Сообщники. Сборник рассказов

© Д. Осокин, Е. Некрасова, А. Бруй, Т. Климова, Н. Ершова, А. Пестерева, К. Гептинг, Т. Юн, А. Соболева, С. Лукьянова, Н. Подлыжняк, Д. Сорокотягин, С. Лебеденко, Д. Ховалыг, текст, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2023

Анна Пестерева

Чат

Обновления сразу в нескольких телеграм-каналах. Переворачиваю телефон экраном вниз – недавно выработала такую привычку, чтобы не отвлекаться. Я плачу и не стесняюсь, все равно никто не увидит. Может, это новости на меня так влияют, может, лук, который я режу затупившимся ножом. Луковица молодая, злая. Даже очки – я их специально нацепила, чтобы не слезились глаза, – не помогают. Дома есть только солнцезащитные, я стою в них на кухне, как дура, и плачу. А на улице зима, минус шесть, идет снег и бьют людей.

Морковь тру на крупной терке, жарю вместе с луком до золотистого цвета. Телефон нервно подрагивает от приходящих оповещений. Из фарша леплю фрикадельки и бросаю в кипящую подсоленную воду. Туда же летит картофель, порезанный кубиками, – вместе им не так скучно вариться. В кастрюле бурлит вода, фрикадельки выпрыгивают, сталкиваются боками, суетятся. Чисто мы, люди. А потом их затягивает обратно под воду. Добавляю овощную зажарку, прикрываю крышкой и уменьшаю огонь – остается ждать.

Сегодня ехать через всю Москву – нервничаю. Хотя, если я не буду ничего такого делать, всё же закончится хорошо? Чего такого? Главное – не забыть квитанции. На сапоги – вот лежит в кошельке, а на пальто – не вижу. Ну, начинаааается. Где чек из химчистки? Перерыть сумку, достать вещи по одной, проверить все отделения, подкладку. Посмотреть на столе, под столом, за столом, на тумбе у двери, в вазе для ключей, заглянуть под раковину и потрясти мусорное ведро. Помыть руки. Залезть в шкаф и найти смятую бумажку в кармане пуховика. Ладно, все хорошо. Квитки я кладу в кошелек и, пока собираюсь, два раза перепроверяю их – просто на всякий случай. На телефон без остановки приходят оповещения: новости, новости, эсэмэска от банка, новости, предупреждение от МЧС.

«Театральную» и «Тверскую» проезжаем без остановок – поезд сбавляет скорость, но не тормозит. Пустота на перронах. Желтый электрический свет. Смотреть на безлюдные станции неловко, как на голого человека. Пропадает сигнал вайфая, телеграм обновляется с задержкой. Вижу сообщение: «В России на акциях протеста задержаны три тысячи триста двадцать четыре человека».

– Видела кофточку прямо на тебя. Привет! Говорю, видела кофточку. Тут в секонде за углом, знаешь? Они вывеску убрали, но я тебе покажу. Тебе так пойдет! Она такого интересного зеленого цвета. Благородного, понимаешь?

Это меня встречают в доме быта. Тут ни митингующих, ни полиции, а знакомые сотрудница химчистки и мастер по ремонту обуви. Мы говорим о чистящем средстве, которое удаляет все пятна (надо домой порошок купить), и почему-то – о том, как правильно поливать кактусы. Я хочу еще что-то важное спросить, но не решаюсь.

Ныряю в метро. Эскалатор равнодушно тащит вниз толпу и меня тоже, а я смотрю прямую трансляцию на ютубе. Людей берут в окружение, прижимают к стенам домов. Замах, удар. Повторить. Какая-то девушка бежит и получает дубинкой по ноге. Рефлекторно трогаю колено и чуть ниже, куда пришелся удар. Я впечатлительная, как говорит муж, слишком близко все принимаю к сердцу. Он считает, надо смотреть на вещи шире. Это как?

По левой стороне бегут студенты и обсуждают какого-то отвратительного Олега, который не может запомнить номер квартиры. Соседний эскалатор толкает грузную женщину наверх, а она кричит в телефон: «Открой дверь, открой!» Я открываю очередное видео: парня бьют электрошокером, женщину – ногой в живот, людей кладут лицом на снег. У меня есть право смотреть. Или не смотреть. Право хранить молчание. Правохранительный (с одной «о») орган – это мой рот, твой рот, наши рты. Мы можем ими молчать, это не запрещено. На обратном пути делаю пересадку на кольцевую – так чуть дольше, зато не придется ехать мимо пустых станций.

* * *

Леся отвечает, когда я уже подъезжаю к дому. Еще каких-то десять минут, и я открою дверь в квартиру, где пахнет супом с фрикадельками. Но короткое слово «да» заставляет меня выйти на следующей станции и сесть в поезд в сторону центра. Я не хочу этого делать! Я бы вообще сегодня сидела целый день дома. И ее не пустила б, если бы она меня слушалась.

«ты поперлась на митинг?»

Спустя четыре часа она подтверждает то, что я и так знаю: «да».

От нее приходит геолокация: район Цветного бульвара. Прошу дождаться меня у станции и ни во что не ввязываться. Леся прочитывает сообщение и не пишет ни слова – как была в детстве вредная, так и осталась. Когда я приходила за ней в садик, всегда капризничала, когда забирала из начальной школы – отказывалась уходить с продленки. Разница в одиннадцать лет сделала из меня не старшую сестру, а вторую маму. Зато благодаря Лесе я поняла, что хочу своих детей. И главное – что я с этим справлюсь и буду хорошей матерью. Мне кажется, я правда хорошая мать.

Наверху тревожно. Люди ходят группками, стоят группками. Те, что в шлемах, тоже передвигаются группками. Я тут одна, мозолю глаза и тем, и другим. Леся подходит ко мне, и мы тоже становимся группкой. За то время, что мы не виделись, она немного набрала вес и сделала короткую стрижку. Ей идут и пухлые щеки, и мальчишеская прическа.

Леся никогда не говорила, с кем и куда идет гулять, приходила домой поздно, оставляла сигареты в кармане куртки, не стесняясь никого в доме. Она была ребенком улицы, несмотря на двух матерей в семье. «А возможно, именно из-за этого», – говорил с ухмылкой отец. И вот мы стоим, обсуждаем что-то неважное – что скользко и ветрено, – пока вокруг нас задерживают людей. Полицейские кладут друг другу руки на плечи и идут змейкой через толпу. Они подходят сзади к какому-то парню лет двадцати и задирают ему руки вверх, высоко над головой. Парень складывается пополам, так его и ведут в автозак. Леся спрашивает меня, кивая в сторону задержанного: «Ну как?» Я пожимаю плечами: что – как? Надеюсь, нам не будут заламывать руки, у меня столько пакетов с собой, из них все вывалится на асфальт.

Леся утыкается в телефон, быстро печатает, стирает что-то, пишет заново. У нее маникюр неоново-салатового цвета. Она обожает все необычное. Хочется защитить ее от глупостей, которые она способна натворить. Почему она не отвечает на сообщения? Кто может быть человеку ближе семьи? Леся злится, говорит, что люди становятся кем-то друг другу не из-за родства. Она отрывается от телефона и тычет мне им в лицо. Открытый чат в телеграме, называется «Передачи» или как-то так.

– Они добровольно помогают задержанным, поняла? Чужие, как ты говоришь, люди. Мне дважды передавали в отделение воду и еду.

Как? Тебя задерживали?! Несколько раз?! Ты понимаешь, какой это позор? Почему ты не сказала мне ничего?

– А что бы это изменило?

Я хочу ей все объяснить. Сказать, что надо быть благоразумной. Что я желаю ей добра. Неужели так сложно быть нормальной? Неужели нельзя вести себя правильно? Все то, что я уже сто раз ей говорила.

Она не слышит моих слов. Я сама их, если честно, не слышу. Рядом с нами полицейский кричит в громкоговоритель: «Уважаемые граждане, вы мешаете проходу других граждан, просьба разойтись». Он вдруг поворачивается и смотрит в глаза, будто обращается лично ко мне. Вся площадь наблюдает, что случится дальше. Мне страшно. Пакеты падают на тротуар – я цепляюсь за Лесину руку. Тащу ее за собой в метро, она упирается. Я не нахожу нужных слов, чтобы ее убедить, но знаю, что ей на самом деле сейчас нужно, что для нас всех будет лучше. Она вырывается, отбегает. Поворачивается и что-то кричит мне. Я слышу только громкоговоритель:

– Данное мероприятие является незаконным. Мы делаем все, чтобы обеспечить…

Леся примыкает к небольшой компании людей, и я теряю ее из виду. Прижимаю к груди пакеты с сапогами и пальто. Мимо ведут задержанных, толпа кричит: «Позор!» Ее тоже так уводили? Почему она не сказала об этом? Полицейские отгоняют людей с фото- и видеокамерами от автозаков: «Не мешайте работать». Я собираюсь нырнуть под землю, но понимаю, что одного пакета не хватает. Вот он, лежит в метре от меня. По грязному асфальту распластался рукав блузки благородного зеленого цвета. Какая-то женщина хочет поднять вещь – ее задерживают, когда она нагибается. За что? По пакету проходятся сапогами.

Я вижу еще одну змейку, которая пробирается в толпе. Идут ко мне. Я быстро хватаю блузку и бегу вниз по лестнице. Турникет не пускает: закончились деньги. Бросаю триста рублей на «Тройку». Бегу по эскалатору. Бегу по перрону в самый конец. Бегу, чтобы не думать. Центр перекрыт, оцепления, сцепки, в городе каски и бронежилеты. Мой мозг как машина в пробке: газ-тормоз-газ-тормоз-газ.

Ищу объезды, аресты, улицы перекрыты,

подъезды к центру пережаты, зарыты в землю

на метры вглубь, станции метро закрыты.

Погоны наверху, внизу вагоны пролетают без остановок.

Сигарету не закурить. Бить. Это снаружи.

Тут – взглядом в окно упереться, качаться.

Я же бросила в одиннадцатом классе. Голова в каске.

Моя? Их. Чья?

Слова рвутся при произношении на части.

Между строк страх. Все ли в порядке со мной?

Привычка начальников подчинять пространство

приводит к погоне. Бег за толпой – азартный спорт,

подходящий для разнашивания служебных сапог.

Испуг в глазах как туман или смог пожара.

В слезах лицо. Не мое. Ее, его, чье?

Будто смола сбежала каплями по щекам.

Страдание – сигнал бедствия. Уходящий на дно

отбивает послание: sos! Нет времени

на ожидание помощи. Никто не придет,

все тонут вместе с тобой. Sos!

Страдание. Sosтрадание.

Бессмысленный марафон жестокости.

Меня трясет: это не нервы, а подземный перегон.

Стойкости не хватает этой конструкции.

«Не прислоняться» – такая инструкция прилагается

к каждой двери в метро. Но можно хвататься руками

за поручень, в виде дубинки занесенный над головой.

Обречена ехать по Кольцевой линии против часовой

стрелки, похоже, одну за другой остановку без права на пересадку.

Боже! А тебя нет. Интернет пропадает, на ладони крест —

купить порошок. Шок. Яблок килограмм.

Отгадай загадку: куда несется Русь-тройка?

Слойка с творогом, один помидор, пачка крупы.

Нашла в новости опечатку. Информационная диета

нездорового человека двадцать первого века —

новостная лента.

Русь не дает ответа.

* * *

Леся не отвечает, ее не было в сети полтора часа. Украдкой читаю новости и смотрю видео из интернета. Руслан привез детей из школы, все поели и разбрелись по квартире. Кажется, они смотрят телевизор, а я на кухне: убираю, мою, прячу остатки ужина в холодильник. Мамские дела, как говорит младший сын.

Приходит сообщение от нее! Написала, что дежурит у ОВД в Крылатском. Пока я думаю над ответом, для которого с трудом подбираю слова, Леся успевает мне возразить: «не в овд, а у овд. С передачками. Меня не задержали».

«Внутри человеку плохо(»

Я набираю ее номер, она сбрасывает.

«мало зарядки. Выключаю телефон»

Леся пропадает из Сети. Нахожу московский чат помощи задержанным, в нем состоит пять тысяч одиннадцать человек. В памяти всплывают пустые станции метро. Интересно, сколько может вместить «Театральная»?

«Есть вода, печенье, пледы. Доширак, термос с чаем».

«Могу встретить несколько человек у ОВД Аэропорт на машине».

«Сколько человек в хамовниках сейчас? Кто знает»

«могу обзвонить овд»

«не можем найти человека. Не выходит на связь с 17 часов»

«Правозащитникам писали?»

«да. что делать?»

Админы то и дело просят людей переходить в чаты округов – там раздают конкретные задачи. Натыкаюсь в переписке на знакомую аватарку. Леся оставила сообщение двадцать минут назад: «СРОЧНО! отказываются вызывать скорую мужчине, сломана рука. Все, кто может, позвоните в отделение, спросите, почему не пускают врачей. Чем больше позвонивших, тем больше шансов добиться медицинской помощи!!!!» Четыре восклицательных знака.

Пока мою посуду, мне на глаза то и дело попадаются собственные руки. Родинка на запястье, браслет. Раскладываю приборы на полотенце, вижу сморщенные от воды подушечки пальцев. Ставлю мокрые тарелки сушиться, замечаю синюю пульсирующую вену на сгибе локтя. Наливаю на губку моющее средство, обращаю внимание на заусенец.

Нахожу сообщение про этого чертова мужика, будь он неладен со своей рукой. Перечитываю заново. «Все, кто может, позвоните в отделение, спросите, почему не пускают врачей». Вбиваю номер телефона и долго смотрю на цифры, будто хочу их запомнить.

Нажать на кнопку вызова или нет? Надо мыслить шире, не принимать всё близко к сердцу. Поливать кактусы не чаще одного раза в две недели. Купить себе кофточку благородного зеленого цвета и сидеть в ней в кафе. Не мешать проходу других граждан по улицам Москвы. Ни о чем не судить, пока не увидишь всей картины.

– Саня, ты что не идешь телик смотреть? – Руслан заглядывает на кухню.

Показывают мой любимый фильм «Москва слезам не верит». Самое начало, только минут пять прошло. Как раз сделать бутерброды, выключить свет в зале и расслабиться на диване с семьей. Разве я не заслужила? Нет, спасибо, я тут еще поторчу. Руслан гремит чашками, берет карамельки из шкафа – медленно и громко, как будто назло. Делает жест рукой: «Тебе надо раковых шеек?» Я мотаю головой. Наконец-то уходит.

Прикрываю дверь на кухню. В трубке ту-у-у-у-ту-у-у-у – гудки, но я терпеливо жду. Первый раз никто не берет. Я набираю снова и снова с тем же результатом. Внутренне даже рада, что ни во что не ввязалась. Делаю последнюю попытку дозвониться, и всё: моя совесть чиста. Рисую в блокноте ромашку. Едва заметная точка в центре, от нее тянется длинная капля – слеза. Потом появляются еще и еще одна. Всегда пересчитываю в конце, сколько лепестков получилось: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

– Дежурный.

Я не готова.

– Дежурный.

Если молчать, он сам положит трубку. Семь, восемь, девять. Девять слезинок получилось.

– Драсьте. – Это, должно быть, мой голос.

– Дежурный.

– Я хочу спросить. Я знаю, что у вас задержанные. Вам привезли задержанных. Да?

– Ну?

– Говорят, у одного из них. У человека. У него сломанная рука. Да? Это так?

– Что значит «говорят»?

– Это… не важно. Просто информация. Вы это… скажите. Ему же помогают? Да?

– Нет у нас никакого человека.

– Есть у вас человек.

– Всем, кому необходимо, оказывается помощь.

– Так все-таки…

Гудки. Набираю снова, на этот раз отвечают быстро. Тот же голос произносит знакомую фразу: «Дежурный».

– Я только что звонила, вы меня сбросили. Человеку оказывают помощь?

– Так, вы вообще кто? Представьтесь!

Произношу свои имя, отчество и фамилию. Девичью фамилию, свою бы Руслан не разрешил так использовать. Это дается мне неожиданно легко – думала, будет стыдно или неприятно называть себя в этих обстоятельствах.

– Так что с человеком? Вы говорите, никого нет, потом говорите, что помогаете. У него рука сломана, нужен врач.

– Всем, кому необходимо, оказывается помощь.

Гудки. В чате сообщение, что в Крылатское въехала скорая. Двадцать минут назад написали, а я по рассеянности пропустила. Получается, напрасно звонила со своими расспросами, они никому не помогли.

А может, этот мучительный разговор с дежурным был не зря?

Внизу чата синим цветом выделена кнопка «Присоединиться».

Нажимаю на нее, количество участников меняется.

Пять тысяч двенадцать человек в чате.

«Я готова обзвонить ОВД»

Отправляю сообщение.

Евгения Некрасова

Мелузина и ее друзья

Дети взяли и объединились. Света сказала, что если они сами не объединятся, то придут взрослые и соберут в кучу их недоразвившиеся тела для того, чтобы заработать себе денег. Света не любила взрослых за то, что они нелогично и нефункционально устраивали всё. Город сидел на газу. Взрослые ковыряли дыру в земле, качали газ, его облачка поднимались, травили дыхание, но доходы от него испарялись. А город выглядел так, будто в нем случилась война или конец света. Теперь люди как-то пытались доживать. Асфальт икал возвышениями и провалами. Люди матерились. Поликлиника ползла наличниками и доживателями. Мусор атаковал во дворах и на рынках. Ромбы забора успокаивали своей вечностью. Света сказала: будем снимать кино. Но не вот это всё. А лучшее, что пока у нас есть, и единственное – наши тела.

Саша согласился сразу, он был без комплексов, его вырастила одна бабушка, он мечтал об обладании вещами, ношении вещей, держании вещей в руках, пользовании ими. Он носил всегда перешитки бабушкиных знакомых, чистые, опрятные, но чужие. Бабка не дает бабок, шутил он плохо. На самом деле бабушка купила бы ему что угодно, если б могла. У них была искренняя и сильная любовь. Денег не было совсем. Света видела, что в этом нет логики. Сашина бабушка работала на заводе инженеркой, завод функционировал, производил что-то, связанное с тем же газом. Саша любил бабушку мощно, хотя она старалась с ним строго, просила не стать наркоманом или алкоголиком. Он не дурак, не собирался. Бабушка выкраивала деньги там-сям, откладывала. Саша пытался подрабатывать грузчиком, уборщиком, упаковщиком. Однажды летом он поработал месяц в кафе и сумел купить себе бэушный смартфон и слуховой аппарат бабушке, новый, но такой, простой. Это был самый счастливый момент его жизни. Саша мечтал о еде тоже. Каждое утро покупать кофе в кофейне и круассан. Он хотел жрать дорого и красиво, а не кабачки. А бабушке купить аппарат помощнее и плазму. И много чего. Он сразу сказал Свете: а чо, давай.

Соня говорила Саше, что ему везет, что у него нет родителей, а одна бабка. Еще и адекватная. Ее родители не пили и не утопали в нищете, а располагались посреди комфортной бедности. Мама работала врачом, папа водил автобус. Важные профессии, думала Света, ответственные, думала Света. Но оба зарабатывали недостаточно для содержания троих детей. Это ведь нелогично, удивлялась Света. Родители Сони вели себя чрезвычайно жестоко со всеми своими тремя детьми, которых нарожали через запятую примерно в два года. Соня появилась в середине. В этой семье наказывали за любое действие, взгляд, движение, слово. Не обязательно было делать что-то плохое, получать двойки, курить, не мыть посуду. Дети были всегда виноваты тем, что живут в одной квартире с этими взрослыми людьми, вынужденными этих детей кормить, одевать, обслуживать. Любое желание, мечта, интерес, стремление унижалось, высмеивалось, наказывалось.

Света не понимала. Это было нелогично. Зачем надо было истязать своих детей морально и физически так, что к совершеннолетию они уже совсем для жизни не годились? Бессмысленное вложение сил, времени и денег. Где смысл? Каждый ребенок в Сониной семье работал с такой ситуацией по-своему. Старший делал всё никак, никоим образом не выражал себя, ни в школе, ни дома, ни во дворе, потому что понимал, что стараться нет смысла. Но он копил силы на побег. Это чувствовали все, в том числе родители, поэтому с ним они обращались особенно жестко. Младшая сестра очень старалась дома, византийничала, чтобы ей доставалось больше хорошего внимания, а плохое она спихивала на старших сиблингов. Иногда срабатывало, но до школы она добиралась уже бескровной, бледной, молчаливой и уставшей. Соня старалась стараться дома в раннем детстве, но потом поняла, что это бесполезно, и старалась только в школе, но не справлялась с учебой психологически. Икала у доски от волнения, не могла дочитывать длинные слова и предложения, не запоминала наизусть ничего, всё делала медленно и мято одновременно. Родители наказывали детей за плохую учебу, говорили, как те их позорят и как им тяжело быть отцом и матерью такого бесполезного людья. Света подумала как-то, что Сонины родители получают удовольствие от процесса наказывания и поэтому пихают детей в то положение, в котором могут их наказывать еще сильнее.

Эти родители запрещали детям работать и подрабатывать как-либо, говорили: после 18 делайте что хотите, а пока если хочется трудиться, то всегда есть над чем дома или на даче, а не на чужих людей. Соня сама уже говорила Свете, что это для того, чтобы не терять над ней и сиблингами власть. У Сони была одна мечта – уехать навсегда от родителей и из города. И она сразу сказала «да», наметив себе сумму на билет и три месяца аренды в городе-гиганте.

У Алисы была хорошая растящая ее материнская семья: мама и бабушка. Обе работали в одной и той же «Пятерочке». Бабушка расставляла товары, мама пропикивала их на кассе. Кажется, у них обеих были знания. Бабушка получила в городе-гиганте высшее образование. Но работы в городе не находилось. Женщины зарабатывали недостаточно, кормили-растили Алису с трудом. Жили хаотичным женским советом. Выживали. Даже не готовили никогда специально, просто питались пятерочной уцененкой, что находили в холодильнике по очереди. Радовались своей хрущевной двушке. Бабушка отказывала себе во всем для мамы и для внучки, мама отказывала себе во всем для дочки. Тихо, без заявлений, расшифровок своих мук. Но Алиса понимала всё и мучилась от жертв своих женских родственников. Нелогично, нелогично, думала Света. Алиса любила свою материнскую семью, училась средне, мама и бабушка мечтали о высшем образовании для нее, с такими оценками оно получалось только платным. Алиса была худая, нервная, мечтающая о возмездии за бедность своим будущим успехом на другой, пластичной, многообразной территории. Ей хотелось, чтобы мать и бабушка перестали совершать жертвоприношения мужьями, любовниками, шмотками, отпусками, ногтями, дороговатым кофе, жизнью. Алису не взяли в женский совет впервые и заявили ей потом, что продадут квартиру, чтобы выучить ее в вузе. И ничего-ничего, будут снимать. Алису вырвало в туалете. Она согласилась на Светино объединение не сразу, но вот после этого.

Рома не хотел в армию. Его батя служил, потом был омоновцем, потом дальнобойщиком. Старший брат служил, вернулся веселый, а потом снова ушел по контракту. Отдавание своего мужского тела за деньги государству было естественным и родным в Роминой семье. Любимые праздники – это проводы и встречания родных мужчин в форме. Мама строгала овощи и консервы в тазы, заправляла их майонезом. Дядя приносил произведенный им самим алкоголь. Рома из всего их детского объединения был самый кинематографичный. Не качок кино 90-х, а нынешний типаж, умнее и женственнее, действующий на пересечении культовых сериалов, инди-фильмов и больших экранных экшенов. Высокий, светловолосый, голубоглазый, мускулатурный, губастый, сильный, тонкоскулый. Богатырь растет, но смазливый, говорил всегда дядя. Батя в полушутку предлагал сломать Роме нос, чтобы избавиться от бабской тонкоты.

Рома значился сексуальным символом старших классов. Ему полагалось перебирать десятиклассниц и одиннадцатиклассниц, может быть, даже девятиклассниц и восьмиклассниц. Бить им сердца, ломать психику. Он немного попробовал, ему надоело. У Ромы был секрет. Он молча ненавидел форму, оружие, насилие, жизнь своей семьи, возможно, свою семью тоже. Сам с трудом мог объяснить почему. Всё это скапливалось из тумаков отца, его золотого зуба справа, веселых рассказов брата про Сирию, женских волос в кресле отцовской фуры (отец сам шутил: гинекологическом), материной седины и нервной полноты, права мужчин их семьи на бескрайний мат, да вообще на всё в обмен на продажу своего тела и воли государству. Света находила это логичным, но бестолковым. Отец, мать, брат, дядя были воодушевлены почему-то Роминой секс-символьностью. Гордились тем, что его любят девочки. Его знали и узнавали все в школе, на улицах, в магазинах. Город жрал и ждал новости о его личной жизни.

Роме хотелось всего другого. Он решил поначалу не встречаться ни с кем вовсе. Его истерзали вопросами даже учителя. Что за болезнь. Тогда он встретил Веру. У нее было множество плюсов. Главный – она к нему почти равнодушна, не охотилась за ним. А когда он к ней придвинулся, она пожала плечами, что, мол, не против. Вера училась в другой школе, получше и побогаче, ее родители не ругались матом, не изменяли друг другу, работали хорошими врачами, мама занималась танцами, папа коллекционировал старые книги. Вера не выглядела навязанно красиво, но Рома поначалу выработал приступы астмы от ее больших рыжих глаз. Батя хмурился: зачем тебе евреи. Рома объяснил свою сильную страсть, но вообще-то он знал, что Вера – та лопаточка, что выскребет его из этого темно-зеленого мира. Она уже через олимпиадные победы поступила в столичный университет и собиралась переезжать. Он тихо собирался с ней, планировал устроиться на работу, снимать им жилье, трудиться на то, чтобы она свободно училась, а он иначе жил. Необходимо было откупиться от армии, и так, чтобы отец, дядя, брат узнали не сразу, – это стоило дороже. Рома согласился со Светиным предложением.

Настя вошла в дело случайно. Ее семья была середняками по стране и околобогатыми по городу. Местная сеть салонов цветов под средним именем Настиной мамы. У каждого в семье был ноутбук. Для бухгалтерских таблиц, раскладывания «Косынки», хранения фоток, школьных презентаций. Настя, единственная дочь, училась без троек, планировала идти в средний вуз или в очень хороший, но платно. Деньги у ее семьи копились. По Светиному мнению, у них все было почти правильно. Один ребенок, один бизнес ветками, будущее Насти в другом городе без газового облака. Был баг в самой Насте, она ходила неприкаянная, хоть и благополучная. Это было нелогично.

Последние полгода Настю трясло от Ромы. Такая островатая болезнь, гораздо серьезнее, чем представляли себе люди рядом. Настя просыпалась с Ромой в голове. Засыпала, ходила, делала все с ним-призмой. Все догадывались, многие знали. Она не могла себя сдержать и заговаривала про Рому с подругами, родителями и даже учителями. Настя не стала хуже учиться из-за своей мании, просто Рома сидел в каждом слове сочинения, в каждом знаке тригонометрического уравнения, на каждом миллиметре контурной карты и в любой исторической цифре. Отслеживала его аккаунт «ВКонтакте». Он почти ничего не постил, но остальные размещали с ним фотки часто. С ним считалось круто фоткаться, как с селебрити. Он и был селебом их задыхающегося в газу города. Рома не замечал Настю, она для него составляла вязкую однородную жижу поклонниц. Когда она его встречала в коридорах или на улицах, то ее сердце сжималось в тряпку, напитывалось бензином крови и загоралось.

Света нуждалась в Настиной неоконченной даче. Она была всем хороша. Находилась в черте города, в семи минутах ходьбы от дома Светы, с электричеством, канализацией, с двумя готовыми отдельными комнатами. Главное, родители туда заходили два раза в год: на майские и на день рождения Настиного папы. Света врала поначалу про занятия по английскому, но у Насти включился Рома-дар, она ощутила его вовлеченность, а дальше умолила Свету взять ее к себе в группу. Света сказала «ок», а потом уже, когда Настя повела арендаторку осматривать помещение, рассказала ей про кино. Настя почувствовала, как за лопатками и между ног одновременно растут крылья. Она сразу попросила свое. Света подумала и пообещала, что устроит так, чтобы Настя снималась с Ромой вместе.

Про Свету так. Она училась на отлично. Спокойно шла тяжелым своим шагом к золотой медали. Знала, что сможет взять любой вуз, который ей надо. И в любом городе. Даже том самом, самом большом и жадном. Учителя молчали. Золотая медаль зря, думали они. Света читала их. Понимала, как это все нелогично. Она никуда не поедет. И Света с матерью молчали, не обсуждали. У матери когда-то была профессия. Она как-то еще держалась, когда родился Артем. После него через четыре года родилась Света. И вот тогда отец ушел. Профессия матери обвалилась. Света думала об этом каждый день своей жизни. Это было нелогично. Почему отец ушел именно после ее появления, а не после рождения Артема? Света нашла отца в соцсетях, она думала написать ему, спросить, но боялась.

Мать находилась всегда рядом с Артемом. На несколько часов уходила считать цифры за старенький компьютер, и ее заменяла Света. Она сразу родилась старшей сестрой, хоть была младшей по факту. К подъезду все никак не прикрепляли пандус, и его не получалось добиться. Это нелогично, неправильно. Некоторые соседи думали, что Артем заразен. Света довольно рано поняла, что взрослые чаще всего дураки, или злые, или несчастные, или всё вместе. Мать слала письма. Государство отвечало отписками. Артем вырос, его с коляской стало тяжело носить. Балкон к их квартире не прикреплялся. Победа не приходила. Но случилось, как мать его называла, счастье. Удалось поменять двушку в хрущевке на дом с огородом в городской черте. Огород мать превратила в сад, ей даже хватило сил. Артему сад очень нравился. Цифр для счета к тому времени не осталось, мать, когда Света возвращалась из школы, шла мыть полы в торговый центр. По ночам она писала власти письма, просила теперь, чтобы та провела в дом канализацию.

Света планировала заработать денег и компенсировать всю заботу государства. Нанять матери помощь по уходу за Артемом, себе – замену. Уехать учиться и работать в другой мир. Света жалела, что она отличница и медалистка. Училась бы плохо, логично было бы остаться. А она оставалась нелогично.

А Мелузина просто три года как ходила со Светой. Была единственной ее подругой. Хотя вслух это не произносилось. Свету иногда дразнили кем-то вроде бочки со змеями, но нечасто и несильно. Матери такая дружба сильно не нравилась, но она молчала. Считалось, что с магическими общаться опасно и странно. Пару раз Света просила Мелузину посидеть с Артемом – мать работала, Свету отправили на олимпиаду. Артему Мелузина очень нравилась, особенно ее лапы-змеи и хвост-змея. Он даже примерял ее корону. Мелузина хорошо с ним управлялась. Но Артем как-то слишком сильно стукнул левую переднюю мелузинскую змею во время игры, и от боли змея отреагировала быстрее Мелузины, впилась Артему в руку. Рана была несерьезная, яд у Мелузины давно выкачали люди. Но Артем сильно испугался, несколько часов потом кричал и плакал. Мать сказала Свете, чтобы ни одной змеи этой твари в их доме не было. Света прежде не обозначала маловыносимость своего существования, идеальную при этом учебу и поведение, а тут впервые все высказала и потребовала Мелузину взамен всего, только ее. Мать сдалась, но домой Света Мелузину больше не приводила.

Мелузина ходила со Светой, потому что та в ней нуждалась, а самой Мелузине без Светы жилось совсем скучно и одиноко. К тому же видела она, что Света была блестящим человеком и заслуживала какой-то помощи. Мелузина чуяла, что этот Светин проект дурной, но переубедить ее не могла. Света год назад уже занималась бизнесом: делала домашки за умеренно богатых детей их школы. Пару раз ей не платили, один раз Мелузина даже вмешалась со своими змеями, просто припугнула неплательщика. Мальчик пожаловался родителям, они в милицию, еле замяли. Света рассказала правду, почему подруга пошла за нее просить долг, и родители забрали заявление. Им стало стыдно, что их сын не делает уроки сам. Остальные заказчики дальше исправно платили. Но Света бросила бизнес потому, что он был нелогичным, нечестным.

В новом деле Мелузина захотела участвовать сама, она раньше выступала в цирках, снималась в сказках, когда страна открылась, ее и вовсе возили по шару. Даже маячил какой-то фильм в Америке, но потом всё сдулось, пропало, выдохлось. Уже лет двадцать она не работала, жила на крохотную магическую пенсию. Света взяла подругу в свое кино.

Света всех собрала на Настиной даче. Настя всех стеснялась, от близости Ромы улыбалась глупо и лихорадила пространство, Соне сразу всё не понравилось и она таким образом на всех и глядела, Саше все были интересны, и он улыбался и лазил взглядом по телам, Алиса просто всех боялась, Рома хотел казаться равнодушным, но все ощущали, что он волнуется. Мелузина сидела сфинксом, ее змеи дремали. Света объяснила правила: главное, молчок – раз; все они, кроме Мелузиной, несовершеннолетние, значит, такое дело незаконно. Все работают вместе и помогают друг другу – два. Если кто-то испытывает физический или эмоциональный дискомфорт, то говорит об этом, не терпит – три. Взрослым и остальным рассказывать, и только если они спросят, что тут Света учит английскому. Она показала всем учебник. Настя хотела всем сказать, что у нее такой есть, но не стала. Света просила в мессенджерах называть их дело «занятия английским». Дальше она объяснила про кино. Оно предстояло двух типов: обычное – записывалось на камеру (камеру тоже использовали Настину, она пылилась у нее дома, и никто даже не заметил, когда она ее забрала) и загружалось на сайт. Второе кино не записывалось, а шло в прямом эфире. Люди подключались и платили за то, чтобы кино продолжалось, иногда просили играющую или играющего уйти с ними в отдельный виртуальный кабинет. Играть надо было поодиночке или дуэтом. Можно и больше тел, но это сложно. На первый вариант должны согласиться те, кто не сильно переживает за то, что их когда-то узнают; второй – более анонимный: все ролики, прочла Света, продавались заграничным сервисам.

Соня спросила, на какой счет они будут получать деньги. Алиса спросила, что если их накроют. Света порадовалась логичным вопросам. Местная полиция как бы спала, даже не гналась за закрытием статистики, словно именно к их городу у государства снизились требования. При Свете сосед убивал соседку, менты не приезжали. Ограбили набитый техникой дом, ок – они приехали, пописáли и уехали. Света не думала, что накроют, а если такое случится, то они несовершеннолетние. Не поздно отказаться, сказала, и что, надеется, они заработают достаточно за несколько месяцев. Все отказались отказываться. Мелузина добавила, что посадят только ее и точно ее как единственную совершеннолетнюю и магическую.

Со счетами Света объявила: разобралась. Не рассказала, как долго мучилась и на что пошла. На таких вот сайтах могли регистрироваться только совершеннолетние люди. Мелузина помогла, пошла куда-то в волшебный лес и купила там поддельный, дорогущий, в базах состоящий женский человеческий паспорт. Сняла корону, надела на свои черные короткие волосы длинноволосый желтый парик и сфоткалась на него. Получилось хорошо – до начала шеи она была обычной красивой теткой. Магические не считались гражданами, жили пораженные в правах, не могли покупать недвижимость, землю, передвигаться на транспорте дальнего следования, но они умели обманывать систему. У магических через одного был человеческий паспорт. Этого развелось так много, что взятки превратили в большие штрафы.

Света зарегистрировала на сайте троих взрослых. Мелузину с ее магическим паспортом, который могли не принять, но приняли. Надо же, говорила она. Мелузину с ее поддельным человеческим женским паспортом. Она снова селфанулась по конец шеи в белом парике вместе с раскрытым паспортом. На него Света с Мелузиной открыли онлайн человеческий счет в банке и счет виртуальных денег. Света опробовала: вошла под человеческим аккаунтом Мелузиной, даже без белого парика, разделась медленно и спокойно до белья. Ей писали: люблю толстушек, как ты, покажи дойки. Модераторы не нашли различий между ней и Мелузиной в парике. Света зарегистрировала одного совершеннолетнего мужчину. До этого она долго говорила с Мелузиной. Потом, размазывая соль по щекам, Света причесала Артема, сунула ему в руку его паспорт, попросила его ждать птичку и сфотографировала. Привязала к его банковскому аккаунту счет виртуальных денег. На другом сайте, где принимали за плату короткое кино, Света залогинилась на мелузинский человеческий паспорт.

Вебмани, сказала Света, будут поступать на специальные счета. Я буду переводить их на банковский счет, снимать и отдавать бумажками, забирать себе 30 процентов. Дети помолчали. Мелузина вступила, что не поздно отказаться. Снова никто не захотел.

Дальше Света ушла в соседнюю комнату и вызывала каждого и каждую на собеседование индивидуально. Рома сказал, что против всякого гейства и вебкам не хочет. Будет сниматься в кино с девушками, в этом есть опыт. И что он не зоофил. Имея в виду Мелузину. Та слышала сквозь стены и прошипела, что она не зверь, а магическое существо. И вообще, она будет вебкамить соло. Соня сказала, что ей все равно. Лишь бы деньги. Про опыт ничего не сообщила. Алиса боялась вебкама, который казался виднее, и того, что мама и бабушка узнают и у всей семьи будет бабушкин инсульт. Есть опыт секса. Она добавила, что была два года в отношениях с парнем, недавно расстались. Света кивнула. Саша похвалился разным опытом, был не против экспериментировать, но не с магической, очень хотел и вебкам, и кино, и с девушками, и с Ромой. Настя сразу сказала, что она же сразу сказала, что будет только с Ромой сниматься в кино. Опыта у нее не было. Мелузина объявила, что вебкам – это точно ее. И опыт у нее разный. И игрушки у нее есть (заказывала на пенсию). И по-английски она говорит. Из людей язык знала только Настя, но без вебкама он был неважен.

Света в тетради нарисовала аккуратное расписание. Вебкам она назвала «теория», съемки – «практика». Внесла имена. В вебкаме остались только Соня, Саша и Мелузина. Соня и Саша кино хотели тоже. Алиса, Рома и Настя записались на кино. Света решила, что они начнут с вебкама. Решили использовать старый Настин ноут, хламьем лежащий на даче. Он тормозил, но тянул стриминг.

Дебютировал Саша, он славно двигался и шутил, с ним попросили приват, почти все мужики, ему кинули норм денег. Света сидела в соседней комнате за ноутом Мелузины и коммуницировала за Сашу на английском. Новичков специально выдвигают в топ, прошипела правая передняя змея Мелузины. Саша поделился, что всё было отл. Но дома выпил полбутылки водки, из которой бабка делала компресс, и заснул.

Соня дебютировала гораздо хуже. Света попросила ее надеть парик Мелузины. Она двигалась как пластиковая, не разговаривала, отвечала несмешно и неласково. Сняла парик, а лифчик снять отказывалась. Зрители писали: сними, подумаешь, какие-то прыщи, а не сиськи, нечего прятать. Модераторы сайта тоже начали писать. Света испугалась, что они догадались, что Соня и Мелузина в одном парике – разные существа. Но оказалось, они ругались на Сонину резкость. Света смягчала ее ответы на английском. Соня заработала три рубля, и никто не позвал в приват. Она расплакалась, сказала, что больше не станет этим заниматься. Света утешала ее и говорила: ок-ок. Соня пришла домой и легла. Мать позвала мыть посуду. Соня лежала. Мать попинала ее коленями или назвала ленивой жопой. Соня пошла на кухню. Через два дня она написала Свете, что снова придет заниматься теорией.

Света долго не могла приступить к съемкам кино. Настя говорила, что самый их первый фильм должен быть именно с ней и с Ромой. На него у нее право первого кино, так и объясняла она. Но Настя все время откладывала, сбивала четкое тетрадочное Светино расписание. То уезжала с родителями к бабушке, то у нее переносилось занятие французским, то случились месячные. Настя долго и внимательно готовилась к своему первому разу. Планировала его. Читала материалы про физический и эмоциональный аспекты. Настраивалась эмоционально. Она была не то, что все остальные – с полусемьями, измученные, незнающие. Читала и все эти паблики про бережность к себе, про эмоциональную основу секса, про взаимоуважение, про взаимосогласие, про то, что надо говорить друг с другом. Она и решила пообщаться с Ромой до.

Теперь находилось то, что их объединяло. Настя подошла к Роме прямо во дворе школы. План был вызвать его на разговор, начать с легкого приятельского общения, добавить чуть флирта, потом обсудить детали их будущего секса. Неделю Настя тренировалась по инструкции разговаривать с незнакомыми людьми, улыбаясь. В магазинах, в транспорте, в поликлинике. Ей изумлялись. В их загазованном городе так было не принято. Настю мало интересовала их реакция, она практиковала подход. Она выбрала наряд, в котором хотела заговорить с Ромой. Не слишком торжественное, не совсем повседневное, не откровенное, не странное, но с запоминающейся деталью. Ей при дорогих джинсах и свободном жакете служила брошь футуристических плавных линий. Настя определила и место, где ей ощущалось комфортно, для такой важной встречи – скамейка внутри сквера за школой, под широким дубом. Старшеклассники там курили, а Настя, когда курящих не было, читала соцсети.

Рома не узнал Настю, потому что решил не замечать кого-либо из их дела, да и вообще просто не отличал ее от других людей. Настя начала говорить про то, какая классная у него винтажная рубашка. Рома втянул дымный яд. Рубашка принадлежала его бате еще в девяностых и драла глаза своей частой клеткой. Никогда бы ее не надел, но она хорошо сохранилась и нравилась Вере. Они позже должны были пересечься. Вера умная, он думал, как сделать так, чтобы она не прочла у него на лбу про его занятия. Рома наконец узнал Настю, сжал свое красивое лицо, потушил сигарету и молча ушел. Настя решила, что это он боится подвести себя и ее из-за их общего незаконного дела.

Пока Настя пыталась начать отношения с Ромой и подготовиться к своему первому кино, Света по ночам, когда и мама, и Артем спали, изучала в ютубе, как снимать кино и как монтировать в бесплатной программе. Рома и Алиса спрашивали, когда уже начнутся работа и деньги. Света решила не дожидаться Настю. И сняла кино с Алисой и Ромой. Это оказалось сложно. Но Света понимала, что это логично. Алиса и Рома повели себя профессионально. Пришли, поговорили. Набросали словами план движений. Рома принес презервативы. Алиса и Рома шли друг другу по строению тел. А Света ходила вокруг них с камерой. Ставила камеру на штатив Настиных родителей. Меняла ракурс. Алиса и Рома терпеливо останавливались, ждали. Свету удивило, насколько это механический, совершенно не волнующий никак ее физиологию процесс. Света даже залезла на стремянку. Алиса спросила Свету, собралась ли та в Канны или обои переклеивать. Они посмеялись. Все они знали про Каннский фестиваль во Франции.

Света подумала, сказала, что хочет снять еще один фильм, проще. Попили чай на кухне Настиных родителей. Потратили пакетики с эрл-греем и сушки-челночок Настиных родителей. Света просто поставила камеру на штатив. Ушла в соседнюю комнату почитать учебник. Когда два кино были сняты, Света начала готовить их до готовности. Она боялась монтировать ролик на своем домашнем компьютере. Приходила в коммунальную комнату Мелузины и монтировала на ее компьютере. Через четыре дня после дебютных съемок Света зааплодила два ролика – художественный и простой. Еще через три часа за первый упало десять евро, за второй – недельный оклад Светиной мамы.

Настя начала скандал для Светы прямо в школе. Из-за того, что ее не дождались. Света чуть ее успокоила и назначила встречу у «Пятерочки». Свете домой надо было купить риса и лука. Настя показала Свете весь ассортимент манипуляций и шантажа. Разговаривала она не своим, пищащим голосом. Света подумала, что так, наверное, себя ведет каждый единственный ребенок из полной и сытой семьи. Но вспомнила про Ромин культ у Насти. Вот эту громоздкую любовь, которая выпирает из человека и отнимает у него ум. Света сделала себе пометку, если она дальше как-то продвинется по времени, не связываться с фанатичками и фанатиками. Она аккуратно резанула, что это вот бизнес и там нужно работать четко по плану, чтобы получить скорее деньги, которые очень нужны Роме и всем остальным. Настя услышала про Рому и успокоилась. Света подумала, что сможет стать отличницей по манипуляциям.

Мелузина получилась звездой вебкама. Ей даже не нужно было выделывать ничего сексообразного, хотя она принесла игрушки. Люди просто хотели увидеть, как у нее всё устроено и как она взаимодействует с миром. Задавали вопросы вроде того, снимает ли она корону на ночь, и как она пользуется туалетом, и все ли змеи испражняются отдельно или она за всех них. Скрытую анатомию Мелузину тоже просили показать. Когда Света спрашивала ее после сеанса, как она, та говорила, что без проблем, потому что в цирке было хуже. Особенно в XVII веке. В первый же день у Мелузины случилось приватов больше, чем у Саши. Разумеется, восемьдесят процентов ее зрителей были иностранцы. Мелузина и тут считалась редкостью, а за пределами России таких вообще не видали. Потом у нее даже появились постоянные клиенты, один из них – студент-антрополог из Америки, он изучал славянских магических существ и просто много задавал Мелузине вопросов про ее жизнь, а она отвечала на толстом английском с примесью французских слов. Остальные просили ее проводить сексуальные манипуляции со своим телом, но почти ничего из этого не оказывалось таким, чего Мелузина не делала в обычной жизни в целях гигиены или удовольствия. Свете больше всего нравились мелузинские дни, потому что ту вообще не надо было модерировать. Света делала уроки или чаще всего уходила к брату во время мелузинских сеансов. Та вообще могла обойтись без Светы и не платить ей. Света даже сказала ей об этом. Мелузина неопределенно качнула короной.

Один раз ее змеи – передняя слева и хвостовая – подрались из-за некоторых действий, которые Мелузина выполняла первый раз в жизни. Хвостовая – побольше, принялась заглатывать и глодать другую. Мелузина не понимала, как их успокоить. Информация из ее мозга не поступала вниз. Мелузина застыла на месте, как заколдованная. Света сидела у брата, включила трансляцию на айфоне для проверки и побежала в дом Настиных родителей.

Там она сразу вырубила трансляцию и стукнула хвостовую змею по голове шваброй. Передняя правая змея выбросилась на Свету. Та, уклоняясь, повалилась на пол, и Мелузина очнулась от стука падающего тела. За последние десять минут трансляции с дракой на счет упал пятидневный мелузинский гонорар. Это было так логично. Света ненавидела взрослых.

Мелузина два дня лежала и неделю еще хромала с перебинтованной ногой, а хвостовая змея часто засыпала из-за сотрясения мозга. Мелузина привязывала хвост к спине. Света просила прощения долго, Мелузина отвечала, что так хвосту и надо. Когда на третий день после драки она вернулась с больничного, ей пришлось показывать своим постоянным приватным клиентам свои израненную ногу и вялый хвост. Мелузина призналась Свете, что не любит взрослых людей тоже.

Когда начались деньги, Саша купил себе нарядов. Бабушке говорил, что договаривается и берет дополнительные смены упаковщиком. Каждую свою трансляцию он превращал в спектакль: в боди, платье, костюме орка, военной форме. На аккаунт, зарегистрированный на фейковый мелузинский паспорт человека, дети заказали игрушек. Саша тоже выбрал на свою долю. Его популярность через одну неделю перестала расти, упала, потом скромно выровнялась. Появились свои постоянные клиенты. В основном взрослые мужчины. Переписку за Сашу с иностранцами сначала вела Света. Но Саша запросил звук и разболтался на очень неправильном наглом английском.

У Сони дело вдруг пошло совсем хорошо. Она вернулась обратно в трансляцию с новыми глазами. В джинсах, свитшоте. В простом белье. Света разглядела эти глаза даже через свой смартфон в соседней комнате. Она не смотрела обычно трансляции полным взглядом, а посматривала краем, следила за чатом, писала переводы реплик. Своих сотрудников за работой она как бы видела с верхней перспективы: вот прямоугольник комнаты, вот цветущий хлопковыми розами прямоугольник кровати, вот прямоугольный ДСП-стол с отсветом ноутбука, вот рыжеватая макушка Саши, перекладины его плеч с каскадами блесток. Вот его руки выполняют некий танец с его же телом на фоне бежевого блина ковра.

В Соне Света пыталась понять ее глаза. Глаза сорванной резьбы. Света винила себя за это, но одновременно понимала, что срыв произошел из-за многолетней подготовки Сониными родителями. Между трансляциями глаза почти возвращались в норму. Света старалась говорить с Соней, но та улыбалась, что всё хорошо. Дома Соня раньше огрызалась на грубость родственников, но чаще всего от их насилия плакала или отчаянно молчала. Теперь она молчала торжественно, не плакала никогда и делала всё, что нужно было в квартире и школе. Родителям это не нравилось, мать так и спрашивала: что ты придумала? Думаешь, скоро вырастешь, на свободу пойдешь? Да кому ты там будешь нужна? В вебкаме Соня вела себя как хотела. Саша считал себя артхаусом вебкама, но на самом деле Света знала, что артхаус вебкама – это Соня. Она никогда не пользовалась игрушками, могла не раздеваться всю трансляцию или, наоборот, раздеться сразу и просидеть на стуле все четыре часа с раскрытыми ногами, могла просто долго пересказывать сюжет любимого сериала или расплакаться и получить множество успокаивающих реплик. Соня посылала всех, кто грубил ей. Но модераторы теперь этому не возмущались, не штрафовали. Она вела себя так, как хотела. У нее было трое постоянных клиентов, все русскоязычные, притом те, кого, как Света понимала, в мире взрослых было принято называть молодыми. Света считала, что они хотели эту вот Сонину непредсказуемость. Однажды Соня пришла раньше, еще шел Сашин сеанс. Она прямо вошла к Саше в кадр. Аудитория очень высоко это оценила. Света снимала потом их тоже парой в своем статичном кино. За эти ролики платили нормально.

На первую съемку с Ромой Настя принесла сценарий. Света прочла его. Роман прочел его. Прочел так, как обычно глядел на текст в учебнике, который необходимо знать наизусть. В сценарии было много романтики. Слов. Прикосновений. Поцелуев. Рома сказал, что это всё как-то странно, не по-рабочему. Света отвела его в другую комнату, объяснила, что для их общего дела он должен повторить указанные в сценарии действия. Света включила камеру и ушла. Настя раздевалась медленно, поглядывая на Рому. Тот скинул одежду и ждал Настю, но не смотрел особо. Настя боялась посмотреть на низ своего кумира. Рома подошел, сказал слова по сценарию, поцеловал по сценарию, провел по своду груди языком по сценарию, сделал еще ряд движений, но у Насти не получалось. Света приоткрыла дверь и, не заходя, спросила, в чем дело. Настя попросила выключить камеру и потребовала полноценную репетицию не под запись и чтобы Света ушла из ее, Настиного дома на полтора часа. Света нажала кнопку «Стоп» и убежала к брату.

Без камеры что-то получилось, и Рома, поглядывая на сценарий, прилепленный к пояснице кровати, сделал всё, как было написано. Он понял, что Настя никогда ничего подобного не делала, ему это не понравилось очень, но он решил быть профессиональным. Он предложил сняться потом, но Насте захотелось записаться сейчас, чтобы не выделяться ничем среди остальных, кто делал это для денег. На сценарий ей теперь было плевать. Света думала, что после логичным будет увидеть на лице Насти удар счастья. Но ничего на лице той не обнаружилось. Выходя из комнаты, из своего дома, Настя несла лицо манекена, неулыбающегося, никакого, безлицего вовсе.

Рома обычный, убежал помогать отцу перегонять старую машину. Рома ненавидел автомобили.

Света пересмотрела их фильм на перемотке. В нем не обнаружилось ничего страшного, необычного, неправильного, кроме того, что там не было жизни. Света загрузила ролик на сайт. За него заплатили пять долларов. Света соврала Роме и Насте про большую сумму и заплатила им из своих. Настя сказала, что больше не будет сниматься, но будет брать свою долю за тайну и помещение.

Бизнес Светы двигался. Им в среднем везло. Сайты оказались не мошенниками и исправно платили. Все дети выглядели вполне как взрослые, и модераторы не подозревали их в юности, а если и понимали, то молчали. Иногда тощую Соню спрашивали, в каком она классе, она говорила, что в пятом, и вслух считала, сколько раз она осталась на второй год.

Родители Насти только один раз почти застали их дело. Мелузина услышала, как открывают калитку. Саша и Соня были заняты приватом, Света модерировала. Мелузина прискакала, зашипела и замахала передними змеями. Света поняла. Отрубила связь. Сказала слово «родители». Саша и Соня оделись, заправили кровать, сели за стол, повернули к себе комп и открыли сайт для изучения английского языка. Мелузина вскрыла два мандарина и распылила их по комнате, чтобы заглушить запах секса. Положила их перед учениками на стол и закатилась под кровать. Взрослые люди не любили магических. Света встала перед ними и произнесла с середины фразу про презент континиус. В комнату заглянул Настин папа, он был один. Спросил, чего они днем задернули занавески, и включил им свет. Папа нашел на цокольном этаже строительные инструменты и уехал. Родители разрешили Насте помочь Свете заработать и преподавать в их пустующем доме, который находился неподалеку от ее дома, где всё время находился ее больной брат. Им нравилось, что Настя делает это не из-за выгоды, а из благотворительности.

Сашины веб-мани падали на веб-аккаунт Артема. Света успевала переводить деньги со счета брата на свой до того, как это замечала мама. Остальные падали на фейковый человеческий аккаунт Мелузины. Света снимала их наличкой и раздавала. В тетрадке она вела бухгалтерию. Рома, Саша, Настя забирали деньги сразу. Алиса просила копить и хранить на этом фейковом счету, потому что она почти ничего не могла скрыть от мамы и бабушки. Даже тут они догадались, что у Алисы кто-то появился, физический, просили предохраняться и познакомить. Соня тоже просила копить и хранить на этом фейковом счету, потому что родители проверяли ее карту постоянно.

С прогуливанием школы у всех было по-разному. Соня работала почти каждый день после уроков. Прогуливала иногда последние урок-два. Родители об этом быстро узнали. Избили ее до синяков. Один постоянный клиент предложил приехать и убить урода, который это сделал. Соня продолжала пропускать, но реже. Саша и Алиса составляли свое рабочее расписание вне школы. На пропуски Ромы мало кто обращал внимание, он был красивым и популярным мальчиком. Свете приходилось прогуливать, она модерировала почти все сессии. В дни, когда мать уходила на работу, а Света оставалась с братом, ее подменяла Мелузина. Жаль, ты не можешь ходить вместо меня в школу, говорила ей Света. Ее прогулы сначала игнорировали, знали ее семейную ситуацию, но потом все-таки классная оставила Свету поговорить и спросила про пропуски. Света ответила, что историю, географию и английский она знает лучше учителей и время тут терять не намерена. Классная посвекленела и пинала дальше долго в речи Светину золотую медаль. Мама знала про Светино преподавание. Она была не против. Но спросила, зачем Света создает неудобство для Насти и ее родителей. Почему не приглашает ребят заниматься к ним домой. Света ответила, что потому, что там Артем и он будет отвлекать их во время занятий. Мама погрустнела, но не обиделась.

Больше всего зарабатывали Соня и Саша. Они были в вебкаме и в кино. Вместе и по отдельности. Рома с Алисой зарабатывали меньше, но не сильно, с ними кино получалось много. Света предлагала перемешивать пары, чтобы зарабатывать больше и заменять друг друга в нужное время. Все отказались.

Света получала свой процент. Настя – свой. Мелузина зарабатывала в итоге немного. На стримах появлялись иногда новички, изумлялись, но не донатили и редко звали в приват. Постоянных почти не осталось, такая экзотика всем быстро надоела. Спариваться с людьми в привате и на стриме Мелузина отказывалась. Я одна, без людей, говорила она. Оставался только аспирант-антрополог, он появлялся раз в неделю. Мелузина не сильно расстраивалась или не признавалась Свете. Приходила почти всегда на все стримы и съемки поддерживать Свету. Та доплачивала за это магической подруге.

Главный Светин вопрос про отца растворился или хотя бы загородился делом, но она думала теперь постоянно над тем, насколько сильно детей меняет-рушит эта деятельность. Она спрашивала об этом сотрудников, они не очень любили разговаривать о таком. Общительный и очень свободный Саша перестал тусоваться, пуляться репликами на уроках. Люди истощили его. Он хотел молчать. Бабушка спрашивала его, не влюбился ли он. Говорила, что он слишком много работает. Лучше бы он был веселым, как раньше, а она бы прожила без нового дорогого слухового аппарата и тонкого телевизора. Учителя скучали по его репликам.

Соня катилась со своей горы с радостью и бесстрашием. Она тоже почти перестала разговаривать. Стала хуже учиться. Ходила королевой. Апломбом, как говорили родители. Они били ее еще сильнее именно за него, не за учебу. Натравливали на нее сиблингов, как собачат. Соня перестала чувствовать боль, она сказала об этом Мелузине, когда они курили на веранде Настиных родителей. Света расплакалась, когда увидела однажды во время стрима сине-зелено-коричнево-желтые плечи, руки, бока и ноги Сони. Та отказывалась это обсуждать. Два-три раза в неделю она спрашивала у Светы, сколько теперь на ее счету, и испытывала настоящее удовольствие от произнесенной суммы. Чем больше денег становилось, тем чаще она огрызалась родителям. Они впервые жили в замешательстве и почти бессилии. Это стало настоящим Сониным экстазом. Света понимала это. Это было логично.

Мелузина сильно уставала. Рассказывала Свете, что змеи ее не слушаются и что она древновата всё же для такого. А главное, что люди ее опять разочаровывают, ну кроме Светы и ее сотрудников. Жалела, что настоящая революция не удалась. Что люди в бедности и дети вот таким занимаются. Ну ладно она, магическое существо.

Страннее всего поменялись Алиса и Рома. Они принялись общаться вне съемок. Ходить, разговаривать, всё время тянуть вместе. Алиса прекратила общаться с подругами, Рома – со всеми своими друзьями. Вера при виде такого растворилась самостоятельно в череде новых олимпиад по физике. Она решила попробовать поступить еще не в России. Роме сделалось значительно легче. Ему всегда было тяжело за ней подпрыгивать. А между ним и Алисой творилась словно давняя супружеская дружба, не страстная, но крепчайшая, будто протащенная через десятилетия, допускающая молчание, не терпящая расставаний, вынуждающая вместе ходить за хлебом и на мусорку. Рома очень понравился Алисиной материнской семье. Ему до боли было приятно, что она оказалась в деле для того, чтобы освободить от себя маму и бабушку. Алисе нравилось его нежелание армии. Его родители одобрили Алису тоже. Отец сказал: хорошо, что не еврейка. Рома при этом стал учиться лучше, Алисины оценки не сделались хуже. Интересно, говорила Мелузина. Света попыталась объяснить Роме и Алисе, что их такое близкое общение опасно и нежелательно. Может привлечь внимание. Алиса рассмеялась. Рома, выросший под милитаристским влиянием, раньше всегда слушался Свету, воспринимая ее кем-то вроде старшего по званию. Но сейчас послал ее. Они с Алисой даже не думали про эти отношения как романтические. Алису спрашивали: ты что, встречаешься с этим крутым парнем. Она не понимала вопроса. Ну просто общаемся. Они уже перезнакомились с родителями и всё еще не осознавали, что вроде как вместе. Сексом они занимались только на камеру. Однажды, когда ни мамы, ни бабушки не было дома, они в Алисиной квартире принялись трахаться не для работы и осознали друг друга.

Света пробовала говорить с Настей даже в школе. Настя игнорировала Свету вовсе, но продолжала разрешать ей делать бизнес в доме ее родителей, на их камеру, с их штативом. Брать свои проценты, как она добавляла, на кофе. После съемок с Ромой Настю стиснула острая, малопереносимая тоска. Близость с кумиром ее последних лет, главным человеком на свете, первым человеком, который заставил ее дышать по-настоящему в загазованном городе, обернулась не разочарованием, а просто ничем. Рома не был ни плох и ни хорош, ни любовен и ни груб, ни красивый и ни урод во время их секса. Рома ее мечтаний не мог быть таким никаким. Ей словно подменили человека. Даже свой неинтерес к ней он должен был проявить иначе. Тоска выматывала. Настя приходила из школы и спала, рано уходила в кровать вечером, с трудом вставала в школу. Она стала учиться хуже. Родители ее ругали в меру своей строгости. Мама догадывалась, что это от неразделенной любви к тому вот белобрысому мальчику. На новогодние каникулы родители увезли Настю в небогатую, но европейскую южную страну. В поездке ей получшело. Одиннадцатого января Настя увидела впервые Рому с Алисой, придерживающих друг друга на ледяном тротуаре. Настю вдруг отпустило. Фанатизм рассосался. Настя поудаляла из ноута закладки на ссылки на Ромино присутствие. Она принялась рассказывать подругам, что переспала с ним, что у него маленький член и он херово трахается. Насте верили. Рассказ усложнялся подробностями вроде запаха изо рта и стремных родимых пятен. И влюбляться в него – зря. Света слышала эхо этой истории и решила Настю не останавливать. Та делала себе легче такой историей. Бедные дети, комментировала Мелузина. Насте нравилось, что где-то в интернете бродит доказательство ее слов в виде их кино. Когда Роме кто-то принес рассказ про его маленький член, запах изо рта и родинки – от девицы из параллели, Рома снова не смог вспомнить Настю. Она решила сосредоточиться на учебе.

Света боялась, что этот бизнес не меняет ее вовсе. Наверное, я тоже не человек, как и ты, говорила она Мелузине. Но из-за относительной успешности дела, из-за денег, из-за доверия ей других детей Света ощущала впервые в жизни настоящую гордость и надежду на другое будущее. Нелогичное будущее для себя. Золотая медаль тут в подметки не годилась.

К апрелю у многих участников дела скопились суммы, примерно достигающие достаточных. Стримов и съемок стало меньше. Готовились к ЕГЭ. Кроме Саши, все копили, не тратили. Даже он перестал постоянно покупать. Бабушка говорила, что в их квартире нет столько места. Соня еще в марте впервые дала сдачи матери, в ответ ее избил отец до кровавых гематом. Ее позвал жить к себе Саша. Бабушка обрадовалась и сказала, что место есть. Соня с Сашей спали в одной кровати теперь, но действительно дружили. Сашина бабушка учила Соню печь пирожки с яйцом и луком. Света удивлялась этой парной магии их дела. Она подумала, что они с Мелузиной тоже такая двойка.

Соня, выехав из ада, почеловечела и предложила провести корпоратив. Отпраздновать успех их бизнеса. Света решила, почему бы нет. Неделю согласовывали время, чтобы было всем удобно. Мелузина притащила вина. Соня с Сашей наделали салатов. Настя долго решала, идти или нет, но всё же решила пойти. Всё же это был ее дом. Сидели хорошо и весело. Настя даже нормально переносила Рому. Алиса смотрела на нее сложно, но потом тоже расслабилась. Танцевала даже никогда этого не делавшая Света. Рома и Алиса двигались как пара из фильма про грязные танцы. Саша светил блестками. У Мелузины извивалась даже хвостовая змея. Уже на моменте танцев в дом как-то зашли три взрослых человека. Один был в маске и с автоматом. Двое других – с лицами. Сказали, что они из полиции, показали документы. Один, с глазами холодными и серыми, велел выключить музыку и предложил всем усесться. Света подумала, что это все очень логично. Разместились, как загипнотизированные, на стульях и кровати, двое взрослых остались стоять у двери и окна, сероглазый сел на табурет и рявкнул на Мелузину, что твари это тоже касается. Мелузина села на пол сфинксом.

Сероглазый объяснил, что дети давно в разработке, что их бизнес хорошо изучен вот ими, органами. Каждая транзакция и каждое снятие. Появление денег на личном счету. Переписку их они давно отслеживали и узнали из нее про вечеринку. Вот пришли повеселиться. Сероглазый пообещал, что дети сядут все с большой молвой. Инвалида, которому переводили деньги, не посадят, но потревожат. Света вспомнила Артема за сегодняшним завтраком. Соня почувствовала себя как дома. Взрослых владельцев жилья обвинят в покрывательстве притона с участием несовершеннолетних. Настя захныкала и запричитала так, будто молится. Остальные родители заживут в позоре в их маленьком городе. Алиса молча заплакала. Света поняла, что эти взрослые чего-то хотят от них.

Мелузина громко прошипела, что это она всё организовала, а детей обманула и использовала. Сероглазый взял со стола недопитую бутылку колы и швырнул в Мелузину. Та прошипела тихо. Он сказал, что предлагает им всем сделку: никакого уголовного дела с ними не будет, если дети начнут работать на них вот троих напрямую. Только без этого детского сада, а уже полноценно, с привлечением людей гораздо старше для участия в съемках. Ну и так, для коротких свиданий. Света поразилась тому, как логично всё то, что происходит. Денег, добавил сероглазый, будет значительно больше. Тут человек в камуфляже у двери дернулся спиной неловко. Мелькнула в проеме светло-зеленая голова. Это сбежала Мелузина. Свете стало страшно вот в этот момент. Сероглазый предложил коллегам забыть про тварь, ее даже не посадишь по-нормальному. Он указал на Рому и сказал, что вот его отпускает, потому что служил с его братом вместе. Рома послал сероглазого нахуй. Тот подошел и ударил Рому с ноги. Все забыли, как кричать. Второй, который стоял у окна, приблизился к Роме. Тут раздались мужской вопль и тяжелый металлический бум. Настя перестала причитать. Все поглядели на дверь. Там валялся камуфляжный с автоматом, и ладонь его кусала передняя левая змея Мелузины. Та вся почему-то переливалась синим цветом среди зеленого. Густой синий смешивался с кирпичной кровью из ладони камуфляжного. Корона Мелузины валялась у него на груди. Короткие черные с проседью волосы Мелузины вились, как у горгоны. Помощник сероглазого дернулся с пистолетом, Мелузина допрыгнула до него и впилась передними руками-змеями в его щеки. Хвост ее вытянулся. Он душил и одновременно кусал в шею сероглазого. Мелузина знала, где найти запертый яд в необжитых людских домах. Ее зеленые зрачки принялись заполняться синим. Мелузину затрясло, как взрослых мертвых мужчин трясло совсем недавно. Света закричала.

Данхаяа Ховалыг

Аялга

I

…ага, я поняла ваш запрос. Давайте тогда с вас и начнем, Аялга. Расскажите о своих чувствах.

Все началось с того, что мама отдала меня в русскоязычный садик, потом – в русскоязычный класс. Позже я была ей очень благодарна, но тогда это стало своего рода водоразделом между мной и моими сверстниками.

Я долго размышляла над тем, почему так вышло. Мы потребляем мир через язык, именно он – наш основной инструмент общения и восприятия. Книги, кино, мультфильмы, подростковые журналы про звезд – почти всё, откуда я впитывала культуру, общалось со мной на русском языке. Мое лицо выглядело как смесь лиц моих многочисленных тувинских родственников, я жила в буддистской республике, в городе внутри горной котловины, ела тувинскую еду и отмечала с семьей Новый год по лунному календарю. Но сделана я была все равно из русского языка.

А скажите, Аялга, как вы общались с родственниками и друзьями? Были какие-то шероховатости в коммуникации на языковой почве?

Были. Родственники часто ворчали, что я совсем не знаю своего языка. Что со мной сложно разговаривать, потому что я говорю на «умном русском». Что тувинка должна знать тувинский язык. Мне не нравилось это долженствование. Я отвечала: «Я никому ничего не должна». И они шли жаловаться моим родителям на мою невоспитанность и дерзость.

Чем больше я погружалась в книги, тем больше становилась пропасть между нами. Мне казалось, мои родственники и знакомые – малообразованная деревенщина, с которой у меня почти нет ничего общего. Я тогда думала: что, неужели так сложно просто хорошо учиться? Читать разные энциклопедии, интересоваться миром вокруг? Выучить грамматику русского языка и читать русскую и зарубежную литературу?

Неудивительно, что они не принимали меня. Я, в свою очередь, и не хотела быть принятой. Тогда они не принимали меня еще больше. Я решила, что уеду учиться в Москву и там буду своей.

Но, насколько я поняла из озвученного запроса, у вас не вышло.

Да, и почти сразу. Я приехала в Москву как домой. Думала, что познакомлюсь с людьми, чьим родным языком тоже был русский, и мы, объединенные этой общностью, быстро подружимся. Забавно, но я даже почти забыла, что я тувинка. Мне казалось, что я русская и вот я наконец на своем месте.

Знаете, ведь российская культура крайне мононациональна, кто бы что ни говорил. Школьная литературная классика, кажется, почти полностью состоит из русских имен и фамилий, описаний русской жизни, культуры и истории. В ней практически нет места другим национальностям, представляющим малые народности.

Нет, конечно, мы знаем Шаганэ и других восточных красавиц – объекты поэтического восхищения, муз русскоговорящих творцов. Кто-то вспомнит айтматовскую «Джамилю» о жизни в киргизском ауле. Но сколько их, таких джамиль? Классика российской литературы – это тексты, воспевающие русский империализм, многогранность русской души, силу русского человека и еще много других понятий, так или иначе связанных с разными сторонами этой русскости.

А кино? Любопытно, что в абсолютном большинстве советских фильмов главные герои и героини славянской внешности. И это картины, снятые во времена Советского Союза, одной из главных идеологических концепций которого были дружба и братство народов. Что уж тут говорить про современные российские фильмы. Аналогично с музыкой. Всю мою жизнь популярные, известные на всю страну музыкальные группы, певцы и певицы исполняли песни почти исключительно на русском языке. Я не слышала на новогоднем концерте по телевизору песен на языке многочисленных народностей России.

Понимаете, культурная и медиасреда, воспитавшая меня, диктовала: нет в России другой культуры, кроме русской. И я, переехав в Москву, кажется, в это поверила.

А в чем это проявлялось? Как вы это ощущали?

Преимущественно в том, что я, как могла, отделяла себя от тувинской культуры и все больше ассоциировалась с русской. Например, я втайне гордилась тем, что говорила на русском языке без акцента.

Да, внешность подставляла меня. Мои узкие глаза, широкий нос на плоском лице, восточные скулы, темные волосы, смуглая кожа. Я носила на себе печать своей республики, но у меня оставались голос и речь. Окей, пусть меня сначала примут за мигрантку, но стоит им услышать мою речь, как они всё поймут. Мне казалось, если я буду очень умной, если буду говорить на красивом, чистом русском, если буду отлично знать историю России и разбираться в ее экономике, то будет уже неважно, какие у меня глаза и скулы. Только кто я есть.

Знаете, на выходе из метро «Добрынинская» я почти всегда встречала нерусских парней, предположительно из бывших советских республик. Не знаю, почему они всегда там стояли. Но каждый раз кто-то из этих ребят обязательно пытался со мной заговорить: махал рукой, улыбался, обращался ко мне на языке, которого я не знала, но из-за явной принадлежности к тюркской группе могла примерно понять. Я отшатывалась, хмурила брови, качала головой. Я вас не понимаю. Я не из ваших. Как вы могли меня спутать. Я местная. Спасибо. Всего хорошего.

Но примерно так же я относилась к своим землякам в Москве. Первые годы мои знакомые, одноклассники и приятельницы приглашали меня на разные азиатские землячества. Это такие тусовки с музыкой, танцами и напитками для своих. Люди из этнических регионов сплачиваются друг с другом, чтобы не чувствовать себя в чужой и безразличной Москве одинокими. Всё же общий язык, один на всех детский бэкграунд, религия, практически одинаковые семейные традиции и ритуалы, праздники и суеверия, множество вариаций узких глаз и лояльность к азиатской внешности – всё это создавало для многих людей атмосферу домашнего уголка. Безопасного пространства, где тебя поймут, примут, разделят твои переживания и боль. Потому что у многих они были удивительно похожи.

Вам не хотелось испытать этого чувства единения с другими?

Хотелось, но не с ними. Чтобы максимально откреститься от своей нерусскости, я свела на нет почти все тувинские контакты. Чтобы ничто и никто дополнительно не дискредитировало мою и без того нерусскую внешность. Если копнуть глубже, мне казалось, что я как будто виновата в своей этничности. И многие люди это подтверждали, сознательно или нет. Некоторые просто относились ко мне пренебрежительно, другие совсем не обращали внимания. Третьи могли, не стесняясь, назвать меня чуркой, узкоглазой, понаехавшей, китаезой и еще многими другими словами, которые я давно вспоминаю без каких-либо эмоций.

Разумеется, были и те, кто относился ко мне без националистических предубеждений и расистских предрассудков. Но, как оказалось, адекватного большинства недостаточно, чтобы полностью компенсировать регулярные нападки ксенофобского меньшинства. Со временем ощущение собственной второсортности проникает в тебя, как бы ты ни старалась от него скрыться.

Как вы проживали это внутри себя?

Я подавляла это. Нарастила броню из безразличия и снисходительности. Уговорила себя быть выше этого. Но было кое-что, что по-настоящему меня задевало. Слова, легко пробивавшие мою ментальную защиту.

Что это были за слова?

Как правило, гиперболизированные стереотипы о Тыве и тувинцах. Но не только.

Истории – собственные и знакомых друзей знакомых – о тувинцах в армии, которые делают из подручных средств заточки, чтобы, если что, прирезать потенциальных обидчиков. О тувинцах в разных городах, которые ходят повсюду группами, катастрофически плохо говорят на русском языке и чуть что готовы броситься в драку. О столице Тывы Кызыле – самом криминализированном городе страны. О том, что русских там дискриминируют, угнетают и просто ненавидят. Что с наступлением темноты в городе нельзя выйти на улицу, потому что там вылезают черти, готовые прирезать человека в безлюдном переулке. Желательно, конечно, русского. Что тувинский народ малограмотен, необразован, дик и невежественен. Что люди спиваются и в пьяных драках режут друг друга. Что даже спят с ножами. И вообще, где мой нож, я его, наверное, где-то спрятала, я ведь тувинка.

Интересно, что вас как будто не трогали оскорбления в адрес вас самой и вашего внешнего вида. Но только если они не касались конкретно вашей национальности.

Да, потому что это всё, что у меня оставалось моего. Я тогда этого даже не осознавала. Ну, то, что я хочу, чтобы это уважали. Тогда мне хотелось, чтобы это хотя бы не унижали, понимаете. Потому что это – то, от чего я избавиться не могла.

И еще я сразу вспоминала своих родителей и других родственников. Как дедушка в моем детстве приносил мешки с куриными тушками, потому что на птицефабрике ему выдавали их вместо зарплаты. Как мама привозила из командировок сладости, которые не продавались в нашей провинции, и я была самой счастливой. Как отец на рассвете заваривал чай с молоком и первым делом угощал им духов природы. Как все собирались на трехлетие ребенка, которое называется «дой» и знаменует, по буддистскому учению, становление из младенца человека. И двух моих лучших подруг, которые были русскими. В общем, много всего вспоминалось, от чего становилось тепло и хотелось улыбаться или смеяться. Да, я не смогла там стать по-настоящему своей, но это не отменяло всего чудесного, что там было.

Ага. Правильно понимаю: получается, что вы отдали часть себя как бы в жертву, чтобы вписаться. И вам становилось особенно больно, если кто-то эту и так оторванную часть – обоснованно или нет – дискредитировал?

Пожалуй, да.

А как вы думаете, вы могли бы эту часть не отдавать в жертву?

Хм, не знаю. Мне кажется, это было невозможно или неизбежно.

II

Тыва, я хочу сейчас дать вам слово. Я замечала, что по ходу рассказа Аялги вы несколько раз хотели что-то сказать, но сдерживались. Спасибо, что не перебивали. Прошу вас.

Спасибо. Я правда хотела кое-что сказать Аялге.

Знаешь, ты, может, мне не очень поверишь, но ты изначально родилась особенной. Мне было очевидно, что ты не останешься здесь. Что уедешь куда-то далеко, а потом еще дальше. Что тебя ждет другая судьба, написанная на разных языках.

Думаю, твоя мама тоже это почувствовала. Понимаешь, ты, как ты говоришь, «не вписалась» в местный социум не потому, что тебя в детстве отдали в русскоязычный садик, а потом в такой же класс. А это тебя отдали в такой садик и класс, потому что ты уже была немного другая. Не знаю, правда, меняет ли это для тебя что-либо.

Вы помните, в начале сессии я попросила вас сформулировать запрос, с которым вы пришли в психотерапию. Аялга его озвучила как деколонизацию и переприсваивание своей этничности и отношений с вами. Ее позиция на этот счет вполне понятна. А что вы думаете по этому поводу?

Ох, почти все время своего существования я была чьей-то колонией.

Тюркский, Уйгурский, Кыргызский каганаты, Древнехакасское государство, монгольские династии, Маньчжурская империя. Захватчики сменяли друг друга, оставляя после себя археологическую память в виде многочисленных курганов с захоронениями, стел, предметов быта, человеческих и лошадиных скелетов и костей.

Все это сопровождалось стремительным развитием и распространением грамотности, буддистского учения, добычей полезных ископаемых, масштабным градостроительством, укреплением экономического и общественного строя, проведением новых торговых путей. А также многочисленными восстаниями и бунтами местных племен, безжалостными военными погромами, уничтожением непокорных представителей, репрессиями и высылками бунтовщиков в далекие земли, уничтожением енисейской письменности.

Любая оккупация была периодом экстенсивного развития во множестве разных сфер, но в то же время и паразитированием на местном народе и его ресурсах. Падение каждого режима приносило с собой краткий миг свободы и вместе с этим экономическое истощение, отбрасывало назад в развитии.

Очень многое из того прекрасного, что у меня есть сейчас, – наследие этого совокупного исторического опыта. Вместе со всем ужасным, что тогда было абсолютно естественным: войнами, пленением народов, эксплуатацией рабского труда, массовыми убийствами, насаждением оккупационного уклада жизни. Я не хочу ни в коем случае сейчас это нормализовывать, но и отрезать от себя это не могу. Кто я, что я без этой истории и опыта?

В середине двадцатого века свободная республика Танну-Тыва, обретшая независимость на короткие двадцать шесть лет, вошла в состав Советского Союза. Местные власти в то время решили не заморачиваться с плебисцитом и предложили советскому правительству все ресурсы земли и народа в обмен на защиту и покровительство. Очевидно, последнее означало принудительную русификацию отчеств, кириллизацию письменности, уничтожение буддистских храмов, репрессии монахов, коллективизацию скота, земли и остального имущества. Что же.

Мне наивно верилось, что с окончанием советской эпохи и наступлением федерации все станет лучше. Но сейчас я – одна из самых бедных и малонаселенных территорий страны с крайне высоким уровнем безработицы и коррумпированности.

Что вы чувствуете, когда говорите об этом?

Боль. И неизбежность. И еще странным образом принятие.

Можете подробнее рассказать о последнем?

Это, наверное, прозвучит по-старчески сентиментально. Но, когда я смотрю на Аялгу, я думаю о том, что, не будь всего этого: постоянных оккупаций, нашествий и разорений, стремительного развития под руководством какого-то мудрого феодала, протектората сильных империй, гражданских войн и так далее, не было бы и ее. Не то чтобы я сейчас говорю, что Аялга – результат этих войн. Нет, я вообще не могу назвать себя приверженницей теории детерминизма. Но я также не могу не признать, что это прошлое я исправить не в силах. Может быть, я даже настоящее свое не в силах изменить, кто знает.

Но я чувствую, сколько в тебе, Аялга, боли, и мне печально от этого. Я не могу ничего исправить, но я точно могу поддержать. Знаешь, ты сказала: «Они не принимали меня» – и еще что-то про «почувствовать себя где-то своей». Так вот, мне кажется, что для меня деколонизация начинается с того, чтобы ты приняла меня в себе. Не чтобы тебя принимали, а чтобы ты приняла. Мне кажется, когда ты начинаешь думать об этом и говорить, задаваться вопросами, делиться своей болью, искать решения – вот тогда ты начинаешь деколонизацию.

Деколонизировать себя – мне нравится, как развилась ваша мысль. К сожалению, наше время подходит к концу. Аялга, скажите, пожалуйста, как вы сейчас себя чувствуете? Кажется ли вам, что вы приблизились сегодня к решению своего запроса?

Я… Мне, если честно, сложно сейчас сказать. Почему-то все время подступают слезы. Я точно чувствую некоторое освобождение. Словно давление, которое я очень долго испытывала внутри, немного ослабло. Как будто что-то важное произошло, но мне еще предстоит это осмыслить.

Понимаю вас, это абсолютно нормально. Тыва, а как ваше самочувствие?

Мне стало легче от того, что я смогла высказаться. И я очень ценю то, что Аялга высказалась тоже. Мне кажется, мы на каком-то интересном пути.

Я очень рада. На этом мы сегодня закончим. Спасибо вам обеим за проделанную работу. Я считаю, у нас получилась очень продуктивная сессия. Желаю вам приятной недели, и увидимся в следующий четверг.

Сергей Лебеденко

дети б.

Все было в порядке, пока не исчезли подсолнухи. Северная сторона хутора выходит на трассу и станицу, южная – на проселок, который ведет к реке и рощице. Мы привыкли уже, что самое плохое приходит со стороны трассы. Приходят станичники торговаться за семена или продавать перекупленные в городе арбузы. Лошадники приходят сено клянчить, как будто у нас когда-то водилось сено. Водилось у Леши, но Леша переехал к детям в город и через два года умер.

Все плохое приходит от трассы. К Лене от трассы приходит налоговая. Лена всегда отдает им больше, чем надо. Хорошо бы от трассы приезжали газовики, но они всегда проезжают мимо. В двадцать третьем году обещают дать газ. Дед Василий говорит, что газа нам не видать, как своей задницы, и смеется во все свои четыре зуба, прикуривая от буржуйки. Некоторые из нас смеются ему в ответ и обзаводятся электроплитками. Мы надеемся, что они ничего не спалят.

Еще со стороны трассы приезжают городские. У городских в товариществе зеленые от пырея огороды, изъеденные плодожорками яблони и рой одуванчиков каждое лето, когда по улицам бегают городские дети. Мы бы хотели забрать их участки и принести туда добро. Но пока нам сделать это не удается. Нам вообще чужого не надо, хотя наши дома простые: в них один этаж, с простым убранством, иногда даже электричества нет. Зато есть сарайчик для инструментов, иногда даже навес, под которым хранятся семена или сено. Некоторые там тачку ставят.

Зато у городских дома двухэтажные и обычно с пристройкой. В один такой дом каждый июнь приезжает из города Андрей на «мицубиси» с двумя детьми. Детей зовут Алена и Алеша, и это все, что нужно знать о воображении городских. Андрей решил, что рощи недалеко от товарищества ему не хватает, и стал растить на участке березу. Мы намекнули Андрею, что его береза выпьет всю воду у наших растений и лучше бы ему эту березу убрать. Но Андрей намека не понял, так что теперь выращивает крыжовник и сливы, как нормальный человек.

Наташа любит Андрея и скрывает это, думая, что мы не замечаем. Наташа подходит вечером к черному железному забору, который ограждает участок Андрея, и наблюдает в окошко калитки, как синеглазая Алена бегает с палкой за Алешей и орет: «Баба-яга, костяная нога!!!» Алеша спотыкается о торчащий из земли кирпич и падает лицом в кротовью нору. Наташа смеется, потом вспоминает, что смеяться над ребенком грешно, боится, что ее кто-то услышит, и тихо уходит. На следующий день она четыре часа рассказывает кузенам о том, как мужественно Андрей моет в доме посуду и, конечно, думает о ней. Она обязательно напишет об этом рассказ в станичную газету «Наш сад» с заголовком «И сердце мое, как яблочко, соком налилось».

Кузенам везет больше всего, потому что их дом дальше всех от трассы. Но кузены утверждают, что это не преимущество, потому что городские едут на речку и проезжают мимо их дома, поднимая тучи пыли. Пыль оседает на кустах чая и топинамбура, и кузены жалуются, что так портится вкус. Однажды один из нас решил попробовать чай у кузенов, и больше мы его не видели. Мы думали, что он растворился в кузеновом чае. Или что кузены на самом деле маньяки-убийцы, как та странная парочка, что в городе бездомных кушала. Но потом оказалось, что тот самый один из нас уехал в Таиланд, незаметно для всего хутора. Виноват ли в этом чай – большая загадка.

Да, это было до того, как исчезли подсолнухи.

Еще кузены делают варенье из сосновых шишек. Варенье из сосновых шишек испортить невозможно, поэтому покупает его у них вся станица.

Мы не знаем, в каких отношениях друг с другом состоят кузены, потому что в их личные дела никто не лезет. Мы вообще не любим лезть в чужие дела, в своих бы разобраться, как говорят некоторые из нас.

Да и вообще, на хуторе все было в порядке, пока не исчезли подсолнухи. Даже баба Аня была в порядке. Хотя мы все боялись бабу Аню, каждый по-своему. Сыновья бабы Ани умерли: один – в Чечне, другой – в городе от инсульта. Никто не понял, откуда у молодого парня взялся инсульт. Одни из нас всерьез полагают, что городской воздух делает человека болезненным придурком. Но мы с ними не согласны. Мы считаем, что бедняга умер от сглаза. Баба Аня нашу точку зрения в целом разделяет. По крайней мере, у кузенов чай он не покупал, это мы точно знаем. Еще у дома бабы Ани ошивался старый председатель совхоза дядя Витя, которого сажали за растрату, а потом он запил. Всякое говорили про дядю Витю, но о мертвых либо хорошо, либо ничего. А дядя Витя был мертв, что называется, крепко. Некоторые из нас полагают, что его сама баба Аня и порешила лопатой. Кто-то даже видел, что она рвала траву у рощи и этой травой стирала с лопаты кровь. Мы им не верим, но, пока баба Аня орудует в огороде лопатой, мы стараемся держаться от ее участка подальше. Это не единственная легенда, которая существует насчет бабы Ани. Это неудивительно: баба Аня крепкая и жилистая, она по юности поднимала целину и в одиночку держала в ужасе горком партии, пока не осела на хуторе переждать рынок.

А подсолнухи – да, исчезают, а вместо них однажды появляются заросли борщевика. Как большие зонтики, которые открывают на пляже в курортный сезон. И тени от них примерно столько же.

Приход борщевика заметили не сразу. Это потом мы уже поняли, что борщевик любит скрытность. Любит обманывать. Он неприхотливый и поэтому хитрый: умеет выжидать.

Сначала о борщевике заговорил дед Василий, он живет к трассе ближе всех. Деда Василия оштрафовали за то, что на его участке появился борщевик. Борщевик было легко не заметить, потому что до поры до времени его скрывали горшки с лопухом. Но деда Василия никто не слушал. Деда Василия никто не слушал даже после того, как он отвел инспектора к трассе и показал густые заросли борщевика, который наползал на поле подсолнухов. Но инспектор только достал длинную рулетку, измерил заросли борщевика вдоль и поперек, потом расстояние до трассы и заявил, что это не его проблема, поскольку борщевик растет в стольких-то метрах от трассы и к муниципальной собственности не относится. Но он и не на моем участке растет, ответил дед Василий. Как не на вашем, удивился инспектор, после чего показал деду Василию борщевик, который уже аккуратно задвинул горшки с лопухом и захватывал грядки с клубникой. Дед Василий расстроился, так как каждое лето ходил продавать клубнику в станицу, и последний раз, когда он проверял, борщевик вовсе не рос таким высоким. Инспектор спросил деда Василия, когда это было. Дед Василий не смог вспомнить и зарыдал. Инспектор так долго успокаивал его, что забыл про штраф.

Когда инспектор ушел, дед Василий вышел с секатором на участок и стал резать, рвать, драть, срывать, кромсать борщевик, подсекая у корня, вырывая корни, вгрызаясь в шляпки большими ржавыми лезвиями. Сорванные стебли падали на клубнику. Облетевшие зонтики борщевика валялись на грядках, словно флаги разбитой армии. Мы наблюдали за тем, как сильные руки деда Василия покрываются потом и соком борщевика. Нам не хотелось оказаться на месте борщевика в те минуты.

Ночью дед Василий вышел в туалет на улицу и не смог найти ручку двери. Спустя полчаса попыток найти выход дед Василий завыл. Он попытался закурить, но не смог поднести сигарету к огню: дед Василий был в темноте. Наконец он нашел дверь по слабым огонькам спичек и вышел на улицу. Ночь была безоблачная и таращилась на деда Василия большим белым глазом, но дед Василий все равно ничего не видел. Он продолжал зажигать спички, но кабинку так и не смог найти. Наконец на десятой спичке он споткнулся и обжег себе пальцы. Спичка вылетела. Сосед недавно покрасил забор, и доски занялись веселым пламенем, а ветер подхватил семена борщевика, рассыпавшиеся по клетчатой рубашке деда Василия, и понес их дальше по хутору.

Потом дед Василий поднялся, потянулся и взлетел.

Что-то происходит утром. На заре, когда тишина и слышно лишь, как на траве проступает роса, а оставшиеся подсолнухи поворачивают головы на восток, но встречают только тень. Тогда семена борщевика смешиваются в траве с чем-то. Мы не знаем, с чем, но думаем, это застоявшийся годами городской воздух. Что-то, что год за годом отлетает от выезжающих из города машин. Городской воздух такой ядовитый, so toxic. И вот он там скопился и смешался с семенами, так что борщевик теперь не совсем борщевик.

Мы любим вить гнезда. Мы собирали самый крепкий и при этом гибкий хворост. Мы строили дома из хвороста, высоко над землей, там, где нас не могли достать ветер и борщевик. Мы пели песни, приветствуя солнце и биение сердец наших детей под ломкими белыми скорлупками. Теперь же мы поем о другом: мы совещаемся, и утром роща превращается в большую совещальню. Потом те из нас, кто поддерживает идею, улетают к реке. Остальные продолжают строить гнезда, сараи, одноэтажные строения и проводить охоту, собрания, коммуникации.

Однажды утром мы видим, что подсолнух исчез.

Это было в тот же день, когда на участке бабы Ани раздался крик. Мы проползли под землей, чтобы посмотреть, что у нее происходит. Но в том и дело, что ничего не происходило. Баба Аня не выходила из дома, а на следующий день вышла во двор. Ее крепкая фигура раскачивалась, словно на ветру. Прополотый участок теперь был занят борщевиком, но бабу Аню это нисколько не занимало. Глазами зеленого цвета она искала что-то. Потом зашла в кладовку, пришла с лопатой и аккуратно подкопала два куста борщевика. Потом она взяла в охапку два стебля и вышла на улицу. Каждому из нас, кто встречался ей на пути, она говорила, что ее дети наконец-то вернулись домой. Баба Аня плакала, а сильные загорелые ноги несли ее вперед.

Каждое лето река мелеет все больше. В самые жаркие июльские дни она напоминает ожерелье из лужиц. Мы держимся дна, чтобы ультрафиолет не поджарил нам чешую. Не всем это удается. Некоторых ловят городские и станичники, и тогда наши обкусанные солнцем тела раскачиваются на ветру, отливая золотом.

Мы откладываем икру. Она лежит в мягком белом иле. Сюда не доберется борщевик – ну или так нам кажется. Другие из нас сообщают нам о его приходе и собирают дань в обмен на ценную информацию.

Мы знаем, что будет дальше, но наши голоса заглушает ветер. Остается только шепот. Немногие из нас его слышат.

Городской Андрей приезжает с мальчиком и девочкой. На пропажу подсолнуха он не обращает внимания: многое изменилось в этих местах. Он не замечает даже, как Алеша по вечерам крадет из потайного отдела его книжного шкафа один и тот же журнал. Весь в делах, весь в делах, сплошная работа, будь она неладна, вот аватарка, что я в отпуске, хоть на дачу съезжу. Так думает Андрей. Алена выгуливает собаку, пока Андрей надевает маску с фильтром и включает бензотриммер. Пятнистая Дженни бегает по поселку и постоянно останавливается, принюхиваясь к воздуху. Этот запах ей пока что не знаком.

Зато знаком Наташе. Она наблюдает в дыру в железном заборе Андрея, как Андрей борется с борщевиком. Мы наблюдаем вместе с ней, выглядывая из перезревших яблок. Триммер орет так, что нам закладывает уши, но за работой Андрея наблюдать приятно: он водит машину с точностью стилиста. А он стилист? Нет, но мог бы им стать. Он мечтал в детстве, на самом деле. Зонтики борщевика ровным ковром ложатся на землю. Андрей в белой льняной рубашке с коротким рукавом, рубашка расстегнута, на белых хлопковых перчатках остаются зеленые пятна. Слышен запах пота и чего-то вроде керосина. Наташа кладет пальцы в рот и слегка их слюнявит. Она мечтает о жизни, которая начнется у них с Андреем, когда тот наконец откроет газету с ее рассказом. Но их совместная жизнь начнется раньше, чем она думает. Мы садимся на провода и наблюдаем, как она меняется. Мы обсуждаем. Нас целый парламент. Но теперь стало поздно.

Если бы в нас было больше нежности, все могло быть по-другому.

Утром Андрей замечает еще один борщевик. Он огромный, зонтик нависает прямо над участком. Спросонья Андрей не понимает, потом осознает: борщевик вырос на участке соседки, поэтому он не сразу увидел. Андрей кличет соседку, но ему никто не отвечает. Алена просит Алешу принести ей цветок. Алена говорит, так поступают настоящие рыцари. Алеша тянет из гаража стремянку, прорывая в черноземе жирную борозду. Алеша потеет и дует себе на лоб, чтобы было не так жарко. Он ставит стремянку и берет в руки секатор. Когда он режет зонтик борщевика, ему кажется, что он слышит плач. Алеша не обращает внимания и представляет, словно он рубит голову дракону. Потом он несет цветок Алене, а Алена дарит его папе. Спасибо, солнышко, говорит Андрей, с неудовольствием раздумывая, что теперь от срезанного зонтика участок усеяло новыми семенами борщевика. Алена улыбается, глядя на папу большими зелеными глазами.

Говорят, пеструшку Дженни недавно выловили на трассе. На ошейнике был записан номер, но на звонок никто не ответил.

Мы могли бы действовать по-другому. Сейчас мы это знаем. Мы ползем по чернозему, глотаем его крупинки вместе с семенами. Мы пытаемся остановить борщевик, но теперь слишком поздно. Мы уходим глубже под землю, уплываем вниз по реке, улетаем глубже в рощу. Мы становимся самим ветром, чтобы забыть, что нас могло быть больше. Заносчивые, высокомерные, глухие.

Некоторые из нас покидают хутор, заколачивают дома, оставляя инструменты в кладовках. Наивная надежда.

Однажды утром это происходит. Мы чуем – по запаху. Борщевик пахнет керосином: кислая вонь словно хочет поселиться у тебя в ноздрях. Топинамбур пахнет фруктами и орехом. Они смешиваются. Взрыв запахов. Spicy. Запах страха. Борщевик теряет уверенность. Корни длиннее ночи не могут расти дальше. Он пытается обойти – голодный зверь, раненый даже, но все еще хитрый. И снова бросается в атаку, прямо по старым кротовьим тоннелям.

Скажи, на кого ты поставишь? Никогда не знаешь, чьи корни окажутся крепче.

Там, в темноте, разворачивается тихий диспут. Мы слышим его. Мы ждем, затаив дыхание. К топинамбуру присоединяется чай. Остро? Нет, теперь горько. Запах слез.

Кузены тоже слышат во сне этот спор – только во сне его и можно услышать, когда человеческий разум более открыт. Кузены думают, что им просто снится кошмар. Чай получился с какими-то не такими примесями, наверно, и надо попробовать другой сорт. Но утром, когда они наконец засыпают, все уже кончено. Мы усаживаемся на солнечные лучи и приземляемся на участок кузенов, чтобы увидеть всё своими глазами. Не видим, чувствуем: в земле стало больше мягкости. Земля пахнет чаем и грушей и больше ничем.

Потом доходит до городских. Мы не знаем, кто из них первым заметил изменения. Возможно, после того как перестали от хуторян приходить деньги на оплату штрафов. На рассвете – все всегда происходит на рассвете – инспектор с людьми в оранжевой одежде приезжает на большой машине и распыляет над позеленевшим хутором большое облако. Не все из нас выдерживают глоток свободы. Те, кто не успел спрятаться, улететь, уплыть, заколотиться, задыхаются и умирают с улыбкой освобожденных.

Спустя время чай и топинамбур умерли и кузены уехали в станицу. Последние из нас покидают хутор, когда меняется ветер. И теперь здесь остается только тишина – та, что была в самом начале.

Но мы знаем, что однажды вернемся. Вернемся, когда очистится земля и вернутся подсолнухи. Ты тоже поймешь, когда это случится. По теплоте ветра, по шелесту корней, по мягкому движению.

Вот. Слышишь?

Наташа Подлыжняк

В пыль

– Камера на сто десять.

– Где?

– Вот сейчас. Проехали.

– Фак!

Мы едем с Машей в машине вот уже седьмой час, будем ехать еще примерно столько же. Я соблюдаю дистанцию, сохраняю тайны. Вся молодежь стремится в центр – я шагаю на окраину. От Москвы до КПП «Весело-Вознесенка» 1177 километров.

– Как думаешь, как это будет?

Весь путь за рулем только я, поэтому мы останавливаемся каждые два-три часа. На заправке я иду в туалет, Маша закуривает поодаль. Мы недолго ходим взад-вперед, чтобы размять ноги. Я кручу бедрами: у меня затекает копчик. Мы переночуем в Ростове-на-Дону, чтобы с утра проехать мимо Таганрога и добраться к дневной смене в лагерь. У реки моя вечеринка, правила простые: музыканты – птицы и сверчки, охрана – лужи и кусты. В багажнике палатка, мы планируем разбить ее где-то в красивом месте, чтобы чуть-чуть отдыхать и восстанавливаться вдали ото всех. Тут любуюсь на холодную водную гладь. А около костра сидят собаки – мои милые братья.

– Я совершенно не представляю, – спустя паузу отвечает Маша.

– Я вчера шла мимо «Бланка», там была платная вечеринка, все сидели в креслах на улице и пили коктейли. Небось, каждый по 650. С такими томными взглядами, прям скучали. Мне тошно стало.

– Да, но ты же не знаешь, что они делали до: кому они донатят, где работают. Я не думаю, что им все равно.

– Да, я знаю. Но я не могу позволить себе сидеть вместе с ними. Почему я не могу, а они могут?

Дай всем счастьечка! Дай здоровьечка. Дай им, Боженька, дай немножечко.

Дай всем родичам! Дай, ну что же ты. Хоть по-малому! Хоть тихонечко.

– Маш, я устала.

– Так, тогда ищу заправку и покупаю тебе колу.

Мы шутим, что за рулем я превращаюсь в дальнобойщицу Натаху. Пью колу и жую жвачки. Бывают моменты, когда я начинаю замечать, что моргаю – моргаю, моргаю, а так хочется не моргать, хочется прикрыть веки и убрать руки с руля, тогда я говорю: «Маш, я устала» – и она что-то придумывает. Смотрит ближайшую заправку или выбирает интересный подкаст.

– Придумала! Включаю плейлист для бодрости.

– Еду по России, не доеду до конца! Еду по России, не доеду до конца! Еду по России, не доеду до конца! Где панелька моего отца!

– Через триста метров камера на девяносто.

– Знаешь, без тебя я бы не решилась.

* * *

Разбить палатку в приграничной зоне нам не разрешили. Один местный рассказал, что рядом, за селом, есть заповедная зона, там можно расположиться, будет вид на воду. Но каждый раз, когда смена заканчивалась, уже либо было темно, либо у нас не было сил. Палатка так и осталась лежать кирпичом в багажнике.

Эмчеэсник предлагает показать нам их лагерь, или, официально, «пункт обогрева», говорит, там можно спать, и Маша уходит с ним. Я наливаю чай парню из Мариуполя. Протягиваю стаканчик, вместо «спасибо» он говорит: как они собираются город-то восстанавливать, и «Азов, и Ильич» уничтожены. Я смотрю на него, у него серые вдавленные в лицо глаза. Он отходит и садится за стол. На столе букет из полевых цветов.

Я принесла его десять минут назад, когда перестал моросить дождь, – фельдшер Нина потащила меня к обочине:

– Полынь полезная очень. От земляных мошек помогает. А это пижма, вот это тысячелистник, а вот полынь, понюхай!

Я нюхаю. Слева от нас стоит очередь на въезд в Украину. Семьи возвращаются, фуры везут товары. Нина говорит, чтобы глубже я не лезла, там мокро и потом ноги воняют. Я отрываю листок полыни, растираю пальцами, вдыхаю. Этот запах, а еще петрикор перебивают выхлопы фур. Прошел дождь, и это хорошо. Дождь прибивает пыль.

Маша возвращается и говорит, что наша палатка будет вторая с краю.

– Там никого нет, только мы будем.

Палаткой оказывается большой тент на двадцать кроватей. На каждой матрас и подушка. Под ногами волнообразный резиновый пол, в ямках скопилась принесенная земля. Залезая в спальник, я прикасаюсь ногой к железной перекладине раскладушки, мне становится неприятно. Я протираю влажными салфетками ступни, ладони и снимаю линзы.

– Ты как?

– Нормально, а ты?

– И я.

Свет в палатке не выключается, поэтому мы будем спать, завернувшись с головой в спальники. Здесь я долго ворочаюсь, не могу уснуть. Наконец мне снится сон: я накладываю гречку в протянутые пластиковые тарелки, но рук становится все больше, все больше.

* * *

– Хотите перекусить?

– А что можно?

– Суп куриный, гречка с тушенкой, салат.

– Супчик можно! Сейчас водителя спрошу, и придем.

Длинная очередь раскаленных под солнцем машин тянется к въезду на таможню. Скорую пропустили вперед, но за шлагбаум ей все равно не проехать. Она будет стоять здесь, на нейтральной территории, и ждать, пока со стороны России приедет другая скорая, которая заберет лежачую.

– Ну давайте свой супчик.

Я ныряю в палатку, которую установили тоже эмчеэсники. Раскаленная духота ухает по голове, и я пригибаюсь – так невозможно разогнуться, когда входишь в приготовленную парилку. Зачерпываю половником суп из чана, со дна поднимаются рис и куски курицы – гуща. По лбу к виску течет капля пота. До еле прохладного холодильника с бутербродами четыре шага и четыре обратно. Я выныриваю в разрез плотного резинового тента и делаю вдох. Воздух.

– Вздохнуть некогда! – говорит медбрат, принимая двумя руками пластиковую миску с супом и бутерброд. – Хоть сейчас перекусим, спасибо.

Шлагбаум открывают, и мимо проезжает изрешеченная пулями машина. Задний ряд, передний, лобового стекла нет. За ней, потряхиваясь, катится «копейка». В руках женщины большая клетчатая сумка, по всей видимости, с чем-то бьющимся, из заднего окна торчит торшер. Бедность, какая бедность, думаю я. Какая же бедность во всем этом, а ведь тут самое дорогое, что удалось спасти. Может, это вообще все, что осталось от их дома, – торшер и банка с соленьями.

– …тоже волонтеры, в Мариуполе в госпитале работаем, – медбрат продолжает что-то говорить. Добрые с прищуром глаза смотрят из-под кепки. Или это другой был в кепке? – У нас один из Коми приехал, взял отпуск в больнице. Отработал две недели, вернулся домой и взял отпуск за свой счет. Вернулся. Здесь уже четвертый месяц. Там, знаете ли, кто угодно халат наденет – и к нему очередь выстроится. Нету, нету врачей.

К скорой, обгоняя очередь, подъезжает грузовик. Солдаты цвета грузовика, грузовик цвета их лиц. Орудия в руках кого-то или чего-то. Я не могу их сосчитать, их столько же, сколько пятнышек на холщовых штанах цвета хаки.

– А кепка у тебя классная! – глаза медбрата улыбаются.

Я стесняюсь ее, взяла из дома первую, что подвернулась, – спереди на ней двенадцать звезд и три стрелы, а сбоку – флаг России. Да, я сижу в палатке МЧС под стелой с огромными буквами «РОССИЯ», но исправить это у меня нет возможности, а кепка надета вроде как по доброй воле. Хотя, учитывая жару, тут у меня тоже было мало выбора.

– Это герб Адыгеи, мне ее подруга подарила, – говорю. – Я много путешествовала по Кавказу. В Дагестане была вот и в Нальчике.

– Горы – это так красиво!

– И ребята вон из Каспийска у нас были. – Аня, моя напарница по смене, сидит на пластиковом стуле и ест бутерброд на фоне колючей проволоки. Аня призналась мне чуть раньше, что западает на военных, у нее и муж военный, и сын, сейчас он в саду еще – по ее рассказам вырастет и тоже будет служить.

– И не страшно было?

– Когда? – одно пятнышко от военного грузовика отделяется и плывет в нашу сторону. Я пытаюсь найти глазами Машу, но не могу.

– На Кавказе.

– А?

– Ну ты говоришь – ездишь по Кавказу, девчонка молодая вон, не страшно?

– Вообще – нет, – тогда было не страшно, но тогда, не сейчас. – У меня друзья там. Да и стереотипы это всё. Там очень интересные ребята живут. Образованные и увлеченные. Вот у меня оттуда друзья есть, они ездят по селам и собирают песни. Песни, которые помнят еще в селах. Адыгея, Карачаево-Черкесия, нет, Кабардино-Балкария, и… и их в Москву, Питер, вон в Европу приглаша…

– Плесни чайку, – у пятнышка жажда.

– Черный, зеленый?

– Черный.

– Сахар, лимон?

– Нет.

– А мы вот как раз за водой собрались, – Аня поднимает семь пустых баклажек по пять и три литра, их мы таскаем за раз от будки со шлангом. – Поможете, может?

Она вызывающе ухмыляется и глядит на пятнышко в лоб. Я выныриваю из палатки-парника со стаканом чая, но не вдыхаю.

– Мне не до этого, девушка. Воевать кто будет? – пятнышко начинает таять, в итоге растворяется в общем пятне себе подобных. Я держу за бортики пластиковый стаканчик.

– И что потом друзья делают с этими песнями? – медбрат все еще тут, скорая стоит у шлагбаума, по столу ветром разметало пару салфеток. Кто-то положил мокрую ложку в сахар, и он слипся коричневыми кусками.

– Делают? А, ну у них группа, они их поют везде.

– Как называется?

– Как называется? – я пытаюсь вспомнить, ввожу пароль на телефоне. Неверный. Ввожу еще раз. – Я сейчас найду. У них черкесские традиционные песни.

– Ты же говорила – Адыгея.

– Я? Я говорила… Щас. Вот, нашла, Jrpjej называется, – мне становится неловко. Это мои друзья, я очень хорошо знаю и название их группы, и то, что они исполняют черкесскую традиционную музыку, как я могла перепутать? Дурацкая ситуация. – Может, хотите послушать?

Я включаю сохраненную в эпл-мьюзик песню «абдзах нысишэ» из нового альбома taboo. Дайана, тихая в жизни, поет низким сильным голосом – он разлетается словно по горам, подхваченный звуками апапшина – черкесского струнного инструмента. Апапшин скребет, тянет, и в горле встает ком. За колючей проволокой ветер пригибает полынь. Она сбрасывает пыль, принесенную войной.

* * *

Пшеница зреет, поблескивает лен. А солнце закатное красит все в кровь. Тени становятся заметнее, тянутся, пытаясь ухватить – дорога стелется вдаль, уносит от них.

Костяшкой пальца я тру мышцу между бровями, она напряжена и пульсирует. Плач становится громче – Вика пытается выпутаться из ремней безопасности, связывающих ее и детское кресло, подаренное фондом.

– Вика, Вика, смотри, какая у меня есть штучка, – Маша оборачивается с переднего кресла и крутит бейджем с надписью «волонтер Мария».

Здесь двухлетняя Вика начинает бить сандалиями в спинку моего кресла. Это несильные толчки, но я представляю, как пыль трассы остается на обивке ровными полосками с ее подошвы.

– Милая, ну тише, тише, – голос Лии надломился еще в тот момент, когда малышка Вика, перейдя границу, вдруг бросилась обратно. Лия поймала ее и произнесла вслух: «Чувствуешь, что мы больше не дома, да?» После этого успокоиться уже не могла: плакала тихо, сразу же вытирая набегающие слезы.

– Ничего, мы всё помоем! – говорит Маша.

«Я помою», – про себя отвечаю я, а вслух говорю:

– Вытаскивайте ее уже из этого кресла.

В зеркало заднего вида видны испуганные, красные глаза Лии, она начинает отстегивать кресло, тянуть Вику на свой уже довольно большой живот. Маша тоже замолкает. Наконец-то.

Навигатор лежит в горизонтальном положении, отрезок маршрута видно всего на пятьдесят метров вперед. Беженцы, чаны с едой, воду с газом или без, помогите вещи донести, а вы уже получили паспорт, нужна скорая, сумки на ленту, штаб, это таможня, у нас закончились салфетки, нужны памперсы шестерка, уставшие лица на прокрутке, наш волонтерский лагерь, угловатые буквы на камазах, мне хочется закрыть глаза. Зеленая линия уводит вправо.

– Блин. – Я ехала не быстро, но, чтобы затормозить без рывка, проезжаю съезд, сдаю чуть-чуть назад, вписываюсь в поворот. – Простите.

Оставив машину у санатория «Водник», временного пункта размещения для беженцев, мы несем вещи к администрации.

– На чье имя номер?

– На имя подруги.

– А она где?

– Ее нет.

– А где она?

– Они не прошли фильтрацию.

– Как?

– Не пропустили ее старшого.

– Как не пропустили? – администраторка будто икает. – Сколько ему?

– Одиннадцать.

– О боже.

– Приехали только мы.

Я ставлю сумку, молния разошлась, из нее торчит полотенце с веселым рисунком. Когда я сажусь на водительское кресло, то кладу руки на руль, потом голову и наконец-то закрываю глаза.

* * *

– Девушка, а дальше что делать?

– Вам надо показать здесь паспорта, потом их заберут на проверку. Подождать можно вот тут, а потом надо будет просветить вещи вон во второй двери и дальше пешком дойти до того шлагбаума.

– А симки? Симки где?

– Симки уже там, за шлагбаумом, на российской стороне, там будет мальчик у входа в волонтерский центр. Он их раздает бесплатно, неделя интернета и сто рублей на счету для звонков.

Слова вылетают автоматически. Теперь я умею заполнять миграционные карточки, знаю стартовый пакет симок МТС, расположение ближайших ПВР[1], расписание автобусов до городов, лица недружелюбных пограничников и то, что активно интересующийся моей биографией человек в джинсах – фээсбэшник.

Там, где вторая дверь, более-менее прохладный зал. В нем наша комната. Двери открыты нараспашку, и можно насквозь пройти к стороне приезжающей и стороне уезжающей. В комнате приготовлены стаканчики с чаем, чаны с едой, пакеты для детей, печенье и соки. В углу спрятан кофе, который велено наливать только сотрудникам таможни и пограничникам. Чем добрее они, тем быстрее пропускают людей. Такой закон.

Выйти на улицу, пройти под палящим солнцем до первого зала и оказаться в сдавленной комнате ожидания. Здесь, в духоте после многочасовой очереди на нейтралке, сидят еще пару часов, пока не проверят документы. В глубине комнаты несколько дверей с черными магнитными замками, круглые лампочки на них горят красным. Они загораются зеленым, и выходит человек со стопкой паспортов. Он быстро называет имена. Люди подрываются, спотыкаются о сумки, забирают документы. Одну фамилию приходится повторить, мужчина хмурится. Шепотом люди разносят фамилию, быстрее-быстрее, сейчас паспорт снова унесут. Испуганная женщина бежит с улицы, тянет руку: мое, мое. Коваленко – это я.

Сережа стоял в курилке. Молодой мальчик, стильный бомбер, круглые очки в тонкой оправе. Свой, как будто знакомый. Но чая он не хотел, бутерброд тоже. Ну и что ж, ладно. Я села в нашей комнате и подумала, что вроде всех обошла, остальные пусть сами заглядывают. Со сквозняком залетела Маша. Голубая косынка, платье в цветочек, девочка-припевочка. Ее усталость превращалась в гиперактивность, как цунами, она пританцовывала и дурачилась: бутербродик съедите? А кашку? Вкусная, ну вот как же, никто не ест, что же она стоит без дела, вы бы скушали, точно же ведь хотите. Люди старались вежливо улыбнуться сквозь тяжесть лица.

– Сейчас я парню отнесу бутерброд.

– Который на улице?

– Ага! Не хотел, но я уломала.

– Ты кого хочешь, кажется, уломаешь.

После смены мы вместе пойдем с Сережей от таможни до волонтерского штаба. Он пару раз спросит, точно ли можно убирать паспорт, а то проверяют же везде. Точно, можно. Из-за деревьев вылезет крупная желтая луна. «Агрессивная какая», – заметит ее Сережа. Мне захочется извиниться, но я сдержусь, напомнив себе, что такая луна может быть не только в России.

Мы садимся на ступеньки у штаба, Маша крутит себе и Сереже самокрутки. Его собака осталась там, в Мариуполе, с родителями – они пока не знают, как уехать. Я не хочу тут оставаться, говорит Сережа. Я не хочу тут оставаться, повторяю я про себя. Мне становится тревожно, ведь я чувствую, что останусь тут: я не знаю, куда уезжать. Сережа рассказывает, что в Европе есть тетя, он попробует попасть к ней. А еще что ему пришлось хоронить родственницу на участке. Я смотрю на Машу, под ее косынку забирается ветер, она смотрит вдаль и затягивается. Она делает это так спокойно.

* * *

Я сижу на ступеньках у штаба и жую жвачку «Лав из», она безвкусная с самого начала. Две я подарила Сереже, одна осталась у меня. Через день он пришлет мне фотку вкладышей, которые ему попались: «Любовь это… надеяться, что лучшие времена – за углом» и «Любовь это… договориться похоронить прошлое».

Я напишу:

офигеть

вот это попадание

но глагол хоронить конечно триггерный

он ответит:

согласен

Примерно тогда же мне прилетит пара сообщений в директ от моих знакомых из Москвы. Они будут писать, что считают необходимым высказаться, что я звено в цепочке фильтрационных лагерей и это недопустимо – поддерживать систему, пусть и из лучших побуждений. Мне станет жарко, потом холодно, и еще полдня я буду ходить и цокать при мысли об этом.

В конце концов Маша спросит: «Наташ, всё нормально?», я снова цокну и перескажу ей:

– Нет, ты прикинь?!

– Слушай, забей! Ты знаешь, сколько срача разводят в комментариях под каждым нашим текстом в фейсбуке[2]?

– Да, но ты работаешь в СМИ, к этому можно быть готовым.

Мне становится душно. Я чувствую, что место меня выдавливает.

– Скинули мне статью про концентрационные лагеря. Мол, чтобы я ознакомилась! Типа я не в курсе, а они мне глаза открывают!

– Ну успокойся, – Маша подходит ко мне и рукой слегка надавливает на плечо: – Они в Москве не вылезают за пределы этой повестки, не хотят посмотреть на вещи шире. Варятся в вине и собственной желчи. И боли, конечно. Всем плохо. Поэтому я в какой-то степени и не могу там долго находиться, мне надо оттуда уезжать, что-то искать, какую-то пользу, какую-то ценность. Надо быть в движении. И тебе, – Маша пристально смотрит на меня. – Наташ, то, что мы здесь, важно в первую очередь нам самим.

И вот я сижу на ступеньках у штаба и жую жвачку «Лав из», с самого начала она безвкусная. Я наблюдаю за трассой, за пылью, которая поднимается от проезжающей фуры, наблюдаю за полем. Я думаю: как возможно в этой земле кого-то похоронить? В «Благоволительницах» Джонатан Литтелл проговаривает несколько раз, что не надо быть самодовольными и считать, что вы ни при каких обстоятельствах не окажетесь с ружьем у рва; я наблюдаю за людьми тут – они звенья цепи, они делают свою работу. Таможенники досматривают машины, фээсбэшники проверяют по базе, пограничники открывают или не открывают шлагбаум. Ничего такого, в остальное время шутят на тему «Жениха найдем тебе», жалуются на длинные смены. Стоит им выйти из комнаты, где мы налили по-тихому кофе, их голос меняется: вещи на ленту, куда следуете. Напряжение в голосе, чтобы люди понервничали. И брошенные фразы друг другу: «Да они из Крыма тебе спасибо не скажут», «Совсем оборзели». Люди благодарят, оправдываются за грязные или большие сумки, это все, что осталось, говорят. Но их это как будто не касается. Лица остаются без эмоций. У меня есть задача, вы меня не коснетесь, написано на лицах. Людей.

Как возможно в этой земле кого-то или что-то похоронить? Земля вбирает, она скрывает. Вещи на ленту. Я поднимаю сумки, вываливается туалетная бумага, зубная паста. Зачем вы это тащите? Я помогала переносить домашние яйца. Сумку с тяжелым пледом, а еще клетку для попугая без попугая. Что вы везете? Это вещи из дома. Просто что-то из их дома. Первое, что удалось захватить.

Возможно ли похоронить в земле прошлое?

От лагеря эмчеэсников отделяется фигура, мне удается разглядеть косынку. Я с облегчением выдыхаю.

– Маш, я устала. Пойдем сделаем дрип-пакет.

Песни, упомянутые в тексте, из дорожного плейлиста Наташи и Маши «Поорать и не засыпать»:

Дайте танк (!) «Я»

Иван Дорн «Чики»

Хаски «Панелька»

Александра Бруй

Как можно бояться собак

Возле футбольного поля я сняла палец с кнопки карманного фонарика. Мутный, еле живой свет потух. Сквозь треск невидимых сверчков сильнее слышались смех и неразборчивые оборванные фразы. Все уже были там.

На голом поле, без высокой травы, темнота казалась светлее. Они сидели, как обычно, под каштаном – все девчонки под единственным деревом в поле, на краю. Здесь кто-то давно поставил лавку.

Я почти подошла и обернулась: темнота за спиной слилась с этой и стала общей.

– О, пришла!

Катька, ее подруга – городская Кати´ – и Наташка сидели. Напротив, в вечной квадратной позе, стояла Ленка Немая: руки спрятаны по локоть вглубь кофты, ноги расставлены на ширину плеч.

Я поздоровалась со всеми и, заметив, что единственное свободное место на лавке занято пивом, встала рядом с Ленкой Немой.

– Не отпускали, что ли?

– Да там! – я высоко застегнула молнию на олимпийке.

Катька, щурясь, затянулась сигаретой, рыжий огонек у ее лица вспыхнул и потемнел. Она рассказывала что-то о московской сестре, которая обещала приехать, и тогда Катька сможет носить ее очень даже хорошие, почти новые шмотки. Пока она рассказывала, я наклонилась к Наташке и тихо сказала:

– Я брови выщипала.

– Покажи! – она выпустила струю белого дыма куда-то за плечо и пульнула в сторону докуренную сигарету.

Я задрала челку и слегка приподняла новые, онемевшие от недавнего выщипывания брови. Наташка прищурилась, вытянув шею, а потом захлопала себя по бокам:

– Не вижу ни хера! А дайте кто-нибудь сигарету.

Я отошла назад.

Катька вдавила палец в дырку жестяной банки, достала и облизнула его.

– А ребята – там, где братская могила!

Все, и я тоже, повернули головы, куда Катька показала подбородком. В черноте все казалось высокой травой. Доносившиеся голоса звучали как выдуманные.

– Херней опять маются! – Наташка затягивалась новой сигаретой и чертила кроссовкой фигуры в невидимой пыли. – Ну и че сидеть?

Щелкнула, проглатывая язык, последняя пивная банка, и я подумала, хватит ли фонарика на обратный путь. Все выйдут с поля и окажутся почти у дома, а я буду идти, слушая лай собак, одна.

– Короче, хотела себе конбинзон, – сказала Катька, – и мы с Кати поменялись на мои вот эти штаны, – она погладила себя по бедрам.

Я выпустила в кармане фонарик из руки. Наташка сказала:

– А мать? Если запалит? – и втоптала окурок кроссовкой в пыль.

– Так я в сарае переодеваюсь!

Наташка предложила сесть к ней на колени, если меня замаяло так стоять, и я села. Пустые пивные банки справа от нас пошатывались. Через какое-то время ноги стали ныть от напряжения, потому что я слегка держала себя в воздухе, иначе Наташке будет тяжело сидеть. Катька все рассказывала, ее подруга кивала, Немая стояла квадратно, а Наташка вдруг дернулась:

– Ты костлявая капец! Вставай! – и не слегка подтолкнула меня в спину. Все засмеялись, и я. Стоя, я просунула пальцы в рукава олимпийки, но вовремя заметила, что делаю как Ленка Немая, и оставила руки просто так.

Катька рассказывала теперь, как она все хорошо придумала, когда уходит из дома с тетрадками и говорит, что к отцу – геометрию решать. А сама в сарае переодевается в нормальное и уходит в город; и у нее в брошенном сарае уже целая квартира своя.

– И кто-нибудь всегда подвозит, когда иду по трассе.

Смех из черноты поля стал хорошо слышен. Я поглядывала туда. Запах горелой травы усилился: кто-то опять поджег, чтобы новая росла.

– Ну, а если мать узнает? – снова допытывала Наташка.

– Они не общаются с отцом сто лет! Он ее бил, козлина.

– А твой отец мать бьет? – Наташка смотрела то ли на меня, то ли на Ленку Немую, и я вперед ответила, что не видела, но думаю, что бьет. Городская Кати сказала: «Если хочешь, тоже наше пиво пей».

Я потрясла пустую банку и вернула на место, достала из кармана фонарик, зачем-то включила и выключила его.

– Че это? – спросила Катька. – Дай-ка глянуть. Прикольный! Дашь на время? А то я в город одна хожу!

Я кивнула Катьке.

– Это, что ли, ваши ребята там ржут? – спросила городская подруга Катьки, и Катька засмеялась. И Наташка засмеялась, и потом я. Катька стала светить в ту сторону моим фонариком.

Смех в далекой темноте вспыхнул по новой, я увидела круглый, мечущийся по земле огонек. Пахло паленым.

– Подожгли че-то, дебилы! – сказала Наташка. – Мяч?

Смех разгорался сильнее, ребята на том конце поля уже ржали вовсю. Где-то визжала кошка. Я пошутила, что у них брачный период и они, как коты, орут. Ленка Немая взяла пустую банку и стала плющить.

– Может, как будто бы на братскую – и глянем? – предложила, щурясь, Наташка, и Катька зло ответила:

– Сами придут! Еще потом дымом провоняешь!

И ребята правда пришли. Колян, двоюродный брат Игоря, оказался вообще всех выше. В темноте на фоне неба хорошо была видна его вытянутая голова.

От всех воняло горелой и сырой травой, как будто ее из ведра ошпарили и потом подпалили. Я дышала, пропуская вдох.

Они бросали какие-то куски фраз друг другу и смеялись, складываясь пополам. Так они шутили про что-то им понятное. Наташка назвала их вслух «дебилы», а Катька повторила мою шутку про котов. Они стали мяукать и ржать сильнее. И потом Катька врала, что она поедет в Москву и, может быть, если захочет, устроится, как ее сестра, помощником адвоката. Ее подруга держала пустую банку пива и дакала в ответ. И тут Ленка Немая сказала, что, если они еще раз так сделают, она их всех согнет, как вот эту жестяную банку. Ребята заржали, и мы тоже все.

– А что они такого сделали? – сказал этот новенький, Колян. И ребята повторили, спросив Немую Ленку: «Что?»

Ленка вообще никогда почти ничего не говорила, это было не про ее характер, поэтому она и была Немой. И теперь она опять замолчала, и тогда Катька стала говорить про Москву, а ребята опять про свое заржали. Наташка повторяла, гладя себя по волосам: «Совсем дебилы!» Потом взяла у Коляна сигарету и спросила, как я пойду без фонаря домой.

В одиннадцать Колян провожал меня через всю деревню. Он удивлялся, как можно бояться собак, если собак у нас в деревне почти нету, только тупые визгливые кошки. И я не стала говорить, что у меня есть серый и еще пушистый рыжий кот.

Колян довел меня до фонаря у дома и быстро пошел назад. Из-за шторы, уже в комнате, я успела понаблюдать, как он уходит. Молнии на его кроссовках подмигивали.

Запах кислятины и дыма от его куртки я чувствовала даже на следующий день.

А вечером, похлопав себя по карманам олимпийки, вспомнила, что фонарик вчера отдала сама. И вышла в сторону поля, по трескающей сверчками темноте. За спиной, у дома, оставался серый кот, он ел сразу из двух мисок.

Таня Климова

Никого, кроме них самих

Посвящается Саше Березиной

* * *

говорят, что, если девушки находятся долгое время рядом, их циклы синхронизируются

я раньше стыдилась этого – девушки/девочки – находятся рядом

я раньше не знала, как это – циклы синхронизируются

* * *

есть такое стихотворение у заболоцкого

называется «некрасивая девочка»

в нем о том, что некрасивая девочка гоняется по двору за мальчиками,

а мальчики совсем о ней забыли, играя в мальчиковые игры

чужая радость так же, как своя,

томит ее и вон из сердца рвется

и девочка ликует и смеется,

охваченная счастьем бытия

* * *

в детстве я общалась только с мальчиками

* * *

моя первая подруга переспала с мужчиной, когда ей было двенадцать

она никогда этим не хвасталась

он был старше ее на двадцать лет

она была бесстрашной

могла сесть ночью в любую машину

хоть в ауди, хоть в десятку

я так не умела

я ей завидовала

* * *

моя вторая подруга вышла замуж в двадцать четыре года

девственницей

она была православной, а приняла католичество

ни у нее, ни у меня

не было отцов

то есть, конечно, физически они когда-то были

а потом их не стало

и мне, и ей нужен был отец

мы ходили на исповедь в католический храм

познакомились со священником

он кормил нас макаронами с сыром

играл нам на гитаре

мы звали его отец

он и был отцом

отцом настоятелем

* * *

моя третья подруга была старше меня на десять лет

она знала, как оплачивать квитанции

зачем нужен снилс

как получить инн

где познакомиться с богатым парнем

как развести его на секс

как стать его женой

как родить ему ребенка

ни она, ни я

ни разу не воспользовались этой информацией

* * *

с моей четвертой подругой мы жили в бостонском браке

(я прочла это словосочетание в рецензии на фильм с гретой гервиг в главной роли)

вообще-то мы жили в студенческой общаге

в одной комнате

у нас была двухъярусная кровать

но мы спали на нижнем ярусе

валетом

обсуждали детские травмы

варили пельмени

смеялись над дурацкими шутками

мой парень говорил, что мы ведем себя как школьницы

а может быть, это был ее парень

кто теперь разберет

* * *

моя пятая подруга была очень красивой

мы познакомились, когда влюбились в одного парня

я хотела отдать его ей, потому что она его заслуживала

она дарила его мне

никто не воспользовался

мы выбрали друг друга

плакались друг другу из-за других парней

* * *

моя шестая подруга постоянно присылает мне мемы

наши теплые

старые

милые шутки

каждый мем – целая вселенная

целый кусок нашей общей жизни

мы прожили с ней целую жизнь

и каждый день этой жизни вписан в историю

мемом

* * *

моя седьмая подруга меня всегда поддерживает

я учусь вязать – она заказывает у меня свитер

я пеку торты – она тащит ко мне домой ингредиенты

в шелестящих пакетах

я читаю стендап – она в зале

я плыву на байдарке – она рядом

в спасательном жилете

я пишу этот текст – она выглядывает из-за спины

говорит

слушай, у тебя талант

очень хорошо получается

* * *

я смотрела реалити-шоу холостяк

где двадцать девушек боролись за одного мужчину

моя самая любимая часть в этом шоу – его финал

до того как молодой человек выбирает единственную,

девушки дают интервью

и говорят

в этом шоу я нашла настоящих подруг

* * *

мне повезло с подругами

повезло смеяться на пикниках

повезло пить вино и водку

повезло приезжать туда, где тебя гладят по голове

где наливают горячий чай

где прочитывают ту книгу, которая понравилась тебе

потому что вы близкие

родственные души

и всегда читаете любимые книги друг друга

для того чтобы их обсудить

* * *

мне повезло с подругами

проживать чужие и родные смерти

обсуждать детские обиды

ссориться из-за вакцинации

спорить из-за политики

и отношения к советскому союзу

сходиться на том, что к власти должна прийти женщина

потому что это позиция здравого смысла

у женщины должны быть сестры

должны быть подруги

* * *

папины друзья приходили в нулевые

садились за стол в гостиной

обсуждали новостные сводки

придут ли к власти чекисты

сколько процентов у либералов

а что коммунисты

в нулевые приходили мамины подруги

садились на кухне

на углу стола

замуж не выйдешь

не верю я в это

так нужно

чтоб

никому

не

мешать

* * *

не боишься, что подружка уведет парня?

женщины – змеи

никогда не знакомь с подругами

советовали мамины подруги

дыша перегаром

потом пели и плакали

обнимались

рассказывали о том, как их

бросили беременными

уволили с работы, потому что приставал женатый начальник

обманывает муж

одной из них изменяет

она давно это подозревает

но никому не расскажет

ведь дети

ах, дети

девчонки, как хорошо, что вы у меня есть

девчонки, что бы я без вас делала

этот быт уже вот здесь сидит

говорю – вот здесь

а на вас любуюсь

такие вы у меня

вечные

* * *

а помнишь наши черные дни

дни нашей совместной депрессии

когда мы не выходили из комнаты

лежали

сочиняли нелепые истории

завели паблик с шутками

когда тебя на свидание позвал чувак из тиндера

а ты не пошла

и забыла ему ответить

и месяц играла в симс четыре

и никто не был нужен

лучшее время

светлые черные дни

* * *

а помнишь как ездили в йошкар-олу

как теперь это – а помнишь как ездили в йошкар-олу —

стало нашим паролем

никто кроме нас не ездил в йошкар-олу

мы обе с трудом вспоминаем что было в йошкар-оле

но это – а помнишь как ездили в йошкар-олу —

нас от других отделяет

сближает

* * *

мои подруги выходят замуж

рожают детей

мои подруги становятся матерями

мои подруги честны со мной —

матерями быть тяжело

никакое это не счастье —

быть матерями

* * *

мои подруги попадают в больницы

я ношу им супы

записываю адреса в заметки айфона

вбиваю в навигаторе

путаюсь в трех соснах

нахожу

иду в бахилах и маске

встречаю моих подруг

с переломанными ногами

с вырезанным аппендицитом

с кистой

с язвами

с циститом

с отравлением

с любовью

и радостью от встречи

* * *

мои подруги подают на разводы

записываются к психологам и юристам

обрывают телефоны психологов и юристов

делят ипотечные квартиры

делят детей

и часы посещений

* * *

мои подруги остаются детьми

несмотря на то что выглядят как взрослые

говорят как взрослые

поступают как взрослые

мои подруги хранят нашу школьную переписку

обрывки бумаги из тетрадки по геометрии

посмотри какой огромный нос у математички

как ты думаешь, Андрей меня любит

у него фамилия Полушкин

смешная такая

если выйду за него замуж буду Екатерина Полушкина

как будто половину уха оторвало

снарядом

* * *

некоторые мои подруги уже умерли

мне еще нет тридцати

а они уже умерли

им никогда не будет тридцати

* * *

мои подруги падали из окон

мои подруги принимали наркотики

умирали от передозировки

наркотики – зло

ни в коем случае нельзя употреблять наркотики

я никогда не употребляла

так я буду говорить своей дочери

ее будут звать Аглая или Марианна

она захочет стать художницей или модельером

а может быть, машинисткой электропоезда

бухгалтершей

стюардессой

балериной

переводчицей

учительницей химии

лгбт-активисткой

президенткой

я не буду навязывать ей свое мнение

я буду говорить ей: ты можешь стать той, кем ты хочешь стать

но никогда

никогда

никогда

не употребляй наркотики

из-за наркотиков ты не познакомилась с тетей по имени

я бы не хотела потерять тебя

из-за наркотиков

* * *

если девушки долгое время находятся рядом

их циклы синхронизируются

синхронизируются.

мне нравится то, что мои подруги – разные

мне нравится то, что, если их пригласить на общую вечеринку,

они не поссорятся

даже наоборот

найдут общий язык

придумают общую тему

свой шифр

свою игру

свой код узнавания

шрифт Брайля

азбуку Морзе

потому что они знают цену сестринству

потому что они умеют дружить

находить единомышленниц

проявлять эмпатию

любить мир

и себя в этом мире

* * *

мои подруги – из разных стран, городов и компаний,

разных возрастов, цветов – кожи, волос —

соберутся на одном мероприятии

думаю, оно будет благотворительным

или сбором тех, кто выступает за справедливость

тех, кто против войны

тех, кто против насилия

тех, кто против навязывания чужой точки зрения

мизогинии

плохо написанных книг

пропагандистских фильмов

скучных парней

застревающих в расческе волос

переработок

властных учителей

людей с синдромом вахтера

самоубийств

депрессивных эпизодов

слишком сладких тортов

всего плохого

и за все хорошее

за дружбу, за любовь, за вдохновение

за свадьбу с круглыми столами

за свадьбу с длинным прямоугольным столом

за письмо из Хогвартса

за список из пяти знаменитостей, с которыми она хочет переспать

за обаятельных детей

за уважение чужих границ

за весну

за гармонию

за радость от гармонии и весны.

* * *

мои подруги будут сидеть за общим столом

у каждой из них будет хорошее настроение

каждая захочет высказаться

каждая расскажет о том, что ей довелось пережить

каждая улыбнется каждой

за этим мероприятием будут наблюдать сотни камер

за каждой подругой будут записывать сотни писателей

ну ладно, не сотни

хотя бы четыре

как было у кое-кого, имя его не решусь назвать

* * *

моих подруг покажут по телевизору

по всем мировым и российским каналам

скажут, что мои подруги образуют сообщество

опасную организацию

комьюнити

партию

а они ничего такого не хотели

им просто было важно делиться друг с другом

радостями

горестями

инсайтами от психотерапевтов

рецептами блюд

адресами секонд-хендов

последними новостями

историями из детства

правилами выживания

фотографиями котов и диванов

размышлениями о президенте россии

рассуждениями о президенте америки

об израиле и секторе газа

о свободе и несвободе

об андроидах и айфонах

о женщинах в афганистане

о женщинах во владикавказе

о российской конституции

о женских правах

о магическом мышлении

о детях от разных мужей

о детях от одного мужа

о мужьях – первых, вторых

третьих

об эстетике

о философии

об истории

о письме Белинского к Гоголю

о литературном каноне,

где из женщин в школьную программу входят только две

Цветаева и Ахматова

Ахматова и Цветаева

нет, они, мои подруги, конечно, ни на что не претендуют

но чувствуют —

ощущают всеми клетками кожи,

всем паучьим чутьем —

какую-то несправедливость

* * *

они собрались

чтоб взяться за руки

чтоб обменяться номерами

чтоб создать чат в телеграме

чтоб быть рядом, если потребуется кого-нибудь защитить

а защита, конечно, потребуется

потому что у них никого нет

никого – кроме них самих

Аня Соболева

Твой друг Леандр в тюрьме

Офи не сразу заметила письмо из Пфорцхаймской тюрьмы: оно было зажато между рекламой блошиного рынка и листочком, исписанным угрозами; и последний показался ей более многообещающим.

– Что-нибудь интересное? – спросил Тибальт. Первая смена в кафе была записана на него, но, когда она ему об этом напомнила, он пожаловался на похмелье и растянулся на диване с книжкой в руках.

– У нас кофе почти кончился, – пробормотала она, засыпая порошок в фильтр. – И соседи снова прислали письмо счастья.

– Что на этот раз?

– Им не нравятся громкая музыка и факт нашего существования. – Офи щёлкнула кнопкой.

Под кофейником зажглась красная лампочка.

У соседей были причины относиться к ним с некоторой неприязнью. Несколько месяцев назад их группа взломала дверь этого дома. Когда-то здесь был посудный магазин с маленькими комнатами владельцев наверху, но с тех пор прошло несколько десятилетий. Потомки ничего с домом не делали, и он стоял пустым.

– В нашем городе жилищный кризис, – сообщил Гамлет журналистке на следующий день после того, как они заняли дом. – Огромный – я не побоюсь этого слова – особняк стоит без дела в самом центре, а в это время местным студентам негде жить.

Сначала потомки писали гневные письма, потом грозили судом. Но дом уже привлек толпы студентов: на первом этаже открыли импровизированное кафе, на втором читали левую литературу и устраивали концерты. Поселиться тут мог каждый – достаточно было попросить. И им постоянно приносили пожертвования: деньги, еду, одежду…

Уже даже шли робкие разговоры о покупке дома, был задействован какой-то архитектор, и настроение, охватывающее сквот, все еще было наэлектризованным и возбужденным.

Только соседи продолжали упорствовать и врывались в их жизнь хлесткими записками.

– Там мой журнал не пришел? – Тибальт протянул руку к письмам, не вставая с дивана.

Офи жест проигнорировала. Бурление и шипение кофеварки усиливались.

– Что такое Пфорцхайм? – спросила она, переходя от записки к письму. Конверт был адресован Ангелине Вагнер, фальшивому имени, на которое они получали почту.

– А? Погоди, они грозят нам Пфорцхаймом? – Тибальт сел на диване. – Серьезно?

Офи надорвала конверт.

– Там тюрьма, это недалеко от нас, – продолжал Тибальт. – Если кто по политическим причинам…

В нескольких тяжеловесных немецких предложениях письмо сообщало, что Майкл Фромм, ныне находящийся под арестом, может быть временно освобожден при условии, что Ангелина Вагнер оформит финансовое поручительство длиной на год. Майклу Фромму будет дано от полугода до полутора лет для того, чтобы выучить немецкий до уровня свободного владения, и ему не грозит немедленная депортация.

– Майкл Фромм… – Имя казалось Офи смутно знакомым. – Кто это?

– Это настоящее имя Леандра. А что?

Вместо ответа она протянула Тибальту письмо и вернулась к установке раковины. На первом этаже не было водопровода. Посуду мыли в одном пластиковом корыте с водой, потом ополаскивали в другом. Она поставила их на тумбу и сдвинула вплотную. Ледяная вода колыхалась, задевая костяшки пальцев.

– Он попал в Пфорцхайм, – пробормотал Тибальт. – С ума сойти. А я гадал, куда он запропастился…

Леандр присоединился к сквоту недели через две после его создания. В свои восемнадцать он уже два года как был бездомным. По-немецки почти не разговаривал и вообще часто молчал с напряженным и закрытым лицом.

При Офи он лишь однажды скупо обрисовал историю своей жизни: мать – немка, отец – американец; родители в разводе, и оба не хотят иметь с ним ничего общего.

– Я жил с отцом в Техасе, но мы не сходились во взглядах на жизнь, – сказал он, пожимая плечами. – Так что я собрал денег на билет, чтобы приехать сюда, и остался.

Его виза давно истекла, документов толком не было, и он слонялся от сквота к сквоту.

Однажды он просто исчез – после нескольких недель, проведенных на диване в библиотеке. Они его не искали, решив, что ему было непривычно так долго задерживаться на одном месте.

Офи никогда особо не верила Леандровым рассказам. Легче было считать, что он просто мальчик с буйным воображением; американский студент, путешествующий по Европе и жаждущий необычной жизни.

Это официально выглядящее письмо, впрочем, все меняло. Офи представила себе его так ясно – запертого в тюрьме, в стране, на языке которой он не говорит. Она подумала про его заостренное лицо и почувствовала странное родство. Он тоже был совсем один.

– Мы не сможем оформить поручительство на несуществующего человека. Думаешь, для него нам нужен житель Германии? – размышляла она вслух. – Сколько человек вообще должен для этого зарабатывать? Или можно просто сколько-то кэша показать?

Тибальт медлил с ответом, вертя письмо в руках.

– Слушай, я не думаю, что мы можем себе это позволить, – произнес он наконец, откидываясь на диван. Его рука нервно скользнула по косичкам дредов.

– В смысле? Сколько нам нужно будет собрать для этого денег? Можно, конечно, устроить Соли-пати… – Они уже несколько раз это делали: собирали деньги на инструменты для музыкальной группы Гамлета, а потом что-то для Афганистана.

– Дело не в деньгах. – Тибальт открыл книгу и спрятал в ней взгляд. – Все слишком зыбко, понимаешь? Можно, конечно, тешить себя иллюзией, что мы всех победили и что нам осталась только парочка формальностей… Но они так же думали и в Liebig34.

Liebig34 был старейшим берлинским сквотом, существовавшим с девяностых. Прошлой осенью его разогнала полиция.

– Слушай, но мы не в Берлине… – начала было возражать Офи, но Тибальт прервал ее.

– Именно. И даже в Берлине такое случилось. Мы можем сочинять сказки про нашу сонную полицию и бурное студенчество, но все не так утопично, как тебе кажется. Копы не дремлют, сейчас они закрывают на нас глаза, но стоит ветерку подуть в другую сторону… – он хлопнул в ладоши. – И нам кранты. Ты все-таки начала так жить недавно, а я в некотором роде эксперт – и уверяю тебя: взять ответственность за подростка, которого никто толком не знает, будет полным идиотизмом.

– У него никого нет, – пробормотала Офи, хотя и не была в этом уверена.

– Мы не можем спасти всех, – отчеканил Тибальт. Ей хотелось заметить, что они вообще редко занимаются чьим-нибудь спасением, но тот уже отвернулся от нее. – Если тебе кажется, что нам есть что обсудить, сделаем это на пленуме сегодня. – Тибальт вернулся обратно к книге.

Звякнул фурин, который они использовали вместо дверного колокольчика: в кафе зашли две студентки. Зазвенели монетки в коробочке для пожертвований, и Офи переключила внимание на клиенток.

К концу первой смены кофе совсем закончился. Тибальт, который за всю смену так и не встал с дивана, вдруг вспомнил о каких-то неотложных делах и сообщил, что в магазин сбегать за новым не сможет.

– Напиши в группчате хотя бы! – крикнула Офи ему вслед, но он лишь легкомысленно ей помахал.

В буфете, куда они складывали съедобные пожертвования, нашелся пакет смеси для моккачино. Офи засыпала его в фильтр и щелкнула выключателем. Ошибка стала очевидна почти сразу: смесь запенилась и полилась через край фильтра, вместо того чтобы собраться в кувшине.

Запахло ароматизатором кофе и шоколада, а густая жидкость залила кухонную тумбу и пол вокруг нее. Офи панически огляделась: бумажные полотенца кончились еще вчера, а тряпка, обычно лежащая под тумбой, куда-то пропала.

Она выдернула шнур из розетки и бросилась к лестнице, ведущей наверх. Судя по голосам, все были на кухне; лишь в комнате, которая должна была стать библиотекой, на широком матрасе растянулась Ариэль. Она курила что-то пахучее и смотрела в потолок.

– У меня там происшествие! – выпалила Офи. Ариэль резко села. Краем сознания Офи поняла, что перепутала слова «происшествие» и «авария». – Ой, нет, в смысле мне просто нужна тряпка.

– А, – протянула Ариэль почти разочарованно. – Погодь, давай я одежды наберу. – Она сбегала в ванную и вернулась с грудой тряпья неопределенного происхождения. – Тут всякое дерьмо, собранное для блошиного рынка. Думаю, будет даже лучше, если мы его пустим на тряпки.

Они вместе спустились вниз. Ариэль хмыкнула, рассматривая нанесенный тумбе ущерб, но комментировать не стала.

– От Леандра пришло письмо, – начала Офи, обматывая руку рубашкой кремового цвета.

– Да-а-а, Тибальт уже рассказал.

Офи почему-то почувствовала укол обиды, будто это были только ее новости.

– И что ты думаешь?

– Две вещи! – Ариэль задрала вверх два пальца. – Первое: типично мужское поведение: пока он жил с нами, то воротил нос от любых обязательств, а как припекло, так внезапно Ангелина Вагнер – его ближайшая подруга.

Офи продолжила возить рубашкой по полу. Леандр запомнился ей отстраненным, но послушно следующим всем указаниям и выполняющим все просьбы.

– Вторая: эти сраные привилегированные иностранцы первого мира! – с нажимом выговорила Ариэль. Ее восточноевропейский акцент врезался в каждую «р». – Знаешь, сколько нужно было собрать документов, чтобы мне разрешили тут остаться?

Офи, которой пришлось делать все то же самое, продолжила молчать.

– А деньги на обучение? Десять тысяч евро! Тебя приняли в университет, а ты все равно должен помахать деньгами перед их носами. – Ариэль остервенело терла тумбу чьим-то нижним бельем. – А этот ребенок… просто может выучить язык и остаться!

– Он наполовину немец…

– Без гражданства! Он американец! Кстати, о людях первого мира: знаешь, что нужно сделать американцу, чтобы остаться в Германии?..

– Ну окей, все это очень несправедливо и так далее. – Офи отложила тряпку в сторону. – Но главное сейчас – что он просто подросток, который нуждается в помощи.

– Мне кажется, что большую часть нашей с тобой жизни мы проводим, разруливая проблемы всяких чуваков. – Ариэль зачерпнула рукой немного моккачино из фильтра и облизала пальцы. – И типа я, конечно, не пытаюсь учить тебя жизни…

– Но тем не менее?.. – продолжила Офи за нее со слабой улыбкой.

– Ну возьмем сегодня. Первая смена была записана на Тибальта, разве нет? И ты отпахала ее за него, потому что у тебя чистое сердце, ага, и женская социализация. При том что, по сути, единственное, что Тибальт привносит в комьюнити, – это постоянные ссоры с Гамлетом. А знаешь, почему они ссорятся?

– Из-за мужской социализации? – пробормотала Офи, отжимая рубашку в корыто с грязной водой.

– В самую центру! Тибальт хочет быть альфа-самцом, а все обожают Гамлета. – Ариэль теперь оттирала руки от моккачино.

– Я все еще не понимаю, как это помогает Леандру.

– Никак, – Ариэль вдруг стала серьезной. – Мне кажется, мы и так тратим слишком много времени, заботясь о чуваках. Леандра жалко, но он не один из нас.

Офи молчала. Леандр всегда тихо сидел в углу, редко заводя разговор. Неулыбчивый, одинокий. Ей было отчаянно его жалко, хотелось изменить прошлое: встать и обнять его.

Все это время он говорил правду.

Немыслимо.

– Короче… – Ариэль подняла ладони вверх. – Хочешь всем рискнуть, чтобы спасти неблагодарного подростка, – дело твое. Сама знаешь, мы всегда можем обсудить это на пленуме. – И она удалилась, на ходу зажигая сигарету.

– Ты все трудишься, а, пчелка? Офелия? – оглушительный голос Райана ножом полоснул по нервам. Райан был крупным мужчиной лет шестидесяти, вечно в косухе, не сходящейся на пивном пузике.

– Ты уже вернулся? Мы надеялись, что ты так в Австралии и останешься, – поинтересовалась Офи в ответ, опуская стопку грязных тарелок в корыто с водой. Райан всегда ее раздражал.

– Мараешь белые ручки? – осклабился Райан. – Таким маленьким хорошим девочкам…

– Как там внуки? – прервала его Офи.

– Отлично, младшенький уже бегает. – Райан проигнорировал ее шпильку. Он подошел совсем близко, довольная ухмылка рассекала его опухшее лицо. От него разило недавно выпитым.

– Серьезно? Он же вроде пару недель назад родился. – Офи вытерла руки о фартук. – Так чего тебе? Кофе?

– Ты так обращаешься со всеми клиентами или я особенный?

– О, ты теперь клиент? Планируешь задонатить или как? – она кивнула на коробку для пожертвований.

– В другой раз, пчелка, в другой раз. Шеф здесь? – под шефом он подразумевал Гамлета, и Офи коротко порадовалась, что Тибальт его не слышит.

– У нас горизонтальная иерархия.

– Позови Гамлета, пчелка. – Райан плюхнулся за столик и, закинув ногу на ногу, начал сворачивать самокрутку. Офи показала ему средний палец, но он не обратил на это внимания.

Райан был заинтересован в Гамлете по простой причине: несколько месяцев назад тому прописали медицинскую марихуану. В минуту финансовой слабости он предложил немного Райану, и это превратилось в повинность. Райан обычно появлялся в начале месяца, самодовольно требуя долю, которую считал по праву своей.

Как назло, именно в этот момент Гамлет и спустился, нервически подвижный, непрерывно перебирающий длинными пальцами бренчащую нитку четок.

– Ше-еф… – Райан стал приподниматься с кресла.

– У меня ничего нет, – отмахнулся Гамлет.

– Гамлет, слушай, от Леандра… – начала Офи, вставая у него на пути.

– Я уже слышал. Мы ничего делать не будем, – он даже не замедлил шаг, просто обошел ее, качая головой в такт движению четок.

– Гамлет! – окликнула она его возмущенно.

– Поговорим на пленуме, – он взмахнул рукой и вышел на улицу; темные кудри разметались по плечам.

Офи постаралась подавить злость, родившуюся где-то в груди и охватившую все ее тело пожаром. Кончики пальцев затрепетали. Она спрятала лицо в ладонях, чувствуя, как исказился ее рот.

– Да не расстраивайся ты так, пчелка, еще найдешь другого какого принца, – подал голос Райан.

– Проваливай, – прорычала Офи, не отнимая рук от лица.

– А?

– Катись к дьяволу, – четко выговорила она.

Лицо Райана исказила злая улыбка.

– Что это ты, пчелка, забыла, что такое хороший сервис?

– Мы бесплатно наливаем кофе за пожертвования, – губы Офи с трудом шевелились, челюсть свело. – Ты, может, в защиту прав потребителей собрался жаловаться или куда? – и, не дожидаясь ответа, она бросилась наверх.

К дьяволу все это; кафе вполне могло поработать само по себе.

Офи пересекла библиотеку и ворвалась в одну из спален, упала на колени перед своим рюкзаком, вытащила оттуда тетрадку, вырвала лист и лихорадочно начала писать.

На пленум все собирались медленно: бренчала гитара, из погреба принесли ящик с пивом; Ариэль спорила с какой-то девушкой, собственнически положив ей руку на плечо, Гамлет растянулся на подушках и курил, Ромео что-то напряженно объяснял Тибальту.

– Друзья! – Гамлет нехотя вскинул ладонь. – Давайте, наверное, начнем. У меня есть пара тем, но если вам придет в голову что-то еще…

– Начнем с меня, – прервала его сонную речь Офи, вставая. Гамлет потянулся, поворачивая такое же сонное лицо в ее сторону. – Как вы уже все знаете, наш друг Леандр оказался в тюрьме. Нам пришло письмо: если мы готовы взять на себя финансовое поручительство, Леандру будет позволено жить с нами.

Журчание голосов усилилось.

– Я им, конечно, уже ответила, что мы с удовольствием это сделаем. Так что теперь вопрос: сколько нам нужно денег и как их собрать? Я думаю, соли-пати…

Комната потонула в громких криках, и Офелия не смогла сдержать довольной улыбки.

Денис Осокин

Орден Кубышки

1

Мы вместе с одним человеком придумали Орден Кубышки. Вернее, придумал тот человек, но и я поспособствовал. Мы плыли тогда на лодке по реке Ветлуге недалеко от города с таким же именем. Лодка была моя. И человек мой. Это был один из дней предавгустовского июля – когда все у нас, здешних людей, самое долгое и все впереди. Но я не хочу, чтобы этот рассказ был грустным.

2

Кубышку желтую можно потянуть за стебель под бубенчиком-цветком. Стебель вынется из воды – длинный-длинный, гладкий и ломкий. Дальше его надо превратить в цепочку, заламывая по всей длине через короткий интервал и снимая на каждом втором заломе ткань стебля, чтобы была одна кожица… Получается очень красиво – звено-стебель, звено-кожица, звено-стебель, звено-кожица. А потом под цветком защелкнуть цепочку на замок. И готов Орден. Кубышки еще называют кувшинками. Желтые пуговички – одни из самых славных на платье Воды.

3

Человек мой много смеялся и показывал мне все это. А потом повесил готовый Орден на меня. И дальше мы плыли и плыли на веслах вниз по течению, прижимаясь то к одному берегу, то к другому, то высаживаясь на острова или не высаживаясь, а заползая дном лодки на мели просто постоять посреди реки, а потом, сталкиваясь с мели веслами, плыли-кружились дальше. И время от времени мы говорили об Ордене Кубышки – о его возможной Судьбе.

4

А именно. Мы учреждаем Орден с этого дня. Я – единственный на сегодня его Кавалер и Командор. У меня и право выдвигать новых соискателей. У автора Ордена тоже такое право есть. Собственно говоря, выдвигать может каждый из нас – а присуждается Орден, только если мы оба соглашаемся с этой кандидатурой. И никто кроме нас не может управлять Орденом. Все новые Кавалеры – наши дорогие люди, они пожизненно вхожи в элитнейший Клуб Ордена Кубышки с огромными правами. И мы будем славить их всегда и повсюду, если они будут не против. Но Совет Ордена – только мы двое, вот как и сегодня мы двое в лодке. Я и ты. Ты и я.

5

За что присуждается Орден? За особенную любовь к рекам и берегам, к любым водоемам – от болот до океанов, но реки-озера и речная-озерная жизнь – это то, что по самому центру нашего внимания. Эта любовь может быть как деятельная, так и совершенно бездеятельная. Человек, живущий свою жизнь в безводном городе на восемнадцатом этаже спального района, под окном у которого огромная парковка, а с балкона вид через неживое поле на непонятные склады, но при этом видящий сквозь все это плеск рыб, скольжение водомерок, рдесты, водокрасы, кубышки, песчаные отмели рек и ползающих по ним раковин-перловичек, чувствующий, как пахнут каждый по-своему низкий луговой-болотистый берег и берег повыше, лесной, с редкими деревнями и городами, слышащий, как кричат чайки, и цапли, и кулики, – он достоин нашего Ордена не меньше, чем коренной прибрежный житель, поэт речной жизни и ее старший жрец. А может, и больше, ведь стихи бывают разными, жречество нарочитым, а любовь и зоркость всегда подлинны…

6

В августе мы купили с соавтором Ордена Кубышки желтый электротриммер – выкашивать траву на запущенной даче моих родителей. И выкашивали ее очень весело и долго. И гуляли по холмам и полям, вечерами топили баню, катались на машине и велосипедах по деревням. В середине августа съездили в город за арбузами и отпраздновали вдвоем мой день рождения. А осенью мы стали исчезать и к следующему лету исчезли. Но разве можно допустить, чтобы исчез Орден Кубышки, разве человеку под силу творить такое? О нет, нет, конечно. Мы дарим его всему Миру прямо сейчас.

7

Какой-нибудь сусак зонтичный растет и на реках Китая и в Якутии и на реках Вая и Воя и Шуя и на Буге и на Пруте и на Дунае и на Тисе и на Висле и на Луаре и на Сене и везде-везде… И мы целуем его от радости во многом и потому, что так много людей на Земле его видят – точно таким, каким видим мы. Вот и наша кубышка – такая же. Где она только не растет, кто только ее не приветствует. Да попросту вообще – пусть каждый своими руками или любыми руками поблизости мастерит себе этот Орден, возлагает его на себя. Мы только за. Мы за то, чтобы постепенно на Земле не осталось ни одного человека, кто бы не был Кавалером и Командором Ордена Кубышки.

8

В общем-то всё. Всё, что хотел рассказать,– рассказал. Но давайте побудем вместе еще страничку, просто так, ни за чем?

9

Давайте я вам расскажу про птицу чечевицу. Она сидела в этом году на проводах той самой дачи, где я снова косил траву в середине лета, косил и ничего не делал – было только два состояния человека, и это прекрасно и можно было позавидовать самому себе. У чечевицы розово-красная голова и грудь. Как будто баночку красносмородинового желе залили стаканом молока и перемешали миксером. Раньше я здесь чечевиц не видел. Я и не знал, что это была чечевица. Мне подсказали. Я был на даче в тот день не один. А еще расскажу про день рождения Николая Николаевича Миклухо-Маклая – он семнадцатого июля, и этот день давно уже – День этнографа, а я этнографию всю жизнь обожаю. Первая чечевица появилась как раз в день рождения Миклухо-Маклая, а к вечеру в саду почти что пропали комары, лютовавшие с мая. Все это, может, и не имеет связи ярко выраженной или вообще никакой – но все это очень-преочень хорошо. И крепко запомнится. И беременная ящерица под старой мойкой, которая никого не боялась. И что вызревшая на всех здешних холмах крупная-крупная луговая клубника так пылательно похожа на женские соски. Не наружно, а пламенем смысла, но и наружно тоже.

10

Давайте я вам расскажу, что в июне друг из Ижевска подарил мне мадагаскарский сердолик. Он гостил с женой и сыном у меня в Казани и отправился вместе с ними по моей наводке на нашу воскресную барахолку, она в одном сквере, не доезжая автовокзала и речного порта, там продают и книги, и предметы, там можно встретить всё и каждого интересного казанца. Они взяли уличные самокаты и поехали, а я был занят на другом конце города. Барахолка им очень понравилась, они не купили себе в этот раз ничего, кроме сердолика – крупного, темно-красного, для меня. Продавец сказал, что камень с Мадагаскара. Конечно, оттуда, никакого сомнения. А через три недели эти же друзья подарили мне костяную уточку – мы немножечко путешествовали по одной реке, и там в одном поселке оказался косторезный промысел.

11

А с другими людьми, которых я люблю и они меня любят, мы сажали в мою писательскую честь дуб на горе над Волгой, это придумал не я, а кое-кто из них, и на следующий день мы купались в устье Камы, которое как океан, и продвигались до вечера сквозь самые густые и спутанные летние кудри.

12

А Орден Кубышки – навсегда ваш.

Света Лукьянова

Слово на «К»

Я всегда нервничаю перед выступлениями. Внутри все поджимается, руки холодеют, и их невозможно согреть даже под горячей водой. Но в школе горячей воды все равно не было, из крана била ледяная струя. Я засунула ладони в подмышки и медленно пошла по классу. Парты уже сдвинули к стене, расчистив впереди место для конкурсов и танцев.

Возле доски стояли Диляра и Таня, они рисовали цветы и звезды вокруг крупной надписи «Очень трудно матерью быть».

– О, вы тут рисуете, – сказала я.

– Да-а-а-а, не всем же быть ведущими, – ответила Диляра.

Таня посмотрела на меня, словно хотела что-то добавить, но отвернулась.

«Я же не виновата, что меня всегда назначают ведущей, – подумала я, – просто так сложилось».

Так сложилось с садика и даже раньше. В три года на прогулке я забиралась на постамент стелы павшим воинам и пела про юбочку из плюша. Я просила родителей собирать растущие рядом одуванчики и дарить мне. В садике я быстро запоминала стихи и не боялась выступать на утренниках. В младшей школе я высоко поднимала руку и ерзала на стуле: «Я, меня, вызовите меня». И на нашу новую классную Светлану Ивановну я сумела произвести впечатление на самом первом уроке, когда правильно ответила, что означает фразеологизм «Медвежья услуга». Теперь, когда нужна ведущая праздника или капитан команды, выбирают всегда меня.

Когда мамы пришли и расселись на стульчиках, я начала праздник. Я объявляла конкурсы, стихи и танцы. Моя мама ни в чем не участвовала, но другие мамы и дети охотно выходили к доске, отгадывали загадки, называли прилагательные, описывающие мамин характер, и пытались с закрытыми глазами узнать свою маму по руке. В конце вечера Светлана Ивановна поставила в магнитофон кассету и четыре девочки спели протяжно: «Мама – первое слово, главное слово в каждой судьбе». Они вытягивали шеи, прикрывали глаза и зажимали в кулачках края нарядных юбок. Я была одной из этих девочек.

Когда мы с мамой выходили из класса, мама Маратика, которая выиграла в викторину овощей, сказала: «Ну, это наша звездочка, как всегда», и я увидела, как Диляра и Таня скривили лица.

А в понедельник появилось слово на «К».

В первый раз оно прилетело с парты Серого и Тимура, когда на перемене я попросила их быть потише, потому что они «орут как дебилы».

«А ты вообще заткнись, К****», – сказал Серый.

Я сначала не поняла, что это слово – мне.

Все мальчишки засмеялись.

Я отвернулась и села за парту. Решила сделать вид, что ничего не произошло. Если я не буду обращать внимания, оно исчезнет.

Забудется.

Пропадет.

Но когда на английском я подняла руку и рассказала, что winter sports are hockey, skiing and skating, по спине мне в ухо змеей заползло слово на «К».

Выпрыгнуло, когда я сказала соседу, что его локоть мешает мне писать.

Свалилось на голову, когда я засмеялась собственной шутке на уроке татарского.

Подтолкнуло кулаком в спину, когда взяла в шкафчике сапоги и куртку и пошла домой.

В школьном холле стоял папа и разговаривал с мамой Маратика. Я отдала ему рюкзак, надела теплые носки и сапоги, застегнула под подбородком пуговку на меховой шапке. Мы вышли вместе. Когда мы отошли подальше от школы и чуть отстали от родителей, я спросила Маратика:

– Откуда взялось слово на «К»?

– Это на Диляркином дэрэ. Она включила телек, и там был мультик про далматинцев, и она сказала: «О, это ж Светка».

Диляра позвала на свой день рождения Таню и всех пацанов класса – десять человек. Хотя вообще-то они не дружили.

Дома я открыла свою тетрадочку, написала: «Диляра – тупица, монстр, мой враг». И жирно зачеркнула ее имя фломастером.

* * *

Последними уроками был сдвоенный русский. Когда прозвенел звонок на перемену, почти все одноклассники ушли в коридор. За окном уже была непроглядная темень, в кабинете горели все лампы. Я сунула в рот две жвачки. Думать было нечего. Я медленно пошла между рядов, как бы прогуливаясь. Маратик и Антон играли в морской бой. Гульназка рисовала в тетради Сейлор Мун. Дилярино место – на предпоследней парте среднего ряда.

Наш класс – градиент: за первыми партами сидят отличники и ударники, за ними те, кто учится похуже. На последних рядах – дети, чьи родители торгуют на рынке и могут купить в класс магнитофон, шторы и шкафчики.

Я присела на Дилярино место и начала перешнуровывать кроссовок. Я склонила голову и протолкнула жвачку к губам. Когда шнурок был завязан, я быстро приложила руку ко рту и прилепила жвачку на Дилярин стул.

Все прошло гладко, даже слишком.

Перед началом урока мы встали, а потом сели. Я украдкой посмотрела на Диляру, она сидела как ни в чем не бывало рядом с Таней – черное каре забрано за уши.

До дня рождения у Диляры тоже было прозвище. Пацаны называли ее Годзиллой, а она бегала за ними по коридору с сумкой и целилась по головам. Они разбегались в подлинном страхе – Диляра могла ударить по-настоящему. Тем более что мальчики у нас были мелкие.

Когда прозвенел звонок и все, кроме дежурных, радостно выдохнули, грохнули стульями, начали кидать учебники и тетради в рюкзаки, Даша сказала: «Ой, Диля, у тебя что-то на юбке».

В этой юбке Диляра ходила в школу каждый день. Хоть и не по форме – не черная, а бежевая, – учителя внимания не обращали.

Когда мы спустились в холл, что-то кольнуло меня. Я подошла и сказала:

– Ты сунь юбку в морозильник, тогда жвачка сойдет.

– Да? – сказала она. – Спасибо, я попробую.

Я прислонилась к стене и начала переобуваться, сердце уже не колотилось так сильно. Я разогнулась и увидела перед собой Таню. Она приблизила ко мне бледно-голубые глаза:

– Я все видела, что ты сделала.

– Что? – сказала я, но она уже развернулась и ушла.

Домой я шла молча, и папа тоже молчал. Возле поликлиники пахло зубным кабинетом.

В голове крутились мысли, как кассета, которую снова и снова перематывали на начало.

На ужин были пельмени «У Палыча», мои любимые, особенно со сметаной. Хотя я ем только кожурки, а мясо оставляю в тарелке. Мама сказала: «Лёля, ты чего понурая? Что с английским?»

– Все нормально, – ответила я.

Хорошо бы кому-нибудь позвонить. Но было некому. Перед тем как ложиться спать, папа вскипятил чайник и налил до краев плоскую бутылку из-под какого-то алкоголя. Эту бутылку он положил мне в кровать – чтобы грела. Я умылась, надела байковую пижаму и легла. Коснулась ногой обжигающей бутылки, отодвинула ее немножко. Мне нравилось тихонько касаться ее пальцами ног, задерживая их все дольше и дольше. Пальцы привыкали, бутылка остывала. Утром ее, уже совсем холодную, доставала из моей постели мама и убирала на холодильник до вечера.

Ночь плыла над домом. Я лежала в кровати, и смотрела на полосы от фонарей на потолке, и трогала бутылку пальцами ног. Пространство сжималось. Я чувствовала, что комната превращается в коробочку. Мне стало тяжело дышать. Я закрыла глаза и увидела лицо Диляры прямо перед собой. Оно смеялось и распадалось на палочки, а потом собиралось вновь. Я глубоко вздохнула. У меня был прием, который я использовала, когда перед сном меня посещали пугающие образы – отрицательные персонажи из мультиков или фильмов или сцена из клипа Афекс Твина, которую я однажды увидела по телевизору, – мой подлинный кошмар. Я представила, что беру рассыпающуюся голову Диляры двумя пальцами и выставляю за дверь детской. После этого я отвернулась к стене и заснула.

Утром я вошла в класс и увидела, что у учительского стола лицом к классу стоят Таня, Диляра в черных брюках, Серый и Тимур, а остальные ребята сидят на местах. Они что-то живо обсуждали, но, как только я открыла дверь и сказала: «Привет», замолчали. Они молча смотрели на меня, пока я шла к шкафчикам, чтобы повесить куртку. Когда я повернулась спиной, они громко засмеялись.

Я посмотрела на стул, прежде чем сесть.

Маратик отсел от меня к Антону. Теперь на первой парте я сидела одна. Возвышаясь надо всеми. Одинокая, как сосна.

Я повернулась к Неле с Гульназкой и спросила: «Балин, седня диктант. Вы готовились?» Они переглянулись и опустили глаза. Гульназка гладила рукой голубую тетрадку. Справа через ряд сидели Антон и Маратик, я сказала: «Марыч, готов к диктанту?»

– Ты слышишь что-нибудь? – спросил Антон.

– Не.

– Как будто-то кто-то кудахтает, – он посмотрел на меня. – Квокает.

Больше я не пыталась ни с кем заговорить.

С последних двух трудов отпустили. Когда я вышла из школы, оказалось, что Аня из моего дома не ждет, как обычно, меня на крыльце. Она уже выходила за школьные ворота. Я пошла за ней. У нее были бордовый рюкзак и куртка такого же цвета. «Дурацкий цвет», – подумала я. Это было невыразимо тупо – что мы идем в нескольких метрах друг от друга. В конце концов, что я сделала? Кто вообще доказал, что это была именно я? И разве я сделала что-то Ане? Я всегда выслушивала ее жалобы на одноклассниц, всегда была на ее стороне. И теперь она демонстративно идет отдельно. Маячит своей уродской курткой, не дает мне идти спокойно. Когда мы подошли к Дому техники, она свернула на аллею, а я пошла по проезжей части. Я подтянула лямки рюкзака и ускорила шаг. Я решила обогнать бордовое пятно. За живой изгородью я видела, что Аня идет спокойно. Но потом она коротко посмотрела на меня и заметила, что я ее почти обогнала. Она встрепенулась, как ворона, и побежала. Рюкзак дрыгался, качался помпон на шапке. Я тоже побежала. Сменка била меня по руке. Аня оказалась быстрее, к тому же у нее было преимущество – она уже на аллее. Она вырвалась вперед. Обернулась, убедилась, что я отстала, и пошла широким шагом. Мне стало больно дышать, и я остановилась.

Дома я позвонила Маратику.

– Привет! – сказала я.

– Привет. Это кто? – спросил он.

– Я, Света. Что нам задали по инглишу?

Он положил трубку. Когда я позвонила снова, у него было занято.

Молчание выросло вокруг меня, как стена.

Иногда во время уроков человек, оказавшийся рядом, забывался. Он давал мне запасной карандаш или спрашивал ответ на пример. Но стоило прозвенеть звонку, переставал меня замечать.

Я почувствовала, что каждое мое движение привлекает внимание людей. Моя долговязая фигура, моя душная водолазка, мой зеленый рюкзак. Мой новый пенал и мое сочинение, которое Светлана Ивановна прочитала перед всем классом. Все было нехорошо. Все было не так, как надо.

За словом на «К» появились другие слова:

Курица

Кура

Дура

Квокля

Квочила

Квочидзе

Кочан – кто-то написал его на бумажке и прилепил мне на спину.

Но главным оставалось слово на «К» – героиня мультика, высокая нервная курица на тонких ногах. Самым противным в ней был голос. Я решила по возможности перестать говорить.

* * *

Вместо физики наш класс повели в актовый зал. Все расселись в первых рядах. Диляра с Таней среди мальчиков – теперь они правда сдружились. Женщина в золотых очках показала нам фильм о детях, которые пострадали из-за своего хулиганства. Один мальчик разбил градусник и ночью начал задыхаться. Второй кинул в костер баллончик от лака для волос, тот взорвался и ослепил его. Раньше я не знала про такой вид «детских забав». Третьи дети нашли на помойке какие-то склянки, разбили их и порезались.

После фильма нам раздали листочки и попросили ответить на несколько вопросов:

С кем в классе вы дружите?

С кем в классе вы бы хотели дружить?

С кем бы вы хотели сидеть за одной партой?

Я подложила под листок учебник биологии, написала «Лукьянова С.» бледно-голубой ручкой. Все тихонько писали, закрывая листки друг от друга. Тимур сказал: «Серый, отвали». Светлана Ивановна сказала: «Тише!» Женщина блестела золотыми очками. Поправляла волосы, которые стояли вокруг ее головы наподобие шлема. Бежевый свитер в косах, коричневая юбка, сапоги на низком каблуке.

Я сдала чистый листок.

Перед тем как отпустить нас на перемену, Светлана Ивановна сказала, что в воскресенье состоится лыжный забег и от нашего класса нужны участники – мальчики и девочки. Меня это не касалось, я всегда была освобождена от физкультуры – из-за зрения. Но что-то вдруг толкнуло меня под ребра. Когда все встали с мест и пошли из зала, я подошла к Светлане Ивановне и сказала, что тоже хочу участвовать в забеге.

– Вот и замечательно, Света, а то ты совсем оторвалась от коллектива, – сказала она и записала мою фамилию в блокнот.

Воскресенье выдалось как раз для лыж – не слишком морозное, но без осадков. Мама согласилась сопровождать меня. Мы надели колючие свитера и гамаши, а сверху спортивные костюмы. Пока мы ехали на лыжную базу, мама рассказывала, как участвовала в забеге своей школы и шла второй, но на спуске с горы потеряла равновесие. Одна лыжа сломалась, а она сильно расшибла лоб.

Мы приехали на базу и быстро нашли своих. Странно было видеть только кусочек класса, не объединенный никакой особой логикой: несколько мальчиков, одна отличница, дочери учительниц, Гульназка без Нели, я. Как будто кто-то случайно высыпал несколько фрагментов пазла из коробки, и они оказались здесь – в лесу на Сокольской горе – и сами сложились в картинку. На базе пахло пóтом, люди снимали и надевали лыжи. Мама взяла мне ботинки в прокате, они сразу подошли.

У Гульназки на груди был самодельный номер – просто бумажка с написанной фломастером цифрой «3», приколотая на булавку.

– Ты волнуешься? – спросила я ее.

– Нет, – сказала она и засмеялась. – Все равно не выиграю.

Прибежала какая-то учительница и увела детей с номерами на лыжню, а мы, дети без номеров, пошли по лыжне в другую сторону. Трасса была прикольная – с парой горок, которые я преодолела легко. Было здорово идти, видя перед собой одноклассника и зная, что за тобой тоже кто-то бежит. И впереди достаточно пространства, чтобы никто никому не мешал. К тому же все мы шли одинаково медленно, постоянно сбиваясь и теряя лыжню. Я пару раз завалилась на бок, смеясь. Я видела, что Антон передо мной тоже иногда падает. Когда мы вернулись на базу, у нас были красные светящиеся лица и полные ботинки снега. Гульназка тоже вернулась. Она, как и ожидала, пришла в числе последних. Но ее это не расстроило. Мама сфотографировала нас на фоне леса и загнала внутрь базы, чтобы мы не простудились. Там было влажно. Все сняли шапки, и оказалось, что наши волосы совсем намокли и прилипли к головам. Гульназкины косички растрепались. Мама достала из сумки термос со сладким чаем с лимоном. Потом она дала каждому из нас по бутерброду с колбасным сыром, я даже не знала, что она их взяла. Бутерброды были ужасно вкусные. Мы передавали термосную крышку друг другу, дули на чай, прихлебывали, болтали и смеялись. Выходя из базы, мы начали скандировать: «Гуль-наз-чем-пи-он», из-за чего все на нас недовольно и непонимающе оглядывались. Особенно победители, на шеях которых висели медали. Но мы продолжали скандировать.

Антона, Тимура и Дашу мы оставили на остановке. Гульназка попрощалась и свернула на дорогу к своему дому. Номер с груди она уже сняла, но булавка все еще висела. Мы с мамой пошли с горки. «Усталые и довольные, они возвращались домой», – сказала мама. Я и правда устала, ноги еле двигались, но на душе было хорошо. Когда мы подошли к дому, тихо пошел снег. Папа уже разогрел суп, на второе была пшенная каша с изюмом – папино коронное блюдо. Я съела из каши весь изюм.

Когда в понедельник я вошла в класс, на задних рядах закудахтали.

Татьяна Юн

Одна

Это был день рождения двухлетнего малыша, сына моей подруги. Я сидела в плетеном кресле, и вокруг было очень громко: от музыки до визга в надувном бассейне. Я допивала невкусную, неправильную сангрию и думала только о том, чтобы зайти в дом и вылить ее в раковину. Аня, моя дочь, все время подбегала и пыталась залезть ко мне на колени. Я что-то спрашивала: кажется, все ли у нее в порядке. Она – с пьяными от детского счастья глазами – тараторила что-то про медуз и летела обратно к бассейну.

Двухлетний именинник боялся происходящего, держался в стороне, иногда принимался плакать и проситься на руки. Его мама, красивая эмигрантка из Эль-Сальвадора с таким же красивым именем Кларисса, охала от усталости, поднимала мальчика и гладила по спине, грустно глядя куда-то в сторону.

Я думала, что надо поддержать Клариссу, подойти, отвлечь ее сына, но останавливала себя, понимая: на самом деле мне все равно, как она себя чувствует.

Ко мне подошла другая моя подруга, американка Элизабет. Приподняв брови, она слегка наклонилась и сказала:

– Маша, ты видела? Он никак не успокоится. Кажется, Клариссе следует…

Я пропустила ее слова через невидимый фильтр, и они исчезли.

Где-то рядом мелькала Чарли – тоже американка, четвертая в нашем материнском кругу. Мы общались почти два года, но я никак не могла ее понять. Казалось, что ей меньше всех нужна наша дружба, но почему тогда она была с нами в этот вечер, как и во все другие такие вечера? Почему приглашала нас к себе домой, устраивала детям пикники в парках? И я снова задалась надоевшим мне вопросом: а зачем там была я?

Я представила в голове календарь и стала отматывать назад дни и месяцы, вычисляя, когда я перестала чувствовать себя частью этой дружбы.

Кларисса, Бэт, Чарли и я встретились в группе поддержки матерей по грудному вскармливанию. Наши дети были почти одного возраста с разбросом в четыре месяца. Я видела, как подруги кормили своих малышей, видела трещины на сосках Клариссы, слышала плач Бэт, у которой было совсем мало молока, удивлялась воле Чарли, кормившей старшую и младшую дочь тандемом. Эта группа стала чем-то очень личным, почти интимным. У меня, как и у Бэт, совсем не получалось кормить грудью, дочь плохо набирала вес. Они первыми узнали, что нам придется перейти на смесь. «Тебе сейчас так плохо», – говорила Кларисса, пока я кивала и вытирала мокрое от слез лицо. Я впервые испытывала радость сестринства, но за пределами группы это чувство рассеивалось. Казалось, нас держало вместе только то, что наши дети подружились.

Незаметно для себя я допила остатки сангрии. Время близилось к вечеру, я напомнила дочери, что скоро нужно ехать домой – умываться и укладываться спать. Разумеется, я встретила суровый отказ. Кларисса поблагодарила нас за то, что мы пришли. Бэт помогла отмыть липкий, залитый сладким соком стол. Чарли в стороне от всех ругалась со своими дочерьми. Я взяла Аню на руки и, не забыв выдать порцию благодарностей Клариссе, ушла.

Мы увиделись снова на следующей неделе. Чарли, как мать двоих, знала множество удобных мест, она и предложила встретиться на большой площадке, огороженной забором. По ее словам, дети не могут оттуда убежать и можно спокойно пообщаться.

Первые двадцать минут мы говорили о ремонте в доме Бэт. Точнее, Бэт, будто не замечая нас, вела монолог о замене пола, покраске стен и новой кухне. Все это время я машинально царапала указательным пальцем ладонь левой руки, кожа уже горела от раздражения. Когда Бэт перешла к описанию очереди в строительном магазине, я глубоко вдохнула, задержала дыхание и, видимо, широко раскрыла глаза. Бэт приняла это за искреннее удивление и тут же посоветовала покупать стройматериалы только в будние дни.

Неожиданно Чарли поменяла тему разговора:

– Вы что-нибудь читаете сейчас?

Я рассказала о груде журналов New Yorker, которые перестала читать, как только Ане исполнилось восемь месяцев и она стала меньше спать. Мы все посмеялись, и мне вроде бы стало легче.

Я задумалась, вспоминая своих старых друзей. О чем мы с ними говорили? Было ли мне интересно – или мы тоже, зевая, говорили о всякой ерунде, чтобы убить время?

Эмиграция, появление ребенка – события такой величины, какую я прежде даже представить не могла, пока это все не произошло со мной, с моей жизнью. Была ли проблема в языке, в жажде услышать родную речь? Почти в каждом городе можно было найти кружки русскоговорящих людей. Однажды я попробовала с ними встретиться, но ощутила между нами возрастную пропасть, еще большую, чем эмоциональный разрыв с этими тремя матерями. Или, может, дело было в small talk? Бессмысленном и пустом, но важном и неотрывном от местных традиций. Казалось, в этой стране нельзя просто молчать. Пустоты в разговорах заполнялись хоть чем-нибудь. Неважно чем.

Почти забыв про своих собеседниц, я прикрыла глаза.

– Тоска. Непроглядная тоска, – я шептала эти слова вслух, по-русски. Кларисса, Бэт и Чарли, кажется, были напуганы моим странным поведением.

Тем вечером от Клариссы пришло сообщение: «Я надеюсь, что ты в порядке». Из трех мам она была мне ближе всех. Я не стала отвечать. Полезное открытие, сделанное с наступлением взрослой жизни: если тебе с кем-то некомфортно, то он наверняка об этом догадывается. Я поежилась от этой мысли. Значит, нам всем было неуютно в обществе друг друга, но выбора не было – и мы оставались вместе?

Потом меня пригласили в горы. Там была специальная пешая тропа для тоддлеров, рядом проходил яблочный фестиваль. Мамы в общем чате восторгались:

«Не могу дождаться!» – писала Кларисса.

«Девочки обожают это место!» – комментировала Чарли.

«Я только что собиралась вам об этом написать!» – восклицала Бэт.

Бэт? Ее же всегда укачивало, она ненавидела горы. Я занесла большой палец над экраном, чтобы ответить, но как будто зависла. Посидела так с минуту, включила режим «не беспокоить» и убрала телефон.

Вечером я рассказала все мужу и спросила:

– Я асоциальная?

– Тебе просто с ними неинтересно.

Я знала, что он прав. Ощущение тупика никуда не делось.

– Но им ведь тоже неинтересно!

– Может, их всё устраивает. У тебя просто высокие требования.

От его ответа внутри что-то сломалось.

Кларисса отправила мне три сообщения за неделю. Во всех трех она снова спрашивала, все ли в порядке. Давно забытый ком снова ворочался в груди, сдавливая легкие. Мой голос изменился в те дни. Он был либо злым, либо подавленным, либо то и другое сразу. Я много плакала – по причинам, мне непонятным. Я вставала с кровати только из-за Ани. Ее нужно было накормить, одеть, отвести на площадку.

Однажды вечером я оставила Аню с мужем, завела машину и поехала в неизвестном мне направлении. Я не смотрела на спидометр и ехала быстро.

«Послеродовая депрессия? – спрашивала я себя. – А не поздновато ли? Или не послеродовая, а самая обычная? Если так, то что мне с ней делать? И куда я, черт возьми, еду?»

Вдруг я услышала какой-то новый звук. Громкий и резкий. Меня откинуло вперед, потом назад, ремень безопасности крепко прижал мое тело к сиденью. Я подняла глаза на лобовое стекло и поняла, что все это время ехала, не глядя вперед. Передо мной была белая «шевроле», из нее уже кто-то выходил, вокруг сигналили. Мужчина стучал в окно, спрашивая, в порядке ли я. То же спрашивала в своих сообщениях Кларисса. Нет, я была не в порядке.

Психологиня, обратиться к которой меня заставил муж, стриглась совсем коротко и выглядела лет на пятьдесят. Ее звали Джолин, так называлась известная песня Долли Партон, и мне было смешно думать, что родители назвали человека в честь песни. Я мало говорила на тех встречах, лишь честно призналась, что мне одиноко. Джолин, часто поправляя очки в золотой оправе, постоянно что-то записывала – и писала она явно больше, чем я говорила. Я представляла себе, как она там рисует овечек, прыгающих через забор.

– Если она не помогает тебе, давай найдем кого-нибудь другого! – настаивал муж.

Я только молча улыбалась ему. Мое депрессивное расстройство было странным. В нем было много просветлений, и тогда я с усердием архитектора принималась до мельчайших деталей выстраивать планы. Столько же было и провалов: я понимала, что реализовать эти планы было невозможно.

– Вы думали о суициде? – спросила меня Джолин. Этот пункт был частью опросника о депрессии.

– А вы? – с дурацкой улыбкой спросила я.

– Маша, я вас очень прошу воспринимать это серьезно.

– Мне лень себя убивать, – успокоила ее я.

– Могу ли я считать, что это значит «нет»?

Я кивнула и снова представила улыбающуюся овечку, которая прыгает через забор и говорит: «Я не собираюсь себя убивать».

На одной из сессий Джолин сказала:

– Мне кажется, вам нужно найти группу мам с детьми похожего возраста.

Я хохотала, держась за живот, а Джолин, не понимая, смотрела на меня взволнованными и большими от линз глазами. После этого она выписала мне антидепрессанты.

Через месяц я ощутила изменение в своем состоянии: однажды утром ком в груди куда-то пропал, у меня получилось свободно вдохнуть. Я поехала на йогу с детьми в соседний город. Надеялась, что там не встречу знакомых – тех, кто бы знал о моей депрессии и аварии.

Сидя в позе лотоса с Аней на коленях, я слышала только гул. Все вокруг гудели и говорили будто бы на незнакомом мне языке. Я пыталась поймать чей-нибудь взгляд, зацепиться за нового человека, познакомиться. Но я не подходила и этому обществу.

На следующей сессии Джолин предположила:

– Звучит так, будто у вас не осталось сил на общение, а тем более на дружбу. Материнство может забирать много энергии. Вы так не считаете?

Мы сидели на заднем дворе у Чарли, дети играли в песочнице. Чарли вынесла небольшие пирожные и чай со льдом. Бэт вещала о дизайне своего нового сада, Кларисса переглядывалась со мной и еле заметно подкатывала от скуки глаза. Дети прибежали на пирожные, и я воспользовалась моментом, чтобы отвести Клариссу в сторону.

На лимонных деревьях, к которым мы подошли, зрели ярко-зеленые плоды.

– Как ты? – спросила она.

– Я не хочу отвечать.

Клариссу смутили мои слова.

– Скажи мне, только честно скажи. Если бы мы вчетвером встретились в обычной жизни, в которой нет детей, пусть это было бы в университете, или на работе, или где угодно еще, мы бы стали общаться? Только честно ответь, я тебя очень прошу.

Кларисса прикрыла лицо руками и засмеялась. Казалось, она уже думала об этом.

Я улыбнулась в ответ. Мне тоже захотелось смеяться. Я не хотела привлекать к себе внимание и сдерживала смех, глядя на красивое смуглое лицо Клариссы с симметричными ямочками на щеках.

Надя Ершова

Вторичное вдохновение

А вы знали? Чтобы сыграть психически нездорового, убитого депрессией человека, Хоакин Феникс несколько месяцев выступал со стендапом в Москве.

Сегодня я выступаю четвертая. Начало в шесть вечера. Приятное место рядом с домом-усадьбой Толстого. До моего выхода десять минут, а я до сих пор решаю, о чем буду рассказывать. Последние мои шутки провалились. Выступать в тишину два дня подряд будет больно.

Ночевала у подруги. Я забыла зубную щетку, а она забыла сказать, что у нее отключили горячую воду. Выступаю во вчерашней одежде с грязной башкой. Завязываю пучок и прикрываю сальные пряди солнечными очками. Воспитываю в себе наплевательское отношение к зрителю. Зритель должен знать, что стендап – низкий жанр.

Я одета в цвета украинского флага. Это неосознанное политическое заявление. От пиджака пахнет жареной картошечкой и Dior – тщетные попытки привести себя в порядок. За спиной рюкзак, в руках спальник. Я выгляжу как начинающая бомжиха, с остатками дезодоранта и достоинства. Вру. Достоинство я давно променяла на возможность выступать со сцены.

Я записалась на курсы стендапа в конце двадцатого года. У меня была средняя степень депрессии, и я весила сто килограмм. Карантин окончательно доконал: я работала на удаленке, почти не выходила из дома и каждый понедельник придумывала новый способ похудения, который успешно проваливала к пятнице.

Для выхода на улицу нужен был повод. И я пошла на курсы стендапа. Раньше это были курсы Циммермана, но я даже не пыталась узнать, что это за человек-пароход. Фамилия звучала как лекарство и внушала доверие. Короче, я нажала на сайте кнопку «заказать звонок».

Мне перезвонил подозрительно бодрый и дружелюбный Александр. Он звучал как человек, который через пять минут после знакомства хлебает пиво из твоего стакана.

– Привет, Надежда! Это Саша из Школы стендапа. Ты хочешь к нам на курс?

– Да.

– Отлично! Я пришлю тебе ссылку на оплату. До встречи!

Звякнуло сообщение в ватсапе: «Привет, Надежда!» Знаки препинания говорили вместо голоса тела. Он выделяет обращение запятой! Этому парню можно доверять. Пусть хлебает пиво из моего воображаемого стакана.

«Впереди восемь занятий и отчетный концерт. Ровно через месяц мне надо будет ВЫЙТИ НА СЦЕНУ с микрофоном и рассказать пять минут смешных шуток», – с такой парализующей мыслью я пришла на первую встречу.

Все выглядело как мотивационный тренинг: флипчарт, складные пластиковые стулья, кучка растерянных незнакомцев. Мы пытались знакомиться и шутить. Каждый из нас думал, что он новая звезда стендапа, которая совсем скоро засияет на небосклоне. На самом деле мы были стендап-планктоном, кто-то фосфоресцировал чуть ярче, но оставался такой же биомассой с амбициями.

Среди нас выделялся Карим – маленький казах с осипшим голосом. Оказалось, что это врожденное. Его левый глаз был больше правого. Карим шутил, что левая часть лица – Европа, а правая – Азия. Карим – титулованный стендап-комик, широко известный в узких кругах. Он интригующе заявил, что стендап-курсы ему оплатил богатый меценат, тайный ценитель его комедийного таланта. Мы завистливо вздыхали, у нас не было богатых поклонников.

Началось занятие. Мы сели в круг и начали отвечать на личные вопросы: отношения, домашние животные, драки, воровство, наркотики, секс в необычных местах. Василиса призналась, что занималась сексом в голубятне: «Нас застукали менты и оштрафовали на двести рэ», – без тени смущения поделилась она. Василиса была похожа на принцессу из сказки: махнула левым рукавом – секс в голубятне, махнула правым – менты застукали. Я тоже готовилась к курсу: записывала и вспоминала смешные случаи из жизни, – но такого козыря в рукаве у меня, конечно, не было.

Дальше случилось страшное: нас попросили подготовить материал. «Расскажите о своей “боли”, о том, что вас волнует. И, пожалуйста, не пытайтесь шутить», – напутствовали преподаватели. Моя самая большая боль была в том, что во время карантина меня взяли на новую хорошо оплачиваемую работу, откуда через месяц с треском уволили в мой собственный день рождения. Мы написали кусочки текста и по очереди выходили к микрофону – делиться болью.

Нервное ожидание выхода на сцену превратило меня в бакинский томат в светлом брючном костюме. Сердце билось как у полевки: «Стенд-ап-это-боль». Мне проще было выйти в окно, чем к этому проклятому микрофону. Но очередь дошла до меня. Я потащилась на сцену, как атлант, пригибаясь под тяжестью комплексов к дешевому ламинату. В тот вечер атлант так и не расправил плечи. Моя боль никому не показалась забавной. Но все смеялись, что дизайнер «Российского футбольного союза Департамента женского футбола» вырезает футболисток с фоток и вставляет их на цветной фон.

На следующем занятии я не могла думать ни о чем, кроме того, что подо мной на пластике икеевского стула растекается кровавая лужа. Как сделать так, чтобы ее не заметили? Проклятые менструальные чаши. В перерыве я аккуратно встала – пятна не было, но я все равно натолкала в трусы туалетной бумаги, чтоб спокойно слушать преподавателей. Сегодня нам рассказывали о парадоксах. Всю обратную дорогу я искала их вокруг себя, а дома написала блок про месячные.

«Знаете эти эвфемизмы для слова “менструация”? Обожаю эти кодовые фразы: “красный день календаря”, “гости из Краснодара”. У нас в женском футболе в ходу “красная карточка” и “Месси в штрафной”. Но я притворяюсь, что живу интересной, насыщенной жизнью, и говорю, что сегодня у меня концерт “Кровостока”».

Преподы заряжали и мотивировали. Я возвращалась домой и писала до поздней ночи. Продолжала искать парадоксы, записывала находки. Банально, но я давно не чувствовала себя такой живой. Занятия действовали как мощный эйфоретик. Казалось, я нашла то, что так долго искала.

С ребятами в группе отношения не складывались. Пока все трепались в курилке, я тупила в телефоне и чувствовала себя отвратительно. Мне казалось, что я самый ужасный человек в мире. Скучный и уродливый. Я жалела себя и все больше закрывалась в своей раковине. Но все изменилось после первого прогона. В телеграм написала Оля: смайлы и комплименты в мой адрес. Нас сроднили интеллектуальный снобизм и безэмоциональная подача. Мне нравилось разгонять с ней шутки. Нравилось, как она щурилась, затягиваясь тонкой сигаретой.

Мы иронично поклялись на мизинчиках, что она мой камедибади, а я ее. Навсегда-навсегда. Я придумала, что между нами что-то есть. Мы много переписывались и поддерживали друг друга.

– Надя, у тебя слишком много комедии наблюдения. Пиши про себя! Где здесь про тебя?

– Я не могу. Мне сложно писать про себя, – ныла я.

Постепенно наше общение сошло на нет. Я предлагала встретиться, она ссылалась на тяжелое эмоциональное состояние или не отвечала. Я хотела ее подбодрить и подарила на день рождения букет с декоративной капустой. А потом смотрела ее сторис: «Пью шампанское с капустой и настоящей подругой». Или что-то типа того.

После поражения на поле крестоцветных я поняла, что сильно привязалась к Оле. Но она не отвечала взаимностью. Мне было так горько, что я по-детски удалила нашу обширную переписку в телеграме.

Через год я встретила ее по дороге на кастинг. Секунды узнавания, приветственный взмах руки. А раньше мы обнимались при встрече…

Приближалось время отчетного концерта. Последний прогон материала перед преподами. Я знала, у меня написан неплохой материал, но как я его подам? Я постаралась успокоиться, не спеша зачитала монолог. Александр, обычно не принимавший участия в проверках, посмотрел на меня уставшими глазами и сказал: «Надя, только, пожалуйста, не засыпай». Лучше бы он сказал, что у меня ужасный материал, чем эта проклятая фраза «не засыпай». Я вышла в коридор, в горле стоял ком, хотелось разрыдаться.

Наступил день отчетного концерта. Ресторан постепенно наполнялся людьми: друзья и родственники пришли поддержать начинающих стендаперов. Кучка моих подвыпивших друзей сидела слева от сцены и в очередной раз заказывала у официантки стаю шотов «Рыжей собаки».

Наша стендап-группа не находила себе места в соседнем зале. Надпочечники яростно выбрасывали кортизол, мы потели и хлебали воду графинами. Кажется, именно в этот момент я увидела, что меня окружают обычные люди: болтовня, смех, дружелюбное подтрунивание.

Я собралась с духом и в последний раз оттарабанила монолог перед преподавателями – они остались довольны. «Главное – не потерять запал», – думала я.

Я выступала четвертой. Первое выступление перед незнакомой аудиторией – как прыжок в пропасть. Но первые одобрительные смешки заметно расслабляют. Сейчас, пересматривая это выступление, я удивляюсь уверенности и подаче той девушки.

Выступление было потрясающим, волшебным, незабываемым. Я чувствовала себя такой классной и смешной. Материал был отличным. Я НАСТОЯЩАЯ КОМИКЕССА! Я смешная. Это невероятно! Месяц я парила в розовом тумане «всесилия». Ходила на открытые микрофоны, звала друзей. Отлично выступала. Встречалась с ребятами с курса, мы разгоняли материал, писали новые шутки.

Эйфория закончилась на кастинге шоу «Открытый микрофон» для ТНТ. Тысяча сто шестьдесят шесть комиков приехали со всей России ради трех минут на сцене захудалой гостиницы в Москве. Всего пять процентов из них пройдут в сезон. И я была уверена, что войду в эти пять процентов. Наверное, это было мое двадцатое выступление у микрофона. В зале почти не смеялись.

Ведущие текстовой трансляции написали обо мне: «92% предков Надежды – русские.

А вот муж похож на викинга, который открыл для себя “Жигулевское” и остался дома.

Смешно про жирную врушку. Сравнивает русский женский футбол с квиддичем. Норм».

Смешно, но через год рецензия на мое творчество сократилась ровно в три раза: «Надежда рассказывает про свой маленький город с колонией».

В прошлом году я организовала себе Fake StandUp Tour из Москвы в Мурманск. Нарисовала афиши и каждый день делилась путевыми заметками в сторис. Я решила, что доеду до Териберки и вернусь в Москву с новым материалом о путешествии. Тур удался. Выступления и комики в регионах – это электроодеяло, которое до сих пор греет меня в холодной и отстраненной стендап-Москве.

«В Великом Новгороде так много церквей, что все шутки про религию вра***б. Мурманск. Если круглые сутки полярный день, нужно ли пользоваться ночным кремом? Териберка. Что кит заказывает в баре? МоКито».

Чуть больше чем за год я выступила девяносто три раза в Москве, Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде, Великом Новгороде, Мурманске, Котласе и Химках. Иногда ко мне подходили после выступления и хвалили. Но чаще я брела домой одна, пытаясь раствориться в «Плейлисте после плохого выступления». Я убедила себя, что это часть процесса. Надо просто продолжать заниматься стендапом: писать, выступать, ходить на тренировки по технике речи.

Мне стали сниться странные сны. Мне снилось, что я актер Хоакин Феникс. Готовлюсь к съемкам в «Джокере» и потихоньку схожу с ума. Иногда я просыпалась и записывала целые диалоги.

– Привет! Как ты?

– Все ок. Готовлюсь к роли. Сел на диету – одно яблоко в день. Минус шесть килограмм за двадцать дней. Я реально превращаюсь в отвратительного человека. С каждым сброшенным килограммом я всё ближе к безумию. Я перестал смотреть телевизор из-за рекламы тако. Я отменяю обеды с друзьями, чтобы не сорваться. Тодд, это меня доконает.

– Ты молодец! Все идет по плану. У меня для тебя сюрприз.

– Какой?

– Ты летишь в Москву.

– В Айдахо?

– В Россию. Позанимаешься пару месяцев стендапом. Говорят, в России стендап – это новый рэп. Мы даже придумали тебе образ: толстая неудачница с окраины Москвы записывается на курсы стендапа, чтобы избавиться от депрессии. Но, сюрприз-сюрприз, у неё ничего не выходит. Походишь на открытые микрофоны. Тебя ничто не будет отвлекать. У них нет тако и обедов с друзьями.

– Тодд, иди нахер, я не поеду. Это уже слишком.

– Хоакин, это не обсуждается. Вылет завтра в полдень. «Myagkoy posadki», как говорят русские. И не забывай хлопать в самолете, они так всегда делают. Зачем-то.

Чтобы написать блок про Хоакина Феникса, я прочитала пять статей про Хоакина Феникса.

Кристина Гептинг

Хватай и беги

Вроде стеклопакеты стоят, откуда на них морозные узоры? Вот если бы были старые деревянные окна, тогда понятно… в детстве она долго могла любоваться на серебристые граффити: вот – причудливый дельфиний танец, а это Снифф и Муми-тролль о чем-то спорят.

На стеклопакетах мазков, конечно, гораздо меньше, хотя февраль выдался холодный. И сюжеты виделись теперь всё больше кровавые. Будто струя бьет из чьей-то разбитой головы, чье-то тело волокут по земле…

Нет, это невозможно. Невозможно это терпеть. Хотя сколько дней прошло? Пять? Кажется, пять. Даже странно, что этот чертов год не високосный.

– Ты превратилась в полицию скорби, – он выталкивал из себя эти злые слова и с каждым новым заводился все больше. – Общаться с тобой просто невозможно. Да блин, даже рядом находиться и то не могу уже. В соцсети выложить ничего нельзя – как же можно жить, когда такое происходит? На шашлыки нельзя. Да что говорить: мы даже сексом уже не занимаемся!..

– Мне просто плохо, – она невольно начала оправдываться. – Плохо мне, понимаешь?..

– Понимаю! Плохо! И мне плохо! Всем… ну, не всем, но многим сейчас плохо! И что, нам тут сдохнуть теперь? Делать-то что?

– Давай уедем.

– Ну вот, опять!

Он вскочил и устремился в прихожую: опять пробыл у нее не больше поганого часа и уходит.

– Останься, куда ты? – она волочит свое медленное, не спавшее ночь тело за любимым, хотя теперь уже не уверена, что сильно хочет, чтобы он был здесь.

– Да это ты, твою мать, останься! – он грубо встряхнул ее. – Вернее, в себя приди!

– Я в себе.

– Ну да, и поэтому собираешься хрен знает куда ехать. – Бросил куртку на пол, уткнул руки в боки. – Только не у всех такая работа, как у тебя, понимаешь?

Кавычки в воздухе изобразил на слове «работа».

– Я, знаешь ли, Сашенька, не фотограф-фрилансер, – продолжает. – Я инженер. Я до хрена усилий положил, чтоб на этой работе работать. И она мне нравится!.. Меня пока никуда не гонят, хотя в коллективе прекрасно знают, что я думаю обо всем этом. И мне есть, чем заняться здесь. Почему я должен куда-то валить?

– Не должен, Миш, конечно, не должен…

Сегодня она была настолько апатична, что даже самой себе стала скучна. Конечно, он прав, что решил уйти.

– Увидимся завтра? – он попытался поймать ее губы.

– Думаю, что нет…

Почесала щеку, чтобы поцелуй не состоялся.

– С какой целью летите?

Мальчик в окошке смотрел на нее и ее паспорт с напускной строгостью.

– Достопримечательности смотреть. Путешествовать, – улыбнулась она.

Но, видимо, была неубедительна. По крайней мере, мальчик продолжал почти с яростью листать ее паспорт.

– Да? Какие?

– Ну… Каньон Сказка… Озеро Иссык-Куль.

– А жить у кого будете? – впился в нее своими востренькими глазенками.

«Да пошел ты в жопу, мальчик! – хотелось ей заорать. – Какое тебе на хрен дело до моего Иссык-Куля!»

Но ответила крайне вежливо:

– У подруги. А на Иссык-Куле у нее знакомый пансионат держит…

Придумала какую-то подругу, какой-то пансионат.

– А кем работаете? – вскинул голову пограничный мальчик.

– Фотографом.

– Где – фотографом?

– В смысле – где? Нигде.

– Самозанятая что ли?

– Ну да.

– Оформлена самозанятость?

– Ну да. Через Гос… эти… услуги.

– Счастливого пути! – он одарил ее последним пристальным взглядом.

«Чтоб вы все сдохли», – мысленно прошептала она.

«И когда мы теперь увидимся?»

Ни «здравствуйте», ни «до свидания», ни «как ты себя чувствуешь». А раньше заботился. Типа. Ну спрашивал же, мол, выпила свои таблетки?

Теперь Миша спрашивает только: когда вернешься? Он не писал, что любит или скучает. Скорее, в его сообщениях звучало недоумение: как она, его Саша, могла разрешить себе покинуть его будни? Кто ей позволил?

В самом начале он еще написал забавно: «Почему ты выбрала такое экстравагантное место?»

Сказала бы я тебе, Миша, где сейчас экстравагантное место, да не буду, подумала она тогда.

Она его не блокирует, но и ничего не отвечает. Вскоре он во всех соцсетях занесет ее в черные списки.

Город поделен на квадраты. Почти каждый украшен видом гор. Будто картинку на стену аккуратно приладили. Кажется, до очередного перекрестка дойдешь, а там – вот они, горы, можно потрогать. Но они только отдаляются.

Вроде бы сразу прочитала, как добраться и до гор, и до каньона, и до озера, но так никуда и не поехала. Целыми днями просто лежала. Может потому, что таблетки в России забыла. Хотела купить их здесь, но фармацевтка (когда Саша зашла в аптеку, она громко говорила в трубку: «Я тебе на чистом крымскотатарском минуту назад объяснила, что происходит, но ты, видимо, совсем тупой!») сказала, что она бы рада помочь, но такие таблетки Кыргызстан не закупает. А аналог? А аналог, говорит, я бы и рада вам продать, но не положено, потому что препарат рецептурный. Она бы и рада… Но Саша видит, что крымская татарка не рада.

Ничему не рада.

Могла бы так и лежать, но привезенных с собой купюр становилось все меньше. Написала в чате: «Здравствуйте! Я фотограф из N, Россия. Сейчас нахожусь в Бишкеке. С радостью поснимаю вас в студии и на пленэре. Предпочтение – творческая съемка, ню, экспериментальные проекты».

Никто не отозвался. Может, тут всем нужны семейные съемки? И эти, как их, лав-стори? Или свадьбы придется снимать? Не дай бог.

«Ты всегда была слишком высокого мнения о себе, – складывала губы недовольной ниткой ее мать все те годы, что Саша зарабатывала на жизнь фотографией. – Чем тебе свадьбы не угодили?»

Про «высокое мнение» она сказала и когда Саша объявила, что уезжает. И больше ничего не сказала. Отчасти поэтому Саша и не сомневалась, что правильно поступила.

«Здравствуйте! Меня зовут Эльзада, я руковожу шелтером для женщин в Бишкеке. Увидела, что вы профессиональный фотограф. Очень понравились ваши работы! И я хотела попросить вас об услуге. Сегодня… Если вы свободны… Но мы заплатить не сможем. Проект у нас некоммерческий. Мы помогаем девушкам, которых украли. Если вы согласны уделить нам немного времени, расскажу поподробней».

«Ой, Александра, вы простите, что голосовым. У меня просто ребенок на руках, одна наша девочка родила недавно, она сейчас к врачу пошла, и я сегодня за мамочку мальчишке» (смеется).

«Спасибо, что согласились, Сашенька! Итак, вот для чего нам нужны фото…»

Ее зовут Айсулуу. Две «у» на конце. В кыргызском языке вообще много двойных гласных… Айсулуу очень красивая, примерно семнадцатилетняя.

На языке у Саши вертится: «Тебе бы в дораме сниматься!» – но она ничего не говорит. Что тут скажешь? Айсулуу сидит сгорбленная, взгляд ни на чем не фиксируется, синяк под глазом замазан консилером.

– Милая, если ты не готова об этом рассказывать публично и тем более сниматься, то и не стоит, – говорит ей Эльзада, и голос ее звучит мягче, чем в голосовых, отмечает Саша. – Публичность, с одной стороны, защищает, а с другой… Сама понимаешь…

– Вы о родителях? – вздрагивает Айсулуу. – Так с ними все понятно. Расскажу всё – значит, окончательно порву с ними. И это правильно. Все равно ничего уже не восстановишь.

Руководительница шелтера печально кивает. Приходит вторая обитательница квартиры, Аида, и Эльзада передает матери звонкого полугодовалого малыша.

Перемена в девчонке происходит стремительно: вскоре глаза Айсулуу загораются живым и немного злым огоньком, и говорит она безо всяких слез. Кажется, ей даже весело.

– И какого черта они, спрашивается, заставляли меня учиться, платили репетиторам, если на первом же курсе оказывается, что я должна выйти замуж и в их доме больше не отсвечивать? Меня вот это возмутило больше всего. Даже не поведение этого придурка и его дружков. Он тупой до невозможности, я же с ним в началке вместе училась. В первом классе к Новому году еще читать не умел. Сомневаюсь, что там с головой что-то наладилось… Так вот, я у отца спрашиваю, уже когда они наутро после ала качуу[3] приехали туда, в дом к Темирбеку: «Зачем я в универ поступала, если вдруг ты решил, что выйти замуж – это то, что мне нужно именно сейчас? А он: «А кто ж тебе учиться запрещает? Договаривайтесь с будущим мужем», – и все такое. И в глаза мне не смотрит. Я-то понимаю, что он сам не в восторге от того, что меня похитили, но ведь чертов белый келинский[4] платок на меня напялили! Ночь-то я в доме «жениха» провела – было ли что-то, не было, неважно, значит, всё, я уже принадлежу их семье. Смотрю на родителей, на дядю и тетю, которые улыбки выдавливают, того и гляди пожелают «счастья молодым», и не понимаю: когда это они стали такими?.. Папа ведь обычный мужик. Честно, обычный. Неверующий, ак-калпак[5] не носит днями и ночами… а все туда же: дочь украли, традиция, слушаю и повинуюсь.

– И что ты сделала? – с ужасом спросила Саша, разглядывая синяк Айсулуу в объективе.

– А что я могла? Стащила первый попавшийся телефон… Лежал чей-то в прихожей… Народу-то привалило человек тридцать… Сказала, типа в туалет иду. Взяла телефон и стала угрожать, что вызову милицию. И они говорят, мол, вали отсюда.

– И родители сразу сказали, что не примут тебя?

– Ну да. Отец говорит, мол, я же переночевала у Темирбека после похищения. Можно подумать, у меня выбор был! И еще стыдили за то, как я вела себя. Я же укусила этого придурка за палец. Он мне в глаз вот заехал… Подрались, как когда-то в первом классе. Пожалел, что со мной связался, наверно. А он такой дурак, это что-то. Лопоухой меня обозвал. Дразнилку школьную вспомнил…

– Расскажи, как ты через байбиче[6] переступила… – почти прошептала Эльзада.

– Взяла и переступила! – засмеялась Айсулуу. – Его бабка – хозяйка в доме, как водится. Это она всё и придумала. Она у нас в школе техничкой работала и всегда говорила, что ее Темирбеку я лучшей женой буду. А я внимания не обращала. И зря. Года не прошло с выпуска, как байбиче все это устроила. Я так зла на нее была! У нас же считается, что переступить через старшую женщину в доме – большой грех и все такое. Я и сама не знала, что могу так. Но у меня аффект был, точно аффект. В универе вот только недавно мы его проходили…

– Подожди, так женщины из семьи «жениха» тоже участвуют в похищении?

– А как же! – перебивает Эльзада. – Больше скажу: без мамы, бабушки, сестер «жениха» ала качуу чаще всего невозможно. Многие из них сами когда-то были украдены… Хотя это и не всегда так: раньше воровство невест не было так распространено. Но люди к ала качуу привыкли, что ли. Многие женщины не хотят для своей дочки насильного брака, но, если сын похитит девушку, будут принуждать ее остаться. Часто говорят: ну вот соседку через два дома украли, и все нормально. Или: меня саму двадцать лет назад украли, посмотри, мол, у меня четверо детей, живу же, и ты давай…

– Как будто какая-то месть, – заключает Саша.

– Месть молодости, – кивает Эльзада.

– И свободе, – отзывается Айсулуу. – Ну вот. Домой я не могу вернуться. Мама мне тут сейчас плакала по ватсапу и говорила, что теперь я не выйду замуж. Как старуха выла. А моей маме всего-то 44 года. Жалко ее на самом деле. А она меня жалеет. А чего меня жалеть?..

– А твою маму тоже украли? – спрашивает Саша.

– Да ну тебя! – горько усмехается Айсулуу. – Они с папой на базаре познакомились, оба торговали… Никто никого не крал. Но традиция им дороже дочки, выходит. Хотя какая эта традиция? Бабушку не крали, маму не крали… Про чон эне[7] я вообще ничего не знаю, она умерла, когда отец был маленький, а тай эне[8] вышла замуж по любви. Ну, по крайней мере, они знакомы были хорошо. А тут XXI век – и хватай и беги… Хватай и беги… Вот я и побежала. Схватить только нечего, даже за вещами к ним не пойду.

Айсулуу – в неизвестно откуда здесь взявшемся вечернем платье. Она курит электронную сигарету. Саша так выстроила свет, что несостоявшуюся героиню дорам, кажется, даже украшает синяк.

Саша горда собой. Это красиво. И страшно.

Сотрясается дверь. Что-то на кыргызском, а мат – на русском. Аидин ребенок заходится в беспокойном плаче.

Эльзада заглядывает в глазок:

– Айсулуу, это он…

– Чертов Темирбек?! Как он узнал, где я? – громко шепчет она, отходя от двери.

Саша зачем-то снимает ее полные ужаса глаза крупно.

– Спокойно, – велит Эльзада. – Я поговорю с ним.

Дальше Саша услышала много слов на кыргызском. Эльзада говорила жестко, и сам язык казался то каменным, то огненным, но при этом интонация ее была даже будто успокаивающей.

И на минуту вроде бы все облегченно вздохнули, подумав, что худшее миновало, что чертов Темирбек собирается уходить, и даже Аидин малыш умолк. Но через мгновение ту, минутную, тишину прервал хлопок.

Эльзада приказала всем уйти в комнату. Открыла дверь – чертов Темирбек был мертв, выстрелил себе в ухо.

Он оставил записку на русском: «Всиравно ты уродина».

Айсулуу снова захлестнул гнев:

– Мог бы и на кыргызском написать. Что я кыргызского не понимаю?! Даже тут надо было подчеркнуть, что я неправильная, ненастоящая кыргызка, что ко мне на чужом языке надо обращаться!

Когда под утро следственные действия закончились и Саша побрела домой, ее нагнал милиционер. Она испугалась – слишком сильно он схватил ее за плечо:

– Вас бы я, пожалуй, не отказался украсть!

– Плохая шутка.

– Ну да, извините, – осекся младший лейтенант. – Кофе попьем? Меня зовут Али…

– Не хочу.

– Ну давайте хоть до дома вас провожу, а то мало ли кто украдет? – и смеется.

Спорить сил не было.

– Вы зачем сюда приехали-то?

– На это есть комплекс причин, – дежурно ответила она.

– Я СМИ-то читаю, понимаю всё, – заверил Али. – Я, может, вас не во всем поддерживаю, но причины понимаю. У нас, как видите, своих проблем много…

– «Хватай и беги», например.

– Ну да. Но это ж не только у нас. Невест не только в Кыргызстане воруют. В Узбекистане тоже могут украсть, в Казахстане… у вас на Кавказе, кстати, тоже ведь воруют… Общая проблема, выходит.

– Пожалуй, – согласилась Саша. – Хватай и беги, хватай и беги… Ничего нельзя хватать. Бежать можно, хватать нельзя. Глупо думать, что, даже если схватишь, сможешь удержать…

– Насильно мил не будешь, – радостно поддержал беседу Али с помощью русской пословицы.

Саша в ответ рассмеялась. Наверно, ее спутнику этот смех показался неестественно затянувшимся.

– Знаете, Али, как странно бывает, – сказала она. – Ты от чего-то бежишь, от чего-то страшного, но во всем находишь метафору того, от чего сбежал. И это жутко.

Али покивал в ответ, но, кажется, только из вежливости.

Они все-таки попили кофе.

Денис Сорокотягин

Этюды, написанные мною в Школе свободы и бесстрашия 20 августа 2022 года

1

Эти этюды – мои сообщники в поисках нового языка на выжженной земле. Мне кажется, я не имею права использовать свой прежний язык, который и не был никогда моим, но я почему-то взял его в сообщники и показал ему, доверил, не спрашивая одобрения, свои чувства, страхи, сомнения, опасения, реже – прозрения. Он – язык – покорно сгибался в моих руках, не думая сопротивляться. Он не был моим сообщником, я пойму это после, он был моей жертвой, а я – его угнетателем. Теперь его нет, как нет многого, что держало меня на плаву. Пепел, зола, слезы, горе, односложные слова, хрупкие, ломкие, с колюще-режущими краями. Раньше я боялся подойти к ним близко, а теперь держу их в руках, то, что осталось от моего языка, разглядываю эти слова под лучами солнца, которое никак не может отречься от всего живого и продолжает греть, освещать, преображать своим светом безобразное, страшное, немыслимое, нас.

2

Мне хочется быть старым и свободным. Я не говорю: хочется быть счастливым – потому что две предыдущие категории, как мне кажется, предполагают счастье как встроенную опцию, хотя я не узнаю этого, пока не состарюсь и не освобожусь от чего-либо. От чего же? Я не знаю, где пролегают границы старости, они условны, размыты, индивидуальны для каждого человека. Мне доводилось видеть молодых людей, постаревших раньше срока. Тому были причины, они всегда есть, не думаю, что это ощущение запрограммировано с детства. Да, во многом на наше восприятие себя, своего внутреннего возраста влияют родители, среда, в которой мы выросли. Но даже самые страшные события из детства преодолеваются всепобеждающей молодостью жизни, святой неопытностью души, надеждой, что за этим крутым поворотом все-таки будет островок счастья. Я всегда старался в это верить. Старит человека другое. Смею предположить, что это зло, зависть, зависимость от своих иллюзий, с которыми надо уметь расставаться. Старит замкнутость в себе, в своем выстроенном годами мире, мирке, музейном архиве, куда не проникает ничего нового – вход запрещен. Когда я говорю, что мне хочется быть свободным и старым, я говорю о другой старости. Речь не о подведении итогов, сетовании на здоровье, повышение цен, невнимание к себе детей и внуков, если они будут, конечно. Я говорю о старости как о времени, посвященном только себе, осмыслению пройденного пути. С точки зрения старости, с этой вершины (хочется верить в эту вершину и суметь взобраться на нее) ты отчетливо видишь свой путь, все житейские повороты, ты можешь наконец увидеть, какими мелкими оказались события, которым ты придавал значение, и какими важными и определяющими вдруг стали моменты, которые ты почему-то считал проходящими. А в них и была, и есть вся соль твоей жизни.

Мне двадцать девять лет. Я молод и несвободен. Несвобода может длиться всю жизнь и даже за пределами этой жизни. Несвобода как вирус, сидящий в организме, о котором человек и не подозревает. Вирус выйдет наружу, проявится в экстремальных обстоятельствах, которые не заставят себя ждать в наше время. Может, этот вирус несвободы спасет жизнь, убережет человека от наказания за проявление свободы, но душу спасти он не сможет. Несвобода будет медленно и верно делать свое дело, метастазировать душу, потом перекинется на тело, потом на другое тело и так далее – не закончится этот счет несвобод.

Я не хочу быть несвободным. Я понял, что это болезнь, и лечу ее. Мне хочется верить, что она излечима, если диагностировать ее на ранней стадии. Я больше не хочу быть старым, не хочу быть молодым, не хочу мыслить категориями возраста, я хочу быть живым. Просто мне казалось, что старому человеку не так страшно (ха-ха), он может говорить, что хочет, делать, что пожелает нужным, он может разучиться делать то, что когда-то умел, и начать все заново, он больше никому ничего не должен, только себе, он не боится последствий сказанной правды (своей). Мне кажется, я глубоко и отчаянно заблуждаюсь. Но я свободен в этом заблуждении как никогда раньше.

3

Я смотрю на своих друзей, на друзей, которых считал когда-то друзьями, но оказалось, что мы разные, и эта разность наших зарядов отнюдь не притягивает нас, а наоборот, разводит в стороны. Я смотрю на своих ровесников, вижу среди них многих, сопротивляющихся старости души, о которой я пытаюсь сказать, но язык не идет на поводу у моей петляющей мысли, я сгибаю его в предложения, но он не фиксирует форму и распрямляется. Так же как распрямляются мои друзья, будто в них появилась дополнительная вертикаль, они стали сильнее, свободнее, осанистее, они вдруг осознали цену сказанного и несказанного слова. Я хочу походить на них. Эта обретенная сила может обеспечить им самостоятельное существование и в этой стране, которую они не собираются покидать, и в другой. Тот запас внутренних сил, который у них есть, позволит им перевернуть горы. Это сила отчаяния, сила боли, сила сопротивления войне и преждевременной старости: души, страны, себя, нас. Но любой запас рано или поздно исчерпается, если его не восполнять. Как это сделать? Объединяться. Обмениваться силой сопротивления, смешивать реактивы, которые плещутся внутри каждого из нас, в надежде открыть новое, жизненно необходимое вещество, лекарство, способное остановить процесс распада, падения в пропасть, заката и схлопывания всех наших надежд на счастливую, свободную и осмысленную жизнь.

Мои друзья, мы держимся за руки, среди вас так много тех, кого я раньше не замечал, обходил стороной, но сейчас мы стали видимы друг другу. Можно сказать, что мы прозрели, мы видим своих и почти научились на дословесном уровне определять не своих, нет, не чужих – не своих. Мы разделились с не своими – у нас и у тех, других, не было иного выхода и другого выбора, но я вижу в этом разделении тектонический сдвиг, который уже не поправить. И с этим надо учиться жить, опять учиться жить, всегда учиться жить, теперь особенно усердно. Мои сообщники, помогите мне в этом, и я попробую помочь вам, если сумею.

4

Когда нет сообщников, бери в сообщники сны. Записывай их, не давай им улететь, следуй за ними, их маршрутами и тропами. Мне часто снится дорога, я еду в машине, на заднем сиденье, меня везут, увозят откуда-то, мы всё едем и едем, за рулем то мама, то дед, живые и мертвые в пространствах сна равны и свободны. Эти сны не кошмарные, я в них спокоен и уверен в том, что водитель знает, куда мы держим путь, наш маршрут построен, и мы не торопимся достичь конечной цели, мы едем и наслаждаемся путешествием. За окнами – дома города моего детства, города моей юности, молодости, незнакомого мне города моей зрелости и старости, или он только кажется мне незнакомым. Потом ландшафт резко меняется: я вижу искалеченные здания, дома-инвалиды с выбитыми глазницами, впавшими от голода животами-стенами, людей внутри и рядом нет, только дома, и они повсюду, мы едем, едем, и они не заканчиваются, они становятся всё страшнее, но это не кошмарный сон, это даже не похоже на сон, я все вижу и не боюсь, в горле пересыхает, пытаюсь сглотнуть – не получается, хочу глубоко выдохнуть и надеюсь, что с выдохом сон прервется, но выдох не подчиняется мне – и сон продолжается, я хочу закрыть глаза, но веки живут своей жизнью, точнее чужой смертью, они без слов говорят мне: смотри, не отводи глаз, эти дома станут частью тебя, твоего мира, твоей войны, не пытайся от них убежать, потому что любая попытка бегства от этих зияющих ран – это побег от самого себя, сколько ты будешь так бегать, хватит ли воздуха, которого с каждой секундой все меньше и меньше в твоих легких, хватит ли слез, чтобы смачивать иссыхающие от страдания глаза, подумай об этом, хватит ли тебя на все это, а должно, должно хватить, пока же просыпайся, пока…

5

Мои сообщники – это мои детские воспоминания, самые светлые и самые страшные. Часто бывало, что светлое и страшное становились одним неделимым целым. Мои сообщники – это шутки, которые парадоксальным образом возникали в моей голове и вытягивали меня из ямы отчаяния. Часто оказывалось, что это одна и та же шутка, о которой я забывал и открывал заново, с первозданной страстью и горьким, но смехом бросался ее обнимать и чувствовал, как мы – я и она – снова спасаемся.

Мои сообщники – ноты, их всего семь, не считая диезов, бемолей и, реже, бекаров. Из нот складываются мелодии, потом проникают в кровь, меняют ее состав. Если музыка умолкает – я тут же заболеваю, я должен ее слышать. Если музыка возвращается – я оживаю и надеюсь, что она не покинет меня еще какое-то время: без музыки, как и без мира, невыносимо. Речь не о классике, не о джазе или какой-то другой музыке, звучащей извне и попадающей в меня, – речь о другой музыке, она вне жанра, вне формы, может быть, и нот в ней не семь, а гораздо больше, может быть, их вообще там нет и «моя» музыка свободна от того, что я/мы привыкли называть музыкой.

Мои сообщники – мои тексты, самые первые, самые новые, все, все. Когда пишешь – становишься лучше, что-то вдруг понимаешь, формулируешь для себя и радуешься, когда находишь сообщников в этом своем формулировании. Тексты умнее и свободнее меня, порой мне кажется, что всё умнее и свободнее меня, а я будто пытаюсь примкнуть к этому сообществу свободных и не боящихся. Я как новичок в классе: он глядит по сторонам на незнакомых людей, с которыми ему предстоит общаться, и не может поверить, что теперь он учится в новой школе – в Школе свободы и бесстрашия. Меня чудом взяли в эту школу, я был уверен, что провалю вступительный экзамен. Пока я не выучил ни одного урока, но я всё выучу, обещаю.

Я надеюсь, что мне помогут мои одноклассники, мои сообщники. В здании нашей школы широкие окна, через которые проникают робкие лучи всепрощающего солнца. Мы сидим в тени, слушаем друг друга, у нас нет учителя, точнее есть, но каждый выбирает своего учителя из числа присутствующих, я пока не выбрал, я должен услышать всех. Вдруг стекла начинают дребезжать, наше общение на минуту прерывается, опять, снова, мы не смотрим на окна, а смотрим в глаза друг другу, мы знаем, что нам нельзя останавливать ход нашей мысли, мы так долго его искали, мы продолжаем думать о главном, ищем варианты, надеемся найти выход, каждый из нас не думает о личном спасении, нам важно выжить сообща. Мы – сообщники в этом выживании.

Стекла дребезжат, мы говорим, мы просим музыку не оставлять нас, пусть она звучит в каждом, в каждом – своя. Музыка, хоть ты не бойся, не будь как мы, смертные, продолжай, продолжайся, звучи, и мы будем за тобой повторять, брать с тебя пример, будем, будем, будем, будем, будем, будем.

Давайте дружить!

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

Примечания

1

Пункты временного размещения для беженцев в России.

2

Запрещена в России и признана экстремистской организацией.

3

Ала качуу (кырг.) – «Хватай и беги», похищение невесты в Кыргызстане. Пример так называемой изобретенной традиции. Широкое распространение ала качуу получило в последние 50 лет.

4

Келин (кырг.) – невестка. По традиции будущая свекровь повязывает на голову невестке белый платок.

5

Ак калпак – национальный мужской головной убор кыргызов.

6

Байбиче (кырг.) – старшая женщина в доме.

7

Чон эне (кырг.) – бабушка по отцовской линии.

8

Тай эне (кырг.) – бабушка по материнской линии.

Content

Сообщники. Сборник рассказов

Анна Пестерева

Чат

Евгения Некрасова

Мелузина и ее друзья

Данхаяа Ховалыг

Аялга

Сергей Лебеденко

дети б.

Наташа Подлыжняк

В пыль

Александра Бруй

Как можно бояться собак

Таня Климова

Никого, кроме них самих

Аня Соболева

Твой друг Леандр в тюрьме

Денис Осокин

Орден Кубышки

Света Лукьянова

Слово на «К»

Татьяна Юн

Одна

Надя Ершова

Вторичное вдохновение

Кристина Гептинг

Хватай и беги

Денис Сорокотягин

Этюды, написанные мною в Школе свободы и бесстрашия 20 августа 2022 года

Примечания