесно друг к дружке и закопались в солому, но это не спасало от холода ночи. Затеваня кинул женщинам куски овчины, которыми они укрылись. Игнатушка о чем-то разговаривал с Затеваней.

— Девушка она хорошая, серьезная, книжки читает. А коса у нее до пояса, тугая, русая, а глаза у нее синие, как озерца лесные, — доносилось до засыпающих женщин.

Утром ветер стих, и Затеваня опустил лодку на снежное полотно. За ночь оно отвердело и блестело.

— Все у меня предусмотрено, — повторял Затеваня. — Вот говорят: судьба, случай. А я отвечаю: сделай так, чтоб с какого бока судьба к тебе ни зашла, везде ты ее достойно встретишь. Лодочка моя ко всему готова. Коли снег лежит — поедет, коли озеро разольется — поплывет, а коли круча впереди — полетит аки птица небесная.

Лодка быстро мчалась под горку.

— Эге-гей! — кричали Затеваня и Игнатушка.

— А-а-а, о-о-о-о, — вопили Марфа и Звенислава.

— Эх, бабоньки, — с укоризной сказал Затеваня, — вам бы не криком исходить, а радоваться, ибо никто на Руси еще в лодках не летал.

Пока Затеваня рассказывал женщинам, как они должны быть счастливы и даже показывал как именно: приплясывал с белым платочком в руке, хлопал в ладоши, пожимал плечами и подмигивал, Игнатушка увидел что-то впереди и дергал товарища за кафтан.

— Повернуть бы надо или остановиться, — говорил Игнатушка.

— Ехай, куда глаза глядят, — отмахивался Затеваня.

— Глаза-то в стог глядят!

Затеваня обернулся, охнул, крикнул:

— Прыгайте, родимые, — как нос лодки въехал в препятствие.

Звенислава, Марфа и Игнатушка успели перекувыркнуться через бортик, а Затеваня с криком впечатался в стог.

— Жив ты? — участливо спросила Марфа.

— Я-то жив, — сказал Затевания, выплевывая сено, — а лодочка моя не совсем.

Нос лодки был разбит, мачта, на которой держался парус, переломилась, одна лыжа оторвалась и лежала рядом с лодкой. Затеваня ходил вокруг своего детища, охал и ахал.

— Ничего, — наконец сказал он, — сейчас прибьемся к какому-нибудь дому, я свою красавицу, птичку небесную починю.

Игнатушка и Затеваня сложили отломанные и оторванные части в лодку и начали толкать ее к маленькой избушке, стоявшей неподалеку. Окошки домика слабо светились, но дымок, возвещавший, что в избе тепло и сытно, из трубы не шел.

Лодку положили во дворе, Затеваня стукнул в дверь:

— Доброго вечерочка, хозяева, — сказал он, заходя в избушку. — Пустите на ночлег бедных путников.

— Конечно пустим, чего не пустить, — ответил стариков голос.

Все вошли в избушку. Она была мала и низка, внутри также холодно, как и снаружи. Старик и старуха, закутанные в тряпки, платки, одетые в зипуны и валенки, сидели на лавке. Старуха простужено хлюпала носом, старик покашливал.

— Чего печку не затопите? — спросил Затеваня, из его рта вырывался пар.

— Так нечем, — ответила старуха.

— Иль в лесу хвороста мало, иль соломы у вас нету?

— И одного вдоволь, и другого в достатке. Да что за хворостом, что за соломой идти надо. А мы со стариком сидим ждем, когда Бог пошлет.

— Как это?

— Эх, мил человек, что-то ты бестолков. Ждем, не пошлет ли нам Бог чего-нибудь на растопку печи.

— Видал я разных людей, и ленивых встречал, но вы всех превзошли.

— Тому пару лет назад пришел к нам в избушку человек. Годов преклонных, собой приятный и поговорить любил. Мы его спрашиваем, чем ты, мил человек, промышляешь. Он и говорит: хожу по деревням да селеньицам, людям о православной вере рассказываю. Ем, что Бог пошлет, сплю, где он постелет. И до того нам это понравилось, что поначалу мы еще пахали да сеяли, а теперь сидим и ждем, что Бог пошлет.

— Да вы лодыри! — воскликнул Затеваня.

Пока он разговаривал со старухой, а Марфа, Звенислава и Игнатушка искали местечко, куда можно было присесть, старичок улизнул из избы. Вернулся он с охапкой досточек.

— Послал-таки Бог, а вы не верили! — весело возвестил старик, быстро сложил досточки в печку и поджег. Весело заплясал огонь.

Затеваня подошел ближе.

— Дай гляну, чего тебе Бог послал, — ты, старик, откуда свои дровишки взял?

— Не поверишь, родимый. С утра во дворе ни поленьица не лежало, а сейчас куча дров. Бог послал!

Затеваня выскочил во двор и послышался его возмущенный крик.

— Что ж ты, старый, наделал! Мою красавицу на дрова пустил. Сколько ночей я не спал, считал, прикидывал, кумекал. Как над горами, долами летел, по склонам ехал — дух захватывало! Думал, домой вернусь, лодочку свою починю, а ты, ты…

— А што я? — прошамкал старик. — А я во двор вышел, а мне Бог послал.

— Может быть, тебе бабушка, Бог крупы какой послал? — спросила Марфа, — похлебочки бы наварила.

— Чего нету, того нету, — развела руками старуха. — Боюсь, кабы с голоду не помереть, пока дождемся. А пока попотчую я вас сказкой. Накануне вечером пришли к нам в избу странные люди, тоже есть просили. Но мы им не дали, потому как Бог еще не послал. Были люди таковы: женщина с горбом, девица-красавица, но гнусавая и писклявая, молодой парень и мужчина в возрасте. Кое-как переночевали в холоде, а утром начали ссориться и спорить. Тетка с горбом кричала, что на своей спине никого не повезет, девица-красавица визжала, что ножки свои бить не будет. Мужик рычал, как собака, что нужно быстрее добраться до какой-то Феодосии и только парень молчал, будто его это совсем не касалось.

— До Феодосии! — воскликнул Затеваня, — надо скорей домой возвращаться, Феодосию спасать.

Игнатушка, после рассказов Затевани влюбившийся в девушку, готов был хоть сейчас бежать на выручку, но на ночь глядя никто не хотел идти.

— Купили они у нас сани, — продолжил рассказ жены старик, — лошади у нас нет, сани без дела стояли, вот мы их и продали.

— Потом горбатая старуха вместо лошади запряглась в сани, раскрыла крылья и полетела быстрей ветра! Вот не вру!

— Надо торопиться, — сказал Затеваня, — душа моя о Феодосии болит, сердце подсказывает, что в беде моя подруга. Нету у Феодосии никакой заступы, и, хотя девушка она сильная и крепкая, любой ее обидеть может.

Но дорога растянулась надолго. Затеваня бубнил себе под нос, что с бабами сроду дела не имел и впредь не будет, потому как они в любом деле тебя на дно тянут. Марфа и Звенислава шли медленно, Игнатушка сломил им по палке, но женщины еле-еле передвигали ноги. Наконец на пригорке показалась деревенька. Все заторопились, подошли к дому Феодосии. На крыльцо вышла дородная моложавая женщина, выплеснула под порог воду из ушата вместе с куриными перьями.

— Что такое? — сказал Затевания, — ты, тетка, никак любимого петуха Феодосии съела, вижу перышки из его хвоста, красненькие и зелененькие. Он же на три деревни вокруг пел. Я, бывало, когда к теще приезжал, наслушаться не мог, до того голосистый!

— Ты кто такой, чтоб мне, Немочи Черной указывать?

— Ну-ка говори, что с Феодосией сделала? — наседал на женщину Затеваня.

— Да кому она нужна, твоя Феодосия? Разве псу паршивому, желтоглазому в жены сгодится. Сначала козой смотрела, на ночлег пускать не хотела. А я перед ней несчастной старушкой прикинулась, слезою на пол капнула, про свою жизнь тяжелую рассказала, она как масло на сковороде растаяла. А с такой совладать проще простого! Я ее косы длинные на ночь расчесала. Что ж, говорю, о тебе с малых лет никто не заботился, все сама да сама. Хорошая стала, уж такая послушная, что поперек ни словечка не скажет, все по-моему делает.

Немочь Черная плюнула на чисто отмытое крыльцо и спустилась со ступеней. Вслед за ней вышла Феодосия. В ней не было прежнего задора и живости.

— Феодосия! — кинулся к ней Затеваня, — все ли у тебя хорошо?

— Да, — ответила девушка ровным голосом, — все ладно, все правильно. Замуж выхожу за князя. Только спать очень хочется, глаза с трудом открываю. Так бы легла и никогда не просыпалась.

Марфа и Игнатушка стояли в стороне. Паренек не мог отвести взгляда от девушки. Феодосия оказалась еще лучше, чем можно было судить по рассказам Затевани. Высокая, стройная, с яркими синими глазами. Немочь Черная прошла мимо, будто не заметила мать и сына. Феодосия остановилась, повернула голову к Игнатушке и сказала:

— Приготовила я зелье для молодого князя. Пускай после баньки намажется с головы до пяток и выздоровеет.

Дверь опять отворилась, на крыльце появилась Уродушка. Статная, черноволосая она была очень хороша. Но как только открыла рот, все очарование пропало.

— Ой, кого мы видим! — загундосила Уродушка. — Да за что нам такая честь?

— Ты кто? — спросила Звенислава.

— Не твое дело, старуха! Но скажу, пожалуй! Я Венцеслава и скоро стану женой самого красивого парня на свете. А то Звенька его на себе женить хотела! И где она теперь? — Уродушка захохотала, запрокидывая голову.

— Иди, Ночь Глухая в избу, там зелье для князя в горшке стоит, Феодосией приготовленное, вылей его на пол и потопчись получше. Если б пархатый в баньке попарился и этим средством намазался, к утру бы выздоровел, — сказала Немочь Черная и с усмешкой уставилась на Игнатушку.

Уродушка захохотала и метнулась назад в избу.

— Не смей! — крикнула Марфа и кинулась, было, за девушкой, но крепкая рука Немочи Черной остановила ее.

— Княгиньюшка, не торопись. Все кончено. Что ж ты никак не поймешь, что я сильней тебя. Если сейчас в ножки мне упадешь да прощения попросишь, то, может быть, я смилостивлюсь.

— За что прощения просить? — воскликнула Марфа, толкая старуху, — разве я тебя обижала? Разве не Игнатушка ловил живность, чтобы ты сытно ела, носил воду, чтобы ты вволю пила. Не он ли делал для тебя укрытие на ночь, чтобы дождь и снег не тревожили тебя. Где твоя благодарность, Немочь Черная?

— Ишь ты, все упомнила, ничего не забыла? А то, что я вас, убогих в такую даль вела, от всех бед оберегала — не в счет? Про Синьозера мало кто знал, а я вам великую тайну открыла, и не моя вина, что вы свое счастье проворонили! А за то ты у меня прощения должна просить, Марья Потаповна, что верный слуга мужа твоего любимицу мою Красу Ненаглядную загубил! Мы сейчас едем в Камнеград, княжить там будем. А я, Немочь Черная, буду всеми верховодить!

Довольная Уродушка вышла из избы, ее сапожки были испачканы чем-то липким. Следом за ней появился молодой парень. Он постоял минуту и начал медленно спускаться по ступеням.

Звенислава подошла к парню.

— Здравствуй, Иван Худоба.

— Здравствуй, бабушка. Опять мы с тобой свиделись, будто судьба друг к дружке толкает. Ты куда идешь, бабушка, по каким дорожкам старые ноги бьешь и чего тебе дома не сидится?

— Иду, куда ноги несут, да глаза глядят. Пряменькой дорожкой вышла к вашему порожку, а теперь и сама не знаю, куда направляюсь. Оглянусь вокруг — мир велик, дорог в нем много, любую выберу.

Худоба взял худые старушечьи ручки в свои крупные теплые ладони.

— Бабушка, глаза у тебя странные. Не отводи их, посмотри еще раз, кажется мне, я что-то забыл, будто кусок сердца у меня, живого, из груди вырезали. И до того больно и тяжело, что дышать трудно, а жить горько.

Уродушка подошла к парню, обняла его за плечи, заглянула в глаза.

— Любимый.

Уродушка хмелем обвивала парня. Он отпустил руки старушки и обнял девушку.

Звенислава тихо стояла в сторонке. Близость любимого жениха взволновала. — Говорил, что мы будем вместе, — прошептала она. — Кому верить в этом мире, если даже Худоба меня позабыл.

— Хватить любезничать, — велела Немочь Черная, — некогда нам. Княжество без пригляду хиреет, народ возмущается, бояре друг с дружкой воюют, порядку нету.

Феодосия, Уродушка и Худоба сели в сани.

— Феодосия! — подошел к девушке Затеваня, — душа моя болит видеть тебя такой, на себя ты не похожа. Если эти люди обманом тебя увлекли, скажи, хоть глазом моргни, мы тебя в обиду не дадим.

— Все хорошо, — прошептала девушка. — Каждый должен пройти свой путь. Я бы и сама справилась, но так надо.

— Феодосия, — прошептал Игнатушка, во все глаза глядя на девушку.

— Ха-ха, — глумливо расхохоталась Немочь Черная. — Пархатый наш влюбился! Тьфу, — старуха сплюнула.

Из избы выскочил мужчина средних лет. Он взглянул на Марфу, хотел было пробежать мимо, но она ухватила его за рукав кафтана.

— Дмитрий! Муж мой, ты ли это? Неужто свиделись! Сколько лет я тебя оплакивала, а ты, выходит, жив! Дмитрий, сын-то наш, Игнатушка…

— Старый леший твой муж, — осклабился мужчина и, глянув на Игнатушку, расхохотался:

— Ты что пархатый такой? Не от моей ли слюны заболел? До сих пор не вылечился?

— Не захотел, — отозвалась Немочь Черная, продевая голову в хомут. — Мы люди простые, ждали, когда заполыхает Синьозеро. А княгиньюшка почивать не вовремя собралась. В сугроб как в перину завалилась и носом засвистела. Как руки, ноги не отморозила. А чешуйчатый крепче мамки спал. Озеро синим пламенем горит, а они похрапывают, сны рассматривают. Нашли время.

— Так ты не князь! крикнула Марфа, отшатываясь. — Кто ты тогда и зачем им оборотился? А ты, Немочь Черная, берегись! Придет время, за всю свою подлость ответишь!

— Очень, очень испугалась, — насмешливо ответила старуха. Она распахнула крылья и полетела низко над землей. Сани, разбрасывая в стороны весенний рыхлый снег, устремились за ней. Мужчина едва успел запрыгнуть в них, чем вызывал неудовольствие Уродушки.

— Ты подумай, — сказал Затеваня, снимая шапку. — Какая женщина удобная. Не я ее везу, а она меня. С такой женщиной никакие задумки не понадобятся.

— Ну, друзья-товарищи, — сказал Затеваня, — я вас довез, куда надо было, а теперь, простите, но нужно до своего дома топать. Пешком — далековато получится. А хотите, пойдем вместе. Изба у меня просторная, еды вдоволь, посажу вас за моими задумками присматривать, дружно заживем, весело.

Но все отказались. Затеваня ушел, Марфа с Игнатушкой и Звениславой решили переночевать в избе Феодосии. Пол в избе был истоптан, около печки валялся опрокинутый чугун, растекалась густая лужа. Звенислава наклонилась, мазнула ее пальцем, понюхала, поднесла к губам, попробовала.

— Овсяный кисель. Уродушка так торопилась злое свершить, что не тот чугунок опрокинула.

Марфа прижала руку к груди и без сил опустилась на лавку.

— Бабушка, что это значит?

— А то и значит, — Звенислва достала ухватом чугун из печи, — что выздоровеет твой сын скоро. Сейчас баньку истопим, натрем его мазью и будет кожа чистая.

Скоро топилась банька, чугунок несли осторожно, в шесть рук, боялись, вдруг, кто оступится и разольет чудесное средство. Игнатушка остался в бане один, выставив мать и старушку за дверь.

Всю ночь Марфа не находила себе места, плохо спала, вскрикивала, вскакивала, бежала к двери, но, словно опомнившись, возвращалась на лавку.

— Бабушка, — повторяла она, — сердце мое неспокойное, так и колотится. Неужели с сына моего сойдет короста? Хорошо ли он намазался, не пропустил ли какую болячку? Сколько лет мы мучились и страдали, люди нас гнали, боялись заразиться, неужто, теперь все изменится?

Под утро Марфа уснула, Звенислава, прикорнувшая на конике, тоже посапывала. Дверь отворилась.

— Мама, бабушка, — послышался тихий голос, — посмотрите на меня.

Марфа тут же вскочила, будто и не засыпала, торопливо зажгла лучину, чтобы было лучше видно, вгляделась в лицо сына. Короста, гнойные раны сошли с него, кожа была чистая, розовая.

— Сынок, сынок, — Марфа провела ладонью по щеке сына, — какой ты красивый у меня и на отца очень похож.

Она заплакала и крепко обняла Игнатушку.

Весь день отдыхали. Вечером топили печь, варили кашу, думали, куда дальше идти.

— Прости меня, матушка, — но я отправлюсь в Камнеград, — сказал Игнатушка, — нужно выручать Феодосию.

— А другого пути у нас нет, — Ты сын своего отца и должен княжить. Много мы с тобой испытали, но немало еще нам предстоит. Тяжело будет бороться с колдуном, обернувшимся твоим отцом, силы у нас слабые.

Шли долго. Иногда удавалось подъехать на телеге. Однажды оказались на берегу небольшой речки, хотели было немного отдохнуть, как Марфа дико закричала. Все кинулись к ней, думая, что случилось плохое, но Марфа живая и невредимая, только очень бледная указывала рукой на камень. Его поверхность вздыбилась, будто кто-то изнутри хотел выбраться наружу. Видно было очертание рта в застывшем крике, ладони, надавливавшие на камень.

— Свят, Свят, — перекрестилась Марфа, — плохое место, не будем здесь останавливаться.

Новости, что доходили до ушей, не радовали. Говорили, что после долгого отсутствия объявился князь Дмитрий Степанович. Где был князь и что делал эти годы, оставалось неведомым, оттого росли слухи один чудней другого. Якобы томился он в темнице дракона, что поджег Дивноград, но, наконец, совладал с ним и зарубил богатырским мечом. Да и то правда, дракон давно не летал над княжеством, пугая девок до икоты своим белесым пузом и темными перепончатыми крыльями. Еще рассказывали, что князь был у старого колдуна, который научил его всяким премудростям, потому может оборачиваться зверем и птицею. Все сходились в том, что князь на лицо похож на себя прежнего, а кажется, что другой вовсе человек. На вопрос о жене и сыне князь закрывал лицо рукой и начинал выть. Но не столько показывал свое неутешное горе, сколько пугал слуг.

Путники уже приближались к Камнеграду, когда по всем городкам и селеньицам пробежала весть: князь женится на сонной. Странную, словно заснувшую девушку, он привез с собой, была она хороша, высока, ясноглаза, но молчалива и немногословна. Когда князя спрашивали, что с девицей, он отмахивался и усмехался:

— После свадьбы переменится.

Жениться решил по-старому, сказал, что устроит пир на весь мир, а в церкви венчаться не будет.

Игнатушка торопил женщин, боялся опоздать на свадебный пир. Наконец, впереди показался Камнеград. Городские ворота были распахнуты настежь, приглашая путников. На улицах стояли бочки с вином, всем желающим наливали ковш, давали ковригу хлеба. Нищие пьяными голосами славили князя Дмитрия Степановича и молодую княгиню. Горожане предпочли запереть свои дома и выглядывали на улицу из окон, попрятались женщины и дети, да и взрослые мужчины остерегались показать нос на улицу, где веселилась и гуляла пьяная братия. То тут, то там, раздавались крики, и завязывалась драка.

Около княжеского терема стояла стража.

— Велено никого не пускать.

— Я сказительница, — вышла вперед Звенислава, — пригласили меня, чтобы потешить гостей доброй сказочкой. А это помощники мои верные. Я запнусь, они подскажут, песню затяну, они подпоют.

— Пропусти. Моя голова отвечать будет, — седовласый боярин вышел из палат, — скоморохи все шутки переговорили, сидят гости сердитые, как на похоронах. Льется вино зеленой рекой, да никто к ней припадать не хочет. А молодая невеста сонная того и гляди с лавки свалится.

Все прошли в большую просторную залу. В ней стоял длинный стол с князем во главе. По правую руку клевала носом полусонная невеста, по левую сидели Худоба с Уродушкой. Рядом с ними пристроилась Немочь Черная. Было душно. На узорчатых дорогих скатертях, привезенных из дальних стран, стояли золотые и серебряные блюда с запеченными молодыми поросятами, украшенными цветами и зеленью, стерлядью, пирогами и калачами. Вино лилось мимо кубков, оставляя на скатерти пятна, но гости не замечали этого. Слуги в праздничных красных рубахах подносили все новые блюда.

Скоморох пробежал по зале.

— Эй, вы, гости дорогие, чего носы повесили, чего опечалились?

Он захохотал, но тут же получил по лбу костью, брошенной одним из гостей.

— Пошел вон, — сказал боярин Василий Иванович, велевший впустить странников, — от твоих шуток плакать охота.

Нежлан молча обвел взглядом присутствующих.

— Отчего не весело вам на моей свадьбе, — сказал он, насупившись, — так-то ждали меня верные бояре, так-то место берегли. Нос воротить вздумали! — На его лбу вздулись жилы, глаза зло блеснули.

— А где ты был, князь наш ясный? — спросил Василий Иванович. — Какой колдун тебя в дальние страны унес? Почти через два десятка лет вернулся, а чем занимался, мы так и не услышали. Ты расскажи нам, князь. И о жене с сыном поведай. Разве нет больше на свете Марьи Потаповны, что ты второй раз жениться надумал?

— Иль я слуга тебе, чтобы ответ держать! Все расскажу, дай придет время. А не веришь мне, так мой меч твою голову мигом снесет.

Не успел Нежлан договорить, как молодые крепкие мужчины, сидевшие около старого боярина, встали и положили руки на рукояти мечей.

— Ты, князь, понапрасну слова не трать, — усмехнулся Василий Иванович, — по делам твоим узнАю тебя. А пока не взыщи, не признаю. На лицо похож, а повадка другая. Мало нас осталось, кто тебя помнит, нет с нами ни Тишины, ни Дубыни, ни Усыни. Я последний остался. Самыми верными друзьями князя мы были, жизнь за него отдать были готовы, а вижу тебя — и нет радости в моем сердце. С чего бы, князь?

За столом послышался ропот. Нежлан заскрипел зубами, Уродушка склонила голову над тарелкой, Худоба безучастно смотрел перед собой. Немочь Черная поднялась и заговорила сладким голосом:

— Ой, гости дорогие, устали пить и есть, надо вас веселить. Сейчас я вам расскажу занятную историю.

— Надоела ты всем, старая, — зашумели гости, — хоть на пиру не мешайся.

Звенислава сделала знак Марфе и Игнатушке сидеть тихо у порога и вышла на середину зала.

— Здравствуйте, гости любезные, невеселые. На свадебном пиру сидите, а с грустью глядите. Много я по миру ходила, видела, сейчас вам о том поведаю.

— Ты чего здесь делаешь, старуха, — прикрикнула на нее Немочь Черная, — по пятам за нами ходишь! А ну, слуги, выкиньте ее за дверь!

— Да кто ж ты такая, что княжескими слугами помыкаешь? — усмехнулся Василий Иванович, — тебе ли рот открывать, коли ты сама из милости в тереме живешь. Иди, бабушка, ближе, голос у тебя тихий, так мы примолкнем, чтоб тебя лучше слышать. Коли веселая твоя история — посмеемся, грустная — всплакнем.

— Жила-была в одной деревеньке девица, жила с родителями да сестрицей названной. И была та сестрица на лицо дурна, горбата да ряба. Но еще уродливей была душа ее черная, отплатила она за добро лютой ненавистью, захотела загубить свою сестрицу-красавицу.

Уродушка встрепенулась и начала пристально всматриваться в лицо Звениславы, но не узнавала ее. Когда старушка начала рассказывать про свадьбу, Уродушка, не выдержав, закричала:

— Врет она! До единого слова врет. И кто ж ты такая, старуха, что всю подноготную про меня знаешь!

— Ты, красавица, не лезь, — веско сказал боярин и вытер глаза ладонью, — по нраву нам ее сказочка.

— Бабушка-сказительница, говори дальше, — гости загалдели и зашикали на Уродушку.

Худоба слушал старуху, на его лице были непонимание и недоумение.

— Помню я Кобыляевку родную, отца Докуку и Кривду с Петелем, но не могу вспомнить Звениславу, которую ты, бабушка, называешь моей невестой.

Долго говорила Звенислава, несколько раз Немочь Черная хотела прервать ее, подскакивала, словно лавка была раскаленной, но тяжелая рука слуг старого боярина опускала ее на место.

Наконец, Звенислава начала рассказ о драконе.

— Так он и есть колдун! — вскочил с лавки Василий Иванович, указывая на Нежлана, — не князь он нам! За то, что нашим товарищем обернулся, своими руками его к кобыльему хвосту привяжу.

— Постой, боярин, — из уголка вышел юноша, высокий, с широкими плечами, длинные светлые волосами.

— Ты кто? — ахнул Василий Иванович, — неужто сам Дмитрий Степанович с того свету к нам молодым и красивым пожаловал. Одно лицо, и стать, и повадка, и голос.

— Если кому и сражаться с колдуном, то мне.

— Давно ли из лесу выполз, пархатый, — не выдержала Немочь Черная. — Эх, дура уродливая, не тот чугун опрокинула.

— Дал мне князь свое кольцо, не простое, заговоренное, сказал, что само выберет достойного княжить, — сказала Звенислава и бросила кольцо на пол.

Нежлан в одно мгновение выскочил из-за стола, кинулся на кольцо, придавил грудью, но оно выскользнуло из-под его тела и подкатилось под ноги Игнатушки. Тот подобрал кольцо и надел на палец.

— Князь, князь, — донеслось со всех сторон.

— И вы хотите, чтоб этот деревенщина в лаптях и старом кафтане вами правил? — усмехнулся Нежлан.

— Что одежда, — сказал старый боярин, — ее всегда поменять можно. А ты, колдун, сейчас ответишь за свои злодеяния.

Нежлан расхохотался, крутанулся на каблуках красных юфтевых сапог и мгновенно обернулся волком. Все ахнули, женщины завизжали, лишь Феодосия оставалась безучастной. Волк мягко подошел к Игнатушке и неожиданно бросился на него. Парень не растерялся и не испугался, засунул руку в раскрытую пасть волка, а другой оттягивал его голову назад. Волк хрипел.

— Сила в дураке немеряная, — бормотала Немочь Черная, осторожно выглядывая из-под стола. — А хорошо бы, чтоб они друг друга перебили, а я бы так устроила, чтоб этого голодранца Худобу на княжество поставили, а я бы всеми повелевала. Только со стариком расправиться надо, опасен он. Не зря его прежнее имя было Могута.

— Да! Да! — пищала под столом Уродушка, потирая руки. — Худобу на княжество.

Феодосия поднялась и приказала:

— На место, пес, на место!

Волк заскулил, завилял хвостом, как собака, и начал припадать на передние лапы. Но тут же, словно опомнился, и вновь обернулся человеком.

— Да это он! — вдруг крикнул Худоба, вытягивая руку, — тот самый колдун. — Поначалу псом был, глаза у него желтые, злющие. Это он сына своего родного Блаженю убил, душеньку невинную, голубю безобидному крылышки обрезал. Князем прикидывался. Ну, держись теперь! За друга своего, товарища верного отомщу.

— Нет! — твердо сказал Игнатушка и мотнул головой, его длинные светлые волосы поднялись волной и опять рассыпались по плечам.

— Это моя битва.

Нежлан, хотя уже и превратился в человека, хрипел как зверь, озирался. Плечистые стражники загораживали двери, высокие окна были забраны решетками. Вдруг Нежлан обернулся зайцем и задал стрекоча.

— Держи, держи его, — закричали все. Но заяц прошмыгнул между ног стражи и улизнул в приоткрытую дверь.

— Ушел! Ушел! Сбежал колдун! — раздались возгласы.

Игнатушка выскочил за дверь и помчался вслед за зайцем по улицам города. Прохожие шарахались в стороны. Заяц пользовался тем, что на мостовой стояли бочки с вином и жители продолжали праздновать. Но Игнатушка не терял зайца из виду. Тот на крышу, и парень на крышу, заяц через забор и Игнатушка туда же. Заяц хотел спрятаться среди толпы народа, но был пойман за уши.

— От меня ни один заяц не ушел! — засмеялся Игнатушка, встряхивая Нежлана. Тот косил глазом и верещал.

Игнатушка вернулся к княжескому терему. Бояре вышли из палат и толпились перед ним, женщины стояли в сторонке и шушукались.

— Вот колдун! — засмеялся Игнатушка, встряхивая зайца, — в моих руках. Больше никому вреда не нанесет.

Немочь Черная вдруг расхохоталась.

— Дурачины вы, детишки доверчивые. Бороды седые, а как малые дети поверили. Это же заяц и есть. Ухватил его Игнатка пархатый у торговца да вам принес! А Нежлан давно сбежал, чтоб завтра с войском своим вернуться да вас наказать.

— Опять смуту наводишь, — к старухе подошла Марфа, — эх, годы твои преклонные, а душа чернее ночи. Никогда мой сын не лгал.

— Надо ж когда-то начинать, — издевалась старуха.

Бояре зароптали. Они и рады были бы поверить, что Игнатушка поймал колдуна, но очень уж заяц был обыкновенным, дрожал и трясся.

— А мы сейчас узнаем, настоящий ли это заяц, — вперед вышел Худоба, — шкуру с него снимем и посмотрим, что под той шкурой.

Заяц заверещал, в одно мгновение обернулся уткой и полетел в небо.

— Упустил, раззява, — закричала Немочь Черная, — да куда такого княжить, ты и княжество проворонишь!

Старуха захохотала.

Но Игнатушка снял лапоть, запустил вслед утке и сбил ее. Утка упала на землю под ноги гостям. Игнатушка быстро поднял ее.

— Превращайся в человека, колдун. Ты проиграл.

— Неужто ты, князь молодой, старика не помилуешь? — Нежлан опять был собой. Казалось, он постарел на много лет. Кожа на лице обвисла складками, седые волосы спутались, спина согнулась.

— Стоит ли тебе, молодому, со стариком воевать? Отпусти меня, немощен я, никому не причиню вреда. Поселюсь в маленькой избушке в чаще леса, веру новую приму, грехи свои замаливать буду.

— Негоже князю с дряхлыми стариками силой меряться, — Немочь Черная осуждающе качнула головой. — С добрых дел княжение начни, нищим помогай, суд праведный твори, врагов отгоняй, а старикам оставь их краткие годы. Милость превыше справедливости.

Бояре согласно загудели, Марфа кивнула.

— И правда, сынок.

Игнатушка стоял в нерешительности.

— Да в чем правда? — крикнул Худоба. — Он голову склонил, согнулся, как побитый пес, а вы и поверили. Ты, князь, отвернешься, а он тебя за спину укусит. Убийца он, невинной кровью свои руки так замарал, что хоть три раза по веку еще проживет, не отмоет их. Иль ты, князь молодой, про своего отца забыл, иль за его жизнь загубленную мстить не хочешь. Иль матери тебе своей не жалко, что как чужая на этом пиру стоит. Послушался ты Немочи Черной с черным сердцем, поверил старому псу. Зло защитить хочешь. Но я тебе скажу, князь! Я сам Блаженю хоронил. Сына он родного не пожалел неужто, вас ему жалко станет. ,

Игнатушка словно очнулся.

— Эй, слуги, — крикнул Василий Иванович. — Хватайте колдуна, да не давайте ему сказать больше ни слова и ведите самого норовистого коня. Смерти позорной его предадим.

— Ты кто такой, распоряжаешься? — заругалась Немочь Черная.

— Я верный слуга молодого князя Игната Дмитриевича. Деду, отцу служил и пока жив буду, сыну послужу. И до тебя, старуха, доберемся. Откуда ты колдуна привела, из каких краев?

Немочь Черная струхнула и спряталась за спины людей. Уродушка рядом дрожала от страха. Народ улюлюканьем провожал колдуна. Немочь Черная хотела было улизнуть, но стража остановила ее:

— Не велено выпускать.

Как старуха не юлила и не уговаривала, удрать ей не удалось. Уродушка жалась к Худобе. Звенислава подошла к парню, заглянула в глаза.

— Невеста твоя?

— Сам не знаю. Красивая она, слов нет, глаза синие, коса длинная. Да только сердце не замирает, когда она рядом. Кажется мне, будто я что-то забыл. Силюсь вспомнить, а не могу. Тяжко мне, бабушка.

Все вернулись в палаты, гости опять уселись за столы. Место рядом с Феодосией пустовало, но девушка, казалось, не замечала этого.

— А что ж с невестой колдуновой делать? — слышалось со всех сторон. — Надо было и ее к хвосту кобыльему привязать.

— Кто Феодосию тронет, навеки моим недругом станет, — сказал Игнатушка. — Она меня от злой болезни спасла и попрошу я ее перед всеми вами дать мне ответ.

— Согласна ли ты, Феодосия, стать моей женой?

Феодосия молчала.

— Не в себе она, — заволновались люди, — такая ли нам княгиня нужна.

Звенислава подошла к девушке.

— Заколдованная. Узнаю подлость Немочи Черной. Меня извела, теперь новую жертву себе нашла. Ведите сюда старуху, заставьте ее расколдовать девушку.

— Так я ее и не заколдовывала, — ответила та. — С меня и спроса нету.

— Врешь, подлая. — К Немочи подошла Марфа.

— Ой, княгиня Марья Потаповна, — не серчай на меня. Да только я не вру. От природы она глупа, только князю на ней и жениться.

Немочь Черная расхохоталась, ее мягкий подбородок, свисавший на грудь, колыхался. — А хочешь, князь, чтобы невеста твоя поумнела, дай мне тройку самых быстрых коней, что б никто догнать не смог, повозку, а в нее сложи золота, серебра да драгоценных камней. И когда я сяду в повозку и взмахну кнутом, прокричу слово, чтоб стала твоя невеста прежней Феодосией, а не дурочкой, которую ты видишь.

— Ты ж обманешь, — сказала Марфа.

— Не посмею, княгиня, — хихикнула Немочь Черная.

— Не могу я тебе верить.

— А придется, вдовая княгиня. Куда тебе деваться-то.

Марфа было согласилась, но тут один молодой боярин, указывая на Звениславу, закричал:

— Бабушка-старушечка, рассказчица наша славная, платье то на тебе полыхает. Сгоришь сейчас дотла!

— Пожар! Пожар! — закричали гости, но скоро успокоились. Ни дыма, ни огня не было видно, а пламя виднелось сквозь ветхую ткань платья.

— Не бойтесь, — сказала Звенислава и достала тоненькое колечко. Оно светилось красным и синим, разноцветные круги отделялись от металла, поднимались к потолку и лопались, рассыпая брызги.

— Откуда оно у тебя, бабушка? — спросил Худоба, — отдай его мне, не то несдобровать тебе от Погибели. Я долго носил его на пальце, сам не заметил, когда потерял.

— Только княжеской невесте такую красоту носить, — заговорили гости восхищенно.

Уродушка вдруг выскочила из-за спин слуг и бояр, выхватила кольцо и надела себе на палец.

— Мое это! — закричала она. — Украла подлая старуха у меня драгоценность великую, да спрятать не смогла, просится колечко назад к своей хозяйке.

— Ты что наделала! — крикнул Худоба, — горе себе забрала!

Стемнело, слуги зажгли свечи, теплые блики легли на стены, золотистые пятна светились на кубках. Двери в палаты распахнулись. Стражники как сухие осенние листочки отлетели в стороны. Вошел кто-то огромный и черный.

Платок упал с его головы, и все увидели голый звериный череп.

— Кто это? — в ужасе ахнули бояре. Даже старики, много повидавшие на своем веку и, казалось, ничего не боявшиеся, почувствовали холод на спине.

— Где колечко мое, что так зовет и манит? Где тот, которого я прижму к своей груди? С кем проведу свои долгие годы?

— Кто ты? — спросил Василий Иванович, голос его дрожал.

— Я Погибель. Тоскливо мне одной, нутро все изнылось, измучилось, ноженьки я посбивала, рученьку потеряла, пока вслед за колечком шла.

Уродушка тщетно пыталась снять тоненький кружок с пальца.

Погибель остановилась напротив девушки.

— Красавица, — прошептала она, — Ночь Глухая. Не чаяла свидеться с тобой. Никого больше искать не буду, с тобой сердце мое израненное успокоится.

— Краса Ненаглядная! — ахнула Немочь Черная. — Ты ли это?

— Нянька моя верная, мать родимая, что ж ты меня бросила?

Погибель протянула обгрызенную руку к Немочи Черной, но та оттолкнула ее, бросилась к дверям и развернула черные крылья.

— Не уйдешь от меня, старая, — Погибель протянула невероятно длинную руку, ухватила старуху за ноги и притянула к себе.

— Навеки рядом будем, все вместе.

— Спасите! — закричала Немочь Черная, — Помогите, люди же вы добрые, жалостливые. Избавьте меня от Погибели.

— Не тронь девушку и ее мамушку, — Худоба вышел из-за стола.

— Уйди с моей дороги. Кто кольцо мое надевает, тот мне принадлежит. Ты уже умер однажды, не мой ты теперь.

Погибель дунула на парня, и тот отлетел в сторону.

— Как это умер? — спросил Худоба, — я ведь живой.

— Я бы справилась с ней, — сказала Феодосия, — да сама как кисель, руки поднять не могу, пальцем не пошевелю.

— Вытащите гребень у нее из волос, мигом прежней станет! — крикнула испуганная Немочь Черная.

Звенислава подошла к девушке, провела рукой по русым волосам, нащупала маленький гребешок, плотно воткнутый в косу, и с силой выдернула его. Прядь светлых волос осталась на гребне.

Феодосия резко вдохнула, расправила плечи, огляделась.

— Ух, старая ведьма, как надолго ты меня заколдовала.

Игнатушка во все глаза смотрел на девушку. Она повернулась к нему, заулыбалась.

— Излечился, князь?

— Излечился.

— Так эта красавица все зелье разлила!

— Горшки она перепутала, кисель на пол опрокинула.

Феодосия расхохоталась.

— Она у отца с матерью жила, сроду ухвата в руках не держала, поэтому нужный горшок из печки достать не смогла.

— Скорей спасай нас! — раскричалась Немочь Черная. — Не вовремя ты разговорилась!

Погибель одной рукой обхватила старуху с Уродушкой и прижимала их к своей груди.

— Никуда вы теперь от меня не денетесь. Будем вместе в моей избушке век доживать, весело мне с вами будет, радостно.

Погибель ухнула филином и растворилась, только клуб темного дыма стоял в воздухе. Слуги распахнули двери и начали махать полотенцами, чтобы и духу Погибели не осталось.

— Ну и пир сегодня, — Василий Иванович покрутил головой. — Бабушка-рассказчица, очень ты нас удивила. Сколько на свете живу, сколько перевидал, каких только сказок не наслушался, а такого не видывал и не слыхивал.

Звенислава подошла к Худобе.

— Худоба!

— Что, бабушка?

— Нет, Иван Худоба, я не бабушка. Сказала бы, кто я, да никто мне не поверит, и ты первый меня лгуньей назовешь.

— Глаза у тебя не старые, бабушка. Так и смотрят в сердце.

Худоба взял старушечьи исхудавшие пальцы в свои ладони, слегка сжал.

— Девушку я знал с такими глазами. А вот как зовут ее, запамятовал.

— Не ее ли это колечко? — Звенислава вытащила из кармана оловянный кружочек.

— Как оно у тебя оказалось? Это мое кольцо, так плотно сидело на пальце, что снять его было невозможно. Его мне подарила… Подарила… Звенислава!

— Звенислава! — ахнула Марфа.

— Звенислава, — проговорил ошеломленный Игнатушка.

Бояре, поначалу замершие от удивления, опять загалдели.

— И тут колдовство.

— Нет больше никакого колдовства, оно разрушено! — сказала Марфа.

— Как же мог я тебя забыть, — проговорил Худоба, прижимая к себе молодую невесту, — сам себе не верю. Милая, никуда теперь я тебя не отпущу и не убежишь от меня больше. Ни на минуту с тобой не расстанусь! Мы будем вместе.

Звенислава засмеялась и спрятала лицо на широкой груди парня.

На следующий день Звениславу окрестили с именем Ефросинья, что означает «радостная», после чего отпраздновали две свадьбы: князя Игната Дмитриевича и Феодосии, Ивана Худобы и Ефросинии.

Худоба спешился и взял коня под уздцы. Перед ним лежала родная Кобыляевка. После долгих странствий и множества приключений деревенька показалась маленькой и темной. Избы низкие, окошки крохотные, затянутые бычьими пузырями. Худоба шел по деревенской улице. Бегали куры, гуси плескались в луже, оставшейся от вчерашнего дождя, ребятишки в длинных рубашонках с отцовского плеча бросили игры и провожали взглядом красивого статного незнакомца.

Женщины у колодца перестали перемывать косточки кумушкам и во все глаза смотрели на молодого боярина.

— Доброго денечка, бабка Ненастье, — сказал тот, — и ты, тетка Сорока, здравствуй.

— Ты кто? — спросила Сорока, — за то время, пока Худоба ее не видел, она постарела и похудела, щеки оплыли, потянув углы рта вниз.

— Смотри сама, иль не признала?

— Худоба-а-а-а! — вдруг раздался крик, навстречу парню бежала невысокая женщина, посверкивая единственным глазом. — Худоба!

Она подлетела к боярину, повисла на его шее.

— Какой же ты стал красавец, Худоба! — вижу, что все у тебя хорошо, а мы с Петелем день и ночь плачем и горюем по своей судьбе.

— Чего ж вы плачете, тетка Кривда?

— А Звенислава-то, Звенислава, так и не вернулась, сгинула где-то с Уродушкой, а уж мы как ее ждали, как ждали.

— Эх, тетка Кривда, и слезы когда-то высыхают. Хорошую весть я тебе принес. Но сначала скажи, как мой отец?

Но Кривда не успела ответить, Сорока, изменившаяся внешне, внутри осталась такой же крикливой и злой.

— Так это Худоба! — она даже бросила ведра, одно упало, разлив воду.

— Притоптыш, беги за тятькой, сейчас мы с этим извергом разберемся.

Притоптыш забормотал неразборчивое и поспешил за отцом. В одной рубахе прибежал Хват, он так торопился, что не успел надеть кафтан. Он остановился перед парнем, наклонив голову и дрожа от ненависти.

— Явился, как же ты удрал тогда? С нечистой силой стакнулся, иначе и быть не могло!

— А здесь ты не прав, Хват. Старик Данила ко мне приходил, сам дверь открыл.

Хват сжимал и разжимал кулаки.

— Думаешь, нарядился и уже важным стал! — заголосила Сорока, — смотрите, бабоньки, да он на дорогах грабит, людей невинных обирает, оттого и конь справный и одежда дорогая.

— Захлопнула бы ты свой клюв, Сорока, — насмешливо сказал Худоба, — а то своими злыми словами подавишься.

Сорока зашлась визгом, Кривда, оглаживавшая парня по рукавам богатого, отделанного мехом и расшитого серебряными нитями кафтана, вдруг встрепенулась и озадаченно посмотрела на товарку.

— Ты чего визжишь, дурная, иль к тебе лихоманка прилепилась. Охолони!

Тетка Кривда схватила полное ведро и опрокинула Сороке на голову чистую и ледяную колодезную воду.

Та сразу захлебнулась и забулькала, выпучив глаза.

— Помогло, — кивнула Кривда.

— Ты что делаешь! — крикнул Хват и, кинулся было на женщину, но твердая и крепкая рука парня остановила его. Хват пробовал было вырваться, но трепыхался как бабочка в кулаке.

— Ишь ты! Нарядился! А как был ты убийцей, так и остался, никто с тебя вины не снял. И будет суд, и будешь ты ходить из селения в селение, нигде не сможешь пробыть дольше одной ночи, не будешь знать родного дома, всегда только один, покинутый, брошенный, проклятый всеми.

— Ты о ком говоришь-то, — встрепенулась Кривда, — хотел ты, Хват мядку, а получишь ядку.

Единственный глаз тут же полыхнул зеленью.

— Судить будут, — спокойно ответил Худоба и отпустил руку Хвата, — но не меня. Князь сюда едет с княгиней-матерью и молодой княгиньюшкой. И тебя, тетка Кривда, великая радость ожидает, боюсь только, что ты с ней не совладаешь. Я нарочно вперед поехал, чтоб тебя подготовить.

— Милый, — ответила женщина, прижимая худые натруженные руки к груди, — столько я горевала и плакала, что какая б ни была радость, выдюжу, лишь бы дождаться светлого лучика в своей судьбе. Ты лучше, сосед, — обратилась Кривда к Хвату, — расскажи, как старого Докуку на потеху всей деревне за бороду таскал и плевал в него.

— Врет она!

— Нет, — подтвердили бабы у колодца, — долг требовал, зерно, говорит, по весне брали, а отдавать когда собираетесь.

— Я ж тебе до последнего зернышка все отдал! — Худоба схватил Хвата за ворот рубахи, ткань треснула и стал виден золотой крест, украшенный самоцветными камнями. Худоба вздрогнул и отступил на шаг.

— Откуда у тебя крест старика Данилы?

— Он мне его сам подарил, — крикнул Хват, его борода тряслась, руки дрожали, глаза бегали, а колени подгибались. — Сказал, что теперь я должен часовенку поставить. Нонешней осенью и соберусь. А тебя судить будем!

Услышав о приезде Худобы, к колодцу прибежали все деревенские. Мужики почитали за счастье поздороваться с парнем за руку, женщины оглядывали его, просили повернуться то одним боком, то другим. Они любовались статным молодым мужчиной. Мужики дельно качали головой и цокали языком, глядя на коня.

— Отец! — ахнул Худоба. По деревенской улице, даже не выпустив половника из рук, босой, в драных штанах и старой застиранной рубахе на заплетающихся от радости ногах бежал Докука.

— Сынок, — он прильнул к груди парня и замер, всхлипывая, — как же трудно без тебя жилось.

— Отец, ты же знал, что я весь долг Хвату отдал.

— Знал сынок, да что я мог поделать? Сорока как затрещит, уши закладывало, а Хват орет, слова оба не дадут вставить.

— Всех запугал, стало быть.

— Они ж как вороны, — сказала Кривда, — вдвоем налетят, крыльями забьют, заклюют, не сладишь. Начнешь перечить, Притоптыш приходит, похихикивает: петушка принесу, петушка. Я ему говорю: на что мне твой петушок. А он: красненького, темной ноченькой, дом поджечь, обещал. И после таких слов, Худоба, спорить с Хватом у меня не было никакого желания.

— Сынок, — гладил сына по крутой груди Докука. — Как же я рад, что ты приехал.

— Ну что, Хват, — весело сказал Худоба, — перед всей деревней проси у моего отца прощения. И если он простит, замолвлю перед князем за тебя словечко.

— Уж сколько лет нет князя на этой земле! — крикнул Хват, — правят нами бояре-предатели, они мне не указ.

— Не прав ты. Есть у нас молодой князь Игнат Дмитриевич. Да вон он с дружиной едет. Все повернули головы. По деревенской улице на конях двигалась княжеская свита, впереди — молодой князь. Позади бояр и слуг ехала повозка, устланная коврами, в ней сидели княгиня-мать, молодая княгиньюшка Феодосия и Ефросинья.

— Не обманул бы меня единственный глаз, — вдруг не своим голосом закричала Кривда — доченька моя родимая, прилетела моя ластонька, показалось солнышко на нашем небушке.

Повозка остановилась, княгиня с невесткой и Звенислава вышли из нее. Девушка бросилась к матери, Кривда одним глазом не могла налюбоваться на дочку.

— Где ж ты скрывалась, солнце мое, за какой тучкой пряталась?

— Все расскажу, мама, как придет время.

Петель прыгал вокруг матери и дочери и хлюпал носом. Княгиня Марья Потаповна обвела присутствующих приветливым взглядом, остановилась на Хвате и побледнела.

— Иван Худоба, — сказала он, — спроси этого человека, откуда у него крест.

— Старик Данила подарил! Прицепились к кресту! Убийцу судите, он старика Данилу убил.

— Этот человек лжет. Я своими руками повесила крест на шею верному боярину Тишине в крещении Даниле. Он обещал мне, что никогда не расстанется с крестом, ляжет с ним в могилу.

Все замерли. Хват озирался. Его сын Притоптыш подошел к парню.

— Дай денежку, скажу кто убил.

— Молчи! — взревел Хват, — молчи!

— Дай денежку скажу. Тятенька вчера меня ремнем порол, я и без денежки скажу. Он и убил. Поспорил со старым и рассердился на него.

Притоптыш захихикал, Сорока побелела лицом и впервые в жизни не знала — Судить тебя будем, Хват, — сказал Худоба. — Что ты сделал моему отцу, пускай он простит, что мне сделал — сам прощаю, а за старика Данилу отвечать придется. Добрую душу ты загубил.

Деревенские загалдели.

— Да как же такое непотребство мы у себя в деревне допустили, — удивлялись они. — Все видели, все слышали. Нас много — Хват один, а он над нами силу взял.

Хвата выгнали из деревни. Сороке разрешили доживать век в своем доме.

Худоба и Звенислава забрали своих старых родителей в свой терем.

— Теперь нам счастливо жить, — сказала Марья Потаповна. — вам детей растить, нам внуков дожидаться. Будем землю родную беречь.

И все согласились.

Content

Чернокнижники
Елена Леонидовна Мусатова

Дивноград

Кобыляевка

В дорогу

Возвращение